Звериная страсть. Тематика: Рабыня страсти фильм

Ночь нечисти и ведьм

Летний воздух был прозрачным и пряным. Я стояла на теле поваленного дуба, чьи корни, вывернутые бурей, тянулись к небу, как каменные пальцы. Утреннее солнце заливало опушку медовым светом, играя в кронах могучих сосен. Я закрыла глаза, чувствуя под босыми ногами бархатный мох, и начала утреннее обращение.

— Приветствую тебя, Солнышко-батюшка! Благослови дух, душу и тело мое, да пребуду в здравии и благодати, — прошептала я, и ветерок унес слова в шелест листвы. — Велес-батюшка, освяти мне путь-дорогу, будь со мной, оберегай незримой дланью своей.

Открыв глаза, я услышала тихий перешепот березок неподалеку. Точно — сам Могучий ответил на мою молитву.

Поклонившись трижды на все четыре стороны, я оставила корзинку с румяными яблоками на пне — требу лесному Богу. Велес был особенно близок нашему роду: именно он благословил бабушку Озару на постижение ведических знаний и тайн природы.

Вместе с бабушкой-ведуньей я жила в старой избушке на самой опушке, у границы с деревней, где родилась.

Меня отдали на попечение Озаре, когда мне было четыре года. Родители, простые деревенские, сразу разглядели во мне дар. Под строгим, но мудрым началом ведьмы я погружалась в тайны чащи, училась понимать ее силу и обращать в целебные снадобья.

Каждое утро мы с наставницей уходили в лес. Ходили по забытым тропам и зыбким болотам, собирали травы в положенный час, когда их сила была на пике. Баба Озара сказывала древние были да сказки, прививая мне почтение к Матери-природе и существам, что таятся в ее сумраке.

Лес стал мне домом. Я училась слышать шепот духов земли, набиралась опыта травницы. Открывала для себя диковинные растения, способные исцелить не только телесные, но и душевные хвори. Понемногу стала понимать язык деревьев и зверей. Зверье, чувствуя во мне родственную душу — дитя Велеса, — иной раз само выводило к нужной травинке.

— Шурка! Где ты шляешься, баламутка?! — из глубины леса донесся хриплый оклик бабы Озары.

Серебряный пучок полыни в руке, я пустилась по тропинке к дому.

— Я здесь, бабушка! — Улыбнулась я, завернув за бурелом и увидев сгорбленную фигуру на пороге.

Ее лицо, изрезанное морщинами, как карта прожитых зим, обрамляла гудая коса седых волос. Взгляд, острый и пронзительный, выискивал малейшую оплошность.

— Не бабушка я тебе! — отрезала ведунья, и голос ее проскреб тишину, как сухая ветка по стеклу. — Кровиной не приходилась!

— Не гневись, Баба Озара, — смиренно ответила я. — Я принесла, что наказывала.

Я полезла в берестяной кошель и достала узелок с маковыми зернами, собранными на рассвете.

— Дай-ка, — бросила старуха, и в ее тоне звенела спешка.

Морщинистые пальцы выхватили сверток и скрылись в полутьме сеней.

Назначение этих зерен я знала не понаслышке. Полнолуние шло на ущерб, и в лесу начиналось время глухих чар. Наряду с добрыми духами просыпалась нечисть, верная изначальной тьме. Мы с бабкой не покладая рук готовили обереги для деревни, что веками держалась под защитой таких, как мы.

Смешивая травы и семена, взывая к Роду и духам Вещего леса, оставляя им требы на пнях, мы старались оградить люд от наступающей тьмы ущербной луны.

С наступлением сумерек небо развернуло бархатный полог, усыпанный искрами. Луна, полная скрытой мощи, лила на землю холодный свет.

Воздух в чаще густел, наполняясь пульсацией древней силы.

Под наблюдением наставницы я приступила к ритуалу, повторяя движения, отточенные поколениями.

Венки из полыни, пропитанные освященной водой и солью, плелись с молитвой. Каждый жест был отточен, каждый шепот сливался с дыханием леса.

Когда последний луч солнца угас, настал час. Полночь.

Баба Озара вышла из-под крон елей, в ее глазах горела решимость. В руках она несла глиняный горшок с тлеющими углями, и свет играл на ее суровом лице.

Мы рассыпали священный мак с солью по границе леса и пашни, выводя на земле обережные узоры. Эти зерна, заговоренные под месяцем, должны были отвадить нечисть и призвать добрых духов, хранителей чащи.

После я развесила полынные венки на березах у дома. Ночная тишина ожила стрекотом сверчков. Туман стлался по мшистой подстилке, а под сенью древних елей шепталось что-то давно забытое. Лесные звери, привлеченные ритуалом, выглядывали из укрытий, их глаза поблескивали в темноте любопытством и страхом.

Когда последнее зерно упало на межу, в лесу воцарилась звенящая тишина. Воздух словно наэлектризовало, граница между Явью и Навью истончилась, стала зыбкой.

Мы с бабкой стояли плечом к плечу, связанные общим делом, преодолевая пропасть между человеческим и диким, древним. Взгляд ведьмы смягчился, и в нем мелькнуло одобрение.

— Справно, дитятко, — прохрипела она. — Нынче деревня поспит спокойно.

Внезапно тишину разрезал душераздирающий вопль. Звук, неестественный и тоскливый, пронесся по чаще, заставив похолодеть кровь. Я вцепилась в оберег Велеса на груди.

— Что это, бабушка? — прошептала я, когда новый стон проскреб ночь.

Ее глаза сузились, в них вспыхнула тревога.

— Домой, Шурка. Запри двери и ставни наглухо. Никому не отворяй. Даже мне, — жестко приказала она.

— Но как же ты...

— Я сама постучусь, коли придется. Руки еще служат. Ступай!

Я кивнула и, обернувшись, увидела, как ее фигура растворяется в непроглядной тьме подлесья.

Задвинув тяжелый засов, я захлопнула ставни и зажгла свечу из пчелиного воска, чтобы отогнать мрак и собственный страх.

Поставила на печь чугунок с травами, чтобы успокоить нервы, и чуть не выронила ковш. Снаружи послышался тихий стук.

Дыхание застряло в горле. Еще два стука — настойчивее. Потом еще один, на сей раз в ставень.

— Чую тебя, голубушка, — проскребло за стеной хриплым шепотом. — Чую, молодая, девичья плоть... Отвори, душенька... Я тут... Жду. Жду-пожду.

Я крепко зажмурилась, пытаясь думать о светлом. О родителях, о младшей сестренке Милане...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но я чувствовала — за дверью кружит что-то голодное и злое, жаждущее моего приглашения.

— Шурка, грей воду! — голос бабы Озары ворвался в тягучую тишину, заставив меня вздрогнуть.

Я вскочила и увидела, как старуха вводит в избу раненого мужчину, почти неся его на себе. Его окровавленная рука бессильно свисала.

— На лавку, — бросила Озара, укладывая незнакомца на дубовую скамью, застеленную грубым холстом. — Очисти раны. Я зелье заварю.

Кивнув, я бросилась к нему.

Мужчина дышал тяжело и прерывисто. Рубаха на нем была разодрана, будто когтями, а лицо скрывала налипшая грязь и кровь.

Я смочила тряпицу и осторожно начала обтирать его грудь и шею, обнажая кожу. Когда я добралась до лица, у меня перехватило дыхание.

Оно было удивительно прекрасным: высокий лоб, прямой нос, решительный подбородок. Ярко-рыжие волосы, густые и вьющиеся. Такая красота казалась неестественной, способной заманить доверчивую душу в самую чащобу.

Любопытство пересилило.

— Что с ним случилось, бабушка?

Озара, растирая темную мазь на его изорванных запястьях, мрачно ответила:

— Охотник. Дружина их в лесу заблудилась. Леший, видно, сбил с пути... А на ущербной луне на них упыри набрели. Этот — единственный, кого успела выхватить. Остальным не повезло.

У меня задрожали руки, когда я обрабатывала глубокие царапины на его ключице.

— Бабушка... Пока тебя не было, в дверь стучали. Я не открыла.

Она пристально взглянула на меня, и в уголках ее глаз заплясали хитрющие огоньки.

— И правильно! Отвори — сейчас бы с пустыми глазами сидела, а то и хуже. Упыри только приглашения и ждут.

Я глотнула. Упыри... Живые мертвецы, восставшие из могил или укушенные сородичами. Проклятые твари, что пьют кровь и разносят мор. Из-за них вымерла не одна деревня по округе.

Я посмотрела на спящего юношу. Вблизи его черты были еще более гипнотизирующими. Но я знала — красота в лесу часто бывает ловушкой. Да и давно дала зарок не поддаваться сердечной слабости.

Баба Озара хмыкнула, прерывая мои мысли.

— Что, Шурка, глаз положила на молодца? — подколола она, лукаво поблескивая глазами.

Щеки мои вспыхнули, и я поспешила к печке, якобы помешать отвар.

— Чего зарделась, девонька? — не унималась старуха. — Все сверстницы твои давно замужем, ребятня по двору бегает. А ты все со старухой по болотам шляешься. Коли суженый твой найдется — бросишь меня, сироту?

— Никого мне не нужно! — вырвалось у меня с жаром. — Не поддамся такой слабости! Обещаю, всегда буду с тобой. Мой долг — перенять твое знание и оберегать деревню.

Ведьма лишь ехидно фыркнула и, закончив с мазью, удалилась в свою каморку, оставив меня наедине с тревожными мыслями.

Забравшись на теплую лежанку за занавеской, я пыталась уснуть. Мысли путались: леденящий душу стук в дверь, упыри за стенами, спасенный красавец с рыжими волосами...

Погружаясь в беспокойный сон, я молилась о безопасности бабушки и деревни. И клялась себе не терять бдительности. Тьма уже стучалась к нам в дом, и спасти от нее могли только свет да крепкий оберег.

Зааркань меня, коли сможешь

Сердце колотилось, пока я сидела на дубовой скамье у печи и не могла отвести глаз от незнакомца. Лицо его, будто высеченное резцом таинственного бога, дышало силой, а волосы — ярко-рыжие, цвета осенней купальницы — казалось, впитали само солнце и теперь тихо тлели в полумраке клети. Я все еще боялась, что он — порождение полудрёмы, лесная морока, что растает с первым криком петуха.

Невольно рука потянулась, чтобы поправить выбившуюся на его лоб медную прядь. Пальцы дрожали от благоговения, будто передо мной лежал не раненый путник, а явленное чудо. Но едва я собралась коснуться его кожи, из соседней горницы донесся ровный, настойчивый гул прялки — бабушка бодрствовала.

Я отдернула руку, словно обожглась, и чувственный румянец залил щеки. Разум, затмеваемый любопытством, прояснился: нужно уйти. Скрыться. Нельзя подпускать к сердцу это сладкое, незнакомое смятение.

Я выскользнула во двор, затая дыхание, и укрылась за углом избы, в прохладной тени, пахнущей смолой и влажной землей. Что делать? Подойти? Заговорить? Он был не похож на деревенских парней, чьи шутки и взгляды я давно научилась читать. От него веяло иным ветром — заморским, горным, несущим запах незнакомых трав и дальних дорог.

— Гой еси, наш гость полуночный! Оклемался уж небось? — донесся из избы хрипловатый, но неожиданно мягкий голос бабы Озары.

Я прильнула к теплым бревнам, стараясь уловить слова, но ветер уносил обрывки разговора. Слышна была лишь та непривычная теплота в голосе ведуньи, с которой она обращалась к незнакомцу. Это задевало и будоражило еще сильнее.

— Мёд стоялый будешь? — вдруг ясно прозвучал вопрос, и в нем звенела знакомая озорная нотка.

У меня екнуло сердце. Если он согласится, мне придется войти. Встретиться с ним взглядом. Заговорить.

— Шурка! Подь сюды! И медовуху прихвати из погреба! — властный оклик старухи прорезал воздух, не оставляя выбора.

Стиснув зубы, я спустилась в погреб, где пахло землей, квашеными яблоками и дубом. Достала глиняный кувшин с медовухой, выдержанной три зимы — густой, как сам лесной мед, и терпкой. Поднимаясь, старалась не расплескать ни капли этой драгоценной влаги.

Переступив порог клети, я нарушила тихую беседу. Воздух словно застыл. Его глаза — цвета лесного ореха, подернутые дымкой усталости и боли — встретились с моими. В них вспыхнуло любопытство, живое и острое, от которого по спине пробежали мурашки. Руки дрогнули, когда я ставила тяжелый кувшин на дубовый стол.

— Благодарю, красна девица, — сказал он, и голос его был низким, мелодичным, будто шум дальнего ручья. — Не стесняйся меня, милая, не обижу.

Баба Озара фыркнула, и ее скрипучий смех заполнил низкую горницу.

— Моя Шурка? Стесняться?.. Знаешь, иная девица, может, и затрепетала бы пред молодцом заезжим! Да моя девка — именно та, кого таким хлопцам, как ты, опасаться надобно!

Я натянула вежливую улыбку, пряча смущение. Незнакомец лишь тепло улыбнулся в ответ, и в уголках его глаз легли лучики морщинок.

— Понимаю... Трудно поверить, что за таким светлым ликом, аки солнышко после дождя, может скрываться что-то, кроме кротости.

Слова его, теплые и бархатные, смыли часть скованности. Во мне что-то дрогнуло и выпрямилось. Захотелось говорить, спрашивать, узнать историю, что таилась в глубине его взгляда.

— Как нарекли тебя, красавица? — спросил он, не отрывая от меня глаз.

— Шура, — выдохнула я чуть слышно.

Улыбка его стала шире, в ней заиграл озорной огонек.

— А мое имя, знать, не спросишь?

— А на кой ляд ей твоё имя, касатик? — встряла Озара, ее голос стал острым, как серп. — Ты нам лучше поведай, как оказался в наших дебрях? Помнишь ли, что приключилось?

Лицо парня побелело, как береста, в глазах мелькнула настоящая, звериная тоска.

— ...Пропали други мои. Да? — прошептал он.

Баба Озара посмотрела на него, и суровость в ее взгляде растаяла, сменившись почти материнской жалостью.

— Повезло тебе, сокол ясный, что подоспела я вовремя. А то бы и тебе плясать с мавками в трясине под луной ущербной.

— И то правда, — тяжело вздохнул молодец, и в голосе послышалось глубочайшее облегчение. — Век не забуду вашей милости!

— Тю, век! Не веком, а родом нашим крепким живы здесь. Сила земли кормит, — отмахнулась старуха, но в углу ее глаза заплясала искорка.

Я снова поймала его взгляд и на сей раз не отвела. Он мягко улыбнулся.

— Лукьяном меня зовут.

Я ответила легкой улыбкой и, чтобы скрыть новую волну смущения, занялась разливом медовухи по деревянным братинам.

— Откуда сам-то будешь? — не унималась Озара, ее любопытство, разожженное странным гостем, било через край.

— С Карпатских гор, хозяюшка. Оттуда и есть.

Лукьян следил за моими движениями, и его взгляд, теплый и изучающий, ласкал мои руки, косу, склоненную шею.

— Ну, явно не здешний, — фыркнула бабка, прищурившись.

— А что, так видно? — удивился Лукьян.

— Так, бороды у тебя, как у младенца, нетути! — брякнула она напрямик. — Рыло скобленое, словно у варяга какого!

Гость опешил. Я, скрывая улыбку, поспешила его успокоить:

— Не взыщи, Лукьян, бабушка наша правду-матку режет, не задумываясь. Сердца злого нет.

Он кивнул, и во взгляде его мелькнула благодарность.

— Ах ты, подлиза! Уж не сплетничать ли про старуху вздумала? — вскрикнула Озара, но в голосе ее не было гнева.

— Да разве сплетни — что при тебе сказано, бабушка? — парировала я, ставя перед ними братины. Темно-янтарная жидкость в них пахла летом, травами и долгим покоем.

— Не зови меня бабушкой, слышишь, стрекоза неуемная! — зашипела она нарочито сердито, хватает свою кружку и отходит к прялке, ворча себе под нос.

Лукьян сделал большой глоток, и по его щекам разлился здоровый румянец.

— ...Ладно вам живется. По-семейному, — тихо сказал он, обводя взглядом нашу небогатую, но крепкую и уютную клеть.

— И то правда, — согласилась я, чувствуя, как напряжение спадает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я уже собралась улизнуть снова, но он вдруг встал, и сильная, yet осторожная рука обхватила мое запястье.

— Погоди, краса... А что это у тебя? — Его палец почти невесомо коснулся серебряного оберега на моей шее — символа Велеса, бычью голову с крутыми рогами. В глазах Лукьяна вспыхнул неподдельный интерес.

— Оберег, — просто ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от его прикосновения. — И его... в чужие руки прикладывать не след! — Я шлепнула его по руке, и он отпустил меня. Я отступила на шаг, прикрыв ладонью священный символ.

— Прости... Одичал я в пути. Не видел ласки женской... не ведаю уж, как с людьми говорить... А с красой такой — и подавно. Адский камень сей... он жизнь мне спас, — кивнул он на амулет. — От волков, видно, отвадил. Только я свой потерял где-то в чащобе...

— Серебро адским камнем зовешь? — удивилась я.

— У нас, в горах, так его нарекли, — пояснил он, и взгляд его на миг ушел вдаль, в воспоминания.

Тут он словно очнулся и смущенно оглядел себя: рваная рубаха едва прикрывала мощную грудь, испещренную уже затягивающимися царапинами.

— Прости за вид мой непотребный, хозяюшка! Кушак мой, весь в клочьях... Волки, знать, порвали, — он снова сел, сморщившись от внезапной боли в боку.

— Не бирюк это был, — неожиданно и тихо произнесла Озара, появившись в дверном проеме как тень.

— Простите?

— Бирюк — волк-одиночка, зверь лесной, но зверь, — прошептала я в пояснение, чувствуя, как по коже пробегает холодок.

— Не волки тебя драли, сокол. Упыри, — вынесла она приговор, и кривая усмешка тронула ее беззубый рот.

Лукьян остолбенел, уставившись на нас.

— Да не бред ли это был? Я думал...

— Нет, милок. Видел ты их наяву. В лицо.

— ...Как же вы тут... одни? — вырвалось у него, и в голосе зазвучал леденящий ужас перед осознанием.

— Не одни. С лесом. Да с родом своим, — ответила я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидала. — За околицей сторожим мы. От нечисти. Долг наш.

Во мне говорила кровь древлянских предков, чьи сказки и заветы бабка вплела в мою душу вместо колыбельных.

Баба Озара хмыкнула, наскоро собирая свою берестяную котомку.

— Не кисни, касатик! Авось до Красной горки заживет! Шурка-то над тобой всю ночь бдела, крапиву жгучую да плакун-траву прикладывала. Затянется! — Она уже была на пороге, легкая и несгибаемая, как корень. — Шурка, проводи гостя до околицы! — бросила она на прощание, и ее голос, сильный и ясный, раскатился по лесу, будто клич старой вороны.

В чаще, где вековые ели сплетались кронами в темный терем, я вела Лукьяна знакомой тропой, поросшей белым мхом. Он шел следом, и его шаги, непривычно громкие для леса, нарушали здешнюю музыку тишины.

— Одного не постигу... Как можно жить в таком месте? — его голос, глуховатый от напряжения, раздался у меня за спиной.

— О чем ты? — обернулась я.

— Да как можно такую красу — редкую, лесную — хоронить за бревнами да буреломом! Грех это!

Я усмехнулась, приостановившись, чтобы дать ему перевести дух.

— Красота — что утренняя роса. Блеснет и уйдет. А знание да мудрость вещая — они, как корни у дуба, на веку крепнут.

Лукьян прислонился к шершавой коре березы, и его дыхание, сбитое от слабости и волнения, белыми клубами таяло в воздухе. Он смотрел на меня так, будто пытался разгадать древнюю руну.

— Понимаю... долг, помощь людям... Но разве не бывает тебе одиноко в этой глуши?

На губах моих играла снисходительная, знающая улыбка.

— Одиночество здесь не живет, Лукьян. Со мной — духи ручья, шепот листьев, мудрость бабки Озары. Этого с избытком.

В его медовых глазах вспыхнул хитрый, любопытный огонек.

— Необыкновенная ты, Шура... Не такая, как другие девицы, коих я видывал. В тебе светится что-то... изнутри.

Его рыжие волосы, будто листва осеннего клена, пылали в редких солнечных лучах, пробивавшихся сквозь хвойную хмарь. Диковинный кафтан, доставленный им из уцелевшей сумки, — темно-синий, с вышитыми по краю странными, угловатыми узорами — чужеродно пестрел среди серо-зеленых красок леса. И все же эта чуждость не могла затмить его природной, дикой красоты. Я прикусила губу, на миг опустив глаза.

Мы шли дальше, пока не вышли к Святому ключу — роднику, что бил из-под корней могучего вяза, считавшегося хранителем этой части чащи. Вода в нем даже летом была ледяной, живой, целящей. Я, не раздумывая, ступила босой ногой на скользкие камни. Ледяной ожог заставил меня резко выдохнуть. Лукьян, наблюдавший за мной, сделал шаг вперед.

Я собралась было ступить дальше, но сильные руки внезапно обхватили меня сзади и легко, как пушинку, подняли с земли.

От неожиданности я вскрикнула и замерла в его объятиях, а он рассмеялся — звонко, по-молодецки.

— Голубка, мы так до ночи не перейдем! Веселей будет! — его глаза смеялись вместе с ним.

Ошеломленная, я не сопротивлялась. Меня опьянял его запах — хвои, дыма костра и чего-то далекого, горьковато-сладкого, как полынь. Он нес меня через ключ, и вода, взбаламученная, серебряной рябью бежала прочь от его сапог.

На том берегу он не отпустил меня сразу, а пронес еще несколько шагов вглубь леса. Мгновения растягивались, становились сладкими и густыми, как та медовуха.

И лишь когда жар разлился по щекам, я легонько толкнула его в грудь.

— Спусти. Я сама.

— Каюсь, мог бы нести тебя до самых Карпат... Легкая ты, аистенок лесной, — прошептал он, наконец позволив моим ногам коснуться мягкого мха. В голосе его звучало неподдельное восхищение.

С пылающим лицом я поправила сарафан и отступила на шаг, восстанавливая дистанцию.

— Не просила я помощи. Сама бы справилась, — пробормотала я, но в голосе уже не было прежней твердости.

Лукьян лишь ухмыльнулся, и мы пошли дальше.

— Что сделано — не воротить. А если б и мог — не стал бы.

Я покачала головой и указала рукой вперед, где меж стволов уже виднелись серые крыши деревенских изб и стожки сена.

— Деревня вон там. Дойдешь сам.

Но на самой опушке, где лес уже сменялся ржаным полем, Лукьян вдруг стремительно подбежал, снова подхватил меня и закружил вокруг себя. Мир превратился в пестрое зеленое колесо, а его смех звенел в ушах самым заразительным звуком на свете.

Сначала я отбивалась, но потом, пойманная вихрем его безудержной радости, тоже рассмеялась.

Устав кружиться, он крепко прижал меня к себе, и это прикосновение разожгло во всем теле трепетное, смущающее тепло.

Наши лица оказались в одном дыхании. Я чувствовала тепло его кожи, видела каждую ресницу, каждую золотистую искру в его глазах.

— Ей-богу... Все бы отдал, чтобы вкусить эти уста, слаще лесной ягоды, — прошептал он, и взгляд его упал на мои губы.

На миг мир поплыл. Но затем из глубины души, из самых потаенных страхов и зароков, поднялась холодная волна. Я резко оттолкнула его и юркнула за белый ствол березы, как испуганная белка.

— Ай, да краса! Любо-дорого смотреть! — рассмеялся он, медленно обходя дерево. — Бабушка твоя сказывала, завтра в деревне праздник... День Стрибога, ветров повелителя? Придешь?

Я выжидающе смотрела на него из-за дерева, изучая каждую черту этого незнакомого, манящего лица.

— Может, приду. А может, и нет.

— Приходи, Шура. Я буду там. Вместе ветра осени проводим, — он очаровательно улыбнулся, и на щеках его проступили ямочки.

Слегка презрительно фыркнув, я вскинула подбородок.

— Посмотрим, найдется ли у ведуньи время на такие пустяки!

Его рука медленно легла на кору березы рядом с моей. Кончики наших пальцев едва соприкоснулись. И сквозь грубую кожу бересты, сквозь холод воздуха, между ними будто проскочила живая искра, согревшая кровь. Лукьян впился в меня горящим, умоляющим взглядом.

— Пожалуйста. Приди.

Я отдернула руку и, ловко отпрыгнув, скользнула обратно на тропу, ведущую в чащу.

— Завтра видно будет, — бросила я на прощание и растворилась в узорчатых тенях от листьев.

И когда сумерки, сизые и густые, как дым, опустились на древний лес, я не могла выкинуть из головы мысли о завтрашнем дне. О празднике ветров, о плясках, о кострах. И о нем. О полуночном госте с глазами цвета лесного ореха, который одним днем посеял в моем сердце бурю, способную, кажется, смести все мои обеты.

День Стрибога

Первый луч, острый и холодный, как лезвие косы, лишь тронул маковки елей, а деревня уже пробуждалась для дня Стрибога. Не то чтобы праздника — дня силы, когда надо было умаслить повелителя воздушных путей, чтобы не крушил он кровли зимней вьюгой, не выдувал семена из борозды весенней суховеем. Древляне собирались у священной рощи с требой: кто горстью ячменя, кто краюхой душнистого, еще теплого хлеба. Стрибог ветры держит, а от ветра — и урожай, и кров над головой.

Я встала затемно, чтобы замесить тесто на пшеничной муке тонкого помола — редкость для наших мест. Когда коврига, румяная и треснувшая, как весенняя земля, пошла духовитым паром, заполнив избу запахом солнца и колосьев, с порога послышалось сопение.

Баба Озара вернулась с росной зари, корзина, доверху набитая оранжевой морошкой, тускло светилась в ее руках. Взгляд ее, цепкий, как у сороки, сразу ухватился за хлеб на столе.

— Ты что это, к празднику ломти печешь или в облаках опять по утру паришь? — проворчала она, пробираясь к печи, ставя корзину на лавку.

— Не знаю, бабушка, — отозвалась я, отрываясь от размышлений над закорючками защитной руны на коре бересты. — Хочу лишь требу нашу на капище поднести сегодня.

Озара махнула рукой, отмахнувшись от моих слов, как от надоедливой мошки, и подошла ближе, поскрипывая суставами.

— Ступай, Шурка, на гулянье после! Рыжик твой карпатский, ясное дело, изведется весь, дожидаючись, — в голосе ее прозвучала знакомая, едкая игривость.

— Лукьян? Да ну тебя, бабушка! — вспыхнула я, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — В деревне девок краше меня — не сосчитать! Наверняка уши какой-нибудь Беляне уже нашептывает свои карпатские небылицы!

Старая ведунья внезапно встала передо мной, тенью перекрыв свет от окна, руки уперлись в костлявые бедра.

— Так! Хватит петь да плести! Ума у тебя — на пятерых, а красы — и вовсе на весь наш край хватит! Ступай гулять. Дух проветри!

Тяжелый вздох вырвался из груди, я отвернулась к окну, где в ветвях яблони уже суетились воробьи. Озара, уловив мою неуверенность, осклабилась беззубым ртом.

— А коли скажу, что пока спал он вчера, я ему корешок под язык подложила, да приворотный шепоток на ушко пустила? — прохрипела она, и слова эти повисли в воздухе, густые и липкие, как деготь. — Пойдешь тогда, а?

— Да как ты можешь, бабушка?! — вырвалось у меня, и голос задрожал от настоящего ужаса. — Любовь чарами не вызовешь! Она либо от сердца идет, светлая, либо это не любовь, а порабощение души!

Фыркнув, старуха отвернулась, принявшись перебирать ягоды, отрывая чашелистики быстрыми, костлявыми пальцами.

— А любовь-то твоя, Шурка, что такое? Смесь юношеского пыла да соков, что в теле бродят! Здравые люди от нее не утешения ищут, а головной боли. И слава Роду, морок этот быстро рассеивается!

— Почему же морок? — не сдавалась я, наморщив лоб. — Разве любовь — не синоним света? Рождение детей, продолжение рода...

Баба Озара сделала паузу, ее взгляд, внезапно уставший, утонул где-то за стенами избы.

— Тьфу! Рожать да пеленать — удел молодиц. Твое же дело, коли выбрала путь ведающей, — знание копить да мудрость в сердце лелеять! — вынесла она приговор. — А на праздник сходи. Сестру повидай, родителей. Гостинцы им передай — грибов сушеных, чагу. А я тебя провожу. Съезду мне к старосте есть.

Сопротивляться было бесполезно. Я вздохнула, и углы губ сами потянулись вверх.

В порыве внезапной нежности я прильнула к ее костлявому плечу, обвив руками. Она вздрогнула и заворчала, как потревоженная росомаха.

— Отстань, липучка! Ишь, распустила нюни! — выкрикнула она, но в глубине ее запавших глаз, на миг, мелькнуло что-то теплое, древнее, как сам лес. — Пигалица несусветная!

Хихикая, я отпустила ее и бросилась на чердак, в свою горенку под самой крышей. Там, у резного сундука из черного дерева, с замиранием сердца принялась выбирать наряд.

***

Чувство глупого стеснения не отпускало. Я вертелась перед блестящим обломком полированной меди, что служил зеркалом, в который раз поправляя складки на груди.

— Неча на медяк пенять, коли рожа крива! — донеслось снизу сквозь половицы.

— Да не кривая она, бабуль! Очень даже... — пробормотала я в пространство.

— А коли не кривая, чего ж ты с ней битый час сюсюкаешься? — голос ее, словно сквозь сито, пробился из-под лестницы.

— Я? Сюсюкаюсь?

— Знаю, знаю, что сомневаешься. Мне ж третий глаз не для красоты девичьей дан, а вижу-то я все равно!

Вздохнув, я отступила от зеркала. Густая коса цвета спелой ржи, перехваченная красной шерстяной тесьмой, лежала тяжелой волной на спине. Белый холщовый сарафан, расшитый по подолу и вороту узором-оберегом — знаками земли, воды и роста — сидел безупречно. Вместо бус я вплела в косу несколько стебельков таволги и белую кашку; их простой, медовый запах был лучше любых духов.

— Бабушка, расскажи про упырей, — попросила я за обедом, когда мы ели щи с груздями.

Старая ведьма нахмурилась, и морщины на лбу сложились в подобие пахотных борозд.

— И с чего это у тебя за трапезой такие мысли в голову?

Опустив глаза в глиняную миску, я тихо сказала: — Я просто... мало что о них ведаю, кроме как оборону ставить.

Озара отложила ложку из капа, долго смотрела на меня, а потом тяжело вздохнула.

— А что еще знать-то надо про эту погань?.. Ладно. Скажу, что знаю. — Она прищурилась, и в ее взгляде затеплился тот самый, опасный огонек знания. — Днем они спят в ямах сырых, в старых корнях, где свет не пробивается. А ночью... Ночью ходят стаей. Во главе — матка. Не царь у них, а царица. И все они с ней связаны... незримой пуповиной из жажды да похоти. Укус ее или любого из стаи — погибель. В деревнях, что подальше, укушенных в ямы закапывают живьем и ждут, пока не перестанут кричать... или пока не обратятся и не высохнут в своей могиле без крови.

Я застыла, и кусок хлеба застрял в горле. Аппетит пропал мгновенно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ужас какой, бабушка...

Озара многозначительно подняла палец, костлявый и кривой.

— Вот! — гаркнула она. — Чтобы знала, какие разговоры за едой заводить!

***

Мы шли к деревне лесной тропой, пропитанной запахом цветущей липы — густым, сладким, почти одуряющим. Воздух звенел от птичьего многоголосья, но сквозь него вдруг пробился одинокий, размеренный звук: «Ку-ку... ку-ку».

Не удержавшись, я приостановилась и, затаив дыхание, прошептала в зеленую чащу: — Кукушка-вещунья, скажи, долга ли нить моя?

Птица замолчала ровно после одного отклика.

Бабушка, шедшая впереди и что-то бормотавшая на языке, от которого веяло сыростью пещер и дымом курных огнищ, обернулась и бросила на меня острый взгляд.

— Баламошка! Истинная баламошка! Что, будущее свое узнать невтерпёж?

Я смущенно закрутила конец косы вокруг пальца.

Взгляд Озары скользнул по могучим стволам, по переплетенным ветвям, и в ее глазах, обычно таких насмешливых, мелькнула тень.

— Помни, Шурка, не длина дороги важна, а то, что ты по ней несешь в себе.

Мудрость этих слов, выстраданная, как рубцы на ее руках, коснулась чего-то внутри. Но досада от скупого предсказания птицы все же вырвалась наружу.

— Жаль, что кукушка людей не слышит... Ее счет многим утешение приносит, — вздохнула я, глядя, как облако, белое и кудрявое, плывет над макушками сосен.

— ...Слышит она все.

— Как же слышит, бабуль?

Но в ответ старуха лишь затянула под нос древнюю, бесхитростную напевку, и ее шаги, быстрые и легкие, вновь стали походить на движение лесного зверя.

На опушке лес расступился, открыв вид на деревню, раскинувшуюся в долине, окутанную утренней дымкой.

Там уже кипела жизнь. От домов к березовой роще, где стояли идолы, тянулся людской ручеек — белые рубахи, расшитые красным, пестрые платы женщин. Несли в лукошках и на полотенцах: зерно, хлеб, творог, первые ягоды. У самого края ржаного поля, уже отливавшего медью, волхв в выцветшей синей ризе медленно обходил межу, чертя в воздухе посохом знаки и шепча призывы к Стрибогу — чтобы ветра были ласковы, а не люты.

После обрядов начнется пир. Длиться он будет до тех пор, пока последний луч солнца не скроется за лесом.

Озара кивнула в сторону старого, разлапистого дуба на окраине.

— Сестра твоя, глазопялка, вон там притулилась. Иди, повидайся, а я пока требу поднесу.

Я последовала за ее взглядом и увидела Милаву — солнышко в нашей семье, всегда окруженное стайкой подружек. Ее смех, звонкий и чистый, долетал даже сюда.

— Милавушка! — крикнула я, сбегая с пригорка.

Она обернулась, и лицо ее озарила улыбка, от которой становилось тепло. Взяв меня под руку, она потянула в сторону яблоневого сада, где уже собрались девушки.

Они поправляли друг на друге венки из васильков, ромашек и колокольчиков — каждый цветок что-то значил, каждая травинка была знаком. Скоро они понесут их к реке на вечерний обряд. Если парень поймает венок — это знак. Не приказ судьбы, нет, но... знак благоволения стихий, воды и ветра.

Мысль о том, что чей-то венок — возможно, мой — может поймать Лукьян, пронзила меня внезапным, сладким и тревожным холодком.

Милава, прислонившись к шершавому стволу яблони, вздохнула.

— Боюсь я, Шур. Вдруг мой венок не в те руки попадет?

Я игриво тряхнула плечами.

— Не бойся! Коли жених не по нраву придется, дай ему в ухо, чтоб не приставал! И все!

— Шура! Я не ты! Мне такую вольность не спустят!

— А мне, значит, спустят? — озорно подмигнула я. — Потому что я лесная дикарка, всем известная?

Молчание Милавы затянулось, и она виновато опустила глаза.

— Шурка, ты же сама знаешь, какие байки про тебя и бабку Озару болтают...

Я махнула рукой, будто отгоняя надоедливую мошку.

— Знаю, не глухая! И пусть болтают. Сестрица, коли на тебе имя тихой да скромной, а на мне — непутевой духа лесного, то все твои шалости на меня и спиши! Мне не в тягость.

Милава просветлела, и в ее глазах блеснул заговорщицкий огонек.

— Кстати, о шалостях... Вон, смотри-ка, какой молодец глаз не спускает. Ох, и глаза же у этого рыжего гостя — так и пышут! Взгляни!

От ее слов внутри все перевернулось. Оглянувшись, я увидела ватагу парней, выходящих из леса на край ячменного поля. Среди наших, русоволосых и крепких, как дубки, он был будто жар-птица среди воробьев — яркий, иной. Лукьян.

Наши взгляды встретились через поле. Он улыбнулся — широко, беззаботно — и помахал рукой.

Я быстро отвернулась, но предательская улыбка уже ползла по моим губам.

— Ох, да кто ж это такой?! — ахнула Милава. — И, похоже, знаком с тобой! Откуда?

— Гость вчерашний. Бабушка его отхаживала после неудачной охоты... Медведь, — соврала я, щадя ее покой.

— Бедняга! — искренне посочувствовала сестра. — И подумать только, что его раны зашивали грубыми руками бабы Озары... а не твоими, белыми да нежными! — она захихикала.

Мы вышли на берег реки, где уже толпились девушки. Милава, подбоченившись, спросила:

— А чего бы и тебе венок не спустить? Уверена, твой огненный друг с радостью за ним нырнет!

Я фыркнула и легонько толкнула ее плечом.

— Милавка, язык у тебя — что помело!.. А ну-ка, догони меня лучше!

И мы помчались вдоль берега, два белых пятна среди зелени, наш смех сливался с шелестом камыша и плеском воды.

***

Пир был не просто застольем, а живым, дышащим существом. Длинные столы, сколоченные из досок прямо на траве, гнулись под тяжестью: дымящиеся горшки с щами, лепешки на капустном листе, рыба запеченная в глине, курники, творог с зеленым луком, горы ягод в берестяных коробах. Воздух дрожал от говора, смеха, звона деревянных и глиняных мисок.

Мы с Милавой пробирались сквозь толпу с подносами — я несла амарантовый хлеб с тмином от бабки, она — глиняный горшок с моченой морошкой от матери.

Устроившись среди молодежи на разостланных по земле половиках, мы окунулись в эту гущу запахов и звуков. Дым от костра, где жгли полынь и зверобой для очищения, щекотал ноздри.

Но сквозь этот дым я вдруг уловила другой запах — свежий, горьковато-хвойный. Я обернулась и краем глаза заметила пятно алой ткани слева от себя.

Лукьян ловко уселся рядом, через человека. Он о чем-то оживленно говорил с сыном мельника, но его взгляд, теплый и цепкий, то и дело скользил в мою сторону.

Милава, всегда зоркая, легонько толкнула меня локтем в бок, лукаво улыбаясь.

— Чего на меня глазища-то пялишь? — не выдержала я наконец, отпив из кружки легкой, молодой медовухи. — Вон вокруг красот да яств — глаз не отвести!

Лукьян обернулся, подпер щеку кулаком и одарил меня такой улыбкой, что у меня внутри все перевернулось.

— Краса твоя, ненаглядная, все глаза ослепила! — произнес он, и голос его звучал немного хрипло, будто от дыма или от чего-то еще. — Смилуйся, Шур, не томи парня неженатого!

Я почувствовала, как горит лицо, и отвела взгляд. Новый, более ощутимый толчок коленкой от сестры вернул меня к реальности.

— Да хороша-то ты, когда стыдишься! — не унимался он, и в его глазах, чуть затуманенных хмелем, плясали озорные искры. — Умоляю о пощаде, краса, ибо я молодец простой, а сила твоя девичья — опасней медвежьей лапы. Негоже так!

Я не могла не рассмеяться, разрываясь между желанием парировать и смущением. В конце концов, я решила включиться в эту игру.

И это было... забавно. Танец слов, полунамеков, легких уколов и ответных улыбок. За всем этим могло скрываться что-то настоящее, а могло и не скрываться ничего.

Лукьян, с его карпатским выговором и живыми глазами, рассказывал о заснеженных перевалах, о пещерах, где спят медведи, о травах, что растут только на высоте, куда орлы залетают. Его слова рисовали мир далекий и манящий.

Когда луна, круглая и тяжелая, как слиток серебра, поднялась над лесом, в толпе прошел оживленный ропот.

Люди, группами и поодиночке, стали подниматься на Лысую горку — высокий холм за околицей, голый сверху, будто выстриженный. Там, на ветру, сила Стрибога была явственней.

— Зачем так высоко? — спросил Лукьян, шагая рядом со мной по тропе, утоптанной в поросли папоротника.

— Так надо, — ответила я, глядя на звезды, которые здесь, на подъеме, казались ближе. — В эту ночь граница между мирами тонка. Можно попросить Ветрогона... но не словами. Шепнешь желание ветру, представишь его ясно-ясно в голове, будто оно уже сбылось. И отпустишь.

— Ага, понял! — глаза его весело блеснули, и он вдруг рванул вперед, обгоняя других.

Взбежав на самую макушку, где ветер гудел сильнее, он раскинул руки и крикнул так, что эхо покатилось по долине:

— Влюбился я, батюшка Стрибог! Без памяти! Сделай так, чтоб и меня любили! Чтоб не засох я от тоски!

В толпе, поднимавшейся следом, кто-то ахнул, кто-то засмеялся. Среди девушек, смотревших на него во все глаза, была и Беляна, дочь старосты. Ее взгляд, обычно высокомерный, сейчас горел неподдельным интересом.

— Что ты делаешь?! — зашипела я, поравнявшись с ним. — Желания так не загадывают! Их шепчут! Тихо! А потом держишь в уме, как зеницу ока!

— Верно, Шур! Верно! — подхватила, запыхавшись, Милава. — Силу рода своего на него направь! Род всегда поможет!

Лукьян во время неспешного, почти медитативного обряда, когда люди, отвернувшись, шептали что-то в ладони и бросали шепот ветру, не сводил с меня глаз.

— Что, опять красота моя глаза слепит? — съехидничала я, чувствуя его взгляд на своем профиле.

Он кивнул, и улыбка его стала вдруг задумчивой, даже печальной.

— Визуализирую, как ты велела.

Я снова рассмеялась и отвернулась, а тепло внутри разливалось, густое и сладкое, как тот утренний мед.

Потом был обряд у реки. Девушки, похожие на белых мотыльков в лунном свете, спускались к воде и отпускали свои венки. Парни, стоя по колено в темной, холодной воде, ловили их. Смех, брызги, возгласы.

И я, увлеченная всеобщим порывом, сняла с головы свой скромный венок из тысячелистника и ромашки и опустила его на воду.

Конечно, он нырнул. Я почти это видела, как он, скинув куртку, сделал шаг вперед. Его пальцы уже касались моего плетения...

И тут с неба, будто с самой луны, свалился на его шею другой венок — пышный, яркий, сплетенный из малинового кипрея. Он ослепил его на мгновение. Лукьян, сбитый с толку, отшатнулся, и течение тут же подхватило мой венок, унося в темноту.

Я мельком увидела лицо Беляны на берегу. На нем было написано такое яростное разочарование, что стало почти страшно.

Решив, что больше мне здесь делать нечего, я тихо отошла от шумного берега.

Деревня гудела, как растревоженный улей. Плясали хороводы, в центре которых пары, обнявшись, кружились под свист и улюлюканье. «Люби жену, как душу, тряси ее, как грушу!» — орал кто-то. «А я как медовуху люблю!» — вторил другой. Когда очередная пара слилась в поцелуе под одобрительный рев толпы, ко мне сзади прильнуло теплое дыхание.

— Все-таки достал я его, — прошептал знакомый голос у самого уха. — Неужто думала, я отступлю?

Я обернулась. Лукьян стоял, мокрый до пояса, в руках сжимая мой немного помятый, но целый венок. Вода с его волос стекала каплями, сверкая в свете костров.

— Не знала, что плаваешь ты аки выдра! — рассмеялась я.

Он крепко взял меня за руку и втянул в общий вихрь танца. Круг за кругом, смех, быстрые взгляды, его рука на моей талии, жаркая даже через ткань сарафана. Мир сузился до музыки бубна, до его глаз и до бешеного стука сердца в ушах.

Он увел меня с поля, где еще плясали. Мы бежали через луг, вытоптанный за день, к стогам сена на краю поля. Он снова подхватил меня на руки и понес, а я смеялась, запрокинув голову к звездам, и не было в мире ничего, кроме ночи, его смеха и запаха свежего сена и мокрой кожи.

Возле огромного, темного стога мы остановились, запыхавшиеся. Он все еще держал меня.

— С ума сводишь, Шур. Аль не видишь? — в его голосе не было игры. Была хриплая, настоящая мука.

Я откинула голову назад, глядя на Млечный Путь, россыпью перечеркнувший небо.

— Слова... они красивые. Но сколько их уже было сказано другим? Сколько сердец? — прошептала я. — Не поверю, что мое — первое.

Он шумно вздохнул и вдруг притянул меня к себе так близко, что я почувствовала весь его жар, всю напряженность тела. Что-то внутри дрогнуло и поддалось. Я обмякла в его объятиях.

— ...Хочешь, твоим буду? — пробормотал он, и губы его коснулись кожи на моей шее, ниже уха. — Всем. Дай знак. Хоть маленький. Или скажи, коль не по нраву я... Лучше сразу.

Его пальцы, грубоватые, провели по моей щеке — легчайшее прикосновение.

— Больно уж полюбилась. С первого взгляда. Никто так... никто так душу не будоражил.

Я закрыла глаза, тону в этом потоке слов и чувств.

— Трудно поверить, — выдохнула я, чувствуя под ладонью бешеный стук его сердца.

Он поймал мою руку и прижал ее к своей груди, к тому месту, где бился этот горячий, тревожный бубен.

— ...Чувствуешь?

Я прижалась ближе, и мое тело наткнулось на очевидное, твердое доказательство его желания. Я замерла, парализованная этим открытием, не зная, отстраниться или...

Лукьян, уже готовый склониться к моим губам, чтобы мягко опустить меня на сено, вдруг замер, когда я в последний момент отвернула лицо.

Мои руки уперлись в его грудь.

— Нельзя... Прости, Лукьян! Не могу! — голос сорвался. — Не быть нам вместе!...

И я побежала. Без оглядки, в сторону спасительной, темной чащи. По щеке скатилась одна-единственная, горькая и соленая слеза.

Я не могла сказать ему правду. Не могла признаться, что его пыл, его «любовь с первого взгляда» — возможно, всего лишь отголосок бабкиного шепота, подложенного корешка. Что чары рассеются с рассветом, если я не скреплю их поцелуем здесь и сейчас.

Я не хотела этой украденной любви. Не хотела быть той, кто играет чужими чувствами, как пешками. Не такой я была. И не такой становиться не желала. Пусть лучше печать на мне лежит лесной дикарки, чем клеймо ворожеи, укравшей сердце.

Коляда, коляда

— А она балакает да балакает! Все уши мне прожужжала вчера, старая сухостойка! — ворчала за завтраком баба Озара, еще вся колючая от гнева после вчерашних сплетен ткачихи.

У меня вовсе пропал аппетит. В голове стоял шум — не от голода, а от воспоминаний. О том, как крепко руки Лукьяна обвивали мою талию вчера у стога, а его шёпот, тёплый и густой, как летний мёд, лился прямо в душу под холодной луной.

Если бабушка и заметила мою рассеянность, то виду не подала. Не ее дело — в девичьи вздохи вникать.

Собрав на заре нужные травы — плакун-траву для очищения, чабрец для силы — мы отправились в деревню на утреннее славление Рода-пращура.

Проходя мимо пшеничного поля, уже покрытого первой изморозью, я заметила на дальнем взгорке группу мужиков с луками. Лукьян мог быть среди них...

— Шурка, подь сюда! Слухай, что скажу, — позвала меня Озара, когда мы уже стояли в берёзовой роще, где дымились курения на каменных грудах-капищах. — Вон та девица, дочь старостины. Зуб на тебя точит. По энергии ее, что аки стрела в твою спину летит, вижу!

— Беляна? — удивилась я. — Да нет, бабушка, ошибаешься. Меж нами и вражды-то не было никогда.

— Карпатского хлопца ты у неё из-под носа унесла. Поняла? Гляди в оба. — хрипло прошептала ведьма, и в ее глазах мелькнуло не предостережение, а констатация факта. — Коварство в ней сидит, как червь в яблоке.

Я печально качнула головой, уставившись на пожухлую траву у своих ног.

— Уже не важно... Я его отпугнула. Сказала, что нам не быть вместе. Теперь он и смотреть-то на меня не захочет.

Ведунья искоса бросила на меня колючий взгляд.

— ...С чего бы это?

— Не могу я обманывать его, приворотом душу его к себе привязывать, бабуль.

Старуха фыркнула так, что даже ворон на старой сосне встрепенулся.

— Чушь городишь, простофиля! Никакого приворота не было! Сам он на тебя пялился, как сом на новую наживку. Не слепая я еще!

Теперь я вытаращила глаза.

— Как не было?.. А зачем же тогда говорила?

— Чтобы ты, коза упрямая, из нашей лесной норы наружу выползла да на гулянке девичье сердце потешила! Как еще тебя выманить-то? А про приворот — байка для дурочки! Неужели поверила, дурья голова?

— Ой...

— Вот тебе и ой! — всплеснула она руками, и браслеты из медвежьих когтей на ее тонкой руке звякнули. — Наигралась в чувства? С таким успехом, ты и правда, до моей могилы на шее просидишь. Беги, отыщи своего заморского женишка, пока другие, пошустрее, его не приворожили по-настоящему! — прошипела она, и в глазах ее заплясали знакомые ехидные огоньки.

Сердце ёкнуло, потом забилось с такой силой, что, казалось, выпрыгнет из груди. Не помня себя, я бросилась бежать, оставив и рощу, и капище позади, по тропе, ведущей к первым избам.

Вдали, у самой лесной межи, маячила статная, знакомая фигура с медной гривой волос. Дыхание перехватило.

— Лукьян! Постой! — крикнула я что было сил и ринулась через поле, где сухие стебли мака шуршали, как пергамент.

Парень, ища, кто зовет, растерянно обернулся. Увидев меня, несущуюся через поле, он широко вскинул брови.

— Нравишься! — выдохнула я, едва переводя дух, спотыкаясь о кочки. — Нравишься ты мне! Очень!

Услышав это, он бросил на землю лук и берестяной колчан и бросился навстречу.

Он поймал меня на бегу и подхватил, закружив в воздухе так, что мир превратился в золотисто-коричневый водоворот увядающего поля.

Я залилась смехом, а он улыбался так, что у глаз его леглись лучики морщинок, светлых на загорелом лице.

Не успела я опомниться, как его губы нашли мои — нежно, но с такой жаждой, что у меня подкосились ноги. Я зажмурилась, не веря. Этого не могло быть со мной, ведуньей в ученичестве, хранительницей тайн, для которой дорога любви казалась заросшей навеки.

Его поцелуи, горячие и торопливые, перекочевали на щёки, на лоб, на веки. Его ладони, шершавые от тетивы и ветра, нежно обхватили мое пылающее лицо, и от них пахло хвоей и дымом далёких костров.

Он смотрел на меня так, будто перед ним было не просто девичье лицо, а что-то диковинное и бесценное.

— Знаю... Богосуженая ты мне, Шура, — благоговейно прошептал он мне в висок. — Знаю. В костях чувствую.

Он крепко обхватил меня за плечи, прижимая к груди, что вздымалась часто и глубоко, будто боялся, что я снова выскользну, как лесная тень.

***

— Когда же ты вернешься? — выдохнула я, узнав, что ему надо в свои карпатские края — семью повидать, дела уладить.

Лукьян мягко улыбнулся, взял мою руку и, поцеловав ладонь, начал загибать пальцы один за другим.

— Смотри, — загнул он мизинец. — Сейчас серпень, август по-новому. Потом — вересень, листопад, грудень... И к самому студню, к Коляде, я уже буду тут, душа моя. — Он сжал мой кулачок в своей широкой, теплой ладони и снова поднес к губам. — Солнцеворот вместе встретим!

Он нехотя разжал пальцы, и я почувствовала на безымянном пальце прохладное прикосновение металла.

В полутьме сеновала тускло блеснуло маленькое серебряное колечко — простое, без камней, но такое тяжелое от смысла.

Я ахнула, а Лукьян притянул меня к себе, уткнувшись лицом в мои волосы, и жадно вдохнул, словно пытаясь запомнить запах.

— Вернусь — и свадьбу сыграем. Только дождись, любовь моя... — прошептал он, проводя рукой по моей распущенной косе.

И я ждала. Считала убывающие луны, короткие дни и длинные ночи, до той поры, когда он вернется из-за гор и возьмет меня в жены перед лицом наших Родных Богов и всей общины.

***

Четыре месяца пролетели, как один долгий, насыщенный день. Всю осень и начало зимы я провела подле бабы Озары, впитывая знахарские премудрости и тайные обережные узоры. Светлое время было заполнено трудом и учением. Но ни одна темная, звездная ночь не обходилась без мыслей о Лукьяне. Сердце взмывало ввысь, как перелетная птица, от одной лишь надежды — скоро, скоро.

И вот настал конец студня — время, когда он обещал вернуться. Я не знала дня и часа, но душа трепетала при виде каждой тропинки, ведущей из леса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

С самого утра баба Озара была чернее тучи. Она бушевала из-за того, что староста велел ставить новые заборы да капканы вокруг огородов, чтобы ловить лесную живность, которую она подкармливала.

Позавтракав и замесив тесто на праздничный колядный каравай, мы отправились в деревню — делать свой обычный обход, навещая хворых.

Едва войдя в село, я почувствовала — в воздухе висит недоброе. Взгляды людей бегали, шепоток, злой и тревожный, полз от дома к дому.

— Мухоблуды опять? Штаны на лавках просиживаете! — гаркнула бабушка на мужиков, кучкой толпившихся у сборной избы.

Я еле сдержала смешок, следуя за ней.

— А ты чего ржешь аки мерин за спиной? — фыркнула она, обернувшись ко мне на пороге. — Ходишь пыней нынче, Шурка! Гордая пава! А коли твой карпатский сокол не воротится?

Ее лукавый, острый взгляд пробрал меня до мурашек.

Я стиснула зубы и гордо вскинула голову.

— Воротится! Любим мы друг друга. Кольцо его на мне! — я выставила руку с серебряным ободком.

— Побрякушка эта? Тьфу! Не обещание! — усмехнулась она. — Обещание крепкое через обряд дают, или... кровью скрепляют!

— Не надо нам крови, бабушка! Верю я ему. Знаю — вернется.

Старуха вздохнула, натягивая мне на голову шерстяной платок потуже.

— Смотри, Шурка, всех женихов отвадишь — потом шишки грызть будешь.

Я лишь слабо улыбнулась, следуя за ней в избу.

— Чужеяд этакий! — зарычала Озара на старосту, восседавшего во главе стола с кружкой в руках. — Где видано, чтобы родня заборами друг от друга отгораживалась? Клетки из домов сделать хочешь? Не позволю! — она ударила своим дубовым посохом об пол, и стены, казалось, вздрогнули.

— Да ты в деревне-то и не живешь! Какое тебе дело, старча лесная? — огрызнулся мужик.

— А кто по полнолуниям упырей от ваших порогов отгоняет? Мавок, бесов всяких? — ведьма презрительно окинула взглядом нарядную горницу.

— Все равно, слово за мной! — топнул сапогом староста, привставая.

— За тобой, за тобой, черт веревочный! — сплюнула старуха. — Загубишь и деревню, и связь с Родом! Помяни слово!

— Попрошу так не выражаться! — залился краской мужчина.

— Проси, курощуп! — фыркнула бабушка, уперев руки в бока.

Лукаво подмигнув мне, она вышла в сени, и я поспешила за ней.

— Что?! — рявкнули нам вслед, но я уже выскользнула на морозный воздух.

Ведьма обернулась на пороге в последний раз.

— Оглох, что ли? Орать будешь — слух вовсе пропердишь! Нюх и совесть уже, видно, у черта на завалинке оставил...

Проводив ее к другим старейшинам, я осталась одна в белом, заснеженном сердце деревни.

Решив сделать что-то доброе, я направилась к дому своих.

Пронизывающий холод щипал щеки, пока я сжимала в окоченевших пальцах мешочки с целебными снадобьями для племянников.

У родовой избы из трубы вился ленивый, жирный дым, пахнущий печеным хлебом. Даже в сенях был слышен смех ребятни и голоса.

Милава встретила меня в дверях, ее лицо озарилось теплой, родной улыбкой.

— Сестра! Как раз вовремя! — воскликнула она, коротко обняв меня. — Малые прихворнули, твои травы — первое спасение.

Мы уселись у печи, в уютном круге света и тепла, и принялись делиться новостями. Милава жаловалась на заботы и косилась на соседского парня, а я слушала, согревая руки о глиняную кружку с иван-чаем.

Когда солнце начало клониться, заливая снег розоватым золотом, мы с сестрой присоединились к общим приготовлениям к Коляде.

Улицы пестрели красными лентами, вплетенными в плетни и голые ветви деревьев. Воздух звенел от смеха, звона колокольчиков и припевов старинных колядок.

Мы работали плечом к плечу, ловко завязывая узлы, развешивая гроздья рябины — ее кроваво-красные ягоды, не тронутые морозом, считались сильной защитой от сглаза и хвори.

День перетек в вечер, и народ начал стекаться к главному кострищу.

Видя, что сестра устала, я взяла ее работу на себя и отправила домой отдыхать. Она благодарно кивнула, и во взгляде ее промелькнуло что-то невысказанное, прежде чем она растворилась в толпе.

Оставшись одна, я осторожно поднялась по скрипучей лестнице у сборной избы, чтобы развесить последние гроздья рябины под самой стрехой.

Увлекшись, я не заметила, как обледенелая ступенька под ногой внезапно дрогнула и подломилась. Я вскрикнула, почувствовав, как мир опрокидывается, и приготовилась встретить холодные объятия сугроба.

Но падение внезапно прервалось. Чьи-то сильные руки подхватили меня в воздухе, удержав от удара.

Отряхнув страх, я подняла глаза на своего спасителя. Его широкая, знакомая улыбка разогнала остатки тревоги, заставив сердце бешено забиться.

— Лукьян... — беззвучно прошептали мои губы, а нос уткнулся в мягкую меховую опушку его кафтана. До меня донесся тот самый, давно забытый, но памятный до боли запах — чужая хвоя, горная полынь и дорожная пыль.

Я широко раскрыла глаза, боясь, что это морок. Но встретила его взгляд — медовый, теплый, настоящий.

Нет, не сон. А будь это и сон — я готова в нем остаться навек.

— Вернулся я к тебе, душа моя! — рассмеялся он, и его голос, такой живой и звучный, разнесло морозным ветром по улице.

Слезы навернулись на глаза, и я нежно обхватила его лицо руками, тону в этих глазах, чистых и глубоких, как лесные озера.

— Суженый мой, я так ждала... Боялась, что позабудешь.

Лукьян слабо улыбнулся, оглядев мое лицо, будто сверяя его с памятью.

— Шура... Да как же я без тебя-то? Ты — свет, что ведет домой даже в самой черной чаще. Ты — душа, без которой моя не полна.

Казалось, время остановилось, пока мы стояли, обнявшись, а заснеженный мир вокруг потерял всякую важность.

***

Следующим днем деревня готовилась к очистительному обряду в бане. Вчера мне почти не удалось побыть с Лукьяном наедине — его сразу же утащили старые знакомые-охотники, праздновать возвращение. Тосковала я по нему, но виду не подавала.

Бабы собрались в общей бане — низком, крепком срубе на окраине, от которого в морозный воздух валил густой, душистый пар.

Баба Озара осталась присматривать за приготовлениями к ночным колядкам, а мы с Милавой присоединились к женщинам.

В парилке, в густом, обжигающем жару, все молчали, погруженные в свои мысли. Но в предбаннике, за самоваром, поднялся такой гомон и смех, что стены дрожали.

Потерявшись в этой сутолоке, я решила выйти остудиться, и Милава, поежившись, вышла со мной. Но, не выдержав леденящего ветра, она быстро юркнула обратно, оставив меня одну любоваться тихим падением крупных, пушистых снежин.

Я не знала, что безмятежность эту ждет нежданная встреча.

Лукьян, облаченный лишь в грубое полотенце, обмотанное вокруг бедер, выскочил из мужской бани через дорогу вместе с другими мужиками.

Его полуобнаженное тело, блестящее от пота и пара, что клубился от широких плеч, застало меня врасплох.

Щеки вспыхнули, но отвести взгляд я не могла.

Его глаза округлились от удивления, едва остановившись на мне, в тонкой, промокшей от пара рубахе, которая почти ничего не скрывала.

Его взгляд медленно скользнул по моим бедрам, обтянутым мокрой тканью, задержался на груди — и он застыл, будто пораженный.

Я тоже окаменела.

Не выдержав напряжения, Лукьян резко развернулся и почти влетел обратно в предбанник, захлопнув дверь с такой силой, что с крыши бани каскадом рухнула шапка снега.

Вздрогнув от хлопка, я наконец опомнилась и поспешно накинула на себя первый попавшийся под руку платок.

Когда остальные мужики, укутанные в простыни, высыпали наружу, гогоча и толкаясь, я невольно услышала обрывки их разговора.

— Видал, как карпатского нашего баня-то вздыбила?! Три ушата ледяной на себя вылил — и всё нипочем! — хохотал один. — Вот это карась заморский! Не чета вам, репам местным!

— У них, чай, бань-то порядочных и нет! Вот он и возбудился, в радости что помылся наконец! — вторил другой.

Меня охватила волна стыда и какого-то странного, сладкого неверия. Неужели мое тело... так на него подействовало?

От этого осознания я впала в легкий ступор. Глаза блуждали по заснеженным дорожкам, а на губы наплыла смущенная, но бесконечно довольная улыбка.

***

Рано стемнело, и на чистом, морозном небе зажглись первые, яркие звезды.

Старая ведьма, появившись будто из самой темноты, окликнула рыжего молодца, когда тот направлялся после бани к общинной избе.

— Подь-ка сюда, милок. Покумекать надо, — позвала она, и в ее голосе странно смешались доброта и непреклонность. — Вижу, Шурка моя тебе по нраву. Не слепая я, хоть и стара, как гриб-дождевик перезрелый.

Лукьян смущенно улыбнулся.

— Да что вы, бабушка, не стары вы...

— Ооо, твое бы слово, да Богам в уши! — крякнула Озара. — Да глухи они нынче, слышат только поступки. А поступок твой, милок, должен быть. Обряд сделать надо.

— Обряд? — парень смотрел на нее, силясь понять. — Говорите вы, бабуль, немного загадками...

— А то я не вижу, что аки баран на новые ворота уставился! — гаркнула она, но в глазах искрилось веселье. — Жениться на Шурке тебе надо. И увезти ее отсюда. Ухаживания твои — что мёд для пчелы. Расцвела девка... Но гляди, коли воду мутишь без толку, я эти мутилки с корнем из тебя повыдергаю! А коли наобещаешь с три короба да уколесишь обратно...

Парень цокнул языком и твердо покачал головой.

— Люблю я ее, бабушка Озара. Не лгал я ей. Увидел — и пропал. Сердце мое с той поры только для нее и бьется, а глаза просыпаются, чтоб лик ее увидеть.

Ведьма прищурилась, изучая его.

— Не врешь? Знавала я таких...

— Не знавали. Я ради нее на все готов.

— ...Ох, и подкинула же доля нам жениха заморского! — всплеснула руками Озара. — Ну, смотри, коли соврешь да скользким окажешься, карасик...

— Жена мужу пластырь, а он ей пастырь, — хмыкнул Лукьян, подбоченившись. — У нас в роду так говорят!

Старуха приподняла бровь, причмокнув.

— Переиграть меня в мудреностях задумал?

— Никак нет. Учусь говорить, как народ ваш, — мудро.

— Сей народ — не я. И не Шурка. Хоть она тут и родилась, но не одна из них. Не деревенские мы. Не древляне, — голос ведьмы стал холодным и четким, как лед. — Лес — дом наш. А язык леса тебе не взять.

— Это почему?

— Чаща страха не терпит. Не станет говорить с тем, кто ее тьмы боится, — вынесла она приговор.

— А я разве боюсь?

— А мне откуда знать, милок? Мое дело — указать.

За этой внезапной мягкостью в ее глазах скрывалась тревога. Чуяла старуха беду, что клубится на горизонте, да не могла разглядеть, откуда ждать, и как уберечь свою ученицу.

ШУРА

Когда шумное застолье в общинной избе подошло к концу, я почувствовала, как Лукьян осторожно касается моей руки под столом.

На его губах играла та самая, согревающая душу улыбка, и, не раздумывая, я вышла за ним в ночь.

Луна, полная и тяжелая, висела низко, заливая серебром заснеженные крыши и палисадники, пока мы шли мимо них, держась за руки.

В груди нарастало тихое, сладкое предвкушение, пока мы приближались к старому сеновалу на околице.

У входа Лукьян зажег маленькие глиняные лампадки, висевшие на стропилах. Душистый запах сухого сена смешался с мягким светом, сотворив мир уютный и отдельный.

Мы устроились на мягкой соломе, прислонившись к тюкам, и смотрели в щель в крыше, где между досками чернело бархатное небо, усыпанное алмазной россыпью.

Мы говорили, наверное, часами, делясь надеждами и тихими мечтами. Слова Лукьяна, шепотом вливаемые в мое ухо, были так нежны, что казалось, они ласкают сам воздух у моей кожи.

Пока он говорил, кончики его пальцев выводили невидимые узоры на моей ладони, и по телу пробегали мелкие, приятные дрожи.

В разгар беседы взгляд его стал пристальнее, в нем затеплилась какая-то глубокая, неизбывная тоска.

Не в силах сопротивляться больше, он наклонился и приник губами к моим, растопив меня до самого нутра в медленном, сладком поцелуе.

Растаяла я в его крепких объятиях, чувствуя, как между нами расцветает что-то настоящее, нерукотворное.

Но как ни сильно я хотела его, я знала — дальше нельзя. До летней свадьбы, до венца — рубеж этот не перейти. Хранила я свою девичью честь, как зеницу ока, в ожидании того дня всем сердцем.

С тщательно скрываемой горечью в глазах Лукьян понял мое колебание.

С тихим вздохом он отстранился, заглянув мне в лицо.

— Выходи за меня, любовь моя, хоть завтра! Свяжем жизни, ибо знаем оба — созданы мы друг для друга!

Я не могла не улыбнуться его нетерпению, хорошо понимая его причину.

Нежно взяв его лицо в ладони, я подбирала слова.

— Знаешь, сердце мое замирает от одного твоего взгляда. Но давай не спешить, Лукьян... У нас есть время набраться мудрости, навыков, прежде чем станем единым целым и заживем своей семьей.

Глаза его блеснули пониманием, а лицо смягчилось от нежности и глубочайшей привязанности.

Он взял мои руки и благоговейно прикоснулся к ним губами.

— Ты права, краса моя. Настоящая любовь терпелива. Будем лелеять каждый миг, зная, что наш союз станет лишь крепче, когда время придет.

Мы оставались в объятиях друг друга, глядя на звезды, пока ночь медленно синела на востоке.

Я укуталась в овчинный тулуп, улыбаясь, чувствуя ровное дыхание жениха у своей шеи.

— Месяц мой ясный... Ты же не уйдешь, когда солнце взойдет? — прошептала я и погрузилась в сладкую пучину сновидений.

Жертвоприношение

Утро началось не с рассвета, а с какофонии — дикий гам, лай собак и пронзительные женские вопли ворвались в наше убежище в сеновале. Мы с Лукьяном вскочили одновременно, сердцебиение в унисон с барабанной дробью тревоги, набатом бившей где-то внизу.

Он спустил меня по лестнице, крепко держа за талию, и прежде чем выйти в холод, притянул к себе. Его янтарные глаза, подернутые утренней дремотой, встревожились, став цветом темного меда. Он молча, крепко поцеловал меня в лоб — печать, оберег, молчаливый вопрос.

Мы вышли навстречу студеному, серому утру. Лукьян прикрыл меня полой своего заячьего полушубка, и мы, спотыкаясь, стали пробираться сквозь снежную круговерть к центру деревни, где уже клокотала черная точка людского смятения.

Бабы, сбившись в кучу, кричали наперебой. Их голоса, пронзительные и сорванные, крошились на морозном воздухе. Слово «нашли» резало слух, как стекло. Нашли на опушке, у старой вербы. Тело. Вернее, то, что от него осталось — клочья плоти, разбросанные с такой методичной жестокностью, что даже привыкшие к лесным опасностям древляне не могли скрыть ужаса. Всё вокруг было залито чернеющей на снегу кровью.

Шепот, густой и злой, уже созрел в толпе: вурдалаки. Окаянные. Пришли из Нави, чтобы собрать свою кровавую дань. Их холодная, нечеловеческая жестокость была как печать.

— Стой, бабы!! Не галдеть! — грянул над толпой хриплый окрик.

Толпа расступилась, как вода перед камнем, и в её середину врезалась баба Озара. Лицо её было бледнее снега, а глаза горели холодным синим пламенем. Послышался ропот — сперва тихий, потом набирающий силу. Шепотки, полные страха и злобы: «Не уберегла... Чары её ослабели... Лесная ведьма...»

— Загузасткам слова не давали! Цыц!!! — рявкнула она так, что даже вороны с крыш срывались. Но страх людей уже переродился в гнев, ищущий виноватого. Шепот лишь усилился.

Тогда вперед вышла я. Голос мой дрожал, но слова выговаривала четко: обряды сработают с новым полнолунием, как работали всегда, сколько лет бабка Озара бережет деревню от всякой навьей нечисти!

И в этот момент, из-за спин старейшин, вышла Беляна. Шаг её был легок, взгляд — ясен и холоден. Она не кричала, говорила четко, словно ножом резала: «А я видела. Ночью. Её. На самой околице, у той тропы, что к месту... тому ведёт».

Воздух вырвало из моих легких. Гнев толпы, как стая гончих, мгновенно свернул с одной тропы и ринулся на другую — на меня. На меня!

Лукьян шагнул вперед, заслонив меня собой своей широкой спиной. Его голос, низкий и твердый, настаивал на моей невиновности. Но признаться, что мы были вместе, он не мог. Не по трусости. По закону. Незамужняя девица, проведшая ночь с парнем... Это клеймо, пятно на всю жизнь, после которого ни один порядочный род не примет невесту. Моя честь была бы растоптана в глазах всех, даже если бы кровь с меня смыли.

Благодарность к нему согревала ледяную пустоту внутри, но взгляды, что впивались в меня и в бабку, были острее кос. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, глядя, как Беляна, бросив на меня последний, торжествующий взгляд, растворяется в толпе.

Во мне вскипело дикое, слепое желание броситься за ней, вырвать правду когтями... Но костлявая, железная рука Озары впилась мне в запястье.

— Окстись! Не дури, Шурка! — её шёпот был обжигающе тих у самого уха. — Никто тебе не поверит теперь. Молчи. Молчи, если жизнь дорога.

Когда мы отступили от бушующего людского моря, внутри загорелось иное чувство — несправедливость, острая, как щепка под ногтем. Шёпотки и взгляды жгли спину. Но тепло руки Лукьяна и стальная хватка бабки держали, не давая рассыпаться в отчаянии. Я поклялась себе, не богам, а самой себе — правду эту, чёрную и страшную, я раскопаю. Чтобы очистить имя ведуньи. Чтобы вернуть себе невинность, которую у меня украли словами.

***

— На вече придёшь сегодня, — говорила баба Озара Лукьяну, пока мы укрылись в нашей избе. Она говорила тихо, но каждое слово было как гвоздь, вбитый в дерево. — Скажешь всем, что Шурка — твоя суженая. Что ночь с ней провёл по праву жениха. Чтобы эти мордофили, что бочку на неё катят, лукошки свои прикусили.

Лукьян вздохнул, закрыв глаза. На его лбу легла тень.

— А разве она сама не отперлась уже?

— А кто ж ей поверил-то? — старуха горько усмехнулась. — Сколько ведьмам добра не делать, лес не сторожить — всё равно по суждениям да по поверьям Чернобога судить будут. Ищут жертву, Лукьян. Не виновника — жертву. Чтобы страху своему преклониться.

***

Во второй половине дня старейшины созвали вече. Бабу Озару позвали — не как советчицу, а как обвиняемую. Многие смотрели на неё враждебно, искоса.

— Что мне законы ихние: мне все судьи знакомы! — фыркнула она, отпивая из блюдца чай с шиповником, густой, как кровь. — Но сходить надо. Чую, языки ихние без присмотру — того и гляди, такое заговорят, что потом не расхлебаешь.

Я помогла ей собраться, завязала платок потуже. Она ушла, прямая и несгибаемая, как старый дуб.

Наводя порядок в горнице, я наткнулась на неё — на ту самую, заговорённую пластину полированной меди в резной оправе из черного дерева. Бабка называла её «оком Нави». Руки сами потянулись к ней.

Дыхание замерло. Я прошептала старые слова, те, что слышала от неё в детстве. Поверхность меди, вначале мутная, вдруг ожила. Не отражением комнаты, а словно туманным окном, в которое я глядела сверху.

Я видела избу советов. Видела, как бабка стоит в тени у печи, молчаливая, как тень. А мужики, красные от гнева и страха, кричали, стучали кулаками по столу. Говорили, что её чары — дым, что лес её больше не слушается. Что нужна настоящая защита. Сильная. Как у предков.

И тогда самый старый, борода которого была бела, как мох на северной стороне, поднялся. Голос его дрожал от возраста, но не от неуверенности. Он заговорил о старом. Об очень старом. О ритуале, что не проводили три сотни зим. Об умиротворении. О крови. Не животной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты что, ирод! Да как можно-то?! На аршин борода, да ума на пядь! — Баба Озара вырвалась вперед, оттолкнув локтями стоящих. Её голос, обычно такой скрипучий, гремел, наполняя горницу древней, нечеловеческой силой.

Но страх людей был сильнее. Предложение упало на благодатную почву отчаяния.

— Жертвоприношение — единственный путь, родичи! — гремел старейшина. — Предки наши так от тьмы откупались! Чтобы мы жили! Теперь наш черёд платить по счетам, за род наш будущий!

Я слышала ропот согласия. Видела, как бабка, внезапно сгорбившаяся, старушечья, покачала головой и прошептала что-то, чего я не разобрала. Потом она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что в очаге взметнулось пламя.

Связь с зеркалом порвалась. Я сидела на полу, обхватив колени, и тишина в избе была громче любого крика. Решение старейшин висело в воздухе тяжким, смолистым дымом.

***

С наступлением глухой полуночи ведунья вернулась. Она не раздевалась, не мыла руки. Стояла на пороге, и её лицо было изваянием из пепла и скорби.

— В умах их черти поселились, Шурка, — сказала она без предисловий. Голос был пустым, выжженным. — Думают, что, пожертвовав одной душой, спасут остальные. Не ведают, малодушные, что всю деревню в жертву Чернобогу приносят этим.

Дальше объяснять не надо было. Я всё видела.

Я доела холодную похлебку в одиночестве, погасила свечу и залезла на печь. Мысли путались, цеплялись за одно — за Лукьяна. Он ушел на рассвете с мужиками в дальний Сосновый Бор, на пятидневный промысел. Там тихо, там безопасно... Так я себе твердила, пока не начало засыпать.

И тут ночную тишь вспороли звуки. Непривычные, чуждые. Глухой, нервный бой в бубны, обтянутые волчьей кожей. Пронзительный, нестройный рев турий рог, в который трубили лишь в крайних случаях. Собачий лай, не радостный, а завывающий, истязуемый.

Я сорвалась с лежанки, прильнула к заиндевевшему окну. Зачем? Зачем всё это ночью?..

И вновь тишина. Глухая, давящая.

А потом — стук. Не в дверь. В ставень. Настырный, требовательный, как стук костей по дереву.

Дубовая дверь со скрипом поддалась, и на пороге встал старейшина. Лицо его было серо, как гробовая доска, а за спиной клубилась темнота, наполненная глазами и сдержанным гулом.

— Сохраним... родную деревню... — прорычал кто-то из темноты, и этот ропот подхватили, нарастая, как прилив.

Я отшатнулась, когда из своей горницы вылетела баба Озара. Она встала между мной и дверью, невысокая, но казавшаяся огромной.

— …Бабушка, чего они хотят? — прошептала я, цепляясь за её рукав.

— Сиди. Не выходи. Что бы ни было, — её приказ был коротким и железным. Она вышла на порог, заслонив собой весь проем.

Гул за дверью перерос в громовые раскаты гнева. Слова терялись в общем рёве. И сквозь него пробился её голос, пронзительный, как клинок:

— Не позволю, ироды поганые! Из ума выжили?! Кровь девичью проливать?!

В этот миг дверь с выбитой щеколдой распахнулась настежь. В избу ввалились люди. Не соседи — одержимые. Их лица были искажены не гневом, а святым, леденящим душу ужасом, превратившимся в жестокость.

— Пошли вон! Проклинаю вас, отродье человеческое! — голос Озары взметнулся, наполнившись той самой древней силой, от которой дрожала земля. Некоторые из мужиков попятились.

Но их было слишком много. Они рванулись к ней, чтобы схватить. Она отбивалась посохом, шипя и рыча, как раненый барсук.

— Её кровь не спасёт вас! Жаждете власти над страхом, не ведая, какие двери отворяете! Да поглотит вас та тьма, которую призываете!!

Её слова, заряженные проклятием, повисли в воздухе. И в этот миг, в краткой передышке, когда все взгляды были прикованы к ней, она метнула на меня взгляд. Быстрый, как удар молнии. И её глаза, полные нечеловеческой боли и ясности, указали туда — на неприметную, потайную дверцу в полу, ведущую в холодный погреб, а оттуда — наружу.

Не думая, не дыша, я рванулась. Сердце колотилось, выпрыгивая из горла. Я юркнула в черный провал, за мной захлопнулась крышка, и тут же сверху обрушился хаос — крики, грохот, рёв.

Погреб пах землей, плесенью и кореньями. Я, не разбирая пути, проползла по узкому лазу, выбила засов задней двери и выкатилась в ночь.

Лес встретил меня ледяным, безмолвным объятьем. Луна, полная и безучастная, лила синеватый свет на снежную пелену, превращая мир в призрачный, потусторонний ландшафт.

Я бежала. Снег хрустел под ногами, ветви хлестали по лицу. В ушах звенело от её проклятия, от их криков. Жертва. Меня выбрали жертвой. Чистая, незамужняя девица — лучший дар тёмным силам по старому, забытому кону.

Мысли путались, цеплялись за лица: мать, отец, Милава... Лукьян. Я не могла просто принять это. Не могла. Но и бежать в никуда — смерти подобно. Нужен был план. Пережить эту ночь. Выжить. И вернуться.

Внезапно — хруст. Не мой. Чей-то. Справа. Потом лай, уже близкий, исступлённый. Охота началась.

Я, как лиса, метнулась в сторону, загустевшую молодым ельником. Молилась про себя не богам, а лесу, Велесу-батюшке, чтобы он укрыл, спрятал.

Их факелы, жуткие жёлтые глаза, уже мелькали меж стволов. Я добралась до опушки и, пригнувшись, проскочила к родной избе. Под окном, к которому в детстве подходила тайком, поскреблась ногтем по стёклам.

Дверь приоткрылась на цепочку, и в щели показалось испуганное лицо Милавы. Увидев меня, глаза её округлились от ужаса.

— Шура! Боже... Входи!

Она втащила меня внутрь, в тёплый, пахнущий хлебом и страхом дом. Я, задыхаясь, стала говорить. Скорее, шептать, хватая её за руки. Чтобы они не лезли, не пытались меня отбить. Что выбора у меня нет. Что я не сдамся. Что если к утру меня не найдут у Чёртова омута, куда должны отвести, значит, я жива. И я вернусь. За ними. За всеми.

— Передай Лукьяну... — голос мой сорвался. — Что люблю. Что выйду. Всё, что угодно. Но не искать его! Нельзя! Это ловушка и для него!

Я не успела сказать больше. Дверь с треском распахнулась. Чужие, грубые руки впились в меня, вырвали из её хватки. Милава вскрикнула, её отбросили. Я боролась, как загнанный зверь, но меня, скрутив, потащили прочь. В последний миг, в суматохе, Милава сунула мне в сжатую ладонь что-то маленькое, твёрдое, завёрнутое в холст. Прошептала, захлёбываясь слезами: «От бабы...»

Площадь. Факелы. Лица, превратившиеся в ритуальные маски ужаса. Со мной не церемонились: сорвали мой платок, накинули поверх сарафана яркий, чужой понёвный комплект, алый, как кровь. Потом чья-то рука, дрожащая, вымазала моё лицо чем-то тёплым, липким, смердящим медью и смертью — кровью только что зарезанного барана. Чтобы приманить.

Мне заткнули рот тряпьём, связали руки за спиной и буквально швырнули в узкую, долблёную лодку-однодревку. Милава, прорвавшись сквозь толпу, сумела всунуть мне в рукав тот свёрток. Я успела лишь кивнуть. Благодарность была комом в горле.

Лодку толкнули от берега. Бубны забили снова, рога завыли. Звуки эти долго преследовали меня, пока течение подхватило утлую посудину и понесло вниз по Убороти. К Чёртову омуту.

Страх был таким всепоглощающим, что тело онемело. Я не чувствовала холода, лишь леденящую пустоту внутри. Лодку мотало, било о льдины. Казалось, плыла я целую вечность.

И вот — крутой поворот, шипение быстрины. Лодку резко швырнуло на что-то твёрдое, она треснула и начала тонуть. Я выкатилась на мелкий, песчаный отмель, уже на том, проклятом берегу. От лодки остались щепки.

Тишина. Гробовая, звенящая. Давила сильнее криков. Дрожащими, почти не слушающимися руками я стала тереть верёвки о острый камень. Кожа слезала, но боль была желанной — она означала, что я жива. Наконец, волокна лопнули. Я выплюнула кляп и, рыдая от отвращения, поползла к воде, чтобы смыть с лица и волск эту липкую, вонючую кровь.

Вода была ледяной, как сама смерть. Зубы стучали, тело била дрожь. Выбравшись, я сбросила алый понёвный тканый убор, оставшись в одном легком, промокшем сарафане. Свой платок и полушубок оставила на берегу — пусть идут по ложному следу.

И только тогда услышала. Низкое, раскатистое рычание. Не одно. Несколько.

Ужас вернул дар движения. Я рванула в лес, в противоположную от реки сторону, молясь, чтобы начавшая кружить позёмка замела мои следы.

Бежать в глубоком снегу по пояс было пыткой. Через несколько минут я рухнула, захлёбываясь ледяным воздухом. Слёзы тут же замерзали на щеках. Я умру здесь. Одна. В темноте.

Нет. НЕТ. Не умру. Я не хочу. Лукьян...

Я поднялась. И провалилась. Нога ушла в пустоту под снегом, я кубарем слетела вниз, в темноту, ударившись головой. Когда отдышалась, поняла — это нора. Пустая, глубокая, лисья. Спасительная.

Я забилась в самый её конец, загородив вход хворостом. И затихла, стараясь не дышать.

Снаружи послышались шаги. Тяжёлые, небрежные. Шаркающие. И голоса. Не человеческие. Сиплые, шипящие, словно звук шуршания сухих листьев по камню.

— Чую... плоть... человеческую... — прошипело совсем близко. — Молодая... Аппетитная... Близко... но не могу вынюхать, где...

Они спорили, рычали друг на друга. Потом один из них, видимо, споткнулся о мой скрытый вход. Я почувствовала, как что-то тяжёлое обрушилось на хворост сверху. Принюхивающийся звук, страшный, влажный.

— Человечина... поблизости! — просипело прямо над головой. — Найти... мясо...

Я не дышала. Сердце колотилось так, что, казалось, они услышат его стук. Прошла минута. Две. Вечность.

Наконец, звуки удалились.

Я сидела, боясь пошевелиться, ещё час. Потом решилась. Если останусь, они вернутся к рассвету, учуяв.

Осторожно выползла. Огляделась. Лес стоял в мертвенном, лунном молчании.

Я сделала шаг. И замерла.

Они сидели. На голых ветвях старых берёз, на сучьях елей. Десять, может, больше. Неподвижные, как грифоны, их впалые глазницы, лишённые белка, сверкали в темноте тусклым алым светом. Они ждали. С самого начала. Ждали, когда дичь сама выйдет из укрытия.

Паника, острая и слепая, ударила в виски. Я рванула прочь. Их рык, торжествующий и жадный, прорвал тишину. Они сорвались с деревьев и помчались за мной, невесомо скользя по снегу, будто не касаясь его.

Я бежала, спотыкаясь, падая, разбивая колени в кровь. Ледяной ветер резал кожу. Отчаяние сжимало горло. Думай, Шурка!

И вдруг рука сама полезла в карман сарафана. Холщовый свёрток. Я развернула его дрожащими пальцами. Два кремня. Обычных, тёмно-серых. Дар бабки. Искра.

Я упала на колени, отчаянно сгребая вокруг себя сухой валежник, хвою, обрывки коры. Сложила в кучу. Руки не слушались. Ударила камень о камень. Раз. Два. Три. Искры, жалкие, умирающие в снегу.

Сзади уже слышалось тяжёлое, хриплое дыхание. Я ударила снова, с мольбой, с проклятием. Искра упала на сухой мох. Затлела. Вспыхнула маленьким, дрожащим огоньком.

Я дунула на него, как на самое драгоценное в жизни. Огонёк подрос. Перекинулся на хворостинки. И вдруг — взметнулся! Я кинула в него ещё веток, и вокруг меня выросло кольцо огня, трескучего, яростного, живого.

Вурдалаки налетели на эту преграду и отпрянули с воплями. Огонь! Свет! Смертельный враг их тьмы. Они завыли от бессильной ярости, метались по краю светового круга, но переступить его не смели.

— Он угаснет... — прошипел самый крупный, его глаза полыхали ненавистью. — Подождём... Мясо наше никуда не денется...

Ужас сдавил сердце. Он был прав. Огонь сожжёт хворост и умрёт. А с ним и моя защита.

Нужно бежать. Сейчас.

Я собрала в охапку самые горящие ветки, схватила их, не чувствуя боли от ожогов. Мой сарафан тлел. Я превратилась в движущийся, пылающий факел.

С криком, в котором была вся моя ярость и отчаяние, я бросилась сквозь огненное кольцо прямо на них.

Они отпрянули в испуге. Я пронеслась мимо, оставляя за собой дымный след и шипение снега.

Но один, тот самый крупный, был быстрее. Он сделал невероятный прыжок, и его длинные, острые, как лезвия серпа, когти впились мне в лодыжку.

Боль, белая и ослепительная, пронзила всё тело. Я вскрикнула и, не раздумывая, швырнула ему в морду пучок горящих веток. Он взвыл, отскочил, забился в снегу, сбивая пламя.

Я побежала, хромая, чувствуя, как по ноге тёк тёплый поток крови. Её запах, казалось, сводил с ума преследователей. Я бежала на звук — на шум воды. Река! Бабка шептала когда-то: нечисть воду боится, не умеет плавать.

Я выбежала на обрыв. Высокий, крутой, обледенелый. А внизу — чёрная, не замерзшая на быстрине, полынья. Позади — рык и топот.

Выбора не было.

Я шагнула в пустоту.

Полёт был коротким и жестоким. Я ударилась о выступ, о камень, мир искривился и погас на мгновение. Потом — ледяной удар, темнота, давление воды. Я боролась, инстинктивно работая руками, выныривая, захлёбываясь ледяной жижей. Течение несло меня. Я плыла, не видя берега, лишь бы оторваться, лишь бы дальше.

Когда силы окончательно оставили меня, я выгребала на какой-то снежный выступ. Была ли это отмель или уже другой берег — не знала. Я лежала на спине, наполовину в воде, и не могла пошевелиться. Всё болело. В лодыжке — огонь, в голове — туман. Я пыталась отползти, но тело не слушалось.

И тогда, сверху, раздалось рычание. Низкое, раскатистое, наполненное такой первобытной силой, что стыла кровь даже у вурдалаков.

Их шипение и топот позади смолкли. Они отступили. Затаились.

Я с трудом повернула голову.

На краю обрыва, на фоне лунного диска, стоял Он. Огромный. Белый, как смерть, как сама зима. Шерсть его отливала серебром и голубизной, а глаза горели двумя углями — не красными, а тлеющими, как расплавленное золото. Белый волк. Легенда. Дух леса. Велесов пёс.

Он медленно, неслышно спустился по склону и подошёл ко мне. Его горячее, пахнущее кровью и хвоей дыхание опалило моё лицо. Я зажмурилась, готовая к последнему укусу, к концу.

Но укуса не последовало. Я приоткрыла глаза. Его морда была в дюйме от моего лица. Он смотрел на меня. Не как на добычу. Смотрел... изучающе. Почти... с узнаванием.

Потом он поднял голову и издал короткий, повелительный рык в сторону чащи, где таилась нечисть. Ответа не последовало. Была лишь тишина.

Последнее, что я помнила перед тем, как тьма накрыла с головой, — это тепло его шерсти, склонившейся надо мной, и его черные глаза, в которых отражалось мое бледное, искалеченное лицо, и бесконечная зимняя ночь.

Исход кошмара

Я медленно возвращалась к сознанию, и первое, что ощутила — тупая, всепроникающая боль. Глаза, слипшиеся от сна или слёз, с трудом различали контуры комнаты, тонувшей в полумраке. Свет скупо сочился откуда-то издалека, возможно, из камина — его треск и колебания теней на стенах из тёмного дерева были единственными признаками жизни.

Воздух был тяжёл, спёрт и приторно-сладок. Запах сушёных трав — зверобоя, полыни, чабреца — смешивался с более густым, почти осязаемым ароматом старого воска, кожи и чего-то ещё, тёплого и животного, что я не могла определить.

Попытка собрать мысли в кучку разбилась о новые волны агонии, исходившие от ноги. Я робко пошевелила ею под тяжёлым, чужим одеялом — и чуть не вскрикнула. Лодыжка была закована в тугую, профессиональную повязку, но под ней пульсировала огненная боль, и сквозь лён проступали багрово-синие следы укуса. Не пореза, не царапины — именно укуса, с чётким, дугообразным следом клыков, разорвавших плоть.

Память ударила обрывками, острыми, как льдины: погоня, хриплое дыхание за спиной, отчаянный треск кремней и жгучий восторг, когда пламя взметнулось вокруг меня, опалив рукава сарафана и кожу на руках. Теперь эти ожоги, замазанные густой, пахнущей мёдом и смолой мазью, ныли тупым напоминанием. А потом — ледяная вода, темнота, и... огромная белая тень с глазами, горящими, как два уголька в пепле.

Я застонала, попытавшись приподняться на локтях, и в этот момент голоса за стеной, доносившиеся приглушённым, неразборчивым гулом, резко оборвались.

Внезапно распахнулись высокие, резные двери, и в проёме, заливаемые дрожащим светом из соседней комнаты, встали три фигуры.

Сознание попыталось отвергнуть увиденное. Такое не бывает. Не бывает, чтобы в одном месте собрались трое, каждый из которых казался высеченным из мрамора самой капризной богиней. Это морок. Либо я действительно умерла, и Навь оказалась странным, слишком красивым местом.

Первый, приблизившийся, был высок и строен, с волосами цвета пепла и первого инея, ниспадающими мягкими прядями на плечи. Он улыбнулся, и улыбка эта была подобна тихому лучу в этом мрачном поместье.

— Прошу, не тревожьтесь, прекрасная гостья. Мы не причиним вам зла, — голос его был бархатным, успокаивающим, как тёплое молоко с мёдом. — Мы лишь хотим помочь.

Он опустился в кресло напротив моего ложа, изящно, без единого лишнего движения. — Меня зовут Кирилл. А это мои братья — Агний и Юргис.

Я перевела взгляд на остальных. Агний, самый высокий, с волосами цвета спелой пшеницы, склонёнными в тяжёлых локонах, принёс мне кубок с водой. Его движения были полны врождённой, хищной грации, и от него исходило почти физическое тепло. Мне вдруг дико захотелось придвинуться ближе, укрыться в этом тепле, как у печки.

Третий, Юргис, прислонился к горке с фарфором. Он был весь — пламя: медно-рыжие волосы, насмешливый взгляд зелёных, как лесная глушь, глаз, и тонкий шрам, пересекающий скулу у самого уголка века. Он лишь хмыкнул, и этот звук пробежал по моей спине холодком, смешанным с чем-то тревожно-притягательным.

Наши взгляды скрестились, и в его глазах я прочла не просто насмешку. Это был оценивающий, изучающий взгляд охотника, замершего перед диковинной, но потенциально опасной дичью.

— Юргис, ради всех сил, не смущай нашу гостью, — тихо взмолился Кирилл.

Рыжий проигнорировал его. Его взгляд, тяжёлый и наглый, продолжал скользить по моей фигуре, прикрытой одеялом. Или он видел сквозь него?

Краем глаза я заметила движение в дверном проёме. Там, спрятавшись за косяк, стоял тот самый юноша с тёмно-каштановыми кудрями, падающими на глаза. Он разглядывал меня с немым, жадным любопытством ребёнка, нашедшего невиданную игрушку.

— Мы нашли вас вчера у порога, — деликатно начал Агний, опускаясь передо мной на корточки. Теперь я разглядела его лицо вблизи — и замерла. Его глаза были разного цвета: один — тёмный, как почва после дождя, другой — ясный, зимне-голубой. В этом диссонансе была своя, сбивающая с толку красота. — Вы были тяжело ранены и почти замерзли. Как вы себя чувствуете?

Он протянул руку. Я, заворожённая, робко протянула свою. Его пальцы, длинные и удивительно тёплые, легли на моё запястье, проверяя пульс, потом коснулись лба. Прикосновение было профессиональным, но от него по коже побежали мурашки.

— Как вас зовут?

— Вопрос, братец, в том, способно ли это создание вообще говорить, — огрызнулся Юргис, скрестив руки на груди.

Я бросила на него холодный взгляд, собрав остатки сил.

— Говорить? Смотря с кем, — прохрипела я, игнорируя его язвительную усмешку.

Агний медленно поднялся во весь рост, обернувшись к брату. Я не видела его лица, но то, как Юргис фыркнул и, оттолкнувшись от горки, нехотя удалился в коридор, говорило само за себя. Его последний взгляд, брошенный мне через плечо, был полон мрачного любопытства.

— Вы помните, что произошло? — спросил Кирилл, и на его лице отразилось искреннее беспокойство.

Я закрыла глаза, пытаясь собрать осколки памяти.

— За мной гнались... вурдалаки. Загнали в чащу... Потом река, тёплая, странно... Я перебралась... и потом — темнота, — выдохнула я, чувствуя, как в висках застучала боль.

Кирилл едва заметно переменился в лице, кашлянул и бросил быстрый взгляд на Агния.

— Мы о вас позаботимся, — уверенно сказал Агний. Его голос звучал как приказ. — Телу нужно время. Много времени.

Я опустила взгляд, смущённая его близостью и тем странным, чистым запахом, что вился вокруг него — мята, мыло, и что-то ещё, горьковато-лекарственное. Это он обрабатывал мои раны? Щёки вспыхнули жаром.

— Вы можете оставаться здесь сколько потребуется, — закончил он, и в его разноглазом взгляде мелькнуло что-то — не то сочувствие, не то усталая печаль, от которой стало ещё более не по себе.

— Для вас уже приготовлена комната наверху, — вмешался Кирилл, его взгляд с беспокойством скользнул по моей перевязанной ноге. — Но с вашей травмой и нашей лестницей...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он не успел договорить. Агний наклонился, и вдруг я оказалась на руках, поднятая так легко, будто я была пухом. Дыхание перехватило от неожиданности и от того, как близко теперь оказалось его лицо, его тепло, этот странный, двойной взгляд.

Он пронёс меня через гостиную, мимо растерянного Кирилла, в тёмный коридор и остановился у подножия широкой дубовой лестницы.

— Надеюсь, это не было слишком дерзко, — тихо произнёс он, и его дыхание коснулось моей щеки.

Я лишь покачала головой, не в силах вымолвить слова благодарности, которая смешалась со всё нарастающей тревогой.

— Меня... Шура зовут.

На миг его взгляд смягчился, и в глубине этих несовпадающих глаз вспыхнула та самая мудрая, древняя печаль, что уже разжигала во мне любопытство и страх.

Он отнёс меня в самую дальнюю комнату на втором этаже. Она была похожа на гнездо — уютное, но погружённое в полумрак. Тяжёлые бархатные портьеры цвета запекшейся крови, дубовый пол, укрытый шкурами, и десятки свечей в серебряных подсвечниках, чьё мерцание рождало на стенах тревожные тени.

Он бережно уложил меня на кровать с высоким балдахином, наши взгляды снова встретились и застыли на мгновение, слишком долгом. Я первая отвела глаза.

— Отдыхайте, Шура, — тихо сказал он, бросив последний оценивающий взгляд на мои бинты. — Вам нужно набраться сил.

Если бы Лукьян только знал... Мысль о нём пронзила сердце острой тоской. Он, наверное, сходит с ума от волнения. Суженый мой...

Измученная телом и духом, я провалилась в тяжёлый, бездонный сон под тихий скрип удаляющихся шагов и щелчок захлопнувшейся двери.

Тем временем внизу

Просторная столовая тонула в багровых отсветах от огромного камина. Огонь пожирал поленья с тихим яростным треском, а тени от четырёх фигур за массивным столом плясали на стенах, как призраки.

Юргис откинулся на спинке стула, играя пустым фужером. На его губах играла не добрая улыбка.

— Меня не заботят судьбы человеческого отродья, — заявил он, и голос его звучал холоднее зимнего ветра за окнами. — Единственное разумное в этой ситуации — получить от девки удовольствие, пока она тут, а потом вышвырнуть её туда, откуда приползла.

Кирилл, сидевший напротив, смотрел на него с нескрываемым презрением.

— Ты ужасен, как те твари, от которых она бежала.

Юргис искренне рассмеялся, низко, грудью.

— Я куда хуже любой нежити, братец, и ты это знаешь.

— Ты мне не брат. Ты — зверь без души и чести, — отрезал Кирилл, отвернувшись.

Агний, до сих пор молчавший, с глухим стуком поставил свою глиняную кружку. Звук заставил всех вздрогнуть.

— Девушка останется, пока не поправится, — произнёс он ровно, без эмоций. Его разноцветные глаза в свете огня казались совсем нечеловеческими.

— Но мы даже не знаем, кто она! — вспыхнул Юргис. — Откуда взялась, как уцелела? И вы, жалкие волчары, пускаете её в наш дом? Вы все рехнулись! Морана вас задерёт, когда вернётся! — Он истерично хмыкнул, наливая себе вина из графитина. Жидкость была густой и тёмной, как черника.

— Перестань орать, ты пугаешь Ратишу, — тихо сказал Кирилл, кивнув в сторону окна.

На широком подоконнике, поджав ноги, сидел самый младший. Ратиша. Он обхватил колени руками и смотрел то на братьев, то на метель за стеклом, усиливавшуюся с каждой минутой.

— Я хочу, чтобы она осталась... — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до стола. В его потухшем, обычно пустом взгляде мелькнула искра — живая, почти человеческая надежда.

Юргис поднял бровь, будто впервые заметив его.

— Думаешь, кого-то здесь волнует твоё мнение? — он цокнул языком, отмахнувшись.

Кирилл устало вздохнул, собрал посуду и направился к кухне.

— Трое против одного, Юргис, — бросил он через плечо. — Может, это как раз твоё мнение никого не волнует?

Агний поднялся. Его фигура, мощная и спокойная, затмила свет от камина.

— Значит, решено. Шура остаётся. И если кто-то тронет её, мы разберёмся с этим... дикарём вместе. По-старинке. — Его голос не дрогнул, но в нём прозвучала сталь. — И помните. Мы не те, за кого нас принимают. Но мы и не бесчеловечны.

С этими словами он вышел, оставив Юргиса и Ратишу в тягостной, наэлектризованной тишине.

***

Я проснулась от прикосновения. Лёгкого, почти невесомого, сквозь толстое одеяло. В комнате царила непроглядная тьма, свечи давно поглотили сами себя. Была глубокая ночь.

Сердце ёкнуло и забилось в горле. Я услышала тихие шаги, приближающиеся к кровати.

— ...Кто здесь?

Я попыталась отодвинуться, но боль в ноге приковала к месту.

— Ш-ш-ш-ш! Не бойся. Это я, — прошептал сладкий, юношеский голос.

Раздалось чирканье спички, и на прикроватном столике вспыхнул жёлтый глазок свечи. В её неровном свете я увидела его. Того самого, застенчивого паренька.

— Я принёс тебе поесть, — он кивнул на серебряный поднос, стоявший на одеяле.

Сглотнув ком страха, я прошептала:

— Спасибо...

— Ратиша. Здесь меня так зовут. Но для тебя — просто Рати. Только для тебя, — он миловидно улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки. Приглядевшись, я поняла — он не мальчик. Возраст его был неясен, скрыт мешковатой одеждой и этой наигранной детскостью. Но в глазах, тёмно-серых и невероятно старых, не было ничего детского.

— Шура... Тебя так зовут, да? Я слышал, как Агний говорил. Шу-ра... — он растянул имя, словно пробуя на вкус, и медленно обошёл кровать. Его движения были бесшумными, плавными, кошачьими.

Я вынужденно улыбнулась.

— Спасибо, Рати. Надеюсь, я не обременю вас своим присутствием.

Он сделал паузу, развернувшись ко мне вполоборота, глаза его прикрылись.

— Такой чистый голос... Сирин позавидует, — прошептал он с наслаждением. — Как приятно слышать, после стольких зим, проведённых в обществе этих... грубых тварьёв. — Он застонал театрально и опустился на колени у края кровати, положив голову на одеяло. — Ах...

Меня охватило странное, необъяснимое желание — погладить эти густые, тёмные кудри. Утешить. Я отогнала эту мысль, испуганная самой собой.

Он поднял на меня взгляд, словно подслушав. Его серые глаза зацепили мои, не отпуская.

— Пожалуйста, поешь. Я готовил сам, — он засмущался, протягивая тарелку с овсяной кашей, сдобренной мёдом и сушёными ягодами. Наши пальцы коснулись, и он вздрогнул, будто от удара током. Его робость казалась наигранной, но от этого не менее трогательной.

Пока я ела, он сидел у моих ног и неотрывно наблюдал, подперев подбородок рукой. Его взгляд был тяжёл и влажен.

— Ты необыкновенна, Шу-ра... — прошептал он, склонив голову набок. — Я не дам им тебя тронуть.

— Что? Кто? Мне что-то угрожает? — я попыталась приподняться, сердце забилось тревожно.

Ратиша лишь вяло улыбнулся, поднимаясь.

— Конечно, нет. Ты здесь в безопасности. Под моим крылом. Ведь я здесь — ангел-хранитель.

Он поправил одеяло, и его пальцы, холодные, как снег, случайно коснулись моей больной лодыжки. Я дёрнулась. Он мгновенно отпрянул, будто обжёгся.

— ...Можно я погашу свечу? Пожелаю спокойной ночи? — спросил он после паузы.

Я посмотрела на его лицо — тонкие черты, пухлые, почти девичьи губы, и этот взгляд, в котором читалась такая тоска и такое странное знание. Я кивнула.

Он задул свечу, и тьма поглотила комнату. Я закрыла глаза, чувствуя, как сытость и усталость начинают брать верх.

— Спокойной ночи, Шу-ра... — его шёпот донёсся прямо у моего уха.

Я ахнула, резко обернувшись в темноту. Адреналин ударил в кровь — его дыхание, тёплое и сладковатое, коснулось моих губ.

— Отдыхай, прекрасная Сирин, — он тихо хихикнул, и я почувствовала лёгкое прикосновение к кончику носа. — Однажды, надеюсь, и ты пожелаешь мне доброй ночи. Как думаешь?

Смятение сковало меня. Я не могла дышать.

Он бесшумно, как призрак, выскользнул из комнаты.

Я сидела в темноте, вцепясь пальцами в одеяло, сердце колотилось о рёбра. Что это было? О каких «тварях» он говорил? И кто они сами, эти странные, прекрасные братья, в чьём доме пахнет волчешником и опасностью?

Нет, Ратиша не был невинен. И его «ангельская» забота была сладкой отравой. Нужно держаться от него подальше. От всех. Выздоравливать и бежать. К Лукьяну.

***

Сон той ночью был кошмаром. Я снова бежала по лесу, за мной гнались неясные, скрюченные тени, их шипение сливалось со свистом ветра. И когда я уже падала от изнеможения, передо мной возник он — Лукьян. С мечом в руках, лицо искажено яростью и болью. Он бросился на моих преследователей, сражался как демон, но их было слишком много. Они навалились на него, как саранча, и поглотили... Я проснулась с криком, залитая холодным потом, на щеках — следы настоящих слёз.

Это был только сон. Только сон. Но чужой запах комнаты, тяжёлая, чужая атмосфера быстро вернули меня в реальность. Я была в ловушке.

С трудом сползла с кровати. Нога не слушалась, но жажда стала невыносимой. На тумбочке лежала аккуратная стопка платьев — дорогих, из тончайших тканей, с кружевами и вышивкой. Чужие. Женские. Откуда?

Неохотно, но движимая любопытством и необходимостью сменить запачканную кровью и грязью рубаху, я надела одно — белое, из шёлка, облегающее тело так откровенно, как никогда не осмелился бы мой скромный сарафан. Ткань ласкала кожу, подчёркивая каждый изгиб. Я покраснела, поймав своё отражение в тёмном окне — в нём смотрелась не знахарка, а какая-то лесная невеста, занесённая сюда метелью.

Если бы Лукьян увидел... Мысль снова кольнула.

Жажда пересилила смущение. Осторожно открыв дверь, я вышла в длинный, тёмный коридор. Воздух здесь был застоявшимся, пахнущим пылью и старой древесиной. Тяжёлые портьеры на окнах не пропускали ни луча дневного света, создавая вечную, искусственную ночь.

Я уже собиралась спуститься, как за спиной скрипнула половица. Я обернулась.

И застыла.

Из тени, медленно, бесшумно, вышел волк. Не лесной зверь. Чудовище. Он был огромен, с шерстью цвета ночной грозы, отливающей синевой. Глаза, светящиеся в полумраке холодным, васильковым огнём, были прикованы ко мне. Из его пасти, обнажающей длинные, желтоватые клыки, донёслось низкое, предупреждающее рычание, от которого кровь стыла в жилах.

Инстинкт кричал: бежать! Но нога подвела, а взгляд чудовища гипнотизировал, парализуя волю. Я приготовилась к прыжку, к клыкам в горле...

Но он не напал. Его массивная морда рванулась вперёд — не ко мне, а к рукаву моего платья. Мощный толчок отшвырнул меня к стене. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, когда я ударилась спиной о резные панели и рухнула на пол.

Прежде чем я успела вдохнуть, он был уже надо мной. Огромная лапа с когтями, тёмными и острыми, как обсидиан, придавила меня к полу. Вес его был невероятен, он давил на грудь, грозя раздавить рёбра. Его рычание перешло в серию гортанных, хриплых звуков — не просто звериных, в них была странная, жуткая модуляция, почти... речь.

Я обмякла под ним, ум отказывался понимать. И тогда, из последних сил, собрав весь воздух в лёгких, я издала крик. Не крик страха, а крик ярости, отчаяния и дикой воли к жизни, которая эхом покатилась по тёмным коридорам поместья.

Зверь отпрянул, прижав уши. Моя ярость, видимо, удивила его больше, чем испуг. Вместо новой атаки он склонил свою тяжёлую голову и начал обнюхивать меня — шею, грудь, плечи. Его дыхание было горячим и пахло железом и дичью.

— Нет, Казимир! Оставь её! Она наша гостья! — в конце коридора, запыхавшийся, появился Агний. Его лицо было бледным, а в глазах читалась настоящая паника.

Волчья метка

Волк, будто нехотя, с досадой убрал свою тяжелую лапу с моей груди, позволив вдохнуть полной грудью. Воздух, пахнущий пылью и звериной шерстью, показался драгоценным.

Я не сводила глаз с огромного существа, пока оно не растворилось в тени, скрывшись за поворотом лестницы, что вела в ещё более тёмные этажи.

Я пыталась отдышаться, осмыслить произошедшее. Грудь саднило от удара и страха.

И вдруг на том же самом месте, из того же самого сумрака, появился человек. Он стремительно сходил по лестнице, и движения его были удивительно лёгкими, бесшумными — слишком лёгкими для человека.

Глаза мои расширились от изумления, когда я разглядела его.

На нём были лишь просторные штаны из грубого льна, низко сидевшие на бёдрах, и распахнутый халат, небрежно накинутый на плечи. Тонкая ткань халата развевалась за ним, обнажая торс — не просто обнажённый, а будто высеченный из мрамора: с чёткими мышцами пресса, глубокой линией, уходящей под пояс штанов, с сильными руками, покрытыми тёмными, едва заметными волосками. В полумраке его кожа казалась бледной, почти фарфоровой, и на ней выделялись тёмные соски и старый, едва заметный шрам, пересекавший ребро.

Я смущённо отвела взгляд, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Стыдно было пялиться, но отвести глаза было сложно — в этой наготе была дикая, первозданная красота, пугающая и притягательная одновременно.

— Какого чёрта, Агний?! Почему человек бродит по нашему дому?! — прошипел незнакомец. Голос его был хриплым, сдавленным, будто говорить ему было больно. Одна рука его непроизвольно тянулась к горлу, к белому платку, туго намотанному вокруг шеи.

Я с трудом оторвала взгляд от его тела и встретилась с его глазами. Они были тёмно-синими, почти чёрными, как ночное небо перед грозой, и в них бушевал холодный, сдержанный гнев, направленный на Агния. Тот стоял неподалёку, невозмутимый, как скала.

— Её зовут Шура. И она останется, пока не поправится, — спокойно ответил блондин, виновато и мягко улыбнувшись мне.

Казимир — так, кажется, его назвали — сжал челюсти так, что на скулах выступили бугры. Его густые, чёрные, как смоль, волосы падали тяжёлыми прядями на лоб, напоминая роскошную гриву. Они были такими же тёмными, как шерсть того волка.

Где-то в глубине дома резко хлопнула дверь. Через мгновение к нам подбежал Кирилл. Он был перепачкан в красках — синей, охристой, багровой. Пятна покрывали его руки и щёки, придавая ему вид не то безумного иконописца, не то участника какого-то дикого ритуала.

Беспокойство исказило его обычно спокойное лицо.

— Госпожа! Клянусь Родом, скажи, что с тобой всё в порядке! — в голосе его звучала неподдельная паника. Его руки, испачканные краской, вцепились в мои плечи с такой силой, что я вздрогнула.

Я с трудом подняла на него взгляд, ум отказывался складывать разрозненные куски в целое.

— Я... в порядке... — прошептала я.

Раздражение Казимира ощущалось физически, как запах озона перед бурей. Он издал низкое, гортанное ворчание.

— Я не буду спрашивать, что за дурь вам в голову стукнула, чтобы пустить её сюда. Но знайте: если бы не запах метки Мораны, что от неё несёт, я бы уже перегрыз ей глотку, — прорычал он, и в его словах звенел холодный, смертельный яд. Глаза сузились до щелочек.

— Что? На ней... метка? — Кирилл ослабил хватку, его серые глаза округлились от непонимания.

Казимир едко усмехнулся, закатив глаза с таким презрением, будто говорил с дураком.

— Вы что, все обоняние потеряли? У неё вся грудь в шрамах от его когтей!

Я в изумлении уставилась на него. Никаких шрамов на груди у меня не было! Только укус на лодыжке да ожоги на руках.

Агний нахмурился, и на его лице мелькнуло внезапное понимание, сменившееся тяжёлой задумчивостью.

— Я так и предполагал... Значит, это он подбросил её к нашему порогу, — пробормотал он, больше самому себе.

— А разве это не значит, — прошипел Казимир, оскалив белые, идеальные зубы, — что если кто-то теперь тронет его метку, то Моран получит полное право разорвать этого кого-то, когда вернётся? Я был в шаге от этого! Меня никто не предупредил!

Кирилл тяжело выдохнул и прислонился к стене, будто силы оставили его.

— Когда он вернётся, мы сможем попросить его снять метку, да? Будет справедливо, если он... поделится своей находкой с братьями, — добавил он с каким-то странным, задумчивым выражением. — Мы же ведь одна семья…

Напряжение в коридоре сгустилось, стало удушающим, как смрад из болотной трясины. Пока они говорили о мне, как о вещи, я бесшумно, насколько позволяла больная нога, отступила в тень, нащупывая спиной холодные резные панели стены. Мне нужно было бежать. Каждое их слово, каждый взгляд подтверждали: здесь мне не место. Здесь — логово.

Я отступила в темноту бокового коридора и, спотыкаясь, почти падая от боли, поползла прочь. Боль в ноге стала далёким, тупым гулом на фоне всепоглощающего страха. Инстинкт самосохранения кричал громче любого недуга.

Наконец, я вырвалась на холод — из какого-то бокового выхода прямо в заснеженный сад. Передо мной расстилался белый, нетронутый ковёр, ведущий к чёрным, кованым, как паутина, воротам. А за ними — чаща. Свобода.

Я почти побежала, хромая и застревая в снегу, протянув руку к холодному металлу ворот. Ещё немного...

Удар пришёл сбоку, стремительный и сокрушительный. Мир перевернулся, взрыв белой боли в плече, и я рухнула в глубокий, холодный сугроб. Воздух вырвало из лёгких.

Прежде чем я успела вдохнуть, на меня обрушилась тяжесть. Нечеловеческая, тёплая, покрытая густой шерстью. Морда бурого волка, с серо-голубыми, почти прозрачными глазами, оказалась в сантиметре от моего лица. Его горячее дыхание, пахнущее мясом и диким мёдом, опалило мои губы — точь-в-точь как вчерашний ночной шёпот...

— ...Ратиша? — вырвалось у меня шёпотом, больше интуитивно, чем осознанно.

Страх ледяной иглой пронзил всё тело.

К моему изумлению, хмурое, звериное выражение морды дрогнуло и превратилось в то, что можно было назвать только ухмылкой. И тогда, на моих глазах, произошло немыслимое. Плотная шерсть будто растворилась в воздухе, могучие лапы исказились, сжались. Существо словно стянуло с себя волчью шкуру, и под ней оказался хрупкий, обнажённый юноша, который теперь всей своей весой придавил меня к снегу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну, Шу-ра! Я же говорил — зови меня Ра-ти! — он хмыкнул, уткнувшись холодным носом в мою шею и жадно, по-звериному, вдыхая мой запах.

Шок от превращения, от его наготы, от всей этой кошмарной нереальности сковал меня. Щёки пылали, тело затекало под его весом. Я видела слишком много — гладкую кожу, тонкую талию, все детали его юного, но уже мужского тела, которое прежде никогда не видела так близко. Стыд и ужас сплелись в тугой узел в горле.

Послышались быстрые шаги и голоса. Рати вздрогнул, когда Кирилл грубо оттащил его за ногу и накинул на него плед.

— Я поймал её как раз вовремя! И вот как ты меня благодаришь?! — завопил Рати, огрызаясь. — Она могла сбежать, и вся нежить в округе учуяла бы метку! Отпусти, болван!

Агний, подойдя, спросил с ледяным спокойствием:

— Так ты знал о метке с самого начала, Ратиша?

Мальчик фыркнул, раздражённо дёргаясь.

— Естественно! Я-то нюх не растерял! В отличие от некоторых! — он бросил ядовитый взгляд на Кирилла.

Я не выдержала. Страх пересилил осторожность.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?! Объясните!

Агний приблизился. На его лице была странная смесь извинения и решимости.

— Я приношу глубочайшие извинения за всё это, Шура. Мы не хотели тебя пугать. Никто из нас не желал, чтобы ты узнала нашу истинную природу. Мы лишь хотели, чтобы ты поправилась и ушла. Но теперь...

Холод, куда более пронзительный, чем зимний ветер, пробрал меня до костей.

— ...Теперь вы убьёте меня? Да? — голос мой дрожал, но я смотрела ему прямо в его разноцветные глаза.

Агний оторопело моргнул, затем искоса взглянул на братьев.

— Нет. Конечно, нет. Почему ты так думаешь?

Горечь, острая и солёная, подступила к горлу.

— Теперь я знаю ваш секрет. Вы все... волколаки. Оборотни. Да?

Ратиша неожиданно рассмеялся — звонко, почти по-детски, за что тут же получил смачный подзатыльник от Кирилла. Тот сохранял каменное лицо.

— Это не совсем секрет. Скорее... очевидный факт для тех, кто видит, — пояснил Кирилл с отстранённой, почти учтивой полуулыбкой.

Агний после небольшой паузы кивнул.

— Мы живём здесь, в родовом поместье, чтобы сохранить изоляцию от людского мира. Не все люди... благосклонны, узнав, что мы такое.

Он снял с себя свой белый, меховой плащ и накинул мне на плечи. Тяжёлая, тёплая ткань пахла им — мятой, дымом и чем-то диким. Мех ворота мягко коснулся кожи.

— Нас шестеро братьев. Мы живём в этих стенах бок о бок уже много зим. Можно сказать, одна семья.

Ратиша снова фыркнул, прикрыв рот кулаком. Кирилл вздохнул, уже не в силах даже шлёпнуть его.

— Мы следуем своему порядку, — продолжил Агний. — По очереди покидаем поместье, чтобы... развеяться. И возвращаемся ровно через неделю.

Я нахмурилась, пытаясь осмыслить.

— Зачем вы мне всё это рассказываете?

Кирилл подался вперёд, его взгляд ушёл за ворота, в снежную чащу.

— Потому что один из нас поставил на тебя свою волчью метку. Это клеймо. Его может снять только тот, кто его поставил. Оно... защищает тебя от зверей. Но не от нежити. Упыри, вурдалаки — они почуют её за версту, как сигнальный костёр в ночи. И ничто не остановит их, если ты переступишь границу нашей территории, — он говорил тихо, покусывая губу, и в его глазах читалось неподдельное беспокойство.

— Скажите... когда этот волк... когда он сможет снять её с меня? — прошептала я, кутаясь в плащ, который теперь казался и защитой, и саваном.

Выражение лица Агния стало печальным, почти жалостливым.

— Сейчас его черёд быть на воле. Боюсь, тебе придётся подождать. Он вернётся через неделю.

Солнце на лето, зима на мороз

Рати восторженно смеется, и его смех, звонкий и немного диковатый, эхом разносится под сводами старой лестницы. Скрип половиц под ногами звучит как нестройная музыка. Я невольно улыбаюсь в ответ, чувствуя, как его миниатюрные, но удивительно цепкие пальцы сжимают мою руку, почти волоча меня наверх. Его ладонь горячая и чуть влажная.

— Ах, Сирин моя прекрасная! Сейчас мы нарядим тебя для завтрака, как царевну ледяного терема! Пусть все смотрят и облизываются! — Он внезапно хмурится, и на его лице появляется гримаска почти звериной ревности. — Хотя... Нет. Не хочу, чтобы они смотрели. Только я.

Он оборачивается, и его лицо снова озаряется невинной, солнечной улыбкой. Густые каштановые пряди, цвета осенней листвы после дождя, полностью падают на глаза. Я не понимаю, как он вообще что-то видит.

Рати торопливо стучит костяшками пальцев в массивную дубовую дверь. Мы забрались высоко — кажется, на самый верх, под самую крышу, где воздух пахнет старой древесиной, сухими травами и пылью.

— Кази! Кази, родной, это я, твой лучший братик! Ты же говорил, что можешь одолжить пару платьев для нашей гостьи! — пропевает он, прильнув ухом к холодному дереву.

Дверь распахивается так резко, что ветер хлопает по лицу. Из темноты комнаты на ковер с глухим стуком вылетает небольшой, но увесистый сундук, окованный потемневшим серебром. Дверь тут же захлопывается, будто её и не открывали.

— Спасибо, Кази! Ты просто душка, как всегда! — Рати возбуждённо хлопает в ладоши, любуясь сундуком, как ребёнок новой игрушкой.

Я хотела помочь ему нести его, но он лишь махнул рукой. С лёгким, почти шутливым рычанием он взвалил сундук на плечо, как пустую корзину. Совсем забыла — даже в таком виде сила волколака несопоставима с человеческой. Его тонкие мускулы скрывают мощь лесного хищника.

— Откуда у Казимира столько... женских платьев? — осторожно спрашиваю я, пока мы спускаемся. В моей комнате я открываю сундук. Внутри, переложенные пожелтевшей пахучей полынью и лавандой, лежат наряды. Они не просто роскошны. Они неестественно прекрасны. Шёлк, который струится, как жидкий лунный свет, кружева тоньше паутины, парча с вытканными золотом узорами-оберегами, которые я смутно узнаю — знаки Лады, Макоши.

— Хм... Не уверен, что мне можно об этом говорить, — Рати кусает губу, его взгляд внезапно становится скользким, уходящим в сторону. — Обещаешь, что это останется между нами? Между волком и Сирин?

Я киваю, чувствуя холодок предчувствия.

Рати опускается рядом со мной на колени, его движения плавны и бесшумны. Он берёт одно платье — белое, как первый снег, с алыми, будто капли крови, вышитыми маками на рукавах.

— Когда-то они принадлежали его невесте. Очень давно. Она... расторгла обручение. И сбежала, — он произносит это шёпотом, но в его голосе нет сочувствия, лишь плохо скрываемое любопытство к чужой боли.

— И все её вещи остались здесь?

— Разумеется. Зачем ей дары, если она отвергла дарителя? — он усмехается, и в этой усмешке вдруг проскальзывает что-то взрослое, циничное. — Но, умоляю, не заводи при нём об этом. Рана... не зажила.

С выбранным платьем в руках я подхожу к кровати. Начинаю возиться с завязками своего помятого платья, и вдруг осознаю — за спиной тишина стала пристальной. Рати не ушёл. Он сидит на полу, поджав ноги, и смотрит. Не просто смотрит — изучает, как зверь изучает повадки дичи.

— Рати... Ты не мог бы отвернуться, пока я переодеваюсь? — голос мой звучит робко, даже в собственных ушах.

— Ох, прелестная! Хотел бы я не смотреть, но глаза мои сегодня такие непослушные! — он притворно хнычет, поднося руки к лицу, но сквозь щели пальцев виден пристальный блеск его глаз. — Боюсь, если я отвернусь, шея моя всё равно вывернется! Я знаю свою природу... Тело иногда ведёт себя не по уму, вопреки рассудку! — он вскакивает, и на его лице играет наигранная, театральная досада. — Кажется, есть лишь один выход!

Он проворно, как куница, взбирается в громадный дубовый шкаф-горку и захлопывает дверцу изнутри.

— Рати, что ты делаешь? — я не могу сдержать нервный смешок.

— Мы играем в игру! Ты подопри дверь стулом, а я постараюсь её не сломать, пока ты переодеваешься! — его голос, приглушённый деревом, звучит довольным.

Я в изумлении поднимаю брови, но, поколебавшись, пододвигаю тяжёлый стул к шкафу. Это мой первый опыт общения с волколаками. Баба Озара говорила о них редко и всегда с осторожностью: «Не зло, дитя, но и не люди. У них свои законы, и кровь в них горяча, и нрав переменчив, как погода в межсезонье».

Заканчивая завязывать последнюю тесёмку, я глажу ладонью ткань. Платье лавандового оттенка, цвета сумерек над полем. Оно странным образом меняет меня — кожа кажется фарфоровой, движения — замедленными, как в тягучем сне. Я чувствую себя не куклой, а тем, кого посадили в златокованную клетку.

Дверь в спальню с грохотом распахивается.

— Человеческое отродье! Как ты тут пожива...

Юргис замирает на пороге. Его взгляд — зелёный, острый, как осколок бутылочного стекла, — скользит по мне, и в нём вспыхивает что-то между изумлением и голодом. Он застыл, и я вижу, как его ноздри чуть вздрагивают, улавливая запах.

Я инстинктивно отворачиваюсь, прижимая край декольте, которое вдруг кажется вызывающе глубоким.

— Не врывайся без стука! Я могла быть не одета! — вырывается у меня, голос звучит выше, хрупко.

— Чего ты там пищишь? — он медленно входит, заставляя меня отступать к окну. Каждый его шаг отмерен, полон хищной грации. — Совсем не слышно, когда на тебе столько ткани... — Его усмешка обнажает чуть слишком острые клыки. — Сними это. Тогда, может, и расслышу. А может, и нет...

Он протягивает руку, и его пальцы, украшенные грубыми перстнями с тёмными камнями, касаются моей распущенной пряди у виска. Прикосновение обжигающее.

И тут из шкафа раздаётся оглушительный грохот, будто внутри бьётся огромная птица.

— Не тронь её, рыжая образина!!!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дверца взрывается изнутри. Юргис, не меняя выражения, ловко хватает вываливающегося Рати за шиворот и вытаскивает, как котёнка.

— О, так это ты, щенок! Стоило догадаться, что пока все держатся, ты уже тут, виляя своим хитрожопым хвостиком! — он шипит, и его свободная рука заносится для шлепка.

— Нет, Юргис! Он же ребёнок! — кричу я, забыв о страхе.

Юргис замирает. Его взгляд, тяжёлый и насмешливый, переходит с Рати на меня.

— Как говаривает наш Агний, «слово гостя — закон», — бормочет он с преувеличенной почтительностью и швыряет Рати на пол.

Тот моментально прилипает ко мне, утыкаясь лицом в мои колени, дрожа мелкой, театральной дрожью.

Юргис фыркает, разворачиваясь к выходу.

— Ох, вы только взгляните на эту парочку! Умилительно! — он оборачивается на пороге, и его лицо искажает гримаса холодного презрения. — Только знай, дорогуша, Ратиша здесь не самый младший. Самый младший — Кирилл. — Он бросает эту фразу, как отравленную кость, и скрывается, хлопнув дверью.

Я тихо ахаю, и мои руки сами разжимаются, отпуская плечи Рати.

Он поднимает на меня глаза. Они тёмно-синие, как глубокое озеро в безлунную ночь, и в них нет ни капли детской обиды, только спокойное, почти блаженное удовольствие.

— Ты не спрашивала о моих годах, Сирин. Значит, я не лгал, — он трется щекой о шелк моего платья. — Ах, ты пахнешь сном... Ущипни меня, если это морок.

Я щиплю его за плечо — сильно, по-настоящему.

— Ай-яй-яй! Ты всё ещё злишься? Прости! — восклицает он, морща носик, но в его глазах пляшут веселые огоньки. — Но даже гнев твой прекрасен... Щипли сколько хочешь. Я приму это как благословение.

***

Столовая поместья погружена в театр теней. Огромный дубовый стол, отполированный поколениями до тёмного зеркального блеска, отражает дрожащие языки свечей в массивных серебряных канделябрах. На стенах висят гобелены, потускневшие от времени, — на одном угадывается тризна с ритуальными плясками, на другом — охота на тура. Воздух густой от запахов: воска, старого дерева, дичи из похлёбки и чего-то ещё — тёплого, звериного, что исходит от самих братьев.

Их четверо. Они сидят за столом, и каждый — нарушение естественного порядка, слишком прекрасный, чтобы быть просто мужчиной. В их позах, во взглядах, скользящих по мне, читается напряжение диких зверей на привязи. Я среди них — словно голубка, по ошибке залетевшая в логово рысей.

Лавандовое платье теперь кажется не защитой, а демаскировкой. Ткань шелестит при малейшем движении, привлекая внимание.

Ужин неожиданно прост: борщ густой, как кровь, с говядиной, печёная картошка в золе, квашеная капуста. Еда людей. Но как они едят... Агний и Кирилл — с неестественной, почти церемонной чёткостью. Юргис — с размашистой небрежностью, проливая вино. Ратиша — быстро, жадно, не отрывая от меня глаз.

Серебряная ложка кажется чужой и тяжёлой в моей руке.

— Мы пришли к согласию, Шура, — голос Агния разрезает тишину. Он говорит мягко, но его слова звучат как приговор, от которого стынет кровь. — Тебе здесь рады. Зима лютует, дороги замело. К весне нога срастётся, и один из нас проводит тебя до деревни. Сам.

Благодарность, которая вспыхивает во мне, смешана с леденящим ужасом. Весна. Месяцы в этой золотой клетке.

— Не знаю, как отблагодарить вас, — выдыхаю я, и голос мой звучит хрупко.

Юргис фыркает и откидывается на стуле. Его ухмылка — открытый, дерзкий вызов.

— Юргис, — предупреждающе говорит Агний, не поворачивая головы.

— Что? Я ничего не сказал! — тот разводит руками, но подмигивает мне, и в этом подмигивании — обещание чего-то порочного.

— Позвольте спросить... эта метка. Я её не вижу, — робко нарушаю я тягостное молчание.

— О, она на месте! — оживляется Ратиша, с наслаждением откусывая от краюхи хлеба. — Ты вся пропахла Мораном. Когда я догонял тебя, запах бил в нос, как от течного волка! Фу! — он корчит гримасу, и рукав его свитера с мягким плеском падает в тарелку.

— Ну и свинья, — беззлобно констатирует Юргис.

— Свинья — ты! Я — волк! — Рати скалится.

— Метка невидима для глаза, — спокойно объясняет Агний. Его разноцветные глаза в свете свечей кажутся бездонными. — Она наложена на душу, на жизненную силу. Когтями на сердце. Так метят... то, что принадлежит стае. Или то, что берут под защиту. Возможно, Моран хотел оградить тебя. Кто знает, что творилось у него в голове, — он задумчиво проводит пальцем по краю хрустального бокала, и стекло звенит тонко, болезненно.

— Мы уговорим его снять её, когда он вернётся, — впервые за вечер говорит Кирилл. Его голос тихий, с хрипотцой, а взгляд упёрся в красное пятно от борща на его белой рубашке. Он разглядывает его с каким-то болезненным интересом.

— Кирилл! — внезапно оживляется Юргис. — Слышал, ты снова взялся за кисти? И что же ты там малюешь, наш страдающий гений?

Кирилл съёживается, будто от удара. Его руки, скрытые под столом, начинают мелко дрожать. Я замечаю, что они туго забинтованы — от пальцев до локтей. Что он мог сделать с ними?

— Я... — он начинает и тут же замолкает, проглотив слово.

— Да брось, слишком ты медлителен! Уже не интересно! — Юргис отмахивается и переводит свой маслянистый, блестящий взгляд на меня. — Чёрт, а ты с каждым глотком становишься всё сочнее на вид. Прямо отдушина среди этих угрюмых рож!

Он пинком под столом задевает Рати. Тот взвизгивает.

— У нас прямо публичный дом теперь! — фыркает Юргис. — Весь этот театр!

— Публичный?! Это от тебя слышу! — взрывается Рати. — Кто вломился к ней, когда она переодевалась?!

Напряжение натягивается, как тетива. Кирилл вдруг роняет ложку. Она с глухим звоном падает в тарелку, забрызгивая его рубашку алыми брызгами. Он не морщится, не смущается. Он смотрит на пятна с странным, отрешенным восхищением.

— Это... искусство, — шепчет он. — Смотрите... багровые лепестки у сердца. Будто сердце истекает...

— У меня уши истекают от твоих пошлых виршей! — рычит Юргис, но в его глазах мелькает не раздражение, а что-то вроде тревоги.

Кирилл улыбается призрачной улыбкой: — Все художники немного безумны. Иначе творить нельзя.

— А мы не собираемся обсуждать, что она вылитая Сияна? — вставляет Юргис, и его взгляд тяжёлой походкой проходит по моему лицу, шее, груди. — Те же волосы, та же кукольная мордашка. И платье... её платье.

— Замолчи! — шипит Рати, и в его голосе впервые звучит настоящая угроза.

— А что? Ты думал, я буду молчать, пока вы наряжаете это человеческое чучело в подвенечное тряпьё Казимира?

Имя «Сияна» повисает в воздухе, ядовитое и горькое. Я вспоминаю рассказ Рати. Что за девушка могла сбежать от такого? Или... её отпустили?

Чья-то рука накрывает мою. Ладонь прохладная, пальцы длинные и уверенные. Агний. Он наклоняется так, что его шёпот касается только моего уха:

— Не слушай их. Они просто отвыкли от гостей. От чужих глаз. Особенно таких прекрасных, — он улыбается, и маленькая родинка в уголке его губ будто подмигивает. — Я найду ключ от твоей комнаты. Чтобы ты могла запираться. Для твоего спокойствия.

Его большой палец медленно проводит по тыльной стороне моей кисти, и по телу пробегает странная дрожь — не от страха, а от чего-то иного, тёплого и тревожного. Потом он отстраняется, оставляя на коже ощущение пустоты и холода.

— Думаю, я окрепну раньше весны, — вдруг говорю я, поднимая голову. Решение созрело внезапно, отчаянно. — Не хочу вас обременять. Уйду, как только смогу ходить.

Юргис вскидывает брови. В его изумрудных глазах вспыхивает азарт.

— Уже лучше? Неужели? — он тянет слова, как конфету. — Тогда держи пари, что пройдёшь от стола к камину без хромоты? Хотя бы... десять шагов?

Я глубоко вдыхаю. Их взгляды — тяжёлые, любопытные, жаждущие зрелища — пригвождают меня к месту. Но я встаю. Боль в ноге — тупой, предательский укор. Первый шаг. Второй. В висках стучит кровь. На третьем шаге нога подворачивается, тело клонится вперёд, длинный подол путается в ногах...

Сильные руки ловят меня в падении, прижимают к твёрдой, широкой груди. Запах полыни, дыма и мужской кожи. Агний. Он держит меня бережно, но так крепко, будто я что-то хрупкое и бесценное, что он только что приобрёл.

— Что ж, походка была бравой, а падение — эффектным! — аплодирует Юргис, и в его аплодисментах — яд.

Прежде чем кто-то успевает что-то сказать, Ратиша перегибается через стол. В его руке сверкает вилка. Молниеносным движением он вонзает её не в Юргиса, а в стол, в сантиметре от его руки, пригвоздив рукав.

— Какого черта ты вытворяешь, козёл?! — рычит Юргис, отскакивая.

— Ты — козёл, я — волк! — Рати скалится, и его детское лицо искажено первобытной злобой. — Просто решил заткнуть тебе пасть.

— Вилкой? В рукав? С прицелом у тебя, щенок, хреновато, конечно!

Кирилл, бледный, тихо произносит: — Ратиша прав. Не по-волчьи... травить гостя.

Я понимаю, что всё ещё прижата к Агнию. Его руки обнимают мою талию, дыхание ровное и спокойное. Мне следовало бы вырваться, но в этой опоре есть что-то гипнотизирующее, что-то, что заставляет расслабиться вопреки всему.

С усилием поднимаю на него взгляд. Он смотрит вниз, и в его разноцветных глазах — небесно-голубом и тёмно-карим — пляшут отсветы огня.

— ...Ты нюхаешь меня, Шура? — его шёпот снова у самого уха, губы почти касаются кожи.

— Я... Прости! Просто от тебя пахнет... полынью. Сильно, — лепечу я, смущение заливает лицо жаром.

Он, не отпуская, проводит меня к софе в гостиной, оставляя братьев выяснять отношения. Усаживает, словно я из хрусталя, и берёт из стоящего рядом ларца свежие бинты и глиняную баночку с мазью.

— В юности я изучал травничество у одной... старой знахарки, — говорит он, расстёгивая пряжку на моём ботинке. Его движения профессиональны, без лишней нежности. — Теперь это... отдушина.

Он склоняется, чтобы сменить повязку на лодыжке. Его дыхание снова касается уха, волосы пахнут дымом и чем-то горьким.

— ...Надеюсь, запах полыни тебе приятен, — произносит он так тихо, что я скорее чувствую вибрацию слов, чем слышу их.

Ресницы мои предательски вздрагивают. Щёки горят. И этот румянец, эта внезапная слабость в коленях — они не от страха. И в этом заключается самая большая опасность.

Багровые реки

Боль в раненой ноге, острая и нытящая, вырвала меня из пучин тревожного сна. Я лежала, вслушиваясь в тишину, пока глаза не привыкли к тьме, густой как деготь, наполнявшей опочивальню. Воздух пах старым деревом, сушеными травами, разложенными в углах для очищения, и чем-то еще — холодным и влажным, будто из-под земли.

Я доплелась до окна, опираясь на резной липовый столбец, и раздвинула тяжелую портьеру из домотканого сукна. Снаружи, за свинцовым стеклом, буйствовала поземка. Снег, словно белая пурга, вертелся, затягивая сад в первозданное, безмолвное сава́но. В этом слепом белесом мареве невозможно было отличить утро от глухого вечера.

Облеклась я во вчерашнее платье, обходя стороной висящие в скрыне наряды, слишком пышные и чужие. Неясная тоска, тяжелая, как жернов, навалилась на плечи, когда я в последний раз окинула взглядом спальню, прежде чем переступить порог.

И тогда я увидела ее. Алая роза, темная, как запекшаяся кровь, лежала на дубовом прикроватнике. Сердце в груди замерло, зажатое ледяными тисками. Ее не было, когда я гасила светильник. Значит, кто-то был здесь, пока я спала. Кто-то, чьи шаги не нарушили тишины, чье дыхание я не услышала. От этого осознания по спине проползла мелкая, неконтролируемая дрожь. Решила выяснить у Агния насчет ключа от моей горницы, но уже за трапезой.

Проклиная подворачивающуюся ногу, я брела по сумрачным переходам усадьбы. Сквозь мутные стекла витражей, изображавших древних божеств в лучах несуществующего солнца, мелькнула вдали фигура. Я прищурилась, вглядываясь в метельную пелену, но тень растаяла, как дым.

Толкнув низкую, поскрипывающую на кованых петлях дверь, я застала Ратишу, развалявшегося на кожаной кушетке с книгой в руках.

— А, красавица Сирин! Наконец-то сон покинул твои очи! — Мальчуган осклабился, запрокинув голову. — Я-то думал, пичуги просыпаются с первой зорькой, чтобы свои трели выводить. Но ты не простая птица, да? Такой красоте надобен долгий сон, чтоб силы к ней вернулись.

Я, уже привыкая к его речам, от которых щеки предательски теплели, смущенно отвела взгляд к окну. Метель, кажется, стихала.

— Рати, ты не против, если я пройдусь по саду?

Он захлопнул фолиант и легко поднялся на ноги. Я удивленно моргнула, когда он подскочил и схватил мою руку.

— Прогулка по саду состоится, только если я буду в твоей стае! — рассмеялся он, увлекая меня к сеням. — До завтрака еще есть время, я покажу тебе все диковинки, дорогая Сирин!

Морозный воздух ударил в лицо, чистый и колкий. Солнце, бледное как лунный серп, проглянуло сквозь рваные тучи, обдав снежную гладь сада сизым, призрачным сиянием. Мальчик-волк повел меня по тайным, запушенным тропкам усадебного парка. Меховая безрукавка, которую он накинул мне на плечи, пахла дымом и хвойной смолой и хранила тепло.

— О, гляди-ка, наш садист за работой! — оживился Рати, ткнув пальцем куда-то вдаль.

Там, среди сугробов, окутавших кусты шиповника, Кирилл стоял на коленях перед изваянием из поседевшего мрамора. То была не богиня в греческом понимании, а скорее берегиня — женщина с округлыми бедрами и длинными, струящимися волосами, с ладонями, сложенными у живота. Он, погруженный в тихую думу, бережно смахивал снег с ее обнаженных стоп.

— …Ты имеешь в виду «садовник», Рати?

— Хммм. Возможно… А может, и нет!

Он ловко потянул меня за руку, и мы направились к статуе. Кирилл не отрывался от каменного лика, словно ведя безмолвную беседу, пока брат не нарушил его уединение.

— Кирилл, перестань докучать этой несчастной каменной деве! Мы с госпожой изголодались. Ступай, приготовь нам завтрак, — с напускной суровостью провозгласил он.

И вот Кирилл обернулся. Пушистые волосы пепельного цвета, словно нимб, обрамляли бледное, почти прозрачное лицо. Когда его взгляд — скорбный и глубокий — встретился с моим, в тех глазах вспыхнуло не просто удивление, а настоящее потрясение.

— Милая госпожа… Это вы, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели сквозь шелест снега. — Значит, это был не прекрасный сон…

Рати, не обращая внимания на странность брата, настойчиво подтолкнул его в сторону дома.

— …Что бы вы желали отведать с утра? — тихо молвил меланхоличный юноша.

— Кирилл, это ты вчера готовил ужин? — спросила я, разгораясь любопытством.

Парень сдержанно кивнул.

— Это было невероятно вкусно! Не думала, что мужская рука может так искусно обращаться с дарами земли и печи. Благодарю за трапезу, — сказала я с искренней улыбкой.

На скулах Кирилла выступил легкий, яблочный румянец, а взгляд его упрямо блуждал где-то у моих ног.

— Благодарю вас… милая госпожа. Вы слишком добры ко мне.

***

Пока Кирилл хлопотал на кухне, пообещав согревающую снедь для столь студеного дня, мы с Ратишей расположились у камина в горнице. Огненные языки лизали глыбы черного камня, отбрасывая пляшущие тени на стены, украшенные вышитыми полотенцами с древними обережными знаками.

Он, позабыв о книге, принялся с удивительной нежностью заплетать мои длинные волосы в тугую косу.

Мне все чаще казалось, что он — мой младший брат, хотя я знала его всего несколько дней. Да и не таким уж малым он был.

— Эх… Если бы это я нашел тебя тогда у реки!.. Я бы спас тебя искуснее Морана. И моя метка принесла бы тебе одну лишь радость, — мечтательно протянул он, проводя кончиками пальцев по моей шее, чуть ниже уха.

Я слегка нахмурилась, повернув к нему профиль.

— А если бы это было так, ты снял бы с меня свою метку, попроси я тебя сейчас?

Последовала долгая пауза.

— Не знаю, Сирин… Метка волка — вещь глубокая. Человек, носящий ее, делится с нами силой. Это облегчает превращение, делает его менее мучительным… и, говорят, приносит обеим сторонам великое… наслаждение, — произнес мальчик, с любованием опуская готовую косу мне на плечо.

Весть была недоброй. Если эта метка столь для них благодатна… Возможно, этот Моран и не захочет ее снимать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Потягивая взвар из лесных ягод, сдобренный душистым медом, я воздала хвалу завтраку Кирилла. Тонкие, кружевные блины, политые густым липовым медом. Пышный омлет с рубленым зеленым лучком и тмином. У него был несомненный дар. Сам же парень удалился рано, прихватив свою чашку. Сказал, что его посетило вдохновение и он должен спешить к мольберту.

— Но если вы все братья… Почему вы так не похожи? — спросила я, доедая последний блинчик.

Юргис, сидевший напротив, сдержал усмешку, намазывая на ломоть хлеба густое варенье из лесной земляники.

— Как зорко ты подметила, человечина! — пробурчал он, откусывая огромный кусок, и слова его прозвучали слегка смазано: — Видишь ли, мамаша наша гулящая была! Пха-ха-ха!

Я растерянно моргнула.

— Как ты смеешь?! — прорычал Рати, сидевший рядом, и мрачно уставился на брата.

— А что? — ехидно осклабился рыжий. — Мое право — говорить как есть!

Я прикрыла улыбку ладонью. Странно было сознавать, но их перепалки уже становились чем-то привычным и почти милым.

На этом завтраке присутствовали лишь они двое и я. Агний уединился в своем кабинете и велел не беспокоить. А Казимир… С той роковой ночи я его не видела вовсе. Сомневалась, выходил ли он из своих покоев.

— Ой, Ратиша, ты опять забыл положить в свой взвар мед? Не мудрено, что нрав у тебя кислее осенней клюквы! — не удержался Юргис.

— Говорят, кто слишком много сласти кладет, у того и душа слипнется, — небрежно бросил мальчик, разламывая темный хлеб. — Признайся, Юргис, ты в каждую чашку мед суешь. Вот отчего ты такой неугомонный придурок!

— Неугомон, но не столь душен, как некоторые!

В мгновение ока Рати, как и вчера, взметнулся над столом, но теперь в его сжатой руке блеснул нож, и он нацелился им в кисть Юргиса. Рыжий отреагировал мгновенно, схватив лежащий рядом том и подставив его под удар. Лезвие с глухим стуком вонзилось в переплет.

— Ой-ой… Ты, кажется, прикончил свою книжицу. Что же теперь будешь читать на сон грядущий, дитятко? — хихикнул Юргис, отшвыривая в сторону испорченный фолиант.

Рати фыркнул и плюхнулся обратно на лавку.

— У меня добрые отношения с Кази. Попрошу его дать мне другую. Например, руководство по самым изощренным пыткам за всю историю человечества.

— О! Чудесная мысль! С превеликим удовольствием посмотрел бы, на что вообще способны твои цепкие лапки.

Их словесная перепалка продолжалась, и каждый новый выпад был острее и изобретательнее предыдущего.

***

После полудня я отправилась в странствие по усадьбе, впитывая ее богатое, но ветшающее убранство. Фрески на стенах, изображавшие сцены из полузабытых преданий, поблекли от времени. Рати сказал, что в библиотеке я найду много занятного. Он хотел составить мне компанию, но Юргис прозрачно намекнул, что вездесущий щенок может наскучить девице. Я попыталась возразить, но мальчик, видимо, счел, что в словах брата есть доля правды.

Блуждая по коридорам, похожим на лабиринты древнего городища, я ощущала, как тайна и древность сплетаются здесь в единый клубок. Дом мне полюбился. Он был целым миром, отрезанным от остального света.

Наконец я набрела на библиотеку — хранилище знаний, где на дубовых полках, темных от времени, теснились ряды кожаных и пергаментных фолиантов.

Я вдохнула горьковатый запах старой бумаги, воска и пыли, скользя пальцами по корешкам.

Потянувшись за книгой, стоявшей слишком высоко, я неловко задела ее. Сердце екнуло, и я приготовилась к грохоту, но падения не последовало.

Испуганно подняв глаза, я увидела, что прямо передо мной высится высокая, худая фигура.

Казимир безмолвно взирал на меня своими пронзительными глазами цвета ночной грозы — взгляд, казалось, сдирающий все покровы. В его длинных, бледных пальцах покоилась та самая книга.

— Что ты здесь забыла? — его голос был низким шепотом, от которого по коже пробежали мурашки.

— Прости… — пробормотала я, прижавшись спиной к стеллажу под этим леденящим взором. Он был одет тщательнее, чем в прошлый раз: длинная черная свита из грубой шерсти сливалась с его смоляными волосами.

— Не знаю, за что именно ты просишь прощения. За то, что вломилась в наш дом? За то, что ты — лакомый кусок в волчьем логове?.. Или за то, что сейчас вторглась в мою горницу? — проскрежетал он, белая повязка все еще туго обвивала его шею.

Его взгляд буравил меня, холодный, как сама метель за окнами.

— Твою горницу? Но это же библиотека? — нервно пролепетала я.

В его глазах сверкнула искра раздражения.

— Библиотека — этажом ниже. А это — моя гостиная.

Он развернулся, чтобы уйти, унося с собой книгу.

— Подожди!.. Ты придешь на ужин? Я хочу испечь медовый пирог! — выпалила я, надеясь растопить лед между нами.

— Нет, — его голос прозвучал глухо и мрачно, как скрип вековых деревьев за окном.

***

Оказавшись на кухне, я сделала глубокий вдох и сосредоточилась. Тусклый свет угасающего дня струился сквозь слюдяное оконце, ложась золотистыми пятнами на грубые деревянные столы и медную посуду. Рати, устроившись на широком подоконнике, словно любопытный кот, наблюдал за мной, пока я перебирала глиняные горшки с мукой, медом и сушеными ягодами.

— Погода сегодня будто утихомирилась, — тихо начала я, пытаясь разрядить тишину.

Рати озорно усмехнулся, мерно покачивая ногами. Мой неуклюжий зачин он проигнорировал.

— Сирин, голос твой сладок, как майский мед, а стан гибок, словно молодой тростник. Если и пирог твой будет столь же совершенен, я стану боготворить твоих родителей, ибо лишь боги могли создать такое диво, — рассмеялся он, и от этих слов по моим щекам разлилось тепло.

— Меня растили не родители. Меня воспитала бабушка. Она научила меня всему, что я умею, — ответила я, и острая тоска кольнула под сердце. Как она там теперь? И Лукьян… Милаша моя?

Выражение лица Рати смягчилось, взгляд стал задумчивым.

— Бабушка… Она, должно быть, безмерно гордится тобой…

Не успела я ответить, как заметила, что он свернулся на подоконнике калачиком и начал погружаться в дрему.

Я твердо вознамерилась создать лучший пирог в своей жизни. Легко, почти на лету, я месила тесто, смешивала мед с терпкими лесными ягодами. Воздух наполнился густыми, сладкими ароматами.

Подглядывая за спящим Рати, я поразилась, насколько безмятежным он выглядел — его обычно живая, хищная ухмылка растаяла, оставив почти детские черты.

Я залила начинку в форму, стараясь не шуметь. Печь, сложенная из дикого камня, уже ждала, обещая превратить простые дары в нечто волшебное.

Доставая румяный пирог, я краем глаза заметила за окном странное движение. Что-то мерцающее. Белый огонек. Он походил на силуэт девы в белом, будто подвенечном, платье, с лицом, скрытым фатой.

Не раздумывая, сбросила передник и, бросив взгляд на спящего Рати, бесшумно выскользнула из кухни.

Наскоро накинув шубку, я выбежала в сад. Месяц, низко висевший в небе, заливал все холодным, голубоватым сиянием. Тот огонек манил меня вперед, уводя в лабиринт живых изгородей, покрытых хрустальным инеем, и посеребренных снегом скульптур.

Когда я вышла к небольшому, замерзшему пруду, чей лед, как черное зеркало, отражал лунный лик, светящаяся дева исчезла, оставив меня в смятении.

Возвращаясь, я заметила вдалеке Кирилла. Он снова был у своей статуи, на коленях, бережно очищая ее ноги от свежего снега.

— Кирилл, ты не видел здесь… странного сияния? — спросила я, приближаясь.

Его отрешенный взгляд встретился с моим, на губах дрогнула бледная улыбка.

— А… ты видела одного из сумеречников, — медленно проговорил он. — Многие из них бродят здесь, неприкаянные, невидимые для прочих…

Воздух вокруг словно сгустился, стал тяжелее и холоднее.

— Какого именно ты узрела, милая госпожа? — его голос звучал любопытно и загадочно. — Братья считают меня умалишенным за веру в них… Теперь мы можем сойти с ума вместе.

Прежде чем я успела ответить, порыв ветра пронесся по саду, подняв вихрь искрящегося снега. Очертания Кирилла поплыли в этой белой круговерти, и на миг мне показалось, будто и сам он — призрак.

Я попыталась прикрыть лицо, но ветер трепал волосы и слепил глаза.

Услышав шаги, я ощутила, как что-то тяжелое и теплое накинули мне на плечи, укрывая от стужи.

Обернувшись, я оказалась носом к подбородку Кирилла. Мы стояли близко-близко. Его высокий стан нависал надо мной, поднятые руки с его собственным кафтаном образовывали над нами шатер, а светлые глаза смотрели сквозь меня. Одинокая слеза блеснула на его щеке.

— Кирилл… ты… Ты плачешь?

Он молчал, устремив неподвижный взгляд в землю. Лунный свет лепил тени на его исхудалом лице.

— Я растил розы весь год, чтобы увенчать ими ее… но теперь они погребены под снегом. Я ненавижу зиму, — прошептал он, и его вздох, маленькое облачко пара, коснулся моих губ.

Тронутая этой обнаженной ранимостью, я подняла руку, чтобы смахнуть слезу, пока она не заледенела. Его кожа оказалась удивительно нежной.

— …Розы зимой, — прошептала я, и слова повисли в морозном воздухе.

Мы стояли так, и лишь падающий снег нарушал тишину, под которую, казалось, бились наши сердца.

— Скоро весна. И ты высадишь вокруг нее целый розарий. Я даже могу помочь тебе, прежде чем вернусь домой, — сказала я, и последние слова оборвались, когда он внезапно, по-медвежьи, а вернее по-волчьи, заключил меня в объятия.

Кирилл прижался ко мне, смеясь сквозь слезы и шмыгая носом.

— Спасибо, милая госпожа!

Моя улыбка померкла, когда я увидела повязки на его запястьях. Одна размоталась, и под тканью открылась чистая, безупречная кожа.

— Кирилл, твоя повязка… Под ней нет шрама. Зачем ты ее носишь?

Он простодушно улыбнулся, поднеся тонкий палец к бледным губам.

— Братья не видят сумеречников, но это не значит, что их нет, как ты сама убедилась… А ты похожа на меня, добрая госпожа, ты видишь то, что скрыто. Это делает меня самым счастливым обитателем этой усадьбы. — Его взгляд скользнул по моим чертам, задерживаясь на каждой. — Знаешь, я был бы на седьмом небе, если бы ты позволила написать твой портрет. Могу ли я надеяться, что ты согласишься стать моей музой?

Я смущенно кивнула и была вознаграждена самой искренней, лучезарной улыбкой, какую только видела.

***

— Какое прекрасное колечко, Сирин! Оно серебряное? — щебетал Рати, пока я клала ему на глиняное блюдце кусок пирога.

— Будь оно серебряным, ты бы не смог висеть на ней целыми днями! — констатировал Юргис. Он вошел в столовую в обтягивающей алой рубахе, едва прикрывавшей рельефную грудь. Я смущенно отвела взгляд.

— А я думала, это серебро… — нахмурилась я, разглядывая обручальное кольцо. — Мне его подарил мой суженый, — улыбнулась я, вспоминая Лукьяна. — Свадьбу справлять будем на Купалу. Приходите все! — обратилась я к собравшимся за длинным дубовым столом.

Ратиша, Кирилл, Агний и Юргис. От пламени свечей на их лицах ложились глубокие, зыбкие тени.

Рати вдруг подавился, и кусок пирога вылетел у него изо рта прямо в чашку, забрызгав воротник.

Он закашлялся, а Юргис закатил глаза и со всей силы хлопнул его по спине.

— Ну и хрюндец же ты! — покачал головой рыжий. — Кажется, я уже говорил?

— Я… Я не свинья! — прокашлялся мальчик, весь красный.

Кирилл рассеянно водил вилкой по тарелке, словно его души здесь не было. К пирогу он так и не притронулся.

Поймав мой взгляд, он кротко улыбнулся и отломил крошечный кусочек, словно делая одолжение. Я улыбнулась ему в ответ и почувствовала легкое движение воздуха слева.

Худая, бледная рука протянулась из полутьмы коридора, взяла ломоть пирога и мгновенно скрылась.

Я обернулась, чтобы увидеть исчезающую в темноте спину Казимира.

Юргис и Рати его не заметили, всецело поглощенные перепалкой. Кирилл по-прежнему сражался со своей порцией. Но Агний… Он сидел напротив, устремив задумчивый, всевидящий взгляд в ту самую темноту. Он, казалось, замечал все.

— Эй, человечина! Спрашиваю за этого щенка-свинтуса, что чуть не подавился собственной жадностью. — Юргис вернул меня к реальности. — Первый суженый — он, как первый блин, комом, не слыхала?

— Юргис, вы с братом ведете себя как необузданные звери, — ровным, но твердым тоном произнес Агний.

— А я и есть зверь, дорогой братец, прежде всего! И наш малец — тоже. В нем, правда, есть что-то от кабанчика, но в основе — чистый волк.

— Ты мне не брат! Никто из вас! — процедил сквозь зубы Рати и вскочил, его стул с грохотом отъехал назад. — Вы мне не родня! Вы — уродины!!! Особенно ты, рыжий козел! — прорычал он, опрокинув чашку с чаем на колени Юргису, и бросился наверх.

— …Думаю, хватит ненависти, братцы, — после паузы торжественно изрек Юргис, поднимаясь. — Пора переходить к делу!

Рыжий метнулся к лестнице вдогонку.

Я сидела, гадая, как сгладить эту дикую сцену.

— …Из окна моей спальни я видела чудесный сад, — начала я неуверенно. — Но сегодня, гуляя, не смогла его найти. Не подскажете, как туда попасть?

— …Сад? — бездумно повторил Кирилл, глядя в свою чашку с молочным отваром.

Агний отставил чашку с травяным настоем и ответил мне вежливой, но усталой улыбкой. Его голос был бархатным и спокойным: — Это был не сад, дорогая Шура. Это было…

Внезапно все мы отчетливо услышали скрип полозьев и ржание лошадей за окном. Кирилл вскочил и бросился к тяжелым портьерам.

— Это они.

Агний резко поднялся, вышел в сени и вернулся уже в своей длинной, белой волчьей шубе. Он остановился позади меня и накинул на мои плечи шелковистый, теплый мех. От него пахло полынью и сушеным чабрецом.

— Времени на объяснения нет, дорогая Шура. Все расскажу после, клянусь. Но сейчас ты должна спрятаться, — наклонился он, чтобы прошептать это на ухо, его дыхание было теплым и тревожным.

— Только не в доме. Ее тут же учуют. Она должна быть снаружи, в саду! — выпалил Кирилл, нахмурившись и начав лихорадочно собирать посуду. Агний кивнул и взял меня за руку.

Он быстро провел меня в дальнее крыло усадьбы, в зал, больше похожий на оранжерею, где увядшие растения покрылись ледяным панцирем. Его ладонь, твердая и уверенная, лежала на моей пояснице. Он распахнул стеклянную дверь, увитую мертвым плющом, и вытолкнул меня в снегопад.

Сад был призрачно прекрасен: поникшие, заиндевевшие розы, древние каменные стены, оплетенные ледяными виноградными лозами. Я дрожала не только от холода, но и от нарастающей паники, тяжелым камнем опустившейся в живот. До меня доносились приглушенные голоса и стук подков о камни парадного двора.

В ушах звучал наказ Агния: затаиться и не шуметь.

Я пригнулась и поползла вдоль стены к окнам главных покоев, куда вошли гости. Шторы были задернуты, но в одной была щель. От кого же прячут меня волколаки? Кирилл сказал — «учуют». Значит, тоже нелюдь?..

Я мельком увидела пришельцев. Двое высоких, крепких мужчин. Их лиц не было видно — они стояли спиной. Один — в длинной черной полушубке, другой — в объемной серой дохе, в цилиндре, с тростью в руке. Слышен был приглушенный голос Агния. Потом громче, нарочито весело, прозвучал голос Юргиса: — Проходите, гости дорогие, разделайтесь! Ой, то есть располагайтесь! Вина, как обычно?

Проходя мимо окна, Юргис встал спиной, закрывая обзор, и резким, почти незаметным жестом отмахнул меня прочь. Я отпрянула. Как он мог заметить?..

И тут в гуще заснеженных елей я снова увидела тот светлый, юркий силуэт. Призрак женщины в белом!

Не раздумывая, я бросилась за ней. На этот раз не упущу!

Она вела меня через сад, словно играя в догонялки. И снова исчезла.

Я огляделась и с изумлением поняла, что нахожусь в том самом саду, который видела из окна.

Порыв ледяного ветра взъерошил волосы. Я жмурилась, оборачивалась — и столкнулась лицом к лицу с призрачной девой. Ее бледные руки потянулись ко мне, и я отшатнулась, закрывая глаза.

Я оступилась и упала на спину, ударившись локтями о что-то твердое и холодное. С шипением вскочила, оглядываясь. Призрак исчез. Снег осыпался с того, обо что я ударилась. И я застыла в леденящем ужасе. Это был не камень. Это была могильная плита.

Сердце бешено заколотилось, а внутри все оборвалось. Но худшее было впереди. Под рыхлым снегом, будто жуткое шитье на белом полотне, тянулись ряды других плит, курганов и каменных крестов. Десятки. Они окружали меня, безмолвные свидетели.

Паника, острая и неудержимая, сковала меня, когда до меня дошла вся глубина открытия. Сколько их здесь? Кто они?

Дрожь пробежала по коже, и наступило мучительное, тошнотворное прозрение. Эти волколаки, эти ночные звери с их первобытным голодом… Они не просто охотники в лесу. Они убийцы. На кого они охотятся на самом деле? И что, если Моран отметил меня как свою будущую добычу? Истина обрушилась с невыносимой ясностью.

Охваченная слепым, животным страхом, я метнулась прочь. Впереди, сквозь чащу деревьев, чернели кованые ворота. Я знала одно: надо бежать. Что бы ни ждало снаружи.

Когда я стремглав понеслась к воротам, ледяной ветер хлестал по лицу, и я дала себе клятву: выживу. Ценой чего угодно. Иллюзия красоты и уюта разлетелась вдребезги, обнажив гниющую, кошмарную суть этого места.

Едва я достигла ограды, как в ночи раздался вой — протяжный, тоскливый, пробирающий до костей. Я замерла. За первым воем последовал другой, и еще, сливаясь в жуткий хор. Они почуяли побег.

— Человечина, стой!!! Куда прешь?! — вдали показалась фигура Юргиса, несущегося ко мне во весь опор.

Я из последних сил рванула тяжелые створки ворот и выплеснулась в дремучий, черный лес.

— Черт!!! Проклятый частокол!!! — донеслось ругательство.

Обернувшись, я увидела, что Юргис застыл у самой ограды, не в силах ее переступить. Дикая, иррациональная надежда вспыхнула во мне. Он не может выйти!

Деревья сомкнулись над головой, их корявые ветви отбрасывали на снег узоры, похожие на когтистые лапы. За спиной нарастал топот — быстрый, ритмичный, приближающийся.

Я неслась сквозь лесную чащу наугад, ведомая лишь инстинктом и всепоглощающим желанием жить.

Сердце упало, когда я, спотыкаясь и хватая ртом ледяной воздух, выбежала на берег реки. Ноги подкашивались. Река, что некогда стала моим спасением от вурдалаков, теперь внушала лишь леденящий ужас.

В скупом свете ее воды казались черно-багровыми. От темной поверхности поднимался слабый, тошнотворно-теплый пар. Я в ужасе зажала рот рукой. Неужели тогда, в слепом бегстве, я перешла эту самую реку? Что это за вода?.. Это… кровь?

Внезапный шорох сзади заставил меня резко обернуться. Мир завертелся, я оступилась на самом краю, беспомощно взмахнув руками.

И в момент падения чья-то сильная, железная хватка впилась в край моего корсета, выдернув меня назад, прочь от багровых, дымящихся вод.

Дабы мысли его светлы

Взгляд мой, острый от адреналина, метнулся к существу, что настигло меня. Это был не просто волк, а воплощение лесного могущества — крупный, величественный зверь с шерстью цвета темного дуба и опавшей листвы. Ратиша.

Его янтарные глаза, полные незвериного сознания, встретились с моими, и в них читалось беспокойство, смешанное с упреком.

Издав короткий, сдавленный рык, он разжал челюсти, освободив край моей одежды, но не отрывая от меня пронзительного взгляда.

Я бросила взгляд на багровую гладь позади. Воды не отражали ни лунного света, ни искр звезд — они поглощали его, как густая, застоявшаяся кровь, растекаясь в ночи черно-алым саваном.

Содрогнувшись, я отпрянула от зловещего берега и снова взглянула на волка. В его звериных, зорких глазах читалась странная, глубокая печаль и та нежность, что не должна жить в хищнике.

В ледяной тишине раздался тихий, протяжный скулеж — звук, полный такой человеческой тоски, что он отозвался щемящей болью где-то под сердцем.

И странное чувство доверия, иррациональное и сильное, затопило меня. Я осторожно протянула руку и прикоснулась к жестковатому меху на его могучей шее. Под пальцами знакомое тепло, запах дыма, снега и дикого леса. Ужас, сковывавший меня с момента открытия кладбища, начал отступать, словно его отгоняла сама эта близость. Он, казалось, чувствовал мое смятение и на своем, зверином языке пытался дать утешение.

Я поверила, что этот волк не причинит мне зла. Да, меня тогда обуял слепой, животный ужас, и я в панике бежала прочь. Но сейчас… Даже если я вернусь назад, я каждой фиброй души ощущала, что Рати, Агний и Кирилл не обидят меня. Но вот Юргис… И Казимир…

Мы медленно двинулись обратно к усадьбе. Старинные кованые ворота выросли перед нами из метельной пелены, словно немые стражи, охраняющие не имение, а тюрьму.

Там, у самой ограды, в снегу месил следы Кирилл. Его взъерошенные волосы серебрились в темноте, а беспорядочная ходьба взад-вперед выдавала бурю, бушевавшую внутри.

Облегчение, яркое и беззащитное, озарило его лицо, когда он заметил нас. Он бросился вперед, снег хрустел под его легкими шагами.

— Милая госпожа! Слава всем силам небесным и подземным, вы целы! Я… я уже не знал, что и думать! — Его дрожащие пальцы потянулись ко мне, но не коснулись, лишь повисли в воздухе.

— Вот это поворот! А я-то гадал, не притащит ли наш щенок из той чермной воды окоченевший сверток! — раздался язвительный комментарий. Юргис, словно ночная птица, спрыгнул с каменного столба ограды. Его горящие, прищуренные глаза нагло и медленно обвели меня с ног до головы, прежде чем он, усмехнувшись, растворился в тени сада.

На дорожке, ведущей к дому, возник Агний. Его длинный светлый кафтан развевался за спиной, делая его похожим на призрака, явившегося из метели.

Не проронив ни слова, он распахнул полы своей одежды, создав укрытие, и едва заметным, властным кивком направил меня к теплу и свету.

***

Я сидела на краю своей кровати, сердце все еще билось тревожной дробью, а в голове, словно осы, роились вопросы. Но, несмотря на жуть открытий, успокаивающее, почти отцовское присутствие Агния действовало на меня, как целебный бальзам. Хотя образ рядов белых, заснеженных холмиков за оградой все еще стоял перед глазами.

Его походка была бесшумной и плавной, в ней угадывалась сила, скрытая под маской аристократической утонченности, а в диких, разноцветных глазах — затаенная печаль и железная решимость.

— Я видела могилы… за пределами усадьбы, — выдохнула я, бессознательно сминая в руках подол платья.

Агний тяжело вздохнул. Его затуманенный взгляд мягко скользнул по моему лицу.

— …Я приготовлю для тебя горячую купель. С травами. Они снимут дрожь и усталость, — сказал он, начиная разворачиваться к двери в смежную комнату, ловко уходя от ответа.

Часть меня, конечно, отчаянно жаждала погрузиться в ароматное тепло, смыть с себя ледяной ужас этой ночи. Но любопытство и остатки страха горели ярче.

— Нет, Агний! Умоляю, объясни! Почему рядом с вашим домом — кладбище? И почему река… того цвета?

Я порывисто вскочила с постели. Раненая нога подкосилась, и я неуклюже закачалась вперед.

Он мгновенно оказался рядом, его сильные руки мягко, но твердо подхватили меня под локти.

Он выдержал паузу. Его благородное, словно высеченное из бледного мрамора лицо купалось в призрачном свете луны, пробивавшемся сквозь морозные узоры на стеклах.

И когда он наконец заговорил, его ровный, низкий голос покрыл мою кожу таким же ледяным инеем.

— Эта река… Как я благодарен, что Рати успел. И что ты не ступила в ее воды снова, — прошептал он, аккуратно усаживая меня обратно на постель.

— …Почему?

— То, что скрывается в ее глубинах, Шура, — это не кровь. Нечто куда более древнее и страшное.

Мужчина плавно подошел к окну, и ночной мрак будто впитал его высокий силуэт.

— Я перерыл немало фолиантов, пытаясь понять ее природу. Будь то редкая земляная кислота или порождение иных сил… но стоит лишь капле коснуться человеческой кожи… — он запнулся, склонив голову. — Кожа начинает стареть. На глазах. За сутки юноша превращается в древнего старика. А после… Плоть и кости обращаются в тлен.

Я молча, в оцепенении, уставилась на его широкую спину.

— Но… я же перешла ее, когда бежала от вурдалаков.

Волколак задумчиво кивнул, повернувшись ко мне в профиль.

— Агний… Я скоро умру?

Он резко обернулся. Один глаз — как расплавленное серебро, другой — как глубина колодца в безлунную ночь.

— Нет, Шура. Ты не умрешь.

Я содрогнулась. Холодный ужас, тихий и бездонный, сжал грудь, когда я осознала, насколько близко подошла к краю бездны, и по какой прихоти судьбы избежала ее.

Агний, будто почувствовав мою бурю, вновь облачился в свою обычную маску невозмутимого спокойствия, которая, казалось, могла усмирять тревоги вокруг.

— Я не знаю, почему река пощадила тебя. Мы боялись, что если ты пересечешь ее в обратную сторону — чары падут. А если и нет, то уж нежить из чащи точно не упустит свою добычу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— …А могилы?

Волколак помедлил с ответом. На миг его взгляд, прямой и тяжелый, встретился с моим.

— Заблудшие. Те, кого ночь и нечисть загоняют к той реке. Мы пытаемся помочь, если успеваем… но это не останавливает песок, сыплющийся из их часов. Наши руки, Шура, по локоть в прахе ушедших. Но не потому, что мы его сеяли.

Взгляд Агния внезапно смягчился, и сквозь привычную сдержанность пробилась искренняя, почти болезненная теплота.

Он протянул руку и осторожно откинул непослушную прядь с моего лба. Его прикосновение было легким, как дуновение, но несло в себе невыносимую тяжесть всего сказанного.

— Обещаю, что здесь ты под защитой, Шура. Я за этим слежу.

***

Утренний свет, жидкий и бледный, пробивался сквозь плотные занавески, окутывая спальню мягким, пыльным сиянием.

Медленно открыв глаза, я сразу же увидела ее. Темно-красная, почти черная роза, безупречно свежая, лежала на подушке рядом. Ее бархатные лепестки были раскрыты, словно чаша, и источали густой, дурманящий аромат, заставлявший сердце биться чаще.

Смятение окутало разум. Я приподнялась, и тревога сжала горло при виде цветка. Но ведь я специально просила Агния запереть мои покои на ночь! И вот снова загадка, проникшая сквозь засовы и стены.

Спустившись вниз, я направилась в гостиную, где слышались приглушенные голоса.

Агний восседал за массивным столом из черного дуба, погруженный в чтение фолианта в потертом кожаном переплете. Его тонкие пальцы бережно листали пожелтевшие страницы. Рядом Ратиша неторопливо потягивал из глиняной кружки утренний взвар.

Заметив меня, он мгновенно вскочил. Его хмурые, цвета грозового неба глаза вспыхнули.

Не дав мне и слова вымолвить, он стремительно приник ко мне, обвивая руками так крепко, что перехватило дыхание, и уткнулся лицом в складки моего платья.

Несмотря на теплую волну, нахлынувшую от его заботы, в сердце шевельнулась щемящая грусть.

— Прости, если напугала тебя вчера, Рати, — прошептала я, ласково проводя пальцами по его волнистым, темным прядям. Он в ответ лишь глубже зарылся в ткань.

Агний смотрел на нас изучающе, и между нами промелькнуло безмолвное понимание.

— У тебя появился тайный поклонник? — спросил он с легкой, усталой улыбкой, кивнув на розу, которую я положила рядом с тарелкой.

Я смущенно покраснела, опустив взгляд.

Рати с грохотом поставил чашку. Его взгляд мрачно упал на цветок.

— Да, я как раз хотела спросить… Не знаешь, кто мог подложить ее?

Мужчина слегка пожал плечами. На его губах играла тоскливая, отстраненная улыбка.

— Если бы знал… — мечтательно протянул он, возвращаясь к чтению.

— А если бы Я знал, то всадил бы этому цветочному задохлику его же розу туда, куда солнце не заглядывает! — раздраженно прошипел Рати, с силой намазывая на хлеб густое земляничное варенье. — Какое право имеет эта тварь вламываться в твою горницу!

Парнишка скривился, швырнув нож на стол, и с силой хлопнул по столешнице ладонями.

— Решено! Отныне я буду караулить твой порог каждую ночь, чтобы этот розово-половой маньяк не смел сунуться!

Агний перевернул страницу, бросив на мальчика короткий взгляд из-под густых ресниц.

— Надеюсь, твоя вахта будет проходить строго за пределами покоев Шуры? — тихо мурлыкнул он, подливая себе еще ароматного чая с цветами жасмина.

Пока в полумраке столовой стыли остатки завтрака, меня посетила мысль, зловещая и ускользавшая ранее в хаосе событий.

— …Агний, — начала я нерешительно, — скажи… почему Юргис вчера не смог перейти через забор?

Во взгляде волколака мелькнула сдержанная, почти болезненная жалость. Он мягко прикрыл книгу и улыбнулся, словно ожидая этого вопроса.

— У нас неспроста существует строгий график вылазок, дорогая Шура. Мы не властны покидать пределы этой усадьбы. Мы привязаны к ней.

Его слова повисли в воздухе, наливаясь гнетом веков и невысказанных проклятий.

Пораженная, я попыталась уточнить: — Что именно связывает вас с этим местом? Я не понимаю…

Голос Агния стал чуть холоднее, металличнее.

— Много зим назад некто, чье имя стерлось из памяти, но не из последствий, совершил над нашей кровью насилие. Он переделал ее, сделав нас нелюдями, зверьми. И в придачу — наложил оковы. Мы прокляты скитаться в пределах этих угодий. Лишь один из нашей пятерки может на время покидать их. Но если он не вернется… остальные останутся в заточении навек. Поэтому и существует очередь. Так мы получаем крохи свободы.

Пока я пыталась осмыслить это, из тени летней кухни донесся голос. Ратиша вышел, облизывая пальцы.

— А я — не из них, как ты, надеюсь, поняла, — провозгласил он. — Я могу приходить и уходить, когда захочу. Моя кровь… чище. Не отягощена тем проклятьем, что тяготеет над братцами. Даже если кто-то из них уже на воле, я все равно могу гулять, где им не дозволено. Неплохо, а? Я — исключение!

— …Но как вы можете доверять друг другу? Тому, кто на свободе? — озадаченно спросила я.

— У нас нет выбора, — тихо отозвался Агний, поднимаясь и унося с собой книгу в темноту вестибюля.

Еще одно знание, тяжелое и горькое, легло на душу. Меня терзал вопрос: неужели цепи этой судьбы никогда не разорвутся? Или они обречены томиться здесь, пока не истлеют камни? Но за что? За что такая кара?

***

Я вздохнула, откладывая вытертую фарфоровую чашку. Усталость от беспокойной ночи давила на плечи, как тяжелый, мокрый тулуп. Мерцающий свет сальных свечей в канделябре отбрасывал на стены кухни пляшущие, тревожные тени, а за окном бушевала метель, превратившая день в ранние, свинцовые сумерки.

Как раз в тот миг, когда я утонула в своих мыслях, возле самого уха раздалось тихое, довольное хихиканье, от которого я вздрогнула всем телом.

Юргис, с его хищной усмешкой и пламенем рыжих волос, склонился ко мне так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло.

— Беспокойная выдалась ночка, человечишка? — насмешливо протянул он, и его низкий шепот пробежал по моей спине ледяными мурашками.

Я поспешно отпрянула, но он лишь усмехнулся шире, взял с блюда румяную ватрушку и проворчал: — Чтобы утро было добрым, просыпаться надо со мной!

Ответить я не успела — в разговор впорхнул Рати, появившись в дверном проеме с хитроватой улыбкой.

— Ага! С ним оно ещё и бодрым будет! Он с катушек слетит, если ты сама к нему явишься, Сирин! Будет, как цепной пёс, у двери твоей на коврике спать! — поддел он, ловко выхватывая у брата лакомство и скрываясь в коридоре.

Юргис тихо, но выразительно чертыхнулся, схватил горсть выпечки и ринулся вдогонку, оставив меня одну.

Продолжая уборку, я вдруг ясно ощутила за спиной чье-то присутствие. Обернувшись, обнаружила Кирилла, стоявшего у притолоки и молча смотрящего на меня.

Его виноватая, робкая полуулыбка и худые руки, обернутые белыми повязками, заставили сердце сжаться от внезапной жалости.

— Простите за беспокойство, милая госпожа… Я лишь хотел спросить, не согласитесь ли вы посетить мою мастерскую для сеанса? — его голос звучал тихо, почти беззвучно.

— Кирилл!.. Как долго ты здесь стоял? Почему не окликнул?

Он тихо вздохнул, его бледно-голубые, словно застывшие осколки льда, глаза отвели в сторону.

— …Не хотел отвлекать вас от дел, госпожа… Не простил бы себе, если бы вы сочли меня назойливым в своем желании запечатлеть вас.

Мягко улыбнувшись, я кивнула, заинтригованная и тронутая его робостью, и последовала за ним в дальнее крыло усадьбы.

Его мастерская оказалась заповедником иного мира. Просторное помещение с высокими потолками, украшенными потускневшей лепниной в виде виноградных лоз и диковинных цветов. Стены были сплошь завешаны холстами — законченными и ждущими своей участи. Через огромные, в пол, окна с витражами, покрытыми морозными узорами, лился странный, преломленный свет, заливавший все неземным, призрачным сиянием. Воздух был густ от запахов льняного масла, скипидара и старого дерева.

Наблюдая, как он с сосредоточенной, почти ритуальной тщательностью готовит краски, подбирает кисти, я не могла не проникнуться благоговением перед этой преданностью своему дару. Его движения были легкими, точными, а в воздухе, смешиваясь с запахами, витало предчувствие рождения чего-то важного.

Погруженный в свои мысли, он не заметил, как одна из повязок на его запястье ослабла и сползла.

— Кирилл, твоя повязка…

Но он не слышал, полностью уйдя в подготовку.

Приблизившись, я осторожно указала на развязавшийся бинт. Он вздрогнул от моего прикосновения, словно ошпаренный, его светлые глаза расширились от испуга.

Застенчиво потупив взор, он безвольно протянул мне руку, позволяя поправить повязку.

— Зачем они тебе, — прошептала я, — если скрывать под ними нечего?

Его взгляд утонул в трещинах половиц, выражение бледного лица было невозможно разгадать.

— Они… они напоминают… Я не могу с ними расстаться, — пробормотал он едва слышно.

Убедившись, что повязка держится крепко, я опустилась на роскошный, потертый бархатный диван и приняла позу, не сводя глаз с художника, который замер перед мольбертом, словно жрец перед алтарем.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом его одежды и мягким шуршанием кисти по холсту.

Шли часы. Усталость заползала в мышцы, и сохранять неподвижность становилось все труднее.

— Если утомились, прилягте, светлейшая… — его голос донесся до меня словно издалека.

Я повиновалась и опустилась на мягкие перины, пока он продолжал писать с неослабевающей, гипнотической концентрацией.

Растянувшись на подушках, я сонно сомкнула веки. Кирилл все так же стоял у мольберта. Комната погружалась в сумрак, и зажженные им свечи заструились теплым, живым светом.

— Госпожа, я наношу последние штрихи… — его голос, тихий и прерывистый, вывел меня из полудремы. Он не смотрел на меня, весь поглощенный творением. Его сосредоточенность была пугающей и прекрасной одновременно. Черты лица при этом мерцающем свете казались неземными: фарфоровая кожа, впалые щеки, растрепанные волосы, похожие на пепельный пух.

Когда он наконец отступил на шаг, на его бледных губах заиграла слабая, мечтательная улыбка. Я поспешила взглянуть.

— Можно? — нетерпеливо выдохнула я.

Нерешительно кивнув, он отступил в сторону, открывая обзор.

И когда мой взгляд упал на холст, сердце на миг остановилось, а затем забилось с бешеной силой, заливая лицо жарким, а затем леденящим стыдом.

На картине была изображена прекрасная, богине подобная дева, возлежащая в омуте из алых, шелковистых лепестков роз. Ее туманный взор был устремлен ввысь, длинные каштановые волосы струились по нагому телу, как река. Стебли и шипы роз оплетали ее, нежно и в то же время властно, лаская изгибы бедер, груди, шеи… И этой девушкой, с ужасающей, неоспоримой точностью, была я.

Несмотря на безупречное, почти божественное мастерство, от вида полотна у меня перехватило дыхание. В нем была не просто красота. В нем была сладострастная откровенность, сокровенное желание, выставленное на всеобщее обозрение.

Я отпрянула, неуклюже задев стоящий рядом столик с красками.

Не замечая моей бури, Кирилл опустился на колени перед картиной. Его голос, прерывистый и полный благоговения, прошептал: — Наконец-то… Наконец-то я нашел то, что достойно поклонения… Моя душа поет, когда смотрю на нее.

Его пальцы с трепетом, полным мучительной нежности, проследили по воздуху контуры тела на холсте.

— Она совершенна… — прошептал он, и в голосе его послышалась хриплая нота.

Медленным, почти церемониальным движением он поднялся и обернулся ко мне.

Но прежде чем я успела вымолвить что-либо, мой взгляд, помимо воли, скользнул ниже… На его бледные руки в смятых бинтах, на тонкую талию, стянутую черным поясом поверх белой рубахи… И дальше, к тому месту, где ткань плотных брюк неестественно натянулась, обрисовывая явную, смущающую выпуклость.

Это зрелище застало меня врасплох, парализовав и разум, и тело.

Когда Кирилл проследил за моим остолбеневшим взглядом и посмотрел вниз, выражение его лица помертвело, а глаза округлились от панического осознания.

Он лихорадочно схватил первую попавшуюся под руку тряпицу со стола, пытаясь прикрыть смущающую подробность.

Совершенно ошеломленная, потеряв дар речи, я прикрыла дрожащей ладонью губы. Затем, не проронив ни звука, развернулась и выбежала из мастерской, мои шаги глухо и беспорядочно отдавались в пустом коридоре.

Я бежала в полутьме, не разбирая пути. Сердце колотилось в груди, сбивая дыхание, а в голове стоял навязчивый образ: его пальцы, с такой страстью скользившие по нарисованному телу… И это тело было моим. Я почти физически ощущала это прикосновение на своей коже — призрачное, запретное, разжигающее постыдный жар где-то внизу живота.

Забывшись в этом вихре, я свернула не туда и очутилась в просторном застекленном зале — бывшей оранжерее. Теперь здесь царил запустение: засохшие растения в кадках, стены, увитые скелетами плюща. В центре стоял массивный мраморный фонтан, давно умолкший.

Я присела на его холодный бортик и долго смотрела в пыльное дно, пока в темной воде не отразилось слабое белое сияние.

Мгновенно обернувшись, я увидела ее. Призрачную фигуру в подвенечном платье и фате, скользящую ко мне из глубин заросшего сада.

От ее присутствия сердце замерло, будто схваченное ледяной рукой. Я не могла отвести взгляда.

«Я зачарована…», — промелькнула мысль.

Когда она приблизилась, я разглядела на ее голове корону из горящих свечей. Пламя было холодным, синим, призрачным. Вуаль скрывала лицо.

И вдруг ее бледная, почти прозрачная рука потянулась ко мне.

От неожиданности я вздрогнула и, потеряв равновесие, опрокинулась назад, в пустой бассейн фонтана.

Ожидая удара о камень, я вместо этого погрузилась в теплые, обволакивающие воды, которых здесь не могло быть.

Я захлебнулась от неожиданности, вода хлынула в рот. Но странно — я не чувствовала удушья. На груди было легко, дышать становилось все свободнее, будто я дышала самой водой. А потом меня охватила абсолютная, бархатная тьма.

***

Я открыла глаза, чувствуя под ладонями что-то мягкое и холодное. Снег. Я лежала в заснеженном лесу, в гуще метели. Но здесь не было холода. Снег не обжигал голые руки и ноги. Казалось, зима здесь была лишь декорацией, сном.

И тут я начала замечать странное. Вьюга рождала не просто снежинки, а клубы светящегося тумана, налитого внутренним сиянием. Эти сгустки начали медленно кружить вокруг меня, словно разглядывая.

И тогда я услышала его.

Из одного туманного облачка донесся голос Кирилла — детский, звонкий. Из другого — его же, но уже юношеский, надломленный. Я осознала: эти облака — его воспоминания. Осколки прошлого, парящие в этом странном месте.

Они не решались приблизиться, будто ждали моего позволения.

Я, затаив дыхание, протянула руку к ближайшему.

Первое же облако накрыло меня с головой. Я увидела Кирилла-юношу, охваченного всепоглощающей, болезненной страстью к девушке знатного рода — капризной, прекрасной, с лицом, как у той самой каменной девы в саду.

Я стала свидетельницей того, как ее жестокие игры, манипуляции ранили его, но лишь разжигали одержимость. Она придумала себе недуг — хрупкость кожи, — чтобы держать его на расстоянии, наслаждаясь властью.

Но несмотря на ее отказы, он пробирался к ней ночами, когда та спала. Крался, как вор, чтобы лишь прикоснуться к краю ее рукава, вдыхать аромат ее волос, испытывая мучительное блаженство от самой близости.

А наутро, в наказание за эту дерзость, он погружал свои святотатственные руки в кусты шиповника, пока алая влага не смешивалась с цветом роз.

На меня нахлынуло второе облако — более темное, густое.

В нем я увидела, как его муза предпочла выгодный брак. Как его разбитое сердце нашло прибежище не в забвении, а в красках. Он хоронил свою боль в полотнах, где под личиной светлых тонов скрывалась темная, пожирающая страсть. Каждый мазок был безмолвной мольбой, криком через бездну, отделявшую его от недосягаемого идеала.

И последнее облако, самое холодное, поглотило меня целиком.

Весть о внезапной смерти девы настигла уже бессмертного Кирилла. Этот удар разрушил хрупкое подобие покоя. Но с ее уходом исчез и повод для ежедневного самоистязания. Раны на руках стали затягиваться. А душевная боль, острая и свежая, постепенно превратилась в привычную, фоновую тоску, в вечную, ледяную пустоту.

Когда дымка воспоминаний рассеялась, возвращая меня в застекленный зал, я унесла с собой груз чужой жизни — историю любви, что стала проклятием, потери, что обернулась вечным днем сурка.

В отражении фонтана по-прежнему стояла девушка-призрак и смотрела на меня.

— …Спасибо, — прошептали мои губы.

И в тот миг, когда наши руки — живая и призрачная — готовы были соприкоснуться, по дому пронесся дикий, пронзительный вопль, разрывающий чары.

— ВСЕСИЛЬНЫЕ БОГИ! КТО-НИБУДЬ, НА ПОМОЩЬ!!!

Это был голос Рати.

Сорвавшись с места, я, спотыкаясь о развевающиеся юбки, помчалась на звук, едва не слетев с парадной лестницы.

Внизу, в холле, я застала мальчика в состоянии чистой паники. Он выбегал из гостиной, его лицо было искажено ужасом.

— Шура! Нет, иди в свою комнату! Ты не должна этого видеть!

— Что видеть? Рати, что случилось?!

Он беспомощно перевел взгляд на гостиную за своей спиной.

— Кирилл… Он… — голос его сорвался. — Он выбросился из окна.

Это известие ударило меня, как обухом по голове, смешав в клубок леденящий ужас и остатки той странной, запретной связи, что возникла между нами после увиденного.

— Прошу, иди наверх! Он просто… опять потерял рассудок. С ним такое бывает! Он скоро придет в себя! — пытался уговорить он, блокируя мне путь.

— …Опять? Как часто это случается?

— Да постоянно! Он морочит всем голову своей трагедией, а на деле просто прикрывает безумие! — выпалил Рати с неожиданной злостью. — Будь с ним осторожней, Сирин. Мы, его братья, и то не знаем порой, чего от него ждать, когда на него находит. Наш младшенький — не в себе!

Проскочив мимо него, я бросилась вперед, ведомая необъяснимым чувством вины и страха.

На моем пути возник Агний. Он нес поднос, от которого тянуло резким запахом спирта и горьких трав.

Он мягко, но неотвратимо остановил меня, положив тяжелую руку мне на плечо.

Его взгляд скользнул по моему лицу.

— Ты ищешь Кирилла?

— Да!

— Он уже в своих покоях. Я дал ему сильное снотворное.

— Он… жив?

Волна иррационального облегчения захлестнула меня, когда он кивнул.

— Мы восстанавливаемся быстро. К утру кости срастутся, — добавил он, пропуская меня дальше.

Не слушая больше никого, я взлетела по лестнице на третий этаж, к его комнатам.

Постучав и не дождавшись ответа, я вошла.

В комнате царили прохлада и тишина. Лунный свет лился через распахнутые двери на балкон, окрашивая все в серебристо-синие тона.

Пройдя через гостиную и мастерскую, я подошла к тяжелой портьере, за которой была спальня. Балконные двери были распахнуты настежь, и в них врывался морозный ветер.

На широкой кровати лежал Кирилл. Он был обнажен до пояса, лишь в простых полотняных штанах. Казалось, он не двигался, но каждая линия его напряженной спины, каждый мускул кричали о внутренней буре.

— ……Ты пришла спросить, зачем я это сделал? — его голос, хриплый и безжизненный, нарушил тишину. Он не поворачивался. — Это было справедливое наказание. Мне полагалась кара. Я не смог обуздать себя… Моя муза была так близко. Но прикасаться к ней — табу, понимаешь?… А я не сдержался. Всеми фибрами потянулся к ней…

Его слова повисли в морозном воздухе, отягощенные многовековой мукой.

Я смотрела, как он пытается пошевелиться, как его хрупкое с виду тело содрогается от боли падения.

— Мои руки не должны ее касаться. Они осквернены. Моя муза нетленна, божественна… — тонкая струйка пара вырвалась с его посиневших губ. — Теперь ты понимаешь, госпожа, почему я должен был себя наказать?

Это признание прозвучало наготой раны, его внутреннее смятение было выставлено передо мной, как на исповеди.

Я схватила с кресла тяжелое шерстяное покрывало и бросилась к нему.

Осторожно, словно боясь обжечься, накинула его на его дрожащие плечи. Ветер трепал его серебряные волосы. Когда он снова безвольно упал на постель, его глаза отражали все беспокойные воды и все темные тайны этого края.

— Мои руки никогда не осквернят твоей красоты, госпожа… Мои руки… они несут лишь распад. А это — антипод… Искусства.

Луна светла, да без тепла

Ночь окутала комнату черным бархатом, и только трепещущие язычки свечей отбрасывали на стены дрожащие, подобно наваждениям, тени. Кирилл покоился в глубокой дреме, его худощавое тело скрывали грубые меховые одеяла, пахнущие дымом и сном.

Я же безмолвно сидела в кресле у распахнутого балкона, откуда струился ледяной, колкий бриз. Я намеревалась лишь убедиться, что с Кириллом все спокойно, прежде чем уйти, но усталость — тяжелая, липкая — опутала мое сознание, и я отдалась ее воле.

Погружаясь в мир грез, я не закрыла балконную дверь, и хрупкие снежинки, словно пепел с небес, проникали внутрь, тая на моей коже холодными поцелуями. Я попыталась встать, чтобы закрыть ее, но конечности были неподъемными, налитыми свинцом. Накопившаяся за ночь измотанность придавила меня, заставив сомкнуть веки.

***

В глубинах дремы кто-то ласково провел пальцами по моим волосам, а затем плавно, без усилий, приподнял из кресла.

Проникнувшись уютным теплом, я еще больше расслабилась в обхватывающих меня руках, которые перенесли мое тело на шелковистую прохладу простыней.

Вынырнув из пелены сонливости, я силилась разглядеть окружающее, но увидела лишь поразительно красивый мужской лик, склонившийся надо мной.

Его пряди отливали темно-медным оттенком, а контуры лица сначала были расплывчатыми, но затем обрели четкость, явив мне до боли знакомые черты… Лукьян.

Меня захлестнула волна огромного, дурманящего облегчения.

— Наконец-то ты пришел за мной, — прошептала я, и голос звучал чужим, густым от сна.

Моя рука потянулась, чтобы коснуться его щеки, но на полпути была остановлена: он перехватил мое запястье, а его взгляд на миг задержался на моих пальцах.

Озадаченная, я нахмурилась.

— …Лукьян? Как ты смог найти меня?

Выдержанная пауза затянулась. Я услышала короткое, сдавленное хмыканье, а затем — тихий смешок. Он обошел кровать, и на его губах играла легкая, странная ухмылка.

— Лукьян?.. Ну, кто же еще, — пробормотал он, занимая место у изножья.

Я попыталась приподняться на локтях, но разум заволокло густым туманом, а зрение помутнело.

Оглядывая комнату, я отметила пышное, чуждое убранство, утопающее в пунцовых и бордовых тонах. Пространство было пропитано чувственностью: тяжелые бархатные драпировки, темное дерево, а в воздухе висел сладковатый, дурманящий дымок от благовоний в подсвечниках.

— Что это за комната? Почему мы здесь? — вяло выдохнула я, полуприкрыв глаза в опьяняющем полубреду.

Мужчина, стоявший передо мной, чуть склонил голову. Его глаза — теперь я разглядела их цвет: зеленые, как молодая хвоя — медленно, с голодной жадностью скользнули по изгибам моего тела, вызвав мурашки на коже.

— Ты здесь, Шу-ра, потому что я выкрал тебя… на пару снов. Не возражаешь? — дразняще вымолвил он, и его слова растворились в потоке опьяняющего дурмана, витавшего в комнате.

Он склонился ближе, упершись руками в край кровати по обе стороны от меня. С нескрываемым азартом он рывком дернул за покрывало. Я невольно ахнула, оказавшись притянутой к нему.

Он мгновенно перехватил меня за бедра, фиксируя на месте, будто я могла вырваться. Его прикосновения были властными, посылая по телу горячие, стыдные волны.

— …Соскучилась по мне? — прошептал он, притягивая еще ближе. Его ладони переместились на мою талию с такой требовательностью, что сердце забилось в бешеном ритме.

Я кивнула, мои пальцы дрогнули, прослеживая контуры вен на его кистях. Мне не хватало его больше, чем можно было передать словами. Я знала, что он найдет меня.

Почему-то каждое мое прикосновение к его рукам будто смущало его, заставляло на миг замирать. Решив это исправить, я приподнялась, покачиваясь.

Я обхватила его за плечи для опоры, но он оставался неподвижным, лишь слабо придерживая меня за локоть. Я обязана напомнить ему, что такое моя любовь.

Я подняла взгляд, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, и все вокруг померкло.

Медленно моя рука добралась до его щеки, и пальцы нежно провели вниз по линии скулы к шее. Притянув его ближе, я ощутила, как между нами усиливается магнетическая тяга. Наши губы сомкнулись.

Его губы, мягкие и прохладные, умиротворили меня, тепло разлилось по всему телу. Каждое прикосновение сопровождалось целой метелью ярких, запретных ощущений.

По мере того как поцелуй углублялся, я почувствовала, как его руки путешествуют по моей спине. Ткань платья сминалась под его ладонями, а пальцы впивались в нее, будто он хотел намертво вцепиться в меня.

С моих разомкнутых уст сорвался тихий стон, когда его язык скользнул в мой рот.

Внезапно он крутанул нас, и моя спина столкнулась с холодной поверхностью витражного стекла. Темные лики святых и узоры в стекле давили на спину, а он запер меня руками, упертыми в стену по бокам. Я была в ловушке. Но в ловушке желанной, сладкой, от которой темнело в глазах.

Наши языки боролись за господство, первобытная потребность заставляла прижиматься друг к другу все плотнее.

Его руки нашли новую территорию, обхватив мои бедра. От неожиданности и стыда я оттолкнула его и отпрянула назад, натолкнувшись на хрупкую стеклянную дверь балкона.

Дверь с лязгом поддалась, впуская в комнату ледяной поток ночного ветра.

Свечи затрепетали и потухли, создавая призрачную дымку фитилей. Я потеряла равновесие и упала, голова встретилась с кафельным полом с глухим стуком.

Сдерживая слезы и боль, я с трудом поднялась. Разум еще не оправился от вихря ощущений и падения.

И тут, сидя на полу, я различила его силуэт, застывший в дверном проеме балкона. Его очертания тонули в кружащихся снежинках. Это был уже не Лукьян.

Юргис, чьи глаза пылали в темноте холодным, насмешливым огнем, смотрел на меня. Он прислонился плечом к косяку, скрестив руки. На его алых, влажных от поцелуя губах играла самодовольная ухмылка.

— Целуюсь-то хоть лучше, чем твой Лукьян?

Не дыша, я бросилась мимо него. Сердце налилось свинцом от предательства — моего собственного — и его гнусного обмана.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Слезы застилали глаза, когда я выбегала из комнаты иллюзий и дурмана.

Сквозь витражи окон усадьбы заглядывала луна, заливая бледным, обманчивым сиянием мой путь по коридорам. Губы все еще гудели, помня прикосновение. Что я наделала?

Я бежала в свое единственное убежище — в свои покои. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за мной, щелчок замка прозвучал как выстрел.

Прижавшись спиной к древесине, я тихо всхлипывала. Бессилие давило на грудь. Мне нужно бежать. Нельзя ждать до весны. Тогда случится непоправимое. Если не Юргис, то кто-то другой…

Когда слезы иссякли, я машинально переоделась, облачившись в тончайшую серебристую сорочку. Прикосновение шелка к коже было прохладным и успокаивающим.

Облегченно выдохнув, я распустила волосы, позволив им, подобно каскаду русого шелка, рассыпаться по спине.

Едва я легла, как лунный свет, вырвавшись из-за туч, хлынул в комнату. Я попыталась забыться, но яркость света не давала покоя.

Колеблясь между желанием закрыть шторы и очарованием ночной тишины, я задумалась.

Внезапно сознание пронзил ледяной ужас. На подоконнике сидел кто-то.

Поза темной фигуры была одновременно пугающей и элегантной: одна нога вальяжно опиралась о каменный выступ, другая свободно свисала.

Я напряженно заморгала, мечтая, чтобы это оказалось очередной иллюзией, как тогда, в дымной комнате с Юргисом.

Хотя лицо незнакомца было сокрыто в тени, я кожей ощущала его пронизывающий, тяжелый взгляд. Неужели он наблюдал за мной все это время?

По спине пробежали леденящие мурашки. В полумраке проглядывали белоснежные пряди гладких волос, ниспадавшие на его грудь.

Тело сковало от догадки. Моран. Он вернулся.

Я решила притвориться спящей, затаив дыхание. Но в ответ — лишь гробовая тишина.

Прошла целая вечность, прежде чем я услышала, как он бесшумно спускается с подоконника. По комнате разнеслись его тяжелые, неспешные шаги.

Приблизившись к кровати, волколак застыл передо мной, как мрачная тень, поглотившая лунный свет.

Я не смела пошевелиться. Минуты растягивались, тишина давила на барабанные перепонки.

Испуганный импульс пронесся по телу, когда я ощутила, как он тяжело опустился на постель рядом.

Медленно переведя взгляд, я увидела его распростертым на животе, с отвернутым лицом. Мои глаза с ужасом увидели разодранную в клочья черную ткань его рубахи и глубокие, сочащиеся багровым шрамы на широкой спине.

Я судорожно сглотнула, собираясь беззвучно подняться и бежать. Но прежде чем я успела двинуться, его рука метнулась вбок, пригвоздив мою кисть к постели жестким, железным захватом.

— Сколько уже из них покусились на твое тело, пока меня не было? — послышалось сухое, хриплое шипение.

— …Что?

Смятение овладело мной, как вдруг он с силой стащил меня с кровати, не дав опомниться.

Я свалилась на пол. Руки задрожали, когда я подняла на обидчика взгляд.

В мягком лунном свете его черты обрели призрачную, неземную красоту. Бледная кожа словно светилась изнутри, контрастируя с точеными скулами и обрамляющими лицо белыми, как первый иней, волосами.

Когда Моран подошел ближе, его глаза — черные, как смоль, как самая глубокая ночь, — затянули меня в свою бездну.

Прижавшись к холодной стене, я с животным ужасом наблюдала, как он надвигается на меня с хищной, неспешной грацией.

Его рука стремительно захватила ткань моего одеяния и дернула наверх с силой, от которой перехватило дух.

Его дыхание, горячее и учащенное, обдало мое лицо. Он с остервенением втянул воздух носом.

— От тебя за версту разит Юргисом. Ему удалось тебя поиметь? — прошипел он, и в каждом звуке сквозило леденящее презрение.

Во мне вспыхнул гнев, подстегиваемый возмущением от жестоких слов и обращения. Собрав силы, я оттолкнула его в грудь, пытаясь вырваться.

— Отпусти!

Но его взор оставался ледяным, а хватка не ослабевала, пока он изучал меня взглядом, словно вещь.

— Агний!! Рати! — закричала я, и эхо разнеслось по комнате. Его ладонь грубо зажала мне рот, заглушая крики с безжалостной, окончательной силой.

— Они не помогут. Никто не поможет, — произнес он подчеркнуто сухо, и его рука оторвалась от моего лица, чтобы тут же сомкнуться на горле.

Задыхаясь, отчаянно царапая его руку, я начала замечать, как мир мутнеет, а на периферии зрения сгущается чернота.

— …Ты отвратительна, — надменно изрек он. Его хватка сжалась в последний раз, а затем он внезапно отпустил меня.

Я рухнула на колени. Слезы смешивались со слюной, капая на пол, пока я с огромным усилием ловила рваный воздух.

Звук щелчка замка эхом разнесся по покоям. Тяжелая дверь захлопнулась с той же неумолимой окончательностью, с какой он появился.

***

— Шура? Вхожу! — раздался за дверью звонкий голосок Рати. — Надеюсь, ты сейчас не переодеваешься? Хотя… нет, не надеюсь!

Его смех, легкий и наигранно-беззаботный, прозвучал за дубовой преградой. Послышались едва слышные шаги, дверь отворилась, и он шагнул внутрь.

Я лежала на краю кровати, спиной к нему, поджав под себя ноги. За всю ночь я так и не сомкнула глаз. Не могла, зная, что даже здесь я не в безопасности.

Заметив мое состояние, мальчик швырнул поднос с чем-то на тумбу и бросился ко мне.

Он опустился на колени возле меня, его насыщенно-голубые глаза с немым вопросом впились в мое лицо.

— Шурочка… Милая, что случилось? Тебе приснился кошмар?

Его рука потянулась, чтобы убрать прядь с моего лица, но остановилась в воздухе, словно наткнувшись на невидимую преграду. В его чертах я различила внутреннюю борьбу. Это из-за Морана? Из-за его метки?

Рати закусил губу от досады.

— Не примеришь платье? Прелестное платьице… Оно достойно подчеркнет твою красоту, — выговорил он с мягкой, наигранной мольбой.

Изящным движением закатав рукава своего огромного свитера, он положил на кровать завернутый сверток и нервно выдохнул.

— Моран… Он велел доставить тебе это к ужину. Не могла бы ты надеть? Он упомянул что-то о возможности порки меня розгами в случае отказа, — робко добавил он. — Я не хочу розги, Шур…

Поднявшись на ноги, я рассеянно моргнула. Взгляд был стеклянным, отрешенным.

Мальчик кивнул, приняв это за согласие.

— Он ведь не снимет свою метку, да? — сухо шепнула я. — Вчера вечером Моран… — голос сорвался.

Внезапно его руки обвились вокруг моей талии. Рати крепко прижал меня к себе, его щека прильнула к моей. Наш рост был почти одинаков, и его тело идеально прилегало к моему. От этого на душе стало чуть спокойнее. С губ сорвался тихий всхлип.

— Мы найдем выход. Я придумаю, как освободить тебя. Обещаю, — пробормотал он с непоколебимой, почти детской решимостью.

Отпустив меня с заметным колебанием, он жестом призвал облачиться в платье. На этот раз его манера разительно отличалась: не было прежней игривости, назойливого желания подглядеть.

С трудом завязывая корсет за ширмой, я поняла, что не справлюсь одна.

Только я собралась сдаться, как почувствовала, как его руки накрывают мои, ловко управляясь с тесемками.

Слегка повернув голову, я слабо улыбнулась.

— Спасибо, Рати.

Помедлив с ответом, мальчик не спешил выпускать завязки.

— Все, что пожелаешь, моя прекрасная Сирин… Все что угодно.

Кончики его пальцев нежно коснулись моих обнаженных лопаток, по спине пробежали мурашки.

Одним порывом он обхватил мою талию сзади, притягивая к себе.

— Я не дам ему причинить тебе боль! Плевать, если он оторвет мне хвост, отгрызет уши или выколет глаза! Мне будет неважно, лишь бы ты могла улыбаться мне, как прежде! — решительно воскликнул он, припав щекой к линии моей шеи.

***

Шелест тяжелого подола по мраморному полу напоминал предсмертный шепот, когда я ступала в неярко освещенную гостиную. Бордовая, как запекшаяся кровь, материя платья плотно облегала фигуру, рукава развевались на запястьях. То, что Моран выбрал этот наряд, было издевательством. Дорогая ткань лишь подчеркивала мое унижение. Зачем? После того, что он сделал?

Я осторожно вошла. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Замерши на пороге, я слилась с темнотой.

— …Кирилл, сегодня твоя очередь на вылазку. Чего ты до сих пор здесь? — раздался голос Рати, привлекая внимание к месту, где он возлежал у огня. Пламя озаряло его взъерошенные темные волосы.

— Я… Я собираюсь уйти этой ночью. Моран приказал остаться и заняться готовкой, — голос Кирилла был едва слышен. Он сидел, ссутулившись, в самом дальнем углу.

Мое сердце сжалось от жалости. Зная его историю, я не могла смотреть на него без боли. И все же мысль, что он уйдет на неделю, наполняла неожиданной грустью.

Я сделала шаг вперед, но крепкая рука обхватила меня за талию и властно потянула за собой.

Обернувшись, я с замиранием сердца увидела рядом Морана. Его лицо было непроницаемой маской. Облаченный в свободную белую рубаху, с серебристо-белыми волосами, стянутыми черной лентой, он источал ледяной авторитет.

Не говоря ни слова, он направил меня вглубь комнаты. Его хватка была собственнической.

Рати и Кирилл повернулись к нам, лица исказились от удивления. Рати мгновенно вскочил на колени, брови нахмурились. Кирилл, казалось, побледнел еще больше.

— Вы двое, к столу. Пора на семейный ужин, — тоном холоднее зимнего льда распорядился Моран.

Когда мы переступили порог столовой, я набралась смелости.

— Прошу… если в тебе есть хоть что-то человеческое, не прикасайся ко мне так.

Моран остановился, повернулся. Его рука метнулась к моим скулам — прикосновение было грубым. Комната сжалась, когда его черные глаза впились в мои, наполненные такой ненавистью, что подкосились колени.

— Я имею право делать с тобой все, что пожелаю. Ты — моя собственность. Мне все равно, дышишь ты или нет. Но раз уж ты жива, приучайся подчиняться. Это мой дом, моя стая. А ты… — он склонился ближе. — Ты тоже моя.

Он подтолкнул меня к столу. Я была пешкой в игре, гораздо более темной, чем могла представить.

Все собрались вокруг стола под светом канделябров, установилась густая, тягостная тишина. Несмотря на всю жестокость, с какой он провел меня, в том, как он усадил меня на место, была странная, почти ритуальная деликатность.

Заняв место во главе, он выглядел непререкаемым лидером.

Юргис, сидевший на другом конце, поперхнулся вином, едва завидев нас.

К изумлению, напротив сидел Казимир со скучающим взглядом, устремленным в книгу. Я поняла: это была та самая книга из библиотеки.

Отсутствие Агния, которого я так жаждала видеть, тяготило меня. Где он?

— Где Агний? — спросил Моран.

— Он отсыпается. Всю ночь занимался твоими ранами, — заявил Рати, выдержав взгляд вожака.

— Начнем без него.

Рука Морана потянулась к кувшину с вином. Его острый взгляд уперся в меня.

— Ты. Налей мне вина. Учись служить хозяину.

Я откинулась на спинку стула, не глядя на него.

— Нет. Ты не мой хозяин.

С его стороны раздался низкий рык. В следующее мгновение его стул с грохотом отъехал, и он резко поднялся.

В два шага он оказался у меня за спиной.

— Я собрал вас не просто так. Вам интересно, почему я позволил этому, — он опустил ладони мне на плечи, с показной нежностью проводя вдоль ключиц, — войти в наш дом. И почему использовал свою печать. Ответ прост.

Отпустив, он обошел вокруг стола. За каждым движением следили волколаки.

— Эта метка подведет вас под монастырь. За любую попытку притязать на мое — придется поплатиться. Брать то, что по закону крови принадлежит другому, карается смертью. И это будет справедливо. Стоит одному из вас приложить к ней лапу — я имею право ее отсечь.

Усевшись, он устремил на меня пустой взгляд.

— Итак, поведай, моя дорогая, испытывал ли кто-либо из присутствующих нежность твоей кожи?

Я мельком глянула на Юргиса. Он невозмутимо вертел бокал, ухмыляясь.

— Нет, — произнесла я ровно. — Никто меня не трогал.

— …Нет? — спокойно уточнил Моран, опуская фужер. — Ну, как скажешь.

Внезапно раздался звон бьющегося стекла. Я вздрогнула. В его руке были осколки, где раньше был бокал.

Прежде чем я осознала, мощная сила дернула меня за рукав, поднимая с места.

Поведение Морана перешло в зловещее, его хватка на моем горле приковала намертво. Я жадно хватала воздух.

— Посмотрим, как этот «никто» будет наблюдать, как истинный хозяин прикасается к своей собственности, — прошипел он, впиваясь пальцами в шею.

Его ладонь скользнула по ключицам, задержавшись на вырезе.

Я видела, как глаза Кирилла расширились от ужаса, а лицо Рати исказила ярость.

Внутри нарастали ужас и гнев. Никто не обращался со мной так. Всю жизнь я жила под защитой бабушки-ведуньи. Но сейчас я была беспомощна.

Юргис вдруг хлопнул в ладоши, поднимаясь.

— Что ж, я бы заплатил за такое представление! Правда, только если бы в нем не фигурировал ты, Моран.

Спокойно он зашагал прочь. Я заметила, как побелели костяшки его сжатых кулаков.

Возле уха послышалось ехидное хмыканье.

— Знаешь… Я подарил тебе это платье. Значит, имею право его снять.

Одним движением он распорол верх одеяния. Ткань легко поддалась, обнажая грудь. В панике я пыталась прикрыться остатками ткани. К счастью, под корсетом был лиф.

Раздалось громогласное рычание.

Подняв голову, я увидела громадного бурого волка, вскочившего на стол. Его желтые глаза сверкали. Это был Рати.

Пока волк надвигался, Казимир, на которого все перестали обращать внимание, сохранял невозмутимость. Он сделал глоток из бокала. Его покой обескураживал.

— Отлично. Один волчонок уже выдал себя. А что насчет тебя, Кирилл? — насмешливо протянул Моран.

Художник взволнованно дернулся, схватившись за бинты.

— Все так же не можешь контролировать превращения? Какой же ты убогий! В человечьем обличье — слабак, в волчьем — ничтожество, — прорычал Моран.

Казалось, пространство сжалось вокруг нас.

— Но мне и не нужно видеть, как вы беснуетесь. Я и так слышу, как колотятся ваши сердца, когда я делаю так… — его ладонь скользнула еще ниже.

Рати сделал рывок, но Моран шлепнул его по морде, и волк отлетел к стене, обрушив полотна.

Раздался злобный смех. Рати скорчился у стены, скуля. Его волчья личина рассеялась, и перед глазами предстал обнаженный, дрожащий юноша.

— Не вздумай обижать госпожу, Моран. Я не прощу, — прошептал Кирилл, делая шаг вперед.

— …Прекрасную? — пальцы Морана впились в мои щеки. — Как по мне, весьма посредственная человечка. Встречал куда симпатичнее. Но вкусы разные. Не так ли? И как я вижу, твой, Кирилл, сходится с этим мальчишкой. Занятно. И что же вы оба нашли в такой… — он цокнул языком, но не закончил.

От сильного толчка в бок он отшатнулся.

Между мной и Мораном вырос Агний, его высокая фигура заслонила меня. В одной руке он сжимал хирургический скальпель, в другой — прядь белых волос.

Рука Морана потянулась к затылку, где волосы теперь едва доставали до плеч. Повисла гробовая тишина.

— С возвращением, — сухо проговорил Агний, швырнув к его ногам отрезанные волосы.

Губы вожака скривились в диковатой улыбке.

— Весьма забавно. Будь ты не старшим в роду, это не сошло бы тебе с рук, Агний. Но не беда. Все, что нужно, я выяснил.

Усевшись, он допил вино из кувшина.

— Все, кроме Кази. Должен сказать, я ожидал заманить парочку, но чтобы четверо из пяти угодили в капкан? И даже Юргис? Сбежал разбудить тебя? Я впечатлен!

Агний кинул скальпель на стол.

— И в чем твой план?

— О, я никогда не скрывал намерений. Я вас всех презираю и хочу избавиться от вас. И вот судьба привела эту людскую душонку. Как только вы все передохнете, нарушив закон метки, проклятье падет. Я наслажусь уединением. Как тебе план, Агний?

Но тот не ответил. Он повернулся, избегая моего взгляда, и протянул руку. Я потянулась к ней.

Агний обхватил меня за плечи, уводя прочь.

Позади звучал глумливый смех Морана.

Остановившись у моей двери, на его лице появилось страдальческое выражение.

— На твоем месте я бы не простил меня, — вымолвил он, глядя в пол. — Пообещал безопасность и не обеспечил. Я должен был предвидеть…

Я приблизилась, охваченная сочувствием. Не задумываясь, обняла его за талию. Он ответил на объятия, его ладонь бережно обхватила затылок. Запах ромашки и полыни овеял меня.

— Ты не виноват, Агний, — прошептала я. — Но, умоляю, не оставляй меня одну. Побудь со мной.

Его лицо смягчилось.

— Если я не вернусь сейчас, Моран обрушит ярость на Рати и Кирилла. Но обещаю, приду, как только смогу.

Нежно погладив по голове, он прикоснулся губами ко лбу, прежде чем раствориться в сумраке.

Минуты утекали, как песок. Чувство срочности гнало меня. Я торопливо складывала вещи в сумку. Время кончалось. Вурдалаки боятся солнца. Если идти весь день, возможно, удастся уйти. Кирилл на вылазке. Моран не сможет преследовать.

Я уложила теплые вещи, надеясь найти деревню за лесом. Первые лучи уже брезжили на востоке.

Накинув шубку, я приготовилась к побегу.

Окно было единственным выходом. Покрытый инеем фасад и каменные изваяния давали опору для спуска.

Пробравшись через кладбище, я увидела каменный забор. Ворота были заперты. Отчаяние накрыло с головой.

И тут на периферии зрения забрезжил знакомый огонек.

Она явилась — женщина-призрак.

Не медля, я устремилась по ее следу к удаленному уголку ограды, скрытому в зарослях.

Достигнув места, она растаяла в порыве ветра. И там, где она была, зияла небольшая брешь в кладке, скрытая шиповником.

Я протиснулась в отверстие и нырнула в лес. Лютый холод впивался в кожу, но вкус свободы был сладок.

Пробегая по лесу, я вскоре остановилась, чтобы перевести дух.

Среди белого снега ярко алела капля крови. Чутье говорило не идти, но мысль о ком-то в беде побудила двигаться.

Идя по кровавой тропе, я наткнулась на маленького черного лисенка, свернувшегося калачиком. Сердце сжалось. Возможно, на него напали?

Осторожно приблизившись, я опустилась на колени. Его дыхание было рваным.

Я легонько погладила его по холке. Лисенок не двигался.

Опасаясь, что он замерзнет, я осторожно подхватила его, укрывая шубкой. Но едва сделала шаг, как сзади раздался мягкий, мелодичный смех.

Обернувшись, я увидела высокого молодого человека, прислонившегося к сосне. Длинная белая шуба, в руке — черная трость.

Я вспомнила: один из визитеров усадьбы. Его гладкие белые волосы спадали до скул, медово-янтарные глаза лукаво поблескивали.

Незнакомец двинулся ко мне с непринужденной грацией, его бледная кожа бросалась в глаза.

— Так вот что псы пытались скрыть?.. Забавно, — его голос был спокоен и нежен. — Ты был прав, Дарий. Мышонок попался в твою мышеловку. Браво!

От его смеха меня пробрала дрожь. С кем он говорит?

Он похлопал в ладоши, и звук эхом отозвался в лесу. Я разглядывала его длинные остроконечные ногти, похожие на золотые когти.

— Эти псины неплохо скрыли ее запах. Но лисий нос не обманешь. Никакая шавка не перехитрит его, — с усмешкой изрек он, и в его горле прозвучало низкое, кошачье мурлыканье. От этого звука меня бросило в жар.

— Должно быть, у мышки язык от страха отнялся. Как думаешь, она вообще способна говорить? — продолжал он, доставая позолоченные часы. Щелчок крышки, тиканье.

— Дарий, голубчик, как долго ты собираешься тратить время, греясь на ее грудях? Я и не знал, что тебе по вкусу дамские прелести.

Теряясь, я огляделась. Мы были одни.

И тут лисенок в моих руках зашевелился. Дыхание застряло в горле. Я с трепетом наблюдала, как его облик переливается и преображается.

В одно мгновение маленький зверек вырос до размеров человека, и его внезапная тяжесть свалила меня на заснеженный мох.

Кровь — не вода, сердце — не камень

В глухомани заснеженного леса снежинки, словно пух со ложа Морены, плавно опускались с хмурого небосвода на мои растрепанные пряди. Покров на земле был первозданно белым, нетронутым, если не считать единственной цепочки следов, что привела к месту, где я теперь лежала, пытаясь вздохнуть под тяжестью невидимой, сковывающей силы.

Когда зрение прояснилось, я обнаружила, что смотрю в чарующие, светло-зеленые, как весенний мох, глаза юноши. От его внезапной близости меня бросило в дрожь. Тот черный лисенок, которого я держала мгновение назад, обернулся стройным молодым человеком с волнистыми волосами цвета воронова крыла, ниспадавшими до плеч. Теперь он удерживал меня с необоримой, звериной силой.

В тот миг, когда давление на грудь стало невыносимым, из чащи бесшумно возникла вторая фигура.

Другой юноша, с белоснежными, будто выстриженными из лунного света волосами, ниспадавшими шелковой пеленой до острых скул, грубо оттащил темноволосого, и на его бледном, изысканном лице читалось явное нетерпение.

— Что я говорил о пустой трате нашего времени, Дарий? Княгиня не терпит опозданий!

Беловолосый закутал спутника в полы своей длинной, лисьей шубы, движением полным странной покровительственной близости, и что-то быстро прошептал ему на ухо на языке, похожем на шелест листвы и скрежет льда.

Пораженная и сбитая с толку, я осмелилась заговорить, голос едва превышал шепот:

— Кто вы? Как вас зовут?

Беловолосый медленно повернул ко мне голову, изучая взглядом, словно впервые заметив. От него веяло скрытой угрозой, когда он размеренными, мягкими шагами двинулся в мою сторону.

— Как меня зовут? Она хочет знать мое имя, Дарий? — прошептал он, не отводя от меня полыхающих медово-золотых глаз. — …Мое имя — это то, что ты будешь выкрикивать, когда я буду с наслаждением откусывать по кусочку от твоего бедра.

Чутье подсказывало, что он не шутит. Испытав приступ чистого, животного страха, я попятилась, пока спина не уперлась в шершавый ствол сосны.

Когда он преодолел оставшееся расстояние, меня охватил первобытный ужас.

Его глаза, ненасытные, цвета темного янтаря, таили в себе древнюю, хищную тьму. Черты лица: тонкий, заостренный нос, изящные губы и безупречно бледная, фарфоровая кожа — были неестественно совершенны. Эти двое… они не были людьми.

Лисовинники. Оборотни.

Беловолосый глубоко втянул воздух у самой моей макушки, издав сладострастный, протяжный стон.

— А-ах! Я слыхал, что человечина на вкус превосходит даже тетерева! Особенно… молодые особи.

Он наклонился еще ближе, и его длинные, позолоченные когти легонько, почти ласково, провели по коже на моей шее.

— Пожалуйста… Кто бы ты ни был, отпусти меня.

В мгновение ока он оказался вплотную, а его рука пригвоздила меня к дереву с такой силой, что я не могла пошевелиться.

В панике я застыла, чувствуя, как острие когтя скользит вниз от яремной впадины.

Он впился взглядом в мои широко раскрытые глаза, выискивая в них что-то непостижимое — то, что заставляло меня ощущать себя полностью беззащитной.

— Куда, дитя человеческое? Куда тебя отпустить? — тихо прошипел он бархатным, мурлыкающим голосом.

— Домой, — выдохнула я, пытаясь выскользнуть.

И вдруг из глубины груди полыхнула ослепительная вспышка багрового света. Метка Морана зажглась яростным заревом, пронзив меня изнутри пульсирующей, жгучей болью.

Незнакомец резко отпрянул, одернув руку: на ладони, коснувшейся метки, тлела черная, дымящаяся полоса.

Я ухватилась за представившийся шанс, оттолкнулась от дерева и, спотыкаясь, бросилась прочь, силясь осмыслить этот странный поворот.

Черноволосый Дарий шагнул вперед. Его взгляд был холоден и безэмоционален, как лед на лесном озере.

— Две детали, Кума. Эта особь — не дитя. И на ней есть волчья печать, — констатировал он ровным тоном.

Беловолосый Кума раздраженно крутанулся на месте, и его пушистая шуба взметнулась, точно взъерошенный хвост.

— Как будто я сам не почуял вонь их породы! — прошипел он, сверкнув на меня взглядом, полным презрения.

— …Как в прошлом веке? — спросил Дарий, не отводя от меня глаз.

— История любит повторяться, — усмехнулся Кума, и предчувствие беды, повисшее в воздухе, сгустилось.

— Любопытно, какая участь ждет эту… — Дарий задумчиво взглянул на своего спутника. — С прошлым человечишкой мы не успели как следует поиграть. Но с этой, быть может, нам повезет больше?

Внезапно ночную тишину чащобы разорвал протяжный, гулкий волчий вой, прокатившийся эхом между деревьями.

Оба лисовинника синхронно обернулись на звук. Их ноздри расширились, тела застыли в готовности, уши — будто у настоящих лисиц — насторожились, улавливая каждый шорох.

Пока их внимание было отвлечено, я сделала несколько неслышных шагов назад. Убедившись, что они не смотрят, развернулась и побежала что есть сил, не разбирая дороги.

Вслед мне донесся заливистый, мурлыкающий смех Кумы.

— До скорой встречи, сладкий зайчишка!

***

Луна, выкатившаяся из-за туч, заливала окрестности призрачным сиянием, выхватывая из мрака сплетения корявых ветвей, что тянулись к ней, словко костяные руки.

Я бежала, продираясь сквозь чащу, ведомая лишь слепым инстинктом и жгучим желанием выжить. И вскоре, к сво ownому ужасу и облегчению, обнаружила, что стою перед знакомыми чугунными воротами. Перед их поместьем.

Старинное строение высилось впереди, как спящий каменный исполин, его слепые окна-гладиницы смотрели в ночь. Лишь пара тусклых огоньков мерцала внутри — возможно, в гостиной и библиотеке, — отбрасывая на снег длинные, искаженные тени.

Я замешкалась, разрываясь между инстинктом бежать прочь и необъяснимой, магнетической тягой, влекущей обратно под эту проклятую кровлю.

На этот раз тяжелые створки ворот были приоткрыты, будто сама усадьба ожидала моего возвращения.

С глубоким, ледяным вздохом я шагнула на территорию. Мои следы тонули в пушистом, глубоком снегу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Внутри царила знакомая, гнетущая атмосфера: лабиринт темных коридоров, пахнущих воском, пылью и временем. Я поднялась по скрипучей парадной лестнице и наконец оказалась у двери своих покоев.

Похолодевшими пальцами я толкнула массивную дубовую створку и переступила порог.

И тут, словно по воле самого рока, сверху на меня мягко свалилось что-то и с глухим стуком приземлилось на голову. Я едва сдержала вскрик и потянулась, чтобы нащупать неожиданный предмет. Пальцы наткнулись на ребристый корешок книги. Кто-то явно подстроил эту ловушку, рассчитывая на мое возвращение.

Все еще взволнованная и раздраженная, я подошла к письменному столу у окна и чиркнула огнивом, зажигая сальную свечу.

В тусклом, пляшущем свете я разглядывала книгу. В комнате стояла жутковатая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля. Осторожно раскрыв старую, обветшавшую кожаную обложку, я заглянула внутрь.

К моему изумлению, на страницах из плотной вержированной бумаги красовались искусные, детальные гравюры. На них мифические существа — полулюди-полузвери — сплетались в мрачном и одновременно сладострастном танце с людьми. С каждой страницей меня все глубже затягивало в мир запретных аллегорий.

Фраза, выведенная изящным, бледным уже чернилами курсивом на форзаце, приковала внимание: «Прими же тени вокруг, дабы познать свет внутри».

Заинтригованная и настороженная, я перевернула страницу и обнаружила вложенную между листами сложенную записку.

Замерзшими, негнущимися пальцами я развернула тонкий листок и прочла слова, начертанные тем же убористым почерком.

«Я знаю, как избавиться от метки. Будь в библиотеке сегодня в три часа ночи».

Сердце учащенно забилось в ответ на загадочное приглашение, и меня обуяла смесь леденящего опасения и дрожащей надежды.

***

Когда часы где-то в глубине дома пробили полночь, я начала готовиться к ночному визиту. События вечера выбили почву из-под ног, а леденящий душу смех Кумы все еще стоял в ушах. Я знала, что должна быть в библиотеке к трем, но сначала решила прикорнуть, чтобы собраться с силами.

Стремясь унять бешеный стук сердца, я забралась под тяжелые, шерстяные одеяла. Постепенно веки отяжелели, и я позволила себе погрузиться в неглубокий, тревожный сон.

Едва сознание начало уплывать, как скрип половиц у кровати пронзил тишину, заставив меня вздрогнуть и открыть глаза.

Спустя несколько тягучих мгновений я осторожно приподнялась и, вглядевшись в полумрак, разглядела серебристые пряди Кирилла. Он сидел на полу, у самого изголовья, уткнувшись лицом в колени.

Его появление сперва испугало меня, но вид, который он представлял, вызвал совсем иные чувства. Худощавое тело, обмякшее от усталости и, судя по всему, боли, было покрыто множеством свежих, сочащихся царапин и рваных ран.

— Остальные не должны видеть меня в таком виде, милая госпожа… Позволишь мне укрыться здесь на несколько часов, пока затянутся раны? — пробормотал он болезненным, прерывистым шепотом.

Торопливо схватив свечу, я опустилась рядом с ним на колени. Вид его изорванной одежды, смешанной с грязью и запекшейся кровью, вызвал острую, щемящую боль в груди.

— Кирилл… Что с тобой случилось?

— Упыри, госпожа. По какой-то причине они подошли непозволительно близко к усадьбе в этот раз.

Я принялась промывать раны на его бедре и груди теплой водой из кувшина. Вода струилась по его бледной, почти прозрачной коже, смывая багровые подтеки.

Тусклый свет выхватывал его измученные черты. В светлых глазах читалась глубокая мука, пока я обрабатывала ссадины на его тонких, художнических руках. Его тело напрягалось под моими прикосновениями.

Вспомнились слова Морана о том, что Кириллу нелегко даются превращения. Возможно, именно поэтому упыри, почуяв слабость, сумели нанести ему такие повреждения.

Перекинув его руку через свое плечо, я помогла ему перебраться на кровать — силы, казалось, окончательно оставили его. Я уложила его под одеяло и провела пальцами по влажным от пота волосам, пытаясь успокоить. Его губы чуть дрогнули в слабой, неудавшейся попытке улыбнуться.

Присев на край кровати, я встретила его взгляд. Серые глаза были полны бездонной, привычной скорби.

— Мне очень жаль, моя прекрасная госпожа, — еле слышно выдохнул он.

Я приложила ладонь к его влажному, горячему лбу — жар выдавал начавшийся интенсивный процесс исцеления, свойственный их волчьей природе.

Кирилл вяло откинул голову на подушку, уставившись в темноту под балдахином.

— Я просто… глубоко стыжусь себя, — признался он с обнаженной ранимостью, которая тронула меня до глубины души. — Я ненавижу свою звериную суть. И она платит мне тем же. Как и все остальные…

Тихо пригласила его положить голову ко мне на колени. Он покорно пристроился. Я начала медленно расчесывать пальцами его пушистые, пепельные пряди, и постепенно его дыхание стало ровнее, а веки тяжелели.

Его изящные, длинные пальцы провели по моей руке замысловатый узор, прежде чем он прижал мою ладонь к своей горячей щеке.

— Ты… подобна богине, Шура. Сошла в нашу тьму, как луч, чтобы осветить мрак этих стен… Думаю, Агний прав. Мы не бесчеловечны. По крайней мере, не все. Ты божественна. И телом, и душой. А Моран… Он не верит в богов, — пробормотал он, прежде чем окончательно сдаться на волю сна.

Пока я наблюдала за ним, черты его лица постепенно смягчались, а тревожная складка между бровей расправлялась. Я размышляла о хрупкости его существа, о вечной борьбе света и тьмы, что бушевала в его мятущейся душе.

***

Библиотека. Стены из черного, почерневшего от времени дуба были уставлены рядами пыльных фолиантов в потрескавшихся кожаных переплетах. Запах старой бумаги, воска и древесной смолы висел в воздухе, смешиваясь со слабым, горьковатым ароматом тлеющих где-то в нише благовоний. Казалось, сама тьма в этом зале была гуще, поглощая скудный свет, что пробивался сквозь витражи, изображавшие сцены из забытых эпосов.

Я ступала по толстому, ворсистому ковру, мои шаги поглощались его пушистой глубиной, пока я безуспешно искала отправителя записки.

Разочарование начало подкрадываться… И тут в самом дальнем углу, за высоким стеллажом с географическими атласами, я заметила неприметную, низкую дверь, слегка приоткрытую.

Толкнув ее, я оказалась на узкой винтовой каменной лестнице, уводящей вниз, в подземелье или подсобное помещение.

Приглушенный, красноватый отсвет тлеющих углей в жаровне встретил меня, когда я переступила порог небольшой комнатки. Это была домашняя часовня. Стены были сплошь увешаны темными, потемневшими от времени деревянными иконами — не каноническими ликами святых, а изображениями суровых старцев с длинными бородами и скорбными, полными немого укора глазами.

Воздух был густ от запаха ладана и угасшего лампадного масла. В углу стояла простая деревянная скамья, застеленная грубым холстом.

— Ты опоздала, — прошипел голос за моей спиной.

Обернувшись, я разглядела Казимира. Его высокий силуэт вырисовывался на фоне смутного багрового зарева за окном-бойницей. Он был облачен в длинную, аскетичную серую рясу, грубая ткань которой чуть шелестела при движении.

— Я не могла прийти раньше.

В его руках была массивная книга в кожаном переплете с тисненым крестом, а пальцы перебирали черные деревянные четки. Мой взгляд снова зацепился за белую повязку на его шее. Интересно, снимал ли он ее когда-нибудь.

— Это ты отправил записку? — спросила я, и в груди шевельнулась хрупкая, опасливая надежда. — Ты и вправду знаешь, как снять метку?

Его взгляд, холодный и лишенный всякой эмоции, встретился с моим.

— Знаю, — коротко отозвался он и растворился в тени у дальней стены.

Нетерпение гнало меня вперед, и я осмелилась задать вопрос прямо.

— Неужели я должна вымаливать у тебя каждое слово, Казимир? Ты же сам вызвал меня сюда.

В ответ повисла тишина, нарушаемая лишь тихим звоном церковной утвари, с которой он возился.

Меня кольнуло раздражение, и я попыталась пронзить взглядом сгущающиеся вокруг него тени.

— К чему эта игра в молчанку?

Наконец он вышел на свет. Его темные волосы теперь были туго стянуты у затылка, а на переносице красовались маленькие, старомодные очки в стальной оправе, придававшие ему вид ученого затворника. Хотя кто знает, каков его истинный возраст…

Не говоря ни слова, он приблизился. Шаги были размеренными, неспешными, словно у него впереди вечность.

— Я призвал тебя сюда с определенной целью. Но слова — ненадежные сосуды для истины, — задумчиво произнес он, и в его потемневших глазах блеснула искра. — Двум душам, связанным общим намерением, порой не нужны переговоры, чтобы понять друг друга.

— Как это?

Меня охватила нервная дрожь, когда я увидела, как меняется выражение его лица.

Стремительным движением Казимир выхватил у меня из рук книгу, которую я машинально взяла с ближайшей полки, и резко захлопнул ее прямо перед моим лицом, подняв облако вековой пыли.

Я чихнула, и мельчайшие частицы закружились в призрачном танце в луче света.

— Что я только что сказал этим действием? — раздался его голос. Я вскинула бровь, на губах дрогнула усмешка.

— Что ты предпочитаешь копить здесь пыль, а не знания.

Реакция его была мгновенной. Взгляд похолодел, губы сжались в тонкую, жесткую линию.

— Мне не по нраву твое присутствие в этом доме. И ты мне не нравишься. В то же время я жажду, чтобы Моран исчез. Навсегда, — в его низком голосе прозвучала стальная, не скрываемая более угроза.

Отвернувшись, он сцепил пальцы, и его черты на миг исказила вспышка эмоции, которую я не успела опознать.

— Я составил план, способный освободить нас обоих от его тирании. Ты избавишься от метки и сможешь уйти, а я избавлю поместье от его скверны.

Его слова повисли в прокуренном воздухе часовни, как приговор. Что же скрывалось в прошлом между ним и Мораном? Не может быть, чтобы такая ненависть зиждилась лишь на столкновении характеров.

— И какова же моя роль в этом плане? — рискнула спросить я.

— Я мог бы терпеть его еще столетие. Но теперь он обрел над нами новую власть. Он постановил, что любое посягательство на тебя будет караться. — голос Казимира на миг сорвался. Казалось, каждое слово давалось ему с трудом.

— Но как?.. Разве он может изгнать больше одного? Ведь только один из вас может покинуть поместье за раз.

— Может. Ты знаешь, почему мы всегда возвращаемся после вылазок? Потому что если один сбежит и не вернется, то следующий, кто пересечет границу надолго… обречет того беглеца на медленную, мучительную смерть.

Казимир сухо, беззвучно кашлянул.

— Не доверие удерживает нас здесь века. Страх. Страх перед уродливой кончиной.

— Но… откуда ты это знаешь? Как вы можете быть уверены?

— Столетие назад в этом доме обитало семь душ. Теперь… нас шестеро.

Казимир подошел к старинному ларю, скрытому в нише. Когда он повернулся, его пронзительный взгляд снова захватил меня в плен.

— Есть и другая сторона медали, касающаяся метки на твоей груди, — начал он. — Этот знак связывает плоть. Это материальный договор. Твое тело может принадлежать ему, но душа — нет. Моран не настолько глуп, чтобы не понимать этого. Если ты позволишь *мне* завладеть твоей душой через иной, более глубокий договор… у меня появится неоспоримое право оспорить его власть. Ибо у тебя должен быть лишь один господин. Я одержу верх, и ты будешь свободна.

В его протянутой руке лежал небольшой, изящный серебряный крестик на тонкой цепочке. Но едва он сделал это предложение, я твердо покачала головой.

— Моя душа принадлежит мне и богам моих предков, — возразила я. — Только они решат ее участь, когда придет время. А твои боги… им в ней не доверено.

Реакция Казимира удивила. Вместо гнева он лишь медленно кивнул, а его взгляд ушел куда-то вдаль, к заснеженным садам за крошечным оконцем.

— …Теперь я понимаю, почему другие так быстро привязались к тебе, — тихо проговорил он, нарушая затянувшееся молчание.

— И почему же?

— Уверен, ты и сама знаешь. Женщины часто мудрее, чем показывают. Ты обладаешь той хрупкостью, что пробуждает в других… инстинкт защитника. Любой, даже наш брат, может захотеть стать щитом для такой натуры.

— …А ты?

— Я не человек и уже не совсем зверь, — признался он с ледяной отрешенностью. — Я слишком стар для чувств. Я — пленник, ищущий лишь одного: покоя. А покой при Моране недостижим.

***

Покинув душную часовню, я поспешила по лабиринту коридоров обратно к своим покоям. Тяжелые мысли после разговора давили на плечи, как вдруг с нижнего этажа донеслись приглушенные, но отчаянные крики, разорвавшие ночную тишину.

Звуки чьего-то плача, полного боли или ужаса, впились в меня, и я, не раздумывая, бросилась вниз по лестнице.

Тихие воды глубоки

Я вбежала в просторную гостевую залу на первом этаже. Мой взгляд сразу же упал на Рати, сидевшего на каменном полу у широкого камина. Он что-то прижимал к себе, завернутое в грубое, бурое сукно. Рядом, скрестив руки на широкой груди, стоял Юргис, а Кирилл, бледный как полотно, переминался с ноги на ногу, бормоча что-то себе под нос. К моему облегчению, следы вчерашних ран на нем уже затянулись, лишь бледные, свежие шрамы напоминали о пережитом. Щеки его вновь обрели легкий румянец.

Когда я приблизилась, внимание всех троих переключилось на меня. Но их взгляды тут же сместились в сторону, когда за моей спиной бесшумно возник Казимир и занял место рядом, излучая свое обычное, леденящее чувство превосходства.

Взгляд Кирилла печально упал вниз; тонкие царапины на его лице казались отражением внутренних трещин. Губы Рати плотно сжались, что придало его юному лицу странное, почти обиженное выражение. Юргис, верный своей роли шута, тихо свистнул и отступил в тень, делая вид, что его это не касается.

У меня перехватило дыхание, когда Рати осторожно откинул край покрывала, обнажив лежащее на полу тело. То, что я увидела, заставило сердце сжаться. Тело мужчины было изуродовано глубокими, рваными укусами, кожа в местах ран имела странный, восковой оттенок и будто бы струилась, теряя форму.

— Что произошло? — Казимир первым нарушил тягостное молчание.

— Нашел его в саду. Он пересек Червоную реку, спасаясь от упырей, — глухо произнес Рати, и его черты омрачились неподдельной болью.

Юргис, никогда не упускавший случая посеять смуту, указал на меня длинным пальцем.

— Ага, точь-в-точь как наша человечиха! Но она-то почему-то жива, а этот бедолага… — он бросил взгляд на бесчувственное тело. — Он не выживет. Река уже забрала своё, — бесстрастно констатировал он и, развернувшись, зашагал прочь.

Рати тихо, но выразительно выругался ему вслед.

В этот момент в залу стремительно вошел Агний, неся поднос с глиняными чашами и пучками сушеных трав. Его взгляд на мгновение задержался на мне и Казимире, а затем перешел к раненому.

— Я сделаю, что в моих силах, чтобы облегчить его переход, — произнес он, и его спокойный, низкий голос подействовал как успокоительный бальзам на натянутую атмосферу.

Тем временем слова Казимира прозвучали, словно удар похоронного колокола:

— Я займусь приготовлениями к погребению.

Агний опустился на колени рядом с незнакомцем. Лицо мужчины было искажено предсмертной гримасой. Изодранная домотканая свита безвольно висела на его иссохшем теле, дыхание было прерывистым и хриплым.

Стянув с рук белые льняные перчатки, Агний положил ладонь на влажный лоб умирающего.

— …Пожалуйста, — вдруг прошептал тот, и в его голосе была жалобная, последняя надежда. — Отнесите меня к моим. За горами. Деревня моя там… Жена… пусть найдет мой курган.

Агний, чье лицо было неподвижным и скорбным, как лик на намогильной плите, лишь молча кивнул.

— Клянусь честью рода. Ваша воля будет исполнена.

Меня охватило неодолимое желание броситься к этому человеку, пообещать ему жизнь, солгать о том, что все будет хорошо. Но я застыла на месте, наблюдая, как Агний осторожно подносит к его губам чашу с темным отваром и начинает тихо говорить, спрашивая имя, имена детей, как зовут жену, как они встретились. Каждый вопрос, каждое вызванное воспоминание, казалось, сглаживало боль на его лице, заставляя губы тронуться слабой, далекой улыбкой.

Рати все это время гладил мужчину по седой голове с нежностью, неожиданной в таком мрачном антураже. Агний крепко держал его исхудавшую руку в своей, безмолвно сопровождая угасание когда-то живого духа.

И затем, с последним, тихим выдохом, тело в его руках обмякло. Веки закрылись в finalном покое, в то время как плоть начала стремительно усыхавать и деформироваться под неумолимым действием реки. Агний склонил голову в немом прощании, и в тусклом свете я заметила, как по его щеке скатилась единственная, быстрая слеза.

У меня подкосились ноги. Я была подавлена хрупкостью и жестокостью этого конца. Смерть до сих пор была для меня далекой гостьей.

Внезапная, железная хватка за локоть вернула меня к реальности. Моргнув сквозь пелену слез, я обнаружила рядом Морана. Не говоря ни слова, он грубо усадил меня на ближайшую кожаную тахту, его собственное лицо оставалось непроницаемой маской.

Подойдя к Агнию, Моран заговорил с ним тихо, но так, что каждое слово било, как плеть. Я не разобрала смысла, но увидела, как спина Агния напряглась.

Лицо его ожесточилось, а в глазах — одном цвета зимнего неба, другом — ночной бездны — вспыхнул открытый вызов.

— Мы не твари. Я не позволю этого, — заявил он, и в голосе звучала сталь.

Моран вскинул бровь, и по его тонким губам поползла кривая, довольная усмешка.

— Если не ты, то найдется другой, — бросил он и бросил многозначительный взгляд на Рати.

Агний поднялся во весь свой немалый рост.

— Нет. Он не станет пищей для нежити. Я сам отвезу его к его земле. Я дал слово.

С несгибаемым упрямством, достойным дозорного на засечной черте, он поднял на руки легкое, уже быстро ветшающее тело и понес его по направлению к своей подвальной келье.

Кирилл вдруг резко дернулся, пошатнувшись. Я хотела было поддержать его, но он отстранился, упираясь ладонями в резной каминный карниз и уставившись в языки пламени. Словно в трансе, он начал срывать с запястий белые полотняные повязки. Одна за другой они падали к его ногам.

Он простоял так некоторое время, отрешенно наблюдая, как огонь пожирает поленья. Затем, одним резким, почти яростным движением, он швырнул все повязки в огонь.

Пламя взметнулось, жадно поглощая ткань, окрашиваясь на миг в синеватый оттенок. Художник отшатнулся, его глаза расширились от внезапного ужаса, будто внутри него боролись невидимые силы. Не проронив ни слова, он круто развернулся и бросился к лестнице, его торопливые шаги гулко отдались в пустоте залов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сделала движение, чтобы последовать за ним, предложить хоть каплю утешения, но Рати мягко, но настойчиво остановил меня, положив руку на плечо.

— Не надо. Смерти от Червоной реки всегда… ранят его сильнее всех, — прошептал он. — Он может не показываться днями. Ему нужно остаться наедине со своими демонами, зализать раны, которые вновь разверзлись.

***

Зимнее солнце, бледное и холодное, уже скрылось за зубчатым краем леса, отбрасывая в столовую длинные, синие тени. Я сидела за столом с Рати. Его присутствие, как всегда, вносило искру живого тепла в ледяную атмосферу каменных стен. Мы засиделись за поздней трапезой; дрожащий свет свечей в медных шандалах выхватывал юные, выразительные черты его лица, пока он с жаром рассказывал о далеких землях, виденных во время вылазок, и о ярких, вещих снах.

Но мои мысли витали далеко от его рассказов. Нетерпение и тревога гнали меня прочь из общих комнат, в убежище моей спальни. Образ Морана, тяжелый и неумолимый, давил на сознание. Собравшись уйти, я направилась в узкий переход, ведущий в мое крыло, но был остановлена.

Рати, появившись словно из тени, мягко, но цепко поймал край моего платья.

— Сирин, — шепнул он, и в его голосе звучала настоящая, недетская мольба. — Не ходи к нему.

Застигнутая врасплох, я обернулась. Его взгляд, прикованный к моему лицу, сочетал тревогу и немой упрек. Он решил, что я иду к Моранy… Значит, его покои где-то рядом.

— Метка, что поставил на тебе Моран… она не просто связывает. Она питает его. Он никогда добровольно не откажется от такой силы. Пожалуйста, поверь мне, — тихо, но настойчиво говорил он, не отпуская ткань.

Я неуклюже оступилась, оказавшись в его объятиях, упершись ладонями в его крепкие плечи. Пряди темно-каштановых волос падали ему на лоб, скрывая выражение глаз.

— Но должен же быть способ избавиться от нее!

По его лицу пробежала гримаса глухой боли. Он опустил взгляд.

— Рати?.. Ты что-то знаешь? — спросила я, прикасаясь ладонью к его горячей щеке.

— …Есть способ, — выдохнул он, и слова давили его сами. — Но я не могу сказать тебе, Сирин… Не могу.

Сжав мою руку в своей, он притянул ее к губам и оставил на внутренней стороне запястья легкий, жгучий поцелуй.

— Поверь, этот путь — не для тебя. А может… может, и не так уж плохо пожить здесь, с нами? Хотя бы какое-то время.

Я отпрянула, прислонившись спиной к шершавой дубовой стене. Чувство безысходности поползло по коже, словно плющ.

— Если ты знаешь, ты обязан сказать мне, Ратиша.

Мальчик потупился, его пальцы нервно мяли край поношенного свитера. В его сгорбленной позе читалась тяжесть непроизнесенной правды.

— Через эту метку… твоя плоть принадлежит Морану. Но если… — он запнулся, взгляд его метнулся ко мне с немым извинением, — если ты добровольно отдашь свое тело кому-то другому… его печать может расколоться.

Во мне поднялась буря. Потрясение, неверие, отчаяние — все смешалось в один клубок.

Не слушая его дальнейших оправданий, я молча вырвалась и пустилась бежать — эхо его слов гудело в ушах, как набат.

В своей комнате я рухнула на постель, и слезы, горячие и горькие, потекли по щекам, как две безмолвные реки.

***

Я пробудилась с тревогой, коловшей кожу иголками. Сегодня Агний должен был отправиться в путь, чтобы исполнить последнюю волю усопшего.

Наскоро накинув платье, я поспешила вниз по парадной лестнице, сердце бешено колотилось от страха опоздать.

Спустившись в подвальные помещения, где располагалась его келья-лаборатория, я обнаружила дверь запертой, и досада сжала горло.

Потерянно я побрела в гостиную. Но едва я бросила взгляд в высокое арочное окно, как замерла.

Сквозь мутное, морозными узорами расписанное стекло я увидела Агния во дворе. Он затягивал последние ремни на больших, грузовых санях, где лежал плотный, холщовый сверток.

Не раздумывая, я выбежала наружу. Ледяная утоптанная земля обожгла босые ноги, но холод был ничто по сравнению с решимостью успеть.

Агний, застигнутый врасплох моим появлением, остановился, увидев меня.

Бросив дело, он быстрыми шагами преодолел расстояние между нами и без лишних слов подхватил меня на руки. В его глазах читались и беспокойство, и умиление, пока он нес меня обратно под каменные своды, в зимний сад-оранжерею.

Ловким движением он сбросил с плеч свою тяжелую волчью шубу и бережно опустил меня прямо на нее, на еще холодный от ночи камень пола.

Наши взгляды встретились, и между нами установилось безмолвное понимание. В груди разлилось тепло, словно я сидела у самого очага.

— Агний… — неуверенно начала я. — Как долго ты будешь в пути?

Его взгляд смягчился. Он легонько провел рукой по моим волосам, и на его губах дрогнула усталая, нежная улыбка.

— Неделя, не больше, дитя мое.

— Пообещай, что вернешься скоро. Без тебя я… я не справлюсь, — пролепетала я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

Понимание мелькнуло в его разноцветных глазах. Он притянул меня к себе, и его объятия были крепкими и надежными, как стены этой древней усадьбы.

— Я видел, как ты вышла из библиотеки прошлой ночью, — его тихий голос был ласковым и твердым одновременно. — Догадываюсь, что нашептал тебе Казимир… Но запомни: ничто не стоит твоей человеческой сути. Отчаяние, страх, гнев — они приходят и уходят. Но если запятнать душу темным делом… это останется с тобой навек.

Я закрыла глаза, испытывая внезапный стыд. Я не хотела, чтобы он знал об этой встрече.

— Что же между ними произошло?.. Почему такая ненависть?

— Это история о любви, что обернулась тенью, и о мести, что стала смыслом существования. Когда-то сердце Казимира принадлежало девушке, прошедшей долгий путь, чтобы быть с ним. Но она пала жертвой… обольщения Морана, пока Казимир был на вылазке, — с горькой отстраненностью поведал Агний. — Моран устроил пир, опоил ее медовухой и словами… Ее дух не вынес позора того, что она сочла изменой. Она зачахла и умерла за неделю. Вернувшись, Казимир узнал правду, когда над ее курганом уже дымилась тризна. С тех пор в его душе живет только одно — жажда возмездия.

Закончив, Агний склонился и мягко поцеловал меня в макушку.

— Я не позволю втянуть тебя в их вековую распрю, дитя.

Только теперь, стоя в стеклянном коридоре оранжереи, я подняла голову и увидела потолок. Он был весь покрыт фресками: ангелы с крыльями цвета зари обнимали простых смертных, а их лица светились тихой печалью. Каждый мазок рассказывал историю запретной связи земли и неба.

Завороженная, я не сразу ощутила, что Агний приблизился совсем близко.

— Знаешь, — его дыхание коснулось моей щеки, — это вожделение — когда желаешь кого-то и можешь назвать причину. Но когда причина отсутствует, когда все доводы рассыпаются в прах… — он сделал паузу, и в ней звучала грусть.

Я обернулась к нему и поняла, что он все это время смотрел только на меня.

— Это и есть любовь, — заключил он тихо, и его взгляд снова ускользнул к фрескам.

Озаренное морозным утренним светом, его лицо с тонкими чертами и печатью вековой скорби в уголках глаз показалось мне прекраснее любого изображения на потолке.

— Когда вернусь, я заставлю его снять с тебя метку. Клянусь тебе этим, — слабая, но твердая улыбка тронула его губы.

Этот изгиб, тонко очерченный, и едва заметная родинка над уголком рта…

Когда Агний снова направился к выходу, я поспешно подняла его шубу и выбежала за ним.

Под ногами хрустел мерзлый снег. Я накинула тяжелый мех на его широкие плечи. Затем воздела руки к низкому, свинцовому небу, и кружащиеся снежинки, подхваченные движением, превратились в вихрь из белого пуха.

Закрыв глаза, я начала читать молитву, которой меня научила бабушка — обращение к Матери-Ладе, покровительнице рода и хранительнице пути. Мои слова, тихие и прерывистые, вплетались в ледяной ветер, неся пожелания удачи и защиты. Так провожали в долгую дорогу мужчин в моей деревне.

Открыв глаза, я увидела, что лицо Агния потемнело, а в его взгляде — в синем и черном глазу — читалось глубокое, бездонное сожаление.

Он порывисто шагнул ко мне, его ладонь, теплая и шершавая, приникла к моей щеке.

Наклонившись, он прикоснулся губами к моей коже, оставив легкое, прохладное пятно на щеке, едва задев уголок моих губ.

— Благодарю, дитя, — прошептал он, прикрыв глаза. — Но если бы ты знала, какой ценой, каким черным путем я шел, чтобы остаться живым эти два столетия… ты бы не стала молиться за такого, — с горькой улыбкой он отступил на шаг. — Когда вернусь, я покажу тебе кое-что важное. Дождись меня.

И пока я стояла, провожая его взглядом, в груди уже клубилась тоска, отзываясь эхом в стылом утреннем воздухе.

***

Мы с Рати провели утро на кухне, готовя завтрак — цыпленка, запеченного с диким розмарином и можжевельником, пюре из корнеплодов с толченым чесноком и тушеную зелень. Ароматы разнеслись по дому, смешиваясь с запахом воска и древесной смолы.

Когда все было готово, Рати уселся рядом со мной за длинный стол, его глаза блестели от восхищения.

— Ты сегодня сияешь, красавица Сирин! — пропел он своим звонким, птичьим голосом.

По другую сторону стола Юргис развалился в кресле, смакуя темное, густое вино. Казимир же, мрачная статуя во главе стола, не притронулся к еде. Погруженный в чтение толстого фолианта, он казался высеченным из камня.

Завтрак проходил в гробовой тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. В конце концов, Рати завел со мной тихую беседу о моей деревне, о простых радостях, которые там ценили.

Казимир резко захлопнул книгу, собираясь уйти, но что-то маленькое и блестящее выскользнуло у него из рук и упало на пол. Маленький серебряный крестик. Наклонившись, он поднял его. Губы его искривились, челюсти напряглись: он сжал крест в кулаке так, будто тот обжигал ему кожу.

Юргис громко, злорадно рассмеялся. Звук заставил Казимира замереть на месте: их взгляды скрестились в немой, полной яда дуэли.

И едва это безмолвное противостояние пошло на убыль, как в столовую бесшумно вошел Кирилл. Его лицо было мертвенно-бледным, а походка — хрупкой, словно он двигался над пропастью. Он замер в центре зала, подобный призраку в развевающемся белоснежном халате.

Воцарилась полная тишина. Его появление приковало всех. Звякнула ложка, выпавшая из ослабевших пальцев Рати, нарушив немоту, в которой лишь шелестела ткань одежды художника, пока он делал шаг вперед, прижимая к груди холст.

— …Я создал шедевр, — прошептал он сухим, лишенным жизни голосом. Алая субстанция покрывала его грудь и руки, создавая жутковатую картину, где мастерство граничило с безумием.

Я вскрикнула. Это была не краска…

Общий сдавленный вздох пронесся по комнате, когда ладонь Кирилла провела по его лицу, оставляя кровавые полосы на щеках и лбу. Он посмотрел на свою запачканную руку, и его глаза закатились.

Художник рухнул на пол без чувств.

— Без Агния и его успокоительных зелий этот окончательно спятил, — лениво бросил Юргис.

Я вскочила, руки слегка дрожали, пока Рати бросался к нему.

Но не успела я сделать и шага, как в проеме двери возник Моран.

— …И куда это ты так спешишь?

Он вошел в зал, и его взгляд приковался ко мне с гипнотической силой. Положив тяжелые руки мне на плечи, он насильно усадил меня обратно на стул.

Наклонившись к самому уху, он обжег кожу дыханием и выдохнул леденящий ультиматум: — Либо ты сейчас идешь со мной сама, либо я сделаю так, что ты будешь об этом жалеть.

Я встретилась взглядом с Рати, в нем читался тот же парализующий ужас, что сковал и меня. Темные, как смоль, глаза Морана, не отрываясь, скользнули к вырезу моего платья, будто проверяя незримую печать.

С замирающим сердцем и опущенной головой я покорилась. Моя ладонь вздрогнула, когда я положила ее в его протянутую, холодную руку.

В ушах стоял немой крик протеста Рати, но мысль о том, что из-за меня кто-то из них снова пострадает, была невыносима.

Моран повел меня прочь из столовой, в дальнее крыло, где были мои покои. Он открыл дверь в комнату, которую я раньше не замечала, и втолкнул меня в центр. Внутри царила кромешная тьма. Паника сжала горло, когда я осознала, что теперь я одна с ним в этой черноте.

— Твое платье — убожество. Кто тебя в это одел? Оно мне мешает. Снимай, — неожиданно жестко приказал он из темноты.

Почувствовав его руки на своих бедрах, я попыталась оттолкнуть их, но он с силой прижал меня спиной к себе. Я задыхалась, когда его ладонь легла на мое горло, слегка сдавив.

— Эта плоть — моя. Уверен, другие уже твердили тебе это. Что ж. Но я не потерплю подобного тряпья. Знай, я не так ужасен, как ты думаешь. Если что-то принадлежит мне, я забочусь об этом должным образом, — прошептал он мне в ухо, и его губы коснулись шеи.

Мурашки побежали по всему телу. В одно мгновение он рванул ткань платья на спине, и я с вскриком упала на колени.

В тот же миг вспыхнули десятки свечей, и взору предстала огромная комната, доверху заполненная несметным количеством роскошных нарядов, обуви, ларцов с украшениями, париками и флаконами. Сердце упало, когда я осознала масштаб этого… дара-ловушки.

***

Я не притронулась ни к одному из нарядов, что предложил Моран. Ни к одному. Оделась в простое платье из тех немногих, что дал мне Рати в первые дни.

Полчаса назад я стояла перед дверью в кабинет Агния. Ключ, лежащий под половиком, манил, как выход. Он разрешил им воспользоваться, если понадобятся снадобья.

Теперь маленький лиловый пузырек с остатками прозрачной жидкости был спрятан в складках моей юбки. Агний говорил, что использует это, чтобы усмирять самые острые приступы тоски у Кирилла.

В покоях художника, обычно пропитанных холодом и тишиной, теперь стояло непривычное тепло — черные восковые свечи в канделябрах отбрасывали трепещущий свет.

Я двинулась дальше, влекомая, как мотылек, пока не вошла в его мастерскую. Там, спиной ко мне, у мольберта, стоял Кирилл, вновь полностью поглощенный процессом.

Подойдя ближе, я различила на полотне оттенки алого. Холодок пробежал по спине. Снова…

Когда моя рука осторожно легла на его плечо, его всего передернуло, и кисть выпала из пальцев.

— Зачем? — в отчаянии выдохнула я, увидев не только что, но и чем он рисовал.

Красный пигмент не был краской. Это была его собственная кровь, смешанная с черной сажей из камина.

На холсте разворачивалась жуткая панорама — темная, зловещая река, по берегам которой цвели десятки алых роз. Каждый цветок, каждый лепесток, казалось, шептал о чьей-то прерванной судьбе, о жизни, отданной воде.

Сухой, лишенный всяких эмоций голос Кирилла прорезал тишину:

— Помнишь, ты спрашивала про повязки на моих руках, — сказал он, не отрывая взгляда от картины. — Я говорил, что ношу их по привычке, хоть они и не нужны… Но теперь я вернул им их истинное назначение.

Когда он отвернулся от мольберта, стало видно свежие, сочащиеся царапины на его бледных руках — шрамы, нанесенные собственными ногтями.

От осознания глубины его падения меня бросило в дрожь.

Со слезами на глазах я отступила от него, преследуемая мыслью, что невольно толкнула его на этот путь.

— Кирилл, я не это имела в виду, — прошептала я, едва дыша.

Но в его глазах, некогда полных лишь печали, теперь стояла пустота, ледяная и бездонная.

— Это единственно логичное развитие сюжета, госпожа, — с пугающим спокойствием прошептал он, делая шаг в мою сторону. — Сюжета, который ты начала.

Одно сердце страдает, а другое не знает

Страх сковал меня, заставляя вжаться в шершавую стену, а его руки, испачканные багрянцем, легли по обе стороны, замыкая меня в клетке из собственного тела.

— Теперь я принимаю своих бесов, Шура. Они — такая же часть меня, как дыхание в груди. И я больше не стану прятать их.

С его искусанных, сизых губ сорвался сдавленный смешок, от которого по жилам поползла ледяная волна. Тот юноша, с которым я когда-то познакомилась, превращался в бледную тень себя, снедаемую внутренней тьмой.

Когда его пальцы, холодные и липкие, провели по моей щеке, по ней скатилась слеза.

— Я не должен ревновать. Правда? Ведь ты не только моя муза… Ты — муза для слишком многих одержимых умов в этом доме. Я бы хотел спрятать тебя. Скрыть твою красоту от их уродливых, жадных глаз, — его шёпот был пропитан тихой, едкой ненавистью.

— Ты говоришь о Моране?

Губы Кирилла изогнулись в желчной усмешке.

— Я говорю не только о Моране. Есть еще один волколак, чьи глаза вспыхивают каждый раз, когда ты входишь в комнату…

Я заметила, как его пальцы тянутся к пряди моих волос, но он отдернул руку на полпути. Он дал обещание никогда не касаться меня. И даже в этом состоянии он помнил обет.

— …Кто же тогда?

— Неужели не догадываешься?

Кирилл поднял на меня утомленные глаза с густыми, черными тенями под ними.

— Агний — мой старший брат. Пусть и не по крови. Я знаю его, Шура. Знаю слишком хорошо. Он — само воплощение холодного порока. Чистое, расчетливое зло, — его голос возвысился, пылая горячностью, граничащей с бредом. — По сравнению с той тьмой, что правит Агнием, Моран — всего лишь бледная тень.

Не отрываясь, я наблюдала, как он дрожащими пальцами развязывает шнуровку на своей блузе. Он был до жути худ, ребра проступали под полупрозрачной кожей.

— Видишь ли, мы все оказались заперты в этой усадьбе неспроста… Мы все получили звериный лик за свои человеческие прегрешения. И если бы я мог, я бы стер их всех с полотна бытия! Стер бы! А потом… стер бы и себя!

В дрожащей руке я уже сжимала пузырек. Его содержимое могло дать передышку, мимолетное убежище от терзаний, пожиравших его душу.

Когда я приблизилась, глаза волколака блеснули маниакальным вызовом.

— Кирилл, прошу тебя. Прими это. Тебе станет легче.

Его взгляд оторвался от пляшущих на стенах теней и сошелся с моим.

Кирилл впился пальцами в мои плечи — хватка была граничащей с болью. В его глазах плескался бездонный страх.

— Ты не в себе! Пожалуйста, выпей!

— Мне станет легче, только когда я умру! — выкрикнул он с язвительной горечью, небрежно дёрнув плечом. Тонкая ткань блузы соскользнула на пол, как опавший лепесток.

В одно мгновение я сократила расстояние между нами.

Звонкая пощечина отозвалась эхом в мертвой тишине.

Щека Кирилла залилась алым румянцем. Его взгляд, пустой и в то же время пронзительный, наконец сфокусировался. Дрожащей рукой он принял пузырек.

Обессиленно выдохнув, я накинула одеяло на его вздрагивающие плечи.

— Полагаю, многие говорили тебе это, милая госпожа… Ты невероятно хороша во всех своих проявлениях. Как живая картина, — рассеянно забормотал Кирилл, направляясь в смежную комнату.

Следуя за ним, я наблюдала, как он опускается на роскошную кровать, застеленную черно-багровым шелком. Все вокруг представляло собой гармонию контрастов: сумрак и яркие всплески цвета, угольная глубина и позолота.

— Как жаль, что я художник… Я никогда не смогу влюбиться лишь в одно полотно. Даже в самое совершенное. Чтобы творить, я должен всегда жаждать нового. Искать идеал.

Присев рядом, я принялась перевязывать его исцарапанные руки.

— Полагаю, ты нарисовал все это, — мой взгляд скользнул по стенам, увитым буйством алых пионов на фоне черноты.

— Да… я создал их, — слабо подтвердил он. — Обычно я зарисовываю все прекрасное, что встречаю. Увы, в моей жизни его не так много… В прошлый раз я рисовал пару десятилетий назад. Да… когда увидел венок из цветов, плывущий по нашей Червоной реке… Затем желание творить иссякло. Но теперь… вдохновение вернулось.

Вскоре он погрузился в сон. Не желая задерживаться, я поднялась, чтобы уйти, но меня привлек слабый свет, пробивающийся из-за портьеры в углу.

Подойдя ближе, я обнаружила потайную кладовую, забитую набросками, эскизами и рисунками.

Рисунками меня. Вернее… частей меня.

В разнообразных позах и ракурсах.

Я застыла на месте, пораженная морем своих собственных черт, запечатленных на бумаге. Мое тело, руки, изгиб шеи, разлет волос, линия губ — все это было увековечено с жутковатой, болезненной тщательностью.

Позже, в одиночестве своих покоев, я обнаружила, что сжимаю в руке листок с наброском моей фигуры, выполненным с такой точностью, что в груди что-то сжалось. Краду ли я у художника или лишь забираю частичку себя, навеки отданную бумаге?..

***

Преследуемая кошмарами, выползавшими из глубин сознания, я заставила себя открыть глаза. Комната тонула в призрачном сиянии луны, пробивавшемся сквозь щели ставень.

Меня пронзило чувство — будто в тенях затаилось нечто незримое, наблюдающее за мной.

Но я отогнала эти мысли. Никто не мог войти. Дверь была заперта, ключ торчал с внутренней стороны. Проникнуть было невозможно. И все же… ощущение пристального взгляда на спине не отпускало.

В полночь меня внезапно разбудили чьи-то крики. Сначала я решила, что это отголосок кошмара. Но затем донесся еще один, отдаленный, полный боли. Сколько раз я буду просыпаться в этом доме под звуки чужих страданий?..

И тут меня осенило.

Кирилл!

Я рванулась к прикроватной тумбочке. Листок с эскизом исчез!

Это не было игрой воображения. Кто-то был в моей комнате, пока я спала. Кто-то? Нет. Это мог быть только Моран.

Я помчалась по коридору, сердце бешено колотилось.

Добравшись до его крыла, я с трепотом взялась за медную ручку.

Гостиная, некогда увешанная полотнами, теперь представляла собой место разгрома. На полу валялись разорванные холсты, на стенах зияли глубокие царапины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Едва слышно ахнув, я рванула в спальню — она была пуста, и лишь на стене, где цвели пионы, теперь стекали потоки черной краски, как запекшаяся кровь.

Ужас сжал горло. Я бросилась в кладовую. Среди пустых мольбертов и разбросанных тюбиков я увидела, что все наброски с моим изображением исчезли.

Не раздумывая, я помчалась в общую гостиную, где застала Юргиса, вальяжно развалившегося в кресле перед шахматной доской.

— Где он, Юргис?!

Рыжеволосый вскинул бровь, на губах расползлась глумливая усмешка. Небрежным жестом он махнул в сторону парадных дверей.

— Ради всего святого! Не мешай стратегии, человечишка! — проворчал он, делая глоток вина. — Нынче трудно найти достойного соперника…

Я выскочила в заснеженный сад. Стылый ветер хлестал по лицу, пока я лихорадочно искала следы.

И вот, среди заиндевевших кустов шиповника, я нашла его.

Огромный серый волк лежал на снегу, дыхание было поверхностным, глаза закрыты.

Подойдя ближе, я увидела в распахнувшихся звериных глазах неподдельную, человеческую скорбь — это был он.

Я осторожно протянула руку, коснулась колючего меха на загривке.

В глубине сизых глаз промелькнуло узнавание. Он был в плену звериного облика, не в силах вернуть человеческий вид.

Вспомнив колыбельную, которую пела мне бабушка, я тихо начала напевать.

Волк навострил уши, прислушиваясь к звукам.

Постепенно его массивная фигура стала искажаться, уменьшаться, пока передо мной не возникла бледная, покрытая инеем фигура того самого хрупкого юноши.

Я укутала его в свой полушубок, прикрывая от ветра, а он беспомощно прижался ко мне.

— Нетрудно догадаться, что у таких, как я, не будет счастливого конца, — прошептал Кирилл. — В конце ждет одиночество. Расплата за иное видение жизни. Видеть ее так, как видит художник. Глубже… уродливее. Но все же находить красоту в этом уродстве… Проклятие это или благословение?

Его тонкие пальцы подобрали опавший лепесток засохшей белой розы. Он провел им по моей руке — призрачная ласка. Я не могла не улыбнуться его мрачному лиризму.

— Все будет так, как ты решишь, — тихо сказала я, выдыхая облачко пара. — Моя бабушка говаривала: любое проклятие рождается сначала в голове. Тебе решать, куда направить помыслы.

— Есть нечто, чему я хотел бы посвятить все свои помыслы… — вкрадчиво улыбнулся он. — Моим ночным грезам.

Пока он лежал у меня на коленях, в его глазах вспыхнула неподдельная восторженность.

— Искусство — моя жизнь. А чтобы творить, мне нужно вдохновение. Всего один поцелуй от тебя, госпожа, стал бы не просто источником его. Он стал бы смыслом существования.

Его слова, тихие и плотные, как туман, лишили меня дара речи.

— В моей деревне меня ждет жених. Я люблю его… Ты не можешь просить об этом.

Между нами повисло молчание. Затем он снова дотронулся до лепестка.

— Можно я прикоснусь к тебе… им?

Сначала легкая дрожь скользнула по руке. Затем лепесток пополз по колену, по голени, оставляя за собой след из мурашек. Я закрыла глаза, поддаваясь странному, дурманящему ощущению.

В полусне я медленно опустилась на меховую подстилку, лепесток вырисовывал узоры на шее, щеке, веках.

И тут его прохладные губы коснулись моих в призрачном, едва ощутимом поцелуе, который обжег, как вспышка.

Я отпрянула, щеки пылая.

— Ты обещал! — задыхаясь, я вскочила.

Передо мной была картина, отнявшая дар речи. Лепесток розы лежал на его собственных губах.

Как он и сказал — он касался меня только лепестком…

Мгновение — и передо мной снова стоял серый волк. Он окинул меня долгим взглядом и растворился в тени сада.

Не знаю, сколько я простояла. А потом, словно ведомая невидимой нитью, я почувствовала тягу к мерцающему вдалеке белому огоньку.

По извилистым тропам и тайным проходам я следовала за эфирным сиянием, пока не вышла на залитое лунным светом кладбище за оградой.

Бродя между курганов, я ощутила глухую печаль. Жертвы Червоной реки, отдавшие ей свои недожитые годы.

Я невольно коснулась метки на груди. Она спасла меня от участи лежать в этой мерзлой земле.

Стоило мне опуститься на колени у одного из захоронений, как свет луны выхватил обветренный камень. Там, среди увядшего плюща, лежала записка, исписанная нервным, рваным почерком.

«Как люди заслуживают любовь?»

Я аккуратно свернула листок и убрала в карман.

Неторопливо бродя в туманной дымке, я не могла отделаться от ощущения пристального взгляда. Резко обернувшись к окнам поместья, я различила лишь колыханье портьеры на втором этаже.

Вернувшись в дом, я заблудилась в коридорах, пытаясь найти свою комнату. За очередным поворотом меня ждал Рати, его лицо было отягощено заботой.

— Ужин подан, Сирин, — тихо сказал он, беря меня за руку.

Войдя в столовую, я увидела Морана во главе стола. Юргис и Казимир замерли в креслах у камина. На столе стояли остатки вчерашней трапезы — мрачное напоминание об отсутствии Кирилла на кухне.

Ледяной взгляд Морана впился в меня, как только я села как можно дальше от него.

— Ты не примешь участия в трапезе, пока не прочтешь за меня молитву, — произнес он тоном, острым как лед.

По коже пробежали мурашки. Он видел, как я молилась за Агния. Теперь требовал того же для себя.

Я застыла в нерешительности.

— Я не стану этого делать.

В припадке ярости Моран мгновенно оказался рядом и взмахом руки сбросил мою тарелку и бокал на пол. Осколки блеснули в свете свечей.

Всегда кроткий Рати потянулся ко мне через стол, но Моран одним взглядом остановил его.

— Ты бессердечное чудовище! В тебе нет ничего человеческого! — выкрикнула я, не в силах сдержать гнев. — Ты разрушил покои Кирилла! Думаешь, жестокостью заслужишь уважение? Ошибаешься!

Слова лились, как яд.

Воцарилась тишина.

Моран осушил бокал, горечь вина смешалась с угрозой в воздухе.

Не говоря ни слова, он резко встал и вышел.

— Но, Сирин… — после паузы прошептал Рати. — Кирилл — единственный виновник своего разорения. Не в первый раз его рассудок обращается против его же творений.

Осознание этого обрушилось на меня, как лавина, сметая все прежние уверенности.

***

Рати покинул мою комнату, напоив меня чаем и распутав косу.

Я сидела у окна, луна заливала сад… И тут я заметила движение у той самой могилы.

Охваченная любопытством, я выскользнула через черный ход. Тропинка привела меня к нужному кургану.

Положив на камень свою записку, я вздрогнула, когда ветер будто перевернул листок, открыв строки:

«Они заслуживают ее своими поступками».

На следующее утро я проснулась с тревогой в груди. Решив очистить мысли, надела простое черное платье, заплела волосы в тугую косу.

Спустившись, я не нашла Рати на кухне, где мы договорились готовить завтрак. Решила прогуляться.

Дойдя до места ночной встречи, я с удивлением обнаружила на камне маленький сверток.

Развернув его, я увидела браслет, украшенный камнями цвета гранатового сока. Охваченная восхищением, я застегнула его на запястье. Он был прекрасен.

Меня окликнул звонкий голос с кухни. Это был Рати.

Позабыв о браслете, я поспешила помочь ему.

Вместе мы приготовили пир: румяные блины с медом, душистый травяной взвар, свежие ягоды, которые Рати принес с базара, находившегося, по его словам, в пяти часах ходьбы.

Я попросила Рати передать сахар, но в кухне царила тишина. Повторила просьбу. Прежде чем обернуться, я увидела банку с сахаром в руке в черной лайковой перчатке.

Резко обернувшись, я уперлась в холодную столешницу.

Передо мной стоял Моран, его немигающий взгляд сверлил меня.

— Вот за что я презираю людей. В тебе больше страха, чем иных чувств. Ты ничтожна, — процедил он.

Когда он развернулся уходить, я обрела дар речи.

— Прости за вчерашнее! Я поспешила обвинить тебя в том, что случилось с Кириллом. Да, я боюсь тебя. Но этот страх не мешает мне признавать ошибки.

К моему удивлению, Моран остановился, уголки его губ искривила усмешка.

— Ты не надела ни одного из платьев, — сухо заметил он.

— Они прекрасны. Но я их не надену.

— Почему?

— Потому что я не твоя кукла. Я не принадлежу тебе. Я благодарна, что твоя метка спасла меня, но я должна вернуться домой. У меня есть семья, жених. Прошу, сними ее! — голос мой дрожал от отчаяния.

Смех Морана гулко разнесся по кухне.

Медленно он повернулся. Его взгляд упал на браслет у меня на запястье.

— Забудь об этом, — угрюмо бросил он. Приблизившись, он прижал меня к столешнице. — Ты — моя. И если я увижу, что с тобой играет кто-то ещё, он умрет. И мне всё равно, брат ли он мне. Его кровь будет на твоей совести. Поняла?

Я вздрогнула, чувствуя, как он резко тянет меня за руку. Хрупкий браслет не выдержал. Камни рассыпались по полу.

Слезы навернулись на глаза. Моран оскалился и скрылся в сумраке.

В слезах я выбежала в снежную мглу. Слепило, я шла, не разбирая пути, пока не наткнулась на отдаленный парк.

Я шла все дальше от дома, по крайней мере, на время.

Пробираясь по лабиринту из кустов, я услышала мелодичный, сладкий смех.

Паника сковала меня. Я оглянулась — три тропы: налево, направо и назад. С обеих сторон слышались шаги. Инстинктивно я бросилась назад.

Но что-то невидимое цепко схватило меня за ногу, и я рухнула в снег.

Пытаясь подняться, я увидела шевеление. Передо мной стоял маленький белый лисенок с янтарными глазами.

В плену этого взгляда я не заметила, как он растворился в тени, а вместо него возник высокий юноша с белоснежными волосами, в длинной серой шубе, с тростью, увенчанной золотыми когтями.

Кума.

От одного воспоминания похолодела спина.

— Так-так-так… Вот мы и встретились вновь, зайчонок! — его медовый, дурманящий голос рассек воздух.

Я застыла. Рядом с ним возник Дарий, черный и бдительный. Кума отпустил его взмахом руки.

— Иди, погуляй. Ты обещал мне время наедине с дитятком.

Дарий колебался, но скрылся во мраке.

С каждым шагом Кумы мой ужас рос. Его трость вращалась в руке, в глазах играл опасный огонь.

— Ты побежишь — я буду преследовать. Закричишь — я съем твой язычок.

— Есть ли вариант, при котором ты отпустишь меня? — мой шёпот едва был слышен.

— Дай подумать… — он наклонился, шумно втягивая воздух у макушки. — А-а-а! Этот запах… Я грезил о нём. Знаешь, что в нём? Молодость. Невинность. И… непередаваемая сладость.

Волна ужаса накатила, когда его горячий язык коснулся моего уха.

— О, она даже слаще, чем я думал, Дарий! — его голос превратился в мурлыканье.

В этот момент Дарий снова появился, его ноздри вздрагивали.

— Мы не одни, — прошипел он.

Кума раздраженно цокнул языком.

— Если ты ревнуешь, клянусь… — его поведение резко переменилось, взгляд заострился. — …Кажется, нашу игру снова прерывают.

Его когтистая рука впилась в мое плечо, и я заметила на его запястье красную татуировку — две змеи, обвитые вокруг чаши. Такая же была у Дария.

Взгляд лиса прожигал меня насквозь.

— Такой хрупкий, зайчонок. Ты будешь моей.

Он словно загипнотизировал меня.

Неожиданный толчок в лоб опрокинул меня назад, а когда я пришла в себя, вокруг никого не было.

***

Я мчалась без оглядки. Эхо шёпота Кумы стояло в ушах: «Ты будешь моей…»

Неожиданно я столкнулась с кем-то на тропе.

— Человечина, что с тобой?! — раздалось раздраженное ворчание.

Не слушая Юргиса, я в отчаянии бросилась к нему.

— Ты спас меня!

Слезы брызнули из глаз, я прижалась к его груди.

Юргис замер, его изумрудные глаза пристально изучили мое лицо, прежде чем он мягко отстранил меня.

— Иди домой. Не для тебя нынче снег падал, — пробормотал он, отводя взгляд.

Смущенная и дрожащая, я смотрела, как он растворяется в темноте.

— Подожди!..

Что он здесь делал? Его вылазка еще не началась…

Успокоив дыхание, я вернулась в дом и заперлась.

Сбросив одежду, я собралась смыть с себя ужас ночи… и нащупала у груди маленькую, сложенную бумажку.

Развернув, я прочла изящные строки: «Коли возжелаешь вновь порезвиться, явись в лощину на неделе».

От записки тянуло хвоей и сладковатой пыльцой. В ушах стоял томный смех Кумы.

Содрогнувшись, я скомкала листок и бросила в пламя свечи.

Желание омыться пропало. Мне нужен был кто-то живой. Тот, с кем можно говорить…

***

При свете камина на меховом ковре сидел притихший Рати.

Молча, он начал расчесывать мои волосы. Его прикосновения успокаивали.

— …Рати, кто они?

— Лисы. Кума и Дарий, — прошептал он с горечью. — Слуги Княгини Кобрины, что сковала нас в волчьих телах. Они — пустые твари, преданные лишь своей Темной Владычице. Если мы когда-то были людьми и стали зверьми за грехи, то они… никогда людьми и не были.

Мы сидели в тишине, пока Рати наконец не заговорил вновь:

— Прекрасная Сирин, я не могу больше видеть, как ты страдаешь. Позволь мне принести тебе отраду… позволь помочь тебе вновь увидеть мир, который ты потеряла.

— Рати… что ты задумал?

— Завтра… я могу помочь тебе навестить твою деревню.

Кукушка-кукушка

Минуло три часа — время, что растаяло, словно дым от погребального костра. Я добралась до того места, где некогда, среди могучих дебрей пралеса, стояла моя бревенчатая избушка.

Но к изумлению моему, от скромной обители, где я делила бесчисленные зимы и вёсны с горячо любимой бабушкой Озарой, не осталось и следа. Лишь примятая трава да тлеющие угольки в яме, где когда-то пылала печь-каменка.

Вокруг стояла тишина. Не та, благодатная, что бывает перед рассветом, а глухая, придавленная. Даже птицы, вечные сплетницы лесные, не щебетали. Лишь ветер, проползая меж стеблей конского щавеля да полыни, шелестел, будто перебирая кости.

В смятении я осмотрелась — может, ошиблась тропой? Но нет: тут росла старая рябина с ободранным боком, где мы с бабкой завязывали ленточки-обереги на Купалу. Теперь ленточки истлели, а дерево стояло, словно чёрный страж над пустотой.

Я двинулась к деревне Древлян. Помнится, оттуда всегда доносился гомон: звонкие голоса женщин у колодца-журавля, перебранка мужиков у поклонного креста, ребячий смех на завалинках. Теперь же поселение лежало под пеленой мертвого безмолвия. Ни дыма из глинобитных труб, ни огня в волоковых оконцах. Солнце, низкое и бледное, било в пустые глазницы домов, и тени от плетней ложились длинными, как в день летнего солнцестояния, но неподвижными, застывшими.

«Что же здесь стряслось?..» — мысль, тупая и тяжёлая, отдавалась в висках.

Тишина не просто давила — она скреблась под ногтями, шептала на языке ржавых скоб и рассохшихся ставень. Всё казалось сном, тем кошмаром, что является на грани яви и Нави.

Осторожно ступая по покинутым улицам, я уловила приглушённые звуки из одной избы с покосившимся плетнём и палисадником, заросшим чертополохом-басурманом.

— Здесь кто есть?.. Отзовись! — голос мой прозвучал чужим и хрупким, как лёд на лужах ранней весной.

В ответ — лишь гулкое эхо, будто из глубины колодца.

Вскоре я стояла перед тем, что осталось от родового дома. Стены, некогда крепкие, сложенные «в обло» дедовскими руками, теперь были разворочены, словно звериными когтями. Дверь висела на одной петле, открывая взору чёрную пасть внутреннего мрака.

С дрожью в руках я отодвинула скрипящую створку и шагнула внутрь. Воздух пах сыростью, тленом и чем-то ещё — сладковатым и противным, как запах запекшейся крови на ритуальном камне.

Тени плясали на бревенчатых стенах, подгоняемые ветром, гулявшим по опустевшей горнице. Я поднялась по ступеням на поветь. Доски прогнулись и застонали. Мыши, напуганные моим приходом, шурша, укрылись в подполье.

— Так, так, так… — из глубины клети донеслось шипение, похожее на звук раскалённого железа, опущенного в воду.

Из тьмы, словно рождённый самой чёрной хмарью, выполз упырь. Его глазницы, пустые и глубокие, пылали голодным, землистым огнём. Кожа, похожая на высохшую болотную тину, обтягивала кости. Он пах сырой глиной и смертью.

Я отпрянула, ударившись спиной о косяк. Чудовище рванулось вперёд с неестественной, сухой прытью, его пальцы-когти скребли по полу.

В панике я бросилась вон, срываясь с гнилых ступеней. Мои шаги заглушались его хриплым рёвом и воем других голосов, поднявшихся со стороны деревни. Они помнили меня. Не забыли, как я опалила огнём их вожака в прошлую встречу.

Я бежала, не разбирая дороги, чувствуя, как за спиной сгущается их присутствие — холодное, липкое. Их вопли, полные обещаний расплаты, резали слух, будто острые осколки льда.

Наконец, когда в груди не осталось воздуха, а ноги подкашивались, я упала у корней старой ели. Лес вокруг затих. Казалось, погоня отстала.

Облегчённо выдохнув, я поднялась и, стиснув зубы, побрела к туннелю. Слёзы текли по щекам, но останавливаться было нельзя. Нужно было достичь багровой реки до заката. До того, как Чёрный Бог перетянет солнце за горизонт. Там, в безопасности покоев, можно будет отдышаться. Ратиша, как всегда, будет рядом, расчёсывать мои волосы гребнем из оленьего рога и нашептывать старинные заговоры…

Это видение было сладко-горьким. Оно впервые заставило меня по-настоящему тосковать по поместью волколаков.

Туннель, припорошенный первым снегом, зиял передо мной чёрным провалом. Я, не раздумывая, нырнула во тьму. Холодный воздух вырвался навстречу, взметнув мои волосы и прилипшие к телу лохмотья одежды.

Я выскочила с другой стороны, отбрасывая с лица мокрые пряди.

И застыла.

Вопль застрял в горле, пересохшем от ужаса.

Они ждали. Вурдалаки. Десятки пар тусклых, горящих точек в полумраке лесной чащи. Они шли за мной всё это время, загоняя, как зверя, в западню.

Когда их когти, чёрные и заострённые, уже потянулись ко мне, я издала крик — долгий, пронзительный, в котором было всё: отчаяние, ярость, мольба к забытым богам.

Бежать было некуда. Они окружили меня плотным, зловонным кольцом.

Первый, самый высокий, с кожей, покрытой серыми пятнами гнили, как кора старого дуба трухлявого, набросился. Его лапищи сдавили горло, массивное тело пригвоздило к промёрзлой земле. Острая боль прожгла плечо — его зубы, длинные и жёлтые, вонзились в плоть.

Другие существа облепили меня, сковали руки и ноги. Как будто у меня были силы вырваться.

Я почувствовала солёно-металлический привкус своей крови, а затем — раздирающую, жгучую агонию от множества укусов. Они впивались с ненасытной яростью, рвали, тянули живое тепло из меня.

Один, чьё лицо было похоже на сползшую с черепа маску, прошипел прямо в ухо, и его дыхание пахло падалью и прелой хвоей:

— Помним, человечишка. Это ты опалила огнём Матку нашу. Она дохнет теперь, не может ходить на лов… Око за око. Жизнь за жизнь. Станешь одной из нас.

С последним, леденящим душу рычанием, упырь вонзил клыки мне в ключицу. Холод, не земной, а потусторонний, разлился из раны, пополз по жилам, вытесняя тепло. Я чувствовала, как что-то чужое, окаянное, просачивается в самую сердцевину моего естества, обращая плоть и дух в нечто, принадлежащее миру Нави — миру теней и умерших.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Время потеряло течение. Снег, тихо падающий, укрывал меня, и я ощущала, как рвётся нить моей человечности, как ускользает в небытие всё, что было Шурой. Свет угасающего солнца резал глаза, разливаясь кровавыми и свинцовыми пятнами по небу.

«…Что со мной?» — прошептала я, но голос был чужим, далёким, будто доносился из-под толстого слоя льда.

Где-то высоко, в еловых лапах, тоскливо прокуковала кукушка. Одинокая вещунья.

Губы мои шевельнулись сами: «…Кукушка, сестрица… Сколько мне лет жить осталось?»

Внезапно птица замолкла.

***

Звуки пробивались в сознание, как сквозь толщу воды. Шорохи, приглушённые голоса. Я попыталась открыть глаза, но встретила кромешную тьму. Ледяная волна ужаса прокатилась по спине: а вдруг я всё ещё в той снежной западне?

Но мороза не было. Вместо него в ноздри ударил тяжёлый, сладковато-гнилостный запах — смесь разлагающейся плоти, сушёных корений и дыма. Сердце ёкнуло, узнав знакомую вонь нежити.

Собрав волю, я приоткрыла веки. Зрение привыкало медленно, выхватывая из мрака своды брёвен, тяжёлых балок. И тогда я услышала это — отчётливый, мерзкий хруст. Звук ломающихся костей.

Вглядевшись в угол, откуда доносился шум, я обмерла. Среди развороченных, тёмных тел вурдалаков стоял зверь. Огромный волк. Его шерсть в полутьме казалась абсолютно чёрной, из пасти вырывалось облако пара. Он методично добивал одного из упырей, мощные челюсти с хрустом дробили костяк.

Мысль, дикая и пустая, мелькнула: может, это один из наших? Нет. Глупость. Но в груди, вопреки рассудку, вспыхнул слабый уголёк надежды.

Я попыталась приподняться — и жгучая боль пронзила всё тело. Со стоном я оперлась на дрожащие руки и взглянула вниз.

Ужас, запредельный, сдавил горло.

Мои ноги… Там, где должны были быть ноги, я увидела искорёженные, покрытые багровыми подтёками и грязными бинтами обрубки. Картина была настолько чудовищной, что разум отказывался её принимать.

Должно быть, я закричала.

Волк обернулся. Его глаза в темноте горели, как два тлеющих угля. Он медленно, неотрывно глядя на меня, сделал шаг вперёд.

Но теперь, при ближнем свете, я разглядела — шерсть его была не чёрной, а белой, чистейшей, как первый снег. То, что казалось тьмой, была кровь. Кровь поверженных вурдалаков, густо залившая его с ног до головы.

И пока я балансировала на краю забытья, снедаемая болью и отчаянием, волк смотрел на меня своим бездонным, древним взглядом. Безмолвный свидетель на этом поле бойни, устроенной им самим.

«Моран»…

Имя сорвалось с оледенелых губ беззвучным шёпотом.

***

Прикосновение влажной, тёплой ткани к щеке. Противоречие между уютным мерцанием свечей в железных светцах и ледяным хаосом внутри. Голоса. Два. Один — мягкий, бархатный, как шерсть летней овцы. Другой — резкий, отточенный, будто клинок.

— Ревнуешь? — спросил первый, в его интонации слышалось легкое подтрунивание.

Я напряглась, пытаясь уловить смысл, но слова плыли, как в полусне.

Второй голос, властный и холодный, отрезал:

— Не шути глупостей. А по какому поводу? Но что моё — то моё. Исправь её. Верни в прежнее состояние.

Я проваливалась в забытье и вновь всплывала, окутанная дурманом травяных отваров. В воздухе витал горьковатый дух полыни, зверобоя и ещё чего-то древнего, корневого. Блики от восковых свечей плясали на стенах из тёмного морёного дуба.

Очнувшись окончательно, я поняла: лежу на широком деревянном ларе, укрытая лосиной шкурой. Нагая под ней. Место было знакомым до боли — подвальная светлица Агния, его алхимическая келья.

Тишину нарушило шуршание пергамента. В глубине помещения, спиной ко мне, сидел Агний, склонившись над фолиантом. Стройная его фигура в чёрной, расшитой серебряными нитями рубахе казалась иконописным силуэтом.

Сухой кашель вырвался у меня из горла.

Рука Агния замерла. Он отложил гусиное перо, обернулся. Движения его были полны той странной, замедленной грации, что присуща существам, для которых время течёт иначе.

— С возвращением, — произнёс он тихо, приближаясь со стеклянным кубком в руке.

Пока я делала жадные глотки прохладной воды, он придерживал мою голову. Его пальцы были тёплыми, почти жаркими. Я разглядывала его лицо: кожа, всегда бледная, теперь казалась прозрачной, у внешних уголков глаз залегли лучики мелких морщин, словно паутинка. Светлые, цвета спелой пшеницы, волосы были длиннее, чем я помнила. Сколько же зим прошло с нашей последней встречи?

— Как самочувствие? — спросил он, салфеткой из тонкого льна промокнул мои губы. Его забота была осязаемой, почти материнской. Запах — смесь древесной смолы, сушёных ягод и тёплой кожи — ударил в голову, будто хмельной мёд. А раньше он так пах?

Я нерешительно кивнула. Ощущения были… иными. Цвета — насыщеннее, звуки — отчётливее, даже биение собственного сердца я слышала, как далёкий барабанный бой. Тело не ломило, но в нём жила странная, чужая сила.

Я рванула взгляд вниз, вспомнив.

Ноги были залиты до колен густой белой массой, похожей на глину, смешанную с травяной сечкой, и туго перебинтованы полотняными лентами.

— Ещё три недели, и кости срастутся, — слова Агния прозвучали рядом, в них слышалась усталость, отягощённая тревогой.

Я попыталась приподняться, ища опору взглядом. Агний тут же подал плечо. Его прикосновение, уверенное и бережное, заставило обвиснуть, и я прильнула к его груди, ощущая под тонкой тканью твёрдые мышцы и ровный стук сердца.

— Ты как падучая звезда, Шура. Когда тебя принесли, вся усадьба хотела взглянуть на ту, что выжила в пасти Нави, — лёгкая улыбка тронула его губы. Но когда меховая накидка сползла с моего плеча, обнажив грудь, улыбка исчезла, сменившись внезапной напряжённостью.

Я порывисто попыталась прикрыться, но движение было слабым, беспомощным.

Агний застыл, будто изваяние. Я рискнула поднять на него глаза — он смотрел в сторону, веки его были прикрыты.

Я поспешно натянула шкуру. Взгляд скользнул по его открытой груди — и дыхание перехватило. На смуглой коже, между ключиц, зияли свежие, пунцовые царапины, глубокие, будто от когтей.

— Агний… — выдохнула я. — Что это?

Волколак медленно открыл глаза. Он последовал за моим взглядом, и молчание повисло тяжёлым покровом.

Не торопясь, он отодвинул ткань рубахи, обнажив всю картину. Полосы ран, расходившиеся веером.

— Кто?.. — сердце упало, сжавшись в комок.

Агний отвел взгляд, тени скрыли выражение его лица.

— Ты была… не в себе, когда очнулась впервые. Не дала перенести себя на ложе.

Его слова повисли в воздухе, наполненном запахом лекарств.

Вурдалаки. Их яд. Он остался во мне, отравляя душу.

— …Я стану безумной? Оборотнем? Что будет со мной, Агний?

Вопросы, острые и панические, сыпались, как град.

Его руки легли мне на плечи, тяжело и успокаивающе.

— Не тревожься, — сказал он, глядя прямо в глаза. — От любого зелья есть противоядие. Твой разум — под моей охраной, Шура.

Но сомнения, подогретые чужой волей внутри, вырвались наружу с яростью:

— Хватит кормить пустыми обещаниями! — голос прозвучал резко, с непривычной для меня горечью. Я оттолкнула его руки, движимая внезапным, тёмным порывом.

Брови Агния поползли вверх, лицо стало каменной маской. Я и сама испугалась своих слов.

Спрыгнув с ларя, я попыталась встать, сбросить с себя чары яда. Ноги подкосились, и я рухнула бы, но в тот же миг Агний оказался рядом, его руки подхватили меня.

Я подняла на него глаза, полные невыплаканных слёз, в них читалась немая мольба о прощении.

— Я не хотела… Не знаю, что на меня нашло, клянусь, Агний!

Черты его лица смягчились. Тёплая ладонь легла на мою щеку, по-братски, по-дружески.

— Знаю, Шура. В тебе говорит яд. Я уже работаю над отваром. Скоро он очистит твою кровь.

Я закрыла глаза, растворяясь в его близости: в тепле, исходящем от тела, в божественном, пьянящем аромате… Невольно прижалась сильнее. Голая кожа под шкурой отзывалась мурашками на его присутствие. Мне нравилось, какой он высокий, как я утопаю в его тени.

Его ладонь осторожно легла мне на спину, но, едва коснувшись обнажённой кожи, отдёрнулась, будто обожжённая.

Агний прокашлялся, бросил взгляд вниз, на мои босые, забинтованные ноги, и вновь отвёл глаза. Скулы его резко выступили.

— Теперь ты позволишь? — тихо, почти шёпотом, спросил он, наклоняясь. Расстояние между нами таяло.

— …Позволю что?

Мысли путались. Всё внимание было приковано к его губам, слегка приоткрытым, к маленькой родинке у их уголка, придававшей лицу необъяснимую прелесть.

Я сама подалась навстречу — ещё миг, и ничего не будет между нашими лицами.

Агний замер, будто ожидая моего решения, последнего знака.

Но прежде чем губы встретились, снаружи, из коридора, донёсся оглушительный грохот, будто упала тяжёлая дверь.

Я дёрнулась, отпрянув. Агний выпрямился, его поза стала собранной, настороженной. Он прислушался.

В помещение, не стучась, ввалился Юргис. В руках он нёс дубовый ящик, туго набитый склянками.

— Принёс твои… — его голос оборвался, когда рыжий волколак заметил меня. Одна бровь медленно поползла вверх. Он прислонился к косяку, оценивающе окидывая нас взглядом.

— Ящик с зельями. Агний. — Юргис цокнул языком. Взгляд его, жёлтый и пронзительный, задержался на моей фигуре, на сбившейся накидке.

Агний шагнул вперёд, неявно заслоняя меня собой.

— Благодарю, Юргис. Можешь идти.

Но взгляд брата скользнул к моим ногам, и по спине пробежала холодная волна стыда и тревоги. Он будет потешаться теперь? Я ведь ослушалась, влипла в эту историю…

— Юргис. Я сказал — иди, — голос Агния приобрёл стальные нотки.

Но рыжий волколак проигнорировал его. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось не насмешка, а странная, пристальная задумчивость.

Сначала от его внимания мне хотелось сжаться, спрятаться. Но потом, вопреки воле, уголки губ сами потянулись вверх в лёгкой, вызывающей ухмылке, а глаза прищурились.

Я поспешно прикрыла рот рукой, отворачиваясь. Я не контролировала это! Яд… Он играл моими чувствами.

Моя перемена не ускользнула от Юргиса.

— Хм… Забавные у вас тут потешки, — протянул он, невесело хмыкнув. — Даже не знаю, хочется ли встрять или… испортить всю вашу забаву. — Он снова посмотрел на мои перевязанные ноги, и лицо его на миг стало непривычно серьёзным.

Затем, словно ничего не произошло, он развернулся и направился к выходу, бросив на ходу:

— Значит, собрались все добры молодцы деревенские да и извели нечисть злую с особым пристрастием!.. Ибо милосердие их — беспощадно.

Агний методично расставлял склянки из ящика на массивном дубовом столе. Его пальцы, украшенные перстнями с тёмными камнями, двигались с точностью и изяществом, выдавая аристократа даже в этом простом деле.

Я сидела в кресле у камина, завернувшись в плащ, и наблюдала. В голове неумолимо крутились обрывки недавних событий.

Когда последняя склянка заняла своё место, я собралась с духом:

— …Что Юргис имел в виду, Агний? «Добры молодцы деревенские»…

Агний прервал своё занятие и с усталым, почти скорбным выражением взглянул на меня.

— Те упыри, что ныне бродят по нашим лесам, когда-то были людьми из этих деревень. Много зим назад в их общины просочилась сама Тьма, которую они же и лелеяли страхом да невежеством. Не исключено, что слуги Чёрнобога проникли в их круг, приняв личины старшин и ведуний. Они шептали им речи, полные ненависти и страха. И те, желая умилостивить «тёмные силы», начали приносить кровавые жертвы — не Богам, а самой Бездне. Ритуалы на перекрёстках, жертвенные кострища на капищах, осквернённых идолы… Зло, которое они взрастили, обернулось против них. А полвека назад на деревни обрушилась та самая нежить, что они кормили. Теперь там нет ни живых, ни мёртвых в человеческом понимании. Только вечный голод Нави.

Мороз пробежал по коже. Воспоминания всплыли, острые и ясные.

— Знаешь, Агний… В моей деревне в жертву принесли меня. Потому я и оказалась в лесу той ночью. А потом… здесь.

Агний слушал молча, и в его разноцветных глазах — одном небесно-голубом, другом чернее ночи — стояла тихая, понимающая печаль. Когда я замолчала, опустив голову, он без слов подошёл и крепко, по-отечески, обнял меня.

И в этом объятии, в его молчаливом сострадании, казалось, таял кусочек того льда, что сковал мою душу.

Агний нес меня на руках по длинным, тёмным коридорам усадьбы. Наши тени плясали на стенах, расписанных сложными орнаментами — сплетениями зверей, птиц и неведомых рун. В воздухе витал запах воска, старого дерева и увядших цветов из зимнего сада. Издалека, из парадной залы, доносились печальные, протяжные звуки гуслей.

— Постой. Мои покои в другом крыле. Куда ты меня несёшь? — нахмурилась я.

Агний спокойно кивнул, поворачивая на широкую лестницу, ведущую в западную часть дома, где находились его личные апартаменты.

— Тебе нужен покой. А в твоей горнице сейчас будет слишком… тесно для меня, если я оставлю тебя одну.

Проходя мимо высоких стрельчатых окон, я увидела, как за ними, в лунном свете, кружится снег, похожий на души, не нашедшие упокоения. Сквозь узорчатый иней проступал силуэт одинокого дуба на пустом дворе; его голые ветви тянулись к небу, будто руки, взывающие о помощи. Ограды не было видно.

Шальная мысль мелькнула: отсюда легко было бы уйти.

Агний плечом толкнул тяжёлую дубовую дверь с коваными накладками. Она бесшумно отворилась.

Комната была залита мягким светом множества свечей в серебряных подсвечниках. Он опустил меня на широкий тахту у камина и тут же принялся разжигать уже сложенные поленья.

Шелк ночной сорочки, серебристой и прохладной, струился по моим ногам, переливаясь в огненном свете.

Оставшись наедине с простором его покоев, я обратила взгляд к огромным, почти во всю стену, окнам, за которыми дремал тёмный, бескрайний лес.

Пока Агний возился с огнём, первое пламя которого бросило на стены трепещущие тени, я поймала своё отражение в тёмном стекле.

Невольно нахмурилась. Я выглядела иначе: губы, казалось, стали полнее и алее, глаза горели непривычным блеском, волосы, распущенные по плечам, отливали медью и золотом.

— Агний… — шёпот мой прозвучал странно — низко, с хрипотцой.

Пальцы сами потянулись к вырезу сорочки, ощущая прохладу шёлка на горячей коже. Я закрыла глаза, погружаясь в новые ощущения: ткань ласкала тело, как прикосновения невидимого любовника — бёдра, живот, грудь. Рука скользнула ниже, дыхание участилось.

Во мне пробуждалось что-то дикое, необузданное — желание, одновременно пугающее и сладостное. Яд вурдалаков гудел в крови, разжигая этот огонь.

Агний тихо вскрикнул от боли. Его плечо, которое я повредила при пробуждении, всё ещё было чувствительным.

Я словно со стороны наблюдала, как моё тело движется само, будто кукла, ведомая чужими, тёмными инстинктами.

— Ты так рисковал ради меня… — прошептала я сиплым голосом. — Зачем? Ради той, кого едва знаешь?

Скользящим шагом я приблизилась к нему. Движения были плавными, гибкими, полными скрытой силы. Его глаза не отрывались от меня; в их глубине читалась тревога, пока он застёгивал манжету на рукаве.

— Ты наша гостья, Шура. И… друг. Если позволишь так называть.

— Нет. Даже не думай.

Я перехватила его руку, вновь расстегнув пуговицу. Он смотрел, как мои пальцы скользят по его покрытой старыми шрамами коже, едва касаясь её.

Я подняла его запястье и прикоснулась губами к одному из шрамов. Агний смотрел на меня из-под полуопущенных ресниц, они дрогнули, когда я повторила поцелуй.

Я слышала, как бьётся его сердце — ровный, могучий гул, участившийся, когда мои пальцы поползли по его локтю к груди.

С хищной медлительностью я взяла его другую руку и притянула к себе, коснувшись губами большого пальца. Чувствовала, как напряглось его тело, как волна ожидания прокатилась по нему.

Его прикосновение к моей щеке было нежным, почти нерешительным, но я ощущала голод, тлеющий в глубине его глаз — угольного и лазурного.

Я захватила его большой палец между зубов. Дыхание Агния спёрлось, глаза потемнели.

Он такой же, как все. Его так же легко сломить, имея привлекательную оболочку. А у меня есть всё — и лицо, и тело, и душа, сладкая и невинная. Пока что.

В голову прокралась тёмная, сладострастная мысль.

— На мне всё ещё стоит метка Морана?

Агний мягко улыбнулся, отвернувшись к камину, чтобы подбросить ещё одно полено.

Его молчание раздражало. Мне нужен был ответ. Если я освобожусь от метки, то смогу уйти из этого захолустья. Но прежде… Я выпью жизненную силу каждого обитателя этого дома, прежде чем отправиться странствовать по свету.

— …Узнать сейчас невозможно, — наконец ответил он. — Но когда увидишь Морана — поймёшь сама, осталась ли между вами связь.

Волколак закончил с огнём и опустился в кресло, задумчиво вертя в пальцах какой-то старый медальон.

Я раздражённо нахмурилась. Его взгляд сейчас был не таким, каким я хотела его видеть. Слишком добрым, слишком заботливым. Но я знала, как это изменить.

Протянув руки к огню, я вгляделась в отблески, плясавшие в моих глазах, словно осколки рубинов.

Повернувшись к Агнию — этой статуе царственной печали — я обошла кресло и встала за его спиной.

Я запустила пальцы в его золотистые локоны. Он позволил.

Слегка потянув за волосы, я заставила его голову откинуться назад.

— Я хочу отблагодарить тебя за доброту. Могу я что-то для тебя сделать? — тихо спросила я, обходя кресло и опускаясь перед ним на корточки.

Агний ответил слабой улыбкой. Но я заметила тень печали в его глазах, пока он смотрел на пламя.

— Когда ты в последний раз целовал свою возлюбленную? — спросила я, положив ладонь ему на колено. — …Она была красавицей? Краше меня?

Спокойствие Агния дрогнуло: на его лице на миг мелькнула гримаса давней, незаживающей боли.

Он молча прикрыл ладонью половину лица — ту, где сиял голубой глаз.

— Взгляни на меня, Шура. Что ты видишь? — спросил он, и его чёрный глаз уставился на меня, пронзительный и глубокий.

— Я вижу мужчину, спасшего мне жизнь. Мужчину необычайной красоты и загадки, — сказала я, проводя руками вверх по его бёдрам.

Внезапно безымянный палец сжала ледяная прохлада: Агний надел на него серебряное кольцо.

Меня пронзила судорога, заставившая отшатнуться и упасть на пол.

— Твоё обручальное кольцо, Шура. Я надеялся, оно подействует. Когда ты была без сознания, я снял его, и ты сразу набросилась на меня. — Агний поднялся, протягивая руку. — Вурдалаки не терпят серебра. Я буду молиться, чтобы оно всегда хранило тебя.

Я взяла его руку. Поднявшись, смотрела на него с тревогой.

— Спасибо. Значит, я не должна снимать его.

Моё обручальное кольцо… То самое, что надел мне на палец мой Лукьян. Где же ты теперь?..

В неловкой тишине Агний вновь прикрыл свой голубой глаз чуть дрожащей рукой.

— Тогда я спрошу снова, Шура. Ты действительно находишь меня красивым?

Ошеломлённая его прямотой, я вгляделась в его взгляд — пристальный, хранящий тайны веков, чёрный глаз.

И затем, словно по мановению чьей-то руки, меня стала обволакивать тьма.

В беспамятстве я провалилась в искажённый мир грёз: передо мной расстилалось поле, залитое ослепительным летним солнцем. Воздух дрожал от зноя, пах мёдом, пыльцой и спелой земляникой. Я грелась в его ласке, блаженно закрыв глаза.

Тонкий, словно хрустальный, смех прозвенел неподалёку, увлекая меня к яблоневому саду.

Там, в траве, сидела девушка. Пышные белокурые кудри, платье белее первого снега, лицо — точная, но утончённая копия Агния, его женское отражение.

Приблизившись, я увидела, что нас разделяет узкий ручей с водой, прозрачной, как слёзы. Его журчание напоминало песнь Сирина, манящей в погибель.

Смех девушки внезапно оборвался.

Я с удивлением осознала, что вижу её лицо — оно было зеркалом самого Агния, его призрачной двойственности.

Дыхание девушки перехватило в экстазе, и она, закинув голову, опустилась на траву.

— Да, умоляю… не останавливайся, — простонала она, и голос её был бархатным, низким.

Через мгновение из-под подола её платья показалась голова — молодой Агний, с глазами, полными обожания и муки.

Он приподнялся над ней, окидывая нежным, жадным взглядом.

— Не выходи за него, Анет. Он не даст тебе счастья, — голос его дрогнул.

Но девушка, Анет, лишь звонко рассмеялась.

— Ты не понимаешь, солнышко моё. Счастье — утренняя роса, а крепкий дом да полная закрома — вот что удержит на плаву в этом бурном мире. — Она задумчиво провела пальцем по его щеке. — Ни твоя матушка, ни мой бедный отец не обеспечат нам этого.

Агний ловко перехватил её руку.

— …Я расскажу всем. Если ты уйдёшь к нему.

Девушка, уже собравшаяся подняться, замерла. После долгой паузы она издала нервный, сдавленный смешок.

— Если ты сделаешь это, это будет концом для нас, Агний! Моим концом. Ты этого хочешь?

— У меня не будет выбора, Анет.

Её глаза наполнились мольбой, немым криком.

И тогда она бросилась перед ним на колени.

— Умоляю! Отпусти меня, разорви эту связь! — вцепилась она в его руки, и в её голосе слышалась настоящая паника.

— Агний! — мой крик, брошенный в лицо ветру, пошатнул хрупкую реальность сцены.

Я не ждала, что меня услышат, но оба — и Агний, и девушка — в изумлении повернули головы в мою сторону.

Я шагнула в ручей. Вода обожгла холодом, я застыла. И стояла так, пока озноб не проник до костей, а течение не начало затягивать меня в тёмную, бездонную пучину.

А затем всё расплылось, как дымка. Потоки подхватили и понесли назад, в холод и тьму.

Я моргнула, ослеплённая светом камина, и обнаружила себя на ковре у его ног. Взгляд Агния, полный тревоги, был прикован ко мне.

— Шура, ты потеряла сознание. Позволь осмотреть тебя.

Едва его рука протянулась, внутри вспыхнула ярость. Я помнила сад, ручей, её лицо.

— Нет! — я рванулась назад, отбивая его руку с силой, поразившей нас обоих. — Ты не красив, Агний!.. Для меня ты уродлив.

Агний дёрнулся, словно от пощёчины, и снова прикрыл глаз — его черты исказились от бури сдерживаемых эмоций.

— Ты заглянула в моё прошлое? — прошептал он, и в голосе его слышалось что-то древнее, опасное. — Что ты там увидела, Шура?

Тонкий, пронзительный крик разрезал ночь за окном. Голос боли был безошибочно узнаваем — Ратиша.

— Похоже, Моран всё же добрался до него, — тихо произнёс Агний.

Первым порывом было броситься на помощь, к чёрту последствия. Не слушая его слов, я вырвалась из покоев.

Парадная лестница возникла впереди. Я не собиралась сбавлять шаг.

Размахнувшись, я ударила гипсовую скорлупу о каменную балюстраду. Боль пронзила ноги, но оковы треснули.

Вниз я сбегала уже спотыкаясь, подгоняемая стонами, доносившимися со двора.

Не Ратиша виноват в моём упрямстве! Он помог мне бежать, рискуя всем!

Смелость, пьянящая и безумная, разлилась по жилам, когда я выскочила на крыльцо. Снежная круговерть подхватила меня.

Я помчалась к вишнёвому саду. Увидела его — Ратишу в волчьем облике, лежащего на земле, окровавленного и беспомощного. Сначала казалось, вокруг никого нет — пока из-за снежных сугробов не возник Моран.

— Прятаться в саду сутки напролёт… Жалкий выродок!

Чёрная волчья шуба Морана развевалась на ветру, короткие белые волосы были взъерошены, на губах — оскал, лишённый всякой человечности.

Моран выхватил из-за пояса длинную, свитую из сыромятной кожи плеть и со свистом опустил её на спину Ратиши. Бурый волк взвыл, протяжно и мучительно, и моё сердце разорвалось на тысячу окровавленных осколков.

Босиком по снегу я бросилась между ними, решив защитить друга любой ценой.

— …Ты? — медленно, смерив меня взглядом, произнёс Моран, постукивая плетью о ладонь. — Уйди. Не твоё дело. Он нарушил законы стаи. Расплата неминуема.

— Я заставила его! Он нарушил их из-за меня! — крикнула я, заслоняя собой Ратишу. — Если жаждешь крови — бери мою!

Губы Морана искривились в ухмылке, чёрные, бездонные глаза вспыхнули холодным огнём, когда он начал обходить меня по кругу, как хищник добычу.

Лучше мучиться, чем мучить

— Интригующее предложение. Слишком заманчивое, чтобы отказаться, — проговорил он, и в его голосе зазвучала холодная усмешка. — Но твоё поведение, девица, оставляет желать лучшего. Впрочем, у меня есть свои принципы. И я держусь того, что проповедую. Ни при каких обстоятельствах не подниму руку на женщину.

Я потеряла дар речи, и не успела ничего ответить, как Моран снова взмахнул хлыстом. Плеть со свистом рассекла воздух и впилась в заднюю ногу Ратиши.

Моран резко дёрнул на себя, волоча волка вглубь сада. Тот скулил, коротко и прерывисто, и я почувствовала, как меня захлёстывает беспомощность, горькая и солёная, как кровь на губах.

Дрожащей рукой я стянула с пальца серебряное кольцо. Металл был холодным, чужим.

— Прошу тебя… Помоги мне защитить друга, — прошептала я в пустоту, обращаясь не к богам, которых не знала, а к той тёмной силе, что уже жила во мне.

Потусторонняя энергия, спящая до этого мгновения, проснулась. Она окутала меня, как пар от дыхания на морозе, насытив чувства новой, звериной ясностью. Я услышала скрип снега под его сапогами за три шага, уловила запах его кожи — дыма, хвои и чего-то медного.

Я настигла его в один миг. Он обернулся, и на его лице — благородном, жестоком — промелькнуло искреннее удивление, а затем расплылась извращённая ухмылка.

— А ты полна сюрпризов, пташка!

— Я не позволю тебе и пальцем его тронуть, — прорычала я, и голос мой звучал чужим, низким, полным незнакомой власти.

Моран мрачно усмехнулся, оглядывая меня с ног до головы медленным, оценивающим взглядом хищника.

— Смелые слова для твари с такой тонкой шкуркой. Ты меня очень раздосадовала. Не уйдёшь сама — оттащу в подземелья и запру на ключ. Там и будешь выть на луну, пока не образумишься.

— Попробуй.

Мой взгляд был твёрдым, неотрывным. Я продолжала приближаться, не чувствуя под ногами колючего снега.

Без промедления Моран сделал выпад. Его движения были плавны и стремительны, как удар змеи. Но моё тело среагировало само — я уклонилась, и моя рука, движимая не моей волей, ударила его в грудь с силой, о которой не подозревала. Он отлетел к стволу старой яблони, удар прозвучал глухо, сорвав с веток хрустальную бахрому инея.

О том, что он не ожидал такого, говорил лишь его резкий, свистящий выдох. Но глаза… глаза блеснули извращённым удовлетворением.

— Сильнее стала. Надо отдать должное.

Пока я удерживала его, прижав к дереву, его рубаха задралась, открывая взору точеный живот, покрытый бледными, словно выцветшими от времени шрамами — отметинами старых битв. Во мне всколыхнулось что-то животное, тёмное и вязкое. Влечение, которое одновременно возбуждало и пугало. Его запах дурманил — смесь пота, снега, железа и чего-то дикого, первозданного. Он пах… правильным. Как идеальная пара для этой новой, испорченной сущности внутри меня.

Глаза Морана сузились, когда он уловил мою реакцию. В них вспыхнул презрительный, насмешливый огонёк. Напряжение между нами нарастало, густое, почти осязаемое.

Я надавила коленом ему в промежность, не отрывая взгляда.

Прищурилась, надавила сильнее.

Моран лишь чуть хмуро поднял бровь. В его чертах проскользнула не интрига, а холодное, почти академичное любопытство. Он наклонился к моему уху, его губы почти коснулись кожи.

— В эти игры я с тобой играть не намерен, отродье упырей.

Он откинулся назад. Наши щёки на миг соприкоснулись. Глаза встретились — в его чёрных, бездонных озёрах я увидела не гнев, а некое давнее, усталое знание. Затем он бесцеремонно оттолкнул меня и, не оглядываясь, зашагал прочь, растворяясь в серой мгле лесной чащи.

— Твоё наказание последует в своё время, Ратиша! — его слова, обронённые через плечо, застыли в воздухе, словно ледяные кристаллы.

Луна, бледная и холодная, прочертила по снегу длинные, искажённые тени. Я услышала слабый, прерывистый голосок, донёсшийся из-под яблони.

— Сирин… Помоги.

Не раздумывая, я кинулась к нему. Опустившись на колени в снегу, я дрожащими руками стала шарить в складках платья, в карманах — искала кольцо. Паника, острая и липкая, сдавила горло: оно пропало.

Отчаяние скребло когтями внутри груди. Я металась по земле, надеясь, что кольцо просто выпало во время стычки.

Внезапно на мою обнажённую руку опустилась чья-то тёплая, миниатюрная ладонь.

Я подняла голову. Ратиша лежал на боку, его измученные серые глаза, полные непролитых слёз, смотрели на меня.

— Что ты ищешь, Сирин?

В страхе я рванулась назад, затаив дыхание.

— Нет! Не прикасайся ко мне! — воскликнула я, пятясь. — Без кольца я не могу сдерживать себя, Рати… Нечисть владеет моим разумом. Я должна найти его, пока не натворила бед!

Ратиша шмыгнул носом, с трудом прошептал:

— Но то кольцо… оно не из настоящего серебра, Сирин. Я думал, ты знаешь. Мы же говорили. Если бы оно было серебряным… мы бы и близко не могли к тебе подойти.

Его слова вонзились в смятение, как осколок льда. Как я могла забыть?…

В голове раздался ехидный, протяжный женский смех — напоминание о той пагубной силе, что притаилась во мне.

— Сирин, прошу, помоги мне встать, — взмолился Ратиша, протянув руку, чтобы коснуться моей ступни.

Я вздрогнула. Борясь с диким желанием сбежать, спрятаться, я опустилась на колени и, обхватив его под мышки, помогла подняться. Он опёрся на меня, его рука легла мне на плечо. Несколько шагов — и я до крови прикусила губу. Я не могла игнорировать тепло, исходящее от его тела, юношескую, упругую силу в его мышцах.

Я придвинулась ближе. Его рука, лежащая на моём плече, почти касалась груди. Лукавая улыбка сама собой растянула мои губы. Я опустила взгляд.

Уверена, он хотел бы дотронуться. В этом я не сомневалась.

Он так юн, но от него веет зрелостью, знанием. По запаху — тёплому, мускусному — я понимала, он не невинен.

— Рати, могу я спросить тебя кое о чём? — спросила я, любуясь его статным, бледным профилем в лунном свете.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он устало кивнул.

— Всё, что угодно, Сирин. Всё, что угодно, — прошептал он, всё ещё изнемогая от боли.

«Всё, что угодно…»

Я облизнула нижнюю губу, фиксируя взгляд на его пухлых, по-детски припухших губах.

— И скольких же невинных девиц ты успел испортить? — небрежно бросила я после паузы.

Его глаза расширились от потрясения, на лице промелькнуло смущение, а затем — обида.

— Нет! Всё не так. Я… я всегда действовал из лучших побуждений.

О да! Не все ли мужики так говорят? Только они могут брать и забирать. Мы же вечно отдаём, отдаём и отдаём: свою невинность, молодость, красоту… Какие же все они омерзительные! Правда, Шура?…

— Разве я неясно выразилась? Я спросила, скольких баб ты уже поимел? С таким юношеским обаянием ты был бы полным дураком, если б не использовал его, чтобы залезть под юбку каждой, на кую глаз положил.

Беспечно ухмыляясь, я вскинула ресницы, смакуя его ошеломление.

«Нет! Нет! Это моя душа, мой разум, моё тело!!!» — пронеслось в голове пронзительным, но беззвучным криком.

Тьма внутри всколыхнулась, её путы затянулись вокруг разума ещё туже, а затем вдруг резко ослабли, будто устав бороться. Я запнулась, пытаясь совладать с нечистой силой, что грозила завладеть мной секунду назад.

— Это не я говорила, Ратиша, — задыхаясь, пролепетала я. — Яд… яд упырей всё ещё отравляет мои мысли. Агний работает над противоядием, я уверена…

Ратиша нерешительно протянул руку, взгляд его был полон тревоги и жалости.

— Шура…

— Нет! Не трогай меня. Я пока не хочу возвращаться в дом. Мне нужно собраться с мыслями! — выкрикнула я и, оставив его на заснеженных ступенях крыльца, бросилась прочь, в глубь запущенных садов.

***

Хруст снега под моими босыми ступнями казался оглушительным в ночной тишине. Его сопровождало тоскливое уханье совы, притаившейся где-то в ветвях липы-праматери. На ближайшую ель присела какая-то пичужка, её тонкая, ледяная трель разрезала мрак. Я слышала шорох её перьев, чувствовала испуганно бьющееся сердце зайца, затаившегося в бурьяне. Снежинки падали мягко, и я чувствовала, как каждая из них ложится на землю.

В груди кольнуло, когда я запнулась о скрытый под снегом корень. Ногти впились в мёрзлую твердь. Слёзы, горячие и солёные, потекли по щекам. И из самой глубины, из тёмного колодца души, вырвался маниакальный, ликующий смех, эхом прокатившийся по спящим кустам сирени и покосившимся беседкам.

«Я не позволю тебе завладеть мной!» — закричала я, голос сорвался в хрип. Я шлёпнула себя по щеке, пытаясь вернуть самообладание. Боль прояснила сознание на миг.

Обретя шаткую решимость, я, задыхаясь, поднялась.

«Будешь моей, обязательно будешь», — неустанно твердил ехидный, многослойный голос вурдалака у меня в голове.

Я заставила себя ускорить шаг. Дыхание сбивалось, вырываясь клубами пара. Я петляла по заросшим садовым аркам и извилистым аллеям, где когда-то гуляли дамы в кринолинах. Тьма, казалось, смыкалась вокруг, живая и дышащая, душащая своим гнетущим присутствием.

«Ты будешь моей», — шептало что-то внутри, становясь всё громче, сливаясь со стуком крови в висках.

От очередного неосторожного рывка я потеряла опору. Земля ушла из-под ног. Я кувыркнулась в зияющую чёрную яму, вырытую в мёрзлой земле. Удар о дно выбил из меня весь воздух.

Я лежала, уставившись на узкий лоскут ночного неба, усыпанный безразличными звёздами. С трудом перевела дыхание.

«Ты уже моя», — прозвучало в голове последним, торжествующим шёптом, прежде чем тьма окончательно поглотила меня.

***

Я зажмурилась, пытаясь уловить ускользающие обрывки мыслей… и вдруг поняла, что лежу в своей постели. Сквозь щели в ставнях просачивался бледный, холодный свет.

Почему я здесь? Где я была? Что делала?… Память была пустой, как вымороженная скорлупа.

Путаясь в дымке беспамятства, я услышала тихий, почтительный стук в дверь.

Осторожно приоткрыв её, я обнаружила на пороге небольшой свёрток, завёрнутый в грубый холст. Мельком я успела заметить удаляющуюся по коридору фигурку — и сердце радостно ёкнуло от узнавания.

— Рати, подожди!

Юноша замедлил шаг и оглянулся. Он нахмурился, и в его взгляде, обычно тёплом, я увидела неприкрытую укоризну.

— Не зови меня так. Я не желаю с тобой говорить! — пробурчал он и, развернувшись, скрылся за поворотом.

Я растерянно сморщила лоб. Что случилось? Отчего Рати… так холоден? Очень странно.

Развернув холст, я ахнула. Передо мной лежало платье. Белоснежное, из тяжёлого шёлка, усыпанное россыпью мелкого речного жемчуга и тёмных сапфиров, будто капли ночного неба. Народ, достойный невесты воеводы. В складках ткани оказалась записка, нацарапанная чётким, мужским почерком: «Для тебя, луноликая». И ниже — одна буква: «-К».

Повинуясь невидимым рукам судьбы или собственного смятения, я облачилась в платье. Тяжесть шёлка, холод жемчуга на коже — всё это казалось и чужим, и бесконечно правильным.

Со счастливым, беззвучным смешком на губах я покинула покои. Издалека, будто из глубины времени, доносилась знакомая, старая мелодия — словно кто-то завёл музыку шкатулки.

Аромат свежей сдобы с корицей повлёк меня на кухню. Там, спиной ко мне, у печи стоял Кирилл.

Он бросил короткий, ничего не выражающий взгляд через плечо — взгляд, лишённый привычного тепла и какой-либо узнаваемости.

Я молча подошла ближе.

— Могу я тебе чем-то помочь?

— Нет, — тихо, без интонации, ответил он, посыпая сахарной пудрой румяные булочки.

— Кирилл, всё в порядке?… Рати сегодня какой-то странный.

Бледнолицый художник лишь переложил булочки на фаянсовое блюдо.

— Чай скоро будет. Можешь присоединиться, если желаешь.

Я недоуменно моргнула, заметив, что на его руках нет привычных повязок. Старые царапины были, но блёклые, зажившие. Свежих ран не было.

Прежде чем я успела спросить, он вышел, оставив меня одну.

Из холла донёсся девичий смех и гул голосов.

Идя на звук, я застыла на пороге.

Кирилл и Рати сидели за длинным столом, оба молча, не глядя друг на друга, пили чай. Юргис, опираясь локтем о резной бортик камина, жевал булочку.

— О! Кого я вижу! Наконец-то снизошла до того, чтобы пожаловать в нашу компанию? — усмехнулся рыжий, на мгновение задержав на мне насмешливый взгляд. — Платьице красивое… Невеста.

За моей спиной раздался звонкий, глумливый женский хохот.

В зал вошёл Моран, а по бокам от него — две девицы, румяные и нарядные. Его руки по-хозяйски лежали на их талиях.

Мои губы сами собой приоткрылись в немом замешательстве.

Моран бросил на меня тяжёлый, откровенно неприязненный взгляд — такой, что я невольно отступила на шаг.

И вдруг я заметила: его волосы… они были гораздо длиннее, чем я помнила, заплетены в сложную косу у виска. Что происходит? Ещё одно погружение в чьё-то прошлое? Но в чьё?…

Моран повалился на диван, увлекая за собой девиц. Те звонко захихикали, когда он что-то шепнул им на ухо.

— Почему ты здесь? Говорила же, не придёшь, пока он не вернётся. Проголодалась? — вдруг спросил Моран, приподняв бровь.

— А может, она изголодалась по другому? — вторил ему чей-то голос.

Я вздрогнула, почувствовав щипок за бок. Мимо, похабно посмеиваясь, прошёл Юргис. Он сунул мне в руку бокал с тёмным, густым вином.

— Уверен, аппетит у тебя отменный. В конце концов, ты должна быть привычна. — продолжал дразнить Юргис. — Столько зим подряд трудилась… в таком ремесле. Скажи, а в удовольствие было?

— Зачем напялила это несчастное платье? С датой ошиблась. Жених твой только завтра вернётся, — перебил его Моран, разглядывая перстни на своих пальцах.

Я нахмурилась, отступая ещё на шаг.

— Мой жених? О чём вы? — неуверенно спросила я, озираясь. — Где Агний?

Юргис разразился грубым хохотом, хлопая себя по коленям.

— Вы только посмотрите на эту лисицу! Ненаглядный её отлучился, а она уже нового ищет, чтобы простыни греть! Видно, старые привычки не выветриваются, да, человечина?

— Прекратите на неё наседать. Вы все ведёте себя неподобающе, — раздался спокойный, мягкий голос за моей спиной.

Я выдохнула с облегчением.

— Агний! — радостно улыбнулась я, оборачиваясь.

Но он не улыбнулся в ответ. Пройдя мимо, словно не замечая, он сел за стол, налил себе чаю и произнёс: — Метель сегодня лютует. Казимиру будет нелегко возвращаться.

Моран сделал глоток вина и усмехнулся.

— И что? Может, его дорогая невеста выйдет с фонарём, путь ему освещать? — кивнул он в мою сторону. — А почему бы и нет? Вполне естественно — отплатить за милость преданностью. Кто ещё, кроме нашего праведного молодца, приютил бы бездомную кошку в обители псарского рода? Только он… Или тот, кто окончательно с умом расстался.

Юргис захохотал, и даже Кирилл криво усмехнулся. Рати смотрел в стол, Агний не произнёс ни слова в мою защиту.

— Вы все такие грубияны!… Вы что, в одночасье все с ума посходили? Что с вами? — вскрикнула я, собираясь бежать обратно в свои покои.

Но, развернувшись, я оказалась лицом к лицу с незнакомым человеком.

Молодой, высокий парень с тёмно-каштановыми, чуть вьющимися волосами и зорким, пронизывающим взглядом. Его глаза цвета тёмного янтаря вперились в меня, отчего сердце ёкнуло и замерло.

— Привет… — тихо сказал он, взгляд его скользнул по моему платью. — Так хочешь за него замуж? Не торопись. Иногда лучше обождать.

И тут я поймала взгляд на своём отражении в огромном, тёмном окне позади него.

Бокал выпал у меня из рук, разбившись о каменный пол с хрустальным звоном. Ведь это была не я.

— Сияна? Всё в порядке? — послышался голос Агния.

Чувство надвигающейся беды, холодное и липкое, овладело мной. В отражении стояла призрачная фигура девушки в таком же белом платье. Её безмолвная мольба отозвалась эхом в глубине моего сознания.

«Сияна…»

— Теперь она ещё и утварь в доме губит… Сколько мы будем терпеть её присутствие? Моё терпение лопнуло! — пьяные, злые слова Морана разрезали воздух, и его чёрные глаза впились в меня с откровенным, жутким умыслом.

Я застыла, глядя на отражение Сияны. Она поднесла палец к губам, печально улыбнулась — и исчезла.

Внезапно я почувствовала, как меня грубо дёрнули за плечо. Моран потащил меня через весь зал. Я видела, как все присутствующие смотрят на нас, но никто не делает ни шага, чтобы помочь. Кирилл и Рати избегают взгляда, Агний лишь привстаёт, что-то говоря Морану, а Юргис хохочет вместе с девицами.

Я чувствовала тяжесть их молчаливого приговора. Их взгляды прожигали дыры в спине, пока Моран волок меня по паркету, мимо тёмных портретов и заброшенных витрин.

— Оставь её, Моран! Она ничего тебе не сделала. Ты просто завидуешь чужому счастью, — на пороге внезапно возник тот самый парень с янтарными глазами. — На ней метка Казимира. Тронешь его невесту — он этого так не оставит. Обещаю.

— Обещаешь, Яков? — мрачно усмехнулся Моран. — Да кто ты такой, чтобы угрожать? Прочь с дороги, щенок!

Моран с силой отпихнул его в сторону.

— …Я предупредил, — голос Якова превратился в низкое, опасное рычание.

Но Моран не слушал. Одним рывком он вышвырнул меня из прихожей прямо в ночь. Массивные дубовые двери захлопнулись у меня за спиной.

Я растянулась на снегу. Ледяные крупинки обжигали лицо и руки. Собравшись с духом, я поднялась. В голове пульсировала тупая боль. Я не стала стучать. Вместо этого, поддавшись какому-то тёмному импульсу, я побрела к одиноко стоящему на задворках сада тепличному домику — хлипкой постройке со стеклянной крышей.

Стоило мне приблизиться, как нога предательски подкосилась на обледенелой тропинке. Я поскользнулась, и голова с глухим стуком ударилась о мёрзлую землю. Тёплая, липкая влага растеклась под щекой, пропитывая снег багровым цветком.

Тьма накрыла с головой.

***

Свет… Неземное, мерцающее свечение будило меня. Должно быть, бабушка Озара встала рано и теперь возится у печи… Нет, погоди.

Я не дома. Так ведь?

С трудом открыв глаза, я, ослеплённая сиянием, обнаружила себя на дне глубокой ямы. Стены её были отвесными, из влажной, чёрной земли.

Смятение затуманило голову, стоило приподняться. Пальцы впились в глину, когда я попыталась выбраться.

Будучи начеку, я проследила за источником света — он исходил сверху.

На краю ямы, в ореоле того же призрачного сияния, стояла она. Призрак невесты. Сияна. В её глазах плескалась смесь чувств: безмятежность, печаль, а потом — острая, безмолвная мольба.

Она кивнула в сторону.

Я посмотрела. Это была не просто яма. Это была свежевырытая могила, аккуратная, с ровными краями. Ту, что выкопали для того деревенского мужика… Но Агний вернул его тело родне. Могила осталась пустой.

«За свет свой сражайся…» — леденящий, едва уловимый шёпот коснулся самого слуха.

Я вздрогнула и, поскользнувшись, едва не рухнула обратно в сырую яму. Но призрак стремительно наклонился, её холодные, почти неосязаемые пальцы обхватили моё запястье, удерживая.

Безмолвным, плавным движением она надела что-то на мой палец.

Где-то вдалеке, за лесом, протяжно, тоскливо завыл волк. Звук эхом прокатился по спящим полям.

Я на миг отвлеклась. А когда вернула взгляд — призрачная фигура исчезла. Осталось лишь воспоминание о леденящем прикосновении и непривычная тяжесть на моём пальце. Кольцо. Моё обручальное кольцо, но целое, не сломанное.

***

Приближаясь к усадьбе, меня привлёк серебристый отблек в кустах. Внезапно передо мной со свистом пролетел клинок и с глухим стуком воткнулся в снег.

Испуганно оглянувшись, я едва успела увидеть, как ещё один нож просвистел мимо моего плеча, порвал ткань плаща и скрылся в зарослях шиповника.

Пробираясь через густой, спящий розарий, я вышла на небольшую заснеженную площадку, освещённую чадящими факелами. В центре, спиной ко мне, стоял Юргис. Лицо его было искажено концентрацией, пока он целился ножом в деревянную мишень, прибитую к старому дубу. Движения его были резкими, броски — нервными, неточными.

Осторожно приблизившись, я ощутила прилив раздражения.

— Зачем кидаешь, если не целишься?

— Да чтобы просто кидать, женщина! — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос был хриплым, дыхание тяжёлым и перегаром.

— Ты пьян? — с неодобрением спросила я, скрестив руки на груди.

— Нет, я Юргис, — с пьяной обстоятельностью промолвил он и швырнул ещё один кинжал. К моему удивлению, тот угодил почти в центр мишени. Юргис одобрительно присвистнул. — Во, видишь? Ты мне удачу приносишь, человечишко! А может… Может, встанешь с яблочком на голове вон там, а я…

— Он серебряный? — резко перебила я, кивнув на клинок в его руке.

Юргис кивнул, озорно сверкнув глазами.

— Хочешь встать вон там, прикинуться статуей какой-нибудь богини? А я буду целиться, как ангелочек со стрелами, и нарочно мимо, — провозгласил он с хриплым хохотком.

— Могу. Но взамен хочу историю.

— Историю? У меня их на несколько веков вперёд. Но предупреждаю, ни одна хорошо не кончается, дорогуша.

— Историю о Сияне, — твёрдо произнесла я, впиваясь в него взглядом.

Парень прочистил горло, и в его глазах на миг проступила трезвость.

— Откуда, чёрт возьми, ты про неё знаешь? Кто наболтал? — зашипел он, оттягивая воротник кожанки. Тени на его лице сгустились.

Я игриво подмигнула ему и направилась к мишени, прислонившись спиной к шершавой коре дуба.

— Предупреждаю, рыжик! — пропела я. — Попадёшь в сердце — твоим оно не будет!

Юргис подобрал другой нож и отступил на несколько шагов.

— Почему? Уже занято?

— Ха! Насмешил. На свете нет мужика, достойного моего сердца, поверь! — мелодично рассмеялась я, и смех этот звучал чужим, соблазнительным голосом. — Когда Бог женщин создавал, он и мужиков придумал, чтоб мы сильнее да мудрее становились.

Юргис на миг замер, уставившись на меня. Затем, почти не целясь, вскинул руку.

Кинжал вонзился в дерево в сантиметре от моего бедра. Я одобрительно хмыкнула.

— Она была той ещё сукой, эта Сияна.

— Как ты можешь так говорить?

— Могу. О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды. Вот тебе вся правда: Казимир с ней познакомился, когда та в его молельный дом пришла. Грехи замаливать. А их, святые угодники, у неё было — выше крыши!

Я притихла, вглядываясь в его лицо.

— …Каких же грехов?

Юргис не ответил — ещё один клинок вонзился прямо над моей головой. По спине пробежали ледяные мурашки.

— В публичном доме работала. Думаю, родня туда её сбыла. — Он пренебрежительно махнул рукой. — А наш Казимирчик, дурак, на её притворные слёзы купился!

— И это ты называешь грехами? Грешница, что в таких условиях выживала, лишь бы не сгинуть?

Юргис удивлённо приподнял бровь.

— Ты хоть представляешь, сколько до него мужиков к её телу прикасалось? Кто в здравом уме такую в невесты бы взял?

Я вздохнула, с иронией глянув на звёзды.

— …А сколько из них к её душе прикоснулись? — тихо улыбнулась я. — Казимир, видно, единственным и был.

От этих слов рука Юргиса дёрнулась. Брошенный им нож пригвоздил край моего платья к дереву.

— Понятно же, что для человека его круга женитьба на такой — ошибка. Но он верил в её святость. И она тут вела себя… как подобает. Это всех здесь дико бесило, стоило ей сюда перебраться.

— Неужели? А сама она говорила, что святая?

— Нет. — Юргис прикусил губу. — Но её глаза говорили.

Я разочарованно вздохнула, замечая, как следующий нож воткнулся рядом с коленом.

— Неплохо, Юргис, — заметила я, впечатлённая его внезапной меткостью. Он беспечно пожал плечами, но в его глазах мелькнул отблеск гордости.

Адреналин все ещё пел в крови. Холодный воздух обжигал лёгкие. Я решилась спросить:

— Значит, вы решили от неё избавиться?

И в этот момент бросок Юргиса сорвался. Я увидела в замедленном движении, как клинок летит прямо мне в грудь.

Я закрыла глаза, приготовившись… но боли не последовало. Вместо этого меня окутал знакомый, успокаивающий запах — лекарственных трав, мыла и старого дерева.

Я открыла глаза. Передо мной, спиной ко мне, стоял Агний. Его рука была вытянута в сторону — он поймал нож в воздухе за лезвие, не касаясь рукояти. Выражение его лица, когда он медленно обернулся, было смесью боли, негодования и какой-то древней, глубокой усталости.

— Агний… — прошептали мои губы.

Он медленно, почти церемониально, опустился передо мной на одно колено. Его взгляд, полный невысказанных слов, был прикован к моим глазам.

***

В покоях Агния царил полумрак. Стены, обитые тёмно-зелёным бархатом, словно поглощали свет немногочисленных свечей.

Агний неспешно прошёл через комнату к резному дубовому буфету. Его стройная фигура в простой чёрной рубахе казалась вырезанной из самой ночи.

Стоило ему скрыться за ширмой, ведущей в умывальную нишу, как мои мысли вернулись к обману Юргиса. Те ножи не были серебряными. Если бы были, рана на руке Агния сейчас дымилась бы, а не затягивалась на глазах. Значит, в нём ещё оставалось что-то человеческое… Возможно.

Мысли снова обратились к Сияне, к её судьбе. Она пострадала от тех, кто должен был стать ей семьёй. Даже Рати и Кирилл отнеслись к её горю равнодушно…

— Почему кольцо действовало, пока я не узнала, что оно не серебряное? — окликнула я появившегося Агния. В его руках была склянка с мутной жидкостью.

— Всё это время ты верила, что оно серебряное, и оно действовало по твоей вере, — тихо ответил он, с грустью глядя на меня. — Но теперь ты знаешь правду и не можешь принудить себя верить снова.

Я некоторое время молчала. Из умывальной доносился слабый звон стекла.

Я не решалась спросить, не нужна ли ему помощь… Меня всё ещё преследовали воспоминания о том, как на наших глазах умирал деревенский мужик.

Нерешительно я приблизилась к арочному проёму. Агний стоял там, спиной ко мне, его обнажённая до пояса спина поблёскивала в свечном свете дорожками пота и запёкшейся крови.

— Дай мне пару минут, и я отведу тебя в твои покои, Шура.

— Спасибо… — прошептала я, прислонившись к косяку.

Я заставила себя взглянуть на него. Наш взгляд встретился в тёмном зеркале, и на миг мне показалось, что в его чертах я увидела ту же уязвимость, что клокотала во мне.

А потом… я услышала, как гулко, мерно бьётся его сердце. Я услышала шум крови в его венах. Я вдохнула его запах — смесь полыни, кожи и чего-то древнего, корневого — и моё собственное сердце заколотилось в ответ. Во мне проснулось что-то необузданное, яростное желание выплеснуть всю злость на мир, что обманул меня. Но в чём виноват Агний? Почему я чувствую к нему эту лютую, слепую ненависть?

С огромным усилием я отвела взгляд, впиваясь ногтями в дерево косяка.

Агний подошёл ко мне с небольшой фаянсовой чашкой в руках. В ней плескалась тёмно-зелёная, густая жидкость, пахнущая горько и терпко.

— Отвар полыни и корня мандрагоры. Выпей, это временно успокоит бурю в крови.

— Ты обещаешь? — моя улыбка вышла горькой, искажённой. Я слишком хорошо знала цену обещаниям, что висели между нами невысказанным грузом.

Агний уклонился от прямого ответа, снова скрывшись за ширмой.

— Я знаю, что это сработает. Использовал его уже. Много раз… За мою долгую жизнь, Шура.

Ради Анет. Он принимал это, чтобы усмирить свою боль, свою грешную страсть к ней.

Я пересекла комнату и встала вплотную к бархатной шторке, разделявшей нас.

— Я помню, ты хотел мне что-то показать… Помнишь, говорил? — спросила я, задумчиво царапая себе запястье.

— Не забыл, дорогая Шура. Через пару дней, как только метель утихнет, обязательно покажу. Тебе понравится, я уверен.

Я поклялась бы, что услышала в его голосе улыбку.

Ширма раздвинулась. Агний в чёрных, простых, но безупречно сидящих брюках и высоко застёгнутой рубахе был безукоризненно красив. Лишь лёгкая небрежность в золотых прядях, выбившихся из косицы, говорила о его смятении.

Я нежно взяла его за руку — его ладонь была тёплой, шершавой от старых шрамов. Подведя к креслу у камина, я усадила его.

Взяв со столика костяную резную расчёску, я встала за его спиной и принялась бережно, медленно расчёсывать его волосы. Каждое движение гребешка сопровождалось лёгким прикосновением пальцев к шелковистым прядям.

Я мельком взглянула на его лицо в отражении на полированном медном тазу — глаза были блаженно прикрыты, уголки губ слегка приподняты.

— …Ты не похожа ни на одну из тех, кого я встречал, Шура, — нарушил тишину его голос.

— И что же отличает меня от остальных? — спросила я, оставив расчёску и опускаясь в соседнее кресло. Пламя жарко полыхало, грея лицо.

— Ты… естественна, — отозвался Агний, плавно положив ногу на ногу. — В тебе нет фальши, лукавства. Сначала я видел в тебе простую деревенскую девушку, заблудившуюся в дебрях чужой жизни. Но теперь… — он замолчал, и в его разноцветных глазах появился созерцательный, почти нежный отблеск. — Твоя доброта и честность затмевают любые тени прошлого. Ты — словно живой родник в выжженной степи.

Я пристально смотрела на него. Что-то во мне возмущалось этим описанием. Что-то тёмное хотело показать ему, что я не та чистая душа, за которую он меня принимает.

— Я заранее прошу прощения за мою дерзость. Ответь, если сочтёшь возможным… Ты девственница, Шура? — тихо, почти шёпотом, спросил он.

Я замерла. Показалось, ослышалась.

— …Зачем спрашиваешь? — мой голосок был едва слышен.

Глаза Агния сверкнули странным, болезненным интересом, затем снова уставились в пламя.

— …Я не смел и надеяться, что догадка моя верна. Ведь жених у тебя есть… — он опустил глаза. — Невинная, прекрасная и кроткая… Шура, прошу, выслушай историю моей жизни. Выслушай и вынеси свой приговор. Осуди меня справедливо.

Агний медленно поднялся. Движения его были полны неземной, печальной грации. Он опустился передо мной на колени, его руки, сильные и тёплые, сжали мои. Я не шевелилась, боясь спугнуть хрупкое таинство исповеди.

— Все эти века я безумно желал покинуть пределы этого поместья. Но я прикован к нему. Скован своими грехами, как и каждый здесь. Кошмары гонят меня по ночам… — Агний склонил голову к моим коленям, как кающийся грешник перед алтарём. — Самая чистая душа, что мне довелось встретить… прошу, будь мне судьёй. Лишь ты имеешь власть над такими, как я. Я бесконечно счастлив, что ты появилась в моей жизни, Шура. Значит, я ещё не окончательно пропал. Покуда чистое сердце не отвернётся от меня — есть надежда… В твоей воле развеять мрак или подтвердить приговор.

Искренность, звучавшая в его голосе, дрожь, которую я чувствовала в его руках, затронули что-то глубоко внутри, пробудив волну сострадания.

Тронутая, я опустила ладонь на его голову, ощущая под пальцами шелковистость волос.

— Говори, Агний. Я слушаю.

По какой-то неведомой причине вурдалак во мне дремал. Но было ли это затишьем перед бурей?… Он тоже хотел услышать эту историю. Возможно, так же сильно, как и я.

— Мой человеческий век был недолог, — начал он, голос его стал ровным, отстранённым. — Мне было всего двадцать семь, когда… Чёрная Княгиня призвала меня на службу. — в его глазах отразился затравленный, вечный ужас. — До неё моя жизнь была похожа на изысканный гобелен. Я рос избалованным отпрыском. Мои родители были законодателями мод, их дом в Чернограде славился приёмами. Наша фамилия была синонимом элегантности. Среди блеска зеркал и хрусталя я, юнец, постигал светские тонкости, но ни разу не встретил души, родственной моей. Невинность я потерял рано… но одиночество осталось со мной навсегда.

Агний вздохнул, прижимаясь щекой к моим коленям.

Мои пальцы нежно коснулись его лба, и он продолжил:

— Но однажды в моей жизни появилась она. Анет. Мы были удивительно похожи, но не родня. Как будто сама судьба услышала мои мольбы. Мне казалось, я смогу разделить с ней всю жизнь… Но ошибался. — голос его стал тише, взгляд затуманился.

Нас снова окутала тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Я легонько гладила его по волосам.

— В то время началась гражданская война. Черноград против Белоярска, — продолжил он. — В такие времена людям не до изысканных тканей. Мой род разорился… Родители Анет просватали её за купца, торговавшего жемчугом и мехами. — каждое слово он произносил отчётливо, будто читая по чужой строке. — Я пригласил её на один из последних зимних балов в Чернограде. Как же я тогда напился, Шура. Никогда прежде не позволял себе такого.

Тишина снова повисла в воздухе. Я перестала его гладить. По коже побежали мурашки от дурного предчувствия.

— Что ты с ней сделал, Агний? — мой рот пересох. — Что ты сделал с Анет?

— Я лишил её невинности. Это был первый день после её венчания. Я принудил её. И это… — Агний склонил голову ниже, его плечи напряглись, скулы резко выступили. — Это положило ей конец. Анет не вынесла позора.

Он глубоко, с трудом вдохнул. Следующие слова прозвучали чужим, замогильным голосом.

— На следующее утро её тело выловили из моря сети судна, принадлежавшего её мужу.

Кольцо на моём пальце вдруг стало обжигающе горячим. Я не успела его снять — оно с тихим щелчком раскололось пополам.

Я вскочила, в расширенных глазах застыли слёзы. Картина — бледное, безжизненное тело в морской пучине — встала передо мной с пугающей яркостью.

Агний потянулся, чтобы взять меня за руки, но ярость, острая и чужая, прорезала всё нутро. Я отпрянула и, не помня себя, отвесила ему звонкую пощёчину.

Звук шлепка гулко отозвался в комнате.

Агний всё ещё стоял на коленях, его глаза были плотно закрыты.

— Прости… Я не хотела. Это… проклятый яд, — задыхаясь, пролепетала я.

Я отступала к стене, пока спина не упёрлась в холодную древесину. Дыхание вырывалось рваными, хриплыми вздохами.

— Ты ещё борешься, Шура. Ты не проклята, — голос Агния прозвучал тихо, как успокаивающий бальзам на рану. — Не могу сказать того же о нас.

Алатырь-камень

Пока я спешила по пустынным, поглощённым тенями коридорам усадьбы, слова Агния висели на мне тяжким покровом. Груз его исповеди, бремя приговора, который он вручил моим рукам, давили на разум, как мельничный жёрнов. Я была не в силах сейчас выносить вердикт — ни ему, ни самой себе.

Потерявшись в думах, я споткнулась на верхней ступени парадной лестницы и, не удержав равновесия, стремительно полетела вперёд, к огромным витражным окнам, что обрамляли вид на заснеженный лес.

Прижав ладони к ледяному стеклу, я пыталась выровнять дыхание, вглядываясь в густую, почти осязаемую темень за ним.

Внезапный удар в оконный переплёт заставил меня вздрогнуть.

Сияна. В призрачном подвенечном платье из белого, как первый иней, шёлка, она прижалась ладонями к стеклу снаружи, но смотрела не на меня, а сквозь меня, в самую глубь дома. Её бледные, побелевшие губы шевелились в беззвучной мольбе, которую заглушал ледяной узор, ползущий по стеклу и её чертам.

В панике я начала метаться, ища способ помочь ей. Взгляд скользил по тяжёлым портьерам, по кованым подсвечникам — бесполезно. А её стук становился всё тише, движения — всё медленнее, словно её саму сковывала наступающая стужа.

В нише у лестницы моё внимание привлекла маленькая гипсовая статуэтка — ангел-хранитель с отбитым крылом. Я схватила её и со всей силы швырнула в окно. Хрустальный звон, похожий на плач, разнёсся по холлу. Стекло рассыпалось звёздами.

Порыв морозного воздуха, пахнущий хвоей и прелыми листьями, ворвался внутрь. Не раздумывая, я перешагнула через подоконник, обжигая босые ноги об осколки, и выпрыгнула в ночь.

Двор был пуст и безмолвен. Я огляделась, глаза выискивали в снежной круговерти силуэт в белом. Его не было. Тогда в углу зрения, на самой опушке леса, я уловила проблеск — не холодного лунного света, а тёплого, лазурного свечения, будто светились гнилушки в глубине чащи. Меня потянуло вперёд с необъяснимой, животной неотложностью.

Я стремглав бросилась навстречу этому сиянию, не обращая внимания на кровавые следы, которые оставляла на снегу. Вьюга бушевала, выла в голых ветвях лип, что стояли, как стражи на границе мира живых. Я пробивалась сквозь толщу снежных потоков, сердце трепыхалось в груди, как пойманная синица. Ветер кусал кожу ледяными зубцами, срывал с меня лохмотья платья.

Посреди белого хаоса я вдруг натолкнулась на высокую, неподвижную фигуру, облачённую в чёрную, ниспадающую до снега рясу.

Подняв голову, я встретилась с напряжённым, словно высеченным изо льда, взглядом Казимира. Волосы угольного оттенка, не тронутые сединой, развевались вокруг его бледного лица. В одной руке он сжимал длинное серебряное хоругвие с изображением лика Спаса, под мышкой была зажата книга в потрёпанном кожаном переплёте.

На краю подлеска, заросшего рябиной с замёрзшими, как кораллы, гроздьями, виднелся силуэт маленькой деревянной часовенки-клети. Он, должно быть, вышел оттуда.

Я инстинктивно попятилась. Но мужчина был быстрее. Его рука, сильная и неумолимая, перехватила меня за локоть. Из моей груди вырвалось гортанное, нечеловеческое рычание. Ногти на моих пальцах удлинились, заострились, превратившись в острые, грязные когти.

Я занесла руку, чтобы оцарапать его лицо, но он ловко перехватил и вторую, крутанул меня вокруг себя, как тряпичную куклу. Я вырвалась с шипением, вурдалак внутри требовал высвобождения, жаждал выплеснуть ярость на этого лицемера в рясе.

Но Казимир был расчётлив и твёрд, как кремень. Он охватил меня сзади, сковывая мои порывы в стальные объятия. В тусклом свете, пробивающемся сквозь метель, угрожающе блеснули чётки, намотанные на его запястье — тёмное дерево и серебряные крестики. Один из них, самый крупный, он прижал к моему затылку.

Я изо всех сил пыталась вырваться, но он быстро обвил чётки вокруг моей шеи. Холодное серебро обожгло кожу, подавляя не только волю, но и ту тёмную силу, что клокотала во мне.

— Во имя Господа, повелеваю тебе оставить её, — послышался его ровный, лишённый страсти шёпот прямо у моего уха. — Оставь душу её в покое, как подобает всякой твари, вышедшей из света.

Я содрогнулась. По телу прокатилась волна — не боли, а странного, разливающегося тепла, которое ослабило хватку тьмы внутри. Мускулы обмякли. Прижавшись спиной к его каменной груди, я почти обвисла в его руках.

Он крепко стиснул мою руку и повлёк за собой, как добычу, обратно к усадьбе, чьи огни тускло мерцали сквозь снежную пелену.

Величественные дубовые двери с тяжёлыми железными накладками со скрипом захлопнулись за нами, отсекая вой вьюги. Полумрак холла, пахнущий воском и старым деревом, окутал нас.

— Оставайся в стенах усадьбы, пока Агний не изготовит противоядие, — прозвучал в пустом вестибюле голос Казимира. Он был низким и не терпящим возражений. — Если убежишь сейчас — лишишься рассудка навсегда. Душа твоя будет растерзана.

Тяжесть чёток с серебряным крестиком, что всё ещё болталась у меня на шее, казалась невыносимой. Я провела по нему кончиками пальцев — металл был тёплым от моего тела. Вздохнула и сжала его в кулаке. Пронизывающий взгляд Казимира задержался на этом движении, затем медленно скользнул вниз, к моей вздымающейся от частого дыхания груди. Его тёмно-синие глаза, цвета грозового неба перед ливнем, помрачнели.

— Можешь оставить их себе. А можешь снять, — слова его прозвучали с лёгким, но отчётливым оттенком неприязни, что окончательно обескуражило меня.

Ничего не добавив, он развернулся, чтобы уйти.

Я попыталась сделать шаг, но ступни, изрезанные осколками, отозвались острой болью. Я захромала, ища опоры у резной стенной панели.

Казимир вдруг остановился. Его спина, прямая и напряжённая, выдавала сдержанное раздражение. Помедлив, он развернулся. В его глазах читалось то самое нетерпение, с каким взрослый взирает на капризного ребёнка.

Без лишних слов он стремительно закрыл расстояние между нами, и сильные руки легко подхватили меня. Он понёс меня наверх по широкой парадной лестнице, по направлению к моим покоям.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Меня окутал его запах — дурманящая смесь ладана, сушёного багульника и чего-то холодного, металлического. От этого сочетания слегка закружилась голова. Я вдохнула поглубже, невольно склонившись ближе к его шее. Благоухание исходило от его волос — густых, чёрных, пахнущих снегом и дымом. Мне вдруг представилось, как бы они выглядели, заплетённые в длинную косу…

Опустив меня у дверей моих покоев, он задержался на мгновение, его тяжёлый, оценивающий взгляд скользнул по мне с ног до головы. Затем он молча исчез в сумраке коридора.

Я так и осталась стоять, обводя пальцами контуры холодного серебряного креста, лежавшего теперь у самого сердца. Сияна любила его. Любила до слёз, до забвения. Я почему-то знала это точно.

***

Оказавшись в спальне, я, прихрамывая, направилась в примыкающую ванную комнату. Зажгла несколько восковых свечей в высоких подсвечниках и взобралась на краюшек мраморной тумбы, собираясь промыть раны на ногах. Под струёй тёплой воды ссадины вновь заныли и проступили кровью.

— Сними эту штуку с шеи, и всё заживёт, — внезапно повелел женский голос, низкий и соблазнительный.

Я вздрогнула так, что едва не упала. Сердце заколотилось в бешеном ритме, отдаваясь в висках.

В высоком, в рост человека, зеркале ванной застыло моё отражение. Только это была не я. Её глаза хищно блестели, словно два кусочка ночного угля, а губы были изогнуты в лукавой, сладострастной улыбке. Я смотрела на извращённого двойника, на тёмную и порочную версию себя.

— Взгляни на меня, золотце. Я — это ты. А ты — это я, — прошептало отражение, накручивая на палец прядь моих волос, которой у меня в реальности не было. — Если снимешь эту чудную вещицу… — девушка в зеркале указала на мою грудь, где висел крест. Интересно, что в зеркале его не было видно вовсе. — …то я смогу залечить наше тело. Мгновенно.

Я в недоумении замотала головой.

— Нет… Не наше. Моё, — только и смогла выговорить я, отворачиваясь, чтобы снова заняться царапинами.

Голос отражения стал ниже, гуще, обрёл угрожающие вибрации.

— …Сначала из-за тебя мучился Кирилл. Теперь Ратиша едва держится на ногах после наказания, которое понёс из-за… тебя. Кто же следующий? — дразняще протянула она. — Неужели не права? В глубине души ты прекрасно осознаёшь: ты погубишь их. Всех. Они будут обречены на страдания по твоей воле.

Я старалась заглушить её слова, концентрируясь на воде, на боли в ногах — на чём угодно. Но не получалось.

— Нет!!! — в отчаянии выкрикнула я и в порыве слепой ярости плеснула из кувшина водой прямо в зеркало. Струя ударила в стекло и стекала вниз, а моё отражение лишь расхохоталось — леденящий душу, многослойный звук разнёсся по кафельным стенам.

— Отдай мне свою душу, и никто больше не пострадает. И о нашем бренном теле я тоже хорошенько позабочусь, — проворковало отражение с недобрым, влажным придыханием.

Я встретилась с её бездушными глазами в зеркале, зажав крестик в кулаке так, что металл впился в ладонь.

— Нет, — шепнули мои губы.

Бросив последний взгляд на злорадствующую незнакомку, я отвернулась и поспешила прочь, оставив свечи догорать.

***

Я почти бежала в северное крыло особняка, поднимаясь по узкой, редко используемой лестнице на четвёртый, почти чердачный этаж. Воздух здесь был другим — тяжёлым, застоявшимся, пропитанным запахом старой бумаги, воска и пыли. Сердце колотилось, в голове проносился вихрь мыслей, ни одна из которых не приносила утешения.

Не успела я постучать в массивную, украшенную коваными гвоздями дверь, как она со скрипом приоткрылась сама, являя взору тускло освещённую гостиную. Внутри таинственно плескались тени от единственной лампадки с красным стеклом, стоявшей на столе, заваленном фолиантами.

С настороженностью я переступила порог, обшаривая глазами каждый угол в поисках хозяина. Комната была пуста. Царили тишина и тяжёлый, почти молитвенный покой.

Мой взгляд упал на книгу в раскрытом виде, лежащую на столике — ту самую, что был у Казимира. Любопытство, острое и нездоровое, взяло верх. Я в нерешительности приблизилась.

Перелистывая страницы из плотной, пожелтевшей бумаги, я поняла, что это не обычный молитвенник. На полях теснились жуткие гравюры — исхудавшие фигуры, покрытые язвами, с лицами, искажёнными немым страданием. На их телах были выведены странные, извилистые знаки, похожие на руны, но не те, что знала бабка Озара. Что это было?…

Вдруг что-то тонкое и ломкое выскользнуло из-меж страниц и упало на пол с едва слышным шорохом.

Я подняла листок. Дыхание перехватило. Это был рисунок. Тот самый, что нарисовал Кирилл с моего тела, тот, что я принесла в свою комнату и который бесследно исчез. Но теперь на него были нанесены новые детали. Моё лицо было замазано густой, тёмно-красной краской, похожей на запёкшуюся кровь. На животе, руках и бёдрах кто-то тщательно вывел те же странные символы, что и в книге.

Прежде чем я успевала осмыслить находку, чья-то холодная рука с железной хваткой сжала моё запястье.

По инстинкту мои ногти вытянулись, готовясь к защите.

Резким движением я выдернула руку, попутно задев длинный шёлковый шарф, обмотанный вокруг шеи Казимира. Шарф соскользнул и упал на пол.

Я испуганно вздохнула, замерши на месте. На его шее, выше ворота рясы, отчётливо виднелись тёмно-багровые, почти чёрные пятна — характерные отметины от жестокого, долгого удушения.

— О, боги… — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Кто сделал это с тобой?

Казимир, повернувшись ко мне спиной, неспешно, с пугающим спокойствием, поднял шарф и снова замотал его вокруг шеи, скрывая улику.

— Тот, кого я презираю больше всего на свете, — ответил он, и в его голосе, обычно ровном, прозвучала сдавленная, затаённая горечь. — И я готов на всё, лишь бы он сгинул в бездне, которую сам же и породил.

Моран? Он говорит о Моране? Кусочки головоломки начали сходиться, складываясь в ужасную, отчётливую картину.

— Почему пришла сюда? Снова, — это был не вопрос, а констатация.

Я прикусила губу. Действительно, зачем? Мне стало страшно — по-настоящему, до тошноты. И первое, что пришло в голову — бежать к единственному, кто, казалось, мог сдержать вурдалака внутри. Кто мог помолиться за мою душу, загнать тьму обратно в её берлогу. К нему.

— Мне нужна помощь. Она появилась передо мной, Казимир. Нечисть… разговаривала со мной. Она намерена завладеть телом… Но для этого, как я поняла, ей нужно моё согласие. Мой добровольный отказ от души.

— Так не давай согласия, — его губы сжались в тонкую, бледную линию. Он неслышно прошёл мимо, чтобы взять лампадку с захламлённого столика. Его взгляд, цепкий и пронзительный, скользнул по рисунку в моих руках. — Этот листок был в камине. Я вытащил его, чтобы использовать как закладку. Не более того.

Не дожидаясь ответа, он жестом, не терпящим пререканий, велел следовать за собой. Мы поднялись по узкой, скрипучей винтовой лестнице, ведущей выше. Завывающий ветер проникал в маленькое, закопчённое слуховое окно, возле которого теплилась одна-единственная свечка в жестяном подсвечнике.

Мы оказались на просторном, пыльном чердаке. Казимир молча принялся расставлять и зажигать свечи, которые хранились здесь в ящиках. Помещение было заставлено остатками забытых эпох — маятниковые часы с остановившимся циферблатом, серванты, затянутые паутиной, как саваном, стулья с облупившимся лаком. В центре, под самой коньковой балкой, он расчистил место на огромном, массивном столе, накинув на него грубое льняное покрывало. В свете мерцающих огней в воздухе плясали мириады пылинок. Я с трудом сдерживала приступ чиха, разглядывая открывшуюся картину.

— Встань сюда. На колени, — приказал он низким, властным голосом, указывая на середину стола.

Я подчинилась. Забравшись на прохладную столешницу, я ощутила на себе весь вес его взгляда — изучающего, безжалостного.

— Пламя… реагирует на тебя иначе, — пробормотал он, наблюдая, как свечные огоньки колыхались в мою сторону, будто тянулись к невидимому дуновению. — Твоя энергия утекает. Растекается на что-то чуждое, непосильное.

Он поднял глаза и в упор, через колеблющееся пламя, взглянул на меня. Его тёмно-голубые очи буравили, ища слабину.

— Кто-нибудь просил тебя о чём-то? Сделать что-либо? Или… пообещать?

Я невольно нахмурилась, погружаясь в воспоминания. И тогда, как удар молнии в кромешной тьме, пришло осознание. Нет, этого не может быть… Это было слишком нелепо, слишком… ритуально.

— Меня попросили всего лишь выслушать историю и в конце… высказать о ней своё суждение, — заикаясь, проговорила я. Ветер снаружи, пробиваясь сквозь щели, превратился в неистовую, воющую монофонию.

Рука Казимира замерла на кожаном поясе, стягивавшем рясу.

— И ты уже вынесла свой суд?

Я качнула головой, и, к своему удивлению, отметила в себе странное чувство облегчения. Выражение его лица смягчилось едва заметно, напряжение в прокопчённом воздухе чердака чуть спало.

— Не делай этого. Кто бы это ни был… Но чтобы ты знала. Если всё же решишь выполнить это обещание, то взвалишь на свои плечи половину его греховного бремени. Этот человек, сознательно или нет, сделал тебе предложение… разделить с ним муки его души.

Я отвела взгляд в сторону, к тёмным балкам перекрытия. Не мог же Агний… сознательно стремиться втянуть меня в свою тьму?

«Да, да, разумеется, мог. Он ведь жаждет сбросить с себя оковы грешника. А ты, невинная душа, — идеальная жертва, чтобы забрать всю его скверну», — зашипел у меня в голове чужой, вкрадчивый голос.

— Нет, — твёрдо, почти шёпотом, возразила я самой себе и ему. — Этот человек… Он действовал неосознанно. Я верю, что со мной… со мной бы он так не поступил.

Казимир на мгновение замер, стоя ко мне спиной, его силуэт чётко вырисовывался на фоне свечного зарева.

— Как скажешь.

Он вздохнул, и, затаив дыхание, я наблюдала, как он расправил плечи. Расшнурованная ряса мягко соскользнула с его плеч и упала на пол ковром из чёрной ткани. Под ней оказалась полупрозрачная льняная рубаха навыпуск и простые чёрные штаны.

— Что ты собираешься со мной делать? — прошептала я, внезапно заметив, как моё тело наливается странной, свинцовой тяжестью. Дышать стало труднее.

— Ты сама пришла ко мне, — его голос прозвучал тихо, почти бесстрастно. — Насколько же надо быть отчаянной, чтобы отдаться в руки малознакомого мужчины. Единственное, что ты обо мне знаешь — это то, что у меня при себе крест и книги. Разве это делает меня достойным доверия?

Я прикусила губу, с большим усилием переводя дыхание. Говорить становилось всё труднее. Теперь мне было сложно даже держать голову прямо. Я поняла, что медленно, как подтаявшая восковая фигурка, сползаю на стол.

— …Что со мной? — выдохнула я.

Казимир, словно тень, приблизился. Он приподнял край покрывала и провёл ладонью по тёмному, отполированному до зеркального блеска бортику стола.

— Знаешь, из чего сделан этот стол? Алатырь-камень. Тот самый, что был в святилище на острове Буяне. Используется для регенерации, исцеления… или для подавления тёмной энергии в теле. Ты сейчас слабеешь. Камень душит нечисть в тебе, но заодно и твою собственную силу, ибо тварь эта уже слишком глубоко въелась в твою суть. Сейчас ты и пальцем не пошевелишь.

Он взял мою безвольную руку в свои холодные пальцы и отпустил. Рука упала на дерево с глухим, безжизненным стуком.

— Да, так и есть. Может, хочешь что-то сказать? Позвать на помощь? — вопросил он, склоняя голову. Чёрные прямые пряди, как траурная мантия, сбежали по его плечам.

Я попыталась воспротивиться, но губы и язык не слушались. В голове царил полный, густой ступор. Я чувствовала, как с каждым мигом крупицы энергии, сама жизненная сила, покидают меня, впитываясь в холодную поверхность древнего камня.

Казимир кивнул, будто удовлетворившись. Его ледяные руки коснулись моей шеи и, поддерживая затылок, приподняли мою голову.

— Я желаю переговорить. Не с прежней владелицей этого тела, древлянской девицей. А с тобой. С той, кто вынужден делить эту плоть, дабы выжить. Я знаю, ты слышишь меня, нечисть первородная.

Моя челюсть сама собой сжалась. Во мне пробудилось что-то могучее, тёмное, пока я старалась укрыться от его обжигающего взгляда.

— Тогда… в коридоре, при первой встрече… — я тратила последние силы, чтобы говорить, чтобы отвлечь его, оттянуть время. Возможно, этого хотел и сам вурдалак, и я лишь повиновалась его воле. — Если бы Агний не остановил тебя… ты убил бы меня?

— Укусил бы. Наверное.

— А я бы выжила после такого укуса?

Впервые за весь вечер я заметила слабую, кривую ухмылку на его бледных, строгих губах. Его глаза сузились, медленно оглядывая моё беспомощное тело.

— Смотря где кусить.

Не успела я сомкнуть губы, как внутренний диалог, уже не мой, вырвался наружу шёпотом:

— …Покажешь?

Свет полной луны, пробивавшийся сквозь запылённое слуховое окно, рисовал заманчивые тени на точеных, аскетичных чертах Казимира. Помедлив, он начал расстёгивать пуговицы на своей рубахе, обнажая бледную, почти фарфоровую кожу груди и живота. Она была исписана искусно выведными чёрными рунами — защитными знаками, обвивающими рёбра и очерчивающими контуры талии.

Резкая, но неглубокая боль отозвалась в моём правом боку, словно кто-то провёл по коже остриём холодного пера. Я поморщилась, но ощущение было… не совсем неприятным. Казимир лишь слегка прикусил сквозь ткань моего платья.

Лёгким, почти невесомым движением он склонился ближе. Его дыхание, тёплое и влажное, опалило кожу на моём плече. Острые, неестественно белые резцы слегка стиснули её, оставляя за собой шлейф волнующего, запретного предвкушения.

Я попыталась дёрнуться, но оказалась в плену его испытующего, безжалостного взгляда. И снова его зубы погрузились в плоть, теперь уже в районе талии, выше бедра. Боль смешалась с чем-то иным, разжигая целую симфонию странных ощущений, что заплясали по моим оголённым нервам.

— Выходи. Я жду, — его голос был негромким, но прокатился по пыльному чердаку с потусторонней властностью. Хотя слова предназначались незримой сущности внутри меня, я не могла отделаться от ощущения, что в этот момент всё его внимание было сконцентрировано исключительно на моём теле.

Его пальцы, холодные и уверенные, легко проникли под подол моей ночной рубашки, оголяя кожу живота. Его колено опустилось между моих ног, создавая давление, от которого всё внутри сжалось и заныло. Каждое его касание, каждый укус — тонкий баланс боли и зарождающегося, греховного удовольствия.

Ещё один укус, теперь по внутренней поверхности бедра. Ткань платья медленно задралась выше, обнажая перед ним всё новые участки моей трепещущей, беспомощной фигуры.

С каждым оголяющимся сантиметром кожи моё тело возбуждённо ныло от нетерпения, а низ живота сжимала тугая, горячая волна желания. Груди, освобождённые от тряпья, тяжело вздымались в учащённом такте. Прохладный воздух чердака щекотал затвердевшие, чувствительные соски.

Ладони Казимира оказались по обе стороны от моей головы, он склонился ниже. Его мягкие, прохладные губы неожиданно нежно прикоснулись к коже между грудями, а затем прильнули к одной из них.

Когда его зубы вновь впились — уже нежно, почти ласково — по коже пробежали искры, разжигая пожар по всему телу. Я простонала, не в силах сдержать звук, и извилась в блаженно-мучительном противоречии. В тот же миг вурдалак внутри меня нетерпеливо всколыхнулся, почуяв близость чего-то желанного.

— Как смеешь ты… так меня вызывать!… — прошипела я, и мои пальцы, внезапно обретя силу, впились в его волосы на затылке, крепко стиснув их. — Глупый… лицемерный духовник… Грешник.

Казимир чуть сильнее прикусил пылающую грудь, затем прочертил горячим языком влажную дорожку вверх, к моей шее. Там наши взгляды наконец пересеклись — его, холодный, как сталь зимней ночи, и мой, полный пылающей, животной ненависти и чего-то ещё.

— Нет лучше испытания для поста, чем восседать за столом, где все вокруг вкушают пищу, — прошептал он, и его губы оказались на расстоянии одного вдоха от моих.

Но едва он приблизился, как мои ресницы сами собой дрогнули, а губы зашевелились, издав звук, который не принадлежал ни мне, ни вурдалаку:

— Кази… любовь моя… прошу, не делай этого…

Я мгновенно узнала этот чарующий, мелодичный голосок. Он принадлежал Сияне.

Услышав его, Казимир отшатнулся, будто его ударили плетью по лицу. Его лицо осунулось в считанные секунды, губы содрогнулись в немом омерзении и боли. Он подскочил, в безумии зажав руками уши, хотя звук шёл из меня. В глубине его голубых глаз поблёскивала влага — слёзы ярости или отчаяния.

— Замолкни!! Заткнись!!! — его шипение было полным настоящей, первобытной ненависти.

Спотыкаясь, он бросился к старому сундуку в углу, с силой распахнул крышку и начал что-то искать. Подбежав ко мне, он грубо стиснул моё лицо одной рукой, заставляя смотреть на себя.

— Кази, опомнись… — вновь прошептала я её голосом. Голосом его мёртвой невесты.

Но его глаза лишь ярче полыхнули холодным огнём ярости. В мгновение ока он отпил из небольшого стеклянного сосуда и с силой прижался губами к моим. Сияна в моём теле жаждала этого, и я повиновалась её порыву, разомкнув губы, чтобы его язык проскользнул внутрь. Вместе с ним в мой рот ворвалась жидкость — обжигающая, горькая, с привкусом металла и ладана.

Святая вода.

Я услышала, вернее, почувствовала, как вурдалак внутри меня взвыл от жгучей, невыносимой боли. Мы обе — я и она — испытали эту пытку, прожигающую изнутри. Ничто не могло причинить нам больше страданий, чем эта освящённая влага.

Глаза Казимира безжалостно сверкнули в полумраке. Он продолжал мучить упыря, скрывающегося в моём теле, не проявляя ни капли милосердия. Я закричала, но звук был глухим, захлёбывающимся. Тьма внутри рвалась наружу, заливая мои глаза кровавыми слезами. Боль была всепоглощающей, выжигающей.

— Пообещай мне свою душу! — его голос был едва слышен сквозь шум в ушах, но в нём чувствовалась стальная, зловещая угроза. — Или я заставлю это тело испытать муки сполна!

Несмотря на адскую боль, что-то во мне, какая-то последняя, упрямая искра, нашла силы воспротивиться.

— Она… никогда не будет твоей, Кази. Смирись, — голос Сияны отдавался во мне чистым, печальным эхом. Мои губы, помимо моей воли, дрогнули в нежной, прощальной улыбке. Моя рука поднялась и легонько, с бесконечной нежностью, коснулась его щеки.

На мгновение на лице Казимира промелькнуло неподдельное, детское неверие. Он осознал, что вурдалак во мне сильнее, чем он предполагал. В отчаянной, слепой ярости он с силой влил мне в рот весь оставшийся сосуд святой воды.

Я зашлась в сильнейшем приступе кашля, начала захлёбываться. Горло и лёгкие горели. Изо рта потекла розовая пена. Зрение помутилось, потемнело по краям. Дыхание стало судорожным, прерывистым.

И в этот последний момент, когда тело уже готово было отказать, я почувствовала, как вурдалак внутри предпринимает отчаянную, последнюю попытку выжить — не ради меня, а ради себя. И подчиняясь этому инстинкту, я… перестала дышать. Тело обмякло, сознание отступило в чёрную, беззвёздную пустоту.

***

Сквозь туманную дымку, подобную самым глубинным, забытым снам, я обнаружила, что лежу не на холодном камне, а посреди сада. Сада, утопающего в мягком, серебристом лунном сиянии. Воздух был хрустальным, чистым, с едва уловимым, сладковатым благоуханием, будто цветки черёмухи, поцелованные первым инеем, всё ещё цвели.

Медленно поднявшись с ложа из изумрудной, неестественно мягкой травы, я увидела вокруг себя необычайную, невозможную красоту. Бесконечные аллеи белоснежных, крупных, как блюдца, роз. Цветущие вишни, простирающие свои ветви, усыпанные нежно-розовым цветом, во все стороны. Ни ветерка, ни звука. Совершенная, застывшая идиллия.

Едва я огляделась, из тишины донеслась чарующая, печальная мелодия — женский голос пел на языке, древнем и забытом, о любви и разлуке. Окрылённая, я пошла на звук, продвигаясь сквозь лабиринты цветущей рощи, пока не вышла на уединённую полянку. Там, под сводом вишнёвых арок, у основания мраморного фонтана, из которого струилась не вода, а свет, восседала девушка. Её струящиеся, серебряные, как лунная дорожка, волосы были её единственной одеждой; обнажённая, совершенная фигура купалась в сиянии.

Её голос — гипнотическая колыбельная — разливался в ночи. Когда последняя нота замерла, наступила тишина, более громкая, чем любой звук. Мне захотелось, чтобы она пела снова: о светлой любви и вероломном предательстве, о мужьях, что ломают крылья…

Под моей ногой хрустнул опавший лепесток. Девушка замолкла и обернулась.

— Он должен был поверить, что ты мертва. Иначе под гнётом боли ты бы пообещала ему свою душу. Как же низко он пал, не находишь? — произнесла она, поднимаясь во весь свой рост. Длинные волосы волной упали на плечи и спину. — И только твоя смерть помешала этому обезумевшему святоше продолжить истязать наше дивное тело.

И тут она развернулась ко мне лицом. Мой двойник. Идентичный близнец, словно отражение в самом чистом зеркале. Только глаза её были цвета тлеющих углей, а волосы — живое серебро.

— Казимир отбыл, — заговорила она замогильным, сладким шёпотом. — Ты должна освободиться от оков, что связывают тебя с Мораном. Только тогда мы сможем вырваться из пут этого поместья и начать всё сызнова.

Она подошла и взяла мою руку. Её прикосновение было прохладным, но не ледяным.

— Отныне я буду во всём помогать тебе. Мы — одно целое, Шура. Ты и я. Срослись. Я могу быть жестокой и бессердечной к другим… но разве они не заслужили этого? — её яркие, как спелая вишня, губы растянулись в улыбке. — Прими тьму внутри себя. Ибо она — единственная защита от тех, кто жаждет воспользоваться твоим светом.

Она ласково коснулась моей щеки, с любовью вглядываясь в мои глаза. Я хотела что-то спросить, но она приложила палец к моим губам.

— Тс-с-с… Кто-то идёт. — её шёпот коснулся моего уха. — Решай, золотце моё. Будешь ли всегда со мной… или встретишь мрак в одиночестве, как прежде?

Как прежде… Я не хотела снова быть одна.

Меня начало неудержимо клонить в сон. Где-то вдалеке, за пределами этого сада, вскрикнула птица — звук испуганный, пронзительный.

Я попыталась обернуться, но моя собеседница обхватила моё лицо ладонями.

— Нам пора расстаться. Но я была счастлива показать тебе мой мир. Видишь, в нём нет тьмы. Лишь покой. — она медленно склонилась, и её прохладные, мягкие губы приникли к моим в нежном, почти сестринском поцелуе. — Я буду ждать твоего решения, Шура.

Облачённая в моё подобие девушка улыбнулась, погладила меня по волосам… а затем резко, с неожиданной силой, дёрнула меня за волосы назад.

Боль пронзила кожу головы. Мои глаза закатились, и весь лунный сад, розы, вишни — всё поплыло, растворилось, погрузившись в абсолютную, беспробудную темноту.

***

Кто-то гладил меня по щекам. Кто-то целовал мой лоб, и в поцелуе этом была тихая, исступлённая надежда. Кто-то сжимал мои остывшие руки, пытаясь согреть их своим дыханием. Кто-то, со слезами в голосе, звал моё имя. Кто-то…

— Моя дорогая… прекрасная Сирин… Пожалуйста, проснись. Проснись ради меня, прошу!

Этот кто-то был Ратиша.

Я почувствовала, как он приподнимает мою голову, обтирает лицо чем-то мягким и влажным. Я вдохнула — воздух пах травами: полынью, шалфеем, чем-то цветочным… и ещё чем-то. Кровью.

С огромным усилием я приоткрыла тяжёлые веки, втягивая в лёгкие столь необходимый воздух. Надо мной нависало испуганное, осунувшееся лицо Рати. Тлеющий огонёк подсвечника выхватывал из мрака его юные, теперь искажённые тревогой черты. Когда наши взгляды встретились, по его щекам разом покатились слёзы облегчения, а губы дрогнули в кривоватой, растерянной улыбке.

— Жива… Слава всем Богам и Духам Предкам. Жива, — тихо, прерывисто забормотал он. — Что эта тварь с тобой сотворила…

Я наблюдала, как он тянется за какой-то тряпицей, чтобы снова обтереть мой лоб. В воздухе, кроме крови, витал знакомый, горьковатый букет — дурман-трава, шалфей, тысячелистник, таволга… Состав, навевавший воспоминания о стародавних обрядах, которым учила меня баба Озара. Обрядах с применением крови живой твари… или человека.

— Рати… почему я чую запах крови? — мой голос прозвучал хрипло, чужим.

Смятение помутило голову. Я отметила, как Рати избегает моего взгляда, а его полные, детские губы сжались в тонкую, упрямую линию. На его запястье, которое он инстинктивно прикрывал рукавом, я увидела свежий, аккуратный порез — немое свидетельство цены моего возвращения.

— Я должен был пробудить тебя. Пока не стало слишком поздно. Алатырь… он отнял у тебя слишком много сил, — вкрадчиво, как бы оправдываясь, сообщил он, натягивая рукав свитера, чтобы скрыть рану.

Я осмотрелась — меня уже не было на столе. Рати перенёс меня на голые, пыльные половицы. Дышать всё ещё было тяжело, словно на груди всё это время лежала каменная плита.

Он помог мне сесть, его крепкие, но бережные руки обхватили мои плечи, пока я пыталась сориентироваться в пространстве чердака. Обессиленная, я почувствовала, как снова соскальзываю вниз — на этот раз прямо к нему на колени. Так и вышло. И вновь его встревоженное лицо оказалось в сантиметрах от моего.

— Ты ведь не ранена? — мягко осведомился он, убирая прядь волос с моего лица.

Я покачала головой, встретившись с его восхищённым, преданным взглядом. На моих губах сами собой возникла лёгкая, усталая улыбка.

Юноша снова провёл тканью по моей щеке, затем осторожно очертил контур моих губ.

— Я рада, что именно ты… предотвратил мою смерть, — произнесла я, и улыбка стала чуть шире. — Прости меня… за то, как я говорила с тобой, когда мы в последний раз виделись. Я не хотела того…

Под приглушённым светом одинокого канделябра его пальцы осторожно, почти благоговейно, вплелись в пряди моих распущенных волос.

— Ты говорила правду. Я воспитывался баловнем. У меня было всё, что душа пожелает. Это… многое во мне испортило, — признался он тихо, рассеянно проводя пальцем по своему порезанному запястью.

Я прикоснулась к его руке, покрывая её своей ладонью в безмолвном обете принятия и благодарности.

— Поцелуй меня, — мой голос прозвучал тихой, но отчётливой мольбой.

Его серо-голубые глаза, охваченные целой бурей противоречивых эмоций — страх, желание, преданность, — столкнулись с моими, выискивая в них истину, которую нельзя выразить словами.

В уголках его губ дрогнула нерешительная, почти испуганная улыбка, а щёки окрасил густой румянец.

— Сирин… — пролепетал он, отводя взгляд. — Верно ли я расслышал?.. Поцеловать?

Озорные, тёмные искорки заплясали у меня внутри. Я тихонько, соблазнительно хихикнула.

— Разумеется, я подшучиваю над тобой. Забавы ради, — проворковала я, наслаждаясь игрой эмоций на его осунувшемся, милом лице.

С нарочитой медлительностью я протянула руку. Мои пальцы скользнули по тёплой коже его шеи, почувствовали учащённую пульсацию крови под ней. Затем я мягко, но настойчиво привлекла его ближе. Расстояние между нами начало таять, как иней на солнце.

И прежде чем он успел опомниться или запротестовать, я приникла к его губам — жадно, властно, без малейших сомнений. Его сильные, но в то же время неуверенные руки обвили мою талию, помогая приподняться выше. Я оказалась у него на коленях, наши тела вплотную прижались друг к другу — под завывающий аккомпанемент ветра за стенами зародилась новая, дикая мелодия вожделения и обещания.

Я запустила пальцы в его буйные, мягкие кудри, упиваясь ощущением прилива сил, который проникал в меня с каждым поглаживанием, с каждым жадным соприкосновением губ. Он ответил робко, потом смелее, его дыхание стало прерывистым.

Рати шумно, сдавленно выдохнул мне в шею, крепче сжимая мою талию. Наш поцелуй затягивался, становился глубже, влажнее. Но мне хотелось большего. Я жаждала ощутить его тепло, его юношескую силу без этих дурацких одежд. Хотя… прежняя Шура, та невинная древлянка, наверное, сгорела бы от стыда при одной такой мысли. Что ж. Мы похоронили её в той могиле, куда она свалилась. Глубокой и тёмной.

Внезапный, болезненный всхлип разорвал воздух.

Рати отшатнулся, его лицо исказила гримаса боли. На его нижней губе, которую он прикусил, проступила алая, рубиновая капелька крови. Она медленно скатилась по его подбородку.

Он коснулся ранки пальцами и ошарашенно взглянул на них, смазанные красным.

Ой. Кажется, я немного увлеклась своими мыслями…

Я перехватила его окровавленную руку и поднесла его пальцы к своим губам. Металлический, тёплый привкус крови приятно обволок язык, как горько-сладкий, запретный эликсир. В груди разлилась новая, потусторонняя теплота — чужая жизненная сила, пульсирующая, живая.

— Спасибо, мой милый мальчик, — прошептала я, глядя ему прямо в расширенные от шока глаза. — Теперь ты действительно выручил меня в полной мере.

***

Старые, неровные половицы громко скрипели под нашим общим весом — единственный звук, нарушавший тишину, пока мы шли по длинному, устланному выцветшим багряным ковром коридору.

Я прямо-таки физически ощущала, как по моим жилам разливается новая жизнь. Я жива! И никогда ещё не чувствовала такой радости, такой власти над собственным телом и… над другим.

Я схватила Рати за руку и потащила за собой. После моего укуса, после того глотка его крови, он был на редкость молчалив и покорен. Глупец. А стоило бы быть благодарным, что укусила именно его, а не кого-то другого… Выбор, между прочим, имеется.

Я сдержанно, но звонко рассмеялась про себя, ведя внутренний диалог с моей новой знакомой из лунного сада — той, что звалась моим отражением. Мой смешок, мелодичный и чуть хрипловатый, разлетелся эхом по пустому коридору.

Без предупреждения я рывком притянула Рати к себе, заставая его врасплох. Юноша споткнулся, но я ловко обхватила его за плечи и развернула, прижав спиной к резной дубовой стене.

Он хрипло вдохнул, удивлённо вскинув на меня брови. Мои губы в считанные секунды снова оказались вблизи его, уже готовые завладеть тем, что отныне, как мне казалось, принадлежало мне по праву сильного.

Поцелуй получился коротким и смазанным, потому что Рати прервал его, отстранив голову.

— Сирин, я… — он прошептал, и в его голосе звучала не привычная преданность, а смутная, нарастающая тревога.

Я прижала палец к его устам, заставляя замолчать.

— Ш-ш-ш… Кто-то идёт, мой милый, — прошептала я прямо ему в ухо, слегка прикусив мочку.

Как по мановению, из дальнего конца коридора донёсся отчётливый звук шагов — не один, а двое. Они становились всё ближе.

Глаза Рати расширились уже от настоящего испуга. Он ловко схватил меня за запястье и рванул за собой, нырнув за резной деревянный пилястр. Его миниатюрные, но проворные пальцы пробежались по причудливой резьбе, изображавшей переплетение зверей и виноградных лоз. Раздался тихий, почти неслышный щелчок, и часть панели, казавшаяся монолитной, сдвинулась в сторону, открывая узкий, тёмный лаз.

Он втащил меня внутрь. Проход был настолько тесен, что нам пришлось жаться друг к другу грудью и спиной, чтобы пройти. Почти сразу с другого конца коридора, уже из-за стены, донёсся сдержанный, усталый голос Агния и отрывистый, едкий смешок Юргиса. Их шахи удалялись, скрываясь за дверями каких-то комнат.

Трепет азарта и опасности захватил меня с новой силой. Я лукаво улыбнулась в темноте. Здесь было совершенно черно, но мои теперь уже не совсем человеческие глаза различали контуры. Мне почудилось, что и Рати увидел мою ухмылку, потому что его тело в темноте напряглось.

Пользуясь ночным зрением, я осторожно продвинулась по потайному ходу на звук мужских голосов. Где-то здесь должна была быть слышимость…

— …Яд упыря провоцирует в её теле бурю. Гормоны, инстинкты… В таком состоянии она не владеет разумом, — услышала я тихий, усталый голос Агния. Мы с Рати замерли по разные стороны тонкой перегородки. — Матка упырей обычно подпитывает всю стаю своей… тантрической энергией, что она источает. Я видел, как эта энергия пытается перестроить и Шуру.

Возникла пауза, заставившая усомниться, что в комнате с ним есть кто-то ещё. Но затем послышался на редкость серьёзный, без обычной насмешки, голос Юргиса.

— Так что же её удерживает от полного обращения? Сомневаюсь, что девка сама по себе настолько крепка духом.

Агний шумно вздохнул, прежде чем ответить:

— Да… У меня есть догадка. Только метка Морана. Она действует как якорь, удерживающий её человеческую суть от полного слияния с тварью.

— Значит, не обернётся? Это же хорошая новость, да? В нашей любящей семейке не прибавится ещё одного чудовища, ха! — Юргис фыркнул, но смех его прозвучал беззвучно, сухо.

Однако Агний обрывает его холодным, как лезвие, замечанием.

— Думаю, окончательно обратиться она сможет лишь в одном случае. Если успеет испробовать… человеческой крови. Настоящей, не волколачьей.

— Успеет до чего?

— До полнолуния. Оно через неделю. В ночь, когда грань между мирами тоньше всего, и древняя порча в её крови может проснуться окончательно.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки до боли и обхватила себя за локти. Мне вдруг стало безумно холодно, хотя в потайном ходе было душно. Зябко, неуютно и… страшно.

Две тёплые руки осторожно обвили меня сзади, прижав к груди.

— Я здесь, — чуть слышно прошептал мне на самое ухо Рати, уткнувшись лицом в мои волосы.

— …Есть мысли, как уговорить нашего большого белого волка выпустить мышонка на волю? — донёсся голос Юргиса.

— Куда именно? Такие, как она может стать, уничтожали целые поселения. Мы не можем отпустить её в подобном состоянии. Это было бы равносильно убийству многих.

— Как будто нам есть дело до этих убогих деревенских!

— Я и не думал о деревнях, Юргис.

Пауза. Затем — низкий, понимающий свист.

— Оу. А, так вот что… Значит, теперь ты печёшься об этой человечишке? С чего вдруг?

— Она… кое-кого мне напоминает. Шура. Она такая же… невинная, — услышала я вдумчивый, почти нежный голос Агния. — Возможно, именно эта чистота и помогает ей так долго противостоять тьме.

По комнате прокатился короткий, лошадиный хохот Юргиса.

— Вот это откровение, братец! Любопытное такое. Девственница… — он выдержал многозначительную паузу. — А я-то думал, почему вкус её губ такой… незабываемый. …Ой?

Тут же раздался глухой удар — словно что-то тяжёлое и мягкое, а может, кто-то, был с силой прижат к стене. Я вздрогнула и невольно ещё сильнее прижалась к Рати, чувствуя, как он замер.

— Что, решил отлупить мою прекрасную физиономию? Ну давай, Агний! За дело! — издевательски, но уже без смеха, протянул Юргис.

Последовало гнетущее, долгое молчание. Затем — тихий, но чёткий голос Агния, в каждом слове которого чувствовалась сталь:

— Твоя ненаглядная Шура уже не столь невинна, как прежде. Это уже не та девочка-одуванчик, которую мы впустили в наш дом. Помни об этом, Агний. Она меняется. И не в лучшую сторону.

За стеной снова воцарилась тишина. А потом — звук удаляющихся шагов. Сначала одних, тяжёлых и неторопливых. Затем — других, быстрых и раздражённых.

Мы с Рати долго стояли в темноте, не шевелясь, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась громче любого крика.

Приглашение на бал

В тишине потайного алькова, скрытого в толще стены, воздух сгустился от напряжения, став тяжёлым, словно перед грозой.

Голос Рати, пронизанный беспокойством, прорвался сквозь эту густую тишь.

— Это правда, Сирин? Ты и впрямь превращаешься в упырицу?

Я заколебалась, прикусив губу до боли. Признание сорвалось с уст, словно заблудший шёпот из тёмного леса.

— Я не знаю…

Эйфория, что охватывала меня ранее — пьянящая смесь новообретённой власти и тёмного влечения, — рассеялась, оставив после себя горький осадок и пустоту.

Рати чуть придвинулся, его живое тепло составляло разительный контраст с леденящим ознобом, пронизывавшим мои кости.

— …Это ты меня целовала тогда? Или та тварь в тебе заставила?

— Не всё ли равно? — парировала я, кривя губы в подобии улыбки и прислоняясь к нему спиной. Ткань его рубахи была грубой под щекой. — Ты жаждешь этого тела. Какая разница, чья воля им движет?

С нарочитой, кошачьей медлительностью я выгнула спину, прижимаясь к нему сильнее. Дыхание Рати сбилось у самого виска; я чувствовала, как бешено колотится его сердце — частый, трепетный стук, похожий на бой крыльев пойманной птицы. Власть над этой дрожью опьяняла.

Мой смешок, тихий и скрипучий, отозвался в полумраке ниши — сладостный и жестокий одновременно.

— Скажи, — прошептала я, губы почти касались его кожи. — Ты боишься ту, в кого я превращаюсь? Или… тайно мечтаешь о ней?

Рати помедлил. Его ладони, тёплые и неуверенные, легли на мои бёдра, сминая тонкую ткань платья. Но это была лишь жалкая тень того, чего жаждала я. Почему вечно приходится водить их руками, как малых детей?

Я накрыла его руки своими, повела вверх — вдоль талии, по рёбрам, выше. Его дыхание стало прерывистым, когда я заставила его ладони сжать мою грудь. Я запрокинула голову на его плечо, подставляя шею для поцелуев, которых так желала.

Но он не сделал того, чего ждала. Вместо этого Рати дёрнулся, словно обжёгшись о мою кожу. Он отпрянул, вжавшись спиной в деревянную перегородку, и обхватил себя за локти, будто пытаясь собраться в комок.

— Сирин, так нельзя… Мне чудится, что это не ты, — его голос был тонкой, хрупкой нитью, сплетённой из сомнений и детского страха.

На моих губах расплылась ехидная усмешка, а в глубине зрачков, ставших слишком узкими, вспыхнул озорной, недобрый огонёк.

— Ну же, Ратиша… Убеди меня, что ты не зелёный сопляк, — поддразнила я, и голос звучал сладко, как забродивший мёд. — Докажи, что в тебе таки засел мужчина.

Я сделала стремительный шаг вперёд, желая стереть последние сантиметры между нами. Но старая стена, поддавшись его весу, с глухим скрипью отъехала в сторону, вышвырнув его в освещённый тусклыми светильниками коридор.

Выйдя из скрытого прохода, я нависла над ним, застывшим на полу.

— Вот дурачок… Но, чёрт возьми, какой же милый дурачок!

Я надавила каблуком на его грудь, пока он не застонал — тихо, по-звериному.

В этот самый миг из дальнего кабинета вышли Юргис и Агний. На их лицах, озарённых пламенем свечи в руке Агния, отразилось одинаковое изумление, быстро сменившееся настороженностью.

Я изящно убрала ногу, и по моим губам расплылась девичья, невинная улыбка. Я оглянулась на них, нарочито широко раскрыв глаза.

— Что вы так уставились, братцы? Я всего лишь смахивал пылинки с прекрасных ножек Сирин, — заявил Рати, поднимаясь с пола с преувеличенной серьёзностью. — А теперь мы идём развлекаться в мои покои!

С этими словами он схватил меня за руку и потащил прочь от немигающих взглядов. Внутри у меня всё клокотало от дикого веселья; я обернулась через плечо и подмигнула обоим мужчинам, стоявшим как вкопанные, — их лица были картиной полнейшего ошеломления.

— Ратиша, — позвал Агний, и в его обычно мягком тоне прозвучала стальная струна. — Зайди ко мне через час. Нам нужно кое-что обсудить.

Едва мы свернули за угол, Рати прильнул ко мне и зашептал на ухо, горячо и торопливо:

— Забудь о них. Агний просто жутко ревнует. Всю жизнь ревновал.

Путь к его покоям петлял через лабиринт тёмных переходов и узких лестниц, знакомый и в то же время будто увиденный впервые.

Дойдя до тяжёлой двери с железной скобой, Рати на миг замер, затем распахнул её. Комната, залитая мягким, зеленоватым светом масляных ламп, пахла свежесрезанными еловыми ветками, кожей и чем-то сладким — мёдом, может быть. На просторной кровати под грубой тканью из волчьего меха виднелся привычный беспорядок: разбросанные книги в потрёпанных переплётах, ярмарочные безделушки — свистулька в виде птицы Сирин, деревянный медведь, — и тарелка с остатками вчерашних оладьев, что испёк Кирилл.

— Ты можешь приходить сюда, когда захочешь, Сирин, — сказал Рати, отступая в сторону и пропуская меня вперёд. — Я редко тут бываю, предпочитаю свежий воздух и простор. Всё-таки у меня есть привилегия — гулять, когда вздумается. А не как эти… законники, что по расписанию, будто на цепях.

— Что ж, спасибо, — улыбнулась я, окидывая взглядом убранство, где доминировали цвета лесной чащи: тёмная зелень, охра, коричневый. — Но к чему мне быть здесь, коли тебя не будет?

О, как ему понравился мой ответ! Пряча довольную ухмылку за сжатым в кулак ртом, парень поспешил зажечь ещё несколько свечей в высоких подсвечниках.

Мы устроились у камина, где уже потрескивали поленья, растянувшись на мягком, лоснящемся меху белого медведя. Рати сидел, скрестив ноги, его голубые глаза лучились тёплым, преданным светом. Я же откинулась на груду подушек рядом, небрежно закинув ноги ему на колени.

— Как насчёт игры? — предложила я, и в голосе зазвучала лёгкая, соблазнительная игривость.

Рати приподнял бровь, заинтригованный и в то же время настороженный.

— Что за игра?

Наклонившись так близко, что мои губы почти касались его уха, я принялась нашептывать правила, обдавая кожу тёплым дыханием.

— Игра на внимательность. Тебе понравится. Но если проиграешь… будешь должен мне одно желание. Любое. Уговор?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— …Ну что ж, — неуверенно произнёс он, хотя я уже видела, как в его глазах разгорается искорка азарта. — Уговор.

— У тебя будет три попытки. Начинаем, — с довольной ехидцей объявила я, накручивая на палец прядь своих волос. — К вам приехала мадам, принесла свой чемодан. В чемодане сто рублей да записка с наставлением. Вам не велено смеяться, не канючить и не надуваться. Не говорить ни «да», ни «нет», и не… вожделеть меня. Вы поедете на бал?

Рати нахмурил лоб, явно стараясь уловить подвох в старинной считалке.

— Я… поеду на бал, — неопределённо ответил он.

— А! Запретное слово! — воскликнула я, притворно хлопнув в ладоши. Но это было лишь началом моего коварного плана.

— Сирин, я не понимаю смысла! Давай сыграем во что-нибудь другое…

— Сперва закончим эту. Что ты наденешь на бал?

— Костюм.

— Он будет белым, словно первый снег? Или чёрным, как… — мне едва не сорвалось «как глаза Морана», но я проглотила имя, предпочтя не тревожить эту тень.

— Нет, — живо возразил Рати. — Он будет серым.

— Ещё одно недозволенное слово — «нет»! Опять внимательность теряешь!

— Но почему?!

— Тебе сказано было: говорить «да» и «нет» — недопустимо. Забыл наставления мадам?

Мой смех, звонкий и серебристый, разлился по покоям, пока юноша хмурился и дулся, как ребёнок.

— Ты проиграл игру, милый мальчик мой.

— Что? Но почему?! Я ещё даже ничего не сказал!

— Ты надулся. А ведь мадам просила не надуваться. Очень жаль, Рати, но ты на бал не поедешь.

— …Ну и пусть! Балы — скука смертная!

Видя его милое, искреннее разочарование, я наклонилась вперёд и мягко прикоснулась губами к его губам — отвлекающий манёвр, призванный сбить с толку. И это сработало.

— Мадам дарит тебе ещё один шанс. Будь внимателен… — прошептала я, заставляя его покорно опуститься на меха, пока мои руки обнимали его за плечи. — Что, если на балу тебя пригласит на танец другая мадам? Согласишься?

— Не соглашусь, — твёрдо заявил он, но потупил взор под моим пристальным, тяжёлым взглядом.

— Уверен? А вдруг она окажется куда очаровательнее меня? — в моём приглушённом голосе звучали нотки тёмного соблазна, пока я медленно, чувственно тёрлась о него, ощущая, как подо мной крепнет его мужское естество.

— Зачем тебе играть со мной, если я уже давно проиграл тебе?.. Последнее наказание мадам я нарушал бесчисленно ещё до начала игры… — пробормотал он, веки наполовину прикрыты.

Я улыбаюсь, покрывая поцелуями его щёки, в то время как моя рука сдавливает его шею, чувствуя под пальцами живой, частый пульс.

— …Так ты будешь с ней танцевать или нет? Отвечай же, Рати.

С каждым моим движением, с каждым прикосновением его решимость таяла. Он выдохнул, и в этом выдохе была капитуляция:

— Нет, не буду!

На моём лице расплылась торжествующая, хищная ухмылка.

— Проиграл.

Рати хрипло выдохнул и попытался приподняться, но я удержала его на месте, сила в моих руках была неестественной, пугающей.

— Почему же ты не выручил Сияну? — слова вырвались из моих уст сами, и я нахмурилась, ибо не я их говорила. Это был голос из глубин, голос той, чью память я носила в себе.

Глаза Рати округлились от ужаса. От внезапного потрясения его собственные когти, острые и тёмные, выскочили непроизвольно и, метнувшись, оставили на моей руке тонкую, пунцовую царапину.

При виде этого нечаянного ущерба, нанесённого моей теперь уже идеальной коже, во мне мгновенно вскипела ярость вурдалака. Как он посмел? За такое он должен быть наказан, дабы впредь ко мне не прикасался с такой животной небрежностью!

Я оттолкнула его от себя с силой, которой не ждала от себя самой. Рати отлетел к приоткрытому окну, жалкая марионетка в моих руках, — и прежде чем мы оба осознали, что происходит, он потерял равновесие и выпал в ночь.

С мрачной, холодной усмешкой я подошла к окну и заглянула вниз. На снегу, в лунном свете, лежал волк. Его шерсть, лоснящаяся и тёмная, дыбилась. Он поднял голову, глаза в темноте горели диким, первобытным огнем, — и через мгновение рванул в чащу, растворившись в чёрных тенях леса.

— Ну и ну… Неужели я опять всё веселье пропустил?

Дверь со скрипом отворилась, и в проёме возник Юргис. Он стоял, заполняя его собой — широкоплечий, небрежный, тени играли на его острых скулах и в насмешливом блеске зелёных глаз.

Мужчина беспечно облокотился о косяк, одна рука закинута за голову, другая покоилась в кармане узких кожаных штанов.

— Кирилл из окна сиганул, теперь этот озабоченный крендель — из форточки выпал. Моя-то очередь скоро придет, чай? — произнёс он с тягучим сарказмом, оглядывая комнату оценивающим, медленным взглядом.

— Да хоть сейчас! — мои слова прозвучали резко, но, кажется, лишь развеселили его пуще.

В одно мгновение он закрыл расстояние между нами. Его рука, быстрая и цепкая, схватила меня за плечо, крутанула к себе. Он обхватил меня сзади, прижав спиной к своей груди, к твёрдому, напряжённому животу. Его дыхание обожгло ухо.

— С каждым днём твои повадки нравятся мне всё больше, человечишка, — прошипел он, и в голосе слышалось нечто среднее между угрозой и восхищением. — Хотя ты уже и не совсем человечишка, чай?

— Отстань, рыжий. Твоя очередь миновала. Поразить меня тебе не удалось, — усмехнулась я, слегка повернув голову, чтобы встретиться с его прищуренным взглядом. — Награда за самый бездарный поцелуй в моей жизни — твоя!

Выражение его лица дрогнуло — бровь взметнулась вверх в шутливой, преувеличенной обиде.

— Даже Рати целуется лучше?.. Этот коротышка?

— Абсолютно, — отозвалась я, растягивая губы в холодной улыбке. — Он знает, как заставить меня почувствовать себя… желанной. Без всяких дурацких ужимок.

— Просто у тебя слишком заниженные ожидания, девочка, — поспешно отмахнулся он, отступая на шаг, но не теряя задорного, опасного блеска в глазах.

— О, перестань! Ты просто ревнуешь. Ибо знаешь, что никогда не сравнишься с ним.

Он тихонько, по-кошачьи цыкнул и наклонился ещё ближе, понизив голос до интимного, обжигающего шёпота:

— Со мной эти штучки не пройдут. Ревность — удел слабых. Не моя стезя.

— Ну разумеется, — обольстительно подмигнула я. — Тверди это себе на сон грядущий. Авось, и сам уверуешь.

Юргис с преувеличенным, театральным вздохом усталости, смешанным с нескрываемым весельем, покачал головой и окончательно отстранился.

— Развлекайся, пока можешь, — бросил он на прощание, уже поворачиваясь к выходу. — Спокойной ночи, деревенская соблазнительница!.. И коли я тебе приснюсь — а будь уверена, приснюсь, — помни: я люблю, когда красивые женщины оказываются сверху. Расслабься, тебя это не должно заботить. — Он нарочито медленно скользнул взглядом по моей фигуре, с ног до головы. — Ибо ты мне в любой позе приглянешься.

Когда он скрылся в тени за порогом, мой смех — не весёлый, а колкий, нервный, как треск льда, — устремился вслед за ним, затерявшись в мраке коридора.

Дай сердцу волю — приведет в неволю

Я скользнула за тяжелую дубовую дверь библиотеки, скрип петель разрезал тишину, как крик ночной птицы. На мне было лишь тонкое ночное платье и белая лисья накидка, мех которой нежно щекотал обнаженную кожу плеч.

Неспешным, почти бесшумным шагом я углубилась в царство книг, накручивая на палец тёмную прядь волос. Библиотека была подобна каменному лесу: высокие дубовые стеллажи, почерневшие от времени, стонали под тяжестью бесчисленных фолиантов. В косых лучах света, что пробивались сквозь заиндевелые витражи с изображением Змея-Горыныча, плясали мириады пылинок — древние духи знания.

Я двинулась вглубь этого лабиринта, ища одну особенную книгу — по слухам, в «Ведах Навьих» содержался ключ к снятию метки, омрачавшей мою новую жизнь.

Подойдя к ряду стрельчатых окон, выходивших на застывшие в снежном плену пруды, я заметила внизу Кирилла. Он брел по заснеженной тропинке к голым, скрюченным садам, его сизые волосы сливались с зимней мглой.

На моих губах возникла улыбка, и я слегка прикусила нижнюю губу: его появление зажгло во мне холодную искру интереса. Ещё за утренней трапезой Агний намекнул, что мне не мешало бы поучиться у Кирилла искусству медитации — практике, которую тот недавно избрал в тщетной надежде обрести покой. Как трогательно.

Мысли вились в голове, подобно вороньей стае, пока я наблюдала за его лёгкой, почти призрачной поступью по снегу. Каждый его шаг оставлял чёткий след, который вскоре должен был поглотить слепое дыхание зимы.

Я вернулась к своим поискам. Пальцы скользили по корешкам, украшенным потускневшей позолотой и тиснёными буквами — названиями, обещавшими то мудрость предков, то запретные знания слуг Чернобога. Но нужного тома не было.

Стоило мне потянуться за массивным фолиантом в переплёте из чёрной кожи с вытисненным ликом Тёмного Бога, как вокруг моего запястья мгновенно обвилась тонкая, шелковая лента цвета ночи без звёзд. Попытка вырваться лишь пробудила тревогу, и из самых глубин теней, будто из-под самой земли, выдвинулись другие ленты. Они обвивались вокруг моих рук, туловища, сковывая движения. Неумолимо затягиваясь, они оторвали меня от пола, оставив беспомощной в воздухе. Мой рот был опутан, глуша крики, а последняя полоса шёлка легла на глаза, погрузив в абсолютную, лишённую формы тьму.

Я погружалась в неё всё глубже, пока в окружающей черноте не зажглось мерцающее пламя — одна за другой вспыхнули свечи в тяжёлых медных подсвечниках, и их свет был не жёлтым, а густо-багровым, как запёкшаяся кровь.

И я обнаружила, что стою по колено в ледяной, мутной воде тёмного омута.

Свечи зловеще затрепетали, окружив меня теневым хороводом, и вода заходила рябью. В её чёрной глади стали проявляться видения, словно проступает рисунок на намокшем пергаменте.

Снова… я оказалась в чужих воспоминаниях, заточённая в них, как в ледяной склеп.

Перед глазами возник образ мальчика. Чёрные, вороновые волосы, спадающие на лоб, и тёмно-синие глаза, слишком взрослые для этого детского лица. Казимир. Щёки его были измазаны уличной грязью и слезами, которые он уже отчаялся смахивать.

Мальчишка скитался по пустынным, немощёным улицам губернского городка, его тщедушная фигурка содрогалась не столько от ночной стужи, сколько от всепроникающего страха. Рок оказался жесток: его, сироту, продали в один из «весёлых домов», где пресыщенные сединой господа с толстыми кошелями искали утехи с малолетними юнцами.

Действие перенеслось на театральные подмостки того же заведения, где под алыми абажурами выступал угрюмый, отрешенный Казимир. Он двигался с вымученной, холодной грацией, порождённой глубочайшим презрением ко всему вокруг, и пел сладким, чистым голосом, в котором не было ни капли его души. Он был лишь украшением для глаз, что видели лишь поверхностное зрелище — изящный объект для извращённого досуга. Смех и аплодисменты зала были пустым, гулким эхом, не достигающим его слуха. Он пребывал в плену этого существования, запертый в золотой клетке из пошлости и похоти.

И однажды… мальчик слишком приглянулся одному из влиятельных чиновников уезда, человеку, чьё слово могло сломать судьбу любого.

После той «встречи» юноша так и остался лежать на холодных досках помоста, обнажённый и разбитый. Сломленный — не только телом, но и последней искрой души.

Следующее видение, что явила вода, — Казимир, болтающийся в петле из того же алого шёлка, что использовали в танцах. Он решил, что это и будет его финальным, единственно верным жестом.

Однако волею случая, а может, иного провидения, в полупустой зал заглянула пожилая, но ещё крепкая помещица. Проворным, решительным движением она опустила рычаг, удерживающий верёвку, и срезала петлю, дав юноше шанс на новое падение — уже в жизнь.

Из признательности, а возможно, из чувства долга перед спасшей его волей, Казимир перебрался в её роскошное имение. Но то, что должно было стать пристанищем, обратилось новой темницей. Пожилая женщина с болезненным упоением наряжала его в пышные женские платья с кринолинами, белила лицо, румянила щёки, рисовала губы, превращая в живое отражение своей давно угасшей молодости. Возразить он не мог — она была его спасительницей, а он — её дорогой, безгласной куклой.

Ненависть к ней копилась, как яд в потайном сосуде, пока не стала невыносимой. Он возненавидел её не только за эти унизительные маскарады, но и за то, что она, лишив его выбора умереть, навязала выбор жить по её прихоти.

Тогда Казимир составил план. Когда его хозяйка, уже в ночном чепце, готовилась ко сну, он поднёс к её ложу два хрустальных бокала — в одном было густое вино, в другом — быстрый и беззвучный яд. Сам он нарочито не запомнил, в каком именно.

Наблюдая, как она отпивает, а на её морщинистой руке поблёскивает массивный золотой браслет с гранатами цвета запёкшейся крови, он тоже поднёс бокал к своим накрашенным губам.

Минуты тянулись, а старушка всё хихикала, рассказывая ему очередную историю из своей бурной молодости. Потом потянулась за серебряным гребнем, чтобы, как делала каждый вечер, расчесать его длинные, чёрные волосы. Но едва он уселся к ней спиной, послышался глухой, мягкий удар тела о ковёр.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

После кончины барыни вскрылось завещание: всё своё немалое состояние, земли, капиталы, она отписала «любимому воспитаннику Казимиру». Вскоре на окраине Белоярска вырос величественный белокаменный собор — самый прекрасный дом Божий во всей губернии. Кто был тайным благотворителем, знали немногие. И именно в этих освящённых, пахнущих ладаном стенах Казимир встретил её — Сияну.

Она появилась в соборе в потоках беззвучных слёз, её печаль была осязаема, как холод каменных плит. Она искала спасения среди высоких колонн и ликов святых на фресках. Когда они беседовали наедине в боковом приделе, при свете дрожащей лампады, он потянулся и пальцем, дрогнувшим впервые за долгие годы, стёр слезу, скатившуюся по её щеке.

Наблюдая за ними с поверхности чёрного омута, я испытала нежданную, резкую волну чужих чувств: из моих глаз сами собой потекли слёзы, горячие и солёные. Я напряжённо заморгала, пытаясь отвернуться от видения, но, повернувшись обратно, обнаружила, что меня заволокло уже иной тьмой — беспамятством.

***

Я резко пробудилась, растерянно озираясь. Осознание пришло медленно: я задремала прямо над раскрытым фолиантом в библиотеке. В ноздри ударил терпкий запах состаренной бумаги, кожи и воска. Я поднялась с кресла, потерла глаза, пытаясь разогнать остатки сна, что цеплялись за сознание, как паутина.

«Значит, больше всех ты ненавидишь себя…» — тихо произнесла я в беззвучную тишину зала.

Я направилась к окну. Рама скрипела под напором ночного ветра. Распахнув её настежь, я перевела взгляд на раскинувшиеся внизу сады, похожие на застывшее белое море. В уголках моих губ скривилась недобрая, безрадостная улыбка.

Я развернулась и твёрдыми шагами направилась в свои покои.

Платье, которое я выбрала, было из тяжёлого шёлка густого, малинового оттенка, цвета спелой волчьей ягоды. Оно облегало фигуру, подобно второй коже, подчёркивая каждый изгиб и линию. При движении ткань переливалась, ловя отсветы свечей, будто впитала в себя сам мрак. На плечи я накинула короткую пелерину из чёрного, лоснящегося собольего меха.

Макияж я наносила с особым, почти ритуальным тщанием — каждый штрих сурьмы, каждое пятно румян ещё больше отдаляли меня от той Шуры, что когда-то брела по лесной тропе. Алый цвет на губах, густой и насыщенный, завершил преображение. Я не сразу узнала собственное отражение в зеркале. Это был кто-то иной — сильнейшая, опаснейшая версия меня.

Я выпорхнула из покоев и направилась в сад.

Сад представлял собой заколдованный мир, окутанный белым саваном: снег устилал каждую ветвь, каждую скамью, превращая всё в призрачную декорацию. В центре этого безмолвного царства сидел Кирилл — бледный, как лунный свет, художник с волосами цвета зимнего тумана. Сгорбившись над мольбертом, он погрузился в свой мир, где чёрная тушь свободно растекалась по влажной бумаге. В его палитре, стоявшей на снегу, не было ни капли красного.

Я приблизилась к нему, каждый мой шаг был рассчитан и отмерен, чтобы привлечь его внимание не шумом, а самим своим присутствием.

Когда он наконец поднял глаза, на его лице промелькнуло удивление, быстро сменившееся более сложной смесью — восхищения, опаски и той вечной, щемящей грусти, что он носил в себе.

— Могу я составить тебе компанию? — ласково, почти певуче предложила я, проводя обнажённым пальцем по холодному краю мольберта.

Кирилл молча, неспешно кивнул. Я устроилась на складном походном стуле напротив него. Между нами стоял маленький столик, заставленный склянками с тушью, кистями и палитрой с блёклыми, унылыми красками.

— Я тут размышлял, госпожа моя, — нерешительно начал Кирилл после минуты тягостного молчания. — Не обучить ли вас медитации… Сие могло бы помочь вам обуздать ту… тьму, что гнездится внутри.

Он подвинулся ближе и с почтительным трепетом взял мою руку в свою. Его пальцы, холодные и тонкие, приятно касались кожи.

— Медитация — это не столько концентрация ума, — начал он тихо. — Это прежде всего искусство дыхания. Дыхания жизнью.

Я кивнула, наблюдая, как он с лёгким смущением подносит свою руку к моей груди, стараясь ощутить её ритм.

— Не дышите так, — поправил он, и в его голосе мелькнула тень мягкого упрёка. — Вы дышите, словно крадёте воздух, тайком. Дышите полной грудью. Впустите мир в себя.

Я шлёпнула его по руке, когда та начала неловко сползать ниже.

Реакция Кирилла была мгновенной и ранимой — его глаза, и без того влажные, наполнились слезами, которые вот-вот готовы были пролиться.

— И что же ты за мужчина, коль готов разреветься от каждого пустяка? — огрызнулась я, поднимаясь с места. Его хрупкость, эта вечная готовность к страданию, бесила меня до дрожи.

— Мужчина?.. — он прошептал, и голос его сорвался. — Как могу я быть мужчиной, если я даже никогда… Никогда… — Он оборвал себя, торопливо вытирая глаза тыльной стороной ладони, размазывая чёрные пятна туши по бледной, почти прозрачной коже — разительный, болезненный контраст.

Я на мгновение замерла, приподняв бровь.

— …У тебя что, никогда в жизни не было… женщины?

Я видела, как он отворачивает голову, и стыд, густой и багровый, заливает его щёки и шею.

— Взгляни на меня, Кирилл! — твёрдо приказала я, взяв его за подбородок и заставляя повернуться. Он неохотно подчинился, открыв взору безупретные, искажённые мукой черты. Из одной его ноздри медленно сочилась тонкая струйка крови.

— О, — пробормотал он с какой-то невинной, безумной улыбкой. — Кажется, я излишне взволновался от твоего вопроса. Ты заставляешь мою кровь бежать быстрее, госпожа.

Было что-то пугающе-чарующее в том, с какой лёгкостью он принимал свою боль, превращая её в украшение, в часть своего образа.

Я опустилась на колени в снег рядом с его стулом, положив руки ему на колени.

— Знаешь, — начала я, и голос мой стал низким, знойным, как воздух в бане. — Трудно сосредоточиться на дыхании, когда в голову лезут самые непристойные мысли о моём наставнике.

Слова слетали с моих губ, словно мёд, сладкие, но с горьким, порочным послевкусием.

Его глаза расширились, и в их глубине, под слоем слёз, зажглось настоящее, живое удивление.

— …Какие мысли? — выдохнул он.

— Грязные… Мерзкие, прелестные мысли, Кирилл. — Я улыбнулась, поставив локти на его колени и наклонившись так близко, что наши дыхания смешались. — Мысли о том, как твои гениальные, изящные руки исследуют каждый дюйм меня. О том, каковы на вкус твои губы, ласкающие мою кожу… о том, как ты упираешься в меня своим… существом.

Дыхание юноши прервалось. Я увидела, как по его мёртвенно-бледным щекам пробежал слабый, восхитительный румянец — первый признак жизни, не связанной со страданием.

— Расскажи мне подробнее… умоляю, — мягко попросил он, с особым, почти религиозным трепетом пропуская прядь моих волос сквозь пальцы.

Я наклонилась ещё ближе, позволяя себе полностью утонуть в этом моменте, в своей власти над ним.

— Я думала о том, каково это — почувствовать тебя внутри, — прошептала я, наделяя каждое слово искушающей, тёмной ноткой. — Ощутить вкус твоей кожи на языке… полностью, до конца, погрузиться в тебя.

Я протянула руку и коснулась кровавой дорожки на его лице. Кончиком пальца я собрала каплю и медленно, с наслаждением, нанесла её на свои губы, будто это была самая драгоценная помада, созданная из самой сути греха.

Кирилл наблюдал за мной с благоговейным, почти молитвенным восхищением, не смея пошевельнуться.

— Муза моя… Ты подобна богине, сошедшей со стены капища, — вздохнул он, заворожённый. — Смилуйся… Прошу тебя.

Внезапно что-то кольнуло в груди — жгучее, ядовитое ощущение. Оно словно впилось клыками в самое сердце, оттаскивая меня от Кирилла, от этой игры.

Не раздумывая, я вскочила на ноги и бросилась бежать без оглядки — сердце колотилось, вырываясь наружу, не понимая, что творится.

Захлопнув за собой дверь в свой будуар, я прижалась к ней спиной, с трудом переводя дыхание. Сбросив с плеч меховую пелерину, я увидела: на груди, прямо над сердцем, метка Морана пылала алым, болезненным светом, будто раскалённое клеймо.

Так вот как… Теперь она будет портить все мои утехи? Чтоб ему пусто было!

***

Бродя по лабиринту пустынных залов поместья, я кусала ногти до крови. Тени следовали за мной по пятам, как преданные, безмолвные слуги. Эта проклятая метка не только отравляла мои забавы со здешними «щенками», но и перекрывала живительный поток энергии, что я могла от них получать. Нужно было что-то делать со своей связью с Мораном. И чем скорее, тем лучше.

«Да. Мы должны убить его. Он этого заслуживает», — прошептал сладкий, многослойный голосок у меня в голове.

Ноги сами понесли меня всё глубже в недра усадьбы, в её самые древние, сырые части, пока я не набрела на мраморные купальни. Помещение поблёскивало при свете масляных лампад, подвешенных к сводчатому потолку. Воздух был густым, влажным, наполненным запахом сырого камня, серы и увядших лепестков — странный, тяжёлый букет. Вид был одновременно подавляющим и роскошным: стены украшали сложные мозаики на забытые темы — нимфы, сатиры, сцены не то блаженства, нето муки.

Я уже собралась уйти, но внезапный, острый зуд в области груди, прямо на месте метки, остановил меня. Сильное, неодолимое побуждение потянуло дальше, вглубь, к самым дальним, приватным купелям.

Словно ведомая невидимой нитью, я устремилась в полумрак, насыщенный паром и запахом минеральной воды.

И вдруг из клубов пара передо мной материализовалось мужское тело — высеченное из мрамора, полированное водой. Белые, как первый снег, волосы, ниспадающие тяжёлыми прядями на мощные плечи. Чёрные глаза, которые, казалось, не отражали свет, а поглощали его. Моран вышел из дымки обнажённый, без тени смущения: вода стекала с его гладкой, покрытой шрамами кожи, поблёскивая в тусклом свете, как жидкое серебро.

Я с трудом отвела взгляд от той части его, что располагалась ниже плоского живота. Как он мог быть таким… монументальным.

— Он что, нарочно?! — пробормотала я себе под нос, пытаясь сосредоточиться на чём угодно — на мозаике, на парящем паре, — только не на нём, этом воплощении первобытной, дикой силы.

— Что ты здесь забыла? — прорычал Моран, и его взгляд, полный откровенной, нерастворённой неприязни, обжёг меня, как физическое прикосновение.

Я ответила ему насмешливой, вымученной улыбкой.

— О, в самом деле? А ты совсем не догадываешься? — притворно-невинно спросила я, делая шаг ближе.

— Секс предложить пришла? — проворчал он после короткой, тяжёлой паузы, и в уголках его губ дрогнула холодная, безрадостная усмешка. Но прежде чем я успела ответить, он отстранённо, будто констатируя погоду, добавил: — Ты не в моём вкусе.

Пока он отворачивался, чтобы набросить на бёдра длинное полотенце из грубого льна, я без тени стыда проводила его взглядом. Каждое его движение было выверенным, полным неоспоримой, животной уверенности. В нём чувствовался магнетизм, будивший что-то глубоко и примитивно внутри — необузданное желание, которое не мог игнорировать даже упырь, прятавшийся в моей крови.

— …Ты тоже не в моём вкусе, — жёстко парировала я, заставляя голос звучать твёрдо.

Моран снова хмыкнул, звук был низким, дребезжащим и издевательским.

— Тогда почему при виде моего достояния у тебя во рту пересохло? — бесцеремонно бросил он, повернувшись ко мне, и его чёрные глаза впились в меня, будто видя насквозь.

Даже тварь внутри меня на миг затихла, ошеломлённая такой грубой прямотой.

С нарочитой, театральной медлительностью я потянулась к шёлковому шнуровке на груди своего платья. Пальцы скользнули по тонкой ткани, и я начала развязывать узел за узлом. Стоять перед ним, обнажив верх, оказалось волнующе-приятно, вызовом и соблазном одновременно.

— Последнее моё предупреждение, волчок, — прошипела я, указывая пальцем на пылающую метку между грудями. — Сними с меня это. Иначе… горько пожалеешь.

— Определённо не в моём вкусе, — неодобрительно, будто оценивая товар на рынке, заключил он, окидывая меня холодным, оценивающим взглядом с ног до головы.

Мой взгляд упал на глиняный кувшин с тёмным, почти чёрным вином, стоявший на низком каменном столике. Не сводя с него глаз, я подняла сосуд и сделала небольшой глоток. Вино было терпким, кислым.

И затем, без малейшего предупреждения, я выплеснула оставшуюся жидкость ему прямо в лицо. Бархатно-красные струи потекли по его высоким скулам, по белым ресницам, по упрямому подбородку. Круто повернувшись на каблуках, я с чувством дикого, яростного удовлетворения бросилась прочь, оставляя его одного в клубах пара и темноте.

Последний день Ангела

Приблизившись к гардеробной, что была отведена мне в покоях Морана, я заглянула в резные дубовые двери, пахнущие ладаном и сушёной полынью.

Мои коготки, тонкие и острые, цеплялись за тончайшие ткани, расшитые серебряными нитями, за драгоценности, разложенные на полках из тёмного морёного дуба. Я выбрала платье — великолепное чёрно-белое бархатное творение, облегавшее стан, как вторая кожа, как объятия долгожданного любовника. Оно подчёркивало грудь, оставляя плечи обнажёнными, а лиф был стянут так, что дыхание становилось учащённым, желанным.

С мелодичным, чуть хрипловатым смешком, я погрузилась в одеяние. Покрутившись перед высоким зеркалом в раме из чёрного дерева, я наблюдала, как тяжёлый подол волнами стелется вокруг ступней. Отныне я была не просто заблудшей древлянской девицей — я стала царицей этого ночного царства, облачённой в его самые прекрасные дары. Серьги с тёмными аметистами и ожерелье из лунного жемчуга переливались при свете свечей, когда я закружилась в немом танце перед своим отражением.

Я самозабвенно сошла по парадной лестнице в главный зал. Мягкий шелест бархата, похожий на шёпот, следовал за мной по пятам, будто преданная тень.

Обеденный зал был преображён. Золочёные канделябры, похожие на застывшие солнечные лучи, пылали сотнями огней, отражаясь в тёмных витражных стёклах. Стол ломился от яств. Кто-то украсил зал этой ночью… Зачем-то.

Вдруг что-то холодное и тяжёлое опустилось мне на шею. Приглядевшись, я увидела изумительный кулон — крупный, дымчатый хрусталь, оправленный в серебро, подвешенный на тончайшей цепочке. Он затягивал взгляд в свои молочные, загадочные глубины, отбрасывая на кожу холодные, радужные блики.

— Надеюсь, тебе по нраву, — донесся до моего уха тихий, бархатный шепот Агния.

Развернувшись, я увидела, что он стоит вплотную за моей спиной, а выражение его лица — нежное, с тенью озорной тайны. Рядом, опустив глаза, застыл Кирилл. На расшитом серебряными узорами подносе он держал пышный, многоярусный обрядовый каравай, утыканный горящими восковыми свечами — символ жизни и света, так чужой в этих стенах.

Неожиданно на вершине лестницы возник Моран. Он неспешно, мерно захлопал в ладоши, и каждый удар звучал, как приговор. Начав спускаться, он притягивал к себе всё внимание в зале, пока не остановился перед нами.

Взмах его мощной руки — и он крепко притянул меня за талию, прижав к своему твёрдому боку. Моран подвёл меня к щедро накрытому столу, уставленному яствами, каждое из которых пахло пряностями, мёдом и дичью, будто собрано для тризны или большого праздника.

— Мой подарок ты получишь позже, — заговорщически, так что губы коснулись уха, прошептал он, прежде чем занять своё место во главе стола, подобно князю на пиру.

Как только остальные расселись, в зале воцарилась гнетущая, натянутая тишина. Слышен был только лёгкий звон серебряных приборов о фарфор.

Мы ели молча: сочное мясо кабана в медовой глазури, тушёные коренья и грибы, пироги с визигой. Каждый кусок я смаковала медленно, чувствуя, как вкусы — сладкие, солёные, горькие — расплываются на языке, будто пробую жизнь на вкус в последний раз.

— Как вы узнали, что сегодня день моего ангела? — спросила я, делая глоток вина. Насыщенная, почти чёрная жидкость кружилась в хрустальном бокале, и я на миг заворожённо следила за её движением.

Тлеющий свет свечи ласкал лицо Агния, подчёркивая загадочную, печальную улыбку в уголках губ.

— Просто мы знаем тебя уже достаточно долго, Шура, — таинственно, будто выдавая великий секрет, произнёс он.

На другом конце стола Кирилл беспокойно дёрнулся. Его пальцы, испачканные чёрной тушью, судорожно сжались на раме картины, которую он протянул мне через стол. На мрачном, черно-сером панно сплетались в мучительном танце человеческие фигуры, похожие на души в Нави.

— Не нравится она мне, — бормочет он и с размаху отправляет картину в пылающий камин. Пламя жадно лизнуло холст, охватило его, и по залу пополз едкий запах жжёного льна и отчаяния. Кирилл, не глядя ни на кого, выбежал из столовой, оставив за собой звенящую тишину.

— Вот идиот! — громко, с надрывом процедил Юргис, и его заливистый, неуместный хохот эхом отскочил от каменных стен.

Тут же рыжий волколак сорвался с места и направился ко мне, держа в руке букет тёмно-красных, почти чёрных роз. Их бархатные лепестки, цвета запёкшейся крови, ярко рдели в полумраке зала.

Я нахмурилась, осознание ударило, как холодной водой. Это он. Каждое утро у моей постели лежала одинокая алая роза. Это он проникал в мои покои и наблюдал, пока я спала.

Сжимая букет в руках, я ощутила, как острые шипы впиваются в ладони, оставляя на коже крохотные капельки.

И в тот же миг под столом, под тяжёлой скатертью, к моему колену прикоснулась чья-то рука. Я замерла и незаметно откинула край ткани. Рати лежал там, свернувшись, и положил голову мне на колени. Его сонные, прищуренные глаза встретились с моими в немой, животной мольбе, отчего сердце ёкнуло.

— Ш-ш-ш… Ещё чуть-чуть, — тихо, как змей, прошептал он, посылая по моей коже волну мурашек. Он наклонился ближе, и я почувствовала, как его зубы легонько, игриво впиваются в нежную кожу внутренней стороны бедра. С моих губ сорвался сдавленный, непроизвольный стон, и все взгляды за столом удивлённо устремились ко мне.

Чтобы собраться, я отпила большой глоток вина — терпкий, пряный вкус лишь разжёг под кожей вурдалачий голод, заставив его заурчать.

Я придвинулась к Рати под столом ближе, влекомая тёмным, неодолимым магнетизмом, пока Юргис отпускал колкие шутки о том, что Моран чересчур со мною любезен. Слова его висели в воздухе, как отравленные иглы.

Агний резко, со скрипом отодвинув стул, поднялся. Его лицо было каменным. Не сказав ни слова, он вышел, и после его ухода в зале надолго воцарилась гробовая, давящая тишина.

Я изо всех сил стискивала зубы, стараясь заглушить стоны, пока язык Рати скользил по моей коже, а мои пальцы, спрятанные под скатертью, впивались в его волосы, то оттягивая, то притягивая. Если это его подарок, то он определённо превзошёл всех.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Знаете, а ведь хорошо, что за столом нет Казимира, — вдруг прорезал тишину голос Юргиса, нарочито бодрый. — Испортил бы всё настроение! Такое чувство, что даже спустя век наш Казимир не может смириться, что его горячо любимая невестушка предпочла чужую постель его холодной молитвенной скамье.

Слова повисли в воздухе, словно удавка, медленно затягиваясь у меня на горле. Как он смеет? Сияна была верна ему до самого конца!

Но Юргис невозмутимо продолжал, играя ножом: — Даже если бы, скажем, наша Шура стала его новой пассией, она бы тоже в конце концов сбежала к Морану. Особенно если б увидела, какой у того…

Моран ударил кулаком по столу. Посуда вздрогнула и зазвенела жалобным хрустальным плачем.

От неожиданности я дёрнулась, и мои когти, выскочив сами собой, резко рассекли щеку Рати. Он вскрикнул — коротко, по-звериному — и стукнулся головой о столешницу.

Глаза Морана вспыхнули холодным бешенством. Он наклонился, откинул скатерть и обнаружил свернувшегося под столом Ратишу. Молниеносным движением Моран вцепился ему в шиворот и швырнул через весь зал к дальней стене, будто пустую мешковину.

Следующим мигом он был уже рядом со мной. Его рука сдавила моё запястье с такой силой, что кости захрустели; это были не пальцы, а стальные клещи.

— Идём, — прорычал он, глухо и неумолимо, оттаскивая меня от разгромленного пира, от света, от притворного веселья.

Я отчаянно забилась, царапая его руку до крови, но хватка лишь сжималась.

— Что?! Собираешься сделать со мной то же, что с Сияной?! — закричала я, и голос сорвался в визг. — Ты вышвырнул её из дома! Она скиталась по лесу, искала кров, а нашла только смерть! Вурдалаки разорвали её на части! Из-за тебя!

Моран отреагировал мгновенно и жестоко. Его ладонь со всей силы обожгла мою щёку, бросив голову набок. В глазах вспыхнули белые искры.

— Больше ты дневного света не увидишь, — ядовито, отчётливо выговорил он, и в каждом слове сквозила ледяная, накопленная веками ненависть. — Я никогда не сниму с тебя свою метку. Сгниёшь в этих стенах. Крысы обглодают твой труп. Никто даже не похоронит.

Он разжал пальцы, бросил мою руку, и она безвольно упала. Он ушёл, не оглядываясь. А я рухнула на колени на ледяной каменный пол, и слёзы, горячие и горькие, хлынули потоком. Чувство полнейшего поражения, конец бесконечного круга унижений, что стало моей жизнью здесь, раздавило, как могильная плита.

— Нет! Нет! — мой крик был хриплым, бессильным, его поглотила громада пустого зала.

Руки тряслись. Этот дом был не пристанищем, а тюрьмой, выстроенной на костях и предательстве. Каждая тень на стене казалась насмешкой, каждый шорох — злорадным шёпотом.

С меня хватит. Хватит.

Удушающая безысходность вытолкнула меня на ноги. Я побежала. Сначала по коридорам, потом вниз по лестницам, к чёрному ходу, ведущему в сад.

***

Когда я ворвалась в лес, морозный воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие — столь разительный контраст с адским жаром, пылавшим внутри. Во мне пробуждался зверь — вурдалак, обостряя каждый нерв, затачивая каждый инстинкт до бритвенной остроты.

Я глубоко, с наслаждением вдохнула. Запах хвои, мёрзлой земли, прелой листвы под снегом. И ещё… Другой запах. Человеческий. Пот, кожи, дыма костра и свежей крови. Охотник. Бродит где-то рядом с луком за плечом и добычей в мешке.

Я помчалась между деревьями, бесшумная, как призрак. Каждый шаг, каждый толчок мышц подпитывал дурман в крови, делал его слаще, неотвязнее.

Сердце забилось чаще, когда я заметила его — грубоватую, коренастую фигуру в потрёпанных волчьих шкурах. Он осматривал местность, высматривая следы на снегу.

Я притаилась, а затем, сделав вид, что спотыкаюсь, упала под раскидистую, вековую ель, что стояла как тёмный страж на опушке.

— Умоляю… помогите… — мой голос прозвучал тонко, беспомощно, полным отчаяния.

Охотник настороженно обернулся, затем медленно, держа руку на рукояти ножа, приблизился.

— Боже правый… Что с тобой, дитя? — в его голосе прозвучало беспокойство, когда он опустился передо мной на корточки. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на разорванном платье, на обнажённом плече… и на метке. На тёмном, будто выжженном знаке между ключиц.

Его рука, грубая и мозолистая, потянулась, чтобы коснуться следов когтей на моей груди. От этого прикосновения мои губы сами собой растянулись в оскал, а внутри вскипела необузданная, сладостная ярость.

В одно мгновение я набросилась. Моё тело двинулось со скоростью, недоступной человеку. Охотник лишь успел широко раскрыть глаза, прежде чем я оказалась на нём, пригвоздив к снегу, и мои когти вонзились ему в шею, перерезая всё на своём пути.

Я погрузила зубы в его глотку, чувствуя, как легко рвётся кожа под давлением. Тёплая, густая кровь хлынула мне в рот.

«Какая она тёплая… Словно маковый мёд с перцем», — промелькнула мысль в перерывах между жадными, глубокими глотками. Солоноватый, металлический, живительный вкус.

Закончив, я отстранилась от бездыханного тела. Взгляд упал на лужу под соседней елью — воду под тонким льдом, в которой отражалось моё лицо. Глаза горели ровным, глубоким багрянцем, как два тлеющих угля. Губы, подбородок, шея — всё было окрашено в тёмный, липкий цвет. Я провела языком по заострённым клыкам, которые теперь отчётливо выступали из-под верхней губы, — немое свидетельство превращения.

И тогда я взглянула вниз, на свою грудь. И замерла.

Следов от когтей Морана не было. Кожа была чистой, белой, без единой отметины. Метка исчезла.

— Теперь я свободна, — прошептала я, и в голосе прозвучало сначала неверие, а затем — всепоглощающее, опьяняющее облегчение.

С усмешкой, что эхом прокатилась по спящей зимней чащобе, я поднялась с окровавленного снега. Развернулась и посмотрела в сторону тропы, что вела обратно к поместью, к его тёмным, немым башням.

— Ну что, волчата, — обратилась я к ночи, к духам леса, к самой тьме внутри себя, и голос мой звучал низко, соблазнительно и смертельно. — Порезвимся?

~ ВТОРАЯ ЧАСТЬ - "ЖЕЛАННАЯ ШЕСТИ" уже на сайте ~

Конец