Ты - мой запрет

Глава 1. Алисия

Сегодня мне исполняется восемнадцать.

Эти слова будто сияют огненными буквами в воздухе, стоит только их произнести. Я ждала этого дня, как ждут самой важной премьеры — с дрожью в коленях и нетерпением в сердце.

Я проснулась раньше обычного. Солнце ещё только поднималось, мягко скользя по шторам, а я уже сидела перед зеркалом. Моё отражение смотрело на меня дерзко, почти вызывающе. Большая копна тёмных волнистых кудрей спадала на плечи, в глазах — нетерпение и азарт. Испанская кровь делала меня слишком яркой, слишком живой. Я знала: в этот день на меня будут смотреть. И я не позволю никому усомниться — я взрослая, сильная, красивая.

Моё платье висело на двери шкафа — красное, облегающее, с открытыми плечами. Оно подчёркивало мою узкую талию и широкие бёдра, на которые я всегда обращала внимание в зале, когда занималась у зеркала. Каждый присед, каждый километр на беговой дорожке сегодня должен был оправдаться. Этот вечер — мой.

Программа тоже была продумана мной до мелочей. Сначала я выйду на сцену и спою — я выбрала песню, которая стала для меня символом перемен. Голос — мой главный инструмент, и я знала: он прозвучит так, что гости замолчат. Затем появится ведущий, весёлый и энергичный, он будет развлекать всех конкурсами и шутками. А в конце я сяду за белое пианино. Десять лет музыкальной школы, сотни гамм и этюдов, слёзы и усталость — всё ради того, чтобы однажды сыграть для себя и тех, кто дорог.

Внизу уже кипела жизнь. Мама, сияющая в ярком платье, расставляла блюда на длинном столе. Папа шутил с официантами, проверяя каждую мелочь. Брат Марк всё время улыбался, а его жена Марина, аккуратно держась за округлившийся живот, выглядела так спокойно и светло, что я невольно тоже успокаивалась.

— Ну что, звезда, готова? — подмигнул Марк, заглядывая в мою комнату.

Я поправила локон, который выбился из причёски, и усмехнулась:

— Больше, чем ты думаешь.

Брат подошёл ближе, обнял меня за плечи и чуть прижал к себе. В его объятиях я всегда чувствовала себя маленькой, даже сейчас, когда уже выросла. Марк был старше на десять лет, и для меня он всегда оставался чем-то большим, чем просто брат. Он был моей опорой, защитой, человеком, к которому можно прибежать хоть среди ночи.

— Знаешь, я горжусь тобой, — сказал он серьёзно, и его глаза блеснули так тепло, что мне захотелось улыбаться шире. — Восемнадцать… Уже взрослая. А для меня всё равно та же девчонка, которая гонялась за мной по двору с игрушечным мечом.

— Ну конечно, — закатила я глаза. — И с косичками до пояса, вечно в синяках.

Он рассмеялся, но потом опять стал серьёзен:

— Али, я хочу, чтобы ты знала: у тебя всегда есть я. Что бы ни случилось, какие бы решения ты ни принимала.

Я крепко его обняла.

— Знаю, Марк. И это для меня самое важное.

Он чмокнул меня в висок, а потом отошёл и смерил строгим взглядом.

— Но никаких коротких юбок. Услышала?

Я фыркнула, обернувшись к зеркалу, и дерзко бросила:

— Ой, Марк, всё. Сегодня мне можно всё.

Он рассмеялся, качнув головой:

— Вот знал же, что так ответишь. Ну ладно, звезда. Сегодня — твой день.

Этот день должен стать особенным. Не просто днём рождения, а началом чего-то большего. Моей новой жизни.

Я представляла, как гости будут аплодировать, как мама смахнёт слезу, а папа скажет тост, который я буду помнить всю жизнь. Я представляла, как смогу наконец показать всем — я не ребёнок. Я взрослая женщина.

А главное —

он

поймёт.

Поймёт, что я изменилась. Что перед ним не девчонка, которая была всего лишь сестрой его друга, маленькая и недосягаемая.

Даниил Демковский.

Имя, от которого у меня до сих пор внутри что-то щемит. Лучший друг моего брата. Его партнёр по бизнесу. Мужчина, на которого я не имела права смотреть так, как смотрела всегда.

Мне было всего пятнадцать, когда я увидела его впервые. Он казался слишком взрослым, слишком красивым, слишком реальным для моих девичьих фантазий. Я ловила каждое его движение, каждую улыбку, и в глубине души мечтала: «Когда я вырасту, у меня будет такой парень. Такой мужчина».

Но он меня не замечал. Никогда. Для него я оставалась мелкой приставучей сестрёнкой Марка.

И тогда я делала всё, чтобы он посмотрел хоть раз по-другому.

Короткие юбки. Нарочито вызывающие наряды. Слишком громкий смех, слишком дерзкие взгляды. Я будто кричала ему: «Посмотри! Я здесь!»

Но он не смотрел.

Ни разу.

И всё же я ждала этого дня. Моего дня. Моей взрослости. Пусть теперь увидит, кем я стала. Пусть поймёт, что я больше не девочка.

Дом наполнился жизнью задолго до заката.

Испанская кровь не терпела скучных застолий — всё было так, как любила мама: гирлянды из красных и золотых лент, цветы, пёстрые скатерти, музыка, что звенела и переливалась в каждом углу. Соседи, мои друзья, семья, друзья брата — все смеялись, хлопали в ладоши, обнимали меня и желали счастья.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И тогда моё сердце гулко застучало.

Даниил Демковский появился так, будто входил не в дом, а на собственную сцену. Высокий, уверенный, в идеально сидящем костюме. Но самое болезненное — он пришёл не один. Его рука лежала поверх руки жгучей брюнетки, не менее яркой, чем я сама. Она прижималась к нему слишком близко, слишком собственнически, её смех был сладким и липким, а улыбка — раздражающе самодовольной.

Сначала он посмотрел на брата, обнял его, хлопнул по плечу. А потом — ко мне.

— Ну что, именинница, — протянул он с лукавой улыбкой, — с днём рождения.

— Спасибо, дядя Даня, — протянула я, делая вид, что ничего не чувствую.

Я прекрасно знала, как он ненавидит, когда я называю его так. Тридцать три — какой же он «дядя»? Но позлить его было моим маленьким удовольствием, моим тайным оружием.

Его глаза на миг блеснули — смесь раздражения и чего-то ещё, чего я пока не умела читать. Его красотка лишь сильнее вцепилась в его руку и одарила меня улыбкой — слишком сладкой, чтобы быть искренней.

— Дядя, значит? Осторожнее, Алисия, — его голос прозвучал лениво, но глаза сверкнули, — я ведь могу начать вести себя, как настоящий дядя. Заставлю есть салат оливье и ложиться спать в десять.

— Ужас какой, — закатила я глаза. — Спасибо, что предупредил, я готова морально.

Он хмыкнул и протянул мне небольшой бархатный футляр.

— Ладно, дразнилка, держи подарок. Считай, что это — мой официальный вклад в твою взрослую жизнь.

Я открыла коробочку — внутри блестел тонкий золотой браслет с крошечной подвеской в виде ключа.

— Ключ? — я прищурилась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Это намёк?

— Конечно, — его усмешка стала ещё наглее. — Взрослая жизнь — это сплошные двери. Одни закрываются, другие открываются. Так вот, теперь у тебя есть ключ. От каких дверей — решай сама.

Я сжала футляр в руках, стараясь не выдать, насколько дрогнуло сердце.

— Спасибо, Даня, — протянула я нарочито сладко. — Постараюсь не потерять.

Сердце колотилось где-то в горле, пока я сжимала бархатный футляр в ладони. Его подарок. Его слова. Этот проклятый ключик, который теперь будет напоминать о нём каждую секунду. О нём и о той, что висела у него на руке, как дорогое украшение.

— О, какой изысканный вкус, — пролепетала брюнетка, заглядывая в коробочку. Её пальцы, длинные и ухоженные, с маникюром цвета кровавой зари, легли на рукав Дани.

— Очень мило, — выдавила я, захлопывая футляр. Мои пальцы дрожали, и я с ненавистью ощущала эту предательскую слабость. — Пойду положу к остальным подаркам. Не пропадать же такому сокровищу.

Я резко развернулась, едва не задев плечом маму, которая несла на подносе канапе.

— Алисия, ты в порядке? — её взгляд скользнул по моему лицу, выискивая фальшь. Мама всегда всё чувствовала. — Ты вся раскраснелась.

— Всё прекрасно, мама! — я заставила себя сиять, как и полагается имениннице. — Просто жарко.

Я пролетела между группами смеющихся людей, улыбаясь и кивая, но не останавливаясь. Мне нужно было вдохнуть, всего на секунду. Убежать от его взгляда, от её дурацкого смеха, от этого браслета, который жёг мне ладонь.

Укрывшись в полумраке сада, я прислонилась лбом к холодному стеклу двери. За окном уже стемнело, и в отражении я видела растерянную девочку с большими, полными слёз глазами.

«Взрослая, сильная, красивая», — сурово напомнила я себе. — «Он пришёл с кем-то. Ну и что? Это твой день. Твоя премьера. Ты не позволишь ему всё испортить».

Я глубоко вдохнула, выпрямила плечи и снова посмотрела на своё отражение. Да, глаза блестят подозрительно, но теперь в них горел огонь вызова.

Я откинула голову, поправила непокорный локон и снова вошла в зал, уже не сбегающей испуганной ланью, а королевой, принимающей своё королевство.

Музыка сменилась на более ритмичную, гости переместились на импровизированный паркет, и я позволила себе раствориться в танце. Я смеялась, кружилась, ловила на себе восхищённые взгляды мужчин — друзей Марка, соседей. Я была яркой, живой, неотразимой. И я следила за ним. Краем глаза.

Он стоял с братом у бара, держа в руке бокал с виски. Он не танцевал. И не сводил с меня глаз. Его взгляд был тяжёлым, пристальным, совершенно не таким, каким он смотрел на меня всего полчаса назад. В нём не было снисходительности. Была… концентрация. Как будто он разгадывал сложную задачу.

А его спутница уже скучала, переминаясь с ноги на ногу и что-то нашептывая ему на ухо. Он кивал, не глядя на неё, его внимание было всецело приковано ко мне.

Последние аккорды «Лунной сонаты» растворились в воздухе, повисла торжественная, звенящая тишина, а затем взорвалась овациями. Гости вскочили с мест, крича «Браво!». Я видела сияющие лица, восторженные взгляды, слёзы радости на щеках мамы. Я сделала это. Я была идеальной. Совершенной. Взрослой.

Мой взгляд, словно намагниченный, метнулся туда, где он стоял всего минут десять назад. Туда, где он слушал, откинув голову, с невыразимым лицом.

Там было пусто.

Словно кто-то выдернул штепсель из розетки, и всё моё сияние, вся энергия, всё торжество мгновенно погасли. Гул аплодисментов стал доноситься как сквозь толстое стекло — приглушённо, бессмысленно. Я автоматически улыбалась, кланялась, благодарила, но внутри была ледяная пустота. Он ушёл. Не дослушал. Не дождался.

— Алисия, ты гениальна! — кто-то обнял меня за плечи.

— Спасибо, — мой голос прозвучал чужим, плоским.

Мне нужно было на воздух. Сейчас же.

Я, извиняясь, пробилась сквозь толпу восхищённых гостей и выскользнула через французские окна в ночной сад. Прохладный воздух обжёг разгорячённую кожу. Я сделала глубокий вдох, пытаясь заглушить подступающий к горлу ком обиды. Он не оценил. Ему было всё равно. Всё моё преображение, вся моя музыка — ничто для него.

И тогда я услышала их.

Тихий, страстный шёпот. Приглушённый стон. Звук поцелуя — влажный, жадный.

Я замерла, сердце заколотилось в предчувствии беды. Медленно, как во сне, я сделала шаг к ажурной беседке, утопающей в тени старой липы.

И увидела.

Он прижал её к резной колонне, его мощная, знакомая мне по тысяче намётанных взглядов спина была напряжена. Его руки сжимали её бёдра, притягивая к себе. Она вся изгибалась, её пальцы впились в его волосы, и из её горла вырывались похотливые стоны.

Мир перевернулся и рухнул на меня всей своей тяжестью. Воздух вырвало из лёгких. Я схватилась за холодный металл перил, чтобы не упасть. В глазах помутнело, а в ушах зазвенела та самая злополучная соната — теперь искажённая, разорванная на куски, как мои надежды.

Каждый стон, каждый шёпот, каждый звук их поцелуев отзывался во мне физической болью. Жгучей, режущей, унизительной. Я чувствовала себя пустой, растоптанной, ничтожной. Всё, чего я хотела, — это быть на её месте. Чувствовать его руки на своей коже, его губы на своих губах. Стонать от его прикосновений, а не от боли, которая разрывала меня изнутри прямо сейчас.

Слёзы наконец хлынули, горячие и горькие, оставляя на щеках чёрные дорожки от туши. Я отшатнулась, стараясь делать это бесшумно, чтобы не выдать своего присутствия. Рыдания смолкли. Слёзы высохли на ветру. Внутри всё застыло и превратилось в лёд - холодный и острый, как алмаз.

Дыхание выровнялось. В груди зажёгся новый огонь — не радостный и трепетный, а яростный, решительный, почти злой.

Он видит во мне сестрёнку своего друга? Милую девочку, на которую можно снисходительно смотреть и дарить дурацкие браслетики с намёками?

Ошибка. Большая ошибка.

Я повернулась и медленно, с новообретённой уверенностью, пошла обратно к дому.

Теперь у меня одна цель. Он не будет целовать в саду каких-то случайных женщин. Он будет целовать меня.

Он не будет смотреть на меня свысока. Он будет смотреть на меня так, как смотрел на неё — с голодом, со страстью, с одержимостью.

_________________________________________

Дорогие читатели, если книга вам интересна, буду рада видеть ваши лайки - кнопка рядом с обложкой "Мне нравится" или просто звездочка рядом со значком библиотеки.

Глава 2. Алисия

Неделя после моего дня рождения пролетела, как раскалённый ветер. В Испании солнце жгло безжалостно, и казалось, даже каменные стены виллы дрожат от жары. Воздух был густым, напоённым запахом жасмина и горячей плитки под ногами.

На вилле по-прежнему царила жизнь: Марк с Мариной задержались на пару недель, и даже Даня остался… не один, разумеется. Его спутница, Карина, всё ещё держалась рядом, словно отметила на нём право собственности.

Перед зеркалом я долго выбирала, что надеть. И в итоге остановилась на самом дерзком купальнике. Чёрный, с высокими вырезами и тонкими бретелями, он обнажал ровно столько, сколько нужно, чтобы ни у кого не осталось сомнений: я выросла. Десять лет занятий в спортзале, строгая дисциплина, испанская кровь — всё это сливалось в отражении, от которого мне самой стало трудно отвести взгляд.

Я собрала кудри в высокий пучок, позволив нескольким прядям мягко обрамить лицо. На запястье блеснул браслет с ключиком — его подарок. И с ним, будто с амулетом, я вышла во двор.

Шум бассейна встретил меня, как всплеск музыки. Марина плавала в воде, смеясь, а Марк брызгался рядом, как мальчишка. На террасе звенели бокалы, кто-то щёлкал пальцами в такт гитаре, запах жареного мяса смешивался с ароматом цитрусовых.

И среди всего этого — он. Я заметила его сразу.

Даня лежал на шезлонге, вытянувшись лениво и уверенно, как хозяин этого мира. Тёмные солнцезащитные очки скрывали его взгляд, и это раздражало сильнее всего. Я не знала, следит ли он за мной или равнодушно наблюдает облака.

Рядом с ним, словно декоративный аксессуар, расположилась Карина. Слишком яркая, слишком нарочито счастливая. Она улыбалась, будто мне наперекор, и крепче прижималась к его плечу.

Я сделала шаг по раскалённой плитке, потом ещё. Горячие камни обжигали ступни, но я шла медленно, с той самой уверенной походкой, которую отрабатывала перед зеркалом. Я чувствовала, как ткань купальника облегает каждое движение, как браслет с ключиком звенит на запястье.

Мир будто сузился до этого пути — от двери виллы к бассейну, мимо него.

Я обошла бассейн медленно, будто каждая плитка требовала моего внимания. Солнце отражалось в воде, слепило, но я не торопилась — наслаждалась каждым шагом. И села на бортик как раз напротив его шезлонга.

Марина плескалась в воде, Марк рядом нырял и смешно подныривал под неё, заставляя её смеяться. Карина лениво перелистывала журнал и в перерывах между страницами вставляла фразы в разговор.

— Слушай, Марк, — сказал Демковский, поправив очки и чуть приподнявшись на шезлонге, — на следующей неделе надо будет созвониться с партнёрами в Италии. Их условия по кастому тачки меня не очень впечатляют.

Я сделала вид, что лениво опускаю ладонь в воду, но уши мои напряглись.

Марк и Даня были не просто друзьями. Вместе с Романом Вершининым, третьим компаньоном и их лучшим другом, они создали компанию, которая прогремела далеко за пределами Испании и России. Эксклюзивные автомобили — их стихия. Они занимались не просто продажей машин, а превращали каждую из них в произведение искусства.

Роман был мозгом и стратегом: переговоры, сделки, партнёрства, контракты — всё это было его территорией.

Марк был одним из первых основателей компании и отвечал за связи с клиентами — он мог очаровать кого угодно, от миллиардера из Дубая до коллекционера из Токио.

А Даня был художником в их бизнесе. Он отвечал за дизайн и кастомизацию: интерьеры, редкие материалы, уникальные детали, которые делали машину единственной в своём роде. Его идеи ценили так же, как руки мастеров, воплощавших их в жизнь.

Их компания росла, превращаясь в бренд с мировым именем. И каждый раз, когда я слышала о них, внутри щемило от гордости.

— Они снова пытаются продать нам кожу низшего качества по цене премиума, — продолжил Даня, откинувшись на спинку. — А клиенты не простят. Когда они берут «эксклюзив», они хотят видеть «эксклюзив».

— Ну, тогда поставим условие, — отозвался Марк, выходя из воды и встряхивая волосы. — Или играют по нашим правилам, или мы ищем других.

Я закатила глаза. Машины, переговоры, условия… Для них это было жизнью. Для меня — шумным фоном.

Но тут, Карина, подтянувшись к краю бассейна, перевела тему:

— Девчонки, вы видели новые скидки в бутиках на набережной? Я вчера проходила мимо — до пятидесяти процентов на летние коллекции.

— Алисия, — повернулась ко мне Марина, — ты ведь тоже любишь обновки. Пойдём с нами?

Я улыбнулась.

— Может быть. Но у меня немного другие мысли сейчас.

— Какие же? —прозвучал голос напротив.

Я встретилась с его взглядом — даже сквозь очки я чувствовала, что он смотрит прямо на меня.

— Думаю об университете.

— Алисия, куда будешь поступать в Испании? — сладко пропела Карина, склонив голову набок.

— Я не буду поступать в Испании, — я выдержала паузу и посмотрела на брата. — Поеду в Россию.

На лице Марка отразилось удивление. Ну конечно — я три года твердила ему, что не уеду отсюда. Но у меня был свой план. И он требовал перемен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— В Россию, — медленно повторил брат, и его бровь чуть приподнялась. — И куда же ты собралась поступать?

— Хочу стать переводчиком, — ответила я твёрдо. — Языки — моё. Испанский, английский, китайский, французский… Я хочу работать с ними профессионально.

Марина первой заулыбалась.

— Ну, это звучит серьёзно.

Марк кивнул, и на лице его появилась гордость.

— Ты всегда умела удивлять. Я помню, как в десять лет ты спорила с учительницей по английскому, доказывая, что знаешь правильный вариант перевода. Ты действительно талантлива в этом. И… — он на секунду замолчал, будто что-то вспомнил, — я рад, что ты выбрала Россию. В своё время я тоже рискнул переехать туда и начать бизнес. И, как видишь, всё вышло неплохо.

Я почувствовала, как в груди расправились крылья. Его слова были важнее любых комплиментов.

— Значит, ты не против? — спросила я чуть тише.

— Против? — Марк усмехнулся и потрепал меня по плечу. — Алисия, если ты решила — ты сделаешь. Я тебя знаю.

— В Россию, значит… Переводчиком, — протянул Даня, и на его губах мелькнула лукавая улыбка. — Главное, Алисия, сначала научись разговаривать с людьми словами, а не кидаться в них своей красотой. Особенно в таком купальнике.

Карина фальшиво захихикала.

А у меня внутри всё закипело. Вот же придурок. Ну конечно. Сколько себя помню, у него всегда был дар превращать серьёзное в цирк.

Я резко поднялась с бортика, вода капнула с ног на плитку.

— Я пойду к бару.

Мини-бар в тени казался островком прохлады. Я склонилась к бутылкам, выбирая лимонад, и вдруг ощутила: он рядом. Даня подошёл почти неслышно, но его присутствие было осязаемым. Словно воздух вокруг стал плотнее.

Я бросила взгляд через плечо. Он стоял в очках, и понять, куда именно он смотрит, было невозможно. Но все равно я чувствовала его взгляд на коже. Слишком близко. Слишком заметно.

Даня был совершенен. Солнечный свет ложился на его плечи, скользил по кубикам пресса, на линии, уходящие вниз, к поясу плавок. Я сглотнула и отвернулась, но внутри всё сжалось в дрожь.

— Ты обиделась? — спросил он тихо, почти лениво.

— Нет, дядя Даня, — ответила я, подчеркнуто сладко, вытаскивая лимонад из холодильника.

Он фыркнул, качнул головой.

— Опять «дядя». Ты серьёзно собираешься довести меня до кризиса среднего возраста?

Я повернулась и вскинула бровь.

— А ты думал, я забуду, что тебе тридцать три?

— Тридцать три — это расцвет, малышка, — ухмыльнулся он. — В твоём возрасте ты просто не понимаешь.

— Конечно, не понимаю, — холодно ответила я, открывая бутылку. — Мне всего лишь восемнадцать. И я как-то не спешу стареть.

Он наклонился чуть ближе, и я почувствовала запах его одеколона, смешанный с морской солью.

— Знаешь, некоторые не прочь провести ночь с таким «дядей», — сказал он низко, почти лениво, будто проверяя мою реакцию.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Его слова повисли в воздухе, густые и душные, как испанский полдень.

Жар разлился по всему телу, и я была благодарна палящему солнцу, которое могло служить оправданием моему румянцу.

— Ну, так найди себе очередную «некоторую», — бросила я, глотнув ледяного лимонада. Голос предательски дрогнул, но я надеялась, что он этого не заметил.

Он усмехнулся уголком губ, опершись рукой о стойку бара.

— С этим у меня проблем нет. Сами вешаются.

Я сделала глоток ледяного лимонада, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Его слова — «сами вешаются» — прозвучали грубо, самоуверенно... и откровенно.

В этот момент из бассейна донёсся визгливый смех Карины. Она звала его, махая рукой. «Даня, иди сюда! Вода такая тёплая!»

Даня обернулся на её зов, и на его лице на мгновение мелькнула лёгкая гримаса раздражения. Но вместо того чтобы уйти, он медленно, почти нехотя, снял солнцезащитные очки.

И я увидела его глаза.

Медово-золотистые, с зелёными вкраплениями. Они казались ещё ярче на загорелой коже. И сейчас эти глаза смотрели на меня. Не сквозь меня, не поверх меня, а на меня.

Его взгляд был тяжёлым, намеренным. Он медленно скользнул вниз, по моим ногам, задержался на бёдрах, обтянутых чёрной тканью, скользнул по талии, едва заметно задержался на груди и, наконец, упёрся в мои губы. Я почувствовала каждый миллиметр этого пути, как физическое прикосновение. Воздух перестал поступать в лёгкие.

Не думая, я откинула голову и провела рукой по высокой причёске, поправляя непослушную прядь. Движение было небрежным, привычным, но в тот же миг я почувствовала, как тонкая бретелька купальника соскользнула с плеча, а открытый вырез сместился, обнажив чуть больше кожи.

И его взгляд, тот самый, тяжёлый и оценивающий, мгновенно упал туда. На мою грудь. На тугую ткань купальника, которая внезапно стала прозрачной и ненужной преградой. От холодного лимонада и его горячего взгляда соски предательски набухли, чётко проступив сквозь чёрный материал.

Я замерла, застигнутая врасплох собственной физиологией. Воздух перехватило. Я видела, как его зрачки расширились, поглощая золотистую радужку. Ленивая усмешка медленно сползла с его губ, сменилась чем-то другим...

Он медленно, не скрывая интереса, провёл взглядом по всему моему телу, снова вернулся к груди и только потом поднял глаза на моё пылающее лицо.

— Вот видишь, — его голос стал низким, бархатным, обволакивающим. — Некоторые и правда сами вешаются.

Я резко одёрнула бретельку, сердце бешено колотилось, приливая кровью к щекам. Но отступать было некуда. Только вперёд.

— Это от холода, — выдохнула я, сжимая ледяную бутылку, как оружие. — Лимонад слишком холодный.

Он издал тихий, понимающий звук, полный сомнения и насмешки.

— Конечно, малышка. Конечно, от лимонада, — он оттолкнулся от стойки и сделал шаг вперёд, загораживая меня от всего мира своим телом. — Только, по-моему, здесь довольно жарко.

Он рассмеялся — низко, глухо, и этот звук отозвался приятной дрожью у меня внизу живота.

— Даня! — снова позвала Карина, на этот раз с ноткой капризной досады.

Он оторвал от меня взгляд, и завеса снова опустилась. Он медленно, словно давая мне время запомнить этот момент, надел очки, снова спрятав свои глаза.

Развернулся и неспешной, уверенной походкой направился к бассейну, к ждущей его женщине.

Глава 3. Алисия

Город Буньоль, что находится в Валенсии, встретил нас оглушительной, радостной вакханалией. Воздух, густой и сладковатый от запаха миллионов раздавленных помидоров, въедался в кожу, волосы, лёгкие. Крики, смех, хлюпающие под ногами брызги - всё это сливалось в единый, безумный симфонический оркестр бесшабашного веселья.

Я стояла на краю эпицентра, прислонившись к заботливо укрытому брезентом фасаду нашего старого семейного дома, и наблюдала. В душе я всё же была дочерью этой жаркой, страстной земли — мне нравился сам дух фиесты, её дикий, первобытный ритм. Но вот быть мишенью для килограммов перезрелых томатов… Это было не для меня. Я предпочитала наблюдать за этим безумием со стороны, сохраняя хоть каплю достоинства и чистоты.

Мои белые льняные шорты и просторная рубашка на завязках - пока что оставались нетронутыми. Я вдохнула густой воздух, чувствуя, как по коже бегут мурашки от всеобщего азарта.

Кухня в нашем доме всегда была моим святилищем. Здесь пахло не помидорами, а свежей выпечкой, травами, которые мама добавляла во все блюда, и сладким испанским кофе. После томатного безумия эта прохлада и знакомые запахи были бальзамом для души.

Мама стояла у огромной мраморной столешницы, ловкими движениями начиняя перец сыром и анчоусами. Её русская белоснежная кожа, унаследованная мной, казалась ещё светлее на фоне яркой зелени перца. Она улыбнулась, увидев меня.

— Ну что, дочка, неужели не один помидор в тебя не попал? — в её голосе звучала тёплая усмешка.

—Этот праздник не для меня, — вздохнула я, плюхнувшись на стул и обхватив чашку с уже налитым кофе. — Никогда не понимала эту традицию. Сплошное безумие.

— Безумие? — мама подняла бровь, не прекращая работать. — Это праздник жизни, Алисия. Безудержный, немного глупый, но такой искренний. Как и вся Испания.

— Люблю наблюдать со стороны, — поправила я, с наслаждением делая глоток горьковатого напитка. — А быть мишенью... не совсем

Мы помолчали несколько минут, наполненных только звуком ножа и тихим гулом холодильника. Солнечный зайчик играл на медной кастрюле, и в этой тишине было что-то ностальгическое.

— Время летит так быстро, — вдруг тихо произнесла мама, глядя куда-то в окно, на залитые солнцем кипарисы. — Кажется, только вчера ты бегала по этому двору с бантами по плечи и в платьице в горошек. А сегодня... — она обернулась ко мне, и в её глазах светилась и гордость, и лёгкая грусть. — Сегодня ты уже взрослая женщина. Совсем.

Я почувствовала, как в горле запершило. Её слова нашли отклик в моей душе, такой же растерянной между прошлым и будущим.

— Мам... У меня есть новость.

Она сразу насторожилась, её взгляд стал пристальным, материнским

— Какая новость? Что-то случилось?

— Всё хорошо. Всё отлично, — поспешила я успокоить её. Я глубоко вдохнула, собираясь с духом. — Я подала документы. В университет. В Москву.

Тишина повисла густая, как испанские сливки. Мама замерла, её широко распахнутые голубые глаза изучали моё лицо, будто пытаясь прочитать между строк.

— В Москву? — наконец выдохнула она. — Но... мы же говорили, что ты можешь поступить здесь, в Валенсии. Или в Мадриде. Твои оценки...

— Я знаю. Но я хочу в Россию. — Мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я хочу стать переводчиком. И я хочу учиться там. Меня... меня взяли. Без проблем. Сказали, с моим-то образованием и знанием языков...

Мама медленно вытерла руки о полотенце, её движения стали задумчивыми. Она подошла ко мне, взяла моё лицо в свои тёплые ладони.

— Москва... это так далеко, солнышко.

— Я знаю, — прошептала я, глядя в её глаза, такие же, как у меня. — Но я должна попробовать.

Она смотрела на меня долго-долго, и я видела, как в её взгляде борются переживания и желание меня поддержать. И, как всегда, побеждала любовь.

— Переводчик... — она наконец улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — Это же прекрасно. Ты всегда была такой способной к языкам. Помнишь, как в десять лет ты учила меня неправильным глаголам, а я всё путалась?

Я рассмеялась, чувствуя, как камень с души падает.

— Помню. Ты говорила, что у них нет логики.

— И до сих пор нет! — она фыркнула и притянула меня к себе, обняла крепко-крепко, пахнущее мукой и лавандой. — Я так горжусь тобой, моя девочка. Моя уже такая взрослая девочка.

Мы стояли так, обнявшись, на кухне, залитой испанским солнцем. И я знала, что несмотря на все расстояния, на все новые жизни, этот запах — запах мамы, дома и безопасности — всегда будет со мной. Он будет моим якорем. Моей тихой гаванью перед лицом всех бурь, которые я сама же и вызвала на себя.

Дверь на кухню с шумом распахнулась, впустив вместе с порцией жаркого воздуха, человека, от которого сердце стучало в разы быстрее.

Даня был в белой майке и таких же светлых шортах. Ну, как белых... Теперь они были щедро разукрашены алыми брызгами и размазанными пятнами. Он с недоумением оглядел себя, потом нас.

— Что это вообще было? — он провёл рукой по волосам, смахнув капли томатного сока. — Я шёл мимо, и на меня с двух сторон начали швыряться помидорами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мама рассмеялась, её глаза доброжелательно сощурились.

— Это Томатина, Даня. Наш ежегодный фестиваль. Традиция такая — час безумства и веселья. Ты просто случайно попал под раздачу.

— Традиция, — он скептически осмотрел свою испорченную одежду. — Дорогая традиция для гардероба.

— Не переживай, — махнула рукой мама, — у Марка полно вещей осталось. Алисия, солнышко, сбегай, пожалуйста, наверх, в комнате брата в шкафу слева чистые футболки и шорты лежат. Принеси Дане.

Моё сердце ёкнуло. Подниматься с ним наверх? Внезапно кухня показалась мне самым безопасным местом на земле.

— Конечно, — выдавила я, отодвигая стул.

Мы молча поднялись по прохладной каменной лестнице на второй этаж. Воздух между нами висел тяжёлый, наполненный невысказанным. Я не выдержала.

— А где твоя... Карина? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

Он пожал плечами, и мышцы на его спине играли под испачканной тканью.

— Уехала.

— Что? — я не скрыла удивления. — Так рано? Фестиваль же только закончился.

— Я тоже скоро уезжаю, — бросил он через плечо, и от этих слов у меня внутри всё сжалось в холодный комок. Стало грустно и пусто, словно кто-то выключил солнце.

Я зашла в бывшую комнату брата — строгую, пахнущую деревом и прошлым. Быстро нашла сложенные стопкой простые серые шорты и чёрную футболку Марка.

— Держи, — протянула я ему, выходя в коридор. — Твоя комната справа, там спальня для гостей.

Он взял одежду, но не ушёл. Вместо этого он схватил края своей майки и одним ловким движением сдёрнул её через голову.

Я застыла, словно парализованная. Передо мной был его торс. Загорелый, мощный, с прорисованными кубиками пресса и татуировкой на ребре, которую я теперь разглядела — стилизованное изображение руля. Капли томатной влаги медленно скатывались по рельефным мышцам, и мне безумно захотелось провести по ним пальцами, стереть их.

Я силой оторвала взгляд и уперлась в стену, чувствуя, как горит всё лицо.

— Ага, — он стоял, закинув майку на плечо, и изучал меня своим золотистым взглядом. — А твоя где?

— Ч-что моя? — я запуталась, мой мозг отказывался работать.

— Комната, — уточнил он, и в уголках его губ заплясали знакомые чертята.

О, чёрт. Мысленно я пронеслась по своей комнате — разбросанные на стуле лифчики, недочитанная книга на полу, косметика на туалетном столике... Бардак, милый и уютный, но абсолютно не предназначенный для чужих глаз. Особенно для его.

— Эмм... — я сглотнула, чувствуя себя полной идиоткой. — Боюсь, тебе там и правда делать нечего.

Он ухмыльнулся — медленно, оценивающе, всем своим видом показывая, что мои попытки скрыться только разжигают его интерес.

— Самые интересные вещи обычно происходят именно за закрытыми дверьми, — произнёс он многозначительно и, наконец, развернулся, чтобы уйти в свою комнату, оставив меня стоять в коридоре с бешено колотящимся сердцем и горящими щеками.

А следом его спина, такая же сильная и рельефная, как и грудь, скрылась за дверью.

Вечер опустился на Буньоль бархатным, тёплым покрывалом, унося с собой дневной томатный хаос и оставляя лишь приятную усталость в мышцах и предвкушение ночи. Воздух звенел музыкой, доносящейся из десятков баров, смехом и обещаниями чего-то большего.

Мы направлялись в один из самых модных клубов на окраине города. Марк крепко обнял Марину, не отпуская её ни на секунду, его пальцы нежно переплетались с её пальцами, а взгляд был прикован только к ней. Они утонули друг в друге, в своём маленьком мире, где было место только им и их будущему ребёнку.

А я... я надеялась. Глупо, наивно, отчаянно. Надеялась, что эта ночь будет другой.

Я надела своё самое короткое чёрное платье-мини, которое обтягивало каждую линию моего тела. Распустила тёмные кудри, позволив им волнами спадать на плечи. Нанесла немного теней, чтобы подчеркнуть зелёный блеск глаз, и алую помаду, которая кричала о дерзости, которой я внутри не чувствовала.

Марк, увидев меня, покачал головой, его брови сдвинулись в привычной строгой складке.

— Алисия, ну что за наряд? Умерь пыл. Ты же не на конкурс красоты идёшь.

Я закатила глаза, стараясь сохранить маску безразличия.

— Марк, отстань. Я пришла в клуб, а не в монастырь.

Но мои глаза искали реакцию другого человека. Даня стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и... просто смотрел. Его взгляд, тяжёлый и невыразительный, скользнул по мне с ног до головы, задержался на открытых бёдрах, на вырезе платья, на губах. Но в его глазах не было ни одобрения, ни осуждения. Была лишь холодная, отстранённая оценка. Как будто он рассматривал новую модель автомобиля — интересно, но без эмоций. Он не сказал ни слова.

И этот молчаливый, равнодушный взгляд ранил больнее, чем любые нравоучения брата.

В клубе было душно, громко и тесно. Бас бил в грудь, сливаясь с бешеным стуком моего сердца. Марк сразу увёл Марину танцевать, и они растворились в толпе, два счастливых островка в море одиноких тел.

Я сделала глоток какого-то слишком сладкого коктейля, пытаясь поймать взгляд Дани. Он стоял у бара, болтал с барменом, с кем-то кивал. Казалось, он везде свой, этот хамелеон. И всё так же игнорировал меня.

А потом я увидела какую-то высокую блондинку в серебряном платье, которая со смехом подошла к нему, сказала что-то на ухо.

И они пошли на танцпол.

Я застыла, сжимая в руке бокал, наблюдая, как он кладёт ей руки на талию. Как она прижимается к нему, закидывает руки ему на шею. Как их тела двигаются в унисон под ритм музыки — близко, слишком близко.

Мой коктейль стал на вкус как зола. Я отвернулась, пытаясь сделать вид, что мне весело, что я тоже погружена в атмосферу праздника. Но всё вокруг померкло. Смех стал фальшивым, музыка — оглушительно назойливой.

И когда я снова рискнула посмотреть в их сторону, сердце моё просто разорвалось.

Он наклонился к ней и поцеловал её. Не нежно, не мимоходом. А страстно, жадно, властно. Его руки плотно обхватили её, прижимая к себе, а она в ответ вцепилась в его волосы, полностью отдаваясь этому порыву.

Прямо посреди танцпола, при всех.

Мир сузился до этой картинки. До её серебряного платья и его тёмной рубашки. До их сплетённых тел. Каждый звук исчез. Осталась только тишина, пронзённая моим собственным предательским всхлипом.

Музыка ударила в уши, свет прожекторов слепил. Я прошла к бару, заказала текилу. Одну. Вторую. Третья с солью и лаймом обожгла горло, но внутри стало только жарче, а боль — острее.

Я подошла к танцполу и начала танцевать. Одна. Закрыв глаза, отдаваясь ритму, пытаясь заглушить всё, что творилось внутри. Движения были резкими, почти агрессивными.

Через минуту высокий испанец с наглым взглядом и ухмылкой во всю физиономию оказался рядом. Его руки легли на мои бёдра, грубо, без спроса, притягивая к себе. А его дыхание пахло дешёвым пивом.

— Отстань, — прошипела я, пытаясь вывернуться.

— Да ладно, красотка, расслабься, — он засмеялся и притянул меня ещё ближе, одна его рука поползла вверх, к моей груди.

Отвращение и ярость ударили в голову.

— Я сказала, убери руки! — я попыталась оттолкнуть его, но он был сильнее.

— Ты же сама этого хочешь, в таком-то наряде, — он фыркнул, и его пальцы впились в мою кожу.

В этот момент чья-то железная рука обхватила моё запястье и резко рванула меня назад, за спину. Я едва удержалась на ногах.

Передо мной возникла спина. Широкая, знакомая, в тёмной рубашке. Даня.

— Парень, тебе сказали убрать руки, — его голос прозвучал грозно, но с таким ледяным спокойствием, что по спине побежали мурашки. — Ослышался?

Испанец рявкнул по-испански, полное оскорблений, и сделал выпад вперёд. Даня парировал удар и ответил коротко и метко — кулак в челюсть раздался с противным хрустом.

Всё завертелось. Кто-то крикнул. Подскочили друзья испанца. И тут в драку влетел Марк, оттащив от меня какого-то другого парня. На секунду я увидела его лицо — яростное, защищающее. Потом всё смешалось в клубке тел, криков и звоне разбитого стекла.

Тишина на нашей кухне после клубного ада казалась оглушительной. Пахло антисептиком и напряжением.

Мама, с лицом, полным материнской тревоги и укора, бережно прикладывала ватку с перекисью к разбитой губе Дани. Он сидел, откинувшись на стуле, и беззвучно шипел от боли, но в глазах у него прыгали какие-то чёртики.

Марк ходил по кухне, как раненый лев, зажимая платок к рассечённой брови.

— Вот видишь! Видишь, к чему это приводит? Одеваешься, как... — он замялся, ища слово, — ...как провокация! И всякие мутные типы сразу пристают! А если бы Даня не заметил? А? Что бы тогда было?

Я сидела, сгорбившись, и смотрела на стол. Виноватая. Раздавленная.

— Марк, перестань, — тихо, но твёрдо сказала Марина. Она сидела рядом со мной, бледная, но спокойная. Я обняла её за плечи, чувствуя, как она немного дрожит. Я ненавидела себя за то, что из-за моей глупости она, беременная, пережила такой стресс, увидела мужа в драке.

— Он прав, — прошептала я. — Это я во всём виновата.

— Виноват тот козёл, который не понимает слова «нет», — парировала Марина, кладя свою руку поверх моей. — Ты ни в чём не виновата, Алисия.

— Но ты испугалась за Марка, я видела, — я сжала её пальцы.

— Я всегда буду бояться за него, — она улыбнулась слабой улыбкой. — Но это не значит, что он не должен был за тебя заступиться. И Даня тоже.

В этот момент Даня фыркнул. Мы все посмотрели на него.

Мама закончила обрабатывать его губу и отошла.

— Ну что, герои? — проворчала она, но в голосе слышалась забота. — Навоевались?

Даня тронул пальцем распухшую губу и усмехнулся, тут же поморщившись от боли.

— Да ничего, размялись немного. У Марка, я смотрю, тоже не хухры-мухры, — он кивнул в сторону брата. — Хотя я, кажется, больше всех очков заработал.

Он посмотрел на меня. Его взгляд был уже не ледяным, а... усталым? Или что-то вроде того.

— Главное, что всё обошлось, — сказал Марк, наконец усаживаясь рядом с Мариной и обнимая её. — И чтобы больше такого не повторялось.

Я кивнула, не в силах выдержать его взгляд. Виноватая. Смущённая. Благодарная.

Уже поздно ночью я не могла уснуть. Под кожей всё ещё полыхали адреналин, стыд и какая-то горькая, едкая злость — на себя, на того испанца, на весь этот вечер, который пошёл так ужасно не по плану. Даже прохладный шелк пижамы — короткий топ и шорты — не помогал. Я встала и босиком вышла на веранду.

Ночь была тёплой, густой, напоённой ароматом цветущего жасмина и далёкого моря. Я уселась на деревяную скамейку, поджав ноги, и старалась просто дышать, растворяясь в этом тихом гуле цикад.

Скрип двери заставил меня вздрогнуть. Я обернулась.

Это был Даня. В одних шортах и сланцах на босу ногу. Его торс, такой знакомый и такой недосягаемый, был освещён лунным светом, подчёркивающим каждый мускул, каждую тень.

Сколько раз я любуюсь этим прекрасным телом, боже, спасибо тебе за это

, — пронеслась в голове мгновенная мысль.

В его губах дымилась сигарета. На губе — та самая ссадина, которую обрабатывала мама. Он вышел покурить. Увидев меня, он на секунду замер, потом молча пристроился у перил, напротив меня.

Сердце застучало где-то в горле. Злость на него за тот поцелуй клокотала внутри, но вид его раны, которую он получил из-за меня, заставлял её понемногу таять. Почти прощала. Почти.

— Извини, — прошептала я в тишину, ломая её.

Охрипший от дыма и, возможно, от драки голос ответил не сразу.

— Тоже не спится.

Он сделал затяжку, и кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте. Потом медленно выдохнул дым колечками.

— Ты послушайся брата, он дело говорит.

Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Он смотрел на меня поверх плеча. Глаза скользнули по моему лицу, по оголённым плечам, по силуэту в тонком топе, задержались на мгновение и так же медленно отвели в сторону.

— Всякие типы бывают, — добавил он глухо, снова затягиваясь.

Эти слова, произнесённые с таким ледяным спокойствием, обожгли сильнее, чем его равнодушие в клубе. Он не видел в том инциденте ничего, кроме подтверждения правоты Марка. Моя вина. Моя провокация. Его — случайная роль телохранителя для младшей сестрёнки друга.

Вся нежность и жалость, что начали было теплиться, испарились, оставив после себя лишь горький осадок.

— Мне повезло, что ты заметил. Спасибо, — прошептала я, и слова показались такими жалкими, такими детскими в густой ночной тишине.

Он затянулся, и сигарета ярко вспыхнула, на мгновение освещая его лицо — скульптурный профиль, тень длинных ресниц, тёмную поволоку в глазах, которую я не могла расшифровать. Даня выдохнул дым, и он медленно расползся между нами, как дымовая завеса.

— И от таких, как я, — произнёс тихо, почти беззвучно, — тоже держись подальше.

Сердце упало куда-то в пятки. Я подняла на него глаза, пытаясь понять, прочитать хоть что-то в его непроницаемом взгляде. Это было предупреждение? Угроза?

Но он уже развернулся. Бросил окурок на каменные плиты веранды и раздавил его сланцем. Один резкий, окончательный жест. И ушёл. Дверь мягко захлопнулась за ним, оставив меня одну в ночи с гудящими в ушах словами.

И от таких, как я, тоже держись подальше.

Это было... что-то другое. Что-то сложное и горькое, как вкус его сигаретного дыма на моём языке. Это было похоже на попытку оттолкнуть меня для моего же блага. Словно он признавал, что представляет для меня опасность, которую сам не может или не хочет контролировать.

Охота внезапно усложнилась. Поле битвы оказалось минным полем, а противник... противник предупредил меня о своих минах, но не обезвредил их. Он просто указал на них и ушёл, оставив мне выбор — наступать или отступить.

И самый ужас был в том, что даже это мрачное предупреждение не заставило меня захотеть отступить. Оно только разожгло интерес сильнее.

Глава 4. Даня

Чёрт возьми, какая духота. Я рванул дверцу арендованного красного внедорожника так, что та чуть не отлетела. Испанское пекло вломилось внутрь, горячим одеялом накрыв салон. Кондиционер, блять, скорее.

— Ты с ним полегче, — бросил Марк, уже усаживаясь за руль своего бежевого внедорожника. — Это тебе не твой полированный конь на колёсах.

— Разберусь, — буркнул я, нажимая на кнопку климат-контроля.

Марина, сидящая рядом с Марком, помахала мне через стекло.

— Дань, ты там с Алисией не гони, у нас всё равно маршрут один! — крикнула она.

Я кивнул. Вот именно. «

С Алисией

». Полный пиздец. Марк с Мариной поедут на своём авто, а мне впарили его сестрёнку. Мол, места мало, вещей много, ты поезжай на арендованной, Алисия тебе составит компанию.

Дверца пассажирской стороны как раз открылась, впустив новую порцию жары. И её.

Алисия запрыгнула на сиденье, хлопнув дверью. В каких-то крошечных шортах, которые задрались так, что видно было полбедра, и в просторной майке, сползшей с одного плеча. Волосы собраны в небрежный пучок. На шее — черный чокер.

— Ну что, шофёр, погнали? — она щёлкнула ремнём, и тот прочертил чёткую линию между её грудями, выгодно подчеркнув то, что под майкой.

— Пристегнись нормально, — проворчал я, утыкаясь взглядом в дорогу. — Если не хочешь вылететь на первом же повороте.

— Ой, как страшно, — она фыркнула, но ремень защёлкнулся. — Марк с Мариной уже уезжают, кстати.

Глянул в зеркало. Их внедорожник действительно уже выруливал на трассу. Значит, несколько часов вперёд. Наедине. В замкнутом пространстве. С этой ведьмой, от которой вся кровь сразу куда-то неправильно приливает.

Я резко тронулся с места, стараясь думать о дороге, о сделке, о чём угодно, только не о том, как пахнет её кожа — сладко, по-летнему, как спелый персик.

— Музыку можно? — не дожидаясь ответа, она потянулась к панели. Её рука прошла в сантиметре от моего колена, и всё моё тело напряглось, как струна. — О, а что это у тебя тут? Испанское радио? Скучно.

Она начала листать плейлисты на моём телефоне, подключённом к магнитоле. Её пальцы скользили по экрану, и я поймал себя на мысли, что слежу за их движением.

— Нашла! — она включила какую-то огненную испанскую песню с быстрым ритмом и начала тихо подпевать, покачивая головой.

Я стиснул руль так, что костяшки побелели. Ещё несколько часов этого ада. Определённо, кто-то на небесах меня ненавидит.

— Слушай, Даня, — она обернулась ко мне, отложив телефон. — А правда, что ты в кемпингах никогда не был?

— Правда, — коротко бросил я. — Предпочитаю цивилизацию.

— А я обожаю, — она мечтательно откинулась на сиденье, и майка натянулась на её грудь. Я резко перевёл взгляд на дорогу. — Костёр, палатка, звёзды... Романтика.

— Романтика, — я фыркнул. — Это когда комар в жопу кусает, а поссать ночью в кусты идти.

Она фыркнула в ответ, но уже через секунду её тон стал подкалывающим.

— Говоришь как законченный старикашка. Тебе не тридцать три, а все сто. У тебя в молодости, наверное, и романтики-то не было. Одни... ну, знаешь.

— Девки? — ухмыльнулся я, глядя на дорогу. — Были, есть и будут, куда без них. Но романтика... это не про меня.

— А про что тогда про тебя? — она подтянула ноги к себе, обхватив колени. Шорты задрались ещё выше. Чёрт. — Одноразовый секс?

— Эмм, что плохого в одноразовом сексе? Никто никому ничего не должен, — парировал я. — А твоя романтика с комарами — это геморрой.

Она помолчала, а потом спросила с внезапным любопытством:

— А татуировки? Вот та, на ребре... руль. А ещё есть?

Вопрос был невинный, но что-то ёкнуло у меня внутри. Есть, мелкая ведьма. Есть. Но не для твоих глаз.

— Несколько штук, — коротко бросил я.

— И где? — она оживилась, повернувшись ко мне всем корпусом.

Я мельком глянул на неё. Глаза горят, губы приоткрыты от интереса. Каждая клеточка кричала о том, что она хочет знать. Всё.

— Тебе это знать не обязательно, — сказал я твёрже, чем планировал.

Она надула губы.

— Ну вот, опять секреты. А я вот очень хочу татуировку. Мама, конечно, убьёт, но я уже придумала, где и что.

Ну конечно, хочет. Естественно. Восемнадцать лет, хочется бунтовать, оставлять следы. Я промолчал, просто кивнув: «Круто».

Но не удержался. Глаза сами потянулись к зеркалу заднего вида. Она сидела, поджав губы, смотрела в своё окно на пролетающие оливковые рощи. Солнце играло в её тёмных волосах, ложилось на щёку, на длинные ресницы. Она была чертовски красивой.

И в этот момент она подняла взгляд и поймала меня в зеркале.

Секундная пауза. Её зрачки расширились, она резко отвернулась, уткнувшись лбом в стекло, но я успел заметить, как по её шее разлился румянец.

Вот блять,

— мысленно выругался я, утыкаясь взглядом в асфальт.

Смотришь, как последний кретин.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тишина в салоне стала давить, и чтобы разрядить обстановку, я буркнул:

— Тату — это навсегда. В восемнадцать хочешь одно, в тридцать — другое.

Она отвернулась от окна, щёки ещё розовые от смущения, но в глазах уже зажглись знакомые огоньки дерзости.

— А ты свой «руль» в тридцать три ещё не разлюбил? — парировала она.

Я невольно хмыкнул. Всегда умела задеть за живое. Упертая, как сто ослов. Таким я её и помнил... всегда.

Помнил, как Марк первый раз привёл меня в их дом в Валенсии. Мне было двадцать шесть, только начали с ним своё дело, а Роман стал нашим третьим партнёром. А ей... чёрт, всего тринадцать. Сидела за столом, в бантах до пояса, и смотрела на меня исподлобья, как котёнок, который пытается казаться рысью. Тогда она меня только по имени-отчеству называла, бубня себе под нос.

А потом она росла. У меня на глазах. И с каждым годом эта «сестрёнка лучшего друга» становилась всё... сложнее.

В пятнадцать она уже не прятала взгляд. Ловила меня на каждом семейном ужине, на каждом празднике. Глаза — зелёные, как море после шторма, — стали слишком взрослыми для её лица. А улыбка — слишком дерзкой. Она начала одеваться так, чтобы дразнить. Короткие юбки, обтягивающие топы. Я делал вид, что не замечаю, но краем глаза видел всё. И видел, как она злилась от моего равнодушия.

В семнадцать она уже откровенно испытывала меня на прочность. Подходила слишком близко, когда мы оставались на кухне одни. Спрашивала о моих девушках с фальшивой невинностью, в которой сквозила ревность. А я отшучивался, уходил, злился на себя, потому что чёрт возьми, она была чертовски греховно красива. И я это видел. Каждый раз, когда приезжал, она была другой — всё более уверенной, более опасной, более... желанной.

И всегда — эта язвительность. Эта упрямая испанская кровь, которая не позволяла ей сдаться. Она не была как другие девчонки — не вздыхала тайком, не краснела, убегая. Нет. Она бросала вызов. Прямо в лоб. Словно говорила: «Я здесь. Посмотри на меня. Осмелься».

— Свой «руль» я не разлюблю никогда, — наконец сказал я, глядя прямо на дорогу. — Потому что он напоминает мне, кто за штурвалом моей жизни. И советую тебе сделать что-то подобное, а не какую-нибудь дурацкую бабочку.

Она засмеялась — звонко, победоносно, словно поймала меня на чём-то.

— Может, и сделаю руль. Только покруче твоего.

Разговор и её смех так меня зацепили, что я и не заметил, как давно не видел впереди бежевый внедорожник Марка. Сначала я не придал значения — может, отстали на светофоре. Но через десять минут пустой дороги, окаймлённой кипарисами, в животе засосало холодной тяжестью.

— Эй, а где Марк? — спросила Алисия, тоже высматривая впереди знакомый силуэт машины.

— Чёрт, — я выругался под нос, прибавив скорости. — Наверное, проскочили поворот, пока мы тут болтали.

Я сунул ей свой телефон.

— Позвони ему. Карта тут глючит, связь отваливается.

Она стала названивать, но в динамике раздавались только короткие гудки.

— Не идёт. И у меня нет сети. Даня, мы что, заблудились?

В её голосе прозвучала тревога, которую она тут же попыталась скрыть за напускной бравадой. Но я услышал. Солнце кренилось к горизонту, заливая пейзаж кроваво-оранжевым светом. Ехать дальше вглубь незнакомых холмов в темноте было откровенно опасно.

— Ничего страшного, — буркнул я. — Сейчас разберёмся.

Мы проехали ещё с полчаса, пока на обочине не показался одинокий знак — выцветшая табличка с изображением кровати и стрелкой. «Motel El Camino». Выглядело оно так, будто застряло здесь лет этак пятьдесят назад. Одноэтажное, выкрашенное в розовый цвет, который выгорел до бледно-телесного. Неоновая вывеска мигала неровно.

— О, боже, — прошептала Алисия. — Похоже на декорацию к фильму ужасов.

— Либо это, либо ночёвка в машине, — огрызнулся я, паркуясь на пустынной площадке.

Внутри пахло пылью и дешёвым освежителем. За стойкой сидела девушка лет двадцати пяти с густыми чёрными волосами до пояса и алыми губами. Она улыбнулась нам яркой, чисто испанской улыбкой.

Далее Алисия и девушка стали говорить по-испански.

— Добрый вечер!

— Добрый, — кивнула Алисия. — Скажите, есть у вас свободные номера? Нас двое.

Девушка, представившаяся Кармен, что-то проверила на компьютере.

— Ой... — она развела руками. — Остался всего один. К сожалению.

Я почувствовал, как Алисия застыла рядом. Кармен что-то быстро и оживлённо добавила. Я понимал лишь обрывки, но её многозначительный взгляд и лёгкий кивок в мою сторону говорили сами за себя.

Алисия слушала, её щёки постепенно заливались румянцем. Она что-то коротко ответила по-испански, и Кармен рассмеялась, бросив на меня ещё один оценивающий взгляд.

— Ну? — нетерпеливо спросил я, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с тревогой.

Алисия обернулась ко мне, поджав губы. В её глазах читалась паника, которую она отчаянно пыталась скрыть за маской безразличия.

— Она говорит... что есть только один номер. — Она сделала паузу, глотнув воздух. — С одной большой кроватью.

Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, нереальным грузом. Одна кровать. Это была худшая из возможных ситуаций. Хуже, чем ночь в машине.

— Мы возьмём, — резко сказал я, доставая кошелёк. Спорить было бесполезно.

Кармен, сияя, протянула мне огромный железный ключ с деревянной биркой.

— Номер семь. В конце коридора. Очень уютный!

Один номер. Одна кровать. И целая ночь впереди с той, от кого я пытался держаться подальше. Я не смотрел на Алисию, чувствуя её смущение как физическую волну жара.

«

Марк убьёт меня

, — промелькнула в голове мысль. —

Но если я трону её, я убью себя

».

Глава 5. Алисия

Мы шли по бесконечно длинному, слабо освещённому коридору. Под ногами скрипел потрёпанный ковёр цвета увядшей горчицы, а в воздухе витал запах пыли, отбеливателя и чего-то ещё — может, отчаяния. Даня шёл впереди, его широкая спина казалась каменной стеной. Он нёс наши единственные сумки, сжав их так, будто хотел раздавить.

Он вставил ключ в дверь с потускневшим номером семь, повернул с громким щелчком, и мы вошли.

Комната оказалась... не такой ужасной, как я ожидала. Небольшая, но чистая. На стенах — безвкусные обои с блеклыми цветами, на полу — тот же унылый ковёр. Справа — дверь, ведущая, судя по всему, в санузел. А слева... слева было то, из-за чего у меня перехватило дыхание.

Большая двуспальная кровать. Не просто большая, а огромная. Застеленная дешёвым розовым покрывалом, она доминировала в комнате, как главный герой плохого романа. И единственной альтернативой ей был крошечный, видавший виды диванчик у стены.

Я замерла на пороге, чувствуя, как кровь приливает к лицу и пульсирует в висках. Даня бросил сумки на пол и, тяжело вздохнув, провёл рукой по лицу.

— Ну что, — его голос прозвучал хрипло и устало. — Распределяемся.

Только я соглашаюсь с ним, как мой телефон ловит сигнал и раздаётся звонок от брата.

— Алло? — я постаралась, чтобы голос звучал спокойно. — Мы заблудились. Но ничего страшного. Нашли мотель, остановились на ночь…

Брат вздохнул так громко, что я представила его нахмуренные брови.

— Чёрт, Алисия… Вы в порядке?

— В порядке, — поспешно кивнула я, хотя он не мог меня видеть. — Не волнуйся.

— Передай трубку Дане, — сказал Марк тоном, который не терпел возражений.

Я замерла, сжимая телефон, потом медленно протянула его Демковскому.

— Тебе.

— Да, братец? — его голос стал ниже. — Всё под контролем, не переживай. Она в безопасности. Завтра утром выезжаем и встретимся у вас дома.

На том конце связи Марк хмыкнул:

— Знаю я твои «под контролем». Только смотри, Демковский… моя сестра рядом. Веди себя прилично.

Я услышала каждое слово и едва не поперхнулась воздухом.

Даня усмехнулся так, что уголок его губ дрогнул.

— Прилично? Ну, я всегда приличный. Даже когда не очень.

— Дань, я серьёзно, — в голосе Марка зазвенела сталь, но ирония всё равно проскальзывала.

— Да брось, — протянул Даня, глядя прямо на меня поверх телефона. — Я что, похож на монстра? Максимум — на симпатичного ангела-хранителя.

— Ангела? — Марк рассмеялся. — Ты-то? В общем, я предупредил, — сказал Марк, и голос его стал серьёзным.

— Спокойно, — ответил Даня, сбавив тон. — Я отвечаю за неё. Утром верну живой, целой и даже, возможно, в хорошем настроении.

Он отключил звонок и протянул мне телефон.

— Всё, миссия ясна. Я — твой ангел-хранитель на ночь.

Я только закатила глаза. Придурок. Но сердце билось так, будто я сама попала в ловушку.

— Ну что, малышка, решим главный вопрос вечера: кто где спит?

— Тут всё очевидно, — я скрестила руки на груди. — Кровать моя. Диван твой.

— Очевидно? — он приподнял бровь. — Ты хоть смотрела на этот диванчик? На нём и ребёнку тесно будет, не то что мне.

— Ничего, переживёшь, — я подняла подбородок. — Ты же «ангел-хранитель». Вот и хранись на диванчике.

Он усмехнулся и вытянулся на кровати во весь рост, положив руки за голову.

— Удобно, кстати. Я остаюсь здесь.

— Демковский! — я возмущённо уставилась на него. — Вставай!

— Алисия, — протянул он, не шевелясь, — расслабься. Кровать большая. Можем разделить территорию: моя половина — моя, твоя половина — твоя.

— Даже не думай, — отрезала я, хотя сердце бешено колотилось.

— Ну и кто из нас не ведёт себя прилично? — усмехнулся он.

Я сжала зубы, схватила подушку и кинула в него. Подушка мягко ударила в плечо, но он даже не шелохнулся. Только ухмылка стала шире.

— Отличный бросок. Может, всё-таки подумаешь? — он слегка повернул голову и добавил вполголоса: — Обещаю, я не кусаюсь… если меня об этом не просят.

Щёки вспыхнули, и я отвернулась, чтобы он не заметил.

Я захлопнула за собой дверь ванной, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Глупая, наивная перепалка из-за кровати только сильнее раскалила воздух. Мне нужно было остыть. В прямом смысле.

Включила воду, и прохладные струи обрушились на мою горячую кожу, смывая пот и пыль дороги. Но они не могли смыть его образ. Его ухмылку. Его слова: «...если меня об этом не просят». Чёрт возьми, он знал, что сводит меня с ума.

Я вытерлась, и недолго думая, обернула вокруг тела одно из грубых полотенец, предоставленных мотелем. Оно едва прикрывало меня от груди до бёдер. Накинуть что-то сверху? Но моя сумка была в основной комнате. Решив, что он, скорее всего, уже спит на том злополучном диване, я глубоко вдохнула и вышла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Комната была пуста. Тиха. Только гул кондиционера нарушал тишину. На диване не было ни его громоздкой фигуры, ни его вещей. Странное чувство разочарования кольнуло под рёбра. Неужели он и правда ушёл спать в машину?

Влажные волосы холодными прядями прилипли к моим плечам. Я стояла посреди комнаты, чувствуя себя нелепо и уязвимо, когда дверь в номер с лёгким щелчком открылась.

На пороге стоял Даня. В одной руке он держал бумажный пакет, от которого пахло чем-то жареным и аппетитным, в другой — бутылку воды. Он что-то говорил, вероятно, собираясь сообщить, что раздобыл ужин, но слова застряли у него в горле.

Его взгляд упал на меня, скользнул по моим влажным волосам, по каплям воды на ключицах, задержался на полотенце, которое внезапно показалось мне до неприличия коротким, и на моих босых ногах. Я видела, как напряглась его челюсть, как резко дёрнулся кадык, когда он сглотнул. Его глаза, обычно насмешливые и закрытые, потемнели, стали глубокими, как ночное небо над испанскими холмами. В них не было ни намёка на шутку.

— Я... — он начал и резко оборвал, сжав пакет так, что он затрещал. — Я принёс еды.

Его голос был низким, хриплым, почти чужим. Вся бравада, всё желание дразнить его мгновенно испарились, оставив лишь лёгкую дрожь в коленях и огонь под кожей.

Он прошёл мимо меня, как призрак, не глядя, не дыша. Положил пакет на стол с таким видом, будто клал динамит.

— Пойду пройдусь, — бросил он глухо, в упор глядя в стену, и вышел, захлопнув дверь.

Тишина, которую он оставил после себя, была оглушительной. Я стояла, всё ещё в одном полотенце, чувствуя, как жар от его взгляда медленно остывает на моей коже, сменяясь ледяным недоумением. Что это было? Почему он сбежал?

Прошёл час. Два. На часах уже было около часа ночи. Я лежала на кровати, укутавшись в предоставленный мотелем тонкий хлопковый халат поверх пижамы, и прислушивалась к каждому шороху за дверью. Ничего. Только скрип старых половиц и гул кондиционера.

Тревога за него — глупая, иррациональная — начала пересиливать обиду. А вдруг с ним что-то случилось? Может, он потерялся в этом месте? Или ему стало плохо?

Я натянула тапочки и выскользнула из номера. Коридор был пуст и плохо освещён. Я подошла к ресепшену — стойка была безжизненна. Никого. Возможно, та девушка, Кармен, где-то здесь, в подсобке? Может, она видела его?

Я прислушалась. Из-за двери с табличкой «Персонал» доносились звуки. Не речь. Нечто иное… Ритмичное, глухое похлопывание, прерывистое, сдавленное сопение. Что-то сжалось у меня внутри, предупреждая, шепча «уйди». Но какая-то темная, мазохистская часть моей души заставила руку толкнуть тяжелую дверь, приоткрыв узкую щель.

В мутном свете одинокой лампы, бросившей желтоватый круг на стол, заваленный бумагами, была она. Кармен. Ее форменная блузка распахнута, обнажая пышную грудь, юбка вздернута до бедер. А ее ноги, смуглые и сильные, были обвиты вокруг торса мужчины, стоявшего к ней спиной.

Спина. Широкая, рельефная, до боли знакомая. Каждая мышца была напряжена, кожа лоснилась от пота в такт его яростным, властным толчкам. Его руки впивались в ее плоть, а ее голова была запрокинута, из полуоткрытых губ вырывались те самые хриплые, животные стоны, что долетали до меня сквозь щель.

В ушах зазвенела абсолютная тишина, вытеснив все звуки. Я отпрянула, воздух вырвался из легких коротким, болезненным выдохом. Картина врезалась в сознание, выжигая изнутри: его мощная спина, ее экстатические гримасы, влажный звук соединения их тел.

Даня. Был. С ней. Пока я, наивная дура, тряслась здесь от беспокойства за него.

Я бросилась бежать по коридору, спотыкаясь о собственные ноги, ворвалась в номер и, прислонившись спиной к двери, попыталась отдышаться.

Ровно полчаса я лежала на кровати в темноте, уставившись в потолок, и внутри меня бушевал ураган. Унижение, злость, обида — всё это клокотало, оставляя во рту горький привкус. Кабель. Самовлюблённый, похотливый кабель, который не может провести и нескольких часов без того, чтобы не найти себе самку.

Тихий щелчок открывающейся двери заставил меня замереть. Я зажмурилась, притворяясь спящей, но сквозь ресницы видела его силуэт. Он вошел, принесший с собой запах ночи и... виски. В его руке бутылка блеснула в слабом свете, пробивающемся из-за шторы.

Даня тяжело опустился на тот самый диван, что был ему мал, и откупорил бутылку. Звук хлюпающей жидкости в тишине прозвучал оглушительно громко.

Я лежала неподвижно, но всё моё существо было напряжено до предела. В кромешной тьме я не видела его лица, но чувствовала его взгляд. Он был тяжёлым, физически ощутимым, будто тёплые ладони скользили по моему телу, укрытому тонким халатом. Он медлил на изгибе бедра, на округлости плеча, на губах... Моя кожа под этим невидимым прикосновением начинала гореть. Это было невыносимо. И самое ужасное было в том, что даже сейчас, зная, какой он, чувствуя на себе жар его похотливого взгляда, я всё ещё хотела оказаться на месте той девушки. Чтобы его руки сжимали мои бёдра. Чтобы его губы были прижаты к моей шее. Чтобы это я заставляла его терять контроль.

Эта мысль была отвратительна и пьяняща одновременно.

Глава 6. Алисия

Месяц спустя. Сентябрь.

Меня разбудил не звонок будильника и не солнечный свет, а резкий, пронзительный скрежет — Зоя двигала железную ножку своей кровати, чтобы подобрать закатившийся карандаш. Я вскочила, сердце колотилось где-то в горле, на мгновение совершенно не понимая, где нахожусь. Не пахло жасмином и морем. Пахло пылью, старым деревом и вареной гречкой из коридора.

— Прости, разбудила, — без особых сожалений бросила Зоя Давыдова, водружая на плечи свой неизменный, слегка потрёпанный рюкзак. — Первая пара через сорок минут.

Я кивнула, с трудом разлепляя веки. Комната была ледяной. Дыхание вырывалось лёгким парком. Вместо пижамы натянула тёплый, слишком закрытый, но невероятно мягкий кашемировый свитер — подарок мамы, которая панически боялась, что я замерзну. Потом теплые носки. Джинсы. Ещё один свитер, полегче. Я чувствовала себя капустой, но дрожь понемногу отступала, уступая место странному чувству уюта в этом коконе из одежды.

Зоя, тем временем, стояла у зеркала, размеренными движениями заплетала свою густую косу. Никакой косметики, никаких укладок. Простота и функциональность.

— Ты на «Введение в теорию перевода» к Петровой? — спросила она, натягивая пуховик, который делал её похожей на добродушного медвежонка.

— Да, — я проверила расписание на телефоне. — А ты?

— Туда же. Пойдём вместе, а то в другом корпусе, заплутаешь.

Это было не предложение, а констатация факта. В её мире не было места сомнениям — новая испанская соседка, конечно же, заплутает. И, честно говоря, она была права.

Мы вышли в коридор. Он оглушил меня гомоном голосов, хлопаньем дверей, запахом дешёвой туалетной воды и жареных сосисок. Девушки в халатах и бигуди неслись в душ, кто-то кричал через три комнаты о забытой зачётке. Это был муравейник, кипящий жизнью, абсолютно непохожей на ту, что я знала.

Мы вышли на улицу. Осенний московский ветер обжёг щёки, но мой многослойный наряд выдержал удар. Зоя шла быстрым, уверенным шагом, её коса ритмично покачивалась на спине. Я, как утёнок, ковыляла за ней, проваливаясь в незнакомые дворы-лабиринты.

Аудитория оказалась просторной, пропахшей мелом и старыми книгами. Мы сели рядом. Зоя сразу же достала тетрадь с твёрдой обложкой и аккуратно подписала число. Я же достала свой стильный блокнот и дорогую ручку, чувствуя себя немного нелепо.

Преподавательница, суровая женщина с седыми волосами, уложенными в тугой узел, начала лекцию. Голос у неё был ровным, как струна, а слова — точными и выверенными. И по мере того как она говорила о структуре языка, о безднах смысла, скрытых между строк, о магии превращения одной мысли в другую, но на другом языке… моё смятение стало отступать.

Звонок отца раздался на третий день моего заселения в общежитие. Я сидела на своей железной кровати, пытаясь понять, как разобрать эту многослойную конструкцию из одеял, пододеяльников и простыней, и с тоской вспоминала уютную испанскую спальню.

— Алисия, — его голос, тёплый и бархатный, прозвучал как луч солнца в этом сером помещении. — Как ты? Дошли ли твои вещи? Я договорился с агентом, он покажет тебе три хороших варианта в пределах Садового кольца. Всё уладим за пару дней.

Я замерла, сжимая в руке уголок колючего одеяла. Варианты. Квартиры. С видом на Москву-реку, с дизайнерским ремонтом, с консьержем. Та самая жизнь, к которой я привыкла. Без скрипа соседской кровати по ночам, без запаха общественной столовой, без необходимости записываться в душ.

И в тот самый момент мой взгляд упал на Зою. Она, сидя за своим столом, аккуратно заклеивала скотчем потрёпанный корешок библиотечной книги. Её движения были спокойными и привычными. Она была здесь, чтобы выжить, пробиться и получить образование, которое было для неё единственным шансом.

И я вспомнила рассказы Марка. Как он, двадцатилетний пацан, приехал в Москву с одним чемоданом и дикой жаждой доказать всем, что он может всё сам. Как он жил в общаге с такими же, как он, голодными до успеха ребятами, как они ночами спорили о бизнесе, делились последней пачкой лапши и мечтали. Именно здесь, в этих стенах, и родилась та самая компания, что сейчас гремит на весь мир.

— Папа, — сказала я твёрдо, глядя в стену, испещрённую надписями предыдущих поколений студентов. — Спасибо. Но я остаюсь в общежитии.

В трубке повисло удивлённое молчание.

— Дочка, ты не понимаешь. Там же… — он замялся, подбирая слова. — Там неудобно. Шумно. Холодно.

— Я знаю, — я улыбнулась, и это была первая по-настоящему лёгкая улыбка за последние недели. — Но это — часть моего выбора. Марк когда-то прошёл через это. И он стал тем, кем стал. И к тому же, я поступила в один из лучших вузов России, папа, — добавила я мягче.

Отец вздохнул. Я представила, как он качает головой, но в его голосе послышалась уступка и даже… гордость.

— Как скажешь, дочь. Но если что — один звонок. Мне или брату. Всё мигом уладим.

— Я знаю, папочка. Люблю.

В этой странной, шумной, пахнущей жизнью коробке общежития была своя, особая магия. Она заключалась не в удобствах, а в этом гуле голосов за тонкой стеной, в смехе из соседней комнаты, в возможности просто выйти в коридор и оказаться в эпицентре молодости, амбиций и самых разных судеб. Мне дико хотелось окунуться в это с головой — завести новые знакомства, найти друзей, среди этих самых русских ребят, о которых я столько слышала. Практиковать языки не в стерильной обстановке, а в живых, неидеальных диалогах. Ведь мне предстояло стать переводчиком, а язык, как мне казалось, живёт именно тут — в этих спорах на кухне, в шутках в очереди в душ, в признаниях в любви под окнами общежития.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я как раз составляла в уме план «завоевания» местной кухни — принести паэлью, удивить всех, — как телефон на столе тихо вибрировал. Одиночное смс.

Брат Марк:

Привет, студент! Как жизнь? Есть дело ????

Я быстро ответила, радуясь возможности переключиться на что-то светлое.

Я:

Жизнь? Страдаю на паре. Кажется, я только что видела, как моя мотивация учить языки благополучно скончалась в углу аудитории. Спасаюсь кофе. Как ты?

Брат Марк:

Держись там ???? А у меня всё веселее. Слушай, насчёт дела... Тут такое дело. Марину положили на сохранение. Врачи говорят, что совсем скоро она родит.

Моё сердце ёкнуло от смеси волнения, радости и тревоги.

Я:

Марк! С Мариной всё хорошо?

Брат Марк:

Всё отлично, врачи просто перестраховываются. Но я вот о чём. Хочу устроить ей такую выписку из роддома, чтобы запомнилось на всю жизнь. Что-то... грандиозное. И мне нужен мой личный креативный директор.

Я почувствовала, как внутри всё загорается. Грандиозное? Креативный директор? Это было именно то, что мне было нужно — отвлечься, погрузиться во что-то радостное и важное.

Я:

Ты попал по адресу! Я уже вижу это: воздушные шары, которые закроют полнеба! Живая музыка! Фонтаны из шампанского! Мы можем нарядить всех друзей в костюмы аистов!

Брат Марк:

Ха-ха, полегче, мексиканская ракета ???? А то так и до салюта из памперсов недалеко. Давай без фонтанов. Но что-то душевное, красивое и... элегантное. Ты ведь теперь у нас специалист по прекрасному.

Лесть сработала мгновенно. Я вся расправила перья.

Я:

Конечно, я! У меня миллион идей! Когда и где обсуждаем?

Брат Марк:

Завтра после твоих пар? Заскачивай ко мне в офис.

Я:

Договорились! Буду с идеями и без аистов. Передай Марине, что я её обнимаю и мы всё устроим!

Брат Марк:

Знаю, что устроишь. До завтра, сестрёнка.

После четырёх пар, от которых мозг гудел, как трансформаторная будка, я вынырнула из метро в другом мире. Высокий небоскрёб из синего стекла подпирал низкое московское небо, и на его фасаде строгими буквами сияло название: Moreno Industry.

Это было их детище. Империя, которую Марк, Роман и Даня построили практически с нуля. Я знала это название наизусть, но видела его офис впервые.

Войдя внутрь, я на мгновение застыла. Пространство больше напоминало галерею современного искусства, чем лобби компании. Под яркими софитами на низких подиумах замерли несколько автомобилей. Но это были не просто машины. Это были произведения искусства. Один — матово-чёрный, словно выточенный из единого куска ночи, с кроваво-алыми вставками кожи в салоне. Другой — переливающийся, как перламутр, с дверями, открывающимися вверх, как крылья бабочки. Воздух был напоён едва уловимыми ароматами дорогой кожи, полировки и кофе.

К стойке ресепшена, выполненной в виде гигантского шлифованного алюминиевого бруса, подошла девушка с безупречной улыбкой.

— Алисия Морено? — угадала она. — Марк вас ждёт. Пожалуйста, следуйте за мной.

Мы прошли по бесшумному коридору, стены которого украшали не картины, а крупноформатные фотографии их творений — машины в пустыне, на фоне небоскрёбов Дубая, на заснеженных альпийских серпантинах. Всё дышало мощью, деньгами и безупречным вкусом.

Огромный кабинет с панорамным остеклением был залит вечерним солнцем. За массивным столом из тёмного дерева сидели они все трое. Святая троица Moreno Industry.

Марк, мой брат, в своём безупречном тёмно-синем костюме, уже поворачивался ко мне с улыбкой. Рядом с ним — Роман Вершинин, в своём фирменном строгом костюме-тройке, его взгляд за очками был как всегда, аналитическим и невозмутимым.

И... он. Даня сидел, откинувшись на спинку кресла, закинув ногу на колено, и его поза была воплощением небрежной расслабленности, которая так контрастировала с деловой атмосферой. В отличие от костюмов Марка и Романа, на нём были чёрные джинсы, простая чёрная футболка, обрисовывающая торс, и накинутая на спинку стула чёрная кожаная куртка. Он смотрел в свой планшет, и его профиль с сосредоточенно сжатыми губами заставил моё сердце сделать резкий, болезненный толчок. Дыхание перехватило.

Месяц. Прошёл целый месяц с той ночи в мотеле, с того унизительного зрелища в подсобке. А ярость и обида всё ещё сидели во мне, как заноза. И в то же время... чёрт возьми, он выглядел отвратительно привлекательно. Я мысленно поблагодарила себя за то, что сегодня надела своё лучшее облегающее платье цвета бордо и туфли на каблуках, которые заставляли меня чувствовать себя увереннее.

— Алисия! — Марк поднялся и широко улыбнулся, обняв меня. — Наконец-то! Как учёба? Не передумала съехать с общаги?

— Всё отлично, — улыбнулась я в ответ, стараясь не смотреть в сторону Дани, но чувствуя его взгляд на себе, будто физическое прикосновение. — Мне прекрасно живется в общежитии.

Роман вежливо кивнул из-за стола.

— Алисия. Рады тебя видеть.

И тогда Даня медленно поднял на меня глаза.

Его взгляд, медово-золотистый и тяжёлый, скользнул по мне с ног до головы. Нет, не скользнул. Провёл. Медленно, оценивающе, задерживаясь на изгибах платья, на каблуках, на моих губах.

— Привет, — бросил он коротко, и его низкий голос прокатился по моей коже, вызывая мурашки.

— Привет, — выдавила я, надеясь, что мой голос не выдаёт внутренней дрожи.

Я села в кресло, которое показал мне Марк, стараясь сохранять вид непринуждённости. Но всё моё существо было напряжено. Каждым нервом я чувствовала присутствие Дани через весь стол. Этот чёрный цвет на нём, его расслабленная, но мощная поза, его молчание — всё это было громче любых слов. И я понимала, что несмотря на всю свою злость, я снова попала в его силовое поле. И вырваться из него, похоже, было выше моих сил.

Глава 7. Даня

Только Роман начал заливать про свои японские карбоны и их нихуевую прочность, как дверь открылась. Я поднял взгляд и... блять.

Вошла она. Алисия. Миниатюрная фея, чтоб её. Именно такие меня и добивают. Вся такая... изящная, а в глазах — адское пламя. Упругая попка, тонкая талия, за которую так и хочется ухватиться, эти длинные чёрные волосы, что рассыпаются по плечам... Ну просто мисс мира, блять. Таких, как она, я на завтрак скушал и не поперхнулся.

И снова этот знакомый удар под дых. Желание. Острое, животное. Просто взять и прижать её к этому столу, заваленному чертежами, раздвинуть эти длинные ноги и как следует оттрахать.

Стоп, блять. Остановись.

Я перевёл взгляд на Марка. На своего братана. На человека, который мне как брат. Который доверяет мне. Который только что шутил про своего будущего ребёнка.

И всё. Пиздец. Всё, поезд ушёл.

Я засунул эту хуйню поглубже, за каменную стену. Надел свою привычную маску похуиста и начал потрошить Марка про его папочкины будни. Делал всё, чтобы отвлечь себя, и не смотреть на Алисию слишком долго.

Когда мы с Романом вышли из кабинет, я почувствовал, как адреналин понемногу отступает, оставляя после себя знакомую, ёбнутую пустоту.

Как вдруг сзади послышались быстрые шаги на каблуках.

— Дядь Даня!

Я замер, стиснув зубы. Блядь, это прозвище выбешивало меня до белого каления. Дядя. Как будто мне ебаных пятьдесят, а не тридцать три.

Медленно оборачиваюсь. Она стоит, слегка запыхавшись, с вызовом в глазах.

— Дядь Даня, — повторила она, и я услышал насмешку в её голосе. — Не хочешь провести мне экскурсию? Показать, где творится вся эта... автомобильная магия?

Она обвела рукой пространство офиса, и её взгляд скользнул по мне с ног до головы, оценивающе, почти... дразня меня. Внутри всё сжалось в тугой, горячий комок. Она знала, что дразнит. Знала, что это меня бесит. И, чёрт возьми, знала, что это на меня действует.

Я шагнул к ней, сократив расстояние до опасного минимума. Она не отступила, лишь подняла подбородок, принимая вызов.

— Во-первых, — я сказал тихо, хрипло, чтобы слышала только она. — Хватит называть меня дядей. Я не настолько стар, чтобы быть твоим родственником.

Она приподняла бровь.

— А как же? Ты друг моего брата. По-моему, очень даже подходит.

— Подходит? — я фыркнул, скрестив руки на груди. Мои глаза сами собой опустились до уровня её губ. Они были подкрашены той же помадой, что и платье. — Я тебе не дядя, малышка. И никогда им не был.

Она выдержала паузу, играя с кончиком своих длинных волос.

— Ну ладно... Даня. Так проведёшь экскурсию? Или боишься, что я что-нибудь сломаю в твоём идеальном мире?

В её глазах плясали чёртики. Она наслаждалась этим.

— Боюсь, — огрызнулся я, поворачиваясь к выходу. — Как раз собирался на тест-драйв. Не думаю, что твои каблуки для этого подходят.

Иду к лифту, слышу её шаги сзади. Чёрт. Она не отстаёт. Упрямая.

— Ещё как пригодятся, — её голос звучит прямо у меня за спиной, нагло и уверенно. — Я ведь не просто так в них щеголяю.

Лифт открывается. Мы заходим. Воздух между нами наэлектризован. Она стоит вплотную, её плечо почти касается моего. Чувствую её запах — не парфюм, что-то другое, сладкое и дерзкое, как она сама.

Лифт едет вниз, в гараж.

— И куда мы направляемся, экскурсовод? — спрашивает она, и её губы растягиваются в лёгкой улыбке.

— Покажешь, на что способны эти каблуки, — бросаю я, выходя из лифта.

Гараж открывается перед нами — царство мощи, бензина и полированного металла. Под ярким светом софитов стоят наши детища. Матово-чёрный гиперкар, низкий и злой, как хищник. Рядом — кабриолет цвета слоновой кости с салоном из бордовой кожи.

Но я почти не вижу машин. Я вижу её, как её бёдра покачиваются в такт шагу в этом чёртовом облегающем платье. Каждый её шаг — это пытка.

— Ну? — она останавливается перед гиперкаром, проводя пальцами по матовому капоту. Её пальцы длинные, ухоженные. Я представляю, как эти пальцы скользят не по металлу, а по моей коже. — Это один из твоих?

— Мой, — коротко говорю я, подходя ближе. Стою сзади, почти вплотную. Чувствую тепло её тела. — Дизайн и весь проект этой тачки - мой.

Она оборачивается, её лицо в сантиметрах от моего. Дыхание перехватывает.

— Всё? — переспрашивает она. Её взгляд скользит по моему лицу, останавливается на губах.

Наклоняюсь ближе, мои губы почти касаются её уха.

— Всё, что имеет значение, — говорю я тихо, хрипло. Мой взгляд падает на её шею, на ключицу, на линию декольте. — Эта машина разгоняется до сотни за две секунды. Но даже она не заводит меня так, как ты. Сейчас.

Алисия замирает. Но не отступает. Я и сам удивлен, что говорю это вслух.

— Покажешь? — шепчет она в ответ, и её рука поднимается, касается моего плеча. Лёгкое, едва заметное прикосновение, от которого по мне пробегает ток. — Дядя Даня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это прозвище снова обжигает. Но сейчас оно звучит не как оскорбление, а как часть игры. Её опасной, дурацкой игры.

Моя рука сама собой находит её талию. Прижимаю её к машине. Холодный металл под её спиной, моё горячее тело спереди.

— Перестань называть меня дядей, — рычу я, глядя в её глаза. Они тёмные, полные победы и чего-то ещё...азарта, — Или ты хочешь посмотреть, на что способен этот «старик»?

Она не отвечает. Только смотрит. Её грудь быстро вздымается. Я чувствую каждый её вдох.

И я знаю, что ещё секунда — и я сорвусь. Прямо здесь, в гараже, прижав её к этой чёртовой машине. И чёрт с ним, с Марком, с дружбой, со всем.

Мои пальцы впиваются в её талию, и я чувствую, как под тонкой тканью платья горит кожа. Её дыхание сбилось, губы приоткрыты. Чёрт, я хочу их прикусить. Зажать её меж собой и холодным капотом, поднять это чёртово платье и...

Член в штанах пульсирует, наливаясь кровью, требуя действий.

Но я отрываюсь от неё. Резко. Будто обжёгшись. Отступаю на шаг, оставляя между нами пространство, наполненное недосказанностью и гулом в ушах.

— Блять, — вырывается у меня хрипло. Я поворачиваюсь к машине, к этому матово-чёрному зверю, и рывком открываю дверь. Падаю на водительское кресло, кожанка скрипит. Кладу руки на руль, чтобы они не дрожали.

— Садишься, нет? — бросаю через плечо, не глядя на неё.

Слышу, как хлопает другая дверь. Она опускается на пассажирское кресло. Платье задирается, обнажая тонкие бёдра. Весь её запах теперь здесь, в салоне, смешиваясь с ароматом кожи.

— Куда едем? — её голос звучит немного глуше, но всё так же дерзко.

Я завожу мотор. Он ревёт, заглушая стук моего сердца.

— До общаги тебя подвезу.

— Ты занят? — не унимается она.

— Ага.

— Чем же?

Я резко поворачиваю голову к ней. В полумраке салона её глаза горят, как у кошки.

— Что это за допрос? Я не твой парень, чтобы отчитываться.

Она пожимает плечами, делая вид, что это её не задевает, но я вижу, как сжались её пальцы на коленях.

— Мне просто любопытно. Дядя Даня, который вечно занят... чем? Новой пассией?

Я с силой выжимаю сцепление и включаю передачу. Машина срывается с места.

— Занят тем, чтобы не выебать тебя прямо сейчас в этом гараже. Довольна ответом?

Она замолкает. На секунду. Потом поворачивается к окну, но я вижу её отражение в стекле. И её губы растягиваются в едва заметную, торжествующую улыбку.

Чёртова сучка. Она добилась своего. Теперь она знает, что сводит меня с ума. И ей это нравится.

Я вжимаю педаль в пол, и матовый зверь под капотом отвечает рёвом, с силой прижимая нас к креслам. Скорость зашкаливает, но даже она не может заглушить этот вопрос, повисший в салоне.

— И давно ты хочешь меня?

Я резко усмехаюсь, прикуривая сигарету. Окно приоткрыто, ветер рвёт дым клочьями.

— Какая ты прямолинейная. Нагловатая.

Делаю затяжку, смотрю на дорогу. А что ей врать? Она и так всё видит.

— Давненько, — выдыхаю я вместе с дымом. — Но брату знать не обязательно. И вообще, забудь этот разговор. Ты — под запретом. Я не трахаю сестрёнок своих друзей.

Она затихает. Я чувствую её взгляд на себе, но не поворачиваюсь. Потом она отворачивается к своему окну.

Вскоре мы у её общаги. Уродливая серая коробка, она выходит из машины, будто сошла с обложки. Я докуриваю, давлю окурок в пепельнице, жую жвачку, чтобы не пахло табаком. Старая привычка.

И тут Алисия поворачивается ко мне всем корпусом, опираясь на дверь. Её платье смещается, и мой взгляд сам падает туда — на упругую округлость груди, на тень между ними. Чёрт.

— Спасибо, что отвез, — говорит она, и в её глазах снова появляется этот опасный, игривый блеск. — Но с тебя всё же экскурсия.

— В другой раз, — хрипло бросаю я, отводя взгляд от её красивых глаз.

Я смотрю, как она уходит, эти чёртовы каблуки отбивают чёткий ритм по асфальту.

Я давлю на газ, машинка срывается с места с таким рыком, будто делит со мной всю мою злость и фрустрацию. В голове — адский замес. Запах её духов в салоне.

Член по-прежнему каменный, напоминая о том, насколько хрупок мой самоконтроль.

Так, всё. С этого момента — чёткий и жёсткий план.

Избегать эту дразнилку.

Не оставаться с ней наедине. Не поддаваться на провокации. Не смотреть на неё дольше трёх секунд.

Я включаю тяжёлый металл на полную громкость, пытаясь заглушить собственные мысли. Музыка бьёт по барабанным перепонкам, но её образ всё равно проскальзывает.

Чёрт. Это будет сложнее, чем выиграть гоночный контракт у Porsche. Но другого выхода нет.

Она — под запретом. Точка.

Глава 8. Алисия

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Я прислонилась спиной к прохладному дереву, позволяя ногам наконец подкоситься. В ушах всё ещё стоял низкий рёв его мотора, а в лёгких — запах кожи, бензина и его одеколона, смешавшийся с моим собственным возбуждением.

Он хочет меня.

Я видела это в его глазах — тот самый тёмный, дикий огонь, который он так яростно пытался потушить. Я чувствовала, как напряглось его тело, когда он прижал меня к капоту, слышала, как голос сорвался на хрип.

Но для него я - запретная дразнилка. Соблазнительный грех, которого стоит избегать. Если бы не брат… я была бы для него просто ещё одним именем в длинном списке. Ещё одной ночью, которую он с лёгкостью забывает наутро.

Стать для него очередным развлечением? Мимолётным увлечением? Нет. Ни за что.

Я подошла к окну, глядя на тёмные силуэты общежитий. Внутри всё закипало — уже не от обиды, а от нового, чёткого понимания. Да, он хочет меня. Но теперь я знаю, чего хочу я. И мое желание куда грандиознее.

Я не хочу быть для него просто плотью. Я хочу, чтобы этот самоуверенный, циничный мужчина смотрел на меня и видел не девчонку, а женщину. Единственную. Ту, которую он не сможет забыть. Ту, которую захочет оставить рядом не на одну ночь.

Я хочу влюбить его в себя.

Задача кажется невыполнимой. Он — Даниил Демковский. Он не верит в любовь, но верит во взаимовыгодное удовольствие. Его сердце защищено лучше, чем любой из его суперкаров. А я… я всё ещё та самая Алисия, которую он знал с бантами.

Но я видела трещины в его броне. Видела, как он теряет контроль. Видела не только желание, но и страх в его глазах — страх перед тем, что он чувствует.

Тишину в комнате нарушил скрип пружин кровати. Зоя отложила свой потрёпанный учебник и потянулась.

— Ох, голова моя, словно после молотьбы, — простонала она, по-деревенски выразительно.

Речь Зои, простая и такая искренняя, была для меня не просто общением, а настоящей практикой живого, не книжного русского языка.

— Согласна, как будто целый день таскала мешки с мукой, — поддержала я её, радуясь, что запомнила это выражение. — Но ты же у нас самая упрямая. Не сдашься.

— Куда денусь, — Зоя фыркнула, но глаза её блестели от азарта.

— А почему именно языки?

Её доброе, круглое лицо приняло задумчивое выражение.

— А знаешь, у нас за околицей река была. Я маленькой была, сижу на пригорке, а мимо туристы на байдарках сплавляются. И языки у них разные... Немецкий, английский и ещё какой-то. И песни они пели. А я сижу, как неразумная, и ничего понять не могу. Словно глухая. Мне аж обидно стало. Вот с тех пор, видно, и вцепилась. Хотелось понять, о чём они поют, о чём говорят. Мир-то он большой, а у меня, как у лягушки в колодце, только своё болотце виднее было.

— Это же прекрасно, — прошептала я, поражённая такой простой и сильной метафорой.

— Ага, — она усмехнулась. — Только дома не очень-то понимали. Батя говаривал: «Вышла бы замуж за местного, хозяйство бы вела, детей рожала. Зачем тебе эти заморские штучки?» А мамка... мамка тайком мне денег на словарь скопила, старый, ещё советский. Сказала: «Учись, дочка, коли тянет. Авось, и впрямь не лягушкой будешь».

В её голосе слышалась и грусть, и огромная сила воли. Я представила эту сцену: юная Зоя, зарывшись в старый словарь при свете керосиновой лампы, слыша за стеной непонимающие голоса родных.

— А ты не скучаешь? По дому, по полям? — спросила я.

— Скучаю, как же не скучать, — она вздохнула, глядя в окно на московские огни. — Особенно по запахам. По тому, как после дождя пахнет мокрая земля да полынь. По бабушкиным пирогам с картошкой... Тут, в столовой, готовят вроде ничего, а души-то в еде нету, понимаешь? Всё казённое. А у бабушки — с любовью.

Она помолчала, а потом повернулась ко мне, и в её глазах зажглись знакомые огоньки.

— А ты, Алиска, про свою Испанию расскажи. Там, поди, и земля по-другому пахнет?

Я улыбнулась, подбирая слова.

— Да. Там пахнет морем, жареным миндалём и апельсиновыми садами. И солнце... оно не такое, как здесь. Оно жаркое, почти белое, и его так много.

— Здорово, — прошептала Зоя, закрыв глаза, словно пытаясь это представить. — Вот выучу я языки, поеду к тебе в гости.

— Как только закончим сессию, мы с тобой поедем, — твёрдо пообещала я. —Я тебе покажу всё. И море, и сады, и научу тебя танцевать фламенко.

Зоя рассмеялась своим звонким, чистым смехом.

— Ну уж, фламенко... Я, может, и языки учу, а вот с координацией у меня, как у гуся на льду. Но попробовать можно!

Мы разговорились. Она рассказывала про свою большую семью, про бескрайние поля, пахнущие дождём и полынью, а я — про шумное валенсийское побережье. Мы были такими разными, но нас объединяло что-то важное — жажда чего-то большего. Эта дружба, простая и бесхитростная, стала для меня якорем в новой, порой пугающей, московской жизни.

Неделя пролетела в вихре пар, библиотек и чаепитий с Зоей на кухне общежития. А в середине этой учебной круговерти случилось чудо. Позвонил сияющий Марк: «У меня дочка!»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Марина родила. Девочку. Всё прошло хорошо.

И вот настали выходные. Благодаря нашим с Марком приготовлениям, выписка из роддома превратилась в настоящую сказку. Не в грандиозное шоу с фонтанами, а в нежное, элегантное событие. Воздушные белые и персиковые шары, живая скрипка, профессиональный видеограф, ловящий каждую эмоцию. Когда Марк, сияя как тысяча солнц, вынес на руках завёрнутую в кружевное одеяло крошку, а следом, уставшая, но бесконечно счастливая, вышла Марина, у меня навернулись слёзы. Я сжимала в руках букет нежных пионов и чувствовала, как переполняет гордость за брата и такая щемящая нежность к этому новому, хрупкому чуду.

Малышку назвали Софией. В честь бабушки.

Потом все переместились в просторный загородный дом Марка. Царила уютная, семейная суматоха. Марина с маленькой Соней отдыхали в своей комнате, а гости негромко общались в гостиной. Из Испании прилетела наша мама — она не могла пропустить такое событие, папа же не смог оторваться от дел, но прислал целый вагон подарков.

Атмосфера была тёплой и радостной. И среди всех гостей я невольно отмечала про себя присутствие Романа Вершинина. Он приехал не один, а со своей помощницей — Олей. Стройной, миловидной блондинкой, которая смотрела на него с таким обожанием и робостью, что это было заметно невооружённым глазом.

Марк, Роман и Даня стояли у массивного камина, и было видно, что они празднуют «по-мужски» — с размахом, с подкатами, с громким, грудным смехом, который время от времени потрясал тело Дани. И я… я позволяла себе просто смотреть на него.

Это было моей маленькой, тайной радостью. Украдкой, будто бы случайно, я ловила его профиль в свете мягких гостиных светильников. Он был расслаблен, его поза, как всегда, излучала ту самую небрежную уверенность, что сводила меня с ума. Он что-то говорил Марку, и уголок его губ взметнулся вверх в той самой ухмылке, от которой у меня по коже бежали мурашки. Он закинул голову, смеясь, обнажив сильную линию горла, и мне вдруг до боли захотелось прикоснуться к ней губами, почувствовать под ними биение его пульса.

Просто смотреть на него — уже было счастьем. Каждый его жест, каждый поворот головы, каждая тень, ложившаяся на его скулу, — всё это я впитывала, как путник в пустыне впитывает воду.

Мгновение и Даня поймал мой взгляд через комнату. Всего на секунду. Золотистые глаза, обычно насмешливые, сейчас были просто… внимательными. В них не было привычной стены, лишь тихое, безмолвное любопытство. Он не отвел взгляда сразу, позволив этой невидимой нити между нами натянуться, став почти осязаемой в гуле голосов.

Потом Роман что-то сказал ему, и он обернулся, разорвав этот мимолётный контакт. Но тепло от его взгляда осталось со мной, согревая изнутри.

Гул праздника окончательно стих, погрузив дом в глубокую, бархатную тишину. Гости разъехались, мама устроилась в гостевой комнате, Марк и Марина с маленькой Соней заснули наверху. Я осталась — слишком поздно было возвращаться в общагу, да и все, кто мог бы меня подвезти, отметили рождение племянницы слишком усердно, включая Данилу.

Его, слегка поддавшего, с расслабленной улыбкой и невероятно томным взглядом, дружно отстранили от руля и уложили на широкий диван в гостиной. Я прошла мимо, делая вид, что иду на кухню за водой, но на самом деле мной двигало нечто большее, чем жажда.

Сердце колотилось где-то в горле, когда я кралась по тёмному залу. Лунный свет серебрил его волосы, его могучее тело, безмятежно раскинувшееся на подушках. Он спал. И в этом сне он был беззащитен, лишён своих привычных стен и колючек.

Я не смогла устоять. Остановившись рядом, я замерла, затаив дыхание, и просто смотрела. На его губы, смягчённые сном, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. Потом, повинуясь импульсу, который был сильнее разума, я медленно, бесшумно наклонилась к нему. Мне просто хотелось быть ближе. Вдохнуть его запах, смешанный с ароматом виски и чего-то неуловимого, что было сугубо его.

Мои волосы мягко скользнули по плечу, почти касаясь его щеки. Я была так близко, что чувствовала исходящее от него тепло. И в этот миг…

…его глаза открылись.

Не сразу, не испуганно. Они просто приоткрылись, и в их золотистой, затуманенной сном и алкоголем глубине не было ни удивления, ни вопроса. Было лишь медленное, тяжёлое осознание. Осознание того, что я здесь. Что я наклонилась над ним в ночной тишине.

— Ты что тут делаешь? — его голос был хриплым от сна, но в нём не было злости, лишь ленивое любопытство.

Я отпрянула, как ошпаренная, стараясь придать лицу максимально невинное выражение.

— Да так. Мимо проходила. Воды захотелось.

Он медленно приподнялся на локтях, и одеяло сползло с его торса, обнажив знакомый рельеф мышц. В лунном свете его кожа казалась матовой и гладкой, и мне с трудом удалось отвести взгляд.

— Во, — хрипло произнёс он. — Мне бы тоже воды. Горло пересохло.

С этими словами он сбросил одеяло и встал. Я замерла, наблюдая, как он проходит мимо меня в сторону кухни, его движения были немного неуверенными, но по-прежнему полными той самой кошачьей грации. Я поплелась за ним, чувствуя себя полной идиоткой.

На кухне он взял первый попавшийся стакан, налил воды из фильтра и осушил его залпом. Мускулы на его горле играли при глотании. Он поставил стакан со стуком и повернулся ко мне, облокотившись о столешницу. Его взгляд, всё ещё мутный, но уже более осознанный, приковался ко мне.

— Ну что, утолила жажду? — спросил он, и в уголке его глаза заплясала чёртова искорка.

Я, не отрываясь от его взгляда, налила себе воды и так же быстро выпила. Холодная жидкость не смогла погасить внутренний жар.

— Да, — выдохнула я, ставя стакан рядом с его. — Почти.

В его глазах вспыхнул знакомый огонёк — смесь интереса и вызова.

— «Почти»? — он приподнял бровь, и ухмылка тронула уголки его губ. — А что нужно, чтобы утолить жажду полностью?

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, но не отступила.

— Интересный вопрос. Может, что-то покрепче?

Он тихо рассмеялся, низкий звук, наполняющий пространство между нами.

— С тобой, малышка, и вода может оказаться крепче виски.

Мы снова замолчали, и в этой тишине я почувствовала прилив смелости.

— А где та самая татуировка? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — О которой ты не хотел рассказывать.

Его улыбка стала шире, откровенно хищной.

— Тебе туда нельзя.

— Почему? — не сдавалась я. — Это что-то неприличное?

— Очень, — он беззвучно рассмеялся и сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между нами. Его палец поднялся, и он легко, почти по-братски, щёлкнул меня по носу. — Слишком взрослые игрушки для маленьких девочек.

Прежде чем я успела что-то ответить, он развернулся и ушёл обратно в гостиную, к своему дивану.

Затем слова вырвались сами, прежде чем я успела их обдумать.

— Я хочу сделать себе татуировку.

Он замер на полпути к дивану, его спина напряглась. Медленно обернулся. В его глазах читался самый настоящий ступор, смешанный с недоверием.

— Что? — его голос прозвучал хрипло.

— Татуировку, — повторила я, чувствуя, как нарастает азарт. Я сделала шаг вперёд. — Но я боюсь идти одна. И не знаю, где хороший салон. Ты же разбираешься. Так что... проводишь меня?

Он смотрел на меня так, будто я только что предложила ему полететь на Луну. В его золотистых глазах бушевала настоящая буря — удивление, раздражение и что-то ещё... любопытство? Наконец, он тяжко вздохнул и провёл рукой по лицу.

— Ты с ума сошла, — констатировал он, но в его голосе не было отказа. Скорее... усталое принятие неизбежного. — Ладно. Хорошо. Провожу.

От этих слов у меня внутри будто вспыхнул фейерверк. Я не смогла сдержать сияющую улыбку.

— Отлично! Тогда...

— Алисия, — он резко перебил меня, и его взгляд стал тяжёлым и предупреждающим. — Сейчас не время это обсуждать. Давай, спать охота. И тебе советую.

Он больше не ждал моей реакции. Развернулся на диване, отгородившись от меня спиной. Но его согласие уже витало в воздухе, сладкое и победоносное.

Я не стала настаивать. Победа и так была моей.

Глава 9. Алисия

Последняя пара по теории перевода тянулась мучительно долго. Каждая минута казалась вечностью. Я то и дело поглядывала на телефон, лежавший на краю стола. Экран упрямо оставался тёмным и безмолвным.

Он обещал.

Слово «обещал» отдавалось в моей голове навязчивым эхом, смешиваясь со сладким воспоминанием о той ночи на кухне.

Как только прозвенел звонок, я, не теряя ни секунды, схватила телефон и выскочила в коридор, забитый студентами. Прислонившись к прохладной стене, я нашла его номер в мессенджере. Пальцы дрожали от нервного возбуждения.

Я:

Ты где?

Сообщение ушло. Я уставилась в экран, словно силой воли могла заставить его ответить мгновенно. Секунды превращались в минуты. Внутри всё сжималось от нарастающей досады. Может, он забыл? Проспал? Или… передумал?

Я уже собиралась написать что-то резкое, полное уколов и сарказма, как вдруг экран наконец ожил.

Даня

???? : В пути. Жди у главных ворот через 10 минут.

Я быстрым шагом направилась к выходу, на ходу поправляя сумку на плече. Предвкушение сладкой волной разливалось по венам. Сегодняшний день обещал быть интересным. Очень интересным.

И вот он появился. Низкий, агрессивный спорткар матово-серого цвета, с рёвом, от которого вибрировал асфальт. Он подкатил к тротуару с таким видом, будто делал всем одолжение, позволив себя рассмотреть. Мгновенно приковал к себе взгляды всех студентов, болтавших неподалёку. Парни смотрели на машину с благоговейной завистью, а девчонки — с откровенным интересом, высматривая, кто же выйдет из-за руля.

Дверь открылась, и вышел Даня. В своей коронной кожанке, чёрных джинсах и простой чёрной футболке, обтягивавшей торс. Солнечные очки скрывали его глаза, но я и так знала — он всё видит и всем наслаждается.

— Садись, заждалась, наверное, — бросил он через крышу, его голос едва перекрывал гул мотора.

Я почувствовала, как на меня устремляются десятки взглядов — удивлённых, оценивающих, завистливых. Поджав губы, чтобы скрыть улыбку, я обошла машину и опустилась на пассажирское кресло. Дверь закрылась с тихим, дорогим щелчком, отсекая внешний шум.

В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и им. Он повернул ко мне голову, медленно сдвинул солнцезащитные очки на кончик носа и окинул меня медленным, оценивающим взглядом. От каблуков, в которых я специально сегодня щеголяла, до свободной белой блузки, из-под которой угадывался силуэт, и до распущенных волос.

— Ничего так, — произнёс он с той самой ухмылкой, что сводила меня с ума. — Для похода в тату-салон сгодишься.

И, не дожидаясь ответа, снова натянул очки, включил передачу, и машина с рычанием рванула вперёд, оставляя позади толпу ошеломлённых студентов. Я откинулась на кожаный подголовник, поймав его взгляд в отражении в лобовом стекле.

Рёв мотора сменился ровным гулом, пока мы мчались по городу. Даня, не сводя глаз с дороги, спросил с присущей ему небрежностью:

— А твоя мать не против, что ты татушку себе хочешь? Понимаю, восемнадцать лет, что хочу, то и ворочу, нооо... — он многозначительно протянул, давая понять, что прекрасно представляет реакцию моей чопорной матери.

— Мне уже 18, — парировала я. — А значит, что хочу, то и ворочу. Так ты сказал...

Он фыркнул, но не стал спорить. Я же была абсолютно уверена в своём решении. И дело было не только в желании сделать что-то эдакое. Это должно было стать нашим общим воспоминанием. Навсегда запечатлённым моментом, когда он был рядом.

Мы заехали в стильный, даже элитный салон, больше похожий на арт-галерею. Нас встретила Дарья — худая, высокая девушка, вся покрытая изящными татуировками, с тоннелями в ушах и пирсингом в носу. Её взгляд скользнул по Дане с нескрываемым одобрением, а ко мне — с профессиональным интересом.

— Ну что, красавица, определилась с эскизом? — спросила она, пока мы проходили в стерильную комнату.

— Да, — кивнула я, доставая из телефона картинку. Языки пламени. Небольшие, изящные, будто живой огонь касается кожи. Символ страсти, неконтролируемого огня, того самого, что полыхал между нами.

— Классно, — одобрила Дарья. — И куда будем бить?

Я почувствовала, как Даня устроился поудобнее в кресле неподалёку, приготовившись к зрелищу. Я сделала глубокий вдох.

— Сюда, — выдохнула я и, повернувшись к ним боком, медленно, почти театрально, приспустила пояс джинсов, обнажая низ живота, чуть левее центра. Участок идеально гладкой кожи, скрытый под резинкой белья.

Я перевела взгляд на Даню. Его глаза были прикованы к обнажённой коже.

В комнате повисла тишина. Даже Дарья на секунду замерла.

— Серьёзно? — раздался голос Дани. Он привстал, и в его голосе я услышала неподдельное удивление, смешанное с чем-то ещё... с интересом. — Ты уверена?

Я повернула к нему голову, поймав его горящий взгляд. Внутри всё трепетало от смеси страха и торжества.

— Дань, — сказала я, делая глаза немного больше, голос — чуть дрожащим. — Ты пока выйди, а? А то я... я стесняюсь.

Он расхохотался — громко, понимающе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Конечно, малышка, — он подмигнул мне. — Не буду смущать. Кричи, если чё.

Он вышел. Дверь закрылась. А я, лёжа на кушетке и чувствуя, как холодный гель касается кожи в том самом месте, знала — я добилась своего. Сейчас, за этой дверью, он не просто думает о татуировке. Он представляет себе этот огонь на моей коже. Огонь, который он сам разжёг. И вопрос, сможет ли он когда-нибудь коснуться этого пламени, не обжигаясь, будет преследовать его постоянно.

Процесс оказался на удивление быстрым. Дарья работала виртуозно — её точные, уверенные движения скорее походили на лёгкое покалывание, чем на боль. Когда Дарья выключила машинку и отодвинулась, я посмотрела в зеркало.

Это было... идеально. Небольшие, изящные языки пламени, будто живой огонь лизал кожу чуть ниже пупка. Сексуально, дерзко и безумно интригующе.

— Вообще огонь, — одобрительно протянула Дарья, накладывая защитную плёнку. — Ходи так, не мочи, кремом обрабатывай. Всё расскажу.

Когда я вышла из комнаты, Даня стоял у стойки, только что расплатившись. Он обернулся, и его взгляд мгновенно упал на меня, будто пытаясь разглядеть контуры татуировки сквозь одежду.

— Готово? — спросил он, его голос был нарочито спокоен.

— Да, теперь я счастливой обладатель моей первой татуировки, — кивнула я, чувствуя странную смесь гордости и лёгкой дрожи.

— Я кстати оплатил, — бросил он, поворачиваясь к выходу. — Считай подарком.

Я замерла на секунду. Он оплатил. Татуировку, которая теперь навсегда будет на моём теле.

— Спасибо, — тихо сказала я, догоняя его.

Мы сели в машину. Он завёл мотор, но не тронулся с места, уставившись вперёд. В салоне повисло напряжённое молчание.

— Хоть покажешь потом? — наконец произнёс он, не глядя на меня.

Я повернулась к нему, поймав его профиль в свете уличных фонарей. На моих губах играла вызывающая улыбка.

— Отправлю потом фоточку, — сказала я и подмигнула. — Как заживёт.

— Дразнилка, — его губы дрогнули в сдержанной ухмылке, но в глазах читалось опасное оживление.

И в этот самый момент в салоне раздался звонок моего телефона. На экране — «Брат Марк». Я приняла вызов, включив громкую связь.

— Алис, привет! Где ты? — послышался его голос, звучавший устало, но тепло. — Марина тут с Соней немного устала. Не могла бы ты заскочить, помочь ей с ужином? Была бы очень признательна.

— Конечно! — сразу же согласилась я. — Я как раз... в машине. Подъеду скоро.

— Отлично. Ты одна? — поинтересовался Марк.

Я почувствовала, как Даня замер за рулём. Я сделала глубокий вдох.

— Нет. Со мной Даня. Мы как раз... по делам были.

На том конце провода наступила красноречивая пауза.

— Демковский? — голос Марка потерял всю свою теплоту и стал ровным, даже холодным. — И что это он с тобой делает?

— Просто подвезёт меня к тебе, — поспешно сказала я, чувствуя, как напряглась атмосфера в машине.

— Понятно, — сухо ответил Марк. — Ждём. — И положил трубку.

Даня молча вырулил на дорогу. Он не сказал ни слова, но его сжатые пальцы на руле говорили сами за себя.

Когда мы подъехали к дому Марка, тот уже ждал нас на пороге. Его руки были скрещены на груди, а на лице застыло выражение, которое я редко у него видела — лёгкое неодобрение и настороженность.

— Дань, — кивнул он ему сдержанно, когда мы вышли из машины. Его взгляд скользнул с него на меня. — Не ожидал вас вместе увидеть. Где это вы так, шатались?

— По делам, — буркнул Даня, его взгляд был спокоен, но в нём читался вызов. — Привёз твою сестру, как ты и просил.

— Как раз вовремя, Марк положил руку мне на плечо, слегка притягивая к себе, словно обозначая дистанцию. — Спасибо, что подбросил. Алисия, проходи, Марина ждёт.

Я бросила последний взгляд на Данилу. Он стоял, засунув руки в карманы своих чёрных джинс, его поза была небрежной, но глаза, устремлённые на Марка, были твёрдыми.

— До скорого, Даня, — сказала я ему, и в моём голосе прозвучала лёгкая нота извинения.

Он лишь молча кивнул, развернулся и ушёл к своей машине. А Марк, не отпуская моего плеча, проводил меня внутрь. Я понимала, что наш тайный выезд не остался незамеченным, и брат явно был не в восторге. Игра становилась всё опаснее, но отступать я не собиралась.

Глава 10. Даня

Переговорная была забита под завязку. Воздух густой, как суп — пахнет кофе, дорогими духами кого-то из маркетологов и пылью от проектора. Роман, этот ходячий калькулятор, заливал про логистику, про таможенные пошлины, про оптимизацию нихуя не понятных процессов. Я вполуха слушал, обводя карандашом в блокноте контуры новой модели. Не просто машины. А гремучей смеси из агрессии и элегантности. Представлял, как будет смотреться матово-чёрный кузов, как лягут светотени на радиаторной решётке, которую я задумал сделать похожей на оскал хищника.

— Демковский, — Роман поймал мой взгляд. — По поводу клиентов из Эмиратов. Им важно, чтобы интерьер пах не просто кожей, а... — он замялся, подбирая слово.

— Чтоб пахло деньгами и властью, — вставил я, не отрываясь от эскиза. — Знаю. Добавим в отделку карбон с золотым напылением, ароматизацию в кондиционер — смесь кожи и чего-то... холодного. Металла, что ли. Чтоб аж мурашки по коже.

Роман кивнул, удовлетворённо. Марк, сидевший во главе стола, хмыкнул. Собрание наконец-то начало клониться к концу, народ потянулся к дверям, потрёпанный цифрами и дедлайнами. Скоро остались только мы вдвоём — я, дорисовывающий линию капота, и Марк, перебирающий оставленные бумаги.

Тишина повисла тяжёлая, неудобная. Я почувствовал, будто нарастающую бурю. Так и есть.

— Давно ты заделался нянькой? — не глядя на меня, бросил Марк. Голос ровный, но в нём — сталь.

Я поднял голову, отложил карандаш.

— Не понял? Че за нянька?

Марк наконец посмотрел на меня. Взгляд жёсткий, без тени обычной бравады.

— Вчера. Моя сестра. Ты её куда-то возил, а потом подбросил к дому. Я что, неясно выразился, когда говорил, что она для тебя под запретом?

Внутри всё ёбнулось об ледяную стену. Вот оно, начинается. Я лениво откинулся на спинку кресла, сделал вид, что мне плевать.

— А, это ты про то. Расслабься, братан. Она позвонила, попросила подкинуть до тату-салона. Я и подкинул. Чё, теперь и подвезти нельзя? Она же не ребёнок, в конце-то концов.

— Именно что не ребёнок, — парировал Марк, его пальцы сжали папку. — И ты это прекрасно видишь. Играешь с огнём, Дань. И я не позволю тебе её обжечь. Понял?

Я усмехнулся, встал, закинув блокнот под мышку.

— Понял, понял. Не трахать сестру лучшего друга. Правило номер один. Не напоминай, а то забуду.

Алисия всегда была где-то на периферии. Сестра Марка. Сначала — маленькая забияка, потом — колючий подросток. Да, симпатичная, но это было как заметить, что у твоего друга новая, дорогая машина — ты ценишь дизайн, но не более того.

А потом что-то пошло не так.

Я начал ловить себя на том, что вглядываюсь в неё чуть дольше, чем следовало. Не просто констатируя факт «Алисия выросла», а отмечая про себя, как то или иное платье облегает её фигуру, как свет играет в её тёмных волосах. Сначала это были мимолётные мысли, которые я тут же гнал от себя. Потом они стали навязчивее.

Переломный момент наступил на каком-то их семейном барбекю. Ей было семнадцать. Она пришла в чёрном купальнике с завышенной талией и коротких шортах — простой, казалось бы, наряд, но на ней он выглядел как оружие массового поражения. Я видел, как на неё смотрят друзья Марка, и внутри у меня что-то ёкнуло — нехорошее, тёмное.

Потом приехала её компания каких-то пацанов. Один из них, самоуверенный брюнет, не отходил от неё ни на шаг. Я сидел с Марком и Романом, пил пиво и старался не смотреть в их сторону, но не мог. Каждый её смех в ответ на слова этого типа заставлял мою челюсть сжиматься сильнее.

Алисия всегда была... своей. Не в том смысле, как Марк или Роман, а как что-то постоянное, неотъемлемое от пейзажа моей жизни. И она всегда тянулась ко мне. На всех этих бесконечных семейных ужинах, праздниках, она неизменно подсаживалась рядом и начинала трещать без умолку.

Она рассказывала какие-то дурацкие байки про свою школу в Валенсии, про учительницу, которая вечно путала её с другой девочкой, про то, как они с подругами сбегали с уроков на пляж. Говорила о музыке — страстной, огненной испанской гитаре, которую я терпеть не мог, и о том самом тяжёлом роке, что заставлял её трясти своими тёмными кудрями с закрытыми глазами. Делилась мнением о фильмах — обычно мрачных артхаусных лентах, которые заставляли меня зевать, но в её интерпретации обретали какой-то особый, глубокий смысл.

И я слушал. Иногда вполуха, иногда с улыбкой, иногда подтрунивая над её максимализмом. Но я слушал. Потому что в её истории была какая-то заразительная энергия, чистота и огонь, которых так не хватало в моём мире переговоров, дизайнерских проектов и пустых светских тусовок.

Но больше всего меня очаровывал её голос. Особенно, когда она говорила по-испански. В обычной жизни — это был поток быстрой, певучей, эмоциональной речи. Но в гневе... чёрт. В гневе её испанская речь превращалась в нечто совершенно иное. Глаза вспыхивали, слова сыпались, как пули, быстрые, отрывистые, полные жара и страсти. Я не всегда понимал суть, но я чувствовал её. Каждое слово, произнесённое с этим горячим, южным акцентом, било прямо по нервам. Это было до неприличия сексуально. Это возбуждало меня так, как не возбуждала ни одна женщина, шептавшая мне на ухо непристойные вещи.

И вот в этом был весь парадокс. Алисия была своей. Родной. Частью семьи, которую я сам для себя выбрал. Она была тем, о ком нужно заботиться, кого нужно защищать, с кем можно просто болтать о всякой ерунде. Но с каждым годом, с каждым её взглядом, эта грань стиралась. Я начал мечтать о том, о чём мечтать не имел права.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Полностью выбравшись из своих мыслей я вышел из переговорной, оставив Марка там одного. Ситуация, блять, подбешивает конкретно. Марк, святой отец семейства, читает мне мораль, будто я последний мудак, который только и мечтает развести его сестрёнку на похабщину. А я что? Я не то чтобы святоша, да, но и не уебан ползучий. Просто... ну, не сложилось у меня с этими долгими отношениями. Не моё это. Всегда проще было — встретил, получил удовольствие, разошлись без сцен и обязательств. И все это знали. И меня это всегда устраивало.

Но теперь пора, блять, заканчивать с этим цирком. Надо вышибить клин клином. Просто взять и сорваться куда-нибудь. В клуб. Найти какую-нибудь горячую цыпочку, которая не будет строить из себя недотрогу и не будет сестрой моего лучшего друга. Просто потанцевать, выпить, и забыть. Расслабиться, наконец.

Первым делом позвонил Роману.

— Вершинин, поехали сегодня взорвём пару танцполов?

— Не могу, — послышался его невозмутимый голос. — Аудит отчётов по японскому контракту.

Ну конечно. Железный Ромка.

Марка даже звонить не стал. И так понятно — дом, жена, ребенок, все дела.

Остался один вариант. Покопался в контактах, нашёл «Пашка Шины».

— Васильев, ты жив ещё? — бросил я в трубку.

— Дань? Бля, давно не звонил! — обрадовался Пашка. — Жив-жив, на шинах вкалываю. Че надо?

— Выезжаем. Мне твой настрой нужен. Встречаемся у «Гаража» через час.

— Ага, щас брошу всё и поскачу! — засмеялся он. — Шутка. Ладно, сорвусь. Соскучился по твоим причудам.

Вот и отлично. Пашка — тот ещё оторва, с ним не заскучаешь.

«Гараж» встретил нас оглушительной какофонией. Бас бил прямо в грудь, а гомон голосов сливался в сплошной белый шум. Пашка, сияя, уже вёл к стойке двух девушек. Близняшки.

— Дань, знакомься! — прокричал Пашка, перекрывая музыку. — Нина и Зина! Девчонки, это Даня, мой братан! Лучший мужик на свете!

Девушки синхронно улыбнулись, сверкнув ровными белыми зубами.

— Привет, Даня, — протянула одна, Зина, её взгляд тут же принял томное, заинтересованное выражение. — Паша так много о тебе рассказывал.

— Да уж, — фыркнул я, делая глоток виски. Оно обожгло горло, но не смогло прогнать странное, тягостное чувство в груди. — Наверное, наговорил всякого.

— Только хорошее! — заверила вторая, Нина, смеясь и слегка касаясь моего рукава. — Что ты дизайнер каких-то супер-машин. Это правда?

Я лениво кивнул, обводя взглядом зал. И тут меня осенило. Этот пафосный, шумный сарай находился буквально в двух кварталах от её университета. В самом сердце её студенческой жизни. И от этой мысли в животе стало холодно и пусто.

— Чего приуныл, братан? — хлопнул меня по плечу Пашка. — Девчонки огонь! Выбирай, какая больше по нраву, или бери обе! Они не против!

— Ага, — буркнул я, чувствуя, как нарастает раздражение. Всё это было каким-то фальшивым, натянутым. Их смех, их взгляды, их наигранный интерес.

И в этот момент я увидел

её

. Я с силой потер ладонью глаза, будто стирая усталость или назойливый мираж. «Галлюцинация, — попытался убедить я себя. — Просто мозг выкидывает фокусы после долгого дня и крепкого виски». Но когда я снова посмотрел в тот угол, она никуда не исчезла. Она была всё там же, живая, осязаемая, и её присутствие ощущалось мной на физическом уровне, как удар током.

Алисия стояла у высокого столика в дальнем углу, непринуждённо с кем-то беседуя. Длинные, волнистые каштановые волосы мягкими волнами спадали ей на плечи, переливаясь в свете неоновых огней. На ней было платье — лаконичное, тёмно-бордовое, из струящегося шёлка, которое облегало её фигуру с такой сокрушительной простотой, что у меня перехватило дыхание. А эти чёртовы каблуки-шпильки делали её ноги бесконечно длинными и сводили с ума.

Всё вокруг — и назойливый смех близняшек, и крики Пашки, и грохочущая музыка — разом померкло, потеряло краски и смысл. Я замер, сжимая в пальцах тяжелый хрустальный стакан, и не мог оторвать глаз.

— Дань? — позвала Зина, пытаясь привлечь моё внимание. — Ты как думаешь, мы похожи?

— Дань! — крикнул Пашка. — Чего уставился? Там что, кто-то есть?

Я проигнорировал их обоих. Моё внимание было приковано к ней. Алисия была воплощённым вызовом моей жалкой попытке забыться. Она была той самой болью, от которой я тщетно пытался излечиться, и тем самым наркотиком, без которого уже не мог дышать.

И в этот миг, словно почувствовав на себе тяжесть моего взгляда, она медленно повернула голову. Её зелёные, как весенняя листва, глаза нашли меня в толпе. Не было ни удивления, ни гнева. Лишь глубокая, всепонимающая усмешка, мелькнувшая в их глубине. Она подняла свой бокал с каким-то коктейлем и сделала едва заметный жест — крошечный, ироничный тост в мою сторону.

— Эй, Дань, серьёзно, что там такое интересное? — Пашка попытался посмотреть в ту же сторону.

— Ничего, — резко оборвал я его, отводя взгляд и делая большой глоток виски. Оно уже не горело, а просто текло ледяной тяжестью внутрь.

— Может, пойдём танцевать? — предложила Нина, снова касаясь моего плеча. Её прикосновение было чужим, навязчивым, и мне резко захотелось стряхнуть её руку.

— Нет, — бросил я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. — Не хочу.

Она обиженно надула губы. Пашка смотрел на меня с недоумением.

— Братан, ты в порядке? Мы же сюда за весельем приехали!

— Сейчас вернусь, — проворчал я, чувствуя, как краска заливает мне лицо. Я снова бросил взгляд в её сторону. Она уже отвернулась, её смех, чистый и звонкий, долетал до меня сквозь грохот музыки, словно насмехаясь надо мной.

Я не помню, как мои ноги понесли меня через зал. Это был не осознанный выбор, а животный порыв — магнит, тянувший меня к ней, против всей воли, против всякого смысла. Я видел, как она отошла от столика и скрылась в коротком коридоре, ведущем к туалетам. И я пошёл за ней.

______________________________________

Дорогие читатели, если книга вам интересна, буду рада видеть ваши лайки - кнопка рядом с обложкой "Мне нравится" или просто звездочка рядом со значком библиотеки.

Глава 11. Алисия

Выходные приближались. Марк и Марина с головой ушли в сладкое пленение родительскими заботами, в тихий мирок, центром которого теперь была маленькая София. Чтобы не нарушать эту новую, хрупкую идиллию, я решила подарить себе субботний вечер в «Гараже» — клубе, что находился в двух шагах от университета и был излюбленным местом сбора студенческой богемы.

Мою соседку по комнате, Зою, пришлось уговаривать. Девушка из простой деревни под Вологдой, с её искренним, чуть наивным взглядом на мир, она поначалу смущалась и отнекивалась, но я, зная её скрытую жажду новых впечатлений, сумела заразить её своим настроением. Её обычное, милое лицо, лишённое косметики, сегодня сияло и лёгким румянцем, и любопытством.

«Гараж» встретил нас оглушительной симфонией басов, смеха и звона бокалов. Воздух был густым, напоённым ароматами дорогих духов, сладкого дыма кальянов и пьянящей свободы выходного дня. Здесь я уже успела обзавестись знакомыми — мы обменивались с однокурсниками кивками и улыбками, этот бар стал для меня небольшим, но важным островком в моей новой, московской жизни.

И, как неизбежное зло, тут же возник он. Арсений Голицын. Студент третьего курса, отпрыск влиятельного депутата, чья самоуверенность, казалось, была вшита в дорогой крой его белоснежной рубашки. Он подошёл к нашему столику с той небрежной грацией человека, привыкшего, что мир лежит у его ног.

— Алисия, — его голос, томный и слащавый, резал слух после звонкого смеха Зои. — Позволь украсить той вечер? Я знаю одно заведение с панорамным видом, где шампанское пьётся совсем иначе, чем этот студенческий коктейль.

Он презрительно скользнул взглядом по-нашему мохито. Я ответила холодной, отточенной улыбкой, за которой скрывалось раздражение.

— Боюсь, мой вечер уже расписан, Арсений. И в моих планах он, увы, не значится.

У меня действительно были планы. Неясные, призрачные, но от того не менее властные. Они были связаны с тем, чьё внимание жаждала приковать к себе. И потому все эти мажорные ухаживания были не просто досадной помехой — они были фальшивкой, пародией на то настоящее, порочное напряжение, что витало между мной и другим мужчиной.

Мы втроем — я, Зоя и наша одногруппница Катя — устроились у столика, и поток нашего разговора понесся по привычным руслам: сложные пары, странности преподавателей, предстоящие зачёты. Но мое сознание лишь наполовину присутствовало в этой беседе. Ибо я увидела его.

Он вошёл, не стараясь быть замеченным, но его появление всегда было равноценно маленькому землетрясению. Даниил Демковский. В своей коронной чёрной кожанке, с тем же невыносимо притягательным сочетанием небрежной расслабленности и звериной собранности. И двое его спутниц — две яркие, почти идентичные куклы с бездонными голыми ногами и пустыми, сияющими улыбками.

Что-то острое и едкое, будто капля кислоты, упало мне в душу, разливаясь по ней жгучей волной ярости. Так вот его способ справляться со мной? Находить самых доступных, самых простых девочек, чтобы стереть моё присутствие?

— Девочки, я на минутку, — сказала я, и голос мой прозвучал удивительно ровно, учитывая, что внутри всё трепетало от гнева и уязвлённого тщеславия. — Нужно поправить макияж.

Я направилась не к дамской комнате, а в сторону более тихого коридора, мне нужна была передышка, чтобы моё лицо не выдало бушующую внутри бурю.

Я сделала лишь несколько шагов в полумрак укромного коридора, ведущего к туалетам, как чья-то сильная, знакомая рука с железной хваткой схватила меня за запястье и резко потянула в сторону, в глубокую нишу, скрытую от посторонних глаз тенью от колонны. Сердце на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что я услышала его стук в висках. Я не успела даже вскрикнуть, как оказалась прижатой спиной к прохладной стене, а передо мной, загораживая весь мир, стоял он.

Даня. Вблизи он был ещё более ослепительным, ещё более опасным. Его золотистые глаза, обычно скрытые за маской насмешки или безразличия, сейчас пылали тёмным, концентрированным огнём. Он не выпускал моё запястье, его пальцы жгли кожу, а его дыхание, сбивчивое и тёплое, касалось моего лица. Он внимательно изучал меня, его взгляд скользнул по моим губам, по моим глазам, будто ища ответ на вопрос, который не решался задать.

— Что ты здесь делаешь? — его голос был низким, хриплым, почти шёпотом, но в нём слышалось напряжение всей его могучей фигуры.

— Я могла бы задать тебе тот же вопрос, — парировала я, стараясь, чтобы моё дыхание не срывалось. — Но, кажется, он очевиден. Развлекаешься?

Его губы дрогнули в подобии улыбки, но в глазах не было и тени веселья.

— А ты следишь за мной, дразнилка?

— Случайность, — я попыталась вырвать руку, но его хватка лишь усилилась. — Как и твоё появление в баре в двух шагах от моего универа. Не иначе, как судьба.

Он проигнорировал мою колкость, его взгляд упал на низ моего живота, туда, где под тканью платья скрывалась татуировка.

— Зажило? — спросил он неожиданно мягко.

— Зажило, — кивнула я, чувствуя, как по коже бегут мурашки от его внимания. — Спасибо за заботу. И за подарок.

— Обращайся, — он наклонился чуть ближе, и его лоб почти коснулся моего.

Вдруг в мою голову пришла безбашенная идея.

— Даня, — сказала я, и мой голос приобрёл лёгкие, заискивающие нотки. — Мне... на самом деле, нужна твоя помощь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он нахмурился, явно не ожидая такого поворота.

— Какая ещё помощь?

— Университетский проект, — начала я, глядя ему прямо в глаза, ловя каждую его реакцию. — Я слышала, ты первоклассный дизайнер. А мне нужно сделать нечто... визуальное. Для курса по межкультурной коммуникации.

Он молчал, слушая, его взгляд стал более сосредоточенным, профессиональным.

— Я хочу создать... интерактивную инфографику, — продолжала я, выдумывая на ходу, но вкладывая в слова всю свою убедительность. — Что-то, что покажет, как язык тела, цвет, шрифты и визуальные образы по-разному воспринимаются в разных культурах и как это влияет на перевод и понимание. Не сухой текст, а нечто живое, стильное, запоминающееся. Ты же мастер создавать... настроение. Поможешь? Ты же не оставишь сестру своего лучшего друга в беде?

Я закончила и затаила дыхание. Это была авантюра. Голая провокация, завёрнутая в просьбу о помощи. Но я видела, как в его глазах вспыхнул интерес. Не только ко мне, но и к вызову. Он был творцом, и предложение создать нечто новое, пусть и в академической сфере, задело его за живое.

Он медленно отпустил моё запястье, но не отошёл.

— Инфографика? — переспросил он, и в его голосе послышались нотки любопытства. — На какую конкретно тему?

— На тему того, как неправильно подобранный визуальный ряд может разрушить даже самый точный перевод, — улыбнулась я, чувствуя, как ловушка захлопывается. — Думаю, ты как никто другой понимаешь, насколько важна... упаковка.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его голове крутятся мысли, оценивая и меня, и мое предложение.

Идея, казалось, витала в воздухе, но он не спешил её ловить. Даня изучал меня тем пронзительным, аналитическим взглядом, который, я знала, он использовал на рабочих совещаниях.

— Интересное предложение, — произнёс он наконец, и в его голосе зазвучала знакомая нота скепсиса. — Но почему я? Почему бы не сделать это с твоими одногруппниками?

Я сделала свои глаза чуть шире, позволила губам дрогнуть в наивной, почти детской гримасе и посмотрела на него снизу вверх, подражая тому самому трогательному взгляду кота из «Шрека».

— Но они не гении дизайна, — прошептала я, нарочито жалобно. — А ты — да.

Он закатил глаза, но я увидела это — крошечную трещину в его броне. Уголок его рта дёрнулся, сдерживая улыбку. Он пытался казаться суровым, но моя дурацкая выходка сработала.

— Чёрт возьми, Алисия, — он сдался, тяжко вздохнув, будто принимая судьбоносное решение. — Ладно. Хорошо. Покажешь мне своё задание, посмотрим, что можно придумать.

Победа! Она была так сладка, так оглушительна, что я не смогла сдержать порыв. На мгновение забыв обо всей нашей сложной игре, я подпрыгнула и, словно невзначай, чмокнула его в щёку. Быстро, легко, но достаточно, чтобы почувствовать под губами тёплую кожу и лёгкую колючесть небритой щеки.

— Спасибо, Даня! Ты лучший! — выпалила я и, не дав ему опомниться, развернулась и пулей вылетела из коридора, назад в грохочущий зал.

Сердце колотилось, как сумасшедшее, а на губах играла дурацкая, счастливая улыбка. План сработал! План «Захват Дани Демковского», пункт первый: «Сближение через совместный проект», был успешно приведён в исполнение! Теперь у нас будут законные, неоспоримые причины видеться, проводить время вместе. Он будет рядом, я смогу снова дышать его запахом, ловить его взгляд, сводить его с ума...

Я вернулась к нашему столику, всё ещё пребывая в лёгком эйфорическом тумане. Но реальность, жестокая и беспощадная, ждала меня, чтобы нанести ответный удар. Мой взгляд сам потянулся к тому месту, где он только что стоял. Его там не было. Ни его, ни тех двух кукол. Я обвела взглядом зал... и увидела их у самого выхода.

Его широкая спина в чёрной кожанке была обращена ко мне. А по бокам, прилипшие к нему, как репейник, шли те самые две близняшки. Одна обнимала его за руку, вторая что-то говорила ему на ухо, заливаясь смехом.

Вся радость, всё тепло мгновенно испарились, сменяясь ледяной волной злости.

Глава 12. Алисия

— Инфографика? — Зоя смотрела на меня с таким искренним недоумением, что мне стало почти совестно. — Серьёзно? У нас же в задании чётко сказано — презентация, десять слайдов максимум. Ты хочешь сделать целый визуальный проект?

Моя простая, милая соседка, конечно, не могла понять всей глубины моего коварного замысла. Её собственный проект по межкультурной коммуникации представлял собой аккуратно сверстанные слайды с картинками из интернета и цитатами теоретиков. Честный, добросовестный труд.

— Эх, Зоя, — вздохнула я с загадочным видом, собирая вещи. — Знала бы ты...

Мой план требовал безупречной упаковки. Я надела свою самую коварную водолазку — тёмно-серую, из тончайшей шерсти, которая облегала каждый изгиб моего тела с поистине преступной откровенностью, подчёркивая и тонкую талию, и упругую грудь. К ним — узкие кожаные брюки, которые сидели как влитые, выгодно выделяя линию бёдер и ягодиц, за которыми я так усердно следила в спортзале. Да, Демковский определённо влип. Но что поделать, если научный проект требует жертв?

Я захватила планшет, на всякий случай сунула в сумку блокнот, хотя вряд ли он мне понадобится, и покинула общежитие, оставив Зою в лёгком смятении.

Офис «Moreno Industry» встретил меня привычным гулом деловой активности. Все носились с озабоченными лицами, закрывая квартальные отчёты и готовя новые проекты. Я прошла к его кабинету и, не стучась, вошла внутрь.

Даня ждал меня. Он сидел за своим массивным столом, и... я впервые видела его в рубашке. Не в футболке, не в свитере, а в безупречной белой рубашке с расстёгнутым на пару пуговиц воротником, из-под которого виднелась линия ключиц. Он выглядел... официально. И от этого невыносимо сексуально.

— Даня, привет, — сказала я.

Он поднял глаза от бумаг, и его взгляд скользнул по мне. Я нарочито медленно сняла плащ, позволяя ему оценить весь эффект от моего тщательно продуманного наряда. Я успела заметить, как его зрачки расширились, как на секунду его взгляд задержался на моей груди, обтянутой тканью, на бёдрах в этих кожаных штанах.

— Смотрю, ты не передумала насчёт этой затеи с проектом, — произнёс он, и в его голосе послышалась лёгкая хрипота. Он откашлялся. — Знаешь... Я, конечно, не самый академичный помощник, но что-нибудь придумаем.

Я улыбнулась, подошла к дивану и опустилась на него, изящно скрестив ноги. Достала планшет, отложила блокнот в сторону. Потом, не сводя с него глаз, похлопала ладонью по свободному месту рядом с собой.

— Садись. Не будем тянуть.

Даня тихо рассмеялся — низкий, бархатный звук, от которого по коже побежали мурашки. Он поднялся из-за стола, и его белая рубашка натянулась на груди, обрисовывая каждый рельеф мощных мышц, скрытых под тканью. Он сделал несколько шагов и остановился перед диваном, его взгляд скользнул по мне, по моей позе, по тому, как я похлопала по сиденью.

— Что-то мне это напоминает, — его губы растянулись в медленной, откровенно греховной ухмылке. В его золотистых глазах плясали чёртики. — Только в тех фильмах обычно сразу после этого начинается... скажем так, менее продуктивная часть встречи.

Моё сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Кровь прилила к щекам, но я не опустила взгляд. Напротив, я позволила себе улыбнуться ему в ответ — томно, с вызовом.

— О, — протянула я, нарочито округляя глаза. — А ты смотришь такие фильмы? Я бы не подумала. Мне казалось, ты всё свободное время проводишь, разглядывая чертежи своих машин.

Он рассмеялся громче и, наконец, опустился на диван. Пружины прогнулись, и он оказался так близко, что наше бедро соприкоснулось. Тепло от его тела обожгло меня даже через слои одежды. Его парфюм, смешавшись с его собственным, чисто мужским запахом, ударил в голову, как самое крепкое вино.

— Машины, малышка, — он наклонился ко мне чуть ближе, и его дыхание коснулось моего виска, — могут быть чертовски сексуальны. Но, признаю, есть вещи и поинтереснее.

Его взгляд упал на мой планшет, но я видела, что его мысли далеки от инфографики. Он смотрел на мои пальцы, лежавшие на холодном стекле, и мне вдруг дико захотелось, чтобы эти пальцы касались не гаджета, а его кожи. Чтобы они вцепились в его волосы, пока он...

Я с силой прогнала эту картинку, чувствуя, как между моих ног пробежала горячая волна.

— Может, тогда начнём с менее... продуктивной части? — прошептала я, поднимая на него взгляд сквозь ресницы. — Например, с обсуждения цветовой палитры? Или тебя интересует что-то другое?

Он замер, и в его глазах вспыхнула настоящая, не прикрытая шутками искра. Опасная. Голодная. Он понимал правила этой игры лучше, чем кто-либо, и теперь сам становился её участником.

— Цветовая палитра... — он медленно повторил, и его палец протянулся, чтобы прикоснуться к краю моего планшета, но остановился в сантиметре от моей руки. — Да, давай начнём с этого.

Игра, начавшаяся как откровенный флирт, неожиданно сменилась интенсивной, почти маниакальной работой. Даня взял планшет, его пальцы, такие же умелые, какими я представляла их на своей коже, быстро и уверенно заскользили по экрану. Все намёки и двусмысленности были отброшены — по крайней мере, на поверхности.

— Нет, красный — слишком агрессивно для темы межкультурного взаимопонимания, — он отклонил мой первый же выбор, его брови были сдвинуты в сосредоточенной складке. — Посмотри на эти оттенки синего и зелёного. Они вызывают доверие, ассоциируются с ростом и гармонией. Но им не хватает... тепла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он был чертовски хорош. Даня не просто подбирал цвета; он чувствовал их, понимал, какую эмоцию вызовет тот или иной оттенок у зрителя. Он объяснял мне теорию цвета, контрасты, психологию восприятия, и его голос, низкий и уверенный, завораживал не меньше, чем его прикосновения. Мы спорили о шрифтах, он рисовал наброски композиции, и я видела, как в его глазах зажигается тот самый огонь творца, который, я знала, он вкладывал в свои автомобили.

Два часа пролетели незаметно. Мы были так поглощены процессом, что я не заметила, как за окном стемнело и гул в коридорах стих. Я вздрогнула, когда он отложил стилус и потянулся, его рубашка задралась, обнажив полоску загорелой кожи на животе.

— Вроде бы, основа готова, — он откинулся на спинку дивана и провёл рукой по лицу. — Осталось только свести всё воедино и добавить контент.

Я посмотрела на экран. На нём была не просто заготовка для студенческого проекта. Это было произведение дизайнерского искусства. Элегантное, сбалансированное, визуально потрясающее. То, о чём я сама могла бы только мечтать.

— Блин, — вырвалось у меня, и я не смогла сдержать смех, в котором смешались восхищение и лёгкая досада. — Я... я не рассчитывала, что мы сделаем это так быстро. Я думала, понадобится несколько дней.

Он повернул ко мне голову, и усталая ухмылка тронула его губы.

— Что ж, извини, что разрушил твой коварный план по растягиванию наших встреч. Но когда я берусь за дело, я привык делать его быстро и хорошо.

«Профи в своём деле» — это было слабым сказанием. Он был гением. И это осознание заставляло моё сердце биться чаще не только от влечения, но и от искреннего уважения.

Тишина в кабинете стала густой, звенящей. Я почувствовала, как горячо мне под его пристальным взглядом. Он не отводил глаз, его золотистые радужки потемнели, стали почти чёрными. Мы сидели так близко, что я могла сосчитать каждую его ресницу, видеть мельчайшие прожилки в его глазах. Его дыхание стало чуть глубже, грудь под белой рубашкой поднималась и опускалась в такт моей собственной, участившемуся дыханию.

тогда он медленно, почти невесомо, протянул руку. Его пальцы, тёплые и шершавые, коснулись моей щеки, чтобы убрать выбившуюся прядь волос. Этот простой, нежный жест был таким неожиданным, таким интимным, что по моей коже пробежали мурашки, а в низу живота ёкнуло. Я замерла, не в силах пошевелиться.

Даня наклонился ко мне. Медленно, давая мне время отстраниться, но я не могла. Его губы были так близко, что я уже почти чувствовала их тепло, вдыхала его дыхание, смешанное с ароматом кофе и чего-то неуловимо-мужского. Мои веки сами собой начали смыкаться...

И в этот миг дверь в кабинет с резким скрипом распахнулась.

— Демковский, блять, сколько ещё ждать от тебя эскизов по тому лимитед-рану для шейхов? Они уже третью неделю в...

На пороге застыл Роман Вершинин. Его бесстрастное лицо, обычно являвшее собой маску полного контроля, на секунду исказилось от изумления. Его острый взгляд скользнул с Дани, на меня, сидящую с пылающими щеками и пересохшими губами.

Повисла тягостная пауза.

Даня вскочил с дивана с такой стремительностью, будто на нём была не мягкая обивка, а раскалённые угли.

— Вершинин. Входи. Мы как раз... заканчиваем.

Роман медленно вошёл, его взгляд был тяжёлым и оценивающим. Он кивнул мне, и в его приветствии сквозила холодная вежливость.

— Алисия. Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Нужна была помощь с университетским проектом, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Внутри всё дрожало — от нереализованного поцелуя, от внезапного вторжения, от этого унизительного ощущения, будто нас поймали на месте преступления.

— Я вижу, —с ухмылкой произнёс Роман, и его взгляд снова переключился на Даню. — Надеюсь, проект стоил потраченного рабочего времени. Эскизы, Демковский. Мне они нужны было ещё вчера.

Даня, уже собравшийся с мыслями, снова натянул на себя маску циничного дельца.

— Успокойся, всё под контролем. Шейхи подождут.

Но я видела, как напряжена его шея, как сжаты его кулаки. Наш момент был первого поцелуя безвозвратно упущен.

Роман, бросивший на нас последний колючий взгляд, удалился. Даня молча подошёл к столу, вытащил из ящика пачку сигарет и, отвернувшись к окну, с резким щелчком зажигалки прикурил. Первую затяжку он сделал глубоко, с каким-то отчаянным напряжением, будто дым мог прогнать не только запах моих духов в кабинете, но и остатки того наваждения, что витало в воздухе секунду назад.

— Ну что ж, красотка, — его голос прозвучал хрипло, — пора тебе идти. Мне ещё своей работы выше крыши.

Даня снова затянулся, выпуская струйку дыма в сторону потолка.

Я медленно подошла к вешалке, чувствуя его взгляд на своей спине. Взяла своё пальто, и в этот момент услышала его шаги. Даня подошёл совсем близко, остановившись прямо позади меня. Я чувствовала тепло его тела и терпкий запах табака, смешанный с его парфюмом.

— Аля... — он произнёс это сокращённое, ласковое имя с таким непривычным, низким придыханием, что у меня по спине пробежали мурашки. — Не играй со мной. Предупреждаю в последний раз.

Я приподняла бровь, встречая его вызов.

— А то что?

— А то, — он сделал глубокую затяжку, выпуская дым колечком, — я не хочу, чтобы твой брат думал, что я тот ещё мудак. Ты же наверняка знаешь, что я тот ещё бабник.

— О, хорошо знаю, — парировала я, не сводя с него глаз.

— Так вот, — он потушил сигарету с резким, окончательным жестом. — Держи от меня подальше своё чертовски сексуальное тело, малышка.

С этими словами он развернулся и направился к своему рабочему столу, будто на этом всё было закончено.

Что ж, игра продолжается.

Глава 13. Даня

Проснулся с тяжёлой башкой, будто по ней проехались катком. Солнце светит слишком нагло для такого утра. Первым делом — сигарета. Затяжка, и мир потихоньку встаёт на свои места.

Пока шёл в душ, телефон на тумбе моргал как ёлка. Голосовуха. Включил на громкую связь, пока смывал с себя остатки вчерашнего.

Первое сообщение. Тот ещё голосок, с придыханием:

«Даня... Мне вчера так не хватило тебя... Мы могли бы продолжить там, где остановились».

Я хмыкнул, вытираясь.

«Ага, Лер, продолжили бы. Только ты засыпаешь, едва дойдёт до полдесятого. Какие уж тебе полуночные марафоны».

Следующее. Две подруги, голоса весёлые:

«Дань, мы в «Гараже»! Где ты? Заскачешь? У нас для тебя сюрприз!»

Близняшки. Те самые. Усмехнулся. «Девочки, сегодня пас, развлекайтесь без меня».

Третье. Сразу узнал — Машка. Голос с утренней хрипотцой:

«Демковский, опять пропал. Надоели эти твои качели. Наберёшь когда-нибудь сам?»

Засмеялся, открывая холодильник.

«Маш, дорогая, не пропал. Даю тебе передышку. А набирать не буду — правила ты знаешь. Всё честно».

Только руку протянул к сковородке, как телефон завибрировал снова. Новое сообщение. Глянул на экран — и чуть не выронил эту дорогую игрушку в раковину.

«Дань. Не могла до тебя дозвониться. Мне снова нужна помощь по проекту, оказывается, я не всё так поняла вчера».

Голос Алисии. Чёткий, ровный, но с той самой, едва уловимой ноткой вызова, которую я уже научился слышать.

Я выругался про себя, поставив сковородку на стол. Она блять точно издевается. Мы два часа вчера сидели, я ей всё разжевал, разложил по полочкам, она смотрела такими понимающими глазами... Неужели она правда ничего не поняла?

В голове прокручиваю последние недели. Эта мелкая ведьма не просто так ко мне липнет. Сначала татуировка, потом этот дурацкий проект, а теперь вот «ой, ничего не поняла».

Она что, решила меня закадрить? Серьёзно?

И самое тревожное — это начинает на меня действовать. Не просто возбуждает, нет. Она лезет в голову. Эти её дерзкие глаза, эта ухмылка, когда она знает, что попала в цель... Чёрт.

Я не могу позволить этому продолжаться. Я не тот парень, в которого стоит влюбляться. Я — прогулочный катер, а не семейный лайнер. Сегодня я тут, завтра — там. А она... она сестра Марка. Она заслуживает кого-то лучше. Какого-нибудь правильного пацана, который будет дарить цветы и помнить о годовщинах. Не меня, мудака, у которого в голове одни тачки, виски и одноразовые ночи.

Значит, нужно её отвадить. Жестоко, но честно. Пусть увидит меня таким, какой я есть.

План рождается простой: показать, что я не один. Чтобы она всё поняла. Чтобы она посмотрела на меня с тем самым отвращением, которого я от неё так жду и так боюсь одновременно.

Будет больно глядеть на её разочарованное лицо... Но это лучше, чем позволить ей лететь на этот чертов светофор, который всегда горит красным. Лучше быть мудаком сейчас, чем стать причиной её слёз потом.

Весь день ходил с каменным лицом, сам себя костерил. Мудак. Последний мудак. Использовать женщину, чтобы отвадить другую... Даже для меня это низко. Но что делать? Иначе эта девочка так и будет бегать за мной со своими глупыми (и чертовски эффективными) выходками, пока не влюбится по уши. А я... я не смогу. Не её это. Не её уровень.

Набрал номер. Ответила сразу, голос сладкий, заинтересованный.

— Маш. Слушай, свободна сегодня? Есть одно кафе...

— Даня, а говорил, что не звонишь во второй раз.

Я почувствовал себя дерьмом. Потом набрал второй номер. Тот, что сейчас сводил меня с ума.

— Аля. По проекту. Вспомнил, у меня как раз есть пару свободных минут сегодня вечером. Можешь подъехать в ресторан «Прованс»? В семь. Я буду там... по делам.

Подлый удар. Подловить её там, где я буду с другой. Чтобы она всё увидела и отступила. Ради её же блага, блять. Самому от этой мысли тошнит.

Вечер. «Прованс». Я сижу, пытаясь слушать Машу, но мой взгляд прикован к входу. И блять... Аля просто сносит крышу. Длинный бежевый плащ, распахнутый, а под ним — что-то короткое и тёмное, облегающее каждый её чертовски соблазнительный изгиб. Эти туфли на шпильках, от которых её ноги кажутся бесконечными. Волосы убраны в небрежный, но идеальный пучок, открывая шею. Она задерживается у входа, её взгляд скользит по залу в поисках меня.

И находит.

Сначала в её зелёных глазах вспыхивает искра — быстрая, радостная, почти счастливая. Она меня ждала. И этот миг её настоящей, неприкрытой радости бьёт меня в грудь с такой силой, что я едва не отвожу взгляд. Но тут она замечает Машу. На то, как та сидит ко мне вплотную, положив руку на мое предплечье с видом хозяйки.

И эта искра в её глазах гаснет. Мгновенно. Сменяясь чем-то другим. Холодным, яростным, боевым огнём. Её подбородок вздёргивается. Она выпрямляется, и вся её фигура излучает такое высокомерное презрение, что по мне пробегает холодок. Она медленно, не сводя с нас этого ледяного, испепеляющего взгляда, делает шаг вперёд.

И тут к ней подлетает какой-то мажорный уёбок. Что-то лопочет, сияя. Но она его даже не замечает. Всё её внимание всецело на мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Аля подходит к нашему столику. Каждый её шаг отдаётся в тишине, что вдруг наступила в моей голове.

— Даня, — её голос — сталь, обёрнутая в шёлк. Звучит ровно, но я слышу затаённую ярость в каждом слоге. — Прости, что срываю твой... вечер. Но мы договаривались по проекту...

Маша, почувствовав напряжение, прижимается ко мне ещё сильнее, её взгляд становится оценивающим и слегка насмешливым.

— Даня, а это кто? Твоя младшая сестра? — её голос сладок, как сироп, и ядовит.

— Что ты, нет. Он лучший друг моего брата. — Алисия делает изящный жест мажорику, который замер в нерешительности. — Чего ты стоишь? Присоединяйся.

Они оба садятся за наш стол.

Ситуация накаляется до предела. Аля сидит напротив, холодная и собранная, а этот Арсений смотрит на неё, как собака на миску со стейком.

— Не переживай, я ненадолго, — говорит Аля Маше, но смотрит прямо на меня. Её взгляд говорит: «Ты хотел спектакль? Получай». — А вы кто приходитесь? — с лёгкой презрительной ноткой обращается она к моей спутнице.

— Я подруга Даниила, — Маша выпрямляется, её поза становится защитной. — А ты точно не сестра? Выглядишь очень... юной.

Две женщины смотрят друг на друга, как пара породистых кошек на выставке.

— О, мило, — усмехается Аля, принимая вызов. — А ты выглядишь очень... опытной. Долго знакома с Данькой?

Маша краснеет. Я пытаюсь вмешаться:

— Алисия, может, ... хочешь что-то заказать?

— Не думаю.

— Тогда может вы быстренько разберётесь по проекту, а то у нас планы так-то, — отзывается Маша, тем самым подливая огонь в масло.

— Даня, может представишь нас как следует со своей спутницей? А что? — она поворачивает ко мне невинное лицо. —Ты же лучший друг моего брата, я должна знать, с кем ты проводишь время. А то мало ли... — её взгляд скользит по вызывающему декольте Маши, — ...попадётся какая-нибудь авантюристка.

— Я менеджер по PR в ювелирном доме! — возмущённо парирует Маша.

— А, понятно. Продаёшь блёстки, — Аля кивает с преувеличенным пониманием. — А Даня у нас любит всё настоящее. Как его машины.

Арсений, чувствуя, что теряет внимание, вставляет:

— Кстати, об машинах! У моего отца новый «Бентли»...

— Так, — я поворачиваюсь к нему, чувствуя, как раздражение подступает к горлу. — А ты кто вообще?

Арсений надувает грудь, словно готовясь объявить о своём королевском происхождении.

— Арсений Голицын, — отбарабанил он, сверкая зубами. — Сын депутата Голицына. А это, — он кивнул на Алисию, — моя будущая девушка.

Алисия чуть не подавилась стаканом с водой.

— Я не спрашивал твоего генеалогическое древо, — резко обрезал я его. Мне уже опостылел его голос.

— Все в порядке? — не унимался Арсений, — слишком печешься о девушке брата ...

В этот момент Маша, всё ещё кипящая от замечания про «авантюристку», вставила с саркастической сладостью, глядя на Алю с притворным умилением:

— А я, кажется, всё поняла! Ты же для Дани как младшая сестрёнка, да? Вот он о тебе так и заботится. Мило.

Аля медленно поворачивает к ней голову. На её губах расцветает коварная, хитрая улыбка. Она смотрит прямо на меня.

— Дааа..., — тянет она, и в её глазах пляшут чёртики.

Она делает театральную паузу, наслаждаясь моментом.

— Да, дядя Дань?

Блять. Ненавижу, когда она так говорит. Каждый раз, как ножом по стеклу. В этом слове столько насмешки и вызова, что у меня челюсть сама сжимается.

И тут Арсений, почувствовав, что может блеснуть, вставляет свои пять копеек.

— Детка, может поедем в другое место, не будем мешать этой парочке.

Моя подлая затея обернулась против меня, но чёрт возьми, я не могу оторвать от неё глаз. Она великолепна в своей ярости.

— Арс, ты прав, не будем задерживать людей. А с проектом уж как-нибудь сама разберусь, — говорит Алисия, и её голос звучит ровно, но я слышу в нём лёгкую дрожь, которую, наверное, слышу только я.

И в этот момент всё внутри меня распадается на молекулы. Я виноват. Да. Полностью и безоговорочно. Не надо было это затевать. Эта идиотская попытка защитить её, оттолкнуть, сыграла со мной злую шутку.

Арсений с торжествующим видом подаёт ей руку, и она принимает её. Но перед тем как развернуться, она смотрит прямо на меня. Её взгляд уже не яростный, а... усталый. Разочарованный.

— Спасибо за помощь с проектом, Даня, — говорит она тихо, и эти вежливые слова ранят больнее, чем любые её колкости. — И прости за беспокойство.

И они уходят. Вместе. Он сияет, как идиот, а она уходит под ручку с этим... этим додиком.

Я сижу, сжимая стакан так, что пальцы белеют. В ушах звенит. Маша что-то говорит, но я не слышу. В голове только одна мысль, яростная и неконтролируемая: «Какого хера она уходит с этим мудаком?!»

Мой план, моя жалкая попытка отвадить её, обернулась тем, что я сам сижу здесь, с нежеланной женщиной, и смотрю, как та, которую я хочу больше всего, уходит с кем-то другим. И самое поганое, что я сам это устроил.

Глава 14. Алисия

Всё внутри меня закипало от унизительной, едкой ярости. Да как она смеет трогать моего Даню, эта крашеная блондинка с силиконовой улыбкой, вцепившаяся в его руку, как плющ. Я представляла наше первое свидание, пусть и замаскированное под деловую встречу, совсем иначе. Возможно, лёгкий флирт, его пристальный взгляд над бокалом вина, электризующее напряжение, которое витало между нами всё последнее время. А не эти жалкие пять минут, где я была назойливым ребёнком, отрывающим важного «дядю» от свидания.

И, как назло, этот Арсений Голицын. Появился будто из-под земли, настырный, самоуверенный мажор. Железный аргумент в пользу того, что Вселенная обладает извращённым чувством юмора. Но что ж… раз уж так вышло, придётся играть по этим дурацким правилам. Данечка, я поняла твой намёк. Ты всё так же бежишь. Что ж, посмотрим, как долго тебе хватит пороха.

Я и Арсений вышли из ресторана на прохладный вечерний воздух, который, однако, не смог остудить пылавшие щёки.

— Ну что, крошка, куда поедем? — раздался рядом слащавый голос Арсения, вернувший меня к действительности. Он уже доставал ключи от своей кричаще-красной спортивной машины, стоявшей на самом видном месте. — Я знаю один клуб на крыше, виды — огонь. Или, может, ко мне? Папа как раз в отъезде…

Я медленно повернулась к нему, будто только сейчас заметив его присутствие. Его взгляд, полный неподдельного самомнения и пошлого намёка, вызвал у меня новую волну раздражения.

— Арсений, спасибо, но нет, — сказала я холодно, отводя взгляд в сторону.

— А что «нет»? — он надул губы, как избалованный ребёнок, и шагнул ко мне ближе. — Ты же сама позвала меня с собой. Играешь в недотрогу? Это мило, но уже надоело.

— Я не играю, — сквозь зубы прошипела я, отступая на шаг. Запах его парфюма, густой и удушливый, ударил в нос. — Оставь меня, пожалуйста.

— Да ладно тебе, — его тон сменился с капризного на настойчивый, и в глазах появилось неприятное, хищное выражение. — Тебе будет приятно. Всего на пару часов. Я тебе такой вечер устрою…

Голицын протянул руку, чтобы схватить меня за локоть. Его пальцы сомкнулись на моей коже с неприятной силой.

— Отстань! — я попыталась вырваться, но его хватка была крепкой. Паника, острая и липкая, заструилась по жилам. — Отпусти меня, Арсений!

— Нахер ты тогда меня звала, если не собиралась со мной ехать? — он прошипел уже зло, его лицо исказилось. Похоже, отказ всерьёз задел его мажорное самолюбие. — А ну пошла за мной!

Одной рукой он всё ещё сжимал мой локоть, а другой попытался обхватить мою талию, чтобы буквально потащить меня к своей машине. Я отчаянно упиралась, сердце колотилось где-то в горле. В глазах потемнело от унижения и страха.

И вдруг из темноты, будто материализовавшись из самой ночи, возникла высокая, знакомая фигура.

— Руки убрал от неё.

Голос Дани не был криком. Он был тихим, низким, но в нём звучала такая сталь и такая неоспоримая угроза, что у меня по спине пробежал ледяной холодок. Арсений замер, его хватка ослабла, и я резко дёрнулась, наконец освободившись.

Он обернулся, и его самоуверенность мгновенно испарилась, сменившись трусливой растерянностью перед человеком, который был старше, сильнее и чьё могущество ощущалось на физическом уровне.

— Э… Мы просто… — залепетал Арсений.

— Я сказал, убрал руки, — повторил Даня, делая шаг вперёд. Его лицо, освещённое неоновой вывеской ресторана, было каменной маской. В его позе, в сжатых кулаках, во взгляде, прикованном к Арсению, читалась готовая сорваться с цепи ярость. — И исчезни. Пока я не передумал тебя покалечить.

Арсений, бледный, отступил, подняв руки в умиротворяющем жесте.

— Ладно, ладно… Не надо нервничать. — Он бросил на меня взгляд, полный злобы и обиды. — Чёрт знает что вообще.

Голицын развернулся, плюхнулся в свою машину и с визгом шин умчался прочь, оставив нас одних на пустынной парковке.

Тишина повисла густая и напряжённая. Я стояла, дрожа, пытаясь привести в порядок дыхание и прогнать остатки паники. Даня повернулся ко мне. Его гнев, казалось, немного поутих, но напряжение никуда не делось.

— С тобой всё в порядке? — спросил он, его голос по-прежнему был жёстким, но в нём прозвучала тревога.

Обида, злость и несправедливость всего вечера нахлынули на меня с новой силой.

— Не твоё дело, — выпалила я, отворачиваясь и с силой поправляя скомканный рукав плаща. — Иди к своей… спутнице. Развлекайся дальше.

Он тяжело вздохнул и покачал головой, словно устав от чего-то.

— Поехали.

— Никуда я с тобой не поеду, — заявила я, поднимая подбородок, хотя внутри всё сжималось от желания, чтобы он настоял. Чтобы он заставил.

— Поедешь, — его ответ не терпел возражений. Он взял меня за руку, но прикосновение было не грубым, как у Арсения, а твёрдым и властным. Даня не тащил меня, а просто повёл за собой, и мои ноги послушно зашагали рядом.

Он подвёл меня к своей машине. Щёлкнул брелоком, и дверь с тихим шипением поднялась вверх, словно крыло летучей мыши.

— Садись, — коротко бросил он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я опустилась на пассажирское сиденье, погружаясь в прохладную, пахнущую кожей и его парфюмом глубину салона. Приборная панель светилась приглушённым синим светом. Он сел за руль, дверь закрылась, отсекая внешний мир. Тишина внутри машины была оглушительной.

Даня завёл двигатель. Рев был глухим, мощным, он отдавался вибрацией во всём теле.

— Куда ты меня везешь? — спросила я, глядя в боковое окно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И что насчёт твоей спутницы? Она там одна в ресторане осталась.

Он переключил передачу, и машина плавно тронулась с места.

— Ко мне. Навряд ли твоя общага сейчас тебя впустит. Переночуешь у меня. — ответил он просто, не глядя на меня. — А спутница найдет, с кем провести вечер, не волнуйся.

— Я и не волнуюсь, — фыркнула я, скрестив руки на груди. — Мне на неё абсолютно плевать.

Он лишь усмехнулся в ответ — коротко, беззвучно, но я почувствовала, как его усмешка будто обожгла мою кожу. Машина плавно неслась по ночному городу, а моё сердце колотилось с такой бешеной силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и останется барахтаться на этой роскошной кожаной обивке. Я ехала к нему. К нему домой. Эта мысль одновременно пугала и сводила с ума.

Я украдкой, будто случайно, скользнула взглядом по его профилю. Лунный свет и отсветы городских огней выхватывали из полумрака салона его чёткий, сильный подбородок, прямой нос, губы, сжатые в тонкую, напряжённую линию. Он был чертовски красив.

Мои глаза опустились ниже, к его рукам. Они лежали на руле, большие, с длинными пальцами и проступающими венами. Он сжимал штурвал так крепко, будто это был не кожанный обод, а глотка того самого Арсения. От этого зрелища, от скрытой силы, исходящей от него, я непроизвольно сглотнула. Мне вдруг до боли захотелось, чтобы эти руки касались не руля, а меня. Чтобы они скользили по моей коже с той же властной уверенностью.

— Что, ни одного язвительного комментария? — его голос, низкий и спокойный, разорвал тягостное молчание. — Или твой боевой запас иссяк после схватки с поклонником?

Я заставила себя фыркнуть, отводя взгляд в окно.

— Мой «боевой запас», как ты выражаешься, просто устал от общения с примитивными особями. Сегодня их было аномально много.

— Включая меня? — уловил он, и в его тоне вновь зазвучала знакомая ухмылка.

— Ты возглавляешь этот список, Демковский, — парировала я, поворачиваясь к нему, чувствуя, как гнев придаёт мне смелости. — Устраиваешь мне встречу, будучи на свидании, а потом героически спасаешь. Не стыдно тебе?

Он коротко рассмеялся, и этот звук, низкий и бархатный, заставил мурашки пробежать по коже.

— За что? Что спасаю тебя каждый раз? — он бросил на меня быстрый, насмешливый взгляд. — Должен же кто-то это делать. Твоё притяжение к неприятностям просто мистическое.

— Нет! — выпалила я, и мои пальцы впились в кожу сиденья. — Что так относишься к моему проекту! Я не ожидала, что ты уделишь мне время, сидя на своём свидании.

Конечно же под «проектом» я имела в виду себя, но признаться не решилась.

Он поднял бровь, делая вид, что задумался.

— Ммм, давай разберёмся. Ты не моя девушка, верно? — он сделал паузу, давая этому утверждению повиснуть в воздухе. — Так почему я не могу совместить приятное с... скажем так, академическим?

Его слова, откровенные и циничные, ударили точно в цель. Да, логично.

Но я хочу быть твоей девушкой

. Эта мысль пронеслась в голове с такой ясностью, что я едва не проговорила её вслух. Я сжала губы, заставляя себя сохранять хладнокровие.

— Потому что это бестактно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Даже для такого необременённого моралью человека, как ты. Или для тебя все женщины — просто «приятное», которое можно «совмещать»?

— Ладно, признаю, с Машей сегодня был перегиб. — он фыркнул, сворачивая в сторону его элитного жилого комплекса. — А твой проект мы можем закончить сейчас у меня.

Искра радости, острая и стремительная, как удар тока, пронзила меня с ног до головы. Проект. Это простое, скучное слово вдруг зазвучало для меня самой волшебной музыкой.

Я сделала вид, что задумалась, слегка нахмурив брови, чтобы скрыть готовый вырваться наружу торжествующий смех.

— Ну... — я протянула, стараясь, чтобы голос звучал задумчиво и серьёзно, а не срывался на ликующий визг. — Если ты не очень устал... Мне правда нужно сдать его в понедельник. И без твоей помощи я...не справлюсь, — я позволила голосу дрогнуть, изобразив лёгкую, искусную беспомощность.

Но внутри я ликовала.

«Спасибо тебе, межкультурная коммуникация

, — пронеслось у меня в голове. —

Ты лучшая наука на свете».

Глава 15. Алисия

Лифт доставил нас на самый верх. Дверь открылась прямо в прихожую его апартаментов. Мой взгляд скользнул по интерьеру, и я замерла. Это была не квартира, это была территория холостяка, достигшего всего. Минимализм, доведённый до совершенства. Оттенки серого, графита и тёмного дерева. Панорамное остекление, за которым лежала вся ночная Москва, усыпанная огнями, как рассыпанное ожерелье. Ничего лишнего. Ни одной пылинки. Стильно, дорого и.. бездушно. Как выставочный образец.

— Вешай, где хочешь, — бросил он, его голос легко заполнил высокие потолки.

Я осторожно ступила на плиточный пол холодными от волнения ступнями, краем глаза отмечая детали: строгий кабинет с мощными мониторами, гостиная с низким диваном, похожим на посадочную площадку инопланетного корабля. И в конце коридора — дверь в спальню.

Даня, словно почувствовав мою нерешительность, обернулся.

— Проходи, чувствуй себя как дома, — он указал на другую дверь. — Вот там гостевая. Всё чистое. В шкафу найдёшь, что надеть.

Через десять минут я стояла под струями почти обжигающе горячего душа в его гостевом санузле, смывая с себя весь этот долгий, сумасшедший день. Завернувшись в пушистый, пахнущий им полотенце, я заглянула в шкаф. Там висели аккуратные стопки простого белья. Я достала первую попавшуюся белую футболку и пару чёрных спортивных шорт.

Его футболка поглотила меня. Рукава свисали ниже локтей, а подол касался моих бёдер, скрывая все линии моего тела. Шорты пришлось туго затянуть на верёвочке, чтобы они не спадали.

Я вытерла волосы, и они тяжёлыми влажными прядями рассыпались по плечам.

И тут меня остановил запах.

Не просто еды. Это был аромат… жизни. Насыщенный, манящий, горячий запах жареного мяса и специй, который грубо и властно ворвался в эту холодную эстетику. Он плыл по коридору, как зов, и мои ноги понесли меня на него сами, будто я была голодным, заблудившимся зверьком.

Кухня, отделанная чёрным матовым металлом и тёмным дубом, была освещена лишь мягкой подсветкой подвесных шкафов. И в этом свете, у плиты, стоял Даня. Спиной ко мне. Низко натянутые спортивные штаны открывали мощный рельеф его спины, каждую мышцу, которую я так часто изучала украдкой. Его торс, загорелый и сильный, был обнажён, и на влажной коже играли блики. Влажные тёмные волосы были взъерошены, как после душа или страстного поцелуя. В его руке щипцы держали стейк, и он с шипением бросал вызов тишине.

— У тебя тут... очень вкусно пахнет, — проговорила я, и мой голос прозвучал сипло.

Он обернулся. Его золотистые глаза медленно, с явным удовольствием скользнули по мне, с головы до ног, по его же футболке, в которой я утопала.

— А ты выглядишь... как дома, — произнёс он, и в уголке его губ заплясала та самая, невыносимая ухмылка. Он перевернул стейк, и на кухне снова раздалось шипение. — Голодная?

— Умираю, — честно призналась я, подходя ближе и опираясь о барную стойку. Я смотрела, как ловко он управляется с мясом, как уверенно движется его обнажённая рука. — Я и не знала, что ты умеешь готовить.

— Всё, что я делаю, я делаю хорошо, — парировал он, не глядя на меня. — Главное — дать хорошему мяску отдохнуть после прожарки, чтобы соки распределились.

Я скользнула на высокий барный стул, подобрав под себя ноги в его огромных шортах, чувствуя себя маленькой девочкой. Он тем временем быстрыми, точными движениями нарезал запеченные овощи — спаржу, цукини, сладкий перец. Наконец, он выложил идеально пропекшееся мясо на две простые белые тарелки, разложил рядом яркие овощи, сбрызнул всё оливковым маслом и щедро посыпал морской солью и свежемолотым перцем.

— М-м-м, как же это вкусно пахнет, — не удержалась я, закрыв глаза и вдыхая божественный аромат.

Даня тихо рассмеялся — низкий, грудной, довольный звук — и поставил одну тарелку передо мной, другую — напротив.

— Приятного аппетита, — произнес он, и в его голосе прозвучала редкая, неподдельная теплота.

— Спасибо, Данечка, — прошептала я в ответ, и это ласковое прозвище сорвалось с губ само собой, без привычной мне дерзости.

Я отрезала небольшой кусочек стейка, поднесла его ко рту и... застонала. Искренне, невольно, от потрясения. Мясо таяло на языке, взрывной волной разливаясь богатым, глубоким вкусом.

— Это... божественно, — выдохнула я, открывая глаза. — Я никогда в жизни не ела ничего вкуснее.

И тут я увидела его взгляд. Даня даже не притронулся к своей еде. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Не просто смотрел — он изучал мое лицо, впитывал каждую мою эмоцию, каждую искреннюю гримасу удовольствия. Его золотистые глаза, обычно насмешливые или закрытые, сейчас были мягкими, широко раскрытыми, почти... завороженными. В них читалось такое глубокое, такое сосредоточенное внимание, что по моей коже побежали мурашки, а внутри всё сжалось от сладкой, щемящей нежности. «Господи, — пронеслось у меня в голове, — вот бы он всегда так на меня смотрел...»

Поймав мой взгляд, он медленно улыбнулся, словно прочитав мои мысли, и наконец взял свои столовые приборы.

— Рад, что тебе нравится, — сказал он просто и начал есть.

Мы ели несколько минут в комфортном молчании, прерываемом только тихим звоном приборов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Откуда ты всему этому научился? — спросила я наконец, отодвигая пустую тарелку.

Он отпил глоток воды из высокой стеклянной кружки, его взгляд на мгновение стал отстранённым.

— Жил одно время один. Рестораны и доставка надоели до чертиков. Пришлось учиться.

— Один? — не удержалась я. Мне было дико интересно всё, любая крупинка информации о его прошлом.

— Да, — он коротко кивнул, и в его глазах мелькнула тень чего-то сложного, о чём он не хотел говорить. Но потом он снова посмотрел на меня, и тень рассеялась. — А ты? Испанская кровь, наверное, на кухне тоже что-то значит?

Я рассмеялась, качая головой.

— В Испании, скажу я тебе, готовка — это не просто процесс, это ритуал. Моя бабушка могла три часа тушить рагу, а мама до сих пор вручную взбивает соус альоли, говорит, что миксер не чувствует настроения блюда. Но этот талант, кажется, обошел меня стороной. Я больше умею есть, чем готовить. Моя коронная паста — это максимум, на что я способна. И то, если не перепутаю соль с сахаром.

Он слушал, подперев голову рукой, и его взгляд был таким заинтересованным, что мне захотелось говорить больше, раскрывать ему кусочки своей жизни.

— Но для своего мужа, — вдруг вырвалось у меня, и я тут же почувствовала, как по щекам разливается густой румянец. Я потупила взгляд, рассматривая узор на столешнице. — Ну, ты понимаешь... я бы научилась. Готовить паэлью, как мама. Ту самую, с хрустящей корочкой снизу. Или тортилью, чтобы она была сочной внутри... Это же... важно.

Я рискнула поднять на него глаза. Даня не ухмылялся. Он смотрел на меня с такой странной, непривычной серьезностью, что сердце упало куда-то в районе коленей и замерло. В его золотистых глазах плясали отсветы кухонной подсветки, и в них читалось что-то глубокое, оценивающее.

— Повезет твоему мужу, — произнес он наконец. Его голос был тихим и каким-то... обволакивающим. Он отпил глоток воды, не сводя с меня взгляда, и поставил стакан с тихим стуком.

Он медленно провел пальцем по краю стакана, и я завороженно следила за этим движением.

— Аля, — его губы тронула едва заметная улыбка, — прежде чем ты начнешь штурмовать кулинарные высоты для какого-то счастливчика... Может, для начала просто приготовишь для меня завтра завтрак? В качестве тренировки.

— Я... с удовольствием, — мой голос сорвался на шепот. — Но я предупреждала насчет соли и сахара.

Он потянулся на стуле, закинув руки за голову. Его торс выгнулся, обнажив идеальный рельеф брюшного пресса, и на мгновение все мускулы на его груди и плечах напряглись, заиграв под золотистой кожей в мягком свете. Я застыла, завороженная этой демонстрацией чистой, животной силы. Он был до невозможности красив в этой своей естественности, и мое сердце бешено заколотилось в ответ.

— Что ж, — он опустил руки, и его взгляд стал собранным, деловым. — Предлагаю заняться делом.

Мои брови поползли вверх. «Делом?» Мгновенно в голове пронеслись самые смелые и стыдные предположения, от которых кровь бросилась в щеки.

Но Даня лишь усмехнулся моей прозрачной растерянности, потянулся к столешнице и взял планшет.

— О каком деле ты подумала? — подмигнул он. — У тебя же в понедельник презентация по проекту. Давай, показывай, что там у тебя наработано.

«Ах, вот оно что...» Облегчение, смешанное с легкой досадой, волной прокатилось по мне. Конечно, работа. Всегда работа.

— Сейчас, — прошептала я и, чтобы собраться с мыслями, принялась быстро собирать тарелки. — Я просто... быстро помою.

— Не надо, утром всё уберем, — отозвался он, уже изучая что-то на экране.

Но я уже несла посуду к раковине. Мне нужно было это — несколько минут наедине с собой, под шум воды, чтобы остыть, чтобы прийти в себя. Я быстро вымыла тарелки, вытерла руки и, сделав глубокий вдох, вернулась в гостиную.

Даня сидел на том самом низком диване, похожем на посадочную площадку инопланетного корабля. Спиной к панорамному окну, за которым все так же переливалась огнями ночная Москва. В его руках был планшет, а в другой — тонкая сигарета. Легкая струйка дыма тянулась к приоткрытой створке окна, впуская в стерильную атмосферу апартаментов запах ночного города и едва уловимый, горьковатый аромат табака.

Мое сердце принялось стучать с новой силой.

— Слушай, а у тебя есть кабинет? — спросила я, просто чтобы сказать что-то, подойдя ближе.

— Да, — он не оторвал взгляда от экрана. — Но там сейчас творческий беспорядок, лучше туда не заходить. — Он наконец поднял на меня глаза и усмехнулся, увидев мое смущение. — Шучу. Просто тут вид лучше.

Он затянулся, выпустил дым в сторону окна и постучал по месту рядом с собой на диване.

— Садись, не стесняйся. Показывай свои недоработки.

Я осторожно устроилась рядом, поджав под себя ноги в его огромных шортах. Между нами оставалось сантиметров двадцать, но я чувствовала исходящее от него тепло всей кожей — будто он был источником излучения, притягивающим меня против воли. Он протянул мне планшет, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Простая случайность, а по спине пробежал разряд, заставивший сжаться низ живота.

«Вот бы было так всегда, — пронеслось в голове. — Тихий вечер. Он, я, и этот невероятный город за стеклом. Вот бы... это стало бы нашей реальностью».

Я попыталась сосредоточиться на экране, но все мои мысли были прикованы к нему. К тому, как его голое предплечье лежит на спинке дивана в сантиметре от моей спины. К тому, как пахнет его кожа — дорогой парфюм смешался с дымом и чем-то неуловимо мужским, диким. К тому, как его дыхание было таким ровным, в то время как мое сбивалось при каждом его движении.

— Здесь, — его палец внезапно лег на экран поверх моего, обжигая. — Опечатка. Видишь?

Я не видела. Я только чувствовала. Жар его тела, исходящий от него. Голос, который будто ласкал меня изнутри. Его нога случайно коснулась моей подогнутой ступни — легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по всему телу побежали мурашки.

— Да... — выдохнула я, и голос прозвучал чужим, придушенным. — То есть... нет. Не вижу.

Мои пальцы дрожали, когда я пыталась увеличить изображение. Даня наклонился ближе, его плечо коснулось моего. Тепло от его кожи проникло сквозь тонкую ткань футболки, и я едва сдержала вздох.

— Так, — его голос прозвучал прямо у моего уха, заставляя меня вздрогнуть. — А что у нас здесь за стереотипы?

Он взял планшет у меня из рук, его пальцы скользнули по экрану. Я могла только сидеть и смотреть, как двигаются мышцы его спины и плеч под кожей. Как он полностью захватил пространство, мой проект, все мое внимание.

— Видишь? — он повернулся ко мне, и наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты используешь слишком общие категории. «Восточная культура», «Западная культура».

— Нужно конкретнее, — продолжил он, возвращаясь к планшету. Его палец провел по экрану, оставляя следы пометок. — Разбери на составляющие. Невербальные сигналы. Особенности делового общения. Вот здесь, — он снова посмотрел на меня, и в его глазах читался интерес, — ты могла бы сделать сравнение жестов. Например, в Испании этот жест означает одно, а в России...

Он показал жест, который в Испании мог бы быть безобидным, но здесь, в этой близости, в этом полумраке, казался невероятно интимным. Я замерла, следя за движением его сильных пальцев.

— Понимаешь? — спросил он тихо, не отводя руку. — Один и тот же жест. А восприятие... совершенно разное.

Мы сидели так близко, что я могла видеть золотистые искорки в его глазах, чувствовать его дыхание на своей коже.

Затем Даня медленно отвел руку с сигаретой, чтобы затушить ее в пепельнице на подлокотнике. Воздух снова очистился, оставив только напряжение между нами.

— А что означает... этот жест? — прошептала я, мои пальцы сами потянулись к его руке, все еще застывшей в воздухе.

Я нежно коснулась его указательного пальца, проводя подушечкой своего пальца вдоль его костяшек. Затем медленно обвила его запястье, чувствуя под кожей ровный, учащенный пульс. Он резко вдохнул, но не отдернул руку. Его взгляд потемнел, стал почти черным в полумраке.

— Этот? — его голос был глухим шепотом.

Я не сказала ни слова. Вместо этого я подняла его руку к своим губам. Глаза Дани расширились, когда я мягко, почти невесомо прикоснулась губами к его суставам. Сначала к одному. Потом к другому.

— Аля... — он попытался что-то сказать, но это прозвучало как стон.

Даня не сопротивлялся, когда я переплела наши пальцы и прижала его ладонь к своей щеке. Мои губы коснулись его внутренней стороны запястья, того нежного места, где бился его пульс.

Я видела борьбу в его глазах — самую настоящую. Золотистые искры гасли и разгорались вновь, веки прикрывались на мгновение, словно он пытался очнуться от наваждения. Его челюсть была напряжена до боли, мускулы на щеках подрагивали. Он пытался дышать глубже, но дыхание срывалось, становясь прерывистым. Это была битва между долгом и желанием, между разумом, твердившим «нельзя», и всем его существом, кричавшим «хочу».

Его взгляд прилип к моим губам, влажным от прикосновения к его коже. Он смотрел на них с таким голодом, что у меня перехватило дыхание. Я видела, как последние баррикады в его душе рушатся одна за другой. Сопротивление таяло, уступая место чему-то темному, необузданному и бесконечно желанному.

И вот... он сдался. Планшет уже валяется на полу.

С тихим, почти животным рычанием он рванул вперед. Его руки впились в мои бедра, резко приподняв и пересадив меня к себе на колени, так что я оседлала его. Твердость его мышц подо мной, жар его кожи сквозь тонкую ткань шорт — все это заставило меня вздохнуть, а его — глубже вдавить мои бедра в себя.

— Ты сама этого захотела, — прошипел он прямо в мои губы, и в его глазах уже не было борьбы. Там бушевала только одна, чистая, ничем не сдерживаемая страсть.

Глава 16. Алисия

Его поцелуй был огнем, палящим и безжалостным. Для меня, не знавшей до этого ни одного поцелуя, это было одновременно шоком и откровением. Он чувствовал мою неопытность, но это лишь разжигало его сильнее. Его язык был настойчивым, но не грубым, словно изучал каждую частичку моего рта, заставляя меня отвечать ему с той же робкой страстью.

— Такая мягкая... — прошептал он, отрываясь на секунду, чтобы пройтись губами по моей щеке к уху. Его горячее дыхание заставило меня содрогнуться. — Такая сладкая. Я знал... Черт, я всегда знал, что ты будешь такой.

Его рука скользнула под футболку, ладонь легла на мою обнаженную спину, прижимая еще ближе. Я могла только стонать в его рот, потеряв всякий контроль, растворяясь в его прикосновениях.

И вдруг... щелчок.

Он замер на полуслове, его тело напряглось, словно от удара током. Затем он резко, почти грубо, отодвинул меня от себя, разорвав поцелуй.

— Блять, нет.

Он вскочил с дивана так стремительно, что я едва не упала набок. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон. Я сидела, сбитая с толку, с распухшими губами и горящей кожей, не в силах понять, что только что произошло.

Он уже стоял у окна, закуривая сигарету дрожащими руками. Затяжка была долгой, глубокой.

— Поверь, — его голос был хриплым, он не смотрел на меня, — я очень сильно тебя хочу.

Еще одна затяжка. Дым вырвался облаком в свет городских огней.

— Но... это единственное, что я могу тебе дать. Одну ночь со мной.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и безжалостные. Я почувствовала, как по мне разливается ледяной жуткий холод.

— Это все из-за того, что я сестра Марка? — выдохнула я, и голос мой дрогнул.

Он медленно повернулся. Его лицо было маской, но в глазах бушевала буря — вина, желание, решимость.

— И не только, Аля. — Он произнес мое имя с такой болью, что у меня сжалось сердце. — Тебе всего восемнадцать. Твой мир должен состоять из лекций, вечеринок с одногруппниками и... мальчиков твоего возраста. А не из тридцатилетних циников с кучей проблем и нежеланием делать кому-то больно.

Он подошел ближе, но не для того, чтобы коснуться. Даня смотрел на меня, и в его взгляде была неподдельная мука.

— Марк убьет меня. И будет прав. Но это не главное. Главное... я не хочу быть для тебя просто ошибкой молодости. Пятном на твоей белой, чистой биографии. Ты заслуживаешь большего, чем одна ночь в моей постели.

— А если ты не прав? — мой голос прозвучал тише шепота, но в тишине комнаты он был оглушительным. Дым от его сигареты вился между нами, едкий и горький, словно дымка его сомнений. — Если ты поймешь, что это не на одну ночь?

Он не смотрел на меня, его профиль был резким на фоне ночного города.

— Я так не думаю.

— Дай шанс, — попросила я, поднимаясь с дивана. Ноги подкашивались, но я заставила себя сделать шаг. Потом еще один. Подошла к нему вплотную. — Дай шанс нам.

Даня медленно покачал головой, его взгляд был полон неизбывной грусти.

— Ты пожалеешь, что связалась со мной, малыш. Я не тот, кого нужно рисовать в своих девичьих фантазиях.

— Я не хочу так думать, — прошептала я.

И в этот момент между нами пробежала искра — нежная, но неумолимая. Это была магия, которую не объяснить словами. Золотистые глубины его глаз, в которых отражались огни Москвы и мое собственное отражение. Его сломанная, уставшая мужественность и моя наивная, но непоколебимая вера. Мы стояли на краю пропасти, и я знала — либо мы упадем вместе, либо я отступлю и буду вечно жалеть.

Медленно, не отрывая взгляда от его, я подняла руку. Мои пальцы мягко коснулись его, забрали сигарету. Он не сопротивлялся, позволил мне. Я потушила ее в хромированной пепельнице на подоконнике, и легкий щелчок прозвучал как точка в нашем споре.

Это Даня

, — пронеслось в голове.

Тот самый, который когда-то, десять лет назад, поднял меня на руки, чтобы я могла дотянуться до яблока на дереве у нас на даче. Который слушал мои глупые стихи и хвалил их, как будто это была поэзия великого мастера. Который одним своим звонком мог сделать хмурый день солнечным. Даня, чья улыбка была для меня наградой, а внимание — величайшим сокровищем. Не холодный циник, закованный в броню из стекла и стали. А человек, который всегда был моим убежищем.

И я поняла, что боюсь только одного — никогда не узнать, что могло бы быть между нами.

Поэтому я сама поднялась на цыпочки. Сама обвила руками его шею, чувствуя, как он замирает. Сама притянула его лицо к своему.

И поцеловала.

На этот раз Даня не оттолкнул меня. Его руки медленно, нерешительно легли на мою талию. И в этом робком прикосновении я прочитала то, чего он не решался сказать словами. Возможно, это была капитуляция.

Сначала его губы откликнулись с осторожной нежностью, будто боялись испугать хрупкую птицу, прилетевшую к нему в ладони. Но с каждым мгновением эта нежность превращалась во всепоглощающий шторм. Его руки скользнули под мою футболку, и я почувствовала, как его пальцы обжигают кожу на талии. Он приподнял ее, и я сама помогла ему снять одежду, позволив ей упасть на пол.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Затем Даня взял меня на руки — легко, будто я невесомая, и понес в спальню. Его комната была такой же, как и он: минималистичная, с огромной кроватью в центре и темным, смятым бельем. Он опустил меня на прохладный шелк, и его тело оказалось сверху, тяжелое и желанное. Его домашние трико исчезли в одно мгновение, и вот мы были абсолютно голые друг перед другом.

Свет от города пробивался сквозь жалюзи, рисуя золотые полосы на его коже. Я видела шрамы, татуировки, каждую мышцу, каждую деталь его мужского тела. Даня, тем временем, скользил взглядом по моей груди, талии, бедрам.

— Ты совершенна, — прошептал он, его голос был хриплым от желания. Его большой палех медленно провел от моего ключицы вниз, между грудями, к пупку. — Просто идеальна. Каждый твой изгиб... каждая родинка.

Я смущенно попыталась прикрыться, но он мягко остановил мою руку.

— Не надо, — попросил он. — Позволь мне смотреть. Я так долго этого хотел.

Его губы нашли мою грудь, и я вздрогнула, когда его язык коснулся соска. Ощущение было настолько новым и интенсивным, что я вскрикнула. Даня не спешил, исследуя каждую часть моего тела поцелуями и прикосновениями, заставляя меня извиваться и стонать. Когда его рука скользнула между моих ног, я инстинктивно сомкнула их.

— Я... у меня... это... — залепетала я, чувствуя, как пылают щеки.

Он поднял на меня взгляд, его глаза были темными, но полными понимания.

— Первый раз? — тихо спросил он.

Я могла только кивнуть, сжимая зубы от стыда и волнения.

Он не сказал ничего. Просто наклонился и поцеловал меня — долго, сладко, глубоко, разжигая огонь еще сильнее, отвлекая от страха.

— Хорошо, — прошептал он мне в губы. — Мы никуда не торопимся. Скажешь, если будет больно — все прекратится. Обещаешь?

— Обещаю, — выдохнула я.

Он ласкал нежную кожу внутренней поверхности моих бедер, заставляя их дрожать от предвкушения. Я непроизвольно раздвинула их шире, приглашая, моля.

— Вот так, малыш, — прошептал он против моих губ, его дыхание было горячим. — Расслабься для меня.

И тогда его палец, медленный и уверенный, нашел мой клитор. Я взвыла в его рот, моё тело выгнулось от внезапного, ослепительного удара удовольствия. Он не останавливался, рисуя невероятно медленные, томные круги, заставляя меня тереться о его руку, теряя всякий стыд.

— Даня... — простонала я, мои пальцы впились в его волосы, сминая идеальную прическу. — Пожалуйста...

— Пожалуйста, что, Аля? — он приподнялся на локте, чтобы видеть мое лицо, его палец не прекращал свои пытки. — Скажи мне, что ты хочешь.

— Я не знаю... Просто не останавливайся...

Усмешка тронула его губы, и он склонил голову. Его поцелуи поползли вниз по моему животу, оставляя за собой следы пожара. Я зажмурилась от удовольствия, когда его губы коснулись самой чувствительной части меня. А первое прикосновение его языка было шоком — настолько влажным, горячим, целенаправленным напором, что я вскрикнула, мои бёдра дёрнулись.

Одна его сильная рука легла на мой низ живота, прижимая меня к кровати, лишая возможности двигаться. Другая продолжала свою работу, пока его язык писал на моей плоти самые непристойные, самые восхитительные слова. Он лизал, сосал, нежно покусывал, находил такой ритм, от которого мир сузился до точки наслаждения где-то внизу моего живота. Мои стоны перешли в непрерывный, сдавленный вой. Пальцы в его волосах сжались сильнее, я тянула его к себе, теряя голову.

— Вот так... вот так, детка, — его голос был хриплым, его дыхание обжигало мою кожу. — Кончи для меня.

Его слова, его настойчивый, знающий язык стали последней каплей. Внутри меня что-то сорвалось с тормозов. Волна за волной, судорожная, ослепительная, сокрушительная. Я закричала, моё тело изогнулось в немой мольбе, и я провалилась в пустоту, где не было ничего, кроме чистого, белого, всепоглощающего экстаза.

Он не останавливался, пока последние судороги не отпустили меня. Только тогда Даня поднялся, его губы и подбородок блестели в полумраке. Он смотрел на меня с таким торжествующим, голодным мужским удовлетворением, что по моей коже снова побежали мурашки.

— Теперь, — его голос был низким и обещающим, пока он располагался между моих ног, — теперь я войду в тебя по-настоящему. Готовься, малыш.

Даня приподнял мои бёдра, подложив под них подушку, обнажая меня ему полностью. В его глазах горел огнь чистой, необузданной похоти. Размер его члена, большой и напряжённый, пульсировал у самого входа. Он потянулся к прикроватной тумбочке, и через мгновение в его руках блеснул квадратик упаковки. Ловким движением он надел презерватив.

Но когда он попытался войти, острая, жгучая боль заставила меня вздрогнуть и отпрянуть.

— Больно... — вырвалось срывающимся шепотом

Он замер, его лицо было искажено борьбой между желанием и заботой.

— Я знаю, малыш. Знаю. — Он снова поцеловал меня, лаская грудь, отвлекая. Его пальцы снова нашли клитор, лаская нежно, но настойчиво. — Расслабься... Дай мне войти...

Он снова попытался, медленно, давяще. Боль была острой и реальной, слезы выступили на глазах. Но под его ласками тело начинало отвечать, влага предательски смазывала его путь.

— Вот так... — прошептал он, чувствуя это. — Прими меня...

С резким, болезненным толчком он вошел до конца. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину. Он замер, тяжело дыша, давая мне привыкнуть к ощущению растяжения, заполнения.

— Боже... ты как бархат... — его голос дрожал. — Дыши, Аля... Боль скоро пройдет.

Он начал двигаться — крошечные, почти незаметные движения бедрами. Боль понемногу отступала, сменяясь новыми, шокирующими ощущениями. Каждый толчок задевал что-то глубоко внутри, заставляя меня вздрагивать.

— Вот здесь? — он уловил мою реакцию и изменил угол, целясь точно в то чувствительное место.

— Да... — простонала я, уже не от боли, а от нарастающего давления. — О, Боже, Даня...

Его ритм ускорился. Звук его бедер, шлепающих о мои, становился громче.

— Ты вся сжимаешься вокруг меня... — он прошипел, его лицо было близко к моему. — Кончай. Я хочу это чувствовать.

Его слова, его властный тон, его член, бьющий точно в цель — этого оказалось достаточно. Оргазм накрыл меня снова, заставив выгнуться и закричать. Даня рычал, чувствуя, как я сжимаюсь, и ускорился, его движения стали резче, глубже.

— Бляяяять... — он вогнал в меня себя в последний раз, и я почувствовала, как его тело напряглось в финальном спазме. Он дрожал, опустив голову мне на грудь.

Мы лежали, тяжело дыша. Он осторожно вышел и перевернулся на бок, притянув меня к себе.

— Всё хорошо? — тихо спросил он, разглядывая мое лицо.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Это было больно, странно, интенсивно... и совершенно кайфово. Вот он мой первый раз. Совсем по-другому рассказывали девчонки. Это было просто отвал башки.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Это было больно, странно, интенсивно... и совершенно кайфово. "Вот он мой первый раз", — пронеслось в голове. Совсем по-другому рассказывали девчонки в общежитии — смущенно, сжав губы. Никто не сказал, что это будет так... дико. Так по-взрослому. Это было просто отвал башки.

— Хочу еще, — выдохнула я, сама удивляясь своей наглости.

Даня рассмеялся — низкий, довольный, немного охрипший смех. Его рука легла на мое бедро, ладонь была горячей.

— Ненасытная, — прошептал он, и в его глазах снова вспыхнул тот самый огонь. — Но раз ты просишь...

И ночь действительно закружилась в новом вихре. Во второй раз не было боли — только нарастающая, сладкая истома. Он был терпеливым учителем, показывая, как двигаться в такт, находя позы, в которых меня накрывало так, что я теряла дар речи.

Мы кончали снова и снова — то медленно и нежно, то быстро и отчаянно, пока у меня не перестали дрожать колени, а голос не стал хриплым от стона. Когда рассвет окончательно вступил в свои права, мы рухнули на измятую простыню, мокрые, уставшие и абсолютно счастливые.

Даня обнял меня, прижав к своей груди, где сердце стучало в унисон с моим.

— Теперь спи, — приказал он мягко, целуя мои веки.

И я уснула, чувствуя его дыхание на своей шее и зная, что мой мир перевернулся. Навсегда.

Я проснулась от назойливого, резкого звонка. Рука потянулась к теплому месту рядом, но простыня была холодной и пустой. На мгновение мелькнула паника. Но тут до меня донесся приглушенный шум воды из ванной. Даня был в душе.

Улыбка сама по себе растянулась на моих губах. Воспоминания о прошлой ночи нахлынули сладкой, смущающей волной. Как же хотелось сейчас подойти, приоткрыть дверь и... Но звонок повторился, настойчивее. Наверное, курьер.

Я наскоро натянула его футболку и шорты, которые все еще пахли им, и босиком, взъерошенная, побрела к входной двери. Не глядя в глазок, повернула ручку.

На пороге стояла незнакомка. И от ее вида у меня перехватило дыхание. Высокая, утонченная, в идеально сидящем черном пальто, которое подчеркивало каждый изгиб ее стройной фигуры. Идеальный макияж, уложенные волны волос и холодные, оценивающие глаза. Она пахла деньгами, властью и той самой взрослой жизнью, к которой принадлежал Даня.

На лице незнакомки застыла маска легкого удивления, быстро сменившаяся пониманием и... насмешкой.

В этот момент из-за угла коридора, натягивая на влажные волосы футболку, вышел Даня. Увидев ее, он на секунду замер, и по его лицу промелькнуло что-то быстрое, неуловимое — досада? раздражение?

— Демковский, — холодно произнесла незнакомка, ее голос был гладким, как лед. Взгляд скользнул по мне, с головы до босых ног, и я почувствовала себя грязной, дешевой и жалкой в его огромной одежде. — Это кто?

И, не дожидаясь ответа, она прошла мимо меня, как сквозь пустое пространство. Легкое дуновение дорогих духов ударило в нос. Она встала на цыпочки и поцеловала Данину щеку в знак приветствия.

— Лена, — произнес он, и его голос прозвучал ровно, слишком ровно. Он смотрел на меня, но я видела — он не здесь. Он уже в той реальности, где правит эта женщина. — Это Алисия. Сестра моего друга ...и она сейчас уходит.

Внутри у меня что-то оборвалось. Резко, болезненно, с треском. Это прозвучало не как констатация факта, а как приказ. Как унизительное отчисление. «Миссия выполнена, можешь идти».

Горло сжалось так, что я не могла дышать. Комната поплыла перед глазами. Я видела, как Лена снимает пальто с таким видом, будто делает это здесь каждый день, и вешает его в шкаф.

Я стояла, вжавшись в пол босыми ногами, чувствуя, как жгучий стыд и унижение поднимаются по шее, заливая лицо. Вся та нежность, та близость, что была между нами несколько часов назад, рассыпалась в прах, превратившись в пошлый, банальный секс на одну ночь. А я — в глупую девочку, которая поверила в сказку.

Он смотрел на меня, и в его глазах я не увидела ни сожаления, ни извинений.

«Он же сам говорил. Говорил, что я пожалею».

Так ведь?

Да. Он предупреждал. Прямо и честно. Говорил, что даст мне только одну ночь. Что он — не герой для романтических фантазий. А я, глупая, наивная девочка, думала, что моя любовь, мое наивное

«а если это не на одну ночь?»

сможет его изменить. Сломать его броню.

Но не вышло…

Глава 17. Даня

Блять. Дверь закрылась, и в квартире наступила тишина, которую резал только голос Лены. А в голове маячит обиженный взгляд Али... Как будто я ножом ей по живому резанул. А что, собственно, я должен был делать? Целовать ее на пороге при Лене? Объяснять, что это сестра моего друга и партнера, которую я только что трахал до потери пульса?

Лена Батицкая мой менеджер. Ключи от моей хаты у нее были на всякий случай, если я забыл взять с собой какие-то важные эскизы, бумаги, договора. А я, мудак, забыл, что сегодня она приедет за этими чертовыми договорами по новому проекту. И она, конечно, не могла просто позвонить. Всегда надо с порога, с наскоком.

Иду на кухню, включаю кофемашину. Руки слегка трясутся, хоть и хрен признаюсь в этом даже самому себе. Завариваю два американо. В голове стоит Алисия. Не та испуганная девочка с порога, а та... с прошлой ночи. Та, что стонала подо мной, впивалась ногтями в спину, смотрела на меня такими глазами, будто я ей весь мир подарил. Блять, так хорошо у меня не было... никогда. Ни с кем. Она была... живая. Настоящая. Вся — огонь, доверие и эта ебанная нежность, от которой сжимается все внутри.

И эта татушка, мелкая, у нее на бедре... спустя столько времени я наконец увидел это. Вблизи. Рассмотрел каждый штрих, каждый изгиб пламени на её идеальной коже. И это было... пиздец как красиво. И пиздец как правильно. Эта татуха была её. Дикой, страстной, неуправляемой.

Чувствую, как кровь резко приливает ниже пояса, член напрягается, оттягивая ткань спортивных штанов. Ебучий рефлекс. Даже сейчас, когда все похерилось.

Лена подходит, садится на барный стул, ногу за ногу. Открывает папку, начинает задвигать про дедлайны, поставщиков, подписание. Я киваю, делаю глоток кофе, а сам не слышу ни хуя. В голове — Аля. Ее смех. То, как она сказала «хочу еще».

— Слушай, — резко начинает Лена, закрывая папку с щелчком. — Не думала, что ты за молоденькими теперь увиливаешь.

Взгляд у нее колкий, оценивающий. Знает, что попала в больное.

— Не твое дело, — бросаю я, отставляю кружку. Голос хриплый.

— Да ладно, — она усмехается, беззвучно. — Это же сестра Марка?

Блять. Вот именно. Если Аля сгоряча Марку что-то ляпнет... Это будет полный и окончательный пиздец. И бизнесу, и дружбе. Хрен знает, что на уме у этой девочки сейчас. А обижена она по полной, это я в ее глазах прочитал.

— Да, — выдавливаю я, делая вид, что все по фану. — Осталась на ночь, так как общага закрылась. Больше некуда было.

— Ммм, — она издает этот многозначительный звук, и ее взгляд ползает по мне, будто я кусок мяса на прилавке. — Ясно.

Встаю. Пора заканчивать этот цирк.

— Ну так что, все? До встречи.

Ставлю кружку на столешницу с таким стуком, что разговор окончен. Лена медленно собирает папку, встает. Смотрит на меня еще секунду, потом поворачивается и уходит в прихожую. Слышу, как щелкает замок.

Я остаюсь один. В этой ебанной стерильной квартире, которая теперь кажется более пустой, чем прежде.

Щелчок зажигалки. Глубокий вдох. Дым горьким клубком заполняет легкие, но не может перебить ее запах, въевшийся в кожу. Блять.

Отшвырнув сигарету в раковину, я прошел в кабинет. Хаос. Повсюду эскизы, чертежи, макеты. Мир, который я мог контролировать. Взял в руки угольный карандаш.

И тут меня ёбнуло. Четко, ясно, как удар молнии. Не абстрактный концепт. Не «стильный спорткар» или «агрессивный спорткар». А она. В металле и стекле.

Мой карандаш пошел по бумаге сам собой. Острые, стремительные линии. Ничего лишнего. Чистая, соблазнительная форма, обещающая адреналин в крови. А потом... потом я начал выводить их. Языки пламени. Они лизали пороги, ползли по капоту, извивались вдоль стоек, будто машина сама рвалась в бой, сдерживаемая тонкой оболочкой. Тот самый огонь. Ее огонь.

Я не ел. Не пил. Не отвечал на звонки. Просто рисовал. Выплескивал на бумагу всё: ее стон, ее доверчивые глаза, ее дрожь, ее уход. И эту ёбаную пустоту, которая осталась.

Когда за окном стемнело, я откинулся. Передо мной лежал не просто эскиз. Лежало признание. Самый дерзкий, самый откровенный проект в моей жизни. Машина-Алисия.

И тут мысль ударила с новой силой. Ослепительная, безумная, как сам черт.

Я вскочил, сгреб ключи со стола. Через пять минут моя черная «Ауди» уже летела по ночному городу, разрывая асфальт. Я ехал в её общагу.

Здание выглядит как серая девятиэтажка брежневской эпохи, будто корабль-призрак застрял во времени. У входа окурки и пустые банки из-под энергетиков, а из раскрытой двери пахнет гречневой кашей из столовой, дешёвым цветочным дезодорантом и вековой сыростью, въевшейся в бетонные стены. Внутри — лабиринт бесконечных коридоров, выкрашенных масляной краской цвета «грязный больничный халат», где из-за каждой двери доносится то смех, то звук сериала, то ссора на повышенных тонах. За столом у входа сидит старуха-комендант, глазастая, как сыч. Увидела меня — и сразу оживилась, видимо, редкая диковинка в её заповеднике.

— Мужской пол, к кому? — голос скрипучий, не терпящий возражений. Слово «молодой человек» явно не в её лексиконе.

— К Морено Алисии, — бросаю, стараясь быть вежливым, но чувствуя, как это ей противно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А вы кто? Брат? — прищурилась, будто я только что признался в краже казённого имущества.

— Дядя, — соврал я, не моргнув глазом.

Баба фыркнула, всем видом показывая, что дяди здесь — нежеланные гости. Осмотрела меня с ног до головы, задержавшись на дорогих часах.

— Без пропуска не положено. И по записи. У неё записи на вас нет.

— Я могу позвонить, она выйдет, — пытаюсь найти лазейку.

— Правила для всех одни, — отрезала она, начиная листать какую-то замусоленную тетрадь, демонстративно показывая, что разговор окончен. — Без пропуска и предупреждения — ни-ни. Идите и оформяйтесь как положено.

Оформитесь. Блять. Это значит прийти завтра, заполнить кучу бумаг и, скорее всего, снова получить отлуп. Железная баба. Отступил в сторону, сделал вид, что ухожу. Стою у входа, курю, глазами впился в её будку. Жду своего часа.

И он выдался. Кто-то вызвал её по какому-то ебучему делу, она на минуту отлучилась. Я — рывок. Через турникет, как шпион гребаный, и вверх по лестнице. Тёмный, прокуренный коридор. Комнаты, блять, через каждые пять метров. Как черт её найду?

Достаю телефон. Пишу.

Я: Какой номер твоей комнаты в общаге?

Ответ прилетает почти мгновенно.

Аля: Только не говори, что ты здесь!!

Я: Аля, я начну открывать каждую дверь этой общаги, чтобы найти тебя.

Не блеф. Готов был вынести все эти хлипкие защёлки. Пауза. И...

Аля: 15.

Иду, считаю. Стучу. Не врываюсь, даю ей опомниться.

Дверь приоткрывается. Она. В серой, мешковатой футболке и коротких шортах. Босиком. Волосы собраны в небрежный пучок. Вид у неё потерянный и такой... хрупкий. Ёбнуло меня по полной.

— Как ты вообще сюда попал? — шепчет она, озираясь по коридору. — Тебя бы ни за что не пустила Лиза Степановна.

— Нуу, я проскочил, — пожимаю плечами, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя внутри всё зажато в тиски. Смотрю прямо на неё. — Пустишь?

Она колеблется, потом вздыхает и отступает вглубь комнаты.

— Заходи, — говорит неуверенно. И тут же, будто между прочим, бросает, глядя в пол: — Моя соседка пошла в душ, скоро вернётся.

Намёк. Понятно. Значит, времени в обрез.

— Ты пришёл убедиться, что я ничего не рассказала брату о нас? — её голос был тихим и колким, а взгляд упёрся куда-то мне в грудь, будто она боялась поднять глаза.

Эти слова врезались посильнее любого удара. Ёбнуло так, что аж дыхание перехватило. Она действительно так обо мне думает? Что я приполз, как крыса, боясь разоблачения?

— Нет, блять, — вырвалось у меня хрипло, почти рыком. Я шагнул вперёд, заставляя её отступить ещё на шаг, и дверь захлопнулась за моей спиной. Комната была крошечной, заставленной двумя кроватями и заваленной книгами. — Я пришёл, чтобы между нами не было недоговорок. Не было вот этого, — я резко провёл рукой по воздуху, пытаясь обозначить ту херь, что висела между нами с утра.

—Что ж, — она смотрит теперь прямо в глаза, и в них — сталь, которой я у неё никогда не видел. — Раз ты не хочешь, чтобы между нами что-то было, тогда просто уйди. Я поняла тебя.

— Нихера ты не поняла! — мой голос срывается, я снова шагаю вперёд, сокращая дистанцию до нуля. Комната такая маленькая, что я чувствую тепло её кожи.

— А что, по-твоему, я должна думать? — её голос дрожит от ярости и обиды. — Ты меня выгнал, как какую-то шлюху! Использованную, ненужную! Как только стоит появиться другой юбке, ты сразу забываешь о...

Я не выдерживаю и хватаю её за руку выше локтя. Кожа под моими пальцами горячая, а сама она вздрагивает, но не отдергивает руку.

— Ты точно не шлюха, — вырывается у меня, слова идут прямо из горла, хрипло и сдавленно. — И не на одну ночь. Уж точно.

Я замолкаю, глотаю воздух, пытаясь собраться с мыслями. Она смотрит на меня, затаив дыхание, её глаза широко раскрыты.

— Ты лучшее... — я начинаю и замираю. Чёрт. Сказать это вслух — значит признать всё. Всю ту уязвимость, что разъедает меня изнутри. Признать, что она вломилась в мою броню, как ни одна другая.

Вместо этого я выдавливаю то, что проще, что является полуправдой и оправданием одновременно:

— Но я предупреждал. Что я не парень твоих девичьих грёз. Мне нужен только секс.

Я говорю это, всё ещё держа её за руку, и мои пальцы выдают меня — они сжимают её крепче, будто не желая отпускать. Противоречие между моими словами и моим жестом висит в воздухе тяжёлым, невысказанным признанием.

Её глаза вдруг широко раскрываются, а затем она медленно улыбается — не радостно, а с вызовом, с какой-то хитрой, почти опасной искоркой внутри.

— Хорошо, Даня, — говорит она тихо, и её голос обретает новую, странную уверенность. — Ты говоришь, тебе нужен только секс. Я тебе верю.

Она делает маленький шаг вперёд, заставляя меня почувствовать её тепло.

— Но давай проведём эксперимент. Неделю. Всего семь дней. — Её палец поднимается и будто бы невзначай проводит по моей груди, вызывая мурашки. — Семь дней, когда ты можешь делать со мной... всё, что захочешь. Без правил. Без обязательств. Только то, о чём ты говоришь. Только секс.

Она смотрит на меня пристально, ловя мою реакцию.

— И если через неделю ты... насытишься мной, — она произносит это слово с лёгким, едва уловимым презрением, — если тебе станет скучно, если ты поймёшь, что это действительно всё, чего ты хотел... тогда я сама уйду. И мы забудем друг о друге. Окончательно.

В её голосе звучит сталь. Она не шутит. Это ультиматум. Гениальный и безумный. Она бьёт точно в цель, в моё же собственное заявление.

— Ты играешь с огнём, малыш, — наконец выдавил я, и мой голос прозвучал низко и опасно. Моя рука сама потянулась к её лицу, большой палец провёл по её нижней губе. Она вздрогнула, но не отпрянула. — Ты действительно думаешь, что выдержишь неделю на моих условиях? Ты не представляешь, что я могу с тобой сделать.

Она не моргнула.

— Это я и хочу проверить.

Я наклонился ближе, так что наши губы почти соприкоснулись. Её дыхание перехватило.

— Хорошо, — прошептал я прямо в её губы. — Принимаю твои условия. Но, Аля... — я позволил себе ухмыльнуться, чувствуя, как закипает азарт. — Не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Я видел, как по её шее пробежала дрожь. Она пыталась казаться уверенной, но я видел этот крошечный проблеск страха. И это было пьяняще.

Глава 18. Алисия

— Следующая — Морено Алисия, — голос профессора Харитонова прозвучал чётко, разносясь по аудитории.

Я поднялась с места, чувствуя, как подкашиваются ноги. В руках я сжимала распечатанную презентацию. Тот самый проект по межкультурной коммуникации. Тот самый, который несколько дней назад помогал делать Даня, ворча на мои «детские ошибки» и поправляя мои наивные представления о «восточной» и «западной» культуре.

Тогда его близость, его низкий голос у самого уха сводили меня с ума, мешая сосредоточиться. Но сейчас, стоя перед аудиторией, я вдруг с невероятной ясностью вспомнила каждую его поправку. Каждый его аргумент, подкреплённый реальным опытом работы с международными клиентами.

Я сделала вдох и начала. Я говорила о межкультурных когнитивных искажениях, о том, как наш собственный культурный бэкграунд искажает восприятие другого. Я привела пример с жестами, который он тогда так наглядно, почти интимно, мне продемонстрировал. Я разобрала не «Восток» и «Запад», а конкретные кейсы, как он и советовал.

Когда я закончила, в аудитории повисла тишина. Профессор смотрел на меня поверх очков.

— Любопытно, — начал он. — Обычно студенты ограничиваются теорией. Ваш подход... иной. Гораздо более практичный и лишённый штампов. Чувствуется глубокое погружение и, осмелюсь сказать, некий личный опыт. Откуда такой интерес к теме?

Я почувствовала, как краснею. Личный опыт. Да, уж.

— Я консультировалась со специалистом, который работает на международном рынке, — честно ответила я, опустив, разумеется, все подробности о том, где и при каких обстоятельствах проходили эти консультации.

Профессор кивнул, и на его строгих губах дрогнуло подобие улыбки.

— Что ж, это чувствуется. Работа выдающаяся. Пять баллов. Поздравляю.

В груди расправилось тёплое, счастливое чувство. Я сделала это. И часть этой победы, самая ценная её часть, принадлежала ему.

Спустя полчаса я сидела на широком подоконнике в коридоре, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Солнце слепило глаза, но я не отводила взгляд, пытаясь осмыслить и эту победу, и то, что ждало меня дальше. В кармане джинсов завибрировал телефон.

Даня

????

: Когда ты заканчиваешь?

Всё тёплое чувство от сданного проекта мгновенно испарилось, сменившись лихорадочным, нервным трепетом. Сердце застучало с такой силой, будто я только что пробежала не один, а несколько марафонов подряд. Пальцы сами потянулись к экрану.

Я: В час.

Ответ пришёл почти мгновенно, лаконичный и безэмоциональный, как приказ.

Даня

????

: Жди меня, я подъеду к тебе.

И статус «онлайн» погас. Всё.

То, что я ему вчера предложила, накрыло меня новой волной напряжения и предвкушения. Неделя начиналась сейчас. С этой самой секунды он мог делать со мной всё, что угодно. По его правилам. Только секс. Никаких чувств. Никаких намёков на что-то большее.

Но то, чего он не знал — был мой тайный план.

Да, я отдавала ему своё тело на эту неделю. Я была готова на его условия, но параллельно я вела свою собственную, тихую войну. Я собиралась незаметно, отдавать ему кусочки своей души.

Мой план был простым и сложным одновременно.

План

«Завоевать Демковского за 7 дней»:

1. Быть идеальной. Никаких упрёков, никаких разговоров о чувствах, никаких сцен ревности. Абсолютная готовность и отзывчивость в постели. Чтобы он насытился телом? Нет. Чтобы он привык к нему, как к воздуху.

2. Стать его отражением. Я буду слушать его. Не просто кивать, а вникать в его рассказы о работе, запоминать мелочи, задавать правильные вопросы. Я стану тем человеком, с которым ему будет... легко. С которым он захочет делиться не только желанием, но и мыслями.

3. Создать ритуалы. Утренний кофе, который я буду готовить именно так, как он любит. Совместный просмотр сериала вечером. Глупая шутка, которая станет нашей. Крошечные, бытовые якоря, которые привяжут его к ощущению «дома», которое я могу ему дать.

4. Показать уязвимость. Не драматичную, а тихую. Случайно оброненное воспоминание из детства. Лёгкая неуверенность в своих силах. Чтобы он видел во мне не просто объект желания, а живого, настоящего человека.

5. Исчезнуть. В прямом смысле. На седьмой день... я просто уйду. Как и договаривались. Я ставлю на то, что к тому моменту одного лишь секса ему будет уже мало. Что он почувствует не физическую потребность, а пустоту.

Он был уверен, что проверяет мою выдержку. А на самом деле я проверяла его сердце.

«Держись, Демковский

, — подумала я, глядя на своё отражение в стекле. —

Ты принял вызов.»

Сердце выпрыгивает из груди, когда я вижу его «Ягуар», притормозивший у тротуара. Темные стекла, идеальный блеск кузова — он весь как из другого мира, в котором правят власть и деньги.

Делаю глубокий вдох и широко улыбаюсь, открывая дверь. Сажусь в салон, и меня обволакивает знакомый запах — его кожи, его парфюма, его машины. Запах, от которого кружится голова.

— Привет, — выдыхаю я, закидывая рюкзак на заднее сиденье.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Даня поворачивается ко мне, и мое сердце замирает. Боже, как он красив. Кожаная куртка, темные волосы, уложенные с небрежной точностью, и эта улыбка... нежная и в то же время хищная. Она сводит с ума.

Можно ли его поцеловать? Таковы правила нашей недели? Я замираю в нерешительности.

Но решать не приходится. Он сам тянется ко мне. Не к губам, а к ремню безопасности. Его пальцы, сильные и ловкие, берут металлическую пряжку, защелкивают ремень у моего бедра. Простое действие, но от его прикосновения, от его близости, по коже бегут мурашки.

— Куда мы едем? — срывается у меня, чтобы разрядить натянувшуюся между нами струну тишины.

Он заводит двигатель. Низкий, мощный рык заполняет салон.

— Узнаешь, — говорит он просто, бросая на меня пронзительный взгляд, от которого становится жарко. — Наше время пошло, малыш.

Он плавно тормозит у моего общежития, и сердце у меня ёкает. Неужели мы уже здесь? Мне бы хотелось, чтобы эта поездка длилась дольше, в этом коконе из запаха кожи и его присутствия.

— Слушай, — он выключает зажигание, и в салоне воцаряется тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием остывающего мотора. Он поворачивается ко мне, положив локоть на руль. — Собери необходимые вещи. Поживёшь у меня эту неделю.

Внутри у меня всё замирает, а потом взрывается фейерверком чистейшего, ничем не омрачённого счастья. Он не просто забрал меня с парковки у универа. Он забирает меня к себе. На всю неделю. Это больше, чем я могла надеяться.

Стараясь не выдать бурю эмоций, я лишь киваю, делая вид, что всё так как и планировали.

— Хорошо, — говорю я, голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Быстро соберусь.

Выскакиваю из машины и почти бегом пулей до своей комнаты. Сердце колотится, но теперь от предвкушения. В голове крутятся вопросы: что брать? что надеть? Как произвести впечатление не только в его постели, но и просто... живя рядом с ним?

Влетаю в комнату. Соседка по комнате, Зоя, смотрит сериал.

— Что случилось? — удивлённо поднимает брови.

— Зой, я... буду жить у знакомого. Неделю, — выдыхаю я, уже доставая свою спортивную сумку.

— У какого знакомого? — в её голосе загорается любопытство.

— Так... — машу рукой, избегая прямого взгляда. — У одного парня. Ничего серьёзного.

Я не могу рассказать про Даню. Не сейчас. Это слишком личное, слишком хрупкое и опасное. Зоя, кажется, всё понимает без слов, лишь многозначительно подмигивает.

Я сую в сумку джинсы, пару футболок, удобные легинсы, свои самые соблазнительные комплекты нижнего белья (на всякий случай), косметичку и книгу. Всё самое необходимое. Закрываю молнию. Готова.

Когда я возвращаюсь к машине, Даня всё так же сидит за рулём, что-то читая на телефоне. Он поднимает глаза, видит сумку в моей руке, и уголок его губ ползёт вверх в полуулыбке. Он нажимает кнопку, и багажник беззвучно открывается.

Я кладу сумку внутрь. Сажусь на своё место. Он снова заводит машину.

— Всё? — спрашивает он, его взгляд скользит по моему лицу.

— Всё, — киваю я, и в этом слове — вся моя готовность к авантюре, страх и пьянящая надежда.

Машина плавно трогается, отрывая меня от привычного мира. Я смотрю на его профиль, на руки, лежащие на руле, и внутри всё замирает в сладком, тревожном ожидании.

— Ты голодна? — его голос нарушает тишину, обыденный вопрос, который в наших новых обстоятельствах кажется чем-то большим.

— Вообще-то да, — признаюсь я, чувствуя, как предательски урчит желудок. Волнение не отменяет голод.

— Тогда заедем в кафешку, — он бросает на меня быстрый взгляд. — Я сегодня тоже не обедал. Потом я отвезу тебя к себе, сам потом в офис заскачу. Вечером приеду.

В его словах — чёткий, деловой план. Всё расписано. Я – пункт в его расписании. Щемит в груди.

— Эмм, хорошо, — говорю я, глядя в окно на мелькающие улицы.

Он чувствует моё напряжение. Чувствует всегда.

— Что-то не так? — спрашивает он, и в его голосе я слышу не заботу, а скорее любопытство, даже вызов.

— Всё так, — я пожимаю плечами, стараясь казаться непринуждённой. — Просто... необычно. Всё это.

— А что ты хотела? — он бросает на меня короткий взгляд, и в уголках его губ играет та самая, раздражающе уверенная ухмылка. — Романтический ужин при свечах? Признания в любви? У нас договор на семь дней жаркого секса, малышка, а не на всю эту слащавую херню.

— Нет, — мои пальцы сжимают край сиденья. — Но может хотя бы притвориться, что это... что-то большее, чем просто доставка меня к тебе в квартиру, как посылку.

Он резко перестраивается, обгоняя медлительную иномарку, и его челюсть на мгновение напрягается.

— Мы договорились на чистоту, Аля. Никаких иллюзий. Ты сама это предложила.

— Я знаю! — вырывается у меня, и голос звучит резче, чем я хотела. Я делаю вдох. — Я знаю. Просто... сложно сразу переключиться.

Мой план, а точнее его первый пункт, немного рушится. Я не хочу начинать ссор и прочей ерунды. Поэтому просто улыбаюсь и решаюсь как-то сгладить разговор.

Я поворачиваюсь к нему, и на моем лице расцветает мягкая, немного виноватая улыбка.

— Прости. Это мои тараканы. Я не хочу портить нам... это, — я развожу руками, обозначая пространство между нами. — Просто дай мне немного привыкнуть к новым правилам, хорошо?

— Ладно, — он наконец выдыхает, и его плечи слегка расслабляются.

Затем его взгляд, тяжелый и ощутимый, как прикосновение, медленно скользит по моему лицу, опускается ниже. Он задерживается на вырезе моей блузки, на контуре груди, затем ползёт вниз, к моим бёдрам, к ногам, будто снимая с меня одежду прямо здесь, в салоне машины. В воздухе сгущается напряжённое, густое молчание.

Я непроизвольно прикусываю нижнюю губу, чувствуя, как по телу разливается жар. Под этим взглядом я ощущаю себя одновременно и желанной, и беззащитной.

— Кстати, — его голос становится низким, интимным, он наклоняется чуть ближе, и его дыхание касается моей щеки, — я уже придумал, чем мы займёмся сегодня вечером.

В салоне повисает напряженная пауза, наполненная лишь ровным гулом мотора. И в этой тишине я чувствую, как его правая ладонь, тяжелая и горячая, ложится мне на колено. На мои голые ноги, оставшиеся открытыми из-за короткой юбки — сегодня на удивление тепло, и я не надела колготки.

Его пальцы слегка сжимают мою кожу, и по телу пробегает разряд. Затем его рука начинает двигаться. Медленно, почти лениво, она скользит вверх по внутренней стороне моего бедра. Шершавая подушечка большого пальца вырисовывает невидимые круги на нежной коже, заставляя меня сжать ноги.

— Даня... — вырывается у меня сдавленный шепот, но протеста в нем нет. Есть только предвкушение и сладкий, парализующий ужас от того, что это происходит здесь, на оживленной улице, за тонированными стеклами.

Он не останавливается. Его ладонь, уверенная и властная, продвигается все выше, подол моей юбки задирается, открывая кожу. Его пальцы уже почти там, у самой границы кружевных трусиков. Он замирает, и я чувствую, как все мое тело напряглось в ожидании его прикосновения там, где уже пульсирует от желания.

И вдруг он резко убирает руку, и его пальцы, только что обещавшие столько всего, холодно скользят по рулю машины. Мы плавно останавливаемся у кафе.

— Приехали, — говорит он обыденным тоном, будто между нами ничего не произошло.

Я перевожу на него взгляд, полный немого вопроса и досады. Внутри всё дрожит от неудовлетворённого возбуждения. А он... он смеётся. Тихим, грудным смехом, видя мою реакцию.

— Всё ещё впереди, малыш, — бросает Даня, выходя из машины.

Обед прошёл в странном напряжении. Я почти не помнила, что ела, настолько меня поглотили мысли о нём, о наших договорённостях и о том, что ждёт вечером. А ещё через некоторое время я уже оставалась одна в его стерильной, бездушной квартире, где тишина была настолько гулкой, что звенела в ушах.

Сначала я просто стояла посреди гостиной, не зная, куда себя деть. Затем, чтобы как-то зацепиться за реальность, занялась распаковкой своей сумки. Я развесила несколько вещей в гардеробной гостевой спальни, но не решалась зайти в его личные пространства — спальню и кабинет. Возможно, ему нужно время, чтобы впустить меня туда. Чтобы отвлечься, я уселась за учебники, но конспекты по межкультурной коммуникации расплывались перед глазами — все мысли были только о нём и о предстоящем вечере.

Вскоре предательски заурчавший желудок напомнил, что за обедом я почти ничего не съела от волнения. Я открыла холодильник в надежде найти что-нибудь утешительное, но внутри царил идеальный, почти стерильный порядок: куриная грудка, брокколи, яйца, творог, бутылки с водой. Всё полезное, пресное и тоскливое, как и весь интерьер в серых тонах.

И тут меня осенило. Это был мой шанс! Пункт моего тайного плана под названием «Создать ритуалы» и «Показать другую себя». Я быстренько нашла в телефоне службу доставки продуктов и заказала всё необходимое для своего коронного блюда — пасты карбонары. Той самой, аутентичной, без сливок, с панчеттой и пекорино. Блюдо, которому меня научил мамин друг-итальянец, и которое всегда производило фурор.

Через час его некогда безупречная кухня напоминала творческий хаос. Я нашла нужные кастрюли и сковороды и с энтузиазмом, которого хватило бы на целый ресторан, принялась за дело. Когда ужин был, наконец, готов, я поставила тарелку с пастой на стол, а сама отправилась в душ, чтобы смыть с себя запахи готовки и немного прийти в себя.

Я стояла под струями почти обжигающе горячей воды, пытаясь успокоить дрожь в коленях, когда дверь в душевую внезапно открылась. Я вздрогнула, инстинктивно прикрывшись руками, но через запотевшее стекло душевой кабины узнала его высокую, мощную фигуру. Даня вернулся.

— Ты уже пришел, — вырвался у меня радостный, немного сбитый с толку возглас.

Он не ответил. Его взгляд, темный и голодный, скользнул по моему мокрому телу, и по моей коже побежали мурашки. Он шагнул внутрь, и его ладонь, широкая и властная, легла мне на талию, прижимая к кафельной стене. Капли воды с его одежды капали на пол.

— Заебался ждать, когда уже наступит вечер, — прохрипел он прямо у моего уха, и его голос, низкий и густой от желания, ударил по самым потаенным струнам.

От этих слов во мне всё сжалось и тут же расплавилось. Это была не просто фраза — это было признание. Признание в том, что он думал обо мне. Что он ждал этого момента так же сильно, как и я. Вся моя хитрая тактика, все планы по завоеванию его сердца в тот миг испарились, уступив место чистейшему, животному желанию.

Он не стал ждать. Одним резким движением он сорвал с себя мокрую футболку, сбросил штаны и оказался рядом со мной под душем. Его обнаженное тело, мокрое и горячее, прижалось к моему. Его губы нашли мои — в жестком, требовательном захвате. Язык вторгся в мой рот, властный и безраздельный, вышибая из головы все мысли.

Затем я оказалась развернутой лицом к прохладному, влажному кафелю. А его властные руки скользнули с моей талии на бёдра, сжимая их с такой силой, что должно было остаться пятно.

— Не двигайся, — приказ прозвучал прямо в ухо, и я почувствовала, как его напряженный член упирается в промежность.

Одна его рука осталась на моем бедре, сковывая, а другая опустилась между ног. Его пальцы грубо раздвинули меня, и я вскрикнула, когда один, а затем и два пальца вошли в меня, готовя к его вторжению. Это было больно, стремительно и невероятно возбуждающе.

— Даня... — простонала я, но он заглушил мой стон новым поцелуем в спину.

Он вошел в меня одним резким, сокрушающим толчком, заполнив собой всё пространство. Он не дал мне привыкнуть, начав двигаться сразу — быстрые, жёсткие, выбивающие душу толчки. Его ладонь со всей силы шлёпнула меня по заднице. По коже разлилось жгучее тепло, и я невольно выгнулась навстречу его следующему удару, стону от смеси боли и наслаждения.

— Ты охуенная, блять, — прошипел он у самого уха, его голос был хриплым от натуги. — Хочу слышать, как ты хлюпаешь, когда я тебя трахаю.

Он выключает душ. И стало слышно громкие, влажные хлопки, от которых по телу бежали мурашки. Слышно было, как его член с каждым мощным толчком входит в меня — этот непристойно мокрый, хлюпающий звук, который заставлял меня гореть от стыда и возбуждения одновременно.

— Да... вот так... — стонал он, и его низкий голос гудел в тишине душевой.

Мои собственные стоны теперь звучали оглушительно громко — высокие, срывающиеся на крик, когда он входил особенно глубоко.

Его пальцы грубо нашли мой клитор, и я взвыла, не в силах больше сдерживаться. Волна удовольствия накрыла меня с такой силой, что я обвисла в его руках, крича и сжимаясь вокруг него.

Затем он резко вытащил свой член, всё ещё напряжённый и пульсирующий, и грубо развернул меня к себе. Его глаза, тёмные и дикие, смотрели на меня с животной властью.

— На колени, — голос не терпел возражений.

Я опустилась перед ним на мокрый кафель. Даня встал надо мной, его член на уровне моего лица. Он был огромным, с налитыми кровью прожилками, влажным от моих соков и всё ещё готовым к бою. Он взял его в свою большую, сбитую в кулак руку и начал дрочить — медленно, демонстративно, глядя прямо мне в глаза.

— Смотри, — приказал хрипло. — Смотри, как я сейчас залью твою грудь.

Его пальцы сжимали ствол, скользя вверх-вниз, и я не могла оторвать взгляд. Вид его мощной руки на его же члене, его тяжёлое дыхание и этот первобытный, властный взгляд сводили меня с ума. Он ускорил движения, его бёдра начали непроизвольно дёргаться.

— Грудь, — простонал он. — Подставь свою грудь. И лицо.

Я послушно выгнула спину, подставив ему обнажённую грудь и приподняв подбородок. С низким, сдавленным рыком он кончил. Первая густая струя горячей спермы ударила мне прямо в грудь, следующая — на ключицу, ещё одна — на шею. Он направил головку к моему лицу, и я почувствовала, как тёплые, липкие капли падают мне на щёку, на подбородок, на губы.

Он стоял надо мной, тяжело дыша, его член всё ещё пульсировал в его руке, выдавливая последние капли на мою испачканную кожу. Он смотрел на это зрелище — на меня, стоящую на коленях, с его спермой, стекающей по груди и лицу, — и в его глазах читалось глубочайшее, животное удовлетворение.

— Вот так, — выдохнул он, проводя пальцем по моей щеке, смешивая сперму с водой. — Теперь ты вся моя.

Глава 19. Алисия

Утро пришло вместе с воспоминаниями. Я лежала в гостевой кровати, уткнувшись лицом в подушку, и сквозь сон ощущала на коже призрак его прикосновений. В памяти всплывали обрывки вчерашнего: горячая вода, стекающая по спине, его властные руки, впивающиеся в бедра, и тот низкий, хриплый рык прямо у уха... Жаркая волна залила щеки, и я с наслаждением и стыдом зарылась глубже в подушки. Это было дико, грубо и до неприличия прекрасно.

Но затем сознание, как строгий надзиратель, принялось выстраивать события в логическую цепочку.

Я вспомнила, как он вышел из кабинета, привлеченный запахом. Его удивленно приподнятые брови при виде накрытого стола. Вкус пасты, который он оценил не словами, а тем, что попросил добавки. Это маленькое достижение согрело меня изнутри сильнее, чем любая похвала.

Ненадолго мы сидели в гостиной, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем напольных часов. Он спрашивал о проекте, о защите, и его внимательный взгляд мог сойти за гордость.

Но потом Даня поднялся, и его отстраненный тон вернул всё на свои места. Он ушёл в кабинет, оставив меня одну в огромной гостиной. Дверь закрылась беззвучно, но очень окончательно. Меня не пригласили ни в его святая святых, ни, что было гораздо важнее, в его спальню. Моё место было здесь. В гостевой комнате. Красивой, удобной, но безличной, как номер в дорогом отеле.

Я повернулась на спину и уставилась в потолок. Глупая, глупая девочка. Чего ты ожидала? Что после той животной близости он будет держать тебя всю ночь?

«Мы договорились на чистоту. Никаких иллюзий».

Вчерашний вечер был идеальной иллюстрацией этих правил: страсть в душевой, подобие неформального общения за ужином и четкое отграничение личного пространства.

И это было больно. Потому что где-то в глубине души, под всеми этими хитрыми планами, теплился тот самый наивный огонек, который надеялся на большее.

Он хочет видеть во мне лишь временное увлечение, страсть на семь дней? Что ж, я буду самой соблазнительной, самой неотразимой страстью в его жизни. Такой, воспоминания о которой будут жечь его изнутри еще долго после того, как эти семь дней истекут.

Я заставлю его ждать каждого вечера. Заставлю его самого нарушить свои же правила. Пусть попробует устоять.

С этой мыслью я наконец поднялась с кровати.

Я надела свою короткую твидовую юбку, объёмный свитер цвета бургунди и высокие ботинки-челси — уютно и в то же время стильно, как мне нравится. На кухонной столешнице, прислонённая к кофемашине, лежала записка, написанная его размашистым, уверенным почерком:

«Не скучай, малыш. Вернусь поздно. Д.»

Коротко и по делу. Как он сам. Видимо, работа и впрямь накопилась. Меня кольнула мысль: а не я ли его отвлекаю? Но я тут же отогнала её. Он взрослый мужчина и сам прекрасно управляет своим временем.

Я помнила, как вечером он предлагал подбросить меня к университету с утра, но мои пары начинались только после обеда. Вставать в такую рань не было ни малейшего желания, тем более мне нужно было выучить несколько сложных текстов по китайскому к предстоящей паре. Так что всё утро я посвятила усердной зубрёжке, укутавшись в плед на его диване, и уже к обеду, собранная и готовая к учёбе, приехала на пары.

Во время перерыва между лекциями зазвонил телефон. Марина. Жена Марка, моего брата.

— Привет, Аля! — её жизнерадостный голос сразу поднял настроение. — Как учёба? Как ты?

— Учёба супер! Мне очень нравится учиться здесь.

— Всё ли в порядке в общаге? Денег хватает?

— Дааа, в общаге все норм, — без меня думается мне. Живу-то я у Демковского. — Всё хорошо. Не переживай, Марин.

Мы поговорили о моих делах, о её заботах. С деньгами у меня всё было в порядке — родители обеспечили щедро, да и я была не из тех, кто спускает всё на ветер. Потом разговор плавно перешёл на главную причину её звонка.

— Слушай, Аля, ты же знаешь, сегодня этот благотворительный вечер, который Марк организует. Будет куча народу, суматоха... А я с Софией сегодня просто без рук. Няня заболела. Не могла бы ты приехать, посидеть с ней, помочь мне подготовиться? Я бы тебе была так благодарна!

Я почти не раздумывала. Тем более, что Даня предупредил — будет поздно. Мысль провести вечер в одиночестве в его стерильной квартире меня не прельщала.

— Конечно, Марин! Я после пар и приеду.

После занятий я направилась к ним. Марина встретила меня на пороге их просторной квартиры с маленькой Софией на руках. Моя племянница, крошка с огромными карими глазами и пухлыми розовыми щёчками, укутанная в мягкий комбинезончик с ушками медвежонка, смотрела на мир с серьёзным любопытством. Увидев меня, она размазала по лицу беззубую улыбку и протянула ко мне маленькие ручки.

— Вот и тётя Аля приехала! — радостно произнесла Марина, передавая мне тёплый, пахнущий молоком и детским кремом свёрточек.

Я прижала к себе Софию, и она сразу же уткнулась своей макушкой мне в шею. Это чувство безграничного доверия и тепла растопило все остатки неуверенности и сомнений, копившихся в душе.

Вечер вступил в свои права. В доме Марка и Марины зажглись люстры, наполняя пространство тёплым светом. Вскоре прибыли гости — брат в окружении своих друзей и деловых партнёров, предпринимателей с уверенными манерами и дорогими часами на запястьях. Их встретили ароматы изысканных закусок и щедро накрытый бар — Марина заказала отличный кейтеринг, и теперь всё было готово.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

К вечеру Марина поднялась в детскую ко мне и к Софии.

— Марк приехал, я уже не буду спускаться вниз, побуду с Софьей, — сказала она, забирая сонную малышку из моих рук. — Спасибо тебе огромное, ты меня очень выручила. Иди развейся, расслабься.

— Ой, я соскучилась по Марку, пойду хоть поздороваюсь, — ответила я и направилась вниз, в большую гостиную.

Из зала доносился гул голосов — низкие тембры мужчин, смех женщин. Пространство было заполнено людьми. Кто-то сидел за столом, уставленным яствами, кто-то стоял с бокалами у панорамного окна, обсуждая дела, небольшая группа расположилась на диванах. Марк сразу заметил меня в дверном проёме. Его лицо озарилось улыбкой, он извинился перед собеседниками и направился ко мне.

— Сестрёнка! — он обнял меня крепко, по-братски. — Спасибо, что помогаешь Марине. Без тебя нам бы пришлось туго. Как ты? Как учёба?

— Всё хорошо, — улыбнулась я в ответ, чувствуя привычное тепло и защищённость в его объятиях. — Проект защитила на отлично. А у вас тут какой размах!

— Стараемся, — он усмехнулся. — Только ради хорошего дела. Тебя не смущает вся эта толканина?

— Я ненадолго, просто поздороваться, — покачала я головой. — Да и хочется посмотреть, как ты в своей стихии, большой босс.

— Большой босс, — фыркнул Марк. — Скорее, главный по разливу шампанского и успокоению нервных спонсоров. Ладно, иди, перекуси что-нибудь. Там отличный фуршет. Только, смотри, не пей много, — подмигнул он мне по-братски.

— Марк! — я покраснела, толкнув его в плечо. — Я не маленькая!

— Знаю, знаю, — он рассмеялся и снова окунулся в мир деловых разговоров, а я осталась стоять одна, сжимая в потных ладонях бокал с соком.

В этот момент дверь в гостиную снова открылась, и моё сердце бессмысленно и громко заколотилось, будто предчувствуя беду. На пороге стоял Даня.

Он только что зашёл. За ним виднелся Роман Вершинин, а чуть поодаль я заметила Олю Косыгину, секретаря Вершинина. Но мой взгляд застыл на женщине, которая вошла следом за Даней. Рыжеволосая, статная, в роскошном платье, подчёркивающем все её безупречные изгибы. Она выглядела так, будто сошла со страниц глянцевого журнала — дорогие украшения, безупречный макияж, уверенная улыбка. Она что-то шепнула на ухо Дане, и он в ответ коротко улыбнулся.

Мне стало физически больно и противно. В горле встал ком. Вчера его губы были на моей коже, его руки сжимали мои бёдра, а сегодня он улыбается другой. Пытаюсь себя успокоить. Он просто ей улыбается, ничего такого же?

И тут его взгляд, скользящий по залу, наконец нашел меня. На долю секунды в его глазах мелькнула самая настоящая растерянность. Он явно не ожидал меня здесь увидеть. Но так же быстро, как и появилось, удивление исчезло, сменившись привычной маской холодной вежливости. Он едва заметно кивнул мне, как знакомой, не более того, и продолжил разговор с Вершининым.

Это было сюрреалистично и душераздирающе. Ещё вчера мы занимались животным, страстным сексом в его душе, а сегодня мы были просто мимолётными знакомыми в переполненной гостиной. Двое актёров, играющих в разных пьесах, случайно столкнувшихся за кулисами.

Его рыжеволосая спутница не отпускала его ни на шаг, постоянно касаясь его руки, вкрадчиво смеясь и бросая на него восхищенные взгляды. Это зрелище действовало мне на нервы. Я отставила бокал с соком и налила себе шампанское, почувствовав, как обжигающая жидкость согревает изнутри и придает наглости.

Я подошла к группе как раз в тот момент, когда Даня, с бокалом в руке, с легкой, почти братской ухмылкой обращался к Роме Вершинину и Оле, его девушке:

— Ну, вот, поздравляю вас, чертята. Оля, ты наконец-то этого неисправимого холостяка приручила. Теперь из нашей дружной пацанской троицы я остался в гордом одиночестве. Бремя холостяка нести придётся мне.

Все вежливо посмеялись. Рома обнял Олю за плечи, а та самая рыжеволосая, тут же кокетливо прикоснулась к рукаву Дани.

— Ой, не говори так, — сладкой, притворной жалостью в голосе произнесла она. — Такая несправедливость. Уверена, это ненадолго.

Именно в этот момент я и вклинилась, сделав шаг вперёд и сияя самой невинной, солнечной улыбкой, какой только могла.

— Привет, ребята! Как жизнь?

Рома Вершинин, всегда относившийся ко мне с лёгкой симпатией, ответил улыбкой.

— Алисия! Всё путём. А ты тут как? Кстати, как твой проект, тот самый, что вы с Даней делали? Защитила?

Все взгляды автоматически переметнулись на Дани, который стоял с каменным лицом. Я почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец. Воспоминание о том вечере нахлынуло с новой силой: его близость, общие шутки над эскизами, и то напряжение, которое витало в воздухе, грозя в любой момент перерасти в нечто большее. Ещё чуть-чуть — и Рома застал бы нас в совсем иной обстановке.

— Да, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Всё отлично. Пять баллов. Во многом... благодаря Дане.

Я рискнула посмотреть на него. Его взгляд был пристальным, почти изучающим. Даня скользнул по моим глазам, задержался на губах, снова вернулся к глазам. И на долю секунды мне показалось — нет, почувствовалось — что в его глубине мелькнуло что-то теплое, усталое... Что-то, похожее на тоску. По мне?

Безумие. Наверное, мне это только кажется. Но, черт возьми, как же я сама по нему соскучилась за этот один единственный день. Каждая клеточка тела помнила его прикосновения, а сердце сжималось от этой вынужденной дистанции.

Но показывать это? Нет уж. Мой план еще не сработал, а раскрывать свои карты сейчас — значит проиграть, не начав. Как только разговор уверенно ушел в русло их рабочих дел и цифр, я с самой невинной улыбкой извинилась и ретировалась.

На пути наверх я схватила с подноса канапе, даже не разобрав, с чем оно, и съела его, почти не чувствуя вкуса. В голове стучало одно: «Всё, хватит. Пора назад, в общагу, в свою безопасную реальность». Я поднялась в гостевую комнату, схватила свою сумку и начала лихорадочно рыться в ней, пытаясь нащупать телефон, чтобы вызвать такси. Пальцы дрожали, в ушах стоял звон.

И вдруг дверь в комнату бесшумно открылась.

Я замерла, не дыша. В проеме стоял Даня. Он закрыл дверь за спиной, не сводя с меня того самого, тяжелого и невыносимого взгляда.

Сердце провалилось куда-то в пятки, а затем рванулось в бешеный галоп, отдаваясь громким стуком в висках. Кровь прилила к лицу, по коже побежали мурашки. Вся бравада, вся уверенность, с которой я вела себя внизу, мгновенно испарилась, оставив лишь оголенные нервы и щемящее, сладкое предчувствие. Я стояла с сумкой в руках, как школьница, пойманная на месте преступления, не в силах вымолвить ни слова, способная только смотреть на него и чувствовать, как всё внутри превращается в сплошной, трепещущий комок ожидания.

— Ты говорил, что будешь поздно, — выдохнула я, всё ещё не в силах совладать с бешеным ритмом сердца. — И я не думала, что ты будешь тут.

— Тебя это напрягает? — его голос был низким и спокойным. Он сделал шаг вперёд. — Что я хожу на мероприятия, организованные твоим братом?

— Нет... Я просто не думала, что ты пойдёшь туда не один.

Он остановился прямо передо мной. Слишком близко.

— То есть не с тобой? — уточнил он, и в уголках его глаз заплясали чёртики.

— Нет... я не о том, — смутилась я, отводя взгляд.

— Да, конечно, — он усмехнулся. — Как ты себе это представляешь? Я звоню тебе и говорю: «Аля, поехали на вечер к твоему брату»? Думаю, Марк бы точно задал пару вопросов, увидев нас вместе. Или ты хотела бы ему всё объяснить?

— Значит, дело только в моём брате? — в моём голосе прозвучала обида, которую я тщетно пыталась скрыть.

Он наклонил голову, изучая моё лицо.

— А в чём ещё?

Я сглотнула, собираясь с духом.

— Ну, в том, что ты пришёл сюда с... — я запнулась, не решаясь договорить.

— С кем? — он поднял бровь. — Я пришёл сюда один. Если ты про Камиллу, она — наш новый партнёр. Делаем ей эксклюзивный заказ. Всё.

— Поняла, — прошептала я, чувствуя себя глупо.

Но он не отпустил тему. Его губы тронула улыбка.

— Эй... — он снова сделал шаг вперёд, заставляя меня отступить к комоду. — Мне нравится, как ты меня ревнуешь. Это чертовски... секси.

— Чего? — я фыркнула, но сердце снова ёкнуло.

Он не ответил. Вместо этого его руки уверенно обхватили мои бёдра, и он с лёгкостью поднял меня, усадив на край высокого комода. Теперь наши лица были на одном уровне. Он пристроился между моих ног, его руки упёрлись в дерево по бокам от меня, запирая меня в пространстве между ним и мебелью.

— Ты такая красивая, — прошептал он, его взгляд скользнул по моим губам.

— Слушай, давай добавим одно условие в наш договор на эту неделю.

Я попыталась отдышаться. Его близкость сводила с ума.

— Какое условие?

— Никаких лишних «партнёров» за эту неделю. Только ты. И я.

В его глазах горела такая откровенная, хищная уверенность, что по моей коже побежали мурашки.

— Хорошо, — кивнул Даня. — Но это условие касается и тебя.

— Разумеется.

Он наклонился вперёд, и его ладонь погрузилось в мои волосы. Его нос провёл по линии моей шеи к уху, и я вздрогнула от этого нежного, но такого властного прикосновения.

— Чёрт, Аля... — его шёпот был горячим и влажным на моей коже. — Как же я хочу тебя прямо сейчас.

— Даня... давай не здесь, — с трудом выдохнула я, вцепляясь пальцами в его плечи, чтобы не соскользнуть с комода. — Это дом моего брата.

Он замер на секунду, затем медленно выпрямился. Его глаза были тёмными от желания, но в них читалось понимание.

— Да, — он тяжело вздохнул, отступая на шаг и высвобождая меня из своего плена. — Ты права. Но у меня есть одна идея.

Его глаза блеснули азартом, в котором читалась дерзкая, почти безумная затея. И мне это очень нравилось.

Глава 20. Алисия

Я первой спустилась вниз, стараясь, чтобы моё дыхание и пульс пришли в норму. Потом присоединилась к Марку, который как раз обсуждал что-то с парой гостей. Взяла со стола свежий бокал, пытаясь казаться невозмутимой.

— Всё в порядке с Софией? — спросил Марк, прерывая разговор.

— Абсолютно, — улыбнулась я. — Спит как ангелочек.

В этот момент на лестнице появился Даня. Он спускался неспешно, его лицо было привычно-сосредоточенным, но я заметила, как он незаметно поправил манжет рубашки.

Марк проводил его взглядом, а затем его глаза медленно вернулись ко мне. В них читалось заинтересованное любопытство.

— А что это вы там вдвоём наверху делали? — спросил он прямо, его голос был спокоен, но в нём висела невысказанная туча братского подозрения. Гости вежливо отступили, давая нам поговорить.

Я почувствовала, как кровь бросается мне в лицо.

— Я... я искала свою сумочку, хотела уже ехать, — начала я, слишком быстро и немного сбивчиво. — А Даня... он как раз поднимался... проверить, не нужна ли мне помощь.

Я внутренне поморщилась от этой жалкой отмазки.

В этот момент Даня подошёл к нам с бокалом виски в руке. Он уловил хвост моего объяснения и напряжённую атмосферу.

— В чём дело? — спросил он, делая вид, что не понимает.

— Интересуюсь, чем вы с моей сестрой занимались на втором этаже, — повторил Марк, его взгляд скользнул с меня на Дани и обратно. — Аля говорит, ты помог ей найти сумочку. Очень любезно с твоей стороны. Я и не знал, что ты такой джентльмен.

Даня поднял бровь. Он был мастером сохранять лицо.

— А что, нельзя проявить заботу о сестре своего лучшего друга? — парировал он, сделав глоток. — Я предложил помощь. Всё в порядке, Марк?

— Всё в полном порядке, — Марк улыбнулся, но это была улыбка хищника, вынюхивающего добычу. — Просто... странное совпадение. Ты, известный своим нежеланием участвовать в чём-то, кроме работы и баб, и вдруг проявляешь такую трогательную заботу о моей сестре. И почему-то именно в тот момент, когда она одна наверху.

— Мир полон загадок, — невозмутимо ответил Даня.

— Иди ко мне, сестрёнка, — Марк положил руку мне на плечо и привлёк к себе. — Ты вся раскраснелась.

— Марк, перестань, — я попыталась вырваться, но он держал крепко.

Даня посмотрел прямо на него, и на его губах появилась та самая, опасная ухмылка.

— Знаешь, Марк, от избытка твоего... братского внимания на расстоянии. Мы просто поговорили. Если тебя так волнует её благополучие, может стоит установить в гостевой камеры. Для полного спокойствия.

Марк фыркнул, но отпустил моё плечо.

— Ладно, ладно, сдаюсь. Защитник нашёлся, — он поднял руки в шутливой капитуляции, но в его глазах всё ещё светился интерес. — Просто знай, Демковский, если у моей сестры хоть волос с головы упадёт...

— ...ты мне уши про это будешь прожужжать следующие десять лет, я знаю, — закончил за него Даня. — Не переживай. С ней всё в порядке.

Напряжение понемногу рассеялось, Марк переключился на других гостей, но я всё ещё чувствовала на себе его случайные, тревожные взгляды. Даня же, казалось, полностью погрузился в деловую беседу с Вершининым, отойдя на почтительное расстояние.

Он был профессионалом. Я наблюдала, как он кивает, делает пару дельных замечаний, и его поза кричала о полной погружённости в рабочий процесс. Но затем, будто случайно, он провёл рукой по своему затылку — наш условный знак, о котором он обмолвился наверху.

Моё сердце ёкнуло. Игра началась.

Я переждала ещё минут десять, сделала вид, что зевнула, и с самым невинным видом подошла к Марку.

— Марк, я, наверное, поеду. Устала немного, да и завтра пары.

— Конечно, сестрёнка, — он обнял меня. — Спасибо, что приехала. Я тебя подвезу.

— Не надо, я на такси, не переживай.

Отошла в сторону, достала телефон и сделала вид, что заказываю машину. Краем глаза я видела, как Даня, всё так же разговаривая с Ромой, незаметно достал из кармана ключи и переложил их в другую руку.

Затем он что-то сказал Вершинину, кивнул в сторону выхода, изобразив, что ему нужно сделать срочный звонок, и неторопливо направился в сторону прихожей, оставив свою почти полную кружку виски на столе — верный знак, что он якобы скоро вернётся.

Я выждала ровно две минуты, насчитав их по ударам сердца. Потом, улыбнувшись Марку на прощание, направилась в ту же прихожую, как будто направляясь к выходу встречать такси.

Дверь в гардеробную была приоткрыта. Я зашла внутрь, и сильная рука сразу же притянула меня вглубь, в тень между пальто и шубами.

— Тихо, — прошептал Даня прямо у уха.

Мы стояли, прислушиваясь. Из гостиной доносился гул голосов. Никто не шёл.

— Чёрный ход, через кухню, — так же тихо сказал он. — Я уже присмотрел.

Крадучись, как настоящие шпионы, мы проскользнули в пустую кухню, где персонал уже заканчивал уборку, и вышли в сад через заднюю дверь. Холодный ночной воздух обжёг лицо. Мы не смотрели друг на друга, просто быстрым шагом, почти бегом, двинулись по тропинке, огибающей дом, к тому месту, где у обочины, в тени огромного клёна, стоял его «Ягуар».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Только когда двери машины захлопнулись, отсекая нас от всего мира, мы перевели дух. Он повернулся ко мне, и в темноте салона его ухмылка была ослепительной.

— Со мной ты становишься плохой девочкой, — его голос был низким и вкрадчивым, словно тёплый бархат, обволакивающий в темноте.

— Это ты во всём виноват, — выдохнула я, чувствуя, как предательская дрожь пробегает по коже. — Ты специально создаёшь такие ситуации.

— Может быть, — он легко признал, его пальцы коснулись моей шеи, медленно скользя вниз к ключице. — Но тебе нравится.

Его прикосновение было одновременно нежным и властным, заставляя сердце биться в бешеном ритме.

Затем машина рванула с места, вжимая меня в кожаное сиденье.

— Куда мы? — сорвалось у меня, когда мы вынеслись за городскую черту, и вокруг осталась только тёмная лента асфальта и сосны.

— Покажу, где я бываю, когда город душит, — бросил он, не глядя.

Вскоре впереди показались огни — не городские, а яркие, прожекторные. И до нас донесся отдалённый, но ясный рёв других моторов. Он свернул на неприметную грунтовку, ведущую к высокому забору с колючей проволокой. У ворот он опустил стекло, кивнул охраннику, и тяжёлые створки поползли в стороны.

Мы въехали на частную гоночную трассу.

Это было другое измерение. Ослепительно яркий свет дуговых ламп заливал идеальный асфальт трека. С десяток машин — от тюнингованных японцев до суперкаров — стояли бок о бок, их водители, такие же, как он, в дорогих куртках и с сосредоточенными лицами, о чём-то оживлённо споря. Воздух дрожал от низких частот и пах жжёной резиной, бензином и мужским азартом.

— Демковский! — кто-то крикнул. — С возвращением!

— Сейчас приду, подожди, пожалуйста в машине, — бросил он, вылезая из тачки. Любопытные десятки глаз уставилась на Даню и меня.

Он оставил меня у обочины, подойдя к группе мужчин. Я наблюдала, как он говорит, как он улыбается той своей, хищной улыбкой, как он — здесь, на трассе — был другим. Более живым. Более настоящим. Он принадлежал этому миру скорости и риска.

Через несколько минут он вернулся, держа в руках два шлема.

— Поехали прокатимся?

Это был не вопрос. Я кивнула, сердце уходит в пятки. Он помог мне надеть шлем, его пальцы защёлкнули прялку под моим подбородком. Прикосновение было быстрым, деловым, но от него по всему телу разлилась волна тепла.

Сели обратно в машину. Теперь это был не роскошный седан, а оружие. Он переключил какие-то тумблеры, и мотор заурчал совсем по-другому — низко, угрожающе.

— Держись крепче!

И мы понеслись.

Ощущение было сродни полёту. «Ягуар» Дани, послушный малейшему движению рук, выписывал виражи, оставляя позади расплывчатые огни конкурентов. Асфальт под колёсами гудел низким басом, а мир за тонированными стёклами превратился в калейдоскоп из света и скорости.

Машина, будто живое существо, вписалась в вираж с визгом покрышек, перегрузки вдавили меня в кожаное кресло. В горле сам собой сорвался восторженный крик, пальцы впились в подлокотник.

— Невероятно! Вау! — выдохнула я, когда нас снова вынесло на прямую. — Я тоже хочу так управлять машиной!

Водитель рискнул на секунду снять ладонь с руля и сжал моё колено.

— Нравится?

— Ещё бы!

Его громкий смех потонул в рёве мотора.

— Договорились, малыш. Как-нибудь научу.

Впереди замаячила финишная прямая. Мой спутник вжал педаль газа в пол, и мы пронеслись под клетчатым флагом первыми. Крики и одобрительные гудки других гонщиков остались позади, но чемпион не стал останавливаться для поздравлений. Лишь коротко махнул рукой в окно и направил автомобиль к уединённой стоянке в самом дальнем углу территории.

Когда двигатель заглох, в салоне воцарилась оглушительная тишина, контрастирующая с недавним грохотом. Я переводила дух, наблюдая за своим пилотом. Его глаза горели. В них читалась не привычная насмешка, а чистая, дикая радость и триумф. В этот миг он был прекрасен — настоящий и неприкрытый.

Повернувшись ко мне, хриплым от напряжения голосом спросил:

— Тебе правда понравилось?

— Невероятно, — выдохнула я в ответ. — Твои глаза... они так горят.

Молча, ловкими движениями расстегнул и снял свой шлем, откинув голову. Затем его пальцы потянулись ко мне, чтобы освободить и мою голову от тяжёлого снаряжения. Пряжка щёлкнула, он убрал шлем, и мои волосы рассыпались по плечам. Оба шлема полетели на заднее сиденье.

И в этой новой, внезапной тишине и близости, напряжение, копившееся всю гонку, весь вечер и, возможно, все эти годы, наконец-то нашло выход.

Даня не произнёс больше ни слова. Его ладонь скользнула на мой затылок, притянув губы к своим. Этот поцелуй отличался от предыдущих. В нём не было спешки или ярости. Он был медленным, глубоким, почти изучающим. В нём чувствовался вкус победы, азарта и чего-то безоговорочно общего.

— Ты видела себя? — прошептал он, отрываясь на секунду. Его губы скользнули по щеке к уху. — Ты кричала от восторга. Это было самое сексуальное, что я когда-либо видел.

Эти слова заставили всё моё тело содрогнуться. Его руки уже скользили по бёдрам, задирая подол юбки.

В тесноте салона было неудобно, но это лишь придавало происходящему остроты, ощущение запретности и риска. Расстегнув свои джинсы, он высвободил своё возбуждение — напряжённый, мощный член, обещающий невероятные ощущения. Он приподнял меня, усадив к себе на колени спиной к рулю. Тонкая ткань моих трусиков, давно промокшая от возбуждения, стала единственным барьером между нами.

— Даня... — слабая попытка протеста прозвучала как мольба, когда его пальцы скользнули под резинку.

— Никто не услышит. Мы тут одни. Расслабься и получай удовольствие, — его шёпот был горячим и влажным прямо в губы, в то время как одна рука грубо стянула с меня пропитанное влагой бельё.

Он не спешил. Взяв свой член в руку, он принялся водить его твёрдой, горячей головкой вдоль моих половых губ, уже раздвинутых его пальцами. Он скользил по чувствительному клитору, касался входа, смазывая себя моей собственной смазкой, которая обильно стекала с меня прямо на его джинсы, оставляя тёмные влажные пятна. Каждое такое движение заставляло меня вздрагивать и стонать, изнывая от нетерпения.

— Видишь, какая ты мокрая от меня? — хрипло прошептал он, наблюдая, как блестит его член от моих выделений. — Вся течёшь. Ты этого так долго хотела.

Чтобы продлить мучения, он одной рукой стянул с меня кофту. Я осталась перед ним в одном ажурном красном бюстгальтере, который казался кричаще ярким в полумраке салона. Его взгляд, полный голода, скользнул по моей груди.

— Чёрт, а это что за соблазн? — он расстегнул лифчик, и его ладони грубо сжали мою обнажённую грудь. Большие пальцы принялись тереть и дразнить затвердевшие, болезненно чувствительные соски.

Он наклонился и взял мой сосок в рот, то лаская его языком, то сжимая зубами, заставляя вырываться у меня то стон наслаждения, то короткий вскрик. Вторую грудь он не забывал, продолжая мять и щипать её пальцами. Его губы и зубы перебрались на шею, оставляя на коже отметины, которые завтра придётся скрывать.

— Пожалуйста... — взмолилась я, уже не в силах выносить эти пытки. — Даня, прошу...

— Скажи, что ты хочешь, малыш? — он снова провёл головкой по моей киске, собрав новую порцию смазки.

— Пожалуйста... — взмолилась я, уже не в силах выносить эти пытки. — Даня, прошу... войди в меня...

Ухмыльнувшись, он достал из кармана джинсов квадратную упаковку. Ловким движением натянул презерватив на свой напряженный член, и латексная плёнка, туго обтянувшая его, лишь подчеркнула внушительные размеры и форму.

— С удовольствием, малыш, — прохрипел он, и его руки грубо впились в мои бёдра.

Даня вошёл в меня одним мощным, сокрушающим толчком, вышибая из лёгких весь воздух. Я вскрикнула, но он тут же прикрыл мой рот ладонью, заглушая звуки. Машина, стоящая на ручнике, заметно закачалась от силы его первого движения.

И тогда началось. Он не просто двигался — он трахал меня с животной яростью, от которой весь салон наполнился звуками наших тел: громкие, влажные шлепки его бёдер о мои, его хриплое, прерывистое дыхание и мои приглушённые стоны в его ладонь. Он держал меня в железной хватке, полностью контролируя мое тело, задавая безжалостный, грубый ритм.

— Да, вот так... принимай всё, — его слова лились прямо в ухо, похабные и грязные, подстёгивая и унижая одновременно.

Одной рукой он продолжал зажимать мне рот, а другой сжал мою грудь, больно щипая сосок. Его зубы впились в шею, оставляя новые метки. Казалось, он хотел поглотить меня целиком, сломать и подчинить этой первобытной силе. Машина продолжала ритмично пошатываться, и мы оба знали — любой, кто пройдёт мимо, поймёт, что происходит за тонированными стёклами.

Возбуждение от этого осознания, смешанное с болью, неудобной позой и его абсолютной властью, довело меня до края. Оргазм накатил внезапно и яростно, заставив моё тело выгнуться и затрястись в немом крике. Он почувствовал мои судороги, и его движения стали ещё резче, ещё глубже, пока с низким, сдавленным рыком он не достиг пика, его тело напряглось, и он, тяжело дыша, замер, вливая в меня свою горячую полноту через тонкий латекс.

Мы сидели так несколько минут, совершенно разбитые. Он медленно вытащил себя, снял и выбросил презерватив, и откинулся на сиденье. В салоне стоял тяжёлый, сладковатый запах секса и пота.

— Знаешь, что самое опасное в наших правилах, Аля? — его голос прозвучал тихо, но каждое слово било точно в цель.

Я молчала, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Самое опасное — это то, что я начинаю забывать, где они заканчиваются.

Он резко отвернулся, завёл машину, и рычание мотора разорвало напряжённую паузу. Но эти слова повисли между нами, густые и сладкие, как предчувствие бури. Он привёл меня в этот адреналиновый рай, показал себя без масок, обладал мной с первобытной силой, а теперь признался в том, чего боялся больше всего — потерю контроля.

Глава 21. Даня

После работы я остановился у покосившегося забора. Я не сразу заглушил мотор, сидя в тишине и глядя на тёмные окна. Этот дом... он как незаживающая рана.

Я вошёл внутрь. Знакомый запах — затхлость, щи, дешёвый табак и перегар. Отец сидел за столом, в том же засаленном халате как и месяц назад. Увидел меня — и в глазах вспыхнул не радость, не любовь, а знакомый, гаденький огонёк.

Врачи. Чёрт, сколько я возил его по этим самым врачам — и в платные клиники, и к светилам за бешеные деньги. Разводили руками: «Алкоголизм — это болезнь, но лечится она только желанием пациента». А у отца желания не было никогда. Единственное, что его интересовало — где взять на бутылку.

— Данька... — голос сиплый, пропитый. — А деньги привёз? А то я тут... с лекарствами никак... — ложь лилась так легко, будто он дышал.

Я молча положил на стол пачку. Он её схватил, быстрыми, жадными пальцами пересчитал.

— Мало что-то, — буркнул он, не глядя на меня. — У тебя там миллионы, а отцу копейки кидаешь. На машинах твоих разъезжаешь, в хоромах живёшь... — он поднял на меня мутный взгляд. — А я тут, как последний нищий...

Вот так. Всегда так. Не «как ты, сынок?», не «спасибо». Только упрёки. Только деньги. Сколько я не вкладывал в его «лечение» — всё уходило в горло. А потом начиналось: «Ты такой успешный, а не можешь отцу нормальную жизнь обеспечить!»

Я смотрел на него и видел не отца, а вечного должника. Должника, который никогда не отдаст, но будет вечно требовать. И самое поганое — что я продолжал платить по этим мнимым счетам. Потому что бросить его — значит окончательно стать таким же, как он. Безразличным. Пустым.

Я стоял, глядя на его сгорбленную спину, и в горле вставал ком. Не от жалости. От ярости. От беспомощности.

— Тебе мало? — спросил я, и голос прозвучал хрипло. — Ты хоть понимаешь, что эти «копейки» — больше, чем ты за всю свою жизнь, просиженную за этим столом, видел?

Он медленно повернулся, и в его мутных глазах на секунду мелькнуло что-то знакомое. Что-то, что я помнил из другого времени. Из другой жизни.

— Раньше... — начал он, и голос его на миг прояснился, — раньше всё не так было.

И меня отбросило назад. В детство. В квартиру, где пахло не перегаром, а пирогами и книгами. Отец — Дмитрий Павлович, главный инженер на заводе. Человек с ясным взглядом и твёрдыми руками, который мог починить всё что угодно. Мама... мама — Анна Васильевна, врач. Всегда в ней был свет, даже уставшая после смены, но она всегда находила для меня маленького время. Мы жили. Не богато, но счастливо. Пока она не заболела.

Рак. Быстротечный, беспощадный. Она сгорела за несколько месяцев. И с её уходом наш мир рухнул. Отец не просто запил. Он сломался. Перестал ходить на работу. Продал всё, что можно было продать. Завод, который когда-то был его жизнью, закрылся. А он так и не нашёл другого места. Просто сел за этот стол двадцать лет назад и не встал.

— Ты помнишь, каким ты был? — вырвалось у меня. — Помнишь, как мы с тобой паяли радиоприёмник в гараже? Как ты учил меня чертить?

Он смотрел на меня, и по его щеке медленно потекла слеза, смешиваясь с грязью и сединой.

— Аннушка... — прошептал он имя мамы. — Она бы... она бы не позволила...

— Она бы тебя возненавидела за то, кем ты стал! — крикнул я, и голос сорвался. — Она боролась за каждую жизнь, а ты... ты просто сдался. Ты похоронил себя заживо.

Он опустил голову, его плечи затряслись. Но это уже не было пьяной истерикой. Это было горькое, позднее прозрение.

— Уходи, Даня, — прохрипел он. — Уходи отсюда. Я... я не могу...

Посмотрел на него — жалкого, сломленного, проигравшего битву с жизнью мужчину, который когда-то был моим отцом. И понял, что никакие деньги, никакие врачи не помогут. Здесь уже никого нет. Здесь только тень. Тень того, кого я когда-то любил и уважал.

Я развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Завёл двигатель, выехал на трассу. В голове — каша из гнева, отчаяния и этой вечной, въевшейся в кости усталости. Бросить? Нет. Не могу. И дело не в долге или в каких-то там сыновних чувствах. Слишком мало их осталось, растоптаны все эти годы. Дело в том, что он — моя кровь. Часть меня. И если я его брошу, то стану… кем? Тем, кто способен отречься от своего? Значит, во мне есть эта гниль, эта слабость. Значит, я уже отчасти он.

Но когда я представил, что сейчас вернусь не в стерильную, молчаливую коробку, а туда, где горит свет, где пахнет едой, где Аля… что-то внутри дрогнуло. Сжалось от непривычной теплоты. От мысли, что меня ждут. Не за деньги, не из-за долга. А просто так.

Может, не всё так безнадёжно? Может, можно быть с кем-то и не терять себя? Не превращаться в это пустое место, каким стал отец после смерти мамы. Он не просто горевал. Он позволил своему горю уничтожить всё, ради чего они, наверное, жили. Он сдался. И своим пьяным существованием он плюёт на память о ней, на ту любовь, что была между ними.

Я не хочу такой судьбы. Не хочу, чтобы какое-то чувство, даже самое сильное, разъело меня изнутри, отняло волю, и превратило в тень.

Дверь квартиры закрылась за мной с тихим щелчком. В прихожей горел свет — мягкий, приглушенный, не тот ослепительный холод, что я обычно оставлял себе. И запах... не стерильность и не пыль заброшенного дома. А что-то тёплое, аппетитное, пряное. Пахло жизнью. Пахло так, как пахло в детстве, когда мама... Чёрт. Я и позабыл, каково это — когда тебя ждут.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Аля? — тихо позвал я, снимая куртку.

Ответа не последовало. Прошёл в гостиную — пусто. На кухне горела подсветка, на плите стояла кастрюля, откуда и шёл тот самый, сводящий с ума аромат. Но её там не было.

Сердце почему-то ёкнуло с непривычной тревогой. Я заглянул в гостевую спальню. И замер.

Она спала, свернувшись калачиком на краю кровати, словно старалась занять как можно меньше места. Рядом громоздилась стопка учебников и конспектов с непонятными иероглифами и английскими текстами. Одна рука подложена под щёку, вторая сжимала край одеяла. Она тихо посапывала, а её тёмные ресницы отбрасывали тени на щёки. В полумраке, в свете из коридора, она казалась хрупкой, почти невесомой. Как ангел, случайно залетевший в моё проклятое жилище.

Я не сдержался. Осторожно, чтобы не разбудить, провёл пальцами по её волосам, смахнув прядь с лица. Кожа была тёплой, шелковистой. Потом достал из шкафа дополнительное покрывало и укрыл её, стараясь двигаться бесшумно. Она что-то пробормотала во сне и прижалась щекой к ладони.

Чёрт возьми. Она была так красива, что перехватывало дыхание. И так беззащитна. Её присутствие в моей жизни с самого начала выбивало почву из-под ног, заставляло чувствовать себя уязвимым, как мальчишка. А я ненавидел терять контроль.

Чтобы избавиться от неудобных мыслей, я вышел, прикрыл дверь и отправился в душ. Когда я вернулся в гостиную, уже в спортивных штатах, с мокрыми волосами, на кухне горел свет.

Аля стояла у стола, наливая себе в кружку воду. Она была в моей футболке — той самой, в которой пришла тогда, — и её длинные ноги казались ещё длиннее без шорт. Она повернулась, услышав мои шаги, и смущённо потупила взгляд.

— Я, кажется, уснула, — прошептала она, поёжившись. — Извини.

— Ничего, — мой голос прозвучал хрипло, чем я хотел. Я подошёл ближе, опёрся о столешницу. — Устала, видно.

— Учила китайский, — она кивнула на груду книг в комнате. — Он меня добьёт. А ты... как дела?

Её вопрос был простым, обыденным. Но в нём читалась неподдельная забота. Не «где ты был?» или «почему так поздно?», а просто — «как ты?». Так, будто ей и вправду было важно знать ответ.

Я посмотрел на неё — на её спутанные после сна волосы, на синяки под глазами, на ту самую, дурацкую и такую родную футболку на ней — и что-то внутри дрогнуло, сжалось в тугой, тёплый комок.

— Всё в порядке, — сказал я, и в этот раз это почти прозвучало правдой. — А ты что там такое вкусное наколдовала? Пахнет... как дома.

Её глаза встретились с моими, и в них вспыхнула такая тёплая, такая беззащитная радость, что мне вдруг захотелось... обнять её. Просто обнять. И забыть обо всём на свете.

Но в следующий миг, как удар хлыста, пришло осознание. Четкое, холодное, отрезвляющее.

«Ты что делаешь, Демковский?»

Эта теплота, это размягчение, этот едва не сорвавшийся с губ нежный тон — всё это было слабостью. Опасной. Деструктивной. Я видел, как её глаза вспыхнули в ответ на мои слова. В них читалась надежда. Та самая, что я сам же и пытался в ней задавить.

Она начинала привыкать. Привыкать ко мне, к этому дому, к этому ложному ощущению «домашнего очага».

Нет. Так нельзя.

Я выпрямился, отступив на шаг, и почувствовал, как маска снова натягивается на лицо, леденя кожу. Мои глаза, только что смягчившиеся, снова стали тяжёлыми и отстранёнными.

— Ладно, — мой голос снова приобрёл привычные металлические нотки. — Не задерживайся допоздна. Завтра тебе на пары.

— Я приготовила суп, подумала, что ты захочешь …

— Я уже поел по пути, — лгу я.

— Моджет тогда что-нибудь посмотри?

— Не сегодня.

Я видел, как её взгляд померк. Как она инстинктивно отступила, словно я её обжёг. И в груди что-то остро кольнуло. Но я подавил это. Жестоко и бесповоротно.

«Помни. Тебе нужен только секс. Никаких чувств. Никакой привязанности. Ты видел, к чему они приводят. Ты не хочешь стать им. Не хочешь, чтобы кто-то имел над тобой такую власть».

Я развернулся и пошёл в свою спальню, оставив её одну на кухне с её надеждами и моим внезапным холодом. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Но это было необходимо. Это была самозащита.

Дверь в мою спальню закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я остался в темноте, прислушиваясь к тишине. А из-за двери доносился лишь приглушённый звук, как она ставит кружку в раковину.

Глава 22. Алисия

Четверг витал в воздухе, как горьковатый привкус скорого прощания. Всего несколько дней оставалось до конца нашей условленной недели. И я решила — хватит игр. Сегодня он увидит настоящую меня.

Когда он вернулся с работы, я уже ждала его в прихожей в платье ципао цвета ночной сакуры, с вышитыми серебряными иероглифами, означающими «счастье». Шёлк обволакивал тело, словно вторая кожа.

Даня замер на пороге. Его взгляд, обычно беглый и оценивающий, медленно скользил по мне, задерживаясь на каждом элементе — от высокого воротника до разреза на бедре.

— Это... что-то новенькое, — произнёс он, и в его голосе прозвучала редкая нота неподдельного интереса.

— Новое и очень вкусное, — улыбнулась я, протягивая ему руку. — Я веду тебя на ужин.

Ресторан «Золотой дракон» встретил нас тихим перезвоном колокольчиков и ароматом сандала. Нас провели в отдельный кабин с бамбуковыми ширмами и низким столом.

— Надеюсь, ты не из тех, кто ест только стейки, — игриво сказала я, когда мы устроились у стола.

— После твоей карбонары я готов на эксперименты, — он откинулся на подушки, изучая обстановку. — Хотя от жареных кузнечиков, пожалуй, откажусь.

— Обещаю, кузнечиков не будет, — рассмеялась я.

Когда появился официант, Даня привычно взял меню, но я мягко коснулась его руки.

— Позволь мне.

И обратилась к официанту на путунхуа. Его лицо озарилось улыбкой, и он живо закивал, что-то быстро отвечая. Даня наблюдал за нашим диалогом с выражением, в котором смешались удивление и восхищение.

— Сколько языков ты вообще знаешь? — спросил он, когда официант удалился.

— Свободно — испанский, английский, Немного французский и китайский. А ты? Кроме русского и, подозреваю, технического английского?

— Язык двигателей универсален, — он усмехнулся, но в его глазах плескался искренний интерес. — Серьёзно, Аля. Откуда эта... страсть к языкам?

Я задумалась, обводя пальцем край фарфоровой чашки.

— Когда мама вышла замуж за испанца, я впервые осознала, как язык меняет реальность. Одно и то же солнце, но звучит по-разному. И я поняла: каждый язык — это ключ к целому миру.

Он слушал, не перебивая, его взгляд был тёплым и внимательным.

— А что для тебя самый сложный аспект в китайском?

— Тоны, — сразу ответила я. — Можно сказать «ma» с четырьмя разными интонациями и получить разные значения слов. Однажды я чуть не назвала преподавателя лошадью.

Даня рассмеялся — по-настоящему, громко и открыто.

— А ты? — спросила я, пользуясь моментом. — Почему дизайн машин? Не архитектура, не живопись?

Он отпил чаю, его пальцы задумчиво обхватили маленькую чашку.

— Потому что машина — это не просто вещь. В ней есть душа, если вложить её при создании. Я мог бы нарисовать ещё один небоскрёб... но мне нравится давать металлу душу.

В его словах сквозила такая редкая искренность, что у меня защемило сердце. Это был тот самый Даня, которого никто не видел — не циник, не бизнесмен, а творец.

— Покажи мне, — неожиданно для себя попросила я. — Когда-нибудь... покажи мне свои эскизы. Те, что не для заказчиков.

Он посмотрел на меня долгим, пронизывающим взглядом, будто пытаясь разгадать мои истинные намерения.

— Возможно, — наконец сказал он. — Когда-нибудь.

— А что вдохновляет тебя на создание этих душ? — спросила я, подливая ему чай. — Вот эта, например, — я кивнула в сторону окна, где стоял его «Ягуар». — Какая у неё история?

Он задумался, его пальцы всё ещё обхватывали тёплую чашку.

— Эта? Она родилась из звука дождя по гоночному треку. Я хотел создать не просто быструю машину, а нечто... что будет чувствовать дорогу кожей. Чтобы водитель мог слышать каждый шёпот асфальта.

— Как поэтично, — прошептала я, искренне поражённая. — Я всегда думала, что дизайн — это только о формах и аэродинамике.

— Формы — это просто оболочка, — он отпил чаю, и его взгляд стал задумчивым, почти отстранённым. — Как твоё платье. Можно нарисовать красивый эскиз, но если в него не вдохнуть жизнь, это будет просто кусок ткани. С машинами то же самое. Я провожу недели, иногда месяцы, просто слушая... будто металл сам рассказывает мне, какой он хочет быть.

— И... он говорит с тобой? — осторожно спросила я.

Уголки его губ дрогнули.

— Если бы я кому-то другому это сказал, меня бы сочли сумасшедшим. Но да. Говорит. Шумом, отражением света, тем, как он ведёт себя на скорости. Ты же понимаешь, о чём я? Вот эти твои иероглифы... они ведь для тебя не просто закорючки?

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как нарастает волна взаимопонимания. — Каждый иероглиф — это история. Картинка. Эмоция. Когда я пишу «счастье», я не просто вывожу линии. Я представляю человека под крышей, с семьёй, с полным сердцем. Это... медитация.

— Именно, — он кивнул, и в его глазах вспыхнула та самая искра, что я видела только тогда, когда он говорил о гоночных треках. — Именно так я чувствую, когда работаю над новой моделью. Это медитация. Разговор с материалом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А были у тебя... серьёзные отношения? — осторожно спросила я.

Даня не сразу ответил, его взгляд стал отстранённым.

— Нет, — произнес просто. Без объяснений.

— Никогда? — не удержалась я.

— Никогда, — повторил он, отпивая чай. Его пальцы сжали чашку чуть сильнее. — Я никогда не влюблялся.

В его голосе не было сожаления. Была лишь констатация факта, холодного и неоспоримого.

— Может быть... — я сделала паузу, подбирая слова. — Может быть, ты просто не встретил ту самую, особенную?

Он медленно поставил чашку на стол. Его золотистые глаза встретились с моими, и в них на мгновение мелькнула тень чего-то сложного, какой-то внутренней борьбы.

— Может быть, — тихо согласился он, и в этих двух словах прозвучала целая вселенная невысказанного.

Когда ужин подошёл к концу и мы вышли на прохладную ночную улицу. Мы просто стояли несколько минут, плечом к плечу, глядя на огни города.

— Спасибо, — тихо сказал он. — За этот вечер.

Я повернулась к нему, и наш взгляды встретились.

— Спасибо, что ты здесь, — прошептала я.

Он нежно провёл пальцем по шёлку на моём плече, едва касаясь кожи.

— Это платье...— он запнулся, подбирая слова. — Все это время я думал, как сниму его стебя, когда мы вернемся.

Его слова, низкие и хриплые, обожгли меня сильнее любого прикосновения. В них не было прежней грубой уверенности. Было нечто более опасное — голое, ничем не прикрытое желание.

В его квартире мы оказались на удивление быстро. Как только дверь в квартиру захлопнулась, Даня прижал меня к стене в прихожей. Его губы нашли мои в поцелуе, который был медленным, томительным, полным обещаний. Никакой спешки, только тщательное, почти невыносимое исследование.

— Даня... — прошептала я, когда он перешёл к моей шее, оставляя влажные, горячие поцелуи.

— Мне нравится, как звучит мое имя с твоих уст, — он провёл руками по моим бёдрам, сжимая шёлк платья.

Затем отвёл меня в гостиную, не отрывая губ от моей кожи, мы рухнули на широкий диван. Он оказался сверху, его вес приятно давил на меня, а его мощное возбуждение впивалось в ткань моих трусиков через тонкий шёлк платья.

— Я хочу чувствовать тебя, — прошептал он, и его пальцы нашли пояс на моём платье. Он медленно, с невыносимым терпением, расстегнул его. Шёлк с шуршанием упал с моих плеч, обнажая кожу. Его взгляд был тяжёлым, полным благоговения. — Боже, ты прекрасна.

Его руки скользнули под меня, расстегнули мой лифчик, и он отбросил его. Затем его ладони вернулись к моей груди, но не с грубостью, а с нежностью, которая заставляла меня таять. Его большие пальцы медленно, круговыми движениями терли мои затвердевшие соски, пока я не застонала, выгибаясь навстречу его прикосновениям.

— Вот так, — он наклонился и взял один сосок в рот, лаская его языком, заставляя кричать от наслаждения.

Но он не останавливался на достигнутом. Его рука поползла вниз, по моему животу, и скользнула под резинку моих трусиков. Он не сорвал их, а лишь отодвинул ткань в сторону. Его пальцы нашли мою киску, уже мокрую и пульсирующую от желания.

— Моя малышка, — прошептал он, его губы в сантиметре от моих, а пальцы нежно, но настойчиво ласкали мой клитор, заставляя всё тело содрогаться в предвкушении.

Но этого ему показалось мало. Он медленно сполз вниз по моему телу, его горячее дыхание обжигало кожу на животе. Он устроился между моих раздвинутых бёдер, его глаза, тёмные и полные голода, встретились с моими.

— Я хочу попробовать тебя на вкус, — его голос был низким, хриплым от желания.

И он опустил голову.

Первое прикосновение его языка был шоком — мягким, влажным, невероятно точным. Он провёл им по всей длине моей киски, собирая капли сока, и тихо застонал, как будто вкушал самый изысканный нектар.

— Даня…мне так хорошо, — вырвалось у меня, когда он повторил движение, уже медленнее, чувственнее

— Я очень рад, — прошептал он, его губы снова коснулись моего клитора, вырисовывая на нём медленные, томные круги. Его язык был одновременно сильным и нежным, он не просто давил, а вибрировал, ласкал, заставляя мои бёдра непроизвольно дёргаться. Я вцепилась пальцами в его волосы, уже не в силах сдерживать стоны.

Он ускорился, его движения стали более целеустремлёнными. Одной рукой Даня раздвинул мои половые губы шире, открывая себя ещё больше, а другой продолжал ласкать мою грудь. Затем он сосредоточился исключительно на моём клиторе, зажимая его губами и яростно работая языком. Ощущения были настолько интенсивными, что я зажмурилась, увидев вспышки перед глазами.

— Вот так... кончи для меня, малыш, — приказал он хрипло, его голос вибрировал прямо на моей коже, и это стало последней каплей.

Волна оргазма накатила с такой сокрушительной силой, что я закричала, выгибаясь дугой и бешено сжимая его голову бёдрами. Он не останавливался, продлевая мои спазмы, пока я не рухнула на диван, совершенно разбитая и тяжело дыша.

Он медленно поднялся, его губы и подбородок блестели в полумраке.

Прежде чем я успела опомниться от пережитого оргазма, он уже был надо мной. Его торс заслонил свет, а перед моими глазами оказался его член — огромный, напряжённый, с идеально прорисованными венами. На самой верхушке блестела прозрачная капля предэкулята, готовая сорваться вниз.

— Теперь, — его голос был хриплым, а в глазах горел огонь, — моя очередь.

Глава 23. Алисия

Мысленный хаос царил в сознании, переплетаясь с трепетным волнением. Никогда прежде не возникало подобной близости с мужчиной — той глубины, что стирала все границы и рождала совершенно новое, пугающее и манящее чувство. И сейчас, наблюдая за его привычным ритуалом — как он устраивался в кресле, закуривая сигарету, — возникло непреодолимое желание подарить ему нечто большее, чем просто ответную ласку. Желание видеть, как его сконцентрированное, уставшее лицо озаряется чистым, ничем не омрачённым наслаждением.

Дым заклубился причудливыми кольцами, сквозь которые его тяжёлый, задумчивый взгляд был прикован ко мне.

— О чём так глубоко задумалась? — раздался его низкий голос, нарушая тишину.

Ответа не последовало. Вместо слов, ноги сами понесли вперёд, пока колени не коснулись мягкого ковра, а взгляд не оказался на одном уровне его члена.

В золотистых глазах, пристально изучающих каждое движение, мелькнуло удивление, сменившееся тёмной, живой искоркой интереса.

— Аля... — в его предупреждающем шёпоте сквозило неподдельное любопытство.

В ответ пальцы, предательски дрожа, потянулись к нему. Даня не помогал, но и не препятствовал, превратившись в молчаливого наблюдателя, чьё внимание ощущалось почти физически. Когда взору открылась его напряжённая, мощная плоть, сердце забилось чаще. Прикосновение губами к тёплой, упругой коже заставило его резко вдохнуть, а пальцы впиться в ткань подлокотников.

Началось как медленное, почтительное исследование — привыкание к форме, размеру, к каждому сдавленному стону, вырывающемуся из его груди. Его ладонь легла на затылок не для контроля, а как знак доверия, пальцы бессознательно вплетаясь в пряди волос.

— Да... вот так... — его шёпот, хриплый и прерывистый, стал единственным звуком, наполняющим комнату.

Ритм ускорился, подчиняясь интуитивному пониманию того, что сводило его с ума. Одна рука продолжала нежно сжимать основание, в то время как другая ласкала ниже, вызывая новый виток содроганий. Его голова откинулась назад, глаза закрылись, а на обычно сдержанном лице застыла маска чистого, безраздельного блаженства.

Созерцание этого могущественного мужчины, полностью отдавшегося ощущениям, которые дарила я, стало мощнейшим опьянением. По нарастающему напряжению мускулов, по срывающемуся дыханию было ясно — кульминация близка.

— Аля... я сейчас... — попытка мягко отстранить встретила лишь более решительное движение, безмолвно давшее понять — этот дар принимается полностью.

Глубокий, сдавленный стон, от которого по всему телу пробежали мурашки, возвестил о финале. Пульсация, наполняющая рот, стала актом абсолютного принятия и доверия.

Несколько мгновений спустя, когда дыхание начало выравниваться, тяжёлые веки медленно поднялись. Взгляд, встретившийся с моим, был лишён привычной насмешки или простого удовлетворения. В его глубине читалась редкая, обнажённая уязвимость.

— Иди сюда, — тихо прозвучало приглашение.

Поднявшись с колен, я устроилась на его тёплых коленях, прижимаясь щекой к груди. Крепкие руки обняли, а губы коснулись виска в нежном, почти благоговейном поцелуе.

Эта ночь не закончилась объятиями. Она стала началом чего-то нового — бесконечного, лишённого спешки исследования. Мы не спали, забыв о времени, о правилах, обо всём мире за стенами его квартиры.

А утром университет встретил меня гулкой суетой. Пара по китайскому прошла как в тумане, мысли то и дело возвращались к Дане. Когда звонок, наконец, прозвенел, я направилась в столовую, надеясь перекусить и прийти в себя.

— Алисия! Сюда!

Знакомый голос вырвал из воспоминаний. За столиком у окна сидела Зоя, моя соседка по общаге, размахивая рукой. Я подошла, поставив поднос с салатом и кофе.

— Ты где пропадаешь? — сразу же начала она, её глаза блестели от любопытства. — Я уже думала, ты к родственникам уехала или, не дай бог, случилось что.

Я смущённо покраснела, помешивая ложкой в салате.

— Всё нормально, Зой. Просто... остановилась у знакомого.

— У «знакомого»? — она подняла бровь с таким выразительным скепсисом, что я невольно рассмеялась. — Ну-ка, рассказывай! Кто этот таинственный незнакомец, ради которого ты бросила нашу уютную, пахнущую гречкой берлогу? Студент? Аспирант? Не говори, что тот пирсингованный аспирант с физфака!

— Нет, не аспирант, — улыбнулась я, чувствуя, как щёки горят ещё сильнее. — Он... постарше.

— Ого! — Зоя придвинулась ближе, понизив голос. — На сколько «постарше»? И что значит «остановилась»? Ты там живёшь теперь? Это серьёзно?

Вопросы сыпались как из рога изобилия. Я отпила глоток кофе, пытаясь собраться с мыслями.

— Ну не совсем старик. Ещё не знаю, серьёзно или нет. Это... сложно. Мы просто проводим время вместе. Неделю.

— Неделю? А потом что? — не унималась Зоя.

— Потом... потом посмотрим. — Я пожала плечами, стараясь казаться беззаботнее, чем была на самом деле. Внутри всё сжималось от мысли о конце наших условленных семи дней.

— А чем он занимается? — Зоя не отступала, подпирая подбородок ладонями и глядя на меня с нескрываемым любопытством.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сделала глоток кофе, выбирая слова. Сказать «дизайнер» было бы слишком размыто, а правда могла вызвать лишние вопросы.

— Он... в автомобильном бизнесе. Создает индивидуальные проекты.

— Бизнесмен, значит, — Зоя свистнула, впечатлённо.

Внезапно её выражение лица сменилось на более хитрое.

— Кстати, о машинах... К тебе тут один мажорик интерес проявлял. Спрашивал, куда ты пропала

Лёд пробежал по спине. Я резко отставила чашку, чтобы не расплескать. Память услужливо подкинула отрывок того вечера: наглый взгляд, скользящий по фигуре, мои попытки вежливо отшить, закончившиеся громким скандалом у ресторана.

— Арсений Голицын? — уточнила я, и голос прозвучал резче, чем хотелось.

— Он самый, — кивнула Зоя, не замечая моего напряжения. — Вы что, с ним встречались?

— Нет! — ответила я слишком быстро. — Никогда. Он... просто не понимает слова «нет». Тогда у ресторана он устроил целую сцену, когда я отказалась от его предложения «повеселиться».

Зоя присвистнула.

— Ясно, пацан с замашками. Теперь у тебя есть свой загадочный автобизнесмен. Надеюсь, он поадекватнее.

Мы допивали кофе, болтая о парах, предстоящей сессии и новых сплетнях из общаги. Через два часа учёба наконец закончилась.

Я застегнула рюкзак, собираясь покинуть университет, как вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Оборачиваюсь и вижу его — Арсения Голицына. Он стоял в нескольких метрах, одетый в дорогой, но кричащий спортивный костюм, с нерешительным выражением лица, которое так ему не шло.

— Алисия, — он сделал шаг вперёд, подняв руки в мирном жесте. — Можно на секунду?

Во мне всё сжалось. Последнее, чего мне хотелось после долгого дня, — это разговор с ним.

— Арсений, я спешу, — попыталась я пройти мимо, но он преградил путь.

— Я знаю. Слушай, я... я хочу извиниться. За тот случай у ресторана. Я вёл себя как последний мудак.

Это заявление застало меня врасплох. Я ожидала новых намёков или настойчивости, но не искренних, пусть и неуклюжих, извинений. Во мне, к моему же собственному раздражению, шевельнулась та самая дурацкая натура — неумение держать зло и желание видеть в людях хорошее, даже когда они этого не заслуживают.

— Ладно, — вздохнула я, останавливаясь. — Извинения приняты.

На его лице расцвела надежда.

— Отлично! Значит... может, дашь мне шанс всё начать заново? С чистого листа. Не как тот придурок, а как нормальный парень. Сходим куда-нибудь? Просто пообщаемся.

Внутренне я скривилась. Мысль о том, чтобы провести с ним даже минуту сверх необходимого, вызывала тошноту. Но открытый конфликт, скандал — этого мне хотелось ещё меньше. Проще сделать вид, что я не против, и мягко отшить его позже.

— Ну... не знаю, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, и сделала шаг к выходу, давая понять, что разговор окончен. — Как-нибудь. Увидимся, Арсений.

— Увидимся, красотка, — лыбится он, а я тем временем быстро прохожу мимо него.

Впереди меня ждали два выходных вместе с Даней.

Глава 24. Алисия

Аромат свежесваренного кофе наполнял кухню, создавая иллюзию уюта, которого на самом деле не было. Последнее утро. Суббота. Воздух был густым и тяжёлым, как свинец. Все эти дни я заботилась о нём — готовила, ждала, встречала. А сейчас каждый звук, каждое движение казались прощанием.

Даня вышел из своей спальни — чёрных боксерах, с взъерошенными волосами. Дистанция, как невидимая стена, по-прежнему отделяла нас. Его спальня и кабинет оставались запретной территорией, символами той части его жизни, куда мне не было хода.

— Кофе с утра, — его голос был хриплым от сна. Он взял чашку, и его пальцы на мгновение коснулись моих. — Начинаю уже привыкать.

— Так и не отвыкай, — сорвалось у меня слишком быстро, слишком искренне.

Даня отхлебнул глоток, избегая моего взгляда, и я почувствовала, как что-то сжимается внутри.

— У меня в два пресс-конференция по релизу новой тачки, — сообщил он, глядя в окно. — После я весь твой. Могли бы поехать куда-нибудь.

— Правда? — в моём голосе прозвучала надежда, которую я тщетно пыталась подавить.

— Да, — он наконец повернулся ко мне, и в его взгляде я прочитала то же напряжение, что разъедало меня изнутри. — Почему нет?

Но мы оба знали — «почему нет» витало между нами невысказанным вопросом. Мы так и не заговорили о завтрашнем дне, о том, что наш уговор истекает сегодня в полночь. Это знание висело между нами тяжёлым, невыносимым грузом, отравляя каждый момент.

— Я бы очень хотела, — тихо сказала я, и эти слова значили куда больше, чем просто согласие на прогулку.

Он поставил пустую чашку в раковину, и звук показался мне оглушительно громким в тишине кухни.

— Спасибо за кофе, — его взгляд скользнул по мне быстрым, оценивающим сканером, прежде чем уйти в сторону.

— Не за что, — прошептала я, чувствуя, как сжимается горло. Я стояла тут, в его футболке, которую он когда-то назвал «ничего так», и чувствовала себя самой настоящей дурой. Наивной, восемнадцатилетней девочкой, которая поверила, что может стать исключением для человека, созданного из правил и запретов.

Ведь все его повадки кричали об одном. Он — бабник. Уверенный в себе, красивый, состоявшийся мужчина, которому весь этот романтический фарш был скучен и не нужен. Каждый день его телефон взрывался голосовыми от подружек — хриплых, томных, насмешливых. «Даня, когда ты уже освободишься?», «Демковский, я соскучилась по твоим... рукам», «Привет, красавчик, заезжай, если будет настроение».

И я... я верила ему. Как последняя идиотка. Потому что в один из первых вечеров, хмурясь от этих сообщений, он бросил, не глядя на меня: «Не парься. Договор есть договор».

И я поверила. Вцепилась в эти слова, как утопающий в соломинку. Построила на них свой дурацкий план — заставить его влюбиться.

Но план рушился на глазах. С каждым днём, который он проводил со мной, но при этом не подпускал к себе ближе, чем на пушечный выстрел. С каждой его шуткой, от которой смеялись только мои глаза, пока сердце разрывалось от непролитых слёз. Он был вежлив, иногда даже нежен в постели. Но он не был моим. И, кажется, никогда не будет.

— О чём задумалась? — его голос вернул меня в реальность. Он наблюдал за мной, скрестив руки на груди, и в его взгляде читалась лёгкая тревога. Та, что всегда появлялась, когда он видел мою уязвимость и не знал, что с ней делать.

— Ни о чём, — я заставила себя улыбнуться, отворачиваясь к мойке, чтобы сполоснуть его чашку. Чтобы он не увидел дрожи в руках и блеска предательских слёз на глазах.

Перед тем как уйти, он затянул меня в душ. Это не была нежность — это было что-то яростное, почти отчаянное, будто он пытался оставить на мне свой след, впитать мой запах в память кожи. Вода смывала всё, кроме тяжёлого предчувствия в груди.

— Жди сюрприз, малыш, — бросил он на прощание, с той самой придурковатой ухмылкой, что скрывала всё, что.

Прошёл час. И тут дверь открылась. На пороге стояла Лена. Его менеджер. В безупречном деловом костюме, который лишь подчёркивал её сексуальность, с холодным, оценивающим взглядом.

— Здрасьте, — её голос был гладким, как лёд.

— Здрасьте, — в тон ответила ей я.

Лена прошла в прихожую без приглашения, будто так и было заведено. Моё сердце упало. У неё был доступ к его жизни, к его работе, к этому проклятому кабинету, куда мне вход был заказан. Она могла видеть ту часть его, которую он от меня прятал.

Затем Ленам окинула меня взглядом с ног до головы, и на её губах появилась кривая, ехидная улыбка.

— Очередная, — хмыкнула она, поворачиваясь к вешалке.

Кровь ударила в голову.

— Что это значит? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Лена медленно обернулась.

— Да так, ничего. Думаешь, ты первая, кто пытается его заполучить, поселившись здесь? — она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — Милая, ты даже не пятая. Расслабься.

Вместо того чтобы сжаться от обиды, я почувствовала, как по спине пробежал холодный, ясный гнев. Я выпрямилась во весь свой, не такой уж и внушительный, рост.

— Знаешь, Лена, — мой голос прозвучал на удивление спокойно, — если тебе так нужно самоутверждаться за счёт девушек, которых он приводит в свою квартиру, это говорит лишь о твоей собственной неуверенности. Может, он тебя в свою квартиру-то и пускает, но только потому, что у него на тебя нет других планов?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Её надменная улыбка сползла с лица, сменившись вспышкой злости. Она резко прошла мимо меня в кабинет, хватанула с его стола папку и, возвращаясь, бросила через плечо:

— Он уже с тобой натрахался, ты ему надоела, киска. Кстати, не жди его сегодня. Он будет занят другой.

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стёкла. Я осталась стоять посреди гостиной, дрожа от ярости и унижения. Но сдаваться не собиралась.

«Ты где? Твоя «помощница» была, передала, что ты задерживаешься. Это правда?»

— отправила я ему сообщение.

Ответ пришёл только через пятнадцать минут.

«Малыш, дела. Чуть опаздываю».

Чуть. Это «чуть» растянулось до трёх часов. Потом до четырёх. Пять. Шесть. Семь.

В восемь я попыталась позвонить. Абонент недоступен.

В девять отправила ещё одно сообщение:

«Даня, с тобой всё в порядке?»

Тишина. Глухая, оглушительная. Гнев сменился липким, холодным страхом. Лена была стервой, но... что если с ним и вправду что-то случилось? Авария? Плохо стало? Все самые ужасные сценарии, один страшнее другого, начали проноситься в голове.

Тишина в квартире стала давить на уши, превращаясь в навязчивый, тревожный звон. Все рациональные объяснения — «задержался на работе», «разрядился телефон» — разбивались о ледяную глыбу страха, нарастающего внутри. Руки сами потянулись к телефону. Единственный человек, кто мог знать... Марк.

Набрала номер. Долгие гудки, и наконец — шум. Оглушительный гул голосов, музыка, пьяные возгласы.

— Аля? — голос брата пробивался сквозь какофонию. — Сестрёнка, ты где? У нас тут сделка огонь, отмечаем!

Словно лезвие в сердце. Они отмечают.

— Марк, Даня с тобой? — мой собственный голос прозвучал чужим, сдавленным.

— Что? Демковский, что ли? — Марк на секунду отвлёкся, крича кому-то: «Мужики, тише!». Потом снова в трубку: — Да, где-то здесь... — вдруг незнакомец прокричал в ответ трубку. — Демковский, с какой-то девушкой его видел... А, вот и он!

В трубке послышались приглушённые шаги, и голос Марка стал чётче, но в нём появилась неподдельная озабоченность.

— Аля... всё в порядке? Ты где?

В горле встал ком, такой тугой, что невозможно было дышать. С какой-то девушкой. Слова Лены, её ехидная улыбка, внезапно обрели жуткую, невыносимую реальность.

— Да... — я с силой выдохнула, заставляя голос звучать ровно, пока слёзы предательски жгли глаза. — Всё нормально. Я... я просто звонила узнать, хотела поблагодарить Даню за помощь в проекте, а он не отвечает, — вру я брату.

— Ты уверена? Ты как-то странно...

— Всё хорошо, Марк, правда. Поздравляю со сделкой.

Я бросила трубку, не дослушав. Руки дрожали. Телефон выпал из пальцев на пол. Хороший сюрприз, Даня. Ничего не скажешь.

Глава 25. Даня

Суббота. Этот день давил на сознание с самого утра, тяжёлый и неумолимый, как приговор. Последний день нашего нелепого пари. И самое дурацкое — я ловил себя на том, что мысленно уже перешагнул за эти условные семь дней. Мысль о том, что завтра её здесь не будет, что это кресло в гостиной опустеет, а на кухне по утрам больше не будет пахнуть её кофе, вызывала глухое, неприятное раздражение. Будто кто-то посягнул на что-то, что уже успело стать... привычным.

Именно тогда, в попытке загнать подальше эту навязчивую мысль, и родилась идея. Спонтанная, дорогая, возможно, даже несвойственная для меня — сорваться с ней в Китай на выходные. Она же с таким блеском в глазах рассказывала о языках. Пусть увидит всё это вживую.

Рейс был забронирован на 23:15. Билеты и её загранпаспорт, который я позаимствовал из ее сумочки, лежали в зелёной папке на моём рабочем столе. Я предусмотрительно достал их из сейфа с вечера, чтобы утром не забыть в спешке. Но утро началось с неё. С её прикосновений в душе, с её смеха, с того, как она смотрела на меня, — и все планы, все папки мгновенно вылетели из головы. Осознание нахлынуло только в машине, по пути на пресс-конференцию.

Звонок Лене был вынужденной мерой. «Забери на столе зелёную папку, привези к «Империалу», — бросил я в трубку, не вдаваясь в объяснения. Когда она появилась в холле отеля с этим конвертом, её лицо было напряжённой маской холодной обиды. Взгляд, который она бросила на меня, был откровенно враждебным. Я не стал выяснять причину её настроения. Делаешь свою работу — делай её без эмоций.

День превратился в сумасшедшую гонку. Пресс-конференция, посвящённая релизу нового проекта, плавно, без всякого зазора, перетекла в подписание долгожданного контракта с Марком и его партнёрами из Восточной Азии. Всё совпало в одну точку. И в этой точке должен был оказаться я. Разорваться между профессиональными обязательствами и данным Але словом было мучительно. Я давил на газ везде, где мог, стараясь ускорить каждый процесс, отчаянно глядя на время.

К семи вечера сделка была заключена. Торжественное подписание перенеслось в ресторан отеля. Возникли тосты, бесконечные обсуждения деталей на полусерьёзных-полушутливых тонах. Я сидел за столом, автоматически улыбаясь японским партнёрам, поддерживая разговор, но моё сознание было приковано к циферблату часов. Восемь. Девять.

Именно в этот момент Лена, моя менеджер, которую я, кажется, зря не отправил домой, решила, что рабочий этикет больше не существует. Она подвинула свой стул ближе, её колено под столом настойчиво прижалось к моему. Запах её резкого парфюма смешался с ароматом дорогого виски.

— Данечка, ты сегодня какой-то отстранённый, — её голос стал нарочито томным, а пальцы с длинным маникюром легли на мое предплечье, будто случайно. — Работа закончилась, можно и расслабиться. Может, пропустим по последней за наш успех? Только мы.

Я отстранился, чувствуя, как раздражение пульсирует у висков. «Нет» было на языке, но прежде чем я успел его произнести, у Марка зазвонил телефон. Он, извинившись, отошёл к окну. Я видел, как его лицо, сначала улыбающееся, стало серьёзным, а затем напряглось. Он слушал, бросив на меня один, но очень выразительный взгляд. Взгляд, в котором смешались удивление, вопрос и что-то ещё.

Тревога начинала разъедать изнутри. Чтобы успеть на рейс, нужно было выезжать прямо сейчас. Но как встать и уйти посреди празднования многомиллионного контракта? Это было бы верхом неуважения.

Я попытался отпроситься, ссылаясь на неотложные дела. Марк, уже изрядно веселящийся, хлопал меня по плечу, наливая очередную порцию виски.

В пол десятого, сжавшись от внутреннего напряжения, я снова вышел в коридор, чтобы позвонить ей, предупредить, что задерживаюсь, но всё же успею. Рука потянулась к карману, и по телу пробежал ледяной холод. Телефон был мёртв. Полная разрядка. Чёрт! Чёрт возьми! Она наверняка волнуется, злится, представляет себе бог знает что.

Через полчаса я ворвался в квартиру, дверь захлопнулась за спиной с громким эхом в пустоте. Тишина. Не та, наполненная её присутствием, а густая, гнетущая, мёртвая.

— Аля? — голос сорвался, хриплый от бега и адреналина. Ни ответа, ни шороха.

В гостиной всё было на своих местах, стерильно и безупречно, как до неё. На кухонной столешнице, прислонённая к кофемашине, лежал единственный след её присутствия — листок, вырванный из блокнота. Подошел, сердце заколотилось с новой, отчаянной силой. Её почерк, аккуратный, с лёгким наклоном.

«Даня, спасибо за эти чудесные дни. Аля.»

Я сжал записку в кулаке, бумага хрустнула. «Спасибо». Чёрт возьми. Она даже не стала ждать до полуночи, до официального конца нашего дурацкого пари. Она просто... ушла. Словно стерла себя из этого пространства, из моей жизни, с той же лёгкостью, с какой я когда-то пытался стереть её из своих мыслей.

Я обвёл взглядом пустую квартиру. Здесь пахло кофе, который она варила утром. Там, на спинке дивана, лежал плед, которым она укрывалась. Всё говорило о ней, но её самой не было. И в этой внезапной, оглушительной тишине я наконец осознал, что проиграл. Не пари. Что-то гораздо большее. И проиграл с разгромным счётом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 26. Алисия

Две недели. Четырнадцать дней, которые растянулись в бесконечную череду одинаковых будней. Университетские коридоры стали моим новым убежищем. Я погрузилась в учёбу с таким рвением, которое поражало даже меня саму. Конспекты, зубрёжка, ночные бдения над текстами — всё это было щитом от тишины, которая теперь жила во мне.

Даня не позвонил. Не написал. Не попытался найти встречи. Будто он растворился. Радио-тишина с его стороны была оглушительной и однозначной.

Сердце, в первые дни нывшее постоянной, тупой болью, постепенно притихло. Не зажило — просто ушло в глубокий анабиоз, оставив после себя лёгкое, фоновое онемение. Я научилась с ним жить. Научилась просыпаться и не искать его силуэт. Научилась варить кофе на одного и не прислушиваться к звуку ключа в замке.

И вот — первая сессия позади. Последний зачёт сдан. В воздухе витало ощущение лёгкости и временной свободы, которой я, кажется, уже разучилась радоваться.

— Всё, хватит киснуть! — Зоя, моя неугомонная соседка по общаге, влетела в комнату, словно ураган, сметая тишину моих тяжёлых мыслей. — Мы с Леркой идём в «Ангар» отмечать конец сессии! И ты с нами. Без разговоров, уговоров и вот этого всего! — Она сделала широкий жест руками, словно отгоняя моё привычное уныние.

«Ангар» — нашумевший клуб в бывшем промышленном пространстве, куда мечтали попасть все «продвинутые» однокурсники. Место с индастриал-музыкой и особым, циничным шиком. Именно то, от чего моя и без того истощённая душа должна была съёжиться в комок.

— Зой, я правда не в настроении, — попыталась я возразить, но мой голос прозвучал настолько бесцветно, что даже мне стало неловко.

— В том-то и дело! — Зоя ухватила меня за плечи и усадила на кровать, сама устроившись напротив. — Ты уже две недели ходишь как тень. Учишься, ешь, спишь. И всё. Ни тебе смеха, ни огня в глазах. Я не знаю, что там у тебя случилось с твоим «автобизнесменом», — она произнесла это слово с лёгким, понимающим сарказмом, — но, Аля, жизнь на этом не кончается. Мужики они... — она вздохнула, глядя куда-то в сторону. — Они все, в той или иной степени, козлы. И бабники. Особенно такие, успешные и за сорок. У них свои правила игры, в которые нам, дурочкам, лучше не играть.

В её словах не было злобы, лишь усталая житейская мудрость. Она не знала деталей, но общую картину схватила верно.

— Он не за сорок, — машинально поправила я, и тут же пожалела, потому что Зоя подняла бровь.

— Ну, тем более! Молодой, красивый, с деньгами... Да он, милая, просто коллекционирует впечатления. И ты стала одним из них. Очень ярким, очень болезненным, судя по всему. Но теперь твоя очередь идти дальше.

— Я не хочу «идти дальше», — прошептала я, глядя в пол. — Я просто хочу забыть.

— Вот для этого тебе и нужен этот вечер, детка! — воскликнула Зоя, снова оживляясь. — Там так громко, что собственные мысли не услышишь. Там так много народу, что можно раствориться и на пару часов перестать быть собой.

Её напор, её искренняя, немного грубоватая забота пробили брешь в моей апатии. Было страшно выходить из кокона боли, но оставаться в нём вечно было ещё страшнее.

— Ладно, — сдалась я, и на губах дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

— Договорились! — Зоя рассмеялась и потянула меня к шкафу.

Маленькое чёрное платье, которое когда-то купила, мечтая о «особенном свидании» (наивная дура), туфли на каблуке, делающие ноги бесконечно длинными. Я нанесла макияж чуть ярче обычного — стрелки, алые губы. В отражении смотрела на меня незнакомая девушка. Холодная, собранная, с пустым взглядом. Маска была готова.

В клубе нас накрыла волна звука, света и человеческих тел. Воздух был густым от духов, пота и энергии толпы. Зоя и Лера сразу растворились в танцующей массе, таща меня за собой. Я двигалась автоматически, чувствуя ритм музыки где-то на периферии сознания. Свет софитов резал глаза, вспышки выхватывали из темноты смеющиеся, незнакомые лица.

Здесь, в этом вареве из чужих эмоций, моё собственное оцепенение стало казаться почти уместным. Я была островком тишины в эпицентре шума. Парни пытались заговорить, приглашали танцевать. Я вежливо улыбалась, качала головой, отворачивалась. Их внимание было пустым, плоским. После того всепоглощающего, испепеляющего взгляда, что я знала, всё остальное казалось жалкой пародией.

Я пробиралась к барной стойке за водой, чувствуя, как каблуки вязнут в липком полу. И в этот момент, сквозь толпу, мелькнул профиль. Высокий, знакомый до боли силуэт. Сердце, предательское и глупое, ёкнуло, сделав в груди болезненный кульбит. Но когда человек обернулся, это был кто-то совсем другой. Просто похожий. Просто ещё один красивый незнакомец в море таких же.

От этой ложной вспышки, от резкого приступа чего-то, что было то ли надеждой, то ли паникой, внутри всё сжалось. Маска дала трещину. Я отхлебнула ледяной воды, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Это место не было не спасением. Оно было зеркалом, которое беспощадно отражало пустоту. Ту самую пустоту, что началась четырнадцать дней назад и, кажется, поселилась во мне навсегда. Я пришла сюда, чтобы забыть. Но единственное, что я здесь осознала с новой, пронзительной остротой — некоторые воспоминания не стираются шумом. Они просто ждут в тишине.

Я пробираюсь сквозь лес танцующих тел, держа перед собой, как щит, стакан мартини для Зои. Свой апельсиновый сок я прижимаю локтем к груди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

До диванчика, где смеются Зоя и Лера, остаётся метров десять. И вдруг мою тропу перекрывает тень. Высокая, широкая в плечах. Я приподнимаю взгляд.

Передо мной мужчина. Блондин, волосы уложены с дорогой небрежностью. Лицо… красивое. Слишком красивое. С правильными чертами, будто сошедшими с обложки мужского журнала, и лёгкой, намётанной улыбкой, которая не касается глаз. В них — холодный, оценивающий блеск, как у человека, привыкшего листать каталог и выбирать. Он одет не в клубный прикид, а в дорогую, идеально сидящую рубашку с расстёгнутым воротником и тёмные брюки. От него пахнет не потом и пивом, а древесным парфюмом и деньгами. Он старше. Не на пять лет. На десять, а то и больше.

— Прости за наглость, — говорит он. Голос бархатный, поставленный, перекрывающий грохот музыки без напряжения. — Но позволить такой красоте пройти мимо и не познакомиться — преступление. Артемий.

Незнакомец не протягивает руку для рукопожатия. Он просто заявляет о себе. Как факт. Я чувствую, как напрягается всё моё тело. Этот тип… он из другой вселенной. Из той, что начинается за пределами студенческого бюджета и общажных посиделок.

— Алисия, — отвечаю я коротко, стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально, и пытаюсь обойти его.

Он делает лёгкий шаг в сторону, снова оказываясь на моём пути. Его улыбка становится чуть шире.

— Алисия. Одинокая звездочка в таком шумном месте? — Его взгляд скользит по моему лицу, останавливается на губах, потом возвращается к глазам.

— Нет, с подругами, — киваю я в сторону Зои, которая уже заметила нас и смотрит с неподдельным интересом. — Я как раз к ним.

— Значит, мне повезло вдвойне, — не отступает он. — У меня тут есть местечко поспокойнее, в VIP-ложе. Музыка приличная, хорошая компания, и толпа не дышит в спину.

Внутри всё сжимается в комок тревоги.

— Спасибо, но нет, — говорю я твёрже, уже не улыбаясь. — Меня ждут.

И пытаюсь пройти. Но Артемий не уходит. Он разворачивается и идёт рядом со мной, вполоборота, продолжая говорить, будто моё «нет» — просто кокетливая формальность.

— Ну что ты, Алисия. Не отказывайся от хорошего тона. Твоим подружкам тоже будет интересно, уверен. Посмотри на них — они уже готовы к приключениям.

Я бросаю взгляд на Зою и Леру. О, Боже. На их лицах написано самое настоящее восхищение. Лера уже тычет Зою локтем в бок, глаза у неё круглые, как блюдца. Зоя смотрит на Артемия, потом на меня, и её взгляд кричит: «Да ты чего, дура?! Такого мужика отшиваешь?».

Я подхожу к ним, чувствуя, как Артемий дышит мне в затылок. Он — как тень, которую я теперь не смогу стряхнуть.

— Всё в порядке? — спрашивает Зоя, но её взгляд приклеен к блондину.

— Всё, — бурчу я, суя ей в руки мартини. — Пошли отсюда.

— Куда? — прошипела Лера, наклоняясь ко мне, но глядя на Артемия с самой сладкой улыбкой. — Мне не послышалось? Он же зовёт в VIP? Ты с ума сошла отказываться? Зоя, скажи ей!

— Аля, ну правда, — вступает Зоя, уже поддавшаяся всеобщему гипнозу. — Мы же пришли развеяться. А там, гляди, и правда круче. Давай глянем хоть одним глазком. Такой красавец...

Меня предаёт моя же команда. Я чувствую себя загнанной в угол. Артемий стоит в двух шагах, его сложенные на груди руки говорят о бесконечном терпении и уверенности в победе. Он знает, что девчонки из общаги не откажутся от такого предложения. И он использует их как рычаг.

— Видишь? Твои друзья за. Не будь занудой, — говорит он мягко, но в его тоне — сталь.

Лера уже встаёт, поправляя платье. Зоя смотрит на меня умоляюще. Внутри у меня всё обрывается. Я проиграла этот раунд, даже не успев вступить в бой.

— Ладно, — выдыхаю я, и это слово звучит как капитуляция. — На пять минут.

Артемий улыбается своей победной, холодной улыбкой и жестом указывает путь к узкой лестнице, ведущей наверх.

Подъём — это переход в другую реальность. Шум основного зала остаётся внизу, превращаясь в приглушённый гул. Здесь пахнет дорогой кожей, сигарным дымом и властью. Воздух прохладнее, гуще. Я чувствую, как по моей оголённой спине бегут мурашки. Не от холода. От инстинктивной тревоги.

Мы проходим через стеклянную перегородку в отдельный зал. И я замираю. Это не просто «ложа». Это отдельное государство. Глубокие кожаные кресла, низкие столики из тёмного дерева, приглушённое золотистое освещение. Народ здесь другой. Не студенты. Мужчины — взрослые, с лицами, на которых читаются не бессонные ночи перед сессией, а стресс от многомиллионных сделок. Они в безупречных костюмах, дорогие часы поблёскивают на запястьях при каждом движении. Рядом с ними — девушки. Красивые, ухоженные, в платьях, которые, кажется, держатся на честном. Их смех слишком громкий, слишком показной. Официанты в белых рубашках и подтяжках бесшумно скользят между столиками, держа на подносах хрустальные бокалы и бутылки без этикеток.

Мы — три перепуганных воробья, залетевшие в террариум к удавам.

Артемий ведёт нас к дальнему углу, где за массивным столиком сидят двое мужчин. Один — шатен, лет сорока, с лицом, словно вырезанным из камня усталости и скепсиса. Он смотрит на нас через полуприкрытые веки, будто оценивая лот на аукционе. Второй — помоложе, лет тридцати пяти, в ярко-синем пиджаке, который кричит о своей цене. На лице у него — оживлённый, голодный интерес.

— Виктор, Сергей, — представляя нас, Артемий обводит рукой, будто мы не люди, а некий десерт. — А это — гости, которые скрасят наш вечер. Алисия, её подруги, Зоя и Валерия.

Виктор, шатен, кивает едва заметно, его взгляд скользит по нам и тут же отводится к сигаре в его руке. Сергей в синем пиджаке расплывается в улыбке.

— Студентки? Мило, очень мило. Присаживайтесь, красавицы, не стесняйтесь.

Нам указывают на низкий диванчик напротив них. Я сажусь на самый край, рядом с Зоей, стараясь занять как можно меньше места. Моё чёрное платье, которое внизу казалось мне дерзким, здесь выглядит глупо и жалко. Я чувствую себя голой.

— Ну что, девочки, что будете пить? — Артемий устраивается в кресле напротив, его поза расслабленная, хозяин положения. Он щёлкает пальцами, и официант появляется как по волшебству. — Шампанское? Коктейли? Виски, может?

— О, да! — восклицает Лера, уже вовсю вживаясь в роль. — Я за шампанское!

— И я! — поддакивает Зоя, но её голос звучит чуть неуверенно. Она бросает на меня быстрый взгляд.

Артемий отдаёт приказ официанту, а затем его глаза останавливаются на мне. На моём стакане с апельсиновым соком, который я, как дура, всё ещё держу в руках.

— А тебе, Алисия? Я вижу, ты предпочитаешь сок. Но это же несерьёзно для такого места. Позволь мне выбрать для тебя что-то достойное.

Его тон сладок, но в нём — приказ. Мне хочется провалиться сквозь диван. Все смотрят на меня. Виктор с ленивым интересом, Сергей с ожиданием, подруги — с немым укором («Ну же, не позорься!»).

Я делаю глоток сока. Он кажется мне сейчас ужасно кислым.

— Спасибо, нет. Я не пью. И за рулём, — лгу я, глядя ему прямо в глаза. Внутри всё дрожит от смеси страха и злости.

Артемий тихо смеётся. Звук неприятный, сверлящий.

— За рулём? Милая, это не проблема. У меня внизу припаркован лексус. Скажи слово. Я тебя отвезу.

Его настойчивость становится физически ощутимой, как липкая паутина. Он не просит. Он предлагает так, будто отказ просто немыслим. Я чувствую, как Зоя слегка толкает меня коленом под столом — мол, соглашайся же, не будь букой.

— Я не пью с незнакомцами, — говорю я, и мой голос, к моему удивлению, звучит ровно и холодно. — И не езжу с ними. Мои правила.

На столе повисает тишина. Даже приглушённая музыка из основного зала будто стихает на секунду. Виктор усмехается в свой бокал, коротко и беззвучно. Сергей приподнимает брови.

Артемий не моргнул. Он медленно откидывается на спинку кресла, его пальцы барабанят по столешнице.

— Правила, — повторяет он, растягивая слово. — Знаешь, Алисия, самые интересные вещи в жизни начинаются, когда правила нарушают.

Он делает паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе, налитом сигаретным дымом и угрозой.

— Не хочешь пить — не надо. — Его голос становится тише, интимнее, будто он говорит только мне. Он наклоняется чуть вперёд. — Может, просто потанцуешь? Тут есть комната потише. Музыка хорошая. Поговорим. О чём-нибудь... интересном.

Слово «поговорим» выходит из его губ с таким сладким, таким ядовитым намёком, что у меня по спине пробегает ледяная волна. Я вижу его взгляд. В нём нет ни капли искреннего интереса. Есть азарт охотника, который наконец-то загнал хитрую дичь в угол и теперь наслаждается моментом перед тем, как сделать решающий бросок.

Моё сердце колотится где-то в горле. Ладони стали влажными. Я в ловушке. И мои подруги, сияющие от восторга и шампанского, которое уже несут к нашему столику, даже не подозревают, что мы все — на краю очень глубокой и очень тёмной ямы.

Глава 27. Алисия

Ледяная волна страха сменилась адским жаром ярости. Испанская кровь, та самая, что грела меня под валенсийским солнцем, сейчас закипает в жилах, превращая трепет в гнев. Слова Артемия висят в воздухе — скользкие, ядовитые. «Поговорим». Я знаю, о каких «разговорах» он мечтает. И знаю цену его «интересу».

Я отодвигаюсь на диване, увеличивая и без того ничтожную дистанцию. Мой взгляд становится острым, как лезвие навахи, которое мой дед когда-то показывал в Испании.

— Знаешь, Артемий, — говорю я, и мой голос больше не дрожит. В нём появляются низкие, тёмные нотки, те самые, что достались мне от матери, когда она по-настоящему злилась. — У меня есть правило получше. Я не разговариваю с теми, кто смотрит на меня, как на заказ в ресторане. И не танцую с теми, от кого пахнет дешёвыми сигарами и разбитыми амбициями.

На лице Артемия мелькает шок, быстро сменяющийся раздражением. Он не ожидал такого. Ожидал испуганного кивка, потупленного взгляда. Не этого холодного, откровенного презрения.

— Ой, ой, смотрите, коготки выпустила. Но не таких отрубали, — хихикает Сергей в синем пиджаке, но в его смехе слышится напряжение. Он уже обхватил плечо Леры, а та, покрасневшая от шампанского, кокетливо его отодвигает, но не слишком настойчиво. Виктор наблюдает, как за матчем, ему всё равно.

— Ты ошибаешься насчёт меня, Алисия, — говорит Артемий, и его бархатный голос теряет сладость, в нём появляется сталь. Он не отступает. Наоборот. Он двигается ближе по дивану. Его рука, тяжелая и властная, ложится мне на талию поверх тонкой ткани платья. Его пальцы впиваются в мой бок. Прикосновение обжигает, как раскалённое железо. Это не намёк. Это захват.

Всё внутри меня взрывается. Страх, злость, унижение — всё сливается в один яростный импульс.

— Руки убери, — вырывается у меня сквозь стиснутые зубы. Я резко вскакиваю с дивана, сбрасывая его руку. Мой стакан с соком падает на ковёр с глухим стуком. — Зоя, Лера! Всё, мы идём. Сейчас же.

Подруги смотрят на меня округлившимися глазами. Лера, уже поддатливая от алкоголя и внимания Сергея, непонимающе моргает. Зоя, трезвее, видит моё лицо и сразу встаёт, её улыбка слетает.

— Аля, что случилось? — бормочет она.

— Случилось то, что мы попали в змеиное гнездо, — шиплю я, не отрывая взгляда от Артемия. Он тоже поднялся. Он выше меня на голову, и в его позе читается опасная, оскорблённая уверенность.

Виктор наконец оторвался от своей сигары. Сергей перестал смеяться.

— Ну что за манеры, девочка? — говорит Артемий тихо, но так, что слышно каждое слово. — Обидела гостей и собралась сбежать? Не по-взрослому. Тебе надо учиться вести себя в приличном обществе. Артемий бы тебя научил как следует.

Его слова — последняя капля. Страх теперь не за себя — я уже на взводе, готова вцепиться ему в лицо. Страх — за Зою и Леру. Сергей уже не просто положил руку Лере на плечо, он притягивает её к себе. Его взгляд стал пристальным, влажным. Виктор, этот каменный идол, тоже поднялся, и в его взгляде я читаю не интерес, а… нетерпение. Как будто мы надоевшие мухи. А мух можно прихлопнуть. Эти мужчины в своих дорогих костюмах, в этой стеклянной клетке, где им всё дозволено… Они не видят в нас людей. Мы — развлечение на вечер. Сопротивляющееся, а значит, ещё более интересное. Этот Артемий не успокоится. Он уже вложил силы, он получил отпор, и теперь его мужское самолюбие требует победы. Любой ценой. Они все здесь — из той породы, для которой слово «нет» — просто игра.

— Идём! — кричу я уже по-настоящему, хватая Зою за руку и бросая убийственный взгляд Лере.

И в этот самый момент стеклянная дверь в VIP-зону с грохотом распахивается. Не открывается — её буквально вышибают с такой силой, что она бьётся об ограничитель, и по толстому стеклу идёт трещина.

В проёме, залитый светом из коридора, стоит Даня.

Он не просто злой. Он воплощение ярости. Его лицо искажено холодной, сконцентрированной злобой. Волосы взъерошены, будто он провёл по ним рукой десяток раз. На нём чёрная футболка и джинсы, накинута на плечо та самая кожаная куртка. Он выглядит дико, опасно и абсолютно чужеродно в этой стерильной, дорогой обстановке. Его золотистые глаза, обычно насмешливые или закрытые, сейчас горят таким тёмным огнём, что по моей коже бегут мурашки. И этот огонь направлен не на меня.

Его взгляд скользит по мне, быстрый, сканирующий — цела, на ногах, — и тут же впивается в Артемия, потом в Виктора и Сергея. Он их узнаёт. И они узнают его. На лицах всех троих мужчин появляется смесь удивления, досады и… чего-то похожего на осторожность.

— Лавров, — голос Дани низкий, хриплый, он режет тишину, как нож. — Виктор. Сергей. Какая трогательная картина. Опять молоденьких портите?

Артемий (Лавров, значит) делает шаг вперёд, пытаясь восстановить лицо.

— Демковский. Каким ветром? Это не твоя территория.

— Моя территория там, где заебывают сестру моего друга, — рычит Даня, его взгляд снова приковывается ко мне, и в нём на секунду мелькает что-то невыносимо сложное — ярость, смешанная с чем-то вроде… облегчения? Он резко отводит глаза, будто обжёгся. — Вся эта херь, — он бросает убийственный взгляд на наш столик, на разлитый сок, на бледные, перепуганные лица Зои и Леры, — заканчивается. Сейчас.

Слова «сестру моего друга» врезаются в меня с новой, свежей силой. Острая, точная боль. Это клеймо. Это тюремная роба, которую он на меня надел и которую я, глупая, наивная дура, пыталась с себя сорвать своим телом, своей наивной верой, своей болью. И ничего не изменилось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дпня не ждёт ответа. Он просто проходит через комнату, и мужчины невольно расступаются перед его неистовой энергией. Он подходит ко мне. Не смотрит в глаза. Его пальцы обхватывают моё запястье — крепко, почти больно, но в этом прикосновении нет ничего от властной лапы Артемия. В нём — железная решимость вытащить меня отсюда к чёртовой матери.

— Пошли, — он бросает одно слово, не терпящее возражений, и тянет меня за собой.

Я не сопротивляюсь. Во мне нет сил. Только дрожь — запоздалая, нервная. Зоя, окончательно протрезвев, хватает за руку опешившую Леру, и мы, как цыплята за наседкой, вылетаем вслед за Даней из этой стеклянной ловушки.

Он ведёт меня по коридору, его шаги быстрые, резкие, отрывистые. Его спина — каменная глыба напряжения. Он не говорит ни слова, но ярость исходит от него волнами, горячими и густыми. Воздух вокруг него трещит. А я иду, моя рука в его железной хватке, и чувствую, как подступает нелепая, дурацкая волна слёз. От обиды. От унижения. От этой безнадёжной, идиотской любви, которая даже сейчас, сквозь всю боль, заставляет моё сердце ёкать от одного его прикосновения. Я ненавижу его. Я ненавижу себя за то, что всё ещё реагирую. За то, что слова «сестра друга» ранят сильнее, чем руки Артемия Лаврова.

Мы вылетаем на лестницу, ведущую вниз. Грохот основной музыки снова накатывает, но теперь он кажется глухим, будто из-под воды. Даня не отпускает мою руку. Он тащит меня за собой вниз по ступенькам, не глядя назад. Зоя и Лера семенят сзади, перешёптываясь испуганно.

На выходе из клуба, где холодный ночной воздух бьёт в лицо, как оплеуха, он наконец останавливается. Резко оборачивается. Его глаза в свете неона — два раскалённых угля. Он смотрит на меня, на моё, должно быть, потерянное лицо, на моё платье, на дрожь в плечах, которую я не могу скрыть.

— Ты вообще бесстрашная? — вырывается у него хрипло. — Сюда, одна, с такими уродами? Ты хоть понимаешь, что они там с такими, как ты, делают?

Каждое слово — новый удар. «С такими, как ты». Маленькие. Глупые. Легкомысленные. Сестра друга, которая лезет не в своё дело.

Я выдёргиваю руку из его хватки. Моё запястье горит.

— А тебе какое дело? — мой голос звучит тихо, но в нём та же сталь, что была у меня наверху. — Я же всего лишь сестра твоего друга. Ты свою миссию выполнил. Герой. Можешь отчитываться Марку. Теперь отстань.

Я вижу, как его лицо искажает гримаса — ярости? Боли? Не знаю. Не хочу знать.

— Аля... — он начинает, и в его голосе прорывается что-то сломанное.

Но я уже не слышу. Я поворачиваюсь к подругам. — Девочки, пошли. Вызывайте такси.

— Аля... — тихо, совсем не по-своему, сказала Зоя. Она подошла и обняла меня за плечи, коротко, по-дружески. — Прости. Я дура. Я должна была тебя послушать сразу. Там... там было действительно стремно. Спасибо твоему... — она запнулась, кивнула в сторону Дани, который стоял в двух шагах, сжав кулаки и смотря куда-то в темноту, — ...спасибо, что пришёл.

Лера, всё ещё немного в шоке, просто кивала, её кокетливая маска окончательно сползла, обнажив испуганную девчонку.

Даня, не поворачиваясь, хрипло бросил:

— Машина будет через три минуты. Мой водитель вас отвезет.

Зоя посмотрела на меня, потом на него. Её взгляд стал умным, проницающим. Она что-то поняла. То, что было между нами в воздухе — эта ядовитая, режущая тишина. Она наклонилась ко мне, её губы почти коснулись моего уха. Шёпот был тёплым и настойчивым:

— Вам надо поговорить. Останься.

Я замерла. Заговорить? С ним? После этого? У меня внутри всё сжалось в один сплошной «нет».

— Я поеду с вами, — прошептала я в ответ, но в голосе не было уверенности.

— Не дури, — Зоя отстранилась, смотря мне прямо в глаза. Её взгляд был серьёзным, взрослым. — Ты вся дрожишь. Но не от того клуба. И он... — она мельком кивнула на Данину спину, — он выглядит так, будто готов разнести пол-Москвы.

Она крепко сжала мою руку и потянула за собой Леру навстречу подъезжающей машины. Дверь захлопнулась.

Даня не двигался. Я чувствовала его взгляд на себе. Тяжёлый. Пристальный. Горячий от невысказанной ярости, которая, кажется, теперь направлена не только на Лаврова, но и на меня, на себя, на весь этот порочный круг.

Матово-чёрный спорткар с агрессивными линиями, будто вырезанный из самой ночи. Он выглядел как продолжение его сегодняшнего настроения — опасный, взрывной, непредсказуемый.

Даня вполсилы ударил по брелоку, и фары вспыхнули, ослепив на мгновение. Двери с тихим шипением поднялись вверх, как крылья летучей мыши. Он, не глядя на меня, обошёл машину и замер у пассажирской стороны, держа дверь. Его лицо в контражуре фар было нечитаемым.

— Садись, — произнёс он, и это слово прозвучало не как приглашение, а как констатация единственного возможного выхода. — Не оставаться же тебе тут одной после всего этого дерьма.

Я медленно подошла. Ноги были ватными. Я опустилась на низкое, жёсткое кожаное сиденье. Дверь опустилась за моей спиной с едва слышным, но окончательным щелчком, отсекая внешний мир, холод и грохот клуба.

И тут меня накрыло.

Волна. Густая, тёплая, непереносимо знакомая. Его запах. Не просто парфюм. Аромат дорогой кожи салона, смешанный с едва уловимым оттенком бензина и масла — запах его мира. И поверх него — его собственный, сугубо личный шлейф. Тот самый, что впитывался в мою кожу теми ночами, когда я засыпала, прижавшись к его груди. Запах его шампуня, его пота после пробежки, его кожи после душа. Запах, который означал для моего тела «безопасность», «страсть», «дом». Запах, от которого тогда всё внутри таяло и сжималось от желания.

Тело помнило. Оно отозвалось мгновенно, предательски: мурашки побежали по коже, в низу живота ёкнуло сладкой, ноющей болью, грудь болезненно сжалась под тканью платья. Это был животный, неконтролируемый отклик. Память клеток, которая оказалась сильнее боли от его слов, сильнее обиды, сильнее разума.

А разум кричал. Кричал о предательстве. О том, что этот запах, это тепло, эта близость — всё это было ложью. Красивой, пьянящей, но ложью.

Городские огни мелькали за тонированным стеклом, превращаясь в длинные светящиеся нити. Тишина в салоне была плотной, живой, как третье существо. Я сидела, уставившись в боковое окно, видя не улицы, а отражение его профиля на тёмном стекле. Его руки. Боже, его руки. Они лежали на руле, расслабленно, но с готовностью вцепиться в него в любой момент. Широкие кисти, длинные пальцы, чётко прорисованные сухожилия и вены под кожей. Те самые руки, которые знали каждую клеточку моего тела. Которые могли быть невероятно нежными и сокрушающе грубыми. Сейчас они казались такими знакомыми и такими недосягаемо чужими.

Он первый нарушил тишину. Голос был низким, хриплым от напряжения, но без прежней ярости. В нём была усталость и что-то вроде… недоумения.

— Почему ты тогда так рано ушла?

Я вздрогнула, хотя ждала вопроса. Не этого. Любого, но не этого.

— Даже не дождалась меня? — он добавил, и в конце фразы прозвучала та самая, знакомая колючка. Упрек.

Я медленно повернула голову, но смотреть на него было невыносимо. Я уставилась на приборную панель, где мягко светились синие цифры.

— Мне сказали, что у тебя классная вечеринка, — ответила я, и мой голос прозвучал плоским, безжизненным эхом. — Не хотела тебя отвлекать.

Он резко, почти нервно переключил передачу, хотя дорога была прямой.

— Кто тебе сказал? — в его тоне снова появилась сталь.

Я закрыла глаза. Почему это всё ещё больно? Почему одно её имя снова заставляет что-то сжиматься внутри?

— Твоя Лена, — выдохнула я.

Он развернулся ко мне вполоборота, и в свете фар встречных машин я увидела его лицо — искажённое внезапной, чистой яростью.

— Блять, — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. — Она не моя. Никогда не была. Она менеджер. Только и всего. И у неё было задание привезти мне папку, а не устраивать сцены в моей квартире.

Его объяснение било, как молоток, прямо в ту самую рану. Так вот как оно было.

— Мне всё равно, — сказала я тихо, и это была правда. В тот момент, сейчас, это не имело значения. «Не моя» не отменяло «сестры друга». Не отменяло двух недель молчания.

Даня смотрел на меня, и в его золотистых глазах бушевала буря. Ярость на Лену, на себя, на эту ситуацию.

— Аля… — он начал, и его голос снова надломился. Он потянулся рукой через разделяющее нас пространство, но не дотронулся. Его рука замерла в воздухе, сжатая в кулак. — Чёрт возьми. Ты не понимаешь. Я… я ехал к тебе в тот вечер. У меня были билеты. В Шанхай. На выходные. Чтобы показать тебе… — он замолчал, будто слова застряли в горле, слишком нелепые, слишком запоздалые.

В груди что-то ёкнуло — старый, глупый рефлекс надежды, который, казалось, уже умер.

— Я понимаю, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно чётко в тишине. Не холодно. Не зло. Просто… окончательно. — Понимаю, что, может быть, в тот момент это было искренне. Что ты хотел что-то исправить. Показать, что я для тебя что-то значу.

Я повернулась и посмотрела на него прямо. В его глазах была буря — вины, растерянности, той самой боли, которую он никогда не умел выражать словами.

— Но, Даня, — продолжила я, и каждое слово было как камень, который я кладу между нами, выстраивая свою, новую, неприступную стену. — Я не могу вечно сидеть и ждать, пока ты соберёшься. Пока в твоём мире образуется удобное окно для меня. Пока твоя гордость уступит место чему-то ещё. Я ждала тебя тогда. Поверила… — голос дрогнул, но я не позволила ему сорваться. — И эти две недели молчания… это был твой выбор. Ты выбрал оставить всё как есть.

— Я не хотел привязываться в этой жизни ни к кому, — его голос был низким, хриплым, будто каждое слово выдирал из самого нутра. — Для меня удобный вариант — это жизнь без обязательств. Чисто, просто, без боли. Захотел — взял. Надоело — отпустил. Так было всегда. Так было… безопасно.

Он провёл рукой по лицу, и это движение выдавало в нём невероятную усталость. Усталость от самого себя.

— Но ты… — он покачал головой, и на его губах мелькнула кривая, безрадостная усмешка. — Ты, как смерч, сносишь мне башню конкретно. Ты была той, которую я желал в запрете. Которая сводила с ума одним взглядом. Которая заставляла забывать все правила. Ты — мой запрет, Аля. Самая главная, самая опасная граница, которую я сам для себя нарисовал.

Он наклонился чуть ближе, и его дыхание, тёплое и прерывистое, коснулось моего лица.

— И я не знаю, как с этим жить. Я не умею. Каждый раз, когда я к тебе прикасался, я знал — это ошибка. Что я причиняю тебе боль. Что рано или поздно всё рухнет. Но по-другому… — он сжал кулаки, и жилы натянулись на его запястьях. — По-другому никак не получается. Ты влезла под кожу. В мозг. Эти две недели… это не был выбор. Это был пиздец. Каждый день этих двух недель.

— «Пиздец», — тихо повторила я его же слово, и оно прозвучало на удивление спокойно. — Да. Это хорошее слово. Оно подходит. Для этих двух недель.

Я подняла на него взгляд. Он смотрел на меня, затаив дыхание, будто ждал приговора.

— Ты говоришь, что ты не умеешь быть в долгих отношениях. Что будешь косячить. Что будешь делать больно, — мои губы тронуло что-то горькое, отдалённо напоминающее улыбку. — Даня, ты уже накосячил. Ты уже сделал больно. Самую страшную боль — дал надежду и отнял её. Просто оставил в тишине.

Я откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как дрожь уходит, сменяясь леденящей, странной ясностью.

— Отвези меня в общежитие, — сказала я снова, но теперь это не было бегством. Это было решением. — Не потому что я хочу, чтобы всё кончилось. А потому что любое «да», сказанное мной здесь и сейчас, будет ложью. Ложью от усталости, от страха, от этой… старой привычки хотеть тебя на любых условиях.

Я посмотрела ему прямо в глаза, не позволяя себе смягчиться.

— Я хочу попробовать с тобой.

Его слова повисли в воздухе между нами, хрупкие и невероятные.

Машина уже стояла у моего общежития, этого серого бетонного монстра, который теперь казался символом всей моей раздавленной реальности. Мотор тихо урчал на холостых, и этот звук был единственным, что нарушало оглушительную тишину в салоне.

Я смотрела на него, на его профиль, освещенный тусклым светом уличного фонаря. Его челюсть была напряжена, пальцы всё ещё сжимали руль, но уже без прежней ярости. В них была какая-то обречённая готовность принять любой удар. Любой ответ.

— Ты хочешь быть со мной? — мой собственный вопрос эхом отдавался в голове.

— Да. Во всех смыслах.

Это был сон. Должно быть, сон. Такой же яркий, такой же болезненный, как и тот, что снился мне последние две недели — где он приходил, просил прощения, брал меня за руку и уводил от всего этого кошмара. А потом я просыпалась в холодном поту, в тишине, и понимала, что он не звонит. И не позвонит.

И сейчас та же самая холодная дрожь, предательская и знакомая, пробежала по коже. Я боялась поверить. Боялась, что если я сделаю шаг навстречу, если скажу «да», то проснусь. Окажусь одна. Снова. И эта боль будет в тысячу раз сильнее, потому что надежда, которую даёт второй шанс, прожигает душу насквозь, когда её вырывают.

— Мне страшно, — прошептала я, и голос сорвался, выдавая всю мою уязвимость. Я не смотрела на него, уставившись в свои руки, сжатые на коленях. — Мне страшно, что это снова повторится. И я… я не переживу этого снова, Даня. Я не смогу.

— Я знаю, — его голос прозвучал тихо, хрипло. Он не стал отрицать, не стал давать пустых обещаний. Это «знаю» было горше любой клятвы. — Я не могу дать тебе гарантий, Аля. Я не умею. Все мои гарантии заканчиваются там, где начинается страх. Страх перед тем, что стану как отец. Что позволю чему-то… кому-то… сломать себя. Или сломать тебя.

Его пальцы нежно обвили мои, и он медленно, давая мне время отдернуть руку, поднял её. Поднёс к своим губам. Он не целовал её. Просто прижал к ним, и я почувствовала тепло его дыхания, лёгкую колючесть небритой кожи на своих костяшках.

— Но я знаю и другое, — продолжал он, его губы шевелились против моей кожи, посылая по руке новые разряды сладкой дрожи. — Знаю, что эти две недели были адом. Что я ловил себя на том, что оборачиваюсь, чтобы сказать тебе какую-то дурацкую шутку за завтраком. Что заказывал кофе в баре и автоматически просил «как обычно», а бармен смотрел на меня как на идиота. Твоё «обычное» стало моим. Я хочу попробовать. Не как недельный эксперимент. А… как единственный шанс в жизни не облажаться в самом главном.

Я видела мужчину, который запутался в своих же правилах и теперь стоял на краю, не зная, как сделать шаг, но отчаянно желая его сделать.

— Не отвечай сейчас, — прошептал он, и его губы всё же коснулись моих, но не для поцелуя. Лёгкое, мимолётное, почти невесомое прикосновение, от которого всё внутри замерло. — Подумай. Я буду ждать. Сколько потребуется.

Он отпустил мою руку, и кожа мгновенно заныла от потери его тепла.

— Иди, малыш, — сказал он мягко, но твёрдо. — Прежде чем я передумаю и не отпущу тебя вообще.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мои пальцы нашли ручку двери, щёлкнули ею. Холод ударил в лицо, проясняя мысли.

Нам определённо нужен был этот разговор.

Глава 28. Алисия

Солнечный свет, тёплый и золотистый, словно растопленное масло, заливал огромную гостиную в доме Марка и Марины. Воздух гудел от смеха, переплетения испанской и русской речи, звона посуды и бесконечных поцелуев в щёку. Пахло жареным на углях мясом, бабушкиной паэльей, которую она лично командовала приготовлением на огромном уличном гриле, и сладкими нотами торта, украшенного белоснежной глазурью и пятью десятками изящных розочек.

Пятьдесят лет. Полвека. Юбилей моей мамы, Анны Морено.

И она сидела в центре этого праздничного хаоса, в большом кресле, укутанная в лёгкую шаль, которую ей накинула моя испанская бабушка Кармен. Мама сияла. Её лицо, обычно чуть усталое от забот, было освещено изнутри счастьем, таким ярким, что казалось, она молодела на глазах. Папа, мой сдержанный и мудрый испанец, не отходил от неё ни на шаг, то подливая ей вина, то ловя её взгляд и улыбаясь той особой, тихой улыбкой, которая была только для неё.

Это было наше море. Море родных лиц, жестов, запахов. Тётя Изабель с её оглушительным смехом и неизменным чувством юмора, дядя Пако, уже слегка подвыпивший и распевавший старые валенсийские песни. Со стороны Марины — её мама, тихая и заботливая, хлопотавшая на кухне, и папа, серьёзный инженер, с интересом обсуждавший с Марком что-то про фундамент дома. И, конечно, главное сокровище — маленькая София, наша принцесса. Она, наряженная в крошечное платьице в горошек, восседала на специальном стульчике, и каждый второй гость норовил подойти, потрепать её за пухлую щёчку или заставить улыбнуться. Марк парил над ними обоими — женой и дочкой — как самый счастливый и самый нервный страж на свете.

А я стояла у огромной стеклянной двери, ведущей в сад, с бокалом холодной сангрии в руке, и наблюдала. Впитывала эту картину. Это был мой якорь. Моя гавань. После всех бурь, сомнений и душевных метаний последних месяцев, эта сцена была живым доказательством того, ради чего всё стоит переживать. Ради этой простой, шумной, безумно тёплой любви.

Но в этом тёплом море было одно холодное, тревожное течение. Одно отсутствие.

Даня не приехал. Несомненно Марк звал его на все наши семейные праздники. И это стало не исключением.

Я старалась не думать об этом. Отгоняла навязчивые мысли: «Передумал», «Много дел», «Просто не захотел». Ведь после того вечера в машине, после моего короткого «надо подумать» и его согласия, между нами установилось хрупкое, молчаливое перемирие. Мы не виделись. Изредка переписывались — сухо, по делу («Как сессия?», «Проект сдали, спасибо», «Спокойной ночи»). Он не давил. Ждал. Как и обещал.

И вот теперь, в самый важный для моей семьи день, его не было. И это отсутствие кричало громче любого присутствия.

— Алисия, солнышко! — окликнула меня мама, махнув рукой. — Иди сюда, бабушка хочет рассказать историю, как ты в пять лет упала в фонтан на площади Испании, пытаясь поймать голубя!

Я заставила себя улыбнуться, оттолкнулась от косяка и пошла в эпицентр веселья, оставив тревогу где-то на пороге. Я смеялась над историями, целовала морщинистые щёки бабушки, танцевала с папой под гитару дяди Пако, качала на руках зевающую Софию. Я была частью этого праздника, этой семьи. Я была счастлива.

Но краем глаза, помимо моей воли, я то и дело бросала взгляд на вход.

И когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая сад в медовые тона, а гости постепенно переместились за длинный стол в гостиной, дверь из прихожей наконец открылась.

Даня вошёл не как обычно — не с той размашистой, уверенной походкой хозяина мира. Он вошёл тихо, почти неслышно, задержавшись на пороге, словно давая себе секунду оценить обстановку. На нём был не чёрная кожанка и не футболка, а пальто, которое он снял и предстал в тёмно-синей рубашке с расстёгнутым воротником и простые брюки. В руках он держал не бутылку дорогого виски, как можно было ожидать, а огромный, изящный букет из белых пионов и лаванды — мамины любимые цветы. И коробку, аккуратно перевязанную лентой.

Мой взгляд встретился с его через всю комнату. Он выглядел… собранным. Серьёзным. Ни тени привычной насмешливости. В его глазах читалось лёгкое напряжение, но и твёрдая решимость.

Марк первым заметил его, прервав разговор с отцом Марины.

— Демковский! Опоздал, друг! — крикнул он, но в голосе не было упрёка, только радость. — Проходи, места хватит!

Все взгляды на секунду устремились к нему. Мама, сидевшая во главе стола, улыбнулась тепло и широко.

Даня кивнул Марку, сделал несколько шагов вперёд и, подойдя к маме, слегка наклонился.

— Анна Викторовна, простите за опоздание. С юбилеем. Желаю вам всего самого светлого, — его голос звучал непривычно почтительно. Он протянул ей букет и коробку. — Это от меня небольшой знак внимания.

Мама взяла цветы, её глаза заблестели ещё ярче.

— Даня, милый, спасибо! Садись, садись скорее!

Он обменялся крепким рукопожатием с Марком, кивнул моему отцу, поздоровался с Мариной, которая улыбнулась ему с дивана, где была занята с Соней. Потом его взгляд снова нашёл меня. Он сделал едва заметный кивок в мою сторону — не улыбка, не приветствие. Просто констатация: «Я здесь».

И что-то внутри меня, до этого сжатое в тугой, тревожный комок, медленно-медленно начало разжиматься. Это было похоже на то, как расправляется онемевшая конечность — сначала лёгкое, почти болезненное покалывание, потом прилив тепла, и наконец — ощущение жизни, возвращающейся в замёрзшие сосуды.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он приехал.

Не просто «появился», не «заглянул». Он приехал. С цветами. С подарком. С тем внимательным, почтительным выражением лица, которого я никогда у него не видела. И наблюдая за ним, как он вежливо кивает моему отцу, как целует руку моей бабушке, вызывая у той одобрительный блеск в глазах, я чувствовала, как с каждым его правильным движением, с каждой уместной фразой, тот ледяной страх, что сидел во мне последние часы, таял, уступая место чему-то другому. Чему-то сладкому и трепетному.

Но это было лишь на поверхности сознания. Глубоко внутри, на уровне чистого, животного инстинкта, моё тело реагировало куда более стремительно и однозначно.

Как только он переступил порог, ещё до того, как наши взгляды встретились, по моей коже пробежала знакомая, предательская волна жара. Не от смущения. От узнавания. Мой организм, наученный неделями близости, отозвался на его присутствие с поразительной точностью. Воздух в комнате будто сгустился, наполнился незримыми частицами его запаха — лёгкого древесного парфюма, смешанного с чистотой свежевыглаженной рубашки и чем-то неуловимо-мужским, что было сугубо его. Этот запах ударил в ноздри, и сердце ответило резким, глухим толчком где-то под горлом.

Даня занял место рядом с Марком. Разговор за столом постепенно снова оживился. Даня не лез вперёд, не пытался остроумничать. Он слушал, изредка вставлял реплику, отвечал на вопросы о делах. Он был… своим, но в новой, непривычной роли. Не хулигана и бабника, а взрослого, состоявшегося мужчины, который уважает семью своего друга.

Я наблюдала за ним, сидя напротив, и не могла оторвать взгляда. Видела, как он аккуратно отламывает кусочек хлеба, как наливает вино, как его взгляд на секунду задерживается на смеющейся Софии, и в его глазах мелькает что-то мягкое, почти нежное.

После десерта, когда мужчины переместились к камину с сигарами, а женщины — на кухню с кофе, я вышла в сад подышать. Прохладный вечерний воздух был напоён дымкой от углей.

Сдавшись внутренней слабости перед человеком, которого я люблю, иначе это никак не назвать, я намеревалась незаметно пробраться в ванную — умыться и прийти в себя. Длинный, слабо освещенный коридор, ведущий к спальням и санузлу, был тихим островком в море домашнего шума. Звуки смеха, музыки и разговоров доносились приглушенно, словно из другого измерения.

Я сделала пару шагов, и тут из тени у двери в кабинет вышел Даня.

Мы оказались нос к носу в узком пространстве. Он, видимо, шел от гостиной. Или просто искал меня? Наш встречный курс в тишине коридора оказался нелепым танцем: я шаг вправо — он шаг вправо, я налево — он налево. В итоге мы замерли в сантиметрах друг от друга.

Близость была ошеломляющей. Здесь, вдали от всевидящих глаз, с него словно сдуло всю натянутую светскость. Его глаза потемнели, став почти черными. Я чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, чуть учащенное дыхание

— Пропустишь? — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим.

Он не отступил. Не улыбнулся. Взгляд скользнул по моим губам, потом вернулся к глазам.

— Ты этого хочешь?

Сердце заколотилось так бешено, что я боялась, его стук услышат в гостиной.

— Что тебе нужно? — прошептала я, уже не понимая, спрашиваю ли я его или саму себя.

Он медленно, будто давая мне время отпрянуть, поднял руку и кончиками пальцев едва коснулся пряди моих волос, упавшей на плечо. Электрический разряд прошел по коже.

— Думаю, ты понимаешь сама. — Его голос был низким, густым, как патока. — Что ты решила насчет нас, Алисия? Ждать дольше — выше моих сил.

«Нас». Это маленькое слово повисло между нами, тяжелое и неотвратимое. Я смотрела на него, на его напряженное, прекрасное лицо, и все мои мысли, все страхи и сомнения растворились в этом простом физическом желании быть ближе. Проклятое, сладкое влечение, которое он один умел во мне разжечь до безумия.

— Я хочу быть с … — начала я, но слова застряли в горле.

Потому что в этот самый миг, когда его пальцы уже готовы были коснуться моей щеки, а мое тело само тянулось к нему навстречу, раздался оглушительно громкий, радостный возглас:

— ОПА!

Мы отпрянули друг от друга, как ошпаренные. В конце коридора, в рамке яркого света из гостиной, стоял дядя Пако. Наш веселый, подвыпивший дядя Пако. Он широко улыбался, держа в одной руке бокал, а другой опираясь о косяк.

— А я так и думал! — провозгласил он на весь дом своим громоподобным испанским баритоном. — Где наша племянница пропала? А она тут, в темноте, с молодым человеком обнимается!

Его смех прокатился по коридору и, словно по сигналу, привлек внимание остальных. За его спиной начали появляться другие лица: заинтересованное — моей мамы а, удивленное — Марк, вопросительное — отца. Марина выглядывала из-за его плеча с круглыми от любопытства глазами, прижимая к себе Соню.

Мы с Даней замерли, пойманные с поличным, хотя формально мы ничего не делали. Но атмосфера между нами висела в воздухе густая, как туман — ее невозможно было не почувствовать. И дядя Пако, со своим испанским темпераментом и отсутствием всяких фильтров, почувствовал это первым.

— Что-то вы очень близко совещаетесь, — подмигнул он, явно довольный собой. — Почти как жених с невестой!

В наступившей тишине эти слова прозвучали, как выстрел. Мама прикрыла рот рукой. Отец нахмурился. Марк бросил на Даню взгляд, полный немого вопроса: «Серьезно?»

Я чувствовала, как горит все лицо. Даня, к его чести, не опустил глаз и не смутился. Он выпрямился во весь рост, и его рука, как бы случайно, легла на мою спину — жест защитный и притягивающий одновременно.

— Дядя Пако, — сказал Даня ровным голосом, но с легкой улыбкой, — вы, как всегда, попали в точку. Я как раз собирался выйти и... попросить слова.

Даня посмотрел на меня, и в его взгляде был вопрос и обещание. «Доверишься?» — спрашивали его глаза. А потом он обвел взглядом нашу маленькую, замершую у коридора аудиторию: моих родителей, Марка и Марину, тетю Изабель, бабушку.

— Анна Викторовна, Виктор, — он обратился к моим родителям, и его голос зазвучал четко, без тени насмешки или неуверенности. — Простите за такой... импровизированный формат. Я действительно хотел выбрать момент более подходящий. — Он сделал небольшую паузу, и его пальцы слегка сжали мой бок, словно ища опоры. — Я встречаюсь с вашей дочерью. Или, вернее, очень надеюсь, что она согласится встречаться со мной официально. Я имею к ней самые серьезные намерения.

В гостиной воцарилась тишина, которую можно было потрогать. Даже дядя Пако притих, осознав масштаб того, что он ненароком спровоцировал.

— Встречаетесь? — голос Марка прозвучал резко, сдавленно, будто ему не хватало воздуха. Он смотрел не на меня, а прямо на Даню, пронзая его взглядом. — Что? ТЫ? И она? С каких это пор, Демковский? С каких это пор мой друг, заядлый... — он запнулся, подбирая более цензурное слово при дамах и ребенке, но смысл повис в воздухе гуще сигарного дыма, — ...неуловимый холостяк, встречается с моей сестрой?! И я об этом узнаю в собственном доме, когда вас застукивают в коридоре?!

Марина тихо ахнула и легонько толкнула мужа в бок локтем, но Марк был непреклонен. В его позе читалась не злоба, а шок, нарушение всех неписаных правил мужской дружбы и братской опеки. Он чувствовал себя обманутым дважды: и как друг, и как старший брат.

Даня не отвел глаз. Его рука на моей спине не дрогнула.

— С тех пор, как понял, что твоя сестра — не просто «твоя сестра», Марк. А человек, рядом с которым хочется перестать быть тем, кем ты меня знал. — Голос Дани был спокоен, но в нем не было ни вызова, ни извинения. Только констатация факта. — И я собирался тебе сказать. Честно. Просто... не нашел как.

— «Не нашел как»?! — фыркнул Марк, сжимая и разжимая кулаки. Он обернулся ко мне, и в его глазах читался немой вопрос: «Ты в своем уме? Ты же знаешь, кто он!».

Отец поднял руку, мягко, но властно останавливая назревающий спор.

— Марк. Это не твой разговор. Точнее, не только твой. — Он перевел тяжелый, оценивающий взгляд с Дани на меня. — Даниил, это... серьезное заявление. И для нашей семьи — новость. Алисия, ты уверена в своих чувствах? И в намерениях молодого человека?

Все взгляды снова, еще более напряженно, переместились на меня. И в этом моменте, под пристальным вниманием всей моей семьи, под испепеляющим взглядом брата и твердой, теплой рукой Дани на спине, все мои сомнения исчезли. Я увидела в глазах Дани не браваду, а открытую уязвимость. Он стоял здесь, под огнем, не отрекаясь. И это значило больше тысячи слов, сказанных наедине.

Глава 29. Даня

Черт. Я готовился ко всему. К гневу Марка, к холодности ее родителей. Но не к этому спокойному, смертельно вежливому вопросу, который бил прямо в цель.

Какие намерения, старик? Я намерен каждое утро видеть, как она спит, и благодарить всех богов, что она вообще меня пустила в свою жизнь. Я намерен разбить вдребезги все свое прошлое, лишь бы оно не бросило на нее тень. Я намерен носить ее на руках...

Слова клятв кружились в голове бешеным вихрем, но на язык не шли. Слишком личные намерения, которые стоит не говорить, а исполнять.

А потом она повернулась. Взяла мою руку и положила свою сверху. Ее пальцы были прохладными и такими уверенными.

— Да. Я уверена, — сказала Аля. Громко. Четко. Смотрела не на родителей, а на меня. И в ее глазах не было ни сомнения. Была та самая решимость, из-за которой я и потерял голову. — Мы встречаемся. Довольно давно.

В груди что-то громко щелкнуло, как будто встало на место последнее, самая главная шестеренка. Весь этот адский адреналин, вся дикая авантюра — приехать сюда, предстать перед всей ее семьей, чуть ли не получить по щам от Марка — все это того стоило. Ради вот этого «встречаемся», сказанного при всех.

Дальше пошло как в тумане. Радостные вскрики семьи Алисии, объятия, нервные улыбки. Марк стоял в стороне, лицо его было напряжено, как у человека, который только что получил удар под дых, но должен улыбаться, потому что все вокруг празднуют. Я его понимал. Я бы на его месте, наверное, уже начал бы драку.

Через некоторое время, когда началась суета с шампанским, Марк подошел и хмуро ткнул пальцем в сторону кабинета.

— Пошли поговорим.

Я кивнул. Отсрочки все равно не было.

Марк закрыл за нами дверь, и наступила гробовая тишина после гостиной. Обернулся, скрестил руки на груди. Смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Объяснишь, что это там было?

Я вздохнул, прошелся рукой по волосам.

— Что тут объяснять, Марк? Ты все видел.

— Я видел, как мой лучший друг, который клялся, что «семья — это обуза», «одна и на всю жизнь — это скука», стоит в коридоре с моей младшей сестрой и делает ей чуть ли не предложение руки и сердца перед родителями! Я ничего не видел, блин! Я в полном ахуе!

Он не кричал. Говорил сквозь зубы, и это было страшнее крика.

— Когда это началось?

— Несколько месяцев назад.

— Несколько... — Марк задохнулся. — Господи.

— Я не планировал этого. Знал же, что ты мне голову оторвешь. Знал, что это... граница. Но, черт возьми, Марк, я попробовал отойти. После Нового года. Думал, само пройдет. Не прошло. Стало только хуже. Каждый день без нее — это был просто прожитый день.

— И что теперь? — спросил Марк, и в его голосе уже не было злости. Была усталость и все то же недоумение. — Серьезно? Одна и на всю жизнь?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Не знаю, что будет «на всю жизнь». Знаю, что хочу попробовать. Серьезно. Честно. Как никогда в жизни не было серьезно и честно. Если она позволит.

Марк отвернулся, посмотрел в окно на темный сад. Долго молчал.

— Ей-богу, — пробормотал он наконец. — Мне, наверное, правда лучше не знать, что было между вами до этого момента. Но... — он обернулся, и в его взгляде появилась знакомая, братская жесткость. — Ты мой друг. Лучший. И она — моя сестра. Если ты ее хотя бы пальцем тронешь, если заставишь плакать из-за какой-то своей ебаной гордости или прошлого... Я тебя сам не убью. Понял?

Угроза была настолько абсурдной и настолько свойственна Марку, что я не сдержал слабой улыбки.

— Понял. Принимаю условия.

— И с отцом будь готов. Он тебя еще долго будет изучать.

— Я никуда не спешу, — сказал я, и это была правда. У меня теперь было все время в мире. Ее время.

Марк тяжело вздохнул, словно сбросив с плеч мешок.

— Ладно. Пошли назад.

Он открыл дверь, и шум праздника снова ворвался в комнату. На пороге он задержался, не глядя на меня.

— И, Дань... — он сказал тихо. — Рад, что ты приехал. Сегодня. И... что это она.

Я просто кивнул, комок в горле мешал что-то сказать. Он вышел первым. А я задержался на секунду, чтобы перевести дух. Чтобы осознать: первый, самый страшный шторм миновал. И мой корабль, хоть и потрепанный, все еще был на плаву. Более того — у него теперь был маяк.

Неделю спустя.

Она не просто в моей берлоге. Она в ней укоренилась. Как плющ, который не душит, а делает каменные стены живыми. На столе, среди чертежей, теперь стоит её кружка с дурацкой надписью «Я — дизайнер, я так вижу». И я ловлю себя на том, что не выбрасываю в мусорку испорченные эскизы, а оставляю в стороне — вдруг она захочет на обратной стороне что-то нарисовать.

И вот сейчас она сидит у меня на коленях, укутанная в мою футболку. Её кудри пахнут моим шампунем, и этот простой факт сводит меня с ума сильнее любой дорогой парфюмерии. Мы смотрим на доску. На то, что раньше было святым святых. А теперь стало просто… общей территорией.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Её палец указывает не на эскиз здания, а на совсем другую подборку. На левый край доски, куда я сбрасываю идеи, не связанные с архитектурой. Там, среди набросков светильников и странной формы стула, приколот лист с угловатым, агрессивным силуэтом. Это идея машины. Каркас, обтянутый не сталью, а чем-то другим.

— А это что? — её голос звучит заинтересованно. Она наклоняется вперед, и футболка сползает с одного плеча, обнажая хрупкую ключицу. Я делаю над собой усилие, чтобы не прижать губы к этому месту прямо сейчас. — Это же… автомобиль? Но он какой-то… скелетный.

Я обнимаю её крепче, чувствую, как под тонкой тканью вздымаются её рёбра при вдохе.

— Не машина. Каркас. Идея материала, — поправляю я, и мне странно это объяснять. Обычно я либо отмалчиваюсь, либо сыплю терминами, чтобы отделаться. С ней хочется говорить просто. — Представь, что кузов — это не лист металла, который штампуют. А… ткань. Только не мягкая. Композит на углеродной основе, с памятью формы и саморегулирующейся жесткостью.

Она молчит секунду, вглядываясь. Потом поворачивает ко мне лицо, и в её глазах я вижу не пустоту непонимания, а искру настоящего любопытства.

— Как кожа? — спрашивает она. — Как у живого существа? Жёсткая, где нужно защищать, и гибкая, где нужно двигаться?

Чёрт. Именно так. Моё сердце бьётся чаще — не от возбуждения, а от этого странного чувства, будто она видит мир через ту же линзу, что и я. Только она называет вещи своими именами, не заморачиваясь на терминологии.

— Да, — выдыхаю я, и мои пальцы сами начинают водить по её бедру, как бы рисуя схему волокон. — Только эта «кожа» ещё и… запоминает повреждения. Получил вмятину на парковке — материал в этом месте локально меняет плотность, чтобы в следующий раз выдержать удар. И цвет… он не краска. Он заложен в самой структуре. Хочешь — он матовый, глубокий. Хочешь — на солнце начинает отливать, как крыло жука.

Я слышу, как её дыхание сбивается. Мои пальцы, рисующие невидимые композитные волокна на её коже через тонкую ткань футболки, будто на самом деле проводят линии напряжения, каркас. Но каркас уже не машины. А той энергии, что бьёт между нами.

— Запоминает повреждения... — повторяет она задумчиво, и её голос звучит низко, с хрипотцой. Её рука накрывает мою, останавливая движение. Но не убирает. Прижимает сильнее к своему бедру. — Значит, если оставить на нём след... он его запомнит?

Вопрос висит в воздухе, густой, как запах графита и её кожи. Я чувствую, как по её телу пробегает лёгкая дрожь. Или это по моему?

— Не просто запомнит, — говорю я, наклоняясь так, что губы почти касаются её уха. Дышу в неё словами, каждое из которых теперь — намёк, пограничное обещание. — Он станет крепче в этом самом месте. Превратит слабость в силу.

Она медленно поворачивает голову, и наши губы теперь в сантиметрах друг от друга. Её глаза, такие ясные обычно, теперь затянуты дымкой.

— Покажи, — шепчет она. И это не про материал. Это вызов. Прямой и дерзкий.

С тихим рычанием, которое вырывается у меня из груди самопроизвольно, я поднимаю её с колен. Одним движением я смахиваю с широкого деревянного стола всё: тубусы, образцы материалов, папки. Что-то с грохотом падает на пол. Насрать.

Оставшиеся чертежи шуршат под её телом, когда я укладываю её на твёрдую, прохладную поверхность. Она лежит среди моих идей, среди линий и расчётов, и смотрит на меня снизу вверх. Её кудри раскинулись на белой бумаге, как огненный ореол. Моя футболка съехала, обнажив одно плечо и плавный изгиб груди.

— Вот испытательный полигон, — говорю я, нависая над ней, упираясь руками по обе стороны от её головы. — Проверим теорию на практике.

Она не отвечает. Просто приподнимается на локтях и целует меня. Это не нежный поцелуй. Это соревнование. Это утверждение. Её руки запускаются мне в волосы, с силой прижимая к себе. Я отвечаю тем же. Мой поцелуй становится глубже, требовательнее. Рука сама находит её голую щиколотку, скользит вверх по икре, подолу футболки, по гладкой коже бедра. Она вздрагивает и издаёт тихий, задыхающийся звук прямо мне в рот.

— Даня... — моё имя на её губах — лучшая награда.

— Тише, — бормочу я, целуя её шею, ключицу, то самое обнажённое плечо. — Материал должен концентрироваться на тактильных ощущениях. На реакции на... давление.

Я слышу, как под нами рвётся бумага. Угол чертежа впивается мне в ладонь. Насрать. Пусть рвётся. Пусть мнётся. Пусть на этих чертежах останутся следы от её тела, от моих рук. Пусть это будет самый живой, самый настоящий эскиз из всех.

Я сдвигаю футболку ещё выше, и она не сопротивляется, а наоборот, помогает, приподнимая бёдра. Теперь она лежит на моих чертежах, одетая только в мою мятый футболку и собственное бесстыдство, и смотрит на меня вызовом и полной, абсолютной отдачей.

— Цвет... — выдыхаю я, проводя тыльной стороной ладони по её животу, чувствуя, как под кожей вздрагивают мышцы. — Глубокий... матовый... а теперь...

Я наклоняюсь, и мой язык проводит по линии её нижнего ребра. Она вскрикивает, её тело выгибается, сминая под собой ещё один лист ватмана.

— ...на солнце начинает отливать...

Её пальцы впиваются мне в спину, цепляются за ткань рубашки, пытаются стащить её. Я помогаю ей, отрываясь на секунду, чтобы сбросить одежду через голову и швырнуть куда-то в угол. Теперь моя кожа касается её кожи. Жарко. Электрически.

— Покажи мне... эту силу, — шепчет она, её ноги обвивают мои бёдра, притягивая ближе.

Больше никаких слов. Только шум нашего дыхания, скрежет бумаги под её спиной, тихий стон, когда я вхожу в неё, и ощущение, будто весь мир сузился до этого стола, до её тела подо мной, до наших слившихся воедино отпечатков на забрызганных чернилами листах.

После оглушительного, всесокрушающего финала, наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым, синхронным дыханием. Мы лежали на столе, среди скомканного и порванного наследия моей прошлой жизни. На щеке у неё отпечаталась пара строчек с какого-то чертежа. Я осторожно стёр их большим пальцем.

Она смеялась, тихо, счастливо, глядя в потолок.

— Ты уничтожил полгода работы, Демковский.

— Пустое, — проворчал я, целуя её висок. —Зато есть что-то получше.

Мы сползли на пол, как два уставших, довольных бойца. Я налил воды, мы пили из одной бутылки, стоя посреди творческого хаоса. Она подобрала с пола свою — мою —одежду, переоделись.

Потом я взял её за руку.

— Пойдём.

— Куда? Прямо сейчас?

— У меня для тебя сюрприз. — Я повёл её по внутренней лестнице загородного дома, которая вела из мастерской прямо в гараж.

Флуоресцентные лампы щёлкнули, заливая белым светом почти пустое пространство. Здесь пахло бетоном, маслом и тишиной. И стояло нечто, что я сотворил для нее.

Посреди гаража, под брезентовым чехлом, угадывались стремительные, плавные очертания.

— Что это? — спросила Аля, её голос эхом отозвался под сводами.

— Твоя машина, — сказал я и дёрнул за шнур.

Чехол соскользнул мягким шелестом, как театральный занавес.

Аля замерла.

Машина была цвета жаркого, медленного заката — того, что бывает глубокой осенью, когда небо плавится от алого к золоту и тёплой меди. Цвет не был однородным: он переливался, играл глубиной, и при движении света по кузову, казалось, проступали золотистые искры, будто в толще материала застыли микроскопические частицы солнца. Формы — не угловатые и не агрессивные, а стремительные, плавные, женственные. Силуэт напоминал крупную кошку, замершую в момент перед прыжком — собранную, грациозную, полную скрытой мощи. Фары — узкие, как щелочки внимательных глаз.

— Это... — начала она и не закончила.

— Это «Алесценция», — сказал я просто. — Материал тот самый, с памятью. Цвет — в структуре. Ты можешь погладить кузов.

Она, заворожённая, сделала шаг вперёд и медленно провела ладонью по крылу. Материал под пальцами был не холодным металлом, а чем-то тёплым, бархатисто-матовым, живым.

— Он... тёплый.

— Реагирует на прикосновение. На солнце будет отливать сильнее. А в тени станет глубже, как сейчас.

Она обошла машину кругом, и я видел, как её глаза замечают каждую деталь. Плавную линию крыши, которая перетекала в небольшой спойлер, словно легкий завиток на её собственных волосах. Колёсные диски сложного, ажурного рисунка, напоминающего то ли кельтский узор, то ли морозный цветок на стекле. Салон, который я приоткрыл, был отделан мягкой, прочной кожей цвета тёмного шоколада и алькантарой того же медного оттенка, что и вкрапления в кузове.

— Это...так похоже на меня, — наконец выдохнула она, обернувшись ко мне. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась.

— Да. Это ты. В металле и композите. Тёплая, живая, с огнём внутри и с памятью. С силой, которая растёт из повреждений. С местом только для одного пассажира — для меня. — Я вытащил из кармана ключ и передал ей.

— То есть я теперь твой главный тест-пилот? — пошутила она, сжимая ключ в кулаке.

— Единственный и неповторимый. — Я подошёл, обнял её за талию сзади, прижал к себе, и мы оба смотрели на машину. На её отражение в глянцевом, тёплом кузове. — Она будет защищать тебя. Запомнит каждый камешек, каждый след. И станет только крепче. Как и я.

Она повернула голову и поцеловала меня. Это был тихий, благодарный, бесконечно нежный поцелуй.

Глава 30. Эпилог

Солнце висело над загородным домом Марка и Марины тяжёлым, раскалённым диском. Воздух над газоном колыхался, словно живой, пропитанный запахом жареного мяса, хлорки из бассейна и сочной зелени. Цикады трещали в чаще, подгоняя и без того ленивую, медовую атмосферу воскресного дня.

На большой террасе, укрытой от прямого палящего света тенью перголы, царил тот самый, шумный, счастливый хаос, который в этой семье считали нормой.

В центре мужской вселенной у огромной, почти ритуальной печи-барбекю стояли двое: Марк, уже слегка поседевший у висков, но с тем же озорным блеском в глазах, и Даня. На Дане была простая серая футболка и шорты, на его лице — сосредоточенная гримаса человека, ответственного за главное дело дня — мясо. Он что-то доказывал Марку, показывая щипцами на стейки, а Марк смеялся и отмахивался.

— Не слушай его, Дань! Я его рецепту маринада верю, как себе! — крикнул со своего шезлонга Рома Вершинин. Он, кажется, за эти годы стал только шире в плечах и спокойнее в душе. Рядом с ним, на краешке, сидела его жена Оля, солнечная, как и всегда, и что-то показывала ему в телефоне.

На шезлонгах и в плетёных креслах расположились женщины. Марина, моя невестка, по-прежнему излучала ту же тихую, несуетную теплоту. Она поправляла полотенце на плечах у моей мамы, Анны Викторовны, которая, несмотря на годы, сияла, как и всегда, глядя на всю эту компанию.

Я сидела в тени, облокотившись на перила терассы, с бокалом холодного лимонада. Мой взгляд скользил по картине, которую я любила больше любой в мире.

В бассейне, под крики и брызги, резвились дети. Вернее, уже не совсем дети. Тимофей Вершинин, высокий, угловатый шестнадцатилетний подросток, с важным видом показывал трюки на воде своему младшему брату, восьмилетнему Егорке, который смотрел на него, разинув рот. А в самой мелкой части плескалась наша именинница, Соня. Восемнадцать лет. Совсем взрослая. Её смех, звонкий и беззаботный, разносился по всему участку. Рядом с ней вертелась на надувном круге наша кроха — Олеся. Пять лет от роду, вся в меня и, как уверял Даня, в мою бесшабашность. Её маленькие ножки яростно болтались в воде, пытаясь догнать «большую тётю Соню».

— Аля, где ты? Иди сюда! — позвала меня Марина. — Обсуждаем, куда Соню после выпускного отправлять. Я говорю — в Барселону, к бабушке Кармен. Мама говорит — только в Москву, под присмотр.

— А я говорю — пусть сама решает! — вставила Оля, подмигивая мне.

Я улыбнулась и подошла к ним, окунаясь в поток родных голосов, споров и смеха. В этот момент на террасу выскочила Олеся, мокрая с головы до пят, в ярком розовом плавательном костюме.

— Мама! Папа! Я плавала как рыбка! Тимка сказал!

Даня, не отрываясь от мангала, обернулся:

— Тимка — эксперт. Значит, так и есть. Но иди-ка вытрись, а то простудишься.

— Не-а! — заявила Олеся и, увидев Рому, побежала к нему. — Дядя Рома, подкинь! Как в прошлый раз!

Рома, не задумываясь, отложил телефон, подхватил её, мокрую и визжащую от восторга, и легко подбросил в бассейн. Все засмеялись.

Мой взгляд встретился с Даниным через террасу. Он стоял у огня, с щипцами в руке, и смотрел на меня. На его лице не было той прежней, закрытой серьёзности. Было спокойное, глубокое счастье, которое уже не нужно было ни от кого прятать. Он приподнял бровь, как бы спрашивая: «Все в порядке?». Я кивнула, едва заметно.

В этом кивке было всё. Вся наша история. Все бури, все запреты, все сомнения, которые привели нас сюда. К этой жаре, к этому смеху, к этой огромной, пёстрой, безумно любимой семье, которая когда-то казалась мне недостижимой крепостью, а теперь была просто домом.

Даня отвернулся к мясу, а я потянулась за соломинкой в лимонаде. Рядом зазвонил телефон Сони — какая-то веселая молодежная песенка. Тимофей что-то кричал Егорке из бассейна.

И в самом центре этого прекрасного, жизнеутверждающего шума я поймала себя на мысли, что тишина и покой — это переоценённые понятия. Моё море было шумным. Тёплым. И бесконечно моим.

Олеся, подбежала ко мне и забралась на колени, пахнущая хлоркой от бассейна, детством и безграничным доверием.

— Мама, а когда мы уже торт будем есть и поздравлять тётю Соню? — прошептала она мне на ухо.

— Скоро, солнышко. Очень скоро.

Вскоре мангал потух, оставив после себя лишь дразнящий аромат. Вся наша разновозрастная, шумная орава переместилась за длинный стол под огромным куполом, защищавшим от вечернего, но всё ещё горячего солнца.

Стол ломился. Было всё: от идеально прожаренных стейков Дани и шашлыка Марка до лёгких салатов Марины и неизменной паэльи по рецепту бабушки Кармен, которую, несмотря на её почтенный возраст, по-прежнему не подпускали к плите, но чей рецепт исполняли с религиозной точностью. Бутылки с вином и кувшины с домашним лимонадом переходили из рук в руки.

Центром всеобщего обожания, конечно, была Соня. Её глаза, такие же ясные и умные, как у матери, и такие же озорные, как у отца, сияли сегодня особенно ярко. Она принимала подарки, смеялась над тостами и краснела от шуток Тимофея, который пытался изображать из себя умудрённого опытом старшего брата.

Наша Олеся, наконец-то добравшись до торта, сидела у меня на коленях, увлечённо размазывая по тарелке розовый крем. Её кудрявая голова тяжело лежала у меня на плече.

Я смотрела вокруг. На маму и папу, которые, как и полвека назад, обменивались тихими, понятными только им взглядами. На Марка, который поднял бокал за «свою маленькую принцессу», и у которого на глазах блестели непрошеные слёзы. На Марину, которая с нежностью смотрела на них обоих, поправляя на плече Сони лямку платья.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На Даню. Он сидел рядом, его рука лежала у меня на коленке, большой палец медленно водил по коже — тот самый успокаивающий жест. Он слушал Рому, который с пафосом рассказывал историю о том, как мы с Даней «засветились» на юбилее мамы. Оля смеялась, прижимаясь к мужу, а их Егорка внимательно изучал, как его Тимофей ловко орудует тремя вилками одновременно.

Когда-то мне казалось, что счастье — это что-то грандиозное и недостижимое. Оказалось, оно простое. Оно сидело рядом со мной за этим столом, под рыжим пологом, в лучах уходящего солнца.

После семейной посиделки, мы уложили дочку спать. Она, утомлённая солнцем, водой и восторгом, сражённо рухнула в подушки, даже не успев дослушать сказку. Я поправила одеяло, поцеловала в тёплый лоб, пахнущий детством, и вышла из комнаты, притворив дверь.

В гостиной было тихо и пусто. Гости разъехались, Марк с Мариной ушли на свою половину дома, приглушив свет. Только в кухне горела лампа над раковиной, да из открытой двери на террасу лилась серебристая лунатная дорожка.

Даня стоял у стеклянной стены, глядя в ночной сад. Его силуэт, знакомый до каждой линии, был спокоен и чуть отстранён. Я подошла к нему сзади, обняла за талию и прижалась щекой к его спине. Он вздохнул, и его ладони легли поверх моих рук.

— Я люблю тебя, Даня Демковский, — тихо шепчу.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые. И в миллионный раз. В его взгляде было всё: наша первая встреча, первая ссора, первый поцелуй, все возможные первые разы, рождение дочери, тысячи обычных дней и вот этот, сегодняшний — идеальный. Он собрал всю нашу жизнь в одну тихую, бесконечно нежную точку.

Он наклонился так близко, что его дыхание смешалось с моим.

— И я тебя, — сказал он. Тихо. Чётко. — Люблю. Всегда.

Затем прижал к себе, крепко-крепко, спрятав моё лицо у себя на груди. И мы стояли так, слившись в одно целое в лунном свете, под крышей дома, пока последнее эхо наших слов не растворилось в тишине, уступив место чему-то большему — безмолвному, вечному и абсолютному пониманию. Впереди вечность. И я рада делить её с ним.

__________________________________________________

Спасибо, что прожили эту историю вместе с героями, пережили их бури и порадовались их тихому счастью.❤️❤️❤️

Если вам понравилась история, пожалуйста, поддержите книгу: оставьте комментарий и поставьте звёздочку. Это поможет истории найти новых читателей.

Если захочется узнать предысторию дружной семьи, в которую вошёл Даня, добро пожаловать:

1.

«Ты - не мой тип»

— история Марка и Марины.

2.

«Ты - моя ошибка»

— история Ромы Вершинина и Оли.

Позвольте представить вам мою новинку:

«Не моя вина»

Аннотация:

Я научилась быть невидимкой. Молчать. Терпеть. Исчезать. Пока одна ложь не сделала меня главной мишенью для насмешек.

И тогда в моей жизни появились ОНИ.

Артем — принц, сошедший со страниц глянца. Он сметает проблемы с моего пути, его забота — как тёплое одеяло. С ним я чувствую себя защищённой.

Руслан — его полная противоположность. Хулиган с поцарапанными костяшками пальцев и взглядом, в котором читается только предупреждение. «Держись от меня подальше».

Я стою на краю. С одной стороны — свет, обещание рая и рука «идеального» парня. С другой — тьма, правда, которую я не хочу слышать, и взгляд «плохого», который видит меня насквозь.

Конец