Разбитая осколками

Глава-1. Мой выбор.

Я сидела и укачивала свою маленькую принцессу.

Её крохотные пальчики сжались в кулачки, веки дрожали, будто она боролась со сном, не желая уступать ему. А я… я просто смотрела на неё. Как будто в первый раз. Смотрела, и не могла насытиться.

Тея. Моя Тея. Моя вселенная, мой воздух, моё спасение.

Прошло два месяца, как я стала мамой. Два месяца, как моя жизнь перестала быть только моей. Теперь каждая моя мысль, каждое движение, каждый вдох принадлежит ей. Я не знаю, как жила раньше. Словно всё то до неё было каким-то другим, тусклым существованием, сломанным, глухим. А сейчас я просто сижу, с ней на руках, и чувствую… всё.

Её тело тёплое, хрупкое, как лепесток. Её дыхание. Тихое, едва слышное, но для меня оно громче любого крика. Потому что я знаю, чего стоило нам это дыхание.

Потому что я знаю, как легко я могла его не услышать. Никогда.

Я вспоминаю ту ночь. Ночь, когда она появилась на свет. И моё сердце сжимается.

Я слышу это всё снова: крики, суматоху, тревожные голоса врачей. Запах крови. Давление. Паника. Гулкий страх, который ударил в грудную клетку, когда я услышала… тишину.

Не было крика. Не было её.

Она родилась без дыхания.

Вся в крови. Вся в моей боли.

Врачи сказали потом, что она захлебнулась. Внутри. Что плодные воды были с кровью. Что её лёгкие не раскрылись сразу.

А тогда… я просто лежала, разорванная, полумёртвая, с ощущением, будто земля уходит из-под меня.

Я не видела её. Только слышала, как кто-то торопливо выкрикивает команды, кто-то надавливает мне на живот, кто-то кричит, чтобы не терять время.

А я… я просто лежала. И думала: если она умрёт, я не встану. Я не переживу. Я не хочу.

Я даже не успела почувствовать её запах. Даже не успела прикоснуться. Даже не сказала ей, как сильно люблю.

А потом… случилось чудо.

Где-то среди всей этой боли, хаоса и холода… она закричала. Сначала слабо. А потом громче. И громче.

Я даже не помню, плакала ли я тогда. Кажется, не плакала. Просто смотрела в одну точку и не верила, что это произошло. Что она здесь. Что она дышит.

С тех пор я каждый день живуч благодарностью. Каждую чёртову секунду. Даже когда она плачет ночами, когда у меня болит спина, когда я не спала двое суток подряд, я всё равно благодарю. Потому что она у меня есть. Потому что она живая.

Теперь эта крошка спит у меня на руках.

Моя Тея.

Её лицо расслаблено, ресницы отбрасывают мягкую тень на щеки. Иногда она сжимает губки, как будто ей снится что-то, и я улыбаюсь. Словно это всё, что мне нужно. Словно это и есть счастье.

Я встала и осторожно уложила её в кроватку, стараясь не разбудить. Она шевельнулась, издав тихий писк, а я замерла, затаив дыхание. Несколько долгих секунд её личико подрагивало, будто она собиралась заплакать, но потом снова расслабилось.

Тея глубоко вдохнула и выдохнула, потянулась и свернулась калачиком, уткнувшись носом в угол подушки.

Я присела на край кровати, чтобы просто посмотреть на неё.

Её губки чуть приоткрыты. Щёчки розовые. На виске прилип пушистый светлый волосок. Такая беззащитная. Такая маленькая. Такая… моя. И снова эта странная боль в груди. Будто распирающее счастье и тяжесть одновременно. Слёзы подступают к глазам, но я моргаю их обратно. У меня нет права на слёзы. Не сейчас. Сейчас она спит, и это самое важное.

Я накрыла её пледом, медленно поднялась, прошла к двери и, закрывая её, не удержалась и ещё раз посмотрела. Моя девочка. Моё лучшее решение.

Спустившись вниз, я услышала, как на кухне поёт мама. Она всегда так делает, когда готовит, особенно если настроение хорошее. И я, как дура, уже по этой песне понимаю, что сегодня день у неё явно задался.

Я улыбнулась. Наверное, впервые за день по-настоящему. Просто… от того, что слышу, как мама поёт.

Я подошла к кухне и прислонилась к косяку, наблюдая за ней. Она стояла у плиты, в переднике, с высокой небрежной гулькой на голове, перемешивая что-то в кастрюле. Лицо у неё было расслабленное, почти юное. Как будто и не было всех тех истерик, слёз, конфликтов, заморозок. Как будто не проклинала мою беременность.

– Ммм, вкусно пахнет, – сказала я с лёгкой улыбкой.

Мама обернулась, и её лицо тут же осветилось:

– Теячка уснула?

– Да, только что уложила, – ответила я, подходя ближе.

– Придётся ждать её просыпания, – засмеялась мама, снова помешивая суп.

Я села за стол, подперев щёку рукой, и просто смотрела на неё. И в голове, как всегда в такие тихие моменты, начали всплывать воспоминания.

Год назад.

Когда я впервые переступила порог этого дома, родители действительно обрадовались.

Они не видели меня несколько месяцев, думали, я просто решила заскочить домой на выходные.

Мама тут же кинулась обнимать, папа поцеловал в лоб, Джеймс подбежал с фразой: «Ну наконец-то, наша лондонская штучка вернулась».

А потом…

Потом я сказала им. Что я беременна. Что у меня нет парня. Что я не собираюсь делать аборт.

Мама схватилась за сердце почти буквально.

Потом - крики. Потом - слёзы. Потом - обвинения.

– Ты сделаешь аборт! – чётко выдала она, и это прозвучало так, будто она уже назначила мне приём.

Я помню, как холод прошёл по спине. Я ахнула.

– Мама… это мой ребёнок! Я не сделаю аборт.

– Тебе только восемнадцать! Какой ребёнок, Ария? Очнись, ты с ума сошла! – голос её начал дрожать от паники.

Я тряслась. Внутри всё клокотало, но я держалась.

– Ты ведь тоже когда-то забеременела Джеймсом! И не сделала аборт! Разве ты жалеешь?! Разве ты не счастлива сейчас?! – слова вылетели прежде, чем я успела их обдумать.

Мама замерла. Её лицо изменилось в одну секунду.

– Тогда рядом со мной был твой отец. Это совсем другое.

И эта фраза… Эта фраза ударила так, будто она плеснула мне в лицо ледяную воду. Да, она умела колоть. Умела попадать в самое слабое место. Но даже тогда, даже с этим, я не сдалась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Я своё решение не изменю. – сказала я, сжала губы и ушла в свою комнату, захлопнув за собой дверь.

Она тогда плакала. Я слышала. Сквозь стену, сквозь подушку, которой я закрывала уши. А мне было… страшно. Больно. Одиноко. Но я чувствовала что права. Я ещё не держала Тею на руках, но я уже любила её. Как я могла убить её?

Папа тоже был в бешенстве. Сперва орал. Потом затих. Сказал, что это не жизнь, а самоубийство. Что я всё себе испортила.

Я ответила, что он может говорить, что угодно, но я не передумаю.

Он махнул рукой. Сдался. Мужчины в семье всегда сдавались первыми.

А вот Джеймс… Джеймс просто молчал. Как будто его оглушило. Он даже не смотрел на меня. Просто ушёл в себя, как в воду. И я думала, что он тоже отвернулся.

Но через пару дней он постучал в мою комнату. Сел рядом. Долго молчал. А потом выдал:

– Я не понимаю, почему ты решила оставить ребёнка. Но я уважаю твоё решение. И… я с тобой.

Я расплакалась. Просто села ему на плечо и разрыдалась. Поддержка брата в тот момент была единственным, что не дало мне сломаться. Он стал моим щитом. Моей опорой.

А мама… Мама месяц со мной не разговаривала. Игнорировала. Говорила сквозь зубы. Обращалась ко мне в третьем лице: «Скажи ей, что суп на столе».

Это было хуже, чем крики. Хуже, чем ссоры. Она даже звала меня к врачу, тайно записала меня на консультацию по прерыванию беременности. Но потом… просто поняла, что я не сдамся. Сломалась сама.

И вот теперь… Теперь, когда Тея появилась на свет, она стала центром маминого мира.

Я помню, как мама держала её в роддоме. Дрожащими руками. Слезами в глазах сказала:

– Прости. Ты была права. Это… чудо.

Теперь она всё время с ней. Шьёт для неё, покупает платья. Отец тает от одного её лепета. Джеймс носит на руках.

А я… Иногда чувствую, что меня отодвинули на второй план.

Словно я просто дала жизнь этой маленькой звезде, а теперь она принадлежит уже не мне. Но я не злюсь.Она заслуживает всей этой любви.

Потому что она пришла в этот мир не для того, чтобы быть отвергнутой. Она пришла, чтобы быть любимой. И я сделаю всё, чтобы ей это дать. Даже если для этого придётся столкнуться с прошлым, от которого я бежала весь этот чёртов год.

Глава-2. Пора возвращаться.

Я начала помогать маме накрывать стол, аккуратно расставляя тарелки и приборы, будто это был не просто ужин, а маленький семейный праздник. Мама суетилась у плиты, что-то помешивая в кастрюле, а я подливала напитки в графины, поправляла салфетки, стараясь, чтобы всё выглядело аккуратно. Запах тушёного мяса с пряными травами смешивался с ароматом свежевыпеченного хлеба. От этого в животе предательски заурчало.

Брат и отец должны были прийти с минуты на минуту. В последнее время они перестали возвращаться глубокой ночью, как это бывало раньше, и всё чаще появлялись уже к вечеру. Их бизнес наконец-то встал на ноги, перестал требовать безумных переработок, и я видела, как это отражается на нашей семье. Они стали спокойнее, бодрее, а в доме снова стало больше смеха.

Но главное, они начали спешить домой не просто ради отдыха, а ради Теячки. И это трогало до глубины души. Я уже знала этот момент наизусть: как только они переступят порог, сразу бросят сумки и куртки, едва поздоровавшись со мной и мамой, и почти бегом направятся в комнату Теи, чтобы хоть пару минут подержать её на руках, вдохнуть её тёплый, сладковатый младенческий запах, прижаться щекой к мягким волосикам.

Хоть она ещё совсем кроха, её любят так, будто без неё жизнь просто перестала бы быть полной. И я благодарна своей семье за это, и за то, что она у меня родилась не только дочерью, но и всеобщей любимицей.

– Осталось только хлеб нарезать, – сказала мама, вытаскивая из духовки горячую буханку. Я взяла нож и, пока резала, думала, как же уютно в нашем доме в такие вечера. Всё просто, но в этом простом самое настоящее счастье.

Стол наконец был накрыт. Дымящиеся блюда, аккуратно расставленные приборы, домашние соленья в стеклянных мисках.

Раздался звонок в дверь. Мама тут же вытерла руки о полотенце и поспешила в прихожую. Оттуда донёсся её радостный голос, а затем шум шагов по лестнице. Я уже знала, куда они направляются.

И действительно, через несколько секунд в коридоре послышался тихий смех и шёпот, потом осторожный скрип двери в комнату Теи. Они всегда заходили к ней тихо, будто боялись разбудить, но каждый раз задерживались там подолгу.

– Такая сладкая, когда спит, – первым вошёл в столовую папа, снимая пиджак и аккуратно вешая его на спинку стула.

– И как мы жили до этого без неё? – добавил брат, опускаясь рядом.

Я невольно улыбнулась, глядя на них.

– Давайте садитесь, а то еда остынет, – сказала я, стараясь увести их от мысли снова сбегать в детскую.

Мы расселись по своим местам, и мама разлила суп. Тёплый пар поднимался над тарелками, заполняя воздух ароматами. Папа и брат почти сразу увлеклись рассказами о том, как прошёл их день: папа с привычной сдержанностью, но с заметной гордостью в голосе говорил о заключённом контракте, а Джеймс перебивал его, вставляя смешные детали и истории о клиентах и коллегах.

Я с мамой переглядывались и молча слушали их болтовню. И в этот момент я снова поймала себя на мысли, что Джеймс становится всё больше похож на отца. Не только внешне. Та же осанка, тот же твёрдый, уверенный взгляд, но и в манере говорить, смеяться, держаться за столом.

Дом был наполнен теплом, запахами и смехом, и мне казалось, что в эти мгновения всё по-настоящему в порядке.

Мы ели медленно, не спеша, будто растягивая удовольствие от самого ужина и от того, что мы все вместе. Я отламывала кусочек ещё тёплого хлеба, намазывала сливочное масло, и оно мгновенно таяло на корочке.

– Ты бы видела, – начал папа, поднимая взгляд от тарелки, – как этот новый партнёр сегодня пытался нам втюхать свои условия. Сидит, улыбается, а сам в цифрах путается.

– Да-да, – подхватил Джеймс, – он ещё сказал, что у него «гибкий подход к работе». Пап, ты видел, как он глаза опустил, когда понял, что мы не купились?

Они оба рассмеялись, и я улыбнулась вместе с ними. Мне нравилось слушать их разговоры. Даже если я не понимала всех деталей, сама интонация уверенная, живая. И она наполняла дом ощущением надёжности.

– Мог бы хоть раз рассказать что-то хорошее, а не как вас кто-то пытался обмануть, – заметила мама, наливая себе чаю.

– Хорошее? – Джеймс сделал вид, что задумался. – А, ну да. Сегодня мы с папой успели вернуться пораньше, даже в пробках не застряли. Вот тебе и хорошее.

– Мелочь, а приятно, – усмехнулась я.

Вдруг из детской донёсся тихий писк. Едва уловимый, но для нас он прозвучал громче любых слов. Мама подняла голову, и на её лице появилась мягкая улыбка.

– Проснулась моя принцесса, –сказала она и, не дожидаясь, пока кто-то ещё встанет, отправилась наверх.

– Вот и всё, – усмехнулся Джеймс, откидываясь на спинку стула. – Как только она подаст голос, нас больше не существует.

Через пару минут мама вернулась, держа Тею на руках. Та была ещё сонная, с полуприкрытыми глазками и растрёпанными мягкими волосиками.

– Смотрите, какая мятая от подушки, – шепнула мама, и мы все засмеялись.

– Дай-ка я её, – попросил папа, уже поднимаясь из-за стола. Он аккуратно взял её, прижал к груди и медленно покачивал.

Тея чуть шевельнула ручкой и уткнулась в его плечо. Я смотрела на них и чувствовала, как в груди расползается тёплое, щемящее чувство. Каким бы сложным ни было начало нашей истории, в этой картине - всё, ради чего я держалась.

– Она похожа на тебя, когда ты была в её возрасте, – сказал папа, глядя на меня поверх её головки. — Те же глаза. Милые ямочки когда улыбается. Только улыбка шире.

– Это потому, что ей всего несколько месяцев, – усмехнулся Джеймс. – Посмотрим, какой она будет в восемнадцать.

– Лучше не повторять мою историю, – сказала я тихо, но с улыбкой.

Мама посмотрела на меня чуть дольше, чем обычно. Я поняла, что она поняла, что я имела в виду. И всё же в её взгляде не было ни упрёка, ни сожаления. Только принятие.

Мы сидели за столом ещё долго, разговаривая о пустяках. Никто не торопился расходиться, и это было прекрасно. Дом дышал уютом, и на секунду мне показалось, что в нём нет ни одной трещины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы ещё немного посидели за столом, но постепенно разговор начал стихать. Джеймс зевнул, едва прикрыв рот, а папа мельком взглянул на часы, как будто проверяя, сколько времени осталось до следующей встречи или звонка. Мама, улыбнувшись, осторожно взяла Тею из рук папы. Она ещё не спала. Широко раскрытые голубые глазки дочери блестели в свете лампы, а крошечные пальчики цеплялись за мамин палец.

– Моя девочка… – шепнула мама, прижимая её к себе, и ушла наверх.

Я задержалась, помогая убрать тарелки и подносить к раковине кастрюли, но мысли уже были в детской. Через несколько минут я поднялась, тихо приоткрыла дверь и увидела, что мама стоит у кроватки, покачивая Тею.

– Она, похоже, ещё хочет поесть, – сказала мама и передала мне её на руки.

Я устроилась в кресле у окна, прижала дочку к себе, и она сразу потянулась губами, находя грудь. Этот момент всегда сводил меня с ума от нежности. Её маленькое личико, тихие глотки, лёгкое посапывание между ними. Я покачивала её, поглаживая по спинке, и думала, что ради этой крохи я сделала всё правильно.

Правильно…

Я закрыла глаза, и прошлое, от которого я так упорно бежала, навалилось, как тяжёлое одеяло.

Я вспомнила тот день, когда узнала о беременности. Тогда всё внутри застыло. Первая реакция была вовсе не радость, а страх, такой сильный, что руки дрожали. Мэддокс Лэнгстон… Его имя до сих пор отдавало во мне горечью и ненавистью. Я всеми силами не хотела, чтобы этот ублюдок узнал, что я ношу под сердцем его ребёнка.

В моей голове всё крутилось в одном направлении: нужно исчезнуть. Уйти так, чтобы он никогда не нашёл. Пока живот не начал выдавать моё состояние, нужно было придумать, куда деться. Я перебрала десятки вариантов. Бросить университет, соврать, что уехала к родственникам, скрыться за границей. Но тогда, год назад, я решила, что смогу сохранить и учёбу, и тайну. Для этого я пошла к тёте Алексе. Маминой старой подруге, которая работала в университете. Я придумала историю о «серьёзных семейных проблемах» и попросила перевести меня на временное дистанционное обучение.

Она помогла. Даже вопросов лишних не задала. И тогда я почувствовала себя в безопасности.

Тея перестала сосать и тихонько зевнула, прижимаясь ко мне всем телом. Я осторожно уложила её в кроватку, укрыла одеяльцем и ещё пару минут сидела рядом, наблюдая, как реснички дрожат на её щёках. Только когда дыхание стало ровным и глубоким, я поднялась и вышла в коридор.

В этот момент в кармане джинсов завибрировал телефон. Я достала его и застыла. На экране было написано «Тётя Алекса». Мы не разговаривали несколько месяцев, и я знала, просто так она звонить не станет.

– Алло? – прошептала я, чтобы не разбудить Тею.

– Ария? – её голос был всё такой же деловой, но тёплый. – Нам нужно поговорить.

– Конечно. Что-то случилось?

– Да. Я только что разговаривала с офисом академических дел. Твоя отсрочка по посещению занятий подходит к концу. С начала второго семестра тебе нужно будет появляться на кампусе. Если не вернёшься тебя исключат.

Я застыла у стены. Слова «нужно вернуться» прозвучали, как приговор. В голове тут же вспыхнула паника: Как? Как я полечу с Теей? Ей всего два месяца. Перелёт это шум, толчки, перепады давления… Я представила, как она плачет весь полёт, а я пытаюсь успокоить её на руках среди чужих людей.

Тётя Алекса, конечно, не знала, что у меня есть дочь. Она думала, что я просто решила взять паузу в учёбе из-за семейных трудностей. И теперь, услышав её твёрдый тон, я поняла, что у меня нет выбора. Диплом мне был нужен как воздух. Ради себя, ради будущего, ради Теи.

– Хорошо, – выдохнула я, – я приеду.

Мы попрощались, но я ещё долго стояла в темноте коридора, ощущая, как внутри растёт тяжесть. Решение принято. Теперь мне нужно будет не только думать о возвращении, но и готовиться к первому полёту с моей малышкой.

Глава-3. Утро перед новостью.

Я с трудом смогла уснуть. Даже когда глаза сами закрывались от усталости, мысли продолжали рваться куда-то в прошлое, в тот ненавистный Лондон. Стоило только вспомнить его улицы, кампус, и перед глазами тут же вставало его лицо. Холодное, жёсткое, лишённое всего, что когда-то заставляло моё сердце биться быстрее. Лицо человека, который раздавил меня, растоптал всё, что я когда-то в нём любила.

Я не хочу возвращаться туда. Не хочу снова вдыхать тот воздух, где каждое место напоминает о боли. Не хочу случайно встретить его взгляд в толпе и почувствовать, как прошлое, от которого я так бежала, снова прорывается в настоящее.

Но придётся.

Мне не дали выбора. И как бы я ни пыталась придумать оправдания или причины остаться, я знала что пора. Я не могу позволить себе потерять диплом только потому, что он когда-то разбил меня. Он больше никто. Он перестал существовать для меня в тот момент, когда растоптал моё сердце.

Недавно Джаконда позвонила по видеосвязи. Мы с ней почти каждый день общаемся так, и она всегда умела вытащить меня из мрачных мыслей. В тот вечер она появилась на экране с неизменной улыбкой и блеском в глазах.

– Ну что, моя красавица, – сказала она, поправляя волосы. – Когда я, наконец, смогу зацеловать твою принцессу?

– Скоро, – ответила я, стараясь не выдать в голосе того комка, что подкатил к горлу.

– Ты возвращаешься? – её глаза расширились, а потом лицо расплылось в широкой, почти детской улыбке. – Боже, ты не представляешь, как я рада!

Я видела, что она искренне счастлива. Она всегда говорила, что мечтает увидеть Тею и зацеловать её пухлые щёчки, пока та не вырастет и не станет отмахиваться. И теперь её мечта действительно сбудется. Мне самой было трудно признаться, но я скучала. Очень. Когда всё моё существование последние месяцы вращалось только вокруг малышки, мне не хватало её заразительного смеха и способности за пару минут вытянуть меня из любой пропасти.

Но радость быстро смешалась с тревогой. Потому что теперь предстояло сказать своей семье о возвращении в университет. Сказать, что через пару недель я возьму на руки чемодан, прижму к себе Тею и вернусь туда, куда клялась не возвращаться.

Я лежала в темноте, слушая ровное дыхание дочки, и пыталась представить, как скажу об этом маме. Она поймёт, но будет переживать. Папа нахмурится, начнёт задавать вопросы и искать способы облегчить всё. Джеймс скорее всего, отшутится, но я увижу тревогу в его глазах.

И всё же я знала: вернуться придётся. Как бы ни было больно.

Я обняла Тею чуть крепче, уткнувшись носом в её мягкие волосы, и выдыхая её аромат.

Утруом я встала раньше всех, потому что Тея заплакала. Она иногда просыпается очень рано, ещё до того, как солнце успеет залить комнату светом. Этот тихий, но настойчивый плач я узнаю всегда. Он не резкий и не требовательный, а будто зовущий. В полумраке я увидела, как её маленькие ручки тянутся ко мне, а губы ищут грудь.

Сон ещё не успел окончательно отпустить меня, но я прижала её к себе, чувствуя её тёплое тельце. Эта тишина, слабый утренний свет и её дыхание, всегда будто отделяет меня от всего остального. От тех мыслей, которые мучают, от лиц, которые я не хочу вспоминать.

Пока она ела, я рассматривала её лицо. Большие голубые глаза, маленький рот с мягкими пухлыми губами, тёмные волосы, чуть взлохмаченные. Всё это чужое, не моё. Она так похожа на него, что иногда от этого кольнёт внутри. Словно в моих руках не моя дочь, а копия человека, которого я ненавижу всей душой. От меня она взяла только аккуратный носик и ямочки на щеках, что прячутся в улыбке. Но всё равно она моя. Единственная, за кого я готова сражаться до конца.

Когда она наелась и начала тихонько щуриться, я осторожно уложила её в люльку, стоящую на диване в гостиной. Сегодня я решила приготовить завтрак сама. Обычно это делает мама, но мне захотелось, чтобы они проснулись и почувствовали запах еды, сделанной моими руками. Может, это мой тихий способ сказать им «спасибо».

На кухне было тихо, лишь слабый утренний свет из окна ложился на стол. Я поставила сковородку, налила масло, разбила яйца. Запах поджаривающегося хлеба и яичницы наполнял воздух, и это немного успокаивало меня.

Когда я закончила накрывать стол, на пороге появилась мама. Она приподняла брови, оглядывая сервированный стол, а потом меня.

– Я сплю? – с иронией произнесла она.

– Очень смешно, – закатила я глаза, но улыбнулась.

– Моя сладкая, – тихо сказала она, и тут же заметила в люльке Тею. Подошла, подняла её на руки и начала целовать в щёчки. – Моя злюка. Опять нахмурилась?

Я невольно улыбнулась, наблюдая за ними. Только я знала, что этот нахмуренный взгляд, точная копия Мэддокса.

Через пару минут появился папа, уже в строгом костюме, готовый к работе.

– Доброе утро, – сказала я.

Он подошёл ко мне и поцеловал в лоб.

– И тебе, доченька.

– Садитесь, – я указала на стол.

– Ты сегодня рано, – заметил он, подойдя к маме и забрав у неё Тею.

– Она проснулась ни свет ни заря, вот и я тоже, – ответила я.

Папа легко взял внучку на руки, начал перебирать её маленькие пальчики и щекотать щёчки, пока не добился улыбки. Потом поцеловал её в носик, и я почувствовала, как в груди разлилось тепло.

– Ты ешь, а малышку давай мне, – сказала мама, снова забирая Тею.

Мы уже садились за стол, когда в дверях появился Джеймс с галстуком в руках и усталым выражением лица.

– Надоело этот узел развязывать! Никогда не получается.

– Так жениться надо, – сказала мама, – жена развяжет.

– Конечно, легко сказать, – фыркнул он. – Просто возьми и женись.

Мама закатила глаза, а я сдержала смешок. С недавних пор она часто подталкивала брата хотя бы начать встречаться с кем-то, но он всегда отшучивался, что пока не встретил ту, с кем захочется просыпаться каждое утро.

Я смотрела на их утренние разговоры и понимала, сегодня всё равно придётся сказать, что я собираюсь вернуться в Лондон. И этот момент уже был где-то рядом, витающий в воздухе, от которого мне становилось чуть тревожно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы ели в привычной утренней тишине, изредка перебрасываясь короткими фразами. Запах свежего кофе, тёплого хлеба и яичницы будто заворачивал, делая всё вокруг медленным и домашним.

Я смотрела на маму, которая всё ещё держала Тею на руках, поглаживая её по спинке. Папа изредка наклонялся, чтобы коснуться губами её крошечной ладошки. Джеймс, несмотря на свой сонный вид, всё равно не мог не бросать украдкой мягкие взгляды на племянницу.

Я знала, что должна сказать. Не хотелось рушить этот уютный момент, но откладывать дальше было бессмысленно.

– Я хотела вам кое-что сказать, – произнесла я, положив вилку. Голос вышел тише, чем я планировала.

Все взглянули на меня.

– Я… – я набрала в грудь воздуха, – решила вернуться в Лондон. К учёбе.

Повисла пауза. Мама моргнула, папа нахмурился.

Джеймс отложил нож и вилку, прищурился.

– А зачем так спешить? Ты же сейчас на дистанционном обучении.

Я глубоко вздохнула.

– Мне вчера позвонила тётя Алекса. Сказала, что если я в ближайшее время не вернусь, меня исключат.

Мама опустила взгляд на Тею, крепче прижав её к себе, словно от одной мысли, что внучка уедет, ей стало холодно. Папа покачал головой, тяжело выдохнув.

– Так скоро… – тихо сказала мама. – Мы ведь ещё не успели насладиться временем с вами.

– Я понимаю… – я посмотрела на них, чувствуя, как ком подступает к горлу. – Но это ненадолго. Вы сможете приезжать. Хоть на неделю, хоть на месяц. Я буду только рада.

Папа кивнул, но в его глазах оставалась та же тяжесть. Джеймс снова взялся за свой галстук, но уже не спеша завязывать. Мысли его были далеко от утренних сборов.

А я сидела, понимая, что мне через неделю нужно возвращаться.

Глава-4. Перед возвращением.

До возвращения в Лондон оставался всего один день. Всего каких-то двадцать четыре часа, и я снова окажусь в городе, который когда-то был для меня домом, а теперь стал местом, от которого ноет сердце. Но перед тем как снова вдыхать тот холодный лондонский воздух, я решила, что Новый год я обязана провести дома, с семьёй. Здесь, в тепле и уюте, где нет ни его взгляда, ни его голоса, ни воспоминаний, которые обжигают изнутри.

Атмосфера дома уже несколько дней была пропитана Рождеством и предвкушением праздника. Папа и Джеймс ещё вчера приехали с багажником, набитым до отказа пакетами. Шуршащими, гремящими, пахнущими шоколадом, мандаринами и пряностями. Они с папой принесли коробки с новыми гирляндами, коробку золотых и красных шаров, сверкающий дождик, а ещё огромный букет остролиста, который мама поставила в вазу на кухонном подоконнике.

Мы с мамой весь день наводили красоту. На ёлке переливались разноцветные огоньки, на столе лежала новая скатерть с серебристыми снежинками, а из кухни тянулся тёплый запах курицы, которую мама готовила в духовке. Этот запах разносился по всему дому, смешиваясь с ароматом свежесваренного кофе и сладких коричных булочек, которые мама испекла утром «просто так».

Папа почти весь день не выпускал Тею из рук. Моё маленькое чудо сидело у него на плече, наблюдая за всеми своими серьёзными, нахмуренными глазами. Злюка моя. И хоть ей всего два месяца, взгляд у неё такой осмысленный, будто она уже всё понимает и всем недовольна.

Папа гладил её по спинке, иногда тихо что-то напевал, и я видела, как он буквально впитывает каждый момент. Он хотел насладиться каждым часом с внучкой до нашего отъезда. Даже Джеймс пытался выпросить у него Тею, но папа только отмахивался:

– Нет, сынок, сегодня я её не отдам. Ещё успеешь.

– Да я хоть подержал бы, – ворчал брат, но в итоге ему оставалось только наклониться и поцеловать её в щёку, пока папа крепко держал малышку.

Время тянулось медленно и одновременно слишком быстро. Стрелки на часах уже подбирались к одиннадцати вечера, когда из кухни появилась мама, держа в руках большую форму с румяной, покрытой золотистой корочкой курицей. Запах свежих трав, чеснока и лимона моментально заставил меня сглотнуть.

– Осторожно, горячо, – сказала она, а я тут же подскочила, чтобы помочь ей донести до стола.

– Наконец-то! – с облегчением сказал Джеймс, потирая руки. Он всегда был самым нетерпеливым, когда дело касалось еды.

– Всем приятного аппетита, – мама тепло улыбнулась и с гордостью поставила форму в центр стола.

Папа, не отпуская Тею, склонился к маме, поцеловал её в лоб и с искренней нежностью сказал:

– Как всегда шедевр.

Мама чуть смущённо улыбнулась, но я видела, как ей приятно. Она всегда вкладывала душу в каждое блюдо, особенно в такие дни.

Я разложила по тарелкам куски курицы, наполнила бокалы яблочным сидром, а папа всё так же сидел с Теей на руках, аккуратно придерживая её маленькие ножки, чтобы она не дёрнулась. Джеймс налегал на салат, мама щедро накладывала себе и мне овощи, а я смотрела на эту картину и понимала, именно ради таких моментов я всегда буду возвращаться сюда.

Где-то на заднем плане играли тихие рождественские песни. Огоньки на ёлке мерцали, отбрасывая разноцветные блики на стены. За окнами тихо падал снег, а внутри было так тепло, что даже мысли о завтрашнем отъезде на мгновение переставали царапать душу.

Дорогие мои читатели, приглашаю вас на свою новинку: «Дурацкое предложение»!????????

Все вокруг уже имели опыт, а я всё ещё оставалась девственницей. Любопытство и слухи о том, что Дилан Хоулт «зверь в постели», заставили меня обратиться к нему за помощью.

Я думала, это будет просто игра без чувств… но друг, с которым я росла рядом, сумел заставить моё сердце биться чаще. И я никогда не ожидала, что влюблюсь в него. А когда я решилась признаться, он разбивает моё сердце на тысяча осколков, сказав, что у него появилась девушка и всё это нужно прекратить.

Жду вас!❤️

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава-5. Лондон встречает.

Вот и настал день Х. Я уже собрала все вещи. Чемоданы стояли в прихожей, плотно застёгнутые, но всё ещё как будто гудевшие от моего волнения. Вышло два огромных чемодана. Один с моими вещами, другой почти полностью посвящён Тее. Для неё я взяла всё, что только могла. Одежду на любой случай, запасные одеяла, пледы, игрушки, подгузники, бутылочки, даже любимого плюшевого зайца, без которого она не засыпает. Смотря на этот чемодан, я невольно улыбалась. Всё маленькое, аккуратное, мягкое, и всё пахнет домом.

Всю ночь мы с семьёй весело отпраздновали Новый год. До утра звучал смех, пахло курицей и сладким пирогом, а где-то на фоне тихо играли новогодние песни. Казалось, мы специально тянули этот момент. Тот самый, когда мне придётся уехать. Но вот утро, и реальность догоняет. Я стою на пороге нового этапа, а впереди Лондон.

В аэропорт мы поехали все вместе. Мама, папа, Джеймс, никто не остался дома. Тея устроилась у мамы на руках, укрытая мягким розовым пледом. Она спала, слегка нахмурив брови, и от этого казалась такой серьёзной, будто ей предстоял важный деловой перелёт.

Зал ожидания был полон. Люди спешили, кто-то нервно листал телефон, кто-то пил кофе на ходу. Мы нашли тихий уголок возле панорамного окна, откуда было видно, как на взлётную полосу выкатываются самолёты. Папа держал за ручку один из моих чемоданов, брат другой. Мама, как и всю дорогу, не выпускала Тею из рук.

– Ну, мы же скоро увидимся, – сказал Джеймс, глядя на меня с лёгкой улыбкой. – Я приеду в Лондон в ближайшее время, проверю, как ты там устроилась.

– Буду ждать, – ответила я, и в уголках губ появилась теплая улыбка.

– И не забудь, – вставил папа, – мы всегда на связи. И если что-то понадобится… звони сразу, не стесняйся.

– Знаю, – кивнула я, сжимая ремешок сумки.

Когда объявили посадку, мы все поднялись. Папа аккуратно забрал у мамы спящую Тею, передал мне, и я прижала её к себе. Она чуть завозилась, но снова уснула, уткнувшись носиком мне в шею.

– Всё будет хорошо, – тихо сказала мама, поправляя мне шарф. – И полёт, и Лондон.

Мы все крепко обнялись, обменялись лёгкими шутками, и я направилась к выходу на посадку.

Джеймс напоследок подмигнул и сказал:

– Ладно, не забудь приготовить мне английский чай, когда приеду.

– Обязательно, – рассмеялась я и шагнула в проход.

Дальше проверка билетов, коридор, ведущий к самолёту, и мысль, что совсем скоро я снова окажусь там, где всё началось… и где всё, возможно, продолжится.

Внутри самолёта пахло чем-то стерильным, перемешанным с ароматом кофе, который раздавался откуда-то из первой секции. Мягкий, чуть гулкий шум двигателей уже отдавался в груди, будто напоминая, что назад дороги нет. Я осторожно устроилась на своём месте у окна, положив сумку с детскими вещами под сиденье, а Тею, всё ещё укрытую пледом, прижала к себе так, чтобы её головка была на уровне моего сердца.

Она спала, но я понимала, что долго это не продлится. Слишком много непривычных звуков, запахов, движений вокруг. Люди всё ещё рассаживались, где-то рядом глухо хлопали отсеки для ручной клади, стюардессы в идеально выглаженной форме с улыбкой проверяли ремни безопасности пассажиров.

Я пристегнула свой ремень, но Тее ремень не надевали. Вместо этого стюардесса принесла небольшой дополнительный ремешок, который пристёгивался к моему. Она, видимо, часто это делала, но всё равно внимательно посмотрела на нас и тихо сказала:

– Если что-то понадобится, позовите.

Я кивнула, поблагодарив.

Самолёт начал медленно двигаться по полосе. Я посмотрела в иллюминатор. И вот, момент: ускорение, лёгкий толчок, сердце ушло в пятки. Тея зашевелилась, сморщила носик и открыла глаза. В них была растерянность, но не страх. Она издала тихий, протяжный звук, и я тут же прижала её крепче, покачивая на руках.

– Всё хорошо, малыш, – шептала я ей прямо в макушку. – Это просто самолёт, ничего страшного.

К моему удивлению, она не закричала, как я ожидала, а лишь тихонько повозилась, пока мы не набрали высоту. Но спустя минут двадцать, когда шум двигателей стал равномерным, а мы уже летели над облаками, она всё же заплакала. Не истерично, а как будто напоминая, что ей нужна мама.

Я расстегнула сумку, достала бутылочку с молочной смесью и, держа её одной рукой, начала кормить. Она жадно схватила соску, и через пару минут уже смотрела на меня снизу вверх, будто спрашивая: «Ну что, мы здесь надолго?» Я чуть улыбнулась и продолжала её покачивать.

Рядом сидевший мужчина в наушниках украдкой бросал взгляды на нас, но без раздражения. Скорее с любопытством. Через проход пожилая женщина, заметив, как я укутываю Тею, тихо произнесла:

– Какая крошка… даже не верится, что выдержит такой полёт.

– Надеюсь, – мягко ответила я.

Время в полёте тянулось странно. Часы казались медленными, но каждая маленькая забота о Тее заполняла минуты полностью. Она ещё пару раз тихонько заплакала, но быстро успокаивалась, как только я брала её на руки, прижимала к груди и покачивала. Я мысленно благодарила её за это, ведь я готовилась к худшему, к многочасовой истерике, а получила почти спокойный полёт.

Иногда я просто сидела, глядя в иллюминатор на небо и белые облака, и думала: как же странно. Мы летим в тот город, который стал для меня и местом боли, и, возможно, новой жизни. Тея тихонько сопела, её дыхание было ровным, и это успокаивало меня больше, чем любые мысли о будущем.

За час до посадки она снова проснулась. На этот раз не плакала, а просто смотрела вокруг, шевеля крохотными пальчиками, будто пыталась дотянуться до яркого света в салоне. Я показала ей свой палец, и она крепко обхватила его ладошкой. Это был такой простой, но невероятно трогательный момент, что я почувствовала, как что-то тёплое и тяжёлое распирает грудь изнутри.

Когда капитан объявил о снижении, я снова крепче укутала её в плед. Взлёт она перенесла почти без слёз, но я знала, что посадка может быть сложнее. И действительно, как только самолёт начал терять высоту, Тея заплакала чуть громче, чем раньше. Я стала тихо шептать ей на ухо, чуть покачивая, и, к счастью, она снова успокоилась, уткнувшись в меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Через несколько минут мы коснулись земли. Мягкий толчок, лёгкий скрип шасси, и в салоне раздались облегчённые вздохи. Я тоже почувствовала, как напряжение отпускает. Мы сделали это.

Я посмотрела на Тею. Она уже снова спала, будто весь этот полёт был для неё всего лишь долгой прогулкой на руках.

Когда двери самолёта наконец открылись, в салон ворвался прохладный, чуть влажный лондонский воздух с едва заметным привкусом дождя. Я подняла сумку с детскими вещами, перекинула её через плечо и аккуратно взяла Тею на руки. Она чуть приоткрыла глаза, но, убедившись, что всё ещё в моих объятиях, снова уткнулась в меня и задремала.

Мы медленно продвигались в толпе к выходу. Пассажиры спешили, кто-то уже звонил родным, а я держала свою крошку так, словно всё вокруг могло ей помешать. Паспортный контроль мы прошли без проблем, офицер лишь мельком взглянул на нас, и я направилась к залу прилёта.

И вот, сквозь стекло я заметила её. Джаконда. Она стояла, вытянув шею, вглядывалась в толпу, а потом вдруг замерла, узнав меня. Лицо её озарилось такой искренней радостью, что у меня внутри всё дрогнуло.

– А-а-а! – воскликнула она и рванулась навстречу, оттолкнув пару человек, мешавших пройти. – Боже, Ария! – она буквально врезалась в меня в объятиях, прижав так крепко, что я чуть не потеряла равновесие. – Ты не представляешь, как я скучала!

– Я тоже скучала, – выдохнула я, сжимая её в ответ. – Даже больше, чем думала.

Она чуть отстранилась, чтобы посмотреть на меня, и её глаза сверкали от эмоций.

– Ты вообще не изменилась, – сказала она, – Я тысячу раз представляла этот момент… и вот он, наконец.

– И я, – улыбнулась я. – Только теперь нас двое.

Джаконда моргнула, словно только сейчас вспомнила, что я не одна. Она осторожно опустила взгляд на свёрток в моих руках.

– О боже… – прошептала она, делая шаг ближе. – Это… она?

Я слегка приподняла плед, чтобы она могла разглядеть мою дочку.

– Моя Тея, – тихо сказала я.

И тогда Джаконда приложила ладонь к губам, как будто боялась выдохнуть слишком громко.

– Она… Ария, она как ангел, – её голос дрогнул. – Я… подожди, я должна сделать фото.

Она выудила телефон, сделала несколько снимков, при этом всё время широко улыбаясь, и прошептала:

– Я не верю, что держу вас обеих рядом…

Мы пошли к выходу, и всё время, пока Джаконда катала тележку с чемоданами, она то и дело бросала в мою сторону взгляд, полный счастья, а я понимала. Это, наверное, и есть настоящая дружба, когда даже год разлуки ничего не меняет.

Глава-6. Может, расскажешь?

Мы вернулись домой с аэропорта под вечер. Дорога была долгой, но удивительно спокойной. Тея всё это время спала, будто почувствовала, что я и так измотана перелётом и волнением, и решила дать мне хоть немного передышки. Я смотрела на её личико, на то, как она тихо сопит, прижавшись щёчкой к моему плечу.

Джаконда всё время болтала. То про университет, то про то, как изменилась наша улица за год, то про то, что надо будет обязательно сходить по магазинам. Я улыбалась, и кивала.

Как только мы поднялись к квартире и я открыла дверь, Тея словно нарочно выбрала момент и разрыдалась, требуя внимания.

– Ну вот, – устало улыбнулась я. – Проснулась маленькая королева.

– Она как будто специально ждала, пока мы дома будем, – заметила Джаконда и сразу полезла помогать мне с сумками. – Давай, я занесу чемоданы, а ты займись принцессой.

Я только кивнула и прошла с Теей в комнату. Она всхлипывала всё громче, извивалась в моих руках. Я села на кровать, прижала её к груди, расстегнула блузку и дала грудь. Она почти сразу успокоилась, жадно приникла к соску, и я ощутила знакомое, трепетное покалывание словно через меня течёт сама жизнь.

Сначала было трудно. Первые месяцы материнства. Ад и рай в одном флаконе. Слёзы, бессонные ночи, усталость, чувство, что ты всё делаешь не так. Но потом приходит момент, когда малыш смотрит на тебя, когда его крошечные пальчики цепляются за твою кожу, и ты понимаешь, это самое правильное решение в твоей жизни.

– Боже, как же это красиво, – раздался тихий голос Джаконды.

Я подняла глаза и увидела её в дверях. Она стояла, прижав ладони к груди, и смотрела так, будто перед ней было чудо. И в каком-то смысле это действительно было так.

– Я тоже хочу стать мамочкой, – призналась она, садясь рядом и не сводя взгляда с Теи. – Представляешь, я уже скучаю по нашему будущему ребёнку.

Я улыбнулась.

– Слишком рано тебе об этом думать, – мягко сказала я, хотя внутри защемило от её слов.

– Может и рано, – она пожала плечами. – Но когда я вижу вас… тебя и её… у меня сердце замирает. Это так правильно. Это так красиво.

Я ничего не ответила. Только погладила Тею по волосикам, продолжая кормить.

Когда малышка наконец насытилась, я аккуратно переложила её на плечо, чтобы она отрыгнула воздух. Джаконда тут же протянула руки:

– Дай мне её, ну пожалуйста. Я так мечтала подержать её в руках.

Я отдала. Джаконда осторожно прижала Тею к себе, посмотрела на её недовольное, нахмуренное лицо и засмеялась:

– Какая же она сердитая. Прямо копия М…

Она резко осеклась, глаза расширились, словно она сама испугалась своих слов.

– Прости, – выдохнула она. – Я не хотела.

Я вздохнула, чуть улыбнувшись.

– Всё в порядке, Джак. Это ведь всё равно правда. Она копия Мэддокса, и ничего с этим не сделаешь.

В груди закололо, но я постаралась не показать.

Джаконда заморгала, виновато опустила глаза на Тею.

– Ну… может быть, она ещё поменяется, – пробормотала она. – У детей лица часто меняются, ты знаешь.

Я только покачала головой.

– У неё его глаза. Его губы. Даже волосы. От меня только носик и ямочки на щеках, – прошептала я. – И знаешь что? Я всё равно её люблю. Даже больше, чем себя.

Молчание повисло между нами. Джаконда слегка покачивала Тею, и та снова задремала.

– Расскажи мне всё, – тихо сказала Джаконда. – Как у тебя был этот год? Как ты справлялась?

Я устало откинулась на спинку кровати.

– Это было тяжело. Очень тяжело. Но я справилась. У меня была семья рядом, и… Тея. Ради неё я могу всё.

Джаконда кивала, и в её глазах блестели слёзы.

– Ты самая сильная, кого я знаю.

Я усмехнулась.

– А ты? Как вы с Тайлером?

На её лице появилась мягкая улыбка.

– Хорошо. Правда, иногда мы ссоримся. По мелочам, из-за ерунды. И в основном это я виновата. У меня характер… сама знаешь какой.

Я рассмеялась.

– О, да.

– Но он терпит меня. И любит. Знаешь, когда он смотрит на меня, у меня ощущение, что я единственная в его мире. – Она мечтательно вздохнула. – Иногда думаю, может, и правда пора… завести ребёнка.

Я округлила глаза.

– Ты с ума сошла?

Она захохотала.

– Ну, не прямо сейчас! Но когда-нибудь… да.

Мы обе рассмеялись, и напряжение немного спало.

– Ладно, – сказала я, поднимаясь. – Нужно разобрать вещи, пока я не свалилась от усталости. Ты присмотришь за Теей?

– Конечно! – оживилась Джаконда и прижала малышку к себе. – Иди занимайся, я не отпущу её из рук.

Я усмехнулась и потащила чемоданы к шкафу.

Я складывала свитера в шкаф и всё время краем уха ловила мягкий голос Джаконды. Она что-то нашёптывала Тее, будто рассказывала ей сказку. Я прислушалась, и не удержалась от улыбки.

– Ты знаешь, маленькая, – шептала она, – у тебя такая чудесная мама. Самая лучшая. Она сильная, и добрая, и всегда будет рядом с тобой. А ещё у тебя есть я. Я буду твоей второй тётей, понятно?

Тея недовольно зашевелилась, завозилась, и Джаконда прыснула от смеха.

– Ну всё-всё, не спорь. Я не отниму у тебя маму.

Я вышла из комнаты с пустым чемоданом в руках.

– Ты ей что, клятвы вечной дружбы даёшь?

– Ага, – ухмыльнулась Джаконда. – Надо же сразу показать, кто тут тётя номер один.

Я покачала головой, но внутри стало тепло.

Некоторое время мы молчали. Я раскладывала оставшиеся вещи, она укачивала Тею. И всё казалось таким обыкновенным, почти как раньше, до того как жизнь пошла наперекосяк.

И Джаконда вдруг заговорила, будто прочитала мои мысли:

– Ари… может, всё-таки… ты расскажешь ему?

Я резко обернулась.

– Кому?

– Ему. – Она не произнесла имя, но я поняла. – Мэддоксу.

Я замерла с рубашкой в руках.

– Нет.

– Но… он же отец.

Я зло рассмеялась.

– Отец? Ты называешь его отцом? Он разрушил мне жизнь. Он сделал всё, чтобы я почувствовала себя никем. Я ненавижу его, Джак. И если бы он оказался сейчас передо мной… клянусь, я бы…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я не договорила, потому что голос дрогнул.

Джаконда осторожно погладила Тею по спине.

– Но ребёнок всё равно наполовину его. Это же не изменить.

Я отвернулась.

– И что теперь? Мне нужно притащиться к нему и сказать: “Сюрприз, поздравляю, ты отец”? Чтобы он рассмеялся мне в лицо? Нет. Никогда.

В комнате повисла тишина. Только тихое сопение Теи нарушало её.

Через минуту Джаконда мягко сказала:

– Прости. Я просто… думаю о ней. Может, ей будет лучше, если он…

– Лучше ей будет без него, – отрезала я.

Она больше не спорила.

Чтобы сменить тему, я сама спросила:

– А как вы с Тайлером? Ты вроде сказала, иногда ссоритесь?

Джаконда тут же оживилась.

– Да, бывает. В основном по глупостям. Я что-то вспылю, он обидится, потом миримся. Но в целом всё хорошо. Он… он правда рядом, понимаешь? Даже когда я веду себя как истеричка. – Она усмехнулась. – Не знаю, за что он меня терпит.

Я рассмеялась.

– Любит, вот и терпит.

Она мечтательно улыбнулась.

К этому времени вещи были разложены. Я закрыла пустой чемодан и присела рядом.

– Кажется, пора спать, – тихо сказала я, подхватывая дочку. – Кроватку завтра привезут, а сегодня придётся обойтись как есть.

Я аккуратно уложила Тею на кровать. Она устроилась прямо посередине, между мной и Джаконой, как маленький мостик, соединяющий нас. Малышка тихо сопнула, сжав кулачок, будто проверяя, рядом ли мы.

– Господи, это так мило, – прошептала Джаконда, устроившись на подушке. – Мы как будто маленькая семья.

Я улыбнулась, поправляя одеяло.

– В каком-то смысле так и есть.

Джаконда протянула палец к крохотной ладошке, и Тея неожиданно сжала его во сне. Подруга всхлипнула от восторга.

– Она держит меня! Ари, она держит меня! – зашептала она, боясь разбудить.

Я тихо рассмеялась.

– Она так всегда делает. Но да, это чувство… особенное.

Мы ещё долго шептались в полумраке. О планах, о том, как всё изменилось, о том, как тяжело, и как одновременно невероятно легко, когда рядом вот это крошечное чудо. Тея мирно спала между нами, а мы всё не могли насмотреться на её маленькое личико.

И только когда сон окончательно одолел, мы обе улеглись по бокам, положив руки так, чтобы не задеть малышку.

Мои дорогие, каждая ваша звёздочка, каждый комментарий, это топливо для моего вдохновения. ✨ Пишите, что думаете, делитесь эмоциями, спорьте, смейтесь, злитесь. Я люблю всё это читать! Ваши слова для меня как самый горячий сюжет, который хочется продолжать снова и снова. Так что не стесняйтесь, оставляйте след, и я обещаю радовать вас новыми главами без долгих пауз.

Люблю вас❤️

Глава-7. Тревожное возвращение.

Утро выдалось каким-то тревожно-тихим. В комнате стоял слабый запах молока и детского крема. Я только что покормила Тею и теперь сидела рядом, глядя, как она сонно сопит, сжимая кулачки. Казалось, ещё вчера мы с ней были в шумном аэропорту, а сегодня я уже должна решиться на то, чего боялась целый год: вернуться туда, где я потеряла всё.

Я поймала себя на мысли, что жду звонка в дверь с каким-то странным страхом. Брат уверял меня, что нашёл надёжную няню, что у неё хорошие отзывы, что она «проверенный человек». Но как можно доверить самое дорогое человеку, которого я даже ни разу не видела? В груди неприятно сжималось, будто сердце заранее предупреждало: «осторожно».

– Не накручивай себя, – сказала мне Джаконда, которая уже успела натянуть джинсы и собрать волосы в небрежный пучок. Она сидела на краю кровати и с нежностью наблюдала за спящей Теей. – Она у тебя крошка-ангел. Какая няня откажется её любить?

Я лишь молча кивнула. Внутри всё равно грызли сомнения.

Когда в дверь позвонили, я чуть не подпрыгнула. Секунду стояла, не решаясь открыть, но потом, собравшись, пошла к двери.

Передо мной стояла женщина лет пятидесяти. Строгая юбка, аккуратно уложенные волосы с проседью, в глазах спокойствие и какая-то мягкость, от которой напряжение во мне чуть отпустило. Она улыбнулась так, будто знала меня сто лет.

– Доброе утро, Ариа, – сказала она тихо, и её голос был ровным, спокойным, словно она привыкла говорить с детьми и не спугнуть их. – Я Моника. Ваш брат всё подробно рассказал.

Я кивнула, пропуская её внутрь. Всё ещё настороженная, но в то же время чувствуя, что рядом с этой женщиной не пахнет угрозой. Она прошла в комнату и, увидев Тею, сразу смягчилась, словно лицо её засветилось.

– Какая красавица, – почти шёпотом произнесла она, присаживаясь к кровати. – Настоящее солнышко.

И в этот момент я впервые за утро вздохнула свободнее. Что-то внутри подсказало: да, с этой женщиной можно оставить дочь.

– В обед привезут кроватку, – объяснила я, пока показывала, где лежат бутылочки, смеси, одежда. – Её нужно будет принять. Ещё… она иногда плачет, но чаще просто хмурится. Так что если нахмурится это нормально, не значит, что она недовольна.

Моника слушала внимательно, иногда кивала, иногда что-то уточняла, и с каждой минутой я убеждалась, что брат не подвёл.

Когда я наклонилась, чтобы поцеловать Тею, у меня внутри всё оборвалось. Хоть я понимала, что ухожу ненадолго, всё равно чувство было таким, будто я оставляю её навсегда. Тёплая щёчка коснулась моих губ, и я едва не заплакала.

– Мамочка скоро вернётся, – прошептала я ей в волосы, вдохнув её сладкий младенческий запах. – Будь умницей.

Словно в ответ Тея вздохнула и дёрнула ручкой, а я почувствовала, как Джаконда мягко положила ладонь мне на плечо.

– Всё будет хорошо, – сказала она тихо. – Пошли, а то мы и так опоздаем.

С трудом я оторвалась от дочки. Закрыла дверь, и сердце тут же сжалось, будто там, за дверью, осталась вся моя жизнь.

Такси уже ждало у подъезда. Я опустилась на сиденье, и только тогда заметила, как дрожат мои руки.

Джаконда глянула на меня с укоризненной улыбкой:

– Ты вся белая. Ещё подумают, что ты на казнь едешь.

– А разве нет? – сорвалось у меня. Я поймала себя на том, что сжимаю ремень сумки до боли. – Там будет человек… которого я ненавижу.

За окном мелькали улицы, чужие лица, обычная жизнь, но для меня всё это будто исчезало. В голове всплывал только один образ. Его. Холодные глаза, полные равнодушия, губы, произносящие слова, от которых у меня до сих пор кровь стынет.

Год. Целый год я пряталась. А теперь должна войти туда, где он часть моего прошлого.

Я уставилась в окно, и мысли потекли сами собой:

А если он там? Что я сделаю? Смогу ли пройти мимо, не дрогнув? Или внутри снова всё оборвётся?

Сердце билось так, что, казалось, его слышно на весь салон.

И чем ближе машина подъезжала к университету, тем сильнее становилось ощущение, что я иду не просто в здание, возвращаюсь в своё личное пекло.

Я шла по коридору и чувствовала, как сердце гулко стучит в груди. Каждый шаг отдавался в висках, будто я иду не по университету, а по минному полю. Эти стены знали меня другой. Наивной, живой, полной иллюзий. Сейчас я возвращалась чужой, холодной, с тяжёлым грузом внутри.

Я проводила взглядом знакомые лица. Кто-то, кажется, узнал меня и удивлённо повернул голову, но не подошёл. Кто-то просто прошёл мимо. Мне казалось, что у меня на лбу написано:

она отсутствовала год

.

Я старалась идти ровно, держать осанку, но внутри всё было натянуто, как струна. И вдруг впереди, в конце коридора, я заметила знакомую фигуру. Тайлер.

Он стоял, облокотившись на стену, разговаривал с каким-то парнем. Лёгкая улыбка играла на его лице, и казалось, он чувствовал себя так же свободно, как всегда.

Когда его взгляд случайно скользнул по нашему направлению и остановился на мне, я увидела, как он замирает. Брови приподнялись, глаза округлились, словно он увидел привидение.

– Я не верю своим глазам… – выдохнул он, отталкиваясь от стены и делая шаг ко мне.

Я непроизвольно улыбнулась. Слишком неожиданно было снова встретить его здесь, в том же самом коридоре, после такого долгого отсутствия.

– Наконец-то вернулась к учёбе? – спросил он, и голос его звучал по-настоящему тёпло.

– Да, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он широко улыбнулся, почти по-детски искренне.

– Вот это новость! Я рад, Ария. Правда рад. – Он задержал взгляд, словно боялся, что я исчезну, если моргнёт. – Как у тебя дела?

Я на секунду опустила глаза, словно слова застряли в горле.

– Нормально, – тихо сказала я. – Просто… много всего пришлось пройти.

Тайлер кивнул, хотя я заметила, как в его глазах промелькнуло беспокойство. Ему хотелось спросить больше, но он уважал границы.

– Главное, что ты здесь, – сказал он после короткой паузы. – Поверь, этого уже достаточно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я чуть улыбнулась, и впервые за долгое время эта улыбка была почти настоящей.

Рядом молча стояла Джаконда, и я чувствовала её поддержку, её взгляд. Она знала, что мне тяжело, и не вмешивалась.

Тайлер, всё ещё улыбаясь, вдруг повернулся к Джаконде и крепко притянул её к себе за талию. Та не успела ничего сказать, как он наклонился и чмокнул её в щёку, а потом заглянул в глаза, будто давно не видел. Джаконда залилась румянцем, но я знала что это не смущение, а скорее привычная реакция. Их отношения всегда были такими. Немного бурными, ссорящимися и мирящимися, но в них было что-то настоящее, что-то такое, чего я, наверное, никогда не знала и не знала, узнаю ли.

Тайлер, всё ещё держа Джаконду за талию, посмотрел на нас с какой-то мальчишеской радостью.

– Я считаю, это нужно отпраздновать! – сказал он. – Возвращение Арии.

Я уже открыла рот, чтобы сказать твёрдое «нет», но меня опередила Джаконда.

– Перестань, Тайлер, – она усмехнулась, слегка толкнув его плечом. – Ария только прилетела, у неё свои дела, свои заботы. Пока что точно не до празднований.

Тайлер удивлённо поднял брови.

– Свои заботы? – протянул он, явно заинтересовавшись. – Так-так… Это у вас что, секреты от меня?

– Нет! – в один голос ответили мы с Джакондой. Я даже почувствовала, как уголки губ сами дёрнулись в невольной улыбке.

– Ну-ну, – Тайлер прищурился, но явно был больше заинтригован, чем обижен. – Что-то вы подозрительно синхронны.

Джаконда фыркнула и закатила глаза.

– Ты уже придумываешь себе теории, как всегда.

– А что мне остаётся? – он ухмыльнулся, пожав плечами. – Вы стоите, шепчетесь глазами, а я как третий лишний. Ну скажите прямо, у вас есть тайна?

– Нет, – повторила я, стараясь звучать уверенно. – Просто… я правда не уверена, что это хорошая идея.

Тайлер наклонился чуть ближе, его голос стал мягче, но настойчивым.

– Ария, ты вернулась. И мы рады. Разве этого мало? Это не вечеринка века, это просто мы. Час времени и всё. А потом делай, что хочешь.

Я колебалась. В голове крутилась мысль, что Тея ждёт меня дома, что я должна быть рядом. Но ещё сильнее звучал другой голос: а может, мне действительно стоит выйти из своей скорлупы хотя бы на час? Может, позволить себе почувствовать, что я снова среди людей, что жизнь продолжается?

– Тайлер… – тихо начала я, но он перебил.

– Ладно, если я пообещаю, что не затянется больше часа, ты согласишься?

Я посмотрела на него, на его светящиеся глаза, на то, как Джаконда сжимает его руку, и вдруг поняла, отказаться окончательно будет равносильно поставить стену. А я не хотела ссориться.

– Хорошо, – вздохнула я. – Только на час.

– Есть! – Тайлер радостно щёлкнул пальцами, будто заключил сделку. – Вот это я понимаю.

Я невольно улыбнулась его детскому восторгу. Но где-то в глубине меня всё равно оставался холод. Я знала, что настоящий мой дом и покой сейчас спит в кровати, и никакие праздники не заменят мне этого.

– Ладно, мы пошли, – сказала Джаконда, потянув меня за рукав, будто боялась, что Тайлер снова придумает что-нибудь неожиданное.

Я кивнула, и мы вместе направились в сторону аудитории. Знакомые стены, казалось, смотрели на меня в упор, каждая трещинка на плитке пола, каждая облупившаяся дверца шкафчика вспоминалась так чётко, будто я и не пропадала целый год. Но я знала: я пропала. Я выпала из жизни, ушла, растворилась.

Шаги отдавались слишком громко, и мне всё время казалось, что вот-вот кто-то окликнет. Я шла, стараясь смотреть прямо, не сворачивая взгляд в стороны, пока вдруг не заметила, как впереди, почти на повороте, замер знакомый силуэт.

Дэймон.

Он разговаривал с кем-то, но, едва повернув голову, увидел меня. Его лицо будто застыло в одну секунду. Глаза распахнулись, и я видела, как он моргнул, не веря, что это действительно я.

Моё дыхание сбилось. Сердце ударило в груди с такой силой, что я едва не остановилась. Его взгляд вонзался в меня, словно нож, остро и безжалостно. Он был не просто удивлён. Он был потрясён.

Я отвернулась. Быстро, резко, так, будто его существование можно было стереть одним движением головы. Джаконда шагнула чуть вперед, и я последовала за ней, ускоряя шаги. Я чувствовала, как его взгляд сверлит мне спину, как будто он хотел сказать, выкрикнуть моё имя, догнать. Но он не сделал ни шага. Или, может, я просто не дала ему шанса. Сама убежала в аудиторию, будто в спасительный кокон.

В груди росла вина. Год назад я исчезла из его жизни так же внезапно. Ни слова прощания. Никакого объяснения. Я тогда думала: так будет проще. Для него. Для меня. Для всех. Но сейчас, когда я видела его лицо, то как он остолбенел, как сжал челюсть, как дрогнули пальцы, я поняла: проще было только мне. Для него это было предательство.

Он пытался достучаться до меня всеми способами. Я видела его сообщения, видела звонки, письма… И всё равно кидала в блок, убегала, зарывалась в свою боль, думая, что имею право. А сейчас… я почувствовала, что готова провалиться сквозь землю.

Мы вошли в аудиторию. Гул голосов, запах кофе и бумаги. Всё как раньше. Но я сразу ощутила на себе десятки взглядов.

– Ария?.. – чей-то голос прозвучал громко, с недоверием.

Я подняла глаза, и встретила удивлённые лица одногруппниц. Они сидели за партами, кто-то с тетрадкой, кто-то с телефоном, но теперь все уставились на меня. В их взглядах было всё. Шок, радость, любопытство, сплетнический блеск.

– Ты вернулась? – спросила одна из девушек, рыжая с косичкой, которая год назад всё время занимала место у окна. – Я думала, ты перевелась.

Я попыталась улыбнуться, хотя на губах вышло лишь жалкое подобие.

– Да, я вернулась.

Шепот мгновенно пробежал по аудитории. Кто-то удивлённо поднял брови, кто-то зашептался с соседкой. Для них я стала сенсацией дня. Вернулась та, которая исчезла без объяснений.

Я чувствовала, как сжимаются пальцы. Всё это внимание давило на меня, и внутри снова взыграло то же чувство, что при встрече с Дэймоном. Вина, стыд, желание исчезнуть.

Но теперь у меня не было права исчезнуть снова. Я подняла подбородок чуть выше, сделала шаг к свободной парте, стараясь выглядеть уверенной, даже если внутри всё дрожало.

Глава-8. Рад, что ты вернулась.

Я вылетела из аудитории, как только преподаватель объявил об окончании пары. Все мои мысли были только об одном. Домой.К Тее.

Я буквально чувствовала, как внутри всё тянется к ней. Будто меня разорвало на две части. Одна сидела здесь, в университете, улыбалась Джаконде, слушала лектора, а другая оставалась там, рядом с ней, и ждала моего возвращения.

Я шла так быстро, что почти бежала по коридору, отталкивая сумку локтем, цепляясь плечом за других студентов. На секунду мне стало всё равно, что подумают, если увидят, какая я нервная и спешащая. Я оставила её на целый день. На целых несколько часов. И это оказалось куда тяжелее, чем я думала. Даже эти лекции тянулись как вечность.

“Ещё немного, ещё чуть-чуть, и я увижу тебя,” – повторяла я про себя, как мантру, представляя её лицо. Я уже почти достигла выхода из корпуса, как вдруг кто-то резко схватил меня за руку.

Я остановилась, не сразу поняв, что происходит. Обернулась, и сердце пропустило удар.

Передо мной стоял Дэймон. Он смотрел прямо в мои глаза, и его взгляд был таким сильным, что я на секунду лишилась дара речи.

Его глаза горели смесью удивления, обиды и облегчения, будто он не верил, что я действительно стою перед ним.

– Поймал, – тихо сказал он, и уголки его губ дрогнули в горькой улыбке.

Я замерла. Моё сердце билось слишком громко.

– Дэймон… – я едва выдохнула его имя, не зная, что ещё сказать.

Он всё ещё держал меня за запястье, крепко, но не больно. От этого прикосновения у меня по коже прошёл неприятный озноб. Не потому, что это было противно, нет, просто это напоминало, что я снова сделала то, что всегда делаю. Сбежала. Оставив его в смятении.

– Даже привет не скажешь? – его голос звучал мягко, но в этой мягкости я слышала укор.

– М… привет, – неловко пролепетала я, пытаясь выдернуть руку. – Отпусти, пожалуйста.

– Почему ты от меня убегаешь? – спросил он. В голосе не было злости, только усталость.

– Я не убегаю, – ответила я, но мои слова прозвучали жалко, будто я сама себе не верила.

– Нет, убегаешь, – твёрдо сказал он. – И тогда убежала. Даже не сказала ничего.

Я опустила взгляд, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Вина впивалась в сердце ледяными иглами.

– Я сожалею, – выдохнула я, почти шёпотом.

Он сжал челюсть.

– Почему ты ушла? – спросил он, и голос его дрогнул. – Ты хоть понимаешь, как долго я искал тебя?

Его слова больно ударили по мне. Я действительно знала, что он пытался выйти на связь. Я видела его звонки, сообщения. И каждый раз сердце рвалось ответить, но я глушила его. Я выбрала тишину. Выбрала молчание.

– У меня были обстоятельства, – запнулась я. – Мне пришлось вернуться домой.

– Одно сообщение, Ария, – сказал он, и в его голосе зазвенела горечь. – Хоть одно. Чтобы я знал, что ты жива. Что с тобой всё в порядке. Или хотя бы… чтобы я не беспокоил тебя, если я был тебе неприятен.

Я резко подняла глаза.

– Нет же! Ты мне не неприятен, – я сказала это слишком поспешно, слишком отчаянно. – Просто… я не могла объяснить.

Он замолчал, вглядываясь в меня так пристально, будто хотел понять, где правда, а где ложь.

А я стояла и чувствовала, как внутри всё разрывается. Я знала: он хороший парень. Он не заслуживал того, как я с ним поступила. Он не заслуживал моего молчания. Он не заслуживал быть тем, кого я сделала “ненужным”. Но я поступила именно так.

Год назад мне казалось, что так будет лучше. Что если я исчезну, он рано или поздно забудет. Найдёт кого-то достойного. Не будет терзать себя вопросами. Но вместо этого я оставила его в пустоте, в неведении. И сейчас, видя, как он стоит передо мной, я понимала. Это я виновата.

Он всё ещё держал моё запястье. И это чувство, будто он держит меня не только рукой, но и воспоминаниями, той невидимой нитью, которую я сама же тогда разорвала.

Я хотела сказать что-то правильное, но не находила слов. Хотела объяснить, но понимала: никакие оправдания не сотрут тот поступок которого я совершила. Внутри росла тяжесть. Настоящая. Нестерпимая. Я не могла смотреть ему в глаза.

Я чудовище.

– Ты всё ещё убегаешь, – сказал он тихо.

И в этот момент я поняла, что он прав. Даже сейчас я снова искала способ уйти. Снова пряталась. Снова делала вид, что не могу сказать правду. И это убивало меня сильнее всего.

Я почувствовала, что его пальцы всё ещё сжимают моё запястье, и сердце снова дёрнулось. Это удерживание было мягким, но оно жгло, потому что внутри меня уже билось одно желание. Поскорее уйти.

– Дэймон… – я подняла глаза и попыталась выдавить внятные слова, хотя язык будто прилип к нёбу. – Не мог бы ты… отпустить меня? Я… я спешу.

Моя просьба прозвучала слишком тихо, словно я боялась ранить его даже этим. И всё же я заметила, как его взгляд стал тяжелее, будто мои слова вонзились прямо в грудь.

Он медленно, очень медленно разжал пальцы, будто сам с собой боролся, не желая отпускать. И когда моя рука оказалась свободной, я автоматически прижала её к груди, словно защищала ту часть себя, которую он только что держал.

Между нами повисла тишина.

– Спасибо, – выдохнула я, даже не зная, за что именно благодарю. Может, за то, что он не стал спорить.

Я шагнула назад, не выдержав его взгляда. Развернулась и пошла по коридору так быстро, что каблуки моих ботинок отдавались эхом. Я почти бежала, ощущая, как всё внутри кричит: «Домой! Домой к Тее!»

Но за спиной раздался его голос.

– Я рад, что ты вернулась.

Эти слова задели меня так сильно, что дыхание перехватило. Я замерла на долю секунды, но не обернулась. Не смогла. Я прикусила внутреннюю сторону щеки так, что почувствовала вкус крови. Горечь разлилась по языку, и только она вернула мне способность двигаться.

Я ускорила шаг. Слишком ускорила. Я просто хотела скрыться от него, от его голоса, от его глаз. Хотела стереть из памяти тот взгляд, полный искренности и боли одновременно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я почти вылетела из дверей университета, где меня ослепил яркий холодный свет. Свежий воздух ударил в лицо, но он не принес облегчения. В груди по-прежнему жгло.

Мои пальцы дрожали, когда я достала телефон и вызвала такси. Каждая секунда ожидания тянулась мучительно долго, будто время специально замедлилось, чтобы дать мне возможность ещё раз прокрутить в голове его слова.

“Я рад, что ты вернулась.”

Простые. Тёплые. Искренние. Но они врезались в меня, как нож. Потому что я знала. Он не представлял, кем я стала. Он видел во мне ту Арию, что была раньше. А той девочки уже не существовало. Я вернулась другой. Сломанной. Секреты, которые я скрывала, были слишком тяжёлыми.

Я обняла себя руками, словно это могло остановить дрожь.

Такси подъехало через несколько минут, но мне казалось, будто я ждала вечность. Я поспешно села внутрь, уткнулась взглядом в окно и тихо попросила водителя:

– Побыстрее, пожалуйста.

Машина тронулась, и только тогда я позволила себе закрыть глаза.

Глава-9. Он.

Как только я вошла в квартиру, у меня внутри всё сжалось от нетерпения. Я даже сумку толком не успела поставить, сразу почти бегом направилась в гостиную.

Моника ходила туда-сюда по комнате, а в руках держала Тею. Та бодро вертела головой, вытягивала ручки к игрушке, которую няня держала чуть выше.

– Добро пожаловать, – сказала Моника, обернувшись ко мне.

– Спасибо, – я сразу потянулась к дочери. – Иди ко мне, моя девочка.

Тея тут же замахала ручками и засмеялась, будто и правда узнала меня с первого взгляда. Я подхватила её, прижала к себе и несколько раз поцеловала в щеки. Её кожа была тёплой, а запах родным.

– Уже соскучились, да? – мягко заметила Моника, улыбаясь на нас.

– Словами не описать, – ответила я, поправляя на Тее кофточку.

– Мамы они такие, – сказала она с лёгкой усмешкой.

Я посмотрела на дочку. Она была бодрая, глазки горели, пальчики цеплялись за мои волосы. Ни намёка на сонливость. Видно, поспала до моего прихода и теперь хотела играть.

И тут я заметила. У окна стояла кроватка. Белая, новая, аккуратно собранная. Внутри уже лежало постельное бельё, розовый плед и мягкая игрушка сбоку.

Я подошла ближе, держа Тею на руках.

– Уже привезли? – спросила я.

– Да, – кивнула Моника. – Курьеры всё собрали, я только бельё застелила.

Я провела рукой по бортику. Всё выглядело крепким, аккуратным. Для меня это значило куда больше, чем просто мебель. Это было место для Теи, её уголок.

– Она уже поела? – спросила я, переводя взгляд обратно на дочь.

– Да, не переживайте, – ответила Моника.

– Спасибо, – сказала я искренне.

Я смотрела на неё и понимала, что женщина добрая, спокойная. От неё веяло надёжностью. Страхи, что няня окажется неподходящей, постепенно растворялись.

– Не могли бы вы остаться до ночи? – спросила я после паузы. – Я заплачу вдвойне. У меня вечером дела.

– Конечно, без проблем, – сразу ответила она.

Я кивнула, крепче прижимая к себе Тею, которая тянула ручку к моему лицу и бормотала что-то по-своему.

В тот момент я подумала: пусть вечером будет как будет, но сейчас я дома. Я рядом с ней.

Я присела на диван, усадив Тею к себе на колени. Она чуть согнулась вперёд, её маленькая головка едва держалась, но уже так упорно тянулась то ко мне, то к свету от окна. Я аккуратно поддерживала её, боясь даже на секунду отпустить, и в то же время улыбалась от её настойчивости.

– Ну ты и непоседа, – тихо прошептала я, слегка щекоча её щёку носом.

Она тут же издала короткий писк, больше похожий на радостное воркование, и замахала ручками, словно отвечала. Такие маленькие движения, а у меня внутри всё сжималось от счастья и нежности.

Моника присела рядом.

– Она становится всё более активной. В её возрасте это нормально. Ручки, ножки, мимика, всё развивается. Видите? Она уже тянется к вам, тянется к лицам.

Я кивнула, но и без объяснений всё видела сама. Каждый её жест был для меня чем-то бесконечно важным.

– Кажется, она никогда не перестанет меня удивлять, – сказала я, скользнув пальцем по её ладошке.

Тея тут же сжала мою руку в своём крохотном кулачке. И пусть силы почти не было, я почувствовала её тепло и доверие.

– Ух ты, ух ты, – заулыбалась я, – какая сильная девочка.

Она замерла, а потом неожиданно издала протяжное «Агу», и Моника с мягкой улыбкой качнула головой.

– Вот и первые разговоры начинаются. Скоро будет пытаться повторять за вами звуки.

Я обняла Тею крепче, прижимая её к себе.

– Главное, чтобы у меня хватало времени слушать её всегда.

В этот момент в груди сжалось. Вечером предстояло уйти. Пусть всего на несколько часов, но мне казалось что это предательство. Она ведь такая маленькая. Она ведь не поймёт, почему я оставляю её.

Я поймала взгляд Моники, и она, будто читая мои мысли, мягко сказала:

– Не волнуйтесь. Вы должны жить и для себя тоже. Это важно и для ребёнка. Она чувствует вашу энергию. Если вы будете слишком загнанной и измученной, ей будет тяжелее. Да ещё вы совсем молоденькая.

Я не ответила. Внутри всё спорило. Но я знала, она права.

Тея в этот момент снова издала звук, потянулась ручкой к моему лицу, как будто пыталась поймать мою улыбку. Я наклонилась ближе, и она задела меня крохотными пальчиками за подбородок. От этого прикосновения я чуть не расплакалась.

– Всё, всё… я здесь, – прошептала я, – всегда буду рядом.

Мы так и сидели какое-то время: я гладила её по спинке, слушала её тихие звуки и ощущала, как весь мир сжимается до этого маленького, драгоценного комочка у меня на руках.

***

Уже приблизился вечер. В окне лениво угасал свет, окрашивая небо в мягкие оттенки оранжево-розового, и я поймала себя на том, что с каждой минутой становлюсь всё более нервной. Я с неохотой передала Тею в руки Моники, задержавшись на мгновение, словно в последний раз. Она спокойно улыбнулась, уверяя меня, что всё будет хорошо, что я могу спокойно уйти, но сердце всё равно сжималось.

– Вернусь быстро, – прошептала я, наклоняясь к дочке и прижимаясь губами к её мягкой щеке. – Совсем быстро. Даже не заметишь.

Тея, конечно, ничего не понимала, но её тёплое тельце и чуть слышный звук дыхания заставили меня на секунду задуматься: а нужно ли мне вообще куда-то идти? Может, остаться? Плевать на уговоры Джаконды, на все эти «отпраздновать возвращение»… но я понимала, нельзя всё время сидеть в четырёх стенах. Я должна была учиться снова вливаться в жизнь, хотя бы внешне делать вид, что могу быть прежней.

Я начала собираться. Открыла шкаф, достала несколько вещей, перебросила их на кровать, но глаза всё равно возвращались к телефону. Джаконда прислала ворох фотографий с примерками. Джинсы, платья, блузки, юбки. Я пролистывала их, вяло, без особого энтузиазма, но в конце остановилась на том, что выглядело просто и в то же время уместно. Классические чёрные брюки и элегантная рубашка того же цвета. Строго, но без излишеств. Не праздник, а скорее спокойный ужин, разговор.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Это идеально, – написала я ей. – Мы ведь идём всего лишь поужинать и поболтать».

Я надеялась, что Тайлер не начнёт копать, не станет задавать неудобных вопросов. Потому что одно я знала точно: если он узнает правду о причине моего ухода, он не удержит её при себе. У него доброе сердце, но и простодушие. Он сразу пойдёт к Мэддоксу. А я этого не позволю. Никогда.

Этот ублюдок не достоин знать. Он не достоин даже дотронуться до неё, вдохнуть её запах, услышать её первый смех. Он заслужил лишь то, чтобы его отрезали от этой части моей жизни раз и навсегда.

Сегодня мне повезло. Я не встретила его в университете, хотя была уверена, что наткнусь. И не одного, вместе с Талией. Эта картина, словно застывшая в памяти, всегда всплывает перед глазами, стоит мне чуть расслабиться. Я вся дрожащая, с сердцем, стучащим где-то в горле, бегу по коридорам, отчаянно ищу его, чтобы рассказать о беременности. Несмотря на всё, что он сделал, несмотря на унижения, я всё равно искала его. Я была готова отдать ему самую сокровенную правду о себе, доверить самое хрупкое. О жизни, которая росла внутри меня.

А потом… я увидела их. Его и её. Вместе.

Я остановилась тогда, будто налетела на стену. В груди что-то рухнуло, кровь застыла в жилах. Я стояла, как идиотка, глядя, как он склоняется к ней, как будто у них есть что-то настоящее, будто он способен любить, а я была просто… игрушкой.

Каждый раз, когда эта сцена всплывает, мне хочется снести всё к чертям. Я не знаю, как я тогда не сошла с ума. Но, наверное, я всё же сошла. Только не сразу. Это было медленное безумие влюблённой дурочки, которая цеплялась за призрак, за иллюзию, за то, чего не существовало.

Я ненавижу себя той, прошлой. За то, что позволила ему так со мной поступить. За то, что бегала за ним с глазами, полными надежды. За то, что верила, будто если скажу о ребёнке, он изменится. Какой же я была наивной.

Но вместе с этим я не могу жалеть. Я не имею права жалеть. Потому что именно благодаря той моей наивности на свет появилась Тея. Моё солнце. Моя сила. Моя причина жить дальше, когда всё остальное рушится.

Я стояла перед зеркалом, застёгивая пуговицы на рубашке, и рассматривала своё отражение. Волосы распущены, лёгкий макияж, строгая одежда. Вроде бы я выглядела спокойно, уверенно.

Я застегнула рубашку, поправила воротник, аккуратно заправила её в брюки. Взгляд снова и снова возвращался к зеркалу, словно я пыталась убедиться, что действительно готова выйти из квартиры и оставить свою девочку хоть на пару часов. Я поднялась с кровати, достала из шкафа тёплое длинное пальто глубокого тёмного оттенка, накинула его на плечи и почувствовала, как ткань мягко легла на фигуру. Потом надела сапоги, кожаные, удобные, и только после этого подошла к дивану, где лежала Тея.

Она не спала. Глазки широко раскрыты, крохотные ручки хаотично двигаются в воздухе, будто она тянется к миру, который ей только начинает открываться. Я присела рядом, склонилась к ней, осторожно провела пальцами по её крохотной ладошке.

– Моя девочка… – прошептала я, улыбнувшись сквозь комок в горле. – Мамочка скоро вернётся.

Я наклонилась, уткнулась носом в её кожу, вдохнула этот тёплый младенческий запах, от которого у меня всегда кружилась голова. Он был лучшим в мире. Самым настоящим.

Я поднялась с места.

– Всего лишь пара часов, – сказала я скорее себе, чем ей.

Моника вошла в комнату, мягко кивнула, принимая девочку на руки. Я задержалась на мгновение, потом отвернулась.

Сумка висела на моём плече, телефон в кармане пальто. Я закрыла дверь за собой и вдохнула прохладный воздух подъезда. Всё. Назад пути нет.

У подъезда уже ждало такси. Я быстро села на заднее сиденье, назвала адрес. Водитель кивнул, машина тронулась.

Я смотрела в окно. Огни города мелькали, отражаясь в стекле. Ночь опускалась постепенно, и улицы наполнялись жёлтым светом фонарей. Машины спешили, люди проходили мимо. И в этом шумном потоке я ощущала странное спокойствие. Даже не потому, что ехала куда-то. Просто иногда сама дорога отвлекает от мыслей, будто вытаскивает тебя из твоей головы.

Но время тянулось. Улицы становились всё богаче, всё ухоженнее. И вот впереди замаячили огни элитного ресторана. Высокое здание, роскошные витражи, стеклянные двери, мягкое золотое свечение внутри. Такси плавно остановилось перед входом.

Я глубоко вдохнула, достала купюры, расплатилась и открыла дверь. Воздух снаружи был холоднее, чем я ожидала, и я плотнее запахнула пальто. Высокие каблуки сапог чётко стучали по каменной плитке у входа.

Я остановилась перед дверями, толкнула стекло и вошла внутрь.

Тёплый свет сразу обволок меня. Внутри пахло дорогим вином, изысканными блюдами и чем-то чуть сладким. Вокруг стоял мягкий гул разговоров, смеха, звон бокалов. Вежливые официанты в белых рубашках скользили между столиками, словно незаметные тени.

Я шагнула дальше, и в тот момент… замерла.

В самом центре зала, словно нарочно поставленный на показ, за столиком сидел он.

Мэддокс.

Мэддокс Лэнгстон.

Я почувствовала, как дыхание застряло в груди.

Его взгляд был прикован ко мне с первой же секунды. Голубые глаза, такие же холодные, как всегда, но в них было что-то новое. Нечто, что я не могла сразу уловить. Будто за этим холодом пряталось другое. Что-то иное. Изменённое. Потемневшее, но всё ещё цепкое.

Его глаза скользнули по мне сверху вниз, медленно, обжигающе, и вернулись к лицу. Казалось, что этот взгляд способен сорвать с меня пальто, кожу, мысли. Добраться до самого сердца.

Я замерла на месте, не в силах вдохнуть.

Глава-10. Тень, что спасает.

Я стояла неподвижно, словно застывшая в воздухе, мои руки сжались в кулак, а пальцы побелели от силы напряжения. Каждая клетка моего тела была настороже, каждый нерв словно вибрировал от внутреннего напряжения. Взгляд Мэддокса обжигал глаза, как ледяной поток, но я не могла позволить себе дрогнуть, не могла показать ни малейшего страха, ни слабости. Сердце больше не ёкало, не трепетало от его присутствия. Наоборот, оно горело злостью, яростью, которую не унять.

Внутри меня всё кричало: хочу разорвать его своими глазами, хочу вырвать у него из сердца то, что он пытался выжечь из моего, хочу, чтобы он почувствовал хоть часть той боли, что он мне причинил. Но внешне я была камнем: ровная осанка, холодный взгляд, безмолвие, будто ничего вокруг не существует кроме меня и него.

Он сидел за столом с Тайлером и Джакондой. В зале висела странная тишина, прерываемая только тихим шуршанием бумаг, стаканами, случайными звуками, и тихой спокойной музыкой. Но каждый из них казался громом в моих ушах. Мэддокс казался таким же непоколебимым, как и год назад, только что-то изменилось. В его взгляде было что-то другое.

Мои глаза встретились с Джакондой. Её виноватая улыбка словно говорила: «Прости, я не знала, что он здесь». Я едва заметно кивнула, пытаясь удержать эмоции внутри. Тайлер заметил меня первым. Его глаза широко раскрылись, и он махнул рукой, показывая, что нас заметили. Его радость была очевидна, и на мгновение я чуть ослабила напряжение внутри себя. Но тут же вспыхнуло чувство ярости, направленной на Мэддокса.

Внутри меня рождалась паника. Хочется убежать, раствориться в толпе, исчезнуть в стенах своей квартиры. Но я знала, что это будет смешно и жалко. Я не могу показать слабость. Я не позволю ему увидеть, что его присутствие всё ещё может потревожить меня.

Каждый шаг, который я делала к своему месту, отдавался эхом внутри. Каждый удар сердца был словно барабанный бой, который кричал обо всей моей внутренней буре. Я думала о годе, который прожила без него. О боли, о страхе, о радостях и страданиях, которые пережила. И в то же время о Тее, о том, как она изменила меня, как сделала сильнее. Я шла, осознавая, что больше ничего и никто не может сломить меня.

Когда я подошла ближе, я мельком увидела его глаза. Голубые, как лёд, они пронзали меня насквозь. Но теперь это уже не вызывало дрожь. Я видела в них что-то новое, что-то, что не могла сразу понять: смесь удивления, настороженности и… непонятного напряжения. Но холод остался, и он продолжал сидеть с той же уверенностью, что и раньше.

Я прошла мимо стола, держась ровно, не отводя взгляда. Мгновение показалось вечностью, воздух вокруг стал густым от невыраженного напряжения. Тайлер едва заметно улыбнулся мне, Джаконда чуть кивнула, но я шла, сосредоточенная на себе, на своем внутреннем щите.

Мои мысли метались: «Почему он здесь? Чтобы увидеть, что я сломалась? Чтобы доказать, что я всё ещё его?» Я стиснула зубы. Нет. Я целая. Я свободна. И ни одно его присутствие, ни один взгляд, ни одно слово не заставят меня опуститься на колени.

С каждым шагом я ощущала, как злость внутри меня кипит, как её жар растекается по венам, заставляя мышцы напрягаться, дыхание учащаться. Я чувствовала себя как бойцовая зверь, готовая защитить своё личное пространство, свою жизнь, свои чувства.

Я дошла до своего места, и сняла пальто, отдавая его хостес, которая с вежливой улыбкой приняла его с моих рук. Тонкие пальцы девушки скользнули по плотной ткани, и я почувствовала, как холод улицы окончательно остался позади. В ресторане было тепло, уютно, приглушённый свет мягко падал на скатерти, тихая музыка тянулась фоном, но мне казалось, что всё это чужое, не моё. Даже тепло здесь не имело ко мне отношения. Внутри меня бушевала такая злоба, что ни один уютный зал, ни одно бокало вино, ни одна лампа не могли её заглушить.

Я села рядом с Джакондой, стараясь занять привычную безопасную позицию. Я всегда садилась рядом с ней. Это было как щит. Её спокойствие, её мягкость умели хоть немного смягчить мои внутренние шторма. Но сегодня даже этого оказалось мало. Я чувствовала, что если подниму взгляд и случайно встречусь с его глазами, то выдам всё, что копилось годами. И поэтому я упорно смотрела на белую скатерть, на свою руку, на золотистый ободок бокала. Только не на него.

Но ненависть всё равно раздирала меня изнутри. Она была такая яркая, что я едва не сжала салфетку до дыр. Я не хотела видеть его лица, этих ледяных глаз, этого холодного превосходства, которое всегда исходило от него. Но я нутром чувствовала его взгляд. Тяжёлый, прожигающий, будто он вырезал меня им изнутри.

– Ария, ты будешь пить? – голос Тайлера отвлёк меня, возвращая в реальность. Он указал на бутылку вина, которую официант только что поставил на стол. Вино блестело в хрустале, тонкие капли скользили по стенкам бокала, но у меня сжалось в груди от одного вида.

– Нет, спасибо, – ответила я коротко, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.

– Может, хотя бы один стакан? – не унимался он, чуть наклонив голову, улыбаясь по-доброму.

Я уже открыла рот, чтобы повторить отказ, но Джаконда опередила меня:

– Милый, ей сейчас нельзя пить, – мягко, но твёрдо сказала она. – Она проходит лечение.

Я сразу почувствовала облегчение и благодарность. Джаконда всегда чувствовала момент и подхватывала, когда нужно. Её слова звучали так естественно, что никто не заподозрил подвох. Я могла бы выдохнуть, но сердце всё равно сжималось. Я не могла пить не только потому, что кормила Тею грудью, но и потому, что один глоток вина в его присутствии показался бы мне слабостью. Слабостью, которую он непременно заметит.

– А что, ты болеешь? – тут же спросил Тайлер, его глаза наполнились тревогой.

Я встретила его взгляд и чуть улыбнулась, натянуто, но уверенно. – Да, но это не критично, – сказала я, чувствуя, как внутри каждое слово отдается гулом.

И снова этот взгляд. Я не видела его, но ощущала, как Мэддокс буквально прожигает меня насквозь. Зачем ты смотришь, ублюдок? Что ищешь? Хочешь убедиться, что я сломана? Что я стала слабее? Хочешь увидеть трещины, которые сам же оставил во мне?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сжала зубы так сильно, что челюсть заныла. Казалось, если бы в руках оказался нож, я бы без колебаний вонзила его прямо в сердце ему, так же, как когда-то он сделал со мной. Но снаружи я сидела спокойно, будто ничего не происходит, лишь чуть-чуть прикусила щёку изнутри, чтобы сдержать дрожь.

– Выздоравливай, – сказал Тайлер искренне, его голос прозвучал по-настоящему заботливо.

Я кивнула, не в силах произнести хоть что-то ещё. В груди было душно. Воздух вокруг будто стал вязким, густым, и мне хотелось кричать на весь ресторан: «Почему он здесь? Кто его позвал? Какого чёрта он сидит за нашим столом?» Но я молчала. Я не могла позволить себе сорваться.

Я осталась только потому, что не хотела выглядеть жалкой, трусливой девчонкой, которая сбегает при его появлении. Но сейчас, сидя за этим столом, я уже начинала жалеть о своём решении. Каждая секунда здесь превращалась в пытку.

– Как хорошо, что ты вернулась, – вдруг сказал Тайлер, улыбнувшись, – так ведь, дружище? – он обернулся к Мэддоксу, будто ничего не происходило.

Я замерла, вцепившись в край стола так сильно, что костяшки пальцев побелели.

– Да, ты прав, – спокойно ответил Мэддокс, и его голос пронзил меня, будто лезвие. Он сделал глоток вина, медленно, с какой-то демонстративной небрежностью, и всё это время не отводил от меня глаз.

Я почувствовала, как холодная дрожь пробежала по позвоночнику. Он что, издевается? Он играет? Наслаждается? Или ему просто забавно видеть меня в ловушке, из которой я не могу вырваться?

Мои руки сжались до боли. Ещё чуть-чуть, и ногти врежутся в ладони, оставив красные следы. Но я не дала ему ни единого удовольствия. Моё лицо оставалось ровным, почти безразличным. Только внутри всё горело, трещало, готово было взорваться.

– Милый, можешь, пожалуйста, передать мне перец, – попросила Джаконда у Тайлера, её голос был лёгким и мягким, словно она не замечала того напряжения, что витало в воздухе.

Перец стоял прямо рядом с ним, в пределах вытянутой руки.

– Держи, – сказал он, протянув баночку, и она с благодарностью взяла её.

Я наблюдала за ними боковым зрением. Они выглядели так естественно, так просто, без фальши, без скрытых бурь внутри. Между ними была та самая гармония, которую я когда-то мечтала найти для себя, но никогда не нашла.

– Ария, мне кажется, или ты изменилась? – вдруг спросил Тайлер, повернув ко мне своё открытое лицо. – Ты взрослее стала, что ли.

Я чуть дёрнулась от неожиданности. Его слова пронзили меня, и я невольно вспомнила, сколько всего прошло с той самой девочки, которой я была. Став матерью, я действительно изменилась. Взрослела ли? Да. Но скорее всего ожесточилась. Я больше не та наивная дурочка, которая дрожала от одного взгляда Мэддокса. Теперь я дрожу только от ненависти.

– Правда? – с лёгкостью пожала я плечами и подцепила вилкой немного салата. – Не заметила.

Я отправила зелень в рот, но она будто застряла в горле. Я жевала её слишком долго, стараясь скрыть, что еда мне противна. Внутри было пусто, и всё, что я сейчас делала, казалось театром. Каждое движение, каждый вздох был лишь маской.

– Ты бы знала, как Дэйм страдал, когда ты ушла, ничего не сказав, – неожиданно сказал Тайлер.

Я застыла. Вилка зависла в воздухе. Эти слова вонзились в меня как нож. Часть меня знала это, но слышать от другого человека было странно, больно и неприятно.

– Ты уже встретила его? – спросил он, смотря прямо на меня.

– М… да, – выдавила я, и сердце на мгновение сжалось.

Я не ожидала, что Тайлер заговорит о нём.

– Наверное, он в седьмом небе от счастья, – улыбнулся Тайлер, откинувшись назад и поднимая бокал.

Я натянула улыбку. Пустую, неискреннюю. Потому что только при одном упоминании Дэймона мне становилось паршиво. И не от него, нет. А от себя. От того, что внутри всё переплеталось в один большой ком: стыд, вина, злость к себе.

Почему-то взгляд сам собой скользнул к Мэддоксу. Его профиль был напряжённым, челюсть сжата так сильно, что жилы на лице выделялись. Его взгляд был тяжёлым, холодным, и… злым. Он злился? На что? На то, что говорят о Дэймоне? Почему эта тема его задевает?

Я сразу отвела глаза, едва заметив это. Мне было противно даже смотреть на него. Словно на яд, который однажды убил меня и теперь снова пытается подползти ближе.

– Я бы пригласил его на ужин, – продолжил Тайлер, будто не замечая ледяного напряжения, – но у него, оказывается, дела. Уверен, если бы он узнал, что ты приедешь, то он бы с радостью приехал, да?

Эти слова он адресовал Мэддоксу.

Тот ухмыльнулся, так, что у меня внутри что-то оборвалось.

– О, блять, да, – протянул он, откинувшись в кресле.

Его голос был нарочито грубым, ленивым, почти насмешливым.

– Слушай, я в последнее время вижу, что вы с Дэймоном не очень хорошо общаетесь, – нахмурился Тайлер, его улыбка погасла.

– С какого хуя такие мысли? – спокойно, но с опасной тенью в голосе спросил Мэддокс.

– Блять, у меня же глаза есть, – нервно парировал Тайлер.

– Всё у нас с ним в порядке, – ответил равнодушно Мэддокс, и его глаза блеснули холодом.

Я видела, как Тайлер тяжело вздохнул, опустив взгляд в бокал, и сделал глоток вина, пытаясь разрядить атмосферу. Но напряжение повисло над столом, вязкое и липкое, словно туман.

Я смотрела на свои руки, чтобы не видеть ни одного из них. Не Тайлера, не Джаконду, не его. Особенно его. Пусть они там хоть что делают, хоть рвут друг другу глотки. Мне всё равно. Я убедила себя в этом тысячу раз.

Мэддокс и Дэймон действительно не ладят? Так пусть. Это не моё дело. То что касается Мэддокса, мне не интересно.

Пусть он хоть сдохнет прямо здесь, за этим столом, уронив голову в бокал вина. Я буду только счастлива.

Официант бесшумно подошёл к столу, и перед каждым из нас появились тарелки с горячим. Пар поднимался над блюдами, запах пряностей ударил в нос, но мне всё равно не хотелось есть. Аппетита не было вовсе. Лишь вязкий ком в горле и тяжесть в груди.

Я взяла вилку, пытаясь сосредоточиться хотя бы на еде. Может быть, если занять рот, будет проще не говорить лишнего, не сорваться. Но пальцы дрожали. Я чувствовала это отчётливо. Ложка чуть звякнула о край тарелки.

– Ария, – снова заговорил Тайлер, глядя на меня с теплом, – расскажи, чем ты занималась всё это время? Ты так резко уехала, и никаких вестей. Джаконда каждый раз избегала от ответов.

Я приподняла бровь, медленно пережёвывая кусочек рыбы, и с трудом протолкнула его в горло.

– Просто… нужно было время для себя, – ответила я, стараясь говорить ровно, хотя голос предательски дрогнул. – Иногда всё становится слишком, и нужно исчезнуть.

– Исчезнуть? – Тайлер нахмурился, пододвигая тарелку ближе. – Ты серьёзно думаешь, что было нормально просто взять и исчезнуть? Мы переживали, понимаешь? Особенно Дэйм.

Опять это имя. Оно било по нервам, как молотком по металлу.

– Я знаю, – выдохнула я, стараясь не смотреть ни на кого. – Но тогда я не могла по-другому.

– Ты могла бы обратиться ко мне, если было что-то серьезное. Мы может и не дружим так долго, но ты наша подруга– тихо сказал он, и в его голосе не было упрёка, только искренняя забота.

Я на секунду подняла глаза, и сразу пожалела. Потому что наткнулась не на мягкий взгляд Тайлера, а на ледяное, прожигающее наблюдение Мэддокса. Он смотрел так, будто читал каждое слово, что я произносила, считывал каждое движение, каждую эмоцию. Его взгляд был пыткой. Я хотела крикнуть:

отвернись, не смотри на меня, ты не имеешь права!

– Ты изменилась, – повторил Тайлер, словно хотел зафиксировать это вслух. – В тебе стало больше силы.

Я усмехнулась, но улыбка вышла сухой, почти горькой.

– Наверное, так и должно быть, – сказала я. – Жизнь не оставляет выбора.

– Вот именно, – вдруг вмешался Мэддокс, его голос был низким, насмешливым и в то же время каким-то странно серьёзным. – Либо становишься сильнее, либо остаёшься под ногами у тех, кто сильнее тебя.

Он сделал глоток вина и откинулся на спинку стула, не отводя от меня глаз.

Я почувствовала, как кровь застыла в жилах. Его слова, это не просто общая фраза. Это был удар. Напоминание. Тень прошлого, которое он сам мне подарил. Я почти услышала его голос из того утра, когда он разорвал меня словами.

– Всё верно, – поддакнул Тайлер, не заметив этой игры под текстом. – Но всё равно… мне радостно видеть тебя здесь, Ария. По-настоящему радостно.

– Спасибо, – выдавила я, снова уткнувшись в тарелку.

Мои пальцы сжимали вилку так сильно, что она, казалось, вот-вот согнётся.

Мне хотелось схватить тарелку и со всей силы запустить в лицо Мэддоксу. Хотелось перевернуть этот чёртов стол, закричать, сбежать, исчезнуть. Но я сидела здесь, и единственное, что выдавало меня, это лёгкая дрожь пальцев, спрятанная под скатертью.

***

Я считывала время. Казалось, стрелки часов едва двигались, как будто издеваясь надо мной. Секунда превращалась в вечность, а минутная стрелка словно застряла, не желая облегчить моё мучение. Внутри всё кипело, но снаружи я сидела с каменным лицом, будто маска.

Мне хотелось поскорее вернуться домой. Домой, туда, где ждёт моя Тея.

Мы болтали. Вернее, болтали в основном Джаконда и Тайлер. Они словно были созданы друг для друга. Два сапога пара. Смеялись, перебивали друг друга, не умолкая. Легко, непринуждённо, будто мир вращался только вокруг них двоих.

Я отвечала, когда Тайлер вдруг поворачивался ко мне с очередным вопросом. Он, как всегда, пытался вытащить меня в разговор, спрашивал, как проходили мои дни, чем занималась у себя в родном доме. Я отвечала отрывками, дозированно. Рассказывала о семье, но тщательно вырезала самые важные моменты. Ни слова о Тее. Ни намёка. Моё сердце, моя жизнь. Она должна оставаться только моей тайной.

Тайлер, конечно, болтун. Его всегда было много. Но, в отличие от других, он никогда не был навязчивым. Он задавал вопросы, но не копал до боли. Не настаивал, если чувствовал, что я не хочу говорить. И это подкупало. Понятливый парень. Даже слишком. И от этого внутри было неприятное чувство, будто он заслуживает честности, а я вру ему.

Я представила, что было бы наоборот. Что кто-то из друзей просто взял и исчез, не оставив даже короткой записки, ни одной причины. Да я бы сама с ума сошла от вопросов. И, наверное, тоже сидела бы за таким же столом, не понимая, почему человек закрыл рот и молчит.

Так мы просидели час. Целый час пытки. Я слушала их голоса, смех Джаконды, болтовню Тайлера, и каждый раз ловила себя на том, что незаметно смотрю на телефон. Проверяла время каждые десять минут. Стрелки двигались, но слишком медленно, будто тянули меня в это болото глубже.

Всё это время я даже взглядом не коснулась Мэддокса. Он был молчаливым, как всегда. Но я чувствовала его. Его присутствие было липкой тенью, от которой невозможно избавиться. Даже если не смотришь знаешь, что он рядом. Словно воздух в комнате становился плотнее, тяжелее.

Когда на экране заветно высветился час, я наконец-то облегчённо вздохнула. Я продержалась. С трудом, но выдержала. Моё тело было натянуто, как струна, но я заставила себя улыбнуться.

– Спасибо большое за тёплый ужин и разговоры, – произнесла я, поднимая глаза на Джаконду и Тайлера, – но мне уже домой надо.

– Уже всё? – удивился Тайлер, явно не заметив, как я весь вечер сидела на иголках.

– Да, – я покачала головой, – мы же договорились, что я посижу час.

– О, чёрт, и правда, – хлопнул он себя по лбу. – Забыл. Ну, раз тебе надо, не буду настаивать.

Я выдавила улыбку.

– Дома кто-то ждёт? – невинно спросил он.

– Да, – коротко ответила я, чувствуя, как сердце неприятно кольнуло.

Меня ждёт моё солнышко. Моя Тея.

Я начала вставать со своего места.

– Давай я тебя провожу, – тут же вскочила Джаконда, но я резко остановила её жестом.

– Нет, не стоит. Вы сидите, не обращайте на меня внимания.

– Что ты говоришь? Так нельзя, – нахмурилась она.

– Правда, всё в порядке, – я мягко улыбнулась. – Ты сиди.

– Ха… ну ладно, – сдалась она, чуть склонив голову.

– Тогда увидимся в университете, – добавил Тайлер.

– Увидимся, – ответила я и пошла вперёд, даже не бросив взгляда на Мэддокса.

Но чувствовала его взгляд. Он прожигал мне спину. Ледяной, тёмный, липкий.

Ублюдок. Сукин сын. Весь вечер испортил.

На пороге хостес протянула мне пальто. Я поблагодарила её, накинула и почти бегом вышла из ресторана.

На улице воздух показался резким, свежим, но от этого легче не стало. Я вытащила телефон, открыла приложение. Пальцы дрожали, когда я смотрела на карту. Ни одной машины поблизости. Ни одной.

Я тяжело вздохнула, выключила экран и сунула телефон в карман. Супер.

Может, пойти пешком? Моя квартира не слишком далеко. Дойти можно. Заодно проветрю голову, приведу мысли в порядок. Свежий воздух это именно то, что мне нужно после этого кошмарного ужина.

Я шла по тёмной улице, стараясь не оборачиваться. Сердце всё ещё стучало слишком громко. Перед глазами всплывало лицо Мэддокса, его глаза, эта вечная холодная ухмылка. Я не понимала, почему он вообще пришёл. Тайлер его лучший друг, понятно. Но он ведь знал, что я тоже буду здесь. Зачем? Чтобы снова мучить меня? Чтобы видеть, как я извиваюсь?

Я поджала губы. Хотелось кричать, рвать голос. Но я просто шла вперёд, уставившись в чёрное небо. Оно затянулось облаками, и я знала: сегодня или завтра точно будет ливень. Лишь бы не сейчас. У меня даже зонта нет.

– Вот это красотка, – раздался сзади голос.

Я вздрогнула. Шаги. Двое. Медленно приближались. Я не обернулась. Может, они не мне?

– Эй, красотка, может, посмотришь на нас? – голос стал наглее.

Холод пробежал по коже. Они мне.

Тревога росла внутри, как ледяная волна. Только теперь я поняла, что свернула в переулок. Тёмный, безлюдный, словно вырезанный из кошмаров. И как я не заметила? Всё время была в своих мыслях. Дура.

Я ускорила шаг. Сердце грохотало в груди.

– Киска любит играть в догонялки? – усмехнулся второй.

Я судорожно втянула воздух.

Почему я не прождала такси? Почему пошла сюда?

Шаги за спиной ускорились.

– Эй! Мы с тобой разговариваем! – и тут же чья-то рука схватила меня за запястье.

Я закричала, но крик заглушил его смех.

– Ну-ну, тише, – прошипел он, разворачивая меня к себе.

Двое парней. Грязные улыбки. Один держал меня за руку так крепко, что кожа побелела. Он дёрнул меня к себе, и я почувствовала запах дешёвого алкоголя. Меня затошнило.

– Не бойся, – ухмыльнулся он, – мы не сделаем больно. Мы умеем только делать приятно.

Мир качнулся. Всё вокруг расплылось. Я представила, как они изнасилуют меня здесь, а потом бросят тело в мусорный бак.

Страх поднялся до горла, перехватывая дыхание. Я дрожала. Но думала не о себе. Только о Тее.

Если я умру, она останется сиротой. Нет. Нет, чёрт возьми!

Я начала вырываться, но без толку.

– Помогите! Кто-нибудь! – закричала я, а они засмеялись.

– Дура. Здесь тебя никто не услышит, – сказал один, скалясь. – Надо было думать, прежде чем сворачивать в такой переулок.

Я стиснула зубы.

Это конец?

И вдруг.

Резкий рывок. Парень, что держал меня, даже пискнуть не успел, как его сорвали с места и с грохотом впечатали в асфальт.

– Какого хуя?! – закричал второй.

Я замерла. Моё дыхание перехватило. Перед глазами мелькнула знакомая фигура. Тёмная, угрожающая.

Это был Мэддокс.

Что?

Второй, увидев, как его дружка валяется на асфальте, рванулся на Мэддокса, как бешеный пёс. Его кулак рассек воздух, но Мэддокс легко увернулся, будто это для него детская игра. И тут же, не дав противнику опомниться, со всей силы врезал ему в челюсть. Хруст костей раздался так отчётливо, что у меня по коже побежали мурашки. Тот отлетел назад, ударившись головой о стену и сполз вниз, задыхаясь и выхаркивая кровь.

Я стояла, будто вросла в землю. Тело отказывалось слушаться. Мне казалось, что ноги мои налиты свинцом, и если я попытаюсь шагнуть, то просто рухну. Сердце колотилось в горле, дыхание было рваным, будто я сама участвовала в этой драке.

Тот, что держал меня за запястье, поднялся, матерясь. Его лицо было перекошено от ярости, и он, как раненый зверь, бросился снова на Мэддокса. Но зря. Мэддокс принял его атаку так холодно, словно вообще не воспринимал его как угрозу. Одним движением он ухватил его за горло, впечатав в стену так сильно, что кирпичи заскрипели. Парень захрипел, дёргаясь, его глаза закатились, руки беспомощно болтались в воздухе.

– Сукин сын, – выдохнул Мэддокс, и ударил его коленом в живот.

Воздух вырвался из груди противника со свистом. Но Мэддокс не остановился. Он бил снова и снова. В живот, в рёбра, в лицо. Каждый удар звучал, как удар молота о камень. Кровь брызнула на асфальт. Тот уже не сопротивлялся, только стонал, но Мэддокс продолжал, будто в него вселился бес, и он не мог остановиться.

Я сжала ладони в кулаки, ногти впились в кожу. Казалось, ещё секунда, и он убьёт его прямо здесь, на моих глазах.

Парень захрипел, его тело обмякло, но Мэддокс поднял его за ворот и снова впечатал в стену. Я услышала, как тот захрипел, захлёбываясь собственной кровью. Мэддокс оттолкнул его, и тот свалился на землю, тяжело дыша, как раненое животное.

Мэддокс тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Его руки были в крови. Чужой крови. Он медленно выпрямился, бросив на второго, что стонал неподалёку, презрительный взгляд. Тот пытался подняться, но тут же рухнул обратно, теряя сознание.

И вот только тогда Мэддокс поднял голову и посмотрел на меня.

Я замерла. Его глаза были тёмными, будто затянутыми дымом, в них плескалась такая ярость, что дыхание перехватило. Но вместе с яростью там было ещё что-то… что-то непонятное.

Он сделал шаг. И ещё один. Его шаги были тяжёлые, каждый отдавался во мне, словно удары в грудь. Я не могла двинуться, просто стояла, прижавшись к стене, как загнанный зверёк, наблюдая, как он приближается.

Запах. Его запах ударил в нос. Резкий, мужской, с примесью табака и железа. Я почувствовала его дыхание так близко, что голова закружилась.

Он осторожно взял мою руку. Ту самую, которую сжал тот мерзавец. Его пальцы были горячими, сильными, и в то же время неожиданно осторожными, будто он боялся причинить мне боль.

– Он не сделал тебе больно? – хрипло спросил Мэддокс, осматривая моё запястье, на котором уже проступил красный след.

Глава-11. Проклятый спаситель.

Я посмотрела на него, и его прикосновения будто выжгли мою кожу. Я рванула руку, словно он был раскалённым железом.

– Пусти! – сорвалось у меня почти на крик, но голос дрогнул.

Он сжал пальцы сильнее, задержав на секунду, а потом отпустил, и я отшатнулась, будто смогла вырваться из чьей-то хватки в собственных кошмарах. Грудь поднималась тяжело, дыхание сбивалось, а сердце стучало так, что я боялась оно выскочит наружу.

– Ты меня преследуешь?! – вырвалось у меня, хотя я и сама не ожидала, что скажу это.

Внутри всё смешалось в один липкий клубок: ужас от этих мерзавцев, которые только что держали меня, и ненависть к этому ублюдку, который стоит передо мной, такой спокойный, сильный, будто ему ничего не стоит разорвать человека голыми руками.

– Тебя сейчас это волнует? – зло бросил он, его голос гулко ударил по пустому переулку. – Тебя, блядь, чуть не изнасиловали.

Я сглотнула, но ком в горле не проходил. Мне хотелось заорать, разреветься в голос, вцепиться в волосы и сорвать с себя всё это напряжение, но вместо этого я только нервно усмехнулась, коротко, с истеричной дрожью.

– Почему тебе не всё равно? – спросила я, и в этот момент мне самой стало страшно от своих слов.

Он замолчал. Его лицо оставалось каменным, но глаза… слишком резкие, слишком цепкие. Я отвела взгляд, не выдержав.

Оставив на нём последний, полный ненависти взгляд, я развернулась и пошла прочь. Мне нужно было домой. Срочно. Как можно быстрее. Всё внутри тряслось, ноги едва слушались. Чёрт, лучше бы я вообще сегодня не выходила. Лучше бы осталась дома. Зачем я пошла? За каким хреном я позволила себя уговорить?

Слёзы наполняли глаза, но я сдерживала их. Не хотела, чтобы хоть одна капля упала при нём. Нет. Он не заслуживает этого. Он последняя тварь, которая должна видеть меня слабой.

Шаги за спиной заставили меня остановиться. Я почувствовала их, даже не оборачиваясь. Чёткие, уверенные. Его шаги.

Я резко обернулась.

– Почему ты идёшь за мной? – спросила я. Голос был срывающимся, но злым, колючим, как лезвие.

Он даже не моргнул.

– Мало ли что опять случится, – спокойно сказал он, словно это был самый очевидный ответ на свете.

Я зло рассмеялась, но в смехе дрожал страх.

– Оставь меня в покое, – бросила я, стараясь пройти мимо.

– Нет, – чеканил он, будто выстрел.

Я остановилась, медленно повернула голову и посмотрела прямо ему в глаза. Внутри всё кипело. Убийственный взгляд. В нём был весь мой гнев, вся моя ненависть, вся боль, вся дрожь. Я хотела прожечь его насквозь, уничтожить, разорвать этим взглядом.

– Ты не понимаешь? – голос мой был хриплым. – Мне не нужен ты. Мне не нужно твоё геройство, твои спасения. Ты думаешь, что я должна быть благодарна? Чёрт, да лучше бы ты не появился!

Я чувствовала, как дрожат пальцы. Тело словно не слушалось, но слова срывались сами.

Он стоял напротив, мрачный, тёмный, дыхание у него было тяжёлым, грудь всё ещё вздымалась от драки. И всё равно он смотрел так, будто имел право стоять рядом. Будто я не имела права выгнать его из своей жизни.

И от этого становилось только хуже.

– Ты ведь знал, что я тоже буду в ресторане? – процедила я сквозь зубы, каждое слово отдавалось во мне болью и злостью.

– Знал, – коротко ответил он, даже не попытавшись оправдаться.

– Тогда какого чёрта ты приперся?! – мой голос сорвался, эхом прокатившись по пустой улице. Я почти кричала, но даже этот крик не мог снять напряжение, которое давило на грудь.

– Не знаю, – опять коротко, с той же бесстрастностью.

Я закатила глаза, едва не выдохнув истеричный смешок. Конечно. Как всегда. Никакой ясности, никаких объяснений. С ним никогда не бывает слов, только туман, и холод.

– А я знаю, – я скрестила руки на груди, выпрямилась и посмотрела на него сверху вниз, хотя он был выше меня. – Ты пришёл, чтобы посмеяться. Чтобы убедиться, что я сломана. Чтобы посмотреть, как я сижу за одним столом с тобой и притворяюсь, что у меня всё хорошо.

– Это не так, – его голос был низким, твёрдым, но в нём всё равно звучала эта ледяная отстранённость.

– Иди к чёрту, Лэнгстон! – выкрикнула я, чувствуя, как кровь бросилась к лицу, и тут же развернулась, пошагав прочь быстрыми шагами, так сильно вонзая каблуки в асфальт, что слышала, как гулко отдаются удары.

Я кипела. Горела изнутри так, что казалось вот-вот взорвусь. Каждая мысль, каждый шаг отдавались тяжёлым гулом в голове. Я была в бешенстве. В ярости. Во мне всё ещё билось эхо страха от тех мерзавцев, что пытались схватить меня, и одновременно колотилась ненависть к тому, кто шёл за мной.

Если бы он не появился… Если бы он не вырвал меня из рук этих ублюдков… Я, возможно, уже прощалась бы с жизнью. Моя жизнь могла закончиться в том чёртовом переулке. Моя жизнь, которая так нужна моей дочке. Моей Тее. Моему крошечному чуду, которое ждёт меня дома.

Эта мысль вонзилась в сердце так резко, что я чуть не запнулась.

Я моргнула, и в глазах защипало. Слёзы подступали, острые, едкие, готовые прорваться, но я вцепилась в себя изо всех сил. Нет. Нельзя. Я не дам себе разрыдаться. Я не дам ему увидеть это. Я не дам ему радость моей слабости.

Я выдохнула так резко, что дыхание сорвалось на дрожь.

И всё равно чувствовала его за спиной. Его шаги. Его дыхание. Его холодное, тяжёлое присутствие. Он шёл за мной, как тень. Не отставал. Не позволял уйти.

К чёрту его. К чёрту!

Я ускорила шаг, будто хотела доказать, что смогу убежать от него. Сделала вид, что его не существует. Пусть идёт. Пусть топает сзади, будто собака. Я не повернусь. Я не посмотрю. Я сотру его из своего пространства.

Сжала губы до боли, стиснула зубы, чувствуя, как челюсть сводит. В груди билось одно: «Домой. Домой. Домой».

Совсем немного. Всего несколько кварталов. И я окажусь дома. В своей квартире. Со своим ребёнком. С моей маленькой Тейей. Моей жизнью. Моим светом.

Я шагала всё быстрее, чувствуя, как каблуки болезненно отдаются в ступнях. Воздух ночи был холодным, резким, он щипал кожу, но даже этот холод не мог остудить того жара, что рвался наружу изнутри. Я не оборачивалась. Даже мельком. Хотя спиной ощущала каждое его движение. Его шаги тяжёлые, уверенные. Он шёл за мной, будто считал своим долгом, но я от этого только сильнее задыхалась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Моя улица приближалась. Знакомые дома вырастали впереди, словно крепости, в которых я так отчаянно нуждалась. Каждое окно, в котором горел свет, казалось мне символом чьей-то безопасности. А у меня её не было. Даже дома. Даже внутри себя.

Наконец я свернула к подъезду. Сердце ударило чаще. Ещё немного. Ещё несколько шагов и я закроюсь от всего мира.

Я почти вбежала внутрь, с силой толкнув тяжёлую металлическую дверь. Закрыла её за собой, и на секунду позволила себе прислониться к ней спиной. Тепло внутри подъезда резко контрастировало с холодным воздухом снаружи, но меня это не согревало. Я тяжело дышала, хватая ртом воздух, будто только что пробежала километры.

Лифт. Нужно в лифт. Я не могла заставить себя идти пешком по лестнице. Ноги дрожали, будто свинцом налились. Я нажала на кнопку, и тусклая лампочка вспыхнула красным глазком. Я стояла, вжимаясь в стену, чувствуя, как капли пота медленно скатываются по вискам.

Каждая секунда ожидания казалась вечностью. В голове ещё звучали мерзкие голоса тех парней. Их руки, их смех, слова… И его лицо. Лицо Мэддокса, искажённое яростью, когда он бил их так, будто хотел разорвать на части. Я всё это видела. И теперь не могла развидеть.

Лифт наконец приехал. Двери скрипнули, открываясь. Я шагнула внутрь, прижалась к холодной стенке, нажала кнопку своего этажа. Двери закрылись с тяжёлым звуком. Кабина поехала вверх, и я впервые за весь вечер позволила себе вдохнуть глубже.

Я закрыла глаза, уткнувшись лбом в холодный металл. Слёзы сами выступили на ресницах. Я даже не поняла, как они прорвались. Просто текли, капая на воротник пальто. Я зажала рот ладонью, чтобы сдержать всхлип.

Если бы он не пришёл… если бы я осталась там…

Лифт остановился. Я поспешно вытерла лицо, будто кто-то мог увидеть меня сейчас. Двери раскрылись, и я вышла в коридор. Мои шаги отдавались эхом, и я старалась идти быстрее, словно от этого зависела моя жизнь.

Наконец я вставила ключ в замок, дверь поддалась. Квартира встретила меня тишиной, мягким светом лампы и запахом детского крема.

Я вошла и закрыла за собой дверь, повиснув на ней всем телом. Потом медленно сняла пальто, бросила его на стул и почти бегом прошла в комнату.

Тея спала в своей новой кроватке. Её маленькое личико было таким безмятежным, губки чуть приоткрыты, реснички дрожали, как у ангела. Я подошла и опустилась на колени рядом.

– Моё солнышко… – прошептала я так тихо, что едва сама слышала. – Мамочка рядом. Мамочка вернулась.

Я уткнулась лицом в край кроватки, позволив себе тихо заплакать. Всё напряжение, весь страх, вся злость, всё прорвалось в этот момент. Но я старалась плакать беззвучно. Чтобы не разбудить её.

Глава-12. Её запах в воздухе.

«Мэддокс»

Я остановился, когда увидел, как она скрылась в подъезде, и тяжёлая дверь захлопнулась за её спиной. Металл будто отрезал меня от неё. Я стоял, сжимая руки так сильно, что костяшки побелели. Челюсть свело от злости. Её блять чуть ли не изнасиловали. Ещё немного, и эти ублюдки сорвали бы с неё одежду прямо там, в тёмном переулке.

А если бы я не пошёл за ней?..

Эта мысль вонзилась в меня, будто нож. Я сглотнул, чувствуя, как горло перехватывает. Перед глазами всё ещё стояла картина: двое грязных уродов, один держит её, второй ухмыляется… её крик, её дрожащие плечи… её глаза, полные ужаса.

Я убил бы их. Честное слово, я был готов убить. Если бы ещё секунда, я бы не остановился. Слишком легко они отделались.

Я прошёл пару шагов назад, сжал кулаки и ударил ими по стене ближайшего дома. Боль рванула по костям, но она не затмила то, что внутри меня уже горело.

Ария.

Её запах всё ещё оставался на моих руках. Её кожа. Когда я коснулся её запястья, проверяя, не причинили ли они ей вред… Она дёрнулась от меня так, будто я сам один из тех ублюдков. И это почему-то разрезало меня хуже любого удара.

Несколько часами ранее*

Сегодня я даже не пошёл в университет. Да пошёл он нахуй, университет. Я проснулся с дикой болью в голове, будто кто-то кувалдой раскалывал мой череп. Я хотел только тишины, чтобы меня никто не трогал. Но конечно же, этого не случилось.

После обеда в мою квартиру вломился Тайлер. Без стука, без разрешения. Как хозяин. Я бы с радостью послал его нахер, но он всё равно бы остался.

– Ты охуел, – буркнул я, глядя, как он устраивается на моём диване, закинув ногу на ногу.

– А ты не будь таким кислым, – лениво протянул он, хватая мою пульт и переключая каналы на телевизоре. – Друг пришёл, между прочим.

– Мне похер, – я рухнул на кресло, откинувшись назад и закрыв глаза. Голова гудела так, что любое слово отдавалось ударом в висках.

– Ты сегодня не пришёл, – сказал он.

– И что? – сквозь зубы процедил я.

– Ну и зря.

Я открыл глаза и нахмурился. Его загадочный тон раздражал.

– Говори уже, что хотел. Мне спать надо.

– Ой, блять, – фыркнул он. – Оставь ты эти сны свои.

Я поднял бровь. Он видел мой взгляд и поднял руки, словно сдавался.

– Хорошо, хорошо. Может, тебе будет похер на эту новость. Но я хочу поделиться.

– Ну? – я сжал зубы.

– Ария вернулась.

Мир будто замер.

Я застыл, перестал дышать. Кажется, даже сердце на мгновение остановилось. Ария.

Её имя било в виски. Её лицо вспыхнуло перед глазами. Слёзы в её глазах. Простыня, которую она сжимала, прикрываясь от меня. Её вкус, который я до сих пор чувствовал.

Она исчезла после той ночи. На год. Я был уверен, что она бросила универ, что я больше никогда её не увижу. А теперь… вернулась.

Той ночью я поступил как конченый ублюдок. Я не просто трахнул её, я уничтожил её. Утром кинул пачку денег рядом, как будто она была дешёвой шлюхой.

Я сам себе до сих пор этого простить не могу.

И каждую ночь… каждый грёбаный сон, вижу её глаза. Полные боли. Полные разочарования. Я просыпался с ощущением, что снова слышу её дыхание, чувствую её тепло. И ненавидел себя за это.

– Ты чего застыл? – Тайлер махнул рукой перед моим лицом.

Я сжал челюсть.

– И зачем мне эта новость?

Слова звучали спокойно, ровно. Но внутри меня всё взрывалось.

– Да похуй, – хмыкнул он. – Она ведь наш друг. Я подумал… пришёл сказать, что сегодня мы идём в ресторан в честь её возвращения. Хотел с тобой поделиться. Ну и спросить, может, и ты пойдёшь.

Он поднялся, направляясь к выходу.

– Стой, – неожиданно вырвалось у меня.

Он обернулся.

– Чего?

Я сам не понимал, что делаю.

– Во сколько? – спросил я.

Тайлер нахмурился.

– Ты серьёзно?

Я опустил взгляд. Внутри всё сжалось. Зачем я вообще это спросил? Я должен держаться подальше. Я не имею права появляться рядом с ней. Я единственный, от кого ей нужно бежать.

Но, блять… я всё равно спросил.

Тайлер смотрел на меня так, будто я только что сказал что-то совершенно нелепое.

Я отвёл взгляд, сжал кулак, ощущая, как ногти впиваются в ладонь.

– Просто спросил, – буркнул я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

– Ха! – фыркнул он. – Вот это номер. Обычно ты на такие посиделки хуй забиваешь, а тут вдруг «во сколько»?

– Заткнись, – отрезал я.

Тайлер ухмыльнулся, но больше ничего не сказал. Он знал, когда стоит поддеть меня, а когда лучше промолчать. Но его взгляд говорил всё: он видел, что я завёлся.

А я и правда не понимал, зачем мне это. Чёрт возьми, зачем? Зачем снова видеть её? Зачем напоминать себе то, от чего я год пытался избавиться?

Может, я хотел убедиться, что она действительно вернулась. Что она живая, целая. Что тот взгляд, полный боли и ненависти, был не последним, что я от неё видел.

А может… я просто хотел убедиться, что она всё ещё сломана. Что не встала. Что не смогла забыть.

Я провёл рукой по лицу. Дерьмо. Даже себе не мог признаться, какая из этих мыслей настоящая.

– В восемь вечера, – сказал Тайлер, будто проверяя мою реакцию. – «La Côte». Она и Джаконда придут. Я, естественно. Ну, и если решишь, то тоже.

– Понял, – бросил я коротко.

Он пожал плечами и вышел, оставив меня наедине с мыслями.

***

Вечер подкрался быстро. Я сидел в темноте, глядя на одну точку. Голова была тяжёлая, мысли путались. Я знал, что если пойду, ничего хорошего не выйдет. Там будет она. И я, блядь, не смогу вести себя спокойно. Или смогу?

Я встал, прошёлся по комнате. Снова и снова прокручивал ту ночь. Её крик. Её дрожь. Тот ебучий взгляд, который преследовал меня целый год.

Я ненавидел себя. Но всё равно надел куртку и вышел.

Я быстро дошёл до ресторана. Почему-то хотелось оказаться там как можно скорее. В груди что-то неприятно жгло, будто кто-то завёл мотор, и он работал на пределе. Пиздец. Что блять со мной? С чего вдруг это волнение? Я давно ничего подобного не чувствовал, и это меня раздражало ещё сильнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Хостес с дежурной улыбкой взял у меня куртку, повесил на вешалку, а я сразу заметил знакомую фигуру. Тайлер сидел за столиком и о чём-то оживлённо болтал с Джакондой. Я направился к ним уверенной походкой, хотя внутри всё бурлило.

Первой меня заметила Джаконда. На её лице мелькнуло настоящее потрясение, будто перед ней возник призрак. Но спустя секунду выражение сменилось. Глаза сузились, взгляд стал ледяным, злым, полным ненависти. Она прожигала меня, как будто могла пробить дыру в моей груди. Я прекрасно понимал, из-за чего. Она ненавидит меня за то, что я сделал с её подругой. И, честно говоря, имела полное право.

Но она не выдала ни слова. Ни движения. Ни намёка, что готова раскрыть Тайлеру то, что произошло между мной и Арией. Удивительно, что она держит рот на замке. Значит, Ария сама попросила её молчать? Попросила скрыть то, что было между нами? Вполне возможно. Может, она слишком гордая, чтобы дать другим увидеть, как низко я её опустил.

Я сел рядом с Тайлером, сделав вид, что не замечаю взгляда Джаконды. Пусть ненавидит. Пусть даже убьёт меня в мыслях. Мне похуй. Я и так знаю, что я конченный ублюдок.

Официант подошёл к столу, и я машинально откинулся на спинку стула. Заказывать ничего не хотелось, кусок в горло не полез бы. Тайлер, как всегда, болтал, перекидывался с Джакондой репликами и заказывал за всех. Я кивал наугад, не вникая. Моё внимание было полностью приковано к входной двери.

Каждая секунда тянулась бесконечно. Дыхание то сбивалось, то учащалось. Я чувствовал себя, как боец перед выходом на ринг. Только здесь не было соперника, которого можно размазать об асфальт. Здесь должна была появиться она.

И когда дверь наконец открылась, я перестал дышать.

Она вошла.

Мир вокруг будто замер. Звуки стихли, голоса стали глухими, смех в зале превратился в фон. Был только её силуэт, подсвеченный мягким светом ресторана. Она сделала пару шагов внутрь и остановилась.

Наши глаза встретились.

В тот момент моё сердце сжалось так, что я почти почувствовал боль. Я ждал, что увижу дрожь, испуг, ту самую наивную девчонку, которой она была. Но передо мной стояла другая Ария. В её глазах горела ненависть. Она смотрела на меня, как на врага. Как на того, кого готова убить.

И всё равно… она была чертовски красива. Даже больше, чем я помнил. Эта холодность только усиливала её притягательность.

Я сидел неподвижно, как вкопанный, и не мог отвести взгляда.

Я прошёлся по ней взглядом медленно и жадно, сверху вниз, словно хотел впитать каждую мелочь, каждую деталь её образа, каждую черту лица и линии фигуры. Она ничуть не изменилась и в то же время стала совершенно другой, словно за этот год между нами в ней что-то надломилось и умерло, и вместо той девчонки с горящими глазами передо мной сидела женщина с холодным взглядом и ровной осанкой, будто сама сталь, готовая отрезать всё лишнее одним движением. В её глазах больше не было того прежнего света, того блеска, которым она когда-то, при виде меня, будто оживала, расправляла плечи. Теперь в этих глазах была лишь ледяная ненависть и жёсткость, и я прекрасно понимал, чья это вина, ведь я сам, своими руками, убил в ней всё, что было связано со мной.

Тайлер заметил её первым и, по своему простодушному обыкновению, махнул рукой, показывая, что мы сидим здесь, будто ничего особенного не происходило, будто не замечал, что в воздухе витает такая напряжённость, от которой у любого нормального человека сжалось бы горло. Ария же, с каменным лицом и без единой эмоции, начала идти в нашу сторону, и каждый её шаг отдавался во мне, словно удар по нервам, и я не мог, даже если бы хотел, отвести от неё взгляда. Когда она подошла ближе, хостес услужливо сняла с неё пальто, а она села рядом с Джакондой, даже не удостоив меня взглядом, будто я не существую вовсе, будто рядом с ней просто пустота, которую можно игнорировать. Но я, напротив, смотрел на неё, как наркоман, который вдыхает свой наркотик, не в силах оторваться, и в нос ударил её запах, такой знакомый, такой сладкий, такой родной, что у меня в голове закружилось, и я подумал: только я один чувствую это или они тоже?

Она сидела напротив, уверенная, собранная, сдержанная, и вела себя так, словно меня вовсе не было, и это убивало меня сильнее любого удара, ведь игнорирование всегда ранит глубже прямой ненависти. Она будто стала старше на десяток лет, более взрослая, холодная, словно жизнь за этот год выжгла её и превратила в человека, которого я почти не узнавал, и этот контраст с той Арией, которую я помнил, бил по нервам. Тайлер, как обычно, тараторил без остановки, задавал кучу вопросов, его язык никогда не умел отдыхать, и она отвечала ему коротко, сдержанно, едва позволяя себе улыбнуться, и я видел, как она всеми силами старается держать лицо.

Но когда разговор повернулся к Дэймону, я почувствовал, как во мне что-то обрывается. Каждое упоминание его имени било в голову, как молотком, и кровь буквально застывала в жилах, сжимая всё внутри, и я сам себе не мог объяснить, почему у меня такая реакция на собственного друга, почему меня так корёжит от мысли, что он может быть рядом с ней, что он может коснуться её или хотя бы думать о ней.

– Я бы пригласил его на ужин, – сказал Тайлер, как всегда наивно прямолинейный, – но у него, оказывается, дела. Уверен, если бы он узнал, что ты приедешь, то он бы с радостью приехал, да? – и он повернулся ко мне, ожидая согласия, будто мы обсуждаем что-то будничное, а не разрезаем меня изнутри ножом.

Я почувствовал, как сжимаются кулаки, кости побелели от напряжения, и всё это раздражение копилось, грозило вырваться наружу. Мне захотелось ударить по столу, заставить его заткнуться, но я лишь нарочито грубо, лениво и с презрительной ухмылкой произнёс:

– О, блять, да, – протянул я, откинувшись в кресле, будто эта тема меня совершенно не волнует.

Мой голос прозвучал так, будто я издеваюсь, но на самом деле внутри бушевал хаос, в котором я не хотел разбираться.

Тайлер нахмурился, его улыбка погасла, и он с подозрением посмотрел на меня:

– Слушай, я в последнее время вижу, что вы с Дэймоном не очень хорошо общаетесь.

Я сжал зубы, потому что он прав. Наша дружба действительно пошла по хуям, и всё это началось именно с того момента, как Ария поступила в университет, где учусь я, и по какой-то ебаной иронии судьбы влилась в наш круг, оказавшись ближе, чем я когда-либо мог ожидать.

Я весь вечер сидел, будто прикованный, и не мог отвести от неё взгляда. Даже когда она поворачивалась к Джаконде, что-то отвечала Тайлеру, играла пальцами с бокалом или поправляла волосы, я ловил каждый её жест, каждый выдох, словно голодный хищник, который не видел добычи целый год. Я понимал, что выгляжу, мягко говоря, как ебаный псих, который просто прожигает её глазами, но ничего не мог с собой поделать. Это был один-единственный вечер. Только раз. И я больше не появлюсь рядом, потому что я не дурак. Я понимаю что моё присутствие делает ей хуже. Я рву ей душу, просто находясь в нескольких метрах. Пусть ей будет легче без меня. Но, сука, сдержать себя я не смог. Слишком уж хотелось увидеть её снова, убедиться, что она не мираж, не сон, а живая, настоящая.

Я почти не притронулся к еде. Всё, что я смог это пару глотков вина, и то скорее, чтобы чем-то занять руки, чем потому что хотел. Всё остальное казалось пустым, ненужным. Ничего не лезло в горло. Весь мой вечер был отдан ей, полностью. Каждая мысль, каждая мелочь крутилась вокруг Арии. Как она держит спину ровно, как её пальцы скользят по краю бокала, как её волосы мягко падают на плечи. Час пролетел для меня как минута, и когда Ария вдруг сказала, что ей пора, я будто проснулся.

Она встала так резко, что я почувствовал удар в грудь. Почему-то мне не хотелось, чтобы она уходила. Это желание было сильным, почти животным. Задержать. Схватить за руку. Заставить сесть обратно. Но я ничего не мог сделать, кроме как прожигать её взглядом, пока она поднималась из-за стола. Я заметил, что она будто спешила. И от этого у меня зазвенело в висках. Из-за меня? Она торопится уйти, лишь бы не находиться рядом? Или у неё теперь кто-то есть, и она спешит к нему? А может, всё вместе.

Мысль о том, что у неё может быть другой, разозлила меня так, что я сжал зубы до хруста. Какая мне вообще разница? Я не имею никакого права на неё. Но, блять, внутри всё вскипало от одной картинки: кто-то другой касается её, держит её, целует. Я едва не раздавил бокал в руке.

И вот она ушла. Просто поднялась и ушла, оставив после себя шлейф того самого запаха. Её сладкий аромат ударил в нос, будто плеть, и у меня закружилась голова. Я помню этот запах до безумия отчётливо. Он въелся в меня с той самой ночи, когда я забрал у неё невинность. Я помню каждую секунду, каждый стон, каждый вдох.

Я помню, как её тело дрожало под моими руками. Как я целовал её сладкие пухлые губы, сводя себя с ума от её вкуса. Как я снова и снова возвращался к её шее, вдыхал её, словно хотел прожечь её насквозь. Я помню её сиськи. Упругие, аппетитные, как она извивалась, когда я кусал их, лизал, впивался зубами, пока она задыхалась от наката удовольствия.

Я всё помню. До ебаных деталей. И, если честно, могу сказать уверенно: это было лучшее, что случалось со мной в жизни. Ни один бой, ни один адреналиновый выброс не сравнятся с тем, что я испытал тогда. Как будто до той ночи я вообще не знал, что такое настоящее удовольствие. Настоящая жизнь. Настоящая жадность.

Я уже не мог сидеть в этом ресторане после того, как Ария ушла. Будто весь смысл оставаться там растворился вместе с её шагами. Я поднялся, стул с лёгким скрипом отъехал назад.

– Ты куда? – удивился Тайлер, глядя на меня с приподнятой бровью.

– Домой, – коротко бросил я.

– Уже?

– У меня голова болит. Хочу спать, – соврал я без капли сомнения.

Тайлер пожал плечами.

– Ладно тогда, увидимся.

Я кивнул, и пошёл прочь, чувствуя, как внутри всё ещё бурлит. Забрал куртку у хостеса, сунул руку в карман, достал ключи от машины. Хотелось как можно быстрее уехать отсюда, закрыться у себя дома и выбить из головы её запах, её глаза, её, блять, существование.

Но стоило мне выйти за двери ресторана, как всё резко перевернулось. Я заметил её. Ария стояла неподалёку, опустив голову. Она засунула телефон в карман и быстрым шагом пошла вперёд. Такси? Нет. Она явно решила идти пешком. Её дом недалеко отсюда, минут десять хода максимум.

Я уже собирался повернуть к своей машине, когда заметил их. Двое. Шли за ней. Не торопясь, но слишком уверенно. Слишком близко. Моё тело напряглось мгновенно, чуйка заорала в голове: эти двое задумали дерьмо.

Я остановился. Ключи снова ушли в карман. Машина мне не нужна. Я пошёл следом. Держался на расстоянии, максимально осторожно, чтобы не спугнуть. Эти ублюдки меня не заметили.

Ария свернула в короткий тёмный переулок. Самый быстрый путь. И самый опасный. Там фонари наполовину не горят, улица пустая. Она слишком в своих мыслях, даже не замечает шагов за спиной.

И тут всё подтвердилось. Двое придурков ускорились. Один нагнал её и резко схватил за запястье. Ария вздрогнула и дёрнулась, но тот сжал её руку железной хваткой. Второй ухмылялся рядом, явно наслаждаясь происходящим.

Я почувствовал, как по венам хлынуло что-то горячее и едкое. В висках зазвенело, дыхание сбилось. Я перестал думать. Просто пошёл к ним, шаги быстрые, уверенные. Вся злость, вся ненависть, вся ярость, что копилась во мне годами, вырвалась наружу в одну секунду. Будто во мне включили тумблер, и на место разума пришёл голодный, бешеный зверь.

Я схватил ублюдка за капюшон и рывком сорвал его назад. Его тело с глухим ударом встретилось с асфальтом.

– Какого хуя?! – заорал второй, его рожа перекосилась от ярости, и он рванулся на меня, как бешеная шавка.

Я увернулся, не дав ему и секунды на раздумья, и вложил всё своё тело в удар кулаком в челюсть, ударившись головой о стену и сполз вниз, задыхаясь и выхаркивая кровь. Хруст раздался такой, что даже воздух будто лопнул.

Первый уже поднялся. Одним движением я ухватил его за горло, впечатав в стену так сильно, что кирпичи заскрипели. Ублюдок захрипел, дёргаясь, его глаза закатились, руки беспомощно болтались в воздухе.

– Сукин сын, – выдохнул я, и ударил его коленом в живот.

Воздух вырвался из груди со свистом. Но я не остановился. Я бил снова и снова. В живот, в рёбра, в лицо.

Они пытались сопротивляться, но я был сильнее. В сто раз сильнее. Они не могли сравниться со мной. Я каждый день рву себя на тренировках, я живу в этих боях. А они дешёвые шавки, которые думали, что могут тронуть её.

Я не просто бил их. Я добивал.

Через пять минут всё закончилось. Оба валялись на асфальте один еле дышал, другой не подавал признаков движения. Мои кулаки были в крови, дыхание рвалось из груди. Я выпрямился, облизал пересохшие губы.

И только тогда посмотрел на неё.

Ария стояла неподалёку. Её глаза были огромными, полными ужаса. Она дрожала так, что, казалось, вот-вот упадёт. Я видел она в шоке.

Я сделал шаг к ней. Второй. С каждым шагом её дыхание сбивалось сильнее.

Подойдя ближе, я почувствовал её запах. Её сладкий, тёплый аромат, смешанный сейчас со страхом.

Я осторожно протянул руку и взял её за запястье. Тот самый, что секунду назад сжимал ублюдок. Пальцами провёл по её коже, проверяя.

– Он не сделал тебе больно? – мой голос прозвучал хрипло, низко.

И в этот момент она посмотрела на меня.

Глава-13. Моя.

«Ария»

– Привееет, солнышко, – протянула мама своим привычным, немного протяжным голосом, который всегда умел успокоить меня, даже через экран.

Я машинально улыбнулась. В груди стало теплее. Сколько бы мы ни ссорились раньше, сколько бы я ни отдалялась от семьи, именно её голос теперь давал ощущение дома, которого мне так не хватало.

– Давай, помаши бабушке, – тихо сказала я, поднимая Тею к экрану. Маленькая ручка лениво дёрнулась, и я слегка пошевелила её пальчиками, помогая дочке будто бы поприветствовать маму.

– О боже, моя ты сладкая булочка! – мама рассмеялась, но в глазах заблестели слёзы. Она всегда так реагировала, когда видела внучку, даже если это был десятый звонок за неделю. – Ты посмотри на неё! Совсем подросла… носик прям как у тебя был в младенчестве.

Я покосилась на Тею и машинально провела пальцами по её щеке. Мягкая, как шёлк.

– Мама, а папы рядом нет? – спросила я обыденно, скорее между делом, просто чтобы уточнить.

– Нет, – мама покачала головой. – Они с Джеймсом на совещании.

– А, ясно, – кивнула я.

– Как там у тебя дела? Всё нормально? – спросила мама и чуть подалась вперёд, будто старалась рассмотреть не только Тею, но и меня, моё лицо, глаза, каждую мелочь, что могла бы выдать усталость или скрытые проблемы.

Я на секунду замерла, опустив взгляд. Образы вчерашнего вечера промелькнули слишком резко. Тёмный переулок. Чьи-то грязные пальцы, вцепившиеся в моё запястье. Хриплые голоса. И вдруг чужой рывок, чужая ярость, с которой их швырнули на асфальт. Тяжёлый удар. Мэддокс. Его глаза в темноте. Его дыхание рядом. Его руки, такие знакомые и такие чужие. Я резко выдохнула, прогоняя всё это, словно могла стереть.

– Да, нормально, – сказала я и натянула лёгкую улыбку. Врать матери привычка, от которой я давно не могла избавиться. Я не хотела нагружать её своими проблемами. Пусть думает, что у меня всё спокойно.

– Ты уверена? – она сузила глаза, как будто чувствовала каждую мою заминку. – Ты немного бледная, Ария.

– У меня недосып, – ответила я быстро. – Это же нормально, с маленьким ребёнком.

Мама тяжело вздохнула, но, кажется, приняла ответ.

– Завтра ведь уже три месяца, да? – мама оживилась. – Моя девочка, как же время летит! Мне всё кажется, будто ты сама ещё ребёнок.

– Да, завтра, – сказала я, проводя ладонью по волосам Теи. – Представляешь, уже три месяца… Она улыбается, лепечет… иногда так кричит, будто всё понимает.

– Моя умница! – мама утирала слезу. – Ах, как я хочу вас обнять. Я скучаю, Ария.

– Мы скоро приедем, – сказала я тихо, сама не зная, когда именно это «скоро» наступит. – Обещаю.

Мама продолжала сыпать вопросами: про питание, про сон, про режим. Я отвечала подробно, но максимально спокойно. Я чувствовала, как в её глазах то и дело мелькают сомнения: верит ли она мне или всё же видит, что я не договариваю. Но я слишком давно научилась скрывать свои настоящие эмоции.

– Ты изменилась, – вдруг сказала мама после паузы. – Стала взрослее. Даже смотришь как-то по-другому.

Я только улыбнулась, но внутри заныло. Да, изменилась. Слишком рано. Слишком резко. И не по своей воле.

– Береги себя, солнышко, – сказала мама под конец, вздыхая. – И не держи всё в себе. Если что-то случится, обещай, что сразу мне скажешь.

– Хорошо, мама, – ответила я, прекрасно зная, что всё равно не сдержу обещания.

Экран погас. В комнате стало тихо.

Сегодня миссис Моника не пришла, так как я сама дома. Я решила выйти с Теей на улицу. С самого приезда в Лондон она ещё ни разу не была на прогулке. Ей нужен свежий воздух, а не только потолок и стены квартиры.

Я аккуратно уложила её на диван, убедившись, что она спокойно лежит, и подошла к комоду. Открыла ящик с её вещами и выбрала самые тёплые: мягкий комбинезон на флисе, шапочку с ушками, носочки и тёплый плед. Всё аккуратно сложила на край дивана.

– Ну что, будем собираться, – сказала я, глядя на неё.

Она смотрела на меня своими круглыми глазами, словно понимала каждое слово. Я начала её одевать: сначала носочки, потом комбинезон. Она немного закапризничала, заворочалась, но я тихо шептала ей успокаивающе, и через минуту она снова лежала спокойно. Когда натянула шапочку, не удержалась и поцеловала её в лоб.

Закончив с ней, я сама пошла к шкафу. Достала джинсы, тёплый свитер, сверху пальто. Волосы убрала в хвост, накинула шарф и проверила карманы: ключи, телефон, всё на месте.

Я вернулась к дивану, взяла Тею на руки. Она была тёплая, маленькая и такая лёгкая, что хотелось прижимать к себе сильнее. Я аккуратно опустила её в новую коляску, которую вчера привезли доставщики. Она немного пошевелилась, но быстро успокоилась и снова уставилась на меня.

В прихожей я достала свою куртку, надела, и застегнула молнию. Потом подошла к коляске, поправила на ней плед, чтобы нигде не задувало.

– Готова? – спросила я, хотя ответить она, конечно, не могла.

Открыла дверь, выкатила коляску в коридор, и закрыла дверь ключом.

Я осторожно закатила коляску к лифту и нажала на кнопку. Лифт, как всегда, не спешил, и я коротко выдохнула, глядя на закрытые двери. Наконец они разъехались в стороны, и я завела коляску внутрь. Просторная кабина со стандартным зеркалом отражала нас, и я машинально поправила волосы, пока лифт скрипя спускался вниз.

На первом этаже двери открылись. Я вывела коляску в холл и направилась к выходу. Здесь было пусто и тихо, лишь лампы под потолком мерцали ровным светом. Я толкнула тяжёлую дверь и вывела коляску наружу.

Свежий воздух тут же коснулся лица. Он был прохладным и плотным, пах сыростью, мокрой землёй и асфальтом после недавнего дождя. Я глубоко вдохнула и на мгновение прикрыла глаза. Снаружи стояла пасмурная погода. Облака низко нависали над домами, но дождя пока не было.

Я поправила куртку, проверила, чтобы плед на коляске был плотно заправлен, и только тогда уверенно двинулась по дорожке вперёд. Колёса мягко зашуршали по плитке, а тишина улицы позволяла услышать далёкий шум машин и крики птиц.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я шла по дорожке медленно, стараясь вдыхать прохладный воздух полной грудью. С каждым шагом шум города отдалялся, и на какое-то мгновение казалось, будто я действительно могу просто расслабиться и позволить себе ни о чём не думать. Колёса коляски мягко катились по плитке, руки уверенно держали ручку, но внутри всё ещё оставался тяжёлый осадок после вчерашнего. Казалось, я несу его в себе вместе с каждым вдохом.

И вдруг мои шаги замерли. Я остановилась резко, будто передо мной выросла стена. Пальцы сами крепко вцепились в ручку коляски, до боли сжимая её.

Передо мной, всего в нескольких шагах, стоял Дэймон. Он был неподвижен, словно его ноги вросли в землю. Его лицо застыло, глаза расширились, а во взгляде смешались удивление и… потрясение. Я тоже не могла пошевелиться. Казалось, меня поймали с поличным.

Мир вокруг будто замер. Даже воздух стал вязким. Я слышала только собственное сердцебиение, которое гулко отдавалось в ушах.

– Дэйм?.. – сорвалось с моих губ, и голос дрогнул, предательски выдав мой внутренний страх.

Он шагнул вперёд, потом ещё один. Его глаза метались между мной и коляской, в которой тихо лежала Тея. Он выглядел так, словно видел призрак.

– Что ты… – он осёкся, голос дрогнул. Взгляд скользнул на маленькое личико под шапочкой, и я увидела, как его губы едва заметно дрогнули. – Чья… ребёнок?

В груди всё сжалось. Секунда длилась вечность. Я могла бы соврать. Сказать, что это племянница. Или ребёнок подруги. Сказать что угодно. Но язык не повернулся. Его глаза требовали правды. И впервые за долгое время я почувствовала, что не имею права обманывать.

Я вдохнула, словно собираясь прыгнуть в пропасть, и произнесла:

– Моя.

Тишина обрушилась на нас. Его взгляд медленно поднялся на меня, и в нём уже не было воздуха.

Дорогие мои читатели!

Я прочитала все ваши комментарии и мне очень жаль, что заставила вас ждать новую главу. У меня было много работы, поэтому писать было непросто. Но теперь всё улажено, и я постараюсь выпускать главы вовремя, чтобы радовать вас. Целую! ❤️

Глава-14. Правда, от которой не спрятаться.

«Ария»

Дэймон смотрел на меня так, будто мир рухнул у него прямо на глазах. Его лицо застыло, ни одна мышца не шевелилась. Даже дыхание казалось чужим. Резким, неровным, будто он не мог вдохнуть полной грудью. Его глаза метались между мной и Теей, снова и снова возвращаясь к коляске, словно он пытался сам себя убедить, что видит неправду.

А потом он усмехнулся. Но это была не его обычная улыбка, лёгкая и чуть насмешливая, которая всегда казалась искренней. Нет. Это была горькая усмешка человека, которому больно настолько, что он даже не знает, как реагировать. Он провёл рукой по волосам, встряхнув их, и хрипло сказал:

– Смешная шутка. Скажи, это ведь ребёнок твоей подруги? Или какой-нибудь родственницы?

Его голос звучал как попытка ухватиться за соломинку. Как будто он готов был поверить во всё, только бы не в правду.

Я сжала коляску сильнее. В груди заныло. Хотелось отвернуться, убежать, спрятаться от этого взгляда, полного надежды и ужаса одновременно. Но я не могла. Не в этот раз.

– Дэйм, это мой ребёнок, – мой голос дрогнул, но я выговорила каждое слово отчётливо. – Моя дочь. Её родила я.

Его глаза расширились. Казалось, он даже перестал моргать.

– Что?.. – только и смог он выдохнуть.

– Это правда, – повторила я, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. – Хочешь верь, хочешь нет.

Тишина упала между нами, тяжелая, давящая. Мы стояли напротив друг друга, и мне казалось, что даже холодный утренний воздух стал густым, вязким, будто дышать невозможно.

Он хотел что-то сказать, губы его дрогнули, но слова застряли. Потом с трудом, словно каждое слово было ножом, выдавил:

– Так ты… поэтому…

Я кивнула, не давая ему договорить.

– Да. Поэтому я ушла. Год назад. Не попрощавшись. Не объяснив. И мне очень жаль, что я поступила так ужасно. Жаль, что сделала больно тебе. Но это моя правда, Дэймон. И её не изменить.

Моя правда… слова будто резали по живому. Я впервые сказала это вслух. И это звучало как признание, как приговор.

Дэймон снова посмотрел на Тею. Его взгляд был долгим, слишком долгим. Он словно пытался разглядеть в ней меня. Или, может быть, кого-то ещё. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак, и я заметила, как побелели костяшки.

– Я… – он запнулся, будто не находил слов. – Мне пора.

Голос был глухим, чужим. Не тем голосом, к которому я привыкла. Он развернулся резко, не глядя на меня, словно боялся, что если задержится хоть на секунду, то сорвётся. Его шаги звучали в ушах как удары молота. Он дошёл до машины, сел, захлопнул дверь так, что я вздрогнула, и завёл двигатель.

Через секунду он уехал, оставив после себя пустоту.

Я осталась стоять на месте, держась за коляску, будто за единственную опору. В груди разливалось тошнотворное чувство. Смесь вины, страха и какого-то неизбежного освобождения. Я сделала то, что должна была. Сказала правду. Пусть теперь он меня ненавидит. Пусть считает лгуньей, предательницей. Главное он больше не будет питать надежд.

И всё же… было паршиво.

Прогулка в один миг потеряла всякий смысл. Свежий воздух больше не казался свежим, он давил на лёгкие. Я толкнула коляску вперёд, но ноги были ватными, шаги неуверенными. Перед глазами стояло его лицо. Ошеломлённое. Сломленное.

Почему он оказался здесь? Возле моего дома?

Я крепче прижала пальцы к ручке коляски.

Нет. Дэймон не расскажет никому. Я конечно не знаю его достаточно хорошо. Но он не тот, кто выносит чужие тайны на свет. Даже если сейчас он меня ненавидит, он всё равно сохранит это в себе.

Я толкала коляску вперёд, но каждый шаг давался с усилием. В голове всё ещё звучал голос Дэймона. Его ошеломлённое

«Что?..»

, его глухое

«Мне пора»

. Будто пластинку заело, и она не переставала крутиться в моей голове.

Свежий воздух, на который я так рассчитывала, не приносил облегчения. Наоборот, казалось, что он давит на грудь, заставляет дышать тяжелее. Я чувствовала себя так, словно по мне проехали катком.

Тея в коляске лежала спокойно, её глаза бегали по сторонам, она всматривалась в серое небо, в редкие листья, ещё державшиеся на ветках, в прохожих. Её мир был простым и чистым.

Я свернула к парку. Парк был почти пустой. Утро, прохладный ветер, и только редкие мамы с колясками да старики на скамейках. Шум машин остался позади, и стало тише. Но тишина была гулкой, тяжёлой.

Я остановилась у дорожки, посмотрела на Тею. Она зашевелилась, её крохотные ручки выбрались наружу из пледа, и я поправила одеяльце.

Я двинулась дальше по аллее. Листья под колёсами шуршали, ветер слегка качал верхушки деревьев. Я старалась вдыхать глубже, будто хотела вытеснить из себя все мысли. Но мысли не уходили.

Перед глазами всплывал его взгляд. Такой, каким я никогда раньше его не видела. В нём не было ни иронии, ни мягкости, ни тепла, к которому я привыкла. Только боль и пустота. И именно это убивало сильнее всего.

Я ведь знала, что так будет. Что если он узнает будет именно так. Холод. Отстранённость. Возможно, ненависть. Но видеть это вживую оказалось в тысячу раз тяжелее, чем представлять.

Я остановилась у скамейки, села рядом с коляской и закрыла лицо ладонями. Не заплакала, нет. Просто пыталась хоть как-то собраться.

Ты сделала правильно, Ария.

Ты сказала правду. Теперь он свободен. Теперь он не будет мучиться надеждами. Пусть лучше ненавидит, чем любит призрак, которого больше нет.

Но внутри меня всё равно всё горело. Словно я потеряла кого-то ещё.

Тея тихо загукала, будто почувствовала моё состояние. Я убрала руки от лица, наклонилась к ней. Она смотрела на меня своими огромными глазами, и на губах у неё появилась слабая улыбка.

И это, чёрт возьми, было спасением.

– Ты моя маленькая сила, – прошептала я, осторожно проведя пальцами по её щеке.

Я выпрямилась, глубоко вдохнула. Надо идти дальше. Прогулка уже не имела того смысла, ради которого я выходила, но я должна хотя бы пройтись немного. Пусть Тея вдохнёт этот воздух, пусть увидит мир.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава-15. Клеймо Лэнгстона.

«Мэддокс»

Я сидел возле кровати отца, глядя, как его грудь еле заметно приподнимается и снова опадает. Его дыхание было похоже на сиплое шипение старой, сломанной машины. Каждый вздох давался ему с трудом, и я почти слышал, как смерть стоит в углу комнаты, выжидая момента, чтобы окончательно вырвать его из этой жизни.

Но внутри меня не было жалости. Ни капли. Ни сожаления. Ни даже тени боли. Только пустота и глухая злость, которую я носил в себе все эти годы. Если честно, даже странно, что я сижу тут. Наверное, из какого-то больного любопытства. Посмотреть, как ломается человек, испоганивший чужие судьбы ради собственного удовольствия.

Отец. Хотя назвать его так у меня язык не поворачивается. Для меня он всегда был Лэнгстон. Холодный, жестокий, равнодушный. Мужчина, который не знал ни любви, ни сострадания. Он использовал людей, как расходный материал. Одной из его главных жертв была моя мать.

Я его незаконнорожденный сын.

С самого моего рождения меня клеймили ублюдком, позором его дома, грязным пятном на его репутации. Каждый день для нас с матерью был адом.

Когда его жена узнала о моём существовании, она сделала всё, чтобы превратить жизнь моей матери в сущий кошмар. Унизить, растоптать, сломать. Она издевалась, швыряла в лицо оскорбления и угрозы. А я рос среди этого яда. Видел, как мать плачет по ночам, как держит меня крепко, будто боялась, что у неё отнимут и меня.

И что самое мерзкое? Лэнгстон позволял этому случаться. Он смотрел и молчал. Потому что ему было похуй. Для него мы с матерью никогда не существовали как семья. Мы были лишь ошибкой, обузой, которую он терпел из-за какого-то странного чувства собственности.

У него был «законный» сын Деклан. Настоящая гордость семьи, золотой мальчик, наследник. И он ненавидел меня всей душой. Видел во мне конкурента. Смеялся надо мной, унижал, делал всё, чтобы я чувствовал себя ещё большим ничтожеством. А отец только ухмылялся, наблюдая, как его любимчик давит меня морально.

Но судьба решила иначе.

Деклана больше нет.

Любимого сына этого выблядка убили его же собственные руки, его безответственность, его мразотное «мне всё можно». Деклан тогда был подростком. Угнал одну из машин отца просто потому, что хотел покрасоваться. У него не было ни прав, ни ума, ни тормозов. Он был коронованным придурком, которому всегда всё сходило с рук.

И тогда он сбил мальчишку.

Прямо насмерть.

Мальчику было столько же лет, сколько и ему самому. Харди. Я помню его лицо, хотя мы почти не общались. Он учился в нашей школе, был лучшим другом Джеймса Уитли. Брата Арии. И вот так, в одну секунду, жизнь Харди оборвалась.

Я до сих пор помню, как весь город гудел об этом. Люди плакали, матерились, кричали о справедливости. Но справедливости не было и быть не могло. Потому что Лэнгстон замял дело. Он вычистил всё.

Сделал так, что Деклан даже близко не попал под удар закона. В газетах писали какую-то липовую версию, свидетелей заткнули, а деньги сделали своё дело. Деклан остался «чистым».

А Джеймс?

Его мир рухнул. Он потерял лучшего друга, и с того дня возненавидел нас. И был, сука, прав. Ведь его ненависть подпитывалась правдой. Я видел, как он смотрел на нас, как стискивал зубы, когда в школе сталкивался с Декланом. Но он ничего не мог сделать. Никто не мог. Всё было под контролем моего «отца».

Но он ничего не мог сделать. Никто не мог. Всё было под контролем моего «отца».

Его связи, его деньги, его власть всё это работало как непробиваемый щит. Все тогда уверились: дело закрыто, справедливости не будет, и можно выдохнуть. Все, кроме одной женщины.

Мать Харди.

Я до сих пор помню её глаза, хотя видел её всего пару раз в жизни. Чёрные, выжженные горем, полные такой боли, что становилось не по себе. Её сын лежал в земле, а убийца продолжал жить, смеяться, веселиться, кататься на дорогих тачках и трахать девчонок. И всякий раз, когда я случайно замечал её в городе, мне казалось, что её взгляд прожигает насквозь. Она не плакала больше. Слёзы у неё закончились. Она смотрела на нас, на Лэнгстонов, с каким-то хищным, холодным прицелом. И я понимал: эта женщина не простит.

И я оказался прав.

Однажды Деклан ушёл, как обычно, к своим дружкам. Новый клуб, новая компания, очередная ночь, в которой он собирался напиться и развлечься. Тогда никто ещё не знал, что это будет его последняя ночь.

Она изучила каждую его привычку, каждое движение. Знала, что он всегда в клубах уходит в туалет один, чтобы поправить причёску, понюхать дорожку или просто посмотреть на своё отражение в зеркале. И в тот раз всё было так же. Только за ним в тень шагнула она.

Он даже пикнуть не успел.

Двадцать восемь ножевых ранений.

Я до сих пор слышу это число в голове, будто оно выжжено огнём. Двадцать восемь. Она резала его с такой яростью, что сам чёрт бы отступил. Каждое движение ножа было местью. За каждый год жизни Харди. За каждый день, что её сын не увидел. За каждую улыбку, которую он больше никогда не подарит.

Её не волновало, что будет дальше. Она оставила его истекать кровью прямо на холодном кафеле, среди вонючих стен клуба. И когда его нашли, было уже поздно.

Я помню тот день. Помню, как в особняке Лэнгстонов раздался крик. Памела, его мать. Она билась в истерике так, будто с неё содрали кожу живьём. Её вопль до сих пор звенит в ушах:

– Неееет! Верните моего сына! Он живой! Он живой!

Она бросалась к его телу, царапала себе лицо, рвала на себе волосы. Казалось, что она сходит с ума прямо у нас на глазах. И, может быть, так и было.

А Эдгар Лэнгстон. Этот хладнокровный ублюдок, который привык держать всё под контролем, в тот день впервые потерял свою маску. Я видел его лицо, и оно было мёртвым. Не от боли, нет. От пустоты. Будто его внутренний мир рухнул вместе со смертью Деклана.

Он начал пить. И пил каждый день, до беспамятства. Виски, коньяк, потом уже любая дрянь, что попадалась под руку. Дом наполнился запахом перегара и гниения. А я смотрел и думал: вот оно, наказание. Не для Деклана. Для него. Для отца, который думал, что может купить всё. Но деньги не воскресили любимого сына.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Для них это был удар, от которого они так и не оправились. Золотого наследника больше не было. Всё, что оставалось у Лэнгстонов это я. Незаконнорожденный. Сын служанки. Позор. Тень.

Отец постарался, чтобы убийцу наказали. Женщину арестовали почти сразу. Суд был громким, грязным, но закончился быстро. Ей дали пожизненное. Она не сопротивлялась, не просила пощады. Она стояла перед судьёй и улыбалась. Настоящая, блядь, улыбка. И я понял что она счастлива.

Она добилась того, чего хотела.

Отняла у Лэнгстонов самое ценное.

И в тот момент, глядя на её лицо в новостях, я понял: её месть была страшнее, чем любое тюремное заключение. Она не сломалась. Она не проиграла. Она ушла в клетку, но с чувством победы.

После месяца со дня смерти Деклана случилось то, чего я почему-то ожидал.

Памела.

Та самая женщина, которая всю жизнь смотрела на меня так, будто я был ошибкой природы, грязным уродливым пятном на их «идеальной» картинке семьи. В её взгляде всегда горела ненависть. Она могла даже не открывать рта. Мне хватало одного её взгляда, чтобы понять: для неё я ничтожество. Даже хуже чем никто. Я был проклятием, напоминанием о том, что её муж однажды спустился в постель к служанке.

И вот, она не выдержала.Её нашли в ванной. Белая плитка, красная вода. Порезанные вены. Фотография Деклана рядом, аккуратно прислонённая к раковине, будто она хотела, чтобы именно его лицо было последним, что она увидит. Она ушла к нему. Она не смогла жить без своего золотого мальчика.

Знаете, что самое мерзкое? Я не почувствовал ни капли сожаления.

Ни одной блядской капли.

Да, я стоял там. Смотрел, как её тело выносят. Вся прислуга рыдала, рыдала так, будто вместе с ней умирал целый мир. Она ненавидела меня до самой последней секунды своей жизни. Она ненавидела меня настолько, что даже смерть для неё оказалась легче, чем существование в одном доме со мной.

Отец стоял рядом. Бледный, каменный, с пустыми глазами. Он потерял обоих: сына и жену. Его гордость, его наследие, его иллюзия идеальной семьи всё разлетелось на куски. И знаете что? Он даже не заплакал. Ни одной слезы. Только губы сжаты в тонкую линию, и в глазах пустота.

Вот тогда я понял: его мир рухнул.

Окончательно.

И вот так у Эдгара Лэнгстона остались только мы. Я и моя мать.

Двое «ненужных».

Служанка и её ублюдок.

После этого отец словно сорвался с цепи.

Он пил. Так, как я никогда раньше не видел. Сначала это были бокалы дорогого вина, потом виски, потом всё, что только могло жечь горло и хотя бы на минуту заглушать боль. Но вместе с алкоголем приходила ярость. На нас. На меня. На мать.

Но одна мысль пробила его пьянство насквозь: у него не осталось никого, кроме меня.

Я единственный наследник. Хоть он и ненавидел меня, как никто другой, но факты не изменишь. Империя должна быть передана, а значит… теперь я становился его единственным вариантом.

Полюбил ли он меня после этого?

Смешно. Полюбить? Он вообще умел?

Нет. Он сделал другое.

Он превратил нас в заложников.

Мою мать он запер. Сначала это выглядело как «забота», но по сути клетка. Она стала как птица, лишённая крыльев. Бледная, тихая, в тени. Он держал её под замком, а мной манипулировал через неё.

Каждый день звучала одна и та же угроза:

– Если не сделаешь это, ты знаешь, что я могу сделать с твоей мамой.

И я делал.

Я делал всё, что он требовал. Грязь, которую он не хотел делать сам. Ложь, которую он вкладывал в мой рот. Я говорил то, что он приказывал. Я шёл туда, куда он указывал.

Почему? Потому что я боялся.

Я боялся за мать так, как никогда не боялся за себя.

У меня не было силы. Ни власти. Ни выхода. Я был мальчишкой, загнанным в клетку собственным отцом. Я терпел. Давил в себе ярость, боль, ненависть. Я глотал каждую обиду. И каждый раз, когда хотелось сорваться, я останавливал себя одной мыслью: если я оступлюсь, если сделаю один неверный шаг, то её не станет.

А потом он сказал, что мы переезжаем в Лондон.

Я замер. Внутри всё сжалось.

Мне не хотелось уезжать. Потому что там, в этом чёртовом городе, осталась она. Девочка.

Со светлыми волосами. Чистыми глазами. Та, которая словно случайно пересекала мой путь, но становилась для меня якорем.

Ария Уитли.

Я впервые увидел её в коридоре. Случайно. Просто мимолётный взгляд. Но в нём было что-то, что зацепило. Мы встретились глазами. И это стало привычкой. Потом ещё раз. И ещё. И каждый раз я ловил себя на том, что ищу её взгляд среди десятков лиц.

Она была другой. Не такой, как все. Чистая. Живая. Тёплая. Она светилась тем, чего я никогда не знал и не имел.

Именно тогда во мне впервые родилось то, что потом превратилось в зависимость.

Я ещё не понимал, что это. Просто… смотрел. Искал её глазами. Хотел видеть её, даже если не говорил ни слова.

А потом был тот день.

День, когда я подрался с Декланом.

– Сын шлюхи, – прошипел он, с мерзкой ухмылкой.

Кровь в венах вскипела.

Я не выдержал. Кулаки сами рванулись вперёд. Я вложил в этот удар всё: ненависть, злость, боль. Всё то, что копилось годами.

Я ударил его. Но я был слабее.

Он был старше, сильнее. А я всего лишь мальчишка, который слишком рано узнал, что такое грязь и унижение.

Я проиграл. Он избил меня так, что я едва стоял на ногах.

Я свернул за угол, сполз к бетонной стене, прячась от чужих глаз. Кровь текла по губе, по подбородку. В груди горело от ярости. Я ненавидел себя. Ненавидел за слабость. За то, что не смог. И вот тогда я увидел её. Ария.

Она стояла прямо передо мной. Светлые волосы, глаза слишком чистые для такого мира. Она смотрела на меня так, как никто раньше. Не с презрением. Не с жалостью. А… по-настоящему.

Я застыл. Будто передо мной был призрак.

– Эй… ты в порядке? – её голос дрогнул.

В порядке?

Нет. Я был всё, что угодно, только не в порядке. Разбитый, слабый. И именно её я не хотел видеть в таком состоянии. Любого, но не её.

Я сжал зубы, хотел оттолкнуть её, но не смог.

Она присела рядом. Достала из сумки белую салфетку. И когда её пальцы коснулись моего лица, вытирая кровь с губы, я замер. Моё сердце заколотилось, как сумасшедшее.

Я сидел, молчал, не отрывая от неё взгляда. Внутри всё было по-другому. Словно она ломала во мне что-то. Почему именно она?

Почему рядом с ней я чувствовал себя живым?

Я тогда не знал ответа.

Но в тот момент я понял главное:

Ария Уитли опаснее любого врага.

После этого, не знаю каким образом это случилось, но Джеймс узнал, что я смотрел на Арию каждый раз, когда видел её. И в один день, возвращаясь домой, я оказался лицом к лицу с ним. Он стоял прямо посреди улицы, один, будто специально вытащил меня на разговор без свидетелей.

– Ты что, на мою сестру глаз положил, ублюдок? – прохрипел он сквозь стиснутые зубы, и в голосе дрожала злая решимость, которую я слышал и раньше.

Я даже не сразу понял: а правда ли я “положил глаз”? Что это вообще было? Взгляд, привычка, потребность убедиться, что она существует? Всё смешалось в одно: голодное желание увидеть её и стыд за то, что я сам это чувствую. Я не мог дать себе внятного ответа.

– Что тебе нужно? – спросил я коротко. Слово прозвучало острее, чем я хотел. Я пытался держать лицо, не выдавать ни слабости, ни страха.

Он шагнул ближе и хватнул ворот моей футболки. Рука его была твёрдой, пальцы врезались в ткань так, что я ощутил холод металла пряжки ремня у себя за спиной. Его лицо было рядом, тёмное, вся агрессия мира в одной точке.

– Ты ещё спрашиваешь, мразь? – выдал он. – Больше не смотри на неё. Ты мерзкая свинья. Думаешь, она посмотрит на тебя? Ты выблядок семьи Лэнгстонов. Чтобы я не видел этих взглядов, понял?

Слова ударили по мне, как по открытой ране. «Выблядок семьи Лэнгстонов» - это клеймо, которое тянуло меня вниз с момента рождения. Я слышал это не раз, но каждый раз по-новому. Я почувствовал, как пальцы Джеймса жмут сильнее, и будто в эту секунду вся сила, которую я копил внутри, напряглась, собравшись в кулак.

Мне не просто хотелось, а ревело нутро ударить его. Размазать нахала по асфальту, чтобы он перестал мерещиться мне угрозой. Но что-то холодное и расчётливое держало меня.

Джеймс будто ощущал моё напряжение и ещё сильнее сузил глаза. Я видел, как в нём шевелилась старая ненависть. Она не была про меня лично, это была ненависть, вылитая на целый рой историй и потерь, на Деклана, на потерю Харди, на обиду, что ему отняли друга и не дали справедливости. Но он проецировал эту ярость на меня. И это делало его слова ещё опаснее: у него была поддержка общественного мнения, у него были травмированные чувства, а я тот, кто стоял рядом с фамилией, которую он ненавидел.

Я глубоко вдохнул. Воздух жёстко впился в лёгкие, обжёг. Отпустить губами воздух, попытка привести разум в порядок. Я посмотрел ему в глаза, в эти тёмные, колючие глаза, где мне виделась не только жестокость, но и та самая боль, которая годами питается на обломках чужих судеб. Я хотел сказать что-то резкое, унизительное, показать, что мне плевать. Но язык не сделал этого. Слова бы только разожгли пожар, который потом будет не потушить. Я выбрал другой путь: холодный контроль.

– Отстань, – сказал я тихо, ровно. – Это не твоё дело.

Он выплюнул в ответ матерное слово, и в его руке отблеснула распущенная энергия, но затем вдруг он отпустил ворот моей футболки. Его взгляд на миг смягчился, и я увидел в нём что-то человеческое усталость, обиду, пустоту. Может быть, он почувствовал, что я не простой мальчик. Может, он просто устал от борьбы. Или увидел, что я не его соперник сейчас.

Он сделал шаг назад, стиснул зубы, посмотрел на меня ещё раз и, как будто вынужденный кем-то, ушёл. Шаги его глухо угасали в шуме улицы.

Глава-16. Он знает.

«Ария»

Я сидела с Джакондой в аудитории. Вокруг стоял привычный университетский шум: кто-то смеялся у окна, другие бегали по рядам, обсуждая предстоящую пару, кто-то щёлкал ручкой, а рядом девчонки оживлённо болтали, делясь последними новостями. Казалось, всё вернулось на круги своя. Но для меня это было иначе. Для меня это был новый виток. Возвращение.

Я снова здесь. Среди одногруппниц, среди книг и лекций, среди этого хаоса, который раньше казался обычной рутиной, а теперь подарком. Да, девочки уже успели обрушиться с расспросами: «Куда ты пропала?», «Что случилось?», «Почему так резко ушла?» - но я отвечала коротко и просто. Сказала, что были трудности в семье. И они, к счастью, не стали копать глубже. Я почувствовала облегчение. Никто не спрашивал слишком много, и это дало мне возможность дышать спокойно.

Я снова учусь. Я снова сижу за партой. И я не сдамся.

– Может поедим что-нибудь? – вдруг предложила Джаконда, прерывая мои мысли.

– Например? – спросила я, сделав вид, что задумалась.

– Мне хочется чего-нибудь сладкого, – ответила она, закатив глаза и приложив ладонь к животу.

Я засмеялась.

– Тогда может пончиков? – предложила я. Это моё любимое лакомство. Я вспомнила, как во время беременности могла есть их пачками, будто от этого зависела моя жизнь. Иногда мне казалось, что сахар тогда был моим единственным спасением.

– Давай, – оживлённо кивнула Джаконда.

Мы поднялись со своих мест. Я накинула на плечо сумку и пошла рядом с ней. Внутри было так спокойно, будто всё плохое осталось позади. Разговоры, смех, запахи пыли и старых книг в аудитории. Всё это вдруг обрело особый вкус.

Мы направились к выходу. В коридоре было многолюдно: кто-то торопился на занятия, кто-то собирался на улицу. Но среди этого движения я вдруг заметила Дэймона.

Он шёл прямо к нам. Его взгляд был сосредоточен, шаги уверенные. Моё сердце пропустило удар. Что он здесь делает? Почему идет ко мне?

Я невольно замедлила шаг, и он почти сразу оказался рядом.

– Привет, девушки, – сказал он ровным голосом.

Мы с Джакондой ответили ему тем же, хотя в моём голосе прозвучала едва заметная натянутость. Я не знала, чего ожидать.

– Можно тебя на минуту? – обратился он ко мне.

Я почувствовала, как напряжение пробежало по телу.

– Оу, тогда я оставлю вас, – отозвалась Джаконда, и, подмигнув мне на прощание, прошагала дальше. – Жду тебя у выхода.

И вот я осталась одна. Лицом к лицу с Дэймоном.

Внутри всё сжалось. Я была уверена, что с ним всё кончено. После того дня, я думала, мы больше никогда не заговорим друг с другом. А теперь он стоял здесь, прямо передо мной.

– Как ты? – спросил он первым.

– Хорошо, – ответила я автоматически, а потом, чтобы не казаться холодной, добавила: – А ты?

– Паршиво, – бросил он резко.

Я закусила губу. Не ожидала услышать такое признание. В его голосе было что-то тяжёлое, уставшее.

– Я всё думал и думал о нас, – заговорил он снова.

– О нас? – я вскинула на него взгляд.

– Да. – Он вздохнул. – Знаю, это смешно звучит. Ведь мы и толком не создали даже маленькой истории.

Я молчала, слушала. Он выглядел таким искренним, что у меня не было сил его перебить.

– В тот день я был в шоке, – признался он. – От новости, что у тебя есть дочь.

Я напряглась, готовясь к привычному «но». Но он сказал другое.

– И знаешь, к чему я пришёл? – он посмотрел прямо в мои глаза. – Я не могу от тебя отказываться.

Я замерла. Его слова ударили в меня неожиданно. Он говорил серьёзно, слишком серьёзно.

– Дэймон… – начала я, но он перебил меня, шагнув ближе.

– Знаю, ты не влюблена в меня. – Его голос был твёрдым. – Но я хочу сделать всё, чтобы твоё сердце принадлежало мне.

Мир будто замер. Я не ожидала. Не думала, что он ещё надеется. Я ведь поставила точку… разве не так?

– Но… – я сглотнула, – а как же моя дочь? Как я помню, для тебя это было ударом.

– Да. – Он кивнул честно. – Признаюсь, я тогда поступил как трус. Сбежал. Но я думал. Я прокручивал это в голове тысячу раз. И теперь знаю: если ты позволишь, я буду любить твою дочь как родную. Если ты дашь мне шанс.

Моё сердце застыло. Эти слова были слишком большими для такого молодого парня. Слишком взрослыми. Он ведь мог жить легко, веселиться, не обременять себя чужими проблемами. Но он стоял передо мной и говорил так, будто сделал свой выбор.

Я смотрела на него и не знала: смеяться, плакать или бежать. Он ведь готов принять всё. Даже меня, со всеми шрамами.

Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание. Его глаза настойчивые, упрямые, но в то же время такие тёплые не отпускали меня. Я видела в них то, чего, наверное, сама боялась искать в других. Настоящее чувство. Непоказное, не ради игры, не ради забавы.

И это сбивало с толку ещё сильнее.

Моё сердце билось часто, как у загнанного зверька.

Я вдохнула, опуская взгляд, и слова сами сорвались с моих губ:

– Хорошо… давай попробуем сначала.

Моё сердце кольнуло болью от этого признания. Я будто подписала что-то, что может изменить меня. Я видела, как его глаза вспыхнули от этих слов.

– Правда? – он спросил, будто не верил своим ушам.

Я кивнула.

– Правда. Но… – я подняла на него взгляд, – не жди от меня невозможного. Я не могу пообещать, что влюблюсь в тебя. Я не могу обещать, что всё получится идеально. Я… слишком разбита, Дэймон. У меня слишком много внутри того, о чём ты даже не догадываешься.

Он шагнул ближе, и между нами почти не осталось воздуха.

– Я не прошу невозможного, Ария. Я прошу только шанс. Больше ничего.

И эти слова окончательно раздавили мои сомнения. Я выдохнула и почувствовала, как будто тяжесть сошла с плеч.

На секунду между нами повисла тишина. Люди вокруг проходили, кто-то смеялся, кто-то разговаривал, а мы стояли как будто в собственном пузыре.

– Ладно, – сказала я тихо, почти шёпотом. – Только давай медленно. Без спешки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Как скажешь, – улыбнулся он. Настояще. С облегчением.

И в этот момент я поняла: он действительно намерен быть рядом.

Когда я вышла к Джаконде, она уже стояла у выхода, крутила в руках телефон и, заметив меня, подняла брови.

– Ну? – спросила она, хитро щурясь. – Что это было?

Я усмехнулась, но в глазах всё ещё отражался тот вихрь, который поднял во мне Дэймон.

– Это было… неожиданно, – ответила я, и мы пошли вместе в сторону выхода.

Я чувствовала, как внутри всё бурлит. Я дала ему шанс. Я сама позволила. Но правильно ли я поступила?

Я не знала.

Но знала одно: назад пути уже нет.

***

Наступил вечер. Я отправила миссис Монику домой. В квартире стало так тихо, будто стены сжались и обняли меня вместе с этой тишиной. Я улеглась на диван, укрылась пледом и включила фильм, даже не пытаясь сосредоточиться на сюжете. Перед глазами всё равно стояло одно маленькое личико Теи. Она лежала рядом, уткнувшись щечкой в подушку, и спала так сладко, что у меня сердце сжималось от нежности. Боже, я могла часами смотреть, как она спит. Эти пухлые губки, мягкие ресницы, крохотные пальчики, которые время от времени дергались, будто во сне она что-то хватала… Хотелось взять её и прижать к себе так, чтобы мир больше никогда не посмел её тронуть.

Я провела рукой по её шелковистым волосам и улыбнулась.

Но мысли упрямо возвращались к Дэймону.

Я закрыла глаза и вспомнила его слова днём. Его уверенность, что он примет меня и мою дочь. Его обещания, такие смелые, такие взрослые для его двадцати лет. Он готов любить нас обеих. Но почему даже при этом моё сердце остаётся камнем? Почему оно молчит? Почему не дрожит, не трепещет, не бьётся быстрее? Разве я не женщина? Разве я не заслуживаю чувствовать то самое головокружение от взгляда, жар в груди от чужих слов, дрожь по коже от одного прикосновения?

Словно кто-то украл у меня сердце, и теперь оно не принадлежит мне. Оно просто мёртвое, черствое.

Я вздохнула и уставилась в экран телевизора, даже не понимая, что там происходит.

Наверное, я сломана. Наверное, я уже никогда не смогу чувствовать, как раньше.

Внезапно раздался звонок в дверь.

Я вздрогнула, моментально приподнялась, обернувшись на Тею. Она чуть шевельнулась, но продолжала спать. Осторожно, чтобы не разбудить её, я соскользнула с дивана и тихо подошла к двери. Сердце стучало глухо, в груди появилась тревога. Кто это может быть? В такое время?

Дэймон? Может, решил приехать и поговорить ещё? Или Джаконда? Она часто приезжала поздно, только чтобы увидеть Тею, взять её на руки, подержать, понянчить.

Я повернула замок и приоткрыла дверь.

И замерла.

Секунда и холод пробежал по моему телу, будто меня окатили ледяной водой. Я не могла вдохнуть, не могла даже моргнуть. В дверях стоял Мэддокс Лэнгстон.

Его грудь тяжело вздымалась, он едва дышал. Словно бежал. Волосы растрёпаны, рубашка в пятнах пыли, губа разбита, на скуле тёмный след от удара. Он дрался? У него вид был такой, будто он сорвался с какого-то ада и прямо оттуда примчался сюда

– Что… что ты здесь делаешь? – голос мой сорвался, я сама его не узнала.

Он смотрел прямо в глаза, взглядом хищным, тяжёлым, с той ненавистью и в то же время чем-то другим, от чего у меня внутри всё сжималось.

И вдруг он спросил:

– У тебя есть дочь?

Словно ножом полоснуло по сердцу. Мои ноги подкосились, я едва удержалась за дверной косяк.

Откуда?..

– Откуда ты знаешь?! – почти выкрикнула я, но голос дрогнул, как у пойманного на воровстве ребёнка. Вся задрожала, пальцы свело.

Дэймон? Это он сказал? Или… Джаконда?.. Как? Я ведь скрывала её так отчаянно, так яростно. Он не должен был знать.

– Я спрашиваю… – он сделал шаг ближе, и я инстинктивно отступила, – ты родила?

Я стиснула зубы так сильно, что они заскрежетали. В груди бушевала паника.

– Да, – выплюнула я. – Доволен? Теперь уходи.

Мне нужно было отрезать. Закрыть дверь. Оттолкнуть его. Но ноги словно вросли в пол.

И тут его следующий вопрос вонзился прямо в душу:

– От меня ты родила?

Мир пошатнулся. Я зажмурилась, будто от удара. Во рту пересохло. Казалось, язык прирос к небу.

– Нет! – вырвалось слишком быстро, слишком резко.

И я сама поняла, насколько фальшиво это прозвучало.

– Её отец другой! – выкрикнула я, чувствуя, как внутри всё рушится. – Не ты! Думаешь, я бы родила от тебя?!

Голос сорвался. Я дрожала, будто передо мной стоял не он, а сама смерть.

Он молчал, сжимал челюсть, глаза горели. И я знала, он не верит. Чувствует каждое моё враньё.

– Сделаем тест ДНК, – сказал он глухо, словно приговор вынес.

Нет. Нет. Нет! Только не это.

– Нет! – я ткнула пальцем в его грудь, голос сорвался на крик. – Только через мой труп!

Моё сердце рвалось в клочья.

Он шагнул ближе, схватил мою руку так крепко, что я чуть не вскрикнула. Его пальцы жгли, как раскалённое железо.

– Ария, – он смотрел прямо в глаза, – мы сделаем тест. Ты знаешь, что я могу и без твоего согласия. Поверь, тебе лучше добровольно согласиться.

Я резко вырвала руку, будто обожглась.

– Ублюдок, – прошептала я сквозь слёзы. Глаза наполнились, горели, щеки пылали. Я смотрела на него с ненавистью, с такой, что самой страшно стало.

Он молча смотрел в ответ. В его глазах кипела ярость, злость, решимость.

– Завтра в девять утра я заберу вас, – сказал он. – Будь готова.

Последний взгляд. Такой тяжёлый, такой холодный, что по коже побежали мурашки.

Он развернулся и вышел в коридор. Лязгнул лифт, и дверь закрылась.

А я так и осталась стоять. Дрожащая. Едва дышащая.

Внутри было одно - ужас.

Он знает. Всё рухнуло. Всё, что я прятала, всё, что берегла…

Глава-17. Я стал отцом?

«Мэддокс»

– Да, не переживай, я уже еду домой, – ответил я маме, зажав телефон плечом, пока с силой держал руль.

Её голос звучал привычно мягко, с той теплотой, которую она сохраняла для меня, даже когда весь мир отворачивался. Я видел, как она всегда тревожится. Всегда. Она цепляется за меня, потому что я единственный, кто у неё есть. И в этом тоже есть своя тяжесть.

– Ты проведал отца? – спросила она.

Я сжал руль так, что костяшки побелели. Вот опять. Эта её привычка вспоминать о нём. Человеке, который сломал ей жизнь, унижал, заставил терпеть его жену, вытер о неё ноги.

Блядь.

В груди всё закипело. Но я удержался. Не хотел снова срываться, снова спорить, снова слышать её:

«он твой отец, как бы ни было»

. Да пошло оно всё.

– Да, – коротко ответил я, будто каждое слово давалось через силу.

– Хорошо. Тогда я отключаюсь. Целую тебя, – её голос стал мягче.

– И я тебя, – ответил я, и только потом позволил себе чуть выдохнуть.

Экран погас, и я остался один. Один со своими мыслями, которые вечно не дают покоя.

Состояние отца на нуле. Не сегодня завтра сдохнет. Иронично, да? Вечно сильный Эдгар Лэнгстон, который держал всех за яйца, унижал, правил, ломал… теперь валяется и едва дышит. Но даже при смерти умудрился оставить свой последний яд. Перед тем как окончательно скатиться в ничто, он переписал всё имущество на меня. Внебрачного сына.

Я бы с радостью плюнул ему в лицо и сказал, чтобы подавился этими деньгами и домами. Я не хотел ни гроша. Я мог подняться сам, с нуля. Всегда так делал. Но мама… мама сказала, что если я не приму, она этого не простит. Что это расплата за всё, что он ей сделал.

«Пусть хоть в смерти он отдаст тебе то, что отнял у меня»,

- сказала она.

И я согласился. Ради неё. Только ради неё.

Хотя никто никогда не думал, что всё достанется мне. Даже я сам. Это всегда должно было быть Деклана. Его мечты, его жадные глаза, его вечные попытки быть первым. Но его нет. Остался я.

И теперь всё это гнилое наследство висит на мне. А вместе с ним и его братья. Твари, жадные до крови. Они не остановятся, пока не вырвут всё. И меня вместе с этим.

Попытки уже были. Не одна. Я помню каждую.

Особенно тот день.

Я шёл по улице, когда меня окружили. Толпа. Пятеро.

Их кулаки летели со всех сторон, удары резали тело. Я дрался, дрался до последнего, разрываясь между яростью и инстинктом выживания. Пятеро против одного. Я крушил их, но один всё же достал нож. Рана не была смертельной, но кровь лилась, будто меня вспороли.

И всё равно я прорвался. Чудом. Бежал, спотыкаясь, пока не ввалился в переулок и не рухнул к стене.

И тогда - она. Ария Уитли.

Появилась так внезапно, как свет в темноте. Я помню, как её глаза расширились от ужаса, когда она увидела меня. Как её руки дрожали, но всё равно тянулись помочь. Как она подхватила меня, позволила опереться на себя. Скрыла у себя дома.

Она рисковала всем ради меня. И почему-то это жгло изнутри.

А в голове всё крутилась одна картинка. Вчерашняя.

Ресторан. Дэймон с цветами. И эти цветы для неё.

Она сидела там, рядом с ним. Слушала, смотрела, танцевала, и в конце ушла с ним.

И внутри меня закипало что-то дикое. Я не имел права. Никакого. Я последняя мразь, чтобы претендовать на её внимание. Я сам топтал её чувства, я видел её боль и продолжал её рвать. И при этом… ревновал. К нему. К своему другу. Друг, блядь.

И теперь, когда она помогала мне идти, таща на себе моё разбитое тело, я не смог сдержаться. Мразь, не умеющая закрыть рот.

– Ты с Дэймоном вчера трахалась? – вырвалось из меня, словно я плюнул ядом.

Она застыла. Её глаза расширились, дыхание сбилось.

– Что? – её голос сорвался, будто она не верила, что я только что это сказал.

Я видел, как её лицо залила злость.

– Ты в своём уме? – прошипела она. – Ничего такого не было. И не смей говорить в таком тоне.

Моё сердце дернулось.

Я усмехнулся, будто ничего не значило. Хотя внутри облегчение.

Огромное, жгучее, сладкое облегчение.

У них ничего не было.

Я уже приближался к подземной парковке. Тусклые лампы под потолком мигали, отбрасывая жёлтые круги света на серый бетон. Колёса гулко перекатывались по холодному полу, эхо отдавалось от стен и только усиливало ощущение пустоты вокруг. Я остановил машину на своём месте, заглушил мотор и пару секунд сидел, сжимая руль, будто от этого зависело что-то важное. Но на самом деле я просто не хотел выходить. Не хотел возвращаться в ту тишину, которая меня жрала изнутри.

Щёлкнул брелком. Двери машины заперлись, и в гараже раздался сухой сигнал. Я направился к лифту, и с каждой секундой шаги отдавались гулом, будто кто-то шёл следом. Но это был всего лишь я и мои мысли. Нажал кнопку двадцать пятого, двери закрылись, и кабина поползла вверх.

Когда дверь открылась, меня встретил привычный коридор с тусклым светом и одинаковыми дверями. Всё казалось мёртвым. Я подошёл к своей квартире, набрал код, услышал щелчок замка и вошёл. Скинул обувь, небрежно бросил куртку на полку и сразу рухнул на диван.

Тело будто отказалось слушаться. Я уставился в потолок, и пустота снова начала давить. В последнее время мне всё хуже и хуже. И причина одна. Ария Уитли. Какого чёрта она так въелась в мою голову? Хочу забыть, но не выходит. Чем больше пытаюсь тем сильнее врезается в память. Даже после того, что между нами случилось…

Я провёл рукой по лицу, сжал глаза, но картинки снова всплыли. Это было на грани. Настолько сильно, что я впервые за всю свою жизнь почувствовал, будто теряю контроль над собой. Её тело, её кожа, её голос, каждый её вдох, они прожигали меня изнутри. Как она стонала, как извивалась, как сжимала меня до предела… Воспоминания били так ярко, что внутри всё стягивалось, будто меня держат в кулаке.

Я ненавижу себя за это. Каждый раз, когда думаю об этом, в паху становится тесно, как у пацана, который не умеет справляться с самим собой. Я дрочу на мысли о ней, как последний ублюдок. Блядь. Какой же я мразь. Я не достоин её. Не достоин даже одного её взгляда. Она должна быть с кем-то, кто сделает её счастливой. А я? Я только погашу её свет, превращу её жизнь в чёрное болото, затяну её туда, где сам живу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сжал кулаки, сдерживая желание разбить что-то под рукой. В груди клокотало.

И вдруг звонок.

Резкий, пронзительный, будто выстрел. Я поморщился, встал с дивана, тяжело двинулся к двери. В голове мелькнула мысль: кто это может быть? Не ждал никого. На автомате повернул замок, открыл дверь. И тут Тайлер.

Он стоял прямо передо мной. Глаза полные ярости, губы сжаты в тонкую линию, плечи напряжены. Даже воздух вокруг него казался тяжёлым, натянутым, готовым разорваться.

– Что ты… – начал я, но договорить не успел.

Кулак Тайлера врезался мне в лицо с такой силой, что всё вокруг взорвалось белым светом. Хруст в челюсти, резкая боль.

Кулак Тайлера разнёс мне губу, кровь мгновенно залила рот, и я на секунду потерял контроль над своим телом. В голове зазвенело, перед глазами замелькали чёрные точки. Я качнулся, ухватился за косяк двери и поднял глаза на него.

– Ты… – хрипло выдавил я, чувствуя, как бешенство поднимается внутри, – охуел?

– Уёбок! – рявкнул он и снова замахнулся. – Как ты мог, сука?!

Второй удар я уже принял на кулак. Перехватил его руку и сжал так, что костяшки хрустнули. Развернул его и врезал в ответ прямо в скулу. Тайлер отлетел к стене, но тут же рванулся обратно. Мы сцепились, как два пса. Кулаки, локти, плечи. Сухие удары разносились по коридору, тяжёлое дыхание смешивалось с руганью.

Я врезал ему в живот, он согнулся, но тут же заехал мне коленом в бедро. Мы рухнули на пол, катились, хватая друг друга за футболки, срывая ткань, снова били и снова вставали.

– В ЧЁМ, БЛЯТЬ, ПРИЧИНА?! – заорал я, чувствуя, как ярость разрывает меня изнутри. Кулак снова врезался в его лицо, кровь брызнула на пол. – ЧТО, НАХУЙ, ТЫ МНЕ ВМЕНЯЕШЬ?!

И вдруг он остановился. Резко. Словно что-то внутри обрубилось. Он замер, тяжело дыша, и посмотрел мне прямо в глаза. Глаза полные ненависти и… какой-то дикости, которая пробрала меня до костей.

– Ты спал с Арией? – спросил он, и в его голосе звенела сталь.

Я выдохнул резко, отпустил его футболку. Замер, так же, как он. Откуда?.. Как, блять, он узнал?!

Мы стояли в тишине, тяжело дыша, кровь капала с губ и носов, футболки порваны, руки дрожали от напряжения. Но его слова прорезали меня глубже любого удара.

Я сжал зубы, отвёл взгляд и процедил:

– Не твоё, нахуй, дело.

– Отвечай, – рявкнул он. – Ты хоть защищался? Или ты, как последняя мразь, бездумно трахнул её?

Его слова резали слух, сердце билось, как бешеное. Перед глазами вспыхнула та ночь. Её руки на моей спине. Её дрожь. Её стон. Я помню, что надел презерватив… но…

Вспышка.

Один момент. Когда я был уже на грани. Когда всё внутри сорвалось, и я просто вошёл в неё без защиты. Один раз. На секунду. На миг, но достаточно.

Я зарычал, ударил ладонью по стене так, что кожа содралась до крови.

– Блять, тебе-то какое дело?! – сорвалось с моих губ. – Один раз, да, без защиты. Один, нахуй, раз!

Тайлер усмехнулся. Сквозь кровь, сквозь разбитые губы усмехнулся. Но это была не улыбка. Это был оскал.

– Поздравляю, блять, – сказал он, вытирая кровь с лица. – Ты стал отцом.

Я замер. Всё во мне оборвалось.

– Чего?.. – мой голос дрогнул, я даже сам себя не узнал. – Что ты сейчас сказал?

– Ты прекрасно слышал, Лэнгстон. – Его глаза сверкнули яростью. – Ария родила. У неё дочь.

Слова врезались в меня, как нож. Родила. Дочь. Отцом.

Я стоял, вцепившись в стену, и не мог дышать. В голове звенело, мир плыл, всё тело налилось холодом. Слова повторялись эхом: «Ты стал отцом… у неё дочь… у неё дочь…»

Я даже не понял, когда кулаки разжались. Когда ноги подкосились, и я отступил назад. Казалось, что сердце остановилось, что я умер здесь же, в этом коридоре.

Блять. Ария. Дочь. МОЯ дочь?..

– Ты шутишь? Какая, блять, дочь?! – вырвалось из меня так, будто это слово могло разрезать реальность и вернуть всё обратно.

Тайлер только усмехнулся, и в его смехе не было радости. Там была горькая уверенность, как у человека, который всё проверил и убедился, что мир дрянь.

– Ты умственно отсталый? – прохрипел он в ответ. – Я говорю тебе, что Ария родила! От тебя, сука! И ты, мразь, не знаешь об этом, потому что ты конченный ублюдок!

Эти слова врезались в меня, как раскалённое железо. Сердце в груди начало стучать так быстро, что казалось, сейчас выскочит наружу. Мозг отказывался связывать факты: Ария… дочь… я? Это же абсурд. Она не стала бы скрыть от меня что-то такое. Или могла?

Тайлер продолжал смотреть мне в глаза, и в его взгляде читалась такая ненависть, что мне стало холодно. Я почувствовал, как мир вокруг сужается, будто я в трубе, и воздух едва проходит.

– Если не веришь мне, – сказал он резко, – тогда иди и спроси у неё!

Не думая, я шагнул к двери. Сердце билось в висках, руки дрожали. Я накинул обувь, схватил ключи. Я не понимал, что делаю, но знал одно - нужно увидеть её. Нужен ответ. Словно без него меня развалит на мелкие кусочки.

Лифт с глухим стуком опустился вниз. Я зашёл в кабину, и эта тишина внутри меня стала ещё острее. Не было мыслей, были одни обрывки: «дочь», «Ария», «Тайлер сказал». Я смотрел на цифры, одна за другой, и чувствовал, что мир катится вниз по скользкой горке.

Двери подъезда распахнулись, и холод ударил в лицо. Подземная парковка казалась пустой в этот час. Лишь слабый шум вентиляции и редкий отголосок шагов. Моя машина стояла там, где я её оставлял.

Я сел, ключ в замке зажужжал, двигатель ожил, и я вдавил педаль в пол. Колёса хлестнули асфальт, я вылетел из гаража на улицу, город расплылся в огнях, и я гнал безжалостно, как будто сам поехал разогнать пугающую правду. В голове бурлил поток мыслей, слишком быстрый, чтобы уложиться в слова.

«Она бы не стала», — шептал разум. «Она бы не скрыла от меня ребёнка».

Мышцы плеч дрожали от напряжения, колени упирались в руль, за окном ночной город мелькал, как клипы из чужой жизни. Я ловил каждой красной линией светофора. Проезжал знакомые повороты, улицы, которые знаю наизусть, но будто в чужой реальности. Каждый миг казался похожим на разрыв: ожидание, удар, потеря контроля.

Казалось, сейчас я прорвусь через предел, и всё станет объяснением. Но даже эта надежда тонкая ниточка могла оборваться в любой момент. Я давил на газ, уводя машину в виражи, будто скорость могла выместить внутреннюю дрожь.

В голове восплывали эпизоды: та ночь, её дыхание, её глаза, голос, и вдруг проблеск, деталь, которую я пытался загнать в даль: момент, когда я не использовал защиту. Один миг, ошибка, и сейчас от меня может быть ребёнок. Внутри всё взорвалось.

Дорогие мои читатели, я читаю ваши комментарии, и мне радостно видеть, что вы с большим ожиданием ждёте новые главы. Я очень благодарна вам за это. В качестве компенсации завтра выложу ещё одну главу за неделю моего отсутствия. Люблю вас! ❤️????

Глава-18. Неизбежное.

«Ария»

Я села на диван, словно тело перестало мне принадлежать. Всё внутри было пусто, но в то же время душа горела так, будто меня бросили в пламя. Как так вышло? Как он узнал? Откуда?! Я ведь всё делала, чтобы это никогда не произошло. Я прятала свою правду, скрывала её ото всех, даже от самой себя иногда. А теперь? Всё рухнуло.

Жгучие слёзы мгновенно наполнили глаза, застилали зрение, и я смотрела сквозь них на спящую Тею. Моя малышка… Я подошла ближе, тихо, боясь нарушить её сон. Она лежала так спокойно, её ресницы дрожали во сне, а крошечные пальчики крепко сжимали край одеяла.

Сердце кольнуло так сильно, что я схватилась за грудь.

Он же не полюбит её. Никогда. Я знаю, каким он был со мной. Его сердце это чёрная пустота, ледяная сталь, которая режет и уничтожает всё вокруг. Что уж говорить о ребёнке… он скорее возненавидит меня ещё сильнее за то, что я осмелилась родить от него. Он скорее убьёт меня, чем примет её.

Почему так? Почему?

Вдруг тишину прорезал звонок телефона. Звонкий, резкий, как удар ножа. Я вздрогнула, торопливо потянулась к столу и схватила трубку дрожащими руками. На экране высветилось имя.

Джаконда.

Сердце сжалось. Я совсем не хотела сейчас с кем-то говорить. Мне казалось, что если я произнесу хоть слово, то рухну окончательно. Но… всё равно на автомате нажала зелёную кнопку.

– Слушаю?.. – голос мой дрожал.

– Эм, Ария… – её голос был напряжённым, взволнованным.

– Слушай, Джак, ты извини, но я сейчас не в состоянии разговаривать, – выдохнула я, закрывая глаза.

– Ария, извини! Извини, пожалуйста! – вдруг выпалила она, и её голос сломался.

Я нахмурилась. Что?.. Что происходит?

– За что? – спросила я, не понимая.

– Я должна сказать тебе кое-что ужасное, – прошептала она, – Но знай… я ужасно сожалею.

Я села ровнее, почувствовав, как по спине пробежал холодок.

– Хорошо, – тихо сказала я, – Я слушаю.

– Эм… – её голос дрожал, словно она сама боялась того, что собиралась выдать. – Тайлер узнал о Тее.

Слова ударили, как током. Я вскочила с места так резко, что чуть не опрокинула столик.

– Что?! – крик вырвался сам собой. Я мгновенно перевела взгляд на дочку. Боже, только бы я не напугала её. Но Тея спала крепко, даже не шелохнувшись. Я прижала руку к губам и тихо, почти на цыпочках, отошла в кухню, захлопывая за собой дверь.

– Джак, что ты несёшь?! – голос мой сорвался на крик.

– Прости! Пожалуйста, прости! – в панике отвечала она. – Мы сидели с Тайлером в его машине, и вдруг ему захотелось посмотреть наши фотографии… на моём телефоне. Ты же знаешь, я всё фотографирую…

– И? – рявкнула я, вцепившись в волосы.

– В моей галерее полно твоих снимков… с Теей.

– С ума сойти… – я начала ходить кругами по кухне, сжимая виски.

– Я забыла, что там есть вы, – продолжала она сбивчиво. – И бездумно дала ему телефон. И как только он увидел одно видео… то самое, где вы с Теи спите в обнимку, и я сняла вас… всё, понимаешь, всё сложилось в его голове. Все пазлы.

Я задыхалась от злости и паники.

– И что дальше?! – прошипела я.

– Он спросил… от кого ребёнок, – её голос сорвался. – И я… я сказала ему.

– Ты сказала?! – у меня задрожали руки. – Ты реально… сказала ему это?!

– Ария, прости! – закричала она почти в трубку. – Меня охватила злость на Мэддокса, я хотела, чтобы хоть кто-то знал, какой он ублюдок! Он же бросил тебя, оставил беременной, и я… я сорвалась. Я только потом поняла, что выдала всё!

Слёзы хлынули по щекам. Я упала спиной к стене, медленно скользя вниз.

Вот как. Вот как он узнал.

Не Дэймон рассказал. Моя подруга. Та, которой я доверяла больше всех.

– Джак… как ты могла?.. – прошептала я, всхлипывая. – Я ведь думала… что это Дэймон. А оказалось… это моя подруга.

– Ари, я… – начала она, но я не дала ей договорить.

– Завтра мы идём на анализы, – резко перебила я, – И теперь он узнает о ней. Надеюсь, ты счастлива.

Я сбросила звонок, даже не дав ей ответить. Телефон выскользнул из рук и упал на пол.

Я прижала колени к груди и закрыла лицо руками. Слёзы текли бесконечным потоком. Я рыдала так, что казалось, сердце разорвётся на куски.

Как она могла?.. Как?..

Всё, чего я боялась больше всего, теперь становилось реальностью. Он узнает. Он… он захочет доказательств. Тесты, анализы. Я не смогу ему отказать. У него достаточно силы, чтобы вырвать её у меня и заставить сделать это.

Он Лэнгстон. Сын Эдгара Лэнгстона. А значит, у него есть всё. Власть. Деньги. Связи.

***

Утром он хотел приехать на своей машине и забрать нас. Но я отказалась. Я буквально закричала в трубку, что лучше сяду в такси, чем поеду на его машине. Что лучше пройду весь этот путь босиком по льду, чем окажусь рядом с ним в замкнутом пространстве. Я не могла позволить себе сидеть рядом с ним, чувствовать его запах, его взгляд, его присутствие… и делать вид, будто всё это нормально.

Я вся дрожала. Дрожь исходила изнутри, из самого сердца, и не отпускала меня ни на секунду.

Мы подъезжали к центру анализов. Такси двигалось плавно, водитель что-то напевал себе под нос, а я смотрела в окно и чувствовала, как всё вокруг теряет цвет. Мир будто перестал существовать. Только я, моя дочка и страх.

Всю ночь я выплакала. До боли в глазах, до хрипоты в горле, до судорог в животе. Я не спала ни секунды. Сначала искала выход. Думала: может, сбежать? Может, купить билеты и улететь обратно в Америку? Там я бы растворилась в толпе. Там он не нашёл бы меня.

Но это была иллюзия. Ложь, которой я пыталась успокоить себя. Я знала, кем он является. Я знала, что если Лэнгстон чего-то хочет - он получит это. Достанет меня даже из самого дна, если захочет.

И вот теперь… всё. Конец.

Я сидела в такси и держала Тею на руках. Я одела её максимально тепло. На ней была мягкая шапочка, закрывающая ушки, комбинезон с ушками зайца, и сверху ещё одеяло. Она спала, доверчиво положив головку на мою грудь, и выглядела такой спокойной. Я смотрела на неё и чувствовала, как душа рвётся на куски.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Такси остановилось прямо перед центром анализов.

Моё сердце замерло. Я вцепилась в ручку двери, но пальцы не слушались. Я не хотела выходить. Я хотела закричать водителю: «Разворачивайся! Отвези меня домой! Вези куда угодно, только не сюда!»

Но… судьба оказалась жестокой.

Он уже был там. Мэддокс стоял у входа, опершись о стену, руки в карманах джинсов. Спокойный. Непоколебимый. Как будто этот день для него ничем не отличается от любого другого.

Я сглотнула, расплатилась с таксистом и, борясь с собой, вышла из машины. В руках у меня была Тея. И сразу же я почувствовала его взгляд.

Он посмотрел на нас.

Нет, даже не так. Сначала на меня. Долго, пристально, как будто выискивал что-то в моём лице. А потом… на неё. На маленький свёрток в моих руках. И его глаза изменились. Я видела это. Замер, будто кто-то резко выдернул у него воздух из лёгких.

Я хотела закрыть её, спрятать, отвернуть, прижать крепче, лишь бы он не разглядывал её. Но куда? Как? Это невозможно.

Чего он добивается? Чего он хочет от нас?

Что он сделает, если тест подтвердит? Примет? Нет. Я знаю, что нет. У него нет в сердце ни крупицы любви. Только холод, только ледяное безразличие. Он скорее возненавидит её, чем позволит себе полюбить.

Я шла вперёд. Каждый шаг был как пытка. Ноги подкашивались, дыхание сбивалось.

Он всё ещё не отводил взгляда от Теи. Я сжала челюсть так сильно, что в ушах зазвенело. Я ненавидела его. Ненавидела всем своим существом.

– Привет, – сказал он.

Его голос был низким, ровным. Ни капли эмоций.

– Привет, – сухо ответила я. Хотя на самом деле не хотела говорить с ним вовсе.

Его взгляд снова упал на неё. На мою девочку. Но на этот раз он всматривался внимательнее. Я видела, как его глаза задержались на её крошечных чертах лица. На пухлых губках. На носике. На линии подбородка.

Она похожа на него. Чёрт возьми, она так сильно похожа на него.

– Как её зовут? – спросил он.

И в его голосе было что-то странное.

– Тея, – ответила я, еле сдерживая дрожь.

– Красивое имя, – сказал он.

Я отвернулась, вцепившись крепче в дочку.

– Давай всё быстро сделаем, – резко бросила я. – Не хочу, чтобы моя дочь находилась на улице так долго.

Он кивнул.

И мы пошли внутрь. Он шёл первым, я за ним. Его шаги были уверенными, твёрдыми, а мои… шаткими, будто я могла упасть в любую секунду. Я чувствовала, как он изредка бросает взгляды на Тею, и от этого сердце моё сжималось в кулак.

Он теперь узнает. Он узнает, что она его.

– От неё не будут брать кровь? – тихо спросила я, почти шёпотом.

Если да, я уйду. Я не позволю ей почувствовать боль. Я скорее сама умру, чем увижу, как кто-то причиняет ей хоть каплю страдания.

– Нет, – ответил он спокойно. – Не переживай. Возьмут слюну ватной палочкой.

Я облегчённо выдохнула, но это облегчение было ничтожным. Ведь это всё равно не меняло сути.

Мы остановились у одной двери. Белая табличка. Белая стена. И ощущение, будто я иду в камеру смертников.

Мэддокс открыл дверь и отступил в сторону.

– Заходи, – сказал он.

Я вошла.

Внутри нас встретил мужчина средних лет в белом халате. Его лицо было доброжелательным, но это не имело никакого значения. В моих глазах всё было размыто. Я едва стояла на ногах.

Я прижала Тею к себе, вдыхая её запах. Моя крошка спала, ничего не зная. А я думала лишь об одном:

это начало конца

.

Глава-19. Моя дочь.

«Мэддокс»

Прошло три дня.

Три ебаных, выматывающих, бессонных дня, в которых каждый час тянулся как пытка.

Я чувствовал себя зверем, загнанным в клетку. Вроде стены всё те же, комната всё та же, даже запах сигаретный, привычный. Но внутри всё перевёрнуто. Я не спал. Я не мог. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел не темноту, а это крошечное лицо. Чистые, крошечные. Тоненькие ресницы. Маленький нос. Её губы… блять, те же самые губы, что я каждый день вижу в зеркале.

Я сидел в темноте, не включая свет. Курил и слушал, как гудит холодильник, как капает вода из крана. Звуки, которые в обычное время я бы даже не заметил, теперь сводили меня с ума. Как будто весь мир специально тянет меня за нервы. Каждая мелочь шепчет:

ты не сбежишь, сука. Ты отец.

Перед глазами стояло одно и то же: Ария. Она держит эту малышку. Девочка спит, прижавшись к ней, сжимает пальцами край одеяла, и я… я не могу отвести взгляд. Её пальцы такие маленькие, нежные, но при этом цепкие. Живые. Она как будто всё чувствует.

Если она моя - я пропал.

Если она не моя - я тоже пропал.

Я не знаю, чего боюсь сильнее: что она окажется моей… или что нет.

Второе, наверное, даже хуже. Потому что сама мысль о том, что Ария могла быть с кем-то ещё, уже рвёт мне мозг. И я ненавижу себя за это, ненавижу, что мне не плевать, что я не могу просто забыть и уйти.

Отцовство.

Слово, которое раньше вызывало во мне отвращение. Аллергию.

Я видел только один пример отца. Эдгар Лэнгстон.

Тот, кто называл меня ошибкой, грехом, мразью.

Тот, кто вбил мне в голову, что я никчёмный.

Я поклялся себе, что никогда не стану таким.

Но вдруг я им стану?

Вдруг я повторю всё то, что ненавидел?

Вдруг, просто по факту того, что я Мэддокс Лэнгстон, – я уже обречён?

Я вспомнил тот день. Её глаза.

Полные ужаса.

Когда я спросил – «От меня ты родила?» – и она ответила «Нет».

Слишком быстро. Слишком резко. Слишком отчаянно.

Она пыталась спрятать правду так, будто от этого зависела её жизнь.

Блять.

Я поднялся с дивана, прошёлся по комнате, вцепившись руками в волосы, будто мог вырвать эту мысль вместе с корнями. Телефон лежал на столе. Экран гас и загорался, показывая время. Я ждал звонка. Как будто от этого звонка зависело, буду ли я дышать дальше. Сегодня должны прийти результаты. Сегодня всё станет ясно.

Я пытался заняться чем угодно, лишь бы не думать. Даже пытался включить телевизор. Там говорили о чём-то бессмысленном, и звук казался каким-то чужим. Даже кофе не помог. Горький, обжигающий. Выкурил уже полпачки сигарет.

Каждый раз, когда дым вырывался из лёгких, я представлял, как кто-то входит, хлопает дверью и говорит:

– Поздравляю, Мэддокс. Это твоя дочь.

И внутри всё рушилось. Как будто кто-то вбивал гвозди в грудь. Я не умею быть добрым. Не умею быть отцом. Всё, что я умею это ломать, уничтожать, отталкивать.

Я и сам осколок. Какой из меня, нахрен, родитель?

Но в тот же момент… какая-то ебучая, тянущая сила внутри меня.

Та, что я всегда глушил злостью, куревом, – эта сила шептала:

“Она твоя. Ты это знаешь.”

Я вспомнил, как она несла эту девочку. Как в груди всё сжималось, когда я видел, как она баюкает её. Как моё сердце это чёртово каменное сердце вдруг дрогнуло.

И вот ответ пришёл. Звонок.

Телефон завибрировал на столе, и я вздрогнул, как будто меня ударили током. Экран засветился. Частная клиника.

Сердце застучало, будто хочет вырваться.

Я медленно провёл пальцем по экрану, ответил.

– Мистер Лэнгстон, – сказал женский голос. – Результаты готовы.

Я сжал трубку так сильно, что костяшки побелели.

– И?.. – голос мой сорвался, хриплый, как будто я всю ночь пил.

– Можете забрать лично. Но если хотите, я могу зачитать по телефону.

Грудь сдавила паника.

Холодная, липкая, как перед выстрелом.

– Говорите, – сказал я, чувствуя, как пересохло горло.

– Согласно проведённому анализу ДНК… –

Воздух стал вязким, как бетон. Слова будто пробивались сквозь воду.

– Вероятность родства между вами и ребёнком составляет девяносто девять целых девять десятых процента.

Мир исчез.

Просто нахуй растворился.

Всё замерло. Стены, воздух, я сам.

Только гул крови в ушах.

Я не слышал больше ничего.

Ни собственного дыхания, ни слов женщины. Я просто стоял, глядя в никуда, пока в голове не вспыхнула мысль:

“Она моя.”

Блять.

У меня есть дочь.

— Хорошо, спасибо, — сказал я и сбросил трубку.

Телефон лёг в ладони, но звук давно уже перестал быть звуком. Это был гром, от которого кружилась голова. Я стоял, будто в раскалённой камере, и думал, что вот сейчас рассвирепею до состояния, когда уже никакие грани не удержат. Что во мне горело: злость на себя, на неё, на весь этот мир? Я сам не понимал.

Если бы не Тайлер, я бы и не узнал. Я бы жил дальше в незнании. И это знание что Тея существует врезалось в меня, как нож. Моя дочь. Маленькая, крошечная, спящая на руках у той, которую я сломал год назад.

Я стоял и смотрел в окно. На улице уже смеркалось. Машины мелькали, люди шли мимо, но для меня был один мир. Моя голова, этот внутренний шторм. «Это месть», – подумал я. Месть за то, что сделал ей тогда. Но какая это месть, если цена ребёнок?

В груди рвалась буря. И мне нужно было выжечь её. Как в детстве: бежать в поле, кричать в небо, ломать ветки. Только теперь у меня был другой способ. У меня был бой.

Я не мог просто взять и прийти к ней. Это было бы по-трупному. Напугать, заполонить её мир своей тенью. Я не хотел выглядеть угрожающим зверем на пороге её квартиры, хотя в глубине меня именно зверь и жил. Мне надо было не показать силу, а выжечь её внутри себя. Там, где была боль, должно было остаться только пустое место, чтобы не взрываться.

Я накинул куртку, будто надеваешь броню. Застёжка под подбородком, её холод продавил в шею, и я чувствовал, как это помогает, тепло кожи, тяжесть ткани. Надеть, и уйти. Схватил ключи, обулся, нажал кнопку лифта. Этажи пронзали тишину своими глухими перегрузами. Внизу, в подземной парковке, мотор гудел, как предвестник бури.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дверь машины закрылась с привычным щелчком. Я сел, умялся в кожаное кресло, нажал на гашетку, и машина рванула. Колёса выплевывали асфальт, уличные фонари растекались в красно-жёлтые полосы. Я дал газу не потому, что куда-то спешил, а чтобы кинувшаяся снопом мыслей жесткая энергия хоть как-то переработалась в движение.

Клуб бойцов был моим храмом разбитых нервов. Там не было слов, там были только удары, дыхание и звук падения тела. Год назад, в ту утреннюю авантюру, я уже ехал туда. И там выплеснул то, что не умел выговорить.

Поворот за поворотом, и город оставлял свои предместья позади. В голове не было планов, только одно: удар. Разрядить. Сжечь.

Подъезд к клубу показался скупым и мрачным. В дверях уже стоят парни. Привычные морды с шрамами и пустыми взглядами, которые знают цену каждому удару. Я вошёл, и меня тут же окутало тепло и запахи: кожа, песок, пот, хлорка и дым сигарет. Звуки глухие удары мешков, скрип перчаток, матовый гул чужих голосов. Всё это было словно родное.

На ринге уже шёл бой. Два человека, красные полосы крови, люди вокруг, как стая. Я подошёл к бару, взял воду, выпил, будто отрезая мысли. Один из тренеров заметил меня: «Ты с нами?» — и в голосе звучал вопрос, не требующий отказа. Я только кивнул.

Раздевалка. Перчатки на руку. Этот знакомый ритуал: бинты вокруг запястий, ткань трётся о кожу, запах резины. Я ощущал, как каждая деталь надевает меня на роль — «тот, кто бьёт». И это было удобно, как всегда. В ринге нет предательств, нет лжи и страхов по-женски. Только шестьдесят секунди концентрации и силы.

Выход. Свет. Толпа. Я встал против парня, который был сегодня местной легендой; он тоже сегодня пришёл с целью - разнести. Его взгляд встретился с моим, и там не было ничего личного: только азарт.

Первый парочка ударов разогрев, проверки. Кулаки стучали в защиту, голова кружилась. Колено отлетело в рёбра, я почувствовал, как по телу разлетается огненная молния. А потом… удар, и удар, и снова удар. На ринге время сократилось до последовательности: увидеть, подумать, нанести.

Каждый раз, когда кулак врезался в плоть, внутри немного спадало напряжение. Мышцы вздрагивали, разум разрежался. Кровь, адреналин. Всё смешивалось в один поток, и этот поток стирал отголоски тех слов, что звенели в голове. С каждой минутой удар стал чище. Меньше мыслей, больше тела.

Но где-то в глубине, среди отдачи и хруста костей, сидела мысль: «Она моя. Моя дочь.» И этот факт не давал мне ни покоя, ни умиротворения. Он был словно незаживающая рана: больно и остро, но и часть меня - теперь навсегда.

Когда судья дал паузу, я сел на скамью, дышал ртом, будто впервые, и смотрел в потолок. Рука тряслась, сердце колотилось, а внутри была уже не только злость. Было что-то новое смесь ответственности и страха. И я понимал нечётко, не сразу: теперь мне придётся учиться не только бить, но и быть. Даже если пока я ещё не знаю, как.

Глава-20. Пульс тревоги.

«Ария»

Он узнал. Он точно теперь узнал о Тее. Ведь уже должны были выйти результаты анализов.

С того самого дня будто что-то внутри вырвали с мясом. Ни сна, ни покоя, ни тишины. Каждая клетка дрожит, будто живая проволока под током. Всё тело натянуто, как струна. Сердце колотится, будто пытается вырваться наружу, и чем больше я стараюсь успокоиться, тем сильнее накатывает это глухое, вязкое чувство тревоги.

Три дня прошло. Всего три. Но я чувствую, будто прожила целую жизнь, где минуты растягиваются до бесконечности. Утром просыпаюсь и, не открывая глаз, думаю:

а вдруг сегодня?

А потом день тянется, как жвачка, за ним вечер, ночь, снова утро и никого. Ни звонка, ни сообщения, ни намёка, что он хотя бы дышит на той же планете. И всё внутри опускается. Пустота расползается, как яд.

Не от тоски, нет. От неизвестности. Это ожидание, будто стоишь на краю скалы и не знаешь, прыгнет ли кто-то сзади, столкнёт ли, или просто уйдёт, оставив тебя на этом краю.

Я не жду, что он появится.

Не жду, что позвонит, напишет, придёт. Ничего. Я просто не знаю, что теперь у него в голове. Что он собирается делать. Он ведь не тот, кто молча переваривает. Мэддокс Лэнгстон всегда был действием, бурей, взрывом. Он не знает, что такое «оставить в покое». Он идёт до конца. Даже если этот конец выжигает всё, что попадается под руку.

Я не боюсь за себя. Но мысль, что его гнев может хоть краем задеть Тею, заставляет внутри всё сводиться в тугой, болезненный ком. Хотя нет. Это не страх. Это звериная настороженность. Я не позволю. Если он попробует разрушить её, как разрушил меня, я встану стеной.

Я поворачиваю голову. Тея спит, крошечная, растрёпанные волосы липнут к щеке. Лицо спокойно, дыхание ровное.

И я смотрю на неё, и у меня сжимается грудь. Так сильно, что перехватывает воздух. Она не знает ничего. Для неё нет ни боли, ни лжи, ни людей, способных разрушить мир. Только сон, мягкое одеяло и мишка рядом.

И я ловлю себя на мысли: как же мне страшно, что кто-то может войти в эту комнату и всё это разрушить.

С того дня, как он узнал, воздух изменился. Он стал другим. Тяжёлым. Густым, как перед грозой. Тишина не настоящая. Она давит, звенит, предупреждает. Как будто буря где-то уже собирается, но ещё не ударила.

Я пыталась отвлечься.

Заставляла себя жить. Мыть посуду, готовить, стирать, убирать игрушки, читать Тее сказки. Но всё казалось будто под водой. Каждое действие, будто не моё. Всё идёт на автомате. И всё время одно и то же крутится в голове:

он знает.

Теперь он знает всё. Всё, что я хранила, прятала, берегла как самое святое.

Джаконда писала, каждый чёртов день. Сообщения, длинные тексты, голосовые.

Её голос дрожащий, запинающийся, полный вины.

Сначала я просто смотрела на экран, видела её имя и выключала телефон. Потом просто перестала брать трубку.

Не потому что ненавижу. Просто не могу. Не сейчас.

Каждое её «прости» будто ножом по коже. Я знаю, она не хотела зла. Но одно слово. Одно неосторожное признание, и теперь всё пошло к чёрту.

Я сижу на подоконнике. Окно открыто, воздух прохладный, пахнет осенью. Солнце тонет за домами, оставляя небо в оранжево-розовых разводах. Мир кажется таким мирным, спокойным, чужим. Как будто всё это происходит не со мной.

Я провожу ладонью по стеклу. Оно холодное, будто чужая кожа.

В груди пусто. Он не придёт - говорю себе. Не появится. Не станет ломать мою дверь, не крикнет, не спросит. Может, решил, что так и должно быть.

Может, просто не знает, что сказать. А может и думать обо мне не хочет.

И, наверное, так даже лучше.

Если у него есть другая, пусть живёт с ней. Пусть забывает, о нас. Пусть всё стирает. Главное, чтобы он не тронул Тею. Главное, чтобы не посмотрел на неё с той же холодной бездушностью, с какой когда-то смотрел на меня.

Я опускаю взгляд на свои ладони. Тонкие, дрожащие, с заусенцами на пальцах. Этими руками я держала дочь, когда она впервые открыла глаза. Этими руками я её защищала. И этими же руками, если придётся, я снова буду защищать.

Мне не нужен он. Не нужен его гнев, его холод, его боль. Только пусть не подходит к ней. Пусть живёт своей жизнью. А я своей. Пусть всё закончится, наконец.

Но внутри тихо шепчет что-то другое. Что он не из тех, кто отпускает. Что рано или поздно дверь всё-таки откроется.

И буря, от которой я столько времени пряталась, ворвётся в дом. И тогда уже не спрятаться никому.

***

– На сегодня всё, – сказал преподаватель, глядя поверх очков. – До свидания.

Гул голосов разом поднялся, стулья заскрипели, кто-то уже хлопнул дверью, кто-то засмеялся, обсуждая, куда пойти после пар. Воздух в аудитории стал каким-то тяжелым, пропитанным усталостью и запахом кофе, дешёвых духов и бумаги.

Я тихо закрыла тетрадь, аккуратно сложила ручку на обложку и начала собирать вещи. Движения машинальные, будто делаю это не я, а кто-то другой, кто просто пытается не думать. Всё внутри гудит. За эти дни нервы натянуты до предела, но я стараюсь не показывать.

Я уже почти вышла в проход между партами, когда услышала позади:

– Ари…

Я знала этот голос. Даже не повернувшись, знала. Джаконда.

Я медленно обернулась. Она стояла в нескольких шагах, с прижатой к груди папкой и виноватым взглядом. У неё под глазами лёгкие тени, волосы собраны кое-как, губы прикусаны, явно нервничала.

– Ари, ну прошу, извини меня, – сказала она тихо, но с каким-то отчаянием в голосе. – Я уже тысячу раз сожалела о содеянном.

Я выдохнула и попыталась сдержать раздражение.

– Джак, я сейчас не хочу говорить. Давай потом, – коротко ответила я, закидывая сумку на плечо.

Она шагнула ближе.

– Ария, – её пальцы обхватили мои руки. Тёплые, дрожащие. – Я прошу тебя.

Я подняла взгляд на неё. Её глаза… Такие родные. Такими я их видела тысячу раз. В смехе, в слезах, в ночных разговорах, когда мы делились самыми глупыми и самыми страшными вещами. А теперь в них только одно. Сожаление. Настоящее. Глубокое. Настолько, что мне даже стало тяжело дышать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Всё во мне сопротивлялось. Говорило:

не прощай

. Она предала. Пусть мучается.

Но в груди всё равно мягко кольнуло. Мы слишком многое пережили вместе. Она знает меня, как никто другой. И я знаю её.

Я сжала губы, отвела взгляд и тихо выдохнула:

– Ха… хорошо.

Она моргнула, будто не веря.

– Правда? – голос дрогнул.

– Правда, – ответила я, стараясь не смотреть в глаза.

И в следующую секунду она обняла меня. Сильно. Почти до боли. Я почувствовала, как её руки обвивают мои плечи, как она буквально вжимается в меня, будто боится, что я исчезну, если отпустит.

Её дыхание сбивается, грудь дрожит, и я понимаю что она действительно переживает. Не просто из вежливости, не из страха остаться одной. Настоящее, тёплое, искреннее сожаление.

– Я очень рада, что ты простила, – шепчет она мне на ухо, и я чувствую, как что-то горячее подступает к горлу.

Я медленно обняла её в ответ.

Сначала осторожно, потом крепче. Потому что, как бы я ни пыталась убедить себя в обратном, без неё я не смогу.

Она часть моей жизни, моей памяти, моих дней. С ней было всё: смех, слёзы, тайны, бесконечные разговоры ночью на кухне, когда мы ели мороженое прямо из коробки и жаловались на жизнь.

Как бы она тогда глупо ни поступила, как бы сильно ни нарушила ту тонкую грань доверия, я не могу просто стереть её. Она моя подруга. Даже больше.

Когда она отстранилась, в её глазах блеснули слёзы.

– Я думала, ты больше никогда не захочешь со мной говорить, – призналась она тихо, чуть хрипло.

– Я тоже так думала, – сказала я, улыбнувшись слабо. – Но, видимо, я слишком мягкая.

– Нет, ты просто человек, у которого есть сердце, – ответила она, и снова улыбнулась. Та самая улыбка, от которой в груди что-то чуть потеплело. Всё-таки, как бы больно ни было, иногда прощение это единственный способ дышать дальше.

Мы вышли из аудитории вместе.

Воздух в коридоре был немного затхлым. Тёплым от сотен тел, спешащих на пары или обратно в общежития, от звона голосов, шороха бумаг, шагов по кафелю. Всё казалось обычным, привычным, рутинным. Но для меня это «обычное» уже давно потеряло смысл.

Джаконда шла рядом, держа меня под руку, словно боялась, что я передумаю и исчезну. Она выглядела счастливой. Глаза блестели, улыбка не сходила с лица, будто огромный груз упал с её плеч.

– Я всё ещё не верю, что ты меня простила, – сказала она, прижимаясь ко мне. – Я уже думала, ты никогда больше не захочешь со мной разговаривать.

– Я и сама не знала, чего хочу, – ответила я, чуть устало. – Просто… не могу злиться вечно.

Она кивнула, и я почувствовала, как сжимает мою руку крепче, почти с благодарностью.

– Спасибо тебе, правда. Я понимаю, что заслужила всё, что ты думала обо мне. Но я клянусь, я не хотела, чтобы всё так обернулось.

– Я знаю, – тихо ответила я. – Знаю, Джак.

И действительно знала.

Я не могла больше держать злость. Она сжигала изнутри, не давая дышать. Я устала. Устала от всего. От слёз, бессонных ночей, от постоянной тревоги, от ожидания чего-то, чего и сама не могла объяснить.

Мы шли по длинному коридору, а я всё думала: он ведь уже знает. Результаты точно вышли. И теперь правда открылась. Мэддокс знает, что у него есть дочь.

Эти слова всё ещё не укладывались в голове. Я всё ещё ловила себя на мысли, что, может, это просто сон, очередной кошмар, из которых я просыпаюсь с мокрой подушкой. Но нет. Всё реально. И от этого становилось тошно.

Я не видела его с тех пор, как мы были в центре. Не звонил, не писал. Никаких шагов, ни слова. Только тишина. И эта тишина глушила сильнее любого крика.

Я не хотела его видеть. Не хотела. Пусть сдохнет.

Мы вышли на улицу. Осенний воздух ударил в лицо. Прохладный, свежий, с запахом мокрого асфальта и опавших листьев. Джаконда что-то оживлённо рассказывала, махала руками, смеялась будто хотела вытянуть меня из мрака. И я позволяла. Просто шла рядом, слушая её голос.

– Ну что, – вдруг спросила она, поворачиваясь ко мне, – как у вас с Дэймоном?

Я чуть приподняла бровь, не сразу поняв, о чём она.

– С Дэймоном?

– Ну да, – улыбнулась она, заглядывая мне в лицо. – Он же тебе писал, да?

– Мы пока просто переписываемся, – сказала я, немного неловко. – Иногда.

– Уже хорошо, – с одобрением протянула она. – Я рада, что ты всё-таки решила дать шанс нормальному парню. Дэймон ведь… правильный. Спокойный. Не из тех, кто делает больно.

Я усмехнулась.

– Правильный, – повторила я, будто пробуя это слово на вкус.

– Да, – кивнула она. – Именно такой тебе и нужен.

Я не ответила. Может, она была права. Может, после всего, что было, мне действительно стоит дать шанс тому, кто не рвёт душу на части одним взглядом. Кто не превращает каждое слово в битву. Кто просто

есть

. Юез боли, без страха, без безумия.

Мы пересекли двор университета, и где-то впереди показалась знакомая фигура.

Высокий, уверенный, в чёрной куртке, с телефоном в руках. Дэймон.

Он заметил нас почти сразу, улыбнулся и подошёл ближе.

– Привет, девушки, – сказал он, поправляя ремень сумки.

– Привет, – ответила Джаконда. – Мы как раз о тебе говорили.

– Правда? Надеюсь, ничего плохого, – усмехнулся он, глядя на меня.

– Только хорошее, – вставила Джаконда. – И, кстати, можешь поблагодарить меня. Я ей сказала, что ты слишком правильный, чтобы она не рискнула.

– Джак, – протянула я, закатив глаза, но он лишь тихо рассмеялся.

– Тогда не буду мешать твоему пиару, – сказал он мягко. Потом перевёл взгляд на меня, чуть посерьёзнев. – Слушай, Ария… если ты не против, может, поужинаем вечером? Просто спокойно, без спешки. Я бы хотел увидеть тебя.

Я чуть замерла. Внутри что-то щёлкнуло, как будто это предложение прорезало привычную пелену тревоги.

Ужин. Просто ужин. Без обещаний, без давления.

Наверное, я заслужила хотя бы это. Немного спокойствия.

– Хорошо, – ответила я. – Почему бы и нет.

– Отлично, – его губы тронула лёгкая улыбка. – Я напишу тебе вечером, договоримся о времени.

– Договорились.

Он кивнул и ушёл, растворившись в потоке студентов.

Я стояла, глядя ему вслед. И впервые за долгое время почувствовала не пустоту, не страх, а… лёгкость.

Пусть крошечную, хрупкую, как тонкий лёд на воде, но всё же лёгкость.

Глава-21. В его руках.

«Ария»

Я уже начала собираться.

До ужина с Дэймоном оставался целый час. Редкий, почти невозможный случай, когда я могла позволить себе не спешить.

Волосы уже уложены. Мягкие волны спадают на плечи. Макияж лёгкий, но в зеркале отражается не бледная, уставшая тень, а кто-то чуть живой. Кто-то, кто пытается выбраться из-под завалов прошлого. Я смотрю на своё отражение и едва узнаю себя.

В груди не дрожит. Нет того сладкого волнения, как раньше, когда я собиралась на встречу с кем-то важным.

Теперь просто ужин. Просто попытка начать с нуля.

Тея сегодня особенно активная. Она, кажется, чувствует каждое моё настроение. Улыбается, морщит крошечный носик, будто специально, чтобы вытащить меня из моих мыслей. Я иногда ловлю себя на том, что улыбаюсь ей в ответ.

Сейчас она спала, свернувшись в кокон из тёплого пледа, едва различимо посапывая.

Я наклонилась, поцеловала её в макушку.

– Спи, птичка, – прошептала я, касаясь крохотных пальчиков. – Мама скоро вернётся.

Моника уже пришла. Она сидела рядом с колыбелью, тихо напевая что-то себе под нос, перелистывая журнал. Её присутствие всегда действовало спокойно и надёжно, как будто весь мир под контролем.

Я вернулась в спальню, застёгивая браслет, потом схватила сумочку и телефон.

На часах без пятнадцати семь. Ещё пятнадцать минут до приезда Дэймона.

Мы с ним уже несколько дней переписываемся. Короткие, простые фразы, без давления, без драм. Он не требовал ничего, не задавал лишних вопросов, просто интересовался, как я, как Тея.

С ним было легко. Слишком легко.

Я вдохнула глубже, чтобы хоть немного притупить лёгкое внутреннее напряжение.

Телефон, ключи, пудра в сумке. Всё на месте.

Я посмотрела на себя в зеркало в прихожей, вроде всё в порядке. Не идеально, но… нормально.

И тут - звонок.

Резкий. Уверенный. Слишком настойчивый, чтобы быть случайным.

Я вздрогнула, обернулась на звук.

– Быстро приехал, – пробормотала вполголоса.

Сердце отбило пару быстрых ударов. Я пошла к двери, машинально поправив волосы.

Повернула ключ. Открыла.

И… застыла.

Воздух стал вязким, почти липким. Мир, казалось, на секунду остановился. Пальцы ослабли, дыхание сбилось.

Передо мной стоял Мэддокс.

Высокий, хмурый, с застывшим выражением лица. Тёмная куртка, волосы чуть влажные от дождя. На виске мелькнула прядь, и мне почему-то захотелось убрать её. Эта дурацкая, ненужная мысль пронзила, как укол.

Я не сразу поняла, дышу ли вообще. Всё тело напряглось до кончиков пальцев. Грудь сдавило.

– Что… – слова застряли где-то в горле, – что ты здесь делаешь?

Он не ответил сразу. Просто смотрел. Молча.

В его взгляде не было злости, но и тепла тоже. Просто тяжесть. И уверенность. Такой взгляд всегда умел заставить меня терять почву под ногами.

Он чуть приподнял подбородок.

– А что, тебя это злит?

Я сжала зубы.

– Да! Злит! Убирайся!

Мэддокс хмыкнул.

Тихо. Почти с насмешкой.

– Я не уйду.

– Уйдёшь, – мой голос дрожал, но я не собиралась уступать. – Мне нечего тебе сказать.

Он шагнул ближе. Всего на полшага. Но этого хватило, чтобы воздух между нами сгустился.

От него пахло так же, как раньше.

Этот запах. Чёртов запах, который когда-то сводил меня с ума. Кожа, сигареты, дорогой парфюм, холод.

Он будто проникал под кожу, вызывал в теле ту самую реакцию, от которой я годами пыталась избавиться.

– Я имею право видеть СВОЮ дочь, – сказал он тихо. Спокойно, но с такой силой, что внутри всё сжалось.

Я не смогла сразу ответить.

Голос куда-то исчез.

Грудь горела от злости, от стыда, от… чего-то, что я не хотела признавать.

– Ты не имеешь права ничего, – выдохнула я, сжимая пальцы до боли. – Абсолютно ничего.

– Ошибаешься, Ария, – его голос стал низким, твёрдым. – Теперь имею.

Я сделала шаг назад, чувствуя, как спина почти касается стены.

– Если ты пришёл забрать у нас покой, – выдохнула я, – то не выйдет. Я не позволю.

Он провёл рукой по шее, будто сдерживая раздражение, и выдохнул.

– Я не пришёл разрушать. Я пришёл увидеть.

– Нет.

– Она моя дочь, – произнёс он, и от этой фразы у меня по коже побежали мурашки.

Он сказал это с таким холодным убеждением, будто это уже решённый факт.

– Она не вещь, – сказала я сквозь зубы, – не что-то, что можно просто “увидеть”.

Мэддокс прищурился. Его взгляд стал опасно спокойным.

– Я не уйду, – произнёс он тихо. – Я хочу увидеть Тею.

Моё дыхание стало рваным.

В груди всё пульсировало. Злость, страх, растерянность.

Он не должен был прийти. Не должен был стоять здесь. Я надеялась, что его каменное сердце удержит его подальше. Что он просто исчезнет. Что, узнав, он выберет не вмешиваться.

Но нет. Он стоял на пороге. Настоящий. Реальный. Холодный, как всегда. И я чувствовала, как поднимается что-то давнее, почти забытое. Тревога, боль, остатки чувств, которые я из себя выжгла.

Я попыталась заговорить, но язык будто прилип к нёбу.

Всё, чего я хотела в эту секунду: чтобы он ушёл. Просто ушёл. Прежде чем всё снова превратится в хаос.

– Так, что? – его голос прозвучал низко, глухо, с металлическими нотами, которые я так хорошо знала.

Я стояла перед ним, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, и каждое биение отдаётся болью.

– Уходи, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он чуть прищурился. На долю секунды его губы дрогнули. Не в улыбке, нет, в чём-то вроде сдержанного раздражения.

– Ария, не делай то, о чём потом пожалеешь, – произнёс он сквозь зубы. – Ты и так скрывала её от меня грёбаный год.

Его слова ударили. Слишком резко. Слишком в упор. Я до боли стиснула зубы, чувствуя, как внутри всё закипает. Злость, страх, обида, унижение. Всё сразу. Но я знала, что если сейчас не отступлю, он просто не уйдёт.

Я резко отошла в сторону, пропуская его внутрь. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел на меня так, будто прожигал изнутри, будто хотел разорвать взглядом. И прошёл мимо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тяжёлый шаг, запах его куртки, холод от его тела, всё будто ударило в память.

Я закрыла дверь, и в этот момент тихий, короткий писк.

Тея. Она, кажется, проснулась.

Миссис Моника, услышав звук, уже поднялась с кресла у колыбели, но когда увидела Мэддокса растерялась. В её глазах непонимание, тревога.

– Всё в порядке, – сказала я, с трудом заставив голос звучать ровно. – Можете нас оставить?

– Да, конечно, – мягко ответила она, но взгляд метнулся ко мне, как будто она хотела убедиться, что я точно в порядке.

Сказав это, она быстро вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Я осталась стоять у стены, чувствуя, как внутри всё гремит, как будто в меня вселилась буря.

Мэддокс стоял неподвижно, глядя в сторону колыбели.

Потом сделал шаг. Медленно. Без лишних движений. Его взгляд был странный. Не яростный, не злой. Сосредоточенный. Осторожный.

Когда он подошёл к колыбели, я машинально сжала руки, пальцы впились в ладони. Я не знала, что он собирается делать, и внутри всё сжалось.

Он остановился у кроватки и на несколько секунд просто стоял, смотрел. На Тею. На её крошечное лицо, на то, как она шевельнула губами, будто почувствовала, что рядом кто-то есть.

А потом он медленно наклонился.

И… взял её на руки.

Я едва не сорвалась. Тело само подалось вперёд, но я остановила себя.

Он держал её аккуратно. С невероятной, почти пугающей нежностью. Так, будто боялся причинить боль.

Мои руки дрожали, но я не шевельнулась. Я просто смотрела.

Его большие ладони обхватывали крошечное тело бережно, пальцы поддерживали затылок идеально, правильно, будто он делал это не в первый раз. А Тея…Тея даже не заплакала. Она посмотрела на него. Серьёзно, внимательно. А потом… улыбнулась.

Её крошечные губы дрогнули, и в комнате будто стало светлее.

Мэддокс замер. Его лицо изменилось. На секунду исчез весь холод, вся жёсткость, вся броня. Он выдохнул. Едва слышно.

Я видела, как у него дрогнули уголки губ. Это не была привычная усмешка. Это была… настоящая улыбка. Еле заметная, но от неё у меня внутри всё перевернулось.

Я не могла поверить своим глазам. Холодный, жестокий, резкий Мэддокс Лэнгстон стоял сейчас посреди моей комнаты, прижимая к груди ребёнка, которого он никогда не видел, и смотрел на неё так, будто в его мире не осталось ничего, кроме неё.

Он осторожно провёл пальцем по её щеке, и я видела, как дрогнула его рука. Он вдохнул глубоко, будто пытаясь запомнить её запах. Потом склонился чуть ближе и прикоснулся губами к её макушке.

Моё сердце предательски дрогнуло. Я не хотела этого чувствовать. Не хотела, чтобы внутри что-то отозвалось.

Но он стоял передо мной совсем другой. Не тот, кто ломал меня словами и холодом. Не тот, кто бросил, когда я была на краю. Сейчас в нём было что-то… живое.

Я не знала, что у меня внутри творится. Грудь горела, пальцы дрожали, дыхание сбивалось.

Я не могла понять: это злость, боль или какая-то дикая, неуместная жалость?

Он долго смотрел на Тею. Её маленькие пальчики схватили край его футболки, и он чуть улыбнулся этой мягкой, почти неуловимой улыбкой, которую я никогда раньше не видела.

Глава-22. Не отступлю.

«Мэддокс»

Я держал в руках это крошечное создание. Такое хрупкое, тёплое, дышащее. И внутри будто что-то дрогнуло, треснуло, зашевелилось то, что я, казалось, похоронил в себе давно, ещё в детстве.

Её кожа мягкая, как лепесток, а пальцы крошечные, и когда один из них дотронулся до моего большого, я просто замер. Как будто меня выстрелили, но без боли. Я не знал, что делать с этим ощущением. Оно выжигало изнутри, ломало все мои привычные реакции, сдирало броню, в которой я жил всю жизнь.

Я смотрел на неё, и не мог поверить, что она реальна. Что вот она - кровь от моей крови. И когда она вдруг улыбнулась, едва заметно, с ямочками точно такими же, как у Арии… я просто потерял дыхание. Блять. Я не знал, что можно так почувствовать что-то к кому-то.

Дочь. Моя дочь. Моя Тея.

Я повторял это имя в голове, снова и снова, будто боялся, что если перестану всё исчезнет, как сон. С самого момента, как узнал о её имени, оно будто вросло в меня. Такое короткое, но будто задевает где-то внутри каждую струну, о существовании которых я и не подозревал.

Я не знаю, как описать то, что во мне происходит. Как будто кто-то вытащил из груди нож, который торчал там всю жизнь, и теперь рана заживает, но так больно, что невозможно дышать.

У меня теперь есть дочь. Настоящая. Моя. И она - чудо. Маленькое, тихое, с её носиком, с её ямочками, но моё.

И теперь, когда я знаю о её существовании, я не откажусь. Никогда. Я не из тех, кто сбегает. Пусть я был конченным ублюдком, пусть я рушил всё, к чему прикасался, но к ней я не позволю никому притронуться. Ни к ней, ни к её жизни. Ария, из-за своей ненависти, хотела, чтобы она росла без отца. Хотела стереть меня, вычеркнуть, будто я никогда не существовал. И, может, я бы даже понял… если бы это касалось только нас двоих. Но не Теи. Не моей дочери. Я блять не позволю.

– Всё, ты увидел её, – сказала Ария, холодно, отбирая Тею из моих рук. – Теперь можешь уходить.

Я сжал руки в кулаки. Костяшки побелели.

– Думаешь, что я теперь отстану от вас? – спросил я, голосом, который звучал тише, чем я ожидал.

Она подняла на меня взгляд, полный презрения, и усмехнулась:

– А что же ещё?

– Черта с два, – выдохнул я, чувствуя, как кровь закипает. – Теперь, когда я узнал о дочери, которую ты прятала от меня, я не исчезну.

– Да неужели? – её голос был пропитан ядом, и при этом она всё сильнее прижимала Тею к груди, будто я мог вырвать ребёнка прямо сейчас.

– Завтра вечером я зайду ещё раз, – сказал я, медленно, отчётливо, намеренно делая паузы, – и навещу свою дочь.

Я специально выделил последние слова.

– А потом мы обсудим всё по поводу Теи.

Её губы дрогнули, челюсть напряглась. Она не ответила, а просто стояла, глядя на меня, будто хотела испепелить этим взглядом. Но я видел, как её дыхание сбилось. Она поняла, что не может сказать “нет”. Что я не из тех, кто уходит по первому требованию.

Она знает, что если я захочу, то я смогу всё. В том числе и через суд. И это бесило её ещё больше.

Я посмотрел на неё. Она красивая. Слишком.

Даже сейчас, когда злая, раздражённая, когда её губы сжаты, а взгляд холоден, всё равно, красивая до боли. И именно это, наверное, доводит меня до безумия.

Я ещё до того, как вошёл, заметил, что она наряжена.

Волосы аккуратно уложены, лёгкий макияж, платье не домашнее, не повседневное. Серьги, тонкие браслеты. Она собирается куда-то. К кому-то.

От этой мысли в груди всё сжалось, будто кто-то сжал сердце рукой. Свидание? С кем? С Дэймоном?

Блять.

Я отвернулся, чтобы не показать, как всё внутри разрывается.

Пальцы сжались так сильно, что ногти врезались в ладони.

От одной мысли, что кто-то другой может держать её за руку, может прикасаться к ней… Меня просто выворачивало.

И при этом, как ни пытался я заглушить это чувство, оно только сильнее вспыхивало. Я хотел ненавидеть её за то, что скрыла, за то, что вычеркнула меня. Но когда я увидел, как она держит Тею, как на секунду в её глазах мелькнула мягкость… я понял, что не могу. Я не имею права.

Я просто стоял посреди её квартиры, глядя на них. Мать и дочь, обе такие родные и при этом такие далекие от меня.

Я не знаю, что будет дальше.

Но знаю одно, я уже не смогу отступить. Не теперь. Не после того, как впервые держал на руках свою дочь.

В этот момент раздался звонок в дверь. Настойчивый, ритмичный, будто кто-то бил кулаком по натянутой коже тишины и требовал, чтобы она немедленно прорвалась. Звук прошил комнату и заставил всё в ней настороженно вскинуть головы. Для Ари этот звонок был словно удар. Она вздрогнула, лицо её побледнело, плечи напряглись.

– Всё, тебе пора, – выдавила она, держа ребёнка так, будто хоть крепче прижмёшь, и весь мир не сможет его отобрать.

Она обернулась к двери в соседнюю комнату и тихо позвала – Миссис Моника. Моника вошла, без лишних слов взяла Тeю на руки, будто брала самый хрупкий сосуд. В её движениях не было суеты, только забота, уверенность и тепло.

– Идём, – сказала Ария мне, но в её голосе слышалась резкая нотка тревоги.

Она пошла к двери и открыла. Я застыл. На пороге стоял Дэймон.

Он так же резко остановился, увидев меня. В его лице мелькнуло недоумение, затем растущая тревога. Он явно не ожидал, что у неё в квартире окажусь я. А внутри меня взорвался вулкан: кровь забурлила, в висках застучала ярость, раздувая пламя.

– Привет, Дэйм, – проговорила она неловко, словно пытаясь удержать реальность от раскола.

– Привет… – сказал он, глаза его метнулись по комнате, пытаясь сложить картину целиком. – Что тут происходит? Мэддокс?

Его вопрос задел меня до костей. Как он смеет появляться у её двери, как будто у него с ней что-то есть? Как будто он имеет право? Я почувствовал, как в горле у меня образовалась горечь, и губы сами сложили ответ.

– Привет, друг, – выдавил я сквозь зубы, и в слове том было больше яда, чем приветствия. Это «друг» было ножом в его спину, со всей моей издёвкой и холодом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дэймон напрягся, в лице его возникла смесь растерянности и скрытой ярости. Он ощущал угрозу, но ещё не понимал её масштаба. Его инстинкт защитника, возможно, уже пытался поднять голову, и это распалило во мне ещё большую злость.

– Что, блядь, ты тут делаешь? – выплюнул он, в голосе прозвучала резкость; он пытался сохранять достоинство, но оно шевелилось и трещало.

– Он уже уходит, – хрупко промолвила Ария, и в её словах было столько просьбы и одновременно приказа, что мне захотелось плюнуть в эту её слабость.

Я усмехнулся, низко, с хищной уверенностью, будто намеренно нажимая на раны. –Так, ты не сказала ему правду?

Эти слова упали как камень в прозрачную воду: круги отрицания разошлись и достигли берега Дэймона. Он побледнел. Его взгляд задергался, он не понимал, о чём я. И именно этот момент его растерянное лицо, нарушенное представление о мире смешивал во мне удовольствие и жгучую ненависть.

– Ария, что он несёт? – спросил Дэймон, и в его голосе прозвучало не только удивление, но и обида. О да, он был ранен. И я радовался этой ране, потому что она была моей маленькой победой. Правда, жестокая, но моя.

– Я потом объясню тебе, – промолвила она, пытаясь отложить взрыв. – Мэддокс, уходи.

Она посмотрела на меня с холодом, пытаясь выжечь из меня желание остаться. Но я не собирался танцевать под её команду.

– Нет, не нужно затягивать, я сам расскажу, – сказал я, и мои слова отыграли в её глазах как вызов. Она сжала губы от ярости и беспомощности; я слышал, как в её дыхании дрожит страх и гнев одновременно.

– Я пришёл навестить Тею, – добавил я, и сказал это так, чтобы каждое слово ударило в её слух и в слух Дэймона, чтобы они оба почувствовали: я здесь.

Дэймон замер, словно в него вонзили кол. Его лицо растянулось в нерешительной маске. Сначала шок, потом неотвратимое понимание.

– Какого чёрта ты навещаешь её? – рыкнул он, и в словах звучала раздражённая, натянутая обида, которую он теперь вымещал на мне. Мне так и хотелось вдарить ему по морде, чтобы отобрать у него право смотреть на неё так, как смотрел он. Но я держался: никакой сцены, никакого непотребства. Я знал цену репутации. Я научился ждать и убивать медленно с холодной методичностью.

– Может, потому что она моя дочь? – сказал я, и фраза эта разнеслась по комнате, как метроном судьбы. Это было не вопрос это заявление, громкое и неоспоримое. Его глаза расширились, кровь в его лице остановилась, и он побледнел, как будто внутри что-то у него померкло.

– Мэддокс, – предупредительно произнесла Ария, но её предупреждение было пустым звоном. Правда уже выпущена, и ей не вернуть её обратно.

Я не хотел уходить. Не мог оставить её с ним. Не сейчас, не тогда, не никогда. У меня не было права вцепиться в его воротник и сорвать этим маской дружбы то, что осталось от нас. Я прошёл мимо Арии намеренно, и моё плечо задело плечо Дэймона. Лёгкое прикосновение, но предельно знаковое. Я хотел, чтобы он почувствовал мою силу, мою претензию. Он вздрогнул, будто получив удар током.

В его глазах читалась обида, но и растерянность, и страх. Мы уже не были друзьями. Слово «друг» теперь звучало как насмешка. Его лицо, когда он понял, что девушка, которую он любил, родила от меня, друга или не друга стало маской, которую я бы с удовольствием разбил.

Я вышел, но не покинул этот дом в душе. Моя ненависть не умолкла, она только сильнее себя обрела: теперь у неё имя и лицо. Лицо моей дочери, ее мать и тот другой мужчина, который считал, что ещё может что-то претендовать. И в этот холодный вечер, я уехал, чувствуя, как в груди печёт жгучая мысль: я вернусь, я не отступлю, и пусть весь мир дрожит перед тем, что я начну делать, чтобы вернуть своё.

Я выхожу из лифта и иду к машине. Каждый шаг будто в такт растущему внутреннему гулу. Холодный поручень срезает ладони, металл ключа в кармане холодит кожу, и эти мелочи действуют как якоря, чтобы не сорваться. Лифт с глухим стуком закрывает за мной дверь, и уже воздух ночи бьёт в лицо: резкий, мокрый, как напоминание, что мир продолжает существовать, даже если у меня внутри всё разваливается.

Сажусь за руль. Закрываю дверь, щёлк, и этот звук отрезает от квартиры, от её запахов, от её взгляда. Завожу мотор. Вибрация, низкий гул, и кажется, что с каждым оборотом что-то внутри меня притупляется, собирается в одно острое желание действовать. Рукоятка руля впивается в ладони, костяшки побелели.

Я думаю о ней. О том, как она стояла в дверях, сжатая, с глазами, полными ненависти. О том, как она нарядилась для него. Меня эта картина вырывает изнутри. Ненависть скручивается в стальной канат и тянет за собой.

Набираю номер Тайлера. Набираю быстро, без приветствий. Мне не до церемоний.

– Тайлер, — говорю ровно, — приходи в «The Forge». Через двадцать минут.

Его голос на другом конце сначала хмурится, потом слышна нотка вопроса – «что случилось?», – но я не хочу объяснений, и не хочу, чтобы кто-то тянул с ответами.

– Просто приходи, — говорю коротко. — Мне нужно поговорить. Никаких гостей. Пожалуйста.

Он соглашается, и я кладу трубку. Взгляд в лобовое. Отражение моё бледное, напряжённое. Я нажимаю на газ; машина уносится в ночь. Фары разрезают дождливую темноту, отражаясь в мокром асфальте. Полосы света как дорожка мыслей, по которой я мчусь, не зная, куда приведёт конец.

Дорога серия поворотов, фонари, лица прохожих, которые ничего не знают о моей личной войне. Каждое светофорное мигание как отсчёт до момента, когда я смогу выпустить пар. Я гоню не ради скорости. Я гоню, чтобы построить себе пространство, свободу, отгородиться от той несправедливости, что сейчас висит над моим миром.

Въезжаю на стоянку, глушу двигатель и задерживаюсь едва на секунду, чтобы проверить руки. Они дрожат. Не от страха, а от напряжения, от накопленной энергии, от желания вернуть свою жизнь хоть в каком-то порядке. Выключаю фары, и мир вокруг тускнеет; я выхожу и чувствую холод, который режет, но очищает.

Внутри «The Forge» - густо. Запах табака, виски, кожа барной стойки, разговоры, которые то уходят, то налетают как волны. Лица грубые, открытые, честные: здесь люди смотрят прямо и говорят прямо. Я прохожу мимо, и некоторые головы поворачиваются: знают меня. Тайлер уже сидит у стойки, чашка тёмного кофе перед ним, взгляд быстрый. Он поднимает руку, и в его жесте читается: готов. Только он и я без лишних слов.

Сажусь напротив. Заказываем по ряду крепкого напитка, не чтобы напиться, а чтобы прожечь внутренний жар, который невозможно унять чистой мыслью. Слушаю, как в бокале дрожит жидкость, и это дрожание отзывается у меня в висках.

– Ну что, молодой папаша, – улыбнулся он, и в тоне его слышалось и поддразнивание, и настоящее сочувствие. – Как дела?

После той драки, после удара правдой, который перевернул мне мир, между нами с Тайлером образовалась неровная пауза. Он был зол и я его понимал: Ария для него больше, чем просто знакомая, она близкий человек, и такая новость для него была шоком. Но он и честен: любит правду и прямоту. Он слушал, не перебивая.

– Я сегодня видел её, – говорю я, медленно раскладывая на столе то, что ещё вчера казалось невозможным. – Видел свою дочь.

Тайлер смотрит на меня внимательнее обычного. В его глазах смесь удивления и осторожного интереса, как у человека, который привык, что я не делюсь лишним. Он не спрашивает сразу, ждёт, будто уважая то, что это не просто разговор, а переплавка внутри меня чего-то большого и болезненного.

– И? – спрашивает он наконец, тихо, как будто не хочет прервать воспоминание.

– Она такая крошечная… – начинаю я. – Копия меня во многом. Нос, ямочки - Ариины. Когда я взял её на руки, это было… как держать мир. Тёплая, мягкая, маленькая, пахнет молоком и чистотой.

Я сделал глоток виски и почувствовал, что всё в горле сжалось.

– Если бы ты не сказал, если бы не вмешался тогда… я бы и не знал. Я бы прожил всю жизнь с пустотой.

Тайлер усмехается, но не насмешливо; он допивает кофе, заказывает себе то же, что и я, и поворачивается ко мне прямо, будто собирается выжать из меня честный ответ.

– И что теперь? – спрашивает он.

– Теперь, когда я знаю, – отвечаю, – я сделаю всё ради Теи. Перепишу её на своё имя. Буду рядом. Не позволю, чтобы она была чужой в этом мире.

Он молчит, потом с лукавой серьезностью бросает:

– А Ария-то не против?

– Да мне наплевать на её мнения, – ржу я тихо, но чувствую, как это звучит грубо даже в моих ушах. – Она скрыла от меня факт её существования. Я не собираюсь молча смотреть, как кто-то решает за мою кровь.

Тайлер качает головой и говорит прямо:

– Ты блядь заслужил это.

Знаю. Я заслужил гнев мира. Я знаю цену своим поступкам.

– Но скажи мне честно, почему тогда? Зачем так с ней поступил? – продолжает он требовательно.

Тишина висит мгновение, и я понимаю: слово «почему» - это не просто вопрос, это нож, который может рассечь старые ленты памяти, и я не найду в них оправдания. Но если не сказать сейчас всю правду она будет гнить внутри и отравлять всё.

Я опускаю взгляд на стакан, катаю в руках лед, слышу хруст и чувствую, как голос становится плотным, медленным:

– Тогда я был под влиянием отца. – говорю я, и каждое слово режет меня так же, как и того, кто слушает. – Всё моё поведение тогда результат того, что он сделал со мной и с нашей жизнью. Он ломал людей, делал из нас инструменты, и я жил в этой тени. Каждый мой неправильный шаг отголосок его настояния, его правил. Если бы он узнал о том, что между мной и Арией, он бы не оставил это просто так. Он бы использовал это, перевернул, извратил в свою выгоду. Я видел, как он делает с людьми. Я не хотел впрягать её в своё грязное, тёмное, разломанное дело.

Говорю эти слова и чувствую, как по телу проходит холод. Тайлер смотрит на меня с неприкрытой тяжестью. Он знает моего отца по рассказам, он видел отблески той жестокости, что была дома. Я продолжаю, потому что молчание теперь уже хуже:

– Я не хотел вмешивать её в свою темную жизнь. Но я и не мог отказаться от неё. Я был слаб. Хотел хоть на миг быть рядом, почувствовать её, — признаюсь, и в этом признании нет никакой героической ноты. Это слабость, простая и бессмысленная. Я хотел почувствовать её тепло, почувствовать, что способен на что-то живое, а не на холодный расчет. И за это заплатил она. За это расплачиваюсь сейчас.

Слова валятся из меня, как камни усталого путника. Они тяжелые и откровенные, и мне противно от того, что должен был прийти к этому признанию так поздно. Тайлер отставляет чашку, в комнате становится тише. Он долго молчит, затем садится ровно, плечи его расправляются, и он говорит сдержанно:

– Чёрт, брат, сложно это слышать. Но если это правда - значит, у тебя есть шанс всё исправить. Только осторожно. Ария может отшатнуться. Она защитит Тeю любой ценой. Тебе надо не сдаваться, но и не давить.

– Я понимаю, – отвечаю я. – Я знаю, что терять мне некуда кроме собственной гордыни. Я не хочу, чтобы она видела во мне монстра. Но и не могу оставить всё как есть. Я хочу быть рядом. Я хочу, чтобы Тея знала, что у неё есть отец, который не просто придёт чтобы предъявить права, а тот, кто будет защищать и давать выбор.

Тайлер ставит ещё один стакан на стол и, уже мягче, говорит:

– Тогда начинай по-тихому. Юрист, бумаги, тишина для всех нас. Не шокируй Арию, ей и так сейчас не сладко.

Я киваю, голос мой низкий, твердый:

– Я буду делать это правильно. И если придётся пролить кровь не ради боли, а ради защиты. Меня это не испугает. Но я попробую не идти по пути, который ломал меня самого.

Мы сидим ещё. Говорим о документах, о том, с чего начать, куда идти, какие контакты нужны. Тайлер как якорь: он не бросает, он структурирует мои эмоции в план. Это спасает. Я понимаю, что ненависть не должна править моими действиями; она топливо, а я должен превратить его в двигатель, а не в пожар, который сожжёт всё вокруг.

Выхожу ночью на улицу, вдыхаю холодный воздух, и он как лед режет по лёгким. Внутри меня всё ещё горит, но теперь огонь не просто разрушает он загорелся смыслом. У меня есть имя, есть маленькая теплая жизнь, и есть долг.

Глава-23. Слишком близко.

«Ария»

Я всю ночь так и не смогла сомкнуть глаз. Каждый раз, как только веки опускались, перед глазами снова вставало его лицо - холодное, упрямое, с этим знакомым выражением превосходства, будто весь мир обязан подчиняться ему. Мэддокс. Чёрт бы его побрал. Ненавижу. Как же я его ненавижу.

Он ворвался в мою жизнь, как буря, снова, без спроса, без предупреждения, без права выбора. Просто пришёл и всё. Словно это его дом. Словно это он имеет право на каждый угол в моей жизни. На меня. На мою дочь.

Он осмелился взять её на руки, смотреть на неё, дышать рядом с ней, говорить, будто она его. Будто он имеет хоть малейшее право произносить эти слова.

Но самое ужасное то, что я не смогла отнять её. Не смогла вырвать из его рук, крикнуть, выгнать, ударить. Потому что когда он держал её… в его глазах было что-то, чего я никогда раньше не видела. Что-то… настоящее.

И каждый раз, как я вспоминаю этот взгляд, моё сердце предательски сжимается. Он выглядел так, будто держал всё своё спасение. Как будто боялся отпустить. И я ненавижу себя за то, что это тронуло меня.

Всё должно было быть по-другому. Как смеет появляться, рушить всё, что я выстраивала из осколков, ломать ту хрупкую стабильность, которую я наконец-то обрела с Теей. Он уже разрушил меня когда-то. И теперь снова пришёл за тем, что осталось.

А потом был ужин. Тот, что должен был быть красивым. Тёплым. Первым настоящим шагом к новой жизни. Я хотела этого. Хотела почувствовать, что могу снова быть женщиной, а не тенью. Что могу улыбаться, не оборачиваясь. Что могу сидеть напротив мужчины и не ждать, когда он внезапно исчезнет, оставив пустоту. Но всё пошло к чёрту.

Мы с Дэймоном ехали в ресторан в молчании. Он смотрел вперёд, стиснув руль, а я в окно, наблюдая, как вечерние огни разбиваются о стекло. В машине стоял запах его парфюма, и он вдруг стал удушающим. Я знала, что он думает. Я знала, что он не может перестать прокручивать в голове то, что услышал.

Девушка, с которой он хотел начать всё с нуля, оказалась той, кто носил под сердцем ребёнка его друга. Какая же ирония.

Когда мы пришли в ресторан, всё было слишком красиво. Слишком неуместно. Скатерти белые, свечи, музыка. Всё это будто издевалось. Я пыталась говорить спокойно. Объяснила всё. Рассказала, как это было. Не оправдывалась, просто… говорила.

Он молчал, только смотрел.

А в его глазах не злость, нет. Скорее… растерянность.

Он всегда был добрым. И, наверное, именно поэтому мне стало ещё больнее.

Когда я попросила прощения, он просто кивнул. Не сказал ни «да», ни «нет». Мы доели ужин, как будто ничего не произошло.

А потом ехали обратно в тишине.

Теперь я не знаю, что между нами. А я ведь правда хотела попробовать. Хотела дать шанс. Хотела поверить, что смогу быть с кем-то, кто не причиняет боль одним взглядом.

Но даже в попытках забыть Мэддокса, он всё равно возвращается. Всегда.

Даже сейчас в моих мыслях, в моём теле, в моих страхах.

А ведь сегодня он придёт снова.

Сказал, что приедет навестить Тею. Не спросил. Не попросил. Просто сказал, как приговор.

И я знаю, что он сдержит слово. Он всегда сдерживает.

Часы на стене показывают семь вечера, и я ловлю себя на том, что не могу ни на чём сосредоточиться.

Я перебираю одежду Теи, раскладываю игрушки, стираю пелёнки, но внутри всё дрожит.

Он придёт. Опять.

И я не знаю, что будет, когда его глаза снова встретят мои.

Потому что ненависть - это просто другое имя для боли, которую он оставил во мне.

А боль - это то, что я, видимо, всё ещё не умею отпускать.

Раздался настойчивый звонок в дверь. Я вздрогнула, хотя ждала этого звука весь вечер. Тея в кроватке издавала тихие звуки, будто чувствовала напряжение, исходящее от меня. Я выдохнула, сглотнула ком в горле и пошла к двери. Каждое мое движение отдавалось тяжестью.

Открываю и, конечно, он. Мэддокс.

Стоит на пороге, высокий, в тёмном пальто, с прищуренным взглядом и какой-то непостижимой, холодной уверенностью. В одной руке ключи, а в другой… несколько огромных пакетов, таких, что ему пришлось держать их обеими руками.

– Что это вообще такое? – спросила я, скрестив руки на груди.

Он чуть вскинул подбородок, и угол его губ дрогнул.

– Это всё для моей дочери, – произнёс он, намеренно растягивая слова, делая акцент на каждом звуке, будто хотел впечатывать их в моё сознание.

Моя. Его.

Слово эхом прокатилось по голове, будто удар.

Я прикусила язык, чтобы не сказать всё, что думаю. Чтобы не закричать. Чтобы не сорваться. Потому что именно этого он и хочет. Вывести меня, заставить реагировать, показать, что всё ещё может.

– Я не просила тебя ничего покупать, – тихо сказала я.

– А я и не спрашивал, – спокойно ответил он, проходя мимо меня, будто у себя дома.

Мэддокс поставил пакеты у кроватки. Всё выглядело… дорого. Он даже не взглянул на меня, сразу опустился к кроватке.

Тея уже не спала. Маленькие ручки двигались, глазки блестели. Когда он наклонился, она издала тихий писк и… улыбнулась. Опять.

Я почувствовала, как во мне всё закипает. Она вчера тоже улыбалась ему. Боже, почему она так реагирует на него? Как будто узнаёт. Как будто чувствует. Как будто… любит.

Мэддокс осторожно, почти благоговейно взял её на руки.

Его пальцы касались её с такой нежностью, что я невольно задержала дыхание.

Контраст. Его руки сильные, мужские, грубые, с костяшками, на которых видны следы старых шрамов. И в этих руках крошечная девочка, которую он держит так, будто боится сломать.

Он смотрел на неё с тем же выражением, что и вчера. Тёплым, мягким, почти нереальным для него.

Я не узнавала этого человека.

Передо мной не стоял Мэддокс, которого я знала - жестокий, холодный, грубый. Передо мной был кто-то другой.

Мужчина, у которого в глазах отражалась только она.

– Привет, крошка, – тихо сказал он, и Тея отозвалась каким-то радостным звуком, будто узнала голос.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он улыбнулся едва, но всё же.

Он поднял её чуть выше и легко коснулся губами её лба.

Короткий, почти невесомый поцелуй. И в этот момент что-то внутри меня хрустнуло.

Я ненавижу его.

Я должна ненавидеть его.

Но почему, когда он прижимает к себе нашу дочь, у меня внутри всё горит каким-то странным, болезненным теплом?

Он сел на диван, покачивая её на руках, а Тея тянулась к нему ладошками, лепетала, будто знала его всю жизнь. И я смотрела, не в силах отвести взгляд. Мэддокс Лэнгстон.

Мужчина, которого я считала чудовищем. И вот он держит мою дочь и улыбается ей, будто у него тоже есть сердце.

Тея вдруг резко всхлипнула. Сначала тихо, едва слышно, потом громче. Звонко, жалобно, пронзительно.

Я сразу обернулась, сердце сжалось. Этот плач я узнаю из тысячи.

Мэддокс вздрогнул, будто его выдернули из сна. Он замер, прижимая Тею ближе, не зная, что делать. Его пальцы, ещё секунду назад уверенные, теперь будто потеряли силу.

– Эй… ну, тише… – пробормотал он, неловко покачивая её. – Что ты, крошка?..

Но Тея только сильнее расплакалась. Громко, требовательно, без остановки.

Я уже знала этот оттенок плача - голод.

– Дай её мне, – сказала я.

Он сразу послушался, но я видела, как напрягся. Осторожно, будто боялся причинить вред, передал мне дочь.

Я прижала Тею к груди, укачивая, и тут же почувствовала, как она рвётся, ищет.

– Она просто проголодалась, – сказала я, не глядя на него.

– Ну так не медли, – сказал он, тоном, который звучал раздражённо, но под ним явно пробивалось что-то вроде тревоги.

Я подняла глаза и посмотрела прямо на него.

– Выйди, – сказала я спокойно, но твёрдо.

Он нахмурился.

– Зачем?

Я моргнула, не веря, что он всерьёз задаёт этот вопрос.

– Как зачем? Я же буду кормить её.

Мэддокс склонил голову, уголок его губ дрогнул — почти усмешка.

– Да что я вообще не видел?

Мои пальцы непроизвольно сжались. Я чувствовала, как в груди начинает подниматься волна ярости.

– Выйди, – повторила я, уже тише, но в голосе сталь. – Если не хочешь, чтобы твоя дочь осталась голодной.

Он молча смотрел. Долгие секунды. Его взгляд был тёмным, напряжённым, будто он боролся сам с собой. В этом взгляде были злость, задетое самолюбие, и что-то ещё… что-то, что он не хотел показывать.

Я не отводила глаз. Не моргала.

Между нами будто натянулась тонкая нить, и каждый вдох резал воздух.

Он выдохнул тяжело, с раздражением, как будто сдался.

– Ладно, – тихо сказал он.

Прошёл мимо меня. Медленно. Я чувствовала на себе его взгляд даже после того, как он переступил порог спальни. Дверь закрылась.

Я осталась одна с Теей. Моя малышка прижалась ко мне, успокаиваясь. Тёплая, родная, моя.

И в голове всё ещё звенел его голос -

«Да что я вообще не видел?»

Слова, сказанные с насмешкой, но в них было что-то… другое.

Как будто он пытался вернуть ту власть, которую я у него отняла.

Я прикрыла глаза, покачивая Тею, чувствуя, как она постепенно стихает. А внутри шторм.

От него. От себя. От того, что он снова здесь, в моём доме.

И от того, как близко он подошёл к границе, которую я так отчаянно пытаюсь удержать.

Я осторожно уложила Тею в кроватку. Она уже спала спокойно, тихо, её крошечная грудка равномерно поднималась и опускалась. Я провела ладонью по её щеке, наклонилась и поцеловала в лоб.

– Спи, солнышко… – прошептала я.

Накрыла лёгким пледом, чтобы не замёрзла, и, задержавшись на мгновение, отошла к двери. Сердце всё ещё било слишком быстро от недавнего напряжения, от присутствия

его

за этой стеной.

Тихо прикрыв дверь, я выдохнула.

Мэддокс стоял в гостиной, облокотившись на стену, руки в карманах, взгляд опущен.

Я почувствовала, как что-то внутри снова дрогнуло, но заставила себя говорить спокойно:

– Пойдём на кухню. Обсудим всё, как ты хотел.

Он оттолкнулся от стены и пошёл за мной, шаги тихие, уверенные.

В его движениях не было суеты. Только привычная холодная собранность, будто даже воздух слушался его.

На кухне я включила свет. Белое сияние лампы отразилось в его глазах. Холодных, тёмных, упрямых. Я отвернулась, чтобы не встречаться с этим взглядом.

– Садись, – сказала я, открывая шкафчик, – я сейчас сделаю кофе.

Он не ответил. Только тихо подошёл ближе. Я чувствовала его присутствие за спиной густое, давящее, как запах его парфюма, который всё ещё витал в воздухе после вчерашнего. Пальцы дрожали, когда я насыпала кофе в турку.

Я старалась не оборачиваться. Просто сосредоточиться на чём-то простом, обычном. На звуке воды, на движении ложки, на свисте газа. Но тело не слушалось. Каждая клетка знала что он рядом.

Тишина. Ни слова. Только лёгкий скрип пола.

А потом его дыхание. Близко. Слишком близко.

Я не успела обернуться.

Его руки легли мне на талию. Плавно, уверенно, будто это естественно. Я вздрогнула всем телом, сердце сжалось в груди.

– Что ты… – начала я, но голос сорвался.

Он не ответил. Просто приблизился. Я почувствовала, как его грудь касается моей спины, как тепло от его тела прожигает через одежду.

Он опустил голову, и горячее дыхание скользнуло по моей шее.

Он глубоко вдохнул, будто впитывая мой запах, и сильнее сжал талию ладонями. Его пальцы чуть дрогнули напряжённые, но осторожные. Я слышала, как он дышит. Медленно. Тяжело. Словно борется с чем-то внутри себя.

Дорогие мои читатели!

Я была в горах, и у меня там были большие проблемы с интернетом, поэтому не смогла выкладывать новые главы в течение недели. Надеюсь на ваше понимание.????????❤️

Глава-24. Поздно.

«Ария»

Я быстро вырвалась из его объятий, будто горячая ладонь обожгла спину, и оторвалась не только физически, но и всем нутром. Сердце стучало так громко, что казалось, оно было слышно в пустой квартире.

– Что ты делаешь? – чуть ли не крикнула я. Голос оборвался на последнем слове, но в нём было всё: и обвинение, и страх, и ярость, и усталость от постоянного напряжения, которое он приносил с собой каждый раз, как появлялся у порога. Мои пальцы всё ещё дрожали, ладони пахли кофе, но я старалась выглядеть так, как будто мне всё равно. Только глаза предательски блестели.

Он молчал. Его молчание было гладким, как лёд. На нём не читалось ни извинения, ни смущения. Только безмятежность того, кто уверен в своей правоте. Это молчание действовало на нервы сильнее любых обвинений.

– Если ещё такое повторится, выйдешь на порог! – сказала я – в голосе была не угроза, а приказ матери, у которой сдали последние нервы. Я знала, что на него подействуют даже такие простые слова. Он не любит выглядеть смущённым, пойманным в неподобающем жесте.

Он тихо стиснул зубы, не сказал ни слова. Только небольшая дрожь пробежала по его щеке как знак, что внутри у него кипит, но наружу он выпускает холодную маску.

– Пожалуйста, сядь на своё место, – сказала я уже тише, почти умоляюще. – Я и так с трудом выношу твоё присутствие.

Он оглядел меня с полуулыбкой, в его губах проскользнула та лёгкая насмешка, что всегда давала понять: он видит мою слабость и готов этим воспользоваться.

– А ведь раньше ты не реагировала так, – сказал он ровно, будто констатировал факт.

– Это раньше! – вырвалось у меня. – Меня тошнит от тебя! – слова рвались из горла и жгли; целый год я лечила раны, собирала себя по частям, а он теперь вошёл и претендует на куски моей жизни, как будто так и должно быть.

Он приподнял бровь, и в его тоне появилась издёвчивое любопытство.

– Уверена? – спросил он, словно проверяя гипотезу. – Тогда почему ты так дрожишь?

Я застыла. В этот вопрос будто вложили зеркало. Я сама почувствовала это предательское дрожание. Вдруг действительно стало видно всем: я не каменная статуя, а человек с нервами и страхами. Почему я реагирую так остро? Почему при его прикосновении внутри всё содрогается? Стыд и раздражение слились воедино.

– Я не… я не дрожу! – выдавила я, потому что нельзя было позволить ему увидеть слабину. – Это от злости.

Он лишь усмехнулся – коротко, сверху, будто на моё объяснение можно было положить крест и идти дальше. Затем спокойно сел на стул, устроился, как будто здесь был всегда, как будто это его стул не менее родной, чем мой дом. Его спокойствие действовало на меня раздражающе: хотелось развернуться и просто выставить его за дверь, но рассудок напоминал о другом.

Я взяла чашку с кофе, которая дрожала в моих руках, и поставила её на стол. Звук фарфора такой обыденный, будто дал мне точку опоры в хаосе мыслей. Сердце всё ещё колотилось, но я понимала: сейчас эмоции не помогут. Нужно действовать холодно и разумно – ради Теи.

Мне хотелось схватить его за ворот и выкинуть на улицу, закрыть дверь и никогда не открывать её для этого имени. Но я знала правду: это невозможно. Его власть – не только его самоуверенность, но и ресурсы, и связи. И если он действительно решит идти «по закону», я не смогу решить судьбу дочери лишь криком и силой. Потому я села и говорила спокойно, планируя шаги в тишине перед бурей.

– Раз уж теперь тебе известно о дочери, и ты решил вмешиваться в её жизнь, то мы должны всё обсудить, – сказала я, делая большой глоток кофе, чтобы заглушить дрожь в голосе.

Он молча посмотрел на меня, будто пытался прочитать между строк мой настрой, но затем нахмурился, будто что-то вспомнил, и произнёс, будто тяжесть вечера давила на каждое слово:

– Меня мучает один хренов вопрос.

– И какое же? – переспросила я ровно, хотя внутри всё рвалось — почему он смеет задавать вопросы?

– Почему ты не рассказала, что беременна? – спросил он прямо. В его голосе был не только упрёк, но и недоумение, болезненное и неприятное.

Я сжала чашку так, что пальцы упёрлись в фарфор. Какое право он имеет задавать этот вопрос? Какое право у него сейчас вообще что-то требовать? Но ответила спокойно, хотя в губах горчил привкус старой боли:

– По-моему, причина ясна.

Он зарычал, и это было почти шёпотом:

– Я блядь знаю, что поступил с тобой хуёво, и я сожалею об этом до сих пор, – сказал он, и я услышала искренность или по крайней мере то, что он старается её выдать за искренность. – Но ребёнок - это не то, что можно просто скрывать и прятать!

Я вскинула глаза. Сожаление? От него? От Мэддокса Лэнгстона, человека, у которого вместо сердца - камень? Какая ирония.

Но его слова, вместо злости, вызвали боль. Глубокую, старую. Перед глазами вспыхнуло то самое воспоминание, которое я пыталась забыть: я стою в коридоре университета, в надежде рассказать ему о беременности, а он с Талией.

– Это моё решение, – произнесла я твёрдо, – я решила, что будет лучше, если тебя не будет в нашей жизни.

Его лицо исказилось, от раздражения или от того, что я коснулась чего-то важного:

– С ума сойти! – выругался он, не сдерживая эмоций.

Я не выдержала и резко отрезала:

– Ты сюда ругаться пришёл? – спросила я холодно.

Он вздохнул глубоко и, будто выстраивая мысли по порядку, проговорил медленно:

– Я просто хочу разобраться. Ты думала, что я пошлю тебя на аборт?

Я презрительно фыркнула:

– От тебя всего можно ожидать, – бросила я, потому что это было честно и горько.

Его пальцы сжали край стола чуть сильнее, и он ответил уже тихо, да так, что каждое слово тронуло что-то глубоко:

– Я бы никогда так не поступил. Если бы ты раньше рассказала…

– И чтобы что изменилось? – перебила я, раздражённо бровью поднимая чашку к губам и выдыхая паром.

Он посмотрел на меня прямо своим ледяным взглядом, и в нём мелькал смысл, который мне было трудно понять:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Всё, – сказал он одним словом, и я увидела в нём оттенок не просто сожаления, а… чего-то другого. Желания исправить без возможности изменить прошлое.

– Уже поздно, – ответила я сухо и сделала ещё один глоток кофе. Слова его висели в воздухе, но у меня не было сил поддаваться на эти внезапные проявления. Между нами ненадолго повисла тишина. Ьяжёлая, как воздух перед дождём.

– Ты хотел обсудить всё насчёт Теи. Давай не тянуть. Начнём.

Он кивнул, и мы перешли к практическому. К тому, зачем в конце концов пришёл он и зачем сели мы за один стол, в одной кухне, под одним светом.

– Я не хочу, чтобы ты каждый день появлялся в моей квартире, – сказала я и сразу видела, как в его глазах вспыхнула раздражённая искра. – Только два дня в неделю.

Он оторвался от взгляда, будто слово «два» стукнуло по его гордости:

– Что, блять? – выпалил он, недовольство рвалось наружу.

Я не поддавалась:

– То, что ты услышал, – ответила я спокойно, будто это был вердикт суда, а не разговор двух людей, когда-то пересекавших свои жизни в хаосе.

Он снова сунул руку в волосы, пытаясь подобрать аргумент, и произнёс уже с заметным нажимом:

– Каждый день.

Мои глаза сверкнули от раздражения:

– Нет! Я не хочу.

Он резко встал, будто сила в его теле требовала движения:

– Ария, если ты не забыла, я тоже родитель, и я не хочу пропустить ни одной минуты взросления Теи.

Я почувствовала, как внутри что-то защемило: да, он отец по крови, и это неоспоримо. Но какая цена этого «не хочу упустить»? Его внезапные появления, его холодная власть и непредсказуемость - это не детство, которое я хочу дать своей дочери.

Я подумала, и, немного уступив в тактике, но не в сущности, произнесла:

– Ладно, только четыре дня в неделю, – сказала я коротко. – Каждый день видеть тебя я не хочу.

Он смотрел на меня не мигая. Тяжело, хищно. Будто мои слова его задели. И да, задели. Я видела это. Его не устраивало ни одно моё условие, но меня это мало волновало.

Я села ровнее, скрестив руки на груди, давая понять, что разговор окончен.

Он тихо выдохнул, поднялся со стула и прошёлся по кухне, словно пытаясь взять себя в руки.

А потом сказал спокойно, но так, что у меня будто холодом пронзило всё тело:

– Тея перейдёт на мою фамилию.

Я резко встала, так, что стул со скрипом отъехал назад.

– Что?! – выдохнула я, не веря своим ушам.

Он повернулся ко мне, не моргнув. Его взгляд был твёрдым, ледяным, без сомнений.

– Ты всё правильно услышала, – произнёс он спокойно. – Она - Лэнгстон.

А я стояла посреди кухни, сжимая чашку в руке, чувствуя, как в груди поднимается волна ярости, страха и боли.

Глава-25. Из пепла злости.

«Мэддокс»

Я дал Арие две недели. Две грёбаные недели, чтобы свыкнуться с мыслью, что Тея будет носить мою фамилию. Лэнгстон.

Она, конечно, взбесилась. Её глаза метали искры, будто она готова была швырнуть в меня всё, что попадётся под руку. Но я был спокоен. Холоден. Это не просьба. Это факт.

По закону и по крови Тея моя дочь. И ей принадлежит моё имя, нравится Арии или нет.

Смешно, но я до сих пор не привык к слову

отец

. Каждый раз, когда держу её на руках, что-то внутри меня сжимается, будто не вмещается это чувство в моей груди.

Она такая крошечная. Такая чистая. Когда Тея улыбается, у меня будто изнутри вырывается зверь. Не от злости, а от чего-то похожего на любовь. На что-то тёплое, чего у меня никогда не было.

Я мог не узнать о ней. Всю жизнь прожить, даже не подозревая, что где-то есть маленькое существо с моими глазами. Меня от этой мысли выворачивает.

Мне хочется знать всё. Как проходила беременность. Кто был рядом. Как она рожала. Плакала ли. Кричала ли моё имя, когда боль накрывала.

И кто, чёрт возьми, держал её за руку в тот момент, когда на свет появилась моя дочь.

Я обязательно выбью из неё все ответы. Не сразу - но выбью.

Вчера я опять пришёл к ним.

Тея, как обычно, встретила меня тихим взглядом и мягким смешком. Спокойная. Даже слишком. Я не могу объяснить, что со мной происходит, когда беру её на руки. Запах…

Она пахнет, как сад после дождя. Как утро, в котором нет грязи.

И в тот же момент меня разрывает ярость. Потому что я знаю, что где-то рядом ошивается Дэймон. Что он общается с Арией. Что он

может

прикасаться к ней. К моей дочери.

Иногда, когда я вижу его в университете, он бросает на меня ненавистный взгляд.

И я лишь усмехаюсь. Пусть злится. Пусть горит.

Мне абсолютно похер, что он думает. Он может смотреть сколько угодно, но в итоге именно я прихожу к Арии домой. Именно я держу свою дочь. Именно я отец.

Когда прихожу в её квартиру, Ария делает всё, чтобы показать своё недовольство. Не прячет.

Взгляд колючий, губы поджаты, голос холодный. Но, чёрт возьми, именно в эти моменты мне больше всего хочется её.

Когда она злится, она становится ещё красивее. Когда сжимает губы, когда дышит чаще, когда опускает глаза, чтобы не встретиться со мной взглядом, у меня в голове одна мысль:

сломать этот ледяной барьер

.

Вчера она наклонялась над кроваткой Теи, поправляя одеяло.

Её тонкая талия, плавная линия спины, и эти грёбаные упругие ягодицы в узких шортах…

Я едва не застонал. Штаны стали тесными почти мгновенно.

Беременность не испортила её.

Ни капли.

Та же тонкая шея, те же бёдра, эта кожа гладкая, живая.

Её тело будто создано, чтобы сводить меня с ума.

Каждый раз, уходя, я чувствую звериный голод. Хочу вцепиться в её губы, заставить её забыть, как дышать. Хочу стереть с её лица это холодное выражение, чтобы она снова застонала моё имя, как когда-то.

И каждый раз ухожу, сжимая кулаки, до боли в костях.

– Они пойманы, – сообщил мне Черон, заходя в кабинет без стука.

Голос его был ровным, но я уловил в нём ту особую вибрацию удовлетворения, которую испытывают только те, кто долго шёл к цели и наконец схватил добычу.

Я медленно оторвал взгляд от стакана виски, в котором лениво кружился кусочек льда.

– Прекрасно, – выдохнул я, и уголки губ чуть дрогнули.

Наконец-то.

Арнольд и Чарлз Лэнгстон. Моё проклятие, моя кровь, моя гниль.

Сколько лет они пытались меня стереть, вычеркнуть, вытравить из этой семьи, будто я – ошибка, грязная тень на имени Лэнгстонов. Они не понимали одного – я не просто наследник. Я буря, которую они сами вырастили. Теперь пришло время показать, кто такой Мэддокс Лэнгстон.

Я медленно поднялся с кресла.

Тело налилось напряжением, будто внутри меня кипел вулкан, сдерживаемый только тонкой оболочкой кожи. Я чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна адреналина, того дикого, тёмного восторга, что живёт где-то между яростью и наслаждением.

– Где они? – спросил я, уже зная ответ.

– Внизу. Ждут тебя, – коротко ответил Черон, поджимая губы.

Он знал, что будет дальше. И, как всегда, не собирался вмешиваться. Черон мой человек, но даже ему я не даю смотреть на то, что я делаю, когда захлопываются железные двери подвала.

Я поправил рукава рубашки, застегнул манжеты и посмотрел на своё отражение в стеклянной поверхности бара. Холодный взгляд. Стальные глаза. Ни капли жалости. Так и должно быть.

– Готовь всё, – бросил я, направляясь к лестнице.

Подвал пах железом, влагой и кровью. Тот, кто заходил туда однажды, уже не путал этот запах ни с чем. Металл и страх. Мой любимый аромат, когда дело касалось тех, кто предал.

С каждым шагом вниз воздух становился тяжелее. Я слышал приглушённые звуки – не слова, а стоны, шепоты, прерывистое дыхание. И сердце у меня стучало ровно, спокойно. Без лишней эмоции.

У дверей стояли двое из моих людей. Один открыл замок, второй молча отступил, пропуская меня. Я вошёл.

Арнольд и Чарлз сидели, привязанные к металлическим стульям, головы опущены.

На полу следы крови, густые, тёмные, как нефть. Свет лампы над ними резал глаза, оставляя тени на лицах. Они были жалкими. Серыми. Уставшими.

Не теми монстрами, что когда-то стояли над моей кроватью, шепча, что я не достоин носить фамилию Лэнгстон.

– Ну что, дяди, – сказал я, проходя к ним и снимая перчатки, – игра окончена.

Арнольд поднял голову. На губах засохшая кровь, глаза воспалённые.

– Ты… такой же, как твой отец, – прохрипел он.

Я усмехнулся.

– Ошибаешься. Я хуже.

Подошёл ближе.

– Вы оба всю жизнь жрали чужие остатки. Прятались за властью, за деньгами. Убивали тех, кто стоял у вас на пути. И думали, что я буду молча глотать ваше дерьмо?

– Ты не знаешь, во что лезешь, – вмешался Чарлз, кашляя кровью.

– Я

уже

в этом. – Я склонился ближе, чувствуя, как меня пронзает чистое, острое удовольствие. – Только теперь правила мои.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он хотел что-то сказать, но я перехватил его подбородок, сжал пальцы так, что хрустнула челюсть.

– Когда вы пытались убрать меня, вам нужно было добить. Потому что теперь я не мальчик. Я тот, кто вас похоронит.

Я отпустил его и вытер руки о белый платок.

– Знаешь, Арнольд, отец всегда говорил, что в нашей семье кровь решает всё. Что сила передаётся по венам. Он был прав. Только вы, суки, забыли, что я – его продолжение.

Я медленно достал нож с узким лезвием, блестящим под лампой.

– А теперь посмотрим, кто из нас настоящий Лэнгстон.

Я слышал, как Черон за дверью тихо выдохнул, но не вошёл. Он знал, что дальше всё будет без слов.

Я провёл лезвием по пальцу, позволив капле крови упасть на бетонный пол.

Руки уже чесались от нетерпения.

От того самого сладкого чувства, когда справедливость принимает форму боли. Сегодня Лэнгстоны узнают, кто я такой на самом деле. Не сын. Не наследник. А тот, кто поставит точку в их истории.

***

Я написал Арие, что приду вечером, но она ответила, что не будет дома. Коротко, сухо, без эмоций. Почему-то эти три слова резанули внутри. Будто ножом по нерву.

Я смотрел на экран, перечитывая сообщение, и чувствовал, как где-то в груди расползается знакомая, глухая злость. Почему не дома? С кем? Снова этот чёртов Дэймон?

Я сцепил зубы, сжал телефон так, что костяшки побелели. Смешно. Я не имею права злиться. Не имею. Мы не вместе, она может делать, что хочет. Но, блядь, как же трудно заставить себя успокоиться?

Я написал ей:

«Хочу увидеть Тею».

Ответ пришёл через минуту:

«Она со мной».

Со мной.

И это «со мной» лишь сильнее сжало всё внутри. Куда она её взяла? Почему не оставила дома?

Чтобы не дать мыслям свести меня с ума, я сел в машину и поехал к её жилому комплексу. Просто подождать. Просто убедиться, что с ними всё в порядке. Да, конечно. Именно «убедиться».

Я стоял, облокотившись на капот, курил. Огонёк сигареты в темноте резал воздух. Время тянулось невыносимо медленно. Почти десять. Холод пробирался под одежду, но я стоял, упрямо вглядываясь в улицу, словно ожидал увидеть их фары издалека. И вдруг увидел.

Машина притормозила рядом. Узнал её сразу. Слишком знакомая. Сердце рванулось куда-то в горло.

Дэймон. И рядом с ним Ария. А на руках у неё Тея. Моя дочь.

Мир сузился до одного момента: Дэймон повернулся к ней, что-то сказал, и она улыбнулась. Едва заметно, но всё равно. Эта улыбка разорвала мне грудь.

Я бросил сигарету на асфальт, сжал кулаки и пошёл к ним. Не помню, как открыл дверь машины просто распахнул её, и она вздрогнула. В глазах испуг, в голосе шок.

– Мэддокс?.. Что ты делаешь?!

Я не ответил. Просто наклонился и аккуратно, но решительно взял Тею из её рук.

– Дай её мне, – произнёс глухо, почти рыча.

– Что ты делаешь?! – вскрикнула Ария, вскакивая с сиденья.

С другой стороны машины выскочил Дэймон.

– Какого черта?!

– Не лезь, – отрезал я, не глядя в его сторону.

Ария выскочила следом, шагнула ко мне, её глаза метались от меня к дочери.

– Мэддокс, отдай её, – голос дрожал.

– Нет, – холодно. – Почему ты взяла её с собой на свидание?

Она выдохнула зло, почти фыркнула:

– Тебе какое дело?

– Тея - моя дочь, – сказал я, подходя ближе. – И я не хочу, чтобы она была рядом с чужими мужиками.

Позади раздалось тяжёлое дыхание Дэймона.

– Может, объяснишь, что происходит? – процедил он.

– Уходи, Дэйм, – резко сказала Ария, даже не оборачиваясь.

– Что? – он нахмурился, будто не веря.

– Прошу. Просто уйди. Я потом тебе напишу, ладно? – её голос стал мягким, почти умоляющим.

– Ария… – начал он, но она посмотрела на него с тем выражением, от которого любой мужчина понял бы: лучше не спорить.

– Пожалуйста, – повторила она.

Дэймон тяжело выдохнул, сжал губы и бросил в мою сторону взгляд, полный ненависти.

– Хорошо. Но, Ария, мы поговорим, – сказал он, садясь в машину.

Я усмехнулся ему в спину, даже не скрывая этого. Двигатель завёлся, и через минуту его машина скрылась за углом.

Тишина. Только ночной воздух и напряжение между нами.

Ария резко шагнула ко мне, выхватила Тею из моих рук.

– Ты что, с ума сошёл?! – почти крикнула она.

– Почему ты взяла её с собой? – снова спросил я, не повышая голоса, но в нём звенел металл.

– Миссис Моника взяла выходной, – отрезала она, прижимая Тею к груди.

– Так сильно хотелось пойти с ним, что не могла остаться дома? – я сказал это нарочно, чтобы задеть.

Она метнула в меня взгляд, как нож:

– Да! Хотелось! Доволен?

Эти слова врезались в голову, будто ударили током. Ярость вспыхнула снова, сильнее, чем раньше.

– Потрясающе, – прошипел я. – Даже с ребёнком не остановилась.

Она повернулась и пошла к подъезду, не оборачиваясь. Я пошёл за ней. Мы поднялись на лифте. Она молчала, не глядя на меня. Только чуть сильнее прижимала к себе Тею, будто защищала от меня, а я просто стоял рядом, чувствуя, как закипает кровь. Каждое её дыхание, каждый её вздох, каждое движение только сильнее раздражало.

Когда мы вошли в квартиру, она сразу направилась в спальню, аккуратно уложила Тею на кровать. Я остался стоять в дверях, наблюдая, как она поправляет одеяло, как гладит маленькие волосы. Сцена была слишком домашней, слишком тихой, чтобы не вызывать противоречие в моей голове.

Та же Ария, которая когда-то кричала на меня, сейчас нежно улыбается ребёнку. Моему ребёнку.

Она выпрямилась, посмотрела на меня и с раздражением прошла мимо, в кухню.

– Если и дальше будешь вытворять подобное, я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не увидел её, – выпалила она.

Я стоял напротив, молча, не двигаясь. Её слова будто проходили мимо ушей. Я видел только губы.

Пухлые, мягкие, дрожащие от злости.

И неосознанно сделал шаг ближе.

– Ты слышишь меня вообще? – резко спросила она.

И в этот момент что-то сорвалось.

Все сдержанные дни, недели, попытки держать дистанцию просто лопнули.

Я шагнул к ней. Одна рука легла на её талию. Горячее, чем нужно, будто я держал пламя. Другая на затылок, в волосы, туда, где чувствовалась кожа. Она даже не успела подумать. Просто потянул её к себе и впился в её губы.

Это произошло внезапно. Для неё.

Она дернулась, ударила ладонью мне в грудь. Не сильно, больше от неожиданности. Но я не отпустил.

Её губы были тёплые, мягкие, знакомые до боли. Запах кофе, духов, детской присыпки, всё перемешалось в одно. Она чуть приоткрыла рот, будто хотела что-то сказать, но выдох сорвался, превратился в тихий стон.

Она не ответила сразу. Несколько секунд стояла, будто в оцепенении, пока я чувствовал, как её тело напряглось, а потом… расслабилось. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я понял: она перестала сопротивляться.

Её пальцы сжались в моей рубашке, дыхание стало чаще.

И тут же будто опомнившись она оттолкнула меня. Резко, сильно.

– Что ты творишь?! – выдохнула она, глаза блестели, щеки горели.

Голос был низкий, сорванный.

Я молчал. Смотрел. И всё, что хотел, снова. Только теперь не останавливаясь.

Она стояла, тяжело дыша, будто борясь сама с собой, и прошептала:

– Не смей. Больше так не смей.

Глава-26. Остатки контроля.

«Ария»

Он стоял напротив меня не двигаясь, но весь его вид будто кричал похотью. Глаза тёмные, глубокие, жадные, прожигающие меня насквозь. В них не было ни капли сожаления, только жёсткое, почти животное желание. Его грудь тяжело поднималась, и каждый вдох будто разрывал воздух между нами. Я чувствовала, как подгибаются колени. Чёрт. Почему он имеет такое влияние на меня? Почему стоит ему просто посмотреть, и я теряю самообладание?

Губы всё ещё пульсировали, горели, будто он оставил на них след огня. Я едва дышала, сердце грохотало в груди, как бешеное. Как он вообще посмел? Как я позволила?

– Уходи! – выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он не сдвинулся с места. Только наклонил голову, глядя на меня снизу вверх, как хищник на добычу.

– Уверена? – тихо, но хрипло спросил он.

Боже, этот голос… Он будто прошёлся по позвоночнику холодным лезвием.

– Думаешь, я сейчас раскрою тебе ноги? – бросила я с ненавистью, – Уходи, я сказала!

Я резко развернулась, пошла к входной двери. Каждый шаг давался тяжело, словно я тащила за собой весь груз чувств, которые пыталась задавить. Дрожащими руками открыла замок.

– Выметайся, – показала я ему выход.

Он двинулся медленно. Очень медленно. Слишком. Его взгляд не отрывался от моего лица. Тяжёлый, пропитанный чем-то тёмным, давящим. В этом взгляде было что-то, что сводило с ума, ломало решимость. Казалось, он борется сам с собой.

Он прошёл мимо, и на мгновение я почувствовала облегчение. Воздух стал легче, грудь не так сильно сжимала боль.

Но моё облегчение длилось секунду. Всего одну.

Он вернулся. Просто вошёл обратно, будто это его дом. Схватил дверь, захлопнул её с глухим щелчком и… прежде чем я успела хоть что-то сказать, прижал меня к стене. Воздух вырвался из груди. Его тело тёплое, тяжёлое, слишком близко. Слишком.

– Что ты… – выдохнула я, но не успела. Его губы обрушились на мои.

Поцелуй был не поцелуем, а взрывом. Неожиданным, яростным, будто он вымещал всё: злость, ревность, одержимость. Его губы двигались грубо, жадно, требовательно. Он не просил разрешения, он просто взял. И это было настолько внезапно, что я замерла. Сердце забилось в ушах, всё тело будто оцепенело.

Я попыталась оттолкнуть его, ладони упёрлись в его грудь. Твёрдую, горячую, живую. Я толкнула его, но он не сдвинулся. Вообще. Как камень. Как чёртова стена.

– Отпусти… – выдохнула я, но он только сильнее прижал меня к стене.

Мои руки он схватил и поднял вверх, заперев между нашими телами. Его пальцы впились в запястья, но не больно. Достаточно, чтобы я поняла: он не отпустит.

– Мэддокс! – выкрикнула я, но в ответ услышала только его дыхание. Хриплое, горячее, обжигающее.

Я укусила его за нижнюю губу. Сильно. Почувствовала металлический вкус крови. Он лишь глухо застонал, будто этот укус только подогрел его.

Его язык скользнул по моим губам, требовательно, настойчиво, добиваясь доступа. Я пыталась сопротивляться, но… тело предало. Оно будто давно знало этот вкус, этот ритм, этот запах.

Он пах сигаретами, кожей и чем-то острым, опасным. Мужским. Слишком знакомым. И этот запах сводил с ума, вызывал воспоминания, которые я старалась стереть.

Его язык упрямый, властный прорвался внутрь. Раздвинул мои губы, скользнул по зубам, по внутренней стороне щек, исследуя каждую клеточку, словно хотел оставить на ней своё клеймо. Я застонала. Не от удовольствия, от невозможности сопротивляться.

Но чем дольше длился этот поцелуй, тем сильнее внутри меня ломалось что-то. Сопротивление таяло. Голова кружилась, дыхание сбивалось. Я чувствовала, как мои ноги становятся ватными, как вся сила уходит, как его тело буквально стирает грань между мной и собой.

Это было безумие. Настоящее. Вкус боли, страха и… желания.

Сладкого, дикого, раздирающего изнутри.

Я почувствовала, как дрожь пробежала по телу. Каждое касание, каждый вдох рядом с ним вызывал новую волну слабости. И я… сдалась. Просто позволила себе раствориться. Мой язык встретил его. Нерешительно. Осторожно. Но достаточно, чтобы он глухо застонал. Грудью к груди, дыхание к дыханию. Его руки скользнули вниз по моим бокам, по талии. Я ощущала жар, пульс, силу. Его губы требовательные, властные, жадные.

Мы вгрызались друг в друга с такой безумной жаждой, будто от этого зависела жизнь. Будто весь мир за дверью исчез. Остались только мы. Только дыхание. Только губы, цепляющиеся за губы. Только это напряжение между ненавистью и жаждой.

Губы горели. Сердце стучало неровно, будто спотыкаясь. В висках гудело, в животе сворачивалось что-то горячее. Этот поцелуй был не про страсть, а про боль. Про то, что нас ломает, разрывает, но всё равно тянет.

Я ненавидела себя за то, что не остановила его. И ненавидела его за то, что не дал мне этого сделать. И всё равно… отвечала.

Он опустил одну руку, а другой всё ещё держал мои запястья крепко, властно, будто боялся, что я снова сбегу от него, как тогда. В его взгляде больше не было сдержанности. Только голод, и этот голод прожигал до самой кости.

Его дыхание стало тяжелым, тёплым, обжигающим. Кончиками пальцев он медленно коснулся верхней пуговицы моей кофты… и сорвал её. Потом следующей. Щелчки ткани звучали громче собственного дыхания. Я судорожно втянула воздух, потому что каждый его небрежный жест отзывался электричеством по коже.

– Ублюдок… – выдохнула я, не узнавая собственного голоса.

Он не ответил. Его ладонь легла на мою грудь поверх ткани, и я невольно дернулась. Слишком резко. Слишком живо. Горячая, широкая рука накрыла меня полностью, и когда он сжал пальцы, из груди вырвался глухой, дрожащий стон.

Он медленно отодвинул ткань лифчика, открывая холодному воздуху кожу, и опустился губами к шее. Его поцелуи были влажными, настойчивыми, будто он пытался стереть между нами каждый миллиметр прошлого. Он скользнул ниже туда, где пульсировало сердце, и чуть прикусил кожу. Я не смогла сдержать тихий вскрик.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Между ног все вспыхнуло, как пламя. С каждой секундой жар становился сильнее, плотнее, невыносимее. Он двинулся ближе, его нога скользнула между моими. Горячая, твердая, уверенная. И когда он чуть прижал бедро, я потеряла дыхание. Звук, сорвавшийся с моих губ, был хриплым и предательским, будто тело наконец признало то, чего разум отрицал.

Я чувствовала его дыхание у своего уха, и уже не понимала, где нахожусь. Всё слилось в одно. Его запах, жар его тела, биение крови в висках.

И вдруг крик.

Тея.

Резкий, отчаянный, родной.

Мэддокс замер. Его тело всё ещё было прижато ко мне, дыхание сбивалось о мою кожу, но в его взгляде мелькнуло осознание.

Меня будто облили холодной водой. Я вырвалась, судорожно натянула кофту, пуговицы дрожали в пальцах. Сердце колотилось где-то в горле.

– Всё… уходи, – выдавила я, даже не глядя на него.

– Ария…

– Уходи, – перебила я, голос дрогнул, но я заставила себя смотреть ему прямо в глаза.

Он стоял секунду с сжатыми кулаками, с тяжёлым дыханием, с этим диким, потухшим взглядом. Потом кивнул и шагнул к двери. Я услышала, как она закрылась, и только тогда позволила себе выдохнуть.

Я тут же бросилась к дочери.

Она плакала, а я будто тоже. Только внутри.

Что это было? Как я могла позволить этому случиться снова?

Я села рядом с кроватью, провела рукой по мягким волосам Теи и прижала её к себе.

Мне хотелось кричать. Или смеяться. Или просто исчезнуть.

Глава-27. Опять он.

«Ария»

– Ари, ты меня слышишь? – вырвала из мыслей Джак.

– А, да, прости, – неловко улыбнулась я, выныривая из своих кошмарных раздумий.

Со вчерашнего дня я будто хожу в тумане. Всё вокруг лица, голоса, лекции проходит мимо, а внутри глухо гудит одно и то же: как я могла?

Как я вообще могла позволить ему…

такое

?

Стоит только вспомнить его руки, его дыхание у шеи, и меня будто током бьёт. Боль, стыд и ярость вспыхивают одновременно.

Я же обещала себе, что никогда больше не позволю ему приблизиться. Никогда.

А потом в один миг, одно прикосновение и я забыла обо всём. Будто внутри меня снова включили ту самую, глупую, влюблённую девчонку, которая всегда сдаётся, когда дело касается Мэддокса.

Нет, к чёрту. Это не из-за него. Просто… я слишком давно не чувствовала ничего подобного. Отсутствие секса, постоянное напряжение, одиночество - вот и всё объяснение. Он здесь вообще ни при чём. Он просто был рядом в тот момент, когда моё тело, а не разум, взяло верх.

Я не рассказала Джаконде. Не смогла. Если бы открыла рот не хватило бы сил выговорить всё это. Да и что я скажу? Что позволила ему коснуться меня, после всего, что он сделал? Нет. Пусть это останется внутри.

Мы с Джак шли по коридору университета, когда из-за угла появился Тайлер. Он, как всегда, уверенный, в спокойной рубашке с закатанными рукавами, с тем самым мягким взглядом, который он оставляет только для Джаконды. Он подошёл, обнял её, поцеловал в губы. Коротко, но нежно.

А потом повернулся ко мне, и с привычной теплотой приобнял за плечи.

– Как ты? – спросил он, и я услышала в его голосе искреннюю заботу.

– Отлично, – ответила я, стараясь звучать естественно. – А ты?

– То же самое, – улыбнулся он, а потом добавил: – Как дочка?

При упоминании Теи внутри что-то смягчилось.

– Всё хорошо, – ответила я. – Скоро ей уже три месяца.

Он улыбнулся шире, глаза потеплели.

– Ты уже рассказала ей? – спросил он, глядя на Джак.

– Ещё нет, – ответила она, хитро улыбаясь.

Я вопросительно приподняла брови.

– Что рассказала?

– Мы собираемся в Финляндию, смотреть северное сияние, – выпалила Джак, едва сдерживая восторг.

– Круто, – искренне сказала я. – Хорошей вам поездки.

– Что? Ты тоже поедешь с нами! – тут же всплеснула руками Джак, будто заранее знала мой ответ.

– Что? – удивилась я. – Как я оставлю Тею? Давайте без меня.

– Ну Арии! – надула губы Джак, схватила меня за руки. – Ты всегда отказываешься. Ну пожалуйста! Всего на день. Мы переночуем одну ночь и сразу обратно.

Я задумалась. Один день. Всего один. Тея ведь будет с миссис Моникой, она надёжная. И… почему бы и нет?

– Ну, раз только на один день… – протянула я неуверенно.

– Ураааа! – радостно подпрыгнула Джак, будто ребёнок. – Я знала, что ты согласишься!

Я не удержалась и улыбнулась в ответ.

– И, кстати, с нами поедет Дэймон.

– Чудесно.

***

На следующий день мы с Джакондой поехали за покупками. Как ни крути, Финляндия не Лондон. Там холод пробирает до костей, и я, как всегда, оказалась не готова к этому.

Здесь, в промозглом, но мягком лондонском климате, я могла позволить себе ходить без шапки, с расстёгнутым пальто, с чашкой кофе вместо перчаток. Но там, на Севере, всё иначе. Мороз сжимает кожу, дыхание превращается в пар, и даже мысли становятся хрупкими, словно хрусталь.

Мы целый день бродили по торговому центру. Джаконда, как всегда, сияла. Ей хватало пары часов, чтобы растормошить любого, даже самую мрачную душу. Она примеряла яркие пуховики, смеялась, крутилась перед зеркалом, а я только закатывала глаза и улыбалась. Её энергия была заразительной.

– Ари, возьми хоть что-то не чёрное, – сказала она, подавая мне белоснежную шапку с помпоном. – Ты выглядишь так, будто в траур по всему миру.

– Я просто не люблю яркое, – ответила я, бережно поправляя пакеты в руках.

– Не любишь или боишься выделяться? – приподняла она бровь.

Я ничего не ответила. Просто пожала плечами.

Она снова рассмеялась и обняла меня за плечи.

– Ладно, ладно. Будешь самой стильной тенью на фоне северного сияния.

Мы всё купили. Тёплые костюмы, термобельё, шапки, перчатки. Когда вышли из последнего магазина, сумерки уже окутывали улицы, и город зажигал огни.

– Я умираю с голоду, – сказала Джак. – Пошли перекусим.

Мы нашли уютную кафешку у торгового центра. Небольшую, с деревянными столиками и мягким жёлтым светом. Внутри пахло корицей, кофе и чем-то ванильным, домашним. Мы уселись у окна, поставили пакеты на пол.

– Послезавтра, Ари! – радостно сказала Джаконда, хлопая ладонями по столу. – Послезавтра мы будем под северным сиянием! Это же настоящее чудо!

– Надеюсь, оно не подведёт, – улыбнулась я, разглядывая снежинки на стекле.

Она болтала без умолку о том, как они с Тайлером выбрали маршрут, о фотографиях, которые обязательно нужно сделать, о романтике снежных ночей. А я просто слушала. В голове было пусто и спокойно, как будто внутри всё выгорело, оставив после себя пепел.

Телефон завибрировал. Сообщение от мамы.

«Как вы? Скучаю. Отправь фото Теи, я соскучилась по её улыбке

❤️

»

Я открыла галерею, выбрала снимок, где Тея улыбается во сне, и отправила. Мама писала каждый день, скучала невыносимо. Особенно по запаху Теи, по её мягким щёчкам.

– Ари, – вдруг сказала Джак, глядя куда-то в сторону, – это же Дэймон, да?

Я подняла взгляд. И действительно он. Стоит у входа, разговаривает с девушкой. Высокая, худая, брюнетка с идеальной осанкой. Что-то в её лице показалось знакомым, но я не смогла вспомнить откуда.

Они о чём-то спорили. Видно было по их жестам что он что-то объяснял, а она молча качала головой. Через мгновение девушка вытерла слёзы.

– Ого… – протянула Джак. – Что там у них происходит?

Я наблюдала за ними пару секунд. И вдруг ощутила… ничего. Совсем ничего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ни раздражения, ни боли, ни любопытства. Никаких «почему», никаких «а кто она». Пусто. Мне было всё равно.

Он мог говорить с кем угодно. Мог обнимать, целовать, утешать.

Мог даже сейчас пойти с ней за руку в ту же кафешку. И я не чувствовала ни капли злости. Только лёгкое равнодушие.

И почему-то это ощущение, это холодное безразличие было таким неправильным, что мне стало стыдно. Мы конечно не встречаемся, но ведь я должна хоть что-то чувствовать.

– Давай закажем десерт, – тихо сказала я, будто пытаясь отогнать мысли.

– Но… ты уверена, что не хочешь узнать, кто она? – осторожно спросила Джак.

– Нет, – отрезала я. – Это не моё дело.

Я взяла ложку, размешала кофе, наблюдая, как на поверхности медленно растворяется корица.

Он с ней всё ещё стоял у выхода, говорил что-то коротко, потом замолчал, провёл рукой по волосам и ушёл. А я просто сидела. Спокойная.

*Два дня спустя*

– Ты всё взяла? – спросила Джак, нервно поправляя волосы и держа в руке паспорт.

– Вроде всё, – ответила я, проверяя по очереди карманы куртки, рюкзак и маленький чемодан. Телефон, зарядка, документы, билеты, тёплые варежки, шапка. Всё на месте.

– Отлично, – выдохнула она, словно только что сдала экзамен. – Тогда поехали, иначе Тайлер меня прибьёт, если мы опоздаем.

Мы сели в такси, и город, укутанный в утренний туман, поплыл за окнами. Время было около шести утра. Улицы ещё дремали, фонари мерцали, а редкие прохожие спешили в свои дела, кутаясь в шарфы. Лондон был тихим и хрупким, словно стеклянным.

Я прижала лоб к холодному стеклу и смотрела на город, который оставляла хотя бы на день. Джаконда болтала, как всегда рассказывала, какие подарки купила родителям, вспоминала смешные случаи с Тайлером, обсуждала, в каком кафе в Финляндии лучшая выпечка с корицей.

Такси мягко притормозило у аэропорта. Джак первой выскочила из машины, вся на взводе от предстоящего путешествия.

– Вставай, соня! – крикнула она, хлопая меня по колену. – У нас самолёт!

– Уже, уже, – буркнула я и вылезла следом.

Мы достали чемоданы, оплатили поездку и направились к входу. Воздух был свежим, пронизывающим именно таким, каким пахнет ожидание.

На входе охрана проверила багаж, документы. Люди вокруг торопились, кто-то обнимался на прощание, кто-то держал детей за руки. Всё привычно. Всё спокойно.

Пока не завибрировал телефон. Я достала его из кармана. Сообщение от миссис Моники:

«А где вы поставили молочную смесь для Теи?»

Улыбнулась. Моника была человеком с золотым сердцем, но вечно всё путала.

«В верхней полке на кухне, рядом с бутылочками»

, – быстро ответила я и сунула телефон обратно в карман.

– О! Они здесь! – радостно сказала Джак, указывая куда-то вперёд.

Я выключила телефон, сунула его обратно в карман и, подняв взгляд, застыла.

Возле стойки регистрации стояли Тайлер, Дэймон… и Мэддокс.

Мир будто замер. Холодок пробежал по коже, и всё внутри сжалось в тугую, злую пружину.

Он. Опять он.

– Ты, блядь, издеваешься, – выдохнула я, даже не осознавая, что говорю это вслух.

– Эм… – Джаконда виновато улыбнулась и быстро заговорила, будто оправдываясь:

– Я хотела сказать, но ты бы тогда не поехала. Тайлер пригласил его.

Я уставилась на неё, не веря своим ушам.

– То есть… ты знала? И всё равно ничего не сказала?

– Ари, ну не начинай. Это всего на один день, – попыталась успокоить она, кладя руку мне на плечо.

Я лишь хмыкнула. Один день.

Да хоть пару часов видеть его сейчас было последним, чего я хотела.

Где-то внутри поднималась волна злости тяжёлая, вязкая, обжигающая. Я вспомнила ту ночь. Его руки. Его губы. Свою слабость. И то, как утром я ненавидела себя за это.

А теперь он стоит тут, будто ничего не случилось. Холодный, самоуверенный, с тем самым выражением лица, от которого у меня сжимается сердце и закипает кровь.

Я чувствовала, как злость пульсирует в висках.

Но позволить ей выйти наружу значит показать, что он всё ещё имеет надо мной власть. А этого я не собиралась делать.

Я глубоко вдохнула, выпрямилась и с самым спокойным выражением лица пошла к ним, хотя внутри всё бурлило.

– Привет, – сказал Дэймон, обнимая меня. Словно хотел показать Мэддоксу, что я принадлежу ему.

– Привет, – ответила я спокойно, делая вид, что абсолютно не замечаю стоящего рядом Мэддокса.

Но чувствовала. Каждое движение, каждый взгляд, каждый вдох рядом с ним будто прожигал воздух. Он стоял молча, руки в карманах, челюсть напряжена, взгляд острый, как лезвие.

Я притворилась, будто не замечаю этого взгляда. Будто мне всё равно. Будто он для меня просто один из пассажиров, и ничего больше.

– Готовы к полёту? – спросил Тайлер, обняв Джак за талию.

– Конечно, – улыбнулась я, как ни в чём не бывало.

Хотя внутри всё дрожало. Не от страха, а от бешенства. Я не хотела быть здесь с ним. Не хотела делить даже один воздух.

Но выбора у меня не было.

И, чёрт возьми, если уж мне придётся провести этот день рядом с ним, я сделаю всё, чтобы он не увидел ни капли моей слабости.

Глава-28. Просто совпадение?

«Ария»

Я смотрела в окно, наблюдая, как за стеклом медленно проплывают облака. Густые, как взбитые сливки, подсвеченные снизу мягким зимним солнцем. Всё было таким спокойным, ровным, будто мир замер в полёте.

Внезапно мои пальцы ощутили тепло. Я моргнула, перевела взгляд, и увидела ладонь Дэймона. Он накрыл мою руку, как будто это самое естественное в мире. Его пальцы сомкнулись уверенно, с лёгким нажимом, будто закрепляя невидимую границу между нами. Я не убрала руку. Просто позволила. Пусть держит.

Я видела, как краем глаза напротив сидит Мэддокс за соседним рядом, через проход. Он выглядел расслабленно, но я знала этот взгляд. В его глазах темнело то, что он всегда прячет за насмешкой. Злость. И что-то ещё, что он сам, наверное, не понимает.

А Дэймон это чувствовал. Он будто нарочно чуть крепче сжал мою ладонь, провёл большим пальцем по внутренней стороне, словно вычерчивая знак собственности. Я не двигалась. Лишь сжала губы, стараясь не поддаться дрожи.

– Всё хорошо? – шепнул он тихо, будто невзначай.

Я кивнула.

– Да. Всё отлично.

Он улыбнулся. И не отпустил.

Его ладонь всё ещё лежала поверх моей нарочито, демонстративно. Он слегка повернул кисть, так, чтобы кольцо часов на запястье блеснуло в свете иллюминатора. Чтобы было видно

всем

. Чтобы Мэддокс видел.

Мэддокс не отводил взгляда. Казалось, в воздухе между ними натянулась невидимая проволока, и каждая секунда искра. Тайлер и Джаконда о чём-то оживлённо болтали рядом, но я почти не слышала их. Слышала только, как ускоряется собственное сердце.

Дэймон чуть повернулся ко мне, склонился ближе, так, что я почувствовала его дыхание у виска.

– Ты сегодня красивая, – произнёс он тихо, но достаточно громко, чтобы

тот

услышал.

Я на миг зажмурилась, стараясь не выдать раздражения.

– Спасибо, – выдохнула коротко.

И снова поймала на себе взгляд Мэддокса. Жёсткий. Глубокий. Опасный.

Он даже не пытался скрыть, как его это злит. Его челюсть напряглась, жилка у виска пульсировала, а пальцы сжались в кулаки. Мне захотелось отвернуться, сделать вид, что ничего не замечаю. Но я не смогла.

Моё тело будто тянулось к его взгляду, как к огню зная, что обожжётся, но не в силах отвести руку.

Дэймон между тем подался ближе, почти прижимаясь плечом к моему.

– После приземления я помогу тебе с сумками, ладно? – сказал он чуть громче, чем нужно, бросив мимолётный взгляд через проход, прямо на Мэддокса.

Тот даже не моргнул. Только чуть приподнял бровь и усмехнулся уголком губ. Я резко отвернулась к окну.

Всё. Хватит. Пусть оба идут к чёрту.

Самолёт пошёл на снижение, корпус слегка тряхнуло. Джаконда радостно взвизгнула, хлопнув в ладоши:

– Мы приземляемся! Финляндия! Я не верю, что реально это вижу!

Я нервно усмехнулась, отцепив руку от ладони Дэймона. Он не сопротивлялся, но взглядом всё равно держал цепко, уверенно.

Когда мы вышли из самолёта, воздух ударил в лицо ледяным кулаком. От холода дыхание превращалось в пар, ресницы покрылись тонким инеем.

– Чёрт, как же холодно! – закричала Джаконда, натягивая шапку. – Я не чувствую пальцев!

– Добро пожаловать в ад под снегом, – хмыкнул Тайлер, обнимая её за плечи.

Я засмеялась, но смех быстро поглотил ветер. И вдруг почувствовала снова. Взгляд.

Я знала, что он стоит позади. Что смотрит. Что замечает каждую мелочь. Как Дэймон помогает мне надеть капюшон, как поправляет шарф, как кладёт руку мне на спину. И как я

ничего

не делаю, чтобы оттолкнуть.

Мы направились на выход, и холод опять мгновенно ударил по коже, как будто воздух сам пытался выдавить дыхание из груди. Мороз был настолько плотным, что казалось, будто им можно порезаться. От каждого вдоха лёгкие сжимались, и выдох вырывался изо рта белым облаком.

Тайлер шагал впереди, не обращая внимания на порывистый ветер, который пытался сорвать капюшон с его головы. Он что-то оживлённо рассказывал Джаконде, а та смеялась, прикрывая рот варежкой, будто это могло защитить её от ледяного воздуха. Я шла позади, кутаясь в шарф и натягивая шапку до самых бровей, но холод всё равно пробирался под одежду, скользя по коже, по шее, по запястьям.

– Такси уже ждёт, – обернулся Тайлер, кивая в сторону выезда. – Вон там, у стоянки.

Мы подошли к стоящей у обочины Honda Pilot - массивной, чёрной, блестящей от инея. Из выхлопной трубы валил густой пар, а водитель хлопал себя по плечам, пытаясь согреться. Джаконда радостно подпрыгнула и махнула рукой:

– Быстрее, а то я сейчас замёрзну к чёрту!

Я усмехнулась, но пальцы уже не чувствовала. Снег скрипел под ботинками, и воздух был таким чистым и тихим, что казалось, весь мир замер.

Мы подошли ближе. Водитель открыл багажник, и я уже потянулась поставить чемодан, но рядом появился Дэймон. Он легко, будто невзначай, взял чемодан из моих рук.

Его пальцы скользнули по моим, тёплые, живые, обжигающие после холода.

– Дай, я сам, – тихо сказал он, даже не дав возможности возразить.

Он поставил чемодан внутрь багажника и прикрыл крышку. Потом повернулся ко мне, и, словно не замечая Мэддокса, который стоял чуть поодаль, положил ладонь мне на спину, ведя к машине.

– Осторожно, скользко.

Я не ответила. Просто кивнула, чувствуя, как от этого простого прикосновения по коже пробежал ток. Не от удовольствия, а от раздражения.

Он как будто делает это не ради заботы. Он

знает

, кто сейчас наблюдает.

Я почувствовала взгляд, прожигающий спину, и не нужно было поднимать глаза, чтобы понять, чей он. Мэддокс стоял чуть в стороне, руки в карманах куртки, челюсть сжата, глаза прищурены. Он молчал, но в этом молчании было больше слов, чем мог бы сказать кто угодно.

Лёд. Ярость. Презрение.

И всё же под этим что-то ещё. Нечто тёмное, тяжёлое, обжигающее.

Я быстро отвела взгляд.

Мы сели в машину: я рядом с Дэймоном, Джаконда и Тайлер позади. Мэддокс занял место спереди, не глядя ни на кого. Он будто отгородился стеклянной стеной равнодушный, холодный, бесчувственный.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мотор заурчал, и машина плавно тронулась по заснеженной трассе.

Снаружи всё утонуло в белом. Дорога, небо, деревья всё однотонно, будто мир стал немым. Внутри пахло кофе, кожей сидений.

Он придвинулся ближе, обнял за плечи. Его ладонь скользнула по моему пальто, оставив за собой след тепла. Я чувствовала, как напряглась, но он будто не замечал. Он знал, что делает.

Он хотел, чтобы Мэддокс

видел

.

Чтобы знал. Чтобы понял -

я рядом с другим.

Но всё это было фарсом. Игрой, в которую я не хотела играть. Я не принадлежу никому. Ни ему. Ни Мэддоксу.

Внутри всё скрутило, как будто от слишком крепкого глотка алкоголя. Я отвернулась к окну, стараясь сосредоточиться на снеге, на свете фонарей, на всём, что угодно, лишь бы не на нём.

Из мыслей вырвала вибрация. Телефон Дэймона зазвонил. Он достал его из кармана, и экран вспыхнул именем, которое я невольно успела прочитать: «Karen».

Он нахмурился, взгляд стал жёстче.

Отклонил звонок.

Через секунду снова. То же имя. Та же настойчивость.

Я отвела взгляд, делая вид, что не видела. Не моё дело.

Дэймон выдохнул, отключил телефон и провёл рукой по лицу.

– Всё в порядке? – спросила я ровно, не оборачиваясь.

– Эм… да. Не обращай внимания, – коротко ответил он, даже не глядя в мою сторону.

– Понятно, – только и сказала я.

Он натянуто улыбнулся, потом опять положил руку мне на плечо.

Я не отстранилась, но внутри всё протестовало.

Каждое его движение, каждый выдох как попытка доказать что-то не мне, а ему. Мэддоксу.

Уже начали виднеться стены курорта. Белоснежные, подсвеченные тёплым золотым светом фонарей. Вдалеке возвышались ели, их ветви гнулись под тяжестью снега, а из труб поднимался лёгкий дымок. Воздух стал гуще, плотнее, пропитанный запахом хвои и морозного холода.

Сзади Джаконда не выдержала и радостно завизжала:

– Мы приехали! О, боже, посмотрите, какая красота!

Я не удержалась и улыбнулась, глядя, как она почти прижимается лбом к стеклу.

Машина свернула под массивные ворота, украшенные еловыми ветками и лампочками, и плавно остановилась у парковки. Снег под шинами заскрипел, и в наступившей тишине я услышала, как гул мотора затихает.

– Приехали, – сказал Тайлер, выдохнув.

Мы выбрались из машины. Мороз сразу впился в кожу, щеки защипало. Я подняла воротник пальто, оглядываясь вокруг.

Перед нами раскинулся огромный отель словно сошедший с рождественской открытки. Свет из окон был мягким и золотистым, изнутри доносился смех, где-то у входа потрескивал костёр в металлической чаше, а в небе над нами кружились снежинки, словно сцена специально для фильма.

– Это просто рай, – сказала Джаконда, взяв меня под руку.

Она резко потянула меня за собой.

– Чемоданы на вас! – крикнула она парням через плечо, даже не оглядываясь.

Я невольно рассмеялась, слыша, как Тайлер что-то ворчит, а Дэймон отзывается:

– Конечно, ваше высочество!

Мы с Джак шли по дорожке, посыпанной песком, мимо стеклянных дверей, которые автоматически распахнулись перед нами, выпуская поток тёплого воздуха и запах свежего кофе.

Внутри было ещё красивее, чем снаружи. Просторный холл встречал мягким светом и камином в центре. Над нами свисала люстра изо льда и хрусталя, а стены украшали картины северных пейзажей. По полу стелился мягкий ковёр под ногами.

Я сняла шапку, и пряди волос прилипли к щекам. Щёки горели от холода.

– Боже, посмотри! – прошептала Джак, вертясь на месте. – Как будто сказка.

– Да уж, – ответила я, выдыхая пар. – Умеют тут создавать атмосферу.

Мы подошли к ресепшену, и мужчина в костюме вежливо улыбнулся.

– Добро пожаловать в «Aurora Resort». У вас бронирование?

– Да, – ответил Тайлер, подходя сзади с чемоданами. – На имя Тайлер Баррет.

– Прекрасно. – Мужчина щёлкнул по клавиатуре, посмотрел на экран и кивнул. – Четыре номера. Одна двухместная, для мисс Уитли и мисс Дьяченко, и три одноместные для мистеров.

– Всё правильно, – подтвердил Тайлер, доставая документы.

Мужчина протянул четыре карточки-ключа.

– Ваши номера находятся на четвёртом этаже. Лифт справа.

– Спасибо, – улыбнулась Джаконда и тут же потянула меня к лифту.

Мимо нас проходили люди в лыжных костюмах, кто-то смеялся, кто-то пил горячий шоколад в бумажных стаканчиках. Атмосфера была живой, почти домашней.

Дэймон, подойдя ближе, протянул мне мой чемодан.

– Твой. – Его пальцы чуть задержались на ручке, будто случайно.

– Спасибо, – коротко ответила я, стараясь не смотреть в глаза.

Рядом Мэддокс молча взял свой багаж, даже не взглянув ни на кого. Лицо каменное, взгляд холодный. Но когда я проходила мимо, краем глаза всё же уловила, как его взгляд скользнул по мне. Быстрый, жёсткий, с той же непонятной смесью злости и желания.

Лифт открылся, и Джаконда первой запрыгнула внутрь.

– Давай быстрее, Ари! Я хочу увидеть номер!

Я кивнула, шагнула внутрь, и дверь мягко закрылась за нами.

Мы вошли в номер, и едва за нами закрылась дверь, как Джаконда, не удержавшись, радостно завизжала и буквально прыгнула на кровать. Огромная, белоснежная, с мягким одеялом и подушками, она выглядела как приглашение забыть обо всём на свете.

– Боже, Ари! – Джак раскинула руки и засмеялась, вжимаясь лицом в подушку. – Посмотри, как тут круто! Я просто обожаю такие номера!

Я невольно улыбнулась. В комнате действительно было уютно: деревянные панели на стенах, большое окно с видом на заснеженные ели и лёгкий запах корицы и кофе. У окна стоял небольшой диван, а на тумбочке мерцала свеча.

Я скинула пальто, сняла шапку и тоже плюхнулась на кровать рядом. Матрас приятно пружинил, и на секунду я позволила себе просто расслабиться, вытянуть ноги и вдохнуть этот чистый, свежий воздух.

– Ну всё, – Джак перевернулась на спину. – Я официально счастлива. Но знаешь, чего мне не хватает?

– Лыж? – усмехнулась я, не открывая глаз.

– Именно! – кивнула она, приподнявшись. – Хочу скорее туда, на снег, кататься до упаду! Но сначала еда. Без завтрака я не человек.

– Полностью поддерживаю, – ответила я, садясь и поправляя волосы. – Сначала кофе, потом уже лыжи.

– Вот именно. – Джак повернулась ко мне, хитро прищурившись. – И, кстати, ты заметила, что Дэймон сегодня просто не отходит от тебя?

Я подняла на неё глаза и выдохнула.

– Да… заметила.

– Он прям как телохранитель. Даже чемодан твой нёс, хотя у тебя одна сумка, а у него три. – Она фыркнула.

Я молча посмотрела в окно, где снежинки медленно падали на стекло, и только потом ответила:

– Нет, Джак. Всё не так просто.

– В смысле?

– Он стал таким с тех пор, как узнал про… всё. Про Мэддокса. Про то, что Тея от него.

Джаконда приподнялась на локтях, глядя на меня с широко раскрытыми глазами.

– Подожди. Ты думаешь, он специально это делает?

Я кивнула.

– Конечно. Он пытается показать Мэддоксу, что я теперь с ним. Что я его. Делает это нарочно. Чтобы позлить. Чтобы доказать. Но ведь всё это глупо.

– Ахренеть, – протянула Джак, прижимая ладонь к губам. – Не думала, что Дэймон может быть таким ревнивым. Он всегда казался… спокойным, рассудительным.

– Ага, рассудительным, – усмехнулась я. – Сейчас он ведёт себя как подросток.

Я провела рукой по волосам и тяжело вздохнула.

– Мне нужно с ним поговорить. Сказать, что это всё неправильно. Что между мной и Мэддоксом ничего нет.

– И что ты ему скажешь?

– Что нас связывает только ребёнок. И всё. – Я посмотрела в одну точку, сжимая пальцы в кулак. – Что я не его, чтобы он вёл себя так. Чтобы делал эти дурацкие жесты, эти… демонстрации. Это унизительно и для него, и для меня.

Джаконда медленно кивнула, глядя на меня чуть мягче.

– Ты права. Нужно расставить всё по местам. Иначе он начнёт думать, что у вас действительно что-то серьёзное.

– Вот именно. – Я устало опустила плечи. – Я не хочу, чтобы всё это снова превратилось в хаос. Мне хватило одного.

– И почему Мэддокс тоже решил поехать с нами? – я выдохнула, сжимая в пальцах подол свитера. – Он ведь знал, что я еду. Знал. И всё равно пошёл с вами. Зачем? Что он вообще хочет?

Джак пожала плечами, неуверенно улыбаясь.

– Может, просто совпадение?

– Совпадение? – усмехнулась я. – Это Мэддокс, Джак. С ним ничего не бывает «просто так». Он не из тех, кто идёт куда-то случайно. Если он появился значит, хотел. Значит, у него был мотив. Только какой? Посмотреть, как я пытаюсь жить дальше? Или убедиться, что я действительно не сломалась без него?

Я резко встала, прошлась по комнате, чувствуя, как внутри всё клокочет.

– Он ненавидит меня. Он глазами без слов это сказал. Сотни раз! – слова сорвались с уст, как будто вырывались из глубины. – Тогда зачем он здесь? Что, ему скучно стало без своей Талии?

– Может, Талии уже нет в его жизни? – осторожно спросила Джак, но я только фыркнула.

– Да он ради неё готов был мир сжечь! А теперь вдруг передумал? – Я усмехнулась зло, горько. – Нет. Он приехал не ради лыж и не ради веселья. Он приехал, чтобы снова вывернуть меня наизнанку.

– Ари…

– Нет, серьёзно, – перебила я её. – Он как будто специально ищет способы остаться рядом. Это какая-то жестокая игра. И самое мерзкое – я снова в ней. Хоть и пытаюсь делать вид, что мне плевать.

Я подошла к окну. Снег за стеклом мягко кружился, белый, чистый. А у меня внутри ни грамма покоя.

– Мне казалось, я уже оставила всё это позади, – сказала я тихо. – Что я наконец-то смогла дышать без него. А теперь… он снова рядом. И всё возвращается. Эта злость, эта боль, это странное чувство, будто он всё ещё держит меня, даже если не прикасается.

– Ари, – Джак подошла ближе, положила руку мне на плечо. – Он не может держать тебя, если ты сама не позволишь.

Я горько усмехнулась.

– Легко сказать. Ты не видела, как он смотрел на меня. Этот взгляд… холодный, презрительный. Но в нём всё равно есть что-то такое… будто он не может отпустить. И я ненавижу себя за то, что всё ещё это чувствую.

– Знаешь, – сказала Джак, садясь рядом на подоконник, – мне кажется, он приехал не просто так. Может, хочет убедиться, что ты счастлива без него. Или наоборот – доказать себе, что ты всё ещё зависишь от него.

– Да пусть катится к чёрту со своими доказательствами, – сорвалось у меня. – Он уже сделал всё, чтобы разрушить меня. Хочет добить? Пусть попробует. Только на этот раз я не упаду.

Джак кивнула, наблюдая, как я сжимаю пальцы до побеления костяшек.

– Вот и держись этого. Не дай ему ни малейшего шанса.

– Не дам, – сказала я, глядя в окно. – Если уж он решил поиграть в эту войну, я не отступлю.

Джаконда вдруг усмехнулась, будто пытаясь разрядить обстановку:

– Ладно, генерал, – она хлопнула меня по плечу. – Пора завтракать. Потом лыжи, и всё это безумие пусть подождёт.

Я тоже улыбнулась, хоть и чуть устало.

– Да, пожалуй.

Глава-29. Не туда.

«Ария»

Мы спустились в ресторан внизу, уже переодетые в лыжные комбинезоны. Воздух там пах жареным беконом, свежими булочками и кофе - уютно и по-зимнему. На фоне играл тихий джаз, и от больших окон виднелся вид на белоснежный склон, где уже мелькали первые лыжники.

Тайлер и Дэймон сидели за столом у окна. Они уже были одеты в шапки, перчатки, даже очки висели на куртках. Но Мэддокса среди них не было. И слава Богу. Мне стало чуть спокойнее.

Его присутствие в этой поездке и так раздражало до дрожи, будто он специально пришёл, чтобы выбить меня из равновесия.

Я села через стол от Дэймона. Не рядом. Его навязчивая забота с утра уже начала давить. Всё это демонстративное «я рядом», «я с тобой», его попытки показать Мэддоксу, будто я его девушка… от всего этого хотелось просто выдохнуть и попросить хоть немного пространства.

Я почувствовала, как его взгляд опустился на меня, и когда я не подошла, на лице мелькнула тень разочарований. Но я сделала вид, что не заметила.

И всё равно сердце кольнуло. Я не хотела его обижать. Просто устала от того, что вокруг меня всё время крутятся чьи-то эмоции.

– Я сейчас, – сказал он тихо, когда телефон в его кармане завибрировал.

Он глянул на экран, нахмурился, и не дожидаясь нашего ответа, встал и вышел.

Наверное, снова Карэн. Или кто-то вроде неё. Может та самая девушка из кафе, которая тогда плакала, когда он с ней говорил. Почему-то я сразу вспомнила тот момент. Как он смотрел на неё, как будто она значила что-то для него.

Я уставилась в тарелку, пытаясь отогнать эти мысли. Не моё дело. И не хочу думать.

Я как раз поднесла чашку кофе к губам, когда рядом кто-то сел. Я вздрогнула, чуть не расплескав напиток. Повернула голову, и сердце упало. Мэддокс.

Он был в чёрном лыжном костюме, перчатки заправлены в рукава, волосы чуть растрёпаны, как будто ветер сам пытался с ним справиться, но не смог.

– Почему ты сел рядом со мной? – вырвалось сразу, холодно, без тени приветствия.

Он чуть повернул голову, уголок губ приподнялся.

– А нельзя?

– Нельзя, – отрезала я. – Сядь в другое место.

Он лениво облокотился на стол, глядя прямо на меня, с тем самым выражением, от которого у меня всегда сжималось всё внутри.

– Боишься, что твой любимый парень заревнует?

Он издевается. Я почувствовала, как где-то под рёбрами вспыхнуло раздражение. Но я не собиралась давать ему удовлетворения. Сделала вдох, выдох, и натянула привычную, ледяную улыбку.

– Да, – ответила спокойно. – Бо́юсь.

Его лицо изменилось. Мгновенно. Глаза потемнели, мышцы на скулах заиграли. Он будто что-то проглотил. На секунду между нами повисла такая тишина, что я почти услышала, как бешено колотится мое сердце.

– Да перестаньте вы, – вмешался Тайлер, закатывая глаза. – Посидите двадцать минут рядом, и никто не умрёт. Представьте, что друг друга не существует.

– Легко сказать, – пробормотала я, откинувшись на спинку стула.

Я уставилась в тарелку с овсянкой, словно в неё был сосредоточен весь смысл жизни.

Плевать. Он просто человек за соседним стулом. Ничего больше.

Но от этого не становилось легче. Его запах, этот проклятый аромат, что всегда вызывал мурашки, всё ещё бил в нос. Его рука время от времени касалась моей, когда он тянулся за чашкой. Он не издавал ни звука, но его присутствие было громче, чем любые слова.

Я почти физически ощущала, как он смотрит. Смотрит, хотя делает вид, что нет.

Когда вернулся Дэймон, атмосфера окончательно превратилась в лёд. Он остановился в двух шагах от стола, взгляд сразу упал на нас. На то, что Мэддокс сидит рядом со мной. На то, что между нами всего несколько сантиметров.

Челюсть у него напряглась. Плечи тоже. Он сел напротив, не произнеся ни слова, но взгляд его был достаточно красноречив: «Что он делает рядом с тобой?»

Я молча откусила кусочек булочки и сделала глоток кофе.

И внутри всё клокотало от раздражения, и от усталости.

***

После завтрака мы вышли на улицу. Воздух обжигал, мороз был резкий, но приятный. Я вдохнула полной грудью, чувствуя, как в лёгких щиплет от холода, и на мгновение мне показалось, что этот день действительно может стать хорошим.

Но стоило нам подойти к пункту аренды досок и лыж, как всё это хрупкое спокойствие снова рассыпалось.

Дэймон как и с самого утра шёл рядом, чуть позади, а потом внезапно оказался ближе, чем нужно. Его рука опустилась мне на плечи, слишком уверенно, слишком притягательно, будто он хотел, чтобы все видели

. Все

, включая одного человека, который шёл впереди.

Я почувствовала, как внутри что-то резко щёлкнуло.

Он делал это снова. Специально. Демонстративно.

Я уже не могла выносить.

– Дэйм, – выдохнула я, сдерживая раздражение, – давай поговорим.

Он сразу напрягся. Сначала не понял, потом нахмурился, посмотрел в мою сторону. Мы всё ещё шли, но я замедлила шаг, и он послушно остановился рядом. Остальные уже отошли вперёд. Джаконда с Тайлерами наперебой спорили, кто быстрее научится кататься, а впереди, метрах в десяти, шёл Мэддокс.

Он не оборачивался. Но я знала что он слышал.

– Что-то случилось? – спросил Дэймон, чуть нахмурившись.

Я глубоко вдохнула, чтобы не сорваться.

– Пожалуйста, прекрати.

– Что прекратить? – его голос был мягкий, но настороженный.

– Ты прекрасно понимаешь, о чём я, – сказала я тише, но твёрдо.

Он моргнул, сделал вид, что не понял, но я видела, как его пальцы непроизвольно сжались.

– Ария… я просто…

– Не смей отрицать, – перебила я. – Я же вижу.

Между нами повисла пауза. Только снег скрипел под ногами проходящих мимо людей, и дыхание клубилось в воздухе.

Я вздохнула, шагнула ближе, взяла его руки, потому что не хотела ссор.

– Меня с Мэддоксом ничего не связывает, кроме Теи, – сказала спокойно. – Будь спокоен. Я не хочу тебя расстраивать, правда. Но, пожалуйста, не делай этого больше. Не нужно ничего доказывать Мэддоксу. Он не тот человек, ради которого стоит тратить эмоции.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дэймон отвёл взгляд. Его губы дрогнули, и он с силой выдохнул, словно признал поражение.

– Извини, – произнёс он, и в голосе впервые за долгое время не было самоуверенности, – я не знаю, что со мной в последнее время. С того момента, как я узнал, что ты родила от него… от Мэддокса, моего чертового друга, – он сжал кулаки, – я будто сам не свой. Всё время думаю, что он рядом. Что он снова может…

Он запнулся. Но я поняла.

– И то, что он поехал с нами сегодня, – продолжил он, – тоже… чертовски раздражает. Я был против. Но Тайлер настоял, сказал, мол, «пусть все расслабятся вместе». А я не смог сказать прямо, что это

не он

мне мешает, а то, как он на тебя смотрит.

Я молча слушала, опустив взгляд на его руки.

Да, я всё понимала. И, может быть, в глубине души даже ценила, что он так переживает. Но то, что он делал, не помогало, а наоборот, загоняло меня в ловушку.

– Хорошо, я поняла тебя, – тихо сказала я. – Но поверь, у нас ничего нет. И не будет. Так что просто будь собой. Не нужно играть в эту игру. Я не вещь, которую можно продемонстрировать.

Он кивнул, чуть сжал мою руку.

– Хорошо.

– Вот и отлично, – выдохнула я, пытаясь улыбнуться.

Он тоже улыбнулся, но в его взгляде всё равно оставалась какая-то тень.

Мы догнали остальных.

Джаконда сразу обернулась, сияя, глаза блестели от предвкушения.

– Ну что, вы идёте? Мы уже выбрали доски!

– Иду, – ответила я, улыбаясь.

Мы получили доски. Холодные, гладкие, ещё пахнущие свежим воском и металлом. Сотрудник пункта аренды улыбнулся, пожелав нам «весёлого катания», и я машинально кивнула, хотя внутри всё ещё гудело от разговора с Дэймоном и от того, как близко находился Мэддокс.

Снег под ногами хрустел, воздух был плотным, морозным, таким свежим, что лёгкие будто щипало изнутри. Мы шли по тропинке, ведущей к подъёмнику, и вокруг было оживлённо. Повсюду люди в ярких куртках, шапках, с досками и лыжами, дети, визжащие от восторга, взрослые, смеющиеся, падающие, поднимающиеся. Всё вокруг казалось живым, полным движения и энергии.

Джаконда, как всегда, сияла. Её глаза светились азартом, она то и дело подпрыгивала, болтая:

– Господи, как же я этого ждала! Смотри, какие склоны! Ари, ты только посмотри!

Я улыбнулась, хотя сердце стучало где-то в горле. Перед нами возвышался заснеженный склон - белоснежная гладь, уходящая вниз, где мелькали фигурки людей, скользящих легко, будто по воздуху. Музыка доносилась с ближайшего кафе, где у подножия горы стояли столики с паром от чашек кофе и глинтвейна.

– Не верится, что мы реально будем кататься, – призналась я, чуть крепче сжимая доску. – Я же последний раз стояла на ней, когда мне было лет десять.

– Идеально! – засмеялась Джаконда. – Значит, сейчас самое время вспомнить, каково это падать лицом в снег!

– Очень вдохновляюще, – хмыкнула я, но в голосе уже появилась улыбка.

Сзади нас подошли парни. Тайлер выглядел уверенно, уже натянул перчатки и пристёгивал ботинки к креплениям. Мэддокс как всегда, чёрный с головы до ног, молчаливый, отстранённый. Только снежинки на его капюшоне казались живыми. Дэймон рядом, но чуть в стороне, словно чувствовал, что я не хочу, чтобы он снова приближался.

Мы поднялись на подъёмнике. Сидя рядом с Джакондой, я чувствовала, как всё внутри дрожит не от холода, а от адреналина. Склон внизу выглядел внушительно, ветер бил в лицо, а от высоты захватывало дух.

– Боже, Ари, это будет офигенно! – визжала Джаконда, сжимая перила. – Посмотри, как красиво!

И действительно. Панорама вокруг была завораживающей: леса, усыпанные снегом, солнце, переливающееся на льду, крошечные домики внизу, дым из труб, будто из сказки.

– Только не смотри вниз, – усмехнулась я.

– Уже поздно! – засмеялась она, и я тоже не удержалась.

Когда мы добрались до вершины, ветер был сильнее, но и воздух чище, прозрачнее. Люди вокруг готовились к спуску, кто-то уже мчался вниз с визгом, кто-то ещё только крепил доску.

Джаконда обернулась ко мне с дерзкой ухмылкой:

– Ну что, готова?

– Не уверена, – призналась я, – но если упаду, ты не смей смеяться.

– Обещаю! – хихикнула она. – Я тоже навернусь через три секунды.

Мы встали рядом, чуть согнув колени, готовясь к первому толчку. Сердце билось так громко, что я слышала его сквозь шум ветра.

– Раз, два… три! – выкрикнула Джаконда.

И мы скользнули.

Сначала осторожно, будто пробуя лед, потом быстрее, и вдруг… я почувствовала, как под ногами доска послушно идёт вниз, как тело само начинает двигаться в такт, как ветер хлещет по щекам.

Снег взлетает искрами, а вокруг крики, смех, чьи-то визги восторга.

Я закричала тоже. Не от страха, а от чистого, безудержного восторга.

– Аааааааа! – вырвалось у меня.

– Дааааа! – вторила Джаконда, мчась рядом.

Мы смеялись, падали, поднимались, катились снова. Снег лип к волосам, перчатки промокли, но это было всё равно.

Сзади мелькнули силуэты парней — Тайлер пронёсся мимо с мастерством, от которого стало немного обидно.

– Профи, – фыркнула Джаконда.

Но потом, на краю поля зрения, я заметила Мэддокса. Он тоже спускался уверенно, спокойно, словно контролировал каждый сантиметр. Чёрная фигура на белом фоне. Его движение было безупречным, почти хищным, и почему-то именно это снова выбило из меня дыхание.

Я отвернулась, не желая смотреть.

– Эй! – крикнула Джаконда, – ты чего замедлилась?

– Всё нормально! – крикнула я в ответ, и снова оттолкнулась доской, набирая скорость.

Ветер бил по лицу, дыхание смешивалось со снегом, смех разрывал грудь.

Мы где-то час катались, пока ноги не начали гудеть от усталости, а пальцы под перчатками неемко неемко покалывало от холода. Солнце уже поднялось выше, снег блестел ослепительно, и даже воздух будто стал мягче, теплее. Джаконда, как обычно, смеялась, валялась в сугробах, снимала всё на телефон и визжала, когда кто-то из нас падал.

Когда мы наконец решили передохнуть, зашли в ресторан при курорте. Мы уселись за стол у окна, заказали суп, пасту и чай с лимоном.

Я только сейчас заметила, как приятно ломит мышцы, как тело налилось усталостью, но приятной. Мэддокса не было. Слава богу.

Я видела, как Дэймон пару раз оглядывался то ли проверяя, не придёт ли он, то ли просто по привычке. Но я старалась не думать о нём вообще. Хотя где-то глубоко внутри было ощущение странного облегчения, перемешанного с раздражением. Он же знал, что мы пошли обедать вместе. Значит, просто остался в номере. Ну и пусть.

Я достала телефон и, пока ребята обсуждали, куда поедем вечером, открыла переписку с Миссис Моникой. Там было сообщение:

«Всё отлично, Тея только что поела и уснула. А вот фото, как она проснулась утром ????»

Я нажала, и экран осветила мордашка моей малышки. Щёки, как персики, глаза огромные, а губы вытянуты в смешную гримасу, будто она кого-то собирается ругать.

Я не удержалась и рассмеялась.

– Почему смеёшься? – спросила Джаконда, потягивая сок через трубочку.

– На, смотри, – я повернула экран к ней.

Джак мгновенно растаяла, заулыбалась, прикрыв рот рукой.

– О боже, просто прелесть! Эти глаза! Посмотри, как она на тебя смотрит, как будто уже понимает всё!

Я почувствовала, как щёки сами собой потеплели. От нежности. От гордости. От тоски.

Тайлер наклонился через стол, глядя на экран.

– Вот же прелесть, – сказал он с улыбкой. – Когда же я увижу её вживую, а?

– Приходи в любое время, – подмигнула я, – увидишь.

– Серьёзно? – его глаза засветились. – Класс! Я не шучу, я реально хочу.

– Вот и приходи, – ответила я, и впервые за день почувствовала легкость.

Даже Дэймон улыбнулся, глядя на фото, но быстро отвёл взгляд. Я уловила этот короткий, почти незаметный момент.

Пока мы ели, снег за окном начал сыпать гуще.

После обеда мы немного посидели, потом Тайлер сказал:

– Может, ещё немного покатаемся? Солнце садится поздно, успеем пару спусков сделать.

– Я только за, – тут же подхватила Джак.

Он достал телефон и, небрежно листая экран, написал кому-то.

– Мэддоксу написал. Сказал, что идём кататься.

– И что он? – спросил Дэймон, не отрываясь от чашки кофе.

– Ответил: «Вы идите, я потом».

– Отлично, – пробормотала я, пряча улыбку в чашке. – Пусть «потом» будет никогда.

– О, – Джак усмехнулась. – Кто-то злится.

– Я не злюсь, – соврала я. – Просто… не хочу его видеть.

Мы допили чай, натянули шапки, перчатки, куртки, и снова вышли на улицу.

Холод ударил в лицо мгновенно, но на этот раз было даже приятно. Щёки покраснели, дыхание шло паром, снег искрился под ногами.

Пока мы шли к трассе, я чувствовала, как внутри снова поднимается это странное чувство: смесь свободы и ожидания.

– Готова к новым падениям, Уитли? – крикнула Джаконда, бегом направляясь к склону.

– Всегда! – засмеялась я и побежала за ней, чувствуя, как снег хрустит под ногами.

На секунду я снова оглянулась просто чтобы убедиться, что Мэддокса нигде нет. И правда, его не было.

И почему-то от этого стало легче дышать.

***

Прошел, наверное, час, или может, чуть больше. Мы катались, как сумасшедшие: падали, смеялись, обкидывали друг друга снегом, снова вставали и скользилм вниз по склону, чувствуя, как ветер вырывает дыхание из груди. Солнце клонилось к закату, воздух стал гуще и прохладнее, а на горизонте небо уже окрашивалось в нежно-розовый цвет.

Я с трудом дышала от усталости, но останавливаться не хотелось. Дэймон всё время был рядом. Подсказывал, ловил меня за руку, когда я теряла равновесие, смеялся, когда я в очередной раз падала в снег.

Мы остановились у подножия склона, где стояли лавки, и сели, скинув шлемы и перчатки. Снег блестел вокруг, солнце мягко било в глаза, и я, щурясь, смотрела на белую равнину, чувствуя, как лёгкий пар вырывается изо рта с каждым выдохом.

– Неплохо для новичков, да? – усмехнулся Дэймон, смахивая снежинки с куртки.

– Для тех, кто падал каждые три минуты — вообще отлично, – рассмеялась я, чувствуя, как по щекам стекают капли растаявшего снега.

Он тоже засмеялся, и на секунду между нами повисло приятное, тихое молчание. Мы просто сидели, слушая, как где-то вдали шумят лыжи и крики других катающихся.

Потом он посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но не решался. Его взгляд был мягким, почти бережным. И вдруг он медленно потянулся ближе.

Моё сердце будто сбилось с ритма.

Он наклонился, на лице застыла неуверенность, дыхание его стало чуть прерывистым, и расстояние между нами сокращалось. Всего несколько миллиметров…

Я чувствовала, как к горлу подступает горячая волна. Не от страсти, а от паники. И прежде чем его губы успели коснуться моих, я резко отвернулась.

Тишина.

Я почувствовала, как его дыхание едва задело мою щеку, потом исчезло. Он замер на мгновение, а затем отстранился.

– Прости, – выдохнула я, чувствуя, как горло сжимается. – Я… не хотела, чтобы…

– Всё нормально, – перебил он тихо. В голосе не было злости, только лёгкая разочарование. – Это я виноват. Не должен был торопить.

Я посмотрела на него - его взгляд был теперь опущен, губы сжаты в тонкую линию. Он выглядел… разочарованным.

– Прости, – повторила я, тише.

– Не извиняйся, Ария. Правда. – Он встал, поправил перчатки, отряхнул снег с колен. – Уже холодеет. Может, вернёмся в отель?

Я кивнула, но слова застряли. Он уже был другим отстранённым, сдержанным, будто между нами поставили невидимую стену.

– Я, пожалуй, ещё немного покатаюсь, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко. – Буквально пару раз и тоже вернусь.

Он посмотрел на небо.

– Через час уже начнёт темнеть. Где-то к трём, – сказал он спокойно.

– Да, конечно, – ответила я. – Немного и обратно.

Он кивнул.

– Ладно. Увидимся позже.

И просто ушёл. Без оглядки.

Я осталась сидеть, глядя ему вслед. В груди неприятно заныло. Что-то кольнуло, будто я сделала что-то неправильное.

Я поднялась, отряхнула перчатки и снова встала на доску. Ветер ударил в лицо, заставив глаза защипать, и я оттолкнулась, скользя вниз по склону.

Но удовольствие куда-то исчезло.

Каталась механически, без прежнего смеха. В голове гудели мысли, как старый двигатель. Почему я так отреагировала? Почему отвернулась? Это же всего лишь поцелуй. Ничего страшного. Ничего обязательного. Он мне нравится. Он добрый, внимательный, настоящий. Так почему я…?

Я стиснула зубы, чувствуя, как грудь сжимает злость на себя.

Когда это сделал Мэддокс, я ведь не отвернулась. Наоборот. Я едва не потеряла рассудок. Я тогда даже не думала. Просто… утонула в этом. В нём.

А сейчас… почему я не смогла?Почему тело замерло, будто предало меня?

Сердце билось быстро, будто от бега, а горло будто сжимал ком.

– Какая же я жалкая, – прошептала я себе под нос, и ветер унес мои слова.

Снег под доской скрипел, солнце садилось, и всё вокруг окрасилось в оранжево-розовые тона. А я каталась, как будто убегала от самой себя.

Я ехала вниз уже почти на автопилоте. Снег хрустел под доской, ветер жёг лицо, а холод забирался под воротник, но я не замечала, а просто скользила, будто стараясь стереть всё, что происходило в голове. Всё: этот неловкий момент с Дэймоном, ощущение вины, злость на себя, воспоминания о Мэддоксе, которые не отпускали, как заноза под кожей.

Я не смотрела по сторонам, а просто ехала. Лес вокруг становился всё плотнее, тени длиннее. И только когда шум людей стих, я поняла, что слишком далеко.

Я замедлилась и остановилась. Сердце всё ещё билось часто от скорости, адреналина, а теперь и от непонятного беспокойства.

Я подняла взгляд. Никаких людей. Ни голосов. Только тишина. Густая, вязкая.

Передо мной только ряды елей, покрытые снегом, ветви которых свисали, словно тянулись вниз. Вокруг белая бездна и холодный воздух, режущий щёки.

– Чёрт… – выдохнула я, обернувшись.

Позади тоже никого. Ни следов, ни движения. Только мои следы на снегу, уходящие вверх по склону.

Я попыталась вспомнить, в какую сторону спускалась. Но всё вокруг казалось одинаковым. Одно дерево как другое. Всё сливалось в сплошную бело-серую массу.

– Отлично, Ария, просто гениально… – прошептала я сквозь зубы. – Потеряться в чёртовом лесу на закате.

Я сняла перчатку и вытащила телефон из внутреннего кармана.

На экране ноль делений. Нет сети.

– Ну конечно… почему бы и нет, – сорвалось с губ, и голос мой прозвучал слишком громко в этой мёртвой тишине.

Я повернулась на месте, всматриваясь в темнеющий лес, надеясь увидеть хоть какую-то тропу, хоть след. Но снег уже начал подмерзать, и всё будто стерлось.

Холодный ветер прошелестел между деревьями. И от этого звука у меня побежали мурашки по спине.

Я сделала пару шагов вперёд.

Потом назад. Попробовала наугад выбрать направление, но ничего. Всё одинаковое. Всё чужое.

Я почувствовала, как паника подкрадывается, как дыхание становится короче.

– Эй! – крикнула я. – Кто-нибудь?!

Эхо отозвалось глухо.

– Эй!.. – снова крикнула, громче, но звук утонул между деревьев.

Тишина. Только лёгкое потрескивание ветра и хруст снега под моими ботинками.

– Боже… – я прижала руки к лицу, чувствуя, как пальцы уже немеют от холода. – Только не это…

Я снова достала телефон, провела пальцем по экрану. Ноль. Даже экстренного вызова нет.

Паника начала вырываться наружу. Сердце стучало, дыхание стало прерывистым.

Я обернулась. Каждое дерево, каждая тень будто наблюдает.

И чем больше я вглядывалась в темноту между стволами, тем отчётливее казалось, что там кто-то есть. Что-то движется.

– Хватит, – выдохнула я, чувствуя, как дрожат руки. – Просто успокойся, Ария. Успокойся.

Я прижала ладонь к груди, пытаясь выровнять дыхание, но холод будто пробирался под кожу.

Солнце почти село. Становилось действительно темно. Лес будто сомкнулся вокруг, и я почувствовала себя крошечной, беспомощной.

Я снова закричала изо всех сил:

– ЭЙ! ПОМОГИТЕ!

Мой голос сорвался, дрогнул, отдался эхом и растворился где-то вдали. Ответа не было.

Я сделала пару шагов назад, споткнулась о корень и чуть не упала.

– Чёрт… – выругалась, чувствуя, как сердце колотится в груди, будто пытается вырваться.

И вдруг за спиной послышался хруст. Резкий, отчётливый.

Я замерла. Обернулась. Только темнота и деревья.

– Кто здесь?.. – голос сорвался на шёпот.

Снова хруст. Ближе.

Снег с ветки упал прямо передо мной, и я, от неожиданности, отшатнулась.

– Пожалуйста… – прошептала я, не понимая, обращаюсь ли я к себе или к тому, кто, возможно, там.

Я сжала в руках телефон, будто он мог защитить. И вдруг из-за деревьев, из темноты, будто из самого воздуха, вынырнула фигура. Чёрная, высокая, широкоплечая.

Я едва не вскрикнула, инстинктивно отступив назад, но ботинок скользнул, и я чуть не упала. А потом - узнала его.

Свет фонаря, отражённый от снега, выхватил знакомые черты лица. Тот же взгляд. Те же глаза, в которых тьма казалась живой.

Мэддокс.

Он стоял всего в нескольких шагах. Молча. Дышал тяжело, пар вырывался из его рта в холодный воздух.

Я застыла, не веря. Сердце замерло, будто перестало биться. И в тот миг я не поняла, чего во мне больше: страха… или облегчения.

Глава-30. В ловушке ночи.

«Ария»

– Мэддокс? – вырвалось у меня раньше, чем я поняла, что открыла рот. – Что ты… ты следишь за мной?

Он стоял в трёх шагах, темнеющий силуэт среди стволов, будто вырос прямо из холодной хвойной тени. Снег вокруг поглощал звук, делая лес ещё более глухим, и его присутствие ударило в меня резким, колющим облегчением, от которого хотелось одновременно расплакаться и заорать.

– Тебя сейчас это волнует? – медленно спросил он, приподняв бровь.

Я прикусила губу и замолчала.

Как бы сильно я ни ненавидела его, как бы сильно ни убеждала себя, что мне плевать, - сейчас я была

рада

, что он здесь.

С этим холодом, с этим вязким страхом, который подбирался ко мне, пока я шла всё дальше и дальше в лес, оставаясь один на один со своими мыслями… я просто не могла быть одна.

– Уже начинает темнеть, – сказал он, сдвинув подбородок в сторону ускользающих сумерек. – Но ты решила, что это идеальное время, чтобы кататься дальше?

Я сглотнула, чувствуя, как мои пальцы всё сильнее вжимаются в ремни сноуборда. Его голос, низкий, уверенный, раздражённый, и почему-то раздирал меня изнутри.

Он прав. Я должна была возвращаться в отель с Дэймоном, а не… не убегать от собственных мыслей, пока не заблужусь.

– Или это из-за Дэймона? – спросил он с тихим, ледяным вызовом.

Мои глаза расширились.

Он… видел?

– Я видел, как ты отвернулась, когда он пытался тебя поцеловать, – сказал он так просто, будто сообщал прогноз погоды.

Меня скрутило внутри, будто кто-то провёл ногтем по внутренней поверхности ребер.

– Пошёл нахрен, ублюдок, – прошипела я. – Не твоё дело.

Секунда, и он резко бросил сноуборд на снег. Глухой удар разнёсся вокруг, будто ружейный выстрел. И он начал идти ко мне. Медленно. Ровно. Не отводя взгляда.

– Не подходи, – сказала я и инстинктивно шагнула назад.

Он не остановился. Его шаги были размеренными, уверенными, как будто он не шёл, а закрывал за мной все возможные пути.

Я продолжала отступать, пока холодная кора не упёрлась в спину.

У меня появилась жалкая, паническая мысль сбежать вбок, но он уже стоял так близко, что я чувствовала, как воздух между нами становится горячим, почти ощутимым.

И вдруг его руки перехватили меня за талию, резко, но не грубо, просто

владея

пространством вокруг меня так, что я не могла ни вдохнуть нормально, ни отступить. Мой сноуборд выскользнул из пальцев и упал в снег. Я вздрогнула, ненавидя, что это произошло так заметно.

– Прекрати… – выдохнула я, но голос сорвался, звучал почти жалко, почти шёпотом.

Он наклонился ближе. Настолько, что я почувствовала, как его дыхание скользит по моей щеке, касается губ, обжигает.

Моё тело будто онемело. Грудь бешено вздымалась, а ладони упёрлись в его грудь как попытка оттолкнуть, которая выглядела как дрожащее прикосновение.

Я закрыла глаза слишком резко, когда его губы оказались в миллиметре от моих. Я почти слышала биение его сердца.

Чувствовала тепло его тела. И не могла понять, что сильнее: страх… или что-то другое, такое же пугающее.

Но поцелуя не случилось. Он остановился. А потом отстранился на полшага.

Я распахнула глаза. Горло сжало так, что я с трудом вдохнула. Только сейчас поняла, насколько сильно дышала.

Какого чёрта, Ария? Ты только что… что?

Ты позволила? Ты не оттолкнула? Ты… замерла, как полная идиотка?

Мне захотелось удариться затылком о дерево. Сильнее. До отключки.

Он отвёл взгляд и хрипло выдохнул:

– Идём. Надо найти обратный путь.

Я кивнула. Молча. Потому что если бы я открыла рот, то либо выкрикнула бы что-то истеричное, либо задохнулась.

Он наклонился, поднял мой сноуборд как будто это было его дело и протянул мне так спокойно, будто между нами секунду назад не было того странного, горячего, тянущего момента.

Но моё тело всё ещё дрожало. И я ненавидела его за это. И себя - больше.

Мы пошли молча, будто любое слово могло снова вернуть тот миг, когда я прижалась спиной к дереву, а его дыхание касалось моих губ. Тишина леса была такой плотной, что казалось она давит на плечи.

Только звук наших шагов резал воздух: мягкий, глухой хруст снега под ботинками.

Мэддокс шёл впереди, освещая путь фонариком телефона. Свет был слабый, желтоватый, гулял между стволов, но он двигался спокойно. Уверенно. Даже слишком уверенно для человека, который, сейчас заблудился в глухом лесу.

Но я была слишком занята своими собственными нервами, чтобы тогда это понять. Мне казалось, что холод постепенно протекает под кожу, словно ледяная вода. Каждые несколько шагов я сильнее прижимала руки к себе, пытаясь сохранить хоть немного тепла, но от этого пальцы только ныли. Воздух становился всё более острым, кусал щёки, вырывал из лёгких куски горячего дыхания.

– Не отставай, – бросил Мэддокс негромко.

Его голос был таким… ровным.

Спокойным. Будто мы не в тёмном чёртовом лесу. Будто это просто вечерняя прогулка по городскому парку. Даже когда он говорил тон не дрогнул. Ни раздражения, ни тревоги, ни волнения.

Этот контраст между его спокойствием и моим паническим, лихорадочным состоянием делал всё ещё хуже.

Как будто я одна чувствовала, что происходит.

– Я… не отстаю, – выдохнула я, хотя уже почти задыхалась.

Он слегка повернул голову, кивнул и снова направил свет вперёд.

Шёл широкими, уверенными шагами, без колебаний, будто дорога перед ним была освещена не слабым фонариком телефона, а целой сетью прожекторов.

Я пыталась идти так же, но ноги дрожали от холода.

Темнота сгущалась вокруг так быстро, будто кто-то приближал к нам с двух сторон чёрный занавес. Деревья сливались в одну массу. Ветки над головой гнулись, покачивались, издавая низкий скрип, от которого у меня по спине бегали мурашки.

И вдруг резкий, сухой хруст снега где-то сбоку.

Я резко вздрогнула и остановилась, сердце рванулось в горло. В темноте звук казался намного громче, чем он должен был быть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Мэддокс… – выдохнула я, чувствуя, как паника снова расползается по груди.

Он обернулся почти мгновенно.

Два шага и он оказался рядом, настолько близко, что мне пришлось поднять голову, чтобы его увидеть.

И внезапно, без предупреждения, он притянул меня к себе, крепко, уверенно, как будто это было… естественно. Его руки обхватили меня за предплечья, горячие пальцы сомкнулись на моих озябших руках.

Температура его ладоней будто огонь. И я не была готова к этому.

– Успокойся. – тихо сказал он, наклоняясь чуть ближе. – Это всего лишь белка.

Белка. Звук, который чуть не выбил из меня душу, был… белкой.

Я выдохнула резко, рвано, словно только сейчас вспомнила, что можно дышать.

Но Мэддокс не отпустил. Его руки всё ещё держали мои. Пальцы чуть сжимали. Крепко, но странно осторожно. Слишком нежно. Слишком… не по нему.

Я подняла взгляд, пытаясь понять, что происходит. Его лицо было близко, настолько, что я видела слабый отблеск фонарика в его глазах. Он дышал ровно, без тени волнения, будто хруст снега был для него привычным фоновым шумом. А его прикосновения…

Было ощущение, что вместе с темнотой леса он стал каким-то другим.

Не тем Мэддоксом, который обычно либо давит, либо ранит, либо ломает.

А чем-то… теплее?

И именно это пугало.

Моё сердце стучало так громко, что я боялась, он услышит.

Стучало быстро, хрипло, сбито. Так реагирует тело, когда оно не понимает, что происходит. Когда рядом тот, кто должен быть угрозой… но сейчас делает что-то противоположное.

– Ты… – начала я, но голос задрожал.

Он слегка наклонил голову.

– Замёрзла?

Тон спокойный и ровный. Без той резкости, к которой я привыкла.

– Я… да, – призналась я почти шёпотом.

Он отпустил мои руки, но не полностью. Только сместил их, чтобы согреть ладонями мои пальцы.

Большими руками накрыл мои маленькие замёрзшие пальцы, будто защищая их от ветра.

Остывшее тело вздрогнуло. От тепла. От неожиданности. От того, что это был

он

.

Я смотрела на его пальцы, на то, как они держат меня. Уверенно, но мягко и думала, что это чуждо. Неестественно. Будто кто-то подменил Мэддокса на другого человека. Более… внимательного? Сдержанного? Спокойного, как будто он знает, что всё под контролем.

Моё сердце ускорилось ещё сильнее.

– Пойдём дальше. – его голос стал чуть тише. – Мы близко.

Близко. Хотя вокруг была только тьма.

Он снова пошёл вперёд, и я поспешила за ним, чувствуя, как его тепло ещё держится на моих пальцах.

Шли долго, и лес темнел всё сильнее. Тишина становилась тяжелее. Каждый шаг давался труднее.

И когда я уже почти перестала различать, куда мы идём…

когда казалось, что тьма стала стеной…

Мэддокс поднял руку с телефоном и сказал коротко:

– Смотри.

Я подняла взгляд, и увидела силуэт деревянных стен. Маленький, обветшалый домик среди деревьев. Низкое крыльцо. Тёмное, замёрзшее окно. Наша единственная надежда на спасение.

Мы подошли к двери. Я дрожала от холода, и от страха. От того, как странно ведёт себя Мэддокс.

Он постучал. Громко.

Тишина.

Ещё раз, но только сильнее. Дерево глухо отозвалось.

– Есть кто-нибудь?! – крикнула я, голос сорвался.

Но никто не ответил. Ни шороха.

Лишь ветер. И тёмная пустота леса позади.

И мы перед закрытой дверью забытого домика.

– Тут никого нет,– Я слышыла собственный голос дрожащим, будто холод уже входит под кожу, обволакивает кости, сжимает грудь. – Как вернемся обратно?

Мэддокс стоит чуть впереди, тёмная фигура на фоне ещё более тёмного леса, и его спокойствие ранит сильнее ветра. Он поворачивает голову, бросает на меня быстрый взгляд, будто оценивает не вопрос, а моё состояние.

– Сейчас никак, – говорит он просто, без раздражения, без сомнений.

Тишина после его слов кажется ещё плотнее, чем темнота вокруг.

– Как… никак? – у меня срывается дыхание. – Нам нужно вернуться. Сейчас.

Он чуть дергает плечом, будто этот порыв для него очевидно невозможный.

– Мы поначуем здесь.

Меня будто ударило.

– Нет. Ты что, издеваешься? Мы… мы должны…

Он резко, почти незаметно, стискивает зубы. Поворачивается полностью, смотрит на меня сверху вниз так долго, что я ощущаю, как внутри начинает подниматься прежний страх, тот, который он всегда умел вызывать.

– Так спешишь к Дэймону? – бросает он низко, почти спокойно, но в этой спокойности что-то едкое, выжигающее.

Я чувствую, как будто во мне что–то обрывается. Он всегда… всегда добавляет его. Всегда.

И специально отвечаю:

– Да!

Это звучит слишком резко. Слишком честно. И слишком ложно одновременно.

Голубые глаза Мэддокса потемнело, будто в них тушат свет. Он молчит так долго, что я думаю, что этот момент разорвёт нас обоих.

Но он лишь выдыхает ровно, спокойно, почти устало.

– Уже темно, – произносит он так, будто не слышал моего «да». – Мы не сможем сейчас найти дорогу в отель. От холода мы умрём, не добравшись.

Он говорил будто наполовину в шутку, но его голос был слишком серьёзен. И… он прав.

Я это знаю. Тело дрожит уже не только от ветра, губы немеют. Я едва чувствую пальцы.

Он обводит взглядом домик, будто оценивает конструкцию, в котором ли месте лучше ударить.

– Как мы зайдём внутрь? – вырывается у меня. – Мэддокс, это чужой дом. Это…

Но закончить я не успеваю.

Он делает один шаг вперёд, поднимает ногу и резко, мощно ломает дверь ударом. Дерево хрустит так, что у меня сердце срывается вниз. Дверь поддаётся сразу, будто даже сама не хотела сопротивляться.

– Так, – коротко бросает он. – Заходим.

И шагает первым внутрь.

Я стою секунду, словно не верю, что всё это происходит на самом деле, а потом, дрожа, следую за ним.

Внутри… тепло не становится, но страх отступает.

Дом выглядит неожиданно уютно, будто сюда приезжают не просто переночевать, а жить несколько дней.

Тёмный деревянный пол. Низкая кровать с плотным одеялом. Каменный маленький камин в углу. Небольшая душевая кабина за перегородкой. Полки, несколько ящиков, охотничьи крюки на стене, аккуратно развешанные.

Запах дерева. Сухого, чуть смолистого. Чужой жизни, которая здесь проходит только иногда.

Это охотничий домик. И хозяев сегодня точно нет. Я чувствую, как по спине пробегает холодная дрожь. Теперь уже не от ветра.

Потому что внутри этого маленького пространства только он. И я. И нам некуда деться друг от друга.

Я сглатываю, чувствуя, как сухо становится во рту.

Он закрывает сломанную дверь как будто ничего не произошло, будто так и надо, будто это обычный вечер в обычном месте.

И я понимаю: мы действительно останемся здесь вдвоём.

И мне от этого становится не просто холодно. Страшно. Слишком страшно.

Я стою посреди домика и дрожу так сильно, что кажется, будто зубы вот-вот начнут стучать. Холод въелся под кожу, под щёки, под ногти, в самую глубину костей. Я пытаюсь сделать глубокий вдох, но каждый кажется колючим, будто воздух режет лёгкие изнутри.

Он ходит по комнате медленно, уверенно… спокойно. Будто мы не в жопе мира. Будто мы не застряли в лесу.

И от этого спокойствия меня начинает трясти ещё сильнее не только от холода. Ненависть поднимается изнутри, густая, горячая, почти обжигающая. Как же я его ненавижу. Каждый его шаг. Каждый его взгляд, будто он знает что-то, чего не знаю я.

Он идёт к камину, даже плечами не дрогнув от морозного воздуха, вползшего внутрь вместе с нами.

Я сжимаю пальцы в кулаки, пытаясь хотя бы ими согреться, но они такие онемевшие, что я едва чувствую собственную кожу.

Щелчок зажигалки режет тишину.

Пламя вспыхивает в его руке, отражаясь в его глазах.

Меня передёргивает так резко, что я почти теряю равновесие.

– У тебя есть… зажигалка? – спрашиваю, даже не понимая, почему вылетело такое глупое.

– Я же курю, – отвечает он сухо. – Естественно.

Дура, Ария. Господи, ну конечно же он курит. Я видела, как он делает это сотни раз. Зачем спросила? Почему рядом с ним мозг перестаёт работать

Он поворачивается к огню, поджигает поленья. Пламя расползается по ним, будто ему приятно, что его разбудили. Треск наполняет домик. Свет становится мягче, теплее… почти уютным, если бы рядом не было

него

.

Я обнимаю себя сильнее, дрожа, пока ощущаю, как снова накатывают мерзкие, противные мурашки под кожей. Холод пробрался в грудь, в позвоночник, и даже огонь пока не может его вытянуть.

Он встаёт, делает несколько шагов ко мне. Я инстинктивно напрягаюсь, будто хищник приближается.

Так спокойно… Так уверенно… Так раздражающе невозмутимо.

– Раздевайся, – произносит он.

Без колебаний. Будто говорит о чём-то совершенно естественном.

Я моргаю. Слишком быстро.

– Зачем? – выдыхаю, уже заранее ненавидя ответ.

– Ты дрожишь так, будто вот-вот упадёшь. – Он говорит спокойно, даже чересчур. – Тебя нужно согреть.

Я сжимаю зубы, почти до боли.

– Я нормально… – начинаю, но голос предательски дрожит.

– Ария, – перебивает он так тихо, что я вздрагиваю. – Ты ледяная. Полностью.

Он делает шаг ближе. Так близко, что я чувствую исходящее от него тепло - раздражающее, почти неприятное, потому что моё тело реагирует быстрее, чем я успеваю его ненавидеть.

– Согрею своим телом, – произносит он так буднично, будто предлагает плед.

На секунду я будто перестаю дышать.

Глава-31. Сломанная воля.

«Ария»

– Не буду я раздеваться! Ещё и лечь с тобой в одну кровать?! – взорвалась я, голос сорвался на злость, на страх, на отчаяние от холода, который уже пробирал до костей.

– Если не сделаешь — заболеешь, – спокойно бросил он, будто речь шла о чём-то бытовом, а не о том, что я должна остаться почти голой рядом с человеком, которого ненавижу больше всего… и которого боюсь сильнее всего.

Я резко замолчала.

Чёрт.

Он прав.

Я вся дрожала, пальцы онемели, зубы стучали так, что я едва могла сомкнуть челюсть. Холод был не просто неприятным - он был опасным. Таким, от которого потом валяешься пластом неделю. А я не могу заболеть. Не могу рисковать тем, что не смогу подойти к Тее. Внутри всё скрипело от сопротивления. Но здравый смысл давил сильнее.

– Ладно, – выдохнула я сквозь зубы. – Но отвернись. И не…

даже не думай

смотреть.

Он скосил глаза, уголок губ дернулся почти в ухмылке, почти напоминание о том, что он уже видел гораздо больше. И это воспоминание вспыхнуло во мне, как уголь, который я пытаюсь погасить годами.

Но он всё же отвернулся. Неохотно. Медленно. Будто делал одолжение.

Я начала стягивать с себя комбинезон. Тяжёлый, влажный, ледяной. Он прилипал к коже так, что казалось, будто сдираю слой за слоем. Холод жалил кожу, пока я освобождалась от каждой детали одежды, пока оставалась только в белье. Минимальной преграде между мной и промёрзшим до камня воздухом.

Домик нагревался медленно. Невероятно медленно.

Я украдкой посмотрела на Мэддокса. Он уже стоял в одних боксёрах. И на мгновение дыхание у меня пропало.

Он… изменился. Стал ещё шире, ещё крепче, и резче как будто в нём ни грамма слабости не осталось. Только хищная сила, собранная в каждом движении, в каждом резком сокращении мышц.

Тело, от которого у любой женщины сорвёт голову.

Тело, которое когда-то ломало мою волю.

Я сглотнула. Ненавидя себя за то, что реагирую.

– Ты всё? – спросил он хрипло, будто голос стал ниже.

– Нет! – резко. – Пока не скажу — не смотри.

И он к моему удивлению послушался.

Я почти

вскочила

в кровать. Одеяло было холодным, но хоть какая-то защита. Я укуталась до подбородка, надеясь, что дрожь прекратится… но она только усилилась.

– Теперь можно, – прошептала я.

Он повернулся. И его взгляд…

Глубокий, темнее обычного, цепкий, как у зверя, который уже прижал добычу к земле и не спешит отпускать.

Он шагнул к кровати. Я резко отвернулась на бок, будто попытка не видеть его могла отменить реальность.

Одеяло чуть приподнялось, холод вцепился в кожу, и тут же сменился теплом его тела.

Он лёг. Тяжело, уверенно.

И я успела вдохнуть только один раз.

Потому что через секунду он резко, без предупреждения, притянул меня к себе.

Я вскрикнула, сердце сорвалось, тело выгнулось. Но его рука легла мне на живот, удерживая, прижимая. Тесно. Тепло. Неотвратимо.

– Что ты творишь?! – прохрипела я, испуганно пытаясь высвободиться.

Но это было бессмысленно. Он не двинулся. Даже не напрягся. Держал, как будто это не требовало усилий.

– Тише, – только и сказал он, и звук его голоса разрезал воздух.

Он придвинул меня ещё ближе. Так близко, что между нами не осталось ни миллиметра.

Его дыхание касалось моей шеи.

Ладонь на моём животе стала горячей. Слишком горячей.

А его член… огромное, обжигающее… вдавливалось в меня в попу.

Сердце забилось так громко, что я слышала его в висках.

Грудь поднялась. Вдох сорвался.

Я ненавидела это. Ненавидела то, что он может вот так одним движением выключить всё моё сопротивление и превратить его в дрожь.

Но я не могла вырваться. Не могла даже лгать себе, что не чувствую его.

Он держал меня так, словно боялся выпустить. И это пугало сильнее всего.

Я лежала неподвижно, будто любое движение могло спровоцировать лавину. Боялась даже вдохнуть глубже, потому что его грудь упиралась в мою спину, и каждый мой вдох отзывался тихой вибрацией в его теле.

Хотелось оттолкнуть его к чёртовой матери. Вскочить, закричать, ударить. Но стоило мне только

подумать

об этом, как мерзкая истина пробила меня изнутри:

моё тело начинало согреваться.

Слишком быстро. Слишком сильно. Не так, как от костра - а иначе. Так, как согревало только одно прикосновение в моей жизни.

Его лицо склонилось к моим волосам. Я ощутила его вдох. Горячий, глубокий, слишком близкий.

Он словно втягивал запах моей кожи, будто пытался убедиться, что я настоящая.

Моё тело вспыхнуло.

Сердце сорвалось куда-то в горло. Я хотела ненавидеть его за это. Но вместо ненависти по позвоночнику скользило болезненное тепло.

– Зачем ты это делаешь? – прошипела я, не узнавая собственного голоса. – Зачем вообще прилетел сюда вместе с нами?

Слова дрожали от холода или от чего-то хуже, я не знала.

Но я действительно ничего не понимала. Он ненавидит меня, он уничтожил меня, он разрушил мою жизнь… зачем ему быть здесь?

– Ты всё ещё не понимаешь? – его голос опустился ниже, стал тёмным, хриплым.

– Чего же? – зло бросила я.

Господи, как же я устала пытаться разобрать, что у него в голове. У чудовищ не бывает чувств.

Он молчал секунду. Две.

И мне показалось, что он слышит, как бьётся моё сердце.

Потом он сказал:

– Я здесь только из-за тебя.

Меня передёрнуло. Внутри всё сжалось, как от удара.

– Смешно, – едко бросила я, пытаясь скрыть тот ужас, который вдруг поднялся из глубины груди.

– Я серьёзен, Ария.

Он говорил тихо, уверенно, как будто каждое слово признание, которое он уже не может удержать.

– Ты мне под кожу залезла.

Я застыла полностью. Просто слышала его дыхание, его голос, его слова, которые, если бы он сказал их год назад, я бы умерла от счастья. А теперь они резали, как ножом.

– Я не должен был так поступать с тобой год назад, – продолжил он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я резко сжала ладони в кулаки.

Так сильно, что ногти впились в кожу.

– Но поступил, – вырвалось у меня.

Глухо, горько, как плевок в его сторону.

– Я блять жалею об этом как никогда, – выдохнул он.

Эти слова карами врезались в голову, но я не позволила им проникнуть глубже. Я не позволю ему снова сломать меня.

– Прекрати. Замолчи. Мне плевать, – рявкнула я.

Хотя это была ложь. Самая болезненная ложь.

– Знаю, что я поступил непростительно, – сказал он тихо. – Я и сам себя не могу простить. Но я жалею об этом каждый чёртов день.

Я хотела развернуться и ударить его. Разбить его лицо, чтобы он почувствовал хоть крупицу той боли, которую заставил меня пережить.

– Я сказала - мне плевать, – прошипела я, сдерживая рыдание, которое внезапно подступило к горлу.

И вдруг…

Одеяло чуть съехало вниз. Его пальцы коснулись моей кожи, а затем его губы опустились на моё плечо.

Первый поцелуй - тёплый, медленный, уверенный прошёл по коже, как огонь. Я ахнула. Воздух сорвался из лёгких.

Я ненавидела то, что он делает. Ненавидела то, что

чувствую

.

Но его губы, его дыхание, его рука на моей талии, всё это ломало сопротивление внутри меня, как спички.

Он сжал мою талию сильнее, будто хотел удержать, будто боялся, что я исчезну.

Я зажмурилась. Я не видела его лица и не хотела видеть. Я не хотела видеть глаза, в которых легко утонуть. Не хотела снова чувствовать то, что убивало меня год назад.

Хочу его оттолкнуть. Хочу кричать, бить, царапать.

Но проклятое тело предало меня.

Оно разгорается под каждым его прикосновением, под каждым поцелуем.

И я лежу, сжимая зубы, пытаясь не дать себе вздохнуть громче…

…пока он продолжает жечь мою кожу своим ртом,

словно не собирается останавливаться.

–Прекрати… – прошептала я, хотя глубоко внутри уже всё стремительно таяло, как будто кто-то поднес раскалённый металл к моему собственному телу.

Проклятье. Отсутствие секса, накопленное напряжение, злость, разбитость - всё это смешалось в один гул, один пульс, грохочущий где-то под кожей.

Но он будто не услышал. Или сделал вид, что не слышит.

Его дыхание теперь коснулось моей шеи – горячее, прерывистое, слишком близкое, слишком знакомое. А затем губы. Сначала едва-едва. Но этого хватило, чтобы меня перехватило.

–Ты ведь не любишь Дэймона, – сказал он сквозь этот мягкий, почти ленивый поцелуй, который плавно скользнул ближе к ключице. – Если бы любила, не оттолкнула бы его.

Словно кипяток плеснули внутрь.

Злость поднялась сразу, резко, как удар током.

–Ты эксперт? – процедила я, пальцами пытаясь отцепить его руки от себя.

Смешно. Как будто я могла. Он держал меня так, будто я была чем-то, что он давно решил не отпускать.

Мои попытки вырваться выглядели жалкими даже для меня самой.

–Даже дураку это видно, – ответил он, и я почувствовала, как его губы чуть скользнули выше, к виску, будто он ненароком проверяет, как глубоко может зайти.

–Всё… отпусти… – прошептала я, чувствуя, что голос дрожит.

Не от страха.

От этой злой, тянущей, выматывающей близости, от которой я ненавидела себя.

–Не могу, – хрипло произнёс он. – До одури хочу тебя.

У меня сорвался короткий, злой смешок.

–А я тебя нет, сукин ты сын, – прошептала я резче, чем собиралась.

Ложь. Такой вонючей, дерущей горло ложью она была, что я сама ощущала, как под кожей всё пульсирует предательски, мерзко, неправильно.

Он тихо усмехнулся. Так, будто я его забавляла. Или бесила. Или и то, и другое сразу.

–Врёшь, – сказал он тихо, уверенно, как факт.

–Нет. Не вру! – выплюнула я, пытаясь снова вывернуться. – Ты мне противен.

–Если бы это было так, ты бы так не дрожала, – выдохнул он почти мне в ухо, и в тот же миг его руки опустились к моей попе, сжали её резко. Слишком резко.

Я вздрогнула, словно он ударил по нерву. Он почувствовал это. Конечно почувствовал.

И именно в этот момент он перевернул меня на спину, так быстро, что я даже вдохнуть толком не успела, и сам оказался над мной, накрывая собой, давя своей близостью, своим телом, своим весом, этой проклятой теплотой, от которой я сгорала.

Я задыхалась.

От его взгляда сверху – тёмного, жадного, будто он впервые не скрывал, насколько давно и насколько сильно его тянет.

От того, как он держал меня ладонями, пальцами, руками, своими проклятыми, горячими руками, от которых ломало самообладание.

От того, что он не отвёл взгляд ни на секунду. Моё дыхание сбилось. Частое, рваное, слишком предательское.

Он наклонился медленно, будто намеренно мучая меня каждым сантиметром.

–Скажи мне в глаза, – произнёс он тихо, не отрываясь от моего лица. – Что я тебе противен.

Я открыла рот, чтобы бросить ему что-нибудь ядовитое. Но его ладонь скользнула по моей талии, вверх, чуть выше… и перехватила дыхание.

Моё тело дернулось само.

Его глаза вспыхнули.

Словно он получил ответ от моего тела раньше, чем от меня.

–Так я и думал, – прошептал он, уголками губ чуть трогая мою щеку. – Ты врёшь хуже всех на свете.

Мой пульс грохотал уже не в висках, а по всему телу, горячими, резкими толчками.

Я ненавидела его за это. Ненавидела себя ещё сильнее.

–Уйди… – едва смогла выдавить я.

–Поздно, Ария, – сказал он тихо, почти ласково, но с таким напряжением, что мне стало тяжело дышать. – Слишком поздно.

Он провёл носом по моей скуле, медленно, будто смаковал каждую реакцию.

А мои пальцы, несмотря на всё, вцепились в простыню, дрожа.

Я чувствовала каждое его движение предательски остро.

Каждый его выдох будто прожигал кожу. Каждая секунда рядом с ним разрывала меня пополам – между тем, что я должна чувствовать, и тем, что действительно чувствовала.

Он смотрел на меня сверху всего секунду - короткую, как вспышка, а затем бросился вперёд, будто сорвался с цепи.

Его губы накрыли мои резко, жадно, будто он был голоден слишком долго и сейчас наконец позволил себе то, что удерживал месяцами.

Поцелуй был глубоким, рвущим, требовательным. Таким, что мои мысли разлетелись, как стекло под молотком.

Я дернулась, пытаясь оттолкнуть его ладонями в грудь. Слабо, отчаянно, почти жалобно.

Он лишь сильнее прижал меня к себе, будто боялся, что если отпустит хоть на миг - я исчезну.

Я чувствовала, как бешено колотится его сердце. Его дыхание, горячее, неровное, бьющее мне в щёку. Его пальцы на моей талии, чуть дрожащие от напряжения. И всё это только сильнее ломало мой собственный контроль.

– Пусти… – попыталась выдохнуть я сквозь его губы, но получилось слишком тихо, почти беззвучно, будто сама себе не верила.

Он не остановился. Не дал мне ни одного холодного вдоха, ни одного шанса собрать мысли. Его поцелуй стал ещё глубже, настойчивее, прожигая изнутри, как огонь, который я год пыталась подавить.

Моя грудь тяжело вздымалась, дыхание сбилось до почти болезненной частоты. Я чувствовала, как дрожат колени, хотя мы лежали. Чувствовала, как поднимается волной та самая предательская, жуткая, бешеная ломка, которую я так ненавидела в себе.

Он держал меня как-то слишком правильно. Слишком хорошо зная мои слабые места. Ладони смещались на талии, на рёбра, будто он читал меня кончиками пальцев. И каждая молекула моего тела реагировала быстрее, чем мозг успевал кричать «нет».

Но я всё ещё пыталась. Хотя бы на вид.

Пальцы вцепились в его плечи, пытаясь оттолкнуть. Но вместо того чтобы освободиться, я лишь впечатывалась в него ещё сильнее, будто ругая не его, а собственную слабость.

Он почувствовал, что я сдаю позиции. Что сопротивление уже больше похоже на судорогу, чем на настоящую борьбу.

И поцелуй стал другой. Не мягче, но глубже, тяжёлым, затягивающим, как будто он пытался вытянуть из меня всё, что оставалось невысказанным.

Внутри что-то оборвалось.

Не резко. Не громко. Тихо. Но окончательно.

Я перестала отталкивать его.

Руки ослабли, пальцы соскользнули с его плеч.

Грудь всё ещё ходила в тяжелых вздохах, но уже не от попытки сопротивляться.

Внутри себя я почти кричала:

Я сопротивлялась. Я правда сопротивлялась. Я держалась, сколько могла.

Но тело… тело давно выбрало сторону.

Он почувствовал это раньше меня, и поцелуй стал ещё на секунду глубже, почти болезненным от жадности.

А затем он оторвался от моих губ ровно на миллиметр, чтобы втянуть воздух. Тяжёлый, рваный, будто сам боролся с собой так же, как я.

Его лоб коснулся моего, дыхание смешивалось с моим, обжигая.

И больше всего меня пугало то, что в этот момент…

я не хотела, чтобы он отодвигался даже на этот миллиметр.

Глава-32. Пожалею.

«Ария»

Вдруг его рука соскользнула между моих ног, задевая клитор. Я выгнулась, почти сорвавшись на стон. Зубы сами собой сжались.

– Стонь. Хочу услышать тебя, – прохрипел он, опускаясь поцелуем к моей шее. Из горла вырвался хриплый вдох.

В следующую секунду он пальцами отодвинул мои трусики и скользнул между влажных складок. По телу прошёл электрический разряд. Я выгнулась и простонала.

– Мм, мокрая… пиздец, – простонал он мне в шею, и в следующий момент его средний палец проскользнул внутрь. Электрический разряд прошёл по всему телу, и с моих губ сорвался громкий стон.

Он начал двигать пальцами, и я начала задыхаться. Как будто весь этот год мне ужасно не хватало этих прикосновений. Или так и есть?

Он поднял голову и снова впился в мои губы глубоким поцелуем. Его язык сводил меня с ума, играя с моим. Я, дрожа, отвечала ему. Голова стала вязкой, туманной. Я не могла думать ни о чём. Ни о том, что завтра буду жалеть об этом сильнее, чем о чём-либо. Ни о том, что возненавижу себя.

Вскоре он подключил и указательный палец. И я, не выдержав, дрожа, кончила.

Он снова накрыл мои губы глубоким, жадным поцелуем. От его напора я почувствовала, будто он всю свою жизнь отчаянно хотел именно меня, словно если не возьмёт меня сейчас, то просто умрёт. И я чувствовала то же самое. Будто если он сейчас не заполнит меня до упора, я сама просто сдохну. Хочу почувствовать его длину, почувствовать, как он двигается внутри меня. Как бы я его ни ненавидела, я всё ещё помню, как он меня брал год назад. Помню отчётливо, как он подарил мне такой сильный, головокружительный оргазм. Моё тело снова требовало этого. Немедленно.

Будто почувствовав это, он приспустил боксёры, освобождая свой до предела напряжённый, каменный член. Он всё так же терзал мои губы, утопая в пошлом, хищном поцелуе. Я задрожала, когда между складок почувствовала его твёрдь. Он будто нарочно играл с моим терпением, медленно проводя кончиком между влажными складками. Он ещё не входил. И я, не выдерживая, начала мычать и извиваться под ним.

И вдруг он сорвался с цепи. С рыком вошёл в меня, заполняя до отказа. Я выгнулась с вскриком, царапая его шею.

Я специально надавила сильнее, чтобы сделать ему больно. Но, кажется, ему это было не больно, а наоборот.

Мне больно. Но вперемешку с безумным желанием это ощущается совсем по-другому. Приносит неистовое наслаждение.

Я замираю, пытаюсь расслабиться, но с каждым его толчком создаётся ощущение, словно я вновь стала девственницей.

– Что? Тебе больно? – шумно выдыхает мне в шею Мэддокс, замерев на долю секунды. Ему это удаётся с трудом. Я чувствую, как он дрожит всем телом. Скорее всего, настолько заведен, что может кончить прямо сейчас.

– Немного, – признаюсь. – Но не останавливайся, – прошу его, подаваясь бёдрами навстречу.

– Как туго, блять, – простонал он.

В следующий момент он опустил чашечку лифчика и жадно вобрал в рот мой затвердевший сосок, облизывая его языком и слегка покусывая. Голова шла кругом.

Одна моя рука сжала его шею, другая запуталась в волосах.

Через секунду он начал двигаться. Сначала почти вышел, оставив только кончик, а затем резко врезался до самого конца. Мои стоны превратились в крик.

– Да, кричи, моя сладкая… – прохрипел он.

«Моя сладкая»… Услышать такое от него было непривычно, будто его подменили. Это не тот Мэддокс.

Но его слова лишь сильнее меня возбудили.

Мне было чуть больнее. Всё-таки год без секса. Я не смогла быть ни с кем. Будто после него у меня выжгли само чувство возбуждения. После того, как он так гнусно со мной поступил, я не смогла подпустить к себе никого. Даже думать об этом не могла. И вот сейчас я снова под ним, снова стону его имя. Боль, смешанная с удовольствием, ощущалась почти восхитительно.

Мэддокс набирал скорость. Он был грубым и одновременно нежным, будто я цветок. Будто хрупкая ваза. Будто он боялся разбить меня.

Пока он входил в меня жёсткими толчками, он снова и снова набрасывался на мои губы, целуя так жадно, что рассудок растворялся.

Он двигался во мне всё сильнее, будто с каждым толчком хотел доказать, что имеет право на моё тело. Что может делать со мной всё, что ему вздумается. И я ненавидела себя за то, что мне это нравилось. Нравилось до дрожи, до обморочной тошноты, до истеричного желания вцепиться в него и не отпускать.

Каждый его удар заставлял меня выгибаться так сильно, что спина с болезненным хрустом отрывалась от матраса. Я почти не слышала собственных стонов. Они смешивались с его хрипами, с влажными звуками наших тел, с тихим, грубым рычанием у моего уха.

Он вжимался в меня так глубоко, что казалось, будто мои внутренности смещаются, будто он силой выдавливает из меня остатки воздуха, здравомыслия, обиды. И я позволяла. Я сама подставлялась под эти толчки, встречая его бёдрами, будто давно ждала именно этого. Его веса, его дикости, его яростной потребности.

– Так… чертовски… глубоко… – выдохнула я, не узнавая собственного голоса. Он дрожал, ломался, становился тише на последнем слове.

Мэддокс стиснул мою талию сильнее, пальцы почти болезненно врезались в кожу.

– Тебе это нравится, – не спрашивает. Констатирует. – Почувствуй, как ты меня берёшь. Сжимаешь.

И я действительно чувствовала - как он скользит внутри, как мои мышцы будто сами тянутся к нему, удерживают, не отпускают. Тепло поднималось к горлу, к щекам, к затылку. Становилось жарко так, что хотелось оттолкнуть его, только чтобы вдохнуть… но я тянула его ближе.

Он наклонился, снова сомкнул зубы у моего плеча не до крови, но до резкого, сладкого жжения. И я дернулась, выгнувшись под ним так резко, что он выдохнул сквозь зубы.

– Чёрт… Ария…

Он никогда так не говорил моё имя. Так… сломано. Будто я что-то вытягивала из него, лишала опоры.

Он снова толкнулся, жёстко, резко, до конца, и у меня перехватило дыхание. Складки между ног были настолько влажными, что звук его движения стал неприлично громким. От этого я вспыхнула ещё сильнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я протянула руку, вцепилась в его волосы, потянула его вниз, к себе.

– Ещё… – прошептала почти плача от желания. – Не останавливайся. Не смей останавливаться.

Он вскинул на меня взгляд тёмный, злой, слишком голодный.

– Я и не собирался.

Он снова врезался в меня, глубже, чем секунду назад. Моя голова откинулась, рот сам собой приоткрылся, и я закричала громко, отчаянно, не стесняясь. Он зажал моей поясницей и потянул меня навстречу каждому удару, как будто хотел разрушить меня, стереть остатки воли.

И странно: чем сильнее он держал меня, тем сильнее внутри меня поднималась та самая, знакомая до тошноты пустота. Та, что год назад он же и оставил во мне - рвущую, холодную, безжалостную.

Он наклонился, уткнулся лбом в мою шею, и его дыхание сорвалось на резкий, тяжёлый вздох.

Будто он признавался в чём-то, чего не мог произнести.

Будто просил прощения молча, хаотично, кожей.

Моё сердце колотилось так яростно, что, казалось, он должен чувствовать это своей грудью.

И в этот момент я не понимала, что сильнее: удовольствие, которое почти ломало меня… или страх.

Страх снова принадлежать ему. Страх снова потерять себя в этом человеке.

Я закрыла глаза, вцепилась в его плечи, не зная, обнимаю ли его… или держусь за него, чтобы не рухнуть.

Он усилил хватку на моих поясницах, и когда вдалбливался в меня, его пальцы почти до боли впивались в кожу. Я прикусила губы, когда ощутила, что на меня накатывают предательские признаки оргазма. И я взрываюсь, как атомная бомба, дрожа всем телом.

Мэддокс делает несколько особенно резких и глубоких толчков, а потом с рыком выходит из меня. Притягивает к себе, жёстко впивается в губы. Я чувствую, как по моему животу растекается липкая сперма, пачкая нас двоих.

Он рухнул рядом со мной, такой же обессиленный, тёплый, тяжело дышащий. Его грудь ходила быстро, будто он только что после драки. Я лежала на спине, выжимая из лёгких воздух, как будто мои рёбра были слишком узкими для всего, что сейчас творилось внутри меня.

Сон накатывал неожиданно тягучий, вязкий, как будто меня кто-то втягивал в мягкую, тёмную пустоту. Я почти не сопротивлялась. Веки стали тяжёлыми, как свинец.

Я уже почти проваливалась, когда почувствовала, как он притянул меня ближе осторожно, но уверенно, будто это было чем-то естественным. Его рука легла мне на талию, тёплая, уверенная, такая непривычно… нежная.

Он что-то прошептал тихо, неразборчиво, прямо в мои волосы. Я не услышала слов, но почувствовала тепло его голоса, вибрацию груди, когда он снова что-то выдохнул мне на макушку.

А потом - поцелуй в лоб. Лёгкий, почти нерешительный, но слишком интимный, слишком настоящий, чтобы я могла притвориться, что не почувствовала.

Но я уже не могла бороться со сном. Тело отключалось. Сознание проваливалось.

Последняя мысль ударила слабой вспышкой где-то на границе сна:

Завтра я точно об этом пожалею.

Глава-33. Горечь утреннего света.

«Ария»

Я проснулась от того, что что-то тяжёлое и горячее прижималось к моей спине. Какая-то рука лежала на моей талии, пальцы едва заметно двигались, будто хозяин этой руки что-то видел во сне.

Секунду я не понимала, где нахожусь. Секунду не понимала, кто рядом. А потом по позвоночнику пронеслось холодное, липкое осознание.

Я дёрнулась резко, будто меня ударило током, и отшатнулась в сторону, почти падая с постели. Тишина. Тяжёлое дыхание позади. Я медленно выдохнула и повернулась.

Мэддокс.

Растрепанные волосы. Полуоткрытые глаза. Его тело всё ещё тянется ко мне, будто в нём осталась вчерашняя жадность.

И в этот момент всё возвращается одним ударом.

Вся ночь. Каждое прикосновение. Каждый звук. Каждое моё слабое «да», сказанное ему, этому человеку, который когда-то разрушил меня.

Я чувствую, как будто по моей груди проводят лезвием. Воспоминания об утре того проклятого дня, когда он швырнул мне деньги. Деньги за мою невинность. За моё унижение. За мою любовь, которой он растоптал лицо.

Горло сжимается. Я хватаюсь за простыню, пальцы белеют. Слёзы выступают мгновенно. Иерзкие, тёплые, предательские. Я с грубой резкостью вытираю их ладонью. Не хватало ещё реветь перед ним.

Встаю. Почти вскакиваю. Начинаю собирать одежду.

Мне хочется только одного - исчезнуть отсюда. Плевать на такси, на самолёт, на всё. Мне нужно домой. К Тее.

Чувство вины крутит внутри, рвёт изнутри. Я не смогла позвонить. Сеть пропала. Но какое это оправдание?

Я стою, застёгивая джинсы дрожащими пальцами, когда позади раздаётся низкий, сонный голос:

– Доброе утро.

Я замираю. Внутри меня что-то ломается пополам.

– Утро совсем не доброе, – бросаю я, даже не смотря на него.

Суетливо, почти нервно натягиваю лонгслив.

Слышу, как он поднимается с кровати. Движется ко мне. Останавливается слишком близко. Слишком. Я чувствую его тепло спиной.

– Что с тобой? – хрипло спрашивает он.

– Ничего, – отвечаю резко, сухо, не поднимая взгляда.

Пауза. Большая. Тяжёлая.

– Это из-за нашего секса? – выдыхает он.

И вот здесь меня прошивает так сильно, что я едва не сгибаюсь пополам. Вспышка - то утро.

Те слова. Те деньги на постели. Его холод.

Я стискиваю пальцы, пока суставы не хрустят.

– Забудем об этом, – говорю тихо, но жёстко. – Никакого секса между нами не было.

Тишина после этих слов кажется почти оглушающей.

Когда я наконец поднимаю глаза, я вижу его выражение. Его зрачки сужены. Взгляд темнеет, как будто в нём что-то рвётся.

Я даже не успеваю вдохнуть, как он уже у меня перед лицом.

Он хватает меня за руки. Грубо. Слишком крепко. Знакомо.

Одна его рука перехватывает мою талию, он рывком притягивает меня к себе так близко, что я чувствую его дыхание у своего рта.

– Повтори, – произносит он низко, угрожающе. – Повтори эти слова мне в глаза.

Я срываюсь.

– Отпусти! Ублюдок! – выплёвываю, дёргаясь.

Он не отпускает.

– Ненавижу тебя! Пусти! – почти кричу.

И со всей силы вырываюсь, выдёргивая себя из его хватки.

Мои руки дрожат. Грудь ходит ходуном. Я не могу его видеть. Не могу дышать, пока он рядом.

Я застегнула комбинезон почти наугад. Пальцы дрожали так сильно, что молния пару раз цеплялась за ткань. Перчатки тоже натянула рывком, лишь бы быстрее выйти наружу. Мне казалось, что стены давят, что воздух внутри этой комнаты пропитан его запахом, его теплом, его прикосновениями. Я не выдерживала этого. Мне нужно было вырваться, иначе я задохнусь.

Снег обдал лицо холодом, когда я вышла. Воздух был такой свежий, что резал лёгкие, но мне это даже нравилось. Бодрило, отрезвляло, будто стирало следы ночи с кожи.

«Джаконда говорила про северное сияние…»

Я вскинула голову на серое небо. Всё пропустила. Всё, как всегда.

Если бы я не каталась дальше тех дурацких десяти минут… если бы не свернула… если бы не оказалась в этом месте… Если бы…

Вина жгла, как будто я совершила преступление.

Я шагала быстро, почти бегом, не разбирая дороги. Хотела сама найти путь назад, сама выбраться, не смотреть ему в глаза ни секунды больше.

Позади раздался голос:

– Ария!

Я даже не повернулась. Пусть орёт. Пусть бежит за мной. Пусть…

Но снег под ногами был скользким. Слишком. Я почувствовала, как нога уходит вперёд, как мир на секунду переворачивается.

И я лечу вниз. В маленький, но достаточно глубокий снежный откос. Это случилось так быстро, что я даже крикнуть не успела. Только коротко вскрикнула, когда боль пронзила ногу, хлёстко, остро, как будто кто-то ударил по ней ледяным прутом.

Я оставалась внизу, в снегу, оглушённая, пытаясь понять, что произошло, пока колени и ладони не начали неметь от холода.

И тут над краем обрыва появился

Мэддокс.

Снежинки цеплялись за его волосы, таяли на коже. Лицо было мрачным, встревоженным. Настолько искренне тревожным, что я на секунду забыла, как дышать.

Он спрыгнул вниз почти сразу, даже не думая. Снег взметнулся, когда он приземлился рядом, и его рука сразу легла на мою талию, будто он боялся, что я исчезну, если он задержится хоть на миг.

– Где? – голос резкий, сорванный. – Где больно?

Я моргнула.

Что?..

Он… волнуется?

Чёртов хладнокровный Мэддокс Лэнгстон?

Я с трудом втянула воздух.

– Не трогай… – выдохнула, отстраняясь. – Отстань.

Но боль накатывала так сильно, что глаза заслезились сами собой. От боли, от злости, от всего сразу.

Я попыталась сесть и встать сама. Но стоило мне попытаться опереться на ногу, как из груди вырвался хриплый, жалящий стон.

Он мгновенно подался вперёд.

– Тихо. Не вставай.

– Я сама…

– Не можешь ты сама.

И прежде чем я успела снова попытаться, его руки обхватили меня. Резко. Уверенно.

Он поднял меня на руки так легко, будто я ничего не весила.

– Ты что творишь?! – я ахнула, ударив его кулаком по груди. – Поставь меня!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он даже не дернулся. Словно мои удары были просто тёплым ветерком.

– Мэддокс! – я ударила сильнее, снова и снова. – Отпусти!

Он не отвечал. Ни слова.

Только крепче удерживал меня, как будто боялся, что я сейчас выпадy из его рук обратно в эту снежную яму.

– Поставь… – голос сорвался. Не на крик. На жалость к себе.

Он посмотрел вниз в мои глаза. Его взгляд был странным. Слишком живым. И слишком полным чего-то, чего я боялась.

– Я тебя не отпущу, – тихо, сдавленно. – Хочешь бить? Бей. Но я тебя не отпущу.

Я замерла.

Он нёс меня уверенно, почти яростно - как будто защищал.

Как будто это было нормально.

Как будто он вообще имел право так прикасаться ко мне после всего.

Но я молчала. Потому что знала: если открою рот, сорвусь. Снова.

И всё, что оставалось - слушать, как он дышит. Как хрустит снег под его шагами. И пытаться не думать о том, что, несмотря на всю мою ярость…

мне не было страшно в его руках.

Он несёт меня так уверенно, будто я ничего не вешу, будто не сопротивляюсь, будто не бью его плечи кулаками из чистой злости.

Снег хрустит под его шагами, воздух обжигает лёгкие, а я всё ещё чувствую, как нога пульсирует болью. И как внутри меня бурлит ярость, перемешанная с унижением, обидой и чем-то… ещё. Тем, чему я не хочу давать имени. Тем, что я пытаюсь давить в себе всю жизнь.

Мои кулаки снова опускаются на его грудь, плечо, шею куда попадаю.

– Отпусти меня! Ты слышишь вообще? Отпусти! – почти рычу, пытаясь вывернуться.

Он не реагирует. Не ускоряется, не замедляется. Просто держит крепко, будто я его обязанность, его груз… или, что ещё хуже, его ценность.

– Перестань дёргаться, – только выдыхает он. Низко. Глухо. Непрошено уверенно.

Я едва не взрываюсь.

Но вдруг он говорит:

– Дай мне шанс.

Слова такие тихие, что будто рассыпаются в морозном воздухе. Я сначала думаю, что мне послышалось. Но он повторяет взглядом. Тёмным, тяжёлым, как ночь над горами.

И меня ошеломляет злость. Ослепляет.

– Шанс? – у меня сорвался нервный смешок. Горький, царапающий горло. – Ты вообще как смеешь спрашивать у меня шанс?

– Я знаю, – его голос рвётся, будто он сам себя принуждает говорить, – я знаю, что у тебя обида выше гор. Но я хочу всё исправить. Исправить то, что натворил сам.

Я хмыкаю так резко и резко, что боль в груди пронзает дыхание.

– Исправить? – повторяю. – А Талия не против? Не думаю, что она мечтает о соперницах.

Он на секунду замолкает. И когда отвечает, его голос становится хриплым, будто он не хочет говорить, но обязан:

– Нет никакой Талии. С ней у меня ничего серьёзного не было.

И вот тут меня пронзает так, будто кто-то вставил в грудь ледяной клинок и провернул.

Горько. Отвратительно. Больно.

Потому что год назад именно этим он убил меня.

Именно так - словами.

«У меня есть любимая девушка».

«Я собираюсь жениться на ней».

Тогда он выбил из меня воздух. Размазал меня по полу. Вырвал всё, что внутри. А сейчас - просто отмахивается. Как будто то, что разрушило меня, для него было пустяком.

Я чувствую, как горло сжалось. Как внутри поднимается что-то острое, злое, едкое.

– А ведь год назад, – произношу я тихо, но каждое слово хлёсткое, как удар, – ты сказал, что любишь её. И что женишься. Забыл, да? Или это тоже «ничего серьёзного»?

Он тяжело выдыхает. Настолько тяжело, что его грудь подо мной вздрагивает.

– Я сказал это из-за глупости, – отвечает он. – Хотел, чтобы ты разочаровалась во мне. Чтобы… перестала любить. Я мог погубить тебя, Ария.

– Поздно, – усмехаюсь я, почти шипя. – У тебя это получилось. Так что не спрашивай шанса.

Но вместо того чтобы смириться, он поворачивает ко мне голову, взгляд обжигающий.

– Ночью твоё тело отвечало иначе, – произносит он низко.

Мне хочется ударить его. Врезать так, чтобы он улетел в этот сугроб и захлебнулся собственным самодовольством.

Я резко смотрю ему в глаза:

– Это ничего не значит. И такого никогда больше не повторится.

Его взгляд темнеет. По-настоящему. Буря собирается прямо под его кожей.

– Я не отступлюсь, – говорит он глухо. – И у нас будет много ночей. Таких, что тебе и не снилось.

Я отворачиваюсь, будто его голос - яд. Но внутри что-то предательски дрогнуло. Пусть на долю секунды. Пусть почти незаметно.

Он настолько уверен. Так нагло уверен, что единственное желание у меня это прибить его.

Мы идём долго. Дольше, чем я хочу. Снежные хребты окружают нас, воздух холодный и острый. Я уже почти перестаю чувствовать ноги, когда вдруг понимаю, что он идёт слишком уверенно.

Слишком.

– Куда это ты так уверенно шагаешь? – спрашиваю я, сжалившись над собственным раздражением. – А если мы идём не туда?

– Мы идём туда, куда надо, – отвечает он спокойно.

Я задыхаюсь от возмущения.

– Ты… знаешь дорогу?

– Да.

Я чуть не выплёвываю воздух от шока.

– Так почему вчера сказал, что мы заблудились?!

Он не останавливается.

– А ты как думаешь?

И меня просто прошибает.

Мне хочется взять горсть снега и швырнуть ему в голову. Или сбросить его в тот сугроб, в который я улетела сама. Или развернуться и уйти. Но нога напоминает мне, что я не всесильная.

Я хохочу истерично от бессилия и гнева.

– А, ну да. С чего это я удивляюсь? – говорю я сквозь зубы. – Это же ты. Мэддокс. Кто ещё мог придумать такую ублюдскую подставу?

Он молчит. Конечно. Потому что спорить нечем.

После долгой ходьбы впереди появляется курорт - отель, трассы, люди, катающиеся на лыжах.

И облегчение, и злость одновременно бьют в грудь.

Потому что я наконец-то выберусь. И потому что всё это время он лгал. Манипулировал. Использовал мою усталость, страх и… чувства.

И горечь самая тяжёлая из всех снова поднимается, как яд.

Глава-34. Почему ты так поступаешь?

«Ария»

Мэддокс понёс меня внутрь на руках легко, будто я ничего не весила, будто он удерживал не меня, а какое-то хрупкое тепло, которое боялся уронить. Его плечо твёрдое, горячее, кожа пахнет чем-то тёмным, ночным, и от этого ощущения в груди всё стягивало так сильно, что я едва могла дышать.

Холл встретил нас мягким светом ламп, теплом камина и шёпотом ещё непроснувшихся комнат.

– Отнеси меня в тот диван, – тихо сказала я, указывая на глубокий серо-синий диван у стены.

Голос дрожал.

Я не знала - от холода или от того, что в голове всё ещё стояла ночь. Его руки на моей талии. Его дыхание на губах. Я. Он. Потерянные в темноте. И то, что между нами произошло.

Нет, мысль сама по себе была слишком громкой.

Я не хочу, чтобы Дэймон это увидел. Не хочу, чтобы кто-то видел меня в его руках. Я сама себя не могу увидеть без того, чтобы не сжать зубы и не выругаться мысленно. Мне стыдно. Мне мерзко. Мне больно.

Мэддокс аккуратно опустил меня на диван, словно я была чем-то, что он всё ещё не решался отпустить. Взгляд у него был спокойный, уверенный, будто ночь дала ему право держать меня так близко.

И в этот момент в холл влетела Джаконда.

– О Боже! – её голос сорвался на полувсхлип, и она бросилась ко мне, обнимая так крепко, будто пыталась убедиться, что я настоящая. – Вы нашлись!

Её руки дрожали. Она прижимала меня к себе, почти душила этим объятием, но мне вдруг стало так… тепло.

– Вы где были? – её голос прыгнул на октаву выше. – Мы искали вас всю ночь! Мы уже собирались отправлять людей в лес!

Я бросила взгляд на Мэддокса злой, обжигающий. Он же спокойно, будто ни при чём, слегка отвёл глаза.

Если бы он не притворился, что не знает дорогу…

Никакого переполоха бы не было.

– Джак, успокойся, – выдохнула я, пытаясь сгладить её истерику руками, – всё с нами в порядке. Мы заблудились. Когда стемнело, уже не могли вернуться и… переночевали в домике.

– Как мне успокоиться?! – вскинулась она. – Как вы оказались вдвоём?

От её слов внутри будто что-то звякнуло. Я проглотила ком в горле.

– Эм… я была одна, – сказала я, стараясь говорить ровно, – и когда уже думала, что мне конец… что я просто замёрзну там… из ниоткуда появился он.

Я кивнула на Мэддокса.

Джаконда развернулась к нему, прищурясь. В её глазах чистый сканер. Недоверчивый. Ревниво-подозрительный.

Он даже не шелохнулся. Просто смотрел на неё спокойно, с лёгкой усмешкой. Как будто ему было всё равно.

И тут в холл ворвались Тайлер и Дэймон.

Тайлер взъерошенный, взволнованный, с глазами, полными паники.

Дэймон напряжённый, с сжатой челюстью, и… когда он увидел меня рядом с Мэддоксом…

Его лицо изменилось. Словно что-то внутри него оборвалось. Словно он увидел не меня, а доказательство того, чего так боялся.

Мне стало так стыдно, что в груди будто ледяной камень вырос.

– Охренеть… – выдохнул Тайлер, подбегая ближе. – Вы нашлись! Слава Богу…

– Вы где были? – тихо спросил Дэймон.

Его взгляд задержался на моих губах. Покрасневших. Пухлых. От ночных поцелуев, от жадности Мэддокса, от того, как он целовал меня так, будто хотел стереть память о всех мужчинах, которые могли быть рядом со мной.

Я резко отвела глаза.

И, сглотнув, начала говорить.

Рассказывала всё - как заблудились, как бродили по снегу, как нашли домик, как переждали ночь…

Каждое слово давалось с трудом.

Я видела, как Тайлер нервно почесывает затылок, переживая.

Как Джаконда наконец выдыхает.

Как Мэддокс стоит чуть позади, будто наблюдая, как я выкручиваюсь.

Но больше всего я видела Дэймона.

Он слушал внимательно. Глубоко. Тихо.

Его глаза были усталыми, но тёплыми. Такими, которых я сейчас не заслуживаю.

И я понимала, что говорю не всё. Я умолчала главное.

То, как Мэддокс прижал меня к себе. Как целовал так, что у меня путалось дыхание. Как его руки держали меня за талию, за шею, за бёдра. Как он шептал моё имя так, будто оно принадлежит ему. Как ночь разрывала нас пополам, пока мы снова и снова тянулись друг к другу.

Я не сказала ни слова про то, что между нами произошло. Потому что не могла.

Потому что стыд настолько густой, что будто пропитывал лёгкие. Потому что, смотря на Дэймона, я чувствовала себя хуже, чем тварью.

Он заслуживает лучшего.

Лучше, чем моя запутанная душа.

Лучше, чем женщина, которая каждый раз снова и снова падает туда, где больно.

Я думала, что смогу.

Что смогу полюбить его. Что если постараюсь… если дам себе шанс… если закрою все раны…

Но оказалось, что я всё это время лгала себе.

Лгала ему.

И когда Мэддокс стоял позади меня, я поняла это окончательно.

Молчание повисло между нами так тяжело, что даже воздух будто перестал двигаться.

Мне показалось, что стены сжались, что пространство вокруг стало тесным, удушающим, будто весь этот дом смотрит на нас, слушает, делает выводы.

Тайлер говорил быстро сбивчиво, громко, почти на три голоса сразу. Его слова падали на пол, как рассыпанный песок. Я слышала только тишину между его фразами.

Только собственный стук сердца. И взгляд Дэймона.

Я с усилием подняла глаза.

И мне стало хуже, чем за всю ночь, хуже, чем когда я думала, что замёрзну насмерть.

Его взгляд всегда был мягким, принимающим, теплым… А сейчас таким чужим. Слишком внимательным. Слишком понимающим.

Слишком читающим меня насквозь.

Будто он пытался определить - насколько сильно я испугалась…

И насколько сильно…

я была не одна.

Его взгляд скользнул к Мэддоксу быстро, резко, почти мимолётно. Но хватило одного этого холодного, отмеряющего взгляда, чтобы у меня в животе скрутило всё в узел.

– Ты не замёрзла? – тихо спросил он, садясь на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. – Ничего не болит? Голова? Горло? Ноги?

Он говорил шёпотом, будто боялся меня потревожить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но каждое его слово било точнее, чем крик.

В меня. В мою вину. В мою ложь.

– Всё хорошо, – прошептала я. – Правда.

– Ты дрожишь, – он медленно поднял руку, чтобы коснуться меня.

Но рядом стоял Мэддокс неподвижный, тёмный, словно его тень легла на весь диван.

Горло у меня сжалось.

– Может, тебе нужен врач? - спросил он.

– Я сам отвезу, – вмешался Мэддокс низким, ровным голосом.

Будто объявлял права на меня. Будто мы были

мы

.

– Не нужно, – резко отрезала я, даже не глядя на него.

Внутри всё сжалось. Даже дышать стало больно.

Как он вообще смеет?

Он думает, что если провели ночь вместе, то я стала его собственностью?

Дэймон поднялся. Медленно, будто вдруг стал старше на несколько лет. Черты его лица заострились, взгляд стал ровным, неподвижным как ночная вода без ветра.

Но в глубине глаз горела боль.

Такая чистая, что мне захотелось исчезнуть.

– Рад, что вы в порядке, – сказал он тихо. – Правда.

Он отступил на шаг. Резко. Будто от меня тянуло холодом.

Каждое его слово тонкое, острое, режущее. Словно лезвия.

Я почти не дышала.

Джаконда резко схватила мои руки, будто вырывая меня из забытья.

– Ария! Ты уверена, что всё нормально? Ты белая как стена! Может, тебя покормить? Или в душ? Или…

Я сглотнула, язык прилип к нёбу.

– Я… – я сделала глубокий вдох. – Я устала.

Просто устала. Физически. Морально. Эмоционально.

Устала врать.

Устала от себя.

Устала от него.

Мэддокс стоял рядом, как тень.

Не касался меня, но его присутствие ощутимо давило на кожу. Каждый вдох рядом с ним был как чужой шёпот в шее навязчивый, знакомый, слишком близкий.

Его тень растекалась по дивану рядом с моими коленями. Тёмная, тяжёлая, как напоминание обо всём, что было ночью.

Слишком громкое напоминание.

Когда все наконец начали расходиться - нехотя, с оглядками, с усталыми вздохами, но всё ещё следя за каждым моим движением воздух стал легче.

Я впервые за два часа смогла вдохнуть глубоко.

Мэддокс сел рядом. Не касаясь. Но близко. Слишком близко.

Моё сердце сразу забилось быстрее, будто вспомнило всё, что было между нами ночью.

– Хватит на меня так смотреть, – прошептала я, отворачиваясь.

– А как мне смотреть? – его голос был тихим, низким. – После ночи, где ты стонала моё имя?

Меня ударило током. Щёки вспыхнули. Грудь резко сжалась.

– Заткнись, – прошипела я, отвернувшись ещё сильнее.

Он едва заметно усмехнулся.

Не громко. Но достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание, а внутри всё сжалось в узел из желания и ненависти.

И тут в кармане завибрировал телефон.

Тея.

Боже… Тея.

Я чуть не расплакалась от облегчения.

Дрожащими пальцами я нажала на вызов.

– Алло, Ария? – няня ответила сразу. Голос мягкий, спокойный, такой домашний, что у меня защипало глаза.

– Как там Тея? – выдохнула я слишком резко. – Я… я не могла позвонить. Сеть не ловила.

– Всё хорошо, – сказала няня. – Она прекрасно спала. Кушала. Она спокойная. Не переживай.

Меня будто с силой ударили в грудь. Но это был хороший удар.

Живой.

– Можете отправить её фото? – прошептала я.

– Конечно, – мягко ответила она.

Я закрыла глаза, пока ждала.

Внутри всё ходило ходуном, эмоции переплетались, трясли, раздирали.

Секунда.

Две.

Три.

Пришло фото. Я открыла.

И меня накрыло волной такой огромной любви, что дыхание сбилось.

Тея лежала на кроватке, хмуро смотрела в сторону, словно обижена, что её разбудили. Маленькая, тёплая, живая. Моя.

Мэддокс наклонился ближе очень тихо, почти не касаясь моего плеча.

– Я рад, что ты родила её, – сказал он низким, тихим голосом. – Она чудо.

Я повернула голову. Наши взгляды встретились. И сердце пропустило удар.

В этот момент мы со стороны действительно могли выглядеть как семья.

Как пара. Как будто мы прошли весь этот путь вместе. Как будто он был рядом все эти годы. Как будто он держал меня, когда мне было страшно.

– Почему ты так делаешь? – прошептала я, уже не чувствуя ног. – Почему ты так со мной поступаешь?

Его взгляд задержался на фото.

На Тее. Потом на мне.

И я поняла: ответ будет таким же тяжёлым, как ночь в лесу.

***

Мы вышли из отеля, таща за собой чемоданы, и холодный воздух ударил в лицо.

Снег скрипел под ногами громко, хрустяще, противно ясным звуком, будто подчеркивал, что отдых закончился раньше, чем должен был. Всё вокруг казалось невероятно тихим.

Может быть, это я стала слишком громкой внутри.

Джаконда шла рядом, чуть сутулившись из-за тяжёлой сумки, но на лице её, как всегда, была мягкая забота. Настолько честная, что от неё хочется либо плакать, либо обниматься.

– Прости, – выдохнула я, наконец не выдержав. Голос чуть дрогнул. – Джаконда… правда, прости меня. Это из-за моей глупости всё испортилось.

Отдых. Настроение. Сияние. Мы даже северное сияние вместе не посмотрели…

Она сразу остановилась и повернулась ко мне.

– Ария, ты серьёзно? – спросила она мягко, но твёрдо. – Ты вообще что несёшь? Никто ничего не испортил.

Это не твоя вина. Вообще.

Ты живая, целая, и всё кончено. Вот что важно.

Я опустила глаза, чувствуя, как подступает ком.

– Но всё равно… – начала я, но она перебила.

– Если бы мы посмотрели северное сияние, но с тобой случилось бы что-то… – она тихо покачала головой. – Мне бы оно сто лет не было нужно.

Ты понимаешь?

Я с трудом кивнула.

Мы пошли дальше. Дышать стало легче, но ненадолго.

Потому что чуть впереди стоял Дэймон.

Он держал свой чемодан одной рукой, другой касался лба, будто пытаясь прогнать собственные мысли. Он выглядел спокойным… но не тем спокойствием, которое приносит мир. А тем, которое появляется, когда всё уже решено.

Сердце у меня чуть дрогнуло.

Я знала, что обязана это сделать. Абсолютно обязана.

Не давать ему надежду. Не быть жестокой. Не быть ложью.

Я сказала Джаконде, что догоню её у машины, и она понимающе кивнула, слегка сжав мою ладонь.

Я подошла к нему медленно, как будто ступала по тонкому льду.

– Дэймон… – начала я. – Ты как?

Он поднял голову.

Его глаза были спокойными, тёплыми, но чуть уставшими.

– Нормально, – ответил он с мягкой улыбкой. – А ты?

– Чуть… – я поискала слово. – Чуть живая.

Он коротко усмехнулся. Без тени упрёка.

Несколько секунд мы просто стояли, слушая, как ветер шуршит по дорожке, цепляется за колёса чемоданов.

Я вдохнула. Резко. Больно.

– Дэймон… прости меня, ладно? – сказала я тихо. – Извини за всё. За то, что… тянула. За то, что пыталась. За то, что надеялась, что когда-нибудь у меня… откроется что-то к тебе.

Он смотрел так внимательно, что казалось слышит даже то, чего я не сказала.

– Я очень хотела, – продолжила я. – Правда. Хотела. Но… у меня не получается.

Он улыбнулся так нежно, будто обнимал меня взглядом.

– Ничего, Ария, – сказал он. – Ты мне с самого начала ничего не обещала. Мы просто попробовали.

И это было честно.

Сердце у меня болезненно сжалось.

Но он продолжил уже тише, будто признавался в слишком личном:

– Если честно… – он отвёл взгляд на мгновение. – Изначально я хотел приблизиться к тебе, чтобы забыть одну девушку.

Я замерла. Вспомнила ту сцену в кофейне. Ту девушку, с которой он разговаривал, пока я сидела с Джакондой.

– Только не подумай, что я не был влюблён в тебя, – сказал он сразу, чуть сжав ручку чемодана. – Нет, Ария. Ты мне нравишься. Очень.

Но… – он вдохнул глубоко, спокойно, словно давно готовил этот момент. – Я всё обдумал.

И, наверное… нам правда лучше прекратить.

Мне стало и легче, и больнее одновременно.

Я подошла ближе и обняла его. Тепло. Честно. Без лишнего.

– Спасибо тебе за всё, – прошептала я. – Ты лучший, Дэймон. Правда.

Он обнял меня в ответ. Аккуратно, без притяжения, просто тепло, как человек, который желал мне добра.

– Береги себя, ладно? – сказал он тихо.

Я хотела ответить, но…

Мой взгляд случайно соскользнул в сторону. И я увидела его.

Мэддокс стоял немного поодаль, у машины, руки в карманах, плечи напряжены до каменного состояния. Лицо тёмное, как небо перед ураганом. Взор ровный, холодный, опасный.

Он смотрел на нас.

Нет.

Он смотрел

на меня

в чужих руках.

И этот взгляд был таким, будто он готов сорваться с цепи. Прямо сейчас. Не важно где. Не важно при ком.

Я быстро отвела глаза.

Я не обязана выносить его злость, его тени. Не после всего, что он сделал со мной. Не после того, как он меня сломал.

Я глубоко вдохнула, выдохнула и лёгким движением отошла от Дэймона.

Он не заметил, куда я смотрела.

А может, заметил но решил не спрашивать.

И хорошо.

Глава-35. Не шутка.

«Ария»

Пока я готовила смесь для Теи, раздался звонок в дверь.

Я замерла на секунду, сжимая бутылочку в руках, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.

Ну конечно. Именно сейчас. Когда всё горит. Когда Тея вот-вот сорвётся на истерику. Когда у меня нет ни секунды лишнего времени.

Из соседней комнаты донёсся плач. Тонкий, требовательный, уже на грани. Сердце тут же сжалось.

– Я иду, солнышко… – пробормотала я, машинально проверяя температуру смеси.

Три с половиной месяца. Почти четыре. Четыре месяца, как моя жизнь перевернулась. Как я перестала принадлежать себе. Как каждое утро, ночь, вдох и выдох стали про неё.

Я поставила бутылочку на стол, понимая, что если сейчас не открою дверь, звонок повторится. А Тея от этого только разревётся сильнее.

Подойдя к двери, я уже знала, кого увижу. И не ошиблась.

На пороге стоял Мэддокс.

Спокойный. Собранный. Слишком уверенный для человека, который приходит сюда чаще, чем я успеваю перевести дыхание.

– Привет, – сказал он.

– Ты же был здесь утром, – ответила я, даже не пытаясь скрыть усталость. – Зачем ты опять пришёл?

Он чуть приподнял бровь.

– Я не могу приходить к дочери?

Я закатила глаза.

– Одного раза в день тебе мало? – в голосе прозвучала нервная нотка, которую я не смогла удержать.

– Нет, – спокойно ответил он. – Мне мало.

И в этот момент Тея заплакала громче. Резко. Отчаянно.

Этот плач невозможно игнорировать. Он будто режет изнутри.

– Чёрт… – выдохнула я и развернулась, почти побежав на кухню.

– Я возьму её, – сказал он уже за моей спиной.

Я даже не стала спорить.

Схватила бутылочку и почти бегом направилась в комнату. Мэддокс уже был там.

Он держал Тею на руках уверенно, правильно, прижимая к себе так, будто делал это всю жизнь. Он тихо что-то говорил ей, наклоняясь, его голос был низким, мягким, совсем не тем, каким он бывал обычно.

Я протянула бутылочку.

Он тут же поднёс её к губам Теи, и она присосалась жадно, словно её не кормили вечность. Хотя прошло всего полчаса.

Она мгновенно затихла. Комната наполнилась тишиной, в которой слышалось только её размеренное сосание и наше дыхание.

Я выдохнула.

Села на край кровати, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает плечи.

И только тогда подняла на него взгляд. В его глазах было что-то… другое.

Никакой грубости. Никакой холодной насмешки. Никакой жесткости.

Только нежность. Чистая, почти пугающая.

Он смотрел на неё так, будто весь мир сейчас сузился до этого маленького тёплого тела у него на руках. И у меня защемило в груди.

Он правда любит её. Не на словах. Не напоказ. А глубоко. По-настоящему.

Я вдруг вспомнила, как отчаянно хотела скрыть Тею от него. Как убеждала себя, что так будет лучше. Что он не достоин. Что я справлюсь одна.

Из-за своей боли. Из-за своей гордости. Из-за своих травм. Я почти лишила её отца.

Эта мысль ударила сильнее любого упрёка.

Почему он так изменился? Или… он всегда был таким, просто не со мной?

Мэддокс осторожно поправил бутылочку, чтобы Тее было удобнее, и я заметила, как бережно он держит её головку, как напряжён каждый его жест. Будто он боится сделать что-то не так.

– Она сегодня капризная, – тихо сказала я, больше чтобы заполнить тишину.

– Зубы? – спросил он, не отрывая взгляда от дочери.

– Рано ещё… – покачала я головой. – Думаю, просто скачок роста.

Он кивнул.

Он укачивал её ещё несколько минут – медленно, почти незаметно покачиваясь, пока дыхание Теи не стало ровным, глубоким. Её крошечные пальчики всё ещё сжимали край его футболки, будто даже во сне она боялась отпустить.

– Уснула… – тихо сказал он, почти шёпотом.

Я поднялась и подошла ближе. Мы вместе наклонились над кроваткой. Мэддокс аккуратно опустил её, будто она была сделана из хрупкого стекла. Медленно высвободил ткань из её пальцев, задержав дыхание, чтобы не разбудить. Она лишь чуть сморщила нос и снова спокойно засопела.

Я потянулась за одеяльцем.

Мы делали это синхронно. Он придерживал край, я расправляла, чтобы ничего не накрыло лицо. Наши пальцы на секунду соприкоснулись. Обычное движение. Обычная сцена.

Но внутри меня что-то странно дрогнуло.

Со стороны мы, наверное, выглядели как самые обычные молодые родители. Как пара. Как муж и жена, которые вместе укладывают ребёнка спать, переговариваются шёпотом, чтобы не разбудить.

Эта мысль была слишком опасной.

Я резко отдёрнула руку и выпрямилась, словно меня поймали на чём-то запретном.

Прекрати. Не смей даже думать об этом.

Мэддокс всё ещё смотрел на Тею. Потом медленно выпрямился… и сказал:

– А может… не остановимся на ней?

Я не сразу поняла смысл его слов.

– Что? – переспросила я, моргнув.

Он повернулся ко мне. В его голосе не было насмешки. Ни тени шутки.

– Родим ещё, – спокойно добавил он.

Мир будто дёрнулся.

– Ты… – я истерично усмехнулась, не веря услышанному. – Ты вообще себя слышишь?

Он не отвёл взгляда.

– Слышу, – тихо сказал он. – И понимаю, как это звучит.

Я рассмеялась – резко, нервно. Смех вышел надломленным.

– Ты серьёзно сейчас?

– Да.

Одно слово. Твёрдое. Уверенное.

– Ты… – я провела рукой по волосам. – У тебя что, амнезия? Или ты решил, что одна ночь всё стирает?

– Я знаю, – сказал он глухо. – Я знаю, что твоя обида никуда не делась. И не делаю вид, что её нет.

Он сделал шаг ближе, но не касался.

– Но я сделаю всё, Ария. Всё, чтобы затопить твоё сердце. Чтобы ты больше не жила в этой защите. В этой злости. В этом вечном ожидании удара.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Потому что он говорил слишком уверенно. Слишком так, будто уже всё решил.

Я отвела взгляд первой.

– Тебе пора, – сказала я сухо. – Уже поздно. Мне нужно спать. Завтра лекции, Тея встанет рано.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он молча смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул.

– Хорошо.

Я уже развернулась, когда он добавил:

– Я, вообще-то, пришёл ещё и за этим.

Я остановилась.

– За чем?

– Я рассказал маме про Тею.

Я медленно повернулась.

– Она её бабушка, – спокойно сказал он. – Имеет право знать. И… – он замялся на долю секунды, – она хочет её увидеть.

Внутри всё перевернулось.

– Ты… рассказал своей маме? – переспросила я тише.

Он кивнул.

Я выдохнула.

– Когда? – спросила я.

– Завтра вечером, – ответил он. – Я заеду за вами.

Я помолчала. Посмотрела на Тею. На её спокойное лицо.

Она ничего мне не сделала.

И если хочет увидеть внучку… почему бы и нет?

– Хорошо, – сказала я наконец. – Мы будем готовы.

Он кивнул ещё раз.

– Спасибо.

Он направился к выходу, но уже у двери остановился.

– Спокойной ночи, Ария.

– Спокойной, – ответила я, не поднимая взгляда.

Когда дверь за ним закрылась, я осталась стоять в тишине детской, глядя на спящую дочь.

И с пугающей ясностью поняла:

Он не шутит. Он не отступит. И самое страшное – какая-то часть меня этого боится… а какая-то – ждёт.

***

На следующий вечер за нами заехал Мэддокс.

Я как раз застёгивала куртку, когда услышала звук машины под окнами. Выглянула, а он стоял у подъезда, опираясь на капот, как будто никуда не спешил. Спокойный. Собранный. Слишком уверенный в себе.

Я вышла с Теей на руках, и только тогда заметила это.

Автокресло. Новое. Чистое. Уже установленное на заднем сиденье.

Я на секунду замерла.

– Ты… купил автокресло? – спросила я, не скрывая удивления.

Он посмотрел на меня так, будто это было самым очевидным поступком в мире.

– А как иначе? – пожал плечами. – Она же моя дочь.

От этих слов внутри что-то тихо щёлкнуло.

Я ничего не ответила. Осторожно уложила Тею в кресло, поправила ремешки, проверила, удобно ли ей. Она тихо сопела, разглядывая меня большими глазами, и на секунду всё остальное перестало существовать.

Я закрыла дверь и села впереди, рядом с Мэддоксом. Почему-то стало неловко.

Слишком близко. Слишком тихо. Слишком много невысказанного между нами.

Я уставилась в окно, наблюдая, как город медленно отступает, сменяясь темнотой и редкими огнями трассы. Машина шла плавно, уверенно.

– Она хорошо переносит поездки? – спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

– Да, – ответила я. – Обычно засыпает.

– Вся в меня, – хмыкнул он. – Я тоже всегда засыпал в машине.

Я бросила на него быстрый взгляд и тут же снова отвернулась.

– Ты много о себе помнишь в детстве? – неожиданно спросила я.

– Не особо, – ответил он после паузы. – Но мать говорит, что я был… спокойным. Молчаливым.

Я усмехнулась про себя.

Не верится.

Когда впереди показался высокий забор и кованые ворота, я напряглась.

– Мы приехали, – сказал он и сбавил скорость.

Ворота медленно разъехались, и машина въехала на территорию загородного дома.

Я невольно выдохнула.

Дом был… красивым. Двухэтажный, светлый, с большими окнами. Перед входом аккуратная дорожка, по бокам – ухоженные кусты, клумбы, аккуратный маленький фонтанчик, из которого тихо журчала вода.

Всё выглядело так… спокойно.

– Почему она живёт за городом? – спросила я, когда мы вышли из машины.

– Ей так нравится, – ответил он. – Говорит, здесь тишина. Покой. Город её утомляет.

Я кивнула.

Мы только подошли к двери, как она распахнулась. И я сразу поняла – это она. Мама Мэддокса.

Невысокая, светловолосая, с мягкими чертами лица и очень тёплым взглядом. Она замерла на пороге, увидев нас… точнее, увидев Тею.

Её губы дрогнули.

– Боже… – выдохнула она.

Она подошла медленно, будто боялась спугнуть этот момент. Её глаза наполнились слезами, когда она заглянула в лицо Теи.

– Какая крошечная… – прошептала она. – Такая маленькая…

Тея моргнула, посмотрела на неё, и вдруг чуть нахмурилась.

– Она… – женщина всхлипнула и рассмеялась сквозь слёзы. – Она же копия Мэддокса. Эти глаза… этот взгляд…

Я невольно улыбнулась. Мэддокс стоял рядом молча, напряжённый, но в его взгляде было что-то… мягкое. Почти уязвимое.

– Можно? – спросила она, глядя на меня.

Я кивнула.

Она осторожно взяла Тею на руки, прижала к себе, будто держала величайшую драгоценность.

И вдруг, совершенно неожиданно, повернулась ко мне и крепко обняла.

– Спасибо тебе, – сказала она тихо, срывающимся голосом. – Спасибо, что родила эту крошку.

У меня защипало глаза.

Я смотрела на неё и понимала – она нежная. Добрая. Настоящая.

И в голове снова всплыл один и тот же вопрос, от которого я никак не могла избавиться:

Как у такой женщины мог родиться Мэддокс?

Она вдруг словно опомнилась, всплеснула руками и мягко улыбнулась, вытирая слёзы уголком пальцев.

– Ой… я вас прямо на пороге задержала, – сказала она чуть смущённо. – Проходите, пожалуйста. Просто… – она выдохнула и тихо рассмеялась. – От волнения. У меня внезапно появилась внучка, я так нетерпеливо ждала этого момента… вот и…

– Ну что вы, всё хорошо, – ответила я, искренне. – Правда.

Она кивнула и жестом пригласила нас внутрь.

Дом оказался ещё уютнее изнутри, чем снаружи. Тёплый свет, много дерева, спокойные, мягкие оттенки. Ничего вычурного, ничего холодного. Всё дышало покоем. Здесь действительно хотелось говорить тише, двигаться медленнее, будто само пространство этого дома не терпело суеты.

Она провела нас на кухню – просторную, светлую. И я невольно замерла.

Стол был заставлен едой.

Запечённое мясо, овощи, салаты, свежий хлеб, какие-то соусы, десерт… слишком много для обычного ужина.

Мэддокс тоже это заметил.

– Мам… – он нахмурился. – Это всё ты готовила?

Она кивнула, как будто в этом не было ничего особенного.

– Да.

– Зачем ты так перетруждаешься? – в его голосе появилась знакомая жёсткость. – Есть же Алеста. Ты могла попросить.

Она посмотрела на него спокойно. Не с упрёком. Не с обидой.

– Мне самой захотелось, – мягко сказала она. – Когда я узнала… – она замолчала на секунду, сжала пальцы. – Я просто не смогла сидеть спокойно. Хотелось делать хоть что-то. Готовить, ждать… наполнять дом.

От этих слов у меня внутри что-то тихо дрогнуло.

В этот момент Тея завозилась в моих руках и тихо захныкала, просыпаясь. Её губки дрогнули, бровки нахмурились.

Мама Мэддокса тут же повернулась.

– Можно… – она посмотрела на меня вопросительно, почти робко. – Я подержу её? Я так давно не держала в руках младенца…

Я кивнула, даже не задумываясь.

– Конечно.

Она взяла Тею с такой осторожностью, словно боялась навредить одним неосторожным вдохом. Прижала к себе, чуть покачивая, и её лицо мгновенно изменилось. Стало мягким, светлым. Глубоко счастливым.

– Ух какая маленькая… – прошептала она. – Какая ты тёплая…

Тея замолчала почти сразу. Открыла глаза и уставилась на неё, будто разглядывая. И это зрелище почему-то сжало мне грудь.

Я и представить не могла, что когда-нибудь увижу его мать.

Мы сели за стол. Мэддокс помог расставить тарелки, будто делал это здесь сотни раз. Я чувствовала себя немного не на своём месте, но его мама всё время ненавязчиво смотрела на меня, словно старалась, чтобы мне было спокойно.

Еда оказалась невероятно вкусной. Домашней. Той самой, от которой становится тепло не только желудку, но и где-то глубже.

– Спасибо, – сказала я искренне. – Всё очень вкусно.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тихой радости, что мне стало неловко за собственные прежние страхи.

– Я рада, – ответила она. – Правда рада, что вы здесь.

Мы ели медленно. Не потому что было неловко, а наоборот, еда будто требовала внимания, заставляла задерживаться на каждом вкусе. Его мама сидела напротив, время от времени поглядывая то на меня, то на Тею, словно всё ещё не до конца верила, что это происходит на самом деле.

– Ария… – осторожно начала она. – А расскажи мне о себе. Где ты учишься? Чем живёшь? Как… – она улыбнулась чуть виновато. – Как вы вообще познакомились?

Я заметила, как Мэддокс напрягся.

– Мам, давай без этого, – сказал он сразу, чуть резче, чем стоило. – Это допрос какой-то.

Она махнула рукой.

– Ой, ты всегда так, – мягко отмахнулась она. – Мне же просто интересно. Я не каждый день узнаю, что у меня есть внучка и… – она посмотрела на меня теплее, – такая мать у неё.

Я чуть смутилась.

– Ничего, – сказала я. – Ей же интересно. Моя мама такая же.

Я подняла взгляд – и поймала его.

Мэддокс смотрел на меня. Внимательно. Слишком внимательно. От этого взгляда внутри всё сжалось, и я поспешно отвела глаза.

– Мы знаем друг друга со школы, – сказала я, обращаясь уже к его маме.

Она удивлённо приподняла брови.

– Со школы? – переспросила она. – Так давно?

– Да, – кивнула я. – Очень давно.

– Надо же… – протянула она задумчиво. – Вот как жизнь всё выворачивает.

В этот момент у Мэддокса зазвонил телефон. Он мельком глянул на экран.

– Я выйду, – коротко сказал он и встал из-за стола.

Я проводила его взглядом, пока дверь не закрылась за ним.

В кухне стало тише. Его мама вздохнула, сложила руки на столе и посмотрела на меня уже совсем иначе. Не как хозяйка дома. Как женщина – к женщине.

– Я была в шоке, когда он мне сказал, – произнесла она тихо. – Что у него есть дочь.

Я молча слушала.

– Сначала я не поверила, – она усмехнулась. – Подумала, что это какая-то… шутка. А потом увидела его лицо. Он был серьёзен. По-настоящему. И тогда я заплакала.

Она посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.

– Ты, наверное, удивилась, когда увидела мои слёзы.

– Немного, – честно ответила я.

– Мой сын вырос жестоким, – сказала она вдруг. Прямо. Без оправданий. – Но он не был таким в детстве. Совсем.

Я моргнула.

Мэддокс… милый?

Внутри мелькнула почти абсурдная мысль.

– Он был обаятельным, – продолжила она. – Мягким. Улыбчивым. Очень тянулся ко мне. Любил сидеть рядом, задавал бесконечные вопросы. Обнимал.

Я невольно нахмурилась.

– Сложно в это поверить, да? – она грустно улыбнулась. – Я вижу по твоим глазам.

– Немного, – призналась я. – Простите.

– Не извиняйся, – покачала она головой. – Ты видишь того, кем он стал. И имеешь на это право.

Я помолчала, а потом тихо спросила:

– Что… что его так изменило?

Она не ответила сразу. Сделала паузу. Очень долгую.

– Его отец, – сказала она наконец.

Я напряглась.

– Почему? – вырвалось у меня.

Она посмотрела в сторону окна, словно видела там не двор, а что-то куда более далёкое.

– Я родила Мэддокса… по глупости, – произнесла она спокойно. – Это был залёт.

У меня перехватило дыхание.

– Я… я не знала, – прошептала я.

– Почти никто не знает, – кивнула она. – Его отец был жестоким человеком. Холодным. Давящим. И я виновата. Я должна была защитить сына от него. Но не смогла.

Я не знала, что сказать. Любые слова казались лишними.

– Тогда Мэддокс был совсем мальчишкой, – продолжила она, – он однажды сказал мне, что дал себе обещание. Что род Лэнгстонов закончится на нём.

У меня внутри что-то щёлкнуло. Как будто вдруг сошлись куски пазла.

Его жестокость. Его убеждённость, что он всё разрушает.

– И когда он сказал мне, что у него есть дочь… – её голос дрогнул. – Я почувствовала такую радость, что она буквально вскочила в груди. Как будто что-то, что должно было умереть, вдруг продолжилось.

Я посмотрела на Тею. На её спокойное лицо.

Я молчала ещё несколько секунд, переваривая услышанное. В груди стояла странная тяжесть. Не жалость, не оправдание, а какое-то горькое понимание. Словно я наконец увидела не только мужчину, который ломал меня, но и мальчика, которого когда-то сломали раньше.

– Зачем вы мне говорите всё это? – тихо спросила я.

Она покачала головой.

– Я это говорю не для того, чтобы ты его пожалела. Жалость разрушает сильнее злости. Я просто… хочу, чтобы ты знала, с кем имеешь дело. И почему он такой.

Я кивнула.

– Я не оправдываю его, – добавила она, будто читая мои мысли. – Он взрослый мужчина. Он сделал много ошибок. Сделал больно многим. Но… – она посмотрела на Тею, – с ней он другой. Я вижу это. И ты тоже.

Я посмотрела на дочь. Тея тихо сопела у неё на руках, доверчиво прижавшись щекой к её груди. Картина была настолько тёплой, что в глазах защипало.

– Он боится, – сказала она вдруг. – Больше, чем кажется. Боится повторить своего отца. Боится стать тем, кого ненавидит. И поэтому выбирает быть холодным. Жёстким. Неприступным.

Я сглотнула.

– А теперь… – она улыбнулась, глядя на Тею, – у него есть она. И, как бы он ни делал вид, что контролирует всё, это уже не так.

В этот момент дверь тихо открылась.

Мэддокс вернулся. Я почувствовала это ещё до того, как обернулась – по изменившемуся воздуху, по напряжению в плечах.

– Всё в порядке? – спросил он, бросив взгляд сначала на мать, потом на меня.

– Да, – ответила она спокойно. – Мы просто разговаривали.

Он посмотрел на меня дольше, чем нужно. Словно пытался понять, что именно она мне сказала. Что я теперь знаю.

Я отвела взгляд первой.

– Тея уснула? – спросил он уже мягче.

– Да, – ответила его мама. – Как ангел.

Она неохотно передала Тею мне, задержав руки чуть дольше, чем требовалось.

– Спасибо, что вы пришли, – сказала она нам.

Он кивнул. Без слов.

Мы посидели ещё немного. Разговор стал тише, спокойнее. Уже без острых углов. Но внутри меня всё было иначе. Словно кто-то слегка приоткрыл дверь в комнату, в которую я боялась даже заглядывать.

Когда мы начали собираться, его мама подошла ко мне и осторожно обняла.

– Приходите ещё Ария, – сказала она мне. – Я с нетерпением буду ждать вас.

– Хорошо, – прошептала я.

На улице уже стемнело. Мэддокс молча помог уложить Тею в автокресло. Потом сел за руль.

Мы ехали в тишине.

Я смотрела в окно, на тянущиеся вдоль дороги огни, и чувствовала на себе его взгляд.

Машина ехала дальше. Между нами всё ещё было напряжение. Но уже другое. Не острое. Не взрывоопасное.

Скорее… живое.

И это пугало сильнее всего.

Глава-36. Мой наркотик.

«

Мэддокс»

Я остановил машину впереди её жилого комплекса.

Двигатель тихо урчал ещё пару секунд, прежде чем я заглушил его. В салоне повисла почти домашняя тишина. Та самая, к которой я всё ещё не привык. Сзади, в автокресле, сладко спала Тея. Её грудь едва заметно поднималась и опускалась, губы были чуть приоткрыты, а ресницы отбрасывали тень на щёки.

Каждый раз, когда я смотрю на неё, меня будто ударяет током.

В последнее время всё стало… другим. Будто внутри меня открылось что-то, о существовании чего я даже не подозревал. Сокровище. Чёртово, живое, дышащее сокровище.

У меня есть дочь.

Моя.

И от этого слова внутри всё переворачивается.

В голове, как назло, всплыло обещание, данное отцу. Тогда, когда он ещё был в сознании. Когда его глаза были всё такими же холодными, давящими, будто я всё ещё был тем мальчишкой, которого он ломал методично и без жалости.

Род Лэнгстонов закончится на мне.

Я сказал это спокойно. Чётко. Глядя ему в глаза. Я хотел, чтобы он это запомнил. Чтобы унёс с собой.

Кто бы, блядь, знал, что судьба решит по-своему. И знаете что? Я не жалею.

Пусть он умирает с мыслью, что его род не продолжится. Пусть эта мысль станет последним, что будет жечь его изнутри.

Потому что теперь я отец. И я, чёрт возьми, счастлив. До безумия. До дрожи в костях.

Иногда мне хочется орать от ужаса, когда я представляю, что Теи могло не быть. Что Ария могла избавиться от неё. Что я мог никогда не узнать, каково это – держать в руках собственную кровь.

Я готов целовать Арии ноги за то, что она этого не сделала. Я готов на всё ради этой девочки.

И ради той женщинв, что сейчас сидит на переднем сидении, уставившись в окно, будто между нами не метры, а километры. Мне не хочется её отпускать. Совсем.

Я стал грёбаным наркоманом. Подсел. На её присутствие. На её дыхание рядом. На её злость, холод, даже на её отстранённость.

Теперь я от неё не отстану. Никогда.

Я сделаю всё, чтобы вернуть её любовь. Ту, прежнюю. Чистую. Ту, которую я когда-то так методично растоптал собственными руками.

Я всё этому отдам. Теперь я это понял окончательно.

Я и раньше её любил. Со школы. С тех самых лет, когда она была слишком яркой для моего мира. Когда мне казалось, что я обязательно её испорчу, если подпущу ближе. Что моя тьма сожрёт её свет. Мне казалось, что, оттолкнув её, я спасу.

Год назад я разбил ей сердце, думая, что так будет лучше. Что она найдёт кого-то нормального. Спокойного. Не такого, как я.

Она заслуживает лучшего.

Но каждый раз, когда я представляю её с кем-то другим, демоны внутри начинают рвать меня изнутри.

Дэймон.

Видеть её рядом с ним выводит меня из себя. Он должен понимать, что она моя. Что теперь я её не отдам.

Никому.

Я уверен, он понял, чем мы занимались той ночью, когда застряли в лесу и ночевали в домике. Он не глупый. Такие вещи читаются по глазам.

Ария первой открыла дверь и вышла из машины. Я тоже вышел следом. Холодный воздух ударил в лицо, но мне было всё равно. Она открыла заднюю дверь, наклоняясь к автокреслу, чтобы взять Тею на руки.

– Я возьму её, – сказал я спокойно.

Она замерла.

Мгновение. Короткое, но показательное.

– Тебе не обязательно заходить в дом, – ответила она, не глядя на меня.

Вот она. Стена. Но уже не такая, как раньше.

Раньше это был бетон. Сейчас – скорее стекло. Всё ещё больно, если биться, но уже видно, что по ту сторону.

Она стала терпимее к моему присутствию. Спокойнее. И это… чёрт, это даёт надежду.

Я осторожно вынул Тею из кресла. Она даже не проснулась.

– Я просто занесу её, – сказал я тихо. – И уйду, если хочешь.

Ария несколько секунд молчала. Потом чуть кивнула.

Маленькая победа.

Я вошёл вслед за ней в подъезд, ощущая, как внутри всё напрягается. Будто я захожу не в её дом, а в самую уязвимую часть её жизни.

И я знал одно. Я не отступлю. Ни от неё. Ни от своей дочери.

Ария шла впереди, я – за ней, прижимая Тею к груди. В квартире было тепло, тихо, пахло чем-то домашним, знакомым. Не просто жильё – её пространство. Её жизнь. И в этом была какая-то болезненная интимность, будто я вторгался туда, куда меня не звали… но где я отчаянно хотел быть.

Она включила ночник в спальне, приглушённый, мягкий свет разлился по стенам. Я подошёл к кроватке медленно, осторожно, будто любое резкое движение могло разрушить этот момент. Тея заворочалась, но не проснулась. Я опустил её, выровнял одеяльце, задержал ладонь у её плеча на пару лишних секунд.

Моя дочь.

Ария подошла ближе, поправила край одеяла. Наши движения снова совпали. Слишком естественно. Слишком правильно.

Когда она проходила мимо меня, я невольно вдохнул.

Её запах.

Слабый, едва уловимый – что-то тёплое, живое, родное. Он ударил в голову мгновенно, как алкоголь натощак. Меня повело. Внутри что-то сжалось, натянулось, стало болезненно острым.

Чёрт.

Она – мой грёбаный наркотик.

Мы вышли из спальни и тихо прикрыли дверь. В коридоре было темнее. Тише. И это напряжение между нами стало почти осязаемым. Как натянутая струна.

Я понял, что мне нужно уходить.

И понял, что не могу.

Я развернулся к ней резко, будто если дам себе ещё секунду – передумаю. Она не успела ничего сказать.

Я поцеловал её.

Жадно. Грубо. Слишком честно.

Вложил в этот поцелуй всё, что сдерживал. Злость, желание, тоску, зависимость. Мои пальцы сжались у неё на талии, я притянул её ближе, так, что между нами не осталось воздуха.

Блядь… какая же она сладкая.

Её вкус ударил в голову, лишая контроля. Мне совсем не хотелось уходить. Хотелось стереть все границы. Всё лишнее. Оставить только нас.

Сначала она замерла. На долю секунды – как будто не поверила, что это происходит. Я почувствовал это и почти отстранился… но она вдруг ответила.

Неуверенно. Потом сильнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

С тем же голодом. С тем же дрожащим напряжением. Это сломало меня окончательно.

Из груди вырвался глухой стон прямо в её губы. Я поцеловал её ещё глубже, ещё жаднее, как ненасытный хищник, которому дали попробовать добычу.

Мне хотелось больше. Намного больше.

И в этот момент зазвонил телефон.

Я машинально отклонил вызов, не отрываясь от неё. Сердце колотилось, кровь шумела в ушах.

Телефон снова завибрировал в ладони, настойчиво, раздражающе. Как будто кто-то намеренно рвал момент на куски. Я отстранился от Арии с усилием, будто отрывал себя от чего-то жизненно важного, и посмотрел на экран.

Дэвид.

Я стиснул челюсть и ответил, уже не скрывая злости:

– Чего тебе, блять?

В трубке повисла пауза. Не та пауза, когда человек подбирает слова. А та, когда он не знает,

как

сказать.

И это сразу насторожило.

– Босс… – его голос был глухим, напряжённым. – Тут… произошли события. Ваш отец… Эдгар Лэнгстон… скончался.

Слова упали в тишину коридора глухо. Без эха. Без взрыва.

Я не сразу понял, что он сказал. Не потому что не расслышал. А потому что мозг будто отказался это принять.

Скончался. Отец. Эдгар.

Внутри что-то щёлкнуло. Как выключатель.

Перед глазами на долю секунды вспыхнули образы – не тёплые, не светлые. Холодные. Резкие. Как удары.

Крики. Запах алкоголя. Грубые руки. Голос, от которого сжимались внутренности.

Я сжал телефон сильнее, но в груди… ничего.

Ни боли. Ни шока. Ни сожаления. Пустота.

Странная, звенящая тишина внутри, будто огромный, давящий груз вдруг исчез… и оставил после себя вакуум.

– Босс? – осторожно позвал Дэвид. – Клан уже в курсе. Они требуют вашего присутствия. Вы… наследник.

Наследник. Смешно.

Человек, который всю жизнь ломал меня, умер. И всё, что он оставил после себя – грязь, страх и необходимость снова иметь с ним дело, даже после смерти.

– Понял, – сказал я ровно. Слишком ровно. – Я буду.

Я сбросил вызов.

На секунду просто стоял, уставившись в стену, чувствуя, как внутри медленно поднимается не горе.

Ярость. Глухая. Тяжёлая. Старая.

Ария смотрела на меня внимательно, настороженно. Она всё почувствовала.

– Что-то произошло? – тихо спросила она.

Я перевёл на неё взгляд.

– Эдгар Лэнгстон умер.

Её лицо изменилось мгновенно. Глаза расширились, губы приоткрылись.

– Мне… очень жаль, – сказала она искренне.

Я усмехнулся. Криво. Без радости.

– Не стоит, – ответил я. – Такой человек не заслуживает, чтобы по нему скорбели.

Я шагнул к ней и снова поцеловал. Коротко. Глубоко. Обещающе.

– Я приду скоро, – прошептал я у её губ. – И мы продолжим.

Возможно, это был не тот момент, чтобы говорить такие вещи. Мой отец умер.

Но в моём сердце не было траура. Там была только она.

Ария ничего не ответила. Просто смотрела.

Я вышел из квартиры, закрыл за собой дверь и спустился вниз. Сел в машину, стиснув руль так, что побелели костяшки.

Эдгар мёртв.

А я жив.

И теперь у меня есть за что и за кого бороться.

Приветствую вас, мои любимые девочки. Мне очень жаль, что заставила вас ждать новые главы. В последние недели у меня были важные экзамены, из-за которых у меня не было времени зайти даже на Литнет. День и ночь я готовилась к экзаменам, и теперь я их прошла. Спасибо, что вы всё ещё со мной. ????❤️❤️

С наступающим Новым годом! ????????❤️

Глава-37. Грань.

«Ария»

Прошёл уже четвёртый день с тех пор, как Мэддокс приходил в последний раз. Четыре дня тишины, если не считать коротких, сухих сообщений.

«Как ты?»

«Как Тея?»

«Всё нормально?»

И почему-то именно это начинало меня бесить сильнее всего.

Он не появлялся в университете. Ни на лекциях, ни в коридорах, ни в тех местах, где я раньше неизбежно натыкалась на него взглядом. Как будто вычеркнул себя из моего привычного пространства. Растворился.

Я знала, что это связано со смертью его отца. Это было очевидно. Но… какое мне до этого дело?

Я ловила себя на том, что слишком часто проверяю телефон. Слишком внимательно вчитываюсь в каждое его короткое сообщение. Слишком остро реагирую на молчание.

Зачем?

Зачем я вообще думаю о нём? Зачем жду, появится ли он?

Почему внутри появляется странное, глупое беспокойство, когда часы показывают вечер, а от него - ничего?

Пусть идёт к чёртовой матери. Пусть живёт своей жизнью. Пусть исчезнет окончательно.

Но как бы я ни пыталась убеждать себя в этом, мысли всё равно возвращались к нему. К его взгляду. К его рукам. К той пугающей уверенности, с которой он говорил, что не отступит.

Чёрт…

Я чувствовала, что снова начинаю в нём теряться.

Медленно. Почти незаметно.

Как будто почва под ногами снова становилась зыбкой.

Он изменился. Это было невозможно отрицать.

Но можно ли ему верить?

Можно ли хоть кому-то верить после того, как тебя однажды сломали? Кто даст мне гарантию, что он не сделает это снова?

Во второй раз я не выдержу. Я просто не переживу.

Ха.

Соберись, Ария.

Он не меняется. Такие, как он, не меняются.

Под вечер миссис Моника уже собиралась уходить.

– До свидания, Ария, – сказала она, накидывая пальто.

– До свидания, миссис Моника, – улыбнулась я.

Я закрыла за ней дверь, провернула ключ. Я прошла на кухню и решила приготовить что-нибудь сама. Хотелось домашнего. Я устала от доставки и безвкусной еды.

Овощной суп. Простой. Но ароматный.

Я мешала его деревянной ложкой, наблюдая, как медленно поднимается пар, как пузырьки лениво лопаются на поверхности. Мысли немного успокаивались. Ритм кухни всегда действовал на меня почти терапевтически.

И вдруг…

Звонок в дверь. Я замерла.

Сердце почему-то резко ускорилось, будто я уже знала, кто стоит за дверью. Глупо. Нелепо. Но тело отреагировало раньше разума.

Мэддокс.

Эта мысль вспыхнула сама собой - навязчиво, остро.

Что со мной не так? Я ведь ещё недавно хотела разорвать его на части.

Я вытерла руки о полотенце и пошла к двери. По дороге посмотрела на домофон.

Незнакомый парень.

Почему-то я почувствовала разочарование.

Я нахмурилась и нерешительно открыла дверь. Он сразу улыбнулся профессионально, широко.

– Вы Ария Уитли? – спросил он.

– Эм… да, – ответила я, всё ещё не понимая, что происходит.

Он обернулся через плечо.

– Парни, давайте, – сказал он спокойно, будто речь шла о паре коробок, а не о чём-то… чрезмерном.

Я даже не успела ничего понять, как за его спиной начали появляться люди. Один. Второй. Третий. Они словно материализовывались из ниоткуда, и каждый нёс в руках что-то огромное.

Цветы.

Нет. Не просто цветы. Огромные корзины, переполненные пионами, настолько пышными, что лепестки свисали через края, осыпаясь прямо на пол. Белые, нежно-розовые, кремовые свежие, тяжёлые, пахнущие так насыщенно, что воздух в прихожей мгновенно стал густым, сладким, почти удушающим.

– Подождите, вы куда?! – я сделала шаг вперёд, растерянно раскинув руки, но меня будто не слышали.

Они заходили один за другим, аккуратно, но уверенно, как будто у них был чёткий план. Корзины ставили у стены, возле зеркала, у тумбы, прямо на пол. Моя прихожая, ещё минуту назад пустая и тихая, заполнялась этим безумным количеством цветов.

Я крутилась на месте, не зная, за что хвататься.

– Эй… эй! Это вообще… – голос сорвался.

Запах пионов стал таким сильным, что у меня закружилась голова. Сладкий, тёплый, весенний. Он был везде. В носу. В груди. В мыслях.

Моя квартира перестала быть моей.

– Простите, но… – я повернулась к парню, но он уже протягивал мне какой-то лист.

– Подпишите здесь, пожалуйста.

Я смотрела на бумагу, но не видела ни строчек, ни граф. Перед глазами всё ещё стояли корзины, лепестки на полу, люди, которые продолжали заносить новые.

– Извините? – напомнил он мягко.

Я моргнула, возвращаясь в реальность.

– А… да. Простите.

Рука дрожала, когда я взяла ручку. Подписала почти машинально, даже не прочитав. В этот момент я чувствовала себя так, будто на меня обрушилось что-то слишком большое, слишком громкое.

Когда последний человек вышел, дверь закрылась, и мы остались вдвоём, я наконец смогла вдохнуть глубже.

Моя прихожая была утоплена в пионах.

Я медленно обвела взглядом пространство. Они были везде. Казалось, если сделать шаг - обязательно наступишь на лепестки. Сердце стучало глухо, неровно.

– Скажите… – я подняла на него глаза. – А от кого это?

Он снова заглянул в лист, перелистнул страницу, пробежался глазами.

Секунда. Две.

Моё сердце почему-то сжалось заранее.

– Мэддокс Лэнгстон.

Имя ударило в грудь так, будто меня толкнули.

Сердце сорвалось с привычного ритма и забилось бешено, болезненно, так быстро, что я испугалась, что вдруг он услышит. В ушах зашумело. Кровь прилила к лицу.

Мэддокс.

Я резко вдохнула, но воздуха всё равно не хватало. Взгляд снова упал на цветы, и теперь они выглядели иначе. Не просто красивыми. Не просто чрезмерными.

Они были… его.

Как будто он сам вошёл в мой дом. Без стука. Без разрешения. Заполнил собой каждый угол, каждый вдох.

В груди стало тесно. Тепло и больно одновременно. Сердце колотилось, предательски быстро, словно радовалось раньше меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Чёрт.

Я медленно выдохнула и прикрыла глаза всего на секунду.

Он не исчез. Он просто зашёл иначе.

– Доброго вечера, – сказав это, он вышел с квартиры.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. И в квартире сразу стало… слишком тихо.

Я осталась одна. И вместе с тем будто не одна вовсе.

Я медленно прислонилась спиной к двери, ощущая холод дерева сквозь тонкую ткань футболки. Сердце билось так громко, что казалось, оно заполняет всё пространство, перекрывая даже запах цветов.

Бум.

Бум.

Бум.

Я закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание. Не получалось.

Пионы.

Я оттолкнулась от двери и медленно пошла вперёд, словно боялась нарушить что-то хрупкое. Каждый шаг был осторожным, почти нерешительным. Я шла между корзинами, как между живыми существами.

Их было безумно много.

Они стояли вдоль стен, у зеркала, возле комода, на полу. Огромные, пышные, раскрытые, будто только что срезанные. Лепестки мягко осыпались, лежали на паркете, цеплялись за мои носки.

Запах был повсюду. Он обволакивал, лез в грудь, путал мысли. Сладкий, тёплый, слишком интимный. Такой запах нельзя игнорировать. От него не спрятаться.

Я остановилась посреди комнаты и медленно повернулась вокруг своей оси.

Рука непроизвольно легла на грудь. Сердце всё ещё билось бешено. Не от злости. Не от раздражения.

От него.

– Что же ты делаешь… – прошептала я в пустоту.

Голос вышел хриплым, слабым.

Я подошла к одной из корзин, медленно опустилась на корточки и коснулась лепестков. Они были прохладными, бархатными.

Перед глазами вдруг встал он. Его взгляд. Его голос. Его присутствие, которое даже сейчас через цветы заполняло меня изнутри.

Я резко убрала руку, словно обожглась.

Чёрт.

Почему я не могу тебя ненавидеть?

Почему, сколько бы я ни пыталась, внутри всё равно что-то откликается? Почему каждый его шаг как крючок под рёбра?

Я медленно поднялась, прошлась дальше. В зеркале мелькнуло моё отражение. Чуть бледная, с растрёпанными волосами, и с этим проклятым блеском в глазах.

Слабая.

– Ты не имеешь права… – прошептала я, глядя на себя. – Ты не имеешь права так возвращаться.

Но он уже вернулся.

Не звонками. Не словами. А этим безумным, молчаливым жестом, от которого внутри всё переворачивается.

Я закрыла лицо руками и глубоко вдохнула. Запах пионов тут же заполнил лёгкие.

И вместе с ним - он.

Я медленно опустилась на диван, обхватив себя руками, словно пытаясь удержаться. Сердце всё ещё не успокаивалось.

Что ты делаешь со мной, Мэддокс?..

И самый страшный вопрос, который я не решалась произнести вслух:

А что, если я снова позволю тебе?

Вдруг опять послышался звонок домофона.

Я уже знала, кто там.

Этот звонок был другим. Не резким, не чужим. Он будто прошёлся по позвоночнику, заставив всё внутри напрячься и замереть.

Я медленно подошла к двери, почти не чувствуя пола под ногами. Дыхание сбилось, ладони стали влажными. Я положила руку на ручку, и на секунду замерла, будто ещё могла передумать.

Не могла. Я открыла дверь.

Он стоял прямо передо мной.

Мэддокс.

Без слов. Без объяснений. Его взгляд был тёмным, жадным, таким, от которого внутри всё сжалось и одновременно потянулось к нему. Мы смотрели друг на друга всего мгновение. Короткое, оглушающее. Я не успела даже вдохнуть.

Он сорвался вперёд.

Его губы накрыли мои резко, жадно, без права на отказ. Поцелуй был таким, будто весь мир в этот момент исчез. Стены, время, разум. Остались только он и это безумное столкновение.

Я ахнула ему в губы, и этот звук будто сорвал в нём последний тормоз.

Он целовал так, словно голодал. Слишком долго. Слишком отчаянно. Его губы требовали, брали, не спрашивая. Я должна была оттолкнуть. Должна была сказать «нет».

Но не смогла.

Моё тело узнало его раньше, чем разум успел включиться. Я ответила. Сначала неуверенно, а потом так же жадно, с тем же трепетом, который копился во мне все эти дни.

Он прижал меня к стене, и из груди вырвался короткий, потерянный вдох. Каменная поверхность за спиной была холодной, но от него исходил жар. Его ладонь скользнула по моей талии, поднимаясь выше, будто проверяя, настоящая ли я, не исчезну ли.

Мне стало трудно дышать.

Он оторвался от моих губ всего на секунду чтобы коснуться моей щеки, шеи, чтобы прошептать что-то неслышное, почти рычание. Я чувствовала его дыхание кожей. Оно жгло.

– Ария… – выдохнул он, так, будто это имя было заклинанием.

У меня подкосились колени.

Я вцепилась в его куртку, чтобы не упасть, чтобы не раствориться окончательно. В голове было пусто. Только пульс. Только он.

Я ненавидела себя за это. И в то же время будто именно этого и ждала.

Он дёрнул ткань вверх резким, нетерпеливым движением, и я даже не успела осознать, как футболка уже оказалась где-то позади, на полу. Холод воздуха ударил по коже, но тут же исчез под его близостью.

Его губы сорвались с моих, оставляя за собой горячую дорожку. Шея. Ключицы. Ниже. Я вздрогнула, когда он наклонился, будто намеренно испытывая мою выдержку. Его дыхание обжигало, а прикосновения были слишком уверенными, слишком знакомыми. Его язык прошёлся по моей соске и вобрал её в рот. Стон вырвался из моих губ.

Я упёрлась ладонями в стену, чувствуя, как всё тело реагирует быстрее, чем разум успевает возмутиться. Сердце билось так громко, что, казалось, он слышит каждый удар.

– Ах… – выдохнула я, не контролируя себя.

Он замер на долю секунды. Всего одну. А потом прижался лбом к моему плечу, тяжело дыша, словно сдерживал что-то опасное, разрушительное.

– Ты сводишь меня с ума, – глухо сказал он. – Я еле сдерживался все эти дни, чтобы не сорваться к тебе.

Эти слова ударили сильнее любых прикосновений. Я закрыла глаза.

Его грудь вздымалась высоко и рвано, а сердце стучало так громко, что вибрациями отдавалось в моём теле. Мэддокс сделал вдох и жадно втянул мой кислород. Его правая рука соскользнула вниз по животу. В следующую секунду он избавился от моих штанов, стягивая их вместе с трусиками.

Это всё было быстро, остро, на каком-то диком, оголённом нерве…

Он снял куртку и футболку. В следующий момент, нагнувшись, подхватил меня за бёдра и впечатал в стену.

Внизу сладко и требовательно ныло. Мне хотелось, чтобы он поскорее вошёл в меня. И, кажется, этого хотел и он.

Он, не медля, расстегнул ширинку и высвободил свой большой, пульсирующий член.

Вдруг я ощутила его: плотное, пылающее касание головки, упёршейся в самую чувствительную точку. На долю секунды время замедлилось, и я лишь успела вдохнуть. Но этот вдох захлебнулся горячим стоном, потому что он вошёл одним уверенным, почти грубым толчком, распирая меня до предела.

Укусив губу, я дёрнулась, пытаясь не разбудить дом. Голос, вырвавшийся из груди, был едва слышен:

– Мэддокс… – имя вышло дрожащим, влажным от желания.

Он ответил лишь выдохом – жарким и тяжёлым, скользнувшим у моего виска, а затем отстранился на миллиметр, давая телу привыкнуть к толщине, к длине, к ощущению, что внутри меня всё горит. Первые движения были неспешными: он выходил чуть глубже, чем нужно, чтобы снова войти, лениво раскачивая бёдрами. Каждый проход будил дрожь в коленях, каждое скольжение звучало в моей голове громче ударов сердца.

– Ты вся дрожишь, – прошептал он, прижимаясь лбом к моей щеке.

Пальцы его правой руки скользнули по внутренней стороне бедра, задержались в той ямке, где кожа особенно нежна.

Мэддокс задал ритм медленным, но решительным движением: вошёл до самого основания и завис, пока я не заскребла ногтями по его спине. Когда напряжение внутри меня стало невыносимым, он отступил и вновь вошёл уже резче. Толчок за толчком, всё учащаясь, словно мелодия переходила в барабанный бой. Он впился губами в мой рот, отбивая всё горячим поцелуем, в котором не осталось места ни для слов, ни для страха.

Я ответила с такой же жадностью: зубы коснулись его губы, язык метался в такт бёдрам, в которых росла сила. Пальцы Мэддокса сомкнулись на моих бёдрах – не причиняя боли, но ясно давая понять, кто у руля. Он приподнял меня чуть выше, изменяя угол, и вошёл острее. Острая боль мгновенно переплелась со всплеском наслаждения, таким сильным, что я широко раскрыла глаза, в которых дрогнул свет ночника.

Переход случился неожиданно: будто кто-то сорвал тормоза. Мэддокс вышел почти полностью и с силой вернулся, его лопатки напряглись. Он бился во мне всё быстрее, бёдра хлопали о мою кожу, а эхо пряталось в плотной темноте коридора. Я закусила локоть собственной руки, подавляя стоны, рвущиеся наружу, но он, почувствовав это, освободил моё запястье и вновь прижал ладонь к стене рядом с моей головой. Пространство сжалось, мир сузился до него внутри меня и до его глаз, в которых бушевало безумное желание.

– Ещё чуть-чуть… – выдохнул он, голос хрипел.

Он стиснул зубы, задержался на глубине, будто считал удары сердца между нашими телами.

Глубокий толчок, второй, третий – каждый ощущался внизу живота тёплым взрывом. Я согнула колени, но он не дал мне соскользнуть, сильнее вжав в стену. Его щетина прошлась по моей шее, рот нашёл пульсирующую точку и впился туда поцелуем, от которого мурашки побежали до самых пяток. Я слышала, как шуршит его ремень, когда бёдра бились о него, и от этого дрожь только усиливалась.

Мэддокс не собирался останавливаться. Он перевёл дыхание, расправил ладонь между моих лопаток и вдоль позвоночника, прижимая к обоям, и вошёл ещё глубже. Ощущение было настолько ярким, что я дёрнулась, словно ток прошёлся по нервам. Моё тело ответило новой волной, делая каждый следующий проход ещё скользким.

Он ускорился. Удары стали короче, но сильнее; внутри меня всё сжималось, готовясь к падению. Но внезапно он вышел, оставляя пульсирующую пустоту, и прежде чем я успела простонать от утраты, развернул меня лицом к стене. Ладонями подхватил под ягодицы, нагнул чуть вперёд и вошёл сзади – снова до упора, но под другим углом. Он царапал новые грани ощущений. Я выгнула спину, спрятав лицо в согнутом локте, и беспомощный стон всё же вырвался.

Он схватил мои волосы – не больно, но достаточно, чтобы поднять голову и приблизить губы к уху.

– Моя, – прошептал он и, облизнув край ушной раковины, вошёл мощным, глухим толчком.

Крик захлебнулся в горле, превратившись в жалобное мычание. Всё моё существо стало сплошным огнём: кожа, дыхание, низ живота, где назревала волна.

Скорость росла. Он вдалбливался всё жёстче, бёдра работали без устали. Финал приближался. Я почувствовала, как внутри начинает сжиматься воронка, поднимаясь всё выше. Я хотела глубже, сильнее, но не остановки. Он просунул руку между моих ног, нашёл чувствительную точку, надавил – и я рухнула, задрожав так сильно, что колени подкосились, и только он удерживал меня.

Я стонала тихо, прерывисто, но он не остановился. Удары стали прицельными, и вдруг он замер, вогнавшись на всю длину. Я почувствовала, как он пульсирует, теряя контроль. Его зубы глухо сомкнулись на моём плече.

Мы дышали в унисон, не размыкая тел, пока напряжение не начало спадать. Тогда он осторожно вышел. Повернув меня к себе, Мэддокс коснулся губами моего лба, затем брови, будто извиняясь – и вовсе не раскаиваясь.

– Это… не значит, что я тебя простила, – прошептала я, всё ещё не приходя в себя.

– Я буду ждать, – так же тихо ответил он. – И сделаю всё, чтобы ты простила.

Мне хотелось верить. И одновременно я боялась.

Боялась снова обжечься.

Глава-38. Разбитое ожидание.

«Ария»

В последние дни я чувствую себя странной. Непривычно уязвимой.

И всему виной Мэддокс.

Чёртов ублюдок.

Он снова перевернул мой мир вверх дном. Просто появился. Просто посмотрел. Просто коснулся. И всё, что я так долго и тщательно закапывала внутри себя, снова начало шевелиться, дышать, болеть.

Я ловлю себя на том, что моё сердце ведёт себя так же, как год назад. Оно предательски сжимается при его имени. Пускается вскачь при виде его сообщений. Глупо, по-детски, опасно. И самое трудное - это признать. Потому что признание означает слабость. А слабость это то, за что меня уже однажды сломали.

Иногда мне хочется закричать. Прямо посреди комнаты. Схватиться за голову и кричать от того, что я снова там же, где клялась больше никогда не быть.

Я хочу дать ему шанс. И в ту же секунду хочу оттолкнуть его так далеко, чтобы он больше никогда не смог до меня дотянуться.

Потому что однажды я уже обожглась. Не слегка. Не краем. А так, что до сих пор чувствую запах собственной сгоревшей веры.

Теперь я только и делаю, что строю между нами мосты. Осторожные. Хрупкие.

После того крышесносного, пугающе правильного секса я больше не пускала его к себе. Не потому, что не хотела. А потому, что хотела слишком сильно.

Я застряла в своих мыслях. В сомнениях. В страхе снова потерять контроль.

Мы с Джакондой сидели в аудитории, склонившись над конспектами. Она что-то писала, подчёркивала, делала пометки на полях. Я делала вид, что сосредоточена, но мысли то и дело ускользали.

Она заметила это. Конечно, заметила.

В последние недели я действительно стала уделять больше времени учёбе. Слишком много. Учёба была моим спасением. Моим способом не думать. Не чувствовать. Не прокручивать в голове его взгляд, его голос, его руки.

– Всем спасибо, до свидания, – сказал преподаватель и вышел.

Шум в аудитории сразу стал громче. Мы начали собирать вещи.

Недавно я узнала, что Дэймон теперь не один. Он снова сошёлся с той самой девушкой, с которой мы видели его тогда, в кофейне, когда сидели с Джакондой. И, к своему удивлению, я почувствовала только облегчение. Я правда была за него рада.

– Какие на сегодня планы? – спросила Джаконда, закидывая сумку на плечо.

– Хм… не знаю, – пожала я плечами. – А у тебя?

– Сегодня я буду у Тайлера, – ответила она, и в её голосе прозвучала та самая довольная интонация.

– Мм, будете заниматься чем-то плохим? – подмигнула я.

Она хитро улыбнулась в ответ. Голубки.

В этот момент телефон в кармане завибрировал.

Я достала его машинально… и тут же почувствовала, как сердце снова начинает биться быстрее.

Бесит.

«Свободна на сегодня?»

Мэддокс.

Я даже не дала себе времени подумать. Пальцы сами набрали ответ.

«Нет».

Ответ пришёл почти сразу.

«Я знаю, что ты свободна».

Вот же…

Если знаешь, зачем спрашивать? Самоуверенный кретин.

«Допустим так. Чего тебе надо?» – написала я.

Он и так каждый день появлялся у меня дома, чтобы увидеть Тею. Для чего эти игры?

Ответ заставил меня замереть.

«Сходим на свидание».

Свидание. С ним.

Слово выглядело чужим. Непривычным. Почти нереальным. Я вдруг поняла, что за всю мою жизнь у нас никогда не было свиданий. Ни одного. Были страсть, боль, ненависть, зависимость. Но не это.

Я смотрела на экран, и внутри шёл настоящий бой.

Я не хочу идти. Но… я хочу.

Нет, Ария. Соберись. Не забывайся.

Голос разума кричал. Громко. Настойчиво. Но сердце, как всегда, делало вид, что не слышит.

Сообщение всплыло снова.

«Так что?»

Я закусила губу, чувствуя, как всё внутри сжимается. А потом написала:

«Я подумаю».

Отправила. И сразу же засунула телефон в карман, словно он мог обжечь.

Мы с Джакондой вышли из аудитории, влились в шумный коридор. Он гудел, как улей: смех, шаги, чьи-то громкие споры, запах кофе и дешёвых духов. Люди шли мимо, толкались плечами, обсуждали пары, вечеринки, планы на вечер.

Я шла рядом с Джакондой, кивала на её слова, даже что-то отвечала, но почти не слышала себя. Мысли были где-то далеко. Вернее слишком близко. В одном имени.

Мы попрощались у выхода. Она ушла первой, махнув рукой, а я ещё секунду стояла, глядя ей вслед.

А потом я вышла на улицу.

Прохладный воздух ударил в лицо. Я плотнее запахнула куртку, сделала глубокий вдох.

«Свидание».

Слово снова всплыло в голове, будто кто-то нарочно повторял его, нажимая на открытую рану.

Я пыталась представить это. Мы вдвоём. Без прошлого, которое висит между нами, как приговор. Без боли, обид, страхов. Просто разговор. Просто взгляды. Просто он и я.

И почти сразу внутри поднималась паника.

А если это обман?

А если он снова исчезнет, когда станет слишком настоящим?

А если я опять останусь одна с ребёнком, с чувствами, с пустотой?

Дом встретил меня с запахом Мяса. Кажется Миссис Моника что нибудь готовит. Тея спала. Я прошла в комнату, наклонилась над кроваткой, всматриваясь в её лицо. Маленькое. Спокойное.

– Что мне делать, солнышко? – прошептала я. – Я ведь боюсь. Очень.

Ответа, конечно, не было. Только ровное дыхание. Но именно от этого стало ещё тяжелее. Потому что решение всё равно было за мной.

Я выпрямилась, достала телефон. Экран загорелся почти сразу. Новое сообщение.

«Я буду ждать».

Простая фраза. Без давления. И всё равно она попала точно в сердце.

Я села на диван, уставившись в одну точку. Сердце тянуло в одну сторону, а разум в другую. А я была где-то между. Уставшая. Напуганная. Всё ещё любящая, как бы ни отрицала это.

Я долго сидела так. Секунды растягивались, мысли путались.

А потом я набрала:

«Я приду».

Пальцы дрожали. Я отправила сообщение и тут же выключила телефон, будто боялась увидеть ответ. Но он пришёл почти сразу. Я всё равно включила экран.

«Этого я и ожидал».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Самоуверенный. Чёртов.

И от этих слов сердце вдруг забилось быстрее, будто узнало что-то родное.

Я закрыла глаза и выдохнула.

Кажется, я снова делаю шаг туда, где когда-то было больно. Но, может быть, именно там меня и ждёт что-то настоящее.

***

Я стояла напротив зеркала дольше, чем следовало.

Смотрела на своё отражение и пыталась понять – не переборщила ли.

Платье сидело идеально. Не вызывающе, но и не скромно. Волосы уложены, макияж лёгкий, но подчёркивающий глаза. Слишком… старалась?

– Чёрт… – выдохнула я себе под нос.

Хотелось переодеться. Надеть что-то проще. Стереть помаду. Сделать вид, что мне всё равно.

Но пути назад уже не было.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и на выдохе накинула пальто. Сердце тут же ударило в грудь так сильно, будто пыталось вырваться наружу. Оно колотилось безумно, рвано, будто я снова стояла на краю пропасти.

Мэддокс должен был заехать за мной сам. Должен был.

Но работа. Клан. Ответственность.

Он теперь не просто человек – он глава. И вместо себя отправил кого-то из своих, чтобы меня забрали.

Я услышала шаги за спиной.

– Ария, – мягко сказала миссис Моника.

Я обернулась.

Она держала Тею на руках. Моя девочка смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Я подошла ближе, осторожно взяла её личико в ладони и поцеловала в щёчки. Один раз. Потом ещё. И ещё.

– Мама скоро вернётся, – прошептала я. – Будь умницей, хорошо?

– Хорошего вечера, – сказала миссис Моника.

Я кивнула, стараясь не задерживаться, потому что если задержусь – передумаю.

Развернулась и вышла, направляясь к лифту.

Двери закрылись с тихим металлическим звуком.

Я смотрела на своё отражение в зеркальной стенке и снова думала:

зачем я это делаю?

зачем соглашаюсь?

почему мне так страшно и так… волнительно одновременно?

Когда двери распахнулись, я сразу увидела машину. Чёрная. Дорогая.

Один из его людей уже ждал у входа.

Он молча открыл для меня дверь. Я поблагодарила и села внутрь. Салон был тихим, пах кожей и чем-то нейтральным. Я сцепила пальцы на коленях, пытаясь успокоиться.

– Всё будет нормально, – прошептала я сама себе. – Просто ужин.

Но сердце не верило.

Машина тронулась. Я смотрела в окно, на огни города, на людей, спешащих по своим делам. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминания, его голос, его взгляд. Я пыталась дышать ровно. Не получалось.

Мы остановились у элитного ресторана. Красивый фасад. Мягкий свет.

Мне снова открыли дверь. Я вышла, чуть поправив пальто, и ещё раз поблагодарила. Ноги будто стали ватными, когда я направилась ко входу.

Внутри было тепло. Уютно. Сдержанно роскошно.

Хостес улыбнулась и, услышав моё имя, сразу кивнула.

– Прошу, следуйте за мной.

Мы прошли между столиками. Я чувствовала на себе взгляды, хотя, возможно, это была лишь моя фантазия. Сердце билось где-то в горле.

Столик был уже накрыт. Вино. Закуски. Всё продумано. Всё готово.

Я села, аккуратно положила сумку рядом и глубоко вдохнула.

Очень глубоко. Он ещё не пришёл. И пока я сидела одна, в этом красивом, дорогом ресторане.

Я сидела и ждала. Сначала спокойно. Почти уверенно.

Я оглядывалась по сторонам, делая вид, что мне просто интересно. Смотрела, как официанты легко скользят между столиками, как пары склоняются друг к другу, как кто-то смеётся слишком громко, а кто-то говорит шёпотом, будто боится спугнуть момент. Я ловила обрывки чужих разговоров, звон бокалов, негромкую музыку, растекающуюся по залу мягким фоном.

Каждый раз, когда открывалась дверь, моё тело реагировало раньше разума. Спина выпрямлялась. Сердце подпрыгивало. Взгляд сам тянулся туда.

Но это был не он. Снова не он.

Я посмотрела на часы. Прошло уже почти сорок минут. Ничего страшного. Пробки. Работа. Он предупреждал.

Я сделала глоток вина. Оно было терпким, слишком насыщенным, будто подчеркивало напряжение внутри. Пальцы машинально провели по краю бокала. Я пыталась не думать. Получалось плохо.

Прошёл час.

Я уже не просто ждала – я начинала чувствовать это ожидание физически. Оно село в груди тяжёлым камнем, опустилось в живот, тянуло вниз. Я снова посмотрела на вход. Потом на телефон. Экран молчал.

Я вздохнула и набрала сообщение.

«Ты в дороге?»

Отправила. Положила телефон рядом. Сделала вид, что снова смотрю меню, хотя знала его уже наизусть.

Минута.

Пять.

Десять.

Экран оставался тёмным.

Я подняла глаза и вдруг остро почувствовала, как нелепо выгляжу. Женщина, сидящая одна за красиво накрытым столом, с нетронутой едой, с вином, которое медленно выдыхается в бокале. Я поймала на себе взгляд официанта – сочувствующий. Слишком внимательный. Стыд кольнул неожиданно резко.

Я отвернулась, снова уставившись в телефон.

Ничего.

Прошёл ещё час.

Теперь внутри уже не было спокойствия. Только тревога, сдавливающая рёбра. Мысли начали метаться, сталкиваться, больно бить изнутри.

Я снова взяла телефон. Пальцы дрожали сильнее, чем хотелось бы признавать. Набрала его номер.

Гудок.

Второй.

Третий.

Тишина.

Я сбросила и тут же попробовала ещё раз.

С тем же результатом. Он не брал.

И вот тогда это накрыло. Не резко. Волной.

Сначала пустота. Холодная, липкая. Потом – стыд. Жгучий, унизительный. Он расползался под кожей, заставляя сжиматься плечи, опускать взгляд, будто я виновата в том, что сижу здесь. В том, что поверила. В том, что снова позволила себе надеяться.

Я сидела, наряженная, накрашенная, собранная по кусочкам ради него. Ради этого чёртового «свидания».

А он… Он просто не пришёл.

Горло сжало. Я сглотнула, чувствуя, как глаза начинают жечь. Нет. Только не здесь. Только не сейчас.

Я с силой сжала сумочку, так, что пальцы побелели. Внутри поднималась злость – тёмная, вязкая. На него. На себя. На свою наивность.

Вот так, Ария.

Снова.

Он опять сделал это. Опять напомнил, как легко ему разрушать то, что я так отчаянно пытаюсь удержать.

Я чувствовала себя глупой. Маленькой. Выставленной напоказ. Будто весь зал видит: вот она, та самая, которую не выбрали. Которую не посчитали нужным предупредить. Которую снова поставили на паузу.

Сердце билось неровно, болезненно. Я опустила взгляд на стол, на аккуратно расставленные приборы, на вино, к которому так и не притронулась толком.

– Идиотка… – прошептала я едва слышно.

Слёзы стояли где-то совсем близко, но я не позволяла им выйти. Не здесь. Не из-за него.

Я выпрямилась. Медленно. С усилием. Если он думает, что может вот так… снова…

Он ошибается. По крайней мере, я отчаянно хотела в это верить.

Я медленно встала из-за стола. Не резко. Не демонстративно.

Просто так, будто во мне что-то окончательно осело и потухло. Будто внутри щёлкнул тумблер, и свет погас. Я взяла сумку, перекинула ремешок на плечо, ощущая странную пустоту в груди. Даже злость начала стихать, оставляя после себя усталость. Глухую. Тяжёлую.

Я больше не смотрела по сторонам. Не искала его силуэт. Не ждала, что дверь вдруг распахнётся, и он появится, как всегда уверенный, раздражающе спокойный, с этим своим взглядом, от которого подкашиваются колени.

Нет.

Хватит.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Каблуки тихо стучали по полу, звук казался слишком громким для моего состояния. Я уже почти дошла до выхода, когда в тишине сумки завибрировал телефон.

Я вздрогнула.

Достала его почти машинально, даже не надеясь. Имя на экране заставило нахмуриться.

Тайлер.

Я хотела сбросить. Честно.

Я не хотела сейчас ни с кем говорить. Ни объяснять. Ни делать вид, что со мной всё в порядке. Мне хотелось только выйти на улицу, вдохнуть холодный воздух и позволить себе развалиться на части — где-нибудь в одиночестве.

Палец уже коснулся экрана.

Но Тайлер не звонил просто так.

Никогда. Что-то внутри неприятно сжалось.

Я остановилась посреди зала, чувствуя, как люди обходят меня, как кто-то раздражённо цокает, но мне было всё равно. Я нажала «принять» и поднесла телефон к уху.

– Да? – голос прозвучал тише, чем я ожидала. Хрипло.

Секунда тишины.

Потом вдох. Резкий. Слишком шумный.

– Эм… – голос Тайлера был напряжённым. Не его обычным. Не спокойным, не слегка ироничным. Он будто подбирал слова, и это сразу насторожило. – Я… я не знаю, стоит ли тебе говорить.

У меня внутри всё похолодело.

– Что? – я сжала телефон сильнее. – Тайлер, что-то произошло?

Мгновение.

Он замолчал.

А потом выдохнул так, будто делал шаг в пропасть.

– Мэддокс… – пауза. Слишком длинная. – Он попал в аварию.

Мир остановился. Буквально.

Шум ресторана исчез. Голоса, музыка, шаги – всё растворилось, будто кто-то резко выкрутил звук до нуля. Я перестала чувствовать пол под ногами. Перестала дышать.

Авария.

Слово ударило в грудь тупо и жестоко. Сердце дёрнулось, и замерло.

На этом моменте всё внутри меня остановилось вместе с ним.

Глава-39. Люблю.

«Ария»

Я сидела, уставившись в одну точку.

Даже не знаю, куда именно. В стену напротив? В серый пол? В собственные руки, сжатые до побелевших костяшек? Всё вокруг слилось в одно мутное пятно, где не было ни времени, ни звуков, ни нормального дыхания.

Пусто. Абсолютно пусто.

Рядом со мной сидела его мама.

Мама Мэддокса.

Её плечи были опущены, спина чуть сгорблена, будто за эти двое суток она постарела на несколько лет. В руках смятый платок, который она машинально перекладывала из одной ладони в другую. Она почти не плакала. И это пугало сильнее любых слёз.

Подавлена слишком мягкое слово.

Раздавлена. Выжжена. Обездвижена изнутри.

Прошло двое суток.

Два чёртовых дня и две бесконечные ночи, в которых мы сидели здесь, в этой стерильной, холодной больнице, и ждали хоть чего-нибудь. Слова. Движения. Вздоха. Любого признака, что он… всё ещё здесь.

Он не очнулся.

Врачи не пускали нас внутрь. Ни меня, ни её. Сколько бы мы ни просили. Сколько бы она ни умоляла, срывая голос. Они говорили одно и то же, сухо, отстранённо, как по бумажке:

– Состояние тяжёлое.

– Нестабильное.

– Нужно время.

Время.

Самое жестокое слово из всех возможных.

Я смотрела на электронные часы на стене и ловила себя на том, что ненавижу каждую секунду, которая уходит впустую, пока он лежит там, без сознания. Пока мы ничего не можем сделать. Пока всё зависит не от нас.

А что если он умрёт?

Эта мысль пришла внезапно. Не осторожно. Не намёком.

Она ударила прямо в грудь. Резко. Без предупреждения. У меня перехватило дыхание. В горле стало тесно, будто кто-то сжал его изнутри. Я судорожно втянула воздух, но он не помог.

Если он умрёт… Если он просто не откроет глаза…

Меня передёрнуло.

Ещё совсем недавно я ненавидела его.

По-настоящему. С яростью. С обидой, от которой хотелось кричать и ломать всё вокруг.

Я хотела рвать его словами, мыслями, воспоминаниями. Хотела, чтобы ему было больно так же, как было мне. Я говорила себе, что он мне никто. Что он не имеет больше власти надо мной.

А теперь?

Теперь я сижу в больничном коридоре, считаю трещины на полу и жду, когда мужчина, который разрушил меня, очнётся.

Жду, затаив дыхание.

Это даже смешно. Если бы не было так больно.

Я сама не поняла, в какой момент он снова пробрался под кожу. Когда растопил то, что я выстраивала годами. Одним взглядом. Одним прикосновением. Одним чёртовым «я буду ждать».

Я не заметила, как снова начала бояться его потерять.

Я перевела взгляд на его маму. Она сидела, глядя в пустоту перед собой, и вдруг тихо, почти неслышно сказала:

– Он сильный… Он справится.

Я кивнула. Не потому, что была уверена. А потому, что иначе просто развалюсь.

Сильный.

Да. Мэддокс всегда был сильным. Жёстким. Несгибаемым. Человеком, который выживал там, где другие ломались.

Но сейчас он лежал за закрытой дверью. Беззащитный. Один.

И эта мысль выворачивала меня наизнанку.

Я сжала пальцы сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

Только бы очнулся. Пожалуйста.

Просто…

Открой глаза.

А ведь мы могли бы провести великолепный вечер.

Эта мысль пришла не сразу. Она прокралась медленно, как яд, разливаясь по венам. Я представила тот ресторан. Свет. Его взгляд, когда он наконец вошёл бы. Представила, как сидела бы напротив, с выпрямленной спиной и напряжёнными плечами, выстраивая между нами стены. Делая вид, что мне всё равно. Что я спокойна. Что ничего внутри не дрожит.

Я бы боялась. Боялась снова поверить. Боялась, что он снова разобьёт меня, как уже делал.

Я бы держала дистанцию. Слова подбирала осторожно. Не позволяла себе улыбаться слишком широко. Не позволяла себе расслабиться. Потому что страх был сильнее желания.

А тогда… тогда я разочаровалась в нём.

Сидя одна за тем столиком, среди вина и остывших блюд, я была уверена: он опять меня бросил. Опять решил поиграть. Опять показал, насколько мало я для него значу. Я чувствовала стыд. Злость. Унижение. Я думала, что он просто издевается. Что для него это ничего не значит.

А оказалось… Оказалось, он мчался ко мне.

Заканчивая дела так быстро, как только мог. Срываясь с места. Торопясь. Спеша. Потому что хотел успеть. Потому что для него это было важно.

Если бы этого не случилось. Если бы той чёртовой машины не было.

Если бы она не врезалась в него.

Если бы…

Я резко встала со своего места. Движение получилось дёрганым, резким, будто тело больше не могло сидеть спокойно.

– Я за водой, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Вам тоже взять?

Его мама медленно кивнула, даже не поднимая на меня взгляда.

Мне нужно было отвлечься. Хоть на минуту. Хоть на вдох.

Я направилась к автомату с напитками. Пальцы дрожали, когда я доставала монеты. Они звякнули громче, чем следовало, когда я засовывала их внутрь. Машина загудела, и две бутылки газированной воды с глухим стуком упали вниз.

Я открыла одну и сделала большой глоток. Холодная вода обожгла горло, но не принесла облегчения. Я выдохнула тяжело, почти со стоном, и на секунду прикрыла глаза.

Соберись, Ария. Ты должна держаться.

Я повернулась, чтобы идти обратно.

– Ари!

Я вздрогнула от голоса за спиной, сердце резко подпрыгнуло.

Обернулась.

Тайлер. Джаконда. И… Дэймон.

Я замерла.

А он здесь что делает?

– Привет, – сказал он, подняв руку в коротком жесте.

– Привет, – ответила я, чуть хрипло.

– Ну как? Есть новости? – сразу спросила Джаконда, и в её глазах было столько искренней тревоги, что у меня защемило внутри.

Я медленно покачала головой.

– Пока нет.

Я перевела взгляд на Дэймона.

– Почему ты здесь? – спросила я прямо. – Ты же… – я запнулась. Он ведь ненавидит Мэддокса. Или я так думала.

Он чуть усмехнулся, но без насмешки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Удивлена? – сказал он. – Он мой друг. Несмотря на прошлое.

Я мягко улыбнулась. Устало. Благодарно.

Мы вместе направились обратно. Но, подойдя к месту, где мы сидели раньше, я сразу поняла – что-то не так. Его мамы там не было.

Сердце ёкнуло.

Я тут же подошла к проходящей мимо медсестре.

– Извините, – сказала я быстро. – Тут сидела женщина… куда она ушла?

– Она вошла в палату, – ответила медсестра, не останавливаясь.

У меня перехватило дыхание.

– Уже можно зайти? – почти вскрикнула я. – Он очнулся?

– Этого я не знаю, – ответила она и ушла дальше.

Я сделала шаг к двери палаты, но меня мягко остановили.

– Подождём, пока она выйдет, – сказал Тайлер, кладя руку мне на плечо.

Я замерла. Потом кивнула.

Сердце колотилось так сильно, что я чувствовала его в висках, в горле, в кончиках пальцев. Каждая секунда тянулась мучительно долго. Мне хотелось ворваться внутрь. Увидеть его. Убедиться. Услышать хоть что-то.

Прошло пять минут.

Дверь палаты открылась. Его мама вышла.

Я сразу посмотрела на её лицо… и не увидела в нём счастья. Ни облегчения. Ничего. Оно было каменным. Пустым. Как будто она оставила все эмоции там, за этой дверью.

– Он очнулся? – спросила я, едва слышно.

Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

– Зайди, – сказала она. – И увидишь.

Я кивнула. И почти бегом вошла в палату.

Но то, что я увидела, разбило мне сердце окончательно.

Мэддокс не очнулся.

Я подошла к его кровати медленно. Слишком медленно. Будто если ускорюсь - всё исчезнет. Будто этот момент хрупкий, как стекло, и одно резкое движение разобьёт его окончательно.

Он лежал неподвижно.

Белые простыни были натянуты ровно, аккуратно, словно кто-то специально постарался придать этому месту иллюзию порядка. Провода тянулись от его тела к аппаратам, лампочки на мониторах мерцали равнодушно, механически. Машины знали, что делать. Они дышали за него. Следили за ритмом.

А я нет.

Глаза закрыты. Лицо побледнело, но даже синяки и царапины не делали его уродливым. Наоборот. Это было несправедливо. Он даже так красивый. Чёрт бы его побрал. Всегда был таким. Даже когда причинял боль. Даже когда разрушал.

Грудь поднялась. Потом опустилась. Ровно. Слишком ровно. Мне стало трудно дышать.

Я остановилась рядом с кроватью, не решаясь прикоснуться. Внутри всё сжималось, будто меня вот-вот разорвёт.

– Мэддокс… – вырвалось из меня почти неслышно.

Собственный голос показался чужим. Слабым. Неуверенным.

Тишина.

Я сглотнула, чувствуя, как ком поднимается к горлу.

– Мэддокс?.. – повторила я, уже громче.

Ничего.

В груди что-то треснуло.

Тонко. Болезненно.

Я медленно опустилась рядом с ним, пальцы сами потянулись к его руке. Тёплая. Живая. И от этого стало ещё страшнее.

– Ты… ты не можешь так, – прошептала я, глядя на его лицо. – Ты не имел права…

Слёзы начали катиться сами. Я даже не пыталась их остановить.

– Ты же обещал, – голос дрожал. – Ты обещал, что будешь ждать меня.

Губы задрожали, дыхание сбилось.

– Ты сукин сын… – прошептала я сквозь слёзы. – Очнись же! Вот же я! Я здесь!

Я сжала руку в кулак и ударила его в грудь. Не сильно. Отчаянно.

Будто хотела достучаться. Вернуть. Вытянуть его обратно.

И вдруг… Он дёрнулся. Едва заметно.

Из его груди вырвался глухой, хриплый звук. Болезненный, живой.

Я застыла.

Сердце пропустило удар.

Медленно, почти боясь поднять взгляд, я посмотрела на его лицо.

Глаза были открыты. Тёмные. Сосредоточенные. Смотрящие прямо на меня.

Мир качнулся.

– Что?.. – выдохнула я. – Ты…

Он моргнул. И в уголке его губ появилась слабая, едва заметная улыбка.

– Когда ты вошла… – прохрипел он, – я уже был в сознании.

Я не сразу поняла смысл слов.

А потом меня накрыло.

– Ты… – голос сорвался. – Ты притворялся?..

Слёзы хлынули с новой силой. Я ударила его ладонью по плечу, уже не сдерживаясь.

– Как ты мог?! – почти закричала я. – Зачем?! Ты вообще понимаешь, что я чувствовала?!

Он медленно поднял руку и притянул меня к себе. Осторожно, но настойчиво. Я сопротивлялась долю секунды - а потом сломалась и уткнулась лицом ему в грудь, рыдая, цепляясь за него, как за единственное доказательство того, что он жив.

– Вот этого… – тихо сказал он у моего виска. – Я и ждал.

Я отстранилась резко, посмотрела на него сквозь слёзы.

– Чего «этого»?!

– Тебя настоящую, – выдохнул он. – Твою злость. Твою любовь. Чтобы ты перестала прятаться. Чтобы ты призналась.

Я всхлипнула и снова ударила его. Теперь уже с бессильной яростью.

– Какой же ты всё-таки ублюдок!

Он усмехнулся, болезненно, но живо.

– Твой.

Это слово ударило сильнее всего.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Нервно. Сломанно.

– Я боялась… – прошептала я. – Я правда думала, что ты умрёшь.

Он сразу стал серьёзным.

– Думаешь, – тихо сказал он, – я бы оставил вас с Теей одних?

Я не нашла слов. Только пожала плечами.

Он снова притянул меня к себе, крепко, насколько позволяли трубки и боль.

– Никогда, Ария, – сказал он глухо. – Я никогда вас не оставлю.

Я замерла.

– Я люблю тебя.

Он сказал это почти тихо. Без надрыва. Без театра.

И эти слова не ударили сразу.

Они будто зависли в воздухе между нами.

Я смотрела на него и не понимала, как дышать дальше.

Мэддокс. Тот самый. Жестокий. Закрытый. Холодный.

Тот, кто ломал, уходил, причинял боль, молчал годами. Тот, от кого я столько раз ждала этих слов, и каждый раз убеждала себя, что никогда их не услышу.

И вот они прозвучали.

Меня будто оглушило.

Сердце сначала остановилось.

А потом сорвалось в бешеный галоп, так, что стало больно в груди.

Он говорил это не как мужчина, который добивается. И не как тот, кто боится потерять.

Он говорил это как факт.

Я не сразу смогла ответить.

Слова застряли где-то между горлом и сердцем.

– А ты? – спросил он тихо. – Ты меня любишь?

Я выдохнула дрожащий смешок.

– Ты ещё спрашиваешь?.. – прошептала я. – Люблю.

Он притянул меня к себе и поцеловал.

Поцелуй вышел не нежным. Голодным. Отчаянным.

Будто мы оба наверстывали потерянное время. Его рука легла мне на затылок, удерживая, не давая отстраниться.

Губы были тёплыми, живыми, настоящими, и от этого по телу прошла дрожь.

Когда я всё-таки оторвалась, лоб к лбу, дыхание сбившееся, первое, что пришло мне в голову, вырвалось само:

– Твоя мама… – тихо сказала я. – Она была такая грустная, когда выходила отсюда.

Он усмехнулся, криво, устало.

– Я попросил её не показывать эмоции.

Я уставилась на него.

– Да ты псих, – выдохнула я.

Он рассмеялся и тут же зашипел от боли, хватаясь за бок.

– Эй, – испуганно сказала я. – Тебе нужно отдыхать, слышишь?

– Ладно, – усмехнулся он хрипло.

Потом вдруг посерьёзнел.

– Как Тея?

Одно имя и в его голосе появилась мягкость, от которой у меня защемило внутри.

– Я уже скучаю по ней, – добавил он. – Очень.

Я улыбнулась сквозь остатки слёз.

– С ней всё отлично. Немного покапризничала утром.

Он тихо рассмеялся.

– Вся в меня.

И в этот момент, сидя рядом с больничной койкой, среди запаха лекарств и гудения аппаратов, я впервые подумала:

может быть,

мы всё-таки выживем.

Глава-40. Бесконечное счастье.

«Ария»

3 года спустя

Кто бы знал, что любовь так прекрасна. Не та, книжная, вылизанная до блеска, не та, где всё легко и без боли. А настоящая. Живая. Та, что сначала ломает кости изнутри, выворачивает душу, заставляет ненавидеть, бежать, умирать понемногу каждый день…

А потом вдруг исцеляет.

Я и представить не могла, что можно так беспамятно любить. До потери контроля. До тёплой боли в груди. До ощущения, что без этого человека мир просто теряет цвет. Мне и в самых смелых снах такого не снилось.

Любовь оказалась совсем не простой. Для неё пришлось пройти через разочарование, унижение, страх, одиночество. Пришлось научиться дышать с трещинами внутри, научиться жить, когда сердце разбито.

И только потом…

Потом наступил финал.

Тот самый. Где боль отступает. Где больше не страшно. Где счастье не вспышка, а состояние.

– Мама! – звонко закричала Тея и побежала ко мне через гостиную.

Я не успела и шаг сделать, как она уже врезалась в меня, обнимая за ноги. Я наклонилась, подхватила её на руки и прижала к себе так крепко, как будто мир мог отнять её в любую секунду.

– Что такое, солнышко? – спросила я, целуя её в макушку.

– Мне скууучно! – протянула она, надув губы.

– Почему же? – я улыбнулась, уже зная ответ.

– Я хочу огромный кукольный дом! – радостно заявила она, широко раскинув руки.

– Но у тебя же их две, – приподняла я бровь.

– Я хочу больше, – нахмурилась она с видом человека, чьи права только что грубо нарушили.

Капризная моя. До ужаса похожа на отца.

Я не удержалась от улыбки.

– Когда папа придёт, попроси у него привезти, – сказала я, поцеловав её в щёку, и опустила на пол.

Она тут же умчалась, что-то напевая себе под нос.

Я осталась стоять посреди кухни, оглядывая результат своих трудов. Сегодня я всё сделала сама.

Разогнала служанок, надела фартук и впервые за долгое время позволила себе просто быть хозяйкой этого дома, а не женщиной, вечно бегущей между проектами, встречами и дедлайнами.

Работа поглотила меня с головой. Архитектура стала не просто профессией - она стала моей опорой, моей тишиной, моей свободой.

Мэддокс поначалу был против.

– Тебе не нужно работать, – говорил он. – Твоя работа это тратить мои деньги.

Мы тогда сильно поругались.

– Мне важны не деньги, – ответила я. – Мне важен процесс. Архитектура - это моя жизнь. Если ты хочешь быть со мной, ты должен принять и это.

Он долго молчал. Смотрел на меня так, будто заново узнавал.

А потом сдался. Не сразу. Но сдался.

Я поставила на стол последнюю тарелку и машинально взглянула на руку.

Бриллиант на кольце сверкнул, отражая свет лампы.

После окончания университета он сделал мне предложение. Без лишних слов. Просто посмотрел мне в глаза и сказал:

– Выходи за меня.

Я даже не дала ему закончить.

Да.

Да.

И ещё раз - да.

Моему счастью тогда не было предела. Я будто действительно попала в сказку. Хотя… сказки тоже бывают жестокими.

Проблемы были. Родители приняли его не сразу. А брат…

Джеймс ненавидел его. Ярко. Грубо. Почти физически. Из-за его фамилии. Из-за Деклана Лэнгстона.

Он кричал, что Мэддокс бросил меня беременной. Что причинил слишком много боли. Что я заслуживала лучшего. И в чём-то он был прав.

Я тогда встала между ними.

Сказала, что Мэддокс не виноват в гибели его друга. Что во всём виноваты Деклан Лэнгстон и Эдгар Лэнгстон. Сказала, что если Джеймс действительно хочет моего счастья, он должен перестать воевать с моим выбором.

Брат согласился. Неохотно. Но согласился.

Родители тоже сдались. Потому что Мэддокс каждый день доказывал, что теперь он никуда не уйдёт. Что отпускать меня он не намерен. Что я - его дом.

А потом была свадьба.

Большая. Пышная. Роскошная.

Он настоял на каждой детали.

Мы стояли напротив друг друга, держась за руки, и клялись любить. Всегда. Несмотря ни на что.

И в тот момент я поняла: это не конец истории.

Это начало.

Вот и теперь… теперь мы женаты.

Иногда я ловлю себя на том, что до сих пор не верю в это до конца. Будто проснусь - и всё снова рассыплется, окажется сном. Но нет. Это реальность. Моя. Наша.

И я в ней безумно счастлива.

Счастлива так, как раньше даже не умела представлять.

Жизнь будто выровнялась. Перестала бить наотмашь. Да, она всё ещё не идеальна, но в ней появилась опора. Плечо. Дом.

И не только у меня.

Совсем недавно Тайлер сделал Джаконде предложение.

Я до сих пор улыбаюсь, вспоминая её визг. Высокий, искренний, совершенно не контролируемый. Она буквально подпрыгивала на месте, повторяя:

– Да! Да! Конечно да!

И я тогда подумала, что мир всё-таки умеет быть справедливым. Иногда. Для тех, кто слишком долго ждал.

Они поженятся через месяц. Джаконда уже строит планы, как будто свадьба лишь маленький пункт в её большом списке жизни.

– Я хочу побыстрее родить, – заявила она тогда совершенно серьёзно. – Дочку. Или сына. Чтобы дружил с Теей.

Мы тогда рассмеялись. Я от неожиданности, она от собственной решительности.

Её боевая готовность к материнству была почти пугающей… и одновременно трогательной.

У Дэймона тоже всё хорошо.

Мы иногда переписываемся, иногда созваниваемся. Он сказал, что у него всё стабильно с девушкой, что он счастлив. До свадьбы им ещё далеко, но… ему и некуда спешить. И это правильно.

Я как раз убирала со стола последние мелочи, когда услышала шаги. Знакомые. Уверенные. Сердце почему-то всегда реагирует первым.

Я обернулась.

Мэддокс.

Он стоял в дверях, а на руках у него Тея. Она что-то увлечённо ему рассказывала, размахивая руками, явно уже поделившись своим великим желанием.

– Пап, ты обещал, – напоминала она.

– Обещал, значит будет, – спокойно ответил он. – Завтра.

Тея взвизгнула от радости так, что у меня заложило уши, и уткнулась ему в шею.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я рассмеялась, не сдержавшись.

Мэддокс опустил её на пол, и она тут же умчалась в гостиную, продолжая что-то радостно напевать. А он уже шёл ко мне.

Его руки обхватили мою талию, притянули ближе, и он поцеловал меня в губы уверенно.

Я растворилась в этом на секунду. Может, на две.

Он отстранился, оглядел кухню, накрытый стол, задержал взгляд на фартуке.

– Ты решила сегодня готовить? – спросил он с лёгким удивлением.

– Да, – улыбнулась я. – Нравится?

– Безусловно, – без раздумий ответил он. – Я люблю твои стряпни.

Мне стало тепло. По-домашнему. Спокойно.

Он наклонился ближе и шепнул мне на ухо, уже с той самой хрипотцой, от которой у меня до сих пор сбивается дыхание:

– Хотя… больше всего я люблю тебя в качестве десерта.

Я смущённо фыркнула и легко ударила его кулаком в грудь.

– Прекрати, – пробормотала я.

Он усмехнулся.

– Я просто жду не дождусь ночи.

– Мэддокс, – я закатила глаза, – ты невозможен.

– Твой, – спокойно ответил он.

Мы сели за стол.

Тея тут же начала рассказывать, что она сегодня делала, что рисовала, с кем играла, что ей купили и что она ещё обязательно хочет. Мы слушали её, переглядывались, иногда улыбались друг другу.

И в этот момент я поймала себя на мысли, от которой защемило в груди:

вот оно. Моё счастье. Тихое. Настоящее. Живое.

***

После ужина дом постепенно стих.

Тея, сытая и довольная, убежала в гостиную, а я осталась у стола, собирая тарелки. В этом было что-то удивительно спокойное. Обычные движения, тёплый свет, тихая музыка на фоне. Та самая жизнь, о которой я когда-то боялась даже мечтать.

Я наклонилась, чтобы взять последнюю тарелку, когда почувствовала его за спиной.

Мэддокс подошёл неслышно. Как всегда.

Его ладони легли мне на талию, не сжимая, просто обозначая присутствие. Тепло от него сразу разлилось по спине, будто тело узнало его раньше мыслей.

Он наклонился и шепнул мне прямо в ухо, низко, лениво, обещающе:

– Я буду с нетерпением ждать тебя в спальне.

У меня перехватило дыхание.

Я закусила губу, чтобы не выдать себя сразу, кивнула, будто это ничего не значило, будто внутри меня не вспыхнуло мгновенное, горячее ожидание. Он усмехнулся. Я чувствовала это даже без взгляда.

Он отстранился, оставляя после себя пустоту и дрожь.

Я уложила Тею спать, поправила одеяло, поцеловала в лоб. Она уже сонно улыбалась, что-то бормоча себе под нос.

– Спокойной ночи, солнышко, – прошептала я.

Дверь в детскую закрылась тихо.

Когда я вошла в спальню, времени будто больше не существовало.

Я не успела сделать и шага, как Мэддокс оказался рядом. Его руки обхватили меня резко, уверенно, будто он ждал этого момента весь вечер. Он притянул меня к себе и поцеловал жадно, глубоко, так, что мир мгновенно сузился до одного ощущения.

Поцелуй был не нежным. Он был требовательным. Настоящим. Нашим.

Я ответила сразу, не думая, не сдерживаясь. Пальцы впились в его плечи, дыхание сбилось, сердце колотилось так громко, что, казалось, он слышит каждый удар.

Он прижал меня ближе, лбом к лбу, на секунду задержался, словно проверяя здесь ли я, с ним ли, настоящая ли.

– Я скучал, – тихо сказал он.

И в этих словах было больше, чем в сотне признаний.

Я улыбнулась, закрыв глаза, и позволила себе просто быть.

С ним.

Следующее, что я почувствовала, это мягкий матрас под спиной и тяжесть его тела, мгновенно придавившей меня к простыне. Его грудь давила на меня, мускулы были напряжены, каждый вдох вырывался у него горячим, сбивчивым. Я успела увидеть, как его зрачки расширились до почти чёрных, и его губы опять обрушились на мой рот. Влажные, голодные, безжалостные.

Он целовал меня так, будто хотел вытянуть из меня душу: сначала жадно скользил языком по губам, затем втягивал нижнюю между зубов, слегка кусал, и каждый укус вызывал у меня хриплый стон, который тонул в его горле. Мои руки сами полезли к его шее, затем к плечам, а ноги - обхватить его бёдра, стягивая ближе. Между моих ног всё ноет, слизь истекала тёплой струёй, промокнув ткань трусиков; каждый вдох сам по себе превращался в судорожное подрагивание. Я выгнулась, пресс оторвался от матраса, желая ощутить его жёсткость, но он прижал меня снова, лишь усиливая поцелуй, словно проверяя, сколько воздуха ещё осталось у меня в лёгких.

Когда он всё-таки оторвался, моё дыхание спуталось совсем. Он сел на колени, приподнялся на локте, и его взгляд прожёг мою кожу: он смотрел, как мои бёдра подрагивают, как грудь поднимается и падает. Потом он сцапал задник моей майки, рванул вверх. Хлопок ткани раздался громче наших сердец. Лифчика не существовало: крючки расстёгнулись мгновенно, лента упала на пол, моя грудь выскочила наружу, соски уже затвердели. Я схватила воздух, но он не дал мне опомниться - подцепил джинсы и тонкие трусики одним крюком пальцев, стащил сразу, так что кожа внутренней стороны бёдер обожглась от скольжения ткань-цепкой. Секунда, и я была совершенно обнажена, кожа покрытая мурашками, не от холода, а от острого предвкушения.

Он снял свою футболку одним движением, мышцы игрой теней подсвечивались слабым ночным светом, и его ухмылка словно волк, увидевший мою уязвимость заставила меня задержать дыхание. Он наклонился, губы коснулись моей кожи под рёбрами, язык провёл по внутренней дуге грудной клетки, затем по пупку, опускаясь ниже. Мой живой вздох вырвался бесформенно: я извивалась, хватая простыню костяшками пальцев, бёдра подергивались, пытаясь самостоятельно выбрать ритм.

– Моя нетерпеливая женушка, — проговорил он глухо, горячий воздух ударил в мои влажные складки, и я застонала в ответ, почти плача.

Его язык ударил широким плоским лоскутом по всей длине моей щели, раздвинул мелкие губы и сразу нашёл клитор, припухший и требовательный. Я выгнулась дугой, лопатки оторвались от матраса, в груди гудко застучало. Он лизал не спеша: круги, восьмёрки, затем резко всасывал бугорок, слегка щипал зубами, возвращался к длинному, глубокому лизку от самого входа и обратно. Снова, и снова, пока мои стоны не слились в один длинный визг.

Я теряла чувство пространства. Его плечи раздвигались моими коленями, мой таз крутился, словно хотел выжать из себя оргазм раньше времени. Он же продолжал, сновал языком внутрь, обильно смакуя мой вкус, затем выскальзывал обратно, играл с клитором, словно дирижировал всем моим телом одним только кончиком.

Когда волна накрыла меня, я взревела, пульсирующие сокращения прокатились маткой, по шейке, по бёдрам, по икроножным мышцам, и поток естественной смазки хлынул ему в рот. Он проглотил, не переставая массировать пульсирующий бугорок, пока последние рывки не утихли.

Поднявшись, он стащил ремень, металлический звук прозвенел. Штаны и боксёры скользнули вниз, его член выскочил упругим прыжком. Толстый, венозный, с капелькой прозрачной жидкости на головке, которая блеснула в полумраке. Он обхватил ствол, один раз провёл большим пальцем по узкому входу головки, стекая своей смесью, и я, глядя на это, сжалась внутри в предвкушении.

– Скорее, Мэддокс… – пролепетала я, дрожа от сырости на теле и огня в матке. Он не ответил, а просто придвинулся, обхватил мой подъём бёдер и одним сильным толчком вошёл до самого основания.

Я крикнула, но крик захлебнулся. Так сильно он раскрыл меня, что воздух застрял в горле. Он задержался на секунду, позволяя мне привыкнуть к огромному, горячему стержню, вжившемуся плотно, без щели. Затем он начал двигаться: выход почти полностью, но резкое вхождение - мощный, отборный. Матрас скрипел, наш вес тряс пружины, пот скатывался с его груди к моему соску, смазывая кожу. Я подтянула колени выше, ноги крестом сомкнулись у него на пояснице, и он углубился ещё сильнее, задевая шейку, переводя боль в сладость. Мои пальцы вырывали волосы у него на затылке, он хрипел в мою шею, оставляя синяки поцелуями. Каждый толчок раздавался внутри, как отбойный молоток, и всё сильнее тянуло низ живота к спазму.

Он ускорился. Его ягодицы сокращались, приводя в движение всю мощь таза. Я чувствовала, как он набухает ещё больше. Мой второй оргазм подкрался неожиданно.

Я думала, что уже израсходовала всё, но внезапно внутри всё взорвалось, и я заорала, вцепившись ему в спину. Через секунду он тоже вышел на предел: сдавленный рык, его пальцы впились в мои бёдра, и горячие толчки спермы ударили в меня сильно, заливая, переполняя, стекая меж тягучих складок. Я сводило судорогой, влагалище сжимало его в такт своим спазмам, выжимая из ствола последние капли жизни.

Когда всё утихло, он бессильно рухнул рядом, грудь к груди, влажные лбы касались. Наши руки нашли друг друга в полутьме, пальцы сплелись так крепко, что побелели суставы. В комнате висел запах кожи, секса и пота. Дыхание постепенно собиралось обратно, я чувствовала, как его сущность всё ещё внутри меня, как сперма шевелится, медленно стекая к простыне.

– Люблю тебя, – сказал он.

Я замерла на мгновение, и потом шепотом ответила, дрожа всем телом:

– И я тебя.

И вдруг весь мир снова обрёл смысл. Все страхи, сомнения, боль, ревность - всё растворилось. Оставались только мы, наше дыхание, жар наших тел и эта вечная, безграничная любовь друг к другу.

Вот так наша история подходит к концу. Спасибо вам, что были со мной, что переживали вместе с героями, радовались и страдали вместе с ними. С любовью и глубочайшей признательностью, Айрин❤️????????

Конец