Падение Риты

Глава 1

В последнюю весну перед поступлением в университет мои мысли были заняты вовсе не учебой. Под толстым слоем зазубренных формул, дат и цитат из учебников жило и билось страстное желание юной 18-летней девушки, желающей стать женщиной.

Я выросла в библиотеке отчима. Читала не только учебники, а Набокова в 15, Цветаеву в 16, Бодрийяра и Фуко - в 17. Вроде - умная скромница, но внутри уже не было ничего запретного, что могло бы меня смутить (как мне тогда казалось). Я думала, что по крайней мере в мыслях познала многие тайны распутства. Моя красота была не ярким плакатом, а скорее акварельным портретом. Пепельно-русые волосы, собранные в небрежный узел, с выбивающимися прядями. Серые, внимательные глаза, которые делали меня старше своих лет. Я не пользовалась яркой косметикой, но губы естественного розового цвета и фарфоровая кожа делали мою красоту заметной и так. Изящный стан и небольшая, но крепкая грудь завершали гармоничный образ, которым я любовалась перед большим родительским зеркалом в их комнате, оставаясь дома одна.

Невольно я задумывалась все чаще - а кто станет тем первым, кто познает эту красоту? Я изучала мужчин осторожно. Я сознательно держала дистанцию, чтобы лучше видеть реакцию. Полуулыбка, случайный взгляд через плечо, умение слушать, слегка наклонив голову... и изучение, кто отреагирует на намёк, кто полезет напролом, кто испугается её же глубины.

Мои мысли вертелись в основном вокруг трех мужчин:

Первым был золотой медалист, влюблённый безнадёжно и очевидно. Я не могла относиться к нему иначе, как к подопытному кролику. С ним было безопасно. Я позволяла себе маленькие вольности: «случайно» коснуться руки, когда берёт ручку, спросить совета и смотреть на его губы, пока он говорит. Я наблюдала как краснеют его уши, как сбивается дыхание. И мне было жаль его, и это чувство смешивалось с лёгким презрением к его простоте. Он для меня — учебное пособие «Азбука мужского желания. Уровень 1».

Вторым был Кирилл Андреевич, молодой преподаватель литературы 28 лет. Здесь начинается настоящее исследование. Он говорил со мной на одном языке - мы обсуждали литературу, поэзию, французский кинематограф. Он не позволял себе ничего лишнего, но я чувствовала рядом с ним трепет запретного.

Третьим был Владислав Сергеевич, друг отчима. Уже состоявшийся, семейный мужчина 45 лет, спокойный, с чувством юмора и взглядом, который видит меня насквозь. Он не флиртовал открыто. Он спрашивал мое мнение, интересовался планами, говорил со мной как с равной. И в этой равности была наибольшая опасность и притягательность. Он не суетился, как мальчишки. Его внимание напоминало тёплое, тяжёлое одеяло, под которым хочется уснуть. Я анализировала своё состояние рядом с ним: это был не щекочущий нервы страх, как с учителем, а глубокое, смутное беспокойство, смешанное с восхищением. Он излучал компетентность и стабильность, но в то же время оставался привлекательным мужчиной.

Я стояла на пороге, внутренне готовая к взрослой жизни. Но интеллект требовал, чтобы первый опыт был осмысленным. Не просто физиологическим актом с Ильей - слишком просто, слишком скучно. Не опасной авантюрой с учителем - слишком много последствий. Даже не с Владиславом Сергеевичем - слишком серьёзно, можно потерять контроль.

У меня уже был опыт сексуальности. Пару лет назад, после прочтения «Энциклопедии сексуальности», я решила, что теоретических знаний недостаточно. Я дождалась, когда дома никого не будет. Заперлась. Не лёжа в постели в темноте, а сидя перед большим зеркалом в спальне родителей, с чувством вторжения во «взрослое» пространство, начала методичный процесс исследования себя. После первого в жизни оргазма я почувствовала не стыд, а лёгкую фрустрацию исследователя, чей эксперимент дал предсказуемый, но не прорывной результат. Мастурбация стала для меня инструментом, способом снять физическое напряжение (как спорт), но не путем к истинному познанию той самой «сексуальности», о которой я читала.

Это было легкое разочарование. Но вскоре жизнь дала мне тот первый опыт, которого я так ждала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2

Это случилось не так, как я представляла. Ни в одной из сотен прочитанных страниц, ни в одной из выстроенных в голове моделей не было этого: запаха масляной краски, пыли и старого дерева, звука сквозь стену надтреснутого альтового соло, которое кто-то упрямо разучивал снова и снова.

Я пошла на репетицию студенческого оркестра по приглашению подруги и познакомилась там с обычным на первый взгляд парнем.

Его звали Денис. Он не вписывался ни в одну схему. Мы сидели на полу его комнаты в общаге, после вернисажа, где выставляли наши, такие разные, фотографии. Мои — стерильно-композиционные, выверенные до миллиметра. Его — снятые на плёнку, с грязными зёрнами, полные жизни, от которой я всегда держала дистанцию.

Я пила вино из пластикового стакана. Он пил пиво из бутылки. Говорили ни о чём. Я ждала подвоха, намёка, игры. Но игры не было. Он просто был: смеялся, шутил грубовато, но без похабности, смотрел на меня не как на сложный ребус, а как на… просто девушку. Это было одновременно обидно и невыносимо освобождающе.

Потом он замолчал. Поставил бутылку. Посмотрел прямо.

— Ты всё время где-то там, — сказал он, постучав пальцем себе по виску. — Страшно уставать, наверное.

И прежде чем мой мозг выдал отточенную, интеллектуальную отговорку, он наклонился и поцеловал меня. Не как в кино. Жёстко, влажно, с привкусом пива и чего-то своего, тёплого. Я замерла.

Но затем его рука, шершавая от краски и работы, коснулась моей шеи, большого пальца под ухом. И это прикосновение обошло все аналитические центры. Оно ударило прямо в солнечное сплетение, отправив вниз, в живот, волну густого, тёплого трепета. Я издала звук — не стон, а короткий выдох удивления. Мозг отключился.

Его кожа — пот, хлопок, краска, мужчина. Его дыхание у моего уха, учащённое. Скрежет молнии на моих джинсах. Тот дурацкий альт за стеной, который теперь звучал как саундтрек к постельной сцене. Его руки, снимающие с меня одежду, — не нежные, а решительные. Ткань зацепилась за пуговицу, он дёрнул. Вес его тела, навалившегося на меня. Я чувствовала каждую мышцу, каждую кость. Его пальцы между моих ног — движение было прямым, без прелюдий, которые я читала в романах. Больно? Нет. Странно. Чужая, шершавая кожа там, где до этого касалась только моя. Но тело ответило своим языком: внезапной волной жидкости, тепла, готовности, которую я не отдавала приказом. Я думала, будет больно. Был разрыв. Не в ткани, а в реальности. Острый, жгучий толчок, который разделил жизнь на «до» и «после». Я вскрикнула — коротко, по-звериному. Он замер, лицо стало испуганным. «Всё нормально?» — прошептал он. Я кивнула, не в силах выговорить, что это не «нормально», это нечто, к чему нельзя применить это слово. Движение. Ритм. Здесь мой наблюдатель окончательно потерпел крах. Мысли распались на бессвязные обрывки: «Тесно... Горячо... Как же неэстетично... Зачем этот дурацкий альт?.. Боже, он потеет мне на лицо... А вон там паутина...» Физические ощущения были слишком интенсивными, чтобы их классифицировать: глухое трение, нарастающее давление где-то в самой глубине, его прерывистое дыхание, его рука, впившаяся мне в бедро.

Кульминация наступила неожиданно. Не волна экстаза из книг. Это был короткий, мощный спазм, похожий на судорогу, который вырвал из меня тихий, сдавленный стон. Это не было «уплыванием». Это было резкое, полное отключение всех систем, кроме базовой нервной. На секунду в голове воцарилась абсолютная, белая тишина. Ни мыслей, ни образов. Ничего.

Он кончил следом, с глухим стоном, залив мой живот и уткнувшись лицом в подушку рядом с моей головой. Наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием и всё тем же надоедливым альтом.

Он откатился на спину. Я лежала, глядя в потолок. Физически: боль между ног, липкость на бёдрах, спазм в мышцах живота. Эмоционально: никаких эмоций. Ни восторга, ни горя, ни триумфа, ни стыда. Была полная, оглушительная пустота. Как после взрыва.

Он первым нарушил тишину.

— Ты… первая?

Я кивнула, не глядя на него.

— Блин. Почему не сказала? Я бы… — он не закончил. «Я бы был нежнее»? Или «Я бы не стал»? Неважно.

Я наконец повернула голову и посмотрела на него. На этого незнакомого парня с растрёпанными волосами и испуганными глазами. И вдруг меня охватил неконтролируемый, нервный смех. Он был невесёлым, срывающимся, на грани истерики. Я смеялась над абсурдом. Вся моя сложная, многослойная конструкция, вся эта башня из книг, фантазий, анализа — разбилась в дребезги об обычную, потрёпанную койку в общаге. Об этого парня, который не прочитал и половины того, что прочитала я.

Он сначала смотрел на меня как на сумасшедшую, потом неуверенно улыбнулся.

Когда я вышла на улицу, уже под утро, холодный воздух обжёг лёгкие. Я шла, и тело ныло, напоминая о случившемся. Но в голове, вместо ожидаемого откровения или катастрофы, было лишь одно ясное, холодное осознание:

Я думала, что познаю тайну. А тайны не было. Это не имело ничего общего с тем, что я годами выстраивала в своей голове.

Мне казалось, что я что-то упустила, что-то сделала не так. Это должно быть гораздо более ярким и щекочущим нервы. Запоминающимся и запретным, порочным и страстным.

Я решила взять дело в свои руки. И теперь для этого идеального подходит простой и предсказуемый Илья.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3

В тот день мои пепельные волосы, обычно собранные в тугой узел, были распущены и лежали волной по плечам — я распустила их утром, проводя расчёской с странным, новым чувством. Надела простые джинсы и свободный свитер, но под ним - тончайшее кружевное бельё, чёрное, тайком заказанное с маркетплейса. Я провела ладонью по животу под свитером, чувствуя узоры кружева. Это был её тайный знак себе, доспехи и соблазн одновременно.

Я намекнула Илье, что неплохо бы пригласить меня в кино, и он, смущаясь и краснея, выбрал фильм и купил два билета. Я попросила поменять фильм на другой, менее популярный, поскольку мне нужен был пустой зал.

Темнота обняла нас, как тяжёлый бархат. Илья пахнул свежим гелем для душа и легким, чистым потом юношеского волнения. Его рука лежала рядом на подлокотнике, и я видела каждую венку на его напряжённой кисти в свете мерцающего киноэкрана. Сердце колотилось у так громко, что казалось, перекроет звук взрывов на экране. Я не думала. Я чувствовала животный, пьянящий страх, смешанный с щекочущим дно желудка возбуждением. Мысли скакали, нестройные и горячие:

«Боже, я сейчас это сделаю. На самом деле сделаю. А вдруг он оттолкнёт? А вдруг кто-то увидит?.. А если увидит — то что?..

В зале кроме нас была только одна пара, они сидели далеко на первом ряду. Еще раз украдкой оглянувшись, я решилась.

Я сделала первый шаг, вернее, движение — просто сползла с кресла. Колени упёрлись в холодный, липкий пол. Сердце ушло в пятки.

Звук молнии раздался ушах раскатом грома. Илья дёрнулся всем телом. Я услышала его резкий вдох, похожий на всхлип. В полутьме Я видела только контур его бледного лица, широко раскрытые глаза, полные немого ужаса и… да, любопытства. Мужского, немедленного, физиологического любопытства.

И вот мои губы коснулись его кожи. Горячей, бархатистой. Его член напряжённо пульсировал у неё во рту. Вкус был новым, но не чужим — солоноватый, живой, молодой. Это не был вкус «мужчины» вообще. Это был вкус Ильи. Конкретного мальчика, который пялился на меня с первой парты. От этой мысли по спине пробежали мурашки, и между ног вспыхнуло ответное, влажное тепло.

Я действовала неумело, инстинктивно. Рука сама нашла свой ритм. Голова двигалась, и её распущенные волосы скользили по его джинсам, по его дрожащим бёдрам. Я слышала его дыхание — уже не всхлипы, а прерывистые, хриплые рывки воздуха. Он не стонал. Он задыхался. Его пальцы вцепились мне в волосы не грубо, а отчаянно, как утопающий в соломинку. И в этом была дикая, первобытная власть. Я держала его на грани, и он был весь мой.

«Он не может думать сейчас, — пронеслось в моей голове, горячей, ликующей волной. — Ни о формулах, ни о приличиях. Только об этом. Только о моём рте. О Боже…»

Возбуждение накатывало на меня самой, неожиданной волной. В ушах звенело. Весь мир сузился до темноты, до грохота экрана, до этого горячего, живого кусочка тела во рту и до сдавленных звуков, которые он издавал.

Он кончил внезапно, с судорожным вздрагиванием всего тела. Горьковато-солёная теплота хлынула на язык. Я не успела даже подумать, глотать или нет — сработал рефлекс. Горло сжалось, но проглотила. Подняла на него глаза. В свете экрана его лицо было искажено — блаженством, стыдом, шоком, облегчением. Это выражение было самым откровенным, самым настоящим, что она когда-либо видела. Я сделала это с ним. И он разлетелся на куски.

Я поднялась, утирая тыльной стороной ладони влажные, онемевшие губы. Села на место. Он не двигался, застыв, как парализованный. Я же чувствовала, как по её телу разливается странная, лихорадочная дрожь. Не от страха. От потрясения самой собой. Мои руки дрожали. Внутри всё горело. Это было непохоже ни на что. Ни на холодный расчёт, ни на механическое «познание». Это было животное и властное. И это было невероятно сильно.

Когда зажгли свет, он был жалок — красный, потный, торопливо застёгивающийся. Он бормотал что-то о «сумасшествии». На прощание я чмокнула его в щеку и побежала домой.

Я зашла в душ, включила воду. Смотрела, как струи смывают с её кожи следы происшествия. И поймала себя на том, что ладонь сама потянулась вниз, к ещё чувствительному, живому месту между ног. Я прислонилась лбом к прохладной плитке, позволив пальцам повторить ритм, и кончила быстро, почти болезненно, сдавленно закусив губу, чтобы не застонать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4

Волнение после кинотеатра не утихало неделю. Оно жило под кожей - тёплым, стыдливым румянцем на щеках при случайных воспоминаниях, внезапной влажностью между ног, когда мой взгляд на уроках задерживался на спине Кирилла Андреевича. Его бархатный пиджак с потертыми локтями, его голос, читающий стихи, его взгляд, который иногда задерживался на мне дольше, чем нужно, - всё это было частью моей нынешней, школьной вселенной. И именно эту вселенную мне теперь дико хотелось расколоть изнутри. Прощание со школой. Начало взрослой жизни.

С Ильей я почувствовала власть простого, грубого действия. Теперь мне хотелось власти другого рода. Не просто шокировать. Заставить желать того, кто не имеет права. И наблюдать, как рушатся не детские иллюзии, а взрослые, умные защиты. Это был вызов моему собственному уму: сможет ли моё юное, пробудившееся тело сделать то, чего не добились моя начитанность и тонкие намёки?

Идея родилась на его семинаре по поэзии Серебряного века. Он говорил об «адском сладострастии» у Блока, о разрыве между духом и плотью. И я подняла руку.

-Кирилл Андреевич, а если плоть... - я сделала паузу, поймав его полный внимания взгляд, - если плоть осознаёт свою силу и использует её сознательно, как оружие? Это уже не разрыв, это... диалог на новых условиях?

Он смотрел на меня, слегка прищурившись, и в классе наступила тишина.

-Опасный диалог, Маргарита, - медленно сказал он. - Оружие имеет свойство ранить того, кто держит его в руках.

-Или того, на кого оно направлено, - тихо парировала я, не отводя глаз.

После урока я задержалась, якобы чтобы уточнить тему реферата. Кабинет опустел, пахло пылью и старыми книгами. Он сидел за столом, и я стояла перед ним, чувствуя, как бьётся сердце - не от страха, а от азарта охотника.

-Вы так говорили о Блоке, будто... понимаете, о чём он, - сказала я, делая шаг ближе. Моё бедро коснулось края стола.

-Это часть профессиональной подготовки, - он откинулся в кресле, создавая дистанцию, но его взгляд скользнул по линии моей шеи к вырезу блузки.

-А что не часть? - прошептала я. - Что... личное?

Я увидела, как сжались его челюсти. Он не ответил. Молчание было густым, звучным. Я наклонилась, будто чтобы посмотреть на книгу у него на столе, и мои распущенные волосы скользнули по его руке. Он резко отдернул руку, будто обжёгся.

-Маргарита, тебе пора, - сказал он, но голос был хриплым.

-Да, - согласилась я, выпрямляясь. - Но вы не ответили на мой вопрос. О диалоге.

Я вышла, оставив дверь приоткрытой. Всё моё тело звенело, как натянутая струна. Он отреагировал. Не как Илья - шоком и потрясением. Он отреагировал сдержанным, взрослым напряжением, которое было в тысячу раз красноречивее. Я поймала его на том, что он увидел меня не как ученицу в этот миг. И этого было достаточно, чтобы жажда разгорелась сильнее.

План созрел сам собой. Не кинотеатр. Не публичный вызов. Нечто более интимное и потому более рискованное. Я узнала, что он иногда задерживается в школе допоздна, работая над диссертацией. И что у него есть ключ от старого, заброшенного кабинета литературы в дальнем крыле, который используют как хранилище для старых книг. Место было идеальным: пыльное, полумрачное, пахнущее бумагой и прошлым. Там витали тени героев из романов, и там не было камер.

Я подкараулила его там вечером в четверг. На мне было школьное платье - сознательный, почти кощунственный выбор. Но чулки под ним - чёрные, паутинкой. И снова это тончайшее кружевное бельё, теперь уже как вторая кожа, как часть моего нового, двойного «я».

Дверь была приоткрыта. Он сидел за столом, освещённый настольной лампой, в ореоле пылинок. Я вошла без стука.

-Кирилл Андреевич? Я... забыла книгу.

Он вздрогнул и поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнуло не раздражение, а что-то другое - усталая готовность, будто он ждал этого.

-Какая книга? - спросил он, и голос его был ровным, слишком ровным.

-Не важно, - сказала я, закрывая дверь на щеколду. Звук щелчка прозвучал в тишине, как приговор. - Я соврала.

Я подошла к столу. Ладонями уперлась в холодное дерево, наклоняясь к нему. Абажур лампы освещал меня из-под низа, выхватывая линию подбородка, горла, тень между грудей.

-Вы сказали, оружие ранит того, кто держит его в руках, - прошептала я. - А если... тот, на кого его направили, сам хочет быть раненым?

Он молчал. Но я видела, как двигается кадык на его горле, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих ручку. Он был красив в своём напряжении - не как мальчик, а как мужчина, застигнутый врасплох собственной... чем? Слабостью? Желанием?

-Это неправильно, - наконец выдавил он. Но это был не отказ. Это была констатация, и в ней слышалась не мораль, а отчаяние.

-Ничего из того, что я хочу, не бывает «правильным», - ответила я и, обойдя стол, встала перед ним. - Скажите «уходи», и я уйду.

Он не сказал. Он смотрел на меня, и в его глазах шла война. Я видела это - борьбу учителя, мужа, взрослого человека с тем простым, животным фактом, что перед ним стоит девушка в школьной форме, пахнущая яблоками и тёплой кожей, и предлагает ему забыть всё.

Я опустилась перед ним на колени. Платье взъерошилось. На этот раз не было звука молнии - у него были брюки. Мои пальцы скользнули к пряжке ремня. Он не помогал, но и не мешал. Он замер, как будто наблюдал за собой со стороны, за тем, как всё его выстроенное «я» тихо и беззвучно рушится.

Когда мои губы коснулись его кожи, он издал звук - глубокий, горловой стон, полный такой муки и такого наслаждения, что у меня внутри всё ёкнуло и сжалось. Это не был потерянный вздох Ильи. Это было признание поражения взрослого, умного мужчины. И в этом признании была сладость, в тысячу раз более острая.

Я действовала уже увереннее, но его реакция была иной. Он не был пассивен. Его рука тяжёлой ладонью легла мне на затылок, не направляя, а просто... чувствуя. Его пальцы вплелись в мои волосы. Он не торопил, не метался. Он принимал, и в этом принятии была странная, почти пугающая серьёзность. Это не была игра. Это было падение. И он позволял себе падать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда всё кончилось, он не откинулся сразу. Он потянул меня за руку, заставив подняться, и посмотрел мне в лицо. Его глаза были тёмными, незнакомыми.

-Довольна? - спросил он хрипло. - Нашла свой «диалог»?

-Это только начало диалога, - выдохнула я, чувствуя, как дрожат мои колени, но в голосе звучала дерзость, которой не чувствовала.

-Начало конца, - поправил он мрачно и отвернулся. - Уходи, Рита. Пока я ещё могу тебя отпустить.

Я вышла в пустой, тёмный коридор. Тело горело, губы онемели, внизу живота стоял тяжёлый, горячий комок возбуждения, так и не нашедший разрядки. Он не дал мне кончить, даже не прикоснувшись. Он взял мою услугу и оставил меня в этом напряжении. И в этом была новая, незнакомая мне форма власти - власть того, кто знает цену игре и устанавливает свои правила.

Я шла домой, и мысли путались. Навязчивое, физическое воспоминание о его руке на моём затылке. Тяжёлой, властной, мужской. Не как у Дениса. Не как у Ильи. Это была рука того, кто знал больше и был сильнее.

Глава 5

Перед экзаменами в воздухе повисло то особенное напряжение, когда каждый день кажется одновременно последним и бесконечным. Я использовала это. Переоделась. Не в вызывающее уродство мини и декольте, которые носили некоторые одноклассницы. Я выбрала оружие тоньше.

Купальник я купила тайком, в бутике, куда заходят женщины постарше. Это был не бикини, а цельный, тёмно-синий, почти чёрный. Но ткань — матовая, тончайшая, облегающая каждую выпуклость, каждую впадину, как вторая кожа. Вырез сзади опускался до копчика, а спереди… спереди он дерзко, но изящно подчёркивал грудь, оставляя ровно столько, чтобы воображение завершило картину. Надев его, я встала перед зеркалом в примерочной и не узнала себя. Это была не девочка. Это была силуэт женщины — уверенной, скрытой, манящей не ярким огнём, а тлеющим углём.

Я надела его под льняное платье-рубашку и пошла на пляж у загородной дачи, куда часто ходили соседи — солидные, семейные. Я не искала внимания мальчишек. Мне было интересно наблюдать за взрослыми мужчинами. За тем, как взгляд делового соседа, читающего газету в шезлонге, вдруг теряет фокус и скользит по моей фигуре, когда я прохожу к воде. Как он потом делает вид, что углубляется в чтение, но газета не перелистывается. Как его жена, моя мамина знакомая, бросает на меня короткий, оценивающий взгляд, а потом чуть холоднее говорит с ним.

Я плавала медленно, чувствуя, как вода ласкает обтянутые тканью бока, как солнце нагревает кожу на спине, оставшуюся голой. Я выходила из воды, и мокрая ткань становилась почти невидимой, тёмным намёком на то, что под ней. Я не смотрела ни на кого прямо. Я расстилала полотенце, наносила крем, растягиваясь, как кошка, чувствуя десятки невидимых лучей мужского внимания на своей спине. Это было не возбуждающе в привычном смысле. Это было властно. Я была живым, дышащим нарушением их спокойного, предсказуемого воскресенья. Я вносила в их упорядоченный мир тихий хаос желания, с которым они не знали, что делать. И я видела это — в сжатых челюстях, в отведённых глазах, в нервном покашливании.

Я не улыбалась им. Не заигрывала. Я была недоступна в своей откровенности. И эта недоступность, я чувствовала, сводила с ума сильнее любой похабной улыбки. Они не могли подойти — я была дочерью соседей, почти ребёнком, но уже явно не ребёнком. Они не могли игнорировать. Они могли только смотреть. И я позволяла. Это был мой эксперимент: насколько сильна власть молчаливого предложения, которое нельзя принять?

Одновременно с этим в школе я была образцовой. Собранные волосы, строгая блуза, полное погружение в конспекты. Кирилл Андреевич вёл у нас последние консультации. Мы обменялись парой взглядов, заряженных таким напряжением, что воздух между нами казался густым, как сироп. Он стал строг, почти холоден со мной на людях. Но однажды, когда я задержалась после всех, чтобы сдать работу, его пальцы коснулись моей ладони, принимая листок. Прикосновение длилось долю секунды, но в нём было всё: память, предостережение и… вопрос. Он был на крючке. И это знание было слаще любых фантазий.

Но мне было мало наблюдений и тайных игр. Тело, разбуженное опытом, требовало нового шага. Не просто принимать желание, а направлять его. Контролировать не только начало, но и кульминацию. Идею подсказал сам Кирилл Андреевич, вернее, его холодность.

Я пригласила Илью к себе домой под предлогом подготовки к физике. Родители были на даче. Я знала, что он придёт — запутанный, обиженный, но неспособный отказать. Я встретила его в просторной домашней футболке и шортах. Ничего особенного. Мы сидели на полу в гостиной, окружённые учебниками. Я видела, как он смотрит на мои босые ноги, на изгиб шеи.

— Илья, — сказала я тихо, откладывая учебник. — Мне страшно перед экзаменами.

— Я помогу, — пробормотал он, краснея.

— Не этим, — я поднялась на колени и подползла к нему. Он замер. — Мне страшно от того, что я иногда чувствую. Ты единственный, кто знает… часть этого. Помоги мне забыться. Ненадолго.

Это была ложь, конечно. Я не хотела забыться. Я хотела использовать его. Как живое, тёплое, преданное средство для нового опыта.

Я не стала целовать его. Я просто приложила его руку к своей груди поверх тонкой ткани футболки. Он ахнул. Его пальцы дрожали. Потом я медленно, глядя ему в глаза, задрала футболку. На мне не было лифчика. Только та самая, тонкая ткань купальника, которая теперь выглядела ещё более неприлично в комнатной обстановке.

— Трогай, — приказала я шёпотом. — Я хочу посмотреть, как ты это делаешь.

Он был неумел, робок. Но его прикосновения, его благоговейный, полный обожания и шока взгляд — всё это зажигало во мне новый огонь. Не огонь страсти, а огонь режиссёрского удовлетворения. Я руководила им. Я говорила: «Сюда. Нежнее. Сильнее». Я наблюдала, как его возбуждение растёт, и как растёт вместе с ним моё чувство власти.

Потом я остановила его. Отодвинулась.

— А теперь я, — сказала я.

Я сделала с ним то, что делала в кинотеатре. Но теперь — при ярком свете дня, в своей гостиной. Я видела каждую деталь его лица, каждую судорогу удовольствия. И на этот раз, когда волна накатила на него, я сделала нечто новое. Я не стала сразу отстраняться. Я задержалась, продлевая его конвульсии, наблюдая, как он бьётся в её волнах, полностью беспомощный, полностью в моей власти. Я контролировала не только действие, но и его пик.

Когда он затих, я поднялась и, не поправляя одежды, прошла на кухню за водой. Вернулась, протянула ему стакан. Он сидел, потный, опустошённый, с глазами, полными немого вопроса.

— Это… что это было? — хрипло спросил он.

— Подготовка, — ответила я, делая глоток воды. Моё сердце колотилось, но голос был спокоен. — К экзаменам. Теперь мы оба знаем, что можем контролировать кое-что помимо формул.

Я проводила его до двери. Перед уходом он обернулся:

— Ты меня просто использовала, да?

Я посмотрела на него, на этого мальчика, который был моей первой пробой пера, моей контрольной группой, моим инструментом.

— Да, — честно сказала я. — Но тебе же понравилось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он ушёл. Я закрыла дверь и прислонилась к ней. Тело гудело. Внизу живота стояло неудовлетворённое, назойливое напряжение. Физически я довела его до конца, а сама осталась на взводе. Это был новый, незнакомый диссонанс. Раньше я либо получала разрядку (как с Денисом), либо оставалась в подвешенном состоянии от чужой власти (как с учителем). Теперь я сама создала ситуацию, где удовлетворение пришло не от физиологии, а от акта контроля. И это было мощно, но… недостаточно. Тело требовало своего.

Я подошла к зеркалу в прихожей. Футболка была задрана, купальник облегал грудь. Лицо было раскрасневшимся, глаза горели.

Илья был последним простым этапом. Игра с учителем была опасной, но она тоже имела свои границы — его страх, его положение. То, что я сделала сегодня, было шагом в ином направлении: я начала исследовать власть не над телом другого, а над самим процессом, над динамикой.

Следующим логичным шагом, самым опасным и самым манящим, была бы ситуация, где контроль будет неполным. Где я сама стану не режиссёром, а участником, рискующей потерять нити. И взгляд мой мысленно упрямо возвращался к Владиславу Сергеевичу. К его спокойной, непроницаемой уверенности. К мужчине, которого невозможно шокировать школьным купальником или командным тоном. Который, возможно, видел таких, как я, десятки. Завоевать его внимание было бы мало. Нужно было бы заставить его потерять контроль. Или, что ещё страшнее, позволить ему на время взять контроль над собой, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Но для этого нужно было сначала привлечь его в свою игру. А он, казалось, был выше таких игр.

Я опустила футболку. Экзамены были через неделю. А после них наступало лето — долгое, жаркое, пустое. Идеальное время для нового, самого сложного эксперимента. Но сначала нужно было сдать эти чёртовы экзамены и доказать всем, включая себя, что мир формул и правил мне до сих пор подвластен. Что я могу быть кем угодно: и соблазнительницей, и отличницей. И что граница между этими ролями — лишь тонкая, зыбкая линия, которую я провожу сама.

Глава 6

Экзамены я сдала на отлично, но это было похоже на автоматическое действие. Мозг отбывал повинность, пока всё моё существо жило в предвкушении летней свободы — той, что я себе запланировала. Цель была ясна: Владислав Сергеевич. Но подступиться к нему было не так просто. Он был монолитом, крепостью. Мне нужно было сначала размяться на чём-то попроще, привыкнуть к большему риску, почувствовать вкус возможного позора. Чтобы потом, встречаясь с ним, не дрогнуть.

Я в очередной раз позвала Илью помочь с экзаменами.

Всё произошло быстро, у открытого окна, за которым шумела листва. Он был благодарен, стремителен и неловок. Когда он кончил, часть спермы попала мне на щеку и подбородок. Обычно я бы сразу смыла. Но в этот раз меня осенило. А что, если выйти так?

Я не вытерлась. Только провела пальцем по щеке, размазав белесую полоску. Она стала менее заметной, но для того, кто приблизится… Она была меткой, свидетельством.

— Мама скоро вернётся, — сказала я спокойно. — Тебе лучше идти через чёрный ход.

Я проводила его до задней двери, а сама прошла на кухню через гостиную. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Я налила себе воды, стоя у окна. И в этот момент услышала шаги на крыльце и голос мамы: «Ой, ключ заело!» Она была в двух шагах от входной двери. Если бы она вошла и увидела меня при ярком кухонном свете…

Я застыла. Не страх охватил меня, а адреналиновый восторг. Между мной и разоблачением была лишь тонкая дверь и слепое везение. Я почувствовала, как сохнет кожа на щеке, как та самая полоска превращается в стягивающую маску. Мама что-то бормотала, возясь с замком. Я медленно подняла руку и провела тыльной стороной ладони по щеке, но не чтобы стереть, а чтобы ощутить. Текстура была липкой, чужой. Это был не мой секрет. Это был секрет Кости, который я носила на лице, как трофей, на краю пропасти.

Дверь наконец открылась. Мама вошла, что-то говоря о магазине. Я повернулась к ней боком, делая вид, что смотрю в окно.

— Всё в порядке? — спросила она, проходя мимо.

— Идеально, — ответила я, и голос не дрогнул.

Только когда она ушла в спальню, я скользнула в ванную. В зеркале на меня смотрело лицо с размазанным, почти невидимым для постороннего, но для меня — кричаще очевидным следом. Я не сразу смыла его. Я рассматривала. Это лицо казалось мне чужим, дерзким, почти гротескным. Я пересекла черту, где доказательство моего поступка могло быть увидено. И это знание било в кровь, как крепкий алкоголь. Я умылась. Но ощущение той минуты на краю — липкого пятна на коже и шагов матери за дверью — осталось со мной.

На выходных я продолжила раскрепощение. На даче, за высоким, но местами полуразрушенным забором, был наш участок. Я знала, что сосед, мужчина лет сорока, ремонтирует свой сарай по ту сторону этой дырявой ограды. Я надела только низ бикини, тот самый, тёмный. Разложила полотенце на самом виду, будто случайно. Легла на живот, расстегнув застёжку на спине. Сердце опять застучало, но уже знакомым, пьянящим ритмом.

Я чувствовала его присутствие. Слышала стук молотка, который то затихал, то возобновлялся. Потом наступила тишина. Я лежала, прикрыв глаза, кожа под солнцем становилась горячей, почти болезненной. Я знала, что он смотрит. Щель между досками была прямо напротив. Я медленно перевернулась на спину, сделав это движение ленивым, словно во сне. Грудь, открытая солнцу и чужому взгляду из темноты сарая, ощущалась не голой, а обнажённой. Это была разница. Воздух ласкал кожу, а невидимые глаза жгли.

Я не прикрылась. Я лежала, раскинув руки, позволяя ему смотреть. Мне было не стыдно. Мне было властно. Я предложила ему запретную картинку, зная, что он не сможет ничего сделать. Он был в ловушке своего сарая и своей совести. А я — в своей солнечной вольности.

Через несколько минут стук молотка возобновился — нервный, частый, вымещающий напряжение. Я улыбнулась про себя, потом натянула верх и ушла в дом. Я не увидела его лица. Но я услышала его реакцию в этом молотке. Этого было достаточно.

Я лежала ночью в постели и анализировала свои ощущения. Сперма на лице, минет в кинотеатре — это был риск случайного разоблачения, игра в русскую рулетку с социальными последствиями. Загорание топлес — это был контролируемый показ, где я решала, сколько и кому показывать, оставаясь технически «непойманной». Оба опыта давали острые, но разные ощущения: первый — дрожь от потери контроля, второй — упоение от власти над чужим желанием.

Теперь я была готова. Владислав Сергеевич не был ни случайным свидетелем, ни податливым мальчиком. Чтобы привлечь его, нужно было нечто, балансирующее между этими двумя полюсами: предложить ему ситуацию, где и он, и я будем на грани допустимого, но где правила нарушу именно я, а последнее слово останется за ним. Мне нужно было создать для него дилемму: остаться джентльменом и проигнорировать — или признать в игре и сделать шаг.

Я написала ему. Сообщение было тщательно выверено. Не как ученица отцу друга. И не как кокетливая девчонка.

«Владислав Сергеевич, здравствуйте. Вы как-то говорили, что разбираетесь в современной фотографии. У меня есть несколько снимков, сделанных на плёнку, в духе, о котором мы говорили. Никто из моего окружения не может дать им адекватную оценку. Если у вас найдётся время взглянуть — буду благодарна. Рита».

Он ответил вежливо и сдержанно, предложив встретиться в нейтральном кафе на выходных. Это было начало. Но я знала, что кафе — это поле его игры, его территория вежливости. Мне нужно было сместить баланс. Я написала снова:

«Честно говоря, в кафе я немного стесняюсь разбирать такие вещи. У нас на даче потрясающий свет в старой беседке вечером. И там тихо. Если вам, конечно, не по пути».

Это был риск. Приглашение на частную, почти интимную территорию. Но под прикрытием искусства. Он колебался. Думал сутки. Потом пришло: «Хорошо. В субботу, около семи».

Я выдохнула. Первая крепостная стена была взята. Теперь нужно было подготовить «фотографии». И самое главное — себя. Беседка, вечер, лето, я и он. Нужен был образ, который нельзя будет игнорировать, но который даст ему все формальные причины сохранить лицо. Платье? Слишком очевидно. Джинсы и футболка? Слишком просто.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я остановилась на тонких льняных брюках и простой белой шелковой блузе. Но блуза будет расстёгнута на одну-две пуговицы больше, чем нужно. И под ней — снова то самое чёрное кружево, которое уже стало моим талисманом. И босиком. Обязательно босиком. Чтобы быть чуть менее «одетой», чуть более «домашней», чем позволила бы себе при встрече в городе.

Суббота приближалась. И я впервые почувствовала не просто азарт, а благоговейный трепет. Как перед прыжком с самой высокой скалы. Потому что на кону была не просто новая запись в дневнике экспериментов. На кону была возможность увидеть, что происходит, когда объектом твоего исследования становится не мальчик и не запутавшийся учитель, а мужчина, который, возможно, знает все эти игры вдоль и поперёк. И всё равно согласился прийти.

Беседка тонула в вечерней синеве, запахе скошенной травы и жасмина. Я нарочно не стала включать свет, только поставила на стол старую керосиновую лампу — её дрожащий свет отбрасывал подвижные тени. Я была босиком, шелковая блуза скользила по коже, а под ней кружево чёрным пауком обнимало грудь. Я перебирала отпечатанные на грубой бумаге фотографии — намеренно размытые, эротичные намёками: спина, изгиб шеи, тень на стене. Идеальная приманка.

Он приехал точно в семь. Сошел с машины — высокий, спокойный, в простой белой рубашке с закатанными рукавами. Пахнул чем-то древесным и холодным, как ночной воздух. Его взгляд скользнул по моему босым ногам, по расстёгнутой блузе, но лицо оставалось вежливо-отстранённым.

— Колоритное место, — сказал он, осматривая беседку.

— Здесь ничего не менялось с детства, — ответила я, и голос прозвучал чуть хрипло. — Как и мои попытки снять что-то стоящее.

Он сел напротив, взял фотографии. Смотрел молча, долго. Я наблюдала за его лицом в свете лампы — ни намёка на волнение, только профессиональная сосредоточенность. Внутри всё сжалось. Что, если он просто вежливо похвалит и уйдёт? Моя игра окажется детской попыткой.

— Интересно, — наконец сказал он, откладывая снимки. — Но абсолютно неискренне.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Простите?

— Ты снимаешь не то, что чувствуешь, Рита. Ты снимаешь то, что, как тебе кажется, должно вызвать чувства у других. Это манипуляция образом. Довольно искусная для твоего возраста, но всё равно — манипуляция.

Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни осуждения, ни восхищения. Был холодный, точный анализ. Он видел насквозь. Видел и мои купальники, и игру с учителем, и этот вечер с лампой — видел всё это как часть одного большого, наигранного спектакля.

— Я не… — начала я, но он перебил, мягко, но непререкаемо.

— Ты не знаешь, чего хочешь. Ты пробуешь роли. Девственница-искусствовед. Соблазнительница. Бунтарка. Сегодняшняя роль — «юная муза, жаждущая наставничества». Я прав?

Я не могла вымолвить ни слова. Весь мой тщательно выстроенный образ трещал по швам под его спокойным взглядом. Я чувствовала себя голой — не в физическом смысле, а в том, что все мои тайные пружинки и механизмы были выставлены на свет лампы.

— Мне жаль, что я вас разочаровала, — прошептала я, опуская глаза. Это была последняя попытка сыграть обиженную невинность.

— Ты меня не разочаровала, — сказал он, и в его голосе впервые появились нотки чего-то другого. Не тепла. Интереса хищника к особенно изобретательной добыче. — Ты меня заинтересовала. Потому что за всем этим наигрышем я вижу настоящий, жадный, не знающий границ интерес. К власти. К ощущениям. К запретному. Так?

Я молчала. Голова горела. Он встал, подошёл ко мне. Не торопясь. Его тень накрыла меня.

— Ты пригласила меня сюда, зная, на что играешь. Дай же мне посмотреть, насколько далеко ты готова зайти в этой роли. Или всё это — только красивая обёртка?

Его рука коснулась моей щеки. Большой палец провёл по линии челюсти. Прикосновение было не нежным. Оно было оценивающим, как будто он проверял качество товара. Во мне всё взбунтовалось — и от страха, и от дикого, пьянящего возбуждения. Он взял инициативу. Он сломал мой сценарий. И в этом была та самая потеря контроля, которую я теоретически жаждала, но к которой была не готова.

— Хочешь настоящих ощущений? — прошептал он мне в ухо. Его голос был низким, без эмоций. — Не тех, что ты режиссируешь для мальчиков. А тех, где режиссёр — не ты.

Он не стал целовать меня. Не стал ласкать. Одной рукой он прижал мои запястья к столу, другой резко стащил с меня льняные брюки и тонкие трусики. Я ахнула, не от боли, а от шока, от грубой внезапности. Я ждала утончённой игры, интеллектуального соблазна. А он действовал с пугающей, безличной эффективностью.

— В... погоди... — выдавила я.

— Ты же этого хотела, — констатировал он. Его пальцы были сухими, холодными. Он не использовал смазку. Только слюну, грубо и быстро. — Хотела выйти за рамки. Вот они, рамки.

Боль была острой, разрывающей, совершенно непохожей на ту, что была с Денисом. Это было не проникновение. Это было вторжение. Я вскрикнула, но звук застрял в горле. Моё тело изогнулось, пытаясь вырваться, но его хватка на запястьях была железной. Я видела над собой его лицо — сосредоточенное, почти отстранённое, будто он выполнял техническую задачу. Ни страсти, ни злобы. Холодный эксперимент над моей готовностью.

Слёзы выступили на глазах от боли и унижения. Но вместе с ними, предательски, из самой глубины, поднялась волна такого животного, такого унизительного возбуждения, что мне стало стыдно за себя в тысячу раз сильнее, чем за то, что он делал. Моё собственное тело, этот предатель, откликалось на эту грубость, на эту полную потерю власти.

Длилось это недолго. Он не старался доставить удовольствие ни себе, ни мне. Это было быстро, жёстко и по-деловому. Когда он кончил, он отстранился так же резко, как и начал. Отпустил мои запястья. На них остались красные следы.

Я лежала на столе, не в силах пошевелиться, чувствуя жгучую боль и липкую влажность между ягодиц. Дышала прерывисто, рывками. В голове была пустота и один ясный, ледяной вопрос: «И что теперь?»

Он поправил рубашку, затянул ремень. Смотрел на меня.

— Ну? — спросил он. — Настоящие ощущения соответствуют ожиданиям?

Я не могла ответить. Я просто смотрела на него, и, кажется, в моём взгляде читался тот самый животный страх и растерянность, которых он, возможно, и ждал.

— Теперь ты знаешь, — сказал он тихо, почти по-отечески, но в интонации не было ни капли тепла, — что игра со взрослыми людьми ведётся не по твоим правилам. И что ты не можешь пожаловаться. Потому что ты сама всё начала. Прекрасные фотографии, кстати. Держи их. На память.

Он развернулся и ушёл. Я слышала, как заводится его машина, как звук мотора удаляется. Я лежала на старом столе в беседке, в полной темноте, если не считать мерцания лампы. Тело ныло, гудело, горело. Боль между ног была постоянным, унизительным напоминанием.

Я медленно соскользнула на пол, натянула брюки. Ткань больно терла кожу. Я собрала разбросанные фотографии. На них были красивые, пустые образы. Ничего настоящего.

Я потушила лампу и пошла в дом. Шла медленно, чувствуя каждое движение. Во рту был вкус железа — я, наверное, прикусила губу. Внутри не было ни триумфа, ни даже ярости. Было ошеломляющее, гнетущее понимание.

Я получила то, что хотела — опыт за гранью, потерю контроля. Но я не ожидала, что это будет так... транзакционно. Что меня не просто используют — меня разоблачат и используют как бы в наказание за мою же наглость. Владислав Сергеевич не поддался на соблазн. Он принял вызов и победил в моей же игре, показав мне место. И самое страшное — что я, по сути, сама дала ему на это право.

Я вошла в дом, прошла в ванную. Включила свет. В зеркале на меня смотрело бледное, испуганное лицо с огромными глазами. Я разделась. На бледной коне бёдер и запястьях проступали красные полосы. Я села в душ, подставила тело под почти кипяток.

Теперь я знала. Есть границы, которые нельзя просто «исследовать» из любопытства. Переступая их, ты не становишься сильнее. Ты становишься уязвимой по-новому, взрослому, страшному образцу. И кричать некому. Потому что формально ты сама этого хотела.

Я вышла из душа, завернулась в полотенце. В комнате лежали эти дурацкие фотографии. Я подошла, взяла их и медленно, методично, порвала каждую на мелкие кусочки.

Глава 7

После беседки я заболела. Не по-настоящему, но моё тело и психика объявили забастовку. Я спала по двенадцать часов, просыпалась разбитой, не могла читать, не могла думать. Меня тошнило от запаха жасмина, который теперь навсегда был связан с той болью и унижением. Физические следы прошли быстро, но внутри осталось чувство глубокой, ледяной трещины. Я не чувствовала себя жертвой. Я чувствовала себя дурой, которая полезла играть со взрослым волком, думая, что это пудель.

Весь мой бравурный исследовательский задор испарился. Я больше не смотрела на мужчин как на объекты для экспериментов. Я смотрела на них с опаской, пытаясь угадать: что скрывается за этой маской вежливости или юношеской влюблённости? Способен ли он на такую же холодную жестокость?

Но человеческая психика устроена коварно. Через две недели острого отвращения ко всему, что связано с сексом, начали пробиваться странные ростки. Не фантазии, а кошмары наяву. Я шла по улице, и внезапно, от толчка в плечо в толпе или от грубого окрика водителя, по телу пробегала не дрожь страха, а короткая, острая искра. Искра, которая была накрепко спаяна с памятью о том столе, о его руках. Это было похоже на фантомную боль. Мой мозг, пытаясь переработать травму, смешивал страх, боль и выброс адреналина в один коктейль, который тело иногда ошибочно считывало как... возбуждение. Не желанное, а навязанное, чужеродное, от которого становилось тошно и стыдно.

Именно это смешение заставило меня задуматься. Что, если я не просто боюсь этого опыта? Что, если какая-то тёмная, неподконтрольная часть меня им... напиталась? Как яд, который в малых дозах становится наркотиком. Меня пугала не сама мысль, а то, что она приходила не из головы, а из самых глубин тела, из спазмов в животе, когда я вспоминала его хватку.

Я не пошла искать новых «волков». Я отступила на знакомую, условно безопасную территорию. Вернулась в свой мир книг, но теперь искала в них не философию соблазна, а описания последствий, боли, смешения отвращения и страсти.

Моим следующим шагом стало не действие, а бездействие с целью. Я возобновила общение с Ильей. Не для того, чтобы снова его использовать. Для проверки. Смогу ли я вообще что-то почувствовать с кем-то, кроме как с тем, кто причинил боль? Не превратился ли мой порог чувствительности в извращённую планку, которую могут взять только насилием?

Мы гуляли в парке. Он был робок, виноват, не знал, как себя вести после нашего последнего «опыта». Я позволила ему взять меня за руку. Его ладонь была тёплой, влажной, знакомой. И... ничего. Ни отторжения, ни волнения. Пустота. Как будто я касалась предмета. В тот вечер он попытался меня поцеловать, и я разрешила. Его губы были мягкими, неумелыми. Я ждала хоть какой-то искры — страха, нежности, отвращения. Но внутри был только холодный, наблюдающий вакуум. Я онемела. И это онемение испугало меня больше, чем любая боль.

Тогда я поняла, что Владислав Сергеевич не просто воспользовался мной. Он перепахал во мне что-то важное. Тот первый, наивный, любопытный порыв к сексуальности был затоптан. Осталась только сложная, тёмная заминка, где боль и власть были переплетены в тугой узел.

Мой следующий, уже осознанный и очень маленький шаг, был направлен на то, чтобы развязать этот узел, но своими руками. Мне нужно было заново открыть для себя простую, человеческую близость, но уже не из невинности, а вопреки травме. Я сознательно выбрала самого безопасного из возможных партнёров — не Илью (с ним было слишком много истории), а нового знакомого, Сергея, с летних подготовительных курсов в университет. Он был простым, весёлым, открытым парнем, без подтекстов и интеллектуальных игр. Он нравился мне как человек, но не возбуждал как мужчина. В этом и была суть.

Я согласилась пойти с ним на свидание. Мы смотрели глупую комедию, ели пиццу, смеялись. Когда он проводил меня до подъезда и наклонился для поцелуя, я не отстранилась. Я сосредоточилась не на нём, а на своих ощущениях, выискивая малейший отклик. Его поцелуй был нежным, почти робким. И внутри, сквозь толщу онемения, я почувствовала не искру страсти, а тёплое, слабое облегчение. Облегчение от того, что это — просто. Что это не больно. Что этот мальчик не хочет меня сломать или проучить. Он просто хочет поцеловать симпатичную девушку.

Это было мало. Но это было начало. Не прыжок в бездну, а первый шаг по длинному мосту обратно — от территории травмы к территории если не желания, то хотя бы нормального, человеческого контакта.

И вот, стоя в лифте, поднимаясь домой, я поймала себя на мысли, которая была не аналитической, а чисто эмоциональной: «Кажется, я могу. Просто так. Без власти. Без игры. Просто как все».

Прощание с Ильей было похоже на закрытие учебника, который перечитал до дыр. Мы встретились у него дома, пока родителей не было. Тишина в его комнате была густой, нагруженной всей нашей историей — его влюблёнными взглядами, моими экспериментами, его благоговением и болью.

— Я уезжаю. В общежитие, — сказала я, сидя на краю его кровати.

— Я знаю, — он стоял у окна, скрестив руки. Он повзрослел за это лето. Выглядел не сломленным, а уставшим. — Ты пришла попрощаться?

— Не совсем, — я встала и подошла к нему. — Я пришла поставить точку.

Я не ждала его согласия. Я знала, что он не откажет. Это было грустно и предсказуемо. Я опустилась перед ним на колени на мягкий ковёр в его комнате.

Действо было знакомым до мелочей. Его дыхание, его вкус, его сдавленный стон, когда он касался моих волос. Но на этот раз я делала это не ради эксперимента, не ради власти, не чтобы что-то доказать. Мне просто хотелось сделать ему приятно. Когда он кончил, я поднялась, вытерла губы. Он смотрел на меня, и в его глазах уже не было немого вопроса. Был покой, почти понимание.

— Прощай, Рита, — тихо сказал он.

— Будь счастлив, Илья, — ответила я, и впервые за всё время пожелала ему этого искренне.

Я вырвала эту историю с корнем, оставив после себя только выжженную землю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Переезд в общежитие стал физическим воплощением этого очищения. Маленькая комната на двоих, запах свежей краски, дешёвого линолеума и свободы. Соседка, Катя, была весёлой, простой девчонкой из провинции, говорила громко и мечтала о любви. Для неё я была просто симпатичной соседкой из столицы. Никто здесь не знал о Рите-экспериментаторе, Рите-соблазнительнице, Рите-пострадавшей.

Вечером мы с Катей пили чай из железных кружек, и она взахлёб рассказывала о парне с физфака. Я смотрела в окно на огни чужого города и чувствовала странную, непривычную лёгкость.

Я легла на свою новую, жёсткую кровать. Через стену доносились звуки музыки, смеха, чьих-то шагов по коридору. Мир вокруг кишел жизнью, возможностями, новыми лицами. И впервые за долгое время я почувствовала не тягу к запретному, а простое, нетерпеливое любопытство. Что будет дальше? Кого я встречу? И что я на этот раз почувствую по-настоящему, безо всяких масок и сценариев?

Я выключила свет. В темноте запах общежития казался сильнее. Это был запах будущего. Неоднозначного, пугающего, но моего. И я заснула с тихой, почти робкой надеждой, что здесь, наконец, моё исследование может стать не побегом от себя, а дорогой к тому, чтобы себя найти.

Первый месяц в общежитии я старалась быть той, кем должна была быть: прилежной студенткой, милой соседкой, девушкой, которая ждёт большой и светлой любви. Я ходила на лекции в скромных платьях, пила чай с Катей и даже согласилась сходить на свидание с симпатичным, застенчивым парнем с экономического. Когда он попытался меня поцеловать у общежития, я вежливо отвернулась, сказав, что не тороплюсь. Всё это было правильно, чисто, безопасно. И невыносимо скучно. Внутри зевала пустота, которую не заполняли конспекты и невинные разговоры.

Поэтому, когда на посвящении в студенты тусовка в актовом зале показалась мне бутафорской — плохая музыка, пьяные первокурсники, неуклюжие попытки флирта — я с облегчением приняла предложение. Подошли двое: Саша и Миша, с третьего курса, с репутацией «крутых». Они выглядели по-взрослому уверенными, пахли дорогим табаком и бесшабашностью.

— Здесь скучища, — сказал Саша, оценивающе глядя на меня. — Есть место для своих. Интереснее. Идёшь?

В глазах Кати, моей соседки, я прочла испуг. Но во мне что-то ёкнуло — не страх, а знакомое, постыдное оживление. Опасность. Новое. Я кивнула.

«Место для своих» оказалось полуподвальным помещением в соседнем корпусе, которое кто-то из старшекурсников обустроил под тайный клуб. Музыка была громче, темнота — гуще, алкоголь — крепче. Танцевали тесно, почти сливаясь телами. Ко мне подходили, что-то говорили на ухо, предлагали выпить. Я вежливо, но твёрдо отказывалась, держа в руках свой первый коктейль, который мне вручили при входе. Он был сладким, с фруктовым вкусом, почти не чувствовался алкоголь.

Саша был рядом. Он не лез, просто стоял, облокотившись о стену, и смотрел. Его взгляд был тяжёлым, собственническим. Я допила коктейль, чтобы было чем занять руки. Потом он протянул мне второй. «Не бойся, просто расслабься. Ты же с нами».

Всё, что помню дальше — это провал. Не в обморок. А как будто кто-то выдернул вилку из розетки реальности. Звуки стали тягучими, свет расплылся, тело стало ватным. Я помню, как пыталась сказать, что мне плохо, но слова заплетались. Помню, как Саша и Миша вели меня куда-то, их руки под локтями казались единственной опорой в плывущем мире. Помню ощущение кожаного дивана под бёдрами, запах пыли, пота и чего-то химического. Потом — обрывки.

Обрывок первый. Я лежу на диване, а Саша сверху. Его лицо близко, дыхание с запахом того же коктейля. Его движения резкие, грубые. Я пытаюсь оттолкнуть, но руки не слушаются, словно они налиты свинцом. Во рту пересохло, в голове гудит белый шум. «Нет, я же не хотела...» — мелькает мысль, но она не может оформиться в протест. Тело не моё. Оно просто принимает.

Обрывок второй. Дверь открывается. Входит Миша. Он смотрит на нас, ухмыляется. Саша что-то говорит ему, не останавливаясь. Потом Миша подходит ближе. Я чувствую, как что-то твёрдое и теплое касается моих губ. Мозг кричит: «Это член. Выплюнь. Укуси». Но тело, это предательское, отчуждённое тело, просто... позволяет. Губы размыкаются сами. Я не могу даже повернуть голову. Я просто лежу с открытыми, ничего не видящими глазами, чувствуя во рту чужую, отвратительную плотность. Внутри нет ни возмущения, ни даже страха. Есть только глубокое, леденящее безразличие и смутное удивление: «И это всё, что я могу чувствовать?»

Обрывок третий. Лица меняются. Кажется, их было больше двух. Тени, запахи, вспышки смеха где-то над головой. Я не могу сосчитать. Это похоже на калейдоскоп, где вместо цветных стёклышек — обрывки тел, звуков, ощущений чужих рук на моей коже. Я где-то далеко, наблюдаю за этим со стороны, как за плохим сном.

Яркость. Я открываю глаза. Утро. Я в своей кровати в общежитии. На мне только растянутая футболка. Голова раскалывается, во рту привкус меди и чего-то горького, чужого. Тело болит. Между ног — знакомая, тупая боль, но сильнее, и везде — синяки на бёдрах, на запястьях. Я лежу и не могу пошевелиться. Мысли путаются.

«Это был сон. Кошмар. От коктейлей». Но привкус во рту реален. Синяки — реальны. Боль — реальна.

«Нет, это случилось. Со мной. Снова». Но на этот раз я даже не помню, как сопротивлялась. Помню только эту леденящую покорность, это ватное безразличие.

Я встала, пошатываясь, дошла до зеркала. Лицо было бледным, под глазами синяки. Губы казались распухшими. Я открыла рот и посмотрела на себя. И вдруг ясность, острая и тошнотворная, пронзила туман: этот горький привкус. Это был не алкоголь.

Не сон. Не просто пьяная авантюра. Меня одурманили и... использовали. Как вещь. И я даже не могла крикнуть, потому что моё тело, мой разум были отключены.

Ужас пришёл не сразу. Сначала пришло оцепенение. Я молча убралась, надела халат. Катя ещё спала. Я вышла в коридор, чтобы умыться. В туалете встретила девушку со второго курса. Она посмотрела на меня, на моё перекошенное лицо, и быстро отвела глаза. Не с сочувствием. С любопытством и брезгливостью.

В столовой за завтраком я почувствовала на себе взгляды. Старшекурсники, те, что поопытнее, смотрели на меня иначе. Не как на новенькую. Их взгляды были оценивающими, знакомыми, похабными. Один, проходя мимо, тихо свистнул. Другой бросил через стол: «Ну что, первокурсница, посвящение прошла?»

Я сидела, сжимая в руке пластиковую вилку, и понимала, что всё кончено. Моя попытка начать с чистого листа. Моя роль «приличной девушки». Кончены в одну ночь.

И самое страшное было не в боли и не в унижении. Самое страшное пряталось в том самом ватном безразличии, которое я помнила. В том, что я не боролась. Не кричала. Я позволила. Мой разум был отключён, но тело... тело функционировало. И эта мысль — что моё тело может работать без моего сознания, как публичный туалет, — была унизительнее любого насилия.

Я вернулась в комнату, легла лицом к стене. Катя что-то спрашивала, но я не отвечала. Внутри не было слёз. Была ледяная, звенящая пустота. И новое знание: неважно, кем ты себя считаешь — скромницей, экспериментатором, жертвой. Для некоторых ты — всего лишь объект. И они могут превратить тебя в него, даже не спрашивая твоего мнения. И после этого обратно, в человека, собраться будет очень, очень сложно. Если вообще возможно.

Неделю я прожила как в аквариуме: мир доносился приглушённо, сквозь толщу стекла. Я ходила на пары, писала конспекты, ела в столовой. Всё делала механически, тело выполняло программу «студент». Внутри была только тяжёлая, свинцовая тишина и одна мысль, пульсирующая как больной зуб: «Со мной это случилось. И они это сняли».

Катя молчала, но видела всё. Она приносила мне чай, пыталась заговаривать о чём-то постороннем, но в её глазах читался немой вопрос и страх. Пока однажды вечером, когда в комнате горел только свет от её настольной лампы, она не сказала, не глядя на меня:

— Рита, тут по чатам… гуляет одна ссылка. Её удаляют, но она появляется снова. С видео. С той… с той вечеринки.

Я застыла. Не дыша.

— Я достала её. Я не смотрела. Но… — она протянула мне свой телефон, на экране которого был открыт мессенджер с криптованной ссылкой. — Мне кажется, ты должна знать.

Я взяла телефон. Пальцы были ледяными и не слушались. Я нажала. Открылся плеер. Тёмный экран. Потом изображение.

Первые кадры. Полуподвал. Тот самый диван. На нём девушка в чёрном платье — моём платье. Камера трясётся, снимает сбоку. Видно только её ноги, закинутые на плечи одного из парней, и спину другого, который двигается сзади. Её лицо не видно. Только растрёпанные волосы на подушке дивана. Звук — тяжёлое дыхание, приглушённый смех, неразборчивые слова. «Это не я. Это не может быть я», — молнией прошибает мозг.

Крупнее. Камера подходит ближе. Тот, что сзади, отстраняется. Девушка на мгновение поворачивает голову. Мелькает профиль. Нос. Линия подбородка. Родинка над губой. Моя родинка. Всё во мне обрывается. Воздух перестаёт поступать в лёгкие.

Следующий фрагмент. К ней подходит третий. Он стоит перед диваном. Тот, что был сзади, держит её за волосы, приподнимая голову. Она… она открывает рот. Не в отчаянии. Её лицо расслаблено, глаза полуприкрыты. Она делает это с отстранённой, почти механической сговорчивостью. Как будто это самая естественная вещь на свете. И в этот момент я не просто вижу. Я вспоминаю. Не картинку. ОЩУЩЕНИЕ. Ту самую ватную покорность, то безразличие, которое было единственной доступной мне в тот момент реакцией отключенного мозга. На экране это выглядит как… как удовольствие. Как согласие.

Кульминация. Два рывка. Она откидывается, и на её лицо, на подбородок, на шею льются белые полосы. Камера крупно ловит это — её закрытые глаза, размазанные по щеке капли. Звук тяжёлого, удовлетворённого дыхания мужчин. И тут же — ещё тени в кадре. Больше людей. Руки, хватающие её за бёдра, переворачивающие. Камера мелькает, снимая уже сверху. И я вижу… двойное проникновение. Она лежит, её тело изогнуто в неестественной, почти сломанной позе. На её лице нет никаких эмоций. Только пустота. И эта пустота страшнее любых гримас боли.

Титр. Видео обрывается. Экран гаснет.

Я сижу, уставившись в потемневший экран. В комнате тихо. Катя, кажется, плачет, уткнувшись в ладони. А я… я чувствую странное тепло, которое начинает растекаться от самого центра, от низа живота. Оно идёт волной, противной, предательской, животной. Между моих ног становится влажно и жарко. Это не мысль. Это чистая, неконтролируемая физиология. Тело, глядя на свой же позор, на своё же унижение, откликается. И этот отклик — мощный, влажный, неоспоримый.

И тут обрушивается шквал. Не воспоминаний-картинок. Воспоминаний-ощущений. Я чувствую кожей скрип того дивана. Чувствую во рту тот горьковато-солёный вкус. Чувствую боль от растяжения, от грубых рук. Но смешанную с этим… с этим странным, отстранённым принятием, которое было тогда единственным спасением от полного распада.

Я вскакиваю, роняю телефон. Бегу в душ. Включаю ледяную воду. Стою под ней, дрожа, стискивая зубы, чтобы не закричать. Но предательское тепло между ног не уходит. Оно пульсирует, напоминая о себе. Я смотрю на своё тело в потоке воды. Это то же самое тело, что и на экране. Та же кожа, те же формы. И оно… оно отозвалось. На насилие. На позор.

«Я шлюха. Настоящая. Самая настоящая. Меня трахают, а мне это… нравится? Мое тело это хочет? Значит, я этого и хотела? Значит, всё, что было до этого — притворство? А я просто грязная, больная шлюха, которая только и мечтает, чтобы её вот так использовали?»

Мысли несутся вихрем, каждая — острее ножа. Стыд. Унижение. Гнев. Но под всем этим — этот чудовищный, влажный факт собственного возбуждения. Он перечёркивает всё. Он делает меня соучастницей. Он стирает грань между жертвой и… кем? Добровольной участницей? «А что, если бы я была в сознании? Что, если бы я помнила всё? Мне бы понравилось?» — этот вопрос повисает в воздухе, самый страшный из всех.

Я выхожу из душа. Катя сидит на моей кровати, вся в слезах.

— Рита, прости, я не знала, что там… что там ТАКОЕ… Надо в полицию! Надо заявить!

Я смотрю на неё. Её лицо искажено искренним ужасом и состраданием. Она видит жертву. А я… я чувствую себя предательницей. Потому что где-то в самой глубине, под толщей шока и отвращения, эта запись, этот взгляд на себя со стороны, на свою покорность и пустоту… что-то во мне не просто отозвалось. Что-то зажглось. Не гордостью. Не триумфом. А чем-то тёмным, постыдным, животным и бесконечно притягательным. Как будто я увидела не своё падение, а какую-то другую, чудовищную правду о себе, которую всегда боялась узнать.

Я ловлю свой отражение в зеркале. Глаза огромные, полные ужаса. А тело… тело всё ещё чувствует ту предательскую, влажную теплоту. Впервые в жизни я боюсь не других. Я боюсь себя. Потому что граница между насилием и… тем, что может быть мой самой страшной, потаённой правдой, только что оказалась размытой до полной невидимости.

Глава 8

Ректор сидел за массивным столом из красного дерева, и его лысина блестела под светом настольной лампы. Кабинет пах старыми книгами, воском для мебели и властью. Он говорил со мной отеческим тоном, но его глаза, маленькие и пронзительные, ползали по мне, будто ощупывая через одежду.

— Маргарита, я смотрю вашу успеваемость… Проблемы? — Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. — Университет — большая семья. Иногда студентам нужна… особая поддержка. Особенно тем, чья репутация… хм, требует восстановления.

Сердце упало куда-то в пятки. Он знал. Или думал, что знает. И самое чудовищное было в том, что он не видел в этом трагедии. Он видел возможность. Рычаг.

— Я… я справлюсь, — выдавила я, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Конечно, справишься. С помощью. — Он встал, прошелся вокруг стола. Его тень накрыла меня. — Вечером этот кабинет очень уединённое место. Можно обсудить твои… перспективы. Без лишних глаз. Например, в следующий четверг.

Его рука, тяжелая и теплая, легла мне на плечо. Пальцы слегка сжали мышцу. Это был не просто жест. Это был язык. Язык того, кто считает, что купил право на прикосновение.

Я рванулась с места так резко, что стул упал со стуком. Не сказав ни слова, я выбежала из кабинета, хлопнув дверью. Его тихий, жирный смешок преследовал меня по пустому коридору.

На улице была ночь. Сырой, промозглый воздух ударил в лицо. Я почти бежала к общежитию, в ушах стучала кровь, в глазах стояли слезы ярости и беспомощности. «Давалка. Они все видят во мне давалку. Даже он. Ректор. Кому я теперь пожалуюсь? Кто поверит?» Мысли путались, ноги подкашивались.

Их я заметила слишком поздно. Из-за угла гаража, закуривая. Саша и Миша. Те самые. Увидев меня, они переглянулись, и на их лицах расплылись ухмылки, похожие на те, что я видела на том видео.

— Опа, а вот и наша звёздочка, — сказал Саша, отбрасывая окурок. Он шагнул навстречу, перекрывая тротуар.

— Домой одна? Нескромно. Давай проводим, — Миша встал с другой стороны.

Я попыталась обойти, но Саша схватил меня за руку выше локтя. Его пальцы впились в ту же мышцу, что и пальцы ректора. Круг замкнулся.

— Отстаньте, — моё слово прозвучало как жалкий писк.

— Чего сразу? Мы же друзья, — Саша потянул меня к подъезду заброшенного общежития, на ремонт. — Поболтаем. Про видео. Оно, кстати, классно получилось. Ты там просто огонь.

Я попыталась вырваться, но Миша легко обхватил меня сзади, прижал к себе. Его дыхание, с запахом перегара и жвачки, обожгло шею.

— Расслабься, Рита. Ты же уже знаешь, как это бывает. И тебе вроде норм было, — он прошептал это на ухо, и его слова врезались в сознание, как раскалённые иглы. «Норм было». Они видели ту же пустоту на лице, что и я. И прочитали её как согласие. Как удовольствие.

В этот миг что-то внутри — то самое, что тлело после просмотра видео, что сжалось в кабинет ректора — взорвалось. Это не был страх. Это была чистая, белая, всепоглощающая ярость. Ярость на них, на ректора, на весь этот мир, который видел во мне только отверстие. Но больше всего — ярость на себя, на ту девушку с экрана, на своё тело, которое сейчас снова дрожало, но не от страха, а от этой лавины ненависти.

Я не думала. Тело среагировало само. Резко, с силой, о которой не подозревала, я ударила головой назад. Мой затылок пришёлся Мише в нос. Раздался хруст и матерный вой. Он отпустил меня, хватаясь за лицо. Саша на секунду остолбенел. В эту секунду я вырвала руку, развернулась и, собрав всю ярость, всю горечь, всё унижение, плюнула ему прямо в лицо. Тяжёлая, сгустившаяся за вечер слюна попала ему в глаз и на щеку.

— Я НЕ ВАША ШЛЮХА! — закричала я. Мой голос, хриплый, разорванный, не был похож на мой. Это был крик зверя, которого загнали в угол. — ПОДОЙДЁТЕ ЕЩЁ РАЗ — Я ВАС ЗАРЕЖУ! ПОНЯЛИ?! Я ВАС ЗАРЕЖУ, СУКИ!

Я кричала, и из глаз текли не слёзы, а будто выплёскивалась та самая ядовитая жидкость, что копилась неделями. Саша, вытирая лицо, смотрел на меня с искренним изумлением и… страхом. Он увидел не жертву. Он увидел сумасшедшую. А с сумасшедшими даже им было не по себе.

Я не стала ждать их реакции. Развернулась и побежала. Не оглядываясь. По дороге в голове не было мыслей. Был только ритм шагов, хлёсткое дыхание и пульсация в висках. Я вбежала в общежитие, проскочила мимо удивлённой вахтёрши, влетела в комнату и захлопнула дверь на ключ.

Только тогда я опустилась на пол, прислонившись к двери. Тело тряслось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Но внутри ярость медленно оседала, оставляя после себя пустоту, но другую. Не онемевшую, как после видео. А чистую, выжженную, почти стерильную.

Я дала отпор. Не интеллектуальный. Грязный, животный, неприличный. Но свой. И в этом была крошечная, горькая правда: чтобы перестать быть жертвой, иногда нужно на секунду стать зверем. Даже если после этого чувствуешь себя не героем, а просто живой, потной, дрожащей тварью, которая только что отгрызла себе путь к свободе.

Я не знала, что будет завтра. С ректором. С этими ребятами. С моей репутацией. Но я знала одно: больше я не позволю никому касаться меня, думая, что это его право. Даже если для этого мне придётся стать сумасшедшей, плюющей и кричащей тварью в ночи. Это было страшно. Но было моё. И это был первый шаг к тому, чтобы перестать быть просто «давалкой» в чужих глазах и в своих собственных кошмарах.

Поверить, что это происходит наяву, было невозможно. Это был плохой, циничный фильм, в котором я не хотела играть. Но запах сырости в подъезде, шершавая краска стены, впивающаяся в ладони, и их дыхание — всё это было до отвратительного реально.

А на завтра все повторилось. Они поджидали меня в подъезде.

Саша упёрся ладонью в стену над моей головой, отрезав путь к отступлению.

— Смотри, Рита, — говорил он, наклоняясь так близко, что я видела кариес на его дальнем зубе. — Мы тебя сделали звездой. В узких кругах, да, но звездой. Ты должна сказать нам спасибо.

Миша стоял сзади, блокируя дверь на улицу. Его нос был перебинтован — напоминание о моём отпоре, которое теперь, казалось, только распаляло их.

— А если не скажешь… — Миша достал телефон, ткнул пальцем в экран. — То твой дебют увидят не только крутые ребята. Мама твоя, наверное, в инстаграме сидит? Папа? Все твои умные друзья по литературному кружку?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Слово «умные» он произнёс с таким ядовитым презрением, что меня передёрнуло. В этом был весь ужас: они знали разрыв. Знают, что я не одна из них. И этим разрывом решили воспользоваться, чтобы растоптать окончательно. «Хорошая девочка, читавшая Набокова…» — этот призрак моего прежнего «я» висел между нами, и они грозились размазать его по грязному полу подъезда.

— Вы… не можете, — слабо выдохнула я, зная, что могут. Интернет вечен.

— Можем, — поправил Саша. — Но не хотим. Мы не монстры. Мы просто хотим… дружбы. Ну, или её демонстрации. Прямо сейчас.

Он кивнул в сторону угла, за мусоропровод. Там было темнее. Там мог пройти кто-то из жильцов в любой момент. Риск быть замеченной был частью унижения. И они это прекрасно понимали.

Логика ломалась. Мораль разбивалась в прах. Оставался только холодный, животный расчёт страха. Страх перед тем, что видео увидят родители. Что мама, с её чопорной интеллигентностью, увидит свою дочь в этой позорной записи. Этот страх оказался сильнее отвращения, сильнее ярости, сильнее всего.

Я не помню, как опустилась на колени на липкий кафель. Не помню, как расстёгивала ширинки. Помню только невыносимую раздвоенность.

Тело действовало на автопилоте. Губы, язык, руки — всё двигалось, выполняя унизительную, но технически понятную работу. Вкус был знакомым и от этого ещё более мерзким. Тело, предательское тело, в ответ на адреналин и страх, опять ответило глухой, постыдной волной тепла внизу живота.

Сознание же отделилось и витало под потолком, наблюдая за происходящим с ледяным, почти научным интересом. «Вот она, цена. Цена репутации. Цена желания быть хорошей девочкой для внешнего мира. Они покупают моё молчание и моё достоинство за угрозу огласки. И я продаю. Я сейчас продаю». Эта мысль горела внутри ярче любого стыда.

Они менялись. Грубо, не давая опомниться. Когда второй кончил мне на лицо и шею, тёплая жидкость, попав на веко, заставила меня резко моргнуть. Саша усмехнулся, глядя на это.

— Красиво. Носи, не стирай. Пусть все видят, какая ты на самом деле хорошая девочка.

Они ушли, оставив меня в полутьме. Я поднялась, опираясь на стену. Голова кружилась. Я потянулась рукой к лицу, но остановилась. «Пусть все видят». Я вышла из-за мусоропровода и медленно, как лунатик, пошла к лестнице. На каждом этаже могли открыться двери. Встретить соседку. Вахтёршу. Катю. Каждый звук заставлял сердце бешено колотиться. Я шла, чувствуя, как сперма медленно стекает по щеке и застывает на коже липкой маской. Это было клеймо. Видимое, осязаемое, пахнущее. Оно кричало о моём падении громче любого видео.

Добраться до своей комнаты было похоже на проход через минное поле. Я влетела внутрь, захлопнула дверь и прислонилась к ней, задыхаясь. Кати не было. Слава богу. Я бросилась в душ. Оттирала кожу до красноты, пока вода не стала ледяной. Но ощущение липкой плёнки не проходило. Оно было не на коже. Оно было внутри.

Глава 9

А потом пришло сообщение. Служебное, с номером приёмной. «Маргарите В. явиться в каб. 301 к 18:00. Срочно. По личному вопросу.» Ректор.

Ирония ситуации была настолько чудовищной, что хотелось смеяться истерическим, беззвучным смехом. Я, только что униженная в подъезде, со следами их семени, смытыми, но въевшимися в память кожи, должна была идти к человеку, который хотел того же, но под соусом «протекции». Они были двумя сторонами одной монеты. Саша и Миша — грубая, уличная власть, покупающая тело через шантаж. Ректор — утончённая, институциональная власть, покупающая его через обещания и угрозу без будущего. И я зажата между ними.

Я смотрела в зеркало. Лицо было чистым, бледным, глаза огромными. Внутри не было паники. Был холод. Глубокий, пронизывающий холод понимания. Бежать некуда. Играть в хорошую девочку — бесполезно, они уже решили, кто я. Сопротивляться физически — против двоих, а потом и против системы в лице ректора? Бесперспективно.

Но в этом холоде, среди обломков своей прежней идентичности, начала проступать новая, чёрная, отчаянная ясность. Если все они видят во мне одно и то же — объект, вещь, «давалку» — то, возможно, в этой роли есть единственная сила. Сила предсказуемости. Они думают, что знают, как я отреагирую. Думают, что я сломана и буду подчиняться. Что, если… сыграть эту роль? Но не так, как они ожидают? Не с покорностью, а с расчётом? Не для того чтобы выжить, а чтобы… выиграть?

У меня не было плана. Была только щемящая пустота в груди и ледяная решимость в глазах, отражавшихся в зеркале. Я не знала, что сделаю в кабинете 301. Но я знала, что больше не буду той девушкой, которая убегает, плачет или покорно опускается на колени. Опускаться, может, и придётся. Но не покорно. Если это игра на унижение, то нужно изучить правила лучше них. И найти в этих грязных правилах свой единственный шанс.

Я поправила воротник блузки. Взгляд был пустым и твёрдым. Я шла на встречу с ректором, чувствуя себя не жертвой, а разведчиком, заброшенным на вражескую территорию. Территорию, где единственной валютой было моё тело, а единственным оружием — моё внезапно проснувшееся, холодное, беспощадное понимание ситуации. И, возможно, их собственная жадность и самоуверенность.

Кабинет 301 встретил меня тем же запахом воска и всевластия. Ректор, казалось, не сдвинулся с места с момента моего побега. Только на столе стоял недопитый коньяк в хрустальной стопке.

— А, Маргарита. Заходи, закрывай дверь, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг. Голос был ровным, деловым. Как будто не было ни его прошлого намёка, ни моего бегства. Это было страшнее крика. Это означало, что он считает инцидент исчерпанным в свою пользу.

Я закрыла дверь. Стояла у порога, ощущая под тонкой подошвой туфель холод паркета. Внутри всё было пусто и тихо. Ярость в подъезде выжгла все эмоции дотла. Остался только холодный, ясный расчёт отчаяния.

— Садись, — он указал на кресло перед столом. Я села, сложив руки на коленях. Поза была скромной, почти ученической. Но взгляд, я чувствовала, был пустым, как стекло.

— Я получил тревожные сигналы, — начал он, откинувшись в кресле и сложив пальцы. — Насчёт твоего… поведения в неформальной обстановке. Видеоматериалы. Разговоры. Это бросает тень на репутацию университета. И на твоё будущее.

Он делал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Я молчала. Раньше я бы оправдывалась, плакала, просила. Теперь я просто ждала. Ждала, когда он перейдёт к сути.

— Я человек справедливый, — продолжил он. — И понимающий. Молодость, глупости… Всё можно исправить. Скрыть. Замять. — Он встал, медленно обходя стол. Его тень снова накрыла меня. — При условии, конечно, полного взаимопонимания. И лояльности.

Его рука легла на спинку моего кресла. Потом опустилась на моё плечо. Тяжело, властно. Это было точное повторение прошлого жеста, но теперь я не дёрнулась. Я сидела недвижно, как будто его прикосновение было частью интерьера.

— Ты умная девочка, — прошептал он, наклоняясь так, что я почувствовала запах коньяка и старческой слюны. — Ты понимаешь, как устроен мир. Одни правила для всех. И другие правила… для избранных. Для тех, кто под крылом.

Его другая рука скользнула по моей шее к застёжке блузки. Пальцы были холодными и цепкими.

И вот тут внутри что-то щёлкнуло. Не сопротивление. Не бунт. Признание. Полное и безоговорочное. Да, мир устроен именно так. Саша и Миша — это грязный подъезд, грубые руки и прямая угроза. Ректор — это кабинет под красным деревом, коньяк и угроза, завёрнутая в бархат «заботы». Но суть одна. Они видят тело. Они хотят доступа. У них есть рычаги. У меня — нет ничего. Кроме, возможно, этого нового, леденящего безразличия.

В подъезде я сопротивлялась, и это привело меня сюда. Сопротивление было учтено как фактор, и они просто усилили давление. Что, если перестать сопротивляться? Не из покорности. Из стратегии. Отдать то, чего они хотят, но… наблюдать. Собирать данные. Как она делала в самом начале, с Ильей. Только теперь ставкой была не любопытство, а выживание.

Я не оттолкнула его руку. Я медленно, как автомат, подняла свой взгляд на него. Глаза были сухими.

— Что именно… требуется для лояльности? — спросила я, и мой голос прозвучал ровно, без дрожи. Почти деловито.

Он улыбнулся. Улыбка была довольной, почти отеческой. Он принял это за капитуляцию. И в этом была его ошибка.

— Покажи, что ты готова к… приватному обсуждению проблем, — сказал он, и его рука наконец расстегнула верхнюю пуговицу блузки.

Он отвел меня в глубь кабинета, за ширму, где стоял кожаный диван для отдыха. Всё происходило медленно, церемонно. Он не торопился, наслаждаясь моментом власти, своим «великодушием», тем, что «спасает» падшую студентку. Его прикосновения были не грубыми, но от этого не менее отвратительными — они были собственническими, как хозяин, ощупывающий купленную вещь.

Когда он заставил меня встать на колени на колкий ковёр перед диваном, я закрыла глаза. В голове не было мыслей. Была только гиперфокус на деталях, как тогда, в самом начале моего падения. Текстура шерсти ковра, впивающаяся в кожу. Запах его кожи — лекарственный одеколон, смешанный с чем-то затхлым. Звук его тяжёлого дыхания. И снова — это предательское, крошечное тепло, просочившееся из самой глубины, в ответ на унижение и полную потерю контроля. Тело снова реагировало. Тело привыкало.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Самое страшное было не в самом акте. Самое страшное было в лёгкости, с которой это произошло. После подъезда, после шантажа, здесь, в кабинете ректора, уже не было внутреннего барьера. Барьер был сломлен там, в грязи. Здесь было лишь логическое продолжение. «Если уж я это сделала для тех ублюдков, чтобы они не разрушили мою жизнь, то почему бы не сделать это для него, чтобы её сохранить?» — эта мысль, циничная и беспощадная, стучала в висках ровным метрономом.

Когда он кончил, я, не дожидаясь приказа, поднялась и пошла в его личный туалет при кабинете. Умылась. Поправила одежду. В зеркале было лицо незнакомой женщины — бледное, с тёмными кругами под глазами, но абсолютно спокойное. Ни слёз, ни истерики. Пустота.

Он вышел из-за ширмы, застёгивая ремень.

— Умница. Теперь мы друг друга понимаем. О твоих академических проблемах можешь не беспокоиться. И о прочих… неловких материалах тоже. Я всё улажу.

Он говорил это, как будто выдавал мне индульгенцию. Как будто только что совершил благородный поступок.

Я кивнула. Не сказала «спасибо». Просто кивнула и вышла.

Идя по ночному коридору, я чувствовала не облегчение, а тяжёлую, неотвратимую ясность. Я продала себя. Дважды за один вечер. Сначала — чтобы избежать публичного позора. Потом — чтобы купить себе иллюзию безопасности и академического будущего. И самый чудовищный психологический сдвиг был в том, что второй раз дался легче. Гораздо легче. Страх перед ректором, перед системой, был иррациональнее и сильнее, чем страх перед Сашей и Мишей. И цена — молчаливое согласие на роль безгласной, «лояльной» вещи — казалась выше. Но внутреннее сопротивление было уже сломлено первым актом в подъезде.

Передышка была обманчивой, как затишье перед второй волной цунами. Тишина в телефоне — ни угроз от Саши, ни вызовов от ректора — звенела в ушах громче любого сообщения. Я пыталась заполнить эту звенящую пустоту учебой. Конспекты, статьи, формулы — я вбивала их в голову, как гвозди, пытаясь приколотить на место свою трещащую по швам психику.

Родителям звонила раз в неделю. Голос был ровным, лёгким: «Всё хорошо, мам. Учусь. Да, подружилась с девочкой. Нет, парня нет. Всё нормально». Слова вылетали механически, пока я смотрела в стену, чувствуя, как под маской «нормальности» клубится что-то тёмное и липкое.

Однажды утром, выйдя из душа, я задержалась перед зеркалом. Пар медленно рассеивался, обнажая отражение. Высокая, тонкая талия, изгиб бёдер, полная, красивая грудь. Кожа, несмотря ни на что, гладкая и сияющая. Я видела красивую, умную девушку. Ту самую, которая читала Набокова и мечтала о большом чувстве. Образ, который я годами лелеяла в голове.

И тут, как удар хлыста, пришла другая мысль, холодная и одновременно возбуждающая «Именно это. Именно эту красоту, этот ум, всё это — они используют. Бесплатно. Грубо. Как расходный материал. Как они могли? Как Я могла позволить?»

Я не хотела этого. Я боролась с этим. Но рука, будто сама по себе, скользнула вниз по влажной от пара коже живота. Не лаская, почти наказывая. Пальцы нашли точку, и в голове всплыли не образы любви или страсти, а обрывки того самого. Шершавая стена подъезда. Тяжёлая рука ректора на затылке. Запах чужого пота. Унизительная покорность моего тела на экране. И эти образы, вместо того чтобы вызвать рвотный спазм, сжали всё внутри в тугой, болезненный комок, который тут же начал разряжаться.

Оргазм накатил быстро, резко, почти болезненно. Это не было наслаждением. Это был судорожный выброс — всего накопленного стыда, ярости, страха и того чёрного, непонятного возбуждения, что пульсировало в самом нутре. Я вскрикнула — коротко, подавленно — и обмякла, упёршись лбом в холодное зеркало, оставив на нём мутный отпечаток.

Дрожь не утихала. Я смотрела в свои широкие, полные ужаса глаза в зеркале. «Кто я? Что со мной? Мне нравится это? Нравится думать о том, как меня унижают? Я больная? Я шлюха не только для них, но и для себя самой?» Вопросы вихрем кружились в голове, не находя ответа. Я запуталась в себе окончательно. Мне было страшно от собственных реакций, от этой тёмной, влажной бездны, которая открывалась внутри при одной мысли о пережитом.

Именно в этот момент, ещё дрожащая, я услышала за дверью смех. Голос Кати и низкий мужской. Парень. Тот самый, с которым она робко целовалась в уголке кухни неделю назад. Обычный парень. Не Саша, не ректор. Простой, возможно, добрый. Жизнь, которая шла своим чередом — с невинными поцелуями, смущением, простыми чувствами.

Мной двигал не расчёт. Не желание. Инстинкт. Инстинкт утопающего, который хватается за соломинку нормальности. Мне нужно было увидеть, что я ещё могу реагировать на что-то обычное. Что я не полностью сгнила изнутри.

Я накинула халат, вышла в коридор. Катя и парень стояли у окна. Он был высоким, немного неуклюжим, с добрыми глазами. Они смущённо улыбались друг другу.

— Привет, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. Они обернулись. — Я Рита, соседка.

Парень улыбнулся, кивнул: «Андрей».

Глава 10

Миша и Саша быстро соскучились по мне.

«Приходи сегодня в 21:00 в эту точку». И геолокация.

Гараж за пятым корпусом — бетонная коробка, заставленная ящиками с запчастями. Воздух был спёртым, пахло маслом, бензином и сыростью. Единственный источник света — тусклая, закопчённая лампочка без плафона над верстаком. Она отбрасывала жёлтые, дрожащие тени, превращая лица в зыбкие маски.

Саша и Миша не были одни. С ними двое других — коренастый парень в спортивном костюме (его звали Дима) и тощий, с хищным лицом, которого называли «Гном». Они сидели на перевёрнутых вёдрах, попивая дешёвое пиво. Когда я вошла, все четверо повернули головы. Взгляды были разными: у Саши — властное ожидание, у Миши — похабный азарт, у остальных — любопытство зрителей, пришедших на шоу.

— Ну вот и наша звёздная студентка, — голос Саши, гулкий в пустом гараже, перекрыл шипение рации где-то в углу. — Чё, как успехи? На экзамены готовишься? А у нас тут свой экзамен сегодня.

Они не сразу полезли ко мне. Сначала была «игра».

— Подойди сюда, — скомандовал Миша. Я сделала шаг. — Ближе. Стой тут.

Я встала в центр круга, под лампочкой. Чувствовала, как свет бьёт в макушку, а их взгляды ползают по телу, будто сдирая слой за слоем одежды.

— Расскажи, умница, — начал Саша, отхлёбывая пиво. — Ты вот Бодрийяра читала. А что он говорит про вот это? — он сделал непристойный жест рукой. — Про то, когда одна дырка работает на всех? Это ж, наверное, высшая форма… как его… отчуждения, да?

Дима хрипло засмеялся. «Гном» ухмыльнулся.

— Я… не помню, — выдавила я.

— Не помнишь? Ну тогда мы тебе напомним, — встал Миша. Он подошёл вплотную. От него пахло пивом, потом и жевательным табаком. Он взял меня за подбородок, грубо повернул лицо к свету. — Смотри на меня. Вот так. Ты же умная. Ты понимаешь, что если ты сейчас не будешь самой послушной, самой умелой девочкой на свете, то завтра утром твоя мамочка откроет свою почту и обосрётся. Поняла?

Его слова были грубыми, намеренно опошляющими. Это была психическая атака перед физической. Они ломали не тело, а последние остатки дистанции, статуса, самоуважения. Я чувствовала, как жжёт щёки от стыда, но внутри уже нарастало то самое, знакомое онемение.

— Ладно, хватит теории, — буркнул Саша. — Практика. Раздевайся. До пояса.

Руки дрожали, когда я расстёгивала пуговицы блузки. Я делала это медленно, пытаясь оттянуть момент. «Гном» достал телефон, начал снимать. Вспышка слепила. Я зажмурилась.

— Не зажмуривайся! — рявкнул Миша и шлёпнул меня по щеке — не больно, но унизительно. — Смотри, как тебя снимают. Улыбайся. Ты же звезда.

Я открыла глаза. Передо мной поплыли круги от вспышки. Я стояла в лифчике, руки висели плетьми. Воздух холодными мурашками пробежал по оголённой коже.

Саша подошёл, встал сзади. Его руки обхватили меня за талию, ладони упёрлись в живот. Он прижался всем телом, и я почувствовала его возбуждение через ткань джинс.

— Чувствуешь? — прошептал он в ухо. — Это тебе спасибо за понимание. А теперь покажи, как ты умеешь благодарить.

Он развернул меня к Мише, который уже расстегнул ширинку. Я закрыла глаза, но Саша снова шлёпнул по щеке.

— Глаза открывай. Учись смотреть. Тебе с этим жить.

Я опустилась на колени на бетонный пол. Он был покрыт слоем пыли, мелкой стружкой и чем-то маслянистым. Острые камушки впивались в кожу. Миша подошёл, взял меня за волосы у висков, не грубо, но твёрдо, направляя. Его член оказался у меня перед лицом. Запах — концентрированный, солёно-кислый, смешанный с запахом синтетического белья. Я открыла рот. Движения были механическими. Я сосредоточилась на дыхании — своём и его. Его стало прерывистым, хриплым. Рука в моих волосах сжалась сильнее. Я почувствовала знакомую горечь предсеменной жидкости на языке. И в этот момент, от этого вкуса, от этой боли в коленях и волосах, от унизительной позы — по телу пробежала та самая, предательская волна тепла. Не удовольствия. А адреналинового отклика на унижение. Мышцы живота свело. Я подавилась, и Миша застонал от этого, приняв за признак «усердия».

Не дав Мише закончить, Саша резко потянул меня назад за плечи. Я упала на спину на холодный, грязный пол. Стружка впилась в лопатки. Он рывком стянул с меня джинсы и трусы. Воздух обжёг кожу. Он не тратил времени. Его пальцы были сухими и грубыми, когда он насильно раздвинул мои ноги и вошёл. Боль была острой, разрывающей — сухость, грубость, неприкрытая агрессия. Я вскрикнула, и звук разнёсся по гаражу, смешавшись с одобрительным гулом остальных. Саша двигался резко, глубоко, его живот шлёпался о мои бёдра. Я лежала и смотрела в потолок, покрытый паутиной и копотью. Сознание поплыло. Я думала не о нём, не о боли. Я думала: «Какая грязная паутина. Как будто её никто не убирал сто лет. Интересно, здесь водятся крысы?» Это была диссоциация — побег в детали, чтобы не сойти с ума от происходящего.

Пока Саша двигался, Миша присел рядом. Он приложил свой член к моим губам. Я отвернула голову, но Саша, не прекращая, ударил меня по бедру.

— Открывай! Не порть картину! — прошипел он.

Я повернула голову обратно. Миша снова ввёл его мне в рот. Теперь я была зажата с двух сторон. Рот был полон, дышать было нечем, только через нос короткими, хрипыми рывками. Слёзы от недостатка воздуха и унижения выступили на глазах и потекли по вискам, смешиваясь с пылью на полу. Возбуждение, вспыхнувшее ранее, превратилось в глухую, томительную пульсацию где-то глубоко, парадоксально усиленную этой полной беспомощностью и болью.

Они кончили почти одновременно. Миша — в мой рот. Я поперхнулась, часть проглотила рефлекторно, часть вылилась на подбородок и шею. Саша — внутри, с долгим, грубым стоном. Он вытащил и сразу отошёл, тяжело дыша. Я лежала, не двигаясь, чувствуя, как тёплая, липкая жидкость вытекает из меня на холодный бетон, а горькая смесь слюны и спермы застывает на моей коже. Пацаны что-то говорили, смеялись, хлопали Сашу и Мишу по плечам. «Гном» продолжал снимать, подойдя ближе, чтобы запечатлеть моё лицо и тело.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Они дали мне салфетки — пачку дешёвых, жёстких, пахнущих спиртом. Я молча, не глядя на них, кое-как вытерлась и натянула одежду. Всё тело ныло, гудело. Между ног горело огнём. Во рту стоял мерзкий, невыносимый вкус.

— Ну что, сдала экзамен? — спросил Саша, закуривая.

Я не ответила. Я смотрела в пол.

— На этом всё. Можешь идти. Только помни — мы всегда на связи. Как только позовём — приходи. И тогда с твоими родными всё будет чисто.

Я вышла из гаража. Ночь была холодной и звёздной. Я шла, и каждый шаг отдавался болью в промежности. Но сильнее физической боли было другое чувство. Полная, тотальная опустошённость. И странное, леденящее привыкание. Как будто порог чувствительности снова опустился. Как будто я уже знала этот сценарий наизусть, и тело просто отработало его, как неприятную, но необходимую процедуру.

Глава 11

Приглашение пришло в виде изящной записки на фирменном бланке, доставленной через помощницу: «Уважаемая Маргарита. В знак нашей плодотворной работы, позвольте пригласить вас на ужин. Загородный клуб «Лесная гавань», суббота, 20:00. Машина заберёт вас от общежития. В.С.»

Машина была тёмной, дорогой, с затемнёнными стёклами. Водитель молчал. Я сидела на кожаном сиденье, в новом, купленном на последние деньги чёрном платье — простом, но элегантном. Это был не соблазн. Это была защитная окраска. Я должна была выглядеть достойно этого мира, чтобы не позволить ему окончательно растоптать меня в грязи.

«Лесная гавань» оказалась не клубом, а скорее частным владением — ухоженным коттеджем на берегу озера. Всё здесь дышало тихим, дорогим шиком: приглушённый свет, запах настоящих дров в камине, тихая классическая музыка. Ректор, Владимир Сергеевич, встретил меня у камина не в официальном костюме, а в дорогом свитере и брюках. Он выглядел не начальником, а… хозяином. Хозяином, который принимает дорогую, но несколько строптивую гостью.

— Маргарита, как я рад, что вы приняли приглашение, — его голос был бархатным, в нём не было ни намёка на ту похабную интимность кабинета. — Вы прекрасно выглядите. В этом платье… вы просто созданы для иной обстановки, чем стены общежития.

Ужин был изысканным и неспешным. Он говорил об искусстве, о вине, о возможностях, которые открывает его покровительство: стажировки за границей, участие в престижных конференциях, лёгкость сессии. Он не касался меня. Он окутывал. Словами, вниманием, атмосферой. Это был шантаж, облачённый в шёлк. И после грубых лап Миши и Саши эта тонкость была одновременно отвратительна и… невыносимо привлекательна. Здесь со мной обращались не как с вещью, а как с ценной, но испорченной вещью, которую можно починить и выставить в лучшей витрине.

— Вам тяжело, — сказал он вдруг, отодвинув бокал. Его взгляд стал проницательным, почти отеческим. — Я вижу это. Не только по успеваемости. В глазах. Вас что-то гложет.

И тут, к своему ужасу, я почувствовала, как в горле встаёт ком. Не от страха. От неожиданной, дикой потребности выговориться. Он был первым за много недель, кто говорил со мной как с человеком, а не как с отверстием. И в этой искусственной, купленной доброте было больше человечности, чем во всём, что меня окружало. Я, умная, начитанная Рита, пала так низко, что готова была принять лицемерную заботу насильника за спасательный круг.

— Есть… некоторые ребята, — выдохнула я, глядя на пламя в камине. Голос дрогнул. — Старшекурсники. Они… у них есть кое-какие материалы. Компромат. И они используют это, чтобы… чтобы я с ними…

Я не договорила. Слёзы, которых не было в гараже, предательски навернулись на глаза. Я ненавидела себя за эту слабость, но усталость и отчаяние были сильнее.

Владимир Сергеевич медленно кивнул, лицо стало строгим, деловым.

— Я так и думал, что дело не только в юношеской неразборчивости. Шантаж. Изнасилование, по сути. — Он произнёс это слово чётко, леденяще. И в его устах оно прозвучало как диагноз, а не как грязь. — Саша Колосов и Миша Ветров, я правильно понимаю? Их «подвиги» доходят до меня иными путями.

Я молча кивнула, вытирая ладонью щёку.

— Это недопустимо, — сказал он твёрдо. — Не только с моральной точки зрения. Это угроза репутации всего вуза. И, конечно, невыносимо для такой тонкой натуры, как ваша.

Он встал, подошёл к небольшой шкатулке на полке и вернулся с маленькой, изящной коробочкой в руках.

— Я не могу просто взять и отменить прошлое, Маргарита. Но я могу предложить защиту. И… знак того, что ваша лояльность мне не безразлична.

В коробочке лежали серьги. Неброские, но явно дорогие — капли холодного белого золота с небольшими бриллиантами. Они сверкали в свете камина, как слезинки.

— Это не взятка, — мягко сказал он, видя моё замешательство. — Это аванс. На будущее. На то будущее, где такие талантливые студентки, как вы, не становятся жертвами быдла. Где у них есть сильный покровитель.

Он взял мою руку. Его прикосновение было тёплым, уверенным. Он не тянул меня к себе. Он просто держал руку, вкладывая в неё коробочку.

— Я разберусь с этими… субъектами. Они получат такое внушение, что забудут дорогу не только к вам, но и к университету. Но наша… договорённость должна оставаться в силе. Вы — под моей защитой. Я — в курсе ваших дел и… потребностей. Это честный обмен.

В тот момент, с бриллиантами в одной руке и его тёплой ладонью на другой, я купилась. Окончательно и бесповоротно. Грязь гаража казалась таким далёким, таким низким кошмаром. А здесь был свет, тепло, безопасность и статус. Цена? Быть его тихой, тайной любовницей. После всего, что было, это казалось не такой уж высокой платой. Это казалось почти спасением.

— Хорошо, — прошептала я, сжимая коробочку.

— Умная девочка, — он улыбнулся, и в его глазах вспыхнуло удовлетворение. Не животное, как у тех, а стратегическое. Он приобрёл не просто тело. Он приобрёл сложную, сломленную, но умную вещь, которую можно было чинить, украшать и демонстрировать самому себе как трофей. — А теперь… позвольте оказать вам ту самую защиту. Хотя бы на одну ночь. Забудьте обо всём.

Он повёл меня не в спальню, а в небольшую комнату с огромной ванной и окном на озеро. Всё было подготовлено: пушистые халаты, дорогая косметика. Он помог мне снять платье, его движения были медленными, почти ритуальными. Здесь не было грубой спешки. Была церемония обладания.

Когда он взял меня, это было иначе. Не на холодном полу, а на огромной, мягкой кровати. Не в молчании или под похабные выкрики, а под тихую музыку. Его движения были размеренными, глубокими, направленными на то, чтобы доставить удовольствие. И самое чудовищное — они его доставляли. Моё измученное, запутавшееся тело, привыкшее к боли и унижению как к единственной форме близости, откликнулось на эту изощрённую ласку. Волна, которая накатила на меня в тишине, под его тяжёлым, властным взглядом, была глубокой, почти болезненной в своей интенсивности. В ней не было любви. Была благодарность раба за то, что хозяин бьёт не плёткой, а шёлковым шнурком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

После он обнял меня, и я, к своему стыду, разрыдалась. Не от горя. От облегчения. От чувства, что кошмар с Сашей и Мишей может закончиться. Что кто-то сильный взял ситуацию в свои руки. Что у меня теперь есть покровитель.

Он гладил мои волосы, как гладят дорогую, но напуганную собаку.

— Всё будет хорошо, Маргарита. Я обещаю. Ты теперь под моей защитой. Главное — не забывай, кому ты этим обязана.

Я кивнула, прижавшись к его груди, и впервые за много недель уснула быстро, без кошмаров, убаюканная ложным чувством безопасности и тяжестью бриллиантовых серёг, лежащих на тумбочке. Я продала душу. Но продала её в красивую, шёлковую обёртку, с гарантией защиты от грубого мира. И в тот момент мне казалось, что это была лучшая сделка в моей жизни.

Сцена в аудитории.

Лекция по истории искусств. Прохладный полумрак, слайды с готическими соборами мелькают на экране. Я сидела на последней парте, стараясь раствориться в тени, уткнувшись в конспект. После той ночи в «Лесной гавани» неделю длилась странная, зыбкая передышка. Серьги лежали на дне шкатулки, как взятка собственной совести. Я почти начала верить в иллюзию защиты.

Запах ударил первым — дешёвый табак, пот и что-то кислое, знакомое до тошноты. Человек бесшумно опустился на соседнее сиденье. Я краем глаза узнала его — тот самый коренастый Дима из гаража, «зритель» в спортивном костюме.

Он не смотрел на экран. Он смотрел прямо на меня. Его лицо было невозмутимым, но в маленьких, посаженных глубоко глазах горел алчный, тупой азарт.

— Привет, звёздная, — прошептал он так тихо, что слова потонули в голосе лектора, но врезались в сознание, как крик. — Скучаю по нашим… культурным мероприятиям.

Я застыла, не в силах пошевелиться. Лектор говорил о стрельчатых сводах, а в ушах звенела тишина ожидания удара.

Дима скользнул телефоном по столу ко мне. На экране — пауза. Кадр из гаража. Моё лицо, запрокинутое, в луже света от вспышки, губы…

— У меня своя копия, — прошипел он. — И я не такой щедрый, как наши общие друзья. Они тебя хоть за репутацию шантажируют. А мне… мне просто скучно. И ты мне нравишься.

Он положил толстую, потную ладонь мне на колено под столом. Пальцы впились в мышцу.

— Сейчас, пока старикан бормочет, ты сделаешь мне хорошо. Прямо тут. Или через пять минут это видео будет в общем чате потока, а через десять — на почте у твоего папочки-профессора. Выбирай.

Выбора не было. Только автомат. Только отключение.

Я медленно, как во сне, соскользнула с сиденья на пол под стол. Пространство было тесным, тёмным, пахло старым деревом, пылью и теперь — его дешёвым одеколоном. Я слышала голос лектора где-то над головой, ровный, ничего не подозревающий. Слышала шорох страниц, чей-то кашель в другом конце аудитории.

Его тяжёлое, учащённое дыхание скрип его стула, когда он раздвинул ноги. Гулкий голос лектора: «…и таким образом, вертикаль становится доминантой, устремляющейся к горним сферам…» Моё собственное сердцебиение, заглушающее всё. Его руки, грубо заведённые мне под мышки, чтобы притянуть ближе. Шершавая ткань его спортивных штанов о щеку. Запах — концентрированный, густой, отвратительно знакомый мужской запах смешанный с потом страха и азарта. Когда я, наконец, взяла его в рот, вкус был тем же — солёным, горьким, чужеродным. Глубина была неудобной, он не давал манёвра, упираясь в горло. Слёзы от позыва на рвоту выступили на глазах. Я видела только темноту под столом, полоску света из-под шторы и его джинсовую ткань в сантиметрах от носа. Мир сузился до этого клочка грязного пола, запаха и давящего ощущения во рту.

Он кончил быстро, с подавленным хрипом. Проглотить не получилось — слишком много, слишком резко. Я подавилась, часть выплюнула себе на колени, чувствуя, как тёплая жидкость пропитывает тонкую ткань платья. Он отстранился, тяжело дыша.

— Молодец, — прошептал он хрипло. — Ты быстро учишься. Может, ещё как-нибудь…

Я не стала дослушивать. Вытерла губы и подбородок рукавом, поднялась на место. На коленях платья было мокрое, тёмное, быстро остывающее пятно. Дима уже собирал вещи, с довольной ухмылкой. Лекция заканчивалась.

Когда прозвенел звонок, я вылетела из аудитории первой. Не в туалет. Не в свою комнату. Я бежала по коридору, чувствуя, как холодное пятно на платье прилипает к коже, а во рту стоит его мерзкий привкус. Но в голове была только одна, ясная мысль: «Он нарушил правила. Их правила».

Я нашла Мишу в курилке у спортзала. Он стоял с парнями, смеялся. Увидев меня — бледную, с горящими глазами и мокрым платьем — его улыбка сползла.

— Чего ты?

— Дима, — выдохнула я, хватая его за рукав. Голос дрожал, но не от страха, а от ледяной ярости. — Тот, что с вами был. Он… у него своя копия. Только что в аудитории… заставил. Сказал, что выложит всё.

Лицо Миши изменилось мгновенно. Из расслабленного оно стало каменным, звериным. В его глазах вспыхнула не защита меня, а ярость на посягательство на собственность.

— Что? Этот мусор? — он бросил окурок, его друзья насторожились. — Где он?

— Только что из аудитории, наверное, к общежитию…

Больше я ничего не говорила. Я просто стояла и смотрела, как Миша кивает Саше, и они вдвоём, с двумя другими пацанами, быстрым, целенаправленным шагом уходят в сторону общежития. Это не было благородной местью. Это было выяснением отношений на своём уровне.

Глава 12

Новый год наступал тихо и неумолимо, как приговор. Первая сессия осталась позади - вернее, её жалкие осколки. Я сдала всё кое-как, на тройки и четвёрки, которых никогда бы не получила старая, прежняя версия себя. Но ректор, как и обещал, «решил вопросы». Оценки в зачётке были приличные, но в воздухе висел плотный, липкий шёпот. Я ловила на себе взгляды - мужчин-преподов: оценивающие, заинтересованные, иногда с намёком на похабное предложение. И взгляды женщин-преподов: холодные, презрительные, с лёгким оттенком брезгливости.

Они знают

, - думала я, идя по коридору.

Или догадываются. Им достаточно того, что ректор замолвил слово. Для них это приговор - «девка на содержании».

Миша и Саша слали сообщения: «Новый год рубим на даче у кореша. Будет жарко. Приезжай, порадуешь компанию». Я отключила уведомления. Единственным спасительным решением казалось бегство - домой, в город детства, в квартиру с пахнущей нафталином библиотекой и портретом деда на стене.

Перед самым отъездом я зашла в комнату за забытым зарядником. И застыла на пороге. Катя стояла на коленях перед Андреем, её голова ритмично двигалась, а его лицо было искажено сосредоточенным наслаждением. Они меня не заметили. Я сделала шаг назад, но в этот момент Андрей, сжав пальцы в волосах Кати, резко застонал и откинулся. Белая струя брызнула мимо Кати, попав мне на подол тёмного шерстяного платья и открытые голени.

Наступила мёртвая тишина. Катя обернулась, её глаза стали огромными от ужаса. Андрей, придя в себя, уставился на меня, потом на пятна на моём платье, и его лицо побагровело.

-Рита... я... - начала Катя.

-Ничего, - мой голос прозвучал плоским, безжизненным. - Случайность.

Я развернулась, вышла в коридор и пошла к душам. Стирала пятно холодной водой, механически, не глядя на своё отражение. Мысли были странно спокойными:

«Вот так всегда. Чужое семя. Чужое желание. Чужой позор. Оно находит меня, даже когда я не ищу».

Отвращения не было. Была лишь усталая констатация факта.

Дорога домой в поезде прошла в трансе. Я смотрела на мелькающие за окном тёмные поля, и внутри была такая же зимняя, вымороженная пустота. Мама встретила меня на вокзале, обняла, пахнула привычными духами и домашним пирогом. «Доченька, как ты похудела! В университете, наверное, не ешь нормально!» Я улыбнулась натянутой, социальной улыбкой и почувствовала, как трещина между моими двумя жизнями - «здесь» и «там» - проходит прямо по моему сердцу.

На следующий день, выйдя в магазин, я встретила Илью. Он шёл, закутанный в шарф, с стопкой книг под мышкой. Увидев меня, замер, и на его лице расцвела такая знакомая смесь восторга и боли.

-Рита... Привет. Я слышал, ты поступила. Поздравляю.

Он говорил со мной как с той девочкой из прошлого, но мой взгляд был другим. Я смотрела на него и не видела влюблённого мальчика. Я видела объект. Безопасный, предсказуемый, до сих пор носящий в себе мой отпечаток. Мысленно я примерила к нему старые схемы - власть, контроль, лёгкая игра, - но они вызвали лишь горькую усмешку.

Слишком просто. Слишком мелко. После гаражей и кабинетов под красным деревом.

-Спасибо, Илья, - сказала я, и в моём голосе прозвучала новая, чуть хрипловатая нота, которой не было раньше. Он её услышал и смутился.

Потом был Кирилл Андреевич, мой бывший учитель. Я наткнулась на него в книжном. Он постарел, казался потрёпанным. Наши взгляды встретились, и в его глазах мелькнула тень того старого, запретного страха. Он кивнул вежливо и поспешил прочь, будто спасаясь от призрака. Я смотрела ему вслед, и внутри шевельнулось что-то холодное и удовлетворённое.

Он до сих пор боится. Хорошо.

А вечером, за семейным ужином, пришёл Владислав Сергеевич, друг отца. Он вошёл, как всегда, - спокойный, массивный, несущий с собой ауру дорогого парфюма и незыблемой власти. Он пожал руку отцу, поцеловал в щеку маму и потом взгляд его упал на меня.

-Маргарита. Рад видеть. Слышал, блестяще учишься, - сказал он, и в его глазах не было ни намёка на ту ночь в беседке. Только лёгкая, снисходительная теплота взрослого к ребёнку семьи.

-Спасибо, Владислав Сергеевич, - ответила я, держа взгляд.

Он что-то говорил с отцом о политике, и я наблюдала за ним. За движением его рук, за уверенным тоном, за тем, как он отхлёбывал вино. И меня внезапно, с почти физической силой, охватила мысль:

«Он сидит за нашим столом. Он уважаемый человек. Он может всё. И он знает, что я его секрет. И я знаю, что он мой».

Это было не чувство власти. Это было чувство совместной грязи, странной, извращённой связи, прочнее любой семейной или дружеской привязанности.

Позже, лёжа в своей старой девичьей кровати под плакатами с поэтами, я смотрела в потолок. За окном взрывались хлопушки и смеялись люди. Внутри не было ничего - ни надежды, ни страха, ни желания. Было только знание. Знание того, что я привезла сюда, в этот чистый, пахнущий детством мир, свою чёрную, липкую реальность. Что Илья, учитель, Владислав Сергеевич - всё это теперь детали моего внутреннего пейзажа, населённого тенями.

Я закрыла глаза. Скоро каникулы кончатся. Нужно будет возвращаться - к ректору, к шантажу, к взглядам, к гаражу. Но теперь я везла с собой не только груз унижения. Я везла с собой это новое, ледяное зрение. И тихую, нерастраченную ярость, которая ждала своего часа.

А пока - пусть гремит салют. Мой Новый год уже наступил. И он был тихим, тёмным и беззвёздным.

Новогодние каникулы стали странным путешествием во времени. Лежа в своей старой комнате, я ловила себя на том, что пальцы сами тянутся к полке, где за учебниками по истории припрятаны были потрёпанные томики. «Лолита» Набокова, с подчёркнутыми карандашом местами, которые когда-то заставляли сердце биться чаще от запретного трепета. Я перечитывала их теперь - и смеялась. Горьким, беззвучным смехом. Какой же наивной, какой книжной была та тяга к изучению, что жила во мне тогда!

Я вспоминала себя шестнадцатилетнюю: стоящую перед зеркалом в ванной, с любопытством и страхом наблюдающую, как тело обретает силу. Округлости бёдер, изгиб талии, грудь, становящаяся всё более заметной под школьной блузкой. Тогда я видела в этом тайный код, ключ к миру взрослых тайн, о которых читала. Я смотрела «Мечтателей» Бернардо Бертолуччи, заворожённая эстетизированной игрой на грани инцеста, и думала, что сексуальность - это интеллектуальный диалог, изощрённый балет душ и тел. Я украдкой смотрела порно, поражённая не грубостью, а самой механикой, абстрактной и невероятной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Какая пропасть лежала между той девочкой, воображавшей себя исследовательницей эроса, и той, в кого я превратилась сейчас. Моё тело больше не было тайным кодом. Оно стало универсальным ключом, который слишком многие считали своим правом вставить в замочную скважину моей воли. Воспоминания о мужчинах - Денис, Илья, учитель, Владислав Сергеевич, Саша, Миша, ректор, незнакомцы в подъезде и гараже - сплавлялись в одно аморфное, безликое пятно маскулинности. Не личности, не характеры. Члены. Твёрдые, требовательные, настойчивые. Цель которых была пронзить, заполнить, пометить. Излить в меня своё семя, свою власть, своё презрение.

Вся моя жизнь, вся драма последних месяцев, казалось, вращалась вокруг этой простой, примитивной оси: притяжение и проникновение. Я была магнитом. Но не для любви или страсти, как в романах. А для этого - для пользования. Ирония была в том, что я, выросшая на сложных текстах, оказалась сведена к самой простой биологической функции: принимающее отверстие.

Сидя за праздничным столом, улыбаясь родным, я чувствовала эту мысль как физическую тяжесть где-то ниже желудка. Я была грязной. Не в гигиеническом смысле. Моя суть, моя репутация, моя внутренняя карта были испачканы, изрисованы похабными граффити. Отмыть это было невозможно.

И тогда, среди гирлянд и запаха мандаринов, в моей голове, отточенной чтением и отполированной страданием, созрел план. Холодный, ясный, как лезвие.

Если я уже стала этим - «грязной давалкой», «магнитом для членов», «вещью» в их глазах - то почему бы не использовать этот образ как оружие? Не пытаться отмыться - это безнадёжно. А надеть эту грязь как камуфляж, как приманку.

Я представила своё возвращение в университет. Не с опущенной головой, а с новым взглядом. Я буду носить свою «репутацию» как дорогие, вызывающие духи. Пусть смотрят, пусть шепчутся, пусть желают. Но каждый, кто потянется ко мне, получит не то, что ожидает. Саша и Миша думают, что владеют мной через шантаж? Что, если собрать на них свой компромат? Записать их угрозы? Или, наоборот, сыграть на их жажде статуса и столкнуть с кем-то поопаснее? Ректор считает меня своей тихой, запуганной игрушкой? Что, если начать исподволь шантажировать

его

? Случайно обронить фразу о «вечере в беседке» в присутствии важного человека? Или, напротив, стать ему настолько «необходимой», чтобы он сам начал защищать меня от других?

А преподы, смотрящие на меня с вожделением? Их карьера, их репутация... Разве это не рычаги? Их можно стравить друг с другом. Можно вытягивать из них нужные оценки, доступ к ресурсам, влияние - не за счёт постели, а за счёт

угрозы

скандала.

В канун Старого Нового года я снова стояла перед зеркалом. Но теперь смотрела не с тоской или стыдом. Я оценивала себя как стратегический ресурс. Красота, ставшая проклятием, теперь должна была стать приманкой в капкане. Ум, не сумевший защитить, теперь должен был рассчитывать ходы. А душа... душа могла отойти в сторону и замолчать. Ей больше не было места в этой игре.

«С Новым годом, Рита», — прошептала я своему отражению.

Глава 13

Возвращение в общежитие после каникул было похоже на вход в клетку, но теперь я знала расположение всех замков. Воздух пах старым линолеумом, пылью и чужими жизнями. Я поставила сумку на кровать, и первым делом сняла с себя шерстяной свитер, слишком теплый, слишком домашний. Под ним было тонкое шелковое кашне, которое я медленно развязала и повесила на спинку стула. Катя, убирая вещи в шкаф, бросила на меня взгляд — смесь зависти и беспокойства.

«Что-то изменилось», — сказал ее взгляд. Я улыбнулась ей ровно, холодно, и она поспешно отвернулась.

Первым испытанием нового «я» стал семинар у Бориса Львовича, профессора культурологии. Мужчина под пятьдесят, с седеющими висками, дорогими часами и привычкой смотреть на студенток как на экспонаты. Я надела платье — темно-серое, из тонкого трикотажа, облегающее бедра и грудь, но с высоким воротом. Выглядело скромно, пока я не двигалась. Ткань тянулась, обрисовывая каждое ребро, каждый изгиб.

После лекции я подошла к кафедре с вопросом о фрейдистской интерпретации мифа. Наклонилась над его конспектом, позволив волосам упасть на плечо, в зону его периферийного зрения. Он пахнул дорогим лосьоном после бритья и старыми книгами.

— Интересный подход, Маргарита, — сказал он, и его пальцы, перебирая страницы, слегка дрогнули. — Но вам не кажется, что это слишком… буквально?

— Буквальность — лишь первый слой, — ответила я, опуская голос почти до шепота. — Как и тело. Надо суметь увидеть структуру под кожей.

Он замер. Его зрачки расширились. Я выпрямилась, давая ему полный обзор того, как ткань платья напряглась на груди.

— У вас есть материал для разработки этой темы? — спросил он, и в его голосе появилась новая, бархатистая нота.

— Есть кое-какие наброски. Но мне нужен совет. Профессиональный. Возможно, в более… спокойной обстановке.

Он кивнул, не отрывая глаз от моей шеи. «Приходите в мой кабинет в семь. Дверь будет открыта».

В гараже с Сашей и Мишей пахло по-прежнему — бензином, железом и мужским потом. Но на этот раз я вошла первой. На мне была та самая кожаная юбка и простой черный топ на тонких бретельках.

— О, смотри кто к нам приполз, — хмыкнул Миша, но в его глазах читалась неуверенность.

Я не стала ждать. Подошла к Саше, который прислонился к капоту машины, и, не говоря ни слова, прижалась к нему. Почувствовала, как его тело напряглось от неожиданности. Я поцеловала его — не как жертва, а как соучастница, жестко, с открытым ртом, ведя его язык за собой. Одной рукой я схватила его за запястье и приложила свою ладонь к его же паху, заставляя ощутить его же собственную мгновенную реакцию. Он застонал от удивления и возбуждения.

— Тише, — прошептала я ему в губы. — Сегодня играем по-моему.

Я отвела его к старому дивану, толкнула, чтобы он сел. Обернулась к Мише, который наблюдал, раскрыв рот.

— Ты, — сказала я, указывая пальцем. — Стой там. Смотри. Не подходи, пока не скажу.

Миша, ошеломленный, замер на месте.

Я опустилась перед Сашей на колени, но не сразу. Сначала медленно провела щекой по внутренней стороне его бедра, слыша, как его дыхание становится прерывистым. Я контролировала каждый свой вдох, каждый его выдох. Когда я взяла его в рот, я смотрела ему прямо в глаза, и мои движения были не быстрыми и покорными, а медленными, изматывающими, с долгими паузами. Я изучала микродергания его лица, ловила момент, когда он готов был потерять контроль, и останавливалась, заставляя его скулить от нетерпения. Власть была не в том, чтобы отказать. Власть была в том, чтобы дозировать.

— Теперь твоя очередь, — сказала я, поднимаясь и обращаясь к Мише. Его глаза горели смесью злости и неконтролируемого желания. — Но только если ты будешь тихим. Один звук — и всё закончено.

Он кивнул, как загипнотизированный. Я заставила его лечь на спину на грязный пол и села на него сверху, контролируя глубину и темп. Я смотрела не на него, а на Сашу, который наблюдал, сжимая кулаки от ревности и возбуждения. Я использовала тело Миши как инструмент, чтобы мучить Сашу. Когда я почувствовала, что Миша близок, я резко сошла с него.

— Кончай сам, — бросила я ему, поворачиваясь спиной. И пошла к Саше, который уже был на грани. Я закончила с ним быстро, почти механически, утирая губы тыльной стороной руки, глядя на его опустошенное, растерянное лицо.

Я вышла из гаража, чувствуя не триумф, а усталое удовлетворение от хорошо выполненной работы. Они были не побеждены. Они были сбиты с толку. И в этой растерянности была моя маленькая победа.

Андрей поймал меня в пустой учебной аудитории поздно вечером. Я переписывала конспект. Он пах мылом и свежим ветром с улицы.

— Рита, я… я не могу перестать думать о тебе, — выпалил он, и его уши покраснели.

Я отложила ручку, обернулась на стуле. На мне была обычная университетская толстовка, но под ней — только бюстгальтер. Я медленно расстегнула молнию на груди, всего на пару сантиметров, ровно столько, чтобы намекнуть на кожу, на тень между грудями.

— О чем именно ты думаешь, Андрей? — спросила я мягко. — О том, как мы случайно столкнулись в прачечной? Или о чем-то, чего… еще не было?

Он сделал шаг ко мне. Я не отодвинулась. Он опустился на колени рядом со стулом, его лицо оказалось на уровне моих бедер. Он был таким близким, таким уязвимым.

— Я не знаю, что делать, — прошептал он, и его голос дрогнул.

Я положила ладонь ему на щеку. Кожа была горячей. «Ничего не надо делать. Просто… будь здесь». Я позволила ему прижаться губами к моей ладони, потом к внутренней стороне запястья. Его дыхание стало горячим и влажным. Я чувствовала, как он дрожит. Он хотел меня, но больше всего он хотел разрешения от той самой «грязной» девушки, которая, казалось, знала все ответы.

Я наклонилась к его уху. «Катя тебя любит, Андрей. Она добрая. Ты должен ценить это». Я сказала это тепло, с легкой грустью, и отодвинулась, застегивая молнию на толстовке. Я дала ему крючок — и тут же отняла наживку. Его лицо исказилось от муки желания и вины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Иди домой, — сказала я тихо, но твердо. — К Кате.

Он ушел, пошатываясь. Я осталась сидеть в тишине аудитории, слушая, как затихают его шаги в коридоре. Во рту был вкус металла и власти. Я не хотела его. Но я хотела этого — возможности дергать за ниточки, видеть, как дергаются в ответ чужие нервы и мускулы. Моё тело было приманкой, ловушкой и рычагом. И я только начала учиться правильно нажимать.

Это случилось так быстро, что не осталось времени даже на дыхание. Просто обычный вечер, я сидела в своей комнате, пыталась читать, когда дверь с треском распахнулась. Катя стояла на пороге, белая как стена, в её руке дрожал телефон. Она не сказала ни слова, просто протянула его мне.

На экране было наше университетское сообщество. Сотни сообщений, все с одной ссылкой. Клик. И тут же — моя спина, кожа, блестящая в тусклом свете гаража, кожаная юбка, знакомый ракурс. Звук был отключен, но слова были не нужны. Кадры прыгали: моё лицо, нарочито отстраненное, когда я работаю с Сашей; мой взгляд на камеру, полный этого нового, холодного вызова, который теперь выглядел как откровенная, наглая похоть. Затем — сцена с Мишей. Я сверху, я веду, я контролирую. А потом, самый ужасный кадр, который, должно быть, добавил Дима позже, уже в больнице, со злости: крупный план моего лица, когда я поворачиваюсь к камере, и моего рта, блестящего, растянутого в гримасе, которая должна была быть улыбкой власти, но выглядела как голодная, развратная усмешка шлюхи.

Комната закружилась. Звон в ушах заглушил голос Кати: «Рита, это… это же ты? Это правда?» Звук вернулся оглушительным гулом. Сообщения летели одно за другим:

«Офигеть, это та самая умняшка с истфака?»

«Да это ж Ритан! Я всегда знал, что она тихая сапа!»

«Шлюха конченая. На весь универ.

**

«Кто эти пацаны? Круто они её уделали, хоть и снимал кто-то криво».

«Ректор, наверное, в очереди стоит, лол».

Я выронила телефон. Он ударился об пол, но экран не погас, продолжая излучать это мерзкое, пиксельное доказательство моего падения. В горле встал ком. Не слез. Желчи. Я побежала в туалет и меня вырвало — сухими, болезненными спазмами, потому что внутри была только пустота.

Когда я вернулась, Катя плакала. «Что теперь делать? Твои родители… все…» Её слова бились о меня, как горох о стену.

Я подняла телефон. Видео уже было на сторонних сайтах, в пабликах с похабным контентом. Моё лицо, мое тело, мой стыд, вывернутый наизнанку и выставленный на всеобщее обозрение. Клеймо. Оно было не метафорическим. Оно жгло кожу на лице, на груди, везде. Я чувствовала, как каждый взгляд в университете, каждый шепот за спиной теперь будет физически ощущаться — как плевок, как прикосновение грязных пальцев.

Все мои планы, вся холодная расчетливость, вся эта игра в «оперативницу» рассыпалась в прах за одну минуту. Я не обрела контроль. Я потеряла всё. Даже иллюзию контроля. Теперь я была не стратегом. Я была экспонатом. Главной звездой порноролика на весь вуз, на весь город, скоро — на всю страну интернета.

Я посмотрела в зеркало в прихожей. Там было то же лицо, что и на видео. Но в глазах не было ни расчета, ни силы. Только животный, немой ужас. Я представила, как мама открывает сообщение от «доброжелательницы». Как папа смотрит на экран. Как их лица — лица людей, которые растили «умную, скромную, начитанную» дочь — будут медленно рушиться, превращаясь в маски недоумения, отвращения и беспомощной боли.

Я опустилась на пол в коридоре, обхватив колени. Дрожь шла из самой глубины, сотрясая всё тело. Пустота после рвоты сменилась леденящим осознанием: побегу нет. Не будет больше тайных переговоров, игры на желаниях, попыток перевернуть стол. Теперь столом была я. А все остальные — зрители.

Я не чувствовала себя человеком. Я чувствовала себя вещью, которую случайно наделили сознанием, чтобы она могла в полной мере оценить весь ужас своего положения. Шлюха. Слово гудело в такт пульсу в висках. Не ругательство. Диагноз. Приговор, вынесенный всем миром и подписанный моим же телом на плёнке.

Катя что-то говорила, пыталась обнять. Я отстранилась. Её прикосновение было невыносимым. Как и всё. Дверь в нашу комнату казалась слишком тонкой, слишком хлипкой, чтобы оградить меня от мира, который теперь знал меня насквозь, видел меня в самом грязном, самом унизительном ракурсе. И смеялся.

Я закрыла глаза, но под веками продолжало мелькать видео. Мой собственный стон, которого я не слышала тогда, теперь звучал в голове громче сирен. Это была не точка в её истории. Это было начало конца. И конец этот пах железом, спермой и всеобщим, нескончаемым презрением.

Звонок отца был коротким и беззвучным с его стороны. Я слышала только его тяжёлое, мерное дыхание в трубку, а потом — голос матери, сдавленный от слёз: «Рита… папа… он видел… Он сказал, что ты больше не наша дочь. Деньги… всё. Ты сама.»

Трубка выпала из рук. Я сидела на кровати и смотрела на золотые серьги-капли в бархатной шкатулке — подарок ректора «на память». Продать их было первым импульсом. Но это означало бы выйти в мир, встретиться с оценщиком, объяснять происхождение. Мир стал враждебным и слишком ярким. Мне нужно было исчезнуть. Забыться.

Подпольный клуб за пятым корпусом встретил меня тем же липким мраком и рёвом басов. Запах дешёвого парфюма, пота и чего-то химического ударил в нос. Взгляды цеплялись за меня, узнавая, оценивая, похабно ухмыляясь. Мне было плевать. Я пробилась к барной стойке, заказала самую крепкую и дешёвую гадость, которую мне налили без вопросов. Питье жгло горло, но через три стакана жжение сменилось ватной невесомостью. Мир расплылся, звуки отдалились. Я шла, цепляясь за стены, куда-то вглубь, в сторону туалетов.

Туалет был грязным, освещённым одной синей лампой. В одной из кабинок замок был сломан. Я зашла, привалилась к стене, пытаясь отдышаться. И тут мой взгляд упал на стенку. На уровне пояса было аккуратное, круглое отверстие, размером с монету. Рядом — ещё одно, чуть ниже. Стена была испещрена ими, как швейцарский сыр.

Мозг, затуманенный алкоголем, медленно соображал. Потом до меня донеслись обрывки разговора из соседней кабинки, мужской смех, и я вспомнила слухи — глорихол. Дырочки для подглядывания. И для… услуг.

Я замерла, прижав ладони к холодному пластику стенок. И в этот момент в отверстие напротив моего лица просунулась сложенная пятирублёвая купюра. А чуть ниже, в другое отверстие, показалась головка члена. Он был возбуждён, анонимный и требовательный.

Я должна была закричать. Уйти. Вырвать нахуй эту перегородку. Но вместо этого я смотрела на эту купюру. Пятьсот рублей. На них можно было купить еды на два дня. Или бутылку того, что поможет забыться ещё сильнее.

Мысль была не мыслью. Это был инстинкт загнанного зверя. Рука сама потянулась, взяла хрустящую бумажку. Тело, отключившее высшие функции, действовало на автопилоте. Я опустилась на корточки. Запах чуждый, резкий. Вкус — солёный, живой, отвратительный. Я делала это механически, думая только о счете в уме: пятьсот. Через несколько минут — судорожный вздох за стенкой, и всё. Я отстранилась, сплюнула на грязный пол, вытирая губы. В отверстие просунулась новая купюра. Тысяча.

Так прошло время. Я потеряла счёт мужчинам, купюрам, своим движениям. Я была автоматом, холодным и точным. Голова гудела, тело ныло от неудобной позы, челюсть свело. В руках скапливались деньги, я судорожно засовывала их в карман джинсов. Это был не секс. Это была добыча. Грязная, кровавая, отчаянная добыча на выживание.

Когда поток, наконец, прервался, я поднялась, едва разгибая онемевшие ноги. Карманы были тяжёлыми от пачки скомканных купюр. Я вышла из кабинки, сполоснула рот водой из-под крана, глядя в потрескавшееся зеркало на своё бледное, опустошённое лицо.

И когда я повернулась, чтобы уйти, я увидела его.

Андрей стоял у раковины, застегивая ширинку. Его лицо было раскрасневшимся от выпитого, глаза блестели непристойным, самодовольным блеском. Увидев меня, он сначала не понял. Потом его взгляд скользнул по моим распущенным волосам, по моему лицу, по моим губам, всё ещё влажным и припухшим. И осознание ударило в него, как молот. Его глаза округлились от ужаса, от стыда, от шока. Он только что заплатил. Получил своё. И вышел — встретить меня.

Наши взгляды встретились в грязном зеркале общественного туалета подпольного клуба. В его глазах читалось всё: «Это была… ты?»

Я не сказала ни слова. Я просто смотрела на него, чувствуя, как последние остатки чего-то человеческого внутри меня окончательно и беззвучно рассыпаются в прах. Он видел не просто Риту. Он видел ту самую шлюху из гаражного видео, которая теперь обслуживала всех желающих через дырку в стене. И одним из этих желающих был он.

Я прошла мимо него, не опуская глаз. Его дыхание перехватило. Он прошептал что-то, какое-то моё имя, но звук потерялся в грохоте музыки. Я вышла в тёмный коридор, сжимая в кармане пачку окровавленных деньгами. Я была свободна. Совершенно, абсолютно свободна. Потому что ниже уже было некуда.

Глава 14

Проснулась от сухости во рту и ломоты во всём теле. Сознание вернулось мучительно ясно, как вспышка. Я лежала в своей кровати, ещё в той же одежде — джинсах и топе. Ткань на бёдрах и груди была жесткой, скованной засохшими пятнами, желтовато-белыми, пахнущими теперь кисло и отчуждённо. Я приподнялась и услышала шелест. Из кармана выпала пачка смятых купюр. Пятисотки, тысячи.

И тут память накрыла волной — синяя лампа туалета, дырка в перегородке, анонимные члены, счёт в уме, сплёвывание на грязный пол. И его лицо. Андрей. В глазах ужас и понимание.

Рвотный спазм сжал горло. Я вскочила, сорвала с себя одежду, швырнула её в угол, как ядовитую змею. Постояла под ледяным душем, пока кожа не покраснела и не онемела. Но ощущение липкой грязи было не снаружи. Оно было внутри. В мозгу. В самой сердцевине того, что когда-то называлось «я». Я опустилась на корточки прямо в поддоне, обхватив голову руками. До чего я дошла? Мысль была тихой и беспощадной. Это был не риторический вопрос. Это был диагноз.

Когда я, дрожа, вышла в комнату, завернувшись в полотенце, у двери стоял Андрей. Он выглядел ужасно — помятый, с тёмными кругами под глазами.

— Рита, мы должны поговорить. Вчера… я не знал, что это ты, я бы никогда… — он протянул руку.

Я отпрянула, как от огня. Его прикосновение, его жалость, его вина были теперь для меня ядом пострашнее любой спермы.

— Ничего не было, — прошипела я, голос севший и чуждый. — Ты ничего не видел. Уйди.

Я захлопнула дверь перед его лицом, повернула ключ. Прислонилась к дереву, слыша, как его растерянное дыхание затихает за дверью. Я видела его взгляд. Он видел самое дно. И это знание делало любые разговоры невозможными.

В коридоре я столкнулась с Катей. Она шла с лекции, её лицо было заплаканным и злым. Она посмотрела на меня — на мой мокрый хвост, на мои пустые глаза — и её губы сжались.

— Довольна? — бросила она. — Он теперь только о тебе и думает. О той шлюхе, которую видел в сортире.

Она пронеслась мимо, а я поняла: её ревность теперь смешалась с презрением и желанием догнать. Она видела силу в моём падении. Извращённую, но силу.

И она попыталась. На следующей паре, на задних рядах, я краем глаза увидела, как она под предлогом взять ручку у Андрея наклонилась, и её рука скользнула у него по ширинке. Он вздрогнул, покраснел, растерялся. А Катя, глядя прямо на меня, с вызовом, стала под столом делать ему рукой. Её движения были неумелыми, жадными, её лицо пылало не от страсти, а от ярости и желания что-то доказать.

Но её заметили. Преподавательница, строгая женщина лет пятидесяти, резко оборвала лекцию.

— Катя, что вы себе позволяете? Немедленно выйдите! И вы, молодой человек, — после пары в деканат!

Катя побледнела, вся её напускная распущенность сдулась в одно мгновение. Она, униженная, сгорбившись, вышла из аудитории под сдержанный смех и шепот. Андрей сидел, уткнувшись в стол, его уши горели багровым стыдом. Я отвернулась. Их фарс вызывал только тошноту.

Мне нужно было решать вопрос с существованием. Я надела самое строгое, что нашла — серую водолазку и тёмные брюки, и пошла к главному корпусу. К ректору.

Добраться до него оказалось миссией. Его секретарша, бросив на меня взгляд, полный брезгливого любопытства, сказала, что он занят. Я ждала в коридоре час. Потом другой. Проходящие мимо сотрудники узнавали меня, отворачивались. Я чувствовала себя прокажённой.

Когда его дверь, наконец, открылась и вышел какой-то декан, я шагнула вперёд, не дожидаясь приглашения. Ректор сидел за своим столом. Увидев меня, он не улыбнулся. Его лицо было маской вежливой отстранённости.

— Маргарита. Я не назначал встречи.

— Мне нужно поговорить. Срочно.

Он взвесил меня взглядом, потом кивнул в сторону кожаного кресла. Я села, спина прямая, руки сжаты на коленях.

— У меня больше нет денег на учёбу, — выпалила я. — Отец отказался. Общежитие скоро закроют для меня. Наши… договорённости. Они ещё в силе?

Он медленно откинулся в кресле, сложив пальцы.

— Видео, Маргарита, изменило ситуацию. Кардинально. Проблема перешла на другой уровень. — Он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе. — Теперь твоё… положение… является публичным достоянием. Это создаёт риски. И открывает возможности.

— Какие возможности? — голос мой звучал глухо.

— Раньше мне требовалось твоё молчание и твоя… локальная доступность. Теперь, — он провёл ладонью по полированной поверхности стола, — теперь мне может понадобиться твоя публичная репутация. Как инструмент.

Меня бросило в холод.

— Что это значит?

— Это значит, что тебе, возможно, придётся выполнять поручения, связанные с твоим новым… амплуа. Встречаться с определёнными людьми. Создавать нужные впечатления. Или, наоборот, компрометировать. — Он смотрел на меня без эмоций. — Детали я раскрою позже, когда будет необходимость. Сейчас вопрос в твоей готовности.

У меня сжалось всё внутри. Кот в мешке. Тёмная, страшная услуга, о которой я даже не знала. Но на столе лежало моё заявление об отчислении за неуплату. За окном был мир, в котором мне не было места.

— А что я получу? — спросила я, и меня поразила собственная холодность.

— Обучение оплачено до конца года. Общежитие. Стипендия «по особому распоряжению». И… защита от последствий того видео. В определённых кругах. — Он улыбнулся тонкими губами. — Ты согласна?

Я посмотрела на свои руки. На них больше не было дрожи. Только усталость. Выбора не было. Это была не сделка. Это была капитуляция с переходом в новый род войск — более грязных и опасных.

— Да, — сказала я. — Согласна.

Он кивнул, как будто и не ожидал другого ответа.

— Хорошо. Жди инструкций. И, Маргарита… будь готова. Тебе придётся постараться. Сильнее, чем раньше.

Я вышла из кабинета. В кармане брюк, поверх смятых купюр от вчерашнего ада, лежала теперь новая, невидимая грязь — обещание продать не только тело, но и саму тень своей репутации. Дно, оказалось, было ложным. Под ним открывалась бесконечная, тёмная шахта. И я согласилась спускаться дальше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мысль об отчислении и побеге приходила постоянно, навязчивым, логичным призраком. Уехать. В другой город, где никто не знает про видео, про гараж, про дырки в стенах туалетов. Где можно сойти с поезда и стать никем. Но этим «никем» я и была сейчас. Без денег, без образования, без навыков, кроме одного — самого древнего. Шлюхой. Только здесь, в этой грязи, у меня была хоть какая-то карта. Я знала ловушки, знала игроков. Ректор, при всей своей мерзости, был лифтом в систему. Он мог дать диплом. Корочку, которая формально отделяла человека с прошлым от просто шлюхи. Это была тончайшая, гнилая прослойка, но она была. А без неё — только подворотни, дешёвые гостинки и те же дырки в стенах, только без надежды на выход.

Я уже коснулась дна. Глорихол был той самой отметкой. Значит, дальше можно было двигаться только вбок или… вглубь той же трясины, но с целью. Придется отсосать еще очень много членов. Фраза пронеслась в голове без эмоций, как констатация погоды. Не страх, не отвращение. Усталая необходимость. Если это цена за диплом, за призрачный шанс когда-нибудь отмыться — я готова её платить. Тело уже было не моим. Оно стало инструментом, активом, разменной монетой. Жалеть его было глупо.

Дверь в комнату распахнулась с таким треском, что я вздрогнула. На пороге стояла Катя. Лицо её было заплаканным, искажённым злостью и каким-то отчаянным решением.

— Научи меня, — выдохнула она, не здороваясь.

— Чеему? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Тому, что ты умеешь. Как ты это делаешь. Как… как заставить его хотеть только тебя. Научи меня сосать.

В её глазах горел нездоровый огонь. Ревность, уязвлённое самолюбие и детское желание обладать «секретом» превратились в это — в жажду соревноваться со мной на моём же поле. Мне стало вдруг бесконечно жаль её. И так же бесконечно интересно.

— Хорошо, — сказала я спокойно. — Позови его.

Мы пришли к Андрею в его комнату в общаге. Он был смущён, напуган, но возбуждён до дрожи. Два парня-соседа, поняв, что происходит, с похабными ухмылками ретировались.

— Это урок, — холодно объявила я. — Смотри и учись, Катя.

Я поставила Андрея к стене, заставила его расстегнуть джинсы. Катя стояла рядом, дыша ртом, её глаза были широко раскрыты.

— Сначала — без рук, — сказала я, как инструктор. — Только губы и язык. Контролируй дыхание через нос. Главное — ритм и глубина. Не пытайся взять всё сразу.

Я показала. Медленно, с отстранённой точностью. Объясняла на ходу: «Чувствуешь, как пульсирует? Это значит, он близко. Можно замедлиться, чтобы продлить, или ускориться, чтобы закончить. Выбор твой.» Андрей закинул голову, стонал, его пальцы вцепились в мои волосы. Катя, заворожённая, смотрела.

— Теперь твоя очередь, — сказала я, отстраняясь. — Только не торопись.

Катя опустилась на колени. Движения её были резкими, неуверенными. Она давилась, торопилась. Я поправляла её: «Расслабь челюсть. Не кусай. Используй язык вот здесь.» Это было сюрреалистично: я, главная шлюха универа, преподаю мастер-класс по минту под стоны парня, который хотел нас обеих.

Андрей был на грани. Его тело напряглось.

— Куда? — прошептал он, его взгляд метнулся между нами, полный мучительного выбора.

В глазах Кати была мольба. Но его взгляд остановился на мне. На моих губах. На том знании, которое он приобрёл в туалете клуба. Он выбрал опыт. Выбрал грязь.

— В неё… — выдавил он, глядя на меня.

Я наклонилась, приняла его, не меняя выражения лица. Просто закрыла гештальт. Катя застыла на коленях, наблюдая, как её парень кончает в рот её наставнице. Её лицо сначала побелело, потом исказилось гримасой такого незащищённого, детского горя, что стало почти неловко.

Я встала, отошла в сторону. Катя не двигалась. Потом рывком поднялась, не поправив сползшую кофту, под которой не было лифчика, и выбежала из комнаты. Дверь хлопнула. Андрей, придя в себя, смотрел на меня с виной и животным удовлетворением.

— Я… я не хотел…

— Ничего, — перебила я, вытирая губы. — Урок окончен.

Вечером пришло сообщение. От Миши. «Гараж. Час. Не тяни». Раньше бы сердце ушло в пятки. Сейчас я лишь ощутила раздражение. Они стали… неактуальны.

Я пришла. Они ждали, уже возбуждённые предвкушением. Саша потянулся ко мне.

— Стой, — сказала я ровно. — Ваше видео уже в сети. Угрожать мне больше нечем. Так зачем я вам?

Они обменялись растерянными взглядами. Миша попытался взять наглостью:

— Ты нам просто нравишься, сучка. Без всяких угроз.

— «Нравишься», — повторила я без интонации. Подошла к Саше вплотную. Медленно, глядя ему в глаза, натянула свитер с высоким воротом, обнажив плечо, а затем — сняла лифчик из-под одежды, не снимая самого свитера. Грудь обнажилась, кожа мурашками от прохлады гаража. Их дыхание перехватило.

Я простояла так десять секунд. Позволила им смотреть, жаждать. Видела, как капает слюна с губ Миши.

— Вот и полюбуйтесь, — сказала я ледяным тоном. — На сегодня достаточно.

Я так же медленно надела лифчик, поправила свитер. Развернулась и пошла к выходу.

— Эй! Ты куда?! — заорал Саша.

— Домой, — бросила я через плечо, не оборачиваясь. — Вы мне больше не интересны.

Их крики и мат долетали до меня, но теряли силу, разбиваясь о мою новую, абсолютную апатию. Они были пройденным уровнем. Опасным, грязным, но пройденным. Впереди ждал ректор и его «новые уровни услуг». А эти двое могли только смотреть мне вслед и теребить свои члены в пустом гараже. Что, впрочем, они, наверное, и сделали. Но меня это уже не касалось.

Глава 15

Сессия нависла над общагой, как низкое, серое небо. Для всех — это стресс и бессонные ночи. Для меня — спасательный круг. Я вцепилась в учебники, конспекты, статьи, как утопающая в соломинку. Мой ум, годами отточенный на сложных текстах, теперь работал с лихорадочной, почти отчаянной эффективностью. Я впитывала теории, даты, формулы, не для оценки, а чтобы доказать себе — что-то во мне ещё живо. Что-то кроме этого тела, которое все хотели.

Против особенно вредных преподов я пускала в ход холодное обаяние. На консультации у заведующего кафедрой, мужчины лет пятидесяти пяти с тяжёлым взглядом и влажными руками, я играла в смущённую, но талантливую студентку. Я приходила в блузке, которая чуть просвечивала на свету, садилась близко к его столу, «случайно» касалась его руки, передавая листок. Я видела, как его зрачки расширяются, как дыхание сбивается. Я позволяла ему пару раз «заботливо» коснуться моей спины, поправить воображаемую соринку с плеча. Я дразнила. И этого, в сочетании с действительно неплохими знаниями, хватало, чтобы он закрывал глаза на пробелы и ставил «хорошо».

С тем пожилым профессором, который назначил встречу в кабинете вечером, пришлось идти дальше. Он пах лекарствами и одиночеством. Его руки дрожали. Я не позволила ему себя раздеть. Я сама расстегнула пару пуговиц блузки, взяла его руку и приложила к груди поверх ткани, глядя в стену. Потом опустилась перед ним на колени, но не для того, что он ждал. Я взяла его в руку, работала методично, без выражения на лице, думая о другом. Он стонал, бормотал что-то, водил головкой по моим щекам, губам, пытался просунуть в рот. Я отворачивалась. Граница. Пусть и ничтожная. В конце он, содрогнувшись, залил мне пальцы и край юбки. Я молча вытерлась салфеткой с его же стола. Он, красный и потный, поставил мне в зачётку четвёрку. Не пятёрку. Платёж был соразмерен услуге. Четверка за мастурбацию. Циничный, но понятный курс. Я приняла его.

Катя и Андрей стали для меня фоновым шумом. Я видела, как она пытается копировать мои манеры, носить более короткие юбки, наливает в голос хрипотцу. Видела, как Андрей смотрит то на неё с раздражением, то на меня с немым вопросом и не угасшим желанием. Я обходила их десятой дорогой. Их драма казалась мне теперь невыносимо мелкой, детской вознёй на краю той пропасти, в которой я обитала.

Главной проблемой стали деньги. Ректор обеспечил обучение и крышу. Но еда, одежда, самые базовые вещи — всё это требовало наличных. Я вспоминала про глорихол, и по телу пробегала волна тошноты. Нет. Не снова. Не так. Это был порог, переступив который обратно я бы уже не вернулась даже в собственных глазах.

Тогда я вспомнила про серьги. Золотые капли в бархатной шкатулке. Подарок за «взаимопонимание». Я достала их, положила на ладонь. Они были холодными и невероятно тяжелыми. Не физически. Смыслово. Они были квинтэссенцией всего, во что я превратилась: дорогой, красивой, но абсолютно продажной вещью.

Ломбард находился в неблагополучном районе. Воздух внутри пах пылью, затхлостью и безнадёгой. За решёткой сидел мужчина с усталым лицом и цепкими глазами оценщика.

— Что имеем? — буркнул он, даже не глядя на меня.

Я молча протянула шкатулку. Он открыл, взял пинцетом одну серьгу, поднёс к свету, посмотрел в лупу. Потом взвесил на мини-весах.

— Золото 585. Камни — фианиты, не бриллианты. Вес… — он что-то подсчитал на калькуляторе. — Могу дать пятнадцать тысяч. На руки — тринадцать.

У меня ёкнуло внутри. Пятнадцать тысяч. Стоимость нескольких часов в туалете с дырками. Или одного вечера с ректором. Или… нескольких месяцев скромной жизни.

— Почему так мало? — спросила я, и голос мой прозвучал слабо.

— Комиссия, риски, — он пожал плечами, наконец взглянув на меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, по простой, но чистой одежде. В его глазах мелькнуло узнавание. Не личное. Узнавание типа. Девушка с дорогими вещами, которой срочно нужны деньги. Он видел таких каждый день. — Берёшь?

Я хотела сказать «нет». Вырвать шкатулку и уйти. Но в кармане лежали считанные сотни. А холодильник был пуст.

— Давайте, — выдавила я.

Он отсчитал деньги — пачку потертых, но хрустящих купюр. Я пересчитала, сунула в глубину сумки. Он протянул мне квитанцию.

— Выкуп — месяц. Потом продаём.

Я кивнула, не глядя на него, и вышла на улицу. Серьги, этот последний символ хоть какой-то «особости», исчезли. Остались только деньги. Грязные, но реальные. Я прошла в ближайший супермаркет, набрала еды — макароны, консервы, крупы, самый дешёвый чай. Осознание того, что я могу это купить, что мне не придется сегодня голодать, принесло горькое, усталое облегчение.

Возвращаясь в общагу с тяжёлыми пакетами, я думала о том, что пятнадцать тысяч — это не надолго. Ректор молчит. Сессия скоро закончится. И что потом? Снова продавать себя, но уже более системно? Искать «клиентов» среди более состоятельных мужчин? Мысль не вызывала ужаса. Лишь леденящую, практичную ярость. Я выживала. По кирпичику, по унижению, по пятерке или четверке, купленной ценой прикосновений. Это была война на истощение. И я, похоже, была обречена её выиграть. Потому что проигрыш означал уже не просто падение, а полное исчезновение. А я, вопреки всему, всё ещё цеплялась за призрачное желание остаться. Даже если этой «остающейся» была лишь тень с пустым кошельком и полной сумкой дешёвой еды.

Голод — это не чувство. Это физическое присутствие. Сначала — слабая тошнота по утрам. Потом — холодок в животе, который не проходит, даже если выпьешь горячего чая. Потом — головокружение. Я сидела над конспектами по истории экономики, и буквы начинали плыть, собираться в странные узоры. Я закрывала глаза, и мир качался, словно я была на палубе во время шторма.

Деньги от сережек растворились незаметно, как вода в песке. Оставались крохи. На хлеб и пачку самого дешёвого растворимого пюре. Катя, всё ещё кипящая обидой, ела свои печенья и дошираки, громко чавкая, не предлагая ничего. Однажды я поймала её взгляд, и она демонстративно отвернулась, откусив большой кусок бутерброда с колбасой. Запах колбасы ударил в нос, и слюна наполнила рот так резко, что стало стыдно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Андрей пытался. Он подсунул мне раз пирожок из столовой, когда Кати не было. Но она, видимо, почуяла, устроила сцену. Я слышала их ссору за тонкой стенкой: «Ты что, её кормить собрался?! Она сама себя прокормит, у неё специальность есть!» После этого он смотрел на меня с такой беспомощной виной, что становилось только хуже.

На четвертый день голова кружилась уже постоянно. Я шла по коридору, держась за стену. В ушах звенело. Мысли путались: «Людовик XIV… меркантилизм… а у него наверняка всегда был полный стол… хлеб…»

Инстинкт пересилил всё. Стыд, гордость, отвращение. Тело требовало еды. Я поплелась на общую кухню на этаже. Там всегда кто-то был.

Он жарил яичницу. Запах масла и поджаренного края омлета сводил с ума. Парень с нашего потока, незнакомый, коренастый, в растянутой футболке. Он посмотрел на меня, на моё вероятно, очень бледное лицо.

— Чего, с голоду пухнешь? — хмыкнул он без злобы.

Я не нашлась что ответить. Просто стояла и смотрела на сковородку.

— Хочешь? — он кивнул на яичницу.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

— А что я с этого получу? — спросил он, и в его глазах зажегся знакомый, похабный огонёк. Он увидел не человека. Он увидел возможность.

Я поняла. Сердце упало куда-то в ледяную пустоту. Но желудок сжался спазмом.

— Бутерброд, — прошептала я. — Дашь бутерброд.

— С колбасой? — уточнил он, уже убирая сковороду с огня.

— Да.

— Договорились. Пойдем в мою.

В его комнате пахло носками и лапшой. Он сел на кровать. Я опустилась перед ним на колени. Стыд горел щеками, но был где-то далеко, за толстым стеклом. Главным был голод. Я делала это быстро, без чувств, думая только о хлебе и колбасе. Он застонал, схватив меня за волосы.

— Глубже, — прохрипел он. — Сделаешь глубокий глоток — дам ещё и суп, из пачки, горячий.

Я подавилась, слезы выступили на глазах. Но сделала. Он кончил, я едва успела отвернуться. Он, довольно ухмыляясь, протянул мне два бутерброда в пакете и пачку супа «Доширак».

— Ну что, голодная? — спросил он. — Завтра у меня зарплата. Куплю тебе целую сумку продуктов. Мясо, сыр, шоколад. Но… — он кивнул на мою юбку. — Только в задницу. Никаких презервативов.

Я смотрела на бутерброды в пакете. Руки дрожали.

— Хорошо, — сказал мой голос, будто сам по себе.

На следующий день я вернулась. Он купил продуктов, как обещал. Это было унизительнее, чем в гараже. Медленнее, больнее, грязнее. Он прижимал меня лицом к подушке, пахнущей его потом, и шептал гадости. Я кусала губу, думая о пакетах с едой у двери. Когда он закончил, я просто лежала, не двигаясь, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает что-то липкое и тёплое. Он похлопал меня по заднице, как по доброй собаке, и указал на сумки.

Я вышла, неся две тяжёлые сетки. В них было всё: макароны, тушёнка, яблоки, печенье, даже плитка шоколада. Цена. Я донесла их до своей комнаты, заперлась, села на пол и начала есть. Прямо из пачки, руками. Слёз не было. Был только холод. И сытость, которая накатывала тяжёлой, свинцовой волной.

А через день пришло сообщение от ректора. Короткое и чёткое: «Завтра в 10:00. Частная клиника «ЭлитМед». Осмотр у гинеколога. Затем адрес салона. Будь готова».

Глава 16

В частной клинике всё было стерильно и бесшумно. Меня провели в кабинет, где невозмутимая женщина в белом халате осмотрела меня, взяла анализы. Никаких вопросов, никаких эмоций. Просто констатация: «Здорова. Инфекций нет». Казалось, она проверяла товар на наличие дефектов.

Потом — салон. Девушка-стилист с холодными пальцами мыла мне голову дорогим шампунем, пахнущим как целый сад. Подстригла, уложила. Визажист накладывал макияж щётками из мягкого ворса. Я смотрела в зеркало на своё преображённое лицо. Оно было красивым. Безупречным. И совершенно чужим.

Наконец, бутик. Консультант, щебетавшая как птичка, подобрала мне платье — тёмно-синее, из тяжелого шёлка, облегающее, с глубоким вырезом на спине. Оно стоило как год моего прежнего существования. Потом духи — один взмах пробника, и воздух наполнился ароматом кожи, дорогого табака и чего-то неуловимого, опасного.

Ректор встретил меня у лимузина. Он оценивающе окинул меня взглядом, кивнул.

— Хорошо. Запоминай. Тебя зовут Марго. Ты студентка консерватории, из хорошей, но небогатой семьи. Любишь искусство и умеешь слушать. Сегодня ты будешь сопровождать одного господина на вечернем приёме. Твоя задача — быть приятной, элегантной и… сговорчивой. Он заплатил за твоё присутствие очень щедро. В том числе и для тебя лично.

Он протянул мне конверт. Внутри лежала пачка купюр. Гораздо больше, чем я видела когда-либо.

— Это аванс. Итог зависит от твоего поведения.

Я взяла конверт. Бумага была гладкой и прохладной.

— А что он хочет? — спросила я, и мой голос в новом образе звучал чужим, светским.

— Всё, что захочет, — ответил ректор, глядя прямо на меня. — Его фантазии довольно… изысканны. Но он ценит красоту и ум. Покажи и то, и другое. И не вздумай сопротивляться.

Он открыл дверь лимузина. Я села внутрь, на кожаном сиденье, поправляя складки своего нового, купленного на продажу платья. Я смотрела в затемнённое стекло на мелькающие огни города. Голод утолили бутербродами и тушёнкой. Достоинство продали за сумку продуктов. А теперь продавали целый образ, целую легенду — Марго, студентку консерватории, — какому-то незнакомому господину с изысканными фантазиями.

Внутри не было ни страха, ни гнева. Только ледяная, кристальная ясность. Я поняла правила. Чтобы выжить, нужно быть не просто шлюхой. Нужно быть дорогой, эксклюзивной шлюхой. Игрушкой для тех, кто платит не за бутерброд, а за целый спектакль. И я была готова его сыграть. Потому что единственная альтернатива — это вернуться на ту кухню, к запаху яичницы и цене в один бутерброд. А этого я уже не могла позволить.

В лимузине, под мерное покачивание на поворотах, я попыталась подсчитать. Мужчины. Денис (первый раз, просто секс). Илья (орал, многократно). Кирилл Андреевич (учитель, орал). Владислав Сергеевич (друг отца, анал, грубо). Саша и Миша (оба, многократно, разное, гараж). Ректор (орал, вагинал, ритуализировано). Парни в гараже (те двое, анонимы). Толпа в глорихоле (десяток? больше? лица стёрлись, остались только дырки и купюры). Парень с бутербродом (орал). Парень с продуктами (анал). Преподы, которых я дразнила (трое? четвео? лёгкие ласки, ручная работа). Включая сегодняшнего заведующего кафедрой.

Цифры расплывались. Больше двадцати? Тридцати? Актов было ещё больше. Сосала… Наверное, раз пятьдесят. Вагинально — меньше, штук пятнадцать. Анально — три, теперь четыре. Руками — с десяток.

Я не чувствовала ни стыда, ни горя. Только любопытство энтомолога, рассматривающего коллекцию заспиртованных насекомых.

Вот экземпляр «подросток-однокурсник», вот «авторитетный мужчина», вот «групповое насилие», вот «платная услуга за еду».

Я классифицировала их по типам, по стоимости, по степени отвращения, которое уже не чувствовала. Моя сексуальность превратилась в базу данных, каталог падения.

Особняк чиновника находился в закрытом посёлке. Всё здесь дышало немой, дорогой силой: высокий забор, хвойный воздух, свет фонарей, мягко падающий на идеальный газон. Меня провели внутрь не через парадный вход, а через боковую дверь. Внутри пахло старым деревом, дорогой кожей и тишиной, которая была громче любого шума.

Он ждал в кабинете, увешанном дипломами и охотничьими трофеями. Мужчина лет пятидесяти, с холодными, внимательными глазами и руками, которые никогда, казалось, не знали физического труда. Ректор представил меня как «Марго, одарённую студентку, которая глубоко ценит искусство и… покровительство». Чиновник, не улыбаясь, кивнул. Ректор удалился с видом человека, выполнившего деликатную миссию. Я осталась одна с покупателем.

Сначала был ужин. Изысканный, тихий, с правильным вином. Он говорил об опере, о политике, смотрел на меня как на интересный, сложный экспонат. А потом, когда слуга убрал последнюю тарелку, он откинулся в кресле и сказал спокойно:

— Владислав говорил, ты умеешь слушать и… исполнять. Покажи.

То, что последовало, не имело ничего общего ни с грубостью в гараже, ни с формальными уступками ректору. Это был холодный, методичный разбор моей личности на составляющие через боль и унижение. Он не просто хотел секса. Он хотел доказательства своего абсолютного права на любое моё проявление.

Он заставил меня раздеться и ползать по холодному паркету кабинета на четвереньках, читая вслух похабные оды XVIII века, которые он сам подбирал. Его голос ровно поправлял мое произношение. Когда я сбивалась, он бил меня по голой спине тонким, гибким тросиком — не для боли, а для корректировки.

Он использовал предметы — не секс-игрушки, а вещи из своего кабинета: тяжелую хрустальную пепельницу, резную ручку от шкафа, холодный металл наградного значка. Всё это он вводил в меня с клиническим интересом, наблюдая за реакцией, заставляя описывать ощущения. Это было насилие под микроскопом, лишенное даже примитивного животного жарища. Это была демонстрация власти как чистого, отстранённого интеллектуального упражнения.

Самым страшным был его взгляд. Он не возбуждался в привычном смысле. Его глаза оставались ясными, аналитическими. Он изучал меня. Как организм. Как механизм страдания и покорности. Он заставлял меня заниматься самоуничижением: описывать вслух, какую шлюху из себя представляю, считать вслух каждый акт падения, который я вспомнила в лимузине. И когда цифры сбивались, он останавливал «процедуру» и начинал сначала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

По сравнению с этим, глорихол казался почти человечным — анонимным, быстрым. Здесь же я была объектом глубокого, личного презрения, доведенного до уровня высокого искусства. Это было не «трахнуть шлюху». Это было разобрать живое существо на винтики и шестерёнки, чтобы доказать, что внутри ничего, кроме страха и подчинения, нет.

Деньги. Я помнила про конверт в моей сумочке в прихожей. Про сумки с едой в общежитии. Про пустой холодильник и головокружение от голода. Пути назад не было. Каждый его удар тростиком, каждый холодный предмет внутри, каждый унизительный приказ — всё это было лишь продвинутой формой заработка. Я перешла в лигу, где платили не за тело, а за душу, предварительно растоптав её в прах.

В какой-то момент, когда он заставил меня стоять на коленях, держа тяжелые фолианты на вытянутых руках, а сам в это время делал со мной то, что даже не имело названия, я поймала свой взгляд в огромном, тёмном зеркале на стене. Там была не я. Там была совершенная, отлаженная кукла. Без мысли, без воли, без прошлого.

Когда он, наконец, отпустил меня, дав знак закончить «сеанс», я одевалась дрожащими руками. Он сидел за своим столом, снова глядя на бумаги.

— Удовлетворительно, — произнёс он, не глядя на меня. — Можешь идти. Скажи Владиславу, что сотрудничество может быть продолжено.

Я вышла в ночь. Лимузин ждал. Шофер молча открыл дверь. Я села, положив руки на колени, чтобы скрыть дрожь. Схватилась за телефон.

Там было сообщение от отчима: «Нужно поговорить».

Глава 17

Встреча с отчимом произошла на нейтральной территории — в кафе возле университета. Он выбрал его, наверное, думая, что это будет безопасно. Я вошла, уже не та — не в студенческой одежде, а в простом, но безупречно скроенном шерстяном платье и коротком кашемировом пальто, купленных на деньги от того кошмара в особняке. Я видела, как его взгляд скользнул по мне, задержался на новых, дорогих часах на моей руке, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не гордость, а растерянность.

— Рита, — начал он, когда мы сели. — Мама очень переживает. Она не знает всей правды, но… Она просила меня поговорить. Попытаться… наладить контакт.

Он говорил о прощении, о поддержке, о том, что «все можно пережить». Его слова были правильными, выученными, как молитва. И с каждым его словом во мне вскипала ярость. Тихая, концентрированная, как кислота.

Это из-за тебя

, — думала я, глядя на его усталое, доброе лицо.

Ты отказался. Ты отрезал. Ты послал в мир с единственной мыслью: «Справится сама». И я справилась. Так, как могла. И теперь пути назад — к тебе, к маме, к той девочке с книжкой — нет.

— Спасибо, — сказала я ледяным тоном. — Но мне ничего от вас не нужно.

Он помолчал, потягивая кофе. Потом, глядя в чашку, пробормотал:

— Это видео… оно ужасно. Я не мог поверить… Но, дочка, я готов помочь тебе с юристами, может, удастся…

В его голосе, когда он произнес «видео», прозвучал странный, влажный оттенок. Не только горечь. Что-то еще. Мой взгляд упал ниже стола. И я увидела. Неявно, но — онемевший силуэт под тканью брюк. Он возбудился. От разговора об этом. От мысли об этом. От меня.

Волна тошноты и леденящей ярости накрыла с головой. Так вот как. Он пришел не спасать «падшую дочь». Он пришел подпитаться её падением. Утолить своё больное любопытство. Пожать плоды того, в чём сам же и поучаствовал своим отказом.

Я медленно, будто потягиваясь, поправила полы своего пальто, а затем распахнула его. Под ним платье было с глубоким V-вырезом. Я наклонилась, чтобы будто бы поднять упавшую салфетку, позволив ему на секунду увидеть всю глубину выреза, тень между грудями. Потом выпрямилась и, делая вид, что поправляю волосы, провела тыльной стороной ладони по его щеке, а потом, будто случайно, позволила мягкой тканью платья коснуться его губ.

Он замер. Его дыхание перехватило. Глаза стали стеклянными, дикими. Он хотел меня. Хотел ту самую шлюху с видео, которая была его номинальной дочерью.

— Вот видишь, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза с ледяной усмешкой. — Тебе не нужна дочь. Тебе нужна это. А это — уже не твое.

Я встала, не дав ему прийти в себя, накинула пальто.

— И больше не приходи. Маме скажи, что я жива. И что у меня всё хорошо. Денег у меня теперь достаточно. На всё.

Я вышла, оставив его сидеть за столиком с недопитым кофе и немым, постыдным желанием, которое я у него же и вызвала. Это была маленькая, грязная месть. И она принесла не радость, а горькое удовлетворение. Связи были порваны. Окончательно.

На деньги ректора я сняла небольшую, но стильную квартиру в центре, в старом доме с высокими потолками. Я наполнила её хорошей мебелью, книгами (старыми привычками не вытравить), дорогим постельным бельем. Я покупала одежду в бутиках — не кричащую, а ту, что говорит о вкусе и деньгах. Я гуляла по вечернему центру, и мужчины — успешные, взрослые — смотрели на меня с интересом, делали комплименты. Я улыбалась, принимала их, чувствуя их взгляды на своей спине. Это была игра в нормальность. И я была в ней идеальной актрисой.

Но за каждую такую прогулку, за каждую новую сумку или платье приходилось платить. Ректор был точен, как бухгалтер.

Следующая «встреча» была в элитном загородном клубе с термальными банями. Не один чиновник. Трое. Пожилые, с дряблой кожей и влажными, жадными глазами. Их тела пахли дорогим мылом, дорогим алкоголем и старостью. Меня представили как «особый подарок для релаксации».

Это была не баня. Это был конвейер. В парной, на мраморных лежаках, в частном бассейне — они передавали меня друг другу, как дорогую сигару. Их прикосновения были не грубыми, а собственническими, усталыми. Они хотели не страсти, а подтверждения своей силы, возможности обладать молодым, красивым телом просто потому, что могут. Я отключалась. Смотрела на пар, клубящийся под куполом, на позолоту мозаики, и думала о том, сколько стоит каждый квадратный сантиметр этой отделки. Думала о своей новой квартире. О том, как буду мыться после этого, смывая с кожи запах их пота, слюны и спермы. Я стала виртуозом диссоциации. Моё тело работало, изгибалось, принимало, издавало нужные звуки. А я — настоящая — была далеко, наблюдая за этим со стороны, подсчитывая убытки и прибыль.

Когда они, наконец, отпустили меня, вымотанные и довольные, я стояла под ледяным душем в гостевой комнате и смотрела на красные следы на своих бёдрах и груди. Тело было моим рабочим полем. И оно приносило урожай. Болезненный, грязный, но — урожай.

Приближался мой девятнадцатый день рождения. Совсем недавно восемнадцатилетие казалось порогом в мир тайн и возможностей. Теперь же девятнадцать казались годовщиной, важным рубежом. Годовщина чего? Падения? Профессионализации? Я не знала. Я знала только, что отмечать его буду одна. В своей новой, красивой, пустой квартире. С бутылкой дорогого вина, купленной на деньги от услуг в бане. И с пониманием, что впереди год новых, всё более дорогих и изощрённых контрактов. Я продала не только тело. Я продала свои дни рождения. И все последующие дни тоже. Но назад пути не было. Оставалось только идти вперёд, к следующему чеку, следующему клиенту, следующему дну, которого, как я теперь знала, не существовало.

Девятнадцатилетие я отметила тихо: одна в своей новой квартире, с бокалом дорогого красного вина и кусочком изысканного пирожного из кондитерской, куда обычные студенты не заглядывают. Я подняла бокал перед большим, пустым зеркалом в гостиной — за себя. Не за ту, что была. За ту, что выжила. Вкус вина был сложным, терпким, с послевкусием одиночества. Я легла спать трезвой и спокойной. Никаких сожалений.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Возвращение в университет после сессии было спектаклем, который я поставила для самой себя. Я не поехала на маршрутке. За мной заехал водитель — немолодой, невозмутимый мужчина в темном костюме, на темном же седане. Не лимузин, чтобы не кричать о статусе, но и не студенческий гоп-стоп. Одета я была в бежевый твидовый костюм-двойку, дорогой, бесшумный, безупречно сидящий на новой, подтянутой фигуре. Макияж — «естественный», на который ушло сорок минут и косметика за ползарплаты преподавателя.

Я вышла из машины и пошла к корпусу, чувствуя на себе взгляды. Не те, похабные, что были раньше. А новые: завистливые, удивленные, оценивающие.

«Кем она стала?»

— читала я в них. Миша и Саша стояли у входа, курили. Увидев меня, они не окликнули, не свистнули. Они отвернулись, сделав вид, что увлечены разговором. В их позах читался страх и смущение. Я была уже не их добычей. Я была непонятной, опасной величиной из другого мира. Это принесло короткую, холодную искру удовлетворения.

Сессию я сдала чисто. Ни одной тройки. Отвечала четко, холодно, с той самой начитанностью, которая теперь звучала как оружие, а не как увлечение. Преподы, особенно те, кто знал «историю», смотрели на меня с новым уважением, смешанным с опаской. Ректор, встретив меня в коридоре, лишь слегка кивнул, но в его глазах светилось одобрение хищника, чья инвестиция начинает приносить дивиденды. Его дела шли в гору. Гранты, финансирование. Я была маленькой, но важной шестерёнкой в его механизме. И я исправно крутилась.

Я записалась в лучший спортзал в городе. Не университетский качалка с потными матами, а место со стеклянными стенами, хромированным оборудованием и воздухом, пахнущим цитрусом и чистотой. Я занималась фанатично, почти с яростью. Каждое повторение, каждый пот — будто смывали с меня след чужих рук. Моё тело переставало быть просто объектом желания. Оно становилось инструментом, крепостью, произведением искусства, над которым только я имела власть. Жир уходил, мышцы прорисовывались чёткими линиями. На животе появились те самые ложбинки, о которых я читала в глянцевых журналах. Попа стала упругой, округлой, идеальной. Я ходила в солярий, и кожа приобрела ровный, золотистый оттенок, скрывавший синяки, которых, к счастью, сейчас почти не было.

Мужчины в зале пытались подкатить. Подходили «дать совет», предлагали помощь, смотрели в упор. Я молчала, надевала наушники, уходила. От мужчин я отдыхала. Их желание, их взгляды — всё это было теперь частью рабочего процесса, от которого нужен был перерыв.

Потом я завела собаку. Дога. Огромного, сильного, с умными, преданными глазами и кличкой Цербер. С ним я чувствовала себя в безопасности на вечерних прогулках по набережной. Он шёл рядом, и его мощь, его сосредоточенность были моим щитом. Я могла дышать, не оглядываясь. Он любил меня просто так, без условий, без платежей. И в этой простоте была невыносимая боль, потому что она напоминала, какими могли быть другие отношения.

И вот пришло новое сообщение от ректора. Сухое, как всегда: «Завтра, 15:00. Адрес стройки. Плата — закрытие вопроса со строителями. Их трое. Исполни всё, что попросят. Это важно.»

На этот раз он расплатился мной. Не деньгами, не влиянием. Моим телом. Со строителями своей новой дачи. Мне показалось, будто он не просто использует ресурс. Он испытывает пределы. Смотрит, насколько глубоко я могу зайти, насколько унизительна может быть услуга, прежде чем что-то во мне сломается окончательно. Или, наоборот, окрепнет настолько, что станет абсолютно невосприимчивым.

Я поехала на стройку за городом. Роскошный седан смотрелся здесь чужеродно, как НЛО на картофельном поле. Водитель молча указал на синий вагончик-бытовку. Я вышла. Цербер остался в машине, я приказала ему «ждать».

Вагончик пах пылью, потом, деревом и металлом. Внутри было жарко от раскалённого на солнце железа. Их было трое. Мужики лет сорока-пятидесяти, с обветренными лицами, руками в ссадинах и мозолях, в грязных рабочих штанах. Они сидели на скамье, пили пиво, и в их глазах, когда я вошла, не было ни удивления, ни особой радости. Была усталая, циничная жадность. Они знали, зачем я здесь. Я была их премией, отсрочкой по зарплате, воплощённой в плоти.

Один, самый крупный, с седеющей щетиной, кивнул на грязный матрас в углу.

— Ну что, красавица, работаем? Начальник сказал, ты у нас все умеешь.

Я не стала ничего говорить. Я просто начала раздеваться, складывая дорогую льняную блузку и шёлковые брюки на единственный чистый стул. Моё новое, загорелое, подтянутое тело, над которым я так работала, теперь было выставлено на обозрение в этой грязной коробке. Контраст был настолько чудовищным, что внутри даже не вспыхнула ярость. Только глубокий, леденящий цинизм.

Вот оно, твоё прекрасное тело, Рита. Его цена — три мужика в бытовке. Его предназначение — закрыть долги ректора.

Они не были жестокими. Они были приземлённо-грубыми, простыми в своих желаниях. Никаких изысков. Только жажда, выпущенная на волю с позволения хозяина. Они пользовались мной по очереди, без спешки, с разговорами о работе, с матерными шутками между собой. Я отключилась. Смотрела на трещину в потолке вагончика, на паутину в углу, чувствовала запах их кожи, дешёвого табака и смазки. Моё тело, такое сильное и ухоженное, легко принимало их, реагировало предательскими спазмами на грубую стимуляцию — привычка, выработанная месяцами. Я была идеальным инструментом. Даже здесь, на дне.

Когда они закончили, я молча оделась, не глядя на них. Они уже снова пили пиво, обсуждая, хватит ли им цемента.

— Неплохо, — бросил мне вслед седой. — Скажем шефу, претензий нет.

Я вышла на солнце. Слепило глаза. В машине Цербер встретил меня тихим поскуливанием, тыкался холодным носом в ладонь. Я прижалась лбом к его мощной шее, вдыхая собачий запах — чистый, простой, честный.

Дорогой обратно я смотрела в окно. Пределы. Ректор искал их. А я, кажется, поняла, что их нет. Есть только привыкание. К грязи, к боли, к отчуждению. И в этом привыкании — единственная, уродливая форма свободы. Теперь я знала: я могу всё. А значит, меня уже нельзя сломать. Можно только использовать. И я буду использоваться дорого. Очень дорого. Потому что моя цена теперь включала в себя не только молодость и красоту. Но и стоимость молчания, стоимость этой новой, железной пустоты внутри, которую не заполнить ни деньгами, ни вином, ни даже теплом собачьей шерсти.

Домашняя тренировка стала ритуалом. Я расстилала коврик перед большим зеркалом в гостиной, включала тяжёлую, монотонную музыку. Цербер обычно лежал в стороне, наблюдая умными, спокойными глазами. Моё тело, мой храм, мой артефакт — всё было под контролем.

А потом ректор пропал. Не было сообщений, звонков. С одной стороны — облегчение. Никаких новых «заданий», никаких вагончиков, чиновников, бань. С другой — деньги. Они текли сквозь пальцы, как вода. Аренда квартиры, еда, счета, корм для Цербера, обслуживание машины (я оставила её, привыкнув к удобству), одежда, которая должна была соответствовать образу. Призрак голодного минета за бутерброд снова материализовался в моих мыслях, холодный и неумолимый.

Я стояла перед холодильником, рассматривая почти пустые полки. В шкафу висели платья, каждое из которых стоило как месячная зарплата официантки. На тумбочке стояли духи, которых хватило бы на полгода скромной жизни. Абсурд. Я владела символом роскоши, но могла голодать.

Мысль об обычной работе — официанткой, продавцом, кем угодно — вызывала не страх, а горькое презрение. Это обесценило бы всё. Все эти гаражей, чиновники, вагончики, вся эта грязь и боль. Если я спущусь на дно общества, то всё, что я пережила, станет просто историей личного провала, а не стратегией выживания. Нет. Моё падение должно что-то стоить. Оно должно быть капиталом.

Осталось только одно: использовать падшесть. Не как рану, а как специализацию. Сделать её эксклюзивной. Дорогой.

Я больше не ждала указаний ректора. Я стала самостоятельным предпринимателем. Я открыла ноутбук. Не на сайтах знакомств. На закрытых форумах, в Telegram-каналах, куда попадают по рекомендации. Я создала образ. Не «студентки-отличницы». «Марго». Молодая, независимая, изысканная спутница для особых случаев. С безупречными манерами, начитанностью и… полным отсутствием табу. Цена — заоблачная. Первое, что я купила на последние деньги — профессиональную фотосессию. Не обнажёнку. Снимки в том самом твидовом костюме, у камина в стильной квартире, с загадочной полуулыбкой. Классическая красота, намёк на интеллект, и тайна в глазах. Тайна, которая для посвящённых означала: «я сделаю всё, что ты захочешь, если правильно попросишь».

Глава 18

Первая встреча была пробной. По рекомендации «знакомого знакомого» ректора (они всё же связаны, этот мир тесен). Деловой партнер из другого города, остановившийся в люксовом отеле. Я надела чёрное платье до пола, волосы уложила в строгий пучок. Мы говорили об искусстве за ужином. Потом в номере он попросил меня… читать ему вслух стихи Бодлера, пока он себя удовлетворял, глядя на мои ноги. Это было странно, почти невинно. И невероятно дорого. Когда он передал конверт, в нём было вдвое больше, чем я рассчитывала.

Я вышла из отеля, поправляя перчатки. Цербер ждал в машине с водителем. В кармане пальто хрустели купюры. Это был не бутерброд. Это был гонорар. За спектакль, за тайну, за мою особую падшесть, которая теперь была упакована в шёлк и подавалась как изысканный десерт.

Я смотрела на ночной город. Голод отступил. На смену ему пришло холодное, ясное осознание: я нашла свой рынок. Свой товар. Свою цену. Ректор мог вернуться или нет. Это уже не имело значения. Я научилась продавать себя сама. И продавала дорого. Потому что клиенты платили теперь не только за тело. Они платили за иллюзию, что растлевают не просто шлюху, а нечто большее — ум, красоту, класс. А я… я получала деньги, чтобы эта иллюзия никогда не стала для меня смертельной раной. Чтобы она оставалась просто работой. Самой грязной, самой циничной и самой высокооплачиваемой работой из всех возможных.

Новости пришли как гром среди ясного неба. Не лично — по телевизору в прайм-тайм, пока я готовила ужин в своей теперь уже полностью оплачиваемой самостоятельно квартире. «Ректор ведущего столичного вуза задержан по подозрению в масштабной коррупции и организации сети услуг…» Звук выключился. Я застыла с ножом в руке. Не страх. Пустота. А потом — острый, холодный выброс адреналина. Мой покровитель, мой сутенёр, мой главный клиент и тюремщик в одном лице — исчез. Щит исчез. Но исчезла и петля.

Я пыталась дозвониться. Трубку не брали. Потом номер отключили. Я была свободна. И абсолютно одна. Университет теперь казался картонными декорациями к той пьесе, что уже отыграна. Зачем мне диплом? Чтобы устроиться в офис? После всего? Но бросить — означало оборвать последнюю формальную связь с миром «нормальных» людей, стать окончательно и бесповоротно профессионалкой. Я отложила решение. Пока что. Но ушла опора. Значит, нужно стоять на своих ногах крепче.

Отель пах так же, как и тогда в беседке — дорогой древесиной, дорогим парфюмом и холодной властью. Я вошла, зная код номера, и увидела его у окна. Владислав Сергеевич. Он обернулся, и на его всегда невозмутимом лице мелькнуло нечто — не удивление, а скорее… переоценка. Как будто он увидел не девушку, а законченное произведение, в создании которого когда-то принял грубое участие.

— Маргарита, — сказал он, и в его голосе не было отцовской теплоты. Был интерес коллекционера. — Ты… изменилась.

Я улыбнулась той самой улыбкой «Марго» — холодной, безупречной, обещающей всё и ничего. Без слов я подошла к бару, налила два коньяка. Мои движения были отточенными, как ритуал. Я знала, зачем я здесь. Не для мести. Для демонстрации мастерства.

Я опустилась перед ним на колени прямо в гостиной, на персидском ковре, пока он ещё держал бокал. Мой взгляд был прикован к его глазам. Я видела, как в них борются два человека: тот, кто знал меня ребёнком, и тот, кто видел меня сквозь щель в беседке. Я не стала ждать. Мои пальцы развязали узел его шелкового халата, нашли его. Он уже был возбужден. От ожидания. От знания, кто я теперь.

Я работала ртом не с покорностью жертвы и не с яростью мстительницы. Я делала это с холодным, хирургическим совершенством. Каждый угол, каждое движение языка были рассчитаны. Я изучала малейшие изменения его дыхания, едва заметные подрагивания век. Я доводила его до края и отступала, заставляя низко стонать. Потом, не дав ему кончить, я поднялась, повела его в спальню.

Там не было борьбы. Был танец, где я вела. Я использовала всё, чему научилась за эти месяцы: позы, прикосновения, шёпот, который был не нежностью, а инструментом. Когда он вошёл в меня, это было не вторжение. Это была транзакция высшего сорта. Я смотрела на его лицо, искажённое наслаждением, и чувствовала не власть, а пустоту. Пустоту профессионала, идеально выполняющего работу.

После, когда он лежал, тяжело дыша, а я стояла у окна, поправляя волосы, он заговорил.

— Довольно, — сказал он тихо, но властно. — Довольно этого цирка. Весь город судачит. Ты губишь не только себя, ты плюешь на память отца.

Я не обернулась. Смотрела на огни города, которые когда-то казались ей возможностями, а теперь были просто огнями.

— Перестань, Рита. Или «Марго». Кто бы ты сейчас ни была. Переезжай ко мне. Ты будешь принадлежать только мне. Я оплачу твою учебу, квартиру, всё. Пока не встанешь на ноги. Как человек. Не как… это.

Его слова повисли в тишине. Они звучали как спасение. Как чистый лист. Как возвращение с того света. Во мне что-то дрогнуло — старая, почти забытая Рита, которая хотела быть умной, любимой, нормальной. Которая мечтала, чтобы кто-то сильный просто взял и остановил этот кошмар.

Я обернулась. На его лице не было ни жалости, ни похоти. Была решимость. Он предлагал не страсть, а контракт. Более честный, чем у ректора. Более человечный, чем у всех остальных. Быть чьей-то одной вещью вместо того, чтобы быть вещью для всех. Это казалось раем.

И тогда, как ледяная вода, пришла другая мысль. Я посмотрела на него и сказала голосом, в котором не дрогнуло ни одной нотки:

— А что, если город уже не забудет? Что, если «Марго» и есть я теперь? Ты сможешь выйти со мной в ресторан? Представить меня своим партнёрам как… свою что? Воспитанницу? Любовницу, которую подобрал на панели?

Он помолчал. Слишком долго.

— Со временем всё забудется. А пока… пока это будет наша тайна.

Тайна. То самое слово. Я рассмеялась. Коротко, беззвучно.

— Уже поздно для тайн, Владислав Сергеевич. Их уже нет. Есть только факт. Я — та шлюха, которую трахали в гараже. Это знают. Это видели. Ты можешь спрятать меня в своей квартире, но ты не сможешь спрятать этот город в себе. Каждый раз, выходя на улицу, ты будешь знать, что они смотрят и шепчутся. И ты будешь знать, что они правы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я увидела, как в его глазах что-то затмилось. Не разочарование во мне. Сомнение в своём решении. Он готов был принять испорченную девушку, которую можно отмыть. Но он не был готов принять публичный позор, который становился и его клеймом.

Предложение было искренним. И от этого было ещё горше. Это был билет назад в жизнь. Но билет был на поезд, который уже ушёл. Платформа осталась позади, и имя ей было — всеобщее знание, всеобщее презрение. Можно было купить роскошную клетку, но нельзя было стереть память у каждого прохожего.

— Подумай, — сказал он на прощание, но в его голосе уже звучала прощание.

Я вышла из отеля. Прохладный воздух обжёг лёгкие. Я шла по улице, и мне казалось, что каждый встречный смотрит на меня и знает. Знает всё. И теперь я знала это тоже: даже спасительная рука, протянутая из прошлого, не могла вытащить меня из той ямы, потому что яма была не вокруг. Она была внутри. И её название было не «грех» или «падение». Её название было «правда о тебе, известная всем». И с этой правдой придётся жить. Одной.

Цифры. Они выстроились в аккуратные, чудовищные колонки в моей голове, пока я сидела в своей тихой, чистой квартире. Год. Всего год.

Партнёры-мужчины: 47. Если считать всех. От Дениса до последнего заказа. Клиенты, случайности, те, кто платил, и те, кто просто брал.

Минеты: цифра потеряла смысл после тридцатого. Скорее, сотни. В гаражах, кабинетах, на коленях в подъездах, в туалетах клубов. Рот стал инструментом, как рука.

Анальный секс: 19 раз. Первый — с тем самым Владиславом Сергеевичем в беседке, где всё и началось по-настоящему. Последний — с незнакомцем на прошлой неделе, который платил вдвойне за «непорочность».

Групповые сцены: 5. Гараж с Сашей и Мишей и их друзьями, банный клуб, стройка... мозг отказывался перечислять детали.

Я откинулась на спинку кресла, глядя в потолок. Год назад в эту ночь я, наверное, перечитывала «Лолиту» и ворочалась в постели, смутно волнуемая образами, которые считала глубокими.

И с чего всё началось? Логика требовала найти точку отсчёта. Та злополучная вечеринка на посвящении? Но я ведь согласилась туда пойти уже... заведённой. Да. После истории с учителем, после минета Илье в кино. Я уже искала чего-то. Уже была не чиста.

Значит, раньше. Первый минет Илье? Но разве я не планировала его как эксперимент? Холодно, расчётливо. Значит, испортилась не в момент действия, а в момент замысла.

А замысел... откуда он? От скуки? От высокомерия? От желания почувствовать власть над тем, кто на меня смотрел? Да, возможно. Но это же не объясняет падения. Это объясняет только первый шаг.

Я закрыла глаза, пытаясь выцепить тот самый миг, когда всё перекосилось. Мелькали обрывки: запах книжной пыли в отцовском кабинете, холодок страха в кинотеатре, когда я опускалась на колени, бархатный голос учителя, читающего Блока... Всё было как будто не всерьёз. Игра. Роль. Исследование.

Я хотела познать сексуальность как текст. А оказалась в теле, которое стало текстом, написанным чужими руками, членами, языками. Я хотела быть режиссёром, а стала сценой. Самой грязной, самой обсуждаемой сценой в городе.

Но где был момент, когда режиссура кончилась? Когда «как будто» стало «на самом деле»? Может, в тот миг в гараж, когда я поняла, что они снимают? Или когда ректор впервые провёл пальцем по моей щеке, оценивая товар? Или ещё раньше — когда Владислав Сергеевич вошёл в меня в беседке, и я осознала, что боль и унижение — это не метафоры из книг, а конкретная, рвущая ткань реальность?

Голова гудела. Причины расползались, как ртуть. Не было одной. Была цепь. Звено за звеном. И каждое следующее катилось быстрее и неотвратимее, пока я не превратилась в это — в существо, которое в тишине собственного дома подсчитывает, сколько раз её разорвали.

Выходит, я испортилась не в какой-то момент. Я разворачивалась, как сюжет дурного романа, который я сама себе писала, думая, что контролирую текст.

И теперь, глядя на эти цифры, я понимала самое страшное: я не чувствовала ни ужаса, ни даже печали. Только усталое признание факта. Вот статистика. Вот я.

Лёд на тротуаре хрустел под каблуками, этот нарочито чёткий, зимний звук. Каждый шаг отдавался в висках. «Не было выбора», — отбивал ритм мозг. «Не было выбора, не было, не было».

Но разве общество видит эти звенья цепи? Нет. Оно видит фотографию. Видео. Клеймо. «Шлюха». Оно не видит подъезда, липкого от страха, когда я глотала сперму Миши, думая только о том, чтобы он удалил это видео. Оно не видит кабинета ректора, где я, стиснув зубы, позволяла ему себя использовать, чтобы он «замёл» дело с тем же видео. Я продавала куски себя, чтобы спрятать правду. А в итоге правдой стало именно это — продажа. Исходную точку — ту самую вечеринку, где мое тело было отключено, а сознание выключено — все благополучно забыли. Запомнили результат.

Может, они правы? Может, на том видео, в этой пьяной, отключённой покорности, и проступило моё настоящее лицо? Не жертвы, а… соучастницы? Та, кому это на самом деле нравилось? И все последующие шаги — лишь раскрытие этой сущности? Тогда получается, что изнасилование не сломало меня. Оно освободило. Выпустило на волю то, что всегда сидело внутри.

Тогда в чём вина? Если я родилась уже с этой трещиной? Если все мои «выборы» были лишь иллюзией, а на самом деле я просто скользила по наклонной, предназначенной мне природой? Отверженная с рождения. Не плохая. Не хорошая. Просто — такая. Как рыжие волосы или близорукость. Порочная сущность. Тогда общество не наказывает меня. Оно просто констатирует факт. Как констатирует, что снег холодный. «Шлюха» — это не приговор. Это диагноз.

Глава 19

Общага встретила меня тем же запахом — дешёвой лапшой, сыростью и отчаянием, но теперь он казался не угрозой, а фоном. Я шла по коридору, и стены помнили всё: мой первый побег от Саши, дрожь в лифте, запах чужой спермы на коже. Теперь я была призраком, вернувшимся на место падения, но уже в непробиваемой броне равнодушия.

Дверь в нашу — теперь только её — комнату была приоткрыта. Внутри горел тусклый свет, и стоял непривычный беспорядок. И запах — не просто грязь, а что-то прогнившее, сладковатое, как испорченные духи, смешанные с перегаром.

Катя сидела на краю кровати. Но это была не та Катя. Её волосы, когда-то аккуратные, были тусклыми и жирными, собранными в небрежный пучок. На ней была старая, растянутая футболка, под которой угадывалось отсутствие белья. Взгляд был стеклянным, упёршимся в стену, но когда он скользнул на меня, в нём не было ни удивления, ни злости. Было пустое, узнающее равнодушие.

— Рита, — сказала она сипло. — Приехала королева.

Я вошла, закрыла дверь. Мои глаза автоматически сделали инвентаризацию: пустые бутылки из-под дешёвого вина, пепельница, полная окурков, презервативы в глянцевых упаковках, валяющиеся на полу среди грязных носков.

— Что с тобой? — спросила я, и мой голос прозвучал ровно, как у врача.

Она коротко, безрадостно усмехнулась.

— Со мной? Всё отлично. Свободна. Андрей… тот пижон, не оценил. — Она потянулась за сигаретой, руки дрожали. — Оказалось, я тоже могу. Нравиться. Многим.

Она рассказала обрывками, с циничной бравадой, которая не могла скрыть трещин. Она пошла в тот самый клуб, «из интереса». Там, в том же полуподвале, под ту же химическую муть в стакане, её взяли втроём. «Не так страшно, как думала», — сказала она, выдыхая дым. Потом был четвёртый. Пятый. Она не брала денег. Иногда — бутылку, иногда — просто чтобы не быть одной в этой комнате. Андрей, узнав, сначала плакал, потом назвал тем же словом, что и весь город меня. Ушёл.

— Они говорят, я теперь как ты, — закончила она, глядя на меня сквозь дым. Но в её глазах не было зависти. Была усталая капитуляция. Она не стала «Марго». Она сломалась и теперь просто раздавала себя, потому что это был единственный известный ей способ что-то чувствовать — хоть боль, хоть мимолётное внимание.

Я слушала, и внутри не шевельнулось ни сочувствия, ни злорадства. Было холодное признание родства. Мы были двумя сторонами одной медали. Я выжила, построив из падения крепость. Она пала, растворившись в нём. Её путь был не стратегией, а медленным самоубийством.

— Катя, остановись, — сказала я, но слова повисли в воздухе мёртвым грузом. Они не значили ничего в этом царстве гнили.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стояли двое старшекурсников, знакомых по похабным взглядам в столовой.

— Кать, поехали. Вписка у Славика, — сказал один, его глаза скользнули по мне с любопытством, но остановились на Кате. В них был простой, незамысловатый голод.

Катя потушила сигарету, поднялась. Она даже не посмотрела на меня.

— Ладно. Пошли.

Она прошла мимо, её плечо задело моё. От неё пахло потом, табаком и чем-то нездоровым, сладким. Её увели, как ведут на убой. Дверь закрылась. Я осталась одна в этой вонючей, чужой комнате, которая когда-то была попыткой начать с чистого листа. Теперь лист был испачкан до дыр, и чернила были дешёвыми, ядовитыми.

Встреча с Андреем была другой. Мы сидели в тихом, почти пустом кафе рядом с университетом. Он заказал два капучино. Его руки были спокойны, лицо — уставшим, но чистым. Он не спрашивал ни о чём. Просто слушал. И я, к собственному удивлению, говорила. Не оправдываясь. Констатируя. Про гараж, про ректора, про подъезд, про выбор, которого не было. Про чувство, что, может, это и есть твоя суть, и бороться бесполезно.

Он не перебивал. Не морщился. Когда я закончила, он молча протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. Его рука была тёплой, сухой и простой. В этом прикосновении не было напряжения желания, нетерпения, оценки. Не было намерения что-то взять или что-то доказать.

— Мне жаль, — тихо сказал он. — Что так вышло.

И тогда я это почувствовала. Не через голову. Через кожу. Через его ладонь. Это было сочувствие. Чистое. Бесполезное. Бескорыстное. Оно не пыталось меня спасти, исправить, обладать или осудить. Оно просто было. Как солнце, которое светит и на помойку, и на дворец.

Я сидела, не двигаясь, чувствуя, как это тепло от его руки медленно растекается по моей холодной коже. Внутри что-то ёкнуло — не боль, не радость. Что-то вроде щемящего узнавания. Как будто я увидела через толстое стекло то, что когда-то могло быть другим путём. Не путём «хорошей девочки», а путём, где прикосновение может не вести к сексу, а слово — к расчёту.

Продажа Цербера была самой быстрой сделкой в моей жизни. Я разместила объявление утром, к вечеру приехали — мужчина с добрыми глазами и его дочка лет десяти. Девочка сразу обняла Цербера за шею, а он лизнул её в щеку, не оглядываясь на меня. Я взяла деньги, пачку купюр, и кивнула на его миску и игрушки: «Забирайте». Когда дверь закрылась за ними, в квартире повисла непривычная тишина. Не пустая — просто тихая. Я села на пол в гостиной, там, где обычно лежала его шкура, и просидела, пока не стемнело. Не плакала. Просто дышала этим новым, беззвучным воздухом.

Квартира Владислава Сергеевича была другой. Не та, где мы встречались раньше. Небольшая студия в тихом районе, обставленная безличной мебелью из каталога — как номер в хорошем отеле, где никто не живёт по-настоящему. Моим вещам здесь не было места. Только зубная щётка в стакане, учебники на столе и три платья в шкафу — все одного покроя, все тёмные, все легко снимающиеся.

Его визиты были предсказуемы, как метроном. Звонок за час. Потом звук ключа в замке. Он входил, пахнущий улицей, дорогим кожаным портфелем и усталостью. Иногда — коньяком. Он не говорил лишних слов. «Привет». Снимал пиджак, расстёгивал манжеты. Я уже стояла посреди комнаты, в одном из тех платьев, расстёгнув его сзади. Не было прелюдии, не было поцелуя. Была процедура.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он подходил, его руки, холодные от уличного воздуха, брали меня за бёдра, разворачивали к дивану или к стене. Его дыхание было тяжёлым, но ровным — дыхание человека, выполняющего необходимую гигиеническую функцию. Он входил резко, всегда сзади, глубоко, с коротким выдохом облегчения. Его движения были быстрыми, эффективными. Он не смотрел мне в лицо. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство за моей спиной, где, наверное, проплывали цифры отчётов, лица конкурентов, образ благополучной семьи в загородном доме.

Я упиралась ладонями в поверхность, будь то стена или спинка дивана, и отключалась. Мысли были плоскими, как стёкла:

«Клин клином вышибают. Он покупает тишину. Я покупаю крышу. Справедливо».

Физические ощущения сводились к давящей тяжести, ритмичному трению, глухой боли, которая стала уже не болью, а просто знаком происходящего. Он кончал всегда быстро, с подавленным стоном, больше похожим на вздох. Затем отстранялся, шёл в душ. Я слышала шум воды, пока стояла, чувствуя, как его семя вытекает по моим ногам. Он выходил, уже одетый, сухой. Клал на стол конверт — всегда одинаковой толщины. Иногда говорил: «На книги». Чаще — просто кивал и уходил. Дверь закрывалась. Я шла мыться.

Учёба стала единственной реальностью, которая имела структуру. Лекции, семинары, библиотека. Я ходила на все пары, сидела всегда в первом ряду, глаза прикованы к доске или к конспекту. Я стала идеальным, безэмоциональным приёмником информации. Шёпот за спиной был теперь неотъемлемой частью акустики аудитории, как скрип мела.

«Смотри, это та самая…»

«Говорят, сейчас на содержании у какого-то папика…»

Слова не ранили. Они были как дождь по непромокаемому плащу. Я даже перестала их слышать, различая лишь общий, шипящий звук. Взгляды — оценивающие, брезгливые, похотливые — скользили по мне и отскакивали. Моё лицо было маской из холодного фарфора. Ни усмешки, ни дрожи. Просто присутствие.

Новый ректор, немолодой, сухой администратор, смотрел на меня на собраниях как на мебель. В его глазах не было ни интереса, ни осуждения. Я была для него просто одним из студентов, пусть и с дурной репутацией, что было не его проблемой. Это было почти облегчением.

Но был один. Преподаватель философии, тот самый, пожилой, с дрожащими руками. Он ловил мой взгляд на лекциях, и в его влажных глазах вспыхивала надежда. Старая, жалкая, похотливая надежда. Он вызывал меня после пар «уточнить тему реферата». В его кабинете пахло так же: пылью, старыми книгами и одиночеством.

— Маргарита, ваша работа… она недостаточно глубока, — говорил он, не глядя на листок, а глядя на мои губы. — Вам не хватает… личного осмысления. Может, обсудим? Более… приватно?

Он снова протягивал свою дрожащую руку, как тогда, в надежде, что я снова возьму его в свою. Но я просто смотрела на него пустым взглядом и повторяла: «Я исправлю, Иван Петрович». Никаких намёков. Никаких прикосновений. Никакой «помощи».

И когда пришёл день сдачи зачёта, он, бледный, с каплями пота на висках, поставил мне в зачётку тройку. Не четвёрку, как в прошлый раз. Тройку. Его рука дрожала, когда он выводил цифру. Это была не оценка работы. Это была месть. Месть за отнятую надежду, за то, что я больше не играю в его жалкую игру. Он не мог получить моё тело, так он покусился на единственное, что у меня теперь было, — на безупречную академическую успеваемость.

Я взяла зачётку, посмотрела на аккуратную, зловещую «3». Ничего не почувствовала. Ни злости, ни обиды. Просто констатировала факт: даже в этой новой, упрощённой до алгоритма жизни нашлась слабая точка. Гнилая и жалкая, но точка.

Я вышла из университета в тот вечер, и ветер нёс первые колючие снежинки. Конверт от Владислава Сергеевича лежал в сумке, рядом с учебником, на странице которого я увидела тройку.

Все остальные экзамены сдались под холодным напором её знаний — отлично, без сучка, без задоринки. Но Иван Петрович уперся. Пересдача была формальностью: он сидел за своим столом, глядя на меня поверх очков, и в его влажных глазах читался немой, жалкий ультиматум. Он не произносил его вслух. Не нужно было.

Я взглянула на часы. У Владислава Сергеевича сегодня вечером по графику. Нужно было успеть.

— Можно выйти? — спросила я ровным голосом.

Он кивнул, будто давая разрешение на ответ.

Я вышла в пустой коридор, потом вернулась. Не снимая пальто, я подошла к его столу, обошла его. Он замер, дыхание участилось, пальцы вцепились в ручки кресла. Я опустилась на колени на линолеум, холодный и липкий. Пахло пылью и его старым одеколоном. Я расстегнула ширинку его поношенных брюк. Он даже не помог, просто смотрел, как мои руки делают это, и дышал ртом.

Это было быстрое, техническое действие. Без намёка на что-либо, кроме цели. Во рту был знакомый, тошнотворный вкус старости, лекарств и несбывшихся фантазий. Он застонал тихо, жалобно, и его тщедушное тело задрожало. Когда он кончил, я, не отрываясь, проглотила — рефлекторно, без мысли. Это было просто частью процедуры.

Я встала, вытерла губы тыльной стороной ладони. Он сидел, красный, потный, с опустошённым лицом, быстро застёгивая брюки.

— Зачётка, — сказала я.

Он дрожащей рукой взял её, вывел твёрдую, красивую пятёрку. Потом остановился, взглянул на меня — и рядом с пятёркой поставил жирный плюс. Его взгляд в этот момент был полон странной, уродливой благодарности. Плюс за то, что проглотила. Премия.

Я взяла зачётку, кивнула и вышла. В уборной прополоскала рот водой из-под крана, пока не сошёл привкус. Глядя в зеркало, я не увидела в своих глазах ничего — ни стыда, ни триумфа. Только усталость.

Контраст был разрывающим. Пока я хоронила последние остатки старой себя в тихой студии, Катя взрывала город. Её губы, неестественно полные, сияли в соцсетях. Грудь, слишком крупная для её хрупкого телосложения, была её визитной карточкой. Пирсинг в языке поблёскивал на каждом втором стриме её «онлифанса», где она делала то, за что я когда-то получала конверты наличными, а теперь — лишь пустые лайки и криптовалюту от незнакомцев из других часовых поясов.

Она стала королевой глорихола. Не в том подвальном, а в новом, «элитном», где были кабинки с розовой подсветкой и принимали карты. Она не гнушалась. Она наслаждалась. Вернее, изображала наслаждение с такой отчаянной, яркой гримасой, что это было страшнее любого равнодушия. Каждый вечер — новая очередь. Она превратила наше общее падение в гламурный, публичный карнавал, где она была главной шутихой.

Андрей наблюдал. Со стороны. Он закончил хорошо, устроился. Иногда мы пересекались в кафе у метро. Он спрашивал про учёбу, я говорила — «нормально». Его взгляд иногда становился далёким, и я знала, о чём он думает. Не обо мне, запертой в сделке. О том вечере, в его комнате в общаге, когда я учила Катю, а он выбрал мой рот. Это воспоминание, должно быть, жгло его — смесью стыда, вины и того тлеющего, запретного возбуждения, которое уже никогда не повторится. Он смотрел на нынешнюю Катю — раздутую, кричащую, публичную — с такой щемящей грустью, будто видел, как красивая, глупая птица сама себя расклевала до смерти на потеху толпе.

Он пытался говорить с ней, наверное. Уговаривать. Но Катя уже не слышала. Её мир сузился до размера экрана смартфона, до круглого окошка в кабинке, до счета на карте. Она не сломалась — она растворилась. Исчезла в образе, который сама же и создала, став более живой легендой, чем я когда-либо была «Марго».

А я возвращалась в свою студию, готовила простой ужин, открывала учебник. Звонок от Владислава Сергеевича мог раздаться, а мог и нет. Это не имело значения. Я жила в подвешенном состоянии, в чистилище по собственной воле, наблюдая, как ад, который я когда-то с таким трудом покинула, теперь пылает ярче и веселее в лице моей бывшей соседки. И где-то в самой глубине, под слоями льда, шевелилось смутное понимание: мы обе заплатили страшную цену. Я — своим будущим, продав его в рабство одному. Она — своим настоящим, раздавая его по кусочкам всем подряд. И ни один из этих путей не вёл назад, к той девушке с пепельными волосами, которая боялась, но так хотела всё узнать. Та девушка умерла. Нас остались только две тени, блуждающие по разным кругам одного и того же ада.

Красный диплом лежал на столе, тяжёлый, бархатный, настоящий. Письмо о стажировке — хрустящий лист с логотипом зарубежной компании. Воздух в студии казался другим, как будто окно наконец открыли после долгой зимы. Я набрала его номер. Он ответил на втором гудке.

— Владислав Сергеевич. Я получила приглашение на стажировку. В Швейцарию. На год.

Молчание на другом конце. Потом ровный, деловой голос:

— Поздравляю, Маргарита. Это отличная возможность. — Пауза. Глубже, тише: — Возможно, там ты сможешь начать новую жизнь.

Он говорил дальше, и его голос приобрёл странную, непривычную ноту — не теплоту, а что-то вроде усталой ответственности хирурга, дающего пациенту выписку.

— Постарайся не повторять прошлых ошибок. Постарайся найти там для себя настоящую любовь. — Он сделал ещё одну паузу, будто взвешивая слова. — Ты знаешь... ты никому не причинила зла. Ты просто была такой, какая есть. Но твоя натура... оказалась слишком порочной.

Слова падали чёткими, ледяными каплями.

— Ты обожала сосать грязные чужие хуи. Ты кайфовала, когда незнакомцы кончают тебе на лицо. Тебе нравилось быть шлюхой. Это — твоя суть. И если ты не будешь бороться со своей истинной природой, ты закончишь как Катя.

Он произнёс её имя с лёгким, брезгливым сожалением. Я знала, что он знает. Всё. Про онлифанс, про глорихол, про то, как её месяц назад нашли без сознания в подъезде с передозом и ожогами от сигарет. Она вылетела из университета. Теперь она — призрак на трассе, потерявший и здоровье, и ту дешёвую красоту, которую купила.

— А тебе жизнь дала второй шанс, — продолжил он, и в голосе появилась стальная нить. — Теперь ты знаешь, какая ты есть настоящая. И знаешь, что тебе нельзя быть настоящей. Борись с собой. И попробуй не просрать этот второй шанс.

Он выдохнул. И последняя фраза прозвучала почти... человечно.

— Я дам тебе денег. Чтобы ты могла там построить новую жизнь. Все-таки... чувствую себя немного виноватым. За тот грубый трах в жопу.

На этом всё. Разговор закончился. Он не сказал «прощай». Он дал диагноз, прогноз и материальную базу для реабилитации. Самый честный итог из всех возможных.

Я положила трубку, села на стул и смотрела на диплом. «Порочная натура». «Борись с собой». «Не просрать шанс».

Он был прав в главном. Всё, что он перечислил — это было. Было ли это «обожанием»? Нет. Но был кайф. Не от хуев или спермы на лице. А от потери себя. От момента, когда граница между «я» и происходящим стиралась, и оставалась только волна — стыда, страха, отвращения, власти, боли — неважно. Это был побег. И он был порочен, потому что уничтожал того, кто бежал.

Он дал мне то, чего у меня никогда не было: чёткую формулировку врага. Враг — это не мужчины, не обстоятельства, не город. Враг — это та самая часть меня, которая жаждет этого побега, этого растворения. Которая может принять любую форму — от холодной «Марго» до безликой игрушки в его студии — лишь бы не быть собой.

Швейцария. Чистый снег, порядок, анонимность. Шанс построить личность, в которой не будет места для этой чёрной дыры. Не чтобы стать святой. Чтобы стать управляемой. Чтобы каждый день, как таблетку, принимать необходимость быть нормальной. И подавлять в себе зверя, который скулит по грязи, по опасности, по сладкому яду полного саморазрушения.

Он был прав и насчёт Кати. Она не боролась. Она обняла свою порочность, сделала из неё шоу, и чудовище съело её. Я видела её недавно — мельком, на вокзале. Пустое лицо, потухшие глаза, движения робота. Она уже закончила. Её история — это мое возможное будущее, если я ослаблю хватку.

Я взяла диплом в руки. Бархат был шершавым. Борись с собой. Это будет моей новой работой. Более сложной, чем любая учёба, более изнурительной, чем любая проституция. Внутренняя война на истощение.

А деньги, которые он пришлёт, станут моим оружием в этой войне. Иронично. Деньги от человека, который когда-то грубо трахнул меня в жопу и запустил маховик, теперь финансируют попытку построить жизнь, где такого никогда не будет.

Я упаковала чемодан. Очень лёгкий. Почти ничего из прошлого не взяла. Только диплом, документы, простую одежду. И это новое, тяжёлое знание о себе, которое придётся нести через всю новую жизнь.

Конец