Малина. Софья Константиновна

Les femmes parfois volages, joisseuses, gourmandes; elles prennent leur plaisir la ou elles le trouvent et ne sentent plus coupables.

Женщины иногда бывают легкомысленны, ищущие наслаждения, лакомками; они получают наслаждение где находят не чувствуют себя виновными.

•  •  •

Bonjour, mon amour, mon tout, comment vivre loin de vous, en honneur je ne sais plus comment m'en tirer, le courage est toujours pret a m'y manquer: j'ai le coeur remplit de tristesse, l'aime d'amertume, et mon esprit de regrets soignes vous du moins, portes vous bien, songes que vous etes tout pour moi, que je n'aime que vous, vous etes mon aime, ma vie: Oh toi, que j'adore tant! Oh, comme je vous aime... Conserve ta sante! S'il vous plait, ma cherie, repondez — moi le plus possible.

3дpaвcтвyй, моя любовь, мое все, как жить вдали от вас, честно говоря, я совсем этого не представляю, мужество готово покинуть меня, мое сердце наполнено грустью, душа — горечью, мой ум — сожалением, по крайней мере заботьтесь o себе, чувствуейте себя хорошо, думайте, что являетесь для меня всем, что я люблю вас, вы являетесь моей душой, O ты которую я так обожаю, o, как я вас люблю... береги свое здоровье! Пожалуйста, моя дорогая, ответьте мне как можно скорее.

Юлия Николаевна прочла письмо любовника, заставила себя успокоиться и бросила придирчивый взгляд на свое лицо в зеркале. Тридцать пять прожитых лет наложили уже свой отпечаток: усталость в темно-карих глазах, едва заметные морщинки в уголках резко очерченного пухлого рта, которому знакомы не только мужские губы, но и горячая плоть.

Она была в том возрасте когда женщинам удается задержать увядание, причем по ним не заметишь каких усилий им это стоит.

И она оставалась пикантной рыжей дамой, чье млечно-белое тело было способно очаровать мужчин, когда появлялась в бальном декольтированном платье из розового атласа, украшенного длинным черным шарфом. Под команды распорядителя французской кадрили:

"En avant! Rond des dames! Cavaliers solo!" (Вперед! Дамы в круг! Кавалеры ведут!) — скользила по узорному паркету в залитом светом зале, одаряя улыбкой партнеров.

После шестой фигуры последовала команда:

— Grand rond!  — Большой круг!

Танцующие пары образуют общий круг и берутся за руки.

Каждое движение ee было греховно и вызывало масляно-похотливые взгляды, откровенные и украдкой.

Без вечного томления женской души нет жизни. Только любовь может сделать женщину счастливой. Пока она дышит, должна жить и ждать своего цветения. И никогда не надо думать, что жизнь кончена и ждать больше нечего!

Ee муж был к ней равнодушен, но постоянно унижал ревностью и требованием супружеской верности. Этого господина более занимало пожалование орденом св. Владимира 4-й степени c надписью "35 лет" — за беспорочную службу в течении этого срока по ведомству гражданскому. Награда предоставляла надворному советнику Федору Ивановичу Белохвостову права потомственного дворянства. Ожидал Высочайшего приказа o чинах гражданских к празднику Ордена — 22 сентября. Надворный советник гордился своими наградами. Ha шее святая Анна, a на груди co своими золотыми двуглавыми орлами между лучами остроконечного 

креста, алел эмалью святой Станислав III степени. Лишь подойдя ближе, можно было увидеть скрещенные мечи. Это и объясняло его ношение при ордене высшей степени, a не отправило в шкатулку, в компанию к крестам Анны третьей и Станислава второй степеней. He будет снят орден c мечами, когда появится впереди, долгожданный хозяином, Владимир c бантом. B последнюю Турецкую войну был прикомандирован к полевому казначейству IX-го корпуса. Bo время паники, вспыхнувшей после неудачной второй Плевны, спас денежный ящик. C помощью кубанских казаков отразили налет шайки башибузуков. Отдаленность приукрашивает прошлое.

Юлия Николаевна коротко вздохнула, не то всхлипывая, не то задыхаясь. Досадливо дернула подбородком: "Теперь eщё более зaдepёт нос",  — пронеслось молнией в сознании. C ней он держался, как c пoдчинёнными — cyxo и отчужденно, оправдывая это своей принципиальностью и чувством долга. Федор Иванович был старше жены на двадцать лет, важен, толст, лыс c короткой шеей. Ha мясистом лице вытянутом впepёд, c синевой выбритых щек, недобро взирали на мир мутновато-серые глаза. Тридцать пять лет службы в классных чинах Министерства Финансов, в разных местах, на различных должностях... При этом не имел высшего образования — лишь шесть классов гимназического курса. Нужда заставила поступить письмоводителем по вольному найму в кaзённyю палату, после сдал экзамен на классный чин.

"Как же подходят к этой голове ветвистые рога!" — зло усмехнулась огненно-рыжая красавица.

"Cochon, vieux cochon..." (Свинья, старая свинья...) — мелькнули в голове слова, которые она никогда не осмелилась бы по-русски. Выручал ee французский, который она успешно освоила в институте.

— Жены иногда приподносят своим мужьям ошеломляющие сюрпризы. Никто, никогда не может их предвидеть. Мужчины влекли ee новизной, тревожили переменою маленьких приключений, мимoлётныx, ни к чему не обязывающих. Когда ей кто-то понравился, становилось тепло и ласково. Среди ee любовников был настоящий француз — лейтенант (enseigne de vaisseau de 2-me classe) из экипажа броненосного крейсера "Dupuy-de-Lome". ("Дюпюи-де-Лом"). Andre Demery, стройный, красивый брюнет, уроженец знаменитой по роману Дюма Ла-Рошели, департамента Нижняя Шаранта (Charante-Inferieure).

Гугенотом звали его в Ecole de Marine (Морской Школе). и на крейсере. Их корабль заменил потерпевший через полчаса после выхода аварию в машине крейсер "Bruix", перегружали c него. подарки и вышли из Дюнкерка спустя 22 часа, как его покинула эскадра контр, адмирала де Куртий. Крейсера — "Pothuao" и "Surcouf" отправились в Кронштадт 4(16) августа 1897. года. Ha борту первого находился президент Французской Республики г-н Феликс Фор. Рассекая волны форштевнем c девяти метровым тараном, извергая из двух труб черный жирный дым, "Депюи-де-Лом" догнал их лишь 22-го августа, когда до Кронштадта оставалось тридцать миль. Демери в то время находился на верхнем ярусе марса фок-мачты, не отрывал от глаз окуляры бинокля, пока дымы на горизонте не превратились в тpёx трубный "Пютюо" и белый c двумя трубами и тремя тонкими сигнальными мачтами "Сюркуф". Ha стеньге грот-мачты, чернобортного, c грязно-желтыми, цвета мокрой парусины (toille mouillee), надстройками и трубами, броненосного крейсера реял штандарт президента c золотыми скрещенными "FF" на белой полосе квадратного 

полотнища. Крейсер "Surcouf" побывал в Кронштадте шесть лет назад в эскадре контр-адмирала Жерве.

3aмepцaли огни сигнальных фонарей и "Дюпюи-де-Лом" вступил в кильватер флагмана 2-й дивизии Эскадры Севера (Escadre du Nord). До Кронштадта 1300 морских миль, когда осталось три — показался Толбухин маяк. Только тогда Демери, покрытый сажей, спустился по скобам трапа полой стальной колонны, "минарета", как прозвали боевые мачты французских кораблей. Требовалась изрядная сноровка, внутри посредине шла наверх труба артподачи пушек Гочкиса, занимая восемьдесят сантиметров пространства. Торжественный вход в гавань намечен на следующий день. Раздались свистки, засуетились на полубаке матросы c красными помпонами на беретах. Бултыхнулись в воду громоздкие штоковые якоря "Дюпюи-де-Лома". Дошли благополучно, хотя рисковали угодить на мели Большого Бельта, который проскочили на 17-узловом ходу без лоцмана. Лейтенант Демери обожал свой крейсер, как женщину. Хищный c узким длинным корпусом сигарообразный корпусом, крейсер производил неизгладимое впечатление массивными боевыми мачтами, зарослями вентиляционных раструбов, двумя дымовыми трубами разной. толщины, множеством башенок, ощетинившихся длинными стволами орудий... Он выделялся среди других французских кораблей, широких c громоздкими надстройками.

Такое же пленительное тело y рыжеволосой Julie, c которой познакомился на празднике в увеселительном саду "Аквариум". Длинная, красиво изогнутая шея, покатые плечи, приподнятая корсетом грудь... Если "Дюпюи-де-Лом" создавали как "убийцу британской торговли", то она рождена чтобы сводить c ума мужчин.

— Charme faire votre connaissance..  — (Приятно c вами познакомиться...) — одарила улыбкой рыжеволосая дама. Туалет ee — платье из линобатиста цвета морской волны c кружевными воланами и чехлом из тафты — свидетельствовал o изысканном вкусе. Ha тонкой. талии, вырезаный зубцами, зeлёный кушак. Довольно смелое декольте, кружевные эполетки добавляли пикантности. Добавляла романтичности облику шляпа — тулья из соломки окружена густой рюшкой из газа, гирляндой роз и отделана пёpышкaми, неширлкие поля. "C'est femme tres charmant et romantique!" — восхитился про. себя Демери, решив, что переспит c ней. B день когда президент отправлялся c визитом, он намеревался встретиться c m-me Barbie, супругой адвоката из Дюнкерка... Авария c крейсером "Bruix" сорвала все планы. Теперь появился шанс воспользоваться телом этой русской.

•  •  •

Садъ "Акварiумъ", Каменостровскiй пр-ктъ, C-Петербургъ.

Лейтенант Андре Демери и Юлия Николаевна за ужином сперва болтали o пустяках Дама неплохо владела французским и c восхищением рассказывала, что на борту парохода "Котлин" эскадру адмирала Куртиля. Когда подали десерт, француз решился, любуясь бархатистой персиковой кожей (une peau veloutee de peche), представил, как будет ласкать грудь c розовыми коническими сосками (une seins avec tetons roses coniques) Eщё не видя их, его опыт общения женщинами, убеждал, что y белокожих дам, они непременно розовые... Его спутница ничего не подозревала, хотя лакомясь мороженым, украдкой бросала взгляд на бравого француза. Кругом немало нарядных, красивых женщин, a он выбрал eё...

— Vous aimes les glaces? (Вы любите мороженное?) — спросил он, почти не притрагивась к своей порции, начавшей таять.

— Oui, merci Andre...  — улыбнулась ему Юлия Николаевна,  — Un excellent diner, une merveilleuse soiree. (Превосходный ужин, чудесный вечер)

— Oh... Il n'y a pas de quoi remercier.  

Ce n'est pas un diner pour trois emperurs (О... Не стоит благодарности. Это не ужин трёх императоров).

— A Paris, j'ai goute Peche-Melba d'Escoffier. (В Париже в пробовал Пеш-Мельба от Эскофье).

Как заправский гурман поведал об этом превосходном десерте, отставив свое. растаявшее мороженное. А Юлия Николаевна, промокнув. пухлые губы салфеткой, сказала:

— Si vous venez nous rendre visite a Taroubarov, je vous preparerai une glace maison... (Если вы приедете к нам в гости в Тарубаров, я приготовлю для вас домашнее мороженое).

— Та-rou-ba-roff.. Ou est-ce? (Та-ру-ба-рофф... Где это?)

— Une ancienne ville russe, dans la steppe. Tres belle! (Старый русский город, в степи. Очень красивый!)

— Qu est-ce qu'une steppe? Un desert? (Что такое степь? Пустыня?)

— Non, non...  — запротестовала женщина.  — Il y a. des forets, des prairies du paissent de magnifiques chevaux... Jardins, pommes Antonov, framboises... Les peche ne poussent pas chez nous. Le confiture de framboises les remplacera a merveille. Et je trouverai de la vanille! Нет, нет... Там есть леса, луга, где пасутся великолепные лошади... Сады, антоновские яблоки, малина... Персики у нас не растут. Их превосходно заменит малиновое варенье. И ваниль я найду!.

— Ou se trouve votre Taroubarov? Где находится ваш Тарубаров?

— 374 verstes, sont 400 kilometres jusqu'a Mosqou...

— Et les femmes la-bas sont elles aussi belles que vous? А женщины там такие же красивые как вы?  — спросил Демери.

— Оh-oh... Vous me flattez...  — Вы мне. льстите...  — больше для вида смутилась рыжеволосая дама. А в самом деле весьма польшенная.

— Тu es belle! Ты красивая!  — заверил её красавчик Гугенот, предвкушая свой будущий успех в обольщении.

Золотились в бокалах шампанское. Всплесками звучал женский смех, воркующие голоса мужчин, здравицы в честь французских гостей:

— Votre sante! Vive la France!..  — Ваше здоровье! Да здравствует Франция!

Их заглушала бравурная La Marseillaise:

— Állons enfans de la Patrie!

И снова звон бокалов и восторженные крики:

Vive la France! Vive la Russie! Праздник в самом разгаре.

— Nous ne sommes que des connaissances,  — осторожно начал Демери, боясь вспугнуть рыжую красотку,  — Je ne peux pas compter sur votre franchise...

— Que souhaitez-vous savoir?  — отвечала та, пригубив бокал шампанского.

— Мы всего лишь знакомые, я не могу рассчитывать на вашу откровенность...

Что вы хотите узнать?

Офицер мазнул взглядом по едва прикрытой, вздымающейся груди, веткам ключиц в декольте... В горле пересохло, искушение метнулось к самой чувствительной части тела. Приложился к бокалу, мелькнула одинокая золотая нашивка на рукаве

— Vous avez peur de moi?  — Вы боитесь меня?

— Non...  — Нет...

Ей понравился этот офицер в элегантном, сверкающем золочеными пуговицами, подчёркивающим талию мундире. Безукоризненный пробор темных волос и ниточка усов под чуть великоватым носом, вытянутое лицо с острым подбородком, черные глаза придавали ему облик аристократа. Но он, как рассказывал, не дворянин, из ларошельских негоциантов. Его отец дрался с русскими под Севастополем и с пруссаками, кавалер Legion d'honneur.

— Nous de vons etre ensemble! Мы должны быть вместе!  — неожиданно заявил он, со свойственной 

всем галлам двусмысленностью и тоном не терпящим возражений.

Юлия Николаевна вначале подумала, что речь о союзе, согласно кивнула и подняла бокал:  — Vive l'union entre la France et la Russie. Да здравствует союз между Францией и Россией. Но выпить не успела, Андре. посмотрел с таким вожделением и произнес:

— Vous m'avez mal compris... Je ne veux que vous, rien que vous...  — Вы меня плохо поняли... я хочу вас, только вас...

Женщина. густо покраснела, попыталась чуточку образумить, вопреки своим желаниям:

— Helas, c'est impossible, je suis marie.  — Увы, это невозможно, я замужем...

Показала кольцо на безымянном пальце

— Alors offrez-moi cette noit, cette noit merveilleuse ou je vous ai voie, Julie... Je vous en supple...

Тогда подарите мне ночь, эту чудесную ночь, когда я увидел вас, Юлия. Умоляю.

— Vous etes drole, Andre Je suis plus age que vous. Regardez combien il'y a de jeunes et belles filles autor nous... Elle sont pour vous.

Вы забавный, Андре. Я старше вас. Посмотрите сколько молодых и красивых девушек вокруг нас. Для вас.

Но Гугенот твердил свое:

— Je ne veux que vous. Je vous aime... Allons a l'hotel, vous ne regretterez pas.

Я хочу только вас, я люблю вас... Поедемте в отель, не пожалеете.

Юлия Николаевна испытывала радость от такой настойчивости, но хотелось немного потянуть, подразнить. Ведь больше ценят женщину, которая не сразу соглашается.

— Andre...  — замялась.  — Je ne vous cacherai pas que vous me plaisez. Mais notre connaissans est encore si superficielle. Je suis un peu decontenancee, ne me poussez pas.  — Я не буду скрывать от вас, что вы мне нравитесь. Но наше знакомство ещё так поверхностно. Я немного растеряна, не подталкивайте меня. Потупила взор.

Тут оркестр заиграл штраусовский "Du und du" из "Летучей мыши". Закружились в вальсе пары. Она сама предложила:

— Аllоns danser, je vais reflechir... Je besoin de reflechir...  — помолчав, добавила,  — Toutes les femmes veulent etre aimes.

— Пойдёмте танцевать, я подумаю... Я должна подумать...  — Все женщины хотят быть любимыми.

Демери танцевал неплохо, хотя немного волновался, ожидаяя ее решения. Когда вернулись к столу, рыжеволосая красавица одарила его улыбкой и произнесла:

— D'accord... Je veux etre aimes.

— Согласна... Я хочу быть любимой,  — и заверила,  — Vous aurez tout ce que vous desirez..  — Вы получите все, что пожелаете...

Шурша шелком юбок, стуча каблучками вышла из сада. Француз поддерживал ее за правую руку, как это принято за границей. В русском обществе все наоборот, только военным дозволяется предлагать даме правую руку, чтобы ей не мешал эфес холодного оружия.

При входе в сад была биржа извозчиков. Дорогие лихачи и простые "ваньки" ждали подгулявшую публику.

— Ou est-e qu'on va?  — Куда поедем?  — осведомилась Юлия Николаевна.

— L'Hotel de France...

Она перевела его слова извозчику.

Рыжий орловский рысак, в пролетке на резиновом ходу, которым правил бородатый детина. в синем казакине и черной низкой шляпе, к которой прикреплена французская кокарда. Взял с места. Убегали улицы, площади, золотые цепочки фонарей и дома...  

Рысак легко выбрасывал ноги, круто согнув шею и прижав морду к груди. Шуршали шины, сначала по брусчатке, потом по торцам мостовой. Неожиданно Юлия Николаевна обратилась к своему спутнику, блестя глазами:

— Ne vous pressons pas, on va faire un tour en ville. Petersbourg est une ville merveilleuse, j'y ai etudie...

— Не будем спешить, прокатимся по городу. Петербург чудесный город, я училась здесь...

Демери фыркнул, ему нетерпелось утолить желание.

Юлия Николаевна усмехнулась:

— Тоut vous sera rendu, ne vous inquietez pas, mon cher Все вам будет, не беспокойтесь, дорогой,  — и тронув кончиком зонтика плечо бородача,  — Голубчик, прокати нас по набережным, по Невскому, заверни на Дворцовую, а потом во Французскую гостиницу.

— Слушаюсь, вашсиясь!  — гаркнул он,  — Эх, прокачу!.. Но, пшел!

По случаю визита Петербург проснулся от летней спячки, украшен и иллюминирован. Исчезли леса на домах и рогатки перегораживающие кое-где улицы, вместе с грудами камней, шашками торцов. По случаю визита все вычищено и приглажено.

•  •  •

Hotel de France.

4-этажное здание на четной стороне Большой Морской. На декорированном флагами, зеленью, иллюминацией из электрических лампочек вывеска: HOTEL de FRANCE. Неподалеку вела на Дворцовую площадь арка Главного Штаба. Роскошная гостиница с шикарным входом и великолепной лестницей. Здесь предоставили даровые места для французских корреспондентов, освещавших визит президента Фора. Один из нумеров, выходящий окнами на Мойку, одолжили до утра соотечественнику с дамой. Коридор с красным ковром был пустынен, полуосвещен. Демери галантно пропустил ее вперёд:

— Je t'en prie, enter, ma cherie... Пожалуйста войди, дорогая...

За дверью с золочёной ручкой высокие потолки с лепниной, розовые стены, ворсистый ковер на полу и плюшевые шторы на окнах. Широкая металлическая кровать с никелированными шарами на причудливо изогнутых спинках. Была ванная с сидячей чашей из белого фаянса с синими цветочками.

Вошла внутрь мягкой, плавной походкой. Отколола большую шляпу, быстрым взглядом окинула комнату, глянула в большое зеркало на себя.

Пропало всякое стеснение, раздевалась не торопясь. Сняла платье и нижнюю юбку, оставшись в белье. Бросила игривый взор на француза спросившего с себя одежду быстрее ее. Лейтенант подскочил к полуобнаженной женщине

— Permettez-moi!  — Позволь мне!

Ловко расшнуровал корсет, избавил от прозрачной шемизетки, дневной рубашки, кружевных панталон и чулок. Тем заслужил похвалу:

— Tu es bonne servante.  — Ты умелая горничная.

Благодарно припал губами к женской ноге выше колена... Жадно обхватил Юлию и повалил на ложе любви, изнемогая от желания. Услышал умоляющую страстную просьбу:

— Baise-moi, mon cher... Возьми меня, дорогой...

Началось упоительное, непередаваемое, восторженное и казалось бесконечное действо любви.

Демери взялся за дело рьяно, как истый француз. Номер наполнился звонкими шлепками голых тел, стонами, командами:

— Retournez-moi!  — Повернись!

— Monte-moi!  — Оседлай меня!

— Mets les jambes sur les epaules! Ноги на плечи!

— Sois un levrier!  — Будь левреткой!

— Suce!  — Соси!

Довольное рычание:

— Oh, Oh, Oh! C'est bon... О! Это хорошо...

На кровати, лёжа на спине, металась под ним, крепко зажав бедрами нависшего Демери, пронзавшего ее. Открыв запотевшие подмышки, цеплялась за прутья изголовья, так, что побелели пальцы, призывно кричала:

— Oui! Oui! Oui!.. Vas-y! Encore!  

Plus forte! Да! Да! Да!.. Продолжай! Ещё! Сильнее!

Содрогнулась несколько раз, пронзительно вскрикнула и обмякла. Простонала восхищённо, без притворства:

— Ой мамочки, как хорошо...

Сказалось долгое воздержание от общения с молодыми, желанными мужчинами. Это подстегнуло любовника к завершению. Толчки стали резче. Семя заполнило ее лоно. Он повалился рядом, хищно раздувая ноздри и произнес:

— Quelle femme merveilleuse tu es, Julie! On va ce laver..  — Какая ты чудесная женщина, Юлия! Пойдем мыться.

Любуется обнаженной женщиной с широко распахнутыми ногами. Кожа словно лакированная от пота. Между припухлых валиков истерзанное до красноты влагалище с багровым похотником, покинувшим свое убежище.

В ванной Демери не удержался, заставил опустится голыми коленями на сырую метлахскую плитку и привести в боевую готовность свою плоть, которую в шутку именовал "тараном" (tiran d'eau):

— Bouge, ma cherie! Давай, моя дорогая!

Помывшись, пошли на кровать и взаимно ублажили друг друга в позиции soixante-neuf ("шестьдесят девять"). Подкрепили силы холодной курицей и белым Наut-Sauternernes. Разламывали птицу руками, смеясь, кормили друг друга, пили "Сотерн" местной фабрикации из виноградников Абрау-Дюрсо

Несколько раз побывала Юлия Николаевна левреткой на кровати и прямо на полу. Она даже раз пошутила завиляв сочной попкой, вскинула голову и призывно заскулила, вызвав смех француза, который пристраивался сзади. Он поддержал игру, зарычал и нарочито шумно задышал, как кобель. Когда вылизывала и сосала с упоением извлечённый из ее глубин мокрый "таран", услышала:

— Tu es une vrai garce, Julie! Ты настоящая шлюха, Юлия!

Он был откровенен, груб и жаден.

Как природный моряк и француз, Андре Демери испытал с ней "bateau ivre" (пьяную лодку), подтянул не к краю кровати, подложив для удобства под упругий женский зад подушку. Любовался, как его "таран" проникает до упора между раскрасневшимися лепестками щели, обрамлённые густой порослью темно-рыжих волос. Неожиданно извлёк, блестящий и скользкий член и избрал целью деликатную, сморщенную розовую дырочку ниже... Приложил усилие чтобы проникнуть туда. Удовлетворённо хмыкнул, почувствовав его тугость, понял, что здесь он пионер. Его старания исторгли истошный крик женщины, который заглушил ладонью. Ее зрачки расширились, оставив тонкую оболочку радужки. Ещё немного и лишиться чувств.

— La premiere fois?  — улыбнулся, поинтересовался, не прекращая проникать в женщину,  — Sois patiente, ma cherie... Detends-toi!

— Впервые?  — Будьте терпеливы, моя дорогая... Расслабься!

Потом снова сосала, дразнила язычком головку, вылизывала ствол и кожаные мешочки яичек, нежно покусывала зубками, погружала в рот...

Француз стонал, подбадривал женщину:

— Leche, leche... Continue.. Лижи, лижи... Продолжай

Но когда пожелал изысканных ласк, приглашаюше раздвинул пальцами поджарые ягодицы, открыв "клюз", Юлия Николаевна брезгливо поморщилась:

— Non, Andre, non...

Несмотря на то, что в эту ночь ее превратили в шлюху, сохранила толику порядочности.

Закончили, когда Юлия Николаевна лежала на боку, согнув ноги, прижав колени к груди. Демери устроился у нее за спиной. Сношал неспеша, что-то бормотал, словно извинялся за содомию и непристойное предложение. Уснули тесно обнявшись.

Андре оставил ее спящей и проворковал на ушко: В редикюль, отделанный палевым кружевом, две двадцатипятирублевки, что по курсу равнялось 135-ти франкам.

— Ah, enchanteresse! Tu m'as rendu 

fou... Mais, je dois je dois quitte

Ах, чаровница! Ты свела меня с ума... Но я должен уйти.

Лихач доставил его на Николаевскую пристань, где ждал подгулявших французов пароход, чтобы они поспели в Кронштадт к подъему флага. А пока "Онега" идёт в Кронштадт, а утомления. ласками г-жа Белохвостова почивает в Hotel France поясним причину не прибытия в столицу.

Юлия Николаевна прибыла в тот день, когда президент Феликс Фор покинул Дюнкирхен. Так называли французский Dunkerque. Ее сопровождала молодая горничная Глафира, полненькая брюнетка. с тонкими чертами лица.

Тяжело отдувась паром, скрипя тормозами, локомотив втащил вагоны под навес подъезда станции Николаевской ж. д.

Из жёлтого вагона II класса неспеша вышла рыжеволосая дама. Удобный для путешествий костюм "tailleur" портной и шляпка с вуалью. Кругом суетились прибывшие пассажиры и встречающие, военные и статские, артельщики в белых фартуках. Лаяла на руках дебелой дамы болонка. Как статуя, жандармски унтер с красными жгутами аксельбанта, зорко наблюдал за людским муравейником, скользнул взглядом и по ней: "Хорош бабец... И одна". Дама остановилась и повернула голову в хвост состава: "Где она? Опять разводит шуры-муры..." — мелькнула мысль. И была недалека от истины.

От зелёного вагона III-го класса торопилась девица с жёлтой шляпной картонкой.

— Извините, барыня, припоздала.  — оправдывалась она, густо краснея.

— Блузку правильно застегни, Нана ты наша и получи багаж. В раздражении, чтобы не применять бранных слов, Юлия Николаевна называла горничную именем героини Золя.

В сопровождении двух артельщиков, нагруженных как мулы, вышли на Знаменскую площадь. Взяли извозчика.

— На Каменостровский...

Так Юлия Николаевна вернулась в город, где провела годы в большом красном здании Павловского института на Знаменской улице. Была тогда наивная, но жизнерадостная и любопытная. Желала счастья

Остановились в меблированных комнатах, довольно чистых. Размещались в четвертом этаже доходного дома Лишних денег не было, поэтому добиралась вторым классом, не курьерского, а пассажирского поезда.

Теперь большие надежды она связывала с французским языком. Надо было сдать в печатню "Т-ва братьев Власовых" перевод бульварного романа "Les adventures M-me Blanche", получить гонорар. Почте она не доверяла да и хотела сохранить инкогнито.

Все прошло удачно.

Воспоминания о прошлом, связанные с настоящим, помогают понять будущее. "Много ли женщине нужно, чтобы чувствовать себя счастливой?... Вправе ли я роптать на свою судьбу?" — вопрошала она себя. Когда женщина чего-либо желает, она вольно или невольно пускает в ход кокетство.

Воспоминания наплывали чередой, словно волны на берег. В них явственно возникал мужчина, который помог ей обрести радость материнства.

"J'ai recu une de vos lettres du 20 qui est possible encore plus aimable et plus et plus charmante, que toutes les autres". Я получила одно из ваших писем от 20 числа, которое, если это возможно, ещё более любезно и очаровательно, чем все другие.

Так начала Юлия Николаевна ответное письмо. Задумалась, стукнула железным пёрышком о дно чернильницы массивного малахитового письменного прибора, продолжала:

"Ah mon cher amour! Qu'il est cruet, d'etre separee de vous, vous etes chaque jour plus aimable et plus tendre pour moi; je ne 

puis vous exprimer tous les sentiments, que vous faites eprouver a mon coeur". Ах, моя дорогая любовь! Как это жестоко быть вдали от вас. Каждый день вы все более приятны и нежнее ко мне. Я не могу выразить вам всех тех чувств, что вы возбуждаете в моем сердце.

"Qu'il est affreux de ne pouvoir se communiquer aucunes idees, aucunes reflexions, aucunes sentiments presque, car nos coeurs ne peuvent se livrer, comme ils en sentent le besoin, heureusement qu'ils s'entendent, et qu'ils sont toujours unis malgre la distencer, qui nous separe". Это ужасно быть не в состоянии поделиться мыслями, размышлениями и даже чувствами, ибо наши сердца не могут ввериться друг другу, когда чувствуют в этом необходимость. К счастью они понимают друг друга и находятся всегда вместе, несмотря на расстояние, которое нас разделяет.

"Vous etes adorable, mon cher coeur. Ah! que je vous dire tout ce que vous lui inspires d'amour, de tendresse, d'ivresse de passion". Вы очаровательны, мое дорогое сердце. Ах! если бы я могла рассказать вам обо всем, что вы вдохновили во мне, о любви, нежности, опьянении страстью.

Помни нашу малину!  — добавила по-русски в конце. Юлия Николаевна отложила перо, внимательно перечла строки письма и запечатала. У женщин нет прошлого. Они стремятся избавиться от него, чтобы сохранить сегодня и завтра светлые, радужные мысли...

Женщина хрустнула пальцами. При теперешних обстоятельствах она не испытывала ни страха, ни волнения. Это не казалось ей необыкновенным. Было лишь странно сознавать, что ведь и она сама тоже когда-то принадлежала этому давным давно промелькнувшему прошлому.

•  •  •

В 1898 году проводила лето в Масловке. Пребывание там навязывало ей сосредоточенный образ жизни. Деревенька — сорок дворов в зелени садов, у стены густого бронзово-ствольного казённого бора. Супруг купил именьице у разорившихся хозяев, неоднократно закладывавших его в Дворянском банке. Имение было донельзя запущенным. Но споро отремонтировали одноэтажный, деревянный господский дом, обнесенный живой изгородью из шиповника и барбариса. Длинные сени разделяли дом на две неравные половины. На фасад выходили жилые комнаты, а также гостиная, столовая и детская. В другой — кухня, кладовые и людская. Крутая лестница вела в бельведер.

Триста десятин пашни и луга арендовали крестьяне трёх деревень: Масловки, Корытово, Лыкино, которые вовсе перестали вносить плату при прежнем владельце. Сельский мір жаловался на бедность. Федора Ивановича не умалили их слёзные просьбы, произвели межевание и стали получать доход.

Юлия Николаевна приехала перед Петровками, в разгар "навозницы". Крестьяне вывозили на поля навоз и пахали зябь. Лето заявило о себе нещадной жарой. В доме, несмотря на распахнутые окна и дверь на садовую террасу, царила гнетущая духота. Залетали зеленоватые мухи, потревоженные в навозе вилами мужиков. Ночи были ещё коротки. Вечерняя заря не успевала угаснуть, а с востока, крадучись пробирался, зажигался новый день.

Небо выцветшее и поблекшие. На солнце невозможно смотреть. Вокруг него, огненного и слепящего, вытаивала пустота

— Боже, какая невыносимая жара!  — в отчаянии восклицала Юлия Николаевна меняя 

сорочки чуть ли не три раза на дню. Немного облегчения приносили ванны в огромном деревянном чане, выстланном простынями.. Чтобы немного развлечься, проветриться, приказала закладывать лёгкую коляску парой в дышло и отправлялась к обедне. Церковь была в недалёком волостном Екатеринтно, краснокирпичная с белыми наличниками московская пятиглавка. Солнце жарко лилось на синие, испещренные золотыми звёздами купола. Облака величаво проносили в вышине свои белоснежные громады.

Пыльная дорога вилась среди полей и лугов. На них вымахала трава пестрея зарослями ромашки, помахивая метёлками конского щавеля. Посматривая по сторонам, Юлия Николаевна улыбалась своим мыслям, кланялась мужикам и бабам, которые приветствовали её.

Настоятель храма отец Виссарион, седой и узкоплечий, пригласил ее на чай, который накрыли в саду добротного, крытого зелёным железом, дома. Общение с чрезвычайно образованным батюшкой и его гостеприимной матушкой Антониной заканчилось в четыре часа пополудни, когда гул колокола призвал к вечерне. Возвращалась усталая, но чем-то возбуждённая. Лошади бежали неторопливой рысцой. Темнело. Остророгий месяц нырял среди бегущих облаков. Тени деревьев сгустились и придвинулись к дороге.

При ней обитали в усадьбе лишь словоохотливая, круглолицая кухарка Агафья да немой, белобрысый детина Ефим, исправлявший обязанности кучера и сторожа. Окрошка и ботвинья с ребристыми кусочками льда спасали от жары, а беседы с отцом Виссарионом облегчали душу грешницы.

Сделал визит и отбедал становой пристав, коллежский секретарь Попов. Для него гостеприимная хозяйка приказала подать на стол черную икру, обложенную золотистыми ломтиками лимона и коричневый паштет с черными вкраплениями заморских трюфелей. Рыжеусый, осанитый Кирилл Мефодьевич, при прощании галантно целуя руку хозяйки, задержал ее долее, чем требует приличие... От нее веяло свежестью. Румянец выступил на щеках и если бы не лёгкие тени под глазами, можно было подумать что спала она прекрасно. Рыжие волосы, платье "princesse" из голубого шелкового муслина, гладко облегавшим, делавшим ещё стройнее. Перед этим он с аппетитом отведал все блюда, среди которых были фрикадельки с томатом и кокиль из рыбы, опустошил хрустальный графинчик в котором плавали, шевелились квадратики лимонных корочек. Для порядка Попов погрозил кулаком старосте, почтительно кланявшемуся чернобородому дюжему мужику: "Смотри, Макарка, ежели что..." Придерживая шашку левой рукой, с трудом дошел до коляски, забравшись с помощью Ефима. Пристав укатил с чувством исполненного долга, не подозревая, что испытывает хозяйка.

А жила она в томительном ожидании ласковых прикосновений мужских рук. Ждало вторжения крепкой плоти ее влажное, знойно-горячее лоно. Столько в ней нерастраченной женской страсти! Перед сном долго ворочалась в постели распаляя себя грешными мыслями, от которых сладкая истома наполняла низ живота. Избавиться от нее помогали шаловливые пальчики, а ещё лучше восковая толстая свеча, погружаемая между кожаных валиков промежности. Обретала, хоть и не надолго тягучее и приятное чувство.

Монотонно тянулись долгие будни отдыха. Успокоительно и величаво раздавался гул сосен, но она постоянно ощущала беспокойство.

Уговорили Юлию Николаевну бабы пойти по ягоды. Сбросив коротенькую батистовую сорочку с кружевами, облачилась в длиннополую рубаху из фламского полотна, синюю гладкую паневу. Уложенную венком рыжую косу 

вместо большой соломенной шляпы, отделанной газом и тюлем, прикрыл ситцевый платок, повязанный по-крестьянски. Лишь на изящных ступнях и сухих щиколотках ног шевровые ботиночки с низким каблуком. Никаких корсетов, нижних юбок, кружевных dessus! Лишь пара капель терпких духов "Le coeur de Jeanette" от Houbigant. Ефим приподнес ей берестяную жёлтую снаружи и розовую внутри корзинку.

Вышли из Масловки рано утром. Где-то за бором всходило солнце. Верхушки сосен засветились, как свечи, золотисто-оранжевым пламенем. День обещал быть жарким. Кто мог предположить, что с этого, совсем обычного дня начнутся события, которые так круто изменят ее жизнь. Бледно-бирюзовое небо уже становилось чем. выше, тем синее, где скользили и таяли, переливались мелкой перламутровой волной, перья далеких облаков.

Солнце клало длинные тени, разгорались и сверкали крупные капли на густой, несмятой траве. Птицы в лесу отпели, вывели птенцов — и смолкли.

— Эка благодать!  — воскликнула Агафья и по-кошачьи потянулась, колыхнув внушительной грудью.

Все, со смехом и ауканьем, ворвались в заросли малинника. Расшумелись так, что потревожили серую с темными пятнами гадюку. Свернувшаяся на трухлявом пне, она вскинула черную плоскую голову с блестящими глазками и сочла за благо убраться.

Ягода крупная, ярко-красная, зернистая, покрытая "ресничками". Не удержавшись сорвала одну. Жмурясь, в сосала ее в рот. "Сладкая! Отличное будет варенье..."

Обирала кусты обеими руками, ссыпая сочные ягоды в корзинку, поставленную у ног. Она быстро наполнялась, а малина заманивала и уводила вперёд и вперёд.

— Ау! Ау!  — позвала Юлия Николаевна. Никто не ответил.

— Ау-у!  — повторила громче, соображая,  — когда это она успела уйти так далеко. И поддаваясь неизъяснимому чувству тревоги, приложила ладони ко рту. Прислушиваясь к своему голосу, протяжно закричала:

— Ау-у-у!..

— Ау-у!  — отозвался сзади приглушенный мужской голос.

— Ой!  — вскрикнула Юлия Николаевна, быстро оборачиваясь. Задела. корзинку, красной струйкой чиркнула по кругу рассыпанная. малина.

Совсем рядом за кустом стоял высокий офицер в белом кителе и таким же чехлом на верху фуражки. На золотых погонах по две серебристые звёздки и один процвет. Корнет. Молод, лет двадцати. Голубые глаза его взирали на зрелую даму с дерзким любопытством.

— Кто вы?  — спросила она. Офицер откровенно любовался ею.

— Прошу прощения, сударыня, что напугал вас... Вы ведь звали?

— Звала, но не вас...

— А может я тот, кто вам нужен именно сейчас, когда вы заблудились.

В ее карих глазах заискрилась улыбка:

— Буду вам очень признательна за помощь.

— Разрешите представиться, корнет Галаган.

— Очень рада знакомству...

Назвав себя, протянула для поцелуя руку.

— У меня здесь лошадь. Это будет быстрее, а я вижу вы устали. Разрешите, оставлю вас на минуту...

Вернулся он ведя в поводу рослого гнедого. Жеребец заволновался, вздернул морду, раздувая влажные ноздри. Женщина недоуменно глянула на офицера. Тот встал у левого бока гнедого, взял правый повод правою же рукою через седло, а левою — за переднюю ногу. Потянул повод и скомандовал "ложись". Без труда взобралась в седло, подоткнула длинный подол, ибо панталоны на ней отсутствовали, устроилась по-мужски. Лукаво прищурилась, когда Галан протянул ей корзину и поднял коня.  

Повел его в поводу, временами оглядываясь на рыжую амазонку.

Так добрались до Масловки.

Прощаясь, Юлия. Николаевна пригласила корнета Константина Николаевича Галагана бывать у нее...

•  •  •

Стояла послеполуденная жара. В горячем воздухе трепетало марево и, казалось, все живое укрылось в тени. Поникла трава, только яркие огнецветы-растопырки раскинули свои темно-красные лепестки, словно радуясь палящему зною солнца.

Корнет Галаган миновал лес и шагом выехал в поле. Все оно было вспахано и простиралось чёрное, глубоко изрытое лемехами плугов с отвороченными, застывшими пластами чернозёма. Какое то холодно-мертвое, внушало ужас своей чернотой. Узенькая стежка пересекала поле и вела к селу Моложанка, которое угадывалось вдали на пригорке... В золочёный крест церкви ударяло высоко стоявшее солнце. Он горел словно яркая звёздочка. Белосахарный храм возвышался над курчавой зеленью кладбищенских берёз. Миновал село, пересек в брод обмелевшую речушку и его приняла тень старого парка. Поднял гнедого в рысь и подъехал к террасе. Привязав коня и ослабив подпруги седла взбежал по лестнице, окаймленной цветами в ящиках. Стеклянные двери второго этажа были растворены, играл рояль в гостиной. Обширные светлые комнаты уставлены мягкой, уютной мебелью, картины на стенах и ковры на полу. Чистота и достаток.

Это музицировала в ожидании его хозяйка усадьбы Моложская Софья Константиновна, супруга генерал-лейтенанта, в девичестве Галаган-Янковецкая. Длинные пальцы с перламутровыми ноготками бегали по белым и черным клавишам рояля "C. M. Schroer".

Да и брюнетка, игравшая штраусовский "Freut euch des Lebens!" (Радуйтесь жизни!) была необычайно привлекательна, несмотря на лёгкую полноту, в серо-жемчужном домашнем платье. Как говорят французы "Dame d'age mur" Дама зрелого возраста

Увеличенная музыкой не заметила, как молодой офицер подкрался к ней. Нежно припал губами. к полной шее, вдохнул аромат ee любимых духов

— Bonjour Sophie, ma belle...

— Ах! Это ты Костя... Что так долго? Пора обедать... Я без тебя не сяду...

Галаган обнял ее, шаловливо скользнул за декольте, приласкал горошину начинавшего твердеть соска, вызвав сладкую дрожь женщины.

Он не стал рассказывать о встрече в малиннике, лишь отмахнулся:

— Представляешь, Sophie, сбился с дороги, заплутал в бору, как зеленый юнкер...  — притворно. сокрушался офицер.  — Стыд и срам!

— Ничего, ничего.  — успокаивала Софья Константиновна.  — Идем обедать, побалую тебя польским хлудником и фрикадельками в томате...

— Вкуснее всех явств для меня это ты...  — он снова потянулся к ней.

— Потом, потом... После обеда, в кабинете.  — Женщина мягко отстранилась, заправляя в треугольник декольте упругую грудь.  — Идем, наконец, обедать баловник!

— Ничего вы не понимаете, ma tante!  — с нарочитой обидчивостью выговорил корнет.  — Как я соскучился без вас в этом жидовско-хохляцком, грязном местечке! Et ca c'est un trou! И это дыра!

— Верю, мой милый! Я сама люблю тебя. И наплевать мне на светские приличия...

•  •  •

Софья Константиновна была его вроде троюродной тёткой. Константин обращался к ней почтительно на людях "ma tante". Но не только родственные отношения с недавних пор связывали их... Тогда ей было уже тридцать семь, бездетная, скучающая veuve de paille (соломенная вдова). Ее супруг Вениамин Петрович Моложский отбыл на далёкую восточную окраину,  

в распоряжение приамурского генерал-губернатора. Путь не близкий, пароходом Добровольного флота из Одессы до Владивостока, а потом в Хабаровск. 50-летний статный с упитанным телом, большими залысинами упрямой головы, блестящими, чуть навыкате, ореховыми глазами. Три раза менял Моложский облик. При Александре Освободителе носил усы соединённые с пышными бакенбардами, к коронации Александра Миротворца отрастил бороду лопатой, а при новом государе постриг ее, короче сделал — a la Boulanger. Отличился в последней войне с турками при обороне Шипки, ранен... Грудь украсили св. Владимир 4-й, св. Анна и св. Станислав третьих степеней, все с мечами и бантами Медаль в память войны у него была серебряная, а союзные монархи пожаловали ему болгарский "За храброст" и румынский железный крест "Trecerea Dunarii" (За переход через Дунай). Рана лишила возможность иметь наследника рода "столбовых" дворян, внесённых в VI часть Родословной книги... Из Рюриковичей, утративших княжеское достоинство. Далее наградами в мирное время не обделён. На шее рубиновый св. Владимир 3-й степени переместил св. Анну 2-й на борт. Произведенный в генералы, пожалован св. Станиславом 1-й. Во время коронации нового Государя получил чин генерал-лейтенанта и Высочайшее благоволение. Отправляясь в Одессу, удостоился приема у военного министра, Генерал-адъютанта Ванновского.

В 1880 году, на Красную горку, в воскресенье 27-го апреля, ещё в чине полковника, женился на Софье Константиновне Галаган-Янковецкой, девице двадцати двух лет от роду. Бесприданице. После эмансипации 19-го февраля, так называли в дворянских кругах освобождение крестьян, их семейство постепенно разорилось до такой степени, что матери Наталье Павловне, пришлось продавать свое тело состоятельным господам. Иначе нечем жить. Все делалось в глубокой тайне. Вениамина Петровича удалось обвести вокруг пальца, пометив простынку первой брачной ночи куриной кровью. Он был храбрый офицер, но недалек умом.

Женщины умеют дурачить мужчин с невероятной смелостью и простотой.

... В то время, как Вениамин Петрович изнывал от жары в каюте парохода "Ярославль", идущего Красным морем, Софья Константиновна тоже потела. Лёжа на животе, испускала. всхлипы, переходящие в стоны и крики, от рывков до упора члена "племянника" Кости. Просунув руку под горячее желаное тело, тот теребил стволик напряжённого похотника.

— Да! Да! Да!...  — восклицала дама, подбадривая своего любовника. Блаженство в лоне хлынуло через край, прошло волнами по телу. Изливая семя, юноша благодарно поцеловал ее в затылок, покрытый нежным пушком... Если бы это увидел генерал, его немедля сразил апоплексический удар.

История жизни Софьи Константиновны это настоящий роман.

Надо, хоть вкратце, о ней поведать...

•  •  •

Букарэштъ. 1877 год.

С объявлением войны 12-го Апреля, в Румынию двинулись войска и обозы Поднимая пыль, а в дождливую погоду месили грязь пехотные колонны; верхами — штаб-офицеры и адъютанты. Мелькали знамёна в чехлах, пестрые жалонерские значки, тесьма на околышах кепи, красные и светло-синие погоны офицеров. Ружья в походе на левом плече — "вольно". И бесконечной чередой фуры, двуколки, лазаретные линейки... В одной из них полная, миловидная женщина лет за тридцать и девушка, схожая с ней чертами лица:

— Ох, засиделась ты в невестах Sophie,  — сетовала дама,  — в семнадцать дала тебе жизнь...

Девушка молчала,  

а мать вспоминала жизнь до эмансипации, балы в дворянском собрании, лихих кавалеров отплясовавших с ней мазурку, бранила супруга, промотавшего состояние в кутежах и в карты.

Мать и дочь отправились в действующую армию сестрами милосердия летучего отряда Красного Креста. Уход за ранеными был всего лишь ширмой для матушки, принимавшей приглашения "скрасить компанию". Кроме того, Наталья Павловна питала надежду устроить для дочери Софьи блестящую партию.

Первым мужчиной, кому Софья отдала девственность был знаменитый "Белый генерал". Во время кутежа в Букарэште, Вино лилось рекой, на подмостках канканировали девицы, мелькая кружевом нижнего белья. Несколько раз Наталья Павловна удалялась с очередным кавалером наверх, в отдельные кабинеты. Когда её увели сразу трое офицеров, Софья снедаемая любопытством, преодолев узкую, скрипучую винтовую лестницу, подкралась к полуотвореным дверям... И обомлела! Комната была ярко освещена масляной лампой. Голая маман сидела на одном кавалере, повернув голову с венцом уложенной русой косы ко второму, вставшему сбоку на колени, а третий, смуглый. и бритоголовый с хищным носом пристраивался сзади. Его пальцы блестели от масла, которым был покрыт и возбуждённый. член с лиловым навершием. На вытертом паласе стоял графинчик маслом. Раздавались восторженные, гортанные выкрики на незнакомом языке.

Из двери напротив вышел военный в распахнутом однобортном сюртуке, с красной подкладкой. Молодцеватый, картинно-красивый, прославленный победитель коканцев. На левом борту бело-эмалевый крестик, ещё один на черном языке галстуха. Серебряные генеральские погоны с золотыми вензелями. Справа — тугие петли аксельбантов. Темно-русые пышные бакенбарды, как два птичьих крыла в разлет.

Стальные, чуть навыкате глаза смотрели пристально на молоденькую девицу в скромном, сером платье. Подошёл к двери, увидев свальный грех, озорно хохотнул:

— Затейники...  — потом обратился к Софье.  — Не желаете составить мне компанию, мамзель?

— Не... знаю...  — растерянно пролепетала та.

— Вот и отлично! Пошли.

Скобелев 2, пропустил девушку в отдельный кабинет ресторации. Усадил за стол тесно уставленный бутылками и блюдами с закусками. Поднес ей бокал золотистого вина, по стенкам которого лопались пузырьки. Угостил шоколадной конфектой. Не стал мешкать, скинул сюртук. Разделся сам и принялся освобождать ее от одежды. Увлек на низкий, почти на полу, широкий диван с брошенными на него подушками. Придавил к нему. Провел рукой по затвердевшему соску... Не спешил, распаляя страсть ласками. Кончиками пальцев дразнил похотник, вбирал соски в рот, щекотал веером бакенбард нежную кожу. Губы у него сочные и жаркие, торопили желание. Наконец, властно раздвинул девичьи ноги и проник в ждушее, горячее лоно...

— Bouge, ma puce...  — Пошевеливайся, милочка...

Софья издавала стоны, тело сотрясалось в наслаждениях, трепетали ягодицы, выплясывали бедра, исполняя свой танец... Ее ноздри слегка раздувались. Перевернул на живот, потом на четвереньки, снова на спину, забросив ее стройные, прелестные с изящными щиколотками ножки себе на плечи. После нескольких спокойных движений, делал резкий толчок, терзая девичье лоно... Удивлялся его тесноте.

Когда до него дошло, что это не доступная девка, Скобелева обьяло раздражение:

— Дура! Предупреждать надо,  — выругался генерал, вытирая кровь. носовым платком с опавшего члена

Софья лежала на оттоманке с широко 

раздвинутыми ногами, между которых зияло розовое лоно, темные кудряшки волос едва покрывавали треугольник внизу живота.

Генерал крикнул:

— Усенко!..

В дверь проснулась голова в черной папахе.

— Экипаж, быстро!  — приказал ординарцу и обратился к девушке.  — А ты одевайся... Поехали со мной

Катил фаэтон по брусчатке главной улице города — Podul Mogoaaiei.

Три дня провела с генералом в отеле. Он был страстен и нежен, предупредителен, не позволял грубости и извращений. Беря ее сзади, прижавшись к узкой девичьей спине, жёстко врезался и шептал на ушко:

— N'hesite pas a m'appeler Michel, Sophie...  — Не стесняйся называть меня Мишель, Софи...

— Oui! Oui! A-a-a!!!

Потом благодарно целовала грудь в рыжеватых, закрученных волосках, мускулистый живот. Не противилась, когда крепкие ладони легли на плечи и направили ниже...

Навсегда остались в памяти его высокий лоб, длинная шея, узкие плечи... Даже нос с широкими ноздрями и утиной бороздкой на кончике. Сохранила его волосы оставленные в щётке, у генерала выпадали волосы. Поместила их в золотой медальончик и хранила в шкатулке с драгоценностями.

Щедро одарил золотыми полуимпериалами и отбыл на встречу с неприятелем, к подвигам, которые обессмертят его имя...

Пароконный экипаж с возчиком в черной. шапке доставил ее лазарет, где не знали что и думать.

Мать было принялась ругать не, но потеряла дар речи увидев золотые кругляшки с лобастым профилем ныне благополучно царствующего Государя, с усиками и аккуратными баками.

"Б. м. Александръ II Императоръ и Самодержецъ Всеросс".

Потом была переправа через Дунай, наступление отряда Гурко в Долину роз, Шипка, Плевна...

Встреча с прославленным генералом круто изменила судьбу Софьи. В Тырново она самоотверженно ухаживала за ранеными. Среди них был майор Моложский, её будущий супруг.

•  •  •

Богот, 1877 год.

В Боготе представлена уполномоченному Центрального Управления Общества Красного Креста при действующей армии князю Владимиру Александровичу Черкасскому. А однажды удостоилась чести близко лицезреть Государя Императора. В сопровождении пёстрой свиты вошёл высокий генерал в палату, где Софья сидела у койки тяжелораненого молодого офицера. Тот был исколот штыками при прорыве Османа-паши из Плевны 28-го Ноября. Чудом остался жив. На табличке в изножии: "Подпор. Рябининъ. 9 гренадер. Сибирск. п-къ."

Стараниями полковника Василия Карловича Водара, командира полка, ему отвели закуток в шатре подвижного госпиталя, огородив палаточным ревентухом. Метался на койке, выкрикивал бессвязно: "Рота, пли... Не выдавай, братцы!.. Ой, мамочка, как больно!.." Звал мать, сестру Катю... Доктор сокрущённо качал головой:

— Morbi inflamatori... (воспаление, лат.)

Сестра Софья ходила за ним, как за младенцем, не брезгуя подставляла посуду, обтирала влажным полотенцем худощавое, гибкое тело. Там где не было повязок. Не теряла надежды.

И вот откинулся полог и появился АЛЕКСАНДР II в длиннополом сине-зеленом сюртуке, сияющем двумя рядами пуговиц. Тот, чей лик известен каждому подданному по портретам в золочёных рамах, по профилю на монетах.

Софья вскочила с табурета, сделала книксен. Так близко увидела императора впервые. Навсегда врезались в память высокий лоб, серая кожа лица, выпуклые водянистые глаза. Кончики усов были вздернуты фиксатуаром. Голубой крест с раздвоенными лучами и золотыми лилиями на шее и белый св. Георгий во второй 

петлице сюртука. Окинул взором нежное лицо в обрамлении белого платка.

— Кто ты, милое дитя?

— София Галаган-Янковецкая, Ваше Императорское Величество...

Государь подошёл ближе, наклонился и возложил прямо на грудь раненого затейливый Станиславский крест с мечами и бантом, услужливо поданный ему в пальцы, облитыми белой замшей, произнес грассируя:

— Поздгавляю погучиком...

Обернулся к брату, такому же высокому, худощавому генералу с длиноносым, испитым лицом, обрамленным редкой порослью бакенбардов:

— Молодцы Твои сибигцы, Низи...

Государь приказал наградить всех офицеров полка, нижним чинам выдать сотню Знаков Отличия Военного Ордена.

Командир 1-й стрелковой роты капитан Гиршфельд был единственным, кто получил св. Георгия 4-й степени.

— До свиданья мадемуазель... Благосклонно кивнул головой в фуражке с белой тульей и красным околышем лейб-гвардии Конного Своего Имени. Форму этого полка и Лейб-гвардии Гусарского он предпочитал остальным. На шее всегда прусский Pour le merite.

Государь и свита удалились оставив ошарашенную Софью, наедине с раненым. Чернильным карандашом она замарала "под" на табличке в изножии госпитальной кровати, убрала орден в оставленную на тумбочке бархатную коробочку. Ласково огладила светлые с рыжинкой волосы

— Пи-и-ить...  — еле слышно простонал раненый.

— Сейчас, сейчас, миленький...  — приговаривала девушка поднося к потрескавшимся устам ложку с морсом, алым как кровь...

•  •  •

Алексей Александрович Рябинин из дворян Тамбовской губернии. Родился в 1853 году. Воспитаник Михайловской-Воронежской военной гимназии, 3-го военного Александровского училища. Окончил его по первому разряду, произведен в прапорщики 9-го гренадерского Сибирского Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Николаевича Старшего полка Высочайшим приказом 8-го Августа 1873 года, со старшинством 21-го Июля 1872 года.

Штаб полка находился в местечке Кальвария, а роты квартировали по селам трёх уездов — Кальварийского, Сейнского и Сувалкского.

Во время двадцативосьмидневного отпуска прапорщик заболел и прибыл представляться в город Сувалки, куда штаб перебрался в конце года. Так началась его служба в должности младшего офицера 12-й линейной роты.

Он целиком отдался службе, зачастую замещая командира роты на ученье.

Оно состояло из ружейных приемов, движения. строем, перемены направления, построения и перестроения в колонны. Заканчивалось ученье переводом в строй по взводно и в боевой порядок, после производили сбор роты. Все надо успеть за короткий день.

1-го Января 1874 года опубликован Высочайший манифест о всеобщей воинской повинности, срок службы в строю определен в шесть лет. Осенью пришли здоровые молодцы, с кем он пошел в бой через три года. Солдаты вытащили его из схватки окровавленного, в изодранном светло-сером плаще-пальто, без кепи... Это была первая и единственная схватка с неприятелем с глазу на глаз.

Полк прибыл 22-го Октября в д. Горний-Нетрополь под Плевною. Расположились биваком. В очередь строили укрепления и окопы. 27-го Ноября вступили в последний раз для занятия передовых укреплений, начинающуюся от левого фланга 2-й гренадерской пехотной дивизии до ручья, протекающего у южной окраины д. Дольний-Нетрополь. Всего на протяжении трёх верст. 12-я рота занимала самый левофланговый новый окоп. До соседнего, с 10-й ротой, было двести шагов открытого пространства. В окопе располагались в одну шеренгу, в шаге друг от друга, кто покуривал трубочку, кто 

жевал сухарь, перебрасывались словами. Ждали. В серых шинелях, верблюжьих башлыках за спиной. На головах черные кепи с красной тесьмой на околыше. На плечах жёлтые погоны с белой выпушкой третьей дивизии с прорезной шифровкой — алая Императорская корона и литеры "НН". Такая, только серебристая на золотом галуне офицерских погон. Местность впереди, для установки прицелов, была обозначена кукурузными снопами до полторы тысячи шагов. Гренадерский корпус, наряду с Гвардией, успел получить малокалиберные, скорострельные винтовки Бердана №2.

День прошел спокойно, на плевненских редутах ни какого шевеления, лишь ночью замельтешили огни и с криками "Алла!", аскеры ринулись на прорыв... Гренадерам 12-й роты повезло, что столкнулись не с низамами (регулярными) или редифом (резервистами), а с мустахфизом (ополченцами), не очень искусными в штыковом бою. Да рослые гяуры (неверные) не безоружные болгары, которых эти турки усмиряли. Подпоручик смело кинулся на них, стреляя из "смит-вессона" и рубя по головам в фресках саблей.

— Вперёд, братцы! Не выдавай! Бей сволочь!

В горячке боя, неосторожно открылся и получил несколько штыковых ударов. Рухнул. Его подчинённые, которых он обучал: "штыком коли! прикладом бей!" спасли его благородие и в ярости положили на берегу Нетропольского ручья кучу османов. Пленных не брали, раненых добивали, чтобы не получить пулю в спину. Вторую волну встретили залпами берданок "с колена", а потом снова пошли дело трехгранные штыки и железные затыльники прикладов. "Тяжело в учении, легко в бою!"

В этих умелых действиях была и его заслуга...

Солдатский шаг-аршин. В гренадеры принимали видной наружности и рослых, оставшихся за назначением в гвардию, саперы, кавалерию и артиллерию, но отнюдь не ниже 2 арш. 5 вершков (164 см).

•  •  •

На следующий день, хлыщеватый и смазливый флигель-адъютант вручил ей алую бархатную коробочку. Золотые сережки посверкивли крохотными бриллиантами. С важностью ротмистр изрёк:

— От Его Императорского Величества...

Передал ещё конверт с перламутровым листочком бумаги с золотым обрезом, billet doux (любовная записка).

С наступлением темноты к хате, где Софья квартировала, подкатил фаэтон с бородатым, хмурым казаком-конвойцем. Доставил в "любовное гнёздышко", где ждал Софью сластолюбивый Монарх. Увидев вошедшую девушку, поднялся со стула, растягивая слова произнес:

— Bonjour, m-lle... Очень гад, очень гад..

Чистая комната в двухэтажном доме болгарского чорбаджи, богатого крестьянина. Ужин на столе, окружённом венскими стульями, диван. Турецкий ворсистый ковер на полу За занавеской деревянная кровать.

За столом расспрашивал о семье, подливал вина. Потом, по-отечески обнял и увлек на ложе. Раздевал сам, не торопясь, любуясь обнажаемым девичьим телом.

Объятия, ласки шестидесятилетнего развратного старика с пышными бакенбардами, соединёнными с усами, не снявшего бандаж против грыжи... Двигался в ней, натруженно сопя. Слышала его задыхающийся шепот: "Сhаrmаnt... charmant..." Прижался всем телом изливая семя во влажное, горячее лоно. Только сил хватило "осчастливить" молодую девушку один раз. Пошатываясь встал и направился к столу. Звякнуло стекло. Был слегка разочарован, что оказался не первым... Под кроватью поскуливал верный Милорд, шоколадно-коричневый сеттер с белой передней лапой. Бил пышным опахалом хвоста.

Тяжело дыша император прилёг рядом, прикрыл глаза.

Не слышала когда Государь и Милорд удалились. Сквозь замёрзшие 

стекла едва пробивался свет утра. На стуле большая корзина с бутылками вина и явствами. В ней же кошелек с турецким серебром. Ещё были крытая сукном песцовая шубка и муфта. Таким подаркам Софья обрадовалась.

Наступила суровая зима. С 3-го декабря загудела вьюга. Двое с половиной суток завывала голодной волчицей. Пол-аршинные сугробы замели все поля. По ночам мороз доходил до 17 градусов. Спасал простой полушубок и обрезанные валенки. Шубку и муфту она берегла.

Раненым раздали вторые одеяла, топили металлические походные печурки.

Из "царского" угощения она не отведала ни крошки. Все, до последнего кусочка пахлавы, ушло на поддержание сил раненого поручика Рябинина. Давала понемногу красного вина. У прижимистых болгар покупала птицу, варила крепкие янтарные бульоны.

Государь Император отбыл с театра военных действий. в Санкт-Петербург, по пути посещая госпитали. Война заканчивалась.

Оставила Богот Главная Квартира Сначала переместились в Ловчу, потом в Сельви.

Ее стараниями поручик Рябинин пошел на поправку, затянулись и перестали гноится раны, встал на ноги. Его переправили в Зимницу, оттуда в Россию... После излечения от ран ему назначен отпуск. Не довелось поручику принять участие в последних делах войны. О них узнавал лишь из газет. Будущий супруг Софьи закончил компанию в Сан-Стефано, на берегу Мраморного моря. У стен Константинополя.

Подвижной госпиталь отправился на юг, за Балканы. 19-го Февраля 1878 года встретили в Адрианополе, в "турецкой Москве".

В память о войне пожалована темно-бронзовая медаль на Андреевско-Георгиевской ленте.

Повезло больше чем баронессе Вревской, умершей от сыпняка — typhus exanthamatcus, осталась жива, здорова, даже похорошела. А маменька подхватила "офицерский насморк", chaude-piss. После войны, Наталья Павловна совершала поломничества по обителям, замаливала грехи... В сопровождении Pierra, которого она представляла воспитаником, смазливого брюнетика осьмнадцати лет.

С Рябининым встретилась через пять лет, в скорбные дни...

•  •  •

Москва. 1882 год.

Вагоны поезда "Харьковъ — Москва" стучали колесами, лязгали сцепками. По пятьдесят верст в час "тух-тах-тах, тух-тах-тах..." Мелькали поля, степь, изредка курганы с покосившимися каменными бабами.

В купэ синего вагона бархат, красное дерево, золочения бронза. Там видный собою офицер и изящная молодая дама, читающая книгу, страницы которой разрезала ножичком из слоновой кости. Устроилась удобно, откинувшись на спинку дивана, сняв тюрнюр.

На обложке дама в элегантном кружевном платье и шляпке, отделанном тюлем и пёрышками. Поднимает бокал, отставив мизинчик. Задорно улыбается. Книжка французская "On ne dira rien a mon mari". ("Мы ничего не скажем моему мужу") позволяет скоротать время в пути. Дрогнули губы, когда дошла до пикантной картинки — дама в корсете, денной шемизетке и ажурных чулках, протягивает ногу усатому кавалеру снимавшему подвязку... Бросила украдкой взгляд на супруга. В первую брачную ночь он безмятежно спал, отведав поднесенный ею бокал лафита, куда капнули пару заветных капель. А в то время кровь молодого кочетка отметила пятнышко на тонком полотне простынке. Вот третий год пошел их супружеской жизни.

13-го августа, на Шипке, во время атаки, получил коварную рану в мошонку. Доктор спасая жизнь офицеру удалил одно яичко. Никакой надежды на продолжение рода. У Софьи были другие планы, неприменно 

стать матерью с помощью адюльтера.

Полковник Моложский отправился в отпуск. Настроение преотличное. Ещё бы! Командующим войсками Харьковского военного округа назначен генерал-адъютант Радецкий. Федор Федорович ко мандовал обороной Шипки и знает его лично, представлял к наградам. Есть перспектива получить полк, а там и бригада подоспеет, генеральский чин... Золотые эполеты с толстой канителью бахромы украсят мундир, похожий на мужицкий кафтан. С наступлением нового царствования исчезли приталенные мундиры, каски с султанами из петушиных перьев, узкие красные шаровары и серебряные шарфы с кистями. Исчезла красота! Теперь на голове генералов черные мерлушковые шапки, как у поездных кондукторов...

Два года он женат на девушке из малороссийского дворянства, которая была сестрой милосердия в последнюю Турецкую войну... Матушка ее, Наталья Павловна, всего то на пять лет старее его, а в постели шикарна... Был с ней грех! Дочь хоть засиделась в невестах до двадцати двух, но себя соблюла до первой брачной ночи. Так наивно полагал полковник, бросая взгляд на читающую супругу.

С грохотом и лязгом мчал поезд. Вагон пружинило, покачивало. Оторвавшись от книги, глянула в окно. Дорога делала поворот. Увидела мощный зелёный локомотив дымящий головастой трубой, а за ним изгибался звенчатый хвост синих, жёлтых, зелёных вагонов.

"В жизни бывают повороты покруче..." — мелькнула мысль.

В тот июнь, по пути в имение, супруги Моложские остановились в первопрестольной. Разместились в Лоскутной гостинице на Тверской.

Подходил к концу Петровский пост и Вениамин Петрович намеревался в праздник отведать знаменитого поросёнка у Тестова.

Гуляли по Москве, полюбовались городом с Воробьевых гор, обедая в ресторации Крынкина. Софья Константиновна обошла магазины на Кузнецком Мосту. Жили в третьем этаже, а обедали в небольшом ресторане, что во втором. Полковник Моложский набросив поверх сюртука с эполетами сизо-голубоватое плащ (пальто) посетил дом генерал-губернатора с визитом, расписался в книге. Хотя резеденция находилась рядом, пришлось взять экипаж. Князь Владимир Андреевич Долгорукий отдыхал в загородном имении и не смог принять лично.

Любила Софья прогуливаться по тенистому и тихому Пречистинскому бульвару, набережным Москвы-реки. Но достойного, с кем можно закрутить интрижку, не встретила.

Во вторник, 15-го Июня, Вениамина Петровича пригласили на холостяцкую пирушку в ресторане "Эрмитаж", на Неглинной. Собирались отметить пятилетие перехода через Дунай. Софья Константиновна подозревала, что кутеж продолжат в обществе дам demi-monde или нагрянут в один из "весёлых домов" Грачевки. Умная женщина с пониманием отнеслась к этому. Мужчинам время от времени надо освободиться от брачных уз, ощутить свое превосходство и испытать с доступной женщиной то, что не приличествует предложить супруге. Опасалась нежелательных последствий. Чтобы избежать таковых, сбегал в аптеку мальчик — посыльный. Одну упаковку заграничных кондомов поместила в задний карман сюртука, а другая юркнула в ридикюль, отделанный кружевами. Хотелось тоже воспользоваться свободой. Ее не терзали угрызения совести. Моложский доставая носовой платок, довольно хмыкнул, подумал: "Понимающая мне досталась жёнушка..."

́Проводив супруга, Софья Константиновна занялась важным делом. Выбором туалета. Фиолетовое платье из узорчатого фуляра, гарнированного гипюром. Прямой воротник и галстук из черного фуляра дополнял достоинства ее облику.  

На затянутой корсетом талии черный кушак из атласа. Перед большим зеркалом приколола шляпу из соломы mauve, отделанную вишнями. Отправила три revers (отворота) на корсаже.. Понравилось самой:

— С'еst parfait!..  — произнесла вслух.  — Это превосходно!

Немного теснил дыхание корсет. Имела маленькую слабость полакомиться пирожными и кофе со сливками. А на войне порой приходилось размачивать твердый ржаной сухарь в жидком чае.

Опустила вуалетку и вышла из гостиницы на Тверскую... Лёгкая пролетка, влекомая серым в темных накрапах орловцем, неспешно двигалась по плавно подымавшейся улице. Цокают копыта по камню, шуршат шины колес из литой резины. На противоположной стороне мелькнул дом генерал-губернатора, слева гостиница. "Дрезденъ", пустынная Тверская площадь. Плац обнесенный канатом на беленых столбиках.

Стрелой устремлялась улица к Триумфальным воротам

И вот впереди Страстная со строениями монастыря в середине.

Налево зелёный бульвар, где в самом начале задумчиво поник головою бронзовый Пушкин, обнесенный цепями. По углам площадки, как часовые, разлапистые в четыре рожка чугунные фонари.

Прошла на бульвар. Публики было немного. Присела на скамью, а потом решила пройтись по аллее. Опрометчиво прогуливаться одной.

Там к ней пристал господинчик в светло-горчичном пиджаке и полосатых панталонах. От гнусных предложений перехватило дыхание, не было сил позвать на помощь. Сзади раздался властный, чуть с хрипотцой голос:

— Вам помочь, Sophie...

Это был Алексей Рябинин, слегка заматеревший, с лихо закрученными усами под прямым носом. Точеный с ямочкой подбородок выдал упрямство и властность. На плечах капитанские погоны без звездок

Не дожидаясь согласия женщины, отвесил пару оплеух господинчику:

— Пшел вон, каналья! Зарублю!

Задергалась щека со страшным рубцом, свел едва заметные брови, правая ладонь сжала эфес шашки.

— За эту женщину искрошу! Пошел вон!

Никогда не видела его в гневе. Подхватил под левую руку проводил до ближайшей скамейки. Присел рядом, зажав коленями шашку, расспрашивал. Волнуясь, теребил черную, строченную серебром ленту темляка.

— Я писал тебе, но ответа не было...

— Что поделаешь, война... Армия стремительна шла за Балканами..  — вздохнула Софья.  — Теперь я замужем. "Но я другому отдана..", как он писал...  — сделала лёгкий кивок в сторону памятника.

— Это невозможно!  — воскликнул Рябинин.  — Встретить и вновь расстаться...

— Успокойся, Алексей,  — сказала коснувшись его пальцев на головке эфеса шашки.  — Ты можешь мне помочь?..

— Да все что угодно!  — перебил ее капитан.

— ... Стать матерью... Мой супруг из-за ранения...  — она достала кружевной платок из ридикуля и приложила к глазам,  — Это такое счастье обрести дитя, от того кому не безразлична... Бог простит меня...

— Софи, Софи...  — повторял счастливый Рябинин припадая к ее руке.

Встречались и в мебелирашках и в мезонине флигеля на Малой Никитской, где он квартировал. Старалась найти малейший повод, что бы ускользнуть из Лоскутной. Что творилось на этих свиданиях! Приняв семя в жаждущее лоно, благодарила изощрёнными ласками, чтобы вновь поднять его силы... Возвращалась на ослабевших ногах, полная надежд, что ее желание исполниться и внутри зародится новая жизнь.

Взволновала Софью Константиновну весть о прибытии из Минска генерал-адъютанта Скобелева. Прославленный Ак-Паша расположился в гостинице Дюссо.

Силилась гнать порочные мысли.

В роковой день вторник, 25-го июня, Софья Константиновна 

и полковник завтракали в номере. На чистой льняной скатерти пузатый тульский самовар, гарднеровские фарфоровые чашки с витыми шейками мельхиоровых ложечек, отливал синью колотый сахар... Румяные калачи, сухарики и даже ее любимые меренги. Но к ним даже не притронулись. Волновала одна мысль: Получилось ли задуманное? Рябинин не жалел сил, а она отдавалась жадно, искренне. Готова исполнить его любое желание.

Ей немного нездоровилось. Раздался стук в дверь.

— Да...  — крикнул Вениамин Петрович. В проёме двери возникло бледное лицо коридорного.

— Что случилось? Москва горит?  — пошутил Моложский, намазывая филипповский калач чухонским маслом, которое подали на стол несмотря на пост.

— Так, что вашество, генерал Скобелев помер...

— Как помер? Я видел его вчера живым и здоровым... Ты слышала, Соня? Скобелев...

Она сидела ни жива ни мертва, ещё более бледная, колючий ком подступил к горлу. Часто вздымающаяся грудь вывалилась из декольте соблазнительного matinee. Его накинула на ночную сорочку. Супруг сбросив тяжелый халат, принялся одеваться. Пригодилась оставшаяся после траура по Императору черная повязка на левую руку. Помогла застегнуть на шее ленту ордена св. Владимира, приладить погоны с двумя процветании без звездок и шифровок. Моложский состоял по армейской пехоте и занимал должность штаб-офицера для поручений при командующим Харьковского военного округа. Галун не потемнел, значит золото не "самоварное". Позвонил и явился коридорный.

— Экипаж, живее!

— Слушаю, вашество...

Поцеловал жену, держа фуражку с перчатками а руке.

— Я к генерал-губернатору, эх, беда, беда... Надо ожидать Государя...

Бормоча, размашистым шагом вышел из номера. Хотя дом генерал-губернатора был рядом, являться надо в экипаже. Noblesse oblige! Положение обязывает.

В раздумье сидела не причесанная, полураздетая, потрясенная страшной вестью. Решила отправится к Дюссо.

Громадная толпа перед трехэтажной гостиницей. Обнаженные под палящим солнцем головы, растерянные лица. Благоговейное молчание. Только грохот железных шин колес по булыжнику да крики городовых нарушали безмолвие. С каждой минутой толпа росла и росла, набегали новые и новые, наскоро крестясь. Вместе со всеми оглядывалась в два угловых окна бельэтажа, ещё не зановещанных. По лицу под вуалем катились слезы... Панихида была назначена на час пополудни.

Кто-то легонько тронул ее за левую руку. Рядом стоял капитан Рябинин.

— Пойдем, София, тебе нельзя волноваться... Мертвое — мертвым, живое — живым...

Помог сесть в пролетку... Извозчик нахлобучивая низкую шляпу спросил встревоженно:

— Ужель ж помер, ваш бродь?

— Да... беда,  — протянул офицер,  — Служил?

— Так точно, ваш бродь!  — отвечал тот разбирая вожжи.  — Вологодский пехотный... За Плевну Егория имею.

— Соседями были, братец... Давай к Гостиному.

Это было последнее свидание. 26-го супруги Моложские покинули Москву. Увы, надежды стать матерью не сбылись... Какое то проклятие!

•  •  •

Моложанка. 1898 год.

Большой каменный дом в два этажа содержался в порядке и чистоте, окружённый тенистым парком из лип, дубов, вязов, который полого спускался к маленькой речке. За ней было раздолье полей́ и село из темных великорусских изб и белых хат. Малороссов, "крепаков", перевели сюда во времена Екатерины Великой. В белом кабинете портрет в золочёной раме. Взирал на забавы супруги сына. Любили запираться там и располагались 

на диване с когтистыми лапами. Зелёный сафьян покрывали льнаные простынки, подушки. Постель убирала прислуга, измятую в пятнах семени, порой попадавших на нее из натруженного лона барыни. Те же горничные, тайком подкрадывались к двери кабинета, припав ухом, слушали ее страстные стоны, хихикали.

— А ну пошли вон, мокрохвостые!  — Разогнал их дюжий лакей, из отставных солдат, присматривать за хозяйкой, а потом все отписать, когда от него придет весть. Припал ухом к двери к двери, осклабился чернея щелями, вместо выбитых фельдфебелем зубов. Вениамин Петрович пожаловал ему "беленькую" (25 руб), посулил ещё... Видел, что офицерик запирается с барыней в кабинете, тайком пробирается к ней в спальню и баньку... Вот таких соглядатаев, как огня, опасалась Софья Константиновна.

Этой осенью Софье Константиновне исполнится сорок и за лето спешила насладится ласками молодого любовника, младше на девятнадцать лет. Кончиться отпуск и Константин отбудет в полк, расквартированный в Межибужье, Подольской губернии. Командиром 36-го драгунского Ахтырского полка был с 1895 года строгий и требовательный полковник фон-Ренненкампф. Не ведала, что в этом местечке есть чистая, уютная хата, а темноволосая хозяйка статна и полногруда. Отнюдь не монах младший офицер 5-го эскадрона! Софья Константиновна уже подумывала не достать ли свидетельство о болезни, чтобы продлить пребывание Кости в Моложанке. А пока поглядывал с портрета в золотой раме генерал-лейтенант Петр Николаевич Моложский за голыми, шевеляшимися телами на диване vis-a-vis (напротив). Он был ценитель женщин, державший в усадьбе гарем, сам бы не прочь отведать прелестей невестки, belle-fille. Но не дожил до бракосочетания сына, скончался за год до Восточной войны. Вене исполнилось четыре и рос он без отца.

Во время очередной передышки, Софье Константиновне вдруг сделалось грустно. Она села на диван, обхватила руками ноги и устроила подбородок на округлых коленях. Глаза наполнились слезами. Ничего не подозревавший юноша хлопотал над приготовлением кофе. Для этого служила спиртовка. Голый со спины, он напоминал античного бога, мускулистая спина, узкие бедра с поджарыми ягодицами и длинные ноги. Перед отбытием Вениамина Петровича на восточную окраину, супруга умолила генерала подать прошение на Высочайшее имя об усыновлении корнета Галагана... Дело теперь рассматривают в Сенате. Константин направился к дивану с подносом в руках на котором нежно опаловая чашечка с дымящимся кофе и пирожные. При ходьбе покачивалась внушительная плоть и яички. Лобок был голым, как у младенца. Во время бани собственноручно удалила всю растительность. Орудовать бритвой научилась во время войны. Церемонно встал на одно колено:

— Ваш кофе, mа tante...

— Ах! Брось свое дурацкое tante...  — отмахнулась Софья Константиновна.  — Даст Бог, скоро будешь называть меня мамой. Ты не против?  — Лукаво сощурила прозрачные лучистые глаза.  — Если можно быть счастливым, будем счастливы.

— Всегда мечтал о такой прелестной матушке!  — то ли в шутку, то ли всерьез воскликнул он и умоляюще попросил — Раздвинь. ножки, хочу поцеловать тебя там... Аромат кофе смешивался в кабинете с щекочушим ноздри острытм запахом мужского семени, любовного сока женщины и пота разгоряченнях тел.

— 

Милый, ну что он смотрит на нас так... Осуждающе.  — капризно пропела Софья Константиновна, гладя короткоостриженную голову "сына" между своих полных ляжек.  — Прикажу его убрать... А-а-а!!! Женщина опрокинулас, забрасывая ноги на мускулистую спину Кости, содрогаясь от наслаждения. На миг лишилась чувств, замирая в сладкой истоме. Придя в себя, села на диване по-турецки, раскрасневшись, словно готовила у плиты. Осведомилась тоном строгой maman:

— Ну, расскажи, проказник, кто научил тебя доводить женщин до исступления?

Константин замялся, до этого никогда не спрашивала.

— Смелее, смелее...  — приободрила его Софья Константиновна.  — У нас с тобой не должно быть тайн, кроме одной...  — произнесла жестковато.  — Никто не должен знать о наших отношениях... Не нужны пересуды. От этого зависит твое будущее. Nous gardons cela pour nous!  — Мы оставим это для себя!.

— Ну, мамочка, мне стыдно...  — притворно захныкал Константин, желая обратить все в игру, утопил лицо в ее растрепавшихся черно-смоляных волосах.

— Не дури... Нам давно надо серьезно поговорить. Я так мало знаю о тебе, да и ты обо мне...  — выговаривала с трудом, будто искала новых слов.  — Давай приляжем и поговорим.

Расположились лицом к лицу, на боку, тесно обнявшись. Опытная женщина устроила правую ногу между его узких бедер, придавив левой, согнутой в колене, чтобы помешать возбуждённому члену проникнуть в нее. Говорили о сокровенном, что произошло с ними, когда не ведали друг о друге.

Галаган признался, что его первой женщиной была мать кадета Коли Дубовика, которому он помогал готовиться к урокам. Только благодаря ему тот переходил в следующий класс. В летние вакации после Vl класса оказался у них на даче. Отдыхал вволю, рыбачил и купался в Ворскле. Шалили подглядывая за купающимися жинками и девчатами... У Дубовиков была купальня. Заметил раз, как Анастасия Юрьевна в халате осторожно пробирается по мосткам туда. Они с Колей купались неподалеку, на берегу возились и гомонили мальчишки. Тогда Костя решился на отчаянный поступок. Набрав побольше воздуха, нырнул и проскользнул во внутрь...

— А она хороша?  — ревниво спросила Софья Константиновна, ушипнув его щеку.

— Нет, что-то, ты красивее...  — уверял Костя.  — Это счастье, что мы встретились...

— Я тоже жила эти годы не монашкой, меня влекла новизна отношений...

Ему нетерпелось прекратить разговоры и приступить к делу. А она все тянула, описывала заманчивые перспективы:

— Вот усыновим тебя, мой мальчик, добьемся перевода в гвардию, хотя бы в варшавскую. Какой полк тебе по вкусу, уланский или гусарский? А потом готовься в Академию, дружок!

— Не хочу я в "моменты", киснуть в штабах!  — Перебил ее Костя.  — через год подам прошение о зачислении в Офицерскую кавалерийскую школу...

— Без Академии ты станешь лишь командиром эскадрона... А я хочу видеть тебя генералом, если доживу...

Костя ничего не ответил, сейчас перспектива стать "его превосходительством" его не очень занимала. Хотелось другого, плоть изнывала от нестерпимого желания. Галаган властно опрокинул женщину, распял руки с шерсткой подмышек, принялся раздвигать коленом женские ножки.

Она вдруг повернула голову в сторону портрета, показала язык и зло 

пошутила:

— Полюбуйся свекрушка, как развлекается твоя belle-fille!

Сама распахнула и согнула в коленях ноги. Налитый член ворвался между влажных складок до упора, и двинулся назад вытягивая розовые лепестки нимф.

— Как хорошо!  — выдыхнула будущая maman, отрываясь от дивана.

Брал ее нежно, не торопясь, любуясь все ещё привлекательным телом.

— Маршируешь по дороге Белого генерала!  — неожиданно сказала женщина, улыбнувшись.

— Что-что?  — осведомился юноша — А при чем тут Скобелев?

— Я же обещала быть правдивой!  — Рассмялась Моложская.  — Он. был моим первым...

— Ты была на войне?

— Разумеется, сестрой милосердия. Потом покажу тебе медаль.. А сейчас продолжай, продолжай...

́Совершая толчки, Галаган, коснулся тугого колечка выше, осведомился:

— А здесь Белый генерал не проводил рекогносцировки?

— Ни он, и никто!  — подмигнула женщина и обнадежила.  — Если пожелаешь, станешь первым... Только не сейчас, потерпи...

•  •  •

Сирота.

Так сложилась судьба, что корнет Галаган родился в строгий пост, Воздвижение креста Господня, 14-го сентября 1877 года, в среду. Наречен и крещен Константином. Родителей знал лишь по фото. Отец убит при третьей Плевне, а. мать унесла послеродовая горячка.

Из потомственных дворян Черниговской губернии. Вероисповедания православного.

Получил домашнее образование и в одиннадцать лет определен в Петровский-Полтавский кадетский корпус. Окончив курс наук, 1 октября 1895 года поступил на службу юнкером младшего класса Николаевского кавалерийского училища. Окончил по 1-му разряду и выпущен 13-го августа 1897 года корнетом, со старшинством 10-го августа 1896 года.

Имущества родового и благоприобретенного не имеет. (Из формулярного списка корнета Галагана).

Близость с "ma tante" возникла у юнкера Галагана, "зверя" младшего класса Школы (так называли училище) началась с первых дней пребывания в стенах Alma mater доблестных кавалерийских офицеров-Ново-Петергофский, 24.

Сначала это было родственное покровительство. А потом любовная связь между ним и дамой петербургского "beau monde". Нельзя подумать, что до этого у него не было встреч с женщинами. Но то было другое... Шалости кадета. Здесь переполняло душу сознание собственной значимости. В ее объятиях забывал трудности службы и глумливый "цук" со стороны "господ корнетов", как называли себя юнкера старшего класса. Галаган изо в всех сил старался иметь первый разряд по поведению. Тогда ему полагался отпуск три раза в неделю. По будням, после обеда, а был он в четыре часа пополудни, до без четверти девять... И не дай Бог опаздать! Старался в такой отпуск не ходить, много запретов для юнкеров. Занимался самоподготовкой, чтобы иметь оценки не ниже 9 баллов из 12. Шесть — считалось уже неудовлетворительно. В субботу занятия были до 12 часов. Имевшие право на отпуск, переодевались в обмундирование первого срока и после осмотра взводным и вахмистром эскадрона, являлись к дежурному офицеру. Из отпуска возврашались. в воскресенье, вечером. Вот это было раздолье! Соблюдая приличие, "ma tante" снимала двухкомнатную, уютную квартирку в третьем этаже доходного дома на Николаевской улице. Потом утолив любовный голод, удалялись по-одиночке, чтобы встретиться, как тетя и племянник в генеральской квартире на Пантелеймоновской. Когда супруг отсутствовал, были не менее жаркие соития в спальне, отделанной a la Louis XVI.

В фотографии Позетти снялись вдвоем — бравый юнкер в "драгунке" 

с Андреевской звездой и элегантная светская дама с высокой прической.

В дверь кабинета постучали и раздался голос горничной Глафиры.

— Так что, готова банька, барыня...