Холодец

«Слушай, у меня идея! » - взвизгнула Галка, вопреки своему галчоночьему имени вся из себя белобрысая и голубоглазая. Умишко у бабы, конечно, не ахти, но до современного государственного деятеля вполне дотягивает. Они обсуждали ситуацию её подруги, Нины, ситуацию критическую, практически безвыходную. Муж подруги, Петя, работу найти никак не мог, вернее, его отовсюду скоренько выкидывали, сокращали, и досокращали человека до того, что он уж и сам боялся хоть что-нибудь предпринимать, и либо, как загнанный зверь, метался от стенки к стенке, либо сидел, уставившись в пол, и, ускользая затуманенным глазом в плинтус, бормотал только: «Нам писец, писец нам писецовый... вот жеж шкуры... » Ну, а у Нины работа, — одно название, что работа…

Прежде чем выложить свой бизнес-план, Галка ткнула упругим кулачком подругу в плечо: «Не ссы, неумёха! Прорвёмся! » Обняла и прижалась. И та тоже инстинктивно ответила движению, обняла, и, как в детстве, тихо разрыдалась.

- Вот пригласите нас, к примеру, на Новый год к себе в гости.

- Это можно, - стыдливо утираясь, ответила мокрым ртом Нина. - Только как же нам таких барычей ублажить-то?

- Да что там такого? - легкомысленно брякнула Галка. - Можно подумать, мы столбовое боярство.

- Дворянство, - всхлипнув, поправила Нина.

- Какая разница, - отмахнулась подруга. - Один хер. Накрути котлет, наболтай пюрешку, плюс салатики - хренатики, попутно водочки побольше припаси, да немного коньяка на десерт, чисто для форса, для ублажения чувств нашего столбового товарища. И, вот! - обязательно сделай холодец. Сэмэн его ну просто обожает, подлец.

Мужа, человека большого, она именовала Сэмэном. «... Сэмэн, засунь ей под ребро», - частенько, но, правда, тихо и про себя, напевала она, поглядывая на то, как эта сволочь облизывается на тихую и чистую Нинку. «Надоела малинка?! Ох, и подлец же! Тянет незабудку нюхнуть, да?! А что там нюхать? Да попробуй, хер с тобой. Только не задохнись, нехристь».

- И вот сидим мы, пьем, значит, - продолжила она выплетать вязь задумки, - и я, значит, напиваюсь. Ну просто нахрюкиваюсь в жопу, в дупу. Ну а Сёмке тогда и воля вся, приватизировать оставшееся еще у вас имущество. Только ты что-нибудь там такое придумай насчет Петьки. Ну, вроде как он внезапно уехал к срочно заболевшей матери. Которая практически при смерти, что ж тут поделать. Умчался, улетел, привет семье! Ну, нашей, типа, семье, а?

Окинула подругу масляным, плотно обволакивающим, и вместе с тем властным сэмэновым взглядом. А что, есть на что глянуть. Пусть и худощава, а, как ни странно, жгучая приманка для некоторых, охочих до заветного, едва тронутого, чуть пригубленного. Пусть приоденется во что-то там облегающее, фигура-то есть. Задумчивые умные зеленые глаза, роскошные темно-каштановые волосы. Да красавица, если посмотреть при правильном освещении. «Всё же у этой собаки неплохой вкус на баб», - совершенно отстранено, больше даже любуясь на неё, чем отдавая мужу должное, думала Галя.

- Галчонок, ты серьезно это? -  стараясь не смотреть той в лицо, чтобы задержать жуткое, неизбежно откровенное, грязное, концентрируясь стеклянными глазами на ярких глянцевых пуговицах галкиной блузки, пробормотала Нина.

- А то! - выкрикнула Галина. - Думаешь, ты первая такая, чтобы отдаваться этим тварям?! - растрачивая по дороге злость, выговорила, всё более клонясь и кривясь душою в сокровенную жаль-печаль.

- Да как можно?! А как ты, как я, как Петя?

- А что я? Как будто его шлюх не знаю, тоже мне. Шлюх, проституток, эскортниц, «девушек с серьёзными намерениями стать содержанками». С некоторыми даже общаюсь. С помощницами и ассистентками двойного назначения: «Семён Аркадьевич на совещании», «Уехали на встречу с партнерами», «Заняты хозяйственными вопросами, перезвоните». Да-да, они осматривают хозяйство! - фыркнула она и заржала как лошадь. - Хотя и я, глядя на всё это, своего не теряю. Осуждаешь?

- Нет.

- А что касается тебя… Ну что тебе стоит? Убудет от тебя, что ли? Да найди где еще такую дуру, чтобы своего ненаглядненького, распрекрасненького ушлёпка, этакого милашечку (тут она собрала пальцы в живой пучок, словно пытаясь изобразить, излепить из своего здоровенного, лысого и пузатого Сёмы этакого невинного малюпусика) сдать в пользование пусть даже и лучшей подруге, рискуя потерять такое сокровище навеки!

Нина, сжавшись, слушала зажигательную речь. Конечно, Галя хочет её расслабить, развеселить. Это её манера.

- И вот, слушай, значит, напилась я в дупель, я же могу напиться, правда? И он меня оттащил в другую комнату, или потянул тебя волосатой рукой в другую, или даже совсем в другое помещение… Ну, и у вас там это, понятно-что, случилось...

- Случилась случка, - отмороженно отреагировала Нина.

- Вот-вот, ну, не важно. Важен результат! Вы, такие раскрасневшиеся, запыхавшиеся, потные, только-только отлипли друг от друга…

Нина брезгливо передернула плечами…

- И тут приползаю я. Меня шатает, я как бы не совсем понимаю, что к чему, и вдруг — начинаю дико орать: «Да как ты мог! », «Ты что, с моей лучшей подругой! », и все - такое - прочее. Короче, берем чувака с поличным, на месте преступления, берем за жабры или еще за что. Попался — отвечай. Скандал закачу славный, ты меня знаешь.

- Скандал, скандал…

- Нет, ну а потом начну, как положено, шантажировать. Доверься мне, я с него в известном смысле не слезу. Одно дело — где-то с кем-то, другое — прямо тут, под носом. Мерзавец, похотливый негодяй, - заранее себя накручивая, зло рассмеялась она. - Он у меня за всё заплатит! В твою, конечно, пользу. Ведь жлоб же. На шлюх денег не жалко, так пусть хорошим людям пойдёт, перепадёт хоть разок. Раскручу эту гниду, раскручу на всю катушку.

- Нельзя так! - крикнула Нина. - Да и не смогу я, нет! Как потом Пете в глаза смотреть, как вообще… жить после такого?!

- А что? Что твой Петька ненаглядный? Ой, тож мне, принц на белом коне, надо же ж.

- Ты ничего не понимаешь. Он специалист. Был. Такие, как твой Сёмка, просто выбросили таких, как он, из жизни. Грубо, безжалостно. Просто вычеркнули. За ненадобностью в своём свинском раю.

- Да ничего от вас не убудет. Ни от тебя, ни от от него. - И, вспоминая Петю, - и где их столько таких никчемных настрогали, и зачем они, никудышние…

Хлесткая пощечина хлыстом располосовала разгоряченный воздух.

- Ах, вот ты как! - взревела Галина. - На тебе, нна! Я для вас как лучше хочу, непонятно, что ли?

... Расставаясь с подругой, старалась не смотреть в застывшие страшно глаза. (Ведь дура же. Что она, что этот бестолковый. Пропадут без меня. Жалко).

- Ну, извини, если что. Звони, Нинуль, а?

***

Ночью лежала, уставившись раскрытыми глазами в неясно белевший потолок. Внезапно на этом полотне пробудились черно-белые, с вкраплением синего, картины. Зима. Грязный, всех оттенков темной грязи снег. Дорога на рынок, рваная, заплёванная, истоптанная, изнасилованная сапогами, меченная кошачьим и собачьим дерьмом. Холод, жуткий холод, пар изо рта, изо ртов. Как в советских «крокодилах», но с отсутствующими, замершими на разделочном столе цензора, вырезанными за ненадобностью,   репликами. Она несмело идёт между рядов, прекрасно зная, что денег нет и ей здесь не место. Кусок мяса бы. Мясной ряд, куски самых разных форм, размеров, разных животных. Продавцы, зазывая посиневшими губами, надевают маску радушия на сизые лица. Она, то ли отмахиваясь, то ли кивая головой, горбясь, случайно впивается взглядом в один из кусков. Продавец тихо, устало шепчет, что отдаст недорого, ведь это последний, а ему хочется домой. Прихорашивает мясо, подталкивая его, как подушку, с разных сторон серо-синими, обернутыми в пластиковый пакет руками. Она смотрит на эти руки, как будто пытаясь что-то понять, вспомнить. «Возьмите, возьмите, я уступлю», - отметив странную теплинку её взгляда, пристаёт он. Нина невольно поднимает глаза. Петя, покачиваясь на морозе, выдувая тихими губами сухой жесткий пар, шепчет: «Ну правда же, я очень сильно уступлю».