Хрупкий баланс

Пролог

ТАНЕЦ ДО ПОСЛЕДНЕГО ЗВОНКА

Всё началось с взгляда, который длился на три секунды дольше, чем положено.

Я заметил её не тогда, когда она вошла в аудиторию. Все замечали её сразу — щёлк, как по команде, поднимались двадцать пар мужских глаз. Я заметил позже. Когда все уже разглядели юбку, каблуки, улыбку и снова уткнулись в ноутбуки. Когда шоу, казалось, закончилось.

Она обернулась к доске, чтобы написать тему. И её плечи, за секунду до этого — идеально прямые, — на миг ссутулились. Совсем чуть-чуть. Как будто невидимая тяжесть, которую она несла на них с самого утра, вдруг потяжелела ещё на килограмм. Потом она вздохнула. Не слышно — я видел, как поднялась и опустилась спина под шёлковой блузкой. И только после этого она расправила плечи, взяла мел и вывела безупречные буквы на зелёной поверхности.

Это длилось три секунды. Меньше, чем пауза между треками в наушниках.

Но я их увидел. Эти три секунды правды.

И тогда я понял самое опасное: её безупречность — не броня. Это рана, которую тщательно зашили шёлковыми нитями и покрыли глянцем. И она думала, что швы не видны.

Я — видел. Потому что сам из таких же швов состою.

И в тот момент мне захотелось сделать что-то безумное. Не обнять её. Не сказать что-то умное. Мне захотелось… подойти и просто постоять рядом. Молча. Чтобы она на эти три секунды не делала вид, что всё хорошо. Чтобы знала: её усталость — не одна в этой комнате.

Но я не подошёл. Я только смотрел. И ждал, когда прозвенит звонок.

Потому что наша история могла начаться только после. После всего, что было правильно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1

Это была лучшая идея и одновременно худшая ошибка в его жизни — остаться после пар.

Воздух в опустевшей аудитории стал другим. Густым, как суп из тишины и пылинок, кружащих в луче заходящего солнца. От её духов остался шлейф — не цветочный, а холодный, как запах мокрого камня и пергамента. Она медленно стирала доску, и мел кричал под влажной тряпкой.

— Кейн.

Он вздрогнул, хотя ждал, что она заговорит первой. Её голос прозвучал чётко, но без прежней, лекционной яркости. Он был плоским, как столешница.

— Вы остаётесь, чтобы полюбоваться видом или у вас есть вопрос?

Алекс сглотнул. В горле пересохло от долгого молчания. Он отодвинул стул, и скрип прозвучал как выстрел в этой тишине.

— Вопрос.

Она ждала, не оборачиваясь. Стирала строчку за строчкой, методично, превращая сложные грамматические схемы в мутные разводы. Он видел, как движутся мышцы её спины под тонкой тканью. Видел ту самую цепочку на щиколотке — тонкую золотую змейку, которая блеснула, когда она встала на цыпочки, чтобы стереть верхнюю строчку.

— Почему вы...

Она обернулась. На её лице была уже готовая маска — лёгкая, снисходительная полуулыбка, уголки глотков приподняты в ожидании чего-то пошлого, предсказуемого. Она оперлась о край стола, скрестив лодыжки. Выжидающая поза.

— ...почему вы притворяетесь, что вам всегда хорошо?

Улыбка не сошла с её лица. Она в нём растворилась. Бесследно. Словно её и не было. Теперь она смотрела на него не как преподаватель на студента, а как человек на человека, который только что сорвал с него кожу.

Воздух перестал поступать в лёгкие.

— Это и есть ваш вопрос по техническому английскому, Кейн?

Он покачал головой. Не «нет», а скорее «вы же понимаете».

— Это мой единственный вопрос.

Она медленно, слишком медленно, положила мокрую тряпку на подоконник. Её пальцы — длинные, украшенные тонкими серебряными кольцами — на секунду сжали ветошь, и он увидел, как побелели костяшки. Потом она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. Её собственные глаза были цвета старого шторма — серые с глухими зелёными вспышками.

— А вы не думали, — её голос стал тише, но твёрже, — что, возможно, мне и правда хорошо?

— Нет. — Его ответ вырвался сам, без участия мозга. Чистая интуиция. — Не думал. Потому что это не так.

Он увидел, как что-то мелькнуло в её взгляде. Не гнев. Не обида. Что-то вроде... признания. Как будто он назвал пароль к потайной двери, и она на миллиметр приоткрылась.

Она отвела глаза первой. Посмотрела на стопку учебников на своём столе, поправила несуществующую соринку на рукаве.

— Звонок прозвенел сорок минут назад, — сказала она, и в её голосе снова появились профессиональные нотки, но они звучали фальшиво, как плохо настроенный инструмент. — Я должна закрывать аудиторию.

Он кивнул, не двигаясь с места. Потом, наконец, встал, убрал блокнот в рюкзак. Действовал медленно, давая ей время... для чего? Отменить это? Сказать что-то ещё?

Она уже собирала свои вещи, не глядя на него. Надела элегантное пальто, повязала шёлковый платок.

— До свидания, Кейн, — бросила она в пространство.

— До свидания, — пробормотал он и направился к двери.

Рука уже лежала на холодной ручке, когда её голос остановил его снова. Тихий, без всякой позы.

— Завтра, — сказала она. — Если останетесь... можете помочь раздать тесты. Они тяжёлые.

Он обернулся. Она стояла у своего стола, держа в руках кожаную папку, и смотрела не на него, а в окно, на темнеющее небо. Её профиль в сумерках казался вырезанным из хрупкого стекла.

— Хорошо, — сказал Алекс.

И вышел, притворив за собой дверь так тихо, как только мог.

В коридоре было холодно и пусто. Он прислонился к стене, закрыл глаза и выдохнул. В ушах стучало. Он только что пересёк черту. Ту самую, которую провели не правила колледжа, а что-то более важное. Черту между «они» и «мы».

И самое странное было в том, что она перешла её вместе с ним.

Всё, что было дальше — их разговоры в пустом классе, случайные встречи у кофейного автомата, её смех, который она больше не сдерживала, его слова, которые он наконец находил, — всё это было лишь долгим, медленным падением. Падением, которое началось в тот самый момент, когда он увидел, как гаснет её улыбка, и понял, что хочет увидеть это снова.

Чтобы быть тем, перед кем её можно не носить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2

Он пришёл на следующий день. Ровно в 15:45, когда последняя пара уходила со звонком, грохоча стульями. Он остался сидеть на своём месте, у окна, втянув голову в капюшон чёрной худи, будто пытался раствориться в складках ткани.

Хлоя видела его периферическим зрением. Видела, как он не шелохнулся, когда все остальные ринулись к выходу. «Тяжёлые тесты». Она сжала пальцы на краю кафедры. Какой-то внутренний демон иронии ехидно ухмыльнулся ей в самое ухо: «Ну конечно, Вернер, именно это ты и имела в виду. Тяжёлые тесты».

Последний студент скрылся за дверью. Тишина упала тяжёлым, бархатным покрывалом. Алекс всё так же сидел, уставившись в экран ноутбука, на котором застыла какая-то схема с бесконечными стрелочками.

— Кейн, — позвала она, и её голос прозвучал хрипловато. Она откашлялась. — Иди сюда.

Он поднял взгляд. Не на неё, а куда-то в пространство между ними. Потом медленно встал, отстегнул наушник от уха (она только сейчас заметила тонкий белый провод) и пошёл к её столу. Шаркающей, неохотной походкой пса, которого позвали туда, куда он сам боялся подойти.

— Вот, — она с некоторой резкостью швырнула на край стола пачку свежеотпечатанных листов. — Разложи по стопкам по двадцать штук. Аккуратно.

Он взял пачку. Их пальцы не коснулись. Он повернулся к первому ряду и начал методично отсчитывать листы, положив пачку на парту. Его спина, худи, джинсы. Обычный студент. Такой же, как все. Только нет. Не такой.

Она отвернулась, стала рыться в ящике стола, делая вид, что ищет важный документ. Сердце колотилось где-то в районе горла, глупо и громко.

— Вы вчера... — начал он, не оборачиваясь. Голос был приглушённым, будто он говорил в пол. — Вы вчера не ответили на мой вопрос.

Хлоя замерла. В ящике лежали только старые ручки, скрепки и пара конфет в блестящей обёртке. Она взяла одну конфету, сжала в ладони. Фольга неприятно зашуршала.

— А какой был вопрос? — спросила она, и её собственный тон показался ей чудовищно фальшивым. Игра в невинность, в которую уже никто не верил.

Он обернулся. В руках у него были две ровные стопки тестов. Его глаза, серые и слишком взрослые для его возраста, смотрели на неё без вызова. С усталым пониманием.

— Вы знаете.

Да. Она знала. Почему она притворяется. Она притворялась каждое утро, натягивая колготки у зеркала в прихожей. Притворялась, заходя в деканат с сияющей улыбкой. Притворялась, слушая плоские шутки коллег за обедом. Это был её доспех, её кодекс, её единственный способ не рассыпаться в прах.

— Это не притворство, — сказала она, и в её голосе прозвучала непрошенная резкость. — Это профессионализм. Ты научишься, когда вырастешь.

Он даже не поморщился от этого «ты» и снисходительного тона. Он просто поставил стопки на соседнюю парту и взял следующую пачку листов.

— Марк говорит, что у вас на лице всегда одно из трёх выражений, — произнёс он, как будто констатировал погоду. — «Всем доброе утро», «Я вас умоляю» и «Сейчас заплачу». Он их называет: «Солнышко», «Лёд» и «Трещина».

Хлоя почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Глупый, плоский Марк с его дурацкими шутками... он видел. Он тоже видел.

— И какое выражение у меня сейчас? — спросила она, и в её голосе прозвучала настоящая, неконтролируемая дрожь.

Он закончил со второй стопкой и наконец посмотрел на неё прямо.

— Никакое, — сказал он просто. — Сейчас у вас лицо. Обычное. Уставшее.

Она засмеялась. Короткий, ломаный звук, больше похожий на всхлип.

— Боже, — прошептала она, отворачиваясь к окну. За стеклом медленно опускались сумерки, окрашивая крыши соседних корпусов в сизую пепельность. — Боже, какой же ты невыносимый мальчишка.

— Я не мальчишка, — ответил он беззлобно. — Мне двадцать один. И я не пытаюсь быть невыносимым. Я просто... вижу.

Она сжала конфету в ладони так сильно, что фольга впилась в кожу.

— Видишь слишком много.

— Зато вы... слишком много прячете.

Он сказал это не как обвинение. Как факт. Как констатацию бага в программе. И в этом была такая убийственная, детская прямота, что у неё перехватило дыхание.

— Ты понимаешь, — начала она, всё ещё глядя в окно, — что такие разговоры... они могут кончиться очень плохо. Для нас обоих.

Он помолчал. Потом она услышала лёгкий шорох — он отложил последнюю пачку тестов.

— А тишина, — спросил он так же тихо, — она кончается хорошо?

Она закрыла глаза. В висках застучало. Этот проклятый мальчишка... этот ребёнок... он задавал вопросы, на которые у неё не было ответов. Только пустота. Гулкая, знакомая пустота, которую она затыкала работой, шопингом, бесконечным потоком «деланий».

— Хватит, — сказала она, оборачиваясь. Её голос снова стал преподавательским, жёстким, отлитым из стали. — Тесты готовы. Спасибо за помощь. Можешь идти.

Он смотрел на неё несколько секунд. Его лицо ничего не выражало. Потом он кивнул, коротко, как солдат, получивший приказ, накинул рюкзак на плечо и направился к выходу.

Она ждала, когда захлопнется дверь. Ждала, чтобы можно было снова надеть маску, собраться, вздохнуть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но он остановился на пороге. Не оборачиваясь, сказал:

— Марк ещё говорит... что «Трещина» — самое красивое. Потому что настоящее.

И вышел.

Хлоя осталась одна в опустевшем классе. Ладонь разжалась. Скомканная конфета в изорванной фольге упала на пол, тихо звякнув. Она посмотрела на своё отражение в тёмном окне: размытые черты, бледное лицо, глаза, в которых не было ни «Солнышка», ни «Льда». Просто женщина. Уставшая женщина.

«Самое красивое», — эхом отозвалось в тишине.

Она провела ладонью по лицу, собрала волосы, подтянулась. Движения были отработаны до автоматизма. Маска вернулась на место. Но под ней что-то дрогнуло. Дала трещину. И сквозь неё теперь подглядывал холодный, страшный и невыносимо желанный свет.

Глава 3

Спустя три дня он оставил на её столе пакет. Не на кафедре, куда студенты обычно кидали курсовые, а прямо на её рабочем месте, на гладкой столешнице, где стояла её чашка и лежала её любимая серебряная ручка. Пакет из плотной крафтовой бумаги, без надписи, перевязанный бечёвкой.

Хлоя заметила его с порога. Она замерла, почувствовав, как сердце сделало нелепый кульбит в груди. На мгновение её охватил иррациональный страх — вдруг это что-то опасное, пасквиль, взрывчатка от завистливой коллеги? Но потом она увидела конверт, аккуратно вложенный под бечёвку. На нём её имя было выведено чётким, угловатым почерком, который она уже узнавала. Хлое Вернер.

Она обвела взглядом пустую аудиторию. Было без десяти девять, до первой пары ещё двадцать минут. Солнечный луч, пыльный и тяжёлый, лежал на пакете, как прожектор на улике.

Медленно, будто подходя к снаряду, она подошла к столу, сняла пальто. Пальцы слегка дрожали, когда она взяла конверт. Разорвала край.

Внутри лежал не листок, а половинка страницы, вырванная из блокнота в клетку. Текст был набран на компьютере и распечатан, обезличенный.

«Вы упомянули в среду, что ничто так не помогает переваривать марсианские диаграммы от Уильямса, как голос Наины Коган. В её раннем творчестве есть трек, который, по моему мнению, идеально соответствует процессу отладки кода: кажется, что всё вот-вот сойдётся, но каждый раз находится новый баг. Это — “Безлимитный доступ”. 1989 год, альбом “Тоннель”. В цифровом виде его не существует. Я нашёл винил».

Ниже, от руки, той же угловатой вязью, было приписано: «Это не подарок. Это — аргумент в споре, которого у нас не было».

Хлоя стояла неподвижно, сжимая в пальцах этот листок. Голос Наины Коган. Она действительно сказала это, бросила как небрежную ремарку, пока они в тот раз разбирали бессмысленную схему в учебнике. Сказала и тут же забыла.

А он — услышал. Запомнил. Нашёл.

Она развязала бечёвку, движения стали резкими, почти яростными. Из крафтовой бумаги показался конверт из плотного картона, а внутри... чёрный виниловый диск в старой бумажной суперобложке. На обложке — стилизованное чёрно-белое фото: Нина Коган, лет двадцати пяти, смотрит куда-то поверх объектива, губы сжаты, в глазах — вызов и бездонная усталость. В правом нижнем углу кто-то когда-то поставил штамп букинистического магазина «Палата №6».

Она провела пальцем по пыльной поверхности суперобложки. «Безлимитный доступ». Она знала эту песню. Знакомые щемящие синтезаторы, голос, похожий на трещину во льду... Она слушала её в юности, в наушниках, лежа на полу своей комнаты в общежитии, когда мир казался одновременно бесконечным и тесным.

Как он нашёл? Цифровой копии и правда не было. Это был забытый всеми раритет.«Это не подарок. Это — аргумент».

Аргумент против чего? Против её «всё хорошо»? Против её профессионализма? Он доказывал ей, что видит, слышит, запоминает. Что её небрежно брошенные слова для него — не шум, а команды к поиску.

В ушах зазвучала тихая, навязчивая мелодия того самого трека. В висках застучало.

Она быстро, почти швырком, убрала диск обратно в пакет и сунула его в свой портфель, под стопку тетрадей. Как будто прятала улику. Потом села на стул и уставилась в пустую доску. Ладони были влажными.

В 8:50 начали заходить студенты. Шум, смех, скрип стульев. Мир вернулся в свои привычные, громкие рамки. Хлоя автоматически улыбнулась, сказала «Доброе утро», начала раскладывать материалы. Она была безупречна. Она была «Солнышко».

Но под столом, в глубине портфеля, лежала молчаливая бомба, обёрнутая в крафтовую бумагу. И весь урок она чувствовала его взгляд на себе. Не навязчивый, не голодный. Просто... присутствующий. Как будто он тоже слышал ту самую песню, которая теперь тихо играла у неё в голове на повторе.

Когда прозвенел звонок, и студенты повалили к выходу, она, не глядя в его сторону, сказала в пространство:

— Кейн. Останься на минуту.

Он замедлил шаг. Остальные вышли. Дверь закрылась.

Она не стала вставать. Сидела за своим столом, глядя на него. Он стоял в проходе, руки в карманах худи, ожидая.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За аргумент.

Он кивнул.

— Он убедительный?

Хлоя опустила глаза на свои руки, сцепила пальцы. Кольца холодно блеснули.

— Слишком убедительный, — прошептала она. Потом подняла на него взгляд. В её глазах не было ни солнца, ни льда. Была та самая трещина. — Ты играешь в очень опасную игру, Алекс.

Он вздрогнул, услышав своё имя. Впервые она назвала его по имени.

— Я не играю, — ответил он так же тихо. — Я исследую баг. Самый интересный из всех, что встречал.

— Я не баг! — вырвалось у неё, и голос сорвался на полтона выше. Она сжала губы, сделала паузу, чтобы взять себя в руки. — Я — твой преподаватель. Это система. А в системе есть правила. Нарушая их, ты рискуешь вызвать критический сбой. Для нас обоих.

Он сделал шаг ближе. Всего один. Но расстояние между ними внезапно сократилось до опасно малого.

— А что, если система изначально работает неверно? — спросил он. Его глаза не отрывались от её лица. — Что если правила написаны теми, кто боится... этого?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он не уточнил, чего именно. Но она поняла. Боится этой тишины. Этого узнавания. Этого невыносимого облегчения, когда понимаешь, что ты не один в своей фальши.

— Мы не можем, — сказала она, и в её голосе прозвучала не просьба, а констатация тупика. — Ты понимаешь? Не можем.

Он смотрел на неё долго-долго. Потом уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Печальную.

— Я уже не могу не понимать, — сказал он. — В этом и проблема.

Он развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Хлоя сидела, не двигаясь, пока звук его шагов не затих в коридоре. Потом она опустила голову на сложенные на столе руки. И просидела так несколько минут, слушая, как в тишине пульсирует её собственное сердце, отбивая тот самый ритм — из 1989 года, с пластинки, которую ей подарил студент. Свой самый опасный и самый ценный аргумент.

Глава 4

Надвигался дождь. Хлоя почувствовала это ещё в здании — воздух стал тяжёлым, электрическим, будто перед грозой. Она задержалась на обязательном планёрке, где обсуждали «нравственный облик педагога», и к выходу вырвалась одной из последних, когда первые тяжёлые капли уже забарабанили по высоким окнам вестибюля.

Она стояла под козырьком, глядя на сплошную серую пелену, за которой смутно угадывались огни уличных фонарей и мокрый асфальт. Зонт остался в машине, а машина — в сервисе. Оставаться в колледже означало встретить кого-нибудь из коллег, а на болтовню сил не было. Решение было одно — бежать до остановки, что в двух кварталах.

Подняв воротник пальто и наскоро натянув капюшон, она рванула с места, стараясь обходить лужи. Холодные струи тут же нашли щели, затекли за воротник блузки, прилипли колготки к ногам. Через минуту она была мокрая до состояния безнадёжности.

Остановка была пуста. Стеклянная будка оказалась разбита, и ветер нёс под её ненадёжный кров косую изморось. Хлоя прижалась спиной к наименее промокшей стене, дрожа от холода и отчаянно роясь в сумке в поисках хоть каких-то салфеток, чтобы вытереть лицо. Внезапно она замерла. Из сумки, вместе с пачкой бумажных платков, она вытащила тот самый крафтовый пакет. Она так и не решилась проиграть пластинку дома. Она просто доставала её, смотрела на обложку и убирала обратно, подальше.

Грохот подъезжающей маршрутки вырвал её из оцепенения. Она судорожно сунула пакет обратно, но было поздно — дверь открылась, и из салона, спрыгнув в лужу, вышел он.

Алекс. В той же чёрной худи, накинув капюшон на голову, с наушниками в ушах. Он увидел её и застыл на месте, будто наткнулся на призрак. Маршрутка, хлюпнув дверью, уехала, оставив их вдвоём под вой ветра и дробный стук дождя.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Она, мокрая, с размазанной тушью (она почувствовала это сейчас), сжимающая в руке безнадёжно промокшую бумажную салфетку. Он — островок чёрной сухости посреди потопа.

Первым двинулся он. Не говоря ни слова, он снял с себя свою куртку — не модную кожаную, а простую, потрёпанную, тёмно-синюю ветровку на тонком синтепоне.

— Не надо, — выдохнула Хлоя, отстраняясь. — Ты промокнешь.

— Я уже почти дома, — пробормотал он, его голос заглушал шум дождя. — А вы...

Он не договорил, просто накинул куртку ей на плечи, поверх мокрого пальто. Движение было неловким, лишённым какой-либо грации, почти детским. Ткань сохранила тепло его тела и слабый запах стирального поротка и чего-то ещё — древесного, чистого.

Хлоя замерла. Греться в его куртке было одновременно невыносимо стыдно и бесконечно хорошо. Она потянула полы, пытаясь укрыться от дождя, и её пальцы коснулись капюшона.

— Ты... Почему ты вышел? — спросила она, не в силах поднять на него глаза.

— Увидел вас, — просто сказал он. — Потому что должен был. Потому что... — Он запнулся, будто искал подходящее слово в чужом языке. — Потому что нельзя было не выйти.

Он стоял теперь совсем близко, пытаясь своим телом заслонить её от самого сильного потока воды, падавшего с крыши будки. Дождь барабанил по его капюшону и плечам, темнея на ткани. От него исходил пар — тёплое дыхание в холодном воздухе. От неё — тоже. Два облачка пара смешивались в узком пространстве между ними, создавая хрупкий, невидимый кокон.

Хлоя посмотрела на него. Капли дождя застыли на его ресницах. Он смотрел не на её размазанные глаза, не на мокрые волосы, а куда-то в район её подбородка, будто боялся встретиться с ней взглядом. Его челюсть была напряжена.

— Это безумие, — прошептала она, но не отстранилась.

— Да, — согласился он. — С точки зрения логики — критическая ошибка.

Она неожиданно рассмеялась. Коротко, сдавленно. Это звучало почти истерично.

— И как её исправить, гений отладки?

Он наконец поднял на неё глаза. В них не было ни насмешки, ни торжества. Только та же усталость и что-то ещё — решимость, похожая на отчаяние.

— Не исправлять, — сказал он чётко, перекрывая шум дождя. — Загрузиться с этого сбоя. И работать в нём.

Её дыхание перехватило. Она почувствовала, как под курткой, поверх мокрой блузки, по коже пробежали мурашки. Не от холода.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю. Это путь к краху системы.

— Моей системы, Алекс! — её голос сорвался. — Моей жизни!

Он молчал, просто глядя на неё. Потом медленно, будто преодолевая огромное сопротивление, поднял руку. Не к её лицу. К капюшону своей же куртки, который съехал у неё набок. Он поправил его, выровнял, укрывая её мокрые волосы. Его пальцы в промокшей рукавице на секунду коснулись её щеки. Мимоходом. Случайно.

От этого мимолётного, едва ощутимого прикосновения по её телу пронёсся электрический разряд. Она зажмурилась.

— Я устал от работающих систем, — тихо сказал он. Его пальцы уже не касались её, но жар от того места, где они были, всё ещё пылал. — Они все врут.

Вдалеке показались огни следующей маршрутки. Спасение. Или приговор.

Она резко стянула с себя его куртку, почти швырком.

— На, — прохрипела она, суя ему в руки мокрый комок ткани. — Бери. И садись в эту маршрутку. И не оборачивайся.

Он взял куртку, не глядя на неё. Его лицо стало каменным.

— Хлоя...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет! — её крик перекрыл гул приближающегося транспорта. — Не сейчас. Не здесь. Пожалуйста.

Маршрутка подъехала, распахнула двери. Водитель, хмурый мужчина в кепке, смотрел на них с немым вопросом.

Алекс посмотрел на неё в последний раз. Его взгляд был полным. В нём была и боль, и понимание, и то самое непоколебимое упрямство. Он кивнул. Коротко. Потом повернулся и шагнул в салон. Двери закрылись.

Хлоя осталась стоять под дождём, уже не пытаясь укрыться. Она смотрела, как красные огни маршрутки таяли в серой пелене, и дрожала уже не от холода. Она дрожала изнутри, будто что-то глубокое и давно замёрзшее внутри неё треснуло, и теперь сквозь трещину хлестала ледяная вода реальности.

В кармане пальто жалобно завибрировал телефон. Она вытащила его мокрыми пальцами. На экране — уведомление от деканата. «Хлоя Олеговна, завтра в 10:00 просим зайти для беседы по поводу поступающих жалоб на...»

Дождь смыл остатки туши, и теперь по её лицу текли чёрные потоки. Или это были слёзы? Не было разницы. Она вытерла лицо ладонью, сунула телефон обратно и подняла руку, ловя взгляд водителя очередной подъезжающей машины.

Ей нужно было ехать. В свою пустую, безупречно чистую квартиру, где на полке лежала пластинка 1989 года. Где не было ни чьей куртки на стуле, ни чьего-то дыхания в тишине. Где система, хоть и сломавшаяся, всё ещё пыталась загрузиться.

Глава 5

Кабинет №312. Кабинет зама по воспитательной работе, Светланы Петровны Лужковой. Без окон, с искусственным освещением, пахнущий мебельным воском, старым паркетом и подчёркнутой официальностью. На стенах — дубовые панели, грамоты, портрет ректора в тяжёлой раме. Стол массивный, между ним и гостем — два жёстких кресла с прямыми спинками. На столе — идеально ровная линия папок, компьютер, солидная ручка-капилляр, пепельница из тёмного стекла (хотя курить в здании запрещено уже лет десять), и небольшой флажок с гербом России.

Хлоя вошла ровно в 10:00. На ней был её «бронежилет»: безупречный тёмно-синий костюм-двойка (пиджак и юбка чуть ниже колена), белая блуза без намёка на декольте, туфли-лодочки на среднем, практичном каблуке. Никаких цепочек на щиколотке. Макияж — естественный, но безупречно выверенный. Она была готова.

— Проходите, Хлоя, присаживайтесь, — голос Светланы Петровны был ровным, с профессионально-сочувственными интонациями. Она сама поднялась из-за стола для рукопожатия — сухого, короткого. — Спасибо, что нашли время.

— Добрый день, Светлана Петровна. Конечно, — Хлоя села на край кресла, спина прямая, портфель поставлен на пол рядом, руки сложены на коленях.

Светлана Петровна вернулась за стол, поправила пиджак своего бежевого костюма и улыбнулась. Улыбка не доходила до глаз, которые оставались внимательными и холодными, как у хищной птицы.

— Вы не против, если я включу диктофон? Для протокола. Чтобы не было разночтений.

— Не против, — голос Хлои прозвучал ровно. Внутри всё сжалось в ледяной ком.

Нажата кнопка. Лёгкий механический щелчок кажется невероятно громким.

— Десятого апреля, десять ноль-ноль. Беседа с преподавателем кафедры иностранных языков Вернер Хлоей. Присутствует заместитель декана по воспитательной работе Лужкова Светлана Петровна. Хлоя, вы в курсе, по какому поводу я вас пригласила?

Хлоя: Предполагаю, что речь может идти о комментариях касательно моего внешнего вида на работе. Я готова дать пояснения.

С.П.: Не только о внешнем виде, хотя да, эта тема также поднималась. Речь идёт о вашем профессиональном поведении в целом. К нам, к сожалению, поступили... обеспокоенные сигналы.

Она сделала театральную паузу, открыла одну из папок. Листала неспешно, давая понять: доказательства есть.

С.П.: Коллеги отмечают вашу... чрезмерную, скажем так, индивидуальность в общении со студентами. Стирание субординации. Создание некой... особой атмосферы на парах. Что вы на это скажете?

Хлоя: Моя задача как преподавателя технического английского — не просто дать материал, но и сделать его усвояемым для будущих программистов, людей с особым складом мышления. Я стараюсь установить контакт, вовлечь их. Это методика, а не «стирание субординации». Уважение к статусу преподавателя я никогда не нарушала.

С.П.: Контакт... — Светлана Петровна произнесла слово так, будто оно было слегка неприличным. — Вот, например, студент Алексей Кейн. С вашей подачи он чаще других остаётся после пар для, как вы выражаетесь, «консультаций».

Лёд под сердцем. Они знают имя. Значит, Карелина не просто сплетничала — она копает.

Хлоя: Алексей Кейн — одарённый студент с глубоким интересом к лингвистическим аспектам программирования. Он задаёт сложные, выходящие за рамки программы вопросы. Да, я иногда уделяю ему время после пар, чтобы не срывать график занятий для всей группы. Это практикуют многие преподаватели.

С.П.: «Уделяете время». В пустых аудиториях. После официального окончания рабочего дня. — Светлана Петровна откинулась на спинку кресла, сложив руки. — Хлоя, вы молодая, привлекательная женщина. Студенты — молодые мужчины. Они могут... неправильно истолковать такую вашу... доступность. Особенно на фоне вашего, скажем прямо, броского стиля в одежде.

Атака перешла в открытое наступление. Хлоя почувствовала, как по спине пробегает горячая волна гнева, но лицо осталось гладким, как маска.

Хлоя* Мой стиль в одежде — это вопрос личного вкуса и корпоративного дресс-кода, который я не нарушаю. Юбки соответствующей длины, деловой стиль. Я не считаю, что он «броский». Он... современный. Что касается «доступности»... — она сделала микропаузу, чтобы голос не дрогнул, — я веду себя абсолютно профессионально. Все мои беседы со студентами, включая Алексея Кейна, касаются исключительно учёбы. Если у кого-то возникают нездоровые фантазии, это проблема их восприятия, а не моего поведения.

С.П.: Ох, не торопитесь с выводами, Хлоя. — Светлана Петровна достала из папки лист бумаги. Распечатка. — Вот, например, в прошлый четверг вы были замечены со студентом Кейном на автобусной остановке в районе 19:30. В нерабочее время. Под проливным дождём. И, со слов свидетеля, между вами... происходил некий эмоциональный обмен репликами. Вы стояли чрезвычайно близко. Он, если я правильно поняла, даже накинул на вас свою куртку.

Тишина в кабинете стала вакуумной. Хлоя слышала тихое жужжание компьютера и стук собственного сердца в ушах. Свидетель. Карелина? Или просто случайный прохожий, которого подкупили? Неважно. Факт зафиксирован.

Хлоя (голос стал чуть тише, но не потерял твёрдости): В прошлый четверг у меня сломалась машина. Я вышла из колледжа поздно и попала под дождь. Студент Кейн случайно оказался на той же остановке, увидел, что я промокла, и проявил элементарную человеческую вежливость, дав свою куртку. «Эмоциональный обмен репликами» — это громко сказано. Я поблагодарила его, мы обменялись парой фраз о погоде. Он уехал на следующем автобусе. Я — на своём.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

С.П.: «Элементарная человеческая вежливость» между преподавателем и студентом... — Светлана Петровна покачала головой с видом глубокого сожаления. — Видите ли, в нашем уставе, в этическом кодексе педагога, прописана необходимость соблюдения дистанции. Даже видимость панибратства, фамильярности — недопустима. Она порождает слухи. Подрывает авторитет. А у нас, знаете ли, не театральный институт. У нас — технический колледж. Здесь ценится строгость, ясность, дисциплина. Ваш... стиль и ваше поведение — они вызывают вопросы. И, что более серьёзно, жалобы.

Она положила распечатку обратно в папку и закрыла её с многозначительным щелчком.

Хлоя: От кого конкретно поступили жалобы? Я имею право знать, кто и в чём меня обвиняет.

С.П.: Жалобы носят анонимный характер. Но их источник, поверьте, заслуживает доверия. И дело даже не в единичном случае. Складывается определённая... картина. Молодой, яркий преподаватель, предпочитающий работать на аудиторию, избирательно внимательный к определённым студентам, пренебрегающий традиционными формами общения... Вы создаёте вокруг себя поле повышенного внимания. И не всегда здорового.

Она снова улыбнулась, на этот раз почти матерински.

— Хлоя, я вас понимаю. Хочется быть современной, близкой к молодёжи. Но есть рамки. Мы рекомендуем вам пересмотреть некоторые аспекты.

1. Внешний вид. Более консервативный. Юбки — длиннее. Каблуки — ниже. Украшения — скромнее.

2. Общение со студентами. Только в рабочее время, желательно в присутствии других преподавателей или в специально отведённых для консультаций кабинетах. Никаких «после пар» наедине.

3. Что касается студента Кейна... — тут её взгляд стал особенно пристальным, — было бы разумно передать его куратору или другому преподавателю для дополнительных занятий. Чтобы снять любые... подозрения.

Хлоя (медленно, отчеканивая каждое слово): Вы предлагаете мне, во-первых, сменить свой профессиональный имидж на тот, который вам кажется «правильным». Во-вторых, ограничить свою педагогическую эффективность формальными рамками. И в-третьих, отказать талантливому студенту в углублённой поддержке из-за сплетен.

С.П.:Я предлагаю вам сохранить свою работу и репутацию, — холодно парировала Светлана Петровна. — Контракт у вас срочный, на год. Он заканчивается через три месяца. Вопрос о его продлении будет решаться, в том числе, на основе... вот этих отзывов. — Она похлопала ладонью по папке. — А репутация в нашем мире, поверьте, вещь невосполнимая. Один громкий скандал — и вы не только здесь, вы ни в одном приличном учебном заведении...

Она не договорила. Не нужно было.

Долгая пауза. Диктофон тихо жужжал, фиксируя эту тяжёлую, ядовитую тишину.

Хлоя: Я всё поняла, Светлана Петровна. Вы высказали свою позицию и рекомендации администрации. Моя позиция остаётся прежней: я профессионал, и мои методы направлены исключительно на благо студентов и качество образования. Насчёт контракта... — она поднялась, взяла портфель, — это, конечно, решение руководства. Но я надеюсь, что оно будет основано на реальных результатах моей работы, а не на анонимных записках.

Она стояла прямо, глядя поверх головы заместителя декана, в точку на портрете ректора.

С.П. (с лёгким раздражением в голосе): Надеюсь, вы проявите благоразумие, Хлоя. Ради себя. И, — она сделала многозначительную паузу, — ради студентов. Им тоже не нужны лишние проблемы. Особенно тем, у кого... влиятельные родители, которые очень щепетильно относятся к атмосфере, в которой обучаются их дети.

Последний, самый тонкий и самый грязный укол. Угроза, направленная уже не на неё, а на него.

Хлоя: Благодарю за беседу. Разрешите идти?

С.П.: Да, конечно. И подумайте над сказанным. Очень советую.

Хлоя кивнула, развернулась и вышла из кабинета. Дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком. Она прошла по коридору, не видя ничего перед собой, сжав ручку портфеля так, что пальцы побелели. Только спустившись на один этаж и зайдя в пустой женский туалет, она позволила себе прислониться к кафельной стене, закрыть глаза и сделать первый по-настоящему глубокий, дрожащий вдох.

Система показала свои зубы. И они были очень, очень острыми. Теперь она знала правила игры. Вернее, знала, что правила могут быть изменены в любую минуту — против неё.

Глава 6

Прошла неделя. Холодная, выхолощенная неделя, где каждый день был похож на предыдущий, отполированный до безжизненного блеска.

Хлоя превратилась в идеальную педагогическую машину. Её пары были безупречны по структуре, сухи по содержанию и абсолютно беспристрастны по тону. Она пришла в тёмно-сером брючном костюме, водолазке, застёгнутой под самое горло, и туфлях на низком каблуке. Никаких юбок. Никаких блестящих акцентов. Её волосы были убраны в строгий, низкий пучок. Она говорила ровным, не допускающим вопросов голосом. Она была не Хлоей Вернер, а преподавателем Вернер. С жирным шрифтом.

В первую же их пару после «беседы» в деканате она вошла, не посмотрев ни на кого, и начала урок ровно со звонком.

— Добрый день. Открываем учебники на странице 158. К самостоятельному изучению — статьи по ссылке в электронном кабинете. Тест по пройденному материалу — в среду. Волькова, начните чтение упражнения 4А.

Алекс сидел на своём привычном месте у окна. Она чувствовала его взгляд. Он был тяжёлым, вопрошающим, но она ни разу не подняла глаз, чтобы встретиться с ним. Она смотрела на доску, на экран проектора, на других студентов. Она вызывала к доске тех, кто сидел в противоположном конце аудитории. Её взгляд скользил по его ряду, но никогда не останавливался на нём. Это было мастерское, выверенное игнорирование.

Когда он поднял руку, чтобы задать вопрос по грамматической конструкции, она, не меняя выражения лица, сказала:

— Вопрос выходит за рамки базового курса, Кейн. Освойте сначала обязательный материал. Следующий.

Её голос был лишён даже намёка на былую теплоту или иронию. Это был голос автоответчика. Она видела, как его рука медленно опустилась. Как он сжал кулак на столе. Но её лицо оставалось непроницаемым.

После пар он попытался подойти. Он ждал в коридоре, когда она выйдет из аудитории.

— Хлоя, можно вопрос?

Она прошла мимо, глядя прямо перед собой, будто не слыша и не видя его, ускорив шаг.

— Извините, я спешу на совещание.

Он попробовал ещё раз на следующий день, заглянув в её крошечный кабинет в обеденный перерыв. Дверь была приоткрыта.

— Можно на минутку?

Она, не отрываясь от бумаг на столе, спокойно, без тени эмоций, ответила:

— Кейн, у меня нет времени на личные консультации. Все вопросы — в учебное время или через официальную почту. Закройте дверь снаружи, пожалуйста.

Дверь закрылась. Она слышала, как он замер на мгновение, а потом медленные, удаляющиеся шаги. Она продолжала водить ручкой по документу, но буквы расплывались перед глазами. Она сжала ручку так, что пальцы побелели, и заставила себя сосредоточиться.

Он прислал ей письмо на рабочую почту. Тема: «По поводу курсовой». Текст был сухим, почти её стилю под стать, но в конце стояло: «Прошу выделить время для обсуждения ключевых моментов. Это важно. Алекс.»

Она ответила через час, скопировав в адресаты его куратора:

«Уважаемый Алекс, вопросы по курсовой работе прошу направлять вашему научному руководителю, доценту Карелиной И.П., в соответствии с регламентом. Копия письма — куратору вашей группы для сведения. С уважением, Вернер Х.»*

Это было жестоко. Преднамеренно жестоко. Она отправляла его в лапы к самой Карелиной. Но это был ясный, недвусмысленный сигнал: дистанция установлена. Все мосты сожжены.

Встретив его случайно у кофейного автомата (она стала пить кофе только там, где были люди), она просто кивнула, как абсолютно незнакомому коллеге, налила себе стакан воды и ушла, не сказав ни слова.

Она замкнулась в своей скорлупе полностью. Её жизнь свелась к трем пунктам: дом (стерильная тишина, где виниловая пластинка лежала в шкафу, завёрнутая в ту самую крафтовую бумагу), колледж (безупречная работа, никаких отклонений от маршрута) и редкие встречи с двумя подругами, не связанными с работой, где она отчаянно изображала «всё хорошо».

Но скорлупа была прозрачной изнутри. Она видела его. Видела, как он с каждым днем замыкался в себе ещё больше. Как его некогда проницательный, жаждущий диалога взгляд, теперь тупо упирался в стол. Как он перестал задавать вопросы даже другим преподавателям. Как он просто присутствовал, превратившись в бледную тень того язвительного, наблюдательного гения, который когда-то спросил её о её улыбке.

Однажды, проводя тест, она прохаживалась между рядами. Проходя мимо его парты, она мельком увидела его конспект. Это была не лекция по английскому. Это были строки кода, но не связанные, обрывочные. А на полях, угловатым, нервным почерком, снова и снова было выведено одно слово: ERROR.

Она прошла мимо, не замедлив шага. Но это слово отпечаталось у неё в мозгу, как клеймо. ERROR. Ошибка. Сбой. Он был её ошибкой. И она была его.

Вечером того дня, в своей пустой квартире, она впервые за неделю позволила маске упасть. Она не плакала. Она сидела на полу в гостиной, обхватив колени, и смотрела в темноту. И чувствовала себя самой большой подлой трусихой на свете. Она защищала свою карьеру, своё шаткое положение, принося в жертву единственного человека, который увидел в ней не маску, а человека. Она отступила под первым же давлением системы. И теперь они оба были в аду: он — в аду непонимания и отторжения, она — в аду собственной трусости и одиночества, которое стало ещё глубже и невыносимее, потому что теперь она знала, каково — не быть одинокой. И сама же всё разрушила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но подняться и всё исправить было уже нельзя. Слишком много было сказано. Вернее, не сказано. Слишком много ледяных взглядов и отточенных фраз. Дорога назад была завалена обломками её же выбора. Оставалось только идти вперёд, в эту бесконечную, безупречную пустоту.

Глава 7

ERROR.

Слово горело на сетчатке. ERROR. Оно вытеснило все грамматические правила, все планы уроков. Стоя у доски, объясняя времена Perfect, Хлоя видела не схемы, а эти угловатые буквы, выведенные с такой силой, что шариковая ручка едва не прорвала бумагу.

Прошло десять дней. Десять дней ледяного молчания, выверенного до автоматизма игнора. Она стала призраком в собственной жизни: бесшумно скользила по коридорам, говорила ровным, лишённым обертонов голосом, смотрела сквозь людей. И особенно — сквозь него.

Алекс тоже превратился в призрак. Но не тихий. А тяжёлый, давящий. Он приходил, садился на своё место и замирал, уставившись в одну точку. Он больше не смотрел на неё. Он смотрел в стол, в окно, в пустоту. Его некогда острый, цепкий ум, казалось, погрузился в спячку. Он механически выполнял задания, но искры, того самого «бага», который заставлял его копать глубже, — не было.

Это было хуже, чем её собственное оцепенение. Видеть, как гаснет тот самый свет, который она так отчаянно старалась потушить ради его же блага, — это было невыносимо. Её «защита» обернулась ядом.

Кульминацией стал внеплановый тест. Короткая контрольная по пройденным темам. Хлоя раздавала листы, её пальцы были ледяными. Она положила бланк перед ним. Он даже не кивнул, не поднял глаз. Просто взял ручку.

Она наблюдала за ним, пока студенты решали задания. Он не писал. Он сидел, сжав ручку в кулаке, и смотрел на первый вопрос. Минута. Две. Потом он медленно, с невероятным усилием, вывел в графе для имени: A L E K S. И остановился. Буквы были корявыми, будто их выводила рука ребёнка или очень старого человека.

Потом он отодвинул лист, положил на него голову на сложенные руки и закрыл глаза. Он не спал. Он просто... отключился.

Хлоя почувствовала, как что-то внутри неё надломилось с тихим, чётким щелчком. Не трещина. Надлом. Окончательный.

Она не подошла. Не спросила, всё ли в порядке. Она дождалась конца занятия, собрала работы, и его пустой бланк оказался сверху. Белое пятно с одним-единственным словом. Его именем, которое он не смог дописать до конца.

***

В тот же день, ближе к вечеру, когда колледж почти опустел, она совершила нелогичный поступок. Не импульсивный — обдуманный и оттого ещё более безумный.

Она зашла в аудиторию, где через час у его потока должна была быть пара по дискретной математике. Никого не было. Она подошла к его обычному месту у окна. Положила на парту не записку, а свой старый, потертый блокнот для конспектов (не рабочий, а личный, с кожаной обложкой). На первой странице было всего три строчки, написанные её быстрым, летящим почерком, который он никогда не видел — она всегда писала на доске печатными буквами.

«Сегодня в 20:00 на крыше старого корпуса (та, что над библиотекой). Тот вход, что со стороны котельной. Если не придёшь — я пойму. И всё кончится. Навсегда. Х.»

Она не подписалась полным именем. Просто «Х». Инициал, который мог значить что угодно. Или ничего.

Риск был запредельным. Крыша. Ночь. Полная беззащитность перед любым случайным взглядом. Но она больше не могла в подворотнях и скверах. Она хотела места, где над ними будет только небо. Где правила колледжа не действуют. Где они не преподаватель и студент, а просто два человека на краю.

***

В 19:55 она уже была там. Ветер на высоте был сильнее, резче, он рвал её непрактичное пальто (она надела то самое, бежевое, в котором он видел её впервые) и свистел в ушах. Крыша была плоской, заставленной вентиляционными коробами и антеннами. Под ногами хрустел мелкий гравий. Внизу горели огни города, но здесь, наверху, царили только темнота, ветер и гулкая тишина.

Она не была уверена, что он придёт. После всего... после её ледяного тона, после письма куратору, после этого публичного срыва на тесте. Она приготовилась ждать до половины девятого. А потом — спуститься вниз и навсегда забыть дорогу на эту крышу.

Он появился ровно в восемь. Беззвучно, как и она, выйдя из чёрного проёма слухового окна. В тёмной куртке, без шапки, ветер трепал его тёмные волосы. Он остановился в трёх метрах от неё, не приближаясь. Его лицо в отблесках городского света было бледным и замкнутым.

Они молча смотрели друг на друга сквозь набегающие порывы ветра. Шум города снизу казался приглушённым, далёким, как шум моря в ракушке.

Первой заговорила она. Ей пришлось почти кричать, чтобы перекрыть ветер.

— Ты не написал тест.

Это было не обвинение. Констатация. Голос.

— Нет, — ответил он коротко. Его голос был хриплым, будто он давно не пользовался им. — Не смог. Буквы не складывались.

— Почему?

Он резко, почти яростно, провёл рукой по лицу.

— Не знаешь? После всего?

— Я хочу услышать от тебя.

Он сделал шаг вперёд. Теперь между ними было два метра.

— Я сломался, Хлоя. Ты добилась. Твой идеальный, безупречный игнор... он как низкоуровневая атака. Не видно, не слышно, но система зависает. Потом — синий экран. — Он горько усмехнулся. — **ERROR**. Всё, что я сейчас вижу перед глазами. Ошибка. Сбой. Несовместимость.

— Какая несовместимость? — она тоже повысила голос, и в нём прорвалось всё накопленное за эти дни отчаяние. — Ты и я? Или я и эта проклятая система, в которой мы оказались?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да вся эта ситуация — один сплошной баг! — крикнул он в ответ, и в его голосе впервые за две недели прозвучали живые эмоции: гнев, боль, беспомощность. — И ты знаешь, как его чинят? Удаляют проблемный модуль! Вычёркивают строчку кода! Тебя уволят. Меня... меня «переведут» или заставят извиняться перед всеми подряд! И всё. Конец.

— А если не чинить? — закричала она, и слёзы, которых не было все эти дни, наконец вырвались наружу, немедленно высыхая на ветру. — Если оставить? Если попробовать жить с этим багом? Работать в нём, как ты говорил?

Он замолчал, смотря на неё, будто не веря своим ушам. Ветер выл вокруг них, завывал в трубах.

— Ты же сама... ты отступила. Заперлась. Ты показала, что система важнее.

— Я испугалась! — её крик был полон самоненависти. — Я увидела, как они точат ножи, и спряталась за свою безупречность! Я предала... это. Предала тебя. Предала себя. И видела, что с тобой происходит. И сегодня... когда ты не смог даже написать своё имя...

Её голос сорвался. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться или удержаться от дрожи.

Он закрыл расстояние между ними за два шага. Не обнимая. Просто стоял совсем близко, заслоняя её от самого сильного порыва ветра своим телом.

— А что теперь? — спросил он тише, и его голос прозвучал хрипло и устало. — Что мы можем сделать? Встречаться тайком, пока не поймают? Ждать, пока мой отец не пришлёт своих юристов? Ждать, пока тебя не уволят по статье?

Она подняла на него глаза. Её лицо было мокрым от слёз и ветра.

— Я не знаю, Алекс. Я не знаю. Я только знаю, что не могу больше так. Не могу быть машиной. Не могу видеть, как ты превращаешься в тень. Этот ледяной ад... он хуже любого скандала.

Он медленно, будто боясь спугнуть, поднял руку. Не к её лицу. К её руке, которая сжимала край её пальто. Он накрыл её своей ладонью. Его пальцы были холодными, но крепкими.

— Значит, мы оба сломаны, — прошептал он. — Два неработающих модуля.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

— И что делать сломанным модулям? — его голос был едва слышен.

— Искать обходной путь, — выдохнула она. — Или... или сгореть вместе. При попытке запуска.

Он сжал её пальцы. Сильнее.

— Я выбираю сгореть, — сказал он просто. — Ледяной ад мне надоел сильнее.

Они стояли так, держась за руки, на ветру, на краю крыши, над целым городом правил и условностей. У них не было плана. Не было решения. Было только это — признание в полной, тотальной неудаче их обороны. И странное, мучительное облегчение от того, что отступать больше некуда. Теперь они могли только падать. Или лететь.

И в этом не было красоты. Была только голая, неудобная, страшная правда. Но она была их.

Глава 8

Встречи их стали ритуалом, выверенным до секунды, как запуск секретной миссии. Не на крыше — слишком опасно, слишком открыто. Их убежищем стал заброшенный кабинет химии в старом крыле корпуса. Тот, который уже два года ждал ремонта. Там пахло пылью, старыми реактивами и тишиной.

Они входили не вместе. Хлоя — первой, под предлогом «поиска архивных материалов». Алекс — через десять минут, с видом заблудившегося студента. Встречались у третьего стола у окна, за которым были сломаны жалюзи, сквозь щели падал косой вечерний свет, деля пространство на полосы света и тени.

Первые пять минут всегда уходили на молчание. Они сидели друг напротив друга, разделённые столом, как в первые дни, но теперь это была не пропасть, а тонкая, зыбкая грань. Они сбрасывали маски. Медленно. Она расстёгивала верхнюю пуговицу безупречного пиджака. Он снимал наушники и засовывал их в карман, освобождая уши — жест абсолютного доверия.

— Как твой день? — обычно начинал он. Не «как прошли пары», а именно — день.

— Как спектакль в одном действии. С плохим режиссёром, — могла ответить она, потирая переносицу. — Карелина сегодня во время планёрки «случайно» обронила, что некоторые педагоги злоупотребляют духами, и это мешает студентам концентрироваться. Имела в виду мои, конечно.

— Духи — это последнее, на чём можно концентрироваться рядом с тобой, — бросал он, не глядя, разглядывая трещину на столешнице. Она замирала на секунду, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Это не был комплимент. Это была просто его странная, кривая правда.

Они болтали. Обо всём и ни о чём. Разговор тек лениво, как мёд, затягивая в себя мелочи, из которых и состояла их запретная близость.

— Марк сегодня пытался объяснить мне шутку про двух программистов и кофе, — говорил Алекс, глядя в полосу света, где плясали пылинки. — Объяснял десять минут. Стало ещё непонятнее.

— А в чём соль? — спрашивала Хлоя, подпирая подбородок ладонью, позволяя себе улыбнуться по-настоящему, уголками глаз.

— Не знаю. Видимо, нужно быть Марком, чтобы её понять. Или иметь IQ ниже комнатной температуры.

— Жестоко, — она качала головой, но смеялась тихо, грудным смехом, который никогда не звучал в аудитории.

Он рассказывал о новых библиотеках кода, о которых читал, используя такие термины, что она лишь хмурила брови, делая вид, что понимает.

— Короче, это как если бы все правила грамматики вдруг начали меняться в зависимости от фазы луны, — подытоживал он, видя её выражение.

— А, вот теперь понятно, — кивала она серьёзно. — Ужасная нестабильность. Ничего путного не напишешь.

Она, в свою очередь, рассказывала об абсурде преподавательских будней.

— Сегодня на паре у второкурсников один парень с полной уверенностью заявил, что «future perfect» используется для описания идеального будущего общества. Типа, «к 2050 году humanity will have created utopia». Я чуть не расплакалась. От умиления или от отчаяния — сама не знаю.

— Может, он пророк? — глухо усмехался Алекс, перебирая в руках забытый кем-то стеклянный шар от вентиля.

— Пророк с тройкой по модулю, — вздыхала она. — Твой проект как? Тот, с «архитектурой»?

Он морщился.

— Застрял. Не могу найти элегантное решение для одного места. Тупик. Чувствую себя обезьяной с гранатой — вроде и держу что-то мощное, но как применить — не знаю.

— Дай посмотреть, — говорила она неожиданно.

— Ты не поймёшь.

— А я и не буду понимать. Но иногда свежий, не замыленный взгляд... — она протягивала руку через стол.

Он доставал ноутбук, открывал файл, разворачивал к ней экран. Их пальцы почти соприкасались на краю устройства. Она склонялась над кодом, её духи — те самые, на которые жаловалась Карелина, — лёгким облаком достигали его. Он замирал, стараясь дышать тише, боясь спугнуть этот момент: её сосредоточенное лицо, чуть сдвинутые брови, губы, шепчущие непонятные ему самому строчки.

— Вот здесь, — она тыкала в экран пальцем с коротко подпиленным ногтем. — Этот бесконечный цикл... он как мои мысли по понедельникам. Бегает по кругу и никуда не приходит. Может, просто выйти из него? Не пытаться решить, а... объявить исключение?

Он смотрел на указанное место, потом на неё. Его мозг, зацикленный на логике, вдруг делал щелчок. Не потому что она была права. А потому что она посмотрела под другим углом. Сказала «исключение». В его строгом мире кода это был сбой. Но иногда именно сбой открывал новый путь.

— Боже, — выдыхал он. — Ты гений.

— Не гений, — она отводила взгляд, пряча улыбку. — Просто со стороны виднее. Особенно когда ничего не понимаешь в предмете.

Однажды она принесла два яблока. Положила одно перед ним.

— Для мозговой активности, — сказала деловито.

— Яблоко раздора? — поинтересовался он, беря плод. Их пальцы снова едва коснулись.

— Скорее, яблоко... перемирия. С самим собой.

Они ели молча, звук хруста был громким в тишине. Сок стекал по её пальцу, и она, не глядя, облизала его. Он застыл, наблюдая за этим простым, бессознательным жестом, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Она поймала его взгляд, и её щёки тоже покрылись лёгким румянцем. Она откашлялась, отложила недоеденное яблоко.

— Расскажи лучше, как твои родители? — сменила она тему, но голос звучал чуть сдавленно.

Он рассказывал. Сухо, без эмоций. О звонке от отца, который интересовался не его успехами, а «не завёл ли он себе каких сомнительных знакомств в колледже». Она слушала, сжав кулаки под столом, и в её глазах закипала та же ярость, что и у него.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он думает, что может купить или запретить всё, что угодно, — говорил Алекс, глядя в тускнеющее за окном небо.

— Даже чувства? — тихо спросила она.

— Особенно чувства. Они не вписываются в бизнес-план.

Он говорил «чувства», и воздух между ними снова сгущался. Они оба чувствовали это физически — как давление меняется, как становится трудно дышать. Как хочется протянуть руку через стол и не для того, чтобы взять яблоко или поправить ноутбук.

Иногда разговор замирал сам собой. Они просто сидели в тишине, слушая, как за окном кричат вороны, садясь на голые ветки. Он смотрел, как свет играет в её распущенных волосах (она распускала их здесь, снимая шпильку). Она наблюдала, как он бессознательно постукивает карандашом по зубам, полностью уходя в свои мысли. Эта тишина была насыщенней любых слов. В ней было всё: и признание, и вопрос, и страх, и обещание.

Перед тем как расходиться, она всегда говорила:

— Пора. Через пять минут здесь будет уборщица.

Он кивал, нехотя собирая вещи.

— Завтра? — спрашивал он одним словом.

— Если не будет аврала. Я оставлю метку, — она имела в виду мелкий знак на доске в своей аудитории: плюсик, если путь свободен, минус — если нет.

Однажды, когда она уже взялась за ручку двери, он тихо сказал ей вслед:

— Знаешь, эти наши разговоры... они как та самая отладка. Ты находишь во мне кривые места. И молча показываешь на них пальцем.

Она обернулась, прислонившись спиной к двери. Её лицо было в тени.

— А ты во мне находишь места, которые... работают. В которые я сама уже перестала верить.

Он сделал шаг вперёд. Не к ней. Просто шаг. Расстояние между ними сократилось до трёх метров.

— Страшно? — спросил он.

— До чёртиков, — честно ответила она. — А тебе?

— Теряю почву под ногами. Но... это лучше, чем стоять на бетоне.

Они смотрели друг на друга в полумраке заброшенного кабинета. Между ними висело всё несказанное. Вся близость, которая была не в прикосновениях, а в этих разговорах «ни о чём», в понимающих взглядах, в общем смехе над абсурдом мира. Она чувствовала, как каждый нерв в её теле натянут, как струна, ожидая одного неверного, или верного, движения.

Но движение не последовало. Она выдохнула, повернула ручку.

— До завтра, Алекс.

— До завтра, Хлоя.

Дверь закрылась. Он остался один в темноте, слушая, как её шаги затихают в коридоре. Он подошёл к столу, провёл ладонью по ещё тёплому от её присутствия месту. На столе лежало огрызок её яблока. Он взял его, поднёс ко рту, и вкус был таким же горько-сладким и опасным, как и всё, что происходило между ними.

Глава 9

Аврал случился через три дня. Не по её вине. Внезапная проверка из министерства, паника среди администрации, срочные сверки журналов, распечатки планов, нервная беготня по кабинетам. Плюсик на доске Хлоя так и не нарисовала.

Алекс всё равно пришёл. В 18:15, как по часам, к заброшенному кабинету химии. Дверь была заперта. Он постоял несколько минут, прислонившись лбом к холодной филёнке, слушая тишину по ту сторону. Потом медленно побрёл прочь, по опустевшим коридорам, чувствуя, как привычная пустота возвращается, давящая и густая.

Он не пошёл домой. Вместо этого сел на скамейку в том самом сквере за библиотекой, где они встречались в последний раз перед «ледниковым периодом». Купил кофе из автомата — бледную, горькую жижу в бумажном стаканчике. Сидел и смотрел, как гаснут окна в корпусах.

В 20:37 на телефон пришло сообщение. Не с неизвестного номера, а с её рабочего.

«Извини. Ад. Проверка. Завтра. Всё в порядке.»

Он смотрел на экран, пока он не погас от бездействия. Четыре коротких предложения. Ни одного лишнего слова. Даже знаки препинания расставлены с казённой точностью. Но она написала «Извини». И «Завтра». Это было всё, что ему было нужно. Он выпил холодный кофе до дна и пошёл к себе.

На следующий день проверка бушевала с новой силой. Хлоя мелькала по коридорам с охапкой бумаг, её лицо было маской сосредоточенного профессионализма, но под глазами лежали синяки усталости. Они пересеклись взглядами у лифта. Всего на секунду. Он стоял в толпе студентов, она — с двумя коллегами из деканата. Она едва заметно, только для него, подняла бровь и чуть мотнула головой в сторону старого корпуса. Потом отвернулась, продолжая что-то оживлённо обсуждать с завкафедрой.

Он понял. Не сегодня. Возможно, не завтра.

Терпение, которым он никогда не славился, начало иссякать. Эти тайные встречи, эти намёки, эти крохи общения — они были как глоток воды в пустыне. Но пустыня от этого не исчезала. Она лишь становилась жарче и безжизненней.

Вечером он написал ей. С того же левого номера, с которого начиналось их общение в сквере.

«Не могу ждать "завтра". Оно никогда не наступает. 22:00. Твой подъезд. Я буду во дворе. Если не выйдешь — уйду. Навсегда.»

Это был ультиматум. Глупый, отчаянный и опасный. Он знал, где она живёт. Не выслеживал. Однажды, ещё до дождя на остановке, она в разговоре обронила примерный район и название улицы, а он, с его умением искать информацию, за пять минут нашёл дом по открытым данным из electoral roll. Он не хотел этим пользоваться. До сегодняшнего дня.

В 21:55 он стоял в тени раскидистой старой ели во дворе её дома. Двор был тихим, ухоженным, с детской площадкой, тёмной и безлюдной в этот час. Её окна были на шестом этаже. В двух горел свет: на кухне и в одной из комнат. Он не знал, какая именно.

Он почти не надеялся. Представлял, как она смотрит в окно, видит его силуэт под деревом и просто гасит свет. Или, что ещё хуже, выходит не одна, а с соседкой, делая вид, что выносит мусор, и даже не взглянет в его сторону.

Но в 22:04 парадная дверь тихо открылась, и она вышла. Не в пальто. В тёмном спортивном костюме, накинутом на домашнюю одежду, волосы были собраны в небрежный хвост. На ногах — угги. Она выглядела молодо, уязвимо и невероятно красивой в этой простой, неуклюжей обыденности.

Она подошла к нему, не глядя по сторонам, и остановилась в двух шагах. Её лицо в свете уличного фонаря было напряжённым.

— Ты сошёл с ума. Это мой дом.

— Я знаю, — сказал он. Его голос звучал спокойнее, чем он себя чувствовал. — Иначе бы не пришёл.

— Если нас увидит кто-то из соседей...

— Скажешь, что я разносчик пиццы, который ошибся адресом. Или сумасшедший, от которого ты пытаешься избавиться. — Он сделал шаг вперёд, выходя из тени. — Я не могу больше, Хлоя. Эти игры, эти украденные минуты. Я задыхаюсь.

Она смотрела на него, и в её глазах плескались страх, злость и что-то ещё — тоска, зеркальная его собственной.

— И что ты предлагаешь? Бежать? Бросить всё? У тебя — диплом, у меня — контракт, который и так на волоске! Мы оба знаем, чем это кончится!

— Я не предлагаю ничего! — его шёпот превратился в сдавленный крик. Он снова сделал шаг, и теперь между ними не было и метра. — Я просто... Я здесь. И я не могу делать вид, что тебя нет. Что этих встреч нет. Что ты не приходишь ко мне по ночам, даже когда тебя нет рядом.

Он говорил не о физическом присутствии. Он говорил о том, как она поселилась в его мыслях, в самой структуре его дня, стала константой, вокруг которой теперь вращался весь его мир.

Она закусила губу, отводя взгляд куда-то за его плечо.

— Я тоже не могу, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. — Но страх... он сильнее. Я боюсь за тебя, Алекс. Ты не представляешь, что они могут сделать.

— А я боюсь никогда больше не увидеть тебя настоящей, — выдохнул он. — Не преподавателя Вернер. А ту, которая смеётся над глупыми шутками, которая злится на Карелину, которая ест яблоки и не знает, что делать со своим одиночеством. Я готов на любой риск. На любой. Кроме одного — потерять это.

Он протянул руку. Не чтобы коснуться её. Просто протянул ладонь вверх, в пространство между ними, как будто предлагая ей что-то неосязаемое. Или принимая что-то от неё.

Хлоя смотрела на его руку. На длинные пальцы, на тонкие запястья, на выступающие косточки. Этой рукой он поправлял ей капюшон. Этой рукой он вручил ей пластинку. Этой рукой он писал в конспекте слово «ERROR».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, подняла свою руку. Не положила в его ладонь. А поднесла свою ладонь к его, оставив между ними сантиметр воздуха. Они стояли так, почти соприкасаясь, ощущая исходящее друг от друга тепло в холодном ночном воздухе.

— Я не знаю, как это сделать, — сказала она, глядя на их почти соединённые руки.

— Никто не знает, — ответил он. — Мы будем искать баги по ходу дела.

Она наконец подняла на него глаза. И в них не было ни льда, ни солнца. Была только усталость, страх и та самая, безумная решимость, которая когда-то заставила её надеть короткую юбку и пойти преподавать в технический колледж, полный скептически настроенных мальчишек.

— Завтра, — сказала она. — После всех проверок. В кабинете. Я нарисую плюсик. Большой.

Он кивнул. Его рука опустилась.

— А сейчас иди. Пока нас не увидели.

Она кивнула, сделала шаг назад, потом ещё один. Потом резко развернулась и почти побежала к подъезду. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Алекс остался под елкой. Он поднял руку, которую она почти коснулась, и сжал её в кулак, пытаясь удержать остатки её тепла. Это было не решение. Это была лишь ещё одна отсрочка. Но в этой отсрочке было её обещание. «Завтра. Большой плюсик».

Он глубоко вдохнул холодный воздух и пошёл прочь, оставляя за собой тёмные окна её дома. Впервые за много дней в груди не было леденящей пустоты. Была только тяжёлая, тревожная, живая надежда. Та самая, с которой всё только начинается. Или — заканчивается.

Глава 10

Завтра наступило, но плюсик на доске так и не появился. Вместо него, в конце пары, когда студенты уже шумно собирались, Хлоя прошла мимо стола Алекса и, не глядя на него, положила перед ним не листок, а ключ. Старый, потемневший латунный ключ от «английского» замка. К нему была привязана крошечная бумажная бирка, на которой её почерком было написано: «ул. Гранитная, 18, кв. 64. После 21:00».

Он замер, сжимая холодный металл в кулаке так, что зубья впились в ладонь. Это было не приглашение. Это была точка невозврата.

В 21:07 он стоял у её двери. Рука с ключом дрожала. Он вставил его, повернул. Щёлк замка прозвучал громче любого звонка. Квартира встретила его тишиной и запахом — не духов, а кофе, старой бумаги и чего-то неуловимого, чистого, что было просто её.

— В прихожей тапки, — донёсся её голос из глубины квартиры. Спокойный, бытовой. — Пиджак можешь повесить там же.

Он послушно снял ботинки, повесил свою чёрную ветровку на вешалку рядом с её бежевым пальто. Это выглядело странно интимно — их вещи рядом. Он прошёл в гостиную. Комната была такой же, как и она сама на первый взгляд: безупречно чистой, выверенной, с дизайнерским диваном, книжными полками до потолка и большим окном во всю стену. Но приглядевшись, он заметил детали: стопку виниловых пластинок у телевизора (сверху лежала та самая, Наины Коган), свитер, брошенный на спинку кресла, пару пустых чашек на журнальном столике. Жизнь.

Она вышла из кухни, держа в руках две простые стеклянные кружки с парящим чаем. Была в простых лосинах и огромном свитере, сползшем с одного плеча. Без макияжа. Волосы свободно падали на плечи.

— Садись, — кивнула она на диван.

Он сел, приняв кружку. Их пальцы снова не коснулись. Она села в другом конце дивана, поджав под себя ноги, и смотрела на него, будто видя впервые.

— Страшно? — спросила она тем же тоном, каким спрашивала о погоде.

— Больше, чем когда-либо, — честно признался он.

— Мне тоже.

Они пили чай. Говорили о ерунде. О том, как прошла проверка (ушла ни с чем, но нервы потрепали изрядно). О новом алгоритме, который он пытался применить в дипломной работе. О смешной опечатке в учебнике. Слова лились легко, но под ними клокотало напряжение. Каждый их взгляд длился на секунду дольше, чем нужно. Каждый смех обрывался слишком быстро.

Она встала, чтобы поставить музыку. Не пластинку. Что-то тихое, джазовое, из стриминга. Когда она наклонялась к колонке, свитер сполз ещё больше, обнажив хрупкую ключицу и тонкую золотую цепочку. Он видел линию её позвоночника под тонкой тканью. Отвернулся, чувствуя, как горит лицо.

— Покажи, что у тебя с дипломом, — сказала она, возвращаясь и садясь уже ближе. Не вплотную, но расстояние сократилось вдвое.

Он открыл ноутбук, снова начал объяснять. Она слушала, подперев голову рукой, её взгляд скользил по экрану, а потом переходил на его лицо — на сдвинутые брови, на губы, шепчущие технические термины.

— Здесь, — она снова протянула руку, чтобы ткнуть в экран, и на этот раз её мизинец коснулся его руки, лежавшей на тачпаде.

Контакт. Мимолётный, случайный. Но его хватило, чтобы воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Он замолчал на полуслове. Она не отдернула руку. Они замерли, глядя на точку соприкосновения: её мизинец на его костяшках.

Она медленно, будто во сне, развернула ладонь и накрыла его руку своей. Её пальцы были прохладными, тонкими. Его рука под ними сжалась в кулак, а потом расслабилась, повернулась и сомкнулась с её пальцами. Просто держал. Ничего больше.

Они сидели так, не двигаясь, пока тихая саксофонная мелодия не сменилась на следующую. Он смотрел на их соединённые руки, на контраст: её ухоженная, с тонкими кольцами рука в его крупной, с выступающими венами и шрамом от паяльника на большом пальце.

— Я не знаю, что делаю, — прошептал он, всё ещё глядя на их руки.

— Я тоже, — ответила она. — Но, кажется, уже поздно это останавливать.

Он поднял на неё глаза. Она смотрела на него без страха, без масок. Только с вопросом и принятием. Он видел всё: мелкие морщинки у глаз от постоянного притворного смеха, лёгкую асимметрию губ, тень усталости под нижними веками. И видел красоту. Не безупречную, не выверенную. Живую, хрупкую, настоящую.

Он потянулся к ней. Медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Она лишь прикрыла глаза, когда его губы коснулись её.

Первый поцелуй был не страстным. Он был вопросительным. Нежным, почти робким прикосновением, проверкой реальности. Её губы были мягче, чем он представлял, и вкус чая с мёдом на них смешался со вкусом его собственного страха. Она ответила ему едва заметным движением, и этого было достаточно, чтобы всё внутри него перевернулось.

Он оторвался, чтобы вздохнуть, уперевшись лбом в её лоб. Их дыхание смешалось, учащённое, неровное.

— Хлоя, — прошептал он, и в этом слове было всё: мольба, удивление, страх.

— Тсс, — она приложила палец к его губам, а потом сама поцеловала его снова. Уже увереннее.

Поцелуй углубился, стал жаждущим, отчаянным. Он притянул её к себе, и она разрешила, её руки запутались в его волосах. Они падали на диван, теряя остатки разума в этом долгом, мучительном, желанном контакте. Его руки скользнули под свитер, коснулись тёплой, шелковистой кожи её спины. Она вздрогнула и прижалась к нему ближе, издав тихий, сдавленный звук, от которого у него помутнело в глазах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но когда его пальцы нашли пряжку её бюстгальтера, она вдруг замерла и мягко, но твёрдо отстранила его руку.

— Стой. Не так быстро. Пожалуйста.

Он мгновенно отпрянул, как от огня, чувствуя прилив стыда.

— Прости. Я...

— Не извиняйся, — она перебила его, её голос был хриплым. Она села, поправила свитер. Лицо раскраснелось, губы запеклись. — Я просто... не могу. Не сейчас. Не вот так, сгоряча. Это и так слишком... слишком много.

Он кивнул, отдышаться. Его тело кричало от протеста, но разум соглашался. Это было правильно. Всё, что происходило между ними, было неправильным, но этот шаг — он должен был быть осознанным. Или не быть вовсе.

Он отодвинулся, давая ей пространство. Она потянулась за своей кружкой, сделала глоток уже холодного чая.

— Я не сплю с людьми, с которыми работаю, — сказала она, глядя в кружку. — Это правило. Одно из немногих, которое я себе установила.

— Я не «люди, с которыми работаешь», — тихо возразил он.

— Ты именно тот, с кем я работаю, — она посмотрела на него. — И это главная проблема. Я не хочу, чтобы это было просто... реакцией на стресс. На запрет. Я не хочу быть твоим бунтом против системы, Алекс.

Он понял. И оценил. В её словах не было отказа. Была просьба о смысле.

— Ты не бунт, — сказал он, подбирая слова с тщательностью сапёра. — Ты... тихая комната в шумном доме. Единственный человек, который не пытается меня «починить» или использовать. Я не знаю, что это. Но это не бунт.

Она улыбнулась, уголки губ дрогнули.

— Поэтично. Для технаря.

— Это не поэзия. Это дамп памяти. Точное состояние системы.

Она рассмеялась, и напряжение начало таять. Она подвинулась к нему снова, но теперь уже не для поцелуя, а чтобы прижаться плечом к плечу. Они сидели так, глядя в тёмное окно, в котором отражались они сами и огни города.

— Я так устала бояться, — призналась она шёпотом.

— Я тоже.

— Что будем делать?

— Не знаю. — Он обнял её за плечи, и она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его худи. — Может, просто пожить в этом «не знаю». Немного. Пока не придумаем.

— А если не придумаем?

— Тогда... сгорим красиво. С лучшим саундтреком. — Он кивнул в сторону стопки винила.

Она засмеялась снова, и её смех отдавался вибрацией в его груди.

— Договорились.

Они просидели так ещё час. Говорили. О детстве (его — в золотой клетке, её — в вечных переездах из-за работы отца). О книгах, которые любят. О музыке. О глупых мечтах (он хотел когда-нибудь написать свою операционную систему, она — перевести на английский забытого русского поэта). Они не решали проблем. Они просто узнавали друг друга. Без масок, без ролей. Просто Алекс и Хлоя. Два сломанных, уставших, нашедших друг в друге странное утешение человека.

Когда часы пробили полночь, она проводила его до двери.

— Завтра? — спросил он, как всегда.

— Завтра, — кивнула она. — Но не здесь. Снова в кабинете. Нужна... дистанция. Чтобы думать.

Он понял. Они сделали шаг вперёд — огромный, пугающий. Теперь нужна была пауза, чтобы осмотреться.

— Я приду, — пообещал он.

— Я знаю.

Он ушёл. Хлоя закрыла дверь, прислонилась к ней и провела пальцами по собственным губам, всё ещё чувствуя на них давление его поцелуя. Это был не конец. Это было начало чего-то нового, страшного и невероятно желанного. Они всё ещё стояли на краю пропасти. Но теперь — держась за руки.

Глава 11

Следующее утро встретило Алекса свинцовым небом и мелким, настырным дождем. Он шел в университет, сжимая в кармане тот самый латунный ключ, как талисман. Прохлада металла успокаивала дрожь в пальцах.

Кабинет казался иным — тем же самым, но словно сдвинутым по фазе. Доска, столы, запах мела и пыли — всё обрело двойное дно. Теперь эти стены знали их тайну. Хлоя вошла ровно за минуту до звонка, как всегда, безупречная в строгом платье-футляре цвета темного кофе. Их взгляды встретились на долю секунды — быстрый, обжигающий разряд, тут же погашенный профессиональной маской на ее лице.

— Коллеги, начнем, — ее голос был четким, сухим, как скрип нового мела. Но когда она разворачивалась к доске, Алекс заметил, как на секунду ее пальцы сжали край трибуны, будто ища опоры.

Пара шла своим чередом. Она объясняла новую тему, задавала вопросы, разбирала задачи. Он отвечал — чуть более сдержанно, чем обычно, избегая дерзости, но и без прежней скованности. Между ними возникла новая, незримая динамика. Теперь, когда ее взгляд скользил по рядам и останавливался на нем, в нем читался не только профессиональный интерес, но и молчаливое, глубокое узнавание. Он ловил эти моменты, и они питали его тихим, острым счастьем.

Но мир за стенами кабинета не изменился. На перемене к нему подошел Марк, старший аспирант с вечно хищным блеском в глазах.

— Слушай, Кейн, ты, говорят, к Вернер в фаворитах записался? — он хлопнул Алекса по плечу с притворной дружелюбностью. — Пристрой к диплому, а? У меня свои связи в комиссии, могу замолвить словечко. Взамен пару алгоритмов из своей прошлой работы подкину — проверенные, блестящие.

Раньше Алекс бы съежился внутри или грубо отбрил. Сейчас он просто посмотрел на Марка, и в его взгляде было что-то новое — не высокомерие, а спокойная уверенность.

— Спасибо, Марк, но я, кажется, справлюсь сам. Из своего. — И повернулся к окну, демонстративно прекращая разговор.

Он чувствовал ее взгляд на спине. Обернулся. Она стояла у своего кабинета, разговаривая с заведующим кафедрой, но ее глаза, чуть прищуренные, были устремлены на него. В них читалось одобрение. И что-то еще — гордость? Он отвернулся, пряча улыбку.

День тянулся, разрываемый на клочки рутиной. Алекс ловил себя на том, что в самых неожиданных моментах — за обедом, слушая скучную лекцию по сопромату — его губы сами вспоминали вкус ее губ, а пальцы — шелковистость кожи под свитером. Это было наваждение, но наваждение трезвое, ясное. Он не идеализировал ее. Он видел ее усталость, ее страх, ее правила. И это делало ее только реальнее, только ближе.

Вечером он не пошел к ней. Они не договаривались, но он чувствовал — нужно это пространство. Эта «дистанция, чтобы думать», о которой она говорила. Он сидел в своей комнате в общаге, окруженный мигающими мониторами и грудами книг, и код на экране вдруг обрел новый смысл. Каждая строка была теперь не просто решением задачи, а кирпичиком в мосту, который он незримо строил — к независимости, к будущему, в котором «правила» потеряют свою власть.

В 22:47 на телефон пришло сообщение. Без подписи.

«Пластинка все-таки лучше. Звук теплее. Слушаю Наину. Думаю о точных состояниях системы».

Он закрыл глаза, представив ее: одну, в той самой безупречной гостиной, в свете одной настольной лампы, слушающую голос из прошлого. Он набрал ответ, стирая и переписывая несколько раз:

«Система функционирует. Фоновый процесс «страх» — активен, но управляем. Основной поток — «осмысление». Ресурсы перенаправлены на долгосрочные вычисления. И да, аналоговый звук имеет меньшую точность, но большую глубину. Как некоторые люди».

Ответ пришел почти мгновенно:

«Поэт-технарь. Спокойной ночи, Алекс.»

«Спокойной ночи, Хлоя.»

Он не пожелал ей спокойной ночи профессором. И она не подписалась для него Коган. Это были крошечные, невидимые миру шаги в их новом, общем пространстве.

На следующий день на доске вновь появилась задача. Сложная, на грани программы, с изящным и неочевидным решением. И в правом нижнем углу — не плюсик, а крошечный, едва заметный знак, который никто, кроме него, не расшифровал бы: нарисованный от руки контур старомодного ключа.

Он вышел к доске. Взял мел. И начал писать решение, чувствуя, как ее взгляд — внимательный, теплый, живой — греет ему спину. Он писал не для оценки, не для одобрения. Он писал для нее. Как диалог. Как продолжение вчерашнего разговора.

Когда он закончил и обернулся, она смотрела не на доску, а прямо на него. И кивнула. Не профессор — утверждая решение. А Хлоя — понимая все, что стояло за этими формулами и символами.

Пара закончилась. Студенты хлынули в коридор. Алекс медленно собирал вещи, оттягивая момент ухода. Когда в аудитории остались они двое, она подошла к своему столу и, делая вид, что ищет что-то в ящике, тихо сказала, не глядя на него:

— У меня завтра защита гранта в другом городе. Вернусь поздно вечером.

— Понятно, — сказал он, чувствуя укол разочарования.

— Послезавтра, — продолжила она, закрывая ящик и поднимая на него глаза. В них светилась та самая неуловимая чистота, которую он уловил в ее квартире. — После пары. Мне нужно будет помочь кое с чем разобраться. Со стеллажами. Книги тяжелые.

Он понял. Это не было приглашением. Это была договоренность. Надежда, назначенная на послезавтра.

— Хорошо, — просто ответил он. — Я силен в поднятии тяжестей. И в разборках.

Уголки ее губ дрогнули в почти улыбке.

— До послезавтра, Алекс.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он вышел в коридор, где уже гудел поток людей. Дождь кончился, и сквозь высокие окна пробивалось жидкое осеннее солнце. Он чувствовал в кармане холодок ключа и тепло от ее последнего взгляда. Они все еще стояли на краю. Но они больше не боялись стоять там вместе. И следующий шаг, каким бы сложным он ни был, они сделают не в пропасть, а навстречу друг другу. Пусть медленно. Пусть осторожно. Но — вместе.

Глава 12

Послезавтра. Эти два дня растянулись для Алекса в странном, тягучем времени ожидания. Он работал над дипломом с одержимостью, которой сам удивлялся. Код складывался в элегантные структуры, сложные алгоритмы поддавались один за другим. Это была не просто работа — это была медитация, способ обуздать внутреннюю бурю и направить ее энергию в созидательное русло. Каждая удачно решенная задача была кирпичиком в фундаменте его будущего, того будущего, где он мог бы стоять рядом с ней, не чувствуя себя учеником у ног гуру.

Вечером второго дня он снова получил сообщение. На этот раз — голосовое. Всего несколько секунд: тихий шум поезда, стук колес, и ее голос, чуть уставший, но мягкий:

«Защита прошла. Еду обратно. Странно… скучаю по нашему шумному коридору».

Он слушал запись снова и снова, ловя оттенки, полутона. «Нашему коридору». Не «университетскому». Нашему.

***

Послезавтра наступило. Пара прошла в том же новом, выверенном ритме: профессионально, сдержанно, но с током понимания, бегущим под поверхностью. Когда прозвенел звонок, и аудитория опустела, в кабинете воцарилась та же напряженная тишина, что и в день ключа.

Хлоя подошла к шкафу с методичками и ткнула пальцем в верхнюю полку.

«Вот. Нужно переложить эти старые конспекты в коробки для архива. А на освободившееся место поставить новые издания». Она говорила деловито, но уголки ее глаз были прищурены от едва сдерживаемой улыбки. «Боишься высоты?»

«Со стремянкой справлюсь», — усмехнулся он, отодвигая стул и доставая из-под шкафа складную металлическую лестницу.

Работа была простой, почти монотонной. Он поднимался по стремянке, она подавала ему тяжелые папки и принимала от него другие. Их пальцы касались, их взгляды встречались в прохладной пыли старой бумаги. Разговаривали о ерунде: о духоте в поезде, о занудном члене комиссии на защите гранта, о том, что дождь, кажется, собирается снова.

«Держи, — она протянула ему очередную стопку. — Осторожно, там 80-й год, рассыпается».

Он взял, и под тяжестью книг стремянка слегка качнулась. Он инстинктивно сделал шаг вниз, но нога соскользнула.

Она вскрикнула — коротко, беззвучно — и бросилась вперед, не поймать, а просто быть рядом, подставить себя, если что. Он ухватился за край шкафа, удержал равновесие и спустился, уже твердо став на ноги. Они замерли в сантиметрах друг от друга, ее руки все еще были подняты, как бы окружая его, его ладонь лежала на ее предплечье.

Дыхание сперло. Тишина в кабинете стала густой, как сироп. Он видел в ее глазах испуг, еще не успевший смениться облегчением, и что-то дикое, первобытное.

«Все в порядке, — прошептал он. — Я же сказал, со стремянкой справлюсь».

Она не ответила. Просто подняла руку и коснулась пальцами его виска, где выступила тонкая капля пота. Потом провела ладонью по его щеке, жест был на удивление нежным, почти робким. Этот простой, заботливый жест растрогал его больше, чем любой страстный поцелуй.

«Хлоя…» — начал он, но она приложила палец к его губам.

«Не надо слов. Просто… замри. На минутку».

Они так и стояли посреди кабинета, в луже осеннего света, падавшего из окна, среди запаха бумажной пыли и старого дерева. Он наклонил голову, прижался лбом к ее виску. Она обняла его за талию, уткнувшись лицом в его грудь. Это не было объятием любовников. Это было объятие двух людей, которые нашли причал после долгого плавания по бурному морю.

«Я так испугалась, — наконец выдохнула она ему в грудь. — Глупо, да?»

«Не глупо, — он провел рукой по ее волосам, они были шелковистыми и пахли тем же чистым, неуловимым запахом, что и ее квартира. — Это… приятно. Что кто-то боится за меня».

Она отстранилась, посмотрела ему в лицо. Маска окончательно растаяла, осталась только Хлоя — уставшая, умная, невероятно живая и уязвимая.

«Я больше не хочу дистанции», — тихо сказала она.

«Я тоже».

Она глубоко вздохнула, словно готовясь к прыжку.

«У меня через неделю конференция. В Праге. На три дня. Поезжай со мной. Не как студент. Не как ассистент. Как… Алекс. Мы сможем там быть просто людьми. Никто нас не знает».

Это было больше, чем он смел надеяться. И страшнее. Прага. Три дня. Другая страна, другая жизнь.

«А моя работа? Диплом?»

«Возьми ноутбук. Будешь работать, когда я на сессиях. А вечерами…» Она не договорила, но в ее глазах зажегся огонек — смесь страха и дерзкой надежды.

«А если кто-то увидит? Догадается?»

«Пусть догадываются. Мы будем в другом городе. У нас будет алиби — научная конференция. А потом…» Она замолчала. «Потом — видно будет. Но я хочу этих трех дней. Хочу попробовать, каково это — быть с тобой, не оглядываясь на каждую тень в коридоре».

Он смотрел на нее, на эту женщину, которая ломала все свои правила ради него, и чувствовал, как страх отступает, уступая место чему-то огромному и светлому.

«Да, — сказал он, не колеблясь ни секунды. — Я поеду».

Она улыбнулась — широко, по-настоящему, впервые за все время их знакомства. И в этой улыбке была вся Прага: обещание узких мощеных улиц, тайных двориков и свободы.

«Хорошо. Тогда… работаем дальше? — она кивнула на стремянку и стопки книг. — Нужно закончить, а то охрана начнет удивляться, что мы тут делаем так поздно».

Они вернулись к работе, но теперь между ними витало общее, радостное ожидание. Они строили планы на ходу, полушепотом: «Там, на Старом Месте, есть кафе…», «Можно сходить на Карлов мост на рассвете, когда нет туристов…», «Мне нужно будет выступить во второй день, ты придешь?..»

Когда последняя книга была переложена, а стремянка убрана, сумерки уже густо легли за окнами. Они собрались молча, в совершенном понимании. У выхода она остановилась.

«Ключ у тебя?»

Он кивнул, похлопав по карману.

«Приходи в воскресенье. В восемь. Соберем вещи. Обсудим детали».

«Приду».

Он вышел в пустой, освещенный холодными лампами коридор. За его спиной щелкнул замок — она закрыла кабинет. Но на этот раз этот звук не был точкой невозврата. Он был точкой отсчета. Отсчета пути к Праге. К трем дням, которые были не побегом, а пробой. Пробой на возможность другого будущего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он шел по улице, и холодный осенний воздух обжигал легкие, но внутри горел теплый, ясный огонь. Впереди была пропасть неизвестности, но теперь у них были крылья. Хрупкие, самодельные, но настоящие. И они собирались испытать их в полете.

Глава 13

Воскресенье в восемь было не собранием, а тайным сговором. Алекс пришел с небольшим рюкзаком и ноутбуком. Хлоя открыла дверь, уже собранная, деловая, но в ее глазах танцевали искорки авантюризма, которых он раньше не видел.

Квартира была другим местом. Не убежищем, а штабом. На журнальном столике лежали распечатанные программы конференции, билеты, карта Праги с отмеченными кружками местами.

«Садись. Правила игры, — сказала она, подавая ему чашку кофе. Ее тон был серьезным, но губы дрожали. — Мы летим разными рейсами. Я — завтра утром, с коллегами по университету. Ты — вечером, тем рейсом, что мы нашли. Встречаемся не в аэропорту. Здесь. — Она ткнула пальцем в карту. Улочка в районе Винограды, небольшой пенсион. — Я забронировала два номера. Рядом, но не смежные. На случай вопросов».

Он кивнул, впитывая информацию. Это был детальный план, продуманный, как военная операция.

«А на самой конференции?»

«Ты зарегистрирован как независимый слушатель. По тому гранту, который я только что выиграла, есть бюджет на привлечение молодых специалистов. Все легально. Ты будешь ходить на доклады, когда захочешь. Главное — не привлекать внимания. В перерывах…» Она отвела глаза. «В перерывах мы будем просто коллегами. На расстоянии».

Он понял. Три дня в Праге не стирали реальность. Они лишь переносили ее в нейтральные воды. Но и это было много.

«Договорились, — сказал он. Потом добавил, глядя прямо на нее: — Спасибо. За все. За этот риск».

Она потянулась через стол и сжала его руку.

«Это не риск, Алекс. Это инвестиция. В моё… в наше здравомыслие. Мне нужны эти три дня, чтобы понять, кто мы друг для друга без этих стен и титулов».

***

Полет, аэропорт, поездка на трамвае в пенсион — всё это слилось для Алекса в калейдоскоп новых звуков, запахов, оттенков серого и золота пражской осени. Пенсион оказался уютным, старым, с винтовой лестницей и скрипучими полами. Их номера были на одном этаже, через коридор. Его комната с видом во внутренний дворик, ее — с крошечным балкончиком на тихую улицу.

Первое сообщение пришло, когда он только распаковал рюкзак.

«Я в номере. Коллеги зовут ужинать. Придется идти. Ты как?»

«Доехал. Все хорошо. Иду исследовать район. Удачи с ужином.»

Он почти физически чувствовал ее облегчение — что он здесь, что план работает.

Вечером, вернувшись с прогулки, он увидел ее. Она стояла на своем балкончике, опершись на перила, кутаясь в тонкий шарф. Огни города рисовали золотой ореол вокруг ее силуэта. Она не видела его в темноте его окна. Он наблюдал, как она смотрит вдаль, задумчивая и одинокая. Потом она вздохнула, повернулась и скрылась в комнате. Ему захотелось броситься через коридор, постучать в ее дверь. Но он не стал. Были правила.

Первый день конференции был испытанием. Огромный современный конференц-центр, толпы людей, гул голосов на разных языках. Хлоя была в своей стихии — уверенная, светская, окруженная коллегами. Они пересеклись лишь раз, у стенда с кофе. Их взгляды встретились на секунду.

«Доклад Петрова в зале «Б» очень сильный, рекомендую», — сказала она ему нейтрально, как советуя малознакомому коллеге.

«Спасибо, профессор. Обязательно зайду», — ответил он, кивая.

Их пальцы ненадолго соприкоснулись, беря по сахарному пакетику. Искра. В толпе ее никто не заметил.

Вечером второго дня правила дали трещину. Основные мероприятия конференции закончились. У Хлои было официальное закрывающее мероприятие — ужин для ключевых спикеров. Она написала ему:

«Ужин. Скучно и невыносимо. Сбегу при первой возможности. Жди.»

Он ждал в своей комнате, пытаясь читать, но не видя строк. В десять вечера в дверь постучали. Тихо, но настойчиво. Он открыл. Она стояла на пороге, все еще в элегантном вечернем платье, но сбросившей туфли-лодочки и державшей их в руке. Щеки были раскраснены, глаза блестели от усталости и веселья.

«Я сказала, что у меня мигрень. Самый вежливый побег в истории, — прошептала она, проскальзывая внутрь. — Боже, как я ненавижу эти светские ритуалы».

Она пахла чужими духами, вином и холодным вечерним воздухом. Он замер, не зная, как себя вести. Здесь, в нейтральном пространстве, без предлога в виде книг или стремянки, все казалось вдруг оголенным и слишком реальным.

Хлоя, казалось, чувствовала то же самое. Она прошлась по маленькой комнате, нервно поправляя складки на платье.

«Прости, что ворвалась так. Просто… не могла больше там находиться. Хотела к тебе».

«Ты всегда можешь прийти», — просто сказал он.

Она обернулась, посмотрела на него. И маска окончательно упала. Осталась только усталость, облегчение и то самое «неуловимое, чистое», что было просто ею.

«Я так устала притворяться, Алекс. Целый день. Улыбаться, кивать, говорить правильные слова».

Он подошел, не касаясь ее, просто сократив дистанцию.

«Тогда не притворяйся. Здесь не надо.»

Она закрыла глаза, и по ее щеке скатилась слеза. Одна. Он не сдержался и стер ее большим пальцем. Прикосновение было электрическим. Она вздрогнула, открыла глаза.

И все правила, все планы, все страхи рухнули в тишине этой маленькой комнаты в Праге.

Он поцеловал ее. Не вопросительно, как тогда на диване, а с голодом, с признанием, с тоской, копившейся все эти дни. Она ответила с той же яростью, запустив руки ему в волосы, прижимаясь всем телом. Поцелуй был вкусом красного вина, пражской ночи и давно ожидаемого освобождения.

На этот раз не было «стой». Не было отдаления. Было молчаливое, стремительное падение. Платье соскользнуло на пол с шелестом. Его руки дрожали, расстегивая пряжки и пуговицы. Дыхание сперло. Они падали на узкую кровать пенсиона, и мир сузился до скрипа пружин, шепота имен, тепла кожи в прохладной комнате.

Это не было актом страсти отчаяния. Это было утверждением. Каждым прикосновением, каждым вздохом они говорили: мы здесь. Мы настоящие. Это происходит.

Позже они лежали, прижавшись друг к другу под тонким одеялом, слушая, как за окном проезжает ночной трамвай, звоня колокольчиком. Ее голова лежала у него на груди, пальцы бездумно чертили круги на его коже.

«Я не жалею, — тихо сказала она. — Ни о чем.»

«Я тоже.»

«Что теперь? Завтра последний день. Потом самолет. Потом… наша прежняя жизнь.»

«Это не прежняя жизнь, Хлоя, — сказал он, целуя ее в макушку. — Мы уже никогда не будем прежними. И эта жизнь… мы ее изменим. Вместе. Медленно. Но изменим.»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она подняла на него глаза. В них не было страха. Была решимость.

«Я знаю. И я готова. Но… давай завтра проведем этот день как запланировали. Как коллеги. А потом… в самолете, домой, мы начнем думать. Как Алекс и Хлоя. Не профессор и студент. Просто мы.»

Он согласился. Последний день конференции они провели образцово-показательно. Никто бы не заподозрил, что этой ночью они были одним целым. Но теперь между ними была не просто тайная связь. Была общая тайна. Общая память. Общая сила.

В самолете домой они сидели в разных рядах. Но когда колеса шасси коснулись полосы родного аэропорта, Алекс почувствовал вибрацию телефона в кармане.

«С возвращением в реальность. Моя реальность теперь включает тебя. Готовься. Будет сложно. Но мы справимся. Я в тебя верю.»

Он вышел в терминал, увидел ее вдалеке — она уже была окружена коллегами, снова профессор Коган. Их взгляды встретились на мгновение. И в этом мгновении была вся Прага: узкие улочки, скрип кровати в пенсионе, тепло обнаженных плеч под одеялом и тихая, железная решимость.

Путешествие в тайну закончилось. Теперь начиналось путешествие в правду. И они шли в него уже не как два одиноких человека на краю пропасти, а как союзники, держась за руки, готовые к любой буре. Потому что они знали, что там, по ту сторону страха, есть нечто, ради чего стоит бороться. Есть «мы».

Глава 14

Возвращение было похоже на погружение в ледяную воду после парной. Разница между свободой Праги и железными рамками университетской реальности оказалась оглушительной.

На следующий день после прилета Алекс шел на первую пару к Хлое с каменным лицом и дрожью внутри. Коридор, казалось, сжался, и каждый взгляд сокурсников резал, как нож. Марк, тот самый аспирант, прислонился к стене, перекрыв ему путь.

— О, Фокс! Слышал, ты в Прагу смотался? На халявную конфу от Коган? — Его улыбка была сладкой, как сироп, и ядовитой, как цианид. — Что, так сильно подмазываешь, что даже за границу берут? Или не только подмазываешь?

Кровь ударила в виски. Старая ярость, знакомая и опасная, закипела в груди. Он сжал кулаки, чувствуя, как шрам от паяльника на большом пальце впивается в кожу. Он уже открыл рот для едкого ответа, но вдруг вспомнил. Вспомнил ее голос в пражской темноте: «Мы справимся. Я в тебя верю.»И ее гордый взгляд, когда он отказался от помощи Марка раньше.

Алекс выпрямился, посмотрел Марку прямо в глаза. Не с вызовом, а с холодным, почти научным любопытством, как на недоразумение под микроскопом.

— Грант профессора Коган предполагает участие перспективных студентов для обмена опытом, — сказал он ровным, безэмоциональным тоном, каким можно было бы зачитывать устав. — Если ты интересуешься условиями, все документы в открытом доступе. А сейчас извини, пара начинается.

Он мягко, но твердо отстранил плечо Марка и прошел мимо, оставив того с открытым ртом. Это была не победа. Это была декларация нейтралитета. И она была слаще любой драки.

В аудитории Хлоя уже стояла у доски. Их взгляды встретились на долю секунды — в ее глазах промелькнуло что-то теплое, быстрое, как солнечный зайчик, и тут же было погребено под ледяным слоем профессиональной строгости. Но ему хватило.

Пара шла, как по канату. Каждое ее слово, обращенное к группе, он воспринимал с двойным дном. Каждый его ответ был не только для нее, но и для нее — доказательством, что он здесь, что он держится, что пражское «мы» не было миражом. Один раз, объясняя сложный момент, она подошла к его ряду, оперлась на его парту ладонью. Никто не заметил, как ее мизинец на секунду коснулся его руки, лежавшей на учебнике. Точечный разряд. Система все еще работает.

После пары он задержался, якобы уточняя тему диплома. Когда аудитория опустела, она, не глядя на него, проронила:

— Завтра. Мой кабинет. В восемь вечера. Формально — консультация по последней главе. Понятно?

— Понятно, — кивнул он.

— И, Алекс… — она наконец подняла на него глаза. В них была не нежность, а суровая оценка. — С Марком. Ты поступил правильно. Умно. Так и держись. Нас теперь будут рассматривать под лупой.

Его вечерняя «консультация» началась с того, что она молча протянула ему толстую папку.

— Что это?

— Это, — сказала она, садясь за стол и снимая очки, чтобы протереть переносицу, — черновик моей новой статьи. Туда же, где был мой грант. Я подала заявку на масштабное исследование. Мне нужен ведущий программист. Официально, по трудовому договору. С зарплатой из средств гранта.

Он замер, листая страницы. Это был не просто текст. Это был мост. Легальный, прочный, выстроенный по всем правилам.

— Ты… ты хочешь, чтобы я…

— Я хочу, чтобы ты работал со мной. Не как студент с руководителем. Как коллега с коллегой. На равных, в рамках проекта. Это снимет часть… напряжения. И даст тебе реальный вес. И независимость от стипендии.

Это был гениальный ход. Это меняло все. Из тени запретных отношений они выходили в свет профессионального партнерства. Сложного, спорного, но легитимного.

— А комиссия? Люди? Они же все равно будут говорить…

— Пусть говорят, — перебила она. Ее голос стал жестким, как сталь. — У нас будут результаты. Статьи, алгоритмы, софт. Наука — единственное поле, где факты в конечном итоге побеждают сплетни. Если мы сделаем выдающуюся работу, всем придется смириться. А если нет… — она тяжело вздохнула. — Тогда нам нечего будет защищать, кроме нашего чувства, и оно не переживет такого провала.

Он понял. Это был их новый договор. Не тайные встречи и поцелуи в чужих городах, а совместный труд. Созидание. Они будут строить свое общее пространство не из потаенных взглядов, а из строк кода, графиков, публикаций. Их отношения должны были стать не тайной, которую прячут, а силой, которую невозможно игнорировать.

— Я согласен, — сказал он, и в его голосе звучала не романтичная пылкость, а та же стальная решимость. — Когда начинаем?

Она улыбнулась — усталой, но настоящей улыбкой.

— Вчера. Диплом — это твой приоритет номер один. Сдай его блестяще. А эта статья… — она потянулась и взяла его руку, на этот раз открыто, положив свою ладонь сверху. — Это наш страховочный трос. Наш алиби перед миром и перед самими собой. Работать будем здесь. По вечерам. С открытой дверью. Пусть все видят, как мы корпим над формулами. Им и в голову не придет, что эти формулы для нас — любовные письма.

Так началась их новая жизнь. Днем — обычные пары, сухая теория, дистанция. Вечерами — кабинет, заваленный распечатками, мерцание мониторов, бесконечные споры об архитектуре системы, прерываемые долгими, молчаливыми взглядами, в которых говорилось все, что нельзя было произнести вслух. Их пальцы встречались над клавиатурой, их смех звучал над удачной находкой, их усталость была общей.

Сплетни, конечно, не утихли. Но они изменили свою природу. Теперь шептались не только о возможном романе, но и о «странном тандеме Коган и того гениального придурка Фокса». О том, что они «выдают на гора» какие-то невероятные предварительные результаты. Марк и ему подобные смотрели теперь не с презрением, а с завистью и опаской. Алекс больше не был изгоем. Он был загадкой. А загадки вызывают если не уважение, то осторожность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Однажды поздним вечером, когда они оба уже валились с ног от усталости, Хлоя откинулась на спинку стула и сказала, глядя в потолок:

— Знаешь, что самое странное? Мне теперь не страшно. Да, трудно. Да, мы на тонком льду. Но… я не чувствую себя одинокой в этом. И я не чувствую, что поступаю неправильно. Мы не причиняем зла науке. Мы, кажется, даже помогаем ей.

— Это потому что мы больше не играем в прятки, — ответил он, закрывая ноутбук. — Мы строим крепость. Кирпичик за кирпичиком. И крепость эта — наша работа.

Она повернулась к нему, и в ее глазах светилось то самое «чистое», что он увидел в первый вечер в ее квартире.

— Приходи завтра. После семинара. Домой. Ключ у тебя есть. Без стеллажей и предлогов. Просто… поужинаем. Как обычные люди.

Он взял ее руку и поднес к губам. Поцеловал не в ладонь, а в тот самый шрам от паяльника на большом пальце, который теперь казался ему их общим знаком.

— Как обычные люди, которые совершили необыкновенную вещь, — поправил он. — Они нашли друг друга. И теперь им предстоит научиться жить с этим открытием. Не вопреки всему миру. А создавая в этом мире свое место.

Они вышли из университета в промозглую ночь. Дождь только что кончился, и на мокром асфальте отражались огни фонарей, растягиваясь в бесконечные золотые дорожки. Они шли не вместе, а параллельно, сохраняя дистанцию в несколько шагов, как и положено профессору и студенту. Но под ногами у них был один и тот же мокрый асфальт, над головой — одно и то же темное небо, а внутри — одна и та же тихая, неугасимая уверенность.

Пропасть была все еще там. Но они больше не стояли на ее краю. Они строили через нее мост. День за днем. Код за кодом. Взгляд за взглядом. И с каждым шагом этот мост становился прочнее, а тот берег — ближе и реальнее.

Глава 15

Бумага не краснеет. Код не оправдывается. Он либо работает, либо нет. Алекс вглядывался в строки отчёта по гранту — сухого, выверенного документа, который они с Хлоей готовили к отправке в фонд. Это был не текст, а каркас их легальности. Каждая цифра, каждая формулировка была кирпичом в стене, которую они возводили между собой и всевидящим оком университетского социума.

Работали они в её кабинете, при дневном свете, с открытой дверью. Это был ритуал и защита. Ритуал профессионального партнёрства, где взгляд, задержавшийся на секунду дольше, можно было списать на раздумье над графиком. Защита — от самих себя, от искушения коснуться руки, поправить прядь волос, упавшую ей на лоб.

— В разделе «Методология» нужно усилить аргументацию насчёт нейросетевой кластеризации, — сказала Хлоя, не отрываясь от экрана. Её голос был ровным, деловым. — Рецензент из совета фонда — старый школяр, он обязательно придерётся. Нужно предвосхитить его вопрос.

— Можно добавить ссылку на нашу же прошлую статью, — предложил Алекс, ощущая странную гордость от этого «нашу». — И график сравнительного анализа. Нагляднее.

— Сделайте, — кивнула она. И через паузу, все так же глядя в монитор, добавила тише: — Вы молодец. Это сильный ход.

Это «вы» резануло слух. В Праге было «ты». В полумраке её квартиры под тихую саксофонную мелодию — тоже. Здесь, в кабинете, царило «вы». И он понимал её семафорную систему. «Вы» — это щит. «Ты» — это сокровище, которое выносят на свет только тогда, когда уверены, что за ними не следят.

Внезапно в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошла Людмила Павловна, заведующая соседней кафедрой, женщина с пронзительным взглядом колючей синицы и вечной папкой под мышкой.

— Хлоя, здравствуйте! Застаю за работой, — её голос звенел фальшивой сердечностью. Взгляд мгновенно снял сканером Алекса, его открытый ноутбук, папки на столе. — И с помощником. Какая продуктивность!

— Здравствуйте, Людмила Павловна. Готовим отчёт по гранту, сроки горят, — улыбнулась Хлоя, и её улыбка была такой же безупречной и непроницаемой, как стёкла в окне. — Знакомьтесь, мой исследователь-программист, Алекс. Он отвечает за всю техническую часть.

«Исследователь-программист». Не «студент». Не «дипломник». Звание, выданное в бою. Алекс кивнул, стараясь выглядеть не робким учеником, а специалистом, которого отвлекли от важной работы.

— О, да-да, слышала, слышала, — закивала Людмила Павловна, и в её глазах что-то щёлкнуло — интерес хищника, учуявшего возможную слабину. — Молодёжь у вас перспективная. И как… совмещается? Руководство дипломом и работа по гранту? Не конфликтуют интересы?

Воздух в кабинете наэлектризовался. Вопрос был задан мило, но крючок в нём был острый и отравленный.

Хлоя не моргнув глазом.

— Напротив, идеально дополняют. Теоретическая основа диплома ложится в практическую плоскость гранта. Получается замкнутый, эффективный цикл. Алекс демонстрирует как раз ту синергию образования и науки, о которой так любит говорить наш ректор.

Она говорила гладко, используя казённые словечки как доспехи. Людмила Павловна покачала головой, впечатлённо щёлкнув языком.

— Умно. Очень умно построено. Ну, не буду мешать. Удачи с отчётом! — И, бросив последний оценивающий взгляд, выпорхнула.

Дверь закрылась. Тишина, последовавшая за её уходом, была густой и тяжёлой. Алекс выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание.

— Она что-то подозревает.

— Она всё подозревает по умолчанию, — спокойно ответила Хлоя, наливая себе воды. Но он видел, как чуть дрожит стеклянный графин. — Её работа — подозревать. Наша работа — не давать поводов. Этот отчёт, — она ткнула пальцем в экран, — наш лучший союзник. Он легитимен. Он публичен. Он доказывает, что наше сотрудничество — это рабочий процесс, давший измеримый результат.

Он подошёл к окну, глядя на серый университетский двор. Баланс был хрупче, чем казалось. Он держался не только на их осторожности, но и на этом самом отчёте, на статьях, на коде, который бездушно делал своё дело. На видимой части айсберга, которая должна была затмить собой всё, что скрыто под водой.

— Я ненавижу это притворство, — тихо сказал он. — Эти «вы», эту игру на публику.

Он услышал, как она встала, подошла к нему. Но не прикоснулась. Они стояли плечом к плечу, глядя в одно окно, разделённые сантиметрами, которые ощущались как километры.

— Я тоже, — её шёпот был похож на признание. — Но я ненавижу ещё больше мысль о том, что из-за нашей неосторожности всё это рухнет. Что они будут говорить не о нашем алгоритме, а о нас. И убьют и то, и другое.

Он кивнул. Правда была горькой, но именно она и держала их на плаву. Их чувство не было побегом от реальности. Оно стало её частью. Самой сложной, самой рискованной, но и самой важной.

— Значит, делаем отчёт безупречным, — заключил он, возвращаясь к столу.

— Да, — она села на своё место, и маска делового спокойствия вернулась на её лицо. Но в углу её рта дрогнула та самая, едва заметная улыбка, которую видел только он. Улыбка сообщника. — Продолжаем. Пункт 4.2. Докажем всем, включая себя, что мы здесь прежде всего за этим.

И они погрузились в цифры и формулы. В ту самую видимую, прочную, неопровержимую часть их общего мира. Потому что иногда, чтобы защитить что-то хрупкое и настоящее, нужно сначала построить вокруг него что-то прочное и неоспоримое. Даже если это всего лишь промежуточный отчёт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 16

Доклад был отправлен в полночь, с резолюцией Хлои: «Пусть повоюют с нашими формулами». Это была не бравада, а усталость, вывернутая наизнанку. После такого напряжения требовалась передышка. Но не тишина. Тишина теперь была опасна — в ней слишком громко звучали их мысли.

В пятницу вечером она написала: «Если свободен, загляни. Не для работы. Нужен совет по звуку. И… просто загляни.»

Он пришёл, и квартира пахла не кофе, а красным вином и воском. На журнальном столике стояла почти допитая бутылка и две свечи, а на проигрывателе медленно вращалась пластинка. Не Нина Коган. Что-то блюзовое, тягучее, с хриплым вокалом.

— Это кто? — спросил он, снимая куртку.

— Бадди Гай. «Sweet Little Angel», — ответила она из кухни. Вышла, держа в руках бокал для него. Была в растянутом свитере и носках, волосы собраны в небрежный пучок. Безоружная. — Мне казалось, в алгоритмах шумоподавления ты разбираешься лучше.

— С этим-то что не так? — он кивнул на колонки.

— Со мной, — она села в кресло, поджав ноги. — Всю неделю я играла роль. Безупречного профессора. Непогрешимого руководителя. А сегодня… сегодня эта пластинка звучит как скрип несмазанной двери. И я не могу понять, это в ней дело или во мне.

Он прислушался. Да, в левом канале был едва уловимый посторонний шум, царапина, не в музыке, а в аппаратуре.

— Контакт, наверное, окислился. Или пыль на звукоснимателе. Давай посмотрим.

Они встали на колени перед проигрывателем, как перед алтарём. Он осторожно поднял тонарм, она подала ему специальную кисточку и жидкость из маленького флакона. Он, сосредоточенно нахмурившись, стал чистить иглу.

— Вот же она, пылинка, — прошептал он. — Микроскопическая, а такой шум делает.

Она смотрела не на иглу, а на его руки. Крупные, неловкие для такой тонкой работы, но движущиеся с предельной осторожностью.

— Ты знаешь, как это чистить, — заметила она.

— Папа у меня аудиофил. У него целый ритуал. Считал, что винил — это не про музыку, а про терпение. Про то, чтобы замедлиться и услышать детали, которые в цифре стираются.

Он закончил, опустил тонарм. Игла легла в канавку. И с первых же нот стало ясно — шум исчез. Звук стал чистым, бархатным, обволакивающим.

— Вот, — он выдохнул, отодвигаясь. — Просто нужно было почистить.

Она не отвечала. Смотрела на пластинку, а потом перевела взгляд на него.

— А как насчёт меня, Алекс? — её голос был тише музыки. — Я вся в пыли. В пыли этих ролей, этих «вы», этих взглядов из-за угла. Иногда мне кажется, что под ней уже нет моего голоса. Что я навсегда застряла в этой канавке.

Он понял, что речь не о проигрывателе. И что ответа в инструкции по эксплуатации нет.

— Давай проверим, — сказал он.

И, прежде чем страх успел его остановить, он медленно, давая ей время отпрянуть, наклонился и поцеловал её. Не в губы. В уголок глаза, где, как ему казалось, скопилась самая горькая пыль усталости.

Она замерла. Потом её плечи дрогнули, и она издохнула, будто выпуская воздух, который держала в себе неделями. Она повернула лицо, и их губы встретились. Этот поцелуй не был похож ни на один предыдущий. В нём не было страсти Праги и не было вопросительной робости их первого раза. В нём была жалость. Не унизительная, а щемящая, общая жалость к двум людям, которые так устали быть сильными.

Они расцепились, и она прижалась лбом к его плечу.

— Прости. Это неправильно. Я на тебя вешаю…

— Молчи, — перебил он, обнимая её. — Вешай. У меня крепкие плечи. И я тоже в пыли.

Они так и сидели на полу, прислонившись к дивану, пока Бадди Гай не допел свою историю любви и потерь. Она говорила, а он слушал. О том, как в детстве, переезжая из города в город, она мечтала не о доме, а о своей собственной полке для книг, которую не придётся разбирать. О том, как её первая научная статья была начисто лишена «я», потому что её учили, что субъективность — это слабость. О том, как она боится, что их история — всего лишь бунт против одиночества, красивая, но обречённая аномалия.

Он не спорил. Не утешал пустыми словами. Он просто держал её и иногда, вставляя реплику, говорил о своём: о золотой клетке родительских ожиданий, о чувстве, что он вечный запасной игрок в чужой игре, о своём страхе быть для неё просто «интересным проектом», временным отклонением от нормы.

Они чистили друг друга словами, как он чистил иглу. Снимали слой за слоем накопившуюся пыль страхов и условностей. Это не было похоже на терапию. Это было похоже на разминирование. Осторожное, опасное, необходимое.

— Знаешь, что самое смешное? — сказала она уже под утро, когда в окне посветлело. Они всё ещё сидели на полу, укрывшись одним пледом. — Я, кажется, впервые за долгие годы сказала «я хочу» и не добавила протокольного «но это невозможно».

— И чего ты хочешь? — спросил он, уже догадываясь.

— Я хочу, чтобы ты остался. До конца выходных. Чтобы мы не решали проблемы. Не строили планы. Просто… были. Без масок. Без ролей. Можем даже не говорить. Просто чтобы ты был здесь.

Он посмотрел на её лицо, бледное в утренних сумерках, с размытым тушью под глазами и абсолютно беззащитное. Он видел не профессора Коган. Он видел Хлою. Уставшую, напуганную, настоящую.

— Хорошо, — сказал он. — Я остаюсь.

Он встал, потянулся, кости хрустнули от неудобной позы. Подошёл к проигрывателю, осторожно перевернул пластинку на первую сторону и снова опустил иглу. Зазвучала другая мелодия, медленная, глубокая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А теперь, — сказал он, возвращаясь и протягивая ей руку, — иди спать. А то ты вся измучена. А я… я пока послушаю. И подумаю, как нам почистить контакты в нашей общей схеме. Чтобы шумов было меньше.

Она позволила поднять себя и отвести в спальню. Когда она уже засыпала, укутанная в одеяло, он стоял в дверном проёме, слушая, как старый блюзмен поёт о потерях и надежде, и думал, что самая сложная система — это не та, что описана в их отчёте. А та, что состоит из двух сломанных, напуганных людей, пытающихся настроиться на одну волну.

Но, кажется, им это начало удаваться. Не идеально. С помехами. Но они учились слушать — не только музыку, но и тишину между нотами. И в этой тишине было всё, что им было нужно.

Глава 17

Пришло письмо из фонда в понедельник, в 11:04. Хлоя увидела его первой, стоя в коридоре с пластиковым стаканчиком кофе в руках. Тема письма: «Решение по заявке № 047-2023». Она застыла, чувствуя, как ледяная волна пробегает от висков к кончикам пальцев. Это была не просто сумма денег. Это был вердикт. Официальное, публичное признание ценности их работы. Или публичное же унижение.

Она не открывала его. Подняла глаза и увидела Алекса в дальнем конце коридора. Он шёл с Марком, который что-то оживлённо и язвительно доказывал. Алекс слушал с каменным лицом, но в его позе читалось напряжение струны. Их взгляды встретились через толпу студентов. И всё — шум коридора, голос Марка, вкус пережжённого кофе — схлопнулось в одну точку. Она едва заметно кивнула в сторону своего кабинета и двинулась туда, не оборачиваясь, чувствуя его взгляд на спине.

Он вошёл через три минуты, закрыв дверь.

— Письмо, — сказала она коротко, поворачивая к нему ноутбук.

— Открывай, — его голос был чуть хриплым.

Она щёлкнула. В глазах на секунду поплыло от обилия официальных слов. Потом мозг выхватил ключевые фразы: «...выражаем признательность за проработанную заявку...», «...высоко оценили новаторский подход...», «...рады сообщить о решении профинансировать проект в полном объёме...»

Сумма была не просто большой. Она была оглушительной. Хватило бы на лабораторию, на оборудование, на команду, на годы исследований.

Они молчали, уставившись в экран. Потом Алекс медленно выдохнул:

— Боже. Мы... мы выиграли.

В его голосе прорвалось нечто большее, чем радость. Это было освобождение. Теперь у них была не просто отмазка. У них была цитадель, построенная на фундаменте из фактов и признаний.

— Да, — прошептала Хлоя. И вдруг рассмеялась — сдавленно, почти истерично. — Чёрт побери, мы выиграли.

Их праздник длился ровно полминуты. Потом в её глазах снова включился холодный расчёт.

— Сегодня в 15:00 — общее собрание кафедры. Там объявят. Будь готов.

***

Актовый зал старого корпуса был полон. Витало скучающее ожидание рутины: отчёты, планы, бюрократия. Хлоя сидела в первом ряду, безупречная в тёмно-синем костюме. Алекс — сзади, среди других аспирантов и молодых преподавателей. Он ловил на себе взгляды — любопытные, оценивающие, враждебные. Марк, сидевший через ряд, шепнул своему соседу что-то, от чего тот фыркнул.

Заведующий кафедрой, тяжёлый, импозантный Борис Леонидович, вышел к трибуне и начал с традиционных новостей. Потом, поправив очки, посмотрел в бумаги.

— А теперь — приятная и неожиданная новость. Поздравляю нашу коллегу, Хлою Вернен, с блестящей победой! Её заявка на грант «Создание адаптивной нейросетевой платформы для анализа больших данных» получила финансирование от федерального фонда. Сумма — 15 миллионов рублей.

В зале на секунду воцарилась тишина, которую разрезал один-единственный неуверенный хлопок. Потом пробормотали, и аплодисменты разрослись в нестройную, но громкую волну. Лица вокруг Алекса исказились самыми разными чувствами: от искренней радости до откровенной зависти.

Хлоя поднялась, кивнула заведующему и залу, села. Спина у неё была прямая, как струна.

— Это, конечно, выдающийся результат, — продолжил Борис Леонидович. — И что особенно ценно — проект будет реализовываться в сотрудничестве с нашими молодыми кадрами. Ведущим программистом проекта выступит Алекс Кейн. Поздравляю и тебя, Алекс.

Все головы повернулись к нему. Он кивнул, чувствуя, как жар поднимается к щекам, но не от смущения, а от вызова. Он встретился глазами с Марком. Тот не аплодировал. Он просто смотрел, и в его взгляде была холодная, чистая ненависть, смешанная с непониманием. Как этот чокнутый фрик...

После собрания их окружили. Людмила Павловна первая просунулась к Хлое с сияющей улыбкой.

— Хлоя, дорогая! Я же говорила, что у вас золотые руки! И помощника такого отыскали — просто клад! Молодёжь нынче пошла умная, не то что наша.

«Наша» молодежь в лице Марка стояла поодаль, кусая губу.

К ним подошёл и сам Борис Леонидович, положил тяжелую ладонь Алексу на плечо.

— Ну, Кейн, выходишь на новый уровень. Ответственность большая. Не подведи кафедру. И Хлою — тем более.

— Постараюсь, Борис Леонидович, — ровно ответил Алекс, чувствуя вес этого взгляда.

Когда толпа немного рассеялась, они оказались рядом у окна, будто случайно.

— Идёт дождь, — тихо сказала она, глядя в окно.

— Угу, — он стоял, скрестив руки. — Цитадель выдержала первую осаду.

— Не первую. И не последнюю, — она посмотрела на него, и в её глазах была усталая победа. — Но фундамент заложен. Теперь им придётся иметь дело не с нашими чувствами, а с нашим бюджетом и дедлайнами.

Из-за колонны вышел Марк. Подошёл прямо к ним, игнорируя Хлою.

— Ну что, Кейн, поздравляю, — его голос был сладким, как сироп. — Пролез. Знатно. Теперь ты не просто гений, ты — бюджетный гений. Учти, за эти деньги спрос будет особый. Не справишься — сольют не только тебя, но и твою... руководительницу.

Воздух наэлектризовался. Хлоя медленно повернула голову, как змея, готовящаяся к удару.

— Марк, ваше рвение в оценке чужих перспектив достойно лучшего применения. Советую направить его на собственную научную работу. А то, как я смотрю, ваш последний черновик так и застрял на стадии «многообещающих намерений».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Марк побледнел. Он не ожидал такого прямого и публичного удара от всегда сдержанной Вернен.

— Я просто...

— Вы просто высказались, — холодно закончила она. — Замечание принято к сведению. Теперь, извините, у нас с Алексом совещание по проекту. Успехов вам.

Она развернулась и пошла к выходу, не сомневаясь, что Алекс последует. Так и произошло.

В пустом коридоре он догнал её.

— Жёстко.

— С волками жить, — бросила она через плечо, не сбавляя шага. Но уголок её рта дрогнул. — Наш грант — это не только деньги. Это право на уважение. Или хотя бы на страх. Используем это право.

— А что теперь? — спросил он, открывая перед ней дверь на улицу. Хлынул шум дождя.

— А теперь, — сказала она, останавливаясь под козырьком и глядя на мокрый асфальт, — мы идём и покупаем тебе новый ноутбук. За счёт проекта. Твой старый уже дымится от наших алгоритмов. И...

Она запнулась.

— И? — он пристально смотрел на неё.

— И, возможно, ужин. Чтобы отпраздновать. Не как коллеги. Как люди, которые только что выиграли войну, о которой никто не знал. И боятся, что главная битва ещё впереди.

Он улыбнулся. Впервые за этот день — по-настоящему.

— Я знаю одно место. Там тихо. И окна большие. Можно смотреть на дождь.

— Ведёшь, — просто сказала она, и они шагнули с крыльца под один зонт, который он ловко раскрыл над ними обоими.

Позади, в окне кафедры, за шторами, стояла Людмила Павловна и смотрела им вслед. Её тонкие губы сложились в задумчивую улыбку. Всё было слишком идеально. Победа. Тандем. Общий зонт. Природа не терпит идеальности. Значит, где-то есть изъян. И она обязательно его найдет. Это была её работа. А их работа — продолжать строить свою цитадель, зная, что осада только началась. Но теперь у них за спиной были не только стены, но и целый арсенал.

Глава 18

Ужин был в маленьком грузинском подвальчике, где свет от свечей отражался в медных кувшинах, а запах хачапури и аджики вытеснял из сознания запах типографской краски и пыли с кафедры. Они сидели в углу, за столиком под виноградной лозой (искусственной), и говорили. Впервые — без подтекста работы.

Он рассказывал, как в детстве разобрал первый компьютер отца, а собрать не смог, и как тот, вместо того чтобы ругаться, купил ему детский конструктор по электронике. Она — как в четырнадцать тайком писала стихи в тетрадь по дифференциальным уравнениям и боялась, что кто-то найдёт эту «слабость». Они смеялись. Смех был лёгким, пьяным от усталости и тихого триумфа.

— Знаешь, что самое странное? — сказала Хлоя, отодвигая тарелку. Её щёки порозовели от вина. — Я не чувствую эйфории. Я чувствую… тишину. Как будто внутри меня годами гудел реактор, а сейчас он наконец заглушен. Остался только ровный гул. И этот дождь за окном.

Он посмотрел на струйки воды, стекающие по стеклу подвального окошка. Они были похожи на дороги на неведомой карте.

— Это не тишина, — поправил он тихо. — Это резонанс. Частоты совпали.

Она взглянула на него поверх бокала, и в её глазах отразилось пламя свечи — тёплое, живое.

— Поэт, — усмехнулась она. Но в усмешке не было насмешки. Была благодарность.

Он расплатился, хотя она пыталась протестовать («грантовые деньги ещё не пришли!»). На улице дождь превратился в морось, висящую в воздухе серебристой дымкой. Они шли пешком, не торопясь, под его зонтом, который теперь казался им не укрытием, а своим, частным космосом. Плечи их иногда соприкасались, и с каждым разом это прикосновение отзывалось глубже — не электрическим разрядом, а волной тепла, растекающейся под кожей.

Подъезд её дома встретил их знакомой прохладой и запахом лака на паркете. В лифте они молчали. Зеркальные стены лифта множили их отражения — бесконечный коридор из Алексов и Хлой, уходящий вглубь. Он поймал её взгляд в отражении, и она не отвела глаза.

Квартира. Прихожая. Знакомый ритуал: он снимает ботинки, вешает куртку рядом с её пальто. Но сегодня всё было иначе. Сегодня это было не вторжение на чужую территорию, а возвращение в место, которое стало для них общим убежищем.

— Музыку? — спросила она, уже направляясь в гостиную.

— Нет, — сказал он, останавливая её за руку. — Только дождь.

Она обернулась. Исчезла профессорская выверенность, исчезла и усталая размягченность после ужина. Осталось предвкушение, чистое и ясное.

— Боюсь, — прошептала она, но не как признание слабости, а как констатацию факта. — Боюсь всё испортить. Сейчас, когда наконец всё… правильно.

— Мы ничего не испортим, — его голос звучал глубже обычного. Он притянул её к себе, обнял, ощущая под свитером хрупкость её лопаток. — Мы просто продолжим диалог. Другим языком.

Их губы встретились. Первый поцелуй был медленным, исследующим, как будто они заново знакомились со вкусом друг друга — теперь без горечи страха, а с послевкусием красного вина и общей победы. Он чувствовал, как она растворяется в этом поцелуе, отдаваясь ему с новой, пугающей степенью доверия. Она же чувсвтовала те самые бабочки в животе. В мгновение их поцелуй перестал быть мягким и нежным, он стал грубым и неистовым, как будто они вымещали всю ту злоюу на мир вокруг. Они оставновились, когда Алекс чутка укусил ее за губу. Но это только больше разадорило Хлою.

Он начал вести её, не разрывая поцелуя, в сторону спальни. Она шла за ним, её руки запутались в его волосах. В дверном проёме они остановились. Комната была освещена только отсветом уличных фонарей, пробивающимся сквозь дождь и полупрозрачные шторы. В этом полумраке всё казалось нереальным, сном наяву.

Он взял её лицо в ладони, большие пальцы провели по скулам, подбородку, шее.

— Хлоя, — сказал он её имя, как заклинание. — Мы можем остановиться. В любой момент. Одно слово.

Она в ответ прикрыла глаза и прижалась губами к его ладони.

— Я не хочу останавливаться. Я хочу помнить каждый момент. Я хочу, чтобы это было осознанно.

Это было разрешение. И приглашение.

Он начал раздевать её с благоговейной медлительностью, которую диктовало не желание растянуть удовольствие, а страх спугнуть хрупкость момента. Каждый застёгнутый крючок, каждый снятый предмет одежды был ритуалом. Свитер, мягко шурша, соскользнул на пол. Она стояла перед ним в одном белье — простое тёмно-серое кружево, которое делало её кожу фарфорово-бледной в синеватом свете. Она не пыталась прикрыться. Смотрела прямо на него, и её взгляд был полным, бездонным.

— Ты невероятна, — выдохнул он, и это была не лесть, а констатация открытия, перед которым меркли все его алгоритмы.

Она в ответ расстегнула пуговицы на его рубашке, её пальцы дрожали, но движения были уверенными. Когда его грудь обнажилась, она приложила к ней ладонь, как бы ощущая стук его сердца. Потом наклонилась и поцеловала его в яремную впадину, в место, где пульс был особенно явным.

Этот поцелуй стал последней каплей. Всё замедленное, почти церемониальное напряжение лопнуло, уступив место настоящей, животной потребности. Он начал целовать все учаскти ее голой кожи, начиная с ключиц, затем снял невероятно сексуальный бюстгальтер зеленого цвета , который идеально сочетался с ее кожей. Нежно, благоговейно он провел языком по одному соску, и она издала тот самый стон. молящий ее продолжить. Он начал нежно массировать одну грудь, а другую ласкал языком, по сути покланялся ее идеальным грудям. Дальше он продолжил полоску поцелуев до самого низа живот, сняв с нее трусики. Он не мог остановиться, так давно мечтал попробовать ее на вкус, что вошел в нее языком не спросив Хлою. Она лишь ахнула и протянула руки в его волосы, жестко хватая его и требуя больше. Пока Алекс лизал ее, он вставил в нее еще и палец, наполнил ее полностью. В моменте когда он почувствовал, что ее оргазм приближается, он лишь ускорил темп, чем подарил ей один из лучших оргазмов в ее жизни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это было..... восхитительно, невероятно.... Алекс, еще... я хочу

— Знаю, все будет, эта ночь только наша

Было глубокое, почти мистическое знание. Он знал, куда прикоснуться, чтобы она зажмурилась и втянула воздух. Она знала, как замедлить его, ладонью на груди, чтобы растянуть момент. Это был не секс отчаяния или победы. Это было утверждение. Каждым движением, каждым стоном, каждым сдавленным шёпотом имени они говорили: мы здесь. Мы выбрали это. Мы выбираем друг друга.

Когда она заговорила, её голос был хриплым, прерываемым поцелуями:

— Нежно… пожалуйста… Я…

— Я знаю, — прошептал он в ответ, входя в неё с такой осторожной, выверенной медлительностью, что у неё на глаза навернулись слёзы. Не от боли. От подавляющей, почти невыносимой полноты ощущения.

Он двигался внутри неё, и это было похоже на танец, в котором они, наконец, выучили шаги друг друга. Ритм задавал не порыв, а дыхание. Они смотрели друг другу в глаза в полумраке, и в этом взгляде было больше откровения, чем во всех их предыдущих разговорах. Она видела в его глазах не только желание, но и ошеломлённое обожание, почти благоговение. Он видел в её — полное, тотальное доверие, сброшенные последние доспехи.

Когда волна накатила на неё, она не зажмурилась. Она смотрела прямо на него, широко раскрыв глаза, как будто хотела, чтобы он видел каждую её частицу в этот момент развала и созидания. Её тело выгнулось, пальцы впились ему в плечи, и из её горла вырвался не крик, а долгий, сдавленный стон облегчения, смешанный с его именем.

Его собственная кульминация настигла его следом, как эхо, как симметричный ответ. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, в её распущенные волосы, и мир на секунду взорвался белым светом, в котором не было ни страха, ни прошлого, ни будущего. Только чистое, безоговорочное сейчас.

***

Они лежали, сплетённые, слушая, как их сердца успокаиваются, сливаясь в один неровный ритм. Дождь за окном усилился, стуча по карнизу. Она провела рукой по его спине, по влажной от пота коже, чувствуя под пальцами шрамы — один от детской операции, другой, длинный, от падения с велосипеда.

— Я всё помню, — прошептала она. — Каждую секунду.

— И я, — он приподнялся на локте, чтобы видеть её лицо. Оно было умиротворённым, почти святым в этом свете. — Это было… совсем не так, как в Праге.

— В Праге мы доказывали, что можем, — сказала она, касаясь его губ. — А сегодня… мы просто были. Без доказательств.

Он обнял её крепче, прижимая к себе, как будто хотел защитить это хрупкое, новорождённое состояние «просто быть» от всего мира.

— Я люблю тебя, — вырвалось у него. Слова пришли сами, без его воли, тихие и ясные, как капля, падающая в бездонный колодец тишины после дождя.

Она замерла. Потом медленно подняла на него глаза. В них не было страха или паники. Была глубокая, бездонная грусть и нежность.

— Не говори этого, — прошептала она. — Пока. Это слово… оно как крючок. За него слишком легко зацепиться внешнему миру и вытащить наружу всё, что у нас есть. Пусть это пока будет без имени. Пусть это будет просто мы.

Он понял. И согласился. Это «мы» было сильнее, чем любое «люблю». Оно уже включало в себя всё: и страсть, и доверие, и страх, и общую победу, и этот общий пот на простынях.

— Хорошо, — кивнул он, целуя её в лоб. — Просто мы.

Они заснули так — сплетённые, как корни двух деревьев, выросших на разных берегах, но нашедших друг друга под землёй. Снаружи лил дождь, смывая старый мир. А внутри их хрупкой, тёплой цитадели рождался новый. И для его создания не нужны были слова. Достаточно было биения двух сердец в унисон.

Глава 19

Удар пришёл неожиданно, как ураган в ясный день. Всё ещё казалось прочным: грант, уважение на кафедре, их тихие вечера, которые стали кислородом. Алекс даже позволил себе мечту — после защиты диплома, может быть, съехать от соседа, снять свою квартиру. Недалеко от неё.

Звонок отца прозвучал не как звонок, а как сигнал тревоги. Голос в трубке был не холодным, а обжигающе-горячим, металлическим от сдерживаемой ярости.

«Алексей. Ты дома? Сейчас же приезжай. Один. Это не обсуждается.»

Он поехал с каменным чувством в животе. Родительский дом, особняк в закрытом посёлке, всегда давил на него своими безупречными линиями и дорогой пустотой. Сегодня давление было физическим.

В кабинете отца, пахнущем кожей и коньяком, его ждали оба. Мать, элегантная и бледная, как фарфоровая статуэтка, смотрела в окно, словно не в силах видеть его. Отец, Арсений Владимирович, стоял у камина, держа в руке планшет.

«Объясни это,» — отец швырнул планшет на стол. На экране — серия фотографий. Нечёткие, с большого расстояния, но узнаваемые. Они с Хлоей выходят из подвальчика под одним зонтом. Они стоят под козырьком её подъезда, он поправляет ей шарф. Ещё кадр: они в лифте её дома, вид из-за угла, вероятно, из соседнего подъезда.

Ледяная волна ударила Алексу в грудь.

«Вы следили за мной?» — его собственный голос прозвучал чужим.

«Мы спасали тебя!» — вскрикнула мать, оборачиваясь. В её глазах стояли слёзы гнева и унижения. — «Ты, наш сын, и… и эта… эта твоя преподавательница! На десять лет старше! Это безобразие! Это позор!»

Арсений Владимирович поднял руку, требуя тишины. Его взгляд был страшнее крика.

«Мы дали тебе свободу, Алексей. Слишком много свободы. Позволили заниматься твоим «делом». А ты? Ты путаешься с женщиной, которая использует тебя как ступеньку. У неё грант? Отлично. Теперь она привязала к нему и тебя. Ты стал её слугой, её игрушкой. И ты этого не видишь?»

«Вы ничего не понимаете,» — скрипнул Алекс. — «Это не так. Мы…»

«Молчать!» — отец ударил кулаком по столешнице. — «Я не позволю тебе погубить свою жизнь, репутацию и репутацию нашей семьи из-за… мимолётной глупости. У неё карьера, а у тебя — вся жизнь впереди. Или ты думаешь, это останется тайной? Все уже шепчутся! Людмила Павловна, умная женщина, была так добра, что поделилась с нами своими… наблюдениями.»

Людмила Павловна. Сердце Алекса сжалось в комок ненависти. Эта паучиха выследила, сфотографировала, донесла.

«Вот твои варианты,» — отец говорил тихо, но каждое слово врезалось, как гвоздь. — «Первый: ты заканчиваешь этот фарс. Сегодня. Дистанционно. Ты пишешь заявление об уходе с проекта по гранту «по семейным обстоятельствам». Диплом будешь защищать у другого руководителя. Мы находим тебе стажировку. В Штатах. У моего партнёра в Кремниевой долине. Ты уезжаешь и начинаешь жизнь с чистого листа.»

«А второй?» — спросил Алекс, уже зная ответ.

«Второй,» — отец подошёл вплотную. — «Мы обнародуем эти фото. Не анонимно. С подробным письмом в ректорат, в фонд, выдавший грант, в ведущие научные издания. Мы расскажем, как профессор Вернен использовала служебное положение, чтобы совратить студента и привязать его к своему проекту. Скандал будет ядерным. Её карьеру сотрут в порошок. Твой диплом, твой грант, твоё имя в науке — тоже. Ты останешься здесь, но будешь никем. Паршивой тенью в эпицентре позора. И ты обречёшь на это и её. Выбирай.»

Это не был выбор. Это было церемониальное убийство. Его руками.

«Вы не можете…» — начал он, но голос сломался.

«Можем,» — безжалостно закончила мать. — «И сделаем. Чтобы спасти тебя от неё. Или ты думаешь, она тебя любит? В её возрасте? Она видит в тебе талантливого раба и… молодого любовника. И всё.»

Он стоял, глядя в паркет, чувствуя, как рушится всё: и хрупкий мост к Хлое, и цитадель их общего успеха, и его собственное будущее, которое он так хотел строить с ней, а не вместо неё.

Он поднял голову. В глазах отца он увидел не злость, а… убеждённость. Отец искренне верил, что совершает акт высшей заботы, выжигая калёным железом «ошибку» из жизни сына. И эта праведная жестокость была страшнее простой злобы.

«Хорошо,» — сказал Алекс пустым голосом, в котором не осталось ничего. — «Я уеду.»

***

Он не пошёл к ней сразу. Он отключил телефон и два дня провёл в своей общажной комнате в ступоре, резался в жестоких компьютерных играх, почти не спал. Он проигрывал в голове все возможные сценарии. Бунт? Вместе с ней против всех? Он видел, как в этом сценарии её лицо покрывается пеплом скандала, как гаснет огонь в её глазах, как её имя становится символом разврата в академической среде. Он не мог. Его любовь (да, это была любовь, чёрт возьми) оказалась слабее страха причинить ей непоправимый вред.

На третий день, на рассвете, он пошёл к ней. Без звонка. Он знал, что она дома.

Она открыла дверь, ещё в халате, с чашкой кофе в руке. Увидев его лицо, её улыбка умерла, не родившись.

«Алекс? Что случилось? Ты как…»

Он вошёл, прошёл в гостиную, не снимая куртки. Стоял, глядя на их диван, на который падал утренний свет.

«Всё кончено, Хлоя.»

Она застыла в дверном проёме. «Что… что кончено?»

«Мы.» Он обернулся. Он натренировал за эти дни своё лицо быть маской, но увидев её — испуганную, беззащитную, с растрёпанными утренними волосами — что-то внутри треснуло. «Я уезжаю. В США. Навсегда.»

Он видел, как её сознание отказывается принимать эти слова. Как она медленно ставит чашку на стол, будто боится разбить.

«Ты… что? Почему? Что произошло?»

«Мои родители. Они узнали. У них есть фото. Они угрожают тебе. Скандалом. Разрушением твоей карьеры. Полным.» Он говорил отрывисто, как зачитывая приговор. «Единственный способ это остановить — моё исчезновение. Я выхожу из проекта. Ухожу от тебя. Улечу. Тогда они оставят тебя в покое.»

Она слушала, и лицо её постепенно становилось невыразительным, каменным. Только глаза — огромные, тёмные — выдавали шок.

«И ты… согласился?» — её шёпот был едва слышен. — «Ты просто… сдался? Без борьбы? Без разговора со мной?»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Это не сдача!» — его голос сорвался в крик, в котором выплеснулась вся его боль и бессилие. — «Это защита! Я не могу… я не позволю им уничтожить тебя! Ты строила это всю жизнь! Твоя работа, твоё имя… Из-за меня? Нет.»

Она подошла к нему, смотря прямо в лицо.

«А мы? Наше «мы», которое было сильнее слов? Ты думаешь, они не уничтожат его, если ты просто сбежишь? Ты думаешь, моя карьера что-то будет значить, если… если тебя не будет?»

В её голосе впервые прозвучала трещина. Это было хуже слёз.

«Она будет значить,» — упрямо прошептал он, отворачиваясь, не в силах выдержать её взгляд. — «Ты выживешь. Станешь сильнее. Забудь…»

«Не смей!» — она ударила его ладонью по груди, несильно, но с такой яростью отчаяния, что он отшатнулся. — «Не смей говорить, что я забуду! Ты взял на себя право решать за нас обоих! Ты совершил самое большое предательство — ты не поверил, что мы могли бы это пережить вместе!»

Он молчал. Потому что она была права. В самой глубине души он не верил. Не верил, что их хрупкое «мы» выдержит ураган реального мира. Он предпочёл похоронить его сам, в тишине, чем смотреть, как его растопчут.

«У меня нет выбора,» — сказал он уже тихо, обречённо.

«Есть всегда!» — крикнула она. — «Выбор — остаться и бороться! Выбор — послать к чёрту их угрозы и их деньги! Выбор — быть со мной, а не спасателем в своём воображаемом фильме!»

Но он видел в её глазах тот же страх, что грыз его. Страх перед пропастью. И он знал, что не имеет права тянуть её за собой. Его любовь в этот момент приняла уродливую, жертвенную форму: *лучше я буду её потерянным героем, чем причиной её падения.*

«Прощай, Хлоя,» — он повернулся и пошёл к двери. Каждый шаг отдавался болью во всём теле.

«Алекс!» — её голос сорвался в рыдании. Он услышал, как она бросилась за ним, схватила его за рукав. — «Не уходи. Пожалуйста. Мы всё придумаем…»

Он обернулся в последний раз. Видел её заплаканное лицо, искажённое страданием, которое он причинил. И это зрелище стало последним гвоздем в крышку гроба его решимости. Он должен был уйти сейчас, иначе он никогда не сможет.

Он мягко, но неумолимо высвободил рукав из её пальцев.

«Я уже всё придумал.»

И вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, окончательным щелчком. Он не слышал, как она за его спиной медленно сползла на пол в прихожей, беззвучно рыдая в ладони, потому что весь мир внутри неё только что рухнул, оставив после себя пустоту, тишину и запах его одежды, который ещё витал в воздухе.

Алекс шёл по улице, и дождь, начавший накрапывать, смешивался на его лице с чем-то горьким и солёным. Он не плакал. Он просто шёл. В аэропорт. К новой жизни, которую он только что купил ценой всего, что имело для него значение. Ценой сердца, которое он оставил истекать кровью на полу её квартиры. Он думал, что совершает подвиг любви. Он не понимал, что только что нанёс ей рану, которая, возможно, никогда не заживёт. И сам обрёк себя на вечные скитания в золотой клетке собственного выбора. Самолёт взлетел, унося его через океан, а он смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни родного города и чувствовал, как внутри него что-то навсегда гаснет.

Глава 20

Четыре года – это срок, достаточный, чтобы жизнь покрылась новым, прочным слоем, как лак. Для Алекса этот лак был глянцевым, холодным и идеально ровным.

Кремниевая долина приняла его, как принимает всех – без души, но с открытыми кошельками. Его стартап, алгоритмы предиктивной аналитики для умных городов, взлетел на волне тренда. Он был молодым СЕО с обложки Forbes, у него был лофт с панорамными окнами, «Тесла» последней модели и приглашение на все ключевые конференции. И была Лиза.

Её подобрал отец. «Идеальная пара, Алексей. Дочь нашего нового партнёра по фонду. Стэнфорд, искусствоведение, безупречные манеры». Лиза и правда была идеальной картинкой: длинноногая блондинка с острым, как лезвие, интеллектом и таким же холодным сердцем. Она играла роль невесты успешного предпринимателя безукоризненно. И ненавидела его за то, что он её никогда не любил. Она знала. Чувствовала его отсутствие даже в одной постели. Её ревность была не горячей истерикой, а тихой, ядовитой войной. Она читала его почту (он знал и махнул рукой), проверяла телефоны (он ставил сложные пароли), а однажды в порыве гнева разбила его любимую кружку, которую он почему-то привёз из прошлой жизни. Он просто посмотрел на осколки, сказал «закажи такую же» и ушёл в свой кабинет работать до утра.

Он стал машиной. Дышал работой. Ночью пил виски, глядя на огни Сан-Франциско, и запрещал себе думать о зелёных глазах, о запахе старой бумаги и кофе, о звуке виниловой пластинки в тишине. Он думал о её карьере. Она должна была выжить. Преуспеть. Это была цена его бегства. Иногда в глубине души шевелилось сомнение: а если бы они боролись? Но он давил его, как давил всё, что могло разрушить хрупкое равновесие его новой, правильной, мёртвой жизни.

Приглашение прилетело от Саши, его старого друга, почти брата. «Алекс, ты обязан! Моя помолвка! Прилетай, познакомлю с невестой, она чудо! С моей сестрой с детства дружит, гениальный искусствовед, умница, красавица!»

Алекс хотел отказаться. Но Лиза уже прочла письмо. Её глаза сузились.

«Мы летим,» — заявила она. — «Твоему отцу будет приятно. И мне интересно посмотреть на твою… старую жизнь.»

В её тоне была угроза. Она знала, что где-то там, в прошлом, была женщина. Детали ей были неизвестны, но она чувствовала её тень. И рвалась туда, как на поле битвы.

***

Для Хлои четыре года стали другим видом лакировки. Не глянцевым, а матовым, приглушающим всё. Она выжила. Больше того – она преуспела. Грант был блестяще закрыт, вышла монография, её приглашали читать лекции в Европу. Она стала строже, холоднее, её безупречность стала легендарной. И абсолютно безжизненной.

Её мир сузился до кабинета и пустой квартиры. Она продала виниловый проигрыватель. Не могла слышать. Дарила книги, которые он когда-то цитировал. Стерла с карты города все места, где они были. Но стереть память тела было невозможно. Иногда посреди ночи она просыпалась от того, что её спина искала тепло другой спины, а рука нащупывала пустое место на простыне.

Её «пристроили». Слово, которое ненавидела её мать и которое теперь оправдывало всё. «Тебе уже за тридцать, Хлоя. Карьера карьерой, но жизнь-то идёт. Саша – прекрасная партия. Семьи дружат. Он тебя обожает. Ты будешь счастлива.»

Саша и правда был прекрасным. Добрым, щедрым, влюблённым в неё с детства. Он был как тёплое, пушистое одеяло. И она тонула в этой теплоте, потому что своей собственной не осталось. Она говорила «да», глядя не в его сияющие глаза, а в окно, за которым шёл дождь, точно такой же, как в тот день, когда от неё ушли. Это было не предательство. Это была капитуляция. Она устала быть сильной в одиночку.

***

Помолвочный ужин был в частном клубе, стилизованном под старинную усадьбу. Всё было безупречно: хрусталь, серебро, белые орхидеи. Алекс вошёл с Лизой на руке, чувствуя, как сжимается желудок. Он оглядывал знакомые лица, искал Сашу.

И тогда он увидел её.

Она стояла у камина, в платье цвета тёмного шёлка, разговаривая с кем-то. Профиль. Шея. Линия плеча. Он узнал бы её из миллионов. Время добавило ей лёгкую, едва уловимую строгость, ещё большее изящество. Но в её позе, в том, как она держала бокал, было то же самое, неуловимое напряжение дикой птицы в клетке.

Он замер. Мир сузился до неё. Звуки приглушились.

Лиза вонзила ногти в его руку. «Что, увидел кого-то интересного?» — прошипела она.

В этот момент к ним подошёл сияющий Саша. «Алекс! Наконец-то!» — Они обнялись. — «Иди, знакомься с моей невестой! Она тебя сто раз на фото видела!»

Алекс позволил себя вести, чувствуя, как ноги становятся ватными. Саша подвёл его к камину.

«Хлоя, дорогая! Это он, мой братан, Алекс! Алекс, это моя судьба, Хлоя.»

Она медленно обернулась. Их взгляды встретились.

Время остановилось. Всё – свет, звуки, люди – исчезло. Он видел только её глаза. В них не было ни удивления, ни радости, ни даже ненависти. В них было… пустое, ледяное узнавание. Как будто она видела призрак, которого давно ожидала и боялась увидеть.

«Алексей,» — произнесла она. Её голос был ровным, вежливым, мёртвым. Она протянула руку для рукопожатия.

Он автоматически взял её. Её пальцы были холодными. И эта холодность обожгла его сильнее любого огня.

«Поздравляю,» — выдавил он из себя. — «Саша… он счастливчик.»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Спасибо,» — ответила она, отводя взгляд к Саше, который обнял её за плечи. Она чуть заметно напряглась, но позволила. — «Он много о тебе рассказывал.»

Лиза, как тень, прилипла к его боку, представилась. Её голос звенел фальшивой сладостью. Хлоя кивнула ей, и в её взгляде промелькнуло что-то – мгновенная, безошибочная оценка. И это твой выбор? – словно говорили её глаза. Эта холодная, злая кукла?

Вечер превратился в пытку. Алекс ловил каждый её взгляд, каждое движение. Он видел, как она улыбается гостям, как кладёт руку на руку Саши, как кивает. И видел, что за этой безупречной маской – пустота. Такую же пустоту он видел каждое утро в зеркале.

Судьба, ироничная и жестокая, усадила их за одним столом. Лиза, ревнивая и злая, цеплялась за него, громко смеялась, наливала ему вино. Хлоя сидела напротив, рядом с сияющим Сашей. Один раз их колени случайно столкнулись под столом. Алекс вздрогнул, как от удара током. Она даже не дрогнула. Просто медленно отодвинула ногу.

В какой-то момент, когда Саша увлёкся спором о футболе с другим гостем, а Лиза пошла «попудрить носик», их взгляды снова встретились через стол. На секунду её маска дрогнула. В зелёной глубине её глаз он увидел невысказанную боль, вопрос и… упрёк. Словно она говорила: «Вот до чего мы себя довели. Ты – с ней. Я – с ним. И это называется жизнью».

Он не выдержал. Встал, бормоча что-то о том, что нужно выйти, и направился к стеклянным дверям, ведущим в зимний сад.

Прошло минуты две. Он стоял, уставившись на тропический папоротник, вдыхая влажный воздух и пытаясь совладать с давлением в груди, угрожавшим разорвать его изнутри.

Услышал лёгкий шаг. Оборвавшееся дыхание. Он знал, кто это, ещё до того, как обернулся.

Она стояла в трёх шагах, в свете, падающем из зала. Её лицо было бледным.

«Зачем ты приехал?» — её голос был беззвучным шёпотом, полным такой незаживающей боли, что у него перехватило дыхание.

«Я… я не знал. Что невеста… это ты.»

«Конечно не знал,» — она горько усмехнулась. — «Зачем тебе знать? У тебя же новая, блестящая жизнь. И… своя девушка. Она очень… эффектная.»

«Она ничего не значит,» — вырвалось у него с такой отчаянной прямотой, что она отшатнулась.

«Как и я для Саши,» — прошептала она, и в её глазах блеснули слёзы, которые она отчаянно сдерживала. — «Он добрый. Он меня любит. А я… я не могу. Я пытаюсь. Но каждое его прикосновение… оно не твоё. И я снова там, в той прихожей, и ты уходишь.»

Он сделал шаг к ней, но она отпрянула, как от огня.

«Не надо. Ничего уже нельзя изменить. Ты сделал свой выбор. И я… делаю свой. Мы оба заперлись в своих клетках. И ключи выбросили.»

«Хлоя…» — он протянул руку, но в этот момент в дверях зимнего сада появилась Лиза. Её лицо было маской ледяной ярости.

«Алекс, дорогой, тебя ищут!» — её голос был сладок, как сироп, но глаза метали молнии. — «Ах, Хлоя, извините, мы вас отвлекаем от гостей.»

Хлоя мгновенно надела маску. Лёгкая, светская улыбка.

«Ничего страшного. Я как раз возвращаюсь..»

И она ушла, не оглянувшись, проходя мимо Лизы, которая смотрела ей в спину с ненавистью победительницы, не понимая, что побеждать тут нечего. Все уже давно проиграли.

Алекс стоял, глядя ей вслед, чувствуя, как Лиза вцепляется ему в руку, чтобы оставить синяки. Но эта боль была ничто по сравнению с ледяной пустотой, разверзшейся внутри. Он видел её жизнь. Видел несчастного, доброго Сашу, который обретал жену-призрак. Видел свою собственную жизнь – фальшивую, блестящую и мёртвую.

Их хрупкий баланс когда-то был нарушен страхом. Теперь он был нарушен окончательно – встречей, которая показала всю глубину их взаимного саморазрушения. Они прошли мимо друг друга в роскошном зале, как два призрака, обречённых вечно бродить по разным углам одного и того же ада, который сами себе и построили.

Глава 21

Последующие дни после помолвки были похожи на жизнь в вакууме. Звуки доносились приглушенно, краски поблекли. Алекс выполнял ритуалы: ужины с родителями Саши, прогулки по заснеженному парку, светские беседы. Лиза не отходила от него ни на шаг, её цепкая хватка и сладкий, ядовитый голос стали фоновым шумом его кошмара.

Хлоя была столь же безупречна и недосягаема. Она отвечала на вопросы улыбкой, держала Сашу за руку, кивала на тосты. Но Алекс видел. Видел, как её взгляд теряется где-то за окном, как она чуть заметно вздрагивает от неожиданного прикосновения, как её смех обрывается на полтона раньше, чем нужно. Она была похожа на прекрасную фарфоровую куклу, внутри которой погасили свет.

Вечером накануне их отъезда в Штаты в комнате в отеле раздался тихий, но настойчивый стук. Это был не консьерж. Он открыл, уже зная, не зная, надеясь и боясь.

На пороге стояла она. Без пальто, в том самом тёмном платье, сжав в руках маленький конверт. Лицо было лишено косметики, под глазами – синяки бессонницы.

– Можно? – её голос был хриплым от напряжения.

Он молча отступил, пропуская её. Номер был большим, безликим, как все номера люкс по всему миру. Она не села, прошла к окну, глядя на огни ночного города.

– Завтра ты улетаешь, – констатировала она факт, не оборачиваясь.

– Да.

– И я… выхожу замуж. Через три месяца.

Он почувствовал, как сердце сжимается в ледяной тисках.

– Поздравляю, – пробормотал он автоматически.

– Не поздравляй, – резко оборвала она, обернувшись. В её глазах горел тот самый огонь, который он помнил – огонь ярости и отчаяния. – Ты лишил меня этого права четыре года назад. Лишил права на борьбу. А теперь лишаешь права на искренние поздравления. Ты просто… ушёл. И оставил мне этот долг. Долг перед Сашей, который ждал. Долг перед родителями. Долг быть счастливой, потому что иначе твоя жертва была напрасна, да?

Её слова били прямо в цель. Он стоял, не в силах возразить.

– Я думал, это защитит тебя.

– Ты защитил меня от скандала и испортил мне всю жизнь! – она повысила голос, и в нём дрожали слёзы. – Ты решил, что я – хрустальная ваза, которая разобьётся от первого же дуновения. А я была… я готова была сражаться! Вместе с тобой! Но ты не дал. Ты не поверил в нас.

Он подошёл ближе, видя, как дрожит её подбородок.

– А если бы я остался? И они обрушили бы на тебя всё? Твоя карьера, твоё имя…

– Пусть бы обрушили! – выкрикнула она. – Пусть! У нас был бы ты и я. И наш грант. И наша правда. А теперь что? У меня есть карьера. И пустота. И мужчина, которого я не люблю. А у тебя? У тебя есть всё. И ничего.

Он не смог сдержаться. Руки сами потянулись к ней, охватили её за плечи. Она не отпрянула. Замерла, глядя ему в лицо, и по её щекам наконец потекли тихие, беззвучные слёзы.

– Я каждый день жалею, – прошептал он, стирая большим пальцем каплю с её щеки. – Каждый чёртов день. Я построил тюрьму из своих страхов и заперся в ней. И тебя запер.

– Я знаю, – выдохнула она. – Я тоже там. В другой камере. Но ключи… мы выбросили их вместе.

Она положила голову ему на грудь, и они стояли так, в тишине номера, слушая биение двух разбитых сердец. Это было объятие не любовников, а двух каторжников, нашедших друг друга в лабиринте собственных ошибок.

– Я не могу этого сделать, – прошептала она в его куртку. – Не могу выйти за него. Но и не могу его бросить. Он не заслужил такой боли. И я… я слишком устала, чтобы снова всё ломать.

– Я понимаю, – сказал он, и это была правда. Он был в той же ловушке долга и вины. Перед Лизой? Нет. Перед отцом. Перед образом «успешного сына», который он должен был воплотить.

Она отстранилась, вытерла лицо и протянула ему конверт, который всё это время сжимала в руке.

– Возьми. Не открывай сейчас. Открой… когда снова почувствуешь, что всё кончено. Когда будет совсем невыносимо. Это… письмо. Которое я написала тебе тогда. Четыре года назад. Не отправила. Не могла. Оно всё ещё у меня в ящике. А теперь… пусть будет у тебя.

Он взял конверт. Он был лёгким, но в его руке он весил тонну.

– А что в нём?

– Всё, что я хотела сказать, но не смогла. И что не могу сказать сейчас. Потому что мы оба не свободны.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Едва касаясь. Прощальный поцелуй.

– Прощай, Алекс. На этот раз… я ухожу первой.

И она вышла. Тихо закрыв дверь. Он стоял, прижав конверт к груди, и смотрел на дверь, за которой только что растворилось его прошлое, настоящее и, кажется, будущее.

***

В самолёте Лиза была молчалива и зла. Она что-то знала. Чуяла. Алекс смотрел в иллюминатор, не видя облаков. В кармане его пиджака лежал конверт. Он чувствовал его, как ожог.

Прошло три месяца. День свадьбы Хлои и Саши. Алекс сидел в своём калифорнийском кабинете. Солнце светило назло. Он выпил виски. Потом ещё. И достал конверт. Край был аккуратно вскрыт четыре года назад и снова заклеен. Его руки дрожали.

Он вынул листок. Её почерк, стремительный и чёткий.

«Алекс,

Прошла неделя. Я перестала плакать. Теперь я просто не могу дышать. Кажется, ты унёс с собой весь воздух.

Я ненавижу тебя за то, что ты ушёл. И ненавижу себя за то, что, возможно, ты был прав. Что я не выдержала бы. И это самая горькая ненависть.

Я всё перечитала. Наши переписки о коде. Твои глупые шутки. Даже протоколы совещаний. И везде между строк я теперь вижу одно: ты готовился уйти. Я была слепа.

Но знай. Если это была цена за мою «целостность», то она слишком высока. Я предпочла бы быть сломанной с тобой, чем целой без тебя.

Ты выбрал быть моим героем. А я хотела, чтобы ты был просто моим человеком. Рядом.

Сегодня поставила пластинку. Ту самую. И игла наткнулась на царапину. Теперь она будет прыгать на этом месте. Вечно. Как моё сердце.

Наверное, это последнее, что я тебе пишу. Потому что надеяться не на что. А жить с надеждой, которой нет места, – это самая страшная пытка.

Будь счастлив. Хотя бы попробуй. Ради того, во что я когда-то верила.

Х.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

P.S. Ключ от квартиры я не выбросила. Он лежит в верхнем ящике моего стола. На всякий случай. Смешно, правда?»

Он дочитал и опустил голову на стол. Рыданий не было. Была тихая, всепоглощающая агония. Он представил её сегодня. В белом платье. Произносящую слова клятвы не тому человеку. И Сашу, доброго, ничего не подозревающего Сашу, который обретал на всю жизнь жену-призрак.

И он понял. Они не просто совершили ошибку четыре года назад. Они обрекли на страдание ещё одного невинного человека. И себя – на вечное раскаяние.

Он подошёл к окну, к безжалостно яркому калифорнийскому солнцу, и разорвал письмо на мелкие кусочки. Не от злости. От бессилия. Потом собрал их и сжёг в пепельнице. Дым поднялся вверх, как призрак их любви, такой же невесомый и неосязаемый.

В дверь постучали. Вошла Лиза с бумагами на подпись. Увидела его лицо, пепел.

– Опять о ней думаешь? – её голос был отравленным.

Он не ответил. Просто взял ручку и стал подписывать документы, один за другим, не глядя. Строя стены своей тюрьмы ещё выше. Кирпичик за кирпичиком.

А где-то за океаном, в соборе, полном цветов и улыбок, Хлоя произносила «да», глядя в глаза жениха и не видя в них ничего, кроме собственного отражения в пустоте. Она сжала в ладони, спрятанной в складках платья, маленький, потемневший от времени латунный ключ. Последний щелчок замка в её жизни прозвучал сегодня.

Глава 22

Прошёл год после свадьбы Хлои. Для Алекса это был год белого шума. Белый шум успеха: продажа стартапа за сумму с восемью нулями. Белый шум отношений: ледяное перемирие с Лизой, которая теперь была его официальной невестой — «слияние капиталов требует слияния семей», как сказал отец. Белый шум одиночества, который заглушался только работой над новой, ещё более амбициозной идеей.

Он стал мастером по уничтожению следов. Удалил старые общие фото (их и так почти не было). Выбросил свитер, забытый когда-то в её квартире и чудом сохранившийся на дне чемодана. Но некоторые вещи сопротивлялись забвению. Как шрам на большом пальце. Или привычка пить чай с мёдом по утрам.

Однажды, в три часа ночи по тихоокеанскому времени, его телефон вибрировал один раз. Уведомление от мессенджера, которым он не пользовался годами. От Саши. Ссылка без текста.

Сердце ёкнуло предчувствием беды. Он кликнул.

Это была прямая трансляция. Камера, установленная где-то сбоку, показывала лекционный зал. Очевидно, какая-то научная конференция. На сцене, за трибуной, стояла Хлоя. Она говорила — уверенно, чётко, её слайды мелькали на большом экране. Но что-то было не так. Её голос, обычно отточенный и ясный, был чуть приглушённым, с едва уловимыми паузами. А глаза… Они были устремлены в слайды, в зал, но взгляд был отсутствующим, как у человека, который читает сложный текст с суфлёра внутри собственной головы.

Алекс увеличил изображение. И увидел. На её левой руке, на безымянном пальце, сверкало обручальное кольцо. Массивное, с бриллиантом. Не её стиль. Совсем. Рядом с ним, почти зажатое, тонкое, едва заметное золотое колечко — то самое, которое он помнил, она носила его всегда.

Трансляция длилась минут двадцать. Он не отрывался от экрана, впитывая каждую деталь: новую, более строгую причёску, тёмный деловой костюм, тени под глазами, которые не скрывал даже отдалённый ракурс. Она была профессором Вернен в полном смысле этого слова. И одновременно — чужим, закованным в лед памятником самой себе.

В конце лекции был сеанс вопросов. Кто-то из зала, молодой парень, задал каверзный технический вопрос, выходящий за рамки презентации. Хлоя замерла на секунду. Не страх, не незнание — скорее, глубокая усталость от необходимости включаться. Она ответила. Блестяще. Но в её глазах, когда она закончила, мелькнуло что-то вроде горькой иронии. «Видишь, — словно говорил её взгляд в никуда, — я всё ещё могу. Даже теперь».

Трансляция оборвалась.

Через минуту пришло сообщение от Саши. Короткое, без смайлов:

«Иногда смотрю её выступления. Горжусь. Но не знаю, кто этот человек на сцене. И где та, которую я люблю».

Алекс сжал телефон так, что треснуло стекло. В этой фразе была вся трагедия. Саша любил призрак. И он, Алекс, когда-то любил живую женщину. А теперь они оба наблюдали за её красивой, мёртвой проекцией.

Он не ответил. Что он мог сказать? «Извини, я разрушил жизнь тебе и ей, когда сбежал»?

Вместо этого он сделал нечто иррациональное. Сохранил запись. Заблокировал номер Саши. И написал письмо своему личному ассистенту: «Найди всё, что можно, о текущих научных проектах профессора Хлои Вернен. Только публичную информацию. Отчёты, статьи, списки участников».

На следующий день отчёт лежал у него на столе. Он листал страницы. Она работала одна. Никаких новых грантов с молодыми программистами. Только она, её имя и вереница анонимных аспирантов, чьи фамилии ничего ему не говорили. Она строила новые стены. Выше. Крепче.

***

Той же ночью ему приснился сон. Они снова в её старой квартире. Музыки нет. Она сидит на диване, смотрит на него, а её лицо медленно покрывается тонкой паутиной трещин, как старый фарфор. Он пытается крикнуть, но не может издать ни звука. Проснулся в холодном поту, с одним словом на губах, которое так и не смог произнести тогда, в номере отеля: «Останься».

Утром Лиза, за завтраком, скользнула по нему оценивающим взглядом.

– Ты опять не спал. Думаешь о ней.

Это было не вопрос.

– Я думаю о слиянии с немецкой компанией, – солгал он, отхлёбывая кофе.

– Врешь, – спокойно констатировала она. – Но неважно. Папа твоего… твоего друга Саши звонил моему отцу. Говорил о возможном совместном инвестировании в биотех здесь, в Калифорнии. Мир тесен, дорогой. Особенно мир наших денег. Готовься, скоро увидишь их снова. Может, даже с её превосходительством.

Он поставил чашку так, что она громко стукнула о блюдце.

– Не называй её так.

– А как? «Любовь всей твоей несчастной жизни»? – язвительно парировала Лиза, вставая. – Смирись, Алекс. Вы оба сделали свои красивые, правильные, гнилые изнутри выборы. И теперь вам придётся смотреть друг другу в глаза на благотворительных гала-ужинах до конца своих дней. По-моему, это идеальное наказание.

Она вышла, оставив его наедине с холодным кофе и прозрачной, жуткой правдой её слов.

Он подошёл к панорамному окну. Где-то там, за океаном, в городе, который теперь казался ему сном, она, наверное, тоже пила утренний кофе. Одна в своей безупречной, вымершей квартире. Или не одна? С Сашей, который пытался достучаться до призрака.

Алекс вдруг понял ужасающую вещь. Их история не закончилась. Она заморозилась. И теперь, похоже, ледяной щит начинал трещать под давлением внешнего мира, который в лице их «семей» снова сводил их вместе. Не как любовников, а как живые напоминания друг другу о той цене, которую они заплатили за «правильность».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он достал телефон, нашёл в архивной почте её старый, давно недействительный рабочий адрес. Набрал письмо. И стёр. Снова набрал. И снова стёр. В конце концов оставил только три строчки, не подписываясь, с адреса, который невозможно было отследить:

«Видел вашу лекцию. Вы были блестящи.

Шум в эфире почти не слышен.

Но он есть.»

Он отправил. Не ожидая ответа. Зная, что его, скорее всего, не будет. Это был не крик в пустоту. Это была проверка связи. Как радист в засыпанном бункере, который посылает в эфир короткий сигнал: «Я ещё здесь. В своей клетке. А ты?»

Ответ пришёл через неделю. С того же несуществующего адреса. Ещё короче:

«Приём. Шум устойчивый.

Помехи не устраняются.»

И всё. Больше ничего. Но этих двух строчек было достаточно. Они снова оказались в одном эфире. В одном поле тихого, разрушительного признания: они оба слышат один и тот же шум. Шум той самой, давно оборванной связи. И это знание было и пыткой, и единственным живым, невыдуманным чувством в их выхолощенных мирах. Мирах, которые они построили, чтобы забыть друг друга, и которые теперь сами начали их сводить.

Глава 23

Ответное письмо стало для Алекса чем-то вроде призрачной пуповины, связывающей его с реальностью, которой больше не было. Он не писал снова. И она — тоже. Но эти две строчки висели в воздухе, создавая странный, болезненный резонанс.

Лиза, с её радаром, настроенным на его боль, почуяла изменение. Она стала тише, но опаснее. Её атаки перешли из открытой войны в партизанские вылазки. Она могла за ужином с потенциальными инвесторами небрежно обронить: «Мой невероятный Алекс, конечно, родом из суровой российской науки. У него там даже был свой… наставник. Очень влиятельная женщина, я слышала». И наблюдать, как он замирает с вилкой в руке. Она выстраивала свою власть, понимая, что единственное, чего он боится — это публичного вскрытия старой раны. Раны, которая так и не зажила.

Тем временем мир их родителей продолжил своё медленное, неумолимое вращение. План совместных инвестиций отцов Алекса и Саши обрёл плоть и кровь. Был куплен небольшой, но перспективный биотех-стартап в Сан-Диего. И по протоколу, для «закрепления партнёрства и обмена опытом», была запланирована делегация. Российские партнёры должны были прилететь в Калифорнию.

Список гостей Лиза получила первой. Она вошла в домашний кабинет Алекса, где он работал, и положила распечатанный лист ему на клавиатуру.

– Готовься к воссоединению, – сказала она ледяным тоном. – Твой друг Саша едет. Со своей драгоценной супругой. Они будут здесь через две недели.

Казалось, воздух в комнате выкачали. Алекс посмотрел на фамилию: «Хлоя Вернен». Напечатанная 12-м шрифтом, она жгла сетчатку.

– Деловая поездка, – сухо сказал он, отводя взгляд на экран. – Не более того.

– Конечно, – протянула Лиза. – Просто бизнес. Как и наша помолвка. Как и их брак. Всё в этом мире – просто бизнес, правда, дорогой?

Она вышла, оставив его наедине с нарастающей паникой. Он не мог представить её здесь. В его мире. На фоне его безликого стекла и бетона, под этим чужым, слишком ярким солнцем. Она была существом другого климата – сумеречного, пасмурного, интеллектуального. Здесь она будет выглядеть… потерянной.

***

Самолёт приземлился в Сан-Франциско ярким, безоблачным днём. Алекс, как того требовал протокол, был в аэропорту вместе с Лизой. Он стоял, засунув руки в карманы, и наблюдал, как из потока пассажиров появляется Саша – загорелый, улыбающийся, в беззаботной гавайской рубашке, кричащей о его статусе «туриста в мире бизнеса».

И за ним – она.

Хлоя вышла медленно, будто преодолевая невидимый барьер. На ней был светлый летний костюм, солнцезащитные очки, сумка через плечо. Она выглядела… измученной. Не от перелёта, а от всего. Даже через темные стёкла он видел её напряженную осанку. Она сняла очки, щурясь от света, и её взгляд на секунду зацепился за него. Ничего. Ни единой эмоции. Просто констатация факта: ты здесь.

– Алекс! – Саша расцеловал его в обе щеки. – Смотри, кого я привёз! Хлоя, смотри, он совсем не изменился!

Хлоя подошла, протянула руку для рукопожатия Лизе, потом ему.

– Алекс. Добрый день. Лиза, рада снова видеть.

Её голос был ровным, профессионально-вежливым. Рука – холодной и сухой. Рядом с грубоватым простодушием Саши её ледяная сдержанность казалась почти неестественной.

Лиза включила режим «идеальной хозяйки», болтая о программе визита, о вилле с бассейном, которую для них сняли, о гастрономических изысках. Алекс молча нёс чемодан Саши к машине, чувствуя её присутствие за спиной, как физическое давление.

Дорога до виллы в холмах над Пало-Альто прошла в разговорах Саши и Лизы. Алекс сидел за рулем, Хлоя – сзади, у окна, молча глядя на проплывающие пальмы и коттеджи. Он ловил её отражение в зеркале заднего вида. Она смотрела не на пейзаж, а куда-то в себя.

Вилла была такой же безупречной и бездушной, как всё здесь: открытый план, панорамные окна, бирюзовый бассейн, мерцающий на солнце.

– Райское местечко! – восхитился Саша.

– Да, – тихо согласилась Хлоя, глядя на бассейн. – Совершенно стерильное.

Вечером был ужин. Отец Алекса и отец Саши, прилетевшие отдельно, обсуждали миллионы и перспективы. Лиза блистала. Саша шутил. Алекс сидел напротив Хлои и наблюдал, как она режет стейк на идеально ровные кубики, почти не поднимая глаз. Она отвечала на вопросы отцов односложно, но технично. Когда разговор коснулся новых биотех-платформ, она вдруг встряла, поправив неточность в терминологии отца Саши. Сделала это мягко, но так, что тот на секунду опешил. На её губах на миг мелькнула тень старой, ироничной улыбки. Алекс поймал этот момент. И увидел, как следом по её лицу пробежала судорога усталости и тоски.

После ужина все вышли к бассейну. Отец с отцом ушли курить сигары в беседку. Лиза настойчиво увлекла Сашу показывать «потрясающую коллекцию калифорнийских вин» в подвале. Алекс и Хлоя неожиданно остались одни у воды, в синих сумерках, освещённые сиянием подводной подсветки бассейна.

Тишина висела между ними, густая и звонкая от стрекот цикад.

– Как ты? – наконец спросил он, ненавидя себя за банальность.

– Функционирую, – ответила она, не глядя на него, следя за бликами на воде. – Конференции, статьи, руководство диссертациями. Всё как всегда. А ты? Я читала о продаже твоего стартапа. Поздравляю.

– Спасибо, – он почувствовал, как его тошнит от этого слова. – Это просто… сделка.

– Всё у нас просто сделки, – тихо констатировала она. Потом вдруг обернулась, и в её глазах, отражающих синюю воду, было что-то почти дикое. – Мне жаль Сашу. Он верит, что привёз меня в рай. А мне здесь… нечем дышать. Этот воздух пустой. И этот свет… он всё выжигает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он сделал шаг к ней.

– Хлоя…

– Нет, – она отступила, будто он был раскалённым. – Не надо. Ни слова. Мы можем только делать вид. Для них. – Она кивнула в сторону дома. – Это наша общая обязанность теперь. Притворяться, что прошлое – это просто недоразумение. Что мы – просто старые добрые коллеги.

– Я не могу так притворяться, – вырвалось у него.

– А я научилась, – её голос дрогнул. – Это единственное, что у меня теперь хорошо получается.

С террасы послышался смех Лизы. Хлоя мгновенно выпрямилась, на её лицо вернулась бесстрастная маска.

– Нам пора возвращаться к нашим… партнёрам, – сказала она, и в слове «партнёры» слышался весь её ледяной сарказм.

Она пошла к дому, не оглядываясь. Он остался стоять у бассейна, глядя на её уходящую спину, такую прямую и такую хрупкую. Он понял, что она не просто несчастна. Она в агонии. И заперта в ней так же прочно, как он – в своей золотой клетке успеха. Их тюрьмы оказались разными, но одинаково непробиваемыми.

И самое страшное было в том, что, глядя друг на друга, они видели не спасение, а лишь отражение собственного пожизненного заключения. И ключи, которые они когда-то выбросили, теперь лежали где-то на дне этого сияющего, бездушного бассейна, недосягаемые для обоих.

Глава 24

Собрание было её идеей. «Стол переговоров», как она это назвала. Все заинтересованные стороны: её родители, его отец (мать отговорилась мигренью), они сами. Тема: «Стратегическое планирование семейной синергии на ближайший пятилетний период». Алекс сидел во главе стола в столовой своего пентхауса, глядя на папки с гербами их семейных офисов, и чувствовал, как внутри него поднимается холодная, спокойная волна. Волна конца.

Лиза сидела рядом, в идеально скроенном кремовом костюме, и открыла собрание, как председатель совета директоров.

«Дорогие, спасибо, что нашли время. Я подготовила презентацию, но сначала, думаю, важно зафиксировать наши общие цели. Арсений Владимирович, вы упоминали о входе в совет директоров европейского фонда…»

Алекс перестал слушать. Он наблюдал за её отцом, Петром, бывшим полковником КГБ, а ныне владельцем частного фонда, который кивал, впитывая каждое слово дочери. За матерью Лизы, бывшей балериной, с лицом, которое не старело, а лишь затвердевало от инъекций. За своим отцом, который смотрел на него с ожиданием — ожиданием, что сын наконец впишется в проект «Империя Фоксов».

И когда Лиза закончила свой вступительный монолог и все взгляды автоматически переключились на него, Алекс откашлялся.

«Всё это прекрасно. Амбициозно. Синергично. Но есть одно „но“».

Лиза улыбнулась, ожидая дежурной шутки или уточнения.

«Я выхожу из проекта».

Улыбка на её лице застыла, как фарфоровая. Её отец приподнял бровь.

«Алекс, дорогой, ты о каком конкретно проекте?» — мягко спросила её мать.

«Из проекта под названием „Наша помолвка“. Из проекта „Слияние семей“. Из всего этого цирка».

Наступила тишина, которую нарушил только скрип кожаного кресла его отца.

«Алекс, это не время для шуток», — голос отца был тихим, но с привычной сталью внутри.

«Я не шучу. Я заявляю о ликвидации отношений. Без компенсаций. Без переходного периода. Сегодня. Сейчас».

Лиза наконец сорвалась с места. Её лицо побелело.

«Ты… ты что, спятил? При наших родителях?»

«Именно при них, — парировал Алекс, его голос был ледяным и ровным. — Чтобы не было разночтений. Чтобы ты не побежала потом к отцу с историями, что я «непонятно себя вёл». Всё чисто и прозрачно. Бизнес.»

«Какой ещё бизнес?!» — её голос взвизгнул. — «Мы… мы пара! Мы всё планировали!»

«Ты всё планировала. Я молча кивал. Моя ошибка. Исправляю.»

Отец Лизы, Пётр, тяжело поднялся.

«Мальчик, ты понимаешь, что говоришь? Ты оскорбляешь мою дочь. И ставишь под удар дела наших семей.»

«Ваши дела меня больше не касаются, Пётр Сергеевич. Что касается оскорблений… — Алекс медленно перевёл взгляд на Лизу. — Твоя дочь последние два года занималась только тем, что пыталась контролировать каждый мой шаг, читала мою почту, устраивала истерики из-за коллег-женщин и отравляла каждый наш разговор ядом своей ревности. К женщине, с которой я расстался четыре года назад по вине моего отца. Она не невеста. Она — тюремный надзиратель. И я выхожу на свободу.»

Лиза ахнула, как от пощечины. Её мать вскрикнула: «Как ты смеешь!»

«Я смею, потому что устал, — Алекс встал, опершись ладонями о стол. — Устал притворяться. Устал от её холодных, вычисляющих глаз за завтраком. Устал от этого мертвого дома. От вас всех. Вы все думаете, что люди — это активы. Слияния, поглощения, диверсификация рисков. Так вот — я объявляю себя токсичным активом. И самоликвидируюсь.»

Отец Алекса ударил кулаком по столу.

«Хватит! Ты разрушаешь всё, что мы строили! Из-за какой-то давней инфантильной…»

«Замолчи!» — крик Алекса перекрыл его, эхом отразившись от стеклянных стен. Впервые в жизни он кричал на отца. — «Ты лишил меня выбора тогда. Шантажом. Угрозами. Ты сломал две жизни, чтобы я стал удобной картинкой в твоём портфолио успешного отца. Молчал я потому, что был трусом. Теперь — нет.»

Он вынул из кармана ключ-карту от пентхауса и швырнул её на стол перед Лизой.

«Всё твоё. Квартира, машины, что угодно. Оформлено на тебя или на твоего отца через офшоры. Я не заберу ни цента. Я ухожу налегке.»

Лиза, трясясь от ярости, выпрямилась. Слёз не было. Была только голая, неприкрытая ненависть.

«Ты думаешь, ты всё можешь бросить и уйти? Ты нищий без семьи и денег! Ты — никто! Я тебя сделала!»

«Ты ничего не сделала, — холодно возразил он. — Ты только пыталась приватизировать. Не вышло. Я не вещь.»

«Он прав, Лиза». Неожиданно заговорил её отец, Пётр. Все обернулись к нему. Его лицо было непроницаемо. «Мы учили тебя играть. Но игра предполагает риск. Ты просчиталась. Он — не наш класс. В нём нет… податливости. Дальнейшие инвестиции бессмысленны.»

«Папа!» — Лиза смотрела на него с предательским ужасом.

«Дела есть дела, дочь, — отрезал Пётр. — Скандал нам не нужен. Чистый, быстрый разрыв — оптимальное решение. Алекс, вы свободны. При условии, что никаких публичных разборок. Молчание.»

Алекс фыркнул. Он смотрел на этих людей — на своего отца, багровеющего от бессильной ярости, на холодного, как рептилия, Петра, на его пластиковую жену и на Лизу, чьё лицо наконец начало рушиться под тяжестью краха всех её расчётов.

«Ваше молчание меня больше не интересует, — сказал он. — Говорите что хотите. Пишите что угодно. У меня нет репутации, которую надо беречь. Она осталась там, в России, четыре года назад.»

Он отодвинул стул, взял со спинки свою старую, потрёпанную кожаную куртку — единственную вещь, которую он оставил себе из прошлого.

«Собрание окончено. Актив ликвидирован. Проект закрыт. Не провожайте.»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И он вышел. Не в спальню, чтобы собирать чемоданы. К лифту. В кармане куртки — паспорт, кошелёк с наличными и загранпаспорт. Он нажал кнопку, и когда двери лифта закрылись, отсекая вид на роскошный холл его тюрьмы, он впервые за долгие годы почувствовал лёгкость. Жестокую, разорительную, но лёгкость.

Он не оглядывался на визги, угрозы и звонки, которые, он знал, тут же посыплются на его телефон. Он отключил его, выйдя на улицу, в прохладный калифорнийский вечер. У него не было плана. Была только дорога в никуда. И это «никуда» было в тысячу раз реальнее и честнее всего, что он оставлял позади.

Глава 25

Вечер тянулся, как густой, тяжёлый сироп. Они сидели в гостиной своей новой, просторной и абсолютно безликой квартиры, которую Саша выбрал с таким воодушевлением. «Светлая, вид на парк, рядом с моими родителями!» Для Хлои каждый квадратный метр этого пространства был наполнен тихим отчаянием идеального интерьера.

Саша щёлкал пультом, бесцельно перебирая каналы, но взгляд его всё чаще задерживался на ней. Она сидела в кресле, зарывшись в книгу, которую уже час не перелистывала, просто глядя в одну точку.

«Хол…» — начал он, неуверенно.

«М-м?» — она даже не подняла головы.

«Давай поговорим. Нормально. Как раньше».

Она медленно закрыла книгу, поставила её на стол. «О чём, Саш?»

«О нас. Что происходит? Ты как… сонная. Вечно уставшая. Или на работе. Я… я почти не вижу тебя. Даже когда ты здесь». Его голос был не обвиняющим, а растерянным, как у ребёнка, который не понимает, почему любимая игрушка сломалась.

«Работа, — сказала она просто, безразличным тоном. — Диссертации. Конференции. Ты знаешь, как это бывает».

«Нет! — он хлопнул ладонью по подлокотнику дивана. — Не «как это бывает»! Раньше ты возвращалась с работы уставшая, но живая! Ты могла час говорить о каком-то глупом студенте или о новой идее! А сейчас… ты как робот. Ты даже не ругаешься, когда я носки разбрасываю».

Она взглянула на него, и в её зелёных глазах промелькнуло что-то похожее на жалость.

«Я просто повзрослела, Саш. Или постарела. Успокоилась».

«Это не успокоение! Это… это смерть! — вырвалось у него. — Я пытаюсь! Я вожу тебя в рестораны, в театр, к моим друзьям… А ты везде как натянутая струна. Как будто тебе невыносимо больно от каждого звука. Или… или от меня».

Она отвернулась, глядя в тёмное окно.

«Не выдумывай».

«Я не выдумываю! Я живу с тобой! Я чувствую! Ты спишь на самом краю кровати. Отстраняешься, когда я пытаюсь обнять. Хлоя… — его голос сорвался. — Ты меня вообще любишь? Хоть чуть-чуть?»

Вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный. Она молчала. Это молчание было страшнее любого «нет».

В дверь позвонили. Настойчиво, два раза. Хлоя вздрогнула, как от спасения. Саша, с помрачневшим лицом, пошёл открывать.

На пороге стояли её родители. Мать, Алла Викторовна, с озабоченно-сердитым лицом и тортом в руках. Отец, Виктор Сергеевич, с привычной снисходительной улыбкой.

«Мы мимо проезжали! Решили заглянуть, проведать деток! — звонко заявила мать, проходя внутрь и окидывая квартиру оценивающим взглядом. — Ох, Сашенька, какой порядок. Уж не Хлоя ли прибирает? Она у нас всегда была неряхой».

Хлоя поднялась, чтобы поздороваться, машинально подставив щёку для поцелуя.

«Мама, папа… неожиданно».

«Самое нужное всегда неожиданно! — папа похлопал Сашу по плечу. — Как дела, сынок? Небось, наша учёная замучила тебя своими формулами?»

Саша что-то промычал, приглашая в гостиную. Начался ритуал: чай, торт, расспросы о работе отца, новости от родни. Хлоя сидела, будто отлитая из воска, изредка вставляя односложные реплики. Её мать не сводила с неё взгляда.

«Хлоюшка, ты какая-то… бледная, — начала она, откладывая вилку. — Не беременна ли?»

«Мама!» — Хлоя с силой поставила чашку.

«Ну что «мама»? Пора бы уже! Сашенька хочет детей, я знаю! А тебе уже тридцать три! Не время киснуть!»

«Алла, не дави на девочку, — вяло вступился отец, не отрываясь от телефона.

«Я не давлю! Я как мать беспокоюсь! Ты посмотри на неё! У мужа такого золотого — и никакой радости на лице! Саш, она хоть ужин тебе нормальный готовит? Или всё в этих своих статьях копается?»

Саша, краснея, пробормотал: «Всё замечательно, Алла Викторовна».

«Не замечательно! — мать Хлои ударила ладонью по столу. — Я не для того тянула её одна, по гарнизонам, чтобы она выбилась в люди, профессором стала, и теперь сидела, как кислый огурец! У тебя есть всё! Красивый, любящий муж! Статус! Материальное благополучие! Чего тебе не хватает? Скажи на милость!»

Тишина. Давление нарастало, как атмосферное перед бурей. Все смотрели на Хлою.

«Чего не хватает?» — её голос прозвучал тихо, но с такой ледяной чёткостью, что все замолчали. Она медленно подняла голову, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который давно не видели. — «Воздуха, мама. Мне не хватает воздуха. В этой квартире. В этих разговорах. В этой… моей «идеальной» жизни, которую вы для меня спланировали».

«Вот ещё! — фыркнула мать. — Воздуха! С жиру бесится!»

«Алла, успокойся, — отец попытался взять её за руку, но она вырвала.»

«Нет, Виктор! Пусть скажет! Мы что, плохого хотели? Мы её пристроили!»

«ПРИСТРОИЛИ!» — Хлоя вскочила, и её стул с грохотом упал назад. — «Вы не меня пристроили! Вы пристроили свои амбиции! Свой страх, что дочь останется старой девой! Вы обменяли меня на уважение в вашем кругу! «А наша Хлоя — за Крутовым!» Вы купили мне мужа, как покупают норковую шубу — для престижа!»

Саша побледнел. «Хлоя, что ты…»

«Молчи, Саша! Ты — хороший. Добрый. И ты тоже жертва. Ты женился на картинке из детства. А я… я не картинка. Я — человек. Который задыхается».

Она стала срывать с пальца обручальное кольцо. Массивное, холодное. Оно не поддавалось.

«Хлоя, остановись!» — крикнула мать.

«Нет! Хватит!» — с силой, от которой заболел палец, она стянула кольцо и швырнула его через всю гостиную. Оно звякнуло о стеклянную дверцу шкафа и упало на паркет, покатившись под диван. — «Вот ваш символ! Ищите! Можете переплавить на новую цепочку для мамы!»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она, тяжело дыша, срывая с себя тоненькое золотое колечко, которое носила всегда, даже под обручальным, сунула его в карман джинс. Потом посмотрела на них всех: на мать с лицом, искажённым яростью и обидой, на отца, растерянно смотрящего в пол, на Сашу, который смотрел на неё с таким недоумением и болью, что сердце сжалось. Но было поздно.

«Извини, Саша. Ты не заслужил этого. Никто из вас. Но я тоже не заслужила этой тюрьмы. Я ухожу».

«Куда?! — взвизгнула мать. — Ночь на дворе! Опозоришь нас всех!»

«Куда угодно. Где я смогу дышать».

Она схватила со стула свою кожаную куртку, ту самую, старую, и натянула её на тоненький свитер. Без сумочки. Без телефона, который лежал на тумбочке в спальне. Только ключи от машины в кармане.

«Хлоя, подожди, давай поговорим…» — Саша сделал шаг к ней, но она отпрянула, как от огня.

«Нет больше слов, Саш. Все слова уже сказаны. И все были неправдой».

Она вышла в прихожую, натянула первые попавшиеся ботинки и выскользнула за дверь, хлопнув ею так, что в гостиной задребезжала хрустальная люстра.

Она вела машину по ночному городу, не видя дороги. Слёзы текли по щекам беззвучно, горячими, обжигающими ручьями. Она ехала на автопилоте, повинуясь глухой, давно похороненной мышечной памяти. Не к родителям. Не к подругам. Туда, где когда-то было тепло. Туда, где пахло хмелем, жареным тестом и… свободой.

Она припарковалась на знакомой узкой улочке, у старого грузинского подвальчика с вывеской «Хинкальная». Окна светились тусклым, тёплым жёлтым светом. Она не думала, зачем. Просто ей нужно было зайти в место, где когда-то не было лжи.

Она толкнула тяжелую деревянную дверь. Тот же запах ударил в ноздри — аджика, лаваш, дым. Тот же полумрак, медные кувшины и та самая искусственная виноградная лоза. Было поздно, посетителей почти не осталось.

И тогда она увидела его.

За тем самым угловым столиком под лозой сидел он. Один. Перед ним стояла нетронутая тарелка хинкали и полупустой стакан вина. Он сидел, сгорбившись, уставившись в стену, и в его позе было столько же безысходного опустошения, сколько она принесла с собой.

Он не заметил её сразу. Она стояла, прижавшись спиной к прохладной стене у входа, не в силах пошевелиться, наблюдая, как он медленно, будто через невероятное усилие, поднимает стакан и отпивает глоток. Свет свечи на столе выхватывал резкие черты его лица, знакомые и чужие одновременно. Он был здесь. В их месте. В ночь её краха.

Это было слишком. Слишком идеально для кошмара, слишком нереально для правды. Воздух снова перехватило. Но на этот раз не от духоты семейного гнёта. От невероятной, сокрушительной иронии судьбы, которая свела их здесь, в эпицентре двух рухнувших миров, в один и тот же час отчаяния.

Глава 26

Она стояла, прислонившись к стене, и мир сузился до небольшого круга света от свечи на его столике. Шум кухни, тихая грузинская музыка — всё это превратилось в белый шум. Существовал только он. И её собственное сердце, колотящееся так, словно пыталось вырваться из грудной клетки и перелететь через зал, к его ногам.

Он пошевелился, провёл рукой по лицу — жест глубокой усталости, который она узнала бы из тысячи. И в этот момент, будто почувствовав на себе её взгляд, он медленно поднял голову.

Их взгляды встретились через полупустой зал.

Сначала в его глазах было лишь отсутствие мысли, пустота человека, находящегося на дне. Потом — мгновение непонимания, как если бы перед ним материализовался призрак. Зрачки расширились. Он замер, не дыша, сжав пальцы вокруг стакана так, что костяшки побелели.

Хлоя не помнила, как её ноги оторвались от пола. Она шла к нему, обходя пустые столики, и каждый шаг отдавался в висках гулким эхом. Он не вставал. Просто смотрел, не отрываясь, будто боялся, что если моргнёт, она исчезнет.

Она остановилась у его стола. Пару секунд они просто молчали, измеряя пропасть четырёх лет, пропасть только что случившихся катастроф, пропасть между «тогда» и «сейчас».

«Ты…» — его голос был хриплым, сорванным. — «Что ты здесь делаешь?»

«Я… ушла», — сказала она, и это прозвучало так же просто и чудовищно, как признание в убийстве.

«От него?» — он бросил взгляд на её левую руку, лежавшую на столе. Палец был голым, только бледная полоска от кольца и маленькая, заживающая ссадина.

Она кивнула, не в силах вымолвить ещё слово.

Он отодвинул стул напротив себя. Молчаливый приглашение. Она села, скинув куртку на спинку. Дрожь, которую она не замечала на улице, теперь била её мелкой дрожью.

«Мне тоже сегодня… устроили разбор полётов», — сказал он, отодвигая от себя стакан. — «Без церемоний. Я слил всё. Семью, бизнес, невесту. Всё, что строил последние четыре года. Остался в чём есть».

Она посмотрела на него — на ту же старую футболку под курткой, на усталое, небритое лицо, на глаза, в которых плавала та же самая потерянность, что и в её собственных.

«Зачем?» — прошептала она.

«Потому что не мог больше. Как и ты, судя по всему».

Официант, пожилой грузин с усталым лицом, приблизился, бросив на них беглый, понимающий взгляд.

«Принести ещё стакан? Или вам… не мешать?»

«Ещё стакан, — сказал Алекс. — И коньяк. Не тот, что в карте. Тот, что у вас под стойкой. Для особых случаев. Или для особых катастроф».

Официант кивнул и удалился. Они снова остались наедине.

«Так и живём, — горько усмехнулась Хлоя. — Разрушаем всё вокруг себя одним вечером».

«Освобождаем место, — поправил он. — Под обломками, наверное, должно быть что-то живое. Или мы так пытаемся себя убедить».

Коньяк принесли в простом графине, без этикеток. Алекс налил ей, потом себе. Они чокнулись без тоста. Жгучая жидкость обожгла горло, но внутри растеклась тёплым, обманчивым успокоением.

«Что теперь?» — спросила она, глядя на пламя свечи.

«Не знаю. У меня нет плана. У меня вообще ничего нет. Только…» — он запнулся.

«Только?»

«Только уверенность, что иначе было нельзя. Это единственное, что у меня осталось».

Она понимала. Именно это чувство — жуткую, опустошающую правоту своего взрыва — она и привезла с собой в эту хинкальную.

«Саша… он хороший. Он не заслужил такого», — сказала она, и голос её дрогнул.

«Я знаю. И мне его жаль. Но мы с тобой, Хлоя… мы всегда выбирали между тем, чтобы быть хорошими для кого-то, и тем, чтобы быть честными с собой. И каждый раз выбирали первое. Посмотри, к чему это привело».

Она закрыла глаза. Слова били прямо в цель.

«Ты думаешь, у нас есть шанс? После всего? После того, как мы всё сломали?»

«Я не думаю. Я просто… не могу думать о будущем. Слишком больно. Слишком страшно. Но я знаю, что не могу вернуться назад. Туда, откуда только что сбежал. Так же, как и ты».

Официант принёс тарелку горячих хинкали, поставил между ними.

«Кушайте. На пустой желудок с такими мыслями — плохо», — бросил он и отошёл.

Они ели молча, и это было самым странным и естественным действием на свете. Делить еду. Как тогда. Как будто не было четырёх лет лжи, чужих свадеб, пустых квартир и ночей, разбитых вдребезги.

Когда тарелка опустела, а графин заметно похудел, Алекс сказал, не глядя на неё:

«Я снял номер в какой-то дырявой гостинице у вокзала. Там даже Wi-Fi нет. Полный ноль. Мой новый старт».

Она посмотрела на него, и вдруг её охватил приступ такого острого, такого невыносимого сострадания к нему, к себе, ко всей их сломанной жизни, что она едва сдержала новый приступ слёз.

«Я могу… я могу поехать с тобой?» — выдохнула она. Не как предложение. Как мольбу. — «Не для… не для чего-то. Просто… чтобы не быть одной в эту ночь. Мне страшно быть одной с этим».

Он поднял на неё глаза. В них не было страсти, не было триумфа. Была лишь глубокая, бездонная усталость и понимание.

«Мне тоже, — признался он. — Одиночество сейчас… оно съест меня заживо».

Он расплатился наличными — смятыми купюрами, которые явно были всем его состоянием. Они вышли на пустынную, холодную улицу. Он не взял её за руку. Они просто шли рядом, плечом к плечу, к её машине, как два солдата, покидающих поле боя, на котором только что сожгли все свои знамёна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она села за руль. Он — на пассажирское сиденье.

«Адрес?» — спросила она.

Он назвал улицу, которую она знала. Район дешёвых ночлежек и круглосуточных магазинов. Другой мир.

Она завела мотор и тронулась. В машине пахло её духами и его старой кожанкой. Запах их общей катастрофы. И пока городские огни проплывали за окном, они молчали, слушая шум двигателя и тихий, прерывистый звук их собственного дыхания. У них не было прошлого, которое можно было бы вернуть. Не было будущего, которое можно было бы планировать. Было только хрупкое, окровавленное «сейчас». И они цеплялись за него, как за последний спасательный круг в открытом океане после кораблекрушения. Они даже не знали, выживут ли. Но знали, что дальше плыть будут вместе. Или утонут вместе. Другого выбора у них больше не было.

Глава 27

Гостиница «Восход» оказалась именно тем, что он описал: бетонная коробка с облезлой жёлтой краской, светящаяся неоновая вывеска мигала с перебоями, словно сообщая об аварийном положении. Хлоя припарковалась у помойки. Они вышли. Воздух здесь пах пылью, остывшим асфальтом и отчаянием. Это был район, где люди жили между жизнями. Идеальное место для них сейчас.

Ресепшн занимал тощий парень лет двадцати с наушником в одном ухе. Он даже не поднял глаз от экрана телефона.

«Ключ от шестнадцатого. Ничего не заказывал, не звонил, не видел, — бросил Алекс, швырнув на стойку сотенную купюру. Парень молча, одним движением сгрёб её в ящик и протянул ключ на брелоке в виде сломанного сердца. Пластиковом.

Лифт не работал. Они пошли по лестнице, пахнущей хлоркой и старостью. Шестнадцатый номер был в конце тёмного коридора, освещённого единственной лампочкой под зелёным абажуром. Алекс вставил ключ, с трудом повернул, толкнул дверь плечом.

Комната была похожа на камеру: односпальная кровать с продавленным матрацем, прикрученный к столику телевизор с выпуклым экраном, пластиковый стул, зашторенное маленькое окно. На стене — жёлтое пятно от протечки. Но она была чистой. Стерильно-унылой.

Хлоя зашла, остановилась посреди комнаты. Куртка повисла на её руке. Алекс запер дверь на цепочку и щеколду, потом прислонился к ней, закрыв глаза. Сейчас, в этой клетке, реальность накрыла их с новой силой.

«Боже, — прошептала она, — во что мы превратились».

Он открыл глаза.

«В людей, у которых нет выбора. Которые доиграли свои роли до конца и сорвали маски. Под ними оказалось вот это». Он махнул рукой на комнату.

Она кивнула, подошла к окну, отодвинула занавеску. Вид на глухую стену соседнего дома и пожарную лестницу. Она отпустила ткань.

«Я не знаю, что делать. Совсем. У меня нет телефона. Документы в машине. Кредитки… они, наверное, скоро перестанут работать. Работа… как я завтра пойду на работу?»

«Не иди, — просто сказал он. — Позвони и скажи, что заболела. А потом… посмотрим».

«Скажи, что заболела, — повторила она с горькой усмешкой. — Лёгкое ОРВИ после нервного срыва и ухода от мужа. Классика жанра».

Он подошёл к ней, остановился в шаге. Не касаясь.

«Хлоя. Я не могу тебе ничего обещать. Я разорён. Моя репутация… её нет. У меня нет плана. Я даже не знаю, где буду спать завтра, если эта комната кончится. Я… я пустое место».

Она обернулась, посмотрела ему в лицо. В тусклом свете лампы он казался измождённым, постаревшим. Но в его глазах не было лжи. Ни капли.

«Я тоже, — сказала она. — Я профессор с разбитым сердцем, сбежавшая из дома в джинсах и старой куртке. Я — призрак. У меня тоже ничего нет».

Он медленно, будто боясь спугнуть, протянул руку и коснулся её щеки. Она вздрогнула, но не отпрянула. Его пальцы были шершавыми, тёплыми.

«Значит, мы квиты, — прошептал он. — Два ноля. С чистого листа. Точнее, с грязного».

Она прикрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони. Это было первое человеческое, не обжигающее, а просто тёплое прикосновение за долгие месяцы. Годы.

«Мне так страшно, Алекс».

«Я тоже».

Он обнял её. Просто обнял, крепко, по-дружески, по-братски. Она уткнулась лицом в его шею, в знакомый, родной запах его кожи, смешанный теперь с запахом дешёвого мыла и дорожной пыли. Она не плакала. Она просто дрожала.

Потом он отпустил её, прошёл к крошечной раковине в углу, набрал в пластиковый стакан воды и подал ей.

«Пей. Ты вся дрожишь».

Она послушно сделала глоток. Вода была тёплой, с привкусом ржавчины.

«Я не могу лечь с тобой в эту кровать, — сказала она вдруг откровенно, глядя на продавленный матрац. — Не поэтому. Я просто… я не вынесу этого сейчас. Этой близости. Она меня сломает окончательно».

Он кивнул, словно ждал этого.

«Я посплю на стуле. Ты — на кровати».

«Не надо стула. Мы… мы можем просто лечь. Как тогда, в Праге, помнишь? Просто чтобы не быть одним. Без… всего».

Он посмотрел на узкую кровать, потом на неё.

«Хорошо».

Они сняли обувь. Он — куртку. Она осталась в свитере и джинсах. Погасили свет. В комнате стало темно, только полоска света из-под двери и отсвет уличного неона на потолке. Они легли на спину, плечом к плечу, не касаясь друг друга, укрывшись одним тонким, пахнущим стиральным порошком одеялом.

Тишина была оглушительной. Слышно было их дыхание, шум водопровода где-то за стеной, далёкий гул ночного города.

«Я думала, что больше никогда тебя не увижу, — сказала она в темноту.

«Я думал, что буду вынужден смотреть на тебя через стол на бизнес-ланчах до конца своих дней. Как на живой укор».

Она повернулась на бок, к нему. В полумраке виден был только силуэт его профиля.

«Что мы наделали, Алекс?»

«Что смогли. И не смогли. Прожили жизнь по чужому сценарию. А когда кончились силы его играть — сожгли декорации».

«И что теперь? Жить в этой гостинице? Сбежать в другой город? В другую страну?»

«Не знаю. Сначала — просто выспаться. Перестать дрожать. А потом… может, придумаем что-нибудь. Вдвоём».

«Вдвоём», — повторила она, и это слово в темноте прозвучало как чудо. Как единственная правда в мире рухнувших иллюзий.

Она протянула руку, нашла в темноте его руку, лежавшую на одеяле. Сцепила свои пальцы с его. Просто держала.

«Спокойной ночи, Алекс».

«Спокойной ночи, Хлоя».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Они не спали долго. Просто лежали, держась за руки, слушая, как медленно утихает город, и их собственные сердца, наконец, начинают биться в одном, измученном, но живом ритме. У них не было ничего. Ни прошлого, ни будущего. Только эта тёмная комната. И тёплая, шершавая ладонь друг друга в руке. И этого, как ни странно, впервые за много лет, было достаточно. Было начало.

Глава 28

На следующее утро они проснулись от резкого солнечного луча, пробившегося сквозь щель в занавеске. Они лежали так же, как уснули — держась за руки. Ничего не произошло. И в этом было всё.

Алекс встал первым, сходил в общий туалет в конце коридора, принёс ей стакан воды. Они молча умылись ледяной водой из-под крана в раковине. Ни зубных щёток, ни полотенец. Им было всё равно.

— Мне нужно съездить, — тихо сказала Хлоя, глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркальце над раковиной. Она была бледной, с синяками под глазами, волосы спутаны. Но глаза были чистыми. Уставшими, но чистыми. — За вещами. И поговорить с Сашей. Я должна это сделать лично.

Алекс кивнул, не спрашивая, пойдёт ли он с ней. Он понимал. Это был её долг. Её чистилище.

— Я подожду здесь. Или… куда-нибудь выйду. Подумаю, что делать дальше.

— У тебя есть деньги? — спросила она, роясь в кармане джинсов. Там была только пара мелких купюр.

— Хватит на пару дней в этой ночлежке и на лапшу, — ответил он с кривой улыбкой. — Не беспокойся.

Она посмотрела на него — этого гордого, сломленного человека в смятой футболке, в гостиничной конуре, и сердце сжалось от боли и нежности.

— Я вернусь, — сказала она твёрдо. — После того, как всё решу. Мы… мы разберёмся. Вместе.

Он только кивнул. Доверял. Или просто не имел выбора.

Она села в машину и поехала в свой «дом». Каждый поворот, каждый светофор отдавался в висках тяжёлым пульсом. Подъезд, который раньше казался ей таким безопасным, теперь напоминал вход в ловушку. Она поднялась на лифте, долго стояла перед дверью, прежде чем вставить ключ.

Квартира встретила её гробовой тишиной. Всё было на своих местах — безупречно, выхолощенно. Следов вчерашней сцены не осталось. Вероятно, Саша или его родители убрали. В воздухе висел запах кофе — свежесваренного.

— Хлоя? — из гостиной вышел Саша. Он был небритый, в мятой домашней одежде. Его глаза были красными, опухшими. Он выглядел постаревшим на десять лет.

— Саш, — сказала она, не сходя с места у порога. — Я приехала… за своими вещами.

Он молча кивнул, словно ждал именно этого. Потом сделал шаг в сторону.

— Войди. Поговорим. Просто… поговорим.

Она вошла, оставила сумку у двери, но не сняла куртку. Она стояла посреди гостиной, чувствуя себя чужой в этих стенах, которые никогда не были её домом.

Саша сел на диван, опустил голову в ладони, потом резко поднял.

— Почему? — его голос сорвался. — Просто скажи мне почему? Я всё делал для тебя! Всё! Я тебя боготворил! Ни в чём не отказывал! Что я сделал не так?

Она медленно подошла и села в кресло напротив, сохраняя дистанцию.

— Ты всё делал правильно, Саш. С точки зрения… инструкции по эксплуатации хорошего мужа. Ты был внимательным, щедрым, верным. Ты не сделал ничего плохого. И в этом вся проблема. Ты был идеальным мужем для идеальной жены. Но я… я не идеальная жена. Я даже не жена. Я чужой человек в твоей жизни.

— Какой чужой?! Мы знаем друг друга с детства! Я всегда тебя любил!

— Ты любил ту девочку, которой я была когда-то. Или ту женщину, которой ты хотел, чтобы я стала. Ты не видел меня настоящую. Потому что я сама её прятала. От тебя. И от себя.

Он смотрел на неё, не понимая.

— А кто ты настоящая? Та, что сбежала ночью в неизвестность? Та, что… — он замолчал, сглотнув. — Он был там, да? Вчера. Кейн.

— Да, — честно ответила она. — Он был там. Случайно. У него… у него тоже был свой конец света вчера. Мы встретились на обломках.

Саша горько рассмеялся.

— Романтично. Две сломанные игрушки нашли друг друга на свалке. А я что? Я что, целая игрушка? Мне что, меньше боли?

— Тебе больше боли, Саш, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучала вся её вина. — Потому что ты не заслужил этого. Ты — невинная жертва в нашей с ним долгой, грязной истории. И мне так за это стыдно, что слов нет.

— Стыдно? — он вскочил, начал метаться по комнате. — Стыдно?! Ты разрушила мою жизнь! Мои родители в истерике! Все будут указывать на меня пальцем — неудачник, которого бросила жена через полгода! И из-за чего? Из-за какого-то… ненормального гения, который сбежал от тебя когда-то!

— Он сбежал, чтобы защитить меня! — в её голосе впервые прорвалась страсть. — От скандала, который устроили бы наши семьи! Он думал, что делает правильно! Как и ты думал! Все вы, мужчины, думали, что делаете правильно, решая за меня! А я… я просто хотела, чтобы меня спросили! Чтобы мне дали выбор!

Саша замер, тяжело дыша.

— И какой твой выбор сейчас? Уйти к нему? В никуда? Он же ничего не имеет, я слышал! Его отец отрёкся, его выгнали из всех проектов!

— У меня тоже теперь ничего нет, Саша, — спокойно сказала она. — Ни репутации порядочной женщины, ни твоего доверия, ни этого дома. У меня есть только я. И, кажется, он. Такая же разбитая посудина, как и я. Может, мы и утонем вместе. Но это будет наш выбор. Наша катастрофа. А не чужая режиссура.

Он снова упал на диван, сжав голову руками.

— И что мне теперь делать? Как жить?

— Я не знаю, — честно ответила она. — Прости. Я не могу дать тебе ответ. Ты должен найти его сам. Может, возненавидеть меня. Это даже поможет. Ты хороший человек, Саша. Ты найдёшь ту, которая будет смотреть на тебя так, как ты заслуживаешь. Которая будет счастлива от этой жизни. А я… я никогда ею не была. И делала тебя несчастным вместе с собой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она встала.

— Я возьму только самое необходимое. Книги, ноутбук, документы, личные вещи. Всё остальное — твоё. Квартира, машина, счета… Я не претендую ни на что.

— Мне всё это не нужно! — крикнул он в пространство. — Мне нужна была ты!

— А меня не было, — тихо закончила она. — И никогда здесь не будет.

Она пошла в спальню. Собрала вещи в два больших спортивных мешка. Не одежду — её она почти не брала. Только книги с пометками на полях, старые тетради, ноутбук, папки с архивами работ. Фотографии родителей. И ту самую маленькую коробочку из верхнего ящика своего стола, где лежал латунный ключ. Она смотрела на него секунду, потом положила в карман джинсов.

Когда она выкатила мешки в прихожую, Саша всё ещё сидел на диване, уставившись в стену.

— Ключи, — сказала она, положив связку на тумбу у зеркала. — От квартиры, от машины.

Он не ответил.

Она взяла мешки, открыла дверь. И на пороге обернулась в последний раз.

— Прощай, Саша. И прости меня. Если сможешь.

Он не повернулся. Он просто сидел, сгорбившись, и его плечи чуть вздрагивали.

Она вышла, закрыла дверь. В лифте опустилась на первый этаж, выкатила мешки к машине, закинула в багажник. Села за руль, завела двигатель. И только тогда, когда дом скрылся из виду за поворотом, она позволила себе выдохнуть. Большой, прерывистый, как после долгого нырка на глубину.

Она ехала не в гостиницу. Она ехала домой. В свою старую квартиру на Гранитной, 18. Тот самый ключ в её кармане внезапно обрёл невероятный вес. Он был не просто ключом от квартиры. Он был ключом от её прошлой, настоящей жизни. От неё самой.

Она поднялась по знакомой лестнице, вставила ключ в знакомую дверь. Щелчок замка прозвучал для неё как хлопок стартового пистолета. Она вошла. Квартира стояла пустая, снятая с долгосрочной аренды только месяц назад после отъезда последних жильцов. Пахло пылью и свежей покраской. Солнечные зайчики танцевали на пустом полу.

Она оставила мешки у двери, прошла в гостиную, к большому окну. Вид был всё тот же. Город. Её город. Она обернулась, окинула взглядом пустые комнаты. Здесь не было Саши. Не было родителей. Не было ожиданий. Была только она. И грядущая неизвестность с человеком, у которого тоже ничего не осталось.

Но в этой пустоте было больше жизни, чем во всём убранстве её прошлого «дома». Здесь было пространство. Для дыхания. Для ошибок. Для нового начала. Страшного, нищего, честного.

Она достала телефон (купила по дороге самый дешёвый) и набрала единственный номер, который помнила наизусть, кроме родительского.

Он ответил почти сразу.

«Я дома, — сказала она. — Наш дом. Приезжай. У нас есть чем заняться. Например, начать всё сначала. С нуля. С пустых стен».

Глава 29

Алекс приехал на такси — наличные почти кончились. Он стоял на пороге её старой квартиры, и в его глазах читалась смесь измождения и странной надежды, как у человека, которого вынесли на берег после кораблекрушения.

Хлоя отступила, пропуская его внутрь.

— Добро пожаловать домой, — сказала она просто, и это слово «домой» повисло в пустом пространстве, как вопрос.

Он переступил порог, огляделся. Солнечный свет лился в незавешенные окна, освещая парящую в воздухе пыль.

— Пусто, — констатировал он.

— Зато чисто, — она поправила. — И ничье, кроме нашего. Точнее, моё. Пока что. Но я всегда оставляла место.

Он поставил на пол свой единственный потрёпанный рюкзак — всё его имущество в мире.

— Что теперь? — спросил он, глядя на неё.

— Теперь, — она вздохнула, — практические вопросы. У меня есть небольшие сбережения. Не фонды, не счета Саши. Мои. От гонораров за статьи и лекции. Их хватит, чтобы заплатить за долгий ремонт здесь и… прожить какое-то время. Небогато. Очень небогато.

— Я найду работу, — немедленно сказал он. — Любую. Я могу программировать, могу грузить ящики, могу…

— Стой, — она прервала его, подойдя ближе. — Давай не будем строить планы на год вперёд. Давай сделаем первое. Пойдём купим матрас. Один. И пару стульев. И чайник. А там посмотрим.

Он кивнул. Логика «от матраса» была единственно верной. Нельзя было думать о будущем — оно было слишком огромным и страшным. Нужно было думать о следующем шаге.

Они поехали в ближайший гипермаркет. Это было сюрреалистично: два профессора (бывших, или находящихся в бессрочном академическом отпуске от собственных жизней) толкали тележку по ярко освещённым проходам, выбирая самый дешёвый складной матрас, два пластиковых стула, простой чайник, набор посуды из шести предметов, постельное бельё и два полотенца. Всё уместилось в одну тележку и стоило сумму, которую Алекс раньше тратил на один обед. Он молча наблюдал, как Хлоя, сосредоточенно нахмурив брови, сравнивает цены на гречку и макароны, и чувствовал приступ такой острой нежности, что у него перехватило дыхание. Это была не та Хлоя, что парила над доской с мелом. Это была женщина, выживающая. И он был с ней.

Они погрузили покупки в багажник, вернулись в квартиру. Установили матрас посреди гостиной, прямо на пол. Поставили рядом два стула. На подоконник — чайник и две кружки. Это было всё их хозяйство.

Вечером они сидели на этих стульях у импровизированного «стола» из картонной коробки, ели гречневую кашу и пили чай. За окном горели огни города.

— Страшно? — спросил он.

— Ужасно, — честно ответила она. — Но вчера было страшнее. Когда я стояла перед ними всеми. Сегодня… сегодня просто пусто. И от этой пустоты легче дышать.

Он протянул руку через «стол», и она взяла её.

— Я не буду обещать, что всё наладится, — сказал он. — Потому что не знаю. Но я обещаю, что не сбегу. На этот раз.

— Я тоже, — она сжала его пальцы. — Мы застряли друг в друге, как два несовместимых модуля, которые всё равно пристыковались. Будем разбираться с ошибками по ходу дела.

Они помылись по очереди в пустой ванной, где ещё не было даже занавески, и легли на матрас. Снова рядом. Но теперь это было их пространство. Их крепость, пусть и с брешами в стенах.

— Завтра, — сказала она в темноте, — я позвоню в университет. Возьму отпуск. Научусь жить без него. А ты… попробуй написать хоть строчку кода. Не для денег. Просто чтобы проверить, жив ли ещё тот парень, который мог часами говорить об алгоритмах.

— Он жив, — тихо сказал Алекс. — Просто ему было не с кем говорить. Вернее, было, но он сам себя лишил этого права.

Она повернулась к нему, в темноте нашла его лицо ладонью.

— У нас теперь есть время. Чтобы поговорить. Чтобы… заново научиться. Всему.

Первая неделя их новой жизни была похожа на жизнь робинзонов на необитаемом острове посреди мегаполиса. Они купили краску и за два дня, испачкавшись с ног до головы, перекрасили стены гостиной в тёплый серый цвет. Это был их первый совместный проект. Они спорили об оттенках, смеялись над своими неуклюжими движениями с валиком, и в этих простых действиях медленно таял лёд прошлых лет.

Алекс действительно сел за ноутбук (Хлоя купила ему недорогой, но производительный). Он открыл чистый файл и просто начал писать код для маленькой, никому не нужной программы — симулятора падающих листьев. Просто потому, что это было красиво. Хлоя, взяв свой отпуск, сидела рядом на полу с книгой, изредка поглядывая на экран и улыбаясь каким-то своим мыслям.

Они почти не говорили о прошлом. Оно было тяжёлым якорем, и они оба инстинктивно обходили его стороной, чтобы не опрокинуть их хрупкий плот. Говорили о том, какой шкаф купить, стоит ли заводить кота, как странно вкусна дешёвая лапша быстрого приготовления, если есть её вдвоем.

Через неделю Хлоя всё же позвонила в университет. Деканат встретил её ледяной вежливостью. Скандал, видимо, уже стал достоянием общественности. Ей дали понять, что «отпуск по семейным обстоятельствам» — это мудрое решение, и что «возможно, стоит подумать о менее публичной научной деятельности на ближайшее время». Она положила трубку, села на пол у стены и долго молчала. Алекс сел рядом, обнял её за плечи, не говоря ни слова. Слова были бесполезны. Он просто был там.

Однажды вечером, когда они уже обставили комнату парой подержанных книжных полок и старым диваном, найденным на сайтах объявлений, Хлоя сказала:

— Я думаю о том, чтобы уйти из науки. Официально.

Он не удивился.

— И что будешь делать?

— Не знаю. Может, переводить. Может, писать. Может, просто работать в кофейне. Я устала быть «профессором Вернен». Может, попробую просто быть Хлоей.

— Хлоя — это хорошее имя, — сказал он. — И для него не нужны титулы.

Алекс тем временем начал получать первые отклики на своё резюме, разосланное в мелкие IT-конторы. Ответы были вежливыми отказами. Его имя в крупном бизнесе теперь было токсичным, а в мелком — переоценённым. Он не расстраивался. Вместо этого он зарегистрировался на бирже фриланса и взял первый заказ — поправить баги в чьём-то корпоративном сайте. Работа была скучной, оплата — мизерной. Но это были его деньги. Первые честные деньги после падения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В одну из таких ночей, когда он сидел за ноутбуком, а Хлоя спала, уткнувшись лицом в его спину, он закончил работу, отправил результат и вышел на балкон. Город спал. Он смотрел на огни и думал о том, что у него нет ничего: ни счета в банке, ни имени, ни плана. Но у него есть эта квартира, пахнущая свежей краской и её шампунем. И эта спящая женщина на матрасе внутри. И машинка с лапшой на плите.

Он вернулся внутрь, лег рядом, обнял её. Она что-то пробормотала во сне и прижалась ближе.

Это и было его нулевой точкой. Не падением, а местом, откуда можно было оттолкнуться. Страшно, шатко, с пустыми карманами. Но вместе. И в этой «вместе» была вся разница между прошлой жизнью и этой. Между выживанием и жизнью. Пусть самой начальной, самой примитивной. Но жизнью.

Глава 30

Они жили в режиме экономии, которая граничила с аскезой. Деньги Хлои таяли, несмотря на всю её бережливость. Алекс подрабатывал, где мог: чинил компьютеры по знакомству, писал простые скрипты, даже один раз помог соседскому студенту с курсовой по алгоритмам за пиццу. Гордость пришлось засунуть глубоко. Гораздо глубже, чем страх.

Однажды вечером, разбирая почту (в основном счета и уведомления об окончании каких-то её академических подписок), Хлоя наткнулась на письмо от старого знакомого, Игоря. Они пересекались на конференциях лет десять назад. Он ушёл из науки в коммерцию, основал небольшую компанию по разработке софта для медицинской диагностики.

«Хлоя, привет! Слышал, ты немного… сменила обстановку. У меня тут проект горит — нужен человек с твоей головой и абсолютной непродажностью. Рецензия на алгоритм машинного обучения для анализа снимков МРТ. Дело на две недели, оплата по факту, но адекватная. Если интересно — позвони».

Она показала письмо Алексу. Он прочитал, нахмурился.

— Игорь… Помню его. Ушлый, но честный. Это хороший шанс. Для тебя.

— Для нас, — поправила она. — Но я… я не в форме. Я уже четыре месяца не открывала серьёзной статьи.

— А кто открывал? Ты просто закопала это в себе под грузом всего остального. Это как езда на велосипеде. И потом… — он пристально посмотрел на неё. — Тебе это нужно. Не только ради денег. Чтобы убедиться, что ты всё ещё можешь.

Она позвонила. Игорь обрадовался, отправил материалы. Это был сложный, запутанный код, написанный талантливыми, но неопытными руками. Хлоя села за ноутбук, и первые два дня чувствовала себя полной impostor. Термины путались, логика ускользала. Она злилась на себя, хотела всё бросить. Алекс молча ставил рядом чашку чая, иногда, глядя через её плечо, задавал вопрос вроде: «А здесь зачем эта свертка?», и вопрос заставлял её мозг включиться по-другому.

На третий день что-то щёлкнуло. Она встроилась в ритм. Работала по ночам, делала выверенные, точные пометки. Алекс стал её первым рецензентом. Он не лез в медицинскую часть, но проверял логику, искал слабые места в архитектуре, предлагал более изящные решения. Это был их первый по-настоящему профессиональный диалог за долгое время. Без подтекста, без боли — чистый, жёсткий разбор кода. И в этом диалоге они узнавали друг друга заново. Она видела, как блестят его глаза, когда он находит изящный хак. Он видел, как её лицо озаряется, когда она разгадывает логическую загадку.

Через две недели она отправила отчёт. Игорь ответил через час: «Блестяще. Деньги перевёл. Есть ещё работа, посложнее. Интересует?»

Она посмотрела на Алекса.

— Интересует, — сказала она. — Но не одна. У меня есть соавтор. Технарь. Лучший из тех, кого я знаю. Мы работаем в паре.

— Присылай резюме, — ответил Игорь.

Так началось их маленькое «Мы». Они не регистрировали фирму. Они были просто двумя анонимными экспертами на другом конце провода. Хлоя — «профессор К.» ( в смысле «критик»), Алекс — «инженер Ф.» (в смысле «функция»). Они брали проекты, которые другие считали безнадёжными или скучными: оптимизация унаследованного кода, рецензии на спорные алгоритмы, консультации для стартапов, которые не могли позволить себе большие конторы.

Работа приносила немного, но стабильно. Хватило на нормальную кровать, на стол для двоих, на книги для полок и на кота. Серого, пушистого, подобранного у подъезда. Они назвали его Блоком — за привычку вставать колом между ними и клавиатурой.

Их жизнь обрела ритм. Утром — кофе и обсуждение задач на день. Днём — работа, иногда вместе над одним проектом, иногда каждый над своим. Вечером — прогулка с Блоком на поводке (кот негодовал) или просмотр старого фильма на ноутбуке. Они научились молчать вместе. Не от нехватки слов, а от их избытка внутри, от усталости, от простого комфорта присутствия другого человека.

Однажды к ним постучались. Это был сосед снизу, пожилой мужчина.

— Извините, — сказал он, смущённо мну кепку. — Я слышал, вы… компы чините. У меня внук, студент. Ноутбук сломался, а в сервисе дорого. Не посмотрите?

Алекс посмотрел. Проблема была пустяковой. Он починил за пятнадцать минут. Сосед пытался сунуть ему деньги. Алекс отказался.

— Да ладно, мелочь.

— Тогда хоть пирог возьмите, — настаивал сосед. — Жена испекла.

Они взяли пирог. Яблочный, ещё тёплый. Ели его вечером с чаем, и это был самый вкусный пирог в их жизни.

Слух о «добром парне сверху» пополз по дому. К ним стали обращаться: то принтер настроить, то Wi-Fi поймать, то анкету на госуслугах заполнить. Алекс никому не отказывал. Он чинил, настраивал, объяснял. Платили ему кто чем мог: домашним вареньем, билетами в кукольный театр для несуществующих детей, помощью в поклейке обоев.

Хлоя сначала скептически относилась к этому «обществу взаимопомощи», но однажды увидела, как восьмидесятилетняя бабушка Зинаида Петровна, которой Алекс установил «программу для звонков внуку по видео», плачет от счастья, впервые видя лицо правнука из Канады. И её сердце дрогнуло. Его талант, который когда-то стоил миллионы и решал глобальные проблемы, теперь решал маленькие, человеческие проблемы. И, возможно, это было важнее.

Прошло полгода. Они сидели за своим общим столом. На столе — два ноутбука, кот, кружки. За окном — ранняя весна, сосульки капали.

— Знаешь, — сказала Хлоя, не отрываясь от экрана. — Мне прислали приглашение. Небольшая частная конференция. Не академическая. Для практиков. Просят сделать доклад о нашем… методе рецензирования. Под псевдонимами, конечно.

— И что? — спросил Алекс.

— Я думаю согласиться.

— Тогда скажи, что нас двое. «Профессор К. и инженер Ф.». Презентацию сделаем вместе.

Она улыбнулась. Первая презентация. В новом качестве. Под вымышленными именами. Это было как выход из подполья. Не того, куда они спрятались от скандала, а того, куда они ушли, чтобы выжить и найти друг друга.

Они работали над слайдами неделю. Спорили, смеялись, находили идеальные формулировки. Это была их история, переложенная на язык эффективности и чистого кода. История о том, как два сломанных модуля, прошедшие жёсткое тестирование реальностью, нашли общий протокол взаимодействия и стабильно выполняли свою функцию — быть вместе. Быть «мы».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В ночь перед конференцией они не могли уснуть. Волновались, как школьники.

— Вдруг кто-то узнает? — спросила Хлоя.

— Узнают, — спокойно сказал Алекс. — И что? Мы никого не обманываем. Мы просто… изменили конфигурацию. И она работает. Устойчиво.

Она обняла его, прижалась к его груди, слушая стук сердца.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что не сдался. И за то, что дал мне не сдаться.

Они лежали в темноте, и за окном таял снег. Их жизнь была далека от идеала. У них были долги, непонятные перспективы, шрамы, которые ещё иногда ныли по ночам. Но у них был этот тёплый островок в пустой когда-то квартире. И код, который они писали вместе. Код их общей жизни. С ошибками, с костылями, но — работающий. И главной функцией в нём было не «выжить», а «жить». Просто жить. День за днём. Строчка за строчкой.

Глава 31

Презентация прошла не просто хорошо. Она прошла безупречно. В маленьком зале частного коворкинга, забитом двадцатью скептически настроенными технарями, «профессор К. и инженер Ф.» на сцене были не людьми, а единым живым механизмом. Хлоя говорила о логике проверки чужого кода с элегантной жестокостью хирурга, рассекающего плоть, чтобы добраться до сути. Алекс — с сухой, взрывной яростью сапёра, обезвреживающего мины. Они подхватывали мысль друг у друга, дополняли, отталкивались. Их слайды были аскетичными, без картинок — только код, формулы и выводы, настолько очевидные в их подаче, что в зале временами раздавалось коллективное «оху*ть» (в хорошем смысле).

Когда они закончили, на секунду повисла тишина. Потом — взрыв аплодисментов. Не учтивых, а искренних. К ним бросились с вопросами, с предложениями, с визитками. Игорь, сидевший в первом ряду, сиял, как фонарь.

Они отбивались ещё час, пока зал не опустел. Стоя у сцены, собирая ноутбуки, они переглянулись. Ни слова не было сказано, но в воздухе зависло то же электричество, что и в их первые дни на кафедре, только теперь оно было очищено от страха, от запретов. Оно было чистым топливом.

— Выруливай, — тихо сказал Алекс. — Пока не завалили новой работой.

— Я не против работы, — улыбнулась Хлоя, но уже натягивала куртку.

Они выскочили на улицу, в прохладный весенний вечер. Игорь догнал их на парковке.

— Ребята, вы гениальны! Я знал! Контракты полетят, как горячие пирожки!

— Пирожки подождут, Игорь, — оборвала его Хлоя, но без злобы. — Мы устали. Обсудим завтра.

Игорь, проницательно глянув на них, на их сближенные плечи, только хитро ухмыльнулся.

— Понял, понял. Завтра. Не торопитесь.

Они сели в машину, и Алекс завёл мотор. Не домой. Он поехал куда-то в сторону реки, к пустынным набережным, где огни города отражались в тёмной воде.

— Куда? — спросила Хлоя, но не для того, чтобы получить ответ. Её тело уже знало.

— Никуда, — сказал он. — Просто ехать.

Они ехали молча. Адреналин от успеха медленно таял, обнажая под собой что-то другое, более глубокое и древнее. Он нашёл безлюдный поворот у самой воды, заглушил двигатель. Тишину нарушал только лёгкий шум волн и их дыхание.

Она повернулась к нему на сиденье. В свете луны её лицо казалось высеченным из мрамора, а глаза горели зелёным огнём.

— Мы сделали это, — прошептала она.

— Мы, — подтвердил он.

Он протянул руку, коснулся её щеки, провёл большим пальцем по скуле, по линии челюсти, остановился у подбородка. Его прикосновение было уже не вопросом, а утверждением. Она наклонила голову, прижалась губами к его ладони, почувствовала на языке шершавость кожи, знакомый вкус.

Он наклонился, и их губы встретились. Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Голодное, отчаянное, четыре года подавляемой ярости, тоски и запретного желания вырвалось наружу. Она вцепилась ему в волосы, он притянул её к себе так, что кости хрустнули. Поцелуй был губами, зубами, языком — битвой за воздух, за право дышать друг другом.

Он оторвался, чтобы перевести дух, уперевшись лбом в её лоб. Его дыхание было горячим и прерывистым.

— Я не могу больше ждать, — прохрипел он. — Ни минуты. Ты поняла?

— Да, — выдохнула она, и в её голосе была та же яростная решимость. — Веди.

Он завёл машину и понёсся по ночному городу, нарушая все правила. Она сидела, сжимая его бедро рукой, чувствуя, как под джинсами напрягаются его мышцы. Время спрессовалось в один сплошной, пульсирующий момент ожидания. Он провер рукой по ее бедром, отстегнул ширинку джинсов и проник в ее трусики, она издала стон, умоляя не останавливаться. Он гнал по ночному городу, а второй рукой, а точнее двумя пальцами входил в нее снова и снова, и почувствовав , что ее огразм вот вот близок добавил и третий палец. Ее оргазм был сокрушительным, она и забыла что это такое именно с Алексом. Он вынул свои пальцы, и стоя на светофоре, повернулся к ней корпусом и смотря ей прямо в глаза облизал дочиста каждый палец. Хлоя посмотрела на навигатор и до дома оставалось меньше 5 минут, но чувствуя электричество в машине она понимала, что времени предостаточно. Вид того как алекс облизывает свои пальцы с которых стекала ее конча настолько возбудило ее, что она не медля потянулась к резинке его брюк оттянула и вытащила тот самый далеко не забытый превосходный розовый с несколько видными венками член и немедля провеля по нему языком. Алекс, не ожидавший такого поворота, чуть не въхеал в стенку, но вовремя сосредоточился. Для нее же это был первый раз, она раньше никогда таким не занималась, и честно не знала как правильно делать, но ее возбуждение достигло такого пика что ей было наплевать. Он был в к экстазе, о таком и не мечтал, но и не думал что Хлоя может так искусно отсосать. В моменте его охватила ревность, но она сразу же улетучилась ведь язык его девушки превратил его голову в кашу, а им еще надо до дома доехать. Он пытался остановить ее, когда понимал что вот вот кончит, но она не поддалась и он взорвался прям ей в рот, она все проглотила и потом еще раз вылизав член дочиста , поправила его брюки и села обратно на свое место будучи очень довольной собой.

Он влетел в их двор, едва притормозив. Они выскочили из машины и почти бегом, не разжимая рук, влетели в подъезд, в лифт. В лифте он прижал её к зеркальной стене, и его руки под её свитером нашли тонкую кожу спины, провели по позвоночнику, заставив её выгнуться и вскрикнуть. Зеркало запотело от их дыхания.

Дверь в квартиру захлопнулась. Они стояли в темноте прихожей, и единственным светом были отблески уличных фонарей из окна. Они раздевали друг друга с какой-то почти воинственной нетерпимостью. Кнопки летели, ткань рвалась (старый свитер Хлои не выдержал). Он сбросил с неё всё, откинул голову назад, чтобы рассмотреть её в полумраке: бледную, почти светящуюся кожу, тонкие рёбра, изгибы бёдер, которые он помнил в кошмарах и в самых сладких снах.

— Ты ещё прекраснее, — прошептал он, и в его голосе была не лесть, а благоговейный ужас.

— Ты тоже, — ответила она, срывая с него футболку, проводя ладонями по его груди, по животу, чувствуя, как под кожей дрожат напряжённые мышцы. Его тело стало жёстче, покрылось новыми шрамами — физическими следами его падения и борьбы. Она целовала каждый.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он поднял её на руки, она обвила его ногами за спиной, и они, сплетённые, двинулись в сторону матраса, но не донесли. Он прижал её к стене в гостиной, и она почувствовала холод штукатурки на спине и жар его тела спереди.

— Сейчас, — приказал он, глядя ей прямо в глаза, и она кивнула, не в силах вымолвить слово.

Он вошёл в неё одним резким, глубоким движением, заполнив её до предела, до боли, до самой сути. Они оба закричали — не от боли, а от освобождения. От того, что эта пустота, эта четырехлетняя пропасть, наконец, была уничтожена.

Он не был нежным. Он был яростным, требовательным, безжалостным. Каждый толчок был клятвой. Каждый стон — исповедью. Она отвечала ему с той же дикой силой, впиваясь ногтями ему в спину, кусая его плечо, чтобы заглушить собственные крики. Это был не секс. Это было завоевание, возвращение территории, священная война против всех тех лет, когда они не принадлежали себе.

Он подхватил её, не размыкаясь, и они рухнули на матрас. Позы менялись в каком-то безумном, инстинктивном танце — она сверху, властная и неистовая; он сзади, одной рукой в её волосах, другой держа за бедро; снова лицом к лицу, так близко, что они видели в глазах друг у друга своё отражение, искажённое наслаждением и болью.

Когда она почувствовала, как волна накатывает, она закричала его имя. Он ответил её именем, и его голос сорвался на рычание. Его кульминация настигла его через мгновение, вырвавшись из глубины с такой силой, что он на секунду потерял зрение и слух, и мир превратился в белый шум и её тело, обвившее его в последнем, судорожном объятии.

Они рухнули на простыни, сплетённые, мокрые, дышащие на разрыв. В комнате пахло сексом, потом и их общим, неповторимым запахом. Никто не говорил. Просто лежали, слушая, как их сердца пытаются успокоиться.

Первой заговорила она, уткнувшись лицом в его шею.

— Всё сломали.

— Всё построили заново, — поправил он, целуя её в макушку.

Они знали, что завтра начнутся сложности. Что у них нет денег, нет гарантий, есть только этот хрупкий успех и комната, пахнущая их любовью. Но в эту ночь, на краю матраса, в лунном свете, падающем на их сплетённые тела, они были непобедимы. Они были «профессор К. и инженер Ф.», которые только что завоевали свою первую битву. И они были Алекс и Хлоя, которые, наконец, перестали бояться прикоснуться к тому, что всегда было их самым большим сокровищем и самой страшной тайной — друг к другу.

Он потянулся за одеялом, накрыл их. Она прижалась к нему, положив голову на его грудь.

— Не уходи, — прошептала она, уже засыпая.

— Никуда, — ответил он, обнимая её крепче. — Теперь никуда.

И впервые за долгие годы эти слова не были ложью. Они были кодом, написанным на их общем, новом языке. Языке кожи, вздохов и абсолютной, непоколебимой правды.

Эпилог

Пять лет — это много. Достаточно, чтобы берёзки, посаженные у забора, вытянулись выше крыши. Достаточно, чтобы два котёнка, привезённых когда-то для Блока «в компанию», превратились в ленивых, важных котов, спящих на подоконниках. И достаточно, чтобы спагетти, которые однажды вечером запутались в волосах у маленькой Софии, заставили Алекса и Хлою смеяться так, что у них заболели животы.

Загородный дом не был особняком. Это был большой, деревянный, немного небрежный дом на окраине посёлка, который сам Алекс проектировал и достраивал вместе с друзьями по соседству. Здесь пахло деревом, печёными яблоками и мокрой шерстью после дождя. В камине всегда что-то тлело, а на огромном обеденном столе — деревянном, грубом — вечно валялись детские рисунки, винтики от конструктора, кружки с недопитым какао и ноутбуки.

Алекс вышел на международный уровень, но не так, как когда-то. Он не был CEO. Он был тем самым «инженером Ф.», только теперь под своим именем. Его нанимали не корпорации, а команды — часто такие же разрозненные и талантливые, как он когда-то. Он летал на короткие консультации в Берлин, Токио, Осло. Он решал задачи, от которых отказывались другие, и брал за это столько, чтобы семье хватало, а самому — чтобы чувствовать себя свободным. Его репутация была не в Forbes, а в закрытых чатах гиков, где о нём говорили: «Кейн? Если он берётся — значит, это можно починить». Он всегда возвращался домой с подарками детям (книжками, странными камнями) и с одной-единственной фразой для Хлои: «Соскучился». Этого было достаточно.

А Хлоя… Хлоя нашла себя в другом. Однажды, в годовщину их «встречи на обломках», они снова пришли в ту самую хинкальную. Заведение еле дышало. Старый хозяин, Георгий, собирался закрываться — дети разъехались, сил не было. Они сидели за тем же столиком, ели те же хинкали, и Хлоя вдруг сказала:

«Давай купим его».

Алекс посмотрел на неё, потом на закопчённые стены, на фотографии Тбилиси 70-х годов, на Георгия, дремлющего за стойкой.

«Серьёзно?»

«Абсолютно. Это место спасло нас. Оно не должно умереть».

Они купили. Не как бизнес-актив, а как долг. Хлоя наняла повара — племянника Георгия, оставила всё как есть, только починила вывеску и наняла толкового менеджера. Она не стала хозяйкой. Она стала хранителем. А потом поняла, что в этом — та самая «чистая комната», которой ей всегда не хватало в науке. Пространство, где люди приходят не за диссертацией, а за теплом, за общением, за вкусом дома.

Через год они открыли вторую «Хинкальную №2» — в университетском районе. Потом третью — у театра. Не сеть, а скорее, братство. У каждого заведения был свой характер, но общая душа: простые деревянные столы, старые фотографии на стенах, Георгий в качестве талисмана и связующего звена, и фирменное блюдо — «Хинкали по-рыцарски», с секретным соусом от Алекса (он однажды, от скуки, экспериментировал со специями).

Хлоя не готовила. Она создавала атмосферу. Она подбирала музыку (винил, конечно, вернулся в их жизнь — теперь это была общая коллекция), книги для маленьких библиотечек в углу, придумывала тематические вечера. Это стало её творчеством. Её способом говорить с миром — не через формулы, а через запах корицы, вина и доброй, ненавязчивой ностальгии.

В этот вечер в их доме было шумно. Софии, рыжей и озорной копии Алекса, было четыре. Мише, серьёзному, вдумчивому мальчику с глазами Хлои — шесть. Они носились по дому, играя в «охоту на дракона» (драконом был кот Блок, величественно игнорировавший их). Алекс пытался собрать на кухне торт ко дню рождения Хлои, который был завтра, и всё сыпалось у него из рук. Хлоя сидела на широком подоконнике, составляя меню для нового заведения — «Хинкальной №5», которую они открывали в её родном, давно покинутом городе.

Она подняла глаза и наблюдала за ними: за Алексом, вымазанным в креме, отбивающимся от Софии, пытавшейся украсть вишню; за Мишей, который, устав от беготни, устроился у камина с её старой книгой по математике (он листал картинки). В этом хаосе была совершенная, хрупкая, шумная гармония.

Телефон Алекса завибрировал — звонок из Цюриха. Он вытер руки, поднял трубку, ответил на беглом английском, кивая. Хлоя слышала обрывки: «…архитектура… legacy code… да, могу прилететь на следующей неделе…»

Он положил трубку, поймал её взгляд.

— Опять вкалывать собрался? — спросила она, улыбаясь.

— Три дня, не больше. Потом вернусь. Помогу с открытием пятой.

— Ты обещал Мише помочь с ракетой для школы.

— Успею. Я же волшебник.

София, наконец, добралась до вишни и, довольная, размазала крем по всему лицу. Алекс вздохнул и потащил её мыть. Хлоя отложила планшет, подошла к Мише, присела рядом.

— Что читаешь?

— Про теорему, — серьёзно сказал он. — Папа говорил, это как самый красивый код.

— Папа прав, — она обняла его за плечи, прижала к себе. Её мальчик. Её тихий, умный, счастливый мальчик.

Позже, когда дети уснули, а торт стоял в холодильнике (кривой, но сделанный с любовью), они сидели на веранде, завернувшись в один плед. Ночь была звёздной, пахло сиренью и дымком.

— Вспомнил, — тихо сказал Алекс. — Как мы сидели на полу на матрасе и ели гречку. И думали, что это предел падения.

— А это был фундамент, — ответила Хлоя, положив голову ему на плечо. — Самый прочный, какой только может быть. Потому что ниже было некуда. Только вверх.

— Иногда мне всё ещё страшно, — признался он. — Что это сон. Что я проснусь в том номере в «Восходе» один.

— А я тебя разбужу, — сказала она. — И напомню, что у нас договор. Никто никуда не сбегает. Даже от страха.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он обнял её крепче. Они сидели молча, слушая, как в доме тихо поскрипывают брёвна, как во сне вздыхают дети, как где-то далеко кричит сова.

У них не было всего. Но у них было достаточно. Дом, полный жизни. Дело, которое грело душу. Дети, в которых они узнавали лучшее из себя. И эта тихая, неколебимая уверенность в том, что что бы ни случилось дальше, они будут разбираться с этим вместе. Не как герои романа, а как два опытных, немного уставших, но непобедимых инженера. Создавших из обломков прошлого не идеальную, но невероятно устойчивую систему под названием «счастье». И главным её алгоритмом было простое, ежедневное правило: выбирать друг друга. Снова и снова. Каждый день.

-----------------------------------------------------------------------------------------

Дорогие читатели, спасибо Вам, что дошли до конца вместе со мной. Не забывайте ставить лайки или писать комментарии, всегда рада получать от Вас фидбек. Ваша Лионель❤️

Конец