Все девочки проходят через это. Тематика: Девочки секс рассказы

Эго первопроходца

– Хочу тебя, – шепчу я сладко в ушко любимому. От моего дыхания его кожа покрывается мурашками.

Я смотрю на его лицо и вижу, как он расплывается в улыбке. Милый потягивается, начиная чавкать сухим ртом. Я нежно беру его за лицо и делюсь своими слюнками, засовывая язык в рот. Мы сливаемся в страстном поцелуе, пока простыни сминаются под нашими телами, а подушка слетает на пол.

Аполлон – двухметровый жеребец с чёрной бородой и кудрявыми волосами. Я – маленькая обезьянка ростом метр с кепкой, которая обожает сидеть сверху. Я кручу бёдрами вперёд-назад, едва касаясь его члена, который уже поднимается на боевую готовность. Поднимаю ручки вверх, чтобы он заметил, как натянулись мои мышцы, а сладкие дыньки округлились в идеальную форму и подпрыгивают от моих юрких движений. Мои бёдра – как маятник, периодически касающийся мокрыми губками его ствола. Ах, как прекрасно играть в такие дразнилки! Солнечный луч скользит по моей спине, отражаясь в зеркале шкафа напротив.

Милый манит меня пальчиком и шепчет:

– Начинай.

Я покорно проскальзываю вниз, оставляя мокрый след язычком по его сосочку и животику. Ммм, какой сладкий чупа-чупс, какой гладенький! Начинаю пускать слюни, нежно обсасывая головку. Облизываю ладошку и глажу яйца жеребца. Всё должно быть в слюнках – ни одного сухого местечка. Слышу, как самец вздыхает от приятных движений ротиком, в ожидании кульминации, когда я заглочу его ствол полностью и он начнёт долбить меня в самую глотку. Медленно, глубоко – пока носиком не ткнусь в лобок. В углу комнаты тикают настольные часы, отмечая каждую секунду.

«Ммм, даа… давай», – замычал хозяин. Я ускоряюсь, иногда задерживаясь в горле, потряхивая головой, чтобы он насладился каждой стеночкой. У меня текут слёзы и слюни, подкатывает тошнота – руки на затылке не дают дышать. Он задерживает меня в этом положении. Ах, какой нетерпеливый! После паузы он принимается жёстко долбить, почти вызывая рвоту. Я упираюсь руками, пытаясь сопротивляться, но его не остановить – слишком силён.

«Смотри на меня», – приказывает жеребец. Я поднимаю заплаканные глазки с мольбой дать отдышаться. Но это только заводит его сильнее. Он ненадолго вытаскивает член и тут же вдалбливает обратно. Я едва успеваю спрятать зубки под губы, чтобы не поранить хозяина. Он стонет: «Я уже хочу кончить». Эти слова – как награда: в моём ротике ему тепло и хорошо.

Вдруг жеребец скидывает меня с себя и бросается к моему бутончику, жадно лаская. Мягким язычком – от самого ануса до клитора – он оставляет слюнявую дорожку. Внизу живота сводит, я зажимаю его голову бёдрами. Жадно причмокивая клитор, он засовывает мне в рот указательный палец. Слюнявым пальчиком начинает ласкать анус, потихоньку вводя. Эти игры с попкой доводят меня до оргазма мигом, но он знает и отрывается языком от горошины, не давая разгореться пожару внутри. Воздух в комнате тяжелеет от наших запахов.

«Будешь кончать, когда я решу», – проговорил красавец. Его горячее дыхание обжигало киску. Перевернув меня на животик, как котлетку на сковородке, жеребец грубо вошёл в меня. Я ахнула, и он принялся жарить, оставляя пальчик в попке. Я стонала в экстазе, пытаясь не выдать себя. Так сильно желала оргазма! Но любимый знал меня слишком хорошо – чувствовал, как влага стекает по бёдрам. Периодически высовывал член, а я молила: «Да, да, да!» Хозяин играл со мной, не давая кончить. Матрас прогибается под нашим весом, простыни намокают.

Он достал член и стал вводить в узкую дырочку, смазав жирной каплей слюны. Раз, два – стенки затрещали. Я кричала, а он не останавливался, натягивая меня всё сильнее, но медленно, продолжая смачивать. Наконец вошёл полностью, у меня потекли слёзы. Прижав к себе, сказал: «А сейчас буду жарить».

Я боялась, но как только его мокрая ладонь коснулась горошины, расслабилась. В те пару секунд кончила, почувствовав его сок в дырочке. Мы слились одновременно – какой экстаз, какая синхронность! Я билась в конвульсиях, его стоны и мычание продлевали удовольствие. Наконец жеребец освободил меня, и я ощутила, как из меня вытекает горячее семя.

– Доброе утро, солнышко! – услышала я ласковый голос. С пробуждением почувствовала, как болят дырочки. «Чего морщишься? Попка болит? Так я – первопроходец?» – хлопая по попке, говорил милый.

И почему мужчинам так важно в таких вопросах быть первыми?

– Конечно, сладкий! – потешила я его самолюбие.

Мы, женщины, вынуждены во многом врать, чтобы заслужить ваше расположение. Каждая, встретив «того единственного», называет его «вторым» после «первого» мудака. Ни одна не признается, как её славно трахали на выпускном, в туалете клуба или на заброшке. И не нужно, девочки, давайте не будем тревожить хрупкое эго.

Обидно, что в обществе секс и право наслаждаться им закреплено только за мужчинами. Может, если бы они приняли в нас эту сущность, браки стали крепче? Но давайте не рисковать.

У меня было много мужчин, и каждый раз, я надеялась: а вдруг этот – судьба?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мои первые 18

Эх, Серёга, мой первый плохиш, казался мне единственным на всю жизнь — настоящим мужчиной из фильмов, с этой своей наглой ухмылкой и татуировкой змеи на предплечье. Я была такой наивной дурочкой: думала, что любовь — это когда сердце стучит от одного взгляда, а секс — как в книжках, нежный и волшебный. Розовая щель была закрыта от посторонних, девственная и нетронутая, но внутри всё ныло — голодное, первобытное желание, которое пугало меня до дрожи. “А вдруг это грех? А если забеременею?” — крутилось в голове, пока я краснела от его шуток про “маленькую принцессу”.

Воздух подъезда пропах сигаретами, пылью от облупившихся стен и лёгким ароматом его пота — мускусным, животным, от которого голова кружилась, как от первого глотка вина. Серёга пришёл ко мне “в гости”, но вместо порога перешагнул прямо к перилам подъезда. Его руки, мозолистые от работы на стройке, зажали меня всем телом — грубым, горячим, в потрёпанной куртке с запахом бензина и дешёвого одеколона. Он прижал меня к холодному металлу перил, впиваясь губами в шею, оставляя влажный след с привкусом пива. “Ты такая сладкая, принцесса”, — прохрипел он низким голосом, пропитанным никотином, и я растаяла, как дура, бормоча: “Серёж, а если кто увидит?” Его смех был грубым, уверенным: “Никто не увидит, расслабься”.

Он засунул в штанишки прокуренные пальцы — шершавые, с жёлтыми следами от сигарет, толстые и нетерпеливые. Они скользнули по мокрой ткани трусиков, раздвигая складки, и я мгновенно намокла: сок потёк по бедрам, капая на бетонный пол. Сердце колотилось в унисон с далёким гулом лифта, а его дыхание обжигало ухо — горячее, прерывистое. “Серёж, это нормально?” — пискнула я наивно, краснея до корней волос, а он только усмехнулся: “Конечно, детка, это для тебя”. Тогда я не знала, что можно получить ещё больший экстаз. Это был не секс — это было вторжение, хаотичное и жадное, как первый глоток свободы, от которого ноги подкашивались.

Он терся о меня бёдрами, его джинсы шуршали, расстёгиваясь с металлическим звоном “молнии”. Руки задрали мою юбку, сминая тонкую ткань, и пальцы нырнули глубже — сначала один, потом два, растягивая узкий вход. Я ахнула, вцепившись в перила, ногти царапали облупившуюся краску: “Больно, Серёж!” Но он не остановился, шепча: “Потерпи, будет кайф”. Его борода колола кожу живота, пока он опускался ниже, большой палец нашёл клитор — грубо, но точно, заставляя бёдра дрожать. Я думала: “Это и есть любовь? Почему так стыдно и так хочется ещё?”

Серёга ошибся с дырочкой — средний палец скользнул назад, к запретному анусу, сжимая его тугую мышцу. Я хихикнула от неожиданности, от того странного покалывания, смешанного со стыдом: “Ой, нет, туда нельзя!” — пискнула я, как глупышка, но тело предало — выгнулось навстречу. Он счёл это знаком согласия: вошёл грубенько на целую фалангу, без смазки, без предупреждения. Больно — стенки трещали, как сухая кора под ногами, жгло огнём, слёзы навернулись на глаза. Но приятно: тот первый укол, что разрывает девчонку и рождает женщину. “Тихо, принцесса, расслабься”, — прошептал он, дыша перегаром мне в лицо, добавляя движения — ритмично, настойчиво, пока я не застонала, впиваясь зубами в его плечо сквозь куртку. Его свободная рука сжала грудь, комкая сосок через блузку. “Хочу тебя чмокнуть” — произнес он хрипло, опускаясь ниже, но вдруг…

Дверь квартиры на этаже ниже хлопнула! “Что вы тут устроили, шлюхи?!” — пронзительно завопила соседка тётя Маша, высунувшись из двери в халате, с лицом, искажённым от злости. “Девочка, твоя мама знает, чем ты занимаешься?!” Её голос эхом разнёсся по подъезду, как пощёчина. Серёга выругался: “Чёрт!”, резко вытащил пальцы и отскочил, застёгивая джинсы. Я стояла, дрожа, юбка задрана, лицо в слезах и стыде — наивная дурочка, пойманная на грехе. “Серёж, подожди!” — прошептала я, но он уже скрылся в темноте лестницы.

Паника ударила: “Что скажут родители? Все узнают!” Я поправила трусики, юбку, вытерла слёзы рукавом и сбежала — вверх по лестнице, сердце в пятках, мокрые бёдра холодели на ветру. Дверь захлопнулась за мной, оставив позади стыд и жар внизу живота. Больно, но лучше бы не на сухую…

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: в том возрасте будоражило всё — от его бунтарского сленга, наглой походки, грубого смеха. Такие мы, девочки: сначала тянет к брутальности, к плохишам вроде Серёги. Но это лишь акт первый. Потом приходит жажда мозгов, интеллекта. Философия женского пути — цикл луны: от инстинкта к просветлению. Мы эволюционируем через них, но стыд соседок учит прятаться — или бунтовать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Иллюзия принца

После случившегося я старалась Серёже не попадаться на глаза. Внутри бурлил странный коктейль — стыд мешался с брезгливостью. А привлекал ли он меня на самом деле? Или это просто слепые инстинкты взяли верх? Пах он пивом и сигаретами — теперь такие запахи отталкивали меня до тошноты. Что же во мне тогда вспыхнуло? Едва заметные нотки привлекательности? Или просто внимание, которого мы, девочки, так жаждем? Оно льстит, заставляет чувствовать себя достойной. Но теперь мне мало внимания — я хотела, чтобы оно не сопровождалось тошнотой. Хотела не только чистоты, но и ума — того, что поднимет выше животного.

И вот на встрече выпускников, уже изрядно пьяная, я столкнулась с Матвеем — бывшим одноклассником. Спустя годы он изменился до неузнаваемости: подрос, облачился в стильную одежду, аккуратно подстригся. А главное — произвёл впечатление умного парня: поступил в престижный университет, рассказывал о лекциях по философии и экономике, сыпал цитатами, от которых голова кружилась. Наконец-то не те же сигаретные пальцы. У него даже появилась девушка, как выяснилось в разговорах. Алкоголь для молодых — это всегда искра приключений: одних тянет в драку, других — либидо в стратосферу. Так случилось и с нами.

— Слушай, а у тебя есть парень? — прошептал он мне на ушко, перекрикивая громкую музыку.

Его дыхание коснулось кожи, и мурашки побежали по спине — свежее, без примесей.

— А что? — шепнула я в ответ, чувствуя, как тело отзывается.

— Пойдём поболтаем в тихом месте, — продолжал Матвей ласковым голосом, щекоча уши. Тихого места не нашлось — только кладовка метр на метр, пропитанная затхлостью старой одежды и картона.

Мы втиснулись внутрь, прижавшись друг к другу. Его глаза горели — и я не понимала: зачем, если у тебя есть девушка? Я ещё размышляла о верности: принц же — раз и навсегда. А вдруг это стечение обстоятельств? Вдруг он ошибся в выборе, а я — суженая? Мы, девочки, всегда ищем оправдания мужским поступкам — особенно когда они кажутся такими умными, выше толпы. Этот внутренний монолог вихрем кружился в голове, пока...

Полка над головой мешала Матвею, и он придвинулся ближе. Его нога оказалась между моих — тёплая, настойчивая. Я вся раскраснелась: желание накатывало снизу вверх, жар разливался по телу. В кладовке стало душно, и он, заметив румянец, стянул с себя футболку.

— Рядом с тобой жарко, — усмехнулся он интеллигентно.

Я потянулась к нему за поцелуем, ожидая сладости — такого, как от университетского принца. Но его язык двигался отвратительно — грубо, без ритма. Меня отпустило, захотелось вырваться и убежать. Однако что-то удерживало: любопытство? Желание проверить, оправдает ли мозг тело? Может, без поцелуев интереснее? Но я же так не могу...

Матвей тоже почувствовал неладное — разочарование мелькнуло в его глазах.

— Для твоих губ есть хорошее применение, — проговорил он мягко.

Ах, мерзавец! Сочёл меня годной для минета, но не для поцелуев?

— Давай, детка, не ломайся. Я не буду напирать, — шептал он, целуя шею и сгибая колено, чтобы коснуться промежности.

Не дожидаясь ответа, он надавил на плечи. Я скатилась вниз по стене, упершись носом в его джинсы. Он судорожно расстегнулся. Животный инстинкт душил "нет" в горле — возбуждение давило, парализовало, несмотря на весь его "престиж".

Неужели здесь, сейчас, я впервые вкушу член?

Штаны упали, мелькнула розоватая головка. Он схватил ствол у основания и провёл по моим губам.

— Открывай ротик, — прошептал Мотя.

Я повиновалась и ощутила плоть — солоноватую, горячую.

— Шире, сучка! — возбудился он.

Я неумело задевала зубками, и он шипел, как кот, выдергивая член. Тошнота подкатывала, я отбивалась — он поднял меня за подмышки и швырнул в кучу старых курток.

— Давай, снимай штанишки! — прорычал Матвей неудовлетворённым голосом.

Я покачала головой, онемев. В ту же секунду он стянул мою футболку, плюнул густую каплю между грудей и принялся водить членом — мои формы позволили ему насладиться. Он кончил на живот, оставив липкую теплоту.

Ещё одна неловкость... Он ушёл, бросив меня лежать в куртках с его семенем на теле. Я недоумевала: где в этом приятные моменты?

Умный принц или подъездный брутал — конец один.

Мы, женщины, прощаем, оправдываем — но когда поймём: принцы редки, а разочарования — норма пути?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Запахи и руки

Девочки, на пути к нашему оргазму мы пробовали разные “шоколадки” вроде Серёги и Матвея. Обёртка разная — татуировки, ухмылки, пьяные глаза, — а начинка одинаковая: спешка, эгоизм и ноль заботы о нас. Прежде чем добраться до Аполлона — того, кто ждёт в будущем и научит настоящему наслаждению или хотя бы уважит наше, — предстоит долгий, извилистый путь. Корень проблемы — во мне самой: я не знала своего тела. Табу на изучение женской сексуальности душит, как тугая удавка, не давая вдохнуть полной грудью.

Это был первый января — морозный воздух искрится, снег хрустит под каблуками. Возвращаемся с Машкой с тусовки: ноги гудят, шампанское бурлит в венах, щеки горят от холода. Улицы пусты, запах мандаринов из окон. Вдруг тормозит машина — чёрный седан с тонированными стёклами.

— Ну привет, дядя, подвезёшь? — заливается она смехом.

А там “дядя” — молодой, лет тридцати, с лёгкой сединой в висках, в тёплой куртке с запахом хвои.

— Не езжу вперёд ни с кем, кроме Лёшки. Садись! — толкает она меня локтем.

Сажусь — и мир взрывается ароматом. Его одеколон — солидный, древесный, с нотками сандала и кожи, — смешивается с теплом печки и морозом за окном, обволакивает ноздри, как густой сироп. Руки на руле — большие, с выпуклыми венами, ухоженные ногти, кожа гладкая, теплая. Пальцы крепко сжимают баранку, и я представляю, как они скользят по моей талии, по внутренней стороне бёдер — медленно, уверенно, оставляя мурашки. В животе теплеет, трусики намокают от одной мысли, пока снег кружит за стеклом.

— Куда вас, феи? — бархатный голос вибрирует в груди, низкий, как рокот мотора.

Зовут Дима. Машку высаживаем первой — она живёт ближе, машет рукой, уходя в снег. Едем дальше вдвоём. Он поворачивает зеркало: глубокие зелёные глаза ловят мой взгляд, искрятся улыбкой. Щёки пылают, сердце колотится в тишине салона. Кожа лица горит, пот проступает на шее под шарфом — он замечает, уголок рта дёргается в усмешке.

— Давно дружите?

— С детства. А я не знала, что у Машки такой… дядя.

— Какой? — смех тёплый, рокочущий, отдаётся в костях.

— Молодой… привлекательный, — краснею до корней волос.

— Поздний ребёнок, сводный брат её отца. Работаю много — следователь. На “ты” давай.

Профессия идеально ложится — суровая, но с шармом. Его рассказы гипнотизируют под снежный шёпот. Голос, руки, смех — всё заводит. Поняла: для меня секс в деталях. Запах, прикосновения, контроль — вот что по-настоящему.

У подъезда мучаюсь: понравилась ли? Прощаюсь, выхожу в снег — и вырывается:

— Хочу увидеть тебя снова.

Смотрю в его зелёные глаза, захлопываю дверь, вхожу в подъезд, снег тает на плечах. Оборачиваюсь — машина стоит. Сердце молотит: хочу его внутри, раствориться в аромате, тепле рук.

Дверь хлопает за спиной, шаги эхом в подъезде с запахом сосны — резкий поворот за плечи. Его губы на моих — мягкие, горячие, с привкусом мяты, шампанского и дыма, щетина колет подбородок. Поцелуй долгий, глубокий, язык танцует медленно, зубы покусывают губу. Искры по венам, киска пульсирует в ритме его дыхания. Он прижимает к холодной стене, тело твёрдое, горячее, пах упирается в меня. Руки скользят по спине, зарываются в волосы, но ниже не спускаются — держит контроль. Я таю, вдыхая сандал, пот и мороз, ноги подгибаются.

Поцелуй обрывается. Глаза темнеют от желания, голос ровный:

— Прости… Не здесь. Позвоню. С Новым годом тебя!

Уходит, оставляя дрожать — губы опухшие, кожа в мурашках, тело ноет от неутолённого голода. Этот контроль — как первый глоток вина: разжигает изнутри. Благородство редкое, девочки, — тело поёт тише, но глубже. Ждать звонка или рваться самой? Прислушаться к себе? Мы проходили через “шоколадки”, чтобы понять: огонь не в спешке, а когда запахи, руки, поцелуи сливаются — тело само знает следующий шаг. Не гнаться, а созревать. Тогда он идеален.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не тот жезл

Дни тянулись медленно, словно густая патока, и я сознательно выбрала стратегию ожидания, не желая гнаться за Димой, а предпочитая дозревать внутри себя, как спелый плод под ласковым солнцем. Предвкушение того первого поцелуя разжигало во мне огонь ярче любого пламени: каждую ночь мои пальцы скользили в трусики, рисуя образ его губ на моей коже, и вот тогда меня накрыл первый самостоятельный оргазм, открывший, что тело способно на блаженство без мужских рук.

Однако эта жажда только нарастала, требуя настоящего, глубокого заполнения, и я понимала, что если бы на пути подвернулась очередная “шоколадка”, то сдалась бы без оглядки, подобно той кладовой с Матвеем, поэтому я старательно избегала встреч с людьми, особенно с ненасытной Машкой, чьи звонки каждое раз заставляли сердце сжиматься в ожидании: а вдруг Дима спрашивает обо мне? Стыд не давал вымолвить слово — разве достойна я такого? Что подумают другие, если узнают о прошлом? Ведь мы, женщины, так часто заперты в клетке собственных сомнений.

В конце концов отчаяние накрыло меня полностью, и я решила, что тот поцелуй был всего лишь миражем: ему, наверное, не пришлась по вкусу подруга собственной племянницы, мой запах или неумелые губы, так что лучше забыть этого взрослого мужчину и жить дальше.

И вдруг пришло сообщение с незнакомого номера: “Привет, ты дома? Выходи погулять, я приехал”, — и сердце застучало в надежде — неужели он?

Я не медлила ни секунды: надела облегающее платье-лапшу, которое подчёркивало каждый изгиб тела, чёрные гладкие чулки и, поддавшись давно зревшему плану, решила обойтись без трусиков, чтобы в один миг удивить и соблазнить его этой дерзкой интригой.

Выбежав на улицу, я замерла: вместо Димы стоял Кирилл, моя давняя школьная любовь, и только тогда вспомнила, как в пьяном новогоднем хихиканье с Машкой написала ему о тех детских чувствах.

“У тебя такое лицо, будто ждала не меня”, — прищурился он, медленно оглядывая меня с ног до головы и добавив: “Выглядишь шикарно… и так легко одета”.

Мои вкусы, оказывается, не изменились со временем: его изящное лицо и глаза, в которых отражались все мои тайны, всё ещё притягивали, пусть он и был ниже Димы, но в нём сквозила своя, манящая привлекательность.

“Хорошо, что машина под рукой, спасёт от этого мороза”, — сказал Кирилл, потирая ладони друг о друга и садясь за руль, а я устроилась рядом, неуклюже, так что ажур чулок блеснул в полумраке салона.

“В отеле, где я остановился, замечательный ресторан — поедем туда?” — предложил он, явно восприняв мою неуклюжесть как смелый вызов.

Как удобно, подумала я про себя: не думая выбрать тебя первым для своей дырочки, но уж поесть с удовольствием не откажусь.

Кирилл вёл себя обходительно и вежливо, осыпая комплиментами, и я пыталась убедить себя, что он хоть и не Дима, но вполне приятный вариант — почему бы не попробовать хотя бы поцелуй сегодня вечером?

Чтобы не дать ему затащить себя в номер, я резко отрезала: ты слишком льстишь, это всего лишь ужин и ничего более, и призналась в той пьяной глупости с сообщением; он внимательно выслушал, сменил тон на дружеский, расслабился и убрал из речи все комплименты.

Вино подали сначала терпким, а потом оно раскрылось крепостью, которая постепенно расслабляла нас обоих, и эти дружеские разговоры, полные хихиканья над моим школьным секретом, так убаюкали, что я незаметно сняла ботильон с правой ноги и коснулась его промежности под столом — ох, девочки, зачем я это сделала, неужели потому, что наша природа такова, а неутолимая страсть, которую мы держим в себе, только усиливает влечение?

Своим действием я вогнала его в краску и ощутила сладкую власть этой игры — то подпускать ближе, то отталкивать; он пытался поймать мою стопу, но я убирала, и соседи за соседним столиком, кажется, начали подозревать, что под длинной скатертью творится нечто интересное, отчего меня раззадорило ещё сильнее.

Как только он перестал пытаться, я вернула ногу и почувствовала подушечками, какой там огромный, твёрдый член, что меня немного насторожило, но ведь я же не собиралась переходить к настоящему сексу, верно?

“Продолжай говорить”, — приказала я тихо, и он, запинаясь и закрывая глаза, повиновался.

Я достала ручку и нацарапала на салфетке: “На мне нет трусиков”.

Его ответ на той же салфетке: “Пожалуйста, убери ножку, иначе я не смогу встать из-за стола”.

Конечно, подумала я, такой жезл просто порвёт штаны.

Немного успокоившись, мы закончили трапезу и поднялись в номер; как только дверь закрылась за нами, я толкнула его на кровать и принялась раздевать, наслаждаясь этим доминированием, но с твёрдым умыслом поиграть и уйти, оставив ни с чем — глупая иллюзия.

Вино и дурацкая игривость увлекли дальше: я осталась в одних чулках, он — в трусах, где член рвался на свободу; стянула ткань, ого, головка такая большая, вены живые, но этот крен вверх… Я думала, они все примерно одинаковые: чуть-чуть туда-сюда, максимум. А тут прям сильный изгиб, как будто специально загнут! У Матвея всё ровно было, скромненько. Никогда такого не видела — вот это сюрприз. Ха, за невысокий рост — отличная компенсация. Хихикаю внутри, хотя и пугаюсь чуток.

“Это вполне нормально, многим даже нравится”, — сказал Кирилл, взяв его в руку и покрутив для демонстрации.

Весь мой план игры испарился в тот миг, и я потеряла дар речи, застыв в ступоре.

“Малышка, мне продолжить? Ты так уверенно вела меня, а теперь, кажется, боишься”, — прошептал он, и в голове закружился вихрь: боюсь ли я на самом деле, и как вообще с таким обращаться, когда видела только прямой и скромный?

Он притянул меня к себе, мягко уложил на постель, взял каждую ножку и медленно снял чулки, начиная целовать от самых пальчиков вниз по бёдрам, и это было фантастически приятно — я и не подозревала, что ноги могут стать такой эрогенной зоной, пока он не унимался, дроча свой член, полностью увлечённый процессом.

Дойдя до киски, он жадно принялся слюнявить её, но острый язычок на клиторе показался мне слишком грубым, и в мыслях не было, чтобы он сделал это как надо; смочив член слюной, он приблизился ближе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я резко подскочила вверх, и он вопросительно поднял глаза.

“Извини, не могу”, — робко произнесла я, не в силах отвести взгляд от его “рога”.

“Послушай, он только выглядит страшно, но многим нравится на деле”, — успокоил он.

“Нет, дело не в этом”, — замешкалась я, понимая, что сказать о “девственности” в моём возрасте звучит нелепо, а обвинять его в каком-то недуге — просто жестоко.

Кирилл схватил меня за ногу, притянул к себе, уложив на бок, и несколько звонких шлепков по попке выбили из меня всё смятение; он вошёл жадно, еле пропихивая свой змея в тугую пещерку, и простонал: “Ох, ты какая…”

Затем взял мою ладонь, положил на клитор и начал двигаться медленно, туда-сюда; сначала было больно, стянуто, словно он водил по моим кишкам изнутри, но после моих ласк клитора я вошла во вкус — этот крен оказался потрясающим, полностью вытеснив Диму из мыслей.

Мы трахались долго и жадно, Кирилл взял всё в свои руки, и когда он кончил мне в рот, я осознала, как важно слышать мужские стоны удовольствия от меня; он даже не пытался заставить сосать — и слава богу, после Матвея это было не моим.

На утро я проснулась первой: Кирилл спал, раскрытый в позе звезды, а я разглядывала его член, который даже спящим впечатлял размерами; я тихо хихикнула, и в этот момент пришло смс: “Привет, это Дима. Не пропадал, работа. Увидимся?”

Какая же я дура, — подумала я, падая обратно на кровать в волне сожаления: неужели не смогла подождать?

Гордость за "сокровище"

Я не спешила отвечать на сообщение Димы. После ночи с Кириллом во мне росла новая уверенность. Я больше не хотела бросаться к мужчине по первому зову, как когда-то к Серёге или в ту тесную кладовку с Матвеем. Впервые я почувствовала власть — над собой и над ними. Это ощущение кружило голову, словно первый глоток шампанского: лёгкое, но опьяняющее.

В машине, отвозя меня домой, Кирилл всё ещё не отпускал. "Ты такая неумеха, а это заводит меня ещё сильнее", — мурлыкал он, целуя мою ладонь. Его губы были тёплыми, настойчивыми, с лёгким привкусом вина. "Я возвращаюсь в город насовсем. Переезжай ко мне. Хочу, чтобы ты была только моей", — продолжал он, переплетая наши пальцы. Городские огни мелькали за окном, а его щетина колола кожу шеи, когда он наклонялся ближе.

Но его слова пролетали мимо. Все мои мысли кружились вокруг плана соблазнения Димы. Я мечтала, чтобы он сходил по мне с ума так же, как я по нему. Честно говоря, никогда не думала, что возможно так глубоко нырнуть в чувства к человеку, которого видела всего раз. Воздушные замки с единорогами вырастали из ничего — только из его запаха сандала, сильных рук и зелёных глаз, которые преследовали меня после той новогодней ночи. А теперь, после Кирилла, всё смешалось. Я не могла выкинуть из головы его "инопланетянина в штанах" — этот неожиданный трофей, который перевернул мои представления. В нём была не просто форма, а обещание новых ощущений, власти над телом, которое я только начинала открывать.

Дома душ смыл усталость. Горячая вода стекала по плечам, а пальцы сами потянулись вниз — лёгкие касания, нарастающее тепло. В воспоминаниях Кирилл смешивался с Димой: сила одного и нежный контроль другого. Волна накрыла тихо, оставив блаженство вперемешку с виной. Гордость теплилась внутри: это моё "сокровище", я его покорила.

Провалившись в сладкий, густой сон, я увидела любимого — Диму. Его руки нежно держали моё лицо, губы касались медленно, бережно. Пальцы скользили по коже уверенно, но осторожно, а в воздухе витал знакомый аромат его тела. Он возвышался надо мной, прекрасный и голый. Мой взгляд медленно спускался вниз — и там, вместо ожидаемого, возник член Кирилла. Идеальный тандем: нежный контроль Димы и дикая сила Кирилла. Проснулась в поту, тело всё ещё трепетало.

Утром влетела Машка, глаза хитрые, полные любопытства.

— Вот те на! Впервые — и сразу такой трофей, — всплеснула она руками. — Слушай, может, зря я за Лёшкой держусь? Глядишь, и мне повезёт. А вообще ты изменилась: стала ещё красивее, светишься изнутри. От тебя сексом веет за версту! — Она прищурилась, тыкая пальцем, и её комплименты кольнули гордостью.

Я улыбнулась, глядя в зеркало. Кожа сияла, глаза блестели. Да, это был мой трофей. Я покорила Кирилла, и он хотел меня одну — моё тело сломало его броню. Уверенность наливалась теплом, сексуальность расцветала, как цветок под солнцем. Женщина, которая учится наслаждаться — в своих руках или чужих, — перестаёт тревожить эго и просто расцветает.

Но телефон завибрировал снова — Дима. Не писать. Позвоню сама. Сердце заколотилось, когда я нажала вызов. Глубоко вдохнула, вложив в голос всю ту глубину, что копилась внутри: низкий тембр, медленные слова, как шёлк.

— Дима... Я думала о тебе. Каждую ночь.

Пауза. Я услышала, как он сглотнул — отчётливо.

— Расскажи подробнее, — выдохнул он, и его голос опустился ниже, в рокот, от которого по спине побежали мурашки.

Тело отозвалось жаром, голос чуть дрогнул, готовый сорваться в писк, но я сдержалась, прикусив губу.

— Скоро узнаешь. Когда встретимся.

— Завтра вечером я приеду за тобой. Не опаздывай, — его тембр стал бархатным приказом. Разговор оборвался.

Верно: когда женщина в умелых руках — своих или чужих — перестаёт тревожить эго, просто наслаждается, она расцветает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Голод после отказа

Вечерний воздух искрился морозом, когда я вышла из подъезда — платье облепляло тело, сердце колотилось от волнения. А вдруг он узнает о Серёге, Матвее, Кирилле? Вдруг моё прошлое отпугнёт? И вот он — Дима, стоит у машины, силуэт в тёмном пальто, зелёные глаза светятся в полумраке. Для него это не просто свидание — влюблённый взгляд, лёгкая дрожь в руках, когда он шагнул ближе. "Наконец-то", — прошептал низко, обнимая крепко, но нежно, щетина колола щёку, запах сандала обволакивал. Я растаяла, прижимаясь, чувствуя его сердцебиение — быстрое, как моё. Он держался уверенно, открыл дверь: "Ты прекрасна. Пошли есть?"

В машине флирт разгорелся тихо: его рука коснулась моей ноги — лёгко, дразняще, проводя по икре вверх. "Чем занималась на неделе?" — спросил он мягко. "Интересные встречи", — ответила я уклончиво, думая про Кирилла — его изогнутый член, шлепки, экстаз. Сердце сжалось — вдруг Машка рассказала? Дима усмехнулся, сжал руку: "Не у Машки твой номер взял, не волнуйся". Его влюблённость грела, но страх кольнул: а если всё же узнает?

Телефон зазвонил резко. "Отдел. Срочно надо". Он вздохнул: "Поедем вместе. Посидишь в кабинете". Отдел — мрачный коридор. Его кабинет — тесный, ржавые сейфы в углу, кучи пожелтевших папок на столе, воздух пропитан старой бумагой и пылью. Диван потрёпанный, лампа мигает. "Подожди тут, солнышко. Скоро".

Не удержалась — схватила его руку, сунула под платье к мокрой киске без трусиков, раздвигая губки пальцами, кидаясь в поцелуй: губы жадно впиваются, язык проникает глубоко, танцует с его, зубы покусывают нижнюю губу, слюни текут по подбородкам. Дима замер, глаза расширились в удивлении: "Без трусиков? Малышка, ты меня убьёшь..." — прошептал хрипло, но пальцы уже закружили по клитору, два вошли внутрь, ритмично трахая, другая рука сжимает попку, палец надавливает на анус. "Дима... не могу ждать. Не уходи", — простонала между поцелуями, трусь грудью о его торс, соски твёрдые трутся сквозь ткань, руки зарываются в волосы, тянут ближе, тело прижимает к двери, блокируя выход ногами. Я выгнулась, стону в рот, бёдра дрожат, влага стекает по его запястью, поцелуи — влажные, хлюпающие, шея, ухо, снова губы.

Стук в дверь. "Дима! Срочно!" — голос снаружи. Он замер, пытаясь отстраниться, но я вцепилась крепче, шепча: "Нет...". Дима перехватил мои запястья уверенно, одной рукой прижал к стене, другой вытер пальцы о свою ладонь, глаза горели влюблённостью и контролем: "Стой, малышка. Ты достойна не этого места — не пыльного кабинета с вонищей, а постели, вина, ночи без спешки". Поцелуй в лоб — нежный, но твёрдый, отстранил мягко, но неумолимо, член топорщил брюки, голос низкий: "Подожди здесь". Щёлкнул задвижкой, вышел, оставив меня в пыльном полумраке, возбуждённую и дрожащую.

Вернулся усталый: "Затянулось. Заночую здесь. Такси вызвал тебе — езжай отдыхать". Поцелуй в щёку, проводил до машины. Таксист кивнул, я села сзади, тело пылало. "Адрес?" — спросил он. Сердце стучало: секс нужен сейчас. "Измените адрес... вот этот", — пробормотала, набирая Кирилла.

Почему к нему, несмотря на влюблённость Димы? Женщины голоднее мужчин.

Дверь Кирилла — и голод прорвался. "Что стряслось?" — он в трусах, глаза загорелись. Я сорвала платье, толкнула на кровать: "Не спрашивай".

Представляю Диму — его зелёные глаза, уверенные руки, как он только что меня отстранил... блин, стыд жжёт, но пусть Кирилл сделает как он мог бы

, — мелькнуло в голове, пока губы на его шее, руки стягивают трусы — член вырвался, изогнутый, венозный, головка набухла. Он схватил за волосы, перевернул раком: "Просила?" Шлепок по попке — звонкий, жгучий.

Да, Дима, вот так возьми меня...

— стыд кольнул, тело выгнулось.Член у входа в киску — толчок, изгиб бьёт в точку внутри, стенки трещат от размера. "Даа! Дима... ой, Кирилл!", — вырвалось стоном. Он долбит ритмично, шлепая по ягодицам, рука тянет за волосы, другая щиплет клитор — не заметил или проигнорировал?

Его слова "хочу правильно" эхом, а я представляю его член здесь, кончаю от фантазии... какая я дрянь

. Волны накатывают — оргазм взрывается, тело бьётся в конвульсиях, киска сжимает ствол. Он рычит, кончая внутрь — горячее семя заполняет, стекает по бёдрам. Мы падаем, потные, дрожащие.

Утром вина: Дима — любовь, Кирилл — голод. Девочки, мы рождены жрать больше — эволюция такая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Урок в баре

Девочки, Дима стал моим воздухом — не дикий изгиб Кирилла или подъездный хаос Серёги, а мужчина, который собрал меня заново. После той ночи голода я дождалась: ресторан с рекой за окном, его квартира с запахом кожи и специй, огромная кровать. Раздел медленно, целуя плечи, живот, внутренности бёдер — без спешки. Член вошёл ровно, нежно, ритм под мои вздохи, язык на клиторе взорвал оргазм первой, он следом — тепло внутри, объятия до рассвета. Никаких слёз, только полнота. Жили вместе год: его омлет по утрам, мои борщи, вечера с фильмами, секс от шёлковых ласк в душе до жёсткого раком с шлепками попки — всегда с заботой, зелёные глаза в мои. "Ты моя единственная", — шептал он. Я расцветала: уверенность наливалась, кожа сияла, тело знало своё. Ему врала сладко: "Ты первый настоящий, до тебя никого". Он верил, целовал руки, учил миру — поездки, разговоры о его делах следователя, мои мечты.

Но ночью телефон мигнул — смс от Машки: "Дима с блондинкой из отдела, лапает в баре, целуются". Сердце рухнуло. Утром его телефон: её сиськи в фото, "Приезжай без трусиков, соскучился". Он спал, я горела. Разбудила: "Это кто?" Он побелел: "Работа, ничего". Ложь жгла — месяцы измен, пока я варила супы и кончала под ним. "Я тебе всё сказала, ты мой первый", — выдавила я, скрывая Серёгу, Матвея, Кирилла. Он молча встал, ушёл в душ. Вернулся одетым: "Мне нужно подумать". Поцеловал в лоб — последний раз — и вышел. Дверь щёлкнула тихо. Телефон молчал. Недели тянулись: ни звонка, ни смс. Он испарился — работа, блондинка, новая жизнь без меня. Ключи от квартиры вернула Машке, вещи забрала молча. Просто конец, как выключенный свет.

Уверенность смялась, как платье под ногами. Всё взращённое — оргазмы, власть, сияние — обратилось в тень. Зеркало вернуло дурочку: мешки под глазами, кожа серая, киска пустая без его нежности. Мужчины ломают нас вот так — строят гнёзда, шепчут "единственная", а их измена вскрыта — исчезают без следа, равнодушным молчанием. Они требуют правды, чистоты, а сами трахают блондинок, не прощая нашей лжи ради их эго. Мы скрываем прошлое, чтобы сохранить, а они стирают нас из жизни за малейший намёк. Пальцы ночью в трусики — слабо, без сандала. Кирилл пишет — игнор. Девочки, встаём: спортзал, после в бар. Не врите себе, девочки, мы идём в бар, чтобы нас сняли.

В бар я и пошла — полумрак, джаз, запах виски и чужих духов. Села у стойки, заказала текилу, глаза в телефон — пусто. Подсел он: высокий, с сединой в бороде, глаза хитрые, рубашка расстёгнута на две пуговицы. "Ты выглядишь, как после апокалипсиса. Парень бросил?" — улыбнулся, бархатным голосом. Выпалила про Диму, измену, тишину. Он усмехнулся: "Знаешь, почему он свалил? Ты ему член не сосала как надо. Блондинка умеет — и он ушёл. Шучу, конечно... или нет?" Я фыркнула, но внутри кольнуло — с Димой минеты были редки, ленивы. "Научи, если эксперт", — брякнула в шутку, текила развязала язык. Он прищурился: "Пошли в туалет. Урок пять минут".

В кабинке — тесно, запах хлорки. Он расстегнул брюки, ствол твёрдый, ровный. "Смотри, девочки: минет — это не обязанность, а суперсила. Мужчины эгоисты, да? Им подавай контроль, поклонение. Ты берёшь его в рот — и он твой раб. Не просто слюни, а искусство: глаза вверх, без зубов, горло расслабь, как йогу. Если член тебе великоват — сделай руку колечком ближе к губкам, так имитируешь, если тяжело. Дыши носом, виляй языком по яйцам. Философия проста: секс — обмен. Ты даёшь ему эго-буст, он тебе — оргазмы, верность. Без минета ты просто дырочка, с ним — богиня. Женщины думают, любовь важнее, но эволюция хитра: член в горле — ключ к мужской душе. Попробуй". Я опустилась, неумело — слюни, кашель. Он поправил: "Медленнее, глубже, смотри в глаза, колечко рукой". Пять минут — и он стонет, кончает в рот, солоно, горячо. "Видишь? Теперь ты королева".

Вышла другой — шрам от Димы ноет, но пальцы помнят хватку. Минет — оружие, философия парня права: ломаем их эго в ответ. Расцветём, девочки, с ротиком в деле.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дима в каждом стоне

Девочки, Дима застрял в сердце, словно заноза под ногтем — не вытащить. Каждый мужчина после него, каждый толчок — и его имя срывалось с губ случайно: "Дима, да!", "Дима, глубже!". Ни один не смог вытеснить его из головы. Нежность, запах сандала, зелёные глаза всплывали в каждом оргазме, как неугасающий призрак. Урок минета дал ротику силу, но душу не очистил. Философия проста: первый идеал врезается в мозг, как татуировка, и стирается не хуями, а годами. Мы цепляемся за таких мужчин, потому что они редкость — строят гнёзда, а не просто долбят. Но в этой цепкости теряем себя, блуждая по барам.

Так появился Женя — военный, подтянутый, с коротким ёжиком волос и шрамом на скуле от чеченских гор. Встретились в кафе: я в коротком платье, он в форме после дежурства. Глаза у него стальные, но взгляд теплеет, когда скользит по моей груди. "Ты как снайперская пуля — точная, смертельная", — сказал он, целуя руку. После кофе повёл под дождь, поцеловал у машины — губы солёные от капель, руки скользнули под платье, пальцы нашли мокрую киску. Влюбился сразу: звонил ночами, дарил цветы, катал на своей "Ниве" по лесным дорогам. Секс начинался нежно — раком на капоте, руки крепкие, как на плацу, член прямой и твёрдый, входил ритмично, доводя до оргазма. Но я кричала... "Дима!". Он замирал: "Кто это?" Я отмахивалась: "Никто, просто стон". Третий раз он не стерпел. "Расскажи всё", — потребовал, прижимая меня к стене, пальцы в киске, не давая кончить. Выложила про призрака, измену, крах. Женя усмехнулся: "Я выбью его. Доверься мне".

Его фетиш открылся на даче — старый домик в лесу, скрип половиц под ногами, запах сырого дерева и хвои из окна, потрескивание свечей в воздухе, вино тяжелеет ноздри. "Хочу тебя под прицелом", — шепнул он, доставая табельный "Макаров". Холодное дуло блеснуло в полумраке, металл пах оружейным маслом и порохом — резкий, металлический привкус на языке. Сердце у меня ухнуло — страх смешался с жаром внизу живота. "Женя, нет, это слишком опасно", — пискнула я, но он уже раздвинул мои ноги. Дуло коснулось внутренней стороны бедра, холодная сталь оставила мурашки и красную полосу, как ожог, скользнула выше, к мокрым губкам. Металл был гладким, тяжёлым, чуть шершавым от царапин — я ахнула, когда он прижал его к клитору, холод пробрал до дрожи, смешавшись с влагой, соски встали торчком. "Соси его сначала", — приказал Женя хрипло, поднося дуло к губам. Я заколебалась, губы сомкнулись на холодном стволе — вкус металла, масла, чуть солоноватый от моих соков. Язык обвёл отверстие дула, слюна стекла по стали, капая на грудь, оставляя холодные дорожки. Губы на холодном металле напомнили нежные поцелуи Димы — но этот ствол был угрозой, а не лаской. Сердце колотилось: вдруг патрон есть? А если кончу от страха — предам ли его память? Женя смотрел, дроча себя: "Хорошая девочка".

Член вошёл резко в киску, дуло прижалось к виску — холод металла на щеке, запах пороха в ноздрях, его дыхание горячее на ухо, форма пахла казармой — потом, мылом, металлом. Глаза Жени горели: "Кричи моё имя". Я стонала, тело дрожало от ужаса и наслаждения, соски твёрдыми камнями терлись о его рубашку, выгибалась навстречу, сжимая его внутри. Металл у виска нагрелся от моей щеки, дуло слегка сдвинулось к губам — я лизнула его снова, инстинктивно, вибрация прошла по телу, пока оргазм накатывал волной. Но вырвалось: "Дима, блядь!". Женя замер, убрал пистолет: "Опять он?" Я кончила в слезах, киска пульсировала, он — следом внутрь, горячее семя смешалось с потом, стекало по бёдрам. Пистолет лёг на стол, ещё тёплый от моей щеки. Обнял крепко: "Я видел смерть в горах, но твои стоны — жизнь. Я влюблён, буду твоим щитом от призраков". Я ответила цинично: "Щит с дулом? Мои цепи глубже пуль". Ночью кошмар: Дима с пистолетом вместо члена, зелёные глаза в дуле — проснулась в поту.

Философия БДСМ в том, что контроль пугает, но и лечит — отдаёшь власть, чтобы вернуть свою. Женщины боятся дула пистолета, потому что привыкли к мужчинам без пуль, к слабым "солдатам". А военные знают: настоящий секс балансирует на грани, где страх рвёт старые цепи прошлого. Девочки, БДСМ — не боль, а зеркало: дуло показывает, чего боишься внутри. Дима был шелком, Женя — сталью. Оба ломают, но сталь учит стоять ровно. Но Дима не выгорал — пистолет бил по нервам, а не по сердцу. Женя звал ещё разы, шептал "моя пуля", но я ушла: его фетиш силён, но призрак сильнее. Девочки, проходите через такие стволы — выбьет его или нет, но это шаг вперёд. Дима всё ещё ноет внутри, но рюкзак я уже пакую.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец