Там, где пылают небеса

Легенда о пылающих небесах

В далёкие времена существовал Мир Бессмертных — обитель небесных стражей, где каждый рассвет озарялся песнопениями творения. Гармония длилась тысячелетия, пока среди бессмертных не пробудилось тление: ангел Азраэль возжаждал верховной власти.

Азраэль совершил немыслимое — разорвал небесную ткань, нарушив священный строй мироздания. Свет начал угасать, а крылья некогда сияющих стражей постепенно чернели, теряя божественный блеск. Хаос расползался по мирам, пожирая порядок и гармонию.

Лишь одна не поддалась тьме — юная стражница Ехалия. В её крови дремала древняя песнь созидания, способная противостоять разрушению. Когда слуги Азраэля — зловещие Тенепсы — набросились на неё, Ехалия запела. Её голос пронзил тьму, и само небо откликнулось на зов.

Понимая, что одного сопротивления недостаточно, Ехалия отправилась к Храму Первопесни — священному месту, где хранился первоисточник всех мелодий творения. В пути она встретила Михаэля, одного из немногих стражей, сохранивших ясность разума. Он знал истину: чтобы спасти небеса, недостаточно восстановить прежнюю песнь — её нужно

переписать

, вложив новую силу и смысл.

Михаэль стал её проводником, хотя в душе трепетал перед могуществом, таившимся в юной стражнице. Он чувствовал: сила, спящая в ней, могла как спасти, так и уничтожить всё сущее.

У врат Храма их поджидал Азраэль. В ярости он ринулся на Ехалию, но Михаэль, не колеблясь, заслонил её собой. Могучий ангел пал, защищая ту, что несла надежду на возрождение.

Охваченная отчаянием и болью, Ехалия запела. В её песнь вплелись воспоминания о светлом прошлом, о радости бытия, о любви, что когда‑то наполняла сердца бессмертных. Голос её взмыл к небесам, достигнув самых дальних уголков мироздания.

В тот миг каменный диск с нотами Первопесни раскололся, извергнув ослепительный луч света. Азраэль был повержен, тьма отступила, а мир начал пробуждаться от кошмара.

Но триумф обернулся утратой. Изнурительная песнь истощила Ехалию до последней капли. Её тело обратилось в звёздную пыль, которую развеял небесный ветер.

Мир медленно возрождался: небо прояснилось, тени отступили, а в воздухе остался едва уловимый отголосок её мелодии — словно шёпот надежды.

Михаэль, чудом уцелевший в битве, собрал крупицы звёздной пыли и заключил их в кристалл, который поместил в сердце Небес. «Она вернётся, — шептал он. — Когда вновь настанет час последней песни».

С тех пор в тихие ночи можно услышать отдалённое эхо — словно кто‑то на грани слышимости напевает забытую мелодию. А в моменты величайшей угрозы на горизонте вспыхивают мимолётные звёзды — будто предвестники её возвращения.

Пророчество

Легенда гласит: когда тьма вновь попытается поглотить миры, когда запылают небеса огнём и не останется никого, кто вспомнит свет, — Ехалия восстанет из звёздной пыли, чтобы спеть свою последнюю песнь. И тогда либо возродится гармония, либо угаснет последний луч надежды во вселенной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1. Кровь и тишина

Операционная утопала в ослепительно‑белом свете таком ярком, что даже после десяти лет работы Эстель невольно щурилась. Она сжала рукоятку скальпеля металл привычно холодил пальцы, но сегодня это ощущение не приносило успокоения, как это было обычно.

Рядом стоял ассистент Ортон, сосредоточенный, с чуть поджатыми губами. Медсестра Мари проверяла оборудование, её движения были размеренными, но слегка нервными. В дальнем углу ещё две медсестры стояли в ожидании.

Сегодня пациент не просто имя в карте. Жанн. Друг с университетских времён. Человек, который однажды вытащил её из депрессии после смерти матери, привёз на рассвете к морю и заставил кричать в пустоту, пока она не рассмеялась.

Во всей области только она могла выполнить эту операцию на открытом мозге. Жанн без колебаний согласился, хоть Эстель и была против.

— Ты должна. Я верю только тебе, — сказал он накануне.

Она настаивала на поездке в Эстонию, в специализированный центр. Но он всё же выбрал её.

— Ты сто раз вскрывала череп людям, я буду сто первый. Что в этом такого? — улыбнулся он тогда, и она не смогла его переубедить.

Эстель глубоко вздохнула, чувствуя, как воздух царапает горло, как учащается пульс.

— Начинаем, — её голос звучал ровнее чем ощущение внутри, там всё сжалось в тугой узел.

Жанн лежал под анестезией. Лицо расслаблено, дыхание ровное. Эстель на мгновение задержала взгляд на его руке, на безымянном пальце блеснуло кольцо. Они купили их на барахолке в Италии, когда ездили туда семьями. Два нелепых талисмана с гравировкой «Fortuna». Пять лет они не носили их, но сегодня Жанн надел своё:

— Чтобы Эстель точно меня спасла. На удачу.

Она моргнула, отгоняя навязчивую мысль. «Сосредоточься, сейчас, только он».

Первые полчаса шли гладко. Она работала с привычной точностью, движения отточены до автоматизма. Ассистент подавал инструменты, анестезиолог докладывал показатели. Эстель уже начала отделять опухоль от мозга всё шло по плану.

— Давление стабильное. Пульс 78.

Эстель кивнула, не отрываясь от работы. «Всё под контролем. Всё будет хорошо».

Но вдруг, когда она совсем извлекла опухоль, монитор пискнул. Эстель бросила взгляд: сатурация ползёт вниз.

— Увеличиваем подачу кислорода, — скомандовала она, не поднимая головы.

Кровь хлынула так внезапно, что Эстель даже не поняла, откуда именно. Здесь не проходит крупных артерий. Ещё минута, и линия на экране дрогнула. Пульс участился, затем резко упал.

— Фибрилляция! — голос медсестры разрезал стерильный воздух, как лезвие.

Время растянулось, превратившись в вязкую субстанцию. Эстель почувствовала, как пот стекает по виску, как мерзко халат липнет к спине. «Нет, нет,» — судорожно думала она, пытаясь найти источник кровотечения. Руки заработали, быстрые, точные, но внутри нарастал ледяной ком, плохого предчувствия.

В голове крутились обрывки:

Кольцо на его пальце.

Смех в итальянской кофейне.

Его слова: «Я верю только тебе».

— Дефибриллятор!

Разряд, его грудь неестественно выгнулась дугой. Молчание, ещё разряд.

— Пульс?

Тишина... И этот пронзительный, бесконечный визг аппарата, он въедался в сознание, как кислота, разрушая надежду.

Часы на стене показывали 14:37. Жизнь Жанна оборвалась в 14:38.

Эстель медленно опустила руки. Скальпель выпал из рук Эстер, глухо стукнув о пол, будто колокол. Она смотрела на монитор, прямая зелёная линия, бесконечно длинная, как дорога в никуда.

Кто‑то за спиной вздохнул. Кто‑то тихо произнёс: «Всё».

Эстель не могла пошевелиться, не могла вдохнуть. В ушах стучало: «Ты должна. Я верю только тебе». A она не смогла...

Медсестра Мари осторожно коснулась её плеча:

— Эстель…

Но Эстель не ответила. Она смотрела на кольцо на пальце Жанна. На его спокойное лицо, которое теперь навсегда останется в ее памяти. На белые больничные простыни, теперь окрашенные красным.

Эстель понимала: талисман не сработал, удача кончилась.

***

Эстель вошла в комнату для ожидания, предварительно сняв с себя фартук весь залитый кровью. В ноздрях стоял металлический запах крови, будто въевшийся в кожу, в волосы, в саму суть её существа. Она сглотнула, пытаясь избавиться от привкуса железа во рту.

В комнате для родственников Эстель давно ждали. Не чужие люди, жена Жанна — Моника, их дети: семилетняя Софи и пятилетний Эдвард. Они сидели на жёстких пластиковых стульях, глаза широко раскрыты, полные надежды.

Моника встала первой. В её взгляде хрупкая, трепетная надежда, словно луч солнца сквозь тучи. Но, увидев лицо Эстель, она всё поняла. Рука взлетела к губам, прикрывая рот, будто пытаясь удержать крик, который уже рвался наружу.

— Нет, — прошептала Моника, бледнея. — Нет… —Голос сорвался на крик: — Ты должна была его спасти! Ты же врач! Ты обещала!

Дети заплакали, скорее от пронзительной интонации матери, чем от осознания произошедшего. Софи вцепилась в юбку Моники, Эдвард спрятал лицо в ладонях, его плечи вздрагивали.

Эстель стояла, словно пригвождённая к месту. Она чувствовала, как её собственная кровь стучит в ушах, как воздух становится густым и тяжёлым, будто пропитанным свинцом. «Я должна была. Я…»

Мысли метались, как загнанные звери:

«Почему я не заметила? Где я ошиблась? Почему не нашла источник кровотечения?»

Эстель открыла рот, чтобы что‑то сказать, оправдаться, объяснить, попросить прощения, но слова застряли в горле. Язык казался чужим, тяжёлым. За такое нельзя просить прощения, это просто непростительно.

Моника рухнула обратно на стул, плечи её содрогались. Она больше не кричала теперь из неё вырывались тихие, надломленные всхлипы, которые резали Эстель глубже любого ножа.

— Простите, — наконец прошептала Эстель. Слова вышли едва слышно, почти беззвучно. — Я… я пыталась.

Но её голос потонул в рыданиях Моники.

В этом моменте, наполненным слезами и невысказанными словами, Эстель осознала: она не просто потеряла друга. Она разрушила целый мир, а еще, мир Моники, Софи, Эдварда. Мир, где Жанн был центром, опорой, солнцем. Она разрушила и свой мир тоже. Жанн был единственным человеком, которого она считала своей семьей. У нее больше никого не осталось... Хотя нет. Был еще ее жених Питер, она придёт домой, там он будет ее ждать. Обнимет, и ей станет легче.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я… мне нужно идти, — прошептала она, не глядя ни на кого.

Никто не остановил её. Никто не сказал ни слова. Только всхлипы Моники и тихий плач детей сопровождали её до самой двери.

Выйдя в коридор, Эстель прислонилась к стене. Холодный кафель обжёг спину. Она закрыла лицо руками, но слёзы не шли. Внутри была только пустота огромная, чёрная, поглощающая всё, что когда‑то имело смысл.

«Я врач. Я должна спасать жизни. А вместо этого…»

Она сжала кулаки, ногти снова впились в кожу до боли. Ноги не двигались, превратившись в деревяшки. Тело будто окаменело, а разум продолжал прокручивать последние минуты операции, ища ошибку, цепляясь за каждую деталь, надеясь найти то, что упустила.

***

Квартира встретила Эстель знакомым, почти родным запахом её любимых цветов. Сердце на миг дрогнуло от тёплой волны, Питер уже знал о случившимся, и только он понимает, как ей сейчас тяжело.

«Он узнал о смерти Жанна и купил мои любимые цветы, чтоб мне стало хоть чуточку легче», — подумала она, и в груди затеплился слабый, робкий огонёк благодарности.

Эстель шагнула вглубь квартиры, оглядываясь в поисках Питера. Только тишина безжалостная, отсчитывающая мгновения её рушащегося мира.

На кухонном столе стоял огромный букет белых лилий в аккуратной соломенной корзине. Пышные, нежные, они словно кричали о жизни, о красоте, о чём‑то светлом… Но Питера нигде не было.

Рядом с букетом лежал конверт. Маленький, с нарисованным от руки сердечком сверху. Эстель замерла. Почему‑то в этот миг всё внутри сжалось в предчувствии. Она протянула руку, пальцы дрожали.

Конверт раскрылся легко, будто сам хотел выпустить наружу то, что должно было разорвать её на части.

«

Эстель,

Я не могу больше. Я полюбил другую и ухожу. Прости за всё.

Питер

»

Буквы поплыли перед глазами. Она перечитала. Ещё раз. Ещё, в надежде увидеть там, что-то другое.

И вдруг оглушающая тишина. Абсолютная, всепоглащающая тишина, в которой билось только одно: «Жанн мёртв по моей вине. Питер ушёл. Я одна…» В этой тишине она снова услышала визг аппарата, который был по всюду.

Лилии пахли слишком сладко, почти тошнотворно. Этот запах, такой знакомый и когда‑то любимый, теперь проникал в лёгкие, оседал на языке, душил её. Эстель сжала нос, пытаясь избавиться от него, но он был везде, будто издеваясь над ней.

Слезы хлынули внезапно, горячие, обжигающие, заливая лицо, капая на открытку, размывая чернила. Эстель рухнула на пол, сжимая в руках листок, будто могла стереть написанные слова, будто могла вернуть всё назад.

— Нет… нет… пожалуйста, нет… — шептала она, но голос тонул в нарастающей волне отчаяния.

Потом вдруг — вспышка. Ярость, горячая, ослепляющая, вырвалась наружу будто неведомое существо. Эстель вскочила, схватила корзину с цветами и швырнула её в стену. Лилии разлетелись, белые лепестки осыпались, как снежинки в бурю.

Она подошла к ним, к этим невинным, прекрасным цветам, которые теперь казались ей насмешкой над её болью. И начала топать по ним ногами, втаптывая в пол, вырывая стебли, разбрасывая лепестки.

— Ненавижу! Ненавижу! — кричала она, и голос её срывался, превращаясь в хриплый вой животного.

Каждый удар ногой, как попытка выместить боль, каждый крик, как попытка заглушить ту пустоту, которая разрасталась внутри, заполняя всё, что когда‑то было живым, тёплым и любимым.

Наконец она остановилась. Задыхаясь, дрожа, Эстель опустилась на колени среди разорённых цветов. Белые лепестки прилипли к её рукам, к юбке, к волосам. Она смотрела на них, и вдруг осознала: это не лилии. Это осколки её жизни. То, что было красивым, теперь разбито. Растоптано, так же безжалостно.

Тишина снова накрыла её, но теперь в ней звучал только один вопрос: «Как жить дальше?»

***

Дни слились в одно серое пятно кляксы. Кровать стала её убежищем, а шторы вечной ночью. Телефон звонил без конца пока не села батарея. В зеркале отражалась незнакомка с потухшими глазами, с кожей, ставшей серой, как пепел.

Она не ела, почти не пила и не плакала. Просто лежала, уставившись в потолок, где тени от жалюзи рисовали решётку, будто она в камере, которую возвела сама.

В голове крутились ужасные кадры навязчивые, безжалостные: Рука Жанна с кольцом, которое они купили в Италии. «На удачу», — смеялся он тогда. Теперь это кольцо, наверное, лежит в коробочке на комоде у Моники. А Жанн, ее замечательный Жанн лежит в деревянном гробу, по ее вине.

Глаза Моники, полные ненависти и отчаяния смотрели на нее сразу, как только она закрывала глаза. «Ты должна была его спасти!» — эти слова звучали в ее ушах, даже во сне.

Пульс на мониторе, точнее прямая зелёная линия, звенящая, бесконечная, как дорога в никуда. Сердце уже устало сжиматься каждый раз от воспоминаний, и просто болело без остановки.

Куча лилий на кухонном полу, превратились в засохшие, скрученные куски, словно символ всего, что умерло. Их сладкий, когда‑то любимый аромат теперь превратился в гнилостный, иссушенный.

На седьмой день она встала. Не потому, что захотела, а потому, что больше не могла лежать. Тело ныло от неподвижности, мышцы будто одеревенели. Каждое движение сопровождалось болью, и призрением к себе. «Ты хотя бы двигаешься, и дышишь, а он...»

Эстель прошла на кухню. Собрала с пола засохшие лилии, лепестки хрустели под пальцами, как осколки стекла. «Почему я не выбросила их раньше?». Взгляд упал на кучу посуды в раковине, она вымыла посуду. Запах застоявшейся воды ударил в нос отрезвляя чувства. Эстель стиснула зубы и продолжила, смывать следы своей апатии.

На столе стояла упаковка печенья и желудок заворчал протестуя недельному голоду. Она включила чайник и звук закипающей воды резанул слух, будто крик.

Она уже налила чашку чая, как вдруг в дверь затарабанили. Эстель медленно подошла к двери, взглянула в глазок. Там стоял Ортон, её ассистент. Лицо напряжённое, в руках какая-то папка.

— Я знаю, что ты там, открывай… — его голос звучал глухо, но настойчиво.

Эстель с неохотой повернула замок. Дверь открылась, и Ортон замер на пороге, окинув её взглядом. В его глазах отразился шок, смешанный с тревогой, когда он взглянул на нее.

— Черт, Эстель… Ты сама в могилу собралась?

— Чего тебе? — она не хотела никого видеть, но Ортон был не плохим человеком. Всегда пытался помочь, если была возможность. Его присутствие вдруг напомнило ей о том, что где‑то там, за пределами этой квартиры, ещё существует жизнь.

— У меня результат вскрытия Жанна.

Позвоночник Эстель превратился в лёд. Она не хотела слышать это имя, точнее, не могла. Рана была ещё слишком свежей, будто кто‑то постоянно ковырял её ножом. Она даже на похороны не смогла прийти. Как смотреть в глаза Монике? Как смотреть в глаза детям?

— Нет… — прошептала она, пытаясь закрыть дверь. Но Ортон поставил ногу в проём.

— Ты должна посмотреть! — он был настойчивее обычного, протягивая ей папку.

Эстель закусила губу до крови. Пальцы дрожали, когда она взяла холодную папку из рук своего ассистента. Бумага казалась обжигающе ледяной. Она молча впустила Ортона в свой склеп, включив наконец свет в гостиной.

Ортон присел на диван, наблюдая за Эстель, которая стояла посреди комнаты, сжимая в руках отчёт о вскрытии.

«Если я увижу, что это врачебная ошибка, то я не смогу с этим жить, — думала она, чувствуя, как руки начинают трястись. — А если не ошибка? Что тогда? Смогу ли я жить и с этим?»

Победив все же страх, она резким движением открыла папку. Слова не сразу доносились до разума, расплываясь перед глазами. Но потом она увидела: «Аномалия расположения внутренних сосудов. Невозможность выявления на МРТ из-за инородного тела».

— Что это значит? — уточнила Эстель, хотя сама прекрасно понимала, что это значило. Голос звучал глухо, будто из‑под толщи воды.

— Опухоль была слишком большой, — начал Ортон тихо. — Она не давала рассмотреть сосуды под ней. Сонная артерия Жанна была слишком длинной и проходила как раз у основания крепления опухоли. Ты не могла этого знать…

Эстель рухнула на диван и закрыла лицо руками. Слёз уже не осталось, но внутри всё равно что‑то надломилось, снова. «Значит, я не виновата? — пронеслось в голове. Но облегчение не пришло. Вместо него — ещё большая пустота. — «Если бы я только заметила… Если бы сделала МРТ еще несколько раз, то поняла бы… Если бы…» Эстель все же винила себя, несмотря на все.

— Родственники не будут выдвигать тебе обвинения, — добавил Ортон.

Эстель кивнула, механически засовывая отчёт обратно в конверт. Пальцы не слушались, будто чужие. Ортон забрал папку, коротко попрощался и ушёл.

***

Эстель осталась одна. Села за стол, уставилась на остывшую кружку чая. Дождь рисовал узоры на стекле: тонкие, извилистые линии, напоминающие вены. Капли стекали вниз, оставляя мокрые следы, будто слёзы. Где‑то там, за этой пеленой, была другая жизнь.

Она шумно втянула воздух — влажный, холодный, с привкусом осени. «Я должна что‑то сделать, — подумала она. — Что‑то… иначе сойду с ума». Мысли метались, как птицы в клетке. Куда идти? Что делать? Как жить дальше?

Через три дня Эстель подписала заявление об увольнении, несмотря на бесконечные уговоры главврача и коллег. Ручка в руке дрожала, хирургия, была всей ее жизнью. Она из кожи вон лезла, чтоб научится спасать людей. Когда она потеряла мать и отца, то решила стать полезной этому миру.

Через неделю Эстель продала свою квартиру. Отправила оставшиеся вещи Питеру, который даже не удосужился, принести ей свои соболезнования. «Ублюдок, — думала она. — Бросил меня в самый тяжёлый момент». Когда она передавала ключи новым владельцам квартиры, ладони были мокрыми от пота. «Это не моё. Больше не моё».

Через две недели Эстель купила почти новенький трейлер, белый, компактный, но уютный, с мини‑кухней и спальным местом. Заплатила наличными, не глядя на цену. Всё, что осталось от прежней жизни, теперь умещалось в руках в виде купюр.

В день отъезда она остановилась у порога съёмный квартиры. В руке огромная сумка с вещами: одежда, документы, старый фотоальбом, который она так и не решилась открыть. Там теплилось счастье. Там ее друг Жанн, его семья, Питер целующий ее почти на каждом снимке. «Там — я, которой больше нет».

Эстель закрыла дверь, и пошла к машине.

Каждый шаг отдавался в груди тупой болью. «Что ждёт меня впереди? — думала она, садясь за руль. — Ничего. Или всё. Или что‑то среднее. В любом случае лучше, чем то, что происходит сейчас».

Эстель завела двигатель. Трейлер тронулся с места, увозя её прочь от прошлого. В зеркале заднего вида исчезала её прежняя жизнь, дом, улица, работа, город.

— Прощай, — прошептала она. Осенний дождь всё шёл, размывая границы между прошлым и будущим.

Глава 2. Спящая сила

Эстель вела трейлер на юг, подальше от городов, от воспоминаний, от людей. Дорога стелилась под колёса, как бесконечная лента, такая серая, извилистая, ведущая в никуда и одновременно куда‑то. Она не строила планов. Просто ехала, пока не уставала, пока не видела место, которое шептало: «Останься».

Она находила эти тихие уголки, где время замедлялось. Поляна, заросшая полевыми цветами. Старый мост над рекой, где вода пела свою вечную песню. Лес, в котором деревья казались хранителями тайн. В каждом месте она задерживалась, но не надолго, на день, на два. Разводила костёр, готовила еду на открытом огне, слушала ветер и пыталась дышать.

Боль не ушла, она просто… изменилась. Перестала быть острой, рвущей на части. Теперь это была тяжёлая ноша, которую Эстель носила внутри, как камень. Но камень можно нести. Можно привыкнуть к его весу.

И вот, свернув на невзрачную дорогу, проехавшись через глушь по лесу, она увидела озеро.

Небольшое, почти незаметное среди густых зарослей. Вода, такая прозрачная, холодная, отражающая небо, как зеркало. У дальнего берега шумел маленький водопад, рассыпая брызги, словно бриллианты. Эстель остановилась, вышла из трейлера и вдохнула свежий воздух, с запахом хвои и воды.

— Здесь, — сказала она вслух, будто убеждая саму себя. — Останусь, пока не закончатся продукты.

***

Первые дни она просто была. Сидела у воды, слушала пение птиц, наблюдала, как солнце рисует на поверхности озера золотые дорожки. Готовила простые блюда на костре: картошку с травами, уху из пойманной рыбы, чай из собранных ягод. Иногда брала блокнот и пыталась рисовать, но линии выходили неровными, как её мысли.

В ту ночь, она вдруг проснулась. Сначала Эстель ощутила странную тяжесть в груди, будто нечто живое пыталось вырваться наружу, настойчиво царапаясь изнутри. Она резко села в постели, хватая воздух ртом. Сердце колотилось бешено, неровно, словно отбивало какой‑то чуждый, тревожный ритм.

«Приснилось? Показалось?» — мысленно повторила она, пытаясь унять дрожь. Едва дыхание стало ровнее, снаружи донёсся глухой удар — будто рухнуло что‑то массивное.

Эстель бесшумно скользнула к окну. За стеклом царила глубокая ночь: лишь звёзды холодно мерцали в вышине, а бледный свет луны разливался по крышам, превращая мир в призрачную гравюру. Она достала фонарь, направила луч в темноту... Ничего. Лишь безмолвная улица, застывшая в ожидании.

Вернувшись в постель, она тщетно пыталась уснуть. В сознании вихрем кружились обрывки воспоминаний: пронзительный взгляд Жанна, тревожные глаза Моники, страницы отчёта о вскрытии, испещрённые бесстрастными строчками.

«Ты не виновата», — шептал внутренний голос, мягкий, почти утешающий.

«Но я должна была что‑то сделать», — возражала она, сжимая пальцами край одеяла.

И лишь когда усталость окончательно сморила её, Эстель погрузилась в странный, невесомый сон. Она летела сквозь пушистые облака, а ветер, свежий и пьянящий, обдувал лицо. Её светлые, почти белоснежные волосы струились за спиной, словно шёлковый шлейф. Она смеялась, искренне, и беззаботно, потому что рядом, в этом невероятном полёте, был он. Мужчина, чьё лицо скрывала таинственная дымка, но чьё присутствие наполняло её необъяснимой радостью.

***

Утром она вышла из трейлера, чтобы набрать воды. И увидела его.

Мужчина лежал у самого берега, наполовину в воде, наполовину на песке. Легкие волны озера лениво облизывали его сапоги, оставляя на коже холодные блестящие следы. Белая рубашка пропиталась кровью, превратившись в бурое, липкое полотно, а длинный золотистый плащ, некогда, наверное, величественный, теперь казался жалким, обвисшим тряпьём.

Эстель замерла на мгновение, впитывая картину всеми чувствами: запах железа и тины, глухой шум волн, ледяной ветер, пронизывающий до костей. Она опустилась на колени рядом с ним, и песок тут же налип на её джинсы, влажный и тяжёлый.

Спина мужчины представляла собой жуткое зрелище: глубокие рваные раны, будто следы когтей гигантского зверя, сочились кровью. Кожа вокруг была разорвана, обнажая мышцы и сухожилия. Грудь едва заметно вздымалась, прерывисто, с хрипом, но рёбра, судя по всему, были сломаны.

Он был без сознания, но жив.

Эстель провела пальцами по его запястью, пульс был, но очень слабый, неровный. Она огляделась: вокруг не было ни души, только бескрайний берег, и шум леса. До больницы не довезти. Скорая сюда не проедет эти дебри не для городских машин.

«Если я начну его тащить, скорее добью», — пронеслось в голове.

Она сглотнула, чувствуя, как в горле встаёт ком. Руки дрожали, но она заставила себя сосредоточиться.

— Ладно, — прошептала она, скорее себе, чем ему. — Будем работать с тем, что есть.

Она сняла куртку, скомкала её и осторожно подложила под голову мужчины, стараясь не задеть раны. Затем достала из кармана телефон — экран тускло засветился. Нет сети. Конечно.

Эстель закрыла глаза на мгновение, собирая волю в кулак. Она знала, что делать, не раз видела это в операционной, не раз держала в руках скальпель, спасая жизни. Но здесь на природе, не стерильная палата, не привычный инструментарий, не контролируемая среда. Здесь, только она и он.

Она сходила в трейлер за аптечкой расстегнула сумку, достала бинты, антисептик, Она сходила в трейлер за аптечкой расстегнула сумку, достала бинты, антисептик, перчатки, — всё, что было под рукой. Руки всё ещё дрожали, а в голове проснулась мысль: «Если и он умрет под моими руками, то из меня дерьмо а не хирург».

— Держись, — сказала она, глядя на его бледное, почти прозрачное лицо. — Постарасю сделать все, чтоб ты не умер.

Она зашила, что смогла, а после наложила антисептическую повязку, стараясь не думать о том, как он здесь оказался. Кровь на удивление остановилась очень быстро, учитывая тяжесть ран.

Потом осмотрела рёбра. Пальцы скользили по коже, оценивая повреждения. Переломы, но без смещения. Хорошо. Она зафиксировала грудную клетку эластичным бинтом, стараясь не смотреть на его лицо, слишком молодое, слишком измученное и прекрасное.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда первая помощь была оказана, Эстель села рядом, вытирая пот со лба. Руки были в крови, но она не чувствовала отвращения. Только усталость и странное, незнакомое чувство, будто она наконец делает что‑то правильное.

Мужчина тихо застонал. Его веки дрогнули, ресницы чуть приподнялись — и на мгновение, всего на секунду, его глаза открылись. Эстель замерла: они были глубокими, как ночное небо, пронизанными тысячей невидимых звёзд. В этом взгляде, мимолётно‑ясном, ей почудилось что‑то до боли знакомое.

Потом он снова провалился в беспамятство.

«Я будто уже видела эти глаза», — пронеслось в голове Эстель. Она судорожно моргнула, пытаясь избавиться от этого странного, цепкого ощущения. Память словно скользила по краю какого‑то важного воспоминания, но оно ускользало, оставляя лишь смутный отголосок.

Девушка опустилась на колени у воды, окунула руки в прохладную волну, смывая кровь и песок. Движения были механическими, а мысли были хаотичными. Что делать дальше? Оттащить его подальше от воды? Накрыть чем‑то? Но любое неосторожное движение могло стоить ему жизни.

Пока она колебалась, решая, с чего начать, заметила кое‑что странное: щёки мужчины постепенно наливались румянцем. Не здоровым, конечно, но и не той мёртвенной бледностью, что была минуту назад.

«Какой живучий», — подумала она, невольно восхищаясь его стойкостью.

Она позволила себе рассмотреть его внимательнее. Чёрные волосы, влажные и спутанные, выбивались из общего впечатления, казались слишком резкими на фоне почти неземной бледности кожи и светлого одеяния. Его белая рубашка, хоть и пропитанная кровью, сохраняла какую‑то необычайную чистоту, словно грязь и боль не могли до конца коснуться его сущности.

И тогда Эстель осознала ещё одну странность: рядом с ним ей было… спокойно. Не просто облегчение от того, что он ещё дышит, а что‑то глубже. Тревоги, которые ещё минуту назад сжимали её сердце ледяными пальцами, вдруг отступили, словно их сдуло лёгким ветром. В воздухе повисла тишина, не мёртвая, а наполненная каким‑то тихим, почти молитвенным покоем.

Она глубоко вдохнула, чувствуя, как напряжение покидает тело. Может, это иллюзия? Может, просто усталость играет с ней злую шутку? Но нет — ощущение было реальным, почти осязаемым.

— Кто же ты? — прошептала она, глядя на его безмятежное лицо.

Эстель соорудила носилки из подручных средств: двух прочных веток и плотной ткани, которую оторвала от старого тента. Работала она быстро, но аккуратно: каждое движение было выверено, словно в операционной. Когда конструкция была готова, она осторожно подложила её под тело мужчины, стараясь не задеть кровоточащие раны.

Осмотрев проделанную работу, Эстель кивнула сама себе — носилки выдержат. Она сможет перенести его внутрь. Но в голове всё никак не укладывалось: раны на его теле затягивались буквально на глазах. Края рваных порезов медленно стягивались, кровь переставала сочиться, а кожа постепенно восстанавливалась, словно кто‑то невидимый накладывал невидимые швы.

С огромным трудом, напрягая все силы, Эстель перетащила мужчину в трейлер. И тут её ждал ещё один сюрприз: он казался гораздо легче, чем должен был быть при таком росте и телосложении. Будто его тело не подчинялось обычным законам физики.

Самое сложное началось, когда она попыталась уложить его на кровать. Каждое движение вызывало новую волну крови, раны, едва начавшие затягиваться, снова раскрывались. Эстель прикусила губу, стараясь действовать как можно бережнее. Она поддерживала его голову, осторожно направляла плечи, медленно поворачивала тело. «Хорошо, что я ходила в тренажёрный зал, — подумала Эстель. — Иначе и с места бы его не сдвинула».

На несколько мгновений мужчина пришёл в себя. Его глаза... Те самые, глубокие, как ночное небо, вдруг приоткрылись. Без слов, лишь слабым движением руки он помог ей уложить его на живот. Затем веки снова опустились, и он вновь погрузился в беспамятство.

Простыни мгновенно окрасились в бурые тона, но Эстель не обратила на это внимания. Сейчас, главное следить за его состоянием.

Эстель осторожно промокнула кровь, стараясь не задевать края ран. Удивительно, но процесс заживления продолжался: кожа постепенно смыкалась, оставляя после себя лишь тонкие розовые линии, словно память о том, что совсем недавно здесь были глубокие, смертельные раны.

Первые часы она почти не отходила от постели. Проверяла пульс, дыхание, температуру. Уже через несколько часов, она заметила: края даже самых больших ран начали стягиваться. Не так, как положено при обычном заживлении, без воспаления, без корочек, словно сама ткань кожи восстанавливалась. Эстель поднимала повязки, ожидая увидеть гной или признаки инфекции, но вместо этого видела лишь розовые, свежие участки новой кожи.

— Это невозможно, — прошептала она, проводя пальцами по едва заметным рубцам там, где ещё вчера зияли глубокие разрывы.

В ту же ночь он начал говорить.

Сначала невнятные звуки, стоны. Потом целые слова. Но не на английском, не на французском, даже не на каком‑то знакомом ей славянском или азиатском языке. Это был странный, мелодичный поток звуков, с гортанными переливами и долгими гласными.

Эстель включила смартфон, запустила онлайн‑переводчик, навела микрофон. Приложение моргнуло и выдало: «Язык не распознан».

Она повторила попытку. Результат тот же.

— Он бредит, — тихо сказала она, наклоняясь к нему. — Это просто лихорадка.

Но он не бредил. В его речи была структура, ритм, будто он читал древний стих или произносил заклинание. Иногда его голос становился громче, интонации — настойчивее, словно он пытался донести что‑то важное, но никто не мог его понять.

Эстель проснулась к утру, от тихого шороха. Ещё не открыв глаза, она потянулась к краю кровати — пусто.

Сердце ёкнуло. Она резко села, оглядела трейлер. Никого. Одеяло смято, подушка в пятнах засохшей крови, но самого мужчины нет.

— Чёрт… — выдохнула она, вскакивая.

На ходу натягивая куртку, она выскочила наружу. Утро было прозрачным, воздух пах свежестью и мокрой травой. Озеро блестело под первыми лучами солнца, водопад шумел, рассыпая брызги.

— Где же он?..

Она обошла трейлер, заглянула за кусты, прислушалась. Тишина. Ушёл. Просто встал и ушёл, как будто и не был на грани смерти.

Эстель остановилась, пытаясь унять тревогу. «Может, так и лучше? Он здоров и ушёл. Конец истории. Чего я ожидала? Благодарности? Половино моих пациентов, и в мою сторону то не взглянули после операции. Бога благодарили».

Но что‑то внутри не отпускало. Эстель снова огляделась... И вдруг заметила движение у водопада. Там, в потоке воды, стоял он.

Девушка подошла ближе, не веря своим глазам. Его спина, та самая, израненная, разорванная: была гладкой, чистой. Ни шрамов, ни следов. Только бледные, едва заметные линии, словно память о том, что было.

Он повернулся к ней. Вода стекала по его телу, волосы прилипли ко лбу, но в глазах ни тени слабости. Наоборот, холодная, почти надменная уверенность.

— Вы… — Эстель запнулась. — Ваши раны… Они исчезли.

Он провёл рукой по плечу, будто проверяя.

— Да. Уже давно.

Голос звучал чётко, без хрипов, без намёка на болезнь. И главное вполне на понятном ей языке. Его тембор был приятен и казался нежным.

— Как вы так быстро оправились?

— Я регенерирую быстрее людей, — произнёс он, и в его голосе не было ни тени хвастовства, лишь холодная констатация факта.

Эстель шагнула ближе, он повернулся в пол оборота, показывая спину. Она взглянула на его кожу. Вчера утром там зияла ужасающая рана, теперь лишь бледные розовые линии едва проступали на коже.

— Регенерируете? — она провела рукой по воздуху, не решаясь прикоснуться.

Он слегка приподнял бровь, будто её недоумение было чем‑то нелепым.

— Именно.

Благодарность так и не прозвучала, а совсем напротив, в его взгляде сквозила едва уловимая насмешка. Эстель сжала кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения.

— Кто вы такой? — спросила она прямо, глядя ему в глаза. — И что с вами случилось?

Мужчина помолчал, словно взвешивая каждое слово. Его взгляд скользнул по её лицу, будто пытаясь прочесть что‑то за внешней решимостью.

— Меня зовут Афаэлон Анид Карадуэль, — произнёс он наконец.

Имя прозвучало странно мелодично и чуждо, как древний напев. В нём было что‑то знакомое, будто отголосок далёкого сна, и от этого внутри у Эстель что‑то шевельнулось.

— Афаэлон Анид… — повторила она, пробуя имя на вкус. — Никогда не слышала подобных имён.

Он улыбнулся холодно и без тепла.

— В мире людей нет таких имён?

Эстель замерла. «Издевается?» — подумала она. Перед ней стоял мужчина с человеческим телом, человеческими чертами. Но что‑то в нём было не так.

— Что вы имеете в виду, говоря «в мире людей»? — тихо спросила она.

Афаэлон шагнул ближе. Холодные капли стекали с его тёмных волос, разбиваясь о плечи, но он словно не чувствовал пронизывающего ветра, ни дрожь, ни даже мимолётная гримаса не тронули его лицо. Его глаза такие глубокие, тёмно-синие, с едва уловимым мерцающим блеском. Будто впивались в неё, будто проникали сквозь кожу, читая то, что скрыто в самых дальних уголках души. Она с трудом отвела взгляд, от его торса, с идеальным рельефом.

— Вы спасли меня, — повторил он, и голос его, низкий и ровный, звучал как отдалённый раскат грома. — Но не нужно было. Я бы и сам восстановился.

Эстель почувствовала, как внутри закипает гнев.

— То есть вы хотите сказать, что я зря потратила силы? Что могла просто оставить вас там, истекать кровью, и всё равно бы вы…

— Выживание — моя природа, — перебил он спокойно. — Ваше вмешательство не было необходимым.

Она сжала губы, пытаясь сдержать резкий ответ. В его словах не было ни признательности, ни даже элементарной вежливости, лишь отстранённая уверенность в собственной исключительности.

— Тогда зачем вы здесь? — спросила она, скрестив руки на груди. — Если вы настолько… особенный, почему оказались на том берегу, почти мёртвый?

Афаэлон замолчал. В его глазах на мгновение промелькнуло что‑то неуловимое не боль, не страх, а скорее тень воспоминаний, слишком тяжёлых, чтобы делиться ими.

— Иногда даже бессмертным нужна передышка, — произнёс он наконец, и в голосе прозвучала непривычная мягкость. — Вы дали мне её. Несмотря на то, что это было… излишне.

Эстель хотела возразить, резко, с нервным смешком, назвать его слова безумным бредом. Но слова застряли в горле, потому что перед глазами вспыхнули картины: Его раны, затягивающиеся за считанные дни, словно плоть помнила, как быть целой. Его странный язык, точнее звуки, не похожие ни на один земной диалект, будто эхо забытых времён. Его взгляд казался не человеческим. Слишком глубоким, слишком древним, от которого полз холод вдоль позвоночника.

Она сглотнула, ощутив, как пересохло в горле.

— Кто вы такой? — прошептала она снова, и вопрос вырвался тише, чем она планировала.

Афаэлон выпрямился, и в его движениях вдруг проступила странная, почти царственная грация, как у человека, привыкшего к поклонам и трепету.

— Я король Небес, — произнёс он, и в голосе зазвучала тяжесть слов. — Меня пытались свергнуть. Мои крылья вырвали, но совсем скоро я отращу новые, и тогда вернусь на Небеса, чтобы занять своё место.

За его спиной шумел водопад, такой мощный, гипнотизирующий гул воды, разбивающейся о камни. Эстель стояла, чувствуя, как мир вокруг неё трещит по швам, словно холст, который кто‑то рвёт изнутри. Она подняла руку и ущипнула себя, боль была реальной. Она не спала.

— У вас есть еда? — вдруг спросил он, и в этом простом вопросе прозвучала такая неподдельная нужда, что Эстель на миг замерла. — Мне необходимо подкрепиться, вся моя энергия ушла на восстановление.

Она моргнула, пытаясь собраться с мыслями.

— Э‑э… да, — наконец выговорила она, разворачиваясь к трейлеру.

Внутри было тесно, пахло деревом и старыми книгами. Эстель открыла холодильник, достала яйца, бекон, тосты. Афаэлон следовал за ней, его взгляд скользил по миниатюрной кухне, по узким полкам, по крошечному столику.

— У вас, людей, такие маленькие дома, — заметил он, оглядывая пространство с искренним недоумением.

— О, это не дом. Точнее, дом, но на колёсах. У меня была квартира, но я её продала, — объяснила она, включая плиту.

Она обернулась и взглянула на Афаэлона. Он сидел за столиком, и его фигура казалась непомерно большой в этом крошечном пространстве. Он улыбался, так просто, почти по‑детски, и Эстель вдруг поняла: он действительно не понимает, о чём она говорит.

— Прошу меня простить, — сказал он, словно читая её мысли. — Я никогда не спускался к людям. Вообще не имел отношения к этим созданиям. Я занимался другими делами. Но вы… вы не так уж сильно отличаетесь от нас. Во всяком случае, внешне.

Эстель поставила перед ним тарелку с яичницей, беконом и тостами. Афаэлон опустил взгляд, осторожно взял вилку и начал есть, медленно, аккуратно, словно изучал каждый кусочек. По его лицу было видно: ему нравится, но он не до конца понимает, что именно ест.

— Еда в мире людей довольно интересная, — наконец произнёс он. — С пикантными нотками. Но вот этот продукт мне не понравился.

Эстель замерла, а потом с ужасом осознала: он съел кусок салфетки, на которую она положила тост.

— Ох, это… салфетка. Она не съедобная, — выдавила она, пытаясь сдержать смех.

— Оу, отлично, — отозвался он без тени смущения. — Значит, мне не придётся её есть, дабы не огорчить вас.

Эстель улыбнулась. И вдруг поймала себя на мысли: уже почти сутки она не думала о своей боли. В этом странном, абсурдном моменте ей стало… хорошо. Рядом с ним...

***

После завтрака, они остались сидеть за обеденным столом. Эстель заварила чай и ждала пока он настоится.

Афаэлон медленно поднял глаза к Эстель. Его взгляд, пронзительный и внимательный, скользнул по её лицу, задержался на глазах, потом опустился к рукам. В воздухе повисла странная тишина.

— С вами что‑то не так, — произнёс он наконец, и в его голосе не было обвинения — лишь глубокое, почти тревожное понимание.

Эстель вздрогнула. Она сидела напротив него, и ее без того напряженные плечи, превратились в камень. Его рентгеновский взгляд казалось видит все ее внутренности.

— Я… недавно потеряла близкого человека, и мой жених ушел к другой. — тихо сказала она, глядя на свои руки.

— Дело не в душевных страданиях, — перебил Афаэлон, и его голос звучал мягче, чем она ожидала. — У вас странная аура. Не такая, как у смертных. Она будто...

Эстель подняла на него глаза, полные недоумения.

— Что вы имеете в виду?

Вместо ответа Афаэлон протянул руку.

— Дайте мне свою ладонь.

Она колебалась лишь мгновение, потом осторожно вложила свою руку в его. Его пальцы были тёплыми, сильными, и от этого прикосновения по её коже пробежали странные мурашки, будто тысячи крошечных иголочек. Ей была приятна его близость.

Афаэлон закрыл глаза. Его дыхание стало ровным, почти незаметным. Он сидел так долго, слишком долго, и Эстель уже хотела отнять руку, но тут он резко распахнул глаза, которые светились синим из нутри. Эстель от этого невольно вздрогнула.

В его взгляде вспыхнуло нечто невероятное — узнавание, шок, неверие.

— Я чую в вас знакомую энергию, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Древнюю. Чистую. Как… как у неё...

Он замер, словно боясь произнести следующее слово, а потом выдохнул:

— Ехалия?

Эстель отшатнулась, невольно вырвав руку.

— Кто это? — спросила она, и её голос прозвучал хрипло, почти испуганно.

Афаэлон не ответил. Он смотрел на неё, и в его глазах отражалась буря эмоций: воспоминания, боль, надежда, утрата.

— Неужели это правда, — наконец произнёс он, но в его тоне не было уверенности. — Ехалия… она погибла много веков назад, но я...

— Объясните, пожалуйста, я совсем ничего не понимаю, — голос Эстель дрогнул, а в груди сжался холодный комок растерянности.

Афаэлон замер. В его глазах, глубоких, как ночное небо, мелькнуло что‑то неуловимое — боль, тоска, воспоминание.

— Я чувствую в тебе её силу, — произнёс он тихо, почти шёпотом, будто боялся, что слова, сказанные громко, разрушат хрупкую истину. — Но она будто спит. И всё же… я вижу, что ты смертна. Когда меня предали, ко мне явилась стража. Без суда, без объяснений — вырвали мои крылья. Меня повели на плаху, хотели казнить. И в тот миг, на краю смерти, я думал только о ней — о Ехалии.

Он закрыл глаза, словно снова переживая тот момент.

— Именно после этого… я вдруг почувствовал, что падаю на землю… будто её сила спасла меня. И упал я именно рядом с вами — с той, в ком её энергия. Это не совпадение.

Эстель открыла рот, чтобы спросить ещё что‑то, но вдруг замерла.

С улицы донеслись странные звуки — негромкие, но слышимые.

Афаэлон резко повернул голову к выходу. Его лицо стало жёстким, сосредоточенным. Он уже не был тем ангелом, который только что делился с ней сокровенным. Теперь в нём читалась настороженность хищника.

— Что это?.. — начала Эстель, но он уже шагнул к двери.

Не говоря ни слова, Афаэлон вышел из трейлера. Эстель бросилась за ним.

Глава 3. Муж и жена

Афаэлон и Эстель вышли из трейлера, вдохнув свежий воздух, пропитанный запахом влажной земли и цветущих трав. Неподалёку, у зеркальной глади озера, стояли двое.

Эстель замерла, широко раскрыв глаза. Она невольно схватила Афаэлона за руку, но осознав, тут же отпустила. У незнакомцев были крылья, огромные, тёмные, перепончатые, словно у летучих мышей.

Мужчина и женщина не шевелились, казались даже нереальными, будто высеченные из сумеречного света. Их фигуры очерчивали тонкие серебристые блики, пробивающиеся сквозь листву. Мужчина слегка повернул голову, и в его взгляде промелькнуло что‑то неуловимое. Женщина взглянула на Эстель, прищурив глаза с живым, почти хищным интересом, ее белые волосы, рассыпались по плечам словно змеи.

— Алевьер, Наама, — коротко кивнул Афаэлон. Они ответили тем же — едва заметным движением головы, будто каждое лишнее движение стоило им усилий.

— Что у вас, чёрт побери, там происходит? — голос мужчины резанул воздух, словно лезвие. Он смотрел на Афаэлона, и в его глазах читалась тревога, смешанная с гневом. — Даже в аду земля сотрясается. Неужели Михаэль решил захватить трон?

Афаэлон пожал плечами, его лицо оставалось бесстрастным, но Эстель уловила лёгкую дрожь в его пальцах.

— Мне это неизвестно. Однако меня обвинили в предательстве и вырвали крылья.

— Уверена за всем стоит Михаэль, он тебя найдёт, и без крыльев тебе не выстоять, — произнесла Наама. Эстель невольно залюбовалась её красотой, настолько совершенной, что казалось, будто эта женщина сошла с полотна великого художника. Ни одна земная красавица не могла сравниться с ней. — На небесном троне должен сидеть ты. Михаэль не тот, кто должен возглавлять небеса.

Афаэлон лишь кивнул. Алевьер, не отрывая взгляда от Эстель, спросил:

— Кто это?

— Ещё одна загадка, — прошептал Афаэлон. — Именно благодаря ее силе меня не убили.

— Да, — отозвалась Наама, её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась стальная уверенность. — Мне не показалось. Она вроде человек, но что‑то внутри неё есть. Будто спит.

— Согласен. Мысли её я не вижу. Это странно… — Алевьер встретился взглядом с Наамой, и между ними промелькнуло безмолвное понимание. Алевьер был очень высок, его мускулистую фигуры, было видно, даже сквозь одежду. Черные глаза, широкие скулы, и темные, слегка кудрявые волосы.

— Мы спрячем тебя в аду, пока ты не восстановишься. Туда Михаэль не сунется, во всяком случае пока. Человека заберём с собой, — сказал Алевьер.

— Что?! — Эстель попятилась, сердце бешено колотилось в груди. Ужас ледяной волной накрыл её — её хотят затащить в Ад! Как в самом ужасном кошмаре.

Наама подошла к ней, нежно приобняла, и внезапно паника отступила. От женщины исходило странное, успокаивающее тепло, словно тихий шёпот: «Всё будет хорошо».

— Тебе не стоит бояться, дорогая, — её голос обволакивал, как мягкий шёлк. — Наш ад отличается от того, какой был раньше. Это совершенно другой мир.

И уже через секунду они переместились. Эстель затошнило, голова закружилась, мир перед глазами поплыл. Она едва почувствовала почву под ногами, когда Наама отпустила её.

Эстель огляделась, пытаясь осмыслить происходящее. Вокруг расстилался невероятный мир: светло, как днём, воздух напоён ароматом перламутровых цветов и свежей земли. Перламутровые растения, светящиеся изнутри, тянулись к невидимому солнцу. Вдали сновали крылатые фигуры — не птицы, а люди, чьи крылья были черные как ночь или похожие на крылья летучих мышей.

Потолок был высок, и вместо неба там, словно в зеркальном отражении, виднелся почти такой же мир: замки, маленькие домики, причудливые сооружения. Голова снова закружилась, и Эстель схватилась за висок.

— Ты привыкнешь, — мягко сказала Наама, взяв её за руку. — Я сама помню своё удивление, когда увидела это место. Его создал новый король ада — Алевьер. Ты его видела сегодня. Он решил, что демоны не должны жить в таких ужасных условиях, в которых жили ранее.

Эстель вдруг осознала, что Алевьера и Афаэлона нигде нет. Она закрутила головой, и Наама, уловив её замешательство, улыбнулась:

— Не бойся. Твой друг скоро тебя навестит.

В душе Эстель бушевала буря эмоций: страх, любопытство, растерянность. Но где‑то глубоко внутри, сквозь хаос мыслей, пробивался слабый, но настойчивый огонёк — интерес.

Наама мягко потянула Эстель за руку, выводя из оцепенения.

— Пойдём, я покажу тебе твоё временное пристанище. Тебе нужно отдохнуть и осмыслить всё, что произошло.

Они двинулись по извилистой перламутровой тропе, вымощенной камнями, которые мягко светились под ногами. Вокруг продолжали порхать крылатые существа, бросая на Эстель любопытные взгляды, но тут же отворачиваясь, будто уважая её растерянность.

Комната, в которую Наама привела Эстель, оказалась удивительно уютной. Стены переливались мягким голубым светом, словно изнутри пульсировала живая энергия. Мебель из неизвестного материала, похожего на застывший мёд, казалась одновременно прочной и невесомой. В углу стояла кровать с покрывалом, сотканным из нитей, напоминающих лунный свет.

— Это… невероятно, — прошептала Эстель, проводя рукой по поверхности стола, которая отозвалась лёгким тёплым покалыванием.

Наама присела на край кровати, жестом приглашая Эстель сесть рядом.

— Ты хочешь задать мне вопросы. Я вижу это в твоих глазах.

Эстель сглотнула, собираясь с духом:

— Кто вы? Я чувствую, что вы… не просто кто‑то. В вас есть что‑то… величественное.

Наама рассмеялась, звук был похож на перезвон хрустальных колокольчиков.

— Я — королева этого мира, Эстель. Королева Ада, если тебе привычнее так.

Эстель невольно отшатнулась, но Наама успокаивающе подняла руку.

— Не пугайся. Власть здесь — не то, что ты думаешь. Это не про подавление, как у людей, а про баланс. Про сохранение того хрупкого равновесия, которое удерживает миры от хаоса.

Наама говорила это с такой лёгкостью и грацией, что Эстель готова была слушать ее часами. «Как она может быть демоном? Она такое ангельское создание,» — думала девушка не в силах отвести взглядя от собеседницы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Но… почему я здесь? — голос Эстель дрогнул. — Я просто человек. Обычный человек.

— О, нет, — Наама наклонилась ближе, и в её черных глазах вспыхнули золотые искры. — Ты одна из нас, Эстель. В тебе спит сила, принадлежащая бессмертным. Та же, что когда‑то спала во мне.

— В вас? — Эстель нахмурилась, пытаясь осмыслить сказанное.

— Да. Когда‑то я была такой же, как ты. Обычным низшим демоном, который не подозревал о своей истинной природе. Но когда сила пробудилась… всё изменилось.

Наама встала и подошла к окну, за которым простирался сияющий город.

— Твоя сила тоже проснётся. Возможно, уже скоро. И тогда ты поймёшь, почему оказалась здесь. Почему именно ты стоишь на пороге великих перемен.

Эстель почувствовала, как внутри неё что‑то дрогнуло — словно далёкое эхо, откликающееся на слова Наамы. Но как же ее прежняя жизнь? Хотя. В ней уже ничего не держит... Ни родных, ни друзей, она совершенно одна, без цели. А теперь, хоть появился свет в конце тоннеля, который маячит секретом, который хочется понять.

— Я… я не знаю, готова ли я к этому.

— Никто не бывает готов, — мягко улыбнулась Наама, ее перепончатые крылья немного дрогнули.— Но судьба редко спрашивает нашего согласия. Она просто ведёт нас туда, где мы нужны больше всего.

В комнате повисла тишина, наполненная мерцающим светом и невысказанными тайнами. Эстель смотрела на королеву Ада, пытаясь представить, какой станет её собственная жизнь, когда «спящая» сила наконец пробудится.

***

Наама тихо вышла, оставив Эстель в одиночестве, чтобы та смогла прийти в себя, принять ванну и переодеться. Комната встретила её мягким, почти призрачным светом, льющимся сквозь витражные окна. Воздух здесь пах лавандой и старым деревом, успокаивающе, но чуждо.

Эстель медленно подошла к шкафу. Он оказался доверху набит одеждой, изысканной, будто сошедшей со страниц средневековых хроник. Но всё было не по размеру: за последнее время она ужасно похудела, и теперь платья висели на ней, как балахоны. Ткань скользила по коже, прохладная, невесомая, но не грела. Эстель провела рукой по одному из нарядов: шёлк, вышитый серебряной нитью. «Как костюм для чужой жизни», — подумала она, сжимая в пальцах непослушную материю.

В дверь постучали. Эстель вздрогнула, звук разорвал тишину, как нож. На пороге стоял Афаэлон. Он уже сменил одеяние, и теперь его облик казался иным: более земным, но от этого не менее неземным. Свет из окна падал на его лицо, подчёркивая чёткие линии скул и блеск глаз, похожих на два осколка лунного камня.

— Хорошо устроились, — произнёс он, оглядывая комнату. Его голос звучал мягко, но в нём угадывалась скрытая сила, как гул далёкого шторма. «Как же он хорош», — подумала Эстель, оглядывая его профиль.

— Можно на «ты», — ответила она, чувствуя, как внутри что‑то дрогнуло. Слова вырвались сами, будто она давно знала этого человека, хотя разум упорно твердил: «Это невозможно».

Афаэлон улыбнулся, всего лишь уголок губ приподнялся, но этого хватило, чтобы у Эстель перехватило дыхание. «Он прекрасен, как и подобает ангельскому созданию», — пронеслось в её голове. И пусть вокруг царила невероятная красота: витражи, резная мебель, цветы, плетущиеся по стенам. Ангел казался в тысячу раз прекраснее всего этого. Его присутствие заполняло пространство, как аромат жасмина заполняет ночь.

— Если Ад так красив, представляю, как прекрасно в Раю, — вырвалось у неё.

Афаэлон вновь улыбнулся, и на мгновение Эстель показалось, что время остановилось.

— Так ты говоришь, что я… — она запнулась, пытаясь ухватить ускользающую мысль.

— Ехалия, — он произнёс это имя так, будто пробовал его на вкус. Голос звучал почти нежно, как шёпот ветра в листве. — Да, это так. Сомнений нет. Прошла тысяча лет, я уже забыл её лицо… Но Алевьер разрешил заглянуть в архив.

Он протянул ей тонкий листок. Это была не бумага, что‑то иное, похожее на древнюю кожу, тёплую на ощупь. На поверхности, словно вытканная светом, была изображена женщина. Она была невероятно похожа на Эстель: длинные белые волосы струились до самых пят, глаза сияли медовым светом, губы были пухлыми и розовыми, а кожа фарфоровой, почти прозрачной. Но её облик резко контрастировал с одеянием: доспехи, грубые и функциональные, и кнут в руке, будто символ власти и битвы.

Эстель долго смотрела на изображение. Она пыталась найти различия, но их не было. Только взгляд, в нём читалась холодная решимость, которой Эстель никогда не чувствовала в себе. «Это я? Или кто‑то, кем я могла бы стать?» — думала она, ощущая, как внутри разгорается странное пламя — не страх, не гнев, а что‑то древнее, почти забытое.

Наконец она подняла глаза на Афаэлона.

— Да, Эстель, это ты, — подтвердил он. — Но ты переродилась. Почему именно в человеческом теле — мне неизвестно. Однако твоя душа сохранила силу. Возможно, у Вселенной свои планы, но мы о них не узнаем, пока не придёт время.

— А что, если сила не пробудится? — спросила Эстель, и её голос дрогнул. В горле встал ком — то ли от страха, то ли от странного, почти болезненного любопытства.

— Возможно, так и будет. Возможно, ты доживёшь свою жизнь как простая смертная, и ничего не произойдёт. А возможно, что‑то грядет. Но я чую кожей — что‑то надвигается.

Почему-то, когда он сказал, что, она проживёт свою жизнь, как простая смертная, ее нутро посопротивлялось.

— И это что‑то должна остановить я? — произнесла Эстель, а в голове пронеслось: «Как в боевике. Обычная девушка должна предотвратить апокалипсис». — Кем она… то есть, кем я была?

Афаэлон взял карточку в руки, его пальцы нежно скользнули по изображению. В глазах вспыхнул огонь — не гнев, а восхищение, почти благоговение.

— Ты была воительницей. Повелительницей воинов. Вела за собой и людей, и ангелов.

Эстель сглотнула. Люди всегда говорили, что у неё легкий характер, спокойный нрав… «Воительница? Я? Та, кто боится даже громко сказать „нет“?» — подумала она, чувствуя, как реальность трещит по швам.

— А кем я была тебе? — спросила она, замечая, как загораются глаза Афаэлона при каждом упоминании её прошлого.

— Ты была моей женой, — ответил он, пристально глядя на неё, словно пытаясь прочесть её мысли. Его улыбка была лёгкой, почти невесомым прикосновением.

Эстель резко втянула воздух, но слова застряли в горле. Афаэлон был необычайно красив — его черты казались высеченными из мрамора, а движения были плавными, как у хищника. Встретив такого мужчину на Земле, она бы, наверное, даже не постеснялась подойти и познакомиться. Но сейчас, услышав его признание, её щёки вспыхнули огнём, а сердце забилось чаще, будто пытаясь вырваться из груди.

— Я не претендую ни на что, — вдруг продолжил ангел. — Прошлое в прошлом. Я любил Ехалию, и люблю до сих пор. И даже если ты в своём другом воплощении выберешь другого, я не стану противостоять.

Эстель лишь кивнула, не в силах произнести ни слова. В этот момент Афаэлон вдруг взял её руку и оставил лёгкий поцелуй на костяшках пальцев. Его губы были тёплыми, а прикосновение — почти невесомым, но оно прожгло её насквозь, как искра, упавшая на сухую траву.

— Но до этого момента я не упущу возможности снова занять место в твоём сердце, — прошептал он.

Эстель вдруг вспомнила Питера, своего жениха. Он был холодным, сдержанным, но она любила его, за его тишину, за его надёжность. Сейчас же, чувствуя тепло Афаэлона, она осознала, что никогда прежде не испытывала ничего подобного. Эти легкие ухаживания, эти слова всё было новым, волнующим, почти запретным. Она улыбнулась, и ангел отпустил её руку, будто неохотно разрывая невидимую связь.

— Я вынужден оставить тебя. Мне нужно напитаться силой, чтобы мои крылья отросли быстрее. Прошу простить меня.

Он встал, одарил её взглядом, в котором смешались нежность и тоска, и вышел. Дверь тихо закрылась, оставив Эстель одну — с сердцем, полным вопросов, и с образом воительницы, смотрящей на неё с древнего листа.

Вечер окутал замок бархатной тьмой, лишь мерцающие факелы бросали дрожащие отблески на каменные стены. Наама мягко взяла Эстель за руку, ведя её к столу, и от этого прикосновения по спине девушки пробежали мурашки — не от страха, а от странного, почти забытого ощущения заботы.

За столом они были втроём. Хозяева замка сознательно избегали присутствия других постояльцев — не хотели ещё сильнее пугать девушку, и эта молчаливая деликатность тронула Эстель.

— Еда у нас отличается от той, к которой ты привыкла, но, уверена, вполне сносна, — произнесла Наама, жестом приглашая её присесть.

Стол поражал воображение. На нём лежали фрукты, которых Эстель никогда прежде не видела: они переливались перламутром, словно покрытые росой жемчужины, а некоторые едва заметно светились в полумраке, будто крошечные звёзды. Блюда источали пряные, незнакомые ароматы — смесь трав, которых не сыскать на земле, и чего‑то глубокого, насыщенного. На тарелках покоилось синее мясо, окружённое изумрудной зеленью, и от одного взгляда на эту экзотическую трапезу желудок Эстель жалобно заурчал.

Она была голодна настолько, что едва сдерживала дрожь в пальцах. Но страх перед неизвестным сковывал её: а что, если эта пища ядовита? Если она вызовет неведомую реакцию в её человеческом теле?

— Не бойся, — мягко произнёс Алевьер, протягивая ей изящную чашу из чёрного хрусталя. Его голос, глубокий и тёплый, словно обволакивал её. — Уверен, на вкус это очень вкусно.

Эстель не нашла в себе сил отказать королю ада. Она взяла тарелку и осторожно положила себе немного еды — ровно столько, чтобы не показаться невежливой. В этот момент сзади бесшумно появился слуга и наполнил её кубок вином.

— Вино, кстати, с земли, — усмехнулась Наама, приподнимая свой кубок. В его гранях плясали отблески огня. — Демоны за миллиарды лет так и не научились делать хороший алкоголь.

Эстель пригубила вино. Оно оказалось неожиданно лёгким, с нотками спелой вишни и едва уловимой кислинкой. Собрав всю волю в кулак, она отправила в рот первый кусочек.

Вкус взорвался на языке калейдоскопом ощущений: нежность, пряность, лёгкая острота, сменяющаяся медовой сладостью. Это было ни на что не похоже, ни одно земное блюдо не могло сравниться с этим симфоническим сочетанием. Эстель невольно закрыла глаза, позволяя вкусу растечься по всему телу, согревая изнутри.

— Кем бы ты была на земле? — непринуждённо спросила Наама, словно читая её мысли.

Эстель взглянула на неё с почти мольбой, как эта женщина умудряется так тонко чувствовать чужие эмоции?

— О, если это не лучшая тема для разговора, то давай сменим…

— Нет‑нет, — поспешно отозвалась Эстель, удивляясь, как точно Наама угадывает её желания. — Я была хирургом.

— О, это очень достойная профессия, — кивнула Наама, делая ещё один глоток вина. — Я часто бывала на земле до того, как стала королевой. Знаю о людях многое.

Эстель с любопытством посмотрела на неё, снова пригубив вино. Его тепло разливалось по венам, понемногу снимая напряжение.

— У вас в аду тоже есть профессии?

— Конечно, — улыбнулась Наама. — Я, например, была суккубом, а мой суженый Алевьер — адским полководцем. Командиром легионов, пока не взошёл на трон. Но если ты станешь бессмертной, у тебя будет ещё много времени, чтобы глубже изучить все касты ада и небес.

Эстель всё ждала, что к ним присоединится Афаэлон, взгляд то и дело скользил к высоким двустворчатым дверям, словно пытаясь уловить малейшее движение за ними. В воздухе витала лёгкая напряжённость, которую не могли полностью растворить ни изысканные яства, ни мягкое тепло вина.

— Он не придёт, — тихо произнесла Наама, уловив её нетерпение. В голосе королевы прозвучала едва заметная нотка сочувствия. — К сожалению, он потерял очень много небесной энергии. В аду она немного отличается, и ему нужно чуть больше времени для восстановления.

Эстель невольно сжала пальцами край скатерти. Ткань оказалась неожиданно мягкой, с тонким вышитым узором, и это мимолетное ощущение немного вернуло её в реальность. Она знала Афаэлона совсем недолго, но его отсутствие вдруг показалось ей странным знаком — будто последняя ниточка, связывающая её с чем‑то знакомым и безопасным, оборвалась.

Внутри снова шевельнулся страх — тихий, но настойчивый. «А вдруг это ловушка? Вдруг они только притворяются дружелюбными, а на самом деле…» Она резко одёрнула себя, сделав небольшой глоток вина. Оно, как и прежде, разлилось по телу успокаивающим теплом, приглушая тревожные мысли.

Наама снова почувствовала её смятение.

— Ты в безопасности, — сказала она мягко, но твёрдо. — Мы не причиним тебе вреда.

Алевьер молчавший до этого, тоже добродушно кивнул.

Эстель кивнула в ответ, стараясь улыбнуться. Слова звучали искренне, но страх — тот самый, первобытный, живущий где‑то в глубине души — всё ещё цеплялся за её сознание.

«Это просто ужин. Просто разговор. Просто незнакомый мир. — Но где‑то на задворках сознания всё ещё звучал тихий голос: — А что, если нет?»

Все же,на удивление ужин дальше тек легко, словно ручей по камням. Эстель временами забывала, где она находится — в аду, за одним столом с королём и королевой. Они не походили на тех демонов, которых она рисовала в своём воображении: не было ни рогов, ни клыков, ни звериной жестокости. Лишь тепло, внимание и странная, почти человеческая забота, от которой на душе становилось светлее, несмотря на окружающий мрак.

Когда Эстель вернулась в свою комнату, в ней уже горели свечи. Она упала на кровать и быстро уснула, без снов.

Глава 4. Печать Пенторуэля

Небеса

На небесах произошло то, чего не видели даже старейшие из ангелов — то, что хранилось в древних пророчествах вот уже миллиарды лет.

В час, когда солнце должно было взойти, небо вместо золотистого сияния окрасилось в багровые тона.

Облака закружились в безумном вихре, складываясь в исполинские символы — письмена на языке, забытом ещё до сотворения людей.

В чертогах Верховного Совета раздался сильный звон, ни на что не похожий звук, будто миллиарды колоколов звенели повсюду. Будто сама вибрация реальности, предупреждала: равновесие нарушено.

— Что это?.. — прошептал Михаэль глядя на небо.

Архангелы переглянулись. Даже их бесстрастные лица дрогнули от увиденного. Один из старейшин, чьи крылья хранили память о первом дне творения, прошептал:

— Это не предвестие. Это уже начало.

В тот же миг по всем уровням небес прокатился неистовый гул, негромкий, но ужасающий. Казалось даже звёзды дрогнули, словно испуганные дети, а в бездонных хранилищах пророчеств сами собой распахнулись скрижали, высеченные ещё до появления времени. На них вспыхнули строки, которых раньше не было:

«Когда кровь древнего рода смешается с дыханием смертной, то, то что было спрятано, выйдет наружу. И тогда закроется брешь во времени, на веки вечные».

В аду

Дрогнул сам трон новой Преисподней.

Пламя Геенны, пылающее без ветра, вдруг взметнулось вверх, образуя гигантский столб, который пронзил все семь слоёв подземного царства. В его сердцевине проявилось отражение небесных знаков — те же багровые письмена, что пылали наверху небес.

Наама, стоявшая рядом с Геенной, глядела на знаки.

— Алевьер! — позвала она своего короля, ведь не знала такого древнего языка.

Король ада появился в мгновение ока. Его тёмные волосы, обычно уложенные с царственной небрежностью, сейчас казались взъерошенными, будто его вырвали из раздумья.

— Что это? — она указала на верх, где сквозь огненную пелену проступали символы.

Алевьер не ответил. Вместо этого он поднял руку, и в тот же миг в его ладони вспыхнул шар зеркальной тьмы, отражающий знаки.

— Это пробуждение...

— Пробуждение чего? — Наама шагнула ближе, всматриваясь в лицо короля.

Алевьер медленно сжал пальцы, кинув шар хаоса в Геенну. Буквы исчезли, пламя успокоилось. Когда он заговорил, слова звучали так, будто он произносил их впервые за вечность:

— Того, что мы все пытались забыть. Того, что они спрятали.

— Кто «они»? — Наама почувствовала, как холод пробирается под кожу.

— Небеса... — Жвалки Алевьера заиграли глядя на Нааму, она поняла, их спокойная жизнь закончилась.

…

В тот самый миг, когда небесные знаки вспыхнули, а адские глубины содрогнулись, Эстель ощутила это своей кожей.

Её кожа покрылась мурашками, а в ушах зазвучал далёкий, почти неслышный звон — как будто тысячи колокольчиков звонили где‑то в дали. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть, и подняла взгляд на Афаэлона, который как раз пришел ее навестить. Стол под нё пальцами вдруг стал то обжигающе горячим, то ледяным, будто живой организм, реагирующий на происходящее.

Он уже не выглядел усталым. Его глаза, только что казавшиеся почти человеческими, теперь пылали тем самым светом, что отражался в небесных письменах. Афаэлон медленно поднял руку, и на его ладони проявился символ — тот же, что выплюнула Геенна.

— Что это? — прошептала Эстель, чувствуя, как страх сковывает её горло. Эстель попыталась сделать шаг назад, но ноги словно превратились в вату, и она чуть не рухнула на пол. Ангел оказавшийся рядом, поддержал ее, и нежно усадил в кресло.

Афаэлон присел на корточки рядом с Эстель, взял ее за руку и поцеловал костяшки пальцев, от чего у девушки пробежали мурашки. Воздух между ними дрожал, наполненный запахом раскалённого металла. Эстель все еще видела свечение печати на его руке.

— Что это за печать? Почему я чувствую ее? — повторила она, на этот раз твёрже.

Афаэлон медленно поднял голову. Его глаза смотрели на нее казалось с болью. «Почему он так смотрит, — думала Эстель. — неужели ему больно?»

— Это не просто печать, — начал он тихо. — Это… дверь. Точнее ключь от двери, которую закрыли семь ангелов, миллионы лет назад. И эта дверь теперь открыта.

Эстель невольно сжала кулаки. Кожа на пальцах покалывала, будто от статического электричества, а в ушах стоял тихий звон. Она поймала себя на том, что задерживает дыхание, боясь нарушить хрупкость момента, в котором они были так близко.

— В начале не было ни прошлого, ни будущего, — начал Афаэлон, — лишь вечное Сейчас. Мир существовал как единый миг, наполненный светом и гармонией. Существовало только семь ангелов, семь стражей. Это были первые стражи мироздания, они не знали ни тревоги, ни сомнений. Они были частью великого замысла, где каждое движение, каждый вздох, каждая мысль сливались в бесконечную симфонию бытия.

Эстель невольно прикрыла глаза, все ещё чувствуя его руку на своей.

— Но среди них был один — Пенторуэль, — продолжил Афаэлон, и в его голосе прозвучала нотка горечи. — Он смотрел на Вечное Сейчас и чувствовал: что‑то не так. В его душе зрела мысль — дерзкая, опасная: «Если нет движения, нет и развития. Если нет конца, нет и начала. Мир застыл в вечном мгновении, но это не жизнь, считал он».

Эстель вздрогнула. Ей показалось, будто слова Пенторуэля прозвучали прямо в её голове — не как чужая мысль, а как собственное сомнение, давно таившееся где‑то в глубине души. «А разве не так? Разве не в переменах и движении — суть жизни?»

— Другие шесть ангелов не поддержали его идею, — продолжал Афаэлон. — И Пенторуэль решил изменить порядок вещей самостоятельно. В тайне от всех создал Песочные Часы Вечности — артефакт, способный разделить Вечное Сейчас на прошлое, настоящее и будущее. Когда он запустил механизм, мир тут же содрогнулся.

В этот момент Эстель почувствовала, как пол под ногами дрогнул, едва заметно, но достаточно, чтобы её сердце пропустило удар. Она огляделась: тени в комнате легли неправильно, словно их отбрасывали предметы, которых не было. Воздух наполнился запахом озона и чего‑то ещё, древнего, почти забытого, как аромат сухих трав, хранившихся в запечатанном ларце.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что это?— спросила Эстель, убедившись, что и ангел это видит.

— Последствия, открытой двери, — парировал он, словно скучающе глядя на происходящее. После, снова вернулся к рассказу:

— Сначала всё казалось прекрасным, — Афаэлон погладил ее руку и встал подойдя к окну. — Реки заструились быстрее, неся с собой перемены, семена и рыбу в места, где их не было; цветы расцветали и увядали, давая пропитание другим растениям; звёзды начали двигаться по небесам, рисуя узоры судьбы.

Ангел скрестил руки за спиной, взглянув на Эстель и тяжело вздохнул.

— Но вскоре Пенторуэль понял: он выпустил силу, которую не мог контролировать, — голос ангела стал жёстче. — Время, рождённое его руками, стало пожирать само себя. Прошлое начало исчезать, растворяясь в тумане забвения. Будущее стало хаотичным, непредсказуемым. А настоящее дрожало, как пламя на ветру.

Эстель сглотнула. Ей показалось она почувствовала этот распад на себе, как будто сама реальность трещала по швам, и сквозь трещины проглядывало что‑то чуждое и голодное.

— Мир начал распадаться на фрагменты, — продолжал Афаэлон. — Пространства накладывались друг на друга, времена смешивались. Ангелы видели, как города прошлого возникали в настоящем, а тени будущего бродили среди живых. И тогда они решили наложить печати на часы. Их было шесть.

Он поднял руку, и в воздухе вспыхнули символы — те же, что Эстель видела в небе, но теперь они казались ближе, осязаемее. Ангел по очереди показывал на знаки и говорил из названия:

— Печать Памяти, она хранила прошлое от полного исчезновения. Печать Судьбы, она удерживала нити будущего от хаотичного сплетения с прошлым и настоящим. Печать Равновесия, эта печать поддерживала хрупкое настоящее. Печать Истока, связывала начало времён с их продолжением. Печать Границ, которая разделяла миры, чтобы они не сливались воедино. И наконец Печать Пенторуэля, самая важная, содержала саму суть мятежного ангела и его замысел и соединяла печати воедино. Чтобы активировать печати, ангелы пожертвовали частью своей силы, — сказал Афаэлон, — а шестая — замком.

Эстель слушала, затаив дыхание. Её разум пытался осмыслить услышанное, но образы и ощущения переполняли сознание.

— С годами мир стабилизировался, — продолжал ангел. — Люди и бессмертные забыли о Вечном Сейчас, о мятежном ангеле и печатях. Время текло привычно — линейно, предсказуемо. Но трещины оставались, даже в человеческом мире: сны, которые казались воспоминаниями; моменты, когда мир на долю секунды замирает, словно сбившись с ритма; странные запахи — то моря, то леса, то чего‑то совсем незнакомого. Иногда даже целые миры, пытались заглянуть к нам снова, бывало даже были последствия, но печати оставались целыми. Ангелы, оставшиеся стражами печатей, наблюдали издалека.— завершил Афаэлон. — Они знали: пока все шесть ключей целы, мир держится...

Он запнулся. В этот момент в дверь громко постучали.

Афаэлон резко обернулся. Дверь распахнулась, и в комнату вошли Алевьер и Наама. Король Ада двигался с грацией хищника, его глаза сверкали холодным огнём. Наама, напротив, казалась почти спокойной, но Эстель уловила в её взгляде настороженность.

— Идём в зал для переговоров, — прогремел Алевьер. Его голос эхом отразился от стен, заставляя пламя в канделябрах дрогнуть.

— Эстель, ты идёшь с нами, — сказала Наама, глядя на неё с опаской. — Но предупреждаю: там будет много демонов и ангелов. И зрелище будет не из лучших.

Эстель вздохнула. Она понимала: эти существа не просто персонажи древних легенд, они настоящие и они тут вместе с ней. И теперь она одна из них. Сейчас от неё, обычной девушки, зависит нечто большее, чем она могла представить.

Эстель медленно поднялась. Ноги слегка дрожали, но она заставила себя сделать шаг вперёд.

***

В зале переговоров Ада, где стены мерцали отблесками синеватого пламени, собрались те, кто ещё хранил верность древнему порядку. Тяжёлые двери из чёрного камня закрылись за последним из пришедших.

Афаэлон сел за стол, рядом с Эстель. Его силуэт тонул в полумраке, лишь глаза светились холодным, нечеловеческим светом. Напротив них расположились другие ангелы: Нануэль, чьи крылья, обычно сияющие как утренняя заря, сейчас казались выцветшими, и уставшими. Парватилья — её тонкие пальцы нервно перебирали край одеяния, вытканного из теней, а волосы казалось светились розовым цветом. Оба ангела чуть привстали и отвесили поклон Афаэлону, который лишь слегка им кивнул.

Чуть поодаль, восседали два могущественных демона. Первым был Асторот — некогда владыка небес, до избрания нового правителя. Его исполинские чёрные крылья, словно сотканные из самой тьмы, плавно перетекали в такие же мрачные, извилистые рога, создавая образ первозданной силы и утраченного величия.

Рядом с Асторотом пребывал Кардодас — демон с пронзительными синими глазами, будто двумя ледяными озёрами, и крыльями, испещрёнными причудливыми переливами. Он даже не удостоил Эстель мимолетным взглядом, словно её присутствие не имело ни малейшего значения в этом царстве теней.

— Я не присягнул Михаэлю, — произнёс Нануэль, и его глаза сверкнули белым светом. — Мои легионы остались верны клятве, данной до раскола. Мы не признаем нового короля Небес.

Парватилья кивнула, её взгляд скользнул по Афаэлону, затем в центр стола, где сидел король Ада и его королева.

— И я не перешла на сторону Михаэля, — тихо добавила она. — Мало кто принял его власть. Большинство ждёт… — она запнулась, но тут же выпрямилась, — ждёт возвращения Афаэлона.

Король Ада медленно поднялся. Его фигура, окутанная клубами дыма, казалась одновременно и человеческой, и звериной.

— Сейчас не особо важно, кто занимает трон небес... — его голос прогремел как гром, от чего Эстель немного поёжилась на стуле.

— Это для вас не важно, а для нас... — начал Нануэль, но Афаэлон поднял руку, тем самым давая понять, чтоб он молчал.

— Король Ада прав, когда мои крылья восстановятся, я приду и заберу свой трон по праву. — Начал Афаэлон, глядя то на одного, то на другого. — Слух о том, что я жив, разошёлся быстро и скоро все откажутся от нового короля. Поэтому отпустим эту тему, выслушаем короля Ада.

Все кивнули и Алевьер явно недовольный поведением ангелов скривил лицо. Его кожа слегка дымилась, но после перестала.

— Надо думать в первую очередь, как восстановить равновесие. Ангелы и демоны должны снова объединиться.

Алевьер медленно провёл рукой над столом. На гладкой поверхности обсидиана вспыхнули символы — те же, что когда‑то пылали в небесах и в Геенне

— Это не случайность, — сказал он, и его голос эхом отразился от стен. — Кто‑то намеренно уничтожил печать Пенторуэля, другой вопрос, для чего?

Нануэль склонил голову, всматриваясь в символы:

— Одно из пророчеств, вскрыдось на Небесах: Когда кровь древнего рода смешается с дыханием смертной, то, то что было спрятано выйдет на ружу. И брешь времени закроется на веки вечные. Я так понимаю, что оно о том, что этот человек, может стать ключом к восстановлению равновесия...

— Или разрушит все, — парировала Наама.

Все взгляды невольно устремились к Эстель. Руки её резко сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полукруглые вмятины, но спина оставалась прямой, будто невидимая нить держала её в вертикальном положении. Или это был просто страх.

— Мне жаль, я не знаю, как пользоваться силой, — наконец отозвалась Эстель. Она почувствовала себя беспомощной, крошечной песчинкой в водовороте событий, которые начались задолго до её рождения и, возможно, закончатся задолго после её смерти.

В этот момент Наама встала у стола облокотившись о него ладонями.

— В этом я могу ей помочь, — произнесла она, и в её голосе прозвучала странная смесь сочувствия и холодного расчёта. — У меня был опыт по пробуждению… но, Эстель, это будет очень неприятно. Возможно, даже больно.

— Нет, — отрезал Афаэлон, и в его голосе прозвучала непривычная жёсткость. — Это слишком опасно.

В глубине зала, словно высеченный из чёрного камня, сидел Асторот. Его фигура напоминала статую древнего божества — неподвижная, величественная, пугающая своей безмятежностью.

— Это может нам помочь, — произнёс он ровным, безэмоциональным тоном. — Мы не вправе отвергать любой шанс.

Афаэлон резко развернулся к нему, брови сошлись в одну напряжённую линию.

— Она человек! — его голос дрогнул. — Вы хоть представляете, что будет со смертной, если её будет пытать демон?

Зал вдруг взорвался голосами. Ангелы и демоны стали перекрикивать друг друга, звонкие, резкие реплики смешивались в хаотичный гул. Кто‑то требовал немедленных действий, кто‑то настаивал на поиске альтернативы. Воздух наэлектризовался, будто перед грозой.

Эстель медленно повернула голову к Нааме. Дьяволица смотрела на неё взглядом, от которого по спине пробежали ледяные мурашки. В этих темно-красных, почти чёрных глазах с вертикальными зрачками читалось нечто неуловимое: то ли затаённая жалость, то ли хищное предвкушение. Багровый свет, льющийся из высоких окон, отражался в них, превращая в два раскалённых угля.

Наама измученно улыбнулась. В этой улыбке не было ни угрозы, ни насмешки — лишь тяжкое знание того, что предстоит. Словно она уже видела будущее, которого остальные боялись даже представить.

Горло Эстель пересохло, во рту появился металлический привкус. Она невольно прикусила губу до крови, на языке тут же разлилась солоноватый вкус.

Девушка перевела взгляд на Афаэлона. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз плескалась буря. Он спорил с Асторотом, то и дело закатывая глаза.

«Если я могу помочь спасти мир…» — мысль вспыхнула, ослепляя своей простотой. Она пронзила сознание Эстель, как молния, оставляя после себя лишь одну истину: иного пути нет.

Эстель едва заметно кивнула Нааме. Это движение было почти неуловимым, но в нём сосредоточилась вся её решимость: твёрдая, как клинок.

— Пусть Наама мне поможет…

Голоса в зале стихли мгновенно, словно кто‑то выключил звук. В наступившей тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание присутствующих.

Только Афаэлон нарушил молчание, почти сразу:

— Ты можешь умереть, — его слова прозвучали тихо, но каждый в зале ощутил в них боль, которую он даже не пытался скрыть.

Эстель выпрямилась. Внутри всё дрожало, но голос не подвёл.

— Сила защитит меня, — произнесла она с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала.

Несмотря на уговоры Афаэлона, и на едва сдерживаемую ярость, Эстель оставалась непреклонна. Она готова была пройти через ад — буквально.

Время истекало. Решение было принято.

— Начнём завтра, — сухо бросила Наама, поднимаясь со своего места.

— Как будет угодно, те у кого есть крылья, полетят на забытые катакомбы Ада, там есть старые манускрипты, может что-то нароем, — сказал Алевьер, остальные лишь кивнули.

Глава 5. Пытки

На следующее утро Эстель уже сидела в кресле, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она ждала... Воздух в комнате казался густым, пропитанным предчувствием неминуемого. Каждый шорох заставлял её вздрагивать, а сердце биться чаще.

Когда дверь наконец открылась, на пороге возникла Наама. Её тёмный силуэт на мгновение заслонил тусклый свет из коридора.

— Готова? — голос демона звучал ровно, почти безразлично.

Эстель молча покачала головой. Страх сковывал её, словно ледяные цепи, но она решительно поднялась с кресла. Ноги дрожали, но она заставила себя шагнуть вперёд.

Наама молча распахнула дверь, и они двинулись по длинному коридору. Раньше Эстель ходила здесь десятки раз, но теперь пространство казалось искажённым, стены словно сужались, а сводчатый потолок нависал угрожающе низко. Каменные плиты под ногами были холодными даже сквозь обувь, и этот холод пробирал до костей.

— Нам нужно выйти из замка, чтобы открыть портал, — пояснила Наама, не оборачиваясь. — Замок-крепость неприступная, не везде можно щагать туда-сюда.

— Портал? — Эстель с трудом сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.

— Да. Мы отправимся в старый ад. Здесь нет места для того, что предстоит.

«Пытки», — пронеслось в голове Эстель. Она пошла на это добровольно. От этой мысли внутри всё сжалось.

Они вышли во внутренний двор. Воздух здесь был иным, будто тяжёлым, пропитанным запахом серы и чего‑то гнилостного. Эстель шла как в тумане, пока Наама не коснулась её плеча. От прикосновения ткань одежды мгновенно потеплела.

— Я наложила на тебя руны, — объяснила демон мягко убирая ладонь. — Иначе в старом аду от тебя даже костей не останется.

— Почему ты называешь то место старым Адом? — спросила Эстель, пытаясь отвлечься от нарастающего ужаса.

— Алевьер создал это место для демонов — здесь мы живём, проводим время, занимаемся своими делами. Старый ад — место, где мы выполняем свой долг: истязаем и очищаем души. Но так было не всегда. Раньше мы все жили там. Будь готова — это не самое приятное место, особенно для человека.

Эстель закрыла глаза, пытаясь представить, что её ждёт впереди, но воображение рисовало лишь пугающие образы.

Наама взмахнула рукой, и перед ними разверзлась чёрная воронка портала. Обжигающий ветер ударил в лицо, принося с собой запах тления и разложения.

Шагнув внутрь, Эстель ощутила, как её обдало волной жара. Дышать стало труднее воздух был тут прогорклым, и каждый вдох обжигал горло. Зрение затуманилось, будто глаза покрылись тонкой пеленой.

Когда пелена рассеялась, перед ней раскинулся мрачный пейзаж: хаотично разбросанные каменные глыбы, зловонная жижа под ногами, тусклое красное свечение где‑то вдали. Пространство было пропитано далекими криками, пусть приглушёными, но от этого не менее жуткими.

— Это окраина верхнего уровня ада, — пояснила Наама. — Здесь тише, почти никого нет. Я решила, что в другие места тебе лучше не соваться, иначе повредишься рассудком.

Эстель кивнула, следуя за демоном по извилистой тропе. «Иду сама за своим мучителем в аду», — думала она с леденящим ужасом.

Вскоре они достигли небольшой пещеры. Здесь было светлее. Факелы на стенах отбрасывали дрожащие оранжевые блики. Но свет лишь подчёркивал жуткие детали: цепи, свисающие с потолка, ржавые крюки, странные орудия с шипами и лезвиями. Кожа Эстель покрылась мурашками, а внутри всё сжалось от первобытного страха.

— Твоя сила должна пробудиться, чтобы защитить тебя, — сказала Наама, оборачиваясь. — Так было и со мной. Люцифер вонзил в меня нож, копался в моих внутренностях, а потом чуть не превратил мозг в кашу, стирая память. Тогда‑то моя сила и пробудилась.

Эстель сглотнула. Перспектива быть изрезанной не вызывала энтузиазма.

Внезапно Наама резко схватила её за волосы и толкнула вперёд.

— Что ты делаешь?! — вскрикнула Эстель, но демон не ответила.

Эстель потеряв равновесие, упала на колени. Наама тут же схватила её за запястья и приковала к наручникам. Затем дёрнула за цепь, поднимая Эстель в воздух. Кожа на руках тут же лопнула, девушка запищала от боли, тёплая кровь струйками потекла по рукам, оставляя алые дорожки на бледной коже.

Наама взяла в руки огромную плётку. Свист рассекаемого воздуха — и первый удар обрушился на спину Эстель. Рубашка мгновенно пропиталась кровью. Ещё удар, ещё… Эстель кричала, слёзы смешивались с потом, но ничего не происходило. Её сила не пробуждалась. Даже после десятого удара.

— Попробуем другое, — холодно и с разочерованием произнесла Наама. — Рамзи, ко мне!

Из темноты выступил огромный пёс с тремя головами. Каждая его голова превосходила размером обычного волка, а мускулистое тело напоминало быка. Глаза чудовища пылали адским огнём. На шее, там, где головы соединялись с туловищем, виднелись извивающиеся змеиные гривы, они шевелились самостоятельно, словно голодные гады, выискивая жертву. Хвост Цербера, медленно извивался, обнажая ядовитый шип на кончике.

Эстель закричала от ужаса, едва встретившись взглядом хотя бы с одним из огненных глаз чудовища.

— Фас! — прошептала Наама.

Пёс рванулся вперёд. Одна из голов уже распахнула пасть, готовясь вгрызться в плоть… Но в последний момент Наама остановила его взмахом руки.

Эстель рухнула на колени, дрожа всем телом. Слезы катились по её лицу, смешиваясь с потом и кровью. Она едва осознавала, что снова касается земли.

Наама подошла, чтобы снять наручники, затем попыталась приобнять её за плечи. Но Эстель резко отшатнулась, и даже демон вздрогнула от этой реакции.

— Прошу, прости, так было нужно. Жаль, что всё зря, — тихо сказала Наама, открывая портал обратно в новый ад.

Вдруг под ногами земля затряслась. Наама чувствую демоническим нутром, взглянула в сторону адского светила, которое казалось моргнуло несколько раз. Она не могла бросить Эстель, решила разобраться во всем, когда уведет девушку в безопасное место.

Наама отвела безвольную Эстель в её комнату и усадила в кресло. В этот момент дверь распахнулась, и в помещение ворвался Афаэлон. Его глаза вспыхнули яростью при виде искалеченной девушки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что ты с ней сделала?! — рявкнул он, мгновенно оказываясь рядом и беря в руки окровавленные запястья Эстель.

— Мне жаль... — спокойно ответила Наама, выкладывая на столик заранее приготовленные мази и бинты.

— Ещё бы! Что ещё ждать от той, для кого пытки это развлечение! — бросил Афаэлон, едва сдерживая гнев. — Уходи.

Наама молча покинула комнату, даже не огрызнувшись в ответ. Для королевы этого места это было несвойственно, но сейчас она просто ушла, оставив их наедине. У нее были другие важные дела.

Афаэлон опустился на колени перед креслом, где безвольно сидела Эстель. Его пальцы, обычно твёрдые и уверенные, сейчас двигались с почти невесомой осторожностью. Он взял заранее приготовленную миску с тёплой водой и чистую ткань.

— Сейчас будет немного щипать, — тихо предупредил он, прежде чем прикоснуться к окровавленным запястьям.

Эстель вздрогнула, но не отстранилась. Афаэлон аккуратно промывал раны, смывая запекшуюся кровь. Каждое его движение было выверено, ни лишнего давления, ни резких жестов. Он внимательно следил за выражением её лица, ловил малейшие признаки боли, чтобы тут же замедлиться или остановиться.

Когда запястья были очищены, он достал мазь с терпким травяным ароматом. Нанося её тонким слоем, он шептал что‑то на древнем языке, не то заклинание, не то просто слова утешения. Кожа вокруг ран тут же начала слегка светиться мягким золотистым светом, а Эстель заметно расслабилась.

— Теперь спина, — мягко сказал он. — Постараюсь быть как можно аккуратнее.

Осторожно, словно она была сделана из тончайшего хрусталя, он помог ей подняться и снять окровавленную блузку. Каждое прикосновение было предельно бережным, ангел боялся причинить ей ещё большей боли.

Уложив Эстель на кровать лицом вниз, Афаэлон снова взялся за ткань и тёплую воду. Промывая глубокие полосы от плётки, он замечал, как её дыхание становилось ровнее, то ли от облегчения, то ли от усталости. Когда последняя рана была очищена, он нанес мазь и на спину.

— Это снимет боль и ускорит заживление, — пояснил он, наблюдая, как золотистое свечение окутывает её тело.

Затем ангел достал небольшой хрустальный флакон с тёмно‑алой жидкостью.

— Выпей. Это обезболивающее. Оно также поможет тебе уснуть.

Эстель послушно приняла лекарство. Её веки уже тяжелели, а дыхание становилось всё глубже и ровнее.

Афаэлон накрыл её лёгким одеялом, подоткнул края, чтобы ей было тепло и уютно. Он ещё некоторое время сидел рядом, наблюдая за тем, как её лицо постепенно разглаживается от облегчения.

Наконец, Афаэлон наклонился и легонько коснулся губами её плеча, едва ощутимый, почти невесомый поцелуй. От него сердце девушки затрепетало, даже не смотря на боль.

— Спи, — прошептал он. — Ты в безопасности.

Его рука на мгновение задержалась на её волосах, затем он тихо поднялся и отошёл к окну.

…

Эстель проснулась от негромкого шороха и запаха, пряного аромата свежезаваренного чая с нотками чего-то необычного. Она приоткрыла глаза и замерла, заворожённая картиной: Афаэлон в мягком утреннем свете собирал на серебряный поднос еду и напитки.

Лучи адского светила, пробивавшиеся сквозь высокие окна, играли в его тёмных волосах, вырисовывали чёткие контуры профиля, ложились синеватыми бликами на плечи. Он двигался с неспешной грацией, каждое движение выверено, точно у танцора. Аккуратно расставлял фарфоровые чашки, раскладывал свежие фрукты, наливал чай, и при этом лицо его было сосредоточенным, почти задумчивым.

Эстель невольно залюбовалась им. В этот момент он казался не могущественным бессмертным, а просто человеком, погружённым в простые, тёплые заботы. Ей бросились в глаза детали, которых она раньше не замечала: лёгкая щетина на скулах, едва заметная морщинка между бровей, когда он что‑то обдумывал, плавные линии плеч под тонкой тканью рубашки. Почему-то Афалон, всегда носил исключительно белые, шелковые рубашки, в сочетании с тёмно-синими брюками.

И тут её взгляд скользнул выше, и замер. За спиной Афаэлона виднелись крылья. Не величественные, а… хрупкие. Тонкие, полупрозрачные перепонки между изящными костяными дугами, покрытые редкими перьями белого цвета. Они казались почти невесомыми, будто могли сломаться от неосторожного движения.

Афаэлон словно почувствовал её взгляд, резко повернул голову. Их глаза встретились, и на его лице расцвела тёплая улыбка.

— Проснулась? — его голос звучал тише обычного, будто он боялся нарушить хрупкую утреннюю тишину.

Эстель попыталась ответить, но вместо слов лишь кивнула. Она сделала усилие и села, опираясь на локоть. К её удивлению, запястья почти не болели, и кожа была гладкой, лишь едва заметные розовые следы напоминали о вчерашних ранах. Но стоило чуть повернуть корпус, как спина отозвалась тупой пульсирующей болью, прострелившей от лопаток до поясницы.

Афаэлон тут же оказался рядом. Его руки мягко, но уверенно поддержали её, помогая устроиться поудобнее среди подушек. От его аккуратных и нежных прикосновений, по коже пробежали тёплые мурашки, такие простые, но отчего‑то невероятно успокаивающие.

— Не торопись, — предупредил он, укладывая последнюю подушку за её спину. — Ты ещё не полностью восстановилась.

Он поставил поднос ей на колени. Аромат свежезаваренного чая и выпечки тут же наполнил пространство вокруг, смешиваясь с лёгким запахом целебных трав, всё ещё витавшим в воздухе. Эстель невольно улыбнулась, глядя на тщательно подобранные блюда: нежные булочки с ягодами, мёд в хрустальной вазочке, нарезанные фрукты, чашка чая с лепестками какого-то фиолетового цветка.

Она взяла ложку чувствуя дикий голод, и начала есть. Тёплая сладость мёда растеклась по языку, а аромат чая окутал мягким облаком. Афаэлон сел рядом, не отрывая от неё взгляда. В его глазах светилось искреннее облегчение, и почти радость.

— Ты выглядишь лучше, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная теплота. — Я боялся, что восстановление займёт больше времени, ты очень сильная.

Эстель почувствовала, как внутри поднимается смущение. Его забота была такой откровенной, такой… человеческой. Ей стало не по себе от мысли, что кто‑то видит её настолько уязвимой, но в то же время в этой заботе было что‑то удивительно правильное.

Она опустила взгляд в тарелку, пытаясь скрыть смущение за очередным кусочком булочки, и тихо произнесла:

— Спасибо… за всё.

Афаэлон лишь мягко улыбнулся. Его крылья чуть шевельнулись за спиной, переливаясь в солнечном свете, словно тонкие хрустальные нити. Он сидел рядом, наблюдая, как она ест, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто облегчение от её выздоровления.

— Твои крылья… — Эстель замерла, не решаясь поднять взгляд выше его плеч.

Афаэлон медленно повернулся, показывая их ей.

— Да, они выросли, — произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная, почти мальчишеская радость. — Но пока ещё очень слабы. Мне понадобится время, чтобы научиться снова летать. Нужно укрепить мышцы, привыкнуть к весу… В общем, работы предстоит немало.

Эстель невольно подалась вперёд. Внутри разгоралось странное, почти детское любопытство.

— А можно… посмотреть? — выпалила она и тут же смущённо опустила глаза, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Прости, это, наверное, бестактно…

Афаэлон рассмеялся, легко и звонко, она ни разу не слышала его смех. Он показался ей тёплым и мелодичным. Ранее он держал между ними дистанцию, а теперь казалось общался иначе. Как на равных?

— Конечно, — ответил он, и его улыбка стала ещё шире, обнажая едва заметные ямочки на щеках. — Я даже рад, что ты спросила.

Он сделал шаг назад, расправил плечи, его крылья медленно раскрылись за его спиной. Тонкие перепонки мерцали в утреннем свете, переливаясь оттенками перламутра и серебра. Редкие перья, нежные, как шёлк, трепетали при каждом движении, немного шелестя.

Эстель улыбалась, лёгкой, почти невесомой улыбкой, которая скользнула по её губам, словно солнечный блик на воде. Но вдруг лицо её словно погасло: радость растаяла, будто её стёр невидимый ластик. Афаэлон, заметивший мгновенную перемену, вопросительно приподнял бровь и плавно опустился рядом.

— У нас не получилось пробудить мою силу… — голос Эстель стал тише, — что, если я бесполезна? — в её словах звучала горькая нотка разочарования, словно она уже смирилась с поражением.

Афаэлон без слов положил ладонь на её руку. Тепло его прикосновения будто пробило ледяную корку, сковавшую её душу.

— Уверен, что это не так, — его голос звучал мягко, но твёрдо. — Возможно, твоя сила пробудилась уже давно. Просто ты ещё не знаешь, как её распознать.

На мгновение внутри Эстель затеплилась искра надежды. Но тут же погасла — в памяти вспыхнули образы Наамы, её жестоких пыток и того кошмарного зверя. Всё внутри сжалось в ледяной комок.

— Наама… она… — Эстель запнулась, слова застряли в горле. Перед глазами встал черный портал, ведущий в бездну, тот самаыя, что когда‑то утащил её в ад для чудовищных экспериментов. Она почти ощутила жар той каменной тропинки и запах серы.

— Они почти все улетели в старый ад, — спокойно пояснил Афаэлон, словно читал её мысли. — Там что‑то случилось с Геенной, и теперь они разбираются с последствиями.

В сознании Эстель тут же ожили воспоминания: дрожь земли, судорожное моргание адского света, будто сам мир задыхался в конвульсиях.

— Что‑то серьёзное? Это из‑за сломанной печати? — в её голосе звучала тревога, смешанная с любопытством.

Афаэлон помолчал, словно взвешивая слова.

— Вполне возможно. И да, серьёзно. Геенна — матерь всех демонов, сердце Ада. Не будет её — не будет и их.

Эстель судорожно сглотнула. В тишине, повисшей между ними, она отчётливо услышала, как стучит её сердце — будто барабан, отбивающий ритм надвигающейся бури.

***

После того как раны затянулись, Эстель старательно избегала Нааму. Каждый раз, завидев тёмный силуэт в коридорах замка, она незаметно сворачивала в боковую галерею или пряталась за массивными колоннами. Страх, холодный и липкий, поднимался изнутри при одном воспоминании о пещере, о плётке, о трёхголовом псе. Теперь Наама ассоциировалась у неё не с невероятной красотой, а с болью — той, которую Эстель добровольно приняла, но которую не желала пережить вновь.

Наама, словно чувствуя её настрой, не навязывалась. Не появлялась в её покоях, не заговаривала в залах. Эстель даже не звали в зал переговоров, хотя тамроисходило что-то ужасное.

Это молчание, это негласное уважение к её границам одновременно успокаивало и тревожило Эстель. «Они могли бы заставить меня. Но не делают этого. Почему?» — думала девушка, и от этой мысли становилось ещё неуютнее. Ей постоянно казалось, что Наама ворвется к ней, схватит ее за волосы и потащит на пытки, чтоб пробудить в ней силу, но этого не происходило. Ожидание пугало, ей снились кошмары, после которых Эстель подолгу не могла уснуть, вслушиваясь в звуки с коридора замка.

Тем временем Афаэлон предложил ей выйти во внутренний двор замка, туда, где под сенью огромного дерева с белой перламутровой корой, испещрённой адскими руническими знаками.

Эстель невольно задержала взгляд на Ангеле. Что‑то в его манере держаться сегодня было иным — непривычно сдержанным, почти отчуждённым. Он только что вернулся с очередных переговоров, и по его сосредоточенному лицу было ясно: новости не из приятных. Но стоило ему заметить Эстель, как мрачная тень растаяла — на губах расцвела тёплая улыбка, будто солнце пробилось сквозь тучи.

— Ну что, в Аду совсем плохи дела? — бросила Эстель с напускной беспечностью, хотя внутри всё сжималось от тревоги. Она и не ждала ответа — её давно держали в стороне от важных событий. Прямого разговора она боялась: слишком многое стояло на кону.

Афаэлон помолчал, словно взвешивая слова.

— Пламя в Геенне нарушено, — наконец произнёс он тихо. — Градусы в Аду падают. Что‑то происходит — будто кто‑то намеренно тушит Геенну. Но никто не понимает, в чём дело. Алевьер сказал: богиня, что удерживает пламя, не отзывается.

— Геенна — это богиня?! — Эстель широко раскрыла глаза. Она, конечно, знала о пламени Геенны, но мысль о том, что это не просто стихия, а живое существо… демон… — Это потрясло её до глубины души.

— Да, — кивнул Афаэлон. — И никто из демонов не знает, как это исправить. В самом сердце огня — Элизандреа, та самая богиня. Никто не может проникнуть в это пламя, но Алевьер умел читать мысли демонов и людей. Через них он общался с Элизандреей. А теперь она молчит. И это пугает всех.

— Ого… — прошептала Эстель, пытаясь представить эту загадочную богиню огня. Внезапно её осенило: — Алевьер… он и мои мысли может читать? — в голосе прозвучал неподдельный ужас.

Ангел мягко усмехнулся:

— Нет. Только демонов и людей. Твои мысли для него недоступны — благодаря той ангельской силе, что живёт в тебе.

Эстель выдохнула с облегчением. Хоть что‑то оставалось только её — её собственные мысли, её внутренний мир.

Афаэлон расправил крылья, готовясь к тренировке. В движении его перьев читалась не скрытая напряжённость, словно даже в этом простом жесте таилась тревога.

Эстель устроилась на массивной каменной, но теплой скамье. Воздух был напоён ароматом цветущих трав и свежестью приближающегося дождя. Она наблюдала, как Афаэлон расправляет крылья, теперь уже более крепкие, с плотными перьями.

Сначала он делал короткие взлёты, едва отрываясь от земли, проверяя баланс. Потом, резкий рывок вверх, стремительный полёт, и вот он уже парит над кроной дуба. Сердце Эстель замирало, когда он, сложив крылья, устремлялся вниз, к самой земле, и в последний момент тормозил, взмахивая перепонками с глухим шумом.

«Он словно танцует с ветром», — думала она, не отрывая взгляда. В каждом его движении чувствовалась новая уверенность, но вместе с тем — осторожная, почти трепетная радость от обретённой свободы.

Иногда он описывал широкие круги, разгоняясь до такой скорости, что его силуэт размывался в воздухе. Тогда Эстель невольно улыбалась — в эти мгновения он казался ей не бессмертным стражем, а мальчишкой, впервые ощутившим вкус полёта.

Наконец, Афаэлон приземлился неподалёку. Его крылья медленно сложились за спиной, перья ещё трепетали от напряжения. Он подошёл к Эстель, слегка запыхавшись, но с сияющей улыбкой.

— Воды, пожалуйста, — попросил он, и её пальцы невольно дрогнули, когда она передавала ему кубок.

Он сделал несколько глотков, не отводя взгляда. Их лица оказались так близко, что Эстель почувствовала тепло его дыхания, уловила лёгкий аромат полевых трав, исходивший от его кожи. Он шагнул ещк ближе протягивая ей кубок, она не сводя с него взгляд схватила кубок, поиклснувшисб к его руке. Время словно замерло — между вдохом и выдохом, между мыслью и действием. Она видела, как его глаза на мгновение опустились к её губам, и он уже готов был наклонится, чтоб поймать ее губы...

И в этот миг раздался голос:

— Афаэлон!

Они резко отстранились. У кромки двора стояла Алевьер, её строгое лицо было непроницаемо, но в глазах читалась настойчивость.

— Мне нужно с тобой поговорить. Срочно.

Афаэлон вздохнул, на мгновение прикрыв глаза, будто пытаясь удержать то хрупкое, что возникло между ним и Эстель. Затем кивнул, и сделав медленный шаг назад, ушел.

Эстель осталась одна. Её пальцы всё ещё хранили тепло от прикосновения к кубку, а в груди билась странная смесь разочарования и облегчения. Она посмотрела вслед уходящему Афаэлону, затем перевела взгляд на дуб, чьи ветви шелестели на ветру, словно шептали: «Это только начало».

***

Эстель ушла к себек вечеру, избегая ужина с демонами. Стены, сложенные из темно-синего, почти прозрачного камня, поглощали свет одинокой свечи в ее комнате, а за узким окном виднелся городок демонов, который оживал от огней. Эстель подошла ближе к окну, и посмотрела на верх, там, тоже уже зажигались огни в домах, напоминая далекие звёзды. Она опустилась на мягкую кровать, закрыла глаза, пытаясь собраться с силами перед тем, что ей предстояло. Силу пробудить было необходимо, но снова идти на пытки, не было желания.

Эстель приняла горячую ванну, оценивая, как зажили ее раны, остались лишь едва заметные рубцы. Но сон не шёл. Время тянулось медленно, каждый удар сердца отдавался в висках тупой болью. И тут, раздался тихий стук в дверь.

Она вздрогнула и приподнялась. В груди затрепетало недоброе предчувствие: «Вдруг, это Наама?» — но она всё же подошла к двери и осторожно приоткрыла её.

На пороге стоял Афаэлон. Его силуэт вырисовывался в тусклом свете коридорных факелов, а в глазах бушевала такая буря чувств, что у Эстель перехватило дыхание.

— Я не помешал?— спросил он, глядя на девушку.

— Проходи, все равно уснуть не могу.

Эстель молча отступила, впуская его. Дверь захлопнулась, отрезая их от остального мира. В тишине было слышно лишь их прерывистое дыхание.

Афаэлон шагнул к ней, и в его взгляде читалось столько невысказанного, столько боли и тоски, что Эстель невольно вздохнула. Она вспомнила то, как сегодня он смотрел на нее, перед тем, как чуть не поцеловал. Она вдруг не ожидая от скбя самой, подняла руку и прикоснулась к его лицу.

— Прости Эстель, но это пытка, я не могу сдержать себя, когда ты рядом, — прошептал он, отвечая на прикосновение, придержав ее руку, в своей ладони.

Их взгляды встретились. В этом взгляде читались мысленные согласия. Ангел наклонился, и их губы наконец-то встретились. Поцелуй был робким, почти нерешительным, но через минуту, превратился в бурный, всепоглощающий. Эстель почувствовала, как внутри неё разгорается огонь, не тот, что приносит боль, а тот, что согревает, наполняет силой, даёт ощущение целостности.

Афаэлон прижал её к себе, и мир вокруг растворился в пульсирующем тепле его объятий. Эстель ощутила, как каждая клеточка её тела отзывается на его близость: кожа горела под его ладонями, дыхание сбивалось, а в груди разрасталось что‑то огромное, невыразимое словами.

Он мягко подтолкнул её, и вот они уже на кровати, сплетённые воедино, словно две части одного целого. Его пальцы скользнули по плечу, коснулись тонкой лямочки сорочки, и та послушно соскользнула вниз. Второй лёгкий жест, и вторая лямочка последовала за первой. Сорочка, словно лист, опала на пол, ненадолго задержавшись на груди, обнажая её тело, которое теперь казалось ему самым прекрасным творением во всей вселенной.

Афаэлон замер на мгновение, впитывая взглядом каждую линию, каждый изгиб ее тела. Затем его губы коснулись её плеча, сначала робко, потом всё увереннее, оставляя на коже огненные следы нежности. Он целовал её медленно, будто изучал: ключицы, впадинку между ними, линию груди, каждый сантиметр, который заставлял Эстель дрожать всё сильнее.

Ее руки скользили по его телу, освобождая от одежды, движения были резкими, нетерпеливыми, но в них не было грубости, лишь отчаянная потребность быть ближе. Когда они наконец избавились от последней преграды, Эстель почувствовала, как её охватывает волна жара, она уже не принадлежала себе, она была частью этого безудержного потока страсти.

Губы Афаэлона спустились ниже, к животу, где каждый поцелуй отзывался вспышкой удовольствия. Его язык очертил внутреннюю сторону бедра, вызывая у неё тихий стон, который тут же потонул в тишине. Когда его губы коснулись самой сокровенной точки, Эстель выгнулась дугой, не в силах сдержать стон.

Затем, рывок. Он вошёл в неё, и тогда время остановилось. Эстель почувствовала такое всепоглощающее единство, что на миг потеряла ощущение собственного тела. Она больше не была просто Эстель, она стала ветром, огнём, звёздным светом. Она стала всем.

Толчки Афаэлона были размеренными, но каждый из них усиливал напряжение внизу живота, превращая её в натянутую струну, готовую лопнуть от переизбытка чувств. Она парила где‑то над собой, наблюдая за тем, как его губы исследуют её шею, ключицы, как его пальцы впиваются в её бёдра, будто он боится отпустить её даже на мгновение.

Когда напряжение достигло пика, оно взорвалось внутри неё — не как взрыв, а как распускающийся цветок, чьи лепестки нежно окутали каждую клеточку её существа. Это было не просто удовольствие — это было откровение, момент абсолютного единения с миром и с ним.

Эстель закрыла глаза, чувствуя, как волна блаженства медленно отступает, оставляя после себя лишь тихое, глубокое удовлетворение. Она прижалась к нему, слушая, как их сердца бьются в унисон, и поняла: в этот миг она наконец стала цельной.

Каждое прикосновение, каждый взгляд в тот момент говорили больше, чем слова. В эту ночь не было ангелов и демонов, не было печатей и пророчеств — только двое, наконец нашедших друг друга в хаосе мироздания.

Позже, когда Афаэлон мирно лежал рядом, обхватив ее руками. Эстель лежала, глядя в потолок, и думала. В душе царили покой и странная, почти забытая радость. «Ничего лучше в моей жизни не случалось», — мысленно повторила она.

Ей было хорошо. Так хорошо, как не было никогда. Она чувствовала его дыхание на своей коже, слышала ровное биение его сердца и знала — он любит её. Точнее… любит Ехалию. Ту, кем она была раньше.

Эта мысль кольнула, но не испортила момента. Ведь в его объятиях она снова становилась той девушкой — чистой, светлой, любимой. И пусть это было лишь на одну ночь, пусть завтра всё вернётся на круги своя… сейчас она могла позволить себе быть счастливой.

— Эстель...— вдруг позвал ее Афаэлон, поглаживая её плечо. Она подняла на него взгляд. — Обещай, что ты теперь будешь только моей?

В этом было что-то трепетное, даже больше похожим на мольбу. Эстель и сама этого хотела, она кивнула и сказала:

— Я только твоя Афаэлон.

Эта клятва повисла в воздухе, когда ангел поцеловал ее в лоб.

Эстель глядя ему в глаза провела пальцем по линии его скулы, затем прижалась ближе, вдыхая аромат его кожи, смесь свежего ветра и чего‑то древнего, нечеловеческого. Закрыла глаза, впитывая каждое мгновение, каждое ощущение.

«Пусть это длится вечно», — прошептала она про себя, прежде чем погрузиться в сон, тёплый и безмятежный, как объятие любимого.

Глава 6. Кто друг, а кто враг

Эстель проснулась на рассвете, когда первые лучи Адского светила едва пробивались сквозь витражные окна. В воздухе витал свежий аромат цветущих трав — Афаэлон на кануне рассказывал ей о садах Ада, где росли диковинные растения, чьи лепестки переливались в полумраке, а листья шептались, будто живые.

Решив проветриться, Эстель накинула лёгкий плащ и вышла. Тишина обволокла её, как мягкое одеяло. Она шла по извилистым дорожкам, любуясь непривычными ей цветами, чьи оттенки менялись от алого до глубокого фиолетового. Афаэлон предупреждал: «Не трогай те, что светятся голубым — их сок ядовит. А те, что жужжат, лучше обойти стороной». Эстель послушно держалась подальше от подозрительных зарослей, наслаждаясь покоем.

Вдруг она почувствовала лёгкое движение за спиной.

Не успела Эстель обернуться, как чьи‑то руки резко обхватили её, а глаза накрыла плотная повязка. Она вскрикнула, но звук утонул в глухом шорохе. Её рванули вперёд, затем девушка почувствовала чью-то руку на своем лбу и нежный мужской голос:

— Спи...

И она провалилась в темноту.

Очнулась Эстель на мягкой кушетке в просторной комнате. Интерьер поражал роскошью: стены, отделанные тёмным деревом с перламутровыми вкраплениями, ковры, мягкие, как лебяжий пух, мебель из чёрного хрусталя, отражающая свет левитированных ламп. Но… ни одного окна. Ни малейшего проблеска неба. Только дверь, толстая и массивная, с резным узором, напоминающим переплетённые крылья.

Эстель села, ощущая, как внутри нарастает тревога. Повязка исчезла, но комната казалась ловушкой, красивой, но безвыходной. «Спокойно, — мысленно приказала она себе. — Паника не поможет. Нужно осмотреться, найти слабые места».

Она резко поднялась, ощущая, как пульсирует кровь в висках. Подойдя к двери, с силой толкнула её раз, другой, третий. Безрезультатно. Дверь даже не дрогнула, словно вросла в стены.

Тогда она стукнула костяшками пальцев — звук вышел глухим, будто его тут же поглотили толстые стены, не оставив и эха. Напрягая слух, Эстель припала ухом к холодной поверхности. Тишина. Абсолютная, давящая, словно вакуум.

«Где я? — мысли метались в голове. — И кому понадобилось меня похищать? Наама?..»

При звуке этого имени в гллове внутри всё судорожно сжалось. Конечно. Это наверняка их новый план высвободить её силу.

Воображение лихорадочно рисовало одну картину за другой, и с каждой новой сердце билось всё чаще, будто пыталось вырваться из груди, чтоб не страдать вместе со своей хозяйкой.

«Что они задумали? — метались в голове обрывки мыслей. — Как глупо было верить, что они пожалели меня. Им нужна не я... Лишь сила, заключённая во мне. Какой же дурой я была… Они пойдут на всё, чтоб остановить апокалипсис. Даже если для этого придётся принести меня в жертву. А Афаэлон? Решили устроить мне эмоциональные качели?» — От этой мысли боль стала почти невыносимой. — «Неужели и он заодно с ними?»

Паника накрыла волной, дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Ноги подкосились, и Эстель медленно опустилась вдоль стены, пытаясь унять бешеный ритм сердца, отстукивающий в ушах тревожную дробь.

Но ничего не проиходило... Часы тянулись мучительно долго. Эстель обошла помещение, трогая странные предметы, то ли украшения, то ли артефакты. Ни один не подавал признаков жизни. В углу стоял столик с кувшином воды и неизвестными фруктами. «Еда? Яд? Испытание?» Она не решилась притронуться. «Терпение Эстель, только ждать и наблюдать, ну не будут же они меня измором брать».

Наконец за дверью послышалась возня, и она бесшумно отворилась.

Эстель отступила на шаг, невольно вглядываясь в лицо своего похитителя. Перед ней стоял мужчина с подносом еды в руках. Он был поразительно красив — правильные черты лица, острые скулы, глаза синего цвета, волосы, отливающие серебром в приглушённом свете комнаты. Огромные серебристые крылья за его спиной. Но больше всего её поразило то, что в его взгляде не было привычной для высших существ надменности — лишь сосредоточенность и, как ни странно, вежливость.

Михаэль небрежным, но отточенным жестом указал на столик у кушетки, где уже стоял поднос: чашка густого супа, ломти свежего хлеба, чашка горячего чая, от которой поднимался ароматный пар.

— Прошу, — его голос звучал ровно, с лёгкой ноткой властной снисходительности. — Вы, должно быть, голодны.

Эстель молча смотрела на него, не решаясь подойти. «Вежливость. Слишком много вежливости. Что за игра?»

— Меня зовут Михаэль. Полное имя — Михаэль Элион, король Небес, — он едва заметно склонил голову, словно даровал ей честь услышать своё имя. В этом движении не было ни тени смирения — лишь демонстрация благосклонности. — Приношу извинения за столь… экспрессивный способ встречи. Обстоятельства не позволили избрать иной путь.

Он сделал паузу, выдерживая взгляд Эстель с невозмутимостью человека, привыкшего к тому, что его слушают.

— Я не причиню вам вреда, мне необходимо разбраться в пророчестве. А пока вы вольны просить всё, что пожелаете. Одежда, книги, развлечения, всё, что поможет вам чувствовать себя комфортно. Мой дворец — ваш дом.

Эстель сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе:

— Зачем вы меня похитили? Я не понимаю…

— Потому что вы, как мы полагаем, ключ к пророчеству, — повторил он, и в его тоне теперь звучала не угроза, а холодный, расчётливый интерес. — И вы сами ещё не осознаёте своей силы. Я намерен это изменить.

«Помочь? Или использовать?» — пронеслось в голове Эстель. Она резко ответила:

— Мне бы помогли с этим и в аду.

Брови Михаэля едва дрогнули, но лишь на миг в его глазах вспыхнул искрящийся азарт.

— Неужели? И как именно? Пытками? Не лучшая перспектива.

— Я на небесах? — спросила Эстель, уже зная ответ.

— Да, вы на небесах. Мы создали это место недавно, так что не удивляйтесь странным деталям — мы всё ещё в процессе строительства.

Эстель замолчала. Михаэль вдруг улыбнулся, но не насмешливо, а с той особой уверенностью, которая заставляет собеседника чувствовать: перед ним человек, знающий цену своим словам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Касательно вашей силы… — он сделал шаг вперёд, но остановился на расстоянии, подчёркивая, что это его решение, а не уступка. — Я знаю, как её пробудить, без боли и страданий.

В его голосе звучала непоколебимая убеждённость, не обещание, а утверждение. Он не просил, а заявлял.

Эстель колебалась. Интуиция вопила: «Не доверяй ему!» Но властная уверенность Михаэля, его непоколебимая манера держаться размывали границы её сопротивления. От него исходила плотная, почти осязаемая аура власти, не давящая, но внушающая: здесь говорит тот, кто привык, чтобы его слушали. «Прирождённый король, — подумала невольно Эстель, — даже в Афаэлоне, нет такой царственности».

— Почему я должна вам верить? — тихо спросила она, стараясь удержать взгляд твёрдым.

Михаэль чуть склонил голову ,не как извинение, а как монарх, позволяющий себе минутную снисходительность.

— Потому что я единственный, кто может объяснить вам, кто вы на самом деле, — произнёс он ровным, не терпящим возражений тоном. В его глазах вспыхнул странный, почти нечеловеческий свет. — Вы полагаете, что демоны разбираются в ангельской сущности? Смею заверить, что нет.

Она молчала, разрываясь между страхом и жадным любопытством. «Кто я? Что во мне скрыто? И правда ли он знает ответ?»

— Я… я не уверена… — прошептала она, чувствуя, как под этим пристальным взглядом слабеет воля.

— Не торопитесь с ответом, — его голос звучал мягко, но в этой мягкости таилась стальная непреклонность. — Однако учтите: если вы не научитесь управлять своей силой, она вырвется наружу неконтролируемо. Пострадают те, кто вам дорог. Возможно и вы сами.

Он вновь кивнул на поднос с едой, это была не просьба, а едва заметный приказ.

— Поешьте. Отдохните. Когда будете готовы, дайте мне знать. Я буду ждать.

Развернувшись, он направился к двери, но на пороге остановился, обернувшись с холодной, почти царственной улыбкой.

— И помните: я не враг вам. Во всяком случае... пока.

— Вы враг мне до того момента, пока эта дверь заперта, — резко бросила Эстель, пытаясь вернуть себе ощущение контроля.

Михаэль медленно, с едва уловимой насмешкой, кивнул.

— О, безусловно. Это… справедливо. — Он выдержал паузу, позволяя словам осесть в воздухе. — Но помните: двери открываются не только снаружи. Иногда и изнутри.

С этими словами он вышел, оставив после себя лишь лёгкий шлейф аромата сандала и ощущение незримой, но неоспоримой власти. Последними словами, он намекнул, что дверь откроется, только когда она решит сделать шаг.

Дверь закрылась, оставив Эстель наедине с её мыслями и ароматной едой. Теперь от неё пахло не просто травами, а чем‑то древним, манящим, обещающим ответы на вопросы, которые она даже не решалась задать. «Спокойствие, и терпение Эстель. Навечно я тут не останусь. Ангелы похитили меня, видимо для своей выгоды. Афаэлон за мной придет. Придет ведь?»

Прошло пять дней.

Время в запертой комнате текло странно. Без окон невозможно было отличить утро от вечера, но Эстель научилась ориентироваться по визитам Михаэля и слуг. Они появлялись ровно в тот час, когда в её сознании сам собой возникал вопрос: «А не пора ли мне поесть?» — и каждый раз приносили еду, свежую, ароматную, будто только что приготовленную в небесных чертогах. Она пыталась задавать вопросы слугам, которые старались не смотреть в ее сторону, но все тщетно. Чаще всего ее навещал сам Михаэль, он был посговорчивее.

«Почему он так внимателен? — размышляла Эстель, наблюдая за ним из‑под полуопущенных век. — Играет роль доброго наставника? Или и вправду верит в то, что говорит?» Она ловила себя на том, что невольно ищет в его словах подвох, всматривается в мимику, пытается уловить малейшую фальшь. Но Михаэль оставался неизменно спокойным, почти безмятежным и поразительно ласковым.

Его мягкость обезоруживала. Каждое движение, едва заметный наклон головы, лёгкая улыбка, заботливо поданная чашка чая, было исполнено такой искренней теплоты, что Эстель невольно расслаблялась. Любая девушка, окруженная такой заботой, сдалась бы на раз-два. «Это опасно, — напоминала она себе. — Нельзя поддаваться, но как же приятно…»

Постепенно их беседы обретали глубину, которой Эстель поначалу даже не могла представить. Михаэль навещал её, вопреки дворцовому распорядку, вопреки докладам советников, вопреки самому понятию «обязанности». Он приходил, и в этих визитах не было ни капли суеты: только холодная, расчётливая целеустремлённость.

На седьмой день, вертя в пальцах хрустальный бокал с родниковой водой, Эстель наконец задала вопрос, который жёг ей язык:

— Почему вы так уверены, что во мне есть сила?

Михаэль улыбнулся, не тепло, не ласково, а с той особой, почти хирургической точностью, с какой улыбаются люди, знающие больше, чем говорят. Его взгляд скользнул по её рукам, по линии плеч, по тому, как она держит бокал, будто считывал невидимые метки. Пройдясь по ее профилю, его губа дрогнула в незаметной улыбке. «Любуется мной?» — думала она, и от этих мыслей, ее щёки пылали огнем.

— Потому что я видел знаки. Тень крыльев за вашей спиной. Еле уловимый свет, что исходит от ваших рук в темноте. Вы ещё не осознаёте, но мир уже откликается, ведь он знал эту силу еще задолго до вашего рождения.

Она хотела возразить, и в тот же миг пальцы скользнули по краю стола. Из‑под них вырвался сноп золотых искр тусклый, почти призрачный, но несомненный.

Михаэль не вздрогнул, и не удивился, скорее даже ждал этого.

— Ваша сила была рождена на небесах, — произнёс он, довольно и быстро. — Она дома. Отсюда и прорывы сквозь завесу. Вы не контролируете её, но это пока. Скоро все изменится.

Сердце забилось чаще, но Эстель усилием воли сдержала всплеск эмоций. «Я всё же не бесполезна». От этой мысли стало радостно и тут же горько. Если это правда, именно она должна предотвратить апокалипсис. Но как? И какой ценой?

— Это только начало, — сказал Михаэль, наблюдая за ней с таким вниманием, будто он изучал редкий экземпляр. — Вы думаете, сила — это молния в руках или сияние вокруг головы. Но настоящая мощь в умении слышать. Слышать, как пульсирует мир, как дышит сама ткань реальности. Вы уже слышите, просто не понимаете языка.

Эстель сжала бокал, хрусталь приятно холодил кожу.

— А если я не хочу этого слышать?

— Хотите. — Он произнёс это без тени сомнения. — Потому что в глубине души вы знаете: молчание страшнее.

…

По ночам Эстель постоянно терзал один и тот же вопрос: «Это дар или проклятие?»

Она лежала, устремив взгляд в беззвёздный потолок, словно надеясь прочесть в его непроницаемой черноте ответы. Если эта сила действительно живёт внутри то откуда она взялась? И какую жертву потребует, чтобы пробудиться?

Память невольно возвращала её к и Афаэлону.

К его глазам, к его рукам, помнившим каждое движение её тела, тёплым и манящим. К голосу, что до сих пор звучал в её сознании. К прикосновениям, от которых по коже разбегались волны тепла. К дыханию, едва касавшемуся уха, такому тихому, но будоражащему до дрожи… У них все только началось, и этот трепет и огонь в душе, пылал очень ярко.

«Я почти ничего о нём не знаю, и всё же потеряла голову. Что это: отголоски прежней связи, когда мы были мужем и женой? Или просто отчаянная попытка израненного сердца найти утешение?»

Она была готова на всё, лишь бы не чувствовать эту пустоту, эту ледяную бездну внутри, после того, как потеряла друга, и рассталась с женихом. «А Михаэль? — Эта мысль ударила внезапно, остро, как лезвие. — А что Михаэль? Я его пленница, не более».

И всё же… почему в его взгляде нет ни жадности, ни расчёта — только теплый и обволакивающий свет. Он смотрит на нее с такой нежностью, что хочется ответить ему тем же....

…

На восьмой день надежда, что за ней кто-то придёт, уже почти угасла.

Тогда Михаэль вошёл к ней не спеша, с той безупречной уверенностью, которая не нуждается в подтверждении. В руках он держал необычный предмет: плоский диск, из тёмного камня, испещрённый рунами. При приближении Эстель символы вспыхнули приглушённым светом, словно откликнулись на её присутствие.

— Это камень воскрешения, — произнёс он, вкладывая диск в её ладони. Его пальцы на мгновение коснулись её руки, лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу разлилось необъяснимое тепло.

— Он не даст силы — он лишь поможет вам услышать собственный голос. С помощью этого камня мы пробуждаем небесную силу наших детей.

Эстель коснулась поверхности диска. Мгновенно по венам растеклось тепло, а в сознании зазвучали отголоски — обрывки мелодий, полустёртые слова, размытые образы. Они накатывали волнами, будто память отчаянно пыталась воскресить что‑то давно забытое.

«Кто я? Откуда это всё? Почему кажется, что я уже знала это когда‑то…»

Она отшатнулась, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Никто не бывает готов до конца, — отозвался Михаэль. Его взгляд, пронзительный и одновременно тёплый, будто окутывал её защитным коконом. — Но вы уже на пути, я буду рядом. Обещаю.

В его тоне не было ни принуждения, ни давления — лишь спокойная, непоколебимая уверенность человека, который знает: процесс уже запущен.

Эстель ощутила, как внутри разгорается нечто новое. Не страх, не тревога, а робкий, едва уловимый интерес. Интерес к самой себе, к тайне, скрытой в глубине её существа. И к этому мужчине, чья сдержанная нежность пробуждала в ней давно забытое желание довериться — вопреки всем доводам разума.

«Спокойно Эстель, не нервничай , я отдала свое сердце Афаэлону… — мелькнуло в мыслях. — Но почему тогда мне так хочется остаться здесь, в этом тепле, в этой ласке?»

Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, позволяя образам в сознании слиться в единую картину. Сомнения ещё шептались на задворках разума, но их голос становился всё тише.

Наконец, глядя на мерцающий диск, Эстель кивнула:

— Хорошо. Давайте попробуем.

Улыбка Михаэля была подлинной, без игры, без намёка на скрытую повестку. В ней читалась не радость победителя, а удовлетворение мастера, видящего готовность ученика.

— Отлично.

Он сел напротив, скрестил ноги и жестом пригласил её повторить. Когда Эстель выполнила указание, начал говорить, негромко, словно напевая древнее заклинание. Язык был ей незнаком, каждое слово отзывалось в душе странным эхом, будто она слышала их когда‑то давно, в другой жизни.

Его голос обволакивал, направлял, выстраивал невидимые мосты между прошлым и настоящим. И где‑то на грани сознания Эстель начала различать то, что прежде казалось лишь шумом: свой собственный голос. Тихий, но непреклонный, тот самый голос силы, ждущей пробуждения.

Сначала эстель ничего не чувствовала. Потом вдруг лёгкое покалывание в ладонях. Затем легкое тепло, поднимающееся от ступней к сердцу. И наконец теплый свет, такой мягкий, словно рассвет.

Эстель почувствовала, как её сознание расширяется, охватывая пространство вокруг. Она видела, не глазами, а чем‑то глубже. Видела нити энергии, связывающие всё сущее, слышала легкие голоса, ощущала биение жизни в каждом атоме.

— Вот она, ваша сила Эстель, — прозвучал голос Михаэля, но теперь он доносился отовсюду сразу. — Примите её, она ваша по праву рождения.

Эстель мысленно согласившись, почувствовла, что ее тело наполнилось чем-то еще, приятным, тёплым и мягким. Будто второй слой, ещё одной кожи. Она открыла глаза, и мир вокруг нее стал другим.

Эстель медленно подняла руки и в ладонях заиграли мерцающие всполохи, словно пойманный и укрощённый светлячок. Она теперь не боялась. Напротив, ощущала удивительную гармонию, будто наконец заняла своё место во вселенной.

— Что… что это? — прошептала Эстель, словно боясь нарушить хрупкую магию момента. Её взгляд был прикован к причудливым переливам света, танцующим в воздухе.

— Вы видите ткань мироздания, — с едва уловимой гордостью в голосе ответил Михаэль. — Если упрощать донельзя, вы созерцаете судьбы людей и нити, что переплетают их воедино. Посмотрите...

Он указал на тончайшую ниточку, протянувшуюся от него к ней, едва заметную, словно паутинка в утреннем свете.

— Мы тоже связаны. Чем толще нить, тем крепче связь. Наша с вами тоньше лезвия ножа, мы связаны не более чем случайные прохожие, — в его словах проскользнула горькая нотка, будто он сожалел об этом. — У каждой нити своя толщина, свой цвет и своё отражение. Со временем вы научитесь различать их, отделять одну от другой.

Эстель прищурилась, всматриваясь внимательнее, и вдруг заметила ещё одну нить между ними. Та была тоньше самой тонкой паутины, то мерцала исчезала, то вновь проявлялась, будто дышала.

— А эта? — она осторожно коснулась призрачной нити кончиками пальцев.

Ниточка отозвалась едва слышным звоном и слегка обожгла кожу, оставив на пальце едва ощутимое покалывание.

— Это нить судьбы, — тихо произнёс Михаэль, и в его глазах мелькнуло что‑то неуловимое. — Что‑то в будущем, возможно, свяжет нас. Но эта связь будет… болезненной.

Эстель невольно отвела взгляд, слова застряли в горле. Не зная, как реагировать на столь тревожное предсказание, она поспешно сменила тему:

— Вы тоже видите эти нити?

— Да. У нас с вами похожая сила, но есть различие: я лишь вижу их, а вы можете с ними взаимодействовать. Ваша способность поистине уникальна, такой больше нет ни у кого.

Эстель нерешительно подняла руку. Светящиеся линии послушно изогнулись, сплетаясь в причудливый, замысловатый узор. Она ощутила, как каждое её движение отзывается в самом пространстве — будто она дирижирует невидим оркестром вселенских сил, а нити послушно следуют за её пальцами, создавая неведомую мелодию бытия.

— Я… я могу менять их? — с благоговейным интересом спросила Эстель.

—Вы их ранитель. Ваша задача: поддерживать гармонию, а не переписывать мелодию.

Эстель всё ещё плыла в океане непонимания, словно корабль без компаса. Но впервые, за долгое время она ощутила под ногами твёрдую почву: теперь она хотя бы знала, кто она и на что способна. Это знание, пусть и хрупкое, дарило странное, пока ещё робкое чувство опоры.

— Так много… — выдохнула Эстель, и её голос дрогнул, растворяясь в переливах светящихся нитей. Они оплетали пространство, словно живая паутина галактик, каждая со своей историей, судьбой, болью и радостью. — Я не знаю, с чего начать.

— Начнём с малого, — предложил Михаэль, показывая наамень, который бробудил ее силу. — Возьми пробуждающий камень, попробуй ощутить его природу, его первый путь.

Она взяла камень в ладони. Сначала лишь холод и шероховатость поверхности. Но стоило сосредоточиться, и перед мысленным взором развернулась картина: горные породы, из которых он родился, тысячелетия, проведённые в земле, руки, что выковали на нем руны и держали его в разные эпохи. Эстель увидела и себя маленькой девочкой — этот камень уже знал ее прикосновения, когда она была бессмертна и показал ей.

— Он помнит меня, — изумлённо произнесла она, даже не думая, что камни могут иметь память. — И помнит все, каждый миг своего пути.

— Как и вы,— кивнул Михаэль. — Ваша память теперь не ограничена временем и пространством. Вы можете видеть связи, которые прежде были скрыты, это ваш дар.

Внезапно свет в комнате дрогнул. Нити энергии, которые Эстель только что научилась видеть, вздрогнули, словно от порыва невидимого ветра. В воздухе повисло что-то тревожное.

— Что это? — она инстинктивно сжала камень в руке.

— Кто‑то пытается прорваться сквозь завесу Небес, — лицо Михаэля стало серьёзным. — Они почувствовали ваше пробуждение.

— Кто «они»?

— Ваши друзья полагаю, демоны и Афаэлон вместе с ними.

«Он пришел за мной, — радостно подумала девушка. — Они обо мне не забыли». Вдруг Эстель ощутила, как усталость накатывает волной. Силы, только что казавшиеся безграничными, начали иссякать.

— Это нормально, — поспешил успокоить её Михаэль. — Первое пробуждение всегда истощает. Вам нужно отдохнуть.

Он помог ей подняться и проводил к креслу, где она опустилась, всё ещё сжимая в руке камень, теперь теплее обычного.

— Что будет дальше? — тихо спросила она, глядя на мерцающие нити, постепенно угасающие перед её взором.

— Теперь начинается ваше обучение, — ответил Михаэль, и в его глазах вспыхнул решительный огонь. — Вы узнали, что сила существует. Теперь вы должны научиться ею владеть.

— Но вы говорили, мои друзья пришли за мной, — настороженно произнесла Эстель, и в её голосе смешались надежда и страх.

Она и хотела, и не хотела их прихода. Сердце разрывалось на части: с одной стороны — тоска по прежним дням, по знакомым лицам, с другой — пугающее, но манящее осознание новой сущности. Кто она теперь? Всё ещё Эстель? Или уже Ехалия? А может, нечто третье — то, что пока не имеет имени?

— Они лишь попытались пройти через завесу небес, — мягко ответил Михаэль, — но это не так просто.

— Значит, я всё ещё ваша пленница? — Её голос дрогнул. Обида обжигала горло — она не желала всего этого, не просила дара, что теперь держит её взаперти.

Михаэль медленно поднял взгляд. В его глазах читалась странная смесь сочувствия и решимости.

— Полагаю, да, — произнёс он тихо, почти шёпотом. Но в этих словах не было жестокости, лишь какая-то скрытая нежность, от которой быть пленницей вдруг показалось не таким уж тяжким бременем.

Эстель опустила глаза, пытаясь унять бурю в душе. Внутри всё переменилось, не постепенно, не исподволь, а резко, как ломается лёд под ногами, открывая бездну.

Она больше не чувствовала себя прежней. Нет, это не было потерей себя, а напротив, словно раскололась скорлупа, и наружу пробился росток чего‑то нового. Того, что давно зрело в глубине, дожидаясь своего часа.

Теперь она ощущала мир иначе: каждый вдох приносил не просто воздух, а тысячи едва уловимых вибраций; каждый взгляд выхватывал из полумрака узоры, недоступные прежде. Это было так пугающе и в то же время опьяняюще.

«Кто я теперь?» — мысленно спросила она, но ответа не последовало. Вместо этого пришло странное, почти физическое ощущение: она цельный человек... Так замечательно она себя еще никьла не чувствовала.

Эстель медленно подняла руку, разглядывая ладонь, будто видела её впервые. Кожа та же, пальцы те же, но под поверхностью билась иная сила, шептала на языке, которого она ещё не понимала.

Да, она больше не была прежней Эстель. Не стала Ехалией, которой была миллион лет назад, но и не осталась Эстелью. Она стала больше чем просто Эстель и Ехалия.

И в этом «больше» таилась то, что скоро вырвется наружу.

…

Эстель сидела у окна в своей новой комнате. Михаэль всё‑таки сжалился и предлсьавильей другие покои. Пространство было светлее, просторнее, а главное, здесь было огромное окно, словно рама для картины небесного полотна.

Но иллюзия свободы рассыпалась в прах при первой же попытке оценить возможности побега. Комната располагалась настолько высоко, что внизу не было ничего, лишь розоватые облака, плывущие в безмолвном танце.

Она прислонилась лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как лёгкий сквозняк шевелит пряди волос. В груди зрело горькое противоречие: сила наконец пришла, пробудилась, заиграла в жилах энергией. Но крылья за спиной так и не выросли.

«Облака на небесах по истене прекрасны, — мысленно повторила она. — Думала сбежать, а куда бежать? Я даже не знаю где я нахожусь».

Взгляд скользил по перистым очертаниям, пытаясь найти в них знаки, подсказки, пути. Может, если сосредоточиться, если поверить до конца, облака станут лестницей? Или ветер послушно подхватит её, как листик, и понесёт туда, где ждут друзья, где есть ответы на все вопросы? А друзья ли они? Пытали ее, зная, что на небесах есть камень воскрешения.

Сквозняк усилился, будто отвечая на её мысли, и на мгновение Эстель закрыла глаза, представляя, что уже летит. Но когда она вновь взглянула вниз, реальность обрушилась с новой силой: облака оставались лишь облаками, а окно — лишь окном.

Глава 7. Зов

Ночь окутала Небесный замок плотным покрывалом тьмы. Лишь редкие звёзды пробивались сквозь рваные облака, бросая на каменные стены призрачные блики. Эстель спала беспокойно, сны кружились вихрем неясных образов, то маня, то отталкивая. И вдруг сквозь пелену сна, она услышала шёпот.

Тихий, нежный, словно дуновение ветра сквозь листву. Женский голос, знакомый и незнакомый одновременно, звал её по имени:

— Эстель… Эстель…

Она резко распахнула глаза. В комнате царила тишина, лишь пламя свечи дрожало, отражая невидимое движение воздуха. Но зов не исчез он звучал внутри ее сознания, манил за собой.

«Это сон? Или я схожу с ума?» — пронеслось в голове.

Эстель села на постели, прислушиваясь. Сердце колотилось где‑то в горле, ладони стали влажными. Она провела рукой по лицу, кожа казалось горела, будто после долгого бега.

Шёпот повторился, на этот раз чуть громче:

— Иди… иди...

Эстель поднялась с постели, ноги сами понесли её к окну, и тогда она увидела это.

Из её груди, словно из самого сердца, исходила тонкая огненная нить. Ярко‑алая, с золотистыми всполохами, она тянулась к окну, пронзала стекло, и уносилась в ночное небо, теряясь где‑то среди звёзд.

Тепло от нити разливалось по телу, успокаивало, но разум всё ещё сопротивлялся. «Окно слишком высоко, я даже не вижу земли».

Она прижала ладонь к груди. Нить пульсировала в такт её сердцебиению, согревала, наполняла странной уверенностью. Но страх не отступал, он сжимал её горло, заставлял колени дрожать.

— Иди… — снова прошептал голос. — Доверься...

Эстель закрыла глаза, пытаясь унять внутреннюю бурю.

— Я не могу, — прошептала она. — У меня нет крыльев.

— Иди... Крылья... Крылья есть... Иди...

Голос был везде, пронизывал каждую клеточку её существа. Эстель медленно подошла к распахнутому окну. Ветер обнял её, словно старый друг, приглашая сделать шаг в неизвестность. Он играл с прядями волос, щекотал шею, будто уговаривал: «Наверное я схожу с ума, и это безумие».

Холодный воздух наполнил лёгкие, проясняя мысли. Она посмотрела вниз, бездна манила и пугала одновременно. Темные, густые облака закрывали ей обзор.

«А что, если…? » — подумала Эстель.

Собрав всё своё мужество, Эстель глубоко вдохнула, задержала дыхание, и думая о том, какую глупость она совершает, шагнула в пустоту.

Первый миг, падение. Холодный ужас сковал сердце, мир перевернулся, земля устремилась навстречу с неумолимой скоростью. Она закричала, но крик утонул в рёве ветра. Волосы взметнулись, закрывая лицо, руки беспомощно взмахнули в пустоте.

«Я ошиблась. Это конец». А потом ее потянуло вверх.

Невидимая сила обхватила её, подняла, словно перышко. Эстель замерла, боясь поверить. Она… не падает. Она летит. Осторожно повернув голову, она увидела свои крылья.

Но не такие, как у ангелов, не белоснежные перья, не тёмные мембраны демонов. Они были сотканны из нитей, похожих на те, что она научилась видеть и чувствовать. Нити переливались всеми оттенками огня и света, пульсировали в унисон с её дыханием, освещая ей путь.

Тёплая волна прокатилась по телу, это было знание полета. Она чувствовала эти крылья, как часть себя, и они отзывались на малейшее движение мысли, на биение сердца, на дыхание своей хозяйки.

— Это… мои крылья... — выдохнула Эстель.

Огненная нить, исходящая из её груди, засияла ярче, указывая путь. Эстель расправила крылья и они откликнулись, послушные, невероятно мощные и такие родные. Она рванулась вверх, навстречу звёздам, чувствуя, как ветер поёт в её волосах, как каждая клеточка тела наполняется неведомой прежде силой.

«Я лечу. Я действительно лечу!»

Воздух обволакивал её, дарил ощущение невесомости, свободы и дикого восторга. Она сделала ещё один взмах, и мир бессметрных распахнулся перед ней во всей своей необъятной красоте. Облака проплывали мимо, звёзды становились ближе, а огненная нить вела её вперёд, в самое сердце ночи.

…

Эстель летела, наполненная небывалой лёгкостью. Огненная нить пульсировала впереди, манила за собой казалось, ещё немного, и она узнает, кто зовёт её сквозь ночь. Воздух пел в ушах, звёзды становились всё ближе, а страх остался где‑то далеко внизу, вместе с каменной клеткой замка.

Но внезапно нить дрогнула. Что‑то тёмное, словно прореха в самом небе, возникло перед ней. Оно не имело чёткой формы лишь сгусток мрака, пожирающий свет. Эстель попыталась свернуть, но невидимая сила схватила её, вырвала из потока света, оборвала связь с нитью.

Крылья из нитей затрепетали, теряя форму. Она закричала, пытаясь восстановить контроль, но тьма уже тянула её вниз, разрывая связь с небесами.

Она падала. На этот раз, без надежды на спасение. Ветер резал лицо, звёзды слились в размытые полосы, а земля была все ближе. Последнее, что она увидела перед ударом, мерцающий край огненной нити, исчезающей в облаках.

Очнулась Эстель в густом тумане. Он обволакивал тело, приглушал звуки, делал мир призрачным и нереальным. Эстель попыталась подняться, но боль в плече заставила её застонать. Роса на траве, превратила одежду в мокрую и тяжёлую тряпку. Она поднялась на ноги, огляделась, чётко чувствуя что-то, что скрывалось там в тумане.

— Кто здесь? — голос Эстель прозвучал тихо, почти беззвучно.

Чья‑то сила. Чужая, совсем не похожая ни на что знакомое, и не совсем дружелюбная. Она проникла под кожу, зашевелила волосы на затылке, заставила сердце биться чаще от необъяснимого ужаса. Вдруг из тумана выступил силуэт.

Высокий и темный, он двигался беззвучно, словно скользил над землёй. Его очертания были четкими, хоть и казались просто тенями. За спиной колыхались крылья, сотканные из чистой тьмы. Они не были материальными, скорее, это были тени, подчиняющиеся его воле.

Существо медленно приближалось, словно изучая. Его рука, черная как ночь, потянулась к ней.

— Нет… — прошептала она, отползая назад.

Но бежать было некуда, туман окружал со всех сторон, поглощал любые попытки сопротивляться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Помоги нам... — прошипел незнакомец змеиным голосом, — прошу...

Эстель замерла, понимая, что существо остановилось, будто осознало, что напугало ее. Оно уже не тянуло к ней руку, а лишь изучающе смотрело. Эстель уже было хотела задать вопрос, как вдруг увидела яркий свет.

Ослепительный, он разорвал и рассеял туман, словно ткань. Ангелы спустились с небес, их крылья сияли, рассекая мрак. Во главе них летел Михаэль. Его взгляд, полный гнева и тревоги, был устремлён на тёмное существо.

— Отойти от её! — голос Михаэля прогремел, отразившись от невидимых стен этого странного места.

Тень даже не пошевелилась, казалось даже не подняло головы. На мгновение Эстель показалось, что она видит его лицо — не человеческое, не ангельское, а что‑то древнее, забытое. В его глазах не было злобы, лишь странная, почти печальная пустота смешанная с мольбой.

А потом незнакомец исчез. Растаял в тумане, словно его и не было.

Михаэль мягко опустился на землю, пока остальные ангелы бросились в рассыпную, на поиски чужака.

— Ты могла погибнуть, — голос Михаэля дрогнул, когда он помог Эстель подняться. — Я уже думал, что найду тебя… — Он осёкся, будто испугался собственных мыслей, и на мгновение опустил взгляд. В этом коротком замешательстве Эстель уловила то, чего раньше не замечала: не просто тревогу, настоящий, ледяной страх за неё. И он говорил с ней на ты, это казалась таким необычным и личным.

Эстель не ответила. Внутри бушевала странная смесь чувств: облегчение от спасения, гнев на собственную беспомощность и, вопреки всему, острое разочарование. Хоть она и была огорчена тем, что её «поймали», всё её внимание по‑прежнему поглощало то, что только что произошло.

— Это… не было злом, — наконец произнесла она, не отводя взгляда от клочьев рассеивающегося тумана, где ещё мгновение назад стоял загадочный силуэт. — Я чувствую, оно не хотело мне навредить. Оно… просило помощи.

Михаэль нахмурился, его светлые брови сливались с лицом от света крыльев в темноте. Крылья ангела медленно угасали, оставляя после себя лишь лёгкое сияние.

— Я догадываюсь, что это было, но лучше бы это догадками и осталось, — твёрдо сказал он. — Трещины во времени становятся всё шире, и из них вылезают существа, чьи истинные намерения нам не понравятся. Ты в опасности, поэтому я тебя не выпускал.

— Плевать! — вдруг вспыхнула Эстель, и в её голосе зазвенела сталь, которой раньше не было. — Я не вернусь обратно в вашу тюрьму! Можете убить меня прямо на месте, но я не позволю снова запереть меня, как какую‑то ненужную вещь!

Эстель была так рада выйти на улицу, ощутить глоток свежего воздуха, увидеть траву, даже этот страшный туман… Всё это, пусть мимолётное, пусть опасное, было жизнью.

Впервые в жизни она так рьяно отстаивала свои права, и не боялась. Вот что с ней делала её новая сила, она пробудила в ней дух, который долго спал под грузом сомнений.

Михаэль молча протянул ей небольшую шкатулку, обтянутую красным бархатом. Эстель опешила, её взгляд метнулся к предмету в его руках, потом снова к его лицу, пытаясь прочесть скрытые намерения.

— Что это? — спросила она, не решаясь взять вещь из рук ангела.

— Хотел отдать тебе это утром. Кузнецы сделали её лично для тебя.

Эстель, всё ещё чувствуя закипающую внутри злость, резко выхватила коробочку. Открыв, она замерла: внутри лежала изящная брошь в виде неведомого ей цветка, а в центре переливался светящийся камень, будто заключённая в нём звезда.

— Этот камень защитит тебя от тех, кто захочет использовать тебя и твою силу, — сказал Михаэль, скрещивая руки за спиной. Его голос звучал ровно, но в глазах читалось нечто большее, предупреждение, скрытое за простотой слов.

— Что это значит? — нетерпеливо спросила Эстель, сжимая брошь в ладони. Тепло камня проникало сквозь кожу, успокаивая, но вопросы только множились.

— Твоя сила… не такая, как у всех. Никто не может менять судьбы, кроме трёх богинь, и имя им — Мойры. Но ты можешь. Многие захотят использовать это, чтобы изменить прошлое или будущее. Этот камень скроет твою силу от других.

Эстель замерла. В голове щёлкнул невидимый замок, кусочки разрозненной мозаики сложились в единую картину.

— Ты знал… — её голос дрогнул. — Эта тень… ты понял, что она хотела от меня?

Михаэль коротко кивнул.

Эстель достала брошь и решительно приколола её к груди. Камень засиял мягким светом, словно приветствуя своё новое место.

— Спасибо, — сказала она, но тут же добавила с вызовом: — Но я всё равно не вернусь в вашу тюрьму.

— И не надо, — спокойно ответил Михаэль. — С этого момента ты не пленница. Ты вольна делать всё, что захочешь.

— И даже улететь в Ад? — с вызовом бросила она, приподняв бровь.

Михаэль кивнул.

На мгновение Эстель чуть не подпрыгнула от радости. Свобода! Настоящая, безграничная свобода! Но восторг быстро сменился тревогой: она вдруг осознала, что даже не знает, как именно попасть в Ад. Улыбка с её лица исчезла, а в глазах мелькнул страх перед неизвестностью.

…

Обратно в замок возвращаться пришлось пешком. Крылья Эстель, сотканные из светящихся нитей, перестали отзываться на её зов, словно испарились, оставив лишь призрачное воспоминание о невесомости полёта. Она рассказала об этом Михаэлю, и тот искренне удивился:

— Никогда не видел подобных крыльев у бессмертных.

Эстель сжала кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. Она была подавлена, от страха, что возможно больше не испытает чувство полета.

— Ты поможешь мне вернуться в ад? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу обратно, к Афаэлону.

Михаэль замер. В его взгляде промелькнуло нечто неуловимое — то ли боль, то ли недоумение.

— Зачем? — тихо спросил он. — Ты ангел, пусть твоя сила ещё не раскрылась до конца, но твоё место здесь. Для чего ты рвёшься туда, где тебе причиняли боль?

«И правда, зачем?» — мысленно повторила Эстель, и сомнения окутали её, словно густой туман.

Она хотела вернуться к Афаэлону… или это желание принадлежало не ей, а силе, что прежде была частью его жены? Эстель почувствовала, как сжимается внутри, превращаясь в маленький, дрожащий комок противоречий.

Михаэль всё ещё смотрел на неё, ожидая ответа. Она подняла глаза, собрав всю волю в кулак:

— Скажи мне, как вернуться в Ад, а дальше я сама решу...

Михаэль тяжело вздохнул, и сказал:

— Проведи этот день не как пленница. А к утру, если решение не изменится, я сам провожу тебя к порталу.

Эстель кивнула. В глубине души она и сама уже сомневалась, чего хочет на самом деле.

Михаэль сделал шаг к ней, словно хотел что‑то сказать, коснуться её руки… Но в этот момент его отвлекли, и он, бросив на неё последний взгляд, удалился.

Весь день Эстель бродила по небесному городу. Архитектура поражала: здания из светящегося камня, арки, увитые живыми цветами, площади, где ангелы собирались в тихие круги, обсуждая что‑то на языке, напоминающем шёпот.

Она замечала, как жители небес поглядывают на неё с любопытством, с настороженностью, с едва уловимым почтением. Странный ангел: без крыльев, но с силой, которую можно было ощутить, словно тепло от невидимого огня.

Её наряды, что сшили слуги специально для нее, были лёгкие, отливая на солнце золотом, они казались ей непривычными. Но они подчёркивали облик, делали её частью этого мира, пусть и ненадолго.

К вечеру Эстель вернулась в замок. У небольшого дерева, на скамье, погружённый в чтение, сидел Михаэль.

— Ну, как прошёл день? — спросил он, не поднимая головы.

— Сносно, — коротко ответила Эстель.

Он поднял глаза и похлопал по пустому месту рядом с собой, приглашая присесть. В его взгляде мелькнула самодовольная улыбка, когда она опустилась рядом.

— Тебе идут эти наряды. Ты выглядишь в них… очень привлекательно.

Эстель перевела взгляд на него. Его лицо изменилось, он снова открыто любовался ею, без тени смущения.

— Что с тобой произошло? — удивилась она.

— Не вижу смысла скрывать свои чувства, особенно, когда ты хочешь от меня сбежать.

— Чувства? — переспросила Эстель, чувствуя, как горят её щёки.

— Именно, — с лёгкой лукавинкой в голосе произнёс он. — Ты наверняка заметила, что я заинтересован тобой.

Эстель вздохнула, но не от навязчивости Михаэля, а то того, что сердце стало бешено колотиться, отзываясь на его симпатию. Плвсюду ходили бессмертные девушки, бросая на нее странные взгляды. «Ревность?».

— Ты заинтересован не мной, а Ехалией. Той, кому раньше принадлежала эта сила. Как и Афаэлон... — Она бросила это, с нескрываемым раздражением.

Михаэль нахмурился, затем нежно взял её за руку. Его прикосновение было тёплым, уверенным, успокаивающим.

— Это совсем не так. Я почти не знал Ехалию при её при жизни.

Эстель попыталась унять дрожь, взгляд скользнул к его книге, она решила перевести тему.

— Что читаешь?

— Скучное чтиво. Просто коротал время, ожидая тебя. Так что ты решила?

Она замолчала, собираясь с мыслями. Перед ней промелькнули образы: Афаэлон с его тёплой улыбкой, друзья, ждущие её в мире, который вот‑вот падёт во тьму, и Михаэль — добрый, сильный, готовый дать ей покой и защиту.

— Я ухожу, — тихо, но твёрдо сказала она.

Взгляд Михаэля стал серьёзным. Он стиснул скулы, посмотрел куда‑то вдаль, словно пытаясь выхватить из ночного неба ответ, которого там не было.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Тогда завтра я провожу тебя к порталу.

Голос его вдруг утратил тёплые переливы, став холодным и ровным, как лезвие клинка. Он захлопнул книгу с глухим стуком, поднялся и, не глядя на Эстель, бросил:

— Прошу, идём. Мы опаздываем к ужину.

Ужин проходил в тягучей, почти осязаемой тишине. Серебряные свечи дрожали, роняя на стены вытянутые тени, а блюда источали тонкий аромат небесных трав. Каждый кусочек таял во рту, но Эстель не чувствовала вкуса. Еда казалась безвкусной, как пыль, а изысканная сервировка насмешкой над её смятением.

Она украдкой поглядывала на Михаэля. Он держался безупречно: ни намёка на обиду, ни тени смятения. Лишь в глубине глаз, когда он изредка поднимал взгляд, плескалась глухая, сдержанная боль, как тёмное озеро под ледяной коркой.

«Он мог бы быть счастлив с кем‑то другим, — думала Эстель, сжимая в пальцах изящный бокал так, что костяшки побелели. — С той, кто ответит ему всем сердцем. Но я… я уже дала клятву другому».

После ужина она задержалась у окна в своей комнате. За стеклом расстилались бескрайние небеса, усыпанные звёздами, которые сегодня казались насмешливо близкими. Они мерцали, будто шептали: «Ты знаешь, что должна сделать».

Но вместо восхищения Эстель чувствовала лишь тяжесть, как если бы на плечи ей положили незримый камень. Она винила себя. За то, что её сердце не могло выбрать одного. За то, что позволяла себе чувствовать тепло к Михаэлю, несмотря на клятву, данную Афаэлону. За то, что причиняла боль тому, кто был добр к ней.

«Если бы я только не встретила Афаэлона первым… Если бы не дала ему обещания…»

Но эти «если» были пустыми. Она уже выбрала, и теперь должна была следовать этому выбору до конца, даже если он разрывал её изнутри. Эстель была всегда верной своим словам, этому учил ее отец. Она вдруг вспомнила своих покойных родителей, которые покинули ее восемь лет назад. Чтобы они сказали ей сейчас, зная, кем она стала? Как бы они отреагировали на то, что их дочь возможно ключ к апокалипсису на земле?

Когда за спиной раздался тихий стук, выводя её из омута мыслей, Эстель не обернулась. Сердце забилось чаще не от испуга, а от странного, почти болезненного волнения. Она чувствовала его присутствие спиной: тепло, силу, едва уловимый аромат сандала, который всегда сопровождал Михаэля.

Она заставила себя остаться неподвижной словно статуя. Сжала пальцы в кулаки, ощущая, как ногти впиваются в кожу, только бы не дрогнуть.

— Войдите… — её голос звучал ровно, почти бесстрастно. Но внутри всё дрожало от страха, от желания броситься к нему, обхватить его могучую шею руками, вцепиться в его губы и целовать, целовать, целовать до потери дыхания.

Михаэль вошёл без слов. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, отрезая их от остального мира. Он остановился в двух шагах достаточно близко, чтобы она могла разглядеть каждую черточку его лица, каждую тень, пробегающую по его глазам. Но достаточно далеко, чтобы между ними оставалась эта мучительная пропасть.

Он смотрел на неё так, словно пытался запомнить навсегда: каждую линию скул, изгиб губ, блеск в глазах. В его взгляде не было гнева только тихая, обнажённая боль, которую он больше не мог скрывать.

На мгновение ему показалось, что он может шагнуть вперёд, сжать её в объятиях, стереть эту холодную маску, которую она так старательно на себя надевала. Но, увидев её отстранённое лицо, такое безупречно спокойное, такое неприступное, он осёкся.

Прочистив горло, он наконец произнёс:

— Я хотел… — голос дрогнул, и в этом мгновении Эстель увидела, как рушится его привычная сдержанность, как трескается броня хладнокровия. — Хотел сказать спасибо за то, что была здесь. Даже ненадолго. Даже в качестве пленницы.

Эстель сглотнула, чувствуя, как комок подступает к горлу. Она заставила себя улыбнуться, криво, почти насмешливо:

— Это был самый лучший плен в моей жизни.

Слова прозвучали легко, но внутри они разрывали её на части.

Михаэль улыбнулся ей в ответ, не широко, не радостно, а как‑то… обречённо. В этой улыбке было больше печали, чем в тысяче невысказанных признаний.

— Завтра утром я зайду за тобой, — произнёс он тихо, почти шёпотом.

И он ушёл.

Дверь закрылась беззвучно, но для Эстель это прозвучало как удар молота. Она осталась одна в комнате, полной лунного света, в мире, полном невысказанных слов.

Медленно опустив руку, она прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Но пустота внутри разрасталась, заполняя всё пространство, вытесняя воздух, мысли, чувства.

«Верна своим словам. Верна клятве. Но верна ли себе?»

Звёзды за стеклом продолжали мерцать — холодные, равнодушные свидетели её невысказанной боли

Эстель закрыла глаза, позволяя себе на мгновение представить: вот он возвращается, обнимает её, говорит, что не отпустит. Но реальность была другой. И завтра... Уже завтра, всё изменится навсегда.

Но завтра наступило, а ее мечты не сбылись.

Глава 8. Правитель Миров

Утром Михаэль провёл Эстель к укромному участку леса, где среди вековых деревьев мерцал огромный портал, живой круговорот радуги, переливающийся всеми оттенками света. Эстель невольно усмехнулась про себя: «Выскочи оттуда единорог — я бы нисколько не удивилась».

— Если у вас есть портал, почему тогда демоны через него не проходят? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Всё просто, — спокойно ответил Михаэль. — В него можно только войти, и такой портал существует лишь на небесах. Наверняка у портала в аду тоже кто‑то дежурит. Тебя встретят и проводят в замок.

Король небес остался стоять в стороне, лишь одобрительно кивнув. В его взгляде читалась странная смесь печали и решимости, будто он изо всех сил удерживал себя на расстоянии.

Молчание повисло между ними, густое и тяжёлое, словно предгрозовая тишина. Эстель поймала его взгляд и на мгновение замерла: в глубине его глаз мелькнуло что‑то тёплое, почти нежное, но тут же скрылось за ледяной маской отстранённости.

Она невольно шагнула ближе, сама не понимая, чего хочет, то ли потребовать объяснений, то ли прижаться к нему в последнем объятии. Но тут же одернула себя, вспомнив клятву, данную другому.

— Прощай, Эстель, — произнёс он тихо. — Надеюсь, в следующую нашу встречу мы не будем стоять по разные стороны.

Его голос дрогнул на последнем слове, но он тут же сжал губы, будто упрекая себя за эту слабость. Ни шага навстречу, ни попытки коснуться, только руки, крепко сжатые за спиной. В глазах мелькнула боль, которую он тщетно пытался скрыть.

Эстель почувствовала, как в груди сжался ледяной ком.

Она улыбнулась сквозь подступающие слёзы, кивнула и, с тяжестью на сердце, едва сдерживая рыдания, шагнула в радужное сияние. На мгновение ей показалось, что он сделал едва уловимое движение вперёд, но когда она обернулась, он стоял всё так же неподвижно, лишь пальцы его на миг сжались в кулаки, а потом снова расслабились.

В последний миг, прежде чем портал поглотил её целиком, она уловила его шёпот, слишком тихий, чтобы разобрать слова, но в нём было столько невысказанной тоски, что у неё перехватило дыхание. «Что же он сказал?», — подумала она, и уже хотела было вернуться обратно, но портал не дал ей такой возможности. — «От чего же меня так тянет к нему? Неужели я поторопилась с клятвами?». Но она быстро присекла эту мысль.

Портал закрылся, оставив Михаэля одного среди вековых деревьев. Он долго смотрел на то место, где только что стояла Эстель, и наконец прошептал:

— Моя непокорная...

Слова повисли в воздухе. Он сжал кулаки, борясь с желанием броситься вслед, разорвать границы миров ради одного лишь прикосновения. Но он знал: сейчас это невозможно, она еще не готова... И больше он не станет ее останавливать, или вмешиваться, он обещал. Не лично Эстель, ее прежнему облику в имени Ехалия, но обещание для Михаэля было клятвой на смерть.

А где‑то за гранью, уже по ту сторону портала, Эстель прижала руку к груди, чувствуя, как колотится сердце. В ушах всё ещё звучал его голос, тот самый шёпот, который она не должна была услышать, но который проник в самое сердце. «Почему мне так знакомы эти слова, сказанные именно этим голосом? Опять загадки, возможн, я когда нибудь все же решу эту задачу». Она закрыла глаза, пытаясь заглушить внутренний голос, твердивший одно и то же: «Вернись. Вернись к нему гдупая».

По ту сторону портала действительно стояла стража, из двух демонов. Эстель торопливо объяснила цель своего появления, но воины лишь переглянулись с недоверием. Не проронив ни слова, они повели её к королю Алевьеру.

Когда стража провела Эстель через величественные врата замка, она едва успела оглядеться, как вдруг твёрдый, сдержанный голос заставил её вздрогнуть.

— Эстель...

Не успела она и слова сказать, как Афаэлон чуть не снес ее с ног приземлившись рядом, его движения были стремительными, но лишёнными суетливости. Он твёрдо обхватил её за талию, приподняв лишь настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. Он хотел убедится, что она действительно здесь. Внутри него всё сжалось от невероятного облегчения, но он держал чувства в железном кулаке.

Эстель невольно залюбовалась: крылья Афаэлона заметно окрепли и теперь сияли с невероятной величественностью. Перья, ещё недавно потрёпанные и тусклые, обрели глубокий, переливающийся оттенок, будто кто‑то пролил на них перламутровую краску. В каждом изгибе крыла читалась возрождённая мощь.

— Не могу поверить, что Михаэль тебя отпустил, — произнёс Афаэлон, его пальцы на мгновение задержались на её талии, словно не желая разрывать контакт.

Взгляд его, пронзительный и внимательный, скользил по лицу девушки, по линии бровей, по изгибу губ. Он изучал её так, будто пытался убедиться, что это действительно она. Каждая мелочь обжигала воспоминаниями. Внутри него бушевал вихрь эмоций, грозящий разорвать в клочья

— Я рад тебя видеть, — выдохнул он, и в этом простом признании прозвучала вся глубина тоски, копившейся днями и ночами.

Он снова прижал её к себе, крепко, отчаянно, так, словно боялся, что она растает. Эстель уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый аромат ветра и свежести. Время остановилось; существовали лишь биение его сердца, тепло его тела, сила рук, обнимающих её так, будто от этого зависела вся жизнь.

Когда Афаэлон наконец отстранился, его губы на миг задержались у её щеки, нежное, почти невесомое прикосновение, от которого по коже пробежали мурашки. Он мягко отстранился, но взгляд его не отпускал её ни на мгновение.

Под внешней невозмутимостью ангела клокотала буря. Ему хотелось схватить её в объятия, прижать к груди, излить всё, что накопилось за дни разлуки: страх да ее жизнь, отчаяние от бессилия, надежду на встречу, и любовь. Но он лишь сжал кулаки, заставляя себя оставаться сдержанным, боясь напугать её силой своих чувств.

— Я представлял нашу встречу, — продолжил он ровным, глуховатым голосом. — Во снах, в мыслях, в каждом мгновении. Но не смел надеяться, что это случится так скоро. Ты в порядке?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В его тоне не было навязчивой тревоги, лишь спокойная, сосредоточенная забота, от которой напряжение последних часов понемногу отпускало Эстель. Она вдохнула глубже, чувствуя, как тает ледяной ком в груди, от разлуки с другим. Правильно ли это? Наверное никто не даст ответ, ведь сердце может болеть от двоих.

Глядя в его сдержанно сияющее лицо, Эстель осознала, насколько сильно скучала по Афаэлону. По этому взгляду, по этой улыбке, по тому, как он умел одним прикосновением заставить её почувствовать себя в безопасности.

А он, глядя на неё, чувствовал, как тонкая грань самоконтроля вот‑вот даст трещину.

Афаэлон снова коснулся губами её щеки, коротко, трепетно. Это прикосновение обожгло его сильнее, чем он ожидал, пробудив в груди вихрь чувств, от которых перехватило дыхание. Он резко отстранился, сглотнув комок в горле, и произнёс, чуть понизив голос:

— Мы пытались тебя вызволить. Не раз. Но небеса неприступны, я сам позаботился об этом. Моя сила ещё не восстановилась до конца, я уже придумал план, как сделать это без моих способностей… И вдруг — вижу тебя.

Их пальцы переплелись, и в этом прикосновении таилась невысказанная клятва — горячая, почти осязаемая, словно электрический ток, пробегающий между ними.

— Больше никогда не позволю тебе оказаться в опасности, — тихо, но твёрдо произнёс Афаэлон. Его голос дрогнул, но взгляд оставался непоколебимым. — Ты помнишь? Ты — моя Эстель, и никто этого не изменит. Если нужно, я сам начну апокалипсис. Только чтоб ты была в безопасности. Только чтоб ты была со мной…

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как расплавленное золото. В них была и угроза, и обещание, и безумие этой огненой любви.

Сердце Эстель дрогнуло. Вот они, двое существ на краю умирающего мира. Двое, готовых бросить вызов самой смерти, лишь бы не разлучаться вновь.

Тишина сгустилась до предела, настолько, что каждый вдох казался преступлением.

— В следующий раз и выясним, — наконец произнесла Эстель с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить напряжение. Но в её голосе звучала не только шутка, в нём слышалась та же безрассудная решимость, что и в словах Афаэлона.

В тот же миг глаза ангела вспыхнули ослепительно‑белым светом, словно в них отразилось само небо. Он резко притянул её к себе, не нежно, а с той отчаянной силой, которая рождается лишь из долгих месяцев разлуки и страха потерять навсегда. И наконец их губы встретились.

Поцелуй был как удар молнии, жаркий, жадный, выжигающий всё лишнее. Эстель почувствовала, как земля уходит из‑под ног, как мир сужается до биения его сердца, до прикосновения его рук, до вкуса его губ, таких знакомых и в то же время новых.

Где‑то на периферии сознания мелькнуло: стража всё ещё наблюдает, неловко переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда деться от этой откровенной, почти неприличной вспышки страсти.

Афаэлон на мгновение оторвался от Эстель, бросил на стражей короткий, но властный взгляд и резко махнул рукой. Движение было чётким, не терпящим возражений: «Уйдите. Сейчас это только наше».

Стража, не проронив ни слова, поспешно ретировалась, оставляя их на едине.

Эстель прижалась к нему ещё ближе, словно пытаясь раствориться в нём, стать частью его света, его силы, его безумия. А он обнимал её так, будто она была единственным, что удерживало его в этом мире. Время остановилось.

— Я тоже очень скучала по тебе, Афаэлон, — наконец сказала Эстель, отрываясь от ангела, и это было правдой. Слова вырвались сами, обнажая то, что она так старательно прятала.

Он глубоко вдохнул, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Слова рвались наружу, но он сдержался, лишь кивнул, позволив себе едва заметную улыбку, в которой читалось всё то, что оставалось невысказанным: «Ты — моё спасение. Моя боль. Моя радость. Моя жизнь».

Вместе они направились в замок. Тяжёлые дубовые двери тронного Адского зала распахнулись, впуская их в пространство, где воздух словно сгустился. В глубине зала, на возвышении, восседал король Алевьер, раздавая слугам указы. Его суровое, казалось юношеское лицо озарилось лёгкой, почти неуловимой улыбкой при виде Эстель.

— Какой приятный сюрприз, Эстель... Мы рады тебе. — прогремел голос владыки ада, наполняя зал эхом. Он вернулся к слугам говоря, на другом языке что-то, и снова взглянул на гостью. — Но я весьма удивлён, что Михаэль тебя отпустил.

Афаэлон молча кивнул, подтверждая слова короля. Его пальцы едва заметно сжались, это действительно было странным.

— Михаэль оказался человеком слова, — ответила Эстель, тщательно сдерживая эмоции. — Он ни разу не обидел меня.

— Хм, возможно, — протянул Алевьер, пронзая её взглядом, от которого по спине пробежал холодок. — Но я имею в виду совсем другое… Ведь, именно Михаэль вскрыл шестую печать.

Эстель покачала головой, отказываясь верить.

— Нет, это невозможно… Он не мог…

Мысли вихрем проносились в её голове. «Михаэль? Нет, кто угодно, но только не он».

— К тому же, — продолжила она, пытаясь собраться с мыслями, — Михаэль с помощью камня воскрешения помог мне освободить мою силу.

Афаэлон сжал её руку чуть сильнее. Эстель мгновенно поняла почему или, скорее, почувствовала. В этом прикосновении читалось предостережение.

— Это лишь подтверждение тому, что именно Михаэль вскрыл печать, — произнёс Алевьер, поднимаясь с трона. Его фигура, облачённая в чёрные одежды отбрасывала длинную тень.

— Я не понимаю… — прошептала Эстель, оборачиваясь к Афаэлону. Её разум словно погрузился в туман — она потеряла нить, связывающую воедино все эти обрывки информации.

— Эстель! Ты вернулась! — раздался звонкий голос за её спиной.

Она обернулась. Наама стояла в дверях, её лицо светилось неподдельной радостью. В глазах бывшей наставницы читалась искренняя теплота.

Эстель кивнула ей, и вдруг осознала нечто удивительное: она больше не боится Нааму. Та сила, что пробудилась в ней, преобразила её изнутри. Теперь она смотрела на бывшую наставницу не как на угрозу, а как на равную.

Медленно, словно складывая мозаику из осколков правды, Алевьер продолжил:

— Эстель, ты теперь можешь менять и прошлое, и будущее. Афаэлон рассказал мне о твоей силе. — Его голос звучал задумчиво, но в нём сквозила тревога. — А скоро завеса времени разрушится…Она уже еле держится, осталось совсем немного времени.

— Мы думаем, что Михаэль хочет править всеми мирами, — твёрдо закончила Наама. В её голосе не было ни тени сомнения.

Эстель молчала. В душе бушевала буря противоречий. Она верила в это… и не верила. Перед её внутренним взором вставал образ Михаэля — его тёплая улыбка, его заботливые глаза, его искренний смех. Как совместить этот образ с тем, что она слышала сейчас?

Её разум метался между фактами и чувствами, между тем, что она видела своими глазами, и тем, что помнила сердцем. И самое страшное, что она не знала, чему верить. Каждая мысль, каждый довод разбивались о стену сомнений, оставляя лишь горькое послевкусие предательства.

Эстель вернулась в свою комнату в аду, потерянная и разбитая. Пространство, где тени казались гуще, а воздух пропитан был терпким ароматом. Афаэлон последовал за ней без единого слова. Лишь взгляд его, пылающий, как угли в сердце вулкана, выдавал тоску долгих дней разлуки. В нём читалось всё: и гнев, и отчаяние, и безудержное желание, копившееся два месяца.

Ночь обрушилась на них лавиной чувств неистовой, всепоглощающей, сметающей последние барьеры рассудка.

Как только дверь захлопнулась, Афаэлон рванулся к ней. Его тёплые ладони обхватили лицо Эстель, пальцы впились в кожу, словно он боялся, что она растает, как дым. Поцелуй последовал мгновенно яростный, даже болезненный, в котором выплеснулось всё напряжение разлуки. Эстель почувствовала, как подкашиваются ноги, как мир вокруг растворяется в вихре ощущений. Голова кружилась от возбуждения, от запаха его кожи, от бешеного ритма его сердца, отдававшегося в её груди.

Она ответила на поцелуй с не меньшей страстью, её пальцы уже рвали пуговицы его рубашки ткань затрещала, поддаваясь напору этого желания. Афаэлон зарылся в её волосы, вдыхая аромат, будто пытался запомнить его навсегда. Губы скользнули по шее, ключицам, оставляя огненные следы. Платье полетело в сторону, разорванное в порыве неконтролируемой жажды.

Эстель застонала, когда он снова поймал её губы в плен поцелуя.

— Моя Эстель… — прошептал он ей в ухо, слегка прикусив мочку, отчего по её телу пробежала волна дрожи.

Руки ангела скользили по её телу, очерчивая изгибы, воспламеняя каждую клеточку кожи. В одно движение он прижал её к стене, закинув её ногу себе на бедро. Эстель тут же почувствовала тепло его тела. Твердость возбуждения, всё это сводило с ума. Мир сузился до точки, где существовали только они двое. Эстель вдыхала его аромат, улавливала ритм его дыхания и понимала: она не жалеет о своём выборе. Это было правильно. Это было неизбежно.

Она обвила его второй ногой, и они слились воедино. Эстель вскрикнула, впиваясь пальцами в его плечи, прижимаясь к нему всем телом. Афаэлон ласкал её грудь языком, слегка покусывая соски, заставляя её выгибаться навстречу удовольствиям.

Когда она уже была на грани, он отстранился нарочито медленно, с мучительной нежностью. Развернул её, прижав к прохладной стене, и его губы проложили огненную дорожку по её спине. Лёгкий укус на ягодице заставил Эстель вскрикнуть от неожиданности, а следующий момент лёгкий шлепок на другой стороне заставил её вздрогнуть от смеси боли и наслаждения.

Афаэлон подхватил её на руки и повалил на кровать. Но Эстель не собиралась сдаваться без боя. Ловким движением она схватила его за шею, опрокинула на спину и уселась сверху. Его пальцы впились в её бёдра, задавая ритм, от которого её тело содрогалось в конвульсиях чистого удовольствия. Она стонала, шепча его имя, растворяясь в каждом мгновении.

Когда первые лучи сумеречного, адского света прокрались сквозь витражные окна, окрашивая комнату в голубоватые тона, они лежали в постели, окутанные шёлком простыней. Дыхание постепенно выравнивалось, сердца бились в унисон. Афаэлон провёл пальцами по её щеке, заправил прядь волос за ухо и вдруг прошептал:

— Ты… будто другая...— голос Афаэлона прозвучал резче, чем он хотел.

Эстель приподнялась на локте, в груди тут же сжалось тревожное предчувствие.

— Другая? — переспросила она, и в голосе невольно проскользнула растерянность.

—Да… — он резко сел на постели, избегая её взгляда. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но он тут же заставил себя расслабить руки. — Ты смотришь иначе. Думаешь о чём‑то… другом.

В его глазах вспыхнул не ревность, а скорее соперничество. Холодное, яростное осознание, что где‑то в её сознании теперь есть место для кого‑то ещё. Для его брата. Для Михаэля.

— Между вами что‑то было?

Эстель села, выпрямив спину, пытаясь удержать дрожащий подбородок. Она посмотрела ему в лицо, после твёрдо и открыто.

— Ничего между нами не было. Я верна клятве, которую дала тебе. Да, Михаэль заинтересован мною, и он говорил мне об этом. Но я вернулась к тебе. К тебе, Афаэлон.

— Откуда мне знать, что ты вернулась ко мне? — он с трудом сдержал рывок вперёд, желание схватить её за плечи и притянуть к себе. — Тебя не было два месяца…

Эстель замерла. Слова ударили, будто хлыстом. Она не верила своим ушам. После всего, через что она прошла? Через страх, боль и сомнения, после страстной ночи, когда они были так близки… он говорит это?

— Ты ведь не серьёзно… — прошептала она, чувствуя, как внутри что‑то надламывается.

— Нет, я вполне серьёзен. — Афаэлон резко встал, шагнул к окну, сжал пальцами край рамы так, что побелели костяшки. — Михаэль… Он мой брат, и я знаю его лучше, чем кто‑либо. Он умеет находить слабые места. Умеет убеждать.

—Подожди, он твой брат? — удивилась Эстель, но осознание других слов ранили сильнее. — А, так вот кто я для тебя? — её голос стал тише, но она заставила себя произнести это вслух. — Слабое место? Объект для убеждения?

Афаэлон замер. Слова мерзко повисли в воздухе, обжигая нутро. Он хотел что‑то сказать, оправдаться, смягчить удар, но вместо этого лишь сжал челюсти. Внутри бушевала буря: злость на брата, злость на себя, злость на эту невыносимую неопределённость.

— Ты не можешь вот так взять и уйти! — выкрикнула Эстель, оставаясь на постели — обнажённая и уязвимая, словно лишённая последней защиты.

— Мне нужно подумать, — бросил он, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, но в нём сквозила едва сдерживаемая ярость. — И тебе, по всей видимости, тоже...

Эстель почувствовала, как в груди разрастается горячая волна обиды, такая острая, что перехватило дыхание. Ей хотелось закричать, выругаться самыми грязными словами, броситься к нему, ударить, заставить посмотреть ей в глаза. Но пока она, дрожа, вставала и накидывала одежду, он уже захлопнул дверь.

А потом, она услышала самое страшное, звук закрывающегося засова.

Эстель резко рванулась к двери, дёргая ручку, не веря и не желая в это верить.

— Афаэлон! — её крик эхом разнёсся по комнате. — Открой!

— Прости, Эстель, — его голос донёсся сквозь дерево, холодный и отстранённый, но в нём явственно слышалась внутренняя борьба. — Но пока мы не можем рисковать.

Она почти сразу услышала его шаги, ровные, решительные, удаляющиеся прочь. Каждый шаг будто вбивал гвоздь в стену между ними.

— Ты не можешь так поступить со мной! — закричала она, колотя кулаками по двери. — Не можешь!

Афаэлон остановился на мгновение, нога дрогнула над следующей ступенькой. Внутри всё кричало: «Вернись! Обними её, скажи, что это ты так не думаешь, скажи что, это лишь притворство. Скажи, что это лишь для ее безопасности».

— Зачем ты вернулась Эстель, — прошептал Афаэлон. — Ты должна была остаться в безопасности, там, на небесах. А ты Михаэль, почему позволил ей, вернутся, чертов идиот...

Эстель прижалась лбом к холодной поверхности двери, чувствуя, как по щекам катятся слёзы горячие и горькие.

«Вот для чего я вернулась, — с ужасом осознавала она, медленно опускаясь на пол. — Чтобы снова стать пленницей. У своих же. Я выбрала его, чтобы быть рядом. И чем он отплатил мне? Недоверием, презрением и одиночеством». Его недавние слова отпечатались на ее слуху: 'Ты помнишь? Ты — моя Эстель'. «Так вот что это значило? Я теперь его собственность? Не прощу!».

Тишина комнаты давила, словно могильная плита. Эстель обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но холод проникал глубже, добираясь до самого сердца.

Глава 9. Богиня огня

Эстель сидела в запертой комнате, погружённая в водоворот тягостных мыслей. Тени, пляшущие по стенам, словно насмехались над её беспомощностью.

«Что будет дальше? — билась в голове неотступная мысль. — Как исправить то, что уже сломалось между мной и Афаэлоном? Да и нужно ли вообще? Если наши чувства не выдержали первой же проверки, зачем пытаться склеить осколки?»

Внезапно память вырвала из глубин души образ Жанна. Точнее она никогда не забывала его, он теперь стал частью её существа. Сейчас она почти физически ощутила тепло его руки на своём плече. Именно он всегда появлялся в самые тёмные минуты, молча принимая на себя её боль.

А теперь она одна, тут в чужом мире. Среди людей, которые, как оказалось, были ей такими же чужими, да и если их вообще можно было назвать людьми.

«С самого начала я была для них лишь святым Граалем, — горько подумала она. — Инструментом, который должен предотвратить катастрофу. Ну ничего, я ещё покажу им, на что способен обычный человек. Заперли меня здесь после двух месяцев заточения…»

Вдруг что‑то дрогнуло в груди, и оттуда вырвалась знакомая огненная нить, едва ощутимая, но такая тёплая. Эстель удивлённо прижала ладонь к груди:

— Опять ты? Что тебе от меня нужно? Всем что‑то нужно от меня…

Она замерла. В темноте комнаты, прямо перед ней, мерцал открытый портал. Это было невозможно, ведь в замке нельзя открыть портал, даже королю Ада это не под силу. Но он был реален: края переливались багровыми и золотыми всполохами, а из глубины доносился едва уловимый шёпот:

— Иди… иди ко мне…

Сердце бешено колотилось, но тонкая огненная нить, исчезающая в портале, словно звала за собой. Что‑то внутри неумолимо подталкивало шагнуть вперёд.

Первый шаг был неуверенный, почти робкий. Второй уже намного твёрже. Она приблизилась вплотную к мерцающей арке. Несмотря на черноту, портал манил своей невероятной, пугающей красотой.

«Лучше уйти туда, куда он ведёт, чем сидеть здесь, запертой, — решила Эстель. — Представляю, какое будет лицо у Афаэлона, когда он войдёт в комнату, а меня там не окажется». Мысленная картина вызвала горькую усмешку. «Хуже уже не будет, — подумала она. — Жаль только, что не увижу его лица…»

Один решительный шаг и Эстель очутилась на грани миров, прямо перед бушующим пламенем Геенны. Огненный океан вздымался перед ней, словно живая стихия: языки пламени извивались, переплетались, превращаясь в причудливые фигуры, а жар, коснувшись лица, вдруг оказался… ласковым. Не обжигающим, а манящим.

Гигантский огненный вихрь ревел, будто пробудившийся исполинский зверь, чьи когтистые лапы уже вцепились в стены древнего замка. Пламенные щупальца хлестали по камню, оставляя чёрные следы, и рвались ввысь, к невидимому небу, будто пытались дотянуться до звёзд.

Шёпот, едва уловимый поначалу, нарастал, заполняя сознание:

— Прыгай… Прыгай… Доверься мне…

Эстель замерла, сердце колотилось где‑то в горле. Она медленно приблизилась, не веря собственным глазам. Протянула дрожащую руку, и огонь откликнулся. Ласково лизнул кожу, обвил пальцы, словно приветствуя давнюю подругу. Не было боли, а лишь нежное, почти убаюкивающее тепло, обещающее защиту.

Собрав всю волю в кулак, стиснув зубы, Эстель снова сделала последний шаг, и прыгнула в огненный вихрь.

Мгновение и мир тут же перевернулся.

Эстель стояла в самом сердце Геенны. Перед ней возникла девушка невероятной, почти неземной красоты. Её волосы струились, словно языки пламени, переливаясь всеми оттенками огня, от алого до золотистого. Кожа отливала перламутровой чешуёй, мерцая в тусклом свете, а за спиной едва заметно подрагивали обугленные крылья, источая призрачное свечение.

Улыбка незнакомки, такая лёгкая и загадочная, обещала ответы на вопросы, которых Эстель ещё не успела задать.

— Здравствуй, Эстель, — прошептала девушка. Голос её, глубокий и насыщенный, словно вмещал в себя тысячелетнюю печаль, дрогнул на первом слоге, будто ей стоило невероятных усилий произнести это простое слово.

— Я — Элизандреа, богиня огня, матерь демонов и огненная Геенна.

Эстель с трудом сдержала дрожь в голосе, невольно сжимая пальцы в кулаки:

— Зачем ты позвала меня? Что тебе нужно?

Элизандреа медленно подняла взгляд. Её глаза не отражали огонь, они и были огнём. Пламенные бездны, в которых пылал сам огонь естества. Когда Эстель невольно взглянула на грудь богини, татуировка, сплетение огня и змеи, словно ожила, запульсировала, выбросив крошечные язычки пламени.

В следующий миг Эстель вздрогнула: по щекам богини струились слёзы, не водяные, а крошечные капли расплавленного золота, оставляющие на коже тусклые блики. Каждая слезинка падала с тихим шипением, будто капля на раскалённую поверхность.

— Я больше не могу… — голос Элизандреи сорвался, она сглотнула, пытаясь собрать рассыпающиеся слова. — Не могу быть тем, кем являюсь. Мой огонь… он уничтожил того, кого я любила больше жизни. Моего Абаддона. Теперь у меня нет причины существовать.

Сердце Эстель сжалось. Она понимала эту боль, пусть Жанн не был её любовью, но она любила его как родственную душу. Рана, давно прикрытая пеплом времени, вдруг вскрылась, захлестнув горячей волной горечи и утраты. Она невольно коснулась груди, словно пытаясь унять внезапную боль.

— Но… что ты хочешь от меня? — осторожно спросила Эстель, чувствуя, как собственные слёзы подступают к глазам, застилая взгляд. — Чем я могу помочь?

— Измени прошлое, — голос богини зазвучал настойчиво, словно раскаты далёкого грома, от которого содрогнулась сама ткань реальности. — Верни его мне. Любой ценой. Я готова на всё.

— Это невозможно, — Эстель покачала головой, отступая на шаг. — Вмешиваться в ход времени запрещено. Я не могу этого допустить, к тому же… моя сила только пробудилась во мне. Я едва понимаю, как ею управлять.

Элизандреа улыбнулась, но грустно, чуть насмешливо, словно слышала эти слова уже тысячу раз. В её глазах вспыхнули опасные искры:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мой огонь не подвластен никому. Он был создан вместе со вселенной, он поддерживает тепло по всему земному шару. Ты думаешь, какие‑то «запреты» остановят меня?

Богиня начала медленно обходить Эстель, указывая на вихри пламени, кружащиеся вокруг них. Языки огня танцевали в воздухе, то сгущаясь в причудливые фигуры, то рассыпаясь искрами. Здесь было не так жарко, Элизандреа сдерживала свою силу, чтобы не навредить гостье. Но это было лишь временное милосердие. Воздух дрожал от сдерживаемой мощи, словно натянутая до предела струна.

Эстель почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб, несмотря на окружающее пламя. Что‑то надвигалось, нечто гораздо более страшное, чем просто гнев богини.

— Ты останешься тут, Эстель, — голос Элизандреи прозвучал тихо, но в нём звенела непреклонная решимость. — Пока моё желание не будет исполнено. И поверь, я найду способ заставить тебя действовать. Вечно свою силу я сдерживать неспособна. Поэтому тебе лучше поторопиться с обучением. У нас… очень мало времени, теперь ты моя пленница.

— Серьёзно?! — вырвалось у Эстель. Она резко вскинула голову, глаза вспыхнули негодованием. — Да вы издеваетесь?! Почему все хотят взять меня в плен?

Голос Эстель стал грубее, она упрямо выпрямилась, глядя прямо в пылающие глаза богини:

— Даже если бы я могла — а я не могу! — даже если бы я знала как, вы просите невозможного. Вы хотите перевернуть мироздание из‑за своей боли. Но так не бывает. Никто не вправе…

— Никто не вправе?! — Элизандреа резко остановилась, и воздух вокруг неё затрещал от всплеска энергии. Пламя взметнулось выше, окрасившись в багровые тона. — Ты не знаешь, что такое настоящая боль, Эстель. Я дам тебе выбор: помочь мне, или стать частью моего пламени. Решай.

В тот же миг пространство вокруг неё сгустилось, превратившись в непроницаемую огненную клетку. Паника охватила её в жарком, всепоглощающем страхе. Эстель оказалась в ловушке, лицом к лицу с богиней, чья боль и отчаяние стали её же тюрьмой.

— Ты не понимаешь, — тихо, но твёрдо произнесла Элизандреа. Её огненные волосы вспыхнули ярче. — Вмешательство в ход вещей уже произошло. Через брешь в мироздании прошёл Король Хаоса. Он жаждет меня — не как женщину, а как источник безграничной силы. Именно он виноват в смерти моего любимого. Он пытался пройти через мой огонь и нарушил всё, что я так долго строила.

Она сделала паузу, и в её глазах вспыхнул нестерпимый огонь воспоминаний — такой яркий, что Эстель невольно отшатнулась. В этом пламени читалась не просто боль — в нём бушевала целая вселенная чувств, разорванная на части.

— Абаддон был тут, со мной… — голос Элизандреи сорвался на шёпот. Она сжала кулаки, будто пытаясь удержать рассыпающиеся мгновения прошлого. — Я лишь на миг потеряла контроль… и вот…

Её плечи содрогнулись, но она тут же выпрямилась, словно заставляя себя не сломаться. Медленно и с торжественностью, Элизандреа протянула руку к Эстель. В ладони богини лежал красный, пульсирующий кристалл, не камень, нет, а нечто живое, бьющееся в ритме давно угасшего сердца.

— Это всё, что осталось от него… — каждое слово давалось ей с трудом, будто она разрывала собственную душу на части. — Его сердце…

Эстель невольно потянулась к кристаллу, но не успела коснуться, Элизандреа резко сжала кулак. Пламя вспыхнуло ярче, поглощая драгоценную реликвию без следа. Лишь тихий стон, похожий на последний вздох, пронёсся по залу.

— Если он заберёт меня, — богиня теперь говоррила глухо, отстранённо, будто она уже находилась где‑то далеко, — равновесие рухнет. И тогда не будет ни прошлого, ни будущего, лишь бесконечный хаос…

Эстель замерла. Что‑то резко изменилось, не в пространстве, а в самой сути происходящего. Она ощутила это кожей, каждым нервом: воздух стал гуще, время замедлило бег. И тут она увидела...

От Элизандреи тянулась чёрная нить, толстая, пульсирующая, словно живое щупальце тьмы. Она уходила сквозь огненный вихрь, исчезая в неведомых глубинах, откуда не было возврата.

— Он уже здесь, — прошептала Эстель, глядя на Элизандрею с ужасом и пониманием.

Глаза богини вспыхнули огнём, как и её крылья. Она тоже почувствовала его приближение, ледяное, зловещее, будто сама тьма сгустилась в воздухе. В груди Элизандреи закипела ярость, древняя и неукротимая. Он... Тот, кто оборвал жизнь Абаддона, её возлюбленного, её света. Тот, кто превратил её вечность в наполненную теперь до верхов горечью и жаждой мести.

Вдруг огонь вихря в одном месте разошёлся, и оттуда шагнул человек, или существо, или нечто между. Его кожа была почти чёрной, глаза без единого проблеска белка, сплошная непроницаемая тьма. Лицо казалось высеченным из камня, лишённым жизни, а за спиной зияли крылья, словно чёрные дыры, искажающие само пространство вокруг.

— Ах, вот и ты… Моя неуловимая любовь. Говорил же: рано или поздно я тебя найду, — произнёс он с тягучей, почти ласковой угрозой. Голос его звучал так, будто сами тени шептали сквозь раскаты далёкого грома.

— С каких это пор я твоя «любовь»? — вскинула бровь Элизандреа, и в её голосе звенела сталь. Но тут же осеклась: взгляд его скользил мимо неё, словно она была лишь тенью, недостойной внимания.

Эстель похолодела.

— Это… вы мне? — пролепетала она, вглядываясь в безжизненное лицо незнакомца.

Он приблизился вплотную, не отрывая от неё взгляда, от которого кровь стыла в жилах. Не успела она решить, бежать или застыть, как его губы коснулись её губ. Она не ответила, и он отстранился с нарочито удивлённым выражением.

— Неужели? — протянул он, и в голосе зазвучала притворная обида. — Неужели ты совсем меня забыла? Ах, как жаль… Но, впрочем, это лишь добавляет игре остроты, не находишь?

— Я… — начала она, но он резко обернулся, впившись взглядом в пространство за её спиной. На миг замер, словно разглядывал что‑то невидимое, затем снова обратился к ней с холодной улыбкой.

— Хотя, знаешь, неважно. Судьба сегодня щедра ко мне! Моя драгоценная Ехалия… и моя непокорная Элизандреа. Вы обе отправляетесь со мной. И да, это не предложение.

Он схватил Эстель за плечо, а другой рукой потянулся к Элизандрее. Та метнула в него огненный шар, но крылья его распахнулись, поглотив пламя без следа.

— Опять эти фокусы… — вздохнул он с напускным разочарованием. — Дорогая, я теперь куда сильнее, чем прежде. Так что либо ты идёшь по‑хорошему, либо… — он слегка сжал пальцы, и Элизандрея рухнула на колени, сдерживая крик, — …либо я покажу, насколько неприятно может быть сопротивление. Крылышки ведь тебе ещё пригодятся, не так ли?

Он наклонился к ней, и в его глазах вспыхнули багровые искры.

— О‑о‑о, какая сила… Просто восхитительно! Но мы это исправим, правда, мой маленький огонёк? — Он выпрямился и перевёл взгляд на Эстель. — А с тобой… с тобой будет посложнее. Что они с тобой сделали, эти белокрылые идиоты? Растворили память в сиянии своих перьев? Ха‑ха‑ха.

Элизандреа с трудом подняла голову. В её глазах пылала не просто ярость, а целая вселенная гнева, сотканная из боли и ненависти. Он посмел. Посмел явиться сюда, посмел диктовать ей условия.

— Ты… — её голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемой мощи, — ты заплатишь за Абаддона. Даже если мне придётся сжечь этот мир дотла...

Он рассмеялся, звук, от которого содрогнулись стены Геенны.

— О, как трогательно! Месть, страсть, трагедия… Обожаю такие истории. Но знаешь что, огонёк? — он сделал шаг к ней, и тьма за его спиной зашевелилась, словно живое существо, — Абаддон был слабаком. Он не заслужил тебя. А я… я достоин. И я заберу то, что принадлежит мне по праву.

Элизандреа стиснула кулаки. Пламя вокруг неё взметнулось выше, окрасившись в алые и фиолетовые тона, цвета её гнева. Она знала: сейчас не время для эмоций. Нужно действовать. Но как победить того, кто поглощает огонь, кто искажает само пространство?

Вдруг, пламя вокруг неё запульсировало, отзываясь на её волю. Пора было показать ему, что значит разбудить ярость богини. Элизандреа сосредоточила волю — и пламя вокруг неё взметнулось стеной, сотканной из чистой ярости. Огненные нити устремились к мужчине, сплетаясь в сложную вязь древнего заклятья.

Удар обрушился на противника: пламя загорелось в ослепительной вспышке, разорвавшей тишину Геенны громовым раскатом. Воздух затрещал от энергии, пространство дрогнуло, будто не в силах выдержать такую мощь.

Когда сияние угасло, на месте мужчины осталась лишь тёмная воронка, медленно рассеивающаяся в воздухе. Элизандреа тяжело опустилась на колени, дыхание вырывалось прерывистыми клубами пара. Эстель бросилась к ней, поддерживая за плечи.

— Получилось?.. — прошептала Эстель, оглядываясь на пустое место.

Элизандреа кивнула, пытаясь унять дрожь в руках. В груди разливалось горькое удовлетворение.Она закрыла глаза, позволяя себе миг слабости...

И тут за их спинами раздался резкий смех, неторопливый, издевательский, от которого по спине пробежал ледяной озноб. Они обернулись.

Он стоял в десяти шагах, цел и невредим. Чёрные крылья плавно колыхались за спиной, а на губах играла та же презрительная улыбка. Ни единого следа от атаки богини. Бдто она швырнула горсть песка в скалу.

— Ты серьёзно думала, что меня это остановит?

Элизандреа почувствовала, как внутри всё похолодело. Невозможно. Ее сила должна была разорвать его на части. Должна была...она использовала всю. Ее мощь, даже Хаосу раньше было несовладать с ней...Но он сказал, что стал сильнее, неужели настолько?

— Что ты... — её голос дрогнул. — Что ты такое?!

Он сделал шаг вперёд, подошёл ближе к девушкам, и его черные крылья, зашевелились будто чувствуя добычу.

— Я — то, чего вы не сможете понять. То, чего не сможете победить. — Он развёл руки, и пространство вокруг него начало искажаться, словно расплавляясь. — Теперь твоя сила лишь искра перед моей тьмой.

Эстель схватила Элизандрею за руку. В её глазах читался немой вопрос: что теперь?

Элизандреа сжала её пальцы. Противостоящие друг другу совсем недавно, было обьедены перед лицом зла.

— Ты ошибаешься, — произнесла Элизандреа, и выпрямляясь. — И совсем скоро я тебе это докажу.

Он рассмеялся звук, громко и резко.

— Посмотрим, насколько хватит твоего мужества… огонёк, — протянул он, и взгляд его, словно ледяной клинок, скользнул к Эстель. Губы растянулись в широкой, неестественно широкой улыбке. — Какой у нас сногсшибательный квартет… Одна краше другой. Ну что я за везунчик такой?

Последнее слово ещё висело в воздухе, когда пространство вдруг треснуло с оглушительным хлопком, будто разорвали гигантский шёлковый занавес. Эстель и Элизандрея почувствовали, как земля уходит из‑под ног; мир перевернулся, рассыпался на миллионы осколков, а затем сложился вновь — уже в иной конфигурации.

Они стояли посреди пространства, которое будто существовало вне времени и логики. Реальность здесь была сшита из противоречий: линии изгибались под немыслимыми углами, образуя невозможные перспективы; тени падали вверх, а не вниз, словно притяжение работало наоборот; воздух мерцал, пропитанный звёздной пылью, и при каждом вдохе на языке оставался привкус озона и чего‑то древнего, забытого.

Эстель огляделась, и в голове сама собой всплыла строчка: «Алиса в Стране чудес». Но этот мир был не сказкой, это был кошмар, вывернутый наизнанку. Здесь не было милых говорящих кроликов или безумных чаепитий. Здесь всё шептало об опасности: деревья с ветвями, похожими на скрученные кости, росли корнями вверх; вдалеке виднелись силуэты зданий, чьи окна смотрели на них, словно пустые глазницы; а небо было не небом вовсе, а гигантским зеркалом, в котором отражались тысячи искажённых версий их самих.

Элизандрея сжала кулаки оглядываясь, пламя вокруг её рук вспыхнуло, но тут же дрогнуло, словно реальность этого мира подавляла её силу.

— Где мы? — прошептала Эстель, и её голос разлетелся на десятки эхо, каждое из которых звучало чуть иначе, будто произносилось другим человеком.

— В моём мире, — раздался голос за их спинами. — В месте, где ваши правила не работают. Где я — единственный закон.

Он сделал шаг вперёд, и пространство вокруг него исказилось, будто вода, в которую бросили камень.

— Добро пожаловать в мой мир красотки, вы имеете честь разговаривать с королем Хаоса...

Глава 10. Прошлое и будущее

Афаэлон ворвался в комнату Эстель когда осознал, что мир трещит по швам. «Я думал что спасаю ее, — думал Афаэлон, — но на самом деле помощь нужна мне. Я потерял голову как мальчишка, обидел ее, запер... Как теперь смотреть ей в глаза?»

Ад содрогался в судорогах, будто гигантское существо, пронзённое невидимым клинком. Стены дрожали, пол ходил ходуном, а в воздухе висел пронзительный, почти неслышимый звон, как предвестник катастрофы. Всё стало ясно без слов: с Геенной случилось нечто непоправимое.

Дверь с оглушительным грохотом врезалась в стену, выбив из кладки целые куски камня. Мозаика на стене затрещала, словно сухая корка, и посыпалась вниз.

Афаэлон замер на пороге, его глаза метались по комнате, но вместо Эстель в комнате Афаэлон увидел мужчину.

На кровати, небрежно раскинувшись, словно хозяин положения, лежал Пенторуэль. В пальцах его дымилась сигарета, коричневая, толстая, с золотым ободком, явно не из мира бессмертных. В воздухе витал запах вишневого табака. Пенторуэль услышав гостя, выпустил клуб дыма, лениво проследил за его таянием и лишь тогда поднял взгляд на Афаэлона.

— А‑а‑а, явился! — протянул Пенторуэль с издевательской лучезарностью, развалившись на кровати. — Ну надо же, какой сюрприз! А я тут отдыхаю, любуюсь интерьером… Кстати, у твоей подружки отличный вкус. Кровать просто огонь! Я даже чуть не задремал, пока ждал. Может, тебе тоже прилечь? Атмосфера располагает!

Афаэлон замер, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. В глазах вспыхнул багровый огонь, а голос, низкий и хриплый, прорвался сквозь стиснутые зубы:

— Где она?! Если хоть волос упал с её головы…

Пенторуэль медленно сел, театрально стряхнул пепел на покрывало и ухмыльнулся:

— О‑о‑о, не переживай так! Она в надёжном месте. В самом сердце хаоса, если быть точнее… — он повертельпальцем в воздухе. — Можно сказать, в эпицентре бури. Ну знаешь, там, где молнии танцуют, а время идёт задом наперед, правда сногсшибательно? Это я придумал.

Ярость взорвалась в Афаэлоне. Он рванулся вперёд, но пространство перед ним исказилось, и вот Пенторуэль уже стоит напротив, улыбаясь во весь рот, словно кот, объевшийся сметаны. Афаэлон зарычал, его пальцы сжались в когтистые лапы:

— Ты играешь с огнём, Пенторуэль Я разорву тебя на части, даже если придётся пройти через сам Хаос.

— Ой‑ой, полегче! — демон ловко увернулся от удара, пританцовывая на месте. — Ты всегда был таким… прямолинейным. Сила — это не только кулаки, Афаэлон. Это понимание. Контроль, и, даже в какой‑то степени, чувство юмора. Без него в хаосе никак. А ты, похоже, напрочь его лишился! За эти... Сколько кстати лет прошло?

Афаэлон ударил снова, но кулак прошёл сквозь фигуру демона, словно сквозь дым. Он зашипел, обнажив острые клыки:

— Надо было прикончить тебя еще тогда, а ни накладывать на тебя печать...— оскалился Афаэлон.

Пенторуэль рассмеялся, и этот смех эхом разнёсся по комнате, искажая стены, будто они были сделаны из жидкого стекла:

— Ой как жто не по ангельски. Твои подданные в курсе, что из король самый настоящий демон?

Афаэлон снова попытался ударить его, но без результатно.

— Да ты прав Афаэлон, — продолжал Пенторуэль. — Но ты ведь знаешь, кто сломал печать, не так ли? — Он наклонился немного вперед, — Ты… Ты открыл дверь в Хаос. Ты дал мне силу. Ну, технически, ты дал мне меня. Звучит как‑то эгоистично, да? Но что поделать — я самовлюблённый тип. Можно сказать, я — шедевр собственного творения!

Афаэлон сдерживаясь спросил:

— Как ты выжил? Я уничтожил печать вместе с тобой! Я об этом позаботился...

Пенторуэль закатил глаза, изображая крайнее раздражение:

— Позаботился? О, милый Афаэлон, Хаос не возможно уничтожить. Я стал частью его, а он стал частью меня. Мы как сиамские близнецы, только круче, без лишних органов и с неограниченным запасом сарказма. И знаешь что забавно? Ты помог этому случиться. Ты буквально сказал: «Эй, Хаос, заходи, располагайся!» Ну прямо гостеприимный хозяин!

— Я хотел спасти её, — глухо произнёс Афаэлон, опустив голову. — Узнал, что она в мире смертных… Если бы я знал, чем это обернётся…

— И не ожидал, что она стала смертной, да? — перебил Пенторуэль, хлопая в ладоши с энтузиазмом циркового клоуна. — Вот это поворот! Прямо мыльная опера. Ну ты понял. Бедная девочка, даже не представляет, что ждёт её, когда память вернётся. Хотя… может, это и к лучшему? Как считаешь? Вдруг она оценит мой шарм, когда всё вспомнит?

— Что ты с ней сделал?! — рявкнул Афаэлон, его глаза вспыхнули алым огнём. — Если ты прикоснулся к ней хоть пальцем, я вырву твоё сердце.

— Ничего! — Пенторуэль поднял руки в защитном жесте, но в глазах плясали дьявольские искорки. — Пока ничего. Она сама всё сделает. Её пробуждение — это лишь вопрос времени. И когда она вспомнит, кто она на самом деле… — Пенторуэль расплылся в улыбке, — а когда вспомнит, кто во всем виноват... В общем, будет весело. Обещаю! Я даже приготовлю попкорн.

— Заткнись! — Афаэлон попытался шагнуть вперёд, но ноги будто приросли к полу, словно корни древнего дерева. Он зарычал, пытаясь разорвать невидимые путы: — Ты пожалеешь, что встал у меня на пути. Я найду способ уничтожить тебя, даже если для этого придётся стать самим Хаосом!

— Она тебе нравится, правда? — демон подмигнул, растягивая губы в хищной улыбке. — Понимаю, я тоже по уши в неё влюблён, во всяком случае был когда‑то. Но кто знает? Знаешь, что интересно? Ты ради неё сломал печать и впустил хаос, а я ради неё этот хаос сюда принёс. Вот умора‑то! Мы как два безумных поклонника, сражающихся за внимание звезды.

Пенторуэль закатился диким хохотом, но вдруг резко себя одёрнул, словно переключив режим.

— Ты сломал печать ради неё. Ты пожертвовал порядком ради любви. А любовь, дорогой мой, всегда была самым мощным катализатором всех катастроф. Ну кто бы мог подумать, что ты такой романтик? Прямо герой трагической поэмы!

— Зачем ты пришёл? — спросил Афаэлон, пристально глядя на гостя. Его голос звучал ровно, но в глазах читалась настороженность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Искал тут кое‑что, решил заскочить в гости. Перед тем, как пойду навестить белокрылых придурков, — небрежно бросил Пенторуэль, лениво оглядывая комнату. Он провёл пальцем по краю старинного шкафа, словно оценивая его ценность.

Афаэлон стиснул зубы — он мгновенно понял намерения Пенторуэля. Тот хочет завершить начатое, сорвав все остальные печати. Воздух между ними словно наэлектризовался.

— Я не позволю тебе вскрыть печати… — прошипел ангел, и его крылья едва заметно дрогнули, готовясь к схватке.

Пенторуэль вскинул брови, изображая искреннее удивление.

— Мой старый друг, раньше нужно было об этом думать, а теперь… — Он сделал паузу, словно наслаждаясь моментом. — Теперь всё уже решено.

Он поднял руку, и пространство вокруг начало мерцать, распадаться на фрагменты, словно разбитое зеркало. В воздухе заплясали искрящиеся частицы, создавая причудливую мозаику из света и тени.

— Прощай, страж. Или… до встречи? — Пенторуэль усмехнулся, его фигура начала растворяться в воздухе, а голос эхом разносился по комнате. — Кстати, если вдруг захочешь поговорить — я всегда открыт для диалога. Ну, в смысле, пока не решу, что диалог надо закончить. Всё‑таки я тут главный… скоро буду. И поверь, моё правление будет… незабываемым!

Комната опустела. Только пепел на покрывале и едкий запах табака напоминали о том, что всё это было явью. Афаэлон сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Его глаза пылали решимостью, а вокруг него заклубилась едва заметная аура силы.

— Я найду тебя. И когда найду… ни Хаос, ни сама смерть не смогут тебя защитить, — произнёс он тихо, но каждое слово звучало как клятва.

— Ой‑ой, какой нервный, — раздалось в воздухе призрачное эхо, когда Пенторуэля уже и след простыл. В последнем проблеске света мелькнула насмешливая улыбка, тут же растаявшая в пустоте.

Афаэлон поднялся, сжимая кулаки. В глазах его горела новая решимость — холодная, острая, как клинок. Но в глубине души тлела боль, которую он столько веков пытался задушить. «Она обо всем узнает... И тогда я ее потеряю по настоящему».

— Это правда? — раздался за спиной голос, от которого по спине пробежал ледяной озноб.

Он медленно обернулся. В дверном проёме стояла Наама. Её глаза, два бездонных озера тьмы, впивались в него. Она слышала весь разговор. Знала теперь всё: что печать вскрыл не Михаэль, как они думали, а именно он Афаэлон.

Молчание повисло между ними, тяжёлое, как свинцовое небо перед бурей. Афаэлон лишь кивнул.

— Ради неё? — тихо, почти шёпотом спросила Наама.

Он снова кивнул. Горло сдавило так, что слова не шли.

— Поступок благородный, но тупейший, — её голос звучал ровно, но в нём таилась буря. — Ты подверг целый мир опасности, а возможно, и погибели. И всё ради своей прихоти... Ради одной живой души.

Афаэлон закрыл глаза. Она была права. Тогда, в порыве отчаяния и любви, он считал план безупречным: сломать печать и решить проблему раз и навсегда. Но его схватили прежде, чем он успел покинуть хранилище Хроноса. И лишь сила Ехалии откликнулась на его крик — спасла в последний миг, когда меч уже был занесён над его головой.

— Когда ангелы, те что на твоей стороне, узнают, они присягнут новому королю, — продолжила Наама, не отводя взгляда. — А тебя казнят… Стоило ли оно того? Стоило обрекать любимую на вечную жизнь без тебя? Если мы конечно все выживем.

— Геенна исчезла? — уточнил Афаэлон со стыдом глядя на Нааму.

— Исчезла. Старый ад разваливается, новый ад пока держится, но это до тех пор, пока она будет жива. Кто знает, что задумал этот король Хаоса.

Афаэлон тяжело вздохнул и опустился на кровать. Силы вдруг покинули его, словно воздух из проколотого шара. Наама мгновенно уловила перемену — в его глазах мелькнуло что‑то, чего она ещё не видела: не страх, не стыд, а нечто глубже.

Она подошла ближе, скрестив руки на груди:

— Рассказывай. От того, что я услышу, зависит, будешь ли ты сидеть в темнице до суда или нет.

Он поднял на неё взгляд, и в этом взгляде была вся тяжесть тысячелетий. Крылья его опустились под натиском воспоминаний.

— Я один из шести стражей, что накладывали те самые печати на мир, — начал он тихо, словно боясь разбудить призраков прошлого. — Мой брат Михаэль… Мы никогда не были близки. Он жил на другом краю небес, виделись мы раз в сто лет. Но у меня был друг — Азраэль. И любимая — Ехалия. Мы соединились узами, поклявшись друг другу в вечности.

Наама не шевелилась, впитывая каждое слово.

— Однажды Азраэль стал странно себя вести. Ехалия говорила мне об этом, но я пропускал мимо ушей. Мне казалось, это все глупости — ангелы не могут заболеть. Это невозможно. Но он заболел… Хаосом, тогда мы еще не знали о том, кто его создал и зачем. Заболев потусторонним миром, что проник через брешь, он изменился. Я не верил, даже когда доказательства были у меня под носом.

Его голос дрогнул, но он продолжил:

— Азраэль захотел власти. И я помог ему сесть на трон Небес. Мы правили вместе. Я не замечал, как чернеет сердце самого светлого ангела. Ехалия стала отстраняться от меня, но я не видел этого — сам опьянённый властью. Бессмертные кланялись нам, как богам. Мы поработили их, выстроили свои законы и правили.

Он сжал край покрывала, будто пытаясь удержаться на краю пропасти воспоминаний.

— И тогда я предал её… Нарушил нашу клятву. Стал проводить время с другими, пытаясь найти ту же любовь. А когда завеса с моих глаз пала, было уже поздно.

В комнате повисла тишина, недолгая, но достаточная, чтоб осознать то, что сказал Афаэлон

— Азраэль разорвал небеса. Хаос проникал в этот мир через его плоть, разрывая его на части. Я не мог ему противостоять. Но Ехалия смогла. Когда небеса пылали огнём, мои крылья почернели. Крылья всех бессмертных почти стали чёрными… А её — нет. Они сияли лишь ярче. И когда она спела свою песнь, последнюю песнь, она превратилась в прах.

Слеза скатилась по его щеке, но он не заметил её.

— Миллион лет я считал, что она погибла тогда. Но на самом деле её сила перекочевала на землю, переходя от одного человека к другому, чтобы однажды запеть снова. Я узнал об этом от Мойр совершенно случайно.

Он поднял взгляд на Нааму, и в нём читалась мука:

— После мы узнали, что именно Пенторуэль, которого мы запечатали, за шестью печатями, создал хаос. Побоявшись, что он снова высвободит свой хаос через какую‑то брешь, я решил его уничтожить. Думал, есть лазейка: уничтожу только его печать — и его вместе с ней. Тогда и делу конец. Остальные печати на месте. Пенторуэль мёртв. Никто не заставит воскреснуть Ехалию, и снова петь, чтоб умереть...

Голос его упал до шёпота:

— Меня свергли. Я упал рядом с ней… И когда я увидел эти зелёные глаза, эти светлые волосы, я сразу понял, это она. Точно она..

Он закрыл лицо руками:

— Услышав ее голос, увидев ее прекрасное лицо, я опьянённый снова своими желаниями, хотел, чтобы её сила пробудилась, чтобы она вспомнила меня. Но одновременно не желал этого, боялся, что она вспомнит моё предательство.

Тишина сгустилась, как туман над болотом.

— Но самое ужасное… — он с трудом выговорил это, — что на землю она попала не сразу, после того, как спела свою последнюю песнь. Каким‑то образом её душа, попала к Пенторуэлю. Что там в Хаосе с ней происходило, мы не знаем. Но когда Михаэль собрал последнюю пылинку её тела и создал кристалл, он освободил её, а сила ушла на землю к смертным.

Наама долго смотрела на него, не говоря ни слова. В её глазах читалось не осуждение, а что‑то другое — понимание, смешанное с болью, словно она видела не просто его поступок, а всю череду решений, приведших к этому моменту.

— Ты любишь её, — наконец произнесла она тихо, почти шёпотом. — Но любовь не оправдывает предательства. В ней нет места для оправданий — только для последствий.

Афаэлон поднял голову. Его взгляд был тяжёлым, словно он нёс на плечах груз, который никто другой не мог ощутить.

— Знаю. Но если у меня будет шанс всё исправить… Я исправлю. Даже если придётся пройти через ад.

Наама медленно покачала головой.

— Шанс есть всегда, — перебила она, и в её голосе прозвучала горькая ирония. — Но цена может оказаться ещё выше, чем ты готов заплатить. Ты натворил таких дел, что платить теперь будешь даже после смерти. И самое ужасное… платить будет и она.

Она сделала шаг вперёд, и в полумраке комнаты её глаза вспыхнули, как два тусклых огонька.

— Ты думаешь, что борешься за любовь, но на самом деле ты уже давно борешься только за себя. И когда ты поймёшь это, будет снова поздно.

Афаэлон сжал кулаки, но не нашёл слов для ответа. В тишине, повисшей между ними, звучало лишь биение его сердца — неровное, отчаянное, словно пытающееся докричаться до самого себя.

— Что мне делать? — наконец выдохнул Афаэлон, и в его голосе прозвучала такая безысходная надежда, что Наама на мгновение закрыла глаза.

— Отпустить её. И исправить то, что ты сделал, — произнесла она твёрдо, но без жестокости. — Не ради себя. Ради неё.

Наама была права. Он должен отпустить Эстель, как бы сильно ни любил. Ведь он предал её — пусть не лично Эстель, а Ехалию, но какая разница? Предательство не знает оттенков. Ему нет прощения.

Афаэлон тяжело вздохнул и кивнул демонице. Она медленно направилась к двери, но у самого выхода остановилась, положив ладонь на резную ручку.

— Ты не мой заключённый. Но все должны знать, кто стал причиной открытия печати. Тебе следует уйти. Теперь ты сам по себе.

Она уже собиралась переступить порог, когда вдруг обернулась. В её взгляде читался вопрос, который, похоже, мучил её с самого начала разговора.

— И ещё один вопрос, — её голос прозвучал тише,ю. — Почему ты не сознался в этом сам?

Афаэлон поднял глаза. В них мелькнуло что‑то неуловимое, то ли тень стыда, то ли отголосок старой боли. Он медленно провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую пелену.

— Потому что… — он запнулся, подбирая слова. — Потому что боялся увидеть её взгляд. Тот самый, в котором будет всё: разочарование, боль, презрение. Я не смог бы вынести этого. Не смог бы смотреть, как гаснет в её глазах то, что я так отчаянно пытался сохранить.

Наама молча кивнула. В её глазах промелькнуло понимание, не оправдание, но признание человеческой слабости. Она приоткрыла дверь, и в комнату ворвался поток холодного воздуха, словно подчёркивая окончательность момента.

— Иногда правда — это не то, чего мы боимся. Это то, чего мы заслуживаем, — тихо произнесла она, прежде чем исчезнуть в сумраке коридора.

— Да, это так, — прошептал Афаэлон, медленно поднимаясь с кровати. Его голос звучал почти нежно, но в глазах пылала неукротимая воля. — Вот только я не уйду. Мне нужна сила Ада, чтобы стать королём миров…

Наама стояла секунду, но когда он поняла, что он сказал, рванулась вперёд, готовая обрушить на него всю свою ярость, но он уже оказался рядом, словно тень, скользнувшая сквозь пространство. Его ладони впились в её голову, холодные и беспощадные, как лёд бездны.

— Когда я воссяду на трон, она будет рядом со мной. А ты… забудешь всё, что я тебе сказал.

Наама извивалась, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. Каждая мышца её тела кричала от напряжения, но противостоять ему оказалось невозможно.

— Ты обманул меня! — её голос сочился ядом. — И сделал это не ради неё, а ради себя, ублюдок!

Она занесла хвост для удара, но в тот же миг его глаза вспыхнули багровым огнём. Сознание Наамы погрузилось в хаос: чужие мысли, чужие воспоминания, чужие воли, всё смешалось в безумном вихре. Афаэлон рылся в её разуме, выдёргивая нити памяти, словно сорняки, и стирая то, что ему было невыгодно.

Мгновение и Наама отшатнулась, будто выброшенная из бездны. Сначала её взгляд был пустым, безжизненным, словно у куклы. Но уже через секунду в нём вспыхнула искра осознания.

— Где она? — спросила Наама, и в её голосе не осталось ни следа недавнего гнева.

— Её забрал Пенторуэль, — холодно ответил Афаэлон, его лицо оставалось бесстрастным, словно высеченным из мрамора. — Тот, кого мой брат высвободил из Хаоса.

Наама на мгновение замерла, обдумывая его слова. В её разуме ещё бродили отголоски забытого, но они были слишком размыты, чтобы ухватиться за них. «Наверное, это просто злость…» — мелькнуло у неё в голове. Она кивнула, словно соглашаясь с невидимым собеседником.

— Хорошо. Идём. Нас ждут. Скоро мы нападём на небеса.

Глава 11. Противостояние трех королей

Легионы демонов и ангелов неслись сквозь раскалённое, закатное небо, оставляя за собой вихри тьмы и ослепительные всполохи света. Крылья сотнями пар рассекали воздух, создавая оглушительный гул, от которого содрогалось пространство. В мире людей, из-за этого, начались жуткие катаклизмы, в виде смерчей, цунами и оползней.

На поле боя их уже ждал Михаэль, новый король небес. Величественный, непоколебимый, в сияющих доспехах, он стоял во главе своих воинов, и в каждом его движении читалась царственность и непоколебимость. Облака вокруг него переливались золотом, словно сама природа небес присягала ему на верность.

Афаэлон, бывший король и брат Михаэля, летел в авангарде противоположной армии. Рядом с ним летел Алевьер, властелин Ада, чьи чёрные крылья отбрасывали огромные тени, и Наама, королева демонов, чьё лицо было маской ледяного спокойствия. За ними тянулись бесконечные ряды легионов, тех, кто остался верен старому королю, кто поверил в его обещания и последовал за ним в эту роковую битву.

Воздух сгустился от напряжения, когда Афаэлон и Михаэль оказались лицом к лицу. Между ними было лишь несколько шагов, но пропасть, выкованная годами ненависти и соперничества, была огромной и осязаемой.

Афаэлон, с ледяной усмешкой, впиваясь взглядом в брата, словно хотел пронзить его насквозь:

— Ну что, братец? Наконец‑то ты осмелился выйти навстречу своему законному королю? Или тебе понадобилось собрать всю свою жалкую храбрость, чтобы взглянуть мне в глаза?

Михаэль ответил не сразу. Он медленно, почти лениво приподнял бровь, но в голосе зазвенел такой металл, что даже ветер на миг замер:

— Как мы видим, законный король небес теперь я, ты потерял данную привелегию. Небеса приняли меня по всем правилам, дорогой брат. Некоторые вздохнули с облегчением, когда с трона ушел безумец.

Афаэлон взорвался хохотом, резким, как удар кнута. Развёл руки, демонстрируя своё войско — легионы бессмертных, ангелов и демонов, слившихся в единую грозную силу:

— Ты всегда умел красиво говорить, Михаэль. Но посмотри сколько бессмертных встали на мою сторону! Не только ангелы, но и демоны! Если я безумец, то и они все безумцы...

Михаэль взглянул на него, строго, холодно, как отец, отчитывающий неразумного ребёнка, чьи проступки уже не вызывают ничего, кроме горького разочарования:

— Значит они такие же глупцы как и ты... Трон принадлежит тому, кто достоин его. Ты был ослеплён амбициями, которые тебя погубят.

Афаэлон шагнул вперёд, и в его глазах вспыхнули багровые всполохи ярости, будто в глубине души уже бушевал пожар, готовый поглотить всё вокруг.

— Тот кто достоин? Я был изгнан, если ты не забыл. Мне вырвали крылья, твои шавки!

— Ты сам себя изгнал, — холодно отрезал Михаэль. — Твои поступки, твоя гордыня, вот что лишило тебя трона. Я лишь следовал воле небес и их правилам. Правил, которые ты предал, когда взял и вск...

Но Афаэлон не дал ему договорить. Его глаза вспыхнули ослепительной ненавистью, а голос сорвался на яростный крик:

— А ты забыл, что значит быть братом! Ты предал меня! Предал всё, что нас связывало!

Не дожидаясь ответа, Афаэлон рванулся вперёд. Его меч, словно язычок пламени, сверкнул в воздухе, оставляя за собой огненный след. Михаэль едва успел парировать удар, звон стали разнёсся по полю боя, заставив воинов на мгновение замереть. В этом звуке слились воедино гнев, обида и многолетняя боль двух братьев, чьи пути навсегда разошлись в этот миг.

Первый обмен ударами был стремительным, почти нечеловеческим. Клинки сталкивались с такой силой, что искры осыпали землю, как метеоритный дождь. Афаэлон атаковал яростно, без оглядки, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть. Михаэль же отвечал с холодной расчётливостью, отражая натиск с безупречной грацией.

— Ты всегда был слишком...— следующую фразу, Афаэлон сказал сквозь зубы,— правильным. Слишком идеальным... Даже родители, всегда твердили, что ты будешь хорошим правителем, а я нет. Но совсем скоро я докажу всем обратное.

Михаэль резко уклонившись от размашистого удара брата, крикнул в ответ:

— Гордыня погубит тебя, брат!

Афаэлон ответил яростным рыком. Он изменил тактику, вместо прямых атак начал кружить, выискивая брешь в защите Михаэля. Его движения стали хаотичными, непредсказуемыми, словно он сам превратился в бурю.

Один из ударов всё же достиг цели, клинок Афаэлона рассек доспехи Михаэля, оставив глубокую царапину на плече. Кровь проступила, но Михаэль даже не дрогнул. Вместо этого он сделал резкий выпад, целясь в грудь брата. Афаэлон успел отшатнуться, но лезвие зацепило его плащ, разорвав ткань.

Вокруг них разворачивалась полномасштабная битва. Ангелы и демоны сцепились в безумной схватке:

Крылья сталкивались в воздухе, создавая вихри. Светлые клинки ангелов вспыхивали, рассекая тьму.Демонические когти и мечи оставляли глубокие борозды на доспехах. Крики, звон оружия и грохот магии сливались в оглушительный хор смерти.

Афаэлон, разозлившись из‑за промаха, перешёл в отчаянную атаку. Он обрушил на Михаэля серию ударов, каждый из которых мог бы сокрушить обычного воина. Но Михаэль, будто танцуя, уклонялся и парировал, находя слабые места в атаке брата.

В один момент Михаэль сумел провести контратаку: его меч скользнул вдоль руки Афаэлона, оставив глубокий порез. Кровь закапала на землю, но Афаэлон лишь усмехнулся, словно боль придавала ему сил.

— Думаешь, это остановит меня? — Сказал Афаэлон с безумным блеском в глазах. — Я шёл к этому десятилетиями!

Михаэль ответил ему твердо на время прекратив битву:

— Ты идёшь к собственной гибели. Остановись, пока ещё можешь.

— Остановиться? Нет, брат. Сегодня я докажу, кто из нас достоин трона.

С этими словами он собрал всю свою силу и нанес сокрушительный удар. Михаэль парировал, но отдача была такой мощной, что оба отлетели на несколько метров.

На мгновение они замерли, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. В этом взгляде читалась вся их история: детство, соперничество, предательство, боль. Но ни один не отступил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Битва продолжалась, теперь ещё яростнее, ещё беспощаднее. Каждый удар, каждый шаг были пропитаны годами невысказанной ненависти и обиды братской ненависти. И ни один из них не собирался уступать.

Наама сражалась с неистовой яростью, рассекая воздух когтями и мечом, отражая удары ангельских клинков. Её движения были стремительны, но один промах стал роковым.

Из‑за спины, сквозь вихрь битвы, метнулся тёмный силуэт. Клинок, окутанный призрачным сиянием, скользнул по виску Наамы. Она вскрикнула, и этот звук потонул в грохоте сражения. Демоница в миг потеряла равновесие. Мир перевернулся; земля ударила в спину, выбивая воздух из лёгких.

— Наама! — голос Алевьера прорвался сквозь бурю мечей.

Он ринулся к ней, сметая на пути ангелов, словно они были не более чем листьями на ветру. Его чёрные крылья распахнулись во всю ширь, укрывая супругу от новых ударов.

— Вставай, любовь моя, — прошептал он, помогая ей подняться. — Мы ещё не закончили.

Наама с трудом приподнялась, прижимая ладонь к кровоточащей ране. И в этот миг что‑то изменилось.

Сила, дремавшая в её крови, вспыхнула ярким пламенем. Боль пронзила череп, но вместе с ней пришло прозрение. Обрывки воспоминаний, стёртые Афаэлоном, рванулись на поверхность: его холодные глаза, его слова, его рука, ломающая печати…

— Он… он обманул нас всех, — выдохнула Наама, и в её голосе звучала леденящая ясность.

— Кто? — Алевьер сжал её плечо, взгляд его блуждал по лицу своей королевы.

— Афаэлон, — каждое слово давалось ей с трудом, но теперь она видела всю правду. — Это он вскрыл печать. Это он предал нас. Михаэль… он не виноват.

Алевьер замер. Он поднял голову и метнул свой взгляд на Афаэлона, который словно танцевал на поле вместе с братом.

— Ты уверена? — спросил он. В нем тут же вспыхнула дикая ярость.

Наама резко кивнула вставая на ноги. Кровь стекала по её лицу, но рана быстро затягивалась.

— Я, услышала его разговор с Пенторуэлем, он сам рассказал мне все после. А потом, стёр мои воспоминания, чтобы мы шли за ним, чтобы мы… — она сглотнула, — чтобы мы пошли войной на небеса, думая, что они в сговоре все с Михаэлем.

Алевьер медленно выпрямился, его крылья вновь распахнулись. Он смотрел на Афаэлона, и в глазах метались молнии гнева

Воздух взорвался оглушительным скрежетом, будто тысячи мечей одновременно ударились о камень. Наама и Алевьер прорвались сквозь вихрь битвы, и в тот же миг их сердца замерли.

Перед ними развернулась сцена, от которой кровь стыла в жилах:

Михаэль поверженный стоял на коленях. Его белоснежные доспехи были иссечены глубокими рубцами, сквозь которые проступала кровь. Белые волосы насквозь пропитались кровью. Каждое дыхание вырывалось с хрипом в его груди, но в глазах маячила гордость. Даже на краю смерти, поверженный, он не показал слабину брату.

Афаэлон возвышался над ним, словно воплощение самой смерти. Его клинок, окутанный багровым пламенем, замер в дюйме от сердца брата. В его улыбке, не было ни капли сожаления, лишь торжество и безумие.

— Нет! — рёв Алевьера разорвал пространство.

Он рванулся вперёд. Ветер от его чёрных крыльев ударил в лицо Афаэлону, взметнув пряди черных волос. В этот миг Алевьер ощутил, как внутри него закипает ярость, такая горячая, жгучая, что почти осязаемая. Каждый мускул напрягся, каждая жилка пульсировала от гнева, он готов был разорвать предателя голыми руками.

Меч Алевьера с лязгом встретил клинок Афаэлона. Удар был такой силы, что руки отдало дикой болью от вибрации. Металл заскрежетал, высекая снопы искр, которые, опадая, оставляли на земле выжженные следы.

— Ты обманул нас, — прошипел Алевьер, надавливая на меч. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты стёр память Наамы. Заставил нас воевать за твои лживые цели.

Афаэлон в начале удивился взглянув на Нааму, но потом лишь рассмеялся. Звук был похож больше на безумие, чем на смех.

Он резко оттолкнул Алевьера. Тот отлетел на несколько метров, чувствуя, как в груди вспыхнула боль от удара отвалун. Но боль лишь подстегнула его ярость.

— Спасибо, что помогли достать мне одну вещицу...

В этот миг все увидели то, что Афаэлон, что-то держит в руке. Это был ключ‑камень, от завесы небес. Древний артефакт, сорванный с доспехов Михаэля, переливался всеми оттенками радуги. Его грани казались живыми, они пульсировали, словно сердце, поглощая свет вокруг. От камня исходил едва уловимый гул, от которого дрожали кости и звенело в ушах.

— Ты не сделаешь этого— выдохнул Михаэль, пытаясь подняться. Но раны были слишком глубокими, и медленно затягивались.

— Смогу, — перебил его Афаэлон. Его губы растянулись в торжествующей улыбке. — И уже сделал.

Он поднял камень над головой. Тот вспыхнул, словно звезда, готовая взорваться. Пространство вокруг него начало трескаться, будто невидимое стекло, которое вот‑вот разлетится на осколки. Воздух наполнился запахом озона и свежести. Каждый вдох приятно обжигал лёгкие, а в висках стучала одна мысль: это конец.

— Завеса небес откроется, — прошептал Афаэлон. Его голос звучал как эхо из бездны. — Я сорву все печати, и тогда я стану богом всех миров.

Наама рванулась вперёд, но было поздно. Афаэлон шагнул в разлом, который сам же создал. На мгновение его силуэт замер на границе миров,он обернулся, бросил последний взгляд на ангелов, на Нааму и Алевьера…

В его глазах не было ни раскаяния, ни сомнений. Только холодная, всепоглощающая, даже безумная уверенность. Затем он исчез.

Пространство схлопнулось с оглушительным грохотом. Ударная волна сбила с ног всех, кто был поблизости. Ветер, поднятый магией, разметал воинов в стороны, вырывал перья из ангельских крыльев, срывал доспехи.

Когда пыль осела, на месте разлома осталась лишь выжженная земля, которая в миг покрылась зелёной травой. В воздухе ещё витал запах гари и чего‑то… иного. Чего‑то, что не принадлежало этому миру.

— Он прошёл… — голос Наамы дрогнул. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в горле встал горький ком. Она ощущала, как внутри неё разрастается пустота, пустота от осознания, что они позволили этому случиться. — Он действительно собирается сорвать печати.

— А мы не сможем помешать, без камня, нам не пройти через завесу, — парировал Михаэль с ужасом в глазах.

Алевьер сжал меч. Металл под пальцами был холодным, но в груди запылал огонь. Его взгляд, полный холодной решимости, был устремлён в точку, где только что исчез Афаэлон.

Вокруг них битва постепенно затихала, словно угасающее пламя, оставляющее после себя лишь пепел и тлеющие угли. Воины, ангелы и демоны замерли в немом оцепенении, не отрывая взглядов от того места, где ещё недавно колыхалась завеса, теперь лишь зыбкий след в пространстве, будто рана, затянувшаяся тонкой плёнкой. Тяжёлая тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь надрывным стоном раненых да шелестом опавших перьев, медленно кружащихся в тусклом свете.

— И что, мы будем просто сидеть и ждать?! — голос Наамы прорвал безмолвие, резкий и звенящий, как клинок, вынутый из ножен. — Нужно бороться! Придумать хоть что‑то… хоть какой‑то выход!

Михаэль молчал. Его пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, словно пытались ухватить невидимую нить судьбы. Он перебирал в уме варианты, один за другим, но каждый рассыпался в прах, не выдерживая веса реальности. Наконец, он прикрыл глаза, и голова его медленно опустилась в безнадёжном жесте.

— Мы уже ничего не можем… — прошептал он, а потом вдруг резко вскинулся, и крик его разорвал тишину, ударившись о безмолвные фигуры вокруг: — Он нас всех провёл, чтоб его!

— Что будет, когда он уничтожит все печати? — голос Наамы звучал тихо, но в нём звенела стальная нота. Она смотрела на Михаэля, словно пытаясь найти в его глазах хоть искру надежды.

— Ничего хорошего, в начале запылают небеса, — ответил он. — А после, и весь мир. Время перестанет идти так, как должно. Всё превратится в калейдоскоп событий, хаотичный и безумный. Не будет опорной точки, не будет порядка, лишь вихрь безумия, пожирающий реальность.

Наама резко швырнула п мечь на землю, металл с грохотом раскололся, разбрасывая искры. Она зарычала, и в этом звуке смешались ярость, отчаяние и боль.

— Почему мы не увидели в нём лжеца? — её взгляд, полный гнева и упрёка, устремился к Алевьеру, который всё ещё погружён в размышления. — Мы сами сделали для него то, чего он хотел. Всё. До последнего шага.

— Даже я, — Михаэль провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую пыль, — собственноручно пробудил силу Эстель. Кстати… где она?

— Эстель! — Наама резко выпрямилась. — Она ведь в пророчестве… должна остановить его! — Все кивнули, но пыл Наамы вдруг иссяк, словно песок, утекающий сквозь пальцы. — Только вот мы не знаем, где она. Её выкрал Пенторуэль.

— Что?! — Михаэль рванулся вверх, расправив крылья с таким звуком, будто разорвалось огромное полотно. Его лицо исказилось гневом, глаза вспыхнули светом.

Наама лишь взглянула на него, и всё стало понятно. Кому, как не жрице любви в прошлом, распознать этот взгляд: смесь ярости, страха и безмерной тревоги. Она едва заметно улыбнулась ему горько, но с тенью понимания.

— Хорошая новость в том, что он не тронет её, — произнесла Наама с расчетливостью. — Она ему нужна. Судя по тому, что я услышала, Пенторуэль тоже жаждет стать королём миров.

— Возможно, ей придётся снова спеть свою песнь, чтобы остановить это… — тихо произнёс Алевьер, переводя взгляд с Наамы на Михаэля. В его словах не было ни надежды, ни осуждения — лишь горькая констатация факта.

— Если она споёт её, то умрёт, — голос Михаэля упал до шёпота, а в глазах отразилась бездна скорби.

Вдруг земля содрогнулась — глубокий, утробный гул прокатился по земле, заставляя всех пошатнуться. Раздался оглушительный треск, будто сама реальность раскололась надвое.

— Началось… — прошептал Михаэль, и в его голосе прозвучала не ярость, а ледяное осознание неизбежного.

В тот же миг небеса вспыхнули алым пламенем. Не огонь — сама ткань мироздания запылала, источая не свет, а первобытный хаос. Завеса реальности, веками удерживавшая миры в их границах, с пронзительным скрежетом пала.

По всему пространству, словно трещины на хрупком стекле, стали открываться дыры. Они ширились с каждым мгновением, обнажая то, что скрывалось по ту сторону бытия. В этих прорехах виднелись иные миры — причудливые, чуждые, непостижимые:

Там, где только что стояла скала, теперь клубилась фиолетовая буря, из которой проступали силуэты существ с десятком глаз и перепончатыми крыльями;

Над головой разверзлась бездна, полная вращающихся кристаллических сфер, испускающих мелодичный звон, от которого кровь стыла в жилах.

У ног Наамы земля провалилась в мир, где время текло вспять, опавшие листья поднимались обратно на деревья, а руины восстанавливались в величественные дворцы.

— Это… конец, — выдохнула Наама, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Или начало чего‑то куда более страшного.

Михаэль медленно поднял взгляд к пылающим небесам. Его крылья дрожали, но не от страха — от первобытной энергии, хлынувшей в мир сквозь разрывы реальности.

— Он добился своего, — произнёс он глухо. — Теперь все миры — одно целое. И никто не знает, что ждёт нас по ту сторону этого ужаса.

Глава 12. Печати

Небесный храм дрогнул, когда Афаэлон шагнул внутрь. Пространство здесь существовало по иным законам: сводчатый потолок растворялся в бездонной синеве, где медленно вращались призрачные созвездия; колонны из лунного камня пульсировали мягким светом, а воздух был настолько насыщен магией, что каждый вдох обжигал лёгкие. В центре зала, у алтаря из семигранного кристалла, уже стоял Пенторуэль.

Пенторуэль резко обернулся, вихри тьмы окутывали его, словно рваные одежды владыки подземного царства. Когда он разглядел Афаэлона, в его глазах вспыхнуло изумление, тут же сменившееся холодной, почти театрально‑ядовитой яростью. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, медленно приподнял бровь, а губы растянулись в усмешке, полной едкого сарказма.

— Ну надо же, какой сюрприз! Хитрый белокрылый засранец!

Афаэлон не ответил. Он шёл вперёд с невозмутимой грацией, и с каждым шагом пространство вокруг него искажалось, отзываясь на его силу, которую он высвобождал. Даже свет звёзд на потолке мерцал всё ярче, тени удлинялись, превращаясь в шевелящиеся силуэты, а пол под ногами покрывался трещинами, из которых сочился белый и густой туман.

Увидив силу, которую ранее Афаэлон намеренно скрывал, Пенторуэль театрально развернулся к нему всем корпусом.

— Какая сила, какая грация, ты зря время не терял я смотрю, мой старый друг.

— Как ты вошел на небеса без камня?— спросил Афаэлон. Но Пенторуэль будто потеряв интерес к нему развернулся и уже хотел было сорвать печать.

— Руки прочь от печатей! — голос Афаэлона прозвучал как удар, ровно, но с такой стальной волей. — Королём миров стану я.

Пенторуэль снова повернулся и запрокинув голову рассмеялся, звук был глубоким, гулким, будто раскаты далёкого грома, приправленные издёвкой. Вихри тьмы за его спиной сгустились, сформировавшись в огромные бездонные крылья, которые взмахнули, поднимая вихрь из магической пыли. Он развёл руки в стороны

— Нет, ну каков наглец! — прошипел Пенторуэль, отступая от печати. Его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Решил всю славу забрать себе и не поделился? Нет… Так дела не делаются, старый друг. Ты всегда был жаден до власти.

— Хватит этой болтовни, Пенторуэль! — Афаэлон резко остановился, его глаза сверкнули. Голос стал грубее, холоднее, чем когда‑либо. — Ты всегда любил поболтать, чем сильно меня бесил. Я радовался, когда тебя заковали в цепи. Думал, наконец‑то избавился от твоей навязчивой болтовни!

— А теперь радуюсь я! — Пенторуэль шагнул вперёд, — затем добавил с притворной заботой: — Кстати, твоя подружка совсем по тебе не скучает. Сидит в моем мире в цепях, вместе со своей подружкой.

Лицо Афаэлона исказилось от напряжения, но голос звучал твёрдо:

— Её я скоро заберу, когда стану править. Подружку тоже...

— А‑я‑я‑й! Своих красоток я тебе не отдам! — Пенторуэль рассмеялся, но в смехе уже звучала ярость. Он сжал кулаки, и тьма вокруг него заклубилась, словно живое существо. — Мне они самому нужны! И не надейся, что я просто уступлю тебе! Я еле уболтал их идти со мной.

Первый удар Пенторуэля расколол пол, словно тонкое стекло. Раздался оглушительный треск, от которого заложило уши, а вибрация прошла сквозь кости, заставляя зубы стучать. Тёмная энергия, подобная щупальцам гигантского зверя, устремилась к Афаэлону, оставляя за собой следы обугленной материи — воздух наполнился едким запахом горелого камня и озона. Но Афаэлон лишь усмехнулся, его тело окутала аура багрового пламени, шипящая и потрескивающая, как раскалённый металл. Она поглотила атаку, не оставив и следа, лишь лёгкий дымок растаял в воздухе.

— Твой хаос бессилен перед силой ключа! — выкрикнул Афаэлон, сжимая в руке пылающий камень. Из кристалла вырвался ослепительный луч, ударивший Пенторуэля в грудь. Свет был настолько ярким, что на мгновение ослепил, оставив на сетчатке танцующие багровые пятна.

Пенторуэль отлетел назад, врезавшись в колонну из лунного камня. Раздался грохот, от которого содрогнулся весь храм; осколки разлетелись со свистом, царапая кожу, а пыль взметнулась в воздух, затрудняя дыхание. Но уже в следующий миг Пенторуэль поднялся, на его лице играла издевательская улыбка, а в глазах мерцали алые отблески.

— Ты всё ещё веришь в сказки о ключе‑камне? — его голос звучал глухо, но в нём слышалась неприкрытая насмешка, от которой по спине пробежали ледяные мурашки. — Этот камень, лишь осколок той силы, что течет во мне. Ты знаешь из какого мира этот твой камень?— у Афаэлона ответа не было. Он не знал. — Это я подсунул его вам через бреш. И вы такие: 'Ой ой, что за сила, такой нигде на земле нет, это то что нужно, чтоб защитить небеса.'

— Ты лжёшь, — прошипел Афаэлон с вызовом.

Пенторуэль резко взмахнул рукой. Из трещин в полу вырвались чёрные щупальца, холодные и липкие на ощупь, обвивая ноги Афаэлона, сковывая его движения. Они пульсировали, источая слабый запах тления. Тот попытался вырваться, но тьма лишь крепче сжимала хватку, проникая сквозь одежду, обжигая кожу ледяным прикосновением.

— Ты недооценил меня, старый друг, — прошептал Пенторуэль, медленно приближаясь. Его шаги отдавались глухим эхом, а воздух вокруг него сгустился, став почти осязаемым. — Хаос — Это я.

Афаэлон собрал всю свою волю. Ключ‑камень вспыхнул ярче, и багровое пламя окутало его целиком, сжигая тёмные щупальца с пронзительным шипением и запахом палёной плоти. Он взмыл в воздух, раскинув руки, и обрушил на Пенторуэля шквал огненных снарядов. Каждый выстрел сопровождался резким хлопком, а жар от пламени обжигал даже на расстоянии.

Зал содрогнулся. Колонны рушились одна за другой с оглушительным грохотом, поднимая тучи пыли; звёзды на потолке гасли, словно их поглощала тьма, оставляя после себя лишь холодные тени. Пенторуэль выставил перед собой щит из вихрящейся тьмы, снаряды взрывались о него с оглушительными раскатами, освещая пространство вспышками алого и чёрного света, от которых рябило в глазах и слезились глаза.

— Хватит уворачиваться, я все равно рано или поздно попаду! — рявкнул Пенторуэль. Он резко свёл ладони вместе, и тьма вокруг него сгустилась в единый шар, пульсирующий мрачной энергией. От него исходил глухой низкочастотный гул, от которого дрожали внутренности и звенело в ушах. Но Афаэлон уворачивался от всех его выпадов. Тогда Пенторуэль разозлившись крикнул:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сам напросился дружочек... Сейчас я покажу тебе, истинную силу моего творения!

Он ментнул в него шар, который разорвался с оглушительным взрывом, выпуская волну тьмы, которая накрыла весь зал. Афаэлон попытался защититься, но багровое пламя дрогнуло и погасло с жалобным шипением, словно угасающий костёр. Ключ‑камень в его руке треснул, испустив последний тусклый отблеск, сопровождаемый тонким звоном, похожим на предсмертный стон хрусталя.

— Нет… — прошептал Афаэлон, чувствуя, как силы покидают его. Холод проник в каждую клеточку тела, дыхание стало прерывистым, а сердце забилось неровно, будто пытаясь вырваться из груди. Он почувствовал, как хаос проник в него, и уже пожирал его изнутри. Холодное, мерзкое чувство, распространялось по всему его телу.

Пенторуэль шагнул вперёд, его фигура возвышалась над поверженным противником, окутанная вихрями тьмы, от которых веяло холодом.

— Я знаю ты его чувствуешь, — сказал Пенторуэль глядя, как Афаэлон упал на колени, сплевывая кровь. — Это даже приятно, теперь ты станешь частью моего мира.

Он поднял руку, и тьма сгустилась вокруг Афаэлона, сковывая его, лишая последней искры сопротивления. Она обволакивала тело, словно вязкая смола, проникая в лёгкие при каждом вдохе, наполняя их запахом сырости.

— Ты проиграл, — заключил Пенторуэль.

Зал погрузился в безмолвную тьму. Лишь далёкий смех Пенторуэля эхом разносился среди руин Небесного храма, низкий, раскатистый, пробирающий до души.

Пенторуэль встал в центре зала, где в полу были выгравированы шесть концентрических кругов, каждый хранил свою печать. Одна из печатей была вскрыта, это была его печать. Еще пять, оставались нетронутыми. Ему не нужны были камни, или что либо еще, чтоб вскрыть их, он мог просто воспользоваться своей силой.

Первый круг озарился тусклым серебристым сиянием. Пенторуэль провёл рукой над гравировками, и пространство наполнилось шёпотом забытых голосов, отголосками событий, стёртых из хроник. В воздухе явственно ощущался запах старых пергаментов и пыли веков.

— Ох‑хо‑хо, милая моя, — протянул Пенторуэль с едкой усмешкой. — Ты хранила прошлое… но прошлое не должно сковывать будущее. Знаешь, как говорят? «Кто живёт воспоминаниями, тот рискует пропустить настоящее». А мы ведь не хотим такого, правда?

Металл под пальцами нагрелся, обдавая кожу сухим жаром. Камень вспыхнул, и серебряное сияние разбилось на тысячи осколков, которые растаяли в воздухе с тихим звоном, похожим на звон хрустальных нитей. Шёпот смолк.

Второй круг засиял переливающимся золотом. Нити будущего, видимые лишь избранной, трепетали в воздухе, сплетаясь в хаотичные узоры. Они мерцали так ярко, что слепили глаза, а от их движения воздух наполнялся лёгким гудением, словно от роя невидимых насекомых. Пенторуэль коснулся гравировок, и нити вздрогнули, словно живые, издавая тонкий, почти неслышный звон.

— Милая моя, ты удерживала судьбы… — протянул он, покачивая головой. — Но судьбы должны быть свободны! Представь, каково это — вечно быть привязанной к чьему‑то сценарию? Не‑е‑ет, пора дать всем немного свободы. Ну, в разумных пределах, конечно. Я то уж на них управу найду.

Его рука коснулась печати и нити затрепетали, распадаясь на искры с пронзительным треском, а затем растворились. В тот же миг Пенторуэль ощутил, как тысячи возможных путей сливаются в один, его путь. В ушах зазвучали обрывки фраз, видения мелькали перед глазами, но тут же исчезали.

— Так, — сказал Пенторуэль моргая глазами, — с эти мы разберёмся потом.

— Ах, а ты у нас связывала начало и продолжение… — Пенторуэль театрально вздохнул. — Но начало должно стать концом, чтобы родилось новое начало. Звучит как парадокс, да?

Он коснулся рукой печать и спираль затрещала, рассыпаясь на фрагменты времени с глухим рокотом. Пространство наполнилось эхом первозданного хаоса — низким, вибрирующим гулом, от которого дрожали кости — и тут же затихло, поглощённое новой силой.

Четвертый круг сиял радужными переливами, в нём отражались очертания иных миров, едва сдерживаемые от слияния. Пенторуэль поднял руку, и его тень растянулась, касаясь граней реальности. Воздух наполнился странными ароматами: где‑то чувствовался запах солёной морской пены, где‑то пряных трав, а где‑то металла и машинного масла.

— Ты разделяла миры… — он усмехнулся, обнажая зубы в хищной улыбке. — Но миры должны стать единым целым. Представь, сколько новых возможностей откроется! Хотя, конечно, всегда найдутся те, кто будет ныть: «Ой, всё перемешалось, где мой второй носок?»

Удар Пенторуэля и радужное сияние разлетелось осколками, каждый из которых унёс частицу чужого мира. В тот же миг в зале появились первые признаки иных реальностей: где‑то зазвучала незнакомая музыка, похожая на перезвон хрустальных колокольчиков; где‑то воздух наполнился запахом экзотических цветов, сладким и дурманящим; а в углу материализовалась полупрозрачная арка, сквозь которую виднелись очертания города с башнями из розового камня!

Пенторуэль выпрямился. Вокруг него пространство дрожало, перестраиваясь по новым законам. Оставалась одна печать, самая главная.

Пятый круг пульсировал мягким изумрудным светом, словно биение невидимого сердца, задающего ритм самому существованию. При каждом ударе света пространство едва заметно колебалось, удерживающая мир от распада. В этом свечении читалась древняя мудрость, незыблемость настоящего, хрупкое равновесие между прошлым и будущим. Воздух здесь был особенно чистым и свежим, с лёгким привкусом мяты и росы.

— Ты поддерживала хрупкое равновесие… — Пенторуэль сделал паузу, театрально взмахнув рукой. — Но равновесие… знаешь, иногда нужно нарушить правила, чтобы создать что‑то новое. Это как в танце, если всё время двигаться по шаблону, получится скучно.

Он занёс руку над центром круга. На мгновение время замерло, даже изумрудное свечение приостановило свой ритм, а в зале наступила абсолютная тишина, в которой было слышно лишь его учащённое дыхание. А затем… Удар!

Изумрудный свет взорвался ослепительной вспышкой, разлетаясь волнами энергии, которые прокатились по залу, заставляя дрожать колонны и осыпаться мелкую каменную крошку. Но… ничего не произошло. Пространство осталось прежним. Ни трещащих разломов реальности, ни вихрей хаоса — лишь угасающие отблески изумруда на полу, тихо шипящие, как угасающие угли.

Пенторуэль нахмурился. Он повторил удар, на этот раз с большей силой. Третий раз. Четвёртый. Пятый.

Каждый удар отзывался лишь эхом в пустоте, отдаваясь тупой болью в руке. Пенторуэль замер, тяжело дыша. Его взгляд скользнул по идеально выгравированным символам, всё выглядело подлинным, безупречным, словно созданным самой вечностью. Пот стекал по вискам, а в груди нарастало тревожное жжение.

И тогда он опустился на колени, приблизив лицо к самой поверхности круга. Пальцы провели по гравировкам, ощупывая каждую линию, каждый завиток древнего орнамента. И вдруг…

Его пальцы нащупали едва заметный зазор. Лёгкое смещение камня под нажимом. Невидимая трещина, которую не уловить взглядом. Холодная поверхность под пальцами вдруг показалась подозрительно гладкой, не такой, как остальные печати.

— Что за?.. — выдохнул Пенторуэль, отстраняясь. Голос прозвучал глухо, словно доносился издалека. — Ну надо же, муляж! Вот это поворот... Кто бы мог подумать, что меня так ловко обвели вокруг пальца?

Он резко ударил ладонью по краю круга, и часть гравировок с тихим щелчком сдвинулась, обнажив пустоту под собой. Под слоем иллюзорного камня скрывалась лишь гладкая плита. Печать была… муляжом.

Пенторуэль отшатнулся, в его глазах вспыхнул неподдельный гнев. Он был уверен: все шесть печатей находились на небесах, каждая на своём месте, каждая, ключ к балансу миров.

Равновесие устояло, и это меняло всё...

Хотя пять печатей были сломаны, и реальность трещала по швам, а в разрывах пространства уже проглядывали иные миры, хрупкая грань между ними оставалась нерушимой. Завеса лишь приоткрылась, словно тяжёлая портьера, за которой скрывались бесчисленные вселенные.

Теперь миры видели друг друга, слышали, но не могли касаться, взаимодействовать.

В небе вспыхивали неведомые созвездия, не принадлежащие этому космосу, одни светились холодным голубым светом, другие пульсировали красным, третьи мерцали всеми цветами радуги. В зеркальной глади озёр отражались города с башнями из хрусталя и металла, чьи очертания менялись при каждом взгляде. В порывах ветра слышались отголоски незнакомых языков, то ли пение, то ли речь, а порой музыка, от которой сжималось сердце, будто она звучала прямо в душе, пробуждая забытые воспоминания.

Ни один предмет не пересёк границу. Ни одно существо не ступило на чужую землю. Ни один звук не долетел по‑настоящему, лишь отзвуки, тени, намёки на что‑то большее.

Это было похоже на сон, в котором видишь желанное, но не можешь до него дотянуться. На взгляд сквозь толстое стекло, за которым разворачивается невероятная картина. На шёпот возлюбленного...

Глава 13. Ехалия

Эстель и Элизандреа коротали часы до неотвратимого апокалипсиса — словно две птицы в клетке, чьи крылья скованы невидимыми цепями. Вокруг царил первозданный хаос: небо рвалось на части, галактики вспыхивали и гасли, как свечи на ветру. Геенна, до этого полная холодной решимости, теперь сидела, ссутулившись, и безжизненно смотрела в пустоту. Эстель то и дело бросала на неё косые взгляды, чувствуя, как внутри разгорается едкий комок злости.

«Она хотела использовать меня, — думала Эстель, сжимая кулаки. — Как инструмент, ей плевать было, что будет с миром, вмешайся я во время. Она не лучше самого Пенторуэля. А теперь сидит, будто жертва обстоятельств».

Злость плескалась в ней, переливаясь через край, на Геенну, на Пенторуэля, на эти проклятые хаотические цепи, сковавшие их волю. На этот странный мир.

— Не смотри на меня так, — тихо произнесла Элизандреа, не поднимая глаз.

— Как так? — рявкнула Эстель, но тут же осеклась, осознав, что голос прозвучал резче, чем она планировала.

— Будто это я виновница всего этого апокалипсиса… — Элизандреа замолчала, а потом вдруг добавила с горькой усмешкой: — Хотя, возможно, так оно и есть.

— О чём это ты? — настороженно спросила Эстель.

Элизандреа подняла взгляд к небу, если это было небо. К чёрному, безумному пространству хаоса, где миры рождались и умирали в одно мгновение. Её пальцы нервно теребили край потрёпанной полусгоревшей одежды.

— Пенторуэль… он не всегда был таким. Холодным. Безжалостным. Кто знает, что сделает с нами вечность? Сколько он прожил? Тысячи лет? Десятки тысяч? Миллиарды? Мы даже не представляем, через что он прошёл.

Геенна замолчала, и в этой тишине Эстель почувствовала, как воздух сгущается от невысказанных тайн. Она выдержала паузу, а потом резко спросила:

— Так в чём твоя вина? Объясни толком.

— Ты совсем не знаешь этот мир, — медленно произнесла Элизандреа, показывая пальцем в пустоту — но он знает тебя. И… я знала тебя когда‑то.

— То, что мир меня «знает», я уже слышала, — фыркнула Эстель. — Но вот про то, что ты меня знала… Это что‑то новенькое.

Элизандреа слабо улыбнулась такой улыбкой, в которой смешались печаль и ностальгия. Она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами, жизнь в Мире. Хаоса была для нее самой продолжительной, на удивление тут, она чувствовала себя как дома. Было приятно вернуться, но и воспоминания, о боли, которую Элизандреа тут испытывала в разлуке с Абаддоном, тоже навоевались. Она отвела навязчивые воспоминания и начала свой рассказ:

— Когда‑то давно я открыла портал в Хаос… — Элизандреа замолчала, словно пробуя эти слова на вкус, а потом продолжила тише, будто боясь разбудить дремлющие тени. — Чтобы спасти одну демоницу, Касикандриэру. Она была женой жившего в то время царя Ада, Люцифера.

Её голос дрогнул, и в этом дрожании Эстель уловила отголоски давней боли. Воздух вокруг словно сгустился, наполнившись запахом озона и тлеющих углей — так всегда пах Хаос.

— Но выйти обратно я уже не смогла. Всё, что попадает в Хаос, остаётся здесь навсегда.

Элизандреа подняла руку, и на её бледной коже проступили мерцающие линии — отголоски былой связи с этим безумным миром. Они пульсировали, словно живые вены, источая тусклый фиолетовый свет.

— Тогда она познакомила меня с Пенторуэлем и ещё несколькими демонами и ангелами, оказавшимися в его заточении. У каждого была своя причина оказаться там.

Она сделала паузу, и в этой тишине Эстель услышала далёкий шёпот — тысячи голосов, сливающихся в единый монотонный гул. Это говорил сам Хаос, нашептывая свои тайны тем, кто осмелится прислушаться.

— Пенторуэль создал это место. Когда‑то он был вполне добрым ангелом — просто амбиций у него оказалось чуть больше, чем у прочих. Его свергли в небытие, но он сумел выбраться, сотворив новый мир. Там где время текло иначе…

Элизандреа провела рукой по воздуху, и перед ними вспыхнула призрачная картина: бескрайний лабиринт из кристаллических колонн, между которыми скользили тени забытых существ. В центре возвышался трон из спрессованного звёздного света.

— Однажды в одном из мертвых миров, он нашёл тебя. Но твоё имя тогда было Ехалия. Ты была потеряна и одинока. Мы обогрели тебя, рассказали о Хаосе, а Пенторуэль полюбил тебя всем сердцем.

— Что?! — Эстель отшатнулась, словно от удара. Её пальцы невольно сжались, и она почувствовала, как под ногтями вспыхнули крошечные искорки отголоски пробуждающейся силы. В ее памяти всплыл тот странный поцелуй, при их первой встрече.

— Да, — тихо подтвердила Элизандреа, её глаза на вспыхнули огнем. — Именно так. Несмотря на то, что в прошлом вы были врагами, между вами вспыхнули весьма яркие чувства.

Элизандреа сама изменилась в лице, вспоминая снова о своем любимом. Эстель ощутила, как в груди что‑то сжалось, будто пытаясь вспомнить давно забытое. Но не по Пенторуэлю. «Почему я подумала именно о Михаэле, а не об Афаэлоне?» — задалась вопросом Эстель, а затем, словно бы посмеиваясь над собой, продолжила: «Потому что нужно было слушать своё сердце, а не разум. Я полагала, что раз мы были супругами, то я должна быть с Афаэлоном. Но моё сердце стремилось к другому. Интересно, где сейчас Михаэль? Думает ли он обо мне?»

— Но однажды ты пропала — бесследно. Пенторуэль долго искал тебя, пока не понял: ты на Земле. Стал искать лазейки, но всё, что ему удавалось, — лишь ненадолго приоткрывать бреши.

Элизандреа опустила голову, и её волосы, словно живые, заструились по плечам, превращаясь на мгновение в потоки жидкого серебра.

— И тогда я осознала: могу открыть портал с помощью земных камней. Я и ещё несколько демонов вышли… а Пенторуэля оставили там. Мы предали его — пусть и не намеренно. Мы не верили, что у нас получится, были ослеплены надеждой вернуться домой.

По лицу Элизандреи пробежала тень, и Эстель вдруг увидела её такой, какой она была тогда: юной, полной надежд, с глазами, горящими от предвкушения свободы.

— Пенторуэль остался там. Совсем один. Снова…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В этот момент небо над ними разорвалось, обнажив бездну, где время текло иначе. Эстель увидела мириады миров, скручивающихся в спирали, и среди них — одинокую фигуру, стоящую на краю вечности.

— В Хаосе время идёт иначе — гораздо быстрее, чем на Земле. Он провёл в одиночестве тысячи лет, прежде чем Афаэлон снял печать и освободил его — а вместе с ним и Хаос.

— Что это вообще такое — Хаос? Мир или сила? — Эстель невольно сжала кулаки, и на костяшках пальцев проступили светящиеся руны. Она чувствовала, как что‑то внутри неё отзывается на само имя этого места — будто спящий зверь, начинавший ворочаться в глубине души.

— Это Мир. Живой, настоящий. — Элизандреа протянула руку, и из её ладони вырвался вихрь разноцветных частиц. — Он может разговаривать с тобой…

Вихрь обернулся в призрачный образ — лицо, сотканное из звёздной пыли, с глазами, полными древней мудрости.

— Вселяться в тебя…

Образ проник в Эстель, и на мгновение она увидела тысячи миров одновременно, ощутила биение бесчисленных сердец, услышала шёпот забытых богов.

— Отравлять… или даже становиться тобой. — Голос Элизандреи звучал теперь отовсюду одновременно. — Если точнее — это сложный организм со своим разумом.

Эстель вздрогнула, возвращаясь в собственное тело. На губах остался привкус меди и звёздной пыли.

— Н‑да… Я бы, наверное, тоже обозлилась на всех после такого, — пробормотала она, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Элизандреа лишь пожала плечами. Её силуэт начал мерцать, растворяясь в потоках хаоса.

— Мои демоны чуют меня. Они знают, что я здесь, в Хаосе. Но вряд ли смогут пробиться ко мне. Раньше сила Хаоса подчинялась мне… — Она коснулась груди, и там вспыхнул и погас алый знак. — Но после того, как я переняла болезнь короля Ада Люцифера — болезнь Хаоса, — он отвернулся от меня и перешёл к Алевьеру.

Она замолчала, задумчиво глядя в черноту неба, где галактики вспыхивали и гасли, словно вздохи неведомого существа. Ветер принёс запах грозовых туч и жжёного сахара — предвестник грядущих перемен.

— Но теперь хозяин Хаоса на свободе… Кто знает? Возможно, Хаос больше не принадлежит и ему.

…

Пенторуэль ворвался в Хаос, лицо искажено гневом, словно вырезанное из тьмы. В центре зала, скованные цепями из спрессованного мрака, стояли Генна‑Элизандреа и Эстель. Воздух сгустился до плотности вязкого сиропа: само пространство вздрагивало, узнавая хозяина. Где‑то вдали прокатился гул, не то приветствие, не то предупреждающий. рокот.

— Ну надо же! Мои дорогие пленницы всё ещё в цепях. А я‑то надеялся, вы уже устроили тут вечеринку для меня!

— Явился, — процедила Элизандреа, вскинув подбородок. — Столько лет прошло, а в Хаосе всё по‑прежнему. Ни тебе перемен, ни нам спасения.

— О, да брось! — Пенторуэль закатил глаза.

— Рада наконец оказаться дома, не так ли? — продолжил он, медленно обходя пленниц. Голос сочился ледяной иронией, но в нём звучали игривые нотки. — Оставайся, огонёк. Хаос соскучился по твоим речам, по твоим колкостям. Прямо как я скучаю по… ну, скажем, по хорошему настроению. Которого у меня, никогда не бывает.

— Твой Хаос мне не нужен, — бросила она, опустив взгляд. — Теперь мне ничего не нужно.

— Обожаю трагедии! Может мне лучше стать богом трагедий а? Как думаете? — Он резко остановился перед Элизандреей, приложив руку к груди в преувеличенном жесте. — Всё из‑за твоего дьяволёнка? Кстати… Я ведь могу его вернуть. Ну, если ты, конечно, пообещаешь не устраивать истерик, когда мне будет необходима твоя сила.

Элизандреа вскинула голову так резко, что цепи звякнули. В её глазах вспыхнул огонь, надежды и ярости в одном ключе.

— Да‑да, огонёчек, ты меня знаешь: врать не стану. Но сейчас не об этом. У меня дела поважнее.

Он плавно скользнул к Эстель. Пальцы, холодные как лёд, нежно коснулись её щеки.

— Ну что, звёздочка моя, — протянул он с ледяной учтивостью, растягивая слова, как ленивый кот, играющий с мышкой, — хватит играть в молчанку. Посмотри в прошлое. Найди того умника, что подложил мне свинью и спрятал пятую печать. А то знаешь, я тут пытаюсь устроить маленький апокалипсис, а кто‑то всё портит!

Эстель подняла взгляд, не ответив, а лишь слегка склонив голову, глянула на похитителя. И вдруг в глазах Пенторуэля она увидела Афаэлона, стоящего на коленях, с лицом, искажённым мукой.

— Что ты с ним сделал? — вырвалось у неё. Гнев на Афаэлона смешался с чем‑то необъяснимым, тоской, болью, предательским теплом.

— Упс, — усмехнулся Пенторуэль, хлопнув в ладоши. — Ты знала, что это он вскрыл мою печать? — Не дав ей ответить, продолжил с театральным вздохом: — Да‑да, звёздочка, это он начал всё ради славы. Я‑то думал, я один жажду править вселенной… А тут ещё один падлец! Ну кто бы мог подумать, правда?

— Это ложь! — выдохнула Эстель. Но в тот же миг перед её глазами вспыхнули картины: Афаэлон вскрывает печать, лжёт демонам, плетёт интриги. Мерзость затопила душу.

— А ещё можешь глянуть, почему ты столько жизней прозябала в Хаосе, — добавил Пенторуэль с ядовитой улыбкой, поигрывая пальцами. — И как твой муженёк развлекался, пока ты была жива.

Но Эстель уже видела. Мимолётные вспышки, каждое предательство, каждая ложь. Афаэлон клялся в любви, обещал всё ради неё… А на деле использовал её, как ключ к нитям судьбы. Всё, что с ней случилось, только его вина. Если бы не он…

— Полегче, дорогая, — вдруг смягчился Пенторуэль. Он присел рядом, щёлкнул пальцами, и чёрные цепи рассыпались. Эстель рухнула в его объятия. Тело Пенторуэля было холодным, почти неживым, но под ладонью она ощутила ритм, его сердце... Бьющееся всё быстрее, пока он прижимал её к себе. Даже у этого чудовища оставались человеческие черты?

Элизандреа, прикованная к своему месту, замерла наблюдая за ними. В её взгляде мелькнуло недоумение, а потом тихая улыбка. Пенторуэль всё ещё любит её.

— Так, всё! — рявкнул он, резко отталкивая Эстель. — Хватит этих театральных пауз! — Руки взметнулись в притворном раздражении. — Знаешь, как это выглядит? Будто я весь такой сентиментальный. Я злодей, куколка, не забывай об этом.

Эстель закрыла глаза, сердце дрожало, от очередного предательства. Воздух вокруг затрепетал, рассыпаясь мерцающими искрами.

— Давай, светик, не томи, — поторопил Пенторуэль. — Взгляни в прошлое. Не будем усугублять.

Она погрузилась в видения. Древний зал, похожий на тот, где Пенторуэль пытался разрушить печати. В центре, она юная Эстель, глаза горят решимостью. В руках держит сияющий кристалл, пятая печать. Губы шепчут древнюю формулу. И вот она вкладывает печать в собственное тело, растворяя её в своей сущности.

Рядом стоит юноша лет пятнадцати, с улыбкой, от которой веет вечностью. У него нет крыльев, но он точно бессмертный.

— Отлично, теперь это замкнутый круг, — произнёс он, хлопая в ладоши. — Чтобы разрушить печать равновесия, нужно тебя убить. Но умереть ты сможешь, лишь спев свою песнь. А если споёшь, то все печати восстановятся. Здорово, правда? А если умрёшь в бессмертном обличии, будешь возрождаться снова и снова, чтоб держать завесу.

Эстель похолодела, когда поняла, что перед ней стоял не просто юноша. Бог. Юный на вид, но всесильный.

Видение резко погасло. Эстель открыла глаза, её лицо оставалось бесстрастным, но внутри всё сжималось от страха и вины. Она знала правду: пятая печать — это она сама. Уничтожить её можно лишь одним способом — если она сама исполнит Песнь Небес, древний ритуал, который одновременно восстановит все печати и унесёт её жизнь.

«Я не готова к такому, — подумала Эстель. — Что сделает Пенторуэль когда я скажу ему об этом? Знает ли он, что печати восстановятся после песни? Лучше буду молчать, пока не пойму, что с этим делать».

— Ну и? — Пенторуэль наклонился к ней, прищурившись. — Что ты там разглядела? Не томи, у меня терпение, знаешь ли, не железное. Хотя… могло бы быть, если бы ты пошевелилась!

Эстель медленно подняла взгляд, встречаясь с его пылающими глазами. Она колебалась лишь мгновение, а затем произнесла:

— Я… ничего не увидела, прошлое скрыто от меня.

Её голос звучал ровно, но внутри бушевал ураган.

— Да ладно тебе! — Пенторуэль расхохотался, но в этом смехе не было ни капли веселья. — «Ничего не увидела»?

Генна и Элизандреа обменялись мгновенным, почти незаметным взглядом — но в этом коротком контакте вспыхнула целая буря невысказанных мыслей. Генна уловила в глазах подруги тень тайны, тугой узел скрытых воспоминаний. «Она что‑то знает… или боится узнать», — пронеслось у неё в голове.

— Прошлое словно окутано туманом, — тихо произнесла Эстель, словно разговаривая сама с собой. Её пальцы нервно теребили край рукава. — Я не смогла разглядеть ничего определённого, моя сила еще не до конца пробудилась.

Пенторуэль замер. На долю секунды его лицо исказилось — мышцы напряглись, глаза сверкнули ледяной молнией. Но уже в следующее мгновение он вновь был воплощением холодного самообладания. Лишь едва заметный тремор пальцев выдавал бурю внутри.

— Ох, Эстель… — он медленно покачал головой, и в его голосе зазвучала притворная нежность, от которой по спине пробежали мурашки. — Не вынуждай меня тебя заставлять. Знаешь ли, я не люблю насилие…

Он выпрямился, словно статуя из чёрного мрамора, и обвёл взглядом обеих девушек. В его глазах плясали отблески хаоса — то ли гнев, то ли скука, то ли азарт охотника, загнавшего добычу в угол.

— Так, вы мне надоели, — выдохнул он, театрально закатив глаза. — Ты, — его палец указал на Эстель, — будешь сидеть здесь до тех пор, пока не найдёшь предателя. И тебе лучше поторопиться, моё терпение на исходе. А ты, — он резко повернулся к Геенне, — мне нужен будет твой огонёк в одном… особом месте. Ты идёшь со мной.

С лёгким щелчком его пальцев цепи, сковывающие Элизандрею, рассыпались в прах. Не дожидаясь ответа, Пенторуэль взмахнул рукой — и перед ними разверзлась воронка портала, пульсирующая багровыми всполохами.

— Шагай, — бросил он, схватив Генну за локоть с такой силой, что на коже наверняка останутся следы. — И не вздумай играть со мной в сопротивление. Моё настроение испортили гадкие, небесные засранцы.

Глава 14. Элизандреа и Абаддон

Когда Пенторуэль перенёс Элизандрею в знакомое место, её сердце сжалось от горьких воспоминаний. Перед ней предстала та самая пещерка, их с Касикандриэрой убежище в хаосе. Время здесь словно застыло: всё осталось на своих местах, будто хозяева лишь ненадолго отлучились.

По стенам и потолку всё так же висели фонарики, но уже не горели. В углу громоздились ящики, одни с разномастным скарбом, другие с припасами, давно превратившимися в ледяные глыбы, покрытые искрящимся инеем. На скромном столике лежали портреты, старательно выведенные рукой Элизандреи, и россыпь карандашей. Всё вокруг тонуло в сумраке, и некогда уютное жилище теперь казалось безжизненной гробницей прошлого.

Несмотря на предательство Каси, в душе Элизандреи вспыхнула тоска. Воспоминания нахлынули волной, заставляя сердце биться чаще.

— Ну что, навевает воспоминания? — голос Пенторуэль сделал широкий жест рукой, обводя пещеру. — Прихожу я как‑то сюда, а их след простыл. Хотел всё разнести в клочья, честно-честно! Но… не смог. Сам не знаю почему. — Он приложил ладонь к груди, изображая глубокую печаль, но в глазах мелькнула искра не то иронии.

Его облик вдруг стал меняться: черты лица заострились, кожа приобрела призрачную бледность, а в глубине зрачков заплясали багровые отблески. Чёрные волосы, прежде спадавшие на лоб, теперь словно дымились, извиваясь, как живые.

— Так вот, огонёк, я тут не просто ради ностальгии. Помнишь, я говорил, что могу вернуть твоего демонёнка? Как его… — Он защёлкал пальцами, будто пытаясь выудить имя из памяти.

— Абаддон, — тихо отозвалась Элизандрея, не отрывая взгляда от заброшенного убежища.

— Ах да, Абаддон! — Пенторуэль хлопнул в ладоши, и по пещере пронёсся гулкий раскат. — Вернуть его я смогу, но есть одно «но». В хаосе холодно до костей, все что попадает сюда превращается в пыль или лёд, и создать жизнь невозможно, ничего не растет… Но если я стану чуточку теплее, моя сила возрастёт. Понимаешь, к чему я веду? — Он склонил голову, и его улыбка стала почти обаятельной, но в ней таилась угроза.

Элизандрея настороженно взглянула на него. Интуиция кричала об опасности, но она молчала, ожидая продолжения.

— Твоя сила… она хитра. Насильно я её забрать не могу лишь только подавить. Отдай её мне, и я верну твоего ненаглядного. — Он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него задрожал, словно от незримого жара.

— Что ты собираешься делать с этой силой? — наконец спросила она.

— О, я найду ей достойное применение, не сомневайся! — Пенторуэль потер свои ладони.

Элизандрея долго смотрела в пустоту, словно взвешивая в душе немыслимую цену. Затем твёрдо произнесла:

— Даже если мне придётся вечность провести в Геенне огненной, в вихре пламени, я ни за что не отдам тебе свою силу. Ты — зло.

Пенторуэль издал протяжный, почти жалобный вздох, но в нём слышалась нотка театрального разочарования. Лёгким движением пальца он коснулся давно потухшего фонарика, покрытого слоем пыли. Тот мгновенно вспыхнул, озаряя пространство, а вслед за ним зажглись и остальные, проливая свет на дальнее кресло.

На нём сидел Абаддон.

Элизандрея вскрикнула и бросилась к нему. Его тело было холодным и твёрдым, словно высеченным из камня.

— Видишь ли, тут такое дело… — Пенторуэль сделал паузу, наслаждаясь моментом, будто актёр на сцене. — Я ведь его тогда выкрал, а тебе тот камешек подкинул. — Он рассмеялся, запрокинув голову, но смех тут же оборвал, сменив выражение лица на притворно‑озабоченное. — У меня вообще какой‑то нездоровый фетиш по подкидыванию камней, но суть не в этом. Мне‑то твоя сила не навредила, а вот ему мозг подпалила, и он взял да помер. Все мои планы нарушил! — Он всплеснул руками, изображая отчаяние. — Но я смогу его вернуть, если ты отдашь мне силу. Ну как, теперь то заманчиво?

— Я Огненная Геенна, матерь демонов, — голос Элизандреи звучал твёрдо, хотя внутри всё сжималось от боли. — Я и сама в состоянии вернуть его.

— Да? — Пенторуэль вскинул бровь, изображая искреннее удивление. Он приложил ладонь к груди, словно был глубоко оскорблён. — Ну тогда чего же ты ждёшь, огонёк? Может, тебе просто не хватает вдохновения? Могу устроить фейерверк, у меня их целая коллекция!

Элизандрея напряглась. Она собрала всю свою волю, всю силу и знания, сосредоточилась, вытянув руки вперёд. Воздух задрожал, наполняясь жаркими волнами, но… ничего не происходило. Как бы она ни старалась, Абаддон оставался мертвее мёртвого, а его тело по‑прежнему было холодным и безжизненным.

— Не торопись, огонёк, — парировал Пенторуэль, лениво обходя пещеру. Он остановился у стены, провёл пальцем по пыльному фонарику, и тот тут же вспыхнул, озаряя пространство. — У меня ведь куча времени. Я подожду. — Он зевнул, прикрыв рот ладонью. — Хотя, признаюсь, ожидание, не моё любимое занятие. Я больше по части… динамичных событий.

Но Элизандреа не могла ждать. Эта мысль разъедала её изнутри, заставляя сжимать кулаки до боли. Она не могла оставить любимого таким, бездыханным, застывшим, словно изваяние. И не могла отдать Пенторуэлю свою силу — ведь даже не знала, зачем она ему. Явно не для добрых побуждений.

Сердце билось в такт с тиканьем невидимых часов, отсчитывая мгновения. Элизандрея закрыла глаза, сделала глубокий вдох и… приложила руку к своей груди. Печать Геенны вспыхнула алым, а затем плавно соскользнула с её тела, повисла в воздухе, переливаясь огненными всполохами.

— Возьми, — прошептала она, протягивая силу Пенторуэлю.

Он жадно схватил её, прижал к своей груди. На секунду всё замерло, а затем тьма, окутывавшая его, смешалась с огнём. Волосы Пенторуэля вспыхнули рыжим пламенем, глаза запылали, как два раскалённых угля, а на бледном лице появился румянец. Теперь он не казался ходячим мертвецом, даже напротив, стал почти… привлекательным. Даже его голос изменился, зазвучал глубже, насыщеннее:

— Ну вот видишь, не сложно, правда? А ты переживала! — Он подмигнул, явно наслаждаясь моментом. — Всегда приятно, когда клиенты идут навстречу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты обещал, — тут же сказала Элизандреа, чувствуя злость и облегчение одновременно. Злость, к самой себе за слабость, за то, что любовь заставила её пойти на этот шаг. Облегчение — от мысли, что Абаддон может вернуться. Она была могущественна с силой Геенны, но эта сила означала вечное одиночество. Теперь же… теперь всё изменилось.

Пенторуэль подошёл к Абаддону, схватил его за голову. На мгновение всё погрузилось в багровую дымку, а затем… Абаддон сделал резкий вдох, и его глаза распахнулись. Сначала он ничего не понимал, взгляд был растерянным, но вскоре, увидев у своих ног любимую, прошептал:

— Моя Элизабет…

Это точно был он, только Абаддон называл ее по тому имени, которое она носила когда была человеком.

Что произошло? — Он перевёл взгляд на Пенторуэля. — А ты кто такой?

— Я ваша новая мамочка, — взвизгнул Пенторуэль, а потом снова стал серьезным. — А если точнее, то я тот, кто подарил вам бесконечность вместе, — Пенторуэль отвесил поклон, широко улыбаясь. — Не благодарите… Хотя мог обидеться за то, что твоя подружка кинула меня тут одного. Ну, вы тут обжимайтесь, а мне пора. — Он щёлкнул пальцами, и в воздухе возник чёрный портал, пульсирующий, как живое существо. — Можете пока развлечь мою вторую пленницу, пока я схожу по делам. У меня, знаешь ли, график плотный — нельзя опаздывать на важные встречи!

Хлопок, и Пенторуэль исчез, оставив после себя лишь едва уловимый запах серы и мерцающий портал.

Элизандреа рванулась к любимому. Руки дрожали, когда она обхватила его лицо, впиваясь взглядом в родные черты, будто пытаясь убедиться: это не сон, не иллюзия, сотканная из отчаяния и тоски. Каждая черточка, каждый шрам, знакомый до боли…

— Абаддон, ты… ты здесь, со мной! — голос сорвался на шёпот, в котором смешались слёзы и невысказанная молитва.

Он обнял её крепко, до хруста костей, до перехваченного дыхания. Тепло его тела пробивалось сквозь ледяную корку, сковывавшую душу. Элизандреа прижалась к нему, вслушиваясь в биение его сердца, живое, настоящее.

— Теперь я могу касаться тебя когда захочу, — прошептал Абаддон, проводя пальцами по её щеке. В этом прикосновении была вся невысказанная боль разлуки, все бессонные ночи, все молчаливые клятвы. — И тебе не придётся сдерживать свою силу… А ещё могу делать вот так.

Его губы коснулись её губ, сначала робко, будто пробуя на вкус, затем всё смелее. В этом поцелуе слились месяцы разлуки, страхи, надежды, невысказанные признания. Элизандреа ответила мгновенно и жадно, впиваясь в его теперь уже тёплые, живые губы, словно пытаясь вобрать в себя каждую каплю его сущности.

— Я могу трогать тебя, где захочу, — хрипло выдохнул он, сжимая её талию и притягивая к себе. Пальцы впились в бёдра, будто он боялся, что она растает, исчезнет в следующий миг. — Моя Элизабет…

Время остановилось. Апокалипсис подождет, сейчас существовали только они, два сердца, бьющиеся в унисон, две души наконец‑то нашедшие друг друга. Жажда, копившаяся месяцами, вспыхнула пожаром, поглощая всё на своём пути.

Поцелуи становились глубже, настойчивее. Их языки сплетались в танце, а стоны тонули друг в друге. Элизандреа вздрогнула, когда Абаддон проложил дорожку поцелуев по её шее, оставляя огненные следы на коже.

Одежда падала на пол, точно ненужный балласт. Они не замечали ничего вокруг только тепло тел и биение сердец, а еще эту всепоглощающую близость. Когда их обнажённые тела соприкоснулись, по коже пробежала волна дрожи, не от холода, а от невероятного, почти болезненного ощущения единства.

Элизандреа приподнялась чувствуя его возбуждение между ног. Взглянув в его глаза они оба замерли на миг, в этом мгновении смешались восторг и благоговение. Затем, он вошел в нее, медленно, наслаждаясь моментом. Первый толчок, и Абаддон застонал ей в губы, чувствуя, как она сжимается вокруг него, принимая целиком, без остатка.

— Мой Абаддон… — выдохнула Элизандреа, впиваясь зубами в его плечо.

Сначала движения были медленными, они наслаждались каждой секундой, каждым прикосновением. Но вскоре страсть, долго сдерживаемая, вырвалась на свободу. Абаддон поднялся, придерживая её за ягодицы, и опустил на ветхую постель, которая тут же жалобно затрещала под их весом. Они не заметили этого, мир сузился до границ их переплетённых тел.

Он двигался в ней, а она царапала его спину, выкрикивая его имя, словно молитву. Боль смешивалась с наслаждением, создавая коктейль столь же опьяняющий, сколь и разрушительный. И когда волна экстаза накрыла их одновременно, это было похоже на взрыв сверхновой — ослепительный звезды, стирающий границы между реальностью и мечтой. Они еще никогда не испытывали такого удовольствия, как сейчас.

Оба замерли, сплетённые воедино, тяжело дыша, не в силах поверить в происходящее. Время потеряло смысл. Были только его руки, всё ещё сжимающие её, и её пальцы, запутавшиеся в его кудряшках.

Постепенно дыхание выровнялось. Элизандреа осторожно отстранилась, нашла старую одежду, оставляную тут и натянула её.

Абаддон тем временем подошёл к столику, разглядывая рисунки. На одном из них было его лицо — таким, каким Элизандреа запомнила его: с лёгкой улыбкой, с искоркой в глазах. Он провёл пальцем по бумаге, которая почти рассыпалась от времени, чувствуя, как в груди теплеет.

— Ты рисовала меня… — тихо произнёс он, не оборачиваясь.

— Каждый день, — ответила она, и в её голосе прозвучала нежность, которую она больше не пыталась скрыть. — Тут я провела несколько тысяч лет, прежде чем вернуться к тебе... — ответила с грустью она.

— Ты тут жила с Каси? — Абаддон окинул взглядом унылый пейзаж: бесплодные скалы, мерцающий в пустоте камень‑платформа и тусклый свет, будто застрявший между ночью и рассветом.

Элизандреа молча кивнула. В её глазах промелькнула тень былого, не сожаление, а скорее отстранённое признание: да, это было. Было и ушло.

Они направились к порталу, мерцающей арке из переплетённых теней. Едва они шагнули сквозь него, проход за их спинами схлопнулся с глухим хлопком, отрезав путь назад.

На огромном камне, парящем в безмолвном космосе, сидела Эстель. Её силуэт вырисовывался на фоне звёздного хаоса, словно вырезан из лунного света. Когда она увидела Элизандрею и Абаддона, её глаза расширились.

— Что ты наделала? — голос Эстель прозвучал не обвиняюще, а скорее… удивлённо. Она перевела взгляд с Элизандреи на Абаддона, будто пыталась сложить воедино разрозненные фрагменты картины.

— Я отдала ему свою силу в обмен на него, — Элизандреа произнесла это без тени сомнения, без намёка на раскаяние. В её тоне сквозила непривычная лёгкость — та самая, которую она так давно не ощущала. — Я так часто делала всё для других… А сейчас сделала что‑то для себя. И знаешь что? Это чертовски приятно.

Эстель молча изучала её. Что‑то в облике Элизандреи изменилось — не внешне, а изнутри. Исчезла тяжесть, годами сковывавшая её плечи. Теперь она стояла прямо, с гордой осанкой, словно сбросила невидимый груз.

Сама же Эстель… Она тоже стала другой. Её кожа сияла ровным, почти перламутровым светом, а в глазах плескалась сила, не чужая, а своя, обретённая, которая наконец-то пробудилась.

— Хотя уже плевать, — тихо произнесла Эстель с грустью. — Апокалипсис начался. И, видимо, мне больше ничего не остаётся, кроме как спеть свою песнь. Я существую только для этого.

— Что будет, когда ты её споёшь? — спросил Абаддон, шагнув ближе. В его взгляде читалась не просто любознательность, он искал зацепку, шанс изменить неизбежное.

— Я умру, — просто ответила Эстель. Элизандреа порывисто подняла голову, готовая возразить, но Эстель мягко подняла руку, останавливая её. — Нет. Я буду перерождаться снова и снова, чтобы спеть её вновь. Это моё предназначение.

Тишина опустилась между ними, густая и осязаемая, как туман. Элизандреа медленно подошла и села рядом с Эстель. Теперь, когда всё встало на свои места, её сердце сжалось от неожиданного чувства — сожаления. Она вспомнила, как угрожала Эстель, как пыталась сломить её волю. И сейчас, глядя на эту девушку, она поняла: перед ней не жертва, а равная.

— Я буду рядом, — тихо сказала Элизандреа, беря Эстель за руку. Её пальцы были тёплыми.

— Спасибо, — прошептала Эстель. Она встала, и в этот миг её силуэт словно слился со звёздным светом. — Пора.

Глава 15. Последняя песнь небес

Хаос нависал над Эстель, словно живой хищник, готовый в любой момент броситься на добычу. Она стояла на краю выступа — безмолвная фигура на фоне бесформенной мглы. Где верх? Где низ? Пространство будто издевалось над её восприятием, размывая все ориентиры.

«Как спеть о том, чего не знаешь?» — мысль пронзила сознание, острая и холодная. — «Я помню лишь песни смертных, простые мелодии из мира, где всё имеет границы. Но, может, суть не в словах? Может, важно лишь то, что это я пою?»

Ответы молчали. Время не ждало.

Чуть поодаль замерли Элизандреа и Абаддон. Они стояли, прижавшись друг к другу, словно их сплетённые тени могли стать опорой для голоса Эстель. В их взглядах читалась безмолвная молитва: «Мы с тобой».

— Если не сейчас, то никогда, — прошептала она, закрывая глаза.

Голос дрогнул, но она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. В груди разгоралось странное тепло — то самое, древнее, забытое. Оно растекалось по жилам, пробуждая силу, спящую в крови её предков. И тогда она запела.

О, слушайте, земли и воды,

Звёзды, ветры, огни и льды!

Я пою вам песнь природы,

Что звучит от начала души…

Её голос взмыл вверх, подобно пламени, пробивающемуся сквозь толщу тьмы. Каждое слово вибрировало в воздухе, отдаваясь эхом в костях, заставляя кожу покалывать от напряжения. Энергия текла по венам, превращая кровь в расплавленный свет. Звуки сплетались в узор, видимый лишь внутренним взором: золотые нити вырывались из её сердца, устремляясь в бездну хаоса, словно пытаясь сшить разорванную ткань мироздания.

И вдруг, она почувствовлап лёгкое щекотание между лопаток. Эстель вздрогнула, ощутив, как из спины вырываются крылья. Светлые, пронизанные золотым сиянием, они раскрылись во всю ширь, словно рассвет, прорвавшийся сквозь тучи. Эстель коснулась их кончиками пальцев, мгновение нежности и прощания.

«Появились, такие прекрасные, чтобы умереть, — подумала она с горькой улыбкой. — Я словно бабочка, чья красота — лишь предвестник конца».

Она уже собиралась запеть вновь, но замерла, уловив за спиной странные звуки. Приглушённый шелест, будто миллионы сухих листьев ворошились в невидимом вихре. Низкий, вибрирующий гул, от которого дрожали незримые стёкла этого пространства.

В полумраке зиял открытый портал. Из него, один за другим, выступили трое: Михаэль, Наама и Алевьер. Воздух вокруг них искажался, создавая оптические эффекты: контуры фигур то размывались, то вновь обретали чёткость, словно их проецировали через треснувший кристалл.

Михаэль шагнул вперёд. Его плащ взметнулся, словно живое существо, подхваченное порывом ветра, и зашуршал, будто пересохшая кожа. Воздух дрожал от мощи его магии: Эстель ощутила, как волоски на руках встали дыбом, а по позвоночнику пробежала волна покалывания.

Его взгляд метнулся к ней. В свете, падающем на её лицо, золотые крылья мерцали, словно тысячи крошечных светлячков, отбрасывая танцующие тени по всюду куда попадал свет. Она стояла — неземная красавица и грозная воительница в одном облике. Решимость в её глазах могла бы заставить дрогнуть даже самого отважного воина.

— Эстель! — его голос прорвался сквозь вязкую тишину, будто клинок, рассекающий туман. Звук разнёсся по пространству, отражаясь от невидимых поверхностей и создавая многослойное эхо.

Сердце Михаэля колотилось так бешено, что, казалось, готово было вырваться из груди. Он знал, что последует за её песней и найдет ее. Ведь именно он, преодолевая тысячелетия, собирал каждую пылинку, когда она обратилась в прах. Тысячи лет ушли на то, чтобы вернуть её, и вот она здесь, перед ним, появилась, чтоб снова исчезнуть. В ноздри ударил запах озона верный признак магического перенапряжения.

— Остановись!

Эстель оборвала песню на полуслове. Она смотрела на Михаэля, и внутри неё, словно нежный росток сквозь каменную твердь, пробивалось тёплое чувство. Кожа покалывала в тех местах, куда падал его взгляд, будто невидимые иголочки касались её.

— Как ты… — голос её дрогнул. Внезапно ей отчаянно захотелось броситься к нему, прижаться к его груди, ощутить надёжность его объятий, вдыхать знакомый аромат.

Но Михаэль опередил её. В одно мгновение он оказался рядом, сгрёб её в охапку и прижал к себе так крепко, что у Эстель перехватило дыхание. И в этот миг всё встало на свои места.

Она вдохнула знакомый аромат сандала — такой родной, такой близкий, с лёгкими нотками ладана и старой бумаги, будто он только что вышел из библиотеки. Тепло его тела проникало сквозь одежду, согревая озябшие плечи. Под ладонью отчётливо билось его сердце так ритмично и мощно, словно барабан, задающий новый такт её жизни.

— Мы найдём другой выход. Идём, — тихо произнёс Михаэль, беря её за руку. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми, и это прикосновение отозвалось волной мурашек по всему телу.

У входа их ждали: Наама и Алевьер, которые стояли рядом с Элизандреей и Абаддоном. В воздухе витал их слабый аромат, который тут же жадно пожирал хаос: у Наамы он напоминал цветущий жасмин, у Алевьера свежую хвою и мяту, у Элизандреи мёд с корицей, а у Абаддона древесные ноты. На лицах спутников читалась сдержанная радость, они были счастливы видеть Эстель, но обстоятельства не позволяли им расплыться в широких улыбках.

Когда они оказались на небесах, Эстель глубоко вдохнула. Воздух здесь был живым и насыщенным, ароматным, наполненным тысячей оттенков: сладостью цветущих лугов, свежестью горного ветра, терпкостью зрелых плодов. Она почувствовала, как каждая клеточка её тела жадно впитывает эту жизненную энергию. Лишь теперь она осознала, насколько безжизненным, пресным и тяжёлым был воздух в хаосе — там он словно обволакивал лёгкие плёнкой, мешая дышать полной грудью. От этого открытия по спине пробежал холодок, а в горле встал ком.

Они вышли прямо к вишневому саду. Природа здесь жила в своём ритме: одни деревья только‑только распускали нежные цветы, чей тонкий, едва уловимый аромат кружил голову; другие уже украсились алыми плодами, чья глянцевая поверхность манила прикоснуться; а третьи стояли обнажёнными. Лёгкий ветерок играл с листьями, создавая мелодичный шелест, а где‑то вдали раздавалось прекрасное пение птиц и кузнечиков — их трели переплетались в сложную симфонию, успокаивающую и вдохновляющую одновременно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Михаэль мягко отвёл Эстель в сторону, пока остальные оживлённо переговаривались, обмениваясь предположениями. Шум их голосов растворялся где‑то на периферии, превращаясь в невнятный гул.

— Я думал, что больше тебя не увижу, — произнёс он, и в его голосе Эстель уловила неподдельный ужас, от которого по спине пробежал ледяной озноб.

Она подняла на него глаза и в их глубине плескалась такая же бездонная тоска, какую он носил в своём сердце. Когда он отпустил ее тогда, думал, что поступает правильно, она как ему казалось хотела этого. И Михаэль, несмотря на свои чувства, хотел, чтоб она была счастлива, пусть даже не с ним...

— Я тоже так думала, — тихо ответила она, и её голос дрогнул, словно натянутая струна.

— Мы найдём выход, не нужно жертвовать собой, — настойчиво проговорил Михаэль, сжимая её ладони.

— Это моё предназначение, Михаэль. Я не могу противиться… Другого выхода нет, когда я сплю, все печати восстановятся.— она отвела взгляд, пытаясь скрыть слёзы, блестевшие на ресницах.

Но он не позволил ей спрятаться. Мягко, но твёрдо взял её за обе руки, заставляя посмотреть на себя. Его ладони были тёплыми и нежными и в этом прикосновении Эстель ощутила нечто большее, чем просто касание. Казалось, он держал в своих руках не только её ладони, но и всю её сущность, всю её душу.

— Я не могу снова потерять тебя, Эстель… — его голос дрогнул, а в глазах отразилась вся глубина боли, которую он пережил за эти долгие века.

В этот момент внутри неё всё загрохотало — или это лишь показалось? На самом деле грохот был внешним: пространство содрогнулось, воздух загустел, наполнившись статическим электричеством, от которого волоски на руках встали дыбом. Все присутствующие инстинктивно напряглись, ощутив, как сама реальность дрожит под натиском неведомых сил.

Остальные подошли ближе, вопросительно глядя на Эстель. В их взглядах читалось беспокойство, смешанное с тревогой.

— Миры, что мы видим, давят на наш мир, — медленно произнесла Эстель, чувствуя будто кто-то разрывает ее изнутри. — Но завеса ещё не пала. Это создаёт дисбаланс силы. Скоро наш мир не просто умрёт — он расколется, как яйцо, и перестанет существовать… — она перевела взгляд на Михаэля, и в её глазах отразилась безмерная тяжесть знания. — У нас нет времени.

На мгновение воцарилась оглушительная тишина. Тишина которая не предвещает ничего хорошего. А затем... Её губы встретились с его в нежном, почти невинном поцелуе, таким лёгким, как прикосновение бабочки, но наполненным такой глубиной чувств, что у обоих перехватило дыхание. Эстель попыталась отстраниться, боясь поддаться искушению, но Михаэль не позволил.

Он прижал её к себе с такой силой, что она ощутила биение его сердца, мощное, ритмичное, словно барабанный бой, задающий новый такт её сердцу. Одной рукой он обхватил её затылок, а другой нежно приподнял её лицо, погружая пальцы в шелковистые пряди волос.

Его поцелуй стал жадным, неистовым — в нём смешались отчаяние, любовь и невысказанная мольба. Он целовал её так, будто пытался впитать каждую частицу её сущности, запечатлеть её в своей памяти навеки.

У остальных перехватило дыхание. Кто‑то невольно опустил взгляд, чувствуя, как в груди защемило от этой откровенной демонстрации чувств. Воздух вокруг них будто сгустился, наполнившись электрическим напряжением, от которого по коже пробегали мурашки.

Когда Михаэль наконец отстранился, его глаза блестели. Он провёл ладонью по её щеке, словно запоминая каждое прикосновение, каждый изгиб её лица.

— Я снова соберу каждую твою пылинку, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Вернись ко мне.

Эстель попыталась улыбнуться, но улыбка оказалась незваным гостем в этой душераздирающей сцене. Губы лишь дрогнули в тщетной попытке, а в глазах стояли слёзы, готовые сорваться в любой момент. Она молча кивнула Михаэлю и отвернулась, устремив взгляд на истерзанное пространство.

Миры вокруг бушевали, ломая границы реальности. Разломы зияли, словно раны на теле вселенной, источая призрачный свет и глухой ропот хаоса. Но в этом хаосе Эстель видела порядок — тот самый, который могла восстановить лишь она.

И она запела:

Это капля, что рождает реку,

Это семя, что взрастает в лес.

Это тайна, что живёт во веке,

Это жизнь — и в ней весь небесный блеск.

Голос её звучал тихо, но с каждой нотой набирал силу, наполняясь неведомой мощью. Из сердца Эстель потянулись золотые нити, незримые, но ощутимые, словно струны гигантской арфы. Они устремились к разломам, сплетаясь в узор, сшивая пространство, залатывая прорехи мироздания. Эти нити видели все, зрелище было по истине завораживающим.

Вдруг Эстель почувствовала резкий всплеск энергии. Элизандреа встала рядом с Эстель, схватив её за руку, сказав:

— Я же говорила, что буду рядом, — её голос слился с песней Эстель, а золотая нить пронзила и её сердце.

Теперь пели вдвоём:

Мы — частица, мы — волна,

Мы — мелодия одна.

От зари и до зари

Звучит песнь всей вселенной внутри.

Через мгновение к ним присоединилась Наама, она встала с другой стороны и взяла Эстель за руку. Золотая нить нашла и её сердце, вливая в песнь новую гармонию.

Михаэль и Абаддон наблюдали за происходящим, словно заворожённые. Их лица отражали смесь благоговения и тревоги, они понимали: то, что разворачивается перед ними, выходит за грань обычного волшебства. Оба проделали тоже самое, продолжая петь.

А вокруг уже собирались другие бессмертные. Те, кто ещё недавно смиренно ожидал конца, теперь один за другим подходили, брали за руки тех, кто пел, и вливались в хор. Сначала их были десятки, потом, сотни. Голоса сплетались, создавая многоголосый резонанс, от которого дрожали сами основы мироздания.

Песнь разрасталась, набирала мощь, превращаясь в симфонию вселенной:

Это песнь морей в их вечном танце,

Где приливы шепчут древний сказ.

Это крик орла в высоком танце,

Это след кометы в поздний час.

Это смех детей на тёплой были,

Это плач дождя у старых стен.

Это всё, что было, есть и будет,

Это пульс миров — и он не тлен.

Мы — частица, мы — волна,

Мы — мелодия одна.

От зари и до зари

Звучит песнь всей вселенной внутри.

Золотые нити теперь оплетали всё пространство, превращаясь в сияющую сеть. Каждая нота, каждый голос добавляли ей прочности, затягивая разломы, восстанавливая печати.

И вот наконец последний разрыв сомкнулся. Последняя печать встала на место. Хаос отступил, словно волна, откатывающаяся от берега.

Эстель стояла посреди хора бессмертных, чувствуя, как её наполняет несказанная радость. Они сделали это, все вместе. Они взяли удар на себя, спасли её от неизбежной жертвы.

Михаэль бросился к ней, подхватил на руки и закружил в порыве безудержной радости. Когда он опустил её на землю, его губы нашли её губы в поцелуе, полном благодарности и любви. Но их прервали.

Странные, размеренные аплодисменты разорвали торжественную тишину. Звук был чётким, холодным, совершенно неуместным в этом океане ликования. Все обернулись.

В отдалении, в тени древних вишен, стоял некто. Его фигура была размыта, словно отражение в потревоженной воде, но в глазах горел недобрый огонь — холодный, расчётливый, чуждый этой вновь обретённой гармонии.

Толпа расступалась, словно волны перед бурей, когда к ним вальяжно, с нарочито‑расслабленной грацией приближался Пенторуэль. Он шёл, засунув руки в карманы, слегка покачивая бёдрами, будто не он только что угрожал апокалипсисом, а просто заглянул на дружескую вечеринку.

— Ну надо же, как трогательно! — протянул он, прижимая ладонь к груди. Его глаза блестели насмешкой, а губы кривились в фирменной полуулыбке, той самой, от которой у собеседников обычно начинали нервно подрагивать веки. — Прямо слёзный момент! Я чуть не расплакался.

— Почему ты здесь? — выдохнула Эстель, всё ещё не веря своим глазам. — Все печати восстановлены… А ты ведь и сам — одна из них!

— О‑о‑о, милая моя звездочка! — Пенторуэль закатил глаза с таким видом, будто объяснял простейшие вещи трёхлетнему ребёнку. — Вам, белокрылым, лишь бы что‑то запечатать! Ну я и подумал: а почему бы не подстраховаться? — Он щёлкнул пальцами, и в воздухе вспыхнули огненые искры. — Так что, сюрприз! Я слегка… как бы это сказать… присвоил силу Геенны. На всякий пожарный, так сказать, уловили шутку а!?

Бессмертные смотрели на него с нескрываемым гневом, никто не посмеялся.

Из толпы выступила Элизандреа, на её лице играла спокойная, почти ленивая улыбка.

— Что, куколка, радуешься жизни? — бросил Пенторуэль, вскинув бровь. — Извини, силушку твою я не отдам.

— И не надо, — отозвалась Элизандреа, её голос звучал до раздражающего спокойно. — Ты остался тут, потому что Геенна так же участвует в равновесии. И тебе пора на работу, мамочка…

В тот же миг рядом с Элизандреей возник Абаддон. Его массивная фигура отбрасывала длинную тень, а взгляд был твёрд и непреклонен.

— Упс, — небрежно бросил Абаддон, и тут же к нему подошли Наама и Алевьер. Их движения были синхронны, словно они репетировали этот момент веками.

— Геенна навеки прикреплена к аду, — чётко произнёс король ада — Алевьер, его голос звучал как приговор, не иначе.

— Да плевать мне на ваши обязанности! — взревел Пенторуэль, но в его голосе уже проскользнула нотка раздражения, будто капризный ребёнок, которому не дали конфету. — У меня другие дела! Надо придумать, как снова устроить вам апокалипсис… — Он сделал паузу, взмахнув рукой. — Хотя, знаете, может, потом? Сейчас я, пожалуй, занят.

Он развернулся, намереваясь уйти с видом человека, которому смертельно наскучила эта компания, но в тот же миг неведомая сила обрушилась на него. Могучий толчок сбил его с ног, и он рухнул на землю, царапая пальцами почву.

— Эй! Эй‑эй‑эй! — завопил Пенторуэль, извиваясь в воздухе. — Это не смешно! Я требую адвоката! Или хотя бы кофе! Ну хотя бы что‑нибудь!

Его тащило прочь с небес, с неумолимой силой, а он продолжал сыпать жалобами и требованиями.

Последним, что услышали собравшиеся, был его возмущённый вопль:

— Ладно, я все же пойду, посмотрю, как там дела в Аду. Но если что я вам ещё устрою! —Но фраза потонула в хохоте собравшихся.

Через пару минут его же собственная сила заключила его в пылающую клетку в Аду. Пламя взметнулось вверх, образуя непроницаемую тюрьму, в которой он теперь был заперт, навеки.

Апокалипсис был повержен — не громогласным финалом, а тихим, почти незаметным щелчком вселенских весов, вернувшихся в равновесие. Хаос отступил, словно отлив, обнаживший сверкающий берег нового мира, оставив своего хозяина на растерзание Геенны. Небеса перестали пылать, став снова голубыми, с белыми красивыми облаками.

Ангелы и демоны, ещё недавно стоявшие по разные стороны баррикад, теперь обменивались взглядами, полными непривычного тепла. Никаких торжественных клятв — лишь тихие улыбки и едва уловимые кивки, в которых читалось негласное обещание: больше никакой войны. Они расходились, унося с собой не ненависть, а робкую надежду на долгую и мирную жизнь.

Михаэль и Эстель стояли в центре этого тихого торжества. Их пальцы переплелись, и в этом прикосновении было больше слов, чем могли бы выразить тысячи речей. Они наблюдали, как в мерцающий портал один за другим шагнули их друзья.

Абаддон и Элизандрея шли рука об руку. В глазах Абаддона, ещё недавно холодных и непроницаемых, теперь плясали озорные искорки. Он что‑то шепнул Элизандрее, и она рассмеялась — звонко, искренне, так, как не смеялась, наверное, целую вечность. Их силуэты растворились в переливах портала, оставив после себя лишь лёгкое сияние.

Следом шагнули Наама и Алевьер. Наама, всегда сдержанная и строгая, сейчас сияла, словно утренняя звезда. Алевьер, обычно серьёзный и сосредоточенный, не сводил с неё взгляда, полного нежности и восхищения. Они обернулись на прощание — их улыбки были тихими, но полными безмерной благодарности за этот миг. Портал поглотил их, и на мгновение показалось, что воздух наполнился ароматом цветущих лугов и свежего ветра.

Когда последний отблеск портала угас, Эстель глубоко вдохнула. Воздух был напоён свежестью — не той, что приходит после грозы, а той, что рождается в самом начале нового дня. Она прижалась к Михаэлю, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её собственным.

— Мы сделали это, — прошептала она, и в её голосе звучала не гордость, а тихое изумление перед чудом, которое им удалось сотворить.

Михаэль обнял её, и в этом объятии было всё: усталость долгих битв, радость победы и безграничная нежность.

— Да, — ответил он, касаясь губами её волос. — И теперь у нас есть время. Настоящее время — чтобы просто быть.

Вокруг них расцветал новый мир. Где‑то вдали слышалось пение птиц, а ветер играл с лепестками цветущих деревьев, разнося их аромат по просторам небес. Это был не конец — это было начало. Начало долгой и мирной жизни, которую они заслужили.

…

Несколька и часами позже в Аду.

Пенторуэль бушевал внутри пылающей тюрьмы, размахивая руками, словно пытался отогнать назойливых мух.

Король Ада Алевьер стоял рядом и в силу своих возможностей, слышал его. Теперь Алевьер стал единственным существом, который его услышит в силу своих способностей.

— Ну ладно, допустим, я немного… перегнул. Но можно же было просто поговорить! Обсудить! Попить чаю, в конце концов! У меня, между прочим, отличный рецепт — мята, лаванда и щепотка…

— Тише, тише, — перебил его Алевьер. — Ты сейчас в положении: «молчи и слушай».

— В каком ещё положении?! — взвился Пенторуэль. — Я — воплощение Геенны! Я — сила, с которой надо считаться! Я… ой.

Пламя вдруг вспыхнуло ярче, заставив его отскочит от собственной силы. Он потёр ладони, будто пытаясь согреть их, и бросил на огонь взгляд полный недоумения. Сила Геенны неподчинядась полностью даже своему хозяину.

— Ладно‑ладно. Признаю, план был… слегка сыроват. Но вы же не оставите меня тут навечно? Ну правда! Я могу быть полезным! Например… могу рассказывать анекдоты! Или… или… могу следить за погодой в аду! Это важно, знаете ли. Вдруг там заморозки? Кто предупредит грешников?

Алевьер скрестил руки на груди, скептически приподняв бровь:

— Ты только что угрожал апокалипсисом.

— Ну, это было… как бы… — Пенторуэль замялся, подбирая слова. — Художественное преувеличение? Метафора? Ладно, признаю — слегка погорячился. Но ведь без меня скучно будет! Кто поднимет настроение? Кто добавит перчинку в вашу благостную идиллию?

Алевбер фыркнул, глядя на вихрь, он не видел Пенторуэля, лишь слышал.

— Твоё место теперь в аду. Твоё предназначение — поддерживать равновесие, мы не сможем тебя вытащить из твоего же огня. Эта сила не подчиняется, ты взял ее себе добровольно.

Пенторуэль надулся, скрестив руки:

— Ну вот, меня снова надули... Пора перестать быть таким доверчивым, — вздохнул он обижено смотря на огонь

Вокруг царило ликование — мир был спасён, равновесие восстановлено, а где‑то в глубинах ада теперь сидел самый эксцентричный страж, который когда‑либо был у вселенной.

Конец