Последний шанс для злодейки

1.1 Одно копьё на двоих

Аннотация:

Он держал меч у моего горла… а в следующую секунду закрыл меня собой.

Я — Акари Каминари, демонесса, рождённая разрушать. Он — Рэй Аманэ, девятихвостый лис, который должен был меня убить… но попытался спасти.

Теперь я снова жива. Молода. Но уже не та что прежде.

Я помню свою смерть. Помню его. Я должна найти его. Узнать, кто предал меня. И изменить судьбу.

Но если мы снова окажемся по разные стороны баррикад…

Что мне выбрать: месть, власть — или любовь?

Предупреждение

Эта история создана для взрослых (18+).

В ней нет пошлости — только чувства, доведённые до предела.

Здесь любовь может быть болезненной, страсть — подчинившейся, а выбор — судьбоносным.

Если тебе близки сильные героини, чувственные отношения и история, пропитанная японской культурой, то ты дома.

_________

Под алой луной мы бились друг против друга. Сражались не на жизнь, а насмерть. Даже в человеческом обличье от него исходило давление. Девять призрачных хвостов мерцали в лунном свете, как стальные лезвия, готовые в любой момент пронзить меня.

Ночь была холодна, но не настолько, чтобы остудить наш пыл.

— Довольно, Акари, — его голос звучал не как просьба, а как приказ, от которого непроизвольно дрогнули пальцы на рукояти меча. — Ты проиграла ещё до начала этого боя.

Я оскалилась, чувствуя, как его магия сковывает воздух вокруг:

— Это ты опусти меч, Аманэ. Ты один против всего моего клана.

Он усмехнулся. Горько, почти устало. Янтарные глаза сверкнули — не страхом, а тем ледяным раздражением, каким учитель смотрит на ученика, который снова не выучил урок. На его теле темнели следы моих клинков — резаные, рваные, но он стоял. Чистая спина. Высокий подбородок. Безупречная стойка лиса-защитника. Это злило. Это не то, на что я надеялась.

Я шагнула ближе, меч в руке дрожал от ярости.

— На колени, Лис, — прошипела я. — И я позволю тебе жить.

Внутри уже рождалась картина: золотая цепь на его гордой шее. Его губы, целующие мои сапоги. Его гордость, растоптанная под моим каблуком.

Но он рассмеялся. Низко. Глухо. Зверь, который сам выбирает, когда дать себя убить. Смех, от которого мои бёдра вспомнили, как это — быть под ним.

И луна над нами стала ещё краснее.

— Милая Акари, — он поймал мой клинок своим, заставив лезвия завизжать. — Если хочешь кого-то поставить на колени, то покажи, что достойна этого.

Я запыхалась. Ремешки доспехов натирали бока. Тело ныло от многочасового боя. Руки подрагивали, но меч не опускали. Пропитанные потом пряди волос прилипли к вискам. Каждый вдох отдавался жжением в груди, но вместе с болью жила странная, упрямая жажда — дотронуться до него. Не мечом. Руками. Ощутить под ладонями это тёплое, враждебное, знакомое тело.

Нельзя, чтобы Лис заметил мою слабость. Нельзя, чтобы он первым нанёс смертельный удар. Ведь я не сомневалась — он хотел моей смерти. Каждый из вражеского рода Аманэ желает смерти любому из рода Каминари. Особенно новой предводительнице этого рода. Жестокой и безжалостной демонессе Акари Каминари — мне.

Мы кружили вокруг друг друга, время от времени нанося удары. Сталь звенела. Деревянные подошвы стучали по сухой земле. Пыль поднималась вокруг.

Мы кружили.

Два зверя под красной луной.

Лезвия звенели, высекая искры, от которых, казалось, вот-вот вспыхнет сухая трава под ногами. Деревянные подошвы стучали по выжженной земле. Пыль поднималась и оседала на ранах.

— Устала? — Его голос скользил по моей шее, как холодное лезвие.

Я не ответила, лишь сильнее впилась ногтями в ладони. Нельзя показывать слабость. Нельзя признавать, что моё тело предательски хочет не боя — а...

Его взгляд упал на мои губы.

Я сглотнула.

Дзынь!

Наши клинки сошлись снова, но на этот раз он не отпрянул. Его тело прижало меня к скале, а свободная рука схватила моё запястье.

— Ты дрожишь, Акари, — горячий шёпот ударил в ухо. Слишком близко. Слишком тепло. — Но не от страха.

Я зашипела, закусила губу до крови. Проклятый Лис! Он всё видел. Всё чувствовал. Он всегда чувствовал меня лучше, чем я сама.

— Убью, — выдохнула я, но тело не слушалось, замирая под его прикосновением.

Рэй рассмеялся — низко, глубоко, как будто знал какой-то секрет.

— Лжёшь, — его губы коснулись виска. — Ты хочешь совсем другого, Каминари.

Он медленно вдохнул мой запах, так близко, что кончик его носа задел кожу под ухом. Я почувствовала, как дрожь предательски прошлась по позвоночнику.

Я дёрнулась в попытке вырваться — и в этот миг наши мечи снова завизжали между телами. Он отстранился лишь на волосок, но в глазах зажглось звериное предупреждение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сдавайся! — рявкнул Лис, и на мгновенье я увидела пушистые уши над головой сердитого духа-ёкая. — Брось меч, Акари!

— Или что? — расхохоталась я ему в лицо, притворяясь беспечной.

— Или мне придётся убить тебя, глупая женщина.

Придётся? Это слово больно рвануло сердце. Не «хочу», не «мечтаю» — а «придётся». Как приговор тому, что между нами всё ещё живо. Даже здесь. Под алой луной. Среди крови.

Я замешкалась. Этого хватило, чтобы последний из рода Аманэ подобрался близко. Слишком близко. Одним движением выбил меч из моих рук. Вторым — развернул меня спиной к себе. Третьим — прижал лезвие к моему горлу.

Мы замерли. Тяжёлое дыхание смешивалось с паром ночного леса. Я чувствовала его жар спиной — там, где металл уже не мог остудить нас обоих. Его грудь давила мне в лопатки, его бёдра толкались в мои ягодицы. Я слышала, как бешено бьётся его сердце. И знала: его дрожь — не от страха. И не от ненависти.

— О, так это возбуждает не только меня? — хрипло рассмеялась я. — И что ты сделаешь с моим телом потом? Трахнешь? Или хочешь сделать это сначала? Как тогда... в пещере?

— Тогда мы всего лишь... согревались, — прорычал он сквозь зубы, но не отстранился. — Это была необходимость.

— Ну конечно, — забавлялась я. — Было невероятно необходимо запихнуть свой...

Но договорить мне не дали. В небе раздался низкий свист не птицы, не зверя. Свист смерти. На нас летело копьё, украшенное чернильно-чёрными и кроваво-красными лентами. Наш клан никогда не ошибался, когда метил добычу.

Время дрогнуло. Словно мир застыл. Я успела вдохнуть и встретить взгляд Рэя. Он понял всё так же быстро, как и я: это копьё разорвёт нас обоих.

Он дёрнулся. Не чтобы защититься. А чтобы заслонить меня собой. Глупец.

Удар. Жар. Боль пронзила нас насквозь. Я зашлась хрипом, чувствуя, как мир рушится под ногами. Он держал меня до последнего — руки, тёплые и крепкие, сжимали мою спину.

— Зачем? — беззвучно слетело с моих губ, когда кровь хлынула по подбородку.

А Лис... Нет, Рэй просто улыбнулся той самой обречённой, горькой улыбкой, от которой ещё недавно хотелось царапать его спину до крови. В его умирающих глазах не было злобы. Только усталость. И странная, тихая забота. Его губы дрогнули — мягко, едва касаясь моих. Поцелуй? Прощание? Благословение? Я так и не поняла.

— Будь у меня... шанс... — я выдохнула хрипло, не позволяя нам упасть — ещё миг, ещё одно слово, — я бы нашла тебя раньше... и всё... было бы иначе...

1.2 Одно копьё на двоих

Я распахнула глаза — судорожный, почти панический вдох, будто вырвалась из глубины, где не хватало воздуха. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Над головой дрожал сиреневый полог, рассеяно подсвеченный солнечными бликами. От ткани исходил тонкий аромат — рисовой бумаги, пыли и чего-то цветочного... жасмин? Голова кружилась.

Где я? Почему жива?

Скрипнули сёдзи — бумажные окна в деревянной раме. Кто-то осторожно раздвинул створки, впуская в комнату прохладный, звенящий свежестью воздух. Он коснулся кожи как нежная ладонь. Я невольно вздрогнула.

Вдохнула осторожно, ожидая боли. Но не почувствовала её. Ни жжения в груди, ни ломоты в рёбрах, ни глухой тяжести под сердцем.

Тогда я втянула воздух глубже, медленно-медленно раздувая грудную клетку. Тёплый поток пронёсся по телу — и снова ничего. Ни боли, ни тяжести, ни свинцовой усталости, что обычно наступает после сражения. Наоборот — лёгкость, звенящая, почти пугающая. Как весной, когда только сходят снега и впервые чувствуешь, что живёшь.

Интересно, какими отварами меня отпаивали? Какими снадобьями обмазали, что я ощущаю себя не просто живой — обновлённой?

Я села. Лёгкое движение. Не скрипнули суставы, не заболела спина. Ноги спустились на пол — холодная, чуть шершавая поверхность древесины приятно уколола пятки. Я встала. Потянулась, раскинув руки, выгнулась в спине — и снова удивилась.

Ничего не болело.

Тогда я подошла к зеркалу.

Золотистая рама. Полированная гладь. Отражение смотрело на меня глазами, которые я узнавала, и всё же... нет. Это была я — и не я.

Тут-то я и обомлела.

На меня смотрела я сама — но моложе, гибче, красивее. У прежней меня, были крепкие ноги, натруженные руки, шрамы на плечах и бёдрах. Эта — с тонкой талией, округлыми, вызывающе соблазнительными бёдрами, мягкой грудью с тёмными ареолами — будто только вышла из сна, не из боя.

Шоколадные волосы, прежде собранные в тугую косу, теперь свободно струились по спине, ложась на лопатки, доходя почти до колен. Словно шёлк, они шевелились от малейшего движения головы.

Что за ловушка? Что за иллюзия?

Я медленно протянула руку и коснулась лица в отражении. Мягкие щёки, бархатная кожа. Ни следа усталости, ни морщинок от гнева или смеха. Я провела пальцами по губам — полным, влажным, как после поцелуя. По груди — упругой, живой. Сжала бёдра, погладила талию. Ни шрама. Ни царапины. Ничего.

— Это что за морок на меня наслали?.. — выдохнула я, едва узнавая собственный голос. Он прозвучал тонко, незнакомо. Почти девичий. Почти лживо.

Я резко обернулась.

— Сэра! — крикнула я. — Ко мне, дрянная девка!

Но на зов пришла другая служанка. Большеглазая девица, похожая на добродушную корову, которая показалась мне отдалённо знакомой.

— Где Сэра? — спросила я резко.

— Не понимаю, о ком вы, моя госпожа, — пролепетала девица с благоговением, склонив голову. — Скажите мне, кто она, и я обязательно её отыщу.

— Моя служанка, — раздражённо цокнула я.

— Но... — Коровьи глаза часто захлопали ресницами. — Но ваша служанка — я. Меня зовут Миа. И среди слуг нет никого по имени Сэра.

Сердце пропустило удар.

Миа...

Сердце сжалось. Имя всплыло из глубин памяти, как заноза. Я знала её. Точно знала. Лицо, на которое я когда-то смотрела в панике. Лицо, которое видела измазанным в крови. Помню — она служила мне. И это было... давно.

В день моей первой битвы Мии не стало.

Она мертва. Была мертва.

Но сейчас стоит здесь, живая, спокойная, будто всё в порядке.

Это сон?

— Какой сегодня день? — Я шагнула к ней и схватила за плечи, впиваясь ногтями. Она пискнула, прижалась к стене.

— День вашего двадцатилетия, моя госпожа... — пропищала Миа зажмурившись.

Двадцать?

Только двадцать?

Перед глазами поплыло. Я отшатнулась, упала на колени. Ладони шлёпнулись на пол. Холодный, настоящий. За ним — ещё одна опора: лоб, прижатый к доскам.

Мир не качался. Мир был реален.

«Это не исцеление... не чудо...»

Я в прошлом.

«Я вернулась. Назад. В тот день, когда всё ещё только начиналось».

Ком подступил к горлу. Воздуха стало не хватать.

«Если я здесь... значит, он тоже жив. Где-то рядом. Живой... ещё не мёртвый...»

Я сжала кулаки.

И если я здесь...У меня есть шанс узнать, кто меня предал.

«У меня есть шанс. Чёрт побери, у меня есть шанс!»

Кровь стучала в висках, бешено, словно пробуждая меня окончательно.

«Я узнаю, кто меня предал. Я вырву имена. Я не позволю снова разрушить всё, что у меня было».

И, может быть...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я медленно подняла голову. Сквозь окно проникал свет — мягкий, золотистый, как весенний рассвет. Он касался пола, моей кожи, моей души.

Может быть, в этот раз... я смогу всё изменить.

Может быть, на этот раз... я не потеряю Рэя.

«Рэй... Я найду тебя. Я не позволю тебе умереть. Не в этой жизни».

Надежда — робкая, едва ощутимая — зашевелилась где-то глубоко внутри. Словно семя под снегом. Словно пламя, что выжило в пепле.

Я ещё не знала, как...

Но сердце уже стучало по-другому. Что-то живое, тёплое поднималось в груди — надежда. Слабая, но упрямая.

«На этот раз я всё сделаю иначе. На этот раз я не проиграю».

2.1 Первый отряд и первые подозрения

Успокоившись, я осмотрелась — и сердце болезненно сжалось.

Я находилась в своих покоях. В тех самых, которые мне когда-то выделили родители. Всё было на месте — и всё будто покрыто пылью времени: знакомое до боли, но уже не моё. Место, где я когда-то смеялась, бросала вызовы наставникам и срывала маски со слуг. Теперь — лишь скорлупа воспоминаний.

Увы, к моему двадцатилетию жива осталась лишь мать. Миюки. Слабая, хрупкая, изначально не предназначенная для жизни при дворе демонов. Она была полукровкой — наполовину человек, и это стало её приговором. Её кожа вечно казалась прозрачной, как тонкий фарфор, сквозь который проступали синие жилки. Болезни цеплялись к ней, как плесень к фрукту. А голос... всегда тёплый, всегда ласковый. Слишком ласковый для этого дома.

Именно поэтому после смерти отца власть в роду удерживала не я и даже не старейшины. Главным стал Йошинао — младший брат отца, мой дядя. Он никогда не улыбался просто так. Всегда носил то лицо, которое сочтёт нужным для конкретной ситуации: ледяное для суда, каменное для совета, чуть мягче — для толпы. Но под этими масками скрывалось нечто большее. Чёрная воля, горечь утрат... и странное, липкое раздражение, направленное на меня. На ту, кто родилась от неправильной женщины и заняла место, которое, как он считал, должно было принадлежать его сыну.

Я и Хэйсеки — его единственный отпрыск — вот-вот должны были получить под командование по первому отряду. С одним маленьким, но увесистым «но». Хэйсеки сопровождал дядю на всех советах и походах. Его учили, натаскивали, возвеличивали. А мне приходилось учиться самой. В тени. В одиночестве. Через боль и ошибки.

На словах я была наследницей. Принцессой рода Каминари. Но на деле — заложницей. Советники, шепчущие на ушко матери, уже подбирали мне будущего мужа — демона посильнее, пострашнее, чтобы в нужный момент отдать бразды правления тому, кто, как они надеялись, «исправит» слабость моего происхождения.

Да, даже если ты прирождённая воительница — во дворце демонов власть, которую ты получаешь по крови, приходится вырывать зубами.

Я огляделась.

Мебель из полированного красного дерева, украшения из чёрного нефрита, в углу — бронзовая стойка с моим первым мечом, ныне ритуальным. На полу — шкуры диких хищников. Отец охотился за каждым из них лично, с одержимостью, граничащей с фанатизмом. Он хотел, чтобы духи этих зверей оберегали меня. Он верил, что сила, добытая кровью, создаст опору для будущей предводительницы.

Шкура огромного белого волка — символ верности и выносливости. Грубая, плотная шкура северного медведя — для силы и непоколебимости. Мягкая, но крепкая шерсть горного тигра — для стремительности и ярости. И наконец — редкость: кудрявая шкура рогатого беса, привезённого из далёких степей, чья магия была едва контролируема. Он подарил мне не только шкуры — он вырвал из глаз каждого зверя по одному магическому камню и создал из них браслет, который я до сих пор носила на лодыжке.

Он называл его моим «кольцом оберега». А теперь... теперь это всего лишь украшение.

Духи зверей меня не спасли. Ни тогда. Ни в будущем.

Возможно, в этот раз я сумею призвать своих защитников и с их помощью разберусь с предателями. Если духи зверей всё ещё помнят мою кровь... если я снова смогу быть достойна их силы. Надо только понять, кто из близких вонзил мне нож в спину, а, вернее, копьё прямо в сердце. Кто вытер об меня ноги, когда я была ещё жива и сильна.

Но я больше не та наивная девчонка, что верила в семью и род. Теперь я вернулась. И в этот раз ошибаться нельзя.

— Госпожа, — раздалось за дверью.

Скользкий голосок прозвучал почтительно, с благоговейной дрожью. Щёлкнула защёлка и внутрь просунулась Миа — раскрасневшаяся, сияющая, будто ждала этого момента долгие годы. Она стояла на коленях, склонив голову. По всем правилам этикета. Ни один волосок не дрогнул. Только её дыхание — сбивчивое, радостное, как у ребёнка, которому впервые позволили увидеть что-то великое.

— Совет ждёт вас в зале Предков, — произнесла она, и я уловила дрожь в её голосе. Удивление? Восторг? Или страх?

Я шумно втянула воздух. Под рёбрами что-то сжалось. Я выпрямилась — чуть выше, чем нужно. Так как умела только в бою.

— Ваша матушка... она тоже там, — добавила Миа и на миг осмелилась поднять глаза. Улыбнулась — мягко, с участием. Будто хотела подбодрить. Будто всё это было не страшно.

Матушка.

Живая. Пока ещё — живая.

Я шагнула вперёд. Служанка поднялась лишь после того, как я перешагнула порог. С лёгким шорохом за мной затворилась дверь, отрезая меня от прошлого... и оставляя только путь вперёд.

Путь, который снова приведёт меня в зал Предков. Туда, где начиналась каждая судьба в нашем роду. Где вершили приговоры.

Теперь мне снова туда.

Под гул крови в висках. Под тяжёлое биение сердца. Под шаги Мии, едва слышные на шёлковом ковре.

Со стороны я казалась надменной и холодной. Вздёрнутый подбородок. Прямая осанка. Прищуренный взор, затенённый густыми ресницами. Как будто я не чувствовала ничего — ни страха, ни сомнений, ни злобы. Так, словно внутри не зарождалось той самой паники, что закручивалась вихрем, сжимая грудную клетку железной хваткой, мешая вдохнуть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мои шаги гулко отдавались под сводами зала Предков — древнего, как сама кровь рода. Потолок терялся в темноте, и, казалось, словно над головами бесчисленных поколений предков шевелится небо. Огромные колонны, украшенные резьбой с изображениями демонов, духов и героев, тянулись ввысь, будто наблюдали и судили. Между ними, как тени, расставлены курильницы, из которых тянулся горький, плотный дым, вязнущий в ноздрях и сбивающий ритм сердца.

В этом зале не кричат. В этом зале шепчутся. Или молчат. Потому что здесь — место тех, кто давно умер, но всё ещё смотрит.

Меня уже ждали.

Они все.

Хэйсеки стоял в самом центре — на коленях, с надменной ухмылкой, как и положено сыну Йошинао. Его чёрные волосы были уложены идеально, а одежда словно нарочно подчёркивала его взрослость, зрелость, превосходство. Он наслаждался каждым мгновением и даже в поклоне умудрялся выглядеть так, словно ему это надоело.

Мне предстояло опуститься рядом — как равной, но на самом деле первой.

Я сделала шаг. Ещё один. Низко поклонилась и, ощущая на себе десятки взглядов, скользящих, оценивающих, колющих, опустилась на колени. Камень подо мной был холодным как лёд, словно залу не нравилось моё возвращение. Или он помнил мою прежнюю слабость.

Лишь тогда, когда и я, и Хэйсеки казались в центре круга, Совет заговорил. Густые голоса советников сливались с дымом, плыли по воздуху, становясь заклинанием.

Я слушала. И знала каждое слово наперёд. Меня с рождения готовили к этому дню — к первому шагу на пути моего правления. К тому же я уже проживала этот момент в прошлой жизни. И в тот раз он тоже казался мне началом чего-то великого.

Меня поздравили с совершеннолетием. Перечислили достоинства, о которых твердили столько лет. Благословили. Пожелали силы, долголетия и мудрости.

И только потом вручили магический меч. Холодный, чёрный, будто выкованный из тени. Первый инструмент власти, первая искра судьбы. Его мне предстояло пропитать своей магической силой.

Мне объявили, какой отряд передаётся под моё командование. Имя его капитана. Назначение. Всё по протоколу.

Потом — Хэйсеки. Ему тоже отдали отряд. Меньше, но с сильными бойцами. Он принял свой меч, склонил голову, а затем бросил на меня короткий взгляд, в котором скользнула усмешка.

Он знал, как я ощущаю себя внутри.

Он знал, как это — улыбаться, когда внутри холод.

Я кивала, благодарила, участвовала в общем торжестве. Моё лицо сияло так, как того ожидали.

Но всё это было фарсом.

Потому что один из них — или даже несколько — желал моей смерти. Я чувствовала это кожей. В каждом взгляде — нечто цепкое, чужое. В каждом благословении — отголосок проклятия. В каждом рукопожатии — скрытый укол яда.

Ветер в зале, казалось, шептал мне на ухо: «Смотри внимательней. Ты уже умирала. А теперь вернулась».

И пусть духи предков наблюдают. Пусть демоны вымерших кровей склоняются в своих нишах.

Я здесь, чтобы не забывать. И чтобы покарать.

2.2 Первый отряд и первые подозрения

Праздник продолжался до глубокой ночи, разливаясь алым светом бумажных фонарей. Воздух дрожал от гула барабанов тайко, их низкий рокот сливался с музыкой трёхструнных сямисэнов. Тени гостей мелькали в дымке жаровен, их смех тонул в шуме колокольчиков фуринов, звенящих, как стая стеклянных птиц.

Запахи кружили голову: сладковатый дым сандаловых палочек, пряный аромат моти, обжаренных на углях, терпкий дух саке, пролитого на деревянные помосты. Где-то за спиной шуршали шёлковые кимоно, шептались девушки, пряча лица за веерами с алыми мандариновыми цветами, а мужчины с громким хлопаньем разбивали бочонки с добрым вином — наудачу, на радость, на долгую жизнь.

Но я сидела в тени.

Словно невидимая перегородка отделяла меня от этого веселья. Здесь, под сенью старой сливы, было тихо — только ветер шевелил лепестки, осыпая их на тёмные волосы. А там, в свете фонарей, кружились в танце демоны, их рога и маски отбрасывали причудливые тени на стены, превращая праздник в живую картину из старинного свитка.

Матушка — в роскошном кимоно цвета ночного неба, с вышитыми серебряными аистами — пыталась пробиться ко мне.

Матушка. Живая, тёплая, такая родная. Она хотела обнять меня, поздравить с наступлением «великого дня» и пожелать долгой, счастливой жизни. Но я уклонялась, пряталась, отворачивалась. Не могла подойти. Не могла притворяться, будто всё в порядке.

Один её взгляд — и в глазах тут же закипали слёзы, в горле вставал ком, а грудь сжимало, будто стальными клещами. Видеть её такой — улыбающейся, беззаботной, ещё не знающей, что ждёт её впереди... Я должна была радоваться, но вместо этого внутри клубилась чёрная, липкая тяжесть.

Так же, как не получалось радоваться тому, что Рэй — жив. Где-то далеко, но жив.

А если жив — значит, всё можно изменить, верно?

Но тут же подползал тот мерзкий червяк сомнения, шепчущий на ухо: «А вдруг он тебя не помнит? Вдруг ты для него — чужая?»

— Пусть так! — резко выдохнула я, с силой хлопнув себя по колену.

Может, это и к лучшему. Если Рэй меня не знает — значит, у меня есть шанс начать всё заново. Смогу ли?..

— Малышка Акари, ты вся дрожишь как осиновый лист! — раздался ехидный голос Хэйсеки, и он с грацией довольного кота опустился рядом. — Не бойся, старший брат всегда подскажет: в какой руке держать длинный меч, а в какой — короткий.

Я фыркнула, скосив на него взгляд. И без его «мудрых» советов прекрасно знала, как носить катану с вакидзаси.

— Смотри, сам не перепутай. А то вдруг решишь повесить их за спину вместо пояса.

Хэйсеки зашипел, точно раздражённый кот, которому подсунули селёдку вместо лосося.

— Сестричка, не огрызайся, — внезапно смягчился он, но в голосе всё равно звенела издёвка, — когда тебе страшно. Признай, первый отряд — это не шутки. Опасно для такой юной девы.

Пришла моя очередь шипеть, как если бы погладили от хвоста к загривку.

Все знали, что для демонессы дожить до двадцати «нетронутой» — чистейший нонсенс. И в прошлом меня так бесили эти намёки Хэйсеки, что в первом же походе я выбрала самого красивого воина из отряда и оседлала его, как дикого коня. Лишь бы братец заткнулся.

Но мужчинам всегда мало. Потом начались уговоры: «Нет веселья лучше, чем хорошая выпивка!» А после выпивки даже небожители развлекаются только одним способом — кувыркаясь в постелях.

С тех пор у Хэйсеки появилась новая забава: «Сестричка, смотри, какой демон/человек/ёкай... уж не хочешь ли и на него взобраться?»

Я не хотела.

Я выбирала только красавцев-воинов...

Пока не повстречала его.

— Эй! Не дерзи, Акари! — голос Хэйсеки прозвучал резко, как удар плоского меча по камню. Он шагнул ближе, и тень от него легла на меня косой полосой, будто отметина. — Может, ты и наследница рода, но я старше. Так что закрой свой ядовитый ротик, слушай, что тебе говорят, и отвечай как положено — с почтением!

Я взглянула на него исподлобья.

— Хочешь ответ? — зашипела я, чувствуя, как по спине пробегают горячие иглы ярости. — Получай!

Резким движением я выставила перед ним руку, сомкнутую в кулак. Лишь невероятное усилие воли не позволило ударить Хэйсеки в лицо. Как же он меня бесит!

— Надоел, — раздражённо фыркнула я, разворачиваясь так резко, что полы моего кимоно взметнулись, как крылья испуганной птицы.

И ушла.

Прочь от смеха, прочь от музыки, прочь от этих ненавистных лиц.

Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. В ушах звенело, словно кто-то ударил в огромный и тяжёлый, каменный колокол.

Воспоминания накатывали, как волны прилива. Одно — яркое, жгучее. Другое — тягучее, как смола. Они сплетались, перекрывали друг друга, но стоило мне закрыть глаза — и я снова видела его.

Янтарные глаза, горящие, как расплавленное золото. Приоткрытые губы, на которых застыл тихий стон. Кадык, скользящий под моими пальцами, как тёплый шёлк. Пот. Он блестел на его шее тонкими дорожками, пахнущими хвоей, опавшими листьями клёна и чем-то ещё — диким, мужским, неукротимым. Мне хотелось прижаться губами к его коже. Слизать эти капли. Укусить. Почувствовать, как он вздрогнет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Между ног вспыхнуло тягучее тепло, а живот сжало так сильно, будто кто-то затянул там тугой шнур.

— Дурацкий Лис! — выкрикнула я, сжимая кулаки так, что ногти до крови впились в ладони. — Брысь из моей головы!

Но он не уходил.

Он смеялся. Тихим, низким смехом, от которого горячие мурашки разбегались по телу, а соски предательски твердели.

Над луной плыли облака, и её серп казался насмешливым краем улыбки.

Такой же, как у него.

3.1 Шипы снаружи и внутри

Последние отголоски праздника растворились в надвигающемся закате второго дня. Тогда же, когда передо мной выстроился мой первый отряд. Двадцать демонов — по числу прожитых мной лет — стояли босиком, переминаясь на покрытой вечерней росой земле. Утренний ветерок играл прядями их волос — серебристых, чёрных как смоль, алых, как осенние клёны — и развевал полы боевых хаори, расцвеченных узорами словно крылья ночных бабочек.

Они были прекрасны, как сама смерть.

Высокие, с искусно выточенными чертами лиц, с глазами, переливающимися как драгоценные камни — золотыми, янтарными, кроваво-рубиновыми, глубокими, как нефритовое дно горного озера. Но за внешней красотой скрывалось ненасытное пламя молодости и амбиций. Их взгляды, скользящие по мне с ног до головы, говорили яснее всяких слов: «Что может знать эта девчонка о настоящей войне?»

Я чувствовала, как их демоническая энергия бурлит в воздухе, смешиваясь с запахом холодной стали, сосновой смолы и чего-то дикого, почти звериного. Один из них — с волосами цвета лунного света и хищным разрезом глаз — лениво облизнул выступающий клык, когда мой взгляд скользнул по нему. Другой — огненно-рыжий, с татуировками, извивающимися по обнажённым мускулистым рукам — намеренно потянулся, демонстрируя мощный торс.

Они играли со мной, как кошки с мышкой.

И я понимала — моя хрупкая фигура в изящном доспехе, тонкие запястья, лицо, больше подходящее для придворной поэтессы, не внушают им ни капли уважения. Я видела себя их глазами — не грозной командующей, а неопытной девочкой, случайно забредшей в мир настоящих воинов.

Но они ещё не знали.

Не знали, какой адский огонь пылает у меня в груди. Не видели тех кошмаров, что живут за моими веками. Не догадывались, скольких ёкаев и демонов куда более опасных, чем они, я уже отправила в небытие.

Глубокий вдох. Воздух ворвался в лёгкие, наполнив их ароматами прохладной росы на бамбуке, горьковатым дымком далёких пожаров и едва уловимым запахом крови — их крови, пропахшей потом и дерзостью. Медленный выдох — и моё шипение слилось с шелестом шёлковых шнуров на моём тренировочном доспехе.

Я поднялась во весь рост, чувствуя, как последние лучи заходящего солнца окрашивают мои ресницы в кроваво-красный.

Полтора часа.

Три невозможно долгих тления ароматических палочек сэнко одной за другой я гоняла их по полигону, где земля была вытоптана до каменной твёрдости поколениями таких же воинов. Девяносто минут их кожаные доспехи хлопали по вспотевшим телам, их клинки звякали в нестройном ритме, их дыхание становилось всё тяжелее.

А вокруг...

Вокруг стояла тишина.

Ненастоящая, нет. Призрачная.

Десятки пар глаз следили за нами из-под тени широких полей соломенных шляп, из-за резных колонн тренировочного павильона, из густоты кленовой рощи. Среди них я безошибочно уловила золотистый блеск узких кошачьих зрачков Хэйсеки — он развалился на перилах точно довольный хищник.

Но сегодня его присутствие не заставляло мои пальцы сжиматься в кулаки.

Я была спокойна.

Я была уверена.

Я знала — они мои.

Но они...

Они выполняли приказы. Технически. Без души. Без огня. Без веры.

Длинноволосый демон с глазами цвета тёмного мёда делал боевые стойки с преувеличенной точностью, но уголки его сочных губ подрагивали от сдерживаемой усмешки. Коренастый воин с татуировкой дракона на широкой груди нарочито медленно выполнял перестроения, словно демонстрировал технику начинающим. А самый молодой — с серебряными волосами и лицом невинного небожителя — вообще умудрялся перешёптываться с соседом между командами!

Их взгляды...

Их проклятые взгляды!

Они смотрели на меня не как на командира, а как на... Как на неоперившегося птенца, случайно залетевшего в гнездо орлов. Как на младшую сестрёнку, принёсшую старшим братьям сладости из дворцовой кухни. Как на невесту на смотринах!

Мои пальцы сами собой впились в рукоять меча.

«Чтоб вам...»

Холодная ярость поднялась во мне, как морской прилив.

Я шагнула вперёд, и внезапно ветер стих, словно сама природа затаила дыхание. Моя тень удлинилась неестественным образом, коснувшись ног самого высокого из воинов.

— Вы думаете, я не вижу ваших игр? — мой голос прозвучал тихо, но с металлическим звоном, заставив нескольких демонов непроизвольно выпрямиться. — Вы полагаете, ваша красота и сила дают вам право сомневаться в моих приказах?

Рыжий демон усмехнулся, но его глаза внезапно сузились, когда моя рука молнией сжала его горло. Я чувствовала, как его кадык дрожит под моими пальцами, как по его идеальной коже бегут мурашки.

— Я не стану тратить время на пустые уговоры, — прошептала я, чувствуя, как мои ногти превращаются в острые когти, впиваясь в его кожу. — Вы либо подчинитесь мне сейчас, либо я сделаю так, что ваши собственные матери не узнают ваши красивые личики.

В воздухе запахло озоном и жжёной плотью. И в этот момент они, наконец, увидели. Не девочку. Не наследницу. А ту, кто однажды поведёт за собой тысячи. И страх, медово-сладкий и острый, как клинок, впервые блеснул в их прекрасных глазах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я довольно ухмыльнулась. Теперь тренировка шла именно так, как того желала я.

Так мне казалось, пока не наступило время отдыха.

3.2 Шипы снаружи и внутри

Я была уверена, что всё делаю правильно, но что-то подсказывало — это не так.

Что-то в воздухе заставляло меня сомневаться. Фон магической силы моих воинов? Новая эмоция, зародившаяся в их взглядах? Да. Определённо. Я сглотнула, уловив животное желание, подхваченное моим отрядом. Пора заканчивать тренировку на сегодня и распускать их.

Я кашлянула в кулак. Хлопнула в ладоши и громким голосом сказала:

— На сегодня хватит!

Я была уверена, что ребята разойдутся, поспешат в баню, освобождая тренировочный пласт второму отряду. Отряду Хэйсеки.

Братцу тоже необходимо показать всем собравшимся, как он справится в свой первый день командования.

Но не тут-то было. Самый старший из воинов, Исаму — тот, что весь украшен татуировками — медленно облизал губы, не сводя с меня глаз. Его пальцы сжали рукоять кинжала, но он шагнул назад, будто подчиняясь.

— Как Госпожа прикажет, — прошипел он так, чтобы слышала только я. — Но баня... горячая. Может, присоединитесь? Проверите, как моемся?

Я резко прикусила язык, чтобы не дрогнуть. Он испытывает меня. Сейчас.

— Воняешь, как падаль, — бросила я громко, чтобы слышали все. — Иди отмойся, пока я не велела другим скрести тебя щёткой.

Я недовольно прицокнула. И стояла неподвижно, пока ребята собирались.

За спиной раздался смех — слишком звонкий, слишком фальшивый.

— Сестрёнка, — Хэйсеки развалился на скамье, играя веером, — твои псы ещё здесь? Или ты так и будешь корчить из себя командиршу, пока старейшины не пришли?

Его слова повисли в воздухе точно напоминание: моё положение шатко.

Я резко развернулась, даже не удостоив его взглядом.

— В баню, — бросила через плечо. — И чтобы к утру от вас хоть немного, но пахло мылом.

Не глядя на Хэйсеки, я покинула павильон вместе со своим отрядом. Я вышла первой, не оглядываясь, но чувствуя спиной — Хэйсеки это запомнит.

Отряд скрылся на мужской половине бани-сэнто, а я затребовала, чтобы Миа подготовила для меня купальню на женской стороне. Прямо за высокой, бамбуковой перегородкой. После выпроводила Миа и скинула с себя одежды. Набрала деревянное ведёрко воды и ополоснулась перед тем, как ступить в комнату купальни, но едва поднялась, как ощутила давление на своих плечах.

— Госпожа, — голос Исаму щекотал моё ухо, пока его пальцы поглаживали мои плечи. — Неужели вы решили оставить своих воинов одних после столь нудной тренировки? Даже не проверите, хорошо ли мы помылись? Не поможете потереть спинку?

Я попыталась вывернуться, но это тело не то, к которому я привыкла. Сейчас я молода, юна и... слаба. И вместо того, чтобы отбросить руку мужчины, а самой отскочить, я сумела лишь развернуться лицом к нему. Исаму тут же воспользовался этим. Прижал меня к стене.

— Может, вы сами хотите, чтобы я вас вымыл? — Он просунул колено между моих ног, заставив вскрикнуть. — Или... вы боитесь, что не сможете устоять?

Его пальцы скользнули вниз по моей спине, и я поняла — он не просто дразнит. Он проверяет. Насколько далеко сможет зайти.

«Слабачка...» — пронеслось в голове, но было уже поздно. Его губы впились в шею, а мозолистые ладони сжали мои бёдра, поднимая и прижимая к стене. Вода с его тела стекала на меня, смешиваясь с дрожью, которую я не могла скрыть.

— Наглец. Отпусти меня, или пожалеешь! — велела я, но голос дрогнул.

— Вы мне что-то приказываете? — Исаму рычал как зверь, его член горячо прижимался к моему животу. — Наследница рода Каминари... а трясётесь, как девчонка в первую ночь.

Я потянулась к полотенцу — он рассмеялся, швырнув его в угол.

— Вы ведь не тереть меня собрались, — его пальцы впились в мои запястья, — а душить? Мило.

За перегородкой хохотали его братья по оружию. Никто не услышит и не придёт. Никто...

— Попробуйте, — прошептал он, намеренно проводя языком по соску. — Посмотрим, чьи руки сожмутся первыми — ваши на полотенце... или мои на вашей шее.

Его зубы сомкнулись на моём соске. Моя нога потянулась к полотенцу. Пальцы потянули его на себя, но Исаму вновь перехватил инициативу. Запрокинул мои запястья вверх. Прижал их одной рукой. Вторую опустил к моей промежности, пока его язык принялся изучать мой рот. Я поддалась. Выгнулась вперёд.

Исаму ослабил хватку, не заметив подвоха. Прошёлся кончиком языка по моему верхнему нёбу. «Сейчас!» — решила я. И укусила его. Мой рот наполнился кровью, а его руки схватились за собственный рот.

Исаму зарычал, кровь стекала по его подбородку. Его глаза вспыхнули яростью, но... в них отразилось что-то ещё. Удовольствие.

— Ах так? — Он швырнул меня на пол, придавив всем весом. — Кусаетесь? Значит... вы готовы играть по-настоящему.

Его колено раздвинуло мои бёдра, а окровавленная рука вцепилась в волосы.

— Вы думали, что победили? — Он прижал окровавленные губы к моему уху. — Теперь я имею полное право... наказать вас.

Где-то за перегородкой что-то упало.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Исаму засмеялся прямо в моё ухо, его окровавленные зубы блестели в полумраке.

— Кричите громче, — прошептал он, сжимая мою грудь так, что я задохнулась. — Пусть все услышат, как Акари Каминари захлёбывается от моих прикосновений.

Его член грубо упёрся между моих бёдер, пальцы второй руки обвили горло, а зубы до точек перед глазами впились в нежный участок на шее.

— Вы думали, кто-то придёт? — Он прикусил мочку моего уха. — Они слышат ваши стоны... и закрывают глаза. Они не смеют мешать вам наслаждаться с выбранным мужчиной.

В этот момент дверь с треском распахнулась.

Но было уже поздно.

Я услышала всхлип. Это Миа. Убежала. Её топот слился с бешеным стуком моего сердца. Исаму поднял меня за волосы, заставив смотреть в зеркало на противоположной стене.

— Видите? — Его пальцы впились в мою промежность, а окровавленные губы прижались к уху. — Вы уже моя. Даже если я сейчас уйду...

Он резко дёрнул мои волосы, обнажая свежий укус на шее.

— Этот знак все узнают. И тогда... — Его язык облизал капли крови. — Кто посмеет оспорить моё право на вас, Акари?

В дверях мелькнула тень.

Но Исаму уже оттолкнул меня, с довольным рычанием.

— До завтра, Госпожа.

4.1 Кровь на шёлке и холод рассвета

Я проснулась оттого, что шея всё ещё горела. Вытянула перед собой руку и обнаружила на ней собственную кровь. Прижала ладонь к шее. Горячо. Пульсирует. Я выругалась и села. Оглянулась. Наволочка и простынь измазались в пятнах крови. Похоже, во сне я расчесала ненавистный укус. В груди поднималась ярость. Она растекалась огнём по шее. Я взвизгнула и сдёрнула простыни на пол, перепугав служанок, что спали возле моих покоев. Зашуршали их кимоно.

Первой ворвалась Миа с тазом воды в руках. Её глаза сразу прилипли к моей шее, губы дрогнули... но она промолчала. Хорошая девочка.

Вторая служанка, совсем девчонка, вскрикнула и уронила баночку с мазью. Липкая масса растеклась по полу, смешиваясь с кровью на моих простынях.

— Подними, — прошипела я.

Она рухнула на колени, собирая мазь дрожащими пальцами.

— Г-госпожа, это поможет скрыть...

Я встала, наступив ей на пальцы босой ногой.

— Я сказала оставить. — Моя тень полностью накрыла её. — Пусть все видят, на что способен мой воин.

Последней вошла старая демоница — кожа в шрамах, левый глаз заволокло пеленой времени. В её руках не просто украшения, а диадема моей прабабки — та самая, что носили только после первой крови.

— Госпожа... — её голос скрипел, как дверь в подземелье. — Вы хотите явиться перед старейшинами с этим? — Жёлтый коготь ткнул в мой укус.

Я впилась ногтями в стол, но не отстранилась.

— Да. И сними эту диадему. Сегодня я ношу только его след.

Старуха засмеялась — звук, будто кости перемалываются в жерновах.

— Тогда позвольте добавить... акценты.

Её пальцы разжались, и на стол упало ожерелье из чёрного жемчуга и шпилька-кинжал.

— Выбирайте, Госпожа.

Я протянула руку к шпильке-кинжалу, и сама вставила её в высокую причёску. Остриё царапнуло кожу, но в зеркале отражалась ледяная маска, не показавшая боли. В этот момент за дверью раздался голос матушки.

Старая демоница склонилась к моему уху, её дыхание пахло полынью и старыми преданиями:

— Ваша прабабка носила такую же... после того как её воин забыл своё место. — Её жёлтый коготь постучал по шпильке в моих волосах. — Она вонзила её ему в глаз посреди пиршественного зала.

Дверь распахнулась прежде, чем я успела ответить. Матушка замерла на пороге, её взгляд скользнул от моего укуса к шпильке-кинжалу, потом к старухе.

— Достаточно, Уриэ, — голос матери дрогнул впервые за много лет. — Моя дочь сегодня предстанет перед советом без твоих уроков.

Но когда матушка отвернулась, демоница успела шепнуть:

— Он придёт за вами сегодня ночью. Будьте готовы.

Матушка осмотрела меня — её пальцы сжали складки кимоно так, что костяшки побелели. В глазах мелькнуло что-то новое. Не ярость. Не разочарование.

— Успехов, — выдавила она, словно это слово обжигало язык.

Я знала этот тон. Так она говорила отцу перед той последней охотой.

— Вы что-то скрываете, — моя рука сама потянулась к шпильке-кинжалу.

Но мать уже отворачивалась, её тень скользила по стене слишком быстро.

Я сдержанно кивнула и отправилась в главный зал на встречу с советниками. Только им решать, кого и куда отправлять. Жаль только я не узнаю, куда уедет Хэйсеки. Остаётся надеяться, что моя поездка увенчается успехом.

Я чувствовала, что в этот раз мне предстоит прожить совсем новую жизнь.

Раз уж Исаму повёл себя иначе, чем я от него ожидала, то и отправить меня могут совсем не в деревню возле полей Иси проверять слухи о диких стаях на правду или ложь.

На совет я пришла вовремя. Однако все смотрели так, словно опоздала. Хэйсеки уже сидел подле дяди и советников. Он одарил меня холодной улыбкой, такой, какой удостаивался любой воин. Воин... Неужели вчерашняя тренировка показала меня в хорошем свете?

Все глаза в зале прилипли к моей шее. Даже дядя — обычно невозмутимый — дрогнул, увидев след укуса. Хэйсеки случайно поставил свой кубок на моё место за столом. Я намеренно не стала садиться, пока братец не убрал его сам.

Глаза сами собой скользнули через весь зал к татуированному демону, а он широко и самодовольно улыбнулся мне в ответ и тут же склонил голову в знак почтения.

— Акари, дорогая племянница, — начал дядя. — Мы слышали, что в деревне Иси стали пропадать дети и женщины. Поговаривают, что там завелась стая. Рыжая стая.

Все притихли. Рыжая стая могла означать только одно — лисы-оборотни. Те самые лисы, среди которых он. Рэй Аманэ. Мой несостоявшийся убийца и спаситель. Только он ещё не знает об этом.

— Рыжая стая? — переспросила я, будто речь шла о дворовых псах. — Сколько голов хотите?

Тишина. Потом шёпот:

— Она действительно пойдёт...

— Она уже выбрала спутника...

— Быть может, Исаму был бы лучше, чем...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

4.2 Кровь на шёлке и холод рассвета

Последние напутствия ещё висели в воздухе, когда я подошла к Исаму. Он стоял, широко расставив ноги — не как воин перед госпожой, а как хозяин, оценивающий свою собственность. Его глаза медленно проползли по моей шее, задержавшись на укусе.

— Госпожа, — он растянул слово, будто пробуя на вкус, — вам... потребуется помощь в дороге?

Его пальцы дрогнули — тот самый жест, что в прошлой жизни означал: «Я жду вашего знака». Но теперь в нём не было покорности. Только вызов. Какие мои действия так изменили его? Или он всегда был таким? Просто в прошлом подстраивался под более хрупкую мою версию, но втайне также желал заклеймить и сделать своей. Не госпожой, но женой.

Я шагнула так близко, что почувствовала запах его кожи — горький, как полынь после дождя.

— Полчаса, — прошептала я, впиваясь ногтями в его ладонь. — Если опоздаешь хоть на миг...

Я недоговорила. Пусть додумает сам.

Я переоделась в походные одежды. На ногах хакама — свободные штаны со складками. На теле короткое кимоно в три слоя, а поверх него длинная безрукавка катагину, единственная часть одежды не чёрного, а красного цвета. Волосы собрала в три пучка: два для височной части, один на макушке. Миа повязала пояс на моей талии и закрепила на нём мечи. С её помощью я собралась раньше, чем полагала, но когда я пришла к месту сбора, то оказалась не первой.

Исаму не подвёл. Отряд был готов меньше, чем за полчаса. Сразу видно, кто у них лидер. Моя кобыла стояла возле коновязи. К её седлу оказался привязан браслет с четырьмя камнями-глазами. Должно быть, матушка постаралась, чтобы я не забыла отцовский подарок. Не чураясь взглядов, я надела браслет на лодыжку, спрятав под широкими штанами. Едва я выпрямилась, как дыхание Исаму опалило открытую шею.

Он коснулся следа от укуса — публично, вызывающе. Его пальцы жгли, будто оставляли новый след поверх старого. Я не отстранилась.

— Рад, что вы не противитесь, — он дышал мне в губы, притворяясь наглым, но я видела, как дрожали его зрачки. Он боится. Боится меня.

Я сжала его запястье, вонзая острые как бритвы ногти:

— Ты просигналь мне, когда научишься кусать по-настоящему.

Вокруг замерли. Даже ветер. Только четыре камня на браслете едва потеплели.

Как только я запрыгнула на кобылу, Исаму отдал приказ:

— Вперёд! — но его голос сорвался на высокой ноте.

Так-то лучше, — усмехнулась я и отправила лошадь вперёд, не дожидаясь, пока воины поедут следом. Я спешила на задание, где должна была биться с Лисами.

Я знала две вещи: во-первых, там будет Рэй, и я не желала ему смерти, но как объяснить это отряду? во-вторых, Исаму — ключ к власти над моими воинами, но как приручить волка, который сам хочет стать вожаком?

За спиной раздался топот копыт — отряд догонял. Исаму ехал первым, разумеется. Его конь настиг мою кобылу, и он зашипел сквозь зубы:

— Госпожа забыла, что я веду отряд?

Я не повернулась, но ускорила шаг:

— Веди. Но помни — это я назначила тебя. Могу и разжаловать. — я тут же прикусила язык. Такие фразу звучат слишком по-старому. Та Акари уже мертва, и если я не хочу повторять ту судьбу, то должна вести себя иначе.

Например, я не отдавала приказа тормозить возле Иси. Приказала остановиться раньше. Вдали от поселений. Там, откуда мы видели крыши зданий в низине, но и сами оставались скрытыми за густыми и высокими кустарниками.

Мы могли бы проехать ещё полночи и добраться до деревни Иси. Наши демонические лошади выдержали бы такой путь, но инстинкт подсказывал — ещё рано. Ведь я не помнила, как именно встретилась с Рэем впервые, но твёрдо знала — это произойдёт совсем скоро.

Пока ребята готовили лагерь, я взяла свои мечи и отошла в тишину леса, чтобы потренироваться. Вокруг меня не было иных звуков, кроме шелеста листвы и хруста под ногами. Я вынула катану из ножен. Сталь запела. Мои движения походили на танец. Дыхание ровное. Шаг уверенный. Сердце спокойное. Я двигалась так, как умела, но тело отказывалось двигаться в полную силу. Ведь эта Акари ещё не начинала настоящих тренировок. И пусть мышечная память при мне, сами мышцы были слабы.

Лезвие очертило полукруг, блеснуло, отразив закатный свет. Возле меня раздался хруст веток. Я остановилась. Сердце пропустило удар. Обернулась, но никого не увидела. Я прислушалась, но до слуха донеслось лишь отдалённое копошение отряда. Быть может, дикий зверь?

Я продолжила танец, оттачивая движения. Запоминая и заново привыкая к собственному телу, к весу клинка.

Но я ощущала чей-то внимательный взор. Кто-то определённо наблюдал. И кто-то наблюдал так, как не станет зверь.

— Ну хватит уже! — не выдержала я. — Выходи.

Я повернулась лицом к тёмному кусту. Выставила меч перед собой и смело пошла вперёд. Из куста не донеслось ни звука, ни шороха. Я прыгнула через него, но нашла лишь следы лисьих лап и маленькую, грубо вырезанную, деревянную лисичку. Точь-в-точь как ту, что мне в прошлом подарил Рэй. Не произвольно я охнула. Присела на корточки и, выронив катану, схватила игрушку обеими руками. Хотелось прижать её, поцеловать, полелеять, словно самую редкую драгоценность во всём мире. Но... Ветер донёс шёпот:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не двигайся...

И всё во мне застыло.

4.3 Кровь на шёлке и холод рассвета

Рядом со мной выросла тень. На земле отразилась мужская фигура с пятью хвостами и лисьими ушами на голове. Ветер принёс аромат дождливого леса. Сердце забилось быстрее. Дыхание сбилось. Я сильнее сжала фигурку в руках, хорошенько ощутив тепло и шершавость дерева. Сглотнула, желая обернуться и своими глазами убедиться, что не ошиблась. Но в тот же момент тень приблизилась. Хвосты и уши исчезли. Натянулась тетива.

— Рэй, — шепнула я, а по щекам побежали горячие капельки слёз. Лук дрогнул. Опустился. Я хотела обернуться, но не успела. В мою шею, прямо под собранными волосами, ткнулся острый металл.

— Я велел не двигаться, — зашипел он. — Назовись и скажи, откуда знаешь моё имя.

Я и не двигалась. Только обернулась. А он почему-то так и не пронзил меня своим клинком, хотя прижимал кинжал к моей сонной артерии. Клинок светился — зачарован против нечистой силы. Против меня. От одного лишь прикосновения кожу жгло.

— Меня зовут Акари. Я случайно услышала несколько имён и попробовала первое случайное, — вовсе не врала я, ведь в прошлом именно так его и узнала. — Я не враг тебе.

Янтарные глаза сузились, за спиной напряглись пять лисьих хвостов.

— Докажи, — клинок впился глубже, но всё ещё не вредя моей жизни.

Я резко втянула воздух, радуясь, что Рэй такой же, каким я помнила его в начале знакомства. Не порывистый, неимпульсивный. Слишком добрый, но при необходимости, готовый снести голову. При необходимости...

Я усмехнулась. Резко дёрнулась вбок. Рэй перехватил свой кинжал танто. Теперь клинок направлен назад. Удобно, чтобы полоснуть. Я уклонилась. Вернее, хотела, но покачнулась и распласталась на земле. Лис оказался сверху. Пригвоздил своим весом. Прижал лезвие к шее. Больше не кончиком. Теперь без права на ошибку.

Уши дёрнулись. Хвосты напряглись. Глаза опасно сощурились.

— Ещё шаг, и я убью твою женщину, — сказал он, но не мне.

Ни единого треска не выдало присутствия кого-то третьего, но кинжал вжался в моё горло. Капли крови выступили на нежной коже. Из глаз потекли слёзы. Не страха. Обиды.

«Почему? Почему я помню тебя, а ты — нет?» — не понимала я.

Слёзы капали на лезвие, заставляя металл слегка шипеть.

— Ты... — мой голос дрогнул, — ты всегда морщил нос, прежде чем ударить.

Рэй дёрнулся, будто поражённый током. Его пальцы непроизвольно ослабли — ровно настолько, чтобы я успела резко выдохнуть:

— И ненавидишь персики, хотя они растут в вашем лесу!

В этот миг где-то громко треснула ветка. Инстинктивно повернувшись на звук, он ослабил хватку. Я же воспользовалась моментом — прокусила его руку.

Наши взгляды встретились.

Но вдали раздался лисий крик, и Рэй обернулся зверем. Огромным, раза в три больше обычного лиса, разумным зверем с пятью хвостами.

Исаму кинулся на него с криком и мечом наперевес. С другой стороны выскочил Гаро, на ходу чертя символы в воздухе. Ветер затрещал подобно молнии, а светловолосый демон перекинулся волком. Но он не побежал за Лисом, а встал передо мной подобно живому щиту.

— Уводи Госпожу, — зарычал он Исаму.

Лис почти скрылся, но остановился. Его янтарные глаза пронзили меня немым вопросом. «Кто ты?» — чудилось мне в них. И я хотела ответить, но не могла. Гаро заслонил меня, вздыбил шерсть и зарычал. Исаму принял боевую стойку, но меч его дрогнул. А Рэй, прежде чем исчезнуть, швырнул ко мне ту самую деревянную лисичку. Лисичку, которую я тут же сжала в кулаке и забрала с собой.

Когда мы вернулись в лагерь, мне доложили, что вражеский отряд видели скрывшимся в магическом лесу, куда демонам хода нет. Воины шутливо жаловались, что им не удалось показать себя в первый же день. На самом деле они беспокоились, что теперь придётся выслеживать Стаю и ждать, когда те покинут защиту под ветвями глицинии, а это куда сложнее, чем напасть сразу.

Я сидела в стороне, не особо беспокоясь по этому поводу. В моих руках шершавая лисичка, давшая трещину точно посередине.

Я потянулась за шпилькой в волосах. Кто-то пихнул Исаму в бок. Я слышала, как он замер, готовясь принять от меня удар. Кто в клане Каминари не знал историй про шпильку-кинжал?

Но я лишь ткнула ей глубже в лисичку, разделив её пополам. Треск. Удар обо что-то твёрдое. Деревяшки упали. На моей ладони осталась капля янтаря.

Она была также холодна, как последние часы перед рассветом. Как Рэй. Как опустошённый выдох Исаму, решившего, что шпилька предназначалась для него.

Но дело в том, что я не хотела нападать ни на одного, ни на другого. Я надеялась, что Рэй вспомнит меня. Я думала, что, как и в прошлом, Исаму станет мне не только любовником, но и покорным слугой. Но судьба — как этот янтарь: холодная, прозрачная... и гораздо острее, чем любая шпилька.

Я разжала пальцы, и янтарь упал в траву — одинокий.

Рассвет пришёл не с золотом и теплом, а с пронизывающим ветром, что гулял меж голых ветвей, словно неприкаянный дух. Первые лучи, бледные, как рисовый бумажный фонарь, осветили треснувшую лисичку возле моих ног. Две её половинки навевали на мысли, что и мы с Рэем не сумеем стать единым целым. Что было в прошлой жизни, тому не суждено быть в этой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Рэй...» — прошептало моё сердце, пока губы хранили молчание. Он прятался где-то за туманной долиной — его рыжая шерсть сливалась с кленовыми листьями, а янтарные глаза мерцали меж стволов.

«В следующий раз, — поклялась я, сжимая шпильку-кинжал, — ты узнаешь меня, даже если не захочешь».

5.1 Шёпот меж двух огней

Туман стелился по земле — холодный, липкий, как память, от которой не отмахнуться. Мы вошли в деревню почти сразу. Не за ответами, а за подтверждением того, что я уже знала из прошлой жизни. Эти люди помогали лисам. И я не могла их винить. Одинокая деревушка. Люди на границе наших земель. Вокруг лишь демоны. За спиной — неделя пути до ближайшего поселения, где их уже сочтут предателями. Клан Каминари не трогал их, но и защитой не делился. Лисы-ёкаи пришли первыми. Из леса, молча, как духи. Предложили защиту и получили... всё.

Деревня встретила нас сдавленным дыханием. Дома — глиняные раковины с жемчужинами новых соломенных крыш. Слишком новых. Слишком ухоженных для бедной деревеньки.

Дети рисовали палочками зверей на пыльной земле, подозрительно похожих на многохвостых лис.

Гаро заскрежетал клыками, ощутив след чужих, но моё внимание приковал старик у колодца. Его рука слишком быстро поправила рукав, скрыв свежую печать в форме лисьей лапы.

Я хотела пройти мимо. Сделать вид, что не замечаю. Но Исаму не умеет ждать.

Он уже прижал к стене девушку с глиняным сосудом в руках. Его пальцы впились в её запястья точь-в-точь как когда-то в бане в мои.

— Где они? — его голос был сладок, как нектар ядовитого цветка. — Твой аромат говорит, что недавно их лапы касались твоей груди.

Девушка вспыхнула и отвела взгляд. Слишком красноречивое признание.

Я резко опустила руку ему на плечо:

— Исаму. — Одно слово, но он вздрогнул, почувствовав, как мои ногти впиваются в плоть — не до крови, но достаточно, чтобы напомнить, кто здесь командует. — Мы не дикари, чтобы насиловать данников.

Его глаза потемнели. Он отпустил девушку, как хищник, у которого вырвали добычу. Медленно обернулся ко мне.

— Ты говоришь, мы не насильники. Но скажи, Госпожа... — он подался ближе, почти шепча, — мы те, кто берёт... или те, кого берут?

Между нами повисло напряжение. В нём отзвучал треск персиковой кости под сапогом Гаро, плач ребёнка, стирающего ладонью рисунок, и дыхание Исаму, которое жгло даже через доспехи. Он словно хищник, готовый броситься на меня в любое мгновенье.

Ну а я лениво повернулась к нему спиной. Обвела взглядом своих воинов. Медленно. Без спешки, но так, чтобы каждый вспомнил, кто здесь командир.

— Мы не станем пачкать оружие в крови стариков и детей, лучше оставим их лезвия для настоящих врагов. Для тех, кто обманул жителей Иси сладкими речами, заставил поверить в свою защиту, но на самом деле готовы пожертвовать их первым пришедшим.

Тишину разорвал визг мальчишки. Гаро поднял его за шиворот. Маленькие ноги отчаянно дрыгались в воздухе, брызги персикового сока летели на солдатские сапоги.

— Они дали нам лекарство! — детский голос звенел, как разбитый колокольчик, а с его пояса на меня смотрела вышитая лисица с пятью хвостами. — Вы только берёте!

Слишком юн, чтобы лгать. Слишком чист, чтобы молчать.

Моя рука впилась в плечо Гаро. Не останавливая — направляя. Ногти вошли в кожу ровно настолько, чтобы по рукаву потекла тонкая алая нить крови.

— Мой пёс кусается только по команде, — голос звучал как шёлк и сталь.

Я развернулась, шёлковое кимоно хлестнуло мальчишку по щеке подобно ласковой пощёчине. Он замер, даже не всхлипнув.

— Завтра этот сорванец позовёт лис.

Я наклонилась ближе, слыша, как он судорожно глотает воздух.

— А сегодня...

Я лениво вынула кинжал из своей причёски. Лезвие блеснуло, словно с наслаждением. И отрезала от его пояса часть с вышитыми лисами.

— ... я возьму это.

Исаму застыл в полушаге. Его дыхание обожгло мою оголённую шею. Все видели его обнажённые клыки и то, как мой кинжал коснулся его живота, а между нами — окровавленный детский пояс. Свежая печать предательства. Один шаг — и кто-то станет врагом. Я держала его взгляд. Он — мой кинжал. Я шагнула к нему вплотную. Лезвие прорезало ткань. Я ощутила тепло крови. Исаму не отпрянул, наоборот, слегка подался вперёд.

— Ты заслужил наказание, — мурлыкнула я так тихо, чтобы слышал лишь он, — но мне нравится твой огонь.

Он не ответил. Только выдохнул — резко, через зубы. Я почувствовала, как напряглись его плечи.

Мои пальцы скользнули по рукояти кинжала. Медленно. Намеренно. Кровь — горячая — капала на пыльную землю. Молча. Мерно.

— А мне нравится ваша жестокость, — его голос был низким, хриплым, как у зверя, загнанного в угол, но всё ещё готового рвать. — Особенно когда она на грани нежности.

— Осторожно, Исаму, — я отстранилась ровно настолько, чтобы лезвие перестало давить на плоть, — иначе я забуду, кто из нас главный.

Он усмехнулся. И опустился на колени. Кулаки на землю. Голова опущена к груди.

— Госпожа, — произнёс он с подчёркнутой покорностью, — я всего лишь меч в ваших руках.

Я убрала кинжал. Спрятала его в волосы. На моих губах расцвела возбуждённая улыбка. Исаму стоял неподвижно. Стоял таким, каким я его помнила и знала прежде. Таким, каким хотела видеть в этой жизни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тогда жди, пока я не решу, кого рубить первым.

5.2 Шёпот меж двух огней

Два костра взревели в предрассветной мгле. Один костёр пылал ярко, как моя прежняя жизнь — дымом, гарью и пеплом. Другой — ровно и холодно, как свет луны над лисьим лесом. Я стояла между ними, чувствуя, как жар и холод разрывают меня пополам.

Этот ритуал мы устраивали всегда, когда хотели показать, что готовы к битве, что уверены в своих силах. Да, раньше такие костры означали одно: «Мы идём убивать». Но сейчас... Сейчас я ловила себя на мысли, что смотрю не на пламя, а на тени между ними. Где-то там, в лесу, прятался Рэй. И часть меня хотела шагнуть не вперёд — а прочь.

При этом я разослала почти всех воинов в разные части деревни следить за возможными движениями. Возле меня остались трое. Исаму — притихший перед прыжком хищник. Между его пальцев крошилась персиковая косточка. Гаро — в его верности я не сомневалась ни на мгновенье, пусть его клыки уже были обнажены. И самый юный из моих воинов — Кай, чьи большие глаза с интересом и предвкушением изучали деревню.

Во время прошлого экзамена он убедил Старейшин в том, что справится. Со смехом они допустили подростка до общей проверки. С явным презрением смотрели, как Кай готовился. С удивлением и восхищением наблюдали за тем, как побеждал одного противника за другим, доказывая собственную правоту.

— Позови старосту, — велела я Каю.

Без промедления он подорвался выполнять приказ, но вернулся подавленный и с напряжённым лицом.

— Его нет, — сказал честно.

Я стиснула зубы так сильно, что в висках застучало. Опять. Словно проклятие. В прошлый раз староста тоже исчез, а Гаро стал разнюхивать и отыскал...

— ...возле хлева следы крови. Я попробовал их. Они точно принадлежат местному старосте, — доложил Гаро, наполняя меня тревогой. — Однако возле них пахнет Лисами.

Я сглотнула, видя, как демоны сжимали пальцы на рукоятках своего оружия. Но не могла допустить повторения прошлого.

Нельзя, чтобы та резня повторилась, а Рэй записал меня в смертного врага. Не он враг. Теперь я знаю. Не Лис несёт опасность, а один из наших старейшин, не желающий отпускать прошлое. Я буду умнее.

Если тогда Гаро пошёл по следу крови и, обнаружив старосту живым, казнил его, то в этот раз мне нельзя пускать его по следу. Потому что тогда жители деревни сбегут в лес, а Лисы в ответ закидают нас горящими стрелами, а после нападут сами. Тогда они убили треть моего отряда, включая Кая. И всё потому, что я промедлила и позволила Исаму взять на себя роль моего советника. Тогда Исаму тихо и незаметно подсказывал мне, руководил из тени. Со стороны казалось, что командую я, но на самом деле это было не так.

— Госпожа? — Исаму наклонился ко мне, его губы почти коснулись уха. — Прикажете Гаро проверить след?

Я резко отстранилась. Его глаза блестели — он знал, что я боюсь.

— Нет. Мы не идём по крови. Мы ждём. Я велела вашей троице находиться подле меня. Защищать меня. Действовать лишь по моим командам. Самоуправства не потерплю.

— Я легко возьму их след, — мягко проговорил Гаро, словно проверяя границы.

Я отрицательно мотнула головой. Не позволю тебе пойти по следу, Гаро. Не потому, что не доверяю, а потому что уже видела, чем это закончится.

Я вздохнула и до крови прикусила нижнюю губу. Жаль, что нет смысла говорить им о моей реинкарнации. Не поверят. Не поймут. И потому я строго смотрела на Гаро, а он глядел на меня. С недоверием, но с покорностью.

— Как прикажете, — совсем по волчьему склонил он голову.

— Возможно, Госпожа, вы позволите пройти по следу мне? От меня пусть и не пахнет псиной, но загнать лисицу я сумею, — с насмешкой произнёс Исаму.

— И узнать вкус моего кинжала тоже сумеешь, — ласково промурлыкала я, подойдя к нему вплотную. — Ведь в ту же минуту, как ты ослушаешься моего приказа, Исаму, я загоню его в твоё горло.

— Справитесь? — прошептал он, согревая мою щеку. Его губы почти коснулись кожи, как тогда, перед битвой в Иси. «Вы дрожите, — усмехнулся он тогда. — Давайте я помогу... забыться».

Я резко дёрнула его за волосы. «Не в этот раз, наглец», — прошипела про себя.

— Гаро с Каем помогут.

Гаро сжал кулаки, но остался на месте. Его взгляд метался между мной и Исаму — он чувствовал напряжение, но не смел вмешаться. Кай же, напротив, шагнул вперёд, его глаза горели. «Прикажешь, Госпожа?» — будто говорил его взгляд. Юный дурак. Глаза Исаму сощурились, а на скулах заиграли желваки. Так и знала, что его покорность показная. Однако он прекрасно знал, что Гаро с Каем не планируют расти в звании за мой счёт, а потому послушно придержат провинившегося, ещё и рот ему раскроют, чтоб удобнее было проталкивать кинжал.

Но я недолго насмехалась над его физиономией.

В ушах зазвенело, загудело и зашипело.

Я моргнула и огляделась. Никто из моих ребят не показал виду, что ощущает что-то не то.

— Гаро, есть ли здесь магия Лис?

Он замер, запрокинул голову и принюхался. Его ноздри заметно дрогнули.

— Нет, Госпожа.

Я зажмурилась. Я чужой магии тоже не ощущала, но слышала странный, неестественный шёпот на незнакомом языке. Он доносился от леса. Обволакивал деревню. Разносился звоном в ушах. Лился в уши, как тёплая смола — липкий, сладкий, отвратительный. По спине побежали мурашки, а между лопаток заныло, будто кто-то водил по коже острым когтем. Шёпот звал. Приказывал. И слышала его лишь я. Вот только направлен он не ко мне. А это значит, что в деревне находится Лис, притворившись обычным человеком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Неужто они оставили здесь своего заклинателя?

5.3 Шёпот меж двух огней

Я принялась выхаживать по деревне, высматривая подозрительных людей. То же задание я дала Гаро, пока Кай и Исаму следили за кострами и дымом.

Виски сдавило, будто тисками. Я стиснула зубы, пытаясь прогнать туман в голове, но крыши домов плыли, как в лихорадке. Лица людей расплывались — то ли из-за магии, то ли потому, что мои пальцы непроизвольно впились в собственные ладони, пока я боролась с шёпотом. Он лип к сознанию, как смола. Звуки раздавались так, словно я прислушивалась к ним из-под воды. Только шёпот не исчезал, но и его разобрать не получалось. Однако эта магия предназначена не мне. И тот, для кого она звучала, находился совсем рядом.

Возле костра в центре деревни сидел старик. Его одежды изрядно поношены и много раз заштопаны. Остатки волос спутаны и замаслены. Казалось, плевать он хотел на занявших деревню демонов. Ему не было дело ни до судьбы мальчонки, с которого мои воины не спускали глаз, ни до украсившего высокий посох отреза детского пояса. Его губы шевелились, но слова сливались в какофонию — словно он говорил на языке, который человеческое горло не могло выговорить. Вдруг он замолчал и ухмыльнулся — слишком широко, неестественно, словно челюсть в любой момент готова была разломиться. На мгновение мне показалось, что в стариковских зрачках мелькнул вертикальный зрачок.

Гаро, будто учуяв неладное, подошёл к нему вплотную. Пнул вытянутые к огню босые ноги. Старик послушно убрал ступни от костра и мимолётно взглянул на помешавшего греться демона. На мгновенье, всего на одно мгновенье его глаза встретились с глазами Гаро. Гаро замер. Он чуял — этот старик не пахнет человеком. Не пахнет вообще ничем. Как будто перед ним сидела пустота в оболочке из кожи. Но когда старик моргнул, иллюзия рассыпалась, и Гаро снова увидел лишь пьяницу. Однако он уже нацелился схватить бедняка за грудки.

Моя рука взметнулась в запрещающем жесте — и воздух вокруг затрещал от магии приказа. «Стоять. На месте. Без звука». Гаро затрясся, как пёс, попавший под холодный ливень. Старик впервые заинтересованно приподнял бровь — точь-в-точь как тренер, заметивший талантливого ученика.

Казалось, словно Лисы намеренно провоцировали нас. Они подталкивали к агрессии, но я держалась. Ногти сами впивались в ладони, а в горле стоял медный привкус ярости. «Рви их, рви!» — шептал инстинкт. Но я сжала зубы так, что свело челюсти. Нет. Не снова.

Однажды я уже позволила этой деревне сгореть и потеряла многообещающих демонов. Уже видела, как Кай — с его глупой улыбкой и верой в меня — падает с горящей стрелой в груди. Видела, как разведчик моего отряда захлебнулся собственной кровью с перерезанным горлом. Нет. Не снова. Больше я такого не допущу.

Как бы не было тяжело сдерживать отряд, я не позволю ни единой капли крови окрасить землю под моими ногами алыми бутонами смерти.

Гаро рычал, как зверь на привязи, но не двигался с места — моя воля сковывала его крепче цепей. Исаму же стоял в тени, и его улыбка говорила: «Непозволительная слабость, Госпожа. Вы меня разочаровываете».

Кай смотрел на меня с надеждой. И это было хуже всего.

Где-то в чаще мелькнул рыжий хвост и тут же исчез.

Я резко встряхнула головой. Нет. Это иллюзия... или проверка?

— Я не враг, — прошептала я, глядя прямо на старика.

Он замер, так и не донеся вонючий напиток до губ. Его пальцы дрогнули на тыкве — слишком чётко для пьяницы.

— Кто же ты тогда, девочка? — хрипло пробормотал он, не поднимая глаз. — Жертва? Или охотник?

Если старик связан с Рэем, если Рэй предупредил других, то я сумею исправить прошлые ошибки.

— Союзник.

Я внимательно наблюдала за лесом, а браслет на ноге обжёг кожу. Можно было бы подумать, что камни нагрелись от костров, но я знала — это не так. Магические камни не нагреть, и не остудить.

Я опустила взгляд неожиданно для самой себя и приподняла штанину. Камень волка светился.

«И что это значит?»

— Союзник? — хрипло повторил старик. — Демоны не заключают союзов. Они только берут.

Я разжала ладонь, показывая пустую руку — этому жесту меня научил Рэй. Простой, но важный. Он сообщал, что я готова поплатиться жизнью за свою ложь.

— Я не предлагаю союз, — сказала я, глядя старику прямо в глаза. — Я предлагаю выбор. В прошлый раз мы оба проиграли.

Гаро напрягся за моей спиной. Кай перестал дышать. Только Исаму усмехнулся — он думал, что я блефую. Они не понимали. Как могли? Для них это был первый бой. Для меня — второй шанс.

Старик замер. Его глаза — мутные, будто затянутые пеплом — вдруг стали чёткими.

— Ты... помнишь?

Ветер донёс запах мокрого мха вперемешку с хвоей. Где-то между деревьями мелькнул рыжий силуэт.

— Достаточно, чтобы знать: сегодня кровь не прольётся, — ответила я.

Старик медленно опустил голову. Не поклон — но и не отказ.

А браслет на моей ноге, наконец, остыл.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

6.1 Тропинка света, что ведёт во тьму

— Что, девочка, дрогнула? — прохрипел старик, уголком рта скалясь, как больной лис. — Ступай. Лес тебя рассудит лучше слов.

Я не ответила сразу — вдохнула дымок от костра, терпкий, с горчинкой сырого мха. Под подошвами хрустнуло: тонкие веточки, будто старые кости.

— Что-то ещё? — оглянулась я на старика.

Он лишь покачал головой. Морщины на его шее подёрнулись тенью, как трещины в сухой земле.

— С тебя хватит, старый Лис, — тихо сказала я и ухмыльнулась так, как улыбаются перед убийством.

Я занесла клинок ровно на уровень его шеи. Не злости ради — проверки. Если он настоящий, то уклонится. Если нет...

Одним ударом я разрубила пустышку пополам. С характерным звоном в разные стороны разлетелись глиняные осколки.

— Как и думала. Ты даже не потрудился явиться всерьёз.

Шёпот стих. Воздух дрогнул. Глицинии сжались, будто от боли. Где-то в глубине завыл ветер — точь-в-точь как тогда, когда погиб первый из моего отряда.

— Ладно. Лес ваш — так пусть рассудит меня по-своему.

После я вновь взглянула на зачарованный лес. Глицинии цеплялись за кедры, обвивали их мёртвыми венками. Где-то глубоко протяжно крикнула птица. Хода внутрь без последствий нет. В прошлый раз мы потеряли друг друга, хотя находились совсем рядом. На каждого из отряда напали свои галлюцинации. Каждый бился со своим монстром. Каждый побеждал либо проигрывал своим фантазиям. Каждый наносил реальные удары своему же. Кто-то из молодых перепутал Гаро с Лисом и чуть не зарезал. Гаро, падая, успел пробить мне лёгкое. А Исаму... Исаму просто смотрел и смеялся.

В этот раз я заблужусь одна. И вернусь одна.

Я сама выберу, с какими монстрами мне сражаться.

Я втянула дым от костра, острый, сухой, горький. Оглянулась на своих.

— Охраняйте деревню. Следите за людьми: пусть дышат — но шаг в сторону, и свяжите их к чертям, только не убивайте. Если я не вернусь к закату, тогда... — я нахмурилась, не очень понимая, что, собственно, тогда. — Тогда отпустите ворона к Йошинао. За главного Гаро.

Сквозь запах дыма от костра я слышала, как за спиной слабо рыкнул Исаму — едва слышно, но достаточно, чтобы почувствовать, как на мою кожу ложится его взгляд.

— Госпожа, — голос Исаму прозвучал слаще отравленного мёда, — этот отряд всегда был под моей рукой.

Я повернула к нему лицо, позволяя себе медленно, лениво обвести взглядом его шею, ключицы, пальцы на рукояти меча.

— А теперь он мой, как и ты, — сказала я так спокойно, как будто мы обсуждали цену соли на рынке. — Теперь назначения внутри распределяю я. Для тебя другая задача.

Исаму горделиво выпрямился. Проверил своё оружие и встал рядом со мной, смотря сверху вниз не только из-за роста.

— Что прикажет моя Госпожа? — проворковал он и позволил пальцам скользнуть по моей щеке, убирая выбившийся локон за ухо.

Глаза его смеялись, но запах от Исаму шёл совсем другой — нетерпеливый, собственнический. Тварь, что ждёт команды, чтобы вырвать горло всему, что станет ближе ко мне, чем он сам.

Я не моргнула.

— Сиди возле костра у входа в Иси. Сиди и смотри, кто захочет в лес за мной.

Исаму вздохнул — глухо, как зверь, которого посадили на цепь. Ноздри раздулись. Скулы напряглись. Ему хотелось рвать — но он рвал только воздух.

— Вы не пойдёте одна... — прошипел он так тихо, что слышала только я.

— Я пойду одна, Исаму. Ты слишком громкий для этого леса.

Исаму склонил голову. Слишком медленно, чтобы принять это движение за покорность. Слишком быстро, чтобы дать мне повод ударить.

— Как прикажете, Госпожа.

— Кай! — я кинула взгляд на Кая, с нетерпением ожидающего любого моего приказа и готового к его выполнению. — Глаз с него не спускай. Дёрнется — свяжи подавляющими магию верёвками.

Кай резко кивнул, его пальцы дрогнули от предвкушения.

Взгляд Исаму жжёт мне спину. Пусть смотрит. Сегодня он научился главному — даже намёк на неповиновение оставляет следы.

А завтра... завтра следы могут стать шрамами.

Я шагнула к лесу. Под тень глициний и кедров — и сразу почувствовала, как деревня за спиной лопнула, словно тонкая скорлупа. Тепло и потрескивание костров обрубились на корню. Воздух внутри леса был холодный, пропитанный цветочным ядом глициний и живицей кедра — этими древними запахами, что веками выжигали из деревень всякую скверну.

Для людей — оберег. Для меня — цепи. С каждым шагом их аромат садился мне на язык, горьким пеплом, выжигая следы моей темноты так, словно лес сам пытался выдрать её из костей.

Сзади — пустота. Впереди тоже — ещё глухая, но уже живая. Лес не спешил пускать меня в своё сердце. Он медлил, тянулся ветвями. Я позволила им скользить по доспехам — проверка на слабость. Они отдёрнулись первыми.

Мои мечи звонко ударились о корни — лес подобрал их, как трофей. Пусть хранит. Оружие здесь было детской погремушкой.

Я остановилась — вдохнула через раскрытый рот, но выдохнула сквозь зубы. Внутри всё ещё шевелился отголосок прошлого: хриплый смех Исаму, запах крови на когтях Гаро, горячее нетерпение Кая. Но стоило сделать ещё три шага, и всё это растворилось. Осталась только я — демонесса, чьё оружие и магия здесь не нужны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глицинии звенели над головой, словно предупреждая. Кедры скрипели старыми стволами. Я чувствовала, что этот лес будет выдирать из меня ложь и заставит встретиться лицом к лицу со всем, что я когда-то зарыла глубоко под собственными воспоминаниями.

Я сделала ещё один шаг. И ещё. За спиной не осталось ни одного живого шёпота, кроме моего собственного сердца.

И тогда пришли они.

6.2 Тропинка света, что ведёт во тьму

Глицинии, ещё секунду назад безжизненно свисавшие с кедров, вдруг вздохнули и потянулись ко мне. Их фиолетовые гроздья распустились кровавыми ртами, шепчущими на языке, который я должна была помнить.

«Акааари...»

Я замерла. Это был не лес. Это было эхо.

Перед глазами поплыли пятна. Тени между деревьев: справа — силуэт Гаро с перерезанным горлом: слева — Кай, пронзённый собственным кинжалом; прямо — он. Старик-лис. Тот самый. Его когтистая лапа уже поднята для нового удара.

Я взвыла и рванула клинок из ножен, но рука прошла сквозь видение, ударив по стволу. Надрезанная кора истекла смолой точно кровью.

«Первое правило, девочка... — зашипели листья под ногами — здесь умирают по-настоящему».

Сердце колотилось так, что его, должно быть, слышали и в деревне. Если бы деревня ещё существовала. Я обернулась — там теперь стояла лишь стена гниющих стволов, поросших старыми шрамами.

Лес играл. Но я-то знала главное. Знала, что одна иллюзия всегда правдива. И где-то среди этих видений прятался настоящий удар.

Тени сгущались. Запахло кровью. Глицинии вились вокруг запястий, как кандалы. Их лепестки шептали голосами мёртвых:

«Убежишь?» — смеялся Кай, его шея перекручена неестественным образом.

«Где ваша сила теперь, Госпожа?» — Исаму выходил из темноты, с его пальцев капал тягучий яд.

Я стиснула зубы — челюсть свело так, что кость затрещала. Нельзя выпускать её. Ту, что скребётся изнутри, рвётся наружу, хочет разорвать этот лес на клочья. Если я поддамся, то проиграю.

Лес знал это.

Не верь глазам, слуху, ощущениям. Надо узнать и понять, когда иллюзии сменятся явью.

Кай мёртв? Нет. Он ждёт в деревне. Исаму здесь? Нет. Он прикован к костру моим приказом. Гаро пошёл следом? Надеюсь, что нет. Мой верный волк мог распорядиться, кому и за что отвечать, а сам перевоплотиться и попытаться отыскать меня не глазами, но нюхом.

Иллюзии давили, вползали под кожу, вытягивали наружу самое чёрное. Ногти сами согнулись, острыми когтями, разрезая воздух. В горле встал ком, сердце забилось о рёбра, как пойманный в силки зверь. Воспоминания вспыхивали в разуме, точно раскалённые угли, метившие по самому больному.

Я упала на колени. Не от слабости — чтобы не убить.

Пальцы впились в мох. Дыши. Только дыши.

«Выпусти нас, — шептала тьма. — Мы сожжём их всех».

Нет. Я закрыла глаза и увидела то, чего лес не ждал.

Пустоту. Ту самую, что существовала задолго до демонов и всего живого. До клановых распрей. До мести.

Я увидела тишину.

И тогда лес взвыл. Захрустел корнями. Зашипел на меня, словно змей. Его чары сползли, как старая кожа.

Я поднялась. Без ярости. Без страха. С холодной ясностью.

— Ты хотел мою тьму? — прошептала я. — Но я пришла одна.

И шагнула вперёд. Первое, что я ощутила — аромат дождливого леса с горькими нотками кедра. Его запах.

Тени сгустились, и передо мной возник силуэт в тёмно-синем хаори, подпоясанном серебристым оби. Он стоял ко мне спиной, длинные пальцы медленно перебирали чётки из чёрного нефрита.

— Ты заставила себя ждать, — произнёс он тем бархатным голосом, от которого у меня когда-то подкашивались колени.

Горло словно сжало цепями. Я еле устояла на ногах. Руки дрогнули, желая дотянуться. Неужели настоящий? Не может быть.

Но когда он повернулся, дыхание перехватило. Совершенные черты, знакомый маленький шрам у виска, и эти глаза — янтарные, как первый луч солнца сквозь туман.

Он приблизился со спокойной уверенностью хозяина этих мест. Холодные пальцы подняли мой подбородок — прикосновение лёгкое, но неоспоримое, как печать клана на документе.

— Боишься? — его губы искривились в полуулыбке, когда пальцы скользнули к моему горлу, останавливаясь там, где бился пульс. — Или... надеешься?

Мои ресницы дрогнули. Он знает. Знает, как заставить меня потерять голову. Как одним взглядом пригвоздить к месту лучше любых пут.

Рэй наклонилась, и его губы коснулись моей шеи — не поцелуй, а метка, оставляющая жгучий след.

— Ты до сих пор помнишь правила, — шёпотом заметил он, когда моё тело само собой выгнулось навстречу. — Как приятно.

Его рука скользнула за пояс, вытаскивая шёлковый шнур. Медленно с наслаждением церемониймейстера, он обвил им мои запястья, не стягивая, но напоминая о возможности.

— Как послушная ученица, — шепнул он, обвивая запястья шёлком. Сладко. Медленно. С убийственной точностью. — Скажи: «пожалуйста». И я остановлюсь.

Я знала, что должна оттолкнуть его. Расцарапать лицо. Распороть живот. Доказать, что я — Каминари, а не его кукла под сакурой.

Но мои пальцы уже сжимали его хаори, губы нашли тёплую кожу под линией челюсти. Я рванула зубами, жадно, до медного привкуса. Точно так же, как тогда — в ту ночь, когда мы оба забыли о крови и долге.

Рэй засмеялся тёплым, глубоким смехом, от которого дрожь прошла до самых пяток.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вот она, — прошептал он, притягивая меня ближе, — моя неукротимая демонесса.

И в этот момент я поняла.

Настоящий Рэй никогда не говорил бы так. Настоящий взял бы то, что хочет, без разрешения. Без этих игр.

Мои глаза вспыхнули алым. Тень рассыпалась у меня в руках, обратилась пеплом, который с шёпотом упал в мокрый мох. Лиана скользнула с запястий — оставив лишь след прохлады и жгучую злость. Лес показал мне не Рэя. Он показал мою тоску. И это оказалось опаснее любой ловушки.

Но запах дождя не исчез.

Я медленно обернулась.

Между древних кедров, в самом сердце тумана, стоял он. Настоящий. Не иллюзия. Не та сладострастная фантазия, что только что пыталась меня сломить.

Рэй.

Его золотые глаза горели холодным огнём. В руке — длинный посох, увенчанный лисьим черепом.

— Ты научилась различать ложь, — произнёс он, и голос его был совсем не таким, каким шептала мне лесная иллюзия. Грубее. Жёстче. Опаснее. — Значит, теперь услышь правду.

Я не ответила. Просто опустила руку к клинку.

Но он рассмеялся — коротко, беззвучно. Его магия, тонкая как зимний нож, легла мне на шею, под воротник, точно незримая петля.

Я не двинулась. Рэй усмехнулся

— Вот так. Теперь иди ко мне сама.

6.3 Тропинка света, что ведёт во тьму

Тело Рэя напоминало натянутый лук — каждое движение просчитывалось в его янтарных глазах, следящих за мной с хищной внимательностью. Его чары обвили меня, как шёлковые путы, чуть сжимаясь при каждом моём вдохе. Не больно — но достаточно, чтобы напомнить: он может разрезать меня в любой момент. Тонко. Аккуратно. Как разделывают рыбу для суши.

Мы вышли на поляну. За спиной я чувствовала их — лисьи тени, шипящие в темноте. Их запах — резкий, животный — смешивался с ароматом его кожи.

Я знала, Рэй тоже чувствует их и сдерживает. В мыслях я шептала благодарность. На лице же — только ледяное равнодушие и выученная гордость Каминари.

— В прошлую встречу ты сказала, что не враг мне, Каминари Акари.

Он смаковал каждую гласную моего имени, проверяя, дрогну ли я. Голос — спокойный, но внутри — горячий металл.

Я не отвела взгляда. Даже когда череп на посохе наклонился, будто смеясь надо мной.

— Я отпустил тебя тогда.

В уголке его рта дрогнула насмешка — не улыбка, а намёк на клык.

— Но ты вернулась. Почему?

Я втянула холодный воздух так глубоко, что путы на шее почти перехватили горло. Внутри что-то взывало: «Скажи правду, пусть убьёт или простит».

Но я — Каминари. Зло, вывернутое наизнанку. Значит, горло держу гордо.

— Чтобы ты посмотрел в мои глаза и понял: я не лгу.

Голос сорвался шёпотом, но не предательски — шёпот был сильнее крика, потому что его слышал только он.

Я подняла подбородок, натянув свои узлы ещё сильнее. Внутри себя я всё ещё верила — хоть крупицей — что он вспомнит. Узнает. Позовёт.

Но в янтарных глазах не было ни узнавания, ни сомнения. Только оценивающий хищный свет.

Его губы изогнулись в той самой хищной ухмылке, что когда-то оставляла на моей коже полумесяцы — синяки, укусы, следы власти. Посох с лисьим черепом воткнулся в землю с глухим стуком.

— Говорить буду я, — пальцы Рэя сжались в воздухе, и его чары впились в мою кожу, как сотни шёлковых нитей. Они стягивали, заставляя колени преклониться, а спину выгнуться.

Я зашипела, чувствуя, как ногти сами собой искривляются в острые демонические когти. Тьма клубилась вокруг, но он лишь рассмеялся — низко, глубоко.

— Не спеши, демонесса.

Он шагнул ближе — и всё пространство между моим ртом и его животом вдруг оказалось ничейным. Но чары не позволили приблизиться: я осталась на коленях, выгнутая, гордая, насколько это возможно в подобном положении.

Его пальцы оплели мои волосы у самого затылка — и дёрнули. Голову запрокинуло назад так резко, что я всхлипнула сквозь зубы. Наши взгляды встретились. Его янтарь горел жадным предвкушением. В моём взгляде отражалась ненависть и что-то ещё, что я боялась назвать.

Он склонился. Его губы нежно коснулись мочки моего уха — этот контраст обжёг сильнее, чем клыки.

— Я освобожу тебя, если подчинишься.

Голос — почти шёпот, но в нём дрожало лезвие.

— Убью — если нет.

Он провёл языком по краю уха, как будто дегустировал мой страх.

— Но в любом случае, Акари... — он втянул носом запах моих волос и мягко, как обещание, продолжил:

— ...когда ты покинешь лес, твои псы уберутся с нашей земли. И ты уйдёшь — без когтей, без рёва, без клятв. Только так. Только по моей милости.

Чары на горле сжались ещё туже — оставляя мне ровно столько воздуха, чтобы шепнуть в ответ. Если осмелюсь.

— Мы покинем эти земли, когда решу я. Это раз. Иси принадлежит нам. Это два. Вы... кха!

Я не успела выдохнуть третье.

Боль разорвала ребро изнутри — короткая, как удар змеи: он вогнал ногти под кожу, под рёбра, легко, привычно. Я согнулась, судорожно втянула воздух сквозь зубы.

А Рэй с интересом осмотрел свою руку и блестящие капли крови, оставшиеся на его ногтях после того, как ударил ими мне под рёбра. Его глаза удивлённо расширились. Всего один миг, и он снова собран. Только что-то сказал своему клану, на непонятном мне языке. На том самом, который я слышала в шёпоте. Кто-то ответил. Низким, глухим голосом, от которого волосы встали дыбом, но я не позволила дрожи обрести власть над моим телом. Вместо этого я выпрямилась, насколько позволяли путы.

— В-третьих: вы...

Я согнулась от резкого всплеска боли в голове. Слова распались в шипении. Кровь теплом заструилась по виску, скользнула по шее, капнула за ворот.

Рэй покачал головой. Медленно. Так бы хищник убаюкивал раненую добычу, прежде чем обглодать её кости.

— Я не разрешал разговаривать, — Рэй покачал головой так, словно общался с непослушным щенком. — Плохая девочка. Плохая девочка. Очень плохая, если думаешь, что можешь диктовать правила, когда стоишь передо мной на коленях.

Я вскинула голову. В глазах — жгучая обида, ярость и всё та же клятва не сломаться.

— Ещё как могу! — выдохнула сквозь оскал.

Голос сорвался на хрип, но я не отвела взгляда от его янтаря.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Если ты воин, Рэй Аманэ... — клык блеснул в моей улыбке. — Результат укажет, кто диктует, а кто лижет чужую руку.

Со стороны леса вновь прорезался тот самый хриплый голос старого Лиса. Его слова были короткими, но сила в них била в кости. Я замерла, зная: одно слово вожака могло оборвать моё сердце, остановить кровь — или дать мне шанс.

Лис выбрал второе. Он позволил. Чары на моём горле лопнули с еле слышным щелчком, и я втянула в лёгкие первый полный глоток воздуха за всё время. Магия старого зверя прошла сквозь меня — ледяная, как дыхание зимы.

— Мы не воспользуемся ни оружием, ни магией, — нехотя выплюнул Рэй, но ослушаться вожака не посмел. — Кто победит, тот и прав.

Его согласие пугало больше, чем отказ.

Рэй шагнул ко мне. Слишком близко. Его янтарные глаза — как раскалённое железо. Руки пахнут кровью. Моей кровью. А я? Я ухмыльнулась, не скрывая оскала.

— Готовься глотать грязь, Лис. — Я шепнула это так тихо, что слышал только он.

Он рассмеялся — низко, хрипло, с обещанием боли. Ветер сорвал с ветвей старую листву. Я рванулась первая. А лес затаил дыхание.

6.4 Тропинка света, что ведёт во тьму

Я рванулась первой.

Мой кулак метил в солнечное сплетение. Рэй уклонился с грацией, достойной ёкая. Его бедра на мгновение прижались к моим, горячие даже сквозь лёгкую ткань его хаори и хакама.

— Слишком предсказуемо, — Рэй наклонился так близко, что его губы коснулись моего виска. Не поцелуй — клеймо. Сырой шёпот, оставляющий ожог.

Я зашипела — и прыгнула снова.

Ошибка.

Он поймал меня, как ловит зверя: одной рукой перехватил запястье, другой сомкнул пальцы у горла — не душил, но стоило мне дёрнуться сильнее — и всё. Спина вдавилась в его грудь. Сквозь тонкую ткань я чувствовала, что его жар — не только от ярости. В груди кольнула старая боль — копьё, кровь... память резанула по сердцу. Никто не пришёл бы спасти нас тогда. И сейчас никто не спасёт.

— Ты дрожишь, — прохрипел он, и дыхание лизнуло мою шею.

Лес вокруг стих. Даже глицинии застыли, будто заворожённые этой тропинкой света, что вела меня во тьму: мою собственную тьму, к которой он лез слишком близко.

Его пальцы рисовали на моей коже круги, огненные и бесстыдные. Я ненавидела их — и жаждала.

Я вцепилась в его руку ногтями — до крови. Проклятый Лис!

— Сдавайся, Акари, — его голос проник под кожу как медленный яд. — Сдавайся, и я позволю тебе уйти.

Я резко вырвалась, чувствуя, как его ногти оставляют алые полосы на моей талии.

— Никогда.

Наши взгляды встретились. И где-то в глубине, в самых потаённых уголках моей души...

Что-то пошевелилось.

Я рванулась в сторону, но его рука скользнула вдоль моего бока, как лезвие, не оставляя порезов — только ожог от прикосновения. В следующее мгновение его колено вонзилось между моих бёдер, прибивая меня к стволу дерева.

Мох холодил лопатки, но всё остальное во мне горело. Горело там, где его бёдра вжимались в мои. Горело там, где пальцы впились в запястья, не давая дёрнуться.

— Сдайся, — прошептал он, и в его голосе не было злости, только жгучая уверенность хозяина этих земель.

Я заскулила — скорее зверем, чем женщиной, — и рванулась вырваться. Бесполезно. Его ладони держали железно. Его дыхание жгло губы, обжигая до хриплого стона.

— Ты проиграла, Акари, — и он впился в меня всем телом, так плотно, что внутри всё застонало в ответ.

И тогда я укусила его. Не в ярости. Намеренно. Мои зубы вонзились в его нижнюю губу — ровно как тогда, в прошлой жизни, когда он впервые приказал мне встать на колени.

Рэй вздрогнул. Не от боли — от шока. Его хватка ослабла на долю секунды, но этого хватило. Я выскользнула, оставив на его губах каплю своей крови.

— Ошибаешься, Лис, — я выплюнула слова вместе со рваным дыханием. — Я ещё не проиграла.

Что-то тёмное зашевелилось внутри меня сильнее — змеиное, жадное. Оно всегда было там. Моя тропинка — не к свету. А во тьму.

Его янтарные глаза вспыхнули. Не гневом. Желанием? Любопытством? Или страхом — что я не отступлю?

— Любопытно, — он провёл языком по окровавленной губе, смакуя вкус точно сладкий яд. — Ты кусаешься как...

Он не успел договорить.

Тень зашевелилась за моей спиной.

Ещё не волк. Пока нет. Но достаточно, чтобы Рэй замер, впервые за бой потеряв дар речи. Тень за моей спиной дышала. Горячо. Грубо. Голодно.

Я ещё не видела его, только почувствовала тяжесть на плечах, словно чья-то массивная лапа придавила меня к земле. Но лисы уже отпрянули. Их шёпот замер в горле, глаза расширились, хвосты распушились от животного ужаса. Рэй замешкался. Всего на миг. Но этого хватило.

Я рванулась вперёд. Сбила его с ног. Впилась коленями в его бёдра. Прижала его запястья ко мху. Хаори распахнулся. Грудь Рэя блеснула под пятнами света — живая, влажная, натянутая жилами, трещавшая от усилия не поддаться.

Под моими пальцами его кожа обжигала, как раскалённый шёлк. Каждая капля пота, скатившаяся по его горлу, искрилась в лучах света, а я... я едва не впилась зубами в его ключицу. Внутри меня что-то рванулось — уже не голос, а рёв. Моё. Его. Зачем мне свет, если я могу забрать всё сейчас?

Под руками пульсировал его живот. Я чувствовала, как вздуваются и опадают рёбра под моей тяжестью. Он пытался быть сильнее. Но я слышала всё: как дыхание срывается на сип, как горло рвётся к рыку. Я слышала его страх и его желание — смешанные в одно.

— Видишь? — прошипела я, чувствуя, как что-то поднимается из глубины, что-то тёмное, ненасытное.

Над моим плечом колыхнулся силуэт — огромный волк, прозрачный, как утренний дым над рекой. В алых глазах пульсировала та же ярость, что и в моих венах. Его пасть приоткрылась, обнажая клыки, длиннее моих пальцев.

— Ты проиграл, — прошептала я, наклоняясь так близко, что наши губы почти соприкоснулись.

Он не ответил. Только вдохнул — резко, шумно, будто впервые почувствовал мой запах. А волк наклонился, коснулся холодным носом его виска — метка, предупреждение, обещание.

— Ты... — голос сорвался, когда мой ноготь медленно разрезал кожу от кадыка до ключицы. Тёплая кровь — красная нить на белой шее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Волк за моей спиной зарычал — низко, глухо, обещая рвать любого, кто посмеет встать между мной и моей добычей.

Рэй зажмурился. Не в покорности — в сладкой пытке, когда моя ладонь скользнула ниже, под ткань его хакама.

— Не смей... — выдохнул он, но бёдра предательски подались мне навстречу.

Лисы вокруг зашипели, вспыхнули светом, но не приблизились. А я вонзила зубы ему в плечо — нежно, цепко, со вкусом, как волчица, метящая своё.

В этот миг внутри меня что-то, наконец, смолкло — не исчезло, но улеглось, словно зверь, которому позволили дышать.

Последняя проверка пройдена. Я справилась с их тропой света. И смогла удержать свою тьму за ошейник.

Пусть волк рычит у меня за спиной, но я не дам ему рвать Лис этой ночью.

Пока не дам.

7.1 Новая тропа под алой луной

Лес медленно приходил в себя после битвы. Где-то позади слышался хруст веток под лапами зверей, но я стояла в самом сердце тишины. Тепло браслета на щиколотке не давало замёрзнуть в пронизывающем вечернем сыром ветре.

Лисы окружили меня полукольцом, как тени, вылезшие из-под корней священного дерева. Их мех блестел серебром и рыжими отсветами — знаки их силы и клана. Некоторые щурились на бледное послезакатное солнце, пробивающееся сквозь чёрные кроны кедров и свисающие гирлянды глициний. Их зрачки — узкие, как лезвия — скользили по мне, впиваясь в каждую царапину, каждую каплю пота.

Едва я поднялась на ноги, волк исчез — будто его и не было. Лишь тепло на лодыжке напоминало: дух зверя пришёл. В самый последний момент, когда я уже готова была сорваться в пропасть... он встряхнул меня рыком, вогнав в жилы ледяную ясность.

«В прошлой жизни ты молчал, — подумала я, сжимая кулаки. — Почему теперь решил спасти меня от самой себя?»

Браслет на щиколотке дрогнул — будто в ответ.

Вокруг стояли лисы. Некоторые приняли человеческие обличья: тонкие лица, пушистые хвосты колыхались за их спинами. И среди них — слепой старик. Его кожа — треснувшая глина, глаза выжжены судьбой. Но он обнюхал воздух, и я знала: он чувствует всё.

Он шагнул ближе, опираясь на посох, обглоданный чьими-то зубами. На выщербленной древесине темнели засохшие капли воска, будто кто-то крепил к ней обрывки молитв. С навершия на меня глядел всё тот же лисий череп.

Улыбка на растрескавшихся губах старца была такой же острой, как когти зверя, что затаился у подножия каждой сосны в этом проклятом лесу.

— Я победила, — мой голос треснул на вдохе, но на выдохе зазвенел сталью. — Теперь я говорю. Вы — слушаете.

Сердце бухало в ушах, как барабанный бой, но я держала подбородок высоко, точно так же как в прошлом, перед теми, кого вырезала собственными когтями. Пусть видят только сталь в моих глазах. Только власть. Никто не должен был догадаться, что пальцы у пояса всё ещё дрожат. Не от холода.

Старый Лис шагнул вперёд. Гнилая листва под его посохом издала влажный хлюпающий звук. Его пустые глазницы повёрнуты точно ко мне — как будто он видел всё насквозь, вплоть до зверя, что ещё минуту назад стоял у моего плеча.

— Говори, девочка, — хрипло рассмеялся старик. Молодой лис позади него вздрогнул, хвост распушился, и он тут же припал к мокрой земле, не смея встретиться с белыми глазницами старика.

— Но помни — слова, как и клинки, режут хозяина первыми.

Я вдруг осознала странную вещь: этот древний, слепой хищник не вызывал во мне страха. Его присутствие скорее напоминало старое дерево, пронизанное молниями, но всё ещё упрямо вросший корнями в камень. Его корни держали этот лес.

— Я не враг вам, — мои слова повисли в воздухе, пока я смотрела прямо в его слепые глаза. — И не союзник. Я просто не хочу проливать кровь понапрасну.

Позади что-то зашевелилось. Рэй. Я почувствовала его до того, как он заговорил: тяжёлое дыхание коснулось моей шеи. Волна жара разлилась по спине.

— И мы ей поверим? — его голос прошёлся по моим позвонкам, как холодное лезвие катаны, оставляя за собой тонкую полоску дрожи. Я развернулась на каблуках, не отступая ни на шаг — и упёрлась взглядом в его янтарные глаза. На шее у него ходил кадык, пересыхающее горло предательски выдало напряжение. — Демоны умеют лишь одно. Убивать.

— Тогда почему ты не убил меня в прошлую встречу? — я бесстрашно обернулась.

Взгляд Рэя стал ещё тяжелее. Под скулами заиграли желваки, кожа натянулась на костях. Клык выглянул из-под губы, но он промолчал. Вместо него заговорил старик — голосом, будто рвущим древесную кору:

— Мы не поверим. — Он ухмыльнулся, показывая щербатый рот. — Мы проверим.

В этой короткой фразе я услышала не приговор, а странную милость.

Он смотрел сквозь меня — туда, где моё сердце ещё колотилось, зверем металось внутри рёбер. Он изучал и одновременно вспоминал. Я знала — этот седой Лис не сказал своим юным хвостатым ничего о том, что эта жизнь для меня и него не первая.

Он не шепнул, что я однажды уже бежала от них со страхом наперегонки. Разбитая. Полумёртвая. Наоборот. Он смотрел так, словно я вернулась сильнее. Взрослее. Умнее.

Может, он видел во мне ту, кого я сама пока не могла разглядеть в себе. Или просто ждал меня дольше, чем я успела прожить.

— Условия просты, — старый Лис плутовато улыбнулся.

— Условия выдвигаю я! — прервала я его, резко шагнув ближе. — Я победила!

Его улыбка расползлась, обнажая беззубую пасть, и в этой пустоте я увидела древнюю насмешку:

— Так ты хочешь повторения? Хе-хе... Хорошо. Если нас заинтересует твоё желание, мы можем поиграть в союзников. Но пока ты — под его присмотром.

Рэй рванулся вперёд, резкий, как удар хищной лапы. Он хотел возразить, но старик лишь слегка наклонил посох, и Рэй замер, словно невидимые цепи опутали его тело. Я видела, как напряглись мышцы на его шее, как задрожали сжатые кулаки.

После мучительной паузы Рэй резко выдохнул — этот звук напоминал рычание загнанного в угол зверя. Затем он повернулся ко мне, и в следующий миг его горячее дыхание обожгло мою шею.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— В следующий раз, — его губы скользнули так близко, что я почувствовала их жар кожей, — я пригвозжу тебя к земле... и ты запомнишь, кто тут главный.

Внутри всё сжалось. Дрожь сорвалась вниз живота, ударила по бёдрам, и я едва не вцепилась ему в плечи. Проклятый Лис!

Ненавижу. Ненавижу, как моё тело ему верит.

— Попробуй, — прошипела я сквозь оскал. — Но помни: это я заставлю тебя пасть на колени.

Рэй рванул меня за локоть — резким движением, словно хотел что-то сказать. Но промолчал. Его взгляд прожёг мои губы, шею, грудь под тонким доспехом. А потом он оттолкнул меня первым — не так чтобы ранить, а так, чтобы поставить на место.

Старый Лис, не глядя на нас, хрипло бросил что-то своим — и лисьи силуэты растворились в лесу, оставляя нас одних посреди вызженной поляны. Лишь ветер трепал мне волосы и напоминал, что я ещё дышу.

— Пошли, Каминари, — голос Рэя был хриплым, слишком низким, чтобы скрыть, как его дрожь перекликалась с моей. — Тебе пора покинуть этот лес.

Он двинулся вперёд не оборачиваясь. А я смотрела на его спину — широкую, сильную, непокорную. И вспоминала: в прошлой жизни эта спина прижималась ко мне так, что я забывала своё имя.

Я сорвалась за ним следом. К тропе, к моим демонам — и к нему. Потому что собиралась сделать так, чтобы в этой жизни забывался Рэй, что рано или поздно покорится мне.

7.2 Новая тропа под алой луной

Мы шли молча. Лес, ещё недавно шумный, теперь только шептал — капли с ветвей падали в мох, где-то в кроне перекликались дикие птицы.

Я шла следом за Рэем, глядя на его спину и стараясь не споткнуться о корни, что, казалось, специально вылезали мне под ноги.

Только теперь, шаг за шагом, я впервые обратила внимание: вожак и Рэй — единственные лисы, кому позволено держать посох. Но посох остался там, на поляне. Теперь за его спиной лишь чёрный лук из древесины тутового дерева, гладкий, точно вылизанный дождями. На бедре поблёскивал кинжал танто с рукоятью, обмотанной красной шёлковой нитью — знак воина, давшего клятву крови.

Моё оружие... осталось там же. Где-то в траве, в грязи, навсегда потерянный в зачарованном лесу. Я сжала зубы при мысли о том, чтобы ползать на четвереньках, выискивая клинок под насмешливым взглядом Рэя.

Он шёл быстро — не глядя назад, но я знала, что он слышит каждый мой шаг, каждый неровный вдох. Иногда он резко останавливался. Я влетала в его спину, отскакивала, злилась — а он просто хватал меня за плечи так крепко, что я скрипела зубами, и разворачивал в нужную сторону.

— Ты опять не туда, Акари, — Медленно, с нарочитой ленью хищника, он развернул меня лицом к тропе.

Его пальцы оставили на моей коже жгучие следы, будто обожгли раскалённым металлом. Я бы плюнула ему в лицо, но в этот момент моя нога увязла в мшистой кочке, и мне пришлось хвататься за его рукав, чтобы не рухнуть в грязь.

— Не заставляй меня привязывать к поясу верёвку, — прошипел Рэй, и в его янтарных глазах заплясали огоньки насмешки. — Хотя... тебе бы пошло.

Я скрипнула зубами, чувствуя, как злость закипает в груди. Вот так ирония судьбы — после перерождения я отчётливо помнила его шёпот в темноте, тепло ладоней на моей талии... но совершенно позабыла, как безумно раздражает его снисходительная ухмылка и эта манера говорить, будто обращается к непослушному щенку.

А он вновь зашагал впереди — лис без посоха, но с лезвием у бедра, с ленивым зверем в янтарных глазах.

И самое невыносимое — именно этот высокомерный, невыносимый хищник теперь вёл меня обратно к моему же отряду. К тем, кто называл меня Госпожой.

Я бесилась. Внутри всё клокотало, как кипящий котёл. Каждый лист, каждое дуновение ветра, каждый шорох в бамбуковых зарослях — всё раздражало, всё било по нервам, будто дождь по бумажным сёдзи. Я проклинала его, лес, свою слабость.

Рэй шёл впереди с невозмутимостью буддийского монаха, его длинные каштановые волосы, перехваченные чёрной лентой, покачивались в такт шагам. Казалось, даже его тень двигалась изысканнее моей поступи. Он дышал ровно, спокойно — и это бесило больше всего.

Он знал. Чувствовал мой гнев, как лиса чувствует дрожь мыши под землёй.

Он не оборачивался, но замедлил шаг. Я почти врезалась в его спину. И вот тогда вся злость взвыла внутри меня, сорвалась — я подняла руку, готовая впиться ногтями в его загривок.

Он перехватил её. Мгновенно. Одним движением. Пальцы обхватили запястье так туго, что кость отозвалась тупой болью.

— Остынь, Акари, — его голос звучал мягче шёлка, но холоднее зимнего ветра.

Я рванулась — он притянул меня к себе так резко, что воздух вырвался из лёгких. Лес расплылся за его плечами. Остались только мы: его лисий жар и мой бешеный хриплый смех.

— Отпусти меня, шерстяной выродок, — прошипела я ему в губы, а сама уже знала — не отпустит.

— Обзови меня ещё раз, — шёпот обжёг ухо, пока я извивалась в его хватке, как пойманная птица. Свободную руку Рэй положил мне на талию, пальцы впились в бок с обещанием. — И ты получишь то, о чём потом будешь жалеть...

Я плюнула ему в лицо. Он рассмеялся — и вцепился зубами в мою губу. Не поцелуй. Укус. Метка. Напоминание, кто кого сейчас держит на цепи.

Я выгнулась, цепляясь за его плечи. Глухой стон вырвался сквозь сжатые зубы — не то от боли, не то от того, как предательски тело отзывается на его прикосновения.

Ненавижу. Ненавижу, что всё моё тело горит под его руками. Что эта дрожь уходит глубже кожи — туда, где зверь во мне шепчет: «Сожри его или возьми».

— Проклятый Лис, — выдохнула я, чувствуя, как язык предаёт меня.

Он только хищно выдохнул:

— Почти вышли. Будь умницей ещё пару шагов... а потом можешь сожрать меня, Акари. Стая только обрадуется такому повороту. Не будет смысла и дальше прятаться за масками дружелюбия.

— И это говорит мне «Светлый ёкай», потомок лунной Богини? Защитник людей?

— Этот «Светлый ёкай», — его пальцы сжали мои волосы, запрокидывая голову, — второе столетие режет глотки таким, как ты.

Лес раздвинулся. За спиной запахло дымом костров — мой отряд был совсем близко. А я всё ещё горела, прижатая к его груди, зная точно: следующий наш бой закончится не мечами. А тем, что мы оба зачем-то отрицаем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

7.3 Новая тропа под алой луной

Деревня Иси встретила нас настороженным ропотом демонов, скрывающихся под низкими карнизами с выцветшими обрывками бумажных фонарей. Лёгкий дым от ещё тёплых очагов висел в воздухе, смешиваясь с ароматом сухой травы и свежесорванных хвойных веток. Гаро поддерживал порядок по-своему — древними ритуалами и стальной хваткой.

Я первой шагнула через бамбуковые створки старых ворот. За мной — Рэй. Я слышала, как под его сандалиями тихо хрустят мелкие камешки, слышала, как кто-то из демонов задержал дыхание, уловив в нём запах лисьей крови.

Гаро стоял в самом центре двора, где ещё вчера сушили рис. Высокий, с золотыми глазами волка и светлыми волосами — он был не просто моим воином. Он был тем, кому я могла с лёгкостью доверить не только отряд, но и свою жизнь.

Гаро не стал низко кланяться, но склонил голову ровно настолько, чтобы показать, кто здесь хозяин.

— Госпожа Акари. — Голос был твёрдым, но я уловила короткий взгляд на Рэя за моим плечом. — Мы не тронули лес, ждали до заката, как вы велели.

Я кивнула — сдержанно, как старшие кивают младшим.

— Хорошо. Где Исаму?

Ответа не потребовалось: запах его крови — пряный, терпкий — ворвался в нос ещё до того, как он вышел из-за кривого столба ворот. В глазах — привычное веселье и вызов.

— Госпожа, — протянул Исаму, вытягивая гласные, будто смакуя моё имя на языке. — Вы вернулись. Одна?

Мой взгляд скользнул по рядам демонов — их лица были спокойны, но ногти часто постукивали по древку ножен, как капли весеннего дождя по крыше святилища. Они хотели знать: что привела я за собой? Мир или резню? И по тому, как сжались их челюсти, по тому, как зрачки расширились при виде Рэя, я поняла — большинство надеялось на второе.

Я молча отступила вбок, представляя Рэя их глазам.

— Лисы живы. Лес — неприкосновенен. — Слова были короткими, как удар веера по столу. — Это Рэй Аманэ. Он под моей защитой.

Никто не дрогнул. Даже Исаму лишь медленно прикусил губу, разглядывая Рэя так, словно примерялся, где бы лучше вонзить клинок — в горло или в живот.

Рэй не сказал ни слова. Только склонил голову — едва, но достаточно, чтобы не выглядеть слабым перед моим отрядом. В его глазах, янтарных и спокойных, сквозил тот же холод, что я любила в клинках, выкованных в кузне Каминари: ровный блеск, под которым прячется смерть.

В этот миг я знала, что мои демоны поняли всё без слов.

Исаму медленно обошёл нас кругом, оставляя за собой резкий шлейф демонической магии. Он намеренно шёл так близко, что его рукава шуршали по моим, словно змеиная кожа.

Напоминание.

Ещё вчера следы его зубов украшали мою шею, а я демонстративно не скрывала укус — показывала его всем, как трофей, как знак того, что Исаму имел на это право.

Теперь же его дыхание обжигало моё ухо:

— Вы привели его к нам... в качестве чего? — Его голос был мягче бархата, но в нём звенела угроза. — Питомца? Игрушки? Или в качестве живой приманки, чтобы выманить остальных лис?

Рэй не двинулся. Только уголок его рта дёрнулся вверх — эта ухмылка резанула Исаму похлеще клинка.

— Если хочешь знать, демон, кто из нас, чей питомец... — тихо, почти лениво бросил он, — попробуй надеть на меня ошейник.

Я видела, как плечи Исаму вздрогнули от едва сдержанного смеха. Мои мальчики любили кровь. Особенно чужую. Но никто из них не умел держать удар так, как этот Лис — холодно, расчётливо, без единого лишнего движения.

Я шагнула между ними. Пальцы впились в рукав Исаму — не ласка, а приказ.

— Хватит.

Одно слово — и воздух сгустился, будто перед грозой.

— Лиса никто не тронет.

Ногти вошли в ткань его одеяния, рванули кожу под ней.

— Услышал?

Исаму не отступил. Наоборот — его глаза вспыхнули, как будто солнце показалось в ночи.

— Услышал, Госпожа.

Оскал. Подчёркнутое подчинение. Но пальцы на танто так и не разжались.

Рэй же смотрел мне в спину. Я чувствовала его. Без доверия. Без страха. Только тихое, опасное ожидание — как у хищника в засаде. И именно это бесило моих демонов больше всего.

Над двором пронеслась сорока — её карканье разорвало тишину, как нож шёлковый свиток. Птица мелькнула чёрно-белым пятном и растворилась за крышами, словно дух, уносящий вести в иной мир.

Я обвела взглядом своих: двадцать хищников, запертых в человеческих телах и скованных моим словом.

— С утра мы возвращаемся в крепость. Зачарованный лес вы больше не тронете. Кто ослушается — познаёт мой гнев раньше, чем зубы Лиса. — Я бросила взгляд на Рэя через плечо — и позволила себе короткую, хищную улыбку. — Он будет жить при мне. В качестве... напоминания.

Рэй слегка склонил голову, но уголок рта дёрнулся — искра насмешки, которую не скрыть. Исаму фыркнул, отступив на шаг. Его нож вертелся в пальцах, как живой — блики по лезвию играли в такт его дыханию.

Я чувствовала этот мир — хрупкий, как лёд на первом весеннем ручье. Один неверный шаг...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но до утра — они мои. И Лис — тоже.

А в следующее мгновенье Исаму рассмеялся так хрипло, словно подавился костью.

— Пускай так. Пусть этот лисий выродок ночует у вашего ложа, Госпожа. Когда сорвётся — я сам вырву его клыки и пришью к твоему трофейному поясу.

Рэй шагнул вперёд, плечом задевая меня, как бы отгораживая.

— Попробуй, демон. Только подойди ближе — и твой язык станет первым украшением на границе леса.

В тот же миг я схватила Рэя за ворот хаори. Я дёрнула его на себя так резко, что наши лбы едва не столкнулись.

Между нами осталось лишь тёплое дуновение моего шёпота:

— Хватит лаять, как дворовые псы.

Где-то в глубине живота вскипело что-то горько-сладкое — ярость и власть, смешанные воедино. Мой пёс. Мой лис. Два хищника на коротком поводке.

Я медленно провела указательным пальцем по его шее — там, где под высоким воротником скрывался мой укус. Шрам, невидимый для чужих глаз. Рэй дёрнулся, но не от страха, а от ярости, кипящей под кожей, как вода в котле.

— С этого дня, — мой голос резанул тишину, как нож по шёлку, — этот Лис — моя собственность.

Я повернулась к отряду, ощущая на себе двадцать пар горящих глаз:

— Кто к нему приблизится без моего разрешения — лишится глаз.

И, посмотрев прямо в янтарные глаза Рэя, я не моргнула:

— А ты, Аманэ...

Мои пальцы сжали его подбородок.

— Помни: ты у меня в руках. Укуси — и я скормлю тебе твой же хвост.

Он зарычал так тихо, что дрожь прошла от моих пальцев до самых пят.

Именно этого я и ждала.

— Идём, Лис.

Я резко развернулась, не удостоив деревню даже взглядом. Шаг. Два. Я чувствовала, что он следует за мной.

7.4 Новая тропа под алой луной

Сумерки заглатывали тропу меж деревни Иси и зачарованного леса. Позади нас недовольные разговоры отряда сменялись предложением отдыха, а следом раздался и звон саке в глиняных чашах. Здесь же, на тропе из земли и острых камней, нас окружала тишина — такая хищная, что даже сверчки затихли.

Я шла вперёд не оглядываясь. Слышала только, как следом цепко ступают его ноги — мягко, как лапы зверя.

— Акари. — Рэй окликнул меня внезапно и хищно.

Я не остановилась.

— Говори быстрее, Лис. Пока терплю.

Я услышала, как за моей спиной резко втянули воздух. Через миг ладонь вцепилась в моё плечо. Рывок — и я, не успев вдохнуть, уже стояла к нему лицом. Кленовые ветви качнулись над нашими головами, сбросив капли на мои волосы.

Рэй смотрел так, будто хотел вцепиться в меня клыками и разорвать на куски.

— Что ты сделала с вожаком? — его голос звучал низко, глухо, как предгрозовое небо. — Ты ничего не сказала ему. Ничего не сказала стае. А теперь я — твой «залог»?

Я покачала головой и взглянула на него, как взрослый на упрямого ребёнка.

— О, Рэй. Ты правда думаешь, что я обязана что-то объяснять тебе?

Его пальцы сильнее сжались на моём плече. Сквозь ткань одеяния я почувствовала, как под его кожей стучит бешеный пульс.

— Должна.

— Ошибаешься. — Я дерзко приблизилась, так что наши лбы едва не столкнулись. Его дыхание пахло лесом и злостью. — Вожак согласился, потому что я не даю пустых обещаний. Я сказала ровно то, что нужно было сказать.

Я видела, как в его янтарных глазах пляшет звериный огонь. Но даже если бы он вдруг сумел заставить, не сумела бы сказать больше. Ведь он прав. Я ничего не обсудила. И их вожак — тоже. Он словно уже обсуждал со мной это раньше и довольствовался тем случаем, которого нет в моей памяти. Чёрт! Сколько же жизней прожил Лисий старик?

— Думаешь, ты хозяйка? — прохрипел Рэй рыча. — Ты не хозяйка, Акари. Я здесь, чтобы следить за тобой. Не ты за мной.

Я рассмеялась — коротко, хрипло. Смех сорвался вместе с паром изо рта в прохладный воздух.

— Смотри, Рэй, — я шептала, а пальцы скользнули по вороту его хаори, туда, где под тканью прятался след от моего укуса. — Мы оба знаем, кто здесь держит цепь.

Он дёрнулся. В глубине янтаря его глаз полыхнула первобытная ярость. На миг я подумала, что он ударит — или поцелует.

— Не смей путать меня с твоими демонами, Акари, — прорычал он так тихо, что я с трудом услышала. — Я не твой пёс. Я не лягу у твоих ног.

Я прижалась ближе — грудь к груди, дыхание к дыханию. Ветер дёрнул кленовые листья, зашумел ими над нашими головами.

— Ляжешь? — спросила я почти ласково, склонив голову чуть набок. — Или попытаешься заставить меня упасть первой?

Он не ответил словами. Схватил меня за волосы у основания шеи и резко рванул голову назад. Боль расколола затылок, но я лишь выдохнула смех ему в лицо.

На этот раз в его взгляде не было вопросов, только обещание драки. И огонь. Жаркий, первобытный огонь.

Его пальцы сжались в моих волосах так, что кожа натянулась на горле. Я не отводила глаз — пусть видит, как в моей тьме пляшет искра смеха.

— Ну же, Лис, — прохрипела я сквозь стиснутые зубы. — Покажи, на что способен без указки своего вожака.

Он резко толкнул меня к ближайшему дереву. Спина стукнулась о шероховатую кору. Звук ночного леса растворился в ритме наших дыханий — тяжёлых, рваных.

— Замолчи, Акари, — его голос звучал ровно лишь в начале. Но ладонь, сжавшая мой подбородок, выдала всё остальное: ярость, жажду, первобытный голод. — Замолчи, или я...

— Что ты? — перебила я его и, прежде чем он успел отпрянуть, полоснула ногтями по его ключице. Кровь брызнула алой росой на мою ладонь. — Укусишь? Как я тебя?

Он зарычал. Настоящий зверь! Его тело впилось в моё, сминая ветви под ногами. Я не стала отступать — ударила коленом по бедру. В ответ он перехватил мои запястья и рванул вверх, пригвождая к шершавому стволу.

— Я не твой демон, Акари, — его дыхание жгло мне губы. — Ты не возьмёшь верх.

— Посмотрим, — я рассмеялась ему в рот.

Он вонзился взглядом в мои глаза, как клинок — до самой сути.

И в этом взгляде мы оба поняли: кто проиграет в этой драке — проиграет и в том, что будет дальше.

Я не собиралась проигрывать. Я вырвалась из его хватки и рванулась вбок, ныряя под его локоть. Он поймал меня на полпути. Прижал к стволу сосны так, что кора впилась в лопатки, но я вцепилась ногтями ему в плечи.

— Ты так и будешь играть в стража? — сквозь зубы прошипела я, уворачиваясь от его рта. — Или наконец признаешь, что просто хочешь подчинить меня?

Рэй зарычал, низко, почти звериным рыком, и резким движением схватил меня за горло. Он не душил. Напоминал, кто сильнее. Но я смеялась, сквозь хрип, сквозь царапающий ствол под спиной.

Над нашими головами, сквозь сдвинутые кроны, поднялась луна — не молочная, не холодная, а тёмно-алая, как кровь на снегу. Её свет лёг на его волосы, на мои когти, на вспотевшую шею под воротом хаори.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Заткнись, Акари, — Рэй выдохнул мне в висок. Но я только сильнее изогнулась, вырываясь, заставляя его ещё крепче вдавливать меня в дерево.

— Заставь...

Он рванул за пояс моего кимоно, не думая, кто нас услышит. Я впилась зубами в его нижнюю губу. Кровь смешалась со слюной. Его пальцы рывком опустились к моим бёдрам.

Ветки над головой зашумели под тяжестью ветра. Луна разгоралась всё выше. Алое сияние разливалось по коре, по коже, по нашим переплетённым рукам.

Больше мы не дрались за право быть главнее. Мы дрались за дыхание, за стоны, за то, кто первый заставит другого согнуться под этим небом.

В этот миг я знала: всё. Ни один демон, ни один Лис больше не вмешается. Между мной и Рэем остался только лес и луна, что смотрела, как мы заново ломаем друг друга.

8.1 Лис, поддавшийся огню

Мы ударились друг о друга, как волны о скалу. Лес отозвался глухим эхом: рёв, хруст веток, перешёптывание ночных птиц в кронах деревьев. Луна скользила вверх, полыхая алым светом и заливая нас кровавым сиянием.

Рэй схватил меня за руку. Я вывернулась. Впилась ногтями в его щёку. Тёплая кровь закапала на мой кулак. Он зарычал, но не отшатнулся. Схватил меня за горло и прижал спиной к шершавому стволу старого кедра.

— Довольно, Акари. — Его голос хрипел, жилы на шее вздулись. — Скажи, что сдаёшься.

— Засунь свою милость себе под хвост! — рявкнула я, ловя воздух ртом. Сердце било в ушах. — Я не твоя!

Вместо ответа он впился ртом в мои губы. Грубо. Яростно. Почти до боли. И эта боль сорвала с моего языка стон, который я попыталась проглотить. Я рванула коленом вверх. Он перехватил мою ногу и, не выпуская горло, развернул меня, прижимая лицом к дереву.

— Хочешь драться? — прохрипел он, выдыхая мне в затылок. — Дерись.

Я изогнулась змеёй. Выскользнула из захвата. Развернулась прямо под его локоть и вбила кулак ему под рёбра. Рэй согнулся, но только на миг. Его ответный удар снёс меня с ног. Мы покатились по влажной траве. Грязь. Кровь. Алый свет луны. Мои когти цепляли его плечи. Его зубы царапали мой подбородок.

— Ты бесишь меня... — он выдохнул прямо в мои приоткрытые губы. — Ты...

— Заткнись... — Я впилась в его рот укусом. Вкус железа смешался с жаром внутри.

Он рванул мои бёдра. Прижал их коленом. Впился руками в пояс моей одежды. Ткань лопнула, как старая бумага. Воздух обжёг голую кожу. Мы дышали тяжело, в унисон, и не могли решить — кого убить первым: друг друга или жажду, родившуюся под рёбрами.

— Скажи, что сдаёшься, — он оскалился, проводя рукой по моему бедру. — Или...

— Рискни... — Я не узнала свой голос: шёпот, рычание и просьба в одном.

Когда он вошёл — резким рывком, без остатка нежности — моё тело разорвалось. В груди глухо хрустнул крик.

Рэй застыл. Его взгляд метнулся к моим глазам, и всё стало ясно. Он почувствовал. Девственная плоть стянулась вокруг него, плотная, горячая, затягивающая, как петля.

— Акари... Ты... — он недоговорил. Глухо выругался сквозь зубы. В глазах не было пощады — только дикое, подавляющее желание.

Я обвила его ногами. Зарылась пальцами в его волосы. И прошипела сквозь зубы, чувствуя, как по бёдрам стекает первый укол боли:

— Молчи. Просто... возьми меня.

И Рэй взял.

Он не шептал прощений и не спрашивал, готова ли я. Он знал ответ. Каждое его движение было ровным, выверенным, как выстрел стрелы в самую суть. Он брал меня, но не как захватчик, а как охотник, который заранее знает каждый изгиб тела своей добычи.

Я стонала в его рот, кусала губы до крови, но он лишь перехватывал мои руки и вдавливал их в землю так, что пальцы немели.

— Смотри на меня, Акари, — его голос был ниже шёпота, но грознее рёва. — Не смей закрывать глаза.

Я смотрела. Смотрела в эти янтарные, звериные глаза, в которых не было сомнения. Он делал то, чего я жаждала сама, хоть бы язык мой отказывался это признать.

Моё имя срывалось с его губ с каждой новой волной жара, что пронзала меня. Я выгибалась. Он впивался зубами в мою шею. Я сжимала его плечи. Он вбивался в меня всё глубже.

— Молчи... — прохрипела я, но стоило мне выдохнуть, как он поймал мои слова поцелуем — жадным, таким, что я задохнулась от боли и блаженства.

Вокруг над кронами деревьев, возвышалась алая луна. Её свет стекал по нашим телам, превращая пот на коже в багровые россыпи.

Он сжал мои бёдра и рванул их вверх, так, что я закричала — и тут же захохотала, задыхаясь между стоном и плачем.

— Громче, — велел он. — Дай знать своим демонам, кто доводит тебя до крика.

— Они знают, — захрипела я, ломая ногти о его спину. — Они знают, что ты просто... игрушка, Лис...

Рэй рассмеялся — низко, хищно. Ответом мне стал толчок, от которого меня прошило тысячью огненных игл. Я кончила первой, вцепившись зубами в его ключицу. Он был горячим и тяжёлым, его ритм не сбивался ни на миг.

— Скажи ещё, — приказал он, двигаясь жёстко, без жалости. — Скажи, чья ты.

Я выдохнула в его ухо, хрипло, как проклятие:

— Я твоя погибель, Рэй Аманэ.

Мои слова обожгли его кожу сильнее, чем когти. Он зарычал, почти не по-человечески, и резко изменил ритм — медленные, мучительные толчки сменились серией хищных, жёстких ударов, от которых мне некуда было спрятаться.

Я выгнулась, вцепившись ногтями в его затылок. Его волосы прилипли к моим запястьям, мокрые от пота. Каждое новое вхождение раскалывало меня пополам, собирая снова только под его ладонями.

— Громче, — рычал Рэй сквозь зубы, целуя меня грязно, жадно, со вкусом крови и лунного света. — Пусть вся твоя стая знает, кто ты теперь.

Мой хрип сорвался на крик. Он поймал его ртом и впился в губы так, что я почти потеряла сознание от жара.

— Ты... чёртов Лис... — я пыталась оскорбить его, но он рассмеялся прямо в моё горло и толкнулся так глубоко, что воздух вырвался из лёгких.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он не позволил мне спрятать лицо, не позволил отвести взгляд. Одна его ладонь сжала моё горло — не больно, но властно — и я видела своё отражение в его глазах: белая кожа, дрожащая под алым светом луны, волосы спутаны, рот приоткрыт. Добыча, что сама напрашивается быть разорванной.

— Ещё, — приказал он, дыхание обожгло мою скулу. — Скажи что хочешь.

— Хочу, чтоб ты... — я всхлипнула, когда он резко вбился до самого конца, так что боль прострелила копчик. — ... чтоб ты сгорел со мной.

Он не ответил. Только рванул мои ноги ещё выше, закинул их себе на плечи и взял меня так, что я закричала в луну.

Мы кончили почти одновременно — он первый, со звериным рыком, а я за ним, пронзённая его жаром до самых костей.

Когда спазмы внутри меня стихли, я всё ещё чувствовала его — глубоко, тяжело, пульсирующего внутри. Он не спешил выйти. Не спешил отодвинуться. Просто держал меня за горло, медленно поглаживая большим пальцем, словно проверял: жива ли я ещё.

Дыхание Рэя било мне в висок, горячее, прерывистое. Его лоб коснулся моего. Я слышала, как бешено бьётся его сердце. Лис. Мой Лис. Моя погибель и моё спасение одновременно.

— Чёртова демоница, — прохрипел он, не разжимая пальцев.

Я хотела ответить колкостью, но горло сдавило стонами. Он медленно двинулся внутри, будто проверяя, могу ли я выдержать ещё. Тело вздрогнуло под ним, как натянутая тетива.

— Не думай, что это конец, Акари, — его голос был как острый шёлк. — Ты сама вызвала зверя. Теперь прячься, если сможешь.

Он вытянулся надо мной, сильный, живой. Свет луны выжигал на его коже узоры из пота и рубцов. Я проводила ладонью по его ключице, по шее, по влажным каштановым волосам.

— Прятаться? — я рассмеялась низко, горло обожгло. — Глупый Лис... ты ещё не понял? Я бегу прямо к тебе.

8.2 Лис, поддавшийся огню

С первой паутиной солнечного света, пробившейся к нам через густую листву леса, я, наконец, пришла в себя. Ночь казалась чем-то неправильным, забытым, чем-то, что было в далёком прошлом. Однако Рэй лежал неподалёку от меня. Во сне он откатился, или в пробуждённом состоянии, мне неважно. В любом случае то, что произошло между нами, стоило забыть. И как бы мне ни хотелось подпустить его к себе вновь, стоило держать дистанцию. Во-первых, он прав, я с их вожаком ничего не обсуждала. Во-вторых, старый лис знает больше моего, и это раздражает. В-третьих, он отправил со мной Рэя не просто так. Он мне не союзник и не друг, и не уверена, стоит ли делать его любовником.

Лис издал странное мычание, но не проснулся. Он нахмурился и скорчил недовольное лицо, когда на глаза попал солнечный свет.

Я потянулась, чтобы прикрыть его лицо от солнца, и замерла. Пальцы повисли в воздухе. Нежность неуместна. После такой ночи, тем более.

Под рукой пахло травой, смолой, потом. И им. Земля была влажной, словно небо плакало за нас. А может, за то, кем мы были до этой ночи.

Я села, хрипло втянув воздух. Между ног всё ещё саднило. Рэй не был нежен, а я и не хотела нежности. Подо мной хрустнула ветка. Я замерла. Он не проснулся.

Провела ладонью по шее. Никаких меток. Только жар, словно бы Рэй всё ещё держит меня под собой. Вжимает в землю. Срывает голос. Я стиснула зубы.

Это было... ошибкой? Нет. Это было слабостью. И слабость куда хуже.

Он всё ещё спал. Лежал, распластавшись, словно впитался в землю, желая вернуться в её лоно, породившего каждого ёкая. Ресницы дрожали — снилось, наверное, как спорим, кусаемся, побеждаем друг друга.

Над головой стрекотали птицы. Где-то в стороне капала роса — лениво, ровно. По земле стелился утренний туман — холодный, влажный, застывший. Время никуда не спешило.

Я поднялась и сразу ощутила, как заныли мышцы. Между ног — сыро, жарко, неприятно. Подняла хаори, стряхнула с него хвою, запахнула. И стало чуть легче. Рэй хмыкнул во сне. Дёрнул щекой. Зарычал сквозь зубы, тихо, как зверь во сне.

— Вставай, Лис, — сказала я не поворачиваясь. — Сонных я не ношу. Даже если они хорошо стонут.

Медленно, с характерным шелестом ткани, он сел. Вздохнул. Потянулся. Спина прогнулась, щёлкнул позвоночник. Он даже в полусне двигался, как хищник на охоте, как обещание беды.

— Это угроза или приглашение? — хрипло. Голос севший, как будто ночь выжгла ему горло.

Рыжина его волос растрепалась по щекам. Глаза он не открыл, но я чувствовала, что следит.

— Это приказ, — я завязала пояс потуже. — Мы возвращаемся.

Рэй выпрямился, будто только этого и ждал. Медленно провёл ладонью по бедру, словно вспоминая.

— Надеюсь, ты понимаешь, — сказал он, — что этой ночью всё только началось. И я не про войну между кланами.

Я шагнула ближе. Ветка хрустнула под ногой. Склонилась к его лицу почти вплотную, слыша, как затаённо бьётся его сердце.

— Мне плевать, про что ты, — прошептала я. — Но если ещё хоть раз решишь, что теперь можешь взять меня когда вздумается, я вырву тебе клыки.

Он не отпрянул. Только скосил на меня глаза. Янтарь в них горел, как раскалённое железо.

— Так дай разрешение, Акари.

Я выпрямилась. Воздух был тяжёлым. Влажным. Пропитанным запахами тела, крови, хвои и лжи. Я пошла вперёд. Рэй последовал за мной. И меня это до невозможности бесило, но браслет на ноге согревал в напоминание, что стоит себя сдерживать. Да, верно. Мой враг — не Рэй, а кто-то из клана Каминари.

Я резко остановилась и оглянулась на Лиса. На нём не осталось ни следа от сонливости. Пытливый взгляд. Тело, готовое к битве.

— Сегодня мы едем в главный дом Каминари, — поддавшись сиюминутному порыву, решила объясниться я. — Сделаем вид, что играем по их правилам, или умрём оба.

Рэй широко раскрыл глаза.

— Ваш враг, как и мой, скрывается там. И когда мы его найдём, то мне больше не будет нужды уничтожать твой клан. Всё ясно?

— Ни черта, — усмехнулся Рэй. — Не хочешь пояснить?

Я не ответила. Не потому, что не было слов. А потому что он уже говорил слишком много. Его голос всё ещё звучал в ушах — с ночи, с хриплых команд, с рычаний между стонами. Всё внутри сжималось от воспоминаний, но я не позволю этому всплыть в глазах.

Лес медленно редел, уступая место сухим тропам и следам демонов. Вдалеке тянулся дым — отряд проснулся.

— Сегодня мы возвращаемся в главный дом, — повторила я, не сбавляя шага. Воздух был влажным и терпким, как дыхание зверя перед прыжком.

Рэй шёл рядом — точно так, как делают равные: ни впереди, ни позади.

— И ты правда считаешь, что клан Каминари примет тебя с живым лисом за плечом?

— Пусть попробуют не принять, — я бросила на него взгляд через плечо. — Чтоб ты знал, я не какая-о шашка. Я — Каминари Акари, дочь Каминари Рюдзаки. Я наследница клана.

Он хмыкнул.

— Сильно. Но ты всё ещё не ответила. Вчера говорила, что у тебя договор с вожаком. Но я был там. Ты ничего не сказала. Мы ушли, потому что он приказал мне идти за тобой. Но я не услышал ни условий, ни цен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пришла моя очередь хмыкнуть. Так, я и поверила, что ему никаких условий не выдвинули.

— Потому что ты слушал ушами, а не разумом, — я остановилась. — Старик не нуждается в словах, когда видит суть. Он знает, что лесу нужен покой, а мне — голова предателя из моего клана. Всё просто.

— Значит, ты хочешь отдать наши земли обратно. За свою месть? — голос Рэя стал тише, но в нём дрожали сдерживаемые чувства. Не ярость, а что-то более глубокое.

— Я хочу справедливости, — спокойно ответила я. — И если ты думаешь, что мне дороги эти проклятые земли, то ошибаешься. Возьмите их. Верните себе. Я не держусь за то, что принадлежит мертвецам.

Он медленно выдохнул, как будто пробовал на вкус мои слова.

— Ты говоришь красиво. Но отдавая землю, продаёшь слабость.

— Я покупаю союз, — резко парировала я. — Ненадолго. До тех пор, пока мы не найдём тех, кто хочет нашей гибели.

Я подошла ближе, между нами не осталось воздуха. Только жар.

— Согласись, Аманэ. Мы оба знаем, кто в этой игре настоящая добыча.

— Охотник сам решает, кто его жертва, — выдохнул он. — Акари.

Я коснулась пальцами его груди — там, где под кожей билось сердце.

— Тогда сделай свой выбор, Лис. Пока я позволяю.

Рэй молчал. Но глаза его горели.

8.3 Лис, поддавшийся огню

Возглавив отряд на обратном пути, я ловила странные взгляды. Определённо они слышали, что творилось ночью. Совершенно точно, они не понимали, на хера я поступаю именно так.

И самое противное заключалось в том, что я и сама до конца не понимала. Ведь всё шло совсем не так, как я себе представляла. Идиотка!

Я рыкнула сквозь зубы и натянула поводья. Лошадь недовольно всхрапнула и мотнула головой. Я закусила губу до крови и тихонько рассмеялась над собой.

— Действительно, а как я себе это представляла? — шепнула я, ни к кому не обращаясь.

Никто и не ответил, но за спиной послышалось шушуканье. Шепотки — колкие, ядовитые. Да и плевать. Пусть гадают, спала ли я с Исаму. Пусть думают над тем, чем таким особенным меня завлёк Лис. Плевать.

Плевать на Рэя, который позволил себе развлечься со мной лишь потому, что был уверен — я опытна в этом деле. Плевать на свою глупость, затмившую голос разума и позволившую мне поверить, что на этот раз я счастливо заживу вместе с Рэем.

Плевать на небожителей, насмехающихся над юной демоницей, решившей, что можно пропустить всё то, что в прошлой жизни и привело к тому, что Рэй пожелал защитить меня, а не убить.

Но этот Рэй... Этот Рэй ничего не помнит и не знает. Он другой. И я не знаю, сумею ли когда-нибудь вновь увидеть в его глазах то, что видела тогда.

Не знаю — и от этого внутри становится так пусто, что даже ярость не спасает.

Я оглянулась на пешего Лиса, обратившегося зверем. Он выбрал эту форму: гордый, изящный, словно статуэтка из золота и пепла. Шерсть на загривке чуть подрагивала от каждого движения, будто ветер касался его сильной спины. Пять хвостов — пушистые, мерцающие, роскошные — покачивались за ним с ленивой грацией. Пока только пять. А ведь я знала, что станет больше. Должно стать больше.

— Скука, — протянула я, стараясь, чтобы голос звучал лениво и безразлично. Словно это пустая болтовня, способная хоть как-то разбавить мою скуку. — Лис, скажи-ка, отчего у тебя этих хвостов растёт, как у сорной травы?

Он издал то ли фырканье, то ли невнятное рычание. Я не разобрала.

— А они не путаются под ногами? — я изогнула бровь. — Или ты так распушился, чтобы впечатлить меня? Ха, глядите, какой важный!

Но он и теперь не ответил. Лишь скользнул по мне янтарным взглядом, острым, как лезвие катаны, и таким же холодным.

— Не прикидывайся тупым зверьком, — я вздёрнула подбородок. — Я знаю, что ты можешь говорить и в этом обличии. Вы, Лисы, соображаете почти так же хорошо, как и демоны. Ну, разве что не такие красивые.

Лис ощерился и прижал уши, не зло, а насмешливо. Я видела такой оскал... у того Рэя, от воспоминаний о котором всё в теле приходило в странное, желанное оцепенение.

За спиной кто-то фыркнул. Затем ещё один. И вот уже весь мой отряд смеялся над моими словами.

Зато Лис молчал, но по морде видела, ещё немного, и не удержится.

Спустя время смех постепенно затих. Демоны переглядывались, пожимали плечами, хмыкали. А я смотрела только на него.

На зверя, что шёл шаг в шаг со мной, не отставая и не опережая. На Лиса, который в прошлом держал меня за руку, когда рушился мир.

— Ты не отвечаешь, — бросила я чуть тише, с нажимом. — Стало быть, нечего сказать? Или прячешь свои слабости за маской гордости?

Он остановился. Резко.

Я дёрнула поводья, хмыкнула и повернулась к нему. Лапы Лиса утопали в сухой хвое, воздух вокруг дрожал, будто накалился от одного его взгляда.

Он перевоплотился — без вспышек и помпы. Просто стал человеком.

Высокий. Безмолвный. Напряжённый, как лук, натянутый до предела. Он стоял между деревьев, в отблесках тёплого света, словно вырезанный из тени и ветра. Глаза — янтарь, острый как бритва. Лицо без маски. Без намёков на снисхождение. Мой Рэй. И не мой.

— Прекрати так смотреть, Акари, — голос его был низким, и я почувствовала, как тело откликнулось. — Я вижу, ты ищешь во мне кого-то.

Он шагнул ближе.

— Но ты ошиблась.

Я не пошевелилась. Не позволила себе. Хотя внутри — стальная игла дрогнула в груди.

— Я не ошибаюсь, — бросила я. — Я просто наблюдаю.

— Ты смотришь так, будто хочешь сломать меня, — он шагнул ещё ближе, — но, девочка, я не тот, кого можно дрессировать.

Он приблизился к моей лошади не касаясь.

— Если ты думаешь, что одна ночь дала тебе на меня право...

Я обожгла его взглядом.

— Я вообще не думаю, — бросила я, — мне хватает того, что ты в цепях моего договора.

Он усмехнулся. Презрительно. Хищно.

— Ошибаешься. Это не я подчинён. Это ты — под моим надзором.

Он схватил меня за запястье. Не больно, но властно.

— Не забывай, Акари, кто из нас за кем следит.

Я рванула руку. Не потому, что хотела вырваться. Потому что не могла позволить себе дрожать при нём.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты следишь, но идёшь за мной. Не перепутай своей роли, Лис.

Между нами снова вспыхнуло то, что не имело названия. В прошлой жизни он был другим. Таким же сильным. Но мягче. Этот же резал словами. Этот — заставлял меня гореть изнутри. И, возможно, именно поэтому сердце билось быстрее, чем должно.

Рэй мягко потянул меня за руку. Со стороны всё выглядело так, как если бы я сама захотела наклониться к нему.

— Осторожней, — прошептал он мне на ухо. — Я могу решить, что мне пора перестать сдерживаться.

Я медленно подняла голову.

— Попробуй.

8.4 Лис, поддавшийся огню

Вечер опустился на земли клана Каминари густым, тягучим, как мёд, мраком. Леса дышали влагой, дорога — пылью, а небо затянулось свинцовыми тучами.

Я шла по знакомой дороге к Залу старейшин. Те же каменные фонари вдоль тропы, те же сточенные от многих шагов каменные ступени, те же заинтересованные лица жителей. Я шла почти как в тот же день, когда мне выдали первый отряд, но с одним весьма весомым «Но». Я шла бок о бок с Лисом. С представителем клана Аманэ, которого все здесь считали врагом.

Мы остановились перед главным входом.

Фонари полыхали тёмно-красным пламенем. Деревянные панели двери были покрыты замысловатой резьбой: волны, облака, молнии. Символы власти и чистоты рода Каминари.

В воздухе витал едкий аромат можжевельника, сухих лепестков пионов и порошка из корня лотоса — ритуальный дым, смешанный с чем-то неуловимым, затаённым. Словно всё здесь пыталось задушить запах чужака.

Вдохнув полной грудью, я шагнула вперёд. За мной — Рэй. Остальные задержались у входа.

Гаро метнул в мою сторону короткий, предостерегающий взгляд. Он хотел сказать что-то, но не решился.

Я отпустила отряд. Но никто не торопился уходить. Всех их интересовало: что же скажут старейшины о моём решении? Сумеет ли Йошинао защитить глупую племянницу, или он тоже не поймёт моего выбора?

В конце концов, даже мой отряд не разделял взглядов своей командирши. Но мне нельзя было отвлекаться на это.

— Идём, — скомандовала я Рэю, вошедшему в земли в образе зверя, но теперь принявшему человеческое обличье.

В приёмном зале было прохладно. Просторно. Гулкий стук раздавался под моими сандалиями. Рэй ступал бесшумно.

На возвышении сидели трое старейшин. И в центре, чуть выше остальных, — Йошинао. Он поднялся неспешно.

— Акари, — произнёс дядя с безукоризненной мягкостью. — Ты вернулась. Мы... надеялись.

Надеялись?

Я заметила, как его глаза — почти тёплые на поверхности — не лгали. Он рассчитывал на другое. Ну, конечно.

Его взгляд скользнул по Рэю, словно кто-то оставил на пороге грязный след. Дядя не моргнул, не отвёл глаз, просто ждал. И вместе с ним — весь зал. Старейшины молчали, но их напряжённые спины и застывшие лица говорили сами за себя: чужой здесь нежеланен. Особенно — ёкай-лис. Особенно — живой.

Я выпрямила спину.

— Да, дядя. Я вернулась. Лисья стая останется в зачарованном лесу, — спокойно проговорила я, не приближаясь к помосту, но и не склоняя головы. — Они не пересекут наших границ. В ответ мы не нападём на них. Кровь больше не прольётся — если, конечно, никто не попытается спровоцировать это специально.

Йошинао молчал. Его пальцы аккуратно обвили фарфоровую чашку. Запах горечь зелёного чая проникала в ноздри.

— Я сумела избежать войны, в которой они, конечно, проиграли бы, но и мы могли понести серьёзные потери, — продолжила я. — Я помню, как недоверчиво вы отправляли меня в Иси. Вы намекнули, что это тяжело. Я прислушалась и сумела заключить договор со старым Лисом. Теперь они останутся в лесу, а взамен я оставлю подле себя его.

Я скользнула взглядом вбок — на Рэя. Он стоял чуть позади, как и положено. Его глаза не выражали ничего, кроме лёгкой скуки. Тень, пришитая к моей спине.

Йошинао опустил чашку на блюдце с едва слышным стуком.

— Ты привела живого Лиса... и считаешь это победой?

Слова ударили по самолюбию, как веер по лицу — безболезненно, но унизительно. Рэй даже не вздрогнул. Но я заметила, как его пальцы, до этого висевшие расслабленно, незаметно сжались. Костяшки побелели.

— Мы ожидали твоего возвращения... иначе, — добавил один из старейшин, впервые нарушая тишину. Он склонил голову и двинулся вперёд, жестом будто собираясь прикоснуться к Рэю — то ли для приветствия, то ли чтобы проверить, иллюзия ли это, а может, просто из желания поставить всё на свои места.

— Лиса не трогать, — резко, чуть громче, чем следовало, отчеканила я. — Он мой.

— Твой — кто? — поперхнулся второй старейшина.

— Мой залог. Мой Лис. Мой... — я заколебалась.

— Заложник? — подсказал Йошинао. — Заложник — это хорошо. Но почему тогда, его нельзя избить?

— Лис должен остаться живым, — сказала я с натиском.

— Это не мешает посадить зверя в клетку, где и положено держать безмозглых ёкаев, — произнёс третий старейшина.

Воздух в зале замер. Даже тлеющие угли в чашах с благовониями словно на миг затухли. И тишина лопнула, как перегретый металл.

Рэй шагнул вперёд. Не спеша — резко.

— Повтори, — его голос прозвучал, как раскат грома, от которого вздрагивает горная вершина.

Он смотрел не на меня, а на старейшину, словно выбирая, кого первым обратить в пепел.

— Повтори, старик, что ты сказал про клетки.

В его зрачках вспыхнул огонь. Не магия, а чистый гнев. Древний, клыкастый, обжигающий.

— Рэй... — я чуть подалась вперёд, но не тронула его. Нельзя было. Не при них.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он не отреагировал.

— Вы веками прятались за резными ширмами и благовониями, но внутри вы гниль. Называете себя родом, а я вижу лишь стайку падальщиков, дрожащих перед тем, кто живёт свободно.

— Ты — не часть этого рода, — хрипло сказал второй старейшина.

— Хвала богам. И ты — не часть моего леса, — бросил Рэй холодно.

Йошинао медленно поднялся. Его голос звучал мягко, почти ласково:

— Молодой ёкай горяч. Это естественно. Особенно когда речь о собственнице, — он скользнул взглядом по мне, потом — по Рэю. — Но мы здесь не для того, чтобы спорить с животными. Мы обсуждаем будущее клана Каминари.

Рэй фыркнул. Губы дрогнули — почти улыбка. Почти оскал.

— Не трогайте его, — резко приказала я. — Кто приблизится к нему без моего приказа — лишится глаз.

Все замерли.

Йошинао выдохнул. Он делал это медленно, как мужчина, который почти вышел из себя — но сумел вовремя успокоиться. Он повернулся ко мне, говоря всё тем же голосом:

— Ты упряма, как твой отец. Но посмотрим, насколько ты взрослая, Акари... чтобы держать слово... и свою собственность.

И тогда Рэй засмеялся. Тихо. Глухо. Безумно.

— Свою?.. — прошептал он.

Он посмотрел на меня. Не как на союзницу. Как на партнёршу по охоте, которая уже занесла нож над его шеей — и не ударила.

— Помни, Каминари, — шепнул он так, что услышала только я, — только цепь, которую зверь признаёт, способна удержать его.

Я не ответила ему. Если бы открыла рот, то не сдержалась. Сказала бы то, что не положено говорить при старейшинах. Может, даже — при себе самой. Поэтому я просто кивнула. Резко. Холодно. И развернулась.

Рэй пошёл следом. Он больше не смеялся, но на его губах осталась улыбка. И я чувствовала её за своей спиной. Каждым позвонком.

В зале больше никто не произнёс ни слова. Ароматы можжевельника и тлеющих сухих трав больше не казались успокаивающими. Они душили. А на выходе нас уже ждали. Нет, не отряд. Миа.

Она стояла тяжело дыша. Волосы выбились из-под заколки, щёки пылали, а пальцы судорожно теребили край рукава.

— Простите, — выдохнула она сквозь слёзы, поклонившись, — госпожа Миюки... госпожа Миюки... она просит вас немедленно прийти.

Мой шаг застыл. Сердце пропустило удар.

— Она что... — голос предательски сорвался, но Миа быстро замотала головой.

— Нет-нет! Жива. Но очень слаба. Сегодня ей стало хуже... Она почти не вставала весь день. А сейчас... она ждёт. Сказала, что хочет видеть только вас.

Пламя в фонарях дрогнуло, будто тоже прислушивалось.

Рэй ничего не сказал, но я чувствовала на себе его взгляд. Он не спрашивал, кто такая Миюки, но ждал моей реакции.

Я молча кивнула. Внутри — уже нарастала тревога. Мать... если она зовёт — значит, дело не в капризе.

Она слаба. Всегда была слаба. Я помнила, как потеряла её в прошлый раз, сгоревшую от внутренних болезней со скоростью хвороста в жаркий день.

— Веди, — приказала я Мие.

9.1 Он чувствует больше, чем должен

— Вы не сердитесь? — Миа заговорила уже в коридоре, когда тени фонарей стали гуще. — Я должна была сообщить раньше, ведь она перестала есть... просто лекарь велел... покой, да, и я думала, вы вернётесь с боем, а тут вы... с Лисом...

Она запнулась, бросив косой взгляд назад. Рэй шёл в отдалении. Не шумел. Не вмешивался. Его шаги были мягкими.

— Это не твоя забота, — отрезала я не оборачиваясь.

— Да, госпожа, конечно, не моя. Я просто... — она вдруг понизила голос. — Он не опасен? Неужели это правда, что у него девять хвостов?

Я не ответила.

Миа остановилась у знакомой двери, прижав руки к груди.

— Она внутри. Ждёт. Только... пожалуйста, не шумите.

Я кивнула, и сама толкнула дверь.

В комнате пахло сушёными сливами, полынью и мёдом. Так пахло моё детство. И в этом запахе теперь чувствовалась ещё одна нота — неловкая, горьковатая. Больничная.

Матушка лежала на боку, в окружении шёлковых покрывал и вышитых подушек. Она походила на куклу, забытую в старом сундуке — пыльную, но не потерянную. Глаза у неё остались прежними. Мягкие. Тёплые. В них не было ни капли укора. Только свет.

— Акари... ты пришла, — слабым, но радостным голосом проговорила матушка.

— Конечно, пришла, — я подошла ближе. — Что за глупости?

Она потянулась ко мне. Я обняла её, очень осторожно. Матушкино тело стало почти невесомым. И от этого мне стало страшно.

— Я слышала, у тебя было трудное задание.

— Было, — я присела рядом. — Но я вернулась. И вы должны поправиться.

— Я постараюсь, — она улыбнулась.

— Вы выглядите хуже, чем до моего отъезда. Кто за вами ухаживает?

— Кто и всегда, моя верная Ири. Она старается.

— Значит, дело не в уходе. Что сказал лекарь?

— Что мне нужен покой.

— Вы говорите, как все они, — я нахмурилась. — Словно боитесь сказать, что вам больно.

Она чуть приподнялась и провела ладонью по моей щеке. Мягкое, едва ощутимое прикосновение, словно бабочка задела крылом.

— Я не боюсь. Просто не хочу, чтобы ты страдала. Я горжусь тобой. Сильно. А теперь ты стала взрослой... и я не должна быть для тебя обузой.

— Вы не обуза, — прошептала я. — Никогда.

Она вздохнула.

— Иногда я жалею, что ты выросла среди Каминари. У тебя сердце другое. Ты не такая, как они. Упрямая, конечно... но в тебе много света.

Я вздрогнула и криво улыбнулась. Свет? Во мне? Какое уж там.

Из-за двери раздался короткий смешок. Ну, конечно! Этот Лис подслушивал.

— Кто-то ждёт тебя? — матушка взглянула в сторону двери, но, конечно, никого не увидела.

— Ждёт, — отчего-то смутилась я.

Матушка не удивилась. Она не спросила, кто там. Просто тихо сказала:

— Если он тебе не враг — доверься ему.

— Пока не знаю. Но если поможет, то я запомню ваш совет.

Матушка снова опустилась на подушки, а я не отводила взгляда от её лица. Слишком бледная. Слишком уставшая. Но улыбка упрямо не сходила с её губ, как будто она боялась, что я испугаюсь, если матушка потеряет её.

— Вы ничего не едите, — я произнесла это, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Матушка, вам нужно поесть.

— Потом, — ответила она. — Сейчас не хочется. Чая достаточно.

Словно по тайному сигналу, рядом с дверью раздвинулась шёлковая ширма, и в комнату вошла её личная служанка. Тонкая, приземистая, в простом голубом кимоно с запахом вправо. Она двигалась бесшумно, как тень, не встречаясь взглядом ни со мной, ни с хозяйкой. Только поставила узкий поднос на столик у ложа.

Из изогнутого глиняного чайника потянулся густой пар. Трава. Горечь. Чуть сладости. Но больше всего — лекарственная сила, бьющая в нос, как удар.

Я поморщилась. Такой запах не должен идти от обычного настоя.

— Что это за чай? — спросила я, глядя на служанку.

— Смесь трав, — сухо ответила она. — Старшая госпожа пьёт его каждый день.

Матушка подняла чашу и сделала крошечный глоток. Ни тени отвращения на её лице. Только усталость.

— А можно и мне попробовать? — спросила я, уже подходя ближе.

Служанка заслонила собой поднос, и впервые за всё время встретила мой взгляд.

— Простите, юная госпожа, — произнесла Ири тихо, с поклоном. — Травы редкие. Их трудно достать, поэтому чай только для госпожи Миюки.

— Угу, — выдохнула я. — Тогда проследи, чтобы всё было свежим. И не переливай. Я хочу знать, кто приносит эти травы.

Она опять склонилась в поклоне, а я обернулась к матушке и увидела, что та уже снова закрыла глаза. Но на губах всё ещё была улыбка.

Я села рядом и дотронулась до её руки.

— Обещайте, что проживёте ещё. Я... скоро вернусь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она не ответила. Уснула.

Я осталась сидеть возле матушки. Не шевелясь. Только ощущала, как её пальцы — такие лёгкие, будто из пергамента, — слабо сжаты в моей ладони.

Матушка. Мама.

Она всегда казалась мне утренним светом, не таким ярким, как пламя клана, но неизменным. А сейчас... сейчас она была едва заметной искрой в темноте. Я чувствовала, как её жизнь тает под моей рукой. Не исчезает, но словно бы с каждой минутой становится всё прозрачнее.

Демоническая кровь пульсировала во мне, требуя действий. А в ней — эта же кровь действовала, как яд, разрушающий хрупкую плоть. Полукровка. Нежная, тонкая, почти дух, почти человек. И я её дочь. Наполовину от неё. Значит... я тоже могу однажды обломаться, если неправильно выберу, что во мне будет сильнее — корни или крылья.

Я наклонилась ближе, прижалась лбом к её руке. И позволила себе лишь одно: выдох. Тихий, как прощание. Хоть она всё ещё была рядом.

— Не смей умирать, мама, — прошептала я почти беззвучно. — Пока я не сожгу всех, кто осмелился подумать, что мы слабое звено.

После я выпрямилась. Медленно. Подтянула хаори на плечах, поправила волосы.

Рэй ждал за дверью. И я не собиралась показывать ему страх. Не в этот раз.

К матушке я ещё вернусь, а пока нужно сыграть партию так, чтобы никто не понял, как болит сердце.

Я толкнула створку. Свет из коридора ударил в глаза. И я вышла. Как юная госпожа Каминари, а не как дочь слабой женщины.

9.2 Он чувствует больше, чем должен

Я вышла в коридор не оборачиваясь. Дверь за спиной закрылась почти бесшумно.

Рэй ждал меня стоя и оперевшись спиной о стену. Руки скрещены на груди, глаза полуприкрыты, словно спит стоя, будто ему всё это безразлично. Но мне не нужно было гадать. Он всё слышал.

Я не остановилась. Подошла к нему, как к любому из солдат. Чужому, но следующему за мной.

— Пойдём. Здесь больше нечего делать.

— Ты держишься хорошо, — сказал он негромко.

Я остановилась. Рэй смотрел на собственные ногти, будто пытался понять: пора ли их стричь? Говорил в пространство — тихо.

— Потерять мать... Я знаю, каково это. Знаю, каково, когда сначала уходит один, потом другой. И ты остаёшься с вопросами, на которые никто больше не ответит.

Медленно, очень медленно, я повернулась к нему. Посмотрела в упор. Заговорила ровно, хладнокровно:

— Моя мать ещё жива.

Он не отступил. Не отвёл взгляда. Наоборот — поймал слово, как охотник ловит момент слабости.

— Ещё, — повторил спокойно, но так, словно поставил печать на нечто хрупкое. — В твоём возрасте терять родителей особенно жестоко. Я знаю.

Я взбрыкнула. Грудь обожгло, словно от удара изнутри. Губы дрогнули, но не от боли, а от ярости.

— Ты ничего не знаешь! — сорвалось с моих губ. — Не смей говорить со мной так, словно знаешь, каково это — ждать, цепляться, надеяться, пока человек, что дал тебе жизнь, тает у тебя на глазах!

Я сделала шаг вперёд. Воздух затрещал между нами.

— Моя мать жива, слышишь? Жива! И ты не смеешь ставить на ней крест.

Рэй не дрогнул. Только склонил голову набок.

— Я не ставлю, — произнёс мягко. — Я просто слышу, как ты сама произносишь: «ещё», словно точно уверена в финале.

— Ты... — я сглотнула, пальцы дрожали. — Ты просто лис. Думаешь, всё знаешь?

Он молчал ровно до той секунды, пока моё дыхание не стало рваным. И тогда продолжил медленно, как будто с наслаждением всаживал остриё ножа в плоть:

— В моём лесу растут травы. Не всякая болезнь боится клинков, но бывает, что боится корней. Горьких. Ядовитых днём. Тех, что вырываются только ночью. Только из-под лап Лиса.

Я замерла. Горло сжалось.

— Возможно, уже поздно, — добавил он. — Возможно, ты всё равно потеряешь её. Но если веришь, что она ещё жива, то спроси себя, долго ли продлится это «ещё».

Я не ответила. Только смотрела в его глаза. Гордо, злобно, обиженно. Не мигая. Я резко повернулась к служанкам, глаза горели сталью:

— Накормите Лиса и заприте в моих покоях. Я поговорю с ним позже.

Я отдала приказ строго и уверенно, но внутри меня бурлила ярость. Она выросла из его слов, прозвучавших как приговор. Его холодные намёки, словно моя мать лишь в шаге от смерти, и её не спасти, эхом отдавались в моей голове.

Я не могла позволить себе показать свою боль. Ещё меньше — позволить Рэю думать, что он способен подорвать мою волю.

Пусть он сидит, ест, запертый, пока я не решу, как реагировать на его слова. Я поговорю с ним, но не сейчас.

Матушка жива. И я не сдамся, пока это не изменится.

Я отвернулась от Рэя, окружённого слугами. Шаг за шагом отдалилась от него. Стук сандалий по каменному полу отдавался в висках.

Воздух казался липким, пах сухими травами, гарью и гневом. Моим гневом. Ярость скреблась изнутри, распирая грудь, как зверь, загнанный в клетку. Потому что Рэй прав. Потому что я знала это. Видела. В прошлой жизни.

Матушка умирает. Я бессильна.

— Ну и вид у тебя, сестрица, — раздался голос сбоку, ленивый, с нотками ядовитой насмешки. — Лис разочаровал? Или тебя всё-таки впервые разочаровали в твоих фантазиях?

Хэйсеки. Опёрся о колонну как ни в чём не бывало. Чист, ухожен, как будто готовился то ли к помолвке, то ли к принятию власти из рук старейшин. Впрочем, он выглядел так всегда. В глазах привычная издёвка. Но теперь она била иначе.

Я даже не сбавила шаг.

— Уйди с дороги, — процедила, не удостоив его взглядом.

Он свистнул сквозь зубы.

— Какая страсть. Даже горячее, чем я думал. Видимо, у Лисов и правда есть чему поучиться.

Я остановилась. На миг.

— Знаешь, братец, — тихо сказала я, не оборачиваясь, — если ты и дальше продолжишь бездумно молоть языком, то однажды проснёшься без него.

Молчание. Даже он понял, что сегодня неподходящий для подобных игр день.

Я пошла дальше, а Хэйсеки остался за спиной. И хищник в покоях, которого я заперла. Но настоящий враг не среди них. Он прячется в стенах этого дома. И я найду его. Пока ещё не поздно. Пока матушка держится. Пока в моих венах пульсирует не только кровь, но и воля.

Но я неглупа.

Прежде чем вцепиться в горло предателя, нужно укрепить когти. Прежде чем рвать гнилое мясо изнутри — убедиться, кто готов стоять за моей спиной, а кто воткнёт нож, как только отвернусь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я свернула к южному крылу. Вечер опустился, как старинный занавес в храме предков — тёмный, с вышитыми тенями. Фонари вдоль коридора тлели тускло, словно не решались светить ярче. В этом полумраке каждый мой шаг — звук удара сердца. Каждый шелест ткани — шёпот предостережения.

За дверью в левом крыле слышались голоса. Мужские. Трескучие, как сухие ветки под сапогами. Смех вполголоса. Кто-то ругался, кто-то спорил, а я всё шла. Не спеша.

Я уже не чувствовала обиды на Рэя. Только гнев. Не на него. На себя. На этот мир. На всё, что знала, и всё, чего не хотела видеть.

Рука легла на тёплое дерево двери. Вдох. Выдох.

— Исаму, — сказала я не входя. — Выйди. Мы с тобой должны поговорить.

Звуки в комнате стихли, затем послышались шаги. Один. Второй. Дверь медленно отъехала в сторону.

Он стоял на пороге — высокий, вольный, с полуприкрытыми глазами, которые светились лукавым огнём. Его взгляд скользнул по мне, но он не улыбнулся.

— Госпожа, — медленно проговорил Исаму, чуть склоняя голову, как делает хищник перед прыжком.

9.3 Он чувствует больше, чем должен

Я не стала говорить у всех на виду.

— За мной, — бросила Исаму не оборачиваясь.

Он пошёл следом, как пёс, что сам выбрал себе хозяйку. Мы миновали галерею с висящими тканями, пересекли внутренний двор, где мокрые камни лоснились в свете фонарей. Там, где лепестки сливы прилипали к ступням, я свернула к старой беседке, забытой, уединённой, где даже воздух дышал иначе.

Там пахло влагой и тлеющим деревом. Там не было света, лишь тусклый отсвет пламени скользил по лицу Исаму.

Он встал, чуть расправив плечи.

— Мы вновь наедине, Госпожа, — прошептал он. — Это уже становится привычкой.

Я подошла ближе.

— Не льсти себе. Мне нужно твоё мнение, а не твоё тело, — произнесла я, но голос предательски дрогнул.

Он усмехнулся краешком губ, и этого намёка на улыбку хватило, чтобы воспоминание кольнуло между ног: его пальцы, его дыхание, его клыки.

— Разве одно исключает другое? — спросил он почти невинно.

— Замолчи. Сейчас мне нужны только ответы.

— Тогда спросите.

Он стоял близко. Слишком. Между нами почти не осталось места для воздуха. В его глазах я видела желание. Он хотел меня даже сейчас. А я ещё не решила, что с этим делать.

— Тогда скажи, — я чуть отстранилась, но так, чтобы Исаму всё ещё чувствовал тепло моего тела. — Замечал ли ты беспокойства внутри клана? Есть ли те, кто был бы рад моей смерти?

Он хмыкнул. Без смеха.

— А вы думаете, таких мало?

Он подошёл ближе, опёрся ладонью о деревянный столбик позади меня, словно невзначай загоняя в ловушку.

— Девушка на троне — это зрелище не подходящее даже для людей. Старейшины ждут, когда вы наденете свадебный наряд. Тогда они передадут власть тому, кто его снимет.

— Мужа, значит, ищут? — я склонила голову набок.

— Скажем, подбирают. — Он не сводил с меня глаз. — Я у них в списке. Причём вверху.

Я усмехнулась.

— Ну конечно. Ты и послушный, и красивый, и знаешь, как вести себя за столом и в постели. Какой удачный выбор, правда?

Он не отпрянул.

— А вы вкусная добыча, Госпожа. Даже когда показываете когти. — Исаму склонился чуть ближе. — Только вот в охоте побеждает тот, кто знает, когда отступить, а когда вцепиться.

Я положила ладонь ему на грудь.

— Прекрати.

Он понимал, что я не оттолкну, но знал и то, что пока я держу руку на его теле — я всё ещё слушаю.

— Ты ничего нового не сказал, — холодно произнесла я. — Лишь повторил то, что и без тебя знала. Старейшины хотят выдать меня замуж и отстранить от власти. Им, во главе клана, нужен мужчина. И сам ты, — я вжала пальцы в ткань его хакама, — этого хочешь?

Он не ответил сразу. В уголках глаз промелькнуло что-то хищное.

— Я хочу власти. И вас. Что из этого будет первым — зависит от вас, Госпожа.

Моя рука скользнула вниз. Исаму втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Я медленно отняла её.

— Значит, не ты, — произнесла я скорее для себя. — Ты бы не стал делиться властью.

Он усмехнулся.

— Нет, Акари. Я бы занял всё. Сначала вас, потом кресло клана. Но только если вы сами ляжете на него.

Я не ответила. Не сразу. Лишь смотрела в его блестящие, как обсидиан, глаза. Исаму не шутил. Говорил именно то, что хотел. Без завуалированной игры.

Я представила, как выглядел бы этот союз. Мои пальцы — в его. Моё тело — под ним. Моё имя — лишь из его уст. Сцены вспыхивали в голове, как искры на ветру. Но чем дольше я пыталась представить Исаму возле себя, тем отчётливее в этом образе начинал проступать кто-то другой. Высокий, с распущенными каштановыми волосами. Холодный, но тёплый изнутри, когда никого нет рядом. Рэй.

Проклятье!

Я сжала зубы. Почему вместо Исаму я снова вижу его? Вспоминаю его дыхание у себя на шее. Его голос, режущий правду, как нож по шёлку. Его взгляд — всегда острый, всегда цепляющий за самые слабые места.

— Я... — Я отвела взгляд, словно это могло заглушить бурю внутри.

— Ты не тот, кто будет рядом со мной, — сказала я тихо, но отчётливо. — Ни на троне. Ни в постели.

Он ухмыльнулся. Ни капли обиды — только интерес, даже азарт.

— Знаешь, я люблю сложные игры. Особенно если приз — вы, Госпожа.

Я развернулась, не сказав больше ни слова. Ни трон, ни я — не игрушки. И если кто и доберётся до меня, то не через лестницу, ведущую в спальню.

Но во мне всё ещё пульсировал образ Лиса. Лиса, который оказался слишком диким, чтобы стать податливым. Слишком гордым, чтобы принадлежать мне. Но всё же... всё же я думала о нём.

Я выскользнула из беседки и, не оборачиваясь, пошла прочь, в сторону галереи. Ступени скрипнули под моими сандалиями, как будто сами не хотели отпускать меня. Но я ушла — в полутень, туда, где пахло влажной древесиной и мокрыми соснами. Ночь ещё не опустилась на земли Каминари, но небо уже темнело, словно в театре кабуки повесили чернильные занавеси-шторы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я остановилась под резной балкой. Ладонь — к прохладному дереву, лоб — к тени. Один вдох, ещё один. Я заставила себя сбросить остатки чужого прикосновения с кожи. Не Исаму. Никогда. Не он.

Уставшая, злая, расстроенная — такой я пошла к себе в надежде отдохнуть. Слишком многое произошло за последние дни. Слишком многое должно было произойти в моём будущем.

Я подошла к своей двери. Она, почему-то, была заперта, но я без труда сняла магическую печать и отодвинула дверцу-сёдзи вбок.

Зашла внутрь. Упала на постель лицом вниз. Выдохнула и услышала над своим ухом смешок.

Ах да. Она была заперта не просто так.

9.4 Он чувствует больше, чем должен

— Опять ты злишься, — со вздохом произнёс Рэй.

— Это мои покои.

— Это твой приказ. «Накормить и запереть».

Я подняла голову и повернулась набок. Взглянула на Рэя, а он — на меня. Глаза одновременно тёплые и хищные.

Он сидел в углу, как сидят приручённые лисы, не скованный, но всё ещё настороженный. За его спиной колыхалась занавеска, а перед ним — опустевший поднос с плошкой для риса, тарелкой из-под мисо-супа и чаем. Всё съедено. Почти всё.

— Не слишком ли много ты ешь? — буркнула я.

Рэй пожал плечами, не пытаясь оправдываться.

— Твоя служанка пыталась мне прислуживать, но так дрожала, что я её отпустил. Не люблю, когда лезут под руку.

— А я не люблю, когда мои приказы воспринимают буквально, — выдохнула я.

— Тогда хорошо обдумывай их и отдавай лишь на холодную голову.

Я фыркнула и села. Волосы разметались по плечам. Тело ныло от усталости и напряжения.

— Ты слышал, о чём я говорила со старшей госпожой Миюки?

— И даже то, о чём говорила со мной, — кивнул Рэй. — Понимаю. Ты злилась и не хотела, чтобы кто-то знал, сколь силён твой страх за мать.

— Тогда это уже не ты, — раздражённо процедила я.

Вскочила и подошла к нему вплотную. Рэй не поднялся, так и сидя на полу, только запрокинул голову и уставился на меня. Это был взгляд, от которого разгорался жар между рёбер.

— Я не просила тебя жалеть меня.

— А я и не жалею, — проговорил он мягко, не отводя от меня глаз. — Всего-то сказал, что понимаю.

«Бесишь!» — закричала мысленно и до крови вжала ногти в собственные ладони.

Я всматривалась в лицо Рэя. Не в маску равнодушия, которую он носил с того самого момента, как мы покинули Зачарованный лисий лес. В лицо — резкое, угловатое, слишком красивое, чтобы не раздражать. Он был близко. Так близко. Слишком близко.

— И что же ты понимаешь? — прошипела, на грани крика. — Понимаешь, какого бояться за того, кто угасает на глазах? За того, кому не способен помочь ни лекарствами, ни магией? За того, кому не можешь сказать всего, что скопилось на душе? За того, кого... уже... однажды... — Я закусила нижнюю губу до боли, до крови. В глазах защипало.

Рэй встал.

— Да, — ответил он тихо. — Именно это.

Я не выдержала. Развернулась и отошла к двери. Прижалась лбом к прохладе сёдзи. Там, снаружи, дул вечерний ветер, шуршали крыльями ночные птицы, пряталось ощущение лживой свободы. А здесь — он. Лис, от которого пахло дождливым лесом и чем-то ещё, чем-то опасным и живым.

— Почему ты здесь, Рэй?

Он ответил не сразу. Подошёл ко мне почти вплотную. Так, что я спиной ощутила его тепло, а шеей — дыхание склонённой головы. Его голос прозвучал успокаивающе мягко, но с силой:

— Потому что хотел, чтобы ты тоже услышала и поняла меня. В моём лесу растут ягоды, которые лечат. Мы используем их редко, лишь для тех, кто... не должен умереть. Демона они не излечат... — его голос дрогнул, и Рэй на какое-то время замолк. — Но человеку помогут.

Я обернулась. Взглянула в его открытые глаза — отчего-то грустные, или, просто, уставшие.

— Для чего ты говоришь это мне?

Рэй вздохнул. Провёл подушечкой указательного пальца от моего виска к подбородку — медленно, едва касаясь.

— Потому что ты знаешь, что если не помочь ей сейчас, то потом будет поздно. Потому что готова пойти ради неё против своей природы. Потому что вижу в тебе не только демона.

— Не только? — я горько усмехнулась. Так и подмывало спросить, уж не слабого ли человека Рэй во мне разглядел?

— Я вижу в тебе отчаявшуюся девушку, любящую свою мать. Ты понимаешь, что времени мало.

Я не ответила, только шагнула к нему. Руки коснулись его одежды. Рэй не отстранился. Наоборот, обнял меня в ответ. И от этого прикосновения я вдруг ощутила себя защищённой. В горле запершило. Нос зачесался, но я игнорировала признаки скорых слёз.

— Если я попрошу... ты достанешь их?

— Если попросишь, — он опустил подбородок на мою макушку, — то я принесу их, даже если Стая будет против.

В комнате повисло молчание. Не тревожное или неловкое, а именно то молчание, которое было необходимо именно сейчас. И тогда, в тот самый момент я первой потянулась к нему. Схватила его за ворот. Потянула на себя и поцеловала. Без ярости. Без слов. Просто потому, что хотела забыть этот сраный день и ощутить что-то живое, тёплое, настоящее, прежде чем всё погрузится во тьму и пропахнет кровью близких и врагов. Его кровью. Моей.

И он ответил.

В этот раз поцелуй не походил на покусывание дикого зверя. Он согревал.

Рэй медленно и терпеливо расшнуровывал мой пояс и один за другим снял каждый слой моей одежды. Не торопился. Не нападал. Он словно знал или чувствовал, что мне нужно именно это: не страсть — прикосновения. Не жар, а тепло. Не ярость, а жизнь. Не дикость, а забота.

Он наклонился ко мне. Его ладони скользнули по моим рукам. Я чувствовала, как по телу разбегаются приятные мурашки, как напрягается живот, как изгибается спина ему навстречу. Но Рэй не торопился. Он прекрасно знал, что делать, но хотел удостовериться, что я хочу того же.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

9.5 Он чувствует больше, чем должен

Рэй подхватил меня за талию и вернул на кровать.

Его ладони скользнули ниже по бокам. Он словно хотел сделать тот шаг, который пропустил в прошлый раз. Рэй изучал меня и запоминал. Он делал это столь неторопливо, что внутри меня уже даже не вспыхивал, а горел самый настоящий огонь.

— Ты дрожишь, — прошептал в ухо и легонько прикусил мочку. — Мне это нравится.

Я хотела ответить, что-то сказать, но Рэй не дал. Его пальцы скользнули вниз к бёдрам. Обвели по кругу, но не коснулись самого желанного. Он знал, как довести до безумия, и делал это намеренно.

— Боишься? — прошелестел его голос почти ласково, но я знала, что ему это важно не ради заботы, а чтобы понимать: я принадлежу ему. Только ему. Ему одному.

— Нет, — облизнулась я. — Я жду.

Уголок его губ дрогнул.

— Хорошо, — отозвался Рэй, чуть плотнее прижимаясь ко мне всем телом. — Потому что я тебя не отпущу. Не сейчас.

Он приподнялся надо мной. Янтарные глаза были тёмными от желания, но сосредоточенными. Он заговорил, и это не было вопросом или просьбой. Надо мной прозвучал приказ:

— Раздвинь ноги, Акари.

Я затаила дыхание и подчинилась. Его голос звучал так, что я не хотела ослушаться.

Рэй намеренно медленно провёл ладонью по внутренней стороне моего бедра. Каждый его жест был продуман, словно он давно спланировал, как именно станет касаться меня. Он словно рисовал по памяти, по каким-то вымышленным, внутренним картам. Но я знала: никто не учил его этому. Это было его частью, его нутром. Рэй всегда был таким. Подмечал, запоминал и изменял под себя, так, чтобы довольны остались оба. Он точно знал чего хочет и делал всё, чтобы это получить.

— Не закрывай глаза, — велел Рэй. — Я хочу видеть, как ты сдаёшься мне.

Он вновь приказывал, и я чувствовала, как между ног разгорается пламя. Моё тело слушалось его раньше, чем разум осознавал слова.

Рэй опустился ниже. Он долго разглядывал меня там, между ног, прежде чем его голова склонилась слишком низко. Горячее дыхание коснулось кожи. Язык надавил на клитор. Всего раз, а я дёрнулась, как от прикосновения молнии. Дёрнулась, но Рэй сжал мои бёдра, удерживая на месте.

— Не сбегай, — усмехнулся. — Правила выставляю я, а ты — выполняешь.

Я закусила губу, чтобы не застонать. Но язык Рэя коснулся меня вновь, и вновь, и вновь. Он то нажимал, то быстрым движением лизал, но каждый раз останавливался, пока я не выгнулась под ним, пока не сбилось дыхание, пока я сама не зашептала:

— Пожалуйста...

— Пожалуйста — что?

Я застонала.

— Рэй... пожалуйста... возьми меня...

Тогда он поднялся. Сел надо мной на колени. Схватил меня за бёдра, рванув на себя, и вошёл. Резко. Глубоко. Так, что дыхание спёрло, я выгнулась и зашипела от боли и удовольствия, от наполненности. Его движения были точны, как удары меча.

— Тише, — прошептал Рэй. — Не кричи, или в клане Каминари не останется ушей, которые бы не знали, что на самом деле это ты принадлежишь мне, а не наоборот.

Я хотела дотянуться до него, вцепиться когтями в спину, или, хотя бы, расцарапать его грудь.

Рэй поймал мои руки. Подтянул к губам и поцеловал запястья, а после, быстрыми движениями, связал их между собой какой-то лентой. Приподнял меня и завёл руки мне за макушку.

— Я действую, — сказал он повелительно, — а ты — выполняешь то, что велю.

Он двигался жёстко, не теряя контроля. Я знала, что он может быть грубее, но Рэй не хотел. Не сейчас. Он наслаждался этим ритмом, дарующим полную власть надо мной.

— Вся дрожишь, но вся равно горишь, — прошептал он. — Какая хорошенькая. Теперь ты моя, Акари.

С хлюпаньем его член выскочил из меня. Рэй отстранился. Заулыбался. Я захныкала, желая продолжения. Раздвинула ноги шире.

— Нет, нет, — ласково произнёс Рэй.

Одним движением он перевернул меня, прижав лицом к подушке. Поднял мою задницу и вошёл глубже. Я задыхалась. Он сжал мои запястья, зафиксировав. Его член резко вбивался меня, вырывая из лёгких последний воздух.

— Скажи, что хочешь этого.

Я застонала.

— Скажи, — зарычал Рэй.

— Хочу...

— Кого?

— Страсти, — выдохнула я остатки воздуха.

Он со всей силы шлёпнул меня по заднице.

— Не так, Акари.

— Я хочу тебя, — застонала я. — Только тебя, Рэй.

Он ускорился. Моё тело слилось с его движениями. Я не думала. Не спорила. Рэй взял меня всю, как обещал. До дна. До боли. До искр в глазах.

И когда я кончила, то не закричала, а разрыдалась от того, как глубоко он вошёл не только в тело, но и в мою душу.

А он остался внутри. Его член подрагивал, изливая горячее семя. Его дыхание обжигало шею. Я не заметила, когда Рэй склонился ко мне. Когда его губы с нежностью коснулись шеи там, где раньше красовался след от зубов Исаму.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рэй не кусал. Посасывал. И я рассмеялась от мужского желания обязательно оставить свой след. Покрасоваться. Показать всем, какую женщину прибрал к своим рукам.

— С этого момента никто не имеет права брать тебя. Только я, — прошептал он в ухо.

И я удовлетворённо замычала, соглашаясь с ним.

10.1 До того, как взревёт тигр

Я проснулась медленно, с ощущением, словно выныриваю из глубокого озера. Свет показался слишком ярким, но сон — слишком тёмным. Я не помнила его, но в глазах стояли слёзы.

Простыни подо мной были скомканы и смяты. От них веяло теплом и влагой. И Рэем. Слишком ярко. Слишком близко.

Его аромат всё ещё прятался в подушках. Его прикосновения отпечатались на моём теле приятным теплом. Я отчётливо помнила, как он держал меня прошлой ночью. С ним я не ощущала себя игрушкой или трофеем. Я была желанной и нужной. Настоящей. Хотели мы того или нет.

Я провела рукой по животу — там, где его ладонь прижимала меня к себе ночью. Внутри всё тотчас отозвалось. Каждая мышца, каждая клеточка моего тела помнила его команды, его движения. Я помнила это слишком ясно. Слишком жадно. Его приказ: «Раздвинь ноги, Акари.» — всё ещё звучал в моей голове. Колени же, наоборот, сомкнулись от этого воспоминания, а в лоне заныло от желания повторять это вновь и вновь. Тело слишком хорошо помнило прошлую ночь.

Но он не мой Рэй. Он не любит меня.

Я стиснула зубы и выругалась. Мне стоило забыть прошлую ночь и никогда к ней не возвращаться. Мне стоило проснуться прежней Акари — холодной и расчётливой. Только её больше не существовало.

Я опустила голову, зажмурилась и сжала простынь в кулаке. Рэй оставил меня одну? Ну, конечно! Что ещё ожидать от Лиса, который был слишком спокоен, чтобы страдать, и слишком горд, чтобы остаться?

И всё же... Кто он теперь для меня?

Ночью он был моим. А теперь? Снова враг, который следит?

Рядом что-то скрипнуло.

Я встрепенулась.

Рэй стоял возле окна.

Беззвучный и собранный, как всегда. Встал, прислонившись к деревянной балке и глядя в сад, словно не было прошлой ночи. Не было ни жарких вздохов, ни слов, застрявших в моём горле.

На нём была другая одежда. Видать, Миа постаралась. И всё равно я сразу признала его, по тому, как держится, словно он равновесие этого мира.

Рэй повернулся, и наши взгляды встретились. Тихо. Спокойно. Во взглядах не было ни дуэли, ни игры. Это походило на то, словно между нами находился свиток. Для нас обоих. Запечатанный не магией, а простым воском, но мы всё равно не решались сломать её.

Слушал ли Рэй, как я дышала ночью? Помнил, как сдавалась ему? Или теперь это для ничего не значит?

Он не говорил, а я не спрашивала. Слишком гордая, чтобы начать первой. Казалось, каждое слово, произнесённое теперь, станет ложью, слабостью, или чем-то таким, чего я боялась касаться. И всё же я знала, что он остался со мной. Я не запирала двери, а он остался. Для меня это значило гораздо больше, чем клятва.

Я неторопливо поднялась, словно любое движение могло выдать меня и спугнуть дичь. Тело всё ещё помнило горячие, властные ладони, которые словно бы сейчас продолжали держать меня в своём плену. Простыня соскользнула с плеч. Я увидела, как дрогнул уголок его губ.

Он смотрел на меня не с вожделением, но и не с сожалением. Смотрел так, словно запоминал, впитывал каждый сантиметр тела в свою память. Смотрел, как на своё.

— Ты всегда так подолгу стоишь у окна, — начала я, накидывая на обнажённое тело нижнюю рубаху, — или только после?..

Я не закончила. Он не улыбнулся.

— Кто-то под моим носом храпел так громко, что уснуть не вышло. Снаружи туда-сюда снуют демоны, одна даже заглядывала внутрь и подготовила для меня ванну. Так что и выходить никакого проку не было.

Я бросила на него взгляд исподлобья. Так вот, как он решил играть? Холодно и спокойно, словно ничего не изменилось?

— Знаешь, не стоит умничать, — сказала я и, с помощью бабушкиной шпильки, собрала волосы в простой пучок. — Ты сам сказал, что мы не союзники.

— Я и сейчас не отрекаюсь, — произнёс Рэй, шагнув в сторону стола, где нас уже ждал поднос с завтраком. — Утро не отменило того, кем ты для меня стала. Я не жалею.

— Но я же так громко храплю. — Скривилась я и села напротив.

И вот теперь Рэй улыбнулся. Глазами. А после пожелал мне приятного аппетита и взялся за палочки для еды.

— Ты злишься, — произнёс тихо.

— Я злюсь, потому что эта ночь... Она изменила кое-что и для меня.

Рэй кивнул и вернулся к еде.

Мы ели молча. Напротив друг друга. Словно двое, что пережили бурю, но не уверены — утро ли это, или затишье перед следующим ударом.

Когда последняя капля чая остыла в пиале, я поднялась и сказала:

— Пойдём. Надо выйти.

Рэй встал первым. Распахнул дверь сёдзи и не обернулся. Но я знала, что он ждёт меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

10.2 До того, как взревёт тигр

Фонари догорали — в них колыхалось уставшее от ночи пламя. Я шагнула под арку и почувствовала, как прохлада утреннего воздуха ударила в лицо, свежая, но тревожная, словно после пожара. Каменные плиты были влажными, корни вылезали из-под земли и цеплялись за ноги. Над головами — тяжёлая тишина.

Я знала, что он за спиной.

Рэй не шёл рядом. Он не шёл ни впереди, ни вровень. Он был позади, чуть в стороне. Его тень не касалась моей, но я чувствовала её, как дыхание зверя в темноте. Он всегда двигался так: бесшумно, гордо, как тот, кто не обязан быть замеченным, но всегда будет виден.

Я не спрашивала, почему он молчит. Я знала. Мы оба искали слова, которые подойдут. Многое приходило в мою голову, но сейчас оно прозвучало бы нелепо. Не после такой ночи.

— Здесь всё смотрит, — произнесла я не оборачиваясь.

— Всё всегда смотрит, — отозвался он.

Я медленно обернулась, и наши взгляды встретились. Не с вызовом, а с ощущением, словно между нами что-то выстраивалось. Как мост изо льда. Шаг — и трещина. Лишнее слово — и всё пропало.

— Им не нравится, что ты рядом, — сказала я.

— Им и ты не нравишься, — пожал плечами Рэй. — Демоны не прощают слабости. Особенно от тех, кто должен быть их пастырем. Или палачом.

— Думаешь, я слаба?

Он снова посмотрел на меня. На этот раз по-настоящему. Медленно скользнул взглядом с макушки до плеч, ниже — туда, где тонкая ткань хаори не скрывала силуэт. Я знала, как он на меня смотрит. Ночью я чувствовала это кожей, теперь — через ткань.

— Нет, — сказал он. — Но ты боишься быть слабой. Это хуже.

Я сжала пальцы на рукаве.

— И ты не боишься?

Он подошёл ближе. Вплотную. Его тень слилась с моей, но Рэй не дотронулся. Только заговорил так тихо, что едва ли кто-то, кроме меня, смог бы услышать:

— Я боюсь только того, что может привязать меня сильнее, чем я готов.

Я хотела отшатнуться. Хотела ударить. Хотела... да что угодно, только не чувствовать, как его слова пробираются под кожу.

— Это угроза?

Он усмехнулся. Его усмешка не была доброй.

— Это предупреждение.

Я двинулась дальше. Если бы остановилась ещё хоть на миг — дрогнула бы. Не в теле. В том, что глубже.

Нас видели. Все.

У старого дерева стояли двое из моего отряда. Они сделали вид, что изучают что-то на стволе, но глаза их были направлены на нас. За галереей замерла молодая служанка. Кто-то прятался у крыши кухни. Они не шептались, не переглядывались. Просто смотрели. А в их взглядах читалось одно: «Что вы делаете, Госпожа? Кто он для вас теперь?»

Я чувствовала это кожей.

Рэй молчал, но его тишина не была покорной. В ней чувствовалась властность. Он позволял себе идти рядом, словно знал, что имеет на это право. И, самое ужасное, что я тоже чувствовала это.

Мы прошли через северный двор и свернули к аллее с низкими деревьями. Там, где нас не застигли бы чужие взоры, где ветер гонял пыль, а тень от карнизов делала всё тише. Я остановилась.

Ветер тронул нижние ветки — те, что росли так низко, что их листья касались плеч. Воздух здесь казался другим. Он не пах ни благовониями, ни гневом — только тенью и сырой древесиной. Я собиралась что-то сказать, развернуться, уколоть Рэя словом, как делала прежде, но шаги за поворотом опередили моё намерение.

Из-за угла показались ребята из отряда Хэйсеки. Те, что должны были сейчас отрабатывать удары в утреннем дворе. Вместо этого они шли нам навстречу, слишком организованно, чтобы это оказалось случайной прогулкой, слишком тихо, чтобы не скрывать свои мысли.

Первым шагал молчаливый Мотоки с чётками на поясе, за ним — Юн. Взгляд Юна был самым цепким. Он не сводил глаз с моего лица, но на губах у него дрожала улыбка, будто Юн наслаждался этой игрой. Или поджидал промах.

Я выпрямилась. Медленно, будто не замечала их взгляда. Рэй, напротив, чуть отступил, и на миг между нами стало больше воздуха — но не расстояния. Он не скрывался. Просто давал мне пространство, чтобы побыть будущей главой клана.

— Каминари Акари, — первой заговорил Юн. — Мы искали вас.

— Нашли, — сказала я спокойно. — И как успехи?

Он ответил не сразу. Лишь окинул Рэя взглядом, словно оценивая его, как оружие, чья цена слишком высока.

— Успехи... есть. Но нас беспокоит другое. — Он чуть наклонил голову. — Поговаривают, что вы теперь... советуетесь с Лисом?

Я почувствовала, как Рэй чуть напрягся позади. Он не сделал ни шага вперёд, не выдал ни эмоции. Но я знала, что он слышал каждое слово. Он всегда слышит. Даже то, что не сказано.

— Я не советуюсь. — Я позволила голосу звучать чётко. — Я принимаю решения. А вы всего лишь исполняете, что прикажут. Так ведь?

Юн кивнул. Улыбка исчезла.

Мотоки опустил голову, но всё ещё смотрел на меня. В его взгляде читалось не сомнение, а... тревога? Смущение? Я не знала.

— Тот, кто идёт рядом со мной, — продолжила я, — не обязан вам нравиться. Но если кто-то посчитает, что он вправе обсуждать мои решения, то я напомню, где в этом клане чьё место.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Юн не спорил, но в его молчании скрывалось слишком много слов.

— Вы изменились, — вдруг сказал Мотоки. — Стали... другой.

— Я всегда была такой, — ответила я. — Вы просто не смотрели.

Мы разошлись. Они шагнули в сторону, уступая дорогу. Я прошла мимо, не сбавляя темпа. Рэй — за мной. Я чувствовала его шаги, лёгкие и точные. Он ничего не прокомментировал, не спросил, кто это был, но, когда мы миновали угол, тихо произнёс:

— Они не знают, кто ты.

— А ты? — бросила я не поворачиваясь.

Он не ответил, но я чувствовала на себе его взгляд. Такой, от которого хотелось, чтобы он знал. Хотелось сказать: я помню всё. Тебя. Себя. Нас. Но я сдержалась.

10.3 До того, как взревёт тигр

Мы свернули на запад, к пруду. Там над зеркальной гладью воды покачивался висячий мост, поскрипывали старые колёса водяной мельницы и шуршала переливающаяся в них вода. Тяжёлые, густые облака закрыли собой солнце и сгустили тени. Ветер донёс аромат хвои и мокрого камня. Я шла впереди. Рэй не отставал, но держался чуть позади.

— Похоже, ты злишься не только на меня, но и на себя, — начал Рэй. — Начала что-то чувствовать?

Я остановилась, но не обернулась. Вгляделась в зеленоватые узоры изо мха, словно они могли ответить Лису за меня. Ведь он прав. Я злюсь. Злюсь на себя, только на себя. Он также угадал с причиной злобы — чувства. Они пугали, делали меня слабой. Непозволительная роскошь.

— То, о чём мы говорили вчера, то, что между нами произошло... — хрипло начала я, но так и не продолжила.

Рэй подошёл ближе, но не потянулся ко мне. Он просто стоял. Стоял столь близко, что ноздри заполнил аромат влажного леса, что тело ощутило его тепло, что мне захотелось самой потянуться к нему, как кошка тянется под опущенную ладонь, чтобы получить положенную ласку.

Я хотела сказать что-то ещё. Может, колкое. Может, важное. Может... Но я не успела.

Порыв ветра сорвал листья с дерева над головой. Раздался крик. Резкий, надрывный. Нечто среднее между карканьем и стрекотом.

Сорока.

Она вонзилась в воздух, как чёрно-белый нож, и спикировала вниз, облетев круг у нас над головами. Крылья сверкнули тёмно-синим, почти металлическим отблеском. Это не просто птица, поняла я. Это ёкай.

Рэй резко вскинул голову. Его глаза блеснули, а пальцы потянулись к птице. Он, словно ждал эту весточку и знал, что она неслучайна.

Сорока уселась на ближайшую ограду и постучала когтями по дереву. В клюве — узкий свиток, перевязанный золотой нитью. Символ рода Аманэ.

Моё сердце сжалось.

— Тебе, — тихо сказала я.

Рэй кивнул и шагнул вперёд. Он протянул руку к птице. Сорока моргнула, но не отпрянула. Она, наоборот, вытянулась к нему и опустила свиток на раскрытую ладонь. На мгновение наши взгляды встретились — мой и её. В чёрных зрачках сороки плясали звёзды. Живая тьма. Пока мы переглядывались, Рэй распечатал свиток и пробежался по тексту.

Я не спросила, что ему велено. Рэй не сказал, что прочёл, только его взгляд потяжелел, как небо перед грозой. Он смял письмо в руке и произнёс:

— Нам надо поговорить. Позже.

Я кивнула, хотя знала, что «позже» для Лиса может значить многое. Но также я знала, что так правильно. Я кивнула. Нельзя требовать слов у того, чьи уста запечатаны долгом. И всё же я тянулась к нему. Не потому, что желала расспросить, а потому, что боялась за него.

Я выдохнула. Медленно, почти неслышно, словно сдувала пепел с углей, которые не хотела разжигать.

— Пойдём, — сказала я наконец. — Надо вернуться. Нас ждут.

Он не ответил. И с места тоже не сдвинулся.

Я скрестила руки на груди и пристально посмотрела на него. Рэй вздохнул, поднял на меня извиняющийся взгляд и заговорил:

— Мне надо уйти. На время.

— Надолго?

— Не больше трёх дней. Вернусь до восхода четвёртого.

— Срочное?

— Важное.

— Раз ты не говоришь причины, значит, не можешь. Или не хочешь, — я пожала плечами. — Это твоё право.

Рэй шагнул ближе. Тень от него легла на мои сандалии. Я подняла взгляд. Его лицо было слишком близко.

— Я вернусь, Акари, — тихо, но уверенно. — Я не из тех, кто нарушает договорённости.

— Неужели? — произнесла язвительно, но голос дрогнул.

Я отвела взгляд. В груди кольнуло.

— Тогда вернись, как обещал. Не позже чем через трое суток. Или я объявлю Лисам войну. Со всеми вытекающими.

— И ты вытянешь всё, что из меня можно? — его губы дрогнули. Почти улыбка. Почти.

— Я знаю, как вырывать когти, Лис.

— А я знаю, как заставить тебя ждать.

Он обернулся огромным лисом и ушёл.

Я отпустила его. Но впервые за долгое время мне действительно не хотелось, чтобы он ушёл. Это пугало меня больше, чем любой предатель в стенах дома Каминари.

Я медленно пошла обратно в одиночку. Не заметила, как миновала путь от висячего мостика и до тренировочного двора. Там в тени низкой стены, я надеялась найти тишину, зная, что в этот день нет никаких обязательных тренировок.

Однако вместо тишины меня встретили голоса. Они звучали грубо, надменно, с насмешкой. Обращены они были не ко мне, но легче от этого не становилось.

— Если новый союз строится на таких, как ты, — прозвучал голос с глухой издёвкой, — то не удивительно, что Госпожа притащила Лиса за поводок. Логично же: хозяйка — и её питомцы.

Ещё одни фыркнул. В его голосе звенела мерзкая, жирная насмешка:

— Может, она просто любит зверей. Особенно тех, которые красиво скалятся и ложатся по приказу. Знаешь, как ласковый пёс на цепи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Раздался смех. Громкий, насмешливый. Такой, от которого лицо само по себе каменеет.

Я остановилась за поворотом галереи. Не выглядывала. Не сразу. Просто стояла, вслушивалась и чувствовала, как внутри начинается медленный, глухой гул. Он поднимался от живота к груди, распирал горло, жёг кожу.

Во дворе стояло пятеро. Двое из них — братья Кандо. Грубые, широкоплечие, из тех, кто вылезает наверх за счёт чужой крови. Старший с застывшей ухмылкой, младший с руками на поясе, словно готовился к драке, но сдерживался. Пока что.

Ещё один — с медным наплечником и разрисованным хаори. Делал вид, что просто наблюдает. Ничего не слышит. Значит, потакает.

Посередине стоял Кай. Молча. Но в его напряжённой осанке читалось всё: горечь, злость, стыд. Уши раскраснелись от сдержанного унижения, пальцы дрожали, вцепившись в подол.

— Слабаки всегда ищут новых богов, — процедил один из братьев. — Хочешь стать лисёнком, Кай? Так ползи на брюхе. Кто знает, быть может, Госпожа и тебя захочет приласкать.

— Тихо, а то заведётся, — хмыкнул другой. — Или ты уже к Лису в подстилки записался?

Они смеялись — и их смех был липким, мерзким. Неоткрытым оскорблением, но отравленным хихиканьем тех, кто умеет оставаться безнаказанными.

Кто-то подтолкнул Кая в плечо. Он пошатнулся. Но не упал.

И тогда я шагнула вперёд. Из тени в свет. Небыстро. Не с криком. Как буря, что надвигается молча, потому что знает: у неё есть право рушить.

Я шла, и каждый мой шаг отдавался в груди, как удар барабана на ритуале гнева. Волосы развевались, как знамя. Я не звала. Не предупреждала. Я просто подошла.

И мир, казалось, стих.

10.4 До того, как взревёт тигр

Я подошла вплотную, и лица тех, кто только что издевался, переменились. Вместо веселья на них застыли выражения, словно кто-то сжал им горло. Этим кем-то была я, вернее, моя сила.

Братья Кандо выпрямились, как по команде. Третий отвёл глаза: он не при делах. Только Кай не отпрянул. Стоял, сжав губы, и смотрел мне в лицо. Слишком гордый, чтобы просить защиты. Слишком молодой, чтобы понять: уже сделал это своим молчанием.

Я повернулась к братьям и негромко, спокойно произнесла:

— Повторите.

Ответом мне послужило сдавленное молчание. Тогда я отпустила силу, больше не удерживая их, но и так ответа не последовало.

— Что-то про подстилки, — уточнила я, качнув головой в сторону. — Или про ласку для слабых?

Старший Кандо открыл рот и сразу же захлопнул его, не издав ни звука. Младший сглотнул, как будто моё спокойствие было страшнее гнева.

— Вы хотите войны... — мой голос стал ниже. Я намеренно растягивала слова, — но шепчетесь, как мыши на чердаке.

Теперь я стояла вплотную. Пусть братья Кандо были выше меня, я всё же умудрялась смотреть на них сверху вниз.

— Унижать младших товарищей, пока их главная занята делами рода — это и есть ваш способ продемонстрировать свою преданность?

Вновь молчание.. Однако я чувствовала, что в них что-то дрожит. Похоже, эти дураки достаточно безмозглые, чтобы забыть, что я не только одна из командиров, но и наследница клана.

Старший сглотнул. Он понимал, что на меня замахиваться нельзя. Младший же хмурился.

— Запомните, однажды Кай тоже станет командиром, в отличие от вас, — произнесла я медленно, чеканя каждое слово. — Как поведёте себя тогда? Позволите себе столь пренебрежительное отношение к своему командующему, чтобы оказаться впоследствии повешенными? Или вспомните, где ваше место уже сейчас?

Старший открыл было рот, но я вскинула руку, и он так ничего и не сказал.

— Ещё раз услышу хоть полуслово в его адрес, — продолжила всё тем же тоном, — повешу ваши шкуры на северной стене. Под моим флагом нет места змеям.

Кандо молчали. Удовлетворённая получившимся эффектом, я развернулась к Каю. Он поджал губы, словно жалел о том, что мне пришлось защищать его или, что сам не дал им достойного отпора, или ещё о чём-то. Мысли я читать не умею.

— Ты со мной, — сказала я. — Всегда. Если кто-то скажет иначе — он идёт против меня. И заплатит по полной.

Слова звенели в воздухе, будто металл, ударившийся о металл. Братья Кандо молчали, хотя я чувствовала, как у каждого в груди клокочет недосказанное. Недовольство. Подспудная, вязкая злость — как болотная жижа, которая тихо втягивает в себя всё живое.

Я развернулась, намереваясь уйти, как вдруг младший из братьев, не сумев сдержать обиды, буркнул себе под нос, почти неслышно:

— Сначала Исаму, потом Лис, а теперь и...

Он недоговорил.

Я зарычала.

Это не было обычным раздражением. Это был срыв — яростный, хищный, неосознанный. Волна моей силы сорвалась с груди, устремившись к нему, как стрела, пущенная с натянутой до предела тетивы. Я не раздумывала. Я хотела ударить. Хотела напомнить, что я госпожа, а не девчонка, которую можно обсуждать, стоя за спиной.

Поток силы ударил. Разрезал его кимоно, с хрустом обнажив грудь, но остановился в миллиметре от кожи. Лишь сильный толчок — не боль, а предупреждение.

Он отлетел назад и упал. А меня пронзило. Как вспышка. Как молния в черепе.

Виски защемило, перед глазами плеснуло белым, и я услышала рёв. Дикий, глухой, как из сна. Как будто нечто огромное зарычало во мне и тут же ушло обратно вглубь. Я зажмурилась и пошатнулась.

— Госпожа?! — Кай подхватил меня под локоть. Его ладони были горячими, крепкими.

Я слышала его голос, будто сквозь воду:

— Хорошего отдыха в яме.

Я выпрямилась, хоть и с трудом. Мне нельзя было выглядеть слабой. Ни перед Каем, ни перед другими демонами. Особенно после вспышки силы. После... этого рёва.

— Кай, — твёрдо сказала я, — доложи старейшинам о провинности братьев Кандо.

Он кивнул, всё ещё не отпуская мою руку. Я выдернула её аккуратно, но решительно.

— Жду тебя в зале медитаций, — добавила уже на ходу.

Я шла быстро. Не бегом, но с той решительностью, с какой идут в бой. Руки дрожали. Кожа на запястьях горела. В голове всё ещё звенело, и где-то внутри — там, где обычно живёт страх — теперь что-то шевелилось. Большое. Хищное.

Я добралась до зала медитаций. Это было далеко не самое популярное место, даже старейшины не любили заходить туда. Каменные стены, выложенные вручную. Тяжёлые балки, потемневшие после многих веков. Воздух, насыщенный не ладаном, а тишиной. Настоящей. Не той, что приходит ночью, а той, которая держит за горло.

Я опустилась на каменный помост. Ладони — на колени. Спину выпрямила. Глаза закрыла.

Если бы кто-то увидел меня, то подумал, что я сосредоточена, что слушаю энергию земли, воздуха, себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но нет.

Я слушала... воспоминания. Те, что не должны были существовать.

В одном видении — братья Кандо связали меня, проткнули живот и хохотали, пока я не упала замертво. В другом — я велела им встать на колени, и они повиновались, словно были частью моего отряда, моими бойцами. В третьем — Кандо закололи Кая, а потом умерли от моей руки.

Эти видения были вовсе не видениями. Воспоминания. Но чьи?

Ни в этой жизни, ни в прошлой они мне не служили. Место Кандо в отряде Хэйсеки. Они уничтожали деревни. Мучили людей.

— Это невозможно, — прошептала я.

Внутри меня что-то сжалось. Тугая, крепкая петля из непонимания. Если это отголоски прошлой жизни, то почему их так много? Почему они путаются? Переплетаются? Почему каждый кажется настоящим?

Я подняла руки. Ладони тряслись.

— Довольно! — крикнула в пустоту и ударила кулаками по каменной плите.

Боль пронзила меня — звонкая, резкая, правильная. Простая. Такая, какую можно понять.

Я вцепилась пальцами в грубую поверхность камня и, наконец, выдохнула.

Хватит. Я должна держаться.

10.5 До того, как взревёт тигр

Кай подошёл ко мне тихо. Молча он встал за спиной в ожидании, когда же освобожусь. К счастью, на момент его появления я уже успокоилась и прислушивалась отнюдь не к циркуляции силы внутри меня, а к той, что двигалась вокруг.

— Как дела?

— Братьев Кандо сбросили в яму на трое суток, — спокойно поделился Кай.

Я поджала губы и закусила нижнюю. Снова трое суток.

— Не хотите ли вы отправить к ним Исаму? — едва слышно поинтересовался Кай.

— Пошли, — бросила я, не оглядываясь и проигнорировав вопрос.

Как послушно двинулся следом. Мы покинули зал для медитаций и очутились на улице. Воздух сухой и тёплый, и совсем нет ветра. Я вздохнула, никогда не любила духоты.

Мы шли, не разговаривая, каждый погрузился в свои мысли. Лишь едва слышный шорох шагов выдавал нас для чужого слуха. Кай опустил голову. Его плечи сжались, а дыхание рвалось из груди так, словно он хотел спрятаться. Я не позволяла. Я хотела того же.

Спрятаться от воспоминаний, сдавливающих горло, от пустого пространства по левую руку, где должен шагать Рэй, от правды, которая медленно стучалась в мою голову, подобно каплям воды по камню.

Рэй ушёл. Сказал, что вернётся. Но сколько клятв мне давали до него? И сколько из них не сдержали?

Три грёбаных дня. Трое суток без него. Что в них? Тишина? Подозрение? Или тоска?

Я отстранилась от собственных мыслей, отвернулась от них, как от зеркала с трещиной, и ускорила шаг. Воздух пах пылью и стенами, каменными плитами и остатками влаги. Всё шептало мне: одна, одна, одна...

Мы продолжали идти. Один поворот, второй, третий — пока не дошли до моего отряда.

Демоны, привыкшие глядеть поверх голов. Лучшие из молодняка. Те, кто отличились на учениях или в бою. Те, на кого Старейшины возлагают большие надежды. Те, кто достоин служить будущей главе клана. Фиктивной главе, как они думают. Ведь взрослой женщине не положено возглавлять войско, её участь — родить мальчика, который и станет настоящим наследником. До тех же пор клану положено остаться под управлением Старейшин и её мужа.

Я сплюнула, вспомнив, что никто из них не осмелился ворваться на женскую половину бани, когда туда пришёл Исаму. Кто-то ждал, когда я сломаюсь, кто-то думал о возможном наказании за подглядывание.

Они поднялись, как только я подошла. Одни из уважения, вторые по инерции, а третьи из страха. Всё это читалась в их глазах, в напряжённости тел.

— Пора приняться за тренировку, — сказала я после глубокого вдоха, чтобы ни одна эмоция не вырвалась наружу.

— Госпожа, в этот день не принято тренироваться, — протянул кто-то позади.

— Да и день уже клонится к вечеру, а это начало свободного времени, — поддакнул другой.

Я ухмыльнулась.

— А вот ваш командир считает иначе, — я заулыбалась. — Этот день выдался жарким, следующий будет таким же. Лучше мы потренируемся сейчас, чем под ярким солнцем. Встали и отправились на площадку!

Исаму лениво отлепился от дерева, опираясь на которое стоял всё это время. Кинжал лениво крутился в его руках, словно игрушка, но я знала, что он в любой момент готов вонзить его в чужую глотку — только дай повод. Он смотрел на меня, будто читал мои мысли. Я не отводила ответного взгляда.

— Я слышал, — сказал он негромко, — что вы отпустили Лиса. Сама.

Его слова, как я. Сладкий, тягучий. Но я не позволила им войти под кожу.

— Я отдала ему приказ. Рэй его выполняет. Сомневаешься в моём праве отдавать приказы?

Тишина между нами натянулась густой тревогой. Кай напрягся, словно готовился вклиниться между нами, заградив меня своей спиной. Исаму ему не нравился, впрочем, как и мне в этой жизни. Слишком наглый, слишком своевольный, но у меня на него ещё оставались планы.

— Ну что вы, Госпожа, — Исаму склонился, но в его голосе не прозвучало покорности. — Я люблю, когда вы отдаёте приказы. Мои сомнения направлены на Лиса. Он с нами недавно, можно ли верить, что он выполнит ваш приказ?

Что ж, пожалуй, я поторопилась. Кое-что мне в нём всё-таки нравилось. Мало кто из подчинённых был способен на виду у всех столь прямо и дерзко высказать своё мнение.

Однако выделять его ещё и сейчас не хотелось, поэтому я хмыкнула, сложила руки под грудью и склонила голову набок.

— Видимо, ты любишь их только слушать, а не подчиняться? — я приподняла бровь и усмехнулась. — Или у тебя есть другое объяснение тому, что ты всё ещё здесь, а не на тренировочной площадке, Исаму?

После этих слов ребята засуетились и поспешили начать тренировку.

— Пары, — начала я, когда мы переместились. — Бой без правил. Как только крикну «стоп» вы прекращаете и расходитесь. Начали!

Металл, выхваченный из ножен, запел. Звук разнёсся по воздуху, как гром среди ясного неба. Он почти заглушил тихий рык, раздавшийся рядом со мной. Я почти не обратила внимания на лёгкое прикосновение шерсти к своей ноге. Но, когда опустила взгляд, подле меня никого не оказалось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

11.1 Три дня тишины

Я встала в центр. Одна. Вокруг меня бился друг с другом мой отряд. Я видела, как ловок Кай, который молча выслушивал Кандо, как расслаблен Исаму, тем не менее загнавший своего оппонента в угол. Я смотрела на них, радовалась их успехам, но грустила из-за одиночества.

Так и должно быть? Неужели, чтобы возглавить собственный клан, мне снова придётся смириться с тем, что я одна?

Нельзя вспоминать запах его тела, силу его рук, его взгляд, его прикосновения, его приказы и моё подчинение...

Я стояла посреди тренировочного поля, словно в середине смерча. Вокруг — бой. Внутри — тишина.

Мысли возвращались к Рэю, а я отталкивала их снова и снова.

— Зараза, — сплюнула я и подошла к стойке с оружием. Выбрала копьё и оглядела отряд: кто ещё дерётся, кто уже освободился.

— Хино, вперёд! — рявкнула я, выходя на пласт.

Он дёрнулся.

— Со мной, Госпожа?

— Именно. Посмотрим, кто из нас лучше держит равновесие.

В глазах одних — уважение, других — что-то неясное, скрытое. А я хотела большего. Лояльности.

Хино стоял передо мной, не смея шелохнуться. Ждал, когда я начну первой. Ждал и после, не нападая, но отбиваясь. Я рычала на него, ругалась, выплёскивала эмоции, которые сдерживала — злость, обиду, раздражение.

Хино вступил со мной в схватку, но бился слабо, словно перед ним стоял не воин, а маленькая девочка. Это бесило вдвойне.

Быстро одолев поддающегося Хину, я заметила Гаро. Он стоял в стороне, скрестив руки и наблюдая за боями. Изредка он посматривал и на меня, словно выжидая подходящий момент. Его поза казалась расслабленной, но я знала, что это обман. Он дрался не телом — всей душой. И, в отличии от других, никогда не позволял себе ударить слабее только потому, что его противником оказалась женщина.

— Не устал ещё стоять, Гаро? — бросила я, покрутив копьё в руке.

Он поднял бровь и чуть усмехнулся:

— Я ждал, когда вы устанете раздавать приказы, Госпожа.

— Тогда подойди. Поработаем в паре.

Гаро шагнул вперёд. Мы встали друг напротив друга, оба в боевой стойке. Демоны вокруг на миг замерли — всё-таки бой между командиром и одним лучших бойцов отряда редко оставался обычной тренировкой.

— По первым ударам или до крови? — спросил он вполголоса, по-мужски спокойно, словно обсуждал погоду.

— До улыбки, — ответила я. — Кто засмеётся первым, тот и проиграл.

— Опасная ставка, — заметил Гаро. — Вы умеете злиться, но не смеяться.

— Посмотрим.

Мы начали без предупреждения. Первые удары — быстрые, чёткие, как дыхание. Я ловила его движения, а он — мои. Металл встречал металл, движения текли друг в друге, словно мы танцевали по заранее выученному ритуалу, только шаги в этот раз выбирали сами.

Гаро ушёл в сторону, и я развернулась вслед за ним. Он попытался поймать меня на финт, но я опередила его выпад. Копьё легко царапнуло воздух возле его плеча.

— Не отвлекайтесь, госпожа, — сказал он отступая.

— Это я должна говорить тебе такое, — фыркнула я.

С каждым движением тело отзывалось радостью. Я не позволяла себе думать, не позволяла чувствовать. Только бой. Только ритм. Только я и он.

— Ваш Лис... — начал Гаро между ударами, — он не похож на других.

Я чуть прищурилась:

— Он не мой.

— Зато вы — его, — пробормотал он, уходя от выпада.

Я зарычала. И не от злости, а от смущения. Оттого, что его слова слишком точно попали в цель.

— В бою лучше молчи, — процедила я сквозь зубы.

— Но вы же улыбнулись.

Я действительно улыбнулась. Чуть-чуть. На полсекунды. Гаро поймал это и отступил.

— Значит, победа за мной?

— Не радуйся, — я развернулась и сбила его выпад копьём. — Мы ещё не закончили.

Он ухмыльнулся, теперь искренне, по-настоящему. И я поняла, что этот бой, этот простой, честный обмен ударами, спасал меня. От мыслей. От страха. От сомнений.

— Удар снизу, — предупредил Гаро.

Я парировала. Он шагнул ближе — слишком близко, и на миг наши плечи соприкоснулись. Я ощущала его тепло, но вместо того чтобы напрячься — мне стало спокойнее.

Вот это как — когда тебя не оценивают, не хотят, не боятся. Когда просто находятся рядом.

Мы кружили друг против друга, пока дыхание не участилось, а удары не стали тяжелее. Оба вспотели, но не отступили. Кто-то наблюдал, кто-то шептался, но мне было плевать.

Сейчас не было ни клана, ни старейшин. Не было ушедшего Рэя. Не было страха за матушку.

Была только я. И мои движения. И Гаро — как давний соратник, не враг, не претендент, не судья.

Когда мы, наконец, замерли, едва не врезавшись друг в друга — оба тяжело дыша — я чуть опустила копьё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— До смеха не дошло. Значит, ничья, — пробормотала я.

— А если я засмеюсь сейчас? — спросил он, и в его голосе прозвучало живое тепло.

— Тогда иди копай себе яму.

Он всё равно рассмеялся. Заливисто. Честно. А я позволила себе выдохнуть. Просто выдохнуть.

Я всё ещё могу быть собой. Не госпожой. Не грозой. Просто — Акари.

Я наблюдала, как Гаро уходит, утирая лоб и всё ещё посмеиваясь. Его широкая спина растворялась среди деревьев, а в сердце неожиданно осталось вовсе не раздражение, не напряжение, а тёплая благодарность. За то, что был рядом. За то, что не смотрел на меня, как на оружие. За то, что заставил меня вновь почувствовать себя живой.

Но даже это тепло не могло заглушить усталость.

Я передала оружие Каю и тихо ушла, не бросив ни одного приказа. Кровь шумела в ушах, мышцы ныли от напряжения. И всё же было нечто другое — тревожное, глухое, неотступное. Оно не имело формы, но присутствовало, как горечь перед дождём.

11.2 Три дня тишины

Я не пошла домой. Не пошла ни к матушке, ни к себе. Ноги сами свернули вглубь, туда, где кленовые тени казались гуще, где воздух пах заброшенностью, где стоял павильон с плетёными стенами и щелями в полу. В детстве я звала его «домиком для духов» — здесь всегда было тихо, как будто мир замирал на вдохе, не решаясь потревожить то, что могло ещё обитать между его пыльных стен.

Дверь открылась со стоном, похожим на хрип старика. Внутри пахло старым деревом, сухими листьями и чем-то чуть сладким — может быть, старым благовонием, впитавшимся в стены. Я провела ладонью по циновке. Поднялась пыль, но села почти сразу, как послушная собака. Здесь никого не было. И всё же что-то ощущалось.

Я опустилась на колени и сел. Закрыла глаза. Медленный вдох. Медленный выдох. Первый — как горький пар, очищающий от мыслей. Второй — будто способ утонуть в себе, без страха. С каждым мгновением дыхание тянуло меня всё глубже, как если бы за плечи осторожно взялись тёплые ладони и мягко повели куда-то во тьму.

Клан. Отряд. Рэй. Страх за матушку. Всё это растеклось по краям сознания, как тушь по воде — размыто, бессильно, безвольно. Осталась только я. И гул внутри груди не сердце, нет. Что-то другое. Глубже. Словно эхо того, кем я была. Или того, кем могу стать.

Я потянулась к браслету. Камень Волка — живой. Он едва пульсировал, как если бы знал, чего я хочу. Или боялся, что я получу это. Камень Беса — гладкий и холодный, молчал, как молчит верный пёс, знающий: сейчас не его час. Но глаза Тигра и Медведя по-прежнему спали. Лишь гладкость. Лишь пустота.

Я сосредоточилась на себе.

На теле — полной усталости, как после бури. На разуме — полном сомнений, как чаша, в которую капает яд. На сердце — полном... чего?

Пустоты?

Или желания?

Желания быть понятой. Быть увиденной не глазами, а душой. Чтобы кто-то — неважно, демон, лис, зверь, кто угодно — дотронулся до самой сути не отпрянув.

Я не знала.

Но именно в этой неуверенности что-то сдвинулось. Словно вибрация в воздухе. Тепло. И — щелчок. Не снаружи, а внутри. Как будто ветка треснула под тяжёлой лапой.

Я затаила дыхание.

Из глубины разума поднималась дрожь. Она не была страхом. Это было... узнаванием. Старое чувство, как запах дождя на горячем камне. Тёплый, глубокий рык прошёлся по краю сознания — не звук, но ощущение. Рык огромного зверя, что всегда был рядом, но молчал. Ждал.

И я вдруг поняла: я больше не одна.

Я открыла глаза.

Павильон уже тонул в ночной тьме: бледный свет, просачиваясь сквозь щели в стенах, растворялся в пыли и ароматах прелой травы. Воздух казался неподвижным, как в зале древнего храма.

И в этом полусвете, без единого звука, без шороха, без дыхания — он уже был там.

Не появился, не пришёл. Был.

Огромный.

Белый.

Нет, не просто белый — бело-золотой, как отблеск луны на хребте заснеженной горы, как свет рассвета, отражённый в глазах зверя. Его шкура казалась сотканной из огня и дыма — полупрозрачной, колышущейся, как будто вот-вот рассыплется в туман. Но вместе с тем он был невообразимо реальным. Осязаемым. Весомым.

Тигр.

Мой тигр.

Я даже не дышала — не смела. Он смотрел прямо на меня. Пронзительно. Глубоко. Янтарные глаза — такие, как у Рэя, но иные. Там не было тепла, не было злости. Только... древняя сила. Немое осуждение. Молчаливое признание. И испытание, которое ещё не началось, но уже висело в воздухе.

Я не могла отвести взгляда. Что-то древнее и необратимое связывало нас, как нити в старинном узоре, сплетённом до моего рождения.

Он был слишком большим для этой комнаты — должен был бы касаться спиной потолка, задевать стены широкими боками. Но не задевал. Он не отбрасывал тени. Не нарушал границ. Он был — и не был. Как дух. Как сон. Как память крови.

Я ощущала его всем телом. Он не издавал ни звука, но я чувствовала его дыхание — жаркое, словно от костра в зимнюю ночь, влажное и тяжёлое, как пар над горячими камнями. Оно не касалось кожи, но проникало внутрь — в грудь, в живот, в сердце.

Я опустила взгляд на браслет.

Глаз Тигра светился. Не пульсировал, не трепетал — горел ровно, как ясный свет в темноте. Он проснулся.

«Это ты...» — хотела сказать я, но язык не повиновался. Слова застряли, как пыль в горле.

Тигр не шелохнулся. Не рычал. Не скалился. Только смотрел. Спокойно. Оценивающе. Как будто знал, кем я была. Как будто помнил, кем мне суждено стать.

Я медленно поднялась. Босыми ступнями — на грубой, тёплой от тела циновке. Пальцы ног дрожали, но спина оставалась прямой, как в детстве, когда матушка учила держаться с достоинством. Это не было поклонением. Это было принятием. Молчаливым жестом: я не убегу.

Он прищурился.

В этом взгляде чувствовалось нечто пугающее, но не для того, кто готов. Там скрывалась мысль. Хищная ясность. Мудрость, что старше слов.

Я чувствовала, как что-то внутри сдвигается. Не сознание — глубже. Что-то в корнях.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Почему ты пришёл? — прошептала я, почти не шевеля губами. — Я же не... Я не сделала ничего великого. Только заступилась. Это ведь не...

Он сделал шаг.

Тихо. Без звука. Но весь мир качнулся.

Шаг — ко мне.

Воздух сгустился. Стал плотнее, чем ткань кимоно. Густой, как пар над водой, и едва тёплый — с каким-то внутренним дыханием.

Я почувствовала его лапу. Не прикосновение — тяжесть, вес. Она не коснулась моей кожи, и всё же я знала точно, где она — прямо у моего плеча, как бы проверяя границу, которую легко переступить. Но он не переступал.

Он подошёл вплотную. Я была не выше его могучего плеча, но не чувствовала себя маленькой. Лишь настоящей. Зверь склонился ко мне. Его голова замерла в сантиметре от моего лица. Если бы он хотел, то разорвал меня одним рывком. Пасть, когти, хребет в один хруст. Но он просто смотрел.

Я тоже.

Застыла, не дыша, но не из страха. Из чёткого осознания: происходит что-то древнее. Как будто одна из линий, начертанных в крови моего рода, наконец, выпрямилась — и глядит на меня янтарными глазами.

И я поняла.

Он не ждал великого. Не ждал геройства, победы, славы. Он ждал искреннего.

Не подвига, а выбора. Не силы, а правды.

Я не позволила унизить Кая. Не ради выгоды. Не ради себя. Я заступилась, потому что он не заслуживал такого обращения.

И Тигр услышал это. Увидел. Признал.

— Я не стану тобой управлять, — прошептала я. — Но если ты готов идти рядом, то я не откажусь.

Он выдохнул. Медленно. Беззвучно. Как ветер, сходящий с вершины гор. И в этом выдохе была тишина зимней ночи. Благословение без слов.

А потом Тигр исчез.

Не шагнул, не растворился. Просто... исчез, как пар, растаявший над тёплой водой. Как тень, оторвавшаяся от тела. Как сон, просыпающийся до рассвета.

Я осталась. Одна. Стоящая посреди старого павильона, где пол скрипел под пальцами, а стены пахли плесенью и временем.

Под ногами — пыль и циновка. На запястье — браслет.

Теперь горело два глаза. Синий, как ночь Волка. Золотой, как заря Тигра.

Я опустилась обратно на циновку. Медленно по привычке, по-старому. Колени к полу, руки в ткань.

Улыбнулась. Рассмеялась. Потому что я сделала выбор — и была услышана.

11.3 Три дня тишины

На третий день без Рэя я отправилась к матушке и не отходила от неё до самой ночи. Она была совсем плоха. Пила лишь чай и больше ничего не принимала. Даже глотать лекарственную жижу ей стало сложно.

Я не знала: для чего и зачем ушёл Рэй. Я надеялась, что он вернётся хотя бы с одной ягодой, о которых рассказывал. Вернётся не слишком поздно.

Тишина в доме была настолько плотной, что казалось — даже ветки сосен за окнами боялись шелохнуться.Матушка словно уходила всё глубже внутрь себя, подальше от меня.

Её лицо — некогда живое, с ласковой улыбкой и нежными глазами — теперь было бледным, как рисовая бумага, натянутая на кости. Она спала почти всё время. Иногда стонала. Один раз прошептала моё имя, и я заплакала, не в силах справиться с этим внезапным порывом страха.

Я держала её за руку, как будто могла не дать ей уйти, если сожму крепче.

Мне казалось, что всё внутри меня ссохлось. Ни злости, ни ужаса, только вялое, липкое ожидание. Раньше я боялась смерти, а теперь — тишины после неё. Пустого места. Простыней без дыхания.

Рэй ушёл три дня назад. Не сказав куда. И не вернулся, а третий день успел подойти к своему концу.

Я не хотела признавать, что верила в него. Надеялась. Ждала. Что он принесёт чудо, вырвет её из этого кошмара, как когда-то вырвал меня из-под меча в лесу. Ведь он же лис света, защитник. Я чувствовала эту силу в нём — тихую, сильную, почти невыносимо живую.

Но его не было.

Я уже почти сдалась.

А потом — в самый тихий, самый мёртвый час между ночью и рассветом — послышался стук. Один, другой. В дверь. Знакомо и резко.

Я обернулась, сердце замерло. Он.

— Можно? — прозвучал его голос. Без привычной лени, без иронии. Только сдержанная усталость и что-то тяжёлое под ней.

Я распахнула дверь. В проёме стоял Рэй — уставший, запылённый, с кровавой царапиной на скуле, с растрёпанными прядями, пахнущий пылью, хвоей и далёким лесом.

На сложенной ткани в его ладонях лежали две ягоды, светящиеся, как капли огня в тумане. Я сразу поняла — это не просто ягоды. От них исходила мягкая, еле заметная вибрация. Магия. Древняя, лесная.

— Где ты был?.. — выдохнула я и так зная ответ.

Он поднял взгляд, и я прочитала в его глазах: он почти не спал. Он шёл сквозь что-то, что убило бы любого другого.

— Нашёл то, что нужно, — тихо ответил он. — Они растут только в одном месте. Там, где земля пьёт солнечный свет прямо из-под корней.

— Как их приготовить?

— Я всё сделаю.

Я молчала. Внутри поднималось что-то щемящее. Надежда, которую я отказывалась чувствовать. Я смотрела на него, на его руки, на эти ягоды, и почувствовала, как дрожь пробегает по спине.

— Делай.

Он не стал говорить больше ни слова. Опустился рядом с моей матушкой на колени, как будто знал, что имеет на это право. Движения были спокойными, точными. Он надрезал ягоды ритуальным ножом. Сок капнул в его ладонь и засиял — мягко, золотисто. Мякоть запульсировала светом.

Он поднёс ягоды к губам моей матери. Осторожно вложил ей в рот мякоть, прикрыл ладонью. А вторую ладонь положил ей на лоб.

И начал говорить. Тихо, как будто шептал заклинание ветру:

— Пусти в себя. Не бойся. Я здесь.

Из его ладони заструился белый свет — не ослепительный, но глубоко чистый. Он проникал под кожу, обвивал черты лица матушки, тянулся к ней. Казалось, что воздух в комнате изменился. Он стал плотным, тёплым, как в летнюю ночь перед дождём.

Я затаила дыхание.

Минуты тянулись, как вечность. Матушка расслабилась, но не пошевелилась. Только грудь еле заметно поднималась. А потом свет исчез.

Исчез полностью. Как будто ничего и не было.

— Почему? — голос сорвался. — Почему не работает?!

Рэй отнял руки. Его лицо стало жёстким. Он даже не пытался оправдаться.

— Потому что это не болезнь.

Я медленно выпрямилась. Лёд прошёлся по позвоночнику.

— Что ты сказал?

— Это отравление, Акари. Медленное. Умное. Так действует только яд.

Слова Рэя прозвучали сухо, почти бесстрастно. Но я почувствовала, как за ними дрожит что-то сдержанное. Неуверенность? Нет. Ярость. Затаённая, почти уважительная — перед лицом чьего-то подлого мастерства.

Я выпрямилась. В груди — глухой стук, словно сердце отозвалось ударами барабана. Медленное отравление. Не проклятье. Не слабость духа. Не возраст. Яд.

— Откуда ты знаешь? — Я не узнала свой голос: тихий, глухой, наполненный угрозой.

— Эти ягоды лечат любую человеческую болезнь. Даже старую. Даже в последней стадии. Они не дают исцеления, если внутри не болезнь, а яд. — Он встретился со мной взглядом. — Она не восстанавливается. Совсем. А значит... кто-то травит её. Уже давно.

Слова падали, как камни в колодец.

— С какой стати тебе знать это? — бросила я не выдержав. — Ты же не лекарь. Не демон-хирург. Ты вообще не отсюда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не из вашего клана, да, — спокойно отозвался он. — Но у меня в крови то, что вы забыли. Я слушаю лес. Слушаю тело. Вижу, как реагирует душа. Я видел отравление и раньше.

Я сжала кулаки. Всё внутри меня металось — холодная злость, чувство вины, тревога, отчаянная, яростная потребность найти виновного и разорвать его на части.

— И ты... просто так... принёс ягоды? — выдохнула я. — Случайно нашёл их по дороге?

— Я искал их два дня, Акари, — мягко сказал он. — И каждую ночь просил у старших духов, чтобы они дали мне знак. Они дали. И я пришёл. Ради неё.

В груди будто что-то хрустнуло. Я отвела взгляд. Ненавижу, когда он говорит так — слишком просто, слишком искренне. Как будто не умеет лгать. Как будто...

— И что теперь? — прошептала я. — Если ты прав... если это яд...

— Его могли подсыпать в отвар. В еду. В благовония. И делать это — медленно. Неделями. Месяцами. — Он сделал паузу. — Я почти уверен, что кто-то из внутреннего круга.

Всё внутри меня болезненно сжалось. Я поднялась. Пальцы дрожали. Дышать было трудно.

— Я найду и убью его, — выдохнула я. — Неважно кто. Но я найду. Я...

— Найдёшь, — перебил он. — Но сейчас не это главное. Сейчас она держится. Только потому, что ты рядом.

Я хотела сказать что-то ещё, но в этот момент тихий звук разрезал воздух.

— ...Ака...ри...

Я обернулась.

Матушка не открыла глаз. Но её губы едва заметно шевельнулись. Пальцы дрогнули, словно подрагивали во сне.

Она звала меня.

— Матушка... — дыхание сбилось.

Я бросилась к ней, на колени, к матрасу, к её руке. Я не понимала, слышала ли она нас. Но знала одно: она всё чувствует. Всё понимает. И ей нужно что-то сказать.

Сердце стучало в ушах. Рэй остался в тени, не приближаясь, позволяя мне сделать этот шаг одной.

Я потянулась вперёд, и всё внутри меня кричало: только не сейчас. Не уходи. Я здесь. Я пришла. Скажи хоть что-нибудь.

И она заговорила. Медленно, хрипло, устало, но ясно и осознанно.

12.1 Ты - не демон

Тонкие пальцы шевельнулись в воздухе, будто искали что-то. Я вложила свою ладонь в её. Мягко. Осторожно, как будто могла удержать время. Как будто хватка дочери могла заглушить зов смерти.

— Прости, что не сказала раньше... — начала матушка.

Я молчала. Не перебивала. Лишь наклонилась ближе, улавливая каждый звук, каждый слог, словно слушала не речь, а древнее заклинание.

— Мы с твоим отцом... не были теми, за кого нас принимали. Ни он, ни я. Ты ведь думала, что я полудемон?

Я кивнула. Грудь сдавило.

— Нет. Я была ёкаем. Духом. Настоящим. Водой, рождённой у озера Хакусуи, среди туманных камышей и жаб. Мы редкость.

Я чувствовала, как медленно холодеет кожа. Лицо матушки, бледное и безжизненное, озарял странный внутренний свет.

— Нас мало. Мы не вмешиваемся. Только наблюдаем. Я жила среди своих до тех пор, пока не встретила его. Твоего отца.

Она замолчала на вдохе. Щёки едва заметно порозовели. Или мне показалось.

— Я испугалась. Он был другим. Не был таким, как остальные, — прошептала матушка.

Я замерла, всё ещё держась за её прохладную ладонь. Её голос звучал слабо, едва различимо, но каждое слово впивалось в сердце, как капля воды в высушенную землю.

— Когда я впервые увидела его... я дрожала. Он стоял на берегу, рядом с озером, в котором я жила. Высокий. Молчаливый. Словно сама ночь вышла из леса. Всё во мне кричало: беги. Демон.

Её пальцы чуть шевельнулись. Я сжала их крепче, и она ответила слабыми усилиями.

— Но он... он не пошёл к воде. Он сел. Просто... сел. И молчал. День, второй, третий. Ни слова. Только смотрел, как солнце отражается в волнах. Я думала, он ждёт добычу. Или выманивает меня. Я злилась.

Матушка попыталась улыбнуться, но получилось только слабое движение губ.

— Я послала на него волну, мощную. Хотела прогнать. Но он выстоял. Не ответил, не отступил. Только сказал: «Я знаю, ты боишься. Я тоже боюсь. Но если мы так и будем молчать, то не узнаем, зачем нас сюда привела судьба». Он знал, кто я. Но не испугался. Не поклонился. Не попытался подчинить.

Я не дышала. Представить отца — демона, сильного, грозного, как вулкан, — сидящим у берега в ожидании — казалось невозможным. И всё же, голос матери был спокоен, спокоен, как гладь той самой воды.

— Он приходил снова и снова. И каждый раз приносил что-то, — её дыхание стало прерывистым. — Не подарки. Ничего волшебного. Просто... чай из трав, кусочек хлеба, высушенные лепестки. Всё, что мог достать. Всё, что казалось ему... тёплым. Человечным.

Я уткнулась лбом в её ладонь. Хотела остановить этот рассказ, хотела кричать: не трать силы. Но не могла. Я чувствовала, что это её последние слова для меня. Слова, которых я прежде не слышала. Ни в этой, ни в предыдущей жизни.

— Я сдалась, когда он... — матушка сделала короткую паузу. — Когда он однажды остался в грозу. Всё вокруг рушилось, деревья падали, молнии били в воду. А он стоял. Мокрый, промёрзший, но не уходил. Я вышла к нему. Первая. Я... позвала его по имени.

Её губы дрогнули. В уголках глаз собрались тонкие капли, не слёзы, нет. Что-то глубже.

— Он не был хорошим, Акари. Не был добрым. Он был яростным, сильным, готовым на ужасные вещи ради семьи. Но во мне увидел не врага. Не жертву. Не ёкая. А женщину. И с того дня... я уже не могла жить без него.

Я вскинула взгляд. И увидела, что она смотрит на меня. С трудом, с болью, но ясно. Как будто хотела передать что-то ещё.

— Ты... — прошептала я.

Она чуть качнула головой.

— Подожди, — выдохнула. — Я расскажу всё. Только...

Веки её задрожали. Она ослабела. Я прижалась ближе, едва удерживая рвущийся изнутри страх. Где-то позади, как верный страж, молчал Рэй.

И я знала, что дальше ждёт правда. Та, к которой я не готова, но должна услышать.

— Ты ведь всегда думала, что я человек, да? — прошептала Миюки.

Моё сердце сжалось. Я медленно кивнула, хотя внутри всё протестовало. Слово «всегда» звучало странно.

— Это ложь. Не твоя вина. Это мы так решили. Я и... твой отец.

С моих губ сорвался шёпот:

— Почему?

Матушка медленно моргнула, словно даже это требовало усилий.

— Потому что, если бы клан Каминари узнал, кто ты, — они бы убили тебя при рождении.

Я не сразу поняла смысл сказанного. Потом осознание пришло резко, как удар. Я напряглась всем телом. Позади раздался лёгкий звук, словно шаг на циновке. Рэй. Он не вмешивался, но я чувствовала его взгляд, колючий, внимательный. Лис слышал каждое слово. И не перебивал.

— Я — не человек, Акари, — продолжала матушка. — Я светлый ёкай. Дух воды. Родилась из озера, глубоко в лесах. Мы не воюем, мы не подчиняемся демонам и не преклоняемся перед кланами. Мы просто... живём. Пока нас не найдут.

Я не могла пошевелиться, словно задыхалась от воды, в которую сама шагнула слишком глубоко.

— Ты — не полукровка. Ты дитя демона и ёкая. Не тьмы и человека, а тьмы и света.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я покачала головой.

— Нет... Нет, ты же говорила...

— Я лгала, — её голос оборвался, а потом вернулся, хрупкий, но упрямый. — Чтобы ты выжила. Чтобы ты сама поверила, что ты такая, как все. Чтобы никто не заметил... ту силу, что живёт в тебе.

Мои пальцы похолодели. Я чувствовала, как дрожь прокатывается по телу. И всё же — не страх. Гнев. Обида. Сомнение.

— Ты... придумала ложь, и даже мне не сказала?

Матушка закрыла глаза. Ресницы дрогнули. Она выглядела так, словно каждое слово сейчас могло стать последним.

— Мы боялись. Мы думали, что если ты вырастешь как полудемон — то, может, никогда не пробудишь свет. Может, так ты будешь в безопасности. Мы хотели спасти тебя от клана. От их ненависти. От их жадности до власти. Если бы они узнали, что в тебе течёт кровь ёкая, то использовали тебя. Или убили.

Сзади раздался вдох — очень тихий, но я почувствовала, как воздух в комнате сгустился. Рэй. Он тоже понял. Он всё слышал — и теперь знал: я не демон. И не человек.

Я медленно обернулась. Он стоял у стены, в тени, со сжатыми кулаками. Его глаза — светящиеся янтарём — были обращены не к моей матушке, а ко мне.

— Вот почему... — прошептала я, — я не такая, как другие.

— Да, — ответила Миюки. — Вот почему ты чувствуешь слишком глубоко. Слышишь зверей. Почему духи тебя не боятся, а защищают.

Я снова посмотрела на Рэя. И тогда он подошёл ближе. Не ко мне — к матушке. Встал рядом. Посмотрел на неё сверху вниз, спокойно. Но глаза... глаза говорили другое.

— Почему вы скрывали это от неё?

— Так было надо... — матушка чуть повернула голову. — Какая мать добровольно подвергнет своё дитя смертельной опасности?

Я не демон.

И теперь мы оба знали об этом.

12.2 Ты - не демон

В комнате повисло молчание. Воздух показался мне густым, словно пропитался пряностью трав и терпкой солоноватостью. Матушка пыталась сказать ещё что-то, но её губы шевелились с трудом, беззвучно. На лбу выступили капельки пота. Я подалась вперёд, взяла её за руку — слишком лёгкую, слишком холодную, словно душа её уже ускользала в то место, откуда не возвращаются.

— Матушка, — прошептала я сквозь ком в горле, — пожалуйста, ты ещё можешь...

Она с трудом открыла глаза. Взглянула на меня затуманено, но всё ещё уверенно.

— Акари, маленькая... — закашлялась она, — будь осторожной... Йошинао не должен знать... Он понял... кто я...

Я напряглась и крепче сжала её ладонь.

— Он знает, кто я, — произнесла матушка еле слышно угасая. — Ёкай рядом с тобой пугает его. Они боятся, что ты... разбудишь силу... что ты... не демон...

Она судорожно и хрипло закашлялась.

Рэй метнулся к ней, но не коснулся. Он впился в неё странным взглядом — понимающим, поражённым, взбудораженным и напуганным одновременно.

— Что значит «они боятся»? Кто ещё, кроме дяди? — спросила я.

Губы матушки зашевелились. Из её рта вырывались лишь хрипы, но движения складывалось в слово: «старейшины».

Рэй тихо выдохнул. Почти бесшумно, скорее самому себе, чем кому-то ещё, он прошептал:

— Значит, уже начали.

Я повернулась к нему. Он на миг встретил мой взгляд. Без намёков. Без лжи. Только холодная уверенность, но я не понимала, о чём она?

Миюки опустила веки. Лицо стало почти прозрачным, как белый пергамент, давно обожжённый временем. Тень ресниц дрожала на щеках. Я заметила, как дрогнули её губы, и тихо наклонилась ближе.

— Каминари... — выдохнула она. — Никогда бы не приняли во главе клана... не демона.

Слова словно пролились из неё — как капля крови на шёлк. Такая маленькая — и всё же сразу оставляющая невыводимое пятно. Я чувствовала, как оно растекается внутри. Остывает. Становится пустотой.

Матушка выдохнула, но грудь её больше не поднялась. Не шевельнулся ни единый мускул. Она затихла, как затихает стоячая вода после дождя — неожиданно и ожидаемо одновременно. Свет в её глазах угас. Мягко, так вода прячется подо льдом.

Комната застыла в тишине, как картина, в которой живёт только один вдох.

Я не проронила ни слова. Лишь склонилась ниже — вдохнула знакомый запах: древесный, с нотами камфоры и сухого пиона. Запах матушки.

Что-то сломалось внутри меня — не со звоном, не с треском, а тихо, как лёд на весеннем пруду под слабыми солнечными лучами. Как если бы чайный пар вдруг перестал подниматься, оставив после себя только ободок тепла на тонкой фарфоровой пиале.

Я слегка качнулась. Закрыла глаза.

Мир сузился до этой комнаты. До этой циновки. До последнего вдоха матушки, которого я не услышала, потому что тишина была слишком полной, чтобы вместить смерть.

Всё, что было до этого — её голос, её рука, тёплая, как утренний туман, её полувздох, будто ветер пробежался по воде, — всё растворилось. И остался только этот миг. Последний.

Шорох сзади.

Я почувствовала его присутствие, прежде чем он дотронулся до меня. Точно так же, как чувствуешь ветер — по еле заметному вздрагиванию занавеси, по дрожанию листа у окна, по еле слышному скрипу дерева.

Рэй ничего не сказал.

Он лишь опустился на колени рядом, тихо, мягко, как лис, что крадётся через туманные поля в предрассветный час. Его движения были безмолвны, как дыхание гор в ясный день. Он не тревожил мою скорбь — он вошёл в неё, как вода входит в чашу, принимая форму боли, не разрушая её.

Взял мою руку в свою.

Его пальцы были прохладными, но в этой прохладе я вдруг почувствовала больше тепла, чем во всей комнате, чем в собственном сердце. Оно молчало — сжалось.

Я не могла посмотреть на Рэя. Глаза жгло, но слёзы не шли. Внутри — пепел. Пустыня. Высохшее русло реки, по которому больше никогда не пройдёт весенний поток.

Он поднёс мою ладонь к губам. Касание лёгкое, почти ритуальное, будто благословлял или просил прощения, словно пытался вдохнуть в меня жизнь.

Я всё-таки вдохнула. Резко. Как человек, которого долго держали под водой.

— Ты здесь... — прошептала я, и голос дрогнул.

Он ответил не сразу. Просто опустил лоб на моё плечо. Его волосы пахли лесными травами и дождём. Их прикосновение было мягким, как кисточка каллиграфа на рисовой бумаге — утешающее, но не навязчивое.

— Всегда, — сказал он.

И мне не нужно было больше держаться. Не в этой тишине. Не в этом пространстве, где тьма не была страшной, потому что он свет. Мой свет.

Снаружи ветер качнул бамбук, и стебли зазвенели, будто храмовый колокол, отзываясь в груди.

А внутри меня стало немного светлее. Не по-настоящему — нет. Но как в ту самую минуту перед рассветом, когда ночной мрак уже устал, а солнце ещё не появилось. Когда можно просто дышать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

12.3 Ты - не демон

Дверь скрипнула почти неслышно, почти стыдливо. Так, словно и не живой её открыл вовсе, а ветер попытался проникнуть внутрь. Сдержанный и виноватый. Зашуршала бумажная ширма, и в мягком свете фонаря вспыхнула тонкая тень. Это в комнату вошла Ири — личная служанка матушки, которая долгие годы заботилась о ней... И травила её.

В её руках покоился знакомый поднос из лакированного дерева. На нём — фарфоровая пиала с расписными голубыми журавлями. Тонкий пар струился вверх, сплетаясь с тишиной, оставшейся после маминых слов. Жасмин, ромашка... и что-то ещё. Что-то, едва уловимое. Что-то горькое, как память, от которой хочется отвернуться, но нельзя.

Я замерла, глядя на эту чашку. Узнала запах — сразу, как только он проник в комнату. Узнала его нутром, тем местом, что ощущает беду раньше ума. И всё во мне сжалось. Заныло. Заострилось.

Ири приблизилась. Опустила глаза. Её шаги — тихие, размеренные, как всегда. Она не поднимала взгляда, словно боялась встретиться с глазами госпожи. Или... с моими.

— Госпожа Акари... — прошептала она и склонилась, как к изваянию, — я приготовила вечерний отвар для госпожи Миюки. Как обычно...

Как обычно. Эти два слова прошли по коже лезвием. Как обычно — она заваривала его каждый день. Как обычно — приносила дважды за день, в одно и то же время. Как обычно — наклонялась с этим подносом, с этой пиалой, с этим ароматом. Как обычно — моя матушка выпивала.

Как обычно...

Но сейчас матушка мёртвая лежала на своей постели, словно заснула глубоким сном. Ири этого ещё не заметила, а внутри меня сжалась пружина напряжения, готовая вырваться наружу, разрывая плоть.

Что-то надломилось. Не резко. Не с треском. А тихо, как трескается фарфор от перегрева, изнутри, без звука, без возможности склеить.

Я поднялась. Резко. Шёлк моего кимоно всплеснул по татами, как волна в штормовой день.

— Убери, — сказала я.

Мой голос прозвучал низко. Отдаваясь внутри грудной клетки как глухой удар.

Ири вздрогнула.

— Госпожа...?

— Убери этот поднос. Немедленно. — Слова прорвались сквозь зубы. Я заслонила матушку собой.

Служанка медленно выпрямилась. И всё же не подняла глаз, лишь прижала поднос к груди — как защиту.

— Простите... я... всегда делала так, как мне велели...

— Не смей. — Мой голос задрожал, и тут же стал жёстким — как тетива, готовая разить. — Не смей больше приносить ей это.

Я шагнула ближе. Всего на полшага, но Ири отступила, как будто я ударила. Моя ладонь сама сжалась в кулак, ногти врезались в кожу. И всё внутри затопило: страх, отвращение, ненависть — и боль. О, эта боль... Она просочилась в каждый вдох, в каждую складку ткани, в каждый взгляд на чашку с журавлями.

Ири дрожала. Не плакала. Просто стояла, ссутулившись, как дерево, на которое неожиданно обрушился снег.

Сзади — ни звука. Но я чувствовала Рэя. Он был здесь. Его присутствие — как тонкий шёлк на коже. Как свет фонаря в туманной ночи. Он ничего не сказал. Не встал. Не прервал. Потому что понимал: сейчас — не его время. Сейчас я должна пройти сквозь это сама.

Только его дыхание — ровное, тихое — давало мне точку опоры.

Ири низко поклонилась. Почти до пола.

— Ты... ты всё это время давала ей яд. Своими руками. День за днём. Месяц за месяцем. С поклонами, с улыбкой. Ты же знала, что в этом чае не лекарство, а смерть!

Ири ахнула. Поднос в её руках дрогнул, чашка зазвенела — как бубенчик у погребального алтаря. Она опустилась на колени так быстро, словно у неё подкосились ноги.

— Я... я не знала, Госпожа. Мне сказали, это от сердца. От боли в груди... Рецепт прислали из главного дома... Я... я клялась ей в верности...

— Из главного дома, — повторила я, и в каждом слове было больше льда, чем огня. — Конечно. И ты даже не подумала спросить. Даже не заподозрила, когда её лицо стало бледнеть. Когда руки начали дрожать. Когда она перестала вставать по утрам?

Глаза Ири наполнились влагой, но я не могла на них смотреть. Не могла — и всё.

Сбоку, чуть в тени, стоял Рэй. Он не произнёс ни слова. Лишь смотрел — пристально, как смотрит охотник на лес, из которого вот-вот выйдет зверь. Его руки были свободны, но тело собрано, и я чувствовала: он готов вмешаться, если я сорвусь.

Я шагнула ближе к Ири. Чай всё ещё дымился, словно насмехался.

— Скажи мне имя, — прошептала я. — Кто передал тебе этот рецепт? Кто послал яд?

Ири тряслась. Тихо, как осиновый лист. Но молчала.

— Имя, — повторила я.

Тишина в комнате сгустилась, как липкий мрак между соснами. Ири не смогла сказать ни слова.

Я больше не кричала. Буря схлынула, и осталось только холодное опустошение. Окаменевшая скорбь, которая никуда не делась. Просто спряталась глубже.

Я медленно развернулась. Подошла к подносу, подняла чашку, посмотрела, как в глубине настоя отражается дрожащий свет фонаря.

— Пей сама, — сказала я тихо. — Если ты уверена, что это лекарство.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ири вскрикнула, ударилась лбом о татами:

— Простите! Простите, госпожа Акари! Я не знала! Клянусь!

Чашка в моей руке задрожала.

— Пей, — повторила я сурово и схватила служанку за подбородок.

Слёзы ручьями полились по её лицу, но Ири не посмела вырваться. Открыла рот, запрокинула голову под моим натиском. Я почти коснулась кромкой чаши её рта.

Рука Рэя коснулась моего локтя. Осторожно. Тепло. Как будто он знал, в какой миг я могу разлететься на осколки. Его прикосновение было как шёпот сосен во время снегопада — сдержанное, уважительное, глубокое.

— Довольно, — сказал он одними губами. Не приказывая. Удерживая.

Я не ответила. Но чашку поставила обратно.

Ири ползком выбралась из комнаты, унося поднос с дрожащими руками. За ней затворилась дверь, и снова стало тихо.

Только аромат чая всё ещё висел в воздухе, как несмываемый след предательства.

12.4 Ты - не демон

Я не помню, как оказалась возле алтаря.

Не помню, как женщины в белом — словно привидения, — накинули на мать саван из рисовой бумаги, лёгкий, как дыхание утреннего тумана. Не помню, как закололи её волосы слоновой шпилькой. Как завязали на её запястье прощальную ленту — алую, как капля крови, упавшая на первый снег.

Я только стояла.

А потом всё во мне лопнуло.

— Она не должна была умирать! — выкрикнула я обиженно и рвано, словно это раздался треснувший гонг. — Матушка... матушка же на своих ногах отправляла меня на задание... Она... Как можно умереть после этого — так быстро?!

Меня трясло. Мир расплывался в белёсой дымке, как тушь на мокром свитке. Я задыхалась. Хватала воздух, как утопающая в проруби. В висках стучало — не просто пульс, а удары барабана на жертвенном ритуале. Бум. Бум. Бум.

— Ты не одна, — прозвучал голос. Тихий, низкий, сдержанный. Как приглушённый плеск воды о камень. Рэй.

Я обернулась — он стоял под балюстрадой, чуть в тени. В его каштановых волосах поблёскивало солнечное золото. Глаза — янтарные, внимательные, наполненные тем ужасным спокойствием, которое я сейчас ненавидела всей душой.

— Не смей, — зарычала на него. — Не смей говорить это. Ты стоишь тут — весь такой сияющий, идеальный, живой, как будто эта грязь тебя не касается. А я... а я...

Я метнулась вперёд. В его сторону. Почти как в бою. Мне хотелось ударить — по лицу, по груди, по этой непрошибаемой добродетели, которая лилась с него, как свет из храмового фонаря.

— Отойди, — прошипела я. — Или я...

Он подошёл ближе. Без страха. Без угрозы. Просто встал ближе — запах хвои, ледяной воды и солнца после дождя окутал меня.

— Или ты что, Акари? — его голос звучал непозволительно близко. — Сломаешься? Кричишь, потому что хочешь чувствовать хоть что-то?

Я сорвалась.

— Я хочу, чтобы ты взял меня. Здесь. Сейчас. Без нежностей, без слов. Просто... заткни мою боль собой.

Он не ответил. Только смотрел.

Я шагнула вперёд, схватила его за ворот. Потянула на себя. Почти царапала. Дышала прерывисто, как зверь, загнанный в ловушку.

— Если ты не уйдёшь, ты должен... должен...

— Должен, что? — он поймал мои запястья. Ловко. Уверенно. Сила в его пальцах была не угрожающей — она была окончательной. Его воля — железо под тонкой тканью. — Ты хочешь использовать меня как кнут по себе самой?

— Да! — выкрикнула я. — Да, чёрт побери! Потому что иначе я разорву себя изнутри!

— Тогда смотри на меня, — приказал он.

И я подняла глаза. Увидела там не ласку. Не жалость. Решимость.

Он потащил меня прочь от белых дев, готовящих матушку к завтрашнему погребению. Толкнул к стене соседнего, пустого павильона — неуклюже, резко. Моё тело, дрожащее, как глиняная чаша в огне, отозвалось не страхом, а желанием. Глубоким, почти звериным. Как будто я только этого и ждала: чтобы кто-то сломал меня снаружи, потому что изнутри я уже развалилась.

Его ладони грубо и без колебаний скользнули по моим плечам, развязали пояс на моих одеждах, и ткань упала к ногам, шелестя, как змея в сухой траве. Всё, что я успела выкрикнуть, — нечто бессмысленное, хриплое, срывающееся с губ, — но он уже вёл. Шаг за шагом. Дыхание в дыхание. Как в боевом танце, где победитель заранее известен.

Это не было любовью. Это была ярость. Боль. Молитва без слов, без божества. Он был моим жрецом. Моим карателем. Моим отпущением.

Его ладонь ударила мне между лопаток, швырнув к столбу. Дерево впилось в спину, кора оцарапала кожу. Я выдохнула — резко, сдавленно — и в ушах застучала кровь.

Он прижался всем телом. Грудь к груди. Бёдра к бёдрам.

Я чувствовала его — твёрдого, неумолимого, готового ворваться в меня, разорвав последнюю преграду из его же хакама.

— Хочешь меня? — Его дыхание обожгло шею, губы скользнули по уху, и я вздрогнула, чувствуя, как зубы смыкаются на мочке. — Получи.

Его ладонь впилась в мою талию, другая запрокинула голову. Ни секунды на раздумья. Ни глотка воздуха.

Он вошёл резко, как клинок в ножны — одним точным движением, до самого основания.

Я вскрикнула, но не от боли, а от шока, от того, как внезапно наполнилась им.

— Держись, — прошипел Рэй, и его голос дрогнул.

Каждый толчок как удар катаной. Глубоко. Жёстко. Без пощады. Он не давал передышки, не позволяла адаптироваться, только вёл меня по краю, заставляя чувствовать каждую секунду, каждое движение, каждый сантиметр его упругого, толстого члена внутри меня.

Я кричала. Не от боли — от освобождения. Оттого, что, наконец, могла не сдерживаться, не притворяться, не прятать эту ярость, что копилась внутри.

Рэй отвечал мне тем же — укусами в плечо, грубыми захватами, тем, как его пальцы впивались в бёдра, оставляя синяки.

Он не был нежен. Не целовал, не утешал. Он завоёвывал. Принимал мой вызов и отвечал вдвойне — так, что скоро я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда волна накрыла меня, я впилась зубами в его ладонь. До крови, до хруста, до того, как он зарычал и в последний раз толкнул меня вперёд, заполняя теплом.

Мы рухнули на землю. Он сверху, всё ещё внутри, его лоб прижался к моему плечу.

— Ты живая, — прошептал хрипло.

Его рука сжала мою — крепко, как кандалы.

— Не смей умирать вместе с ней.

И в его голосе я услышала то, что он так и не сказал вслух: «Я не отпущу».

13.1 Цветы на пепле

Семейный сад духов, некогда наполненный тихим сиянием лунных цветов, ныне казался обезображенным, словно сама природа отвернулась от тех, кто допустил смерть той, что была её частью. Белый шёлк, словно саван, тяжело и мягко стягивал ветви деревьев, придавая им вид затянутых в вуаль призраков. Каждый лепесток лунного цветка будто впитал в себя утраченный свет, а теперь лежал покрытый слоем пепла — мелким и упрямым, как воспоминание, которое не хочет исчезать.

Пепел от благовоний едва успевал опуститься на землю, как капризный и непредсказуемый ветер, что рвался унести его прочь. Ветер, который обычно считается посланцем духов, сегодня носил с собой знак дурного предзнаменования, но никто из собравшихся не посмел произнести об этом вслух.

Я стояла в центре сада, на месте, где когда-то раскинулась мамина акация — дерево, чьей тени она доверяла свои мысли и тайны. Теперь это место занял строгий жертвенник, вырезанный из чёрного обсидиана и украшенный символами трёх стихий — земли, огня и крови.

Огонь в чаше колебался неровным, рваным пламенем. Он словно не хотел гореть, боялся осквернить память о той, чья суть была мягче весеннего ветра и тише капли первого дождя.

Мои волосы свободно спадали вниз, рассыпаясь тяжёлым шёлковым водопадом — траурный знак, что демонстрирует скорбь без слов. Тонкая нить чёрного цвета, словно след теней ночи, опоясывала моё запястье, впиваясь в кожу холодной меткой, что не снимется и не сотрётся.

Я стояла неподвижно, словно статуя, в то время как ветер, не знающий пощады, трепал мой хаори, спутывал пряди и пытался сорвать с меня хрупкий покой. Но я не давала ему ни единого повода вздохнуть. Во мне не было ни слёз, ни дрожи.

Рядом стоял Рэй.

Он не касался меня, и это молчаливое отстранение было для меня большей поддержкой, чем любые объятия. Он знал, что сейчас любая близость станет испытанием, которое я не выдержу. Но я чувствовала каждую мышцу в его теле, сдерживающую порыв — защитить, прижать, отгородить меня от всей этой боли.

Он молчал ради меня, и именно эта тишина ощущалась громче любого крика.

За спиной слышались ритуальные песнопения. Голоса складывались в древнюю мелодию, выверенную временем и поколениями. Её пели всегда, когда прощались с кем-то из рода. Сегодня она звучала особенно безжизненно, словно девы не пели, а просто тянули ноту, не вкладывая сердца. И всё равно она пронзала, словно тонкая игла, вонзённая в грудь.

Служанки в белых масках, с раскрашенными белым мелом руками, двигались по дорожке сада, неся курильницы с дымящимися благовониями. Их кимоно шуршали почти неслышно, как бумажные лепестки. Шаги были синхронны, движения выверены, как в театре, и от этого весь обряд казался не погребальным, а поставленным для чужих глаз. Не для души умершей.

Ветер снова сорвал пепел, унеся его не вверх, к небу, и не в сторону алтаря, как положено, а к воротам сада. Я видела, как одна из служанок дрогнула, неловко сменила ногу, едва не сбив шаг. Мел на её ладони чуть смазался, оставив бледное пятно на краю рукава. Её глаза, прикрытые маской, всё равно выдали тревогу. Они все это знали. Все поняли. Дурной знак. Но ни одна не остановилась. Потому что нельзя. Потому что страх перед нарушением обряда был сильнее страха перед правдой.

— Пусть уйдёт в покое, — раздался голос из полумрака. Старческий, чуть дрожащий, но мягкий, почти убаюкивающий, как шелест листвы под дождём. — Она была нежна, но слаба душой. Таков удел тех, кто не укрепил в себе демоническую волю. Думаю, не стоит тревожить клан напрасным расследованием.

Я недовольно прицокнула языком. Слова будто бы были произнесены с сожалением. Будто говорящий печалился. Но в его голосе не было боли. Не было даже беспокойства. Только вежливо завёрнутое равнодушие. Как если бы обсуждали не Миюки — мою мать, — а одно из деревьев, засохших не к сроку.

Я медленно повернула голову. Лицо говорившего было знакомо. Старейшина Хисэи. Вечно отстранённый, вечно вежливый, вечно обходивший меня стороной. Он стоял чуть в стороне от круга огня, руки сложены в рукавах, взгляд рассеянный, словно говорил для формы, не ожидая возражений.

Но он ошибся. Я больше не та, кто молчит ради соблюдения приличий. И раз уж я подала Старейшинам прошение о расследование смерти матушки, то не отступлюсь.

Горло пересохло, как от гари. В груди поднималось что-то неосознанное. Ни злости, ни горя не было — осталась только страшная, безжалостная ясность. Та, что приходит после грозы, когда осматриваешь разрушенное жилище и понимаешь: назад пути нет. Только вперёд.

— Слабы те, — сказала я, и голос мой прозвучал глухо, но отчётливо, — кто прячется за речами.

Хисэи чуть повёл бровью. Не больше.

— Моя мать умерла от яда.

Теперь дрогнули не только служанки.

В саду наступила такая тишина, что даже птицы за пределами клана, казалось, умолкли. Воздух сгустился, словно сам дух сада затаил дыхание. Лишь огонь в обсидиановой чаше потрескивал, как будто злился. На ложь, на трусость, на равнодушие. На то, что она, та, чей прах дымился сейчас в шелках и пепле, больше не могла защититься сама.

Даже ветер — этот непокорный свидетель ритуала — замер, словно прислушиваясь. Пепел, упрямо уносившийся к воротам, наконец осел туда, где должен был — у подножия древней груши, в сердце сада духов. Служанки остановились, склонили головы. Белые маски на их лицах отражали только безличную преданность обряду, но я видела, как у одной дрогнули плечи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Старейшина Хисэи — высокий, жилистый, с лицом, как смятая бумага — вдруг поднял на меня глаза. Первый раз за всю мою жизнь. Он всегда смотрел мимо, сквозь, поверх. А теперь — в упор. И в этих глазах не было ничего: ни печали, ни вины, ни страха. Только холод, выветренный временем, как скалы в горах. Он уже жил среди мёртвых, и жалеть живых разучился.

— У тебя есть доказательства? — его голос не дрогнул, но теперь был не мягок, а сух, словно обнажил осколок правды.

Я выпрямилась чуть сильнее, не для того, чтобы показаться выше, а чтобы не позволить себе склониться. Перед ним — нет. Перед ней — уже никогда.

— Доказательства, — повторила я, — это то, что требуют те, кто уже решил не видеть правды.

Мой голос звучал ровно. Почти ласково. Как лезвие, скользящее по горлу, прежде чем потечёт кровь.

— Я не прошу вас верить. — Я сделала паузу. Недлинную — ровно такую, чтобы каждый в этом саду понял:

— Но запомните, что это дело закрыто не будет.

Я не повышала голоса. Не придавала словам вес угрозы. Не стучала кулаками по алтарю, не вызывала огонь из крови. Но именно потому это и прозвучало страшнее. Потому что в этих словах не было истерики. Только решительность, достойная наследницы клана Каминари.

Слева от меня стоял Рэй. Он не шелохнулся. Даже дыхание его, казалось, замерло. Но я чувствовала, как сжались его плечи, как пружина в боевом луке. Он ждал. Если кто-то попытается ответить силой, то он встанет между. Хотя я ни о чём его не просила.

Он молчал ради меня. И это молчание было крепче любых слов, громче любых заклинаний.

Я знала, что если повернусь и встречусь с его взглядом, то он сможет удержать меня. Но я не могла позволить ему этого.

Пока ещё нет. Пока правда не сказана до конца — я не имею права дрогнуть.

13.2 Цветы на пепле

Когда всё кончилось, и факелы погасли, я не сразу пошла в дом. Долго стояла перед пепелищем — там, где ещё пахло жжёным ладаном, тлеющим лотосом и волосами. Смрад напоминал о смерти не прямо. Он как тень от воспоминаний, когда сознание отказывается верить, но тело уже знает. Матушка больше не вернётся. Её тело превратилось в пепел, который смешали с жёсткой, чернеющей под золой землёй, на которой я когда-то впервые упала на колени перед ней ещё ребёнком. Испуганной, виноватой, просящей прощения за чужую вину. Тогда она провела рукой по моим волосам и успокоила. А теперь... не осталось ни руки, ни волос.

Я вернулась в свои покои уже в темноте. Не потому, что захотела, просто ноги вынесли. Пальцы всё ещё пахли дымом. Запах въелся в кожу как клеймо. Он не смывался, словно и я сама теперь частично выжжена, как древесина, что больше не даст ростков. Я попыталась стянуть несуществующие перчатки, но остановилась. Бессмысленно. Даже если содрать кожу, то ничего не исчезнет.

Светильники внутри горели тускло, словно и они выдохлись вместе со мной. Я не зажигала новые. Не хотела. Пусть будет темно. Пусть будет тишина. Если я не увижу лиц, теней, отражений, то, может, и боль станет не такой живой. Не такой осязаемой.

Я села у стола — скорее осела, чем опустилась — и положила ладонь на прохладную древесину. Стол был старый, чёрный, как и всё в моих покоях, но теперь казался особенно чужим. Гладкая поверхность под пальцами — последняя стабильность, которая не развалилась в прах. Я уцепилась за неё, как за берег, пока внутри что-то натужно и медленно рвалось. Не плач — нет. Слёзы были бы облегчением. Это же казалось тканью, натянувшейся внутри, той, что лопается шов за швом, без звука. Тупая, серая тишина разрасталась, словно новая кожа — чужая, холодная, от которой воротит.

Я даже не заметила, что начала раскачиваться. Едва уловимое движение вперёд-назад, как у тех, кто боится упасть в бездну под собой. Я переживала эту потерю не в первый раз, но она опустошила меня, как и тогда.

Он пришёл, когда я почти перестала чувствовать тело. Когда руки уже не казались моими, а сердце билось не в груди, а где-то сбоку — чужое, лишнее, предательское.

Я услышала, как дверь скользнула по полу — мягко, почти извиняясь. Ни скрипа, ни звона, словно сам воздух затаил дыхание. Он не хотел тревожить. Ни меня. Ни эти стены, впитавшие слишком много.

Я не смотрела. И не пошевелилась. Я и так знала, кто это. Даже если бы запах ночного воздуха не напомнил о нём, я бы узнала его шаги. Он всегда ступал аккуратно, но теперь его шаги были другими. Не просто сдержанными. Осторожными, словно он боялся наступить на мою тень. Будто я стала хрупкой, как тонкий лёд. Или опасной, как неразорвавшийся оберег, тронешь — и не узнаешь, кого сожжёт первым.

Он остановился немного в стороне. Не подходил вплотную. Не касался. Но и не ушёл. Я увидела краем глаза, что в руках он держал бутылку сакэ, обёрнутую в белую ткань. Она выглядела так, словно её принесли на подношение. Он аккуратно и с уважением поставил её на стол. Рядом опустил две чаши. Не серебряные, не резные. Простые. Чистые.

— Это не для веселья, — его голос звучал низко, ровно. Без попыток утешить. Без фальшивой теплоты. Только спокойствие. Почти ритуальное. — Это древний обряд, чтобы вымыть боль.

Я долго смотрела на сакэ. Прозрачная жидкость в бутылке казалась слишком чистой, слишком лёгкой для того, что во мне накопилось. Для той бездонной чёрной воронки, что жила теперь между рёбер. Как будто он принёс мне воду — в день, когда внутри всё было огнём. Или прахом.

Он налил. Молча. Не торопясь. Как будто боялся спугнуть. Или спалить последнюю нить, что ещё держала нас рядом. Я взяла чашу. Просто чтобы взять. Чтобы хоть что-то держать в пальцах, пока они не разжались сами.

Сакэ обожгло губы — тёплое, рисовое, с едва заметной сладостью. Но я почти не чувствовала вкуса. Не чувствовала, как оно проходит по горлу. Только тепло. И то мимолётное, как вспышка. Словно этот ритуал не для меня. Или я в нём лишняя.

— Так делают те, кто не может кричать, — продолжил он. — Кто слишком горд, чтобы падать на колени перед алтарём. Или слишком упрям.

Он говорил, будто знал. Словно и сам был в подобном состоянии когда-то. Словно прошёл ту же пустоту.

Я поставила чашу на стол. Стук был чуть громче, чем нужно. Как вызов.

— Думаешь, я одна из них? — спросила я не глядя.

— Думаю, ты не дала себе права на горе, — сказал он спокойно. Без нажима.

И именно это задело.

— А кто ты, чтобы судить? — Я подняла глаза. Прямо в его. В них было то самое золото, от которого слепнут мотыльки. Но я не была мотыльком. Я давно сгорела. — Лис света? Защитник чего? Меня? Её?

Молчание. Но не обиженное, не оскорблённое. Скорее терпеливое. Слишком терпеливое. Как у тех, кто знает, что сейчас в тебя бросят нож, но лучше подождать, пока он сам выпадет из рук.

Он шагнул ближе. Наклонился, чтобы заглянуть в меня. В самую суть.

— Я не мог помочь, потому что ты не впустила. — Его голос зазвучал ниже, тише. — Ни меня. Ни её. Ни себя.

Он был прав. И именно потому я не могла его простить.

Я резко встала. Пол заскрипел, как раненое животное. Ноги дрожали, но стояли. Стояла. Хотя, казалось, весь мир внутри меня сидит, скрючившись, как зверь в клетке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Уходи, — прошептала я. Голос сорвался. Не крик. Не просьба. Почти молитва. — Уходи, Рэй.

Он смотрел долго, словно что-то искал в моём лице. Может быть, дверь. Может быть, прощение. Но там ничего не было. Только пепел и запах ладана.

Он кивнул. Медленно развернулся и ушёл, не оборачиваясь. Как будто знал, что я смотрю ему в спину. Как будто чувствовал это.

Когда дверь закрылась за ним, я осталась в тишине. С чашей, где ещё осталось немного сакэ. Я взяла её и выпила до дна. На вкус — всё ещё пустота. На сердце — всё ещё пепел. На губах — горечь.

13.3 Цветы на пепле

Я долго не могла уснуть.

Ночь была неподвижной, как чернильный штрих на засохшем свитке. Воздух в моей комнате стоял безветренный и душный, как будто даже ветер не осмеливался нарушить траур. Слишком тихо, слишком тяжело. Тело казалось глиняным, раздавленным собственной тяжестью, но мысль — быстрой и беспокойной, как сорока под кровлей. Она не давала покоя: крутилась в голове, клёцкой в горле, занозой под ногтем.

Я встала босиком. Ступни коснулись пола. Древесина отдавала стылой прохладой. Пальцы машинально нашли край пояса, запахнули халат крепче, словно хотела удержать себя внутри него. Не разлететься, не рассыпаться.

Я не знала, зачем иду. Просто шла. Сквозь покои, где всё застыло: ширмы, недопитый чай, подушечка для каллиграфии с чернильным камнем. Всё будто дышало её отсутствием. Всё выглядело, как прежде, но уже неживое.

За последней ширмой там, куда не доходил свет, стены темнели, как кожа старого дерева. Именно туда матушка уходила в одиночестве, как здоровье было крепче. Тайное хранилище. Я раньше почти не бывала здесь. Оно всегда казалось мне чем-то слишком личным, чтобы заглядывать внутрь. Да и не знала я в прошлой жизни, что не слабость тела убила матушку.

Помещение было узким, полутёмным, пропахшим старой бумагой, ладаном и сухими травами. На полках вдоль стен стояли деревянные коробки, фарфоровые баночки, стопки свитков, плотно перевязанные бечёвкой. Между ними стояли каменные фигурки: журавль с крылом, застывшим в движении, миниатюрный фонарь без фитиля, гладкий ониксовый шар, покрытый трещинами.

Я опустилась на колени перед резным столиком. Поверхность покрывал тонкий, светлый слой пыли — как иней, только сухой и колкий. Он не исчезал от одного взмаха. Его приходилось стирать ладонью, а на коже оставался серый след, как пепел с её погребального костра.

Я начала перебирать всё подряд. Медленно. Ни одна вещь не казалась мне важной, но каждая была её частичкой. Свитки, исписанные ровным, узким почерком. Коробочки с чайными лепестками, уже выдохшимися. Берестяной ларец с засушенными цветами — сакура, наверное, которую мы вместе собирали, когда я была ещё ребёнком.

Крышки поскрипывали, бумага шелестела. Внутри всё ломалось — тихо, без звука. Память жгла, но я не останавливалась.

Чайные коробки стояли в ряд, как старые стражи чужих воспоминаний. Первая — с вытертым иероглифом «весна», почти стёртым временем и пальцами, которые слишком часто касались крышки. Вторая — с вырезанным на крышке журавлём, шея его чуть скособочена, будто птица склонялась в поклоне. Третья — пустая. Только аромат жасмина всё ещё держался на внутренней стороне древесины, словно дух чая не желал уходить, как и она — как и я.

Я сняла крышки одну за другой. Заглядывала внутрь, не зная, что ищу. Пальцы почти машинально касались внутренностей: гладили дерево, сдвигали щепу. За коробками прятались перетянутые лентами свитки, списки, записи — всё то, что матушка хранила с дотошной скрупулёзностью. Родословные, составы благовоний, счёт за лотосовый воск с фамильным знаком поставщика... Настолько бытовое, настолько живое, что казалось кощунственным искать в этом след смерти.

Всё это — она. Но не её тайна.

Я уже собиралась закрыть крышку. Движение было усталым, как вздох, — и в этот момент взгляд зацепился за угловую фигурку. Каменный журавль. Его клюв был отломан, и трещина шла по шее, словно кто-то однажды уронил его, но не посмел выбросить. Матушка поставила его в самый угол, аккуратно, почти почтительно. Никогда не переставляла, не позволяла запылиться. Даже служанки знали, что журавля нельзя трогать.

И всё же я протянула руку к нему. Даже не я, а что-то внутри меня. Чужая, тихая решимость двигала пальцами. Я подняла журавля. Переложила в сторону. Сердце подскочило — позади, в стене, была щель. Едва заметная. Доска на фоне деревянной обшивки выделялась не сразу. Я нажала.

Щелчок. Панель отступила, мягко, как будто сама отворилась передо мной.

Тайник.

Сухой шёлковый скрип. Маленький ящик, завязанный потускневшей лентой. Та самая тёмная синева, что украшала материнский пояс в дни праздников. Лента перетёрта, но ещё держит узел. Я развязала его медленно, как будто боялась, что сама ткань застонет от воспоминаний.

Под крышкой лежали письма. Сотни писем. Тонкие, полупрозрачные листки, запах старой бумаги и жасмина, тонкая пыль, оседающая на кожу. Я перебирала их, как волосы матушки в детстве — осторожно, словно боясь ранить. Сухие заметки. Лунные фазы. Обрывки обрядов. Письма, что никогда не ушли адресатам. Были и недописанные — оборванные на полуслове, с капелькой кляксы в углу, как будто рука дрогнула.

Но был один, что отличался от других. Особенный лист. Сложенный дважды. Бумага мягкая, как будто пропитанная слезой. Один край его неровно оборван. Почерк тот, что я знала с самого детства. Ровный, чёткий, но здесь дрожащий, словно в спешке, на коленях, на грани.

Я развернула лист.

И прочла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

13.4 Цветы на пепле

Пальцы дрожали, когда я развернула лист. Он был тонкий, почти просвечивающийся от времени, края неровные, словно бумагу вырвали в спешке, или оборвали намеренно.

«Если со мной что-то случится — ищи в час последней луны того, кто делил утробу с твоим отцом. Я верила ему, но ошиблась. Простишь ли ты меня, если окажется...»

И всё. Предложение обрывалось, словно в момент написания её кто-то окликнул... или остановил. Чернила в последнем слове растеклись, оставив на волокне бумаги пятно, словно след от слезы. Или крови. Я не знала, чего бояться больше.

И всё же я знала, о ком матушка писала. Йошинао. Младший брат отца. Мой дядя. Тот, кто знал клан изнутри — слишком хорошо, чтобы оставаться чистым.

Внутри меня всё вспыхнуло, словно кто-то разорвал шов, скрепляющий рану. Йошинао — мастер зелий.

«Того, кто делил утробу с твоим отцом...»

— Матушка... — мой голос сорвался и стал совсем тихим. — Ты оставила мне это специально, да? Знала, что я рано или поздно приду. Не за прощением. За ответами. За правдой, которую больше некому говорить.

Я провела пальцем по её почерку. Изгибы кандзи, мягкий наклон, почти улыбка в кончике линий — всё это было таким живым, словно она и сейчас дышит рядом. Как будто хочет, чтобы я дочитала то, чего нет.

— Я прощу, — прошептала я. — Но не его.

И тогда слёзы медленно скатились по щеке. Не бурей. Не истерикой. А как чай в час тишины. Медленно, обыденно, ритуально.

Я не услышала шагов. Но спиной — кожей, сердцем, чутьём — ощутила, что за мной кто-то стоит.

Рядом. Слишком близко.

Я обернулась. И вздрогнула.

В проёме стоял Гаро. Не прячась, не таясь. Просто ждал. Лунный свет ложился на его плечи, подчёркивая прямую спину и спокойствие, которое он умел носить, как другие носят меч. Его взгляд был мягким, но внимательным, словно он пытался прочесть не только моё лицо, но и тишину вокруг.

— Не отдыхаете? — тихо спросил он.

— Не смогла, — выдохнула я.

Он подошёл ближе, ступая так, чтобы не нарушить ту зыбкую тишину, что окружала нас. Запах холодного ночного воздуха и чуть уловимый дым от костра сопровождал его, как знак того, что он пришёл снаружи.

— Это место... — Гаро на миг задержал взгляд на столике, на коробках, — я знал, что оно для неё было особенным.

Я почувствовала, как его рука легла мне на плечо — осторожно, так, чтобы я могла отстраниться, если захочу. Но я не отстранилась.

— Что бы вы ни нашли здесь, — он говорил медленно, как будто выбирал каждое слово, — знайте, что вы не одна.

В груди что-то дрогнуло впервые за долгий день, наполненный пустотой. Я кивнула, не в силах произнести ни слова.

Гаро не стал спрашивать, что именно я нашла. Он просто остался рядом, стоя между мной и дверью, как страж, которому не нужны объяснения, чтобы защищать. А я продолжала сидеть, складывая всё на места. Только записку от матери спрятала в карман рукава. Спрятала так, чтобы и Гаро не заметил — что и куда.

Гаро ещё стоял рядом, пока я не спрятала руки в рукава и не поднялась.

— Мне нужно побыть одной, — сказала я.

Он кивнул, без вопросов. Но когда я пошла прочь, то чувствовала его взгляд как тихое обещание. Он останется возле дверей, пока я не вернусь.

Коридоры были пусты, словно весь дом замер выжидая. Шаги отдавались в камне глухим эхом, которое гасло быстрее, чем следующее касание стопы. Я шла туда, куда не заходила после заката — в зеркальный зал, место, о котором говорили тихо, почти с опаской.

Когда-то при жизни отца, мы приходили сюда вдвоём. Он учил меня смотреть в отражение так, чтобы видеть не только лицо, но и силу, что спит в крови. Зеркала здесь были не стеклянные, а отполированные до белизны пластины лунного камня, и в них отражение всегда было чуть другим, словно смещённым в сторону, как тень, что живёт своей жизнью. Тогда это было похоже на игру. Теперь — на испытание.

Двери зала поддались с лёгким скрипом. Лунный свет, преломляясь в десятках каменных зеркал, рассыпался в воздухе ледяными бликами. Казалось, что ступаешь не по полу, а по поверхности застывшего пруда, под которым дрожат чужие силуэты.

Я встала в центр, сжимая письмо так крепко, что хрупкий край почти треснул.

В отражении я увидела себя — и не себя. Слёзы текли не по моей щеке, а по её, отражённой. Лицо в зеркале было перекошено, словно от боли, а мои черты снаружи оставались неподвижны. Лишь там, за каменной гладью, я позволила себе выглядеть слабой.

— Я не была дочерью, достойной вас... — слова сорвались почти беззвучно, но отражение шевельнуло губами чуть раньше, чем я их произнесла. — Но если вы оба умерли за меня — я отомщу. За вас обоих.

В ту же секунду в зале прошёл едва уловимый шорох, словно кто-то коснулся камня с обратной стороны. Я подняла руку, провела ногтем по коже, и тонкая царапина распустилась алым. Коснулась губ. Красная полоска отразилась во всех зеркалах сразу, множась и углубляясь, словно там кровь стекала медленнее, чем здесь. И в глубине одного из отражений мне показалось, что я вижу тень матушки за своим плечом, с выражением, которого я не помнила при жизни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Клятва ушла вглубь, туда, где хранятся слова, от которых нет пути назад.

Я вышла из зала. Ночной сад встретил меня прохладой и влажным ароматом цветов.

Браслет на запястье дрогнул — дух Тигра, словно предупреждая, поднял голову в своей невидимой клетке.

Вдалеке по дорожке, ведущему к павильону старейшин, шёл Йошинао. Его походка была неторопливой, уверенной. Лунный свет вытягивал его тень, делая её длиннее, чем он сам. Я смотрела ему вслед, пока он не исчез в тёмном проёме крыши. И знала, что больше не поверю ни единому его слову.

14.1 Час последней луны

Мои покои утонули в густой тишине. Ночь была спокойной, словно перед бурей. Лишь за окнами шептался ветер, царапая ставни ветками, как если бы пытался проникнуть внутрь и прошипеть мне на ухо чьё-то проклятье. Иногда мне чудилось, что ко мне ломился вовсе не ветер, а дух матушки, всё ещё блуждающий по миру живых. Она не находила покоя, пока я медлила. Одинокая и покинутая всеми, похороненная по обычаям демонов, вместо ёкаев, она никак не могла покинуть этот мир и отправиться к своим предкам.

Я в который раз развернула записку, оставленную матушкой. Мятая, потемневшая на сгибах бумага зашелестела в моих руках. Каждый иероглиф, выведенный её рукой, обжигал кожу, как раскалённая игла под ногтями.

Я вновь и вновь перечитывала текст. Дядюшка Йошинао — предатель. Одна часть меня верила в это и желала ему скорейшей и жестокой смерти, а вторая — закрывала глаза и вцеплялась в собственные волосы от бессилия. Ладно, Хэйсеки, он всегда был слишком наглым, но дядя... Он же всегда поддерживал меня.

Пальцы сжались так крепко, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. Я ощутила, как губы сами беззвучно повторяют клятву, выжженную на сердце, и только затем осознала, что произнесла её вслух:

— Он не уйдёт от расплаты.

Мой голос прозвучал низко, словно чужой. Он сочился густым ядом, а ветер в щелях вторил мне, завывая, словно древний барабан войны.

Дверь скрипнула, и сердце вздрогнуло вместе с ней. Я мгновенно спрятала письмо. Оно скользнуло в рукав, как кинжал в ножны. Каждая мышца напряглась. Я приготовилась к бою, но это оказалась всего лишь Миа. Моя верная и доверчивая Миа.

— Моя Госпожа... — её шёпот звучал тише шороха шёлка, но я услышала каждый звук и уловила её интонацию.

— Говори, — отозвалась я, не отводя от неё внимательного взгляда.

Миа опустила глаза, но не из робости. Это был наш условный знак. Прежде чем раскрыть правду, о которой не смеют знать посторонние, мы всегда убеждались, что за ширмами не прячется лишних ушей.

— Возле реки... — голос Миа заметно дрогнул, но я уловила и это, как слышат хищники дыхание своей жертвы. — Там, куда ушёл ваш Лис... я видела отряд.

Холодная волна скользнула по позвоночнику, впиваясь в него ледяными когтями.

Я не просила Миа следить за Рэем, но услышанное не понравилось мне вовсе не её самодеятельностью.

— Чьего отряда?

— Я не уверена, ведь они были далеко, да и темно уже... — Миа замялась и отвела взгляд в сторону.

— Темно? Ты что же, увидела его сегодня?

— Да-да! — поспешно закивала она головой. — Ваш Лис ведь недавно уже уходил, поэтому я решила проследить, куда это он вновь собрался.

Говоря это, она сжала кисти рук в кулачки и вытянулась. Брови её при этом сошлись над переносицей. Должно быть, Миа пыталась выглядеть грозно, но она слишком молода для такого.

— Молодец, что следила за ним, — решила я похвалить служанку. — Так чей отряд ты видела?

— Они... Мне показалось, что они носили алые с чёрным одежды, — совсем тихо, поникше сообщила Миа. — Словно отряд вашего двоюродного брата Хэйсеки.

Мои губы растянулись в оскале без тени улыбки или тепла. Хэйсеки. Сын Йошинао. Если он не с ним, то с кем?

— Они подходили к Лису?

— Кажется, да, — задумчиво ответила Миа.

Я хмыкнула. Он тоже замешан? Да понимает ли Рэй, с кем связался? Я же лучше Йошинао!

— Как он... — начала было я, но прикусила язык и рыкнула. — Значит, и он тоже замешан?

Миа молчала. Она понимала, что долгая болтовня мне не нравится, и не знала, что ещё добавить. Она огляделась, словно желала как можно скорее найти себе дело, чтобы сбежать, но, как назло, ничего не находила.

Я неторопливо повернулась к окну. За чёрной, вязкой тьмой что-то шевельнулось. Тень? Или мне показалось, и это всего лишь игра воображения, обострённого нехорошим предчувствием?

— Моя госпожа, прикажете усилить охрану? — Миа чуть склонилась, готовая сорваться с места по одному моему кивку, или другому подтверждающему жесту.

— Нет, — я коснулась рукава, в котором спрятала записку от матушки. — Пусть думают, что я слепа. Пусть думают, что водят меня за нос. Пусть расслабятся.

Мои веки на мгновенье сомкнулись. В груди разрастался жар, поднимался в горло, и я позволила яду наполнить свой голос:

— А когда они подойдут достаточно близко... я вырву их сердца и сварю из них суп.

Ветер за окном завыл громче. То ли он предупреждал меня, то ли предвкушал небывалый пир.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

14.2 Час последней луны

Ветер всё ещё выл в ушах, словно невидимый зверь, не желающий отпускать свою добычу, когда я покинула покои, оставив Миа сторожить письмо. Её тонкие пальцы уже сжимали конверт с той осторожностью, с какой держат ядовитую змею, а в глазах читалось немое обещание: никому не отдам.

Но мне было не до неё.

За стенами внезапный холодный ливень, хлеставший, как плеть, сменился тягучим, влажным туманом. Он окутал дома, превратив их в размытые силуэты, словно весь мир растворился в молочной дымке. Воздух стал густым, сладковато-пряным, пропитанным чужим дыханием, чужими мыслями. Каждый вдох обжигал лёгкие, словно я вдыхала не просто пар, а сам страх, оставленный кем-то здесь до меня.

Ноги понесли меня сами, без цели, словно я оказалась ведомой незримой нитью. Камни мостили путь то вверх, то вниз, пока я не оказалась на тренировочном дворе. Пустошь, окружённая высокими стенами, где даже эхо шагов казалось подозрительным — словно кто-то невидимый повторял их следом, но на полтакта позже.

И сейчас я здесь была не одна.

Исаму.

Он кружил в центре площадки, клинок в его руке сверкал, рассекая туман, словно разрывая саму тьму. Лезвие оставляло за собой серебристые шлейфы, словно разрезая не воздух, а ткань реальности. Его движения были отточенными, безупречными, но в них не было души. Только холодная, безжалостная точность, словно он не живой воин, а механизм, созданный исключительно для убийства.

Я замерла в тени наблюдая. Исаму знал, что я здесь. Чувствовал мой взгляд на своей спине, и, конечно же, не заставил себя ждать.

— Командир почтила своим присутствием, — его голос прозвучал насмешливо, но без открытого вызова.

Исаму не обернулся, продолжая отрабатывать удары. Лезвие свистело в воздухе, описывая смертоносные дуги. Я не ответила, лишь плотнее скрестила руки на груди, чувствуя, как под тонкой тканью одежд кожа покрывается мурашками.

— Или пришла проверить, не замышляю ли я измену?

На этот раз он остановился. Медленно, словно давая мне время передумать и исчезнуть. Но я не сдвинулась с места.

Он повернулся, и в его взгляде читалось что-то между раздражением и развлечением, будто я была мышью, осмелившейся подойти к спящему льву.

— А если и замышляю? — продолжил Исаму, и уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. — Что тогда, Госпожа?

Туман сгустился вокруг нас, словно затягивая в ловушку.

— Если бы ты замышлял, я бы уже знала, — мой голос прозвучал ровно, но в нём дрожала сталь.

Исаму усмехнулся, медленно подняв клинок. Лезвие сверкнуло в тусклом свете, когда он провёл по нему пальцем, словно проверяя остроту. Капля крови выступила на подушечке, алая, почти чёрная в этом свете. Он не отвёл взгляда, словно бросал вызов: смотрите, я тоже могу истекать. Но не сейчас.

— Вы слишком много думаете о предателях, Акари.

Мои пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он нарушил субординацию. Снова.

— Ты забываешь, с кем говоришь.

— Нет, — он сделал шаг ближе.

Теперь между нами оставалось лишь расстояние удара. Один взмах — и либо его клинок коснётся моего горла, либо мой — его сердца. Туман сгустился, обволакивая нас, будто сочувствуя этой игре.

— Я просто напоминаю, что не все, кого вы подозреваете, виноваты.

— Йошинао видели за подозрительными действиями.

Он рассмеялся — коротко, резко, как удар хлыста.

— Видели? Или вам сказали, что видели?

Я замерла. Он играл со мной, водил по краю, как по лезвию своего меча.

— Ты защищаешь его?

— Я защищаю здравый смысл.

Ухмылка Исаму раздражала. Но что злило ещё больше, так это то, что он не был полностью неправ.

— Если он невиновен, то почему его тени везде, где проливается наша кровь?

Исаму вздохнул, наконец опустив меч. Но не расслабился — нет, его плечи всё ещё были напряжены, как тетива лука.

— Потому что он старший в клане. А старшие всегда там, где что-то пахнет смертью.

Его слова повисли в воздухе, густые, как этот проклятый туман. Исаму повернулся спиной — явный жест пренебрежения, словно я уже перестала существовать для него. Но мои ноги словно вросли в каменные плиты двора. Я не собиралась уходить, пока не услышу последнее слово.

— Ты либо слеп, либо...

Исаму оборвал меня резким движением. В его глазах вспыхнуло что-то дикое и опасное. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не дрогнула, встретив его взгляд.

— Либо что? — его голос стал тише, но от этого только страшнее.

— Либо ты уже выбрал сторону, Исаму.

Его смех прокатился по пустому двору, отражаясь от каменных стен. Низкий, беззлобный, но и без капли тепла, как зимний ветер.

— Если бы я выбирал сторону, Госпожа, вы бы об этом не спрашивали.

Туман сгущался, превращаясь в молочную пелену. Где-то за стенами прокричала ворона — хрипло и одиноко. Предзнаменование? Или просто птица?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я повернулась к выходу, камни скрипели под обувью. Где-то в тумане за моей спиной зазвенела сталь — это Исаму снова взялся за тренировки. Но теперь его удары звучали злее и отчаяннее, словно он рубил не воздух, а собственные сомнения.

14.3 Час последней луны

Туман, ещё недавно стелившийся над тренировочным двором, теперь полз вглубь каменных строений, как живое существо, пробравшееся в чужое логово. Он заполнял коридоры влажным, липким дыханием, оставляя на ткани одежды холодные, скользкие следы — поцелуи, от которых кожа зябла даже под несколькими слоями.

Я шла без освещения, растворяясь в тенях.

За поворотом впереди раздался шёпот. Неленивый шёпот скрывшихся любовников и небессмысленные пересуды служанок. Этот звук был иным — густым, тягучим, змеиным.

Я застыла, прильнув спиной к холодному камню. Шероховатость под пальцами царапала кожу, но я не отодвинулась.

Двое. Мужские голоса, глухие, но достаточно отчётливые, чтобы я уловила их обострённую настороженность. Слова ползли по воздуху, цепляясь за слух и оставляя после себя едва заметный холод.

— ...не просто так советник приезжал ночью. Тихо, чтобы никто не услышал.

— Ты видел его лицо?

Пауза. Затянутая, вязкая, словно тот, кому задали вопрос, обдумывал не ответ, а его последствия.

— Нет. Но Йошинао вышел проводить его лично. И не через главные ворота. Через... ну, ты знаешь. Калитку у старого колодца.

Мои пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони. Калитка у колодца... та, что вела прямо к его покоям. Тихо и незаметно, чтобы я не узнала, о чём они болтают. А отряд Хэйсеки, должно быть, он отправил в другую сторону, чтобы отвлечь. Сволочь.

Дальнейший шёпот утонул в гуле моей крови. Я больше не слышала произносимых слов — только обрывки дыхания, а внутри, как капли чернил, расползались самые важные слова: Советник. Ночной визит. Йошинао.

Тени вокруг будто сгустились, становясь плотнее тумана, и казалось, что стены коридора сузились, подталкивая меня вперёд в узкий зев опасности. Где-то в глубине скрипнула дверь, и я, не раздумывая, скользнула в тёмную нишу, затянутую старой паутиной.

«Не доверяй даже стенам», — прошептало эхо прошлого, и я почувствовала, как эта фраза натянулась во мне струной, готовой оборваться.

Но теперь я знала, за какой нитью потянуть в этом клубке лжи, чтобы распутать его.

Я вжалась в камень, позволяя тьме укрыть меня, пока грубая кладка медленно вдавливалась в плечо сквозь тонкую ткань кимоно. Сердце гулко билось, и каждый его удар отдавался в висках, сливаясь с монотонным, почти издевательским капаньем воды где-то в дренажной трубе. Казалось, даже туман вокруг пульсирует в такт этому предательскому стуку.

Вдалеке снова жалобно скрипнула дверь, и в тот же миг я ощутила, как тонкая полоска холодного пота прокатилась по позвоночнику.

Потом раздались осторожные, крадущиеся шаги. Шорох ткани, задевающей камень. Они уходили, растворяясь в тумане, но их слова остались, впитавшись в стены вместе с сыростью, как яд, медленно просачивающийся в кровь.

Я осталась в темноте, и пальцы впились в ледяной камень так глубоко, что кожа на костяшках заныла. Казалось, ещё чуть-чуть, и на шершавой кладке останутся кровавые следы.

Где-то в глубине коридора завыл ветер, протянув к главному строению длинные, холодные пальцы. Он принёс с собой запах дождя... и ещё кое-что. Едва уловимое, но до боли знакомое.

Металл. Кровь.

Она всегда пахнет одинаково — неважно, враг ли это или кто-то родной. Запах узнаёшь телом, до костей, ещё до того, как разум успеет назвать его.

Значит, так.

Я разложила факты перед собой, как фигуры на доске для сёги. Йошинао встречался с кем-то тайно — ночью, через потайной ход, как вор, прячущий украденное.

Пальцы сами потянулись к рукояти кинжала за поясом. Холод металла пронзил кожу, но не ранил — наоборот, успокоил, как старая привычка, вернувшая ощущение контроля.

Две тени. Две игры.

Я прикрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнули образы: Йошинао с его маслянистыми улыбками, за которыми прячутся клыки, и Хэйсеки с его клинками, напитанными кровью так щедро, что даже сталь будто дышит.

В памяти всплыл урок отца: «Когда дерутся два тигра, гибнет вся роща». Я почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику. Эти «тигры» могли растерзать весь клан, даже не заметив, кого разрывают в клочья в пылу схватки. К тому же они на одной стороне. Иначе быть не может.

Я медленно выдохнула, оттолкнулась от стены. Камень оставил на ладонях шершавые следы, словно само здание пыталось удержать меня, предупреждая, что дальше будет только опаснее.

Но я уже знала, что делать. Новая задача встала передо мной ясно: узнать, когда враг сделает первый шаг... и успеть сделать его раньше.

Губы растянулись в беззвучной ухмылке. Пусть Йошинао продолжает считать меня пешкой в своей игре. Скоро он узнает, как сильно он ошибся.

В темноте мои шаги были бесшумны, как у призрака. Я знала, куда иду — в комнату с картами. Там среди запаха чернил и пыли, начиналась моя собственная партия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

15.1 Первый ход

Лёгкий утренний туман, словно стянувший с поселения последние остатки сна, просачивался сквозь бумажные ставни, осыпая пол комнаты мягким серебристым светом. Он скользил по полкам со свитками, играя на волокнах рисовой бумаги и создавая призрачные линии, словно невидимая кисть художника рисовала карту прошлого. Я шагала между стеллажами, где свитки старой жизни соседствовали с настоящими картами, переплетая две эпохи одной линией судьбы. Каждый свиток был как зеркало — отражал то, кем я была, и кем стала сейчас.

Прошлая жизнь шептала мне о каждом ходе, учила терпению, хитрости, манёврам в тени. Настоящая тянула к тьме, обещая власть, которую можно использовать для расплаты, для того чтобы уничтожить тех, кто предал и предаст снова. Я касалась бумаги, ощущая под пальцами шероховатость чернил и пыль веков. Сердце дрожало — от воспоминаний, от желания и от предчувствия того, что скоро всё решится.

Я развернула карту клана Каминари. Рисунок рек и крепостей казался одновременно знакомым и чужим. Здесь я когда-то была пешкой, ведомой чужими планами. Теперь же я игрок, способный сделать первый ход. Мои глаза скользили по линиям укреплений, по отметкам стражей и тайных троп, словно читая мысли из прошлой жизни и предсказывая шаги будущего.

Но среди этих узоров, чернильных отметок и серебристых отблесков утреннего света мелькнула тревога: где сейчас Рэй?

Моя грудь сжалась, дыхание стало глубже, когда воспоминания о нём и о нас переплелись с настоящим: желание, страх и возбуждение сплелись в один узел, который, казалось, тянул меня в новую игру.

Туман струился по полу, ложился на карту, смягчая линии рек и каменных крепостей. И я знала: первый ход я делаю сейчас — осторожно, но решительно. А за ним последует следующий. И, возможно, этот ход приведёт меня к тому, чтобы снова встретить его взгляд, столь же холодный и одновременно манящий, как свет утренней луны на рисовой бумаге.

— Миа, — сказала я тихо, почти шёпотом, который казался слишком громким среди этих древних стен, — найди, где Рэй сейчас. Пусть явится ко мне.

Служанка кивнула и засеменила выполнять приказ. Она почти растворилась в утреннем полумраке коридоров, её шаги смягчились до шёпота по каменному полу, и комната снова осталась пустой. Я осталась одна, между прошлым и настоящим, с ощущением, что каждое движение бумаги, каждый шорох ветра за бумажными ставнями — это предупреждение, знак, что игра только начинается.

Я закрыла глаза на мгновение, позволяя воспоминаниям о прошлой жизни обволакивать меня, словно холодный дождь. Я пыталась предугадать, как теперь подействует Йошинао. Что сделает Хэйсеки с его отрядом? Когда должны начаться те или иные события?

Мысли то становились ярче, то спутывались. В них всплывали моменты с Рэем: взгляд, который резал, слова, которых больше нет, лёгкое касание. Чувство его присутствия, словно Рэй всегда рядом, даже когда физически отсутствует, заставляло кровь гореть сильнее, чем ожидание предстоящей встречи.

Открыв глаза, я ощутила смесь тревоги и возбуждения. Каждая свёрнутая бумага, каждая карта, каждый штрих чернил на старых свитках — инструмент в моей игре. Я знала: когда Рэй предстанет передо мной, мне придётся управлять не только его вниманием, но и собственными желаниями.

Губы слегка подались в улыбку, ту, что никто не увидит. Пусть он думает, что я та же Акари, что была раньше — лёгкая, предсказуемая. На самом деле я стала тем, кто сможет перехитрить любого: тьму, свет... и самого Рэя.

Я опустилась на низкий татами, развернула карту, но взгляд скользил по ней лишь поверхностно. Мысли вновь вернулись к Рэю.

Я позволила себе вдохнуть, чувствуя, как холодный утренний воздух скользит по коже, обжигая и возбуждая одновременно.

Прошло несколько мгновений, прежде чем моего слуха коснулся шорох приближающихся шагов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

15.2 Первый ход

Я поднялась медленно, будто смакуя каждое движение. Шёлк кимоно скользнул по коже, облегая бёдра и грудь, и я вдруг поняла, что сегодня это не доспех. Это моя ловушка. Для него. Для нас обоих.

Внутри всё дрожало от злости и желания. Мы сцепились, мы разорвали друг друга словами, но сейчас... сейчас тело предательски помнило его прикосновения.

И в этот момент я услышала шаги. Лёгкие. Опасные. До боли знакомые.

Тень Рэя прорезала дверной проём, и мир сжался. Воздух потяжелел, свет скользнул по его лицу и телу, заострив каждую линию. Он ещё не вошёл, но его присутствие уже заполнило всё пространство. Я не могла дышать — и не хотела.

— Ты всё-таки пришёл, — слова сорвались сами, слишком тихо, слишком дрожащие, хотя я пыталась вложить в них равнодушие.

Он ответил не сразу. Просто смотрел. И в его взгляде было слишком много: раздражение, обида, желание. Всё смешалось в огне, который пульсировал и во мне.

Я шагнула к нему. Осознанно. Провокационно. Между нами оставалась всего пара вздохов, и каждый сантиметр этой дистанции горел.

— Если снова собираешься указывать мне, как правильно, — я чуть наклонила голову, позволяя свету упасть на изгиб шеи и грудь, — то лучше закрой мне рот другим способом.

Партия началась. Но в этот раз не с помощью сёги — мы ходили собой.

Я ждала от него рывка — вспышки гнева или резкого прикосновения. Но Рэй не двинулся. Он лишь смотрел на меня так пристально, что у меня перехватывало дыхание. Его взгляд скользил медленно, лениво, словно он не спешил получить то, что хотел. По линии шеи, ключицам, по вырезу моего кимоно, чуть глубже.

Я чувствовала этот взгляд сильнее, чем если бы он коснулся меня руками. Кожа горела, словно от жара костра.

— Думаешь, я поддамся на твою провокацию? — его голос прозвучал низко, почти шелестом.

Я не отвела глаз. Вместо этого сама подняла руку и коснулась его щеки. Тёплая кожа, твёрдая линия скулы под пальцами. Я скользнула выше, к виску, и остановилась.

— Думаю, ты уже поддался, — прошептала я.

Он хищно прищурился, и в этот миг я ощутила лёгкое касание у ног. Не ткань, не ветер — нечто мягкое и горячее, обволакивающее. Я опустила взгляд и увидела лисий хвост, который скользил по моей ноге, медленно, нагло, обжигая через слои ткани.

Я едва не выдохнула слишком громко.

— Ты играешь опасно, Акари, — сказал он, не убирая хвоста. — Я не привык, чтобы мной так дразнили.

— Тогда попробуй... приручи меня. — Дерзко улыбнулась я, хотя сердце моё колотилось слишком шумно.

И в этот момент хвост прижался сильнее, скользнул выше, вдоль бедра, а лицо Рэя оказалось так близко, что я ощутила вкус его дыхания на губах. Я знала, что ещё секунда, и мы перестанем играть словами.

Его губы оказались у моего уха раньше, чем я успела моргнуть. Тёплое дыхание обожгло кожу, и я едва удержалась, чтобы не податься ближе.

— Опасно бросать вызов тому, кто уже знает, как ты стонешь, — прошептал он.

Внутри меня что-то дрогнуло. Мы ведь оба помнили. Его руки, мои ногти, жар, который до сих пор отзывался в теле.

Я обернулась, встретила его взгляд — и в ту же секунду его пальцы сжали моё запястье, притянули к нему. Спина наткнулась на стену, и шёлк кимоно жалобно зашуршал.

— Отпусти, — сказала я, но голос звучал срывающимся шёпотом, а не приказом.

Он усмехнулся уголком губ.

— Лжёшь даже себе.

Хвост снова коснулся моей ноги — на этот раз жёстче, смелее, скользнул выше, туда, где ткань кимоно расходилась. Я вцепилась в его плечи, ногти впились сквозь ткань. Его запах — смесь леса, дыма и чего-то ярко-светлого, магического — обволакивал, лишая воли.

Я знала, что должна остановить это. Мы ещё не разобрали ссору, слова не сказаны, раны не закрыты. Но тело предало меня раньше. Бёдра подались вперёд, навстречу.

Его улыбка стала жестокой.

— Так я и думал.

И прежде чем я успела ответить, он поцеловал меня — не так, как раньше, а жадно, требовательно, словно хотел доказать, что ни расстояние, ни гнев не имеют власти над нами. Я ответила с тем же жаром, и на мгновение забыла всё. Остался только он, его сила, и то, как мы снова, как всегда, сгорали в одном огне.

Его поцелуи обжигали, оставляя за собой следы, будто ожоги. Я ненавидела каждое прикосновение — и жаждала его ещё сильнее. Пальцы сами вцепились в его плечи, и я уже не могла отпустить. Не хотела.

Хвост вновь скользнул между ног, дерзко раздвигая ткани кимоно, и я захлебнулась от неожиданности. Его ладонь оказалась там же — горячая, властная, как будто всё это давно принадлежало только ему.

— Ты врёшь себе, Акари, — голос Рэя был хриплым, прерывающимся, но уверенным. — Но тело не врёт.

Моё дыхание сбилось, я выгнулась, вцепилась в его шею. В груди всё ещё бурлила злость, но она растворялась, уступая место предательскому сладкому жару.

Рэй поднял меня, заставив обвить его бёдра ногами. Стена врезалась в спину, но я не заметила боли — только его, такого близкого и реального. Когда Рэй вошёл в меня — резко, без лишних слов и ласк — я вскрикнула, не зная, что во мне сильнее: облегчение, желание или ненависть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ненавижу тебя, — прошептала я, прикусывая его губу так, что он застонал.

— Лжёшь, — отозвался Рэй, двигаясь жёстко, глубоко, словно хотел стереть мои слова, стереть всю мою сущность и заполнить собой.

Каждый толчок отзывался дрожью в моём теле. Комната словно оживала вместе с нами: ставни дрожали, свитки шуршали, будто стены подслушивали наше безумие. Внутри меня бурлила магия, вырываясь неконтролируемыми вспышками — по коже пробегали искры, в волосах трещало электричество.

Я застонала громче, чем хотела, и он усмехнулся, словно праздновал победу. Движения Рэя становились быстрее, грубее, и я не знала, что разрушится раньше — моё тело или моя гордость.

Он наклонился к самому уху, горячее дыхание обжигало:

— Скажи, что ты моя.

Я хотела плюнуть в ответ, но крик сорвался раньше слов. Волна удовольствия захлестнула меня, и вместе с ней вырвался поток силы: вспышка света озарила комнату, ставни распахнулись, ветер ворвался внутрь, и свитки взвились, словно живые.

Рэй крепче прижал меня, и в его глазах мелькнуло узнавание — как будто он впервые увидел во мне не просто женщину. Что-то большее.

Он кончил вместе со мной, срываясь в том же вихре. Моё тело дрожало, уставшее и переполненное, а внутри горело знание: примирение случилось. Но доверие... доверие ещё оставалось где-то далеко, за пределами этого огня.

15.3 Первый ход

Рэй ещё держал меня, не позволяя вырваться, словно знал, что если отпустит, то я снова натяну на себя ледяную маску. Его пальцы сомкнулись на моём запястье, горячие, властные, и я впервые ощутила, что Рэй держит не только моё тело. Он держал меня всю, без остатка.

— Ты слишком упрямая, — сказал он низко, сдержанно. — Но я не позволю тебе разрушить себя. Даже если придётся удержать силой.

Я вскинула взгляд. В его глазах не было привычной насмешки — только непоколебимая решимость. Та самая, что могла сломать меня.

— Ты... — я попыталась вырваться. — Ты не имеешь права!

— В сёги есть фигуры, которые жертвуют собой, чтобы спасти короля, — ответил Рэй неожиданно спокойно. — Ты мой король, Акари. И я сделаю любой ход, чтобы защитить тебя.

Я замерла. Слова хлестнули сильнее пощёчины.

Я ненавидела его за это. И ненавидела себя ещё больше, потому что полюбила Рэя. С каждым ударом сердца я всё яснее понимала, что он стал для меня тем, кого нельзя потерять. Проклятие!

Я резко выдернула руку, отсела от Рэя, стараясь не показать дрожи. Он не удержал — позволил, словно сделал паузу в партии, ожидая моего ответа. На прощание коротко бросил:

— Запомни, Акари. Я уже сделал свой первый ход.

Он вышел, оставив после себя запах огня и грома.

Я осталась в тишине, с бешено бьющимся сердцем и мерцающим камнем браслета на лодыжке.

Я стиснула зубы, чтобы не закричать. Его слова прожигали сильнее копья. «Король». Какая нелепая, унизительная роль. Я ненавидела себя за то, что внутри отозвалось не яростью, а странным, пугающим теплом.

Я уткнулась ладонями в лицо. Нельзя. Нельзя позволить себе быть слабой рядом с ним. Я демонесса клана Каминари, меня учили быть оружием, а не женщиной, дрожащей от чужих прикосновений. В один прекрасный день я возьму на себя обязанности главы... «Короля», если бы мы были фигурками на доске.

Я с силой ударила кулаком по чайному столику. Жгучая боль пронзила кожу, а хрупкое дерево раскололось, вонзившись в меня десятками игл.

И всё же... камень браслета светился мягче, чем прежде, словно принимал слова Рэя так же, как я — не хотела, но приняла.

Я встала, подошла к подсвечнику на длинной ножке, где догорали свечи. Их коптящий запах смешался с остаточным теплом его силы, и я поймала себя на мысли, что впервые за долгое время мне не хотелось зажигать новые. Тьма казалась надёжнее.

— Первый ход, — повторила я шёпотом.

Если Рэй начал свою партию, значит, мне придётся ответить. Но не так, как он ждёт. Мой ход будет не любовью и не слабостью. Мой ход будет холодным, как клинок шпильки в волосах.

Я не позволю себе проиграть. Ни ему, ни судьбе, ни собственному сердцу. Даже если мне предстоит играть на два фронта. С одной стороны, мой противник — Рэй, с другой — Йошинао и Хэйсеки.

Новое утро встретило меня прохладой и тишиной. Ночь почти не принесла сна — в висках всё ещё гудели слова Рэя, а браслет на лодыжке словно отозвался слабым жаром, когда я невольно вспоминала его прикосновения.

Я ненавидела это. Ненавидела себя за то, что позволила чужому голосу поселиться в сердце, за то, что осмелилась назвать его силу своей защитой.

Сегодня я должна была доказать обратное.

В тренировочном дворе, где собрались мои подчинённые, царила привычная гулкая дисциплина. Исаму лениво прислонился к столбу, наблюдая за бойцами. Чуть поодаль от моих ребят стоял Хэйсеки, с прищуром следя за мной, словно ожидая провала.

— Госпожа, — один из стражей привёл юного демона, провинившегося в карауле. Тот был всего лишь рядовым — растерянный, виновато опустивший глаза.

Я смотрела на него слишком долго, и все это заметили. В груди билось сердце, готовое сдаться. Но я вспомнила вчерашние слова Рэя: «Я сделал свой первый ход».

Нет. Моего ответа он не дождётся.

— За промах на посту — пятнадцать ударов, — произнесла я холодно. — При всех.

Во дворе воцарилась тишина. Демон побледнел. Исаму, прищурившись, приподнял бровь: даже он ждал от меня милости, а не жестокости. Хэйсеки, напротив, довольно хмыкнул, словно получил доказательство своей правоты.

— Немедленно, — повторила я, не позволив голосу дрогнуть.

Крики и удары посыпались эхом по каменным стенам. Я не отвела глаз, хотя внутри всё крошилось. Каждое движение плётки отзывалось в груди осколком.

Когда наказание закончилось, я повернулась к Хэйсеки:

— В следующий раз, если кто-то ещё позволит себе слабость, наказание будет смертельным.

Мой голос прозвучал твёрдо, и это было единственное, чем я могла гордиться.

Но когда я шла к покоям, то камень браслета вновь вспыхнул — уже не мягким светом, а резким, рвущим сердце. И я знала, что это не от гордости. Это оттого, что я предала самое главное — саму себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

16.1 Осколки покоя

После того как закончилось наказание низшего демона, над тренировочным двором повисло молчание. Даже ветер стих, словно сам воздух ждал — кто первый нарушит равновесие. Камни под ногами холодили босые ступни, и каждый шаг демона, уходящего в тень, казался ударом колокола, отмеряющего секунды перед бурей.

Именно тогда шаги Исаму разрезали эту тишину. Ровные, неторопливые, словно он владел пространством, хотя на самом деле всего лишь проверял мои границы. Его тень скользнула по мхам и гальке, ложась поверх моей, и я ощутила его приближение ещё до того, как он остановился слишком близко. Слишком. На полшага ближе, чем позволяли приличия, на вдох ближе, чем можно было оставаться равнодушной.

— Вы такая грозная, как и подобает наследнице, но ещё не поняли, Госпожа, — сказал он негромко, так, чтобы услышала только я. — Ваше место рядом со мной. В моей постели.

Слова звучали как вызов и как обещание одновременно. Голос ровный, но с тёмной властностью, знакомой мне по прошлой жизни. Я слышала отголосок того, чего сама некогда хотела — огня, прожигающего изнутри.

Я удержала лицо неподвижным, позволив лишь глазам блеснуть холодом.

— Моё место я определяю сама, — ответила, не отводя взгляда.

Но внутри всё пульсировало: его приближение, лёгкий запах дерева и дыма, едва уловимый контраст тепла и холода на коже, вызывающий одновременно тревогу и возбуждение. В каждом слове Исаму слышался шёпот былой страсти, в каждом случайном прикосновении к кимоно — тень чужих губ на плечах. Я слишком хорошо помнила, что значит его близость, и слишком ясно осознавала: это мне не нужно.

Шаг за шагом он проверял дистанцию, оставляя между нами пространство, которое казалось напряжённее самой стали. Лёгкая рябь на воде в каменных чашах сада отражала свет заката, дрожала, как моё дыхание. Я почувствовала, как мои пальцы непроизвольно сжались на рукавах кимоно, пытаясь удержать себя, удержать контроль.

— Вы боитесь, — сказал он тихо, почти шёпотом, голосом, который одновременно звал и угрожал. — Но мне это нравится.

Я чуть дёрнулась, но тут же сдержала себя. Внутри всё кричало — «Сдайся ему», но лицо оставалось маской хладнокровия.

Он усмехнулся уголком рта. Не отступил. Его рука едва заметно скользнула вдоль моей руки — невинный жест на виду у других демонов, но для меня он был словно плеть: слишком много воспоминаний в одном случайном касании.

Не позволять. Не сейчас. Не с ним.

Исаму наклонился ближе, так что его волосы едва коснулись моего виска. Лёгкий запах сандала и камфорного масла поднимался от него, заставляя меня глубже втянуть воздух.

Я вдохнула глубже, стараясь удержать равновесие. Его близость обжигала, и я ненавидела себя за то, что тело помнило. За дрожь, что мелькнула внутри — мгновенную, слабую, но настоящую. Волосы касались плеча, лёгкий шелест ткани кимоно создавал ощущение интимности, словно весь двор исчез.

— Не обольщайся, — мой голос прозвучал ровно, хотя губы едва слушались. — Слабость тебе только кажется.

Он усмехнулся. Не отстранился. Пальцы скользнули по моему запястью — быстрый, уверенный жест. Словно проверка: позволю ли я.

Не смей...

— Вижу, не до конца, — прошептал он, задерживая ладонь. Его глаза загорелись тихим, хищным огнём, отражая закатное сияние бамбукового сада. В этот момент я ощутила, что не могу отвести взгляд: напряжение между нами — смесь влечения и противостояния — стало почти осязаемым, как шелест ветра.

Я почувствовала, как по коже пробежала искра — не от его прикосновения, а от ярости, что рвала изнутри. Сердце предательски гулко ударило в грудь, словно подтверждая его слова, и я поняла, что Исаму видит меня насквозь, видит ту часть, которую я пыталась заглушить.

Я выдернула руку, но Исаму успел ухмыльнуться — и эта ухмылка была хуже пощёчины, холодной и проворной, словно клинок, прошедший по коже, оставив шрам, который нельзя скрыть.

Я сделала шаг назад, кожа на руке дрожала после его прикосновения, а ткань кимоно скрипнула, словно стены двора шептали о том, что происходит между нами.

И именно в этот момент, когда напряжение достигло предела, я уловила другое: тяжёлое дыхание, шаги, приглушённый смешок из галереи. Кто-то наблюдал. И не просто кто-то — тень двигалась так, словно сама ночь решила следить за мной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

16.2 Осколки покоя

Слова Исаму всё ещё звенели в воздухе, когда я удерживала лицо неподвижным, а тело предательски дрожало. В тот момент каждый звук — шорох листьев, тихий скрип деревянных досок под ногами демонов, далёкий стрекот сверчка — становился частью напряжённой симфонии.

И тогда я услышала шаги, донёсшиеся с края двора, тяжёлые, уверенные, и голос, прорезавшийся сквозь звенящую тишину:

— Не тебе определять её место... хотя, если жаждешь — можешь попробовать. Результат, правда, предсказуем, — сказал Хэйсеки с ленивой усмешкой, скользнув взглядом по Исаму, словно оценивая испорченный меч.

Я вздрогнула. Он вышел из тени, вытянутый и строгий, словно бамбуковая тень на вечернем солнце. Свет, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, окрасил лицо Хэйсеки в мягкие золотисто-серебристые тона. Его слова прозвучали резко, но с той едва уловимой насмешкой, что заставляла не понимать — он встал на мою сторону или играет собственную игру.

Исаму замер, губы дёрнулись, взгляд сдвинулся на братца с неожиданной смесью раздражения и интереса. Демоны вокруг переглянулись, но никто не осмелился вмешаться. Воздух натянулся, как струна.

— Хотя, — продолжил Хэйсеки, и теперь его слова, словно нож, прошлись по тонкому льду, — если задуматься, Исаму не так уж и не прав. Ты, сестрица, действительно любишь держаться там, где опаснее всего. Даже удивительно: это упрямство или всё та же тяга к самоуничтожению?

Внутри меня что-то дёрнулось. Издёвка задела глубже, чем я позволила бы себе показать. Для всех его реплика прозвучала как ирония, брошенная в сторону Исаму. Но для меня она была ещё и зеркалом, которое Хэйсеки поднёс прямо к лицу.

Для остальных же он будто поставил точку. Его взгляд скользнул по лицам. Он произнёс:

— Представление окончено. Расходимся.

И словно по команде — воины отступили, шорох шагов и приглушённые смешки разрезали напряжение, растворяя его в воздухе.

Для меня это вмешательство стало неожиданным, словно тень, которая на мгновение заслонила от удара, но тут же напомнила: опасность может быть и в самой тени. Словно камень, брошенный в тихий пруд: волны разошлись по всему телу, но поверхность осталась гладкой. Я не улыбнулась, не кивнула, не выдала благодарность.

Я чувствовала, как тело расслабилось на долю секунды, дыхание стало чуть ровнее. Но слова Хэйсеки всё ещё резали изнутри, цепляясь за самую уязвимую часть — за то, что я сама пыталась спрятать.

Хэйсеки стоял чуть в стороне, плечи прямые, взгляд направлен на Исаму, но я знала: его настоящая мишень — я.

Он повернулся, словно для него всё уже было решено. Его шаги были лёгкими, беззвучными, словно он и вправду был хозяином не только этого двора, но и воздуха вокруг.

Я смотрела ему вслед, а внутри жгло странное ощущение. Для Исаму и остальных его реплика осталась насмешкой, а для меня — чем-то большим. Не защитой, нет. Но и не обычным ударом. Как будто он между строк сказал: «Я вижу тебя насквозь. Твои слабости — мои игрушки».

И всё же... его «расходимся» стало щитом. Невидимым, холодным, таким, что обжигал пальцы, если к нему прикоснуться.

Мысли роились. Благодарить ли его за это вмешательство? Или, наоборот, опасаться ещё сильнее — ведь любое «добро» из его рук наверняка отравлено?

Я осталась на месте, чувствуя, как тишина после их ухода сдавливает виски. Исаму, раздражённо фыркнув, тоже растворился в толпе. Демоны разбрелись по своим делам, но я чувствовала, что их взгляды всё ещё липнут ко мне.

Хэйсеки. Его голос всё ещё звучал в ушах. Холодный, колкий, словно остро заточенный клинок. И словно бы специально — вонзился именно туда, где было больнее всего.

«Не тебе определять её место... хотя, если хочешь, можешь попробовать».

Я сжала пальцы в кулак. Не обманешь меня. В его тоне не было ни капли настоящей защиты. Это не он встал на мою сторону. Это он поиграл со мной, с Исаму, со всеми вокруг. Словами, как костяшками для го, он перекладывал чужие фигуры на доске, а сам оставался в стороне.

Да, для остальных он выглядел так, словно остановил Исаму, будто дал мне передышку. Но я знала его куда лучше. Это был всего лишь способ лишний раз ткнуть меня в моё место. Сделать вид, что защищает, и одновременно выставить уязвимой.

Он умеет это. Он наслаждается этим.

Я чувствовала, как в груди медленно поднимается раздражение, почти злость. Никаких иллюзий: Хэйсеки не друг. И уж точно не союзник.

Но почему тогда его слова до сих пор жгут? Почему не отпускают? Почему дыхание выровнялось только тогда, когда он сказал своё ледяное «расходимся»?

Я прикусила губу, прогоняя опасную мысль. Это не Хэйсеки помог мне. Это я позволила себе подумать, словно он помог. Ошибка. Слабость. Её нужно выжечь изнутри.

Я резко развернулась, вглядываясь в глубину двора, туда, где исчезли его шаги.

— Враг, — прошептала я едва слышно. — Он для меня только враг.

Слова будто должны были расставить всё по местам. Чёрное и белое. Я против него, он против меня.

Только внутри всё равно остался тонкий, противный осадок сомнения: а если не всё так просто?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

16.3 Осколки покоя

Слова Хэйсеки всё ещё жгли изнутри, будто он оставил невидимые угли под кожей. «Тяга к самоуничтожению». Чёрт бы его побрал! Он всегда умел бить точно в цель, прикрывая удар шелковой перчаткой насмешки.

Я медленно выпрямилась, заставляя дрожь в коленях утихнуть. Двор опустел, но напряжение висело в воздухе густым маревом. Оно липло к коже, мешало дышать. Мне нужно было уйти прочь. Сейчас же.

Я двинулась к своему дому, не глядя по сторонам, чувствуя на спине незримые взгляды. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Исаму. Хэйсеки. Старейшины. Все они хищники, учуявшие кровь. Кровь моей слабости. Кровь моей матери.

Дверь в мои покои захлопнулась с глухим стуком, отсекая внешний мир. Я прислонилась к прохладному дереву, закрыв глаза. Тишина. Наконец-то, тишина. Но внутри всё выло. Гнев. Боль. Бессилие. Они кружились вихрем, угрожая сорвать последние затворы.

«Ты действительно любишь держаться там, где опаснее всего».

Проклятье. Он видел. Видел то, в чём я боялась признаться самой себе. Эта ярость, это стремление ринуться в бой, не думая о последствиях, вовсе не сила. Это отчаяние. Бегство. Прямо как тогда, в прошлой жизни, когда я бросилась в атаку на Рэя, поверив наговорам...

Резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Сердце ёкнуло, рука непроизвольно потянулась к клинку, которого не было на поясе.

— Войди, — прозвучало хрипло.

Дверь открылась беззвучно. В проёме стоял Рэй. Он не спрашивал, не приветствовал — просто появился, как всегда. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по моему лицу, по белым костяшкам пальцев, впившихся в дерево косяка.

— От тебя пахнет бурей, — произнёс он тихо. В его голосе не было ни упрёка, ни сочувствия. Констатация. Как о погоде.

Я фыркнула, отталкиваясь от двери и отходя вглубь комнаты. Мне не нужны были его наблюдения. Не сейчас.

— Хэйсеки решил проявить «заботу», — выдохнула я, наливая в чашку холодного чая. Рука дрожала, и янтарная жидкость расплескалась по столу. — Поставил на место Исаму. И заодно напомнил мне, что я истеричная дура, жаждущая разрушения.

Рэй не двигался с порога, его фигура казалась инородным телом в уютной обстановке моих покоев. Он казался слишком диким. Слишком опасным.

— Хэйсеки сказал не этого, — заметил Рэй. Его спокойствие действовало на нервы хуже любого крика.

— Он сказал ровно это! — я швырнула чашку об стену. Фарфор разлетелся с удовлетворяющим хрустом. — Между строк. Он всегда говорит между строк! Он играет, Рэй! А я... я чуть не сорвалась. Чуть не вцепилась Исаму в глотку при всех. И он это видел.

Я обернулась к Рэю, грудь вздымалась от учащённого дыхания.

— Он знает, что я на грани. И он пользуется этим. Как и все они.

Рэй, наконец, переступил порог. Он подошёл к осколкам разбитой чашки, присел на корточки, подобрал самый крупный осколок. Держал его в ладони рассматривая.

— И что ты собираешься делать? — спросил, не глядя на меня. — Позволишь им и дальше дёргать за ниточки? Или найдёшь то, что заставит их держать дистанцию?

Его слова задели что-то глубоко внутри. Ту самую мысль, что пряталась под слоями ярости и боли. Доказательство. Яд.

Я медленно выдохнула, заставляя голос стать твёрдым, холодным, как сталь.

— Я устала от их игр, Рэй. Пора сменить правила. Ты помнишь то... место, о котором мы говорили?

Он поднял на меня взгляд. В его янтарных глазах вспыхнула опасная искра, которую я научилась узнавать ещё в прошлой жизни. Искра охотника.

— Покои Йошинао, — произнёс Рэй без колебаний. — Да.

— Сегодня. Ночью, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как ярость кристаллизуется в нечто острое и целенаправленное. — Я закончу эту комедию. Он будет говорить. Со мной. Или с кланом. Но он заговорит.

Рэй встал, разжал ладонь. Осколок фарфора с глухим стуком упал на пол.

— Он не тот, кого можно запугать угрозами, Акари.

Я усмехнулась. На этот раз без дрожи, без надлома. Холодной, хищной усмешкой.

— Кто говорил о запугивании? — я подошла к окну, глядя на темнеющие башни главного дома, где обитал мой дядя. — Я просто покажу ему, что охота началась. И что на этот раз добыча — это он.

Я обернулась к Рэю. В его позе читалась готовность. Все эти дни вынужденного бездействия, притворства и скрытой борьбы подошли к концу. Пар переходил в лёд.

— Ты со мной? — спросила я. Не потому, что сомневалась. А потому что хотела услышать. — Это выгодно и для клана Каминари.

Рэй шагнул вперёд, и лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, выхватил из полумрака его скулы, твёрдый подбородок.

— До конца, — сказал Рэй. И в этих двух словах прозвучал вес целой клятвы.

Я кивнула. Хэйсеки мог играть в свои словесные шахматы. Исаму — вымещать злобу. Но у меня было нечто большее. У меня была правда. И лис, который знал, как помочь мне её добыть.

— Тогда начинается охота, — прошептала я, глядя в ночь.

И на этот раз это были не просто слова. Это было обещание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

17.1 Гнев праведный, яд скрытый

Воздух в покоях дяди был густым и неподвижным, пахнущим старым деревом, ладаном и ложью. Я стояла на пороге, впиваясь пальцами в косяк. Каждый мускул призывал к действию: вломиться, перевернуть всё вверх дном, вытащить его на свет вместе с гнилой сущностью. Но я плотно сжала зубы. Дыши, Акари. Сейчас ты не воин Каминари. Ты охотник.

— Он не стал бы прятать это в спальных покоях, — мой голос прозвучал чужим, низким и спокойным. — Слишком банально. Даже для него.

Рэй, что шёл за мной тенью, молча скользнул вперёд. Его присутствие было раздражающе беззвучным, природным. Он не нарушал тишину, он был её частью.

— Ты уверена, что хочешь это найти? — спросил он. Без насмешки. Без сочувствия. Констатация. — Иногда яд, будучи извлечённым на свет, жалит того, кто его держит.

Я повернулась к нему, чувствуя, как по спине бегут мурашки ярости. Эти вечные уроки. Эта вечная мудрость.

— Он убил её, — выдохнула я, и слова повисли в воздухе острыми осколками. — Мне не нужно быть «уверенной». Мне нужно доказательство.

Рэй прошёл к дальнему углу, где стоял низкий столик для чайных церемоний — место, где Йошинао принимал самых доверенных гостей. Он провёл ладонью над полированной поверхностью, не касаясь её. Его пальцы замерли.

— Здесь, — он не смотрел на меня, приковав всё своё внимание к невидимой глазу щели между столешницей и ножкой. — Резьба. Слишком искусственная для столь обыденной детали.

Я подошла ближе, сердце заколотилось где-то в горле. Да. Рэй прав. Орнамент из вишнёвых ветвей имел едва заметный разрыв, крошечную пустоту, похожую на замочную скважину.

— Сила не поможет, — сказал Рэй, видя, как моя рука непроизвольно сжалась в кулак. — Это не замок, а головоломка. Йошинао ценит свой интеллект.

Я сглотнула насмешку. Интеллект. Он называл это интеллектом, а не трусостью. Не подлостью.

— Что же, о великий Лис, — я позволила яду просочиться в голос. — Покажи же мне свой интеллект.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка. Что-то более тёмное. Рэй провёл пальцем по резьбе, повторяя её изгибы, нежно, почти ласково. Раздался тихий, но отчётливый щелчок. Секретная полость бесшумно выдвинулась из ножки стола.

Внутри на чёрном бархате, лежал крошечный флакон из тёмного стекла. Рядом — тонкий шип из кости, идеальный для того, чтобы незаметно окунуть его в чашу.

Я потянулась было к нему, но рука Рэя молнией обвила моё запястье. Его хватка ощущалась как стальные тиски.

— Не трогай, — голос Рэя потерял всю свою нейтральность, в нём зазвенела сталь. — «Слёзы Сакуры». Один укол — и сердце останавливается через сутки. Без следов. Без симптомов. Просто... угасание.

Моё дыхание перехватило. Так, он это сделал. Медленно. Неотвратимо. Не яд, а приговор.

Я вырвала руку, но не чтобы схватить флакон, а чтобы провести ладонью по холодному стеклу, не касаясь его. Вот он. Ключ. Орудие. Доказательство, которое сожжёт мост между нами навсегда.

Я подняла взор на Рэя. Его янтарные глаза были прикованы к флакону, а во взгляде читалось нечто похожее на отвращение. Не к яду. К тому, что он означал.

Он медленно перевёл взгляд на меня. Глубокая усталость на его лице сменилась чем-то тяжёлым и неумолимым.

— Правда — это не доказательство, Акари. Правда — это оружие. Ты собираешься его применить? Или просто полюбоваться им?

Я заставила себя улыбнуться. Холодно, остро. Оскал хищницы, которая наконец-то учуяла кровь.

— О, я не просто применю, — мои пальцы сомкнулись в воздухе над флаконом, словно вокруг горла невидимого врага. — Я заставлю его самого проглотить его. С наслаждением.

Я отступила на шаг, окидывая взглядом потайное отделение.

— Оставь всё как есть. Пусть думает, что он в безопасности.

Рэй молча нажал на скрытый механизм. Полость бесшумно задвинулась, скрывая смерть в резных вишнёвых ветвях. Он смотрел на меня, и в его взгляде я прочла не одобрение и не осуждение. Похоронную готовность. Он видел, как во мне просыпается буря. И уже не мог, да и не хотел останавливать её.

— Тогда начинается охота, — тихо сказал Рэй.

Я кивнула, разворачиваясь к выходу, спиной к спрятанному яду и к нему.

— Она уже началась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

17.2 Гнев праведный, яд скрытый

Воздух в покоях дяди всё ещё казался отравленным, даже после того, как мы их покинули. Доказательства были у нас, но яд подозрений, который Хэйсеки влил в меня своим вмешательством во дворе, продолжал разъедать изнутри. Его слова — «тяга к самоуничтожению» — висели в ушах навязчивым эхом. Он играл. Всегда играл. Но теперь его игра стала слишком опасной.

Мы с Рэем молча шли по пустынным переходам. Я сжала кулаки, чувствуя, как ярость снова поднимается, угрожая смести все хрупкие планы.

«Он видел мою слабость. Он пользуется ею. Как и все».

Рэй, шагая чуть позади, нарушил тишину:

— Одних улик недостаточно. Паутину рвут не грубой силой, а другой паутиной, чтобы опутать первую. Например, к Йошинао можно подобраться через его сына.

Я остановилась, резко обернувшись к нему.

— И что ты предлагаешь? Прийти к нему с поклоном и попросить о союзе? Он воспримет это как слабость. Сожрёт с потрохами.

— Не просить, — Рэй встретил мой взгляд. В его глазах читалась та же усталость от этой вечной борьбы, но и холодная ясность. — Предложить. На его же языке. На языке выгоды. Хэйсеки прагматик. Он не станет воевать на два фронта, если один можно превратить в союзника. На время.

Он был прав. Чёрт возьми, он был прав. Хэйсеки недвижим благородством. Им движет расчёт. И если я хочу использовать его, то должна говорить с ним на этом языке.

Мы стояли на развилке. Одна дорога вела в мои покои, другая — вглубь садов, к тому самому месту, где когда-то всё было проще. Где матушка учила меня и Хэйсеки слушать тихий плеск карпов в пруду. Место, наполненное памятью не только о ней, но и о том мальчике, каким Хэйсеки был до того, как яд власти отравил и его.

Это был жест. Рискованный. Но рассчитанный.

— Хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как ярость застывает, превращаясь в холодную, острую иглу решимости. — Сыграем в его игру. Но по моим правилам.

Я посмотрела на Рэя.

— Найди его. Приведи к старому пруду. Скажи... скажи, что я хочу поговорить о наследстве.

Я не стала ждать ответа. Развернулась и пошла по тропинке, ведущей в прошлое. Чтобы, возможно, купить себе шанс на будущее.

Я ждала Хэйсеки в старом павильоне у высохшего пруда.

Он вошёл без звука, как и ожидалось. Его взгляд скользнул по мне, по голым ветвям, по гнилому настилу.

— Ностальгия, сестрица? — губы Хэйсеки тронула привычная усмешка. Ленивая, безразличная. — Или выбрала это место для напоминания о том, что всё тленно? Включая твоё положение.

Я не стала тратить слова на глупое фехтование. Время для этого прошло. Вместо этого вынула из складок одежды небольшой свёрток из чёрного шёлка и бросила ему под ноги. Свёрток приземлился на гнилые доски с мягким стуком.

— Подними, — сказала я. Голос ровный, как поверхность мёртвой воды. — И скажи, что ты об этом думаешь.

Его бровь поползла вверх в изысканном удивлении. Медленно, с преувеличенной небрежностью, он наклонился, подобрал свёрток. Длинные пальцы развернули шёлк.

Внутри лежал пропитанный ядом лоскут бархата из потайного отделения.

Хэйсеки стоял неподвижно, его поза была безупречно выверенной маской безразличия. Но в глазах, обычно скрывающих всё за ледяным спокойствием, я увидела недоверие. Глубокое, почти оскорбительное недоверие.

— Забавный театр, сестрица, — в голосе послышалось напряжение. — Притащить меня в это болото, чтобы показать какую-то безделушку? Отец многим вещам меня научил. В том числе — распознавать, когда на крючок пытаются поймать лестью.

Он не верил мне. Думал, это ловушка. Что я пытаюсь стравить его с отцом в своей игре.

Я разжала пальцы, чтобы продемонстрировать крошечный шип из кости.

— «Слёзы Сакуры», — выдохнула я, впиваясь в Хэйсеки взглядом, пытаясь пробить его броню. — Один укол. Остановка сердца через сутки. Без следов. Без боли. Просто... тишина.

Я видела, как что-то дрогнуло в глубине его глаз. Словно тень пролетела по идеально отполированной поверхности. Он продолжал смотреть на шип, но его пальцы слегка замерли.

— Интересная безделушка, — произнёс Хэйсеки, и в его голосе впервые не звучало насмешки. — Где ты её взяла?

— Это не «интересная безделушка»! — мой голос сорвался, прорвав плотину холодной ярости. Я шагнула вперёд. — Это то, чем Йошинао убил её! Мою мать! Твою тётю! Он травил её месяцами, словно крысу в подполе! Ты действительно думаешь, я стала бы рисковать всем, приходить к тебе, если бы это была просто ложью?

Хэйсеки медленно поднял на меня взгляд. И впервые за многие годы я увидела в его глазах не манипуляцию, не игру, а тяжёлую, мучительную борьбу. Вера в отца, в его методы, в его «стиль» сталкивалась с неопровержимым ужасом, который я держала в руке. С тонким костяным шипом, с одним из тех, которые Хэйсеки ни раз видел у своего отца.

— Я знал, что он её не любил, — тихо произнёс он. — Знаю, что видел в ней... слабость клана. Но это... — он резким движением головы указал на яд. — Это не стратегия. Это грязь. И я отказываюсь верить, что отец мог опуститься до такого.

И тогда я сделала свой последний ход. Достала из складок одежды маленький, истончившийся от времени шёлковый мешочек — тот самый, в котором хранились лечебные травы для матушки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он подменил её лекарства, — сказала я тихим и безжизненным голосом. Я высыпала на ладонь несколько засушенных лепестков. — Подмешивал растёртый в пыль шип. Она нюхала это, пытаясь унять головную боль, которую он же и вызывал. И ты хочешь говорить мне о его «стиле»?

Я протянула мешочек Хэйсеки.

— Понюхай. Прах со «Слезами Сакуры» всё ещё пахнет миндалём. Ты узнаешь этот запах? Тот самый, что всегда витал в его кабинете?

Хэйсеки не стал нюхать. Он смотрел на мешочек, и его лицо постепенно теряло краску. Броня треснула. В его глазах мелькнуло не просто отвращение. Оно смешалось с предательством. Предательством того, кем он считал своего отца.

— Он... сошёл с ума, — прошептал братец. — Рискует всем... не только твоей яростью. Он рискует самой душой клана. Зачем? Ради чего?

— Ради власти, — ответила я. — Ради страха перед тем, чего он не может контролировать. Передо мной. И, в конце концов, перед тобой.

Я наблюдала, как в его голове с грохотом обрушивается один мир и начинает строиться другой. Прагматизм. Всегда прагматизм. Но теперь он видел настоящую, а не вымышленную угрозу.

— И что ты предлагаешь? Ворваться к нему и воткнуть этот шип прямиком в горло? Красиво. Поэтично. И абсолютно бесполезно. Или рассказать обо всём перед советом? Его сторонники сметут нас обоих.

— Предлагаю остановить безумие, пока оно не поглотило всех, — я скрестила руки на груди. — Йошинао перешёл черту. Он опасен. Не только для меня. Для тебя тоже. Для всего, что ты хочешь сохранить.

Хэйсеки тяжело вздохнул, повернулся и отшвырнул шип в чёрную воду пруда. Тот исчез без следа.

Мы стояли друг напротив друга. Два наследника рушащегося дома, связанные шоком от одного и того же открытия.

— Временное перемирие, — сказал тихо. — До тех пор, пока отец не будет отстранён. Заметь, не убит, а отстранён. Никаких эмоций. Никаких личных мотивов. Чистая необходимость.

Я кивнула.

Хэйсеки в последний раз окинул меня взглядом, но теперь в нём читалось не презрение, а нечто иное. Признание равной, с которой ему, против воли, пришлось разделить самую грязную правду.

— Не подведи, Акари, — его голос прозвучал тихо, но в нём звучала сталь. — И не вздумай пытаться обмануть. В этой игре мы выходим против мастера.

Он развернулся и ушёл, а я осталась одна возле мёртвого пруда. Воздух больше не пах гнилью. Он пах пеплом. Пепел сгоревшего доверия, пепел уважения, пепел прошлого. Вот только я почувствовала не торжество, а тяжёлую, давящую тяжесть. Я обрела союзника, но впереди нас ждала самая отвратительная битва.

17.3 Гнев праведный, яд скрытый

Потом Хэйсеки привёл нас с Рэем в заброшенную кузницу на окраине владений. В месте, где когда-то ковали лучшие клинки клана, теперь пахло ржавчиной, пылью и забвением. Хэйсеки облокотился о мёртвый горн, и в его осанке читалась насмешка над самим понятием былой славы.

Рэй стоял в тени, слившись с ней, его молчание было весомее любых слов. Я осталась у входа, скрестив руки, чувствуя, как стены этого места давят на виски. Альянс втроём. Шаткий — не то слово. Похожий на попытку связать в одну упряжку волка, зайца и козла.

— Прелестно, — Хэйсеки окинул нас обоих оценивающим взглядом. — Собрание отверженных. Демоница, мечтающая о мести. Лис, следующий за ней в ад. И я, благоразумный наследник, решивший присоединиться к этому карнавалу. Отец был бы в ярости. Или умер со смеху.

— Хватит, — прервала я поток его сарказма. Моё терпение было тоньше паутины. — Ты сказал, есть план. Говори. Или мы зря здесь собрались?

Он улыбнулся, но в его глазах не было веселья, лишь холодная сталь расчёта.

— Ритуал Предтечи. Отец будет там, разумеется. В центре внимания. Опутанный церемониальными правилами как шёлковыми нитями. Он будет чувствовать себя в полной безопасности. Непогрешимым. Это его слабость.

— Высокомерно, — тихо произнёс Рэй из своего угла.

— Именно. Он верит, что его замысел слишком гениален, чтобы быть раскрытым. Что мы все — пешки. Отец не ожидает удара именно там. На публике. В момент его триумфа.

Я почувствовала, как в груди закипает знакомая ярость. Публичное унижение. Да, это было достойно ответа.

— И как мы это сделаем? — спросила я. — Выскочим и покажем шип? Он просто назовёт это подлогом.

— О нет, сестрица, — Хэйсеки покачал головой, и в его голосе зазвенела опасная игривость. — Мы не станем показывать яд. Мы заставим яд показать его.

Во время ритуала старейшины подносят чашу с очищенной водой Предтеч — символ единства клана. Воду берут из священного источника. Но чаша готовится заранее. Под наблюдением Йошинао.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Я начала понимать смысла предложения Хэйсеки.

— Ты хочешь подменить чашу? — у меня перехватило дыхание. — Это святотатство.

— Это поэзия, — поправил он без тени улыбки. — Мы подменим её на... идентичную. Но с одним сюрпризом. Когда отец возьмёт её в руки, магия чаши проявит на поверхности не символы единства, а следы того, что она хранила. Мы не будем говорить о яде. Мы заставим чашу заговорить. Кристаллы «Слёз Сакуры», проявленные магией предков... они засияют на ней, как звёзды на чёрном небе. Отрицать это будет всё равно что отрицать собственное отражение в зеркале.

В кузнице воцарилась тишина. План был блестящим. И безумным. Он бил прямо в сердце его власти — в его веру в собственный ритуал.

— Он убьёт тебя, если заподозрит, — без эмоций констатировал Рэй.

— Он заподозрит, — парировал Хэйсеки. — Но не сразу. И не меня. Потому что я буду стоять рядом с ним. С почтительным и преданным видом. А ты... — его взгляд скользнул по мне, — ты будешь там, где положено быть наследнице, готовой принять вызов. А твой лис... — кивнул в сторону Рэя, — ему предстоит незаметно проникнуть в хранилище и совершить подмену. Без него — никак. Лисы, как мне рассказывали, умеют быть невидимыми.

Я посмотрела на Рэя. Его лицо показалось каменной маской, но в глазах я прочла согласие. Опасность была чудовищной. Но шанс... шанс был таким же.

— Если Рэя поймают, — сказала я хрипло, — он умрёт мучительной смертью.

— Мы все умрём мучительной смертью, если не сделаем этого, — парировал Хэйсеки. — Это проверка, Акари, не только на смелость. На доверие. Готов ли твой зверь рискнуть всем ради твоего плана?

Я встретилась взглядом с Рэем. Ни слова не сказано. Ни намёка на просьбу. Только молчаливое признание того, что наш путь с самого начала вёл к этой пропасти.

— Он сделает это, — сказала я, не отводя взгляда от янтарных глаз. — Потому что это не только мой план. Это наша охота.

Хэйсеки хмыкнул, словно удовлетворённый услышанным.

— Прекрасно. Тогда карнавал начинается. — Он оттолкнулся от горна. — Завтра на рассвете, я доставлю тебе схему хранилища и расписание стражников. Запоминай. И сжигай. Никаких следов.

Он направился к выходу, но на мгновение задержался рядом со мной.

— И, Акари... — его шёпот был похож на шипение змеи. — Постарайся не смотреть на отца так, словно он уже мёртв. Это выдаст все твои слабости.

Хэйсеки вышел, оставив нас в гнетущей тишине разрухи.

Я обернулась к Рэю. Тень, в которой он стоял, казалась живой и пульсирующей.

— Ты уверен? — спросила я, и в голосе прозвучала та самая уязвимость, которую Хэйсеки только что высмеял.

Рэй шагнул из тени.

— Я ни в чём не бываю уверен, но иного пути нет. Мы прошли точку возврата, когда ты впервые позволила мне остаться.

Он был прав. Мы шли к этому с того самого момента, как я открыла глаза в прошлом. Каждый шаг, каждый взгляд, каждое прикосновение вёл нас сюда — в пыльную заброшенную кузницу, где ковался не клинок, а заговор.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я кивнула, чувствуя, как тяжесть решения сменяется странным, леденящим спокойствием.

18.1 Пешка в игре титанов

Воздух на ритуальной площадке звенел, словно натянутая струна. Он был густым от запаха дымящихся трав, пота и скрытого напряжения. Я стояла на своём месте, спиной чувствуя присутствие Рэя — невидимый щит, единственная твёрдая точка в этом безумном танце. Скоро всё начнётся. Скоро чаша пойдёт по кругу.

Йошинао восседал на каменном троне Предтечи, его поза была воплощением невозмутимой власти. Хэйсеки стоял по правую руку от него, выражение лица — идеальная маска почтительности. Но я видела, как его пальцы ритмично постукивают по рукояти кинжала. Он ждал. Мы все ждали.

Именно в этот миг, когда церемониальный барабан отбил первую серию ударов, я заметила Кая. Он был на своём посту у дальнего входа в священную рощу, за спинами рядовых воинов. Его спина была прямой, взгляд устремлён вперёд, на меня. Верный. Всегда верный.

И тогда я увидела их. Тени, отделившиеся от главной массы клана. Трое. Не воины Йошинао, нет — наёмники с чужими, пустыми глазами. Они двигались не к центру, не к трону. Они шли широкой дугой, словно направляясь к задним рядам. Но их путь вёл прямиком к Каю.

Страх ледяной иглой пронзил мне грудь. Нет. Не сейчас. Не его.

Я метнула взгляд на Йошинао. Его взор скользнул по мне, и в глубине вспыхнуло на мгновение нечто, похожее на удовлетворение. Он не собирался атаковать меня в лоб. Выбрал мишень тоньше. Решил отрезать мне самое слабое звено. Самого преданного.

«Слабый», — с горечью подумала я. Но Кай не был слабым. Он был верным. А в нашем мире верность — смертельный диагноз.

Я шагнула вперёд, горло сжалось, не давая издать ни звука. Предупредить его? Крикнуть? Но любой мой крик, любой жест выдаст нашу готовность, наш план. Сорвёт всё.

Кай заметил, когда они были уже в трёх шагах. Его рука метнулась к мечу, поза стала боевой. Не страха. Решимости. Он не смотрел на меня, не искал спасения. Он видел угрозу ритуалу. И мне.

Они набросились на него без звука, как и подобает настоящим убийцам. Не с криком, а с тихим, эффективным свистом стали. Кай парировал первый удар, отшвырнул одного из наёмников, клинок сверкнул, разрезая воздух. Он был хорош. Лучше, чем они предполагали.

Но их было трое.

Второй удар Кай принял на перекрестье, сталь взвыла. Третий пришёл сбоку. Быстро, как змеиный бросок. Клинок вошёл глубоко под ребро.

Кай не вскрикнул. Лишь ахнул, коротко и глухо, и его взгляд на секунду встретился с моим. В нём не было укора. Не было страха. Только одно: предупреждение.

— Осторожно, Госпожа, — беззвучно произнесли его губы, прежде чем он рухнул на колени, всё ещё пытаясь поднять меч, чтобы перекрыть им проход.

Его пальцы сжались на клинке, кровь залила древние камни ритуального круга. Он умер молча, как и жил — исполняя долг. Последним, что видел Кай, были не убийцы, а моё лицо. Искажённое немой яростью.

Убийцы так же бесшумно растворились в толпе, оставив его тело возле входа. Ритуальный барабан продолжал бить. Йошинао не моргнул и глазом. Для всех это было лишь... досадным нарушением церемонии. Столкновением с грязью внешнего мира, которое быстро устранили.

Кровь Кая медленно расползалась по швам между камнями, тёмный, почти чёрный ручей на сером камне. Я стояла, словно вкопанная в землю, и смотрела, как его жизнь уходит в холодный алтарь этого проклятого ритуала. Каждый удар барабана отдавался в висках похоронным звоном. Внутри всё кричало. Выло. Рвалось наружу с желанием крушить, рвать и уничтожить.

Но моё лицо было маской изо льда. Я почувствовала, как ногти впились в ладони, прорезая кожу до крови. Тёплая влага сочилась между пальцев, единственное доказательство, что я ещё жива. Всё остальное внутри превратилось в камень.

Я видела, как стражники наконец-то сдвинулись с места и унесли его тело. Без почестей. Как мешок с костями. Как мусор. Моё сердце умирало с каждым их шагом.

И тогда я увидела его. Исаму.

Он стоял в десяти шагах от меня, его грудь вздымалась от тяжёлого, яростного дыхания. Глаза, всегда полные хищного огня, теперь пылали чистым, неконтролируемым бешенством. Он смотрел на меня. На моё неподвижное лицо. На мои руки, спокойно сложенные перед собой. Он ждал, что я взорвусь. Что я вцеплюсь в горло Йошинао. Что я сделаю хоть что-то.

А я просто стояла.

— Вы... — его голос был низким, хриплым рычанием, который едва долетел до меня сквозь гул толпы и барабаны. — Вы просто... смотрите.

Я медленно перевела на него взгляд. Внутри всё застыло и онемело. Я увидела боль в его глазах. Настоящую, животную боль от потери солдата. Товарища. И я видела, как эта боль превращается в ненависть. Ко мне.

— Он был вашим, — прошипел Исаму, шагнув вперёд. Его пальцы судорожно сжимались и разжимались у пустых ножен — приносить оружие на ритуал было запрещено. — Вашим щенком! Верным, как собака! И вы... вы даже не дрогнули.

Я заставила себя выпрямить спину. Поднять подбородок. Взгляд, пустой и безразличный, как у мёртвой рыбы.

— Он исполнял долг, — сказал я плоским, лишённым всяких эмоций тоном. Он резанул слух даже мне. — Его гибель — досадная потеря. Не более.

Исаму затрясся. Вся его мощная фигура напряглась, как у зверя перед прыжком. В его глазах читалось непонимание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— «Досадная потеря»? — он фыркнул. — Он сдох за тебя! Кай перегородил им дорогу, думая о тебе! А ты... ты даже не удостоила его взглядом! Ты продолжила смотреть на эту пустую чашу, как будто в ней вся твоя проклятая судьба!

Он был прав. Кай умер, думая обо мне. А я предала его память своим бездействием.

— Контролируй себя, Исаму, — выдавила я сквозь стиснутые зубы. — Ритуал ещё не окончен.

— К чёрту ритуал! — его голос сорвался на рык, и несколько демонов поблизости обернулись. — К чёрту твои холодные расчёты! Я всегда знал, что ты лёд внутри. Но чтобы настолько...

Он недоговорил. Взгляд Исаму скользнул по моим рукам, и я поняла, что он видит. Видит капли моей крови, падающие из кулаков на камень. Его глаза расширились на мгновение — в них мелькнуло смятение, а затем — ещё более яростное, ещё более слепое негодование.

— А, понимаю, — его губы искривились в уродливой усмешке. — Ты и собственное сердце сжимаешь в кулак, пока оно не разорвётся? Хочешь быть железной правительницей? Холодной и бесчувственной? Так знай... такую, как ты, никто не станет защищать. Такую, как ты, предадут при первом же удобном случае. Потому что за тобой не будет стоять ничего, кроме пустоты.

Он плюнул на камни у моих ног. Последний взгляд, полный презрения, и он резко развернулся, отталкивая двух демонов на своём пути, и скрылся в толпе.

Я осталась стоять. Дышать. Существовать.

Кровь Кая. Кровь на моих ладонях. Слова Исаму, вонзившиеся глубже любого клинка. Всё это смешалось внутри в клубок ледяной боли.

18.2 Пешка в игре титанов

Я подняла глаза и встретила взгляд Хэйсеки. Он наблюдал за всей сценой с невозмутимым, как у змеи, выражением лица. И в его глазах я прочла не сочувствие. Одобрение. Я выдержала проверку. Не подвела. Не сорвала их хитроумный план.

Прагматизм. Всегда прагматизм.

Я медленно разжала окровавленные ладони. Боль была острой, живой, единственным напоминанием, что я всё такая же. Что я могу чувствовать.

«Прости, Кай, — прошептала я мысленно, глядя на тёмное пятно на камнях. — Твоя смерть не будет напрасной. Я сыграю эту игру до конца. И тогда... тогда я позволю себе чувствовать».

Но пока что внутри оставалась только пустота. И тихий, нарастающий рёв волка, которому я не давала вырваться наружу.

Тишина после ухода Исаму казалась оглушительной. Она повисла в воздухе густым, липким маревом, сквозь которое барабанный бой прорывался, словно удары по натянутой коже. Я стояла, всё ещё ощущая жгучую влагу крови на ладонях, вкус железа на языке. Каждая клетка тела кричала, требовала действия, мести, хоть капля которой могла бы смыть это леденящее бездействие.

Исаму замер на краю ритуального круга, его спина, напряжённая до дрожи, была обращена ко мне. Я видела, как сжимаются мышцы на его плечах, как он смотрит на трон, где восседал Йошинао. Исаму был раной, которую только что посыпали солью, и теперь эта рана истекала яростью.

Йошинао поднял руку, и барабаны смолкли. Наступила звенящая тишина, готовая взорваться.

— Перед тем как чаша Единства обойдёт круг, — величавый голос дяди лился, как мёд, прикрывая яд, — мы почтим память павшего воина. Его жертва во имя порядка не будет забыта.

Лицемер. Гнусный, отвратительный лицемер. Он произносил эти слова, и его губы растягивались в подобии скорбной улыбки.

И это стало последней каплей.

Исаму рванулся вперёд. Не как воин, а как разъярённый зверь, сорвавшийся с цепи. Он не бежал — он нёсся, сметая двух стражников, которые попытались преградить ему путь.

— Замолчи! — его рёв разорвал тишину, как кинжал — шёлк. Он влетел в центр круга, его грудь вздымалась, лицо исказила гримаса ненависти. Он остановился в двадцати шагах от трона, тыча пальцем в сторону пятна крови Кая. — Ты! Ты приказал его убить. О, великий правитель, боишься верного солдата больше, чем открытого врага?

Йошинао не дрогнул. Лишь приподнял бровь, изображая лёгкое недоумение, словно наблюдал за неуместным выступлением шута.

— Исаму, — его голос прозвучал обманчиво мягко. — Твоя боль понятна. Но не оскверняй священный ритуал своими эмоциями.

— Я оскверню его твоей кровью! — зарычал Исаму, и слюна брызнула с его губ. Его глаза метнулись ко мне, в них пылал укор, раскалённый докрасна. — А ты! Стоишь как статуя! Он был твоим! Он верил в тебя! А ты продала его память ради своей химеры власти! Ты ничем не лучше этого старого змея!

Его слова били точно в цель, каждое, как отравленная стрела. Он умирал не только за Кая. Он умирал за ту Акари, в которую верил. За ту, что, как он думал, должна была сокрушать врагов, а не торговаться с ними.

Я видела, как телохранители Йошинао, до этого стоявшие недвижимо, как изваяния, сдвинулись. Четверо. Слишком быстрые. Слишком профессиональные. Их клинки уже были наполовину извлечены.

Нет... Нет. Нет!

Внутри меня всё оборвалось. Инстинкт требовал броситься между ними, крикнуть Исаму отступить. Но ноги словно вросли в камень. План. Хэйсеки. Рэй. Чаша. Всё висело на волоске. Один мой шаг — и всё рухнет. Жертва Кая окажется напрасной.

Я осталась стоять. Не двигаясь. Дыша ровно и поверхностно, как учили. Моё лицо было маской. Маской, под которой кричало всё моё естество.

Исаму увидел это. Увидел моё бездействие. Его взгляд стал почти что недоумевающим, словно он смотрел на призрак. На чужака.

В этот миг телохранители нанесли удар. Не сталью. Йошинао не стал бы осквернять ритуал открытым убийством. Они использовали церемониальные посохи с тяжёлыми набалдашниками. Первый удар пришёлся Исаму по ногам, с хрустом ломая колени. Он рухнул с коротким, подавленным стоном.

— Ложись ниц, буйный пёс, — прорычал один из стражников.

Но Исаму не сдавался. Он, рыча, попытался подняться на локтях, его глаза, полные слепой ярости, всё ещё были прикованы к Йошинао.

— Я... тебя... — он захрипел.

Второй удар — в спину, ниже лопаток. Третий — в затылок. Глухой, кошмарный звук. Тело Исаму дёрнулось и замерло. Его взгляд, остекленевший, ещё хранил последнюю искру невысказанного обвинения. В его сторону. В мою.

Кровь медленно вытекала из разбитого черепа, сливаясь с кровью Кая. Два верных воина. Две жизни, отданные за меня. И я позволила им обеим уйти не шелохнувшись.

Йошинао медленно поднялся с трона. Его лицо выражало строгую скорбь.

— Печально, — произнёс он, и его голос разнёсся над оцепеневшей толпой. — Когда ярость затмевает разум, она губит не только самого воина, но и бросает тень на тех, кому он служил. Уберите это.

Стража быстро и безмолвно унесла тело. На камнях осталось лишь два тёмных, медленно сливающихся пятна.

Я чувствовала, как по мне скользят сотни глаз. Взгляды старейшин, воинов, слуг. Они видели мою холодность. Видели, как я, не проронив ни слова, позволила умереть Исаму, прошлому командиру моего отряда, тому, кто должен был стать моей правой рукой, кого они отметили как достойного для меня супруга. Они видели слабость. Бесчувственность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И это было именно тем, чего я хотела. Именно то, что должно было убедить Йошинао в моей полной покорности. В моём сломе.

Но цена... Цена была выжженной душой.

Я подняла глаза и встретила взгляд Рэя. Он стоял в тени, его лицо было скрыто, но я видела напряжение в его позе. Видела, как сжаты его кулаки. Он всё понимал.

Затем мой взгляд скользнул к Хэйсеки. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни одобрения, ни осуждения. Только холодный, безжалостный расчёт. Он видел не сломленную женщину, а идеальную пешку, дошедшую до конца доски. Пешку, которая только что пожертвовала двумя другими пешками, чтобы сохранить позицию.

Он едва заметно кивнул. План в силе.

Я медленно, словно сквозь густую смолу, перевела дух. Внутри не осталось ничего, кроме ледяной, бездонной пустоты и тихого, всепоглощающего рёва. Рёва волка, которому я только что бросила на растерзание двух своих самых верных овец.

Я повернулась и сделала шаг вперёд, к центру круга, готовая принять свою роль в этом кровавом фарсе. Мои ладони, скрытые в складках одежды, всё ещё сочились кровью.

«Прости, Исаму, — прошептало что-то во мне умирая. — Ты так и не понял, что я не продала его память. Я купила ей цену. Ценой твоей жизни».

19.1 Колодец памяти

Воздух всё ещё дрожал от невысказанного ужаса. Два кровавых пятна на камнях пульсировали в такт моему сердцу, гулким, болезненным ударом, отзываясь в самой глубине черепа. Я стояла, выпрямив спину, чувствуя, как пустота внутри заполняется чем-то иным — густым, чёрным, кипящим. Гневом, который больше не мог оставаться в рамках. Скорбью, которая разъедала изнутри, как кислота. Двойная потеря — верности и ярости, Кая и Исаму — оставила после себя зияющую рану, и сквозь неё наружу рвалась моя истинная суть. Дитя Грозы. Готовое разразиться молнией.

Йошинао наблюдал за мной. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, скользил по моему лицу, словно читал по коже, как по пергаменту. Он видел трещины. Видел, как тёмная энергия, вырванная из равновесия болью, клубится вокруг меня, искажая воздух маревым жаром. И в его глазах вспыхнула жажда. Жажда контроля.

— Скорбь — тягостное бремя, племянница, — его голос прозвучал громко, нарушив давящую тишину. Он плавно поднялся с трона, полный змеиной грации. — Особенно для натуры... столь пламенной. Безудержные эмоции — угроза для порядка. Для самого клана. Ритуал должен быть очищен.

Йошинао медленно спустился с платформы, и его пальцы сомкнулись на странном предмете, висевшем у его пояса. Это был диск из отполированного чёрного камня, испещрённый мерцающими серебряными рунами. Они пульсировали в такт шагам дяди, словно живые.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Никогда раньше не видела этот артефакт, но какая-то древняя, спящая часть моей сущности узнала его. Подавитель. Оружие, созданное в эпоху Войн Тьмы, чтобы усмирять вышедших из-под контроля демонов.

— Нет... — вырвалось у меня шёпотом. Я инстинктивно отступила на шаг, но было поздно.

— Успокойся, Акари, — произнёс Йошинао, и в его голосе прозвучала ложная, отвратительная нежность. — Это для твоего же блага. Ты ведь не хочешь нарушить ход ритуала?

Он поднял диск. Руны вспыхнули ослепительно-холодным светом, и волна энергии, густой и тяжёлой, как свинец, ударила в меня. Она не жгла. Она сковывала. Проникала под кожу, в самые истоки силы, пытаясь задушить, перекрыть поток.

Я ощутила агонию. Агонию иного рода, нежели могла представить. Не взрыв, а удушение. Я не кричала и не брыкалась. Никто не мог и подумать, что Йошинао делает что-то не то, использует что-то ныне запрещённое. Моя тёмная сущность, уже вздыбленная горем и яростью, взревела в ответ. Она металась внутри, пытаясь вырваться, но свинцовые путы артефакта сжимались, давили, опутывали каждую клетку. Я услышала собственный стон, почувствовала, как подкашиваются ноги. В глазах потемнело. Это была победа. Его победа. Он нашёл способ обуздать бурю.

Но забыл одну деталь. Он забыл о свете внутри. Или не верил, что тот есть во мне, как не могла поверить и я.

Когда свинцовая тяжесть достигла пика, коснувшись самой сердцевины моего существа, произошёл тихий, крошечный всплеск там, в самой глубине, где таилась сущность моей матери. Светлый ёкай. Дух воды. Не сила разрушения, а сила потока, гибкости, жизни.

Тёмная энергия, столкнувшись с этим внезапным, чуждым ей барьером, отшатнулась. Я не подавила силу артефакта, но отразила. Исказила.

Артефакт в руках Йошинао вздрогнул. Резко, словно живое существо. Мерцающие руны вспыхнули ослепительно-белым, затем кроваво-красным, а после ядовито-зелёным. Они больше не пульсировали. Они замигали в хаотичном, судорожном ритме. По диску пошла трещина, тонкая, как паутина, с тихим, но отчётливым щелчком.

— Что?.. — прошептал Йошинао. Его маска невозмутимости на мгновение дрогнула, обнажив искреннее удивление. Он почувствовал это. Почувствовал, как его контроль даёт сбой.

А потом мир взорвался.

Волна энергии, которая должна была подавить, вырвалась наружу, искажённая, изуродованная моей двойственной природой. Это не тьма и не свет. Это сам хаос. Слепящие вспышки, перемежающиеся с клубящимися тенями. Грохот, в котором смешался рёв бури и тихий шёпот ручья.

Меня отбросило назад. Я ударилась о каменные плиты, боль пронзила ребро, но это ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Две силы, столкнувшиеся в смертельной схватке, разрывали меня на части. Гроза и Тишина. Разрушение и Исцеление. Они не сливались. Они сражались.

Я видела, как Йошинао отшатнулся, прикрывая лицо рукой. Диск в его руке треснул ещё сильнее, руны погасли, оставив после себя лишь тусклое, потрескавшееся стекло. Его артефакт, его идеальное оружие, обратился против него. Оно не подавило бурю. Оно её высвободило.

В ушах стоял оглушительный рёв. В глазах — ослепительные всполохи. Я попыталась встать, но мир плыл, наклонялся, распадался на миллионы осколков. Последнее, что я увидела перед тем, как тьма поглотила меня, — это лицо Рэя. Он рвался ко мне сквозь хаос, его глаза наполнились животной решимостью.

А потом — провал. Тишина. И в ней — далёкий, знакомый голос, который я слышала лишь однажды, под алой луной в другом времени...

«Прости... что, снова, не спас».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

19.2 Колодец памяти

Холод был всюду. Впивался в кости острыми иглами. Пробирался под кожу. Я тонула в нём, словно в чёрном, бездонном озере. Где-то далеко гремели громы, полыхали вспышки молний, но до меня доносились лишь приглушённые отзвуки. Как из-под толщи стоячих вод.

Затем зародилось тепло, но не внутри меня, а где-то рядом. Оно тянулось ко мне от большого, сильного тела, которое прижимало меня к чему-то твёрдому. К дереву? К камню? Неважно. Главное было тепло. Оно пробивалось сквозь холод, болезненно-приятным жжением. После я почувствовала биение сердца, но не своего. Ровное, гулкое, сильное. Оно отдавалось в моей груди, пытаясь настроиться на мой собственный, сбитый, панический ритм.

— Держись, — прошелестело возле уха. Голос казался грубым, напряжённым. Он пытался достучаться до меня, и я поняла, что знала этот голос. Из сна? Из кошмара? Из прошлой жизни?

Я хотела открыть глаза, но мир поплыл. Очертания чужого лица оказались смазанными, словно художник пролил чай на свежий портрет. Лишь глаза сохранили свою ясность. Яркие, янтарные глаза, полные боли и скорби.

— Нет... — прошептала я хрипло. — Снова... Я снова теряю тебя...

Руки, что держали меня, сжались сильнее.

— Акари, очнись.

Очнуться? Нет. Я не хотела очнуться. Потому что там, в реальности, его не было. Рэй мёртв. Я видела, как он умирает. Чувствовала его последний вздох на своей коже.

Слёзы, горячие и солёные, потекли по вискам. Они смешивались с потом и пылью.

— Прости... — выдохнула я, впиваясь пальцами в его одежду, пытаясь ухватиться, не дать ему снова исчезнуть. — Прости, что не смогла...

Он что-то говорил в ответ. Напряжённо, резко. Но слова не долетали. Только губы. Сжатые в тонкую линию. Только глаза. Полные той же муки, что и тогда.

— ...в тот раз, под алой луной... — я зажмурилась, пытаясь отогнать картинку, которая всплывала перед глазами. Алый свет. Свист копья. Глаза, распахнутые в немом крике. — ...твои глаза... я видела их такими... перед тем, как...

Горло сжал спазм. Память вернула тот миг с обжигающей ясностью. Не его смерть. Его жертву. Как он бросился между мной и копьём. Как остриё вошло в него.

— ...когда ты закрыл меня собой...

Сознание снова поплыло. Чёрные волны накатывали, унося в пучину. Я боролась. Цеплялась за него. За его тепло. За его боль.

— Останься, — я не знала, прошу ли его остаться в этом бреду или не уходить тогда, в прошлой жизни. — Не уходи снова.

Его руки вдруг сомкнулись на моём лице. Жёстко. Почти грубо. Боль от его пальцев, впивающихся в кожу, стала якорем.

— Я здесь, — голос прорвался сквозь туман, низкий и властный. — Я никуда не ушёл. Смотри на меня.

Я заставила себя открыть глаза. Сфокусироваться. Узнать его. Не призрака из прошлого, а того, кто был здесь и сейчас. Рэя. Его лицо было близко. Очень близко. В глазах не было призрачной боли погибшего героя. Только ярость. Ярость живого. Ярость, которая не позволит ему потерять меня снова.

И в этот миг что-то щёлкнуло. В сознании. В душе.

Магия артефакта, искажённая, сломанная, отступила. Не полностью. Но достаточно, чтобы я увидела и поняла.

Это не сон. Не прошлое.

Он был здесь. Держал меня. И он... он всё понял.

Ужас, холодный и пронзительный, сменил бредовое откровение. Я сказала это. Выдала свою самую страшную тайну. Ту, что скрывала даже от самой себя.

Я попыталась отстраниться, вырваться, но его хватка стала железной.

— Нет, — тихо сказал Рэй, но в его голосе звучала сталь. — Ты не отступишь. Не сейчас.

Конечно, вот переработанный отрывок, где признание звучит как любовь, а не угроза, с добавлением осознания уединения и потерей сознания в конце:

Его взгляд приковывал меня к месту, пронзая насквозь. В нём не было вопроса. Не было недоумения. Только знание. Глубокое, бездонное, шокирующее знание.

— Под алой луной, — медленно, внятно произнёс он, и каждое слово обволакивало, словно шёлк. — Я закрыл тебя собой.

Мир перевернулся. В тихом, безбрежном понимании. Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Не в силах дышать. И лишь сейчас, сквозь нарастающий туман в голове, до меня дошло: мы были одни. Совершенно одни в этой тишине. И находились не в ритуальном зале, а где-то ещё. Да, я стала оглядываться, в попытке сменить тему разговора.

Мне не дали.

Рука Рэя нежно, но повелительно коснулась моей щеки. Он ощутил пульс у виска — дикий ритм, что выдавал непонимание и смятение.

— Молчи, — прошептал низким, тёплым, как мёд голосом. Он вибрировал, и эта вибрация проникала глубоко внутрь.

Я попыталась выговорить что-то, но слова растворились. Рэй притянул меня к себе, и моя спина прижалась к его груди. Его руки обвили меня. Я задышала прерывисто, мир плыл перед глазами, граница между явью и забытьем истончалась с каждым вздохом.

— Ты не понимаешь... — попыталась я снова, но голос был чужим, далёким.

— Я всё понимаю, — его шёпот был ласковым, прощающим. Наши лбы соприкоснулись. — Каждую твою тайну. Каждую боль. Каждую ночь, что я ждал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вздрогнула, и мои пальцы сами впились в его одежду, чтобы ухватиться за единственную реальность в уплывающем мире.

— Ты вернулась, — произнёс он, и в его голосе звучала безграничная нежность и благодарность. — Ко мне. Ради нас.

Всё напряжение внутри меня оборвалось. Тело обмякло, полностью доверившись его рукам. Стон вырвался из самой глубины души — полный капитуляции и щемящего, бесконечного облегчения.

Рэй приподнял мой подбородок, чтобы посмотреть в глаза.

— Я не позволю тебе уйти, — прошептал он, и это звучало почти как приказ, как молитва. — Слышишь? Никогда.

В поцелуе смешалось желание владеть и единения. В нём ощущалась давно сдерживаемая страсть, боль долгой разлуки и безграничная решимость больше не терять.

Мы опустились на пол. Холод камня едва ощущался сквозь жар, исходивший от наших тел. Прикосновения Рэя оставляли на коже синяки-воспоминания, а мои пальцы в его волосах то ли царапали, то ли ласкали.

— Я здесь, — шептал он, его губы скользили по моей коже, а зубы прикусывали. — Никуда не уйду. Ты не одна. Больше никогда.

Я обняла его, вжалась в него, пытаясь стереть последние границы между нами. Холодный пол, разбросанная одежда — ничего этого больше не существовало. Были только мы.

— Рэй... — его имя стало на моих устах и молитвой, и единственной правдой.

Сознание уже ускользало, мир сужался до его лица, до его рук, державших меня. Его голос долетал до меня сквозь нарастающий гул в ушах, словно из-под толстого слоя воды.

— Я помню... — пролепетала я, цепляясь за последние нити ясности. — Ты улыбался... тогда... почему?

Рэй замер, и в его глазах, которые я видела уже как сквозь густую пелену, вспыхнула та же боль, что была и в моей душе.

— Потому что знал, — его шёпот стал последним, что я услышала, прежде чем тьма накрыла меня с головой. — Что ты найдёшь дорогу назад. Ко мне.

И в самой глубине надвигающегося забытья, в полной капитуляции перед слабостью, родилось тихое, безоговорочное знание. Он — мой. А я — его. Навсегда.

20.1 Клятва Лиса и наследников Грозы

Сознание возвращалось обрывками. Как клочья чёрного, маслянистого дыма, прорывающиеся сквозь белёсую, безжизненную пелену небытия. Каждый клочок приносил с собой новый удар реальности. Холодный ветер, не стихающий ни на секунду, бил в лицо, заставляя меня моргать, и этот простой рефлекс отзывался в виске раскалённой иглой. Резкий ветер с едкой примесью пепла, озоном от разряженной магии и сладковатой, тошнотворной пылью разрушенного камня. Я не шла. Меня несли, как вещь, как трофей, как последнюю надежду. Крепкие, уверенные руки под коленями и под спиной, казалось, вросли в моё тело, стали его продолжением. Голова запрокинута, и над собой я видела только его челюсть, сжатую с такой нечеловеческой силой, что казалось, гранит вот-вот треснет, обнажив стальную суть.

Рэй.

Он смотрел прямо перед собой, его взгляд был направлен в точку, которую видел только он — точку нашего спасения или нашего конца. Его шаги были быстрыми и чёткими, отточенными годами скитаний и борьбы. Каждое его движение, каждый поворот корпуса — всё его тело было живым, дышащим щитом, заслонившим меня от всего мира. От того ада, что мы оставили позади, от свиста рассекаемого воздуха и от молчаливого приговора в глазах тех, кого я когда-то звала родными.

Память накатила не просто волной — целым цунами, сметающим последние заслоны шока. Ослепительная, пожирающая зрачки вспышка, в которой смешались крики, рёв артефакта и оглушительный треск ломающейся реальности. Хаос, в котором я потеряла землю под ногами. И его голос, прорвавшийся сквозь эту какофонию, как острый клинок сквозь дым: «Держись!» Он был ближе, чем боль, громче, чем взрыв.

Я попыталась пошевелиться, инстинктивно желая найти опору, и тут же острая, выкручивающая боль в виске напомнила о себе с новой силой. Низкий, животный стон вырвался из моих губ, против моей воли.

Его взгляд тут же упал на меня. Янтарные глаза, обычно такие холодные, отстранённые и насмешливые, теперь были полны чего-то иного, куда более древнего и опасного. Не жалости. Нет, не её. Это была ярость. Сконцентрированная, выверенная, словно алмаз, сжатый под невероятным давлением. Ледяная ярость, направленная на того, кто это сделал, на место, где это произошло, на весь несправедливый мир.

— Молчи, — его приказ прозвучал не громко, а тихо, с той сокрушительной силой, что заставила мускулы моего тела повиноваться сами собой, вжаться в его объятия.

Я перевела взгляд за его плечо, и мир, размытый болью, наконец проступил чёткими, жестокими мазками. Мы бежали через разрушенный ритуальный двор. Камни под ногами Рэя были усыпаны осколками сияющих кристаллов и тёмными брызгами. А позади... позади оставался не просто кошмар. Там остался конец одной жизни.

И тогда я увидела их. Застывших, как древний барельеф, повествующий о падении династий.

Йошинао. Он стоял высокомерно, как и подобает властителю, но его лицо, всегда хранившее маску непроницаемого спокойствия, исказилось оскорблением растоптанного величия. И перед ним, спиной ко мне, живой барьер между прошлым и будущим — Хэйсеки.

Мой кузен. Всегда безупречный, всегда находившийся в тени отца, отшлифованный до блеска идеальный наследник. Сейчас его осанка казалась иной. Позвоночник будто выпрямился в стальной прут, плечи расправились, сбросив невидимый груз. Он был прямым, жёстким, как натянутый до предела лук, тетива которого вот-вот лопнет, послав смертельную стрелу.

И в его руках виднелся обнажённый клинок. Длинный, изысканный, магический клинок. Остриё смотрело не на нас, беглецов. Оно было направлено на его отца.

Воздух застыл, стал густым и тяжёлым, как расплавленное стекло. Даже ветер, секунду назад яростно хлеставший моё лицо, казалось, перестал дуть, затаив дыхание перед приговором. Я видела, как губы Йошинао шевельнулись, произнося что-то, какое-то имя, проклятие или приказ, неслышное из-за расстояния и оглушительного звона в ушах.

Но я отлично видела ответ Хэйсеки. Он не кричал, не впадал в истерику. Он говорил. Спокойно, чётко, отчеканивая каждый слог, и каждое его слово было отточено, как лезвие катаны в его руках. Я не слышала слов, но видела, как они бьют — невидимыми кинжалами в самую суть. Йошинао отшатнулся, словно от физического удара, его надменное лицо на мгновение исказила гримаса непереносимой боли. Пальцы, длинные и костлявые, побелели, сжимаясь в кулаки.

Это не просто бунт непослушного ребёнка. Это ритуал. Публичное, демонстративное отречение. Разрыв, который уже никогда не залатать.

И тогда Хэйсеки повернулся. Не до конца, лишь настолько, чтобы его взгляд скользнул по мне и Рэю, державшему меня на руках. В его глазах не было ни страха, ни сомнения, ни даже триумфа. Только холодный, безжалостный расчёт, подводящий итоги жизни. И в глубине этого льда — странное, почти неуловимое уважение. К моей боли, которая стала искрой? К моей силе, что позволила выжить? К тому, что я, своим отчаянным, самоубийственным безумием, наконец-то дала ему причину, последний довод, чтобы сделать этот роковой шаг?

Он сделал выбор. И его выбор пал на нас. На изгоев. На проклятых.

Рэй не стал ждать развития драмы, не стал ждать, когда стража опомнится. Он резко, почти грубо развернулся и бросился прочь, унося меня из этого места, оставляя за спиной театр одного актёра, где только что убили прошлое. Я прижалась лицом к его груди, вдыхая знакомый, дикий запах: дождливый лес, изношенная кожа и что-то острое, лисье, первозданное. Запах опасности, который, на удивление, стал запахом безопасности. Запах дома, которого у меня, как оказалось, никогда и не было, но который я вдруг обрела в побеге.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Последнее, что я увидела, прежде чем мы скрылись во чреве лабиринта узких улиц, — это как стража Йошинао, наконец опомнившись, бросилась к Хэйсеки. И как он, не сопротивляясь, не делая ни единого движения клинком, позволил скрутить себя, но его взгляд, полный ледяного, безразличного презрения, был всё так же устремлён на отца.

Во мне не было радости. Не было торжества. Лишь тяжёлое, ледяное понимание, оседающее на дне души, как расплавленный свинец, принимающий форму нашей новой судьбы.

Отныне мы трое — связанные одной, выкованной в этом аду цепью. Связанные кровью Кая и Исаму, пролитой сегодня и в прошлых жизнях. Связанные предательством, которое мы совершили, и тем, глобальным, которое совершили по отношению к нам.

Акари Каминари, Рэй Аманэ и Хэйсеки Каминари. Демоница, Лис и Предатель. Новый союз, рождённый в огне и пепле.

Путь назад отрезан навсегда. Оставался только путь вперёд. Сквозь кровь и пепел.

___

От автора: Каминари (雷) в переводе с японского языка — гроза

20.2 Клятва Лиса и наследников Грозы

Боль стала точкой отсчёта. Тупая, пульсирующая, ритмичная, как барабанный бой перед казнью. Она выстраивала реальность вокруг себя, как ось координат, являясь единственным неоспоримым фактом в хаосе обрывков памяти. Потом пришло осознание тела — чуждого, тяжёлого, разбитого. Одеяло грубой, колючей шерсти под кончиками пальцев, впивавшееся в кожу тысячами невидимых игл. Прохладный каменный пол, чей ледяной озноб проникал сквозь тонкую циновку, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься. Запахи — вековая пыль, приторная сладость тления, едкий дым далёкого пожара, влажная каменная пыль и... и его запах. Дождливый лес и что-то дикое, лисье.

С трудом я открыла глаза.

Потолок. Низкий, давящий, сводчатый, сложенный из потемневших от времени и сырости камней, между которыми проросла серая, живучая плесень. Не мои покои с шелками и позолотой. Не зал предков с его парящими арками. Убежище. Нора. Лисье логово.

И тогда я увидела его.

Рэй сидел на полу, прислонившись спиной к стене рядом с моим ложем. Его колени были согнуты, одна рука свесилась ладонью вверх — жест глубочайшей, животной усталости, который я никогда раньше у него не видела, жест, разоружавший своей обнажённостью. Он смотрел на меня. Не отрываясь. Не моргая. Словно ждал этого момента века, высекая его из гранита времени.

Я встретила его взгляд. Впервые без масок, без лжи, без необходимости казаться сильной. Я была просто Акари. Сломленной, испуганной, истерзанной, но живой. Живой настолько, насколько это вообще было возможно.

И в глубине его янтарных глаз, в этих вечных, непроницаемых льдах, что-то дрогнуло. Трещина. Не улыбка. Не страсть. Нечто большее.

Он медленно, с неспешной, гипнотической точностью, поднял мою руку к своим губам. Не для поцелуя. Не для нежности. Просто прижал её ко рту. Губы были сухими и обжигающе горячими. Его ровное, глубокое дыхание опаляло мою кожу, оставляя на ней невидимый след.

И этот безмолвный жест, этот обжигающий знак, был сильнее всех слов, что он мог мне сказать. Сильнее всех клятв, что я могла бы дать. В нём сконцентрировалась вся его суть — неукротимая, безгранично преданная.

Мы сидели так, казалось, вечность. В пыльном, пропахшем пеплом полумраке заброшенного храма, среди обломков наших старых жизней и осколков наших прежних «я». Его рука держала мою, как якорь. Его молчание обволакивало, как самая прочная броня, которую я когда-либо носила.

Боль в виске отступила, превратившись в отдалённый, терпимый звон. Осталась только эта тишина, полная смыслов. И решение, твёрдое, как алмаз, выковавшееся на дне моей души.

***

Воздух в заброшенном храме был густым и мёртвым. Он пах пылью веков, влажным тленом каменных глыб и сладковатым душком увядших ритуальных цветов, чьи лепестки почернели и осыпались на алтарь. Каждый вдох царапал горло, напоминая, что это место давно забыто богами. Или они покинули его, как и мы покинули свой дом.

Я сидела на холодном каменном полу, прислонившись спиной к стене, и наблюдала. Моё тело всё ещё ныло, разум был чист, но хрупок, как тонкий лёд. Я боялась пошевелиться, чтобы не треснуть.

Рэй стоял у единственного высокого окна, затянутого паутиной. Полоска тусклого света падала на его руки. Он разбирал содержимое своего походного мешка, раскладывая предметы по аккуратным кучкам. Провизия. Аптечка. Несколько монет. Потом вынул свиток и развернул его на плоском камне. Это была карта владений Каминари. Его палец медленно водил по пергаменту, вычерчивая невидимые маршруты, оценивая расстояния. Лицо казалось спокойным, но в движениях просматривалась некоторая нервозность, присущая человеку, чей план разрушен.

Однако Рэй не мог долго стоять или сидеть на одном месте. Бесшумный, как дым, он заскользил вдоль стен, его взгляд, острый и неумолимый, выискивал щели в кладке, скрытые ходы, слабые места. Он прислушивался к шорохам снаружи, его лисьи уши, казалось, поворачивались сами по себе, улавливая то, что было недоступно мне. В отсутствии Хэйсеки ему пришлось быть и телом, и мозгом. Стражем и стратегом.

А я... я просто сидела. И чувствовала.

Сначала пришла ярость. Знакомая, горячая, как лава. Она подкатила к горлу, сжимая его, требуя вырваться наружу с рёвом и проклятиями. Йошинао. Его лицо. Его спокойная жестокость. Его приказ убить Кая. Его артефакт, разорвавший меня изнутри. Ярость звала к разрушению. Сжечь всё. Превратить в пепел. Убить.

Я закрыла глаза, позволив ей накатиться. Дала ей пройти через меня, как ток через проводник.

Но что-то было не так.

Она не вырывалась наружу с привычной слепой силой. Она... упиралась во что-то. Во что-то твёрдое и холодное, что образовалось внутри за то время, пока я лежала без сил, а Рэй держал мою руку.

Это «что-то» было решением.

Ярость бурлила, кипела, но не могла его сдвинуть. Вместо этого она начала остывать. Медленно. Неотвратимо. Как лава, вытекающая из жерла и застывающая на холодном воздухе. Она не исчезала. Нет. Она кристаллизовалась.

Я наблюдала за этим процессом изнутри, с холодным, почти посторонним любопытством. Горячая, аморфная масса боли, гнева и ненависти сжималась, уплотнялась, теряя жар, но приобретая структуру. Твёрдость. Остроту.

Впервые за две жизни я не хотела просто разрушать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Разрушение было хаотичным. Диким. Детским. Оно не требовало ума, только силы. Оно оставляло после себя лишь пустошь, на которой нельзя было построить ничего нового.

Я больше не была той девчонкой, что рвалась в бой с криком, движимая лишь обидой. Я прошла через смерть. Через возвращение. Через потерю верных людей. Через боль, что разорвала мою душу и показала её светлую изнанку.

Я открыла глаза.

— У нас есть день. Может, два, — сказала я. — Пока Йошинао не оправится от шока и не начнёт прочёсывать окрестности системно. Его люди знают эти места лучше тебя.

— Пусть ищут.

Я посмотрела на Рэя. Он замер у дальней стены, его поза была воплощением готовности. Он смотрел на меня, и в его взгляде я прочла то же самое. Он не ждал приказа. Он ждал направления.

— Он будет искать нас здесь, — продолжила я, тыча пальцем в карту. — В старых убежищах, на границах. Не полезет в самое логово зверя. Йошинао ожидает, что мы убежим. Что будем искать союзников на стороне. Что будем слабеть в изгнании. Мы не оправдаем его ожиданий.

Я провела пальцем от нашего приблизительного местоположения прямо к главному дому.

— Мы ударим там, где он чувствует себя в наибольшей безопасности. Не для того, чтобы убить. Я обещала Хэйсеки.

Рэй фыркнул, явно не соглашаясь с моими намерениями, но промолчал.

— Мы покажем ему, что его власть — иллюзия. Что мы здесь. И мы не боимся.

— У нас нет сил для открытого штурма.

— У нас есть я, — сказала я просто. И это не было хвастовством. Это был факт. — Нам не нужна армия. Нам нужно стать ножом, который вонзится ему в горло, пока Йошинао смотрит в другую сторону.

Рэй издал глухое рычание где-то в груди.

— Ты сможешь провести нас обратно? Не замеченными.

Он кивнул. Один раз. Чётко. В его глазах вспыхнул тот самый охотничий огонёк, который я видела в нашем первом поединке. Но теперь он был направлен не на меня.

Ярость внутри была теперь не пожаром, а лезвием. Холодным, отполированным, готовым к работе.

— Тогда мы начинаем, — сказала я, и мои слова повисли в мёртвом воздухе храма, как обет. — Не бегство. Не месть. Война. И я намерена её выиграть.

Впервые я не хотела разрушать. Я хотела побеждать. И это чувство ощущалось острее любого клинка. Слаще любой мести. Оно стало моим настоящим пробуждением.

___ ___ ___

Дорогие читатели!

Черновик дописан, и теперь, по мере редактирования, я стану выкладывать по одной части ежедневно до самого финала.

21.1 Гром с востока, клыки с запада

Вести принёс ветер. Или, может, тени. Они просачивались сквозь щели в камнях, липли к коже холодной росой чужих взглядов. Я сидела, скрестив ноги, и точила клинок о грубый камень. Ритмичный, почти медитативный скрежет. С каждым движением я снимала тончайшую стружку стали.

Рэй вернулся на рассвете. Он пах ночным холодом, хвойной хворостиной и железом. Не сказав ни слова, протянул мне грязный, свёрнутый в трубку лист. Один из многих, что теперь украшали все перекрёстки.

Я взяла его, не прерывая движения точильного камня. Развернула свободной рукой. Прочла первую строку и усмехнулась. Зубы обнажились в оскале, в котором не было ничего человеческого.

— ...впала в тёмное безумие... вступила в сговор с диким лисом... угроза для каждого... — мой голос звучал спокойно, почти ласково, если бы в нём ни проступило терпкого ядовитого мёда. Я читала, перечисляла свои «преступления». И с каждым пунктом во рту расцветал тот самый медный, желанный привкус. Не злорадства. Признания. Да. Это я. Всё это — я.

Я бросила свиток на пол между нами.

— Хорошо, — сказала, откладывая клинок и поднимая взгляд. — Идеально. Йошинао сделал мне подарок.

Рэй стоял, скрестив руки. Он уже видел реакцию в моих глазах, ещё до того, как я её проявила.

— Подарок? — Низким голосом проговорил он. Вопрос прозвучал как подтверждение его собственной догадки.

— Страх, — я встала, расправляя одеревеневшие мышцы. — Йошинао облачил свой страх в указы и печати. Назвал меня чудовищем, потому что его язык не поворачивается признать, что боится той, кого считал щенком. Теперь весь клан посмотрит на меня и увидит только когти и клыки. — Я шагнула к Рэю. — И пока их взоры слепы от ужаса, они не увидят тишины твоих шагов. Не почувствуют лезвия, которое ты вложишь им в руку, чтобы они сами перерезали себе глотку.

Я была уже близко. Достаточно, чтобы чувствовать исходящее от него тепло, слышать его ровное, глубокое дыхание, вдыхать чудесный аромат дождливого леса, смешанный с истинно мужскими запахами.

— Ты будешь моей тенью, Рэй. А я буду их громом. Я отвлеку. Ты убьёшь.

Его рука схватила меня за подбородок, заставив запрокинуть голову. Жёстко, но ласково. В янтарных глазах плясали отблески догорающих углей.

Я не пыталась вырваться. Мои пальцы легли на его запястье, не отталкивая, а ощущая под кожей пульс. Ровный. Неспешный. Как у хищника перед прыжком.

Его взгляд впивался в меня, сканируя, ища слабину, фальшь. Я позволила ему смотреть. Позволила видеть всё: холодную ярость, расчёт, ту тёмную, липкую нить желания, что всегда тянулась между нами и превращалась во что-то большее. В доверие. В признание равного.

Его хватка смягчилась. Большой палец провёл по моей нижней губе, грубо, почти небрежно.

— Их страх тебя заводит, — констатировал он, и в его голосе прозвучала знакомая, опасная нота.

— Меня заводит наша сила, — поправила я, и мои пальцы сжали его запястье в ответ. — Тот факт, что мы можем это сделать. Что ты со мной.

Рэй резко притянул меня к себе. Его губы обрушились на мои. Это был поцелуй-укус, поцелуй-утверждение, в котором было всё: ярость, обладание, и та странная, невыносимая нежность, что проявлялась только в жестокости. Я ответила ему с той же силой, впиваясь ногтями в спину, чувствуя, как трепещут мышцы под его кожей. Я ощущала жар. Мне стало тяжело дышать, а Рэй не отпускал. Его руки схватили мои одежды и приспустили с плеч. Его зубы вцепились в моё плечо. Его голос, шипя от предвкушения, произнёс:

— Тогда начинаем.

Я облизнула свою распухшую губу, ощутив вкус нашей общей соли и металла.

— Да, — просто сказала я. — Начинаем.

И в этот раз, когда его рука скользнула по моей шее, чтобы снова притянуть к себе, в жесте было согласие. Мы смотрели в глаза друг другу, и в наших взглядах отражалось одно и то же: желание строить новое на обломках — вместе. Пусть через боль, пусть через ярость. Зато вместе.

И в этой новой, страшной и прекрасной симметрии, мы были равны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

21.2 Гром с востока, клыки с запада

Я сидела на корточках, кончик моего кинжала вычерчивал линии на раскрытой карте. Рэй стоял, прислонившись к грубой кладке, со скрещёнными на груди руками, а взгляд, тяжёлый и неподвижный, следил за каждым движением лезвия.

— Йошинао не станет держать его в главной тюрьме, — начала я, и мой голос звучал в каменной тишине чётко, как удар клинка о камень. — Это слишком очевидно. И слишком рискованно. Хэйсеки знает все подземные ходы, все слабые места в охране. Его будут держать там, где даже тени боятся шелохнуться.

Кинжал воткнулся в точку на карте — северо-восточный квадрант владений клана.

— «Колодец Молчания». Старая ледяная цистерна. Глухая, изолированная, дно выстлано пластинами, заглушающими любую магию. Туда ведёт только один узкий ход. Охрана снаружи. — Я подняла взгляд на Рэя. — Идеальная клетка для стратега. И его самая большая ошибка.

Рэй медленно оттолкнулся от стены. Его тень накрыла мой пыльный чертёж.

— Один ход. Значит, штурм — самоубийство.

— Да. Поэтому мы не будем штурмовать. Мы подменим охрану.

Я провела лезвием от другой точки руин на границе клановых земель.

— У меня остался отряд. Вернее, его часть. Не думаю, что все захотят участвовать в этом, но я точно знаю, что Гаро мне никогда не откажет. И, возможно, найдёт тех, кто последует за ним к нам. Я уже послала ему знак, — я заранее повинно опустила голову, — и уже встретилась, пока ты ходил на охоту.

— Один оборотень против гарнизона?

— Не один. У Хэйсеки тоже есть свои. Сильные, жестокие и преданные только ему, потому что он давал им то, чего они хотели: выход их ярости и долю добычи. — Я перечислила, высекая имена на камне. — Братья Кандо. Два булыжника с кулаками размером с голову. Грубые, тупые, но абсолютно бесстрашные и не знающие, что такое отступить. Мотоки. Молчаливый, всегда с чётками на поясе, которые он перебирает, прежде чем переломать кости. И Юн. Быстрый, как гадюка, с цепким взглядом и рефлексами, которых я не видела ни у кого. Они клыки Хэйсеки. И сейчас они должны метаться, как раненые звери, потому что их командира схватили и объявили предателем.

Рэй присел рядом, его плечо почти касалось моего. От него исходило напряжение, похожее на низкое гудение перед грозой.

— Эти «клыки»... думаешь, они знают, что их господин сидит в цистерне?

— Не знают. Но Гаро найдёт их и приведёт к «Колодцу». Они будут нашей диверсией. Их ярость — идеальный шум.

Я нарисовала кинжалом на камне две сходящиеся линии.

— Братья Кандо, Мотоки и Юн нападут на главный пост охраны у входа. Откровенно, громко, с воплями о мести за Хэйсеки. Они отвлекут на себя весь гарнизон. Их задача — не победить, а создать хаос. И продержаться.

Затем я ткнула лезвием прямо в центр «Колодца».

— Пока они будут греметь, Гаро сделает то, что не сможет никто другой. Он станет тенью. Проскользнёт мимо суеты, спустится в шахту. Его задача — найти Хэйсеки, обезвредить внутреннюю стражу (если она есть) и вывести его тем же путём. Тишина — его союзник.

— А мы? — спросил Рэй. Его вопрос повис в воздухе, словно обволакивая меня.

— Мы, — я положила ладонь на его руку, чувствуя под кожей готовую сорваться мощь, — будем их прикрытием снаружи. Твоя задача: вычислить и устранить лучников или магов на стенах, прежде чем они поймут суть диверсии. Моя — быть громом. Я явлюсь им на глаза, когда хаос достигнет пика. Пусть видят «безумную наследницу», пусть думают, что это мой приказ, моя месть. Я оттяну на себя остатки внимания.

Рэй перевернул свою руку и сжал мою. Больно. Так, чтобы я чувствовала каждую косточку.

— Рискованно. Гаро может не успеть. «Клыки» могут быть перебиты. Нас могут окружить.

— Всё может случиться, — согласилась я, не отводя взгляда. — Но это единственный путь, где Хэйсеки останется жив. А если он сдохнет, то и наши планы обломаются. Мы не можем ворваться всей толпой. Его убьют при первой же тревоге. Мы не можем договориться. Ему уже вынесли приговор в тайных судилищах. Только так. Хаос изнутри. Точный удар в сердце охраны. И тихое исчезновение.

Я замолчала, давая ему всё взвесить. Взгляд Рэя скользил по пыльной карте, по линиям атаки и отступления. Я видела, как в его глазах заработал тот же холодный расчёт, что и у меня.

— Гаро не предаст? — наконец спросил он. — Будет работать с этими... клыками?

— Он сделает то, что я прикажу. У клыков один общий интерес, чтобы Хэйсеки выжил и освободился. Этого достаточно для временного союза.

Рэй резко встал, отбрасывая длинную тень.

— Как дадим знак?

— Гаро ждёт сигнала. Зажжённый факел на вершине Старой Смотровой в первую стражу ночи. Увидев его, он начнёт сближаться с братьями Кандо. У них есть двое суток, чтобы найти друг друга и подготовиться. Мы ударим на третью ночь.

Рэй медленно кивнул. План был принят. Без восторга, но с безоговорочным признанием его возможной эффективности.

— Тогда за дело, — его голос прозвучал низко.

Я тоже поднялась, стряхнув пыль с колен. В груди, рядом с вечным холодом, теплился крошечный уголёк надежды. Не на спасение кузена, а на то, что в этой мрачной игре у нас ещё остались фигуры, которые не перешли на сторону врага. Гаро. Братья Кандо. Мотоки с Юном. Даже эти грубые, жестокие «клыки» были своей, уродливой, но нашей силой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да, — прошептала я, глядя на дверной проём, за которым лежал враждебный мир. — Начинаем. Йошинао готовится встречать беглянку. Но встретит бурю, в которой каждая капля будет знать его имя. А каждая тень — хранить верность не ему.

21.3 Гром с востока, клыки с запада

Ветер в расщелинах старого храма выл заунывной песней, но наш огонь был тихим. Я сидела на корточках перед каменным очагом, разминая в пальцах сухие лепестки мёртвого лунного цветка — редкого, узнаваемого. Рэй стоял возле узкой бойницы, вслушиваясь в ночь. Его спина казалась напряжённой струной.

— Гаро найдёт след, — сказала я.

Высыпала лепестки в маленькую глиняную чашу, стоявшую между углями.

— У Хэйсеки отряд иной. Сворой их не назовёшь. Каждого нужно находить отдельно. Братья Кандо — грубая сила. Они будут там, где можно драться и пить: в подпольных бойцовских ямах за Чёрным рынком, или в притонах у доков. Искать нужно по слухам о немотивированной жестокости. — Я растёрла лепестки в мелкую пыль. — Мотоки... он будет в храме Забвения, среди таких же потерянных, или в архивах, где тишина. Его найдёт тот, кто не боится тишины. Юн — тень. Он может находиться везде и нигде. Его можно выследить только по следам его работы: идеальные, бескровные кражи, исчезновения мелких шишек из свиты Йошинао.

Рэй медленно повернул голову. Его профиль рисовался огнём на камне.

— Ты предлагаешь Гаро пройти полклана, выслеживая этих крыс?

— Я предлагаю Гаро сделать то, что он умеет лучше всех: передать знак. Не искать их по всем норам, а заставить найти его.

Я взяла с пола три камня — чёрный, серый, белый, и выложила их вокруг чаши.

— Чёрный для братьев. Знак оставим там, где они пьют: перевёрнутая печать Каминари, выжженная на столе кислотой. Они узнают. Это вызов. Вызов, который Хэйсеки разрешил бы им принять. Серый для Мотоки — свиток с одной фразой, вложенный в молитвенный барабан в храме Забвения. Фраза из воинского устава, которую знали только в его отряде. Он поймёт. Белый для Юна... его найти сложнее. Нужно оставить сообщение там, куда он приходит за информацией. У слепого торговца слухами возле Старого колодца. Передать на ухо пароль: «Ледяной шёлк треснул». Он отзовётся.

Я всыпала пыль от цветка в чашу. Она зашипела, выпустив струйку горьковатого, уловимого только для нас дыма — запах старой крови и полыни.

— Гаро должен оставить эти знаки в первую ночь. Во вторую — ждать у Старой мельницы на восточном выезде. Там никого нет, только ветер и призраки. Тот, кто придёт — наш. Кто не придёт... с тем не судьба.

Рэй отошёл от стены. Бесшумно, но я почувствовала, как воздух сгущается от его приближения. Он опустился на одно колено с другой стороны очага, его лицо, освещённое снизу, казалось высеченным из древнего, тёмного дерева.

— Доверяешь им? — спросил он.

— Гаро — да. «Клыкам» Хэйсеки? Нет. Я доверяю их голоду. Их злобе. Их желанию вернуть того, кто давал их ярости направление и награду. Этого достаточно для одной операции. Для одного штурма.

Я протянула руку над чашей, ловя остатки тепла.

— Ты не доверяешь плану, — констатировала я, глядя на непроницаемое лицо Рэя.

— Я не доверяю надежде, привязанной к чужой злости, — поправил он. Его рука легла поверх моей с тяжестью, пригвождающей к месту. — Но я доверяю твоему расчёту. И своей силе.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей кисти, тёплые и жёсткие.

— Гаро пойдёт один. Я пойду за ним, как тень. Если это ловушка — мы узнаем первыми. Если нет... — Рэй пожал мою руку, и в этом жесте было не утешение, а передача силы. — Тогда мы получим своё оружие.

Я кивнула. Спорить было бессмысленно. Его путь верен. Гаро — приманка и посредник. Рэй — невидимый страх, гарантия. А я...

— Я подготовлю место встречи здесь, — сказала я. — И буду ждать. Если к рассвету второго дня вас не будет... то я отправлюсь к Колодцу Молчания одна.

Он усмехнулся. Это было быстрое, оскаленное движение губ, в котором не было ничего весёлого.

— Договорились, — его голос прозвучал низко. Он поднялся, всё ещё держа мою руку, и заставил встать вместе с ним. — Теперь покажи мне эти знаки. Каждый штрих. Я должен знать, что искать, если Гаро не справится.

Мы просидели над холодеющими углями до самого утра. Я рисовала ему на камне печати, шептала пароли, описывала места. Всё, что помнила по этой и прошлой жизни. Он впитывал всё, не задавая лишних вопросов.

***

Когда первые лучи рассвета косо ударили в бойницу, плана как такового ещё не было. Была карта из обид, знаков и ярости. Было взаимное, выстраданное доверие. И было тихое, невысказанное решение: каким бы путём они ни пришли к нам, мы встретим их не как господа, а как единственный шанс выжить в этой игре, где все ставки уже сделаны.

Колодец Молчания не просто поглощал звук — он пожирал саму надежду. Воздух вокруг древней цистерны, замурованной в скальное основание усадьбы Каминари, был холодным и мёртвым, как дыхание гробницы. Третья ночь. Время, высеченное на костях.

Я лежала на холодной земле в чаще кривых сосен на склоне холма, в сотне шагов от обнесённого стеной комплекса вокруг Колодца. Подо мной хрустел иней, пробивающий последнюю осеннюю листву. Рэй был тенью слева от меня, абсолютно неподвижной, слившейся с корнями старого поваленного дерева. Мы не смотрели друг на друга. Мы смотрели вниз.

Комплекс охранялся. Тени патрулей скользили по стенам, силуэты лучников угадывались на угловых башенках. Всё как в свитках с описанием охраны особо опасных узников, которые я когда-то изучала. Йошинао не изобретал ничего нового. Он лишь использовал проверенную жестокость.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Моё сердце билось ровно, но каждое сокращение отдавалось в виске холодным, металлическим гулом. Гаро где-то там, внизу, в овраге, должен был уже найти братьев Кандо, Мотоки и Юна. Сигнал — сова, трижды прокричавшая с южной стороны — мы получили час назад.

— Жди, — прошептал Рэй едва слышно. Он не смотрел на меня. Его взгляд, суженный до двух янтарных щелей, сканировал стену, выискивая смещение теней, слишком долгую паузу в движении патруля.

Мы ждали. Минуту. Ещё одну. Время растягивалось, как раскалённая смола. Каждый шорох ветра в соснах казался криком. Каждый щелчок замерзающей ветки — шагом стражи.

И тогда это началось.

21.4 Гром с востока, клыки с запада

Сначала раздался далёкий, приглушённый окрик со стороны главных ворот, в полукилометре от нас. Потом — оглушительный рёв, в котором смешалась ярость и торжество. Рёв, который могли издать только братья Кандо. За ним — звон стали, резкий крик боли и нарастающий гул голосов.

Диверсия началась.

На стенах вокруг Колодца Молчания зашевелились. Тени замерли, потом ринулись к тому краю, который находился ближе к шуму. Лучники на башнях развернулись, тетивы натянулись с сухим шелестом.

— Сейчас, — выдохнул Рэй.

Он исчез, растворился в ночи, как чёрная вода в земле. Я знала его путь: через мёртвую зону у подножия стены, где росли колючие кусты, тенью по старой дренажной канаве, и — наверх. Его задача состояла в том, чтобы убрать глаза и голос со стены.

Я ждала ещё три удара сердца. Гул боя возле ворот нарастал. Слышны были отдельные выкрики команд, звон мечей. Паника, как мы и рассчитывали, расползалась.

Вставай, Акари.

Я поднялась во весь рост, стряхнув иней с коленей. Не прячась, шагнула из-под тени сосен на открытое пространство, к самой границе зарослей. И позволила слабому свету далёких, затуманенных фонарей упасть на моё лицо.

Первым, кто меня заметил, был молодой стражник на углу стены. Он смотрел в сторону шума, нервно сжимая древко копья. Его взгляд метнулся в мою сторону, проскользил мимо, вернулся. Задержался. Его глаза округлились. Он узнал. Даже в полумраке, даже с расстояния.

Стражник открыл рот, чтобы крикнуть.

Но я улыбнулась ему. Широко. Безрадостно. Как делала в детстве, пугая служанок. И подняла руку, в которой вспыхнул сгусток магии — ослепительно-белый, холодный, как свет падающей звезды. Я не бросила его. Просто держала, как факел, освещая себя.

Крик застрял в его горле. Он замер. Этого было достаточно.

С другой стороны стены, там, где должен был стоять лучник, раздался короткий, придушенный звук. Что-то тяжёлое и мягкое упало на камни.

Я ринулась вперёд. Не к воротам — к глухой части стены, прямо под смотровую вышку. Мне необходимо было оказаться замеченной. Яркой, шумной, отвлекающей.

— Ко мне! — заорал кто-то на стене, и его голос сорвался на визг. — Она здесь!

Пусть смотрят на меня. Пусть все смотрят на меня.

Я увидела, как из калитки возле основания стены высыпало трое стражников. Их лица исказились не столько яростью, сколько паникой. Они не ожидали атаки здесь. Их мир сузился до рёва у ворот и до меня, внезапно материализовавшейся призраком прямо перед ними.

Я встретила первого ударом ноги в колено — жёстко, с хрустом. Он рухнул с воплем. Второй замахнулся мечом. Я уклонилась, почувствовав, как лезвие рассекает воздух у моего виска, и вогнала ему в подмышку короткий кинжал, который держала в левой руке. Третий замер на мгновение, и этого хватило, чтобы с башни на него упала тень. Тень Рэя. Раздался глухой удар, и стражник беззвучно осел на дорогу.

Я отскочила назад, к деревьям, снова став мишенью на открытом пространстве. С башни кто-то, наконец, опомнился и выпустил стрелу. Она воткнулась в землю в сантиметре от моей ступни. Я засмеялась. Громко, вызывающе. Этот звук, полный чистого, безумного презрения, звучал, наверное, страшнее любого боевого клича.

Вся их оборона оказалась разорвана. Часть металась у ворот, где братья Кандо и другие, судя по звукам, устроили кровавую баню. Часть сбегалась ко мне, на этот бессмысленный, яркий огонёк. А в самое сердце их крепости, в ту самую тишину, которую они так оберегали, уже проникла настоящая угроза.

Где-то в глубине, под землёй, в ледяной темноте Колодца Молчания, Гаро должен был уже найти Хэйсеки. Пока я танцевала перед их глазами, а Рэй резал им горла в темноте, пока братья Кандо ломали им рёбра у ворот — наш волк выводил паука из клетки.

Я поймала взгляд Рэя. Он снова был на стене, тёмный силуэт на фоне тусклого неба. Он кивнул мне один раз, коротко. Первая часть плана выполнена. Внимание отвлечено. Путь для отступления из Колодца, если Гаро всё сделал верно, был чист.

Теперь нужно выжить самим и дать им время уйти.

Я глубоко вдохнула, вбирая в себя запах хвои, крови и страха. Моя улыбка не сходила с лица.

Танец только начинался. И мы с Рэем собирались вести его до самого конца.

Кивок Рэя был не просто сигналом. Это катализатор, переключающий нашу тактику с дерзкого натиска на стремительный, ядовитый отход. Мы больше не были мишенью. Мы стали кинжалом, которое, ужалив, тут же скрывается во тьме.

Моё безумное веселье сменилось ледяной концентрацией. Я рванулась вдоль стены, к тому месту, где Рэй только что бесшумно устранил лучника. Он уже ждал, свесившись с парапета, его рука была протянута вниз. Между нами — три метра пустоты и клубящийся дым от загоревшейся где-то соломы. Я разбежалась, оттолкнулась от неровного камня стены и прыгнула.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

21.5 Гром с востока, клыки с запада

Пальцы Рэя впились в моё предплечье, приняв на себя вес и инерцию с такой жестокой точностью, что у меня перехватило дыхание. Он рванул меня наверх, и я приземлилась рядом с ним на узкой стене, едва удержав равновесие.

— Юго-восток, — выдохнул Рэй, и мы побежали по гребню стены, как два призрака, гонимые ветром хаоса, который сами и создали. Внизу у ворот, рёв братьев Кандо достиг апогея и начал стихать — то ли они прорывались, то ли их теснили. Наш путь лежал в другую сторону — к заброшенному водостоку, чьё русло вело в лесную чащу.

Спуск был головокружительным и немым. Рэй шёл первым. Я за ним, чувствуя, как холодный пот смешивается с кровью на моих сбитых костяшках. Каждый звук казался громоподобным: скрежет подошвы по камню, сдавленное дыхание, далёкий набат, наконец зазвонивший в главной усадьбе. Они опомнились. Но опоздали.

Мы достигли леса. Холодный, влажный мрак охватил нас, как объятья старого союзника. Бежали, не оглядываясь, ориентируясь по заранее выученным приметам: сломанная ветка, камень с трёхгранной выемкой, запах гниющего бука. Точка сбора — высохшее русло ручья под скальным навесом.

Первый, кого мы увидели, был Гаро.

Он стоял, прислонившись к скале, в своей человеческой форме. Его одежда была тёмной, почти сливающейся с камнем, но на рукаве я различила тёмное, липкое пятно. Ранен. Рядом, на корточках, тяжело дыша, сидел Юн. Его гибкое тело было сжато, как пружина, а в руках он нервно вертел тонкий, изогнутый клинок, с которого ещё капало.

— Где остальные? — голос Рэя прозвучал как удар кнута.

Гаро медленно повернул к нам голову. Его невозмутимые, как зимнее небо, глаза нашли меня.

— Братья и Мотоки отступают другим путём. Оттягивают погоню. Мотоки ранен в плечо. Кандо целы. Яростно целы.

— А где он? — спросила я, и в голосе прозвучала хрипота, которой не слышала у себя раньше.

Гаро кивнул вглубь, под навес, в самую густую тень. Я шагнула туда, Рэй — на полшага позади, заслоняя меня от возможной угрозы даже здесь.

Хэйсеки сидел на земле, спиной к камню. Его обычно безупречные одежды были грязными и оборванными, на лице засохла кровь из рассечённой брови. Но его осанка... его осанка была прежней. Жёсткой, прямой, неприступной. Он держал сломанный пополам деревянный черенок — вероятно, всё, что осталось от какого-то инструмента в его камере. Увидев нас, он медленно, с явным усилием, поднял голову.

Его взгляд, тёмный и внимательный к каждой детали, скользнул с моего лица на Рэя и снова ко мне. В его глазах не было благодарности. Была оценка. Холодный, безжалостный аудит проделанной работы.

— Шумно, — произнёс он хрипло. Голос прозвучал слишком хрипло, словно он долго не пользовался им. — Очень шумно для спасения одного узника. Вы привели за собой полклана.

— Полклана уже занято подсчётом своих мёртвых, — парировал Рэй, тон его голоса прозвучал ровно, но в нём вибрировала угроза. — Или поиском своих кишок на мостовой.

Уголок рта Хэйсеки дрогнул. Не улыбка. Скорее спазм от усталости или что-то ещё.

— Братья? Юн? — спросил он.

— Живы. Выполняют свою часть, — спило, но быстро, откликнулся Юн из темноты. — Ждут сигнала, чтобы уйти.

Хэйсеки закрыл глаза на секунду, словно сверяя внутренние счета. Потом открыл и уставился на меня.

— Твой волк, — кивок в сторону Гаро, — сказал, что план был твой. Весь этот... театр.

— Он сработал, — коротко бросила я, чувствуя, как накатывает адреналиновая тошнота и дикая, животная усталость.

— Пока что, — поправил Хэйсеки.

Он попытался встать, опёрся на стену. Его тело на мгновение дрогнуло. Гаро, не проявляя ни малейшей суеты, оказался рядом, предлагая плечо для опоры. Хэйсеки отмахнулся, но позволил поддержать себя.

— Теперь мы все — официальные мертвецы. У отца не останется выбора. Он объявит нас вне закона во всех провинциях. На наши головы назначат такую цену, что даже крысы в подвалах начнут точить зубы.

— Они и так точили, — я вытерла ладонью пот со лба, оставив грязную полосу. — Теперь просто будут знать, кого кусать.

Рэй тем временем прислушивался к лесу. Его поза говорила о готовности сорваться с места в любой миг.

— Говорить будем в убежище. Здесь небезопасно. Гаро, твой путь?

— Через подземные ходы. Длиннее, но чище, — тихо ответил оборотень. — Я проведу. Братьев и Мотоки встретим на третьей точке.

— Идём, — распорядился Рэй, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которой невозможно ослушаться. Он взял меня за локоть, его пальцы обхватили его твёрдо, почти болезненно, проверяя на прочность и реальность. — Ты истекаешь кровью.

Только сейчас я заметила глубокий порез на бедре, тёмным пятном проступивший через ткань. Адреналин больше не глушил боль. Я кивнула, сжав зубы.

Мы двинулись вглубь леса, превратившись в цепочку теней. Гаро впереди помогал идти Хэйсеки. Последним шёл Юн, растворяющийся в темноте и появляющийся вновь, как страж нашего тыла. А мы с Рэем — в середине, где он мог контролировать всё. Его рука не отпускала мой локоть.

И мы шли. Оставляя позади себя дым, кровь и рёв треснувшего мира. Впереди ждала только ночь, далеко идущая тропа и тяжёлое, общее дыхание тех, кто только что пересёк точку невозврата.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Хэйсеки спасён. Паук вырвался из клетки. И теперь наша маленькая, опасная паутина должна была стать достаточно прочной, чтобы выдержать бурю, которую мы сами и вызвали.

22.1 Убежище в зачарованном лесу

Наш путь закончился в деревне Иси. Где ещё прятаться кучке демонов-изгнанников, как не в лисьем лесу?

Однако я всё ещё помнила, какие игры устроила со мной местная магия, и ничуть не хуже помнила то, как она убивала моих соратников в прошлой жизни.

Я взглянула на Хэйсеки. Бледный, обливающийся потом, промочивший бинты свежей кровью. Он не выдержит.

— Ты не выдержишь.

— Да? — сквозь кашель прорычал он, глядя на меня. — И давно ты, сестричка, решаешь за старших, что они смогут... кхе-кхе... а что — нет?

Я сжала зубы. Сейчас не время и не место ругаться на ровном месте.

— Этот поход для любого из вас будет опаснее, чем для нас, — помог мне Рэй. — Акари в прошлый раз спокойно прошла через защиту лишь потому, что она сама наполовину ёкай.

— Не сказала бы, что то было очень уж просто, — честно вставила я, а перед внутренним взором появился облик Рэя, который помнил меня по прошлой жизни, хотя и этот Рэй меня безумно притягивает. — В любом случае для того, чтобы договориться с Лисами, достаточно нас двоих.

— Договориться выгодно для вас, а для меня?

— Хорош, Хэйсеки. Думаешь, я вытаскивала тебя и вела сюда, чтоб добить подальше от дома?

Он снова кашлянул, и на ладонь, которой прикрыл рот, россыпью брызнули алые капли.

— Я думаю, — Хэйсеки вытер рот тыльной стороной, оставив грязный след на щеке, — что вы пойдёте договариваться о моей судьбе. Без меня. Решать, что мне можно, а что нельзя. Где я буду сидеть и как... дышать.

В его голосе явственно звучало холодное, отточенное презрение. К нам. К ситуации. К собственному телу, которое его подвело.

— Ты можешь вовсе не дышать, — бросил Рэй, и в его интонации прозвучал знакомый стальной лёд. — Твои лёгкие, твои проблемы. Но если свалишься без сознания через пять минут, мы не потащим твой труп. Оставим его на растерзание лесным хищникам. Как тебе такой план?

Хэйсеки упёрся в него взглядом.

— Я пойду. И вы не потащите меня. И не оставите.

— Почему? — я встала между ними, разрывая эту линию напряжения. Моя тень упала на Хэйсеки. — Потому что ты так решил? Здорово. А лес решит иначе. Он будет жечь тебя с каждым шагом. Не магией, а самим своим существованием. Как раскалённым железом по открытой ране. Ты хочешь явиться к Лисам ползающим, слюнявым комком боли? Это твой образ победителя? Нового лидера?

Хэйсеки не дрогнул, ни на мгновенье не показал своего удивления, но пристально посмотрел мне в глаза. Он понял, что я добровольно отрекаюсь от места правительницы. Понял, что оно больше не интересует меня, как не интересует жизнь в клане Каминаре. Я больше не гроза и не хочу ею оставаться.

Братец попытался встать. Покачнулся. Юн, тенью стоявший у стены сарая, сделал полшага вперёд и замер. Не помогать. Ловить, если упадёт.

— Я явлюсь... тем, кто прошёл через это, — прорычал Хэйсеки, уже не скрывая одышки. — Кто не спрятался за спины... полукровки и лиса. Это даст мне право голоса. Настоящего.

— Право на что? — Рэй не моргнул. Его взгляд скользил по бледному, искажённому гримасой боли лицу Хэйсеки, словно оценивая степень износа. — На стон в качестве аргумента? Голос нужен, чтобы говорить. Ты слабость, которую лес учует раньше, чем ты дойдёшь до клана Аманэ. Духи леса вышвырнут тебя. Или сожрут, приняв за раненую дичь. Тебе нужен такой конец?

Хэйсеки замер. Он собрал остатки воли, втянул воздух, и на мгновение в его глазах погасли мука и лихорадка. Остался только холодный, острый осколок его истинной сути.

— Тогда пусть сожрут. Здесь. Сейчас. — Его голос упал до шёпота, но стал твёрже. — Но я иду с вами. Чтобы твои видели, что к ним пришли трое, а не двое. Не ты и твоя подстилка. Мы. Осколки его врага, пришедшие не с поклоном, а с... предложением.

Он снова попытался выпрямиться. Тело не слушалось, дрожало, но Хэйсеки упёрся взглядом в Рэя, а затем перевёл его на меня.

Рэй молчал. Слишком долго. Воздух в щели между сараями загустел, наполнился запахом крови, глины и немого противостояния. Потом Рэй резко, почти грубо, развернулся к лесу.

— Тащи тогда своего демона, — бросил он через плечо, и в голосе не было ни согласия, ни одобрения. Только решение, горькое и безразличное. — Если отстанет, то станет удобрением для папоротников. Лес неразборчив. А мы не остановимся.

Я не стала спорить. Кивнула Гаро, бросив одинокий, понимающий взгляд. «Охраняй тыл. Жди знака».

Потом подошла к Хэйсеки. Не предложила помощь, а молча подставила плечо. Он опёрся, и его вес, горячий и неверный, обрушился на меня. От его тела исходила дрожь — постоянная, мелкая вибрация отторжения. Лес уже чуял его. И он чувствовал лес.

— Твоя агония станет частью сделки, — прошипела я, чтобы слышал только братец. Губы почти касались его мокрых от пота волос. — Каждый твой стон будет аргументом. Ты это понимаешь?

Он повернул ко мне голову. Так близко. В его расширенных зрачках я увидела не только боль, но и холодный расчёт, передавшийся сыну от отца.

— Понимаю, — выдохнул он, и его губы дрогнули в подобии улыбки, лишённой всего, кроме решимости. — Хуже... будет только если я останусь... кхе... дышать здесь... в твоей тени.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я кивнула. И мы пошли. Рэй впереди, растворяясь в зыбкой пелене стволов. Мы с Хэйсеки — следом. За нами шёл Гаро, пожалуй, единственный из демонов, кто смог бы преодолеть лес, не потеряв по пути себя.

22.2 Убежище в зачарованном лесу

Каждый шаг был как прорыв через плотное, злое болото. Воздух, который я помнила пахнущим кедром и глициниями, теперь пах кислой медвяной росой и прелой яростью. Он не манил, не пугал призраками. Он давил. Физически. На плечи, на грудь, на веки. Особенно — на Хэйсеки.

Братец шёл, согнувшись, словно нёс на спине невидимую каменную плиту. Его дыхание напоминало скрежет, словно воздух цеплялся за обожжённые лёгкие изнутри, царапаясь о рёбра. Он не видел иллюзий. Он чувствовал саму материю леса, враждебную, как антипод его сущности. Она впитывалась через кожу, через раны, и жгла.

Рэй шёл первым. Я видела, как он иногда резко менял направление, огибая невидимые глазу места, где воздух мерцал ядовитым цветом. Он не оглядывался, но я чувствовала его внимание. Он вёл, выбирая путь с наименьшим ядом для демона. Не из милосердия. Чтобы донести груз до точки.

Деревья вокруг не оживали. Они сгущались. Их кора казалась влажной, липкой, как кожа огромного спящего зверя. С ветвей не спускались глицинии. Сочился тихий, непрерывный звон, похожий на комариный писк, но на самой грани слуха. Он ввинчивался в виски. У меня заныл старый шрам, тот самый, из прошлой жизни, от когтя Старого Лиса. Воспоминание о настоящей боли в этом лесу.

Хэйсеки споткнулся. Не о корень. Просто ноги подкосились. Он упал на одно колено, и в тот же миг мох под ним пошевелился. Неопасность. Насмешка. Трава обвила его голень, холодными, скользкими усиками. Он рванулся, чтобы сорвать её, и застонал — прикосновение к зелени, казалось, обожгло пальцы докрасна.

— Не трогай, — бросил Рэй не оборачиваясь. — Игнорируй. Всё, что не убивает сразу — проверка. Не корми её своей реакцией.

Хэйсеки сжал кулаки, впился взглядом в землю и заставил себя подняться. На его щеке, там, где упала капля сока с мокрой ветки над головой, выступил красный, как от ожога, след.

Мы шли дальше. Тишина сгущалась, давила. И тогда я их увидела. Сбоку. В просветах между стволами.

Тени. Знакомые до боли.

Справа — Гаро. Но не мой Гаро-волк, а Гаро из прошлого. С развороченным боком, с кишками, вываливающимися сквозь разорванные латы. Он шёл параллельно нам, не глядя, просто шёл, оставляя за собой тёмный, липкий след на папоротнике.

Слева — братья Кандо. Но не живые, а обгоревшие, скрюченные, с обнажёнными в предсмертной ярости зубами. Их фигуры плясали в зеленоватом мареве, беззвучно рыча.

И прямо, мелькая впереди — он. Йошинао. Но не грозный владыка, а старик, сгорбленный, с пустыми глазницами, в которых копошились черви. Он манил нас дальше, в самую гущу, пальцем, с которого капала гниль.

Иллюзии. Простые, грубые. Лес не тратил на нас тонкой работы. Он бил по самому простому, по самому свежему страху — по страху потери того, что только обрёл. По страху, что это повторится.

Я стиснула зубы, глядя прямо перед собой, на спину Рэя. Не верь глазам. Не верь ушам.

Но Хэйсеки замер. Он смотрел на призрак отца. И дышал так, словно его душили.

— Это... не он, — выдавила я, хватая его за локоть. Моя кожа тоже горела от контакта с его аурой, полыхающей от боли.

— Знаю, — прошипел Хэйсеки, но взгляда не отвёл. Его лицо исказил голод. Холодный, иссушающий голод. — Но как... мастерски... они уловили... суть. Пустоту за маской. Гниль. Именно такой он и есть... внутри.

Призрак Йошинао улыбнулся беззубым ртом и растаял.

Рэй остановился. Он, наконец, обернулся. Его янтарные глаза в полумгле леса светились собственным, недобрым светом. Он смотрел на Хэйсеки.

— Ещё один такой взгляд в сторону, — сказал тихо, и в тишине его слова прозвучали громче крика, — и я оставлю тебя здесь. С твоими призраками. Ты накормил лес. Он теперь знает, куда бить. Хочешь стать его вечным банкетом?

Хэйсеки резко, с усилием, перевёл взгляд на него. В его глазах плескалась лихорадка, но ум ещё держал контроль.

— Веди... дальше, — хрипло приказал он. Себе. Или Рэю. Уже не важно.

Рэй повернулся и вдруг резко сменил направление, свернув в, казалось бы, непроходимую чащу колючего кустарника. Ветви царапали нас, цеплялись за одежду, зато тот давящий звон в ушах ослаб. Иллюзии растворились. Лес ответил на прямолинейность прямым препятствием. Это казалось честнее.

Мы продирались через колючки ещё минут десять. Потом кустарник расступился, и мы вышли к воде.

Слёзный Ручей. Он был именно таким, как в памяти: струя жидкого хрусталя, падающая в каменную чашу. Но теперь, смотря на него не одна, а с демоном на грани, я видела больше. Вода не просто пела. Она пульсировала ровным, холодным светом. Каждая капля была сгустком чистой, неумолимой магии Аманэ. Красота, которая была смертью для таких, как Хэйсеки.

На камне у воды никого не было.

Мы остановились на берегу. Хэйсеки, увидев источник, сделал невольный шаг к нему — иссушённое тело требовало влаги. Рэй молниеносно встал у него на пути.

— Прикоснёшься, и плоть слезет с костей как носок. Это не для тебя.

Хэйсеки замер, его взгляд, полный животной муки, уставился на струю. Он понял. Это не ручей. Это граница. И его клетка.

И только тогда, из-за спины огромного кедра, вышел он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Старый Лис. Его слепые глаза были направлены на нас. Вернее, на Хэйсеки. Он молчал, а лес вокруг затаил дыхание, слушая, как демон хрипит, как его сердце колотится о рёбра, пытаясь вырваться из груди, которая стала печью.

Первое испытание было пройдено. Мы дошли. Но цена за вход уже висела в воздухе — горькая, как дым, и тяжёлая, как взгляд слепого старца. И главная расплата только начиналась.

22.3 Убежище в зачарованном лесу

Воздух над водой дрогнул от тяжести его взгляда. Слепого. Всевидящего.

Старый Лис не шагнул вперёд. Он просто был. Его посох, тёмный, как ночная земля, покоился на мокром мхе. Пустые глазницы были направлены точно на Хэйсеки. Словно мы, я и Рэй, были тенями, а демон, трепещущий от боли, — единственной реальностью в этом зелёном полумраке.

— Говори, — его голос не хрипел, как тогда. Он звучал ровно, тихо, как скольжение корня под землёй. — Но помни. Слова, как и клинки, режут гостя первыми.

Хэйсеки выпрямился, отбросив мою руку. Дрожь в его теле стала не слабостью, а напряжением струны, готовой лопнуть.

— Я требую армию, — начал он, и голос, хриплый от боли, приобрёл ту самую ледяную, отточенную чёткость патрицианского совета. — Не убежище. Не еду. Твоих воинов.

Старый Лис не шелохнулся. Только его пальцы чуть сдвинулись на посохе.

— Мои воины стоят дорого. Что у тебя есть, кроме этой... красивой агонии?

— Информация, — Хэйсеки вытер кровь с губ тыльной стороной ладони. — Маршруты караванов Йошинао. Расписание смены стражи у северных ворот. Имена двух старейшин, которые уже готовы переметнуться за амнистию и пай земли. Без нас ты получишь это лет через пять, если их шпионы не перережут твоих первыми.

— Это начальная цена, — парировал старик.

— Конечная цена — Хэйсеки указал на меня — она.

Слова упали в тишину поляны, как камень в воду.

Старый Лис не шелохнулся. Его слепые глаза, казалось, смотрели сквозь меня — туда, где сплетались нити моей двойственной сути.

— Ты пройдёшь Ритуал Истинной Формы, — произнёс он утвердительно. — Ты пройдёшь его. И когда лес покажет тебя такую, какая ты есть, ты сделаешь выбор. Публично. Передо мной и перед моим кланом. И ты знаешь, Акари, в какую сторону стоит сделать этот выбор.

Он сделал паузу, дав тяжести этих слов впитаться в воздух, в землю, в мою кожу.

— Ты примешь одну из своих половин. Окончательно. И отвергнешь другую. Если выберешь свет, то этот лес навсегда станет твоим домом, а мои воины — твоим щитом. Если выберешь тьму... — его голос стал тише, но от этого только страшнее, — то будешь изгнана. Как и он. — Кивок в сторону Хэйсеки. — И его страдания останутся бесплатным зрелищем для моих древесных духов. Армию вы не получите. Ты получишь только свой выбор. И его последствия.

Это был ультиматум на расщепление. Он не просил меня стать кем-то другим. Он заставлял меня перестать быть собой в том виде, который я только начинала принимать. Цельной. Противоречивой. Ценой за армию была не жертва, а убийство одной из моих половин. И Хэйсеки мастерски распорядился мной, да так, что я, казалось, не смела отказаться.

Рэй застыл. Его дыхание остановилось. Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря — протест, ярость, страх. Но он молчал. Потому что это был мой договор. Мой выбор.

Хэйсеки кашлянул, и в кашле слышалось что-то похожее на хриплый смех.

Я же смотрела на Старого Лиса. На его непроницаемое, древнее лицо. Он предлагал не просто сделку, а испытание огнём, после которого меня либо примут в лоно леса, либо вышвырнут как чужеродный элемент.

— Хорошо, — сказала я. Одно слово. Без дрожи. — Я пройду Ритуал. И я сделаю выбор.

Не «приму одну из половин». Сделаю выбор. В этих словах уже крылся мой ответ — тот, которого от меня ещё не ждали. Я не собиралась отрекаться. Я собиралась предъявить им всю себя. И заставить их принять это.

Старый Лис медленно кивнул, словно именно этого и ждал.

— Завтра на рассвете, в Сердце Рощи. Он, — ещё один кивок на Хэйсеки, — остаётся здесь. Как гарант твоей явки. Не придёшь — лес получит новое удобрение.

Он развернулся и растворился между деревьями, оставив нас в звенящей тишине, нарушаемой только хриплым дыханием демона и тихим, яростным биением моего сердца. Цена была названа. Невероятная. Немыслимая. И я уже знала, что заплачу её не так, как Старый Лис ожидает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

22.4 Убежище в зачарованном лесу

Слёзный Ручей оказался не метафорой. Вода в нём звенела тишиной, отсутствием всего, что могло быть демоническим. Для меня это было ледяное жжение. Для Хэйсеки — немая, всепроникающая пытка. Мы разбили лагерь в двадцати шагах, на пределе дистанции, которую он мог вынести. Ближе — и его кожа начинала дымиться, как от невидимого пламени.

Рэй без слов принялся обустраивать периметр. Не магию — физические сигналы. Сломанные ветки, сдвинутый камень, царапина на коре. Язык его клана. Предупреждение и ловушка. Он двигался с холодной, сдержанной яростью, превращая наш лагерь в крепость, где мы были и защитниками, и пленниками.

Стемнело. Ночь в зачарованном лесу была густой, дышащей, полной мягкого свечения мхов и шёпота невидимых крыльев. Ручей заглушал всё своим вечным, равнодушным гулом. Под этот гул Хэйсеки не стонал. Он скрипел зубами. Звук был сухим, резким, как будто он пытался перемолоть собственную боль в порошок.

Я сидела на плаще, прислонившись к стволу, и смотрела. На Хэйсеки, которого медленно перемалывал лес. На Рэя, замершего в наблюдении. Внутри была пустая, холодная ясность. Мы заключили сделку. Заплатили аванс — его мучением. Завтра предстояло внести окончательный платёж — моей сутью. И я знала, что не откажусь ни от одной из её частей.

Рэй повернул голову. Взглядом подозвал меня к себе.

Я подошла. Он не двинулся, только рука схватила моё запястье и утянула за валун, в полную, изолирующую темень. Здесь пахло сырым камнем и им — дождём и лесом, и скрытой яростью.

Рэй не заговорил. Его пальцы впились в мои бёдра, подняли, усадили на холодный выступ скалы. Мы оказались на одном уровне. Его дыхание, быстрое и горячее, обожгло мои губы.

— Завтра ты станешь зрелищем, — прозвучал его низкий, хриплый голос. — Экспонатом. Ты это понимаешь?

— Да.

— Они будут ждать, когда ты расколешься пополам. Когда выберешь свет и отречёшься от тьмы. Или наоборот. — Он придвинулся ближе, его лоб упёрся в мой. — А ты... что ты им покажешь, Акари?

— Покажу то, что есть, — выдохнула я. Мои пальцы вцепились в ткань его хаори. — Всю. И заставлю их проглотить это.

— А если они подавятся? — его губы коснулись моего уха, шёпот обжёг кожу. — Если мой народ содрогнётся и отвернётся? Он, — кивок в сторону лагеря, — сгорит. А мы останемся ни с чем. С пустыми руками и врагом у порога.

— Тогда мы сожжём этот лес вместе с нами, — прошептала я ему в губы. — Но они не отвернутся. Они увидят силу, которой нет в их мире. И потянутся к ней. Или возненавидят. Но равнодушными не останутся.

Рэй резко, почти с яростью, прижал свои губы к моим. Он заткнул мне рот, остановил поток этой безумной уверенности, которую Рэй не мог ни разделить, ни выбить из меня. Его зубы задели мою губу, на языке выступил солоноватый привкус. Его хватка на моих бёдрах обещала синяки.

Он оторвался, дыхание сбивчивое.

— С завтрашнего дня, — прошипел он, и каждый слог был выкован из стали и гнева, — если они примут тебя... ты станешь их символом. А если нет... то будешь моей добычей. Исходов только два. Поняла?

Я не ответила. Притянула его к себе снова и вкусила его губы так же жестоко, как он мои. Мой ответ был в этом — в готовности сжечь мосты, в готовности быть либо знаменем, либо трофеем, но никогда — жертвой.

С той стороны валуна скрип зубов Хэйсеки внезапно прекратился. Наступила тишина — не зловещая, а истощённая. Боль взяла верх, погрузив его в забытье.

Мы вернулись в лагерь. Рэй лёг у входа, спиной ко мне, лицом в темноту.

Я осталась сидеть, завернувшись в плащ. Смотрела на тёмную, не отражающую свет воду. Она уносила нашу прежнюю жизнь. Завтра начиналось нечто иное. Нечто новое. Битва без клинков, где оружием была бы моя суть, щитом — его воля, а ставкой — всё.

Ночь тянулась, тяжёлая и неумолимая. А Слёзный Ручей тёк, унося в никуда последние остатки сомнений. Унося нас к рассвету, где предстояло родиться чему-то новому — либо из принятия, либо из пепла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

23.1 Последний ритуал

Сердце Рощи встретило нас гулом. Низким, навязчивым, словно под землёй бился огромный барабан. Магия билась, словно пульс, отдаваясь в висках, в зубах, в кончиках пальцев. Свет сочился изо всего, что было вокруг: изо мха под ногами, из прожилок на листьях, из воды круглого чёрного озера. Вода казалась зеркалом из зелёного льда. Неподвижным. Глухим.

Нас привели на рассвете. Окружили. Из-за деревьев вышли они. Десятки пар светящихся глаз. Силуэты в цветах коры и сумерек. Молчание. Их молчание висело в воздухе плотной пеленой, давило на грудную клетку.

Старый Лис сидел на камне у самой воды. Его слепота сегодня ощущалась физически — тяжёлым, незрячим взглядом, впивающимся в кожу. Рэя поставили у корня, вросшего в землю наподобие скамьи. Он стоял, скрестив руки. Лицо будто белая, карнавальная маска. Но желваки на скулах ходили ходуном. Его взгляд прожигал меня насквозь.

Меня подвели к кромке. От воды тянуло холодом. Не зимней стужей, а глубинным, вечным и безжизненным холодом.

— Начинай, — голос Старого Лиса прорубил тишину как топор.

Я кивнула и шагнула в озеро.

Вода оказалась густой. Вязкой, как сироп. Каждый шаг вглубь требовал усилий. Холод впился в стопы, поднялся по ногам, сжал внутренности ледяными клещами. Я дошла до середины. Вода сомкнулась над плечами. Воздух оборвался. Дышать стало нечем. Да и не нужно было. Нужно только выдержать.

Сначала пришло только давление. Оно выжимало из меня всё лишнее — мысли, страх, сомнения.

Слева из зелёной толщи выплыла тень. Сгустилась в знакомые очертания. Сгорбленный облик. Волосы, переходящие в дым. Глаза — пустые угольные ямы. Отец. Чистая, неразбавленная ярость Каминари. Он излучал волны жара, запах гари и серы, немую претензию ко всему живому. Его рука потянулась ко мне. Обещала всепоглощающее пламя, которое сожжёт вопросы, боль и память.

Справа вода вспенилась серебром. Из пены возник другой образ. Женственный, струящийся. Сотканный из лунного света и шёпота родника. Мать. Лицо размыто, но в нём читалась бездонная печаль. От неё веяло ледяным покоем. Обещанием раствориться, стать частью вод зачарованного леса, сбросить бремя. Её рука тоже потянулась ко мне. Манила тишиной. Смертельной.

А между ними — я. И лес, послушный воле старика, давил со всей силой. Требовал выбора. «Прими одну. Отрекись от другой. Стань понятной. Стань чистой». Давление нарастало. Рёбра затрещали. Череп готов был расколоться. Глаза выжигало изнутри. Я хрипло вскрикнула, и из горла вырвался клубок пара. Тьма и свет, сплетённые в один мучительный узел.

— Выбирай! — грянуло в сознании. Не голос Старого Лиса. Голос самого леса. Древний. Безжалостный.

Я не могла. Не хотела. Отречься от отца — значило предать ту ярость, что держала на плаву все эти годы. Отречься от матери — убить ту тихую часть, что тосковала по покою.

Давление достигло предела. Зелёная вода вокруг меня вскипела. Образы отца и матери шагнули навстречу друг другу, чтобы раздавить меня между собой, заставить выбрать силой.

И тогда из глубины. Из того места, где тьма и свет уже сплелись в неразрывное целое — вырвался ответ. Не мысль. Клич.

На запястье, где был браслет, вспыхнуло белое пламя. Ослепительно-холодное. И из этого пламени, ломая законы зелёной воды, ринулись наружу они.

Спереди с рёвом, раскалывающим тишину, вырос Белый Медведь. Плоть. Кровь. Шерсть цвета снежной бури. Когти — длинные, как кинжалы. Он встал на задние лапы, закрывая меня грудью. Его рык бросил вызов самой смерти.

Справа, бесшумно, материализовался Белый Тигр. Каждый мускул под полосатой шкурой играл сокрушительной силой. Он присел, приготовившись к прыжку. Горящие глаза уставились на серебряный образ матери — не как на врага, как на добычу.

Слева с низким, угрожающим рычанием, возник Огромный Волк. Пепельно-серый, с янтарными, как у Рэя, глазами. Он оскалил пасть, встал между мной и давящей силой леса. Спина выгнулась тугой тетивой.

А сзади, из самой моей тени, поднялся Бес — неясный, колеблющийся силуэт. От него веяло древним, нечеловеческим хладнокровием. Он не занимал сторону. Он наблюдал. И в этом наблюдении читалась готовность ко всему.

Они не атаковали. Они образовали круг. Живой, дышащий, яростный барьер между мной и силами, требующими моего раскола. Звери явились продолжением моей воли. Воли быть целой.

Давление не ослабло. Оно наткнулось на эту новую твердь и захлебнулось. Образы, что притворялись моими родителями, замерли, заколебались, как мираж.

Я выпрямилась в ледяной воде. Голос, когда я заговорила, был низким, вибрирующим, сотканным из эха рыка и шёпота.

— Ты требуешь выбора? — слова пронеслись по роще, заставляя листья шелестеть. — Его нет. Я не выбираю между кровью отца и душой матери. Не выбираю между огнём и тишиной. Я — это и то и другое. Твой лес жаждет чистоты? Её не существует. Есть только сила. И моя сила в том, чтобы вмещать противоречия не разрываясь.

Я подняла руки. По левой взвился вихрь чёрного, клубящегося пламени. По правой заструилась, переливаясь, серебристая вода.

— Вот он, мой ответ! — мой крик бросил вызов всему лесу, всем этим безмолвным глазам, Старому Лису, самому небу. — Прими это целиком. Или объяви войну. Но расколоть меня тебе не дано.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я свела руки вместе. Пламя и вода столкнулись с шипением, но не погасли. Они закружились, сплелись в яростный, прекрасный смерч, где искры тьмы рождались в струях света, а капли воды испарялись в чёрном дыму. Хаотично. Несовершенно. Живо.

В роще воцарилась тишина. Даже гул подземного барабана стих. Все смотрели на вихрь в моих руках и на четырёх зверей, стоявших на страже. Тех, кто были духами, но обрели плоть.

Потом раздался звук. Сухой, трескучий, похожий на ломающиеся ветки. Это смеялся Старый Лис. Он сидел на своём камне, трясясь от беззвучного хохота, и его слепые глазницы были направлены прямо на меня.

— Вот... вот он, — прохрипел Старый Лис, с трудом переводя дыхание. — Настоящий... выбор. — Он повернул голову туда, где стоял Рэй. — Видишь, внук? Она не выбрала сторону. Она пробудила обе и осталась собой. Что думаешь об этом?

Рэй не ответил. Он смотрел на меня. Не на вихрь. Не на зверей, а на меня. И в его янтарных глазах горел огонь признания, желания и толики гордости за меня, за то, что я принадлежу ему одному. И от этого взгляда по моим рукам пробежали мурашки возбуждения. Его губы дрогнули в скупой, почти невидимой усмешке — той самой, что появлялась, когда он видел нечто по-настоящему ценное и сильное. И знал, что это его.

Я опустила руки. Вихрь рассыпался, звери сделали шаг назад, но не исчезли. Они стояли, ожидая, как часть пейзажа. Нашего пейзажа.

— Ритуал окончен, — сказала я. Голос звучал громче тишины. — Я показала то, что есть. Ваше дело решить, что с этим делать.

Я вышла из озера. Вода стекала с меня, не оставляя следа. Я была сухой. Была целой. Проходя мимо Рэя, я почувствовала, как его взгляд впивается мне в спину, жаркий и властный, словно физическая хватка. В нём гордость, суровая и без слов. Та самая, с какой воин смотрит на своё закалённое в бою оружие.

А вокруг стояла тишина, в которой уже зрело семя уважения или ненависти. Но безразличия — больше никогда. И пока лисы решали, какую правду принять, мы с ним уже знали нашу. Она была написана у меня на коже его взглядом, а у него в оскале — моим отражением.

23.2 Последний ритуал

Тишина после ритуала повисла в воздухе тяжёлой, насыщенной пеленой, как перед ударом грома. Звери-хранители остались. Медведь опустился на все четыре лапы, его массивная голова поворачивалась, осматривая рощу. Тигр прилёг, но уши его стояли торчком. Волк замер, слегка наклонив голову, а Бес растворился в тени ствола, стал её продолжением. Они ждали. И Лисы ждали. Все глаза впились в Старого Лиса.

Старик перестал смеяться. Он медленно, скрипуче поднялся с камня, опираясь на посох. Он сделал несколько шагов к краю озера, к той полосе мха, где я стояла, всё ещё чувствуя на спине жаркий, владеющий взгляд Рэя.

— Ритуал окончен, — произнёс Старый Лис. Голос, лишённый насмешки, приобрёл вес и резкость судейского молотка. — И ты его прошла. Именно так, как и было нужно.

Он повернулся к собравшимся лисам. Его слепые глазницы скользили по их лицам, словно он видел каждого.

— Вы видели? Отказ от выбора. Сила, которая строит крепость из собственных противоречий. — Он сделал паузу, дав словам осесть. — Каминари Йошинао боится именно этого. Целостности, которая сильнее его древних догм. Он боится будущего, которое она олицетворяет. А раз он боится... нам ли отворачиваться?

В толпе пробежал ропот. Ропот осмысления. Я видела, как меняются выражения лиц с настороженного недоверия на сосредоточенную, жадную оценку. Они перестали видеть угрозу. Они разглядели оружие. Острое и непредсказуемое.

Старый Лис снова обратился ко мне.

— Условия меняются, дитя двух вод. Ты доказала, что не сломаешься. Теперь докажи, что можешь быть стержнем. Каминари Хэйсеки остаётся здесь. Но не как заложник. Как военный советник. Его ум и знания поступают в распоряжение моего совета. Полностью. Он будет жить в лесу под присмотром.

Блестящий ход. Он превращал Хэйсеки из обузы в стратегический актив. Связывал по рукам и ногам необходимостью сотрудничать. Из пленника братец становился почётным узником.

— А что он получит взамен? — спросила я. Не за Хэйсеки. За нас.

— Взамен, — Старый Лис ухмыльнулся, — он получит шанс. Когда придёт время, мои воины выйдут из леса. Как союзная сила, действующая под знаменем восстановления закона в клане Каминари. Его закона. Но... — он поднял костлявый палец, — только после того, как мы будем уверены, что его паутина не опутает нас самих.

Рэй, всё это время стоявший неподвижно, наконец сдвинулся с места. Он подошёл и встал рядом со мной, чуть впереди, заслоняя меня плечом. Его голос прозвучал ровно, со стальной нотой:

— Что скажешь об Акари. В чём её роль?

Старый Лис повернул к нему лицо.

— Её роль — быть тем, кем она только что себя показала. Знаменем. Символом той силы, против которой не устоит Йошинао. Она будет тренироваться здесь. Осваивать то, что ей дано. А когда придёт время... встанет в первых рядах, чтобы демоны Каминари видели, за кем идут мои воины.

Меня тошнило от этой риторики. Меня делали живым аргументом. Но под липкой пеленой отвращения теплилось холодное понимание. Это работало. Это наш шанс. Хэйсеки получал доступ к армии. Я получала голос и защиту. Рэй получал поле для манёвра и союз, укрепляющий его позиции.

— И где мы будем? — спросила я, глядя прямо на старика.

— Не «мы». Ты, — поправил он. — Ты останешься в Сердце рощи. Здесь сила леса сильнее всего. Она отшлифует тебя. Поможет обуздать то, что ты в себе носишь. Аманэ Рэй, — кивок в его сторону, — будет твоей охраной. Единственным, кому я доверю тебя в этом месте. Остальные... будут допускаться только с его разрешения.

Ловко. Меня изолировали в самом священном месте леса, под предлогом обучения. На деле превратили в ценного заложника высшего сорта, доступ к которому имел только Рэй. Это связывало его ещё крепче.

Я почувствовала, как рука Рэя на мгновение легла мне на поясницу — быстро, почти неощутимо, но с такой силой, что по спине пробежали мурашки. Сигнал. Договор принят. Играем.

— Хорошо, — сказала я. — Мы принимаем это.

Не «я». Мы. Старый Лис усмехнулся, уловив разницу.

— Тогда начинайте обустраиваться. Каминари Хэйсеки будет доставлен сюда, к Слёзному ручью, под охрану. Он будет работать. А ты, дитя... начинай учиться. Завтра на рассвете. — Он сделал паузу, и его «взгляд» скользнул между мной и Рэем. — Лес — строгий учитель. Но честный. Он покажет тебе все твои трещины. И научит, как их залатать.

Старый Лис развернулся и, постукивая посохом, медленно зашагал прочь, растворяясь в зелёном полумраке. За ним, молча, потянулись и остальные Лисы. Вскоре на поляне остались только мы, четыре зверя да гул магии в воздухе.

Когда последний силуэт скрылся, Рэй выдохнул. Длинно и с присвистом.

— Хитрый старый хрен, — произнёс он беззлобно, с оттенком уважения. — С самого начала ставил на твоё упрямство. На отказ ломаться. Этим он и купил наших.

Я повернулась к нему. Солнце уже поднялось выше, пробиваясь сквозь кроны, и освещало лицо Рэя. В янтарных глазах горело спокойное, уверенное пламя. И та самая, хищная усмешка.

— А ты? — спросила я. — Ты на кого ставил?

Рэй шагнул ко мне вплотную. Присел на корточки и обхватил мою лодыжку пальцами правой руки там, где раньше был браслет, а теперь лишь чуть поблёскивало белое пятно, похожее на ожог.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я поставил на это, — сказал он тихо, губы почти касались моей кожи. — На ту, что прошла через смерть и вернулась. На ту, что не сломалась в Колодце. И не сломалась сегодня. Старик прав в одном. Тебе нужно учиться. Не для него. Для себя. Чтобы в день, когда мы выйдем из этого леса, ты была не знаменем, а грозой. Настоящей.

От его уверенных слов, внутри меня что-то сжалось и тут же расправилось. Страх и напряжение ритуала отступили, сменившись новой, острой решимостью.

— А пока... — он отпустил мою лодыжку и встал, огляделся. Звери наблюдали. Медведь фыркнул. — Пока нам нужно обустроить твой новый храм. И ждать, когда приволокут твоего кузена.

Он говорил о практических вещах, но в его голосе, в том, как Рэй стоял, заслоняя меня от несуществующей угрозы, читалось принятие. И это зажигало в моей груди новое, согревающее и приятное пламя.

Я кивнула, отворачиваясь, чтобы скрыть нахлынувшую волну слабости от облегчения. Самый страшный прыжок сделан. И мы не разбились. Мы нашли точку опоры. Хрупкую, опасную, но нашу.

Лес вокруг гудел, звери стояли на страже, а впереди были долгие дни тренировок, интриг и ожидания. Но в этот момент, под пристальным взглядом моего Лиса, я почувствовала, что, наконец-то, ступила на верный путь.

23.3 Последний ритуал

Сердце рощи стало моей клеткой. Клеткой из воздуха, густого и тяжёлого, как жидкий янтарь. Каждый вдох обжигал лёгкие чистотой. Чистотой, которая вытравливала всё демоническое, всё чужеродное. Для меня это был дискомфорт. Постоянный, навязчивый зуд под кожей. Для Хэйсеки, которого доставили к Слёзному ручью через сутки, это оставалось медленной казнью.

Его поселили в двадцати шагах от воды, под навесом низко склонившихся ветвей. Две Лисицы из стражи Аманэ — строгие, молчаливые тени — стояли поодаль. Их задача была проста: не дать ему умереть и не дать уйти. Гаро появлялся раз в день, принося еду и сводки. Он был связью Хэйсеки с внешним миром, его единственными ушами и глазами.

Я видела Хэйсеки утром, когда выходила к озеру. Он сидел на грубой циновке, склонившись над разложенными на земле листами тонкой рисовой бумаги. Его пальцы, ещё дрожащие от слабости, выводили на них чёткие иероглифы. Это были схемы патрулей у северных ворот Каминари. Графики смен караула. Списки имён с пометками: «жаден», «мстителен», «боится за детей». Он плёл свою паутину прямо здесь, на враждебной земле, и каждая строчка давалась ему ценой нового приступа кашля, оставлявшего тёмные пятна на бумаге.

Его глаза, когда он поднимал взгляд, были лишены былого блеска. В них горел тусклый, упрямый огонь выживания. Он не сломался. Он адаптировался. Превратил свою агонию в топливо для расчёта.

— Новички в карауле у складов, — сказал Хэйсеки однажды утром, не глядя на меня, словно размышлял вслух. — Молодые. Голодные до признания. Их начальник — старый пёс Йошинао, презирает новичков. Оскорбляет при старших. — Он откашлялся. — Готовы сменить господина за похвалу и двойной паёк. Нужен только... правильный посыл.

Он говорил о предательстве как о погоде. Без эмоций. Это завораживало и пугало одновременно. И как только такой ум прятался за ежедневными издёвками, пока мы оба жили в землях Каминари, как уважаемые наследники владык?

Мои дни проходили иначе. Учёба. Рэй оказался безжалостным инструктором. Он не учил меня магии леса — она была мне враждебна по определению. Он учил меня чувствовать её течение. Различать в гуле магии отдельные потоки — одни несли чистую силу воды, другие были пронизаны гневом защитных чар, третьи просто пели о древности корней.

— Вот здесь, — он ткнул пальцем в воздух перед каменной глыбой. Для меня там было просто холодное пятно. — Ловушка. Старая. Дремала лет двадцать. Проснулась, когда ты вчера прошла слишком близко. Чувствуешь зуд в левом виске?

Я чувствовала. Рэй научил меня читать лес, как читают лицо противника. Понимать, где можно наступить, а где ждёт укус. Это была первая часть — выживание на его территории.

Вторая часть оказалась сложнее. Гармония. Вернее, её подобие. Я должна была научиться вызывать свои силы не в приступе ярости или отчаяния, а по желанию. И удерживать их в балансе.

Первые попытки закончились провалом. Вода гасила пламя, оставляя лишь жалкий пар. Пламя испаряло воду, порождая удушливый туман. Силы дрались внутри меня, как два пленных зверя в одной клетке. От этих попыток болела голова, а на руках выступали то ожоги, то странные, влажные волдыри.

Рэй наблюдал. Молча. Не вмешиваясь. Только иногда бросал короткие, как щелчки, замечания.

— Ты им командуешь. Они тебе не служат. Прикажи.

— Страх мешает. Ты боишься, что одна съест другую. Они чувствуют страх. Играют на нём.

— Хватит думать. Действуй!

И однажды, после особенно мучительного дня, когда я в ярости швырнула в озеро сгусток чёрного пламени, и оно с шипением утонуло, оставив на воде маслянистую плёнку, Рэй подошёл сзади. Обхватил мои запястья своими руками. Его грудь прижалась к моей спине, дыхание обожгло шею.

— Закрой глаза, — приказал тихо.

— Для чего?

— Закрой.

Я зажмурилась. Тьма под веками загустела.

— Теперь представь не воду и огонь. Представь... реку. Глубокую, тёмную. А в ней раскалённые камни. Один поток. В нём есть и то и другое. Они не воюют. Они просто... есть вместе. Река течёт. Камни нагревают её. Она остужает их. Это одно целое.

Его голос был низким, гипнотизирующим. Я попыталась представить. Не две враждующие силы. Один поток. Внутри меня. Глубокий, мощный, несущий в себе и тьму, и свет, не разделяя их.

Сначала не было ничего. Потом пришло ощущение. Медленное, тягучее движение где-то в самой глубине, за грудиной. Что-то тёмное и тяжёлое, как расплавленный металл. И что-то лёгкое, текучее, как родниковая вода. Они не смешивались. Они текли рядом. Разными руслами в одном потоке.

Я открыла глаза. На моих ладонях не было ни пламени, ни воды. Но кожа на одной светилась слабым багровым отсветом, на другой отливала влажным перламутром. Они существовали одновременно. Не конфликтуя. Пока что.

Рэй отпустил мои запястья. Его губы коснулись моего плеча — быстро, почти неосязаемо.

— Прогресс, — бросил он и отошёл, как будто ничего не произошло.

Но это было что-то. Маленькая трещина в стене, которую я возвела внутри себя. Возможность.

Тем временем в лес начали приходить вести. Их приносил Гаро, и лицо его становилось всё мрачнее. Йошинао не сидел сложа руки. Его гонцы разнесли по всем землям Каминари и союзным кланам весть о «падшей наследнице-полукровке», вступившей в сговор с «лесными тварями». Прокламации, которые Гаро тайком принёс однажды, были написаны мастерски подобранной полуправдой:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Каминари Акари, — гласили жирные иероглифы, — отвергла кровь отца. Осквернила память матери. Её сила — болезнь, угрожающая самому существованию клана. Она продала нашу честь дикарям из леса Аманэ за обещание власти».

Это была ложь. Но ложь, бьющая точно в больное место — в гордость клана, в его страх перед иным. Хэйсеки, прочитав одну такую прокламацию, лишь хмыкнул и бросил её в маленький костёр, который ему разрешили разводить (огонь отчасти нейтрализовал враждебность леса).

— Предсказуемо, — пробормотал он. — Отец играет на самом древнем страхе. Загнанный в угол зверь всегда орёт о чистоте породы. Тебе нужен ответ. Не оправдание. Контрход.

— И какой? — спросила я, чувствуя, как ярость закипает в груди. Чистая, демоническая ярость.

— Тот, что мы уже начали, — он указал на свои бумаги. — Мы не будем отрицать его слова. Мы дадим свою правду. Правду о нём. О том, как он убил брата из страха. Как правит страхом. Мы превратим его клеймо «полукровки» из позора в знамя. Знамя того, кто сильнее, потому что не боится будущего. — Глаза Хэйсеки загорелись холодным огнём. — Мои ребята уже разносят слухи среди молодых. Среди тех, кому надоел запах гнили от трона. Они прислушаются.

Вечером того дня, когда Гаро принёс прокламации, я стояла у озера. Вода была спокойна. Отражение звёзд дрожало в её зелёной глубине. Внутри в том самом новом потоке, тихо шевелились обе силы. Обе мои силы.

Рэй подошёл, встал рядом. Молча.

— Они назовут меня чумой, — сказала я в тишину.

— Пусть называют, — ответил он, не глядя на меня. — Чума выкашивает слабых. Оставляет сильных. А сильные... им нужна новая реальность. Неудобная, страшная, но настоящая. И Хэйсеки просто находит слова, чтобы это продать.

Он был прав. Мы все стали орудиями в этой игре. Хэйсеки — ум. Я — символ и сила. Рэй — щит и связь с лесом.

Я вздохнула. Воздух пах хвоей, водой и далёким дымком от костра Хэйсеки.

— Завтра снова тренировка? — спросила я.

— С рассвета, — кивнул Рэй. — Сегодня ты нашла реку. Завтра научишься направлять её течение.

Он ушёл, оставив меня одну с ночью, звёздами и тихим гулом магии, который уже не казался таким враждебным. Он стал фоном. Частью нового, странного, опасного дома.

24.1 Точка отсчёта

Время в Сердце рощи сжалось до череды тренировок. Я училась направлять двойной поток своих сил, превращая его из внутренней бури в инструмент. Цель была не разрушить, а преобразить. Рэй требовал контроля. Хэйсеки, бледный и измождённый у Слёзного ручья, тем временем вёл свою игру. Игру, в которой договорился о встрече с жадным старейшиной Рэном. Тот согласился на встречу, но потребовал доказательств «полезной» силы.

Первый снег выпал ночью. Тихо, без предупреждения. Утром мир стал другим. Приглушённым, выбеленным, хрустально-хрупким. Воздух жёг лёгкие лезвиями холода. Лес, всегда гудящий, затих, придавленный белым одеялом.

Мы выдвинулись на рассвете. Рэй, я и Гаро как тень позади. Ни слова. Только хруст снега под ногами, да пар от дыхания, тающий в морозной дымке. Путь лежал к востоку, к старому торговому перекрёстку, что десятилетиями никем не оспаривался. Нейтральная земля. Место для сделок, которые стыдно заключать дома.

Я шла, сжимая и разжимая онемевшие пальцы внутри рукавиц. Внутри под грудью, словно трепетала пойманная птица. Страх пустоты. А если сила не придёт? Если поток, который я едва научилась направлять на тренировках, предательски иссякнет в самый неподходящий момент?

Рэй, шагавший впереди, словно почувствовал мой страх. Он не обернулся. Просто сказал в пространство перед собой, тихо, но отчётливо:

— Река течёт независимо от того, смотришь ты на неё или нет. Она просто есть.

Его слова срезали края паники. Он прав. Сила стала частью меня. Теперь дело было не в ней. В моей воле.

Перекрёсток открылся перед нами внезапно, словно просвет в лесу, заваленный белизной. В центре, как забытый страж, торчал из сугроба древний каменный столб, тёмный и потрескавшийся. Он был старше распрей кланов, старше самой вражды. Символ времени, которое всё стирает.

Они уже были там. Трое. Старейшина Рэн стоял, закутавшись в дорогую, но потёртую лисью шубу. Его лицо, сморщенное и умное, как у старой ящерицы, выглядело непроницаемо. Позади по бокам, замерли двое телохранителей. Не просто бойцы. Оценщики. Их глаза, пустые и внимательные, скользнули по нам, выискивая слабину, оружие, любое опасное намерение.

Мы остановились в десяти шагах. Тишина повисла густая, режущая. Прерывал её только слабый свист ветра в вершинах сосен.

Рэн первым нарушил молчание.

— Хэйсеки передал, что у вас есть что показать, — сухо и безэмоционально произнёс он. — Йошинао тоже показывает. Красивые слова. Обещания. Мне надоели обещания.

Он выдержал паузу, давая словам впитаться в морозный воздух.

— Покажите что-нибудь полезное. Чтобы я понял, на чьи мельницы стоит лить воду.

Вызов брошен. Чётко. Без намёков. Он требовал не зрелища, а инструмента. Доказательства, что наша сила может принести ему выгоду.

Все взгляды упёрлись в меня. Рэй шагнул в сторону, давая пространство. Гаро замер, слившись с тенью ствола. Телохранители Рэна слегка напряглись, готовые в любой миг среагировать.

Я шагнула вперёд. Снег хрустнул громко, как кость. Птица внутри меня трепетала сильнее. Я загнала её вглубь, в то самое место, где начиналась река.

— Польза, — повторила я, и собственный голос прозвучал чужим, слишком громко. — Это смотря для чего.

Мои глаза скользнули по столбу. По его мёртвой, замёрзшей поверхности. В нём не было жизни. Только память о ней. Идеальный объект.

— Вы видите камень, — сказала я, уже обращаясь к Рэну, но глядя на столб. — Мёртвый. Бесполезный. Йошинао оставил бы его таким. Или разбил бы, чтобы доказать что может. — Я медленно сняла рукавицу. Холод моментально впился в кожу, заставив пальцы похолодеть. — А я покажу вам, что даже смерть можно заставить служить.

Я подошла к столбу. Положила ладонь на шершавый, ледяной камень. Жгучий холод обжёг кожу. Я закрыла глаза.

Внутри меня была лишь тьма. Потом раздался гул леса, гул собственной крови, гул двух сил, спавших в глубине. Я не стала вызывать их по отдельности. Не стала искать баланс. Я просто напомнила им о существовании друг друга. О тёмном, тяжёлом потоке, что нёс в себе ярость отца. О светлом, зыбком, что хранило печаль матери. И позволила им встретиться.

Представила, как этот сплавленный поток струится из центра моей груди, проходит по руке и входит в камень. Не как удар. Как прикосновение. Как семя.

Сначала ничего не произошло. Только ледяной камень под ладонью и тихий насмешливый взгляд Рэна, который я чувствовала на себе кожей.

Потом раздалось шипение. Тонкое, едва слышное, словно раскалённый металл опустили в снег. Оно шло из-под моей ладони.

Я открыла глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

24.2 Точка отсчёта

Я открыла глаза.

Шипение стало громче. Не просто звук. Вибрация. Она прошла от ладони в запястье, в локоть, ударила в плечо острым, сладким разрядом. Боль и восторг. Камень под пальцами не нагревался. Он... оживал.

Из-под моей ладони поползла паутина прожилок. Тонких, как волос, пульсирующих слабым багровым светом изнутри. Они расползались по мёртвому граниту, как корневища ядовитого растения, стремительные и неумолимые. Там, где они проходили, лёд и снег, прилипшие к столбу, впитывались. Исчезали, оставляя после себя влажный, тёмный блеск.

— Что ты... — начал было один из телохранителей Рэна, рука потянулась к рукояти ножа.

— Молчи, — отрезал старейшина. Его взгляд прилип к камню. В нём был голод. Голод старого хищника, увидевшего новую, неизведанную добычу.

Я не отрывала ладони. Дышала сквозь стиснутые зубы. Внутренняя река бурлила, два потока сплетались в один тугой жгут и бились о берега моих вен. Отдавай. Преобразуй.

Прожилки добрались до середины столба. И остановились. Замерли. Наступила тишина, напряжённая, как струна.

Потом из центра каменной глыбы, прямо из тех самых багровых жил, выступила роса.

Не вода. Не пламя. Плотная, тяжёлая субстанция, цвета тёмного вина и мёда. Она сочилась медленно, лениво, скатывалась по холодному камню. И где капля касалась снега у подножия, там происходило чудо.

Снег не таял. Он цвёл.

Из белого, мёртвого покрова вздымались стебли. Нежные, полупрозрачные, отливающие перламутром. Они росли на глазах, с тихим хрустальным звоном, распускаясь чашечками странных, неземных цветов. Их лепестки были цвета заката и дыма. От них исходил сладковатый запах с горьковатой нотой железа и влажной земли. Запах весны, рождённой в глубине вулкана.

Это длилось несколько секунд. Цветы дрожали на ледяном ветру, сияя неестественной, магической жизнью. Потом прожилки на камне погасли. Роса перестала сочиться. А цветы, достигнув пика совершенства, рассыпались. Не завяли. Рассыпались в мелкую, серебристую пыль, которую ветер мгновенно унёс в лесную чащу.

От столба осталась тёмная, влажная колонна, испещрённая причудливым узором, похожим на окаменевшие молнии. От моей демонстрации, лишь маленький участок земли у его подножия, чёрный, жирный, готовый принять семя даже в лютый мороз.

Я отняла руку. Кожа на ладони горела, словно обожжённая и омытая одновременно. Внутри осталась пустота и лёгкая дрожь. Я повернулась к Рэну.

Он смотрел на меня. Не на столб. На меня. Его лицо больше не было непроницаемым. В уголках тонких губ играла едва уловимая усмешка. Голод в глазах сменился оценкой. Той самой, с какой смотрят на редкий, смертоносный клинок.

— Интересно, — произнёс он наконец. — Не разрушение. Не исцеление в привычном смысле. Превращение. Мёртвое в... потенциал. — Он кивнул в сторону чёрной земли. — Это можно повторить? Контролировать?

— Можно, — сказал я, и голос мой звучал хрипло от затраченных сил. Моя внутренняя река медленно начинала наполняться вновь. — Не только с камнем. С почвой. С... повреждёнными вещами.

Я не стала говорить «с ранами». Но он понял. Его глаза сузились.

— Йошинао предлагает огонь и пепел, — размышлял старейшина вслух, словно прикидывая вес аргументов на невидимых весах. — Пепел бесполезен. Из него не вырастет ни еда, ни сила. Только ненависть. А это... — он махнул рукой в сторону преображённого столба, — это инвестиция. Даже в самом поражении. Обработанная тобой земля будет плодородней. Рана... затянется иначе. Крепче. Или даст новое свойство.

Он замолчал. Ветер зашумел в соснах. Телохранители переглянулись. В их взглядах уже не было готовности к бою, только недоумение и зарождающийся интерес.

— Ты прав, — внезапно сказал Рэй. Он всё это время стоял неподвижно, но теперь его голос, низкий и уверенный, врезался в тишину. — Это не оружие для битвы. Это оружие для войны. Войны, которая ведётся не только на поле брани. Кто будет кормить воинов, когда поля Йошинао выжжены? Кто будет лечить их, когда его лекарства, лишь прижигание раскалённым железом? Акари может дать то, чего он дать неспособен. Будущее. Пусть странное. Пусть пугающее. Но будущее.

Рэн медленно кивнул. Его решение было видно по тому, как расправились плечи, по тому, как исчезла последняя тень сомнения с лица.

— Хэйсеки говорил, что ты думаешь на десять шагов вперёд, — сказал он, глядя на меня. — Я вижу, что он преуменьшал. Ты не думаешь. Ты меняешь сам ландшафт. — Он сделал паузу, и его взгляд стал острым, деловым. — Я слушаю. Какие у тебя условия? Что нужно для того, чтобы эта... сила... стала доступна тем, кто её оценит?

Я выдохнула. Пар от дыхания смешался с морозной дымкой. Внутри на месте дрожи, возникала новая, твёрдая уверенность.

— Мне нужен путь домой. В самое сердце земель Каминари. Не как изгнанницы. Не как лазутчицы. Как возвращающейся наследницы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

24.3 Точка отсчёта

Рэн замер. Даже ветер, казалось, стих прислушиваясь.

— Ты хочешь, чтобы я провёл тебя через все заставы Йошинао? — медленно проговорил он. Усмешка исчезла. Теперь он смотрел на меня как на сумасшедшую. — Это самоубийство. Даже с моими воинами на двух-трёх постах.

— Не провёл. Обеспечил молчание. — Я сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. Холодный воздух обжёг лицо. — Ты знаешь всех, кто продаётся. Всех, у кого есть долги, тайны, слабости. Тех, кто смотрит на трон и видит не владыку, а дряхлеющего старика, парализованного страхом. Мне не нужна армия для вторжения. Мне нужна дыра в его обороне. Тихая. Незаметная. Через которую в сердце клана может пройти не отряд, а идея. И тот, кто её несёт.

Я кивнула в сторону столба с тёмным, живым узором.

— Йошинао правит, потому что все верят в его силу и боятся хаоса. Я покажу им силу иного рода. Порядок нового образца. Где полукровка — не угроза, а эволюция. Где союз с лесом вовсе не позор, а стратегический расчёт. Но чтобы показать это, мне нужно быть там. Среди них. Стоять в Зале Совета и смотреть им в глаза. Как сделала сейчас с тобой.

Рэн не отвечал. Он оценивал. Взвешивал риски безумного предприятия против дивидендов от победы. Если я проиграю, то его участие можно будет скрыть. Если выиграю...

— Хэйсеки уже распространяет вести среди молодых и обделённых, — спокойно и уверенно сказал Рэй, вступая в разговор. — Ему не хватает только фигуры. Знамени, вокруг которого можно сплотиться. Акари станет этим знаменем. Но знамя должно развернуться на вражеской стене, а не махать из-за границы. Ты дашь момент. И место.

— А что я получу, кроме смутных обещаний? — отрезал Рэн, но в его тоне звучал вовсе не отказ, а торг.

— Место в новом Совете, — без колебаний выложила я. — Не просто совещательный голос. Право вето в вопросах торговли и союзов с другими кланами. Самый богатый и влиятельный старейшина не только Каминари, но и во всех землях, что граничат с Аманэ. Йошинао держит тебя на голодном пайке из страха. Я дам тебе монополию.

Это была наживка. Жирная и блестящая. Рэн был жаден. Не только до богатства. До признания. До власти, которая не грохочет сапогами, а тихо струится по каналам информации и товаров.

Он долго смотрел на меня. Потом его взгляд скользнул к Рэю, к Гаро, замершему в тени, и снова ко мне.

— Обещание места в Совете... это слова, — произнёс он наконец. — Но то, что ты сделала с камнем... это факт. — Он глубоко вздохнул, и пар вырвался из его уст клубком, похожим на призрак будущей сделки. — Хорошо. Я обеспечу тишину. Составлю список. Отмечу на карте точки, где стража смотрит в другую сторону. Но... — он поднял палец, — ты войдёшь одна. Вернее, с ним. — Кивок на Рэя. — Армия Лисов, даже малый отряд, поднимет тревогу. А двое... могут быть тенями, которые разносят не смерть, а слухи. И демонстрируют... преображение.

Условие было разумным. И опасным. Без поддержки лесного воинства, только мы вдвоём в пасти зверя.

Я встретилась взглядом с Рэем. В его янтарных глазах не было ни тени сомнения. Только готовность. И та самая, хищная усмешка. Он давал понять, что это наш путь. Самый дерзкий. И потому верный.

— Договорились, — сказала я, поворачиваясь к Рэну. — Пришли карту и имена через Гаро. Мы начнём готовиться.

Старейшина кивнул, коротко и деловито. Дело сделано. Он уже повернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил через плечо:

— Помни, дитя. Я покупаю не твою победу, а шанс на неё. И если ты провалишься, то я в этом не участвую.

Он исчез за деревьями, уводя за собой своих безмолвных стражей. Их следы быстро замело снежной крошкой.

На перекрёстке снова остались только мы, древний столб да свист ветра. Я подошла к тому месту, где снег расцвёл и обратился в прах. Присела, тронула пальцем чёрную, тёплую землю. Она дышала. В ней была жизнь, порождённая столкновением двух противоположных сил.

Рэй стоял рядом, наблюдая за лесом.

— Рэн предаст нас при первом удобном случае, — констатировал он без эмоций.

— Конечно, — я вытерла руку о снег. — Но только если удобный случай наступит раньше, чем наша победа станет неизбежной. А мы сделаем так, чтобы он не наступил. Мы привезём ему его монополию на блюде. Из сердца Каминари.

Я поднялась. Усталость накрывала волнами, но под ней пряталась звенящая, острая решимость. Первый шаг к свержению Йошинао и отмщению за родителей сделан.

— Пора, — сказал Рэй. — Нужно рассказать Хэйсеки, что его план работает точно так, как он задумывал.

Мы пошли обратно в зачарованный лес, к Сердцу рощи, к нашей временной клетке, которая теперь стала штабом для подготовки к самому опасному прыжку. Пути назад не было. Только вперёд. В самое логово.

И, глядя на широкую спину Рэя, впереди меня, я знала, что мы прыгнем вместе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

25.1 Тени в логове

Сердце рощи прощалось молчанием. Не тем, давящим гулом испытаний, а тишиной пристального, равнодушного внимания. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, словно сам лес затаил дыхание, наблюдая за нашим уходом.

Старый Лис ждал у чёрной воды. На земле, у самой кромки. Его слепота сегодня не жгла. Она обволакивала, как туман. Он не повернул головы, когда мы подошли.

— Идите. Мой лес сделал для вас всё, что мог. Он отполировал один клинок и предостерёг другой.

Я шагнула вперёд. Мои звери-хранители хотели последовать за мной, но я приказала им остаться. Ментально они всё ещё связаны со мной и сами поймут, когда понадобятся мне. И найдут, где бы я ни была.

— Спасибо, — сказала я Старому Лису.

Он фыркнул, коротко и сухо.

— Не благодари. Ты заплатила. Собственной болью. И его. — Он кивнул в сторону Хэйсеки. — Теперь мы в расчёте. Лес больше вам ничего не должен. И вы — ему. Когда твои звери двинутся вперёд, мои воины пойдут следом.

Больше нечего было сказать. Мы развернулись и зашагали прочь от озера и давящей чистоты, в сторону границы зачарованного леса. Я не оглядывалась. Спиной чувствовала, как слепой взгляд Старого Лиса провожал нас, пока первый же поворот тропы не скрыл его из виду.

Мы остановились в последней полосе лесной тени. Впереди лежало открытое, заснеженное поле, а за ним начинались первые холмы, на склонах которых темнели частоколы и крыши дальних застав.

Рэй развернул карту Рэна в последний раз. Его пальцы легли на первую отмеченную точку — сторожевую вышку «Вороний глаз».

— До наступления темноты три часа, — сказал он, не глядя на меня. — Идём вдоль ручья, под прикрытием оврага. Там, где он поворачивает к мельнице, будет первый пост. Суги.

Я кивнула, запоминая имя. Суги. Жадный. В долгу. Наш первый тест.

Мы сошли с тропы, спустились в промёрзлое русло ручья. Лёд хрустел под ногами, вода журчала где-то глубоко под ним. Холод пробирался сквозь одежду, цеплялся за лёгкие. Мы шли быстро, почти бесшумно. Рэй впереди, я в двух шагах сзади, отслеживая каждую тень, каждый шорох.

Час. Два. Сумерки сгущались, окрашивая снег в синюшный, мертвенный цвет. Ручей вывел нас к старой, полуразрушенной мельнице. Её колесо, покрытое изморозью, замерло. От неё вверх, к гребню холма, вела занесённая снегом тропинка. А на холме, в сгущающейся тьме, угадывался квадратный силуэт вышки и тусклый огонёк в её верхней части.

— Здесь, — прошептал Рэй, прижимаясь к чёрному бревенчатому фасаду мельницы. — Ждём его смены. Он будет спускаться к колодцу за водой. Один.

Мы замерли. Холод быстро проникал в кости. Дыхание вырывалось белыми клубами. Время растянулось, стало липким и тягучим. Каждая секунда звенела в ушах.

Наконец, вверху скрипнула дверь. Послышались тяжёлые шаги по обледенелым ступеням. Фигура в потрёпанном плаще с капюшоном, с копьём за спиной, спустилась с холма и направилась к колодцу в двадцати метрах от нас.

Рэй вышел из тени, встав на открытое пространство так, чтобы его было видно в последнем свете зари.

Страж — Суги — вздрогнул, резко обернулся, рука потянулась к копью.

— Стой! Кто...

— Рэн передаёт привет, — тихо, но отчётливо сказал Рэй.

Суги замер. Его лицо, обветренное и глуповатое, исказилось в борьбе страха, жадности и долга. Он оглянулся на вышку, потом обратно на Рэя.

— Он... он сказал, что, может быть, кто-то... — забормотал страж. — Но ты... ты не наш.

— Мы те, кого он ждал, — сказал я, выходя из-за угла. Мой голос прозвучал в морозном воздухе резче, чем я ожидала. — И мы проходим. Ты нас не видел. Смена закончилась спокойно.

Я смотрела ему прямо в глаза. И, кажется, он увидел в них что-то, что заставило его сглотнуть и отвести взгляд.

— Колодец... — он мотнул головой в сторону тёмного отверстия в срубе. — Там, в глубине, старая решётка. Она сломана. За ней находится расщелина. Ведёт вниз, к подземным ходам. Так... так говорил Рэн.

Он сказал это быстро, словно выплюнув, и сразу отвернулся, сделав вид, что возится с ведром.

Мы не стали благодарить. Рэй кивнул мне, и мы двинулись к колодцу. Запах сырости и гнили ударил в нос. Рэй спустился первым, найдя в темноте скобы для ног. Я — за ним.

Внизу на самом дне, среди скользких камней и льда, он нашёл ту самую решётку. Вернее, её остатки. Кто-то давно вырвал несколько прутьев, образовав лаз, в который мог протиснуться взрослый. За ним зияла чёрная, беззвучная щель в скале, откуда тянуло сквозняком, пахнущим плесенью и тиной.

Рэй высек огниво, осветив на мгновение узкий, неровный проход, уходящий вниз под углом.

— Это оно. Начало его «тихого пути».

Мы посмотрели друг на друга в мигающем свете искр. Первый барьер пройден. Мы вошли в пасть системы, которую не знали. Доверившись алчности старейшины и расчётам Хэйсеки.

Без слов, друг за другом, мы вползли в расщелину. Камень обдирал плечи, холодная вода капала со свода за шиворот. Лёгкие сжались от спёртого воздуха. Позади оставался последний отсвет сумерек. Впереди — только тьма, обещанная картой, и тяжёлый, солоноватый вкус неуверенности на языке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

25.2 Тени в логове

Рэй шёл впереди, его силуэт едва угадывался в полной, беспросветной тьме. Он ориентировался по прикосновению. По едва уловимому движению сквозняка. Иногда останавливался прислушиваясь. Тогда и я замирала, и в тишине слышала только стук собственного сердца и далёкий, мерзкий звук капель воды, падающих в воду где-то в глубине.

Время в темноте потеряло смысл. Когда впереди, наконец, появился слабый, серый отсвет и запах сменился на запах пыли и гнилого дерева, я едва поверила.

Мы вылезли через скрытый лаз, замаскированный подвижной панелью в глинобитной стене, и оказались в низком, просторном помещении. Потолок, подпираемый массивными, почерневшими от времени деревянными балками, терялся в глубоких тенях. В застоявшемся воздухе висела густая, сладковатая пыль веков. Вокруг подобно окаменевшим скелетам забытых божеств, возвышались грубые деревянные стойки для бочек, пустые кадки из-под рисовой патоки или солений, груды истлевшей рисовой соломы. Заброшенная кладовая. На толстых опорных столбах кое-где ещё висели кованые железные крюки для фонарей, покрытые рыжей, шелушащейся ржавчиной.

Рэй бесшумно скользнул вдоль стен, его тень сливалась с грубой фактурой глины и дерева. Он проверил единственную дверь — массивную, из тёмного дерева, скреплённую железными накладками. Она была заперта изнутри на толстый деревянный засов, вставленный в железные скобы. Окон не было. Лишь под самым потолком, где стена смыкалась со стропилами, зияла узкая щель, защищённая от птиц и грызунов деревянной решёткой. Через неё сочился тугой, словно нож, луч предрассветного света, режущий пыльную мглу.

— Здесь, — сказал он хрипло, непривычно громко после долгой тишины туннеля. — До Совета почти сутки. Выхода нет. Будем ждать.

Он скинул с плеч намокший дорожный плащ-кэсса из просмолённой ткани, бросил его на относительно сухую подстилку из рисовой соломы, сваленной в углу. Движения резкие, порывистые, как у марионетки, которой дёргают за нитки. Напряжение, скопившееся за все эти часы, не ушло. Оно стало зримым в каждом его движении, в резкой линии сжатых челюстей, в слишком ярком, неестественном блеске глаз, ловящих скудный свет в полумраке.

Я опустилась на корточки, по-крестьянски, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене из утрамбованной земли и глины. Дрожь пробирала изнутри — не от стужи. От сброса адреналина. От осознания, прозрачного и жуткого, как лёд: мы внутри. В самом сердце земли, где за нашу голову положат мешок риса и право на новый титул. Где каждый шорох за тонкой перегородкой может стать последним. Пустота после долгого бега заполнилась страхом. Чистым, неразбавленным, звериным. Страхом крысы, загнанной в самый дальний угол амбара, когда сверху уже слышны шаги кошки.

— Суги мог предупредить, — проговорила я в тишину.

— Не мог, — отрезал Рэй. Он не смотрел на меня. Стоял, уставившись в дверь, словно ожидая, что она вот-вот рухнет. — Он больший трус, чем жулик. Боится Рэна больше, чем призрачной измены клану. — Он резко повернулся, и его взгляд, наконец, упал на меня. — Но это не имеет значения. Мы здесь. Как крысы в погребе.

Его слова, такие откровенные, такие лишённые обычной стальной уверенности, срезали последние опоры. Я вжалась в стену, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от его взгляда. От понимания, что наша единственная крепость — это сырое подземелье, а наша единственная сила — друг в друге. И та была на грани.

Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной. Густой, тяжёлой, наполненной невысказанным. Воздух между нами завибрировал. Я видела, как сжимаются и разжимаются его кулаки. Чувствовала, как моё собственное дыхание сбивается, становится прерывистым.

Я встала. Не думая. Тело действовало само, повинуясь инстинкту.

Мы встретились посередине. Столкнулись. Как два тайфуна, сошедшиеся в одной точке. В его движениях приказ. Его руки схватили мои бёдра, пальцы впились в ткань хакама, вжимаясь в плоть так, что следы останутся и на рассвете. Мои пальцы вцепились в прядь каштановых волос у затылка, резко оттянув его голову назад, к свету. Я не ждала его действий. Я их спровоцировала.

И он ответил. Не поцелуем. Наказанием.

Его губы прижались к моим с силой, ломающей любое сопротивление. Зубы нашли мою нижнюю губу и укусили, точно и безжалостно. Солёный, медный вкус крови заполнил рот. Чьей — не имело значения. Это был наш вкус. Вкус грани.

Он толкнул меня, припечатав спиной к грубой, холодной стене из глины. Боль от удара лопатками отозвалась звонким эхом в пустоте живота. Колено Рэя упёрлось между моих бёдер, раздвигая их. Вся тяжесть его тела, весь накопленный за часы в темноте жар, вжались в меня, выдавливая из лёгких стон, пробуждая желание в самой глубине.

Одежда была врагом. Хаори, оби, многослойность — всё это мешало правде. Его пальцы не раздевали. Они разрывали. Треск ткани под его руками звучал музыкой. Рэй раздвинул мои одежды, обнажив кожу, уже покрытую мурашками от холода и ожидания. Его собственное одеяние сползло с плеч, обнажив торс, перечерченный шрамами и напряжёнными кубиками пресса.

Он вошёл в меня резко. Неминуемо. Как клинок входит в ножны, для которых был откован. Без предупреждения, без мольбы. Моё тело сомкнулось вокруг него с такой силой, что у него вырвался низкий, сдавленный рык прямо возле моего уха. Мои ноги обвили его бёдра, пятки впились в поясницу, заставляя войти глубже, принять весь его вес, всю его ярость.

Ритм, который он задал, был жестоко выверенным. Каждый толчок, как удар кулаком в тренировочный манекен. Глубоко, медленно, выбивая из меня воздух, заставляя цепляться за его плечи, чтобы не потерять опору. Боль и наслаждение сплелись в один тугой узел, который он методично, неумолимо затягивал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Молчи, — его шёпот обжёг кожу, когда я вскрикнула от особенно глубокого проникновения. Его рука закрыла мне рот, пальцы впились в щёки. — Ты здесь не для звуков.

И я подчинилась. Закусив его ладонь в ответ, я утонула в этом чувстве — быть взятой, использованной, превращённой им в инструмент собственного забвения. Мои ногти впились в его спину, прочерчивая дорожки по старым шрамам, заявляя о своей власти над его болью.

Рэй отпустил мой рот, чтобы захватить губы снова, и в этот поцелуй вложил всё: горечь пота, железо крови. Его рука скользнула между наших тел, нашла тот напряжённый, чувствительный узел, и его палец прижался к нему с такой точностью, что мир взорвался белым светом.

Контроль рухнул. Его ритм сломался, превратившись в серию коротких, глубоких, неистовых толчков. Вопль, который я больше не могла сдержать, вырвался из горла — хриплый, животный, победный. Я почувствовала, как внутри меня всё сжимается, а потом разрывается на миллионы острых осколков наслаждения, смешанного с болью. Вслед за мной накрыло его — судорога, прокатившаяся по всему его телу, последний, сокрушительный толчок, и тихий, сдавленный стон, который Рэй оставил на моей коже, уткнувшись лицом в изгиб шеи.

25.3 Тени в логове

Рэй остановился. Замер, всё ещё внутри меня, всем весом прижимая к стене. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало шею. Моё собственное сердце колотилось так, словно хотело вырваться и убежать в темноту. Его руки, всё ещё вцепившиеся в мои бёдра, дрожали от напряжения. Мои пальцы медленно разжались на его спине.

Он отстранился не сразу. Вышел из меня медленно, почти нежно. Опустил меня на ноги, но не отпустил, держа за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. В полумраке они горели, как угли. Никакого раскаяния. Никакой нежности.

Рэй наклонился и слизал каплю крови с моей распухшей губы. Жест был одновременно интимным и властным, словно новая метка на моём теле.

Потом отступил, дав пространство холодному воздуху ворваться между нашими телами. Поправил сползшую одежду, движения снова стали резкими, но теперь от глубокой, физической усталости. Я, сползая по стене, накинула на плечи его отброшенный походный плащ.

Рэй опустился на корточки у противоположной стены, достал из пояса маленькую бамбуковую фляжку, отпил и протянул мне. Вода была ледяной. Она смыла вкус крови, смешав его со вкусом его губ.

— Завтра, — голос Рэя прозвучал низко, хрипло, но уже без звериной остроты, — мы выйдем через тот люк. Он выведет в заброшенный сад. Оттуда отправимся к чёрному ходу в Зал Совета.

Я кивнула, прижимая колени к груди под грубой тканью. Неуверенность не исчезла. Она трансформировалась. Стала холодной, острой, как отточенное лезвие.

Когда сквозь решётку к нам проникли первые лучики восходящего солнца, Рэй мягко сжал моё плечо.

— Пора, — сказал он.

Мы поднялись, двигаясь на ощупь, приводя себя в порядок. Одежда была помята, порвана, пропитана запахами туннеля и нашего соития. Мы не пытались это скрыть. Лица, не умытые. Волосы, стянутые в простые, жёсткие узлы.

Рэй скользнул в дальний угол, где в потолке из грубых досок угадывался тёмный, правильный квадрат. Его пальцы нащупали в темноте скобу из чёрного, окислившегося железа, вбитую в дерево. Он рванул на себя.

Раздался звук, от которого сжались зубы — визг старого дерева по дереву, ржавого металла по ржавчине. С потолка осыпалась штукатурка и пыль. Люк поддался, откинулся.

До нас донёсся звук переплетения голосов, криков, призывов. Лязг доспехов, скрежет повозок по замёрзшей земле, отрывистые команды. Жизнь огромной демонической крепости, кипящая прямо над нашими головами. Шум, от которого кровь стынет и бьётся в висках одновременно.

Рэй не стал просить или объяснять. Его руки обхватили мою талию, и он поднял меня, как стрелу, чтобы я могла зацепиться за края проёма. Я втянулась наверх, в узкое, заставленное пустыми бочками пространство. Рэй последовал за мной, бесшумно вернул люк на место, задвинув его и прикрыв грубой переплетённой тканью из рисовой соломы.

Здесь было светлее. Рассветные лучи, тонкие как лезвия, пробивались сквозь щели в стенах из досок и глины. Они резали пыльную мглу, в которой медленно кружились мириады золотистых частиц. Мы, пригнувшись, подкрались к большой, покосившейся двери-сёдзи с потрёпанной бумагой. Рэй приложил ухо к деревянной раме, потом сдвинул её на толщину пальца.

За ней открылся вид голые, причудливо изогнутые ветви сосен и клёнов. Заснеженные, как будто припудренные белой пудрой, дорожки. А вдалеке, за вторым, более высоким глинобитным забором с черепичной крышей, возвышались массивные, тёмные деревянные стены и белоснежные, загнутые кверху края крыш главных зданий цитадели. И среди них, выбитый в камне, подобно чёрному клыку Зал Совета.

Воздух здесь пах по-иному. Не лесом, не сыростью земли. Он пах древесным дымком из очагов, горьковатой полынью и мускусом ритуальных благовоний, кожей, сталью и — слабее, но неистребимо — медью и серой, приторным запахом демонической силы. Запах, от которого сводило желудок и к которому незримо тянулось что-то в глубине моей души. Родной запах клана.

Горло сжало спазмом от обиды и ярости.

— Соберись, — прошептал Рэй, и его пальцы на миг сжали мой локоть, коротко и жёстко. — Не сейчас.

Он был прав. Я вдохнула и выдохнула, заставив эту черноту уйти вглубь, в ту самую холодную реку, где текла моя сила. Превратила её в лёд. В лезвие кинжала танто, спрятанное за поясом.

Мы выскользнули из сарая и, пригнувшись, ринулись под скудное прикрытие голых кустов, росших вдоль полуразрушенного плетёного забора. Карта Рэна работала: здесь не было патрулей. Лишь следы зайцев на первом снегу. Мы пересекли сад, перебегая от ствола к стволу, от каменного фонаря к засыпанной снегом чаше, пока не упёрлись в невысокую служебную стену из тёмного камня. В ней была калитка. Перед ней стояли двое.

Их позы были расслабленными, но глаза, как у сторожевых псов, постоянно метались, сканируя окрестности. «Клыки» Хэйсеки.

Мотоки, увидев нас, едва заметно кивнул. Юн бесшумно отодвинул деревянную задвижку.

— Внутрь. Быстро, — прошипел Мотоки, глядя мимо нас, в сад. — Старик уже созывает Совет. На закате всё начнётся. Вас ждут.

Мы проскользнули в проём. Калитка захлопнулась за спиной с тихим щелчком.

Мы оказались в узком, тёмном коридоре для слуг. Стены были выложены грубым, неровным камнем, пахло щёлочью моющих составов и едким дымом из кухонных очагов. Юн, не говоря ни слова, махнул рукой — за мной — и засеменил вперёд.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Коридор изгибался, спускался по скрипучим ступеням, снова поднимался. Мы проходили мимо раздвижных дверей, из-за которых доносились голоса, звон медной посуды, рёв пламени.

Наконец, Юн остановился у ничем не примечательной двери, обитой потёртым железом. Он вытащил из складок одежды длинный, тонкий ключ, повернул в скрипучем замке, толкнул.

Совет начинался.

26.1 Разрыв уз

Мы с Рэем замерли возле приоткрытой двери. Нас никто не видел, зато мы и видели, и слышали всё, что происходило в зале совета. Три удара колокола отзвучали, растворившись в напряжённой тишине зала. Воздух внизу сгустился, стал тяжёлым, как перед ударом тайфуна.

Йошинао вошёл последним.

Он медленно шёл по центральному проходу, не глядя по сторонам. Его поступь была размеренной. Дядюшка вырядился чёрные, лакированные доспехи, лишённые украшений. Только на груди красовался герб Каминари, вырезанный из тёмного нефрита. Он не нёс оружия. Его оружием была сама эта непробиваемая уверенность. Аура холодной, древней силы, исходящая от него, заставляла даже самых дерзких опускать взгляд.

Йошинао взошёл на каменный помост, повернулся к залу.

— Совет собрался, — его голос прозвучал негромко, но заполнил каждый уголок зала, словно исходил из самих стен. — Для слушания дела величайшей измены. Для изгнания скверны.

— Среди нас, — продолжил Йошинао, и каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами молчаливого шока, — росла ядовитая трава. Плевелы, взращённые в союзе с тьмой и светом. Моя кровь. Кровь моего брата. — Он сделал паузу, дав этим словам впитаться. — Каминари Акари.

Имя прозвучало как плевок. По залу пробежал сдержанный ропот. Я видела, как сжимаются кулаки у некоторых молодых воинов, как старшие стараются не проявлять эмоций.

— Полукровка, — выдохнул Йошинао с ледяным презрением. — Ошибка. Нарушение закона крови и земли. Её мать оказалась речной тварью, притворившейся демоницей. А её отец, мой старший брат, ослеплённый магией грязного ёкая, принёс в наш дом семя раздора. — Он возвёл руки, как бы заключая в них весь зал. — Я терпел. Надеялся, что тьма в ней возьмёт верх, и Акари станет полезным орудием. Но нет. Скверна проникла глубже. Она отвергла свою природу. Бежала. И вступила в сговор с теми, кто испокон веков жаждет нашей погибели.

Он повернулся, и его взгляд, полный театральной, леденящей скорби, упал на пустующее место в первом ряду — туда, где должен был сидеть Хэйсеки.

— Она увлекла за собой и моего сына. Отравила его ум сладкими речами, околдовала, как когда её мать сумела околдовать и нас. Украла его, как украла жизнь своего отца.

Наглая, чудовищная ложь, но подана с такой непоколебимой верой в свою правоту. Он не просто обвинял. Он переписывал реальность. И зал начинал верить. Видела это в кивающих старейшин, в загорающихся гневом глазах воинов.

— Они нашли приют в Зачарованном лесу, — голос Йошинао загремел, набирая силу, превращаясь в проповедь. — У наших заклятых врагов! Они продали наши тайны! Пообещали им наши земли в обмен на помощь в узурпации власти! Акари лишь пешка. Знамя, под которым силы леса и светлые твари рек хотят расколоть наш клан изнутри! Она — раскрытые ворота. И за этими воротами прячется смерть для всего, что есть в Каминари!

Ропот перерос в злой гул. Щёлкали ножны, сдвигались с места доспехи. Йошинао ловко направлял страх перед неизвестным, перед «иным», в русло ненависти ко мне. Он не боролся за правду. Он боролся за древние инстинкты.

— Я, как временный владыка клана, — голос его стал тише, но оттого ещё страшнее, — обязан очистить род. Обезглавить змею. Поэтому я объявляю Каминари Акари вне клана. Вне закона. Вне милосердия. Её голова будет висеть на наших воротах. А все, кто укрывал её, кто шёл с ней, кто слушал её... разделят её участь!

Он выдержал паузу, дав ультиматуму повиснуть в воздухе смертным приговором. В зале воцарилась гнетущая тишина. Давление его воли было почти осязаемым. Он выигрывал, не дав никому и слова сказать.

И тогда из первого ряда, чуть левее пустого места, поднялась фигура.

Он встал медленно, как бы преодолевая тяжесть. Его движения были лишены театральности Йошинао. Только экономия силы. На нём был простой тёмный плащ поверх походной одежды. Он стянул капюшон с головы и сбросил плащ на пол. Ни доспехов, ни украшений. Только бледное, осунувшееся лицо и глаза, в которых горело холодное, безжалостное пламя.

Хэйсеки.

Он не поклонился. Не стал ждать разрешения. Его голос, тихий и чёткий, как удар стального клинка по льду, разрезал тяжёлую тишину.

— Интересная история, отец. Трогательная. И, как все лучшие истории... выстроенная вокруг зияющей дыры. — Он сделал шаг вперёд, на каменный круг. Все взгляды прикованы к нему. — Ты говоришь об измене. О скверне. О воротах, распахнутых врагу. Но почему-то забываешь упомянуть об одних воротах, что были распахнуты двадцать лет назад. Воротах в покои твоего собственного брата.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

26.2 Разрыв уз

Слова повисли в воздухе. В зале кто-то резко вдохнул. Йошинао не дрогнул, но его взгляд, направленный на сына, стал жёстким.

Хэйсеки не дал ему вклиниться. Он говорил дальше, его голос, лишённый эмоций, был страшнее любого крика.

— Ты рассказываешь о слабости брата. О его «ослеплении». Но я изучал архивы. Читал отчёты стражей той ночи. — Он медленно повернулся, обращаясь уже не к отцу, а к залу и старейшинам, чьи лица стали каменными масками. — Ночь, когда умер мой дядя, была тихой. Не было нападения. Не было болезни. Был только звон клинка в покоях и крик, который быстро оборвался. А потом — тишина. И один-единственный мужчина, вышедший оттуда с окровавленными руками. Ты, отец.

— Ложь! — грянул Йошинао, но в его голосе впервые прозвучала не железная уверенность, а металлический лязг сдерживаемой ярости. — Ты, ослеплённый этой тварью, пересказываешь истории из...

— Из фактов, — перебил его Хэйсеки. Спокойно. Без вызова. — Страж, стоявший у двери той ночью, через год погиб на учениях. Случайный удар. Странная случайность. Его помощник дал обет молчания, а после, в безумном желании вернуться к предкам, сам казнил себя. Все, кто мог знать что-то, исчезли, умерли или замолчали. Удобно, не правда ли?

Он сделал паузу, дав Совету переварить эту мысль. Шёпот пополз по рядам, как змеиный шелест.

— Ты говоришь о «скверне» Акари, — продолжал Хэйсеки, и теперь его голос приобрёл лёгкую, ядовитую насмешку. — Но разве не ты, отец, последние годы только и твердил о чистоте крови? О силе, что идёт только от тьмы? Ты построил идеологию на страхе. Страхе перед всем, что отличается. Перед союзом. Перед будущим. Потому что в будущем, где сила может рождаться из союза противоположностей, твоя власть, основанная на догме и страхе, не нужна.

Йошинао замер. Его пальцы сжались так, что побелели костяшки. Он изучал сына, как хищник, понявший, что ранен.

— А теперь, — Хэйсеки поднял голову, и его взгляд встретился с отцовским, — о «сговоре с врагами». Да, Акари в Зачарованном лесу Аманэ. Да, лисы дали ей убежище. Но не как союзники по заговору. Как свидетели. Свидетели того, что она прошла Ритуал Истинной Формы и вышла из него не сломанной полукровкой, а цельной. Сильной. Такой силой, какой наш клан не видел поколениями. Силой которую они не смогли отрицать и были вынуждены... признать.

Это звучало мастерски. Он превращал главное обвинение отца — союз с врагами — в доказательство неслыханной силы.

— И пока ты, отец, слал проклятия и гонцов с угрозами, — голос Хэйсеки стал режущим, — она не пряталась. Она договаривалась и тренировалась.

Он выдержал драматическую паузу, обведя зал взглядом.

— Старейшина Рэн. Чей ум ты всегда ценил, отец. Он тоже видел её силу. И увидел не угрозу, а инструмент. Инструмент преображения. Силу, которая может лечить землю, которую ты лишь выжигаешь. Которая может дать будущее, а не только пепел. И он выбрал сторону. Не из любви к ней. Из любви к выгоде. А выгода, отец, — самый честный из судей.

Имя Рэна сработало как второй удар грома. В зале поднялся настоящий ропот. Старейшины переглядывались.

Йошинао понял, что теряет почву под ногами. Его стратегия — игра на страхе — давала трещину. Перед страхом будущего и гневом за прошлое начинал меркнуть страх перед ним самим.

— Ты... — начал он, и его голос зазвучал глухо, опасно. — Ты променял честь клана на обещания лесных тварей и на шёпот предателя? Ты, моя кровь...

— Моя кровь кричит о справедливости! — в голосе Хэйсеки впервые прорвалась сдавленная, хриплая ярость. — Она кричит о дяде, которого я помнил благородным! Она кричит о клане, который ты превращаешь в окаменевший, гниющий труп, боящийся любого дуновения ветра! Ты не ведёшь нас к силе. Ты закапываешь нас в могилу вместе с собой!

Он выдохнул, снова овладев собой. Но сказанного было достаточно. Раскол в зале стал виден невооружённым глазом. Молодые воины смотрели на Хэйсеки с новым, жадным интересом. Старая гвардия буравила его взглядами, полными ненависти и страха. Йошинао стоял, отрезанный от своей аудитории продуманной и подготовленной речью сына.

И в этот момент, когда чаша весов дрогнула, но ещё не склонилась, Хэйсеки сделал последний, решающий ход. Он повернулся и посмотрел прямо на нашу незаметную дверь.

Это был сигнал.

— Ты обвиняешь её в том, что она стала знаменем врага, — сказал он, и его слова прозвучали на удивление громко в затихшем зале. — Так посмотри же, отец. Посмотри вместе с Советом и молодыми воинами, приглашёнными сегодня. На то, кого ты так боишься. На ту, чья сила уже говорит за себя. Пусть она ответит тебе сама. Если, конечно, ты не боишься услышать правду.

Все головы, как по команде, повернулись к нам вслед за Хэйсеки. Сотни глаз уставились в темноту под балками. В наступившей тишине слышалось лишь тяжёлое дыхание Йошинао.

Мой черёд настал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

26.3 Разрыв уз

Рэй коснулся моего плеча. Раскрыл передо мной дверь и кивком выразил свою поддержку.

Я вдохнула. Внутри не было ни страха, ни ярости. Холод водной стихии окутал меня, став моим щитом. И тогда я ступила в зал совета.

Мои ноги коснулись холодного камня центрального круга. Серебристый поток растаял в воздухе с тихим шипением. Я стояла в пятнадцати шагах от Йошинао. Между нами только пустота и натянутая, как тетива, тишина.

Я не поклонилась.

— Дядя, — сказала я. И мой голос, тихий, но отточенный, прозвучал громче, чем крик. Он разнёсся по залу, достигнув самых дальних рядов. — Ты назвал меня скверной. Пешкой. Распахнутыми воротами.

Я сделала шаг вперёд.

— Ты прав в одном. Я — ворота. Но не для врагов. Для правды, которую ты так старательно замуровывал все эти годы.

Йошинао не двигался. Но его давящая уверенность дала трещину. В его глазах мелькнула растерянность. Он готовился к бою, к интриге, к угрозам. Но не к этому. Не к спокойной, ледяной уверенности, с которой я стояла перед ним.

— Ты говоришь о силе крови, — продолжала я, и теперь мой голос приобрёл низкий, вибрирующий отзвук, в котором слышался и рёв пламени, и шёпот родника. — О её чистоте. Но что есть чистота, дядя? Отсутствие иного? Страх перед ним? — Я медленно подняла руку. На ладони не вспыхнуло пламя. Не заструилась вода. Просто кожа на миг отлила перламутром, а затем и багровым заревом, словно под ней текли две разные, но неразделимые реки. — Моя сила не чиста, а двойственна. И в этой двойственности заключается её мощь. Ты хочешь выбрать одну половину и отсечь другую? Это не сила. Это увечье. Ты предлагаешь клану стать калекой из страха перед тем, чтобы быть целым.

По залу пробежал шёпот. Я видела, как некоторые из старейшин, самые консервативные, хмурятся. Но видела и то, как светлеют глаза у тех, кого Хэйсеки назвал голодными до будущего. Они смотрели не на мою родословную. Они смотрели на силу, которую я демонстрировала просто фактом своего стояния здесь.

— Ты убил моего отца, — сказала я. — Не из мести. Не из гнева. Из страха. Ты испугался его союза. Испугался, что его выбор, его любовь к «иному» даст клану что-то, чего не дашь ты. Новый путь. Новую силу. Ты испугался будущего. И чтобы остановить его, ты убил своего брата. — Я сделала ещё шаг. Теперь между нами оставалось десять шагов. — И теперь ты пытаешься убить меня. По той же причине. Потому что я живое доказательство, что его выбор не был ошибкой. Что сила, рождённая из их союза, реальна. Что будущее, которого ты боишься, уже наступило. И оно стоит перед тобой.

Йошинао, наконец, заговорил. Тихо, но каждый слог был отлит из ненависти.

— Тварь... Ты не смеешь... Здесь, перед всем кланом...

— Перед всем кланом я и говорю! — мой голос впервые вырос, ударив по сводам, но не криком, а громовым раскатом, в котором смешались рёв и шёпот. — Смотрите на меня! На силу Каминари, которая не боится быть больше, чем просто тьма! На силу, которую признал Зачарованный лес! Которую признал старейшина Рэн! Силу, которой Йошинао так боится, что готов был убить родного брата, а теперь готов погубить весь клан, лишь бы не допустить её к власти.

— Вы выбираете не между мной и им! — мой голос гремел, обращаясь ко всем и к каждому. — Вы выбираете между страхом и силой! Между гнилым прошлым и живым будущим! Между трусом, который цепляется за власть, и силой, которая не боится расти!

Я закончила. Дыхание стало ровным. Я стояла, опустив руки, и смотрела на Йошинао. Вызов был брошен. Не силой оружия. Силой идеи. Силой того, что я собой представляла.

Зал замер в ошеломлённой тишине. Даже ненавистники не находили слов. Я не оправдывалась. Я обвиняла. И моим главным доказательством была я сама.

Йошинао смотрел на меня. И я увидела в его глазах то, чего, возможно, не видела никогда ранее. Поражение. Идеологическое. Он проиграл в словесной дуэли. Проиграл на глазах у всего Совета. Его догма треснула, и сквозь трещины в него вливался холодный ужас от понимания, что всё, во что он верил, всё, на чём держалась его власть, оказалось хрупким.

И тогда, как и боялся, но предполагал Хэйсеки. Уверенность в том, что демоны Каминари никогда не примут мою сторону, потухла в глазах Йошинао, а вместо неё там вспыхнула слепая, самоубийственная ярость.

Рука Йошинао дрогнула. Просто пальцы сжались в кулак. Но это было не простое движение. Это энергетический выброс. Сгусток чистейшей, неконтролируемой демонической ярости, чёрный, как смоль, с кровавой каймой по краям, рванулся от него не ко мне.

Он рванулся к Хэйсеки.

Вопль «Предатель!» даже не успел сорваться с его губ. Чёрный клинок из сконцентрированной ненависти, способный прошить сталь и душу, помчался через зал, чтобы испепелить того, кто осмелился раскрыть правду. Того, кто был его кровью и плотью, но стал его главным врагом.

Хэйсеки, стоявший боком ко мне, не отпрыгнул. Он развернулся. Его собственная энергия, холодная и собранная, как клинок катаны, вспыхнула перед ним щитом. Но удар Йошинао был ударом отчаяния. Ударом всей его энергии, накопленной за годы ярости и страха.

Щит Хэйсеки треснул со звуком разбивающегося хрусталя. Чёрный клинок вонзился ему в грудь, чуть левее сердца. Хэйсеки откинулся назад, лицо исказилось гримасой невыносимой боли, но ноги удержали. Он не упал. Он принял удар. И, захлёбываясь кровью, уже подступающей к губам, его пальцы сомкнулись не вокруг раны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Они сомкнулись вокруг эфеса собственного клинка, который до этого мгновения был невидим.

Время замедлилось.

Йошинао, выпустив удар, на миг обмяк, истощённый. Его глаза встретились с глазами сына. В них не было торжества. Был шок. Шок оттого, что сын ещё стоит.

И в этот миг шока Хэйсеки совершил единственное возможное движение. Короткое. Точное. Как мгновенный удар катаной, которому его учили с детства.

Мир сжался до одной-единственной вспышки.

Сила Хэйсеки трансформировалась в длинный меч, который описал в воздухе ослепительную, узкую дугу и вошёл в горло его отца.

Не с размаха. С пронзительной точностью.

Всё замерло.

Йошинао стоял с широко раскрытыми глазами. Его руки поднялись, чтобы схватить клинок, застрявший в его горле, но так и не коснулись его. Из разреза хлынула не алая, а тёмная, почти чёрная кровь. Его взгляд, полный непонимания и ужаса, был прикован к лицу сына.

Потом его колени подогнулись. Тяжёлое тело рухнуло на полированный камень с глухим, влажным стуком. Клинок Хэйсеки растаял, словно дым.

26.4 Разрыв уз

Никто не двинулся. Никто не закричал. Сотни демонов застыли, превратившись в каменные изваяния, уставившись на два тела: одно — раскинувшееся в тёмной луже, другое — всё ещё стоящее на коленях.

Потом послышался звук. Сухой, отрывистый кашель. Хэйсеки дрогнул, выплюнул на камень сгусток почти чёрной крови и медленно, с нечеловеческим усилием, поднял голову. Его лицо было белым как мел, но глаза горели. Болью. Физической и той, что глубже — сыновней, разорвавшей ему душу вместе с отцовским горлом. Но в этой боли была и железная воля. Воля закончить то, что начал.

Он опёрся рукой о пол, пытаясь встать. Пошатнулся. И тут из толпы, молча, вышли трое. Братья Кандо и Юн. Они подошли с неспешной, неотвратимой решимостью, с какой их хозяин нанёс удар. Кандо, не глядя ни на кого, подхватили Хэйсеки под мышки, не дав ему упасть. Юн встал перед Хэйсеки, чуть в стороне, его спокойный взгляд скользнул по первому ряду старейшин — молчаливый, но абсолютно чёткий вызов: только попробуйте вмешаться.

Это маленькое, отлаженное движение его воинов разорвало чары. Зал взорвался.

Рёв. Хаос из возгласов ужаса, ярости, одобрения и страха. Несколько старейшин вскочили, указывая дрожащими пальцами на Хэйсеки.

— Убийца! Отцеубийца! — закричал один, седой, с лицом, искажённым праведным гневом.

— Он защищал клан от тирана! — парировал чей-то молодой, горячий голос с дальних рядов.

— Порядок! Немедленно арестовать его! — это был военачальник, уже хватавшийся за рукоять меча.

Его воины сделали нерешительный шаг вперёд, но тут же остановились, встретившись взглядом с братьями Кандо, которые лишь приняли боевую стойку, и с Юном, положившим ладонь на рукоятку спрятанного в ножны меча.

Хэйсеки, опираясь на Кандо, заговорил. Его голос был хриплым, прерывистым, но он пробился сквозь гам, заставив смолкнуть ближайших к нему демонов.

— Совет... засвидетельствовал... — он сглотнул кровь, — засвидетельствовал нападение отца... Каминари Йошинао на члена клана без суда... и его законный отпор. По... обычаю предков... вызов и ответ. — Он выдохнул, и из раны на груди засочилась алая нить. — Каминари Йошинао... пал. От своей... ярости.

Он говорил не как сын. Как судья. И как единственный выживший в этой дуэли крови.

— Но клан... должен получить нового главу, нового владыку, — прошептал он, и его голос на миг сорвался. Потом окреп, наполнился той самой сталью, что была в его взгляде. — И я...

— И Хэйсеки, — перебила я его, — принимает это бремя. Он единственный, помимо меня, потомок первых в роде Каминари. Я, как Каминари Акари, дочь прошлого, настоящего главы Каминари, провозглашаю Каминари Хэйсеки новым правителем!

В зале снова начался ропот, но уже иного рода: обречённый, расчётливый. Старейшины переглядывались. Военачальники оценивали силу «Клыков» и то молчаливое одобрение, что читалось в глазах части молодёжи. Убийство отца, даже в законной дуэли, было чудовищно. Но... это был последний сын правящей ветви. И он только что устранил тирана, которого многие боялись. А главное — у него была сила воли. И сила того самого «знамени», что стояло рядом.

Все взгляды снова упёрлись в меня. Я всё ещё стояла в центре круга не шелохнувшись. Дымка от моих сил давно рассеялась. Я была просто фигурой в порванной, грязной одежде. Но после той речи, после спуска с небес, после того как они видели силу Хэйсеки и его решимость... моё присутствие уже не казалось угрозой. Оно было частью этой новой, кровавой реальности.

Я шагнула к центру зала, чтобы меня все видели. Подняла руку и повернулась к Хэйсеки, к его побелевшему, искажённому болью лицу, и поклонилась. Неглубоко. Достаточно, по ритуалу, от младшего родственника к старшему.

— Каминари Хэйсеки. Ты принял удар, предназначенный для меня. Ты понёс бремя сыновней крови, чтобы клан не понёс бремя бесчестья. — Я выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — Твоя воля доказана кровью. Твоё право — силой и законом. И я, Каминари Акари, последняя из ветви своего отца... отрекаюсь от всех прав на звание наследницы. От всех притязаний на трон этого зала. Навсегда.

В зале ахнули. Даже «Клыки» на миг отвлеклись. Я не просто уступала. Я публично, перед всем кланом, вручала ему корону, которую многие могли бы оспорить, сославшись на моё существование.

— Моё место, — продолжила я, обводя зал взглядом, — не здесь. Не в этих стенах, пропитанных. Моя сила послужит иному союзу. Союзу, который сегодня скреплён не только словом, но и этой жертвой. — Я кивнула на Хэйсеки. — Союзу кланов Каминари и Аманэ.

И тогда из тени у колонны, где он наблюдал всё это время, появился Рэй. Его шаги были бесшумны, но его присутствие заполнило пространство между мной и собранием демонов. Он остановился рядом со мной, чуть позади и сбоку. Его янтарные глаза, холодные и оценивающие, встретились со взглядом Хэйсеки.

— Клан Аманэ, — произнёс Рэй, и его голос, низкий и несущий отзвук лесной власти, был полной противоположностью хриплому голосу Хэйсеки, — признаёт новую реальность. И подтверждает союз. На условиях, оговорённых. Мы уходим с нашей сторонницей. Вы остаётесь со своей властью. Границы будут открыты для слова, а не для клинков.

Ещё один ультиматум, обёрнутый в форму дипломатии. Делайте что хотите здесь. Но стоит вам лишь тронуть меня — и лес ответит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Хэйсеки, всё ещё цепляющийся за сознание, медленно кивнул. Кивок был крошечным, почти невидимым. Но его хватило. Согласие. Признание. Обмен совершён: его трон — за мою свободу и его союз с лесом.

Видя это, старейшины, ещё секунду назад готовые бушевать, замерли. Всякая борьба за власть теперь означала бы не только междоусобицу, но и немедленную войну на два фронта — с лесными ёкаями и с непредсказуемой силой полукровки, которую они только что видели в действии. Математика власти стала невыносимо простой: принять Хэйсеки — или погрузиться в хаос.

Тишина, наступившая после слов Рэя, была уже иного качества. Усталая, примирившаяся со свершившимся.

Хэйсеки на мгновение закрыл глаза, собираясь с силами. Потом открыл и, больше не глядя на труп отца, на окровавленный пол, обратился к залу:

— Совет... признаёт волю Каминари Акари. Союз с Аманэ... утверждается. — Он шагнул, оторвавшись от поддержки Кандо, и его голос внезапно окреп, обретая властные, рубленые ноты. — А теперь... прошу очистить зал. Лекаря... ко мне. Остальным... быть готовыми к новым указам на рассвете.

Это был приказ. Первый приказ нового главы. И его выполнили. Не сразу. Неохотно. Но выполнили. Старейшины стали подниматься, бросая последние взгляды то на тело Йошинао, то на Хэйсеки, то на нас с Рэем. Воины потянулись к выходам. Шёпот, полный обречённости, злорадства и расчёта, снова наполнил зал, но теперь это был уже фон. Шум отступающей волны.

Рэй взял меня за локоть. Нежно, но неоспоримо. Его прикосновение говорило: Всё. Конец. Пора.

Я позволила ему повернуть меня. Последнее, что я увидела, прежде чем мы направились к боковому выходу, куда уже указывал Юн, — это как Хэйсеки, всё же не удержавшись, опускается на одно колено рядом с телом отца. Не для молитвы. Его спина сгорбилась от внезапно нахлынувшей, неконтролируемой дрожи. И как Юки накрывает его плечо своей ладонью, не позволяя упасть окончательно, а братья Кандо направляют интересующихся прочь, отгораживая Хэйсеки от любопытных взглядов.

Мы с Рэем вышли из Зала совета. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Над нами, в чёрном небе, уже ярко горели звёзды. Никто не попытался нас остановить.

Битва была выиграна. Цена уплачена. А впереди, за стенами цитадели, ждала только ночь, лес и долгий путь к дому, которого у меня ещё не было, но который теперь, наконец, можно было начать строить.

27.1 Тишина, которая внутри

Прошло достаточно лет, чтобы шрамы на стенах цитадели Каминари заросли плющом, а в моей душе — тишиной.

Достаточно, чтобы дом у реки перестал быть убежищем и стал просто домом. Чтобы брёвна его стен потемнели от дождей и прогрелись насквозь нашим дыханием. Чтобы тропинка от крыльца к воде протопталась вровень с землёй.

Я сижу на краю открытой веранды, как сижу почти каждое утро. Босые ноги знают каждую щербинку в старых досках. Пятки сами находят влажный песок внизу. В руках всё та же грубая чашка. Её уже не раз приходилось склеивать золотой смолой. Каждая трещина — наш общий смех, испуг Аяме, забывшей посуду на морозе, моя неловкость в первые месяцы, когда мирное бытие давалось труднее войны.

Пар от чая смешивается с туманом. Он приходит с реки каждое прохладное утро, прячет от нас дальний берег, делает мир маленьким и законченным. Таким, каким я научилась его любить. Без тревоги о том, что за горизонтом.

Тишина.

Не та, что бывает в новых домах, где стены ещё не пропитались жизнью. Это тишина обжитая. Густая, как хороший бульон, насыщенная эхом всех наших вчерашних дней: ссор и примирений, уроков стрельбы из лука для Аяме, тихих вечеров, когда Рэй читает вслух, а я чиню одежду. Эта тишина не отсутствие звука. Это его фундамент.

Дом дышит за моей спиной. Я могу с закрытыми глазами нарисовать его звуковую карту.

Из главной комнаты — ровное, глухое дыхание Рэя. Он спит на левом боку, лицом к стене, одна рука под щекой. Шрам на лопатке от когтей лесного зверя поднимается и опускается с каждым вдохом. Он спит крепче, чем в первые годы. Тогда Рэй всё ещё вздрагивал от каждого шороха в лесу, рука сама тянулась то к клинку, то к луку с колчаном, даже во сне. Теперь нет.

Из-за тонкой перегородки — тихое посапывание. Уже не ребёнка. Девушки. Аяме. Ей двадцать. Её дыхание ровное, но в нём есть отзвук её силы — лёгкая вибрация, словно под кожей тихо журчит тот самый двойной поток, с которым она уже научилась жить в мире. Не как с врагом. Как с частью себя. Мы научили её этому. Вернее, позволили научиться.

Я делаю глоток. Чай, что заказываем у старика из Иси вот уже десять лет. Его горечь, как вкус этого покоя. Привычный. Уютный. Успокаивающий.

Опускаю взгляд на руки. Чашка в них — часть ритуала. А руки... Руки изменились. Кожа уже не та, что была раньше. Теперь на ней сеточка мелких морщинок у суставов, следы от ожогов у печи, шрам на большом пальце в память о первом, неумелом уроке резьбы по дереву для Аяме.

С реки доносится всплеск. Знакомый. Тот самый карп, наверное, что живёт под корягой у противоположного берега вот уже лет семь. Он каждое утро хватает мошек у поверхности. Я даже не открываю глаз. Слышу, как круги расходятся по воде, достигают нашего берега, лижут песок у моих пяток и растворяются.

Цикл. Простой. Вечный.

За спиной скрипнет половица — это Рэй поворачивается во сне. Из комнаты Аяме доносится сонное бормотание — ей что-то снится. Может, те же Лисы, что навещают её в надежде подружиться, а то и понравиться наследнице Аманэ. Теперь это не напрягает. Зачарованный лес не враг и не только союзник. Он сосед. Иногда навязчивый, как слепой старик, который может явиться в самый неподходящий момент. Но свой. Родной.

Я открываю глаза. Туман начинает рваться, золотясь по краям. Скоро он рассеется, откроет реку, лес, дальние горы. Мир станет больше. Мой мир не там. Он здесь. В радиусе вытянутой руки. В тепле чашки. В звуке дыхания за стеной. В прочном, старом дереве подо мной, которое помнит каждый наш шаг, каждый смех, каждую тихую ночь.

Я подношу чашку к губам, допиваю последний глоток уже почти остывшего чая. И ставлю её рядом на доску, туда же, куда и всегда, где осталось едва заметное тёмное пятно.

Внутри меня покой. Не завоёванный с боем. Вызревший. Как вкус старого вина или цвет дерева, выстоявшего десяток бурь.

Я — Аманэ Акари. Женщина, сидящая на крыльце своего дома. Не беглянка. Не наследница. Не оружие. Просто женщина. Чья война давно кончилась. Чья тишина — не передышка между битвами, а их итог. Простой, совершенный итог всех пройденных дорог.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

27.2 Тишина, которая внутри

Тишину дня разрывает смех.

Звонкий, чуть хрипловатый от взросления, но всё ещё безудержный — смех Аяме. Он проносится с берега, врезаясь в утренний воздух и заставляя меня улыбнуться, даже не оборачиваясь.

Я сижу всё на том же месте, дошивая подол Аяминой юкаты. Солнце уже поднялось выше, растопило туман, и теперь река искрится, как разбитое зеркало. Игла в моих пальцах двигается медленно, уверенно. Этот ритм — вдох, стежок, выдох — стал таким же естественным, как когда-то ритм боя.

С берега донёсся другой звук — глухой, влажный удар. Потом возглас Гаро, его грубый голос, старающийся быть поучительным, но срывающийся на что-то вроде сдержанного одобрения.

— Не кулаком! Ладонью! Воду чувствуй, а не лупи по ней, будто медведь по пню!

Я откладываю шитьё и оборачиваюсь.

На мелководье, по колено в воде, стоит Аяме. Её длинные, каштановые, как у отца, волосы собраны в беспорядочный пучок, с которого уже спадают мокрые пряди. Лицо сияет от сосредоточенности. Она смотрит не на Гаро, а на пространство перед своими ладонями.

Между ними в воздухе висит шар. Нет, не шар. Сфера. Она сделана из прозрачной, переливающейся на солнце воды, но в самой её сердцевине клубится, не смешиваясь, тёмное, дымчатое ядро. Её тень. Её вторая половина. Они не борются. Существуют вместе, как две половинки одного целого. Шар размером с голову ребёнка медленно вращается, и от него тянутся тонкие, похожие на щупальца, струйки, которые Аяме то выпускает, то втягивает обратно.

Гаро стоит на берегу, скрестив руки. Его массивная фигура, когда-то всегда готовая к прыжку, теперь кажется... расслабленной. На лице, изрезанном шрамами, нет суровости. Сплошное внимание. Острое, почти жадное. Он смотрит не на силу. На ученицу. На девушку, которая не повелительница ему и не госпожа.

— Теперь форму, — ворчит он. — Не шар. Что-нибудь... живое.

Аяме закусывает губу. Брови сошлись над переносицей. Вращение сферы замедляется. Вода на её поверхности заволновалась вытягиваясь. Тень в центре бьётся, пытаясь повторить движение. На мгновение возникает что-то длинное, змеевидное, но тут же расползается обратно в бесформенную массу.

— Не получается! — выдыхает Аяме упрямо и немного разочарованно.

— Потому что думаешь о форме, а не о сути, — раздаётся новый голос.

Рэй выходит из-за угла дома, неся два лука. Его походка бесшумна. Он останавливается рядом со мной на крыльце, кладёт луки на перила и наблюдает.

— Суть? — Аяме хмурится, не отрывая взгляда от своего творения, которое начало терять форму.

— У змеи есть позвоночник, — говорит Рэй просто. — Хребет. Ось. О ней думай. Не о чешуе.

Аяме замирает. Потом кивает и снова углубляется в созерцание. Сфера дрогнула. Вода внутри неё словно сгустилась по невидимой линии. Тень последовала за ней, обвиваясь вокруг, как второй, тёмный хребет. И медленно, неуверенно, из хаоса стало вытягиваться длинное, гибкое тело. Без головы, без чётких контуров. Но в нём уже видна ось. Принцип.

Гаро хмыкает — звук, максимально приближённый к похвале.

— Лучше. Теперь можешь и лупить как медведь.

Аяме громко хохочет, и шар окончательно разбивается, плеснув ей водой в лицо. Она даже не вытирается, уже оборачиваясь к нам, к отцу.

— Папа, а покажешь? Ту самую... ось? В стрельбе?

Рэй смотрит на меня. В его янтарных глазах, таких же горячих, как и всегда, нет вопроса. Он словно сообщает: «Смотри. Наше продолжение. Наша победа».

— Покажу, — говорит он, спрыгивая с крыльца и подходя к ней. — Если за полдень трижды в десятку попадёшь. Без магии.

— Это нечестно! Ты же сам говорил, что сила — часть меня!

— А дисциплина — это часть силы, — парирует он, и в уголке его рта виднеется усмешка. Та, что когда-то пугала и манила. Теперь она согревает.

Я смотрю на них. На дочь, с которой капает речная вода, на её учителя-демона, который смотрит на неё с немой гордостью, на её отца, который уже подготавливает лук, его сильные пальцы двигаются с привычной, выверенной точностью.

И в этот момент, глядя на них, я понимаю, что не просто приняла свою природу. Я построила на ней мир. Этот хрупкий, прочный мир на берегу реки. Где демон учит мою дочь контролю, а лис — дисциплине. Где вода и тень сплетаются не в оружие, а в игру. Где смех важнее любых заклинаний.

Раньше я думала, что гармония — это когда внутри ничего не воюет.

Теперь я знаю, что гармония — это когда то, что внутри, становится фундаментом для того, что снаружи. Для дома. Для семьи. Для этого утра, этого смеха, этого неуклюжего водяного змея, в котором уже бьётся хребет будущей силы.

Я снова берусь за своё шитьё. Игла блестит на солнце. Ещё один стежок. Ещё одна маленькая, никому не заметная ниточка, вплетающаяся в полотно нашей общей, тихой, потрясающе обычной жизни.

— А потом мама научит меня с одного движения разрубать целый круг бамбука! — с восхищением делится Аяме со своим учителем, подходя к нему почти вплотную, улыбаясь ему из-под пушистых ресниц.

И я понимаю ещё одну вещь: Аяме выросла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

27.3 Тишина, которая внутри

Ночь накрывает дом, как тёплое, чёрное крыло. В очаге догорают последние угли, отливая на стенах и наших лицах алым, как старая, остывающая кровь. Мы сидим втроём на толстых татами, спина к спине, плечо к плечу, образуя живой треугольник. Аяме — между нами, девушка, но в эту ночь снова ребёнок, прижавшийся ко мне боком, а ноги забросившая на колени Рэю.

Она что-то рассказывает скороговоркой, её пальцы чертят в воздухе узоры, объясняя что-то про «спираль течения» и «статику тени». Её слова — обрывки уроков Гаро, её собственных догадок, детской, не отшлифованной мудрости. Рэй слушает, подперев голову рукой, его глаза в отсветах пламени полуприкрыты, но я знаю, что он ловит каждое слово. Не чтобы поправить. Чтобы услышать.

Я не вслушиваюсь в смысл. Я слушаю музыку её голоса. Её уверенность. Отсутствие страха в этих словах о силе, которая когда-то едва не разорвала меня на части. В ней эта сила с самого начала не была врагом или бременем. Она... инструмент познания. Как посох для ходьбы или лучина для темноты. И этот простой факт стал для меня большей победой, чем любая битва.

— ... и если сделать не давление, а пустоту внутри капли, то она...

— ... заснёшь сейчас же с такими мыслями, — тихо прерывает её Рэй. Не приказом. Констатацией, полной скрытой нежности.

Аяме фыркает, но зевок, широкий и невольный, тут же выдаёт её. Она прижимается ко мне сильнее, уткнувшись носом в мой рукав.

— Ладно... — бормочет уже сквозь сон. — Завтра... покажу...

Её дыхание быстро выравнивается, становится глубоким и ровным. Тело обмякает, становясь тёплой, доверчивой тяжестью между нами.

Рэй осторожно поднимается, чтобы не потревожить её, берёт на руки и несёт в её комнату. Я слышу его тихие шаги, скрип половицы, его сдержанный шёпот: «Спи, маленькая». И её невнятное бормотание в ответ.

Рэй возвращается, притворив за собой раздвижную дверь, и останавливается, глядя на меня. В свете тлеющих углей каждая морщинка у глаз, каждый шрам на лице до боли знакомы, любимы и желанны. Они часть карты, которую я изучила на ощупь за эти годы.

Рэй ничего не говорит. Просто протягивает руку ладонью вверх

Я хватаюсь за его руку. Его пальцы сильные, со шрамами от клинка и тетивы — смыкаются вокруг моих. Это не захват. Это подтверждение связи. Той самой, что прошла через подвальную тьму, через ярость у камня, через долгие годы затишья и стала прочнее любой магии.

Мы переходим в нашу комнату. Лунный свет струится через сёдзи, укладывая на татами серебристые прямоугольники. Здесь пахнет нами — кожей, покоем, сушёной полынью в углу и еле уловимым ароматом реки.

Рэй поворачивает меня к себе лицом. Его руки привычными движениями ложатся мне на бёдра. В ответ я поднимаю свои руки и кладу ладони ему на грудь. Под пальцами ощущается знакомый рельеф мышц, биение сердца, шрам над самым сердцем — неглубокий, белый, оставленный осколком камня в одной из первых наших совместных тренировок здесь, когда мы ещё учились не ранить друг друга.

Мы стоим так, в лунных полосах, дыша в унисон. Никакой спешки. Никакой ярости. Только знание. Знание друг друга до самых тёмных уголков души, до самых старых ран.

Он наклоняется. Его губы касаются того места, где шея переходит в плечо. Сначала губами, потом тёплым, влажным кончиком языка, медленно проводя по невидимому шраму от своих же зубов. Не извиняясь. Помня. Наслаждаясь.

Мурашки разбегаются по моей коже. Ответ тела на язык, который читает его, как священный свиток.

В ответ я опускаю голову и прижимаюсь губами к шраму на его груди. Вкус кожи, соли, памяти. На мгновенье мне кажется, как в лунном свете вздрагивают и исчезают девять лисьих хвостов.

Одежда сама спадает с нас, как занавес, открывающий давно знакомую сцену. Мы опускаемся на татами, и лунный свет ложится на наши тела, превращая их в ландшафт из света и тени. Из шрамов. Из истории.

Он входит в меня плавно, медленно, наблюдая за тем, как недовольно я смотрю на него, ожидая большей ярости. Движется как хозяин, возвращающийся в свой дом после долгого дня. Медленно. Неотвратимо. Его движение вытесняет воздух из моих лёгких, мысли из головы, саму возможность существовать отдельно от этого наполнения. Заполняет пространство, которое я сама держу для него открытым, и оно смыкается вокруг него с благодарным, жадным трепетом.

Я принимаю его с тихим, долгим выдохом, который звучит как сдача. Но это не капитуляция. Это признание. В этом выдохе растворяется всё. Усталость. Память. Вся я, кроме той её части, что создана быть сосудом для его силы, его тяжести, его желания.

Каждое касание его бёдер к моим отзывается глубоким, вибрирующим гулом где-то под рёбрами. Он не входит — он растворяет границы. Стирает линию, где заканчиваюсь я и начинается он, заполняя пространство не плотью, а самой своей сущностью — тёплой, тяжёлой, неоспоримой.

Моё тело отвечает ему раскрытием. Таким медленным, неотвратимым, как раскрывается бутон под упорным теплом солнца. Внутри всё становится жидким, тёмным, текучим. И в эту текучесть он погружается всё глубже, и каждый его шаг вглубь — это не толчок, а волна. Волна, которая накатывает изнутри, смывая остатки мысли, оставляя только ощущения.

Его дыхание на моей шее как штиль перед бурей. Горячий, влажный, каждый выдох пахнет диким мёдом, кожей, ночью. Рэй пьёт воздух с моей кожи, и от этого кружится голова. Его рука на моём животе, словно точка опоры в этом медленном, сладком падении. Его ладонь лежит так, будто чувствует не плоть, а само биение той тёмной, тёплой реки, что он пробудил во мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда приближается пик, то он нарастает как звук, который из тихого гула превращается в гром, заполняющий всё тело. Сначала где-то в самой глубине, в тайном месте, куда достаёт только он. Потом разливается тёплым, золотым, бесконечным. Оно заливает каждую клетку, достигает кончиков пальцев, корней волос, превращая меня в сияющую, дрожащую субстанцию чистого чувства.

Я не кричу. Я тону в этом. И мой стон, который вырывается наружу, лишь маленький пузырь воздуха с той глубины, куда он меня увлёк. Его собственный звук, подавленный, звериный, у моего уха — эхо моего падения. Признание, что он падает вместе со мной, что его контроль ломается на той же волне, что и моё сопротивление.

Он замирает, и в этой неподвижности всё. Его тело, тяжёлое и настоящее, прижимает меня к земле, но я не чувствую тяжести. Он наполняет меня до краёв. Чувство, что все пустоты, все трещины внутри затянуты живым золотом этого момента.

Тишина после бархатная, глубокая и тёплая, как сама ночь за окном. В ней только наши сердца, бьющиеся в странной, замедленной синхронности, и шелест простыней под нашими телами.

Рэй не отдаляется. Остаётся внутри, и эта связь, тонкая и неразрывная, кажется важнее любого объятия. Его рука на моём животе расслабляется. Она лежит. Как знак. Как обещание. Я здесь. Я никуда не уйду.

И когда он наконец медленно, почти нежно выходит, это не потеря. Это превращение. Напряжённая, ослепительная полнота сменяется другой — мягкой, разлитой, похожей на истому после долгого плача. Пустота, что остаётся, не ноет. Она помнит. И ждёт.

Он переворачивается на бок, тянет меня за собой. Я вжимаюсь в изгиб его тела, как ключ в замок. Его рука обвивает мои рёбра, ладонь лежит под самой грудью, где сердце бьётся уже ровно, но всё ещё громко.

Мы не спим. Запах нашей близости смешивается с запахом ночи, с ароматом дерева и реки. Звук дыхания дочери за стеной становится колыбельной.

Я прикрываю глаза. И в этой темноте под веками нет образов. Есть только ощущение. Ощущение его дыхания на своей шее. Ощущение его руки, тяжёлой и твёрдой на моём теле. Ощущение той глубокой, тёплой, влажной тишины внутри, которую он оставил после себя.

Это не страсть. Это после страсти. Более глубокое. Более настоящее. Мир, сведённый к точке соприкосновения двух тел, к биению двух сердец, к обещанию, что эта ночь не последняя. Что завтра будет новое утро, новый день, и где-то в его глубине снова найдётся место для растворения, для падения, для этого безмолвного, совершенного слияния.

И это знание самое сладкое из всех. Слаще любого пика, любой разрядки. Это тихое, непрекращающееся горение в самом центре всего. Название которому — принадлежность.

— Гаро утром уходит, — шепчу я в темноту, губами касаясь его ключицы. — К Хэйсеки. Повезёт новый чертёж Аяме. Про спираль течения.

Рэй фыркает, и его грудь вздрагивает под моей щекой.

— Сгодится. Лучше любого отчёта о рудниках.

— Сгодится, — соглашаюсь я сонно.

Я закрываю глаза. Внутри нет мыслей о завтра. Нет шёпота страха о будущем. Даже тени прошлого, те самые, что иногда крадутся в самую глухую ночь, сегодня растворились без следа.

Есть только сейчас.

Тяжёлое. Сладкое. Абсолютно совершенное сейчас.

Оно лежит на мне тёплым грузом — его рука на моём боку, его дыхание у меня на шее, его сердце, бьющееся в такт моему где-то в точке соприкосновения наших спин. Дом, в котором мы лежим, сплетён из этого молчаливого знания. Из доверия, которое закалилось в огне и стало прочнее любой стали. Из любви, которая перестала быть ослепляющим пламенем и превратилась в ровный, неугасимый жар — в самый центр тяжести нашего общего мира.

Где-то в лесу у своих логовищ спят мои звери. Белый Медведь дышит глубоко в своей пещере, Белый Тигр растянулся на скале, Волк прислушивается к шорохам ночи, а Бес наблюдает за снами деревьев. Я чувствую их присутствие где-то на краю сознания, как тихий отзвук. Они свободны. Они целы. И я цела.

Я засыпаю так — с его теплом, вплетённым в моё, с их покоем, отражённым в моём. И с тишиной, которая наконец-то перестала быть целью, наградой или передышкой между войнами.

Она стала просто домом.

Воздухом, которым я дышу.

И я знаю, что завтра всё повторится вновь.

___ ___ ___

Дорогие читатели!

Благодарю вас за терпение, ожидания и чтение книги.

Эта книга — не о победе сильнейшего. Она о мужестве быть целым. Со всеми своими трещинами, противоречиями, тёмными и светлыми водами, что текут в одной реке. О том, что дом — это не место, куда бегут. Это то, что строят. Из доверия. Из крови. Из тишины, что наступает после последнего выдоха бури.

Спасибо вам за то, что позволили персонажам дышать!

Всегда ваша, Дарья Ву.

P.S. Прошу, оставьте свой комментарий о прочитанной истории.

Конец