Тени виллы «эбен»

1глава

Холод был не снаружи. Он шёл изнутри, из самого сердца, кристаллизуясь в лёгких с каждым коротким, прерывистым вздохом. Мадлен и Абель стояли на на мокрой траве, дрожа не от осеннего воздуха, а от шока и унижения. Их только что отмыли. Не искупали, а именно отмыли – струёй ледяной воды из садового шланга во дворе, сдирая с кожи свиные испаражнения и грязь. Вода стекала с их волос, с подбородков, затекала под нижнее белье. Ткань мгновенно промокла насквозь, облепив тела, выдав каждую дрожь, каждую выпуклость ребра. Они воняли грязью и сыростью, а под этим – едва уловимым, самым страшным – страхом, который имеет свой запах.

Их глаза, огромные и тёмные от расширенных зрачков, бегали по залитому грязью двору, не находя точки опоры. Они боялись воздуха этого места, каждой тени, каждого звука. Страх стал их второй природой, кислотой, разъедающей изнутри.

Их накрыл взгляд. Тяжёлый, маслянистый, ползучий, будто прикосновение слизняка. Это смотрел Гельмут. Он стоял перед ними, прислонившись к косяку, и его глаза, маленькие и глубоко посаженные, медленно, с наслаждением скользили по мокрым силуэтам девушек. В его взгляде не было простой похотью. Было вожделение собственника, рассматривающего вещь, и холодная, хищная оценка слабости. Его губы, скрытые грязной щетиной, растянулись в едва заметной ухмылке. Казалось, он слышал, как стучат их сердца – отчаянный, мелкий барабанный бой обречённых птиц.

Этот немой осмотр прервал резкий, как удар хлыста, голос.

– Че́рти глаза пялишь? Отца сегодня ждать надо.

Урсула вышла из-за угла, её фигура, прямая и жёсткая, казалась вырезанной из старого дуба. Её лицо, изборождённое морщинами, не выражало ничего, кроме привычной презрительной усталости. Она окинула девушек беглым, профессиональным взглядом пастуха, оценивающего скот.

– Отель привести в порядок, – бросила она, обращаясь больше к Гельмуту, чем к ним. – И их. Чтоб к приезду отца не позорили видом.

Слова «отец возвращается» упали в тишину между девушками, как камни в ледяную воду. Мадлен ощутила, как её желудок сжался в ледяной ком. Она медленно, с трудом повернула голову к Абель. Их взгляды встретились. В глазах подруги Мадлен увидела то же самое: немой, всепоглощающий ужас. Они лелеяли эту хрупкую, безумную надежду – успеть убежать до его возвращения, выскользнуть из пасти этого кошмара, пока главный чудовище отсутствует. Теперь эта надежда с хрустом лопнула, рассыпалась в прах под струями дождя. Времени не осталось. Времени не осталось совсем.

– Пусть Дитрих с Дагмар отелем займутся, – буркнул Гельмут, не отводя глаз от Мадлен. Голос его был хриплым, будто пересыпанным гравием. – У меня и тут дел по горло.

Он лениво кивнул в сторону Абель и Мадлен, а затем жестом указал на тёмный провал сарая.

– Свиней кормить надо. И собак. Голодные орут.

Урсула фыркнула, звук похожий на шипение змеи.

– Собак уже Зигфрид кормит. Пришёл.

Имя, произнесённое ею, подействовало на Гельмута странно. Его спокойная, тупая жажда сменилась мгновенной, кипящей яростью. Он оторвался от косяка, его кулаки сжались.

– Какого чёрта этот жирный кусок говна тут делает? – прошипел он, и слюна брызнула из-за его губ. – Я же сказал, чтобы он у парадных не шлялся, пока…

Он не договорил. Появился он.

Из-за угла сарая, из пелены дождя, возникла фигура. Огромная, неправдоподобно широкая, она двигалась медленно, тяжко, будто материализовавшаяся гора сала. Это был Зигфрид. В одной его руке, похожей на окорок, болтался небольшой холщовый мешок. Из его глубин, через грубую ткань, просачивалось и растекалось тёмно-багровое пятно. Свежая кровь. Она смешивалась с дождевой водой и капала на землю ржавыми каплями. В другой руке он сжимал длинный, узкий нож. Лезвие было чисто вытерто, но у рукояти, в пазах, чернели засохшие следы.

Зигфрид остановился, увидев Гельмута. Его голова, совершенно лысая, блестящая и неестественно вытянутая к макушке – точь-в-точь гигантское, бледное яйцо, – опустилась на мощную, почти отсутствующую шею. Лицо его было лишено выражения, лишь маленькие, широко расставленные глазки беспокойно забегали. Он что-то замычал – низкий, гортанный звук, идущий из глубины его туши. Звук был виноватым, растерянным. Потом он начал размахивать свободной рукой, пытаясь что-то объяснить. Жесты были неуклюжими, пугающими в своей бессмысленной энергии. Он не умел говорить. Его язык был таким же грубым и неповоротливым, как и всё тело.

Абель и Мадлен наблюдали за этой немой сценой, не смея пошевелиться, не смея дышать. Они были зрителями в театре абсурдного ужаса, где каждое действующее лицо было потенциальным убийцей, а декорации источали зло. Мадлен чувствовала, как ноги подкашиваются, как темнота подступает к краям сознания. Она зажмурилась, плотно, до боли.

Пусть это кончится. Просто пусть всё исчезнет. Сейчас. Сейчас же.

Но исчезало только зрение. Остальные чувства обострились до болезненности. Она слышала хриплое дыхание Гельмута, шёпот дождя, влажное шарканье сапог Зигфрида по грязи. Чувствовала ледяную хватку мокрой ткани на плечах.

И тогда её руки, сами по себе, медленно, почти судорожно сползли вниз по телу. Они легли на живот. На ещё плоский, ничем не выдающий свою тайну живот. И там, под ладонями, сквозь ледяную дрожь её собственного тела, сквозь всепоглощающий страх, жило другое, крошечное, неведомое существо. Её ответственность. Её проклятие. Её последняя, самая хрупкая надежда.

Руки Мадлен задрожали с новой, особой силой. Это был уже не просто страх за себя. Это был древний, животный ужас матери, загнанной в ловушку, осознающей, что её детёныш растёт в самом чреве кошмара. Она боялась не только за свою жизнь. Она боялась за него. За то, чьи глаза он откроет в этом мире. И в этом страхе, остром и режущем, как лезвие ножа в руке Зигфрида, заключалась вся её нынешняя вселенная. Мокрая, вонючая и до смерти напуганная.

– А ну, шлюха, язык прикусила? – рявкнул Гельмут, но уже на Абель. Та что-то сказала. Резко, громко. Слова Мадлен не разобрала, но их смысл был ясен как бросок камня. Гельмут побагровел. Он шагнул вперёд, схватил Абель за руку выше локтя так, что её пальцы побелели. – Будешь тут умничать? Пойдём, я тебе объясню, как у нас разговаривают! Сегодня ты покормишь наших пёсиков.

Мадлен ахнула, сделав шаг вперёд, но ноги стали ватными. Она с ужасом смотрела, как Гельмут, жестом подозвав мычащего Зигфрида, поволок Абель дальше за стену. Храбрость Абель, её острый язык, обернулись против неё. Мадлен осталась стоять одна, сжавшись в комок, её сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт рёбра. Что они с ней сделают?

На неё упал взгляд Урсулы. Холодный, изучающий, без капли сострадания. Мадлен сглотнула ком в горле, её переполняло отвращение к этой женщине, к её мухоморной причёске, к её каменному лицу.

– Пойдём, – бросила Урсула, не предлагая, а констатируя. Она схватила Мадлен за предплечье – её хватка была железной, пальцы впились в мокрую кожу.

– Не… не убивайте нас, – выдавила из себя Мадлен, цепляясь за последнюю соломинку. – Вы же женщина… пожалейте… вы же понимаете…

– Замолчи, – отрезала Урсула, не повышая голоса. Она распахнула ближайшую дверь – это была ванная комната с ржавой чугунной ванной – и буквально втолкнула Мадлен внутрь. Та едва удержалась на ногах, ударившись бедром о край раковины.

– Раздевайся, – приказала Урсула, поворачивая краны. Зашипела, забила в трубах вода.

– Пожалуйста… – слёзы, наконец, хлынули из глаз Мадлен, горячие и беспомощные. – Отпустите нас… Я… я беременна. Пожалейте хоть ребёнка!

Она выпалила это отчаянно, видя в этом последний шанс. Урсула замерла. Её спина, повёрнутая к Мадлен, напряглась. Она медленно обернулась. На её лице не было ни капли жалости, только пристальный, колющий интерес.

– Беременна? – она протянула слово. – А не тот ли жид твой, тебя обрюхатил?

Мадлен остолбенела. Её глаза расширились, рот приоткрылся, но звук застрял в горле. Как она… Как знает, что он… еврей? Ужас обрёл новое, чудовищное измерение. Они не просто случайные похитители. Они знали.

Урсула всё поняла без слов. Её тонкие губы скривились в гримасе, в которой было что-то от брезгливости и… расчётливого интереса. Она потрогала воду в ванне, убедилась, что она горяча, и снова бросила через плечо:

– Раздевайся. И залезай. Быстро.

Спорить было бесполезно. Мадлен, рыдая, дрожащими пальцами стянула с себя лифчик и трусики. Она чувствовала себя абсолютно голой, не просто без одежды, а лишённой всей защиты, всего человеческого достоинства. Она залезла в воду, которая казалась обжигающей после ледяного шланга.

Урсула мыла её быстро, жёстко, как вещь. Грубая мочалка скребла по коже, оставляя красные полосы.

– Что вам от нас нужно? – всхлипывала Мадлен. – Мы никому не скажем… Клянусь…Просто Отпустите нас...

Урсула игнорировала её. Внезапно она спросила: – Немецкий откуда знаете?

– Мама… моя мама немка, – прошептала Мадлен, сбиваясь. – А отец француз. А Абель… её мать тяжело больна, в больнице в Кёле лежит. Она выучила, чтобы с врачами говорить…

Урсула хмыкнула, будто полученная информация что-то прояснила. И в этот момент в ванную, не стуча, ворвался Гельмут. Его лицо было багровым от ярости.

– Сбежала! – проревел он. – Сука проворная! Зигфрида ножом в бок ткнула, тем самым, что для мяса! Иськает!

Мир остановился. Воздух выкачали из лёгких Мадлен.

– Абель… – её имя сорвалось с губ шёпотом.

И тут же, как солнечный луч в погреб, в её сердце ворвалась дикая, безумная надежда. Вырвалась! Её храбрая, бесстрашная Абель! Она вызовет полицию, приведёт людей! Этот кошмар скоро кончится!

Урсула бросила на мужа острый, полный немого упрёка взгляд.

– Ищите. Найдите её. А я присмотрю за этой, – она кивнула на застывшую в воде Мадлен.

Надежда в груди Мадлен превратилась в ликующий, хоть и тихий, огонёк. Она смотрела на Урсулу уже не со страхом, а с зарождающейся ненавистью и торжеством. Ждите. Скоро придут.

Пока Урсула вытирала её грубым полотенцем, она шипела оскорбления в адрес Абель: «Шлюха, дрянь, нож в живот ей бы, а не в бок этому тупому увальню». Мадлен молчала, сжимая внутри себя образ Абель, бегущей по лесу к свободе, к спасению.

Урсула натянула на неё винтажное платье небесно-голубого цвета, доходившее до щиколоток. Оно пахло нафталином и чужими жизнями. Затем она вывела Мадлен из ванной и заперла в одном из номеров на втором этаже. Дверь щёлкнула на ключ.

Мадлен бросилась к окну. Оно было заколочено досками, но между ними были щели. Она прильнула к холодному стеклу, вглядываясь в пустынную дорогу, сердце её пело. Сейчас… Сейчас увидит полицейские машины с мигалками…

Вместо этого она услышала звук мотора. Из-за поворота, медленно, как похоронная процессия, выплыл чёрный, старомодный автомобиль. Он остановился у входа в гостиницу.

Из него вышли трое мужчин. Один – пожилой, в безупречном, дорогом костюме, с тростью. Двое других – молодые, высокие, с каменными лицами, одетые с той же неестественной для этого захолустья элегантностью. Они выглядят как хозяева этого места. Как его дух.

И тут из задней двери автомобиля Гельмут вытащил Абель. Она билась в немой истерике, её футболка была порвана, в волосах – хвоя и грязь. Она вырывалась, отчаянно, громко, но её руки были скручены за спину.

Мадлен ахнула. Потом закричала. Она забила кулаками по заколоченному окну, по толстому стеклу.

– АБЕЛЬ! АБЕЛЬ, Я ЗДЕСЬ!

Но её крик растворился в стенах комнаты. Никто снаружи не услышал. Она видела, как Абель, обессилев, обвисла в руках Гельмута, её отвели внутрь гостиницы.

Мадлен отшатнулась от окна. Её спина ударилась о противоположную стену, и она медленно сползла на пол, обхватив голову руками. Ликующий огонёк надежды внутри погас, затоптанный в грязь. Не осталось ничего. Только холодное платье, пахнущее смертью, стук её собственного сердца и всепоглощающая, окончательная тьма отчаяния.

Спасения не будет. Они поймали Абель. А теперь сюда прибыл отец. И путь в лесное «Убежище Сомнамбулы» для них обеих был открыт.

Всё, что происходило далее, двигалось как под водой: медленно, бесшумно, с искажением привычных смыслов. Урсула вошла в комнату без стука, схватила Мадлен под локоть с той же безличной эффективностью, с какой держала швабру или нож, и повела её в темноту коридора.

Мадлен шла, послушная, как автомат. Её тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью – не от холода, а от полного истощения нервов. Сколько времени она просидела, прижавшись к стене в той комнате? Час? Три? Временем здесь, казалось, не владели ни часы, ни солнце, только прихоти этих людей. Она не видела Абель. Эта пустота, отсутствие подруги рядом, было хуже любого крика. В тишине рождались самые чудовищные картины.

Дверь открылась, и её втолкнули внутрь.

Это был не номер и не подсобка. Это была просторная, мрачная столовая. Длинный дубовый стол, потемневший от времени, терялся в полумраке по краям. Свет исходил лишь от нескольких толстых восковых свечей в тяжелых подсвечниках, их пляшущие язычки отбрасывали на стены гигантские, пульсирующие тени. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным запахом старого дерева, воска, пыли и… еды. Да, на столе стояли блюда: мясные запеканки, тёмный хлеб, картофель. Запах был осязаемым, почти физическим, и от этого контраста с её собственным ужасом становилось ещё тошнее.

За столом сидели люди. Незнакомые. Их лица, подсвеченные снизу пламенем, казались вырезанными из старого воска – неподвижными и чуждыми. Их глаза были направлены на неё.

Урсула без лишних слов усадила её на свободный стул у дальнего конца стола. Мадлен опустилась на него, будто её кости растворились. Она сидела, как загипнотизированный кролик перед удавом: не двигаясь, почти не дыша, стараясь занять как можно меньше места, стать невидимой. Её мозг лихорадочно работал, пытаясь найти логику, ключ к происходящему. Почему их не убили сразу? Зачем мыли, одели в это чужое, пахнущее мерзким нафталином и лавандой платье? И зачем, во имя всего святого, усадили за стол, как почётных гостей? Это не вписывалось ни в один сценарий фильма ужасов, которые она видела. Там были маньяки, монстры, окровавленные топоры. Здесь было что-то иное. Более старое. Более чёрное. И оттого — невыразимо более страшное.

Не в силах выдержать давление молчания, она неуверенно подняла глаза. Её взгляд скользнул по блюдам, по рукам, лежащим на столе, и… встретился с глазами старика во главе стола. Они были светлыми, почти бесцветными, и смотрели на неё не со злобой, а с холодным, аналитическим любопытством, как энтомолог рассматривает редкий экземпляр насекомого. Мадлен чуть не вскрикнула, резко опустив голову, чувствуя, как её щёки пылают от стыда и страха.

И тогда заговорил он. Голос был негромким, спокойным, но он прозвучал в тишине как удар гонга.

—Почему ты не сбежала вместе со своей подругой?

Вопрос Иохима повис в воздухе.Он был простым, почти бытовым, и от этого — абсолютно безумным в данной ситуации. Мадлен замерла. Что она могла ответить? Что была слишком напугана? Что думала о ребёнке? Что надеялась, что Абель приведёт помощь? Каждое слово казалось потенциальной ловушкой. Она сидела в тишине, её разум металически пуст, заполненный только белым шумом паники.

— Кажется, наша новая девочка не очень-то сговорчивая, — раздался другой голос. Низкий, бархатный, словно обволакивающий дымом. Мадлен вздрогнула, будто её коснулись раскалённым железом. Она невольно подняла глаза на говорившего. Это был мужчина, сидевший по правую руку от старика. Молодой, с правильными, холодными чертами лица. Но глаза… Его глаза были серыми, как ноябрьский туман над болотом — густыми, непроницаемыми, затягивающими. В них не было ни любопытства, ни злобы. В них было ничто. И это ничто было страшнее любой ненависти. Мадлен поспешно опустила взгляд, чувствуя, как её тянет в эту серую бездну, где можно навсегда потерять остатки себя. Эти глаза не обещали боли. Они обещали растворение.

И в этот момент дверь снова открылась.

Вошла Абель.

Живая. Бледная как полотно, с огромными синяками под глазами, в таком же старомодном, бледном платье. Её волосы были влажными, аккуратно зачесаны назад. Но она была жива. Мадлен почувствовала, как всё внутри нее рванулось навстречу: крик, слёзы, желание обнять, проверить, цела ли она. Но её тело, замороженное страхом, не послушалось. Только пальцы вцепились в край скатерти так, что побелели костяшки. Она лишь сидела и смотрела, как Абель, с тем же безжизненным выражением, ведут к столу и усаживают напротив. Их взгляды встретились на мгновение — в глазах Абель не было прежнего огня, только пустая, бездонная усталость и тот же немой вопрос: Что это? Что сейчас будет?

Они сидели теперь друг напротив друга, две девочки в чужих платьях, за столом, уставленным едой, в кругу молчаливых, наблюдающих теней. Смерть, которую они ожидали, не пришла. Пришло что-то другое. Нечто, для чего у Мадлен не было названия, но от чего её душу сковал ледяной, первобытный ужас. Это был не конец. Это было только начало. Начало ритуала, смысл которого был от них скрыт, а правила — неизвестны и, вероятно, невыносимы.

Зал замер, и в этой тишине был слышен лишь треск поленьев в огромном камине и сдавленное дыхание Мадлен. Все взгляды, как один, были прикованы к Иохиму. Он медленно поднялся с своего кресла, и его движение было исполнено театральной, почти мистической значимости. Он выпрямился во весь свой рост, и его осанка, резкий угол подбородка, даже манера откидывать прядь белых волос со лба — всё это было до жути знакомо по старым хроникам. Это была карикатура, пародия, но исполненная с фанатичной верой в собственную исключительность.

Его глаза, холодные и пронзительные, обвели собравшихся, а затем устремились на Абель. В них не было бешенства Гельмута или сладострастия Урсулы. В них горел огонь идеолога, расовера, вершащего суд.

— Meine Familie... — его голос прозвучал тихо, но он нёсся под сводами зала с силой, не требовавшей повышения тона. В нём слышалось то самое, гипнотическое тембровое колебание, что когда-то вело за собой миллионы. (Моя семья...)

Он сделал несколько медленных шагов по направлению к Абель, его взгляд изучал её с ног до головы, как биолог изучает новый, потенциально полезный или вредный вид.

— Смотрите, — обратился он уже ко всем, жестом указывая на дрожащую девушку. — Продукт вырождения. Смешение кровей. В его жилах течёт что-то... нечистое. Что-то от тех, кто веками разлагал великие культуры изнутри.

Мадлен поняла, что он говорит об Алтере. О его еврейском происхождении. Ужас, который она испытывала, приобрёл новое, идеологическое измерение. Это была не просто жестокость; это была система.

— Но даже в сорной траве, — продолжил Иохим, его голос приобрёл мечтательные, почти отеческие нотки, — иногда можно найти отдельный, крепкий побег. Побег, который можно очистить, привить, заставить служить великой цели.

Он остановился прямо перед Абель. От него пахло дорогим одеколоном и старой бумагой.

—Ты проявила дух. Жалкий, необузданный, животный... но дух. Ты боролась. Ты выживала. Это... похвально. В твоём роду, должно быть, течёт и капля нордической стойкости.

Его слова были чудовищны. Он не угрожал ей смертью; он предлагал ей нечто более ужасное — исправление. Признание в обмен на отречение от самой себя.

Затем его взгляд скользнул к Мадлен. В нём появилось иное выражение — нечто вроде научного интереса.

—А эта... хрупкая. Но плодовита. В ней течёт германская кровь, разбавленная, конечно, но... пригодная для очистки. Ребёнок... — он протянул руку в её сторону, не касаясь, словно благословляя. — Ребёнок может стать чистым листом. Основой для нового, сильного поколения.

Мадлен съёжилась ещё сильнее, словно пытаясь спрятать свой живот от его пронизывающего взгляда.

Иохим повернулся к столу, к своей «семье».

—Мы — последний оплот. Последние хранители истинной крови и истинной воли. Мы — дети Германии, не той, что согнулась перед чужаками, а той, что была, есть и будет! — его голос нарастал, приобретая ту самую, истеричную, завораживающую тональность. — И мы не позволим нашему великому наследию кануть в небытие! Мы будем отбирать! Очищать! Улучшать!

Он обвёл взглядом Абель и Мадлен.

—Их судьба будет решена. Не спешно, не в гневе. Судьба расы решается вдумчиво. Мы изучим их. Их выносливость. Их покорность. Их потенциал. И тогда... тогда мы решим. Станут ли они кирпичиками в стене нашего нового мира... — он сделал паузу, и в зале повисло зловещее молчание, — ...или удобрением для его садов.

Мадлен смотрела на этого безумного старика, на его последователей, ловящих каждое слово с голодным блеском в глазах, и понимала, что попала в ад, который куда страшнее простой бойни. Это был ад с идеологией, с системой, с холодной, расчётливой жестокостью, не оставляющей места даже для надежды на быстрый конец. Их будут ломать. Переделывать. Или уничтожать с методичностью фермера, отбраковывающего скот. Это был не просто ужастик по телеку.

Тишину в зале разорвал голос Урсулы, ядовитый и полный злорадства. Она указала на Мадлен.

—Не забывай, отец, ребёнок, которого она носит... от того жидёныша, что тлеет в подвале.

Эффект был мгновенным и ужасающим. Лицо Иохима, до этого момента сохранявшее маску спокойной власти, исказилось. Не просто злость, а нечто первобытное, глубокая, животная ненависть, исказила его черты. Его глаза, словно раскалённые угли, впились в Мадлен. Казалось, один лишь его взгляд способен испепелить.

—Отродье нечисти, — прошипел он, и каждый слог звучал как приговор. — Под моей крышей? В чреве женщины, что могла бы послужить чистоте? Нет. Этого не будет. Дитя нужно убрать. Немедленно.

Слова. Они долетели до её сознания с небольшой задержкой, будто пробиваясь сквозь толстый слой ваты, в которую она закутала свой разум, чтобы не сойти с ума. Голос Иохима был спокоен, дидактичен, как у профессора, объясняющего аксиому. В нём не было ни злорадства, ни особой жестокости. Только холодная, неопровержимая констатация факта. Именно это и придало словам абсолютную, леденящую реальность.

Внутри Мадлен всё остановилось.

Сначала — физически. Она перестала дышать. Воздух застрял где-то в горле, превратившись в ледяной ком. Сердце не то чтобы замерло — оно будто сжалось в тугой, крошечный камень и на миг перестало биться, оставив в ушах оглушительную, звенящую тишину. Она почувствовала, как кровь отливает от лица, от кончиков пальцев, устремляясь куда-то вглубь, в самое нутро, будто пытаясь сформировать барьер вокруг той самой точки, о которой шла речь.

Потом пришло понимание. Оно не было мыслью. Оно было чистым, нефильтрованным чувством — ударом под дых, от которого темнеет в глазах. Он говорит о моём ребёнке. О частичке Алтера. О том единственном, что осталось от любви, от света, от нормальной жизни. Он называет это «нечистым». «Недопустимым». «От чего нужно избавиться».

Голос Иохима, ровный и методичный, внезапно приобрёл новые, жутковатые обертона. Он не повышал тон, но в нём появилась та самая металлическая, гипнотизирующая убеждённость, которая просачивалась в кости и парализовала волю.

— Мой труд, наше Убежище — это не просто место, — заговорил он, и его пальцы с тонкими, желтоватыми ногтями легонько постукивали по столу, отбивая невидимый марш. — Это — семя. Семя Нового Порядка, чистоты и силы, которое должно упасть в благодатную почву и дать всходы. Порядка, о котором мечтали, но не смогли довести до логического завершения великие умы прошлого. Мы не повторим их ошибок. Мы доведём работу до совершенства.

Он отпил глоток воды, и его светлые, водянистые глаза обвели стол, будто проверяя, все ли внимают.

— Мои сыновья — плоть от плоти этого Порядка. Они — продолжатели. Но продолжать некому. Пустота вокруг нас — не физическая, а духовная, расовая. Мир заполонил человеческий мусор, слабые, больные, смешанные отродья. Они плодятся как тараканы, отравляя собой генофонд человечества. Наша задача — не просто выжить. Наша задача — отсеять плевелы и взрастить новую породу. Сильную. Чистую. Непоколебимую.

Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по девушкам, будто они были образцами на витрине.

— Для этого моим сыновьям нужны не просто жены. Им нужны сосуды. Достойные сосуды для чистой крови. Матриархи нового улья. Женщины с крепким костяком, здоровым телом, ясным — и, что важно, воспитуемым — умом. Они должны не думать, а рожать. Не желать, а выполнять долг. Это — высшее призвание женщины в нашем деле.

Мадлен слушала, и каждая фраза вонзалась в неё, как ледяная игла. Это была не просто ненависть. Это была целая космология зла, где ей и её будущему ребёнку отвели роль «человеческого мусора», «плевел», подлежащих уничтожению. Её тошнило.

Внезапно Иохим кивнул Урсуле. Та, с лицом высеченным из гранита, встала и грубо схватила Абель за плечо, выдернув её из-за стола. Абель ахнула, её глаза, полные ужаса, на миг встретились с глазами Мадлен.

— Встань. Держи спину, — отрывисто скомандовала Урсула.

Абель, дрожа, выпрямилась. Она была бледна как смерть в своём старом платье. Урсула начала её ощупывать с безжалостной практичностью мясника, оценивающего тушу. Её руки хватали Абель за плечи, сжимали бицепсы, обхватывали рёбра.

— Рост… около ста семидесяти трёх сантиметров. Кости широкие, — бубнила Урсула, — таз достаточно развит. Физически здорова. С учётом правильного питания и режима, сможет выносить и родить крупного, здорового ребёнка. Вероятность мальчика — высокая при соответствующей… подготовке.

Каждое слово было пыткой. Абель стояла, стиснув зубы, её глаза были сухими и огромными от унижения. Слёз не было — был только леденящий стыд и беспомощная ярость. Мадлен смотрела на это, и её сердце разрывалось от сострадания. Она физически чувствовала каждый прикосновение грубых рук Урсулы на собственной коже. Что творилось сейчас в душе Абель, её гордой, своенравной Абель, превращённой в обсуждаемый на публике скот, она не могла даже вообразить. Это было хуже любого избиения.

Иохим внимательно слушал, кивая, как врач, выслушивающий диагноз.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Вальтер, мой старший, мой правопреемник. По справедливости и чести, самый крепкий, самый перспективный материал должен достаться ему. Эта девушка…

— Нет.

Голос Вальтера разрезал воздух, как лезвие по шёлку. Низкий, бархатный, абсолютно лишённый интонации. Все взгляды, включая остекленевший взгляд Абель, устремились на него. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его пальцы сложены домиком перед собой. Его серые, туманные глаза были направлены не на Абель, а через стол.

— Она… — он слегка покрутил кистью руки, как бы отмахиваясь от несущественной детали, — груба. В её глазах горит глупый, животный бунт. Это потребует лишних усилий на подавление. Ненужных затрат энергии. Мне не нужен проект по перевоспитанию строптивой скотины.

В столовой повисла гробовая тишина. Даже Иохим выглядел слегка озадаченным. Вальтер медленно перевёл свой взгляд.

— Мне интересна… другая. Та, что сидит напротив. Тихая. Та, у которой уже есть… опыт материнства, пусть и неудачный.

Он не знал её имени. И не интересовался. Он указал на неё, как на предмет обстановки, который лучше впишется в его интерьер. Мадлен застыла. Весь мир сузился до точки. Воздух стал густым и вязким, она боялась даже микродвижения, боялась, что звук её дыхания привлечёт к себе ещё больше внимания этого… этого существа. Она чувствовала его взгляд на своей коже — холодный, исследующий, будто рентгеновский луч, просвечивающий её насквозь, видящий и ребёнка внутри, и весь её страх, и всю её ненависть. Быть выбранной им… Это не было просто насилием. Это было приговором к поглощению. К растворению в этой серой, безэмоциональной пустоте, которая звалась Вальтером. Смерть была бы милосерднее.

На лице Иохима мелькнула тень удивления, а затем расплылась странная, одобрительная улыбка. Он, казалось, оценил холодный, практичный расчёт сына.

— Разумно, — кивнул он. — Экономия ресурсов. Концентрация на более податливом материале. Что ж. В таком случае, — он жестом позволил Урсуле отвести Абель назад на место, — сильная девушка достанется Арчибальду. У него… больше пыла, чтобы справиться с таким характером. Он найдёт в этом свой интерес.

Иохим поднял свой бокал с водой. Его глаза сверкнули в свете свечей чем-то поистине безумным и торжествующим.

— Итак. Поднимем же наши чаши. За новое поколение! За чистоту крови! За наших сыновей и их новых… невест! За начало новой, светлой ветви нашего древа!

Все, кроме окаменевших девушек, подняли бокалы. Звук причмокивания губами, глухие возгласы одобрения. Мадлен и Абель сидели, не двигаясь. Они не смотрели на этих людей. Их взгляды, полные бездонного ужаса и понимания полной, окончательной потерянности, нашли друг друга через стол.

Их связали не верёвками, а чудовищной, безумной волей, от которой не было апелляции. Клетка, только что бывшая физической, теперь приобрела свои окончательные, незыблемые очертания. Она была отлита из идеологии, из извращённого долга, из ледяного расчёта одного человека и безумной мечты другого. И двери этой клетки захлопнулись с тихим, окончательным щелчком тоста за их будущее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

2глава

Комната Мадлен была её крепостью, и в тот вечер она осаждалась. Воздух гудел от криков Гертруды, которые впивались в стены, как острые осколки. «Эта твоя Абель – язва! Чума! Она тебя сведёт в могилу, и я не позволю! Ты никуда не пойдёшь!» – слова матери были липкими и грязными, как сироп, стекающий с перезревших плодов. Мадлен, привыкшая к этим приступам ярости, молча складывала в рюкзак немногочисленные вещи. Её движения были механическими, отточенными годами подобных сцен. Через несколько минут дверь захлопнется за ней, и наступит тишина – хрупкая, драгоценная, купленная ценою очередного скандала.

Гертруда, некогда цветущая роза, чья красота манила мужчин, теперь была растением ядовитым и увядшим. Два года назад один из её ухажёров подарил ей не бриллианты, а порошок, растворяющий волю. Мадлен билась об эту стену зависимости, как мотылёк о стекло, – тихо, отчаянно и безрезультатно.

– У меня, кроме неё, никого нет! – крикнула Мадлен из-за двери, и её голос прозвучал хрипло от сдерживаемых слёз. – И она любит меня больше, чем ты когда-либо сможешь!

Ответом был звонкий, леденящий душу треск. Фарфоровая ваза, подарок какого-то забытого поклонника, разбилась о дверь её комнаты, осыпав пол блестящими осколками, похожими на слёзы. Мадлен взяла телефон, последний щит от внешнего мира, и вышла в коридор. Её мать стояла у входной двери, как разъярённый страж. Её лицо, когда-то прекрасное, теперь было искажено гримасой зависти и ненависти.

– Я тебя не выпущу! Не пущу к этой дрянной девчонке, которая строит из себя святую! – Гертруда выдохнула, и её дыхание пахло дешёвым табаком и чем-то горьким. – На её фоне ты выглядишь шлюхой! Шлюхой, которая залетела от никчёмного ублюдка Алтера!

Слова, как раскалённые иглы, вонзились в самое сердце Мадлен. Алтер. Его имя до сих пор вызывало в груди болезненный спазм, смесь любви и отвращения. Он был её последним ублюдком, её крестом и её слабостью. Он изменял, она знала. Но она молчала, цеплялась за него, пытаясь спасти то, что уже сгнило, – ради ребёнка, пульсирующего в её утробе, незримого свидетеля всех этих унижений.

– Шлюха здесь только ты! – выкрикнула Мадлен, и голос её сорвался в низкий, хриплый шёпот, полный накопленной годами горечи. – Ты настолько погрязла в своём дерьме, что даже свою дочь видишь в нём же! Я стала твоим отражением, мама. Твоим уродливым, проклятым зеркалом!

Она рванулась вперёд, оттолкнув мать плечом. Тот контакт был отвратителен – прикосновение к влажной, дряблой коже. Дверь распахнулась, и Мадлен выпорхнула на лестничную клетку, в холодный, пахнущий плесенью воздух подъезда. Слёзы текли по её щекам горячими, солёными ручьями. Она вытерла их тыльной стороной ладони, грубо, до боли.

И тут её глаза, затуманенные влагой, различили знакомые очертания. Машина Алтера. Чёрная, немытая, она стояла у подъезда, как металлический гроб на колёсах. Не думая, движимая лишь животным желанием убежать подальше, Мадлен рывком открыла дверь и упала на сиденье. Запах старого табака, дешёвого одеколона и чего-то чужого, женского, ударил ей в нос.

Алтер даже не повернул головы. Он не спросил о её заплаканном лице, о дрожи в руках. Он просто тронулся с места, и машина, урча, поплыла по мокрому асфальту. Ей было всё равно. Всё уже не имело значения.

Они остановились у невзрачного дома, где жила Абель. Забрали её, а затем и её младшего брата, тихого мальчика с огромными глазами. Цель была проста, почти невинна: поездка в Кель, к больной матери Абель. Просто навестить. Просто поддержать.

Тогда они ещё не знали.

Они не знали, что эта дорога не приведёт к больничной палате. Что она свернёт на тёмную, заросшую лесную тропу, ведущую к «Убежищу Сомнамбулы». Что их мир, такой хрупкий и полный боли, готовится быть разорванным в клочья, а их жизни – превратиться в сырьё для чьей-то извращённой, фанатичной мечты.

Алтер, её первая любовь, её слабость и её грех, уже был мёртв. Его убили не за подлость, не за измены. Его убили самым бесчеловечным, самым простым способом – просто за то, что в его жилах текла не та кровь. Его жизнь оказалась дешёвой монетой в их чудовищной игре.

И теперь, в этом погребальном зале, за столом, уставленным яствами, которые пахли тленом, Мадлен подняла глаза. Сквозь дым свечей, сквозь туман собственного ужаса, она нашла взгляд Абель. Та сидела напротив, прямая и недвижимая, как изваяние скорби. Её руки лежали на коленях, она не притронулась к еде. В её потухшем взгляде не было упрёка, не было даже страха. Только пустота, глубокая и бездонная, как та пропасть, в которую они все провалились. И в этой пустоте Мадлен прочла всё: память о доме, о ссоре с матерью, о чёрной машине у подъезда, о дороге, которая привела их сюда, в самое сердце тьмы.

Грубая ткань мешка впилась в лицо, перекрывая свет и воздух. Резкий рывок — и они оказались на улице. Прохладный, почти ледяной ночной воздух ударил по обнажённым плечам и рукам, заставив кожу покрыться мурашками. Это был не свежий ветер свободы, а сквозняк из бездны. Их без церемоний затолкали в глубь какого-то автомобиля, и металлический лязг двери прозвучал как удар крышки гроба.

Машина тронулась. Она ехала долго. Очень долго. Каждый поворот, каждый ухаб на дороге отдавался в рёбрах Мадлен, сливаясь с судорожным биением её сердца. В темноте, под грубым полотном, время потеряло всякий смысл. Минуты растягивались в часы, а часы — в вечность, наполненную лишь рёвом мотора, запахом бензина и страха, давящим грудь. С каждым километром Мадлен чувствовала, как невидимая петля затягивается туже. Смерть перестала быть абстрактной угрозой из фильмов. Она стала пассажиром в этой машине, холодным и терпеливым, её дыхание ощущалось на задней части шеи.

Её мысли метались, цепляясь за обрывки прошлого, чтобы не сойти с ума. Она думала, что знала, что такое ад. Ад — это крики матери, игла в вене, запах разложения в собственной квартире. Ад — это ложь Алтера, его чужие духи на одежде. Она верила, что самое страшное — это человеческая слабость, распад души. Убийцы, маньяки — это были сказки для экрана, вымысел, чтобы щекотать нервы. Как же она заблуждалась. Настоящее зло не было слабым. Оно было сильным, организованным и обладало леденящей, беспощадной логикой.

Её дрожащие руки, стиснутые на коленях, невольно разжались и легли на живот. Плоский, ещё не выдающий тайну. Под тонкой кожей пульсировала крохотная, беззащитная жизнь. И слова Иохима вертелись в сознании навязчивой, отвратительной каруселью: «нечист… избавиться… необходимость…». Они хотели убить её дитя. Не за что-то. Просто так. Из-за безумной идеи, из-за бредовой теории о чистоте. В чём же виноват этот комочек клеток, этот последний осколок её сломанной любви? Ответа не было. Был только ужас, чистый и первобытный, от того, что её материнство, её плоть уже приговорены.

Она поняла сейчас, что люди могут быть настолько жестоки. Не в порыве ярости, не в безумии наркотического угара. Холодно, расчётливо, системно. Она поняла это не сегодня. Она поняла это раньше, в том гнилом доме-ловушке, когда вышла в коридор в поисках уборной. Когда случайно наткнулась на полуоткрытую дверь в подвал. И увидела.

Увидела Гельмута, его могучую спину, освещённую тусклой лампочкой. Услышала отвратительный, влажный хруст, который заглушался лишь сдавленным стоном. И увидела на грязном верстаке кисть руки. Кисть с тонкими, музыкальными пальцами, которые она так хорошо знала. Пальцы Алтера. А потом она увидела его глаза. Живые, полные нечеловеческой муки, затуманенные болью, но на миг встретившиеся с её взглядом. В этом взгляде было всё: страх, упрёк, и странная, бесконечная жалость… к ней. Её мир не просто рухнул тогда. Он был растоптан, изуродован, превращён в кровавую кашицу на том самом верстаке. И если он был ещё жив в тот миг, то теперь, после стольких часов… надеяться было не на что.

Машина резко затормозила, вырвав её из леденящих воспоминаний. Двери распахнулись, и грубые руки выволокли их наружу. Ноги подкашивались, земля плыла под ногами. И тогда, наконец, с головы дёрнули и стянули мешок.

Воздух ворвался в лёгкие, и вместе с ним — шок, выбивающий дар речи.

Перед ними, врезавшись в звёздное небо, высилось здание. Не просто здание — монолит, артефакт из забытого кошмара. Пять этажей из тёмного, почти чёрного камня и потрескавшейся штукатурки, с рядами окон, похожих на пустые, слепые глазницы. Оно подавляло своей массой, своей мрачной, незыблемой твердыней. Но венчал этот мрачный исполин не крест и не шпиль, а пёстрая, кричащая неоновая вывеска. Она мерцала в ночи кислотно-розовым и ядовито-красным светом, беззастенчиво современная и оскверняюще яркая на фоне готической строгости стен: ОТЕЛЬ «УБЕЖИЩЕ СОМНАМБУЛЫ». Буквы пульсировали, как живой нерв, приглашая и угрожая одновременно. Это была насмешка, злая пародия на гостеприимство, выжженная на лике крепости.

У них не было времени осмотреться, вдохнуть этот парадокс — древний ужас, одетый в дешёвый неоновый наряд. Их грубо дёрнули вперёд, к огромным, дубовым дверям, почерневшим от времени и непогоды. Двери бесшумно распахнулись, поглотив их, и захлопнулись с глухим, окончательным стуком.

И тут Мадлен оцепенела от нового, более глубокого шока.

Контраст был сокрушительным. Если снаружи это была суровая, почти монастырская твердыня, то внутри…

Внутри они попали в гниющее чрево декадентского сна.

Их встретило огромное, подобное соборному, лобби. Но собор был посвящён не Богу, а забытой, выродившейся роскоши. Воздух был густым, тяжёлым и сладковатым — смесь дорогой старинной пыли, воска, ладана и чего-то ещё, тёплого и животного, может быть, запаха тысяч тел, прошедших здесь за долгие годы. Высоченные потолки тонули в полумраке, но их пронзали лучи света от массивных, причудливых люстр из кованого железа и цветного стекла. Стекло было грязным, а свет — тусклым, жёлтым, он не освещал, а лишь подчёркивал тени, делая их глубже, жирнее.

Стены были обиты тёмно-бордовым, выцветшим до цвета запёкшейся крови бархатом, расшитым золотыми нитями в витиеватых, болезненных узорах. Узор местами расползался, нити свисали, как кишки. Повсюду стояла мебель в стиле ар-деко, но с явным уклоном в гротеск: диваны с низкими спинками, обтянутые потрескавшейся кожей цвета увядшей сирены; кресла с гнутыми, похожими на кости, деревянными подлокотниками; столики из тёмного, отливающего синевой дерева. На стенах висели картины в тяжёлых рамах — но это не были пейзажи или портреты. Смутные, тревожные абстракции, сюрреалистичные натюрморты с увядшими цветами и мёртвой дичью, эскизы архитектурных проектов, похожих на лабиринты или клетки. Всё было дорого, старинно и до жути неодушевлённо, как обстановка в гробнице эксцентричного миллионера.

Прямо перед ними вздымалась грандиозная лестница из тёмного мрамора, разделяющаяся на два марша. Её перила были украшены витыми, похожими на сплетённых змей, металлическими балясинами. И повсюду — в нишах, на постаментах, в углах — стояли статуи. Античные, должно быть, но в этом свете они выглядели пугающе. Мраморные лица с отбитыми носами, обнажённые тела с неестественно вытянутыми конечностями, застывшие в вечной, мучительной немоте. Казалось, они наблюдают. Впитывают в себя каждый новый крик ужаса, каждый шёпот отчаяния, чтобы сохранить его в своих холодных каменных порах.

Это был не отель. Это был мавзолей. Мавзолей для живых. И они только что переступили его порог. Тишина здесь была не мирной, а подавляющей, густой, как сироп. Она впитывала звук их шагов, их дыхание, готовясь поглотить и их самих — в эту вечную, дорого обставленную тьму.

Мадлен стояла, оглушённая не столько словами Иохима, обращёнными к странной девушке за стойкой — той, что была одета в стилизованную, театрально-старомодную форму, слишком чистую и отутюженную для этого места, — сколько самим пространством, которое её окружало. Её внимание, скользнувшее мимо протягивающих ключи тонких пальцев, зацепилось за людей.

Их было много. Они заполняли лобби, стояли у лестниц, выходили из тёмных коридоров. Мужчины и женщины, разного возраста, но с одинаковым, заученным отсутствием выражения на лицах. Они не суетились, не шумели. Они смотрели. Смотрели на Иохима. И в их взглядах не было простого страха или покорности. Там горел яркий, ровный огонь фанатичной любви. Это была любовь. Искажённая, слепая, пожирающая, но любовь. Они смотрели на него, как на источник света в этом подземном царстве. И в этот миг Мадлен с леденящей ясностью осознала: это не просто банда. Не «парочка людей», как она думала в машине. Это была идеология, обращённая в плоть и кровь, обросшая стенами, ритуалами и иерархией. Это было целое государство в государстве. Тёмное, лишённое солнца, но живое и пульсирующее своей собственной, чудовищной волей.

Она тяжело сглотнула, комок в горле казался размером с кулак. Их повели дальше, мимо толпы немых поклонников, к лифту. Но это был не обычный лифт. Его кабину ограждала не просто дверь, а целая решетка из кованого, позолоченного металла с витиеватым, болезненно-изощрённым узором, напоминающим сплетение колючей проволоки или скелеты неведомых насекомых. И охраняли его двое мужчин в униформе, от которой по спине Мадлен пробежали ледяные мурашки. Это была не военная и не полицейская форма. Она напоминала костюмы солдат из балета «Щелкунчик» — ярко-красные, расшитые золотым галуном мундиры с высокими, жёсткими воротниками и абсурдными, похожими на грибы, киверами на головах. Но лица под этими карнавальными головными уборами были каменными, а глаза — пустыми и бдительными. Это было пугающее сочетание детской сказки и взрослой, бездушной жестокости.

Лифт, со скрипом и лязгом раздвинув свою золотую клетку, принял их внутрь. Мадлен, инстинктивно прижавшись к холодной стенке, ожидала движения вверх. В отелях номера — наверху. Но вместо этого кабина с мягким, зловещим гулом поехала вниз. Сердце Мадлен упало куда-то в пятки. Они уже были на первом этаже. Что могло быть ниже? Подвал? Погреб? Или… что-то ещё более глубокое?

Она в панике перевела взгляд на Абель. Та стояла, вцепившись в поручень, её костяшки побелели. На её лице, обычно таком решительном, был отпечатан чистый, немой ужас. Они обменялись взглядом — кратким, молниеносным, в котором не было ничего, кроме взаимного понимания глубины падения.

Лифт не просто опускался. Он двигался странно, с поворотами, будто следовал по извилистому тоннелю в недрах земли. Лязг и скрежет металла о каменную шахту отдавались в ушах болезненным гулом. Наконец, после вечности, кабина с мягким толчком остановилась.

Сердце Мадлен заколотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она боялась выйти. Пространство за решёткой было погружено в полумрак, пахнущий сыростью, камнем и старым деревом. Её не спросили. Крепкая, безличная рука схватила её под локоть и вывела из кабины. То же самое произошло с Абель. Они успели лишь на миг встретиться взглядом — и их развели. Разные руки, одинаково безжалостные, повели их в противоположные стороны тёмного, низкого коридора.

Дверь перед Мадлен открылась, и её втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.

Она осталась одна. В полной, давящей тишине.

Комната была маленькой, почти камерой. Стены и потолок были выкрашены в густой, безотражающий чёрный цвет, поглощавший скудный свет от единственной лампы в железном абажуре на потолке. Пол был выложен тёмным, почти чёрным деревом, по которому стелился коротковорсовый ковёр кроваво-красного цвета — кричащий, неестественный акцент в этом монохромном гробу. Окна… окон не было. Конечно. Они были глубоко под землёй. Насколько глубоко? На пять метров? На десять? На пятьдесят? Мысль о толще камня и земли над головой, неумолимо давящей вниз, вызывала приступ клаустрофобии. Она не могла дышать.

В углу стояла узкая железная кровать с тонким матрасом и грубым серым одеялом. Больше в комнате не было ничего. Кроме картин. Они висели на всех стенах. Неприятные, тревожные полотна в рамах из потрескавшегося золота. Сюрреалистичные образы: искажённые лица, кричащие в беззвучной агонии; натюрморты с гниющими фруктами и мёртвыми бабочками; абстрактные композиции, напоминающие внутренности или раны. Они не просто висели — они наблюдали. Их уродство, их болезненная эстетика давили на психику, усугубляя и без того всепоглощающую панику.

Мадлен, пошатываясь, дошла до кровати и рухнула на неё. Тело не слушалось, ноги подкашивались. Тихие всхлипы переросли в рыдания. Она плакала от бессилия, от ужаса, от полной потери ориентации. Она не знала, где она. Не знала, где Абель. Не знала, что с ними сделают завтра, через час, через минуту. Единственное, что прояснилось в её сознании, так это масштаб кошмара. Этот отель-крепость, это «Убежище» — не просто база. Это был их город. Их мир, со своими законами, иерархией и населением. И они с Абель стали его новыми, бессловесными обитателями. Пленниками в самом его сердце, в этой каменной утробе, лишённой света и надежды.

Усталость, накопленная за бесконечный день ужаса, и истощение нервной системы сделали своё. Рыдания стали тише, переходя в судорожные вздохи. Слёзы текли по щекам сами собой. Сознание, не в силах больше выдерживать давление реальности, начало отключаться. Голова тяжело упала на жёсткую подушку. В глазах померкли уродливые картины, растворился красный ковёр, отступил чёрный потолок. Мадлен уснула — беспокойным, тяжёлым сном, полным теней и неслышных криков, в своей первой камере в подземном царстве Сомнамбулы.

Сон был чёрным, бездонным, как смола, и её вырвали из него резко, грубо, без права на пробуждение. Мадлен едва успела ощутить холодный воздух на коже, как на неё обрушились руки. Грубые, безликие, сильные. Они впились в её плечи, бёдра, перевернули с кровати. Она попыталась вырваться, издав сдавленный, полусонный звук протеста, но её движения были вялыми, разбитыми.

— Что?.. Стойте! Что происходит? — её голос сорвался, хриплый от сна и нарастающей паники.

Ответа не последовало. Её, как тряпичную куклу, водрузили на холодное, металлическое сиденье инвалидной коляски. Прежде чем сознание полностью прояснилось, вокруг её талии и груди щёлкнули жёсткие ремни, пристегнув её к спинке. Ещё пара ремней обездвижила её запястья на подлокотниках. Она была поймана, зафиксирована, как образец.

— Нет! Отстегните! Отпустите меня! — её крик, наконец, обрёл силу, переходя в истерику. Слёзы брызнули из глаз. — АБЕЛЬ! АБЕЛЬ, ПОМОГИ!

Но её уже везли. Два мужчины в белых, безупречно чистых халатах катили коляску по тёмному коридору. Их лица под масками были лишены выражения. Они не реагировали на её вопли, будто были глухими слугами, выполняющими приказ неодушевлённого механизма. Лифт с золотой решёткой поглотил их, и с противным гулом понёс вверх. Вверх, к свету? Нет. К чему-то другому.

Когда двери разъехались, Мадлен задохнулась. Контраст был ослепительным и пугающим. Вместо тёмного дерева и кровавого бархата — белоснежные стены, от которых слепило глаза. Пол был выложен синей, глянцевой плиткой, холодной и безупречной. Воздух пахло антисептиком, резким и стерильным, перебивающим все другие запахи. Это была больница. Или её жуткая, гипертрофированная пародия, расположенная на самом верхнем, скрытом от посторонних глаз этаже «Убежища».

Её мольбы стали тише, переходя в подавленные, бессильные всхлипы. Её везли мимо закрытых дверей с номерками, за которыми царила тишина. Такую же тишину они нарушили, закатив её в палату №69. Цифры блестели на табличке холодным никелем. Прежде чем она успела понять, куда её привезли, один из «санитаров» с неожиданной ловкостью зажал её голову, а другой вонзил иглу шприца в её шею. Укол был болезненным и быстрым. Холодная волна успокоительного разлилась по венам.

Сопротивление стало бессмысленным. Сила покинула её мышцы, тело обмякло в ремнях, как размороженное. Мысли превратились в тягучий, мутный сироп. Последнее, что она видела, — это белый потолок, плывущий над ней, прежде чем тьма снова поглотила её, на этот раз — химическая, глубокая и без сновидений.

Очнулась она от ощущения иглы. Острого, чужеродного предмета, вонзившегося в вену на внутренней стороне локтя. И тихого, мерного щелчка капельницы. Мадлен медленно открыла глаза. Она лежала на узкой больничной койке, накрытая тонким шерстяным одеялом. Рука была вытянута и привязана к поручню мягкими, но неразрывными кожаными ремнями. Пластиковая трубка вела от иглы к стеклянной колбе, в которой что-то прозрачное и вязкое медленно капало, капля за каплей, в её тело.

Паника, приглушённая остатками препарата, тут же вспыхнула с новой силой. Что они вливают в меня? Мысль была острой, как сама игла. Инстинкт самосохранения заставил её потянуться другой, свободной рукой, чтобы вырвать эту гадость, выдрать её из своей плоти вместе с клоком кожи, если надо.

– Я бы не рекомендовал этого делать.

Голос. Он возник из темноты у её ног, низкий, бархатный, словно звук расстегивающейся перчатки из самой тонкой кожи. В нём не было угрозы. Была холодная, неоспоримая констатация факта.

Сердце Мадлен замерло, а затем забилось так, будто хотело вырваться через рёбра. Она медленно, преодолевая свинцовую тяжесть в шее, повернула голову.

Вальтер сидел в глубоком кресле у стены, почти сливаясь с тенями. Он был одет не в больничный халат, а в безупречный тёмно-серый костюм, выглядевший чужеродно в этой псевдомедицинской обстановке. Его руки, в которых он держал тонкий файл с бумагами, были обнажены до запястий – длинные пальцы, холодная, бледная кожа. Но вновь, как и за столом, её притянули его глаза. Серые, как дым над зимним полем. Неподвижные. Лишённые глубины. Они смотрели на неё не как на человека, а как на интересный, сложный экземпляр.

– Ты… – её голос сорвался, был хриплым и чужим. – Что вы со мной делаете? Где я?

– «Вы» – это слишком формально для будущих супругов, – произнёс он, отложив файл. Его губы, тонкие и бледные, даже не дрогнули. – Мы на «ты», Мадлен. Ты – в клинике «Убежища». Мы проводим необходимые процедуры.

– Будущих… что? – она прошептала, и ужас начал кристаллизоваться в её груди, холодный и острый.

– Супругов, – повторил он, как бы растолковывая очевидное ребёнку. Он привстал и сделал несколько неторопливых шагов к её кровати. Его тень накрыла её, длинная и уродливая. – Мой отец представил тебя за столом. Я сделал выбор. Ты станешь моей женой. Это большая честь. Для тебя конечно.

– Нет! – вырвалось у неё, и она снова дёрнула рукой с капельницей.

Он не повысил голос. Он просто положил свою холодную, сухую ладонь ей на запястье, чуть выше места введения иглы. Его прикосновение было как прикосновение мраморной статуи.

– Не надо. Седатив уже отходит, но в капельнице – витаминный комплекс и препараты для подготовки эндометрия. Твоё тело должно быть в идеальном состоянии. Для зачатия.

Он говорил о её матке, о её внутренностях, как инженер о подготовке почвы для посадки. Пошлость его слов была не в вульгарности, а в этой леденящей, клинической откровенности, с которой он обсуждал самое интимное.

– У меня… уже есть ребёнок, – выдавила она, и слёзы снова подступили к глазам, но теперь это были слёзы ярости и защиты. – Внутри меня. Ты не можешь…

– Могу, – перебил он мягко, но так, что это прозвучало громче крика. – И мы это сделаем. То, что ты носишь – не ребёнок, Мадлен. Это биологический мусор. Ошибка, зачатая в грехе и слабости. Его кровь – яд для нашей линии. Завтра утром будет проведена процедура по его удалению. Быстро, чисто, безболезненно для твоего тела.

Каждое слово было ударом ножа. Удаление. Как опухоль. Как зуб. Она задышала прерывисто, панически, глотая воздух, которого не хватало.

– Ты чудовище… – прошипела она.

Он наклонился чуть ближе. Его лицо оказалось в сантиметрах от её. Она могла разглядеть идеальную линию бровей, почти невидимые поры на бледной коже. От него пахло дорогим мылом, холодным металлом и… пустотой.

– Чудовища – это те, кто плодит уродов и слабаков, загрязняя мир, – его шёпот был похож на шипение змеи. – Я предлагаю тебе очищение. Честь. После процедуры мы дадим твоему телу отдохнуть. А затем… – его серые глаза медленно, с отстранённым интересом скользнули по её контурам под тонкой простынёй, – …я приду к тебе. И мы создадим настоящего наследника. Чистого. Сильного. Мою плоть и кровь в твоём лоне.

В его словах не было ни страсти, ни желания. Была пошлость высшего порядка – превращение акта любви и зачатия в механический, биологический процесс, в служение идее. Он говорил о том, чтобы войти в неё, как о посеве поля. Ужас от этой мысли был таким всепоглощающим, что она перестала дышать.

– Я никогда не позволю тебе прикоснуться ко мне, – выдохнула она, но в её голосе уже слышалась трещина, беззащитность.

Вальтер выпрямился, и на его губах впервые появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Она не дотягивала до глаз, оставаясь всего лишь лёгким искривлением мышц.

– Ты позволишь, Мадлен. Потому что ты умная девочка. Ты увидела, что происходит с теми, кто сопротивляется. И ты увидишь, как будет страдать твоя подруга, если ты откажешься от своей роли. Ты станешь идеальной женой. Податливой. Плодородной. Моей. – Он сделал паузу, давая словам просочиться в её сознание, как яд. – А теперь отдыхай. Тебе нужно набраться сил. Завтра важный день. Начало твоего нового пути.

Он развернулся и пошёл к двери, его шаги были бесшумными по мягкому полу. У выхода он обернулся, его силуэт чётко вырисовывался на фоне полосы света из коридора.

– И вытаскивать капельницу действительно не стоит. Следующий препарат будет вводиться принудительно и внутримышечно. Это… менее приятно.

Дверь закрылась беззвучно. Мадлен осталась одна. Она лежала, прикованная к кровати не ремнями, а ледяным ужасом от произнесённых слов. Её рука с иглой дрожала. Она смотрела на трубку, по которой капала неизвестная жидкость, готовя её тело сначала к убийству её ребёнка, а затем – к насильственному зачатию нового. Тихий, безумный смешок сорвался с её губ, переходя в беззвучные рыдания. Клетка, в которую её поместили, оказалась не из камня. Она была выстроена из ледяной логики, извращённого долга и серых, бездушных глаз Вальтера. И у неё не было ключа.

День тянулся, как смола — густой, липкий, бесконечный. Мадлен лежала в своей камере-палате, прикованная к кровати ремнями из грубой кожи, которые впивались в запястья и лодыжки при малейшей попытке пошевелиться. Она вынужденно смирилась. Не с покорностью, а с оцепенением, с параличом воли, который был страшнее любого физического насилия. Сквозь прозрачную трубку капельницы в её вену сочилась прозрачная жидкость. Она не знала, что это: питательный раствор, яд, или препарат, медленно разъедающий жизнь, пульсирующую у неё под сердцем. Каждая тихая щелкающая капля отдавалась в её сознании отсчётом последних секунд её ребёнка.

Эта мысль — что она просто лежит и позволяет это делать — жгла её изнутри раскалённым железом. Как? — кричало что-то внутри неё. — Как я, мать, могу так просто сдаться? Но страх, всепоглощающий, животный страх перед болью, перед этими людьми в белых халатах, перед холодными глазами Вальтера, парализовал её сильнее любых ремней. Она была загнана в угол, как зверёк, и её инстинкт заставлял замирать, притворяться мёртвой.

Но в какой-то момент тихий стук капель перешёл в её сознании в набат. Истерическая волна отчаяния поднялась из самого нутра. С диким, немым рыком она рванулась, пытаясь разорвать кожаную манжету на правой руке. Кожа на запястье протёрлась до крови, ремень лишь глубже впился в плоть, но не поддался. Вместо этого, от её резкого движения, игла вырвалась из вены. На мгновение воцарилась тишина. Из крошечной ранки на руке выступила алая капля, а затем тонкая струйка крови потекла по бледной коже, яркая и живая на фоне больничной простыни. Капельница безжизненно болталась, её конец медленно капал теперь на пол.

Этот маленький, бессмысленный бунт длился недолго. Дверь распахнулась. Вошла не медсестра, а та же безликая санитарка в белом халате, что утром вводила укол. Её глаза, пустые, как пуговицы, мгновенно оценили ситуацию. Она даже не повысила голоса. Она нажала кнопку вызова на стене.

Поднялась тревога. Тихая, но эффективная. В палату ворвалось ещё двое таких же белых фигур. Они не били её, не кричали. Они действовали с ужасающей, обезличенной точностью. Одни железными пальцами зажали её челюсти, вынуждая открыть рот. Другие протолкнули ей на язык две крупные, горькие до тошноты таблетки, а затем влили в горло воду из пластмассового стаканчика, зажав нос, чтобы она сглотнула. Пока она давилась и пыталась выплюнуть горькую смесь, кто-то сзади, быстрым и безжалостным движением, ввёл ей в шею, прямо в напряжённую мышцу, укол. Боль была острой и холодной. А потом мир не потемнел, а растворился. Звуки, свет, ощущение собственного тела — всё расплылось, потеряло границы, и её сознание провалилось в густой, безвоздушный вакуум.

Очнулась она от далёкого, назойливого щелчка. То же щелкание капельницы. Но теперь оно доносилось сквозь толстый слой ваты, которой, казалось, было набито всё её существо. Глаза открылись с трудом, веки были свинцовыми. Мир плыл, расплывался, цвета смешивались в грязные разводы. Возле кровати маячила белая фигура — медсестра, настраивающая новую систему. Руки Мадлен снова были пристегнуты, а на левой, аккуратнее прежнего, стояла свежая игла, закрепленная лейкопластырем.

Сознание возвращалось обрывками, но тело было чужим, непослушным. Первыми пришли базовые, животные потребности, пронзительные и нестерпимые сквозь химический туман:

Мочевой пузырь ныл тупой, давящей болью, требуя опорожнения.

Желудок сводило болезненными спазмами голода, но одновременно подкатывала тошнота — липкая, кислая волна, поднимающаяся к горлу. Это была не просто тошнота от голода или лекарств. Это было другое чувство, пустое и чёрное, будто что-то внутри было выскоблено, оставив после себя лишь леденящую дурноту и чувство потери, которую её отравленный мозг ещё не мог полностью осознать.

Она пыталась пошевелиться, чтобы привлечь внимание, но смогла лишь слабо застонать. Голос не слушался. Медсестра повернулась к ней. Её лицо было безразличной маской.

«Пить…» — прошептали пересохшие губы Мадлен, но звука почти не было.

Женщина ничего не ответила. Она проверила крепление ремней, потрогала лоб Мадлен холодными пальцами, отметила что-то на планшете и вышла, оставив её одну в полубреду, во власти мучительных телесных нужд и подступающего, ещё неоформленного ужаса от того, что, возможно, уже было совершено пока она спала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

3глава

Время в стерильной камере текло не линейно, а по спирали, каждый виток которой затягивал глубже в трясину физического и душевного распада. Мадлен чувствовала, как с каждым новым днём её тело становится не просто слабее, а чужим. Оно тяжелело, будто наливаясь свинцом от тех прозрачных жидкостей, что капали в её вены. Её кормили дважды в сутки безвкусной, перетёртой в пюре массой, которую она глотала, почти не чувствуя вкуса, движимая лишь инстинктом. Каждый поход в туалет, совершаемый под бесстрастным взглядом медсестры, был унижением, стиравшим последние грани стыда и личного достоинства. Она плакала тихо, почти беззвучно, когда оставалась одна. Слёзы были солёными, горькими, и они не приносили облегчения, лишь оставляли на щеках липкие, высыхающие дорожки. Она желала конца. Любого. Лишь бы это прекратилось.

В эти часы отчаяния её память, словно предатель, подсовывала ей образы прошлого, которое теперь казалось почти идиллическим. Ссоры с матерью. Её пьяные, заплетающиеся возвращения за полночь. Те ужасные дни, когда она пропадала, и Мадлен, с комом ледяного страха в горле, обыскивала грязные подворотни, чтобы найти её — бледную, трясущуюся в ломке, с пустым, невидящим взглядом. Тогда ей казалось, что хуже ничего быть не может. Что это и есть дно.

Настоящий ад начался не в этих подворотнях. Он начался с тихого скрежещущего звука шин, сворачивающих с асфальта на пыльную грунтовку. С тёмного силуэта кукурузного поля, колыхавшегося под луной, как море из теней. И с той зловещей, самодельной вывески, криво прибитой к столбу, с надписью, светившейся в лучах фар жутковатым, неестественным светом: «Отель Убежище Сомнамбулы». Это был поворот не просто с дороги. Это был поворот из мира, пусть и жестокого, но знакомого, в абсолютно иную, чудовищную реальность.

И там, в том лобби-ловушке, был Алтер. Она снова видела его: как он, с наглой, самоуверенной ухмылкой, перемигивался с Урсулой. Как его взгляд, скользкий и оценивающий, ползал по её старческой, но ещё крепкой фигуре, игнорируя разницу в возрасте, игнорируя её, Мадлен, сидящую рядом. В тот миг что-то окончательно оборвалось в её душе. Он был не просто изменником. Он был последним ублюдком, существом без стержня, без чести, руководствующимся лишь сиюминутным позывом. Ему было плевать. На неё, на ребёнка, на всё. И теперь, лёжа в этой палате, с телом, отравленным неизвестными препаратами, она допустила чёрную, леденящую мысль: а может, он это заслужил? Может, та страшная участь, которую уготовил ему Гельмут, была всего лишь логичной расплатой за всю его подлую, бесхребетную жизнь?

Мысль эта была ядовитой, но она принесла странное, извращённое облегчение. Горечь предательства сменилась горечью справедливого возмездия. Она лежала, уставившись в потолок, где тени от бра складывались в знакомые, уродливые узоры, погружённая в этот мучительный внутренний диалог.

И вдруг дверь открылась. Не с привычным щелчком медсестры, а с тихим, осторожным скрипом. И в проёме возникла не белая фигура, а знакомая, дорогая, измученная тень.

— Абель...

Мадлен не поверила своим глазам. Потом волна такого всепоглощающего, болезненного облегчения нахлынула на неё, что она зарыдала — громко, с надрывом, захлёбываясь воздухом и слезами. Абель, увидев её привязанной, бледную и измождённую, ахнула. Она бросилась к кровати и рухнула на колени, её пальцы вцепились в холодные поручни.

– Мадлен! Боже, что они с тобой делают? – голос Абель дрожал, в нём звучала та же паника, что грызла Мадлен изнутри.

– Они… они колют меня… что-то… – всхлипывала Мадлен, её слова прерывались судорожными вздохами. – Таблетки… горькие… заставляют пить… Они сказали… сказали, что это… чтобы разрушить… разрушить плод изнутри… – Она зажмурилась, будто пытаясь защититься от звука собственных слов. – Я не хочу… не хочу его терять, Абель… это мой ребёнок… мой…

Абель сжала её прикованную руку так сильно, что костяшки её пальцев побелели. Слёзы катились по её щекам.

– Прости… Прости меня! Это я… это я завела нас сюда! Моя вина! – , её рыдания были отчаянными.

Мадлен качала головой, её мокрые от слёз волосы прилипли к щекам.

– Нет… нет… не твоя… Я сама… сама поехала… Я сама хотела… – Ей было всё равно на извинения. Единственное, что имело значение в этот миг — это тёплая, живая рука подруги в её руке. Тот факт, что Абель жива, стоит здесь, дышит. В этом был крошечный, хрупкий лучик в кромешной тьме её отчаяния.

Но этот луч прожил лишь мгновение.

Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, залитый светом из коридора, стоял Арчибальд. Его обычно насмешливое, высокомерное лицо было искажено бешенством. Глаза горели тёмным, неистовым огнём. Он даже не взглянул на Мадлен. Его взгляд, как крюк, впился в Абель.

– Пошли. – его голос был низким, насыщенным яростью.

Абель вскрикнула, пытаясь вырвать свою руку из его железной хватки, но он был силён, как бык. Он грубо дёрнул её, оторвав от кровати.

– Отпусти! Нет! Отпусти меня! – закричала Абель, её ноги скользили по полу.

– Мадлен! – её отчаянный вопль пронзил воздух.

Мадлен завизжала. Всё её тело напряглось в бесполезном порыве.

– АБЕЛЬ! НЕТ! ОТПУСТИ ЕЁ!

Она дёргала ремни, дико, с силой отчаяния, от которой кожа на запястьях протерлась до мяса, и на белой простыне проступили алые пятна. Но крепления даже не дрогнули. Она могла только смотреть, как Арчибальд, с лицом, перекошенным от гнева, волоком тащит вырывающуюся Абель к выходу. Дверь захлопнулась, поглотив крики подруги.

И снова тишина. Гулкая, давящая, нарушаемая лишь прерывистыми, захлёбывающимися рыданиями Мадлен. Слёзы текли по её лицу горячими потоками, смешиваясь с холодным потом ужаса. Страх за себя сменился всепоглощающим, леденящим страхом за Абель. Что он с ней сделает в своём бешенстве? Что они позволят ему сделать? Она осталась одна. Снова одна. Но теперь с новой, острой болью в сердце и с кровавыми полосами на запястьях — немыми свидетельствами её абсолютной, унизительной беспомощности.

Прошло время. Не часы — их отсчёт потерял смысл в этом стерильном аду. Прошли, возможно, сутки. Возможно, больше. Мадлен лежала, уставясь в один и тот же скол на потолке, её сознание плавало в тумане между болью, химическим отупением и леденящим страхом за Абель. Кровь на её запястьях подсохла, превратившись в тёмно-бурые, стягивающие кожу коросты. Каждое движение отзывалось жгучей болью, но эта боль была почти что благом — она напоминала, что она ещё жива, что её нервы ещё работают.

Тишину нарушил не щелчок замка, а мягкий, но чёткий звук поворачивающейся ручки. Дверь открылась без стука, бесшумно, и в проёме возник он.

Вальтер.

Он был одет не в больничный халат и не в строгий костюм, а в чёрные брюки и коричневый свитер с закатанными рукавами до локтей. Одежда была безупречной, но менее формальной, создавая иллюзию непринуждённости, которой в нём не было и в помине. В руках он нёс не папку, а одинокую белую лилию в длинном, узком стеклянном флаконе. Цветок был неестественно белым, восковым, и от него исходил тяжёлый, удушливый аромат, перебивающий запах антисептика.

Он вошёл, и дверь мягко закрылась за ним. Его шаги по линолеуму были беззвучными. Он остановился у кровати, поставил лилию на прикроватный столик, рядом с безымянными пузырьками с лекарствами. Цветок выглядел здесь чужеродным, похоронным аккордом.

— Я пришёл навестить тебя, — произнёс он. Его голос был ровным, тем же бархатно-низким инструментом, но сегодня в нём, казалось, отсутствовала даже та леденящая дидактичность. Была лишь холодная, вежливая констатация факта. — Медсёстры сообщили о твоём… волнении. И о визите твоей подруги.

Он скользнул взглядом по её забинтованным запястьям, но не прокомментировал. Его серые глаза поднялись к её лицу. Он изучал её не как пациента, а как коллекционер рассматривает повреждённый, но всё ещё интересный экспонат.

— Арчибальд… что он сделал с Абель? — выдохнула Мадлен, и её голос прозвучал хрипло, как скрип ржавой петли.

Вальтер слегка наклонил голову, будто размышляя над техническим вопросом.

— Арчи — человек страстей. Необузданных. Иногда ему требуется напоминать о дисциплине. Девушке был назначен… воспитательный процесс. Для её же блага. Чтобы усвоила своё место. — Он сделал небольшую паузу. — Как, впрочем, и тебе.

Он подошёл ещё ближе. Теперь она видела мельчайшие детали его лица: коротко подстриженную бороду, почти невидимую бледную линию шрама у виска, холодный блеск в глубине его радужек. От него пахло не только лилией, но и чем-то металлическим, чистым, как стерильный скальпель. Его тёмно-русые волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб.

— Твой бунт был предсказуем, — продолжил он, его взгляд опустился на её живот, скрытый под простынёй. — Ты выглядишь… взволнованно, – произнёс он. Его голос был ровным, без капли насмешки или сочувствия. Это была констатация факта. – Напрасная трата энергии. Плод ещё демонстрирует признаки жизнеспособности. Процесс идёт медленнее, чем рассчитывали. Твоё тело сопротивляется. Интересно.

Слова «плод ещё жив» ударили по ней, как удар током. Не радостью — у неё не осталось сил на радость, — а новой, изнурительной волной страха. Они проверяют. Они следят. Они знают. Ребёнок всё ещё боролся. Внутри неё шла тихая, отчаянная битва между её волей к жизни и химией, которую в неё вливали.

– Отец желает тебя видеть, – продолжил Вальтер, открывая папку и бегло просматривая какие-то записи. – Сегодня утром ты присоединишься к семейному завтраку. Считай это… знаком особого доверия.

Мадлен молчала. Она смотрела на него, пытаясь найти в этом каменном лице хоть какую-то зацепку, слабость. Не находила ничего.

– Он хочет кое-что тебе показать, – Вальтер закрыл папку и впервые за всё время посмотрел на неё прямо, и этот прямой взгляд был страшнее любого безразличия. В нём был холодный, интеллектуальный интерес. – Я советую тебе вести себя соответствующе. Абель, как я понимаю, уже получила наглядный урок о последствиях неподчинения от моего брата. Не думаю, что тебе нужны дополнительные… стимулы.

Угроза висела в воздухе, густая и осязаемая, как запах антисептика. Он говорил не о физической расправе над ней. Он говорил об Абель. И в этом была его сила. Он нашёл её самое уязвимое место.

– Я… я не могу встать, – прошептала она наконец, голос её был хриплым от молчания и слёз.

– Это поправимо, – он кивнул в сторону двери.

Вошли две медсестры. Молча, не глядя ей в глаза, они отстегнули ремни. Прикосновения их рук были безличными, как манипуляции с оборудованием. Они помогли ей сесть. Голова закружилась, тело, долго лежавшее в одной позе, протестовало острой болью в мышцах и суставах. Ей подали просторный, но уродливый халат из грубого темно-синего бархата — явно часть униформы «Убежища», стилизованной под нечто средневековое и угнетающее. Халат пах пылью и лавандой, за которой сквозил запах чужого пота.

Вальтер наблюдал за процессом, стоя в стороне, сложив руки за спиной. Его присутствие было хуже любого насилия. Он был воплощением той системы, что сломала её, и теперь холодно констатировал: система работает. Ты — её часть.

– Помни, – сказал он, когда медсестры закончили и отступили, оставив её сидеть на краю кровати, слабую и дрожащую. – Сегодня завтрак. Демонстрация. Твоё положение… пересматривается. В зависимости от твоего поведения.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в самое нутро.

– Встань. Иди. Отец не любит ждать.

И он повернулся, чтобы выйти, очевидно, не сомневаясь, что она последует за ним. Мадлен, превозмогая слабость и головокружение, поставила босые ноги на холодный пол. Каждая клеточка тела кричала от протеста и страха. Но в уме горела только одна мысль, ясная и острая, как лезвие: Абель. Он сделает что-то с Абель. И эта мысль, как плеть, заставила её сделать первый шаг. Шаг из палаты, где её медленно убивали, навстречу завтраку в кругу семьи, которая готовилась убить её окончательно.

Лифт с золотой решёткой, на этот раз двигавшийся вниз, казался кабиной, ведущей в ещё более глубокие круги дантова ада. Мадлен шла за Вальтером, её ноги в тонких больничных тапочках шаркали по холодному полу, каждый шаг отдавался тупой болью в висках и пульсацией в опустевшем, но всё ещё ноющем животе. Коридор казался бесконечным. Воздух здесь был другим — тёплым, влажным, пропитанным запахами пищи, но эта теплота была неестественной, как дыхание зверя.

Боль и слабость накатывали волнами. Ноги подкосились, мир накренился. Она едва не рухнула на шахматный пол из чёрного и белого мрамора, но прежде чем её колени коснулись холодного камня, её подхватили.

Руки Вальтера обхватили её с неприятной, безличной силой. Он не обнял её — он взял её, как берут вещь. Её тело, лёгкое теперь от истощения, беспомощно обмякло на его руках. Он понёс её по залу, его шаги были мерными и уверенными, стукая каблуками по шахматным плитам, будто отбивая ритм похоронного марша. Он подошёл к длинному дубовому столу, уставленному яствами, и усадил её на стул с жёсткой, прямой спинкой, как сажают невольницу на трон. Сам он занял место рядом, его безупречный костюм контрастировал с её больничным халатом.

Не глядя на неё, он оценил содержимое блюд. Его длинные, тонкие пальцы с безупречно чистыми ногтями выбрали несколько кусочков: белое мясо птицы, тушёные овощи, ломтик чёрного хлеба. Он положил это на фарфоровую тарелку перед ней с тем же вниманием, с каким выкладывал бы компоненты химического эксперимента. Еда, которую она физически не могла принять, вид которой вызывал спазм в желудке.

Люди стали собираться. Они входили тихо, почти благоговейно, занимая свои места. Дагмар, Дитрих, Конрад в очках, другие незнакомые лица с тем же пустым блеском в глазах. Мадлен не видела их. Она сидела, уставившись в узор на скатерти, превратившись в призрака за столом живых. Она даже не заметила, как рядом с Арчибальдом, с опущенным взглядом и странной, застылой покорностью во всём облике, села Абель. Лишь когда Иохим, занявший место во главе стола, ласково, почти певуче произнёс:

– Pupsik!

Мадлен медленно подняла глаза. И увидела, как старик с почти отеческой, жутковатой нежностью поправляет стул для Абель, касается её плеча. Что-то внутри Мадлен сжалось в ледяной комок. Как давно? Как давно эта… близость? Но следом хлынула волна болезненного облегчения. Абель была здесь. Целая. Не избитая. Живая. Это было важнее любых вопросов.

– Раз уж семья в сборе, – возвестил Иохим, и его голос, обычно спокойный, теперь звучал торжественно, – можно начинать нашу небольшую… церемонию.

Он щёлкнул пальцами. Звук был сухим, как выстрел.

Двери в дальнем конце зала распахнулись. Вошли Гельмут и Зигфрид. Они не просто шли — они влачили за собой нечто. Нечто бесформенное, тяжёлое, обёрнутое в грязную брезентовую ткань, которая волочилась по полу, оставляя влажные, тёмные полосы. С глухим, отвратительным стуком они бросили свою ношу на свободное пространство перед столом, прямо на шахматный пол.

Это был Алтер.

Видение из самого пекла. Его тело, некогда гибкое и живое, было обезображено до неузнаваемости. На руках, беспомощно раскинутых, вместо пальцев краснели культи, затянутые неровными, почерневшими струпьями. Половина волосистой части головы была содрана, обнажая бело-розовую, воспалённую кость черепа. Но самое ужасное была его грудь. На обнажённой, восковой коже, между рёбер, чётко и старательно, словно резьба по дереву, была вырезана свастика. Раны были глубокими, края их разворочены, запекшаяся кровь смешалась с гноем и грязью, создавая рельефный, кошмарный узор. От тела исходил запах — густой, сладковато-гнилостный, с примесью медного душка старой крови и чего-то невыразимо тленного.

Мадлен почувствовала, как желудок сжимается в тугой, болезненный узел. Тошнота, едкая и горячая, подкатила к самому горлу. Она не могла отвести глаз. Она видела это. Видела, что это он. И в то же время её мозг отказывался верить. Она была уверена, что он мёртв. Видела его глаза в подвале, полные немой агонии. Но этот… этот объект перед ней был чем-то иным. Это было не тело. Это было послание. И послание это было обращено к ней.

Из её сжатой груди вырвался не крик, а сдавленный, хриплый звук, похожий на предсмертный хрип животного.

И тогда заговорил Иохим. Он встал, его лицо было озарено странным, почти экстатическим светом.

– Сегодня, – начал он, и в его голосе звучала наигранная скорбь, – я допустил непростительную ошибку. Я осквернил нашу трапезу, наше святилище, позволив этому… грязному животному, этой нечисти, лежать там, где вкушает пищу моя чистая семья.

Он сделал театральную паузу, обводя взглядом стол. Все замерли.

– Но я сделал это не из жестокости. А чтобы доказать, как сильно я ценю и уважаю каждого из вас. Как дорожу нашей семьёй и её… новыми членами.

Его взгляд, холодный и пронзительный, медленно повернулся и остановился на Мадлен. Он смотрел прямо на неё, и в его глазах не было ни капли сомнения.

– И этот дар, моя дорогая, – для тебя, – он протянул руку в сторону обезображенного тела. – Я даю тебе выбор. Очистительный, окончательный выбор. Ты видишь, что стало с тем, кто осквернил тебя. Кто посеял в тебе семя разложения. Теперь очередь за тобой. Докажи свою преданность новой семье. Свой разум уже очищается от прошлого. Очисти и своё тело. Либо он… – он кивнул на труп, – …либо твой ребёнок. Одно должно быть окончательно уничтожено. Выбирай.

Тишина в зале стала абсолютной, густой, как смола. Все взгляды прикованы к ней. Мадлен застыла. Мир сузился до двух точек: жуткого, растерзанного тела её прошлого на полу и плоского живота, под которым всё ещё теплилась крохотная, невинная жизнь — её настоящее, её грех, её последняя частичка самой себя. Выбор был не между жизнью и смертью. Это был выбор между двумя смертями. И обе вели её в кромешную тьму.

Тишина в зале была настолько густой, что ею можно было подавиться. Она давила на барабанные перепонки, на лёгкие. Мадлен сидела, парализованная не физически, а нравственно. Вопрос Иохима висел в воздухе, как ядовитый газ. Как можно выбирать? Между человеком, в которого ты безумно, отчаянно влюблялся, чью боль ты сейчас видишь в этих мёртвых, но всё ещё сознающих глазах, и... частью себя. Маленьким, безгрешным существом, которое не просилось в этот мир, но которое уже было здесь, внутри, последним осколком её разрушенной жизни. Это был выбор не между жизнью и смертью. Это был выбор, какой кусок её собственной души вырвать и растоптать первым.

Она смотрела в глаза Алтера. В них не было уже ни дерзости, ни наглости. Только бесконечная, адская мука и... жалость. Да, жалость. К ней. Как будто он, умирая, понимал, в какую бездну её ввергают. И это понимание в его взгляде резало острее любого ножа.

– Мадлен. Ты должна выбрать своё дитя.

Голос прозвучал резко, чётко, разрушая тишину, как стёкла разбитой люстры. Это была Абель. Она сидела с прямой спиной, её лицо было бледным, но не дрогнуло. В её глазах, устремлённых на Мадлен, горел странный, холодный огонь – не жестокость, а какая-то отчаянная, железная решимость. – Он не заслуживает твоего выбора. Он не заслужил ничего.

Мадлен смотрела на подругу, не веря своим ушам. Когда? Когда она стала такой? Эта холодная, расчётливая жестокость была чужда той Абель, которую она знала. Что с ней сделали за эти дни? Или это была её цена за выживание, за ту мнимую безопасность, которую ей обеспечивал Иохим своим отвратительным вниманием?

— Pupsik, — произнёс он тепло. — Твоя логика безупречна. Но ответить должна Мадлен. Это её долг и её испытание.

Мадлен медленно, будто против воли, снова отвела взгляд к Алтеру. И тут в памяти, как проклятый кинематограф, замелькали кадры: его презрительная усмешка, когда она говорила о ребёнке. Его крик: «Отстань! Мне плевать на этого ублюдка!». Конверт с деньгами, брошенный на стол: «На, избавься от этого!». Она, глупая, наивная, цепляющаяся за призрак любви, надеявшаяся, что материнство его изменит, исправит. Как же она ошиблась.

Её взгляд, осторожный, полный немой мольбы, потянулся к Вальтеру. Он сидел, откинувшись на спинку стула, в идеальной позе невмешательства. Его серые глаза наблюдали за ней с холодным, научным интересом. Ни одобрения, ни угрозы. Просто наблюдение. И в этом равнодушии было всё. Он был судьёй, которого невозможно растрогать, стеной, о которую разбивалась любая надежда.

Мадлен опустила глаза. Слёзы капали на её скрещенные на коленях руки. Голос, когда он наконец вырвался, был тихим, хриплым, но чётким в гробовой тишине зала:

– Я… выбираю своего ребёнка.

Улыбка Иохима расползлась по лицу, торжествующая и страшная. – Верное решение. Мудрое.

Он щёлкнул пальцами.

Выстрел грохнул, оглушительно, неожиданно. Звук ударил по стенам, отозвавшись эхом. Тело Алтера дёрнулось один раз, последний раз, и замерло. Хрип, тихий стон, который, казалось, висел в воздухе, оборвался на полуслове. Окончательно. Бесповоротно.

Мадлен вскрикнула и закрыла лицо руками. Её тело сотрясали беззвучные рыдания. Не из-за любви к нему – эта любовь умерла раньше него. Из-за чудовищности происходящего. Из-за того, что её выбор, её слова, стали приговором. Что это за место? Где жизнь – разменная монета, а смерть – театральное представление за завтраком? Это преисподняя.

– Уберите этот мусор, – раздался спокойный голос Иохима. – Вальтер, отведи свою невесту. Она сделала правильный выбор. Теперь ей нужен покой, чтобы его осмыслить.

Мадлен не слышала, как Абель, срывающимся голосом, попыталась что-то сказать Иохиму, попросить поговорить с ней. Старик лишь отрицательно мотнул головой, отрезав: «Не сейчас, Абель».

Вальтер встал. Его движения были плавными и экономичными. Он жестом приказал молодому человеку у двери, и тот вкатил знакомую инвалидную коляску. Без лишних церемоний Вальтер поднял Мадлен – она не сопротивлялась, её тело было тряпичным – и усадил в неё. Её рыдания, тихие и бесконечные, сопровождали их путь через зал и коридоры обратно к лифту.

Он вёз её, и его голос, низкий и ровный, лился ей над ухом, как ядовитый сироп:

– Ты не имеешь права плакать по мусору. Твои слёзы – осквернение правильного выбора, который ты сделала. Ты сохранила то, что имеет ценность. Пусть и временную. Ты доказала, что способна к логике. Это хорошо.

Он вернул её в палату №69. Медсестры, словно призраки, уже ждали. Они переложили её на кровать, пристегнули ремни, с новой, почти хирургической аккуратностью ввели иглу капельницы в вену. Вальтер наблюдал за этим, стоя у изголовья.

– Я сам выбрал для тебя эту палату, – заговорил он, когда медсёстры вышли. Он сделал шаг ближе. – Номер шестьдесят девять. Мой любимый.

Мадлен лежала, уставившись в потолок, по щекам её текли слёзы, но она, казалось, уже не замечала их. Его слова долетали до неё сквозь толстый слой шока.

– Ты знаешь, почему он мой фаворит? – продолжил он, и в его голосе впервые появился оттенок чего-то, что можно было принять за… интерес. Не к ней, а к своей собственной мысли. Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось её щеки. Оно пахло мятой и холодным металлом. – Это число – совершенная форма. Взаимное проникновение. Два тела, образующие единый, замкнутый круг. Голова одного у сокровенного места другого. Постоянный обмен. Вечная взаимность. Идеальная поза для зачатия, кстати. Максимальная близость. Максимальная… эффективность.

Он говорил тихо, почти ласково, но каждое слово было похоже на прикосновение слизняка. Он обсуждал с ней, прикованной к кровати, полумёртвой от горя и страха, позу в сексе. Превращал интимное, личное, возможное проявление даже не любви, а хотя бы страсти – в геометрическую схему, в «эффективный метод». Пошлость его объяснения была не в грубости, а в этой леденящей, механистической откровенности. Он не желал её. Он изучал её как потенциальный инструмент для этого «совершенного числа».

Волна истерики, которую она сдерживала с момента выстрела, наконец прорвалась. Это был не плач, а что-то среднее между хриплым, надрывным смехом и удушающим рыданием. Её тело затряслось в конвульсивных спазмах, грудь ходила ходуном, она задыхалась. Она смеялась и плакала одновременно, глядя в эти серые, бездушные глаза, которые смотрели на её истерику с тем же холодным интересом, с каким он только что объяснял симметрию числа шестьдесят девять. В этом было окончательное, абсолютное падение. Её не просто убили морально. Её внутренний мир, всё, что было личным, сокровенным, было вывернуто наизнанку, обсуждено и занесено в холодный, расчётливый план человека, который видел в ней лишь функциональный объект, сосуд для своего «совершенного» семени. И её истерика была последним, отчаянным криком её умирающей человечности в этом бесчеловечном месте.

Разум Мадлен отступил. Он не сломался – он испарился, как капля воды на раскалённой плите, оставив после себя лишь шипящий пар искажённого сознания. Смех, который вырвался из её горла, был не человеческим. Он был резким, надтреснутым, пугающе звонким в тишине палаты. Он смешивался с рыданиями, но слёзы текли сами по себе, как будто из другого источника, не связанного с этим диким, истерическим хохотом, сотрясавшим её привязанное к койке тело.

– Ха-ха-ха… А-а-а… – её глаза, широко раскрытые, блестели лихорадочным блеском. Она дёргалась в ремнях, не пытаясь вырваться, а будто в такт своему собственному безумию. Взгляд её упал на Вальтера, стоящего у кровати. – Так хочешь? Так сильно хочешь своего… своего совершенного числа?

Её голос стал сиплым, нарочито слащавым, пародией на соблазнение.

– Отрежь мне тогда ноги, милый! – выкрикнула она, и смех снова прорвался сквозь слова. – Отрежь прямо здесь, у колен! Чтобы я никуда не убежала! Чтобы мы могли… наслаждаться друг другом… как ты хочешь! Круглосуточно! Вечный шестьдесят девять, да?! Ха-ха-ха! Голова тут, голова там! Идеально, правда?!

Она говорила не от себя. Говорила её сломанная психика, выплёскивая наружу самый чудовищный, самый пошлый кошмар, который только можно было извлечь из его холодных, геометрических рассуждений. А потом тон сменился. Резко, как удар бича.

– А лучше сразу на хер иди, ублюдок! Тварь! Гнида! Чтоб ты сгнил заживо! Чтоб ты подавился своим «совершенством»!

Вальтер смотрел. Не с гневом. Не с раздражением. С ухмылкой. Тонкой, едва заметной на его обычно неподвижном лице. И с интересом. Глубоким, живым, почти научным. Его серые глаза изучали её конвульсии, впитывали каждый визг, каждое проклятие. Ему это нравилось. Он ожидал тихого слияния, покорного угасания. А получил извержение вулкана грязи, боли и ненависти. Это было неожиданно. Это было… интересно.

– Очаровательно, – произнёс он наконец, когда её поток брани на секунду иссяк, переходя в надрывный кашель. Его голос был спокоен, как поверхность горного озера. – Ты даже в истерике проявляешь неожиданную… образность. Мне это нравится.

Её проклятия, её мат, её предложение отрезать ей ноги – всё это отскакивало от него, как горох от бронестекла. Его невозможно было оскорбить, потому что он не считал её равной, чьё мнение имеет вес. Она была явлением природы. Бурей. И бури бывают занимательны.

– Не переживай, – продолжил он, сделав шаг ближе. Он наклонился так, что его губы почти касались её уха. Его шёпот был холодным и влажным, как туман в могильнике. – Как только ты очистишься, мы поженимся. И я превращу каждое твоё сегодняшнее слово… в самую что ни на есть реальность. Мы исследуем все грани твоего… энтузиазма. Очень методично.

Слова «как только ты очистишься» прозвучали как ледяной душ. Истерика на миг замерла, уступив место пронзительному, леденящему пониманию. Она прошептала, и в её голосе снова появился слабый, человеческий ужас:

– Какая… чистка? Я же… я же сделала выбор. Я выбрала ребёнка. Вы… вы его уже убили. Вы убили Алтера.

Вальтер откинулся назад и рассмеялся. Это был короткий, сухой, безрадостный звук.

– Детка, детка… – покачал он головой с видом преподавателя, объясняющего простейшую аксиому туповатому студенту. – Ты сделала выбор не между жизнью и смертью. Ты выбрала, кто умрёт первым. И всё. Процедура по очищению твоего тела от генетического шлака назначена на завтра. Отдыхай. Тебе понадобятся силы.

Он повернулся к двери, его безупречный силуэт чётко вырисовывался на фоне белой стены.

Мадлен замолкла на секунду. Потом её тишину взорвал новый визг, уже не истерический, а наполненный чистой, животной яростью и отчаянием.

– НЕТ! ТЫ ЛЖЕШЬ! ТЫ ГРЯЗНЫЙ, БОЛЬНОЙ ЛЖЕЦ! Я ПРОКЛИНАЮ ТЕБЯ! ПУСТЬ ТВОЯ ДУША СГОРИТ! ПУСТЬ ТВОЯ КРОВЬ ВЫСОХНЕТ В ЖИЛАХ! ВЕРНИСЬ, СУКА, ВЕРНИСЬ И УБЕЙ МЕНЯ САМ!

Она выла, дёргаясь в ремнях так, что стальная койка затряслась. Он не обернулся. Просто вышел, и дверь мягко закрылась за ним, заглушая её вопли.

В коридоре, в полосе яркого больничного света, Вальтер на секунду задержался. Он прислушался к приглушённым, но всё ещё яростным крикам из-за двери. Ухмылка не спадала с его лица.

– Инъекцию седативного. Утроённую дозу, – спокойно приказал он дежурившей у поста медсестре, даже не поворачивая головы. – И подготовьте всё к завтрашней процедуре. Пациентка нуждается в окончательном… умиротворении.

Он пошёл дальше, его шаги были беззвучными по линолеуму. За его спиной, в палате №69, крики Мадлен постепенно перешли в хрип, затем в бессвязный шёпот, а потом и вовсе смолкли, заглушённые химическим туманом, который вливался теперь в её вену, готовя её к завтрашнему, «окончательному» очищению.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

4глава

Веки были свинцовыми гирями. Каждое усилие, чтобы приподнять их, требовало нечеловеческих усилий. Воздух не входил в лёгкие, а с трудом проталкивался сквозь узкую, сжатую щель в горле, будто на груди лежала каменная плита. Сознание возвращалось обрывками, туманными и болезненными, как после долгого утопления.

Мадлен наконец разлепила ресницы. Солнечный свет, яростный и неожиданный, ударил прямо в зрачки, заставив её зажмуриться и снова открыть глаза, медленно, прерывисто моргая. Свет резал, но он был… реальным. Не тусклым светом бра, не мерцанием неона, а живым, жёлтым лучом, ложившимся на пол палаты. Он освещал пылинки, танцующие в воздухе, и делал всё вокруг слишком чётким, слишком обыденным для того ада, в котором она находилась.

В поле её затуманенного зрения возникла фигура в белом. Медсестра. Её губы двигались. Звуки долетали до Мадлен будто сквозь толщу воды, искажённые и приглушённые.

«…самочувствие?… процедура… успешно… жизни… не угрожает…»

Мадлен понимала. Каждое слово падало в сознание, как капля расплавленного свинца, прожигая его насквозь. Процедура. Успешно. Жизни её не угрожает.

Тело её было пустым. Не просто слабым – опустошённым. Будто из неё вынули не орган, а самую суть, самую тяжёлую и дорогую часть. Она лежала, как труп на прозекторском столе. И только глаза были живы. Из них, без её ведома, без малейшего усилия, текли слёзы. Тихо, непрерывно, двумя горячими ручьями, смачивающими виски и волосы. Они были единственным проявлением жизни в этом окаменевшем теле.

Потом пришла боль. Не физическая. Та была приглушена лекарствами. Это была боль душевная, такая острая, что она заставила её тело содрогнуться. Из сжатой груди вырвался сначала тихий, похожий на стон животного, всхлип. А затем – рыдание. Глухое, горловое, сотрясающее всё её существо. Она плакала не из глаз – из самой глубины той пустоты, что теперь зияла внутри. Её руки всё так же были прикованы. Она не могла даже обнять себя, закрыть лицо. Она могла только лежать и издавать этот звук – звук окончательной, бесповоротной утраты.

Медсестра, молодая девушка с усталым, но ещё не окаменевшим лицом, смотрела на неё. В её глазах была не профессиональная отстранённость, а настоящая жалость. Она видела это каждый день, но, видимо, ещё не научилась не чувствовать.

– Пожалуйста… успокойтесь, – тихо, почти шёпотом, попросила она, оглядываясь на дверь. – Если он услышит… Вальтер прикажет сделать ещё укол. Столько седативных… это слишком вредно для вас.

Её слова не долетели. Мадлен тонула в своём горе, её крик набирал силу, становясь всё более отчаянным, всё более ненавидящим.

– Успокойтесь, умоляю! – голос медсестры стал паническим. – Если он услышит, он разозлится!

Это предупреждение, словно спичка, брошенная в бензин, вызвало взрыв.

– ПУСТЬ СЛЫШИТ! – прохрипела Мадлен, её голос сорвался на визг. – ПУСТЬ ПРИХОДИТ ЭТОТ УРОД! ЭТА ХОЛОДНАЯ ТВАРЬ! ПУСТЬ ПРИДЁТ И УБЬЁТ МЕНЯ! ЧТОБ ОН СДОХ! ЧТОБЫ ЕГО ДУША ГОРЕЛА В АДУ…

Фрида в ужасе ахнула. Она бросилась к кровати и, нарушая все протоколы, грубо схватила Мадлен за плечи, прижав её к матрасу, пытаясь заглушить её крики своим телом.

– Замолчи! – прошипела она ей прямо в лицо, её глаза были полны не только страха, но и отчаянной решимости. – Твою… твоего ребёнка и так было не спасти! Поняла? Не спасти! Без их вмешательства он бы сам умер!

Слова ударили, как нож между рёбер. Рыдания на миг замерли. Мадлен уставилась на неё сквозь водную пелену слёз, её губы дрожали.

– Что… что ты говоришь? Это ложь… Они врут, чтобы оправдать…

– Неправда? – Фрида говорила теперь стальным, безжалостным шёпотом, не отпуская её плеч. Её взгляд был острым, пронзительным. – Твой парень… тот, от кого ты забеременела. Он кололся? Пил? Курил?

Вопрос повис в воздухе. Мадлен застыла. В её памяти всплыли шприцы в ванной Алтера, пустые бутылки, вечный запах табака и чего-то химического в его машине. Она молчала. Этого молчания было достаточно.

– Видишь? – голос Фриды смягчился, но в нём не было утешения. Только холодный, медицинский факт. – Плод развивался неправильно. С самого начала. Он, скорее всего, замер… ещё на первом месяце. Ты носила в себе почти мёртвое дитя. Если бы его не извлекли, ты бы умерла от сепсиса. Ты понимаешь? Ты бы умерла.

Мадлен закрыла глаза. Новые слёзы, теперь уже другого свойства – слёзы не только горя, но и какого-то страшного, обречённого прозрения, – вытекли из-под сомкнутых век. Неправда. Правда. Неважно. Её малыша не стало. По вине Алтера? По её вине? По вине этих чудовищ? Виноваты были все.

– Почему… – её голос был еле слышен, – …почему ты мне это говоришь?

Фрида снова, как загнанный зверь, посмотрела на дверь. Она наклонилась ещё ближе, её шёпот стал едва различимым, горячим дыханием на ухе Мадлен.

– Потому что я уже один раз не доглядела за женой Вальтера. Не смогла помочь. Не могу допустить этого снова. Ирма… – её голос дрогнул, – …Ирма была невиновна.

Она выпрямилась, её лицо снова стало профессионально-бесстрастным, но в глазах ещё плескался испуг. Она не успела сказать больше.

Дверь открылась. В проёме, залитый солнечным светом с коридора, стоял Вальтер. Он оценивающе окинул взглядом комнату: плачущую, привязанную Мадлен и стоящую у её изголовья, слегка взволнованную медсестру.

– Фрида, – произнёс он ровным тоном. – Отчёт о состоянии.

Фрида вздрогнула, как от удара током, и немедленно, опустив глаза, направилась к нему, чтобы отчитаться. Мадлен осталась лежать, глядя в потолок, по щекам её текли слёзы – теперь уже тихие, бесконечные, смешивая в себе горечь утраты, жгучий стыд за Алтера и леденящее семя нового, страшного знания: Ирма. Невиновная. И Фрида, которая… помогла? Или просто предупредила? В этом аду, оказалось, были свои призраки и свои, едва уловимые, трещины. Но её собственный ад только что обрёл новые, невыносимые глубины.

Солнечный луч, падавший на лицо Мадлен, казался теперь не живительным, а издевательским. Он освещал её бледность, следы слёз, пустоту в глазах. Вальтер подошёл к кровати, его тень накрыла её, украв этот жалкий кусочек света. Фрида, отчитавшись тихим, монотонным голосом, выскользнула из палаты, оставив их наедине.

Он не спрашивал, как она себя чувствует. Он констатировал.

– Ты выглядишь… стабильно, – произнёс он, его взгляд скользнул по мониторам у кровати, а затем вернулся к её лицу. – Процедура прошла в рамках нормы. Организм справился.

Его слова были такими же стерильными, как воздух в палате. Он говорил о её теле, как об успешно прошедшем техосмотр механизме. Мадлен не отвечала. Она смотрела куда-то мимо него, в ту точку на потолке, где сходились тени.

– Сегодня тебе предписан полный покой, – продолжил Вальтер. Он сделал паузу, не для того, чтобы дать ей что-то сказать, а чтобы подчеркнуть следующую фразу. – Восстановительные процедуры, питание. Ты должна набраться сил.

Он наклонился чуть ниже, и его лицо снова оказалось в опасной близости от её. Солнечный свет, падавший теперь на его профиль, выхватывал идеальную линию скулы, холодный блеск глаза.

– Завтра, – сказал он, и в его ровном, бархатном голосе впервые прозвучала нота чего-то, что можно было принять за… ожидание. Не радостное, а деловое. Как ожидание важного эксперимента. – Завтра у нас будет свадьба.

Слова повисли в воздухе. Они не вызвали в Мадлен новой истерики. Они упали в ту пустоту, что образовалась внутри, и отозвались лишь тихим, ледяным эхом. Свадьба. Не воля двух людей. Не праздник. Следующий этап. Следующая процедура.

Она медленно перевела на него взгляд. Её глаза были красными, опухшими, но в них не было уже безумия. Была лишь усталая, бездонная горечь.

– Я не пойду, – прошептала она. Голос был хриплым, но твёрдым.

Вальтер не улыбнулся. Он лишь слегка приподнял бровь, как учёный, наблюдающий предсказуемую, но всё же интересную реакцию подопытного.

– Ты пойдёшь, – ответил он просто. – Потому что завтра утряом тебя оденут, приведут в порядок и приведут в зал. Твоё присутствие – не вопрос желания. Это – условие. Как и твоё молчание во время церемонии.

Он выпрямился, поправил манжету безупречной рубашки.

– Церемония будет скромной. Только семья. Отец проведёт её. После этого ты официально примешь нашу фамилию и займёшь положенное тебе место. – Его взгляд стал тяжелее, пронзительнее. – И начнётся следующий этап. Подготовка к зачатию наследника. Чистого наследника.

Он говорил об этом так, будто расписывал график технического обслуживания. Ни романтики, ни страсти. Только холодный, безжалостный план.

Мадлен снова отвела взгляд. Слёзы высохли. Осталась только ледяная, тяжёлая усталость и осознание полной беспомощности. Она не могла бороться с ремнями. Не могла бороться с уколами. И не могла бороться с этой железной логикой, с этой системой, которая перемалывала её, как зерно в жерновах.

– Ты можешь ненавидеть меня сегодня, – сказал Вальтер, поворачиваясь к выходу. Его голос донёсся до неё уже со стороны двери. – Это допустимо. Это даже… предсказуемо. Но завтра, когда на тебе будет фата, а на моей руке – кольцо, ты поймёшь. Твой старый мир умер. Вместе с тем, что ты в себе носила. Теперь есть только новый порядок. И твоя роль в нём. Отдыхай. Завтра – важный день.

Он вышел. Дверь закрылась. Мадлен осталась одна в солнечной палате. Луч света снова упал на её лицо, но он не грел. Он лишь подчёркивал бледность её кожи, синяки под глазами, безжизненность позы. Свадьба. Не союз, а закрепление права собственности. Завтра её официально запричитат в этой каменной сумке, наденут на неё символические цепи и начнут готовить к новой беременности. К производству «чистого» наследника для этой династии безумцев.

Она не плакала. Она просто лежала, глядя в окно, за которым было обычное небо, обычное солнце. Мир, который больше не принадлежал ей. Завтра этот мир окончательно сузится до размеров палаты №69, до ледяного прикосновения обручального кольца и до серых, бездушных глаз её будущего мужа. Последняя частичка сопротивления угасла, уступив место холодной, каменной покорности, под которой тлела лишь одна-единственная мысль: Ирма была невиновна. Совсем. Что это значило для неё? Пока – ничего. Пока – только ещё один призрак в её личном аду.

Дверь распахнулась, и ворвалась вихрем отчаяния и светлых волос.

– Мадлен!

Абель бросилась к койке. Мадлен лежала, сжавшись в комок на больничном белье, её плечи под синим бархатным халатом судорожно вздрагивали в немом, разрушительном ритме горя. Услышав этот голос – единственную нить, связывающую её с миром живых, – она рванулась навстречу, вцепившись в подругу с силой обречённого. Её пальцы, бледные и тонкие, впились в спину Абель, цепляясь за ткань её платья, за плоть под ней, будто Абель была скалой, о которую можно разбиться, но которая не даст утонуть.

– Они убили его… – выдохнула Мадлен, и её голос был не звуком, а рваной раной, из которой сочилось страдание. – Они… отняли… моего малыша… его больше нет… его нет…

Абель застыла. Слова, как отравленные дротики, впились в её сознание, но не могли проникнуть внутрь, застряв в броне неверия. Они были слишком чудовищны. Слишком невозможны.

– Что?.. – прошептала она, и это был не вопрос, а отказ. – Нет… Иохим… он не мог… Он ведь сказал, что ты выбрала…

Мадлен резко оттолкнула её, как отталкивают что-то заражённое. В её заплаканных, опухших глазах, секунду назад полных бездонной тоски, вспыхнула яростная, обжигающая ненависть.

– Ты стала одной из них? – её голос прорезал тишину палаты, холодный и острый, как осколок льда. – Поэтому защищаешь этого старого садиста? Его «Пу́псик»? Это цена за твою безопасность?

Абель отшатнулась, будто её ударили по лицу. Боль от этого удара была острее физической. Она стояла, не в силах вымолвить ни слова, её разум металически пуст. Он отказывался верить не только в случившееся, но и в эту превращающую, обвиняющую ненависть в глазах Мадлен – её второй половины, её сестры по несчастью.

– Нет… нет, нет, – наконец выдавила она, и её ноги подкосились. Она опустилась на колени на холодный, сияющий линолеум, её руки бессильно упали на край кровати. – Я… я пытаюсь помочь нам! Я делаю всё, что в моих силах! Я…

Но Мадлен уже не слышала. Она уткнулась лицом в жёсткую больничную подушку, и из её груди вырвались новые рыдания – уже не тихие, а пронзительные, наполненные тем особым, безутешным горем, которое знакомо только матери, потерявшей дитя. Звук был таким сырым, таким первобытным, что, казалось, стены палаты должны были треснуть.

– Они убили мое дитя… убили… убили…

– Послушай меня! – голос Абель дрогнул, но она заставила его звучать, продираясь сквозь ком в горле и собственную панику. Она снова поднялась, схватила лицо Мадлен в свои ладони, заставляя ту смотреть на себя. В её глазах, обычно таких ясных, теперь горел новый, жёсткий, стальной огонь – огонь не отчаяния, а ярости и расчётливой решимости. – Я смогла… я нашла здесь точку опоры. Я… расположила к себе Арчибальда. И самого Канцлера. И я нашла здесь того, кто, возможно, поможет нам!

– КАК?! – крикнула Мадлен, вырываясь из её хватки. Её лицо, искажённое болью и гневом, было страшным. – Как мы выберемся из этого муравейника?! Ты видела?! Этажи под землёй… их в тысячу раз больше, чем наверху! Мы в ловушке, Абель! В могиле! Нас закопали заживо! И ты говоришь о помощи?! Здесь нет помощи! Здесь есть только они!

Абель не отступала. Её пальцы снова сомкнулись на плечах Мадлен, теперь с силой.

– Твой ребёнок стал жертвой, – прошептала она, и её слова были тихими, но оттого ещё более острыми, как лезвие, входящее в самое сердце. – Его убили. Теперь твоя очередь. Ты должна быть сильной. Ради него. Чтобы мы выбрались отсюда. Чтобы его смерть… его короткая жизнь… не была напрасной. Поняла? Не была напрасной.

Она не успела договорить. Дверь открылась с тихим, но неумолимым щелчком. В палату вошли две тени в белых халатах – местные медсёстры. Их лица под масками были лишены выражения, глаза смотрели сквозь происходящее.

– Вам нужно выйти, – произнесла одна из них безразличным, металлическим тоном. – Будет проводиться послеоперационный осмотр.

Абель замерла на мгновение. Её взгляд, полный невысказанных слов, предостережений и обещаний, скользнул по лицу Мадлен. Затем она наклонилась и прикоснулась губами ко её лбу – быстрый, судорожный, жаркий жест. Жертвоприношение. Прощание. Клятва. Не говоря больше ни слова, она поднялась и, гордо выпрямив спину, прошла мимо медсестёр, не удостоив их взглядом.

Дверь закрылась. Мадлен осталась одна с двумя безликими фигурами. Они методично, не глядя на неё, начали проверять мониторы, поправлять трубку капельницы, записывать показания. Слёзы текли по щекам Мадлен беззвучно. Её взгляд, остекленевший, упал на одну из них – на ту, что была чуть моложе, чьи движения были чуть менее автоматическими. На Фриду.

– Фрида… – прошептала Мадлен, её голос был едва слышен.

Фрида вздрогнула, но не подняла глаз.

И тут, откуда-то из самых глубин отчаяния, в Мадлен вспыхнула искра – не надежды, а жгучей, ненасытной потребности знать. Она сделала над собой усилие.

– Я… у меня кружится голова, – слабо сказала она другой медсестре. – Можете… проверить давление внизу? Фрида, ты… ты можешь осмотреть?

Её тон был настолько беспомощным, настолько «правильным», что вторая медсестра, пожилая женщина с каменным лицом, лишь кивнула, бросив Фриде короткий взгляд, и вышла в коридор, видимо, за дополнительным оборудованием.

Палата погрузилась в напряжённую тишину, нарушаемую лишь тихим пиканием аппаратов.

– Кто такая Ирма? – выдохнула Мадлен, не отводя взгляда от Фриды. – И что с ней случилось?

Фрида застыла, её спина напряглась. Она быстро, испуганно оглянулась на дверь.

– Я не могу… я не имею права…

– Ты уже начала мне помогать, – прошипела Мадлен, и в её голосе снова зазвучала сталь, та самая, что была в голосе Абель. – Ты сказала мне про ребёнка. Теперь нужно идти до конца. У меня есть право знать. Что ждёт меня. Кто была до меня.

Фрида сжала губы. Страх боролся в её глазах с чем-то ещё – с состраданием? С чувством вины? Она снова метнула взгляд на дверь, затем, решившись, шагнула ближе к кровати, делая вид, что поправляет простыню.

– Ирма… – начала она, и её голос стал беззвучным шёпотом, который едва долетал до ушей Мадлен. – Её привезли пять лет назад. Как и тебя. Молодая. Испуганная. Её выдали за Вальтера. Насильно.

Она говорила быстро, отрывисто, будто боялась, что слова застрянут у неё в горле.

– Он был с ней… жесток. Холоден. Он не видел в ней женщину. Только… инкубатор. Ему был нужен сын. Наследник. В первый раз она родила девочку.

Фрида замолчала, её пальцы нервно теребили край простыни.

– Он… был недоволен. Её подвергли процедуре. Для «очищения» и быстрого «восстановления». Чтобы она снова могла… – Фрида сглотнула. – Она почти не выходила из этой больницы. Её тело было слабым. Во второй раз… снова девочка.

Глаза Фриды наполнились чем-то тёмным, болезненным.

– Тогда Вальтер избил её. Сильно. Её привезли сюда… в тяжёлом состоянии. Она лежала месяцами. Под лекарствами доктора Конрада. Пока… пока снова не забеременела.

Шёпот стал едва различимым, губы Фриды почти не шевелились.

– Она родила мёртвого. Мальчика. Но он был… изуродован. Внутри что-то пошло не так. Слишком много лекарств… или её тело не выдержало…

Фрида закрыла глаза на мгновение, собираясь с силами для последнего, самого страшного.

– Вальтер вошёл в палату. Посмотрел на неё. На ребёнка. Не сказал ни слова. Просто… подошёл к кровати. И… задушил её. Пока она ещё была слаба после родов. Пока она смотрела на него.

Она открыла глаза. В них стояли слёзы – не те, что текут свободно, а застывшие, кристаллизовавшиеся от ужаса и беспомощности.

– Она была невиновна. Совсем.

Последние слова повисли в воздухе, холодные и окончательные, как эпитафия на надгробии. Кровь в жилах Мадлен застыла. Всё внутри нее онемело. Боль, гнев, отчаяние – всё было вытеснено всепоглощающим, первозданным ужасом. Она смотрела на Фриду, но видела уже не её. Она видела себя. Себя в этой же койке, через год, через два. Себя, измождённую, рожающую мёртвого или живого, но «неправильного» ребёнка. И Вальтера. Подходящего к кровати. Его холодные, серые глаза. Его длинные, сильные пальцы…

Дверь открылась. Вошла вторая медсестра. Фрида мгновенно отпрянула, её лицо снова стало профессионально-бесстрастным, маской из воска.

Осмотр продолжился. Но Мадлен уже не чувствовала прикосновений. Она лежала, уставившись в потолок, её разум, ещё минуту назад кипевший болью, теперь был пуст и холоден, как пространство между звёзд. В этой пустоте плавало только одно, чёткое, леденящее знание. Ирма была невиновна. Совсем. А значит, невиновность здесь не была защитой. Она была приговором. И её, Мадлен, только что ознакомили с текстом её собственного.

Она осталась лежать, неподвижная, как каменное изваяние на саркофаге. Слова Абель, ядовитые и острые, всё ещё жгли её изнутри: «Ты должна быть сильной. Чтобы его смерть не была напрасной». А затем — призрак Ирмы, её молчаливая, задушенная судьба. Две дороги: сломаться и умереть, как она, или… сопротивляться. Мадлен выбрала второе. Это решение застыло у неё внутри не пламенем, а холодной, острой сталью. Она ещё покажет Вальтеру.

На второй день она действительно чувствовала себя иначе. Слабость отступила, уступив место странной, неестественной лёгкости. Лекарства Конрада, вливавшиеся в её вену, творили мрачные чудеса — залечивали не душу, а плоть, готовя её к новой роли с пугающей эффективностью.

Теперь она стояла в крошечной гримёрной перед огромным, треснувшим в углу зеркалом. Тихая, седая женщина в строгом, сером костюме, похожем на униформу горничной из кошмара, одевала её. Свадебное платье.

Оно было лишено пышности, но в этой аскетичной роскоши была своя, зловещая красота. Цвет слоновой кости, не белый, а тёплый, почти кремовый, как старые письма или выбеленные солнцем кости. Тончайшее кружево, похожее на морозные узоры на стекле, покрывало лиф, облегавший её грудь и талию, переходя в длинную, строгую юбку с небольшим, элегантным шлейфом. Плечи и ключицы были открыты — не для соблазна, а для демонстрации хрупкости, уязвимости. Женщина завязала на её шее тонкую, белую ленту из бархата, концы которой спадали на спину до пола, как плащ. Вместо фаты на голову Мадлен накинули капюшон из того же кружева, что и платье. Он обрамлял её лицо, как нимб мученицы, скрывая волосы и бросая таинственные тени на скулы.

Мадлен смотрела на своё отражение. Процесс превращения в невесту в этом склепе казался сюрреалистичным, извращённым ритуалом. Её тёмные волосы, собранные в низкий, гладкий пучок, и светлая, почти призрачная ткань платья составляли резкий, прекрасный контраст с её смуглой кожей. В этом странном наряде, с бледным кружевом на золотистом теле, она была похожа на сирену — не ту, что поёт, а ту, что молча ждёт в глубинах, обернувшись в морскую пену и сети. Её зелёные глаза, ещё влажные от недавних слёз, сияли в полумраке комнаты неестественно ярко, как два отполированных малахита, вставленных в лицо статуи. Она смахнула последнюю слезу тыльной стороной ладони, оставив на коже влажный след. Последний взгляд в зеркало. Сильной, — приказала она себе. Не раскисать.

Высокие, резные двери перед ней бесшумно распахнулись. Она сделала шаг — и мир взорвался пространством.

Зал был колоссальным, похожим на неф подземного собора. Высоченные, грубо отесанные колонны уходили вверх, теряясь в полумраке потолков где-то на головокружительной высоте. И на этих этажах, на галереях, в нишах — стояли люди. Десятки, сотни. Весь муравейник «Убежища» собрался, чтобы наблюдать. Их лица были бледными пятнами в темноте, их взгляды — тяжёлыми, давящими. Страх, острый и холодный, сжал её горло, но она вдохнула его глубоко внутрь, спрятав за маской ледяного, отстранённого спокойствия.

В конце зала, под гигантской чёрной каменной аркой, увитой гирляндами из белых и алых лилий, стоял он. Лилии — холодные, восковые, пахнущие смертью и приторной сладостью. Где они, там и Вальтер, — подумала она с новой волной ненависти.

И он… был прекрасен. В ужасающем, бездушном смысле этого слова. Безупречный чёрный смокинг, белая рубашка, галстук-бабочка. Его обычно слегка небрежные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и холодные скулы. Даже короткую бородку он аккуратно подстриг. Эта подготовка, это внимание к деталям было почти оскорбительным. Алтер, со всей своей неряшливой харизмой, рядом с этим ледяным совершенством и впрямь был никем.

Под аркой стоял Арчибальд в роли шафера, а место священника занимал, конечно же, Иохим. Кто, как не он, мог освятить этот союз?

Мадлен дошла до арки и остановилась. Вальтер протянул руки. Его большие, холодные ладони захватили её тонкие пальцы. Он смотрел на неё. Его серые глаза, обычно такие пустые, теперь были пристальными, изучающими. Она смотрела в ответ. Не со страхом. Со всей накопленной ненавистью и злобой, которую только могло вместить её существо. Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. Ему было интересно. Что она выкинет на этот раз?

Они не слышали высокопарной речи Иохима. Их мир сузился до пространства между ними, до сцепленных рук, до этого немого поединка взглядов.

– …и скрепим ваш союз не только кольцом, но и кровью, – голос Иохима прозвучал громко, вырвав Мадлен из транса.

Она наконец оторвала взгляд от Вальтера. Иохим поднял бархатную подушечку. Но лежали на ней не кольца. Лежал кинжал. Древний, из тёмного металла, с рукоятью, инкрустированной чёрными камнями, которые поглощали свет. Он был неестественно, пугающе красив.

Мадлен не успела понять, что происходит. Вальтер взял кинжал. Быстрым, точным движением он провёл лезвием по её коже. Острая, жгучая боль всколыхнула её, она дёрнулась, чуть не вскрикнув, но его хватка была железной.

И тогда он сделал нечто, от чего у неё кровь остановилась в жилах. Он наклонился и провёл языком по её ране. Длинным, медленным движением, собирая выступившие капли её крови. Его глаза при этом не отрывались от её лица. Мадлен тяжело сглотнула, смотря на него с открытым, животным страхом, который она уже не могла скрыть.

Он передал ей кинжал, окровавленный от её раны. Отказаться? Она бы с радостью вонзила ему его в сердце. Но лизать его ладонь… Это было слишком. Слишком мерзко, слишком… рабски.

Она взяла холодную рукоять. Взгляд её стал твёрдым. Она не просто провела лезвием по его ладони. Она вдавила его, со всей силы своей ненависти и отчаяния. Клинок вошёл глубоко. Алая кровь хлынула обильно, заливая его ладонь и капая на шахматный пол под их ногами. Вальтер даже не моргнул. Он смотрел на неё с тем же любопытством, и на его лице появилось выражение… удовлетворения. Ему нравилась её ярость. Нравилось, что она борется.

Мадлен схватила его окровавленную руку обеими своими. И, глядя ему прямо в глаза, с вызовом, с презрением, провела своим языком по глубокой ране. Солёный, медный, тёплый вкус его крови заполнил её рот. Она сделала это не как ласку, а как осквернение, как плевок в лицо этому ритуалу.

И в этот миг что-то в Вальтере дрогнуло. Не боль — он её, казалось, не чувствовал. В его серых глазах, на секунду, промелькнула искра чего-то нового. Не холодного расчёта, не интеллектуального интереса. Это было возбуждение. Первобытное, тёмное, спровоцированное её дикой, кровавой дерзостью. Она коснулась не только его плоти.

Она выпрямилась. На её губах, подкрашенных помадой под цвет запёкшейся крови, теперь красовались алые пятна — следы его крови. Это был её макияж невесты.

Кольца надели на окровавленные пальцы. Иохим провозгласил их мужем и женой и тут же добавил, словно в скобках:

– И теперь, прежде чем новобрачная ляжет на супружеское ложе, ей надлежит пройти обряд очищения.

Мадлен снова, уже с новым, леденящим страхом, посмотрела на Вальтера. Тот лишь слегка кивнул, его взгляд был тяжёлым и обещающим. Её повели прочь под сотнями глаз, уставившихся с галерей.

Её привели в просторную, круглую комнату, напоминающую баню в римских термах. В центре, на чёрном мраморном полу, стояли три огромные круглые ванны из темного, почти чёрного золота. Их борта были украшены чеканными узорами в виде сплетающихся змей.

Две молодые женщины в серых одеждах подвели её к первой.

– Разденьтесь, – тихо сказала одна.

– Что это? Что происходит? – спросила Мадлен, её голос дрожал, выдавая страх, который она так старалась скрыть.

– Очищение. Боли не будет, – безразлично ответила вторая, помогая ей снять платье и кружевной капюшон.

Обнажённую, её подвели к первой ванне. Внутри плескалась жидкость молочного, непрозрачного цвета. От неё исходил густой, сладковатый пар.

– Горячее молоко, – пояснила женщина. – Очищает и смягчает. Войдите.

Мадлен ступила в молоко. Оно было обжигающе горячим, приятным и пугающим одновременно. Женщины окунули её с головой несколько раз, как при крещении. Потом одна из них тихо сказала:

– Расслабься. Позволь молоку проникнуть в лоно. Оно подготовит священный путь.

Мадлен ошарашенно посмотрела на неё. Но тело, подчиняясь гипнотическому ритуалу и странному теплу, ослабило хватку. Она почувствовала, как струйка горячей жидкости проникла внутрь. Непривычное, интимное ощущение заставило её сжаться, и молоко тут же вытекло обратно.

Затем её перевели во вторую ванну — с чистой, прозрачной горячей водой, чтобы смыть молоко. И, наконец, в третью — наполненную ароматной, маслянистой водой с запахами ладана, мирры и чего-то ещё, дурманящего и тяжёлого. Здесь её просто оставили посидеть, пока кожа не пропиталась запахом.

Её вынули, насухо вытерли грубыми, но мягкими полотенцами и облачили в длинную, белую ночную сорочку из тончайшего шёлка. Ткань была почти невесомой, полупрозрачной, и сквозь неё отчётливо проступали контуры её тела. Это была не одежда, а упаковка. Подарок, приготовленный для вскрытия.

Женщины вышли, тихо закрыв дверь. Мадлен осталась стоять одна посреди тёплой, пропахшей маслами комнаты, дрожа в своём шелковом саване.

Дверь открылась снова. Вошёл Вальтер. Он снял смокинг, остался в чёрных брюках и белой рубашке, расстегнутой на две пуговицы. Его взгляд скользнул по ней, от макушки до босых ног, медленно, оценивающе. В его глазах уже не было праздного интереса. Там горел тот самый холодный, концентрированный огонь, что вспыхнул в зале. Он подошёл так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и запах — мыла, его собственной кожи и едва уловимый, металлический душок крови, который, казалось, всё ещё витал вокруг них.

– Чистая, – произнёс он тихо, его голос был низким и густым, как масло в третьей ванне. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся её щеки, затем провёл по линии шеи к обнажённому плечу. Шёлк ночнушки прилип к её коже от влаги в комнате, и его прикосновение ощущалось сквозь тончайшую ткань с мучительной чёткостью. – И помнишь нашу… взаимность?

Он наклонился к её лицу. Его дыхание смешалось с её. Он смотрел на её губы, всё ещё отмеченные его кровью, будто искал там следы.

– Теперь ты моя. Совершенно. И мы приступим к исполнению нашего долга. С самого начала. С совершенного числа.

Его рука скользнула с её плеча ниже, ладонь легла на её талию, притягивая её к себе. Мадлен замерла. Страх парализовал её, но где-то в глубине, под слоями ужаса и отчаяния, та самая стальная решимость, что родилась сегодня утром, дала о себе знать. Она не отвела глаз. Она просто смотрела в его серые, горящие безжизненным пламенем глаза, понимая, что битва только начинается. И первое сражение ей предстоит проиграть. Но не последнее. Никогда — последнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

5глава

– Неужели… здесь? – её голос прозвучал тихо, но чётко в тёплой, пропахшей маслами тишине. – В этой пустой комнате? Наш… первый раз?

Вальтер замер. Его рука, уже лежавшая на её талии, остановилась. Он отклонился назад, чтобы лучше видеть её лицо. На нём не было ни паники, ни слёз, ни мольбы. Было лишь холодное, почти что… неодобрение. Его удивление было настолько глубоким, что на миг растворилась даже его обычная насмешливая маска. Всё, что происходило – похищение, смерть, свадьба, кровавый ритуал, – и единственное, что её смущало, это отсутствие подобающей обстановки?

Она не кричала. Не плакала. Не вырывалась. Она стояла перед ним в полупрозрачном шёлке, с его кровью на губах, и задавала вопрос об эстетике. Он ожидал увидеть вторую Ирму – трясущееся, залитое слезами существо, которое нужно будет ломать и подчинять. Перед ним стояла женщина. С тёмным огнём в зелёных глазах. С вызовом.

Уголок его губ дрогнул, затем растянулся в медленную, неподдельно заинтересованную улыбку. Он отступил на шаг.

– Ты права, – произнёс он, и в его бархатном голосе зазвучала новая нота – почти уважение. – Недостаточно комфортно.

Он повернулся и подошёл к стене, где между тёмными панелями была едва заметная щель. Он нажал что-то, и часть стены бесшумно отъехала, открывая ещё один проход. Мадлен даже не заметила эту дверь.

– Войди, – сказал он, жестом приглашая её.

Мадлен посмотрела на него, на тёмный провал, затем снова на него. Она сделала глубокий, полный грудью вдох, будто набираясь воздуха перед погружением, и переступила порог.

Комната, в которую она вошла, была полной противоположностью всему, что она видела в «Убежище». Она была абсолютно чёрной. Стены, пол, высокий потолок – всё было покрыто матовой, поглощающей свет чернотой. И на этом фоне, как призрачное видение, как единственный объект во вселенной, стояла кровать.

Она была огромной, широкой, с высоким изголовьем, вырезанным из тёмного дерева, но укрытая она была белоснежным, воздушным бельём. Над ней свисал балдахин из тончайшей, почти невесомой белой ткани, струившейся мягкими складками, подобно застывшим призракам. У стены горел белоснежный мраморный камин с изысканной готической резьбой, в котором плясали живые, оранжевые языки пламени. Рядом стоял такой же белый туалетный столик с огромным зеркалом в белой раме. Это была комната-контраст. Гроб, устланный саваном. Гнездо, сотканное из льда и пламени.

Вальтер вошёл следом. Дверь закрылась с мягким щелчком, но Мадлен не услышала звука защёлки. Он её не запер. Он стоял, наблюдая, как она осматривается, изучая её реакцию. Ему было интересно. Что она выберет? Попытается ли бежать сейчас, зная, что дверь не заперта? Или…

Он подошёл к ней сзади. Его руки легли на её плечи, а затем одна из них потянула вниз за тонкий шёлк сорочки, намереваясь сорвать эту последнюю преграду.

Мадлен перехватила его руку. Не резко, а твёрдо. Она повернулась к нему, заставляя его встретиться с её взглядом. Сердце её билось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет, но в глазах горел тот самый огонь. Страх был, но он был загнан глубоко внутрь, скован стальной волей.

– Я хочу быть твоей женой, – сказала она, и её голос не дрожал. – А не инкубатором. Не функцией. Я… я такая же, как ты. Из плоти и крови. Со своими мыслями. Со своей волей.

Вальтер смотрел на неё, и его улыбка стала шире, но в ней не было тепла. Было восхищение хищника, наткнувшегося на добычу, которая не убегает, а поворачивается к нему лицом.

– Ты умна. Смышлёна. Мне это нравится, – произнёс он. – Жаль, что мне абсолютно плевать.

И его маска спала. В глазах исчезла всякая игра, осталась только холодная, железная цель. Он грубо схватил её за плечи, его пальцы впились в её кожу сквозь тонкий шёлк, и с силой швырнул её на белоснежную постель. Мадлен ахнула от неожиданности и боли, ударившись спиной о мягкий матрас. Инстинкт самосохранения заставил её отползти к изголовью, но он был уже рядом. Он схватил её за лодыжку и рванул на себя. Шёлковая сорочка задралась, обнажив её бёдра, холодный воздух комнаты коснулся кожи.

Он остановился на мгновение, стоя над ней, его взгляд скользнул по её обнажённым ногам, по всему её перекошенному от страха и ярости лицу. И это мгновение было ей на руку.

– Я убью тебя! – закричала Мадлен, и её крик был полон не истерики, а чистой, яростной решимости. Она рванулась, не пытаясь вырваться, а атакуя. Её кулак со всей силы пришёлся ему в висок. Потом второй – в шею. Удары были неискусными, но быстрыми и отчаянно сильными. Вальтер попытался схватить её запястья, но она вырывалась, царапалась, била пяткой ему по голени. Он не ожидал такой ярости, такой физической силы. Она не была слабой Ирмой. Она была диким котёнком, в которого вселился дух рыси.

Наконец ему удалось перехватить оба её запястья и с силой прижать её к матрасу, нависнув над ней всем телом. Его дыхание стало тяжёлым, в глазах вспыхнуло не возбуждение, а гнев.

– Успокойся, – прошипел он сквозь стиснутые зубы. – Или будет больно.

И тогда она сделала последнее, отчаянное движение. Согнув свободную ногу, она со всей силы ударила его коленом в пах.

Воздух с силой вырвался из его лёгких со звуком, похожим на стон. Его лицо исказила гримаса настоящей, острой боли. Хватка ослабла. Мадлен рванулась, скинула его с себя. Он рухнул на бок, согнувшись, схватившись за больное место.

Она спрыгнула с кровати, её сорочка спадала с одного плеча, волосы выбились из пучка. Она стояла над ним, дрожащая от адреналина, её грудь высоко вздымалась. Она знала, что дверь открыта. Но бежать? Куда? В этот лабиринт? Нет. Бегство было бы поражением. Она выбрала другую тактику.

– Не… не относись ко мне как к животному, – выдохнула она, пытаясь выровнять дыхание. – Уважай меня. Хоть немного. Я… я не Ирма. Я не сломаюсь от твоих взглядов и прикосновений. Если ты хочешь чего-то от меня… если действительно хочешь наследника, а не просто… исполнить ритуал… то пойми. Я не Ирма.

Вальтер сидел на чёрном полу, опираясь спиной о край кровати. Боль ещё пульсировала, сковывая его, но главное – в его голове. Он смотрел на неё снизу вверх. На эту дикую, полуобнажённую фурию с разгорячённым лицом и глазами, полными не страха, а вызова. Он думал. Не просто реагировал. Он анализировал. Ирма сломалась сразу. Эта… эта не ломалась. Она сопротивлялась. И это сопротивление было не слабым писком, а настоящей, физической силой. Это было… интересно. Сложно. Неудобно. Но… возможно, более эффективно в долгосрочной перспективе? Разбитое существо рожало мёртвых уродов. А сильное… сильное могло родить сильного.

Он медленно, преодолевая боль, поднял голову. В его серых глазах снова появился тот самый расчётливый, холодный блеск.

– Нет, – тихо согласился он, и в его голосе не было ни злобы, ни разочарования. Было лишь новое, пересмотренное понимание. – Ты не Ирма. Далеко не она.

Мадлен стояла, задыхаясь, у края белоснежной бездны кровати. Бежать? Это была мысль слабой. Она была не слабой. Она была загнанной в угол хищницей, и у неё оставался один козырь – он сам. За этот короткий, вечный вечер она поняла главное: у Вальтера не было чувств. Не было ни любви, ни ненависти, ни даже простой жалости. Были функции. Потребность в наследнике. Интеллектуальный интерес к сопротивляющемуся объекту. Дикое, животное возбуждение от её дерзости. Она выросла на сказках, где любовь побеждала всё. Здесь нужно было победить пустоту. И абсурднее всего было то, что она пыталась в эту пустоту что-то вложить. Сделать его… человечным. Хотя бы настолько, чтобы выжить.

Она подбирала слова, выстраивала их в голове, как хрупкие защитные баррикады.

– Я буду твоей женой, – начала она, голос её звучал ровнее, чем она ожидала. – Рожу тебе сына. Не одного. Если… если ты будешь обращаться со мной как с женой, а не как с функциональной плотью, умеющей только рожать и умирать.

Вальтер, всё ещё сидевший на полу, откинул голову на край матраса. В его глазах промелькнула тень раздражённого презрения.

– Ты родишь в любом случае. Твои слова ничего не значат. Ты уже моя. Законно и физически.

Мадлен тяжело сглотнула. Воздух в комнате казался густым, как сироп. Она знала, что, возможно, пожалеет. Возможно, предаст саму себя. Но сейчас нужно было выжить. Не просто существовать, как Ирма, а выжить с хоть каким-то подобием достоинства.

Она сделала шаг. Затем ещё один. Медленно, будто двигаясь сквозь паутину, она опустилась на колени перед ним, на чёрный, холодный пол. Он не шевелился, лишь следил за ней серыми глазами-ледниками, в которых теперь плескалось чистое, безудержное любопытство. Кто она? Что она замышляет?

Мадлен протянула руки. Её пальцы, тонкие и холодные, коснулись первой пуговицы на его белой, теперь уже мято-запятнанной рубашке. Она расстегнула её. Затем вторую. Третью. Каждое движение было медленным, почти ритуальным. Она стянула рубашку с его плеч, обнажив торс. Он был не просто накачанным. Он был высеченным – из мрамора, плоти и сухожилий. Рельефные мышцы пресса, мощная грудь, сильные, покрытые тёмными волосами руки. В её воспалённом сознании мелькнуло дикое, почти истерическое сравнение: Алтер, её тощий, вечно сутулящийся «последний ублюдок», рядом с этим атлетом выглядел бы как дождевой червяк рядом с тигром. От этой мысли её чуть не вырвало, но вместо этого внутри что-то дико и грязно рассмеялось.

Она перекинула ногу через его бёдра и села на него, лицом к лицу. Шёлковая сорочка задралась, обнажив её собственные бёдра, и теперь лишь тонкий слой ткани отделял её кожу от его. Вальтер не сопротивлялся. Он смотрел. Его взгляд пожирал её – смуглую кожу, зелёные, горящие странным огнём глаза, полуоткрытые губы. Её движения, эта медленная, контролируемая дерзость, вызывала в нём незнакомые бури. Не просто похоть. Что-то сложнее. И это нравилось.

– Что ты чувствуешь? – прошептала она, её ладони легли ему на грудь, на твёрдые, горячие мышцы.

Его руки опустились на её бёдра, его большие пальцы впились в её плоть сквозь шёлк, медленно поползли вверх, к её талии.

– Ничего, – ответил он, но его голос был приглушённым, густым. – Но мне нравится, как ты сидишь на мне.

– Похоть? – спросила она, едва заметно двигая бёдрами, создавая лёгкое, мучительное трение.

– Похоть – это грубое чувственное влечение. Сладострастие. Развращение сердца, влекущее ко злу и греху, – отчеканил он, как будто зачитывал определение из учебника. – Я через это прошёл.

– В этом нет греха, – её дыхание стало горячим у него на щеке. – Мы муж и жена.

Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось настоящее, почти научное восхищение. Ему нравилось, что его новая жена шевелит мозгами. Что она играет с ним на его поле – поле холодных определений.

Она наклонилась к его уху. Её губы почти коснулись мочки. Бёдра её двигались теперь чуть быстрее, мягко, но настойчиво тёрлись о напряжённую ткань его брюк в том самом месте, где уже вырисовывался твёрдый, недвусмысленный контур.

– Похоть… – её шёпот был горячим и влажным, как пар в бане, – …порождает желание обладать. А желание обладать… порождает желание убивать.

Это было последней каплей. Последним щелчком, сорвавшим все предохранители в его холодном, расчётливом мозгу. С рычанием, идущим из самой глубины груди, он одной рукой притянул её к себе, сокрушая расстояние, и впился в её губы. Это был не поцелуй. Это было поглощение. Грубое, жадное, лишённое всякой нежности. Его язык насильно проник в её рот, заявляя право. Мадлен превозмогая отвращение, внутреннюю дрожь, начала отвечать. Не с такой яростью, но с нарочитой медлительностью, пытаясь внести в этот хаос свой ритм.

Он поднялся с пола, держа её прижатой к себе, и швырнул на кровать. Белая ткань взметнулась вокруг неё. Он стянул с себя брюки и боксёры одним резким движением, и его член, уже набухший и готовый, явился её взгляду во всей своей неприкрытой, почти пугающей мощи. Он навис над ней, его тень поглотила её. Грубо схватив её за бёдра, он дёрнул её к краю кровати, заставляя раздвинуть ноги.

– Нет! – закричала Мадлен, и её нога со всей силы врезалась ему в грудь.

Он отшатнулся на мгновение, и этого мгновения хватило. Она быстро села. Вальтер, вне себя от ярости, рыкнул и снова потянул её к себе. Но она была быстрее. Она толкнула его в грудь, заставив откинуться на спину, и в следующее мгновение уже сидела на нём верхом, пригвождая его к матрасу своим весом и взглядом.

– Я не позволю тебе пользоваться моим телом как тебе угодно, – выдохнула она, её голос дрожал, но был твёрд. – Можешь делать что угодно. Можешь даже убить меня. Но я не позволю тебе превратить меня в Ирму. Ты не сломаешь меня.

Он лежал под ней, его глаза сузились.

– Я и сам не хочу, чтобы ты была как Ирма, – прозвучало неожиданно. – И убивать тебя не буду.

Мадлен замерла, удивлённо приподняв бровь.

– Мне тридцать пять, – продолжил он, и в его тоне впервые прозвучало что-то отдалённо похожее на… усталость? Нет, скорее, на расчёт. – Наследник нужен сейчас. У меня нет времени искать новую. И… ты мне нравишься.

– Нравишься? – она не могла поверить своим ушам.

– Ты уважаешь себя. Шевелишь серым веществом. Это… эффективно.

Мадлен почти рассмеялась. «Эффективно». Конечно.

– Мне всё равно, – сказала она, начиная снова медленно двигать бёдрами, теперь уже ощущая его голую кожу под собой. – Просто… не причиняй боли. Будь… нежен.

Вальтер громко, откровенно рассмеялся. Звук был резким и чужим в этой комнате.

– Ты ошиблась дверью, дорогая. Любовь и ласку раздают этажом ниже, в комнате моего брата. Но, увы, все билеты достались твоей подружке. Так что тебе придётся терпеть меня.

И тогда она поняла. Он не знал. Он вообще не знал, что такое нежность, ласка, взаимность. Это была непроходимая чаща, в которую не ступала нога человека. Что ж. Если он не знает, она научит. Ради выживания. Ради призрака власти над ситуацией.

Она снова взяла его лицо в свои ладони и поцеловала. Но на этот раз по-другому. Медленно. Нежно. Её губы скользили по его, лаская, уговаривая, а не завоёвывая. Она почувствовала, как его руки снова легли на её талию, но теперь не сжимали, а обнимали. Она почувствовала твёрдый, горячий столб его члена у себя между ног.

Она отстранилась, её зелёные глаза смотрели в его серые. Не отводя взгляда, она потянулась рукой вниз, обхватила его набухший, пульсирующий член и, приподнявшись на коленях, начала медленно, с безумным, леденящим душу самообладанием, насаживаться на него.

Вальтер сходил с ума. Каждая клетка его существа требовала перевернуть её, вогнать в матрас и трахнуть до потери пульса, как он делал всегда – быстро, эффективно, без лишних сантиментов. Но… ему нравилось смотреть. На её лицо, искажённое смесью боли, отвращения и какой-то странной, мрачной решимости. На то, как она, стиснув зубы, медленно принимает его в себя, сантиметр за сантиметром. Его любопытство было сильнее инстинкта.

Она начала двигаться. Медленно. Плавно скользя вверх и вниз по всей его длине. Они не отрывали друг от друга глаз. И внутри Вальтера, в той самой пустоте, которую он считал незыблемой, что-то сдвинулось. Зашевелилось. Заболело.

Мадлен ускорилась. Его руки впились в её бёдра, направляя её, задавая ритм, но уже не сокрушительный, а… совместный. Он смотрел, как её груди с упругими, твёрдыми сосками прыгают в такт движениям, как её лицо постепенно теряет маску контроля, на нём проступают румянец и что-то ещё… удовольствие? Неистовое, вымученное, но настоящее.

Он не выдержал. С хриплым криком он перевернул её, скинув с себя. Теперь он был сверху. Он вошёл в неё снова, глубоко, и начал трахать – быстро, яростно, почти безжалостно. Но что-то было иначе. Мадлен не лежала пассивно. Она вцепилась ему в спину ногтями, оставляя красные полосы, её стоны вырывались из горла хриплыми, животными звуками. Он схватил её руки, прижал их к матрасу над её головой, и, трахая её с неистовой силой, смотрел ей в глаза.

И в этот миг он содрогнулся. Конвульсия наслаждения, острее и глубже любой, что он знал, прокатилась по нему. Он кончил, изливаясь в неё с долгим, низким стоном, не отрывая взгляда от её зелёных, полных слёз, боли и странной победы глаз.

Он не встал сразу. Не ушёл, как делал всегда, считая миссию выполненной. Он остался лежать на ней, его тяжесть давила на неё, его дыхание было горячим в её волосах. Потом он медленно, почти неловко, свернулся рядом, лицом к ней. Его рука, будто сама по себе, легла на её живот. Он не смотрел больше в её глаза. Он смотрел куда-то в пространство над её плечом, его собственный разум был полем битвы, где только что рухнула одна, казавшаяся незыблемой, стена. Он не понимал, что происходит. Но чувствовал. Впервые в жизни – чувствовал что-то, кроме холодного расчёта и животной потребности. И это «что-то» было страшным, непонятным и… притягательным, как бездна. А рядом лежала сирена, что заманила его в эти воды. И он, против всех своих правил, не хотел уплывать.

Мадлен лежала неподвижно, придавленная не столько его весом, сколько гнетущей тяжестью случившегося. Сильная, горячая рука Вальтера лежала на её животе, чуть ниже пупка, там, где всего сутки назад что-то ещё теплилось. Вопреки всему — вопреки ненависти, страху, отвращению — её тело отозвалось на эту близость. В глубине, под слоем шока и горечи, тлел жаркий, постыдный уголёк. Ей понравилось. Не сам акт — грубый, местами болезненный, — а власть. Та крошечная, иллюзорная власть, которую она ощутила, когда он смотрел ей в глаза, когда он остался лежать рядом.

Её пугал не он сейчас, пугала она сама. Мысль о том, что он может проснуться, плюнуть на всю эту её игру в «нежность» и просто взять её снова, как взял бы вещь, бросив после этого, униженную и пустую, заставляла её внутренне сжиматься. Она не хотела признавать, что по своей воле, пусть и вынужденной, пусть и из страха, допустила его внутрь. Внутрь своего тела. А что насчёт ребёнка?.. Убил ли он его? После слов Фриды всё смешалось. Холодный, безжалостный разум, отключив эмоции, шептал: он спас тебя от медленного отравления и смерти. Как соединить эти два понятия — спасение и убийство? Невозможно. Одно она знала точно: ненависть была её фундаментом, её воздухом. Но чтобы выжить на этой ненависти, нужно было стать актрисой. Стать той, кого он захочет видеть рядом. Не Ирмой. Чем-то иным. Чем-то… интересным. Сильным.

Утром природный позыв разбудил её. Пространство рядом было пусто. Простыня сохранила вмятину от его тела, но он исчез. Мадлен встала, её мышцы ныли приятной, странной усталостью. Она набросила на себя скомканную на полу сорочку и, вышла из чёрной спальни в общую ванную комнату.

Она нашла его там. Вальтер лежал в огромной, золотой ванне, в которой её купали вчера. Вода была настолько горячей, что от неё поднимался густой, обволакивающий пар. Он лежал, запрокинув голову на край, глаза закрыты, мокрые волосы, лишённые укладки, падали на лоб. В расслаблении его лицо потеряло свою ледяную остроту, обнажив усталость и что-то первозданное, почти… человеческое. Если бы у неё в руках сейчас был нож… Пистолет… Любое оружие. Она бы, не колеблясь, вонзила, выстрелила. Уничтожила этого истукана, пока он был уязвим.

Но она была безоружна. Тихо, ступая босыми ногами по холодному каменному полу, она подошла к краю ванны.

– Ищешь меня или способ меня убить? – раздался его низкий голос. Он не открыл глаз. Лишь губы едва дрогнули.

Мадлен вздрогнула, но не отступила.

–Я ищу своего мужа, – ответила она, и её голос звучал ровно, без тени иронии или вызова. – После вчерашнего… хотелось понять, какие правила теперь.

Он медленно открыл глаза. Серые зрачки, затуманенные паром, уставились на неё сквозь дымку. В них не было ни удовлетворения, ни злобы. Был все тот же аналитический интерес.

–Правила не изменились. Ты моя жена. И ты родишь мне наследника. – Он провёл ладонью по поверхности воды, разгоняя пар. – Но ты можешь ходить свободно. В пределах наших покоев. И… можешь входить сюда без стука.

Это была не уступка. Это была констатация нового статуса. Она перешла из разряда «объекта» в разряд… «объекта с привилегиями».

– И...где наши покои? – спросила она.

Он смерил её взглядом, скользнув по полупрозрачной, прилипшей к телу от влажности сорочке.

– Я покажу.

Он вышел из воды. Вода хлынула с его тела, с мощных плеч, широкой спины, сильных ног. Он не смутился своей наготы, как не смущался бы, выходя из моря. Прошёл мимо нее, оставив мокрые следы на камне, и взял с вешалки просторный чёрный халат из толстого бархата, накинув его на себя. Он завязал пояс слабо, и полы распахнулись, открывая всё ту же, теперь уже знакомую ей, мощную физическую форму, сильную грудь.

– Идём, – бросил он через плечо и вышел из ванной не в чёрную спальню, а в другую дверь, которую она раньше не замечала.

Он повёл её по короткому, тёмному коридору, освещённому лишь тусклыми бра в виде скрюченных рук, держащих свечи. В конце была ещё одна дверь, массивная, дубовая. Он толкнул её.

Это были не просто покои. Это была супружеская квартира. Просторная, мрачная, роскошная. Высокие потолки, тёмные дубовые панели на стенах, тяжёлые гобелены с мрачными сценами охоты. В одном конце располагалась зона для отдыха с массивными кожаными креслами и низким столом из чёрного дерева. В другом — огромный камин, перед которым лежала шкура какого-то крупного зверя. Были здесь и книжные шкафы, заполненные старинными фолиантами, и даже небольшой рабочий стол Вальтера с аккуратно разложенными бумагами. И, конечно, в центре стояла кровать. Ещё более широкая, чем в «свадебной» комнате, с высокими резными столбами и тёмным, тяжёлым балдахином из плотного сиреневого бархата. Это было логово. Место, где он жил. И теперь — где будет жить она.

– Здесь ты будешь спать, – сказал Вальтер, указывая на кровать. – Здесь будешь есть. Здесь можешь читать, если умеешь. – Он подошёл к одному из шкафов, открыл его. Внутри висела одежда — мужская и… женская. Простые, но дорогие платья, халаты, бельё. – Это твоё. Не выходи за пределы этих комнат без сопровождения Фриды или меня. В остальном… делай что хочешь.

Он повернулся к ней. Его мокрые волосы уже начинали подсыхать, возвращаясь к привычной строгости. Халат распахнулся, и его взгляд снова стал тем самым — оценивающим, собственническим, но с новой, едва уловимой нотой.

–Ты доказала, что можешь быть… полезной не только маткой. Не разочаровывай меня. Завтра начнём цикл наблюдения за овуляцией. А сегодня… осваивайся.

Он кивнул в сторону комнаты, давая понять, что разговор окончен, и направился к своему рабочему столу, явно собираясь заняться делами. Мадлен осталась стоять посреди этого нового заточения. Оно было просторнее, роскошнее. В нём были книги и архивные бумаги. Это была клетка более высокого класса. Их клетка. И её задача была теперь не просто выжить в ней, а научиться быть в ней хозяйкой. Хоть и на птичьих правах. Она сделала шаг, её босые ноги утонули в густом, тёмном ковре. Первый шаг по новой, страшной, вымученной территории её жизни.

Мадлен зашла в боковую дверь, которую раньше приняла за шкаф, и обнаружила ванную комнату. Не просто уборную, а полноценное, отделанное тёмным мрамором помещение с огромной ванной, душевой кабиной и, наконец-то, унитазом. Она почти побежала к нему, и долгожданная возможность просто расслабиться, избавиться от внутреннего напряжения, стала маленькой, личной победой.

После, она долго стояла под душем, горячие струи воды смывали с кожи запахи страха, пота, его прикосновений и ароматных масел. Она тёрла кожу мочалкой почти до боли, до красноты, будто пытаясь стереть само воспоминание о прошедшей ночи. Когда она вышла, закутавшись в огромное, пушистое полотенце, Вальтера уже не было в общей комнате. Воздух был пуст и тих.

Она подошла к огромному, встроенному в стену шкафу из тёмного дерева и распахнула его. Внутри царил строгий порядок. С одной стороны висела его одежда — безупречные костюмы, рубашки, халаты. С другой — был выделен её угол. Платья. Только платья. Шерстяные, шёлковые, бархатные. Строгих, классических фасонов, в сдержанных, глубоких тонах: тёмно-синие, бордовые, изумрудные, чёрные, серые. Ничего похожего на её старые джинсы, растянутые худи или мягкие спортивные штаны. Здесь не было места небрежности. Здесь был дресс-код жены. Она выбрала простую, но дорогую на ощупь оливковую рубашку из шёлка и прямую чёрную юбку чуть ниже колен. Ткань приятно облегала тело. Пол с подогревом был тёплым и чистым, и мысль об обуви даже не возникала.

Волосы, ещё влажные, она оставила распущенными, чёрным водопадом спадающими на спину. Затем она подошла к главной, массивной двери. Ручка не поддалась. Дверь была заперта. Не вчерашним щелчком, а накрепко. Мадлен тихо, но с чувством, выругалась, мысленно обращаясь к Вальтеру. Он дал ей иллюзию свободы в пределах клетки, но границы клетки обозначил чётко.

Она вернулась в центр комнаты, её взгляд скользил по гобеленам, камину, креслам. Потом её привлёк рабочий стол Вальтера. Подойдя ближе, она увидела разложенные бумаги, испещрённые колонками цифр, схемами, графиками. Она была не экономистом, не стратегом, но некоторые слова цепляли взгляд: «Квота на пополнение», «Снабжение, сектор “Гамма”», «Формовочный цех. Ежемесячный план: 200 комплектов», «Инвентаризация огнестрела, склад №4». Это был не бизнес-план отеля. Это были отчёты о ресурсах, о производстве, о вооружении. Мурашки пробежали по спине. Это подтверждало её самые страшные догадки: «Убежище» было не просто сектой. Это была парамилитарная организация, готовившаяся к чему-то.

Она отошла от стола, почувствовав, что дальше вникать опасно, и направилась к книжным полкам. Они тянулись вдоль целой стены. Её взгляд скользил по корешкам: «Основы расовой гигиены», «Социальная дарвинистская теория», «Архитектура тоталитарного государства», «Анатомия и репродуктивная функция женщины», множество трудов по истории. Особенно много было книг, посвящённых периоду с 1939 по 1945 годы. История для Иохима и его последователей была не наукой, а священным писанием, учебником, который они, видимо, намеревались переписать.

Мадлен выбрала одну, в тёмно-коричневом переплёте, с простым, чётким тиснением: «1939-1945. Хроники возрождения и предательства». Судя по названию, это была не объективная история, а их версия. То, во что они верили.

Она взяла книгу и села на край огромной кровати. Мысли об побеге витали в голове, но наталкивались на холодную стену реальности. Куда? К матери-наркоманке? В мир, где её никто не ждал? Алтер был мёртв как и еёдитя. Оставалась только Абель. И она была здесь, в этом же отеле-крепости, хоть и в другой его части. Мадлен слышала, что Вальтер куда хуже Арчибальда в своём холодном, методичном безумии. И эта мысль, парадоксальным образом, успокаивала её страх за подругу. С Арчибальдом, с его взрывным характером, можно было как-то совладать, сыграть на эмоциях. С Вальтером же Абель, вероятно, просто не выжила бы. Значит, она жива, — сжала она мысленно.

Чтобы заглушить тревогу, она открыла книгу.

Текст был сухим, лишённым эмоций, но подбор фактов и их трактовка были чудовищны. Она читала не о Второй мировой войне, а о «Великой Санации». Вместо вторжения в Польшу автор описывал «упреждающее восстановление исторических границ Рейха и наведение порядка на деструктивных территориях». Битва за Британию именовалась «операцией по принуждению к миру упрямого, но морально разложившегося островного государства». Холокост, о котором Мадлен знала из школьной программы, здесь подавался в извращённых, завуалированных терминах: «масштабная программа биологического оздоровления континента, к сожалению, сопряжённая с необходимыми, но болезненными мерами по сегрегации и изоляции дегенеративных элементов».

На полях книги кто-то (почерк был старомодным, острым — возможно, Иохим) делал пометки. Возле абзаца о «неудачах на Восточном фронте» было выведено: «Ошибка — недооценка животной живучести низшей расы. Урок: очистка должна быть тотальной, без возможности регенерации». Возле описания работы лагерей: «Система эффективна, но требует гигантских логистических ресурсов. Для малого общества приоритет — внутренняя чистота, а не масштабные акции».

Мадлен читала, и её охватывало леденящее оцепенение. Они не просто изучали историю. Они извлекали из неё уроки. Ошибки Третьего Рейха, в их понимании, были не моральными провалами, а техническими недоработками. И они, в своём «Убежище», собирались создать улучшенную, компактную, более «чистую» версию того ада. Книга выпала у неё из рук на толстый ковёр с глухим стуком. Она сидела, уставившись в пространство перед собой. Теперь она понимала не только масштаб, но и глубину безумия. Она была не просто пленницей. Она была биологическим материалом в чудовищном, растянутом на десятилетия эксперименте по созданию «идеального» общества. И её единственный шанс заключался не в том, чтобы сбежать из клетки, а в том, чтобы научиться управлять тем, кто держал ключ. Даже если для этого придётся читать его безумные книги и притворяться, что ты их понимаешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

6глава

Мадлен закрыла первую книгу, чувствуя, как её разум отказывается принимать этот извращённый, методичный бред. Но вопрос грыз её изнутри. Почему именно евреи? Что такого они сделали, что их образ стал для Иохима и ему подобных абсолютным воплотом зла, "дегенеративным элементом", подлежащим тотальному уничтожению?

Она встала с кровати и снова подошла к полкам. Её взгляд выхватил более тонкий, но не менее потрёпанный том. Название было прямым и зловещим: «Феномен паразитизма: этнологическое и историческое исследование семитского племени».

Сжав челюсти, она взяла книгу и вернулась на своё место. То, что она начала читать, было не просто набором лозунгов. Это был псевдонаучный, изощрённо составленный пасквиль, призванный не просто очернить, а доказать неполноценность и опасность целого народа.

Книга начиналась не с современных событий, а уходила в глубь веков, выискивая и перевирая исторические факты. Мадлен читала, и её охватывало странное, леденящее чувство. Она видела знакомые, но искажённые до неузнаваемости образы.

Они описывались как врождённые паразиты. Не в переносном, а в буквальном смысле. Приводя в пример разрушение Иудеи римлянами в 70 году н.э., автор не писал о трагедии народа, а утверждал, что это был "естественный иммунный ответ здорового организма на инфицирование чужеродным, разлагающим элементом, отвергающим общеимперские законы и культуру".

Далее следовали "доказательства" их хитрости и двуличия. В качестве примера приводилась деятельность еврейских ростовщиков в средневековой Европе. Описывалось это не как вынужденная мера для выживания дискриминируемой группы, лишённой права владеть землёй, а как "генетически заложенная программа экономического вампиризма, систематическое высасывание жизненных сил из народов-хозяев через финансовые манипуляции и создание долговой зависимости". Упоминались гонения на евреев в Испании и Португалии конец XV века — но не как акт чудовищной жестокости, а как "поздняя, но необходимая хирургическая операция по удалению раковой опухоли из тела нации".

Современная история подавалась ещё более ядовито. Русская революция 1917 года трактовалась как "плод титанических усилий семитских мыслителей и исполнителей по уничтожению великой империи и установлению кровавой диктатуры интернационала, враждебного всем национальным государствам". Упоминались имена, статистика, всё подавалось с леденящей душу убеждённостью.

И тут Мадлен наткнулась на абзац, который заставил её кровь студить. Автор описывал "типичные поведенческие черты дегенеративного семитского типа": поверхностное обаяние для манипуляции, патологическую ложь в личных отношениях, неспособность к истинной верности, гипертрофированное чувство собственной значимости, сочетающееся с внутренней ущербностью, и глубинное, животное стремление к порче всего чистого и здорового — будь то кровь, культура или мораль.

Перед её глазами, словно призрак, встал Алтер.

Его обаяние, с которым он её соблазнил. Его постоянные, беспардонные измены. Его лживые оправдания, которые она так хотела принимать за правду. Его нарциссизм, его вера в свою исключительность, сочетавшаяся с каким-то внутренним надломом, который он заливал алкоголем и наркотиками. И её ненавистная беременность — плод этой связи, который, как оказалось, был с самого начала обречён, "испорчен" его нездоровой наследственностью и образом жизни.

Книга выстраивала чудовищную, но для её травмированного сознания — жутко логичную цепочку. Они не ненавидели евреев "просто так". Они видели в них воплощение всех пороков, угрозу самому существованию их выдуманной "чистой" расы. И каждый пункт из этого бредового списка она, к своему ужасу, могла проверить на примере одного-единственного человека, которого знала.

Она швырнула книгу на пол, как будто она обожгла пальцы. Это было не просветление. Это было отравление. Яд идеологии, смешавшись с её личной болью, предательством и утратой, начинал давать свои чёрные, уродливые всходы в её душе. Она не стала верить этой книге. Но она больше не могла просто отмахнуться от неё. Теперь она понимала источник их безумия. И это понимание было страшнее любого невежества. Потому что оно показывало, с какой бездной человеческой ненависти, облечённой в псевдологику, она теперь связана. И её собственный, горький опыт давал этой ненависти в её сознании опасную, личную опору.

Щелчок замка прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Мадлен вздрогнула и подняла голову от своих мрачных мыслей. Дверь открылась, и в проёме возник Вальтер. Он вошёл, бесшумно закрыв дверь за собой. Его взгляд, холодный и сканирующий, мгновенно обвёл помещение, задержавшись на смятой простыне, на ней самой, сидящей на краю кровати, и, наконец, на книге, лежавшей на тёмном ковре в нескольких шагах от неё. Переплёт был раскрыт, страницы мяты.

Уголок его губ дрогнул в едва заметной, но от этого ещё более зловещей усмешке. Он не стал сразу подходить к ней. Снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку одного из кресел, поправил манжеты рубашки.

– Осваиваешь библиотеку, – констатировал он, и его голос был ровным, без намёка на вопрос. Он медленно подошёл к упавшей книге, наклонился и поднял её, бережно стряхнув несуществующую пыль. Его пальцы провели по корешку. – «Феномен паразитизма». Интересный выбор для первого дня.

Мадлен молчала, её горло сжалось. Она чувствовала себя пойманной с поличным, хотя не совершала ничего запретного. Просто читала.

Он подошёл ближе и сел в кресло напротив неё, откинувшись на спинку. Положил книгу на колени, открыл на той самой странице, где описывались «типичные черты».

– Ну что, – начал он, и в его серых глазах зажёгся тот самый, холодный, аналитический огонёк, – нашла ли ты… сходства? Между сухими строками научного труда и живым, так сказать, экземпляром, с которым тебе довелось… контактировать?

Он не назвал Алтера по имени. Он назвал его «экземпляром». Как будто речь шла о подопытном кролике или редком насекомом.

Мадлен сглотнула, пытаясь найти голос.

– Я… я не понимаю, о чём ты, – пробормотала она, опуская глаза.

– Не лги, – отрезал он мягко, но так, что по её спине пробежали мурашки. – Это недостойно. Ты умна. Я видел это вчера. Ты провела параллели. Не можешь не провести. – Он постучал пальцем по странице. – Манипулятивное обаяние. Патологическая неверность. Лживость как базовая стратегия. Деструктивное влияние на здоровое окружение. Звучит знакомо?

Каждое слово било точно в цель, в её самые свежие, кровавые раны. Она вспомнила улыбку Алтера, его обещания, его руки на другой женщине, его пустые оправдания, свою беременность, закончившуюся кошмаром…

– Это… это просто книга, – выдохнула она, но в её голосе уже не было уверенности.

– Книга, – повторил он, и усмешка стала шире, – основанная на столетиях наблюдений. На исторических фактах. Не на эмоциях. Эмоции – это то, чем он тебя опутал. То, что заставило тебя закрывать глаза на очевидное. Ты носила в себе его отродье, Мадлен. И что? Оно было здорово? Оно было жизнеспособно? Или оно было таким же ущербным, как и его создатель?

Он встал и подошёл к ней, опуская книгу на покрывало рядом с ней. Он наклонился, его лицо оказалось близко к её.

– Ты не должна чувствовать вину. Ты была обманута. Твоё природное, здоровое женское начало было использовано в грязных целях. Мы… я… освободил тебя от этого. И теперь даю тебе знания. Чтобы ты больше никогда не стала жертвой. Чтобы ты понимала, с кем имеешь дело. Вне этих стен мир полон таких, как он. И они всегда будут стараться тебя использовать, испортить, уничтожить. Мы здесь – чтобы защитить от этого. Чтобы создать нечто чистое. Начинается это с чистоты мысли. А чистоту мысли начинается с понимания врага.

Он выпрямился, смотря на неё сверху вниз.

– Ты прочитала о симптомах болезни. Теперь ты знаешь диагноз. И знаешь, какое лечение мы применяем. Жестокое? Да. Но это хирургия. А хирургия не бывает приятной. Она бывает необходимой.

Он повернулся и пошёл к своему столу, оставив её сидеть с книгой, которая теперь казалась не просто бумагой и чернилами, а отравленным кинжалом, вонзенным прямо в её память, в её боль, в её сомнения. Он не кричал, не угрожал. Он убеждал. Холодно, логично, подкрепляя свои слова её собственным, ещё свежим горем. И самое страшное было в том, что в его чудовищной, извращённой логике была своя, леденящая душу стройность.

Мадлен сидела, сжимая в руках край покрывала, её костяшки побелели. Слова Вальтера висели в воздухе, ядовитые и неопровержимые. Она не хотела признавать их правоту. Признать — значило сделать шаг в сторону этой пропасти, встать на скользкий путь оправдания их безумия. Нет, — сопротивлялось что-то внутри. Это неправильно. Это не делает меня одной из них.

Но её собственное сердце, её боль, её обида на Алтера искали выход. И этот выход, чёрный и скользкий, предлагал он.

– Но… – её голос прозвучал тихо, она сама искала слабину в его железной логике, – но ведь это же… это же немцы начали! Они пришли и начали их убивать! Выселять! Забирать дома! Они были вынуждены покинуть свои земли, они стали беженцами! Они… они просто защищались!

Она выпалила это, цепляясь за обрывки школьных знаний, за общую, расплывчатую память о жертвах. Это была её последняя попытка отстоять хоть какую-то объективность, чтобы не дать яду его слов окончательно раствориться в её сознании.

Вальтер не рассердился. Напротив, он повернулся к ней, и в его глазах зажёгся азарт педагога, который наконец-то дождался вопроса от способного, но заблуждающегося ученика.

– Защищались? – он мягко парировал, сделав шаг к кровати. – От чего? От порядка? От закона? Германия никогда не была их землёй. Они пришли как гости. А потом стали вести себя как хозяева, как паразиты в теле здорового организма. Мы не начали их «уничтожать от безделья», как ты выразилась. Мы начали очищать страну от чужеродного, разлагающего элемента, который подрывал её изнутри. Который портил нашу кровь, нашу культуру, нашу экономику.

Он сел на край кровати рядом с ней, не касаясь, но его близость была давящей.

– Ты говоришь о землях. О домах. А я говорю о порядке. Чужак, не желающий жить по законам дома, в который пришёл, не имеет права жаловаться, когда хозяин показывает ему на дверь. Или, в случае неизлечимой болезни, применяет более радикальные методы.

Мадлен молчала, её аргументы таяли, как снег на раскалённой плите его безумной, но внутренне последовательной доктрины.

– И знаешь что самое интересное? – продолжил он, и его голос приобрёл ядовито-сладкие нотки. – Даже после того, как им, в итоге, выделили свой уголок, они показали свою истинную суть. Ты живешь в 2005 году, Мадлен. Ты смотришь новости? Или твой «экземпляр» только и говорил, что о себе?

Он ждал, но она лишь потупила взгляд.

– Им дали Палестину. Создали для них государство. А что они сделали? Они ответили на эту… скажем так, попытку исправить историческую несправедливость… войной. Бесконечными требованиями. Они не хотят мира. Они хотят всего. Им мало своего. Они, как та самая болезнь, стремятся захватить здоровую ткань вокруг. Они выселяют теперь уже других с их земель, строят стены, ведут себя как оккупанты на той самой земле, которую им «подарили». Где благодарность? Где мир? Нет его. Потому что сущность не меняется. Паразит всегда будет паразитом, в какую бы оболочку его ни поместили.

Он говорил спокойно, подбирая слова, как подбирают ключи к сложному замку. Он брал современные конфликты, перевирал и упрощал их до своей чёрно-белой схемы, и эта схема, увы, находила отклик в её воспалённом от горя и недавнего предательства сознании. Всё, что происходило с ней лично — обман, использование, разрушение — проецировалось теперь на огромную, незнакомую ей историческую картину, которую он так ясно и чётко для неё расставил.

– Ты ищешь оправдания для них, – подытожил он, его голос стал почти ласковым, что было страшнее любой угрозы. – Потому что тебя учили искать оправдания. Потому что твой «дружок» учил тебя оправдывать его подлость своей «несчастной судьбой». Но мы здесь учим видеть суть. Отбрось эмоции. Взгляни на факты. На историю. На то, что они творят сейчас. И тогда ты поймёшь, что наша работа — не безумие. Это гигиена. Гигиена расы. Гигиена планеты. И ты, очищенная от их скверны, теперь часть этого процесса. Не жертва. Участница.

Он встал, оставив её сидеть с книгой, с его словами, с новой, чудовищной «истиной», которая, как ржавчина, начинала разъедать последние остатки её прежнего мировоззрения. Она не стала одной из них. Но он сделал нечто страшнее: он посеял в ней семя сомнения в самой возможности их неправоты. А на удобренной личной болью и предательством почве такое семя могло прорасти с пугающей скоростью.

Вальтер встал с края кровати, его фигура снова приобрела деловую, отстранённую прямолинейность. Он подошёл к своему столу, взял тонкий, кожаный блокнот и вернулся, усаживаясь в кресло напротив. Он открыл блокнот, достал ручку.

– Теперь о насущном, – произнёс он, и его голос потерял философские интонации, став сугубо практическим. – Когда у тебя должна быть менструация?

Вопрос прозвучал так же буднично, как если бы он спросил о графике поставок. Мадлен почувствовала, как по её щекам разливается горячая волна стыда и гнева. Она сжалась.

– Как я могу это знать? – выпалила она, её голос дрогнул от возмущения. – Я даже не знаю, какой сегодня день! Я не знаю, сколько я здесь! Время в этой… этой дыре потеряло смысл!

Он поднял на неё взгляд, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на лёгкую, раздражающую усмешку.

– Дыра, как ты выразилась, оборудована лучше любой клиники в Париже. А сегодня – двадцать первое апреля, две тысячи пятый год. Запомни. Время здесь имеет первостепенное значение. Особенно твоё, биологическое.

Его издёвка, это спокойное попрание её личных границ, её смятения, злило её всё сильнее. Она чувствовала себя не человеком, а расписанием в его блокноте.

– И что? – спросила она, пытаясь скрыть дрожь в голосе под маской вызова. – Какие у тебя… планы? Конкретно. На меня.

Он отложил ручку, сложил руки на коленях.

–Конкретно? Ты восстановишь цикл. Мы проследим за овуляцией. Ты забеременеешь. Родишь сына. Затем, после необходимого перерыва и восстановления, снова забеременеешь. И родишь ещё одного. Моя цель – два наследника мужского пола. Минимум. Это оптимально для продолжения линии и династической стабильности.

Он говорил о её будущем, как о плане разведения породистых кобыл. Мадлен смотрела на него, и внезапно её охватило не только отвращение, но и любопытство отчаяния.

– И всё? – прошептала она. – Родить, отдать… а потом? Ты никогда не задумывался, что будет потом? Когда твои сыновья вырастут. Когда я… состарюсь. Или стану бесполезной, как Ирма. Что тогда? Задушишь у камина, как ненужную кошку?

Она ждала вспышки гнева, отпора, угрозы. Но Вальтер не двинулся. Он смотрел на неё. Долго. Его лицо было лишено выражения, но в глубине глаз, казалось, шевелились какие-то тени мыслей, которые он редко допускал до поверхности.

– Потом, – наконец произнёс он, и его голос был тише, но оттого ещё более весомым, – ты будешь матерью наследников. Матриархом новой ветви нашего древа. Ты будешь воспитывать их, вкладывая в них не слюнявые сказки, а понимание. Понимание их миссии, их крови, их долга. Ты, с твоим… неожиданным умом и силой, сможешь сделать из них не просто солдат, а лидеров. Ты станешь частью механизма. Важной частью. Не инкубатором, который выбрасывают после использования. А шестернёй, без которой механизм даст сбой.

Он сделал паузу, обдумывая свои слова, будто впервые формулируя это даже для себя.

– Старость, бесполезность… это понятия для слабого мира снаружи. Здесь ценность определяется вкладом в будущее. Ирма свой вклад не смогла сделать. Её дети были нежизнеспособны. Она сломалась. Ты – другая. Ты уже показала, что можешь быть полезной иначе. Поэтому твоё «потом» зависит от тебя. От того, как ты выполнишь свою часть работы сейчас и как подготовишь к работе наших сыновей – позже.

Он встал и повернулся к ней.

– Забудь о сказках со счастливым концом. Их не будет. Но будет порядок. Будет цель. Будет твоё законное место в иерархии, которое никто не оспорит. И, возможно, – он обернулся к ней, и в его глазах снова мелькнул тот самый странный, холодный интерес, – со временем, ты даже найдёшь в этом… удовлетворение. Как находишь его в хорошей, правильно выполненной работе. Ложись. Отдыхай. Завтра Конрад начнёт первичный осмотр и анализы.

Он вышел, оставив дверь в общие покои открытой, но его слова захлопнулись за ним с гулкой, железной окончательностью. Он нарисовал ей не будущее, а пожизненный контракт. Не любовь, а функциональный союз. Не свободу, а пожизненную службу в обмен на выживание и призрачный статус. И самое страшное было то, что в этом кошмаре была своя, чудовищная логика и даже какая-то перспектива. Перспектива не быть выброшенной. Быть нужной. Быть… важной. Это было хуже любого прямого насилия. Это была ловушка для разума, и он только что расставил её у неё на глазах.

Мадлен лежала на огромной кровати, слушая, как стихают его шаги за дверью. Непонимание щемило её сильнее страха. Почему он ушёл? Почему не остался, не лёг рядом, как это делает в фильмах муж? Она, разумеется, не хотела этого, но её план, её хрупкая стратегия выживания, строилась на обратном. Ей нужно было вызвать в нём хоть каплю привязанности, уважения, даже если это будет уважение к ценной вещи. О любви не шло и речи. Она была уверена: для него это слово было таким же абстрактным, как для рыбы – полёт. Она могла бы пойти за ним, потребовать… но её ненависть была сильнее. Она ненавидела его так же яростно, как и прежде.

Она подошла к шкафу, нащупала шёлковую ночнушку, переоделась и легла. Голод сводил желудок, но мысли возвращались к книгам, к его словам, которые, как черви, вползали в трещины её сознания. Она заснула тяжёлым, тревожным сном.

Утром её разбудил не свет, а его присутствие. Вальтер стоял у кровати, уже одетый, от него пахло холодным утренним воздухом и мылом.

– Вставай. Ты идешь к Конраду в лабораторию. Ничего не ешь, – его голос был лишен интонаций, как диктовка инструкции. – Анализ крови натощак.

Мадлен села на кровати, сонная, с взъерошенными волосами. Он швырнул ей на колени сложенное синее платье из лёгкой шерсти, строгое, с закрытым воротом-стойкой и длиной чуть ниже колен.

– Поторопись.

Мадлен взяла одежду и, не глядя на него, направилась в ванную.

– Переодевайся здесь, – бросил он ей вслед.

Она остановилась, развернулась. В её зелёных глазах, ещё мутных от сна, вспыхнул огонёк.

–А в туалет мне тоже здесь при тебе ходить? – выпалила она и, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью ванной.

Он остался стоять, и на его обычно неподвижном лице на миг мелькнуло что-то, похожее на удивление. Никто не говорил с ним так. Никто.

В ванной, умываясь холодной водой и натягивая платье, она шептала проклятия, обращённые к нему, пытаясь смыть с кожи ощущение его ночного прикосновения и утреннего бесцеремонного взгляда.

Когда она вышла, он, не говоря ни слова, схватил её за руку выше локтя и повёл из комнаты. Его хватка была твёрдой, но не грубой — скорее, собственнической. Они шли по лабиринту коридоров, и Мадлен, несмотря на страх, завороженно осматривалась. Архитектура поражала масштабом и мрачной изощрённостью: здесь были не просто проходы, а арки, лестницы, ниши с подсветкой.

Они вошли в знакомый лифт с золотой решёткой. Но на этот раз он поехал не вверх и не вниз к их покоям, а ещё глубже. Цифры на панели мелькали, уходя в отрицательные значения. Лифт мягко двинулся в сторону, скользя по горизонтальному тоннелю. Мадлен никогда не видела ничего подобного.

– Почему ты не ночевал в комнате? – спросила она, нарушая гулкую тишину.

Вальтер не повернул головы.

–Это ни к чему.

–Но мы же муж и жена, – настаивала она, играя свою роль.

–У нас была близость. Этого достаточно. Ты нужна мне для зачатия ребёнка. Всё остальное — театр и излишество. Я никогда не остаюсь с женщинами после секса. Да и секс, как правило, — это медицинская процедура.

Его слова были ледяной водой. Он был ещё страннее и холоднее, чем она думала.

–Почему же тогда ты остался вчера? – выдохнула она, глядя на его профиль. – Рядом со мной?

Он сжал челюсть. Мышцы на скуле напряглись. Действительно. Почему? Он не знал. Не было рационального объяснения. Просто… захотелось. Впервые за всю жизнь после механического акта ему захотелось не встать, не уйти, а остаться. Почувствовать тепло другого тела рядом, услышать его дыхание. Возможно, потому что вчерашняя близость не была «медицинской процедурой». В ней была ярость, борьба, странная взаимность и… удовольствие. Чистое, животное, не связанное с целью. Это сбивало с толку.

– Ты слишком много болтаешь, – отрезал он, заглушая собственные мысли.

Лифт остановился. Двери открылись, открыв стерильно-белый, светящийся коридор. Стены, пол, потолок — всё было белым и излучало холодный, бездушный свет. По бокам — герметичные двери с цифровыми панелями. Воздух пахл озоном и антисептиком.

Они подошли к одной из дверей. Вальтер приложил ладонь к сканеру. Дверь бесшумно отъехала. Внутри была лаборатория. Стекло, сталь, мерцающие экраны, сложное оборудование. И за центральным столом, в белом халате, с стетоскопом на шее и очками в тонкой оправе на носу, сидел Конрад. Он был моложе Вальтера, с более мягкими, но не менее сосредоточенными чертами лица. Его взгляд, умный и пронзительный, мгновенно оценил Мадлен, будто она была интересным клиническим случаем.

– Брат, – кивнул Конрад, вставая. – И… супруга. Мадлен, правильно? Проходи, садись.

Его голос был спокойным, почти вежливым, но в этой вежливости не было тепла. Была профессиональная отстранённость.

Вальтер подвёл её к креслу, похожему на зубоврачебное, и отступил к стене, сложив руки на груди. Он будет наблюдать.

Обследование было быстрым, точным и безжалостно интимным. Конрад не разговаривал с ней, он говорил о ней, обращаясь к Вальтеру и диктуя данные помощнице, тихой девушке в таком же белом халате.

– Давление в норме… следы лёгкой анемии, ожидаемо после процедуры… сердечный ритм устойчивый, немного учащён из-за стрессовой ситуации… – Его холодные пальцы щупали лимфоузлы на её шее, заглядывали в горло, светили в глаза офтальмоскопом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Потом подошла помощница и, ловко пережав её руку жгутом, взяла кровь из вены. Игла вошла холодно и безболезненно.

– Общий анализ, биохимия, полная гормональная панель, включая ХГЧ для подтверждения полного очищения, – монотонно перечислял Конрад. – Результаты через два часа.

Затем последовал гинекологический осмотр. Мадлен, стиснув зубы, позволила себя уложить на кушетку с стременами. Девушка работала быстро, профессионально, но каждое ее прикосновение, каждый металлический звук инструментов был унижением. Она измеряла, забирала мазки, что-то просвечивала датчиком УЗИ, изображение с которого выводилось на монитор и сообщала всё Конраду.

– Эндометрий в стадии восстановления, соответствует фазе цикла после недавнего медицинского вмешательства, – бормотал он. – Видимых повреждений, спаек нет. Матка сократилась до нормальных размеров. Яичники визуализируются, фолликулы присутствуют. Предварительно, овуляцию можно ожидать в течение следующих десяти-четырнадцати дней, при условии стабилизации фона. Рекомендую начать курс витаминов и легких гормональных модуляторов для выравнивания цикла и повышения вероятности зачатия здорового плода.

Все это время Вальтер стоял у стены, неподвижный, как статуя. Его серые глаза были прикованы не к мониторам, а к ней. К её лицу, искажённому от стыда и беспомощности, к её телу, обнажённому и беззащитному под ярким светом ламп и бесстрастными руками его брата. Он не чувствовал ревности. Он чувствовал собственность. И что-то ещё… странное возбуждение от этого зрелища. Его жена, его собственность, подвергалась самому тщательному, научному анализу, чтобы стать совершенным сосудом для его семени. Это была высшая степень контроля. И вчерашняя, дикая, неподконтрольная страсть и сегодняшняя, холодная клиническая процедура — две стороны одной медали. Власти.

Когда всё закончилось, и Мадлен, дрожа, натянула платье, Конрад подошёл к Вальтеру с цифровым планшетом.

–Физически здорова. Восстановление идёт быстрее, чем у предыдущего субъекта. Психологическое состояние… лабильное, но без признаков глубокого сопротивления или суицидальных тенденций. Пригодна для реализации программы.

Вальтер кивнул, взяв планшет, и бегло просмотрел цифры. Потом его взгляд снова упал на Мадлен. Она стояла, опустив голову, её пальцы судорожно застёгивали пуговицы на платье.

– Хорошо, – произнёс он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Он подошёл к ней, взял её за подбородок, заставив поднять голову. Его пальцы были твёрдыми. – Слышала? Ты пригодна. Следующий этап начинается сегодня. Витамины, режим, питание. А через две недели… мы приступим к главному.

Его взгляд скользнул по её губам, затем вновь встретился с её глазами. В этой белой, стерильной комнате, пахнущей лекарствами, между ними снова пробежала та самая, чёрная, опасная искра — смесь ненависти, страха, расчёта и того странного, необъяснимого влечения, которое зародилось вчера в чёрной спальне. Он видел не просто инкубатор. Он видел проблему, вызов и потенциал. И это делало её в его глазах бесконечно более интересной, чем покорная Ирма. Он отпустил её подбородок.

– Идём. Тебе нужно поесть.

И снова его рука легла на её локоть,властно направляя её к выходу. Но на этот раз в его прикосновении, сквозь привычную твёрдость, чувствовалась какая-то новая, неосознанная им самим настойчивость. Как будто он вёл не просто объект программы, а что-то, что стало занимать в его расчётах больше места, чем было отведено изначально.

Когда двери лифта закрылись за ними, отрезав белый, стерильный кошмар лаборатории, Мадлен вырвала свою руку из хватки Вальтера. Она остановилась посреди тёмного, уже знакомого ей коридора, её грудь высоко вздымалась от гнева.

– Как ты мог? – выдохнула она, её голос дрожал не от страха, а от ярости. – Как ты мог позволить… тому… тому парню смотреть на меня? Трогать? Видеть меня… – она не смогла подобрать слова, её щёки пылали от стыда и унижения.

Вальтер развернулся. Его лицо в полумраке было непроницаемым.

–Конрад – мой брат и лучший врач в нашем распоряжении. Это необходимая процедура. Для зачатия здорового ребёнка. Он не чувствует ничего, к чему ты намекаешь. Для него это работа. Он видел десятки женщин в таком состоянии.

– А я не «десяток женщин»! – почти крикнула она, её слёзы, которые она сдерживала в лаборатории, наконец хлынули, смешиваясь с яростью. – Я твоя жена! Или для тебя это тоже просто слово?

– Для меня это статус, – холодно парировал он. – А статус накладывает обязанности. Твоя обязанность – быть в идеальном физическом состоянии. Обследование – часть этого.

– Ты осквернил меня! – её крик эхом отозвался в каменном коридоре.

В его глазах мелькнула вспышка раздражения. Он шагнул вперёд, грубо схватил её за руку выше локтя так, что она ахнула от боли, и притянул к себе. Его лицо оказалось в сантиметрах от её.

– Если ты не успокоишься и не прекратишь эту сцену здесь и сейчас, – прошипел он, и его голос был низким, опасным, – я выбью эту дерзость из тебя так, что ты забудешь не только про свой стыд, но и как ходить. Поняла?

Он не ждал ответа. Рывком потянул её за собой обратно к лифту. Мадлен, подавленная силой и угрозой, безмолвно поплелась за ним, стиснув зубы, чтобы не зарыдать. В лифте она стояла, выпрямившись в струнку, как солдат на плацу, но слёзы текли по её щекам беззвучными, горькими ручьями. Она чувствовала себя осквернённой. Не только физически. Её достоинство, её право на стыд, на личные границы — всё было растоптано под предлогом «необходимости».

Вальтер бросил на неё взгляд. Увидел её напряжённую позу, подбородок, задранный вверх, и эти упрямые, беззвучные слёзы. Уголок его губ дрогнул в ухмылке. Даже сейчас, раздавленная, она пыталась сохранить остатки гордости. Он снова убеждался: эта девушка была сделана из другого теста.

– Перестань реветь, – бросил он сухо, когда лифт остановился.

Мадлен резко вскинула голову, её зелёные глаза, полные слёз, метнули в него такой взгляд ненависти, что, казалось, мог бы прожечь сталь. Она грубо вытерла лицо тыльной стороной ладони, смазав слёзы по щекам, и, не дожидаясь, вышла из лифта первой. Он последовал за ней, снова взяв её под локоть, но уже без прежней грубости — скорее, направляя.

Он повёл её через огромное, похожее на атриум пространство с высокими сводами, и через массивную каменную арку они вошли в ресторан. Мадлен, несмотря на всю свою обиду, не могла не удивиться. Это был не просто зал для трапезы. Это был изысканный ресторан в стиле ар-деко с низким светом, белоснежными скатертями, хрустальными бокалами и тихой, фоновой музыкой. Здесь, в глубине этого ада, был свой мир — мир роскоши и порядка.

Их усадили за уединённый столик у стены. Мадлен, с надутым, обиженным видом, взяла в руки меню из толстой кожи. Её глаза широко раскрылись. Изысканные блюда, названия которых она едва могла прочитать. Но суть была ясна: еда. Настоящая, красивая, пахнущая. Аппетит, заглушённый стрессом и унижением, проснулся с дикой силой.

Подошёл официант, немой и почтительный. Вальтер взглянул на Мадлен, ожидая.

– Я хочу… – она начала, голос её ещё дрожал, но уже от предвкушения. – Два стейка. До конца прожаренные. С жареной картошкой и соусом… перцовым. И… шоколадный торт. Самый большой. И горячий шоколад. С пенкой.

Она посмотрела на официанта с такой освещённой изнутри надеждой улыбкой, что тот, даже будучи вышколенным, чуть не дрогнул. Она уже представляла, как будет разрывать сочное мясо, как растает во рту шоколад…

– Запиши то, что сказала девушка, – произнёс Вальтер, не отрывая взгляда от Мадлен. – И добавь к её заказу стакан воды комнатной температуры, стейк из белой рыбы, приготовленный на пару, и овощной салат без заправки. Спасибо.

Официант кивнул и исчез. Мадлен смотрела на Вальтера с неподдельным состраданием и брезгливостью.

– Ты всегда так ешь? – спросила она, забыв на миг про свою обиду.

– Эффективное тело требует эффективного топлива, – отрезал он, его взгляд был холоден.

Она хотела что-то сказать, вспомнила его угрозу в коридоре и решила сменить тактику. Обида ещё клокотала внутри.

– Ты так и не ответил, – начала она, стараясь говорить ровно. – Где ты был прошлой ночью?

– Я не обязан отчитываться перед тобой о каждом своём шаге, – раздражённо ответил он.

– Я твоя жена! – парировала она, в голосе снова зазвучали нотки вызова.

–Единственное, что ты должна знать как жена, – его голос стал тише, но оттого опаснее, – это как зачать, выносить и родить мне сына. Всё остальное — шум.

– Я ненавижу тебя, – выдохнула она, и в её словах не было истерики, только холодная, горькая правда. – Я буду молиться, чтобы ты умер самой мучительной смертью. Каждый день.

Он наклонился через стол, его глаза сузились.

–Как ты смеешь говорить такое своему мужу?

–Я вышла за тебя не от большой любви, – бросила она в ответ, её зелёные глаза блестели. – Ты меня похитил. Ты убил моего ребёнка. Ты держишь меня здесь. Это не брак. Это плен.

– Я убил бы тебя здесь же, – прошипел он, – если бы не одно «но». Мне тридцать пять. У меня нет наследников. А они нужны. Нужны сейчас. Чтобы я мог передать им всё. Знания. Власть. Порядок. Чтобы они продолжили дело. У меня нет времени искать и растить другую. Ты… подходишь. Несмотря на твой язык.

— Ты просто старый кусок!...

В этот момент подошёл официант с подносом. Аромат жареного мяса и картофеля ударил в нос Мадлен. Он поставил перед ней два сочных, дымящихся стейка с золотистой картошкой, огромный кусок шоколадного торта и высокий бокал горячего шоколада. Перед Вальтером возникла пресная, паровая рыба и миска с зелёными овощами.

Лицо Мадлен осветилось. Она забыла про спор, про ненависть, про всё. Она схватила нож и вилку, её пальцы дрожали от нетерпения…

И в этот миг Вальтер протянул руку. Спокойно, без предупреждения, он поменял их тарелки местами. Теперь перед ним стояли её стейки и торт, а перед ней — его паровая рыба и салат.

Мадлен застыла с вилкой в руке, её лицо выражало полное, абсолютное недоумение, которое быстро сменилось взрывной яростью.

– Что ты делаешь?! – прошипела она, её голос сорвался на визг.

– Корректирую твой рацион, – невозмутимо ответил он, разрезая кусок её стейка. Мясо хрустнуло под ножом, сок брызнул на белую скатерть. – С сегодняшнего дня ты на специальной диете. Высокобелковая, но с минимальным содержанием жиров и простых углеводов. Никакого красного мяса, жареного, сладкого. Рыба, птица, овощи, крупы, витамины. Как у меня. Для оптимального состояния репродуктивной системы и здоровья будущего плода.

– Отдай! – она рванулась через стол, пытаясь схватить свою тарелку обратно. – Это моя еда! Ты не имеешь права! Ты даже есть нормально не даёшь!

Он поймал её запястье в воздухе, его хватка была как тиски.

–Сиди. Смирно. И ешь то, что тебе положено, – его голос не терпел возражений. – Или я велю унести и это, и ты будешь до вечера пить воду. Выбирай.

Они смотрели друг на друга через стол — он, спокойно пережёвывая её стейк, она, дрожа от бессильной ярости, сжимая в свободной руке вилку так, что металл впивался в ладонь. Он отнял у неё не просто еду. Он отнял последнюю иллюзию выбора, даже в такой мелочи. Он контролировал всё. Даже то, что она кладёт в рот. Мадлен медленно, с ненавистью в каждом движении, опустила вилку к бледной, паровой рыбе на своей тарелке. Она взяла кусок, поднесла ко рту. Он был безвкусным, как вата. Слёзы снова подступили к глазам, но теперь это были слёзы не только от унижения, но и от глубокого, животного разочарования. Вальтер наблюдал за ней, и в его глазах читалось холодное удовлетворение. Порядок был восстановлен. Дисциплина — наложена. Она снова была на своём месте. В клетке. И даже кормили её теперь по расписанию и правилам хозяина.

7глава

Следующие несколько дней текли, как густая, безвкусная каша, которую ей приносили. Мадлен проводила их в просторной тюрьме своих покоев. Её единственным занятием были книги с полок. Она избегала идеологических трактатов, выискивая те, что были похожи на исторические хроники, с датами, цифрами, фактами. И против своей воли, с леденящим душу чувством, она убеждалась. Факты, изложенные там, подкреплённые документами, фотографиями, выдержками из законов, рисовали картину, которую нельзя было просто отбросить. Картину ростовщичества, обособленных общин, участия в революционных движениях, финансовых кризисов… Слишком много совпадений, слишком много «тёмных пятен» в истории, которые аккуратно выстраивались в чёткую, пугающую схему.

Но даже сквозь эту нарождающуюся уверенность в «порочности» целого народа, в её душе теплился крошечный огонёк здравого смысла: не бывает народов, состоящих только из плохих или только из хороших. Просто, видимо, среди них плохих… больше. Эта мысль была её последним бастионом против полного поглощения их идеологией.

Вальтер появлялся редко. Он заходил ненадолго, задавая один и тот же сухой, медицинский вопрос: «Кровь пошла?». Он интересовался лишь её циклом, её функцией. И с каждым таким визитом Мадлен хотела видеть его всё меньше. Его присутствие было напоминанием о её положении, о насилии, о потере.

Она тосковала по Абель до боли в груди. Но Вальтер был непреклонен: «Нет». Она была в изоляции.

Обед был очередным испытанием. Та же женщина в сером платье принесла поднос. На нём лежала бледная, отварная куриная грудка без кожи и соли, порция пресной гречневой крупы и несколько соцветий паровой брокколи. Мадлен смотрела на эту безвкусную массу, и её пальцы сжимали нож — обычный столовый нож с тупым лезвием. Она представляла, как вонзает его не в мясо, а в сердце Вальтера. В его холодную, бездушную грудь. За всё. За её уничтоженное «я», за превращение в инкубатор, за этот бесконечный, пресный ужас.

Женщина вернулась, чтобы забрать поднос. Мадлен, затаив дыхание, наблюдала, как та собирает посуду. Нож лежал у неё на коленях, скрытый складками платья. Женщина, не глядя на неё, ушла, и Мадлен, сердце колотясь как бешеное, побежала к кровати и засунула нож под подушку. Горячая волна адреналина и страха захлестнула её. Она встала, чтобы вернуть книгу на полку, успокоить дрожь в руках.

И в этот момент дверь открылась. Вошёл Вальтер.

Он был без пиджака, в рубашке с расстёгнутым воротом. Его взгляд, скользнув по ней, упал на книгу в её руках.

– «Экономические кризисы и роль международного капитала в XX веке», – прочёл он название. Усмешка тронула его губы. – Перешла от теории к практике? Ищешь подтверждения?

Мадлен молча поставила книгу на полку, отвернувшись к окну, будто разглядывая узоры на портьерах.

– Меня тошнит от твоих книг, – бросила она через плечо, голос её был напряжённым. – И от твоей еды. И от этой комнаты. И от тебя.

Он не среагировал на выпад. Подошёл ближе.

–Ещё нет? – спросил он своим обычным, бесстрастным толом.

–Чего? – обернулась она, хотя прекрасно поняла.

–Менструации. Прошло достаточно дней после очищения. Цикл должен восстановиться.

– О чём ты говоришь?! – взорвалась она, её сдерживаемые дни эмоции хлынули наружу. – Ты спрашиваешь меня об этом, как о погоде! Ты превратил меня в… в график! Ты даже имя моё, кажется, забыл!

– Имена не важны, – парировал он, делая шаг вперёд. – Важна функция. Твоя функция сейчас – быть готовой к зачатию. И твоё тело не выполняет её.

– Может, оно просто не хочет выполнять? – выкрикнула она, отступая к кровати. – Может, оно отторгает саму мысль о тебе? О твоём семени?

Его лицо осталось неподвижным, но в серых глазах что-то зашевелилось. Опасное. Нетерпеливое.

–Тело – механизм. Его можно настроить. А непокорность… лечится.

– Не подходи ко мне, – прошипела она, чувствуя, как спина упирается в столбик кровати.

Он не послушал. Он подошёл вплотную. Его дыхание, пахнущее мятой и чем-то металлическим, коснулось её лица.

–Ты забыла, кто здесь хозяин? – его голос стал тише, но оттого ещё более весомым. – Забыла, что твоя «личность», как ты это называешь, сейчас – это то, что я позволяю тебе иметь. И я могу это забрать. Сейчас.

Его рука взметнулась, схватила её за подбородок, заставляя смотреть вверх.

–Ты будешь выполнять свою функцию. Добровольно или нет. Выбор за тобой. Но твоё тело будет готово. Сегодня. Сейчас.

Он толкнул её на кровать. Мадлен ахнула, ударившись спиной о матрас. Он навис над ней, одной рукой прижимая её плечи, другой начал рвать на ней платье. Тонкая шерсть затрещала по швам.

– Нет! Вальтер, нет! – закричала она, отчаянно вырываясь, бьётся руками, пытаясь ударить его.

– Замолчи! – он рычал, его лицо было искажено не страстью, а холодной, яростной решимостью подчинить, сломать сопротивление. Его пальцы впились в её бёдра, грубо раздвигая её ноги. – Ты слишком долго играешь в свою игру. Пора вспомнить, в чьём ты доме. В чьей ты власти.

Его сила была подавляющей. Он прижал её к матрасу всем своим весом. Одна его рука зажала её запястья, пригвоздив их к кровати над головой. Другой он стаскивал с себя ремень, расстёгивал брюки. Мадлен выла от ужаса и бессилия, её тело извивалось под ним, но он был как скала.

– Я тебя убью! – рыдала она, захлёбываясь слезами и яростью. – Я клянусь, убью!

– Попробуй, – прошипел он ей в ухо, его губы коснулись её кожи, и это прикосновение было отвратительным. – Но сначала сделай то, для чего ты создана.

Он грубо втолкнул себя в неё. Боль, острая и разрывающая, пронзила её. Она вскрикнула, её тело напряглось в дуге отчаяния. Но он не останавливался. Он начал двигаться — не с ритмом страсти, а с методичной, разрушительной силой, как будто долбил стену. Каждый толчок был ударом, унижением, стиранием последних следов её воли.

– Вот видишь, – его голос, хриплый от усилия, звучал прямо над её ухом, – никакой тайны. Никакой личности. Только биология. Только функция. И ты её выполнишь. Как бы ты ни сопротивлялась.

Он трахал её с жестокой, безэмоциональной эффективностью. Его глаза, холодные и сосредоточенные, наблюдали за её лицом, искажённым болью и ненавистью, как будто изучая реакцию подопытного животного на раздражитель. Пошлость происходящего была не в сладострастии, а в этом полном, циничном отрицании всего человеческого в ней. Он использовал её тело как инструмент, как полость, которую нужно заполнить, чтобы получить результат.

Мадлен перестала кричать. Её рыдания стали беззвучными, тело обмякло, подчинившись неизбежности. Она уставилась в балдахин над кроватью, её разум отделился от того, что происходило внизу. Она думала о ноже. О холодной стали под подушкой, в сантиметрах от её зажатых запястий. Эта мысль была единственным якорем, единственным лучом в кромешной тьме этого насилия.

Он кончил с коротким, резким выдохом, не поцеловав её, не прошептав ни слова. Просто завершил процесс. Затем отстранился, поднялся с кровати, поправляя одежду с тем же бесстрастием, с каким врач снимает перчатки после операции.

Он посмотрел на неё, лежащую разорванную, плачущую, но уже тихую.

–В следующий раз, – сказал он ровным тоном, – можешь не сопротивляться. От этого больнее. И эффективность процедуры не повышается.

Он повернулся и вышел, оставив дверь открытой, будто демонстрируя, что бежать ей всё равно некуда. Мадлен лежала неподвижно, чувствуя боль, стыд и всепоглощающую, леденящую ненависть. Её рука медленно, как у сомнамбулы, потянулась под подушку. Пальцы нащупали холодную металлическую рукоять ножа. Она сжала её так сильно, что сталь впилась в ладонь. Теперь у неё было оружие. И одна-единственная, ясная, как лезвие, мысль: он должен умереть. Прежде, чем он сломает её окончательно. Прежде, чем он получит от неё то, чего хочет.

Мадлен лежала, уставившись в узор балдахина, её тело было пустым сосудом, наполненным только болью и жжением. В дверном проёме возникла тень. Вальтер. Она перевела на него взгляд, её глаза были красными от слёз, пустыми от шока.

И тут из-за его спины, из коридора, донёсся яростный, срывающийся крик:

– ВАЛЬТЕР!

Это был голос Абель. Голос, полный такой неистовой ярости и отчаяния, что он, казалось, мог раскалить камень. – Открой! Я убью тебя, слышишь?! Открой эту чёртову дверь!

Вальтер бросил на Мадлен быстрый, непроницаемый взгляд, затем резко захлопнул дверь, заглушив крики. Щёлкнул замок.

Мадлен зарыдала с новой силой. Абель знала. Абель была здесь. И она ничего не могла сделать. Она с трудом поднялась, её ноги подкашивались, и, шатаясь, подошла к двери, прижавшись к холодному дереву ухом. Голоса уже стихли. Их увели. Заглушили.

– Открой! – закричала она сама, из последних сил ударив кулаком в дверь. – Ублюдок! Тварь! Я тебя убью! Убью!

Она била, пока костяшки не заскрипели, пока боль в руках не сравнялась с болью в душе. Потом силы оставили её. Она сползла по стене на пол, прижав колени к груди, и залилась беззвучными, сотрясающими всё тело рыданиями. Вся её бравада, всё её «я не Ирма» разлетелось в прах. Она была просто девушкой. Испуганной, изнасилованной, раздавленной.

Она не знала, сколько просидела так. Ноги затекли, тело ломило. Она поднялась и поплелась обратно к кровати, к своему месту заключения. Разорванное платье болталось на ней, а жгучая боль между ног была постоянным, унизительным напоминанием.

Она встала и, как лунатик, подошла к книжным полкам. Нужно было что-то делать. Думать. Планировать. Но в голове был только белый шум ярости и желание убить.

И в этот момент дверь с грохотом распахнулась. Ворвался Вальтер. Его лицо было бледным, но не от раскаяния, а от какого-то другого, острого напряжения. На левой щеке уже запеклась тонкая, алая полоска от её ногтей. Он даже не обратил на это внимания.

– Быстро, собирайся. Уходим, – выпалил он, его голос был резким, командирским.

Мадлен смотрела на него. Его слова не доходили. Она видела только его лицо. Лицо того, кто только что надругался над ней. В её глазах горела ненависть, чистая и неразбавленная.

– Слышишь?! – он шагнул вперёд. – Нам нужно убираться отсюда! Сейчас же!

Она не слышала. Из её горла вырвался низкий, хриплый звук, и она схватила первую попавшуюся книгу с полки – тяжёлый том в кожаном переплёте – и швырнула в него со всей силы. Книга ударила его в грудь, он даже не пошатнулся, лишь лицо его исказилось от ярости и нетерпения.

– Прекрати! – рявкнул он, но она уже хватала следующую, и следующую. «Основы расовой гигиены», «История падения Рима», «Анатомический атлас» — всё летело в него, тяжёлые фолианты больно били по плечам, по рукам. Она кричала, проклинала, изливая в этом безумном метании всю свою боль, унижение, отчаяние.

– Мадлен, хватит! Там… – он пытался перекричать её, увернуться, подойти ближе. – Нас нашли! Полиция здесь! Нужно бежать!

Но она была глуха. Она видела только цель. Его. Он посмел.

Ему наконец удалось подойти вплотную, схватить её за руки. Она вырывалась, царапалась. И тогда он, потеряв последние остатки терпения, отвесил ей сильнейшую пощёчину. Удар был настолько мощным, что у неё потемнело в глазах. Она рухнула на край кровати, оглушённая, с губами, распухшими от удара.

– Вставай! – орал он, наклоняясь к ней, его лицо было искажено яростью и странной паникой, которую она видела впервые. Он схватил её за разорванный ворот платья и рванул на себя, чтобы поставить на ноги.

И в этот миг её рука, будто сама собой, метнулась под подушку. Пальцы нащупали холодную, знакомую рукоять. Она не думала. Действовал инстинкт, тот самый, что кричал «убей!».

Когда он тянул её к себе, она, с силой отчаяния, вырвав руку, нанесла резкий, режущий удар.

Нож скользнул по его лицу. Не глубоко, но достаточно. От угла рта почти до скулы расцвела ярко-алая линия, будто у него появилась вторая, кровавая улыбка.

Вальтер ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и отшвырнул её от себя. Она снова упала на пол. Он схватился за лицо, его пальцы окрасились алым. Он смотрел на кровь на своей руке, потом на неё. В его глазах было нечто невыразимое: шок, ярость, и… дикое, почти звериное удивление.

Мадлен, воспользовавшись его замешательством, вскочила на ноги и бросилась к двери. Она дернула ручку – дверь была не заперта! Он не успел!

– Мадлен! – его рёв, полный ярости и боли, преследовал её, когда она выскочила в коридор.

Она мчалась, не разбирая пути, её сердце колотилось так, что, казалось, лопнет. Коридор был не пуст. Повсюду бежали люди. Слуги, охранники, члены «семьи». Все кричали, толкались, несли вещи. В воздухе витала паника. Что-то случилось. Что-то серьёзное.

Она пыталась пробиться к лифту, но толпа сносила её с ног. Внезапно чья-то рука крепко схватила её за запястье.

– За мной! Быстро!

Это была Фрида. Её лицо было белым от страха, но глаза горели решимостью. Она тащила Мадлен в сторону от основного потока, к служебной лестнице.

– На нас напали! Полиция! Они окружили отель! Говорят, заложили взрывчатку в основные опоры! Всё рухнет! – выкрикивала Фрида на бегу, её слова обрывались от одышки. – Есть потайной выход… тоннель…

Они ворвались в лифт для персонала, старый и скрипучий. Фрида судорожно стала нажимать кнопку нижнего этажа, её взгляд был прикован к концу коридора, откуда доносился знакомый, яростный рёв. Из полумрака, с окровавленным лицом, как призрак мщения, выбежал Вальтер. Он увидел их.

– МАДЛЕН! – его крик пронзил гул паники, полный такой первобытной ярости, что у Мадлен похолодела кровь.

Двери лифта с мучительной медленностью начали сходиться. В последний миг она увидела, как он, с диким лицом, бросился вперёд, но металлические створки захлопнулись, отрезав его образ, его ярость, его кровь.

Лифт с грохотом и скрежетом понёсся вниз, в самое нутро земли. Фрида, дрожа, обняла себя.

– Тоннель, он старый… ведёт в лес… – бормотала она.

Они выскочили в какой-то сырой, тёмный подвал, пахнущий плесенью и землёй. Фрида, не останавливаясь, повела её по узкому, вырубленному в скале тоннелю. Воздух был спёртым, слышался только их прерывистый бег и далёкий гул сверху, который вдруг перерос в оглушительный, сокрушающий РЁВ. Земля под ногами содрогнулась, с потолка посыпались каменная крошка и пыль. Первый взрыв.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Бежим! – закричала Фрида, и они понеслись вперёд, почти не видя дороги.

Наконец они наткнулись на другую шахту – ржавый, аварийный лифт, похожий на клетку. Вскарабкались внутрь. Механизм заскрежетал, и они медленно поползли вверх. Ещё один взрыв, ближе. И ещё. Казалось, гора обрушивается им на головы.

Когда они вывалились на поверхность, это было не через парадный вход, а из расщелины в скале, замаскированной под вывороченный корень дерева. Они оказались в густом, тёмном лесу. Ночь, холодный воздух, запах хвои и свободы, смешанный с запахом гари, доносившимся со стороны «Убежища».

Они побежали, спотыкаясь о корни, хватая ртом воздух. И вдруг, в просвете между деревьями, вдалеке, Мадлен увидела вспышки. Не взрывов, а огненных выстрелов. И свет — не пожара, а прожекторов. И полицейские сирены, приглушённые расстоянием.

– Абель… – прошептала она, её сердце сжалось. Её подруга была там. В эпицентре этого ада.

– Бежим дальше! – тянула её Фрида. – Нельзя останавливаться! Они могут искать беглецов!

Мадлен бросила последний взгляд на огненное зарево, рвущее ночное небо на месте, где был её личный ад, и побежала вглубь леса, в неизвестность, унося с собой боль, нож с чужой кровью и имя подруги, оставленной в пылающем аду.

Фрида и Мадлен бежали, пока их лёгкие не стали рваться на части от ледяного воздуха и нехватки кислорода, а ноги не превратились в свинцовые колоды. Мадлен, споткнувшись о корень, едва не упала и, хватая ртом воздух, прохрипела:

– Стой… не могу… остановись…

Фрида тоже замерла, опираясь о ствол сосны. От «Убежища» их отделяли уже, казалось, километры леса. Света пожара не было видно, лишь глухой, непрерывный гул взрывов и редкие, отдалённые очереди накладывались на тишину ночного леса.

– Почему… – Мадлен вытерла пот со лба, её руки дрожали, – …почему ты мне помогаешь?

Фрида, отдышавшись, посмотрела на неё прямо. В её глазах не было былой робости, только усталая решимость.

–Я не тебе помогаю. Я себе помогаю. Я больше не могу там жить. Не хочу. Я хочу видеть солнце, когда захочу. Дышать воздухом, который не пахнет антисептиком и страхом. Жить… просто жить. Как все.

Мадлен молчала. Эти слова были так просты и так недостижимы для них обеих ещё несколько часов назад. Теперь они были здесь, в лесу, в кромешной тьме, без карты, без плана, без понятия, куда идти.

– Мы… куда? – прошептала Мадлен.

– Если идти всё время в одну сторону, – сказала Фрида, глядя на звёзды, едва видные сквозь кроны, – когда-нибудь обязательно во что-нибудь упрёшься. В дорогу, в реку, в деревню.

Они шли ещё несколько часов, пока силы не покинули их окончательно. Ноги подкашивались, веки слипались. Они нашли относительно сухое место под огромной, раскидистой елью и рухнули на мягкий, хоть и холодный, ковёр из хвои.

Холод пробирал до костей. Мадлен съёжилась, пытаясь сохранить тепло. Она закрыла глаза и попыталась представить. Город. Свет фонарей, запах кофе из уличных кафе, голоса прохожих. Она в полицейском участке, ей дают тёплый плед, а рядом, живая и невредимая, сидит Абель, сжимая её руку. Потом – маленькая квартирка, солнечный свет из окна, тишина. Вальтер — лишь страшный, отдалённый кошмар, который постепенно забудется. Он должен был погибнуть в том взрыве. Он должен.

Она открыла глаза и посмотрела на Фриду, которая, обняв колени, сидела напротив, её лицо было бледным в полумраке.

–Фрида, – тихо сказала Мадлен. – Если ты… проснёшься первой. Не уходи. Не оставляй меня. Пожалуйста.

Фрида подняла на неё взгляд. В её глазах было что-то сложное – и жалость, и понимание, и собственная, глубокая тревога.

–Ты… как ты умудрилась? – спросила она, голос её был беззвучным шепотом. – Рядом с ним. Остаться… целой. В сознании.

– Целой? – горько усмехнулась Мадлен. Она почувствовала знакомое жжение между ног. – Он использовал меня как инструмент. Как вещь. Разве это «целой»?

Фрида кивнула, как будто что-то для себя подтвердила.

–Это и есть его суть. Он никогда… он никогда не знал, что такое чувства. Что такое заботиться о ком-то. Беспокоиться. Любить. Для него люди – функции. Ты была функцией по рождению наследника. Я была функцией по поддержанию его здоровья и здоровья его жён. Он… он не человек. Он механизм. Очень сложный, очень опасный, но механизм.

Она помолчала, а затем сказала с какой-то странной, леденящей серьёзностью:

–И если… если он вдруг тебя найдёт. Выживет. Найдёт – у него на это ресурсы. Единственный шанс… единственный, понимаешь? – её глаза сверкнули в темноте, – это не бежать. У тебя этого никогда не получится. А попытаться… сделать его человеком. Настоящим. Вложить в этот механизм хоть каплю человечности. Иначе… он просто сломает тебя, как сломал Ирму. Или выбросит, как ненужную деталь.

Мадлен содрогнулась. Она не допускала даже мысли, что он мог выжить. Нет. Он сгорел. Его раздавило. Он умер.

–Он мёртв, – резко сказала она. – И я никогда больше его не увижу.

Фрида ничего не ответила. Она лишь глубже закуталась в свой тонкий халат.

– Обещай, – снова прошептала Мадлен, чувствуя, как её накрывает волна истощения. – Не уходи.

– Обещаю, – тихо отозвалась Фрида.

Мадлен закрыла глаза и провалилась в короткий, беспокойный сон, полный образов: окровавленное лицо Вальтера, крик Абель, огонь, падающие стены.

Она проснулась от крика. Пронзительного, короткого, полного боли и ужаса. Её сердце ёкнуло. Она вскочила. Фриды рядом не было.

– Фрида?! – позвала она, её голос сорвался.

Ещё один стон, уже ближе. Мадлен бросилась на звук, продираясь через кусты. Она выскочила на небольшую поляну и замерла.

Фрида стояла, скрючившись, её лицо было искажено мукой. Её нога, почти по колено, была зажата в железных челюстях старого, ржавого капкана на медведя или волка. Кровь уже пропитывала ткань её штанов.

– Фрида! – бросилась к ней Мадлен.

– Беги! – закричала Фрида, её глаза были полны не боли, а панического ужаса. Она смотрела не на Мадлен, а куда-то за её спину. – БЕГИ!

Хлопок. Негромкий, сухой, совсем не похожий на выстрелы в «Убежище». На лбу Фриды, чуть выше правой брови, появилась аккуратная, алая дырочка. Её глаза застыли, полные того же немого предупреждения. Она беззвучно осела на землю, как тряпичная кукла, всё ещё зажатая в капкане.

Мадлен остолбенела. Не могла пошевелиться. Её мозг отказывался понимать. Совсем недавно… говорили… под деревом…

– Живой! Живой и невредимой! – раздался чей-то резкий, командирский немецкий голос из чащи.

Мадлен медленно, как в кошмаре, обернулась. Из-за деревьев вышли люди. Не в полицейской форме, а в полевой, камуфляжной униформе, знакомой ей по книгам и фотографиям из «Убежища». Это были не полицейские. Это были их. Последователи. Охотники.

Один из них, с винтовкой в руках, ещё дымившейся на конце ствола, жестом приказал другому проверить Фриду. Тот наклонился, щупанул пульс у её шеи и мотнул головой: мёртва.

– Фрау Мадлен! Стойте! – крикнул командир, увидев, как Мадлен, наконец, срывается с места.

Но его слова лишь вогнали в её сердце ледяной ужас. «Живой и невредимой» – это про неё. Это приказ. Значит, её ищут не чтобы убить. Чтобы вернуть.

С диким, немым воплем, в котором смешались отчаяние за Фриду, животный страх за себя и безумная надежда на спасение, Мадлен рванулась прочь. Она бежала, не разбирая дороги, не чувствуя веток, хлеставших по лицу, не замечая, как камни режут босые ноги. Она бежала от хруста веток за спиной, от окликов, от звуков погони. Солнце только-только начинало подниматься, окрашивая верхушки деревьев в бледно-розовый цвет, но внизу, в чаще, было ещё сыро и темно. Она бежала, плача, захлёбываясь рыданиями и воздухом, её разум металически пуст, заполненный только одним: бежать. Потому что если поймают… «живой и невредимой»… это означало только одно. Её везут обратно. К нему. К тому, кто, оказывается, выжил. И чей приказ теперь гнался за ней по пятам, холодный и безжалостный, как стальные челюсти того капкана.

Мадлен мчалась сквозь чащу, её босые ноги впивались в мох и хвою, каждое дыхание обжигало горло. Она оглядывалась, видя мелькающие между деревьями тёмные фигуры. Их было несколько. Они шли цепью, методично, как гончие. Она свернула туда, где лес становился гуще, где бурелом и спутанные корни могли стать её союзниками.

Впереди лежало огромное, вывороченное с корнем дерево, покрытое мхом и грибами. Без раздумий она нырнула за него. Дрожащими руками она накидала на себя кучу сухих, шуршащих листьев и припала к земле, стараясь слиться с гнилой древесиной и лесным сором. Она замерла, забыв как дышать. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук разносится по всему лесу. Она слышала их голоса, всё ближе.

– …куда она могла деться?..

–Смотрите под коряги!

–Она где-то здесь, далеко не убежала…

Шаги приблизились, прошли буквально в нескольких метрах от её укрытия. Она видела через щель между листьев грубые сапоги. Они остановились, покружили на месте. Потом голоса стали удаляться. Стихли.

Мадлен не двигалась ещё долгую минуту. Потом, осторожно, как зверёк, сдула лист, закрывавший ей обзор. Никого. Лес стоял в утренней, зловещей тишине. Со вздохом облегчения, которое тут же сменилось новым приступом паники, она вскочила и побежала — не назад, а в сторону, перпендикулярную их предполагаемому пути.

Она бежала, оглядываясь через плечо, и в этот миг, когда её голова была повёрнута, из-за мощного ствола сосны шагнула тень.

Боль была ослепительной, белой и горячей. Рукоятка винтовки со всей силы врезалась ей в висок. Мир взорвался звёздами, затем резко накренился. Она не упала, её сбросило с ног, как тряпичную куклу. Удар пришёлся о жёсткую землю. В ушах зазвенело. Из носа хлынула тёплая, солёная струя крови, заливая губы и подбородок. Она почувствовала, как её нижняя губа распухает, наливаясь кровью, которая тут же сочилась в рот.

Над ней встала фигура в камуфляже. Немец. Молодой, с холодными, безразличными глазами. Он смотрел на неё свысока, с глумливой усмешкой.

– Ну куда же ты, красавица? – его голос был сиплым, насмешливым. – Так спешила к нам обратно?

Мадлен, едва сознавая, что делает, с сдавленным стоном перевернулась на живот и начала ползти. Её движения были жалкими, беспомощными — она волочила за собой онемевшую ногу, кровь из носа и рта капала на лесную подстилку. Она была разбитой, униженной тварью.

Немец не торопился. Он шёл рядом, наблюдая за этой жалкой зрелищью, как кот за покалеченной мышью.

–Грязная шлюха, – прошипел он. – Жидовская потаскуха. И думала, что достойна быть женой герра Вальтера? Ты осквернила его кровь, просто находясь рядом.

Он наступил ей на спину, прямо на позвоночник, всем весом. Хруст, не кости, а чего-то внутри, и дикий, нечеловеческий крик вырвался из груди Мадлен. Боль парализовала её. Она зарыдала, захлёбываясь кровью и собственными слезами.

Немец убрал ногу, отшвырнул винтовку в сторону и наклонился к ней. Его лицо, пахнущее потом и металлом, оказалось в сантиметрах от её уха. Он схватил её за волосы, дёрнул голову назад.

–Знаешь, я бы тебя отодрал здесь, на земле, – прошептал он горячим, липким шёпотом, – с удовольствием. Посмотрел бы, как корчишься. Но ты же грязная. Заражённая. Только пулю в лоб и заслуживаешь. Или медленную смерть в подвале.

Его слова, его дыхание, его прикосновение были последней каплей. Где-то в глубине, под пластом боли, страха и унижения, взорвалась ярость. Ярость загнанного зверя. Её рука, валявшаяся в грязи, судорожно сжала горсть земли с мелкими камешками. И не раздумывая, она, с силой отчаяния, швырнула эту грязь ему прямо в лицо.

Немец ахнул, отпрянул, земля попала ему в глаза и рот. На секунду его хватка ослабла.

–Ах ты, сука! – зарычал он, слепой от ярости и песка.

Мадлен, воспользовавшись моментом, вцепилась в него. Не кулаками — она была слишком слаба. Она вцепилась зубами. Всей мощью отчаяния она вгрызлась в то, что было ближе всего — в мочку его уха, а затем и в хрящ.

Раздался новый, на этот раз его, дикий, животный вопль. Он затряс головой, пытаясь скинуть её, бил её по спине, по бокам, но она держалась, как питбуль, её челюсти сошлись, рвя плоть и хрящ с хрустом, который был слышен даже сквозь его крик. Во рту у неё расплылся медный, солёный, отвратительный вкус чужой крови.

– ОТОРВИ ЭТУ ТВАРЬ! – заорал он, и его крик принёс подкрепление.

Из чащи выскочили ещё двое. Увидев сцену — своего товарища, корчащегося с окровавленным ухом, и дикую, окровавленную девушку, вцепившуюся в него, — они на секунду застыли в шоке. Потом бросились вперёд.

Сильные руки оторвали Мадлен от немца. Она выплюнула окровавленный клочок плоти и продолжала биться, царапаться, выть от ярости и боли, пока один из них не нанес ей короткий, жёсткий удар в солнечное сплетение. Воздух вырвался из лёгких, и она обмякла, задыхаясь.

Её грубо скрутили, подняли на ноги. Немец с оторванным ухом, зажимая рану окровавленной рукой, смотрел на неё взглядом, полным теперь не насмешки, а первобытной ненависти.

– Живой и невредимой, да? – прохрипел он, плюнув кровью на землю. – Посмотрим, что скажет герр Вальтер, когда увидит, какое животное ты нам вернула. Живой, может, и довезём. А насчёт невредимой… посмотрим.

Их руки были как железные обручи. Они поволокли её, полубессознательную, окровавленную, но всё ещё дышащую ненавистью, обратно в чащу. Обратно в ад, который, оказывается, не только выжил, но и уже протянул за ней свои щупальца.

8глава

Вальтер стоял перед огромным, старинным зеркалом в ванной, отделанной чёрным мрамором с золотыми прожилками. Его отражение было холодным и сосредоточенным. Взгляд скользил по длинной, ровной линии, начинавшейся у самого уголка рта и уходившей к скуле. Рана была свежой, розовой и отчётливой. Он провёл длинным, тонким пальцем вдоль раны, не нажимая. Боль была незначительной. Но воспоминание — острым, как лезвие. Перед ним стоял образ: её глаза, полные дикой, животной ярости, её резкое движение, вспышка стали. Хищница. Он не ожидал такого. И в этом была своя, извращённая прелесть.

Он был уверен. Его оставшиеся люди, элита, прошедшая через тоннели, найдут её. Иначе… он обойдётся без них. В мире всегда найдутся новые инструменты. Но она была уникальна. Он сбрил остатки бороды, подчеркнув теперь ещё более жёсткую линию челюсти, и обработал рану антисептиком. Жжение было приятным напоминанием.

Раздался звонок внутреннего телефона. Он поднял трубку.

–Говори.

–Она у нас, герр Вальтер. Жива. Везём.

Он не ответил. Просто положил трубку. И в этот момент его губы, сами по себе, дёрнулись в улыбку. Быстрой, неосознанной, почти неуловимой. Он поймал себя на этом и на мгновение замер. Радость? Чувство выполненного долга? Удовлетворение от возвращения собственности? Объяснять это ему было лень. Факт был важен: она возвращалась.

Он вышел из ванной в свою спальню — просторную, аскетичную комнату с минималистичной мебелью из тёмного дерева. Сбросил с себя душный, тесный костюм, символ внешнего порядка, и надел простую белую рубашку из тонкого хлопка. Не стал заправлять её в брюки, оставил первые три пуговицы расстёгнутыми, обнажив ключицы и начало груди. Закатал рукава до локтей, обнажив сильные предплечья с чёткими венами. Этот вид — небрежный, почти домашний, но оттого не менее властный — был его истинным лицом здесь, в его логове.

Он вышел в коридор и подошёл к внутреннему балкону, опершись о резную балюстраду. Внизу простирался огромный холл виллы — пространство с паркетом, выложенным сложным узором, с высокими потолками, от которых свисали массивные хрустальные люстры. По холлу сновали девушки в одинаковых тёмных платьях и белых фартуках — новые служанки, подобранные наспех из числа уцелевших или нанятых в окрестностях. Они вытирали пыль, мыли полы, пытаясь вернуть блеск запустевшим залам. Домом это было назвать сложно. Это была фамильная вилла Адлеров, замок, доставшийся от прадеда Иохима и теперь, по праву старшинства, перешедший к Вальтеру. Каменный свидетель их безумия и амбиций.

Вальтер с холодной оценкой смотрел вниз. Потери были колоссальны. «Убежище Сомнамбулы», десятилетиями отстраивавшаяся империя отца, превратилось в пыль и щебень. Погибли приспешники, архив, лаборатории. Но самое ценное — ядро, идея — уцелело. Он, Арчибальд, Конрад, ядро верных. И, что важнее, цель. Он потерял солдат, но сохранил миссию. Потребуются годы, может, десятилетия, чтобы собрать новую паству. Но начать нужно было сейчас. С наследника.

Спустившись по грандиозной дубовой лестнице, чьи ступени поскрипывали под его шагом, он вышел через массивные двери на улицу. Перед ним расстилался аккуратный, но пока ещё не идеальный сад с зелёным, подстриженным газоном и дорожкой, ведущей к чугунным воротам. Воздух пах свободой, травой и… ожиданием.

Он стоял, неподвижный, как статуя, вглядываясь в ворота, за которыми должна была появиться машина. В его позе была непривычная напряжённая сосредоточенность.

– Не думал, что когда-нибудь увижу, как мой старший брат, подобно школьнику, поджидает девчонку на пороге, – раздался сзади насмешливый голос.

Вальтер не обернулся. Лишь сжал кулаки, сухожилия на тыльной стороне ладоней выступили рельефно.

–А я не думал, что мой младший брат позволит своей птичке ускользнуть прямо из-под носа, – парировал он, наконец поворачиваясь к Арчибальду. — Ты должен вернуть её как можно скорее.

Тот стоял, прислонившись к косяку двери, в расстёгнутой рубашке, с тёмными кругами под глазами, но с привычным, вызывающим блеском в них.

–В мире столько кокаина, братец, – протянул Арчи, – а ты суёшь свой нос в мои дела. Расслабься. Я её найду. Она никуда не денется.

Вальтер усмехнулся. Сухо, беззвучно.

–Смотри, как бы из-за этой одержимости в дурку не угодить, – крикнул он ему уже в спину, когда Арчибальд с небрежным жестом развернулся и скрылся в доме.

Эхо его слов затерялось в утреннем воздухе. Вальтер снова повернулся к воротам. Его мысли уже вернулись к тому, что должно было вот-вот произойти. К ней. К той, что оставила ему шрам и разожгла в нём не просто интерес, а что-то более тёмное, настойчивое и… принадлежащее. Он ждал не девушку. Он ждал возвращения своей собственности. И своего вызова. И, сам того не ведая, начала чего-то нового, чему даже в его ледяной вселенной не было названия.

Арчибальд, побрякивая связкой ключей от машины, прошёл мимо Вальтера, бросив на ходу:

–Я еду за Абель. И да, Конрад тебя ищет. Говорит, дело.

Вальтер лишь кивнул, не отводя взгляда от ворот, но, когда звук шагов брата стих, развернулся и вошёл обратно в прохладную полутьму холла. Он нашёл Конрада в западном крыле, на втором этаже, в просторном, пустом помещении с высокими потолками и пыльными паркетными полами. Конрад стоял посреди комнаты, его тонкая фигура в безупречно чистом, но уже немногом поношенном халате казалась особенно хрупкой в этом пространстве.

– Канцлер, – обратился Конрад, услышав шаги. Его голос был спокоен, но в глазах горел знакомый Вальтеру огонёк исследователя. – Я осмотрел это крыло. Помещение подходит. Хорошая вентиляция, изолированно. Можно разделить на две зоны: лабораторию для анализов и исследований и отдельную стерильную комнату для процедур и осмотров. Как в «Убежище», только… меньше.

Вальтер медленно обвёл взглядом голые стены, оценивая. Он понимал. Им нужна была база. Не просто дом, а центр. Место, где можно будет продолжать работу.

–Согласен. Логично. Но, Конрад, – он перевёл взгляд на брата, – у нас нет оборудования. Нет реактивов. Нет даже денег на то, чтобы закупить мебель для этой лаборатории. «Убежище» было нашим капиталом. Теперь у нас есть только стены.

Конрад сжал губы, но не выглядел обескураженным.

–Я составил список минимально необходимого. Базовое. Можно начать с этого.

– Денег нет даже на «базовое», – холодно констатировал Вальтер. Он помолчал, глядя в пыльное окно. – Думаю нужно позвать дядю.

Конрад вздрогнул, его брови поползли вверх.

–Дядя Фридрих? Ты думаешь, он… поможет? После всего? После того, как отец…

– Отец был упрямым ослом, который считал, что мир вращается вокруг его идеи, – резко перебил Вальтер. – Он разорвал с Фридрихом все связи из-за его «буржуазных компромиссов». Да, он гондон и отношения с ним будут естественно натянутыми. – Вальтер произнёс это с лёгким, почти незаметным презрением. – Но Фридрих — не отец. Он прагматик. Бизнесмен. И он — наша кровь. Родной брат отца. Мы ни разу за все эти годы не обратились к нему. Не просили ни пфеннига. Теперь пришло время. Он обязан помочь. Ради семьи. Ради имени. Адлеры должны выжить. И для этого нужны ресурсы.

Конрад молча кивнул, принимая железную логику брата. Сентименты были не их стилем.

Вальтер вышел из комнаты и, спускаясь по лестнице, позвал низким, но чётким голосом:

–Вольфганг.

Из тени колонны практически сразу материализовался мужчина лет сорока, с жёстким, непроницаемым лицом и прямой спиной. Бывший офицер, теперь — правая рука Вальтера.

–Канцлер.

–Послать весточку Фридриху Мюллеру. В Берлин. От моего имени. Кратко: семья понесла утрату. Требуется встреча для обсуждения положения дел. Приглашение на виллу "Эбен". Деликатно, но настойчиво.

–Слушаюсь, – Вольфганг кивнул одним резким движением головы и растворился так же бесшумно, как и появился.

Вальтер направился в свой кабинет — комнату, уже приведённую в относительный порядок. Полки с книгами, тяжёлый дубовый стол, сейф в стене. Он сел, но не для отдыха. Его мозг работал, выстраивая схемы. Информация. Финансы. Власть. Дядя Фридрих, владелец сети клиник и фармацевтических складов, мог стать ключом ко всему. Но нужен был и свой, быстрый капитал.

Его взгляд скользнул по корешкам книг. Инстинктивно, почти бессознательно, он потянулся к одной, старой, в кожаном переплёте — труду по военной стратегии XIX века. Листая её, он наткнулся на железный ключ, использовавшийся как закладка. Вальтер замер, повертел ключ в пальцах. Память, точная и безжалостная, выдала образ: небольшой, потайной сейф в нише за панелью в его же спальне. Отец показывал его ему много лет назад, говоря о «последнем резерве».

Он поднялся и вернулся в спальню. Несколько нажатий на скрытый механизм — и деревянная панель бесшумно отъехала, открыв небольшой стальной ящик. Вальтер вставил ключ, повернул. Внутри лежало несколько документов в плотных конвертах. Он вскрыл первый.

Это было письмо от Иохима. Сухое, деловое. И приложенная к нему банковская выписка. Вальтер пробежал глазами по тексту, по цифрам… и его лицо, обычно непроницаемое, исказилось. Мускулы на скулах напряглись, глаза сузились до щелей. В выписке значилось: счёт на имя Абель Аббеляр. И сумма: восемь миллионов долларов.

Тишина в комнате стала звенящей. Вальтер медленно, с такой силой, что бумага затрещала, сжал выписку в кулаке. Вся ярость, всё презрение, вся холодная ненависть, копившаяся годами к отцу и его прихотям, вырвались наружу. Он швырнул стул, на котором сидел минуту назад. Массивное дубовое кресло с грохотом врезалось в стену, оставив в дорогих обоях вмятину и скол штукатурки.

– БЕЗМОЗГЛЫЙ СТАРЫЙ ИДИОТ! – прошипел он сквозь стиснутые зубы, его голос был низким, как рычание зверя. – ВСЁ… ВСЁ ОСТАВИЛ ЭТОЙ… ЭТОЙ ШЛЮХЕ! КОТОРАЯ СЕЙЧАС ХРЕН ЗНАЕТ ГДЕ! МОРЩИНИСТЫЙ, СЕДОЙ, СТОЛЕТНИЙ ХРЕН С БОРОДАВКАМИ!

В этот момент дверь распахнулась. В неё вбежал один из молодых охранников, встревоженный грохотом.

–Герр Вальтер, что случ…

Он не успел договорить. Вальтер, ещё не остывший от ярости, двинулся к нему с такой скоростью, что тот не успел среагировать. Удар открытой ладонью по лицу оглушил парня и отшвырнул его к косяку.

–КТО ТЕБЕ ПОЗВОЛИЛ ВХОДИТЬ БЕЗ СТУКА? – прогремел Вальтер, его глаза пылали.

Охранник, прижимая руку к раскрошенной губе, попытался вымолвить:

–П-простите… но… они доставили… фрау Мадлен… на территорию…

Слова, словно магический переключатель, сработали. Ярость на лице Вальтера растаяла. Мускулы расслабились. Взгляд, секунду назад безумный, стал снова холодным, но в нём зажёгся тот самый, острый, заинтересованный огонёк. Уголки его губ сами собой потянулись вверх в странную, почти милую улыбку, контрастирующую с только что бушевавшей бурей.

– Ах, вот как… – произнёс он, его голос снова стал бархатным, низким, полным скрытого удовлетворения. – Прекрасно. Приведите её сюда. В мои покои. И… – он бросил взгляд на охранника, – …приведи себя в порядок. И больше — никогда — без стука.

Парень кивнул, едва сдерживая дрожь, и выскользнул из комнаты. Вальтер остался один. Он провёл рукой по свежему шраму на щеке, и улыбка стала шире, почти предвкушающей. Финансовые проблемы, туповатый дядя, предательство отца — всё это отступило на второй план. Его собственность вернулась. Его вызов. Его хищница. Игра продолжалась. И теперь она переходила на его поле. На его территорию. В его личные покои.

Вальтер сидел в глубоком кресле у камина, в котором, несмотря на тёплый день, потрескивали поленья. Поза была расслабленной, но внутри всё было натянуто до предела, как струна. Он ловил отдалённые звуки — сначала приглушённые крики, потом яростные, чёткие слова, которые неслись по коридорам, как град по железу. «...убью! ...отрежу твои яйца и скормлю их тебе! ...сдохнешь в муках!.. я оторову твои соски и запихну!...» Он усмехнулся. Искренне, почти с нежностью. Она была в ударе. В её лучшей форме.

Наконец, дверь распахнулась. Двое его людей, с вымученно-непроницаемыми лицами, втащили Мадлен и буквально швырнули её на паркет к его ногам. Она упала на колени с глухим стуком, но тут же подняла голову.

Вальтер жестом — короткому, не терпящем возражений, — приказал солдатам выйти. Дверь закрылась, оставив их в просторной, молчаливой комнате, где напряжение висело в воздухе, густое, как запах крови, дыма и её духов (которых, конечно, не было, но ему почудилось).

Он восхищённо рассматривал её. Её лицо. Оно не было искажено гримасой, как он ожидал. Напротив, оно было расслабленным, почти отстранённым. Но это была расслабленность хищной кошки перед прыжком. Всё выражали глаза. Зелёные, как ядовитое море в шторм, они излучали такую концентрированную, ледяную ненависть, что, казалось, могли оставить ожог на коже. И этот контраст — спокойное лицо и горящие глаза — сводил его с ума.

Её рот... Алый. Не от помады. От запёкшейся и свежей крови, которая размазалась по её губам, щекам, застыла тёмными дорожками по шее. Она была похожа на вампиршу, только что прервавшую пир, или на хищницу, у которой отняли добычу, и теперь она жаждала новой.

Его взгляд, вопреки воле, скользнул вниз. По её шее, где капли крови терялись в тени между... Он замер. Разорванное платье обнажало верхнюю часть её груди, упругие, округлые подушки, на которых играл отблеск огня из камина. Он вдруг, с ошеломляющей ясностью, осознал их. Не как анатомическую деталь женского тела. А как... объект желания. Ему впервые в жизни захотелось не просто видеть, а прикоснуться. Сжать. Провести по коже губами, языком. Укусить. Он поймал себя на этой мысли, и волна горячего, животного возбуждения накрыла его, прилив крови ударил в виски и ниже, в пах, заставив его слегка изменить позу в кресле.

Мадлен заметила его взгляд. Её алые, изогнутые в подобии улыбки губы дрогнули, обнажая красные зубы.

– Нравится? – её голос был хриплым от крика, но звучал на удивление ровно, почти игриво. – Драгоценный трофей? Или просто кусок мяса, который ты хочешь разорвать?

Вальтер опомнился. Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе, скрывая напряжение. Его серые глаза встретились с её зелёными.

– Трофей, – произнёс он задумчиво, растягивая слово. – Да. Но не просто трофей. Испорченный трофей. На нём следы чужой… неосторожности. – Он кивнул в сторону её окровавленного лица.

– О, это не «неосторожность», – она провела языком по верхней губе, смазав кровь ещё больше. Её движение было нарочито медленным, вызывающим. – Это автограф. Того ублюдка, что думал, будто может меня трогать. Я оставила ему на память… кусочек уха. Надеюсь, он оглохнет.

Вальтер замер. Потом низкий, грудной смешок вырвался у него.

–Так это ты? – он с явным одобрением покачал головой. – Я слышал, один из новобранцев вернулся с… творческим недостатком. Не думал, что автор работ – ты. Жаль, мне не принесли на память.

– Принесут. В следующий раз. Может, даже твоё, – её глаза сверкнули.

– Амбициозно, – он наклонился вперёд, его локти упёрлись в колени. – Но ты сейчас не в том положении, чтобы раздавать автографы. Ты здесь. У меня. И ты выглядишь… аппетитно разгромленной.

– Я выгляжу так, как хочу выглядеть, – парировала она, её взгляд скользнул по его расстёгнутой рубашке, закатанным рукавам, по свежему шраму на его щеке. – А ты… похож на мальчишку, который нарядился в папину рубашку, чтобы казаться взрослым. Или на мясника, который забыл снять фартук после смены.

Он не ожидал такого. Его бровь дрогнула. Её слова не были просто оскорблением. Они были точной наводкой. Она видела его попытку выглядеть «непринуждённо-властным» и называла это детской игрой.

– Я – хозяин этого дома, – сказал он, и в его голосе впервые зазвучала лёгкая опасность. – А ты – гостья. Непрошеная, но… желанная.

– Гостья? – она фыркнула. – Гостей не бьют по лицу рукояткой винтовки. Гостей не тащат по земле, как мешок с картошкой. Я не гостья, Вальтер. Я – пленница. Твоя новая любимая игрушка. Только вот у игрушки, – она медленно поднялась на ноги, игнорируя боль, и выпрямилась перед ним, – есть зубы. И она уже показала тебе, насколько глубоко они входят в плоть.

Он смотрел, как она стоит перед ним — окровавленная, в лохмотьях, но с прямой спиной и взглядом, который не опускался. Хищница. Настоящая. Не та, что рычит из клетки, а та, что смотрит на тебя через прутья, оценивая, где слабее хватка.

– Зубы… – повторил он, вставая. Он был выше, массивнее. Он подошёл так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло. – Зубы можно вырвать. А можно… научить кусать только тех, кого укажут. Ты выбрала неправильную цель сегодня.

– Я всегда выбираю правильные цели, – прошептала она, не отступая. Её дыхание смешалось с его. – Тот солдат хотел меня осквернить. Я дала ему понять цену. Ты… ты уже осквернил меня. И я ещё не решила, какую цену ты заплатишь. Но будь уверен – она будет высокой.

Они стояли, почти касаясь друг друга, в тишине, нарушаемой только треском огня. Он смотрел на её окровавленный рот, на её глаза, и желание в нём боролось с яростью, а холодный расчёт — с этой новой, жгучей потребностью владеть не только её телом, но и её духом, её этой дикой, неукрощённой силой.

– Цена, – наконец сказал он, его голос стал глухим, интимным, – уже назначена. Ты родишь мне сына. А всё остальное… – он медленно поднял руку и, не касаясь, провёл пальцем в воздухе в сантиметре от её окровавленной щеки, – …всё остальное — это просто… переговоры. О правилах нашей личной войны.

Он опустил руку.

–А теперь, – его тон сменился на бытовой, почти деловой, – тебе нужно отмыться. Ты воняешь страхом, чужим дерьмом и… победой. Что, признаться, довольно интересная комбинация. Но для моей спальни не подходит.

Мадлен не моргнув глазом выдержала его приближение и его слова о «правилах войны». Её губы, подкрашенные её же и чужой кровью, растянулись в холодной, беззубой улыбке.

– Твоя спальня? – её голос звучал насмешливо. – Я и не собираюсь здесь задерживаться. Я здесь проездом. Как несанкционированный визит в туалет на частной территории.

Она сделала шаг назад, будто осматривая комнату с видом критика.

–Угрюмо. Предсказуемо. Как и всё, что тебя окружает. Думал, испугаешь меня камином и высокими потолками? Меня пугали вещи пострашнее. Например, перспектива стать ходячей маткой для очередного психопата.

Вальтер проследил за её движением, его собственное возбуждение, смешанное с раздражением, нарастало, как давление в котле.

–Ты будешь не «ходячей маткой». Ты будешь матерью моего наследника. В этом твоё предназначение. Твой долг.

– Долг? – она рассмеялась коротко, резко. – Знаешь, что такое долг, Вальтер? То, что должны, записано в налоговом кодексе. То, чего не должны — в уголовном. Всё остальное… – она широко развела руками, и лохмотья платья колыхнулись, – …на моё личное усмотрение. И мое усмотрение сейчас говорит мне, что я не должна рожать от человека, который пахнет нездоровыми амбициями и дешёвым антисептиком. Ты больной ублюдок, который возомнил себя великим человеком, но ты всего лишь психопат с нездоровыми желаниями.

Это было слишком. Её слова, её поза, её абсолютное, непоколебимое презрение сорвали последние предохранители. Рациональность испарилась. Осталась только тёмная, властная потребность сломить, подчинить, загнать обратно в те рамки, которые он для неё определил.

С рычанием, больше животным, чем человеческим, он рванулся вперёд. Его руки, быстрые и сильные, как стальные захваты, схватили её. Он не просто взял её за руку — он замкнул её в объятия, прижав её спину к своей груди, лишив возможности ударить. Она вырывалась, но его сила была подавляющей.

– Твоё «усмотрение» сейчас заканчивается у порога моей ванной! – прошипел он ей в ухо, волоча её через спальню к двери в ванную комнату.

Она не кричала. Она билась молча, с яростью загнанного зверя. Когда он одной рукой откинул дверь ванной, а другой попытался протолкнуть её внуши, она совершила последнее отчаянное движение. Её голова была прижата к его груди. И она, не раздумывая, вонзила зубы ему в то, что было ближе всего — в мякоть его ладони, которая держала её за предплечье.

Боль была острой и неожиданной. Он ахнул, его хватка на миг ослабла. Но не настолько, чтобы она могла вырваться. С новой силой он запихнул её внутрь, в мраморное пространство ванной. Она отлетела к раковине, ударившись о неё боком.

Вальтер, стоя в дверном проёме, тяжело дышал. Он посмотрел на свою правую руку. Над большим пальцем зияла неглубокая, но отчётливая рваная рана от её зубов. Кровь сочилась обильно, заливая ладонь. Его лицо исказила гримаса ярости и… странного удовлетворения. Она продолжала сопротивляться. Прекрасно.

– Выспишься, вымоешься, одумаешься, – выдохнул он, его голос был хриплым. – И только тогда выйдешь. Никуда не денешься.

Он захлопнул массивную дверь. Послышался щелчок замка. Затем, стоя уже снаружи, он с брезгливым видом вытер окровавленную ладонь о белую ткань своей рубашки. На груди, прямо над сердцем, осталось алое, размазанное пятно — печать её сопротивления, её «автограф», на этот раз на нём.

Из-за двери не донёслось ни звука. Ни плача, ни криков. Только гулкая тишина. Вальтер посмотрел на кровавое пятно на рубашке, потом на свою рану. Боль пульсировала в такт сердцу. Он поднёс ладонь к лицу, к своему свежему шраму. Два знака. Один — от ножа. Другой — от зубов. Оба — от неё. Он улыбнулся. Не усмехнулся, а именно улыбнулся — широко, почти безумно. Игра становилась всё интереснее. А ставки — всё выше. И он уже не мог представить себе более увлекательного противника.

Вальтер, постояв ещё мгновение у запертой двери и глядя на кровавый отпечаток на своей рубашке, резко развернулся. В голове, как назойливая мушка, всплыло письмо Иохима. Он вернулся к сейфу, вынул конверт с выпиской и, сжав его в кулаке, вышел из спальни. Последний взгляд на массивную дверь в ванную был полон сложной смеси ярости, ожидания и того самого, нового, неведомого ему азарта.

В своём кабинете он набрал номер Арчибальда. Тот ответил на третьем гудке, в его голосе слышалось раздражение и фоновый шум дороги.

– Нашёл? – без предисловий спросил Вальтер.

–Где, чёрт возьми, мне её найти? – огрызнулся Арчи. – Она могла быть в любой из машин, могла сбежать в лес, её могли взять полицейские! Я не волшебник!

– Ты должен, – голос Вальтера стал ледяным. – Найти. Как можно скорее.

– Что случилось-то? – в голосе Арчи послышалось не только раздражение, но и любопытство. – Отец воскрес и завещал ей свой третий глаз?

– Хуже, – Вальтер развернул перед собой выписку, хотя брат её не видел. – Отец, в своём предсмертном… великодушии, оставил все наши личные сбережения. Все, что было в резерве. На имя Абель Аббеляр. В банке в Ротенбурге. Восемь миллионов долларов.

В трубке воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только шумом двигателя. Потом раздался низкий, протяжный свист.

–Восемь… Ты уверен?

–Бумага здесь, – отрезал Вальтер. – Так что твоя «птичка» сейчас, возможно, самый ценный актив нашей семьи. И она у тебя ускользнула. Найди её, Арчи. И верни. Целой. У меня к ней будут вопросы. Много вопросов.

– Понял, – голос Арчи стал серьёзным, деловым. – Возвращаюсь. Обсудим на месте.

Тем временем, в запертой мраморной коробке, Мадлен стояла перед огромным зеркалом. Её отражение было пугающим. Лицо, испачканное запёкшейся и свежей кровью, с разбитой губой и синяком на виске. Глаза — огромные, зелёные, полые от истощения, но с тлеющим глубоко внутри угольком ярости. Она смотрела на себя, как на чужую, изуродованную куклу. Но внутри не было жалости. Был холод. Ледяной, расчётливый холод, который пришёл на смену панике и отчаянию. Она пережила взрыв, побег, погоню, смерть Фриды, плен. И вот она снова здесь. С ним. Она выжила. Это было главное.

Она медленно, будто выполняя ритуал, повернула краны. Горячая вода хлынула в огромную ванну. Она стянула с себя окровавленные лохмотья платья и залезла в воду. Боль от ушибов и ссадин смягчилась под воздействием тепла. Она лежала, уставившись в потолок, пока вода не стала мутной от грязи и крови, а её кожа не покраснела. Затем она вылезла, насухо вытерлась грубым, но мягким полотенцем и надела длинный, белый мужской халат из плотного хлопка, висевший на крючке. Он был огромным на ней, пахнул чистым бельём и чем-то ещё — его запахом, запахом этого места.

Она подошла к двери. Попробовала ручку. Заперто. Разумеется.

– Вальтер, – позвала она, не повышая голоса. – Я закончила. Можно открыть.

Тишина.

– Вальтер, открой дверь, – её голос стал твёрже.

Ничего. Ни шагов, ни ответа.

Прошло десять минут. Холодная ярость, которую она так старательно сдерживала, начала закипать. Она подошла к двери и ударила по ней ладонью.

–Эй! Ты там! Открой эту чёртову дверь! Я не собака, чтобы меня тут запирать!

Тишина.

– УБЛЮДОК! ОТКРОЙ! – её крик отдался эхом в мраморной ванной. Она схватила первую попавшуюся вещь — тяжёлый флакон с дорогим гелем для душа — и швырнула его в дверь. Стекло разбилось с оглушительным треском, оставив жирное, ароматное пятно.

— ОТКРЫВЫЙ БАЛДА! ДУБОТОЛ!

Потом полетела щётка для волос, мыльница, декоративная ваза. Она орала, материлась, изливая в этом вандализме всю свою беспомощность и ярость, не зная, что её тюремщик просто… забыл о ней.

Вальтер, сидя в кабинете и пытаясь сконцентрироваться на схеме возможных каналов связи с дядей Фридрихом, внезапно вздрогнул. Сначала донёсся отдалённый крик, потом — глухой удар, звон бьющегося стекла. Он на секунду замер, его мозг переключался с цифр и планов. А, точно. Она.

Судорожная улыбка тронула его губы. Он отложил ручку и медленно направился обратно в спальню. Крики и звуки битья становились всё отчётливее. Подойдя к двери, он на секунду прислушался к её яростному монологу, полному изобретательных немецких и французских ругательств, и открыл замок.

Дверь распахнулась как раз в тот момент, когда большой кусок мраморного мыла летел прямо в его лицо. Он инстинктивно отклонился, и мыло пролетело в сантиметре от его виска, разбившись о стену.

Он выпрямился и вошёл в ванную.

Мадлен застыла посреди хаоса. Она стояла в огромном белом халате, её мокрые волосы были растрёпаны, лицо, отмытое от крови, теперь было бледным и искажённым яростью. Она смотрела на него, готовясь к новой схватке.

Но Вальтер не смотрел на её лицо. Его взгляд, острый как скальпель, упал вниз. На белоснежную ткань халата. И на яркое, алое пятно, проступившее между её ног и медленно растущее. Пятно было свежим, влажным, контрастирующим с чистотой остальной ткани.

Все его мысли о власти, об игре, о возбуждении испарились. Его лицо, секунду назад выражавшее готовность к столкновению, стало абсолютно пустым, а затем на нём отразилось чистое, неподдельное разочарование, смешанное с холодным расчётом. Цикл восстановился. Но это означало, что в этом месяце зачатия не будет. Его планы отодвигались. Её «функция» временно вышла из строя.

Он медленно поднял глаза на её лицо. В его взгляде не было уже ни ярости, ни того странного интереса. Был только холодный, аналитический взгляд хозяина, обнаружившего поломку в механизме.

– Поздравляю, – произнёс он сухо. – Ты вовремя. Значит, с репродуктивной системой порядок. Но наш график, – он сделал паузу, – сдвигается.

Мадлен последовала за его взглядом. Её глаза опустились на белоснежную ткань, где, как клякса ржавого вина, расползалось алое пятно. Она замерла. Не от стыда — стыд она растеряла где-то между лабораторией Конрада и лесом. Это было ощущение иного свойства. Это было её тело, заявлявшее о себе самым примитивным, неоспоримым образом. Оно говорило: «Нет. Не сейчас. Не от него».

Она подняла голову и встретилась с его взглядом. Он смотрел на неё не как на женщину, не как на противника, а как на бракованную деталь. Этот взгляд пронзил её холоднее, чем любая угроза. В нём не было ни злобы, ни разочарования в человеческом смысле. Был только пересчёт ресурсов и времени.

Она почувствовала странный, извращённый триумф. Её внутренний, биологический бунт. Её плоть сама поставила барьер его планам. Уголок её окровавленной губы дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку.

– Значит, – произнесла она тихо, её голос звучал хрипло, но чётко, – твоему «графику» придётся подождать. Природа, как видишь, не спешит выполнять твои приказы.

Вальтер не ответил на её выпад. Он отвернулся и сделал шаг назад, в спальню, его взгляд скользнул по разбросанным осколкам и лужам геля для душа на полу ванной.

– Убери это, – сказал он безразличным тоном, как будто говорил о рассыпанной соли. – В шкафу есть всё необходимое. Средства гигиены. – Он кивнул в сторону стены со встроенными шкафами. – А это… – он жестом обозначил её запачканный халат, – …выбросишь. После того, как приберёшь.

Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился, не глядя на неё.

–Сегодня ночью ты будешь спать здесь. В этой комнате. Не вздумай выходить. Я поставлю охрану у дверей. А завтра… завтра мы начнём всё сначала. С чистого листа. С правильным питанием, режимом и подготовкой к следующему циклу.

Его слова были лишены эмоций. Это была директива. Констатация новых правил игры. Период открытой конфронтации, похоже, закончился. Начиналась фаза методичной подготовки.

Дверь в спальню закрылась за ним. Мадлен осталась стоять посреди разрухи, которую сама же и устроила, чувствуя нарастающую, тянущую боль внизу живота — знакомую, почти утешительную в своей нормальности. Она посмотрела на дверь, за которой он исчез, потом на своё отражение в треснувшем от брошенной вазы зеркале. Бледная, в чужом халате, с меткой её собственной природы на ткани.

Она медленно подошла к шкафу, открыла его. Внутри, на отдельной полке, аккуратно лежали упаковки с гигиеническими принадлежностями, просторные хлопковые трусы, новые ночнушки. Всё было приготовлено. Как для ценного, но временно неисправного оборудования, которое нужно содержать в чистоте до починки.

Она взяла то, что нужно, и, шагая по осколкам, вернулась в ванную. Она сняла окровавленный халат и отправила его в корзину для белья. Затем, тщательно, с каким-то почти ритуальным усердием, привела себя в порядок, смывая последние следы сегодняшнего ада — чужую кровь с зубов, грязь леса, запах страха.

Когда она вышла, одетая в чистую, безликую ночнушку, комната уже не казалась полем битвы. Она казалась клеткой. Просторной, роскошной, но клеткой. А она — её обитателем, получившим небольшую, биологическую передышку. Но только передышку. Война не закончилась. Она просто перешла в другую, более изнурительную фазу — фазу ожидания и подготовки. И она знала, что он не отступит. А значит, и она не может. Она легла на огромную кровать, повернувшись лицом к запертой двери, прислушиваясь к тишине за ней и к тихому, настойчивому голосу своего тела, которое, вопреки всему, продолжало жить по своим, древним и неподвластным ему законам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

9глава

Мадлен провела сутки в каменном саркофаге своей спальни, не шевелясь, кроме как чтобы сходить в ванную. Хаос из осколков и разлитого геля оставался нетронутым, как памятник её ярости. Пусть сам убирает, если хочет, — думала она с мрачным удовлетворением.

Утром голод скрутил её желудок в тугой узел. Она умылась и подошла к шкафу. Её ждало разочарование: только мужские рубашки, несколько простых футболок и пара брюк. Ничего женского. Ни платьев, ни юбок. Значит, ходить в халате? С ироничной улыбкой она потянула дверь спальни — и та открылась. Неожиданно.

Она вышла в длинный, полутемный коридор, стены которого были увешаны мрачными портретами в тяжелых рамах и тусклыми гобеленами. Воздух пах стариной, пылью и воском. Она шла, скользя пальцами по прохладной штукатурке, пока из-за угла не раздался ровный, безэмоциональный голос:

– Вы заблудились?

Перед ней стоял мужчина лет сорока пяти, в безупречном темном костюме, с лицом, вырезанным из гранита.

Мадлен обернулась, оценивающе окинув его взглядом.

–В идеальном мире я бы направлялась домой, в Страсбург, – ответила она с притворной задумчивостью. – Но, увы, мое мнение здесь никого не волнует, а желания имеют примерный вес пылинки в этом вашем склепе. Поэтому, в рамках дозволенного, я бы хотела увидеться со своим любимым супругом. Если, конечно, это возможно.

Вольфганг слегка приподнял бровь. Его вышколенное, непроницаемое лицо на миг дрогнуло от искреннего изумления. Как эта, с её языком и повадками дикой кошки, вообще ещё дышит рядом с герр Вальтером?

– Вольфганг, – отрекомендовался он, слегка склонив голову. – Я отведу вас к канцлеру. И, если что-то понадобится… вы можете обратиться ко мне.

– О, как мило, – сладко улыбнулась Мадлен. – Настоящий рыцарь в ржавых доспехах. Ведите, пожалуйста.

Он провёл её к массивным дубовым дверям кабинета. Постучал, услышал из-за двери раздражённое: «Не входить!» — и, встретившись с решительным взглядом Мадлен, молча отступил в сторону. Она, не колеблясь, распахнула дверь и вошла.

Вальтер сидел за своим столом, его лицо было озарено светом настольной лампы, падавшим на разложенные бумаги. Рядом, развалившись в кресле и попивая что-то из хрустального бокала, сидел Арчибальд. Оба подняли головы.

Шок на лице Вальтера сменился стремительной, леденящей яростью.

–Я сказал не входить, – его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что, казалось, воздух в комнате загустел.

– А я ослышалась, милый, – парировала Мадлен, закрывая за собой дверь. – Думала, ты сказал «входи, дорогая, я соскучился». Но вижу, ты занят… семейными совещаниями. – Её взгляд скользнул по Арчибальду.

Тот усмехнулся, явно получая удовольствие от зрелища.

–Ну вот и наша фрау! В чём душа держится? В мужской рубашке? Стильно.

– Спасибо за комплимент, – кивнула Мадлен. – Мой личный стилист, – она кивнула на Вальтера, – видимо, считает, что женская одежда отвлекает от главного. От созерцания стен и размышлений о моей «функции». Кстати, о функциональности. У меня вопрос. Где моя одежда? Или вы планируете и дальше одевать меня, как своего младшего брата-неудачника?

Вальтер медленно встал, его пальцы упёрлись в столешницу.

–Ты выйдешь отсюда. Сейчас же.

–Ага, конечно. А потом что? Вернусь в комнату и буду лицезреть тот художественный беспорядок, что я создала? Или, может, ты, наконец, выделишь из своего, должно быть, необъятного бюджета пару евро на женское платье? Хотя… – она притворно задумалась, оглядывая скромный, пусть и дорогой, кабинет, – …судя по обстановке, бюджет у вас сейчас туговат. Не то что в «Убежище».

Арчибальд фыркнул, отхлебнув из бокала.

–О, она в тему. Братец, может, и правда скажешь ей? А то она тут думает, мы в золоте купаемся.

Вальтер бросил на брата убийственный взгляд, но тот лишь пожал плечами.

–У нас… временные затруднения, – сквозь зубы процедил Вальтер.

–Затруднения? – Мадлен приставила палец к подбородку. – Интересно. А на что же потратились? На новую коллекцию наручников? Или на памятник вашему покойному папочке с надписью «Лучший папа-нацист»?

– Заткнись, – рявкнул Вальтер.

–Или, может, всё просто? – продолжала она, как будто не слышала. – Деньги кончились. Потому что последние гроши ваш дорогой папаша… – она сделала драматическую паузу, глядя прямо на Вальтера, – …завещал Абель. Да? Восемь миллионов долларов. На её имя. Я права?

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Даже Арчибальд перестал улыбаться.

– Откуда ты… – начал Вальтер, его лицо стало мертвенно-бледным.

–О, милый, у тебя такие выразительные глаза, когда ты злишься, – сказала Мадлен с фальшивым умилением. – И такая плохая привычка оставлять важные бумаги на столе, когда бежишь запирать свою жену в ванной. Мельком увидела. И знаете что? – её голос внезапно потерял всю слащавость и стал холодным, как сталь. – Я безумно рада. От всей души. Каждая копейка, каждый цент, который этот безумный старик оставил ей, а не вам, — это маленькая победа. Это значит, что моя девочка выжила. Это значит, что у неё есть шанс. И я надеюсь, я молюсь, чтобы вы никогда её не нашли. Чтобы эти деньги стали для неё билетом в нормальную жизнь, в то время как вы тут будете доедать последние консервы и донашивать друг за другом штаны!

Арчибальд резко встал, опрокинув бокал.

–Ты, стерва…

– Я? – перебила его Мадлен, шагнув вперёд. – Я стерва? А вы кто? Кучка выживших из ума неудачников, играющих в великую расу в папином старом замке! У вас нет денег, нет людей, нет ничего, кроме вашего ебучого, прогнившего насквозь «великого дела»! И самое смешное, что всё, на что вы сейчас можете рассчитывать, лежит на счету у девушки, которая ненавидит вас всеми фибрами души! Так что можете продолжать свои «временные затруднения». А я пойду, может, найду в этом величественном хуйле кухню и украду кусок хлеба. Если, конечно, у вас на него хватило!

Она развернулась и направилась к двери. За её спиной стояла напряжённая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Вальтера.

– Остановись, – прозвучал его голос, уже без крика, но оттого ещё более опасный.

Мадлен обернулась на пороге.

–Что, дорогой? Приказа забыла? «Роди наследника»? Ну, извини, биология пока что на моей стороне. А одежду… ну, думаю, твои рубашки меня ещё пока потерпят. Они, по крайней мере, не пахнут поражением.

И она вышла, громко хлопнув дверью, оставив двух братьев в кабинете, наполненном яростью, бессилием и горьким осознанием того, что эта «инкубаторша» только что провела безжалостную и точную диагностику всего их положения. И диагноз был неутешительным.

Вальтер, с лицом, искажённым чёрной яростью, уже сделал шаг к двери, чтобы догнать её и вправить мозги самым болезненным способом, но Арчибальд перехватил его руку.

– Остынь, братец, – проворчал он, хотя в его глазах тоже плескалось раздражение. – Она – просто заноза в заднице. Говорящая, раздражающая, но всего лишь заноза. У нас проблемы размером с целую сраную гору, а не с эту взбешённую киску.

Вальтер замер, его грудь высоко вздымалась. Перед глазами всё ещё стоял её образ: вызывающий, насмешливый, непокорённый. Он выдохнул, пытаясь вогнать эту ярость обратно в ледяную скорлупу расчёта.

– Ты прав, – проскрежетал он наконец. – Проклятая стерва права даже в своих оскорблениях. Нам нужны ресурсы. И нужна… та девка. Срочно.

Арчи кивнул.

–Узнай у Вольфганга, что ответил дядя Фридрих. Мне нужно знать, когда ждать эту старую крысу.

Арчи вышел, оставив Вальтера одного в кабинете, где витал призрак только что произошедшего унижения.

Мадлен, тем временем, бродила по коридорам замка, как призрак в чужом доме. На ней болталась длинная мужская рубашка Вальтера, рукава которой она закатала до локтей, а подол был чуть выше колен. Она спустилась по грандиозной лестнице на первый этаж и начала исследовать лабиринт переходов, пытаясь найти кухню. Количество прислуги поражало: горничные в одинаковых тёмно-синих платьях с белыми фартуками мелькали повсюду, как отлаженные шестерёнки в гигантском механизме.

Наконец её привело сюда чутьё и запах свежей выпечки. Кухня виллы была огромной, залитой светом из высоких окон, с современным оборудованием, контрастирующим с древними каменными стенами. Пара поваров в белых колпаках озадаченно уставились на неё.

– Извините за вторжение, – сказала Мадлен, стараясь звучать вежливо. – Я… новенькая. И умираю с голоду. Не найдётся ли чего-нибудь поесть?

Повара переглянулись. Один, пожилой, с усами, кажется, шеф, кивнул.

–Для фрау… конечно. – Он явно не знал, как её называть. – Что желаете?

– Что-нибудь… не диетическое, – с надеждой сказала Мадлен. – Что-нибудь со вкусом. Я уже начинаю забывать, каков он.

Шеф ухмыльнулся и через несколько минут поставил перед ней тарелку с дымящимися маульташенами — швабскими пельменями в густом бульоне. Аромат свёл её с ума. Она села за грубый кухонный стол и съела всё, не обращая внимания на этикет, с жадностью, забыв про диеты Вальтера и всё на свете.

– Вы… далеко от дома, фрау? – осторожно спросил один из младших поваров, пока она ела.

Мадлен подняла глаза.

–Очень. Я из Страсбурга.

Повара снова переглянулись. Шеф покачал головой.

–Страсбург далековато. Вы сейчас в Оффенбурге, фрау. В Шварцвальде.

Оффенбург. Знакомое название. Где-то в Германии, не так уж далеко от французской границы, но… в другом мире. В мире, полностью контролируемом ими.

Мадлен просто кивнула, доедая последний пельмень. Поблагодарив, она вышла через боковую дверь на улицу.

Воздух был свеж и пах хвоей и скошенной травой. Перед ней расстилались просторные луга, уходящие к лесистым холмам Шварцвальда. Красота была захватывающей дух и… безнадёжной. По периметру, у стен, у ворот, стояла охрана. Не скрываясь. Шансов на побег не было. Никаких.

Она обошла виллу, любуясь и ненавидя её одновременно. За домом раскинулся небольшой, но ухоженный сад, где старый садовник лет шестидесяти с горбом на спине подрезал розы. Его лицо было покрыто морщинами, как высохшая земля.

И тут её взгляд упал на дерево. Оно росло в самом центре заднего двора, в стороне от клумб. Оно было чёрным. Не в переносном смысле. Его кора была глубокого, матово-чёрного цвета, как уголь, а листья — тёмно-багровыми, почти фиолетовыми. Оно было огромным, древним, и от него веяло такой леденящей, мрачной силой, что Мадлен непроизвольно остановилась.

– Красиво, не правда ли? – раздался рядом скрипучий голос. Это был садовник. Он подошёл, вытирая руки о фартук. – Эбеновое дерево. Чёрное дерево. Ему, говорят, больше трёхсот лет. Старше самой виллы.

– Оно… живое? – глупо спросила Мадлен.

–О, ещё как, – старик кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, знающее. – Оно живое. И оно помнит. Оно помнит, почему эту виллу в народе прозвали «Вилла Эбен».

Мадлен почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

–Что… что оно помнит?

Садовник оглянулся, будто проверяя, нет ли поблизости слуг Вальтера. Затем наклонился ближе, и его шёпот стал похож на шелест сухих листьев.

– В середине восемнадцатого века здесь жил барон, предок вашего… хозяина. У него была дочь, Эльза. Красавица. И была у неё страсть – алхимия. Она верила, что сможет создать эликсир бессмертия. Барон, фанатик и тиран, поддерживал её. Для опытов нужны были… ингредиенты. Не травы. Живые. Бродяги, нищие, незаметные люди, которых похищали в округе. – Старик помолчал, его глаза стали стеклянными. – Говорят, она проводила свои ритуалы в подвале, прямо под нами. А потом… выносила отходы. Что она с ними делала, не знал никто. Но однажды весной, после особенно долгой зимы, это дерево, которое тогда было просто молодым саженцем, зацвело. И цвело оно не цветами. Оно цвело… клочьями человеческой кожи и спутанными волосами, вмороженными в его почки. А из-под корней сочилась тёмная, густая жидкость, пахнущая медью и тлением.

Мадлен сглотнула, её рот пересох.

–Что… что с ней стало? С Эльзой?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Барон, увидев это, пришёл в ярость. Не из-за злодеяний. А из-за того, что дерево «испортило» вид имения. Он приказал срубить его. Но никто из слуг не мог этого сделать. Топоры тупились о кору, как о сталь. Пилы ломались. А те, кто пытался, на следующее утро находили у себя в постелях… ветки этого дерева, прораставшие прямо из их тел. – Садовник выдохнул. – Тогда барон в бешенстве собственноручно облил дерево маслом и поджёг. Оно горело три дня и три ночи, и всё это время слышались крики. Не дерева. А тех, чьи души, видимо, были в него вплавлены. Когда огонь погас, от дерева остался лишь обугленный столб. Но следующей весной… оно снова дало побег. Таким, каким вы его видите сейчас. Чёрным. И с тех пор оно не менялось. А барон и его дочь исчезли той же ночью после пожара. Говорят, их нашли в подвале… сращёнными с каменной кладкой, будто стена их поглотила. Их лица были обращены друг к другу, застывшие в вечном, немом крике.

Он замолчал. Воздух вокруг дерева казался гуще и холоднее.

–С тех пор, – закончил садовник, – в этом доме всегда царила… особенная атмосфера. Тени здесь длиннее. Тишина – звонче. А дерево… оно просто стоит. И смотрит. Иногда кажется, что оно не дерево, а ворота. Ворота куда-то, откуда нет возврата. Потому и «Тени»…

– МАДЛЕН!

Голос, резкий, властный и полный раздражения, разрезал леденящую тишину. Она вздрогнула и обернулась. По лугу к ней быстрыми, решительными шагам шёл Вальтер. Его лицо было хмурым, а взгляд – таким же холодным и пронзительным, как тени, только что описанные стариком.

Садовник мгновенно съёжился, сделал вид, что усердно занимается прополкой, и отполз в сторону.

Мадлен стояла, прислонившись спиной к чёрному, немому исполину, чувствуя, как её собственная тень сливается с его древним, страшным мраком. А перед ней приближалась другая тень – живая, реальная и не менее пугающая.

Всё, что секунду назад было в Мадлен — дерзость, ярость, даже ненависть — испарилось, как вода на раскалённой плите. Её затопила волна первобытного, животного страха, порождённого не Вальтером, а той чёрной бездной в рассказе садовника. Дерево, ворота, сросшиеся с камнем кричащие лица… Её разум, и без того перегруженный, дал сбой. Сработал единственный инстинкт: бежать.

Она рванула с места так резко, что чуть не подскользнулась. Босиком, в развевающейся мужской рубашке, она понеслась через зелёный, ухоженный луг виллы, к тёмной полосе леса на горизонте. Её движения были нелепыми, паническими — она бежала, как загнанный заяц, не глядя под ноги, спотыкаясь о кочки.

Вальтер на мгновение застыл в полном недоумении. Он ожидал язвительной реплики, нового словесного поединка. Не этого дикого, иррационального побега посреди бела дня. Потом его лицо исказилось. Не просто злостью. Яростью, смешанной с каким-то… оскорблением. Как будто её паника была личным оскорблением ему. Он сорвался с места.

– Мадлен! Стоять! – его командирский рёв нёсся за ней по полю.

Она не оборачивалась. Она бежала, захлёбываясь слезами и воздухом, её босые ноги хлестали по траве. Он был быстрее, сильнее, его шаги тяжёлые и быстрые настигали её. Расстояние сокращалось.

– Я сказал, СТОЯТЬ, ЧЁРТОВА ДУРА!

Она была уже почти у края луга, когда его рука впилась в воздух у неё за спиной. Он не схватил её аккуратно. В полном беге он нырнул вперёд, обхватив её за талию сзади, и по инерции они оба, сцепленные в нелепый клубок, полетели в высокую траву.

Падение было не изящным. Это было грубое, кувыркающееся месиво из конечностей, рубашки и проклятий. Они перекатились несколько раз, выбивая из друг друга дух, пока не остановились — он сверху, придавив её к земле всей своей массой.

– Выпусти! Выпусти, тварь! – выла Мадлен, не соображая, что кричит, её руки отчаянно били по его спине, плечам, лицу. Её удары были слабыми, беспорядочными, как у пойманной птицы.

Вальтер поймал её запястья, прижал к земле по бокам от её головы. Он тяжело дышал, его безупречная рубашка теперь была в траве и земле, волосы выбились из идеальной укладки.

– ТЫ СОВСЕМ ОХУЕЛА?! – проревел он ей прямо в лицо, слюна брызнула из его рта. – КУДА, БЛЯДЬ, ТЫ ПОМЧАЛАСЬ, КАК УМАЛИШЁННАЯ?! В ЛЕС?! ЧТОБЫ МЕДВЕДЬ ТЕБЯ СЖРАЛ ИЛИ ОХРАНА ПРИСТРЕЛИЛА?!

– Отпусти! Отпусти меня! – она не слушала, её глаза были полы безумия страха. – Оно здесь! Оно в доме! Тени! Они в стенах! Оно всех поглотит!

– Что ты блядь несёшь?! – он тряхнул её, пытаясь встряхнуть и привести в чувство. – Кто тебе наговорил этого дерьма?! Этот старый придурок садовник?! Я ему яйца отрублю!

– Он слышал крики! Дерево цветёт кожей! – она продолжала выкрикивать обрывки ужаса, её тело дёргалось под ним в истерике.

Вальтер, вне себя от бешенства и полного непонимания, не нашёл другого выхода. Он шлёпнул её по лицу. Не со всей силы, но достаточно, чтобы оглушить.

– Замолчи и слушай! – прошипел он. – Это просто дерево! Старая байка для впечатлительных идиотов! Тени? Дом стоит триста лет, и в нём не было ни чертовых теней, кроме тех, что отбрасываем мы сами! Ты поняла?! ТЫ САМА СЕБЯ НАПУГАЛА, ДУРА!

Мадлен затихла, глотая воздух, слёзы текли по её щекам, смешиваясь с грязью. Паника начала отступать, уступая место острому стыду и осознанию полной своей идиотии. Она лежала под ним, вся в грязи, в разорванной рубашке, и только что орала про цветущую кожу.

Вальтер, видя, что она пришла в себя, с отвращением отпустил её запястья и поднялся. Он отряхнулся, его вид был комично-яростным: благородный владелец виллы, весь в земле, с травинкой в волосах и с лицом, готовым разорвать кого угодно.

– Вставай, – бросил он сквозь зубы. – И хватит выёбываться. Ты выглядишь как последняя дура.

Мадлен медленно поднялась, её ноги дрожали. Она пыталась стянуть подол рубашки, который задрался почти до самого верха бёдер.

– Я… я испугалась, – прошептала она, не глядя на него.

– Блять, я вижу, – он грубо схватил её за локоть и потащил обратно к дому. – Испугалась сказок для дебилов. Великий воин, отгрызший ухо солдату, пасует перед байкой про дерево-людоеда. Идиотизм в квадрате.

Они шли через луг, она спотыкалась, а он ворчал и матерился непрерывным потоком, от которого мог бы покраснеть даже опытный грузчик.

– …и бежать куда? В лес? Там кабаны, которые тебя в говно превратят за пять минут! Или ты думаешь, я охранников для красоты поставил? Чтобы они смотрели, как моя блаженная жена в трусах через поле носится? Блять, я всю жизнь старался выглядеть адекватно, а тут ты одним махом репутацию всего рода Адлеров в говно превращаешь! Спасибо, блядь, огромное!

Они подошли к заднему крыльцу. Горничная, выглянувшая в окно, быстро отпрянула, увидев их вид. Вальтер, не останавливаясь, протащил Мадлен через кухню, где повара застыли с открытыми ртами, через холл и вверх по лестнице, не переставая бубнить проклятия.

Он втолкнул её обратно в её комнату. Хаос в ванной всё ещё не был убран.

– Сиди здесь, – рявкнул он, указывая на кровать. – Не выходи. Не разговаривай с прислугой. Особенно с тем дедом-садовником! Я с ним ещё поговорю! Если ты хочешь книг — попроси Вольфганга. Еду — тебе принесут. Но если я ещё раз увижу, как ты носишься по полям с дикими глазами и орешь про призраков, я… я… – он задохнулся от ярости, не находя достойной угрозы, – …я заставлю тебя выучить наизусть все труды отца по расовой гигиене! И проверю!

Он хлопнул дверью. Снаружи послышался щелчок замка и его удаляющиеся шаги, сопровождаемые приглушённым, но всё ещё внятным: «…блять, триста лет дерево, цветёт кожей… да я его сам спалю, сука, нахер…»

Мадлен осталась стоять посреди комнаты, грязная, в растерзанной рубашке, с горящими щеками от стыда. Её великий побег обернулся фарсом. А её главный враг только что выглядел как разъярённый, перепачканный землёй папаша, вернувший с прогулки заблудившуюся кошку. И от этого унижения не было спасения.

Мадлен дышала через силу, как будто воздух состоял из осколков её собственного достоинства. Первым, что накатило после шока и стыда, была удушающая волна унижения. Она не просто проиграла — она проиграла карикатурно. Она, готовая отгрызть ухо солдату и вцепиться в глотку самому Вальтеру, превратилась в истеричную дуру, бегущую по полю от страха перед сказкой. Этот контраст жёг её изнутри ядовитым, едким пламенем.

Её взгляд упал на неубранный хаос в ванной: осколки, лужи, размазанный гель. Теперь это казалось не актом протеста, а жалким, детским беспорядком. Как будто она, не сумев сломать тюремщика, просто разбросала игрушки в своей клетке. Она подошла к зеркалу. Отражение было плачевным: бледное, перепачканное землёй лицо, разбитая губа, взъерошенные волосы, огромная, грязная мужская рубашка, сидящая на ней как мешок. В этом образе не было ни хищницы, ни жертвы. Была заблудшая, перепуганная девочка, которую только что отчитали и заперли.

Она медленно стянула с себя грязную рубашку и бросила её на пол, рядом с другим её «художественным» наследием. Голая, она почувствовала не холод, а острую, физическую уязвимость. Ванная, теперь запертая, была недоступна. Она нашла в шкафу чистую футболку и штаны, надела их, и эта простая, бытовая процедура почему-то казалась ещё одним поражением: она одевалась в его одежду, по его правилам, в его клетке.

Она села на край кровати, обхватив колени. Тишина в комнате была глухой, давящей. Снаружи не доносилось ни звука. Она была отрезана. От леса, от страха перед деревом (который теперь казался смехотворным), от возможности хоть как-то влиять на ситуацию. Её оружие — дерзость, ярость, острый язык — дало осечку. Более того, оно обернулось против неё, выставив её слабой и нелепой в глазах единственного человека, чьё мнение здесь имело хоть какой-то вес — Вальтера. Он видел её не опасной противницей, а истеричкой, которой можно пугать детей страшилками.

Внутри неё закипела новая, тихая, но страшная ярость. Не на него. На себя. За эту панику, за эту потерю контроля, за то, что позволила древним суевериям и усталому лепету старика сломать её волю. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Никогда больше. Никогда больше она не даст страху — ни перед ним, ни перед призраками, ни перед чем — взять верх. Если она должна играть по его правилам, чтобы выжить, то она сделает это. Но не как сломленная Ирма. А как Мадлен. Как холодный, расчётливый игрок. Она будет притворяться покорной, усваивающей «уроки». Она будет играть в его игру — игру в идеальную жену, готовящуюся к материнству. Но внутри, за этой маской, будет зреть сталь. Она изучит этот дом, его слабые места, его распорядок. Она найдёт способ связаться с внешним миром, узнать, что с Абель. Она будет копить крохи информации, доверия, свободы.

Она подошла к запертой двери и положила на неё ладонь. Дерево было тёплым от дневного солнца, но неподатливым. Клетка. Но теперь она знала её границы не только физически, но и психологически. Её вспышка показала, что в открытый бой с системой она пока не готова. Значит, нужна партизанская война. Тихая, скрытная, изнутри.

Она вернулась к кровати и улеглась, уставившись в потолок. Чувство бессилия ещё не ушло, но оно начало кристаллизоваться во что-то иное — в ледяное, беспощадное решение. Она будет терпеть его прикосновения, его диеты, его осмотры. Она будет читать его безумные книги и делать вид, что соглашается. Она станет той, кого он хочет видеть. До тех пор, пока не найдёт ключ. Ключ к его слабости, к побегу, к мести, к спасению. А страх… страх она загонит так глубоко, что он превратится в топливо. В топливо для этой новой, страшной, безэмоциональной версии себя, которая должна была родиться здесь, в этой роскошной тюрьме, после позорного провала в поле под смех (пусть и яростный) её тюремщика. Она закрыла глаза, и на её лице, ещё недавно искажённом паникой, теперь лежала маска холодного, пустого спокойствия. Первый урок был усвоен. Жестоко и унизительно. Но усвоен. Игра начиналась заново. На его условиях. Пока что.

10глава

Время в роскошной клетке текло вязко и монотонно, как густой сироп. Мадлен не видела ни Вальтера, ни Арчибальда. Их отсутствие было не облегчением, а новой формой давления — давлением неопределённости и ожидания. Каждый лязг замка в дверях заставлял её вздрагивать, но входила только молчаливая горничная с подносом.

Еда была всё той же: пресные тушёные овощи, безвкусное варёное мясо, вода. Диета Вальтера. В первые часы она с отвращением ковыряла её вилкой. Но потом вспоминала свой новый обет. Игра. Она начала есть. Медленно, без удовольствия, но достаточно. Тело должно было быть сильным. Сознание — ясным. Она не могла позволить себе слабеть.

Беспорядок в ванной, её памятник ярости, однажды утром бесследно исчез. Горничная, не поднимая глаз, убрала осколки, вытерла пол. Мадлен наблюдала за ней из-за спинки кресла. Она не чувствовала вины. В этой системе прислуга была таким же винтиком, как и она, только с другими функциями. Не они строили эту тюрьму. Они в ней просто жили, как и она сейчас.

Большую часть дня она проводила у окна. Вид был обманчиво идиллическим: зелёные луга, тёмная полоска леса, аккуратные дорожки сада. И посреди всего этого — чёрное эбеновое дерево. Она смотрела на него теперь с другим чувством — не с паническим ужасом, а с холодным, аналитическим интересом. Если история садовника была ложью — у старика была богатая, болезненная фантазия, и это само по себе было любопытно. Что могло породить такой мрачный вымысел в голове простого работника? Но если это была правда… или хотя бы отголосок её, то это меняло всё. Это означало, что стены этой виллы хранят свои собственные тайны, возможно, даже более древние и тёмные, чем безумие семьи Адлеров. И эти тени могли быть не её врагами, а… союзниками по несчастью. Или, как минимум, фактором, который Вальтер не мог полностью контролировать.

Мысль о том, чтобы узнать больше, стала в её сознании навязчивой идеей. Не из любопытства, а из стратегической необходимости. Любая информация, любая слабина в абсолютном контроле Вальтера над этим местом была потенциальным ключом. Садовник казался единственным, кто мог говорить не отредактированную «семейную» версию истории. Но после её побега Вальтер, наверняка, уже провёл с ним «воспитательную» беседу. Подходить к нему напрямую было опасно.

Она начала выстраивать в голове план наблюдения. В какое время старик работает в саду? Когда он делает перерыв? Есть ли у него привычки? Она заметила, что примерно в полдень он на несколько минут удаляется в небольшой садовый домик, пристроенный к стене ограды. Возможно, там он хранил инструменты… или что-то ещё.

Она также прикидывала распорядок дня самой виллы. Когда меняется охрана у ворот? Когда привозят продукты? Насколько внимательно следят за ней, когда она не выходит из комнаты? Пока что ей позволили выйти лишь однажды — и та попытка закончилась провалом. Значит, доверие нужно было заслужить. Или симулировать.

Когда горничная принесла очередной поднос, Мадлен не отвернулась к окну, как делала обычно. Она посмотрела на девушку — молодую, не старше её, с усталыми глазами.

–Спасибо, – тихо сказала Мадлен.

Девушка вздрогнула, как от удара, и, не поднимая глаз, кивнула, прежде чем быстро выскользнуть. Это было крошечное действие, но оно было первым шагом. Налаживание минимального, невербального контакта. Не дружбы. Просто признания существования друг друга в этом аду.

Вечерами, когда темнело, Мадлен гасила свет и подходила к окну. Огни в саду включались редко, и чёрный силуэт эбенового дерева сливался с ночным небом, становясь ещё более зловещим и притягательным. Она стояла в темноте, и её мысли были далеки от еды и диет. Они крутились вокруг теней. Не метафорических, а вполне реальных — тех, что, возможно, затаились в стенах, в земле, в самом дереве. И вокруг вопроса: как использовать эти тени, если они существуют? Как заставить их работать против Вальтера, а не против себя?

Она ложилась спать с этим вопросом. Сны её были беспокойными, полными образов: дерево, цветущее чем-то тёмным и липким; каменные стены, которые шептали; и лицо Вальтера, не искажённое яростью, а холодное и настороженное, будто он прислушивался к тем же самым шёпотам. Она просыпалась с ощущением, что игра, в которую она ввязалась, оказалась гораздо глубже и опаснее, чем она думала. Это была не просто борьба с человеком. Это была возможная битва с самой сутью этого места. И чтобы победить, ей нужно было понять правила не только Вальтера, но и тех немых свидетелей, что хранили секреты Виллы Эбен уже триста лет.

Кислотная пустота одиночества в мраморной комнате съедала её изнутри, медленнее, чем голод, но вернее. Четыре стены, ковер, заглушающий шаги, кровать с балдахином, напоминавшим погребальный покров – это был шикарный склеп. Время здесь текло не часами, а циклами страха: приход горничной с подносом, стук замка, тиканье карманных часов Вальтера на тумбе, её собственное сердцебиение в тишине. Так больше нельзя. Пассивное ожидание – тоже форма слома. Нужно было действовать, но не как раньше – с дикой, бесполезной яростью, а как они. С холодным расчетом.

Она репетировала это в голове десятки раз, лежа на спине и уставившись в резной дубовый потолок. Дыхание должно стать поверхностным, взгляд – затуманенным, мышцы – вялыми, но не как при настоящем обмороке, а как у измученной, хрупкой птички. Она должна была не упасть, а опуститься на ковер, мягко, почти изящно.

Когда дверь наконец открылась, и вошла Эльза – молодая, пухлолицая горничная с вечно испуганными глазами – Мадлен уже стояла у окна, спиной к комнате, притворяясь, что смотрит на залитый лунным светом парк и черный силуэт того самого «дерева Эбен».

— Фрау Адлер, ваш ужин, — пропищал за спиной голосок.

Мадлен медленно обернулась. Она позволила руке дрогнуть, коснуться виска. Сделала шаг от окна, глаза её искусственно расширились, потеряв фокус.

— Я… мне что-то… нехорошо… — прошептала она, и голос должен был звучать тонко, с хрипотцой. Она не стала кричать или делать резких движений. Просто позволила коленям подкоситься, а телу плавно соскользнуть по тяжелой портьере на пол. Падение было мягким, ковер глушил удар. Она лежала на боку, приоткрыв глаза ровно настолько, чтобы видеть смутные очертания комнаты через ресницы.

Крик Эльзы был искренним и пронзительным. Поднос с супницей и хлебом грохнулся о пол, разбрызгивая горячий бульон. Послышались быстрые, топочущие шаги, хлопанье двери, приглушенные вопли в коридоре: «Помогите! Фрау Адлер! Она упала!»

Мадлен лежала неподвижно, слушая эту симфонию паники. Сердце колотилось о ребра, но она заставила дыхание оставаться ровным, почти незаметным. Скорость была важна. Нельзя было дать Вальтеру прийти первым. Нужен был врач. Конрад.

Шаги вернулись, тяжелые, быстрые. Не один человек. Руки подхватили её под колени и спину – грубо, без церемоний. Это был не Вальтер. Его прикосновения, даже насильственные, были холодно-методичными. Эти были просто сильными. Она уловила запах кожи, пота и металла – Вольфганг. Новый пёс. Он нёс её по коридорам виллы как мешок с зерном, не обращая внимания на то, что её голова безвольно болталась. Сквозь щёлочку век мелькали тени сводчатых потолков, отсветы факелов в железных бра, тёмные дубовые панели, поглощавшие свет.

Дверь скрипнула, и её внесли в помещение, пахнущее карболкой, йодом и пылью. Небольшой кабинет, заставленный шкафами с книгами и заставленный ящиками с медицинскими инструментами. Единственный источник света – зелёная лампа на огромном дубовом столе, заваленном бумагами. Вольфганг уложил её в единственное кожаное кресло для осмотра, откинувшееся назад, с ремнями для фиксации на подлокотниках. От этого вида её сердце ёкнуло с искренним ужасом.

В комнате уже был Конрад. Он стоял у стола, в белом халате, со стетоскопом в руках. Его худое, аскетичное лицо в свете лампы казалось высеченным из слоновой кости. Он не выглядел встревоженным. Скорее заинтересованным.

— Что случилось? — его голос был плоским, как скальпель.

— Горничная закричала, я нашёл её на полу в её комнате. Без сознания, — отчеканил Вольфганг.

— Оставьте нас, — приказал Конрад, приближаясь.

Пока Вольфганг удалялся, Мадлен решила, что пора «приходить в себя». Она слабо пошевелилась, застонала, прикрыла глаза ладонью, изображая головокружение.

— Где… где я? — прошептала она, сделав голос хрупким, надтреснутым.

— В моём кабинете, — ответил Конрад, не предлагая утешения. Он приложил холодную головку стетоскопа к её груди поверх платья. Его движения были быстрыми, профессиональными, лишёнными всякой эмпатии. — Дышите глубже. Что вы чувствовали перед тем, как потерять сознание?

— Головокружение… слабость… темнота в глазах… — она отвечала, глядя на него снизу вверх, широко раскрыв глаза, стараясь наполнить их детским, беспомощным страхом. — Я так долго одна… в этой комнате… Воздух спёртый… Мне страшно…

Конрад смотрел на неё, его взгляд был аналитическим, изучающим. Он взял её за запястье, измерил пульс.

— Пульс учащённый, но в пределах нормы для возбуждения. Зрачки реагируют. — Он отстранился. — Физических причин для обморока я не вижу. Истерическая реакция на заточение. Женская слабость нервной системы.

В этот момент дверь открылась без стука.

В комнату вошёл Вальтер.

Он был в тёмном костюме, без пиджака, рукава белой рубашки закатаны до локтей. На его лице, от левого виска через щёку до уголка рта, красовался свежий, розовый шрам – её метка, её единственная настоящая победа. Он вошёл не спеша, заполняя собой всё пространство кабинета. Холодный, тяжёлый взгляд скользнул по Конраду, по Мадлен в кресле, по незастёгнутым ремням.

— Доложи, — произнёс он. Голос был тихим, но в нём не было вопроса. Был приказ.

— Эпизод слабости, вероятно, психогенного характера, — сказал Конрад, отходя к столу. — Физически здорова. Ограничение подвижности и социальной стимуляции привело к истерическому кризу.

Вальтер медленно приблизился к креслу. Его тень упала на Мадлен, поглотив свет лампы. Она прижалась к кожаной спинке, инстинктивно, и тут же поймала себя – нет, надо играть. Она подняла на него взгляд, полный искусственных слёз и мольбы.

— Вальтер… прости… я не знаю, что на меня нашло… Мне так душно было… и страшно одной… — она протянула к нему дрожащую руку, как ребёнок, ищущий защиты.

Он не взял её руку. Он смотрел. Его глаза, цвета зимнего тумана, скользили по её лицу, по влажным ресницам, по дрожащим губам. Он изучал её, как изучал когда-то диаграммы в своих книгах.

— Страшно, — повторил он её слово, не меняя интонации. Потом его взгляд упал на подол её платья, где пятнами выделялся пролитый суп, и на её идеально чистые, ухоженные руки без единой царапины от падения на ковёр.

Он наклонился ниже, так близко, что она почувствовала его запах – крахмала, дорогого мыла и чего-то неуловимого, металлически-холодного.

— Ты упала, говоришь? — спросил он почти шёпотом. — Интересно. На ковёр. Но на твоём локте, на той стороне, на которую ты якобы упала, нет ни намёка на покраснение от давления. Твоё платье испачкано супом, который опрокинула горничная в панике. Но само падение было… удивительно аккуратным.

Мадлен почувствовала, как ледяная волна страха пробежала по спине. Она заставила губы дрожать сильнее.

— Я не понимаю… я…

— Ты понимаешь, — перебил он, и в его голосе впервые прозвучала не ярость, а нечто более опасное – леденящее, безраздельное презрение к этой жалкой попытке манипуляции. — Ты думаешь, я не вижу разницы между настоящим шоком и… этим дешёвым спектаклем? Между сломом и притворством?

Он выпрямился, глядя на неё сверху вниз.

— Ты решила вести войну, Мадлен. Хорошо. — Он кивнул, как будто делая пометку в невидимом досье. — Но запомни: на этом поле боя я — не горничная, которую можно напугать, и не брат-эмпат, которого можно разжалобить. Я — архитектор реальности, в которой ты существуешь. Ты можешь играть в слабость. Ты можешь симулировать покорность. — Он сделал паузу, и его палец с холодным металлическим кольцом коснулся её щеки. Прикосновение было нежным и от этого чудовищным. — Но я всегда буду знать, где кончается твоя игра и начинается твой настоящий страх. И я буду использовать и то, и другое.

Он отступил, обращаясь к Конраду, как будто инцидент был исчерпан.

— Она здорова. Вернуть в её комнату. Ограничить сладкое в рационе. И добавить седативные капли в питьевую воду. Минимальную дозу. Достаточную, чтобы снять «нервное возбуждение».

Это был не просто приговор. Это был первый ход в их новой игре. Он видел её. Видел насквозь. И он принимал вызов.

Мадлен смотрела ему вслед, когда он уходил, не обернувшись. Слёзы на её глазах высохли сами собой. Внутри, под маской жертвы, сжалось в твёрдый, холодный комок не страх, а ярость. Тихая, чёрная, терпеливая. Он принял её вызов. Что ж. Война только начиналась. И она научится играть лучше.

Слова Вальтера повисли в воздухе кабинета, тяжелые и ядовитые, как свинцовый пар. «Ограничить сладкое». Это была не медицинская рекомендация. Это был код. Удар хлыстом, завёрнутый в бархат процедуры. Напоминание: он контролирует не только её тело, но и саму реальность её существования, вплоть до крох, попадающих в её рот.

Именно это напоминание и вывело её, на долю секунды, из роли. Сарказм, острый и горький, как полынь, поднялся из глубины, обойдя фильтры осторожности. Она ещё не поднялась с кресла, её тело все ещё изображало слабость, но голос, когда он зазвучал, потерял жеманную хрупкость. В нём появилась знакомая Вальтеру сталь, приглушённая, но узнаваемая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сладкое? — она фыркнула, коротко, почти невольно. Глаза её, ещё секунду назад наполненные искусственной влагой, высохли и сверкнули в зеленоватом свете лампы. — Это ты про шоколадный торт, который подают здесь на десерт? Или про эклеры, которые я, должно быть, пожираю по четыре раза на дню в своей роскошной тюрьме?

Она видела, как спина Конрада, склонившегося над бумагами, слегка напряглась. Вольфганг, стоявший у двери, сделал едва заметное движение вперёд. Но её внимание было приковано к Вальтеру.

Он уже почти вышел за порог, но её слова заставили его остановиться. Он медленно обернулся. Не всем телом, а только головой. Профиль с его шрамом, пересекавшим щёку, казался вырезанным из тёмного гранита на фоне освещённого коридора.

— Ты что-то сказала? — Его голос был тихим, ровным, без намёка на вопрос. Это было констатацией факта: она осмелилась издать звук, который он не санкционировал.

Мадлен почувствовала, как по спине пробежал холодок опасности. Игра, Мадлен. Ты выходишь из игры. Но отступить сейчас значило признать поражение, показать, что его колкость достигла цели. Она вдохнула, заставив легкие работать ровно, и снова надела маску — но не беспомощной жертвы, а оскорблённой, но пытающейся сдержаться женщины.

— Я лишь… удивилась рекомендации доктора, — сказала она, стараясь вложить в голос лёгкую, язвительную почтительность. — Поскольку в моём рационе, насколько я помню, нет места сладостям. Если не считать той ложки мёда в овсянке два дня назад. Возможно, у Конрада свои, особые представления о диете для заключённых.

Она бросила взгляд на Конрада, но тот делал вид, что не слышит, методично протирая спиртом стетоскоп. Он был солдатом, а на поле боя между нею и Вальтером солдаты предпочитали не оказываться.

Вальтер вошёл обратно в кабинет. Его шаги были бесшумными по каменному полу, но каждый из них отдавался в тишине комнаты тяжёлым ударом. Он остановился перед ней, так близко, что подол его брюк почти касался её коленей.

— Твоя диета, — произнёс он отчётливо, отчеканивая каждое слово, — определяется не твоими капризами и не твоими воспоминаниями о прошлой, греховной жизни. Она определяется целесообразностью. Ты — сосуд. Внутренняя среда сосуда должна быть чистой, предсказуемой, лишённой излишеств, которые возбуждают низменные импульсы и… неподобающие мысли.

— А шоколад, значит, возбуждает неподобающие мысли? — сорвалось у неё снова. Она укусила себя за внутреннюю сторону щеки, пытаясь вернуть контроль. Слишком язвительно. Слишком… по-старому.

Его глаза сузились. В них вспыхнула искра — не гнева, а того самого холодного, хищного интереса. Её непокорность, даже в таком урезанном, саркастическом виде, всё ещё будоражила в нём что-то. Это была не покорность Ирмы, не животный страх других. Это был вызов. И он, как фанат сложных головоломок, не мог его игнорировать.

— Шоколад, сахар, избыток углеводов — это хаос, — сказал он, и его голос приобрёл лекторские, наставительные нотки. Он говорил с ней, как с трудным, но потенциально перспективным учеником. — Они вносят дисбаланс в химию тела и, как следствие, в химию разума. Они порождают иллюзии. Ощущение ложной радости, ложной свободы выбора. Ты думаешь, твой жид баловал тебя сладостями, чтобы сделать счастливой? Он травил тебя. Делал зависимой. От сахара, от его внимания, от того жалкого подобия свободы, которое он тебе предлагал.

Мадлен сжала кулаки, ногти впились в ладони. Упоминание об Алтере, извращённое, отравленное его логикой, било точно в цель. Не поддавайся. Не поддавайся.

— Я не говорю о нём, — выдавила она, голос немного дрогнул, и она не знала, была ли это игра или чистая правда. — Я говорю о банальном куске хлеба с джемом. О яблоке. Это тоже хаос, Вальтер? Вся пища, которая имеет вкус, отличный от безвкусной пасты?

— Вся пища, которая даёт тебе удовольствие без моей санкции и без выполнения твоей функции, — это излишество, — парировал он без тени сомнения. — Ты будешь питаться так, как предписано, чтобы твоё тело было готово к выполнению своей задачи. Без сбоев. Без истерик. Без… спектаклей.

Последнее слово он произнёс с лёгким, почти незаметным ударением. Он снова напомнил ей, что видел её насквозь.

Мадлен встала с кресла. Ноги немного дрожали, но она выпрямилась, встречая его взгляд. Она играла теперь в другую игру — не сломленную, но пытающуюся быть разумной, ведущую диалог в рамках его же безумных правил.

— Понимаешь, Вальтер, если целью является «предсказуемая внутренняя среда», — она процитировала его слова, — то полная изоляция, скудная диета и постоянный страх — не лучшие стабилизаторы. Даже для сосуда. Даже в твоих учебниках по физиологии, наверное, написано о стрессе и его влиянии на репродуктивную систему.

Она делала ставку на его же оружие — логику, псевдонауку. И это сработало, но не так, как она надеялась.

Интерес в его глазах вспыхнул ярче. Он оценивающе оглядел её с ног до головы, как будто впервые видя не просто женщину, а оппонента, способного вести дискуссию на его поле.

— Ты учишься, — констатировал он, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — Ты пытаешься использовать мои же аргументы. Это… прогресс. По сравнению с примитивным бунтом. Но ты упускаешь ключевой момент.

Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до нуля. Она почувствовала исходящее от него холодное тепло, запах его кожи.

— Стресc, который ты испытываешь, — не побочный эффект. Это инструмент. Огранка. Давление, которое превращает углерод в алмаз. Или ломает хрупкий сосуд, если он того не стоит. — Его рука поднялась, и пальцы обхватили её подбородок, фиксируя её голову, заставляя смотреть прямо в его ледяные глаза. — Ты хочешь яблоко, Мадлен? Хочешь джем? Докажи, что твоя внутренняя среда достаточно стабильна, чтобы выдержать такие… стимулы. Перестань симулировать. Прими правила. Роди наследника. Тогда, возможно, мы обсудим твой рацион.

Его слова были тираническими, но его прикосновение, его взгляд… в них была чудовищная интимность. Он не просто подавлял её. Он втягивал её в свою реальность, предлагая страшную сделку: её покорность в обмен на крохи нормальности.

И в этот момент Мадлен почувствовала, что её игра балансирует на лезвии. Она могла кивнуть, сделать вид, что принимает его условия, отступить. Но что-то в ней, та самая дикая, неукротимая часть, которую он называл «хаосом», возмутилась. Возмутилась его уверенностью, его тотальным контролем над смыслом её слов, её желаний.

— А если я не хочу твоих стимулов? — прошептала она, и в шёпоте прозвучал вызов. — Если мне надоел твой алмазный пресс и твоя… твоя стерильная вселенная?

Искра в его глазах погасла, сменившись мгновенной, абсолютной зимой. Диалог закончился. Её выход из роли был замечен и каталогизирован как акт неповиновения.

— Твои «хочу» ничего не решают, — отрезал он, и его голос стал гладким, как лезвие гильотины.

Его рука, державшая её за подбородок, резко отпустила его и вместо этого с железной хваткой обхватила её запястье чуть выше того места, где когда-то бился пульс Алтера. Боль была острой, когтистой.

— Вольфганг, — бросил он через плечо, даже не оглядываясь. — Доктор закончил.

И он потащил её. Не повёл, не сопроводил. Именно потащил, как непокорную скотину. Её ноги, всё ещё не вполне твёрдые, заплетались о ковровую дорожку в коридоре, потом скользили по отполированному камню. Она пыталась вырваться, инстинктивно, одно короткое, отчаянное движение — и его хватка лишь сжалась сильнее, до хруста в костях.

— Перестань, — его голос гремел у неё над ухом, низкий и опасный. — Или я протащу тебя через весь холл на глазах у всех. Ты хотела зрителей для своего спектакля? Получишь их.

Она замолчала, стиснув зубы. Унижение жгло её щёки ярче любого пощёчины. Он вёл её по знакомому маршруту — мимо зловещих портретов предков Адлеров, мимо пустующего бального зала, где пыль висела в лучах света из высоких окон, как призраки. Он не смотрел на неё. Его профиль был непроницаемым. Но в его жестокости, в этой демонстративной, грубой силе, была странная противоречивость. Он мог бы просто приказать Вольфгангу отнести её. Но он делал это сам. Он вкладывал в этот акт насилия личное участие, почти одержимость.

Он швырнул её в её комнату так, что она едва удержалась на ногах, вцепившись в спинку кресла.

— В следующий раз, когда тебе захочется сыграть в слабость, — сказал он, стоя на пороге, блокируя собой весь выход, — вспомни, что я различаю сорта слабости так же легко, как ты когда-то, возможно, различала сорта шоколада. И у меня на каждый сорт есть своё… лекарство.

Дверь захлопнулась. Ключ повернулся в замке дважды, с чётким, окончательным щелчком.

Мадлен стояла, дрожа от ярости и унижения, потирая запястье, на котором уже проступали красные, а позже превратятся в синие, отпечатки его пальцев. Он видел её игру. Он презирал её за неё. И всё же… он реагировал. Лично, яростно. Он тратил на неё свою холодную энергию.

Она подошла к окну. Внизу, в парке, чернело дерево Эбен. Оно не цвело плотью. Пока нет. Но легенда висела в воздухе, как обещание.

Она проиграла этот раунд. Жестоко и публично. Но в его реакции — в этом странном, болезненном интересе, в личном участии в её наказании — она уловила нечто. Не слабость. Нет. Но точку приложения силы. Если он видит в ней не просто сосуд, а противника, достойного его внимания, значит, у неё есть рычаги. Страшные, опасные рычаги.

Она медленно поднесла ушибленное запястье к губам, ощущая на коже тепло, оставленное его хваткой. Война продолжалась. И правила только что стали ещё более изощрёнными и опасными.

Завтрак лежал в желудке холодным, безвкусным комком. Варёная куриная грудка, белая, волокнистая, лишённая даже намёка на соль или травы. Тушёная фасоль, бледная и мучнистая. Вода. Еда как топливо, как процедура. Еда как напоминание: ты — биологический механизм, который нужно обслуживать.

Мадлен сидела у окна, положив голову на холодное стекло, и смотрела, как утренний туман цепляется за шипы «дерева Эбен». Её запястье ныло под повязкой, которую она намотала сама, из обрывка простыни, скрывая синяки — трофеи вчерашнего поражения. Ярость, вскипевшая тогда, не утихла. Она сгустилась, перебродила во что-то более тёмное, более расчётливое. Если он видит её тело как поле битвы, как функциональный объект, она может использовать это же оружие. Но не как жертва. Как провокатор.

Дверь открылась без предупреждения. Она не обернулась. Знакомый, ровный шаг, тяжёлая аура контроля.

Он остановился посередине комнаты, в своём неизменном тёмном костюме. Утренний свет из окна выхватывал из полумрака комнаты его фигуру: высокую, подтянутую, тёмно-руссые, с лёгкой волной волос, аккуратно зачёсанные назад, и тот самый шрам на щеке, который теперь казался ей не уродством, а знаком, клеймом, которое она оставила на этом холодном, психическом существе. Его серые глаза, цвета зимней стали, скользнули по её спине, по забинтованному запястью, по нетронутой тарелке.

— Ты не ела, — констатировал он. Это не было вопросом о её самочувствии. Это была проверка выполнения процедуры.

— Не была голодна, — ответила она монотонно, не отрываясь от окна.

Он приблизился. Его тень легла на её плечо. Она почувствовала его запах — чистого льняного белья, дорогого мыла с холодным, почти медицинским ароматом, и под ним — тот самый едва уловимый, тёплый, человеческий запах кожи, который сводил её с ума своей противоестественной близостью.

— Голод — не показатель, — сказал он. Его голос был ровным, деловым. — Твой цикл подходит к концу. Завтра или послезавтра у тебя должна завершиться менструация. Это означает, что твоё тело входит в оптимальную для зачатия фазу. Его нужно готовить. Питание, режим, отсутствие стрессов. Всё должно работать как часы.

Каждое его слово было отточенным лезвием, входящим в её самое больное, самое личное. Он говорил о её матке, о её крови, о её фертильности, как инженер о детали механизма. Старая, знакомая ярость, дикая и слепая, вскипела в её груди, горячей волной подступив к горлу. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет. Не так.

Вместо того чтобы взорваться, она медленно, очень медленно повернулась к нему на стуле. Подняла на него глаза. Чёрные, неубранные волосы спадали ей на плечи, контрастируя со смуглой кожей и яркой, ядовитой зеленью глаз. Она не пыталась скрыть ненависть в этом взгляде. Но смешала её с чем-то другим. С вызовом. С насмешкой.

— Оптимальная фаза, — повторила она его слова, растягивая гласные. Её голос звучал низко, хрипловато от утренней тишины. — Как удобно для тебя. Часы завелись.

Он смотрел на неё, анализируя. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине стальных глаз что-то дрогнуло. Он видел её ярость, но не видел ожидаемого взрыва. Это его настораживало и… интриговало.

— Это не вопрос удобства. Это вопрос выполнения естественной функции, — отчеканил он.

— Естественной функции, — она усмехнулась, коротко, беззвучно. Потом поднялась со стула. Она была ниже его на голову, но сейчас, в его тонкой черной рубашке, босиком, с распущенными волосами, она казалась воплощением той самой «неестественности», которую он так презирал и которой так боялся. — А скажи, Вальтер… раз уж ты так помешан на эффективности… на оптимальном времени… — Она сделала шаг к нему. Потом ещё один. Дистанция между ними сократилась до опасной.

Он не отступил. Он замер, как хищник, изучающий новое, непонятное поведение добычи.

— Почему бы нам не начать прямо сейчас? — прошептала она, и её губы, полные, чуть приоткрытые, искривились в улыбке, лишённой всякой радости. Это был оскал. — Зачем ждать завтра? Тело — оно же не совсем чистое, да? Но разве ты не говорил, что главное — функция? Что твоя «чистота» — это вопрос воли, а не физиологии?

Она подняла руку. Забинтованное запястье мелькнуло перед его глазами. Но пальцы её были длинными, гибкими. Она медленно, почти невесомо, провела кончиком указательного пальца по лацкану его идеально отглаженного пиджака, затем вниз, к пуговицам жилета.

— Ты хочешь наследника, — её голос стал густым, пошлым, нарочито грязным. Она наклонилась ближе, так что её дыхание, тёплое и влажное, коснулось его щеки у самого шрама. — Так возьми его. Или ты, такой расчётливый, боишься испачкаться? Боишься, что моя «нечистая» кровь тебя заразит, пока ты делаешь своё… высокое дело?

Её рука скользнула ниже, к пряжке его ремня. Она не расстёгивала её. Она просто положила ладонь сверху, почувствовав через кожу металл и твёрдую линию его тела. И задержала её там.

Вальтер вздрогнул. Это было почти незаметное движение, но она уловила его. Его дыхание, всегда такое ровное, спокойное, стало чуть глубже. Серые глаза потемнели, в них исчезла ледяная ясность, сменившись какой-то бурей — гнева, недоумения, и того самого, дикого, неконтролируемого возбуждения, которое только она могла в нём вызвать. Тот же адреналин, что и в их первую брачную ночь, когда она кусалась и дралась. Но сейчас это было иначе. Это не было борьбой за доминирование в чистом виде. Это была извращённая, токсичная соблазнительность. Она не сопротивлялась его «функции». Она сама навязывала её ему, здесь и сейчас, превращая в грязный, животный акт, лишённый всякого ритуального, идеологического смысла.

— Что ты задумала, ненормальная? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. Он пытался вернуть контроль, вернуть дистанцию, но его тело предавало его. Он чувствовал жар там, где лежала её ладонь. Чувствовал, как кровь приливает, сводя с ума своей интенсивностью.

— Ничего, — она прошептала, прижимаясь всем телом к нему теперь, чувствуя его напряжение, его ответную жесткость. Её губы почти касались его уха. — Я просто помогаю выполнить план. Оптимизирую процесс. Раз уж ты так любишь эффективность… Думаешь, я не чувствую, как ты хочешь? Даже сейчас. Даже когда говоришь о часах и циклах. Ты же не из железа, Вальтер. Ты просто… заржавел в своих правилах.

Её другая рука поднялась, и пальцы вцепились в его тёмные, волнистые волосы у виска, нежно, почти ласково, а затем — резко, оттянув его голову назад, заставив смотреть в потолок. Это был жест доминирования, унижения.

— Ну? — она дышала ему в шею, её зубы слегка задели кожу над воротником. — Или ты ждёшь, пока я сама тебя раздену, как ту курицу на завтрак? Может, тебе нужно, чтобы я тебя приказала? Чтобы почувствовать себя тем самым «сосудом», который вдруг взял инициативу?

Это было слишком. Её слова, её прикосновения, её запах — смесь её собственного, дикого, смуглого тела и ненависти — всё это взорвалось в нём. Он схватил её за плечи, оторвав от себя, и отшвырнул назад, к кровати. В его глазах бушевала настоящая буря. Возбуждение, ярость, животная страсть и паническое, почти инстинктивное отвращение к этой потере контроля. К тому, что она диктует правила этой чудовищной игры.

— Ты играешь с огнём, — прошипел он, и его голос дрожал от напряжения. Он стоял, сжав кулаки, его идеальный костюм был слегка помят, волосы выбились из безупречной укладки там, где она держала его. И он был явно, не скрывая более, возбужден. Это было видно. Это было её победой — маленькой, грязной, но победой.

— А ты — не огонь, Вальтер, — бросила она ему, полулёжа на кровати, с вызывающей, победной ухмылкой. — Ты лёд. И я хочу посмотреть, как ты таешь.

Он смотрел на неё несколько секунд, дыша прерывисто. Казалось, он колеблется между тем, чтобы наброситься на неё и удовлетворить эту безумную, пожирающую страсть, и тем, чтобы просто задушить её здесь и сейчас, чтобы прекратить это пытку.

Внезапно он резко развернулся и сделал шаг к двери. Потом остановился, не оборачиваясь.

— Ты… можешь выходить из комнаты, — произнёс он, и голос его звучал непривычно сдавленно, как будто слова давили ему горло. — Гулять по дому. По парку в пределах видимости из окон. Без сопровождения.

Это была уступка. Первая. Вымученная, вырванная у него её чудовищной игрой.

Он вышел, резко захлопнув дверь. Но на этот раз щелчка замка не последовало.

Мадлен лежала на кровати, дрожа от выброса адреналина и торжества. Она слышала его быстрые, тяжёлые шаги, затихающие в коридоре. Она не знала, куда он идёт. Но точно не в свой кабинет. Он шёл, вероятно, в свою спальню или в какой-нибудь дальний кабинет. И там, впервые за свои тридцать пять лет безупречного, холодного самообладания, Вальтер Адлер, идеолог, хозяин её судьбы, будет, стиснув зубы от ярости и стыда, снимать это напряжение, это позорное, животное возбуждение, которое вызвала в нём эта женщина с зелёными глазами и ядом на языке. Своей собственной рукой.

Она закусила губу, чтобы не рассмеяться — горьким, истерическим смехом. Это был не побег. Это не была свобода. Это была крошечная брешь в его броне. И она нашла её там, где он меньше всего ожидал — в самом центре его холодной, расчётливой вселенной, в его собственном теле.

Война продолжалась. Но теперь у неё было новое, опасное оружие. И она только что успешно его применила.

11глава

Дверь была не заперта. Этот факт несколько минут не укладывался в голове Мадлен. Она прикоснулась к ручке, толкнула – и вот она, щель свободы, шириной с ладонь, пахнущая пылью, старым деревом и сыростью каменных стен. Первый шаг за порог был похож на шаг в другую атмосферу – воздух казался гуще, насыщеннее, полным скрытых угроз и… запахов.

Она двинулась по коридору, стараясь ступать бесшумно, как тень. Её план был чёток и опасен: найти старика-садовника, того самого, что нашептал ей о «дереве Эбен». Вытянуть из него подробности, истинную историю виллы, любую информацию, что могла бы стать оружием или ключом. Она прикидывалась прогуливающейся, рассматривая мрачные портреты предков Адлеров – все с такими же холодными серыми глазами и высокомерно поднятыми подбородками, будто нюхали не воздух, а чью-то низшую расу. «Семейный альбом ублюдков», – мысленно процедила она.

И вот он – запах. Не призрачный запах истории, а плотный, животворящий, аппетитный. Сначала просто шлейф – масло, жареный лук, что-то сладкое. Потом сильнее. Он вёл её, как нить Ариадны, только не из лабиринта, а глубже в него. Она свернула, прошла мимо огромной, пустующей столовой с длинным дубовым столом, и запах стал почти осязаемым. Дверь в конце узкого служебного коридора была приоткрыта, и из неё лился свет, тепло и тот самый, божественный, предательский аромат.

Мадлен заглянула внутрь. Кухня виллы Эбен была огромной, архаичной пещерой, доминировала в которой громадная плита из тёмного камня. Но сейчас она была полна жизни и изобилия, такого диковинного после её пресного пайка. На массивных столах громоздились продукты: окорока, колеса сыра, корзины с яблоками и грушами, миски с ягодами. Два повара, краснолицые и потные, суетились у плиты. Один соскребал со дна огромной медной кастрюли что-то румяное и пахнущее луком, другой взбивал в миске крем.

— …а потом говорит, мол, это не картошка, а пробковое дерево! – хохотал один.

—Ах, Фриц, перестань, мне ещё торт доделывать! – ворчал второй, но тоже улыбался.

Мадлен замерла в дверях. Этот простой, бытовой смех, это изобилие, эта нормальность ударили её с неожиданной силой. Гнев, тупой и горячий, подкатил к горлу. Пока она давилась своей варёной тряпкой и бледной фасолиной похлёбкой, эти ублюдки… нет, не они. Он. Пока он морил её голодом в прямом и переносном смысле, здесь, в его логове, шло настоящее пиршество.

— О! Фрау Адлер! – заметил её повар Фриц, и улыбка мгновенно слетела с его лица, сменившись подобострастным испугом. – Мы… мы готовим ужин. Господин Вальтер ожидает гостя. Дядюшку Фридриха.

Второй повар, Карл, кивнул, нервно вытирая руки о фартук.

«Гость. Деньги. Последние деньги», – пронеслось в её голове с ясностью молнии. Так вот откуда изобилие! Они на последнее пируют, чтобы произвести впечатление на какого-то дядюшку-спонсора! А её кормят отбросами, будто дворовую собаку, которую держат на цепи, чтобы не лаяла.

Её взгляд, скользивший по припасам с немым бешенством, вдруг наткнулся на него. И остановился.

На отдельном столе, как алтарь, возвышался торт. Не просто торт, а величественный, шварцвальдский вишнёвый торт. Бисквитные коржи, пропитанные чем-то тёмным и ароматным, прослойки густого, почти чёрного вишнёвого варенья, и горы взбитых сливок, белых как снег на чёрных елях. Его украшали целые вишни и стружка шоколада. Он был символом всего, что у неё отняли: простой человеческой радости, сладости, выбора.

Разум, план, осторожность – всё испарилось. Остался только звериный, слюнявый голод и ярость. Пока повара, смущённые её молчанием, перешептывались и делали вид, что усердно работают, Мадлен двинулась. Не к выходу. К торту.

Она подошла к нему, как сомнамбула. Её зелёные глаза, расширенные, отражали это кремовое великолепие. Руки сами потянулись. Вилки рядом не было. Ну и хрен с ним.

Она погрузила пальцы прямо в бок торта, выковыривая огромный, несуразный кусок. Бисквит хрустнул, крем запачкал её смуглую кожу, вишни покатились по столу. Она поднесла этот трофей ко рту.

— НЕ СМЕЙ!

Голос прозвучал негромко, но с такой леденящей, абсолютной яростью, что воздух на кухне, казалось, кристаллизовался. Мадлен застыла с куском у самого рта. Медленно, очень медленно, она повернула голову.

В дверях стоял Вальтер. Он был без пиджака, рукава закатаны, на лице – выражение такого чистого, неконтролируемого гнева, что даже его шрам казался белее. Его серые глаза горели, как раскалённый металл.

Их взгляды встретились. В его – приказ, угроза, обещание немедленной расправы. В её – вызов, уже почти животный, лишённый логики.

Она улыбнулась. Широко, дерзко, показывая зубы. И резко засунула весь комок сладкой грязи себе в рот.

— МММРФ! – раздалось удовлетворённое мычание. Она затолкала торт внутрь, щёки раздулись, как у бурундука. Она жевала, быстро-быстро, с диким, торжествующим блеском в глазах.

— ТЫ… СУКА! – рыкнул Вальтер, и это было так непохоже на его обычную холодную речь, что оба повара ахнули в унисон.

Он ринулся вперёд. За долю секунды он был рядом. Его пальцы, сильные и цепкие, впились ей в челюсти, пытаясь разжать её зубы.

— Выплюнь! Немедленно выплюнь!

Но Мадлен уже почти проглотила. Клейкая сладость бисквита, кислинка вишни, жирные сливки – это был вкус бунта, вкус победы. Она успела протолкнуть комок в горло, когда его пальцы полезли к ней в рот, выгребая наружу остатки. Крем и слюна текли по его руке.

И тогда её терпение лопнуло. Чувствуя его пальцы у себя во рту, пахнущие мылом и её же слюной, она сомкнула челюсти со всей силой.

Раздался приглушённый хруст и дикий, нечеловеческий вопль Вальтера. Он дёрнул руку, но она не отпускала. Она вцепилась, как питбуль, в самый что ни на есть мясной палец, её зелёные глаза сверкали над его искривлённой от боли рукой. Кровь – тёплая, солёная, металлическая – хлынула ей в рот, смешиваясь со сладким кремом.

— А-А-АРГХ! ОТПУСТИ! ШЛЮХА! ОТПУСТИ! БОЛЬНО, СУКА!

Он рванул сильнее, другой рукой схватив её за волосы и оттягивая голову назад. Чёрные пряди натянулись, боль пронзила кожу головы, но она лишь сильнее сжала зубы, чувствуя, как плоть под ними рвётся. Это была экзистенциальная драка за кусок пирога. Он пытался оторвать её голову от его руки, она висела на ней, как терьер на бычьем хвосте.

— БОЖЕ МОЙ, ОНА ЕГО ПАЛЕЦ ОТКУСИТ! – пискнул Фриц, в ужасе хватаясь за голову.

—Зови Конрада! Нет, Арчибальда! Нет, всех! – залопотал Карл, мечась по кухне, но не смея приблизиться.

Наконец, с отчаянным рывком, Вальтер вырвал свою израненную руку. Он отшатнулся, прижимая окровавленные пальцы к груди, лицо его было белым от боли и неподдельного шока. На указательном пальце зияла глубокая, страшная рваная рана, из которой сочилась алая кровь.

Мадлен, потеряв опору, отлетела к столу, едва удержавшись на ногах. Она отдышалась, выплюнула кровавую слюну с кремом на каменный пол. Потом медленно вытерла рот тыльной стороной ладони, оставив на смуглой коже багрово-белый мазок. И улыбнулась. Широкая, безумная, торжествующая улыбка, в которой сверкали зубы, окрашенные в розовый цвет его кровью и вишнёвым кремом.

Она выглядела как настоящая психопатка. Вакханка, осквернившая священный алтарь еды и вкусившая крови жреца.

Вальтер, тяжело дыша, смотрел на неё. В его серых глазах, помимо боли и ярости, на миг мелькнуло нечто новое – чистейший, первобытный страх. Не перед её силой, а перед этой абсолютной, хаотичной, животной невменяемостью. Она была непредсказуема, как стихия. Её нельзя было контролировать приказами, её нельзя было сломать угрозами. Она могла в любой момент превратиться в это – в существо, жующее его последний дорогой торт и кусающее его за пальцы до кости.

— Ты… ты совсем ебанутая, — выдохнул он хрипло, больше констатируя факт, чем оскорбляя.

— Зато не голодная, — парировала она, облизывая окровавленные губы с таким сладострастием, что у поваров, застывших в позе «Ой, всё!», глаза стали круглыми, как тарелки. — Спасибо за угощение, канцлер. Торт – пиздецкий. Особенно с твоей приправой.

Она повернулась и, с грацией победительницы, выпятив испачканный кремом зад, пошла прочь из кухни, оставляя за собой следы кроваво-сливочного апокалипсиса и двух обалдевших поваров, которые теперь понимали, что готовить ужин для дядюшки Фридриха – это самое простое, что им предстоит сегодня. А Вальтер Адлер стоял, сжимая окровавленную руку, и смотрел ей вслед, понимая, что его холодная, упорядоченная война только что превратилась в грязный, сюрреалистичный цирк с одной очень кусачей и абсолютно безумной клоунессой в главной роли.

Адреналин пылал в жилах Вальтера, смешиваясь с острой, пульсирующей болью в пальце. Вид Мадлен, удаляющейся с окровавленной, сладострастной ухмылкой, был красным пятном перед глазами. Каждая клетка его тела требовала немедленного возмездия. Догнать. Придушить. Разбить её наглую морду о каменную кладку коридора. Закопать под тем самым проклятым деревом, удобрить её тленом чернозём. Планы мести, ясные и жестокие, проносились в голове со скоростью пулемётной очереди.

Он сделал рывок к двери, кулак здоровой руки сжат так, что кости хрустели.

И врезался в Арчибальда, который как раз входил на кухню, по привычке не стуча и не глядя.

— Твою мать, Арчи, смотри куда… — начал Вальтер, но брат перебил его, его взгляд был озабоченным, а в глазах горел знакомый, дикий огонь нетерпения.

— Вальтер, Фридрих не приедет. Только что пришло сообщение через связного. У него, цитата, «срочные неотложные дела».

Вальтер замер. Боль в пальце отступила на второй план, сменившись новой, холодной волной ярости. Он уставился на Арчи, его серые глаза стали похожи на ледяные глыбы.

— Срочные дела, — повторил он без интонации. — Он просто устраивает сцену. Тянет время. Этот старый, жирный урод хочет, чтобы мы ещё больше унизились, стали умолять его. Он ждёт, пока мы начнём пахнуть отчаянием, как падаль. Но он не услышит от меня ни слова. Ни просьбы, ни мольбы. Он явится, когда посчитает, что мы достаточно низко пали. Или когда деньги Абель закончатся.

Он говорил сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было пропитано ненавистью. Его раненую руку начало откровенно дёргать.

Арчибальд наконец опустил взгляд. Он увидел окровавленную тряпку, которую Вальтер инстинктивно прижимал к ладони, и алые капли, падающие на каменный пол кухни, где рядом валялся изуродованный, с выдранным боком, торт. Лицо Арчи исказилось сначала недоумением, затем дикой, неудержимой ухмылкой.

— Бляха, Вальт, что случилось с твоей рукой? Ты на кухне воевал с мясорубкой?

— Эта психопатка, — выдохнул Вальтер, с ненавистью глядя в сторону, куда ушла Мадлен. — Чуть не отгрызла мне палец. Прямо до кости.

Ухмылка Арчи стала шире, почти неприличной. Он засмеялся, коротко, резко, как лай.

— Ох, блядь! Нет, серьёзно? Опять? — Он покачал головой, в его взгляде читалось какое-то почти братское, садистское восхищение. — Сначала она тебе лицо располосовала. Потом, слышал я, в ладонь вцепилась как бешеная. Теперь и до пальцев добралась. Ты что, Вальт, для неё как лизун какой-то? По частям отрывать начинает?

— Заткнись, Арчи, — прошипел Вальтер. Унижение от слов брата жгло сильнее боли. — Это не шутки. Она невменяема. Её нужно обезвредить.

— Обезвредить? — Арчи фыркнул, подошёл к столу, отломил уцелевшую часть торта и с наслаждением впился в неё зубами, игнорируя взгляд поваров. — Да ты просто не умеешь с бабами обращаться. Нужно её хорошенько, по-мужски, чтоб она и пикнуть не смела. А не разводить тут цирк с тортами. — Он сгрёб ещё горсть вишен, выплюнул косточки на пол. — Ещё раз такое выкинет — я ей сам все зубы к чертям собачьим вырву. Проволочкой и плоскогубцами. Посмотрим, как она тогда кусаться будет.

Вальтер не ответил. Он смотрел на своего брата, жующего украденный торт, на перепуганных поваров, на кровавый след на полу. Хаос. Всё, чего он боялся. И в центре этого хаоса — она. Он резко развернулся и вышел, оставив Арчи доедать последствия чужой дерзости. Ему нужно было к Конраду. Нужны были швы, антибиотики и планы. Более жёсткие планы.

Мадлен, всё ещё с высоко поднятой головой и пятнами вишнёвого крема на рубашке, блуждала по запутанным переходам виллы. Адреналин от стычки постепенно сходил, оставляя после себя сладковато-металлический привкус во рту и странное, лихорадочное удовлетворение. Она видела его ярость, его настоящую, неприкрытую боль. Это было лучше любой еды.

Но цель её вылазки была другой. Она спустилась по узкой, скрипучей лестнице в боковом крыле, ведущей в полуподвальные помещения и дальше — в сад. Воздух стал влажным, пахнущим землёй и плесенью. Она вышла через тяжёлую дубовую дверь, обитую железом, в парк.

Туман уже рассеялся, но день был серым, бесцветным. И всё же, даже в этом свете, парк был прекрасен в своём мрачном, запущенном великолепии. И в самом его центре, на пригорке, чёрным нарывом выступало то самое дерево.

Оно было огромным, древним, его ветви, корявые и лишённые листвы даже сейчас, в конце лета, тянулись к небу, как скрюченные пальцы скелета. Земля вокруг него была голой, будто выжженной. И там, у его основания, копошилась серая, сгорбленная фигура.

Старик, Эрнст.

Мадлен подошла тихо, её шаги глушила трава. Он не обернулся, будто был глух. Он аккуратно, почти с нежностью, обрезал секатором тонкие, сухие веточки у самого ствола.

— Вы сказали, что оно цветёт плотью, — прозвучал её голос, тихий, но чёткий в тишине парка.

Старик вздрогнул так, что чуть не уронил инструмент. Он обернулся, и его лицо, изборождённое морщинами, как кора старого дуба, исказилось гримасой страха. Он отшатнулся от неё, подняв секатор, как жалкое оружие.

— Ф-фрау Адлер… вам… вам нельзя здесь быть. Прошу вас, уйдите.

— Почему вы мне соврали? — настаивала Мадлен, делая шаг вперёд. Она не боялась этого жалкого старика. Она боялась только того, что он скрывает. — Вы сказали, будто это дерево… мистическое. Но это не правда, да? Здесь что-то другое.

— Я ничего не говорил! Ничего не знаю! — залепетал он, отступая к стволу, будто ища у него защиты. Его глаза, выцветшие, как старые пуговицы, бегали по сторонам, выискивая опасность. — Пожалуйста, уйдите. Если канцлер узнает, что я с вами разговариваю… он… он накажет. Он уволит. А мне больше некуда идти.

«Уволит». Слово звучало так обыденно, так несообразно с атмосферой этого места. Это дало Мадлен новую уверенность.

— Он вас не уволит, если не узнает, — сказала она, и в её голосе зазвучали стальные нотки, которые она переняла у самого Вальтера. — А он не узнает, если вы мне всё расскажете. Настоящую правду. Что здесь было? Что они делали в подвалах?

Эрнст смотрел на неё, и в его глазах читалась борьба: древний страх перед хозяевами виллы против какого-то другого, более личного страха — быть пойманным на лжи. И ещё, возможно, крошечное, глухое желание наконец выговориться, сбросить груз, который он носил в себе десятилетиями.

— Вы… вы не поймёте, — прошептал он, опуская секатор. — Вы молодая. И вы… оттуда. Из другого мира.

— Мой мир сейчас — это эта вилла, — холодно парировала Мадлен. — И я хочу знать, в каком аду оказалась. Что здесь делали? Эксперименты ?

Слово, сорвавшееся с её языка, казалось, ударило старика. Он снова вздрогнул и беспомощно кивнул, глядя на землю у корней дерева.

— Да… эксперименты. Но не такие, как сейчас у герр Конрада. Он… он хоть врач. А те… те были учёными. Или думали, что они учёные. Это было давно. Ещё при деде нынешнего канцлера. Говорили, они искали… эликсир.

— Эликсир? — Мадлен не могла скрыть пренебрежительной нотки. Звучало как дешёвый готический роман.

— Не смейтесь, — сказал старик с внезапной горячностью. — Они не искали золото или вечную жизнь для души. Они хотели… остановить разложение. Укрепить плоть. Сделать её невосприимчивой к болезням, к старости, к… к смерти. Они верили, что сила — в крови. В особой крови. И что её можно… культивировать. Улучшать.

Он помолчал, собираясь с духом, его взгляд уставился в темную землю, будто видел сквозь неё.

— Под виллой… целая сеть подвалов и помещений. Не просто погреба. Лаборатории. Туда свозили… материал.

— Какой материал? — спросила Мадлен, хотя ужасная догадка уже начала кристаллизоваться у неё в желудке ледяным комом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Людей, — выдохнул Эрнст. Одно слово, сказанное шепотом, прозвучало громче любого крика. — Бездомных. Проституток. Душевнобольных из приютов. Цыган. Никчемных, с их точки зрения. Их называли «субстратом». Их кровь, их ткани… они экспериментировали. Переливания. Инъекции экстрактов… Боже, я был мальчишкой, помощником садовника, но иногда носил им еду вниз… запах… химикаты, хлорка, и под ними… сладковатый, гнилой запах… плоти.

Мадлен почувствовала, как её собственное тело, ещё минуту назад ликовавшее от маленькой победы, стало холодным и тяжёлым. Она смотрела на голую землю вокруг дерева.

— А дерево? При чём здесь дерево?

Эрнст горько усмехнулся, звук был похож на сухой треск.

— Это был их… символ. И одновременно — могильник. Они считали, что земля, удобренная… отработанным материалом… породит новую жизнь. Сильную, чистую, вечную. Они закапывали… останки… здесь. Всё, что не подходило для опытов, что «не прижилось». Части тел. Плаценты от мертворождённых младенцев, которых пытались выносить суррогатные матери из тех же… «субстратов». Всё шло под это дерево. Они говорили, что дерево — это фильтр, проводник. Что оно впитает в себя слабость и смертность и станет… алтарем новой расы бессмертных.

Он замолчал, тяжело дыша.

— Оно и выросло таким. Чёрным, корявым, мёртвым. И иногда… весной… из трещин в коре сочится тёмный, густой сок. А в особо влажные годы… на ветвях появляются… наросты. Мясистые, странные. Не цветы. Не плоды. Как будто… будто плоть пытается прорасти. Но она просто гниёт и отваливается. Ничего вечного они не создали. Только это. И память.

Мадлен стояла неподвижно. Ужас, который она чувствовала теперь, был не иррациональным страхом перед призраками. Он был конкретным, осязаемым. Это был ужас перед безумием, возведённым в систему, перед холодной, расчётливой жестокостью, которая удобряла землю человеческими отбросами в поисках мифического совершенства. И Вальтер, Конрад, Иохим… они были плотью от плоти этого безумия. Не мистики, а фанатики науки, извращённой до своей противоположности.

— И они… Адлеры… они знают? — спросила она, уже зная ответ.

— Знают, — кивнул старик. — Они гордятся этим. Для них это — наследие. Доказательство того, что их род всегда стремился к величию, к преодолению человеческих слабостей. Только теперь… теперь они ищут чистоту не в колбах, а в… — он бросил на неё быстрый, полный жалости взгляд, — …в живых женщинах и их детях.

Он вдруг схватил её за рукав, его пальцы были цепкими и холодными, как корни.

— А теперь уйдите! Ради всего святого! Если он узнает, что я вам это рассказал… он не просто уволит. Он меня под это самое дерево положит. Как отработанный материал. Уйдите и делайте вид, что ничего не слышали. Или притворяйтесь, что верите в сказки про духов. Это безопаснее.

Он отпустил её и, бормоча что-то под нос, снова отвернулся к дереву, будто пытаясь раствориться в его тёмной тени.

Мадлен медленно отступила. Воздух парка, который минуту назад казался просто сырым, теперь был наполнен невидимыми частицами разложения, памятью о страдании, впитавшейся в землю и в это чёрное дерево. Она смотрела на виллу, возвышавшуюся на холме. Это была не просто резиденция. Это был монумент больной, вековой одержимости. И она находилась в самом его сердце.

Её маленькая победа с тортом вдруг показалась детской, жалкой выходкой. Война, которую она вела, была не с одним человеком. Она была с целой системой, с историей, с безумием, уходящим корнями глубоко в землю, удобренную костями. И она только что заглянула в самое его нутро.

Мадлен бросила последний взгляд на сгорбленную спину старика, будто вросшую в тень чёрного дерева, и развернулась. Её ноги несли её обратно к дому сами, будто на них давил весь вес услышанного. Слова Эрнста крутились в голове, выстраиваясь в ужасающую, нелепую легенду. «Эликсир бессмертия». «Субстрат». «Могильник под деревом». Это звучало как бред сумасшедшего или сюжет самого дешёвого памфлета. Но она сама была здесь, в этой вилле, в клетке из плоти и кошмара. И деревья, удобренные человеческими останками, казались здесь более правдоподобной реальностью, чем её прошлая жизнь в Страсбурге.

Она вошла в дом через ту же тяжёлую дверь. Мраморная прохлада холла обволокла её, но внутри всё горело от нового, странного импульса. Страх был, да. Леденящий, тошнотворный ком в животе. Но им теперь управляла не паника, а что-то иное — одержимость, потребность увидеть. Увидеть ад своими глазами, чтобы понять его масштаб. Чтобы ненавидеть не абстрактно, а конкретно.

«Спуститься вниз», — стучало в висках. Она не знала, как. Где вход? Но её ноги уже несли её по коридорам не наугад, а с каким-то животным чутьём, будто она чувствовала тягу вниз, к центру тяжести этого кошмара.

Она свернула в узкий служебный коридор и почти столкнулась нос к носу с Эльзой. Та ахнула, едва не выронив пустой поднос.

— Ф-фрау Адлер! Вы… ваш обед готов. Вам нужно поесть. Доктор Конрад настаивал на режиме, — залепетала девушка, её глаза округлились при виде пятен на платье Мадлен и её дикого, отсутствующего взгляда.

— Не голодна, — отрезала Мадлен, обходя её. Голос звучал чужим, плоским.

— Но… но герр Вальтер… если он узнает, что вы не едите… будет очень плохо… для вас и для меня…

Мадлен даже не обернулась. Угрозы Вальтера теперь тонули в грохоте более древних, более чудовищных ужасов. Она шла дальше, пока не наткнулась на неприметную, лишённую украшений дубовую дверь в конце коридора. За ней угадывался спуск. Лестница была крутой, каменной, освещённой лишь редкими, тусклыми электрическими лампочками в решётчатых плафонах. Воздух с каждым шагом вниз менялся: исчезал запах воска и старого дерева, появлялась влажная прохлада, пахнущая землёй, плесенью и… чем-то ещё. Чем-то сладковатым и затхлым, что заставляло сердце сжиматься.

Она спускалась. Глубже. Тишина была абсолютной, давящей, нарушаемой только шорохом её рубашки и собственным, нарастающим, гулким стуком сердца. Оно колотилось где-то в основании горла, мешая дышать. Казалось, лестница никогда не закончится. Но вот перед ней – ещё одна дверь. Не огромная и кованная, как она ожидала, а простая, толстая, из тёмного, потрескавшегося дуба. По бокам, в железных держателях, догорали факелы, отбрасывая прыгающие, зловещие тени.

«Вот оно», – подумала она, и страх на мгновение парализовал её. Рука, которую она протянула, дрожала. Она толкнула дверь, ожидая сопротивления, замка, чего угодно.

Дверь бесшумно подалась внутрь.

Удивление на секунду пересилило ужас. Такой большой секрет… и его даже не запирают?

С задержанным дыханием она переступила порог.

И замерла.

Это был погреб. Обычный, огромный, сырой винный погреб. Стеллажи из тёмного дерева, уставленные рядами пыльных бутылок. Бочки с вином, помеченные годами. На соседних стеллажах – круги сыра, завёрнутые в ткань, банки с соленьями, связки лука и чеснока. В воздухе витал терпкий аромат старого вина, уксуса и специй. Ни следов химикатов. Ни намёка на лабораторное оборудование. Только тишина, прохлада и… банальность.

Мадлен не верила глазам. Она сделала несколько шагов вперёд, её взгляд метался по стеллажам, по каменным стенам, ища хоть какую-то примету, щель, другой проход. Ничего. Только сыр и вино. Разочарование, горькое и смешное, подступило к горлу. Значит, старик всё выдумал? Или она просто не там искала?

— Искали не там, фрау Адлер, — раздался за её спиной низкий, грубый голос.

Мадлен вздрогнула и резко обернулась. В проёме двери, заполняя его собой, стоял Вольфганг. Его массивная фигура блокировала свет факелов, превращая его в угрожающий силуэт. На лице не было ни удивления, ни гнева. Только привычная, тупая бдительность.

— Вольфганг, — выдохнула она, пытаясь взять себя в руки. — Я… просто гуляла.

— Гулять здесь нечего, — отрезал он, делая шаг внутрь. Его глаза, маленькие и пронзительные, окинули её с ног до головы, задержавшись на испачканном подоле. — Те лаборатории, что вы, ищете… их нет.

— Нет? — не удержалась Мадлен. — То есть… они были?

— Были, — кивнул он. — Глубоко. Ещё на уровень ниже. И в других крыльях. Сетка тоннелей. Но всё это замуровано. Уничтожено.

— Кем? — вопрос вырвался сам собой. Кто, имея такую «святыню», решился бы её уничтожить?

— Канцлером. Герр Вальтер. Он отдал приказ, как только мы обосновались здесь после Убежища. Заколотить, засыпать, залить бетоном где нужно. Я лично руководил работами.

Мадлен уставилась на него, пытаясь осмыслить. Вальтер? Самый ярый, самый фанатичный сторонник их извращённой идеологии? Он уничтожил наследие своих предков, эти лаборатории, где «строили будущее»?

— Почему? — прошептала она. Это не вязалось ни с одним из его образов, которые она строила в голове: ни с холодным идеологом, ни с одержимым наследником.

Тупая, непроницаемая стена легла на лицо Вольфганга.

— Не моего ума дело. Приказ есть приказ. Я не задаю вопросов. И вам не советую. — Он сделал шаг к ней, и его присутствие стало физически давящим. — Вы должны вернуться в свою комнату. Сейчас же.

Мадлен отступила на шаг, но не сдалась. Внутри клокотало от новой загадки. Это было важнее, чем страх перед этим громилой.

— Мне разрешили гулять по дому, — сказала она, поднимая подбородок. — Сам Вальтер сказал. Или его слово уже ничего не значит?

На лице Вольфганга мелькнуло что-то вроде раздражения. Он ненавидел эти словесные игры.

— Его слово — закон, — процедил он. — Но сейчас он вас зовёт. Вы должны явиться. Немедленно.

«Зовёт». Не «хочет видеть». Не «приказал привести». «Зовёт». Слово звучало странно лично, почти интимно в устах этого солдафона.

— Почему? — снова спросила она, уже по привычке.

— Не знаю. И знать не хочу. Моя задача — привести вас. Идёмте. — Он не предложил руку, не сделал жест. Он просто развернулся и замер в дверях, ожидая, явно давая понять, что потащит её силой, если придётся.

Мадлен бросила последний взгляд на стеллажи с вином, на этот безобидный, обманчивый погреб, скрывавший под собой замурованные катакомбы с призраками настоящего кошмара. И на Вальтера, который приказал их похоронить. Почему?

Она прошла мимо Вольфганга, чувствуя его тяжёлый взгляд на своей спине. Лестница наверх казалась теперь ещё длиннее. Но в голове у неё крутилась уже не легенда о дереве, а новая, более живая и не менее пугающая загадка: что заставило самого Вальтера Адлера похоронить прошлое своей семьи? И что он хочет от неё сейчас?

12глава

Вольфганг остановился у знакомой массивной двери кабинета Вальтера. Он не постучал, лишь кивнул ей, и его взгляд ясно говорил: «Твои проблемы». Мадлен, не колеблясь, толкнула дверь и вошла, не спрашивая разрешения. Ритуал стука был для тех, кто признаёт власть хозяина кабинета. Она не признавала.

В кабинете пахло кожей, сигаретным дымом и напряжением. За широким дубовым столом сидели оба брата. Арчибальд развалился в кресле, закинув ноги на угол стола, и при её виде его взгляд скользнул по её рубашке, испачканному кремом и уже подсохшими пятнами крови – его крови, крови Вальтера. На губах Арчи расплылась широкая, неприличная ухмылка.

— Ну вот и наша маленькая гиена, — проворчал он, тихо фыркнув. — Похоже, пообедала хорошо. С добавкой.

Вальтер сидел прямо, как истукан. Одна его рука лежала на столе, пальцы обёрнуты чистой белой повязкой, на которой уже проступал розоватый оттенок. Его лицо было бледным, почти восковым, а серые глаза горели таким холодным, концентрированным пламенем, что, казалось, могли прожечь в ней дыру. Он смотрел на неё, и каждый мускул в его теле был напряжён до предела, сдерживая ярость, которая требовала немедленного, физического выхода.

— Не зли меня, Арчи, — бросил Вальтер, не отрывая взгляда от Мадлен. Голос был низким, опасным. — У нас к ней вопросы.

— О, вопросы! — воскликнула Мадлен с преувеличенной, ядовитой живостью. Она остановилась посередине кабинета, чувствуя, как адреналин снова начинает пульсировать в венах. — Наконец-то поговорим по-человечески. Я уже начала думать, что здесь все разучились.

— Где она? — произнёс Вальтер, проигнорировав её сарказм. Каждое слово было отчеканено из льда.

— Кто? — Мадлен наивно приподняла бровь.

— Не валяй дурака, сука, — встрял Арчи, спустив ноги со стола и наклонившись вперёд. Его глаза, всегда дикие, теперь горели одержимостью. — Абель. Моя жена. Твоя подружка. Ты знаешь, где она прячется.

Мадлен рассмеялась. Коротко, резко, без тени веселья.

— С чего вы взяли, что я вам что-то расскажу? Вы оба, простите за выражение, ебнулись на всю голову? Вы убили моего парня, изнасиловали меня, держите в заложниках, а теперь хотите, чтобы я выдала единственного человека, который, возможно, ещё жив и свободен? Да вы совсем, блядь, оторвались от реальности в своём нацистском муравейнике!

— Реальность, — перебил её Вальтер, и его голос пересилил голос брата, — такова, что все счета, все ресурсы нашего… «муравейника» сейчас привязаны к этой твоей подружке. Восемь миллионов долларов. Наше выживание. Её поиск — не прихоть Арчи. Это необходимость.

— Ой, какие мы бедные-несчастные, — съязвила Мадлен, скрестив руки на груди. — Банкроты с фамильным замком. Знаете, что я вам посоветую? Пойдите и найдите себе нормальную работу. Или продайте это чёртово дерево, удобренное вашими родственничками. Может, коллекционеры купят.

Арчи вскочил, его стул с грохотом откатился назад.

— Я вырву ей язык, Вальт, клянусь! Я вырву его и затолкаю ей в глотку!

— Арчи, — голос Вальтера прозвучал как хлыст. — Выйди.

— Что?

— Выйди. Пожалуйста, — мило улыбнулся Вальтера, не отрывая взгляда от Мадлен.

Братья обменялись взглядом. В глазах Арчи бушевала ярость и обида, но что-то в ледяном, неоспоримом авторитете Вальтера заставило его отступить. Он плюнул на пол, почти у ног Мадлен, и, бормоча проклятия, вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в книжных шкафах.

Тишина, воцарившаяся в кабинете, была ещё более угрожающей. Вальтер медленно поднялся из-за стола. Он не приближался, но его фигура, высокая и подтянутая в тёмном костюме, казалось, заполнила собой всё пространство.

— Теперь мы поговорим без свидетелей, — сказал он тихо. — Твой цикл. Он закончился?

Вопрос был таким неожиданным, таким откровенно интимным и циничным, что Мадлен на секунду потеряла дар речи. Потом её губы искривились в презрительной гримасе.

— Какое твоё дело? Разве что занести в свой дневничок «оптимальных фаз».

— Это имеет прямое отношение к твоей функции, — ответил он, делая шаг вперёд. — И к твоим… привилегиям. Ответь.

— Нет, — солгала она с ходу, глядя ему прямо в глаза. — Не закончился. Ещё дня три. Может, четыре. Ты что, календарь ведёшь?

Он смотрел на неё, его взгляд был аналитическим, проницающим.

— Ты врёшь. По твоему состоянию, по времени… всё должно было закончиться сегодня утром. Или вчера вечером.

— О, извини, профессор, что моё тело не соответствует твоим учебникам! — взорвалась она. — Может, оно просто не хочет сотрудничать с ублюдком?

— Сними их, — приказал он вдруг, его голос стал металлическим.

— Что? — она не поняла.

— Трусы. Сними и покажи. Я не верю тебе на слово. Доказательства. Сейчас.

Воздух в комнате перестал поступать в лёгкие. Мадлен почувствовала, как кровь отливает от лица, а затем приливает обратно, обжигая щёки. Унижение было настолько тотальным, настолько изощрённым, что на секунду её сознание помутилось.

— Ты… ты совсем охренел, — прошептала она, и её голос дрожал уже не от страха, а от чистейшей, неразбавленной ненависти. — Ты думаешь, я буду перед тобой раздеваться, как последняя шлюха, чтобы ты мог… удостовериться?

— В моих глазах ты и есть шлюха, — холодно парировал он. — Шлюха, которую я взял в жёны для определённой цели. И я имею право проверять состояние своего имущества. Особенно когда оно мне лжёт в лицо. Сними. Или я сниму их сам. И это будет менее приятно.

Они стояли друг напротив друга, разделённые несколькими шагами пространства, которое было заряжено током насилия. В его глазах не было пошлого желания. Была холодная, бесчеловечная проверка. Стремление утвердить контроль над самой её биологией, над её правдом лгать.

— Иди к чёрту, — выдохнула она, и её зелёные глаза сверкали, как у загнанной кошки. — Иди к чёрту, Вальтер. Ты не дотронешься до меня. Ты боишься. Боишься, что я снова тебя укушу. Или того, что ты почувствуешь, когда прикоснёшься? Может, твой маленький, холодный мирок развалится, если ты признаешь, что я — не «сосуд», а человек, который тебя ненавидит?

Его лицо исказила судорога ярости. Он сделал ещё шаг.

— Ты — грязь, которую я по ошибке впустил в свой дом. И я буду тыкать тебя в твою же грязь лицом, пока ты не запомнишь своё место. Последний раз говорю: сними и докажи, что у тебя ещё идут месячные. Или клянусь, я привяжу тебя к этой стене и проверю с помощью Конрада и его инструментов. Выбирай.

Мадлен смотрела на него. Она видела, что он не блефует. Это был тупик. И в этом тупике оставался только один способ сохранить хоть крупицу достоинства — сделать это сама. Сделать это так, чтобы это стало не его победой, а её актом осквернения.

— Хорошо, — прошипела она. — Хорошо, ублюдок. Ты хочешь доказательств? Получи!

Её пальцы, дрожащие от бешенства, вцепились в пояс её простых хлопковых трусов под рубашкой. Она не стала отворачиваться, не стала прикрываться. Она смотрела ему прямо в глаза, в эти ледяные серые бездны, полные ненависти и чего-то ещё, чего она не могла понять. Резким, яростным движением она стянула их вниз по бёдрам, сбросила с ног и, не дав им упасть на пол, швырнула ему в лицо со всей силы, на которую была способна.

— НА! Доволен?! Поставь их в рамочку и повесь у себя, чтобы ты мог любоваться, так, как тебе это необходимо!

Тонкая ткань шлёпнулась ему на щёку, частично закрыв шрам, и повисла на его плече. Вальтер замер. На его лице что-то надломилось. Холодная маска контролируемой ярости треснула, и наружу хлынуло что-то первобытное, дикое, неконтролируемое. Его глаза потемнели, зрачки расширились. Он медленно, с преувеличенной, театральной аккуратностью, снял с себя её бельё двумя пальцами, как будто это была ядовитая тряпка. Не глядя, он бросил его на свой идеально чистый стол, где оно легло рядом с документами и перьевой ручкой — похабное, грязное пятно на его упорядоченном мире.

И тогда он двинулся к ней. Не шагом, а каким-то плавным, хищным скольжением. Он уже не сдерживался.

— Доволен? — повторил он её вопрос, и его голос стал низким, хриплым, полным обещания боли. — Нет, Мадлен. Не доволен. Ты думаешь, этот дешёвый трюк что-то меняет? Ты думаешь, твоя истерика, твоё плевоподобное бельё на моём столе — это победа?

Он был уже в сантиметрах от неё. Она чувствовала его дыхание, горячее и прерывистое.

— Это просто подтверждение твоей животной, неконтролируемой сущности. Ты — хаос. Ты — грязь. И я устал с тобой нянчиться.

И он набросился. Не как человек, а как зверь. Его руки, одна перебинтованная, другая цепкая и сильная, впились в её плечи. Он развернул её и с силой, от которой у неё перехватило дыхание, прижал лицом к холодной деревянной панели стены между книжными шкафами. Щека вдавилась в резной дуб. Его тело всей своей тяжестью прижалось к её спине, придавив её, лишив возможности двигаться. Он наклонился, и его губы почти коснулись её уха.

— Твой цикл закончился, — прошипел он, и в его голосе теперь не было ничего, кроме тёмного, сексуального и абсолютно насильственного обещания. — И сейчас ты выполнишь свою единственную, чёртову функцию. Без разговоров. Без игр. Прямо здесь, у этой стены. Пока ты не усвоишь раз и навсегда, что твоё тело принадлежит мне. И то, что происходит в нём, решаю я. Понимаешь, сука?

Его слова, его прикосновение, вся эта чудовищная интимность насилия стали последней каплей. Разум Мадлен отключился. Осторожность, притворство, стратегия — всё сгорело в едином, ослепительном всплеске чистой, дикой ярости. Она перестала быть жертвой, перестала быть пленницей, пытающейся выжить. Она стала зверем, загнанным в угол, и у неё были зубы, когти и вся накопленная ненависть.

— Отъебись от меня, ублюдок! — проревела она не своим голосом, и, используя момент, когда он прижимал её к стене, резко откинула голову назад.

Череп с глухим, костяным стуком пришелся ему прямо в лицо. Вальтер ахнул от неожиданности и боли — её затылок пришелся точно по переносице. Его хватка ослабла на долю секунды. Этого хватило.

Мадлен рванулась вперёд, выскользнув из-под его рук, развернулась и, не думая, со всей силы врезала ему кулаком в живот, чуть ниже солнечного сплетения. Удар получился неидеальным, но яростным.

— Аргх! Тварь! — выдохнул он, сгибаясь, но не отступая. В его глазах, залитых слезами от удара в нос, вспыхнуло что-то кроме ярости — азарт. Дикий, неприкрытый. Это уже не было ритуалом подчинения. Это была драка.

Он бросился на неё снова, но не пытаясь обнять или прижать. Он замахнулся, чтобы ударить её по лицу. Она отпрыгнула назад, споткнулась о край ковра и рухнула на пол, но тут же перекатилась, как кошка. Он навис над ней, и она, лёжа на спине, врезала ему ногой прямо в голень.

— АЙ, БЛЯДЬ! — Вальтер взвыл уже по-настоящему, хватаясь за ногу. Его безупречный образ трещал по швам вместе с брючиной. Он прыгал на одной ноге, его лицо исказила гримаса боли и невероятного, абсурдного бешенства. — Я ТЕБЕ ЭТУ НОГУ СЛОМАЮ!

— Попробуй, падаль вонючая! — орала она с пола, отползая к столу. Она схватила первую попавшуюся вещь — тяжелую хрустальную пепельницу — и швырнула в него.

Он уклонился, и пепельница с оглушительным треском разбила стекло одной из витрин с книгами. Осколки дождём посыпались на персидский ковёр.

— МОЮ БИБЛИОТЕКУ! — завопил Вальтер уже почти истерически. Его престиж, его порядок, его святыня — всё летело к чертям. И в этом хаосе было что-то освобождающее. Он перестал быть «канцлером». Он был просто мужчиной, которого довела до белого каления сумасшедшая баба.

Он забыл про ногу и прыгнул на неё, повалив на пол рядом с разбитой витриной. Они покатились по осколкам, не обращая на них внимания. Мадлен царапала ему лицо, пыталась дотянуться до глаз, вырывала клочья его мягких, волнистых волос, которые выбились из безупречной укладки.

— Шлюха! Конченная психопатка! — рычал он, пытаясь схватить её руки, но она извивалась, как угорь, её колено снова искало его пах, но попало в бедро.

— Сам конченный! Выродок! Гнида нацистская! Фашист! — выкрикивала она в ответ, плевая ему в лицо, когда ему удавалось прижать её голову к полу.

Это была не драка благородных противников. Это была грязная, уличная потасовка. Он укусил её за предплечье, пытаясь заставить отпустить захват. Она в ответ плюнула ему прямо в открытый рот. Он закашлялся, отпрянув, а она воспользовалась моментом, перевернулась и вскарабкалась на него, пытаясь сесть верхом и вдавить его лицо в пол.

Но Вальтер был сильнее и тяжелее. С рыком, полным чистой животной ярости, он перевернул её обратно, придавив всем своим весом. Они оба были в помятой, разорванной одежде, в царапинах и синяках. С его носа капала кровь, смешиваясь с её слюной на его щеке. Её губа была рассечена, из царапин на шее сочились алые ниточки.

Он сидел на ней, прижимая её бёдра к полу своими коленями, а её запястья — своими руками, закинутыми за её голову. Они оба тяжело, прерывисто дышали, груди вздымались в унисон, почти касаясь друг друга. Поза была унизительной, победной для него. Но в этой победе не было торжества. Было что-то иное.

Мадлен выла под ним, пытаясь вырваться, но её силы были на исходе. Её тело, измождённое голодом и стрессом, дрожало от перенапряжения.

— Убью… я убью, тебя… — хрипела она, но в её голосе уже звучала беспомощность.

— Заткнись, — прошипел он сверху. Его голос был хриплым, сдавленным. Он смотрел на неё — на её распухшую губу, на блестящие от ярости зелёные глаза, на чёрные волосы, растрёпанные и прилипшие ко лбу и скулам. Он чувствовал под собой тепло её тела, её резкие движения бёдрами, пытающимися сбросить его.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И он чувствовал нечто ещё. Что-то, от чего все его теории о «функции» и «сосудах» рассыпались в прах. Его тело, несмотря на боль в носу, в голени, на царапины, отозвалось на эту дикую, смертельную схватку так, как не отзывалось никогда. Возбуждение, острое, всепоглощающее, болезненное по своей интенсивности, сжало его низ живота. Оно было смешано с яростью, с ненавистью, с желанием причинить боль, и с чем-то ещё — с признанием. Признанием в ней равного врага. В существе, способном вывести его, Вальтера Адлера, из себя до состояния первобытного зверя.

Он сидел на ней, прижимая её к полу, и его собственное тело предательски выдавало его. Он видел, как её взгляд, полный ненависти, скользнул вниз, к точке их соприкосновения, и в её глазах мелькнуло нечто — понимание, омерзение и… странное, извращённое торжество.

— Видишь? — выдохнула она, и её голос звучал хрипло, но уже с возвращающейся язвительностью. — Даже когда ты меня ненавидишь… даже когда дерёшься как последний гопник… твоё тело хочет меня. Оно хочет того самого «хаоса», которого ты так боишься. Ты — такой же животный ублюдок, как и все. Просто в дорогом костюме.

Он не ответил. Он просто сидел, дыша ей в лицо, чувствуя, как каждый нерв в его теле кричит от противоречия. Его разум требовал наказать её, сломать, унизить окончательно. Но его плоть… его плоть жаждала продолжить это безумие, но уже в другой форме. Превратить эту борьбу в иную, более древнюю схватку.

И они замерли так, в этом абсурдном, постыдном, невероятно интимном пате: он сидел на ней, прижимая к полу, оба в синяках и крови, оба дышащие друг другу в лицо, связанные узами насилия, ненависти и непреодолимого, чудовищного влечения, которое пугало его больше, чем любая полицейская облава. Всё, что он строил — контроль, порядок, идеология — лежало в руинах вокруг них, разбитое хрустальной пепельницей. И в центре руин была она. Его тихая война закончилась, не успев начаться. Началась война громкая, грязная и абсолютно безумная. И он, к своему ужасу, был готов в ней участвовать. До конца.

Мысль пронзила его сознание, как молния, слепая и неотвратимая. Он хотел поцеловать её. Не как ритуальный жест, не как этап подчинения. Он хотел ощутить вкус её губ своими. Этот импульс был настолько чужд, настолько первобытен, что на секунду его ледяной разум просто отказался его анализировать. Его взгляд, обычно такой расчётливый, скользнул вниз, по её шее, к разорванному вороту его же рубашки, которую она носила. Белая ткань зияла, обнажая смуглую кожу, пышную округлость груди, которая часто и прерывисто вздымалась под ней. Каждое её дыхание было вызовом, соблазном, пробуждавшим в его и без того повреждённой психике самые тёмные, самые непристойные фантазии. Он представлял, как эти груди выглядят без ткани, как они поддаются нажиму его пальцев, как реагируют на прикосновение его языка.

Мадлен под ним замерла. Она почувствовала его – твёрдый, неумолимый, давящий на неё через слои ткани. Это было ожидаемо. Но что-то в атмосфере изменилось. Его дыхание стало другим. Не ровным и холодным, а прерывистым, горячим. Она смотрела в его серые глаза, и в их ледяной глубине бушевал теперь настоящий шторм – ярость, замешанная на чём-то ином, более опасном. Она не успела опомниться, не успела выкрикнуть очередное оскорбление.

Он обрушился на её губы.

Это был не поцелуй. Это было нападение. Захват. Он впился в её полные, чуть распухшие от удара губы с такой жадностью, с таким неистовством, что у неё на секунду потемнело в глазах. Его губы были жёсткими, требовательными, его язык грубо вторгся в её рот, выискивая её, смешивая вкус крови, слюны и чистой, животной страсти. Мадлен застыла в шоке. Она ожидала насилия. Ожидала холодного, механического акта, как в прошлый раз, когда он смотрел куда-то поверх её головы. Но это… Это было личное. Он целовал её. Её, психопатку, дикарку, тварь, которая только что пыталась выцарапать ему глаза.

И, о чудо, ему это нравилось. Ему нравилась эта жестокость, эта борьба, перешедшая в иную плоскость. Ему нравился вкус её непокорности, смешанный с медью и солью. В каком-то извращённом, тёмном уголке его разума мелькнула мысль: они стоили друг друга. Два ущербных существа, два монстра, нашедших в свирепости друг друга какое-то жуткое отражение.

Он отпустил её запястья, и его руки, большие, с длинными пальцами, скользнули вниз, к поясу её – вернее, его – штанов. Он оторвался от её губ, чтобы скинуть их, и его дыхание было хриплым, как у загнанного зверя. Мадлен лежала, не двигаясь. Шанс. Это был шанс вырваться, ударить, сбежать. Но её тело, её разум были парализованы не страхом, а чем-то другим. Она смотрела, как он сбрасывает с себя остатки одежды, обнажая своё тело. Оно было таким, каким она, в глубине души, всегда его и помнила: величественным, мощным, скульптурным. Широкие плечи, крепкая, рельефная грудь, плоский, твёрдый живот, на котором играли мышцы. И его возбуждение, явное, внушительное, доказывающее всю глубину его поражения – поражения его же холодным принципам.

Он вернулся к ней, снова накрыв её губы своим ртом, и на этот раз она ответила. Сначала неуверенно, потом с той же яростью, что и он. Их языки сплелись в новом бою, поединке, полном взаимного осквернения. Его пальцы впились в края разорванной рубашки и с силой рванули в стороны. Хлопок рвущейся ткани прозвучал непристойно громко. Перед ним предстала она во всей своей смуглой, пышной красоте. Её грудь, полная, с тёмными, уже твёрдыми сосками, её мягкий, чуть вогнутый живот, дрожащий от учащённого дыхания.

В его сознании рухнули последние плотины. Порядок, иерархия, функция – всё это превратилось в прах. Он не видел перед собой инкубатор. Он видел женщину. Дикую, прекрасную в своём оскале, живую, плоть и кровь, которая отвечала ему укусами на укусы, стонами на рычание.

Он опустил голову, и его губы обжигающе горячо прикоснулись к её груди. Он не просто взял её в рот. Он вкушал. Его язык обвивал сосок, втягивал его, зубы слегка покусывали, вызывая у неё резкий, непроизвольный стон. Он скользнул ниже, оставляя влажный след по её животу, целовал впадину под рёбрами, впивался губами в нежную кожу её плеча. Мадлен зажмурилась, её пальцы вцепились в его волосы, не отталкивая, а прижимая сильнее. Она что-то пробормотала, какое-то привычное, язвительное замечание, но оно превратилось в бессвязный лепет.

— Заткнись, — прохрипел он ей прямо в ухо, коротко и властно, и этот приказ, вместо того чтобы разозлить, пронзил её насквозь волной покорности, смешанной с восторгом.

Он схватил её за бёдра и резко притянул к себе, так что они полностью соприкоснулись, кожа к коже. Он снова нашёл её губы, и теперь в поцелуе была не только ярость, но и неистовое, общее желание. Его длинные, изящные пальцы, те самые, что перелистывали теоретические труды о чистоте расы, скользнули между её ног. Он нашел её уже готовой, горячей, влажной от её собственного предательского возбуждения. Он собрал эту влагу, его пальцы двигались с неприличной, знающей уверенностью, растягивая её, готовя, вызывая у неё тихие, сдавленные стоны, которые она пыталась подавить, прикусывая его губу.

Он отстранился на мгновение, его глаза, тёмные и почти чёрные от страсти, смотрели прямо в её зелёные, затуманенные желанием. Он поднёс палец, блестящий от её соков, к своему лицу. Медленно, не отрывая взгляда, он провёл им по своему шраму — по тому самому розовому рубцу, что она оставила ему. А затем, с вызовом, с какой-то чудовищной, интимной жестокостью, облизал этот палец, втянув в себя её вкус.

Мадлен смотрела, заворожённая. Это действие было отвратительным, похабным, и от него у неё свело живот от такого острого желания, что она застонала. Возможно, он был прав. Возможно, они оба были сумасшедшими.

— Рану, которую ты оставила в ярости… — прошептал он хрипло, его губы были в сантиметре от её, — …залечивает твой же сок, выжатый из твоей же страсти, сука.

Она не выдержала. Она сама схватила его лицо и впилась в его губы поцелуем, полным такой же дикой, признающей одержимости. Он взял свой член, твёрдый как сталь и пульсирующий, приставил к её растянутому, влажному входу, чуть надавил и вошёл в неё одним мощным, безжалостным толчком.

Из её горла вырвался стон — не боли, а поглощающего, вселенского наслаждения, смешанного с победой. Он начал двигаться. Сначала медленно, почти невыносимо, каждый толчок заставлял её выгибаться. Потом ритм участился. Он закинул её ноги себе на плечи, открывая её ещё больше, и начал трахать её по-настоящему, по-зверски, с силой, от которой её тело подскакивало на ковре среди осколков стекла. Звук их тел, шлёпающих друг о друга, её сдавленные крики, его хриплое, прерывистое дыхание — всё это заполнило кабинет непристойной симфонией.

Мадлен вцепилась руками во что попало — в остатки его рубашки, в ковёр, в его плечи. Она чувствовала, как внутри неё всё сжимается и разжимается в такт его движениям, и ей было плевать, что этого мужчину она хотела придушить всего пару минут назад. В этом животном соединении была своя, чудовищная правда.

Ритм стал хаотичным, безумным. Он сбросил её ноги с плеч, припал к ней всем телом, его губы снова нашли её, и в поцелуе, полном вкуса их обоих, он достиг пика. Конвульсивная дрожь прошла по его телу, и он излился в неё, глубоко, с тихим, хриплым рыком, застрявшим у неё в губах.

Они лежали. Дышали. Воздух был густым от запаха секса, пота, крови и разбитого стекла. Он всё ещё был внутри неё, тяжелый и влажный. Их взгляды встретились. В её зелёных глазах не было ни любви, ни нежности. Было признание. Признание в равном монстре.

— Ненавижу тебя, — прошептала она хрипло, беззлобно, просто констатируя факт.

— Взаимно, — ответил он так же тихо, его серые глаза были пустыми и в то же время переполненными.

Их разделяла только эта странная, уязвимая близость после схватки. И тут в дверь постучали. Нервно, настойчиво.

— Канцлер? Всё в порядке? Мы слышали шум… — донёсся голос Вольфганга.

— НЕ ВХОДИТЬ! — проревел Вальтер, не отрывая взгляда от Мадлен. Голос его был сиплым, но полным неоспоримой власти.

Мадлен, движимая внезапным, иррациональным порывом, инстинктом, ищущим хоть какого-то тепла, защиты после этой эмоциональной бури, прижалась к его груди. Она ждала, что он оттолкнёт её, встанет, начнёт одеваться, снова станет ледяным.

Но он не оттолкнул. Его рука, та самая, что только что держала её в ежовых рукавицах, обвила её плечи, прижала её ближе. Его пальцы вцепились в её растрёпанные чёрные волосы. Это было не нежностью. Это было обладанием. Признанием факта: она его. А он — её. В этой чудовищной, порочной связи.

И она знала. Это была её маленькая победа. Не победа жертвы над палачом. Победа хаоса над порядком. Она заставила Вальтера Адлера, идеолога, канцлера, холодного машинного человека, признать себя не функцией, а женщиной. Женщиной, которую он ненавидел до дрожи и которой желал до безумия. Он проиграл битву за свой собственный, безупречный контроль. И оба они это понимали, лежа среди руин его кабинета и своих принципов, связанные теперь не только ненавистью, но и этой ужасающей, неразрывной интимностью.

Тишина после бури была густой, неловкой, наполненной тяжёлым дыханием и звуками их сердец, всё ещё колотившихся в унисон. Они лежали, и пространство между их телами, теперь лишённое пыла борьбы, стало внезапно огромным и уязвимым. Ненависть, провозглашённая шёпотом, висела в воздухе, но она больше не обжигала. Она была фактом, как дыхание, как биение пульса.

Вальтер первым нарушил затишье. Он отстранился, его движения были резкими, почти грубыми, но в них не было прежней холодной отстранённости. Он встал, его спина, испещрённая царапинами от её ногтей, была напряжена. Он не смотрел на неё. Его взгляд упал на клочья ткани, валявшиеся на полу — остатки его рубашки и её...его...её его рубашки.

Он наклонился, подобрал наименее изодранные части — свои, из тонкой белой ткани, и, всё ещё не глядя на Мадлен, бросил их ей на живот.

— Прикройся, — бросил он сквозь зубы, сам натягивая свои помятые брюки и застёгивая ширинку с таким видом, будто выполнял сложную техническую задачу.

Мадлен медленно села, чувствуя, как по её внутренней стороне бедра стекает его семя. Она взяла лоскут ткани, но не спешила прикрываться. Она наблюдала за ним. За тем, как он, стиснув челюсти, старательно пытался прикрыть её смуглое, измятое страстью тело. В её памяти всплыл яркий, болезненный образ: «Убежище Сомнамбулы», холодный кабинет Конрада, она раздетая, униженная, а Вальтер стоял в стороне, безразличный, разрешая брату-врачу осматривать её как скот. Тогда он не чувствовал и тени ревности, не видел необходимости скрывать её наготу от чужих глаз.

— Что ты делаешь? — тихо спросила она, и в её голосе не было насмешки, только холодное, аналитическое любопытство.

Он вздрогнул, как будто вопрос был физическим ударом. Наконец он поднял на неё взгляд. Его серые глаза были по-прежнему пустыми, но в них плавала какая-то муть, смятение.

— Я не собираюсь выставлять свою жену на всеобщее обозрение в таком виде, — процедил он, и слова прозвучали как оправдание, вырванное силой. Он сам, казалось, удивился им.

Удовлетворённая, ядовитая улыбка тронула губы Мадлен. Её зелёные глаза, хитрые и пронзительные, сверкнули. Она смогла. Не просто вывести его из себя. Она пробила брешь в его ледяной крепости. Заставила его почувствовать что-то, отдалённо напоминающее ревность, собственничество, желание спрятать её от чужих взглядов.

Вальтер отвернулся, чувствуя жар на своих скулах. Он понятия не имел, почему сказал это. Это было глупо, иррационально, слабо. Он увидел в уме картину: он ведёт её, полуголую, в разорванной одежде, по коридорам виллы на глазах у Вольфганга, солдат, прислуги… Мысль о том, что они будут смотреть на её тело, на синяки, которые он оставил, на следы их безумной схватки, вызвала в нём странное, тёмное, незнакомое чувство. Это было не просто обладание. Это было что-то более острое, более примитивное. Она была его. И только он имел право видеть её такой — разбитой, дикой, настоящей. Это было слабостью. Опасной, глупой слабостью.

Не глядя на её самодовольное лицо, он сказал, и его голос снова приобрёл стальные, командные нотки, но в них слышалась трещина:

— Я сотру эту довольную улыбку с твоего лица, если ты сейчас же не перестанешь.

Мадлен лишь шире ухмыльнулась, наблюдая, как он, с разбитой переносицей и окровавленной губой, с почти комичной серьёзностью начинает собирать книги, выпавшие из разбитой витрины. Его движения были резкими, он злился — но не только на неё. На себя.

— Видишь, как всё хорошо получается? — не удержалась она, её голос звенел ядовитой нежностью. — При небольшом насилии.

Он замер с книгой в руках, не оборачиваясь.

— Может, усилии? — поправил он сухо.

— Нет, — коротко и безжалостно парировала Мадлен.

Он усмехнулся, коротко, беззвучно, и наконец повернулся к ней. Его лицо было серьёзным, но в уголках глаз собрались странные морщинки.

— То есть ты хочешь сказать, что изнасиловала меня, Мадлен?

Она рассмеялась, звонко и почти естественно.

— А что? Разве не так? Теперь мы квиты. Один раз ты, один раз я.

— Психопатка, — прошептал он, но в этом слове уже не было прежней леденящей ненависти. Была усталость. И признание.

Он отшвырнул книгу, решительно подошёл к ней и, прежде чем она успела понять что происходит, наклонился и подхватил её на руки. Он сделал это легко, несмотря на её плотное телосложение, одной рукой под колени, другой под спину.

Мадлен широко раскрыла глаза. Она не ожидала этого. Её тело на мгновение обмякло от шока.

— Что ты… положи меня, идиот!

— Заткнись, — бросил он, но уже без прежней злобы. Он нёс её к двери, не обращая внимания на то, как лоскуты ткани сползают с неё, обнажая грудь и бедро, как Мадлен судорожно прикрывает их. — Пошли, Бемби.

Он пнул дверь ногой, и она распахнулась. В коридоре, с вытянувшимися в струнку лицами, стояли Вольфганг и двое солдат, явно прибежавшие на шум. Их взгляды упали на канцлера, несущего на руках его полуобнажённую, исцарапанную жену. Вольфганг открыл рот, но не нашёл слов. Вальтер прошёл мимо них, не снижая шага, его лицо было непроницаемой маской, но в его позе, в том, как он прижимал её к себе, читалось что-то безоговорочно личное, запретное для чужих глаз.

Мадлен, прижавшись к его груди, чувствовала смесь дикого торжества и странного смущения. Она поймала взгляд одного из солдат и позволила себе маленькую, победную ухмылку.

— Почему Бемби? — прошептала она ему на ухо, когда они свернули в более тихий коридор.

— Потому что «Бемби» звучит… приемлемо, — отчеканил он, глядя прямо перед собой. — А «маленький тупой олень» — нет.

Улыбка мгновенно слетела с её лица.

— Чмо, — бросила она ему вполголоса.

— Обоснуй, — парировал он без тени улыбки, открывая плечом дверь в их общую спальню. Он вошёл внутрь и опустил её на ноги уже на мягкий ковёр.

Мадлен, поправляя сползшую ткань на груди, смотрела на него оценивающе.

— То есть, в целом, ты согласен с определением, но хочешь обсудить детали?

Он кивнул, отходя к мини-бару и наливая себе большой бокал коньяка. Он не предложил ей. Выпил залпом.

— Кажется, — начала она, подходя ближе, её голос стал игриво-опасным, — у нас только что произошло что-то на подобии… ну, не знаю. Дикой, извращённой, но всё же близости. А ты стоишь тут и строишь из себя холодного викинга, у которого вместо сердца глыба льда. Неужели твоё каменное сердце до сих пор свободно, Вальтер?

Он поставил бокал, повернулся к ней. Его лицо было серьёзным.

— Моё сердце никогда не свободно, Мадлен, — сказал он с ледяной, безупречной логикой. — Оно выполняет жизненно важную функцию по перекачиванию крови по организму. На свободу оно не рассчитано. Это неэффективно.

Она расхохоталась. Искренне, до слёз.

— Боже, ты невозможен! Ты даже в этом не можешь признаться! Даже самому себе!

— Признаться в чём? — спросил он, и в его глазах промелькнуло искреннее недоумение. — В том, что ты — самый раздражающий, непредсказуемый и опасный фактор в моей жизни? В том, что я одновременно хочу тебя убить и… — он запнулся, поймав себя на слове.

— И? — подначила она, приблизившись.

— И продолжить то, что началось в кабинете, — закончил он сдавленно, отводя взгляд. — Но это биология. Гормоны. Последствия адреналина. Ничего более.

— Конечно, конечно, — кивнула она с преувеличенным пониманием. — Просто гормоны. А то, что ты нёс меня по коридору, как примитивный самец, помечающий территорию — это тоже гормоны?

— Это была практическая необходимость, — огрызнулся он. — Чтобы избежать лишних взглядов и вопросов.

— Какая трогательная забота, — прошептала она, и её пальцы легли ему на грудь, чуть ниже ключицы. Он вздрогнул, но не отстранился. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты просто боишься. Боишься того, что я могу заставить тебя чувствовать. Потому что это — твоя самая большая слабость.

Он схватил её за запястье, но не чтобы оттолкнуть. Его пальцы сомкнулись вокруг него, крепко, почти болезненно.

— А твоя слабость, — сказал он тихо, — в том, что ты веришь в эту сказку. В то, что между нами может быть что-то, кроме ненависти и взаимного использования.

Они стояли так, в тишине спальни, связанные этим странным, болезненным контактом.

— Может, и нет, — наконец выдохнула Мадлен, высвобождая руку. — Но игра стала гораздо интереснее.

Она развернулась и, не оглядываясь, пошла в сторону ванной комнаты, сбрасывая с себя по пути лоскуты его рубашки. На пороге она обернулась. Он стоял на том же месте, смотрел на неё, и в его позе читалось некое оцепенение.

— Я приму душ. А ты… приведи в порядок свою «биологию» и «гормоны», мой канцлер.

Она захлопнула дверь, оставив его одного среди роскошного убранства их общей клетки. Вальтер стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь, за которой уже слышался шум воды. Он поднёс пальцы к губам, всё ещё ощущая на них её вкус — крови, яда и чего-то необъяснимо желанного. Он был побеждён. Не ею. Собственной, внезапно ожившей, чудовищно сложной человечностью. И самое страшное было в том, что часть его, самая тёмная и глубинная, не хотела возвращаться обратно, в холодную, безопасную пустоту.

13глава

Вода была горячей, почти обжигающей, но Мадлен сидела в мраморной ванне, не чувствуя дискомфорта. По её смуглой коже стекали струйки, смывая остатки крови, пота, его семени и следы их безумной схватки. На её лице не сходила широкая, непроизвольная улыбка. Тело ныло приятной усталостью, мышцы помнили каждое движение, каждый толчок. Физическое удовольствие было одно. Но второе, глубже, слаще — было удовольствием от победы.

Она создала трещину. Настоящую, глубокую трещину в том идеально отполированном ледяном монолите, что звался Вальтером Адлером. Он нёс её на руках. Он прикрывал её. Он ревновал. К ней. К её наготе. Это был не просто акт собственничества — это было признание её личности, её воздействия на него. Маленькая, но значимая толика власти теперь была в её руках. Она чувствовала её, как тепло, идущее изнутри.

Осталось лишь полностью овладеть им, — думала она, проводя мокрой ладонью по своему животу. Его разумом. Его… сердцем, если эта ледышка вообще способна на что-то подобное. Предостерегающий голос где-то в глубине шептал о ловушках, о том, что нельзя самой попасть в его сети. Она отмахнулась от него. Влюбиться в него? В этого холодного, жестокого, фанатичного ублюдка? Это было невозможно. Немыслимо. Её чувства к нему были чётко определены: ненависть, жажда мести, и теперь — спортивный, жестокий интерес к тому, как далеко она сможет его сломать. Дело было лишь во времени и в том, как выстроить их новые, причудливые отношения.

Она представляла, как выйдет из ванной, обернувшись в большое пушистое полотенце, и ляжет рядом с ним в их огромную кровать. Будет дразнить его, провоцировать, «пудрить ему мозги», наблюдая, как его ледяная маска снова даёт трещины. Мысль согревала её сильнее горячей воды.

Она вышла, накинула полотенце и, ещё влажная, с каплями воды на плечах, вышла в спальню.

Комната была пуста.

Пуста и тиха. Только её шаги отдавались по паркету. Она обернулась, как будто он мог прятаться в тени тяжелых портьер. Никого. На стуле у туалетного столика не было его пиджака. Воздух не пах его сигаретами, его дорогим мылом. Было только её одиночество, внезапно вернувшееся с утроенной силой.

Она подошла к двери. Рука легла на холодную латунную ручку. Она нажала. Не поддалась. Она потянула. Замок щёлкнул с чётким, бездушным звуком. Заперта.

Не может быть. Нет. Он не мог. Не после… после всего. После того, как они… Нет. Он не мог просто запереть её снова, как трофейную дичь, как вещь.

— Вальтер! — её крик прозвучал громко в тишине комнаты. — Вальтер, открой, чёрт возьми! Ты слышишь меня?

Тишина. Гулкая, насмешливая.

Ярость, острая и горькая, подкатила к горлу, смешиваясь с обидой, которую она отказывалась признавать.

— ТРУС! — заорала она, ударяя кулаком по массивной двери. Дерево отозвалось глухим стуком. — Жалкий, ничтожный трус! Ты боишься! Боишься открыть свою дверь, боишься открыть своё чёрствое, мёртвое сердце! Ты запираешь меня, потому что не можешь запереть то, что почувствовал! УБЛЮДОК!

Она била в дверь, пока костяшки пальцев не заныли, кричала, пока голос не стал хриплым. Никто не пришёл. Ни Вальтер, ни солдаты, ни даже испуганная горничная. Она была одна. Совершенно одна в своей роскошной клетке. Её маленькая победа, её толика власти испарились, оставив после себя лишь леденящее осознание: для него ничего не изменилось. Вернее, изменилось, и поэтому он снова запер её. Чтобы дистанция оставалась безопасной. Чтобы контроль был полным.

Она устала. Внезапно, полностью. Слёз не было. Была только пустота и холод. Она сбросила мокрое полотенце на пол и, нагая, заползла под тяжёлое шёлковое одеяло. Укуталась с головой, но холод шёл изнутри. Она лежала, уставившись в темноту под одеялом, потом высунула голову и смотрела в огромное окно. На небе висела белая, холодная луна, одинокая и безжизненная, несмотря на россыпь звёзд вокруг. Она такая же одинокая, как и я, — подумала Мадлен с горькой иронией. Звёзды были лишь холодными точками света, миллиардами километров пустоты между ними.

В гостиной, в кресле у потухшего камина, сидел Вальтер. В руке у него был бокал с коньяком, но он не пил. Он смотрел на тлеющие угли, но видел другое: её глаза, полные торжествующей хитрости, когда он нёс её по коридору. Её улыбку, когда он пытался прикрыть её тело. Слабость. Позорная, опасная, непростительная слабость.

Он пытался убедить себя в привычных формулах. Она — сосуд. Функция. Инструмент для продолжения рода. Как Ирма. Как любая другая. Но его собственный разум, отточенный и беспристрастный, отвергал эту ложь. Ирма была тенью, послушным призраком, который сломался и исчез. Мадлен… Мадлен была бурей. Пожаром. Она врывалась в его упорядоченный мир и крушила всё на своём пути, включая его собственные, железные принципы.

Он не мог пустить её в своё сердце. Не мог допустить, чтобы у него была такая ахиллесова пята. Любовь, привязанность — это были иллюзии для слабых, химические сбои для размножения. Но то, что он чувствовал — это не было ни тем, ни другим. Это было признание равного противника. И это было в тысячу раз опаснее. Противника, который знал, как добраться до него. Через гнев, через ненависть, через эту чудовищную, животную страсть.

Единственный логичный выход — держать её на расстоянии. Восстановить контроль. Запереть дверь — и буквально, и метафорически. Пусть думает, что он трус. Пусть ненавидит. Так безопаснее. Для плана. Для его миссии. Для него самого.

Дверь в гостиную распахнулась, и вошёл Арчибальд, с привычной развязной ухмылкой на лице.

—Картина ушла, — отчеканил он, плюхнувшись в кресло напротив. — «Портрет дамы в синем». Какой-то сумасшедший американец отвалил за неё сумму, которой хватит, чтобы устроить пир на весь Шварцвальд. Теперь к приезду дядюшки Фридриха мы сможем подготовиться так, чтобы старый хрыч не думал, что мы его только из-за денег зовём.

Вальтер кивнул, не выражая эмоций. Продать одну из фамильных реликвий было унизительно, но необходимым шагом. Деньги Абель были призраком, а реальность требовала средств.

—Хорошо. Встреть их в аэропорту. Сам. Со всей подобающей почтительностью.

Арчи скривился.

—Вальт, ну что за… Я не конюх и не швейцар! Пусть Вольфганг…

—Арчи, — голос Вальтера не повысился, но в нём прозвучала сталь. — Ты встретишь. Ты — сын Иохима, брат канцлера. Твое присутствие покажет серьёзность наших намерений. Это приказ.

Арчи закатил глаза, но спорить не стал. Поднимаясь, он бросил через плечо, с усмешкой:

—Знаешь, ты сильно изменился с тех пор, как женился на этой… француженке. Раньше ты картины не продавал, а сжигал бы того, кто предложил. И по коридорам голых баб на руках не таскал.

Вальтер медленно повернул к нему голову. Его взгляд был таким ледяным, что ухмылка на лице Арчи замерла.

—Пошёл нахуй, Арчи, — тихо, но отчётливо произнёс Вальтер.

Арчи рассмеялся, но смех его звучал нервно. Он вышел, хлопнув дверью.

Вальтер позволил себе сжать бокал так, что тонкий хрусталь затрещал. Изменения. Он их чувствовал. И боялся. Он позвал Вольфганга.

—Проследи за подготовкой виллы. Всё должно быть безупречно. И купи одежду. Женскую. Повседневную. И… вечернее платье. Для фрау Адлер.

Вольфганг, невозмутимый как скала, лишь кивнул.

—Размер, господин канцлер?

Вальтер на секунду задумался. Он знал. Он знал точные изгибы её тела, вес её груди на своей ладони, обхват её бёдер.

—Средний. Но… с учётом её комплекции. И платье — что-нибудь… — он искал слово, — …не кричащее. Но соответствующее статусу.

Вольфганг удалился. Вальтер остался один. Он приказал купить ей платье. Чтобы произвести впечатление на Фридриха? Или чтобы увидеть её в чём-то, что он для неё выбрал? Чтобы снова почувствовать это странное, тёплое чувство собственности, когда она будет носить его подарок? Он отшвырнул бокал в камин, где он разбился о кирпич, добавив к пеплу осколков. Это была слабость. И он, зная это, всё равно шёл у неё на поводу. Война продолжалась. И фронт теперь проходил прямо в его собственной душе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Овсянка была безвкусной, яблоки - кислыми и мягкими. Мадлен механически подносила ложку ко рту, её взгляд был пустым и устремлённым куда-то в пространство за окном, на чёрный силуэт дерева Эбен. Её мысли кружились вокруг одной темы - мести. Яркой, болезненной, унизительной. Она представляла, как он умоляет о пощаде у подножия того самого дерева, удобренного костями его предков. Или лучше - как он смотрит, как пожирают пламенем его драгоценную виллу, его книги, его наследие. Сжечь. Нужно сжечь всё дотла.

Она встала, простыня сползла с её плеча, и она снова подошла к двери. Привычным жестом надавила на ручку. Замок щёлкнул, но не так, как тогда утром. Он был... открыт? Сердце ёкнуло безумной надеждой. Она потянула. Дверь поддалась на пару сантиметров и снова упёрлась в массивную цепь с висячим замком, прикрученную снаружи. Он не просто запер её. Он приковал. Как опасное животное. Ярость, горькая и солёная, снова подкатила к горлу. Она плюнула на щель между дверью и косяком.

Вернувшись к окну, она уставилась на дерево, мысленно хороня под ним Вальтера в десятый раз, когда за её спиной раздался резкий, металлический лязг - замок с цепи сняли. Потом щелчок ключа в замочной скважине. Мадлен спрыгнула с подоконника, сердце забилось чаще, не от страха, а от предвкушения конфликта. Она уставилась на дверь, её поза была напряжённой, как у пантеры, готовящейся к прыжку.

Дверь открылась. Вошёл Вальтер. Он был в другой черной футболке, заправленный в классические брюки с ремнём, его лицо - бледная, вырезанная из мрамора маска. Свежий шрам и синяк под глазом от её головы были единственными напоминаниями о вчерашнем. Его серые глаза, холодные и оценивающие, скользнули по ней, по простыне, наброшенной на плечи, по нетронутой тарелке с кашей. В них не было ни намёка на вчерашнюю бурю, на ту странную нежность, с которой он прикрывал её. Была только привычная, леденящая дистанция.

За ним, молча, как тень, вошёл Вольфганг, нагруженный множеством дорогих пакетов и сумок. Он, не глядя на Мадлен, аккуратно расставил их вдоль стены, как солдат, выполняющий приказ по разгрузке снаряжения. Потом так же молча развернулся и вышел, плотно закрыв дверь. Замок снова щёлкнул, но на этот раз снаружи его не повернули.

Они остались одни. Тишина была густой, взрывоопасной.

Вальтер, игнорируя её горящий взгляд, подошёл к кровати. В его руках была плоская бархатная коробка тёмно-синего цвета. Он поставил её на шелковое покрывало, как будто водружал знамя на захваченной территории.

— Что это? — спросила Мадлен. Её голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Новая цепь? Более стильная?

Он медленно повернулся к ней. Его лицо оставалось непроницаемым.

—Одежда. Твоя одежда. Ходить в моих рубашках и простынях — недостойно.

— О, простите, мой канцлер, — язвительно поклонилась она. — Я и не знала, что нарушаю ваш драгоценный дресс-код в своей тюремной камере. Может, вам ещё униформу для заключённых завести? С номерком?

— Прекрати, — отрезал он, и в его голосе прозвучало раздражение. — Ты не заключённая. Ты моя жена.

— Ах, да! — воскликнула она, делая шаг вперёд. Простыня волочилась за ней по полу. — Жена! Как я могла забыть! Жена, которую запирают на цепь, как цепную собаку! Жена, которую насилуют, а потом бросают одну! Очень трогательные супружеские традиции у вашей семьи! Прямо как у ваших предков с их «субстратом»!

Её слова, видимо, достигли цели. В его глазах мелькнула вспышка, но не ярости, а чего-то вроде... боли? Нет, не может быть. Он быстро погасил её.

—Твоё пребывание здесь обусловлено одной целью, Мадлен, — сказал он, возвращаясь к своему лекторскому тону. Он говорил, глядя куда-то поверх её головы. — Ты — сосуд. Ты должна выносить и родить наследника. Всё остальное — эмоции, сантименты, твои истерики — не имеет никакого значения. Это биологический процесс. Ты — часть этого процесса. Ни больше, ни меньше.

Каждое слово было ледяной иглой, вонзающейся в неё. После вчерашнего, после той безумной близости, эти звучали как особое, изощрённое издевательство.

— Сосуд, — повторила она тихо. Потом громче. — Сосуд? После всего, что было вчера? После того, как ты нёс меня на руках? После того, как ты... — она запнулась, не желая произносить слова «целовал», «желал» в этом контексте. — Ты сам себя обманываешь, Вальтер. И обманываешь паршиво.

— Вчера был сбой, — холодно парировал он, но его рука непроизвольно сжалась в кулак. — Адреналиновая реакция на конфликт. Физиологическая разрядка. Ничего более. Не придавай этому того значения, которого нет.

— ЛЖЕЦ! — крикнула она, и её голос сорвался. Она подбежала к нему вплотную, так что он почувствовал её дыхание. — Ты боишься! Ты до смерти боишься того, что я могу заставить тебя чувствовать! Потому что твои учебники, твоя идиотская идеология не объясняют этого! Ты не понимаешь, что происходит, и поэтому прячешься за свои термины! «Сосуд»! «Функция»! Да ты просто трус!

Его маска треснула. Он схватил её за плечи, его пальцы впились в её кожу сквозь тонкую ткань простыни.

—Заткнись, ты, сука! — прошипел он, и его лицо исказила настоящая, неприкрытая злоба. — Ты ничего не понимаешь! Ты — хаос, ты — болезнь, которую я впустил в свой дом! Моя задача — взять этот хаос под контроль и использовать его! А не вести с ним душевные беседы! Ты здесь для того, чтобы рожать, а не для того, чтобы копаться в моей голове!

— Использовать? — она вырвалась из его хватки, отступив на шаг. Её глаза горели зелёным огнём. — И как ты собираешься «использовать» меня, если первая же моя менструация после твоих потуг закончится ничем? А потом вторая? А потом третья? Что тогда, Вальтер? Признаешь, что твой драгоценный «сосуд» — бракованный? Или будешь и дальше трахать меня у стены в твоём кабинете, притворяясь, что это «биологический процесс»?

Он сделал шаг к ней, и в его движении была такая угроза, что она инстинктивно отпрянула к кровати. Но он не ударил её. Он остановился, дыша неровно.

—Если ты не выполнишь свою функцию, — сказал он тихо, и каждый звук был отточен, как лезвие, — то станешь бесполезной. А бесполезные вещи утилизируют. Как Ирму. Ты помнишь Ирму, Мадлен? Ты хочешь повторить её путь?

Это был низкий удар. Он видел, как её глаза расширились от страха, который она тут же попыталась скрыть за новой волной гнева.

—Угрожаешь? Прекрасно. Значит, я была права. Я — всего лишь вещь в твоих глазах. И вчера ничего не изменило. Ты просто... спустил пар. Как механизм.

Он отвернулся, подойдя к окну. Ему нужно было прекратить этот разговор. Каждое её слово било в одну и ту же, только что обнаруженную брешь. Он видел в отражении стекла её фигуру — хрупкую, закутанную в белую ткань, но с осанкой разъярённой королевы.

—В коробке — вечернее платье, — сказал он, меняя тему с такой резкостью, что у неё перехватило дыхание. — Надень его. Сегодня вечером приезжает Фридрих. Мой дядя. Мы будем ужинать вместе. Ты выйдешь и будешь вести себя достойно. Как моя жена.

Мадлен смотрела на его спину, потом на бархатную коробку. Истерический смех подкатил к её горлу.

—Ах, вот как! Нам нужно прикинуться счастливой семейкой для вашего богатого родственничка! Чтобы он не заподозрил, что его племянник — психически нестабильный садист, который держит жену на цепи! — Она язвительно рассмеялась. — И что, я должна улыбаться и разливать чай? Говорить, какой ты замечательный муж? После того как ты меня снова запер?

Он резко обернулся. В его глазах бушевала буря, и он едва сдерживался, чтобы не броситься на неё и не задушить, чтобы раз и навсегда прекратить этот поток яда.

—Ты наденешь это чёртово платье, — прошипел он, его голос был хриплым от сдерживаемой ярости, — ты сядешь за стол, и ты не проронишь ни слова, если я тебе не прикажу. Поняла? Это не просьба. Это приказ. От твоего «психически нестабильного» мужа.

Они смотрели друг на друга — два врага, связанные узами, которые ненавидели оба. Воздух трещал от напряжения.

— И что ты сделаешь, если я откажусь? — бросила она вызов. — Прибьёшь меня к стулу? Будет очень по-семейному.

Вальтер сжал кулаки так, что кости затрещали. Он видел, как его пальцы тянутся к её шее. Но он знал, что если он тронется с места, он не остановится. Он сделал резкий шаг к двери, хлопнул ей так, что содрогнулась вся рама, и вышел. Снаружи донёсся яростный лязг цепи и щелчок замка. Но на этот раз она не слышала шагов. Он, наверное, стоял там, по ту сторону двери, дыша как загнанный бык, пытаясь вернуть себе тот самый контроль, который она так легко у него вырвала.

Мадлен осталась стоять посреди комнаты, дрожа от адреналина и унижения. Она подошла к кровати, резко дёрнула крышку бархатной коробки. Внутри, на шёлковой подкладке, лежало платье. Оно было красивым. Тёмно-зелёным, почти цвета её глаз, из тяжёлого, струящегося шёлка, с длинными рукавами и высоким воротом. Оно закрывало всё. Оно было платьем-футляром, платьем-смирительной рубашкой. Платьем для хорошей, послушной жены.

Она с силой захлопнула крышку. Нет. Она не наденет его. Или наденет, но превратит этот ужин в ад для них всех. Война была объявлена. И на этот раз она будет вести её без всяких иллюзий.

Уголки губ Мадлен поползли вверх, образуя коварную, почти кошачью улыбку. Мысли в её голове выстраивались в чёткий, дерзкий план. Она с лёгкой небрежностью подошла к груде пакетов. Нижнее бельё — дорогое, шёлковое, откровенное. Ночные сорочки — струящиеся, почти прозрачные. Повседневные платья — скромные, но качественные. И косметика. Полный набор. Она взяла в руки пудреницу из чёрного лакированного дерева, повертела её. Он купил ей косметику. Не просто одежду, чтобы прикрыть наготу, а инструмент для создания маски. Это было... интересно. Это был ход, признающий её женственность не только как функцию, но и как оружие.

Она подошла к зеркалу, всё ещё закутанная в простыню. Её отражение смотрело на неё — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с яростным блеском в зелёных глазах.

Хочешь, чтобы я накрасилась и нарядилась? Хорошо. Я сделаю это. Но по-своему.

Следующие несколько часов она провела в почти медитативном состоянии у туалетного столика. Она подводила глаза чёрным карандашом, делая взгляд ещё более драматичным и опасным. Стрелки получились идеальными — острыми, как лезвия, удлиняющими разрез глаз. Она накрасила ресницы, сделала губы ярко-алыми, почти кровавого оттенка. Потом собрала свои чёрные, непослушные волосы в высокий, нарочито небрежный пучок, открыв длинную, изящную шею — шею, на которой так недавно могли остаться синяки от его пальцев. Несколько прядей она специально выпустила, чтобы они обрамляли лицо.

Затем она подошла к «монашескому» платью, которое он для неё выбрал. Тёмно-зелёный шёлк переливался в свете ламп. Она взяла ножницы из ванной комнаты — небольшие, острые маникюрные ножницы. И начала творить. Методично, с холодной яростью. Она сделала глубокий вырез на спине, почти до поясницы. Подрезала рукава, превратив их в нечто среднее между коротким рукавом и фантазийным разрезом. Немного укоротила подол, чтобы он не волочился по полу, а открывал щиколотки. Платье-футляр превращалось в платье-вызов. Скрытое и открытое одновременно. Строгое и развратное. Идеально.

Тем временем Вальтер стоял на гравийной площадке перед виллой, вглядываясь в даль аллеи. Закат окрашивал небо в грязно-багровые тона, бросая длинные, уродливые тени от «дерева Эбен». Он смотрел на часы. Потом на аллею. Потом снова на часы. Нервное ожидание сверлило его изнутри, смешиваясь с гневом на себя, на неё, на всю эту порочную ситуацию.

Она права. Чёрт возьми, она права. Мысли, от которых он тщетно пытался отгородиться, прорывались сквозь ледяную плотину. Он боялся. Не смерти, не полиции. Он боялся слабости. Того, что эта женщина, эта исчадье хаоса, станет его ахиллесовой пятой. Что всё, во что он верил — холодный расчёт, превосходство воли, чистота цели — окажется химерой перед лицом этой дикой, животной... связи. Он не мог выбросить из головы её взгляд в кабинете — не ненавистный, а признающий. Как будто она видела в нём не монстра, а... равноценного монстра.

Он стоял один во дворе, и напряжение достигло точки кипения.

—ДА Я БОЮСЬ, И ЧТО?! — его крик, хриплый и яростный, разорвал вечернюю тишину, спугнув стаю ворон с чёрных ветвей дерева.

Из-за угла виллы, с лицом, выражавшим крайнюю степень служебного ужаса, выскочил Вольфганг. Он замер в почтительной, но недоуменной позе.

— Мой канцлер? Всё в порядке?

Вальтер обернулся к нему, и его серые глаза горели безумием подавленной ярости. Вид Вольфганга, этого тупого, бездумного инструмента, который просто торчал тут, стал последней каплей.

—Ты чего, блядь, торчишь здесь уже гребанных тридцать минут?! — заорал он, срываясь на своего подчинённого. — Словно жена, ожидающая мужа с войны! Ты что, думаешь, они приедут раньше, если ты будешь тут глазеть, как идиот? Иди проверь стол! Проверь вина! Сделай что-нибудь полезное, а не стой, как глиняный солдат, пока я тут с ума схожу!

Вольфганг молча проглотил поток оскорблений, лишь его скула слегка дёрнулась. Он не понимал, в чём виноват, но дисциплина была сильнее недоумения.

—Стол проверен, герр канцлер. Вина проверены. Машина должна подъехать в течение пяти минут, согласно последнему сообщению герра Арчибальда.

— ПЯТЬ МИНУТ! ПЯТЬ ГРЕБАНЫХ МИНУТ! — Вальтер прошёлся по гравию, сжимая и разжимая кулаки. — А ты стоишь и долдонишь мне про пять минут! Иди и... и принеси мне сигарету! Нет, сам схожу! Просто... исчезни! Не мозоль мне глаза!

Вольфганг, сохраняя каменное выражение лица, молча кивнул, развернулся и зашагал прочь, явно радуясь возможности «исчезнуть».

Вальтер остался один, пытаясь взять себя в руки. Он закурил, затягиваясь так, будто хотел выкурить всю свою ярость. И наконец, в конце аллеи, показались огни фар. Длинный, чёрный, старомодный седан.

— Наконец-то, — прошипел он, швырнув окурок под ноги и расправив пиджак. Маска канцлера, холодного и уверенного, с трудом, но налезла на его лицо.

Машина остановилась. Первым выскочил Арчибальд, его лицо было напряжённым, он бросил Вальтеру быстрый, предупреждающий взгляд. Затем открылась задняя дверь, и из неё, с некоторой театральной медлительностью, появился Фридрих Адлер.

Он был старше, чем представлял себе Вальтер. Не старик, а мужчина на излёте сил, но с достоинством, отягощённым лишним весом, дорогим, но безвкусным костюмом и тростью с серебряным набалдашником в виде орла. Его лицо было мясистым, с тяжёлым, властным подбородком и маленькими, пронзительными глазками, которые сразу же начали оценивать виллу, Вальтера, окружающую обстановку, выставляя всему мысленный ценник.

— Племянник, — произнёс он голосом, в котором смешались снисходительность и любопытство. — Давно не виделись. Место у тебя... мрачноватое. Но с потенциалом.

— Дядя Фридрих, — Вальтер сделал шаг вперёд, для рукопожатия. Контакт был сухим, сильным, в нём чувствовалась проверка. — Рад, что вы нашли время.

— Время — деньги, Вальтер, — философски заметил Фридрих, окидывая взглядом фасад. — А про деньги я всегда время нахожу.

И тут из другой стороны машины вышел второй человек. Высокий, стройный, лет двадцати пяти, в безупречно сидящем на нём современном костюме итальянского кроя. Его светлые, почти белые волосы были коротко и модно стрижены, лицо — красивое, но с неприятным отпечатком самовлюблённости и скуки. Это был Йонас, сын Фридриха.

Вальтер едва сдержал удивление. В его памяти кузен остался сопливым младенцем на редких семейных фото.

—Йонас, — сказал он, кивая. — Не ожидал.

— А я всегда рад неожиданностям, кузен, — ответил Йонас голосом, в котором была плохо скрываемая насмешка. Его взгляд скользнул по Вальтеру, по его лицу со шрамом, и в уголках губ заплясала усмешка. — Особенно когда они так... живописны. Прямо как из готического романа.

— Йонас изучает историю искусств в Цюрихе, — пояснил Фридрих, но в его тоне не было гордости, а лишь констатация факта о дорогой, но бесполезной игрушке. — Решил составить компанию старику. И, думаю, ему будет полезно увидеть, как выглядит настоящее наследие, а не эти мазня на холстах, за которые он твоих предков, прости господи, держит.

— Наследие, которое вы успешно распродаёте с аукционов, кузен, — парировал Йонас, поправляя идеальный узел галстука. — Очень практичный подход к истории. Конвертация прошлого в наличность. Почти дадаистский жест.

Арчибальд, стоявший сзади, фыркнул. Вальтер бросил на него убийственный взгляд.

—Пройдёмте в дом, — сказал Вальтер, пропуская гостей вперёд. — Ужин готов.

Они прошли через холл в большую гостиную, где был накрыт роскошный стол. Серебро, хрусталь, свечи. Всё кричало о попытке произвести впечатление, и Фридрих это с удовольствием отмечал своим цепким взглядом.

— Ну что ж, — произнёс он, опускаясь в кресло во главе стола, словно он тут хозяин. — Рассказывай, племянник. Как поживаешь? Как дела в... твоём «ордене» после того неприятного инцидента?

Йонас развалился в кресле рядом, достал тонкий серебряный портсигар.

—Да, кузен, — протянул он, закуривая. — Мы все слышали истории. Полиция, взрывы... Похоже на сценарий второго сорта. Надеюсь, твоя невеста... о, прости, жена... более изысканна, чем твои последние предприятия.

Вальтер чувствовал, как по его спине ползёт холодок ярости. Он сел напротив дяди, его лицо было каменным.

—Инцидент был исчерпан. Мы восстановили силы. И моя жена... — он сделал паузу, — ...совершенно уникальна. Вы скоро её увидите.

— Уникальна, — повторил Йонас, выпуская дым колечком. — Какое интригующее слово. Обычно им описывают либо гениев, либо сумасшедших. Интересно, к какому типу принадлежит фрау Адлер?

Дверь в гостиную в этот момент приоткрылась, и на пороге появился Вольфганг. Он поймал взгляд Вальтера и едва заметно кивнул в сторону коридора. Вальтер извинился и вышел к нему, за дверь.

— Что? — бросил он Вольфгангу, его нервы были натянуты до предела.

— Она готова, — тупо доложил Вольфганг.

— И? Она в платье?

— В платье. Но... — Вольфганг, человек, видевший всякое, казался слегка смущённым. — Оно... изменено.

Вальтер сжал кулаки.

—Блядь, как «изменено»? Что она сделала?

— Ну...она..ну это...— Вольфганг сделал неопределённый жест рукой, явно не обладая лексиконом для описания модных преступлений. — ...не такие.

Вальтер выдохнул, представляя самое худшее. Он сгрёб рукой волосы.

—Ладно. Похуй. Пусть выходит. Но если она, блять, слово скажет не так... — он не договорил, но Вольфганг понял. Понял и содрогнулся внутренне от того, каким безумным взглядом горели глаза его канцлера. Это был не холодный расчёт. Это было что-то на грани.

Вальтер вернулся за стол, пытаясь выглядеть спокойным.

—Моя жена сейчас присоединится к нам.

Фридрих хмыкнул, пробуя вино.

—Наконец-то. А то уже думал, ты её в подвале держишь, как те твои предки-алхимики.

Йонас усмехнулся.

—Может, и держит. Для атмосферы.

Вальтер не ответил. Он смотрел на дверь. И ждал. Со смесью ярости, страха и того самого, проклятого, неистребимого любопытства. Что она выкинет на этот раз?

14глава

Тишина, повисшая после слов Вальтера, была прервана лёгким скрипом двери. Все взгляды устремились к входу в гостиную.

И она вошла.

Не вышла, не появилась. Именно вошла — с той медленной, небрежной уверенностью, которая мгновенно перехватывает дыхание в комнате. Платье. Тёмно-зелёный шёлк, который должен был быть смирительной рубашкой, теперь облегал её тело как вторая кожа, подчёркивая каждую линию. Глубокий V-образный вырез спереди, который она вырезала, открывал смуглую, пышную грудь настолько откровенно, что граничило с неприличием. Спина была открыта почти до поясницы, обнажая гладкую кожу и изгиб позвоночника. Разрез на боку, который она сделала от бедра и почти до колена, при каждом шаге открывал длинную, стройную ногу. Её волосы, собранные в небрежный пучок, и яркий макияж делали её похожей не на домохозяйку из провинциального замка, а на роковую женщину из какого-то декадентского берлинского кабаре 20-х годов.

Эффект был ошеломляющим. Даже видавший виды Фридрих замер с бокалом у губ, его маленькие глазки расширились. Арчибальд, сидевший поодаль, приподнял бровь, и на его лице застыла смесь шока и дикого восхищения. Вот это выходка.

Но самыми выразительными были реакции двух других мужчин.

Йонас буквально обмер. Его циничная, скучающая маска упала, уступив место чистому, неприкрытому вожделению. Его взгляд, как прилипший, скользил от её алых губ к глубокому вырезу, к разрезу на бедре, и обратно. Он даже забыл про сигарету, которая медленно тлела у него между пальцев.

Вальтер же... Казалось, температура в комнате упала на десять градусов. Он сидел неподвижно, но под столом его рука сжала нож так, что костяшки побелели. Его лицо было маской ледяного спокойствия, но глаза... Его серые глаза горели таким немым, абсолютным, убийственным бешенством, что, казалось, они могли испепелить её на месте. Он смотрел на неё, на это воплощение его самого страшного кошмара — хаоса, вышедшего на публику, — и в его голове проносились самые тёмные, самые кровавые образы. Задушить её прямо здесь, за столом. Вырвать ей глаза, чтобы она больше так не смотрела на его кузена. Зарыть под тем проклятым деревом живьём.

Мадлен встретила его взгляд. И широко, ослепительно улыбнулась. Улыбкой нежной, любящей жены.

—Дорогой, прости, что заставила ждать, — её голос, низкий и бархатистый, прозвучал как самая сладкая насмешка. — Не могла решиться, в каких серьгах тебе больше понравится.

Она подошла к столу, и её походка была нарочито плавной, бедра покачивались, разрез на платье открывал всё новые участки кожи. Она обошла стол и села на свободное место — между Вальтером и Йонасом. Не рядом с мужем, а прямо напротив Фридриха, поставив себя в центр внимания.

— Дядя Фридрих, — наклонила она голову, и вырез зловеще углубился. — Какая честь. Вальтер так много о вас рассказывал.

— Да... да, — пробормотал Фридрих, наконец оторвав взгляд от её груди и переводя его на её лицо. Он быстро пришёл в себя, его взгляд стал оценивающим, как у торговца скотом. — И он, я вижу, многое не рассказал. О вас, дорогуша.

— О, я не думаю, что Вальтеру интересны такие мелочи, как вкус в одежде или искусстве, — сказала она, беря бокал с вином. Её пальцы были длинными, изящными, с алым лаком на ногтях. — Он человек глубоких идей. Глобальных планов. Меня же занимают... более осязаемые вещи.

Йонас фыркнул, затушив сигарету.

—«Осязаемые» — отличное слово, фрау Адлер. Позволяет многое интерпретировать. Например, эту смелую интерпретацию моего кузена... эм, я хотел сказать, его платья.

Мадлен повернула к нему голову, и её зелёные глаза, подведённые чёрным, сверкнули игриво.

—А вы ценитель интерпретаций, Йонас? Или предпочитаете классику в оригинальной упаковке?

— Я ценю смелость, — ответил он, не отрывая от неё взгляда. — Особенно когда она так... эффектно представлена. Мой кузен, должно быть, счастливый человек. Или очень, очень храбрый.

Вальтер молчал. Он резал своё мясо с такой сосредоточенностью, будто расчленял труп. Каждое её слово, каждый взгляд в сторону Йонаса вонзались в него, как раскалённые спицы.

— Храбрость — это когда не боишься быть самим собой, даже если это противоречит... ожиданиям окружающих, — парировала Мадлен, наливая себе вина. Потом она повернулась к Йонасу. — Вам долить, кузен? Вы, кажется, осушили бокал, любуясь... архитектурой виллы.

Она наклонилась к нему через стол, чтобы достать графин. В этот момент глубокий вырез её платья зиял прямо перед лицом Йонаса. Он мог видеть всё — очерченные тонкой тканью всю пышную, соблазнительную округлость. Он замер, бокал в его руке дрогнул, по лицу прошла волна краски. Он был совершенно сражён.

— Э-э... да, пожалуйста, — выдавил он, не в силах отвести взгляд.

Мадлен медленно, с лёгкой улыбкой налила ему вина, задерживаясь в этой позе на лишнюю, неприличную секунду. Потом выпрямилась, как ни в чём не бывало.

Фридрих наблюдал за этой сценой, и его лицо постепенно темнело. Его попытка унизить Вальтера через намёки на его провалы обернулась против него — его собственный сын вёл себя как одурманенный щенок.

—Йонас, хватит глазеть, как голодный школьник, — проворчал он. — Ты же не в борделе.

— О, дядя, не будьте так строги, — встряла Мадлен, её голос звенел фальшивой сладостью. — Йонас просто проявляет здоровый интерес к искусству. А вилла, согласитесь, — она обвела взглядом комнату, — это целый музей. Правда, несколько... специфический.

— Специфический — это мягко сказано, — фыркнул Фридрих. — Полуразрушенное гнездо с привидениями и какими-то тёмными легендами. Не самое подходящее место для молодой женщины.

— Ах, но меня как раз привлекает... тёмное, — прошептала Мадлен, играя ободком бокала. Её взгляд скользнул по Вальтеру, который, казалось, вот-вот взорвётся. — Оно такое... непредсказуемое. Как и мой муж. Ты ведь всегда полон сюрпризов, дорогой? — Она положила руку ему на предплечье.

Он вздрогнул, как от удара током. Его мышцы напряглись под её пальцами до каменной твёрдости. Он медленно повернул к ней голову, и в его глазах она прочла немое обещание: Ты умрёшь. Медленно и очень больно.

Она лишь слаще улыбнулась и убрала руку.

—Например, он так романтично ухаживал за мной. Прямо как в старых книгах.

Йонас хихикнул.

—Неужели? Читал стихи? Дарил цветы? Или... устраивал более экстремальные свидания?

— О, гораздо более экстремальные, — с игривым ужасом в голосе сказала Мадлен. — Он показал мне такие места в этом доме... просто дух захватывает. И вид из нашей спальни... на то самое дерево... он просто завораживает. Говорят, оно цветёт чем-то особенным.

Фридрих нахмурился. Разговор уходил в сторону, которая ему явно не нравилась.

—Суеверия и глупости. Дерево как дерево. Как и вся эта вилла — груда камней и воспоминаний о безумных амбициях. Практической пользы — ноль.

— Амбиции — это двигатель прогресса, дядя, — парировала Мадлен, и в её голосе впервые появились стальные нотки. — Даже если они кажутся безумными. Без амбиций мы бы до сих пор жили в пещерах. Или, как некоторые, — её взгляд скользнул по дорогому, но безвкусному галстуку Фридриха, — просто перепродавали бы чужие пещеры, не понимая их истинной ценности.

Фридрих покраснел от злости. Его сын пялился на сиськи этой выскочки, а сама выскочка позволяла себе такие намёки!

—Ценность определяется рынком, милая, — огрызнулся он. — А не бреднями сумасшедших.

— Возможно, — легко согласилась Мадлен, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. Разрез на платье распахнулся, открыв почти всё бедро. Йонас подавился вином. — Но иногда самые ценные вещи не имеют цены. Их можно только... завоевать. Или отнять.

Она снова посмотрела на Вальтера. Он больше не резал мясо. Он просто сидел, уставившись на неё, и его дыхание было едва слышным, прерывистым. Она достигла цели. Он ревновал. Он злился. Он был на грани. И это было прекрасно. Это была её месть. Маленькая, дерзкая, публичная месть за то, что он снова запер её.

— Знаешь, дорогой, — сказала она нежно, снова обращаясь к Вальтеру, хотя все её жесты, весь её вид были обращены к Йонасу. — Мне кажется, Йонас мог бы стать отличным экскурсоводом по нашей вилле. У него такой... свежий, незамутнённый взгляд на искусство. Может, завтра он проведёт для меня частную экскурсию? По всем тайным уголкам?

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Даже Арчибальд перестал жевать. Все смотрели на Вальтера.

Он медленно поднялся. Его движение было плавным, почти неестественным. Он не смотрел на Мадлен. Он смотрел на Йонаса.

—Экскурсия, — произнёс он тихим, ледяным голосом. — Прекрасная идея. Но, к сожалению, завтра у Йонаса и дяди Фридриха будут... другие планы. Деловые переговоры. Которые начнутся очень рано. Поэтому, думаю, им стоит отдохнуть.

В его тоне не было места возражениям. Это был приговор.

Фридрих, всё ещё кипящий от злости, кивнул.

—Да, да. Дела. Вальтер прав. Хватит на сегодня этой... болтовни.

Ужин продолжился в гнетущей, напряжённой атмосфере. Мадлен больше не провоцировала открыто, но каждый её жест, каждый наклон головы, каждый смех — всё было направлено на то, чтобы сводить Йонаса с ума и доводить Вальтера до белого каления. Она была идеальной, ядовитой хозяйкой, и все, кроме Вальтера, возможно, даже не понимали, насколько опасную игру она вела. А Вальтер... он просто ждал. Ждал момента, когда они останутся одни. И тогда этот спектакль получит своё кровавое, окончательное завершение.

Ужин догорал, как тлеющие угли в камине — без тепла, только едкий дым напряжения. Мадлен, чувствуя, как взгляд Вальтера прожигает её кожу, решила нанести финальный, отчаянный удар. Она положила вилку с театральной нежностью.

— Знаешь, дорогой, — начала она, обращаясь к Вальтеру, но её глаза играли с Йонасом, — раз уж завтра у нашего милого кузена не будет времени из-за этих скучных дел... — она произнесла это слово с лёгким презрением, — может, он проведёт для меня небольшую экскурсию прямо сейчас? Я так мало ещё видела в этом доме. А у него, кажется, такой... свежий взгляд.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вальтер открыл рот, чтобы извергнуть ледяной отказ, который должен был разбить эту идею вдребезги. Но он не успел.

Йонас, чьё тщеславие и возбуждение были разогреты до предела её игрой, вскочил со стула, как щенок, которому кинули кость. Его лицо светилось глуповатым восторгом.

— Боже, конечно! С огромным удовольствием! Я уже сейчас могу рассказать вам о стилевых особенностях лепнины в холле! Это же чистый, хоть и несколько мрачный, неоклассицизм!

Мадлен усмехнулась. Усмешка была сладкой, как яд, и направленной прямо в сердце Вальтера. Она медленно поднялась, чувствуя, как его испепеляющий взгляд впивается ей в спину, будто пытаясь прожечь дыру в зелёном шёлке. Она протянула руку Йонасу, не как дама для сопровождения, а с такой снисходительной грацией, будто позволяла псу обнюхать свою перчатку.

— Тогда пойдёмте, кузен. Покажите мне ваше... искусствоведческое видение этого склепа.

И они вышли. Она — с высоко поднятой головой, он — семеня рядом, запыхавшийся от восторга. За ними захлопнулась дверь, оставив в гостиной гробовую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым, свистящим дыханием Вальтера и довольным хмыканьем Фридриха, который, кажется, нашёл в этой ситуации забаву.

В коридоре, под холодным светом канделябров, энтузиазм Йонаса быстро начал сталкиваться с ледяной стеной равнодушия Мадлен. Он тараторил о пропорциях, о симметрии, о влиянии таких-то мастеров, но её взгляд был пустым, а мысли витали далеко.

Смогла ли я? Вывела ли его из себя? — этот вопрос бился в её голове, заглушая болтовню Йонаса. Она вспоминала взгляд Вальтера — тот самый, полный немой, убийственной ярости. Да. Смогла. И теперь, когда адреналин начинал спадать, её охватывала странная пустота. Этот мальчишка в дорогом костюме был всего лишь инструментом, пешкой. И пешка начала надоедать.

— ...и, конечно, этот портрет просто кричит о подавленной сексуальности эпохи, вы не находите? — несся Йонас, жестикулируя перед изображением какого-то сурового предка Адлеров.

Мадлен молчала. Она просто стояла, глядя в пустоту.

— Фрау Адлер? Мадлен? Вы меня слушаете? — в голосе Йонаса впервые прозвучало раздражение. Он не привык, чтобы женщины его игнорировали. Особенно после такого откровенного флирта за столом.

— Что? — она обернулась к нему, её взгляд был отстранённым, скучающим.

— Я говорю, что у меня уже глаз дёргается от вашего... отсутствующего вида! — выпалил он, его красивое лицо исказила обида.

Мадлен медленно перевела взгляд на его дергающийся глаз. Уголок её губ дрогнул.

—Не волнуйтесь, — сказала она плоским, безразличным тоном. — Это ваша крыша включает поворотник. Показывает, в какую сторону она едет.

Он остолбенел. Потом его лицо залила краска ярости и унижения.

—Вы... вы ненормальная! — выкрикнул он, забыв о всяких приличиях.

Мадлен подняла бровь. В её зелёных глазах вспыхнул холодный, опасный интерес.

—Ну-ка, повтори, что ты сказал.

— Я сказал, ты ненормальная! — повторил он, уже почти крича, его палец дрожал, указывая на неё.

— А ну, повтори ещё разок, — её голос стал тише, но в нём появилась сталь.

— Ты ненормальная! Конченная психопатка, как и твой муж!

Мадлен вздохнула, как будто ей надоела назойливая муха.

—Я не намерена выслушивать претензии от человека, который уже дважды беспрекословно выполнил приказы ненормальной женщины. Сначала вскочил, как марионетка, когда я позвала. Теперь стоит тут и тявкает, когда я перестала на тебя обращать внимание. Жалкое зрелище.

Она развернулась и пошла прочь, её каблуки отчётливо стучали по каменному полу.

— Стойте! — крикнул он ей вслед, и в его голосе вдруг прозвучала нотка почти панической мольбы. Его нарциссизм не мог смириться с таким финалом. Он, Йонас Адлер, был отвергнут и осмеян! — Подождите! Давайте... давайте начнём всё с начала!

Мадлен остановилась, но не обернулась.

— Можно с вами познакомиться? — пробормотал он сзади, и в его голосе была глупая, неуверенная надежда. Он пытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса.

Мадлен медленно обернулась. Её лицо было бесстрастным.

—Не надо.

— Почему? — выдохнул он, будто ребёнок, у которого отняли игрушку.

— Потому что мне с вами будет скучно, — отчеканила она, — а вам со мной — непонятно.

— Но... почему? — не унимался он, совершенно потеряв остатки достоинства.

Мадлен вздохнула, как уставший учитель перед самым тупым учеником.

—Потому что мне уже скучно, — она сделала паузу, глядя на его растерянное лицо, — а вам уже непонятно.

И она пошла. Твёрдыми шагами обратно к гостиной. Но на полпути её осенила новая, коварная идея. Идея, от которой по её спине пробежал холодок восторга. Пусть он точно знает.

Она резко развернулась и быстрыми шагами вернулась к Йонасу, который всё ещё стоял, опустошённый, у того самого портрета. Не дав ему опомниться, она схватила его за лицо, притянула к себе и громко, влажно чмокнула в щеку, оставив яркий, алый отпечаток своих губ.

Пока он застыл в шоке, её пальцы, быстрые и ловкие, дёрнули за узел его идеального галстука, ослабив его, а затем расстегнули две верхние пуговицы его дорогой рубашки, открыв часть груди.

— Тут, знаете, очень душно, — прошептала она ему на ухо с мнимой заботой. — И вам, кажется, жарко.

И прежде чем он успел что-либо сказать, она уже исчезла в полумраке коридора, оставив его одного — с помадой на щеке, растрёпанной одеждой и полным смятением в голове. Она поднялась в свою комнату и, войдя, сама повернула ключ в замке изнутри. Теперь она была хозяйкой положения. Пусть Вальтер сидит внизу и мучается. Пусть кипит от ярости. Её месть была сладка и закончена.

В гостиную Йонас вернулся не сразу. Когда он всё же появился в дверном проёме, картина была более чем красноречивой. Яркое алое пятно помады на его левой щеке светилось, как сигнальная ракета. Его галстук был болтающимся тряпкой, рубашка расстёгнута, волосы слегка растрёпаны. Он выглядел так, будто только что вышел из дешёвого борделя, а не с «интеллектуальной экскурсии».

Фридрих, увидев сына, ахнул, и его лицо побагровело от ярости и стыда. Арчибальд, наблюдавший всю эту комедию из своего угла, тихо фыркнул, прикрыв рот рукой.

Но реакция Вальтера была иной. Он не закричал. Не двинулся с места. Он просто... изменился. Казалось, вся воздушная, нервная ярость, копившаяся в нём весь вечер, сжалась в маленькую, невероятно плотную и холодную точку в центре его существа. Он медленно поднялся. Его движение было плавным, смертельно опасным. Он подошёл к Йонасу, и его серые глаза, пустые и бездонные, как проруби во льду, уставились на кузена.

— Ну что, кузен, — заговорил Вальтер, и его голос был тихим, почти ласковым, от чего стало ещё страшнее. — Познакомился с... искусством?

Йонас, пытаясь сохранить остатки достоинства, дотронулся до щеки с помадой и попытался улыбнуться.

—Ваша жена... очень... экспрессивная собеседница.

— Экспрессивная, — повторил Вальтер, кивая, как будто обдумывая это слово. — Да. Это одно из слов. А какими ещё словами ты бы описал то, как она оставила свой след на твоей... физиономии? И почему твоя рубашка выглядит так, будто тебя только что обыскали на задворках вокзала?

Йонас заёрзал.

—Это... она сказала, что душно...

— Ах, душно! — воскликнул Вальтер с фальшивым пониманием. — Конечно! И, наверное, твой галстук так неуклюже болтается потому, что... он тоже задыхался? Или, может, ты пытался им вытереть её помаду, но твои жалкие, дрожащие ручонки не справились с задачей?

Йонас покраснел до корней волос.

—Послушай, Вальтер, я не...

— Нет, ты послушай, — перебил его Вальтер, и его голос потерял всякую ласку, став гладким и острым, как бритва. — Ты приехал в мой дом. Ты пялился на мою жену, как последний импотент юнец, у которого кровь ударила в голову от первого же вида женской груди. Ты позволил ей водить тебя за нос, как дрессированную обезьянку. И теперь ты стоишь здесь, с её помадой на роже, и пытаешься что-то лепетать про «душно». Ты — позор для фамилии. Ты — ходячая пародия на мужчину. Твоё искусствоведение, твои намёки, твоя вся эта жалкая, купленная за папины деньги личина — это пыль. И я сейчас с большим удовольствием размазал бы тебя по этой пыли вместе с твоим дешёвым лаком для волос, только представь.

Йонас отступил на шаг, его лицо побелело от страха. Даже Фридрих, готовый было вступиться за сына, замер, подавленный леденящей яростью племянника.

В этот момент Арчибальд, всё ещё сидевший за столом, лениво поднял руку, привлекая внимание Вальтера. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел на брата, затем на Фридриха, потом снова на Вальтера. Его жест был красноречив: Драка? Сейчас? С этими ублюдками, чьи деньги нам ещё нужны?

Вальтер увидел этот взгляд. Его разум, холодный и расчётливый, даже сквозь адскую ярость, мгновенно просчитал последствия. Он задержал взгляд на Арчи на секунду, затем медленно, очень медленно, перевёл его обратно на Йонаса. Он сделал шаг назад, как бы отзывая своё физическое присутствие, но не свою угрозу.

— Ужин окончен, — произнёс он ледяным тоном, обращаясь к Фридриху и полностью игнорируя Йонаса, как будто того не существовало. — Благодарю вас за визит, дядя. Надеюсь, ваши апартаменты вас устроят. Желаю спокойной ночи.

Он не стал ждать ответа. Резко развернулся и вышел из гостиной. Его шаги были быстрыми, тяжёлыми, решительными. Он шёл не просто выйти. Он шёл расправиться. С той дикаркой, что сейчас сидела запертой в их комнате, думая, что выиграла эту игру. Он шёл показать ей, что в его мире за такие выходки платят самую высокую цену. Игра в кошки-мышки только что закончилась. Начиналась охота.

Коридор, ведущий к их спальне, казался Вальтеру туннелем, сужающимся к точке ярости. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в тишине виллы, но внутри у него стоял оглушительный рёв. Картина с помадой на щеке Йонаса, его растерянный, тупой вид, её дерзкая, победная улыбка за столом — всё это крутилось в голове калейдоскопом бешенства. Он не просто злился. Он горел. Горел холодным, белым пламенем унижения, ревности и того самого, чудовищного признания, которое она так настойчиво вытаскивала наружу.

Он остановился перед их дверью. Обычная дубовая дверь. Теперь — символ её неповиновения, её маленькой победы. Он попробовал ручку. Заперто. Изнутри. Этого следовало ожидать. И всё же этот простой акт неподчинения стал последней каплей.

Он ударил кулаком по дереву. Не для того, чтобы выломать — оно было слишком массивным, — а чтобы издать звук, который вырвался бы из него самого.

—Мадлен! — его голос гремел в пустом коридоре, хриплый от сдерживаемых криков. — Открой дверь! Открой, блядь, сейчас же! Мы поговорим!

Тишина из-за двери была ему ответом. Но он знал, что она там. Чувствовал её присутствие, как чувствуют магнитное поле.

— Ты слышишь меня?! Открой добровольно, пока я ещё могу разговаривать! — он снова ударил в дверь, и на костяшках выступила кровь.

Из-за двери донёсся звук. Тихий, едва уловимый. Смешок. Короткий, ядовитый, полный презрения.

Этот звук перерезал последние нити его самообладания. Нервная, истерическая усмешка исказила его лицо. Он судорожно заёрзал рукой в кармане пиджака, вытащил связку ключей. Его пальцы дрожали, он с трудом вставил нужный ключ в замочную скважину. Поворот. Чёткий щелчок.

Он толкнул дверь и вошёл.

Комната была освещена только светом луны, льющимся из окна. Мадлен сидела на краю кровати, всё ещё в том зелёном, изуродованном платье. Она не испугалась, не вскочила. Она просто сидела, поджав под себя ноги, и смотрела на него. На её лице играла та самая, спокойная, довольная улыбка охотника, наблюдающего, как дичь сама идёт в ловушку.

— Потеряла шанс, — прошипел он, закрывая за собой дверь. Голос его был тихим, но в нём дрожала такая концентрация ненависти, что слова казались отравленными. — Потеряла свой последний шанс на милосердие. На разговор.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё. Он больше не был канцлером. Он был просто огромной, тёмной тенью, наполненной убийственной энергией.

Мадлен ничего не сказала. Она лишь приподняла подбородок, бросая вызов.

И тогда он взорвался.

Это было не движение, а рывок. Он пересек комнату за два шага, его рука, словно клешня, впилась в её собранные в пучок чёрные волосы у самого основания черепа. Он не тянул — он рванул. Со всей силы, с диким, животным рыком, вырывающимся из самой глотки.

Мадлен взвыла от неожиданной, острой боли в коже головы. Её тело оторвало от кровати и потащило через комнату. Она не успела даже выставить руки. Он швырнул её, как тряпичную куклу, в стену рядом с камином. Удар был оглушительным. Затылок и лопатки с глухим стуком встретились с резной деревянной панелью. Боль, острая и разлитая, пронзила всё её тело, в глазах потемнело, из горла вырвался сдавленный стон. Она сползла по стене на пол, ошеломлённая, дыша через силу.

Но даже сквозь туман боли она... засмеялась. Тихим, срывающимся, почти истерическим смехом. И улыбнулась. Её губы, всё ещё алые от помады, растянулись в гримасе, полной боли и торжества.

Этот смех добил его.

— ТЫ! ТЫ! — он навис над ней, его лицо, искажённое безумием, было в сантиметрах от её. Слюна брызнула ей в лицо. — ТЫ ОПОЗОРИЛА МЕНЯ! ПРИ ДЯДЕ! ПРИ ЭТОМ ИДИОТЕ! ТЫ ВЫСТАВИЛА НАС НАСМЕШКОЙ! ТЫ СОРВАЛА ВСЁ! ВСЮ СДЕЛКУ! ВСЁ БУДУЩЕЕ, КОТОРОЕ ДЕРЖАЛОСЬ НА ЭТИХ ДЕНЬГАХ! ИЗ-ЗА ТЕБЯ! ИЗ-ЗА ТВОЕГО БЛЯДСКОГО, ИСТЕРИЧНОГО ЦИРКА!

Он хватал её за плечи, тряс, но она лишь болталась, как тряпка, продолжая смотреть на него этим безумным, улыбающимся взглядом.

— Деньги... — прохрипела она, и в её голосе тоже была хрипота от удушья и боли. — Конечно... деньги...

— ДА, БЛЯДЬ, ДЕНЬГИ! — заорал он. — ТЕ САМЫЕ, КОТОРЫХ У НАС НЕТ ИЗ-ЗА ТВОЕЙ ПОДРУЖКИ-ШЛЮХИ! КОТОРЫЕ МОГЛИ БЫ ПРИЕХАТЬ С ДЯДЕЙ, ЕСЛИ БЫ НЕ ТЫ!

Его руки, большие, сильные, с длинными пальцами, вдруг покинули её плечи и сомкнулись на её шее. Сначала просто обхватили. Потом сжали. Железная хватка, перекрывающая дыхание. Её глаза расширились, но улыбка не сошла с лица. Она хрипела, пытаясь втянуть воздух, её пальцы впились в его запястья, пытаясь оторвать их.

— У... убивай... — выдавила она сквозь сжатое горло, и в её зелёных, начинающих застилаться плёнкой глазах, не было страха. Был вызов. — Докажи... что я... всего лишь... вещь... которую можно... сломать...

Он сжимал сильнее. Он хотел её убить. В этот момент он искренне, всем существом желал прекратить это существование, которое сводило его с ума, которое разрушало всё, к чему он стремился.

И тут она, захлёбываясь, просипела:

—Я... ушла... с ним... — каждый звук давался с невероятным трудом, — ...чтобы... не мешать... твоей... сделке... Вальтер... Разве... не так? Я... освободила... тебя... для... важных... переговоров...

Её слова, извращённые, полные сарказма, достигли его сознания сквозь пелену ярости. Они были такой же ложью, как и всё её поведение, но в них была игла истины. Игла, направленная прямо в его слабое место.

— Будь... честен... — она хрипела, её ногти впивались в его кожу, но не для защиты, а будто пытаясь до него достучаться. — Хоть... с собой... Признай... что этот... бешеный зверь... — её взгляд указал на него, — ...рвётся наружу... не из-за денег... а из-за... ревности... Потому что... твоя... вещь... позволила... другому... на себя... посмотреть...

Он зарычал, дико, по-звериному, и с силой отшвырнул её от себя. Она ударилась спиной о пол, откашлялась, судорожно глотая воздух. Он не убил её. Он отшвырнул, потому что её слова попали в цель. Точнее, чем любая пуля.

Он стоял над ней, тяжело дыша, его руки всё ещё были сжаты в кулаки, но теперь в них дрожала не только ярость. Было отчаяние. Поражение.

— Да! — проревел он, и его голос сорвался на крик, полный боли и ненависти, направленной в первую очередь на себя. — Да, чёрт возьми, ты права! Довольна?! Ты впилась в меня, как червь, как зараза! Ты засела где-то там, глубоко, там, где ничего не должно было быть! И теперь, когда этот жалкий, ничтожный ублюдок смотрит на тебя, я хочу вырвать ему глаза! Когда ты улыбаешься ему, я хочу размазать эту улыбку по его тупой роже! Это не про деньги! Это никогда не было про деньги с тобой! Это про то, что ты... ты...

— Я?...

Он искал слова, самые страшные, самые правдивые.

—Ты стала МОИМ кошмаром! Моей навязчивой идеей! Ты в моей голове, под кожей, в крови! Я ненавижу тебя за это больше, чем за всё остальное! За то, что ты заставила меня... чувствовать это! Эту грязную, животную, унизительную... РЕВНОСТЬ!

Он выкрикивал эти слова, будто изрыгал их, как яд. Его тело трясло. Он признался. Не ей. Самому себе. В своём самом страшном поражении. Он, Вальтер Адлер, идеолог холодного расчёта, был сломлен самой примитивной, самой неконтролируемой человеческой эмоцией. И сделала это она. Эта женщина, которая сейчас лежала на полу, с синяками на шее и безумной улыбкой на лице, слушая его исповедь, как самую сладкую музыку.

Они оба были разбиты. Он — своей собственной человечностью. Она — его руками. Но в этом разрушении, в этой грязной, кровавой правде, посередине комнаты, залитой лунным светом, между ними наконец не было лжи. Была только ненависть, боль и та самая, чудовищная, неразрывная связь, которую они создали своими собственными руками. И теперь им предстояло решить, что с ней делать.

Слова Вальтера, его крик-исповедь, падали в тишину комнаты, как окровавленные гвозди, забиваемые в крышку их общего гроба. И Мадлен слушала. Слушала с таким глубоким, извращённым удовольствием, что она могла бы допустить мысль — нет, уверенность, — что сошла с ума. Но в этом безумии была своя кристальная, ужасающая ясность. Она победила. Не в войне, может быть. Но в этой битве. Она заставила ледник растаять и извергнуть из себя лаву.

Она медленно поднялась, опираясь на стену, и села на пол, поджав под себя ноги. Её волосы, вырванные из пучка, спутанные, падали на лицо и плечи, делая её похожей на дикарку, на растрепанную вакханку после оргии. Её зелёное платье было заломлено, на шее проступали красные следы его пальцев, а на щеке — ссадина от удара о стену. Она сидела в позе, полной странного смирения, но её взгляд, направленный снизу вверх на его высокую, напряжённую фигуру, был не молящим, а ожидающим. Как будто она ждала не мести, а... продолжения. Признания её победы.

Она откинула волосы с лица, обнажив синяк под глазом и свою безумную, торжествующую улыбку. Голос её был хриплым от сдавленного горла, но она вложила в него нарочитую, детскую слащавость:

—Ми-и-и-лый... — протянула она, выгибая бровь. — Ты что... меня ревнуешь?

Это было слишком. После всего. После его воплей, после признания в самом страшном. Эта насмешка, этот ядовитый, игривый тон стали последней каплей. Вальтер увидел красное. В буквальном смысле. Краем глаза он заметил тяжёлую дубовую тумбочку у кровати. Руки сами сжались. Он мог. Он мог поднять её и размозжить ей это довольное, красивое, ненавистное лицо. Превратить его в кровавое месиво. Навсегда стереть эту улыбку.

Но вместо этого из его груди вырвался странный, короткий, истерический звук — нечто среднее между смешком и рычанием. Он плюхнулся на корточки перед ней, так что их лица оказались на одном уровне.

—Нет, блядь, — прошипел он, и его глаза сверкали диким, нездоровым блеском. — Я завидую тому, что этот уродец Йонас весь вечер смотрел только на тебя, а не на меня. У него была такая привилегия. А мне пришлось сидеть и смотреть, как ты светишь своими сиськами и задницей на всё графство!

Мадлен замерла на секунду, переваривая его слова. Потом из её горла вырвался хриплый, а затем нарастающий, громкий, неконтролируемый смех. Она запрокинула голову и хохотала, пока слёзы не выступили у неё на глазах, смешиваясь с размазанной тушью.

—Fuck!...тически, — выкрикнула она, прерываясь на смех, — всё замечательно у нас! Просто идиллия. Супружеская идиллия.

Она смеялась, а он сидел перед ней на корточках, тяжело дыша, просто смотря на неё. Его ярость не ушла. Она изменила форму. Стала более сосредоточенной, более... личной.

— Чего молчишь? — спросила она, вытирая смешливые слёзы тыльной стороной ладони и оставляя чёрную полосу по скуле. — Испортился твой словарный запас, канцлер?

— Молчу, — ответил он тихо, не отрывая от неё взгляда, — пока мысли не станут хоть немного цензурными.

Она перестала смеяться. Её взгляд стал изучающим, почти нежным в своём безумии. Она встала, пошатываясь, чувствуя, как ноет затылок и спина. Но боль была сладкой. Наградой. Она подошла к нему, остановившись в сантиметре. Он не поднялся. Он смотрел на неё снизу вверх, и в этой позе была странная уязвимость гиганта, поверженного не силой, а чем-то иным.

Она наклонилась, так что её губы почти коснулись его уха. Её дыхание, тёплое и неровное, обожгло его кожу.

—Он не прикасался ко мне, — прошептала она, и в её голосе не было насмешки. Была странная, хищная нежность. — Никогда. Никто. Никто кроме тебя, Вальтер. И никто не сможет. Потому что... — она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — ...потому что я тоже, кажется, сошла с ума. И мое безумие... оно выбрало тебя.

Эти слова стали той самой искрой, что воспламенила порох. Не ярость, не ненависть — нечто более сложное, более всепоглощающее. Он сорвался с цепи. Но на этот раз цепь была внутри него.

Он вскочил, и его руки, грубые и властные, впились в её лицо, притягивая её к себе. Это не был поцелуй. Это было столкновение. Его губы обрушились на её с силой, в которой было всё: и признание поражения, и ярость, и это новое, ужасающее, болезненное обладание. Он целовал её так, будто хотел поглотить, втянуть в себя, стереть границу между ними. Его язык грубо вторгся в её рот, его зубы стукнулись о её. Это был поцелуй-битва, поцелуй-признание, поцелуй-наказание и награда одновременно.

Мадлен ответила с той же яростной страстью. Её руки впились в его волосы, прижимая его ещё ближе. Она кусала его губы, её тело прижималось к его, чувствуя, как каждое его мускульное напряжение отзывается в ней. Они стояли посреди разрушенной комнаты, среди обломков своего достоинства, и целовались так, будто это был первый и последний раз в их жизни.

Именно в этот момент, когда его пальцы, скользнувшие в её растрёпанные волосы, чтобы притянуть её ещё ближе, нащупали нечто липкое и тёплое у самого основания её черепа. Он оторвался от её губ, дыхание спёрло. Его взгляд упал на свои пальцы.

Они были красными. Алым, тёплым, живым красным. Кровь. Её кровь.

Всё остановилось. Время, ярость, страсть — всё замерло. Он смотрел на свои окровавленные пальцы, потом на её лицо. Она всё ещё смотрела на него, её губы были распухшими от поцелуя, а глаза — затуманенными желанием и болью. Она не жаловалась. Не стонала. Она даже, кажется, не заметила.

— Голова... — прохрипел он, и его голос звучал чужим. — Ты... ты ударилась... Я...

— Это не я блин ударилась... а ты..

Он разбил ей голову. Когда швырнул её в стену. Его ярость, его ревность, его безумие — они не были абстрактными. Они нанесли реальную, физическую травму. Эта кровь на его пальцах была не метафорой. Это была плоть. Её плоть. Та самая, которую он только что так яростно желал и которую так яростно пытался уничтожить. Ужас, холодный и отрезвляющий, пронзил его. Не страх за себя. Не страх наказания. Это был другой ужас — осознание хрупкости того, что он, сам того не желая, начал считать своим в самом чудовищном смысле этого слова. Он мог сломать её. По-настоящему. Навсегда. И эта мысль оказалась страшнее, чем мысль о её неверности, о её неповиновении.

Мадлен, увидев его взгляд, потянулась рукой к затылку. Её пальцы тоже встретили влажность. Она посмотрела на них, на свою кровь, и... улыбнулась. Слабенько, устало.

— Ну вот, — прошептала она. — Оставил свой след. Не только на лице. Теперь и тут. Глубоко.

Её слова вернули его из оцепенения. Но ярость не вернулась. Её место заняло нечто тяжёлое, тёмное, незнакомое. Чувство ответственности? Обладания, перешедшего в какую-то извращённую заботу? Он не знал. Он знал только, что сейчас нужно было остановить кровь.

— Не двигайся, — сказал он грубо, но без злобы. Он подхватил её на руки — на этот раз осторожно, почти нежно, если слово «нежность» вообще можно было применить к нему, — и отнёс к кровати. — Лежи. Сейчас будет Конрад.

— Не надо Конрада, — прошептала она, хватаясь за его рубашку. — Только не его. Ты... ты сам.

Он посмотрел на неё, на её бледное, испачканное лицо, на доверчивый (или безумный?) блеск в её глазах. Он кивнул. Коротко. Пошёл в ванную, с грохотом открывая шкафчики в поисках аптечки, пока Мадлен ожидала его с довольной улыбкой. Его руки всё ещё дрожали, но теперь это была дрожь не ярости, а шока — от того, что он натворил, и от того, что он почувствовал, увидев её кровь на своих руках.

Война, возможно, и не закончилась. Но на этом поле боя внезапно появились первые, чудовищные правила ведения огня. И самое главное правило, которое они оба только что выучили ценой боли и крови, было простым: они могли уничтожить друг друга. И это знание связывало их прочнее любых цепей или брачных клятв.

15глава

Вальтер вернулся из ванной с металлической аптечкой первой помощи, той самой, что использовалась для солдат. Всё внутри было стерильным, утилитарным, без намёка на нежность. Он поставил её на тумбочку с таким стуком, что Мадлен вздрогнула. Свет лампы он выключил, оставив только приглушённый свет бра у кровати и холодный лунный свет из окна. Так было проще — не видеть всего сразу. Только необходимое.

— Повернись, — приказал он, но голос его был лишён привычной повелительности. Он звучал устало.

Мадлен, всё ещё полулежа на кровати, медленно повернулась к нему спиной, сняв с плеч остатки зелёного шёлка, чтобы открыть шею и спину. Он сел на край кровати, его вес заставил пружины скрипнуть. Он налил перекиси водорода на стерильный тампон. Запах резко ударил в нос — лекарственный, чистый, чуждый хаосу, что царил в комнате.

— Будет жечь, — предупредил он без эмоций.

— Не страшнее тебя, — парировала она, уткнувшись лицом в подушку, её голос был приглушён.

Он приложил тампон к ране. Она резко втянула воздух, её тело напряглось, но она не закричала. Шипение пены смешалось с её сдавленным стоном. Он видел, как по её смуглой коже спины пробежала дрожь. Рана была неглубокой, но рваной, с вкраплениями мелких осколков штукатурки от стены. Он начал вычищать их пинцетом, движения его были удивительно точными и аккуратными для таких больших, только что душивших её рук.

— Ты идиот, — сказала она сквозь стиснутые зубы, когда он извлёк особенно крупную занозу.

—Спасибо, что прояснил, — отрезал он, продолжая работу. — А ты — самоубийца. Истеричка с комплексом мученицы.

— О, а это уже диагноз? От нашего главного идеолога? — она попыталась повернуть голову, но он грубо прижал её обратно к подушке.

— Не двигайся, чёрт возьми. Хочешь, чтобы я тебе мозги выковырял по ошибке? У тебя их и так там мало осталось, береги их.

Они помолчали. Только его тяжёлое дыхание и её прерывистые вздохи нарушали тишину. Он нанёс антисептическую мазь, его пальцы, холодные и неуклюжие, касались её кожи.

— Зачем ты это сделала? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучало не столько обвинение, сколько искреннее, уставшее недоумение. — Этот цирк с Йонасом. Зачем?

— Чтобы посмотреть, взорвёшься ты или нет, — честно ответила она, её голос был приглушён подушкой. — Хотела увидеть, что подо льдом. Оказалось — вулкан. Довольна.

— И к чему это привело? — он начал накладывать повязку, прижимая её к затылку и завязывая концы не слишком туго. — К тому, что дядя Фридрих теперь будет торговаться в десять раз жёстче, видя, в каком дерьме мы сидим. К тому, что у меня в жене ходит психопатка, которая ради забавы готова всё похерить.

— Зато теперь ты знаешь, — сказала она тихо, когда он закончил и отстранился. Она медленно перевернулась, чтобы лечь на спину, и посмотрела на него. Её лицо в полумраке было бледным, но глаза горели. — Знаешь, что для тебя важнее: твои сделки или то, что другой мужчина смотрит на твою жену. И знаешь, что я... что я могу тебя заставить это почувствовать.

Он смотрел на неё, сидя на краю кровати, его руки, запачканные её кровью и антисептиком, лежали на коленях.

—Ты не заставила меня ничего почувствовать, — солгал он, глядя мимо неё. — Ты просто... вывела из строя. Как неисправный механизм. Это досадно. Это создаёт проблемы.

— Ври дальше, — усмехнулась она, но усмешка была беззлобной. Она потянулась и коснулась его руки. Он не отдернул. — Ты кричал о ревности, Вальтер. Не о деньгах. О ревности. И ты целовал меня не как механизм, который нужно починить.

Он сжал её пальцы, не как любовник, а как человек, пытающийся удержать что-то неуловимое.

—И что с того? — его голос стал хриплым. — Что это меняет? Ты всё равно здесь. В этой клетке. Я всё равно тот, кто тебя сюда посадил. Ничего не изменилось.

— Всё изменилось, — прошептала она. — Потому что я... — она замолчала, искажая слова. — Потому что я поняла. Что другой жизни... у меня и нет.

Он поднял на неё взгляд, настороженный.

— Там, наружу... в Страсбурге... — она говорила медленно, как будто признаваясь в чём-то постыдном. — Там меня никто не ждёт. Мама? Она уже, наверное, под кайфом и не помнит, как меня зовут. Друзья? У меня была только Абель. А Абель... — её голос дрогнул, — ...Абель теперь боится даже своей тени, и я для неи просто призрак, напоминание об аде. Алтера нет. Работы нет. Дома нет. Никто не скучает. Никто не ищет. Никто... не нуждается во мне.

Она произнесла это с такой леденящей, отстранённой ясностью, что у Вальтера сжалось сердце — тот самый орган, который, по его словам, только качал кровь.

— Так что эта клетка... — она обвела рукой комнату, — ...это теперь единственное место, где я... существую. Где кто-то тратит на меня силы. Ненавидит. Желает. Ревнует. Где я хоть кому-то небезразлична. Даже если это «небезразличие» выражается в том, что мне разбивают голову об стену.

Он слушал, и внутри него чтото переворачивалось. Он думал о ней как о захватчике, о вирусе в его упорядоченном мире. А она... она видела в этом мире свой последний и единственный островок реальности. Какой бы уродливой она ни была.

— Это ебанутая логика, Мадлен, — выдохнул он, но без прежней злобы. С констатацией.

—Зато честная, — она улыбнулась, и в этой улыбке была бездна печали. — Мы с тобой, кажется, единственные, кто может быть друг с другом честным. Потому что нам нечего терять. У меня — потому что ничего нет. У тебя — потому что ты всё уже потерял, кроме своих идей. И меня.

Он резко встал, не в силах выносить эту близость, эту обнажённую правду. Он подошёл к окну, к чёрному силуэту дерева Эбен.

—Так что теперь? — спросил он, глядя в ночь. — Мы будем жить здесь, в нашем общем сумасшедшем доме? Ненавидеть друг друга, драться, трахаться в ярости, а потом зализывать раны? Это твой план?

— У меня нет плана, Вальтер, — сказала она с кровати. Её голос звучал устало. — У меня есть только факт. Я здесь. Ты здесь. И между нами... это. Что бы это ни было. Может, это и есть любовь для таких, как мы. Уродливая, грязная, полная крови и злости. Но... наша.

Он обернулся. Она лежала, с повязкой на голове, в разорванном платье, и смотрела на него. Не как жертва. Не как победительница. Как равная. Как соучастница.

— Любовь, — он произнёс это слово с таким презрением, что оно, казалось, замерло в воздухе. — Это химия. Иллюзия для размножения.

—А то, что между нами — не химия? — бросила она вызов. — Это что, высшая математика? Ты на меня смотришь, и у тебя формулы в голове складываются? Нет. У тебя в штанах встаёт, а в голове — белый шум ярости. Это и есть самая примитивная, самая настоящая химия, Вальтер. Прими это.

Он не ответил. Он просто смотрел на неё. И он знал, что она права. И в этом было его самое большое поражение. И, возможно, единственная правда, которая у него осталась.

— Ладно, — наконец сказал он, и слово прозвучало как капитуляция. — Допустим. Допустим, ты права. Что дальше? Продолжим этот порочный круг?

— А есть другой вариант? — спросила она. — Ты меня убьёшь? Я сбегу и сдам тебя полиции? Оба эти варианта, кажется, тебя не устраивают. Значит... остаётся жить. В нашем порочном круге. Может, со временем... он станет просто кругом. Нашим.

Он медленно подошёл к кровати, сел рядом с ней. Не касаясь.

—Ты требуешь невозможного. Чтобы я... признал это. Признал тебя. Не как функцию. А как... часть этого ада.

— Я не требую, — она повернула голову к нему, и её зелёные глаза в полумраке казались огромными. — Я просто констатирую факт. Ты уже признал. Своими руками. Своими криками. Своей... ревностью. Осталось только перестать врать самому себе. Хотя бы мне.

Он долго молчал. Потом его рука, та самая, что душила её, поднялась и неуклюже, почти неловко, легла на её щеку. Большую, тёплую ладонь на холодную, испачканную кожу.

— Ты — сущее наказание, — прошептал он. — Самое тяжёлое, что со мной случалось.

—Взаимно, — она прикрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони. — Так что, кажется, мы друг друга стоим.

Они сидели так в тишине сломанной ночи. Два монстра в разбитой клетке, нашедшие в друг друге и палача, и единственного свидетеля, и, возможно, единственную причину продолжать эту жестокую, бессмысленную игру под названием жизнь. Война не закончилась. Она просто вступила в новую фазу — фазу перемирия, основанного на взаимное гарантированное уничтожение и на странной, болезненной честности, которой не было места ни в его идеологии, ни в её прежней жизни. За окном чёрное дерево Эбен молчало, впитывая в свою удобренную страданием землю ещё одну порцию человеческого безумия. А в комнате два безумца, наконец, признали друг в друге родственные души.

Утро ворвалось в спальню холодным, безжалостным светом, вымывающим из теней все следы ночного безумия. Вальтер открыл глаза раньше, чем сработал внутренний будильник. Первое, что он почувствовал, — тепло другого тела рядом. Мадлен спала, повернувшись к нему спиной, её чёрные волосы растрепались по подушке, обнажая край белой повязки на затылке. Вторая мысль — ледяной укол стыда и ярости на самого себя. Слабость. Признание. Хаос.

Он зажмурился, пытаясь физически втолкнуть воспоминания в самый тёмный, самый дальний чулан своего сознания. Порядок. Дисциплина. Функция. Это были его мантры, его стены. Вчерашняя ночь была проломом в этих стенах. Теперь нужно было его заделать. Быстро и надёжно.

Он осторожно, стараясь не потревожить её, поднялся с кровати. И тут его взгляд упал на её подушку. На белоснежном наволочке алело небольшое, но отчётливое ржавое пятно. Кровь. Его дыхание на миг остановилось. В мозгу вспыхнула картина: её голова, ударяющаяся о стену, его окровавленные пальцы. И что-то внутри, что-то глупое и неприемлемое, болезненно сжалось.

Беспокойство. Он ненавидел это чувство. Ненавидел ещё больше, чем её саму в моменты высшей ярости. Беспокойство было уязвимостью. Привязанностью. А он не мог позволить себе привязанность. Особенно к ней.

Он оделся с привычной, холодной точностью. Перед тем как выйти, он бросил последний взгляд на спящую Мадлен. Её лицо в рассветных лучах казалось почти беззащитным, синяк под глазом отчётливо проступал на смуглой коже. Он стиснул зубы и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

В коридоре он столкнулся с Конрадом, который как раз шёл с утренним отчётом о запасах медикаментов.

—Брат, — кивнул Конрад, его взгляд бегло скользнул по Вальтеру, замечая необычную бледность и напряжение в его позе.

— Конрад. Зайди к ней, — отрывисто приказал Вальтер, не глядя на брата.

—К Мадлен? Что случилось?

—Осмотри её. Гинекологическое состояние. Цикл. Всё, что нужно. После вчерашнего… стресса, — Вальтер говорил ровным, лишённым эмоций голосом, подбирая правильные, функциональные слова. — Нужно убедиться, что её репродуктивная система в норме и не пострадала от… её истерик. Функция важнее всего.

Конрад немного удивлённо поднял бровь. Обычно Вальтер не отдавал такие поручения с такой… личной окраской. Он предпочитал абстрактные приказы.

—Понимаю. Осмотрю. Но если она спросит причину?

—Скажешь, что это плановый осмотр в рамках подготовки к зачатию. Рутинная процедура, — Вальтер повернулся, чтобы уйти, но на секунду задержался. — И… проверь её голову. На затылке, кажется, царапина. Упала вчера. Убедись, что нет инфекции. Не дай ей раздуть из этого драму.

Конрад кивнул, но во взгляде его мелькнуло понимание. «Упала». Да, конечно. Он видел синяк под глазом Вальтера и кровь на его костяшках вчера вечером. Но он был солдатом. Он не задавал вопросов.

—Будет сделано.

Вальтер кивком отблагодарил его и направился в гостиную, где уже накрывали завтрак. Ему нужно было заниматься реальными проблемами. Восстанавливать то, что могла пошатнуть вчерашняя выходка Мадлен.

Фридрих и Йонас уже сидели за столом. Йонас, бледный и помятый, избегал встречи глаз. След помады он, видимо, оттёр, но вид у него был подавленный. Фридрих, напротив, излучал спокойную, хищную уверенность. Он как раз намазывал масло на тост.

— А, племянник! Присоединяйся, — буркнул он, не отрываясь от своего занятия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вальтер сел напротив. Он налил себе чёрный кофе, но не пил.

—Дядя Фридрих. Йонас, — кивнул он. — Прошу прощения за… беспорядок вчерашнего вечера. Моя жена… — он сделал паузу, подбирая слова, которые звучали бы как оправдание, но не как слабость, — …она творческая натура. Чрезмерно эмоциональна. Иногда это выливается в театральные жесты. Надеюсь, это не оставило неприятного осадка.

Фридрих хмыкнул, откусывая тост.

—Осадок? О, ещё какой. Но не от жестов твоей жены, племянник. А от того, что я увидел. Я увидел слабость. Нервы. Личные… проблемы, которые мешают делу. Ты позволил женщине, пусть и эффектной, сорвать важный ужин. Это заставляет задуматься о твоей способности управлять чем-либо крупнее, чем этот полуразрушенный замок.

Вальтер почувствовал, как по спине пробегает холодок ярости, но его лицо осталось каменным.

—Ситуация была взята под контроль. Мадлен больше не будет вмешиваться в деловые встречи. Это исключение.

— Исключение, которое дорого стоит, — парировал Фридрих. — Мой сын, — он бросил взгляд на Йонаса, который покраснел и уткнулся в тарелку, — вчера вёл себя как последний дурак. Но это потому, что его спровоцировали. А провокация была допущена тобой. Так что да, племянник, извинения я принимаю. Но доверие нужно заслужить заново.

— Что вы предлагаете? — спросил Вальтер, чувствуя, как затягивается петля.

— Я предлагаю тебе доказать, что ты можешь управлять чем-то, что приносит реальную, стабильную прибыль, а не только потребляет ресурсы на поддержание каких-то… сомнительных идей, — сказал Фридрих, отпивая кофе. — У меня есть ресторан в Баден-Бадене. Небольшой, но с потенциалом. Клиентура… специфическая. Богатая, консервативная. Управляющий слинял месяц назад. Я ищу нового.

Вальтер понял намёк. Это был тест. Не управление сектой или идеологическим проектом, а банальный, приземлённый ресторан.

—Вы хотите, чтобы я управлял им?

— Я хочу посмотреть, как ты справишься, — поправил его Фридрих. — У тебя есть месяц. Если ты выведешь его в плюс, если там не будет скандалов, если ты проявишь себя как прагматичный администратор, а не как фанатик… тогда мы поговорим о более серьёзных вливаниях. О будущем. Если нет… — он развёл руками, — …ну, у тебя останется твой прекрасный замок и твоя… эмоциональная жена.

Это был унизительный, но единственный шанс. Вальтер кивнул, глотая горький кофе.

—Я согласен. Пришлёте документы и контакты.

— Уже ждут тебя в моём кабинете, — ухмыльнулся Фридрих, довольный собой. — И, Вальтер? Оставь свою жену здесь. На время. Чтобы ничто… не отвлекало.

Тем временем в спальне Мадлен проснулась от стука в дверь. Голова гудела адской болью. Она прикоснулась к затылку и поморщилась. Потом увидела пятно крови на подушке рядом с собой. Место Вальтера было пусто и уже холодно.

Вошёл Конрад с медицинским чемоданчиком.

—Фрау Адлер. Плановый осмотр. По приказу канцлера.

— Какой ещё осмотр? — хрипло спросила она, садясь. Простыня сползла, обнажая синяки на плечах.

— Гинекологический. В рамках подготовки к выполнению вашей функции, — отчеканил Конрад, расстилая на кровати одноразовую пелёнку. Его тон был бесстрастным, профессиональным.

Мадлен почувствовала, как ярость, притуплённая болью и странной ночной близостью, вспыхивает с новой силой. Функция. Опять это слово. Значит, ночь, его признание, его прикосновение… всё это было ничем? Утренним туманом, который рассеялся, стоило ему надеть свой пиджак канцлера?

— Ага, плановый, — с сарказмом процедила она. — И проверка головы тоже входит в «плановый гинекологический осмотр»? Или это особое указание?

Конрад не ответил. Его осмотр был быстрым, безэмоциональным, унизительным. Он обработал рану на затылке свежим антисептиком, сменил повязку, даже не глядя ей в глаза.

— Воспаления нет. Рана затянется. — сухо констатировал он, собирая инструменты. — Рекомендую покой и… избегание конфликтов.

Он ушёл, оставив её одну в огромной, тихой комнате. Мадлен сидела на краю кровати, сжимая в кулаках простыню. Холод. Ледяной, непробиваемый холод вернулся. Вчерашний вулкан оказался лишь гейзером — вырвался, чтобы тут же остыть и покрыться новой коркой льда.

Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, она увидела, как Фридрих и Йонас садятся в машину. А рядом с ними, в своём безупречном тёмном костюме, стоял Вальтер. Он что-то говорил Фридриху, кивал, его поза была прямой, уверенной. Ни тени вчерашней ярости или уязвимости. Он был снова тем, кем был всегда: канцлером. Хозяином. Тюремщиком.

Машина уехала. Вальтер постоял ещё мгновение, глядя вдаль, потом резко развернулся и пошёл обратно в дом. Не взглянув на её окно. Ни на секунду.

Мадлен отвернулась от стекла. В груди клокотала чёрная, горькая ненависть. Не только к нему. К себе. За то, что на минуту поверила. За то, что позволила себе думать, что между ними могло быть что-то, кроме этой вечной, безнадёжной войны. Он снова запер её. Не дверь, а самого себя. И теперь ей предстояло решить, стоит ли снова брать штурмом эту ледяную крепость, или просто сжечь её дотла, даже если придётся сгореть самой.

Мадлен сидела на кровати, и её пальцы с такой силой впивались в край матраса, что ногти побелели. Плановый осмотр. Функция. Эти слова звенели в её ушах, заглушая память о ночном шёпоте и окровавленных пальцах на её щеке.

Он снова надел маску. Или, что более вероятно, маской была та ночная вспышка, а холодный расчёт — его истинным лицом. Что ж. Если он хочет машину, он её получит. Самую исправную, самую безотказную и самую ледяную машину, какую только можно представить.

Она медленно поднялась, её тело ныло. В гардеробе она нашла самое простое, серое шерстяное платье без каких-либо украшений — одно из тех, что купил Вальтер. Оно было мешковатым, скрывающим все линии. Затем она взяла шёлковый платок тёмно-зелёного цвета, сложила его в полоску и повязала на голову, как повязывают косынку работницы фабрик, аккуратно скрыв повязку на затылке. Синяк под глазом она замазала плотным тональным кремом, пока от него не осталось лишь лёгкое желтоватое пятно. В зеркале смотрела на неё незнакомка. Бледная, с безжизненными глазами, затянутая в унылую ткань. Идеально.

Она вышла из комнаты. Дверь не была заперта. Видимо, он считал, что после вчерашнего «воспитания» она сломлена. Он жестоко ошибался.

В гостиной пахло кофе и дорогими сигарами. Стол был уже прибран после завтрака гостей. Мадлен молча подошла к буфету, где стояли подносы с едой для прислуги. Она взяла тарелку, положила на неё кусок чёрного хлеба, ломтик сыра и яблоко. Села за край стола, спиной к окну, и начала есть. Медленно, механически, не отвлекаясь. Она не смотрела по сторонам, не обращала внимания на тихие перешёптывания горничных, которые, завидев её, поспешили ретироваться.

Именно в этот момент в гостиную вошёл Вальтер. Он только что проводил Фридриха, и в голове у него строились планы по управлению рестораном, расчёты, схемы. Он вошёл уверенной походкой, но увидев её, замер на пороге.

Она сидела, сгорбившись над своей аскетичной трапезой, в этом уродливом платье и платке. Она выглядела как призрак, как тень той яростной, живой женщины, которая вчера сводила с ума его и Йонаса. И это… это было невыносимо.

Он сделал несколько шагов, остановившись в нескольких метрах от стола.

—Ты встала. Хорошо, — начал он, его голос звучал неестественно громко в тишине. — Конрад провёл осмотр?

Мадлен медленно, закончив жевать кусок хлеба, подняла на него глаза. Её взгляд был пустым, как у стеклянной бусины.

—Да. Осмотрел рану. Сказал, заживёт. — Её голос был ровным, монотонным, лишённым каких-либо оттенков.

— И… всё? — не удержался он. Он ожидал сарказма, упрёка, хотя бы намёка на боль.

— Всё, — она отрезала кусок сыра и отправила его в рот.

Вальтер почувствовал, как по его спине ползёт раздражение. Он подошёл ближе, уперся руками в стол, нависая над ней.

—Оделась ты… интересно. Платок — это новое веяние? Или решила прикинуться скромницей после вчерашнего представления?

Она подняла на него взгляд, и в её зелёных глазах не было ни огня, ни вызова. Ничего.

—Вы сказали, что моя одежда была недостойна. Я надела то, что соответствует статусу заключённой и функции. Это правильно?

Её ответ, такой логичный, такой покорный, ударил его, как пощёчина. Он хотел, чтобы она огрызалась! Чтобы кричала! Чтобы напоминала ему о его ночной истерике!

—Не «вы», а «ты», — сквозь зубы поправил он. — И не надо передёргивать. Я говорил о неприличном виде, а не о… монашеских платьях.

— Как прикажете, — сказала она и снова опустила глаза к тарелке. — Прошу прощения за неточность формулировки.

Его пальцы сжали край стола.

—Хватит это… блядь, Мадлен, хватит так со мной разговаривать! — его голос сорвался, он не сдержался.

—Как мне с вами разговаривать? — спросила она, всё тем же бесстрастным тоном. — Вы недовольны моим неповиновением. Я демонстрирую покорность. Вы недовольны моей эмоциональностью. Я демонстрирую безэмоциональность. Укажите параметры желаемого поведения. Я постараюсь им соответствовать для оптимального выполнения функции.

Он выпрямился, отшатнувшись от стола, как от чего-то заразного. Его сердце колотилось где-то в горле, но это было не желание, а паническая ярость от бессилия.

—Ты что, ебанулась окончательно? Это что за новый спектакль?

— Это не спектакль, — ответила она, отодвигая пустую тарелку. — Это рационализация. Вы показали мне, что эмоции — слабость. Иррациональны. Мешают цели. Я устраняю слабость. Это логично. Вы же цените логику.

Каждое её слово, произнесённое с ледяной, безупречной рассудительностью, было ударом молотка по хрупкому стеклу той хрупкой, уродливой связи, что образовалась между ними ночью. Он понимал, что она делает. Она мстит. Мстит самым изощрённым способом — давая ему именно то, что он, казалось бы, всегда хотел. И делая это невыносимым.

— Доволен, — прошипел он, подходя так близко, что его тень упала на неё. — Доволен, блядь? Я сделал тебя такой? Превратил в этот… ходячий труп?

— Вы не сделали меня, — парировала она, наконец поднявшись. Она была ниже его, но её прямая, безжизненная поза делала её неуязвимой. — Вы указали на неэффективность предыдущей модели. Я провела модернизацию. Спасибо за конструктивную критику.

Она сделала шаг, чтобы обойти его и выйти. Он схватил её за руку выше локтя. Его хватка была сильной, но она даже не вздрогнула. Просто остановилась и повернула к нему голову, ожидая указаний.

— Смотри на меня, — рыкнул он, пытаясь заглянуть ей в глаза, найти там хоть трещину. — Смотри и скажи мне, что ты ненавидишь меня. Кричи. Плюнь мне в лицо. Сделай что-нибудь!

Её глаза встретились с его. В них не было ненависти. Не было ничего.

—Ненависть — иррациональное чувство. Оно требует энергетических затрат и не приносит практической пользы. Я не вижу смысла её испытывать. Вы мой муж. Вы определяете правила моего существования. Я следую правилам. Всё просто.

Он отпустил её руку, как будто обжёгся. Он чувствовал, как сходит с ума. Эта… эта пустота была страшнее любой её ярости. Он предпочёл бы, чтобы она снова бросилась на него с ножом. Чтобы кусалась. Чтобы напоминала ему, что он чудовище. Но это… это было как жить с призраком.

— Ты… ты издеваешься, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало отчаяние.

— Издевательство подразумевает эмоциональную вовлечённость и желание причинить боль, — отчеканила она. — У меня нет ни того, ни другого. Я просто функционирую в заданных вами условиях. Если условия неудовлетворительны, пожалуйста, скорректируйте их.

Она ждала. Стояла, как солдат, ожидающий приказа. И он понимал, что проиграл. Проиграл вчистую. Он добился покорности и потерял всё, что делало её ею. Ту самую, которая сводила его с ума. Ту, которая заставила его кричать о ревности. Он вытолкнул её за борт их общего сумасшедшего корабля, и теперь она плыла рядом в ледяной, безжизненной шлюпке полного послушания.

— Убирайся, — прошептал он, отворачиваясь. Он больше не мог на это смотреть. — Иди куда хочешь. В доме. Только… блядь, просто уйди с моих глаз.

— Как прикажете, — произнесла она ровным голосом. И ушла. Её шаги были бесшумными по ковру. Она не оглянулась.

Вальтер остался один в гостиной. Он подошёл к камину и ударил кулаком по каменной полке. Боль пронзила костяшки, но она была сладкой, живой, настоящей. Всё, что угодно, лишь бы не чувствовать той леденящей пустоты, которую она только что оставила после себя. Он всё испортил. Не тогда, когда швырнул её в стену. А тогда, когда утром надел маску и послал к ней Конрада с напутствием о «функции». Он сам выковал это ледяное оружие и теперь получил его в сердце. И самое страшное было то, что он понял: вернуть обратно ту дикую, яростную Мадлен было куда сложнее, чем сломать её. Потому что сломать можно только то, что живое. А она только что показала ему, что может притвориться абсолютно мёртвой. И это было самой изощрённой пыткой, какую она могла для него придумать.

Гостиная, наполненная призраком безэмоциональной Мадлен, стала для Вальтера камерой пыток. Каждое её отточенное, логичное слово впивалось в него, как ледяная игла. Её пустой взгляд жёг сильнее, чем ненависть. Он не мог выносить этого. Ему нужно было действие. Движение. Внешний враг, понятная задача — что угодно, лишь бы не оставаться здесь, в этой давящей тишине, где его собственное отражение в зеркальных поверхностях казалось ему жалким и слабым.

Он резко развернулся и почти побежал по коридорам к своему кабинету, его шаги гулко отдавались по камню. Он ворвался внутрь, хлопнув дверью так, что с полки свалилась пачка бумаг.

В кабинете, развалясь в кресле Вальтера и попивая прямо из горлышка дорогой виски, сидел Арчибальд. Увидев брата, он не испугался, лишь ухмыльнулся.

—Ну что, канцлер? Супружеская идиллия не задалась? Выглядишь, будто тебя через мясорубку прокрутили, а потом собрали обратно не в той последовательности.

— Заткнись, — прошипел Вальтер, с силой проводя рукой по лицу, как будто пытаясь стереть с него следы поражения. — Слушай сюда. Я уезжаю. Сегодня. На пару дней.

Арчи приподнял бровь, ставя бутылку на стол.

—О? Куда это? Не на медовый месяц, судя по физиономии.

— К Фридриху. Нужно разобраться с документами на этот чёртов ресторан, обсудить детали, посмотреть помещение, — Вальтер говорил быстро, отрывисто, упаковывая в деловые термины своё бегство. — Пока меня не будет, ты здесь за главного. Понял?

Арчи свистнул.

—Ого. Доверяешь мне бразды правления? Или просто сваливаешь, потому что не знаешь, что делать с той дикаркой наверху?

Вальтер вспыхнул. Арчи, как всегда, бил в самую точку.

—Ты здесь для того, чтобы выполнять приказы, а не задавать вопросы! — рявкнул он, подходя к столу и с силой захлопывая крышку ноутбука. — Контролируй периметр. Следи, чтобы никто не совал нос, куда не надо. И… — он запнулся, — …и чтобы с Мадлен всё было в порядке.

Последнюю фразу он выдавил сквозь зубы, ненавидя себя за неё.

Арчи рассмеялся.

—Ага, «в порядке». То есть не дать ей повеситься на шнурках от твоих ботинок или не разрезать глотку Вольфгангу кухонным ножом? Или ты имеешь в виду что-то более специфическое? Может, ей цветы поливать и сказки на ночь читать?

— Я имею в виду, чтобы она была жива и здорова, ты тупой уёбок! — взорвался Вальтер. — И чтобы она… чтобы она никуда не сбежала. И всё. Больше от тебя ничего не нужно. Просто делай, что говорят.

Он схватил со стола портфель и начал сгребать в него наугад документы, не глядя. Ему нужно было уехать. Сейчас же. Пока это ледяное безразличие Мадлен не свело его с ума окончательно. Он наивно, по-детски верил, что расстояние и время всё исправят. Что когда он вернётся через пару дней, она остынет, оттает, снова станет той — яростной, живой, ненавидящей, но живой. Он не мог допустить мысли, что создал монстра, который оказался страшнее его самого.

— Ладно, ладно, не кипятись, — Арчи поднялся, засунув руки в карманы. — Управляться тут я умею. А с женой твоей… как-нибудь договоримся. У нас свои, особые отношения.

— Ты к ней не подходи, Арчи, — предупредил Вальтер, резко оборачиваясь. В его глазах вспыхнула та самая, знакомая ревнивая ярость, которая так порадовала Мадлен. — Слышишь? Никаких твоих «игр». Ничего. Ты обеспечиваешь безопасность. И всё.

Арчи широко улыбнулся, понимая, что задел брата за живое.

—Обещаю, буду вести себя как монах. Если только она сама не начнёт. А она, я смотрю, в последнее время очень изобретательна.

Вальтер что-то буркнул в ответ, уже не слушая. Через полчаса его машина выруливала из ворот виллы Эбен. Он не оглядывался. Если бы оглянулся, то увидел бы в окне одного из верхних этажей неподвижную фигуру в сером платье и зелёном платке, наблюдающую за его отъездом с тем же бесстрастным выражением лица.

Мадлен узнала об отъезде мужа только на следующее утро. Она спустилась в столовую в том же сером платье, с тем же пустым взглядом. Но за столом, развалившись на месте Вальтера и уплетая яичницу с беконом, сидел Арчибальд. Рядом стояла полупустая бутылка пива.

Увидев её, он широко ухмыльнулся.

—А, наша молчаливая леди! Присаживайся, не стесняйся. Твой благоверный тебя не отгрызёт. Он, можно сказать, в отпуск ушёл.

Мадлен остановилась на пороге. Маска безразличия на её лице не дрогнула, но внутри что-то ёкнуло. Уехал?

—Я не голодна, — сказала она монотонно и повернулась, чтобы уйти.

— Э-э-э, куда же ты! — Арчи вскочил и перегородил ей путь, широко расставив руки. От него пахло пивом, потом и чем-то животным. — Хозяин велел тебе питаться. Для «функции», — он произнёс это слово с такой похабной интонацией, что даже её ледяная броня дала микротрещину. — Так что садись и ешь. Или мне тебя кормить придётся?

Мадлен медленно обернулась и посмотрела на него. С Вальтером она играла в беспристрастную машину, чтобы донять его. С Арчи эта игра была бессмысленна. Он не ценил логику. Он понимал только силу, насмешку и животные инстинкты. И с ним можно было не притворяться.

— Отойди от двери, Арчи, — сказала она, и в её голосе впервые за сутки появились знакомые стальные нотки. — И убери свои лапы, пока я не откусила тебе пальцы и не скормила их твоей же собаке, если она у тебя, тупица, вообще есть.

Арчи замер, потом рассмеялся — искренне, с удовольствием.

—Вот так-то лучше! Ожила! А то ходила тут как зомби, Вальтер с ума сходил. Говорил мне: «Она как робот, блядь!». А я думал, он прикалывается.

Мадлен проигнорировала его комментарий и прошла к столу, села напротив. Она не стала есть, просто смотрела на него.

—Куда он уехал?

—К дядюшке Фридриху. Делами заправлять. Ресторанчик ему тот подкинули на пробу, — Арчи сел обратно, с аппетитом принявшись за еду. — Свалил, как крыса с тонущего корабля, после того как ты его своим новым трюком добила. Я видел, как он из кабинета вылетел — весь белый, глаза по пять грошей. Красота.

Мадлен почувствовала странное, мимолётное удовлетворение. Значит, её тактика сработала. Она достала его. Но удовлетворение быстро сменилось новой волной горечи. Он просто… уехал. Сбежал.

—Надолго?

—Пару дней, сказал. Хотя кто его знает. Может, там дядя ему бабу поинтереснее предложит, а он про свою «функцию» здесь забудет, — Арчи подмигнул ей похабно.

— Заткнись, Арчи, — сказала Мадлен устало, но без прежней ярости. С Арчи злиться было бесполезно. Он был как стихия — непредсказуемый и опасный. — Он оставил тебя за главного?

— О да! Я теперь тут король, — Арчи развёл руки. — Так что просьбы и пожелания, милостивая сударыня, можете адресовать мне. В пределах разумного, конечно. Вальтер наказал тебя не выпускать и живую сохранить. Ну, и чтобы никто к тебе не прикасался. Особенно подчеркнул.

Последнее он сказал с такой кривой усмешкой, что стало ясно — Вальтер ревновал даже к собственному брату. И это, как ни странно, согрело Мадлен изнутри крошечным, тлеющим угольком. Значит, не всё ещё потеряно. Его ледяная крепость дала трещину, и он сбежал, чтобы её залатать, а не потому что она ему безразлична.

— Мне нужен доступ в библиотеку, — сказала она внезапно. — И прогулки в парке без присмотра Вольфганга.

Арчи задумался, почесав щетину.

—Библиотека… хм. А чего тебе там? Хочешь почитать, как правильно наследников плодить?

—Хочу почитать что-нибудь, чтобы не сойти с ума окончательно в этих стенах, пока мой муж играет в ресторатора, — парировала она. — Это слишком сложная просьба для «короля»?

— Ладно, чёрт с тобой, — махнул рукой Арчи. — Библиотека — пожалуйста. Там кроме книг про расовую гигиену и архитектуру ничего нет, но тебе, видимо, и это сойдёт. А вот насчёт прогулок… Без присмотра — никак. Вольфганг или я. Выбирай.

Мадлен скривила губы. Выбор между тупым солдафоном и садистом-нахалом был невелик.

—Ты, — сказала она. — Но на расстоянии. И без разговоров.

Арчи рассмеялся.

—Договорились! Молчаливый охранник-наблюдатель. Будет похлеще, чем твой спектакль с Вальтером.

Мадлен встала, чтобы уйти. На пороге она обернулась.

—Арчи?

—М?

—Если ты хоть раз попробуешь ко мне прикоснуться, я вырву тебе яйца и накормлю ими ворон на том дереве. Понял?

Арчи залпом допил пиво и швырнул бутылку в камин, где она разбилась с грохотом.

— Не волнуйся, ты мне не интересна. Но угрозы принимаются к сведению. А теперь иди, робот, делай свои дела. Королю нужно подумать, как бы развлечься в отсутствие братца.

Мадлен вышла. В коридоре она позволила себе на мгновение прислониться к холодной стене и закрыть глаза. Он уехал. Он сбежал от неё. Но он оставил инструкции. Он ревновал. Игра продолжалась. Теперь на поле остался Арчи — дикий, непредсказуемый фактор. И у неё было несколько дней, чтобы решить, как использовать это время и эту новую, шаткую свободу. Ледяная маска была снята — по крайней мере, для одной аудитории. Но внутри неё всё ещё бушевала буря — обиды, ярости и той странной, болезненной надежды, которую она всё ещё питала к мужу, сбежавшему от собственных чувств.

16глава

Дни на вилле Эбен текли медленно, как густой сироп. С Вальтером исчезло не только напряжение, но и какая-либо структура. Арчи, будучи «королём», правил методом хаотичного невмешательства. Основные заботы легли на Вольфганга и прислугу, сам же Арчи предавался чревоугодию, выпивке и сну.

Мадлен, поначалу наслаждавшаяся тишиной и отсутствием ледяного взгляда Вальтера, скоро начала сходить с ума от скуки. Библиотека оказалась кладбищем пыльных, нечитаемых фолиантов по псевдонаучной расовой теории, истории германского оружия и архитектуре барокко. Читать это было невозможно. Прогулки в парке с молчаливо шагающим в десяти метрах Арчи быстро превратились в рутину. Чёрное дерево Эбен, бывшее когда-то символом ужаса, теперь просто стояло там, мрачное и обыденное.

На пятый день, бродя по уже исхоженным вдоль и поперёк садовым дорожкам, Мадлен не выдержала. Она резко остановилась и обернулась к Арчи, который, устав от молчания, принялся швырять камешки в статую какого-то облупленного фавна.

— Неужели тебе не надоело? — спросила она, и её голос прозвучал громче, чем она планировала.

Арчи поднял голову, ухмыляясь.

—Что именно? Швырять камни? Нет, весело. Особенно если представить, что это рожа моего брата. Или дяди Фридриха.

— Я не об этом. Терпеть всё это, — она махнула рукой, охватывая жестом виллу, парк, всю эту гнетущую декорацию. — Сидеть в этой каменной тюрьме, делать вид, что веришь во всю эту… ересь.

Арчи перестал ухмыляться. Его лицо, обычно выражающее либо злобную веселость, стало вдруг внимательным. Он подошёл ближе, но не нарушая дистанции.

—Какая ересь, красавица?

— О, не прикидывайся, — фыркнула Мадлен, снова поворачиваясь и медленно бредя дальше. Арчи зашагал рядом, но теперь уже не сзади, а почти плечом к плечу. — Вся эта ваша ахинея. «Чистота крови», «сосуды», «величие нации». Ты же, в отличие от Вальтера, не выглядишь как человек, который читает лекции о превосходстве арийской расы перед сном.

Арчи рассмеялся, коротко и резко.

—Ага. Потому что я их не читаю. И не слушаю. Когда папаша и Вальтер начинали свои бесконечные речи, я обычно либо спал, либо думал о том, какую бабу в ближайшем селе можно было бы трахнуть, пока они там о «вечном рейхе» трещали.

Мадлен остановилась и посмотрела на него с искренним удивлением. В его словах не было бравады. Была усталая, циничная правда.

—Серьёзно? Тебя это никогда не… не заводило? Вся эта мощь, идея избранности?

Арчи пожал плечами, достал сигарету, прикурил.

—Заводило? Меня заводит выпить, поесть и выебать что-нибудь тёплое и подвижное. Всё остальное — хуйня. Отец был фанатиком. Вальтер… Вальтер фанатик умный. Он в эту хуйню верит, потому что она у него в голове как пазл сложилась. Красиво, логично. А я… — он выпустил струйку дыма, — …я видел, к чему это ведёт. К подвалам, воняющим хлоркой и говном. К закопанным под деревом бабам, которые «не справились». Ко всей этой грязи. И знаешь что? Мне было похуй тогда. И сейчас похуй. Просто раньше была еда, выпивка и власть над теми, кто слабее. Сейчас еда есть, выпивка есть, а власть… — он кивнул в её сторону, — …ну, вот ты, например. Не очень-то подчиняешься, да?

— Я не собираюсь подчиняться, — холодно сказала Мадлен.

— Вот видишь, — Арчи ухмыльнулся. — Так какая власть? Я тут временный смотрящий. Пока большой начальник не вернётся и не наведёт свой немецкий порядок.

Они снова пошли, уже не по дорожке, а по краю луга, ведущему к лесу.

—И что тебе тут нужно? — спросила Мадлен после паузы. — Если тебе всё равно на их идеи? Почему ты просто не свалил? У тебя же, наверное, не лицо, чтобы тебя искали.

— А куда я свалю? — Арчи спросил беззлобно. — Я — Арчибальд Адлер. У меня нет паспорта на другое имя. Нет денег, кроме тех, что Вальтер выдаёт на сигареты и бухло. Нет навыков, кроме как стрелять, бить морду и иногда — очень редко — думать. Я вырос в этой пизде. Она — всё, что я знаю. Да, она воняет. Но снаружи… — он махнул рукой в сторону невидимого мира за лесом, — …там, я подозреваю, для меня места вообще нет. Там нужны другие. Которые не… ну, ты знаешь.

«Не конченные садисты и насильники», — досказала про себя Мадлен. Но вслух не произнесла. В его словах была жуткая, обезоруживающая честность.

— А ты? — неожиданно спросил Арчи, прищурившись на неё. — Ты же не из этого. Ты из того мира, «снаружи». И что? Тебе там было так уж хорошо? Раз ты тут со мной, болтаешь, а не рвёшься обратно в свой Страсбург к круассанам и французским поцелуям.

Его вопрос застал её врасплох. Она думала об этом часто, особенно после той ночи, когда призналась Вальтеру в своём одиночестве.

—Нет, — тихо сказала она. — Не было хорошо. Я была никем. Невидимой. Здесь… здесь я хоть кого-то бешу. Хоть кому-то небезразлична. Даже если это выражается в том, что мне голову об стенку бьют.

Арчи хмыкнул.

—Понимаю. Знакомое чувство. Лучше быть главным уродом в цирке уродов, чем никому не нужной тенью в нормальном мире. Мы с тобой, красавица, в чём-то похожи.

— Не смей говорить, что мы похожи, — буркнула Мадлен, но без настоящей злобы.

— А почему нет? — настаивал Арчи. — Оба сидим в этой каменной заднице. Оба делаем вид, что играем по правилам, хотя на сами правила нам насрать. Оба ждём, черт знает чего. Я — пока Вальтер не вернётся и не станет снова указывать, что делать. А ты… а чего ждёшь ты?

Мадлен задумалась. Чего она ждала? Возвращения Вальтера? Чтобы он снова стал тем холодным монстром? Или чтобы каким-то чудом стал тем человеком, который признался ей в ревности? Мести? Сбежать?

—Не знаю, — честно призналась она. — Иногда мне кажется, я просто жду, когда всё это закончится. Взрывом, пожаром, чем угодно.

— Вот это я понимаю! — оживился Арчи. — Грандиозный бада-бум! Чтобы всё к чёртовой матери! Эпично. Я бы даже помог поджечь, честно. Только Вальтер сначала пусть вернётся, а то он обидится, что без него.

Они дошли до опушки леса и сели на старый, покрытый мхом пень. Отсюда вилла казалась игрушечной, а дерево Эбен — просто тёмным пятном.

—А детей? — вдруг спросила Мадлен. — Тебе всё равно, родит ли тебе Абель наследника? Или я Вальтеру?

Арчи поморщился, как от неприятного запаха.

—Дети? Я бы хотела детей от Абель, но не для этой идеи. А просто для нас. Абель... Она… она другая. Не как ты. Ты — огонь. Ядовитый, гадкий, но огонь. А она… лёд. Красивый, хрупкий, и её так хочется разбить, чтобы посмотреть, что внутри.

Мадлен смотрела на него, и впервые за всё время она не чувствовала к нему отвращения или страха. Было что-то вроде… понимания. Они оба были продуктами этого места, его извращённой логики. Он принял её с циничным равнодушием. Она боролась с яростным неприятием. Но оба были в ловушке.

— Знаешь, Арчи, — сказала она, поднимаясь. — Ты, наверное, единственный здесь, кто более-менее адекватен. В том смысле, что не обманываешь сам себя.

Арчи усмехнулся, туша о пенёк окурок.

—Спасибо, что заметила. Я тоже тебя ценю. Ты хоть скрашиваешь ожидание. С тобой не скучно. В отличие от моего брата-робота и его придурошных книжек.

Они пошли обратно к вилле уже в комфортном молчании. Мадлен понимала, что эта странная, вынужденная дружба-вражда с Арчи — не выход. Это был просто способ пережить время. Но он давал ей нечто важное: ощущение, что она не одна в своём неприятии этого безумия. И что даже в самом сердце тьмы можно найти кого-то, кто, пусть и по-своему, уродливо, тоже понимает, что император — голый. А Вальтер… Вальтер продолжал верить в одеяния. И от того, захочет ли он когда-нибудь их сбросить, зависело всё. Но пока его не было, она могла хотя бы дышать и говорить без притворства. И в этом была своя, горькая свобода.

Время стало идти иначе. Не той гнетущей, звенящей тишиной первых дней без Вальтера, а каким-то вязким, однообразным болотом. Мадлен освоила маршруты, знала каждый уголок сада, каждую трещину на статуе фавна. Даже ежедневные перепалки с Арчи превратились в рутину, почти ритуал. И в этой рутине начала прорастать тихая, отвратительная плесень — тоска.

Она ловила себя на том, что в полуденном сумраке библиотеки ищет глазами его высокую, прямую фигуру у камина. Что за обедом её взгляд сам собой скользит к пустующему креслу во главе стола. Что её ухо вольно или невольно вылавливает из тишины несуществующий звук его шагов — ровных, бесшумных, неумолимых. Она скучала по нему.

Это осознание пришло не с криком, а с тихим, леденящим ужасом, разлившимся по жилам. Она ненавидела его. Боялась. Желала ему смерти. И при этом её тело и измученная психика, привыкшие за эти месяцы к его присутствию как к постоянному источнику боли, страха и... странного, извращённого напряжения, теперь ощущали его отсутствие как фантомную боль. Ей не хватало его ледяного взгляда, его саркастичных, отточенных как бритва фраз, даже его ярости. Без него её собственная ярость теряла цель и начинала пожирать её саму изнутри.

Она скучала и по Абель. По её звонкому, бесстрашному смеху, по её дерзкой ухмылке, по той простой, нормальной жизни, что они вели когда-то. Теперь эти воспоминания казались сном. И в самые тёмные моменты, лежа в постели и глядя в потолок, в её голове проклёвывалась эгоистичная, чёрная мысль: Хорошо бы, если Абель была здесь. Со мной. Не я к ней в её новую, свободную, жизнь. А она — ко мне. Мысль была мерзкой. Она это понимала. Но одиночество и тоска делали её такой сладкой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Прошло почти две недели. Арчи, в ответ на её вопросы, только раздражённо бурчал: «Скоро, скоро. Дела. Он же не на курорте». Но в его взгляде читалось и недоумение. Вальтер не любил оставлять свой пост надолго.

И вот, в один из таких серых, тоскливых дней, когда Мадлен сидела у окна в гостиной и бесцельно смотрела на парк, снаружи донёсся непривычный звук — рокот мотора, отличный от грубого рыка их автомобилей, и резкий, официальный сигнал. Её сердце, уже привыкшее к монотонности, ёкнуло и замерло. Она вскочила и подбежала к окну.

По гравийной дороге к вилле подъезжала полицейская машина. Обычный седан синего цвета с полосой. Не карательный отряд, не спецназ. Но сама её суть была как удар током. Полиция.

Мадлен выбежала в холл и бросилась к парадной двери, которую уже открывал Вольфганг, лицо его было каменным. На крыльце стоял Арчи. Он был без пиджака, в расстёгнутой рубашке, но его поза была не развязной, а собранной, почти военной. Он разговаривал с двумя полицейскими в униформе. Один был старше, с усталым, опытным лицом, второй — молодой и напряжённый.

Мадлен подбежала, её дыхание перехватило. Инстинкт кричал: «Спасите! Помогите! Я пленница!». Месть шептала: «Скажи всё, уничтожь их!». Но более сильным, более правильным оказался другой инстинкт — инстинкт выживания той странной, уродливой реальности, которую она теперь, сама того не желая, считала своей. И страх потерять её. Потерять Вальтера, к которому она теперь тянулась в своей тоске. И даже Арчи, этого единственного собеседника в аду.

Она впилась пальцами в руку Арчи выше локтя, чувствуя, как напряглись его мышцы. Он резко обернулся, и в его глазах мелькнул самый настоящий, животный страх. Он был уверен, что сейчас она взорвётся, начнёт вопить, размахивать руками, выдаст всё. Его рука непроизвольно сжалась в кулак, готовый, видимо, оглушить её тут же, на глазах у полиции, лишь бы заткнуть.

Но Мадлен лишь широко, неестественно мило улыбнулась. Улыбкой образцовой домохозяйки, которую отвлекли от выпечки штруделя.

—Арчи, дорогой, что происходит? — спросила она звонко, с лёгкой, наигранной тревогой в голосе. — У нас гости? О, полиция! — Она перевела взгляд на стражей порядка, её зелёные глаза были широко раскрыты, будто от чистого любопытства.

Арчи замер на долю секунды, его мозг с трудом перерабатывал этот неожиданный поворот. Потом он выдавил из себя улыбку в ответ, неуклюжую, но правдоподобную.

—Ничего страшного, Мадлен. Просто проверка. Господа интересуются, не видели ли мы чего подозрительного в окрестностях.

Старший полицейский, представившийся как комиссар Штайнер, кивнул ей.

—Фрау...?

—Адлер, — чётко сказал Арчи, обнимая Мадлен за плечи в жесте, который должен был выглядеть защитным, но походил больше на захват. — Моя невестка. Жена моего брата. Мы живём здесь вместе.

—Да, конечно, — улыбнулась Мадлен, чуть прижимаясь к Арчи, изображая лёгкую робость. — Вальтер, мой муж, сейчас в отъезде по делам. А мы с Арчи здесь присматриваем за домом. Что случилось, господин комиссар? Ничего серьёзного, надеюсь?

— Беглец, — отчеканил молодой полицейский, не сводя с неё изучающего взгляда. — Из психиатрической клиники под Оффенбургом. Опасный, с тяжёлым расстройством. Мог сюда забрести. Вы не замечали посторонних? Бродяг?

Мадлен приложила палец к губам, изображая глубокую задумчивость.

—Боже мой, как страшно! Нет, знаете, мы живём очень тихо. Почти никуда не выезжаем. Арчибальд иногда ходит на охоту в лес, но последние дни… — она бросила на Арчи упрёкший взгляд, — …он больше у телевизора сидел. А я в саду. Никого не видела. Правда, Арчи?

Арчибальд кивнул, на его лбу выступил пот.

—Абсолютно. Тишина и благодать. Разве что лисы иногда по ночам кричат. Их, наверное, и приняли за вашего беглеца.

Комиссар Штайнер окинул взглядом фасад виллы, потом снова перевёл его на них.

—Большое поместье. Много укромных уголков. Вам не кажется, что стоит проверить?

—О, конечно! — воскликнула Мадлен с такой готовностью, что Арчи чуть не дёрнулся. — Просто заходите, осматривайте! Вольфганг, — она обернулась к молчаливому великану в дверях, — проводи господ, пожалуйста, покажи все подсобные помещения, сараи. Мы же хотим помочь, правда, Арчи?

— Да-да, конечно, — пробормотал он. — Вольфганг, иди с ними. Мы… мы подождём здесь.

Полицейские, немного ошарашенные такой сверхкооперативностью, кивнули и проследовали за Вольфгангом вглубь дома. Как только они скрылись из вида, улыбка с лица Мадлен слетела, как маска. Она резко вырвалась из объятий Арчи.

—Психиатрическая клиника? Это правда?

—Какого хрена? — прошипел Арчи, хватая её за плечи и прижимая к стене прихожей. — Почему ты не наорала на них? Почему?

—Потому что я не идиотка! — огрызнулась она так же тихо, но яростно. — Они не ищут нас. Они ищут какого-то сумасшедшего. Если бы я начала орать, они бы заинтересовались нами по-настоящему! Начали бы копать! А так мы — милая, немного эксцентричная семья, живущая в своём замке. Они осмотрят и уедут.

—Ты уверена? — в его глазах всё ещё бушевала паника.

—Нет, не уверена! Но это был единственный шанс! А ты что хотел? Чтобы я сдала тебя, себя, Вальтера? Чтобы меня увезли в участок давать показания, а потом, когда Вальтер вернётся, он обнаружил бы здесь полицейский участок вместо дома? Или ты думаешь, они поверят истории про секту нацистов, держащую в плену француженку? Они спишут это на бред сумасшедшей, а меня отправят в ту самую клинику, откуда сбежал этот тип!

Арчи смотрел на неё, и паника в его глазах постепенно сменялась недоверчивым, злым уважением.

—Чёрт возьми… ты холодная сука.

—Учусь у лучших, — бросила она, отстраняясь. — Теперь слушай. Ты — брат, оставшийся присматривать за имением. Я — молодая жена, немного напуганная, но радушная. Никаких нервов. Никаких глупостей. Говорим, что брат уехал по бизнесу. Ни слова об «Убежище», ни о папаше ни о чём. Понял?

Он кивнул, смотря на неё чёрными как ночь глазами.

—Понял. А если они спросят про… про тебя? Откуда ты?

—Скажем, что мы познакомились во Франции, когда Вальтер был там по делам. Романтика. Я переехала сюда. Всё.

Вскоре полицейские вернулись с Вольфгангом. Осмотр, видимо, ничего не дал.

—Всё чисто, — доложил комиссар Штайнер. — Извините за беспокойство. И… будьте осторожны. Если что — сразу звоните.

—Непременно! — снова засияла улыбкой Мадлен, провожая их к машине. — И удачи в поисках! Надеюсь, вы найдёте этого беднягу и поможете ему.

Когда машина скрылась за поворотом, Арчи выдохнул так, будто держал дыхание все полчаса. Он облокотился на косяк двери, его руки дрожали.

—Блядь… я думал, всё, конец.

—Пока мы не сделаем глупость — конца не будет, — сказала Мадлен, но её собственные колени тоже слегка подрагивали. Она только что защитила свою тюрьму. Защитила своих тюремщиков. И самое страшное было то, что она сделала это не из страха, а из какого-то искажённого чувства… принадлежности. К этому месту. К ним. К нему.

Она посмотрела на дорогу, где исчезла полицейская машина, потом на мрачные стены виллы. Тоска по Вальтеру вспыхнула с новой, почти болезненной силой. Ей нужно было, чтобы он вернулся. Чтобы эта шаткая, уродливая реальность обрела снова свою ось, свой смысл, даже если этот смысл был в ненависти и борьбе. Без него всё расползалось, грозя либо скукой, либо таким вот вторжением извне. И она, к своему ужасу, предпочитала первое.

Вилла погрузилась в странную, выжидательную тишину после отъезда гостей и Вальтера. Мадлен, выполняя своё новое, ледяное «программирование», молча перемещалась по комнатам. Она искала Вальтера. Его отсутствие было частью новых правил — он определил периметр её свободы в доме, и она в нём существовала, как аквариумная рыбка, без эмоций, без интереса.

Она вышла в зимний сад — остеклённую галерею с чахлыми растениями, которая выходила в парк. Там, у окна, куря и смотря в сторону чёрного дерева, стоял Арчибальд. Его осанка, обычно такая развязная и агрессивная, сейчас выдавала усталость и какую-то глубокую, затаённую злость. На Мадлен он даже не обернулся, когда она вошла.

Она остановилась в нескольких шагах, следуя своей новой логике: без необходимости не вступать в контакт, но и не избегать его, если он произойдёт — это могло бы быть истолковано как эмоция. Она просто стояла, глядя в то же окно.

— Чего надо, француженка? — наконец бросил он через плечо, выпуская клуб дыма. — Пришла полюбоваться на то, как я стою героически и как король осматриваю свои владения?

— Я не испытываю потребности «любоваться», — ответила она монотонно. — Я здесь, потому что это помещение входит в разрешённый мне периметр.

Арчи фыркнул.

—Боже, он тебя и вправду сломал, да? Сделал из тебя робота. Жалкое зрелище.

— Эмоциональная оценка «жалкое зрелище» субъективна и непродуктивна, — отчеканила Мадлен, но её глаза, казалось, на секунду задержались на его профиле, на том, как он сжимает сигарету.

Он повернулся к ней, его взгляд был колючим.

—А ты знаешь, что самое жалкое? — он сделал шаг к ней. — Не ты. А то, что твоя подружка, моя дорогая жена, оказалась ещё большей сукой, чем я думал.

Слово «подружка» и «жена» прозвучали в тишине зимнего сада, как выстрелы. Мадлен почувствовала, как что-то внутри дрогнуло, несмотря на все барьеры. Абель. Единственная ниточка, связывающая её с прошлой, человеческой жизнью.

— Абель, — произнесла она, и голос её, к её собственному ужасу, потерял немного монотонность. — Ты говоришь об Абель.

— О ком же ещё? — Арчи засмеялся, но смех был горьким. — О той самой, ради которой мы тут все в дерьме сидим. О той самой, которая должна была быть моей женой. Не просто функцией, как ты для Вальтера. А настоящей. С семьёй. С детьми.

Мадлен молчала, позволяя ему говорить. Это была не эмоция. Это была стратегия — сбор информации.

— Я её… блядь, я её любил, понимаешь? — вырвалось у него, и он снова отвернулся к окну, как будто стыдясь этого признания. — Не так, как Вальтер тебя - как экспонат. А по-настоящему. Она была сильной. Умной. Не такой истеричной, как ты. Но… предала. Самый последний, самый гнилой способ.

— Она сбежала, чтобы выжить, — ровно сказала Мадлен, но внутри всё сжалось.

— Сбежала? — Арчи резко обернулся, его глаза горели. — Это не побег! Побег — это когда ты боишься и бежишь. Она… она всё время обманывала меня. Прямо у меня под носом. Принимала эти… эти сучьи таблетки. Противозачаточные. Чтоб не забеременеть от меня. От своего мужа.

Он говорил с таким ошеломлённым, не стихающим горем и яростью, что Мадлен на миг представила эту картину: Абель, свою целеустремлённую, смелую Абель, вынужденную тайком глотать таблетки в аду «Убежища», чтобы не родить ребёнка этому фанатику.

— Она не хотела детей в этом месте, — тихо сказала Мадлен. Это была констатация, а не оправдание.

— Я узнал в ту самую ночь! — выкрикнул Арчи, не слушая её. — В ночь, когда на нас напали. Нашёл эти чёртовы таблетки в её вещах. И понял… она никогда не была со мной. Никогда не принимала наш мир. Наши… идеалы. Она просто притворялась, чтобы выжить. А я… я, дурак, мечтал о семье с ней. О простой, нормальной семье здесь, в этой вилле. Она всё испортила. Всё.

Он говорил «простая, нормальная семья» с таким искренним, почти детским желанием, что это звучало чудовищно в контексте виллы Эбен, деревьев, удобренных костями, и их общей идеологии. Но его боль была настоящей. Такой же раной, как и у Вальтера, только другого свойства.

Мадлен смотрела на него. Ледяная шестерёнка в её голове провернулась, производя расчёт. Вальтер был непроницаем. Конрад — холоден. Арчи… Арчи был уязвим. В нём кипели эмоции, которые можно было использовать. И у неё была информация, которая для него была дороже любых денег.

— Ты до сих пор её любишь, — констатировала она, не как вопрос.

— Люблю? — он язвительно рассмеялся. — Я её ненавижу! Хочу найти, чтобы… чтобы…

— Чтобы что? Убить? — Мадлен перебила его, и её голос приобрёл лёгкую, опасную окраску. Искру жизни в ледяном озере. — Или чтобы спросить, почему? Чтобы вернуть? Чтобы заставить родить того самого ребёнка, о котором вы мечтали?

Арчи замолчал, смотря на неё. Его лицо выдавало внутреннюю борьбу.

—Зачем тебе это? Ты же теперь «функционируешь».

— Я функционирую оптимально, — сказала Мадлен, делая шаг к нему. Её глаза снова обрели ту самую хищную, зелёную глубину. — И оптимальным решением для прекращения финансового кризиса и внутреннего конфликта является возвращение Абель. У неё деньги. И у вас… нерешённые вопросы.

— Ты знаешь, где она? — его голос стал тихим, опасным.

Мадлен замерла. Внутри всё кричало. Абель, прости. Прости меня. Но на кону было слишком много. Её маленькая война с Вальтером зашла в тупик. Ей нужен был новый фронт. Новая переменная. Хаос, в котором можно было бы выжить и, возможно, найти выход. Или просто отомстить всем, включая себя.

— Я знаю, — сказала она так же тихо. — Она в Страсбурге. В доме своей матери. По адресу: улица Фишт, 17, дом 4Б. Она думает, что это безопасно. Она всегда была слишком сентиментальна.

Арчи смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря: недоверие, надежда, жажда мести, то самое уродливое, искажённое любящее чувство.

—Почему ты говоришь мне это? Чтобы насолить Вальтеру? Или просто твоя программа «оптимизации» дала сбой?

— Моя программа учитывает все переменные, — ответила Мадлен, и в её глазах не было ни капли лжи. Была только холодная, неумолимая правда манипулятора. — Абель — переменная. Вы — переменная. Её возвращение с деньгами стабилизирует систему. А ваши… личные дела с ней — это ваша зона ответственности. Я лишь предоставляю данные.

Он ещё секунду смотрел на неё, как бы оценивая. Потом резко кивнул, швырнул окурок в кадку с пальмой и быстрыми шагами направился к выходу из зимнего сада.

—Если ты врёшь… — бросил он через плечо, не оборачиваясь.

—Проверьте, — просто сказала Мадлен.

Он не ответил. Она слышала, как его тяжёлые шаги затихают в коридоре, потом — хлопанье входной двери и рёв заводимого двигателя внедорожника. Грубый звук разорвал тишину виллы и умчался в сторону ворот.

Мадлен осталась стоять одна в холодном, застеклённом помещении. Она подошла к тому месту, где только что стоял Арчи, и приложила ладонь к холодному стеклу. За окном медленно падал мелкий, колючий снег, ложась на чёрные ветви дерева Эбен.

— Прости, — прошептала она в стекло, и её дыхание затуманило холодную поверхность. — Прости, Абель. Но в этом аду… каждый выживает как может. А я… я решила выжить любой ценой. Даже ценой тебя.

Она стояла так долго, пока её отражение в стекле не начало сливаться с надвигающимися сумерками. Она предала единственного человека, который, возможно, ещё любил её по-настояшему. Но в мире, где любовь была либо функцией, либо патологией, либо оружием, этот поступок казался просто ещё одним логичным шагом вниз по спирали их общего безумия. И теперь ей оставалось только ждать. Ждать, когда Арчи вернётся. И смотреть, как от этого взорвётся хрупкое, чудовищное равновесие их общего ада.

Баден-Баден встретил Вальтера фальшивым блеском. Ресторан «Эдельвейс» оказался не уютным семейным бистро, а пафосной, вычурной помойкой для стареющих нуворишей и скучающих туристов. Зеркала, хрусталь, тяжёлые бархатные портьеры, пахнувшие пылью и старыми деньгами. Вальтер ненавидел каждую секунду, проведённую здесь. Он ненавидел заискивающих официантов, туповатых поваров, меню с непроизносимыми французскими названиями и завышенными ценами. Это была не работа, а унизительная игра в нормальность, которую он должен был выдержать ради призрака будущего финансирования.

Но всё это было лишь фоном. Настоящая буря бушевала внутри него. Образ Мадлен — не той ледяной машины, что он оставил, а той, другой: яростной, живой, с зелёными глазами, полными вызова и боли, с её губами, которые могли изрыгать яд и дарить поцелуи, сводящие с ума — этот образ преследовал его. Он вставал перед ним во время переговоров с поставщиками. Он мерещился в отблесках хрустальных бокалов. Он звучал в такт тиканью карманных часов.

Он пытался заглушить это. Работой. Расчётами. Бесконечными проверками отчётов. Он строил графики, оптимизировал закупки, увольнял нерадивых служащих с холодной жестокостью, которая заставляла даже закалённого Фридриха присвистнуть, получив отчёты. Но как только он останавливался, как только наступала тишина в его дорогом номере отеля (ещё один подарок дяди — «живи достойно»), стены начинали давить.

Он ловил себя на том, что принюхивается к воздуху, пытаясь уловить запах её кожи — смесь чего-то шоколадного, дикого и мыла, которое они использовали в вилле. Его пальцы сами по себе сжимались, вспоминая ощущение её волос, её шеи, её бёдер. Он видел во сне пятно её крови на подушке и просыпался, обливаясь холодным потом, его рука инстинктивно тянулась к пустому месту рядом.

Это была не просто похоть. Это было физическое, мучительное отсутствие. Как ампутированная конечность, которая продолжает болеть. Его разум, гордый, рациональный инструмент, теперь работал против него, бесконечно прокручивая их последний диалог в гостиной. Каждое её монотонное, безжизненное слово было теперь кинжалом, который он сам себе вонзил. Он добился покорности и потерял её. И эта потеря оказалась невыносимой.

Он звонил на виллу под предлогом деловых вопросов. Сначала раз в день. Потом два. Говорил с Вольфгангом, с Конрадом. Спрашивал о делах, о безопасности. Потом, не выдержав, бросал в трубку:

—А она… фрау Адлер? Всё в порядке?

—В порядке, господин канцлер. Сидит в своей комнате или гуляет по дому. Всё спокойно, — доносился безэмоциональный голос Вольфганга.

«Всё спокойно». Эти слова сводили его с ума. Он хотел услышать, что она бунтует. Что разбила окно. Что кричит. Любое подтверждение того, что она ещё жива там, внутри. Но нет. Тишина. Идеальная, ледяная покорность.

Однажды ночью, после третьего виски, он взял телефон, чтобы набрать её номер прямой линии в спальню. Его палец замер над кнопками. Что он скажет? «Вернись. Будь прежней. Ненавидь меня, но будь живой»? Это было бы признанием полного поражения. Слабости. Он швырнул телефон в стену, и аппарат разлетелся на куски.

Фридрих, наблюдая за его успехами в ресторане, начал проявлять одобрение. «Вижу в тебе потенциал, племянник. Умеешь наводить порядок. Жестоко, но эффективно». Эти слова должны были радовать. Но они были пустыми. Единственное, чего жаждал Вальтер, было не одобрение дяди, а взгляд одной конкретной женщины — и не тот пустой, что он сам создал, а тот, полный ненависти и огня.

Его тело тоже взбунтовалось. Сны стали навязчивыми, откровенными. Он просыпался возбуждённым до боли, с её именем на губах, с памятью о её вкусе во рту. Он пытался сбросить напряжение рукой, в ярости и отвращении к себе, но даже в момент освобождения перед глазами стояло её лицо — то насмешливое, то искажённое страстью. Это была пытка. Химия, как она сказала. Самая примитивная и неоспоримая. И она его сломала.

Он стал раздражительным, резким до неприличия даже по своим меркам. На крик шеф-повара, возмущённого увольнением его любовника-бармена, Вальтер, не моргнув глазом, разбил ему нос тяжёлой пепельницей со стола. «Затраты на компенсацию и поиск нового внеси в отчёт», — бросил он охранникам, вытирая окровавленные руки платком. Фридрих, узнав, лишь рассмеялся: «Ха! Настоящий Адлер!». Но Вальтер видел в этом не силу, а потерю контроля. Контроля, который уплывал к далёкому призраку в вилле Эбен.

Он почти сломался. Почти сел в машину и рванул назад, к чёрту с рестораном, с Фридрихом, со всем. Но железная дисциплина, вбитая в него годами, и холодный расчёт ещё держались: этот шанс был единственным. Без денег дяди всё рухнет. И он, и она в том числе.

И вот, в один из таких дней, когда он стоял у окна своего номера, глядя на освещённые витрины Курхауса и чувствуя, как тоска разъедает его изнутри, как физическая боль, зазвонил его новый телефон. Не служебный. Личный, номер которого знали единицы.

Он взглянул на экран. Йонас.

Раздражённо, уже готовый послать кузена куда подальше, он принял вызов.

—Что? — его голос прозвучал хрипло от невысказанных эмоций.

— Вальтер, — голос Йонаса был непривычно тихим, без намёка на привычную иронию. В нём слышалась растерянность, даже страх. — Ты… ты сидишь?

— Говори, Йонас, у меня нет времени на твои игры.

— Это не игра. Это… касается твоего брата. Арчибальда.

Вальтер нахмурился. Он не звонил на виллу сегодня. Что мог натворить Арчи?

—Что с ним?

— Его… его забрали. В Страсбурге. Не полиция. Психиатрическая бригада. Скорая помощь. Он в… в психушке. В больнице Святой Анны.

Тишина в номере стала вдруг абсолютной, давящей. Вальтер не поверил своим ушам.

—Что? — повторил он, уже тише. — Что ты несёшь? Как он мог оказаться в Страсбурге? И почему в психушке?

— Я не знаю всех деталей! — зашептал Йонас, и в его голосе послышалась настоящая паника. — У меня там… знакомый в администрации. Он узнал фамилию, связался со мной. Арчибальд Адлер был доставлен вчера вечером. В состоянии острого психотического расстройства. Он был у кого-то дома. Улица Фишт, 17. Он кричал и звал какую-то девушку, говорил что она его законная жена. Ему говрили, что там никто не живёт, но он уходил… Его скрутили, вкололи что-то и увезли. Вальтер, что, чёрт возьми, происходит? Что он делал в Страсбурге? И кто эта девушка?

Вальтер стоял, прижав телефон к уху, но уже не слышал слов кузена. В его голове, перегретой от тоски и ярости, крутилась только одна мысль, холодная и ясная, как осколок льда: Улица Фишт, 17. Страсбург. Абель.

И вторая мысль, пришедшая следом, ударившая его с такой силой, что он едва не выронил трубку: Мадлен.

Она знала. Она знала, где Абель. И она сказала это Арчи. Она отправила его, нестабильного, одержимого, на встречу с женщиной, которая его «предала». Она подожгла фитиль и отошла в сторону.

Йонас что-то ещё бормотал в трубку, но Вальтер уже не слушал. Он медленно опустил руку с телефоном. Его серое лицо в отражении тёмного окна было искажено не яростью. На нём читалось нечто новое — леденящий, абсолютный ужас. Ужас перед тем, что он сам создал. Он выпустил на волю не просто женщину. Он выпустил на волю силу природы, хаос, который был умнее, хитрее и беспощаднее, чем он мог предположить. И этот хаос только что сломал его брата и, возможно, уничтожил их последний шанс найти Абель и деньги.

А самое страшное было то, что сквозь весь этот ужас, сквозь панику и ярость, пробивалось одно-единственное, постыдное, неистребимое чувство: восхищение. Чёртово, безумное восхищение её ходом.

«Fuck!...тически всё замечательно у нас», — вспомнились её слова, сказанные с хриплым смехом. Нет. Теперь всё летело к чёрту. И он, сорвавшись с места и схватив ключи от машины, уже мчался в ночь, понимал одно: ему нужно было вернуться. Не к ресторану. Не к Фридриху. Домой. К ней. Потому что только она, эта безумная, опасная женщина, была теперь центром его вселенной, эпицентром бури, которую он сам и вызвал. И он должен был столкнуться с ней лицом к лицу, пока она не разрушила всё до основания, включая его самого.

17глава

Два дня. Сорок восемь часов нервного, мучительного ожидания, которое точило Мадлен изнутри острее любого ножа Конрада. Её «ледяная программа» дала сбой в первую же ночь. Стоило Арчи исчезнуть за воротами, как постучалось осознание содеянного. Она предала Абель. Отдала её в лапы одержимого, нестабильного человека, чья «любовь» была ядовитой смесью собственничества и фанатизма. Что, если он найдёт её? Что, если… с ней что-то случится?

Мысли мучили её. Она не могла сидеть в комнате. Она бродила по вилле, как призрак, заглядывая в окна на подъездную аллею, прислушиваясь к малейшему звуку мотора. Она представляла самое худшее: Арчи, вернувшегося одного, с пустыми глазами и окровавленными руками. Или не вернувшегося вообще, арестованного полицией, которая выйдет на виллу. Или… Абель, привезённую сюда, сломленную, ненавидящую её, Мадлен, больше, чем своих похитителей.

Сожаления душили её. Прости, прости, прости… Она шептала это в тишине коридоров, глядя на дерево Эбен, которое казалось теперь не символом ужаса прошлого, а немым свидетелем её нового предательства. Она пыталась вернуться в состояние безразличия, но это было невозможно. Страх и вина были слишком живыми, слишком человеческими.

На исходе второго дня, когда сумерки сгущались, окрашивая парк в синие, холодные тона, она снова стояла у окна в гостиной. И увидела.

Ворота вдали медленно распахнулись, и в просвет въехала машина. Не внедорожник Арчи. Длинный, чёрный, знакомый до боли седан. Машина Вальтера.

Сердце в её груди совершило немыслимое: оно сначала замерло, словно превратившись в комок льда, а затем ударило с такой силой, что отозвалось болью в висках. Он. Вернулся. Не через месяц. Сейчас. Почему?

Мысли смешались. Облегчение (он здесь, он живой, с ним можно… что? Поговорить? Поссориться?). Паника (он узнал про Арчи? Он знает?). И дикое, неконтролируемое, предательское волнение, от которого по спине пробежали мурашки и ноги сами понесли её вперёд.

Она не думала. Она сорвалась с места и бросилась вниз по лестнице, снося на ходу платок с головы. Её босые ноги шлёпали по холодному каменному полу прихожей. Она рванула тяжелую дубовую дверь и выскочила на крыльцо, прямо в холодный, вечерний воздух.

Вальтер как раз выходил из машины. Он выглядел… не так. Его обычно безупречный костюм был помят, пиджак расстёгнут, волосы, обычно идеально зачёсанные, выбивались из-под шляпы, которую он сдернул и швырнул на сиденье. Его лицо было бледным, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами. Но в этих глазах, серых и острых, горел такой напряжённый, лихорадочный огонь, что на него было страшно смотреть.

Они замерли на расстоянии десяти шагов друг от друга, разделённые гравийной площадкой. Воздух между ними трещал от невысказанного. Прошлое время сжалось в точку. Его отъезд, её ледяная маска, его тоска, её страх — всё это взорвалось в этом мгновенном, жадном взгляде.

Он увидел её. Нагая радость, дикая и неприкрытая, на миг осветила его измученное лицо, сменившись тут же лавиной более тёмных, яростных эмоций. Она увидела его. И всё её притворство, вся «оптимизация» рассыпалась в прах, как карточный домик. Перед ней был не канцлер. Это был мужчина, который, казалось, прошёл через ад и вернулся обратно, и в его взгляде читалась вся буря, которую он нёс в себе.

Он сделал первый шаг. Потом ещё. Быстро, решительно.

—Ты, — его голос прозвучал хрипло, срываясь. — Ты знаешь, где он? Где Арчи?

Его вопрос, такой прямой и полный обвинения, вывел её из ступора. Страх за Абель и вина смешались с обидой.

—Нет...Я… я жду! Я два дня жду! — выкрикнула она, и её голос задрожал. — Где он? Где Абель? Ты что-то знаешь?

Он уже был рядом. Он схватил её за плечи, не для нежности, а чтобы встряхнуть, впиться в неё взглядом.

—Ждёшь? Ты ждёшь, чтобы он привёз тебе твою подружку, да? Чтобы ты могла сбежать? Это был твой план, да, Мадлен? Отправить моего брата в ловушку, пока я отсутствую, чтобы избавиться от него и получить свободу?!

Его слова были такими несправедливыми, такими далёкими от ужасной правды её сомнений, что её захлестнула волна чистой, яростной обиды.

—Нет! — заорала она, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. — Нет, ты глупец! Ты слепой, чёртов ублюдок! Я не хотела, чтобы он её привозил! Я… я просто… — она задыхалась, слёзы гневные и горькие выступили на глазах. — Я сказала ему адрес, потому что он говорил, что любит её! Что хочет семью! Я подумала… я подумала, может, он… Боже, я не знала, что делать! Я сходила с ума одна здесь! А ты… ты превратил меня в это… в это ничего и ушёл! — она ткнула пальцем ему в грудь.

— Так это моя вина?! — взревел он, его лицо исказилось. — Ты отправила нестабильного психа по адресу твоей подруги, и это моя вина?! Он сейчас в психушке, Мадлен! В психиатрической больнице в Страсбурге! Его скрутили, потому что он вломился к ней и чуть не разнёс весь дом! Его посадили на нейролептики! И всё благодаря тебе!

Он выкрикивал эти слова ей в лицо, и каждое падало, как удар. Мадлен остолбенела. Психушка. Нейролептики. Не арест. Не убийство. Но… сломанный разум. Это было хуже.

—Нет… — прошептала она, и её лицо побелело. — Нет, он не мог… он же хотел только поговорить…

— Хотел поговорить? — Вальтер заходил хохотом, но звук был ужасен. — Он хотел «семью»! А она, твоя умная подружка, наверное, сказала ему всё, что о нём думает! И его больной мозг не выдержал! Ты знала, на что толкаешь его! Ты хотела избавиться от него!

— Я ХОТЕЛА ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ЧУВСТВА ВИНЫ! — закричала она в ответ, и слёзы потекли по её щекам, смывая остатки тонального крема и обнажая синяк. — Я хотела, чтобы он её нашёл, чтобы эти чёртовы деньги наконец были здесь, чтобы ты… чтобы ты перестал быть этим банкротом и мог… — она запнулась, не в силах выговорить «вернуться», — …чтобы всё наладилось! И да, я пожалела! Я места себе не нахожу уже два дня! Я боялась, что он её убьёт! А оказалось… он сломал себя.

Они стояли, тяжело дыша, в нескольких сантиметрах друг от друга, связанные этим страшным откровением. Его обвинения и её оправдания висели в холодном воздухе.

— Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься, — прошипел он, но в его голосе уже не было чистой ярости. Было отчаяние. — Мои планы. Моего брата. Себя. Меня.

— А ты что сделал?! — она вновь ткнула его в грудь, её кулак слабо стучал по твёрдым мышцам. — Ты превратил меня в пустоту! Ты уехал и оставил меня с этой пустотой и с этой… с этой чёртовой виной за Алтера, за Абель, за всё! Ты думал, я выдержу? Я не машина, Вальтер! Я не функция! Я сломаюсь! И я… я почти сломалась!

Её крик, полный боли и признания, достиг его наконец. Он смотрел на неё — на её разрывающееся от рыданий лицо, на её беззащитные, босые ноги на холодном гравии, на повязку на голове, которую она сорвала, и на её глаза — зелёные, полные слёз, ярости и того самого, живого, невыносимого огня, по которому он истосковался.

И что-то в нём надломилось. Окончательно. Стена контроля, гнев, расчёт — всё рухнуло под тяжестью её слов и её слёз. Он не отпустил её плечи. Он притянул её к себе. Жестко. Грубо. И обрушил свои губы на её.

Это не был поцелуй примирения. Это был поцелуй капитуляции. Капитуляции перед хаосом, который она олицетворяла. Перед той силой, что связывала их — силой взаимного разрушения и неистребимого влечения. В этом поцелуе было всё: ярость за Арчи, страх за будущее, тоска по ней, которая жгла его изнутри все эти дни, и признание — страшное, полное поражения признание в том, что без этого хаоса, без неё, он сам был ничем.

Мадлен сначала замерла, потом её руки вцепились в полы его пиджака, не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы притянуть ближе. Она отвечала на его поцелуй со всей страстью отчаяния, смешивая слёзы со вкусом его губ. Это было не хорошо. Это было ужасно, больно, разрушительно. Но это было настоящее. После дней ледяного небытия — это было пламя.

Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дыхание, он прижал её голову к своему плечу, его губы были у её уха.

—Чёрт тебя дери, — прошептал он хрипло, и в этих словах не было ненависти. Была какая-то измученная нежность. — Чёрт тебя дери, Мадлен. Ты уничтожила всё.

—Взаимно, — выдохнула она в его кожу, цепляясь за него. — Значит, мы квиты.

Они стояли так, в сумерках, перед своим проклятым домом, держась друг за друга, как два утопающих в бурном море, которое сами же и создали. Арчи был в психушке. Абель была в бегах. Деньги были призраком. Фридрих мог в любой момент отвернуться. Но в этот момент всё это не имело значения. Потому что она снова была жива. И он — снова чувствовал. И это было одновременно их величайшим поражением и единственной, чудовищной победой. Война продолжалась, но поле боя теперь было их общим, а противником — весь остальной мир.

Их путь обратно в дом был медленным, неловким, но неразрывным. Мадлен прильнула к нему, уткнувшись лицом в его плечо, вдыхая знакомый, пропахший дорогим табаком и холодным ветром запах его кожи. Его рука лежала у неё на плече, пальцы время от времени непроизвольно сжимались, впиваясь в тонкую ткань её платья, как будто проверяя её реальность. Они не говорили. Слова уже были сказаны, выкричаны в лицо друг другу на холодном воздухе. Теперь было только это — тяжёлое, сырое чувство соединения после мучительной разлуки и новых ран.

На пороге они столкнулись с Вольфгангом. Верный пёс, услышав машину, бросился встречать хозяина, но, выскочив в прихожую, застыл как вкопанный. Его непроницаемое лицо впервые выдало лёгкое, но отчётливое замешательство. Он видел канцлера, вернувшегося раньше срока, помятого, с горящими глазами. И он видел фрау Адлер, которая шла рядом, прижавшись к нему, с заплаканным, но каким-то озарённым изнутри лицом, босая и без платка. И рука канцлера лежала на ней не как на арестанте, а… иначе.

— Герр канцлер… фрау Адлер, — промычал Вольфганг, пытаясь вернуть себе служебную выправку.

Вальтер едва взглянул на него. Его мысли уже метались вперёд, к катастрофе в Страсбурге.

—Вольфганг. Сейчас же езжай в Страсбург. Больница Святой Анны. Узнай всё, что можно об Арчибальде. Кто его привез, в каком он состоянии, можно ли его забрать. Действуй тихо. Чтобы Фридрих… — он запнулся, и на его лице мелькнула тень новой досады. — Хотя нет. Йонас уже знает. Значит, Фридрих скоро всё узнает. Всё равно, узнай детали. И чтобы никто другой не пронюхал. Езжай.

Вольфганг, привыкший к немыслимым приказам, лишь резко кивнул.

— Да, герр Вальтер.

Он метнул последний быстрый взгляд на странную пару и исчез в темноте, направляясь к гаражу.

Вальтер повёл Мадлен вверх по лестнице. В их спальне пахло пылью, холодом и одиночеством. Он сбросил пиджак на пол, не глядя. Мадлен, отойдя от него на шаг, наклонилась и подняла его. Потом подошла к нему и молча начала расстёгивать его жилет, затем — пуговицы на рубашке. Её движения были медленными, немного неуверенными.

Вальтер смотрел на неё сверху вниз, удивлённый. Его брови поползли вверх.

—Что это? — спросил он, и его голос, ещё хриплый от крика и эмоций, звучал мягче.

— Три недели, — тихо сказала она, не поднимая глаз, борясь с упрямой пуговицей. — Три недели тебя не было. Думаю, я имею право немного… поухаживать. После всего.

Уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

—Так, ты признаёшься, что скучала? — он положил свою большую руку поверх её маленьких, остановив её суету.

Она наконец подняла на него взгляд. В её зелёных глазах не было ни игры, ни ледяной пустоты. Была усталость, боль и что-то неуловимое, тёплое.

—Не больше, чем ты по мне, — выдохнула она.

Он не стал спорить. Он знал, что она права. Его взгляд упал вниз, на её голые, грязные от гравия и замёрзшие ноги.

—Ты продрогла до костей, дура, — пробормотал он. — Иди прими горячий душ. Сейчас же.

— Ладно, — согласилась она без споров, скидывая своё уродливое платье и оставляя его на полу. Она прошла в ванную, и через мгновение послышался шум воды.

Вальтер стоял посередине комнаты, слушая этот звук. Мысли об Арчи, о Фридрихе, о развале всех планов отступили на второй план, придавленные более мощной, животной реальностью. Реальностью того, что она здесь. Живая. И не притворяется мёртвой. Он стянул с себя остатки одежды и, не раздумывая, толкнул дверь в ванную.

Пар уже застилал воздух. Мадлен стояла под мощными струями, запрокинув голову, вода смывала с её тела грязь, слёзы и напряжение последних дней. Она услышала шаги, обернулась. Увидев его, не испугалась, не отвернулась. Просто смотрела.

Он подошёл к ней, под горячие струи. Вода тут же сделала его волнистые волосы тяжёлыми, стекла по лицу, по широким плечам, по грудным мышцам и плоскому животу. И ниже… его тело уже откликнулось на её близость, на этот пар, на воспоминания и на саму её наготу, возбуждение было явным, требовательным.

Сначала они просто стояли под водой, смотря друг на друга. Потом он протянул руку к флакону с гелем для душа, выдавил обильную порцию на свою ладонь.

—Повернись, — сказал он не приказом, а низким, густым голосом.

Она повиновалась. Его большие, шершавые ладони, покрытые скользкой, ароматной пеной, легли ей на плечи. Он начал мыть её. Медленно, почти ритуально. Его пальцы втирали гель в её кожу, массируя напряжённые мышцы спины, скользя вдоль позвоночника, омывая каждый изгиб. Это не было просто гигиеной. Это было обладанием. Исследованием. Маркировкой территории. Его ладони спустились ниже, к её ягодицам, он взял их в руки, сжал, заставив её слегка ахнуть, затем продолжил, омывая бёдра, заднюю поверхность ног.

— Моя очередь, — прошептала она, но он лишь хрипло засмеялся.

—Позже.

Он заставил её повернуться к себе. Его пенящиеся руки поднялись к её груди. Он взял её тяжёлые, пышные груди в свои ладони, растирая гель, его большие пальцы кругами водили по уже набухшим соскам, заставляя их затвердеть ещё больше. Мадлен зажмурилась, из её горла вырвался тихий, сдавленный стон. Она откинула голову назад, и вода текла по её лицу и шее.

Его руки скользнули вниз, по её мягкому животу, и одна ладонь, скользкая и настойчивая, ушла ниже. Он нашёл её клитор уже набухшим, чувствительным. Он не вошёл в неё пальцами сразу. Он начал тереть этот маленький, горячий узелок нервов медленными, круговыми движениями, собирая с него воду и гель, превращая всё в невероятно скользкое, обжигающее удовольствие.

— А-а-ах… Вальтер… — простонала она, её руки вцепились в его мокрые предплечья.

Он прижал её спину к своей мокрой, твёрдой груди, его возбуждение упёрлось в её ягодичную щель. Он продолжал массировать её клитор, а его губы приникли к её мокрому плечу, кусая и целуя кожу.

—Скучал, — прошептал он ей в ухо, его голос был грубым от желания. — Скучал по этой мокрой киске, по твоему голосу, по твоим диким, ебанутым глазам. Скучал по тому, как ты орёшь на меня и как стонешь подо мной.

Его слова, такие грязные и прямые, заставили её содрогнуться ещё сильнее. Она прижалась задом к его члену, почувствовав его пульсацию.

—Показывай… — выдохнула она. — Покажи, как скучал…

Он перестал ласкать её, резко развернул и прижал лицом к запотевшей кафельной стене. Горячая вода лилась на них обоих. Он взял свой член, твёрдый как камень и скользкий от воды и её соков, которые он уже успел почувствовать на пальцах, приставил к её входу и вошёл в неё одним мощным, безжалостным толчком.

Оба застонали в унисон. Она — от полноты и этого внезапного, желанного вторжения. Он — от невероятной тесноты и жара, которые обожгли его после недель вынужденного воздержания и воображаемых снов.

Он начал двигаться. Не медленно, не нежно. Быстро, глубоко, по-зверски, как будто хотел вбить себя в неё навсегда, стереть память о разлуке физическим соединением. Звук их тел, шлёпающих по мокрой коже, смешивался с шумом воды и их тяжёлым дыханием. Он держал её за талию одной рукой, а другой сжимал её грудь, мнул её, его пальцы щипали сосок.

— Да, блядь, вот так, — рычал он, вгоняя в неё. — Ты… ты только моя. Чувствуешь? Только моя. И никакой другой мудак к тебе не притронется. Никогда.

— Твоя… — задыхаясь, подтвердила она, её ладони скользили по мокрой стене. — Только твоя…

Его пальцы, та самая рука, которую она когда-то кусала, скользнули вверх по её мокрой шее, к её губам. Он просунул два пальца ей в рот.

—Оближи, — приказал он хрипло. — Оближи пальцы, которые тебя трахают.

Она с жадностью обхватила его пальцы губами, облизывая, посасывая, её язык скользил между ними. Вид этого, ощущение её горячего рта свело его с ума. Его ритм стал хаотичным, он вот-вот должен был кончить.

— Кончай со мной, сука, — прошипел он, его губы прижались к её мокрой шее. — Кончай на моём члене. Дай мне всё. Всю себя.

Его слова, его яростные толчки, ощущение его пальцев у неё во рту — всё это снесло последние преграды. Волна оргазма накатила на неё, сжимая его внутри, заставляя её тело содрогнуться и выгнуться в дугу. Её тихий, протяжный стон был для него сигналом. С парой последних, глубоких толчков он излился в неё, с хриплым рыком, прижимая её к стене всем своим весом.

Они стояли так под струями воды, тяжело дыша, пока вода не стала прохладной. Потом он выключил её. Тишина ванной комнаты была оглушительной после шума воды и их стонов.

Он вытер её большим, пушистым полотенцем с почти неожиданной нежностью, потом себя. Они вышли в спальню, чистые, розовые от горячей воды и пережитых чувств, истощённые, но связанные новой, молчаливой договорённостью. Война никуда не делась. Арчи был в психушке. Фридрих был угрозой. Но в этой комнате, в этой ночи, они были просто мужчиной и женщиной, которые нашли друг в друге и ад, и единственное возможное спасение. И сейчас, обнявшись под одеялом, без слов, они впервые за долгое время чувствовали нечто, отдалённо напоминающее мир. Хрупкий, кровавый, собственный.

Солнечный луч, острый и холодный, прорезал щель между тяжёлыми портьерами и упал прямо на лицо Вальтера. Он зажмурился, но не от света, а от внезапной, почти болезненной ясности. Прошедшая ночь не была сном. Тепло другого тела под одеялом, лёгкий вес головы Мадлен на его плече, её чёрные волосы, растрёпанные и пахнущие его шампунем, — всё это было осязаемо и реально. И этот факт вызывал странное, двойственное чувство: глубокое, животное удовлетворение и леденящий ужас от этой новой уязвимости.

Он лежал неподвижно, стараясь не потревожить её, и пытался собрать мысли воедино. Катастрофа с Арчи не исчезла. Она ждала за порогом этой комнаты, как тот самый мороз за окном. Но сейчас, в этой тишине, с её дыханием у своего бока, мир казался не таким враждебным.

Мадлен пошевелилась, её рука, лежавшая у него на груди, непроизвольно потянулась выше, к его шее, пальцы запутались в коротких волосах у затылка. Она проснулась не резко, а медленно, выплывая из глубины первого за долгое время спокойного сна. Она открыла глаза и встретилась взглядом с ним. Никакой ледяной маски, никакого вызова. Было только удивление, затем — смутное воспоминание, и на её смуглых щеках выступил лёгкий румянец.

— Утро, — прошептала она хриплым от сна голосом.

— Осмелюсь не согласиться, — парировал он, но без привычной колкости. Голос был низким, с утренней хрипотцой. — Судя по положению солнца, уже ближе к полудню. Ты меня развратила, фрау Адлер. Я никогда не сплю так долго.

Уголок её губ дрогнул в улыбке.

—Это я тебя развратила? А кто вчера в душе кричал мне в ухо, что скучал по моей… — она запнулась, подбирая слово.

— По твоей чудовищной, ненасытной пизде? — закончил он с абсолютно серьёзным лицом.

Она фыркнула, пряча лицо в его плечо, и её плечи задрожали от беззвучного смеха.

—Ну, если так грубо… Да, по ней.

Он обнял её за плечи, прижимая ближе. Нежность была непривычной, но в этом контексте — после ночи страсти и эмоционального шторма — она казалась единственно возможной.

—Она того стоит, — пробормотал он ей в волосы. Потом, после паузы, его голос стал серьёзнее. — Голова не болит?

Она покачала головой, отрицая. Затылок под свежей повязкой, которую они поменяли ночью, ныл, но не сильно.

—Нет. А у тебя? — она коснулась пальцами его виска, где пульсировала начинающаяся головная боль от вчерашнего стресса, недосыпа и, возможно, от осознания новых проблем.

— Голова — да, — сказал он. — Но не та, о которой ты думаешь. Арчи.

Тишина снова сгустилась, но теперь это была общая тишина, разделённая забота. Мадлен приподнялась на локте, смотря на него.

—Что будем делать?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вытаскивать, — отчеканил он, и в его глазах вспыхнул знакомый, стальной огонь. Но теперь он горел иначе — не холодным пламенем фанатика, а яростным жаром ответственности за своего, пусть и безумного, брата. — Он там не выживет. Они сломают его окончательно своими таблетками. Или Фридрих, узнав всё, предпочтёт оставить его там навсегда, как позорное пятно.

— Как? — спросила Мадлен просто. Не «зачем», не «стоит ли». «Как». Она уже была в этой войне. На его стороне. Теперь — по-настоящему.

— Не знаю, — честно признался он, и это признание далось ему нелегко. — Но это цель. Первая и единственная. Потом — Абель. Потом — деньги. Потом… — он запнулся, глядя на неё, — …потом видно будет.

В этот момент в дверь постучали — сдержанно, но настойчиво.

—Канцлер? Это Вольфганг.

— Войди, — бросил Вальтер, не двигаясь с места. Он не стал прикрываться или прятать Мадлен. Пусть видит.

Вольфганг вошёл, его лицо было, как всегда, каменным, но в позе читалась усталость от бессонной ночи и дальней дороги. Его взгляд скользнул по лежащей в постели паре без малейшего изменения выражения.

— Канцлер. Фрау Адлер. Я вернулся из Страсбурга.

— Говори, — приказал Вальтер, садясь на кровати. Мадлен прикрылась одеялом, от стыда.

— Ситуация сложная. Арчибальд был доставлен в состоянии острого психомоторного возбуждения. Угрожал персоналу и другим пациентам. Ему вкололи сильные нейролептики. Сейчас он под седацией. Официально — тяжёлое психотическое расстройство, опасное для общества.

— Говори человеческим языком, Вольфганг. Можно его забрать? — нетерпеливо перебил Вальтер.

— Нет, герр канцлер, — ответил Вольфганг без колебаний. — Он находится под судебным наблюдением. Для его освобождения нужно либо решение суда о его вменяемости, что сейчас невозможно, либо… перевод в частную клинику по ходатайству родственников, но с условием строгой изоляции и наблюдения. И даже это потребует связей и огромных денег. Учреждение очень строгое. Там сидят настоящие буйные, не те, кого можно просто… выкупить.

— Деньги, — с горькой усмешкой произнёс Вальтер. — Опять деньги. И связи. У Фридриха есть и то, и другое.

— Господин Йонас, судя по всему, уже сообщил обо всём отцу, — добавил Вольфганг. — По моим источникам, Фридрих Адлер уже звонил главврачу. Но не с просьбой помочь. Он… интересовался, насколько надёжно учреждение и можно ли там «забыть» пациента навсегда.

Ледяная ярость сковала Вальтера. Так. Значит, дядя видел в этом не проблему, а возможность — избавиться от неудобного, опозорившего семью племянника.

—Понятно. Спасибо, Вольфганг. Отдохни.

Когда дверь закрылась, Вальтер опустил голову в руки. Он чувствовал на себе взгляд Мадлен.

— Он хочет его там похоронить заживо, — прошептал Вальтер. — Чтобы не мешал его чистенькому, респектабельному имиджу.

— Не позволим, — тихо, но твёрдо сказала Мадлен. Она положила руку ему на спину, между лопаток. — Ты вытащишь его. Я помогу.

— Чем? — с горькой иронией спросил он, поднимая на неё глаза. — У нас нет миллионов на частную клинику. А твоё очарование вряд ли сработает на суровых психиатрах.

— Задницей твоего дяди, наверное, тоже не выйдет? — съязвила она, пытаясь снять напряжение.

Он фыркнул, коротко, беззвучно.

—Нет. Только если эту задницу ему по-особому лизать. А я… — он стиснул зубы, — …я не могу снова идти к нему за помощью. Не после этого. Я не буду унижаться. Он уже держит меня на крючке с этим рестораном. Если я попрошу ещё… он станет моим полновластным хозяином. И, возможно, предпочтёт избавиться и от меня тоже.

Он встал и начал одеваться с привычной, резкой точностью. Его движения выдавали внутреннюю бурю.

—Я сам. Буду давить через знакомых врачей, через юристов… Может, подкупить кого-то из младшего персонала, чтобы признали его состояние улучшившимся… Это займёт время. Много времени. И много денег, которых у нас нет.

Он говорил это больше для себя, строя и тут же отвергая планы. Каждый путь упирался в тупик: в отсутствие средств, связей или в противодействие Фридриха.

Мадлен сидела на кровати, завернувшись в одеяло, и смотрела на него. На этого сильного, гордого, сломленного обстоятельствами мужчину, который пытался бороться в одиночку. И её осенило.

— А если не просить? — сказала она вдруг.

Он обернулся,нахмурившись.

—Что?

— Если не просить у дяди помощи… а взять её? — её зелёные глаза сверкнули тем самым, знакомым, опасным блеском. — У него же есть эта… сила. Деньги, связи. Мы не можем их украсть. Но мы можем… заставить их работать на нас. Незаметно.

— Ты о чём? — он подошёл к кровати, глядя на неё с интересом, смешанным с недоверием.

— Твой ресторан, — сказала она. — Ты там наводишь порядок. Делаешь его прибыльным. Фридрих это видит. Он начинает тебе доверять. Что, если… использовать этот доступ? Не для того, чтобы просить. А для того, чтобы… подслушать? Узнать что-то о нём? О его делах? Найти какую-то его слабость, которую можно было бы использовать как рычаг? Чтобы он сам захотел помочь с Арчи, чтобы замять скандал или чтобы мы не разболтали что-то о нём?

Вальтер смотрел на неё, и в его глазах медленно, как ледник, сдвигающийся с места, начало расти понимание, смешанное с тем самым, диким восхищением.

—Ты предлагаешь шантажировать моего дядю? Фридриха Адлера?

—Я предлагаю вести войну, — поправила она, поднимаясь с кровати. Одеяло сползло, обнажая её тело, но сейчас это было не важно. — Ты же сам сказал — это цель. И на войне все средства хороши. Ты будешь работать на его поле, завоёвывать его доверие. А я… я буду искать его ахиллесову пяту. Изнутри этого дома. У него наверняка есть секреты и пострашнее наших.

Они стояли друг напротив друга — он одетый, готовый к бою, она — обнажённая и уязвимая, но с таким же стальным огнём в глазах. Он видел в ней не жертву, не функцию, а союзника. Опасного, безрассудного, умного союзника.

— Это безумие, — сказал он наконец.

— И от кого я это слышу? — парировала она. — Но у нас есть выбор? Сидеть и смотреть, как твоего брата превращают в овощ, а дядя прибирает к рукам всё, что осталось?

Он молчал. Потом медленно кивнул. Его рука потянулась к её щеке, коснулась её.

—Ты действительно ненормальная, — прошептал он, но в его голосе не было осуждения. Было признание.

—А ты мой ненормальный муж, — ответила она, прижимаясь щекой к его ладони. — Так что, договорились? Ты — лицо. Я — тень. Мы вытащим Арчи. Потом разберёмся со всем остальным.

Он наклонился и поцеловал её. Коротко, твёрдо, как печать на договоре.

—Договорились, Бемби.

—Только не называй меня так, — буркнула она, но уже улыбаясь.

—Ладно, ладно. Моя маленькая, безумная, гениальная тень.

Он вышел из комнаты, чтобы начать свой фронт — серию бесплодных, но необходимых для видимости звонков юристам и врачам, отчаянные попытки найти лазейку без помощи Фридриха. И он знал, что это почти наверняка провалится. Но теперь у него был запасной план. Тёмный, опасный, идущий от той самой женщины, чьё присутствие в его жизни он когда-то считал худшей ошибкой, а теперь начинал считать, возможно, единственным своим козырем. Война вступила в новую фазу. И на этот раз они сражались плечом к плечу.

План, рождённый в утренней постели, начал немедленно обретать плоть и кровь. Они действовали как две шестерёнки одного механизма, странно сцепленные, но на удивление эффективные Вальтер вернулся в Баден-Баден не с опущенной головой, а с новым, холодным рвением. «Эдельвейс» перестал быть просто унизительным заданием. Теперь это была крепость, которую нужно было не просто удержать, а превратить в плацдарм. Он работал по восемнадцать часов в сутки, но не только над меню и поставками. Его острый, аналитический ум теперь сканировал всё: кто из постоянных гостей близок к Фридриху? Какие сделки «прокручиваются» через счета заведения? Кто из официантов или администраторов был «глазами и ушами» дяди, а кто мог быть недоволен?

Он провёл несколько «случайных» разговоров с бухгалтером ресторана, пожилой, дотошной женщиной, вечно недовольной задержками платежей от «материнской компании». За ужином с важным, скучающим бургомистром, другом Фридриха, Вальтер не поддерживал разговоры о политике, а ловко, под видом интереса к местному бизнесу, выспрашивал о «трудностях управления семейными капиталами». Каждый вечер он звонил Мадлен на защищённую линию.

— Бухгалтерша ненавидит клерка Фридриха, который задерживает отчёты, — доносился его голос, ровный, деловой, но для неё наполненный скрытым смыслом. — Говорит, он постоянно пахнет дешёвым парфюмом и паникой. Возможно, слабое звено. Бургомистр обмолвился, что Фридрих вложился в какую-то сомнительную ветроэнергетическую компанию в Польше. Проект буксующий. Возможно, дыра в бюджете.

Мадлен слушала, лёжа в их постели в вилле, и делала пометки в маленьком блокноте, спрятанном под матрасом.

—Парфюм и паника — хорошо. Дыра в бюджете — ещё лучше. Ищи контакты этого клерка. И всё, что есть по польскому проекту. Фридрих не любит терять деньги. Если он их теряет, он это скрывает.

— Уже ищу, — отвечал Вальтер. Потом голос его менялся, становился тише, грубее. — А что у тебя? Тень моя. Нашла что-нибудь интересное в этом склепе?

Пока Вальтер ворочал делами в Баден-Бадене, Мадлен вела свою, тихую войну дома. Её «оптимизированное» поведение оказалось идеальной маской. Она была вежлива, покорна, невидима. Горничные перестали её бояться. Конрад, видя её «смирение», стал менее бдительным. Даже Вольфганг, исполняя приказ Вальтера «обеспечить фрау Адлер доступ к архивам для самообразования», проводил её в кабинет Фридриха, когда тот уезжал, и в старый архив виллы.

Она не искала очевидного — тайников с золотом или компромата в первом ящике стола. Она искала следы. Пыль на определённых папках. Частоту телефонных звонков с определённых номеров в старых журналах вызовов, архаичная аппаратура в вилле оказалась благом. Она изучала семейные альбомы не как историю, а как карту связей: кто с кем, кто исчез со снимков, кто появился.

Однажды, разбирая кипу старых счетов за электричество, она нашла странную аномалию. За три месяца прошлого года потребление подскакивало до невероятных высот, а счета приходили не от местной компании, а от какого-то частного подрядчика с логотипом в виде шестерёнки. Она сфотографировала всё на старый, «неумный» телефон, который дал ей Вальтер.

—Нашла перерасход энергии. Огромный. Счета от частника «ТехноИмпульс». Что-то мощное включали. Может, лаборатория? Или серверная? — говорила она шёпотом, хотя была одна в комнате.

— «ТехноИмпульс»… — на том конце провода послышался звук печатания на клавиатуре. — Ничего. Липовая контора. Значит, что-то, что нельзя было проводить через официальные счета. Хорошая работа, тень.

— Ещё кое-что, — добавила она. — В архиве нашла переписку старого садовника. Он жаловался управляющему, что «герр Фридрих приказывает не подходить к старой оранжерее ночью, когда там горит свет и гудят машины». Оранжерея разрушена ещё при деде. Но если там что-то гудeло…

— Значит, дядя использовал виллу не только как гостиницу для родни, — заключил Вальтер, и в его голосе послышалась удовлетворённая нотка. — Возможно, для своих тёмных дел. Это уже что-то. Ищи возможность заглянуть в ту оранжерею. Но осторожно. Без риска.

Их вечерние разговоры стали странным гибридом оперативного совещания и эротического флирта. Обмен информацией неизменно перетекал во что-то иное.

— Клерка нашли, — однажды вечером сообщил Вальтер. — Зовут Леонард. Женат, трое детей, огромная ипотека. Пахнет не только парфюмом, но и страхом. Думаю, если аккуратно надавить…

— Не дави пока, — предостерегла Мадлен. — Пусть повисит на крючке. Лучше узнай про его хобби, слабости. Все запуганные клерки любят выпить или поиграть в казино.

— Ты становишься настоящим мастером шантажа, — заметил он, и в его голосе прозвучало не то чтобы неодобрение, а скорее удивлённое уважение.

— Я много фильмов посмотрела, — парировала она. Потом, после паузы: — Соскучился?

— По этой сводке разведданных? Нет. По голосу хозяйки этой сводки… да, чёрт возьми. По тому, как она орёт, когда кончает. По её хитрой, ебанутой улыбке.

— Приезжай и услышишь, — прошептала она в трубку, и её голос приобрёл томные, соблазнительные нотки, которые она оттачивала, глядя в зеркало. Это тоже было оружие, и она училась им пользоваться.

— Не могу. Завтра встреча с поставщиками, которых Фридрих прислал для проверки. Его люди. Нужно быть здесь, бдительным и… скучающим по тебе до боли в паху.

Она смеялась. Это был странный, чёрный, но искренний смех соучастников.

Тем временем, попытки Вальтера вытащить Арчи законным путём разбивались, как волны о скалы. Юристы, увидев диагнозы и имя Фридриха в качестве заинтересованной стороны, вежливо отказывались. Врачи, с кем он связывался через старые, ещё «убежищные» связи, разводили руками: система непробиваема без влияния и денег. Один, самый отчаянный, намекнул, что мог бы «подправить» отчёт о состоянии пациента за астрономическую сумму, которую Вальтер не мог предложить.

— Ничего, — сказал он Мадлен в тот вечер, и в его голосе не было поражения. Была ледяная решимость. — Официальный путь закрыт. Значит, будем действовать неофициально. Наши находки… они начинают складываться в картину. Дыра в бюджете Фридриха. Его тайная деятельность здесь, в вилле. Запуганный клерк. Это рычаги. Нужно найти точку приложения.

— И точку, где он сам боится, — добавила Мадлен. — Все такие, как он, боятся одного — потерять контроль. Репутацию. Власть. Нужно показать ему, что мы можем всё это пошатнуть.

Они лежали в своих постелях за сотни километров друг от друга, но чувствовали близость сильнее, чем когда-либо. Они были не просто мужем и женой в чудовищном браке. Они были сообщниками. Партнёрами по преступлению против более могущественного врага. И эта новая роль, опасная и запретная, заряжала их обоих энергией, смешанной с тревогой и странной, извращённой надеждой.

План воплощался. Вальтер плел паутину доверия и вынюхивал слабости в мире Фридриха. Мадлен, как призрак, рыскала по закоулкам виллы, выискивая кости в семейном шкафу. Они двигались на ощупь, в темноте, но двигались вместе. И первая, крошечная трещина в монолите власти Фридриха уже была найдена. Оставалось лишь правильно надавить.

Конец

Они назвали операцию «Химера». Потому что она должна была свести воедино разрозненные, казалось бы, несвязные части: финансовую дыру Фридриха в Польше, его ночные активности в старой оранжерее, паникующего клерка Леонарда и молчаливое свидетельство старого садовника.

Спустя три недели напряжённой работы у них было достаточно, чтобы начать шантаж. Но не напрямую. Это было бы самоубийством. Вместо этого Вальтер использовал свою новообретённую «лояльность». Он пригласил Фридриха на ужин в «Эдельвейс», якобы для отчёта о первых значимых прибылях. Ужин прошёл в атмосфере холодного, взаимного одобрения. Вальтер был почтителен, но не раболепен. Фридрих был доволен цифрами, но всё ещё насторожен.

И тогда, за кофе, Вальтер, сделав вид, что случайно вспомнил, мягко бросил:

—Кстати, дядя, просматривая старые счета виллы для оптимизации расходов, ведь теперь это моя забота, я наткнулся на интересные аномалии. «ТехноИмпульс». Знакомое название? И удивительно высокое энергопотребление в заброшенной оранжерее. Не думали установить там солнечные панели? С учётом ваших… проблем с польским ветропарком, это могло бы сэкономить.

Он произнёс это тихо, с деловым интересом. Но каждое слово было отточенным лезвием. «ТехноИмпульс». Оранжерея. Польский ветропарк. Фридрих замер с бокалом коньяка у губ. Его маленькие глазки сузились, оценивая племянника. Это не было открытой угрозой. Это был намёк. Ясный и недвусмысленный: «Я знаю о твоих тёмных делах здесь, и знаю о твоих финансовых провалах там. И я могу соединить эти точки для нужных людей».

— Интересные наблюдения, племянник, — медленно сказал Фридрих, поставив бокал. — Но не всегда стоит копаться в прошлом. Особенно в семейном. Это может быть… вредно для здоровья.

— Согласен, — кивнул Вальтер, сохраняя невозмутимость. — Поэтому я и предлагаю взглянуть в будущее. Например, на моего брата. Его пребывание в… больнице явно не идёт ему на пользу. И, честно говоря, бросает тень на всю семью. Особенно если какие-то любопытные журналисты начнут копать, откуда у простого Арчибальда Адлера средства на такую дорогую клинику. Или что он делал в Страсбурге перед своим… срывом. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Думаю, было бы лучше для всех, если бы он проходил «реабилитацию» в более… приватном, семейном кругу. Под нашим присмотром. Это потребует определённых расходов и связей. Но я уверен, вы, как глава семьи, сможете это устроить. Ради общего блага.

Это был ультиматум, завёрнутый в просьбу о семейной помощи. «Освободи Арчи, или твои тайны и финансовые провалы станут достоянием общественности, а имя Адлеров будет ассоциироваться с сумасшедшим домом и скандалом».

Фридрих смотрел на него долго. Его лицо было непроницаемым, но в уголке глаза дёргался мелкий нерв. Он всё взвесил. Риск разоблачения своих дел против необходимости спасать нелюбимого племянника-психопата. Но Вальтер был прав — скандал с Арчи, привязанный к имени Фридриха, мог отпугнуть инвесторов и испортить репутацию, которую он выстраивал десятилетиями.

— Ты стал… расчётливым, Вальтер, — наконец произнёс Фридрих. — Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать с Арчибальдом. Возможно, перевод в частный санаторий в Швейцарии можно организовать. Под строгим наблюдением, разумеется. Но это займёт время и потребует, чтобы ты и дальше так же эффективно управлял делами здесь. И чтобы твоя… любознательность была направлена в более продуктивное русло.

— Естественно, дядя, — Вальтер склонил голову в почтительном поклоне, в котором не было ни капли покорности. Было взаимное признание двух хищников. — Моя любознательность теперь будет сосредоточена исключительно на прибыли «Эдельвейса».

Когда Вальтер позвонил Мадлен той ночью, его голос дрожал не от страха, а от ликования подавленной победы.

—Он согласился. Сказал, устроит перевод Арчи в Швейцарию. Мы сделали это, Мадлен. Мы его прижали.

На другом конце провода она выдохнула, и он услышал, как она сдерживает слёзы облегчения.

—Значит, он выберется оттуда. Слава Богу. — Потом её голос стал твёрже. — А что с Абель? Пока Фридрих занят с Арчи, у нас есть небольшое окно. Он будет менее бдителен к нашим перемещениям.

Вальтер задумался. Деньги Абель были по-прежнему ключом к настоящей независимости. С Арчи, даже освобождённым, они будут на коротком поводке у Фридриха.

—Ты говорила, у неё была ещё одна родственница. Кроме матери.

— Да, — сказала Мадлен. — Тётушка Аурели. Сестра её матери. Она тоже живёт в Страсбурге. Очень милая, очень добрая и… очень любила Абель. Считала её своей дочерью. Абель иногда ездила к ней, когда дома становилось невыносимо. Это длинный шанс, но… если она никому не доверяет, возможно, она попыталась найти убежище там. Где её никто не станет искать.

Вальтер молча переварил информацию. Это была нить. Хрупкая, но единственная.

—Адрес?

—Я не знаю точного. Но знаю улицу Санкт-Марген. И знаю, что её дом с зелёными ставнями и розовыми розами у забора. Это всё, что у меня есть.

— Этого достаточно, — сказал Вальтер, и в его голосе зазвучали решительные нотки. — У меня есть… контакт. Человек, который умеет находить людей. Не полиция, не частные детективы. Специалист по «тихому поиску». Он дорогой. Но если Фридрих сейчас будет занят переводом Арчи и уверен, что мы под контролем… я могу выкроить средства из оборотов ресторана. Ненадолго. Чтобы нанять его.

— Рискованно, — предостерегла Мадлен.

—Всё, что мы делаем, рискованно, — парировал он. — Но это следующий шаг. Арчи мы вытащим. Теперь нужно найти Абель и деньги. И тогда… тогда мы сможем дышать свободнее.

Они договорились. Вальтер на следующий же день, через цепочку старых, полукриминальных связей времён «Убежища», вышел на человека по кличке «Географ». Тот не задавал лишних вопросов. Ему дали имя, приблизительное место и описание дома. И очень большую сумму в биткоинах. «Географ» взялся за работу, пообещав дать знать, если найдёт след.

Вечером, когда Вальтер вернулся в свой номер в Баден-Бадене, он чувствовал странную смесь истощения и прилива сил. Они провернули почти невозможное — пошатнули непоколебимого Фридриха и добились освобождения Арчи. Теперь у них был план по поиску Абель. И самое главное — у него была она. Его тень. Его сообщница. Его жена.

Он позвонил ей, и на этот раз разговор был не о делах.

—«Географ» в работе, — сказал он. — Ждём.

—Ждём, — повторила она. Потом, после паузы: — Когда ты вернёшься?

—Как только Фридрих подтвердит перевод Арчи официально. Не раньше. Нужно быть здесь, чтобы убедиться, что он не передумает.

— Я скучаю, — прошептала она, и в этих двух словах было больше правды и уязвимости, чем во всех их предыдущих играх.

—Взаимно, — ответил он, и его голос смягчился. — Скоро, Бемби. Скоро. А пока… держи ухо востро. И продолжай искать скелеты в шкафу. Нам ещё пригодятся.

Они положили трубки. План «Химера» сработал. Но игра была далека от завершения. Теперь на кону была Абель и восемь миллионов долларов. И они оба знали, что эта охота будет ещё опаснее. Но теперь они знали и то, что могут положиться друг на друга. В этом безумном, тёмном мире это было самой ценной валютой.

Встреча произошла не в ресторане, а в кабинете Фридриха в его франкфуртском офисе — помещении, обставленном с претензией на власть и лишённом души. Вальтер сидел напротив массивного стола, чувствуя, как дорогая кожа кресла будто пытается поглотить его. Он только что озвучил свою «просьбу».

— Швейцария — это хорошо, дядя, — сказал он, сохраняя лицо бесстрастным. — Но я хочу, чтобы Арчи был рядом. Здесь, в Германии. Под моим присмотром. Чтобы я мог видеть, что с ним всё в порядке. Как раньше. В своём доме.

Фридрих, развалившись в своём вращающемся троне, медленно потягивал коньяк. Его маленькие глазки изучали племянника с хищным интересом.

—«Как раньше»? — он фыркнул. — Дорогой мой, «как раньше» — это когда он бегал по лесам с твоими фанатиками и мечтал о чистой расе. Сейчас он, судя по отчётам, мечтает разорвать на куски всех медсестёр и кричит о какой-то женщине. Что случилось, Вальтер? Почему он вообще оказался в этом… заведении?

Вальтер почувствовал, как под маской холода закипает ярость. Он знал, что Фридрих всё прекрасно знает от Йонаса. Это была игра.

—Он поехал искать свою жену, — отчеканил Вальтер. — Она сбежала. У него случился срыв.

— А-а-а, жена! — Фридрих протянул слово с фальшивым сочувствием. — Та самая… как её… Абель? Да, Йонас что-то говорил. Миловидная девушка, если память не изменяет. И, кажется, весьма… решительная. Сбежала от своего любящего мужа. Интересно, почему? — Он притворно задумался. — Может, твой брат не совсем… удовлетворял её? Или она просто не разделяла ваши… семейные ценности?

Каждое слово было иглой, направленной в самое больное. Вальтер стиснул кулаки под столом.

—Их отношения — их личное дело. Сейчас важно вернуть Арчи.

— Конечно, конечно, личное дело, — согласился Фридрих, отхлёбывая коньяк. — Но, знаешь, племянник, такие личные дела имеют свойство становиться очень публичными. Особенно когда заканчиваются в психушке. И особенно когда за этим стоит женщина. — Он поставил бокал и выдвинул нижний ящик стола. — Мой человек привёз кое-какие… справки из Страсбурга. И фотографии. Вот, посмотри.

Он швырнул через стол папку. Вальтер, с нехорошим предчувствием, открыл её. Там были официальные бумаги и… несколько фотографий. Одна — с места «происшествия», квартиры на улице Фишт. Разгромленная мебель. Но следующая заставила его кровь похолодеть. Это была фотография со свадьбы Арчи и Абель в «Убежище Сомнамбулы». Абель, в простом белом платье, смотрела в камеру с вымученной, но всё же настоящей улыбкой. Она была красивой. Одухотворённой. Живой. Совсем не такой, как теперь.

Фридрих наблюдал за его реакцией, и на его губах играла гнусная, довольная улыбка.

—Да… очень… сочная девушка. Особенно для твоего брата. Жаль, что она оказалась такой… неблагодарной. — Он взял фотографию, рассмотрел её, будто оценивая товар. — Интересно, какова она на вкус, эта сбежавшая овечка? Должна быть… пикантной. Со смесью страха и непокорности.

Вальтер почувствовал тошнотворный прилив отвращения. Он понял, куда клонит дядя.

—О чём вы, дядя? — его голос стал опасным, тихим.

— О простой сделке, племянник, — Фридрих отложил фотографию и сложил руки на животе. — Я могу вытащить твоего брата из этой дыры. Без шума, без переводов в Швейцарию. Прямо к тебе. Через пару дней. Мои люди в системе сделают всё необходимое: подкорректируют диагноз, оформят передачу родственнику под личную ответственность. Но за всё в этой жизни нужно платить.

— Я управляю вашим рестораном. И буду управлять им дальше, — жестко сказал Вальтер.

—О, это само собой! — воскликнул Фридрих. — Но это плата за твоё будущее. А за брата… нужна другая плата. Более… осязаемая.

Он снова взял фотографию Абель.

—Мне нравится эта девушка. Вернее, то, что я о ней слышал и вижу. Упрямая. С характером. Сбежала от мужа-фанатика, спряталась так, что даже ты не можешь найти. Это… возбуждает. Охота, понимаешь ли.

Вальтер смотрел на него, не веря своим ушам. Холодная ярость смешивалась с леденящим ужасом.

—Вы предлагаете… — он не мог даже выговорить.

— Я предлагаю взаимовыгодный обмен, — поправил его Фридрих, и его голос стал низким, пошлым, интимным. — Ты находишь эту… Абель. И обеспечиваешь мне с ней… приватную встречу. Одна ночь. Чтобы я мог… убедиться, что она действительно того стоит. После этого — твой брат свободен. И я даже не стану спрашивать, где она взяла те восемь миллионов, которые, как я подозреваю, и есть истинная причина всего этого бардака. Они останутся у тебя, как компенсация за хлопоты. Ну, может, небольшую комиссию я возьму. — Он усмехнулся. — Довольно щедрое предложение, не находишь? Ты получаешь брата и деньги. Я получаю… незабываемые впечатления.

Воздух в кабинете стал густым и ядовитым. Вальтер сидел, парализованный отвращением и бессильной яростью. Он думал о Мадлен, о её доверии. О том, что они вместе выстраивали план. И теперь этот план превращался в чудовищную сделку, где разменной монетой становилась Абель. Но что было альтернативой? Оставить Арчи гнить в психушке, пока Фридрих, разозлённый отказом, обрушится на них со всей силой? Потерять последний шанс на относительную автономию?

Его разум, холодный и циничный, уже просчитывал варианты. Согласиться. Выиграть время. Вытащить Арчи. А потом… потом что? Предать Абель? Или найти способ обмануть Фридриха? Риски были запредельными.

— Она не найдёт, — выдавил он наконец, пытаясь выиграть время. — «Географ» ещё ничего не сообщил.

—Он сообщит, — уверенно парировал Фридрих. — Или найдётся кто-то другой. У меня много ресурсов. Но я даю этот заказ тебе. Как знак доверия в нашей… семейной сделке. Ты найдёшь её. И приведешь. Ко мне. Договорились?

Он смотрел на Вальтера взглядом, не терпящим возражений. Это был не вопрос. Это был ультиматум, обёрнутый в грязную намёку.

Вальтер почувствовал, как его собственная душа, и без того испачканная, проваливается в какую-то новую, липкую бездну. Он кивнул. Один раз. Коротко. Механически.

— Договорились, — прошипел он, и это слово вкусило на его языке, как пепел.

— Отлично! — Фридрих сиял, как будто только что заключил выгоднейшую сделку на бирже. — Я начну приготовления с моей стороны. Но, разумеется, передача брата произойдёт только после того, как я… проверю товар. Так что поторопись с поисками, племянник. Чем дольше твой брат в палате с мягкими стенами, тем сложнее будет его оттуда выдернуть даже мне.

Вальтер поднялся. Его ноги были ватными. Он не попрощался. Просто развернулся и вышел, оставив Фридриха наслаждаться своей победой и созерцать фотографию Абель.

На улице, в холодном франкфуртском воздухе, его вырвало в ближайшем канализационном стоке. От отвращения. От бессилия. От понимания той чудовищной цены, которую теперь придётся заплатить. И от самого страшного вопроса: как он посмотрит в глаза Мадлен и скажет ей, что их план обернулся этим? Что для спасения одного члена их безумной семьи он продал другую? Он сел в машину, опустил голову на руль и тихо, беззвучно, застонал. Война продолжалась. Но теперь поле боя было внутри него самого, а противниками — его собственная честь и жизнь женщины, которую когда-то, возможно, он тоже считал хоть немного своей.

Дорога обратно на виллу Эбен слилась в одно сплошное полотно серого ужаса. Вальтер вёл машину на автопилоте, его пальцы судорожно сжимали руль, будто пытаясь выдавить из него ответы. Вкус собственной рвоты и унижения всё ещё стоял в горле. И хуже всего — предстоящий разговор. Как сказать ей? Как посмотреть в эти зелёные глаза, полные теперь не маниакального огня, а странного, хрупкого доверия, и рассказать о цене, которую он согласился заплатить?

Он прибыл глубокой ночью. Вилла спала, лишь в их спальне горел свет — она ждала. Он вошёл, и запах её — смесь его шампуня и чего-то своего, шоколадного и тёплого — ударил ему в нос, вызвав новую волну тошноты.

Мадлен сидела у камина, кутаясь в плед. Увидев его лицо — бледное, осунувшееся, с тенью какого-то нового, ужасного знания, — она сразу поняла: что-то пошло не так. Но не так, как раньше. Хуже.

— Ну? — спросила она, не двигаясь с места. — Он согласился? На наших условиях?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вальтер сбросил пиджак на пол, прошёл к мини-бару и налил себе виски. Выпил залпом.

—Согласился, — сказал он, не оборачиваясь, голос был хриплым. — Но не на наших.

Он чувствовал, как её взгляд впивается ему в спину.

—Что это значит, Вальтер?

Он медленно повернулся, опёрся о барную стойку. Встретиться с её глазами было пыткой.

—Он вытащит Арчи. Быстро. Без перевода. Прямо сюда. Но… за плату.

— Какую ещё плату? Ты же сказал, у нас есть рычаги! — её голос начал терять спокойствие.

—Рычаги оказались… недостаточными. Или он решил, что может потребовать больше, — Вальтер сделал паузу, собираясь с духом, чтобы произнести непроизносимое. — Он хочет Абель. На одну ночь.

В комнате повисла тишина, настолько гулкая, что можно было услышать треск поленьев в камине. Мадлен сидела неподвижно, её лицо сначала выражало полное непонимание, будто она не расслышала.

—Что? — прошептала она.

— Он увидел её фотографию. Со свадьбы. Абель ему понравилось. Он хочет её. Как плату за Арчи, — Вальтер выговорил это отрывками, каждый звук давался ему с болью.

Мадлен медленно поднялась. Плед соскользнул с её плеч на пол.

—Ты… ты согласился? — её голос стал тихим, опасным.

— У нас не было выбора. — взорвался он, наконец сорвавшись. — Он держит все нити! Без него Арчи сгниёт там! Он сказал это прямо — либо сделка, либо брат остаётся в психушке навсегда, а на нас он обрушит всё, что у него есть! Что я должен был сделать?! Отказаться и похоронить всё?!

— ДА! — закричала Мадлен, и её крик прозвучал оглушительно в тишине комнаты. — Ты должен был сказать этому жирному, потному ублюдку, чтобы он шёл нахрен! Ты должен был найти другой способ! А не продавать мою лучшую подругу, как последнюю шлюху, в обмен на твоего ненормального брата!

— ТВОЮ подругу?! — рявкнул он в ответ, переходя на крик. Она задела его в самое больное — его чувство вины перед Арчи. — Ты забыла, кто дал ему адрес, блядь?! Кто отправил его, нестабильного, прямо к ней?! Ты! Это ты начала эту цепь! Ты толкнула его в эту пропасть! А теперь, когда пришлось платить по счетам, ты вдруг стала святой?!

Его слова попали точно в цель. Мадлен побледнела ещё сильнее, её глаза расширились от боли и ярости.

—Я пыталась выжить! В одиночестве, пока ты тут играл в ресторатора и строил из себя покорного племянника! Я сделала ошибку! Я жалею об этом каждый день! Но ты… ты ХОЛОДНО, РАСЧЁТЛИВО согласился отдать её на растерзание этому… этому животному! Ты даже не попытался бороться!

— А КАК, МАДЛЕН?! — он подошёл к ней вплотную, его лицо исказила гримаса отчаяния и гнева. — Скажи мне! Как бороться, когда у него в руках судьба моего брата, наши финансы, наша свобода?! Ты думаешь, мне было приятно это слушать? Видеть, как он смотрит на её фотографию? Я чуть не взорвался там! Но я должен был думать! Думать о том, что без Арчи мы ничего не стоим! Что Фридрих раздавит нас, как клопов!

— Значит, мы ничего не стоим без твоего брата-психопата? — язвительно выкрикнула она. — А Абель что? Расходный материал? Удобрение для твоего фамильного дерева? Ты ничем не лучше его, Вальтер! Ты такой же холодный, бесчувственный ублюдок, который видит в людях только функции и инструменты! Я думала… — её голос сорвался, — …я думала, что между нами что-то изменилось. Что мы… команда. А ты просто использовал мои идеи, чтобы заключить сделку пострашнее!

— Я пытаюсь спасти то, что ещё можно спасти! — огрызнулся он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Её слова били точно в цель. — Арчи — моя кровь. Моя ответственность. А Абель… она уже в игре. С того момента, как сбежала с деньгами. Она стала целью. И Фридрих просто назвал свою цену.

— Цену, которую ты с готовностью принял! — она отшатнулась от него, как от прокажённого. — Ты мог сказать нет. Ты мог рискнуть. Искать другой путь. Вместе. Но нет. Ты выбрал самый простой, самый грязный путь. Продать женщину. Мою подругу. Знаешь что? Ты не лучше того садовника, который удобрял землю под своим деревом человеческими костями! Ты просто удобряешь своё будущее её унижением!

Её сравнение было таким жестоким, таким точным, что он физически отпрянул. Воздух между ними наэлектризовался ненавистью и взаимными обвинениями.

—А ты думаешь, твои руки чисты? — прошипел он. — Ты манипулировала Арчи, зная, к чему это может привести. Ты играла в свою игру, не думая о последствиях. А теперь, когда последствия наступили, ты сваливаешь всю вину на меня! Удобная позиция, не находишь?

Они стояли, тяжело дыша, два врага, снова разделённые пропастью, которую, казалось, только что начали засыпать. Доверие, построенное за недели совместной работы, рухнуло в одно мгновение.

— Что теперь? — спросила Мадлен, и её голос стал ледяным, пустым. Таким, каким он был в дни её «оптимизации». — Ты отдашь её ему, когда «Географ» найдёт?

Вальтер смотрел на неё, и внутри него всё разрывалось. Ненависть к Фридриху. Чувство долга перед Арчи. Отвращение к сделке. И эта новая, мучительная боль от того, что он снова потерял её. Ту живую, яростную, свою Мадлен.

—Я не знаю, — честно признался он, и в этом признании была вся его беспомощность. — Я сказал «да», чтобы выиграть время. Чтобы вытащить Арчи. Дальше… посмотрим.

— «Посмотрим», — с горькой усмешкой повторила она. — Как удобно. Ну что ж, канцлер. Играй в свои грязные игры. Но знай одно: если с Абель что-то случится… если этот урод прикоснётся к ней… — её зелёные глаза сверкнули абсолютной, беспощадной холодностью, — …то между нами будет не война. Будет охота. И я буду охотником. Тебе, ему, всем вам.

Она развернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью. Вальтер остался один среди роскоши их общего склепа, с бокалом в дрожащей руке и с гнетущим чувством, что он только что проиграл не битву, а нечто гораздо более важное. Он спас брата, но, кажется, окончательно потерял жену. И впервые за всю свою жизнь Вальтер Адлер почувствовал, что цена победы может быть слишком высокой, чтобы её вынести.

Два дня в вилле текли как густая, тяжёлая смола. Атмосфера в доме была ледяной, заряженной невысказанной яростью и взаимным презрением. Мадлен практически не выходила из своей комнаты, а когда выходила — в том же унылом сером платье и с каменным лицом — она проходила мимо Вальтера, как мимо пустого места. Она ела в одиночестве, смотрела в окно на дерево Эбен, её молчание было громче любых криков.

Вальтер, со своей стороны, строил из себя хозяина положения. Он отдавал приказы Вольфгангу и Конраду резким, бесстрастным тоном, будто ничего не произошло. Он звонил Фридриху, докладывая о «прогрессе в ресторане» и осторожно напоминая о «его части сделки». Он не пытался заговорить с Мадлен первым. Его гордость, его холодная логика и подавленная ярость на её обвинения не позволяли ему пойти на попятную. Она сама всё начала. Она не понимает сложности ситуации. Она ведёт себя как ребёнок. Эти мысли крутились у него в голове, заглушая голос совести, который нашептывал о цене их молчаливого договора.

На третий день, ранним утром, когда Вальтер сидел в кабинете, просматривая финансовые отчёты из Баден-Бадена, на его зашифрованный мессенджер пришло сообщение. От «Географа». Просто текст: «Объект обнаружен. Наблюдение установлено. Ждите обновлений».

Ледяной ком, лежавший в груди Вальтера с того разговора с Фридрихом, дрогнул. Не радость. Не триумф. Острое, циничное удовлетворение. Значит, есть. Значит, путь к выполнению сделки и, как следствие, к освобождению Арчи открыт. Он не позволил себе улыбнуться, лишь коротко кивнул, как будто «Географ» мог это видеть. Он переслал Фридриху короткое, закодированное сообщение: «Птица найдена. Ожидайте дальнейших инструкций». Ответ пришёл почти мгновенно: «Жду. Не подведи».

Мадлен, сидевшая в тот момент в зимнем саду и бесцельно ковыряла землю в кадке с пальмой, увидела, как он выходит из кабинета. Его осанка, его шаг — в них была та самая уверенность хозяина, которая теперь резала её по живому. Их взгляды встретились на секунду через стекло галереи. В её зелёных глазах был вопрос, смешанный с ненавистью и страхом. В его серых — непроницаемая стена. Он прошёл мимо, даже не кивнув.

Ещё через два дня пришло второе сообщение от «Географа». На этот раз с видеофайлом низкого качества, но вполне разборчивым. Вальтер скачал его и запустил на отдельном, незаметном экране ноутбука.

На записи была небольшая, провинциальная автобусная остановка где-то в пустом районе Страсбурга. Погода была пасмурной. На остановке остановилась худощавая девушка. Она была в простой, тёмной одежде, с капюшоном, натянутым на голову, но в момент, когда она подняла лицо, чтобы посмотреть на расписание, камера запечатлела её черты. Абель. Похудевшая, с огромными тёмными кругами под глазами, с напряжённым, испуганным выражением лица, которое не покидало её даже когда она была одна.

Вальтер пристально смотрел на экран. Его губы, тонкие и обычно плотно сжатые, медленно, против его воли, растянулись в едва заметную, безрадостную улыбку. Не потому, что он радовался за неё. А потому, что это был актив. Ключ. Последний элемент в уравнении. С этим видео он мог дать Фридриху точные координаты. Арчи будет дома. И восемь миллионов долларов… они снова станут в пределах досягаемости. Мысли о самой Абель, о её состоянии, о том, что её ждёт, он отогнал. Они были «иррациональными», как сказала бы его прежняя, ледяная версия себя. Сейчас важна была цель.

Пока он размышлял, пришло текстовое сопровождение от «Географа»:

«Объект сел на автобус. Проследил до конечной. Она вышла в районе клиники Святой Анны. Зашла внутрь как практикантка/волонтёр. Провела там около трёх часов. Вышла, села на обратный автобус. Есть вероятность, что она виделась с Арчибальдом, но не факт. Продолжаю наблюдение. Жду указаний.»

Вальтер прочёл сообщение дважды. Она была там. В той самой психушке. Рисковала, чтобы… что? Убедиться, что он жив? Попытаться как-то помочь? Или из чувства вины? Это не меняло сути. Факт её местоположения и распорядка был подтверждён. И этот факт был теперь товаром.

Он поднял взгляд от экрана. За окном кабинета в сумерках вырисовывалось чёрное дерево Эбен. Оно казалось ему теперь не символом родового проклятия, а молчаливым союзником в этой грязной игре. Всё возвращалось на круги своя. Брат, деньги, контроль. Цена была чудовищна, но он, Вальтер Адлер, всегда был готов заплатить любую цену за порядок и силу. Даже если эта цена — последние остатки чего-то, что, как он начинал подозревать, могло быть похоже на человечность. И на любовь.

Он набрал короткое сообщение Фридриху: «Птица в гнезде. Маршрут установлен. Готовьтесь к передаче товара. Напоминаю о ваших обязательствах относительно брата.»

Ответ пришёл почти сразу, одно слово: «Скоро.»

Вальтер выключил ноутбук. В кабинете стало темно. Он сидел в кресле, и его лицо в полумраке было похоже на маску из бледного мрамора — красивое, холодное и абсолютно бесчувственное. Где-то в доме была женщина, которая ненавидела его. Где-то в Страсбурге была другая, которую он был готов продать. А где-то в психушке был его брат, ради которого всё это затевалось. И он, Вальтер, был в центре этого треугольника, чувствуя лишь ледяное удовлетворение от того, что механизм, наконец, запущен.

Тишина гостиной виллы нарушалась лишь тихим шипением камина и едва слышным звуком из ноутбука, стоявшего на низком столике перед диваном. Вальтер сидел, откинувшись на спинку, и с холодной, аналитической отстранённостью в пятый раз просматривал присланное «Географом» видео. Он изучал каждую деталь: походку Абель — напряжённая, быстрая, её взгляды по сторонам — параноидальные, сканирующие окружение, момент, когда она подняла лицо к камере — усталое, исхудавшее. Он искал слабости, закономерности, любую зацепку, которую можно было бы использовать для её безопасного похищения и передачи Фридриху.

Шаги за его спиной были почти бесшумными, но он узнал их. Не по звуку — по нарушению атмосферы. По тому, как воздух в комнате сгустился, наполнившись немой, жгучей ненавистью. Это была Мадлен. Он не обернулся.

Она остановилась в нескольких шагах позади дивана. Тишина длилась несколько секунд, пока она всматривалась в экран, в мелькающие знакомые черты на маленьком, плохом видео. Потом её голос, хриплый от долгого молчания и сдавленных эмоций, нарушил покой:

— Это… это Абель?

Вальтер не отрываясь от экрана, коротко, как отрезал:

—Да.

Один короткий звук, а между ними пролегла пропасть в несколько дней молчания. Мадлен сделала шаг вперёд, обходя диван, её глаза прилипли к экрану. На её лице было не просто узнавание. Было что-то большее. Шок. Ужас. Какое-то внутреннее озарение.

—Перемотай… назад, — выдохнула она. — Поставь на паузу. Там, где она поворачивается к автобусу.

Вальтер, удивлённый её тоном, механически выполнил просьбу. Он нашёл кадр. Абель стояла боком, её профиль был виден, а свободная, не затянутая курткой рука непроизвольно легла на живот, когда она сделала шаг к открывающимся дверям автобуса. Это было мимолётное, естественное движение. Но для глаза, знающего Абель как себя…

Мадлен замерла. Её дыхание перехватило. Она выдохнула долго, сдавленно, как будто её ударили под дых. Потом её рука, державшая кружку с давно остывшим чаем, разжалась. Фарфор с оглушительным, хрустальным звоном разбился о каменный пол, разбрызгивая тёмные капли.

Вальтер, вздрогнув от неожиданности, резко поднялся с дивана.

—Что с тобой? — буркнул он, раздражённый её истерикой.

Мадлен не смотрела на разбитую кружку. Она смотрела на застывший кадр, её лицо было белым как мел, губы дрожали.

—Она… она беременна, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до него.

Вальтер остолбенел. Его взгляд резко метнулся к экрану. К тому месту, где лежала её рука. К едва уловимому, но при повторном просмотре заметному округлению под свободной курткой, которое он, в своей слепоте к человеческим деталям, принял за складку ткани или последствия стресса. Беременна.

В его голове что-то щёлкнуло. Перезагрузилось. Все его расчёты — простая сделка «женщина в обмен на брата» — вдруг усложнились на порядок. Появился новый, непредвиденный фактор. Ребёнок.

— Теперь ты точно не можешь, — голос Мадлен окреп, в нём зазвучала дикая, почти истерическая надежда. — Теперь ты не отдашь её этому… этому животному! Он убьёт её! Или… или ребёнка! Ты не можешь, Вальтер, слышишь?! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ!

Она схватила его за рукав, тряся, её глаза метали молнии. Но Вальтер уже отстранился. Его разум, этот холодный, безжалостный компьютер, уже обрабатывал новую информацию. Беременна. От кого? От Арчи? Возможно. Но она принимала противозачаточные, по словам Арчи. Значит, от кого-то другого. Значит, ребёнок не Адлер. Не наш. Чужая кровь.

Он вырвал руку из её хватки.

—Это ничего не меняет, — сказал он плоским, отстранённым тоном, который сводил её с ума больше любого крика.

— КАК ЭТО НЕ МЕНЯЕТ?! — закричала она, её голос сорвался на визг. — ТЫ ЧТО, СОВСЕМ БЕССЕРДЕЧНЫЙ УРОД?! ТАМ РЕБЁНОК! НЕВИННЫЙ РЕБЁНОК!

— Мы не знаем, чей это ребёнок! — огрызнулся он, и его собственный голос зазвучал резко, защищаясь. — Может, она сошлась с каким-нибудь французским сантехником, пока пряталась. Это не наш кровь. Это не наша ответственность. Наша ответственность — Арчи. И сделка с Фридрихом.

— Твоя ответственность — не быть монстром! — выплюнула она. — Даже если это не твой ребёнок! Даже если это ребёнок того самого сантехника! Это жизнь! А ты собираешься отдать его мать на поругание, зная это?!

Он не ответил. Он резко захлопнул ноутбук, схватил его и быстрыми шагами направился к выходу из гостиной, к своему кабинету. Ему нужно было подумать. В одиночестве. Без её истерик.

— ВАЛЬТЕР! — она бросилась за ним, её босые ноги шлёпали по холодному камню. — Ты куда?! Ты послушаешь меня! Мы можем найти другой способ! Мы можем сказать Фридриху, что она больна! Что угодно!

Он дошёл до кабинета, зашёл внутрь и, не оборачиваясь, попытался захлопнуть дверь. Но она успела всунуть ногу. Он с силой надавил, и она вскрикнула от боли, но не убрала её.

—УЙДИ, МАДЛЕН!

—НЕТ! ТЫ НЕ СДЕЛАЕШЬ ЭТОГО! Я НЕ ПОЗВОЛЮ!

С рычанием он оттолкнул её, захлопнул дверь и повернул ключ. Звук щелчка был окончательным. Снаружи послышались отчаянные удары кулаками в дерево.

—ОТКРОЙ! ОТКРОЙ, ТВАРЬ! Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ЕМУ ЗВОНИТЬ!

Он игнорировал её. Его руки дрожали, когда он набирал номер Фридриха. Крики и удары за дверью стали саундтреком к этому звонку.

— Дядя, — сказал он, когда тот ответил, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Возникла… сложность. Абель. Она беременна.

На той стороне провода повисла короткая пауза. Потом раздался низкий, брезгливый смешок.

—И что? Это как-то меняет её функциональность для одной ночи? Или ты думаешь, я такой нежный, что побоюсь беременную? Напротив, это может добавить… пикантности. Некоторые ценители такое любят.

Холодная волна отвращения прокатилась по Вальтеру. Он сглотнул.

—Это… это меняет риски. Медицинские, юридические…

—Вальтер, — голос Фридриха стал ледяным и терпящим. — Не учи меня рискам. Ты хочешь брата? Хочешь, чтобы я вытащил его из этой дыры и закрыл все вопросы? Привези мне девчонку. В любом состоянии. Или… можешь оставить Арчи догнивать. И, кстати, о ресторане — я получил интересные предложения от конкурентов. Выбор за тобой.

Угроза была прозрачной. Арчи останется в психушке, а Вальтер потеряет последний козырь — управление рестораном, а с ним и призрачный доступ к ресурсам Фридриха.

Вальтер закрыл глаза. За дверью Мадлен кричала уже хрипло, что-то неразборчивое.

—Хорошо, — выдавил он. — Сделка в силе. Я свяжусь с вами, когда всё будет готово.

Он положил трубку. Крики за дверью внезапно прекратились. Тишина, наступившая после, была ещё более зловещей. Он вздохнул, пытаясь собраться с мыслями, и медленно опустился в своё кресло за массивным столом.

Он не успел коснуться кожицы.

Снаружи раздался не крик, а нечто иное — низкий, мощный, древесный удар, от которого задрожали стены. Потом второй. Третий. Что-то тяжёлое и металлическое со страшной силой било в толстый дуб двери.

Вальтер вскочил, глаза его расширились от непонимания. Четвёртый удар — и массивная дверь с грохотом, достойным взрыва, вылетела из косяка, оторвав петли, и рухнула внутрь кабинета, подняв облако пыли.

В облаке пыли, на пороге, с тяжёлой, старинной кувалдой в руках (он узнал её — это была часть декоративных рыцарских доспехов в главном холле) стояла Мадлен. Её волосы растрепались, лицо было перекошено яростью и решимостью, глаза горели чистейшим, неразбавленным безумием. Она тяжело дышала, её руки дрожали от напряжения, но хватка на рукояти кувалды была мёртвой.

Они смотрели друг на друга через разрушенный порог. Он — в шоке от этого немыслимого, варварского акта разрушения. Она — как Валькирия, сошедшая с ума.

— Ты… ты позвонил ему, да? — прохрипела она. — Ты согласился. Даже зная.

— У нас нет выбора, — сказал он, но его голос звучал глухо даже для него самого.

—ВСЕГДА ЕСТЬ ВЫБОР! — проревела она, делая шаг вперёд через обломки двери, волоча за собой кувалду. — Ты выбрал быть тварью! Ты выбрал продать беременную женщину, мою подругу, чтобы спасти своего психа-брата! Знаешь что? Может, он там, в психушке, на своём месте! Может, вам всем там самое место!

— Это не твой брат! — рявкнул он в ответ, его собственная ярость наконец прорвалась наружу. — И этот ребёнок — не твой! Почему ты так цепляешься за них?! За чужих! Когда наша собственная семья, наш собственный род на волоске!

— Потому что это правильно! — закричала она, и слёзы наконец хлынули из её глаз, смешиваясь с пылью на щеках. — Потому что я не хочу быть такой же тварью, как вы все! Я не хочу, чтобы моими руками удобряли это проклятое дерево новыми костями!

Они стояли среди руин — буквальных и метафорических. Между ними лежала не просто сломанная дверь. Лежала последняя надежда на понимание.

— Я сделаю то, что должен, — холодно сказал Вальтер, обходя стол и направляясь к выходу, к тому месту, где когда-то была дверь. — Чтобы выжить. Чтобы выжили мы все. Даже если для этого нужно быть «тварью». Если ты не понимаешь этого… — он бросил на неё взгляд, полный ледяного презрения, — …то ты слишком мягкая для этого мира. И для меня.

Он прошёл мимо неё, не обращая внимания на занесённую, но так и не опустившуюся кувалду. Его шаги отдавались в пустом коридоре.

Мадлен осталась стоять среди обломков, тяжёлое оружие выпало из её ослабевших пальцев с глухим стуком. Она смотрела ему вслед, и её тело сотрясали беззвучные рыдания. Он сделал свой выбор. Холодный, расчётливый, бесчеловечный. И теперь ей предстояло сделать свой. Остаться в этом доме, в этом аду, и смириться с участи Абель? Или… или найти в себе силы для последнего, отчаянного шага. Шага, который, возможно, уничтожит их всех. Но который будет её выбором.была другая, которую он был готов продать. А где-то в психушке был его брат, ради которого всё это затевалось. И он, Вальтер, был в центре этого треугольника, чувствуя лишь ледяное удовлетворение от того, что механизм, наконец, запущен.

Конец