Мяо

Апрель в Бангкоке — это не погода, а наказание. Воздух висел тяжелой, влажной тканью, пропитанной запахами жары: раскаленного асфальта, спелых фруктов, гниющей в каналах зелени и вечной городской гари. Я стоял на краю тротуара, и пот не стекал, а сочился по спине мерзкой, теплой рекой. Идиот. Полный идиот. Именно это слово пульсировало в такт боли в висках. Я добровольно сменил прохладный калифорнийский офис на эту парилку. Джон, мой коллега, в последний момент вспомнил про «неотложные семейные дела» — эту классическую, никем не оспариваемую ложь — и я, почему-то не найдя в себе сил отказать, кивнул. Теперь он, наверное, пьет пиво у своего бассейна, а я выживаю здесь, и мое «геройство» не стоило ни бонуса, ни благодарности. Только это пекло, выжигающее изнутри всякую мысль, кроме одной: срочно найти островок прохлады и забытья.

Сидеть в пустом гостиничном номере под вой кондиционера было хуже пытки. Город звал и отталкивал одновременно. Я махнул рукой первому же такси. Старая «Тойота» притормозила, будто ждала меня.

— Куда? — спросил водитель, узкоглазый, с морщинистым, как старая пергаментная карта, лицом. Его взгляд скользнул по мне, оценивающе и быстро.

— Мне нужна… компания. Девушка. Знаешь такие места? Не самые пафосные. — Я пытался говорить нейтрально, но в моем голосе звучала та же усталость, что и во всем теле.

Мужчина кивнул, без тени удивления. Его мир был устроен просто: у людей есть потребности, у него — решения.

— Много мест. Очень хорошие, чистые. Красивые девочки. Но дорогие.

— Дорогие — не мои. Я ищу что-то… попроще.

— Есть и попроще, — он многозначительно покачал головой. — Но там… не очень чисто.

— Весь Бангкок не очень чистый. Поехали.

Он выключил счетчик, взял вперед пару сотен бат — для него это были серьезные деньги, для меня плата за избавление от необходимости думать, — и мы поехали. Узкие улочки сменялись еще более узкими переулками. Неоновые вывески массажных салонов и баров начинали мигать, хотя до вечера было далеко. Наконец, мы остановились у неприметного двухэтажного здания из потемневшего кирпича. Вывеска «Bar “Lotus» мигала сиреневым, блеклым в солнечном свете.

Внутри царила благодетельная, почти священная прохлада. Гудел кондиционер, тихо лилась какая-то томная музыка. За стойкой дремал молодой парень. В углу, на потертых бархатных диванчиках, сидели несколько женщин. Они не смотрели на меня с вызовом или надеждой — их взгляды были пусты, как вытертые монеты. Усталые лица, слишком яркая косметика. Ни одна не вызвала и искры интереса, лишь скучающее отвращение к самому себе за эту затею.

Я уже собрался развернуться, чтобы уйти, когда услышал скрип ступенек. Сверху, из полумрака коридора, спустилась еще одна. И все изменилось.

Она была не красивее других. Просто иной. Длинные черные волосы падали на плечи, простенькое платье облегало худенькую, почти детскую фигуру. Но глаза… Большие, темные, невероятно печальные. В них была глубина, которой не могло быть в этом заведении. Она выглядела так, будто только что проснулась и не понимает, как оказалась здесь. Поймав мой взгляд, она машинально, усилием воли, изобразила на лице тень улыбки. Это было так неестественно и так трогательно, что у меня что-то кольнуло внутри.

— Эту, — хрипло сказал я бармену, указывая подбородком.

— Мяо? Хороший выбор, мистер. Тысяча бат. Массаж и… всё, что угодно.

Я молча отсчитал деньги. Мяо, услышав свое имя, кивнула и жестом пригласила следовать за собой наверх.

Комната была крошечной: кровать, тумбочка, плакат с пляжем на стене — насмешливая икона недостижимого рая.

— Душ, — тихо сказала она. — Сначала нужно помыться.

В тесной, пропахшей плесенью и дешевым гелем для душа кабинке мы стояли под теплыми струями. Она, словно выполняя заученный ритуал, намылила мои спину и плечи. Ее прикосновения были легкими, быстрыми, без намека на чувственность.

— Теперь я? — спросил я.

— Только спина, — согласилась она, и в ее голосе прозвучала едва уловимая тревога.

Ее кожа под моими ладонями была прохладной и гладкой, как шелк. Под лопатками я почувствовал, как она слегка вздрагивает. Не от желания, а, показалось мне, от холода или от страха.

— Тебя зовут Мяо? Меня — Билл.

— Да, мистер Билл.

— Просто Билл.

Она не ответила. Вернувшись в комнату, она попросила лечь на живот. Ее пальцы принялись разминать мышцы, движения были профессиональными, но механическими. Между нами висела плотная завеса неловкости. Я лежал, уткнувшись лицом в подушку, и слушал тихий звук ее дыхания. Возбуждение, которого я ожидал, не приходило. Вместо него нарастала странная, почти болезненная нежность и чувство стыда.

— Хочешь… обычный секс? — наконец выдохнул я, переворачиваясь. — Я заплачу в три раза больше и прямо тебе.

Она замерла, ее большие глаза изучили мое лицо, будто ища подвох.

— Прибавь еще пятьсот, — тихо сказала она, словно выдавая тайну. — И… никому. Меня выгонят.

Я сунул купюры ей в руку. Она молниеносно спрятала ее куда-то в складках простыни.

Последующие полчаса были самой нелепой и грустной близостью в моей жизни. Я целовал ее плечо, а она зажмуривалась. Я гладил ее волосы, а ее тело оставалось напряженным, отстраненным. В ее ответных ласках не было ни капли страсти, лишь отточенная, бездушная техника. И тем невыносимее была эта фальшь, чем очевиднее сквозь нее проступала ее хрупкость, ее юность. Кончил я быстро, с облегчением, как от завершения тягостной обязанности. Не в нее, а рядом.

Мы лежали молча, слушая, как капает вода в душевой.

— Спасибо, — сказал я глупо.

— Пожалуйста, — так же автоматически ответила она и села, начиная собирать волосы. В ее движениях, в том, как она потянулась за платьем, вдруг мелькнуло что-то настолько детское, что мое сердце сжалось от предчувствия.

— Мяо… сколько тебе лет?

Она обернулась. Ее лицо было спокойным, а в глазах — та же бесконечная, непроглядная печаль. Она улыбнулась той же натянутой, дежурной улыбкой, что и внизу, и сказала просто, как о погоде:

— Четырнадцать.

Слово повисло в липком воздухе комнаты. Оно не прозвучало как признание или вызов. Оно было фактом. Жестоким, окончательным, смывающим всю грязь этого дня в один огромный, черный омут. Я не почувствовал ни ужаса, ни злости. Лишь ледяную, абсолютную пустоту. Пустоту, в которой растворялся я сам — мое раздражение, моя пошлая скука, мое право на это «забвение».

Я оделся, не глядя на нее. Спустился вниз, прошел мимо удивленного бармена, вывалился на улицу в колотящую солнечную волну. Таксист, все еще ждавший меня, что-то крикнул вслед. Я не обернулся. Я просто шел, и жара больше не жгла. Она была внутри. Глухая, немеющая, всепоглощающая. Я понимал, что уеду из этого города, может быть, даже из этой жизни, но этот тихий голос, сказавший «четырнадцать», останется со мной навсегда. Не как воспоминание, а как тихая, неотвратимая мера всего, что во мне сломалось и рассыпалось в пыль под сиреневым светом вывески «Lotus».

Москва, 1998