Юноша былых времён

Часть 1

Пашка жмёт на кнопку звонка. Ещё. Ещё! Ни-че-го. Он до мелкой дрожи замерз, на улице минус 20, и в туалет хочется так, что Пашка боится описаться, в нетерпении перепрыгивая с ноги на ногу. Ошибки нет, вот медная табличка с насмешливой гравировкой: "Гр. Томчинъ В. В.". Два года назад, когда отец прилетал с Пашкой показать ему Ленинград, а сам повидаться с университетским другом, член-корреспондентом Академии Наук Томчиным, Ленинград для Пашки начался с этой таблички.

- Виктор Васильевич, так вы граф?! - спросил тогда в изумлении Пашка.

- Кому граф, а кому и гражданин! - ответил Томчин повторенной в сотый, наверное, раз шуткой.

Квартира Томчина ошеломила Пашку не меньше Ленинграда. Высоченные, четырехметровые, потолки. Картины в золотых рамах на невероятно благородного темно- зеленого цвета стенах (на одной, в треуголке Наполеона, был сам Томчин). Напольные часы, отбивающие четверти часа. Камин. Огромная, как из театра, люстра, и таких же размеров обеденный стол.

И сам Томчин: толстый, весёлый, обманчиво простецкий. На ужине в "Метрополе", где за столом между Томчиным и Пашкой сидел знаменитый артист, поднял тост за Пашкиного отца.

- Разница между мной и им не в том, что я член-корр, а он кандидат наук. А в том, что я без его помощи никогда бы не стал член-корром, а вот он, если бы не тратил на меня время, наверняка был бы уже доктором!..

И когда улетали, Томчин в "Пулково" приобнял Пашку, гаркнул:

- Вырастешь, приедешь в Ленинград один или с девицей, - пообещай, что остановишься у нас!

- Виктор Васильевич, вы такой классный! - выдавил Пашка.

- А вот тут ты неправ. Я в два с половиной раза класснее!..

Вырвавшись после школы из Омска, поступив на московский журфак, Пашка дал себе слово: сдаст сессию на повышенную стипендию - поедет в Ленинград на каникулы.

И сдал.

Заказал в переговорном пункте междугородный звонок. Томчин всклекотнул радостно. Какие вопросы! Приезжай! Конечно! О, так ты теперь в Москве? А что не дал знать? Как там отец? В каких ты числах? Так, подожди... Мы с моей старой самоваршей летим в Варшаву, называется - конференция. Да нет, ты приезжай! В квартире остается мой беспутный сын, я ему дам сейчас пинка и инструкций!

Сына Томчина, Игорька, Пашка видел лишь мельком, перед самым отлётом. Чернявый такой кудрявый юнец с румяными щеками и темным пушком над губой. Непоправимо, то есть на пару лет, младше Пашки. И он сейчас где-то там, за дверью с табличкой, перед которой приплясывает шутом Пашка, дневной поезд которого из Москвы, с самой дешевой плацкартой по студенческой скидке, на полчаса опоздал. Наверное, Игорь решил, что Пашка и не приехал. И лёг уже спать.

Еще раз на кнопку звонка. Долго, долго, до упора. Кажется, там какая-то музыка. Ухо к замку. Beautiful Boy с предсмертного диска Леннона. Так, дождаться последнего такта - там насвистывание и шум волн - и еще раз на кнопку. Если снова ничего, тогда уж бежать на улицу: не мочиться же в подъезде, который в Ленинграде называется "парадной".

Дзззинь...

Как лязганье затвора, лязганье замка. Неожиданно - женский юный голос:

- Кто?

В Ленинграде всюду двойные двери.

- П-п- павел из Москвы...

Наружная дверь открывается, Пашка застывает. Перед ним голая, то есть обмотанная лишь пушистым полотенцем от бедер до груди, коротко стриженая брюнетка. Старше Пашки. Бросает насмешливо:

- Проходи, апостол! С каким посланием к нам? Что будешь - шампанское, коньяк, марихуану? Игорек в ванной...

- Вы красивая! - отвечает взволнованно-искренне Пашка. - Но мне бы сначала в туалет...

- Всегда говори правду! - смеется красавица и освобождает проход. - Иначе обоссышься...

Пашка густо краснеет.

2.

На улице Пашка Игоря, конечно, и не узнал бы. Черная прядь разбивает бровь, пушок сбрит, наглые карие глаза, белый оскал молодого... Пашка ведь не журналистом, по правде говоря, собирается быть, а писателем... Он подбирает слова... Оскал молодого волка, резвящегося с первой добычей. У Пашки ёкает сердчишко, когда Игорь выходит из ванной почти голым. Коротенькое полотенце (большим, надо полагать, обернулась брюнетка) не сходится на талии, и волчонок поддерживает его рукой.

- Пашка! Супер, что ты приехал!

Расцеловывает остолбеневшего Пашку.

- Эля, марш одеваться!

- Тебе фигов лист не принести?

- На фиг он мне с тобою нужен, а Пашка, можно подумать, мужской половой хуй не видел!.. Паша, это Эля, моя женщина! (пьяным шепотом в ухо) И не только моя. (громко) Нравится?

- Да. (тоже шепотом) Но она тебя старше?

- (на ухо) Разумеется. С девчонками опасно и скучно. (громко) Эля, тебе сколько лет? Двадцать восемь? А выглядишь максимум на двадцать пять!

- Игорь, ты дурак и пьяный хам.

- Насчет второго не спорю, а насчет первого претензии к предкам. Маман нужно было беременеть от академика. Эй, ребята! У нас гости! Если все покончили с детопроизводством, вылезайте на свет из пещер!

- Игорь, ты пьяный невыносим. Я уезжаю.

- Прости. Останься. В знак примирения дарю тебе себя всего.

Молодой волчонок, стоя к Эле лицом и Пашке спиной, закидывает полотенце на плечо. Он, голый, наглый, сказочно хорош. У Пашки колотится сердце от... как бы это назвать?.. разливающейся в воздухе... сексуальности, эротики... нет, не то, хотя и близко... вызова, бесстыжести, томления...

- Ладно, красавчик... - вздыхает Эля. - Попользую тебя еще пару дней... или лет... Пошли, дорогой мой, хотя бы ради гостя оденемся.

Игорь, не удосуживаясь прикрыться (Пашка боится смотреть на его ладную фигуру, на подтянутые упругие ягодицы) поворачивается к Пашке и подмигивает:

- У меня где-то там завалялся камзол.

3.

- Так, пацанва и детвора! То есть девчатра! В рамках научного семинара позвольте представить: это Паша. Вчерашний сибирский мужик, ныне московский студент. Паша, Элю ты уже знаешь. Меня тоже. Причем, заметь, с лучшей стороны, которой мне сегодня пришлось к тебе повернуться. Да, Эля, я помню, как ты говорила, что стоячих хуев в Ленинграде - мачтовый лес, а вот красивую мужскую жопу хуй найдешь... Моя исключение... Не понимаю, товарищи, какие могут быть хи-хи, у нас всё серьезно!. Это вот Тима и Тома, они из театрального, тяжелый случай, попугаи-неразлучники, по крайней мере, убедительно это играют... Томочка, перестань искать шпильки в прическе. Мы все прекрасно знаем, что вы с Тимой в папином кабинете исключительно репетировали, - что именно, Тима? "Этого пылкого влюбленного"?.. Алиса Бруновна, Владислав Игнатьевич, рады вас видеть!..

Игорёк, конечно, фиглярничает, но как же умело! Пашка сидит со всеми за огромным столом и счастливо улыбается. Уже выпит штрафной бокал коньяка. Тело пробивает теперь миллион иголочек, оно наливается тяжестью, от стула не оторваться. Пашка думает, как нарисовать, как удержать в памяти, в какую раму вставить эту картинку. Как рассказать, что он почувствовал, когда увидел полуголую Элю и голого наглого волчонка Игорька, от которых так сладко ноет под сердцем. С Тимой и Томой проще: они и правда похожи, как попугайчики, и так же одинаково пёстро одеты. Красный свитер у Тимы, желтый свитер у Томы, чик-чирик, - вот, клетка с попугайчиками и готова.

- А это страдающая от редко разделяемой любви девушка Вера, филологиня и переводчица со всех языков мира, то есть будущая переводчица, поскольку пока ещё учится в испанской спецшколе... в первом "б" классе...

- Игорь, дурак!

- Уже обсуждали, но зачем нам здесь умный?... А страдает она по своему хахалю Марку, который готовится к выходу на сцену... Щас... Ма-а-арк! Ты готов? Ты как хочешь появиться - под Джексона?

Откуда-то доносится: "Да-а-а!"

Игорь поворачивается к Пашке:

- Ты Billie Jean уже слышал?

- Не!

- Последний хит Майкла Джексона. А Джексона знаешь?

- Ну...

- Скоро этого парня будет слушать весь мир... Ма-а-арк! Девчонки! Эля, детка, выключи люстру. Тома, умница, включи торшер. Тима, ты знаешь, где кнопочка play... Лови кассету!

Сухой бит барабанов.

Бас-гитарный фоновый риф, Пашка ловит: ре, ре, фа, фа, соль, соль, фа, фа, - сколько диктантов было в музыкальной школе!

Синтезатор.

Затягивающаяся петля грува.

Дергающийся голос:

She was more like a beauty queen from a movie scene

I said, "Don"t mind, but what do you mean, I am the one

Who will dance on the floor in the round?.."

И в гостиной вдруг - появляется? Возникает? Вплывает? С такими движениями он должен, наоборот, из гостиной уходить! - парнишка. Он, наверное, ровесник Пашки или совсем чуть-чуть старше. Черные ботинки. Белые носки. Черные кургузые брючки. Черная жилетка на голое тело. Плоский живот в кубиках пресса. И черная шляпа, которую он сбрасывает с головы щелчком пальцев, так что из-под неё выпархивает, как птичье семейство с дерева, сложно закрученная, сложно уложенная стая волос. Тёмных, светлых? - Пашка не может понять. Парнишка танцует, кузнечиком сгибая колени. Но главное - как он танцует! Это не омский шейк, постыдную убогость которого осознает вдруг Пашка. Это танец против законов физики. Потому что с такими движениями парень должен двигаться вперед, а он движется назад. "Очевидное - невероятное", и Пашка записывает у себя в голове, что это тоже волчонок, но прирученный, одомашненный, наученный трюкам... в ошейнике... По гостиной разносится запах черного мускуса, который Пашка знает по подаренному его отцу член-корром Томчиным французскому одеколону "Drakkar Noir"... и ясно, что... эти городские шикарные парнишки, эти шикарные девчонки, которые наверняка друг с другом только что ... ну ясно же ведь, что...

Billie Jean is not my lover, uh

She"s just a girl who claims that I am the one

But the kid is not my son...

Тишина наступает неожиданно, и в ней оглушительно громко (и глупо) звучит восхищенный голос Пашки:

- Это, это... Я как на Луне!

Он искренне аплодирует застывшему в позе микеланджеловского умирающего раба Марку. Марк оживает, подходит к Пашке, встает на колено и смачно целует руку.

- О Цезарь, ты оценил, я тронут! На подвиг я теперь готов!

Пот мелкими капельками у него на груди, а грудь и правда как вырезана Микеланджело. Марк совсем чуть-чуть старше Пашки. А вот Вера младше. Она смотрит на Марка влюбленно.

- Это Паша, это Марк, - знакомит их Игорь. - Паша - тайная сила Сибири. А Марк - жертва советского образовательного аборта. Бывший двоечник, а теперь модель и танцор. Среди показаний к аборту - валюта, фарцовка, связи с иностранцами и разбитые жизнь и девственность красавицы Веры. Вера, надеюсь, сегодня этот негодяй тебя вс`-таки осеменил... Э-э-э, осчастливил!..

Марк не смотрит на Веру. Он смотрит на Пашку. Облизывает губы. Пашка, тысячи иголочек внутри тела которого всё удлиняются и удлиняются, придавлен нарастающей темной и сладкой тяжестью.

- Так значит, ты не Цезарь, а сибирский мужичонко... - говорит Марк вкрадчиво, проводя языком по губам. - Таёжный паренёк... То, что ты видел, называется в свободном мире лунной походкой, но до Сибири такой походкой Джексону придётся добираться еще года три... Поэтому давайте что-нибудь нашенское, простецкое... Игорёк, а что это нет огня в сердцах и в камине? И притащи сюда, блядь, магический шар! Вера, убери всё со стола на хер!

Часть 2 (последняя)

Пашка во все глаза смотрит, как начинается действие, собравшимся, судя по всему, знакомое. Вспыхивает газета в камине, от нее занимаются щепки и поленце, начинает пахнуть Новым годом. На столик с гнутыми ножками у высоченного узкого зеркала между двух окон водружается вращающийся на электрической подставке шар в мозаике мелких зеркал. Марк щелкает пальцами. Попугаи-неразлучники гасят свет. Отблески огня. Летящие звезды.

Ту музыку, которая раздается, Пашка слышал и в Омске. Но не ожидал, что во время короткого фортепианного проигрыша Марк запрыгнет на стол и прямо на столе выжмет стойку на руках. И, головой вниз, не отрывая глаз от Пашки, запоет вместе с Глорией Гейнор:

At first I was afraid, I was petrified

Thinking I could live without you by my side

And after spending nights

Thinking how you did me wrong

I grew strong

And I learned how to get along...

Звезды нескончаемо несутся по лепнине потолка, по картинам в золотых рамах, по тяжелым портьерам. Марк прыжком вскакивает на ноги и сбрасывает ботинки. Скидывает жилетку. И, полуголый, на столе танцует.

No, not I, I will survive

Long as I know how to love, I know I"ll stay alive

I"ve got my life to live

And all my love to give and

I will survive

I, I, I will survive! Hey, hey!

Девчонки поднимаются и тоже танцуют. Игорек хватает за руку Пашку, но Пашка сопротивляется:

- Я танцую хуже медведя! - и Игорек кричит ему прямо в ухо, заглушая музыку:

- Тогда со своей завалинки не пропусти главное!

А чертов полуголый парнишка, извивающийся на столе, протягивает к Пашке руки. Пашка отрицательно качает головой - спасительная темнота! - не видно смущенного стыда. Марк изображает удивление от отказа, и - рывками, в такт музыке, расстегивает брюки. Теперь он только в белых облегающих узких трусиках и белых носках. Эля и Тома смеются и хлопают, Вера демонстративно перестает танцевать. И на последнем протяжном соло - And I"ll survive, yes, I"ll survive, yeah, I"ll survive - Марк вдруг садится на стол, обхватывая колени, крутится юлой, а потом резко подпрыгивает и застывает в стойке триумфатора с победно вскинутой рукой. В руке зажаты снятые трусы. Лицо запрокинуто. Пах, аккуратно подстриженные волосы, аккуратный член, аккуратные яички...

Молчание, которое невозмутимо прерывает Игорек:

- Марик, ты не расстраивайся, что выросло, то выросло, бывают и меньше, и вообще кривые! Но танцуешь ты и правда лучше нас всех. Тима, солнышко, поищи там кассету, которая Марика бы не возбуждала, и мы ещё выпьем!

Бьёт репетир на часах. Половина двенадцатого. Пашка сидит на обитом желтым шелком диване, с шампанским в руках. Поёт Пугачева: про то, что жизнь невозможно повернуть назад, а время остановить. Поленце в камине неожиданно с громким треском выбрасывает на медный лист пригоршню искр. Тима с Томой, Игорек с Элей танцуют медляк. Марка не видно. К Пашке подсаживается Вера.

- Паша, оставь Марка, пожалуйста!

- Так я его, вроде, и не забирал? - отвечает, с трудом выдавливая из себя слова, Пашка. У него болит горло.

Вера встает. У Игорька с Элей что-то там случилось. Теперь на диване рядом с Пашкой подошедшая Эля. Обнимает его:

- Пашечка, должна сказать тебе одну вещь. Не потому, что выпила, хотя я и правда многонько выпила, - а потому что должна. Ты только что приехал и не обязан врубаться в то, что здесь происходит. Так вот: Марик сделал на тебя стойку. А производить впечатление он умеет. Даже на меня своим стриптизом произвел. У меня на тебя планов нет. Ты красивый и чистый юноша, но девственники меня не интересуют. Но вот для Марка, поверь, ты свежее мясо. Он не то чтобы плохой человек, он... Он просто такой, какой есть. Как реагировать, решать тебе, но я тебя предупредила.

- Эля... - говорить Пашке совсем трудно. - Но ведь он же с Верой?

- Пф! - фыркает Эля. - С Верой... Это и в Древней Греции никому не мешало... Да у тебя больной вид?

Эля кладет Пашке руку на лоб. Пашке приятно. Он закрывает глаза. Ему мерещался голые Игорь и голый Марик. Эля касается его лба губами.

- Так, похоже, реально температура. И-горь! Градусник в этом доме есть?!.

Через три минуты Эля достает градусник из подмышки у Пашки и протягивает Игорьку. Тот присвистывает. Выключенная музыка, и полный, ослепляющий хрустальный свет.

- Дорогие участники коллоквиума, коллоквиум по причине эпидемии чумы закрывается. Можно еще успеть на метро. Ма-арк, тебя это тоже касается! Время позднее, и у меня завтра лабораторная по химии...

4.

Пашка просыпается оттого, что его тормошит Игорь.

За окном метель, звериный вой ветра доносится в пахнущую книгами комнату. Раскачивающийся на проволочной растяжке уличный фонарь бросает в кабинет математика Томчина причудливые пятна света. Кажется, еще очень рано, и открывать налитые свинцом болезни глаза совершенно не хочется. Пашка лежит на огромном кожаном диване. И вспоминает, как вчера Элька с Игорьком укладывали его, как заставили выпить аспирин и настойку алоэ на водке и на меду, как Игорь заставил его надеть свою пижаму...

- Паш, я на учёбу. Холодильник набит едой. Вернусь после двух, принесу пышек!

- Пышка - это героиня Мопассана...

- Ну, в Москве их называют пончиками...

- Пончик - это из "Незнайки на Луне"... Эля еще здесь?

- Нет, мы разругались из-за разных взглядов на анальный секс... Я бы тебя не будил, но позвонил Марик. Он, засранец, забыл шарф, часов в десять за ним заедет. Откроешь?..

Когда раздается звонок, за окном все такие же темнота и метель. Пашка, накинув на плечи плед, тащится к двери. Его знобит.

В квартиру влетает Марк и расцеловывает Пашку. Кажется, в Ленинграде у центровых парней принято не жать руки, а именно целоваться.

- Я лекарства принес!

Из сумки извлекаются: бутылка крымского брюта, картонная коробка с белым медведем и надписью "Север", баночка осетровой икры и хрустящая, одуряюще пахнущая булка.

- Тут еще пакет со всяким лечебный говном. Французская пшикалка в горло, финские капли от насморка, немецкий шипучий аспирин и антибиотики. Я прямо с мороза, так что физическая близость в ближайшие пять минут невозможна. Перебирайся в гостиную к камину, я поработаю официантом...

В гостиной Пашка завороженно следит за Марком, разводящим огонь и приговаривающим: "Я камин затоплю, буду пить. Хорошо бы собаку купить..."

- Марк, а ты точно двоечник? Это, вообще-то, Бунин...

- Правда? Вот уж не знал! Да, меня из школы выперли за неуспеваемость по всем предметам, включая рисование... ну, я хуй непохоже нарисовал в сортире... но какая-то из моих подруг давала мне читать какого-то Бунина, "Митину любовь". Такое немножечко старомодное порно. Мне понравилось!

- Марк, а можно глупый вопрос?

- Хочу ли я тебя? Это вопрос не глупый, а риторический.

Горящая газета передает жар поленцу.

- У тебя свои такие волосы?

Марк хохочет.

- Ты правда думаешь, что такое от природы бывает?! Это Фарбер. Главный в эсэсэрии парикмахер. 50 рублей стрижка - и год ждать в очереди. Но я у него моделью, участвую во всяких там конкурсах. У меня вообще ничего своего от природы. Фигура от спортзала, знания от центровых блядей. Своего только хуй, но он, как справедливо заметил вчера Игорек, не выдающийся по размерам. Хотя не всегда это и плохо. Но у Игорька больше.

- Откуда ты знаешь?!

- Ну, было дело, кувыркались вместе с двумя курочками. Я, дорогой мой сибирячок, очень развратный. Можно я тебя поцелую в щечку? А потом приступим к лечению...

Пашка пьет шампанское ("пузырьки шампанского заменяют ингаляцию, алкоголь убивает микробы!"), заедая бутербродами с икрой. Крошки булки падают на ковер. Дрова в камине потрескивают. Другого света нет. За окном ленинградская темень, а в квартире блаженство. Пашке хочется вдруг сказать, что Игорек с Марком ему ужасно нравятся, но что Эля и Вера ему понравились тоже, и что он не знает, как все это внутри себя совместить.

- А ты просто плыви по течению... - шепчет ему сквозь вьюгу и негу Марик, - просто засыпай, баю- бай... And I will sing you lullaby...

И Пашка плывет, и икра и шампанское с утра - это так здорово, особенно когда болеешь... И красивый, опытный, нежный Марк гладит его по голове... И Пашка, в общем, всё понимает... что будут расстегнуты пуговицы на пижаме... приспущены пижамные штаны... И этот нежный шершавый влажный язык, который всюду... всюду... всюду... А! Это так... Это так... так кайфово, что не удержаться... еще шампанского... Палец Марка... нет, это не... Слюна и что-то еще... Ноги Пашки закинуты вверх, пижамные штаны флагом капитуляции трепещут на щиколотке... Это больно... Да нет, не очень... Господи, что я делаю... Да, хорошо, что у Марка не такой большой... Делай раз, делай два, делай три, - и Марк делает, и теперь уже быстрее, и ещё быстрее и сильнее, - а- а-а!

"Я отдался", - с изумлением думает Пашка, с не меньшим изумлением не ощущая стыда. Если бы он писал про это рассказ типа "Темных аллей", то какие подобрал бы слова?

- Ты теперь милый отъёбанный парнишка, - сообщает раскрасневшийся Марк.

- Очередной экземпляр в твоей коллекции?

- Не без того. Но, слушай, не лучше ли под шампанское, икру и камин с красивым парнем в шикарной квартире, чем потом это у тебя всё равно бы произошло, но черт знает где и черт знает с кем?

- А ты думаешь, у меня это всё равно бы произошло?

- Конечно! Я же добивался тебя, я не Игорька.

- А кто лишил невинности тебя?

- Один финн. Мне было в кайф, как взрослый иностранец мужик тащится от русского пацана.

- Марк...

- Да? Только не надо, пожалуйста, про чуф-ф-фства.

- Жалею теперь, что тебе дал. Ты ведь трепло?

- А сколько ты еще намерен болеть? Игорек учится, его предки в Польше, хата полдня пустая. По утрам я свободен. Дрова обеспечить каждый день не могу, но икру и шампанское гарантирую. И вот тогда я точно буду молчать до конца своих дней... ну, или до конца твоих дней в Ленинграде.

- Я не хочу терять Игоря.

- Не Игоря, а эту квартиру.

- Ты циник.

- А как же! Доедай икру и допивай шампусик, я заберу банку и бутылку, эти следы оставлять будет лишним, Игорек не дурак. В коробке эклеры, вот их я оставлю. Конечно, я развратный циник, но ты же не будешь протестовать?

- Против эклеров - нет...

Марк уходит. Пашка, в пижаме, снова на диване под одеялом в кабинете Томчина-отца. Ужасная слабость. Засыпая, он думает, что какой же невероятно стыдный, но жутко заводящий сон приснился ему только что.

И во сне Пашка уже абсолютно уверен, что это только был сон, и ничто иное. Грязный, сладкий, болезненный, возбуждающий - но сон.

Может, и правда так было.

страницы [1] [2]