Отравленная для дракона

Пролог

— Даже если ты сдохнешь, ничего не поменяется! Ты — ничтожество!

Слова, как пощечина. Правая щека вспыхнула, словно по ней ударили.

— Ты без меня никто!

От этих слов вспыхнула левая щека.

— Ты ничего без меня не можешь! Ты только что меня опозорила! Посмотри вокруг! Это же ужас, а не бал!

Голос моего мужа, известного банкира Мархарта Лавальда, прозвучал громко. Словно назло в тот момент, когда музыка затихла, давая гостям передышку между танцами. Разодетые, искрящиеся бриллиантами гости в красивых маскарадных костюмах, которые только что хвалили бал, закуски, украшения, замерли, прислушиваясь.

— Прошу тебя, тише… — умоляющим голосом прошептала я.

Я такого не ожидала, поэтому по телу пробежала неприятная волна, словно меня облили ледяными помоями. Месяц на подготовку! Учтена каждая деталь! Даже со слугами всё отрепетировано!

— Нет! Я не стану говорить тише! — голос мужа становился всё громче и громче, привлекая внимание всех гостей. — Почему я в своем доме должен говорить тихо! Аветта, ты понимаешь, что ты опозорила меня перед…

Он взмахнул рукой, показывая на гостей. Все смотрели на меня с любопытством, слетаясь со всего зала, как мухи на семейный скандал.

— Перед этой взыскательной публикой. Что это за закуски! — брезгливо произнес муж, беря тарелку и бросая ее на пол прямо мне под ноги.

Только что гости опустошили третью тарелку, и вот слуги уже принесли новую. Это были красивые и изысканные десерты, которые я обсуждала и продумывала неделю.

— Это… это еда для свиней! — произнес он, ссыпая еще одну тарелку на пол. — А драпировка? Почему синий?

— Синий — это цвет нашего банка, — едва слышно прошептала я, краснея под взглядом гостей.

— В моде — золотой! А это прибереги для похорон дальних родственников! Туда же и золотые подсвечники! — произнес муж, срывая гобелен. — И эти жуткие цветы! Ты посмотри на эти букеты! Да они выглядят так, словно их принесли из склепа!

— Но это модные цветочные шары с позолотой, — прошептала я, чувствуя, как сгораю на месте от стыда. — Золото сейчас в моде…

— Неужели нельзя было сделать красивые букеты! Красивые! — произнес муж, вытаскивая из букета розу и бросая ее мне в лицо. — Это позор! Слуги двигаются так, словно они в первый раз видят бал! И не знают, как на нем себя вести! У тебя был месяц на подготовку! Чем ты занималась целый месяц?! Всем, кроме подготовки бала, посвященного стопятидесятилетнему юбилею банка Лавальд?

Мои пальцы стали чужими. Я не чувствовала ткани перчаток, не чувствовала пола под туфлями. Только — взгляды гостей. Сотни игл, впивающихся в кожу шеи.

Голос Мархарта доносился будто из колодца. Я дышала, но лёгкие не раздувались. Словно я — пустая оболочка, висящая в воздухе над разбитыми тарелками, над золотыми лепестками.

— Неправда! — прошептала я, а в моем голосе что-то дрогнуло. — Я же утверждала с тобой каждую деталь…

— Я не помню такого, — ответил муж холодным голосом.

Мои дрожащие пальцы собрались в кулаки, но я так и не нашла в себе силы их сжать. Только что гости любовались убранством, выражали восхищение, даже брали на заметку некоторые идеи.

Я очень старалась. Не спала сутками. Каждая деталь была продумана, каждое блюдо было проверено, продегустировано перед тем, как украсить нарядный стол.

Мархарт вышел в центр зала, словно собираясь произнести тост. Мои губы дрожали. Я прикусила их и кусала их до тех пор, пока не почувствовала вкус крови. Плакать — значит дать им повод. А я уже отдала им всё.

— Господа, дамы! Я прошу прощения за тупость и лень своей жены! Извините, сказал как есть! Мне очень жаль, что так вышло, дорогие гости! — развел руками муж в театральном жесте. — Мне очень жаль, что вы вынуждены созерцать и пробовать этот… ужас!

Я готова была провалиться сквозь землю от стыда. Мое тело трясла мелкая нервная дрожь. Под пристальными взглядами гостей, которые тут же принялись дружно ругать всё, что видят, я старалась держать лицо.

— Может, вам поменять хозяйку? — послышался чей-то насмешливый голос из толпы. — У меня как раз дочь — дебютантка! И не прочь выйти замуж за банкира!

В зале послышались одобрительные смешки.

Я думала, что пламя стыда сейчас сожжет меня заживо. Я словно стояла в невидимом огне, пожирающем мое платье. Я сглотнула — и на мгновение представила, как хватаю розу с пола и вонзаю её мужу в горло. Шипы, кровь, его хрип. Но вместо этого я лишь приподняла подбородок. Потому что сорваться — значит дать им право сказать: «Вот она и есть та самая истеричка, за которую он вынужден платить!».

Я сдалась. Я не выдержала. Не выдержала этого унижения, этих взглядов, которые были прикованы ко мне. Всё это превратилось в комок тошноты в горле, а я бросилась из зала. Наверное, нужно было идти походкой гордой уязвленной королевы. Спокойно, уверенно, с достоинством, но я не могла. Я боялась, что если пойду медленно, то ватные ноги не выдержат, и я упаду.

Я выбежала в коридор, дрожа и задыхаясь от унижения.

Слез не было. Была только нервная дрожь и сухие рыдания. Я судорожно хватала ртом воздух, слыша, как за дверью зал гудит и обсуждает «убожество» и меня.

Мне захотелось закрыть глаза, заткнуть уши, спрятаться куда-нибудь. Но вместо этого я просто спрятала лицо в руках, словно веря, что как только я оторву его от своих пальцев, всё станет хорошо.

Наконец я оторвала лицо от рук, глядя на свои дрожащие пальцы. И вот только теперь из глаз хлынули слезы.

Я бросилась по коридору, не обращая внимания на удивленные взгляды вышколенных слуг.

Всем телом я ударилась об дверь, ведущей в сад. Словно бабочка, которая отчаянно мечтает вырваться отсюда.

Сад был заснеженным. Я почувствовала, как холод проникает под тонкое платье, как его иголки колются под дорогим кружевом.

«За что?» — прошептала я, ртом втягивая в себя ледяной воздух.

Я заплакала, трясясь всем телом. Мне было все равно, что здесь холодно. Я просто понимала, что мне нужен этот холод. Нужно прийти в себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Только не плачь, прошу тебя, — прошептала я себе, обнимая себя за вздрагивающие плечи.

Снег замел кусты, налип на деревьях. Даже роскошный фонтан напоминал сугроб. Я то сжимала дрожащие руки в кулаки, то, наоборот, распрямила пальцы, чувствуя, как они подрагивают. Я пыталась пальцами бережно промокнуть слезы, которые наполнили мои глаза. Чтобы сохранить остатки макияжа.

— Вернись. Подбородок вверх. Не плачь. Не плачь, — срывающимся голосом цедила я сквозь слезы.

Одна мысль вернуться туда и стать всеобщим посмешищем вызывала у меня приступ тошноты.

— Нет… — вырвалось у меня сквозь стук зубов. — Не хочу-у-у…

Мне предстояло взять себя в руки и вернуться к этим людям. Чтобы до конца вечера слушать о том, какая я ужасная хозяйка, ловить на себе колкие взгляды, стать объектом для сплетен на месяц вперед и при этом делать вид, что все в порядке. А ведь с момента восхищения до момента распятия не прошло и десяти минут!

За что он так? Ему же все нравилось!

Я пять лет работала на банк Лавальд. И за это время не получила ни золотого. Я верила в то, что это — семейное дело, выстраивала стратегии, расписывала все нюансы, даже придумала первую в этом мире рекламу банковских услуг.

И сейчас мне просто до слез обидно. Чем я заслужила такое? За что?

Снег в этом мире падает так же, как и в том мире. И это, наверное, самое удивительное.

Как в тот день, когда я бежала по аллее небольшого сквера, а тот, кого я называла своим кошмаром, схватил меня за волосы, крича, что любит и что хочет, чтобы я снова вернулась к нему.

У меня дыхание перехватило, как в тот момент, когда он схватил меня у подъезда. А потом — белое.

«Ты сама меня довела… Видишь, до чего ты меня довела!» — слышала я полный ярости голос.

Боль. Я лежала с разбитой скулой, пока «скорая» везла меня в больницу, а соседи делали вид, что не слышат криков.

Потом я помню вспышку сознания в машине скорой помощи, белые лица врачей: «Не довезем!» и… я очнулась в теле жены банкира Лавальда.

Банкир на тот момент было сказано слишком громко. Банк с вековой историей медленно умирал. Люди предпочитали хранить деньги дома, а не доверять их чужим. Мне пришлось долго продумывать рекламу, чтобы убедить людей хранить деньги не под половицей, а в ячейке банка. Под проценты, разумеется. Но я справилась. Теперь дела мужа идут в гору. И он уверен, что это исключительно его заслуга. Неблагодарный!

Слёзы были горячими. Слишком горячими для этого снега. Словно моё тело всё ещё верило, что я заслуживаю тепла. Глупое тело.

Меня трясло от обиды, как вдруг я почувствовала, как кто-то положил мне на плечо руку.

Сердце вздрогнуло, словно на секунду поверила, что это Мархарт. Он пришел попросить прощения за свои слова, и теперь просит вернуться в зал.

Но это был не мой муж.

Высокая черная фигура в плаще с капюшоном и белой маске стояла передо мной, а я постаралась взять себя в руки.

— Я предлагаю вам уйти со мной, — произнес незнакомец.

Голос был мягок, но в нём читалась сталь.

Обложка книги

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1

— Что? — изумилась я, видя, как рука в перчатке вытирает мои слезы.

Мягкая бархатная перчатка касалась моей щеки, а я замерла. Его перчатка была ледяной. А внутри меня — впервые за пять лет — вспыхнуло что-то тёплое.

— Я предлагаю вам сейчас сесть в мою карету и уехать отсюда. Навсегда…

Его пальцы скользнули с щеки к подбородку — не грубо, но без права на отказ. Незнакомец приподнял мое лицо, заставляя смотреть в его стальные глаза.

— Ты думаешь, я пришёл, чтобы спасти тебя? — прошептал он. — Нет. Я пришёл, чтобы забрать то, что твой муж не заслуживал даже видеть.

Его большой палец провёл по моим удивленно распахнутым губам — почти ласково. Но в следующее мгновение пальцы сжались, и дыхание застыло в моем горле.

— Если скажешь «нет»… я всё равно не уйду. Просто подожду, пока ты сама придёшь ко мне — с пустыми глазами и разбитым сердцем. А я соберу тебя заново. По своим правилам.

Он отпустил меня — так же резко, как и схватил. Только в глазах — пылающий ад.

Пару мгновений до меня доходил смысл его слов. Что? Сбежать? С незнакомцем? Он… он вообще в своем уме?

Наконец-то придя в себя, я отшатнулась — не от слов, а от прикосновения. Оно было слишком тёплым для этого холода. Слишком уверенным.

Я хотела, чтобы меня хоть кто-то утешил, поэтому всеми силами постаралась скрыть предательское тепло, которое вспыхнуло внутри. Оно было похоже на лихорадку. На начало болезни.

— Вы… вы… сумасшедший! — вырвалось у меня, но мои пальцы сами замерли на его руке, прежде чем я успела отдернуть ее от своей щеки.

Я бросила тревожный взгляд на окна поместья. Не хватало, чтобы кто-то что-то увидел!

— Я замужем, — прошептала я, как заклинание.

— А ваш муж еще помнит, что он женат? — насмешливо спросил незнакомец.

Улыбку в голосе сложно было скрыть даже маской.

— Как вы вообще посмели! — сглотнула я, возмущенно глядя на его руку. — Я похожа на женщину, которая вот так возьмет и согласится?

— Нет, вы похожи на мою женщину, — заметил голос. — Поэтому я решил, что ваше место рядом со мной.

— Глупости, — испуганно выпалила я. — Вы просто выпили лишнего, вот и все.

— Я не пьян, — в голосе я слышала коварную насмешку. — Если только вами…

Я испугалась. Испугалась того, что в душе я услышала робкое: «Соглашайся!». Мне ужасно хотелось забыть этот день, как страшный сон. Вырвать его из памяти, как лист календаря.

«Нет! Ты с ума сошла!» — сжала я себя в кулак, прогоняя мысль «а вдруг стоит попытаться?».

Я попыталась уйти, но незнакомец перегородил мне путь.

— Я сейчас закричу, — предупредила я, хотя и самой не хотелось привлекать к себе лишнее внимание. Достаточно того, чтобы меня увидели наедине с посторонним мужчиной, чтобы начался еще позорный скандал.

— Ты можешь кричать. Но крик не дойдёт до зала. А я… я уже слышал, как ты плачешь. Долго. Терпеливо. Ты уже бежишь. Просто ещё не поняла, от кого. Я помню, как ты садилась в карету. На тебе было бежевое платье, бежевый полушубок, и от тебя пахло духами, кажется, «Мадам Любовь». А еще у тебя на туфельке не хватало двух жемчужин. Я следил за тобой…

Незнакомец резко перешел на «ты». Я сжала кулаки. Такие подробности пугали.

— Вы… вы точно сумасшедший, — прошептала я. И это было утверждение.

— Я знаю о тебе всё, — послышался тихий голос.

Я подняла взгляд, глядя в его глаза. Маска их не скрывала. И в стальных глазах я увидела… то, что меня напугало. Голод. Жажда.

Я не видела его лица. Я видела только глаза. Но этот взгляд — я знаю его на вкус. Как кровь на губах. Как страх в теле и крик, который не успел сорваться с моих губ там, в другом мире, у подъезда.

От этого взгляда всё внутри замерло — как тогда, у подъезда, когда бывший схватил меня за волосы и прошептал: “Ты моя. Навсегда”.

Тот же голод. Тот же лёд в голосе под ласковыми словами.

Это не он. Но в его глазах — то же самое. Одержимость.

— Отойдите от меня! — испуганно дернулась я.

Незнакомец схватил меня за руку.

Я вырвалась — не думая, не дыша. Мои ноги сами понесли меня к дому, будто тело знало: если останусь ещё на миг, что-то во мне лопнет. И не от страха. От облегчения. А этого я допустить не могла.

Я почти бежала, не оглядываясь. И сейчас та единственная мысль: “А почему бы и нет?”, промелькнувшая в моей голове буквально на долю секунды, как вспышка, казалась мне… опасной глупостью.

За спиной не было шагов.

Только пугающая выжидающая тишина.

И снег, падающий без звука — будто мир затаил дыхание, ожидая, когда я наконец оглянусь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2

Войдя в дом, я поспешила по коридору, боясь услышать за собой шаги. Мне казалось, что он гонится за мной. И этот страх меня подстегивал.

Только закрыв дверь комнаты, я смогла выдохнуть.

— Это какое-то безумие! — прошептала я.

Сердце заходилось от волнения. Ладно бы он был просто пьян. Нет. Он был совершенно трезвым. И это пугало меня еще сильнее. В панике я бросилась к окну и задернула шторы, проверив, чтобы не осталось ни одной щели.

Пока моя рука сжимала бархат, я вспомнила, как панически задергивала шторы, как по десять раз проверяла замки на двери и вскакивала от звонка телефона с неизвестного номера. Двенадцать раз, тринадцать… Четырнадцать…

Каждый звонок заставлял тело напрячься. Откуда он узнал мой номер? Кто ему его дал?

Это были самые обычные отношения. Сначала.

Он был клиентом нашего рекламного агентства. И показался мне довольно милым парнем. Пара встреч, одно красивое свидание, два месяца совместной жизни и… Так бывает, когда понимаешь, что не в силах каждый день после работы выносить скандал за скандалом.

А потом началась патологическая ревность. Я уже не имела права выходить из дома, не поставив его в известность. Не имела права разговаривать с кем-то по телефону. Только на громкой связи.

Я понимала, что это нездорово. И я ушла. Собрала вещи и ушла, думая, что это точка в отношениях. Но бывший был уверен, что это запятая.

Сотни звонков обрушивались на меня: «Вернись!». Он клялся, что больше так не будет. Умолял дать ему шанс. Не бросать трубку. Он сейчас подъедет, и мы поговорим.

Я помнила яростный стук в дверь. Ужас, который сжимал меня изнутри. Робкие заявления в полицию и страх.

После этого жизнь превратилась в ад. Я меняла квартиры, симкарты. Даже поменяла работу. Но он все равно находил меня.

Бал уже закончился. Я приоткрыла щель в шторах, видя, как от дома отъезжают кареты. Все внутри успокаивалось.

Тук-тук-тук!

Я вздрогнула и повернулась к двери.

Не успела я спросить, кто там, послышался голос мужа:

— Дорогая, открой!

С минуту я молчала. Но стук вдруг стал настойчивей.

— Прости меня, — послышался вздох за дверью. — Я… Я и вправду не должен был так себя вести… Я наговорил лишнего и… Некрасиво получилось, знаю… Открой, пожалуйста.

Я шагнула к двери и щелкнула замком. Обида выжигала душу изнутри, и душа просила извинений. Оскорблять при всех, а извиняться тихо, наедине — это неправильно. Я это понимала. Но в то же время я хотела услышать эти слова.

Мархарт вошел растрепанным, слегка помятым. Его красивое лицо раскраснелось. Ворот был ослаблен, словно давил на гладко выбритую шею. В свете магических светильников поблескивали дорогие бриллиантовые запонки.

— Я жду твоих извинений, — произнесла я, а мой строгий голос дрогнул.

— Я… Прошу прощения, — простонал Мархарт, обхватывая голову. — Я не знаю, что на меня нашло… Глупость какая… Мне действительно стыдно перед тобой… Ты должна была меня остановить… А то я выпил лишнего…

Он упал в кресло, спрятав лицо в руках, и тяжело задышал.

— Бал действительно был чудесный… — прошептал Мархарт. — Это просто я… Я был пьян и на взводе…

— Значит, как оскорблять, так при всех. А извиняться тихо, пока никто не слышит? — насмешливо спросила я, глядя в карие красивые глаза мужа. Он поднял на меня страдальческий взгляд.

— Да ладно тебе, — сглотнул он, откинув голову на спинку кресла. — Поверь мне. Завтра об этом уже забудут. Это я тебе гарантирую.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3

Я молчала. Внутри меня боролась уязвленная гордость с желанием вернуть мир в семью. От этой ссоры даже воздух в комнате изменился. Он стал густым, неприятным, горьким.

Любила ли я его? Да. Если любовью можно назвать привычку, симпатию и какое-то чувство «родственности».

— Ты долго еще будешь дуться? — спросил Мархарт. Я закрыла глаза, понимая, что прощения у меня попросили. Он извинился. Чего еще я должна хотеть от него? Чтобы он полз за мной на коленях? Вымаливал?

Я проглотила горький ком обиды в горле, пытаясь выдавить жалкое подобие улыбки. Я не хотела прощать.

— Долго, — впервые за всё время ответила я.

Муж встал с кресла и вздохнул, подошел ко мне и обнял.

— Прости меня… — шептал он мне в висок. — Я просто взвинчен был. На нервах… Ты же знаешь, сколько нервов выедает этот банк.

Мархарт направился к двери. Я едва заметно дернулась.

Боже мой. Я поймала себя на мысли, что я чуть было не бросилась за ним для того, чтобы сказать, что я простила, что всё хорошо.

Но я удержала себя на месте, отвернувшись к зашторенному окну. Отогнув привычным жестом штору, я внимательно смотрела на улицу. Чувство дежавю. Я точно так же отгибала штору, собираясь выйти из дома. И всегда выбирала квартиры с окнами во двор.

— Вот, — послышался голос Мархарта. Он положил на стол бархатную коробочку и щелкнул замком. На черной бархатной подложке искрился сотнями бриллиантов браслет.

— Прими в знак извинений, — вздохнул муж, проводя рукой по камням и задумываясь о чем-то своем.

Он поставил два бокала на стол и достал бутылку с вином. Открыв ее, он налил бокал мне и себе.

— Хотя нет, — замер он, вздыхая. — Кажется, с меня сегодня хватит!

Он протянул бокал мне. Я вспомнила, как однажды он обронил фразочку: «Женщины не могут управлять деньгами, что банк — мой по праву рождения, а ты — «удачливый помощник»». Тогда я еще усмехнулась. Ведь я застала его больную мать, которая своими руками поддерживала банк, вела дела, пока ее супруг кутил и хвастался прибылью.

— Прости меня, — прошептал муж, погладив мою руку, взявшую бокал. — Я просто перенервничал… Я не должен был себя вести себя так… так… по-свински… Я бы даже сказал… по-скотски… Короче, мне прощения нет. Но я надеюсь, что ты меня все-таки простишь…

— Ладно, — вздохнула я, понимая, что дальше портить отношения уже бессмысленно.

И тут же почувствовала, как гадкий осадок ворочается в душе. Как говорила моя покойная бабушка: «Худой мир лучше доброй ссоры!».

Я сделала глоток, потом второй. Вино было терпким, почти горьким, но я не обратила внимания. Я так и не научилась разбираться по вкусу в дорогих винах за те годы, что я прожила в этом мире.

А зря.

И в этот момент я вдруг почувствовала головокружение. Терпкость вина во рту, перед глазами все расплылось на секунду. Я попыталась отставить бокал на столик, но промахнулась мимо него. Бокал упал на пол и разбился. Я хотела позвать служанку, но голоса не было.

«Не дышится…» — пронеслось в голове.

Я пыталась вдохнуть — но воздух стал густым, как смола. Грудная клетка сжималась, будто невидимая рука медленно выдавливает из меня жизнь.

«Я умираю…»

Мысль ударила, как молот по черепу.

«Нет! Нет-нет-нет!» — закричала я внутри, но голос не вышел. Только хрип.

Я пыталась пошевелить пальцами — пальцы не слушались. Я пыталась закричать — горло сжала стальная спазма.

«Боже… я умираю… и никто даже не знает…»

Слёзы навернулись — но не от обиды. От ужаса. Оттого, что смерть — это не романтический сон, а мрак, который вгрызается в тебя живьём.

— Аветта! — вскочил с кресла муж. В его голосе была тревога. — Что с тобой? Тебе плохо?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4

Я попыталась дойти до кресла, как вдруг ноги подкосились, и я неожиданно для себя рухнула на пол.

Я лежала с закрытыми глазами и не могла даже пошевелиться. Зато слышала всё.

— Это хорошо! - послышался голос Мархарта. - Значит, доза рассчитана верно.

Доза? Доза чего?

Это слово ударило сильнее яда.

Он хотел этого. Он готовился. Он хотел, чтобы я умерла! И все эти извинения были просто пафосом. Игрой, чтобы усыпить мою бдительность.

Я с ужасом и дрожью слабости во всем теле осознала: никто не придет. Никто не спасёт. Ни слуги, ни соседи, ни даже Господь — если Он существует в этом мире.

Я одна.

И я ухожу.

Темнота накатывала волнами. Я пыталась уцепиться за что-то — за воспоминание о снеге, за запах роз из бала, за голос того незнакомца в саду…

Но даже воспоминания начинали стираться.

Это конец?

И где-то в этой чёрной пустоте, где уже не было страха — только голая, ледяная ясность — я вдруг пожалела.

Пожалела о том, что не уехала с незнакомцем. Вдруг он что-то узнал? Может, он подслушал разговор? Он ведь мог просто предупредить! Не сказать прямо…

Сквозь накатывающую темноту я услышала скрип двери и шелест бального платья.

Она вошла, как врывается запах духов куртизанки в церковь: вызывающе, неуместно, почти кощунственно.

Я попыталась приоткрыть глаза. В свете комнаты я увидела бриллианты, но не как у благородных дам: их носили на шёлковой ленте, а не на золотой цепи. Это были не украшения — это был вызов. «Смотри, — говорили они, — я беру то, что тебе дарят из обязанности. А он отдаёт мне — по желанию!»

— Она уже сдохла? - спросил певучий женский голос, который я узнала сразу.

Мадам Свеча! Прима театра Коулхолл! Любовница мужа!

«Между нами ничего серьезного! - вспомнила я его голос. - Ты сама говорила, что люди не доверяют тому, кто сильно отличается от них. А мое имя должно вызывать доверие. Смею напомнить, что каждый уважающий себя джентльмен должен иметь любовницу. Или хотя бы танцовщицу на содержании! Верность супруге, дорогая моя, уже не в моде лет как сто и вызывает подозрения!»

Муж снял ей особняк напротив нашего дома.

С этого момента у Мархарта появилась привычка смотреть в окно. Каждый раз, когда она желала встречи, в ее окне зажигалась свеча. У него сразу поднималось настроение, и он находил предлог, чтобы слинять из дома. То собрание вкладчиков, то благотворительный вечер, то игра в карты с важными партнерами.

Я знала, что все это отмазки.

Но при этом старалась делать вид, что не замечаю. Я понимала, что в этом мире все иначе. Это в нашем мире можно было пойти и развестись. А здесь любой развод — это скандал и крест на репутации… женщины!

Не смогла удержать, недостаточно красива, недостаточно умна. И вообще, приличные женщины делают вид, что не замечают любовниц.

Сразу видно, что правила придумывали мужчины.

Здесь все мужчины изменяют женам. Они считают, что жена — чистое создание, которое нельзя склонять к порочной страсти. Для этого есть другой сорт женщин.

Так что мужчины даже гордятся тем, что берегут жену, изменяя ей.

И я должна была довольствоваться мыслью о том, что меня хотя бы немного уважают, раз не делают это в открытую, как другие.

— Не переживай, - послышался спокойный голос Мархарта. — Яд сильный. Ей осталось совсем немного. Зато теперь у нас есть оправдание. Моя дорогая жена не пережила позорного бала. Многие на ее месте поступили бы так же после того, что случилось. Так что мы вне подозрений.

— А скоро она умрет? - спросил любопытный голос мадам Свечи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5

— Да, — послышался голос Мархарта. Он сглотнул. — Ну дай тебя обнять… Ты же знаешь, как я скучал по тебе…

Послышался женский кокетливый смешок и шелест платья.

— Только разочек, — в голосе мадам Свечи прозвучало гордое кокетство. И она тут же захихикала. — О! Мне кажется, что это уже не разочек! Да, любовь моя?

— Разве можно тебя только разочек? — рассмеялся Мархарт, задыхаясь. — Я тебя обожаю…

— А как же супруга? — спросила мадам Свеча. И в ее голосе прозвучал триумф. Это была уже не ревность. Скорее, капризная игра.

— А она даже бутылки дешевого эля в постели не стоит! — фыркнул Мархарт. — Я уже устал от постоянных сплетен за спиной. Они смеются за моей спиной… Говорят, что банк держится на моей жене… Хотя она ничего не сделала! Даже управляющий сегодня утром сказал мне, что моя жена многое делает для банка!

— И ты расстроился? — трепетным голосом спросила Мадам Свеча.

— Конечно. Я поднимал этот банк из руин. А она лишь помогала. Хотя больше мешала своими «умными женскими советами», — с яростью произнес Мархарт. — Писала какие-то глупые бумажки… Ты бы слышала, что за бред она писала людям!

Что? Я не стою даже бутылки дешевого пойла? Сквозь спазмы в горле я почувствовала, как на глазах выступают слезы. Такого унижения я не заслужила… Я столько лет строила этот банк, столько лет тащила семью из долгов, нищеты, привлекала клиентов, терпела истерики мужа: «Мне стыдно перед предками! Они построили банк… А я… Я — ничтожество… Понимаешь… Ничтожество! Я ничего не строю…»

Словно видение в аду, я видела картинки из прошлого.

Он икал, задыхался, растрёпанный, в полузастёгнутой рубашке. На его губах пенилась слюна, а по щекам текли слёзы.

Я вспоминала, как в этот момент обнимала его, прижимала его голову к своей груди и твердила, как заведённая игрушка: «Не переживай… У тебя всё получится… Ты просто ещё не освоился. Это бывает. Ты умный, у тебя есть деловая хватка… В любом деле бывают кризисы… Но это пройдёт!»

«Я не хочу умирать!» — стучала в голове мысль. Или сердце.

Тук-тук-тук…

Я услышала звук поцелуя и стон моего мужа.

— О, какая красота! — послышался вздох мадам Свечи, полный восхищения. — Какой браслет! А сколько бриллиантов!

— Забирай! — небрежно усмехнулся Мархарт.

— Это же подарок ей? — спросил голос мадам Свечи. Я слышала стук коробочки, шелест её платья.

— Он ей уже не пригодится. Бедняжка отравилась, не пережив позора, — заметил Мархарт.

Я лежала, не в силах пошевелиться.

Я своими руками вытащила его из дерьма. Я своими руками придала ему уверенность в своих силах. Это мои руки расправили его плечи. И теперь он весь такой из себя, банкир, богач, чьё имя не сходит со страниц газет, обнимает какую-то певичку. А что сделала она? Что?

Внутри всё задыхалось от обиды.

Я приоткрыла глаза. Всё перед глазами расплывалось от слёз.

Мархарт выпустил из объятий Мадам Свечу и нагнулся ко мне. Он поправил прядь волос у моего виска — с нежностью, с которой отец укладывает спящего ребёнка. А потом прошептал: «Прощай, Аветта. Дальше я справлюсь сам».

Его рука гладила меня по щеке, в этом издевательском жесте нежности, которой он может подавиться!

— Сладких вечных снов, Аветта. Ты освободила место для лучшей женщины. Пусть тебя это утешит, — громко усмехнулся Мархарт. — И нечего было лезть не в своё дело со своим женским скудоумием. Я бы прекрасно справился и без тебя!

А ведь тогда я думала — я спасаю его. А на самом деле кормила его ненависть ко мне. Каждое моё «всё будет хорошо» было для его хрупкого мужского эго напоминанием: без меня ты — никто. Но я ведь так не думала. Я верила в то, что спасаю семейный бизнес… Я думала, что помогаю ему, а оказалось, что он ненавидел меня за каждую успешную идею, которая пришла в голову не ему.

«Ну да, Мархарт… Рядом со своей Свечкой ты можешь играть роль великого человека, не боясь разоблачения! Рядом с ней ты — сильный, ты — герой. И только я видела твою ничтожность!» — подумала я с горечью.

Я почувствовала, как меня увлекает в тёмную бездну. Голоса стали тише, пока не исчезли вовсе.

Это была моя последняя мысль перед тем, как всё поглотила тьма.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6. Дракон

— Если ты ещё раз урежешь зарплату — ты сам будешь стирать бельё в ледяной воде. Всю оставшуюся жизнь!

Я стоял посреди цеха, глядя на нового управляющего. Тот вздохнул, поправил круглые очечки и развернул бумаги.

— Мистер Эрмтрауд! - прокашлялся управляющий, пытаясь придать своему голосу официальной солидности. — Я проанализировал ваши затраты на эту мануфактуру и выяснил, что она убыточная! Только два месяца назад мы еле-еле дотянули до нуля.

Он посмотрел на меня так, словно я должен был упасть в обморок, услышав эту новость. Но перед этим выдать ему премию.

— Поэтому я посчитал нужным урезать зарплаты, и, как видите, мы даже вышли в прибыль! Также я сократил расходы на одежду… А то слишком дорого получается, убрал перерывы и время на болтовню… Теперь нет пустой болтовни. Есть только работа…

Он смотрел на меня и ждал, что я его похвалю.

— Напомните, как вас зовут? - спросил я, глядя на нового управляющего.

Он сразу же распрямил плечи.

— Руллиан Флори! - с достоинством произнес управляющий, выпячивая грудь. — Так вот, мы…

— Послушай сюда, Флори. Убить бы тебя в воспитательных целях, — отрезал я, и голос мой прозвучал так, будто из груди выползла тень. - Впрочем, я так и сделаю, если ты не вернешь все, как было.

— Да, но разве вам приятно терпеть убытки, господин? - округлил глаза управляющий. — Это же… деньги!

Опять это слово. Почему все говорят его с таким благоговением? Деньги! Словно счастье заключено только в них.

— Я смотрю, ты любишь деньги, - произнес я. — Я что? Недостаточно тебе плачу?

— Более чем достаточно, - выдохнул Флори, смутившись. — Но речь не об этом…

— Тогда почему ты так прицепился к моим деньгам? - перебил его я, вскинув бровь.

— Это моя работа! Меня для этого наняли! И я не понимаю, как можно разбрасываться деньгами! Терпеть убыточную мануфактуру! - задохнулся Флори, а я видел его насквозь. Он из тех, кто поклоняется деньгам, считает их лекарством от всех печалей. — Она же… не приносит прибыли! Вы только посмотрите на эти цифры!

— Полагаю, что деньги для тебя самое главное в жизни, - заметил я. — Знавал я такого, как ты. Правда, недолго. Он за медяком под карету на полном ходу бросился!

— И? - спросил Флори.

— Есть две новости. Хорошая и плохая. Хорошая. Медяк он достал. Плохая - на похоронах все удивлялись, почему покойник со сжатым кулаком.

— Ну да! - ответил Флори. — Ваше сиятельство, назовите мне хотя бы одного человека, которого деньги не сделали бы счастливым!

— Я могу назвать десятка два тех, кого они сделали несчастными, - ответил я. — Ладно, вернемся к деньгам. Вас что? Не устраивает прибыль с шахт, двух заводов, десяти магазинов и так далее…

Я смотрел на управляющего сверху вниз.

— Да, но я решил, что весь ваш бизнес должен быть прибыльным! - настаивал Флори. — Иначе это не бизнес, а… благотворительность какая-то! Мне поручено вести дела. Вот я и пытаюсь выжать из этой мануфактуры максимум!

— Выжать максимум? - ледяным голосом произнес я, вталкивая его в двери.

В огромном помещении стояли магические швейные машинки для плетения кружев, бобины с нитками вращались, распуская катушки. Жужжащий звук и треск линеек, тихие голоса и смешки за каждым столом.

Женщины за столами вскинули головы. Глаза — как у испуганных птиц. Но не от меня. От него. От того, кто пришёл забрать у них последнее: возможность смеяться на работе, приносить детям кружевные бабочки, покупать мягкое, щадящее руки мыло вместо дешевого стирального щёлока.

— О, господин Эрмтрауд! - задохнулись они от восторга. — Мы так рады! Вот, посмотрите, сколько мы сделали!

Я видел, как они хвастаются корзинами, в которых лежали мотки кружев.

— Господин Эрмтрауд! — задохнулась старая Берта Талли, протягивая мне платок с кривыми цветами.

Я взял его. Не из жалости. Из уважения.

Этот платок — её достоинство. Вышитое на коленях при свете сальной свечи. Когда руки дрожали от усталости, а сердце — от страха, что завтра не будет хлеба.

— Я так признательна вам, - прошептала Берта Талли, а я понимал, что сейчас хлынут слезы и платочек понадобится ей. — Я не устану вам это говорить! Никогда! Пока мои глаза не закроются! Если бы не вы, то я бы умерла на улице с голоду! С моим-то зрением!

— Это вам спасибо, - прошептал я, целуя ее морщинистые руки.

Она вернулась к корзине, где считала мотки кружев.

— Мистер Эрмтрауд! - звонкий голос заставил меня обратить внимание на красивую девушку. Она бежала ко мне с кружевной розой.

— Какая красота! - улыбнулся я, беря розу на проволоке. — Ты, Мэлли, сама сделала?

— Да, - смутилась Мэлли. — Из обрезков. Я их накрахмалила, как следует. Очень красиво получилось!

— Ты права, - кивнул я, вкладывая розу в нагрудный карман. — Это лучшее украшение.

Мэлли подбежала с кружевной розой. Глаза блестели. Она не знала, что делает мне подарок — она дарила мне часть себя. Часть времени, которое у неё не было. Часть любви, которую она не осмеливалась дать мужчине.

Я поцеловал её в губы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7. Дракон

Не из желания.

А чтобы сказать: «Ты видишь меня. А я вижу тебя. И этого достаточно».

Но внутри — пустота.

Опять эта пустота.

Я мог купить королеву. Мог бы заставить судей лизать мои сапоги. Мог бы сжечь полгорода и назвать пепел своим новым поместьем.

Но никто не заполнял ту тьму, что жила под рёбрами.

Ту тьму, что иногда шептала: «Ты всего лишь тень той, что умерла в нищете!».

— Ой, — засмущалась Мэлли, приложив руку к губам. В ее глазах сверкнули искорки кокетства.

Да, это моя слабость. Я не могу устоять перед красивой женщиной. Обычно интрижки не длятся больше недели. Но дорогие подарки с моей стороны очень помогают забыть меня как можно скорее. Но не с ними. Нет… С ними я интрижек себе не позволял. Я не хотел уподобляться аристократам, которые видят в них только вещь.

Где-то за стенами этого цеха, под снегом, что падает без жалости и без шума, собирался бал, на который я уже прилично опаздывал.

Бал в доме банкира Лавальда.

Я уже видел приглашение. Скользнул взглядом по нему, и тело отозвалось, как раненое.

Почему?

Потому что там будет она. Женщина, которая поразила меня с первого взгляда. Я не знаю, что со мной тогда случилось. Я лишь видел ее издали, как она садилась в карету. Я забыл, о чем разговаривал с бароном. Забыл о том, что я — герцог. В тот момент, когда она мельком посмотрела в мою сторону, дракон внутри дернулся. Впервые в жизни.

Я стоял в тени других гостей, которые разъезжались со званого вечера, и случайно повернул голову. И после этого я не мог остановиться. Мой взгляд пожирал все: бежевый полушубок, запах духов «Мадам Любовь», который приносил морозный ветер, даже туфли, на которых не хватало двух жемчужин.

Я шел по цеху к новым приказам и расписаниям. Резким движением я сорвал бумажки, которые повесил Флори.

— Перерывы возвращены, — объявил я, срывая новые приказы Флори. — Зарплаты — в полном объёме. Униформа — как раньше. И ещё: с этого дня каждая, у кого есть ребёнок младше пяти, получает молоко и хлеб за счёт мануфактуры.

Женщины зашептались. Кто-то зарыдал.

Я не смотрел. Я уже думал о бале.

— Это что значит? — произнес Флори, глядя на то, как я мну приказы в кулаке.

— Это значит, что еще одно такое самоуправство, и я отправлю тебя на работу к червям на кладбище. Не переживай, я напишу тебе хорошие рекомендации.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8. Дракон

— Считайте это благотворительностью, — заметил я, глядя на девушек и женщин. — Вот послушай, Флори. И впредь. Не веди себя как мусор, который сюда случайно занесло ветром. Эта мануфактура неприкосновенна. Как бы плохо в ней ни шли дела, ты должен делать вид, что этого не замечаешь. Они только учатся. И не надо гонять их на износ, выжимая последнее.

— Но вы же сами так делаете на заводах! — возразил Флори. — Там дисциплина. Порядок. И прибыль!

— Не сравнивай! — зарычал я. — Там работают мужчины! Те, которые придут домой и завалятся отдыхать, пока жены и матери суетятся с ужином и детьми. У этих женщин должны оставаться силы на семью и на детей.

— Тогда почему бы не нанять мужчин? Они справятся с магическим шитьем намного лучше женщин! — заметил упрямый Флори. — И предприятие быстро станет прибыльным! Спрос на кружева огромный! Модницы сметают их целыми магазинами! И если мы сократим расходы, то быстро выйдем на прибыль!

— Ты ведь из богатой семьи, не так ли? — спросил я, глядя на нового управляющего.

— Ну, не сказать, чтобы очень, — замялся Флори, нервно поправляя очки. — Скорее из средней.

— Средней — это как? Когда вы сами бедные и прислуга у вас бедная? — поинтересовался я.

— Ну, среднего достатка! У отца была нотариальная контора! — заметил Флори.

— Горничная у тебя была? — спросил я, видя, как девушки обсуждают отмену правил. — Да! Была! — закивал Флори.

— Дай-ка я угадаю, она однажды внезапно пропала, — в моем голосе слышался лед. Я и сам чувствовал, как у меня сводит челюсть. — После того, как твой отец обратил на нее свое внимание…

— Откуда вы знаете? — удивился Флори.

— Так вот, — произнес я, а зубы мои скрипнули. — Как вы думаете, в какой нищете умер ваш братик или сестричка?

— Я вас не понимаю! — занервничал Флори.

Он не понимал. Он не мог понять. Люди, рождённые под крышей, не знают, как пахнет страх в холодной ночлежке. Не чувствуют, как дрожит рука, когда ты впервые отдаёшь своё тело за кусок хлеба — не ради удовольствия, а ради того, чтобы твой ребёнок вздохнул ещё раз.

А я помню.

Я помню руки матери. Покрытые мозолями, содранными до крови от щёлока и мыла.

Я помню её запах — пот, лаванда, гниль.

Я помню, как она плакала, стоя спиной ко мне, чтобы я не видел.

А я видел всё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9. Дракон

— То, что вы считаете нормальным — насиловать горничных, принуждать служанок к близости, бросать невест перед свадьбой, — произнес я, глядя в его колючие маленькие глаза. — И дальнейшая судьба вас не волнует. Моя мать была горничной у герцога Эрмтрауда. И когда она забеременела от хозяина, он выставил ее за дверь. Это все случилось накануне свадьбы герцога. И он не хотел скандала. Мать родила меня в ночлежке. А потом работала на углу Улицы Секретов. Пока я спал в колыбели, она брала клиентов. Она это делала, чтобы мы не умерли с голоду. Потом она подалась в прачки. Моя матушка, моя драгоценная матушка, зашивала дыры на чужих штанах, пришивала пуговицы, терла щелоком пятна, чтобы я мог есть и учиться, чтобы у нас была крыша над головой. Она умерла, когда денег катастрофически не хватало, и она решила вернуться на улицу Секретов, когда мне было двенадцать. И однажды ее убили. Ей изуродовали лицо и бросили умирать, словно в насмешку положив на стол золотой. Это был кто-то из аристократов. Мадам Рамбаль видела мужчину в маске, который входил вместе с ней в комнатушку. А через три месяца к ночлежке подъехала роскошная карета. Слава о мальчике — грузчике, способном поднять то, что не могли поднять даже трое-четверо взрослых, облетела весь город. В карете сидел слуга. Он сказал, что мой отец хочет видеть меня. Уже в карете я узнал, что брак отца был бездетным. Второй, к слову, тоже. Он отчаялся. Никто из его женщин за двенадцать лет так и не смог родить законного наследника. Маги сказали, что «кровь выгорела». Я не знаю, что это значит. Мне плевать. И он вдруг вспомнил обо мне. Я стал жить в роскоши, есть самую лучшую пищу, мне наняли учителей. Но он никогда не называл меня своим сыном. Только «наследник». И однажды я просто убил его.

— Вы убили своего отца? — ужаснулся Флори.

— Да. И я горжусь этим, — усмехнулся я. — Я спросил его, почему он не купил горничной дом, почему не помогал деньгами. Почему его не было рядом, когда умирала мама. На что он сказал, что моя мать его не волнует. И я очень разозлился. Очень.

Флори сглотнул.

— Вы не боитесь правосудия… Это же все-таки убийство, — прошептал он.

— У меня есть поводок на каждого судью, — усмехнулся я. — И в любой момент я его дёрну. И судья снова станет шёлковым и ручным.

— Поэтому я решил создать мануфактуру. Денег она не приносит. Но это — девочки, женщины, которые сами зарабатывают себе на пропитание, на жильё, на ленточки. Они очень стараются. Ты сам видишь. Ведь у многих из них было только два пути — в реку или проституткой на Улицу Секретов. Ты посмотри, как они счастливы. Они сами обшивают себе платья кружевами. Поэтому никакой робы. Только красивые синие платья. Которое каждая может переделать под свой вкус. Я разрешаю им брать один моток кружев в неделю. В качестве приятного подарка. У многих из них маленькие дети. А ты лишаешь их законного права на опоздание и денег на грошовую няньку.

Флори молчал. Он не понимал меня. Я и не ожидал, что он меня поймёт.

Чтобы меня понять, нужно пройти весь путь от очередного голодранца с улицы до наследника несметных богатств в дорогом костюме, над которым трясутся гувернёры.

— Это не благотворительность, — сказал я Флори, когда тот снова огрызнулся о «неприбыльности». — Это месть. Месть за мать. За каждую женщину, вышвырнутую на улицу с ребёнком на руках. За каждую слезу, которую пришлось вытереть рукавом, потому что платок стоил дороже, чем обед.

— Вы не боитесь обанкротиться? — спросил Флори, а я понимал, что он обычный, скучный клерк, у которого вместо сердца кошелёк. Жадный сухарь, которого жизнь научила не замечать ужаса, что творится по дороге на работу.

— Нет. Не боюсь, — усмехнулся я.

Я боюсь совсем другого.

Я боюсь, что когда я наконец возьму её за руку — она отстранится. А я не сдержусь. Одна мысль о ней вызывает во мне дикое желание. Настолько дикое, что мне кажется, проще разрушить весь мир, чем отказаться от этой женщины.

Мои пальцы сжали кружевную розу Мэлли.

Не та.

Но сегодня вечером… сегодня я увижу ту самую.

И если она скажет «нет»…

Я всё равно не уйду. Потому что я болен ею. Болен настолько, что вчера ночью следил за ее домом. Вычислял окна ее комнаты. Словно убийца, которому дали задание. Но хуже, чем убийца. Потому что убийца знает меру. А я её давно потерял… в тот самый миг, когда впервые увидел её глаза. Убийцу интересует только тело. А я хочу получить всё.

Ты не герой, Арамиль. Ты хищник, что прячется за благотворительностью. Она не захочет тебя. И ты это знаешь. Но всё равно пойдёшь туда. Потому что ты уже давно перестал быть человеком. Ты стал чудовищем, которое вышло на охоту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10. Дракон

Снег падал так, будто мир устыдился того, что видел.

Я стоял в тени кипарисов, наблюдая, как она вырывается из дома — будто птица, чьи крылья обжигают пламенем позора. И всё же — даже в этом унижении она была прекрасна.

Я не собирался говорить с ней сегодня.

Но когда я увидел, я понял: если не подойду сейчас, то потеряю её навсегда. А терять я не умею.

Как в тот день у кареты. Как тогда, когда я впервые услышал её голос сквозь шум улицы и вдруг забыл, как дышать.

Я коснулся её — осторожно, почти благоговейно. Ледяная перчатка на её щеке, а внутри меня — пожар.

Пальцы задрожали. Не от холода. От того, что я наконец коснулся того, что годами вырезал в своих снах ножом из собственных желаний.

— Я предлагаю вам уйти со мной, — сказал я, и голос выдал меня: слишком низкий, слишком грубый, слишком наполненный тем, что не назовёшь вслух.

Она вздрогнула. Посмотрела на меня — не с надеждой, нет. С испугом.

Но даже в этом испуге мелькнула… надежда.

Я гладил ее мокрые от слез щеки. И даже одно прикосновение сквозь ткань перчаток порождало внутри желание.

“Ты думаешь, я хочу спасти тебя? Нет. Я хочу, чтобы ты просила спасения у меня. Чтоб твои колени дрожали не от страха перед другими — а от желания быть моей”, - шептали мои пальцы.

— Вы… сумасшедший! — выдохнула она, но её пальцы задержались на моей руке.

И этого было достаточно. Достаточно, чтобы я почувствовал ее сомнения.

Я знал: если сейчас скажу «да», если позволю ей уйти — я сгорю изнутри.

Моё тело уже давно стало храмом для одного-единственного желания, мучительного и всепоглощающего.

Ткань штанов натянулась, будто кожа не выдерживала плотности пульса, что бил внизу живота. Это был не просто возбуждённый член, это было желание содрать с нее платье, войти в нее, услышать этот сладкий первый стон. И доставить ей такое удовольствие, от которого она еще не скоро сведет дрожащие колени. Я хочу наслаждаться ею всей, целиком, полностью, каждым ее вздохом, каждым стоном, каждым движением, хочу сжимать ее грудь, видеть, как вздрагивает ее животик от каждого моего толчка, покрытый капельками пота, обхватить губами ее набухший сладкий бугорок и под ее стон и дрожь напряжения скользить по нему языком. Да, я хочу знать ее вкус. Вкус ее кожи, вкус ее слез, вкус ее соков.

— Нет, — тихо сказал я, пожирая ее взглядом. — Я не сумасшедший.

Это была ложь. Я действительно сошел с ума. Никогда еще я не желал так женщину.

И тут же мысленно произнес: “Я просто устал притворяться, что могу жить, не взяв тебя!”.

Она отшатнулась, но я не двинулся. Пусть боится. Пусть ненавидит.

Лишь бы не смотрела сквозь меня, как раньше смотрела на других.

Я видел, как её муж унижал её. Видел, как гости жрали её труд и плюнули в лицо тем, чем сами восхищались еще пять минут назад.

И всё это время я стоял в саду. Сжимал рукоять кинжала под плащом. Готов был войти и сжечь этот дом до основания.

Но знал: она не хочет спасения. Она хочет власти над собственной болью.

И потому я ждал. Даже когда каждая клетка тела требовала: забери, свяжи, унеси. Не отпускай никогда.

Но что-то внутри противилось. Я ведь не дикарь, чтобы так поступать с женщиной. Чтобы унести ее, спрятать, связать, дарить ей наслаждение раз за разом, кормить, ласкать, заваливать подарками до тех пор, пока однажды не услышу свое имя, которое она сладко простонет в момент оргазма.

— Вы не имеете права… — прошептала она, дрожа. — Я замужем.

Эти слова прозвучали как заклинание, как щит.

— А ваш муж ещё помнит, что он — женат? — спросил я, и в голосе прозвучала сталь, обёрнутая бархатом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11. Дракон

Я уже прекрасно знал, где и с кем проводит вечера ее муженек. С кем он выезжает в свет, кем хвастается перед друзьями.

Она попыталась уйти. Но я загородил путь. Не силой. Просто стоял — как стена, как судьба, как неизбежность. Я дышал ею, дышал ее страхом, ее дыханием, ее смятением.

— Я уже слышал, как ты плачешь, — сказал я тихо. — Долго. Терпеливо. Ты уже бежишь. Просто ещё не поняла, от кого.

И теперь, когда она смотрела на меня с ужасом, я видел не отказ.

Я видел сомнения и колебание. Трещину в защите.

А через трещину можно войти в ее душу, в ее тело, в ее сердце.

Она рванулась, бросилась в дом. За дверью исчезло ее красивое платье, ее испуганное сердце, ее страх, ее слезы. Здесь осталось только мое желание. Страстное, едва сдерживаемое тугими штанами.

Снег хрустел под сапогами — не звук, а укор. «Ты позволил ей уйти».

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Мне хотелось разнести этот дом. Сломать дверь. Затащить её в тень. Заставить кричать моё имя — не от страха, нет. От боли, которую я бы стёр поцелуями. От удовольствия, которое я бы влил в неё как яд.

Заставить ее почувствовать что-то кроме боли, слез и обиды. Заставить ее ощутить, что если для кого-то она мусор, то есть тот, для кого она богиня. Тот, кто готов поклоняться ее телу, дарить ему сладость наслаждения, пока она сама не прошепчет мне однажды, что она мокрая… Что она хочет меня. Прямо здесь, прямо сейчас…

Я на секунду представил ее задыхающийся голос на ухо. А потом почувствовал, как от этой мысли член натянул ткань штанов.

Я поднял руку — не к лицу, нет. К горлу.

Медленно, почти с благоговением, вообразил, как мои пальцы обвивают её шею. Не чтобы убить. Чтобы заставить замолчать этот её шёпот: «Я замужем». Чтобы она перестала думать о нём.

Я свихнулся. Чтобы я так себя вел? Да никогда! Я никогда не поддавался сиюминутным порывам, никогда не влюблялся с первого взгляда. Но сейчас я чувствовал, что это не любовь. Это… болезнь.

Потому что я болен ею.

Болен настолько, что готов сжечь этот город, лишь бы она вышла из пепла — чистой.

Болен настолько, что уже не различаю, где заканчивается её боль — и начинается моя жажда.

Болен настолько, что не вижу света. Вижу только её.

И от этой болезни есть только одно лекарство. Она. Ее тело, ее душа, ее стон.

И если она снова скажет «нет» — я не уйду.

Я просто заберу «да» у её тела.

Я просто притворяюсь благородным, чтобы соответствовать статусу.

На самом деле я тот самый разбойник с улицы, приставляющий нож к спине жертвы со словами: «Кошелек или жизнь!».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 12

Я помню, как боролась, пыталась выкарабкаться из этой темноты. А она, словно щупальца, обвивала меня, не отпуская и ломая. Внутри все горело, словно сгорая в невидимом огне яда.

Я снова видела подъезд, слышала крики: «Я люблю тебя! Люблю! Ты что? Не понимаешь? Мне плохо без тебя!». И удар за ударом, от которых темнело в глазах. Я кашляла, умоляла прекратить. Но бывший словно озверел.

«Ты не достанешься никому! Слышишь?!»

Я почувствовала, как шапка слетела, а он поднял меня за волосы. Один удар смазал мне скулу.

Моя дрожащая рука пыталась найти в снегу телефон, чтобы позвонить. Он бросился бежать, а я нащупала мокрый телефон.

— Помогите… Скорая… — шептала я. Я хотела сказать не это. Но почему-то вылетало что-то бессвязное. Голос девушки на том конце. И я пытаюсь встать…

Глупо, но мне почему-то было стыдно лежать. «А вдруг подумают, что я пьяная?». Вокруг все было в розовом. Куртка — мокрой. Я сделала несколько шагов к припорошенной снегом лавочке…

Телефон выпал из рук, а я свернулась комочком на снегу, словно котенок. И плакала. Просто плакала. Мне было уже не больно. Но так страшно… «Я умираю». Я знала об этом. Я чувствовала это. И это осознание было самым страшным.

«Люда, звони в скорую…»

«У меня телефон разряжен!»

«Девушка, вы как?»

«Вот тебе и празднички… Але, скорая! Тут… Тут девочку порезали!»

И сейчас я умирала. Эта отчетливая мысль пугала меня, как и в первый раз.

Как вдруг я почувствовала, как что-то холодное раздвигает мои губы. Словно кусочек льда. Что-то полилось мне в рот. Я должна была сделать глоток, но я не могла. Я почувствовала, как горло сжал спазм. Словно невидимая рука держит его. Мне туда, а оно обратно…

— Глотай, — послышался шепот, зловещий, как сама тьма. — Глотай… Быстро!

Я пыталась, но даже легкие сжались так, что требовалось усилие, чтобы я сделала глоток.

И тут я почувствовала прикосновение губ своим губам. Кто-то вдувал воздух в мои легкие, давая мне шанс на еще один вздох.

Мне стало легче, когда пламя внутри стало стихать. Не было раздирающей боли. Не было больше судорог, когда тебе кажется, что твое тело обвивают и ломают черные щупальца смерти.

Я смогла дышать. Легкие снова работали. Каждый вздох давался мне все легче и легче. Только жар никак не спадал. Казалось, что все мое тело горит изнутри.

И тут прикосновение. Оно приносило облегчение. Что-то холодное и влажное скользило по моему телу, а я боялась, что это все закончится.

А потом стало легче. Я смогла дышать. Жар постепенно сходил на нет.

Измученное тело требовало отдыха. И я погружалась в мягкие объятия сна. В этот момент по телу пробежала волна облегчения, и я снова упала в темноту, где сны и явь путались и переплетались. Мне снова чудился этот странный, опасный человек в маске, который стоит в моей комнате. Мне казалось, что он склоняется ко мне, а у меня от страха внутри все замирает.

— Госпожа!!! — послышался надрывный крик сквозь вату. — Госпожа!!!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 13

Я сначала не поняла, что случилось. Почему я лежу на кровати?

События вчерашнего дня смазались, а мне казалось это каким-то дурным сном. На губах был горький привкус, похожий на привкус лекарства.

Неужели? Неужели я не умерла?

Испуганная горничная стояла на пороге с газетой в руках. Я встала на дрожащие ноги, чувствуя, как внутри головы гудит колокол. Каждое слово отдавалось гулом.

— Что случилось? - прошептала горничная, когда я с трудом присела в кресло. — Вам нехорошо?

Нехорошо? О! Это не то слово! Только сейчас до меня дошло, когда память немного стала проясняться. Унижение, отравление… Мархарт решил меня отравить. И это после всего, что я для него сделала!

Пять лет я строила ему банк. Пять лет вытаскивала его из болота, где он увязал по самые запонки. И всё, что он сделал взамен — отравил меня, как крысу в погребе. А ещё — подарил мне браслет, как лакомство перед убоем.

От обиды больно сжалось сердце. Я чувствовала, как всё внутри замирает от обиды. Но если он пытался отравить, то как я выжила? Неужели он неправильно рассчитал дозу яда? И кто раздел меня, положил меня на кровать, если последнее, что я помню, так это разбивающийся бокал и то, как я обрушиваюсь на пол? Может, это Мархарт пытался стереть улики? Может, он хотел, чтобы слуги с утра не добудились меня в постели? И списать всё на «не выдержала позора».

— Да, я в порядке, - выдохнула я. На большее у меня просто не хватило сил. Тошнота, головокружение и чувство, словно весь мир обернули ватой. Ну еще бы! Вчера я должна была перестать дышать навсегда!

Горничная помогла мне одеться.

«Ой, а у вас шнурок от корсета порвался!» - послышался ее удивленный голос.

Она тут же принесла новое платье и сделала мне прическу.

— Может, сделать чаю? - учтиво спросила горничная.

На секунду я замешкалась, а потом кивнула. Может, горячий сладкий чай вернет меня к жизни. Или хотя бы попытается.

Горничная осмотрела комнату. Она словно что-то хотела сказать, но не решалась.

— Мадам… Вы не слышали? Ночью кто-то стоял у ворот. Без кареты. Просто… стоял, - произнесла она, а голос ее был тихим. — Он стоял и смотрел на ваши окна. Мужчина в плаще и в маске. Его видел конюх, я и две другие горничные. Я еще испугалась.

«Он!» - пронеслось в голове.

Тот самый незнакомец с бала. Есть мужчины, что не ломают двери. Они входят сквозь стены. Их не остановить ни замком, ни золотом. Их невозможно остановить. Они одержимы.

Сердце испуганно забилось, словно он был где-то рядом. И вся история с прятками и вечными переездами начинается снова.

— Где Мархарт? - спросила я, видя пустую коробку из-под браслета на столе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 14

— Он уехал сегодня с утра, — прошептала горничная.

«Даже подарок забрал! Видимо, не ожидал, что я очнусь!» — пронеслось в голове. Я сжала кулаки от обиды. Мне было до слез обидно, что когда он плакался перед портретами предков — известных банкиров, ныл, что он не смог должным образом продолжить великое семейное дело, я утешала, гладила его по голове с нежностью матери и говорила, что я что-нибудь придумаю.

Тогда его костюм был старым, потертым, а в доме уже было не так много вещей, которые можно было продать. А вчера он был в новом костюме с бриллиантовыми запонками. Как же быстро он забыл о том, как я тащила этот банк на своем горбу, уговаривая людей вложить деньги и драгоценности в банковские ячейки.

А она? Мадам Свеча? Что сделала она ради него? Купила новое платье на его деньги? И вот тут горький ком обиды встал поперек горла. Где была блистательная мадам Свеча, когда он продавал последнее? Где она была, когда он просыпался в кошмарах, что за дверью уже стоят кредиторы?

Эта тварь пришла на все готовенькое! Прилетела, как ночная бабочка на блеск золота… Ладно бы просто прилетела. Почему он выбрал ее? Не меня, которая была рядом всегда, та, которая помогала, терпела лишения, утешала, если что-то не получается… Почему она?

— Когда вернется? — спросила я, понимая, что теперь я точно не прощу. Даже если ад разверзнется под ногами, я не прощу.

Если я подам на развод, меня вышвырнут на улицу, как испорченный товар. Без имени, без приданого, без даже права называться «мадам Лавальд». Я стану тенью.

Нет, хуже! Даже тени будут плевать мне под ноги.

— Не знаю. Он ничего не сказал, — сглотнула горничная и тут же затараторила: — Обычно он говорит, но сегодня ничего не сказал…

Поднос с чаем звякнул о стол, а я стала болтать ложкой в кружке. Звук казался настолько неприятным, что я прекратила и решила выпить чай так.

Только я сделала глоток с чаем, послышался стук кареты. Кто-то приехал. Ну, если это Мархарт, то его ждет сюрприз. На развод подавать не буду, но мы разъедемся. Он обязан будет обеспечивать меня до конца моих дней. Я знаю, как это можно провернуть. Я просто буду делать покупки, как это делают другие дамы, а счета отправлять ему. Он же так дорожит репутацией банка! Не хватало, чтобы кто-то из вкладчиков пронюхал, что он не стал оплачивать покупки жены. А при помощи сплетен я превращу «не стал» в «не смог». Тогда посмотрим, как он будет выкручиваться.

Чувство удовлетворения заполнило мою душу, как бальзам. Стало немного полегче.

Я открыла шторы и выглянула в окно, видя, как возле парадного входа остановилась черная заснеженная карета, из которой вышел не Мархарт. А какой-то совершенно незнакомый мужчина в цилиндре и плаще.

Едва подавив разочарование, я задернула штору.

Сейчас я никого не хотела видеть. Пусть разбирается дворецкий.

Только я сделала два глотка, как вдруг дверь в комнату распахнулась, и в нее влетел лысоватый рассерженный мужчина с газетой в руках.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 15. Дракон

Капли яда уже стекали к горлу, но я знал — если волью противоядие слишком быстро, она может захлебнуться.

Белые, полупрозрачные, густые капли стекали по ее губам, по ее щекам, на ее шею. Несколько капель стекло на ее соблазнительную грудь.

Тогда я сделал то, что не делал никогда: прижался губами к её губам — и выдул воздух, чтобы раскрыть ее лёгкие, а потом влил остатки зелья в ее горло.

Я вливал противоядие капля за каплей. Её губы — сухие, потрескавшиеся, но всё ещё вкусные. Одна капля упала на подбородок — и я провёл пальцем, не думая. Её кожа горела. Или это я горел?

С того момента, как дракон внутри дёрнулся: «Она в опасности!» — до того момента, как я проник в её комнату и увидел её тело на полу, прошло не больше двадцати минут. Пустой бокал валялся разбитым на полу.

Пара секунд, и я уже летел в сторону целителя за противоядием. В руке я сжимал осколок стекла, сохранившего капли яда.

«Хм… Это, пожалуй… сильный яд!» — слышал я голос, видя, как осколок стекла вспыхивает от капли какого-то зелья.

«Быстрее!!!» — процедил я сквозь зубы, видя, как старый целитель достаёт флакон.

«Только потом будет страшный жар. Его нужно как-то снять… Следите, чтобы… не умер от жара!» — произнёс аптекарь.

Мешок с золотом я бросил ему уже на бегу.

«Господин! Тут слишком много!» — слышал я голос в спину.

«Оставь себе!» — задохнулся я, вылетая на улицу.

И вот я снова здесь, в её комнате, впитавшей в себя запах её духов. Она ещё жива… Я успел…

Я взял её на руки, чувствуя, как по телу растекается наслаждение. От одной мысли, что я держу её на руках. Что сейчас она принадлежит только мне.

Её горячее тело напряглось. Мгновение — и она зашевелилась, будто почувствовала меня. Будто почувствовала жар моего тела сквозь одежду.

Она была прекрасна даже в смертельной агонии.

«Глотай», — прошептал я, прижимая флакон к её губам. Проглоти жизнь, которую я тебе дарю. Потому что теперь она — моя.

Горлышко флакона скользило между её губ. И в этот момент я поймал себя на мысли: «Если бы это был я… если бы она сосала меня так же, с той же беспомощной жадностью…».

Член напрягся до боли, когда я представил, что это не горлышко бутылки скользит между её губ, а он. Что это не лекарство стекает по её губам, а то, что вышло из меня с последней секундой наслаждения. Я стиснул зубы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 16. Дракон

«Нет», — прошептал себе. — «Не сейчас. Ты не хочешь её такой. Ты хочешь, чтобы она смотрела в глаза, когда поймёт: ты — её спасение и приговор».

Моя рука, державшая её за шею, задрожала. И когда я отстранился — не отпустил. Пальцы всё ещё касались её горла, будто решая — дать ли ей проснуться… или оставить в этом промежутке между жизнью и смертью, где она принадлежит только мне.

Я чувствовал, что жар не прекращается. Как снова высыхают ее губы.

Закрыв дверь на засов, я взял нож для писем и провел по тесьме ее тугого корсета, чтобы снять с нее платье. Я бросил его на пол. Следом полетели нижняя рубашка и панталоны.

Я подошел к графину, наполненному прохладной водой, достал платок из кармана и намочил.

Холодный платок скользил по ее соблазнительному телу, а вода тут же испарялась от ее жара.

— Ах, — простонала она, словно прикосновение холодного платка принесло ей облегчение.

Этот стон проник в мое сознание вместе с ее запахом. Запах тела смешивался с запахом ее духов. Я погасил камин, распахнул окно, сгребая с подоконника лед.

— Ах, — стонала она, когда льдинки таяли на ее горячей коже.

Я сходил с ума, когда моя рука со снегом скользила по ее пылающему лбу, подбородку и шее, когда льдинки таяли возле ее розового соска, стекая каплями на простыню.

Я ласкал снегом ее бедра, чувствуя, как она стонет от наслаждения. Но я знал, что это было не то наслаждение. Это было сродни дуновению прохладного ветерка в удушающем зное. Облегчение после мучительной боли.

— Ооо… — простонали ее губы.

Крошка, если ты будешь так стонать, у меня штаны лопнут… Ты хоть представляешь, что делает со мной твой стон?

Ей становилось легче. Графин почти опустел. Мне так хотелось скользнуть рукой между ее бедер, нежно коснуться ее лона, но я сдерживался до дрожи в пальцах.

— Ммм… — послышался ее стон, когда кусочек льда обогнул ее сосок.

Я бы сейчас ее взял… Нельзя так стонать. Нельзя.

Когда снег перестал таять и почувствовал, что ее знобит, я укрыл ее одеялом и закрыл окно. Камин снова вспыхнул от моего дыхания.

И когда я почувствовал, как моё тело требует разрядки, я не стал отводить взгляд. Я смотрел, как её грудь поднимается, как ее тело лежит на простынях, обнаженное, словно готовое принять меня….

— Нет, — зарычал я, задыхаясь от желания.

Я упал в кресло, расстегнув штаны. Я знал, что это кощунство. Что так нельзя…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17. Дракон

Я взял в руку набухший член и почувствовал облегчение. Плоть откликнулась на мое прикосновение и затвердела еще сильнее.

Он просился в ее плоть, пока я пожирал ее глазами.

Я представлял, что сейчас по нему скользят ее губы, что его сжимает ее лоно. Как она стонет от наслаждения, когда я погружаюсь в нее до конца… Как целую ее пересохшие губы, как чувствую каждое движение ее бедер, поднимаемых моими руками. “Я сделаю так, что ты будешь умирать на мне от наслаждения… Я буду трахать тебя так, как не трахал ни один мужчина в твоей жизни! Ты будешь течь только для меня! Как последняя шлюха! А я буду обожать тебя за это! За то, что ты течешь, как только видишь меня, и я знаю об этом!”, — шепчу я.

Да, быть может, я слишком груб для изысканного герцога. Но я вырос на улице, среди работяг, шлюх, воров и нищеты. Мать скрывала клиентов. Она не хотела осквернять наш дом грязью. Поэтому снимала комнату у старой мадам Рамбаль. Крошечную, убогую комнатушку со скрипучей кроватью. Я видел эту комнату. Мадам Рамбаль привела меня к себе, сказав, что мамы больше нет. Старуха нашла мне работу грузчика, чтобы я не умер с голоду. С утра я грузил ящики в порту, а вечером вышвыривал “плохих клиентов”, которые сначала смотрели на меня: “Эй, это что за малец?” — перед тем, как я скручивал здорового мужика и вытаскивал его на потеху всем на улицу. Все-таки дракон, пусть даже ребенок, намного сильнее обычного человека. Тогда я смотрел на свою грязную руку и думал, что это, пожалуй, единственное, что досталось мне от моего папашки. “Держи, сынок!”. Мадам Рамбаль вкладывала мне в руку монеты. “Я тебя еще позову, если кто-то снова напьется и будет буянить!”.

Видел я многое. И кое-что врезалось мне в память. Нежность? Нет. Меня не возбуждала нежность. Потому что в память мне врезались совсем другие картинки. Приоткрытая дверь, разорванное платье и животное, которое грубо наслаждалось юной красавицей. Я помню ее глаза, затуманенные слезами, помню огромную руку, которая зажимала ей рот. Помню ее светлые волосы, которые тряслись в такт с жесткими толчками, помню изгиб ее белого тела, которое ломалось под натиском страсти. Шлепки. Звонкие, грубые.

А потом ее стон наслаждения, который застал меня уже в узком грязном коридоре. Клиент бросил деньги и ушел. А она лежала на кровати, тяжело дыша. Ее рука скользила между ее бедер.

“Ей понравилось!”, — задохнулся я. И в этот момент я впервые почувствовал желание.

Цвет и узоры ковра угадывались под ногами лишь смутно, а я задыхался от жара внутри.

Я кончил. Я чувствовал, как извергаюсь в кружевной платок, который хранил ее запах. И от этого наслаждение было еще сильнее. Я застегнул штаны, убрал все следы моего пребывания здесь. Ее одежду я повесил на спинку кресла, а графин поставил на место.

Она спала. Это был тот самый мучительный сон, который наступает после долгой болезни. Я не осмелился коснуться ее снова. Поэтому просто вышел в коридор.

Я вспомнил, как мой папаша навел обо мне справки. И, боясь за то, что однажды все это всплывет в газетах, вычистил мою биографию. Для всех я рос с мамой в пригороде, в красивом домике. Ах, если бы оно так и было…

Уже потом, через месяц, я узнал, что мадам Рамбаль умерла. Умерли все, кто знал меня и мать. Ведь для отца репутация была важнее, чем правда.

“Как вы вышли из комнаты для чтения! Вас же заперли! — слышал я голоса гувернеров.

“Легко! — отвечал я, показывая в руках отмычку, сделанную из шпильки для волос. — Улицы меня многому научили!”.

“Вы ведете себя как дикарь! Вам пора забыть то, чему вас научили улицы! Вы — герцог! Вы — наследник огромного состояния! Вы — член высшего общества, — твердили мне. — Ваш отец крайне недоволен вашим поведением!”

“Я тоже недоволен его поведением! Передайте ему, что именно благодаря ему я вырос на улице! И знаю, как отличить хорошее пойло от дрянного и больную шлюху от здоровой!”.

“Вы должны вести себя, как благородный господин!”, — спорили со мной гувернеры. А я со смехом смотрел на этих чистеньких папиных лизоблюдов с белыми перчатками, с поклонами, надушенных одеколонами в золотых очечках.

Благородный мальчик умер, когда впервые осознал, что вокруг него не роскошная комната и куча слуг, а крысы, сырость и холод. Для того, чтобы я жил, человек во мне должен был умереть. Я делал вид, что я человек, только для того, чтобы не расстраивать маму. Но мамы больше нет. И расстраивать некого!

— Я буду жестоким, я буду тираном, — прошептал я, пожирая взглядом ее лицо и тело. — Я не позволю никому коснуться тебя без моего разрешения. Я даже готов сжечь твое платье, если узнаю, что его касались мужские руки. Я буду задыхаться от ревности, когда кто-то целует тебе руку. И я буду готов сжечь твою перчатку в камине. Да, я куплю тебе новое платье, новые перчатки, новые украшения. Да, я ревнивое чудовище. Я знаю это. А знаешь почему? Потому что я хочу, чтобы ты принадлежала только мне. Ты для меня — святыня. И я никому не позволю тебя осквернить. Перед всеми я буду любящим и заботливым. И только двери нашей с тобой спальни будут знать, какое я чудовище на самом деле… Я хочу, чтобы ты лежала на кровати, а твоя рука скользила между бедрами, чтобы на твоей белой коже остались следы моей страсти. А ты хотела еще и еще… Я буду ждать, когда ты поймешь, кончая на моем члене, что только чудовище способно защитить тебя от других чудовищ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18

— Это что значит? — заорал незнакомый мужчина, размахивая газетой, как мечом. — Где ваш муж?

Соображала я туго. В голове все еще стоял звук раскрываемой двери. Обычно я с улыбкой отвечала: «Он уехал по делам, но скоро вернется. Если у вас есть что обсудить, я ему передам!».

Некоторые джентльмены наотрез отказывались разговаривать с женщиной, глядя на меня снисходительным взглядом: «Дорогая, а ты запомнишь хотя бы половину из того, что я тебе сказал?».

— Он уехал по делам, но скоро вернется. Если у вас есть что обсудить, я ему передам! — выдохнула я, видя, как дрожит смятая газета в пухлой руке гостя.

— Где мои деньги! — закричал незнакомец.

Я возмутилась. И даже встала с кресла. Как он смеет повышать на меня голос! Какой невоспитанный. Я уже собиралась отдать приказ дворецкому и слугам, чтобы этого наглеца выставили за дверь, но что-то меня остановило.

— Полагаю, в банке! — произнесла я. В моем голосе вежливый лед. — И прекратите кричать! Кто вам дал разрешение так со мной разговаривать?

— Разрешение? Да? — лихорадочно задыхаясь, пробухтел мужик, а потом затрясся. — Разрешение, значит! Я сегодня с утра хотел снять деньги, которые откладывал пять лет на приданное дочери! И что вы думаете? Денег нет! Мои деньги пропали!

— Думаю, что это какая-то ошибка, — произнесла я, стараясь успокоить разбушевавшегося клиента. — Вы попросите служащего проверить еще раз!

— У меня через неделю свадьба дочери! Все уже оговорено! — кричал незнакомец. — Я думал, что деньги в надежном месте! Банк — это ведь надежно, не так ли!

— Так, так, так, — попыталась я урезонить клиента, подняв руку в успокаивающем жесте.

— Не «такайте» мне! Где ваш супруг! — зыркнул глазами незнакомец, словно Мархарт спрятался в комнате.

— Его нет дома, — ответила я. — Поезжайте в банк. Я уверена, что там разберутся. Я ничего не могу сделать. Я не служащая банка.

— Куда уехал ваш муж? — спросил незнакомец, пытаясь отдышаться.

— Я не знаю. Он не поставил меня в известность, — произнесла я, видя, как мужчина пытается отдышаться и успокоиться.

— Вы понимаете, что у меня пропали все деньги из моей ячейки! Служащая при мне открыла ее, а там пусто! — произнес он.

— Не переживайте, у нас есть резервный фонд. Как раз на такой случай, — улыбнулась я. — Можете вернуться в банк, и если что, вам выплатят из резервного фонда. Вам нужно просто написать заявление.

Незнакомец успокоился. Вроде бы. Он все еще тяжело дышал, словно пытаясь осмыслить сказанное мною.

— Простите, мадам, — произнес он наконец совершенно другим голосом. — Просто я разнервничался. Свадьба на носу. Подготовка и все такое.

— Я вас понимаю, — постаралась улыбнуться я. Незнакомец вышел, а я села в кресло. Что ж, и такое бывает.

Не прошло и получаса, как в комнату без стука влетел старый дворецкий.

— Мадам, вам нужно взглянуть! — послышался его запыхавшийся голос. Он развернул газету, а я увидела на первой странице: «Банк Лавальд» ограблен!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 19

Я дернулась, пробегая глазами строчки. Буквы в газете плясали, как мухи в стеклянной банке. И тут я поняла, что не буквы пляшут. Это дрожат мои руки.

Я выхватила глазами только: «ПРОПАЛО», «ОГРАБЛЕНО», «ЛАВАЛЬД» — всё остальное — шум из домыслов, сплетен и историй вкладчиков.

Но больше всего меня пугали толпы людей на фотографии. Они стояли под банком, пока охрана пыталась держать дверь.

Это страшное, застывшее мгновенье поразило меня куда больше домыслов журналистов и рассуждений о том, как опасно хранить деньги у чужих людей.

Объектив поймал на переднем плане рыдающую женщину, которую придерживает, видимо, супруг. Он с надеждой смотрит на банк, который еще вчера был оплотом надежности. В его глазах была слабая надежда.

Минута растягивалась на час, чай в кружке не остывал — будто время остановилось, а я осталась внутри него.

— Где господин Лавальд! - послышался крик в коридоре. - Господин Лавальд!!!

В комнату вбежал управляющий банком, мистер Эллифорд. Вид у него был такой, словно за ним гнались собаки. Рыжий, солидный пожилой дядька с отдышкой смотрел на меня осоловевшими глазами.

Он вцепился в дверной косяк, задыхаясь.

— Мадам, а где господин Лавальд? - прошептал он, пытаясь перевести дух. - Он мне срочно нужен!

— Я не знаю, - прошептала я, а пока сердце выстукивало ритм паники. - Что у вас случилось?

— Ах, мадам! Мы с утра пришли на работу, пошли первые клиенты… День как обычно, как вдруг открываем ячейку — пуста! Мы подумали на новенького. Этого… Лоджерса…. Он обслуживал клиента. Но потом еще клиент. И снова пусто. Мы решили проверить все ячейки… И… все ячейки пусты. Пропали деньги, фамильные драгоценности… Все пусто!

— Быть такого не может, - прошептала я.

Газета задрожала у меня в руках.

— Я тоже так подумал. Все исчезло! Нас ограбили! - простонал управляющий. - И главное — никаких следов взлома! Но все чисто! Словно… словно…

— Договаривайте, - выдавила я, но в груди уже теснилось предчувствие.

— Словно их взял кто-то, - прокашлялся мистер Эллифорд, а в его голосе прозвучала неуверенность. - Кто имел доступ ко всем ячейкам…

В этот момент управляющий поднял на меня взгляд.

— А резервный фонд? - спросила я с надеждой.

— Подчистую, - сглотнул мистер Эллифорд. - Мадам, банк — банкрот. Вкладчики штурмуют его, требуя свои деньги. Я еле прорвался через черный ход. Мы пока пытаемся сдержать панику, но про это пронюхали газетчики. Будь они прокляты! Они нагнетают и без того ужасную обстановку. И толпа прибывает. Они пытаются взять банк штурмом. Поэтому я разыскиваю господина Лавальда. Пусть он успокоит людей.

— Он может быть в поместье напротив, - произнесла я, все еще пытаясь осмыслить услышанное. Пока что у меня в голове не укладывалось то, что случилось.

"Даже резервный фонд!" - пронеслось в голове. И волосы встали дыбом от ужаса.

- Там живет его… эм… содержанка. Давайте называть вещи своими именами!

— Хорошо, благодарю вас! Извините, что побеспокоил! - воспрянул духом управляющий и вышел из комнаты.

Я дрожащими руками отложила газету и подошла к окну. Открыв штору ровно настолько, чтобы можно было взглянуть одним глазком, я увидела, как мистер Эллифорд спешит под снегопадом в дом напротив. Он постучался. Дверь открыл лысый дворецкий мадам Свечи.

Они о чем-то поговорили, и мистер Эллифорд озадаченно посмотрел на окна нашего поместья.

Я задвинула штору и присела в кресло. Разум пока что отказывался принимать тот факт, что мое детище обанкротилось. И, пожалуй, было самым страшным.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 20

Господи, что же делать?

Не успела я успокоиться, глядя на остывший чай, как в комнату вместе со свежестью стужи вошел мистер Эллифорд.

— Его нет! Дворецкий сказал, что мадам хозяйка уехала еще вечером и больше не возвращалась. Ваш муж там не появлялся. Единственное, что он обмолвился, что госпожа просила собрать ее вещи. Но за вещами она так и не вернулась.

«Собрала вещи! Пропал даже резервный фонд… все ячейки пусты… Тот, кто имел доступ ко всем ячейкам…», — пронеслось в голове.

Мозаика складывалась в ужасающую картину. Но я не верила. Нет. Мархарт не мог так поступить. Для него банк — семейное дело. Он бы никогда так не поступил. Он очень дорожил банком!

Я резко обернулась на спешные шаги в коридоре.

Дворецкий ворвался в комнату, сметая все на своем пути. В его руках была еще одна газета с огромными, отпечатанными типографской краской буквами: «Экстренный выпуск».

Я выхватила газету, видя, что площадь перед банком превратилась в море людей. Они пытаются прорваться в банк, но охрана банка сдерживает натиск. Пока что.

— О, боги! — простонал Эллифорд, читая газету через мое плечо.

Я только хотела закрыть газету, как вдруг увидела фотографию того самого браслета, который подарил мне мой муж вчера.

«Почтенная герцогиня Синбелл сожалеет о пропаже бесценной фамильной реликвии — браслета с бриллиантами, который жаловала ее прабабушке покойная королева Мэрибелль за верную службу! «Я верила банку. Верила людям! И сейчас я требую, чтобы мне вернули мои фамильные драгоценности!». Старая дама, которая в последнее время жалуется на здоровье и почти не покидает постель, боялась, что слуги будут подворовывать в силу того, что она не может уследить за драгоценностями. Подобный случай уже имел место с маркизой Фонтен, когда у пожилой леди слуги вынесли из дома все, что могли. Король лично издал указ о возвращении всех ценностей наследникам. А часть слуг, включая сиделку, дворецкого и двух лакеев, повесили на главной площади. Именно этот вопиющий случай заставил почтенную герцогиню Синбелл отдать драгоценности на хранение в банк Лавальд! «Одно дело, когда слуги воруют вазу, а другое дело, когда фамильные вещи!».

У меня рот открылся от изумления. Буквы запрыгали. И только через секунду я поняла, что это трясутся мои руки.

Это был тот самый вчерашний браслет. Тот самый! Я клянусь!

Боже мой. Я сама писала предложения для старых немощных аристократов: «Ваши сокровища в безопасности с банком Лавальд! Слугам придется довольствоваться серебряной вилкой, а не фамильными драгоценностями!».

— Мадам, что с вами? — прошептал мистер Эллифорд.

Я посмотрела на кристально честного человека, который вел дела с педантичной тщательностью и ставил меня в известность обо всех делах, которые происходили в банке.

— Боюсь, вы не найдете моего мужа, — прошептала я, оседая в кресло.

— Почему вы так решили? — спросил мистер Эллифорд, глядя на меня.

— Потому что… — едва выдавила я. — Он… он обокрал собственный банк.

Эллифорд сглотнул.

— Я догадывался. Но до последнего надеялся. Этот новенький Лоджерс. Он видел, как хозяин приезжал в банк. Вчера. Примерно в шесть вечера. И резервный фонд. Преступники не могли бы добраться до него. Там особая магия!

— Вы никому не говорите! — произнесла я, умоляюще глядя на мистера Эллифорда.

— Да, конечно! Я никому не скажу! — выдохнул управляющий. А в его глазах паника. Мистер Лавальд был его последней надеждой.

— Что же делать? — внезапно произнес мистер Эллифорд, расхаживая по комнате.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 21

Я чувствовала, что меня трясет. Трясет так, что я уцепилась руками за ручки кресла. «Что было бы, если бы я сбежала с тем незнакомцем?» — пронеслось в голове. Словно из глубин подсознания выплыл хриплый тихий голос.

— Я попытаюсь успокоить вкладчиков. Насколько это возможно в нынешней ситуации! — неуверенным голосом произнес мистер Эллифорд. — И… я не знаю, как поступить… Мы уже сообщили стражам порядка, что банк ограбили. А как теперь? Если это сделал… сам хозяин… Как теперь это…

— Пусть ищут Мархарта, — выдохнула я, пряча разгоряченное лицо в руках. Прикосновение холодных пальцев принесло сиюминутное облегчение.

Дверь закрылась, а я прижала руку ко рту и крепко зажмурилась, выпуская с выдохом беззвучный крик раненого зверя.

А ведь я могла сбежать? Просто взять и протянуть руку незнакомцу… А смогла бы? После того, как меня убили в том мире. Разве можно доверять тому, кто одержим тобой? Или жизнь меня вообще ничему не учит?

Мысли путались в голове. Я все еще не могла поверить в происходящее.

— Госпожа, к вам посетители, — начал было дворецкий, а в комнату вошла семья.

Муж, жена и дочка в чепце с огромным бантом под горло. Глаза женщин были красными от слез. Лицо мужчины было бледным, но каменным. Словно все силы уходили на то, чтобы не расплакаться.

— Мадам, — произнес глава семейства. — Мы можем видеть вашего мужа?

— К сожалению, нет, — ответила я почти механически.

— Понимаете, тут такое дело, — замялся глава семейства. — У нас вопрос жизни и смерти! Под угрозой жизнь моей дочери! Так получилось, что… Анетта, покажи, пожалуйста…

Анетта, которая стояла позади матери, сделала шажочек вперед, и я увидела, что девушка беременна. Причем живот был уже виден. И как бы она ни скрывала его шерстяной накидкой, он был весьма заметен.

— Она оступилась… И я назначил двойное приданое, чтобы выдать ее замуж, — выдохнул отец. — Нашелся жених, и вот… завтра они должны обвенчаться, а деньги… были на счету в банке… И если я не выполню условие… Вы сами понимаете, что будет… Мы в отчаянии!

Его супруга не выдержала и разрыдалась первой.

— Сколько приданого? — спросила я, видя, что девушка уже мысленно на мосту, свешивается через перила. Это было написано на ее измученном лице.

— Двести золотых, — прошептал мужчина, а я вздохнула. Я не обязана отвечать за поступки мужа, но… мне было так жаль бедняжку, что я попросила горничную принести мою шкатулку.

— Одну минутку, госпожа, — прошептала горничная, появившись в дверях.

Она вернулась бледная, трясущаяся со шкатулкой в руках. Я открыла замочек, видя, что она пуста. Не осталось ничего. Даже золотой булавки.

— Посмотри еще! — едва скрывая тревогу в голосе, прошептала я ей, как вдруг вспомнила про сережки, что сейчас на мне. Я сняла одну из них и протянула семье.

— О, благодарю вас, — заплакал отец. В глазах матери и дочери этот подарок стал спасением. — Простите, что мы… вот так вот… Сами понимаете…

Они еще долго рассыпались в благодарностях, а я смотрела на эту минуту счастья среди горя. В голове мелькало предложение, которое я перечитывала перед тем, как отправить в газету: «Приданое для дочери? За три года мы его удвоим!» И сейчас эти слова звучали как насмешка судьбы.

Семья ушла, а бледная горничная вошла в комнату.

— Мадам… Все пусто, — едва слышно прошептала она, а я видела, как дрожит ее рука.

«Пусто… О, боже… Он вынес из дома все!» — прошептало что-то внутри меня, словно не веря услышанному.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 22

В такое сложно поверить…

Я держалась. Не плакала. Не бегала в панике. Не кричала.

Просто держалась. Из последних сил.

Был уже вечер, а шум вокруг банка не унимался.

Экстренные выпуски печатали один за другим, словно газеты решили использовать за день годовой запас бумаги.

Я лихорадочно соображала, что делать. Драгоценностей нет. Можно попробовать продать картины и дорогие вещи из дома. Но этих денег не хватит, чтобы погасить долги. И уж тем более вернуть фамильные драгоценности.

Мне страшно было разворачивать свежий, пахнущий типографской краской выпуск. Люди готовы были растащить банк по кирпичам. Требовали, чтобы вмешался король. Все требовали Лавальда. Но управляющий хранил молчание. Я видела его бледное лицо на фотографии. «Мы разберемся! Не переживайте! Расходитесь по домам!» — отвечал он.

Бедный, бедный мистер Эллифорд. Ему-то как раз больше всех и досталось.

Сотни жизней, сотни судеб, сотни надежд и чаяний — всё пропало.

Я знала, как муж вынес эти деньги.

Память услужливо подбросила мне воспоминание. «Это старинный семейный артефакт! Ты знаешь, как начался банк Лавальд? Мой предок был вольным наемником. И однажды убил мага. Конечно, он обыскал мертвеца и обнаружил вот этот бездонный мешочек. С этого начался банк. Тогда это был еще не банк. Это был просто мешочек, в котором хранились деньги друзей, знакомых. Потом они стали платить за хранение небольшие суммы…» — вспомнила я голос мужа.

Его тогда распирало от гордости.

«В него поместится всё! Однажды мой отец хотел проверить, сколько всего в него помещается. И в него переехал почти весь дом!» — смеялся Мархарт.

Тогда это казалось смешной шуткой. Но сейчас я понимала, как он смог вывезти целую сокровищницу.

— Госпожа, — послышался стук в дверь, а я увидела дворецкого.

Я приготовилась к очередному экстренному выпуску газеты.

— Я, конечно, понимаю ваше состояние, — замялся он. — Но завтра пора выплачивать жалованье слугам. Не могли бы вы подсказать, будет ли жалование?

— Я постараюсь вам все выплатить, — сглотнула я, но внутри всё сомневалось. Смогу ли? У нас большой штат прислуги. Он требовал огромных денег. Где я их найду?

— Я не вывожу… — проскулила я, сжимая кулаки и трясясь от нервов.

«Без паники! Ты не должна отвечать за преступления мужа, — твердила я самой себе, пытаясь успокоиться. — Ты всего лишь его жена. Ты сама в шоке!»

За день я не смогла заставить себя поесть. Вместо желудка — сплошной комок нервов. И любая мысль о еде вызывала тошноту.

«Он убил его… Убил мое детище… Мой банк. Мою гордость. Сделал меня соучастницей ограбления… Ведь это я приводила клиентов. Я жала им руку и говорила о том, что банк Лавальд — самое надежное место на свете… Я смотрела им в глаза, я писала письма-предложения…» — вертелось в моей голове.

Зачем нужно было грабить собственный банк? Неужели ему было мало того, что приносил банк? Денег было достаточно! Даже более чем!

Наверное, я никогда не пойму людей, которые выбирают сиюминутную выгоду, перечеркивая все перспективы.

Нужно что-то придумать! Я зажмурилась, но в голове ни одной дельной мысли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 23. Дракон

— Банк! Банк Лавальд лопнул! — ворвался Флори в мой кабинет, как будто за ним гналась сама смерть. — Вы слышали новость?! Его ограбили! Банк разорился! Пропали все деньги, все украшения! Всё пропало!

Я не поднял глаз от писем. Только слегка сжал ручку пера — так, что чернила брызнули, будто кровь из раны.

— И что? — спросил я, когда газета шлёпнулась мне на роскошный стол, будто труп на мраморную плиту.

Флори задохнулся. Его пальцы вцепились в край моего стола, будто пытаясь удержать реальность от разрушения.

— И то! Там были и ваши деньги! — выдавил он, голос дрожал, как струна перед обрывом. — Большие деньги! Двести тысяч золотых!

Я медленно поднял взгляд. В его глазах — не тревога. В них — паника скупердяя, чья монетка закатилась в щель между досок.

— И что? — повторил я почти ласково. — Разве это сумма, за которую стоит переживать? Ну сгорела — и сгорела. Мелочи какие…

— Мелочи? — прошептал управляющий, будто я осквернил святыню.

— Может, хватит делать из них религию? — я встал, и голос мой стал ледяным, как клинок, вонзённый в сердце. — В мире есть столько важных вещей…

…Например, она.

Она — и есть мой бог. Её боль — мой алтарь. Её страх — мой святой огонь. Я бы продал каждую свою монету, чтоб увидеть, как она улыбнётся. А если бы она велела — сжёг бы этот город дотла, лишь бы в пепле остались только мы двое.

И теперь… теперь она лежит в том доме, как мёртвая птица в клетке. Отравленная. Преданная. Обманутая. А я… я не смею войти. Не смею взять. Не смею даже дышать слишком громко — боюсь, что мой вздох разобьёт её, как стекло.

Но сегодня я должен выйти на улицу. Должен пойти туда, откуда не возвращаются благородные господа, особенно если у них при себе есть тугие кошельки. Туда, где моя кровь кричит воспоминаниями, словно раненый зверь.

Я шёл по Улице Секретов, как ходит человек к могиле матери. Снег падал молча — как будто боялся нарушить позор, висящий в этом квартале. Уличные фонари мерцали, отбрасывая тени, похожие на крики о помощи, искривлённые, жуткие в своей беспомощности. Здесь пахло дешёвыми духами, потом и отчаянием. Здесь не жили — здесь выживали, выменивая плоть на хлеб, на крышу, на шанс проснуться завтра.

Я понимал, что благородный герцог не должен разгуливать здесь. Это может ударить по его репутации. Поэтому пользовался маской. Впрочем, так делали все аристократы, если им вдруг захотелось познать прелести не холеных, капризных проституток из дорогих борделей, а простых девушек, которые за золотой готовы даже вылизывать твои сапоги. Только здесь они могли дать волю самым тёмным фантазиям, а тело, которое не выдержало этих фантазий, можно оставить в каком-нибудь тёмном переулке. Сюда шли те, чьи фантазии не ограничивались лёгкими шлепками. Ведь с этими дамочками можно было делать всё, что угодно. И тебе ничего за это не будет.

Девушки вытянулись, как голодные кошки, облизывая губы.

— Господин! — шепнула одна, пальцы уже на моих пуговицах. — За вами приходила смерть? Или любовь?

— Я не для вас, — бросил я, не останавливаясь. Я видел их глаза. Они остекленели, стали равнодушными. Словно они уже смирились с положением вещей. Они уже не стирали платья, не делали причёски. Только размалёвывали лица, чтобы скрыть усталость и следы побоев.

Но одна — молодая, чистенькая, робкая, с ясными, перепуганными и смущёнными глазами — перехватила мой взгляд. Она стояла чуть в стороне, притулившись к стене, как испуганный щенок. Её платье было чистым, но на локтях — потёртое. Волосы аккуратно собраны, не растрёпаны. Она не кричала. Не хватала за рукав. Просто смотрела — и в её взгляде был стыд.

Вот она. Та, кого я искал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 24. Дракон

Я кивнул. Она сжала губы, будто боялась, что это сон, и вошла вперёд, ведя меня в крошечную каморку под самой крышей.

В крошечной каморке была кровать, столик, умывальник, камин и старый стул.

— Как тебя зовут? — спросил я, когда дверь закрылась.

— Лирина, — прошептала она, не глядя на меня.

— Ты давно работаешь здесь? Раньше я тебя не видел.

Она опустила голову. Пальцы дрожали, когда коснулись пуговицы на моём жилете.

— Я… работала горничной, — голос её был тихим, как дыхание на грани смерти. — У господина Барнделла. Но… его сын… проявил ко мне интерес. Сначала цветы. Потом — поцелуи. Я пряталась. Он был мне противен… А однажды он затащил меня в спальню, — она замолчала, глотнув воздуха, будто боялась, что слова задушат её. — Хозяйка сказала, что я — развратница. Вышвырнула ночью в дождь. Без рекомендаций. Без гроша. И еще всем растрезвонила обо мне…

Она подняла на меня глаза. В них — не соблазн. В них — боль.

— Я неделю ходила по домам… Никто не брал. «Ты же знаешь, что о тебе говорят», — шептали мне даже поварихи. А потом… — она опустила взгляд на свои руки. — Потом я поняла: мне не осталось ничего, кроме этой улицы.

Она потянулась ко мне снова, но я схватил её запястье. Не грубо. Но твёрдо.

— Остановись, — сказал я. — Я не за этим пришёл.

Она замерла. На лице — обида, страх, унижение.

— Вы… не хотите? — прошептала она, будто я отнял у неё последнюю возможность выжить.

— Я заплачу тебе за время, — мягко ответил я. — Сядь.

Она опустилась на стул, словно ноги перестали её слушать. И тогда — тихо, дрожащим голосом — вылилась вся её боль:

— Я мечтаю… просто вернуться. К работе, где не надо краснеть, глядя в глаза. Где можно встать утром и знать — я достойна смотреть в зеркало. А здесь… — она сглотнула, будто проглатывая слёзы. — Здесь я чувствую себя грязной. Даже когда моё платье чистое. Даже когда никто не трогал меня. Просто оттого, что я стою здесь. Что я — из этих.

Я смотрел на неё. И видел не проститутку. Я видел мать. Видел Аветту. Видел себя — мальчишку с Улицы Секретов, который прятался за мусорными баками, чтобы не смотреть, как очередная проститутка домой мужчину в парадном костюме. И думать в этот момент о матери.

— Возьми, — протянул я визитку. На ней — только имя и адрес мануфактуры. — Там работа. Еда. Крыша. Одежда. Детям — молоко. Никто не спрашивает, откуда ты. Никто не показывает пальцем. Это твой шанс начать новую жизнь.

Она взяла карточку. Пальцы дрожали.

— Спасибо… — прошептала она, будто не веря.

Я оставил на столе золотую монету — больше, чем она заработала бы за неделю. И вышел.

Но не ушёл. Остановился у двери. Прислонился к стене, прислушиваясь.

Секунда. Две. Я ждал. Мне уже самому было интересно, что она решит.

И — шорох. Щелчок. Звук тлеющей бумаги.

Я заглянул в щель под дверью.

Она бросила мою визитку в камин.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 25. Дракон

Пламя облизало её, и карточка исчезла, как надежда.

«Что ж, милая…» — подумал я, сжимая челюсти так, что зубы заскрипели. — «Это твой выбор».

Пока ты красива — ты веришь, что сможешь выбраться сама. Что однажды ты найдешь покровителя, который вытащит тебя отсюда, вознесет до небес, и у тебя будет карета, новые туфельки, красивые платья.

Мечта, которая сбывается редко. У единиц. Но легенды об этом заставляют красить опухшее от слез лицо и цеплять взглядом проходящих мимо мужчин.

Пока твое лицо не изуродовано ножом аристократа, решившего скрыть свое преступление под покровом ночи — ты думаешь, что ещё можешь вернуться к обычной жизни, сменить район, скопить денег на крошечный домик.

Пока в твоих глазах ещё есть слёзы, ты не видишь: из этого мира нет дороги обратно.

Я не стал задерживаться и просто ушел.

Я даю только шанс. А человек уже сам решает, как им воспользоваться.

Сегодня я дал шанс.

Глупая, глупая девочка.

Я думал о том, что если бы однажды моей матери предложили бы такое, она бы ухватилась за него. Я уверен. Но ей никто не дал шанса.

Я хочу найти ту тварь, которая изуродовала мать. Но боюсь, что грязные улицы навсегда спрятали его имя, так же как следы преступления.

Вернувшись в свое поместье, слыша, как мои шаги гулким эхом разносятся среди пустой роскоши, я заперся в своем кабинете.

— Хватит! Прекрати! - рычал я на себя, чувствуя, что должен быть там, рядом с ней. Что меня снова тянет к ее дому, к ее окнам, к ее запаху.

Меня злило это. Вместо того, чтобы провести вечер возле камина, на балу или в компании красавиц, я брежу чужой женой. Я схожу с ума по женщине, которую видел всего три раза в жизни! Причем говорил я с ней только один раз!

В дверь послышался робкий стук.

— Господин, портрет вашей матушки готов! Его только что доставили! - донесся голос дворецкого.

Я открыл дверь, видя, как слуги вносят накрытый тканью портрет матушки. Дворецкий вошел следом со шкатулкой.

— Вот, господин художник вернул вам ваш медальон. В целости и сохранности!

Я бережно взял медальон из шкатулки и снова надел его на шею. Дешевый, бронзовый с маленьким потертым портретом матери, это все, что у меня осталось от нее.

Слуги стянули покрывало, а я отошел на пару шагов, чтобы полюбоваться работой. Матушка в роскошном платье, на котором прорисован каждый блик жемчужины, выглядела прекрасней любой аристократки.

— Я знаю, - прошептал я, гладя золотую раму. — Знаю, что ты любила моего отца всю жизнь. Даже там, на дне, даже во сне на дырявом матрасе, ты шептала его имя… И это после того, что он сделал.

— Куда прикажете повесить? - осторожно спросил дворецкий, а слуги стояли наготове.

Я любовался портретом, вдыхая запах свежей краски. Эти роскошные ткани, которые огибают ее фигуру, эта дорогая вышивка, эти холеные руки, - об этом она могла только мечтать.

Я вспомнил потрепанное единственное платье, нитки на манжете, пожелтевший воротничок из старого кружева и руки, на которые было страшно смотреть. Маленькое колечко, которое мой отец подарил ей, уже не налезало на ее распухшие пальцы, поэтому она носила его на шее, на ленте.

Я не успел исполнить ее мечту. И стиснул зубы. Пусть так. Пусть хотя бы так. Может, она увидит… Может, обрадуется?

— Рядом с портретом отца, - приказал я. — Над каминной полкой.

Слуги тут же принесли лесенку и стали бережно вешать портрет на то место, где висел портрет папиной очередной законной жены. Когда они ушли, я сел в кресло, глядя на родителей.

— Вот, мамочка, - вздохнул я. - Теперь ты рядом с ним. Как ты и хотела, когда мы доедали последний кусок хлеба. До чего же у вас глупые сердца, женщины. Почему они продолжают любить тех, кто меньше всего этого заслуживает?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 26. Дракон

И я вспомнил Аветту. Я знал, что она отдала сережку в качестве компенсации. Хотя и не обязана была этого делать. Мне уже доложили об этом работники ломбарда. Я смотрел на сережку, которую выкупил оттуда. Она теперь лежала в моем кармане, как талисман. Она бесценна, ведь она касалась ее уха.

Зачем она это сделала? Это не ее долг. Это долг ее мужа. Почему же она погашает его?

Неужели она, как и моя мать, любит его, несмотря на то, что он сделал? Или она просто пожалела несчастную семью?

Я смотрел на два портрета.

“Неужели она любит его так же, как ты, мама, любила до последнего вздоха этого негодяя?” — думал я, глядя в глаза отцу.

Я не знал ответа на этот вопрос.

Желание снова увидеть Аветту было так сильно, что я встал с кресла.

— К вам можно? — спросил голос Флори. Только потом раздался стук.

— Можно, — кивнул я, понимая, словно сама судьба хочет удержать меня от безумия, отвлекая на всякие мелочи.

Он вошел с документами, выкладывая их на стол. Я снова упал в кресло.

— Итак, что мне удалось выяснить по поводу банка Лавальд! — заметил Флори. Его опять распирало от гордости. — Его не ограбили. Хотя банк сейчас усиленно пытается обставить все именно так. Они даже обратились к королю и страже. Но! Я кое-что разнюхал. Господин Мархарт Лавальд прикарманил все деньги, украшения. Как? Я не знаю. Может, он вытаскивал их потихоньку и куда-то вывозил. Впрочем, не суть важно… Так что теперь банк — банкрот. И семья Лавальд — тоже.

Банкрот? Лавальд сбежал с деньгами?

Сердце вдруг забилось так громко, что я не слышал, что мне вещает Флори. Муж сбежал. Значит, развод она может получить с легкостью! По закону. И она станет моей.

“Моей”, — пронеслось в голове, разливаясь наслаждением по телу. Горячим, тягучим, сладким.

Сердце вдруг забилось так громко, что я не слышал, что мне вещает Флори.

Но не потому, что она станет моей. А потому, что теперь у неё есть шанс перестать быть его.

Она всё ещё платит по его долгам. Отдаёт последнее, как молитву. Как будто её преданность может вернуть то, что уже сгнило изнутри.

Как моя мать.

Я слышал, как она шептала его, лёжа на гнилом матрасе.

И я не позволю Аветте повторить её путь.

Я сделаю ей предложение. Не как жест отчаяния. А как оружие. Брак — мой клинок, которым я вырежу из её сердца имя Мархарта.

Пусть сначала ненавидит меня за это.

Но через неделю, месяц, год, когда она будет кричать моё имя в экстазе, она вспомнит: именно я спас её от позора любить того, кто хотел её смерти.

Я сжал кулаки. Во мне сражались аристократ, который должен вести себя как джентльмен даже в постели, и чудовище, выросшее на грязных улицах, которое хочет трахать ее как последнюю шлюху, при этом обожая ее всей душой.

Это был шаг из темноты порочной страсти. Из фантазий о грубости и жестокости. Шаг в сторону света. В сторону бережного спускания сорочки с ее плечей, а не разрывания ее зубами. Шаг в сторону бережного укладывания на кровать и нежности, а не дикой необузданной страсти, когда ее волосы сжаты в моей руке, по ее щекам стекает тушь, а она она стонет, как животное, отдаваясь мне со звериным стоном, как в последний раз.

— Букет! Самый роскошный! — приказал я дворецкому.

Я все еще не мог успокоиться. Еще немного… Но я выбрал. Я согласен быть нежным мужем, а не чудовищем. Пусть это и претит моей натуре.

— Вы не переживайте по поводу денег! — послышался голос Флори. — Все будет хорошо!

Я его уже не слушал.

Сегодня эта женщина будет принадлежать мне. Я смогу обнять ее, вдохнуть запах ее волос. Да, поначалу она будет вести себя так, словно мы с ней — чужие люди. Но я знаю, что потом она будет с наслаждением скользить по моему члену и выдыхать в мои губы мое имя…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 27

Я пока что не знала, что делать.

Уже наступил вечер, и благодаря уютному потрескиванию камина казалось, что ничего не случилось. И на мгновенье было легко в это поверить. Но только на мгновенье, пока взгляд не падал на стопку газет с громкими заголовками.

И тогда я вздрагивала — не от холода, не от страха, а от осознания: то, что я строила пять лет, рухнуло за одну ночь. Не как дом. Как доверие. Как имя. Как будущее Аннет, которое я обещала умножить… А теперь она стоит над мостом, а я не могу протянуть руку — потому что мои пальцы пусты.

— Вы можете в качестве зарплаты взять что-то из дома, — сдалась я. — Картины, фарфор… Я могу написать письменное разрешение, чтобы к вам не было вопросов.

Я написала несколько бумаг, оставив свою подпись, чтобы обезопасить слуг. Это были расписки о том, что я не имею претензий, если они возьмут что-то из дома.

Это было самое унизительное, что я могла сказать. Но оставить слуг без денег я тоже не могла.

— Вот, возьмите, — протянула я бумаги дворецкому. — По числу слуг. А там уж решите сами.

И вот я сижу в комнате, а там, где раньше над камином висели картины, теперь было пусто. Пустым было место для серебряного подсвечника.

Так, одну проблему я решила. Придется сокращать штат слуг.

Шторы были плотно занавешены, а я понимала, что выхода нет. У меня ничего не осталось. Разве что платья. Их можно попытаться продать. Но после позора вряд ли их купят за хорошую цену.

— Ложись спать, — приказала я себе. — Ты сейчас все равно ничего не решишь! Только нервы зря потратишь!

И тут же внутренний голос спорил: «А что? Завтра все решится? Да? Каким, простите, чудом? Муж вернется? Принесет обратно миллионы и скажет, что он просто выгуливал их, проветривал?».

Я заставила себя встать с кресла и позвать горничную.

— Элиза! — крикнула я. И стала ждать.

В ответ — тишина.

— Элиза!!! — уже громче крикнула я, позвонив в колокольчик.

Спит что ли?

Я вышла в коридор, видя, что он пуст.

— Элиза! — позвала я, но в доме было тихо.

Ладно, как-нибудь сниму сама! Или лягу так. Все равно шансов уснуть практически нет.

Я лежала на подушке, понимая, что ситуация не изменилась. Но вместо того, чтобы признать это, я заставляла себя закрыть глаза, повторяя, как заведенная: «Утро вечером мудренее!». Может, завтра, на свежую голову я что-то соображу!

Только я провалилась в нервную дрему, как вдруг послышались шаги в коридоре.

Дверь внезапно распахнулась, а я увидела на пороге пятерых мужчин.

— Значит, это ты — женушка Лавальда? — небрежно произнес один из них.

Я дернулась, видя, как они окружают мою кровать.

Все внутри задрожало, а я вдруг почувствовала, как цепенею от ужаса.

— Мы уже знаем, что твой муженек прикарманил наши денежки! — заметил старший, расхаживая вдоль спинки кровати. — Нехорошо получилось… Ты так не считаешь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 28

— Считаю, — ответила я. — А еще он прикарманил мои деньги!

— Ох, какой нехороший! — притворно покачал головой мужик.

Дорогой бархат и кольца на пальцах — но запах у него был как у портового грузчика.

— Ну, выкладывай, дорогуша, где твой ненаглядный?

— Я не знаю, — произнесла я спокойно. — Но если вы его найдете, то всадите ему нож лишний раз и передайте привет от законной супруги!

Послышался смех. Неужели никто не слышит? Неужели слуги не слышат? Почему еще никто не прибежал?

— Красотка! — досмеялись бандиты. — Нет, ну надо же, как играет! Браво! А теперь шутки в сторону. Где он?

— Я не знаю, — ответила я. — Полагаю, что сбежал со своей любовницей. Оперной певичкой. Это всё, что мне известно! Ее дом напротив нашего. Можете там спросить!

Бандиты переглянулись.

— Да быть такого не может! Вы же с ним под ручку ходили. Прямо святая любовь! Врешь ведь! Ты знаешь, где он! — неприятный мужик посмотрел на меня так, словно проворачивает нож в моей груди.

— Еще раз. Я не знаю, где он! — твердо ответила я. От нервов я зажмурилась и сжалась.

— Хватит врать!

Кулак ударил по спинке кровати, заставляя меня резко открыть глаза. Меня стащили с кровати и толкнули в кресло.

С каких пор банк обслуживает бандитов? Я была вообще против такого контингента. Не хватало, чтобы банк отмывал нечестно заработанные деньги! Я не писала им предложения по поводу: «Некуда деть награбленное? Несите в банк Лавальда!». Полагаю, что с ними имел дело Мархарт. За моей спиной.

— Я не вру, — спокойно произнесла я. О, чего мне стоило это спокойствие!

— Врешь!

В голосе прозвучали нотки, которые мне ужасно не понравились. Я испуганно посмотрела на дверь.

— Что смотришь? Думаешь, слуги прибегут? Ха! Да твой дом пуст! Смотались твои слуги! И барахлишко твое прихватили! — заметил бандит, а меня стащили с кровати и усадили в кресло. Теперь они окружили кресло, как стервятники.

— Давай, вспоминай, может, какое поместье недавно прикупили? А? — спросил главный. — Или о чем-то обмолвился?

— Да не знаю я!!! — закричала я в надежде, что хоть кто-то прибежит на мой крик.

Никого.

— Вы, бабы, всегда всё знаете. Просто молчите, — сделал выводы главный.

Остальные пока молчали.

— Я не знаю, где мой муж, — повторила я, как заведенная.

— Вот упрямая бабища! — хмыкнул бандит. — Давай так, красотка. Нас нанял один очень знатный господин. Герцог Эрмтрауд!

Услышав это имя, я вздрогнула так, словно по моему телу пустили разряд тока. Я помню его. Однажды на балу. Высокий. На голову выше большей половины зала. Очень красивый мужчина стоял в окружении женщин.

Темные длинные волосы, красивое лицо — всё это заставляло женщин падать к его ногам.

«Кто это?» — прошептала я Мархарту. «Герцог Арамиль Эрмтрауд! Опасный человек. У него в кармане всё правосудие. Он убил своего отца… И ему за это ничего не было… Представляешь? Он тоже клиент нашего банка!».

Я помню, как бросала нервные взгляды на этого страшного человека, словно чувствуя, как от него исходит опасность.

— Так вот, — прокашлялся бандит, возвращая меня в реальность. — Герцог ужасно недоволен тем, что кто-то украл у него деньги! Поэтому нанял нас. Он разрешил нам делать с тобой всё, лишь бы ты вернула ему всю пропавшую сумму…

У меня даже зубы застучали от ужаса.

— Но, заметь, мы джентльмены, — усмехнулся бандит. — Поэтому ведем себя относительно вежливо. И твое платье всё еще на тебе.

Я сглотнула, глядя на корсет.

— Короче! — послышался грубый голос. — Не хочешь говорить? Хорошо. Только чтобы завтра в полночь двести тысяч золотых были у тебя на руках! Это понятно? Добывай, как хочешь! Двести тысяч золотых!

О, боже мой! Это же такая сумма! Где я их достану? Тем более, что в такие сжатые сроки!

— Я даже продать ничего не успею! — с ужасом в голосе воскликнула я. И сердце испуганно забилось.

— А не мои проблемы! Двести тысяч золотых вынь да положь! — развел руками главарь. — Нам с них обещали хороший процент. Так что будь так любезна вернуть эти деньги завтра же! Иначе придется попрощаться с очаровательным пальчиком. За каждый день задержки!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 29

Главарь бросил короткий взгляд одному из бандитов. Тот схватил меня за руку и положил ее на столик.

В этот момент нож резко ударил по столу, впиваясь в его лакированную столешницу в миллиметре от моего вздрогнувшего мизинца. Словно топор палача обрушился на голову жертвы. Я вздрогнула и похолодела, глядя на сверкающую в лунном свете сталь, и тут же отдернула руку и прижала ее к груди.

Внутри все похолодело.

Я невольно зажмурилась, словно упрашивая судьбу изменить реальность вокруг меня.

И вдруг мне стало дурно не от угроз — а от того, что я открыла глаза и снова очутилась. Без надежды. Без двери. Без крика. С мужчинами, которые решают, сколько стоит мой палец.

Как тогда. Только теперь я не в подъезде, а в своём собственном доме.

А это больнее. Гораздо больнее.

“Если ты не согласишься начать все сначала, я убью тебя!”, — звенел в голове голос в подъезде. — “И я не шучу!”.

Меня затошнило от нервов.

— А теперь, мадам, всего хорошего! — послышались голоса. Они вышли так же тихо, как и зашли, оставив меня дрожащей от ужаса в кресле.

Прошло полчаса. Или час. Или вся оставшаяся жизнь.

Ноги не слушались. Но не от страха.

От осознания: если я встану — мне придётся бежать. А бежать не от мужа. Не от бандитов.

От себя. От той, кто верила, что честность строит мосты… а не роет ямы под ногами.

И в этот момент, впервые за всё время, мне захотелось вернуться в тот день, в тот сад.

К тому, кто сказал: „Уезжай со мной!”.

Потому что лучше стать чьей-то игрушкой, чем оставаться ничьей. Наверное. Хотя гордость протестовала. Но я понимала, что тогда судьба предложила мне выбор. И я, которая считала себя хорошей женой, хорошим человеком, не склонным к авантюрам, выбрала не то.

“Кто его знает, а вдруг это было бы хуже?”, — спорил в голове упрямый голос разума.

И я не знала, что думать.

Проклятый герцог Эрмтрауд! Одно это имя вызывает у меня содрогание. Красавец-герцог, оказывается, настоящее чудовище! Двести тысяч — это не такие большие деньги для него, зная его состояние! Но ради них он готов нанять бандитов, чтобы выбить из меня долг! Разве так поступают джентльмены?

Я дошла до кровати, рухнув на нее и укрываясь одеялами. Завтра я попробую продать что-то из дома. Дам объявление в газету. Посмотрим, сколько смогу выручить. Если что — остается поместье. Надо будет посмотреть, может, есть еще какая-нибудь недвижимость? Может, можно продать еще что-то!

Сон как рукой сняло. Я лежала на кровати, вздрагивая от каждого шороха. Казалось, любой скрип и любой шелест в совершенно пустом доме словно смычком скользит по оголенным струнам нервов, заставляя сердце падать вниз, в бездонную пропасть страха и паники.

Я слышала, как ветки скребутся об окно, и вздрагивала от этого скрежета. Кажется, весь мир превратился в зловещие шорохи.

Спокойствие!

Мы что-нибудь продадим…. Коллекция картин вытянет на приличную сумму. Тем более, что она была предметом зависти многих гостей.

Я пыталась себя успокоить.

Тишина.

Мое дыхание под одеялом.

И паника, готовая заполнить меня в любую секунду.

Паника рвала горло, требуя крика: “За что? Почему я должна платить за его предательство?”

Так я долежала до утра.

Без сна.

Без отдыха.

Со взвинченными до предела нервами…

И утром я не выдержала. Ни слуг, ни чая, ни вежливого и привычного: “Доброе утро, госпожа!”. Тишина в доме стояла такая, словно он уже умер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 30

Мои ноги не дрожали от слабости.

Они дрожали оттого, что впервые в жизни я поняла: никто не придёт.

Ни Мархарт. Ни слуги. Ни даже Бог.

Я вышла в коридор, прошлась, заглядывая в комнаты. Мой взгляд искал что-то ценное.

Через полчаса я сидела в кабинете мужа, жевала кусок хлеба, запивая его водой, и составляла список того, чего можно продать. Все ящики стола его были вывернуты. По полу валялись векселя, бумаги, странные расписки. Долговые, видимо. Я решила отложить их. А вдруг удастся стрясти с кого-то старый долг.

Я нашла конверты и написала каждому с требованием вернуть долги. А вдруг? А вдруг получится?

Сердце гулко билось.

Я почти ничего не слышала из-за его гулкого боя. Оно поджимало горло и не давало вздохнуть.

Но больше всего меня пугали часы. Они показывали полдень. Ещё пара мгновений перед ударом. Стрелки, которые должны вот-вот сомкнуться, вызывали в душе панику.

У меня осталось только двенадцать часов, а я еще ничего не продала! У меня еще ни копейки.

Отправленные магической почтой письма вселяли надежду. Пусть хоть часть вернут! Лишь бы герцог Эрмтрауд отозвал своих головорезов.

Я нервно смотрела на свой мизинец. От моего взгляда он рефлекторно поджимался. Я представляла, как нож опускается на него. И мне становилось дурно. Голова кружилась. Я прижимала руку ко рту, чтобы побороть приступ тошноты.

Пришел первый ответ. Ничего. К сожалению, они не могут вернуть долг, но, может, ближе к лету.

Я с разочарованием смотрела на адрес. Может, остальные сработают? Еще несколько писем с описанием картин и коллекции шкатулок ушло в аукционный дом. Я ждала ответа. Цена, которую я поставила, была маленькой. Куда меньше, чем они стоили по каталогу.

Но у меня не было времени.

Я каждые двадцать минут бегала к почтовому ящику в холле.

“Согласны!”, — выдохнула я, прижимая письмо к груди. Сейчас приедет представитель-оценщик и заберет все на аукцион!

Аукционный дом готов выкупить коллекцию шкатулок и картин!

Это была единственная хорошая новость.

Я едва не плакала, целуя письмо. Снежинки таяли на моем лице. По моим щекам стекали слезы облегчения.

Ящик для писем засветился, и я схватила письмо. Там прилагался вексель на предъявителя. Долг! Кто-то оплатил долг!

Сумма была маленькой. Семь тысяч золотых. Но это уже что-то…

Я бросилась в дом, записывая сумму на лист.

Пока что денег не хватало.

Через полчаса перед домом остановилась карета. Оттуда вышли двое клерков аукционного дома “Бертольд и сын”. Они долго осматривали шкатулки, делали записи, капали на инкрустации какими-то реагентами, пока я, словно маятник, ходила туда-сюда. Я не могла сидеть. Не могла стоять. Нервы заставляли меня расхаживать туда-сюда.

— Тридцать восемь тысяч! — объявил один из клерков. — Аукционный дом “Бертольд и сын” готов заплатить вам тридцать восемь тысяч.

Сколько? Это же половина из того, что я планировала выручить за это.

Эта шкатулка — подарок от матери Мархарта. Ее последний подарок. Я помню, как она смотрела на меня свысока, но вручила её со словами: “Пусть в ней лежит то, что ты сумеешь заработать сама”. Я положила туда первую прибыль банка. Теперь её оценивают в двести золотых. Сущие копейки! Она стоила три тысячи!

— Но они стоят намного дороже! — возразила я.

Я прекрасно понимала, что аукционный дом всегда так поступал с теми, кому позарез нужны деньги. А газеты уже разнесли весть о банкротстве Лавальдов.

Я грызла себя тем, что раньше надо было… Тогда еще был шанс выручить за нее хотя бы тысячу!

Я понимала, что сейчас жизнь меня ставит в такое положение, что торговаться бессмысленно. Иначе бы я отказала. Они бы вернулись завтра-послезавтра и предложили сумму побольше. Но у меня не было “завтра-послезавтра”.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 31

— Хорошо, — сглотнула я, отрывая от сердца драгоценные шкатулки.

Радостные клерки, потирая ручки, тут же принялись бережно снимать картины и упаковывать шкатулки.

— Вот ваши деньги, мадам, — протянули мне мешок.

Моя дрожащая рука взяла деньги. Картин не стало, как не стало и моей веры в честность. Каждая проданная рама — ещё один гвоздь в гроб моей иллюзии, что я строила что-то стоящее.

Как только дверь за ними закрылась, я зарыдала. Словно все сдерживаемые чувства вырвались наружу. Обида, боль, страх за свое будущее — все это вырывалось глухими рыданиями истерики.

Я не пряталась. Дом был пуст. Слуги получили расчет и ушли, не будучи уверенными в том, будет ли мне чем рассчитываться за следующий месяц.

Каждый удар часов отзывался в висках, как удар кулаком. Я перестала моргать — боялась, что в темноте век увижу то, что не вынесу: миг, когда дверь откроется, и во тьме блеснёт лезвие у моего пальца.

В бумажке появилась еще одна сумма. Было уже три часа. Каждая секунда тиканья приближала ужасный момент, и тут я услышала стук в дверь. Замерев над письмом, которое я писала очередному должнику, я почувствовала холодок между лопаток.

«Наряды! Можно продать наряды ателье! Их переделают и продадут. Только вот сколько дадут за них? И когда?» — пронеслась в голове мысль, когда я спускалась вниз.

Как будто кто-то захочет носить тряпки жены, чей муж украл миллионы… Мои наряды — как мой статус: позорный трофей для тех, кто любит примерять чужое падение. Так что есть шанс, что их купят.

Часы на стене тикали, как палач, отсчитывающий мои последние вздохи.

Каждый щелчок — удар по нервам. Каждое движение стрелки — шаг к тому, чтобы в полночь я стояла на коленях, а чужой нож прижимался к моему пальцу… Арамиль Эрмтрауд не просит денег. Он требует крови. Моей крови. В рассрочку.

Я ненавидела его. Но в этой ненависти пряталась дрожь — не страха, а чего-то, что я не смела назвать. Потому что если он способен убить родного отца — что он сделает со мной?

Стук повторился. Как молотком по нервам.

— Может, это просто ветер? — прошептала я себе, боясь, что это снова бандиты. Или хуже.

Только ветер не стучит трижды. Медленно. Уверенно. Как будто знает, что я открою.

А еще я боялась, что там, за дверью, стоят те, кто вчера потерял все.

Но потом я взяла себя в руки и спустилась. В гулком холле стук показался оглушительно громким.

— Кто там? — спросила я севшим голосом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 32

— Откройте, умоляю! - послышался полный отчаяния женский чуть скрипучий голос.

Внутри все сжалось. "Уходите... умоляю...", - заныло что-то в груди.

Но я взяла себя в руки и открыла дверь, видя на пороге женщину. Она была немолодой, растрёпанной, нервной.

— Мадам, - упала она на колени. - Мадам, я умоляю вас о помощи! Мой сын болен! Он не ходит уже пять лет, после того как его сбила карета. Я вложила деньги в банк Лавальд, чтобы накопить на известного целителя и...

Я смотрела на ее горе, на портрет молодого парня, который она протянула мне. На кучу бумажек-заключений.

— Сколько? - прошептала я, глядя на то, как она сухими губами целует портрет сына перед тем, как завернуть в платочек и спрятать в карман.

— Десять тысяч золотых. Такую цену поставил доктор за возможность вернуть ему здоровье... - прошептала женщина. - Я так надеялась, что я смогу поставить сына на ноги...

Душу разрывало на две части. Одна часть кричала: «Ты не обязана им помогать! Кто бы тебе помог!» И понимание того, что это я писала предложение для тех, кто собирал деньги на лечение. Я своей рукой выводила слово «шанс». И люди мне верили.

Я вдруг вспомнила, как сидела ночью над пергаментом, выводя аккуратным курсивом: «Ваше будущее в надёжных руках». А потом — смех Мархарта: «Они же дураки! Поверят в любую надежду, если она упакована в золотую рамку!»

— Вот мой корешок по вкладу! - прошептала дама, протягивая банковскую расписку.

На обороте расписки — мой почерк. Тот самый завиток «Л», который я выводила с такой гордостью, будто это не буква, а печать чести. А теперь он выглядел как клеймо мошенницы. Я не просто подписывала документ. Я ставила подпись под чужим отчаянием. И теперь оно стояло на пороге — с высохшими губами и глазами, полными надежды, которую я же и внушила.

«Двести тысяч? Да я и восьмидесяти не соберу. Это не долг — это приговор!» - пронеслось в голове.

Я знала: если я не дам этой старушке эти деньги, она не просто потеряет сына. Она потеряет того, кто будет обеспечивать ее в старости. Она потеряет веру в то, что добро существует.

— Мадам, подождите немного, - упавшим голосом произнесла я.

Я вернулась к мешочку с деньгами и взяла его. В последний момент рука дрогнула, словно я отрываю от себя призрачный шанс хотя бы продлить срок оплаты.

Но потом я вспомнила, что это и моя вина тоже! Я убеждала людей через газеты, рекламы, что банк Лавальд — хороший банк. Надежный и выгодный.

— Вот, - прошептала я, отсчитав ей десять тысяч золотых. Я хотела, чтобы старушка быстрее забрала деньги, иначе я могу передумать!

Она схватила деньги, как утопающий — доску. А я почувствовала, как внутри что-то лопнуло. Не сердце. Надежда. Та самая, что шептала: «Ты выйдешь из этого живой».

— Пусть боги пошлют вам здоровья и счастья, - плакала старушка, сжимая свой кошелек. - Благодарю вас...

Когда дверь закрылась, я опустилась на пол. Не от усталости. От пустоты. У меня осталось не так уж и много. А в мире — двести тысяч требований. И никто не спросит, как я их найду.

Не успела я отойти от двери, как вдруг в нее снова постучали. Я открыла. Сразу. И оторопела. На пороге стоял герцог Эрамтрауд. Собственной персоной.

Я потеряла дар речи.

Он стоял, будто вырезанный из мрамора — кожа гладкая, одежда без складки, даже снег на плечах лежал как мех. А я — размазанная тушь, грязные пальцы, дрожащие губы. Он принёс с собой тот самый мир, который только что растоптал меня. И теперь стоял на пороге, как будто не он нанял тех, кто вырывал из меня последнюю монетку...

— Вы? - прошептала я сквозь слезы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 33

Меня даже затрясло. В горле стоял ком из желчи и горьких слёз, и каждый вдох колол, как иглы.

Я чувствовала, как по спине стекает холодный пот под платьем, хотя в холле было прохладно. Это был не страх. Это был гнев, сжигающий изнутри — и он не давал мне упасть.

— Я хотел бы с вами поговорить, - мягким голосом произнес красавец - герцог. И улыбнулся.

— Поговорить, значит, - задохнулась я, вспоминая бандитов. — Хватит! Вы уже поговорили! Вчера ночью ваши люди со мной поговорили!

Он убил отца — и вышел сухим из воды. А теперь стоит тут, с цветами, как будто я должна кланяться за честь быть его жертвой! Я смотрела на этот букет, как на насмешку, как на плевок в лицо.

Все! Нервы сдали!

— Мадам, это вам, — произнес герцог, протягивая роскошный букет, словно эти цветы стоили моего ночного страха. Пару секунд я смотрела на цветы, которые казались издевательством.

Я не взяла его, отстранившись на шаг. Цветы? Он пришёл с цветами, как будто я должна благодарить палача за то, что он не сразу отрубил голову.

— Прекратите это представление! Я уже прекрасно знаю, что вам нужно! Ваши деньги! Ваши проклятые двести тысяч, за которые вы готовы продать и честь, и совесть! — закричала я, чувствуя, что нервы сдали. А мне уже нечего терять. — Вот!

Я зачерпнула деньги из мешка и бросила их в него. Целую горсть золота!

— Подавитесь своими деньгами! Вот еще! Это все, что мне удалось пока собрать! — Я закашлялась криком. — Ах, простите, что не двести тысяч! Но я говорила, что это невозможно!

Монеты врезались в его широкую грудь, рассыпались и звенели по полу. В глазах герцога я видела удивление.

— Это всё, что у меня есть! — зарыдала я, и в этом рыдании была не слабость, а последний протест. — Больше ничего! Ничего! Только скажите своим головорезам, что больше у меня ничего нет! Ничего! Я швырнула в него мешочек, задыхаясь слезами. Если вам так важны деньги — забирайте! Я еще постараюсь найти!

— Вообще-то, я пришел предложить вам стать моей женой, — произнес герцог.

Я чувствовала его близость кожей — не запахом одеколона, нет. Плотным, тёплым дыханием, которое обволакивало лицо, как тень. Он стоял слишком близко, чтобы я могла забыть, что он — не гость, а хищник, пришедший за своей добычей.

— Что? — прошептала я, тяжело дыша. — Женой? После того, что вы сделали, я должна согласиться? А если я откажусь, мне что? Ваши головорезы отрубят палец? До какой еще низости вы решили опуститься, чтобы вернуть себе ваши двести тысяч!

В его глазах не было удивления. Только — молния. Та самая, что проносится между двумя ударами сердца, когда зверь решает: броситься или подождать. Он не двинулся. Не сказал ни слова. Просто смотрел, как монеты рассыпались вокруг его сапог.

Я не выдержала и бросилась бежать. Закрывшись в кабинете мужа, я прижалась к стене.

Я просидела так почти час. А потом вышла в коридор. Было тихо. Я осторожно выглянула из-за угла. В роскошном холле — никого. Только дверь открыта и монеты поблескивают на полу.

Выдохнув, я спустилась и закрыла входную дверь на засов. Подняла мешочек с пола и стала собирать деньги обратно. Монетки звенели друг об друга, а я просто поражалась случившемуся.

Жениться? На мне? Чтобы законным образом на правах мужа продать все мое имущество, вернуть свои деньги, а меня засунуть в какой-нибудь бордель, чтобы я отрабатывала сумму! Прекрасно!

И ведь главное, схема идеальная — не придерешься. Жена становится собственностью мужа после брака, а как он будет распоряжаться ею — это его законное право.

Газеты дарят повод для ужаса обывателям и хорошие идеи для мошенников. Я вспомнила, как два года назад нашумела история со старенькой аристократкой, которая решила продать свое имение. А потом доказала в суде, что ее обманули, ведь она находилась в состоянии помутнения рассудка, а покупатели — мошенники.

Я ползала и собирала деньги, понимая, что они мне пригодятся. Я знала: если я не подниму эти деньги — я не просто потеряю палец. Я потеряю себя. Потеряю свою совесть. А я не позволю этому миру убить во мне ту, что писала рекламы с верой, что честность — сила.

— Так я и поверила в большую любовь! Ага! Держи карман шире!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 34

А подал идею с женитьбой один предприимчивый барон. Недавний скандал с Линдри Кауфферг быстро научил женщин не верить внезапным бракам с кредиторами! Три месяца общество шатало и будоражило то, как семья Кауфферг наделала долгов.

Потом, как полагается, в счет долга старый Кауфферг предложил главному кредитору свою дочь. Свадьбу сыграли на удивление быстро. Он продал все ее скромное имущество, а ее поместил в бордель. Чтобы она отработала все до копейки.

И она до сих пор отрабатывает долги, пока ее родственники оббивают пороги правосудия. Правосудие разводит руками. Жена — собственность мужа. Он в своем праве. Так что жадный муж не понес никакого наказания, породив серию прецедентов.

Я прижала мешочек к груди. Часы пробили шесть.

До прихода бандитов осталось шесть часов.

Отчаяние ударило в грудь, как кулак — тяжело, глухо, без права на сопротивление. Оно не просило. Оно требовало: «Проверь почтовый ящик. Может, кто-то вернул долг».

Каждый шаг по пустому коридору отдавался эхом — не звуком, а воспоминанием: смех гостей, звон бокалов, позвякивание драгоценностей… Смех, который теперь казался издёвкой, звон — погребальным колоколом, а замок — клеймом на шее.

Я открыла ящик, как вдруг увидела газету. Мне было даже страшно ее разворачивать. Я боялась заголовков, боялась фотографий банка. Но одно дело — бояться, а другое дело — знать, куда дует ветер.

Мои руки медленно стали разворачивать газету.

Пальцы дрожали так сильно, что бумага хрустела, как кости под давлением. Мне было страшно. Не просто «боюсь прочитать» — а страшно, как перед лицом палача, который уже занес топор, а ты всё ещё не понимаешь, за что.

Я развернула газету. И сразу — удар.

«ЛАВАЛЬД ОГРАБИЛ СОБСТВЕННЫЙ БАНК!» — кричали буквы, будто вырезанные ножом. Под ними — его портрет. Улыбка. Чистые запонки. Взгляд доверчивый, как у святого.

А ведь он смотрел на меня с этой же улыбкой, когда отравлял бокал.

Глаза скользнули ниже по строчкам. И там — ад.

“После этой новости люди взяли банк штурмом. Управляющему, которому до этого момента еще удавалось контролировать ситуацию, а также остальным служащим пришлось спасаться бегством. Управляющего Эллифорда вытащили из кареты и избили до полусмерти, требуя вернуть законные деньги. Люди выкрикивали: “Мошенник! Ты с ними заодно!”.

— О, боги… — вырвалось сквозь пальцы, которыми я прижала рот, будто пытаясь задержать тошноту, рвущуюся из груди. — Бедный, бедный мистер Эллифорд…

Он же только подписывал бумаги и принимал клиентов! Он верил мне, как отец верит дочери! Он же просто управляющий!

Горло сжало так, что дышать стало невозможно. Воздух превратился в стекло. Я задыхалась, но слёзы не падали — они рвались изнутри, царапая горло, грудь, сердце.

И тут — картинка. Не из газеты. Из памяти.

Мистер Эллифорд, вечно потный, нервный, с добрыми глазами, спрашивает: «Мадам, а как вы думаете — стоит ли писать “гарантия сохранности” крупным шрифтом? Люди ведь так волнуются за своё…»

А я улыбаюсь: «Пишите. Пусть спят спокойно».

А теперь он лежит у целителя. С переломанными рёбрами. С выбитыми зубами. С разорванным пиджаком. От его репутации остались только клочья.

“Сейчас мистер Эллифорд находится у целителя. Его местонахождение скрывают. Его величество ввёл чрезвычайные меры.

Один из служащих, по предварительным данным его фамилия Лоджерс, не успел спастись. Его протащили по площади на верёвке. Кричали: “Верни мои сбережения! Верни мою дочь! Верни мне жизнь!”

Мои плечи задрожали. Грудь свело судорогой. Я прикусила губу — до крови — чтобы не закричать. Но рыдания прорвались сквозь зубы, хриплые, звериные, полные бессилия.

Я не плакала о себе.

Я плакала о тех, кому я обещала безопасность.

О том, что моё перо убило надежду.

О том, что моё имя стало ядом.

Я закрыла газету, как вдруг увидела рисунок. Человек в маске. В точно такой же, в которой я видела его на балу.

«Снова пропадают женщины с Улицы Секретов. Бывшая горничная, которая работала под именем Лирина, бесследно пропала. Она больше не вышла на работу. Хозяйка комнатушки, которую она снимала, утверждает, что Лирина больше не появлялась. Ее вещи остались в комнате. “Опять! Это снова началось! В прошлом месяце пропали три девушки! В этом месяце уже одна!”, — шепчутся на улице Секретов. Убийца, по словам свидетелей, — мужчина в маске. Один нищий, который раньше был подмастерьем у художника, нарисовал его портрет!»

Я смотрела на рисунок, узнавая того самого незнакомца, который предлагал мне сбежать в тот день, когда все началось.

Я узнала его.

Это был он — тот, кто стоял в снегу, кто коснулся моей щеки ледяной перчаткой, кто сказал: «Садитесь в карету…”».

Сердце ударилось о рёбра, как птица в стекло.

Живот свело судорогой.

Как же хорошо, что я не согласилась! Я бы тоже пропала… И никто обо мне не вспомнил бы…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 35. Дракон

Я ворвался в своё поместье, будто не герцог в шёлках и бархате, а чудовище, готовое растерзать всё, что встало на моём пути. Каждый шаг — ярость, каждый выдох — смерть.

«Двести тысяч».

Она сказала это. Чётко. Холодно. Как приговор.

А я стоял, как идиот, в белом плаще, с букетом в руках — будто пришёл не за ней, а на похороны.

Пока я ехал в поместье, мне не составило труда сложить сумму долга, реакцию Аветты и слово «бандиты». Кто посмел прикрыться моим именем?

Слуги прятались. Даже старый Джереми, первый, кто протянул мне руку и печенье, когда я попал в эту роскошь, — и тот прижался к стене, опустив взгляд. Они чувствовали: сегодня не день для слов. Сегодня — день, когда стены трещат от моего дыхания, а воздух пахнет серой и огнём.

В кабинете я схватил графин — разнёс его вдребезги об пол. Хрусталь звенел, как кости под каблуком. Потом — чернильница. Перо. Папки с делами. Всё летело, всё ломалось. Но боль не уходила. Она становилась только острее.

Она дрожала.

Она смотрела на меня, как на палача.

А я хотел пасть на колени и прижать её ладони к своему лицу — чтобы она почувствовала, как я дрожу сам. Но сначала я должен разобраться, кто прикрылся моим именем, чтобы выбить из нее долг! И на этот счет у меня уже были подозрения.

— Флори! — вырвалось у меня, будто рык сквозь клетку рёбер.

Он явился мгновенно. Неловкий, в очках, в пиджаке, застёгнутом неправильно. Всегда таким и был — суетливым «мелочником», которому кажется, что мир держится на цифрах.

— Мне нужно найти того, кто выбивает с Лавальдов долг, прикрываясь моим именем! — приказал я.

Флори замер.

— Господин! — расцвел он. — Я же вам сказал. Не переживайте за ваши деньги. Я решу этот вопрос.

— Ты кого-то нанимал? — хрипло спросил я, не глядя на него. Голос — натянутая струна, одна нота до обрыва.

— О да! — выпалил он, и в его голосе было… гордость. Гордость! — Никто не смеет обманывать моего хозяина на деньги! Пока я у вас служу — никто!

Он расправил плечи, будто только что спас мне жизнь.

— Я обратился к Тарвину, — продолжал он деловитым голосом, — к тому, что управляет… эм… «взысканием долгов особого рода». Он дал слово: Лавальды вернут вам всё. Сегодня — завтра. Он гарантирует.

Тарвин.

Тот самый мерзавец, что держит под каблуком полгорода, используя долговые расписки как поводки. Тот, кто шлёт своих «джентльменов» в полночь, с ножами в спящие дома.

Я знал, как они работают. И даже видел один раз.

— Как именно вернут? — зарычал я, поднимаясь. — Ты понимаешь, что ты наделал?

Голос мой больше не был человеческим. Он вышел из глубины груди, обжигая воздух. Слуги за дверью задрожали. Даже картины на стенах, казалось, съёжились.

— Я приехал сделать её своей женой, — продолжил я, шагая к Флори, — а увидел нервную, истеричную, доведённую до отчаяния женщину, которая лихорадочно собирает деньги! Двести тысяч. Которые из нее выбивают от моего имени! Она дрожала, Флори! Не от холода. От ужаса! Потому что твои «джентльмены» пришли к ней в полночь! Угрожали отрезать пальцы! И всё это — во имя меня?! А ты… ты по собственной инициативе обратился к бандитам, чтобы те выколачивали из несчастной женщины долг, о котором я велел забыть?!

В этот момент мои пальцы впились в край стола. Дуб. Сто лет выдерживал бури, засуху, аристократов. Но не выдержал меня.

Столешница треснула. Сначала тонкая жилка, потом — громкий хруст. Две половины рухнули, как плаха под ударом топора. Флори вздрогнул.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 36. Дракон

Я встал.

Медленно.

Спина выгнулась, будто крылья рвутся из-под кожи. Глаза — не мои. Я чувствовал, как дракон поднимает голову внутри. Он знал. Он видел её — босую, в разорванном корсете, с пустым кошельком и пустыми глазами. Он знал, что она уже готова продать последний палец, лишь бы выжить.

А я… Я хотел сделать ей предложение. Перейти грань тайной и тёмной страсти. Пересилить себя, свою натуру, своего зверя внутри, который требовал взять её немедленно. На столе, на диване, на полу — где угодно, чтобы оставить на ней свой запах, своё клеймо, свою печать.

Флори побледнел. Сглотнул. Попытался спрятаться за логику:

— Мы с ним давно сотрудничаем! Я когда-то выбивал через него долг для моего прежнего покойного хозяина Перстоуна! Так что я гарантирую, что Тарвин — человек надёжный. И я… не знал о ваших планах на мадам Лавальд! Вы меня в такие планы не посвящали. Но я вас уверяю, я бы на вашем месте присмотрел себе другую невесту. Сейчас всё общество ненавидит и презирает всё, что связано с Лавальдом. К тому же у неё совершенно нет денег. Очень невыгодная партия, я вам скажу! И к тому же она замужем!

Чернильница, что осталась целой, была сорвана моей рукой с полки и врезалась в дверь — будто сама комната в ужасе отшатнулась.

Он задохнулся. Затрясся.

— П-простите… Я не…

Я схватил его за шкирку, как щенка. Поднял. Его ноги болтались в воздухе.

— И поэтому ты обратился к бандитам, — процедил я сквозь зубы, — чтобы те выколотили из несчастной женщины долг, о котором я велел забыть?

Он задёргался.

— Я думал… Я думал, что защищаю ваши интересы!

— Мои интересы — она, — прошептал я, и в этом шёпоте была боль. — Только она. Всё остальное — мусор.

Я швырнул его к стене. Не сильно. Достаточно, чтобы он понял: если снова сунется между мной и ею — не будет ни «взыскания», ни «гарантий». Только горстка пепла. И тишина.

Флори задохнулся. В глазах — животный страх.

— Прошу… простить… — выдавил он. — Я не знал о ваших… планах…

— Лучше заткнись. Я и так едва сдерживаюсь, чтобы не убить тебя на месте, — процедил я. — А она — не должница. Она — моя.

Я бросил его на пол. Он упал на колени, дрожа.

— Ты сейчас же. Сию минуту. Пойдешь к Тарвину. И прикажешь отозвать его головорезов! — приказал я. — Быстро!!! Скажешь, что я покрою их расходы. Только чтобы я не видел их рядом с ней!

Флори подскочил на ноги, нашарил на ковре свои очки, криво надев их на нос. А потом пулей вылетел за дверь.

Я упал в кресло. А ведь сейчас я мог вести ее в карете, вдыхать ее запах, представлять, как служанки моют ее тело… Нет, не служанки. Я… И только я… Только я имею право касаться ее тела… Теплая вода, дорогие масла, моя рука, скользящая по ее коже. Ее вопрос: «Вы… вы что делаете?». И мой ответ: «Обожаю тебя…».

Я представлял, как моя рука скользит между ее ножек, как сначала она напрягается, а потом расслабляется. Я ведь умею доставить женщине удовольствие. Я представлял, как она начинает стонать, как ее тело предает ее разум и выгибается навстречу ласке. И она уже сама, влажная, дрожащая от желания, взглядом, движением бедер умоляет меня войти в нее.

Я отнесу ее на кровать, а потом войду в нее нежно, плавно….

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 37. Дракон

И это вместо того, чтобы взять ее за волосы, прижаться к губам страстным, выжигающим ее душу поцелуем, а потом трахать ее, пока она не начнет задыхаться, пока не сможет стоять на ногах, пока на ее груди не останется след от моих пальцев, а на шее — следы от моих поцелуев. Пока ее стон не превратится во всхлипы. И она не кончит в очередной раз, содрогаясь от моих толчков.

Грязь улиц меня испортила. Меня возбуждает жестокость и грубость. Но я готов сдерживать себя. Сдерживать свою силу, свои фантазии, свое желание, чтобы она чувствовала себя женой, а не шлюхой.

Я понимал, что она больше не захочет видеть герцога Эрмтрауда. Поэтому маска. Глупая маска, которая скрывает лицо и мысли. Обезличенная, роскошная, покрывающая полностью лицо, станет моим новым лицом для нее.

Зря я думал про Аветту. Зря. Я чувствовал, что хочу снова увидеть ее. Посмотреть на нее… И я боролся с этим желанием, пока слуги убирали осколки из кабинета и выносили разбитую столешницу.

Она платит. Снова. Уже не первый раз. Не за себя — за него. За того, кто хотел её смерти.

И в этом — вся правда. Вся боль. Ведь моя мать тоже платила. Не деньгами — слезами, молчанием, ночами без сна. Она платила за то, что любила человека, который даже не помнил её имени.

Аветта делает то же самое. Отдаёт последнее, чтобы сохранить его честь.

Неужели она слепа? Неужели она не понимает, что он ее предал? Что он сбежал и не вернется? Что он хотел ее смерти! Разве можно быть такой слепой? Во что она верит?

В то, что она выплатит все его долги? Так нет же. Она их не выплатит! Там огромные суммы!

Но она упорно продолжает платить по его счетам, словно надеется, что ее мучитель за это погладит ее по голове и скажет: «Какая ты молодец!».

Я не герцог. Я не благородный. Я чудовище, которое знает: любовь к мучителю — это смертельная болезнь. И я стану твоим лекарством. Даже если тебе будет больно. Даже если ты будешь ненавидеть меня — до первого оргазма. Потому что я знаю: тело помнит правду. А разум лжёт, чтобы выжить.

— Господин! — послышался голос Флори. Он запыхался. — Я обо всем договорился. Я передал господину Тарвину, что долг якобы выплачен. И чтобы он отозвал своих головорезов. Правда, сейчас его нет дома. Но слуги сказали, что передадут ему мое письмо, как только он явится. Так что можете не переживать. Этот вопрос я уладил.

Только я собрался уходить, как послышался стук в дверь кабинета. Флори удивленно бросил взгляд на дверь.

— Доброй ночи, господин Эрмтрауд, — прошептал робкий, смущенный голосок. Передо мной стояла… Лирина. Та самая, которая сожгла визитку. — Я сегодня устроилась на работу в вашу мануфактуру…

Я уже видел на ней синее платье, отделанное кружевом, и легкий румянец на щеках.

Чистенькая, опрятная, с прической, в которой были дешевые шпильки, украшенные бантиками из обрезков кружев.

— Я прошла целителя… У меня все хорошо, — прошептала она, смущаясь. — И даже сняла комнатку. Мне сказали, чтобы я пришла к вам, если мне нужны новые документы. Вы могли бы помочь?

Я кивнул ей, чтобы она присела.

— Итак, как тебя будут звать? — спросил я, видя, что она робко присаживается на уголок стула.

— Можно… Эмилия… В честь моей бабушки… А фамилию я еще не придумала, — прошептала она, смущаясь еще сильнее. — Можно Грин!

— Флори! Достань список. Он в шкафу, — приказал я. Флори достал толстую черную тетрадь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 38. Дракон

— Пиши. Эмилия Грин, — произнес я, видя, как управляющий обмакивает перо в новую чернильницу, которую тут же принесли слуги. — Сделаешь документы на Эмилию Грин. Сирота. Родителей не помнит. Воспитывалась родственниками.

— Дети есть? — спросил я у “Эмилии Грин”.

— …Нет… Уже нет, — прошептала она, опустив глаза, а ее руки сжались. — Малыш умер через два месяца… От холода… Он простудился…

— Ну что ж, Эмилия Грин, — усмехнулся я, стараясь сдержать эмоции. — Завтра твои новые документы будут готовы. Что ж, Эмилия. Поздравляю с началом новой жизни.

— Спасибо, — едва не заплакала Эмилия, промакивая слезы стареньким платочком.

— Теперь ты сможешь спокойно выйти замуж, устроить свою жизнь. Никто и никогда не попрекнет тебя прошлым. Документы будут настоящими.

Я помолчал, давая ей возможность почувствовать, что все изменилось.

— Ты почему сожгла визитку? — спросил я.

— Я… Я не поверила, уж простите, — прошептала Эмилия. — Я привыкла не верить людям. Но потом решила проверить. Адрес-то я запомнила. Я же все-таки горничной работала. Знаете, сколько я запоминаю! Что принести, что унести… Иногда хозяйка как начнет тараторить, а тебе все нужно запомнить… Я пришла к мануфактуре… И все увидела в окно…

Она бросилась ко мне и упала на колени, покрывая поцелуями мои руки. Она плакала и целовала.

— Успокойся, — произнес я мягко. — Все хорошо…

— Я шла сюда… Я была уверена, что меня вышвырнут слуги… Тем более, что так поздно… — шептала она, задыхаясь слезами. — Но завтра на работу, а я не хотела опаздывать.

— Слуги знают, что если кто-то пришел с мануфактуры, его нужно пропустить. В любое время дня и ночи, — произнес я, гладя ее по голове. — Все, успокаивайся… Ты все сделала правильно… Теперь ты можешь начать честную жизнь.

Эмилия умолкла, прижавшись щекой к моей руке.

— Все, девочка, все, успокаивайся, — поднял я ее и поставил на ноги. Я стер слезы с ее щеки, а потом поцеловал в лоб. — Иди, отдыхай. Если что, возьми карету, пусть тебя отвезут домой.

— Вы так добры, — прошептала она, глядя на меня снизу вверх. — Почему?

— Я не добр, — произнес я. — Доброта — это когда даёшь нищей монету. Но в этом мире монеты быстро тратятся. Так что… не называй меня добрым.

Я просто очень зол на тех, кто сделал так, что доброта стала роскошью. Так что можешь считать это местью.

— Местью? — удивленно прошептала Эмилия, словно ожидала услышать нечто иное.

— Да, месть. Странно звучит. Я знаю. Но твое счастье — моя месть обществу.

Эмилия ничего не поняла, но кивнула так, словно поняла. А я не привык говорить неправду.

Она ушла, слуги доложили, что от кареты она отказалась. И тогда я отправил вдогонку слугу, чтобы он проводил ее.

— Что стоишь, разинув рот! Завтра идешь к Дармонду. Пусть выправит новые документы.

Флори смотрел на тетрадь и на имена. Они шли списком, который дает право на жизнь, на счастье, на любовь.

Он не испытывал перед ней благоговейного трепета, который испытывал я. Для него это были просто очередные бумажки, блажь богача, глупая прихоть хозяина.

Флори выписал себе на бумажку имя и все остальное, а потом сунул ее в карман. Я поставил тетрадь на место, гладя ее бархат. Почему? Почему тогда, когда я был совсем маленьким, в мире не нашлось того, кто бы сделал точно так же для моей матери?

Через десять минут полночь…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 39

Полночь ещё не ударила оглушительным боем часов, но страх уже стучал в виски, как кулак палача по крышке пока ещё пустого гроба.

Я сидела у окна, свернувшись в комок, будто моё тело пыталось уменьшиться — стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Мешочек с золотом лежал на столе, тяжёлый, как совесть. Всего тридцать тысяч. Смех сквозь слёзы. Они придут. Они обещали.

Я хотела бежать. Но бежать было некуда. Я знала: на улице меня ждёт то же самое — только медленнее, без свидетелей, без последнего вздоха.

«Это всего лишь палец», — шептала я себе, глядя на мизинец, будто он уже не мой. — «Один палец. Не смерть. Боль и просто… отсутствие».

Но желудок сворачивался в узел, и в горле стояла тошнота — не от мысли о боли, а от унижения. Оттого, что герцог Эрмтрауд решает, сколько я стою. Что мои кости — монета в их грязной игре.

Я поднялась. Спрятаться. Затаиться. Может, они уйдут? Может, решат, что я сбежала?

Я вползла в библиотеку, забралась под старый диван, уткнулась лицом в пыльную ткань. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди и предаст меня шумом. Я зажала рот ладонью — даже дыхание казалось предателем.

Шаги.

Медленные. Уверенные. Как будто знают: дом — клетка, а я — птица с подрезанными крыльями.

— Ищите её! — разнёсся по коридору хриплый голос и позвякивание монет. — Здесь не вся сумма!

Я сжалась ещё больше, впиваясь ногтями в ладони. «Не видят. Не видят. Не видят…»

— Ага! — ликующий возглас над головой. — Попалась, куколка!

Руки впились в плечи, вытаскивая меня из укрытия, как труп из могилы. Я билась, царапалась, кусалась — не из надежды, нет. Из инстинкта. Как зверь, загнанный в угол.

— Прошу вас! — выдохнула я, голос дрожал, как пламя перед угасанием. — Не надо… Я всё отдам! Вот, возьмите! Можете забрать тридцать тысяч! Сколько вам обещали в качестве процента? Здесь намного больше… А двести тысяч я… я найду, как выплатить… Пусть это не считается. Это вам… Только… только не трогайте меня…

Они замерли. Переглянулись. Взгляды хищников, почуявших страх жертвы.

— Хорошо, — протянул главный, проводя пальцем по моему подбородку. — Пальчик, так и быть, пусть останется на месте.

Я выдохнула — коротко, судорожно. Как будто мне вернули жизнь.

Но в следующее мгновение его пальцы скользнули ниже, к шее, к груди — и я поняла.

— Но мы тут подумали… — усмехнулся он, глаза блестели, как у голодной собаки. — Уж больно ты симпатичная, краля. Не бойся. Не попортим… или не сильно.

— Нет! — вырвалось из меня, дико, животно. — Нет, нет, нет!

— Да ладно, — хмыкнул он, рванув за корсет. Ткань треснула, как кожа под ножом. — Зато пальчики целы! Чего рвёшься? Ты ж замужем была. Вы, аристократки, — ещё те шлюшки. Чуть муж за порог — вы уже в постели со слугами кувыркаетесь…

— НЕТ!!! — закричала я, но меня уже тащили к столу.

Руки стянули верёвкой к ножкам, ноги — к противоположным. Я лежала обнажённая, дрожащая, как жертва на алтаре. Холод дерева впивался в спину, а в ушах звенело: «Ну чё? Кто первый?»

Я кричала. Кричала до хрипоты, слёз. Я брыкалась, когда они лапали меня своими грязными руками и спорили, кто будет первым. А они наслаждались моим страхом. Главный даже наклонился к моим волосам, вдыхая их запах, а потом раздался хохот.

Я слышала страшный звук. Как расстёгивается пряжка ремня. Как шуршит пуговицами первая ширинка.

Я не чувствовала стола. Не чувствовала верёвок. Только — холод дерева на лопатках и чужой запах в носу. Где-то вдалеке кричала женщина. Позже я поняла: это была я. А пока — пустота. Как после смерти. Как будто меня уже вычеркнули из мира.

Секунды до неизбежного казались вечностью. Неужели судьбе нужно не просто лишить меня всего, а ещё и растоптать? Я чувствовала свою беззащитность, чувствовала своё бессилие, натягивала верёвки, они больно врезались в мои кисти, тёрли и жгли. Я билась от той самой бессильной ярости, после которой наступает полное выгорание.

И в этот момент, когда главарь полез сверху — тишина.

Резкая. Абсолютная. Словно моё тело отключилось. Словно я была уже не я, а кто-то другой. Словно я видела это всё со стороны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 40

А потом резкий рывок и хруст костей. Тело главаря с вывернутой шеей рухнуло на пол, как мешок с костями. Следом еще одно и еще…

Я задрала голову. Надо мной нависла тень. Высокая. Неподвижная. В белой маске. Той самой, которая смотрела на меня на балу, той самой, которую нарисовали в газете.

— Я не первый… Я единственный, — послышался голос. — Кстати, если ты думала, что это романтическое свидание — извини. Я не успел заказать ужин.

Его рука в перчатке скользнула по моему телу. Я все еще была в шоке.

— Но только с твоего согласия… — шептал незнакомец в маске, а я слышала, как он задыхается и стонет от наслаждения, когда его рука задержалась на моей груди, пальцы касались моего соска.

Прикосновение было как ожог. Он гладил его, нажимал на него, а потом мягко сдавливал мою грудь.

Я выдохнула, видя, с какой страстью смотрят на меня его глаза. Он касался моего соска, а я зажмурилась, стараясь не думать о том, что происходит.

— Какая же ты прекрасная… — услышала я шепот. И в этот момент поцелуй коснулся моего живота. Горячий, страстный, разбегающийся мурашками по моей коже.

— Прошу вас, не убивайте меня, — прошептала я, дергая руками. От страха даже язык заплетался. — Я вас умоляю… Можете взять картины… Все, что осталось в доме… Все, что посчитаете ценным…

“Зачем я это говорю?” — пронеслось в голове.

Я чувствовала себя виноватой. Виноватой перед сотнями людей, сотнями семей, которые потеряли все. И эта вина выжигала меня изнутри.

Он снял перчатку, а я почувствовала прикосновение его теплой руки на своем животе.

— Единственное ценное, что осталось в этом доме, — это ты, — прошептал он, а его рука скользнула между моих бедер.

Я увидела, как он отгибает немного маску и оставляет жгучий поцелуй на моем согнутом колене, пока его пальцы гладят меня между ног.

— Нет, — прошептала я, стиснув зубы. — Не надо…

— Дай мне пять минут, — прошептал голос, приглушенный маской. — Всего пять минут, и если ты после этого скажешь мне “нет”, я уйду… Клянусь…

Его пальцы ласкали меня, а я пыталась ничего не чувствовать… Его пальцы умело касались моей плоти, а я чувствовала, как внутри нарастает жар.

“Дорогая, давай не сегодня! Ты же знаешь, сколько дел в банке!” — слышала я голос Мархарта. И сдержанный поцелуй в лоб.

Он шел в свою комнату. За ним стелился вульгарный запах женских духов, выдавая его похождения с головой.

И так продолжалось почти три месяца. Я даже не спрашивала, где он был. Я прекрасно видела в окно, как он спешил к соседнему дому, а ему открывали. И свечка на окне второго этажа постепенно гасла.

— Ты посмотри, как ты набухла, — послышался страстный шепот, полный обожания.

— Прекрати говорить такие… такие… мерзости! — прошептала я, сражаясь с собственным телом, которое поддавалось его движениям.

— Мерзость? — послышался шепот. — Как ты можешь называть то, что касается твоего прекрасного тела, — мерзостью?

— Я вообще не люблю такие… разговоры! — выкрикнула я, чувствуя, как щеки полыхают от краски.

— Это не мерзость, — послышался шепот, а я увидела, как он склонился между моими коленями и отогнул маску. Жаркое прикосновение языка, сочный поцелуй заставили все внизу живота взорваться.

— Это… это неприлично… — простонала я, теряя над собой контроль.

— Неприлично? — Он приподнял голову, и в его глазах заплясали искры — не насмешки, нет. Поклонения. — Ты думаешь, я пришёл сюда ради приличий? Я пришёл сюда, чтобы вдохнуть запах твоего наслаждения. Чтобы увидеть, как ты ломаешься под моими пальцами.

— Ах… — сквозь зубы простонала я, чувствуя, как его пальцы плавно погружаются в меня. — Не надо… Не делай так…

Страшная мысль о том, что меня убьют или покалечат, как бедного честного управляющего банка, вдруг отрезвила меня. И эти бандиты — первые ласточки. После них придут еще… Их будет много. Влиятельные люди просто так это не оставят. А поскольку Мархарта нет, весь гнев обрушится на меня. И я не знаю, что меня ждет впереди.

И… быть может… Дать себе возможность… почувствовать? Может, это — последний раз в моей жизни?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 41

«Ты можешь умереть в любой момент!» — пронеслось в голове. «И умрешь с гордостью!» — тут же ледяным голосом произнесла совесть. «А не как последняя шлюха!» — добавила совесть.

— Это почему? — прошептал незнакомец.

— Потому! — задохнулась я, чувствуя, как его язык с наслаждением скользит по самой чувствительной точке.

Как он ритмично заставляет ее пульсировать, чтобы потом впиться глубоким поцелуем.

Тело стало выгибаться навстречу его языку, навстречу его губам, навстречу его пальцам, которые ласкали, но не входили в меня.

Он не спешил. Пальцы его скользили, как шёлк по ране — нежно, но с такой уверенностью, будто уже тысячу раз читал карту моего желания. Он знал, где дрожит кожа, где пульсирует ток под ней, где я ломаюсь — не от боли, а оттого, что никто никогда не трогал меня так.

— Пять минут еще не прошло, — прошептал он, а я простонала, понимая, что мое тело предает меня. Я хотела этого давно. Я хотела, чтобы муж хоть раз так сделал. «Мадам, вы сошли с ума! Я не знаю, где вы такого понахватались, но приличным леди не пристало просить мужа о таком!» — слышала я строгий голос Мархарта.

И в этот момент я думала, почему всё самое приятное достается тем дамам, которых общество считает падшими. А приличным женам остается только три позы и «спокойной ночи, дорогая!».

— А-а-ах, — я простонала, чувствуя, как внизу живота сплетается тугой и сладкий узел. Казалось, всё набухло там, внизу…

— Какая же ты страстная… Я даже представить себе не мог, что ты так потечешь… Так сладко… Я не могу остановиться…

Я не ответила. Не могла. Мои бёдра сами подались вперёд, и я тут же ненавидела себя за это движение, за эту невольную капитуляцию плоти перед разумом.

Он усмехнулся — тихо, почти внутрь себя — и вдруг резко ввёл два пальца и тут же вынул, словно дав на секунду почувствовать себя внутри, а потом снова вошли. Его вторая рука скользнула выше. Медленно. Будто исследует святыню, которую сам же и осквернит.

Пальцы раздвинули меня, и я выгнулась, будто по телу прошла искра.

— Ах! — я выгнулась, как лук, впиваясь пятками в деревянную поверхность стола. Это было больно. Не физически. Я чувствовала эту боль в душе. И одновременно — божественно.

Я чувствовала, как сжимаю их внутри. И в эту же секунду по телу разливалась волна тепла.

— Как… это… — зашептала я, вздрагивая от мучительного наслаждения. Мое тело дрожало. Я хотела… Хотела… И сама мысль об этом показалась мне постыдной. Но сколько можно испытывать страх, ужас, боль… Мне все равно конец. Я просто продлеваю агонию. Разве я не заслужила немного наслаждения? Нет, не заслужила… Или заслужила?

— Прекрати… — прошептала я, но голос дрожал, и в нём уже не было силы. А мои бедра уже подались вперед, умоляя войти в меня еще раз… глубже…

— Пять минут, — напомнил он, и его большой палец начал медленно, мучительно нежно водить по самой чувствительной точке. — Ты же знаешь, что я сдержу слово.

Я застонала — громко, без стыда, без страха быть услышанной. Потому что в этом доме, где меня предали, унизили и ограбили, только он не брал — он давал. Даже сейчас, в этом жестоком ритуале, он спрашивал разрешения. Не у мозга. У тела.

— Больше… — вырвалось у меня, и я тут же зажмурилась, стыдясь.

— Больше чего? — спросил он, замедляя движение. — Скажи. Назови. Ты должна назвать то, что хочешь. Иначе я остановлюсь.

Он наклонился, и его горячее дыхание коснулось моего уха:

— Скажи: «Пожалуйста… Возьми меня. Сделай так, чтобы я забыла всех, кроме тебя».

— Пожал… — голос дрогнул. Я сглотнула. — Пожалуйста…

Дальше я не могла ничего сказать… Я забыла, что я хотела сказать, но тело тут же выгнулось от движения его пальцев.

— Боже… — выдохнула я, чувствуя, как он растягивает меня, заполняет, владеет.

Он замер. Даже дыхание остановилось. Его пальцы замерли во мне, словно давая мне возможность насладиться этим мгновеньем. Мгновеньем, когда мое тело жаждет ласки, жаждет почувствовать…

Его пальцы резко вышли и резко вошли. А мое тело приняло их с наслаждением и стоном, который вырвался из моей груди.

— Громче, — приказал он, и в его голосе — не жестокость, а мольба. — Скажи так, чтобы весь этот проклятый дом услышал…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 42

Я молчала, а пальцы резко вошли снова. Я не выдержала и простонала. Это было грубо, но так приятно. Его движения стали резкими, точными, а я уже стонала, не скрывая приближающегося наслаждения.

— Смотри на меня, — приказал он, поднимая голову. Глаза — дикие, расплавленные. — Я хочу видеть, как ты ломаешься. Как кончаешь. Как теряешь имя, статус, стыд…

Тело выгнулось дугой. Пальцы впились в край стола. В глазах — слёзы.

— О, Веточка, давай… Кончай… — Он усмехнулся, и даже сквозь маску я почувствовала, как дрожит его дыхание. — Ты не знаешь, как ты мокнешь. Как дрожишь. Как жмёшь мои пальцы — будто боишься, что я уйду, не доведя тебя до крика.

Его язык — горячий, властный, уверенный, коснулся самой чувствительной точки. Снова и снова…

Потом основа пальцы… Грубые толчки заставляли меня стонать в голос.

— Кончи для меня, — приказал он, прижимая лоб к моему. Я чувствовала холод маски. Слышала его страстный шёпот: — Теки для меня…. Я хочу, чтобы ты была моей богиней, моей шлюхой, моим сердцем, моей душой… Хочу тебя всю без остатка… Хочу, чтобы ты корчилась от оргазма, кричала, хрипела, всхлипывала, текла… Теки… Ещё теки… Ведь каждая капля тебя принадлежит мне…

Я плакала от того, что из меня выходили нервы, дрожала, кричала, рвала путы. Моё тело выгнулось в спазме, и я… кончила. Когда волна накрыла, я не закричала — я всхлипнула, как ребёнок при первом вздохе. Всё, что держало меня в этом мире — стыд, страх, обещания чести — рухнуло.

Я простонала, едва не зарыдав. Громко. Без стыда. Без страха.

Медленный, пожирающий поцелуй коснулся моего вздрагивающего живота. А потом по моей коже скользнул язык.

Я чувствовала, как он погружается поцелуем в моё лоно, и впервые услышала стон наслаждения. Долгий поцелуй, мужской стон и мои бёдра, которые всё ещё вздрагивают, подаваясь навстречу его языку.

Я закрыла глаза. Обессиленная и измученная.

Внезапно руки ослабли. И ноги тоже.

Мои колени всё ещё дрожали, когда я пыталась свести их вместе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 43. Дракон

Я убил их молча. Без крика.

И в этот момент дракон внутри меня взревел — не от ярости, нет. От боли.

Она моя. Только моя. И вы посмели прикоснуться.

Первый. Я сломал его шею, как сухую ветку. Второй. Я вывернул руку и вогнал его же кинжал ему в бедро. Третьего ударил в солнечное сплетение так, что тот навсегда разучился дышать.

Они не кричали. Они даже не поняли, что умирают.

Их запах — пот, дешёвый ром, страх — был как грязь в носу. Я стёр его, вдыхая её.

Она лежала обнажённая, связанная, дрожащая. Глаза пустые, будто душа уже сбежала, оставив лишь тело в качестве выкупа. Я опустился на колени, не тронув маску, не сняв перчаток. Её кожа была ледяной — от страха, от ночи, от этого мира, что снова попытался стереть её в прах.

— Я не первый. Я единственный, — сказал я, и голос дрогнул, выдавая то, что я годами прятал под мрамором аристократа. — Кстати, если ты думала, что это романтическое свидание — извини. Я не успел заказать ужин.

Я коснулся её бедра — медленно, благоговейно… Ты моя богиня, моя шлюха, моя…

— Тише… — прошептал я, и в этом «тише» было всё: страх, что она сломается, что я сам сломаюсь, что я не выдержу и просто унесу её сейчас, против ее воли, без ее согласия, в эту самую секунду, невзирая ни на что.

Она всё ещё пребывала в шоке. Словно разум покинул тело, укрывшись где-то далеко, за стеной боли.

— Но только с твоего согласия… — добавил я, и это были не слова. Это была мольба. Даже дракон внутри замер — не из страха, а из уважения.

Она не узнала меня. Не могла. Маска скрывала лицо, но голос — голос уже дрожал от напряжения.

Я видел, как она дёргает верёвки. Как пытается собрать остатки достоинства. Как просит не убивать, предлагая вместо себя картины.

Глупая. Ты думаешь, я пришёл за золотом?

Я опустил перчатку на её грудь.

Её сосок набух — не от желания, нет. От холода. От уязвимости. Но для меня это было как алтарный огонь.

Я задохнулся, чувствуя, как пульс в висках сливается с пульсом в напряжённом члене.

Я гладил её грудь, сжимал — не грубо, но с обладанием. И в этом прикосновении было всё: гнев за унижения, боль за слёзы, обожание за то, что она всё ещё дышит.

— Какая же ты прекрасная… — вырвалось у меня, и я поцеловал её живот — горячо, почти с бешенством.

Её кожа пахла солью, страхом и чем-то тонким, женским — тем, что мужчины называют «запахом чистоты», даже когда она лежит связанная на столе.

— Прошу вас, не убивайте меня… — дрожащим голосом прошептала она, дёргая верёвки. — Можете взять картины… Всё, что угодно…

Я сорвал перчатку. Наконец-то — кожа к коже.

— Единственное ценное, что осталось в этом доме, — это ты, — сказал я, и пальцы скользнули между её бёдер.

Она была сухой. И я касался её нежно, словно пытаясь разбудить её тело. Я ласкал её, как вдруг почувствовал, что она набухла… Когда на мои пальцы потек первый её сок, я выдохнул. Она ещё помнит, как чувствовать…

Она задохнулась, когда я коснулся её набухшего бугорка — не резко, нет. Почти благоговейно.

— Нет… — прошептала она, но бёдра подались вперёд.

— Дай мне пять минут, — прохрипел я, и каждое слово давалось с трудом. — Только пять. И если скажешь «нет» — уйду. Клянусь.

Мои пальцы ласкали её — не как проститутку, не как трофей. Как святыню, которую я сам же когда-то осквернил в своих фантазиях, но теперь поклонялся.

Её тело отвечало мне раньше, чем разум.

Когда мой палец снова коснулся её набухшей плоти, она выгнулась — не от страха, а от признания.

Да. Вот оно. Это то, чего я ждал всю жизнь.

Она стыдится своего желания.

А я? Я обожаю его.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 44. Дракон

— Ты посмотри, как ты набухла… — прошептал я, поглаживая её горячее, мягкое и влажное лоно кончиком пальца. — Такая сладкая… такая готовая…

— Прекрати говорить такие… мерзости! — вырвалось у неё, но щёки горели не от стыда. От жара.

— Мерзость? — усмехнулся я. — Как ты можешь называть мерзостью то, что рождается в твоём теле?

Она не ответила. Только задрожала, когда я склонился между её колен и отогнул маску.

Нет… У меня есть всё, что можно пожелать. Но я готов отдать многое, чтобы коснуться губами ее лона, попробовать ее на вкус. О, какая она сладкая… Я не могу удержаться… Мне кажется, что это лучшее, что было в моей жизни… Я едва не простонал от наслаждения, чувствуя, как она течет от моей ласки.

И впервые за эту ночь поцеловал её — не в губы, нет. Туда, где бьётся её жизнь.

Она вскрикнула. Задрожала.

Её вкус — солёный от слёз, сладкий от страсти, живой от боли — опьянил меня сильнее любого вина.

Я ласкал её языком, пальцами, дыханием. Медленно. Настойчиво. И сам упивался ею. Мой член стоял, натягивая штаны. Он хотел погрузиться в нее полностью, а я лишь украдкой коснулся его рукой в надежде, что это хоть немного успокоит затвердевшую плоть.

— Ах… — выдохнула она, когда мои пальцы плавно вошли внутрь. — Не надо… Не делай так…

— Это почему? — спросил я, с сожалением оторвавшись от ее лона и облизав губы.

— Потому! — задохнулась она, а её бёдра снова выгнулись навстречу мне. Я прочитал по ее пересохшим губам что-то похожее на беззвучную молитву. Мне, моим пальцам, моим губам…

Я не спешил. Я изучал её — каждую дрожь, каждый вздох, каждый спазм, который предшествовал оргазму. Вряд ли муж ее так ласкал. Так ласкать жену не положено… А мне плевать, что положено, а что нет… Моему члену плевать, что мне твердит общество…

— А-а-ах… — вырвалось у неё, и я почувствовал, как её тело сжимается вокруг моих пальцев.

— Какая же ты страстная… — прошептал я, и в голосе — не насмешка, а благоговение. — Я даже представить не мог, что ты так потечёшь… так сладко…

Она не ответила. Но её бёдра дрогнули навстречу мне. Маленькая бесстыдница… Что же ты со мной творишь!

Я усмехнулся и резко вошёл двумя пальцами, потом вынул, потом снова — глубже, медленнее, жестче. Одна мысль, что она течет от мои пальцев, вызвала во мне стон наслаждения.

Вторая рука скользнула выше, к животу, к груди — будто исследуя святыню, которую я сам же осмелился осквернить. Я оскверню ее… Я хочу этого… И она захочет быть оскверненной мной.

— Ах! — выгнулась она, впиваясь пятками в стол.

Это было божественно.

Я чувствовал, как она сжимает меня внутри — не как жертва, а как женщина, что наконец-то позволила себе быть.

— Прекрати… — прошептала она, но голос дрожал, лишённый силы.

Бёдра сами подались вперёд, насаживаясь на мои пальцы. И я снова вошел в нее, видя, как она закусывает губу. Ее животик подрагивал, ее соски набухли… А коленочки… Ее сладкие коленочки дрожали… Вот еще, моя сладкая… Еще раз тебя пальцами…

— Больше… — вырвалось у неё.

— Больше чего? — замедлил я. — Скажи. Назови. Иначе остановлюсь.

Я прижался губами к её уху:

— Скажи: «Пожалуйста… Возьми меня. Сделай так, чтобы я забыла всех, кроме тебя».

Сердце остановилось. Она просит. Она разрешает. Она не сказала. Не смогла.

Но тело ответило — выдохом, стоном, дыханием, движением бедер, что звали меня глубже.

Я ввёл два пальца — глубоко.

Потом вынул.

Потом снова — резко, точно как удар сердца после долгой агонии.

Она закричала. От наслаждения.

— Громче, — приказал я. — Пусть весь этот дом услышит, что ты моя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 45. Дракон

Она молчала — и я вошёл снова. И снова… Грубо, жестоко. И сейчас чувствовал, как кровь закипает. Да, именно так я люблю… Я хочу, чтобы в этот момент ты была последней шлюхой. На моих пальцах, на моем члене, но при этом знала, что ты моя — королева… Мое сокровище… Моя святыня… Я буду шептать тебе это, чтобы ты помнила… Чтобы ты не забывала… Что ты моя… Что ты мой вдох и мой выдох….

Я смотрел, как её лицо искажается в экстазе, как слёзы катятся по щекам, как пальцы рвут верёвки.

И в этот момент я ненавидел себя. За грубость. За жестокость…

Потому что я — не герой.

Я — чудовище, которое вот-вот заберёт всё, не спросив.

Но сегодня… сегодня я держусь.

Даже когда член пульсирует под тканью штанов.

Даже когда дракон рычит: «Забирай! Она твоя!»

Даже когда я чувствую, как она течёт — не от страха. От желания. Когда мне хочется сорвать с нее веревки и оттрахать ее как последнюю шлюху, шепча о том, что она — моя богиня.

— Смотри на меня! — приказал я, поднимая голову.

Глаза её были полны слёз. Я хотел видеть, как она ломается. Как теряет имя, статус, стыд.

— Кончай для меня, — прошептал я, прижимая лоб к её лбу. — Теки… только для меня…

Тело её выгнулось дугой. Спазм прошёл по коже, как волна.

— Смотри на меня, — приказал я, поднимая голову.

Её глаза — мутные от удовольствия. Она захлёбывалась слезами и наслаждением. Да… Именно такой я хочу ее видеть…

Она выгнулась.

И я почувствовал, как она сжимает меня изнутри — не от страха. Как же она хочет…

— Кончи для меня, — прошептал я, прижимая лоб к её животу. — Теки.

Я снова поцеловал ее лоно, а потом стал жестко входить в нее пальцами.

— Я хочу, чтобы ты была моей богиней, моей шлюхой, моим сердцем, моей душой… - шептал я, склонившись к ее уху. — Хочу тебя всю без остатка… Хочу, чтобы ты корчилась от оргазма, кричала, хрипела, всхлипывала, текла… Теки… Еще теки… Ведь каждая капля тебя принадлежит мне…

И она кончила. Яростно. Ее тело изогнулось, а из ее груди вырвался животный звук. Я чувствовал пальцами, как она все еще сжимается. Ее тело забилось, словно в агонии… На щеках проступил румянец, высушивший слезы.

А потом стон облегчения… И ее тело стало опадать на стол… Я видел, как вздымалась ее грудь от тяжелого дыхания, как подрагивают ее закрытые глаза, как из полуоткрытых губ вырывается не то стон, не то мольба…

Я опустил голову. Не целовал ее между ног… Нет… Это был не поцелуй. Я впивался, лизал, как голодный зверь. Её соки на моём языке — это самое сладкое, что я когда-либо пробовал в жизни.

И мечтал, что она она будет кончать и просить еще…

Я не смог сдержать стон наслаждения — низкий, хриплый, почти звериный.

Её бёдра всё ещё дрожали.

Я аккуратно ослабил узлы, чтобы не порвать ее тонкую кожу, а потом бережно поднял её тело на руки. Она не сопротивлялась. Она была податливой, все еще вздрагивающей, задыхающейся…

Я вдохнул запах ее волос, запах ее кожи… Открыв дверь с ноги, я вынес ее в коридор, любуясь ее наготой.

Я хочу, чтобы она не смогла жить без меня. Чтобы когда я снял маску, она сказала мне “да”. Простонала это слово, задыхаясь в агонии, как сейчас. И я куплю ей новое имя, новую жизнь… Она не обязана отвечать по долгам мужа. Это — не ее банк. Не ее вина. Не ее долг. И я жду, когда она это осознает…

Опустив ее на кровать, я накрыл ее одеялом. Мне не хотелось прятать тело от собственных глаз, но мне хотелось спрятать его от всего мира.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 46. Дракон

Одеяло накрыло ее плечи, а я направился к выходу из комнаты. Боялся, что если останусь рядом ещё на миг — разорву одеяло, рвану её к себе и ворвусь в неё без спроса.

Не как нежный любовник, а как чудовище, которое жаждет ее лона. Как зверь, который будет терзать ее тело всю ночь, пока не насытит свою похоть ее стонами.

Мое тело требовало.

Не просто члена в её лоне.

А всего: её дыхания, её слёз, моего имени, выдохнутого в оргазме. Её смирения. Её боли — чтобы я мог стереть её поцелуем. Её страха — чтобы я мог превратить его в зависимость.

Чтобы она забыла, как зовут её предателя-мужа.

Чтобы вспомнила только мой голос.

Уже в коридоре я погрузил руку в свои штаны, достал набухший член и закрыл глаза… Я вспоминал каждую деталь, каждый ее стон, каждое “нет” ее разума и каждое “да” ее тела.

Я сжал член в кулак — твёрдый, пульсирующий, как живое сердце.

Ах… Я почувствовал облегчение от мысли, что моя рука все еще мокрая от нее.

Каждый удар крови в нём — её имя.

Каждое движение моей руки — ее стон.

Аветта. Аветта. Аветта. А…а…а..ветта… В момент мучительной и сладкой разрядки я словно еще раз почувствовал ее вкус на своих губах.

Я кончил в тот самый платок, который касался ее тела. Кружево скользило по члену, когда я приходил в себя. Поднявшись в библиотеку, я снял маску. Я взял мешочек с деньгами, содрал с бандитов украшения, даже золотую цепочку. Вытряхнул их карманы.

“Посмотрим, как ты распорядишься этими деньгами, веточка. Помни, ты не обязана расплачиваться по долгам мужа! Это его должны повесить на главной площади. А эти деньги я оставляю тебе. Тебе. Не ему. Не для того, чтобы ты пыталась спасти его. И сегодня я отдам распоряжение найти его. Пусть ищут его. А я хочу видеть твои глаза, когда его вздернут, как вора. Как он того заслуживает!”, - усмехнулся я, беря мешок и направляясь в ее спальню.

Она спала. Я поставил мешочек на стол.

Глядя на нее, я не смог преодолеть соблазна, чтобы подойти к ней. Я приподнял одеяло — чуть-чуть, сдвинул маску и поцеловал внутреннюю сторону её бедра.

Там, где пульс еще бился от моего прикосновения.

Там, где кожа помнила меня.

— Сладких снов тебе, моя веточка… Сладких, как ты сама, — прошептал я ее бедрам, ее коже и облизал губы, которые еще помнили ее вкус.

Я вышел во двор, в снег — холодный, безмолвный, чистый.

Каждая снежинка — упрёк.

Ты коснулся её в момент слабости. Ты воспользовался её болью.

Но разве не в этом суть любви?

Не в том, чтобы найти человека в прахе — и не дать ему рассыпаться?

Я глубоко вдохнул. Воздух жёг, но не так, как её запах — солёный от слёз, сладкий от желания, дрожащий от позора. Она стыдилась того, что её тело откликнулось.

А я?

Я обожал его за то, что оно откликнулось именно мне.

— Ты не герой, — прошептал я самому себе, глядя на луну, как на судью. — Ты хищник.

Но даже хищник может нести добычу бережно — если она слишком ценна, чтобы ронять.

Я верну тебя к жизни. Я заставлю забыть позор, мужа, твой проклятый банк...

Пусть это будет больно. Пусть это будет жестоко. Но ты будешь чувствовать.

Я хочу, чтобы ты сравнивала каждый взгляд с моим. Каждое прикосновение — с моими пальцами. Каждый поцелуй — с моим языком, который лизал тебя до истерики.

— Вы уже вернулись? - послышался голос Флори. Он бросился на меня, стоило мне только переступить порог поместья. — Документы на Эмилию Грин будут готовы завтра. Я все сделал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 47. Дракон

Он был так противно услужлив, что захотелось отвесить ему оплеуху, чтобы увидеть его настоящего. Человека, а не подобострастного лизоблюда. Хотя, кто знает. Быть может, это — его настоящее лицо? Было бы прискорбно. Надо искать нового управляющего. А то этого я, чувствую, прибью ненароком.

— Флори. Есть дело. Давай, поднимай свои связи, — произнес я. — Пусть ищут Лавальда. Пусть его достанут из-под земли. И да. Передай Тарвину, чтобы не обижался. Я заплачу неустойку. А головорезов он найдет в любом квартале.

— Конечно, конечно, — закивал Флори. — Я немедленно займусь поисками Лавальда.

Она раздаёт последние монеты. Продаёт картины, шкатулки, даже серьги — всё, что может спасти чужую репутацию. Или спасти его. Мархарта. Того, кто отравил её, как крысу. Как будто не понимает… Или понимает — и всё равно любит.

Как моя мать.

Она тоже верила, что её любят. Что прощение — это сила. Что, если она будет терпеливой, доброй, молчаливой… Он вернётся. Вернётся к ней, а не к своим жёнам.

— Глупые женщины. Вы всегда прощаете тех, кто меньше всего этого заслуживает.

Но я не позволю тебе идти по её следам, Аветта. Я не дам тебе умереть, любя предателя. Даже если для этого придётся сломать тебя — я сломаю. Чтобы ты перестала видеть в нём мужа. Чтобы ты увидела в нём труп! — скрипнул зубами я.

Потому что ненависть можно победить. А любовь к предателю — нет.

...Если я не сотру её до основания.

— Я хочу, чтобы его повесили. Прямо на площади. Перед его банком, — произнёс я, представляя, как судья зачитывает приговор.

— Но… господин, виселица находится дальше… — заметил Флори.

— Я заплачу, чтобы ее передвинули так, чтобы последнее, чтобы он смотрел на свой банк, — усмехнулся я.

Флори откланялся, а я поморщился от раздражения. Он тут же юркнул на улицу.

Посмотрим, сколько ты еще сможешь играть в совесть, моя веточка… Веточка… Получилось довольно странно. Я хотел сказать «Аветточка», а получилось то, что получилось.

Я сидел в своем кабинете, пряча лицо в руках. Ее запах все еще был на моих пальцах. И я обожал его. Ее приоткрытые соблазнительные губы, бриллианты, которые будут сверкать на шее, роскошное платье… Я хочу слышать ее шаги по коридору, хочу идти рядом в бальной зале, сгорая от ревности и желания. И она будет чувствовать это…

Я буду видеть это по ее дыханию, по тому, как ее она смотрит… Мягкая, податливая только моим рукам.

— Господин, — послышался стук. Флори вошел в кабинет. Он был похож на сугроб. — Что удалось выяснить… Сразу после бала Лавальд направился в банк вместе с дамой. Дама ждала в карете. Его не было два часа. А потом он вернулся. И карета уехала. Его карету видели на границе королевства. Они остановились в деревеньке, чтобы напоить лошадей. А потом тайно пересекли границу королевства.

— В какую сторону они двинулись? — спросил я, постукивая пальцами по дорогому сукну стола.

— Они двинулись в сторону Вириса, — выдохнул Флори.

— У тебя есть там знакомые? — спросил я, глядя на Флори.

— Ну, если поискать, — уклончиво заметил Флори, задумавшись. — Да, есть… Я могу обратиться к ним от вашего имени?

Молодец. Научился спрашивать. Уже прогресс.

— Да. Пусть они разыщут его. И да, Флори, ты не хочешь мне сказать, откуда у тебя такие обширные связи в криминальном мире? — спросил я, глядя в глаза Флори.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 48

Я проснулась в полдень. Когда часы гулко пробили, отражаясь эхом от стен пустого дома.

Я лежала в кровати, чувствуя, как зябкий стыд пробирает меня сотней иголочек. На мне не было одежды. Только одеяло, которое я успела нагреть своим теплом.

— О, боже, — прошептала я, сгорая от стыда.

Сейчас, когда солнце заглядывало в окно, я понимала, что вчера ночью допустила то, чего не должна была допускать… И тут же спрятала лицо в ладонях, задыхаясь от стыда.

Я вспомнила, как кончала на столе, кончала от его поцелуя… Как стонала… Я всё ещё чувствовала на коже прикосновение его пальцев, на губах — солёный привкус слёз и наслаждения, в паху — тупое, сладкое пульсирование. Этот стон я до сих пор не умею называть. Не смела признать даже себе, как это было приятно.

Это все казалось настолько ужасным и недопустимым, что спазм сжал горло.

Мне казалось, что кожа горит не от воспоминаний, а оттого, что моя плоть сама отказывается быть моей — будто я чужая в этом теле, что оно предало меня, отдавшись ему так, будто никогда не знало запрета.

— Больше это не повторится, — прошептала я себе, пытаясь дать себе право на ошибку.

Я закуталась в одеяло и увидела на столике мешочек с деньгами.

Надо бы во что-то одеться! Я направилась в соседнюю комнату, которая являлась комнатой горничной и гардеробной. В шкафу висело несколько платьев. Полагаю, что остальные слуги забрали себе в качестве зарплаты.

Я вытащила свое нелюбимое платье с застежками на груди, а потом обулась. Бог с ними, с теми панталонами! Кто там под юбкой что увидит!

Содрав с вешалки остатки платьев, я рассмотрела их и потащила в кабинет мужа. Сейчас нужно написать письмо в ателье и узнать, сколько они хотят за них.

Письма были готовы, а я вернулась в комнату, глядя на мешочек. Мне кажется, или он стал побольше?

Я присела в кресло, вытаскивая деньги… Среди денег была толстая золотая цепочка, уродливый мужской перстень… Тоже золотой…

— Одиннадцать тысяч, — считала я деньги. — Вот двенадцать…

Тысячные монеты были намного крупнее, почти как крышка банки. Я раскладывала их на столике в стопочки.

— Пятьдесят шесть тысяч? — замерла я, тряхнув головой. — Откуда столько?

“Этих денег хватит тебе на новую жизнь!” — нашептывал голос, похожий на голос искусителя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 49

Я уже видела небольшой домик, служанку и, быть может, крошечную лавочку на первом этаже дома. Я ведь могу сбежать и начать новую жизнь?

Сейчас я напоминала капитана тонущего корабля, который стоит на палубе и понимает, что корабль идет ко дну. Но ведь я могу сесть в шлюпку? И спастись?

Я бросилась в библиотеку, вспомнив про трупы, но трупов не было. Была только пыль. Три горстки пыли на полу. И веревки, которые лежали возле стола.

Я вдруг почувствовала, как внутри меня что-то теплеет. Словно завязывается в горячий узел. Мне казалось, что даже сейчас я слышу собственный постыдный стон.

— Прекрати думать об этом! — прошептала я, вылетая из библиотеки и замирая возле двери.

Книги. Я думаю, что можно продать книги. А можно просто сбежать… Взять самое ценное и начать новую жизнь! Говорят, что можно даже купить новые документы! На новое имя… Будут меня звать какой-нибудь Розали Флетчер. Интересно, а там можно будет выбрать? Или что дадут?

В порыве малодушия я бросилась в гардеробную и вытащила саквояж.

Нет. Так нельзя. А как же люди? Как же твои обещания? Получается, что я не лучше своего мужа, который просто сбежал?

Я обессиленно выпустила чемодан из рук. Он грохнулся на пол, словно поверженное чудовище.

— Давай договоримся так, — произнесла я своей совести. — Мы продадим всё, что можно продать. И заплатим всем, кому сможем. Но при этом мы оставим часть денег себе. На новую жизнь…

Эта мысль заставила меня вздохнуть полной грудью, словно я получила разрешение на жизнь.

— Этот чемодан мы оставим, а тот продадим.

Я снова написала письмо в аукционный дом, решив, что на этот раз я буду хитрее. И теперь не они меня будут мурыжить, а я их.

“А вдруг герцог Эрамтрауд снова наймет головорезов?” — пронеслась в голове пугающая мысль.

Я решила, что по ночам нужно прятаться. На всякий случай. До тех пор, пока я не продам поместье. Жизнь меня научила. Поместье с вещами стоит дешевле, чем отдельно поместье и отдельно вещи. Поэтому сейчас я не хочу продешевить. Вдруг это чье-то здоровье, чья-то жизнь, чья-то судьба?

Не успела я поставить чемодан на место, как в коридоре послышались громкие отчетливые шаги, больше похожие на топот многочисленных ног. Припав к двери, я прислушивалась. А вдруг это бандиты? Или кредиторы?

— Я же говорю вам, господин! Она сбежала! Вместе со своим муженьком! — послышалось покашливание в коридоре.

— Мадам Лавальд! — громкий голос позвал меня. Я испуганно притаилась. — Госпожа Лавальд! Вы здесь? Именем короля отзовитесь! Это дознаватель!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 50

В этот момент внутри что-то дрогнуло. Я сжала пальцы на дверной ручке так, что ногти впились в ладонь. Я хотела, чтобы боль заглушила панику.

Я дрожащей рукой открыла дверь и прошептала: «Я тут».

Мужчина в чёрном резко обернулся. В его лице не было жёсткости, но и жалости — тоже. Только расчёт. Он был красив, как бронзовая статуя — без дыхания, без пульса, без улыбки. Лишь глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели так, будто уже знают, где ты соврёшь и когда.

На пальце — перстень с королевской печатью. Не украшение. Предупреждение.

Четвертый высунулся из моей комнаты, привлеченный шумом.

— Мадам Лавальд. Меня зовут Касиль Дюрейн. Я здесь по приказу его величества. С вами можно побеседовать?

Внутри что-то холодело. Стыло от его слов. В горле стоял ком, будто я снова лежу на том столе с верёвками на запястьях. А этот мужчина… Он смотрел на меня, как на добычу. Только сейчас — законную. Разрешённую печатью короля.

— Пройдемте, — пригласили меня четким жестом. И я послушно направилась в комнату напротив.

— Присаживайтесь! — приказали мне, а я едва нащупала позади себя кресло, чтобы упасть в него.

— Итак, мадам Лавальд, — усмехнулся Касиль.

Ему было лет тридцать пять. Короткие темные волосы, темные глаза, глубоко посаженные. Взгляд холодный, равнодушный. На пальце — перстень с королевским знаком.

— Не подскажете, где сейчас ваш супруг? — спросил Касиль, а его взгляд уставился в меня так, словно хочет вывернуть душу насквозь.

— Я не знаю, — ответила я, глядя ему в глаза.

Дознаватель выдохнул, тряхнул головой, а потом как вскочит, как ударит рукой по столу.

— Не врать мне!

Его крик заставил меня вздрогнуть и съежиться.

— Я не вру, — сглотнула я, а мой голос прозвучал тихо-тихо. — Если бы я знала, где он, я бы его задушила. Голыми руками.

Дознаватель успокоился, а я поняла, что он проверял меня. Смешной. Я уже натерпелась страху от ночных визитеров.

— Мадам, давайте начнем с того, что это — дело государственной важности. Уже, — заметил он, разворачивая приказ короля. — Его величество крайне недоволен беспорядками на центральной площади. А люди все не расходятся. Они требуют справедливости. Сейчас на королевскую канцелярию хлынули сотни жалоб на банк вашего мужа. И мне поручено разобраться в этом вопросе. Поэтому будьте так любезны не врать мне. И отвечать на вопросы.

— Я не знаю, где он. Предполагаю, что он сбежал со своей любовницей, — произнесла я. — Она живет в соседнем поместье. Точнее, жила. Через дорогу.

— Так уже лучше, — смилостивился Касиль. — И куда они могли направиться?

— Я не знаю, — ответила я. — О таких вещах он мне не отчитывался.

— Вы как-то поддерживаете связь? — спросил Касиль, глядя на комату.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 51

— Нет, — выдохнула я, покачав головой.

— То есть он вас бросил здесь? — удивленно поднял бровь дознаватель.

— Получается, что да, — сглотнула я, вздохнув.

— А это что у нас тут? — Его пальцы потянулись к мешочку, и я рванула его к себе, будто он — последний кусок хлеба в осаждённом городе.

— Это — не ваши деньги, — произнесла я, и в голосе впервые за долгое время прозвучала сталь. — Это — последние монеты тех, кто пришёл ко мне, дрожа. Я отдала им всё, что могла. А это — то, что осталось. Мой долг перед ними. Не перед вами.

Он смотрел на меня так, словно уверен в том, что я лгу.

— Мадам, не надо врать! — скривился дознаватель.

— А зачем мне врать? — удивилась я, вставая с кресла. Я направилась в кабинет, взяла письмо о возврате долга и договор с аукционным домом.

— Вот, пожалуйста, — протянула я ему бумаги. Как хорошо, что я никогда не выбрасываю документы! — Можете пересчитать. Это не те деньги, которые вы ищете. Это то, что мне удалось достать. Он оставил меня ни с чем. Даже мои шкатулки опустошил. Я осталась одна, без денег, еще и должной слугам. С которыми я расплатилась платьями и вещами. Можете найти их и спросить.

В комнате стало тихо.

— Вы странная женщина, мадам Лавальд, — он медленно перелистывал мои бумаги. — Все бегут, прячут имущество… А вы? Вы отдаёте последнее. Либо вы тот самый образец благочестия, о котором столько говорят… Либо рассчитываете, что король проявит к вам снисхождение.

— Я не то и не другое. Вы что-то еще хотите узнать? — спросила я, глядя в удивленные глаза дознавателя.

— Я хочу постараться расплатиться всем, что у меня осталось, с людьми, — произнесла я. — Поэтому верните деньги на стол. Пожалуйста.

Мешочек лег на стол, а я прижала его к себе.

— Мадам, дело серьезное. А вы мне явно что-то не договариваете! — произнес строгим голосом дознаватель. — Как вы могли не заметить, что муж вывозит деньги из банка? Если посчитать, сколько он вывез, то он должен был передвигаться на нескольких каретах, битком набитых золотом и украшениями.

— Нет, — ответила я, снова направляясь в кабинет мужа и беря старинную книгу «Перечень фамильных артефактов семьи Лавальд».

Я принесла ее и положила перед носом Касиля.

— Вот, — ткнула я на описание мешочка. — Этого вполне достаточно, чтобы уместить в нем целый банк. Так что мой муж сбежал налегке.

— Я возьму эту книгу? С вашего позволения! — произнес Касиль, бережно закрывая старинный фолиант.

— Берите, — махнула я рукой.

— Мистер Эллифорд о вас очень высокого мнения, — внезапно послышался голос. — Он говорил, что банком управляли вы.

— Отчасти, — произнесла я, как вдруг встрепенулась. — Как он? Как мистер Эллифорд?

— Он в безопасности. Идет на поправку. Но ему очень сильно досталось, — послышался голос Касиля. — Хорошо, что стража успела его отбить. Можно сказать, что это чудо…

Я вздохнула и чуть не заплакала от облегчения. Бедный мистер Эллифорд идет на поправку. Это очень хорошо.

— Он говорил о вас как о человеке с деловой хваткой и кристальной честностью, — я услышала в голосе улыбку. — Я вот о чем. Через неделю состоится суд. Предварительный. И вам ничего не угрожает. Пока что. Однако, есть и плохая новость. Все имущество вашего супруга — особняк, предметы роскоши, — все это будет конфисковано и продано, чтобы сумму поделить между всеми вкладчиками. На ваше имущество уже наложен арест. Поэтому ничего продавать больше вы не в праве.

Передо мной легла бумага с королевской печатью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 52

Мои пальцы сами сжались в кулаки под складками платья. Кожа на шее покрылась мурашками, будто чьи-то невидимые пальцы уже тянулись ко мне.

— С сегодняшнего дня. Королевский запрет на продажу поместья. Вы не можете его продать. Мне жаль, мадам, — произнес Касиль, а я смотрела на бумаги на столе. — Но оно пока еще ваше. До решения суда.

Бумага с королевской печатью легла на стол, как гробовая плита.

Я смотрела на неё и думала: вот и всё. Никакого домика. Никакой Розали Флетчер. Никакой новой жизни.

Только долг. И молчание.

И этот мешочек с чужим золотом — теперь и он не мой.

— Про обстановку в документе ничего не сказано. Заметьте. Так что ею вы можете распоряжаться. Пока что. Поскольку на письме стоит вчерашнее число… мешочек оставьте себе, — произнёс Касиль, и в его голосе — не милость, а отсрочка. — Но, мадам… Я бы на вашем месте бежал. Далеко. Затерялся бы. Спрятался бы там, где вас не знают.

— В смысле? — спросила я, и в ушах всё ещё звенел стон моего тела с прошлой ночи — стон, который я до сих пор не знаю, как называть: стыдом или наслаждением.

— Люди злы на банк Лавальд, — тихо сказал он. — А вы — близко. И вы — живая.

— В смысле? — спросила я, не понимая, о чём это он.

Он наклонился ближе. Так близко, что я почувствовала запах кожи на его перчатках и холодный блеск королевской печати на перстне. В его голосе появилось нечто, что не было в уставе:

— Я бы бежал. Не просто бежал — исчез. Потому что люди… Они не разбирают, кто жена, а кто сообщник. Они видят — Лавальд. И этого достаточно.

Его тон сменился. Он говорил мягко, почти по-человечески, но за этой теплотой сквозила сталь — та самая, что режет тише, чем нож. Глаза его не отводили взгляда, и мне показалось, что он уже видит меня в толпе: сорванное платье, растрёпанные волосы, босые ноги в грязи. Он уже видит, как они тянут меня за руки, за шею, за волосы — не к суду, а к расплате.

— Люди очень злы на банк Лавальд. Ваш супруг находится далеко. А вы тут… Близко. Знаете, у людей есть такая черта. Когда они не могут дотянуться до настоящего виновного, они бьют то, что попадается им под руку. Не попадитесь вы им под руку, мадам.

Внутри у меня всё сжалось — не сердце, нет. Живот. Там, где ещё вчера билось желание, а сегодня — пепел. Я вспомнила, как бежала по аллее в прошлой жизни, как сжимала в руке телефон, как кричала в пустоту, зная: никто не придёт. И вот история повторяется. Только теперь я не в подъезде — я в руинах собственного величия.

— А вы не думаете, что мое бегство, — произнесла я, глядя прямо в темноту его проницательных глаз, — станет тем самым подтверждением моей причастности?

Я подняла подбородок, голос дрожал, но я не позволила ему дрогнуть всерьёз.

— Не только в глазах короля, но и в глазах людей? Бегут только преступники. Те, кому есть что скрывать и прятать. Мне нечего скрывать и нечего прятать. Поэтому я останусь.

Я промолчала, но мое тело говорило за меня. Я чувствовала нервную дрожь в руках.

— Может, вы только и ждете, что я побегу? Как крыса с тонущего корабля? И тогда вы смело сможете представить, как соучастницу? Вы же тоже человек. И раз вы не можете дотянуться до моего мужа, то вот она я. Здесь. Перед вами, — закончила я свою мысль.

Мои слова упали на пол, как удар кулаком по мрамору — чётко, холодно, без права на сожаление.

Касиль медленно улыбнулся. Не насмешливо — с уважением.

— Мне говорили, что вы чрезвычайно умная женщина. И сейчас я сам в этом убеждаюсь. Такие редко встречаются. И в основном они уже старухи. Но в вашем случае вам придется выбирать. И я вам не завидую.

В этот момент — как будто сама судьба решила вмешаться — послышался стук в дверь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 52. Дракон

Я подумываю выплатить долги банка Лавальд. Серьезно. Я близок к этому решению. Она страдает, а я понимаю, что это не ее долг. Это долг ее мужа.

Но она готова взять на себя его долги.

Что это, если не любовь?

Ни один человек на моей памяти в здравом уме не взвалит на себя чужой долг. А уж тем более долг того, кто причинил тебе столько боли, разумеется, если это не любовь.

Я думал. Сумма по моим меркам не такая уж и большая. Выгрести одну сокровищницу и оплатить все. Конечно, доверие банку это не вернет. И оттого, что я выплачу эту сумму, банк не станет принадлежать ей. Он так и останется собственностью Лавальда. Выходит, что он выдохнет с облегчением за то, что какой-то добрый дракон избавил его от нервов и преследования.

Мне эта мысль не нравилась.

Но еще больше не нравилась мысль о том, что Лавальд со спокойной душой сможет вернуться сюда. И никто по закону не будет иметь право его преследовать. В сухом остатке мы имеем что? Счастливый Лавальд, довольные люди и ее спокойная совесть.

— Проклятье!

Я ударил кулаком по столу с такой силой и яростью, что в дорогом дереве осталась вмятина.

— Проклятье!

Я зарычал, вставая и направляясь к окну. Рывком я распахнул его, пытаясь вдохнуть холод, чтобы успокоить внутреннее пламя ярости.

— Веточка, глупая, — шептал я снежинкам, словно она меня может услышать. — Прекрати! Он не достоин тебя! Не надо пытаться прикрыть его!

Но она страдает. И я понимаю, какую боль причиняет ей эта ситуация.

Ладно. Я близок к тому, чтобы погасить этот долг. Пусть весь город подавится благодарностью.

— Господин! — послышался яростный стук в дверь. — Господин!

В кабинет влетел Флори. Он запыхался настолько, что пытался отдышаться на ходу.

— Я хотел бы отдать распоряжение, — сглотнул я. Да, пусть оплатит долг. Внесет всю сумму.

— Господин! Новости! — перебил меня Флори, бросаясь к столу. — След Мархарта был найден! Короче… Если быть очень кратким… Они с этой оперной певичкой покинули пределы страны. На одном постоялом дворе… Я забыл его название… Но не суть важно… Они решили переночевать. И отметить удачный побег, разумеется. Утром Мархарт проснулся, а… ни певички, ни денег! Представляете! Трактирщик рассказал, что Мархарт бегал и искал ее, как полоумный. А когда ему предложили заплатить за ночлег, он снял запонку и расплатился ею… Это все, что у него осталось. Дамочка, оказывается, ушлая была! Трактирщика и его семью тряхнули, как следует. И короче, что выяснилось!

Флори потер руки и присел в кресло.

— Эта красотка что-то подмешала ему в бокал. Это видел младший сын трактирщика. Он любит подсматривать за парочками. Ну, любопытно мальцу, что уж тут. Потом они целовались, и Мархарт отключился. И тут эта дамочка спустилась по лестнице и вышла. В руках у нее был какой-то небольшой мешочек. На улице ее ждал мужчина. Они улыбались друг другу. И жена трактирщика видела, как он ее поцеловал. Она выглянула в окно, видя эту парочку, которая села в карету Мархарта и уехали. Также стало известно, что за каретой двигался некий мужчина. Весь путь. Полагаю, что певичка и ее сообщник решили облапошить доверчивого Лавальда!

Я поднял брови, глядя на захлебывающегося восторгом Флори.

— Жена трактирщика поднялась наверх и стала будить Мархарта, но тот едва ворочал языком и в грубой форме требовал отстать от него… Короче, он прохрапел до полудня. А утром узнал новости. Он бегал по трактиру, орал, что его ограбили, винил во всем трактирщика и его жену. Бросался на постояльцев. Он кричал, что его невесту и его деньги украли! Словом, вел себя безобразно.

— Какая прелесть! Их в постели было трое. Он, она и обман, — усмехнулся я. — Какая ирония! Острая, что даже королевская вилка ей завидует.

— Когда ему рассказали обо всем, он не поверил. Только у меня теперь вопрос. Если Мархарт вывез целый банк, то где деньги? В том мешочке, по уверению очевидцев, не поместилось бы больше двух горстей золотых… Получается, что золото было в карете?

— А это мы сейчас и выясним, — спокойно произнес я, откидываясь на спинку кресла. — Эй, сообщите господину дознавателю, чтобы он приехал ко мне незамедлительно!

Слуги, что ждали у двери, тут же заглянули: «Будет сделано!».

— Подождем, Флори, — усмехнулся я. — Сейчас сюда приедет тот, кому король поручил расследование. И отчитается.

— Да, но он должен напрямую отчитываться королю, — заметил Флори. — Если вы про королевского дознавателя.

— Он мне немного должен. Поэтому новости я узнаю раньше короля. Где сейчас Мархарт?

— А вот это как раз и неизвестно. Он купил у трактирщика лошадь и… видимо, бросился в погоню… Короче, его потеряли из виду! Вот такие новости, господин!

— Будем считать, что он сдох. Правда, он еще не в курсе. Найдите его, и я поставлю его в известность! — усмехнулся я.

Я посмотрел на часы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 53

Все дёрнулись. Я — больше всех. В груди вспыхнула паника, но я сжала губы и выдохнула:

— Мадам Лавальд? — раздался голос в коридоре. Шаги. Тяжёлые, неуверенные. Не бандиты. Не стража. Простые люди.

— Я здесь, — произнесла я мёртвым голосом, но внутри уже шевельнулась искра — не надежды, нет. Ответственности.

Дверь открылась. Вошла семья. Старик в истёртом пиджаке, старушка — с платком, сползающим с седых прядей, и мальчик лет семи — с большими глазами, полными не детского любопытства, а взрослого страха. Их руки были красными от холода, а обувь — прошита нитками. Но платья — чистые. Они старались. Не как просители. Как те, кто ещё верит, что честность — не глупость.

— Простите, что так… эм… бесцеремонно, — прокашлялся дедушка, сжимая в трясущихся пальцах бумажку. — Вы уже помогли нашей соседке… И мы тоже решили… Понимаете, я собирал на дом. Работал. Откладывал. Всю жизнь. Счёт был в вашем банке. Вот… расписка.

Я взяла бумагу. Три тысячи золотых. С процентами — четыре.

— Мы хотели купить ферму… Маленькую. Чтобы у внука был угол… — его голос дрогнул. Он прижал платок к губам, и я увидела, как под ним — следы крови. Туберкулёз? Голод? Или просто надежда, выжженная изнутри? — Наш сын и невестка умерли в прошлом году… Мы живём в ночлежке. Решили… пока на дом не накопим.

— Четыре тысячи? — спросила я, уже зная ответ.

Руки сами потянулись к мешочку. Я отсчитала монеты — медленно, с достоинством. Не как милостыню. Как возврат долга, который я не брала, но который теперь несу.

— Благослови вас боги! — дедушка упал на колени, но я подхватила его, прежде чем он коснулся пола.

— Не надо, — прошептала я. — Просто… живите.

Мальчик смотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего давно не видела: восхищение. Не жалость. Не презрение. А доверие.

Они ушли, оставив в комнате запах льняного мыла и дешёвого одеколона — запах честной бедности.

В комнате вдруг стало тихо.

— У вас есть ещё вопросы? — спросила я, пряча расписку обратно в мешочек. Мои пальцы уже не дрожали. Внутри всё горело — не от страха, а от ярости. Ярости к Мархарту, к миру, к себе — за то, что я всё ещё выбираю быть хорошей, даже когда это убивает.

— Да, — кивнул Касиль. — Есть. Но уже к вашему мужу.

— Вот ему их и зададите, — вздохнула я, и в этом вздохе не было покорности. Только усталая решимость.

— Мадам, надеюсь, вы понимаете, что не сможете расплатиться со всеми долгами? — спросил Касиль, глядя на меня внимательно. — Пропали колоссальные суммы. И вашего поместья и того, что в нем, не хватит, чтобы вы смогли рассчитаться с долгами мужа.

— Я постараюсь помочь всем, кому смогу, — сглотнула я. Я понимала, что денег не хватит. Но в то же время понимала, что не могу просто так взять и бежать. Бежать от тех, кому смотрела в глаза, кого уверяла в надежности и безопасности банка, ради кого организовала резервный фонд.

— Я не могу понять ваших мотивов. Простите, но не могу, — заметил Касиль. — К чему вам все это? Вы так хотите спасти мужа от виселицы? Или пытаетесь казаться хорошей?

— Ни то и ни другое. Мой муж сбежал с деньгами. Он поставил под угрозу сотни судеб, если не тысячи. Я помогала ему вести дела. Этот банк был моим ребенком. Моим любимым детищем. Я смотрела людям в глаза и обещала, что все будет хорошо. Не он. У него не хватило смелости. Я. Потому что я верила в то, что все будет хорошо. Ну конечно, кто бы мог подумать, что банк, в котором столько магии, что ни один вор не пройдет больше пяти шагов, будет ограблен собственным владельцем? Никто.

— Опять не понимаю. Впрочем, ладно. Разберемся. Хорошего вечера, мадам!

Они встали. Поклонились. Не как чиновники перед разорённой леди — как люди перед совестью, которая не сдалась. Мне очень хотелось в это верить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 54

Да, с поместьем я пролетела. Но в доме есть что продать!

Когда дверь закрылась, я не заплакала.

Только сейчас я поняла, что вчера ночью, на столе, во мне что-то сломалось. Словно что-то во мне изменилось. И я не знала, как это связано.

Я бросилась к столу мужа, сорвала справочник с полки и раскрыла его на странице, где значились редкие издания. Руки уже не дрожали — они действовали.

Книги. Картины. Серебро. Шкатулки. Платья.

Я всё продам. Всё, что можно.

Но не совесть.

Пусть приходят оценщики. Пусть листают каталоги. Пусть шепчут: «Бедняжка…»

Я не бедняжка. Я — Аветта, и я не убегу.

Потому что бегство — это признание.

А я не виновата.

Сейчас я была полна решимости. Я знала, что отдаю последнее. Но только это я ещё могла контролировать. Пока я сама решаю, кому отдать серьгу или монеты, я сохраняю себя.

Только сейчас я почувствовала пустоту. Пусто, как в том бокале, из которого я пила смерть. Как в глазах Мархарта, когда он смотрел на меня — не на жену, а на мешок с деньгами, который можно вытрясти и выбросить.

Мой банк. Мое детище. То, что я создавала своими руками столько лет, с азартом, с рвением, с надеждой. Он был моим вызовом, моей отдушиной в браке. А теперь он мертв. Его нет. Его имя — символ рухнувших надежд.

Мне было до слез жаль пять лет своей жизни. До слез жаль бессонных ночей, когда я сидела и высчитывала банковские проценты, чтобы и людям приятно, и самим в накладе не остаться. Когда я искала, куда инвестировать деньги, чтобы получить процент пожирнее. Да, были ошибки. Но не смертельные…

Вот сейчас я вспоминала все это и улыбалась. Словно прошлое на мгновенье воскресло перед глазами.

Я вернулась к столу мужа, продолжая разбирать ящики. Тут всегда царил беспорядок. Вот еще одна долговая расписка. И еще… Нет, по этой долг вернули. И тут я увидела бархатный чехольчик. Открыв его, мне на руку выпал пузырек.

Яд.

Я почувствовала, как у меня невольно набежал полный рот слюней. Вот этим меня отравили. Тут лежит записка о дозировке и предостережение. Скорее всего, им.

Мархарт даже не удосужился его убрать или спрятать. Он был уверен, что когда все поднимут шум, он будет уже далеко-далеко.

Я услышала крики раньше, чем стук в дверь. И вздрогнула от того, как сильно кто-то кричал.

Опомниться я не успела, как послышался шум. Я выбежала в коридор, надеясь, что денег хватит, чтобы погасить и этот долг. В коридоре показались люди. Их было человек восемь. Мужчины, женщины… Все в черном…

— Я вас ненавижу! — закричал мужчина, увидев меня. Он бросился ко мне, а я едва не отшатнулась. Позади него слышался вой. Женский вой.

Глаза мужчины были красными и мокрыми от слез. Волосы взъерошены, а рот искривлен от боли и гнева.

— Вы убили мою дочь! Мою Кэтлин! — закричал он.

Только сейчас я узнала его. Это ювелир. Я помню, как он показывал мне портрет маленькой Кэтлин, которая с детства больна. С какой нежностью он смотрел на белокурые локоны и тонкие, почти обескровленные губы. Память подбрасывала мне: «Алхимик из Ристоля. Он способен сделать это очень дорогое зелье… И тогда Кэтлин будет здорова… Мы все, все родственники готовы положить деньги в банк, чтобы через год была нужная сумма. Вы сами понимаете, хоть мы люди не самые бедные, но даже для нас эта сумма очень велика…»

«Давайте посчитаем процент. Ну вот, с вашим процентом получается то, что вы получите. Этого будет достаточно!» — улыбалась я.

Весна. Я помню, как в приоткрытое окошко щебетали птицы и задувал теплый ветерок. На столике стояли две кружки чая, а я считала проценты, радуясь, что деньги решили доверить нам.

«Мадам, вы наше спасение! Я смогу снять их в начале следующего года? Не так ли? — спросил ювелир. — Только алхимик предупредил, что зелье нужно будет дать день в день. То есть, он его готовит, и мы сразу даем. Но без денег он его не станет варить. Очень дорогие и редкие ингредиенты! Я смогу получить деньги в нужный мне день?!»

«Вы сможете снять их даже на пару дней раньше, чтобы не было накладок. Все-таки это жизнь ребенка. Вам хватит на лечение дочери! Я уверена, что скоро она будет здорова!» — улыбалась я.

И сейчас его лицо было маской боли. Женщина позади него прижимала к груди тряпичную куклу.

Я не знала, что сказать…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 55

— Лекари сказали прекратить прием поддерживающих зелий за месяц до этого зелья, иначе эффект будет слабее! И мы прекратили! Я был уверен, что сниму деньги, и все будет хорошо… Но… — Ювелир не смог договорить. Он просто разрыдался.

— Вот, возьмите, — прошептала я, протягивая ему мешочек. — Вы могли сразу прийти ко мне… Мы бы нашли деньги. День в день, как вам нужно…

Я не смотрела ему в глаза. Я просто не могла.

— Подавитесь вашими деньгами! Они уже не нужны! Они не вернут мне мою дочь! Подавитесь вашим банком! Будьте вы прокляты! — закричал он. — И вы! И ваш муж! Я поверил вам! И сегодня с утра похоронил свою дочь! Такие люди, как вы, вообще не должны жить на этом свете! Понятно? Как вас еще земля носит! Вас все проклинают! Люди потеряли все! А все благодаря вам и вашим «улыбочкам»! Будь я проклят за то, что поверил вам! Будь я проклят!

Я чувствовала, как на глазах выступили слезы. Жгучий стыд разрывал душу изнутри.

— Попомните мои слова! Таких, как я, много! Вы украли наши деньги! Вы!

Его дрожащий палец ткнул меня в грудь. Больно. Обидно. Заслуженно. Руки ювелира дрожали, как руки преступника перед казнью.

— И здесь все будет в огне! Все будет гореть! И вы тоже! Радуйтесь, что я не бью женщин… Только это вас и спасает!

Он развернулся и направился к выходу. Я стояла, чувствуя, как все тело дрожит. Как слюна застряла в пересохшем горле, словно забыв скатиться вниз, чтобы хоть немного смочить его.

В доме снова стало тихо. Так тихо, что я слышала голос своей совести. Она раздирала меня изнутри, не давая даже права вдохнуть воздух.

Я вернулась в кабинет мужа, глядя на флакон с ядом. Тишина, холод, мертвая пыль на столе… и этот пузырёк, будто капля яда в чаше забвения.

Я вспомнила солнечный день, теплую чашку чая в ладонях, щебетание птиц, запах весны, который врывается в окно. «Нужна ваша подпись. Вот тут и тут!» — мой голос звучал как эхо прошлого.

Раньше ветерок щекотал шею, чай грел ладони, цифры в блокноте были как семена будущего.

Сейчас пыль на языке как пепел, мраморный пол — как плита над могилой, а этот яд — словно последняя капля из чашки, которую я когда-то подавала с улыбкой.

Пальцы сами нашли блокнот с расчётами — тонкий, перепачканный чаем, с надписью «Кэтлин — срочно!». Я провела по цифрам большим пальцем и почувствовала, как бумага режет кожу. Как будто прошлое точит мне нож — не для убийства, а для расплаты.

А сколько их еще?

Я спустилась вниз, чтобы закрыть дверь. Еще одного такого визита я не переживу.

«Я должна продолжать!» — произнесла я, беря себя в руки. — «Есть еще те, кого можно спасти!»

Я открыла почтовый ящик, видя несколько писем и газету. Аукционный дом, книжный магазин, еще один книжный… И ателье… Они дали ответ.

Они согласны. Это вселило в меня надежду.

Осталась газета. Я взяла ее и открыла. «Трое прыгнули с моста, узнав, что потеряли все сбережения в банке Лавальд! Их спасти не удалось!» Я вздрогнула от заголовка. «Герцогиня Синбелл скончалась три часа назад. История с банком подкосила ее окончательно! Ее сиделка рассказывала, что перед тем, как герцогине стало плохо, она плакала о браслете, который был дорог ей как память!»

Я бросила газету, словно ядовитую змею.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 56

Спрятав лицо в руках, я покачнулась, словно пытаясь найти в себе остатки сил, но их не было. Больше не было.

Медленно, словно королева, идущая на плаху, я поднималась по лестнице, возвращаясь в кабинет Мархарта.

Флакон стоял на столе, словно ждал меня, но я отвернулась.

И тут мне стало страшно. Даже если я сбегу отсюда, забрав деньги, я никуда не смогу сбежать от собственной совести. Она меня убьет. Ей плевать, что во всем виноват Мархарт, а не я. Моя вина в том, что я обещала. Я! Я! Не он, а я! Я разговаривала с клиентами, рассказывала им о выгодах, преимуществах. Я смотрела им в глаза.

Я заплакала, прижимая флакон к губам. Нет, я не открыла его. Я просто прижала его, словно пытаясь сквозь стекло губами понять, что мне делать дальше.

Он убил меня ядом один раз. Теперь я сама решу — жить или умереть. Пусть мой последний выбор будет моим. Даже если это — смерть.

Я лишь касалась стекла губами — будто пыталась вкусить прошлое, чтобы понять: где я ошиблась?

Где перестала быть человеком и стала — банком?

— Нет, — беззвучно шептала я, дыша на флакон. Слёзы катились по моим щекам. — Я не хочу умирать… Я не хочу снова умирать…

— Дай сюда! — послышался приказ из темноты. Я обернулась и увидела ту самую белую маску, которая пятном вырисовывалась в темноте. Рука в чёрной перчатке потянулась ко мне, но я сжала флакон крепче.

— Флакон!

Голос был страшен. Я почувствовала, как меня схватили за запястье, больно сжав его. Я сжала флакон так, что стекло впилось в ладонь.

— Я кому сказал.

Вторая рука вырвала у меня флакон из пальцев, бросая его на мраморные плиты пола. Послышался треск. Чёрный сапог наступил на флакон, а стёклышко лопнуло.

— Зачем? — прошептала я, но тут же рука в перчатке схватила меня за горло.

— Это я тебя хочу спросить: «Зачем?»

Одержимость. Боль. Ярость за то, что я посмела даже думать о бегстве.

— Ты решила умереть ещё раз, не так ли? — спросил он, а я разучилась дышать. Я слышала тяжёлое дыхание, ударяющее об маску.

— Нет, — сглотнула я, а мой голос был тихим-тихим.

— Врешь, — послышался резкий ответ. — Ты думала об этом. Ты думала о том, чтобы твоё прекрасное тело напитать ядом. Чтобы оно окоченело на полу!

Я молчала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 57

— Ты решила умереть? — прошипел он, прижимая меня к стене так, что спина заныла от холода мрамора. — Тогда знай: если ты умрёшь — я убью Мархарта. Медленно. С наслаждением. Но ты не увидишь этого. Ты не услышишь его криков. Ты не почувствуешь, как я доведу его до отчаяния, до дрожи, до того, что он намочит штаны от страха…

Я тяжело задышала.

— Ты же хочешь это увидеть? - послышался голос.

Внутри меня сражались два голоса: «Да! Хочу видеть, как он страдает!» и «Нет! Он же тоже человек…».

— Нет, - прошептала я.

— Опять врешь! - пальцы сжали сильнее, но не до боли. До откровения. — Но ты врешь не мне. Ты врешь себе… И за это я тебя прощаю. Ты врешь себе, потому что в твоей душе есть что-то темное, что мечтает о его смерти. То, что жадно будет смотреть, как он расплачивается за все своей жизнью. Но ты это скрываешь. Даже от самой себя…

Я снова промолчала. Впервые я чувствовала животный страх перед ним. Перед его пальцами, которые сдавили горло.

— Твоя жизнь принадлежит мне. Запомни это, - послышался голос, а я попыталась вздохнуть и выдохнуть. — И никто не имеет права распоряжаться ею. Даже ты. Только я решаю, жить тебе или умереть.

— Ты понимаешь… - прошептала я, опустив глаза. — Люди умирают… Они… они поверили в банк, а теперь умирают… Столько жизней разрушено…

— А ты тут при чем?

Голос стал хриплым. Луна, пробиваясь сквозь щель в шторах, падала на его белую маску, делая её похожей на череп. Но глаза… глаза были живыми. Живее, чем мои собственные.

— Я звала их в банк. Я приглашала их… - запинаясь, прошептала я. — Я давала им надежду… Вам… вам этого не понять!

— Ну да, куда уж мне! - послышался жестокий смех.

— Я так хочу вернуться в прошлое, - прошептала я, и слёзы уже не были стыдом. Они были — кровью души. — Чтобы все вернуть… Как было…

В этот момент его глаза вспыхнули таким огнем, который я никогда не видела.

— Ты хочешь все вернуть? - прошептал он.

— Да, - сглотнула я. Я готова была терпеть Мархарта и дальше, лишь бы все вернулось обратно… — Понимаешь, вот пустота… Ты когда-нибудь ее чувствовал? Или нет?

— Вот как выглядит смерть! - прошептал он, и пальцы на горле сжались на мгновение — ровно настолько, чтобы я ощутила край. — Ну что? Поздоровалась?

Я судорожно вздохнула, будто боясь, что больше ни разу этого не сделаю.

— Какое прекрасное тело, - послышался голос, а я его рука погладила меня по щеке. — Оно ведь хочет жить. В отличие от его хозяйки!

Его маска была так близко, что мне стало страшно.

— Если светлая часть тебя требует смерти, то обратись к темной половине. Поверь, она быстро найдет тебе тысячу и одно оправдание…

— И где же мне ее искать? - прошептала я.

— Внутри себя, - послышался шепот.

— Я не знаю, где ее искать, - выдохнула я, чувствуя, как его рука спустилась ниже.

Его пальцы зацепились за застежки корсета.

Дёрнули — не грубо. Обещающе.

— А хочешь, я тебе помогу ее найти? - послышался голос, и от звука его голоса тело вдруг напряглось и едва заметно подалось к нему. — Ты ведь уже нашла оправдание самой себе… После вчерашней ночи…. Оправдание своему телу… Своему желанию…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 58

Он схватил платье за корсет обеими руками и рванул так, что оно треснуло и разорвалось.

— Нет, — прошептала я испуганно. — Не надо…

— А что? Появилось что терять? — спросил он, беря меня за подбородок. — Ты же только что целовала флакон с ядом, это означало, что терять тебе уже нечего. А тут появилось… Ты похожа на хозяйку, которая пытается прикрыть окровавленный диван крошечной подушечкой в надежде, что гости не заметят труп.

Его пальцы скользнули по моей шее к плечу, к ключице, как тот, кто уже видел это тело мёртвым.

«Ты думаешь, труп может мстить? — прошептал он. — Нет. Только живая плоть может заставить его страдать. Только твои глаза могут видеть, как он плачет. Только твой голос — сказать: “Я выжила. А ты — ничто”.»

Его прикосновение было как пламя на обмороженной коже — больно, но живо. Я хотела оттолкнуть его. Но мои пальцы сами впились в его руку, как тонущий — в доску.

— Слушай меня внимательно. Я разрешаю тебе желать мести. Я разрешаю тебе мечтать о его смерти. Я разрешаю тебе не платить по чужим долгам, — послышался шёпот. — Твоя жизнь принадлежит мне. И я разрешаю тебе всё, кроме одного — умереть!

— Вы не можете решать за меня, — сглотнула я, чувствуя, как его рука скользит по мне, спускаясь всё ниже и ниже.

Что-то внутри сжалось от предвкушения. Что-то защекотало меня внутри, внизу живота. Я почувствовала, как сжимаюсь внизу, словно моё тело запомнило его прикосновения. Словно оно хочет повторить то, что было вчера ночью.

— Правда? А твоё тело шепчет мне, что очень хочет жить, — прошептал голос. Он содрал перчатки и бросил их на пол.

Я почувствовала, как он скользнул тёплыми пальцами между ног. Его пальцы вошли во влажную плоть, заставив меня шумно втянуть воздух, словно пытаюсь проглотить стон.

И внутри меня что-то щёлкнуло. Не в уме. Глубже. Там, где живёт стыд и тает он от одного прикосновения этого зверя…

Вторая рука сжала моё горло.

Я невольно сжалась, вспоминая раздирающий душу оргазм. И в этот момент я почувствовала, что его пальцы скользят по влажному. Я смутилась и отвернулась.

— А вот теперь поговорим, — прошептал он, погружая пальцы в меня. — Слушай меня внимательно… Ещё раз я увижу в твоих руках яд… Я не знаю, что с тобой сделаю. Ты меня поняла…

Его пальцы резко вошли в меня. А я вцепилась в его руку.

— Ах… — простонала я, чувствуя, как тело покачнулось, когда его пальцы ритмично стали входить в меня.

— Ещё раз, — послышался шёпот, а я закусила губу, чтобы сдержать стон. — И я накажу тебя так, что ты до конца своих дней будешь это вспоминать… Чувствуешь? Чувствуешь, насколько ты жива?

— Ммм, — сглотнула я, чувствуя, как невольно встала на цыпочки. Я ненавижу это, но не могу остановиться…

— Ты моя… — жарко шептал он, — …и если ты снова прикоснёшься к яду, я заставлю тебя молить о смерти — не от боли, а от того, как сильно я буду тебя трахать…

— Я рад, что мы можем найти общий язык, — прошептал он, а его пальцы коснулись чувствительного места, заставив меня рефлекторно сжать колени. — Мне нравится так с тобой ругаться… Посмотри, какой у нас милый скандал получается…

— Аа-а-а, — открыла я рот, жадно ловя его пальцы. Я чувствовала, как его рука доводит меня до оргазма так быстро, что я не успеваю глотать воздух.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 59

Я чувствовала, как каждая клетка тела шепчет «да», пока разум дико цеплялся за «нет». И тут — волна. Такая сладкая, что я застонала, прежде чем поняла — это оргазм. Быстрый. Жестокий. Как удар кинжала в сердце.

Звук — не стон, нет. Звук — как ткань, рвущаяся под пальцами. Как моя плоть, разрываемая между стыдом и желанием. Как капли моей влаги, падающие на мрамор, смачивающие его пальцы.

Опустив глаза, я видела, как надулись его штаны. И эта мысль мурашками пробежала по моему телу. Мне казалось, что я медленно выдыхаю, не в силах скрыть свой взгляд.

— А! — дернулась я. — А-а-а-а…

Колени задрожали, а я вцепилась в него, задыхаясь и чувствуя, как тело корчится в сладкой судороге. Я кусала себе губы, стонала, мычала, как вдруг тело сжалось, а я замерла с раскрытым ртом, из которого вырывался немой крик пика наслаждения.

Его движения стали мягче. Но каждое из них отдавалось пульсирующим отголоском угасающей сладости. Я тяжело задышала, глядя на не белую маску.

— Вот и поговорили, — заметил он. — Сладких снов.

Он вышел из кабинета, а я бросилась к тому месту, где лежали осколки. Осторожно, словно боясь разлить хоть немного, я стала осколком стеклышка собирать яд. Там достаточно шести-семи капель…

Я переливала из осколка в осколок, пока не увидела нужную дозу.

Надо куда-то его слить. Или оставить на стеклышке и прикрыть бумажкой. Я не знаю, как повернется судьба. Честно. Не знаю. И сомневаюсь, что смогу раздобыть такой сильный яд.

— Видимо, мы не договорились, — послышался голос, а стеклышко с каплями вылетело у меня из рук.

— Ты сама напросилась, — послышался голос. — Хочешь умереть? Тогда давай я буду твоей смертью!

Он содрал плащ, бросив его на пол, уверенным движением расстегнул камзол и швырнул себе под ноги. Следом полетела дорогая рубаха. Я смотрела на его мощный торс, на огромные плечи, на тугие мускулы рук.

Он резко рванул ремень со штанов, сжав его в руке.

— Прошу вас, — прошептала я, жадно глядя на то, как он свободной рукой расстёгивает штаны. Что-то внутри сжалось, да так сладко и приятно, что я забыла обо всём на свете.

— И о чём же ты просишь? — послышался задыхающийся голос. Я попыталась отстраниться, но наткнулась на стол мужа, заваленный бумагами.

Его пальцы скользнули к груди, сжали сосок — не грубо, но с такой обладающей нежностью, что я застонала, закрыв глаза.

Его взгляд впился в меня — не как в женщину, а как в преступницу, которую он только что поймал с доказательством в руках. В его глазах не было гнева. Была ярость, замаскированная под контроль. И это пугало больше крика.

— Ты молчишь? — прошептал он.

Его пальцы легли на моё горло, сначала сжали, а потом чуть ослабли, давая глоток воздуха.

— Ты хочешь просить… но стыдишься даже назвать то, чего хочешь?

Я не нашла, что сказать. Я смотрела на его член. «Я… я не смогу… Он… слишком… большой… для меня…» — пронеслась в голове мысль.

«О да!» — прошептал во мне сладкий незнакомый голос, заставив меня покраснеть.

Он прижал меня к краю стола, резко усадил на него, сжал горло и вошёл, заставляя смотреть в глаза.

На мгновенье его глаза затуманились, а из его груди вырвался стон. Резкий толчок вогнал член в меня до конца, а я простонала и задрожала всем телом.

Я задохнулась. Не от боли. От глубины.

— Ждёшь от меня нежности? — прорычал он. Ещё один резкий толчок заставил моё тело вздрогнуть. — А её не будет… Кончилась нежность…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 60

Я чувствовала, как мое тело отвечает, вздрагивает. Боже мой… Как же глубоко…

Это не должно быть приятно. Это — предательство. Предательство себя, моей прежней жизни, моей совести.

А я уже жажду.

Я чувствую, как мой живот сжимается, как внутри всё сжигает сладкий огонь, как колени дрожат — не от страха, нет. От ожидания. От стыда за это ожидание.

— Я накажу тебя так, что ты будешь молить меня снова, — прошептал он, удерживая на своем члене.

Мои бёдра предали меня. Самостоятельно. Безнравственно. Подались вперёд, будто зная: только он может утолить эту жажду, которую я годами прятала под корсетом приличия.

Колени задрожали. И я возненавидела себя за то, что молча прошу: «Ещё».

— Вот так, — прохрипел он, наклоняясь так близко, что маска почти коснулась моих ресниц. — Ты думала, что хочешь умереть?

Он резко отвёл бёдра — и грубо вошёл снова.

Я захлебнулась не то стоном, не то криком.

Глубже. Жёстче.

Я выгнулась, цепляясь пальцами за край стола, чувствуя, как бумаги, чернильницы и судьбы чужих людей падают на пол, забытые, как и я сама.

Третий толчок. Резко, без предупреждения, заполняя меня до боли, до сладкой истомы, до того самого места, где живёт страх… и желание.

— Ты хочешь жить, — прошептал он, впиваясь взглядом в мои зрачки. — Только не знаешь, как.

Ещё один толчок.

Ещё один стон, вырвавшийся из моей груди вопреки воле.

Ещё одна волна жара, поднимающаяся из живота к горлу.

— Ты хочешь, чтобы тебя взяли. Чтобы тебя сломали. Чтобы кто-то сказал: «Нет. Ты не уйдёшь. Ты останешься — и будешь моей, даже если будешь ненавидеть меня за это».

А я…

Я уже не сопротивлялась.

Я уже дышала в такт ему.

Мои бёдра сами подавались навстречу, принимая его глубже, глубже, глубже — будто пытаясь проглотить всю его ярость, всю его одержимость, весь его страх потерять меня.

— Ах… — вырвалось у меня предательское, и я тут же закусила губу, но было поздно. Он уже слышал. Он уже знал, что мне это нравилось.

— Вот так, — прохрипел он, прижимая меня ещё сильнее. — Ты не просишь. Ты молишь. Твоё тело уже на коленях передо мной. А ты всё ещё думаешь, что можешь умереть?

Он ускорился.

Ритм стал диким, почти безумным — как бегство, как падение, как последний шанс.

Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как тело напрягается, как внизу живота нарастает тот самый узел, который уже разрывал меня на части вчера ночью.

Мои пальцы впились в его предплечья, но не чтобы оттолкнуть. Чтобы удержаться. Потому что если я упаду, я утону в этом ощущении — в этом живом, пульсирующем, грешном ощущении жизни.

— Я не хочу… — прошептала я, но голос предал меня. Он дрожал. Он лгал.

— Врешь, — ответил он, и его лицо склонилось к моему. Маска почти касалась моих губ. — Ты очень хочешь.

В его взгляде не было пощады. Но была одержимость. Та самая, что живёт не в разуме, а в крови. Та, что знает: если не сожрать — сгоришь сам.

— Ты хотела наказать себя ядом? — послышался хриплый голос. — Только я имею право наказывать тебя… Запомни это…

Меня резко развернули, уложив грудью на стол. Я почувствовала удар ремня, который обжег мою ягодицу, и в этот момент темп стал ускоряться. Я всхлипнула… Я никогда не испытывала ничего подобного. Еще удар… Я снова всхлипнула… Еще…

Я почувствовала, словно мне стало легче. Словно я хотела наказания. Словно искала его. И теперь каждый его удар ремня — это мое наказание. И я мысленно просила еще…

Каждый удар ремня обжигал, как раскаленное железо, но боль мгновенно тонула в сладкой пульсации, которая поднималась из глубины моего лона. Я ненавидела себя за то, что тело отвечает — не как жертва, а как шлюха, которая ждала этого всю жизнь.

Его рука тянула меня за волосы, заставляя запрокидывать голову.

Я тяжело дышала, глотала воздух, кричала до хрипоты. Тело предало меня раньше, чем мысли.

Я чувствовала, как он наказывает меня. И я понимала… Моя душа хочет наказания. Я ждала его. И вот оно. Наказание за то, что я натворила. За растоптанные мечты, за разрушенные надежды… За все…

И в этот момент я чувствовала, словно отпускаю душевную боль. Ту самую, которую носила в себе уже несколько дней. Она вырывалась с громкими болезненными криками, освобождая мою душу.

Сейчас под натиском животной страсти я чувствовала себя грязной, растоптанной, уничтоженной. И впервые за пять лет я захотела быть грязной.

Впервые в жизни я хотела этого. Я хотела почувствовать, что ниже падать уже некуда. И это чувство принесло мне облегчение.

Его рука сжала мою грудь грубо, жестко. Я слышала, как он задыхался шепотом:

— Ты моя богиня… Ты моя шлюха… Я обожаю тебя… Обожаю твое тело… Обожаю, как ты течешь… Обожаю, когда ты стонешь… Когда сжимаешься, как сейчас…

Он простонал.

Я почувствовала, как мне на шею лег ремень. Пряжка звякнула, а ремень затянулся на моем горле. Мне стало нечем дышать. Колени дрожали, но он то затягивал ремень, то ослаблял, давая мне шанс на вдох.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 61

— А!..

Больше…

Пожалуйста…

Я не выдержу…

Мне казалось, что он убьет меня в любую секунду. Что любое мгновение может стать последним. И это еще сильней обостряло чувства.

Ремень затянулся на моей шее. Сознание потемнело по краям, как будто душа уже начала уходить.

От страха, что я вот-вот умру, мысли пропали из головы. Остались только чувства. Они стали острее, словно лезвия ножа… Я словно забыла о том, кто я, где я. Забыла, что у меня есть прошлое и будущее.

И в этот миг я поняла: я не боюсь смерти. Я боюсь, что он остановится.

— Чья ты? — слышала я задыхающийся от ритма голос. — Отвечай…

Если я сейчас закричу — это будет крик боли или мольба о продолжении?

Я то хрипела, то стонала, то задыхалась, чувствуя, как он резко и грубо входит в меня, словно вымещая на мне ярость и заставляя мои бедра подаваться ему навстречу. Ремень жег горло, решая за меня, когда мне сделать вдох.

— Кончай, — прохрипел он. — Кончай на мне.

Я попыталась сдержаться. Но моё тело предало меня, резко сжимаясь от наслаждения так сильно, что потеряла над собой контроль.

Я закричала до хрипоты, словно из меня вырываются остатки души. Потом дёрнулась и снова закричала. Моё тело затрясло, а я закрыла глаза от наслаждения. Дикого, страшного и такого яркого.

Это было то самое забвение, которого я так жаждала. Маленькая смерть… Я скребла руками стол, рвала бумаги, выла, корчилась в сладкой муке. На пару мгновений я перестала дышать.

Оргазм нахлынул — не как волна, а как взрыв. Всё внутри сжалось, потом растаяло, потом снова свернулось в узел боли и наслаждения. Я закричала. Снова… Хрипло… Словно отдавая себя ему полностью. Без остатка.

Когда взрыв прошёл, я не плакала. Я смеялась. Хрипло, безумно. Потому что только в этом безумии я наконец перестала быть собой. Той, прежней собой, которая забыла обо всём на свете, растворяясь в своём горе.

Моё тело сжалось вокруг него, будто пыталось удержать его навсегда. Он всё ещё входил в меня, как вдруг замер, надавив бёдрами на мои.

Я слышала его стон. Его рычание. Чувствовала, как внутри меня дёрнулся его член. А он всё ещё был во мне.

Его пульс бился в моём лоне, как сердце, которое я только что получила взамен сломанного.

Ремень на моей шее ослаб.

Я задержала дыхание, чувствуя, как он с рычанием зверя наполняет меня.

Он вышел. Медленно…

— Чья ты? — прошептал он, развернув меня к себе лицом. Его рука сжимала моё лицо, а тело всё ещё дрожало. Ноги меня не держали.

Он смотрел на мои дрожащие бёдра, на мою слабость, стекающую у меня между дрожащих ног. Сейчас я чувствовала, словно мы с ним — единое целое. Словно он — часть меня.

— Т… твоя, — едва слышно выдохнула я, поднимая на него глаза. Его рука легла на красный след от ремня. Его пальцы жадно впитывали мою боль. Они нежно скользили по обжигающим полосам.

Он встал передо мной на колени, отогнул маску и стал целовать их, словно прося прощения за то, что сделал.

— Я был ужасно зол на тебя… Я не сдержался… — послышался шёпот. — А теперь я хочу попросить у тебя прощения…

Я почувствовала, как он усадил меня на стол, а его язык скользит между моих ног. Плавный, нежный, горячий. Как его губы обхватывают то самое место, где всё ещё бьётся отголосок пульса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 62

Он словно пил меня. До дна. Мой живот напрягся, дрожь пробежала по всему телу. Я закрыла себе рот рукой, чтобы не простонать в голос. Он упивался мной… А я упивалась им…

— Моя богиня, — послышался шёпот. — Как же я хочу тебя…

Его пальцы скользнули внутрь плавно, нежно и глубоко. Там, где ещё вчера был страх, теперь — влажная пульсация. Я почувствовала, как плоть сжимается вокруг него, предавая разум.

Я подалась бёдрами навстречу ему, понимая, что только так могу забыть обо всём на свете.

А потом кончила… Сладко сжимаясь и судорожно глотая воздух.

Внутри всё сжалось, будто душа пыталась вырваться наружу через это наслаждение. Я корчилась, царапала стол, рвала бумаги — будто пыталась уничтожить прошлое, чтобы в этом пепле родиться заново.

— Если я снова увижу яд в твоих руках — я не буду просить. Я возьму. И буду брать тебя до тех пор, пока ты не забудешь, как тебя зовут… — послышался голос.

Он держал мою голову, гладил волосы — не как любовник, а как палач, который знает: казнь — это акт милосердия.

Я сначала сжалась — не от отвращения, а от того, что я впитываю его прикосновения. Те, что я фантазировала ночью, пытаясь проглотить комок обиды за то, что у Мархарта всегда есть причина, чтобы не ложиться со мной в постель. Всё то, что я представляла, когда Мархарт храпел в соседней комнате.

«Ты пахнешь потом. Прими ванну!» — слышала я снисходительный голос мужа в своих воспоминаниях. И чувствовала отвращение к себе.

И теперь — этот зверь в маске делает то, во что я не смела верить: что меня можно хотеть, а не терпеть. Он принимает меня всю. Такой, какая я есть, несовершенная, живая, мокрая…

От этого знания внутри всё перевернулось — как будто яд смешался с противоядием, и вместо смерти — жизнь. Больная. Горячая. Нечестная.

Идти я не могла. Я превратилась в собственный пульс, в собственную дрожь, в собственную слабость.

Он отнес меня на кровать, разжёг камин и накрыл одеялом.

А потом исчез так же внезапно, как и появился.

Я лежала на кровати. Тело всё ещё пылало, поэтому я сбросила одеяло.

Что-то внутри меня ломалось. Словно я впервые заглянула в глаза своей тьме. И та шептала: «Ты должна жить. Плевать на всех. Живи. Наслаждайся… Не строй из себя мученицу. Никто этого не оценит!»

Шёпот собственной тьмы пугал меня. Я закрыла глаза, но вместо темноты увидела себя. Другую себя. С растрёпанными волосами, обнажённую, с расцелованными губами, с затуманенным от наслаждения взглядом, со следами его руки на груди. Я видела ту, которая готова кричать от наслаждения, отдаваться так, словно это последние минуты её жизни…

Нет! Нет! Это не я!

Она смотрела на меня, а я на неё… И я никак не могла её принять. Я не могла принять ту, которая опустилась настолько низко, что готова отдаваться мужчине, чьего имени она даже не знает…

— А толку с того, что ты пять лет отдавалась мужчине, чьих предков ты знаешь по именам до шестого колена? — хрипло смеялась она. — Что толку? Это не помешало ему отравлять тебе жизнь своими отказами. Это не помешало ему ранить тебя замечаниями и колкостями. Это не помешало ему завести любовницу и отравить тебя.

Я не ответила. Я сглотнула. Нервно.

И тут же дёрнула головой, чтобы прогнать видение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 63. Дракон

Я оделся, глядя на разбросанные бумаги, на осколки яда, которые поблескивали в лунном свете на мраморе. Мои руки натянули рубашку, застегнули камзол и набросили на плечи плащ.

Я замер посреди кабинета.

Моя рука судорожно сжалась, словно боль внутри была настолько невыносимая, что тело отказывалось принимать ее.

Я смотрел на стол, смотрел на бумаги, покачиваясь, словно от слабости.

Сейчас, когда ясность возвращалась в мою жизнь, я осознал, что только что наделал.

— Я уничтожил ее… Только что… Своими руками, — прошептал я, понимая, что мне нужен холод. Холод, который отрезвляет. Заставляет смотреть на вещи без иллюзий.

И я вышел из дома, глядя на темные окна, аккуратные балкончики со снежными шапками.

— Что ты наделал? — прошептал я себе, вспоминая, как обрушивал на ее бедра ремень, как сдавливал ей горло…

Перед глазами был тот момент, когда я, сделав несколько шагов по коридору, вдруг почувствовал, как дракон внутри дернулся, заревел, словно она в опасности. Я бросился обратно, видя, как она стоит обнаженная в лунном свете и переливает из одного стеклышка капельки яда в другое.

В этот момент я потерял голову.

Мне кажется, я ее ударил по руке. Я не помню. Я помню, что раздавил стекло с ядом под сапогом, как раздавил бы череп того, кто осмелился коснуться того, что принадлежит мне.

Я сжал руку до боли, словно пытаясь наказать себя за то, что осмелился так поступить. Но я не мог иначе.

— Ты решила умереть ещё раз? — прохрипел я, сжимая её горло. Не чтобы задушить. Чтобы заставить почувствовать пульс. Свой. Потому что теперь её пульс — это мой.

Она молчала. Но её тело дрожало — не от страха. От внутренней войны.

Я не церемонился. Я не мог. Потому что каждая секунда, пока она сомневалась, была пыткой. Потому что я знал: если она уйдёт — уйдёт навсегда. Не в другое место. В пустоту.

Когда я вошёл в неё — резко, без предупреждения, — она задохнулась. Не от боли. От глубины. От того, что её тело наконец-то перестало лгать.

— Ждёшь нежности? — зарычал я, вгоняя себя в неё до предела. — Её не будет. Кончилась нежность там, где началась твоя смерть.

Но я лгал.

Потому что каждое движение было молитвой.

Каждый толчок — поклонением.

Я не трахал её. Я вытаскивал её из могилы, в которую она сама готова была лечь. И вдруг я почувствовал, как ее бедра скользнули мне навстречу, словно умоляя меня…

И тут я забыл обо всем на свете. Забыл о том, что не хотел превращать ее в грязную шлюху, чтобы насладиться ею так, как требует моя плоть. Как то, о чем я мечтал, мои руки, мой член, мой стон — все воплощают в жизнь.

“Да. Вот оно. Ты моя!”. И эти слова стали моим пульсом. Дикое, необузданное желание, которое я носил в себе, обрушилось на ее тело.

— Ты не просишь, — прохрипел я, прижимая её к столу так, что со стола всё летело, падало на пол, как мусор. — Ты молишь. Твоё тело уже на коленях передо мной. А ты всё ещё думаешь, что можешь умереть?

Я был опьянён ее запахом, ее влажностью, ее внутренним жаром, который обжигал член. Она была такой горячей. Такой мокрой. Я чувствовал себя ненасытной тварью, которая хочет разорвать ее на части и сожрать.

Она не ответила. Но её стон — громкий, хриплый, полный боли и наслаждения — был ответом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 64. Дракон

Я развернул её, уложил грудью на стол, и первый удар ремнём обжёг её кожу.

Она всхлипнула. Я почувствовал, как член внутри неё твердеет еще сильнее. А её всхлип, словно жар, проносится по моему телу. Она всхлипывала, а ремень оставлял следы на её белой коже. Красные, припухшие.

Мне казалось, что я вымещал на ней всю ярость. Ярость за то, что она хочет убежать от меня в смерть. За то, что она смеет думать о том, чтобы уничтожить себя. Я вымещал всю боль, весь страх при мысли, что я потеряю её.

— Ты моя богиня… — прохрипел я, сжимая её грудь. — Ты моя шлюха… Я обожаю тебя. Обожаю, как ты течёшь. Как стонешь. Как сжимаешься вокруг меня, будто боишься, что я уйду.

Я затянул ремень на её шее — не до смерти. До края.

Чтобы она почувствовала дыхание смерти. Почувствовала, что это такое…

— Чья ты? — потребовал я, входя в неё резко, грубо, до самого дна.

Она задохнулась, закричала, и её тело сжалось вокруг меня, как ловушка, из которой я не хотел выходить.

Когда она кончила — дико, хрипло, с разорванным криком — я не остановился. Она кричала так страшно, так надрывно, что этот крик прорезал мне душу, словно нож.

Она задыхалась. Я чувствовал, как её тело сжимается в мучительно сладких конвульсиях, как внутри неё становится туго, как она что-то шепчет, словно молитву, глотая обрывки слов, как её трясёт, словно лихорадит, а её кожа становится блестящей от пота.

И в этот момент кончил я. Мне показалось, что такого со мной никогда не было. У меня даже руки задрожали, когда я чувствовал, как вытекаю в неё… Перед глазами был туман. В моих руках были её бёдра. А она словно подалась назад, принимая меня всего до последней капли.

— Чья ты? — выдохнуло моё сердце. И мир сузился до её искусанных, пересохших губ, до её язычка, который едва заметно облизывает их.

— Т-т-твоя… — едва слышно прошептали они.

Мне хотелось упасть перед ней на колени и целовать её бёдра, её лоно за то наслаждение, которое я получил.

И тут, когда она повернулась ко мне, глядя на меня безумным, измученным взглядом среди растрёпанных волос, прилипших к щекам, с красным следом ремня на шее, она показалась мне такой прекрасной, что я готов был целовать землю, по которой она ходила.

Я хотел сорвать маску, хотел поцеловать её, но мой взгляд упал на её бёдра, на красные следы.

Несколько ударов сердца хватило мне, чтобы понять, что я только что натворил. Я не должен был… Не должен был так себя с ней вести. Я же обещал себе!

Мои пальцы касались следов ремня, а я умолял простить меня за то, что я сделал… Я касался их губами, словно надеясь, что поцелуи залечат её раны, я пил её до дна, чувствуя, как она кончает от моего языка.

Даже сейчас на губах осталась сладость. Её сладость.

— Что я натворил? — выдохнул я, чувствуя, как дракон рычит внутри меня от боли. — Я повел себя с ней, как с последней шлюхой… Я перегнул. Я сломал её. Растоптал…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 65. Дракон

Страшная мысль о том, что после того, что случилось, она окончательно решит умереть, заставила меня посмотреть на ее окна.

Через пару минут я был уже на балконе второго этажа, прижимаясь спиной к холодной промерзшей спине. Шторы ее комнаты были закрыты, но неплотно. И я скользнул посмотреть…

Она лежала на кровати, сбросив с себя одеяло. И смотрела в одну точку.

Я готов был открыть стеклянную дверь, войти в комнату, обнять ее колени и покрывать поцелуями.

Она — мой алтарь. Моя святыня. А я… Я осквернил ее своими руками.

И тут я увидел, как ее рука скользнула по бедру, где вздулись следы от ремня. Я жадно смотрел на то, как ее бедра подались вперед, а ее рука скользнула между ее ножек. Она прикрыла глаза, простонав от наслаждения.

И в этом было что-то ужасное… И божественное.

Она плавно двигалась бедрами. Ее губы были полуоткрыты, а я смотрел на нее, как на богиню. Это самое лучшее, что когда-либо происходило в моей жизни.

«Ей понравилось… Я в это не верю… Это не может понравиться приличной женщине…» — вертелось в голове.

Но ей это нравилось. Ей нравилась грубость… Ей нравилась боль… Ей нравилось то, что я считал кощунственным. Ей нравились мои фантазии…

И сейчас я обожал ее еще сильнее. За ее тихие стоны, за движение бедер, за движение ее руки, которое я впитывал в свою душу. Я понимал, что это ритуал. То, чего леди себе никогда не позволяла. И она позволила… Разрешила…

Она кончила так сладко, так остро, так тихо, что ее тело задрожало. А вместе с ним задрожало и мое сердце. Она думает обо мне… Когда ее рука скользит между ног, она представляет, что это я…

Я почувствовал, как в горле пересохло, а сердце жарко забилось в груди.

Она разрешила себе быть женщиной, разрешила себе чувствовать, наслаждаться, доставлять себе удовольствие.

Я хотел войти в комнату, погасить свет, обнять ее, снять маску, чтобы она не видела моего лица, но чувствовала мои поцелуи, и насладиться ею… Только на этот раз медленно, плавно, чувственно, как движения ее руки. Я ревновал ее даже к самой себе… Но этого я не мог у нее отнять.

Дракон требовал, чтобы я так и сделал, но я знал. Ей нужно остаться одной. Чтобы осмыслить все, почувствовать себя, свои желания…

И я боролся с собой. Боролся, чтобы оставить ее одну.

Я ждал, когда она уснет. И она уснула. Только тогда я осмелился войти в комнату. Я принес дров из соседних комнат и сложил их у камина. Пару поленьев я бросил в огонь, чтобы тепла хватило до утра.

Одеяло легло на ее плечи, а я достал из кармана ее вторую сережку, поцеловал ее и положил на подушку, словно возвращая ей частичку ее достоинства, чести, гордости.

Я спустился на кухню, проверяя, есть ли у нее еда. Еда была, и я успокоился.

И теперь я возвращался в поместье, бесшумно закрыв окно в ее спальню.

Я вернулся в поместье, решив немного вздремнуть. Проверив кинжал под подушкой, я улегся на роскошную кровать. О, если бы она сейчас была рядом. Я бы обнял ее. И шептал дыханием в ее волосы, что она — моя. Навсегда…

Улицы научили меня тому, что спать безоружным — плохая идея. И теперь это стало моей привычкой.

Утром меня разбудил крик и стук в дверь. Голос Флори резал, как нож.

— Господин! Откройте! У меня важные новости!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 66

Я проснулась оттого, что измученное тело спало так сладко, что даже не хотелось вылезать из-под одеяла. Я впервые почувствовала голод. Страшный голод, от которого свело желудок. Словно мое тело осознало, что оно хочет жить.

Я скинула одеяло, глядя на дрова в поленнице. И на догорающий красными искрами камин.

И тут я увидела на подушке мою сережку. Неужели упала? Я ощупала одно ухо. Пусто, а потом потянулась ко второму, слыша, как позвякивает сережка под пальцами.

Это была вторая. Вторая сережка.

Я взяла ее в руку, а потом подошла к зеркалу, вдевая ее в свое ухо. Словно мне вернули частичку меня.

Частичку чего-то важного…

“Это сделал он!”, — пронеслось в голове.

Интересно, откуда он мог знать, что это одни из моих любимых сережек, которые, как я считала, всегда приносили мне удачу?

Прижав руку ко рту, я смотрела на то, как поблескивают драгоценные камни на свету.

И думала о том, откуда она у него. Я снова сняла ее, как вдруг увидела небольшое магическое клеймо со значком ломбарда. Это означало то, что украшение не новое. По закону ломбарды обязаны были информировать об этом покупателей.

Он выкупил ее. И вернул…

Эта мысль почему-то была такой приятной и трогательной, что я сглотнула.

В комнате было тепло, а я вышла в гардеробную, чтобы отыскать платье. Нацепив платье-халат, я направилась на кухню. В коридорах было зябко, а мне хотелось побыстрее поесть и вернуться в свою комнату.

Впервые за все время я пила не просто воду, а поставила чайник. И сделала себе яичницу с беконом и луком. Ее запах наполнял кухню, пока желудок подгонял меня: “Быстрее, быстрее… Я сейчас готов слона сожрать!”.

Что-то изменилось во мне. А я не понимала, что именно.

До этого мне было плевать, поела я или нет. Но сейчас тело, словно вспомнило, что оно живое, требовало еды.

Дуя на вилку и обжигая язык, я проглатывала куски, чувствуя, как по телу пробегает волна приятного тепла. Чай согрел мои пальцы, как я направилась с кружкой чая по лестнице вниз, чтобы проверить почту. Сегодня должны приехать за платьями и за остатками картин. И книгами.

Теперь я хоть и чувствовала себя капитаном тонущего корабля, но я задумывалась о спасательной шлюпке. Ведь однажды у меня может быть и другой корабль. И не обязательно идти ко дну вместе с этим.

Я достала газету. Опять неприятное чувство сдавило горло. “Экстренный выпуск!”. Я скоро вздрагивать будут от этой надписи.

Я развернула ее, пытаясь мысленно подготовить себя к тому, что увижу, как вдруг увидела несколько портретов. “Истории разрушенных жизней!”, — прочитала я заголовок.

Кажется, я поперхнулась чаем, видя на фотографии ту самую старушку, которой я дала деньги на лечение сына.

“Я ни медяка не получила от банка!”, — призналась сегодня утром миссис Маргарет Брэнниган. Одна из обманутых вкладчиков. “Мой сын болен, а я верила банку Лавальд! Я была у мадам Лавальд, но она ничего мне не дала! Поэтому я требую справедливости! Я требую, чтобы мне вернули мои десять тысяч! И я очень надеюсь, что милостивый король даст хоть какую-то компенсацию!”

Что? Что значит “ничего не дала”? А как же “вот вам десять тысяч”? А как же “храни вас боги!”.

Я смотрела на нее с негодованием, читая, какими грязными эпитетами поливает меня эта женщина. И у меня рука дрожала от негодования.

Вся газета была посвящена историям. И на последней странице я увидела Анетт и ее семью. Утром они дали интервью о том, что ничего не получили. И требуют справедливости у короля. Только вот на руке Анетт сверкало обручальное кольцо. Они очень надеются на компенсацию от короля.

Я чувствовала себя растоптанной и оплеванной. От гнева у меня даже дрожали руки.

— Да лучше бы я выбросила эти деньги! Ей-богу! — закричала я, а холл многократным эхом повторил мои слова.

Слезы затянули глаза мутной пеленой. Слезы гнева и бессилия. Я швырнула газету на пол, возвращаясь в свою комнату.

Значит, король объявил, что частично будут гаситься долги. Видимо, с продажи поместья. И люди, потеряв стыд и совесть, даже те, кому я заплатила, громче всех визжат о том, что ничего не получили…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 67. Дракон

Я смотрел на развернутую газету.

— Что? Эта бабка при мне получила деньги! — прорычал я, слыша, как за газетой вздыхает Флори.

Она отдала им свои серьги — не его, не банка, свои. А теперь эти же люди лгут в газетах, будто она их обманула. Как будто её слёзы — это реквизит, а не кровь, выжатая из сердца.

Меня тошнит от этой лжи. От того, что кто-то может дотянуться до неё взглядом.

Её боль — моя святыня. И если они думают, что могут использовать её ради нескольких монет, то лучше заранее заказать гроб.

— Кто-то пустил слух, что король будет выплачивать компенсации. Теперь всё — «бедные и несчастные». У всех в глазах слёзы. Деньги, как говорится, лишними не бывают!

Я пролистал газету.

Не нравилось мне, что мадам Лавальд мелькает слишком часто. Я сжал газету так, что бумага треснула по шву.

В горле пересохло — не от злости.

От того, что я вспомнил, как она стояла в снегу, дрожащая, с мокрыми от слёз щеками.

Как её пальцы цеплялись за мою перчатку, как за последнюю нить надежды.

А теперь они используют эту надежду, как грязную тряпку, чтобы вытереть сапоги.

— Поместье оценивают, ну это по предварительным оценкам, миллиона в два. В банке примерно двадцать тысяч вкладчиков. Скорее всего, его величество поступит «по праву равенства», а не по праву долей. Ему не нужны народные волнения. Народ сейчас на взводе, и злить его лишний раз он не захочет новостью о том, что богачи получили всё, а нищим бросили кость. Поэтому сумма будет поделена поровну между всеми вкладчиками. Примерно по сто золотых получит каждый. Я понимаю, для богачей это ничто. Но для народа — это прилично! Так что его величество сейчас сыграет на скандале, и доверие к нему возрастет! — рассуждал Флори, расхаживая по моей спальне.

— А мне плевать на его «равенство»! — рявкнул я, вставая. — Мне важно одно: чтобы ни один палец не посмел указать на неё.

Флор поджал губы, разводя руками.

— Новости про Мархарта есть? — спросил я, откладывая газету.

— Пока нет, — вздохнул Флори. — Но его ищут. Он словно растворился.

— Мне нужен он живым. Я понимаю, что сейчас людям сейчас нужно выплеснуть свой гнев, найти виновного, крайнего. Его величество умыл руки. Он инициировал расследование и арест поместья. Он перевел стрелки на семью Лавальд. И я не хочу, чтобы пострадала Аветта.

Флори вздохнул.

— Так что сейчас ты едешь и привозишь сюда главного редактора газеты, — вздохнул я, вставая с кровати.

— И что вы хотите? — спросил Флори, глядя на меня с подозрением.

— Я хочу показать, что Аветта Лавальд является такой же жертвой, как и они все. Я хочу поставить ее на одну сторону с ними. Чтобы обезопасить ее, — произнес я. — Так что статья с фотографиями должна быть выпущена сегодня. С фотографиями, со слезами над пустой шкатулкой, со словами: «Как он мог! Это было фамильное кольцо моей мамы… Мое приданное… Он украл все…». И ее рыдающую.

— А если люди не поверят? — спросил Флори, глядя на меня изумленным взглядом.

Я не позволю, чтобы её имя стали растаптывать в этом пепле.

Если понадобится — я сожгу весь город, чтобы в нём осталась только она. Пусть лучше говорят обо мне, как о негодяе, чем тронут ее. А я ведь действительно готов пойти на это. Чтобы перенаправить их гнев на себя.

— Значит, я откушу голову редактору, — усмехнулся я. — И я не шучу.

— С вашего позволения, я направил людей на поиски не только Мархарта. Но и его певички с ее подельником. Сомневаюсь, что они смогли потратить больше миллиона из мешочка, о котором говорил дознаватель. Так что есть шанс вернуть людям то, что они потеряли. Кажется, наши люди вышли на их след, — усмехнулся Флори. — Ну не могу я бросить деньги в беде. Такова моя натура.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 68

Я допила чай, глядя на мешочек с золотом, который значительно пополнился после приезда швей и аукционного дома. Я несколько раз сказала твердое «нет!» их предложению, и они вернулись с адекватной ценой. Вот как с ними надо работать.

Совесть моя пребывала в ужасе. Она впервые столкнулась с таким вопиющим свинством. И молчала уже несколько часов после того, как прочитала газету.

Внезапно в двери послышался стук. Я вышла и открыла ее, глядя на напыщенного дядьку и двух мужчин.

— Главный редактор газеты мистер Красберг! — тут же протянул мне пухлую руку напыщенный дядька. — Мадам, мы только что узнали новые подробности о том, что муж ограбил еще и вас! И хотели бы написать об этом статью! Не переживайте. Вы… вы такая же жертва, как и остальные!

Я нахмурилась, недоверчиво глядя на то, как один из журналистов тут же сфотографировал опустевший холл поместья.

— А откуда вы узнали? — спросила я.

— Не важно, — прокашлялся главный редактор. — У нас свои информаторы! Мадам, расскажите свою историю. И разрешите сделать несколько ваших фотографий для вечернего выпуска.

— Нет, — сглотнула я, видя, как мистер Красберг побледнел.

— Мадам. Это в ваших интересах! — произнес он, осматривая холл. — Мы хотим показать, что вы такая же жертва, как и те, что потеряли свои деньги и фамильные драгоценности. И что ваше сердце разбито из-за предательства вашего мужа. Поверьте, эта статья поможет людям увидеть в вас родственную душу.

Я открыла рот, чтобы возразить, но они уже прошли в холл.

— Мадам, ситуация опасная, — произнес мистер Красберг. — В любой момент гнев людей обрушится на вас. Поэтому будьте так любезны поспособствовать нам…

Я сомневалась и не доверяла газете.

— У вас есть какое-нибудь старое платье. Платье служанки, например. И… портрет вашего мужа? Он нам понадобится. Вы будете над ним плакать! Еще понадобится пустая шкатулка, — перечислял мистер Красберг.

Я поняла, что они так просто не уйдут. Магическая камера выхватывала ужасающие картины запустения.

— Куда мы можем пройти для беседы и фотографий? — спросил мистер Красберг.

Я стиснула зубы и повела их вверх по лестнице в свою комнату.

Худосочный дядька что-то усиленно строчил, а мои глаза выхватили строчки.

«Когда-то роскошное поместье теперь пребывает в запустении. У бедной женщины не хватает дров, чтобы отапливать его. И она вынуждена греться в одной комнате, кутаясь в одеяла. Слезы катятся по ее лицу каждую секунду, а она прячет лицо в руках».

Я подняла брови с удивлением, а потом выдохнула. Ну, быть может, это будет правильно!

Я нашла платье служанки, переоделась и вышла.

— Сережки снимите, — кивнул мистер Красберг, усаживаясь в кресло. — А теперь плачьте…

Я спрятала лицо в руках, слыша, как шипят вспышки магии.

— Отлично! — кивнул мистер Красберг. — Теперь со шкатулкой! Смотрите на нее и плачьте…

Я зажала рот рукой, но слезы так и не шли.

— Переписывай! — приказал мистер Красберг. — У нее уже не было слез, словно она выплакала их в первые дни. То зачеркивай.

Меня сняли с портретом мужа и на фоне камина, как я ворочаю кочергой дрова.

— Отлично! Ждите статью! — улыбнулся мистер Красберг.

— Но вы же ничего не спросили? — насторожилась я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 69

— Поверьте, все будет в лучшем виде! — пообещали мне.

Я проводила их, возвращаясь в комнату. Время шло, я пила чай и думала о том, что у меня есть сто тысяч. Это не такое уж и плохое начало новой жизни. Только начать я ее смогу, как только Мархарта поймают.

Каждые десять минут я спускалась вниз, проверяя вечерний выпуск.

И вот он лежал на дне почтового ящика. Я достала его и увидела заголовок: «Еще одна жертва Мархарта Лавальда, которая потеряла любовь, деньги, фамильные драгоценности и веру!».

«Она чуть не умерла, когда узнала, что муж мало того, что сбежал с любовницей, так еще украл ее фамильные драгоценности! Все, что у нее было. Он украл даже память о покойных родителях!»

Этими словами начиналась огромная статья.

Я читала статью, смотрела на фотографии. Если бы это была не я, то я бы плакала. «Даже мамино колечко… Память о моей маме… Он все украл…» — шептала она, а ее трясущиеся пальцы едва не выронили шкатулку.

«Он разбил мое сердце… Как он мог сбежать с любовницей?» — шептала она, а у нее из глаз впервые покатились слезы. Ее сердце разбито. Она любила мужа. Верила ему. А он не просто изменил, он бросил и ограбил ее. «Я не знаю, как мне теперь жить…» — признается мадам Лавальд. Она продала все, что могла, чтобы рассчитаться с долгами, со слугами. Даже в этой ситуации она хотела быть честной до конца. Мы разыскали ее бывших слуг. Слуги рассказали, как она чуть не умерла… Ее горничная уверяет, что у бедняжки едва ли не остановилось сердце. «Она лежала такая бледная, что я, когда вошла в комнату, подумала, что она умерла!» — воскликнула ее горничная. «Это был такой удар для нее!»

Мне казалось, что я впервые увидела все со стороны. Себя со стороны.

И задумалась. Конечно, в статье многое было приукрашено. Особенно с фамильным кольцом мамы, которого отродясь не было. И с моей любовью к Мархарту, и с разбитым сердцем. Но даже отбросив это, я чувствовала себя по-другому. Словно смотрю на все события со стороны.

И я вижу не соучастницу. Я вижу жертву. Такую же униженную, отравленную, обворованную и преданную.

Сейчас я реально не понимала, кто я? Очередная жертва или невольная соучастница?

Внутри что-то пошатнулось, словно кто-то выбил внутреннюю опору. Это была вера в справедливость, вера в то, что я делаю доброе дело, вера в то, что своими действиями я попытаюсь исправить несправедливость этого мира.

Но разве это кому-то нужно? Те, кому я заплатила, громче всех орут, что я — тварь, что никаких денег они от меня не получали. А все потому, что где-то забрезжила надежда урвать еще деньги, но уже от короля. И сейчас они будут поливать меня грязью, врать, лишь бы получить лишнюю копейку.

И ради этого я готова была отказаться от жизни?

Принести себя в жертву тем, кто переобулся тут же, когда где-то забрезжит надежда урвать еще немного?

И в этот момент мне стало стыдно. Стыдно перед самой собой. За предательство своего тела, за то, что не могла ни есть, ни пить, за то, что о других позаботится король, а обо мне позаботится никто.

А ведь я такая же жертва, как и они. Может, даже страшнее. Мархарт разрушил меня. Он убил дело моей жизни, мое детище, обокрал, унизил, растоптал, попытался отравить…

Зубы застучали, а я заплакала. Впервые надрывно, в голос.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 70. Дракон

— Надеюсь, вы довольны! — подобострастно произнес редактор, лично привезя мне выпуск. — Мы выжали из этой истории максимум!

Я пробежал статью глазами и кивнул. Мой взгляд невольно замер на ее фотографии в костюме горничной. Точно такое же платье было у моей матери. Наверное, униформа горничных не менялась уже лет сто. И я видел их каждый день, но когда она была одета в это платье, мне хотелось обнять ее и прижать к себе. Защитить, спрятать, уберечь.

— Что говорят люди? — напряженно спросил я.

— В основном сочувствуют женщины. Их большинство. Они очень остро восприняли ситуацию с любовницей и предательством. Старики тоже отнеслись к статье положительно. Для них память — самое важное. И ход с маминым кольцом оказался очень мощным. Мужчины зацепились за деньги. Их очень кольнула ситуация «вынуждена продавать последнее». Так что пока ждем. Знаете ли, публика — это как один большой желудок. Им нужно время, чтобы переварить! — произнес редактор. — Но мы постарались на славу. Кстати, она все время спрашивала, кто нас послал.

— И вы сказали? — напрягся я.

— Нет, что вы! У нас был уговор! Ни слова про вас! — вздохнул редактор.

Я протянул ему чек.

— Благодарю, — сглотнул Красберг, а его брови приподнялись, глядя на сумму. — От всего сердца… Это… Это более чем щедро!

— И вот еще материалы для статьи. Про бегство Мархарта, — протянул я бумагу, написанную Флори. — Ваша задача весь гнев направить на него, — произнес я. — Пусть он будет таким мерзким, что захочется задушить его голыми руками. Сделайте его последней тварью. Хотя тут даже выдумывать ничего не надо. И да, его певичку туда же. Пусть народ мечтает об его смерти! Я хочу, чтобы они готовы были разорвать его на части, как только увидят.

— О, это мы можем! — кивнул редактор, пробегая глазами строчки. — Все будет в лучшем виде!

Я смотрел на него. Молча.

Красберг сглотнул, понимая, что от этой статьи зависит его жизнь. Дрожащей рукой он сунул бумаги в кожаный портфель. Поклонился, как прислуга перед хозяином.

И вышел, рассыпаясь в заверениях, что после утреннего выпуска Мархарта возненавидят даже столичные собаки.

Дверь за ним мягко закрылась.

А я остался один — с её фотографией, с яростью в груди… и с улыбкой на губах.

Я провёл пальцем по её щеке на фотографии — там, где магия запечатлела слезу.

Хотел бы я чувствовать эту влагу на языке… Хотел бы я слизать её языком, пока она стонет подо мной, забыв, как ее зовут.

Спрятав лицо в руках, я вспомнил ее стон, свой неутолимый голод, свою ярость, свою грубость и ее оргазм.

— Веточка, — прошептал я, погладив сукно стола рукой. — Ты же никогда так не кончала с мужем. Ты же никогда ни для кого так не текла, как для меня. Потерпи немного. Сейчас я решу, что будет тебе приятней, увидеть, как твой трусливый муж мочится на виселице, дрожит и икает от страха или визжит, сорванный разъярённой толпой, мечтающей о его смерти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 71

За окном был уже вечер. Я разожгла камин и пила чай — не для согрева, а чтобы почувствовать: я ещё здесь.

В груди, там, где пять лет сидел камень тревоги, вдруг стало пусто. Не мёртво — пусто. И от этой пустоты дышалось легко, почти болезненно.

Невидимые цепи, которыми Мархарт сковывал мою совесть, разорвались не с треском — с тихим щелчком, как нитка на старом корсете. И я поняла: банк Лавальд умер. И, возможно, это — первое честное слово, сказанное в этом доме за пять лет.

Банк Лавальд никогда не возродится. Люди больше не доверят свои деньги этому банку. Его репутация испорчена окончательно и бесповоротно.

Я даже не могу продать его кому-то. Банк-то по документам принадлежит не мне! Он никогда не принадлежал мне. Банк Лавальд — собственность мужа. И даже если я отдам все вырученные с продажи картин, гобеленов и прочих ценностей, то это не поможет. Я останусь совсем без денег, без будущего, без возможности начать новую жизнь.

Зато совесть и муж будут очень довольны. Пока он не слезает с любовницы, добрая жена гасит всеми силами его долги.

“Его долги!”

От этой мысли меня затрясло. Я стиснула зубы.

Я нервно усмехнулась.

Я больше не плакала по банку. Не из-за смирения — я попросту перестала видеть в нём часть себя. Пять лет я вкладывала в него не деньги, не стратегии, не рекламу — я вложила в него своё дыхание, свой сон, свою совесть... А он оказался не храмом честности, а могилой, которую Мархарт вырыл прямо под моими ногами.

Теперь, когда всё рухнуло, я не чувствовала пустоты. Я чувствовала… лёгкость. Как будто сняла с плеч чужой гроб и впервые за пять лет вдохнула полной грудью.

— Амелия… Нет, слишком распространенное имя, — думала я о будущем. — Илана… Алисия… Не хочу быть Алисией. Я знала одну Алисию — пренеприятная личность. Мне нужно имя, что не вспыхнет в газетах. Имя, которое не привяжет меня к Мархарту. Имя, которое не заставит меня краснеть. Мне нужно имя, за которое мне не придётся извиняться перед зеркалом… имя, которое будет знать только он.

Да. Я так решила. Только он будет знать, где я. Остальные — нет. Этого достаточно.

Эти мысли напоминали глоток свежего воздуха в удушающей духоте безысходности.

Мои мысли возвращались к незнакомцу. К его рукам, к его губам.

Я никогда так не кричала, никогда не чувствовала ничего даже отдаленно похожего на то, что почувствовала вчера ночью.

Кто он?

Может, я его знаю?

В голову лезли странные мысли. Дров в поленнице стало больше. Хотя вчера их было совсем чуть-чуть. Ко мне вернулась моя любимая серёжка, которую он выкупил из ломбарда. Он не позволил мне в минуту слабости и отчаяния выпить яд. За что я ему благодарна.

Он не похож на того, кто преследовал меня в том мире.

Я вспомнила оскорбительные надписи в подъезде о том, что я шлюха, испорченную дверь, залепленные жвачкой глазок и замок.

Вспомнила постоянные сообщения с угрозой, что он сведет счеты с жизнью, если я не возьму трубку. Я помню, как в самом начале звонила его мать, крича на меня истеричным голосом, что если с ее сыном что-то случится, то виновата буду я! И чтобы я немедленно вернулась к нему, ведь он у нее один-единственный.

Она явно считала меня машинкой в песочнице, которую можно отнять у другого ребенка, лишь бы ее сыночка-корзиночка не плакал.

Отношения длились два месяца, а ужас растянулся почти на год.

Я даже смирилась с тем, что во время отношений он сфотографировал меня спящей в одних трусиках и потом рассылал это всем моим знакомым и родным. Мать с отцом отвернулись от меня. Они были на его стороне. “Такой хороший мальчик! Мы с ним недавно разговаривали! Он очень сильно тебя любит, а ты не ценишь!”

Весь мир был против меня. Он настроил против меня даже очередных соседей, которые стирали краску со своих дверей. Полиция, скорая, пожарная приезжали ко мне регулярно, потому что он их вызывал на этот адрес. И вот поэтому скорая так долго ехала. Вот поэтому они ждали второго звонка.

Он превратил мою жизнь в ад. Ему проще было видеть меня мертвой, чем не его.

А здесь все иначе. Дрова. Серёжка. Лишние деньги в мешочке. Убийство бандитов.

Он готов на все, чтобы сохранить мою жизнь. И ему это удалось. Он заботится обо мне. И мне захотелось вдруг обнять его.

Я не знаю, как он выглядит. Не знаю, кто он.

Но в этот момент, когда весь мир рухнул, он единственный, кто был рядом со мной.

Он убивает других? Может быть. Но он не убивает меня. Он — мой палач и мой спаситель в одной маске. Он тот, кто вернул меня к жизни. Тот, кто выбил яд из моих рук, когда душа была переполнена болью. Тот, кто поймал меня над пропастью, грубо дернул обратно, не давая мне сделать последний шаг.

Он заставил мое тело жить, хотеть, отзываться, когда душа уже умирала. Он заставил меня осознать то, что я кому-то еще нужна в этом мире. Пусть даже кто-то — убийца. Что я не одна. Он рядом.

Сейчас я понимаю, что ювелир мог бы прийти ко мне сразу. Я бы нашла ему деньги. Там небольшая сумма. Она у меня была на руках. Ее хватило бы. И Кэтлин была бы жива.

Просто так получилось. И никто в этом не виноват, кроме Мархарта. Его вина — однозначна.

И тут я услышала странный шум, словно в пустом доме раздались шаги. Они были осторожные, словно шаги вора, который крался, боясь разбудить спящих хозяев.

Я бросила взгляд на мешочек, а моя рука сама скользнула к нему, стаскивая его со стола.

Шаги приближались.

Я беззвучно встала, прижав мешочек к груди, быстро бегая глазами по комнате, куда бы его спрятать.

Но я успела только сунуть его себе под юбку.

Дверь открылась.

На пороге стоял Мархарт.

— Ты? — вырвалось у меня, и голос сорвался, как тогда, когда я пыталась кричать сквозь спазм в горле.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 72

Я почувствовала, как желудок сворачивается в узел — не от страха. От отвращения. От того самого вкуса во рту: горький, медный, с примесью лжи.

Мархарт стоял передо мной — не муж, не предатель, даже не человек. Он был тенью той ночи, когда я умирала на полу, а он целовал чужие губы над моим телом.

Треск дров в камине вдруг оборвался — будто дом тоже замер, увидев гостя, которого не ждали.

Мархарт впился взглядом в мое лицо, сделал шаг назад и побледнел. «Ты… Ты… не можешь быть здесь…» — и его голос задрожал не от радости, а от паники.

Я сама все еще не могла отойти от шока. Он здесь? Как он здесь очутился? Он же должен быть с любовницей?

Вид у Мархарта был ужасный. На нем был какой-то драный нищенский плащ с прорехами в капюшоне, одежда его была в беспорядке, а от него за версту разило конским потом и запахом немытого тела.

Он смотрел на меня, как на призрака, которого не ожидал увидеть в пустом доме. Еще бы! Мархарт был уверен, что убил меня, и дом пуст. Поэтому его глаза все еще выглядели как две круглые монеты, как у лошади перед обрывом.

— Ты жива!

Мархар шагнул ко мне, руки дрожали. Его пальцы потянулись обнять — как будто я была той самой Аветтой, что пять лет терпела его унизительные замечания и улыбалась гостям с разбитым сердцем.

— Убери руки! От тебя воняет! - дернулась я.

Но дело было не в запахе. Дело было в том, что насквозь провонял ложью. Потной, нервной ложью, обманом, лицемерием, страхом. И этот смрад, идущий от его тела казался тошнотворным.

— Ты… Ты выжила! - послышался его голос. — Я так рад… Я рад…О, Аветта… Я … Прошу тебя, не отталкивай меня…

Я отступила. Не с гневом. С отвращением. Вдруг я осознала. Возврождение начинается с тела. Не с души.

С тела.

Как после болезни.

С первым вздохом.

С первой съеденной ложкой бульона.

И со смертью борется не душа. Она ничего не может сделать. Со смертью борется тело. Кровоток, гормоны, нервные цепочки, пульс, дыхание.

И сейчас я почувствовала, что сейчас я - не душа. Сейчас я - просто тело. И поэтому ощущения стали ярче. Душа еще не пришла в себя. Но тело решило. Оно хочет жить.

— Ты рад, что я жива? — спросила я тихо. — Или тебе просто жаль, что деньги сбежали раньше, чем ты успел их потратить?

От этих слов Мархарт дрогнул, словно я попала в точку.

Он опустился на колени. Я видела это по тому, как его глаза метались: не на моё лицо, нет. На стол. На стены, где на обоях зияли прямоугольники бывших картин. Он всё ещё искал, где бы что взять.

— Аветта... прошу... — его голос дрожал. — Она меня околдовала! Она... это не я! Ты же знаешь, каким я был! Я не мог... я не стал бы…

— Ты стал, — перебила я, а тело вспомнило жар. Вспомнило судороги. — Ты не просто стал — ты радовался моей смерти! Лапал ее над моим телом, когда я корчилась в муках, рассуждал о том, что я - ничтожество, которое недостойно жить. Я освободила место для “лучшей женщины”, так почему ты не с ней?

— Этого не было! - сглотнул Мархарт, падая на колени. — Тебе просто показалось… Знаешь, яд, он иногда дает помутнение … К тому же я… я не знал, что вино отравлено!

Внезапно его лицо скривилось, словно он сейчас заплачет.

Может, душа и пожалела бы его. Она у меня жалостливая, добрая, сострадательная. Но тело нет. Тело не прощало. Оно выражало свой протест подступающей тошнотой, словно даже воздух рядом с ним был отравлен.

— Прости меня, - простонал он, цепляясь за мое платье руками. — Прости… Она меня околдовала… Эта какая-то магия… Внушение… Я был не в себе… Понимаю, звучит странно, но я действительно был не в себе… Аветта, прошу тебя! Не отталкивай меня!

Я почувствовала, как по телу пробежала волна брезгливости. Он, после всего того, что случилось, пытается обратно влезть в мою жизнь, снова стать частью ее. И от этой мысли меня затошнило сильнее.

— Ты обчистил банк, — вырвалось у меня, и в этом слове не было боли. Только горечь — та самая, что поднималась из желудка, когда я корчилась на полу. — Я пять лет строила тебя. А ты? Ты стал тем, кого я боялась: пустотой в дорогом костюме.

Тело застонало, вспоминая неудобное кресло, напряжение в спине, слипающиеся глаза. Эти чувства словно снова ожили в моем теле. Я даже почувствовала, как у меня снова стало тянуть шею.

— Мархартом, который целыми днями рыдает возле портретов о том, что он не смог, не достоин продолжить семейное дело. Мархартом, который проклинал своего гулящего отца, бросившего все дела на мать, которая в этом слабо разбиралась, а сам стал таким же!

От гнева все внутри звенело. От ярости у меня тряслись руки. Я хотела сжать кулаки, броситься на него, ударить. Изо всех сил! Выместить ту боль, что я почувствовала. Выместить то разочарование, которое едва не довело меня до могилы, если бы не чудовище в маске.

При мысли о нем, тело откликнулось жаром внизу живота. Оно привязалось к нему раньше, чем душа. Тело не умеет любить. Любить умеет душа. А тело может только хотеть. И оно хотело его. Снова и снова.

— У неё оказался сообщник! — выдохнул Мархарт. — Она… она украла всё! Даже мешок с деньгами! Я остался ни с чем! Я…

Мархарт не вернулся, чтобы попросить прощения, не потому что любит меня, не потому что в нем взыграла совесть. Он вернулся — потому что больше некуда было идти.

Он поднял на меня глаза — в них мелькнула привычная просьба. Старая, избитая: спаси меня.

На миг — всего на миг — в груди дрогнуло что-то старое. То, что ещё помнило, как он плакал, прижавшись лицом к моему платью, когда кредиторы стучали в дверь.

Но тут же — спазм. Желудок свернулся.

Нет.

Не сейчас.

Не после яда.

— Ты думал, что я мертва, — сказала я, глядя прямо в эту жалость. — И уехал. А теперь вернулся, потому что понял: без меня ты — никто. Даже твоя драгоценная певичка тебя бросила и ограбила.

И впервые за пять лет я не почувствовала жалости. Ни капли. Только физическое отвращение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В душе был холод.

Тот самый холод, когда понимаешь: любовь была иллюзией. Ты любила не человека — ты любила надежду, что он однажды станет тем, кем должен быть.

А он так и остался тенью.

Тенью, которая теперь стоит на коленях и просит убежища у того, кого сам же пытался похоронить.

Глава 73

— Да, но мы можем всё начать сначала! В доме еще есть что продать! — произнес Мархарт, осматривая комнату.

Желудок свело. От уверенности в его голосе. От внезапно вспыхнувшей надежды, которая появилась, как только он увидел меня живой. Я жива, а значит, обязательно что-нибудь придумают! Пять лет так оно и было. Но не сейчас.

— Ты понимаешь, что ты наделал? — спросила я. — Я не всесильная. И даже у меня есть предел!

В голосе лед. Металл. Лезвие.

Я даже во рту ощущала этот привкус металла.

— Да, но ты смогла найти выход… Помнишь, как я с дуру вложился в предприятие Рейбина? Тот, который снял старые цеха и рассказывал о том, что будет делать магические светильники, а сам сбежал со всеми деньгами? Сумела вовремя подсуетиться, и мы даже вышли в прибыль! Никто ничего не заметил… Это же наш банк. Наше семейное дело. Помнишь, что моя матушка говорила, умирая? Аветта… Мы можем всё исправить. Давай начнём заново. Ты же умнее всех. Ты найдёшь выход…

— Я продала шкатулку, которую она мне подарила. Чтобы расплатиться с долгами! Это раз! Второе. У нас нет никакого семейного дела. У нас больше нет семьи. Это твой банк! И ты несешь за него ответственность! Я — никто. Я тупая жена, ничтожество, которое ни на что не способно, как ты уже заметил. Так что будь добр — разбирайся сам! — произнесла я, чувствуя, что от нервов у меня даже волосы на голове шевелятся.

— Мне нужны деньги! — произнес Мархарт, теряя терпение. Он нервно запустил пальцы в грязные волосы и взъерошил их. — Мне нужно найти Лоли и ее сообщника и отобрать у нее мешочек. Не думаю, что она успела все потратить. Но я не могу появляться в обществе. И даже на улицах! Ты видела, что обо мне написали газеты? И сейчас мне нужна ты! Ты продашь все, что можешь продать. И мы найдем ее! И вернем деньги обратно! Банк снова будет жить!

— Не будет! — закричала я, чувствуя зябкий озноб. — Потому что самое важное у банка — репутация! И ты своими руками закопал ее в грязь! Теперь фамилия Лавальд означает мошенник.

— Но ты тоже ее носишь! — прошипел Мархарт, а его затрясло.

Перед глазами мелькнула моя собственная рука, покрытая чернильными пятнами, подсвеченная магическим светильником в три часа ночи.

— Надолго ли?

Эти слова вырвались у меня так внезапно, что я сама не ожидала.

— Значит, ты мне изменяла, да? — спросил Мархарт.

В его глазах — внезапный холод. Голос становится колючим: «Ты думала, я умру с голоду? Ты рада, да? Что я теперь как нищий? А теперь ты мне еще изменила!»

Сначала ответило тело. Оно вдруг вспомнило наслаждение от боли, от грубости, от нежности и задрожало, словно предвкушая продолжение.

— Да, — вырвалось у меня, и голос дрогнул — не от сомнения, нет. От облегчения. Как будто я наконец выдохнула после пяти лет, проведённых под водой. — Да.

Я ответила, глядя ему в глаза.

— Да!

Я повторила это, чувствуя, словно всаживаю нож в его тело.

— Быть такого не может, — небрежно произнес Мархарт, глядя на меня ледяным взглядом. — Кто на тебя позарится? Конюх? Лакей? Как на старуху, которую трахает лакей, в надежде, что она упомянет его в завещании?

Его слова ударили — но не в сердце. В пах. Там, где ещё вчера чужие губы жадным поцелуем просили прощения за жестокость. Там, где я впервые за пять лет почувствовала, что достойна не терпения — а жажды.

Я сжала бёдра под юбкой — не от стыда. От ощущений, которые все еще не покидали мое тело.

Интересно, кто он? Я видела его на балу, следовательно, он — аристократ. Одежда у него дорогая. Он явно не лакей и не слуга.

Ты думаешь, я ждала лакея?

Нет.

Я дождалась того, кто спрашивает разрешение не у души, которая мечется из крайности в крайность. А у моего тела. И того, кто берет его так, что я забываю даже о банке, о деньгах, о проблемах, о раскаянии.

И мне плевать, кто это. Главное, что он есть в моей жизни. Тот, кто сжимает мою шею и шепчет, что я должна жить.

— Верь во что хочешь, — произнесла я, сжимая кулаки. — А теперь проваливай отсюда! Обратно. В своей красотке!

В этот момент Мархарт не выдержал.

Он одним ударом смел с камина статуэтки, а они разлетелись об пол. На секунду он остановился, вцепившись в каминную полку, и простонал.

— Мне нужна твоя помощь! — произнес Мархарт. — Мне нужны деньги! И верну всё! Банк снова заработает! И всё будет по-прежнему!

Он бросился на меня, заставив упасть в кресло и отклониться.

— Деньги!!! — закричал он мне в лицо, а я почувствовала брызги его слюны.

— Так иди и заработай! У нас нет денег! — произнесла я, чувствуя, как меня передергивает от омерзения.

— Не ври! Есть! В этом доме еще есть что продать! И ты продашь это! — произнес Мархарт.

— Не дыши на меня, — процедила я, отвернувшись. — От тебя пахнет, как от помойки.

И тут он врезал мне пощечину!

Как истеричка.

Я была оглушена. В ушах звон. Перед глазами на мгновенье потемнело, и тут же начала гореть щека.

— Как ты смеешь, — змеей прошипела я, прикладывая руку к щеке.

— Ты сама вынудила. Я просто напомнил тебе, что ты все еще моя жена! — дрожащим голосом произнес Мархарт. — И в болезни. И в здравии. И в богатстве. И в бедности! Я не давал тебе развод. И не дам! Слышишь! И ты не смеешь бросать меня в такой момент!

Внезапно его взгляд спустился вниз.

— Так, а это у нас что?

Он наклонился к моей юбке, а я увидела, как он поднял упавший мешочек с золотом, который прятался у меня под юбкой.

— Неплохо! — усмехнулся Мархарт. — Интересно, сколько здесь?

Дрожь в его руках прошла. Взгляд, который напоминал взгляд загнанного в угол зверька, ощетинившегося и готового бросаться на все подряд, внезапно прояснился.

Я смотрела на деньги, смотрела на него, запускающего руку в мешочек и достающего горсть золота.

Внезапно его плечи расправились. Дрожь прошла. В глазах прошла паника. Сейчас на меня смотрел прежний высокомерный Мархарт, словно и не было тех мгновений отчаяния и унижения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А ты, смотрю, приберегла кое-что на черный день! — сглотнул он, довольно похлопывая по мешку.

— Забирай и убирайся! Ищи свою потаскуху! Здесь уже был королевский дознаватель. И он искал тебя! Ты в розыске, Мархарт. На тебя объявлена охота! — с гневом бросила я, пока сердце сжималось при мысли, что он заберет все эти деньги.

Все мои деньги!

Те самые деньги, которые я отложила на свое будущее!

— Я знаю, — заметил он, пряча мешок под плащом. — Думаешь, я не в курсе? Или ты думаешь, что я еще сюда вернусь?

Глава 74

Он снова с деньгами. Прежний Мархарт. Удивительное свойство человека. Как только его рук касаются деньги, он начинает вести себя как король. Появляется блеск в глазах, лоск в движениях.

— И сколько здесь? — спросил Мархарт.

— А ты пересчитай, — ответила я.

«Пусть считает… Сообщи страже!» — послышался темный шепот в душе.

— Я знал, что ты без денег не останешься. Знал, что ты выкрутишься. Знал, — посмеивался Мархарт. Его тон, его походка, его манера держаться тут же изменились. — Такова твоя натура!

— И именно поэтому ты решил променять меня на бездарную певичку, которая только и умеет, что тратить деньги! — съязвила я, чувствуя, как в горле встает ком обиды. Деньги. Он забирает мои деньги… Ему мало того, что он ограбил меня, так он еще вытрясти из меня последнее.

Я подошла к столу, отвернувшись, словно изображая смертельную обиду.

Мархарт достал мешочек и стал рассматривать его содержимое. Я слышала, как позвякивают деньги.

Моя рука потянулась к бумаге. Глаза смотрели на чернильницу. Осторожно, чтобы не привлекать внимание шорохом, я стащила бумажку.

— Ты что? Продала коллекцию картин? Неплохо! — усмехнулся Мархарт за спиной. Я взяла в руки перо, а потом быстро написала: «Мархарт в своем поместье». И тут же нарисовала знак стражи.

Сжав бумажку в руке, я сунула ее в карман.

— Тут почти сто тысяч, — довольно произнес Мархарт. — Приличная сумма!

Я скрипнула зубами.

Краем уха я уловила, как он встал с кресла. Скрип. Звяканье монет. И развернулась.

Мархарт смотрел на меня.

— И серёжки тоже! Тут камушек приличный. Они тысяч на восемь вытянут! — произнес Мархарт, а я мотнула головой. — Давай-давай-давай… Снимай… Они мне пригодятся…

— Я и так дала тебе достаточно, а про серёжки — забудь! — произнесла я, вставая с кресла.

— Ты — моя жена! — произнес Мархарт. — И ты обязана подчиняться мне! К тому же в этом доме нет ничего твоего! Всё это куплено на деньги моего банка!

Душа негодовала. Я чувствовала, как у меня скрежещут зубы.

Эти серёжки для меня теперь значили намного больше, чем все украшения в доме! Они стали для меня символом. Возвращение серёжки — это возвращение частички меня.

Но тело почему-то напряглось. Оно чувствовало опасность, словно животное. И шептало совсем другое.

«Отдай ему серёжки, а сама сообщи страже! Быстро напиши письмо и брось его в ящик!» — послышался темный шепот в глубине души. — «Сдай его с потрохами! Пусть его повесят! Он это заслужил…»

Мысль про то, что он взойдет на виселицу, вдруг стала такой явственной. Словно я увидела, как ветер треплет его грубую рубаху, а палач надевает на шею петлю.

Как народ затаил дыхание… Как он плачет, умоляет пощадить…

Душа дрогнула. Ей всегда и всех было жаль.

Когда я сняла первую серёжку, пальцы не дрожали. Они не хотели слушать душу, которая шептала: «Пожалей его». Тело знало: милосердие — это тоже яд. И оно больше не будет его пить.

Но сердце не знало жалости к тому, кто однажды пытался его остановить. Оно забилось. Гулко, радостно, словно предвкушая момент чужой смерти.

Тело словно вдохнуло свежий морозный воздух. Мои глаза внимательно смотрели на Мархарта, словно его уже вешают, а я пытаюсь не пропустить ни секунды. И в каждую эту секунду я вкладываю всю боль, которую я испытывала по его вине.

Мурашки разбежались по телу, и я затаила дыхание.

— Подавись, — глухо сказала я, подавая серёжки.

Он протянул руку — и в этот миг, когда пальцы почти соприкоснулись, его другая рука выхватила из-за пояса нож. Острие блеснуло в свете камина.

— Свидетели мне тоже не нужны. Не хватало, чтобы ты еще страже настучала, что я был здесь, и меня нашли по горячим следам, — сглотнул он, выставив вперед острие. — Я приберег его для другой. Но пока что и для тебя сгодится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 75. Дракон

Я только собрался уходить, как вдруг в кабинет влетел Флори.

— Господин! — задохнулся он. — Нашел!

— Мархарта? — спросил я, видя, как сияет управляющий.

— Нет! Лучше! Я нашел деньги! Вместе с… Впрочем, подельник оказал сопротивление и был убит. Короче, сейчас сюда ведут певичку! Лоли Сандерс. Она же Элизабет дю Вейн! — глаза Флори сияли.

Он крикнул кому-то в коридоре, а оттуда послышался женский голос, требующий отпустить ее немедленно!

Ее втолкнули в кабинет. Красавица в красивой шубке чуть не потеряла равновесие. Длинные серьги, которые путались в меховом воротнике, прозвенели.

— Добрый вечер, — произнёс я, не отрывая глаз от её лица. Но в моём голосе не было вежливости. Только лёд. Только та беззвучная ярость, что рвётся изо рта, когда ты видишь, как чужая рука касается того, что принадлежит тебе.

Её губы дрогнули. И в этот миг я понял: она не боится. Она торгуется. Тело — товар. Слёзы — упаковка. И если бы я был Мархартом, она бы уже лежала на этом ковре голая и стонала бы на всю комнату.

Но я не он.

Флори внес мешочек. Серый, невзрачный, небольшой, и положил на стол. Он развязал завязки, а мы заглянули в него. В нем была какая-то пыль и мелкие обрезки золота, которая напоминала мусор ювелира.

— Глядите! — произнес Флори, запустив руку. Он достал несколько пылинок, а они тут же превратились в целую горсть золота. Несколько монет сорвалось вниз и упало на пол. Еще несколько запрыгало по столу, скатываясь на ковер.

— Вы понимаете, — прошептала Лоли, падая на ковер. — Я ни в чем не виновата! Мархарт Лавальд похитил меня. Он угрожал мне… Мне было… Было очень страшно… Я не могла отказаться… Я боялась за свою жизнь…

И на ее красивом лице появились слезы.

— Прошу вас, — прошептала Лоли. — Отпустите меня…

— Унесите и пересчитайте, что осталось, — произнес я, а Флори кивнул.

— Будет сделано! — произнес он, бережно ссыпая в мешочек золото из руки, а потом наклоняясь, чтобы собрать парочку монет, которые закатились под кресло.

— Одну минутку, господин! — слышал я кряхтение под своими ногами. — Я сейчас ее достану!

Раскрасневшийся Флори появился из-за стола, сжимая в руках одну затерявшуюся монету и складывая ее в мешочек. Может, я был не прав, относительно Флори. В нем определенно есть что-то полезное. Не только его связи, которые он приобрел в высших кругах, но и его любовь к деньгам.

Флори отряхнулся и вышел, оставив Лоли на ковре.

— Господин герцог, — прошептала она томным и сладким голосом. — А хотите я вам спою? Я могу петь вам лично…

— А, — усмехнулся я. — Теперь это так называется?

— Вы понимаете, я не виновата… Мне было очень страшно… Но вы меня спасли, и я вам очень благодарна, — прошептала Лоли, расстёгивая шубку.

Она что? Пытается меня соблазнить?

Лоли медленно раздевалась, бросая мне кокетливые взгляды женщины, которая привыкла, что все мужчины мечтают ее заполучить.

Мои пальцы сжались в кулак. Не от отвращения. От воспоминания. Я видел, как она смеялась, обнажая плечо, когда Аветта стояла в углу, дрожа от унижения. И в тот миг во мне впервые проснулся дракон — не чтобы убить, а чтобы сжечь весь мир, где такая, как она, может смеяться, а такая, как Аветта, — молчать.

— Это мне не интересно, — произнес я спокойно и холодно.

Она запаниковала. Ее единственное оружие было обезврежено. Ее чары, которые обычно действуют на мужчин, почему-то не работали. Я видел, как трясутся ее руки, когда она прижимает шубку к груди.

— Тогда просто ... отпустите меня… — прошептала она, и по её щеке скатилась слеза.

— Спой, — приказал я.

Она обрадовалась. Улыбка — как нож, которым она привыкла резать мужские сердца.

— Вот именно, — прошептал я, подходя к столу. — Спой.

Она набрала воздуха в грудь, и из ее горла вырвалась чистейшая хрустальная нота.

— А теперь представь, — сказал я, и Лоли замолкла, — что этот крик — твой. Что он звучит из твоей глотки, когда тебя ведут на площадь. Что весь город слышит, как ты молишь о пощаде. А я смотрю.

На ее глазах, только что засиявших от надежды, вдруг выступили слезы.

— Слезы? — усмехнулся я. — Ты думаешь, я верю в них? Ты лежала на его груди, когда Аветта корчилась на полу. Ты лизала его пальцы, пока она задыхалась от яда.

Я подошёл ближе. Не касаясь. Но она отшатнулась — как будто почувствовала, как в моей крови шевелится дракон.

— В этом мире есть такие долги, что их платят не золотом. А криком, — произнес я, глядя на ее то, как она задыхается от ужаса. — Ты не певица, Лоли. Ты — дверной звонок. Красиво звенит. Но внутри — пусто.

— Я не виновата! — выдохнула она, и её пальцы дрожали на мехе.

— О, ты виновата. Ты виновата в том, что посмела стать заменой. И за это ты будешь петь. Но не мне. А палачу. Это будет твой последний концерт! Ты будешь петь, пока веревка не перережет тебе голос. Я не прощаю тех, кто встал у нее на пути.

Я взял со стола газету и бросил в нее.

— Это билет на твой последний концерт!

Лоли с ужасом развернула ее и увидела статью.

— Какой ужас, — прошептала она, задыхаясь. Ее красиво накрашенные глаза распахнулись от ужаса. — За что они так со мной? За что?! Я же ничего плохого не сделала!

— Поверь мне, — усмехнулся я. — Столько народу, сколько придет на твою казнь, ты никогда не собирала!

Я подошел к двери.

— Уведите ее. Сдайте ее правосудию, — приказал я. — И да, передайте лично от меня, что я лично буду присутствовать на ее последнем концерте. С невестой.

Лоли выволокли на в коридор. Пронзительные крики наполнили дом, но потом я услышал, как кто-то зажал ей рот и крик оборвался в мычание.

— И да, отберите у нее все, чем она может навредить себе, — добавил я тише, а возня в коридоре стихла. Они боялись пропустить любой мой приказ. — Если она умрёт до моего прихода… Вы умрёте вместе с ней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 76

Я смотрела на нож, чувствуя, как все внутри сжимается, словно этот нож уже вонзился в мою грудь.

Перед глазами был бокал, который протянула мне рука мужа в качестве извинений. Я вспомнила, как сверкали огромными бриллиантами его роскошные запонки. Это было здесь. В этой же комнате. И теперь снова…

— И это после того, что я сделала для тебя? — произнесла я, видя, как Мархарт приближается.

— Это именно потому, что это сделала ты, а не я, — произнес Мархарт, глядя мне в глаза. — Я устал жить в твоей тени. Даже управляющий и тот предпочитал советоваться с тобой, а не со мной. Да, ты подняла с колен банк. Ты привела клиентов. Ты сделала его процветающим. Ты! Ты! А не я! Не я!

В этот момент он сорвался. Его голос дрогнул, словно обнажая старую рану.

— Рядом с тобой я всегда был никем! — его рука с ножом приближалась, тряслась.

— А кто виноват? — прошептала я, пятясь в угол. — Ты мог бы учиться? Думаешь, мне было приятно сидеть по ночам и разбираться со вкладами, процентами? Думаешь, у меня не болела спина? Думаешь, мне это нравилось?

— Мне плевать, что тебе нравилось, а что нет! — сглотнул Мархарт. — Пока ты жива, я никто! Понимаешь? Никто! Ты всегда смотрела на меня как на пустое место.

— Я никогда не смотрела на тебя как на пустое место, — прошептала я, глядя на лезвие.

— Неправда. Я видел твой взгляд. Рядом с тобой я всегда никчемный! А для Лоли я был мужчиной! Идеалом! Она всегда говорила, что я самый лучший, самый умный… И вот почему я предпочел ее! — выдохнул Мархарт. — А теперь прощай, Аветта. Мне будет легче без тебя…

Он замахнулся, а я дернулась и сжалась, ожидая удара. Как тогда, возле подъезда. Нож в руке. Кровь на куртке. Розовый снег. Тошнота. Удар. Еще удар. Еще удар…

— А теперь разожми пальцы, — послышался холодный голос позади Мархарта.

Я открыла глаза, видя, как руку Мархарта сжимает рука в черной перчатке.

— Да как ты… — процедил Мархарт сквозь зубы. — Это он? Да? Твой… конюх? Ты про него говорила?

Я увидела, как рука медленно скользнула к маске. Маска сдвинулась с лица, а я почувствовала, как внутри все сжимается.

— Да, я любовник твоей жены, — произнес голос, а маска упала на пол.

Герцог? Герцог Эрмтрауд… Я застыла, глядя на красивое лицо, которое наслаждалось мучениями Мархарта. Послышался хруст. Нож выпал из искалеченных пальцев Мархарта прямо на пол, а потом улетел в дальний угол от удара сапога.

— Ваше сиятельство? — прошептал изумленный Мархарт. — Это… это вы?

Послышался хруст и крик боли. На губах герцога появилась улыбка. Мархарт взвыл и упал на пол, прижимая сломанную руку к груди.

— Правда, он миленький? — спросил герцог, поднимая Мархарта за волосы. — Ты посмотри, какой он душка, когда плачет. Сущий ребенок!

Его рука дернула Мархарта сильнее. Тот скривился от боли, умоляя, его не трогать.

— Скажи ей, — прошипел он, — скажи, что ты никто. Что ты — ничтожество. Как тогда, на балу. Повтори. Я хочу, чтобы она услышала это из твоих уст, пока я держу твой череп в ладони.

— Я… я ничтожество… — процедил Мархарт, кашляя и давясь слюной.

— Громче! — приказал герцог, упиваясь его страданиями.

— Я… я ничтожество!!! — завыл Мархарт.

Я смотрела, как он сжимает горло Мархарта, и внизу живота откликнулась та же пульсация, что и в ту ночь.

Не от страха.

“Ты мой”, — прошептала каждая клетка моего тела.

И душа не смогла спорить.

Послышался хруст. Вторая рука. Потом нога. Следом еще одна нога. Герцог держал его как тряпичную куклу.

Я смотрела, как он ломает Мархарта, и душа кричала: «Это чудовище!»

Но тело?

Тело вспоминало его пальцы между моих бёдер, его язык на моём лоне, его ремень на моей шее.

И тело шептало: «Он твой. Он всегда был твоим. Даже когда ты ненавидела себя за это — ты хотела именно его».

Словно куклу он усадил Мархарта в кресло. Мархарт выл от боли, всхлипывал, задыхался…

Герцог подошёл ко мне. Медленно. Без маски. Без лжи.

— Ты нанял бандитов, чтобы они выколотили из меня долг, — прошептала я, чувствуя руку на своей талии.

— Не я, а мой дурак-управляющий. Новенький. Привык выколачивать долги для старого хозяина, — послышался голос герцога. А его кулаки сжались. — Ты скоро сама с ним познакомишься. И сама возненавидишь. Но в его жадности есть и положительные качества. В чем лично я сегодня убедился.

Душа не верила, но тело… тело верило ему. Оно чувствовало его близость и наслаждалось ею. Словно он - его хозяин.

— Ты думала, я позволю кому-то прикоснуться к тебе? — прошептал герцог, касаясь моей щеки. — Ты моя. Даже когда не знала моего имени. Даже когда боялась меня. Даже когда два раза отказала мне… Ты всегда была моей…

Он взял мою руку и приложил к своему сердцу.

— Слышишь? Оно бьётся только потому, что ты жива.

— А если бы ты не пришёл? — дрожащим голосом спросила я, глядя на Мархарта, умирающего от боли.

— Я всегда прихожу, — ответил он. — Даже когда ты просишь уйти. Я обожаю всё. Твои духи, твои туфельки, на которых не хватало пары жемчужин, твой вдох и твой выдох…

Внезапно его рука отпустила меня.

— Но ты можешь уйти, — сказал герцог, не глядя на меня. — Прямо сейчас. Я не остановлю. Но знай: если ты ступишь за эту дверь — я найду тебя. И буду рядом, даже когда ты об этом не будешь знать.

Я смотрела на него. Душа металась внутри, но тело шептало, чтобы он остался. Чтобы он не уходил. Никогда.

Его глаза внимательно смотрели на меня. Моё сердце начинало биться всё чаще, заглушая все мысли. Оно просто билось. В груди, в голове, в висках, словно не давая мне права подумать.

Я смотрела на дверь. На свободу. На ту самую жизнь, о которой мечтала, когда стояла в снегу, в слезах, в растрепанных чувствах с комком обиды в горле.

Но мои ноги не двигались.

Потому что я наконец поняла: свобода — это не бегство. Свобода — это право быть собой. Свобода — это право решать самой, с кем быть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Могу, — прошептала я, чувствуя, что тело не шевелится. Оно отказалось уходить. — Но не хочу… После всего, что я пережила, я не хочу. Я хочу поверить тебе, что это была ошибка… Тогда, с бандитами…

Я почувствовала руку на своем лице.

— А ты подумай сама, — прошептал его голос. — Разве я позволил бы кому-то прикоснуться к твоему телу? Позволил бы кому-то изуродовать его? Твое прекрасное тело, которое я боготворю настолько, что готов отсечь руку любому, кто посмеет его коснуться… Только я… Только я один… Твоя кожа — не для их грязных пальцев. Она — для моих губ, для моих пальцев. Твои слёзы — не для их ушей. Они только для моих губ… Останься со мной, веточка… Я обещаю, что ты забудешь о муках гордости… О муках совести… О раскаянии… Чтобы ты забыла обо всем, кроме меня…

Его рука скользила по моей щеке.

Его язык вошёл в мой рот, не спрашивая, не умоляя — забирая.

И я отдала. Не из слабости. Нет…

А потому что наконец-то узнала вкус правды: он — мой палач, он — моя молитва, он — единственное, что осталось от мира, когда всё остальное превратилось в пепел.

Я почувствовала, как его рука скользит к затылку, впивается в волосы, не позволяя отвернуться.

А я и не хочу. Я хочу больше… Больше… Еще больше… Я почувствовала, как слезы покатились по моим щекам от того, что я не могу насытиться.

Пусть видит, как я дрожу.

Пусть знает, что каждый мой вздох — его имя, что каждый стон — мольба о его прикосновении.

Я чувствовала, как задыхаюсь, словно он наполняет меня изнутри собой. Словно тело хочет вдохнуть его, попробовать на вкус. Я сошла с ума. Я правда рехнулась… Но это было так прекрасно…

Мой взгляд упал на кресло, в котором потерял сознание Мархарт. Он стонал от боли с закрытыми глазами.

— Он тебя смущает? — слышала я задыхающийся шёпот.

— Нет, — прошептал мой голос, но это говорила не я. Это говорила та самая тёмная часть моей души, которая не прощает. — Я хочу, чтобы это было здесь…

“Ты сходишь с ума! — кричала душа. — Это не ты! Ты не такая! Ты скромная! Добрая! Милосердная!”

“Но не со всеми! Только с теми, кто это заслуживает!”, — отрезала я.

— Здесь! — повторила я, пытаясь заглушить стенания души. “А ты заткнись. Хватит. Ты пять лет жалела и холила ублюдка!”, — резко произнесла я самой себе, и вдруг душа замолчала.

Я чувствовала, как моё платье падает на пол.

— Когда-то, кажется, так давно и совсем недавно, я лежала на полу в этой самой комнате, когда мой муж лапал и трахал свою любовницу, зная, что я стою на пороге смерти, — прошептала я. — Пусть он видит. Пусть слышит всё. Как слышала я! Пусть сквозь боль он слышит стоны, поцелуи… И знает, что его предали. Бросили. Что он не нужен. Пусть пройдёт мой путь… Это будет справедливо…

— Как ты хочешь? — послышался шёпот. — Я могу быть нежен… Если ты скажешь…

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как его руки усаживают меня на стол. Я смахнула брошенное перо, которое ещё недавно писало письмо страже.

Я бесстыже смотрела в стальные глаза герцога, видя, как они стали нечеловеческими, змеиными, холодными и одержимыми.

— Я хочу как тогда… — прошептала я, скользнув руками по пряжке его ремня. — Я хочу чувствовать всё… Я хочу снова кричать… Только уже зная твоё имя…

— Ты помнишь, как я целовал тебя там, в библиотеке? — прошептал он, сжимая моё горло. — Ты стонала, будто молилась. Ты что-то шептала… Как молитву…

— Да, я молилась, — призналась я. — Только не богам. Тебе. Это была молитва… Но не в ней было слов… Просто молитва…

Его пальцы вошли в меня, а я простонала, прижавшись к его обнажённому плечу. Тело выгнулось навстречу его пальцам, словно пытаясь отдать всю без остатка.

— Ты мокрая, — прохрипел он, задыхаясь от наслаждения.

Моё горло сжалось, словно решая, сделать мне вздох или нет.

— Когда ты лежала здесь одна… Когда твоя рука скользила между бёдер… О ком ты думала?

— О тебе… — прошептала я, чувствуя, как он вынимает пальцы и входит в меня с таким стоном наслаждения, от которого я разучилась дышать.

Он целовал меня так, будто вкладывал в меня свой яд, свою одержимость, своё проклятие: «Ты больше не сможешь дышать чужим воздухом. Ты больше не сможешь кончать от чужого прикосновения. Ты — моя. Даже когда я уйду — ты будешь чувствовать меня между ног. В каждом вздохе. В каждом сне….”

— Я хочу снова услышать ту самую молитву, - прошептал голос. — Я хочу слышать ее всегда...

ЭПИЛОГ

Говорят, что в отношениях постель — это не главное. Главное — родство душ, трепет и всё остальное… Пожалуй, это я могу найти в обычной дружбе. И выходить замуж для этого вовсе не обязательно.

Я уже однажды была замужем за человеком, которого сейчас ведут на казнь.

Я сидела на балконе, укутанная в меховые шубы. На моих коленях лежал мешочек Мархарта и рука моего… пока еще жениха, ревниво оберегающая свое.

Он не позволял никому прикасаться ко мне. И согласился сделать исключение для докторов, швей и горничных. И то, горничные имели право только делать прическу, а всё остальное делал герцог. Сам. Лично.

— Нет, прошу вас, — кричала Лоли, когда ее волокли к виселице. — Я вас умоляю… Не надо…

Она цеплялась за руки стражи, а ее пришлось заносить по ступеням. Люди были в восторге. Они готовы были стащить ее и растерзать, как соучастницу.

— Пожалуйста… Я… не виновата… — рыдала она, а я вспоминала ее голос. Совсем другой: «Она уже сдохла?» — и чувствовала, что не могу отвести глаза.

— Итак, — послышался шепот мне на ухо. — Выбирай. Веревка или… толпа?

Я сделала глубокий вздох, вспоминая мистера Эллифорда. Бедного, честного управляющего, которого я разыскала и оплатила все лечение и восстановление.

Обычно говорят, что людей нужно прощать. Но жизнь почему-то с ней не согласна. Она считает, что иногда прощаться намного лучше. Прощение нужно негодяям и мерзавцам, чтобы еще раз поступить с тобой так же. От прощения они расслабляются, перестают видеть границы. И со спокойной совестью повторяют то, что сделали, зная, что ты все равно простишь. Конечно, кто-то может со мной не согласиться. Но это его право.

— Толпа, — прошептала я, вспомнив, как погиб один из служащих банка. Лоджерс. Он не проработал и недели. Не успел. У него остался маленький сын. Я узнала об этом у мистера Эллифорда. Ни вдова, ни мальчик больше ни в чем не нуждаются. Я отдала им деньги, которые попытался отнять у меня Мархарт, чтобы броситься в погоню за любовницей. Пусть это и не заменит им папу, но… Я надеюсь, что он будет спокоен за свою семью.

Герцог что-то шепнул склонившемуся к нему Флори… О, этот тип меня просто выбешивает! Но если бы не он, то моя совесть никогда бы не смогла бы спать спокойно.

Приговор зачитывался, а я увидела, как Флори что-то шепнул стражнику. Тот кивнул.

Толпа напирала, требуя справедливости. И в какой-то момент стража отвернулась, а Лоли стащили вниз.

Судья так и застыл с приговором, а потом свернул его. Стража сделала вид, что пытается отбить заключенную, но только сделала вид. Крики стихли, а ее изломанное тело в лохмотьях унесли.

Настала очередь Мархарта.

Его пришлось втаскивать на обледеневшие деревянные ступени. Он плакал, как ребенок, трясся…

— Перед казнью его даже подлечили, — шепнул герцог, а его рука сжала мое колено.

Пока судья читал приговор последнему из рода известных банкиров Мархарту Лавальду, он стоял и обнимал себя за плечи.

Толпа сходила с ума. И я понимала, насколько страшен ее гнев. А ведь этот гнев готов был в любую секунду обрушиться на меня.

И я не дрогнула. Меня ведь так же могли вытащить на снег, заставляя просить прощения у каждого, если бы не та статья, которая, как выяснилось, была оплачена герцогом. Мне это шепнул Флори, желая загладить вину за бандитов.

— Мархарт Лавальд, — произнес голос судьи. — Ваше последнее слово!

— Я не виноват… — заплакал он.

— Толпа или веревка? — прошептал герцог, а я не сводила взгляда с Мархарта.

— Веревка, — выдохнула я, схватив его за руку. Пальцы побелели от напряжения.

Когда Мархарта тащили к виселице, он успел намочить штаны.

А у меня перед глазами мелькали бриллиантовые запонки. «Да она не стоит и бутылки дешевого пойла!» — глаза ювелира, потерявшего Кэтлин, Анетт с животом, укутанным в шаль, старуха с портретом больного сына, старая герцогиня Синбелл и другие… Те, кто не пережил потерю денег по его вине!

Я вздрогнула, сжимая руку Арамиля, когда люк провалился, а толпа взревела, торжествуя.

— Все изъятые у преступников ценности будут возвращены вам! — зачитал судья. — По решению мадам Лавальд, вдовы подсудимого!

Я смотрела на величественное здание банка с роскошными колоннами и золотыми буквами «Банк Лавальд».

Люди взревели от радости. А мне срочно нужен Эллифорд. Я одна не справлюсь!

Спустя две недели банк Лавальд выплатил последние деньги. Я собиралась закрыть его, ведь доверие людей уже пошатнулось и вряд ли кто-то решится снова пережить такое!

Но, к моему удивлению, то, что банк выплатил всё, лишь укрепило веру в него. Точнее, в меня.

Управляющим банком был назначен Флори. А мистер Эллифорд стал управляющим мануфактуры. Вот так мы с уже мужем поменялись управляющими.

— Так вот куда пропадали девушки с улицы? — прошептала я, глядя на цеха. — Они… они не были убиты! Они все здесь!

Шумные цеха, женский смех и мотки тонких кружев.

— Зачем же тогда было писать в газете, что проститутку убили? Тебя же считают убийцей? — спросила я, глядя на лица девушек. Их платья напоминали платья экономок в дорогих домах, только в отличие от экономок, которые позволяли себе только передник, здесь был просто кружевной пир.

— Зато они могут начать новую жизнь. И все, кто знал их раньше, уверены, что они мертвы.

Мистер Эллифорд показывал документы, а я смотрела на кружева и краем уха слушала, что говорит мистер Эллифорд: «Немного производим… Цена очень небольшая… Хотя, я сам вижу, что качество отменное!»

— Дай мне два месяца, — не выдержала я, глядя в глаза мужу. — И я сделаю эту мануфактуру прибыльной. Не урезая зарплат, молоко и всё остальное…

— Поверьте, она может, — кивнул мистер Эллифорд. Он во мне не сомневался. Сейчас он ходил с тростью. Доктора говорят, что это — навсегда. И что ему еще повезло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Веточка моя, и как же ты это сделаешь? — прошептал муж, а я заметила, что он даже старого мистера Эллифорда держит на расстоянии от меня. Даже к нему он ревнует.

— Мне нужно будет место, где всё производимое кружево будет лежать два месяца, но так, чтобы его не съели мыши, — улыбнулась я. — Два месяца мы ничего не продаем. В магазинах сказать, что остатки распродаются и всё. Больше не будет. Мы создадим дефицит. Отдать немного самому дорогому ателье. Пусть пошьют с ним несколько роскошных платьев. Пусть оно станет модным, редким. И потом мы снова выпустим его в магазины, только по приличной цене. Мне нужно будет сесть и посчитать стратегию. И, конечно же, реклама! Так, чтобы везде была реклама, а его днем с огнем не сыщешь… Потом мы будем его красить в разные цвета. И я не успокоюсь, пока все королевские подушки во дворце не будут обшиты нашим кружевом. Здорово я придумала?

— Мне нравится, — кивнул муж.— И ты прекрасно знаешь, что я ни в чем не могу тебе отказать...

Та, что стояла перед зеркалом и ненавидела своё отражение, исчезла. Она умерла в ту ночь, когда я впервые кончила от чужих пальцев. И родилась другая — та, что не просит разрешения жить.

Мистер Эллифорд ушел.

— Я хочу тебя, — послышался выдох. — Если бы ты знала, как…

Тело тут же отозвалось на эти слова. Я, кстати, уже заметила. Стоит ему только войти в комнату, как мое тело отзывается жаром внутри.

— Только сегодня осторожней, — сглотнула я, поправив его воротник, чтобы прикрыть мой укус. Мне хочется его кусать во время острых приступов нежности и любви. Не знаю почему… Наверное, я такая же одержимая, как и он.

Мало кто может похвастаться тем, что ему удается укусить дракона. Но я наслаждаюсь этим, когда сижу у него на руках. Мне кажется, что слов иногда мало, поэтому я просто кусаю. И он знает, что это значит, что он мой.

— Это еще почему? — спросил муж. А я обожаю, когда его бровь поднимается с удивлением.

— Потому что у нас будет наследник… Я только сегодня об этом узнала… Видимо, там, в библиотеке… Он решил, что самое время… — прошептала я.

— Моя ты… веточка, — прошептал муж, обнимая меня и задыхаясь мной. Его руки дрожали, а я слышала, как гулко бьется его сердце.

Кто бы мог подумать, что там, на руинах старой жизни, в день, когда я хотела принять яд в порыве глупости и самобичевания, во мне зародилась новая жизнь.

— Ты почему плачешь? — послышался голос мужа.

— Да так, вспомнила… — прошептала я.

Его рука стерла мои слезы. Это была не нежность. Это была ревность. Мои слезы только его. А если не его, то мне искренне жаль того, кто их вызвал.

Конец