***

Беспечная мальчишеская улыбка сползла с его лица, словно маска, обнажив что-то другое. Что-то взрослое, сосредоточенное и пугающе серьезное.

— Поцелуй меня...

И он подчинился. Высокая тень поглотила её целиком. Соня почувствовала, как тает что-то в самом низу живота. Этот поцелуй не был утешением. Он был подожжённой спичкой, упавшей в бензобак. И теперь всё должно сгореть.

Дима не сказал ни слова. Просто схватил её, прижал к твёрдой, как щит, груди и унёс прочь. Прочь от света, от смеха, туда, где она не обязана быть идеальной. Играть роль жены. Роль обманутой. В полумрак.

Холодный, больной свет уличного фонаря падал на пол косой, пыльной трапецией. Призрачный тюль укрыл их от смутного гула вечеринки.

Он сел на кровать. И Соня взобралась на него, оседлала. Платье задралось. Мурашки. Ледяной воздух коснулся её кожи.

Толчок. Это не было любовью. Это было нападение. На себя. На него. На весь этот проклятый вечер. Она скакала. Откинув голову. Закусив губу. Задавая яростный, разрушительный ритм. Его руки, те самые руки, что десять минут назад крутили из шариков цветы, теперь впились в её бёдра.

— Боже, Дим... Я хочу тебя, — это звучало как приговор. Им обоим.

Она вцепилась в его волосы. Такие мягкие, пахнущие апельсиновым шампунем. Он двигался медленно. Осторожно. Касался её так, будто боялся, что она рассыпется. Каждый поцелуй был немым вопросом. Одежда куда-то исчезла в этом странном танце. Дима укрыл её. От мира. От прошлого. Эта нежность сводила с ума.

Когда он вошёл, это не было вторжением. Это было возвращением домой. Здесь, под одеялом, всё меркло. Одиночество. Предательство. Осталось лишь тёмное, всепоглощающее блаженство.

Оргазм накатил долгой, разливающейся волной. Тихий стон. Всё её тело сжалось в бесконечной, благодарной пульсации. Он ответил сдавленным выдохом. И их объятия стали ещё крепче. Безнадёжнее.

Тишина. Густая как засахаренный мёд. Соня прижалась щекой к его рёбрам. Бешеный стук опускался куда-то вглубь. Она ни о чём не жалела, есть ошибки, которые приятно совершать. А он теперь навсегда останется... Нет, не в сердце. Он будет жить в самом этом омуте. Как шрам. Чувствительный к прикосновениям.