Новогодний соблазн для босса

Глава 1

Григорий

Двадцать восьмое декабря. Самое пыточное время года. Каждый раз, глядя в окно своего кабинета на двадцать восьмом этаже, я ловил себя на мысли, что ненавижу этот город. Не всегда. Раньше, когда она была жива, он сверкал для меня миллионами огней возможностей. Теперь это была просто гигантская, бездушная электросхема, подсвеченная идиотской предновогодней мишурой. Каждый витринный Дед Мороз, каждая гирлянда на чужом балконе - все это было мелким, назойливым уколом в незаживающую рану.

Я налил виски в тяжелый хрустальный стакан. Без льда. Мне был нужен не вкус, а действие - тяжелый, надежный удар по нервной системе, чтобы приглушить внутреннюю сирену, завывавшую в висках с наступлением декабря. Три года. Иногда казалось, что все случилось вчера. Я все еще просыпался ночью, протягивая руку к ее стороне кровати, и встречал лишь холодную простыню. А иногда ощущал, будто прожил без нее целую вечность. Вечность, состоящую из одинаковых, серых, безрадостных дней.

Тишина в кабинете была абсолютной, звукоизоляция поглощала даже гул лифтов. Я ценил эту тишину. Она была моим единственным спутником, и я предпочитал ее любой компании. Она, в отличие от людей, не предавала. Не требовала. Не ждала ничего, кроме моего молчаливого согласия просто существовать в ней.

В дверь постучали. Легко, настойчиво, ритмично. Знакомый, отточенный стук.

-Войди, Элеонора, - бросил я, не оборачиваясь. Я узнавал ее походку, по стуку каблуков, даже по тому, как скрипела дверь, когда она ее открывала.

Она вошла, словно впорхнула, наполнив стерильное пространство запахом холодного, дорогого парфюма с нотками замороженных цветов и чего-то металлического. Как она сама.

-Григорий, нельзя впадать в зимнюю спячку, особенно когда весь город на взводе! - ее голос, отлаженный и уверенный, разрезал тишину. - Завтра корпоратив. Ты должен быть там. Не можешь пропустить.

- Я работаю, - я отхлебнул виски, приветствуя знакомый жгучий след в горле. Любая физическая боль была желанным отвлечением от душевной. - Или ты не видишь разложенных отчетов?

- Вижу, что ты методично превращаешь свой желудок в химическую лабораторию по переработке этанола. И это, прости, не лучшая бизнес-стратегия. Ты - лицо компании. Основатель. Люди ждут, что ты появишься, скажешь пару напутственных слов. Это важно для морального духа команды.

- А мой моральный дух? - спросил я, наконец поворачивая к ней кресло. - Его кто-то учитывает?

Элеонора стояла, идеальная, в своем строгом костюме цвета вороненой стали. Ее взгляд, прямой и безжалостный, не дрогнул.

-Нет, - ответила она без тени сомнения или сочувствия. - Ты - скала, Григорий. Фундамент. Скалы не имеют морального духа. Они просто есть. И все о них разбивается. В том числе и чужие ожидания. Твоя задача - быть несокрушимым. Даже если это иллюзия.

Я усмехнулся. Сухая, беззвучная усмешка. Она, как всегда, была права. Я и был этой чертовой скалой. С того самого дня, как перестало биться ее сердце. С того утра, когда я проснулся от тишины в доме и понял, что больше не слышу ее прерывистого, хриплого дыхания из соседней комнаты. Она умирала долго, мучительно, почти два года, и каждый день уносил с собой по кусочку меня, по обломку от той скалы, которой я когда-то был.

Годовщина ее смерти была весной. Но самый ад начинался сейчас, в канун Нового года. Именно три года назад нам в последний раз сказали: «Готовьтесь. Дней десять, не больше». Они ошиблись. Она, моя боевая, сильная Ирина, продержалась до середины марта, цепляясь за жизнь с таким отчаянием, что у меня до сих пор сжималось сердце. Каждый день я молил Богу, которого не существовало, забрать ее боль, забрать ее, лишь бы это кончилось. А когда это случилось, я понял, что молился о собственном конце.

Я резко повернулся обратно к окну, сжимая стакан так, что хрусталь угрожающе хрустнул.

-Я не могу, Лео. Смотреть на дежурные улыбки, на эти глупые, наигранные надежды… На то, как все строят планы на будущее, как будто оно у них есть.

- Оно есть, Григорий. У них. И твоя задача - быть частью этого будущего для них. Хотя бы на сорок минут. Покажи, что скала все еще на месте, что компания твердо стоит на ногах. Иначе поползут сплетни. О твоем состоянии. О стабильности. Ты же не хочешь, чтобы паника среди топ-менеджеров ударила по акциям? Чтобы наши инвесторы занервничали?

Я зажмурился, чувствуя, как накатывает знакомая волна усталости. Она была права. Всегда права. Бизнес, который я строил когда-то для нас, для нашего будущего, превратился в хрупкий механизм, полностью зависящий от моего имиджа. Малейшая трещина - и все рухнет. Я был скалой. И скала не имеет права давать трещины. Даже если внутри - выжженная, мертвая пустота.

- Хорошо, - я сдался, выдохнув это слово вместе с остатками сил. - Сорок минут. Ровно. Ни секундой больше.

- Отлично! - я услышал, как в ее голосе прорвалось искреннее, почти человеческое облегчение. - Я позаботилась о программе. Будет фуршет, награждение лучших сотрудников, ну и… небольшой сюрприз. Для поднятия настроения команды. Я заказала Снегурочку!

Снегурочка. Мерзкая, пошлая пародия на что-то чистое, зимнее, детское. На то, что было навсегда отравлено для меня болью палаты, запахом лекарств, тиканьем часов в ночи и безмолвными криками отчаяния, которые я давил в себе, держа ее за руку.

- Превосходно, - пробормотал я. - Ты что, надеешься, что я воспользуюсь гирляндой вместо галстука, если станет невмоготу?

- Нет, - ее голос снова стал жестким, деловым. - Я надеюсь, что ты хотя бы на сорок минут перестанешь смотреть в прошлое и взглянешь на настоящее. В нем все еще есть жизнь, Григорий. Как бы ты ни старался этого не замечать. Я договорилась. Твое присутствие - обязательно. Хотя бы на сорок минут.

Она развернулась и вышла так же стремительно, как и появилась. Дверь закрылась с тихим щелчком, и я снова остался в одиночестве. Давящем, всепоглощающем. Я медленно допил виски и снова налил. Рука предательски дрожала. «Посмотреть на жизнь». Какая жизнь? Моя жизнь остановилась три года назад. Все, что было после - просто инерция, автоматические действия. Дни, похожие один на другой, как гробы в колумбарии. Работа, которая когда-то была смыслом, делом всей жизни, теперь была лишь способом не сойти с ума, заполнить чем-то пустоту между утром и вечером. Дом, огромный и роскошный, в котором я боялся оставаться, потому что в его идеальной, вылизанной до стерильности тишине я слышал эхо. Эхо ее смеха на кухне. Эхо ее шагов по паркету. Эхо ее последнего, хриплого вздоха, который я услышал, сидя рядом и держа ее уже холоднеющую руку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не прикасался к женщинам с тех пор. Не мог. Мысль о другом прикосновении, о другом запахе, о другой коже рядом казалась мне чудовищным кощунством. Изменой ее памяти. Изменой той части моего существа, которая умерла и похоронена вместе с ней. Я стал профессиональным аскетом, монахом в мире порока и денег, и это было моим единственным утешением. Моим крестом и моим оправданием.

Меня будто выключили. Я функционировал, но не жил. И это устраивало всех. Элеонору - потому что стабильная компания приносила доход. Сотрудников - потому что я не лез в их дела, платил исправно и был этаким мифом, призраком на верхнем этаже. Устраивало это и меня. Пока не наступали эти проклятые предпраздничные дни, обнажавшие всю мою внутреннюю пустоту.

Я встал и подошел к встроенному в стену сейфу. Ввел код. Дверь открылась с тихим шипением. Внутри, среди папок с важными документами, лежала одна-единственная, ничем не примечательная фотография в простой деревянной рамке. Мы с Ириной в Крыму, за год до того, как у нее диагностировали болезнь. Мы на пляже, за спиной - темно-синее море. Она смеется, запрокинув голову, ветер треплет ее светлые, солнцем выгоревшие волосы. А я смотрю на нее, и в моих глазах - вся вселенная. Глупый, слепой, безмерно счастливый идиот, не подозревающий, что рай конечен. Я провел пальцем по холодному стеклу, по контуру ее щеки, ее губ.

-Прости, - прошептал я, и голос сорвался на хрип. - Прости, что должен идти на этот дурацкий, фальшивый праздник. Прости, что продолжаю дышать, ходить, говорить… что я все еще здесь, а тебя нет.

Я захлопнул сейф. Звук был окончательным, как удар гроба о дно могилы. Виски в стакане вдруг показался мне отвратительной жижей. Но я допил его. Тоска, тяжелая, как свинцовый колокол, накрыла меня с головой.

Сорок минут. Я простою их. Как монумент. Как надгробная плита самому себе. А потом вернусь сюда, к своей верности. К своей боли. К единственному, что у меня осталось от жизни. К тишине.

Глава 2

Галина

Морозец пощипывал щеки, а я, как дура, улыбалась прохожим и еще крепче прижимала к груди подарочный пакет. Внутри лежал дорогущий кашемировый свитер цвета эспрессо. Тот самый, на который Артем как-то обронил: «Смотри, какой классный». Я месяц откладывала с продуктов, копила на эту бессмысленную, по сути, вещь. Но сейчас, за два дня до Нового года, мне казалось, что это - тот самый волшебный плед, который укутает наш выхолощенный быт, вернет хоть каплю тепла.

Мы не ссорились. Мы тихо загибались. Как тот фикус на кухне, который я забыла полить, и он медленно, день за днем, сбрасывал листья, пока не остался голый, одеревеневший стебель. Стебель нашего брака. Восемь лет. Последние два - после третьего проваленного ЭКО - мы жили в режиме хрупкого перемирия. Разговаривали мало, спали врозь - я из-за гормонов то плакала, то впадала в истерику, а он говорил, что я «своими нервами добью его окончательно». Секс стал редким, неловким ритуалом, больше похожим на медицинскую процедуру. Но я цеплялась. Цеплялась за него, за эту квартиру, за призрачную надежду, что вот-вот, вот еще одна попытка, и все наладится. Родится ребенок, и Артем снова посмотрит на меня так, как раньше - с восторгом и желанием.

Я зашла в его офисное здание, помахала знакомой охране. Вадим, седой дядька, грустно улыбнулся мне в ответ.

- К муженьку с сюрпризом? - кивнул он.

- С сюрпризом, - бодро ответила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мне почему-то было страшно.

Лифт поднимался на его этаж беззвучно. Я вышла в пустой, вылизанный до блеска коридор. В приемной никого не было - секретарша Марина, видимо, уже ушла. Я прошла к его кабинету, мои балетки неслышно ступали по мягкому ковру. Дверь была приоткрыта. Странно. Он всегда запирался, говорил, что не может работать, когда кто-то может ворваться. И тут я услышала. Смех. Женский. Высокий, серебристый, настоящий. Не тот придушенный смешок, что я себе позволяла в последнее время. А потом - его смех. Глубокий, расслабленный. Таким он смеялся, когда мы только познакомились, когда все было просто и я была для него - самой желанной. Ледяная игла вошла мне прямо в сердце. Рука сама потянулась к ручке, толкнула дверь. И мир разлетелся на осколки.

Он сидел на своем роскошном кожаном диване, откинувшись назад. Рубашка расстегнута, волосы растрепаны. А на нем, прямо на нем, устроилась молодая, стройная девушка. Из маркетинга, кажется. Лена? Алена? Я всегда путала их, этих куколок на шпильках. Ее юбка была задрана так, что видно было бежевые кружевные трусики. Его рука лежала у нее на голой бедру, ее пальцы в это время заплетались в его волосах. Они не сразу заметили меня. Продолжали смотреть друг на друга, дышать друг другом.

- Артем… - выдохнула я. Моего голоса почти не было слышно.

Они резко обернулись. Девушка - нет, стерва - вскрикнула и сползла с него. Ее лицо пылало румянцем, но в глазах читалось не столько смущение, сколько раздражение от того, что ее прервали. Артем медленно, с театральным спокойствием, поднялся с дивана. Он не стал застегивать рубашку. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы. По моему старому, расползающемуся пальто, по растянутой кофте, по лицу без макияжа и волосам, собранным в небрежный хвост.

- Галя, - произнес он ровно. - А ты что здесь делаешь?

От его тона меня бросило в жар. Я стояла на пороге, сжимая в руках этот дурацкий пакет, и чувствовала себя нелепым, жирным пятном на безупречном интерьере его жизни.

- Я… я принесла тебе… - я попыталась поднять пакет, но рука не слушалась.

- Уходи, Алена, - не глядя на девушку, бросил Артем.

Та, нахохлившись, поправила юбку и, бросив на меня злобный взгляд, выскользнула из кабинета, щелкая каблуками. Дверь закрылась. Мы остались одни. Воздух был густым и тяжелым, пахло ее духами - сладкими, цветочными, и его одеколоном.

- Ну? - он сложил руки на груди. - И что это было? Внезапная проверка? Недоверие?

У меня перехватило дыхание. Это был он, мой муж, только что застуканный с любовницей в своем же кабинете, и он вел себя так, будто это я вломилась к нему с обыском.

- Ты… Ты изменяешь мне? - наконец выдавила я, и голос мой прозвучал как скрип ржавой двери.

Артем громко рассмеялся. Неприятно, резко.

-О, Боже! Какая проницательность! Наконец-то дошло! Поздравляю с открытием, Шерлок. Хотя, - его взгляд снова, медленно, с насмешкой, прошелся по моей фигуре. - На Шерлока ты не тянешь. Разве что на доктора Ватсона. Толстую версию.

Каждое слово было похоже на удар хлыстом. Я почувствовала, как по ногам разливается ледяная слабость, и прислонилась к косяку, чтобы не упасть.

- Когда? - прошептала я. - Как давно это… это продолжается?

- Когда ты стала мне противна? - переспросил он, притворно задумавшись. - Давно, Галя. Очень. Может, когда на нашу последнюю годовщину ты заказала торт и сожрала его в одиночку за вечер, заливая слезами. Или когда окончательно перестала краситься и следить за собой, превратившись в… это, - он сделал жест рукой в мою сторону. - Хотя нет. Все началось раньше. Когда ты вообще перестала стараться. Перестала быть женщиной. А что ты хотела? - его глаза, холодные, как стекло, скользнули по моим бедрам, животу, груди. - Посмотри на себя. На эти складки… Эти растяжки… Эти полные ноги в этих убогих балетках. Ты думала, мужчина может хотеть ЭТО? После работы, уставший, мечтает прижаться к такому?

Его слова вонзались в самое нутро, резали, рвали на куски. Я чувствовала себя обнаженной, выставленной на позор. И самым ужасным было то, что в его словах была горькая правда. Я видела свое отражение в зеркалах. Я знала, во что превратили меня гормоны, стресс и бесконечные надежды, сменяющиеся отчаянием.

- Но… Я же… ЭКО, - задохнулась я, и слезы, наконец, хлынули из глаз, горячие и беспомощные. - Гормоны… Врачи говорили…

- Это не оправдание, - отрезал он, качая головой, будто жалкое, непонятливое существо. - Алена, между прочим, ходит в зал пять раз в неделю. В свои двадцать пять она выглядит на восемнадцать. А ты? Тебе тридцать два, Галина, а смотришься на все пятьдесят! У нее тело, как у гимнастки. А у тебя? - он снова, с брезгливым любопытством, окинул меня взглядом. - Складки, целлюлит, обвисшая грудь… Я не могу, понимаешь? Физически не могу заставить себя прикоснуться к тебе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Каждое слово было новым витком пытки. Он не просто констатировал факт. Он смаковал мою неполноценность, мою уродливость.

- Я подаю на развод, - огорошил он следующим предложением, сказанным таким будничным тоном, словно сообщал, что заказал пиццу. - Оформлю все в первые же рабочие дни после праздников.

У меня подкосились ноги. Я схватилась за ручку двери.

- Денег на первое время оставлю, - продолжил он. – Тебе же надо где-то жить. Считай это отступными.

Отступными. За восемь лет жизни. За три убитые попытки подарить ему ребенка. За мою растоптанную любовь.

- И, Галина, сделай одолжение, - он повернулся ко мне, с бокалом в руке. - Начни, наконец, следить за собой. Хотя бы ради самоуважения. А то скоро и на улицу будет стыдно выйти.

Он отхлебнул виски. Его спокойствие было оглушительным. Я ждала криков, скандала, оправданий. Но получила лишь холодный, расчетливый приговор.

Я больше не могла здесь находиться. Воздух был отравлен. Я развернулась и, почти бегом, бросилась к лифту, по пути уронив тот самый подарочный пакет. Он шлепнулся на ковер, и я даже не остановилась.

В лифте я смотрела на свое отражение в полированных стенках. Заплаканное, опухшее лицо. Расплывшаяся фигура в бесформенном пальто. Он был прав. Я была уродкой. Жирной, никчемной уродиной, которую бросить - самое правильное решение.

Я выбежала на улицу. Мороз ударил по мокрым щекам, обжигая. Люди спешили по своим делам, с пакетами, подарками, улыбками. А мой мир только что рухнул. Окончательно и бесповоротно.

Я шла, не разбирая дороги, и тихо, беззвучно рыдала. Слезы замерзали на ресницах. Я осталась совсем одна. Без мужа. Без надежды на семью. Без будущего. И с уродливым, ненавистным телом, которое и стало причиной всего этого кошмара.

Глава 3

Григорий

Тридцать первое декабря. Я проснулся от того, что в щель между шторами ударил луч зимнего солнца, ослепительно яркий и беспощадный. Он выхватывал из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе, и контуры мебели, казавшиеся чужими и ненужными. Как и все в этом доме. Сознание вернулось ко мне с привычной, тошнотворной волной. Не просто пробуждение. Возвращение. Возвращение в реальность, где ее нет. Где сегодня вечером корпоратив. Где нужно надевать маску и изображать жизнь.

Я заставил себя встать с кровати. Холодный паркет обжег босые ступни. Я не спал в нашей спальне с тех пор, как ее не стало. Эта комната, гостевая, была моей кельей - минималистичной, безликой, без намека на личные вещи. Так было проще. Меньше напоминаний. На тумбочке лежала единственная книга, которую я не мог заставить себя открыть, - сборник стихов, подаренный ею в прошлом году. Корешок был обращен к стене, словно упрек.

В душе я стоял под ледяными струями, пока кожа не покрылась мурашками, а тело не затряслось от холода. Физический дискомфорт был желанной альтернативой душевному. Я смотрел на запотевшее стекло и видел смутные очертания своего отражения - высокого, широкоплечего мужчины с пустым взглядом. Скала. Так меня называла Элеонора. Иногда мне казалось, что я не скала, а айсберг: небольшая, видимая часть - бизнес, власть, контроль, а под водой - гигантская глыба замерзшей, невысказанной боли. Боль, которая кристаллизовалась где-то в районе солнечного сплетения и отзывалась тупым гулом при каждом неверном движении мысли.

За завтраком я в очередной раз отодвинул тарелку с идеальным омлетом. Выпил черный кофе. Горечь была единственным вкусом, который я еще различал. Зазвонил телефон. Я знал, кто это.

-Григорий, доброе утро. - Голос Элеоноры был бодрым, как у диктора новостей. - Напоминаю, сегодня в семь вечера. Ты готов к своему выходу?

- Я не актер, Эля. Я приду, посижу и уйду.

- Отлично. Но для «посижу» тебе нужен соответствующий вид. И правильный настрой. Ты помнишь про наш маленький сюрприз?

Снегурочка. Это слово повисло в воздухе, вызывая раздражение. Глупая, пошлая затея.

- Помню. И до сих пор считаю это идиотизмом.

- Это - элемент шоу, Григорий. Людям нужно отвлечься. И тебе, если честно, тоже. Она приедет в семь тридцать. Молодая, симпатичная девушка. Постарайся не смотреть на нее, как на вражеского шпиона.

Молодая, симпатичная девушка. Фраза вызвала во мне лишь горькую усмешку. Что я мог ей дать? Что мог взять? Мое желание умерло вместе с Ириной. Оно было такой же частью нашей любви, как и все остальное, и я хоронил его с почестями, положив в ту же могилу. Мысль о том, чтобы смотреть на полуобнаженное тело незнакомки, вызывала не возбуждение, а стыд. Измену.

- Я не буду смотреть на нее вообще, - буркнул я.

- Будь проще, Григорий. Всего один танец. Улыбнись. Это всего лишь игра.

Игра. Пока она произносила эти слова, мой взгляд упал на маленькую фарфоровую балерину на каминной полке. Ее подарила Ирина. «Чтобы ты помнил, что в жизни есть место не только работе, но и легкости». Я резко отвернулся, но образ хрупкой танцовщицы, застывшей в вечном пируэте, пронзил меня насквозь, вызвав такую острую боль, что я на мгновение задержал дыхание. Легкость. Она умела ее дарить, как умела дышать. А я так и не научился принимать.

- Ладно, - сдался я, чувствуя, как накатывает знакомая усталость от этого разговора. - Снегурочка так Снегурочка. Буду сидеть и делать вид, что мне интересно.

- Вот и славно. До вечера.

Я положил трубку. Тишина снова сгустилась вокруг, давящая и безмолвная. Я подошел к окну. Москва лежала внизу, подернутая зимней дымкой. Где-то там были люди, которые сегодня вечером будут праздновать, радоваться, целоваться под бой курантов. А я буду сидеть среди них с каменным лицом, терпя присутствие какой-то девушки в костюме Снегурочки. Этот город, сияющий миллионами огней, казался мне гигантской сценой, где каждый играл свою роль, а я забыл не только текст, но и смысл пьесы.

И вдруг, совершенно неожиданно для себя, я поймал себя на мысли: а кто она? Эта самая Снегурочка? Почему она этим занимается? Неужели ей это нравится? Или… или ее, как и меня, что-то загоняет в эту роль? Может, за ее улыбкой тоже скрывается своя боль? Может, она так же, как и я, стоит за кулисами чужого праздника, чувствуя себя живым призраком, обязанным изображать веселье, пока внутри все замирает от одиночества и тоски по чему-то настоящему, что было безвозвратно утрачено?

Мысль была странной, несвойственной мне. Я давно перестал интересоваться внутренним миром людей. Они были функциями, ресурсами, партнерами, конкурентами. Но не живыми душами. Я повторил про себя ее слова, слова Ирины, которые она говорила, когда я слишком уходил в работу: «Смотри глубже, Гриша. В каждом человеке есть история». Возможно, эта Снегурочка - просто еще одна история. Еще одна загубленная жизнь. Как моя. И, возможно, вглядевшись в ее лицо, я увижу не навязчивый атрибут корпоратива, а такого же потерянного человека, и это странным образом поможет мне вынести этот вечер. Не как начальник, обязанный присутствовать, а как наблюдатель, что хоть на йоту, но роднит его с остальным человечеством.

Я медленно подошел к гардеробной. Мой взгляд скользнул по ряду белых сорочек, но рука потянулась к темно-бордовой кашемировой водолазке. Не такая уж большая уступка. Потом к пиджаку - не черному, а темно-серому, почти графитовому. Еще одна маленькая уступка. Каждое из этих решений казалось микроскопическим бунтом против того образа, в который я заключил себя добровольно, - образа монолита, не подверженного слабостям. Но сегодня монолит дал трещину, и сквозь нее сочился тусклый, но упрямый свет любопытства.

Я одевался медленно, будто готовясь не к празднику, а к ритуалу. К экзамену на прочность. Сорок минут. Я выдержу. Я представлял, как буду сидеть в углу, отгороженный от всеобщего веселья невидимой стеной, а она будет порхать между столиками, разбрасывая направо и налево свои улыбки и колкости, и наши взгляды будут встречаться, два одиноких острова в бурлящем океане притворного ликования.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Выходя из дома, я на секунду задержался у зеркала в прихожей. Высокий, строгий мужчина с усталыми глазами. Ничего общего с тем человеком, каким я был раньше. Ни намека на ожидание чуда. Но где-то глубоко внутри, под толщей льда, шевельнулось что-то… любопытство. Не пошлое, не плотское. А человеческое. Простое человеческое любопытство к другой одинокой душе, которую судьба, как и меня, заставила надеть сегодня маску. Маска Снегурочки против маски успешного бизнесмена. Грустный карнавал, где каждый скрывает свое истинное лицо.

«Хорошо, - мысленно сказал я сам себе, выходя на морозный воздух. - Посмотрим. Посмотрим на эту Снегурочку. Глубже».

Глава 4

Галина

Я не помнила, как добралась до дома Кати. Вернее, не до дома, а до ее «апартаментов» - так она называла свою однушку в новостройке на окраине. В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который пробивались его слова. «Жирная версия Ватсона». «Складки, целлюлит, обвисшая грудь». «Ты думала, мужчина может хотеть ЭТО?»

Я билась в истерике в лифте, зажимая ладонью рот, чтобы не выть на весь подъезд. Когда дверь открылась, я почти выпала на площадку и, шатаясь, постучала в знакомую дверь.

Катя открыла почти сразу, будто ждала. На ней был короткий шелковый халат, из-под которого виднелись кружевные трусики. В руке она держала бокал с шампанским. Ее лицо, уставшее, но красивое, сначала озарилось удивлением, а потом мгновенно потемнело.

- Боже мой, Галя! Что случилось?

Она втянула меня внутрь. Я, не в силах вымолвить ни слова, просто рухнула на пол в прихожей, обхватив голову руками. Рыдания снова вырвались наружу, судорожные, разрывающие.

- Он… Он… - я захлебывалась слезами и словами. - С ней! В кабинете! На диване!

Катя не стала ничего спрашивать. Она помогла мне подняться, довела до дивана в гостиной, налила в стакан воды и сунула мне в руки. Ее пальцы были холодными.

- Пей. Мелкими глотками. И дыши. Говори, когда сможешь.

Я пила воду, давилась ею, но постепенно дыхание выравнивалось. И я рассказала. Все. Каждое унизительное слово, каждый брезгливый взгляд. Про Алену с ее гимнастическим телом. Про то, как он назвал меня старухой. Про развод. Про «отступные» в виде нашей же квартиры.

Катя слушала молча, ее лицо становилось все жестче, а в глазах загорались знакомые мне холодные огоньки. Катя была из тех, кого жизнь била не раз, и она научилась бить в ответ. Бывшая танцовщица, а теперь… она называла себя «менеджером по особым поручениям». Я знала, что она организует девушек для богатых клиентов. Знакомила, договаривалась, брала свой процент. Для меня она всегда была просто Катей - подругой, которая в трудную минуту могла приютить, накормить и сказать горькую праву в лицо.

Когда я закончила, она медленно поднялась, подошла к мини-бару и налила мне в стакан коньяку вместо воды.

-Выпей. Трясти перестанет.

Я послушно сделала глоток. Алкоголь обжег, и стало чуть легче.

- Ну что, Галочка, - Катя села напротив, запахнув халат. - Поздравляю. Ты только что избавилась от говна в человеческом обличье. Хороший подарок себе на Новый год сделала.

- Какой подарок? - я смотрела на нее мокрыми, опухшими глазами. - У меня ничего нет! Ни жилья, ни работы нормальной, ни денег. Кредиты за эти дурацкие ЭКО! Куда я денусь? Что мне делать?

Голос снова сорвался на истерику. Паника, холодная и липкая, сжимала горло.

- Делать? - Катя улыбнулась своей колючей, безрадостной улыбкой. - Жить, дура. Начинать с начала. А для начала - заработать денег. Быстро и много.

- Как?! - выдохнула я. - Копирайтинг? Я с него через месяц с голоду помру!

- Я тебе про копирайтинг и не предлагаю, - Катя отхлебнула шампанского. - У меня есть для тебя вариант. Один заказ. Щедрый. Очень.

Я смотрела на нее, не понимая.

- Сегодня вечером, - продолжила она, глядя на меня пристально, - в одном очень дорогом месте нужна Снегурочка. Не аниматор для детей. Стриптиз. Корпоратив для больших шишек.

Слово «стриптиз» повисло в воздухе, как пощечина. Я отшатнулась.

- Ты с ума сошла? Я? Стриптиз? - я замахала руками, будто отгоняя саму эту мысль. - Катя, ты же видишь, на кого я похожа? Я не Алена! Меня там осмеют! Мне же… мне же будет стыдно!

- Стыдно? - Катя фыркнула. - А когда твой муженек трахал ту куклу на своем диване, ему было стыдно? Когда он тебя, свою жену, унижал последними словами, ему было стыдно? Нет, детка. В этом мире стыд - роскошь для тех, у кого все есть. У тебя ничего нет. Значит, и стыдиться нечего. Только выживать.

Ее слова били точно в цель. Я чувствовала себя оголенным нервом.

- Но я не могу… Я не умею…

- Никто не рождается с этим умением. Надень костюм, улыбайся и двигайся. Сними лифчик - сбрось сарафан - останешься в трусах и лифе. Все. Танец на пять минут. А заплатят тебе, как за месяц твоего сидения за компьютером.

Она назвала сумму. У меня перехватило дыхание. Этого хватило бы, чтобы выплатить несколько платежей по кредиту. Чтобы взять паузу и не думать о завтрашнем дне.

- Кто… кто эти люди? - прошептала я.

- Бизнесмены. Топ-менеджеры. Все при деньгах, все приличные. Никто тебя пальцем не тронет. Это не подворотня. Это высокооплачиваемое шоу. И образ Снегурочки - он немного… снимает напряжение. Все же как бы понарошку.

Я сидела, сжимая в руках стакан, и смотрела в стену. Перед глазами стояло лицо Артема. Его брезгливая усмешка. «Сделай одолжение - начни, наконец, следить за собой». А потом - его же слова: «Жирная версия Ватсона».

Ненависть поднялась во мне внезапной, едкой волной. Ненависть к нему. К себе. Ко всей этой жизни, которая завела меня в тупик.

- А если… если я не понравлюсь? Если, будут смеяться? - спросила я, и в голосе моем слышалась детская обида.

Катя внимательно посмотрела на меня. Ее взгляд стал чуть мягче.

- Галя, послушай меня. Мужикам, особенно уставшим от этих тощих моделей, иногда нужно что-то… настоящее. Теплое. Ты не тощая. Ты - женщина. С формами. С грудью, за которую не стыдно, с бедрами, за которые приятно подержаться. Не все это ценят, но те, кто ценят - платят дорого. Поверь мне.

Ее слова были похожи на спасательный круг, брошенный тонущему. Они противоречили всему, что я слышала от Артема. Может быть, он врал? Может быть, он просто искал оправдание своей подлости?

Я закрыла глаза. Я представляла его с Аленой. Их смех. Их тела. А потом я представляла себя - униженную, брошенную, нищую. Отчаяние оказалось сильнее страха. Сильнее стыда. Я открыла глаза и посмотрела на Катю.

- Хорошо, - выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. - Я согласна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5

Григорий

«Бриллиантовый» зал гудел, как гигантский улей. Грохот бессмысленной музыки бил по барабанным перепонкам, низкий бас отдавался в груди неприятной вибрацией. Воздух был спертым и густым - смесь дорогого парфюма, сигарного дыма, запаха горячего фуршета и чего-то еще, животного, первобытного - пота и возбуждения. Этот праздник был тщательно срежиссированным действом, где каждая улыбка, каждый смех имели свой тайминг и громкость, прописанные в невидимом сценарии, от которого меня тошнило. Я сидел за главным столом на небольшом возвышении, словно на троне, которого не желал. Передо мной стоял бокал с коньяком. Я не пил его. Я смотрел на темно-янтарную жидкость, в которой отражались блики хрустальной люстры, и чувствовал, как меня медленно съедает изнутри чувство глубочайшей, всепоглощающей фальши. Каждый смех, долетавший до меня, каждый звон бокалов был напоминанием о пропасти, лежавшей между мной и этим миром показного веселья.

Элеонора, сиявшая в своем строгом, но безупречно сидящем платье, произнесла вступительную речь. Голос ее лился плавно и уверенно, сыпля корпоративными штампами о «команде-семье», «новых вершинах» и «вперед, к победам». Я кивал, изредка поднимая бокал в ответ на обращенные ко мне тосты. Моя улыбка была вырезана из дерева. Я ловил себя на том, что мысленно повторяю отдельные фразы за ней, как запрограммированный автомат, и от этого осознания становилось еще горше. Вся эта мишура успеха была ничем иным, как дорогой оберткой, скрывающей пустоту, которая разъедала меня изнутри, год за годом, превращая в безжизненный манекен.

Взгляд скользил по залу. Десятки лиц. Мои сотрудники. Одни - амбициозные и голодные, другие - уставшие и поникшие, третьи - уже изрядно выпившие и громко смеющиеся. Все они играли свои роли. Я ловил на себе их взгляды - подобострастные, пытливые, пьяно-благодарные. Ни в одном из них не было искры настоящего, человеческого контакта. Я был для них иконой, идолом, источником благ, но не человеком. Они боялись меня, уважали или хотели использовать, но ни один не видел за этой маской того, кто я есть на самом деле - израненную, истерзанную душу, которая отчаянно ищет покоя. Мне вдруг страстно захотелось крикнуть, сорваться с места и разнести вдребезги всю эту бутафорскую роскошь, чтобы посмотреть, что останется под ней - живая плоть или лишь пыль и прах.

Я поднес бокал к губам и сделал небольшой глоток. Коньяк обжег горло, разлился теплом по желудку, но не принес ни расслабления, ни удовольствия. Он был просто еще одним элементом ритуала. Мысленно я отсчитывал минуты. Прошло двадцать. Осталось двадцать. Потом можно будет уйти в тишину своего кабинета, скинуть эту маску и остаться наедине со своей привычной, почти комфортной тоской. В этом одиночестве не было радости, но была горькая правда, к которой я уже привык, как к хронической болезни. Она не обманывала и не требовала улыбок.

И вот музыка сменилась. Стала более ритмичной, нарочито соблазняющей. Погас верхний свет, и зал погрузился в полумрак, нарушаемый лишь синей и белой подсветкой. Шум голосов стих, сменившись оживленным гулом. Элеонора, сидевшая рядом, обернулась ко мне с многозначительной улыбкой.

-А сейчас, Григорий, наш маленький сюрприз. Наслаждайтесь.

Из-за кулис на центральный подиум вышла она. Снегурочка. Бело-голубой парик. Короткий, переливающийся блестками сарафан, больше похожий на купальник. Уродливые белые сапожки до колен. Стандартный, дешевый образ для подобных шоу. Я внутренне поморщился, готовясь к очередному акту унизительного зрелища, где женщина выставляется напоказ, а толпа пьяных мужчин воспринимает это как должное.

И сначала я почувствовал лишь волну разочарования и легкого отвращения. Вот и все? Очередная пластмассовая кукла, которую привезли для развлечения толпы? Я уже готовился отвести взгляд, углубиться в созерцание своего бокала, как вдруг мой взгляд поймал ее глаза. И все внутри меня перевернулось.

Она была не похожа на тех, кого я видел раньше. Ее движения были не развязными и не соблазняющими, а какими-то… заученными, деревянными. Она шла, держась прямо и неестественно, будто не танцевала, а выполняла тяжелую, унизительную работу. И ее лицо…

Под густым слоем грима, под налепленными блестками было видно абсолютно другое. Ее глаза, огромные и темные, были полны такого немого, животного ужаса, что у меня сжалось сердце. Она смотрела поверх голов, в никуда, и ее натянутая улыбка была похожа на оскал боли. Она была не просто не в своей тарелке. Она была в аду. И она пыталась из него выбраться, выполняя эти жалкие, стыдные для нее движения. Каждый взмах ее руки, каждый поворот головы казались криком о помощи, который никто, кроме меня, не слышал.

Я не мог оторвать от нее взгляда. Внезапно я перестал видеть костюм, парик, блестки. Я видел только ее. Молодую женщину, чья боль была настолько явной, настолько оголенной, что она била через край, затмевая всю пошлость происходящего. В ее глазах я увидел то, что годами видел в зеркале - отчаяние, потерю, стыд за самого себя. Это было словно смотреть на собственное отражение, искаженное гримом и париком, но оттого еще более правдивое и пугающее. В этом зале, полном притворства, только двое из нас были по-настоящему реальны - я и эта переодетая девушка, замурованная в своем кошмаре.

И тогда со мной случилось нечто необъяснимое. Не просто жалость. Не просто сочувствие. Это было что-то гораздо более глубокое и мощное. Почти мистическое узнавание. Я смотрел на нее и видел родственную душу. Другого одинокого, сломленного человека, запертого в своей клетке. И сквозь всю эту боль, сквозь ледяную пелену тоски, которая сковала меня на долгие три года, пробилось что-то теплое, живое и пугающе реальное. Влечение. Острое, физическое, животное влечение. Не к Снегурочке. К ней. К этой женщине за маской. Мне вдруг, с неистовой силой, захотелось прикоснуться к ней. Не как к объекту желания, а как к живому, страдающему существу. Заслонить ее от этих глаз, увести отсюда, спрятать. Мое сердце забилось с непривычной частотой. Ладони стали влажными. Я даже не заметил, как разжал пальцы, и бокал с коньяком чуть не выскользнул у меня из руки. Во мне проснулся не просто мужчина, а защитник, чье единственное желание - оградить эту незнакомку от унижения, в котором я сам был косвенно виновен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я видел, как она, выполняя какой-то элемент танца, чуть не споткнулась. Ее взгляд на секунду метнулся по залу, полный паники, и встретился с моим. В этот миг что-то щелкнуло. Она увидела, что я смотрю. Не как все - оценивающе, похотливо. А видя. Видя ее. Настоящую. И в ее глазах мелькнул не просто испуг, а что-то еще - вопрос, недоумение, может быть, слабая искра надежды. И этого было достаточно. Тот тихий внутренний голос, который я услышал утром, заговорил снова, теперь уже громко и повелительно. Забери ее. Сейчас же.

Мысль была безумной. Абсурдной. Но она была единственно верной. Мой мозг, привыкший просчитывать ситуации на много ходов вперед, заработал с бешеной скоростью. Как? Как вырвать ее из этого позорища, не устроив скандала? Как сделать это быстро и незаметно? И тут решение пришло само. Простое и гениальное. Я резко, но без суеты, поднялся из-за стола. Мои движения были резкими, но внутренне я был спокоен, как никогда - я нашел выход из тупика, в котором находился сам, и теперь должен был помочь выбраться ей.

-Что-то не так? - тут же встревожилась Элеонора. Ее голос прозвучал как назойливый комариный писк, не способный отвлечь меня от главной цели.

-Воздуха мало. Выйду на минутку, - бросил я ей и направился к выходу из зала, стараясь идти спокойно, хотя каждое мое волокно трепетало от нетерпения и адреналина. Я не оглядывался, чувствуя на спине ее удивленный и слегка обеспокоенный взгляд.

Выйдя в коридор, я достал телефон. Мои пальцы сами набрали номер начальника службы безопасности отеля, человека, который был мне обязан многим. Тишина коридора после оглушительного гула зала была оглушающей, и в этой тишине мое решение казалось еще более сумасшедшим и безрассудным.

Но иного выхода не было - я не мог просто подойти и увести ее под восторженные улюлюканья толпы. Мне нужен был хаос, чтобы в суматохе никто не заметил нашего исчезновения.

- Иван, это Григорий, - сказал я, заглушая голосом грохочущую из-за дверей музыку. - Слушай внимательно. Через тридцать секунд я хочу слышать пожарную тревогу в «Бриллиантовом» зале. Да, ложную. Никаких вопросов. Последствия беру на себя. Всю ответственность. Включай.

Я положил трубку. Сердце колотилось, как молот. Я прислонился к стене, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я только что совершил нечто совершенно иррациональное. Я использовал свои власть и связи для чего-то личного. Впервые за долгие годы. И впервые за эти долгие годы я почувствовал не вину, а странное, щемящее предвкушение. Предвкушение встречи. Предвкушение возможности спасти не только ее, но, возможно, и самого себя от этого ледяного одиночества, в котором я добровольно заточил себя после утраты.

Глава 6

Галина

Ад. Это было единственное слово, способное описать происходящее. Оглушительная музыка, впивающаяся в виски. Ослепляющий луч софита, выхватывающий меня из темноты и выставляющий на всеобщее обозрение. И десятки глаз. Мужских глаз. Они скользили по моим ногам, бедрам, груди, как по товару на полке. Оценивающие, холодные, пьяные.

Я двигалась на автомате, заученные движения, которые мы с Катей за полчаса до выхода повторили раз десять. Улыбка. Улыбайся, Галя. Но губы не слушались, вытягиваясь в жалкую, дрожащую гримасу. Внутри все сжималось в один сплошной, болезненный комок стыда.

«Ты - женщина. С формами. Не все это ценят, но те, кто ценят - платят дорого». Слова Кати звенели в ушах, но здесь, под этими взглядами, они казались насмешкой. Я видела их спутниц - худых, длинноногих, с идеальными масками лиц. А я… я была пухлой Снегурочкой, нелепой и чужой на этом празднике жизни.

Мой взгляд, стеклянный от ужаса, скользил по залу, стараясь ни на ком не задерживаться. И тут я увидела его. Того, кто сидел во главе стола. Высокий, мощный, с лицом, высеченным из гранита. Он не улыбался. Не подпевал. Не хлопал. Он просто смотрел. Но не на мое тело. Он смотрел мне в глаза. Прямо, пристально, почти невидящим взглядом, в котором читалась… что? Не похотливость. Не оценка. Что-то другое. Что-то тяжелое и знакомое.

От его взгляда стало еще страшнее. Я сбилась с ритма, чуть не споткнулась о свой же дурацкий сапог. И в этот миг наш взгляд встретился. По-настоящему. Он длился всего секунду, но в нем промелькнула вечность. В его глазах я увидела нечто, от чего похолодело внутри. Я увидела боль. Такую же глубокую и безысходную, как моя собственная. Это было словно удар током - ослепительное, шокирующее узнавание.

Я резко отвела глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар. Сердце колотилось где-то в горле. Кто он? Почему он смотрит на меня так, будто видит насквозь? Будто знает все мои унижения, всю мою боль?

И тут мир взорвался. Оглушительный, пронзительный вой сирены врезался в музыку и разорвал ее в клочья. Свет погас, остались лишь мигающие красные лампочки, бросающие кровавые блики на искаженные страхом лица. Крики. Грохот. Толпа, бывшая еще минуту назад веселой и развязной, превратилась в стадо испуганных животных, бросившихся к выходу.

Я застыла на месте, парализованная. Пожар? По-настоящему? Сквозь гам я услышала чей-то крик: «Калитка! Выход через служебный вход!» Люди хлынули в другую сторону, увлекая меня за собой. Я, как щепка, попала в этот поток, прижимая к груди свои сапожки - единственное, что связывало меня с этим кошмаром.

И вдруг чья-то сильная рука схватила меня за локоть и резко выдернула из толпы. Я вскрикнула от неожиданности и обернулась. Передо мной был он. Тот самый мужчина. Его лицо в мигающем алом свете казалось суровым и неумолимым.

- За мной, - сказал он. Его голос был низким, властным и не допускающим возражений.

Я попыталась вырваться, но его хватка была как стальная.

-Я не могу… Мне надо… Меня ждут… - залепетала я, не в силах вымолвить связную мысль.

- Вам не заплатят за выступление, - отрезал он, глядя прямо на меня. Его взгляд был ледяным, но в самой его интонации я почувствовала не угрозу, а… странную уверенность. - Я помогу. Идите.

Если меня сейчас найдут, растерянную и перемазанную, в этом идиотском парике… Катя говорила, клиенты очень щепетильны. Им нужен идеальный образ. Мне не заплатят. Мысль о том, что я прошла через весь этот ужас зря, что я останусь ни с чем, оказалась сильнее страха перед незнакомцем. Я кивнула, не в силах выговорить ни слова.

Он развернулся и повел меня по пустынному, мигающему красным светом коридору. Я бежала за ним, спотыкаясь, чувствуя, как подошвы моих сапог липнут к полу. Мы свернули за угол, и он приложил электронный ключ к панели у неприметной двери. Дверь открылась, впустив нас в тишину и полумрак.

Это был кабинет. Огромный, с большим окном, за которым лежала вся освещенная Москва. Здесь не было ни воя сирен, ни криков. Только тихий гул города где-то внизу. Он закрыл дверь, и наступила полная тишина. Я стояла посреди комнаты, дрожа всем телом, все еще сжимая в руках свои сапоги. Он подошел к барной стойке, налил в стакан воды и протянул мне.

- Пейте.

Я взяла стакан дрожащими руками и сделала несколько мелких глотков. Вода была прохладной и свежей. Я почувствовала, как немного прихожу в себя.

- Спасибо, - прошептала я, не решаясь поднять на него глаза.

- Присядьте, - он указал на кожаный диван.

Я послушно опустилась на край, чувствуя себя нелепо в своем коротком сарафане и растрепанном парике. Он сел в кресло напротив, откинулся на спинку и внимательно, без спешки, рассматривал меня. Мне захотелось провалиться сквозь землю.

- Меня зовут Григорий, - наконец сказал он. - Это мой кабинет.

- Галина, - выдохнула я.

- Галина, - повторил он, и мое имя в его устах прозвучало как-то особенно, весомо. - Вы… очень грустная Снегурочка.

От этих слов во мне что-то оборвалось. Вся фальшь, вся броня, которую я так старательно выстраивала, рассыпалась в прах. Губы задрожали, и я, стиснув зубы, попыталась сдержаться. Но не вышло. Тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как по пальцам стекают горячие слезы.

- Мне… мне так стыдно, - выдавила я сквозь рыдания. - Я не должна была… Я не хотела этого…

- Тогда зачем? - его голос был спокоен, без осуждения. Просто вопрос.

И я рассказала. Все. Как застала мужа. Какие слова он говорил. Про Алену с ее идеальным телом. Про долги. Про отчаяние, которое загнало меня в этот костюм. Я говорила, рыдая, срываясь, и он молча слушал. Не перебивая. Не давая советов. Просто слушал.

Когда я закончила, в комнате снова воцарилась тишина. Я сидела, сгорбившись, и вытирала лицо ладонями, размазывая грим и слезы.

- Он - подлец, - тихо, но очень четко произнес Григорий.

Я подняла на него глаза. Он смотрел не на меня, а в окно, на огни города. Его лицо было напряженным.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- А вы… - он перевел взгляд на меня, и в его глазах снова мелькнуло то самое неуловимое узнавание. - Вы просто пытаетесь выжить. В этом нет ничего постыдного.

Эти простые слова подействовали на меня сильнее любой жалости. Они были как бальзам на израненную душу. В них не было осуждения. Было понимание.

Я посмотрела на него - по-настоящему посмотрела. На его усталое, сильное лицо. На глаза, в которых жила такая же боль, как и в моих. На этого незнакомца, который выхватил меня из ада и сейчас сидел напротив, слушая мою исповедь. И впервые за этот бесконечно долгий день я почувствовала не боль, не стыд, не страх. А странное, щемящее чувство облегчения. Я была не одна.

Глава 7

Григорий

Она сидела на моем диване, съежившись, как птенец, выпавший из гнезда. Слезы медленно высыхали на ее щеках, оставляя дорожки на размазанном гриме. В свете торшера ее лицо казалось хрупким и по-детски беззащитным. Она только что выплеснула свою боль, и теперь в ее глазах стояла пустота, смешанная со стыдом.

Я молчал. Слова ее мужа звенели в моих ушах, вызывая знакомое, едкое чувство ярости. «Жирная версия Ватсона». «Складки, целлюлит». Как можно так говорить с женщиной? С человеком, которого ты когда-то любил? Я смотрел на нее и не видел ничего из того, что описывал этот ничтожный человек. Я видел мягкие, округлые плечи. Пышную грудь, высоко поднятую и упругую, вырывавшуюся из тесного лифа костюма. Плавный изгиб бедер, обещавший нежность и тепло. Она была… настоящей. Женственной. И от этого мое давно уснувшее желание проснулось с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

- Вам… вам, наверное, смешно, - тихо проговорила она, не глядя на меня.

-Нет, - мой голос прозвучал хрипло. - Мне не смешно. Мне… понятно.

Она подняла на меня глаза, удивленные.

-Понятно?

Я встал, подошел к барной стойке и налил себе виски. Рука дрожала. Я сделал большой глоток, чувствуя, как огонь растекается по жилам, придавая смелости.

- Моя жена умерла, - сказал я, глядя в темно-янтарную жидкость в стакане. - Три года назад. Рак. Она угасала медленно, и я мог только смотреть. Держать ее за руку. И молиться, чтобы это поскорее закончилось. А когда закончилось… я остался один. В большом, пустом доме. С работой, которая потеряла смысл.

Я обернулся к ней. Она смотрела на меня, затаив дыхание. В ее глазах не было жалости, которую я так ненавидел. Было понимание. То самое, которого мне так не хватало все эти годы.

- Я не прикасался к женщинам с тех пор, - признался я, и это прозвучало как самое страшное и самое честное признание в моей жизни. - Думал, что не смогу. Что это будет измена. Ее памяти. Самому себе.

Я подошел к дивану и сел рядом с ней, но не близко. Ощущая исходящее от нее тепло.

- А сегодня… когда я увидел вас… - я запнулся, подбирая слова. - Я увидел не Снегурочку. Я увидел боль. Такую же, как моя. И мне… мне захотелось не просто помочь. Мне захотелось прикоснуться. Чтобы заглушить свою. Вашей.

Она не отшатнулась. Не убежала. Она слушала, и ее грудь высоко вздымалась в такт учащенному дыханию.

- Я не знаю, что сейчас делаю, Галина, - прошептал я, глядя в ее темные, полные слез глаза. - Это неправильно. Безумно. Но я не могу иначе.

Я медленно, давая ей время отстраниться, протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа была горячей, влажной от слез. Она вздрогнула, но не отпрянула. Ее глаза закрылись, и она бессильно прижалась щекой к моей ладони. Этот простой жест доверия сломал последние преграды.

Я наклонился и прикоснулся губами к ее губам. Сначала легко, почти несмело. Она ответила. Ее губы были мягкими, податливыми, солеными от слез. Потом поцелуй стал глубже, отчаяннее. В нем было не просто желание. В нем была вся наша накопленная боль, все одиночество, вся ярость на несправедливый мир.

Я снял с нее дурацкий парик и отшвырнул в сторону. Ее собственные волосы, темные и слегка вьющиеся, выбились из-под сетки и падали на плечи. Я запустил в них пальцы, и они оказались невероятно мягкими.

- Григорий… - прошептала она, и мое имя на ее устах прозвучало как заклинание.

Я помог ей встать и, не прерывая поцелуя, повел к своему рабочему столу, смахнул на пол бумаги и посадил ее на край. Она сидела, запрокинув голову, а я стоял между ее ног, целуя ее шею, ключицы, срывая с нее этот блестящий сарафан. Под ним оказался простой бежевый лиф, туго сдерживающий ее пышную грудь. Я расстегнул его одним движением, и она выплеснулась в мои ладони. Тяжелая, теплая, идеальная. Я склонился и взял в рот один сосок, потом другой. Она вскрикнула и вцепилась пальцами мне в волосы, прижимая сильнее.

Ее руки дрожали, когда она снимала мою водолазку, потом принялась за ремень. В ее прикосновениях не было искусности, только жадная, отчаянная потребность. Мы были двумя голодными зверями, нашедшими друг друга в пустыне.

Когда мы оказались обнаженными, я на мгновение замер, глядя на нее. При свете торшера ее тело было похоже на картину старых мастеров - мягкие, плавные линии, соблазнительные изгибы, бархатистая кожа. Никаких недостатков. Только женственность. Та самая, что так пугала ее мужа-идиота и что сводила меня с ума.

- Ты прекрасна, - хрипло выдохнул я, и это была единственная правда в ту ночь.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными страха и желания. Я поднял ее на руки - она оказалась удивительно легкой - и перенес на диван. Мы оказались на нем вместе, в сплетении тел, в паутине поцелуев и прикосновений. Мои руки скользили по ее бокам, ощущая упругость, по ее бедрам, лаская их округлость. Каждый ее вздох, каждый стон были для меня откровением. Я забыл, каково это - быть желанным. Забыл, каково это - желать так, чтобы все внутри горело.

Я вошел в нее медленно, давая ей привыкнуть. Она была тесной и влажной. Ее глаза закатились, губы приоткрылись в беззвучном стоне. Я замер, чувствуя, как ее тело обволакивает меня, принимает. Потом она обвила меня ногами, притягивая глубже, и это стало сигналом. Это не был нежный, любовный акт. Это было слияние двух бурь. Двух одиноких ураганов, столкнувшихся в одной точке. Я двигался в ней резко, почти грубо, а она отвечала такой же яростной страстью, впиваясь ногтями мне в спину, прикусывая губу, чтобы не кричать. Мы пытались слиться в одно целое, стереть границы, забыться, уничтожить боль физическим наслаждением. Каждый толчок был вызовом прошлому. Каждый ее стон - отрицанием одиночества.

Я чувствовал, как нарастает напряжение внизу живота. Ее тело сжалось вокруг меня в серии судорожных спазмов, она закричала, запрокинув голову, и ее внутренняя дрожь стала последней каплей. Я с рыком достиг пика, изливая в нее все свое отчаяние, всю накопленную за годы пустоту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тишина. Тяжелое, прерывистое дыхание. Стук сердца в ушах. Я лежал на ней, чувствуя, как ее грудь быстро вздымается подо мной. Пахло кожей, сексом и слезами. Я медленно отстранился. Она лежала с закрытыми глазами, но по ее вискам снова текли слезы. Тихие, беззвучные.

- Прости, - прошептал я, чувствуя внезапный укол стыда. - Я… я не хотел…

Она открыла глаза и посмотрела на меня. И в ее взгляде не было упрека.

-Не надо извинений, - ее голос был хриплым. - Я… я тоже этого хотела. Спасибо.

Она потянулась и прикоснулась к моей щеке. Ее пальцы были теплыми. И в этот миг я понял, что случилось что-то большее, чем просто секс. Мы не просто заглушили боль. Мы нашли в другом понимание. Причастились друг другу, как единственному спасению в тонущем мире.

Я обнял ее, прижал к себе, и мы лежали так в тишине моего кабинета, за окном которого все так же холодно сияла Москва. Две сломанные души, нашедшие друг в друге пристань. Пусть на одну ночь. Пусть это было безумием. Но это безумие было единственным, что имело смысл за последние три года.

Глава 8

Галина

Сознание возвращалось обрывками. Сначала - ощущение тепла. Тяжелого, мужского, живого тепла вдоль всей спины. Потом - запах. Незнакомый, терпкий, с нотками дорогого мыла, кожи и чего-то еще, глубокого и мускусного. Запах него. Григория. Я лежала, не открывая глаз, пытаясь осмыслить реальность. Я была не в своей постели. Не на диване у Кати. Я была в огромном, полутемном кабинете, на широком кожаном диване, и мощная рука лежала на моем боку, прижимая меня к твердому, горячему телу за спиной.

Память накатила волной, обжигающей и стыдной. Танец. Вой сирены. Его властный взгляд. «За мной». Исповедь в слезах. И потом… потом та самая ночь. Вспышка. Взрыв. Безумие, в котором не было ни капли стыда, а только жадная, отчаянная потребность забыться, прикоснуться, почувствовать себя живой.

Я прикоснулась пальцами к коже на животе. К той самой коже, которую Артем называл дряблой, покрытой растяжками. Под его ладонями, под его губами она горела. Он касался ее с таким благоговением, будто это был шелк, а не то, что есть. Он смотрел на мое тело не с брезгливостью, а с голодом. С восхищением.

Стыд пришел сейчас. Горячий, едкий. Что он теперь подумает обо мне? Что я - простушка, которую так легко купить, спасти и уложить в постель? Я осторожно попыталась отодвинуться, но его рука непроизвольно сжалась, удерживая меня.

- Не уходи, - его голос, хриплый от сна, прозвучал у самого моего уха.

Я замерла. Он не спал.

- Я… мне надо… - я сама не знала, что мне надо. Убежать? Умыться? Исчезнуть?

Он перевернул меня на спину. В сером свете утра, пробивавшемся сквозь жалюзи, его лицо казалось уставшим, но спокойным. Он смотрел на меня не как на случайную связь, а с какой-то непонятной, глубокой серьезностью.

- Как ты? - спросил он тихо.

Этот простой вопрос обезоружил. Никто не спрашивал меня «как ты» так, будто действительно хотел знать ответ. Не «как дела», не «как самочувствие». А именно - «как ты?». Как твоя душа после всего этого?

- Не знаю, - честно выдохнула я. - Стыдно. И… не стыдно одновременно. Я не понимаю.

Он кивнул, как будто понял это противоречивое чувство как никто другой.

- Мне тоже, - признался он. - Но больше - не стыдно.

Он приподнялся на локте, и его взгляд скользнул по моему лицу, по плечам, по груди. Под этим взглядом я не чувствовала себя голой. Я чувствовала себя… увиденной. По-настоящему.

- Ты не представляешь, как ты прекрасна, Галина, - сказал он, и в его голосе не было лести. Была констатация факта. - Твоя кожа, твои формы… Это сводит с ума.

От этих слов внутри у меня что-то оборвалось. Горло сжало. Я отвернулась, чтобы он не видел навернувшихся слез.

- Мой муж… Артем… он говорил, что я…

- Твой муж - слепой идиот, - мягко, но твердо перебил он. - Он не видел сокровища, которое держал в руках. И он потерял его.

Он не стал ждать ответа. Поднялся с дивана, и я невольно залюбовалась его фигурой - высокой, мощной, с рельефом мышц, проступающим под кожей. Он не был юношей. Он был мужчиной в полном расцвете сил. И этот мужчина только что провел ночь со мной. Он открыл шкаф и достал оттуда халат, мужской, видимо, он иногда ночевал на рабочем месте.

-Надень. Пойдем, я покажу тебе, где можно привести себя в порядок.

Я послушно надела. Ткань пахла им. Халат был огромным на мне, но я чувствовала себя защищенной.

Григорий провел меня в смежный с кабинетом гардеробный блок, где была небольшая, но роскошная душевая. Пока я стояла под струями почти горячей воды, смывая с себя остатки грима, липкий блеск и запах вчерашнего страха, я пыталась осмыслить происходящее. Кто он? Зачем все это? Была ли это просто одна ночь? Порыв милосердия? Или что-то большее?

Вернувшись в кабинет с влажными волосами, я застала его у барной стойки, уже полностью одетого в свежее. Он разговаривал по телефону, но сразу же положил трубку.

- Голодна? Я заказал завтрак.

- Спасибо, - пробормотала я, чувствуя себя не в своей тарелке. - Но мне, наверное, уже пора. Я вас и так достаточно отвлекла.

Он подошел ко мне, и его лицо стало серьезным.

-Куда ты пойдешь, Галина? К подруге?

Я опустила глаза. Да, вариантов у меня не было.

- У меня есть предложение, - сказал он. - Деловое. И… гуманитарное, если хочешь.

Я смотрела на него, не понимая.

- Я не могу отпустить тебя обратно в ту жизнь. Не после того, что было. Не после того, что я узнал. И дело не только в вчерашней ночи. Дело в тебе. - Он сделал паузу, подбирая слова. - У меня есть свободные апартаменты. Недалеко отсюда. Чистые, безопасные. Ты можешь пожить там. Столько, сколько захочешь. Пока не встанешь на ноги. Пока не решишь, что делать дальше.

Я отшатнулась.

-Я не могу принять от вас такие подарки! Мы… мы совсем недавно знакомы!

- Это не подарок, - покачал головой он. - Это рациональное решение. Тебе нужен кров и время. Мне… - он запнулся. - Мне нужно знать, что с тобой все в порядке. Это чистой воды эгоизм, поверь. И это не бесплатно.

- В каком смысле? - насторожилась я.

- В смысле работы. Ты ищешь способ зарабатывать? Я могу предложить тебе должность в моей компании. Ты же копирайтер? У нас большой отдел маркетинга. Ты сможешь работать, иметь стабильный доход. И жить в тех апартаментах. Это будет твоей зарплатой авансом. Никаких обязательств, кроме рабочих.

Он говорил спокойно, деловым тоном, но в его глазах я видела не бизнесмена, а того самого мужчину, который смотрел на меня прошлой ночью. Он предлагал мне спасение. И плацдарм. Выход из тупика.

Мысль была ошеломляющей. Бежать от Кати, от ее сомнительных «заказов». От долгов. От памяти об Артеме. Начать все с чистого листа. С работой. С безопасным домом.

- Почему? - прошептала я. - Почему вы это делаете? Из жалости?

Он подошел совсем близко и положил руку мне на плечо. Его прикосновение было твердым и теплым.

-Я уже сказал. Я не могу отпустить тебя. После вчерашнего… я просто не могу. И дело не в жалости. А в том, что я наконец-то почувствовал что-то настоящее. И не хочу это терять. Давай хотя бы попробуем. Как два взрослых человека, которые помогли друг другу выжить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В его словах была такая необоримая, спокойная сила, что все мои возражения рассыпались в прах. Страх боролся с надеждой. Стыд - с благодарностью. Я посмотрела на него - на этого незнакомца, который за одну ночь перевернул всю мою жизнь. Он не давал пустых обещаний. Он предлагал руку и реальный шанс. И я поняла, что у меня нет выбора. Или есть, но он очевиден. Я медленно кивнула.

-Хорошо, - выдохнула я. - Я согласна.

На его лице впервые за утро появилось что-то похожее на улыбку. Не широкая, но настоящая.

-Отлично. Тогда позавтракаем, а потом я отвезу тебя. Ты сможешь забрать свои вещи. Я предоставлю машину.

Он повернулся, чтобы распаковать принесенный завтрак, а я стояла посреди его кабинета, в его рубашке, и понимала, что моя жизнь только что сделала резкий, немыслимый поворот. Я была больше не брошенной женой. Я была… спасенной. Взятой под защиту. И глядя на его широкую спину, я впервые почувствовала не страх перед будущим, а дрожащий, неуверенный, но живой лучик надежды.

Глава 9

Григорий

Мы стояли посреди гостиной в моих свободных апартаментах, и ее благодарный поцелуй медленно перерос во что-то большее. Ее губы были мягкими и чуть дрожащими, но уже не от страха, а от нарастающего желания. Я ответил ей, углубляя поцелуй, чувствуя, как трепещут ее ресницы у моей щеки.

Мои руки скользнули под ее свитер, коснувшись горячей, шелковистой кожи на талии. Она вздохнула, выгибаясь навстречу, и ее пальцы вцепились в складки моей рубашки. Я медленно, давая ей возможность остановить, стал поднимать свитер. Она помогла мне, подняв руки, и сбросила его на пол. Под ним оказался простой хлопковый лиф. Сквозь тонкую ткань я видел темные ореолы ее напрягшихся сосков.

Я обхватил ее грудь ладонями - тяжелую, пышную, идеально лежащую в руках. Ее сосок тут же отозвался, затвердев под моим пальцем сквозь ткань. Она вскрикнула, коротко и прерывисто, и запрокинула голову. Я наклонился и губами, сквозь хлопок, взял этот твердый бугорок. Она задрожала, ее руки вцепились мне в волосы, прижимая сильнее.

- Гриша… - прошептала она, и это было уже не «Григорий». Это было сдавленное, хриплое признание.

Я расстегнул джинсы на ней, и они тяжело упали на пол. Она стояла передо мной в лифе и простых белых трусиках, дыша часто-часто, и смотрела на меня распахнутыми, темными от возбуждения глазами. Я снял с себя рубашку, ремень, брюки. Ее взгляд скользнул по моему телу, и в нем не было ни страха, ни неуверенности - только жадное, женское любопытство и одобрение.

Я поднял ее на руки и перенес на широкий диван. Он был жестковат, но сейчас это не имело значения. Я лег рядом, продолжая целовать ее, лаская ее грудь, живот, округлые, соблазнительные бедра. Мои пальцы нашли резинку ее трусиков и медленно стянули их. Она помогла мне, приподняв бедра, и на мгновение застыла, полностью обнаженная, под моим взглядом.

- Ты так прекрасна, - хрипло сказал я, и это была не лесть, а констатация факта, вырвавшаяся из самой глубины души. - Каждая твоя линия… каждый изгиб…

Я склонился между ее ног. Она вздрогнула и попыталась сомкнуть колени.

-Нет… не надо… - прошептала она, и в голосе слышалась старая, въевшаяся неуверенность.

- Надо, - тихо, но настойчиво сказал я, мягко раздвигая ее бедра. - Я хочу. Дай мне.

Я прикоснулся губами к самой сокровенной части ее. Она вскрикнула, ее тело выгнулось на диване. Я был медленным и внимательным, изучая ее вкус, ее реакцию. Находил языком тот чувствительный бугорок и ласкал его, то кружа, то слегка посасывая. Ее пальцы впились мне в плечи, ее бедра начали двигаться в такт моим ласкам. Тихие, прерывистые стоны становились все громче, отчаяннее.

- Гриша… я сейчас… не могу… - она заломила руки, ее ноги сжали мою голову.

Я не останавливался, чувствуя, как все ее тело напряглось, как она замерла на несколько секунд, а потом ее крик, сдавленный и хриплый, разорвал тишину пустой квартиры. Волна оргазма прокатилась по ней, заставив ее содрогнуться и бессильно рухнуть на диван.

Я медленно поднялся по ее телу, целуя влажную от пота кожу на животе, между грудями, на шее. Она лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша, ее губы были приоткрыты. Я взял ее руку и положил на свой член - твердый, горячий, пульсирующий. Она обхватила его пальцами, и это простое прикосновение чуть не свело меня с ума.

- Я хочу тебя, - прошептал я ей в губы. - Сейчас.

Она кивнула, все еще не в силах вымолвить слово. Я раздвинул ее ноги шире и медленно, очень медленно, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, вошел в нее. Она была узкой, влажной и невероятно горячей внутри. Ее глаза широко раскрылись, и она тихо ахнула, обвивая меня ногами и руками, принимая меня все глубже.

Я замер, полностью погрузившись в нее, чувствуя, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг меня.

-Боже… - выдохнула она.

Я начал двигаться. Нежно, ритмично, но с нарастающей силой. Каждый толчок был не просто движением, а утверждением. Утверждением ее красоты. Ее желания. Нашего права быть здесь и сейчас. Она отвечала мне, поднимая бедра навстречу, ее тело идеально соответствовало ритму моего. Я смотрел в ее глаза, и она не отводила взгляда. В них не было ни капли стыда. Только наслаждение и та самая боль, которую мы вместе пытались изгнать. Я наклонился и стал целовать ее - губы, глаза, щеки, шепча ее имя, срываясь на матерные слова, которые только подстегивали нас обоих. Ее стоны стали громче, требовательнее. Ее ноги сомкнулись у меня на спине, притягивая меня еще глубже. Я чувствовал, как внутри нее все снова сжимается, готовясь к новому пику.

- Со мной… - прошептал я, чувствуя, как мое собственное напряжение достигает предела. - Прошу…

Ее крик, на этот раз долгий и пронзительный, совпал с моим рыком. Ее тело затряслось в серии мощных спазмов, сжимая меня с такой силой, что это вырвало у меня оргазм, долгий, катящийся, выворачивающий наизнанку. Я излился в нее, чувствуя, как все мое существо, вся моя накопленная за годы пустота и боль вырываются наружу, оставляя лишь изнеможение и странное, щемящее чувство покоя.

Я рухнул на нее, стараясь перенести вес на руки, но она обняла меня и прижала к себе, не давая уйти. Мы лежали, сплетенные, покрытые потом, дыша в унисон. Ее сердцебиение постепенно успокаивалось, отдаваясь в моей груди. Я медленно перевернулся на бок, не разрывая нашего соединения, и притянул ее к себе. Она прильнула щекой к моему плечу, ее рука легла на мою грудь. Мы не говорили ни слова. Не было нужды. Ее тело, расслабленное и довольное, говорило само за себя. Я гладил ее по спине, чувствуя под ладонью бархатистую кожу, и смотрел в потолок. Пустота отступила. Ее место заняло что-то теплое, тяжелое и живое. Что-то, что было похоже на начало.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10

Галина

Свет будил меня медленно, пробиваясь сквозь рулонные шторы в незнакомой спальне. Я лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к тишине. Она была другой - не давящей пустотой моей старой квартиры, а спокойной, наполненной едва уловимыми звуками: гулом лифта в шахте, отдаленным гудком машины, мерным тиканьем часов в гостиной. И запах. Подушка пахла свежим бельем и чем-то еще… его одеколоном? Нет, это был сам воздух, чистый и прохладный, без привкуса старых обид и слез.

Я потянулась, и каждая мышца отозвалась приятной, глубокой усталостью. Воспоминания о вчерашнем дне нахлынули, заставив кровь прилить к щекам. Не стыд. Смущение. И дикое, почти пугающее чувство… благодарности. Он не просто занялся со мной сексом. Он поклонялся. Каждой частичке моего тела, которое я сама так ненавидела. Его губы, его руки, его слова - все это было противоядием от яда, который годами впрыскивал в меня Артем.

Я встала и накинула халат, висевший на кровати - еще одна деталь его заботы. Апартаменты были просторными, минималистичными и безличными, но в них уже чувствовалось мое присутствие: распакованная сумка в углу, мои туалетные принадлежности в ванной.

Сегодня был мой первый рабочий день. Помощник Григория, сухая и эффективная женщина по имени Мария, вчера вечером прислала мне на почту все документы и инструкции. Отдел маркетинга. Должность - младший копирайтер. На испытательный срок. Все по-честному.

Я выпила кофе, приготовленный в умной машине, которую освоила с третьей попытки, и оделась в самый строгий и дорогой костюм из того, что успела забрать - черные брюки и серый жакет. Смотрела на свое отражение в зеркале. Лицо все еще было немного опухшим от сна, но в глазах появилась новая твердость. Я не была жертвой. Я была сотрудницей. С шансом.

Григорий прислал смс: «Машина в 8:30 у подъезда. Удачи». Коротко. Деловито. Но я знала, что стоит за этими словами.

Офис компании занимал несколько верхних этажей в том самом небоскребе, где был его кабинет. Войдя в стеклянные двери, я почувствовала, как сжимается желудок. Люди в деловых костюмах, быстрая походка, звонки, гул голосов. Мой мир раньше был размером с мою квартиру и экран ноутбука. Теперь я была внутри гигантского, живого механизма.

Меня встретила Мария - женщина лет сорока с безупречной укладкой и внимательным, ничего не выражающим взглядом.

-Галина? Прошу вас. Ваше рабочее место.

Она провела меня в кабинет, показала мой стол, познакомила с коллегами. Молодые, амбициозные лица. Вежливые улыбки. Любопытные взгляды. Все они, наверное, гадали, откуда я взялась, без портфолио, без опыта работы в таких крупных компаниях.

Моим руководителем оказалась Элеонора. Та самая, что организовывала тот злополучный корпоратив. Когда она вошла в отдел, ее холодный, пронзительный взгляд на секунду задержался на мне. Улыбка не дотянулась до глаз.

-А, новичок. Галина, верно? Рада, что вы присоединились к нашей команде. Надеюсь, вы быстро вольетесь.

Ее тон был безупречно вежливым, но в нем слышалось легкое, почти неуловимое презрение. Она знала. Конечно, знала. Знала, кем я была на том корпоративе. И теперь видела меня здесь, на «ее» территории.

Первую половину дня я пыталась освоиться. Изучала, вникала в текущие проекты. Задания были несложными - написать текст для соцсетей, отредактировать рассылку. Но каждая строчка давалась с трудом. Я ловила на себе взгляды. Шепотки за спиной. Элеонора прошла мимо моего стола и, не останавливаясь, бросила:

-Кстати, Галина, у нас здесь принят деловой дресс-код. А не… то, что было на корпоративе. Имейте в виду.

Жаром обдало лицо. Коллеги за соседними столами сделали вид, что не слышали. Я опустила голову, чувствуя, как старый, знакомый стыд снова подбирается к горлу. Она знала, куда ударить.

В столовой я сидела одна, ковыряя салат, когда к моему столику подсела девушка из соседнего отдела, Аня.

-Не обращай внимания на Элеонору, - тихо сказала она. - Она со всеми новыми так. Считает, что все вокруг - идиоты, а она тут единственный спаситель компании. Особенно не любит тех, кого… - она запнулась.

-Кого пристроил сам босс? - закончила я за нее, безжалостно.

Аня смущенно покраснела.

-Ну… да. Но ты держись. Работай хорошо, и все будут только за.

После обеда Элеонора вызвала меня к себе в кабинет.

-Посмотрим, на что вы способны, - сказала она, протягивая мне папку. - Задача - подготовить презентацию для нового клиента. Срок - до конца дня. Все данные здесь. Хочу видеть структуру, ключевые месседжи и черновой вариант текста. Это ваше первое испытание.

Я взяла папку. Задача была сложной, почти невыполнимой за отведенное время для новичка. Это был проверка. Или саботаж. Я вернулась за свой стол, чувствуя, как паника сжимает горло. Я не справлюсь. Она выставит меня дурой. Докажет Григорию, что он ошибся. И тогда я вспомнила его слова. «С такими людьми нужно говорить с позиции силы». И его взгляд прошлой ночью. Полный веры. Не жалости. Веры.

Я глубоко вздохнула, открыла папку и погрузилась в работу. Я забыла о времени, о косых взглядах, о Элеоноре. Я работала так, как не работала никогда. Использовала все свои знания, весь свой опыт копирайтера-одиночки. Анализировала, структурировала, писала. За пятнадцать минут до конца дня я отправила ей готовую презентацию. Без единой ошибки. С четкой структурой и, как мне казалось, сильными текстами. Ответ пришел через десять минут. «Принято. Завтра в 10:00 совещание по проекту. Будьте готовы ответить на вопросы». Ни похвалы, ни критики. Но это было достаточно. Я выдержала первый натиск.

Вечером, выходя из офиса, я столкнулась с Элеонорой в лифте. Она молчала, уставившись на цифры над дверью. На ее лице было то же холодное, невозмутимое выражение. Лифт тронулся вниз.

-Не думайте, что одно удачное задание что-то меняет, - тихо, но четко произнесла она, не глядя на меня. - Здесь выживают сильнейшие. А слабых… здесь не держат.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лифт дернулся, открываясь на первом этаже. Она вышла первой, не оглянувшись. Я стояла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это была не просьба уволиться. Это было объявление войны. Но странное дело. Вместо страха я почувствовала прилив адреналина. Она видела во мне слабую, беззащитную женщину, которую можно запугать. Но она не знала, через что я прошла. Она не знала, что я уже потеряла все, что можно потерять. И теперь мне было нечего бояться. Я вышла на улицу. Машина Григория уже ждала. Я села в салон, и водитель тронулся. Я смотрела на огни вечерней Москвы и улыбалась. Пусть объявила войну. Я была готова сражаться. Впервые в жизни я была по-настоящему готова за себя постоять.

Глава 11

Григорий

Отчеты по эффективности маркетинговых кампаний за последний квартер лежали передо мной, но цифры не хотели складываться в связную картину. В голове крутилась одна мысль: Галина. Ее первый рабочий день. Как она там? Справилась? Не съела ли ее живьем моя «верная» Элеонора?

Я знал, что поступаю непрофессионально, но не мог заставить себя не следить за ней. Через полчаса после ее прихода я вызвал к себе начальника IT-отдела под предлогом проверки безопасности. На самом деле мне нужен был доступ к логинам сотрудников отдела маркетинга. Чисто для контроля, убеждал я себя. Чтобы убедиться, что она никому не мешает.

Я видел, как она вошла в офис - скромная, в строгом костюме, который не мог скрыть ее мягких, соблазнительных форм. Видел, как Элеонора «случайно» прошла мимо ее стола и бросила свою ядовитую фразу про дресс-код. Мои пальцы сжались в кулаки. Я видел, как Галина сгорбилась, и мне захотелось выйти туда и на месте уволить Элеонору. Но я не мог. Это было бы прямым подтверждением наших особых отношений и выставило бы Галину в еще более уязвимом свете.

Потом я увидел, как она получила от Элеоноры то самое задание. Сложное, сжатые сроки. Чистейшая провокация. Я наблюдал за ее профилем на камере - сосредоточенным, серьезным. Она не паниковала. Она работала. Целый день, не отрываясь.

И когда она отправила готовую презентацию, я, не сдержавшись, открыл файл. И был поражен. Работа была безупречной. Глубокая аналитика, четкая структура, живой, убедительный текст. Это был уровень ведущего копирайтера, а не новичка на испытательном сроке. Гордость за нее распирала мне грудь. Она не просто выживала. Она сражалась. И побеждала.

Вечером я вызвал к себе Элеонору. Она вошла с тем же холодным, уверенным видом.

-Вы хотели меня видеть, Григорий?

-Да. По поводу презентации для «Вектора». Я с ней ознакомился.

На ее лице не дрогнул ни один мускул.

-И каково ваше мнение?

-Мое мнение, что работа выполнена на высоком профессиональном уровне, - сказал я, глядя на нее прямо. - Особенно для сотрудника в первый рабочий день.

Она чуть склонила голову.

-Рада, что новичок оправдал ваши ожидания. Надеюсь, это не разовый успех.

В ее тоне сквозила легкая насмешка. Она знала, что я следил.

-Надеюсь, что вы, как руководитель, создадите все условия, чтобы ее потенциал раскрылся полностью, - парировал я. - Без лишних… препятствий.

Наши взгляды встретились. В ее глазах читалось понимание. Она знала, что я вижу ее игру. И предупреждал.

-Разумеется, Григорий. Я всегда за эффективность команды.

Она вышла, и я остался один. Гнев кипел во мне. Но был и другой, новый импульс - желание защитить Галину. Не как случайную любовницу, а как… свою. Словно лев, помечающий территорию.

Именно тогда мне в голову пришла идея. Спонтанная, возможно, безрассудная, но казавшаяся единственно верной. Я набрал ее номер.

-Привет, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. - Как первый день?

-Выжила, - ответила она, и в ее голосе я услышал усталую улыбку. - Кажется, даже что-то сделала.

-Это я видел. Ты справилась блестяще. Слушай… - я сделал паузу. - Я не хочу, чтобы ты сегодня оставалась одна в тех апартаментах. После такого дня. Приезжай ко мне. Домой.

С другой стороны провода повисло молчание. Я почти физически чувствовал ее колебания.

-Григорий, я не знаю… Это… Там твой дом. Твое личное пространство.

-Именно поэтому я и зову тебя. Я за тобой заеду.

Я положил трубку, не дав ей возможности отказаться. Это было не просьбой. Это было решением.

Час спустя моя машина остановилась у моего дома. Я вышел ей навстречу. Она сидела на заднем сиденье, все в том же строгом костюме, и смотрела на мой особняк широко раскрытыми глазами.

- Ты здесь живешь один?

- Да, - коротко ответил я, открывая ей дверцу. - Одному здесь слишком просторно.

Я провел ее внутрь. Она шла медленно, оглядываясь, как в музее. Ее взгляд скользнул по высоким потолкам, антикварной мебели, картинам на стенах. В ее глазах читался не восторг, а почти ужас.

-Это очень красиво. И очень пусто.

Она попала в точку. Именно так я и чувствовал себя здесь все эти годы - в прекрасной, безупречной пустоте.

- Пойдем, я покажу тебе самое важное, - сказал я и повел ее на кухню.

Она ожидала увидеть что-то стерильное, сияющее хромом, но моя кухня была единственным по-настоящему жилым помещением в доме - большой, с деревянным столом, медными кастрюлями и запахом свежемолотого кофе.

- Ты готовишь? - удивилась она.

-Иногда. Это меня успокаивает.

Я налил нам по бокалу красного вина. Мы сидели за кухонным столом, и постепенно она расслабилась. Рассказывала о своем дне, о коллегах, о том задании. Я слушал, наблюдая, как оживает ее лицо, как в ее глазах зажигаются огоньки, когда она говорит о работе, которую сделала хорошо.

- Она ненавидит меня, твоя Элеонора, - сказала она наконец, глядя в вино.

-Она никого не любит, кроме себя и, возможно, этой компании. Но да. Она видит в тебе угрозу.

-Угрозу? Мне бы самой не утонуть.

-Она чувствует твою силу, Галина. И мою заинтересованность. А это для нее - главный грех.

Мы допили вино, и я провел ее в гостиную. Мы сидели на большом диване перед камином, в котором я редко разжигал огонь. Сегодня он пылал, отбрасывая теплые блики на ее лицо.

В ее глазах читалась усталость. И желание. То самое, что заставляло мое сердце биться чаще. Я притянул ее к себе и поцеловал. Ее губы ответили мне со страстью. Это был не порыв отчаяния, как в первую ночь. Это было осознанное влечение.

Я снял с нее пиджак, расстегнул блузку. Под строгим костюмом скрывалось все то же пышное, соблазнительное тело. Я целовал ее плечи, грудь, ощущая под губами бархатистую кожу. Она стонала, ее пальцы запутывались в моих волосах.

Мы не пошли в спальню. Мы остались на ковре перед огнем. Когда она оказалась полностью обнаженной в свете пламени, я откинулся на локтях, чтобы полюбоваться ею.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Ты не представляешь, как ты прекрасна, - прошептал я.

В ее глазах блеснули слезы, но на этот раз - от счастья.

-Перестань, - она прикрыла мне рот ладонью. - Просто люби меня.

Я вошел в нее там, на теплом ковре, под треск поленьев в камине. На этот раз это было не бегство от боли, а празднование. Празднование ее маленькой победы. Празднование того, что мы были здесь, вместе, в моем пустом доме, который наконец-то начал наполняться жизнью.

Она была нежна и пламенна одновременно. Ее тело принимало меня с такой готовностью, что у меня перехватывало дыхание. Ее лоно трепетало с каждым моим вхождением и спазмы сжатий отдавались по мое крови огнем. У меня темнело в глазах от каждой ее волны. Мы кончили вместе, срываясь на сладкие стоны удовольствия.

После мы лежали, завернувшись в плед, и смотрели, как догорают угли. Она уснула, прижавшись ко мне, а я гладил ее волосы и думал о том, что, возможно, эта женщина, случайно залетевшая в мою жизнь в костюме Снегурочки, стала тем самым чудом, в которое я давно перестал верить. Чудом, которое не просто заглушало боль, а исцеляло ее. По крупице. По поцелую. По прикосновению.

Глава 12

Галина

Просыпаться в его доме было странно. Не в апартаментах, которые, несмотря на всю их роскошь, оставались безличным номером в отеле, а именно здесь, в его пространстве. Воздух пахнул им - древесиной, дорогим мылом и едва уловимыми нотами его одеколона, впитавшимися в стены. Я лежала, прислушиваясь к тишине.

Вчерашний вечер промелькнул в памяти кадрами: пламя в камине, тепло кожи под ладонями, его голос, шепчущий что-то на ухо, от чего все внутри сжималось и плавилось одновременно. Это была не просто страсть. Это было что-то глубже. Как будто мы не просто занимались любовью, а заново открывали друг в друге что-то важное, давно забытое.

Я накинула его халат, огромный и невероятно мягкий, и вышла из спальни. Он уже был на кухне, стоял у плиты. На нем были только пижамные брюки, и я на секунду застыла в дверях, любуясь мощным рельефом его спины, игрой мышц под кожей, когда он помешивал что-то в сковороде.

- Я не предполагала, что ты умеешь готовить, - сказала я, подходя ближе.

Он обернулся, и на его обычно строгом лице появилась легкая, почти незаметная улыбка.

-Есть много чего, чего ты обо мне не знаешь. Присаживайся, омлет почти готов.

Мы завтракали за большим деревянным столом. Солнечный свет заливал кухню, и в его лучах все казалось не таким монументальным и пугающим, как вчера вечером. Он рассказывал о доме, о том, как они с Ириной выбирали его, как она сажала розы в саду, которые до сих пор цвели каждое лето. Он говорил о ней спокойно, без той сокрушительной боли, что была в его голосе в первую нашу встречу. Как будто мое присутствие исцеляло его. Или, по крайней мере, давало передышку.

После завтрака он предложил прогуляться по саду. Было прохладно, но солнце пригревало. Мы шли по засыпанным гравием дорожкам, и он показывал мне те самые розы, голые и укрытые на зиму. Потом мы зашли в зимний сад - стеклянную конструкцию, полную тропических растений. Воздух был влажным и густым, пах землей и цветами.

- Ирина обожала это место, - сказал он, останавливаясь у огромного фикуса. - Говорила, что это ее уголок джунглей посреди Москвы.

Я смотрела на него, и сердце сжималось от странной смеси нежности и легкой ревности. Не к ней. К их прошлому. К той любви, которая была у них и которую я, возможно, никогда не смогу повторить.

- Ты все еще очень любишь ее, - тихо сказала я. Это был не вопрос, а констатация факта.

Он повернулся ко мне, его лицо было серьезным.

-Да. Я всегда буду ее любить. Но… - он сделал паузу, подбирая слова. - Но это не мешает мне чувствовать то, что я чувствую к тебе. Это другая любовь. Она не заменяет ту. Она существует рядом.

Его слова были честными. И от этой честности стало и больно, и спокойно одновременно. Он не обещал мне звезд с неба. Не клялся, что я затмил все его прошлое. Он просто говорил правду. И в этой правде было больше уважения, чем в любых сладких обещаниях. Он подошел ко мне и взял мои руки в свои.

-Ты не должна соревноваться с призраком, Галина. Ты - живая. И то, что происходит между нами - оно настоящее. Здесь и сейчас.

Он был прав. Я смотрела в его глаза и видела в них не тень другой женщины, а отражение себя. Сегодняшней. Сильной. Живой.

Мы вернулись в дом, и он повел меня в свою библиотеку - комнату, в которую, как он признался, не заходил с тех пор, как ее не стало. Полки до потолка, забитые книгами. Старинный глобус. Массивный письменный стол.

- Я… я не решался сюда заходить, - сказал он, оглядываясь. - Слишком много воспоминаний.

- А сейчас? - спросила я.

Он улыбнулся, и в его улыбке была грусть, но уже не безысходность.

-Сейчас… сейчас я хочу показать это тебе.

Мы провели там несколько часов. Он показывал мне старые фотографии, рассказывал забавные истории из своих бизнес-поездок. Мы сидели на толстом ковре, прислонившись к полкам, и я чувствовала, как стены его крепости, возведенные вокруг боли, медленно, по кирпичику, рушатся.

Вечером мы снова оказались перед камином. Он разливал вино, его пальцы касались моих, когда он передавал бокал. Наши взгляды встречались и говорили больше, чем слова.

Он подошел ко мне, взял бокал и поставил его на пол. Его руки легли на мои плечи, и он начал целовать меня. Медленно. Сначала губы, потом шею, обнаженное плечо. Он расстегнул халат, и он бесшумно соскользнул на пол. Его ладони скользнули по моим бокам, обняли талию, поднялись к груди.

Он опустился на колени передо мной и приник губами к моему животу, к той самой мягкости, которую я всегда стыдилась. Но под его губами она становилась желанной, прекрасной. Он целовал мои бедра, внутреннюю сторону коленей, поднимаясь все выше, к самому сокровенному.

Я стояла, опершись руками на его плечи, и закрыла глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Его язык был точным и безжалостным. Он знал, что делал, доводя меня до края, заставляя стонать и впиваться пальцами в его волосы. Когда оргазм накатил, он был долгим, волнообразным, выворачивающим наизнанку. Я кричала, и мой крик эхом разносился по тихому дому.

Он не останавливался, продолжая ласкать меня, пока спазмы не стихли. Потом поднялся и снова поцеловал меня в губы, и я почувствовала на них свой собственный вкус.

Он поднял меня на руки, как перышко, и отнес на широкий диван. Он двигался о мне медленно, глядя прямо в глаза. И в его взгляде я видела не только желание, но и ту самую нежность, которая заставляла сердце сжиматься.

Когда он кончил, то не отстранился сразу. Он остался внутри меня, прижимаясь лбом к моему, и мы лежали так какое-то время.

Позже, завернувшись в один плед, он рассказывал мне о своих планах на компанию, о том, куда хочет двигаться. И я понимала, что он делится со мной не просто информацией. Он делился будущим. Тем, в котором, возможно, было место и для меня.

Засыпая у него на груди, я думала о том, что, возможно, любовь бывает разной. Одна - яркая и вечная, как память. Другая - тихая и исцеляющая, как прикосновение. И мне не нужно было заменять одну другой. Мне просто нужно было принять ту, что была дарована мне сейчас. Эту нежность. Это доверие. Этот дом, который постепенно переставал быть мавзолеем и начинал становиться домом. И для него. И, возможно, для меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 13

Григорий

Три недели. Ровно столько прошло с того дня, как я привез Галину в апартаменты. Двадцать один день, за которые мир перевернулся с ног на голову. Не ее мир. Мой. Она вошла в мою жизнь, словно ураган, выметающий многолетнюю пыль с застоявшихся уголков души. Сначала - как вспышка боли, узнанной в глазах незнакомки. Потом - как отчаянная, исцеляющая страсть. А теперь… Теперь она стала чем-то постоянным. Присутствием, которого я не просто не боялся, а жаждал.

Мы не говорили о будущем. Мы существовали в странном, хрупком настоящем. Днем - она сотрудница моей компании, я - ее босс. Мы соблюдали субординацию, общаясь на работе сухими, деловыми фразами. Но я ловил ее взгляд и в нем читался тайный огонек, наша общая тайна, которая согревала меня изнутри.

Вечерами - она была другой. Расслабленной, улыбчивой, настоящей. Она заполняла пустоту моего дома не громкими словами, а тихими бытовыми ритуалами. Привыкла пить кофе из определенной синей кружки. Оставляла книгу на тумбочке в гостиной. Ее легкий, едва уловимый запах - не парфюма, а шампуня и чего-то своего, сладкого - теперь витал в воздухе, вытесняя запах одиночества.

И именно это начинало пугать. Я привык контролировать все. Каждую сделку, каждую переменную. Но ее я не мог контролировать. Ее чувства, ее решения. Я мог лишь предлагать. И надеяться.

Однажды вечером, за ужином, она рассказала мне о звонке из банка. Напоминали об очередном платеже по ипотеке. Ее голос был ровным, но я видел, как сжимаются ее пальцы вокруг вилки. Эта квартира была последним якорем, привязывавшим ее к прошлому. К человеку, который уничтожил ее веру в себя.

И в тот вечер, лежа рядом с ней в постели и слушая ее ровное дыхание, я понял, что не могу больше ждать. Я не мог позволить, чтобы хоть что-то связывало ее с тем ничтожеством. Ей нужен был не просто любовник или покровитель. Ей нужен был фундамент. Чистый лист. И я мог его дать. На следующее утро, едва она уехала на работу, я набрал номер.

-Марк, это Григорий. Мне нужен твой лучший семейный юрист. Нет, не для меня. Для… очень важного человека.

Марк, мой давний партнер и друг, задал пару уточняющих вопросов. Я ответил скупо, дав понять, что тема деликатная. Через час в мой кабинет вошел Александр Петров. Мне его рекомендовали как акулу, не знающую пощады в бракоразводных процессах.

Я изложил ему ситуацию. Без эмоций, только факты. Измена мужа, моральное насилие, финансовая зависимость женщины. Квартира, оставленная не ей, но с записанной на нее неподъемной ипотекой.

-Ее цель - официальный развод и чистое право собственности на эту квартиру, - закончил я. - Она не претендует на его имущество или алименты. Ей нужна свобода. И крыша над головой, которую он не сможет у нее оспорить.

Петров кивал, делая пометки.

-Понимаю. Основания более чем достаточные. Особенно с учетом доказательств морального ущерба. Если у нее есть переписка, свидетельские показания…

- Они есть, - оборвал я. Мне было противно даже думать о том, чтобы копаться в ее унижении ради юридических козырей. - Ваша задача - сделать этот процесс максимально быстрым и безболезненным для нее. Он не должен иметь к ней никакого доступа. Все общение - через вас. Деньги не имеют значения. Я беру все расходы на себя.

Петров ушел, а я остался сидеть за столом. Я действовал как бизнесмен, просчитывающий ход. Но внутри все было иначе. Это был не расчет. Это было искупление. Искупление за ту боль, которую я не смог предотвратить у нее в прошлом. Попытка построить для нее безопасное будущее.

Вечером мы ужинали на кухне, и я чувствовал ее напряжение.

-Сегодня ко мне приходил юрист, - начал я, откладывая вилку.

Она замерла, кусок рыбы застыл на полпути ко рту.

-Юрист?

-Семейный. Лучший в городе. Я нанял его для тебя.

Она медленно поставила вилку на тарелку. Ее лицо стало непроницаемым.

-Для чего?

-Чтобы помочь тебе с разводом. Официально. Быстро. И чтобы ты получила то, что тебе причитается. Ту квартиру. Без долгов.

Она молчала, глядя на меня. В ее глазах я читал бурю: удивление, надежду, страх и… обиду?

-Ты… ты сделал это, не спросив меня?

-Я хотел помочь. Избавить тебя от хлопот, от необходимости снова с ним общаться.

-Это моя жизнь, Григорий! - ее голос дрогнул. - Мой развод. Мои проблемы. Ты не мог просто поговорить со мной?

Впервые за все время она злилась на меня. По-настоящему. И в этой злости была не капризная обида, а отстаивание своего права принимать решения.

-Ты права, - сказал я тихо. - Я переступил черту. Прости. Я видел, как ты мучаешься из-за этих долгов, и… я не выдержал. Я хотел защитить тебя.

Она смотрела на меня, и гнев в ее глазах понемногу угасал, сменяясь усталостью и все тем же страхом.

-А что, если он не согласится? Что, если будет суд? Все узнают… обо всем. О том, как мы познакомились… О том, кто ты.

- Пусть узнают, - я пожал плечами, хотя внутри все сжалось от мысли о сплетнях, которые ударят по ее репутации. - Мне все равно. А что до суда… - я улыбнулся без тени веселья. - У него нет шансов. Мой юрист сделает так, что он сам побежит подписывать все бумаги, лишь бы от него отстали. Доверься мне в этом. Хоть в чем-то.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 14

Галина

Подпись. Казалось бы, просто росчерк пера. Несколько сантиметров чернил на белой бумаге. Но этот росчерк мог перечеркнуть восемь лет жизни. Поставить точку. Или, вернее, жирную черту, за которой - неизвестность.

Я сидела в строгом, дорогом кресле в кабинете Александра Петрова и смотрела на стопку документов, лежащих передо мной. Заявление о расторжении брака. Соглашение о разделе имущества. Все было подготовлено, разложено по полочкам, как военный план. Эффективно. Безэмоционально.

Петров что-то говорил, его голос был ровным и профессиональным. Он объяснял каждый пункт, каждую юридическую тонкость. Я кивала, но почти не слышала. В ушах стоял шум. Перед глазами проплывали картинки из прошлого. Наша свадьба. Артем, улыбающийся, смотрит на меня с любовью. Первая ипотечная расписка, которую мы подписали вместе, такие гордые и напуганные. Его лицо в тот день в кабинете, искаженное брезгливостью. «Ты думала, мужчина может хотеть ЭТО?» Слова, как раскаленные иглы, вонзались в память. Я сжала руки под столом, чтобы они не дрожали.

- Галина Михайловна, вы меня слышите? - голос Петрова прозвучал чуть громче.

Я вздрогнула и встретилась с ним взглядом.

-Да. Извините. Продолжайте.

- Как я уже сказал, по условиям соглашения, вы становитесь единоличным собственником квартиры по адресу… - он назвал мой старый адрес. - Все обязательства по ипотечному кредиту также переходят к вам. Григорий Васильевич берет на себя их погашение в полном объеме, что оформляется отдельным договором дарения, дабы исключить любые претензии со стороны вашего бывшего супруга в будущем.

Я кивнула. Квартира. Кров. То, за что я так отчаянно цеплялась, оказалось возможностью получить так легко. Благодаря ему. Благодаря Григорию. Чувство было двойственным. Огромная благодарность смешивалась с унизительным осознанием своей зависимости. Да, я сама зарабатываю, у меня теперь есть работа. Но решить эту проблему самостоятельно, вот так, быстро и чисто, я бы не смогла. Никогда.

- Ваш супруг, уже ознакомился с проектом соглашения через своего адвоката, - продолжал Петров. - Он не согласен с пунктом о переходе всей собственности к вам, но, учитывая предоставленные нами доказательства его недостойного поведения… - адвокат чуть усмехнулся, - Его позиция крайне слаба. На суде, если дойдет до того, у него нет шансов. Он это понимает. Мы ожидаем его подписания в течение трех дней.

Недостойное поведение. Эвфемизм, за которым скрывалось мое унижение, мои слезы, мой растоптанный брак. Эти доказательства - распечатки смс, показания Кати о моем состоянии - собирал Петров. Григорий настоял. Мне было стыдно. Стыдно выставлять на обозрение юристам свою боль.

- Хорошо, - выдавила я.

- Тогда, если у вас нет вопросов… - Петров протянул мне дорогую перьевую ручку.

Я взяла ее. Она была тяжелой и холодной. Я посмотрела на линию, отведенную для моей подписи. Она казалась пропастью. По одну сторону - прошлое с его болью, но и с привычной, хоть и несчастной, стабильностью. По другую - будущее. Свободное. Пугающее. И Григорий.

Я глубоко вдохнула, представив его лицо. Его спокойные, уверенные глаза. Его руки, которые держали меня, когда мне было страшно. Его голос, который говорил: «Доверься мне».

Я поставила подпись. Размашисто, как меня учили когда-то в школе. Чернила легли на бумагу густым, темным следом. Свершилось.

Больше я не была замужем. Официально. Я была… никем. Женщиной в процессе развода. Сотрудницей. Любовницей. Но не женой.

Петров забрал документы.

-Поздравляю вас с первым шагом к новой жизни, Галина Михайловна. Все будет хорошо.

Я вышла из его офиса на улицу. Был ясный, холодный день. Солнце слепило глаза. Люди спешили по своим делам. Никто не знал, что у меня в сумочке лежит копия заявления о разводе. Что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после».

Я не поехала в офис. Я отпросилась на день. Я поехала в апартаменты, но, стоя на пороге, поняла, что не могу там находиться. Эти стерильные, безличные стены давили на меня. Мне нужно было к нему. Только к нему.

Я приехала в его дом. Он еще не вернулся с работы. Я прошла внутрь, скинула пальто и просто стояла посреди гостиной, вдыхая знакомый, успокаивающий запах его пространства. Здесь пахло им. Деревом, кожей, кофе. И тишиной. Не пугающей, а защищающей. Когда он вернулся, я все еще стояла там же. Он вошел, увидел меня, и его лицо сразу стало серьезным.

-Как все прошло? - спросил он, подходя.

Я не ответила. Я просто шагнула к нему и прижалась лбом к его груди. Он обнял меня, крепко, молча. И в этом объятии не было страсти. Была поддержка. Понимание.

- Я подписала, - прошептала я ему в рубашку.

-Я знаю. Петров звонил.

Мы стояли так несколько минут. Потом он отвел меня на диван, принес чаю. Мы сидели, и я рассказывала. О своих страхах. О чувстве пустоты, которое пришло на смену ожидаемому облегчению. О стыде за те доказательства, что собирал его юрист.

Он слушал, не перебивая. Потом взял мою руку в свои.

-Ты была невероятно сильна сегодня. Сильнее, чем можешь себе представить. А что касается прошлого… - он вздохнул. - Его не нужно стыдиться. Его нужно просто отпустить. Как отработанный материал. Он был нужен, чтобы стать той, кто ты есть сейчас. Сильной. Прошедшей через огонь.

В его словах не было ложного оптимизма. Была суровая, мужская правда. И она успокаивала больше, чем любые утешения.

В ту ночь мы не занимались любовью. Мы просто лежали в обнимку в его постели, и он гладил мои волосы, пока я не уснула. И во сне мне не снился ни Артем, ни суды, ни бумаги. Снился он. Его руки. Его запах. И чувство, что, возможно, эта пустота - всего лишь место для чего-то нового. Чего-то настоящего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 15

Григорий

Я наблюдал за ней. Не в камеру, как раньше, а открыто, стоя у кофемашины. Она сидела за своим столом, увлеченная работой над новым проектом. Солнечный луч падал на ее лицо, подсвечивая легкие веснушки на носу. Она что-то бормотала себе под нос, строчка за строчкой рождая текст, и на ее губах играла сосредоточенная улыбка.

Гордость. Это было то самое чувство, что заполняло меня сейчас. Не собственническое удовлетворение, а глубокая, чистая гордость за нее. За ту силу, что она проявила, столкнувшись с тем ничтожеством. За то, как она отточила свои профессиональные навыки, превратившись из запуганной новички в уверенного специалиста. Элеонора все еще вставляла палки в колеса, но Галина научилась парировать ее уколы с холодной, отточенной вежливостью, которая сводила с ума ее начальницу куда больше, чем слезы.

Именно в этот момент я увидел его. Ее бывшего. Как он нашел, где она работает, осталось загадкой. Скорее всего проследил после подписания документов у юриста, когда все было решено окончательно. Я в тот момент находился рядом с Галиной для поддержки. Он стоял у входа в отдел, его взгляд метался по комнате, пока не нашел ее. Лицо его было искажено злобой. Видимо, унижение, которое нанесла ему Галина, не давало ему покоя.

Адреналин ударил в кровь. Холодный, ясный, знакомый. Тот самый, что включался во время сложных переговоров, когда противник переходил на личности. Но сейчас он был в десятки раз сильнее. Это была не бизнес-угроза. Это была угроза ей. Я не стал ждать. Я пересек зал быстрыми шагами, опередив охрану, которая только-только двинулась в его сторону.

- Что вы здесь забыли? - спросил я тихо, но так, чтобы каждый мускул моего тела излучал угрозу.

Он фыркнул, пытаясь сохранить браваду, но я видел, как дрогнул его взгляд. Он почувствовал разницу в наших весовых категориях. Не только физических.

-Я пришел поговорить с женой, - буркнул он.

-Бывшей женой, - поправил я. - И вы все уже сказали друг другу. Уходите. Пока это можно сделать цивилизованно.

- Цивилизованно? - он громко рассмеялся, привлекая внимание окружающих. - Ты, который купил ее, как вещь, говоришь о цивилизованности? Она тебе что, служба секса по вызову? Или ты платишь ей за то, что она изображает любовь?

Я не ответил. Я шагнул к нему, сократив дистанцию до минимума. Мое лицо было в сантиметрах от его.

-Слушай внимательно, - мой голос был низким, ледяным шепотом, предназначенным только для него. - Ты сделал ей больно. Унизил ее. И за это ты ответишь. Но не ей. Мне. Ты посмел тронуть то, что под моей защитой. И я не прощаю таких ошибок.

Я видел, как он бледнеет.

-Ты угрожаешь мне?

-Нет. Я сообщаю тебе о последствиях. Твоя работа в «Альфа-Консалт»? Директор мой близкий друг. И сейчас я сделаю один звонок. И ты ее лишишься. Твоя кредитная история? Я ее уже изучил. И при желании могу превратить в ноль. Твоя Алена… - я сделал паузу, наслаждаясь ужасом в его глазах. - Она ведь любит красивые вещи? А что, если она узнает, что ее щедрый поклонник на самом деле по уши в долгах и висит на волоске от увольнения?

Он стоял, не в силах вымолвить ни слова. Его бравада испарилась, оставив лишь страх.

-Убирайся, - сказал я уже громко, отчеканивая каждое слово. - И если ты когда-нибудь подойдешь к ней ближе, чем на сто метров, я уничтожу тебя. Не физически. Социально. Финансово. Ты станешь никем. Понятно?

Он кивнул, не в силах говорить, и, пошатываясь, развернулся и почти побежал к выходу.

Я обернулся т увидел Галину. Она стояла бледная, но с гордо поднятой головой. В ее глазах не было страха. Была благодарность. И что-то еще… темное, горячее. Желание. Я подошел к ней, не обращая внимания на любопытные взгляды коллег.

-Все в порядке? - спросил я тихо.

Она кивнула.

-Спасибо.

Больше нам не нужно было слов. Я взял ее за руку и повел к лифту. Мы ехали наверх, в мой кабинет, в гробовой тишине. Как только дверь закрылась, она прижалась ко мне, ее губы нашли мои в жгучем, голодном поцелуе. Это не была нежность. Это была буря. Вихрь из благодарности, триумфа и неистовой страсти. Она рвала с меня галстук, расстегивала рубашку, ее пальцы дрожали.

- Я хочу тебя, - прошептала она, отрываясь от моих губ. - Сейчас.

Я поднял ее и посадил на край моего стола, смахнув на пол папки с документами. Без ласк, сразу вошел в нее одним резким, глубоким движением. Она вскрикнула, впиваясь ногтями мне в плечи. И началось безумие. Это был не секс. Это была битва. Продолжение той схватки, что была внизу. Только теперь мы были не противниками, а союзниками против всего мира. Я держал ее за бедра, вгоняя в нее себя с такой силой, что стол содрогался. Она отвечала мне с той же яростью, ее тело пылало, ее стоны были хриплыми, почти рычащими. Она была дикой, неукротимой. Она кусала мою губу, пока не пошла кровь, царапала спину, ее бедра встречали мои толчки с такой силой, что у нас перехватывало дыхание. В ее глазах я видел отражение своей ярости, своей потребности утвердить свое право на нее, защитить, пометить.

- Еще! - кричала она. - Сильнее!

Я выполнял ее приказ. Я выскальзывал из нее почти полностью и с силой вгонял обратно, чувствуя, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг меня. Она стонала, и ее стон был похож на победный клич. Ее ногти впивались мне в ягодицы, притягивая глубже, и я терял над собой контроль.

Я кончил с оглушительным рыком. Ее тело сжалось в финальном, мощном оргазме, и она, крича, вцепилась мне в волосы. Мы рухнули на пол, на разбросанные бумаги, тяжело дыша. Она лежала на мне, ее грудь прижималась к моей, ее сердцебиение отдавалось в моей груди. Она подняла голову. Ее губы были распухшими от поцелуев, глаза блестели.

-Ты мой герой, - прошептала она.

Я провел рукой по ее мокрым от пота волосам.

-Нет. Это ты заставила меня им стать.

Мы лежали на полу, среди хаоса, и я понимал, что что-то изменилось. Окончательно и бесповоротно. Я не просто защитил ее. Я утвердил наше право быть вместе. Перед лицом всего мира. И в этом не было ни капли сомнения. Только ясная, холодная уверенность. Она была под моей защитой. И я готов был снести горы, чтобы эту защиту обеспечить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 16

Галина

Счастье - штука коварная. Оно не кричит о себе фанфарами и салютами. Оно подкрадывается тихо, как первый снег, и укутывает тебя с головой, пока ты не понимаешь, что уже давно не просто существуешь, а живешь. По-настоящему. Пик счастья. Именно так я могла описать последние несколько недель. Развод стал не концом, а началом. Той самой чертой, за которой осталось все плохое. Артем, получив свои подписанные бумаги и, видимо, всерьез восприняв угрозы Григория, исчез из моей жизни. Иногда мне казалось, что я вижу его машину у метро или в потоке, но это была лишь тень прошлого, не больше. Он больше не имел надо мной власти.

Работа захватила меня с головой. Я уже не была испуганным новичком. Я влилась в коллектив, нашла общий язык с коллегами, и даже ядовитые уколы Элеоноры теперь отскакивали от меня, как горох от стенки. Я научилась парировать их с холодной, вежливой улыбкой, от которой у нее, казалось, закипала кровь. Я была хорошим копирайтером. Я это знала. И, что важнее, это начали признавать другие.

А вечерами… Вечерами был он. Григорий. Его дом, который потихоньку становился и моим. Мы не говорили громких слов о любви. Но в его прикосновениях, в его заботе, в том, как он слушал мои рассказы о прошедшем дне, было больше правды, чем в тысяче клятв. Мы строили что-то. День за днем, кирпичик за кирпичиком. И это «что-то» было прочным, теплым и настоящим.

Именно в один из таких вечеров, полных тихого счастья, все и случилось. Мы вернулись из ресторана. Я сняла туфли и, смеясь, бросилась на диван в гостиной. Он улыбался, глядя на меня, скидывал пиджак.

-Что-то я устал, - сказал он, садясь рядом и закидывая ногу на ногу. - Помнишь, я говорил про того японского инвестора? Кажется, сделка скоро сорвется. Головная боль.

Он потянулся к внутреннему карману пиджака, висевшего на спинке кресла, и нахмурился.

-Странно. Папки с документами нет. Думал, взял с собой.

Мое сердце на секунду екнуло. Я вспомнила, как перед уходом он заходил в мой кабинет, оставил тот самый пиджак на стуле, пока я доделывала пару правок. Элеонора как раз проходила мимо.

-Ты, наверное, оставил ее у меня в кабинете, - сказала я. - Когда заходил перед уходом.

- Возможно, - он пожал плечами. - Не страшно. Завтра заберешь, передашь мне.

На следующее утро я зашла в свой кабинет. Папки на стуле не было. Я поискала на столе, в ящиках. Ничего. Легкая тревога начала ползти по спине холодными мурашками. Это были важные документы. Я помнила, как он говорил о них. Я вышла в зал и обратилась к коллегам.

-Ребята, вы не видели толстую синюю папку с японскими иероглифами? Григорий вчера оставил ее у меня, а теперь она куда-то делась.

Все принялись гадать, переглядываться. Кто-то предположил, что, может быть, уборщица убрала. Мы спросили ее - та лишь развела руками. Тревога переросла в панику. Я уже представляла его лицо, его разочарование. И тут в разговор вмешалась Элеонора. Она вышла из своего кабинета с той самой синей папкой в руках.

-Это вы ищете? - ее голос был сладким, как сироп, но глаза оставались холодными.

- Да! - я с облегчением протянула руку. - Спасибо! Где вы ее нашли?

Она не отдавала папку. Она держала ее, как скипетр.

-На полу, в углу, у мусорного ведра, - сказала она, и ее слова повисли в воздухе, наполненные ядом. - Интересно, как она туда попала? Случайно выпала, когда ты… переодевалась? Или, может, ты решила, что это макулатура, и хотела выбросить? Ведь не секрет, что некоторые вещи могут казаться тебе незначительными. Как, впрочем, и чужие деньги.

Она медленно открыла папку. И я застыла, не веря своим глазам. Внутри, между страниц с финансовыми отчетами, лежала аккуратная пачка купюр.

- Я, готовя папку для сканирования, обнаружила это, - голос Элеоноры стал громче, назидательным, чтобы слышали все. - Десять тысяч долларов. Наличными. Деньги компании. Лежали в папке, которую ты, Галина, по твоим же словам, последняя держала в руках. И которая чудесным образом оказалась в мусоре. Объясни, пожалуйста, это «совпадение». Весь отдел замер. Все смотрели на меня. В глазах - шок, недоверие, любопытство. У меня перехватило дыхание. Земля уходила из-под ног. Это была ловушка. Идеально расставленная ловушка.

- Я… я не брала этих денег! - вырвалось у меня, но голос прозвучал слабо и неубедительно. - Я даже не знала, что они там!

- Конечно, не знала, - язвительно улыбнулась Элеонора. - Они же сами туда забрались. Или, может, тебе срочно понадобились деньги? На новое платье? На украшения? Мы все понимаем, жить с боссом - дело дорогое. Нужно соответствовать.

Кровь ударила в лицо. Она не просто обвиняла меня в воровстве. Она публично растоптала мою репутацию, выставила меня продажной и алчной.

- Это неправда! - крикнула я, уже не в силах сдержаться. - Ты сама подбросила их! Ты хочешь меня выставить ворованной!

- О, классика, - усмехнулась Элеонора. - «Это не я, это она!». Уверена, Григорий оценит такую преданность. Когда я доложу ему о пропаже.

Она захлопнула папку и, не спеша, направилась к лифту. Я стояла, парализованная, чувствуя на себе десятки осуждающих взглядов. Весь мой мир, так тщательно выстроенный за последние недели, рухнул в одно мгновение. Пик счастья обернулся крахом.

Я не помнила, как добралась до апартаментов. Я сидела на полу в гостиной, обхватив колени, и не могла плакать. Внутри была лишь ледяная пустота и жгучий стыд. Он поверит мне? После этого? После того, как все увидят, что его любовница - воровка? Что она готова была украсть деньги у его же компании?

Я ждала его звонка. Ждала гневной речи, обвинений, разочарования. Но звонок так и не раздался. Прошел час. Два. Темнело. И тогда я поняла. Он уже все знает. И он не звонит, потому что… потому что верит ей. Или потому что не знает, как со мной говорить. Неважно. Результат один - он сомневается. И это сомнение было больнее любых обвинений. Оно разрывало меня на части. Я не могла здесь оставаться. Я не могла смотреть ему в глаза, зная, что в них может быть тень недоверия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я встала, на автомате начала собирать вещи. Не все. Только самое необходимое. Я не брала ничего из того, что он мне подарил. Только свои старые джинсы, свитера, книги. Я складывала их в сумку, и руки дрожали. Я писала ему смс. Стирала. Снова писала. В конце концов, оставила просто: «Мне нужно уехать. Ненадолго. Мне нужно подумать. Не ищи меня».

Я вышла из апартаментов, оставив ключ на тумбочке у двери. Я не знала, куда иду. У меня не было плана. Было только одно жгучее желание - убежать. От стыда. От его возможного недоверия. От этой жизни, которая так легко, в один миг, снова превратилась в прах. Пик счастья оказался тонким льдом. И я провалилась.

Глава 17

Григорий

Я сидел за столом, уставившись в одну точку, и не мог заставить себя думать. Мысли разбегались, как испуганные тараканы, оставляя после себя лишь ледяную пустоту. Передо мной лежала та самая синяя папка. Рядом - аккуратная пачка денег. Десять тысяч долларов. И слова Элеоноры, произнесенные с холодным, беспристрастным торжеством, все еще висели в воздухе. «...обнаружила в папке, которую Галина последняя держала в руках. Деньги были спрятаны между страниц. Папка валялась в мусоре. Я, разумеется, сразу доложила вам».

Она доложила. При всем отделе. Смакуя каждую деталь. И теперь я сидел здесь, пытаясь совместить два абсолютно несовместимых образа. Галина. Моя Галина, с ее честными, испуганными глазами, с ее гордо поднятой головой перед бывшим мужем. И воровка. Женщина, способная украсть.

«Нужно соответствовать». Элеонора метила точно, как всегда. Она била в самое уязвимое - в нашу связь, в разницу в нашем статусе, в те сомнения, которые, я теперь с ужасом осознавал, таились где-то в глубине. А вдруг? Вдруг ее отчаяние, ее финансовая нестабильность взяли верх? Вдруг за этой мягкостью и нежностью скрывалась расчетливая особа?

Я сгреб все со стола на пол с глухим ревом. Папки, блокноты, клавиатура - все полетело с оглушительным грохотом. Я тяжело дышал, опершись руками о стол. Ярость была слепой и беспощадной. Но к кому? К Элеоноре, которая, по сути, лишь выполнила свой долг? Или к Галине, которая… которая могла меня предать? Я набрал ее номер. Абонент недоступен. Я послал смс. «Где ты? Позвони. Немедленно». Ответа не было. Час. Два.

Тревога начала пересиливать гнев. Где она? Что с ней? Мысли о том, что она могла сделать что-то с собой, от стыда, от отчаяния, пронзили меня острее любого ножа. Я представил ее лицо - испуганное, потерянное. Ту самую Снегурочку в адском зале. Я вызвал к себе начальника службы безопасности, Ивана.

-Найдите ее, - бросил я, не здороваясь. - Галину Волкову. Проверьте апартаменты. Немедленно.

Он кивнул и вышел. Я остался один. Сомнения грызли изнутри. А если она и вправду взяла деньги и сбежала? Смешно. Десять тысяч. Сумма, для меня незначительная, для нее - целое состояние. Но чтобы украсть? У меня? У человека, который отдал бы ей все, что угодно, стоило ей только попросить?

Я вспомнил ее глаза, когда я предложил ей помощь с разводом. «Это моя жизнь, Григорий!». В них тогда был не гнев, а отстаивание своего достоинства. Такая женщина не могла украсть. Не могла.

Это был расчетливый удар. Элеонора не хотела просто выгнать ее с работы. Она хотела уничтожить ее в моих глазах. Разрушить то, что мы строили. И она почти преуспела. Я, который клялся защищать ее, позволил семени сомнения прорасти в своей душе. Вернулся Иван.

-Апартаменты пусты. Личные вещи собраны. Ключ оставлен внутри. Больше ничего.

Она ушла. Она собрала вещи и ушла. От меня. Потому что я не защитил ее. Потому что я позволил этому случиться.

- Найти ее, - прорычал я. - Используйте все ресурсы. Камеры вокруг офиса, ее старую квартиру, все, что можно.

- Есть проблема, - Иван выглядел озадаченным. - У нас почти нет данных о ней. Мы не проводили проверку при приеме, это была… ваша личная протекция. У нас нет адреса ее старой квартиры, только примерный район. Нет контактов родственников или друзей.

Он был прав. Я привел ее в свою жизнь, не зная о ней почти ничего. Я наслаждался ее присутствием, не думая о формальностях. И теперь это аукнулось. Я не знал, где искать женщину, которая стала центром моего мира.

- Есть подруга, - вдруг вспомнил я. - Катя. Та самая, что… устроила ее на ту работу. Снегурочкой. Найдите ее.

- Ищем. Но это тоже не просто. Имя - Катя. Фамилия? Внешность? Адрес? Данные от Элеоноры скудные, она работала через посредников.

Меня затрясло от бессильной ярости. Я был одним из самых влиятельных людей в городе, но не мог найти единственную женщину, которая имела для меня значение. Я чувствовал себя ослепшим гигантом.

Прошел вечер. Ночь. Утро. Поиски не давали результата. Камеры зафиксировали, как она вышла из офиса, села в такси и исчезла в потоке машин. Таксиста нашли только к полудню - он отвез ее в спальный район, к старой пятиэтажке, но не запомнил подъезд. Мы пробивали всех Кать в том районе, сверяли с приблизительным описанием, которое дала Элеонора («блондинка, яркая, похожа на бывшую модель»). Это была игра в угадайку.

Я не спал. Не ел. Сидел в своем кабинете и смотрел на город, чувствуя, как безумие медленно подбирается ко мне. Каждая минута, которую я не знал, где она, что с ней, была пыткой. Я представлял ее одну, в слезах, думающей, что я ей не верю. И эта мысль была невыносима. Именно в этот момент, в полдень следующего дня, ко мне в кабинет вошла пожилая женщина из отдела кадров, Анна Викторовна. Она выглядела нервной.

-Григорий Васильевич, простите за беспокойство. Я… я слышала, вы ищете Галину Волкову.

Я резко поднял на нее голову.

-Вы что-то знаете?

-Она… когда оформлялась, нужно было указать контактное лицо на экстренный случай. Она написала подругу. Екатерину Соколову. И адрес, - она протянула мне листок. - Я не знала, важно ли это… но раз вы ищете…

Я схватил листок. Адрес был в том самом районе, куда ее отвез таксист. Я посмотрел на Анну Викторовну. В ее глазах читалось простое человеческое участие.

-Спасибо вам, - сказал я, и голос мой дрогнул. - Большое спасибо.

Она кивнула и поспешно вышла.

Я не стал звонить. Не стал посылать охрану. Я вскочил на ноги, схватил ключи от машины и выбежал из кабинета. Я мчался по городу, нарушая все правила, не думая ни о чем, кроме одного - добраться до нее. Сказать ей. Объяснить.

Я нашел этот дом. Подъезд. Дверь. Я постучал. И когда дверь открылась, и я увидел ее - бледную, испуганную, но живую, - все внутри меня рухнуло и собралось заново. Она была здесь. Целая. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными слез и вопроса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Так вот где ты прячешься, - выдохнул я, и голос мой сорвался.

- Я не пряталась! Я… я думала, что ты мне не веришь.

Я шагнул через порог, заставив ее отступить. Дверь закрылась за моей спиной.

-Никогда, - сказал я так тихо, но с такой силой, что, казалось, стены задрожали. - Ни на секунду я не переставал тебе верить…

Глава 18

Галина

Я сидела на краю дивана, закутавшись в старый плед, и не могла согреться. Внутри все вымерзло. Катя молча поставила передо мной кружку с чаем. Она не задавала вопросов. Она просто была рядом.

- Он звонил, - наконец сказала я, глядя на пар, поднимающийся над кружкой. Голос мой звучал хрипло и чуждо. - Много раз. Но я не отвечала.

-Я знаю, - кивнула Катя. - И, судя по всему, вчера тут крутилась какая-то его команда. Соседка видела людей в строгих костюмах, которые показывали фотографии. Думала, полиция.

Мое сердце упало. Он искал меня. Активно. Но он не знал, где я. И эта мысль была одновременно и пугающей, и горькой. Он - всемогущий Григорий Васильев - не мог найти меня, потому что я была никем. Женщиной без прошлого, без связей, которую он впустил в свою жизнь, не потрудившись изучить.

- Он ей поверил, - прошептала я. - Должен был поверить. Все выглядело так убедительно. А я… я для него темный лес. Он ничего обо мне не знает.

-А ты в этом уверена? - Катя присела напротив. - Мужчина, который ради тебя устроил пожарную тревогу и разнес в щепки своего бывшего начальника охраны, поверил бы в какую-то дурацкую инсценировку с деньгами? Он ищет тебя, Галя. Всеми силами.

- Он ищет свою собственность! - голос мой сорвался. - Которая сбежала! Он сомневался, Кать! Хотя бы на секунду. И этого достаточно. Я не могу быть с человеком, который может во мне усомниться. Не после Артема. Не после всего.

Горькие, соленые слезы, наконец, хлынули из меня. Я рыдала, давясь ими, а Катя молча держала мою руку. Она была права, и я была права. Эта дихотомия разрывала меня на части.

Прошел день. Сутки, которые тянулись, как три года. Я почти не выходила из комнаты. Я не отвечала на звонки, не подходила к окну. Я находилась в подвешенном состоянии, между страхом и надеждой. Я представляла его лицо - не то, каким оно было в гневе или в страсти, а то, каким оно могло быть сейчас. Полным разочарования. Недоверия. Я представила, как он слушает отчет Элеоноры, и в его глазах загорается холодная ярость. Не защитника, а обманутого хозяина.

Надежда медленно угасала, сменяясь ледяным принятием. Он не приедет. Он не нашел меня. Или нашел, но решил, что я не стоить таких хлопот. Улица, где находилась Катина хрущевка, была тихой, провинциальной. Лишь изредка за окном проезжала машина. Катя ушла на работу, и я осталась одна в гнетущей тишине.

Раздался стук в дверь. Твердый, уверенный, не похожий на робкий стук почтальона или соседки. Похожий на тот стук, что раздавался в его кабинете.

У меня перехватило дыхание. Нет. Не может быть. Стук повторился. Настойчивее. Я медленно, как во сне, поднялась с дивана и подошла к двери. Рука дрожала, когда я взялась за ручку. Я потянула ее на себя. И замерла.

На пороге стоял он. Григорий. Он был здесь. В старых потертых джинсах и простой темной водолазке, без пиджака и галстука. И от этого его присутствие здесь, на этом облезлом пятом этаже, казалось еще более нереальным, еще более оглушительным. Его лицо было уставшим, осунувшимся, с тенью щетины на щеках. Но глаза… его глаза горели тем самым знакомым, властным огнем. Он смотрел на меня, не мигая, словно пытаясь убедиться, что это не мираж.

- Ты, - выдохнул он. Одно-единственное слово, в котором была вся вселенная. – Так вот где ты прячешься…

Мы стояли друг напротив друга, разделенные порогом, и весь мир сузился до этого пространства.

- Как… - я попыталась что-то сказать, но голос пропал. - Как ты нашел?

- Через отдел кадров, - коротко бросил он, не отрывая от меня взгляда. - Ты указала Катю как контактное лицо. Потребовалось время, чтобы найти нужную Екатерину Соколову в этом районе.

Так все просто. И так сложно. Он проделал эту работу. Нашел зацепку и прошелся по всему району.

- Я… - я не знала, что говорить. Все мои приготовленные речи, вся моя обида и страх испарились, оставив лишь щемящую, болезненную пустоту.

Он шагнул через порог, заставив меня отступить. Дверь закрылась за его спиной. Он был здесь, в Катиной тесной прихожей, и его присутствие заполнило собой все пространство, сделало его тесным и нереальным.

- Ты ушла, - сказал он, и его голос был низким, сдавленным. В нем не было упрека. Была боль. Настоящая, неприкрытая боль, которую я никогда раньше у него не слышала. - Ты собрала вещи и ушла. Думая, что я способен в тебе усомниться.

Его слова ударили прямо в цель. Мне стало стыдно. Глубоко, пронзительно стыдно.

-Мне было страшно, - прошептала я, и голос мой дрогнул. - После всего, что было с Артемом… Я не вынесла бы твоего недоверия. Лучше уйти первой.

- Ты не должна была уходить, - он взял меня за подбородок, заставив посмотреть на себя. Его пальцы были теплыми и твердыми. - Ты должна была прийти ко мне. Устроить сцену. Потребовать ответов. Но не бежать. Или я ошибся?

В его глазах я искала и находила только правду. Боль, ярость, усталость, но не ложь. Не сомнение. Только рану, которую я нанесла ему своим бегством.

- Нет, - выдохнула я, и слезы снова потекли по моим щекам, но на этот раз - от стыда и облегчения. - Не ошибся.

И тогда он поцеловал меня. Это был не нежный поцелуй примирения. В нем была вся его ярость за время разлуки, все отчаяние, вся потребность убедиться, что я здесь, что я его, что я не исчезну снова. Его руки вцепились в меня, прижимая так сильно, что было больно, но это была та боль, которой я жаждала - боль подтверждения, боль реальности.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, он прижал мой лоб к своей груди. Я слышала, как бешено бьется его сердце.

-Больше никогда, - прошептал он. - Слышишь? Никогда не уходи. Бейся со мной, кричи на меня, но не уходи. Я не переживу этого снова.

Я обняла его, прижимаясь к нему всем телом, слушая этот бешеный ритм. И в этот момент я поняла, что была неправа. Бегство - это не сила. Сила - в том, чтобы остаться и бороться. Сила - в том, чтобы доверять, даже когда страшно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Я не уйду, - пообещала я ему и себе. - Обещаю.

Мы стояли так посреди чужой прихожей, и прошлое, с его болью и недоверием, отступало, как ночная тень перед рассветом. Он нашел меня. Не для выяснения отношений. Не для обвинений. А для того, чтобы вернуть. И в этом был весь он. И все наше будущее

.

Глава 19

Григорий

Мы ехали в машине в гробовой тишине. Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на проплывающие огни города. Я чувствовал исходящее от нее напряжение, смесь стыда, облегчения и остатков страха. Я держал ее руку в своей, крепко, чтобы она знала - я не отпущу. Никогда.

Я не стал везти ее в апартаменты. Я повез ее домой. Наш дом. Потому что именно так я теперь думал об этом месте. С ее приходом стерильная крепость превратилась в жилое пространство, а с ее бегством снова стала холодной тюрьмой. Теперь мне нужно было снова наполнить ее жизнью. Ее жизнью. Мы вошли внутрь. Она остановилась в прихожей, словно гостья, не решаясь сделать шаг.

-Я… я, наверное, заеду в апартаменты за своими вещами завтра, - тихо сказала она.

-Никуда ты не поедешь, - я снял пальто и повесил его. - Твои вещи уже здесь.

Она удивленно посмотрела на меня.

-Как?

-Я привез их. Когда понял, что ты не вернешься сама.

Ее губы задрожали. Она поняла. Я не просто искал ее. Я верил, что найду. Я готовился к ее возвращению, даже когда не знал, случится ли оно. Я провел ее в гостиную. На столе стояли две чашки, кофейник - я все приготовил к нашему приезду, надеясь на чудо. Чудо случилось.

Мы пили кофе. Молча. Слова были не нужны. Она сидела, поджав под себя ноги на диване, и я просто смотрел на нее, на этот знакомый профиль, на мягкие линии ее щеки, на ресницы, отбрасывающие тень. Я вдыхал ее запах - немного чужой, пропахший дешевым пледом Катиной квартиры, но все равно ее. И этот запах успокаивал ту дикую, первобытную тревогу, что сидела во мне все эти дни.

- Элеонора, - наконец произнесла она, не глядя на меня.

-Уволена, - коротко сказал я. - Без выходного пособия. Без рекомендаций. Ее карьера в этом городе окончена.

Она медленно кивнула.

-Спасибо.

-Не за что. Это была необходимость.

Она подняла на меня глаза. В них было что-то новое - не благодарность, а понимание.

-Ты уничтожил ее. Ради меня.

-Я защищал то, что мое, - поправил я. - И того, кто мне дорог. Она совершила ошибку, тронув тебя. За это платят.

В ее взгляде мелькнул огонек того страха, что гнал ее прочь.

-А если бы… если бы она была права? Если бы я и вправду…

Я резко встал, подошел к дивану и, встав перед ней на колени, взял ее лицо в ладони.

-Слушай меня, Галина, и запомни раз и навсегда. Ты - не воровка. Ты - не обманщица. Ты - честная, сильная женщина, которую загнали в угол. Но ты выбралась. И я рядом. И я никогда, слышишь, НИКОГДА не поверю в какую-то грязную ложь о тебе. Потому что я знаю тебя. Настоящую.

Ее глаза наполнились слезами. Она обхватила мои запястья своими руками.

-Прости, - прошептала она. - Прости, что усомнилась в тебе. Прости, что убежала.

- Ты вернулась, - я провел большим пальцем по ее мокрой щеке. - Это единственное, что имеет значение.

Я наклонился и поцеловал ее. Медленно, нежно, снимая слой за слоем всю ту боль и недоверие, что скопились между нами. Ее губы ответили мне с такой благодарной, жадной нежностью, что у меня заныло в груди. Мы потеряли друг друга и обрели вновь. И это второе обретение было в тысячу раз ценнее первого.

Я поднял ее на руки и понес в спальню. Нашу спальню. Там пахло свежим бельем и едва уловимым ароматом ее духов, который не выветрился за эти дни. Я уложил ее на кровать, и она смотрела на меня снизу вверх, ее глаза были огромными, полными доверия и ожидания. Сначала я расстегнул пуговицы на ее блузке, обнажая сантиметр за сантиметром ее нежную кожу. Потом снял ее, и мои пальцы скользнули по застежке бюстгальтера. Он расстегнулся, и ее грудь, тяжелая и упругая, выплеснулась в мои ладони. Я слышал, как ее дыхание перехватило, когда я большими пальцами провел по уже набухшим, твердым соскам.

Я наклонился и взял один сосок в рот, лаская его языком, слегка посасывая. Она вскрикнула и вцепилась пальцами мне в волосы, прижимая сильнее. Ее тело выгнулось навстречу моим губам. Я перешел ко второму, отдавая ему такое же пристальное внимание, пока она не застонала, ее бедра начали непроизвольно двигаться.

Мои руки скользнули вниз, расстегнули ее брюки. Я стянул их вместе с трусиками, и она осталась лежать передо мной полностью обнаженной, освещенной мягким светом ночника. Я откинулся, чтобы полюбоваться ею. На ее пышные, соблазнительные формы, на плавные изгибы бедер, на темный треугольник между ног. Она не пыталась прикрыться. Она была открыта мне. Вся.

- Ты так прекрасна, - прошептал я, и голос мой звучал хрипло от переполнявших меня чувств. - И ты вся моя.

Я сбросил с себя одежду и снова оказался над ней. Начал с поцелуев. Глубоких, медленных поцелуев в губы, в которых была вся тоска прошедших дней. Потом мои губы спустились ниже. Я целовал ее шею, оставляя влажные следы на ее коже, чувствуя, как бьется ее пульс. Я целовал ключицы, затем снова грудь, лаская языком каждый сантиметр ее нежной кожи.

Я спускался все ниже. Целовал ее живот, ее пупок, чувствуя, как ее мышцы напрягаются под моими губами. Она лежала с закрытыми глазами, ее грудь высоко вздымалась, а губы были приоткрыты в беззвучном стоне.

Я раздвинул ее ноги и опустился между ними. Ее самая сокровенная часть была уже влажной и горячей. Я прикоснулся к ней сначала пальцами, лаская нежные складки, находя тот чувствительный бугорок, который заставлял ее вздрагивать. Потом я приник к ней губами.

Она резко вскрикнула, когда мой язык коснулся ее. Ее руки вцепились в простыни. Я был нетороплив и внимателен. Я исследовал ее вкус, ее реакцию, находил языком клитор и ласкал его - то кружа, то слегка посасывая, то быстро-быстро водя кончиком прямо по самому чувствительному месту. Ее стоны становились все громче, ее бедра начали двигаться в такт моим ласкам. Я чувствовал, как все ее тело напрягается, готовясь к кульминации.

- Гриша… я сейчас… - она задыхалась, ее пальцы впились мне в плечи.

Я не останавливался. Я ускорил движения языка, и с криком наслаждения, она достигла оргазма. Ее тело затряслось в серии мощных спазмов, она выгнулась, и я почувствовал, как она трепещет вокруг моего языка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я медленно поднялся по ее телу, целуя влажную от пота кожу на животе, снова грудь, шею. Она лежала обессиленная, с мутными от наслаждения глазами. Вошел в нее. Она была тесной, невероятно горячей и влажной внутри.

- Я люблю тебя, - прошептала она мне на ухо, и эти слова, первые, произнесенные ею, ударили меня сильнее любого оргазма.

Я замер, полностью погрузившись в нее, чувствуя, как ее внутренние мышцы обнимают меня.

-Я тоже тебя люблю, - ответил я, и это была чистейшая правда, вырвавшаяся из самой глубины души. - Больше жизни.

И я начал двигаться. Нежно, ритмично, но с нарастающей силой. Каждый толчок был обещанием. Обещанием верности, защиты, вечности. Мы смотрели друг другу в глаза, и в ее взгляде не было ни капли сомнения. Только доверие. Только любовь. И в этот миг я понял, что больше не просто люблю ее. Я принадлежу ей. Так же безраздельно, как она принадлежит мне.

Наши движения стали быстрее, глубже. Ее бедра двигались мне навстречу, ее стоны сливались с моим дыханием. Я чувствовал, как внутри нее все снова сжимается, нарастая к новому пику. Ее ноги сомкнулись у меня на спине, притягивая меня еще глубже.

- Я с тобой… - прошептал я, чувствуя, как мое собственное напряжение достигает предела.

Ее крик, долгий и пронзительный, совпал с моим рыком. Ее тело сжалось вокруг меня в мощном оргазме, и это стало последним толчком для меня. Я излился в нее, чувствуя, как все мое существо растворяется в этом единении.

Я рухнул на нее, стараясь перенести вес на руки, но она обняла меня и прижала к себе, не давая уйти. Мы лежали, сплетенные воедино, наши сердца отбивали один ритм. После я перевернулся на бок, не разрывая нашего соединения, и притянул ее к себе. Она прильнула щекой к моему плечу, ее рука легла на мою грудь.

- Я никуда не уйду, - прошептала она, уже засыпая.

-Я знаю, - я поцеловал ее. - И я тоже.

Глава 20

Галина

Просыпаться в его постели, чувствуя тяжесть его руки на своем бедре и его ровное, спокойное дыхание у себя в затылке, стало новым видом счастья. Более глубоким, более осознанным. Мы не говорили о любви снова. В этом не было нужды. Эти слова, единожды произнесенные в самый страстный и уязвимый момент, витали в воздухе, наполняли собой каждый уголок этого огромного дома. Они читались в его взгляде, когда он смотрел на меня за завтраком. В его прикосновении, когда он случайно касался моей руки, передавая соль. В его тишине, которая была больше не пустотой, а наполненным покоем.

Прошла неделя. Я вернулась на работу, и на этот раз все было иначе. Элеонора исчезла, словно ее и не было. Ее кабинет пустовал, а ее обязанности временно распределили между другими менеджерами. В воздухе витало недоумение и любопытство, но никто не решался спросить меня ни о чем. Я была не просто сотрудницей. Я была женщиной Григория Васильева, того самого, кто одним движением уничтожил некогда всесильную Элеонору Светлову. Со мной стали обращаться с подчеркнутой, почтительной осторожностью.

И я использовала это. Не для того, чтобы возвыситься, а для того, чтобы наконец-то свободно дышать. Я полностью погрузилась в работу. Теперь это была не отчаянная попытка доказать что-то, а удовольствие от процесса. Я предлагала идеи, брала сложные проекты и доводила их до идеала. Мое мнение начали учитывать. Ко мне прислушивались.

Однажды вечером, сидя с ноутбуком на диване в гостиной, я готовила презентацию для нового клиента. Григорий вышел из своего кабинета, подошел сзади, обнял меня и посмотрел на экран.

-Сильная работа, - тихо сказал он. - Очень. Ты растешь не по дням, а по часам.

Его похвала согрела меня изнутри сильнее, чем любой комплимент о внешности.

-Спасибо, - я откинула голову на его грудь. - Мне нравится то, что я делаю.

-Это видно, - он поцеловал меня в макушку. - И это главное.

В его голосе не было снисхождения покровителя. Была гордость партнера. И это значило для меня все. Именно в этот момент счастья, полного и безмятежного, мы и нашли ее. Вернее, нашел он.

Это случилось через две недели после моего возвращения. Григорий позвал меня в свой кабинет. На столе лежал планшет, на экране которого была запущена какая-то программа с графиками и логами.

-Сядь, - сказал он, и в его голосе я услышала странные нотки - не гнева, а холодного, удовлетворенного спокойствия.

Я села, с любопытством глядя на него.

-Помнишь, я говорил, что Элеонора совершила ошибку, тронув тебя? - он повернул ко мне планшет. - Это - цена ее ошибки.

Я посмотрела на экран. Там были распечатки электронных писем, скриншоты переговоров в мессенджерах. Я начала читать, и у меня похолодело внутри. Это была переписка Элеоноры с нашим главным конкурентом. Она передавала им коммерческие тайны, данные о наших клиентах, стратегии развития. Даты стояли за несколько месяцев, вплоть до самого ее увольнения.

- Как… как ты это нашел? - прошептала я.

-После ее ухода я велел провести полный аудит ее деятельности за последний год, - объяснил он. - Она была умна, но самоуверенна. Думала, что замела следы. Но один крошечный лог-файл, одно неосторожное подключение к корпоративному серверу с личного устройства… Этого хватило.

Я смотрела на доказательства ее настоящего предательства, куда более серьезного, чем подброшенные деньги. И понимала, что Григорий знал это все время. С самого начала. Он не просто защищал меня. Он уничтожал угрозу. И он делал это хладнокровно, методично, не оставляя ей ни единого шанса.

- Ты… ты знал, что она шпионит, еще когда уволил ее?

-Подозревал. Но не было доказательств. Теперь есть, - он выключил планшет. - Этого достаточно, чтобы уничтожить ее окончательно. Но я не стану этого делать.

Я удивленно посмотрела на него.

-Почему?

-Потому что она уже уничтожена. Ее карьера здесь окончена. Публичный скандал с передачей этих данных в правоохранительные органы… это уже лишнее. У нее не осталось ничего. Ни работы, ни репутации, ни будущего. Иногда молчание - более страшное наказание, чем тюрьма. Она будет жить в страхе, что в любой момент эти документы могут всплыть.

В его словах не было жестокости. Была справедливость. Судья, вынесший приговор. И я поняла, что он сделал это не только для компании. Он сделал это для меня. Чтобы я знала - месть свершилась. Правда восторжествовала. Чтобы ни одна тень от ее поступка не омрачала моего покоя.

В тот вечер мы не говорили о работе. Мы сидели у камина, и я чувствовала, как последние остатки напряжения покидают мое тело.

-Спасибо, - прошептала я.

-За что? - он провел рукой по моей спине.

-За все. За то, что ты есть.

Он не ответил. Просто крепче обнял меня.

И когда его губы коснулись моих в медленном, нежном поцелуе, я почувствовала, как что-то щелкает внутри, освобождая давно сдерживаемые потоки желания. Это была не просто потребность в близости. Это была жажда ощутить его, всю его мощь и нежность, доказать себе и ему, что мы живы, мы здесь, и ничто не властно над нами.

Я ответила на его поцелуй с такой же неторопливой страстью, запустив пальцы в его волосы. Его руки скользнули под одежду, и я вздрогнула от прикосновения его теплых ладоней к коже на талии. Он стал поднимать ткань, и я подняла руки, чтобы помочь ему, никогда не прерывая поцелуя.

Платье уплыло на пол. Он оторвался от моих губ, и его взгляд, тяжелый и полный обожания, скользнул по моему обнаженному телу. Я не испытывала ни капли стыда, лишь гордость и жгучее нетерпение.

- Ты невероятна, - прошептал он.

Его пальцы обрисовали контур моей груди, прежде чем он склонился и взял сосок в рот. Острый, сладкий ток удовольствия пронзил меня, заставив выгнуться и издать сдавленный стон. Он ласкал меня языком, то нежно, то с легкой, дразнящей агрессией, пока я не начала метаться под ним, мои пальцы впиваясь в простыни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но он не спешил. Его губы и руки продолжали свое путешествие. Он целовал и кусал мою шею, спускался к груди, задерживался на животе, оставляя влажные, горячие следы на коже. Каждое прикосновение было и обещанием, и пыткой. Я была вся - ожидание, напряжение, готовая взорваться от его внимания.

- Гриша… пожалуйста… - взмолилась я, уже не в силах выносить это сладкое мучение.

Он улыбнулся и опустился ниже, раздвинув мои ноги. Его дыхание обожгло самую чувствительную часть меня, и я зажмурилась, чувствуя, как вся кровь приливает к лицу и к тому месту, где сейчас будет его рот. Первое прикосновение его языка заставило меня взвыть. Он был медленным, внимательным, безжалостным исследователем. Он нашел самое чувствительное место и начал ласкать его - сначала легкими круговыми движениями, потом быстрее, целенаправленнее.

Я закричала, когда два его пальца вошли в меня, находя ту самую точку, что заставляла все мое существо содрогнуться. Ритм его языка и пальцев был идеально синхронизирован, выстраивая внутри меня невыносимое, восхитительное напряжение. Мир сузился до его рта, его рук и нарастающей волны наслаждения, которая вот-вот должна была накрыть меня с головой.

- Я не могу… сейчас кончу… - простонала я, уже не контролируя свои слова.

Он ответил лишь тем, что усилил натиск. И я взорвалась. Оргазм прокатился по мне долгой, сокрушительной волной, вырывая хриплые, прерывистые крики. Мое тело выгнулось, затряслось, бессильно рухнув на матрас.

Он не останавливался, лаская меня языком, пока последние судороги не стихли, продлевая наслаждение. Потом медленно поднялся по моему телу. Его лицо было влажным, глаза темными от страсти.

- Моя очередь, - прошептал он, и в его голосе была обещающая угроза, от которой снова заныло внизу живота.

Он вошел в меня одним мощным, уверенным движением, заполнив собой всю пустоту. Мы оба застонали. Он начал двигаться - с такой глубиной и силой, что каждый толчок отзывался эхом во всем моем теле. Я обвила его ногами, впуская его еще глубже, встречая каждый его взмах.

Он смотрел мне в глаза, и я тонула в этом взгляде, в этой абсолютной близости. Его руки держали мои бедра, его пальцы впивались в плоть, и это легкое чувство боли лишь обостряло наслаждение. Я чувствовала каждую мышцу его спины под своими ладонями, каждый его вздох.

Его ритм участился. Он становился все более неистовым, диким. Я чувствовала, как снова нарастает знакомое напряжение. И мы взлетели вместе. Его рык слился с моим криком, когда оргазм снова накрыл меня, на этот раз еще более мощный, выворачивающий наизнанку. Я чувствовала, как он пульсирует внутри меня, заполняя теплом. Он лежал на мне, тяжелый и настоящий, а я обнимала его, чувствуя, как бешено бьется его сердце о мое.

Он медленно перевернулся на бок, не разрывая нашего соединения, и притянул меня к себе. Я прижалась щекой к его груди, слушая, как его сердце постепенно успокаивается. Никаких слов не было нужно. Все было сказано телами, взглядами, самой этой невероятной близостью. Мы были единым целым. И я знала - это навсегда.

Глава 21

Григорий

Успех - понятие относительное. Долгие годы я измерял его цифрами в квартальных отчетах, ростом капитализации, количеством поглощенных конкурентов. Это была абстрактная игра, единственной целью которой было доказать... кому? Самому себе? Миру? Что я чего-то стою после того, как потерял все.

Сейчас, наблюдая за Галиной, я понимал, что настоящий успех выглядит иначе. Он - в ее глазах, которые больше не пугались моего взгляда, а загорались, когда я входил в комнату. В ее улыбке, свободной от былой тревоги. В той уверенной осанке, с которой она теперь шла по коридорам офиса, не моя тень, а мой партнер. Я не просто построил успешную компанию. Я помог ей отстроить себя. И в этом был мой главный триумф.

Развод был официально завершен. Квартира перешла в ее единоличную собственность, долги по ипотеке - погашены. Я настоял на этом, и на этот раз она не спорила. Она приняла это как должное - не как подарок, а как акт справедливости, возвращение того, что у нее по праву отняли. Это окончательно разорвало последние нити, связывавшие ее с прошлым. Она была свободна. Абсолютно.

И именно эта свобода, это новое, окрепшее чувство собственного достоинства, и привело нас туда, где мы оказались сейчас. В моем кабинете. За час до окончания рабочего дня. Она вошла без стука - новоприобретенная привычка, которая по-прежнему заставляла мое сердце биться чаще. Она закрыла дверь и прислонилась к ней, глядя на меня с загадочной, игривой улыбкой. На ней было строгое платье-футляр, но в ее глазах плясали чертенята.

- У тебя есть пять минут, босс? - спросила она, и в ее голосе звучала сладкая насмешка.

-Для тебя - сколько угодно, - я отложил ручку, откинулся в кресле и с наслаждением принялся ее разглядывать.

Она медленно, словно исполняя какой-то ритуал, подошла к столу. Ее бедра плавно покачивались в такт шагам. Она обошла стол и остановилась рядом с моим креслом.

-Я подумала... что мы неправильно используем потенциал этого кабинета, - она наклонилась ко мне, ее губы оказались в сантиметре от моего уха, а грудь почти касалась моего плеча. Ее теплый, сладкий запах ударил в голову. - В последний раз мы прервались. Из-за пожарной тревоги.

Воспоминание об той первой, отчаянной ночи пронзило меня, как электрический разряд. Я почувствовал, как кровь приливает вниз, к паху, а живот сжимается от знакомого, острого желания.

- И что ты предлагаешь? - спросил я, и мой голос прозвучал глубже обычного.

В ответ она лишь улыбнулась, взяла мою руку и приложила свою ладонь к своему бедру, чуть выше колена. Кожа под тонкой тканью платья была горячей. Затем она медленно повела мою руку вверх, по своей ноге, к краю платья. Я чувствовал напряжение ее мышц, упругость плоти.

- Я предлагаю исправить это упущение, - прошептала она, и ее пальцы сцепились с моими, направляя их под юбку, к шелковому краю трусиков.

Это было не просто возбуждение. Это было нечто большее. Видеть ее такой - уверенной, соблазняющей, берущей инициативу - сводило меня с ума. Это была не та Галина, которую я спасал. Это была женщина, которая знала свою силу и не боялась ее использовать.

Я резко встал, заставив ее отступить на шаг. Я прижал ее к краю стола, и папки с документами с грохотом полетели на пол. Ее глаза вспыхнули, губы приоткрылись в предвкушении.

- Ты права, - прорычал я, впиваясь губами в ее шею, чувствуя, как бьется ее пульс. - Пора исправить.

Мои руки нашли молнию на ее платье и резко дернули ее вниз. Ткань расстегнулась, обнажив плечи, грудь в кружевном бюстгальтере. Я скинул платье с нее, и оно упало к ее ногам. Она стояла передо мной в одном белье, опершись руками о стол, и дышала часто-часто.

Я не стал медлить. Расстегнул ее бюстгальтер, и ее грудь выплеснулась в мои ладони. Я наклонился и взял сосок в рот, лаская его языком, посасывая, заставляя ее стонать и впиваться пальцами мне в волосы. Другой рукой я стянул с нее трусики, и они упали на пол.

Я поднял ее и посадил на край стола. Она была вся открыта мне, влажная и готовая. Я расстегнул брюки, освобождая свое уже болезненно напряженное возбуждение. Я вошел в нее одним резким, глубоким движением, заполняя ее всю, до самого предела.

Мы оба застонали - она от наслаждения, я - от этого сокрушительного чувства обладания. Я не стал ждать, не стал приноравливаться. Я начал двигаться сразу - быстро, жестко, почти яростно. Стол скрипел и содрогался под нами, ее крики сливались со скрежетом мебели.

Это был не секс. Это было утверждение. Победа. Над прошлым, над болью, над теми, кто пытался нас разлучить. Каждый толчок был вызовом, брошенным всему миру. Она отвечала мне с той же дикой энергией, ее ноги обвились вокруг моей талии, ее ногти впились мне в спину, оставляя царапины. Она не просила нежности. Она требовала этой животной, первобытной страсти, и я с радостью давал ее ей.

Я смотрел на ее лицо - запрокинутое, с полуприкрытыми глазами, с губами, распухшими от поцелуев. Она была прекрасна. И она была моей. Такой, какая она есть - сильной, страстной, настоящей.

Я почувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг меня, и с рыком, теряя над собой контроль, я достиг пика, изливая в нее все свое желание, всю свою ярость, всю свою любовь. Ее тело затряслось в серии мощных оргазмических спазмов, ее крик оглушил меня.

Мы рухнули на пол, на разбросанные документы, тяжело дыша. Она лежала на мне, ее грудь прижималась к моей, ее волосы рассыпались по моему лицу. Мы были мокрые, липкие, изможденные и абсолютно счастливые.

Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как последние осколки той ледяной скалы, которой я был, растаяли окончательно. Ее нежность, ее доверие, ее эта дикая, ничем не сдерживаемая страсть растопили меня. Я был больше не несокрушимым монолитом. Я был просто мужчиной. Счастливым мужчиной. Она приподнялась на локте и посмотрела на меня. В ее глазах сияло озорство и глубокое, бездонное чувство.

-Ну что, босс, - прошептала она, проводя пальцем по моей груди. - Работа принята?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я рассмеялся - громко, искренне, чего не делал, кажется, сто лет. Я обнял ее и прижал к себе.

-Принята. С оценкой «отлично». С занесением в личное дело.

Она рассмеялась в ответ, и ее смех был самым прекрасным звуком на свете.

Мы лежали так на полу, среди хаоса, и я понимал, что это - и есть та самая жизнь, ради которой стоит жить. Не в отчетах и сделках. А вот в этих моментах. В ее смехе. В ее доверии. В этой безумной, прекрасной связи, что возникла между нами. И я знал, что готов на все, чтобы защитить это. До самого конца.

Глава 22

Галина

Счастье, как оказалось, можно потрогать. Оно имеет вкус - утреннего кофе, приготовленного им в моей любимой синей кружке. Оно имеет запах - его одеколона, смешанного с запахом свежих газон, когда мы выходили прогуляться в сад по выходным. Оно имеет звук - его смеха, низкого и грудного, который все чаще раздавался в стенах этого дома.

Прошло несколько недель после того безумного вечера в его кабинете. Недели, наполненные странным, непривычным чувством нормальности. Мы жили. Не в страсти и не в драме, а в простом, бытовом счастье. Я просыпалась, готовила завтрак, ехала на работу. Мы обсуждали текущие проекты, иногда спорили о подходах, и он слушал меня - не как подчиненную, а как равную. Вечером мы ужинали, смотрели фильмы или просто молча сидели рядом, каждый со своей книгой. И в этой тишине не было пустоты. Было наполнение.

Мой мир, некогда такой шаткий и хрупкий, обрел невероятную прочность. Я больше не боялась, что все рухнет в одночасье. Я знала - он рядом. И он не уйдет. Я смотрела на свое отражение в зеркале и видела не «пышку» или «жирную корову», как называл меня Артем, а женщину. Женщину с мягкими, округлыми формами, с кожей, которую он с таким наслаждением касался, с бедрами, которые он сжимал в порыве страсти. Его любовь стала тем самым волшебным зеркалом, которое показывало мне правду: я была прекрасна. Именно такой, какая есть.

Именно в этом состоянии полного, безмятежного покоя он и сделал свое предложение. Он вошел в гостиную, где я читала, с двумя распечатанными билетами в руках.

-Упаковывай вещи, - сказал он, бросая билеты на диван рядом со мной. - Завтра утром вылетаем.

Я взяла билеты. Мальдивы. У меня перехватило дыхание.

-Что? Почему? Надолго?

-На неделю. А почему… - он сел рядом и обнял меня. - Потому что я хочу увезти тебя отсюда. Хочу, чтобы семь дней, вместо зимы, ты видела только океан, солнце и меня. Ты заслужила отдых. Мы оба заслужили. Особенно в Новый год.

Я смотрела на него, и сердце таяло от нежности. Это был не жест баснословно богатого человека. Это была забота. Желание дать мне что-то прекрасное, просто так.

-Но работа… - попыталась я слабо возразить.

-Подождет. Мир не рухнет без нас. Решай, какие купальники брать, - он улыбнулся своей редкой, почти мальчишеской улыбкой. - Тот бикини, что ты примерила в прошлые выходные… он тебе невероятно идет. Подчеркивает все твои… достоинства.

Он провел рукой по моему боку, и по телу разлилось приятное тепло. Он никогда не стеснялся моих форм. Наоборот, он, казалось, находил в них особое, чувственное удовольствие. И его восхищение было лучшим косметологом и диетологом вместе взятыми. Внезапно его выражение лица стало серьезным. Он взял мои руки в свои.

-Но это не главный подарок, - сказал он тихо, глядя мне прямо в глаза. - Главный подарок - это мое предложение.

Мое сердце забилось чаще. Я замерла, боясь пропустить хоть слово.

-Галя, эти месяцы с тобой были самыми светлыми в моей жизни. Ты вернула меня к жизни. И я хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь.

Он опустился на одно колено прямо на ковер гостиной. В его руке оказалась маленькая бархатная коробочка. Когда он открыл ее, у меня перехватило дыхание. Внутри лежало кольцо с крупным изумрудом в обрамлении бриллиантов. Оно было потрясающе красивым, но не вычурным - элегантным и мощным, как он сам.

- Выходи за меня, - произнес он, и в его голосе звучала абсолютная уверенность. - Стань моей женой. Поедем на Мальдивы как помолвленная пара. А когда вернемся - начнем планировать нашу свадьбу.

Слезы покатились по моим щекам, но я улыбалась. Широко, счастливо. Это было не просто предложение руки и сердца. Это было признание. Признание в том, что я стала его единственной, его самой главной ценностью.

- Да, - выдохнула я, чувствуя, как слетает последний камень с души. - Да, Гриша! Тысячу раз да!

Он снял кольцо с бархатной подушечки и дрожащей рукой надел его на мой палец. Оно село идеально. Потом он поднялся и заключил меня в объятия, подняв с дивана. Мы кружились по гостиной, смеясь и плача одновременно.

- Я люблю тебя, - говорил он, целуя меня в губы, в щеки, в глаза. - Я так тебя люблю.

-И я тебя, - шептала я в ответ, прижимаясь к нему.

Он поднял меня на руки и понес в спальню. На этот раз в его движениях не было исступления или ярости. Была нежность, смешанная с торжеством. Он нес свою невесту.

В спальне он опустил меня на кровать и начал раздевать. Когда мы оказались обнаженными, он просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько любви и преклонения, что мне снова захотелось плакать.

- Моя невеста, - прошептал он, и это слово прозвучало для меня слаще любой музыки.

Он любил меня в ту ночь так, как никогда раньше. Его ласки были медленными. Он целовал каждую часть моего тела, словно запечатлевая в памяти - мои полные плечи, пышную грудь, мягкие изгибы бедер.

- Ты совершенна, - шептал он, проводя губами по моему животу. - Абсолютно совершенна.

Когда он вошел в меня, это было нежно, но с невероятной глубиной. Мы не спешили, глядя друг другу в глаза. В его взгляде я видела наше будущее - счастливое, светлое, наполненное любовью. Наши движения были плавными, словно танец. Он держал мои руки, пальцы сплетенные, прижимая их к подушке. Каждый толчок был обещанием. Каждый вздох - клятвой.

- Я буду любить тебя вечно, - прошептал он, и его голос дрожал от переполнявших чувств.

- И я тебя, - отвечала я, чувствуя, как нарастает блаженство. - Всегда.

Когда мы достигли пика, это было бесконечным падением в бездну блаженства. Мы кричали одновременно, и в наших криках было не просто наслаждение, а освобождение и обещание вечной верности.

После мы лежали, сплетенные, и я смотрела на изумруд в своем кольце, который мерцал в лунном свете.

-Мы будем счастливы, - сказал он с абсолютной уверенностью.

-Я знаю, - ответила я и прижалась к нему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Нас ждали Мальдивы. А потом - вся жизнь. Наша с ним жизнь. И я знала - это только начало самого прекрасного романа в моей жизни.

Глава 23

Григорий

Тридцать первое декабря. Впервые за долгие годы я не чувствовал той привычной, давящей тяжести, что обычно накатывала с наступлением праздников. Дом, всегда бывший для меня молчаливым мавзолеем, теперь был наполнен жизнью. В гостиной пахло хвоей и мандаринами - она настояла на живой елке. На кухне стоял запах готовящегося оливье, который она делала по какому-то своему, «правильному» рецепту. Повсюду были разбросаны следы ее присутствия: книга на подлокотнике дивана, ее тапочки у двери, ее смех, доносящийся из спальни, где она пыталась заставить кота надеть дурацкий новогодний колпак.

Я стоял у окна, глядя на заснеженный город, и не верил своему счастью. На ее пальце сверкало то самое изумрудное кольцо - символ нашего общего будущего. Завтра мы улетали на Мальдивы. Но сегодняшний вечер был важен не меньше. Это был наш первый Новый год вместе. Начало новой жизни. Нашей жизни.

Я слышал ее шаги на лестнице. Обернулся. Она спускалась в гостиную, и у меня перехватило дыхание. На ней было длинное вечернее платье насыщенного изумрудного цвета, почти в тон ее кольцу. Оно было простым по крою, но сидело на ней безупречно, мягко облегая соблазнительные изгибы ее груди, талии, бедер. Она не пыталась скрыть свою полноту - она ее подчеркивала, и в этом была ее потрясающая, женственная сила.

- Ты выглядишь… сногсшибательно, - выдохнул я, подходя к ней.

Она улыбнулась, и на ее щеках выступил румянец.

-А ты очень красив в этом костюме. Почти как в тот вечер, на корпоративе. Только сейчас ты весь мой.

- Весь, - подтвердил я и поцеловал ее, вдыхая ее легкий, цветочный аромат.

Мы ужинали при свечах. Я налил нам шампанского. Когда часы начали отбивать полночь, мы стояли у окна, глядя на праздничный салют над Москвой.

-С Новым годом, моя любовь, - прошептал я ей на ухо, обнимая ее за талию.

-С Новым годом, мой мужчина, - она повернула голову, и наши губы встретились в новогоднем поцелуе, сладком от шампанского и бесконечно нежном.

Но нежность начала перерастать во что-то более жгучее, более насущное. Поцелуй стал глубже, языки встретились в страстном танце. Мои руки скользнули с ее талии на ее пышные бедра, прижимая ее к себе. Я чувствовал, как она отвечает мне, ее тело плавилось в моих объятиях.

Я медленно, не прерывая поцелуя, повел ее к елке. Она была огромной, почти до потолка, и ее огни отбрасывали на нас разноцветные блики. Я опустился на колени на мягкий ковер и, глядя ей в глаза, медленно поднял подол ее платья. Она стояла, опершись спиной о ствол елки, и дышала часто-часто, ее грудь высоко вздымалась. В ее глазах читалось предвкушение и полное доверие.

Я обнажил ее ноги - полные, соблазнительные. Я начал целовать икры, внутреннюю сторону коленей, чувствуя, как она вздрагивает под моими губами. Я снял с нее туфли на каблуках, и ее ноги оказались в моих руках - теплые, живые. Я поднял их, сначала одну, потом другую, и положил себе на плечи. Ее поза была невероятно эротичной - полной отдачи и доверия.

Мои руки скользнули к самому интимному месту. Она была уже влажной и горячей. Я стянул с нее шелковые трусики, и они бесшумно упали на ковер. Я смотрел на нее, полностью открытую мне здесь, под новогодней елкой, и мое желание достигло предела.

- Я хочу тебя. Сейчас. Вот так, - прорычал я, расстегивая брюки.

Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Я направил себя к ее влажному входу и вошел в нее одним движением. Эта поза, с ее ногами на моих плечах, позволяла проникнуть в самую ее глубину. Я чувствовал каждую складку, каждую пульсацию внутри нее.

Я начал двигаться. Сначала медленно, наслаждаясь невероятной теснотой и жаром ее тела. Но скоро ритм стал учащаться. Ее стоны смешивались с хрустом елочных иголок и тихим перезвоном шаров. Я держал ее за бедра, помогая ей двигаться навстречу, чувствуя, как ее пышное, мягкое тело отзывается на каждый мой толчок.

Я наклонился вперед, не прекращая движений, и приник губами к ее груди. Я ласкал ее сосок языком, и она закричала, ее пальцы впились мне в волосы. Ее ноги на моих плечах напряглись, прижимаясь еще сильнее.

- Гриша… я не могу… так глубоко… - задыхалась она, но ее тело говорило об обратном - оно жаждало этой глубины, этой полной власти.

Я ускорился. Каждый толчок был наполнен не только страстью, но и обещанием. Обещанием вечности, которую мы начинаем сегодня, в эту новогоднюю ночь. Я смотрел в ее глаза, в ее запрокинутое лицо, и видел в нем не просто наслаждение, а полное слияние, единение.

- Кончай со мной, - приказал я, чувствуя, как сам приближаюсь к краю. - Вместе со мной.

Ее тело затряслось в мощном, долгом оргазме. Ее внутренние мышцы сжались вокруг меня с такой силой, что это вырвало у меня финальный, сокрушительный оргазм. Я излился в нее, чувствуя, как все мое существо растворяется в этом моменте, под огнями елки, в первый миг нового года.

Мы рухнули на ковер, тяжело дыша. Она лежала на мне, ее ноги все еще обнимали мои плечи, ее платье было собрано у пояса. Мы были сплетены в самый интимный узел, и нам не хотелось его распутывать. Я медленно опустил ее ноги, и она прижалась к моей груди.

-Это был самый лучший Новый год в моей жизни, - прошептала она.

-Это только начало, - поцеловал я ее в макушку. - Все самое лучшее еще впереди.

Мы лежали под елкой, слушая, как за окном постепенно стихает салют, и я знал - этот год будет нашим. Полностью. От первого до последнего дня. И я сделаю все, чтобы каждый из этих дней был для нее счастливым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 24

Галина

Самолет оторвался от взлетной полосы, и Москва, затянутая зимней дымкой, поплыла внизу, словно театральная декорация, которую убирают за ненадобностью. Я прижалась лбом к холодному иллюминатору, наблюдая, как знакомые очертания домов и магистралей превращаются в миниатюрную игрушечную карту, а затем и вовсе исчезают в белой пелене облаков. Где-то там оставалась моя старая жизнь - серая, промозглая, полная боли и унижений. А я летела навстречу солнцу. С ним.

Я украдкой взглянула на Григория. Он сидел рядом, углубившись в документы на своем планшете, но, почувствовав мой взгляд, поднял голову и улыбнулся. Его улыбка была спокойной, уверенной. В ней читалось обещание безопасности и счастья.

- Нравится? - спросил он, кивая в сторону иллюминатора, за которым простиралась бескрайняя белизна.

-Еще бы, - я потянулась и взяла его руку, ощущая под пальцами твердую, теплую кожу. - Я до сих пор не могу поверить, что это все происходит со мной.

Он переплел свои пальцы с моими, и его большой палец принялся нежно гладить мою ладонь.

-Привыкай. Таких полетов в твоей жизни будет много.

Его слова не были бахвальством. Это была простая констатация факта. Факта нашей новой общей реальности. Я посмотрела на изумруд в своем кольце, который играл на солнце, пробивавшемся сквозь стекло иллюминатора. Это был не просто кусок драгоценного камня. Это был пропуск в другую жизнь. И ключом к этой двери был он.

Полет был долгим, но я не чувствовала усталости. Только легкое, щекочущее нервы возбуждение. Я дремала, положив голову ему на плечо, просыпалась от его поцелуев в волосы, ела предложенную бортпроводником икру и удивлялась тому, насколько естественно все это. Будто я всегда так летала. Будто я всегда была его невестой.

Когда пилот объявил о начале снижения, я снова прильнула к иллюминатору. Внизу под нами раскинулся океан - невероятного, невозможного бирюзового цвета, усыпанный крошечными малахитовыми островками, обрамленными белоснежными песчаными пляжами. Это была открытка. Нереальный, слишком совершенный пейзаж. И мне предстояло стать его частью.

Самолет коснулся посадочной полосы. Воздух, который встретил нас на выходе, был густым, влажным и обволакивающе теплым. Он пах океаном, солью и тропическими цветами. Я зажмурилась, подставив лицо солнцу, и глубоко вдохнула. Зима осталась по ту сторону иллюминатора. Здесь было вечное лето.

Нас ждал катер, который доставил нас на частный остров. Виллу, нашу виллу, невозможно было описать словами. Деревянный помост на сваях, уходящий в бирюзовую лагуну. Открытое пространство без стен, где гостиная, спальня и ванная комната плавно перетекали друг в друга. И везде - виды на океан. Прозрачный пол в гостиной, под которым плескалась вода. Открытый душ, окруженный пышной зеленью. Я стояла посреди этой роскоши, разинув рот, и чувствовала себя Золушкой, которую не просто привезли на бал, а подарили целое королевство. Григорий наблюдал за мной с улыбкой.

-Ну что? Одобряешь?

-Это… это нереально, - выдохнула я.

-Это наша реальность на ближайшую неделю, - он подошел ко мне сзади, обнял за талию и прижал к себе. - Наша первая совместная поездка. Наш медовый месяц до свадьбы.

Его губы коснулись моего плеча, и по телу разлилась знакомая теплота. Но сейчас, в этом невероятном месте, желание ощущалось иначе - томным, сладким, как здешний воздух.

Мы провели остаток дня, исследуя остров, купаясь в теплой, как парное молоко, воде, загорая на шезлонгах. Я не стеснялась своего тела в новом бикини. Его восхищенные взгляды, его руки, которые так любили мои пышные формы, сделали меня уверенной в себе. Я была желанной. И я была здесь, в раю, с мужчиной своей мечты.

Вечером мы ужинали на деревянной террасе, нависавшей над водой, прямо на берегу океана. Стол был уставлен блюдами из морепродуктов, а в небе зажигались первые звезды. Мы говорили обо всем и ни о чем. О будущем. О свадьбе. О том, как будем обустраивать наш общий дом в Москве.

- Знаешь, о чем я думаю? - сказала я, отодвигая тарелку с десертом. - О том, как все изменилось. Год назад я была несчастной женой, которую предал муж. А сегодня я здесь. С тобой.

Он взял мою руку и поцеловал пальцы, чуть ниже кольца.

-А год назад я был живым мертвецом, который хоронил себя в работе. А сегодня я жив. Благодаря тебе.

В его глазах стояла такая серьезность, такая глубокая нежность, что у меня защемило сердце. Мы спасли друг друга. Из пепла двух сгоревших жизней мы построили одну новую, крепкую и светлую. Позже, когда ночь окончательно вступила в свои права, и только луна освещала нам путь, мы вернулись на виллу. Воздух был напоен ароматом экзотических цветов и звуками тропической ночи - стрекотанием цикад, отдаленным шумом прибоя. Мы стояли обнявшись, и смотрели на звезды, которые здесь были такими яркими и близкими.

-Спасибо тебе, - прошептала я. - За все. За этот рай.

-Рай - это там, где ты, - ответил он и повернул меня к себе.

Его поцелуй был медленным, сладким, как здешние фрукты. В нем не было спешки, только наслаждение моментом, друг другом, этим невероятным местом. Его руки скользнули под легкий шелковый саронг, который я накинула после душа. Он развязал его, и ткань бесшумно упала к нашим ногам. Потом он снял с меня топ бикини, и я осталась перед ним обнаженной под южными звездами.

Он шагнул ко мне, и его тело, сильное и загорелое, прижалось к моему. Я чувствовала каждую мышцу, каждую линию. Его руки исследовали мои изгибы, мою кожу, снова и снова утверждая свое право на меня. Он опустился на колени и приник губами к моему животу, к той самой мягкости, которую когда-то презирала, а теперь любила, потому что он любил ее.

- Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, - прошептал он, и его голос тонул в ночных звуках. - И ты вся моя.

Он поднял меня на руки и отнес к огромной кровати под балдахином из белого тюля. Он любил меня той ночью под аккомпанемент океана. Медленно, глубоко, с такой пронзительной нежностью, что слезы наворачивались на глаза. Каждое прикосновение было гимном нашей любви, каждое движение - обещанием вечности. Когда волны наслаждения накрыли нас, они были такими же мощными и бесконечными, как океан за окном.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

После мы лежали, сплетенные, и слушали, как дышит море. Я прижалась к его груди, чувствуя его сердцебиение.

-Я безумно счастлива, - прошептала я.

-Это только начало, - он поцеловал меня в макушку. - Я обещаю.

Я закрыла глаза, убаюканная его дыханием и шумом прибоя. Завтра нас ждал новый день в раю. А потом - вся жизнь. И я знала, что нет на свете женщины счастливее меня.

Глава 25

Григорий

Утреннее солнце Мальдив было другим - не слепящим, а ласковым, золотистым. Оно пробивалось сквозь щели в бамбуковых шторах и рисовало на полу нашей виллы длинные, танцующие полосы. Я проснулся от того, что ее нога, теплая и мягкая, небрежно перекинулась через мои бедра. Ее рука лежала у меня на груди, а дыхание было ровным и спокойным. Она спала, прижавшись ко мне всем телом, и в этом была какая-то абсолютная, первозданная невинность, контрастирующая с той страстью, что бушевала между нами ночью.

Я лежал и не мог насмотреться на нее. На рассыпанные по подушке темные волосы, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на щеки, на полные, приоткрытые губы. На ее тело, пышное и соблазнительное, которое так бесстыдно и доверчиво обнажилось во сне. Вчерашний день и ночь стерли последние следы неуверенности с ее лица. Здесь, в этом раю, она расцвела, как один из тех тропических цветов, что окружали нашу виллу.

Она потянулась во сне и медленно открыла глаза. Увидев, что я не сплю, она улыбнулась - ленивой, счастливой улыбкой.

-Доброе утро, - прошептала она хриплым от сна голосом.

-Доброе, моя нимфа, - я наклонился и поцеловал ее в губы, все еще влажные от сна.

Поцелуй был нежным, но он быстро разжег в нас обоих знакомый огонь. Ее руки обвили мою шею, а мои ладони скользнули по ее обнаженной спине, вниз, к упругим, округлым ягодицам. Я сжал их, прижимая ее к себе, и почувствовал, как ее тело отвечает на мое прикосновение.

- Ты знаешь, о чем я думаю? - прошептал я ей в губы.

-О чем? - ее глаза блестели.

-О том, что мы еще не опробовали джакузи на нижней террасе.

Ее глаза вспыхнули азартом. Она отстранилась, соскользнула с кровати и, не стесняясь своей наготы, потянулась к шелковому халату.

-А что мы ждем?

Мы спустились по деревянным ступеням на нижний ярус виллы, где в деревянной палубе была встроена просторная гидромассажная ванна. Вода в ней была теплой, почти горячей, и пар поднимался над ней, смешиваясь с утренним воздухом. Океан плескался всего в нескольких метрах, и его запах был пьянящим.

Она сбросила халат и вошла в воду первой. Я последовал за ней. Пузырьки воздуха массировали кожу, а вид на бескрайнюю бирюзовую гладь был поистине божественным. Но мой взгляд был прикован к ней. Вода делала ее кожу еще более сияющей, а ее формы, скрытые и явленные одновременно игрой света и пузырьков, сводили с ума.

Я подплыл к ней и прижал ее к краю джакузи. Наши тела встретились под водой, и это было невероятно чувственно. Я начал целовать ее шею, плечи, затем опустился ниже, к ее груди. Вода добавляла своим ласкам новое измерение - скольжение было почти фантастическим. Я взял ее сосок в рот, и она закинула голову назад с тихим стоном, ее руки вцепились в край ванны.

Но на этот раз я не стал сразу входить в нее. Вместо этого, мои руки скользнули под водой по ее животу, ниже, к самой сокровенной части. Я раздвинул ее ноги, и мои пальцы нашли ее клитор, уже набухший и чувствительный. Я начал ласкать его - сначала легкими круговыми движениями, ощущая, как она вздрагивает от каждого прикосновения. Вода делала кожу невероятно скользкой, и мои пальцы скользили по ее нежным складкам с такой легкостью, что ее стоны стали почти непрерывными.

В ответ ее собственная рука опустилась под воду. Ее пальцы обхватили мой член, твердый и пульсирующий. Ее прикосновение было уверенным, ее ладонь скользила вверх-вниз по его длине. Она смотрела мне в глаза, и в ее взгляде читался вызов и наслаждение от той власти, которую она имела надо мной в этот момент.

Это двойное наслаждение - давать и получать - было почти невыносимым. Чувствовать, как ее пальцы мастерски ласкают меня, и одновременно видеть, как ее лицо искажается от удовольствия под действием моих собственных прикосновений.

- Перевернись, - прошептал я, и мой голос звучал хрипло от страсти.

Она послушно, хотя и с некоторой неохотой, отпустила меня и развернулась, опершись руками о край джакузи. Ее спина, ее пышные, соблазнительные ягодицы были передо мной. Я подошел вплотную, одной рукой направляя себя к ее влажному входу, а другой снова найдя ее клитор.

Я вошел в нее сзади одним медленным, но уверенным движением. Она вскрикнула, когда я заполнил ее, ее спина выгнулась. Вода смягчала движения, делая их плавными и невероятно глубокими. Я начал двигаться, задавая ритм бедрами, в то время как пальцы моей второй руки продолжали свою кропотливую работу, лаская ее самую чувствительную точку.

Сочетание этих двух стимулов - глубоких толчков и точных круговых движений - быстро довело ее до края. Стоны перешли в сдавленные, прерывистые крики. Она металась между моими руками, ее тело было полностью во власти наслаждения.

- Да вот так... не останавливайся... - рыдала она, вцепившись пальцами в деревянный край ванны.

Я ускорил движения обеих рук, чувствуя, как ее внутренние мышцы начали судорожно сжиматься вокруг меня. Крик, когда ее накрыл оргазм, был оглушительным. Ее тело затряслось, и она почти обмякла в моих руках, но я продолжал двигаться, продлевая наслаждение, пока спазмы не стали стихать.

Только тогда я позволил себе отпустить контроль. Я вогнал себя в нее в последний, сокрушительный раз, и с низким рыком достиг пика, заполняя ее теплом. Мы замерли, тяжело дыша, и только вода продолжала свои безумные танцы вокруг наших сплетенных тел. Мы стояли так несколько минут, пока пульс не начал успокаиваться. Я медленно вышел из нее и развернул ее к себе. Она прижалась ко мне, и я чувствовал, как бьется ее сердце.

Позже, после завтрака, мы плавали с масками у нашего частного пирса. Подводный мир был галлюцинацией - стаи разноцветных рыбок, кораллы причудливых форм, лучи света, пробивающиеся сквозь толщу воды. Но даже здесь, в этом царстве Нептуна, мое внимание было приковано к ней. К тому, как ее тело, полное и грациозное, двигалось в воде, как ее длинные волосы развевались вокруг нее, как она улыбалась мне сквозь маску.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вечером, лежа в гамаке и покачиваясь под легким бризом, я понял, что это путешествие - не просто отдых. Это было погружение в новую реальность. Реальность, где мы были не Григорием Васильевым и его подругой, а просто мужчиной и женщиной, безумно влюбленными друг в друга. И в этой реальности не было места прошлому, страхам или сомнениям. Были только мы, океан и бесконечное небо над головой.

Она дремала в гамаке рядом, ее рука свешивалась и касалась моей. Я смотрел на нее и знал - я готов был остаться в этой реальности навсегда. И я сделаю все, чтобы наша жизнь в Москве, какой бы сложной и деловой она ни была, всегда оставалась частичкой этого рая. Потому что рай - это не место. Это состояние. И имя ему - Галина.

Глава 26

Галина

Если бы мне кто-то сказал год назад, что я буду знать, что такое состояние полной, абсолютной гармонии, я бы не поверила. Я бы подумала, что это что-то из плохих романов, не имеющее отношения к реальной жизни, где ты постоянно за что-то цепляешься, чего-то боишься и вечно куда-то спешишь, не зная цели. Но сейчас, на этом крошечном клочке рая в океане, я это чувствовала. Гармонию. Она была не просто отсутствием проблем. Она была плотной, осязаемой субстанцией, наполнявшей каждый мой день, каждую клеточку моего тела.

Помолвка изменила что-то не между нами - внутри нас. Исчезли последние, микроскопические трещинки недоверия, те самые, что могли бы когда-нибудь, при ударе судьбы, превратиться в пропасть. Теперь мы были единым монолитом. Мы не просто любили друг друга. Мы были продолжением друг друга.

Наши дни на острове обрели свой, совершенный ритм. Мы просыпались с первыми лучами солнца, когда океан был еще розовым от зари. Завтракали на веранде, залитой светом, и Гриша, обычно такой сдержанный, мог вдруг, посреди разговора, потянуться через стол и поцеловать меня, просто потому что не мог сдержать порыва. Его любовь была для меня таким же естественным элементом этого места, как солнце или соленый воздух.

Мы много плавали. Я, которая раньше стеснялась даже на общественный пляж выйти в купальнике, здесь, под его восхищенным взглядом, чувствовала себя русалкой. Вода ласкала мое тело, делая его невесомым, а его руки, обнимавшие меня под водой, были моим самым надежным якорем. Он научил меня нырять с маской, и мы подолгу плавали, держась за руки, в этом фантастическом подводном царстве, и мне казалось, что мы - единственные два человека на всей планете.

После обеда, в самую жару, мы спали в тени под пальмами или в прохладной спальне с кондиционером. Но сон был лишь предлогом для другой, более сладкой близости. Теперь, когда все было решено, наши ласки стали другими - не торопливыми, не исступленными, а томными, исследующими, бесконечно нежными. Он мог часами просто лежать рядом и гладить меня, рассказывая о своем детстве, о первых шагах в бизнесе, о том, каким он представляет наш будущий дом. А я слушала, закрыв глаза, и чувствовала, как его слова вплетаются в ткань моей собственной жизни, становятся ее частью.

Именно в таком состоянии - полного расслабления и доверия - мы и провели тот самый вечер, который навсегда останется в моей памяти как квинтэссенция всего нашего счастья.

Он исчез после ужина под предлогом «важных дел», а я осталась на вилле, наслаждаясь одиночеством, которое теперь не было одиночеством, а лишь приятной паузой перед новой встречей с ним. Когда стемнело, он вернулся и, не говоря ни слова, взял меня за руку и повел по деревянному мостку, ведущему к самой дальней точке нашего пирса. И я замерла.

На самом краю пирса, на разостланном прямо на теплых досках персидском ковре, стоял низкий столик, накрытый на двоих. Десятки свечей в высоких стеклянных колбах были расставлены вдоль перил, их пламя отражалось в черной, как бархат, воде и смешивалось с отражением бесчисленных звезд на небе. Никого вокруг. Только мы, океан и вселенная над головой.

- Гриша… - я не нашла слов, просто сжала его руку.

-Это для нас, - сказал он просто. - Только для нас.

Мы ужинали, сидя на мягких подушках, босиком, под невероятно огромным южным небом. Еда была восхитительной, вино - холодным и терпким, но все это было лишь фоном. Главным был он. Его взгляд. Его улыбка. То, как его нога под столом нежно касалась моей.

Мы говорили о будущем. О свадьбе. Я хотела что-то не слишком пафосное, но и не скромное - настоящее, красивое празднование нашей любви. Он слушал, кивал, и в его глазах я видела не просто согласие, а горячее одобрение. Ему было важно, чего хочу я. Всегда.

Когда ужин закончился, он отодвинул столик в сторону и притянул меня к себе. Мы лежали на ковре, уставившись в звездное небо, и его рука лежала у меня на животе, его пальцы легонько водили по коже сквозь тонкую ткань моего платья.

- Я никогда не думал, что смогу быть так счастлив, - тихо сказал он. Его голос сливался с шумом прибоя.

-Я тоже, - прошептала я, прижимаясь к нему. - Иногда мне кажется, что я сплю и вот-вот проснусь в своей старой жизни.

- Это и есть настоящая жизнь, - он перевернулся на бок, чтобы смотреть на меня. Его лицо в свете свечей было серьезным и бесконечно красивым. - И она только начинается.

Он наклонился и поцеловал меня. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй-обещание. Поцелуй, в котором была вся нежность мира. Его губы были мягкими и теплыми. Они скользнули к моему виску, шее, обнаженным плечам. Он медленно, словно растягивая время, стянул с меня платье. Ночной воздух был теплым и ласковым, он обдувал мою обнаженную кожу, и от этого все чувства обострялись до предела.

Его ласки в ту ночь были особенными. Было бесконечное, томное наслаждение самим процессом. Он целовал и ласкал каждую часть моего тела, как драгоценность. Его губы спускались по моей груди, животу, бедрам. Он раздвинул мои ноги, и его поцелуи стали еще более интимными, еще более сладкими. Я лежала, запрокинув голову, и смотрела на звезды, чувствуя, как все мое существо плавится от его прикосновений. Это было томление, сладкая, почти болезненная истома, охватывавшая все тело.

Он вошел в меня так же медленно и нежно, как целовал. Мы лежали на боку, он сзади, его тело плотно прижималось к моей спине, его руки обнимали меня, лаская грудь и живот. Его движения были плавными, глубокими, раскачивающими, как океанские волны вдали. Не было резких толчков, только бесконечное, ритмичное покачивание, которое заставляло меня стонать от наслаждения, но не кричать. Это были тихие, прерывистые звуки, которые терялись в шепоте океана.

Он шептал мне на ухо - слова любви, слова восхищения, обещания. Я чувствовала его всем существом - его тепло, его любовь, его уверенность. В этой близости не было места прошлому или будущему. Был только бесконечно длящийся, совершенный миг настоящего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Оргазм накатил на меня не взрывной волной, а медленным, теплым приливом, который начал разливаться от самого центра моего существа и постепенно заполнил все мое тело, пока я не начала тихо плакать от переполнявших меня чувств. Он почувствовал это, его объятия стали крепче, пока он сам не достиг пика с тихим, сдавленным стоном, который был больше похож на вздох облегчения и счастья.

Мы так и не разъединились, лежа под звездами, пока свечи одна за другой не начали гаснуть, и на востоке не появилась первая, едва заметная полоска зари. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его сердцебиение у себя в спине.

- Я люблю тебя, - прошептала я в почти полной тишине.

- Это навсегда,- ответил он, и это было самым главным, что я слышала в жизни.

В этом и было полное слияние. Не только тел, но и душ. Мы были двумя частями одного целого, нашедшими друг друга в бескрайнем океане вселенной. И каким бы большим и сложным ни был мир, куда нам предстояло вернуться, я знала - эта связь уже ничто не сможет разорвать.

Глава 27

Григорий

Она спала. Ее дыхание было ровным и безмятежным, губы растянуты в едва заметной улыбке даже во сне. Я лежал на боку, опираясь на локоть, и не мог оторвать от нее взгляд. В свете утра, пробивавшегося сквозь бамбуковые шторы, ее кожа казалась перламутровой, а рассыпавшиеся по подушке темные волосы - шелковистым облаком. На ее пальце, лежавшем на простыне, мягко поблескивал изумруд ее кольца - символ моего самого важного в жизни решения.

Прошлая ночь на пирсе под звездами… Она была не просто сексом. Это было таинство. Полное растворение друг в друге, когда границы между нашими телами, нашими душами стерлись окончательно. Я чувствовал ее еще на себе, ее тепло, ее запах, тихие стоны, что смешивались с шепотом океана. Это было слияние, после которого уже невозможно представить себя по отдельности.

Именно это осознание, кристально ясное и безоговорочное, и привело меня к мысли, что наш отпуск должен завершиться не просто красиво. Он должен завершиться символом. Той самой точкой, после которой любое «до» перестает иметь значение. Я уже сделал предложение. Но сейчас мне захотелось чего-то большего - не вопроса, а утверждения. Не просьбы, а клятвы.

Идея родилась мгновенно, как вспышка. И, как все гениальное, была проста. Я дождался, когда она проснется, позавтракал с ней, целуя ее в плечо и в щеку, наслаждаясь ее утренней, немного разморенной нежностью. Потом под предлогом делового звонка удалился и отдал распоряжения.

Весь день я ловил на себе ее счастливые, полные доверия взгляды. Она не спрашивала, что я затеваю. Она просто жила, купалась, загорала, зная, что вечером нас ждет что-то прекрасное. Ее вера в меня была абсолютной, и это наполняло меня такой силой, такой решимостью, что, казалось, я мог бы горы свернуть.

Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо и океан в огненные тона, я взял ее за руку.

-Пойдем, - сказал я. - Наш последний вечер здесь. Он должен быть особенным.

Я повел ее не на пирс, а на самую дальнюю оконечность нашего острова, на крошечный мысок, где песок был особенно белым, а океанские волны разбивались о древние черные скалы. И здесь, на самом краю земли, стоял один-единственный стол, накрытый для ужина. Но не было слуг, не было лишних деталей. Только мы, стол, и бескрайний, уходящий в закат океан.

Мы ужинали, глядя, как солнце, огромное и багровое, медленно тонет в воде. Было тихо, только рев океана и крики пролетающих птиц. Я не говорил много. Я смотрел на нее. На то, как закатный свет золотит ее кожу, как ветер играет прядями ее волос. Она была самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел. Не из-за черт лица, а из-за той внутренней силы, света и нежности, что исходили от нее.

Когда последний лучик солнца угас, и небо начало стремительно темнеть, зажигая первые, самые яркие звезды, я отодвинул стул и встал. Я подошел к ней, взял ее руки и поднял ее.

- Встань, - мягко сказал я.

Она послушно встала, ее глаза смотрели на меня с вопросом и ожиданием. Я опустился перед ней на одно колено прямо на теплый песок. Не для того, чтобы сделать предложение - оно уже было сделано. А для того, чтобы дать обет. Я взял ее руку, ту самую, с изумрудным кольцом, и прижал ее ладонь к своей груди, к сердцу, что билось так, будто хотело вырваться наружу и отдаться ей навсегда.

- Галина, - начал я, и мой голос был ровным и твердым, его не заглушал даже океан. - Я не буду спрашивать тебя еще раз. Ты уже сказала «да». И это самое главное слово в моей жизни.

Я смотрел прямо в ее глаза, в эти бездонные озера, в которых отражались теперь и звезды, и вся моя любовь.

- Но сейчас я хочу дать тебе обещание. Здесь, на краю света, под этим небом. Я обещаю быть с тобой всегда. Не потому, что должен. А потому, что не могу иначе. Ты - мое дыхание. Мое единственное необходимое условие для жизни. Я обещаю защищать тебя, оберегать твой покой и твою улыбку. Я обещаю быть твоей скалой, твоим домом, твоим самым верным другом. Я отдаю тебе всего себя. Без остатка. Навсегда.

Я не ждал ответа. Я поднял ее руку к своим губам и поцеловал ту самую точку на внутренней стороне запястья, где чувствовался ее пульс. Потом встал и обнял ее, прижимая к себе так сильно, как только мог. Она плакала. Тихие, счастливые слезы текли по ее щекам и оставляли влажные следы на моей рубашке.

- Я тоже… я тоже обещаю, - выдохнула она, обнимая меня. - Всегда. Только ты.

Мы стояли так, слившись воедино, а над нами раскидывался весь Млечный Путь, яркий и ясный, каким его можно увидеть только вдали от цивилизации. Казалось, сама вселенная благословляет наш союз.

Позже, вернувшись на виллу, мы не зажигали свет. Нас освещали только луна и звезды. Я любил ее, стоя у окна, за которым лежал темный, бесконечный океан. Я держал ее за руки, прижав их к стеклу, и входил в нее сзади, глубоко и властно. Наши отражения, смутные и темные, танцевали в стекле. Она была податлива и пламенна одновременно, ее тело отвечало на мои движения с такой страстью, что казалось, она хочет впитать меня в себя.

- Я твоя, - повторяла она снова и снова, и это было и признанием, и заклинанием. - Вся. Навсегда.

Мы упали на кровать, и я покрыл ее тело поцелуями, ласкал ее пышные груди, ее мягкий живот, ее полные бедра, словно заново помечая свою территорию, подтверждая свои права. А она отдавалась полностью, без тени стеснения, ее стоны были гимном нашей любви.

Когда мы достигли пика, это было одновременно - с ее пронзительным, восторженным криком и моим сдавленным рыком.

Завтра мы улетали. Обратно в Москву, в работу, в суету. Но я знал - что бы ни ждало нас там, мы теперь неразделимы. Я нашел не просто женщину. Я нашел свою судьбу. И я был готов пронести ее через всю оставшуюся жизнь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 28

Галина

Его слова, произнесенные там, на краю земли, под бесчисленными звездами, отпечатались не в ушах, а прямо в душе. Казалось, само мое тело впитывало их, каждую букву, каждую интонацию его голоса, смешавшегося с рокотом океана. «Ты - мое дыхание. Мое сердцебиение». Это не была поэзия. Это была констатация факта, такая же неоспоримая, как то, что солнце встает на востоке.

Я плакала. Плакала без стыда, безудержно, прижимаясь к его груди, чувствуя под щекой жесткую ткань его рубашки и уверенный ритм его сердца. Эти слезы были не солеными каплями горя или даже радости, а целым океаном чувств, который наконец-то нашел выход. Облегчение, благодарность, бесконечная, всепоглощающая любовь - все смешалось в один клубок, который стоял у меня в горле и вырывался наружу тихими, счастливыми рыданиями.

Он не успокаивал меня, не просил перестать. Он просто держал. Крепко, надежно. Его руки гладили мои волосы, мою спину, и в этом прикосновении была вся вселенная. Он дал мне время, позволил излиться всем этим накопившимся за жизнь напряжением, всем страхам одиночества, которые теперь таяли, как иней под утренним солнцем. Когда слезы иссякли, я оторвалась от него, посмотрела на его лицо. В лунном свете его черты казались высеченными из мрамора, но глаза… его глаза были живыми, теплыми, и в них я видела наше будущее - долгое, счастливое, наполненное смыслом.

- Я тоже обещаю, - прошептала я, и мой голос был хриплым от слез, но твердым. - Всегда. Только ты.

Больше ничего и не нужно было говорить. Мы шли обратно по пляжу, держась за руки, и песок был прохладным под босыми ногами. Мир вокруг казался вымытым, чистым, новым. Воздух был сладким и густым. Каждый шаг был не прощанием с раем, а переходом в новое его качество. Рай теперь был не в месте. Он был во мне. В нас.

Вилла встретила нас тишиной и лунным светом, льющемся сквозь панорамные окна. Мы не зажигали ламп. Нам хватало этого серебристого сияния, которое превращало спальню в черно-белую фотографию из старого, прекрасного сна. Он остановил меня посреди комнаты и повернул к себе. Его пальцы коснулись моего лица, провели по линии скулы, по мокрой от слез щеке.

- Моя невеста, - произнес он тихо, и это слово прозвучало как величайший титул из всех возможных.

Оно отозвалось во мне гулом, сладкой вибрацией, прошедшей от макушки до пят. Моя жена. Я улыбнулась, и это была новая улыбка - улыбка женщины, которая знает себе цену и знает, что любима безгранично.

- Мой жених, - ответила я, и это было так же естественно, как дышать.

Его поцелуй был не вопросом, а утверждением. Глубоким, властным, полным безраздельного права. В нем не было прежней осторожности исследователя. Теперь он был хозяином, а я - его владением, и это осознание заставляло кровь бежать быстрее, а колени подкашиваться. Я ответила ему с той же силой, впиваясь пальцами в его волосы, притягивая его ближе, чувствуя, как напрягается каждое мышечное волокно в его спине под тонкой тканью рубашки.

Мы раздевали друг друга не торопясь. Каждый сброшенный предмет одежды был еще одним слоем, отделявшим нас от прошлого, от всего мира. Вот он - мой будущий муж. Сильный, уверенный, прекрасный. Его тело было мне знакомо до последней родинки, до каждого шрама, и все равно каждый раз оно поражало меня своей мощью и совершенством. А вот я - его жена. Готовая, открытая, ждущая.

Он подвел меня к окну, выходившему на океан. Луна висела над водой, выписывая на темной глади серебристую дорожку. Он повернул меня спиной к себе, и наши отражения возникли в стекле - смутные, призрачные, почти мифические фигуры в ночи.

- Смотри, - его губы коснулись моего уха, а руки легли на мои бедра.

Я смотрела. Видела, как его большие, смуглые руки контрастируют с бледностью моей кожи. Как он медленно, почти церемониально, проводит ладонями вверх по моим бокам, к груди, заставляя меня выгибаться и тихо стонать. Его пальцы щипали и ласкали мои соски, и я видела, как моя голова запрокидывается на его плечо, как глаза закрываются от наслаждения.

- Нет, смотри, - повторил он настойчиво, и я заставила себя открыть глаза и смотреть на наше отражение.

Это было невероятно эротично - видеть себя со стороны, видеть, как он владеет моим телом, как я отдаюсь ему. Он приподнял мои руки и прижал их ладонями к холодному стеклу. Поза была уязвимой и властной одновременно. Я была прикована к нему, к этому окну, за которым лежала вся вселенная.

- Я твоя, - выдохнула я, глядя в свои собственные потемневшие глаза в отражении.

Он вошел в меня сзади, одним медленным, неумолимым движением, заполняя до краев. Я вскрикнула, и мое дыхание запотеть стекло. Его руки крепко держали меня за бедра, его тело было горячим и твердым у меня за спиной. Он не начинал двигаться сразу, давая мне привыкнуть к этому чувству полного обладания, к этой новой глубине. Глубокие, мощные толчки, которые исходили из самой его сути и достигали самых потаенных уголков моего существа. Каждое движение было подтверждением его слов, его клятвы.

Я не могла оторвать взгляд от стекла. Видела, как качаются мои груди в такт его движениям, как напрягаются мышцы его живота, как его лицо, прижатое к моей шее, выражает сосредоточенное, почти суровое наслаждение. Это зрелище возбуждало меня не меньше, чем его прикосновения. Я была и участником, и зрителем нашего слияния.

Одной рукой он отпустил мое бедро, и его пальцы поползли вниз, к тому месту, где мы были соединены, а потом выше, к чувствительному бугорку, который уже набух от желания. Его прикосновение было точным и безжалостным. Волны удовольствия, исходившие от его пальцев, смешивались с глубинными толчками внутри меня, создавая невыносимо сладкую, нарастающую вибрацию.

- Гриша… - застонала я, и мое тело начало трепетать, теряя контроль.

Оргазм накатил не волной, а целым цунами, сметающим все на своем пути. Это был не взрыв, а извержение вулкана. Все мое тело выгнулось в немой судороге, из горла вырвался прерывистый, восторженный крик, который тут же поглотил его поцелуй. Мир распался на миллионы сверкающих частиц, и я была лишь ощущением - невероятного, бесконечного удовольствия и абсолютной, тотальной любви.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он почувствовал мои внутренние спазмы, и его ритм сбился. С глухим, сдавленным стоном, похожим на рык, он вонзился в меня в последний раз, глубоко и окончательно, и я почувствовала внутри горячий всплеск его семени. Это было кульминацией. Физическим воплощением нашего союза. Заключением договора, скрепленного плотью и кровью.

Мы так и стояли, прислонившись к стеклу, еще несколько минут, пока наши дыхание и сердцебиение не пришли в относительную норму. Потом он бережно поднял меня на руки - я была вся влажная, слабая и безвольная - и отнес на кровать.

Он не отпускал меня и во сне. Лежа на боку, он прижал меня к себе спиной, его рука покоила на моем животе, его дыхание было ровным и горячим у меня на шее. И даже погружаясь в сон, я чувствовала его. Его любовь. Его обещание. Его кольцо на моем пальце. Реальность превзошла любую фантазию. Мы достигли той точки, ради которой, казалось, и создавались все романы на свете - точки полного, безоговорочного слияния. Я засыпала с одной-единственной мыслью: какой же невероятный, головокружительный путь ждет нас впереди.

Глава 29

Григорий

Возвращение в Москву стало для нас обоих своеобразным шоком, но шоком управляемым, ожидаемым. Если на острове мир состоял из двух элементов - океана и неба, то здесь он состоял из бетона, стекла и вечно куда-то несущегося потока машин. Резкая смена декораций могла бы оглушить, выбить почву из-под ног, если бы под ногами не было нового, незыблемого фундамента - нас самих.

Самолет пошел на посадку, и за иллюминатором поплыли знакомые, серые от ноябрьской слякоти спальные районы. Я наблюдал за Галей. Она прильнула к окну, и на ее лице не было разочарования или тоски по раю. Был интерес. Спокойное, внимательное изучение места, которое отныне становилось для нее домом в новом, полном смысле этого слова. Она повернулась ко мне и улыбнулась - быстрая, уверенная улыбка, которая говорила: «Я с тобой. И потому все в порядке». Этот простой взгляд стоил больше всех закатов на острове.

Мой водитель, встретил нас в аэропорту с привычной невозмутимостью. Его взгляд, скользнувший на обручальное кольцо на руке Галины и на мою руку, лежавшую на ее талии, был единственным проявлением эмоций. Он кивнул ей с чуть большим, чем обычно, уважением: «Галина Сергеевна». Мир узнавал о нашем новом статусе по каплям, и это было приятно.

Дорога в дом была не столько перемещением в пространстве, сколько возвращением в иной временной пласт. Но что-то изменилось и здесь. Раньше я смотрел на этот город как на шахматную доску, поле для маневров и сражений. Теперь я смотрел на него как на декорации к нашей жизни. Важные, но не главные.

Когда машина свернула на знакомую, охраняемую территорию и подъехала к дому, я почувствовал, как Галина слегка напряглась. Это был не ее страх «не понравиться» или «не вписаться», который я ловил в самом начале. Это было волнение человека, который подходит к порогу своего будущего.

- Ну, вот мы и дома, - сказал я, открывая дверь машины и подавая ей руку.

Она вышла, поправила пальто и окинула взглядом фасад - строгий, минималистичный, совсем не похожий на воздушные виллы в тропиках.

- Домой, - поправила она меня тихо, и от этого слова что-то теплое и огромное расправилось у меня в груди.

Мы вошли внутрь. Воздух пах чистотой и немного стерильностью - дом был идеально убран за время нашего отсутствия, но в нем не было жизни. Он ждал.

Галина прошлась по гостиной, ее пальцы скользнули по спинке дивана, по столешнице из черного дерева. Она смотрела на все иными глазами. Не глазами гостя, а глазами хозяйки. Я видел, как ее взгляд выхватывает детали, оценивает, примеряет.

- Здесь слишком строго, - сказала она наконец, поворачиваясь ко мне. - Мы купим несколько больших, уютных кресел? И, может быть, сменим эти шторы? Они красивые, но… холодные.

В ее словах не было критики. Было предложение. Соучастие. Она не спрашивала «можно?». Она говорила «давай». И это было именно то, что мне было нужно.

- Все, что захочешь, - ответил я, подходя к ней. - Это твой дом. Делай его таким, каким видишь.

Вечером мы устроились на том самом диване, который ей не нравился, но сейчас он казался намного уютнее. Мы пили чай - не экзотический травяной, с острова, а обычный, крепкий, русский, - и говорили о будущем. По-настоящему. Без романтического флера отпуска, а по-деловому, но от того не менее страстно.

- Я не хочу долгой помолвки, - заявила Галина, поджав под себя ноги и поворачиваясь ко мне. В ее глазах горели решительные огоньки. - Месяц? Максимум два. Я не верю в долгие подготовки. Это только нервы и лишние сложности.

Я не мог с ней не согласиться. Мы оба были людьми действия. Затяжная церемония с бесконечными обсуждениями меню и оттенков салфеток была не для нас.

- Я тоже, - поддержал я ее. - Просто, но с душой. Чтобы были только самые близкие.

- Да, - она кивнула, и тут же ее лицо озарила идея. - А что, если сделать это в загородном доме? Том самом, где мы были в Новый год? Там так красиво зимой…

Мысль была гениальной в своей простоте. То место было для нас особенным, сакральным. Именно там началось наше «после». Там она впервые переступила порог моего мира, и там этот мир изменился навсегда.

- Идеально, - согласился я. - Я займусь организацией. У меня есть люди, которые все сделают быстро и без суеты. Тебе останется только выбрать платье и наслаждаться.

Она улыбнулась, довольно причмокнув.

-С платьем я справлюсь. А вот насчет наслаждения… я не против твоей помощи.

Этот легкий, игривый тон был новым штрихом к портрету нашей совместной жизни. Она расслаблялась, позволяла себе быть не только любящей, но и немного хулиганкой. Мне это нравилось. Безумно нравилось.

Разговор плавно перетек к практическим деталям. Она спросила о своей старой квартире. Я сказал, что не вижу смысла ее продавать или сдавать внаем прямо сейчас. Пусть пока будет ее тыловой базой, местом, где хранится прошлая жизнь, если она захочет что-то оттуда забрать. Она кивнула, поняв мой посыл: никакого давления. Никакого принудительного переезда. Все будет происходить естественно.

И вот тогда, в самый разгар нашего мирного обсуждения свадебных планов и жилищных вопросов, я вспомнил. Вспомнил тот самый маленький, но очень важный ритуал, который я задумал еще на острове. Я встал, прошел в кабинет и взял из верхнего ящика стола маленький черный футляр, который прождал своего часа несколько дней.

Вернувшись в гостиную, я сел рядом с ней. Она смотрела на меня с вопросом.

- У меня для тебя кое-что есть, - сказал я, протягивая ей футляр. - Не подарок. Символ.

Она взяла его, ее брови поползли вверх от удивления. Открыв крышку, она ахнула. Внутри, на черном бархате, лежал не ювелирный изыск, а простая, элегантная связка из двух ключей. Один - от входной двери. Второй - поменьше, от калитки.

- Гриша… - она подняла на меня взгляд, и в ее глазах стояли слезы. На этот раз - абсолютно осознанные и ясные.

- Это твой дом, Галя, - сказал я, беря ее руку с ключами в свои ладони. - Наш дом. Отныне и навсегда. Ты не гостья здесь. Ты - хозяйка. Входи и выходи, когда захочешь. Приводи подруг. Выкидывай мои шторы. Делай все, что пожелаешь. Это твое право. И моя обязанность - обеспечить тебе это право.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она смотрела то на ключи, то на меня, и по ее лицу текли слезы, но она даже не пыталась их смахнуть. Это были слезы не сентиментальности, а глубокого, фундаментального принятия и понимания. Я давал ей не просто доступ в свое жилище. Я давал ей корни. Чувство принадлежности и права. То, чего ей так не хватало всю жизнь.

- Спасибо, - прошептала она, ее пальцы сжали холодный металл ключей. - Я… я не знаю, что сказать.

- Ничего не надо говорить, - я притянул ее к себе и поцеловал в макушку. - Просто помни. Ты дома.

Мы сидели так еще долго, пока за окном совсем не стемнело и огни Москвы не зажглись яркой, неоновой россыпью. Она перебирала ключи в своей ладони, а я держал ее другую руку. В доме, который всего несколько часов назад был просто красивой, но бездушной коробкой, наконец-то поселилась жизнь. Настоящая жизнь. Наше общее будущее было уже не абстрактной картинкой, а осязаемой реальностью, начинавшейся здесь и сейчас, с этих двух простых ключей, лежащих на ее ладони. И я знал - все будет так, как мы задумали. Потому что мы были вместе. И это был главный и единственный необходимый ресурс для любого свершения.

Глава 30

Галина

Если бы кто-то сказал мне, что подготовка к свадьбе может быть абсолютно безмятежным, радостным процессом, лишенным привычной истерии и нервотрепки, я бы, наверное, рассмеялась ему в лицо. По всем канонам жанра, невеста должна метаться между салонами, срываться на близких и сомневаться в каждом своем выборе. Но наша реальность оказалась волшебнее любой сказки.

Гриша сдержал слово. Взяв на себя всю организацию, он оставил мне лишь приятные хлопоты. По дому тихо и планомерно работали свадебные координаторы, которые советовались со мной тактично и ненавязчиво, предлагая на выбор несколько безупречных вариантов - от цветочных композиций до меню. Никакого давления. Только легкий, приятный ветерок предвкушения праздника.

Именно в такой умиротворенной атмосфере я и позвонила Кате. Мы не общались несколько недель - я целиком погрузилась в наш с Гришей мир, а она, видимо, давала мне пространство. Но сейчас мне до боли хотелось поделиться с ней счастьем, вернуть ее в свою жизнь, но уже на новых условиях - как подругу, а не как спасательный круг. Она примчалась через пару часов после моего звонка, и я открыла ей дверь уже не той робкой девушкой с чемоданом невзгод, а хозяйкой этого огромного, прекрасного дома.

- Божечки мои! - Катя замерла на пороге, ее глаза путешествовали от высоких потолков до панорамных окон с видом на заснеженный парк. - Галь, да ты в замке живешь!

Я рассмеялась и втянула ее внутрь.

-Помоги мне его немного оживить. Здесь все еще пахнет дизайнерским каталогом, а не жизнью.

Мы пили кофе на огромной кухне, и я рассказывала ей все. Об острове. О предложении на берегу океана. О той ночи, когда мы стали не просто парой, а единым целым. Катя слушала, разинув рот, и по ее лицу было видно, как борются в ней зависть, радость и легкое недоверие.

- Я до сих пор не могу поверить, - призналась она, отставляя чашку. - Помнишь, каким он был… ледяным айсбергом на том корпоративе? А теперь… «стань моей женой» под звездами. Это же чистый Голливуд!

- Это лучше Голливуда, - поправила я ее. - Потому что это по-настоящему. И знаешь, что самое главное? Я ему верю. Без тени сомнения.

Катя посмотрела на меня внимательно, по-взрослому, отбросив всю свою привычную иронию.

-Я вижу. Ты… другая. Светишься изнутри. И я за тебя безумно рада. По-хорошему завидую, да.

-Кать, помоги мне с подготовкой. Стань чем-то вроде подружки невесты. Только без дурацких обязанностей. Просто будь рядом. Мне нужен твой вкус и твоя способность веселиться.

Ее лицо озарилось.

-Серьезно? Ты доверяешь мне такое?

-Я доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было, - честно сказала я. - Ты была со мной, когда все было плохо. Хочу, чтобы ты была рядом, когда все стало хорошо.

С этого момента подготовка обрела новые, веселые краски. Катя оказалась не просто подругой, а гениальным ассистентом. Она обладала потрясающим чутьем на талантливых, но не раскрученных мастеров, от которых не пахло поточным производством. Именно она нашла флориста, который создавал не банальные букеты, а настоящие произведения искусства из зимних цветов. Именно она откопала кондитера, чьи торты были не только красивы, но и невероятно вкусны.

Мы с ней объездили пол-Москвы в поисках туфель, аксессуаров, белья. Это были не утомительные марафоны, а веселые девичьи вылазки, полные смеха, глупых шуток и счастливых предвкушений. Гриша лишь снисходительно улыбался, вручая мне в конце очередного такого дня новую кредитную карту без лимита. «Трать, Снегурочка. Ты этого достойна».

Но главным, кульминационным событием всей этой подготовки стал, конечно же, выбор платья. Я сознательно отложила его на потом, желая растянуть удовольствие. Мы с Катей записались в несколько самых известных и не очень салонов. Я примерила десятки нарядов - пышные, как облако, строгие и лаконичные, кружевные, шитые жемчугом. Все были красивы, но… не мои. В них я видела куклу, манекен, но не себя - Галину, которая вот-вот станет женой Григория.

Отчаявшись, мы зашли в маленький ателье в тихом центре, о котором Катя слышала как о месте «с душой». Владелица, женщина лет пятидесяти с умными, внимательными глазами, выслушала меня не как клиента, а как человека.

- Что вы чувствуете в этот день? - спросила она, а не «какой фасон предпочитаете?».

-Я чувствую… себя. Сильной. И безумно любимой. Я не хочу притворяться принцессой из сказки. Я хочу быть его королевой. В своей собственной сказке.

Она кивнула, словно это был самый ясный бриф в мире, и исчезла в глубине ателье. Вернулась она с одним-единственным платьем. Оно висело на плечиках и не производило особого впечатления - просто сливочно-белый шелк и атлас.

Когда я надела его и подошла к зеркалу в примерочной, у меня перехватило дыхание. Платье было волшебным. Прямой, но не сковывающий движения крой гениально облегал мои формы, мягко струясь по пышной груди, округлым бедрам, не пытаясь ужать или спрятать их. Глубокая вырезка на спине элегантно подчеркивала плечи и шею. Оно не скрывало мою полноту, а праздновало ее, превращая в достоинство. В нем я видела не худышку, а женщину. Царственную, уверенную, желанную...

- Вот оно, - выдохнула Катя, стоя сзади с прижатыми к груди руками. Ее глаза блестели. - Это ты. На все сто.

Я молча смотрела на свое отражение. На женщину с сияющими глазами, с высоко поднятой головой, с телом, которое любили и боготворили. В этом платье не было места прошлому - ни бледной, затравленной мыши, ни даже той страстной любовнице, которой я была в начале. Передо мной стояла жена. Женщина, которая знает себе цену и которая нашла свою судьбу.

Я медленно повернулась перед зеркалом, наблюдая, как шелк переливается под светом софитов. Я представила себе тот загородный дом, заснеженный парк, его лицо, когда он увидит меня в этом платье, идущую к нему по белой дорожке. Представила нашу первую ночь как мужа и жены. Нашу жизнь, которая только начиналась.

Никаких сомнений. Никакой тревоги. Только абсолютная, кристальная ясность и чувство полного, безоговорочного счастья, которое переполняло меня до краев, грозя выплеснуться наружу смехом или слезами. Я подняла руку и легонько коснулась пальцами своего отражения в зеркале, встретившись взглядом с самой собой - счастливой, любимой, настоящей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Да, - тихо сказала я своему отражению. - Это я.

И в тишине примерочной это прозвучало громче любого оркестра. Это было финальное, торжественное аккорд всей моей прежней жизни и первый, счастливый вздох жизни новой. Все было правильно. Все было так, как должно было быть.

Эпилог

Григорий

Снег падал за окном сплошной, белой пеленой, застилая черноту ночи и превращая наш сад в безмолвный, девственный пейзаж. Шесть часов утра. В доме царила та особая, густая тишина, что бывает только зимним ранним утром, когда мир еще спит, завороженный метелью. Я стоял у панорамного окна на кухне, держа в руке чашку с только что заваренным кофе. Его горьковатый, бодрящий аромат смешивался с запахом ели, которую мы вчера вечером нарядили вместе.

Прошло полгода с нашей свадьбы. Полгода, которые пролетели как один, насыщенный, яркий день. Вернее, как одна долгая, счастливая ночь, потому что даже в самые загруженные рабочие дни я чувствовал за спиной ее тепло, ее любовь, этот неиссякаемый источник спокойствия и силы. Дом, который когда-то был стерильным и бездушным, теперь дышал. Повсюду были ее следы: книга, оставленная на подлокотнике кресла, ее любимый плед, коробочка с душистым мылом в ванной, фотографии наших путешествий на стенах. Она наполнила это пространство жизнью, и я наконец-то понял, что значит настоящее чувство дома.

Я услышал ее шаги на лестнице - легкие, почти неслышные. Я не обернулся, продолжая смотреть на снегопад, но все мое существо насторожилось, ожидая ее приближения. Она подошла сзади и обняла меня, прижавшись щекой к моей спине. Ее руки сомкнулись на моем животе.

- Ты почему так рано? - ее голос был хриплым от сна, и от этого еще более сладким.

- Не мог спать, - ответил я, накрыв ее ладони своей. - Слишком красиво за окном. Слишком хорошо внутри.

Она мягко толкнула меня, заставив повернуться к ней. Лицо ее было заспанным, без макияжа, волосы слегка растрепаны. И она была прекрасней, чем когда-либо. В ее глазах светилась та самая загадочная улыбка, что появлялась там в самые важные моменты нашей жизни. На острове. В ночь помолвки. Перед алтарем.

- У меня для тебя сюрприз, - прошептала она, и ее глаза заблестели еще ярче. - Новогоднее чудо, похоже, было не одно.

Она медленно, словно играя, выпустила из кулачка, который до этого был сжат, два маленьких пластиковых предмета. Две полоски. На каждой из них было по два ярких, алых штриха.

Мир не замер. Он не перевернулся. Он просто внезапно, раз и навсегда, встал на свое, единственно верное место. Как последний, недостающий пазл в картине абсолютной гармонии. Все внутри меня узнало эту информацию не как новость, а как давно известную, ожидаемую истину.

Я посмотрел на эти две полоски, потом поднял глаза на нее. На ее сияющее, полное трепета и любви лицо.

- Гриша, у нас будет малыш, - сказала она, и ее голос дрогнул от переполнявших ее чувств. - Наше новогоднее чудо преподнесло нам новый сюрприз.

Я не помню, как выронил чашку. Кофе растекался по светлому полу темной лужей, но это не имело никакого значения. Ничего не имело значения, кроме нее. Кроме этого известия. Кроме нашего будущего, которое в эту секунду раздвоилось и стало безграничным.

Я обнял ее. Обнял так крепко, утонув руками в мягкости ее тела, что, кажется, мог сломать, но она лишь тихо взвизгнула от неожиданности и прижалась ко мне еще сильнее. Я прижимал ее к себе, чувствуя под ладонями ее спину, ее мягкие, округлые бока, ее еще не изменившийся, знакомый до миллиметра, мягкий живот, в котором уже билась новая жизнь. Наша жизнь. Мысль о том, как ее тело, и без того прекрасное в своей пышности, расцветет и изменится, наполняла меня таким трепетным восторгом, что перехватывало дыхание.

Я закрыл глаза, вдыхая запах ее кожи, ее волос, и опустил лицо к ее макушке. За окном, в розовеющем свете зимнего рассвета, все так же кружился снег. Он засыпал старый год, уносил все тревоги и сомнения, оставляя только чистое, нетронутое полотно будущего.

- Спасибо, - прошептал я, целуя ее в макушку и глядя на зимний рассвет за окном. - Спасибо, что зашла на тот корпоратив, Снегурочка моя.

Она рассмеялась, и ее смех был самым прекрасным звуком на свете. Звуком нашего полного, безмятежного счастья. Оно было здесь. Оно было сейчас. И оно было навсегда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец