Объятые любовью

1.

Шоссе тянулось вперед, словно серая лента, стирающая прошлое. Джейн прижалась лбом к прохладному стеклу грузовика, наблюдая, как родной, душный Мидвестер с его единственным светофором и полями кукурузы растворяется в дымке жаркого августа. Впереди был Вестбридж. Университет мечты и город возможностей. Или так говорил Рик.

«Ты вообще слушаешь, Джейн?» — его голос, чуть хрипловатый от часов за рулем, вырвал ее из оцепенения.

Она обернулась, и привычная теплая улыбка автоматически тронула ее губы. «Конечно. Ты говорил о специализации по корпоративным финансам».

Рик удовлетворенно хмыкнул, одной рукой ловко управляя рулем, другой поправляя темные, идеально уложенные волосы. В двадцать три он выглядел старше, в его манере держаться была уверенность, граничащая с самовлюбленностью. Красивый, с острыми скулами и насмешливыми карими глазами, он всегда знал, как подать себя. Джейн в свои двадцать два казалась рядом с ним хрупкой фарфоровой статуэткой, случайно попавшей в чужие, слишком энергичные руки. Ее красота была иного рода – неброская, трепетная. Шелковистые светлые волосы, собранные в невинный хвостик, большие серые глаза, в которых застыло наивное, доверчивое любопытство к миру, аккуратные черты кукольного личика. Именно эта хрупкая невинность когда-то привлекла Рика, как яркий, редкий цветок, который захотелось сорвать и поставить в свою вазу.

«Именно. Там реальные связи заводятся, а не эта детская игра в студенческие клубы, как в нашем старом колледже, — продолжил он, с жаром жестикулируя. — Мы врываемся в лигу, чувствуешь? Наш билет наверх. И мы берем его вместе».

Он потянулся через консоль и сжал ее колено, его пальцы впились в кожу чуть сильнее, чем было нужно. Не больно, но ощутимо. Знакомо. Джейн лишь кивнула, прикрыв глаза на мгновение.

«Вместе», — тихо повторила она, словно заклинание.

Их «вместе» длилось три года. Началось с конфетно-букетного периода, который у Рика был ярким и стремительным, как пожар: стихи под ее окном, неожиданные подарки, бесконечные клятвы в вечной любви. Он был ее первым. Во всем. Первый поцелуй, первое доверие, первое «я тебя люблю». Он заполнил собой всю пустоту, оставшуюся после смерти родителей, когда ей было пятнадцать. После жизни в приемной семье, где она всегда была «той девочкой», вежливой гостьей, в то время как младшая кровная дочка купалась в любви и внимании. Рик стал ее якорем, ее семьей, ее миром. Она не умела любить иначе, как полностью, отдаваясь без остатка.

А потом что-то щелкнуло. Не громко, почти незаметно, как трещинка на том самом фарфоре. Рик мог вспыхнуть из-за мелочи: если она задержалась на пять минут, если не так посмотрела на официанта, если ее мнение в споре не совпадало с его. Его слова становились острыми, колкими. Иногда в его глазах вспыхивала такая странная, холодная ярость, что у нее перехватывало дыхание. Были моменты, когда его рука резко взмывала в гневе – чтобы шлепнуть по столу, по спинке кресла… всегда рядом с ней, но никогда – по ней. Пока. Он сдерживался, стискивая зубы. А она замирала, лихорадочно соображая: Что я сделала не так? Как исправить? Она училась предугадывать его настроение, стала тише, незаметнее, удобнее.

«Ты наша звездочка, Рик», — говорила его мать, и Джейн улыбалась, потому что он и правда был звездой в их маленьком городке. А она – его самым ценным аксессуаром. Одержимость. Так он назвал это однажды в пылу ссоры: «Ты просто не понимаешь, как я одержим тобой, дурашка!» И в этих словах было что-то пугающее и пленяющее одновременно. Он не бросит. Потому что не может. Ей же некуда было идти.

И вот он решил изменить жизнь. Подняться выше. И увез ее с собой, как свой талисман, как часть имиджа успешного молодого человека с красивой, преданной девушкой. Чистый лист.

«Смотри!» — Рик резко свернул с трассы, и перед ними открылась панорама Вестбриджа.

Город вздымался к небу стеклом и сталью, а на холме, подобно средневековой цитадели из красного кирпича и белого мрамора, раскинулся кампус Университета Вестбридж. Он выглядел одновременно величественным и пугающим.

Они въехали в район, прилегающий к университету. Машины стали дороже, люди – стильнее. Их грузовик с побитыми багажником казался тут инородным телом. Рик нахмурился.

Их новая квартира оказалась в старом, но прилично выглядящем трехэтажном доме. Две комнаты, вид на кирпичную стену соседнего здания. Не роскошь, но Рик был доволен: «Это старт. Только представь, что будет через год».

Разгружали молча. Джейн аккуратно расставляла книги по экономике на единственной полке, чувствуя, как к горлу подступает комок волнения и тоски. Рик, сняв футболку, занес коробку с его вещами. Его взгляд упал на нее, застывшую с томиком Кейнса в руках.

«Что ты?» — спросил он, и в его голосе уже прозвучала легкая раздраженная нотка, предвестник бури.

«Просто… все так ново, — сдержанно выдохнула она. — Страшновато немного».

Он подошел, забрал у нее книгу и отложил в сторону. Взял ее лицо в ладони. Его пальцы были твердыми. «Не бойся. Я все продумал. Ты просто будь со мной. Улыбайся. Поддерживай. Мы покорим это место». Его взгляд скользнул по ее лицу, по хрупкой линии шеи. В нем была уверенность собственника. «Ты моя удача, куколка».

Он поцеловал ее. Поцелуй был требовательным, почти болезненным, с привкусом долгой дороги и его безграничных амбиций. Джейн ответила, как умела – стараясь отдаться, заглушая внутри тревожный шепот.

Когда он отошел, чтобы продолжить расставлять свои вещи, она подошла к узкому окну. Где-то там, на сияющем холме, кипела жизнь, о которой она только читала. Там были отбросы, середняки и элита. Там, по слухам, правил некто Уильям Девлин, холодный наследник мира, в который они так отчаянно пытались ворваться.

Рик что-то бормотал себе под нос, разбирая коробки с одеждой, уже планируя, какие костюмы купить на первую стипендию.

Джейн приложила ладонь к холодному стеклу. Чистый лист. Он был перед ней. Но пока что на нем, дрожащей рукой, она видела только отражение своей собственной, красивой и такой беззащитной, кукольной тревоги. И давящую, горячую тень Рика, уже простиравшуюся над этим листом, готовую начертать на нем свои правила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

2.

Первый день в Вестбридже начался с солнца, бившего в глаза отполированным мрамором главной лестницы. Рик поднимался по ней с поднятой головой, размашистым, уверенным шагом — не гость, а завоеватель. Его новая, недорогая, но отлично сидящая рубашка с расстегнутыми двумя пуговицами кричала о напускной расслабленности. Он чувствовал себя здесь не «отбросом» в местном понимании — не нищим, не тупым, не неудачником. Нет. Он был отбросом иного рода, темным алмазом, который только предстояло огранить: самовлюбленным, голодным, готовым на все ради места под этим палящим солнцем элитного статуса. Джейн, идущая чуть позади, этого пока не понимала. Она видела лишь его уверенность и цеплялась за нее, как за спасательный круг.

Ее же воспринимали иначе. Взгляды, скользящие по ней, были любопытными, оценивающими, а подчас и откровенно хищными. Красотка из провинции. Новая игрушка на полке. Милое личико, фигурка, которую хотелось разглядеть, а потом, возможно, сломать от скуки или бросить в угол, когда наиграются. Она чувствовала эти взгляды на своей коже, как мурашки, и инстинктивно прижимала к груди папку с учебниками, словно щит.

Рик, напротив, ловил эти взгляды и отвечал на них дерзкой полуулыбкой. Парочка девушек из группы, шедшей навстречу, явно задержала на нем глаза. Он мысленно уже прикидывал, какая из связей может оказаться полезнее.

Аудитория по «Основам микроэкономики» была огромной, амфитеатром, уходящим вверх. Они сели где-то посередине. Не прошло и пяти минут, как к Рику, словно на запах амбиций, подсели двое парней. Один — долговязый, в очках, с умным, но жадным взглядом (Маркус). Второй — коренастый, с сильными руками и вечной усмешкой (Тони). Они были из категории «середняков», но с претензией, с нюхом на выгоду.

«Новые? С иногородних?» — без предисловий начал Маркус, разглядывая Рика, а потом медленно переводя взгляд на Джейн.

«Можно и так сказать, — легко ответил Рик, откидываясь на спинку стула. — Приехали за знаниями. И за перспективами».

«Перспективы тут, братан, надо уметь находить, — вступил Тони, его голос был низким, хрипловатым от вероятного курения. — А лучше — покупать. Или отжимать».

Разговор завязался. Они рассказывали Рику, «что к чему»: какие профессора ставят автоматы за взятки, где самые жаркие вечеринки, какие студенческие объединения контролируют какие потоки денег. Рик впитывал, как губка, кивая, задавая точные, циничные вопросы. Он был в своей стихии.

Джейн молча слушала, открыв блокнот. Пока мужчины говорили о взятках и «отжиме», ее тонкая ручка выводила на полях изящные, почти невесомые линии. Она всегда рисовала, когда было тревожно или скучно. Из хаоса линий рождался удивительно детальный и грустный глаз птицы, смотрящий сквозь прутья клетки. Она почти отключилась от разговора, уйдя в свой тихий, графитовый мир.

«…ну и конечно, верхушка этой всей пирамиды — «Олимп», — понизил голос Маркус, с почтительным ужасом в голосе. — Клуб, куда не попасть просто так. Там только те, у кого фамилия — это уже капитал. А во главе…»

«Девлин, — выдохнул Тони, и в его голосе прозвучала смесь ненависти и восхищения. — Уильям Девлин-младший. Ходячая легенда. Холодный как лёд, ебнутый на всю голову, но чертовски эффективный. Говорят, он лично разорил отцовскую компанию своего бывшего друга, чтобы та отошла к нему. И тот друг потом… исчез. В общем, не гладь против шерсти, если дорога жизнь. Или карьера».

Рик усмехнулся, в его глазах вспыхнул азарт. «Интересно. А к нему можно как-то подступиться? Сделать себя полезным?»

Маркус и Тони переглянулись, словно Рик предложил погладить тигра по хвосту. «Можно попробовать, — осторожно сказал Маркус. — Но будь готов, что либо тебя используют и выбросят, как шлак, либо… ты станешь частью системы. Но назад дороги уже не будет».

Джейн дорисовала последнюю ресничку на глазу птицы и подняла взгляд. Имена, деньги, угрозы — все это казалось ей сценарием плохого фильма. Далеким и нереальным.

Первые пары прошли в тумане новых имен, формул и впечатлений. К обеденному перерыву Рик уже бойко перекидывался шутками с Маркусом и Тони, чувствуя, как обрастает первыми, такими важными связями. Его мечта сбывалась — он втирался в ткань этого нового мира. Джейн шла рядом, как тихая, красивая тень, необходимая часть его образа: успешный парень с привлекательной девушкой. Она была его декором, живым proof of concept, что он достоин большего.

Они заняли столик в шумной студенческой столовой, больше похожей на фуд-корт премиального торгового центра. Рик с аппетитом уплетал бургер, продолжая расспросы. Джейн ковыряла салат, глядя в окно на яркую зелень кампуса.

Не прошло и двух минут.

Воздух изменился. Не физически, но ощутимо. Гул голосов стих, словно кто-то прикрутил общую громкость. Десятки взглядов, будто намагниченные, потянулись ко входу.

В дверях стояли трое.

Двое по бокам — крепкие, с каменными лицами, в дорогой, но не кричащей одежде. Они смотрели на зал оценивающе, сканирующе. Но все внимание, весь ток, исходил от того, кто был в центре.

Уильям Девлин.

Он не просто вошел — он заполнил пространство. Высокий, с идеальной осанкой, одетый в темный, идеально сидящий кашемировый свитер и серые брюки. Лицо… Джейн позже с трудом могла бы его описать. Невероятно красивое, но лишенное всякой теплоты. Резкие, четкие черты, холодные глаза цвета морского льда, короткие темные волосы, уложенные с небрежной, дорогой точностью. Он не сутулился, не улыбался, не искал глазами знакомых. Он просто был. И его присутствие давило, замораживало.

Маркус резко отодвинул тарелку, потупив взгляд. Тони замер с вилкой на полпути ко рту, лицо внезапно осунулось. Даже Рик, всегда такой уверенный, застыл, и в его глазах мелькнуло нечто — не страх, но трепет перед силой иного порядка.

Все вокруг замерли, затаив дыхание. Атмосфера наэлектризовалась до предела.

Только Джейн, погруженная в свои мысли и не знавшая лицом главного персонажа студенческих страшилок, не почувствовала этого леденящего напряжения. Она лишь краем глаза заметила, что стало тише, и перевела рассеянный взгляд на группу у входа. Ее взгляд скользнул по Уильяму на пару секунд. Красивый, мелькнуло где-то на задворках сознания. Строгий. И все. Она вернулась к своему салату, к своему внутреннему миру, отгороженному от этой внезапной, всеобщей паники.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ледяной взгляд Уильяма, медленно скользивший по залу, на мгновение — случайно, небрежно — остановился на их столике. Прошелся по перекошенному лицом Тони, по старающемуся выглядеть невозмутимым Рику, по опустившему глаза Маркусу… и коснулся профиля Джейн, которая в этот момент решила добавить в чай сахар.

Она была полностью спокойна. Абсолютно не вовлечена. Не участвовала в этом всеобщем ритуале страха и преклонения.

В глазах Уильяма, всего на долю секунды, что-то промелькнуло. Не интерес. Скорее… легкое, почти невидимое удивление. Как если бы он увидел в клетке со львами беззаботно щебечущую канарейку, не понимающую, где находится.

Он медленно отвел взгляд, словно не найдя ничего достойного дальнейшего внимания, и направился к отделенному стеклянной перегородкой VIP-секции столовой, куда вход простым смертным был заказан. Его «свита» проследовала за ним. Только когда дверь за ними закрылась, зал выдохнул. Гул голосов вернулся, но теперь в нем слышались взволнованные перешептывания.

«Бля… — тихо выругался Тони, вытирая ладонью лоб. — Каждый раз, как обухом по голове. Чувствуешь, как вся хуйня из тебя вытекает?»

Рик заставил себя усмехнуться, но это вышло натянуто. «Впечатляет. Надо будет узнать, как туда попадают, — он кивнул в сторону закрытой зоны. — Хотя бы на раздачу».

Маркус лишь мрачно покачал головой.

Джейн подняла на Рика свои большие серые глаза. «Ты в порядке? Ты как-то странно выглядишь».

Рик резко повернулся к ней. В его глазах, еще секунду назад полных подобострастного азарта, вспыхнула знакомая, раздраженная искра. «Со мной всё в порядке, Джейн, — отрезал он, понизив голос до шипящего шепота. — Ты вообще в курсе, кто это только что прошел?»

Она пожала плечами, снова чувствуя холодок непонятной вины. «Какой-то парень. Их тут много».

Рик сжал губы, смотря на нее с таким выражением, будто она только что совершила непростительную глупость. Он хотел сказать что-то резкое, но увидел, как на них смотрят Маркус и Тони. Он взял себя в руки, сделав над собой усилие.

«Просто… будь внимательнее, ладно? — сказал он уже мягче, но в его тоне звучал приказ. — Тут всё не так просто, как в нашем колледже. Одна ошибка, и тебя сотрут в порошок».

Джейн кивнула, снова опуская глаза. Она не понимала, в чем ее ошибка. Она просто сидела и ела салат. Но видимо, уже и это было неправильно. В этом новом, блестящем мире она снова чувствовала себя не в своей тарелке. Игрушкой, которую ругают за то, что она не умеет играть по неизвестным ей правилам.

А за стеклянной перегородкой, отхлебывая минеральную воду, Уильям Девлин бросил беглый, безразличный взгляд на зал. Его мысли были уже далеко. Но образ девушки с кукольным лицом, безразлично сыпавшей сахар в чай, пока весь зал замирал в ступоре, на секунду задержался в его памяти. Незначительный курьез. Странная деталь. Мимо которой можно пройти, не оглядываясь.

Пока можно.

3.

Последние лучи солнца косо били в витражное окно главного холла, окрашивая мрамор в кроваво-золотой цвет. Учеба на первый день закончилась. Поток студентов, шумный и разнородный, хлынул к выходам. Рик, Маркус и Тони застряли у парадной двери, заканчивая разговор на повышенных тонах, полный намеков и мужского хвастовства.

«Значит, договорились, — говорил Рик, похлопывая Тони по плечу с фальшивой бравадой. — В пятницу на этой тусовке у физфака. Посмотрим, что там за барыги крутятся».

«Только смотри, без своих коронных выебонов, — усмехнулся Тони. — Там ребята серьезные, просто так не подъедешь».

«Ко мне всегда можно подъехать, — парировал Рик, сверкнув зубами в улыбке. — Главное — с правильным предложением».

Джейн стояла в двух шагах от них, будто невидимая бархатная веревочка отделяла ее от мужского круга общения Рика. Она устала. Голова гудела от новых имен, формул, от этой постоянной, давящей атмосферы оценок и масок. Она машинально смотрела вдаль, через огромные окна, на парковку для избранных, где рядами стояли «Мерседесы», «Порше» и пара сверкающих «Бентли».

Ее взгляд, скользящий и рассеянный, наткнулся на одинокую фигуру, прислонившуюся к темно-синему «Астон-Мартину DB11».

Уильям.

Он курил. Не затягивался судорожно, как это делали студенты за углом общежития, а держал тонкую сигарету с небрежным, почти презрительным изяществом. Дым струился в прохладный вечерний воздух, растворяясь вокруг его неподвижной, идеально прямой фигуры. Он смотрел куда-то в сторону заката, но его взгляд был пустым, направленным в никуда, будто он не видел ни машин, ни людей, ни самого неба. Это он. Тот самый. О котором шептались с благоговейным ужасом.

Джейн смотрела на него не из любопытства к легенде, а потому, что картина была… гипнотической. Абсолютная, леденящая отстраненность. Он был похож на статую, высеченную из самого холодного мрамора, которую случайно оживили и дали в руки сигарету. Ее мысли витали далеко: она вспоминала неловкость за обедом, раздражение Рика, свой неловкий рисунок.

И вдруг.

Его голова повернулась. Медленно, почти механически. Не в сторону заката. Прямо на нее.

Взгляд, который накрыл ее с расстояния в пятьдесят метров, был не физическим, а тактильным. Он не просто смотрел — он упирался. Он был тяжелым, пронзительным, лишенным всякой человеческой теплоты или любопытства. Он был как луч хирургического лазера, холодного и точного. Джейн почувствовала, как по спине пробежал ледяной, точечный озноб. Ощущение было абсолютно иррациональным — будто он стоит не там, вдали, а прямо перед ней, в метре, изучая каждую пору на ее коже, каждый мускул на ее лице, застывшем в неловком полуудивлении.

Этот взгляд выжег из ее головы все посторонние мысли. Время замедлилось. Шум толпы отступил, превратившись в далекий гул. Она не смогла отвести глаз сразу. Что-то первобытное, животное в ней застыло под этим взглядом хищника, оценивающего добычу, но без голода. Скорее, с легким, научным интересом: а что это тут за странный экземпляр?

Прошло, наверное, всего три секунды. Но они показались вечностью. Потом инстинкт самосохранения, глухой и тревожный, все же сработал. Она резко, почти дергано, отвернулась, уставившись в спину Рика, чувствуя, как щеки начинают гореть от чего-то — не стыда, а странного, пронизывающего смущения, будто ее застали голой.

В тот же момент Рик закончил разговор, повернулся и грубо схватил ее за локоть. «Пошли. Чего уставилась?»

Она молча позволила вести себя к их старому грузовику, чувствуя на затылке невидимую, ледяную точку давления. Она не обернулась, но знала — он все еще смотрит. Или уже нет. Это было невозможно понять.

---

Вечер в квартире был густым, как невыветренный дым. Рик ходил из угла в угол, заряженный, как батарейка. Его энергия требовала выхода.

«Бля, ты представляешь, какие тут возможности? — выпаливал он, размахивая пивной банкой. — Маркус — гений в кибер-хуйне, он палит системы оценок за пару тысяч. Тони знает всех поставщиков… всего. Здесь не надо пахать как лох, здесь надо думать!»

Джейн молча мыла посуду с их скромного ужина. Вода была горячей, но она все равно чувствовала внутреннюю дрожь.

«А этот, Девлин… — Рик присвистнул, его глаза горели. — Вот это уровень, сука. Вот к чему надо стремиться. Не просто бабло, а… власть. Чтоб все эти уёбки, как сегодня в столовой, держали в штанах от одного твоего появления».

«Он выглядел… холодным», — тихо, почти невпопад, сказала Джейн, вытирая тарелку.

Рик резко обернулся. «Холодным? Да он, блять, ледяная глыба! И это круто! Это значит, у него нет слабостей. Или они так глубоко запрятаны, что ни одна сука до них не докопается». Он подошел к ней сзади, обнял за талию, прижал к себе. От него пахло пивом и дешевым одеколоном. «Нам надо вписаться в эту систему, Джейн. Ты мне поможешь. Ты будешь моей самой красивой визиткой».

Его слова должны были звучать как комплимент, но они легли на кожу тяжелыми, липкими пальцами. Она снова стала вещью. Аксессуаром. Она кивнула, глядя в раковину.

«Да, Рик».

Ее мысли, однако, были не с ним. Они возвращались к тому взгляду. Такому бездонно пустому и одновременно такому… всевидящему. Она не чувствовала себя видимой, когда на нее смотрели другие парни. Она чувствовала себя объектом. А этот взгляд… он словно проходил сквозь объект, пытаясь разглядеть что-то за ним. Это было невыносимо странно.

---

Тем временем, в закрытом клубе «Аид», расположенном в подвале одного из элитных общежитий, царил иной мир. Глухой, пульсирующий техно-бит, приглушенный свет, дорогой коньяк и запах сигар. Уильям Девлин полулежал в угловом диване из черной кожи, похожем на трон. Рядом с ним — двое его «оруженосцев»: Логан, с острым умом и талантом к юриспруденции, и Кристофер, отвечавший за менее изящные, но необходимые силовые решения. Напротив и вокруг — несколько девушек модельной внешности. Они смеялись, болтали, но их глаза постоянно скользили к Уильяму, ища одобрения, знака внимания. Они были пустышками на ночь. Красивыми, ухоженными, абсолютно взаимозаменяемыми.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Одна из них, блондинка с надутыми губами, уже который минуту пыталась привлечь его внимание, нежно поглаживая его бедро. Он смотрел поверх ее головы, вращая в длинных пальцах бокал со льдом, в котором таял дорогой виски. Его мысли были далеко, в цифрах предстоящей сделки по слиянию двух фондов, которые контролировались через подставных лиц из «Олимпа».

Логан, разглядывая что-то на планшете, поднял голову. «Ну что, новости с полей кампуса. Ничего экстраординарного. Парочка скандалов с плагиатом, устроенная нами, пара профессоров получили «предложения». И… а, да. Парочка новеньких, привлекающих внимание».

Уильям не проявил интереса. Девушка у его ног уже расстегнула его ширинку и, не встречая сопротивления (но и не поощрения), занялась своим делом с профессиональной, отстраненной аккуратностью. Он даже не вздрогнул.

«Какие?» — монотонно спросил он, глядя в темноту зала.

«Парень и девушка. Из глубинки. Парень — Рик что-то там. Активный, жадный, наглый. Уже вьется вокруг Маркуса и Тони, как муха вокруг говна. Типичный карьерист-выскочка. Мечтает примазаться».

Уильям медленно кивнул, сделав глоток виски. Таких Риков он видел сотни. Они были полезным расходным материалом. Сгорали быстро, но ярко.

«А девушка?» — спросил он, и его голос был настолько тихим и ровным, что его едва было слышно под музыку.

Логан прокрутил информацию. «Джейн. Девушка того самого Рика. По документам — сирота. Поступает на экономику. Никаких связей, никакого бэкграунда. Обычная…»

Тут Логан запнулся, перечитывая присланное сообщение.

«Что?» — Уильям повернул к нему ледяные глаза.

«Странность. Один из наших в столовой отметил. Когда ты зашел в общий зал, она… не отреагировала. Вообще. Сидела, смотрела в салат. Ни страха, ни интереса, ни даже обычного любопытства. Как будто тебя не существовало».

В уголке рта Уильяма дрогнула почти невидимая мышца. Не улыбка. Скорее, микросокращение, признак того, что информация была загружена и обработана. Он вспомнил. Да. Та самая. Та, что с кукольным лицом и пустым взглядом в окно парковки. Та, что потом посмела встретиться с ним глазами и не сразу отвести взгляд. Не из вызова. Из… чего?

Он положил руку на голову девушки у его колен, нежно, почти отечески, проведя пальцами по ее волосам, давая ей знак продолжать. Его движения были точными, лишенными страсти.

«Джейн, — повторил он имя, словно пробуя его на вкус. Оно было простым, обыденным. Слишком простым для того, кто привлек его мимолетное, холодное внимание не действием, а бездействием. — Интересная информация. Продолжить наблюдение. За обоими. Но особенно… за ней. Посмотрим, сколько продлится эта игра в невидимку».

Он откинулся на спинку дивана, закрыв глаза, позволяя механическим ласкам девушки растворяться в общем гуле клуба. В его сознании, упорядоченном и безжалостном, появилась новая, крошечная переменная. «Джейн». Пока что — просто курьез. Аномалия. Но Уильям Девлин ненавидел аномалии. Их либо уничтожали, либо… брали под контроль, чтобы изучить. И решить их судьбу позже.

На улице, в своей скромной квартире, Джейн вздрогнула от порыва холодного ветра, ворвавшегося в приоткрытое окно. Ей почему-то стало очень страшно.

4.

Второй день в Вестбридже давил на Джейн, как влажный, тяжелый воздух перед грозой. Учеба превращалась в каторгу не из-за сложности, а из-за атмосферы. Рик исчез в ней, как рыба, выпущенная в океан. Он был везде: болтал с кем-то в коридорах, обменивался номерами, заразительно смеялся, втираясь в доверие. Его путь был ясен – вверх, любыми средствами. Джейн же чувствовала себя не рыбой, а призраком, беззвучно скользящим по этим роскошным коридорам. Она была тенью при нем, и теперь, когда он отбросил ее в погоне за связями, она стала тенью сама по себе – бледной, неосязаемой и никому не нужной.

Обеденный перерыв. Рик, уже накоротке общаясь с Маркусом и Тони, жестом показал: «Иди в столовую, займи стол». Не «пойдем», а «иди». Она кивнула и свернула в женский туалет у библиотеки – мраморную, сверкающую пещеру с ароматом дорогих духов и ванильной химии.

Она только подошла к зеркалу, поправила прядь волос, когда зашли они. Трое. Одна – высокая брюнетка с идеальным каре и сумкой, которая стоило больше, чем все вещи Джейн. Две другие – ее свита, тоже безупречные, но чуть проще. Их взгляды упали на Джейн в зеркале, и в них вспыхнуло холодное, хищное любопытство.

«Ой, смотри-ка, кто у нас тут, — голос брюнетки был сладким, как сироп, и таким же липким. — Новая игрушка Рика… как его… провинциального выскочки».

Джейн потупила взгляд, торопливо мыля руки.

«Я слышала, вы из какого-то… Мидвестера? — вторая девушка, рыжая, сделала круглые глаза. — Там ведь одни кукурузные поля и коровы, да? Как ты нашла силы оттуда вырваться? Ну, кроме как, цепляясь за парня покруче».

Они рассмеялись. Звук был как звон хрустальных бокалов, но с подтекстом битого стекла.

«Ты на экономику, да? — продолжила брюнетка, подойдя ближе. Ее парфюм ударил в нос, вызывающе дорогой. — Мило. Надеюсь, у тебя хватит мозгов не позорить факультет. А то тут не любят, когда всякий сброд тянет средний балл вниз. Особенно… ну, девочек, которые пробиваются не знаниями».

Намек был настолько прозрачным и грязным, что у Джейн похолодели пальцы. Она потушила воду и потянулась к бумажному полотенцу.

«Я… мне надо идти», — прошептала она, не поднимая глаз.

«Куда так скоро? — рыжая блокировала ей путь к двери, не касаясь, просто встав вплотную. — Мы же просто поболтать хотели. Знаешь, помочь новенькой адаптироваться. Например, посоветовать, куда тебе лучше… не соваться».

Давление было не физическим, но невыносимым. Каждое слово – игла, вонзающаяся под кожу, отравленная ядом презрения и скуки. Они ломали ее не для чего-то, а просто потому что могли. Потому что она была доступной мишенью. Новенькая. Тихая. С парнем из низов. Игрушка.

«Оставьте меня, пожалуйста», — голос Джейн дрогнул, предательски выдав всю ее панику и унижение.

Брюнетка усмехнулась. «Ой, просит уже. Ну ладно, беги к своему защитнику. Посмотрим, как долго он будет таскать за собой такую обузу».

Это была последняя капля. Джейн резко, почти выбежала из туалета, не оглядываясь. Слезы жгли глаза, но она отчаянно моргала, глотая комок в горле. Она почти бежала по коридору к столовой, не видя ничего перед собой, желая только одного – найти Рика, спрятаться за его спину, пусть даже колючей и эгоистичной.

Она свернула за угол у главной лестницы и – врезалась во что-то твердое и неподвижное.

Удар вышиб из нее воздух. Она отлетела назад, едва удержав равновесие. Перед ней был темный кашемировый свитер на широкой, сильной грудной клетке. Она даже не подняла взгляда. Унижение, паника и слезы полностью захватили ее.

«Простите… я… простите», — выпалила она, голос сдавленный, надтреснутый, звучащий так, будто она говорила не с человеком, а с очередным препятствием на своем пути. Она сделала шаг в сторону, уступая дорогу, и, не глядя на того, в кого врезалась, почти побежала дальше, по направлению к гулу столовой.

Уильям Девлин даже не пошатнулся от столкновения. Он просто замер. Его люди – Логан и Кристофер – застыли на ступеньках позади, оценивающе наблюдая. Уильям смотрел на спину удаляющейся девушки. Он видел все: ее сгорбленные, напряженные плечи, судорожное движение руки, которой она резко, почти яростно, провела по щеке, стирая единственную, предательскую слезинку, успевшую скатиться. Он видел, как эта слеза блеснула на фоне мраморной стены, прежде чем была уничтожена.

В его голове, холодной и аналитической, мгновенно сложилась картина.

Факт 1: Джейн. Новенькая. Девушка Рика.

Факт 2: Состояние – острый стресс, граничащий с паникой. Плачет.

Факт 3: Направление движения – из коридора с аудиториями/туалетами, не из столовой.

Факт 4: Столкновение. Реакция – не испуг (не перед ним), а автоматическое, социально обусловленное «простите». Взгляд опущен. Он для нее – не угроза, не объект интереса. Он – часть мебели, часть общего фона её личного ада.

Вывод: Травля. Скорее всего, вербальная. Со стороны «своих». Девушки из круга Хлои или им подобные. Цель – утверждение иерархии, развлечение. Стандартная практика.

Мысли были безоценочны. Констатация. Но что-то в этой картине… задело. Не сама ситуация – сцены мелкой, паучьей жестокости были нормой и не интересовали его. Задела её реакция. Или ее отсутствие. Вчера – равнодушие к его персоне. Сегодня – абсолютная поглощенность собственным унижением, настолько тотальная, что она его даже не узнала. Не замерла, как все. Не испугалась. Она была в своей реальности боли, где он не существовал.

Это было… необычно. Почти оскорбительно для его статуса. И поэтому – странно интересно.

«Уильям?» — тихо спросил Логан, видя, что тот задержался взглядом на пустом теперь коридоре.

Уильям медленно повернул голову. Его лицо было бесстрастным. «Ничего. Пошли». Его голос не выдал ровным счетом ничего. Но в ледяной синеве его глаз что-то промелькнуло. Микроскопическая трещина в абсолютном нуле.

---

Джейн, задыхаясь, подошла к столику, где Рик уже жевал бургер, оживленно что-то рассказывая Тони. Она молча села рядом, положила голову на руки, стараясь унять дрожь в коленях.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рик через минуту заметил ее состояние. «Эй, что с тобой? Выглядишь, как будто тебя по морде дали».

«Ничего… просто… устала», — пробормотала она, не поднимая головы. Голос все еще был не ее.

«Херня какая-то, — отмахнулся Рик, но присмотрелся. — Тебя кто-то доёбывал?»

«Нет… неважно».

«Как это «неважно»? — его тон стал резче. — Ты мне тут репутацию не компостируй сценками. Если проблемы – говори. Но чтоб без всхлипов, ясно?»

В этот момент гул в столовой снова стих, сменившись напряженным почти-шёпотом. На пороге появился Уильям со своей свитой. Они направились к своей закрытой зоне, но на секунду Уильям, казалось, замедлил шаг, его взгляд, холодный и скользящий, прошелся по их столику. Он не смотрел на Рика. Он смотрел на опущенную голову Джейн.

Рик замер, следя за ним, как кролик за удавом. Все его внимание, вся его жадная энергия мгновенно переключилась. Проблемы Джейн испарились.

«Бля… — выдохнул он с почти религиозным трепетом. — Видал? Он посмотрел в нашу сторону. Чувствуешь? Это знак. Это… возможность. Надо что-то делать. Надо как-то привлечь внимание».

Джейн подняла глаза. Она увидела профиль Уильяма, исчезающего за стеклянной дверью. И вспомнила ту самую слезинку. Тот взгляд, который, возможно, его заметил. Ей стало не по себе, мурашки побежали по коже. Но не от страха перед ним. А от стыда. От того, что он видел ее слабость. Разбитую и ничтожную.

А Рик уже строил планы: «Надо выяснить, чем он дышит. Какие у него проекты. Может, через Маркуса что-то узнать…»

Мысли Уильяма, сидящего теперь в своем застекленном аквариуме, были лаконичны. Он отпивал воду, глядя на суетящийся зал.

«Джейн. Эмоционально нестабильна. Уязвима. Стала мишенью. Рик… не обеспечивает защиту. Или не может, или не хочет. Скорее, не хочет – его интересует статус, а не она. Она – слабое звено. Слабое звено в чужой цепи. Интересный объект для давления. Или для… изъятия. Пока наблюдать. Пусть варится в этом бульоне ещё немного. Посмотрим, что выйдет на поверхность – труп или… что-то иное».

Он поставил стакан. Его решение было принято. Она перестала быть просто курьезом. Она стала переменной в уравнении, значение которой нужно было вычислить. И Уильям Девлин всегда решал уравнения. Любой ценой.

5.

Оставшиеся дни недели тянулись для Джейн как густая, мутная патока. Университет превратился в поле с минными растяжками, где каждый взгляд, брошенный в ее сторону, мог оказаться предвестником нового унижения. Она научилась ходить, опустив глаза, не задерживаясь в пустых коридорах, всегда держась в пределах видимости Рика — пусть он и был ненадежным щитом. Когда он был рядом, к ней не подходили. Не заговаривали. Просто бросали оценивающие, холодные взгляды. «И на том спасибо», — шептала она себе, засыпая в их безликой квартирке под мерный храп Рика, уже видевшего во сне будущие миллионы.

Единственной вспышкой, всколыхнувшей этот серый уклад, стала новость от Рика. Он влетел домой в четверг вечером, глаза горят азартом дикаря, учуявшего запах крови.

«Ну всё, детка, попали! — выпалил он, не снимая куртку. — В пятницу, в «Элизиуме». Пол-университета будет там. И самое главное — он будет. Девлин. Устроил там какую-то закрытую вечеринку для своего круга, но вход — по спискам и по связям. Маркус через одну девчонку из администрации клуба достал два фейка. Мы идем!»

Джейн, готовившая ужин, почувствовала, как в животе похолодело. «Рик, я не знаю… Мне кажется, это не лучшая идея. Мы же… мы там будем чужими».

«Чужими? — он фыркнул, подойдя и взяв ее за подбородок. Его пальцы были твердыми. — Мы там будем целеустремленными. Это шанс, блять, которого ждут годами! Войти в ту же орбиту, что и он. Показать себя. Ты будешь самой красивой девушкой в зале, а я… я найду способ с ним заговорить. Я всё устрою. Мы идем любой ценой, поняла?»

В его глазах горела та самая опасная смесь одержимости и амбиций, которая пугала ее все больше. Спорить было бесполезно. Это решение уже было принято за них обоих.

Вечер пятницы. Рик надел свой самый дорогой, купленный вскладчину с Тони пиджак, надушился, пригладил волосы. Он был заряжен, как спринтер на старте. Джейн не горела желанием. Мысль о том, чтобы снова оказаться под перекрестным огнем сотен глаз, в центре мира, который ее уже отринул, вызывала тошноту. Но выбора не было. Она надела простые черные обтягивающие джинсы, шелковистый топ телесного цвета, который подчеркивал каждый изгиб ее хрупкой, но изящной фигуры, не крича об этом. Волосы уложила в небрежный, но соблазнительный пучок, легкий макияж лишь выделил большие серые глаза и бледность кожи. Она выглядела потрясающе — естественно, невыносимо соблазнительно в своей невинности, и при этом абсолютно беззащитно.

«Вау, — присвистнул Рик, оглядев ее. В его взгляде была гордость собственника. — Идеально. Ты — наша пропускная карта в высшую лигу».

«Элизиум» оказался не просто клубом. Это была неприступная крепость из черного стекла и неона в самом дорогом районе города. Очередь из желающих попасть внутрь растянулась на квартал. Рик, не колеблясь, прошел мимо всех, держа Джейн за руку, и сунул охраннику на входе два распечатанных QR-кода. Тот сверил с планшетом, бросил на них бесстрастный взгляд, кивнул. Они были внутри.

Звук ударил по ним, как физическая волна — глухой, пульсирующий бас, в который вплетались крики, смех, звон бокалов. Воздух был густым от смеси дорогого парфюма, дыма и человеческого пота. Свет — приглушенным, цветным, выхватывающим из темноты лица, тела, вспышки улыбок. Джейн сразу узнала несколько лиц из университета — те самые «середняки», что потяжелее, и парочку тех, кто покруче. Все было именно так, как предупреждал Рик: здесь кишел цвет кампуса, его темная, жаждущая развлечений плоть.

У входа их уже ждали Маркус и Тони. Маркус нервно поправлял очки, Тони был явно на взводе, его глаза бегали по залу, выискивая возможности.

«Ну вы, бля, добрались! — крикнул Тони, перекрывая музыку. — Тут уже вовсю идет движ. Девлин на втором этаже. Там ложа, отдельный вход. Но он иногда спускается в толпу, делает вид, что он «свой в доску». Ждем момента».

Рик кивнул, его глаза уже сканировали пространство, как радар. «Пойдем, зальемся чем покрепче и вмажемся в толпу. Джейн, держись рядом и не пей ничего, что тебе не я налью. Тут могут подмешать любую хуйню».

Они протиснулись к барной стойке. Джейн чувствовала, как на нее смотрят. Взгляды были разными: мужские — оценивающие, голодные; женские — изучающие, ревнивые, презрительные. Она была здесь диковинкой. Слишком естественной для этого места пластики и фальши.

И тут ее взгляд, сам собой, потянулся вверх. На второй этаж, опоясывающий зал балконом из черного стекла и стали. Там было просторнее, светлее. И там, в центральной ложе, полулежа в кресле, подобно молодому, холодному божеству, восседал Уильям Девлин.

Он был одет в простую темную рубашку с расстегнутым воротом, в руке — бокал с темной жидкостью. Рядом с ним — его неизменные тени, Логан и Кристофер, и еще несколько человек, чьи позы и лица кричали о деньгах и власти. Девушки вокруг них были еще красивее, чем внизу, еще более безупречными и… пустыми. Они висели на мужчинах, как дорогие украшения.

Уильям не смотрел вниз. Он о чем-то говорил с Логаном, его профиль был резок и бесстрастен даже в полутьме. Казалось, буря звуков и страстей внизу не достигала его вовсе. Он был отделен не только физически. Он был в другой реальности. В той, куда так отчаянно рвался Рик.

Рик, получив коктейли, толкнул Джейн в бок. «Видал? Царь и бог на своем Олимпе. Скоро мы будем там, куколка. Верь мне». Он выпил свой шот залпом, и в его глазах вспыхнул огонь одержимости.

Джейн же просто смотрела на Уильяма. Не с трепетом, не с желанием. С каким-то странным, леденящим пониманием. Здесь, в этом аду гламура и пошлости, он был самой холодной, самой незыблемой точкой. Абсолютным нулем. И против своей воли она почувствовала, что здесь, в этом кипящем котле, только он один и кажется… настоящим. Остальное — фальшивка, включая размахивающего коктейлем Рика и ее саму в этих слишком обтягивающих джинсах.

Музыка сменилась на еще более агрессивный трек. Толпа загудела сильнее. Игра началась. Рик с товарищами уже растворялись в ней, оставляя Джейн на периферии, как красивый чемодан, который пока некуда пристроить. Она прижалась спиной к холодной стене колонны, чувствуя, как ее «чистый лист» новой жизни медленно, неотвратимо покрывается грязными, чужими кляксами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

6.

Прошел час. «Элизиум» переварил и перемолол первоначальную чопорность, выплеснув наружу первобытный, дорого обставленный хаос. Воздух стал густым, как сироп, от смеси алкогольных паров, дорогих духов, пота и подпольного дыма. Музыка глушила не только голоса, но и мысли, превращая все в калейдоскоп мигающих огней и смазанных лиц.

Джейн все так же прижималась спиной к холодной стене колонны, но теперь это было похоже на попытку удержаться на тонущем корабле. Рик, Тони и Маркус уже изрядно приняли. Тони что-то горланил, размахивая бутылкой, Маркус клевал носом в углу дивана. Рик же был на пике — его амбиции, подогретые алкоголем, трансформировались в агрессивную, липкую самоуверенность. Он болтал со всеми подряд, хлопал малознакомых людей по плечам, его смех резал слух — громкий, фальшивый.

Джейн не знала, что он задумал. Она была здесь чисто «для галочки и вида», живым трофеем, и это понимание гноилось внутри. Она видела, как он пялится на девушек из свиты «олимпийцев», как его глаза тупо блестят при виде их длинных ног и наглых улыбок. Ей было противно. Впервые за все их отношения это чувство поднялось из глубины, холодное и четкое.

Именно в этот момент он, споткнувшись, направился к ней. От него разило дешевым виски и чем-то горьким.

— Куколка, сто́ишь тут, как столб, — прохрипел он, обнимая ее за талию. Его ладонь скользнула вниз, грубо сжав ее ягодицу через тонкую ткань джинс.

Джейн вздрогнула, как от удара током.

— Рик, не надо… — попыталась она вывернуться, но его хватка стала железной.

— Чего «не надо»? — он притянул ее к себе, его дыхание обожгло щеку. — Ты моя, нет? Показываем всем, какая у меня добыча…

Его другая рука полезла под ее топ, к животу. Чужие пальцы, липкие и требовательные. Отвращение захлестнуло с такой силой, что ее стошнило.

— Отстань! — ее голос, обычно тихий, прозвучал резко, почти истерично. Она изо всех сил оттолкнула его ладонь.

В его глазах, мутных от алкоголя, промелькнуло сначала недоумение, а затем знакомая, опасная искра ярости.

— Ты что, блять, возомнила? — он пригнулся к ее лицу, голос стал низким, звериным. — Я тебя сюда приволок, я всё для нас строю, а ты… ты мне тут истерики закатываешь?

Он снова схватил ее, теперь уже за предплечье, так что пальцы впились в кожу до боли. Она попыталась вырваться, но он был сильнее. Вокруг уже начали оборачиваться. Кое-кто усмехался. Для них это было шоу.

На втором этаже, Уильям Девлин наблюдал. Он стоял у перил балкона, держа в руке бокал с водой со льдом. Его взгляд, холодный и отстраненный, скользил по залу, время от времени останавливаясь на этой немой сцене борьбы у колонны.

Мысли Уильяма: «Патология. Классическая. Самец низкого ранга, напившийся до потери ингибиторов, пытается утвердить власть над единственной доступной ему собственностью. Ее реакция — страх и отторжение. Интересно: страх физический или страх испортить его имидж? Скорее, первое. Он хамлив и примитивен. Она… слишком пассивна. Не бьет, не кричит по-настоящему. Просто пытается съежиться. Слабый инстинкт самосохранения. Или подавленный.»

Он видел, как Маркус и Тони, опомнившись, неуверенно подошли и начали тянуть Рика за плечо, что-то уговаривая. Рик отмахнулся от них, как от назойливых мух. Его ярость, не найдя выхода, сфокусировалась на Джейн с новой силой.

— Ты всё испортила! — заорал он, и его рука, сжатая в кулак, описала короткую, угрожающую дугу в воздухе, остановившись в сантиметре от ее виска. — Всю атмосферу! Я тут связи навожу, а ты…

Джейн замерла, глаза расширились от ужаса. Он никогда раньше не замахивался так открыто. Мир сузился до этого кулака, до перекошенного от злобы лица.

И в этот миг между ними появилась тень.

Быстро, беззвучно, с хищной грацией. Длинные, сильные пальцы обхватили запястье Рика, не дав кулаку опуститься. Хватка была не просто сильной. Она была окончательной. Как тиски.

Рик ахнул от неожиданности и боли, пытаясь вырваться. Его взгляд метнулся вверх и застыл.

Уильям Девлин стоял между ними. Он был на голову выше. Его ледяной, бесстрастный взгляд был устремлен на Рика, но на долю секунды скользнул к Джейн. Она застыла в оцепенении, бледная как полотно, с двумя яркими пятнами стыда и страха на щеках. В ее глазах он прочитал шок, унижение и… пустоту. Ту самую, которая так раздражала его в столовой.

Хаос, бушевавший вокруг, стих локально, образовав круг зрителей.

— Руки, — произнес Уильям. Его голос был негромким, но он прорезал гул музыки, как лезвие. — Это атрибут разумных людей. У тебя, судя по всему, их нет. Только лапы.

Рик, опешив на секунду, тут же перестроился. Боль в запястье и вид того, перед кем он пресмыкался мысленно все эти дни, вызвал в нем не страх, а истеричную, рабскую восторженность.

— Уильям! Боже, простите, это просто… маленькое недоразумение! — затараторил он, тут же забыв про Джейн. — Она просто… нервничает, новое место, всё такое… Я её успокаивал!

Уильям не отпускал его запястье. Он смотрел на Рика, как энтомолог на редкое, но мерзкое насекомое.

— Мне глубоко безразлично, что ты там «успокаивал», — сказал он, и каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Ты поднял руку на девушку. На моих глазах. В моём клубе. Это говорит о двух вещах: о твоей глупости и о полном отсутствии классовых инстинктов. Здесь так не поступают. Здесь либо договариваются, либо уничтожают. Но не устраивают дешёвые драки в стиле провинциальной бойни.

Рик пытался что-то лепетать, оправдываться, увидеть в этом шанс. Он ловил каждое слово Девлина, пытаясь извлечь выгоду. Уильям отпустил его руку с таким видом, будто выбросил мусор. Он повернулся к Кристоферу, появившемуся рядом как из-под земли.

— Проследи, чтобы этот… господин и его товарищи (кивок на Маркуса и Тони) покинули заведение. Аккуратно. Но навсегда.

Затем, не дав никому опомниться, Уильям развернулся к Джейн. Его движение было стремительным и не предполагающим возражений. Он не взял ее за руку. Он положил свою ладонь ей на спину, чуть ниже лопаток — властно, твердо, почти по-хозяйски — и легким, но непререкаемым давлением повел ее за собой.

— Идем, — сказал он, и это не был вопрос.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Джейн, все еще в ступоре, машинально зашагала рядом, не в силах сопротивляться этой чужой, подавляющей воле. Он вел ее не на второй этаж, к своему трону. Он направлялся к неприметной двери в глубине зала, рядом со служебными помещениями. Дверь в закрытую комнату на первом этаже.

Он толкнул ее, впустил Джейн внутрь и вошел следом. Дверь закрылась, отсекая внешний мир вместе с ошарашенным, ликующим (от «внимания» Девлина!) Риком и любопытными взглядами толпы.

В комнате было тихо. Глухая звукоизоляция. Небольшое пространство: диван, кресла, барная стойка, приглушенный свет. Это была приватная зона для переговоров или для того, чтобы спрятаться от шума.

Уильям выпустил ее, отошел к бару и налил в стакан воды. Он не предложил ей. Он поставил стакан на стойку с легким стуком и обернулся, облокотившись на нее, скрестив руки на груди.

Он смотрел на нее. Молча. Его взгляд был тем же — аналитическим, холодным, лишенным сострадания. Он ждал, что она скажет. Как себя поведет. Это была проверка. Первый реальный тест для аномальной переменной под названием «Джейн».

7.

Тишина в комнате была иной. Не мирной, а густой, тяжелой, наэлектризованной. Она звенела в ушах громче любой музыки. Джейн стояла у двери, будто вкопанная. Минута растянулась в вечность. Она не трогала стакан с водой, не делала шага, не плакала, не кричала. Внутри нее бушевал хаос из обрывков воспоминаний: смех Рика в начале отношений, его рука, держащая ее за талию в кино, его же лицо, искаженное злобой секунду назад. Много хорошего. Еще больше плохого, которое она до конца никогда не признавала. И теперь это плохое предстало голым и гротескным на глазах у самого Уильяма Девлина. Стыд сжигал ее изнутри, смешиваясь с шоком и диким, неосознанным облегчением: та рука не опустилась. Ее остановили.

Уильям наблюдал за ней. За этой странной, застывшей куколкой. Он видел, как по ее лицу пробегают тени, как она внутренне борется сама с собой. Молчание, которое для большинства было бы неловким, для него было полем данных. И он собрал достаточно.

Он нарушил тишину. Его голос прозвучал не громко, но с такой леденящей четкостью, что она вздрогнула.

— Я вырвал тебя из-под руки того урода, — произнес он, отчеканивая каждое слово. — Это же твой парень, верно? Что-то не похоже на крепкие, здоровые отношения. Скорее, на сделку с душком.

Джейн попыталась проглотить ком в горле. Ее голос прозвучал хрипло, слабо.

— Он не всегда такой… просто выпил…

— Не оправдывай мусор, дорогуша, — перебил он ее, и в его тоне не было злобы, только холодное презрение к очевидному факту. — Ты же знаешь, что он отброс. Низок. И ты у него, ставлю десять против одного, не одна. Такие, как он, всегда метят выше себя и разменивают то, что под рукой.

— Зачем я здесь? — выдохнула она, набираясь смелости. — Зачем вы подошли? Чтобы… отчитать меня?

Уильям медленно отпил воды, не сводя с нее глаз.

— Отчитать? Нет. Я не благотворительное общество. За всё, что выходит за рамки обыденного, надо платить. — Он поставил стакан. — Из-за тебя я ушел со своего места. Перед своими людьми. В разгар важного разговора. Я вмешался в публичный скандал, который могла бы уладить охрана. Ты стоишь моих затраченных ресурсов: времени, внимания, репутации. Так что вопрос не в «зачем». Вопрос в «что теперь». Что ты будешь делать дальше?

Она не нашла, что ответить. Ее взгляд, сам собой, потянулся к нему. К его рукам, лежащим на стойке. Из-под закатанных манжет рубашки на предплечьях виднелись темные, изящные линии татуировок — не кричащие, а скрытые, как зашифрованные послания. Они мерцали в приглушенном свете. Потом ее взгляд поднялся выше: резкая линия скулы, каменный подбородок, и… эти глаза. Льдисто-голубые, лишенные тепла, но не пустые. В них была глубина. Холодная, опасная, затягивающая, как водоворот в арктических водах.

Он оттолкнулся от стойки и медленно, с хищной неспешностью, начал двигаться к ней. Не угрожающе. Словно изучая траекторию. Джейн отступила на шаг, потом еще. Спиной она уперлась в стену. Бежать было некуда.

Он остановился в полушаге. Его физическое присутствие было подавляющим. Он пахло холодным воздухом, дорогим мылом и чем-то металлическим, непоколебимым.

— Ты же не получаешь с ним удовольствия, не так ли? — спросил он тихо, почти интимно. Его взгляд буравил ее. — Или я не прав?

Его рука поднялась. Не резко. Плавно. Он коснулся ее виска, провел длинными пальцами по линии волос, отодвинул прядь. Прикосновение было неожиданно мягким, но от него по всему телу пробежали мурашки. Его пальцы скользнули ниже, по щеке, едва касаясь кожи. Потом по шее, к ключице. Каждое движение было исследующим, почти клиническим, но заряженным скрытым, жгучим напряжением.

Тело Джейн взбунтовалось. Оно пульсировало в такт бешеному сердцебиению. Страх смешивался с чем-то острым, запретным, что она в себе никогда не признавала. Она замерла, не в силах пошевелиться, загипнотизированная его взглядом и этим медленным, неумолимым продвижением его руки.

— Ты слишком чиста для такого человека, — продолжал он, его голос стал тише, гуще. — И слишком красива. Да и в принципе, для такого места. Зачем тебе тут находиться, Джейн? Чтобы быть игрушкой для пьяного хама? Или чтобы быть приманкой в его жалких играх?

Его рука, тем временем, достигла цели. Он не стал грубо хватать. Его ладонь легла на ее таз, большой палец уперся в низ живона, остальные пальцы впились в мягкую плоть бедра через джинсы. Давление было твердым, властным, не оставляющим сомнений, кто здесь главный. И она почувствовала, как от этого прикосновения, от этих слов, внутри нее все сжимается и тут же предательски размягчается, становясь теплым, тяжелым, мокрым. Стыд от этой физиологической реакции ударил в лицо жаром.

Он увидел это. В ее глазах, в легчайшем трепете век. Усмешка, холодная и безрадостная, тронула угол его рта.

— За всё надо платить, голубушек, — прошептал он, и его губы оказались в сантиметре от ее уха. Его дыхание обожгло кожу.

И тогда его вторая рука присоединилась к первой. Его пальцы впились в ее волосы у затылка, не больно, но так, чтобы контролировать, слегка отклонив ее голову назад. Его тело прижалось к ней, придавив к стене. Она ощутила всю его силу, всю твердость мускулов под рубашкой, и… жесткий, недвусмысленный силуэт его возбуждения, упирающийся ей в бедро. Она попыталась слабо отстраниться, ее руки уперлись в его грудь, но это было как пытаться сдвинуть скалу.

— Не… — сорвалось с ее губ, но это было не «нет». Это был стон, полный смятения и непрошеного возбуждения.

— Не что? — провокационно прошептал он, и его пальцы, все еще лежащие на ее нижнем животе, начали движение. Не внутрь, нет. Через ткань джинсов он начал совершать медленные, давящие круговые движения точно по тому чувствительному месту, которое уже предательски отозвалось на его присутствие. — Не это? Или именно это?

Она издала еще один звук, на этот раз приглушенный, похожий на всхлип. Ее тело предало ее, откликаясь на каждое движение его пальца судорожными волнами наслаждения, которые она тщетно пыталась подавить. Ее руки ослабели, перестав отталкивать, просто лежа на его груди, ощущая жар и мощь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он довольствовался этим. Он не стал рвать на ней одежду, не бросил на диван, не взял ее, как брал сотни других — быстро, функционально, для удовлетворения примитивной потребности. Это было бы слишком просто. Слишком по-рикски. Слишком по-свински.

Его «пляска» руками стала искусством пытки и наслаждения. Одна рука в ее волосах, фиксируя, другая — работающая через плотную ткань, с такой точностью и знанием силы, что она начала терять связь с реальностью. Он наблюдал за ее лицом, за тем, как закатываются ее серые глаза, как приоткрываются губы в беззвучном стоне, как по щекам текут слезы — от стыда, от унижения, от невыносимого, запретного удовольствия.

Он довел ее до края. Чувствуя, как все ее тело содрогнулось в немой кульминации, прижатое к стене его собственным, он не остановился сразу, продлевая спазмы до грани болезненного.

Потом… он отпустил.

Отступил на шаг. Выпрямился. Его дыхание было чуть учащенным, но лицо оставалось поразительно спокойным, только глаза горели холодным, удовлетворенным огнем. На его брюках была явная, смущающая выпуклость, но он даже не попытался ее скрыть.

Джейн сползла по стене, едва держась на ногах, лицо залито слезами и краской стыда, тело все еще дрожало от отголосков оргазма, который ей навязали, в котором она утонула.

Он подошел к бару, снова налил воды, на этот раз в два стакана. Один поставил на пол рядом с ней.

— Я не последний мудак, — произнес он без интонации, глядя на нее сверху вниз. — Потому что последний на моем месте сейчас бы тебя имел, не глядя. А я… я просто взял аванс. В счет твоего долга. И буду брать, пока не решу, что ты расплатилась. Или пока не наиграюсь. Приведи себя в порядок. Через пять минут мои люди отвезут тебя туда, куда скажешь. Но подумай хорошенько, стоит ли возвращаться к тому уроду.

Он сделал глоток воды, поправил манжету рубашки, скрывая татуировку, и вышел из комнаты, оставив ее одну на полу — разбитую, униженную, в диком смятении, с телом, все еще помнящим его прикосновения, и с душой, которая только что пересекла черту, пути обратно от которой, возможно, уже не было.

8.

Пока за глухой дверью приватной комнаты разыгрывалась тихая, жгучая драма, в основном зале «Элизиума» кипели другие страсти. Рика, Маркуса и Тони «деликатно» выводили. Деликатность со стороны Кристофера и еще двух крепких парней из охраны выглядела как железная хватка под локти и неспешное, но неумолимое движение к выходу, невзирая на протесты.

— Эй, вы что, охуели? Я с ним разговаривал! Это всё недоразумение! — выкрикивал Рик, но его голос терялся в музыке, а в глазах охраны читалось лишь холодное презрение. Маркус молча и покорно шел, понимая, что сопротивление бессмысленно и может стоить зубов. Тони бубнил что-то невнятное, но тоже не решался дергаться.

Их вытолкнули на прохладный ночной воздух. Дверь клуба захлопнулась, отрезав от мира света, музыки и возможностей. Они стояли на пустынном тротуаре, и гнев, тлевший в Рике, вспыхнул яростным, неконтролируемым пожаром. Его лицо исказила гримаса бессильной злости.

— Эти ублюдки! Кто они вообще такие?! — заорал он, швырнув на асфальт дорогую, но теперь пустую бутылку, подобранную им на выходе. Стекло разлетелось брызгами. — Они думают, что могут меня вот так вышвырнуть? Я им покажу! Я…

Он обернулся, ища глазами Джейн. Ее не было. Его гнев мгновенно нашел новую, более удобную мишень.

— А эта сука! Где она? Из-за неё всё! Из-за ее истерик! Я бы с Девлиным договорился, нашел бы подход, а она… она своим нытьем всё просрала! — Он трясся от ярости, его кулаки сжимались и разжимались. — Найду её — шкуру спущу! Места живого не оставим! Она думает, она может от меня сбежать? Никуда она не денется! У неё никого, блять, нет! Она вернется, будет ползать и просить прощения!

Маркус и Тони переглянулись. В словах Рика было слишком много правды и слишком много животной жестокости. Маркус потянулся за телефоном, чтобы вызвать такси подальше от этого безумия. Тони же смотрел на Рика с новым, неприкрытым расчетом. Этот парень был слишком горячим, слишком непредсказуемым. С ним можно было связываться только для мелких дел. Серьезные люди, вроде тех, что внутри, таких быстро ломали.

---

Тем временем, Уильям Девлин вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Его лицо было бесстрастной маской, но в глазах, для тех, кто умел читать, светился холодный, удовлетворенный интерес. Он поправил манжет рубашки, сглаживая невидимые складки.

К нему сразу же, как тени, материализовались Логан и Кристофер.

— Она внутри? — тихо спросил Логан, бросив взгляд на дверь.

Уильям кивнул, почти незаметно. — Да. Временный шок. Но жива. И… благодарна, на своем уровне.

— Что с ней делать? — вступил Кристофер, его каменное лицо не выражало ни малейшего любопытства, только готовность выполнить приказ.

Уильям задумался на секунду, его взгляд стал острым, аналитическим. — Присмотрите за ней. Незаметно. Чтобы глупостей не наделала. Для её же… «общего блага». Проследите, куда пойдет. Если вернется к тому мусору — доложите. Но не вмешивайтесь. Пока. Мне интересно, какой выбор она сделает.

Он сделал паузу, а затем спросил, и в его голосе прозвучало легкое, холодное презрение: — Что там с этим мусором?

— Выбросили на улицу. — Кристофер позволил себе короткую, беззвучную усмешку. — Орет, трясется, угрожает. Типичная реакция выброшенного щенка, который думает, что он волк.

— Хм. — Уильям повернулся и медленно пошел обратно к лестнице, ведущей на второй этаж. Его мысли работали четко. Она — слабое, но интересное звено. Он — агрессивный, глупый и предсказуемый фактор риска. Она боится его. Сейчас она унижена, напугана и, благодаря мне, испытывает к нему физиологическое отторжение, смешанное со стыдом. Шансы, что она вернется к нему добровольно, низки. Но страх и чувство долга — сильные мотиваторы. Надо держать ее под контролем. Она может стать полезным инструментом против него, если тот станет проблемой. Или… просто любопытным развлечением.

— Логан, — сказал он, уже поднимаясь по ступенькам. — Завтра утром собери всё, что есть на него. Финансы, связи, все его мелкие махинации. И на нее. Глубже, чем в прошлый раз. Особенно про её прошлое, про приемную семью. Мне нужны все рычаги.

— Понял.

Уильям вернулся в свою ложу. Шум вечеринки, крики, смех — всё это снова обрушилось на него, но теперь казалось еще более плоским, фальшивым и скучным после той тихой, насыщенной молчаливой борьбой сцены внизу. Он взял свой бокал, но не пил. Просто смотрел на темную жидкость, мысленно возвращаясь к ощущению ее дрожащего тела под его руками, к ее беззвучным стонам, к тем слезам на щеках. Это было… интенсивно. Не секс. Власть. Чистейшее проявление контроля над другой жизнью. И это он ценил больше всего.

---

Джейн сидела на холодном полу у стены, обхватив колени руками. Пять минут. Десять. Время потеряло смысл. Ее тело все еще помнило каждый момент: боль от пальцев Рика, леденящий хват Уильяма на его запястье, а потом… его собственные пальцы, выжимающие из нее дикое, постыдное наслаждение. Она чувствовала липкость на внутренней стороне бедер, и каждый раз, когда память возвращала это ощущение, ее охватывала новая волна жгучего стыда. Но под этим стыдом клокотало что-то иное — животный страх и отрезвляющее понимание.

Мысли кружились, как осенние листья в смерче. Что теперь? Вернуться к Рику? Картина его лица, перекошенного яростью, его голос, кричащий угрозы, встала перед глазами так ярко, что она вздрогнула. Уильям был прав. Идти сейчас к Рику — самоубийство. Он на ней места живого не оставит. Он выместит на ней всю свою злость, унижение и страх. Это будет не просто скандал. Это будет побоище. А после… после он либо выгонит ее, либо будет держать в еще более жестоких тисках «любви»-одержимости.

Оставаться здесь? В этой комнате? Улица? У нее не было ни знакомых, ни друзей, ни денег на гостиницу. Ничего. Только маленькая квартирка, которую снимал Рик. Она была абсолютно одна в этом огромном, враждебном городе.

Сердце бешено колотилось, в горле стоял ком. Она подняла голову, оглядела комнату. Бар, диван, приглушенный свет. Убежище. Тюрьма. Она не знала. Но одного она понимала отчетливо: за этой дверью ее ждет неминуемая расправа. А здесь… здесь был только призрак Уильяма Девлина и его холодные, властные руки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Выбора, по сути, не было. Он, этот ледяной, опасный человек, своей жестокой «расплатой» оставил ей лишь одну видимость выбора. И она это поняла.

Дрожащими ногами она поднялась. Подошла к бару, взяла тот самый стакан с водой, который он поставил для нее. Выпила залпом, почувствовав, как прохладная жидкость немного проясняет сознание. Она подошла к зеркалу на стене. Отражение было жалким: размазанная тушь, красные глаза, бледное, испуганное лицо. Она достала из крошечной сумочки влажные салфетки, стала смывать с лица следы слез и макияжа. Механически поправила волосы, застегнула на одну пуговицу расстегнутый в борьбе топ.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, что он от нее хочет. Но она приняла решение. Самое пассивное, самое вынужденное, но единственно возможное в эту секунду.

Остаться. Не идти на улицу. Не возвращаться в ад. Сидеть здесь и ждать. Ждать, что решит за нее тот, кто уже один раз решил её судьбу сегодня вечером. Ее чистый лист был больше не чист. На нем теперь было два отпечатка: грубый, рваный след Рика и четкий, холодный, нестираемый оттиск Уильяма Девлина.

9.

Джейн проснулась от ломоты во всем теле. Не той приятной усталости после тренировки, а глубокой, ноющей боли, будто ее сбили грузовиком, а потом собрали по частям. Каждый мускул, каждая кость напоминали о вчерашнем: о борьбе с Риком, о железной хватке Уильяма, о том, как ее собственное тело предательски отвечало на его прикосновения. Она лежала на холодном кожаном диване в той самой комнате в «Элизиуме». Вокруг была гробовая тишина, нарушаемая лишь далеким гулом уборки. Свет из-за плотных штор был тусклым, серым. Утро.

Она судорожно нащупала в кармане телефон. Почти разряжен, 7:04. Ни звонков, ни сообщений от Рика. Только тишина. Хуже любого крика.

Со стоном она поднялась. Голова гудела. Она нащупала на полу свою сумочку, поправила одежду, которая казалась ей теперь грязной, опозоренной. Нужно было уйти. Пока не пришли уборщики, пока не появился… кто-то другой.

Она вышла в пустой, освещенный неоновой уборкой зал. Он казался гигантским и пошлым кладбищем вчерашних грехов. Запах дорогого очистителя не мог перебить въевшиеся ароматы алкоголя и пота. Первый выдох: слава богу, никого. Но облегчение было горьким, как полынь. А что дальше? Мысль о возвращении домой, в квартиру, сжала желудок в ледяной ком.

Она вышла на улицу. Утренний воздух был прохладным, чистым, по-больничному стерильным после душного ада клуба. Она глубоко вдохнула, пытаясь очистить легкие, но внутри оставался тяжелый осадок. Она медленно побрела по пустынным улицам, не в силах вызвать такси — денег почти не было, да и страх увидеть знакомые глаза был сильнее.

Дорога заняла вечность. Каждый шаг отдавался эхом в опустевшей голове. Она подошла к их дому, к их двери. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она достала ключи, руки дрожали. Щелчок замка прозвучал, как выстрел.

Она зашла на цыпочках, затаив дыхание. В квартире царил хаос: пустые банки, запах перегара и затхлости. И он. Рик. Лежал на полу у кровати, одетый в ту же одежду, что и вчера. Рядом валялась пустая бутылка дешевого виски. Он спал, его лицо было бледным, с синяками под глазами, рот приоткрыт. На мгновение она подумала: Черт… а что теперь? Ждать, пока проспится? Исчезнуть снова?

И в этот миг его веки дернулись. Потом резко открылись. Мутные, налитые кровью глаза уставились прямо на нее. В них не было сна. Там была дикая, застоявшаяся за ночь ярость.

Он медленно, с трудом поднялся на локти. Голос был хриплым, пропитанным алкоголем и ненавистью.

— Пришла… наконец-то, — просипел он. Каждое слово давалось ему с усилием. — Где… пропадала, шлюха?

Джейн замерла у двери, как мышь перед змеей.

— Я… я ждала, пока всё закончится, — тихо сказала она, глядя в пол.

— Ждала?! — он попытался встать, пошатнулся, ухватился за край кровати. — Ты… ты с ним там осталась! Я всё видел! Он тебя повёл! Что ты делала там с ним, а?! — Его голос сорвался на крик, слюна брызнула из угла рта.

— Ничего, Рик, мы просто…

— Молчи! — он заорал так, что она вздрогнула. — Как ты посмела?! Я с тобой столько лет! Столько лет таскал тебя, как обузу! А ты… ты одним вечером всё просрала! Мои связи, моё будущее! Из-за тебя меня, как собаку, вышвырнули!

Он сделал шаг к ней, походка была шаткой, зигзагообразной. От него несло перегаром и потом. Джейн отступила, наткнувшись на дверь.

— Он тебя трахнул, да?! — выкрикнул он, его глаза бешено бегали по ее лицу, одежде, ища улики. — Ну?! Отвечай, блядь! Он в тебя вошел, этот холодный ублюдок? Понравилось? Понравилось быть шлюхой для богатого мудака?!

В его словах была не только злость. Была истеричная, уродливая ревность, смешанная с подобострастным страхом перед тем, кого он же и боготворил.

— Нет! — крикнула Джейн, и в ее голосе впервые прозвучала не робость, а отчаяние. — Нет, Рик! Мы просто разговаривали!

— Врать не учи! — он был уже в двух шагах. — О чем? О чем вы, блядь, разговаривали? Он про меня говорил? Что он говорил?! Говори!

Он схватил ее за плечи, тряхнул так, что голова откинулась назад. Его пальцы впивались в тело, обещая новые синяки.

— Он говорил… — она задыхалась, слезы наворачивались на глаза, — он говорил, что ты… что ты ведешь себя как отброс. Что ты низок. Что здесь так не поступают.

Она произнесла это, надеясь, что правда, пусть и жестокая, остановит его. Но это была ошибка.

На лице Рика сначала отразилось шокированное неверие, а потом оно исказилось такой бешеной, животной яростью, что ей стало по-настоящему страшно за свою жизнь.

— Он… он так сказал? — прошептал он, и его шепот был страшнее крика. — А ты… ты стояла и слушала? Ты не встала на защиту своего мужика? Ты соглашалась с ним, да, сука?

— Нет, я…

ЩЕЛЧОК, РЕЗКИЙ И ЗВОНКИЙ. Его ладонь со всей силы ударила ее по щеке.

Боль была ослепительной, белой и жгучей. Она отшвырнула ее в сторону, она ударилась плечом о стену. В ушах зазвенело, мир поплыл. Она инстинктивно прижала ладонь к обжигающей коже, чувствуя, как она тут же начинает распухать. Глаза мгновенно наполнились горячими, обильными слезами боли, унижения и полной беспомощности.

Он стоял над ней, тяжело дыша, глядя на свою собственную ладонь, потом на нее.

— Никакого… толку от тебя, — прохрипел он, и в его голосе звучало странное, пьяное разочарование. — Ни ума, ни преданности. Одна только… красивая обертка. Которая теперь еще и грязная.

Он отвернулся, пошатнулся обратно к центру комнаты, пнул лежащую бутылку, которая с грохотом покатилась под кровать.

— Не подходи ко мне, — бросил он через плечо. — Не смей даже дышать рядом. И свали с глаз. Пока не позвал обратно.

Джейн сидела на полу, прислонившись к стене, прижимая ладонь к горящей щеке. Слезы текли ручьями, но она даже не всхлипывала. Она просто плакала тихо, беззвучно, глядя сквозь водную пелену на спину человека, который был ее целым миром еще вчера утром. Мир этот рухнул. И теперь у нее не было даже клетки. Было только холодное, каменное дно, и над ним — ядовитый, ненавидящий ее взгляд того, кто когда-то клялся в любви.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

10.

Выходные раскалились до адского жара в четырех стенах их квартиры-конуры. В субботу Рик проспал до вечера, вставая только чтобы напиться воды или громко, с проклятиями, сходить в туалет. Джейн стала призраком: двигалась бесшумно, готовила еду (которую он игнорировал), пряталась на кухне или в ванной, замирая при каждом его шорохе. Прикосновения к горящей щеке напоминали ей о границе, которую теперь нельзя было пересекать. Ни в прямом, ни в переносном смысле.

В воскресенье он протрезвел. Молча, с каменным лицом, он собрался, даже не взглянув в ее сторону, и ушел, хлопнув дверью. Звон ключа в замке прозвучал как щелчок захлопнувшейся клетки. Она осталась одна в этой яме, наполненной запахом его гнева и ее страха. На щеке расцвел желто-лиловый синяк, мерзкое, кричащее клеймо на ее фарфоровой коже. Она пыталась замазать его тональным кремом, но у нее не было дорогого корректора. Только дешевый, жидкий тональник, который ложился пятнами и лишь подчеркивал синеву другим, странным оттенком, как грязь на снегу.

Понедельник. Учебный день. Рика не было. Джейн, словно преступник, крадущийся по местам преступления, добралась до университета. Ее миссией было стать невидимкой: опущенный взгляд, волосы, тщательно уложенные на левую сторону лица, быстрые, скользящие шаги. Она чувствовала взгляды. Шепотки за спиной. «Слышала, что было в «Элизиуме»?», «Девлин лично выгнал ее парня…», «Говорят, она потом с ним осталась…». История уже обрастала нелепыми подробностями. Она была главной темой сплетен, и каждая фраза впивалась в кожу, как иголка.

На первом занятии ей удалось раствориться. Рика не было. Она села на последнюю парту, достала блокнот. Но вместо формул ее рука, будто сама по себе, выводила на полях изящные, четкие линии. Татуированная рука. Мускулистое предплечье, переплетение темных узоров, уходящих под манжет. Она не думала о том, чья это рука. Просто рисовала, укрываясь за завесой волос и линий на бумаге.

Второе занятие. Дверь распахнулась, и вошел он. Рик. И с ним — новый парень. Крепкий, с короткой стрижкой и глазами бульдога. Один из тех, кто решает вопросы силой, а не умом. Рик бросил на нее быстрый, ледяной взгляд, полный немого предупреждения. При всех — ничего. Ни слова, ни жеста. Они прошли и сели сзади нее. Джейн почувствовала, как спина онемела. Она сидела, не дыша, чувствуя на затылке тяжесть его ненависти и оценивающий взгляд его нового «друга». Эти два часа были пыткой ожидания удара в спину, который так и не последовал.

Обеденный перерыв. Идти в столовую, под перекрестные взгляды, под возможную встречу с ним — на это не было сил. Она вышла наружу, в небольшой, ухоженный сад перед старым корпусом. Сели на пустую лавочку в тени огромного дуба. Достала блокнот и карандаш. Мир здесь был тихим. Было только солнце, шелест листьев и дрожь в руках.

Телефон в сумке завибрировал. Назойливо, настойчиво. Рик. Она смотрела на экран, на его имя, и палец не двигался, чтобы смахнуть вызов. Она просто смотрела, пока звонок не прекратился. Тишина. Потом снова. Она выключила звук и положила телефон обратно в сумку, глубже.

Она снова погрузилась в рисунок, выводя новые завитки на нарисованной коже. Тень, спокойная и длинная, упала на страницу, заслонив солнце. Она замерла. Это была не просто тень от дерева. Она была слишком четкой, слишком… человеческой.

Джейн медленно подняла голову.

Перед ней стоял Уильям Девлин. Он был один. Одет в темные, идеально сидящие брюки и белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. На его руках, в реальности, были те самые татуировки, что она только что пыталась изобразить. Его лицо было непроницаемым, но в ледяных глазах горел какой-то странный, незнакомый огонь.

— Ну что, голубушка, — произнес он. Его голос был тихим, но он резал тишину сада, как лезвие. — Заставляешь меня волноваться? Искать тебя по всему кампусу?

Она не ответила. Губы задрожали. Она опустила глаза обратно в блокнот, пытаясь закрыть рисунок рукой, нервно перебирая карандаш.

— Я… я просто… — начала она мямлить что-то невнятное.

Он не стал слушать. Он наклонился. Длинные, сильные пальцы мягко, но неумолимо взяли ее за подбородок и приподняли ее лицо, заставив встретиться с его взглядом.

Сначала он смотрел ей в глаза — наполненные страхом, стыдом и той самой невыносимой невинностью, которая сводила с ума. Потом его взгляд скользнул ниже, на щеку. На тот самый желтоватый, плохо замазанный синяк. Оттенок синяка кричал на ее бледной коже громче любых слов.

Все спокойствие исчезло с его лица. Оно не исказилось гневом. Оно окаменело. Температура вокруг, казалось, упала на несколько градусов.

— Это он сделал, — произнес Уильям. Это не был вопрос. Это был смертный приговор, вынесенный холодным, безжалостным тоном. — Да?

Она попыталась отвернуться, но его пальцы на подбородке не позволили.

— Я тебе сказал. И предупреждал, — его голос стал еще тише, еще опаснее. — Возвращаться к нему было верхом идиотизма.

Джейн посмотрела на него своими огромными, полными слез глазами. В них не было оправданий. Только безысходность, такая глубокая и отчаянная, что, казалось, могла растопить даже лед.

— Мне некуда идти, — прошептала она. И это было всё. Вся её правда, весь её ужас, упакованный в словах.

Что-то внутри Уильяма дёрнулось. Резко, почти болезненно. Как удар тока по спокойной, мертвой воде. Это не была жалость. Он презирал это чувство. Это была ярость. Чистая, концентрированная, леденящая ненависть к хаосу, к слабости, к тому, что кто-то посмел испортить то, что он уже мысленно пометил как потенциально свое. И, что еще хуже, посмел сделать это так примитивно — кулаком по лицу. Он терпеть не мог таких отбросов, как Рик. Но поднять руку на женщину, особенно на ту, которая уже побывала в его, Уильяма, власти… это было не просто низко. Это было оскорблением лично ему. Нарушением установленного им порядка.

Он не сказал больше ни слова. Его действия стали резкими, решительными. Он отпустил ее подбородок и схватил ее за запястье. Не так, как в клубе — властно, но почти по-хозяйски. На этот раз хватка была железной, не допускающей никакого сопротивления. Он потянул ее за собой, заставив вскочить с лавочки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Идем, — бросил он через плечо, и в этом слове был приговор уже не Рику, а всей ее прежней жизни.

Он вел ее через сад, не обращая внимания на редких студентов, застывавших в изумлении при виде этой пары: ледяной принц кампуса, ведущий за собой раскрытую, плачущую девушку с синяком на щеке. Джейн почти бежала рядом, спотыкаясь, не пытаясь вырваться. Куда? Снова в ту комнату? В его мир? Это не имело значения. Потому что когда он держал ее за руку, а ее щека горела от стыда и боли, она впервые за эти адские выходные чувствовала нечто, отдаленно напоминающее безопасность. Страшную, опасную, купленную дорогой ценой безопасность. Но это было лучше, чем ледяное дно одиночества и ненависти в той квартире.

11.

За выходные двое людей из близкого круга Уильяма — Логан, специалист по информации, и Кристофер, отвечающий за наблюдение и «активные меры», — доложили всё, что удалось собрать. Досье на Рика было пухлым, несмотря на его недолгое пребывание в Вестбридже: мелкие махинации с тестами, попытки продажи поддельных пропусков, связи с сомнительными поставщиками для студенческих вечеринок, пара неудачных попыток сблизиться с людьми из среднего звена «Олимпа». Унизительное, но не опасное. Досье на Джейн было тонким, как лезвие: сирота, скудная жизнь в приемной семье, где она была вторым сортом, чистые, но ничем не примечательные оценки, никаких связей, никакого прошлого, кроме Рика. Ее файл выглядел как биография призрака. Логан также отметил, что, по косвенным данным, вчера вечером Рик вернулся в квартиру один и через какое-то время оттуда донеслись крики. Утром Джейн вышла с явно замазанным синяком.

Уильям просмотрел отчеты, его лицо оставалось бесстрастным. Слухи о пятничном инциденте уже ползли по университету, как плесень. Ему было глубоко наплевательски на общественное мнение, но сам факт того, что его имя связывали с этим дешевым скандалом, раздражал. Это был беспорядок. А беспорядок он намеревался устранить.

В понедельник, в обед, он зашел в столовую. Его взгляд, холодный и сканирующий, мгновенно нашел Рика. Тот сидел со своим новым дружком — крепким, туповатым парнем, которого Кристофер уже идентифицировал как «боевую единицу» местного уровня. Лицо Рика было опухшим, с землистым оттенком, глаза заплывшими — следствие алкоголя, бессонных ночей в ярости и, возможно, слез унижения. Уильяма это зрелище не тронуло. Он лишь отметил про себя, что мусор не просто воняет, но и выглядит соответственно.

Он не увидел Джейн. Это отсутствие, после доклада о синяке, зажгло внутри него холодную, рациональную искру гнева. Она не должна была вернуться к нему. Она сделала это. И получила по заслугам. Но теперь этот факт касался и его. Он потер пальцем переносицу, едва заметный жест раздражения.

— Кристофер, — тихо произнес он, не поворачиваясь. Тот, стоявший чуть позади, наклонился. — Пригласи того мусора ко мне. Вежливо. Но чтобы он понял.

Кристофер кивнул и направился к столику Рика. Разговор был коротким. Рик, увидев приближающегося Кристофера, побледнел и тут же вскочил, сказав что-то своему напарнику. Он следовал за Кристофером, как щенок, которого позвали на ковер, с смесью страха и подобострастной надежды в глазах.

Его усадили напротив Уильяма за столик в относительной изоляции. Рик попытался улыбнуться, но получилось жалко и криво.

— Уильям… слушай, про ту пятницу… я хотел извиниться…

Уильям поднял руку, чтобы остановить поток слов. Он не стал «возить сюсю». Его взгляд, ледяной и острый, как скальпель, впился в Рика.

— Ты понял тот урок в клубе? — спросил Уильям. Его голос был ровным, тихим, но каждое слово падало, как гиря.

Рик замер, проглотив слюну. — Да… да, конечно. Я был не прав, я…

— Молчи и слушай, — перебил Уильям. — Сейчас я объясню раз и навсегда. Ты — мусор. Ты здесь по счастливой случайности и по моему попустительству. Твоя роль — тихо существовать в своей яме и не создавать запаха. Понял?

Рик кивал, как марионетка, его лицо покрылось испариной.

— Ты будешь ходить на учебу. Ты будешь делать свои жалкие делишки. Но ты не создаешь проблем. Ни мне, ни кому-либо еще. Особенно — той девушке. Она для тебя больше не существует. Ты не смотришь в ее сторону, не говоришь с ней, не думаешь о ней. Ты даже не дышишь в ее направлении. Потому что если ты это сделаешь… — Уильям наклонился чуть ближе, и Рик инстинктивно отпрянул. — …то моя доброта окажется не безгранична. И следующая наша беседа будет не в столовой. И закончится она не словами. Просто живи, пока тебе это позволяют. Всё.

Он откинулся на спинку стула, его выражение лица говорило, что разговор окончен. Рик сидел, парализованный страхом. В его голове смешались ужас и злость, но ужас был сильнее. Он видел в глазах Уильяма не пустую угрозу, а холодную, неоспоримую реальность.

— Я… я понял, — выдавил он наконец.

— Убирайся.

Рик вскочил и почти побежал к своему столику, хватая куртку и уводя с собой ошарашенного дружка. Он не оглянулся.

Уильям наблюдал, как он уходит. Угроза была озвучена. Теперь он должен был убедиться, что ее объект… изъят из-под потенциального удара. Его мысли вернулись к ней. К той, что не появилась в столовой. К той, чье отсутствие внезапно стало значимым.

Он встал и вышел из столовой, бросив на ходу Логану: «Займись его дружком. Пусть знает, что рядом с этим мусором становится горячо». Логан кивнул.

Уильям направился в сторону парка. Один из его людей, следивший за Джейн, сообщил, что видел, как она ушла туда. Он шел быстрым, решительным шагом, его лицо было закрытой книгой, но внутри клокотало то самое холодное раздражение. Он ненавидел, когда его планы нарушались из-за чужой глупости. И ненавидел еще сильнее, когда кто-то портил вещи, которые он неосознанно уже начал считать находящимися в сфере своего влияния.

Именно в таком настроении он нашел ее на лавочке. И увидел синяк. И услышал ее тихий, сокрушительный вердикт: «Мне некуда идти». И тогда этот внутренний холодный гнев нашел свою цель и направление. Он взял ее за руку. Не как собственник. Как хирург, который наконец-то решил прооперировать гнойник, чтобы он не отравлял всё вокруг. Пусть даже пациент боится и не понимает, что для него лучше. Уильям Девлин всегда знал лучше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

12.

Он вёл её за собой по кампусу, его шаги были быстрыми и решительными, её – спотыкающимися, почти бегом. Он и сам до конца не понимал, что, чёрт возьми, с ней делать. Это была иррациональная импульсивность, а он ненавидел иррационализм. Взять с неё было нечего – обычная голубушка с разбитым лицом и пустым прошлым. Но в этом и заключался её странный, раздражающий интерес: она была чистым листом, но уже запачканным чужими, неумелыми руками. И этот синяк… он был как личное оскорбление, пятно на потенциально полезном активе.

Он свернул в узкий проход между двумя старыми корпусами, заросший плющом и забытый всеми. Это было глухое место, солнечный свет сюда почти не пробивался. Он остановился, повернулся к ней, заслонив собой выход. Смотрел на неё сверху вниз, оценивающе, как на неисправный механизм.

Он глубоко вдохнул, и в его лёгких застрял запах влажного камня и её дешёвого, цветочного шампуня. Его взгляд снова прилип к синяку – жёлто-лиловому, мерзкому. Он вызывал у него почти физическое отвращение. Не к ней. К примитивности нанесённого урона.

— Зачем ты это делаешь? — её голос прозвучал тихо, срываясь, но в нём пробилась капля неожиданного, тупого упрямства.

Он удивился. По-настоящему. Его брови чуть приподнялись. Она, эта трясущаяся от страха мышка, спрашивала его о мотивах?

— Я не делаю ничего, — холодно парировал он, не удостоив вопрос ответом. Вместо этого он достал телефон, несколько раз тапнул по экрану и протянул ей. — Я просто расставляю точки над и. Смотри.

На экране было нечёткое, снятое на телефон видео из «Элизиума», но не с пятницы. Более раннее. На нём Рик, уже изрядно пьяный, прижимал к стене какую-то рыжеволосую девушку в ультракоротком платье. Их языки заплетались в откровенном, влажном поцелуе, его руки грубо ползали по её телу. Девушка смеялась, запрокинув голову. Это было мерзко, пошло и абсолютно недвусмысленно.

Джейн смотрела. Молча. Её лицо не исказилось от боли или гнева. Оно будто стало ещё бесцветнее, ещё более каменным. Только глаза, огромные и серые, впивались в экран, впитывая каждую деталь предательства, которое, как она теперь понимала, было лишь вопросом времени. Или уже свершившимся фактом, о котором она не знала.

Он забрал телефон, сунув его обратно в карман.

— Увидела? — его голос был ровным, безжалостным скальпелем. — Утвердилось в твоей пустой, наивной головке? Это не просто мусор. Это мудак, гнилой до самого нутра. Он целовался с этой дырявой потаскухой, пока ты, его преданная куколка, ждала его дома с ужином? Или пока он рассказывал тебе сказки о вашем светлом будущем?

Она слушала. Её губы дрогнули. И одна-единственная, крупная, горячая слеза сорвалась с ресниц и медленно поползла по щеке, пересекая ту самую линию синяка.

Увидев это, в нём что-то ёкнуло – не жалость, а резкое, нетерпеливое раздражение.

— Нет. Нет, — зашипел он, шагнув вперёд так, что она инстинктивно прижалась спиной к холодной кирпичной стене. — Не смей. Не смей тут слезы лить. В этом нет никакой выгоды. Ни для тебя, ни для меня. Это вода, потраченная впустую на того, кто её не стоит.

Он навис над ней, его тень полностью поглотила её. В этом тесном пространстве он казался гигантом.

— Я устал наблюдать за этим цирком, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала усталость, не физическая, а моральная, от окружающего идиотизма. — Поэтому я предлагаю тебе сделку. Единственный раз. Не перебивай.

Он сделал паузу, убедившись, что она слушает, затаив дыхание.

— Я обеспечиваю тебе новое жильё. Безопасное. Чистое. Там не будет запаха дешёвого виски и криков урода. Я обеспечу тебе безопасность. Ни он, ни его дружки, ни какие-либо другие мусорные люди не посмеют тебя тронуть. Ты исчезнешь из его реальности, как будто тебя никогда и не было.

Он посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был уже не просто холодным. Он был транзакционным.

— Взамен ты будешь моим человеком. Полностью. Это значит: ты не создаёшь проблем. Никаких. Ты делаешь то, что я говорю. Ты находишься там, где я скажу. Ты перестаёшь быть этой дрожащей, беспомощной тенью. Я научу тебя ходить, говорить, дышать так, чтобы тебя если не уважали, то хотя бы боялись. Ты будешь отражением моей воли. Поняла?

Он дал словам осесть в её промокшем от слёз сознании.

— Подумай хорошо. Но недолго. Я даю тебе шанс. Единственный. Выбраться из этого грязного болота, в котором ты тонешь. Или остаться там, с этим синяком, который будет только множиться, пока однажды он не сломает тебе что-нибудь по-настоящему. Выбор за тобой, голубушка. Но если выберешь болото – не ищи меня снова. И не надейся на пощаду, когда он, в конце концов, разобьёт тебя вдребезги.

Он отступил на шаг, давая ей пространство, но его присутствие по-прежнему заполняло собой весь проход. Он ждал. Не как рыцарь на белом коне, а как хищник, предлагающий раненой птице не свободу, а другую, более крепкую клетку. Но клетку, в которой будет еда, тепло и гарантия, что другие хищники до неё не доберутся. Цена – её воля. Её душа, если таковая у неё ещё оставалась.

Он смотрел на неё, на её залитые слезами, но всё ещё невероятно красивые глаза, на дрожащие губы, на этот дурацкий, нелепый синяк. И внутри, в самой глубине, где не было ни расчёта, ни холодной ярости, копошилось смутное, незнакомое чувство азарта. Интересно, какой выбор сделает его сломанная куколка?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

13.

Ультиматум, брошенный как ледяной камень в мутную воду её сознания, висел в воздухе. «До вечера. Парковка за библиотекой. Если не придешь – я пойму твой выбор». Он оставил её одну в том сыром, тёмном проходе, и его уход был таким же решительным и беззвучным, как и появление.

Джейн стояла, прислонившись к холодному кирпичу, ещё минут пять. Потом глубоко, с судорожным всхлипом, вдохнула и резко провела руками по лицу, смахивая слёзы, грязь, макияж и остатки наивности. Лицо горело от слёз и от его слов. Она выпрямилась и, не оглядываясь, вышла на солнечный свет, направившись на оставшиеся пары.

Весь день её голову распирало. Мысли бились, как птицы в стеклянной ловушке. Его человек. Его воля. Клетка. Но чистая. Безопасная. Без криков, без синяков, без этого вечного страха. Рик за партой позади неё излучал волны ненависти так сильно, что её спина немела. Она чувствовала его взгляд, как прикосновение грязных пальцев. Что она теряла? Друзей? Их не было. Семью? Её не существовало. Любовь? Это оказалось иллюзией, построенной на страхе и одиночестве. Будущее? Какое будущее могло быть с человеком, который поднимал на неё руку и целовался с первой попавшейся стервой в клубе?

Терять было нечего. Абсолютно. Только жизнь в аду, который с каждым днём становился горячее.

Когда последняя пара закончилась, она, не колеблясь, направилась к парковке за библиотекой. Шаг был твёрдым, но внутри всё дрожало. Это был отчаянный прыжок в пропасть, но пропасть позади была глубже и темнее.

Она уже видела вдалеке одинокий «Астон-Мартин», когда из-за угла учебного корпуса появился он. Рик. Он словно ждал её здесь, вычислив её путь. Его лицо было бледным от злобы, глаза впились в неё.

Он схватил её за запястье, с такой силой, что кости хрустнули.

— Куда, сука? — прошипел он, его дыхание пахло мятной жвачкой, не перебивающей запах перегара. — От него идешь? После всего, что он про меня наговорил?

Он смотрел на неё, не выпуская из железной хватки, секунд десять, словно пытался силой воли прожечь в ней дыру. Потом его сдержанность лопнула.

— Ты думаешь, он тебя возьмет? Ты ему нужна, как прошлогодний снег! Он поиграется и выбросит, как использованную презу! Ты никому не нужна, ты это поняла? Только я тебя терпел все эти годы, эту твою кукольную, тупую морду! А ты… ты благодарность так проявляешь? Уходишь к тому ублюдку, который меня унизил?!

Он тряс её, слова лились потоком грязи, оскорблений, смеси правды и болезненных фантазий. Джейн пыталась вырваться, слабо упираясь.

— Отпусти, Рик! Отпусти!

— Кричи громче! Пусть все видят, какая ты шлюха! — он притянул её ближе, его лицо было в сантиметрах от её.

И тогда за её спиной, спокойно и чётко, как удар хлыста по воздуху, прозвучал голос:

— На колени.

Рик поднял глаза. Из-за угла, опершись на крыло своего автомобиля, смотрел Уильям Девлин. Он был один, но его присутствия было достаточно. Его лицо было абсолютно спокойным, лишь в уголке рта играла тень чего-то смертельно опасного. Рик замер, но его пальцы не разжались. В его глазах вспыхнул страх, но и дикая, животная злоба.

— Я не повторяю второго раза, — сказал Уильям, не повышая голоса. — На колени.

В этот момент из тени вышли двое – те же, что выводили Рика из клуба. Они подошли с двух сторон. Рик, видя их, дрогнул. Его хватка ослабла, и Джейн вырвалась, отскочив назад, потирая покрасневшее запястье. Ребята взяли Рика под руки, не грубо, но с непререкаемой силой, и опустили его на колени на асфальт парковки. Тот не сопротивлялся, поражённый стремительностью и унизительностью происходящего.

Уильям медленно подошёл. Он сел на корточки перед Риком, оказавшись с ним на одном уровне, но его поза была позой судьи, а не собеседника.

— О, дорогой Рик, — произнёс он тихо, так тихо, что только Рик и, возможно, стоявшая в двух шагах Джейн, могли расслышать. — Не учишься ты на своих ошибках. Совсем. Я думал, ты понял. Видимо, нет. Значит, объясню на пальцах.

Он наклонился ещё ближе и что-то произнёс Рику на ухо. Только одно короткое предложение. Лицо Рика стало абсолютно белым, как мел. Глаза расширились в животном, первобытном ужасе, в котором не осталось ни злобы, ни амбиций – только чистый, леденящий страх. Он даже не дёрнулся, застыв как статуя.

Уильям поднялся, отряхнув невидимую пыль с брюк.

— Теперь официально, для протокола, — его голос снова стал слышен всем. — Ваши пути с ней здесь и сейчас расходятся. Навсегда. Никаких больше контактов. Никаких звонков, сообщений, взглядов, разговоров. Никакого грязного дерьма с твоего рта и никаких твоих грязных рук на ней. Понятно? Кивни, если понял.

Рик, всё ещё сидя на коленях, машинально кивнул, не в силах оторвать взгляд от Уильяма.

— Отпустите его, — сказал Уильям своим людям. Те отошли.

Уильям повернулся к Джейн. Она стояла, прижимая к груди сумку, её лицо было бледным, но сухим.

— Ну что, голубушка, — сказал он. — Это уже второй раз, когда мне приходится вытаскивать тебя из вашей дешёвой мелодрамы. Моё терпение и моё время – не резиновые. Ты помнишь мои слова? Время тикает. Твоё решение окончательное. Сейчас. Сию секунду.

Он не двигался, не жестикулировал. Он просто ждал. Рик, поднявшись на ноги, стоял поодаль, сгорбившись, не в силах даже смотреть в их сторону, всё ещё дрожа от услышанного.

Джейн перевела взгляд с Уильяма на Рика. На того, кто был её целым миром. Кто сейчас выглядел мелким, разбитым, жалким и страшным. В его глазах не было любви. Не было даже ненависти. Был только страх за себя. И этого было достаточно.

Она медленно, очень медленно, повернула голову обратно к Уильяму. И затем, не говоря ни слова, сделала шаг вперёд. Прочь от Рика. К Уильяму. Потом ещё шаг. Она шла, не оглядываясь, глядя куда-то в пространство перед собой, но её путь был ясен.

На губах Уильяма появилась тонкая, почти невидимая полоска удовлетворения.

— Молодец, куколка, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только она. — Твой первый верный шаг.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он бросил последний взгляд на Рика – сверху вниз, полный абсолютного, безразличного презрения, как смотрят на кучу мусора, которую вот-вот увезут. Потом повернулся и пошёл к своей машине, не проверяя, идёт ли она за ним. Он знал, что идёт.

Джейн шла за ним, на шаг позади, как и положено его «человеку». Она не оглянулась ни разу. Асфальт парковки под её ногами был твёрдым и холодным. Это была почва её новой, тёмной, но единственно возможной реальности. Дверь в старую жизнь захлопнулась с грохотом, от которого всё ещё звенело в ушах. Впереди была неизвестность, пахнущая дорогим кожаным салоном, холодным взглядом и сделкой, из которой не было обратного пути.

14.

Машина была тихой, как гроб на колёсах. Запах дорогой кожи, чистящего средства и холодного воздуха с кондиционера. Джейн молча села на пассажирское кресло, её тело всё ещё дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Уильям сел за руль, его движения были выверенными, экономными. В зеркале заднего вида она видела, как за ними, сохраняя дистанцию, тронулся тёмный внедорожник с его людьми.

Он завёл двигатель, плавно тронулся с места и выехал на улицу, оставив позади кампус и жалкую фигуру Рика на парковке. Первые минуты ехали в полной тишине. Она смотрела в окно, на мелькающие чужие дома, чужие жизни. Её собственная жизнь только что была разорвана пополам, и она сидела в машине с тем, кто держал одну из половин в своих ледяных руках.

— Я надеюсь, — наконец заговорил Уильям, глядя на дорогу, — ты будешь умнее этого мудака. Раз. — Он сделал паузу, сменил полосу. — И во-вторых, не будешь создавать проблем. Никаких. Потому что проблемы я решаю быстро и окончательно. Ты поняла это на примере твоего бывшего.

Его голос был ровным, без угрозы. Он констатировал факты, как инженер, объясняющий правила эксплуатации сложного механизма.

— А также… поздравляю с верным решением. — В его тоне не было ни капли искренней радости, лишь холодное удовлетворение от правильно решённой задачи. — Надеюсь, остальные твои решения тоже будут верными.

Он бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд.

— И, Джейн, запомни раз и навсегда: ты ухватилась за ту жизнь, о которой здесь все мечтают. За шанс, который ломают двери, продают души и предают самых близких. Ты получила его просто так. Вернее, — он усмехнулся, — не совсем просто так. Но суть не в этом. Суть в том, что ты теперь по эту сторону стекла. Не вздумай ностальгировать по грязи за окном.

Он свернул в престижный район, где дома становились выше, а улицы — чище.

— Все твои вещи перевезут в новую квартиру. Сегодня же. Сейчас мы едем туда.

Джейн кивнула, не в силах вымолвить слово. Её кивок был почти невидим, но он его заметил. Больше он не говорил до самого конца пути.

Он остановил машину у высокого, строгого здания из стекла и стали. Консьерж в ливрее почти невидимо кивнул Уильяму, бросая на Джейн беглый, профессионально-безразличный взгляд. Они вошли в стерильный, выложенный мрамором вестибюль, пахнущий свежесрезанными цветами и деньгами. Лифт был тихим и быстрым. 21 этаж. Дорога в небо, откуда не видно прежней грязи.

Уильям вышел первым, его шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Он подошёл к одной из дверей, на панели управления блеснул зелёный луч сканера. Он приложил палец. Щёлк. Дверь открылась.

— Входи, — сказал он, пропуская её вперёред.

Джейн замерла на пороге. Перед ней была не квартира. Это была капсула из другого мира. Просторная гостиная-студия с панорамными окнами, открывающими вид на весь город. Минималистичная мебель — диван, кресла, низкий стол, всё в оттенках серого, белого и тёмного дерева. Отдельная кухня с блестящей техникой, за стеклянной перегородкой. Дверь, ведущая, вероятно, в спальню и ванную. Всё было безупречно чистым, новым и… безжизненным. Как декорация. Примерно 60 квадратных метров абсолютного, стерильного порядка.

— Это теперь твоё, — произнёс Уильям, закрывая за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал окончательно. — Но всё — под моим руководством. Ты здесь живешь. Ты здесь дышишь. Но это не делает тебя хозяйкой. Понятно?

Он подошёл к ней. — Иди сюда.

Он взял её за руку — не грубо, но властно — и подвёл к панели управления дверью рядом с косяком.

— Приложи ладонь. Всю.

Она послушно прижала дрожащую ладонь к холодному стеклу сканера. Луч пробежал по линиям её руки, зафиксировал отпечатки. Зелёный свет. Гудок.

— Теперь доступ имеешь только ты и я, — сказал Уильям, отпуская её руку. — Больше сюда никто не войдёт. Никто. Не делись кодом, не впускай гостей. Твоё уединение — часть твоей безопасности.

Он отошёл к дивану, положил на стеклянную столик небольшой чёрный пакет.

— Можешь обустраиваться. Твои старые пожитки привезут, но, думаю, большую часть этого хлама лучше выбросить. Начни с чистого листа. В прямом и переносном смысле.

Затем он вынул из внутреннего кармана пиджака два предмета: новейший смартфон в матовом чёрном корпусе и маленький конвертик с сим-картой.

— Это тебе. Телефон чистый. На нём нет ничего, кроме моего номера. Он один в записной книжке. Никаких соцсетей, никаких старых контактов. Никаких глупостей. Этот телефон — для связи со мной. Точка. Если зазвонит — ты берёшь трубку. Если я напишу — ты отвечаешь. Поняла?

Он протянул ей телефон и сим-карту. Она взяла их, ощущая холодный металл и пластик. Эти предметы казались невероятно тяжёлыми.

— Меня зовут, ты сообщаешь, где ты и что делаешь. Без подробностей, просто отчёт. Я скажу прийти — ты приходишь. Я скажу ждать — ты ждёшь. Пока что твоя задача — учиться, приходить сюда и ни с кем не общаться. Особенно с теми, кто может рассказать о тебе твоему бывшему. С завтрашнего дня начнётся твоё переформатирование. А сегодня… — он оглядел квартиру, — сегодня просто притихни. Освойся. Пойми, где ты оказалась. И помни цену.

Он направился к двери, но на пороге обернулся.

— И, Джейн… — его взгляд скользнул по её лицу, по едва заметному теперь синяку, по её огромным, полным смятения глазам. — Добро пожаловать в реальный мир. Он не спрашивает, готов ли ты. Он просто начинает тебя ломать. Тебе повезло — ломать будешь не ты. По крайней мере, пока.

Он вышел. Дверь закрылась с тихим, но абсолютным щелчком.

Джейн стояла посреди безупречно чистой, беззвучной квартиры, держа в руках чужой телефон и ключи от своей новой, позолоченной клетки. За окном простирался город, огромный и безразличный. Здесь пахло свежей краской, новым текстилем и свободой очень особого рода — свободой от страха перед Риком, но несвободой во всём остальном. Она сделала шаг, и её шаг отдался гулким эхом в пустом пространстве. Первый шаг по дну её новой, бездонной реальности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

15.

Как и обещалось, вечером того же дня раздался звонок домофона. Незнакомый, но нейтрально-вежливый голос сообщил, что привез её вещи. Двое мужчин в простой одежде внесли внутрь несколько коробок и сумок — всё, что она накопила за годы жизни с Риком. Они поставили их посреди безупречного пола и молча удалились, оставив её наедине с призраками прошлого.

Она открыла первую коробку. Пахло старой квартирой, дешёвым освежителем воздуха и тоской. Она достала поношенные свитера, книги по экономике с пометками на полях, несколько простых платьев. Во второй сумке лежали вещи, которые покупал ей Рик: вызывающе короткое платье для «особых случаев», пара туфель на высоченных каблуках, от которых ныли ноги, дешёвая бижутерия, блестевшая пошло. Последней она открыла маленькую коробочку с безделушками: сувенирная кружка из их родного городка, совместное фото в рамке (она улыбалась, он смотрел в камеру с напускной небрежностью), браслетик из ниток, сплетённый на каком-то забытом празднике. Особенно от тех, что связывало с Риком. Его слова эхом отозвались в тишине.

Она действовала методично, почти без эмоций. Всё, что пахло им, напоминало о нём, было куплено им, полетело в чёрные мусорные мешки. Платье, туфли, бижутерия, фото, браслет. Кружку она на секунду задержала в руках, потом швырнула в мешок, услышав, как хрупкий фарфор разбивается о другие отбросы. Книги и простую, нейтральную одежду она аккуратно сложила в шкаф, который до этого был пуст. Когда она завязала последний мешок, в квартире стало как-то просторнее и холоднее. Прошлое было упаковано и готово к выносу.

Неделя пролетела в странном, подвешенном состоянии. Рика она не видела ни разу. Ходили слухи, что он взял академический отпуск или просто забил на учёбу, уйдя в запой. Уильям тоже почти не появлялся. Он не писал, не звонил. Она стала призраком по его завету: ходила в университет скрытно и быстро, глаза в пол, наушники в ушах (пустые, просто для вида), не привлекая внимания, не общаясь ни с кем. Она не создавала проблем. Она растворялась.

В середине недели курьер привёз несколько больших, дорогих сумок. Внутри — одежда. Настоящая. Шёлковые блузы, кашемировые свитера, идеально сидящие джинсы, платья простого, но безупречного кроя, тёплое пальто, даже нижнее бельё из тончайшего хлопка и шёлка. Всё её размера. Всё в нейтральных, но богатых оттенках. К посылке был прикреплен стикер с его чётким, безличным почерком: «Примерь». Ни привета, ни подписи. Квартира перестала казаться такой пустой. В шкафу теперь висели призраки её нового «я», сшитые по меркам, которые он, должно быть, добыл неведомым ей способом.

Синяк на щеке окончательно прошёл, оставив после себя лишь едва заметную жёлтую тень, которую уже не нужно было замазывать. Её лицо обрело прежнюю кукольную гладкость, но в глазах поселилась новая глубина — не наивная, а настороженная, выжидающая.

Наступили выходные. Вечер субботы. Джейн сидела на огромном диване в гостиной, укутавшись в один из новых кашемировых пледов, пытаясь читать учебник. Тишину нарушал только тихий гул города за окном.

Щелчок. Чёткий, механический звук открывающегося замка.

Сердце её упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Напряглась. Но тут же вспомнила: доступ только у него и у неё. Неужели это он? В такой час? Без предупреждения?

Она осторожно поднялась с дивана, поставила книгу, и на цыпочках прошла в небольшой коридор, ведущий к входной двери.

Он стоял там, прислонившись к стене. Не так, как обычно — прямой, незыблемый столб власти. Он был слегка сгорблен, одной рукой опираясь о косяк, другой прижимая что-то к правому боку. Его лицо в полутьме было бледным, с характерной для боли скуловой резкостью. Он смотрел в пол, тяжело дыша.

— Помоги, — выдохнул он. Всего одно слово. Голос был напряжённым, сиплым, лишённым привычной ледяной уверенности.

Она подошла ближе, и в свете, падающем из гостиной, увидела. На его белой, дорогой рубашке, под той самой рукой, что он прижимал к боку, расплывалось тёмное, влажное пятно. Кроваво-багровое. Размером с апельсин и оно медленно росло.

Она ахнула, прикрыв рот ладонью.

Он, не дожидаясь, оттолкнулся от стены и, слегка пошатываясь, прошёл мимо неё в гостиную, рухнув на тот самый диван, где только что сидела она. Он запрокинул голову на спинку, зажмурившись.

Джейн застыла посреди комнаты, парализованная.

— Что… что мне делать? — прошептала она, и её голос прозвучал детски-беспомощно.

Он открыл глаза. В них не было страха. Была ярость. На себя, на ситуацию, на боль. И холодная, расчётливая необходимость.

— Помоги снять верх, — сквозь зубы процедил он.

Она, наконец, сдвинулась с места. Её руки дрожали, но она подошла, помогла ему приподняться. Он стонал, стиснув зубы, когда она стягивала с него пиджак, а затем начал расстёгивать окровавленную рубашку. Пуговицы поддавались с трудом. Когда она помогла снять рубашку, перед ней открылась другая сторона медали.

Она знала о татуировках на его руках. Но то, что она увидела сейчас, заставило её дыхание перехватить. Его торс, плечи, часть спины, что была видна — всё было покрыто сложным, изящным лабиринтом чёрных и серых линий. Не кричащие картинки, а скорее, таинственные символы, переплетения, геометрические узоры, которые казались частью его кожи, продолжением мускулатуры. Это было красиво. По-своему, дико и опасно красиво. Но вся эта красота была нарушена. Под правыми ребрами зияла неглубокая, но длинная, рваная рана. Из неё сочилась кровь. Рядом — большой, уже начинающийся синяк, тёмно-багровый, от какого-то удара.

— Давай тряпку. Воду. Всё, что есть. Аптечку, — его голос вернул её в реальность. Он говорил, стиснув зубы, глядя в потолок.

Она рванула на кухню. Руки тряслись, мысли путались. Аптечка! Где? Она металась по кухне, распахивая шкафы, пока не нашла на верхней полке в ванной аккуратную белую коробку с красным крестом. Внутри было всё, даже больше, чем нужно: стерильные бинты, пластыри, антисептики, обезболивающее, шовный материал. Он был готов. К этому.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она намочила чистую кухонную полотенце, схватила перекись, бинты и побежала обратно.

— Иди сюда, не трясись как осиновый лист, — буркнул он, увидев её панику.

Она опустилась перед ним на колени. Запах крови, пота и его дорогого, теперь испорченного одеколона ударил в нос. Она смочила тряпку и, замирая от страха сделать больно, прикоснулась к краю раны. Он резко вздрогнул, его мышцы напряглись в камень.

— Чёрт… — прошипел он сквозь зубы. — Лей перекись. Не бойся.

Она полила. Рана зашипела, запенилась. Он издал сдавленный стон, вцепившись пальцами в обивку дивана, костяшки побелели. Он что-то бормотал себе под нос, проклиная кого-то на непонятном ей сленге, полном мата и угроз.

Они работали в напряжённом, почти ритуальном молчании. Она очищала, он, стиснув зубы, терпел. Потом она, следуя его отрывистым, чётким указаниям («Дай тот пластырь… Нет, другой… Плотнее бинтуй»), наложила повязку, стараясь закрыть и рану, и синяк. Её пальцы, сначала дрожащие, постепенно обретали уверенность под давлением необходимости.

Прошло минут пятнадцать. Всё было кончено. Обработанная рана, тугая повязка, окровавленные тряпки в тазу. Он откинулся на спинку дивана, полностью обессиленный, лицо покрытое испариной, волосы прилипли ко лбу. Он тяжело дышал.

Джейн стояла перед ним на коленях, смотря снизу вверх, всё ещё с окровавленными руками. Она ждала. Инструкций. Выговора. Чего угодно.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё. И вдруг… начал смеяться. Тихим, сдавленным, почти истеричным смехом, который тут же перешёл в стон от боли.

— Ах… чёрт… Я, блять, схожу с ума, — выдохнул он, давясь смехом и болью. — Сижу тут, истекаю кровью в квартире у своей… голубушки. Идеально. Просто сказочно.

Он перевёл на неё взгляд, полный какой-то дикой, уставшей иронии.

— Ну что, голубушка? Как я тебе? Раненый зверь? Не такой уж и всесильный, да? — Он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Добро пожаловать в мой мир, куколка. Здесь иногда пахнет не только деньгами, но и вот этим, — он кивнул на окровавленные тряпки. — Всё ещё рада своему выбору?

Он ждал ответа, изучая её лицо, ища в нём отвращение, страх, разочарование. Но она просто смотрела на него, на его обнажённый, татуированный торс, на повязку, на его уставшее, лишённое привычной маски лицо. Впервые он казался ей не божеством из льда и стали, а человеком. Опасным, раненым, но человеком. И в этом было что-то невыразимо пугающее и… важное.

Её выбор был сделан не тогда, на парковке. Он был сделан сейчас, в эту секунду, когда она вытирала его кровь.

16.

Оставшийся вечер тянулся в напряженной, приглушенной реальности. Уильям лежал на диване, изредка бормоча короткие фразы в телефон. Джейн, стараясь не шуметь, убирала следы их импровизированной операции, относила воду, таблетки. Она слышала обрывки: «…разобрались с тем ублюдком?», «…ничего не сливать, пока не остынет», «…старики в курсе? Доложить, что всё под контролем». Голос его был низким, усталым, но каждая фраза была приказом или холодным анализом. Мир за стенами этой стерильной квартиры вдруг обрёл зловещие, кровожадные очертания.

Позже она ушла в спальню, закрыла дверь, но не смогла уснуть. Лежала, глядя в потолок, слушая тишину из гостиной, нарушаемую только его тяжёлым, временами прерывистым дыханием.

Посреди ночи её вывел из тревожной дремы собственный мочевой пузырь. Она крадучись вышла в коридор. В гостиной горел только один торшер, отбрасывая длинные тени. Уильям лежал на диване в той же позе, одна рука закинута за голову, другая – на лбу. Казалось, спит. Но даже во сне его лицо было напряжённым, брови слегка сведены.

Она заметила, что он лежит без всего, только в брюках, и в квартире было прохладно. Не думая, почти на автомате, она вернулась в спальню, взяла с кровати тот самый большой, кашемировый плед, под которым сама укрывалась до его прихода. Он хранил тепло и слабый, едва уловимый запах её шампуня – что-то ванильное и простое.

Она подошла к дивану и осторожно, стараясь не коснуться его раны, накрыла его плечом до пояса. Он не шелохнулся. Постояла секунду, глядя на его спящее, лишённое привычной брони лицо, потом так же тихо удалилась.

---

Утро ворвалось в комнату резкой, пульсирующей болью в боку. Уильям открыл глаза, и первое, что он ощутил, – это ноющий, глубокий огонь под рёбрами. Потом он почувствовал незнакомую тяжесть и мягкость на себе.

Он медленно опустил взгляд. Плед. Тёмно-серый, дорогой, чужой. Его не было, когда он зарылся в забытье. Память, как клубок острых проволок, начал разматываться.

Вчера. Сходка в заброшенном доке. Переговоры со «старшими» из соседнего района о зонах влияния. Тот наглый выскочка, сынок одного из них, горячий, с тщеславием, переполняющим крошечный мозг. Несколько колких, верных замечаний Уильяма о его некомпетентности. Вспышка ярости. Глупый, нерасчётливый бросок с ножом. Резкая, жгучая боль, пробившая адреналин и холодную ярость. Его люди, как псы на цепи, рванулись вперёд. Звук кулаков, падающих тел. Кто-то уже хватался за стволы – идиоты, могли устроить бойню при стариках. Он, стиснув зубы, через боль, голосом, перекрывшим хаос: «Стойте! Идиоты!» Взгляд, полный обещания расправы, на бледного, внезапно осознавшего, что натворил, парнишку. Шепот Кристоферу: «Отвези… не ко мне. Туда, где… та, голубушка. Там тихо. Там точно никто не полезет».

И вот он здесь. Под чужим пледом, пахнущим ванилью и невинностью. В квартире-убежище, которую он же и предоставил. Ирония ситуации ударила его с новой силой. Он тихо, почти беззвучно, начал смеяться. Горько, цинично. Раненый волк, приползший в логово, которое сам же и приготовил для ручной птички. Какой сюр, блять.

Минут через десять скрипнула дверь спальни. Он перестал смеяться, но улыбка, кривая и усталая, осталась на губах. Он повернул голову.

Джейн вышла, сонная, в простой пижаме из того же набора, что он ей прислал – шёлк цвета слоновой кости. Волосы были растрёпаны, на щеке отпечаталась складка от подушки. Она увидела, что он не спит и смотрит на неё, и замерла на пороге, как оленёнок в свете фар.

— Помоги подняться, — сказал он, голос хриплый от недосыпа и боли. — И перевязать. Надо сменить.

Она кивнула и подошла. Действовала уже увереннее, чем вчера. Помогла ему сесть, осторожно сняла старую повязку. Рана выглядела немного лучше, но всё равно была устрашающей. Она сосредоточенно, кончиком языка прикусив губу, обрабатывала её свежим антисептиком.

И тут, в тишине, нарушаемой только его сдержанным дыханием, она нашла в себе смелость. Не поднимая глаз, спросила тихо:

— Ты же… не скажешь, что произошло, да?

Он удивился. Не вопросом – его мало что могло удивить по-настоящему. Удивила сама попытка заговорить об этом. Его взгляд, острый и аналитический, скользнул по её лицу: опущенные длинные ресницы, тень от них на щеках, сосредоточенный рот. По её рукам – тонким, но твёрдым сейчас, аккуратно накладывающим новую марлевую салфетку.

— А ты хочешь это слышать? — спросил он, и в его голосе не было угрозы. Было любопытство. И усталость.

Она на секунду подняла на него глаза – большие, серые, всё ещё полные вопроса, но уже без вчерашней паники.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но… это часть твоего мира? Того, куда я теперь… попала?

Он смотрел на неё, и в его усталом мозгу что-то щёлкнуло. Она не спрашивала из праздного любопытства или страха. Она спрашивала, чтобы понять правила. Чтобы сориентироваться. Это был прагматичный вопрос солдата, а не испуганного ребёнка.

— Да, — коротко сказал он. — Часть. Глупая, ненужная часть. Конфликт низкого уровня. Мелкий мудак с завышенной самооценкой и ножом. Обычный рабочий момент.

Он позволил себе усмехнуться, увидев, как она слегка побледнела при слове «нож».

— Не бойся, таких быстро… утилизируют. Мне просто не повезло оказаться на линии его глупости. Всё под контролем.

Она кивнула, завязывая последний узел на бинте. Её пальцы были тёплыми.

— А… тот плед… — он начал, глядя на неё.

Она встрепенулась. — Я… ты мёрз, показалось.

— Он пахнет тобой, — констатировал он, не как комплимент, а как факт. — И он тёплый. Спасибо.

Эти два слова – «спасибо» – прозвучали в тишине комнаты почти неприлично. Как что-то чужеродное в их жёсткой, выстроенной на сделке реальности.

Джейн потупила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается тепло.

— Пожалуйста, — прошептала она.

Он поднялся с её помощью, постоял, прислушиваясь к телу, к боли.

— Сегодня я останусь здесь, — заявил он. — Мне нужно быть вне поля зрения. Ты будешь делать то, что делаешь всегда. Но если кто-то, кто угодно, поинтересуется мной или будет выглядеть подозрительно у двери – сразу в телефон. Поняла?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Поняла.

— И, Джейн… — он взял её за подбородок, заставил посмотреть на себя. — Ты сегодня видела то, чего не видят другие. Часть правды. Не вздумай от этого раздуться или испугаться. Просто прими к сведению. Это знание – твоя защита и твои оковы одновременно.

Он отпустил её и, слегка прихрамывая, направился к окну, откинув плед на диван. Он стоял, глядя на просыпающийся город, спиной к ней, обнажённый по пояс, с белой повязкой на боку, похожий на раненого титана в его стеклянной крепости.

Джейн смотрела на его спину, на татуировки, на повязку, на плед, который она накинула. Мир за окном казался теперь другим. Не просто враждебным, а сложным, слоистым, полным невидимых войн и правил, которые она только начинала угадывать. И она была частью этого мира. Не по своей воле.

17.

Вечером, как по негласному приказу, квартира наполнилась тихими, но ощутимыми шагами. Дверь открылась без звонка — у них, видимо, тоже были коды или ключи. Джейн, услышав голоса в прихожей, быстро ретировалась в спальню, прикрыв дверь, но не до конца. Щель в палец шириной позволяла видеть полоску света из гостиной и улавливать обрывки разговоров.

В гостиной собралось четверо: сам Уильям, Логан с планшетом, Кристофер, невозмутимый как скала, и ещё один парень, которого она раньше не видела — молодой, с нервными движениями и слишком внимательными глазами. Они расселись — вернее, сели Логан и незнакомец, Кристофер предпочёл стоять у окна, контролируя подходы.

Ощущение было странным: это была её квартира, прописанная на неё, но в этот момент она превратилась в его штаб, его временное убежище, крепость со стеклянными стенами. И она, законная обитательница, сидела в своей комнате, как служанка, подслушивающая у двери.

Она слышала их голоса, приглушённые, но отчётливые. Говорили о бизнесе, о «перераспределении потоков», о «давлении на стариков». Упоминали какие-то суммы, названия компаний, которые она смутно припоминала из новостей. Язык был наполнен матом, коротким, рубленым, как удары ножом.

Потом голос нервного парня заставил её насторожиться:

— …и эта тварь, Хлоя, рыскает везде, ищет тебя, Уилл. Говорит, что вы «обручены по семейной договорённости» и ей нужно обсудить детали. — Парень фыркнул. — Осмелилась позвонить мне, представляешь?

В комнате повисла тишина. Такая густая, что Джейн затаила дыхание.

Прозвучал голос Уильяма. Но не тот, что был с ней — усталый, иногда с иронией. Это был голос из морозных глубин, тихий, ровный и смертельно опасный.

— Хлоя Вандербильт, — произнёс он, растягивая каждую фамилию, будто пробуя на вкус нечто отвратительное. — …наглая, глупая пешка в игре своих родителей. Очередная. Она ищет не меня. Она ищет статус. А сейчас, похоже, ищет и способ докопаться, пользуясь ситуацией.

Он помолчал, и в тишине был слышен лишь лёгкий скрип его пальцев по подлокотнику кресла.

— Передай ей, что моё «обручение» — это вопрос стратегии, а не её девичьих фантазий. И что если она продолжит проявлять такое… назойливое любопытство в неподходящее время, её собственная репутация пострадает куда быстрее, чем мои планы. Фотографии с её летнего «отпуска» на Ибице ещё не все уничтожены, как она думает. Понятно?

— Понял, — тут же откликнулся парень, и в его голосе прозвучало облегчение, что гнев Уильяма направлен не на него.

Ещё около часа они обсуждали дела, потом, получив короткие указания, стали собираться. Джейн отпрянула от двери, услышав шаги. Через щель она видела, как они, кивнув Уильяму, выходят — молча, эффективно, как части одного механизма. Их взгляды скользнули по закрытой двери спальни. В этих взглядах не было ни презрения, ни дружелюбия. Было настороженное любопытство и вопрос: Кто она? Насколько важная? Насколько опасная? Они не понимали её роли, а что не понимали — того побаивались или, по крайней мере, держали в уме.

Дверь закрылась. Тишина вернулась, но теперь она была иной — заряженной тем, что было сказано, и тем, что витало в воздухе.

Джейн выждала несколько минут, затем осторожно вышла. Уильям стоял у панорамного окна, спиной к комнате, глядя на ночной город. Его фигура, даже чуть согбенная от боли в боку, по-прежнему доминировала над пространством.

Она хотела пройти на кухню, но он, словно почувствовав её присутствие, медленно обернулся. Его взгляд был тяжёлым, уставшим, но проницательным. Он подошёл к ней, неспешно, сокращая дистанцию, пока не оказался в полушаге. Она вынуждена была поднять голову, чтобы встретиться с его глазами.

Он смотрел на неё. Молча. Тридцать секунд. Его взгляд скользил по её лицу, по только что вымытым волосам, по простой домашней одежде, по её губам, слегка приоткрытым от лёгкого беспокойства. В его глазах не было привычной холодной аналитики. Была усталость, напряжение прошедшего дня и… что-то тёмное, требующее выхода.

— Не хочешь… погасить долг? — произнёс он тихо, и его голос был низким, хрипловатым.

Он не уточнял. Не надо было. Она всё поняла. Её щёки вспыхнули, как от удара. Перед глазами всплыли картины из той комнаты в «Элизиуме»: его руки, его пальцы, его властные, безжалостные прикосновения, выжимавшие из неё позорное наслаждение. Тело предательски отозвалось лёгким внутренним трепетом, смешанным с паникой.

— У тебя… рана, — выдавила она, её голос звучал слабо и неубедительно. Она отводила глаза, искала слова, любые слова, чтобы отсрочить неизбежное. — Тебе… нужно беречься. Нельзя… перенапрягаться.

Он видел её панику, её жалкие попытки увильнуть. И вместо гнева или нажима на его губах появилась усмешка. Усталая, но искренне развеселившаяся.

— Ладно, голубушка, — сказал он, и в его тоне прозвучало неожиданное снисхождение. — Не сегодня. Вижу, ты ещё не готова к полному погашению. И, пожалуй, ты права насчёт раны. Адреналин и потеря крови — не лучшие спутники для… качественного взаимодействия.

У неё с плеч будто свалилась тонна бетона. Она почти физически ощутила, как мышцы спины расслабились. Она не смогла сдержать лёгкий, облегчённый выдох.

Он повернулся и, слегка прихрамывая, направился к дивану, опустился на него с осторожным стоном.

— Ладно, — перевёл он тему, его голос снова стал более привычным, деловым, хотя и оставался усталым. — Покажи, что ты тут наделала с квартирой. Кроме того, что накрыла меня пледом.

Он откинулся на спинку, жестом приглашая её сесть в кресло напротив или просто стоять и отчитываться. Вопрос был простым, бытовым. Но в нём сквозило нечто новое — не интерес собственника к имуществу, а скорее… попытка перевести дух, сменить пластинку. Уйти от мира сходок, ножей и навязчивых невест к чему-то простому и контролируемому. К своей «голубушке» и её попыткам обустроить гнездо в предоставленной ему клетке.

Джейн, всё ещё слегка дрожа внутри от только что отведённой угрозы, заговорила о том, как расставила книги, куда сложила новую одежду, как попыталась оживить интерьер парой дешёвых, но милых свечей, купленных в ближайшем магазине. Он слушал, полузакрыв глаза, кивая иногда, и в эти минуты в стеклянной крепости царил призрачный, хрупкий мир.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

18.

Новая учебная неделя началась с приглушенных звуков. Джейн собралась на рассвете, двигаясь по квартире как тень. Уильям лежал на диване в гостиной, повернувшись спиной к комнате, неподвижный, но она знала, что он не спит. Рана беспокоила, а его мозг никогда не отключался полностью. Она надела простую, но безупречно сидящую белую рубашку и темные брюки из его «подарков», заплела волосы в тугой, высокий хвост, делающий ее лицо открытым и беззащитным. Выглянула в зеркало: кукла. Но уже не та, что была раньше. В глазах поселилась тень, знание.

Она вышла, не попрощавшись. Он не ожидал прощаний.

Университет кишел жизнью, как гигантский, бездушный организм. И как назло, у входа в ее первый корпус она столкнулась с ним. Рик. Он изменился. Похудел, глаза впали, в них горел не прежний амбициозный огонь, а тусклый, озлобленный тлен. Рядом — те же два дружка, что и раньше, но теперь они смотрели на него не как на лидера, а как на проблему, которую таскают за собой. Он увидел ее. Его взгляд, полный яда и чего-то еще — может, жалкого остатка ревности, — скользнул по ее новой одежде, по собранной осанке. Он что-то гневно пробормотал своим приятелям, плюнул под ноги и резко развернулся, уводя свою компанию прочь. Пронеслось, — с облегчением подумала она, но в груди кольнуло что-то острое и горькое. Это был призрак ее прошлого, и он разлагался на глазах.

К обеду напряжение достигло пика. Весь университет, как муравейник, высыпал из аудиторий. Одни — в столовую, другие — на улицу, греться под слабым солнцем. Джейн, следуя своему новому инстинкту, выбрала улицу. Ей хотелось воздуха, пусть и пропитанного сплетнями.

Но сплетни нашли ее сами. Не успела она отойти далеко от главного входа, как путь ей перегородили три фигуры. Она узнала одну из них — ту самую брюнетку с идеальным каре из туалета несколько недель назад. Хлоя? Нет, это была одна из ее приспешниц. Девушки смотрели на нее с холодным, голодным любопытством хищниц, нашедших раненую дичь.

— Ой, смотри-ка, кто вырядился, — начала первая, рыжая, с ядовитой сладостью в голосе. — Новые вещички? От него? Какая прелесть. Быстро же ты, голубушка, освоилась в роли содержанки.

Джейн попыталась пройти мимо, но вторая, та самая брюнетка, шагнула в сторону, блокируя путь.

— Не торопись. Мы просто поболтать хотим. Всем интересно, — ее глаза скользнули по фигуре Джейн, — насколько… близко вы сошлись с нашим дорогим Уильямом. Он ведь такой… щедрый. Особенно к тем, кто хорошо себя ведет. Ты уже получила свою… награду?

Слова были как змеи, впивающиеся клыками. Каждое — ядовитое, унизительное. Джейн чувствовала, как кровь приливает к лицу, но внутри, вопреки страху, поднималась волна гнева. Она не была уже той трясущейся мышью. Она выжила. Она сделала выбор.

— Отстаньте, — сказала она, и голос ее звучал ровнее, чем она ожидала. — У меня нет к вам никакого дела.

— О, заговорила! — фальшиво удивилась третья, круглолицая блондинка. — А мы думали, ты только умеешь глазки строить и из-под мужчин юбки поправлять. Сначала тот провинциал, теперь Девлин. Ловко ты, сучка, карабкаешься. Ну, признавайся, он уже тебя трахнул? Взял на содержание, значит, уже обкатал? Говорят, он в постели… холодный, как и в жизни. Правда?

Джейн сжала кулаки, ногти впились в ладони. Ее пытались загнать в угол, заставить оправдываться, унизиться. И в этот момент, глядя на их самодовольные, жестокие лица, в ней что-то щелкнуло. Не страх перед ними. Страх перед тем, что он подумает, если увидит ее снова сломленной. И гнев. Дикий, накопленный за все годы молчания, гнев.

— Вы вообще слышите себя? — ее голос окреп, в нем зазвучали металлические нотки. — Вы как стая шавок, которым нечем заняться, кроме как обсуждать чужие жизни. Мое общение с Уильямом Девлином — не ваше дело. Вообще. И если у вас есть вопросы — идите и спросите у него лично. Если, конечно, хватит смелости посмотреть ему в глаза и эту свою грязь повторить.

Она видела, как их лица исказились от изумления и злости. Они не ожидали отпора. Брюнетка выпрямилась, ее глаза сузились.

— Ты угрожаешь? Ты, нищая выскочка, смеешь…

— Я не угрожаю, — перебила ее Джейн, и в этот миг ее взгляд, скользнув за их спины, застыл. Она увидела его.

Уильям стоял в нескольких метрах, прислонившись к стене старого корпуса. Он был в темном пальто, накинутом на плечи поверх простой черной водолазки. Лицо было бледным от недавней потери крови, но осанка — прямой, властной. Он смотрел на эту сцену своими ледяными, пронзающими глазами, и в его взгляде не было ни удивления, ни гнева. Было холодное, аналитическое наблюдение. И… одобрение? Нет, скорее, интерес.

Джейн замолчала, пораженная его появлением. Он же сказал, что останется в квартире. Он встал с дивана. После всего.

Девушки, почувствовав изменение в ее выражении и неестественную тишину вокруг, обернулись. Увидев его, они замерли, как кролики перед удавом. Все высокомерное презрение мгновенно испарилось, сменившись животным страхом.

Уильям не спеша оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов вперед. Его движения были немного скованными, но от этого не менее устрашающими. Он остановился так, чтобы его тень накрыла всех троих.

— Продолжайте, — произнес он. Его голос был тихим, гладким, как лезвие, скользящее по льду. — Вы так интересно беседовали. Особенно про мои… постельные привычки.

Блондинка побледнела так, что казалась прозрачной. Рыжая опустила глаза, изучая собственные ботинки. Брюнетка, та, что была заводилой, попыталась выпрямиться, но ее подбородок предательски дрожал.

— Уильям, мы просто… мы не…

— Молчи, — он не повысил голос, но слово прозвучало как пощечина. Он перевел взгляд на Джейн. — Они спрашивали, правда ли, что я тебя трахнул.

В воздухе повисла мертвая тишина. Все вокруг, даже случайные прохожие, затаили дыхание. Джейн чувствовала, как по спине бегут мурашки.

Уильям медленно, с демонстративной небрежностью, обвел взглядом трех девушек, а затем снова уставился на брюнетку, самую дерзкую.

— Так настойчиво интересовались моей личной жизнью… — Он сделал паузу, давая ужасу проникнуть в каждую их клетку. — Что ж, я человек откровенный. Да. Переспал. — Он произнес это четко, громко, так, чтобы слышали все в радиусе двадцати метров. — И не раз. И планирую продолжать. У меня на нее теперь эксклюзивные права. Проблема с этим есть у кого-нибудь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его последний вопрос повис в воздухе, обращенный не к Джейн, а к трем девушкам. Они молчали, не в силах вымолвить ни слова, словно он пригвоздил их к земле своим взглядом.

— Я так и думал, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — А теперь, раз уж вы так интересуетесь чужими делами, займитесь-ка своими. У меня, например, есть информация, что твоя, — он ткнул пальцем в сторону брюнетки, — семейная фирмочка вот-вот лишится очень важного контракта из-за некоторых… налоговых недоразумений. И твой папочка будет не рад, если источник утечки найдут в его же доме. Понятно?

Лицо брюнетки стало землистым. Она кивнула, быстрыми, отрывистыми движениями.

— Прекрасно. А теперь, — его голос стал ледяным, — с моих глаз долой. И если я еще раз услышу, что чей-то грязный язык коснулся ее имени или моих дел… последствия будут куда конкретнее. Она под моей защитой. Это стало ясно?

Три кивка, почти синхронных. Они развернулись и почти побежали, не оглядываясь, растворяясь в толпе.

Уильям смотрел им вслед, потом медленно перевел взгляд на Джейн. Она стояла, все еще в шоке, щеки горели от стыда, гордости и дикого замешательства. Он подошел к ней вплотную, опустив голову так, что его губы оказались у самого ее уха.

— Неплохо, куколка, — прошептал он так, чтобы слышала только она. — Впервые вижу, как ты показываешь когти. Жаль, что слишком мило. Но для начала сойдет. А теперь идем. У меня болит бок, а ты мне нужна, чтобы добраться до машины. Ты сыграла свою роль на публике. Теперь пора играть мою сиделку.

И, положив ей руку на спину, не тяжело, но властно, он повел ее прочь, оставляя за собой поле боя, на котором он только что публично заявил свои права и безжалостно уничтожил любые попытки оспорить их. Джейн шла рядом, чувствуя, как под его пальцами горит спина, а в голове гудит от осознания: она только что из статуса «голубушки» перешла в статус «его женщины» в глазах всего университета. И это было страшнее и необратимее, чем любая тайная сделка в темной комнате.

19.

Он сел за руль «Астона», вжавшись в кожаное кресло, и коротко кивнул ей. Его лицо на мгновение исказила гримаса боли, когда он поворачивался, но он тут же взял себя в руки, скрыв слабость за привычной маской ледяного спокойствия.

Джейн села рядом, всё ещё ощущая на спине жгучий отпечаток его ладони и в ушах — эхо его публичного заявления. Машина тронулась с места.

— Я опять спас твою жопу, — произнёс он, глядя на дорогу. Голос был ровным, но в нём прозвучала усталая усмешка. — Долг растёт, голубушка. Растёт в геометрической прогрессии. Ты уже должна мне, наверное, вторую жизнь.

Она смотрела на его профиль, на напряжённую линию челюсти, на полуприкрытые веками глаза. Смелость, вспыхнувшая у неё минуту назад, угасла, сменившись тревогой.

— Зачем ты вообще вышел? — спросила она тихо. — Там же… ещё не зажило.

— Да к черту это, — отмахнулся он, резко перестроившись в другой ряд. — Дела не ждут. А твои мелкие стычки с шавками начали привлекать ненужное внимание. Пришлось вмешаться. Кстати… — он бросил на неё быстрый взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то отдалённо напоминающее интерес. — Мне понравилось, как ты оскалилась. Скромно, неуверенно, но уже с огоньком. Надо будет эти новые зубки рассмотреть поближе.

Он помолчал, сосредоточившись на дороге, затем продолжил, уже как бы между делом:

— В среду. В «Элизиуме». Будет одно мероприятие. Не та пьянка, куда ты попала в прошлый раз. Нечто более… изысканное. Я хочу, чтобы ты была там. Со мной.

Джейн почувствовала, как живот сжался в холодный ком.

— Зачем? Я… я не… Я не умею…

— Твоё «не умею» и «не хочу» теперь не работают, — перебил он её, и в его голосе не было места для возражений. — Ты будешь там, потому что я так сказал. Мне нужно, чтобы ты попорхала там своими скромными крылышками перед кое-какими… важными людьми. Создала нужное впечатление. Ты — часть картины теперь. И я решаю, где эту картину вешать.

— Но…

— А теперь поехали, — закончил он разговор.

— В смысле, куда? — она не поняла. — У меня ещё занятия после обеда…

Он усмехнулся, коротко и беззвучно, и резко свернул на широкий проспект, ведущий из университетского района в элитную часть города.

— Занятия подождут. Или ты думаешь, я буду таскать тебя на такие вещи в твоих учебных брючках? Заедем прикупить тебе кое-что к среде.

Он привез её в тот самый бутик, витрины которого она раньше видела только из окна машины. Внутри пахло деньгами и тишиной. Продавщицы узнали Уильяма с первого взгляда и превратились в почтительные тени. Он не спрашивал у Джейн мнения. Он отдавал короткие приказы: «Это. Это. И то. На неё». Её загоняли в примерочную, заставляли надевать одно платье за другим. Он сидел в кресле, полузакрыв глаза, оценивающе кивая или резко отмахиваясь: «Нет. Слишком крикливо. Слишком дешёво выглядит».

Остановились в итоге на платье. Оно было сшито из тёмно-синего, почти чёрного бархата. Длинное, ниже колена, с закрытым вырезом спереди и длинными рукавами. Но его изюминкой была спина — или её отсутствие. Платье имело глубокий, почти до поясницы, V-образный вырез, открывавший тонкую, бледную линию её позвоночника и лопаток. Это было одновременно скромно и невероятно соблазнительно. Хрупко и опасно. Идеальное оружие для «порхания».

— Это, — констатировал Уильям, и в его глазах вспыхнуло холодное удовлетворение. — Подойдёт.

Вечером он снова остался у неё. Его присутствие в квартире стало привычным фактом, таким же, как вид за окном. Она приняла душ, пытаясь смыть с себя напряжение дня, запах бутика и ощущение себя вещью, которую только что выбирали для очередной роли. Обернувшись в махровый халат, она вышла в гостиную.

Уильям сидел на диване, разглядывая что-то на своём телефоне, на лбу — лёгкая морщина концентрации. Он был уже без пиджака, в простой чёрной футболке, под которой угадывалась повязка. Она остановилась, уставившись на него. Не со страхом. С каким-то странным, нарастающим внутренним смятением. Он был везде. В её доме, в её университете, в её новых платьях, в её мыслях.

Он почувствовал её взгляд и поднял глаза.

— Что смотришь, голубушка? — спросил он, и в его голосе не было раздражения, только ленивая любознательность. — Хочешь погасить часть долга? Там, в ванной, намылилась, приготовилась?

Она покраснела, перевела взгляд в сторону, но не сразу. Её губы дрогнули.

Он медленно поднялся с дивана и направился к ней. Его движения были всё ещё немного осторожными, но в них была неотвратимость. Он остановился перед ней, так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и лёгкий запах его дорогого мыла. Одной рукой он упёрся в косяк двери рядом с её головой, загораживая путь к отступлению.

С её волос, собранных в тугой пучок, скатилась капля воды и упала на воротник халата. Она приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Знаешь, что меня пугает? — начал он тихо, его взгляд скользил по её лицу, по мокрым ресницам, по губам. — Я слишком много с тобой провожу времени. Слишком много думаю о том, как тебя использовать, как обучить, как выставить в нужном свете. Это неэффективно. Это отвлекает от действительно важных вещей.

Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось её кожи.

— Ты стала обузой, о которой я постоянно вынужден заботиться. Обузой, которую нельзя просто выбросить, потому что… потому что я уже вложил в тебя ресурсы. И потому что иногда, — его голос стал ещё тише, почти шёпотом, — иногда, когда ты смотришь на меня этими своими наивными, преданными глазами, после того как накрыла меня пледом или не сбежала при виде крови… иногда я ловлю себя на мысли, что мне… нравится этот мой проект. Эта моя личная, живая кукла. И это, Джейн, — его глаза вспыхнули холодным, опасным огнём, — это хуже всего. Потому что привязанность — это слабость. А я не могу позволить себе слабости.

Он смотрел на неё, будто ища в её глазах подтверждение своим словам, ища эту самую преданность, которую только что упомянул. И она была там. Смешанная со страхом, с растерянностью, но была. Она не отводила глаз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Так что, может, и правда пора начать погашать долг, — прошептал он, и его свободная рука поднялась, чтобы коснуться её щеки, провести большим пальцем по скуле. — Не как в тот раз у стены. Не как собственник, берущий своё. А как… как два человека, которые слишком много времени проводят вместе наедине. И которым пора сбросить это напряжение, пока оно не начало мешать делу. Что скажешь, куколка? Готова ли ты к следующему уроку? К уроку, где я научу тебя, как мне может быть приятно? Или ты предпочитаешь оставаться моей беспомощной голубушкой, которая только и умеет, что плакать и прятаться?

Его слова висели в воздухе, тяжёлые, двусмысленные, полные скрытой угрозы и неожиданного, пугающего признания. Он предлагал не просто секс.

20.

Его слова повисли в воздухе, заряженные опасностью и чем-то ещё — искушением сбросить маски, на миг перестать быть должником и кредитором. Джейн не ответила. Она не могла. Её голос был похоронен под лавиной противоречий: страх перед ним боролся со странным, тёплым трепетом от его признания («мой проект… мне нравится»), а стыд — с проклятым, животным любопытством.

Но Уильяму не нужны были слова. Её глаза, широко раскрытые, её учащённое дыхание, раздувающее грудную клетку под тонким халатом, её безмолвное замирание — это был ответ. Достаточный.

Сдержанность, та самая, что держала его в железных тисках даже с окровавленным боком, лопнула. Не со взрывом, а с тихим, решительным щелчком где-то внутри. Он видел её каждый день. Видел, как она спит, как ест, как неуверенно пытается обживать это пространство. Видел синяк, который зажил благодаря ему. Чувствовал её взгляд на своей ране, на своих татуировках. Слишком много. Слишком близко. Пора стереть эту нездоровую дистанцию.

Он снял руку с косяка и вместо этого вцепился в пояс её халата. Резким движением развязал его. Тёплая ткань распахнулась, обнажив тело, ещё влажное от душа, в простом, купленном им же, шёлковом платье-сорочке. Она ахнула, инстинктивно пытаясь прикрыться, но он уже притянул её к себе, прижав к своей груди. Боль в боку вспыхнула белым огнём, но он её проигнорировал, заглушив адреналином другого рода.

— Молчи, — прошипел он ей в губы, прежде чем захватить их в поцелуй.

Это не был поцелуй в клубе — требовательный, но контролируемый. Это было взятие. Завоевание. Его губы были жёсткими, почти жестокими, язык властно вторгся в её рот, не оставляя места для сомнений или сопротивления. Он вёл её, пятясь, через гостиную, не отрываясь от её рта, его руки скользили по её спине, под сорочкой, ощущая каждый позвонок, каждый мускул, дёргавшийся под его прикосновением.

Он довёл её до спинки широкого дивана. Наконец оторвался от её губ, его дыхание было тяжёлым, в глазах горел незнакомый, дикий огонь, в котором смешались боль, власть и неистовая, долго сдерживаемая потребность.

— Ты мой долг, — хрипло произнёс он, его пальцы впились в её бёдра. — И я пришёл за сбором.

Он развернул её, пригнув к спинке дивана. Её руки инстинктивно ухватились за мягкую кожу. Она слышала, как сзади звучит шипение молнии на его брюках. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Страх парализовал, но сквозь него пробивалась острая, запретная волна ожидания.

Его руки отодвинули тонкую ткань сорочки. Он не стал её снимать, просто обнажил то, что было нужно. Его пальцы грубо провели между её ног, и он издал низкий, удовлетворённый звук, обнаружив там уже готовую, предательскую влажность.

— Уже? — насмешливо прошептал он ей в ухо, вонзая зубы в мочку. — И кто тут у нас голубушка? Грязная, мокрая голубушка, которая ждала этого.

Она хотела протестовать, отрицать, но он не дал. Одной сильной, властной рукой он приподнял её бедро, изменив угол, а другой направил себя. И вошёл. Резко. Глубоко. Без предупреждения и без намёка на нежность.

Джейн вскрикнула, но крик застрял в горле, превратившись в сдавленный стон. Было больно. Не так, как в первый раз с Риком — тупо и неловко. Это была боль от вторжения, от абсолютной, подавляющей силы, заполнившей её, растянувшей, отметившей изнутри. Он был больше, твёрже, неумолимее. Он вошёл не в женщину, а в свою собственность.

Он замер на секунду, давая ей привыкнуть, его грудь прижалась к её спине, он тяжело дышал ей в шею. Боль от раны пылала, смешиваясь с гораздо более древним, яростным огнём.

— Всё, — прошептал он, и это звучало как приговор. — Ты теперь совсем моя. Внутри и снаружи. Никаких возвратов.

И он начал двигаться. Не в порывистом, животном ритме, а с медленной, неумолимой, размашистой силой. Каждый толчок вгонял её в спинку дивана, каждый уход заставлял чувствовать ледяную пустоту, которую она, к своему ужасу, тут же хотела заполнить снова. Он контролировал каждый сантиметр, каждый вздох. Его рука обвила её талию, прижимая к себе, и она чувствовала под пальцами шершавую ткань повязки на его боку.

— Расслабься, — приказал он сквозь зубы, чувствуя, как её тело напрягается. — Прими это. Прими меня. Это твоя плата. И твоё наслаждение, если не будешь ему сопротивляться.

Его слова, его глубокий, хриплый голос в ухе делали что-то с ней. Боль начала трансформироваться, расплываться волнами жара, исходящими из самого её центра. Она бессильно уронила голову на спинку дивана, её пальцы впились в кожу. Тихие, непроизвольные звуки стали вырываться из её горла с каждым его движением.

Уильям слышал их. Видел, как её спина выгибается, подчиняясь его ритму. И его холодная ярость, его желание доказать власть, начало плавиться, превращаясь во что-то более тёмное и всепоглощающее. Он ускорился. Его движения стали резче, глубже, теряя часть чёткого контроля. Он искал в ней не только покорность, но и отклик. И находил.

Одна из его рук отпустила её талию и вцепилась в её волосы, собранные в пучок, оттянув её голову назад. Его губы прижались к её шее, не целуя, а почти кусая, оставляя метки.

— Скажи, чья ты, — потребовал он, его голос был срывным, полным той самой страсти, которую он всегда так тщательно хоронил.

Она мычала что-то невнятное.

— Скажи! — он вогнал в неё себя с такой силой, что у неё потемнело в глазах.

— Твоя! — вырвалось у неё, это был крик, смешанный со стоном. — Бог ты мой, твоя…

Это признание, вырванное болью и нарастающим, неконтролируемым удовольствием, стало для него триггером. Его рычание было низким, звериным. Он полностью потерял бережливость к своей ране, к её неопытности. Он взял её с яростной, почти отчаянной силой, доводя до того края, где боль и наслаждение становились неразличимы.

Волна накатила на неё первой, неожиданная, сокрушительная, вырвав из груди длинный, прерывистый вопль, который она тут же подавила, укусив собственную руку. Её тело сжалось вокруг него в серии судорожных спазмов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это свело его с ума. Он сделал ещё несколько резких, глубоких толчков и достиг своего пика с низким, сдавленным рыком, вбуравливаясь в неё до предела, будто пытаясь впечатать в неё самую свою суть.

Он рухнул на неё всем весом, мгновенно ощутив пронзительную боль в боку, но не в силах пошевелиться. Они лежали, слипшиеся, оба тяжело дыша, в тишине, нарушаемой только их учащённым дыханием и далёким гулом города.

Постепенно он пришёл в себя первым. Боль и рациональность вернулись. Он осторожно, со стоном, отсоединился от неё и откатился на спину на диван, зажмурившись. Повязка на боку проступила алым — швы, вероятно, дали течь.

Джейн медленно сползла на колени на ковёр, всё ещё дрожа, не в силах поднять на него взгляд. Внутри всё горело. И физически, и душевно. Что-то было сломано. Что-то новое, чудовищное и необратимое, родилось.

Он лежал с закрытыми глазами, грудь вздымалась.

— Чёрт, — выдохнул он с искренним, усталым раздражением. — Кажется, я кое-что порвал. — Он открыл глаза и посмотрел на неё сверху вниз. Его взгляд был уже не пылающим, а аналитическим, но в глубине оставался странный, непривычный отблеск. — Иди приведи себя в порядок. А потом… перевяжи меня снова. Долг, можно сказать, частично погашен. Но проценты, голубушка, проценты растут. Особенно за беспокойство с моей раной.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было прежней холодной жестокости. Была усталость, боль и что-то вроде… мрачного, разделённого между ними секрета. Они перешли черту. И назад пути не было. Ни для одного из них.

21.

Вода в душе была почти обжигающе горячей, но Джейн всё равно дрожала. Она стояла, упираясь ладонями в холодную плитку, пока струи смывали с кожи его запах, следы его рук, его семя. Она подняла глаза к запотевшему зеркалу, пытаясь разглядеть в отражении ту, кем она стала за последний час. Лицо было бледным, глаза слишком большими, на шее и плечах проступали красные отметины от его губ и зубов. Черт. Что это было? Расплата? Наказание? Или что-то ещё, более тёмное и сложное, в чём она боялась себе признаться? Её тело, предательски, всё ещё ощущало его внутри, и этот отзвук вызывал не только стыд, но и странную, глухую пульсацию. Или это не имеет значения? — пронеслось в голове. Ты его вещь. Вещи не решают, что с ними происходит. Их используют.

Она вышла через пятнадцать минут, уже в пижаме, с влажными, распущенными волосами. Уильям сидел на диване, его законном троне, обнажённый по пояс. На белой повязке под правым боком расплывалось алое пятно размером с монету. Он сидел, откинув голову, глаза были закрыты, но напряжение в челюсти выдавало боль.

Она молча взяла аптечку, села рядом с ним на край дивана и начала аккуратно снимать старую повязку. Рана действительно слегка разошлась, сочилась сукровицей. Она взяла антисептик.

— Зачем ты… — начала она, голос был хриплым от напряжения, но она не знала, как закончить. Зачем ты это сделал? Зачем так грубо? Зачем сейчас, с раной?

Он не открыл глаз.

— Успокойся. Не начинай меня отчитывать, — его голос был низким, усталым, но в нём сквозило раздражение. — Я знаю, что порвал швы. Очередная глупость в длинном списке.

Он помолчал, потом приоткрыл один глаз, наблюдая за её сосредоточенным лицом, за тем, как её пальцы, тонкие и нежные, прикасаются к его ране.

— Ты сегодня… — он начал тише, почти шёпотом, наклонившись к ней так близко, что его губы почти касались её уха. Его шёпот был грубым, откровенным, лишённым всякой романтики. — Ты сегодня была тугая, как грех. И мокрая, как грех. И когда ты закричала, что ты моя… — он выдохнул, и его дыхание обожгло её кожу. — …у меня в голове всё перемкнуло. Я забыл про рану, про боль, про всё. Хотел просто разорвать тебя на части и впитать. Это было… эффективно.

Джейн вспыхнула так, что уши стали гореть. Руки её задрожали, и она чуть не уронила тампон с перекисью. Она не смогла вымолвить ни слова, лишь ускорила движения, пытаясь поскорее закончить это пытку – и перевязку, и его шёпот.

Закончив, она резко поднялась, почти побежала к двери в спальню.

— Отдыхай, — бросила она через плечо, голос дрогнул. И скрылась за дверью.

---

Утром она встала рано, надеясь улизнуть, пока он спит. Вышла из спальни тихо, на цыпочках, и обомлела. Уильям стоял в гостиной у окна, уже одетый в идеально отутюженные темные брюки и свежую рубашку. Волосы были влажными, явно только из душа. Он выглядел бледным, но собранным, как всегда. Только чуть более заострёнными казались черты лица.

— Что тебе не лежится, не понимаю, — пробормотала она себе под нос, раздражённо.

Он услышал. Повернулся.

— Едем вместе. У меня дела в университете.

— У меня учёба, — попыталась она возразить, избегая его взгляда. Тело её помнило вчерашнее, и каждая мышца отзывалась неловкостью.

— И что? — он пожал плечами. — Ты поучишься. А я сделаю, что мне нужно. Бесполезно, Джейн. Иди собирайся.

На парковке у их дома стоял не только «Астон». Рядом ждал тёмный внедорожник, а возле него — Логан и Кристофер. Увидев Джейн, выходящую следом за Уильямам, они обменялись быстрыми, непроницаемыми взглядами. Уильям подошёл к ним, они перекинулись короткими, отрывистыми фразами, которых Джейн не разобрала. Потом он кивнул ей в сторону своей машины. Она села, чувствуя, как на неё смотрят его люди. Было невыносимо неудобно. Он сел за руль, завёл двигатель, и короткая, едва уловимая усмешка тронула его губы. Он видел её дискомфорт и, кажется, наслаждался им.

Учебные часы текли мучительно медленно. Она не могла сосредоточиться, постоянно чувствуя на себе взгляды. Слухи, конечно, уже поползли. Шёпот за спиной, быстрые, любопытные взгляды. Она делала вид, что погружена в конспекты, но её руки слегка дрожали.

Наконец, большой перерыв. Она быстро собрала вещи, надеясь проскочить в тихий уголок библиотеки. Но, выйдя из аудитории, она застыла. В конце коридора, прислонившись к стене, курил Уильям. Рядом, почтительно отступив на шаг, стоял Логан. Проходящие мимо студенты делали огромную дугу, перешёптываясь, бросая на Джейн быстрые, шокированные взгляды. Он пришёл за ней. Лично. В учебный корпус.

Он увидел её, оттолкнулся от стены и, не говоря ни слова, развернулся и пошёл. Подразумевалось, что она последует. Она, покраснев до корней волос, поплелась за ним, сохраняя дистанцию в несколько шагов, как преданная, но смущённая тень.

К её удивлению, он повёл её не к выходу, а в сторону главной столовой. У входа она попыталась замяться.

— Уильям, я… я сяду вот за тот столик, в углу, — пробормотала она, указывая на свободный стол в стороне.

— Нет, — отрезал он, даже не оглянувшись, и его голос прозвучал низко и властно, как удар хлыста.

Он прошёл прямо в центр зала, к тому самому большому столу у окна, где обычно собирались его люди. За ним уже сидели Логан, Кристофер и ещё пара крепких ребят из его ближнего круга. Уильям подошёл, отодвинул стул и посадил Джейн за этот стол. Не предложил. Посадил, положив руку ей на плечо и слегка надавив. Затем он сел рядом с ней, так близко, что его колено коснулось её ноги под столом.

В столовой воцарилась гробовая тишина, которую затем взорвал приглушённый гул изумлённых голосов. Все приахуели. Уильям Девлин никогда, никогда не сажал за свой стол ни одну женщину, кроме тех, что были пустышками на одну ночь, и уж тем более не делал этого публично, в центре всеобщего внимания. Это был знак. Ясный, как гром средь ясного неба. Она не просто очередная. Она — при нём. На виду.

Логан лишь чуть приподнял бровь, но продолжил есть. Кристофер, как всегда, не выразил ничего. Но их молчаливое принятие было красноречивее любых слов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А через несколько столов, у самого выхода, сидел Рик. Он смотрел на эту картину, и его лицо было искажено такой смесью ярости, унижения и животного страха, что его чуть не вырвало прямо в тарелку. Он нервно закусывал губу до крови, его кулаки под столом были сжаты так, что костяшки побелели. Он видел, как его Джейн, та самая, которую он считал своей вещью, сидит за столом того, кто его унизил и сломал. И она даже не смотрела в его сторону.

Уильям, небрежно отхлебнув воды, бросил короткий, холодный взгляд через всё помещение прямо на Рика. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Уильяма не было ни злорадства, ни вызова. Было лишь абсолютное, леденящее презрение и удовлетворение от хорошо расставленных фигур на доске. Идеальный бальзам на душу, — пронеслось у него в голове. Пусть этот мусор видит. Пусть подавится своей злобой. Пусть знает своё место раз и навсегда.

А Джейн сидела, опустив глаза в свою тарелку с не тронутым салатом, чувствуя, как жар стыда и странного, запретного триумфа горит у неё внутри. Она была выставлена напоказ, как трофей. И это было унизительно. Но в этом унижении была и горькая, опасная власть. Она была по эту сторону стекла. И все, включая её прошлое в лице Рика, теперь смотрели на неё именно так — как на часть мира Уильяма Девлина. Граница была проведена публично, кроваво и необратимо.

22.

Тишина за их столом была густой, звонкой, нарушаемой лишь стуком приборов и низкими голосами его людей, обсуждавших что-то своё. Джейн сидела, словно вкопанная, чувствуя, как сотни невидимых игл — взглядов — впиваются в её спину, в лицо, в руки, сжимающие салфетку. Непонятное состояние — смесь животного страха, оглушающего стыда и какого-то дикого, головокружительного головокружения — росло внутри, грозя затопить всё. Она была выставлена на всеобщее обозрение, как картина, и подпись к ней гласила: «Собственность Уильяма Девлина». От этого хотелось исчезнуть.

Уильям, невозмутимо доедавший свой стейк средней прожарки, боковым зрением видел её окаменелость, её бледность, её взгляд, уставленный в тарелку с зеленью, которую она даже не трогала. Раздражение, острое и холодное, кольнуло его. Не из-за неё. Из-за своей собственной слабости, которая заставляла его устраивать эти дешёвые спектакли. Но раз уж начал — нужно доводить до конца.

Он отпил воды, затем, не меняя позы, слегка наклонился к ней. Его губы оказались в сантиметре от её уха. Запах его одеколона, кожи и чего-то неуловимо металлического на мгновение перекрыл запах еды.

— Слушай сюда, — его шёпот был низким, ровным, но каждый звук вонзался, как лезвие. — Если через три минуты ты не начнёшь есть, я возьму эту вилку и буду кормить тебя сам. Прямо здесь, при всём честном народе. До последнего листика салата. Хватит быть той хлюпкой, дрожащей девчонкой. Ты сидишь за моим столом. Дыши ровно, подними голову и делай вид, что тебе здесь место. Это приказ.

Он откинулся назад, как ни в чём не бывало, снова взяв в руки нож и вилку.

Джейн медленно, будто на петлях, повернула к нему голову. Её огромные серые глаза искали в его ледяном взгляде намёк на шутку, на преувеличение. Его лицо было абсолютно бесстрастно. Он не шутил. Эти слова — «хлюпкая девчонка», «приказ» — не были попыткой загнать в угол. Он уже загнал. Теперь просто обозначал правила существования в этом углу. В её груди что-то сжалось — от унижения, от гнева, от бессилия. Она глубоко, с легкой дрожью, вдохнула, потом выдохнула, пытаясь вытолкнуть из себя панику. Её пальцы разжали салфетку и потянулись к вилке. Движение было неестественным, механическим, но она взяла её. Воткнула в лист салата. Поднесла ко рту. Прожевала. Вкуса не почувствовала.

Казалось, весь зал выдохнул вместе с ней.

Прошло минут пять неловкого молчания, пока она заставляла себя есть. Потом Логан, сидевший напротив, откашлялся. Он смотрел на неё не как на диковинку, а с лёгким, профессиональным любопытством, как инженер на новый, непонятный прибор.

— Так, Джейн, — начал он, его голос был нейтральным, почти вежливым. — Уильям говорит, ты на экономике. Сложно вливаться? Вестбридж после… любого другого места — довольно резкий переход.

Она вздрогнула, встретив его взгляд. Это был не агрессивный допрос. Это была… проверка. Попытка установить контакт на условиях, дозволенных шефом.

— Да… сложно, — тихо ответила она, глотая комок в горле. — Много нового. И не только в учёбе.

Кристофер, разбиравший свой телефон, не глядя, вставил своим глуховатым басом:

— Главное — не тупить. Здесь тупых быстро вычисляют и скармливают акулам. Ты, наверное, уже поняла.

Это была не угроза. Констатация факта. Джейн кивнула.

Третий за столом, молодой парень с хищным лицом и быстрыми глазами — его звали Алекс, как она позже узнала, — ухмыльнулся.

— Зато вид у тебя теперь… презентабельный. Не то что некоторые, — он кивнул куда-то через плечо, явно намекая на Рика. — Шаг вверх, так сказать. Только смотри, на высоких каблуках не споткнись.

В его словах была грубоватая, но не злая ирония. Они не были с ней заодно. Они были с Уильямом. И если он решил её здесь посадить, они будут с ней общаться — осторожно, сдержанно, наблюдая за каждой её реакцией, чтобы потом доложить.

— Я… постараюсь, — выдавила она, чувствуя, как жар разливается по щекам.

— Не «постараюсь», — поправил её Логан, поправляя очки. — Получится. Потому что альтернативы, поверь, хуже.

И так, понемногу, под аккомпанемент тихого урчания Уильяма, который лишь изредка бросал на разговор одобрительный или предостерегающий взгляд, они её «обрабатывали». Задавали простые, но точные вопросы. Делились парой безобидных, «разрешенных» деталей из университетской жизни. Даже пошутили пару раз — сухо, по-мужски, но без явного издевательства. Это был её первый, осторожный допуск в предбанник его мира. Не в святая святых, а туда, где ждут и оценивают.

Когда она, наконец, отодвинула тарелку, внутри было не столько облегчение, сколько странная, непривычная усталость — как после сложного экзамена.

— Мне пора, — тихо сказала она Уильяму, не глядя на него. — Через десять минут занятие.

Он молча кивнул, его взгляд скользнул по её лицу, отмечая остаток бледности, но и новую, едва уловимую твёрдость в уголках губ. Она встала, собрала свои вещи и, не оглядываясь на стол его людей, пошла к выходу, чувствуя, как их взгляды провожают её. Она держала спину прямой. Не потому что была смелой. Потому что он приказал.

Уильям смотрел ей вслед. Мысли в его голове крутились, холодные и острые, как бритва.

«Хорошо. Не сбежала. Не расплакалась. Поела. Ответила. Примитивно, робко, но ответила. Алекс слишком развязен — нужно его одёрнуть, она не игрушка для его тупых шуток. Но в целом… сработало. Они видели. Все видели. Особенно этот мусор. Теперь он точно не полезет. А она…»

Он наблюдал, как её фигура скрывается в дверях. Вспомнил её вчерашние стоны, её горячую, влажную плоть, её испуганные глаза в зеркале после душа. И этот утренний, механический прием пищи под его давлением.

«Чёрт. Я вложил в неё слишком много времени. Слишком много мыслей. Она занимает пространство в моей голове, которое должно быть занято контрактами, слияниями, врагами. Она — слабость. Красивая, хрупкая, постепенно обрастающая полезными навыками, но слабость. И избавляться от неё… сейчас уже невыгодно. Да и…»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он прервал свою мысль, не дав ей оформиться. Слишком опасная территория.

Как только дверь закрылась за Джейн, атмосфера за столом мгновенно переменилась. Исчезла натянутая вежливость. Логан отложил вилку.

— Ну что, Уилл? — спросил он прямо. — Серьёзно? Она и есть наш новый «актив»?

Кристофер хмыкнул, не отрываясь от телефона.

— Хрупкая. Сломается при первом же серьёзном давлении. Я видел таких. Из неё гвоздь не сделаешь.

— Не нужно из неё делать гвоздь, — парировал Уильям, его голос стал деловым и жёстким. — Нужно сделать из неё красивую, дорогую рамку для картины. Которая отвлекает внимание. Она уже отвлекла Рика и всю его шелупонь. Теперь будет отвлекать других. Её история — сирота, вырвавшаяся из грязи, — идеальна для создания определённого имиджа. Милосердие, так сказать, с нашей стороны. Это играет на публику.

Алекс усмехнулся.

— А в постели рамка как? Держит удар?

Взгляд Уильяма стал ледяным, и Алекс тут же поник.

— Её постельные качества касаются только меня и никого больше. Забудь, что ты это спросил. — Он обвёл взглядом всех троих. — Сейчас её роль — быть тихой, послушной и учиться. Вы будете следить, чтобы её не трогали. Но не нянькаться. Если она накосячит по глупости — доложите мне. Я разберусь. Но если кто-то извне попробует через неё выйти на меня или навредить ей, чтобы ударить по мне… — он сделал паузу, и в воздухе повисла немая, грозовая тишина. — …вы действуете без предупреждения. Понятно?

Три кивка. Быстрых, чётких.

— И ещё, — добавил Уильям, глядя в окно, туда, где она скрылась. — Она мой проект. Мой личный. Я буду её лепить. Так что любые комментарии, оценки или действия в её сторону — только через меня и только с моего разрешения. Не забывайте, с кем имеете дело. Даже если это выглядит как… сентиментальная глупость.

Он произнёс последние слова с лёгким отвращением к самому себе. Но его люди поняли. Границы были обозначены. Она была под защитой, но эта защита была частью её клетки. И они, и она, были теперь частью сложной, опасной машины, которую контролировал один человек. А сам он всё ещё пытался понять, зачем ему понадобилась такая хрупкая, непредсказуемая шестерёнка в своём отлаженном механизме.

23.

Среда.

Джейн собралась на учебу с непривычной твёрдостью во взгляде. Прошедший вечер после той столовой она провела одна, и тишина в квартире звенела по-новому. Не пугающе, а… давяще-продуктивно. Она переваривала всё: его слова, взгляды его людей, своё жалкое подчинение и последующий крошечный проблеск чего-то, похожего на принятие. Доля правды в его словах была. Чтобы выжить в этом новом мире, ей нужно было перестать быть неженкой. Пусть это будет её маленьким, личным бунтом — стать тем, кем он хочет её видеть, но найти в этом своё собственное, пусть и кривое, достоинство.

Уильям не ночевал у неё. После столовой он исчез. Утром пришло одно сухое сообщение: «К 20:00 будь готова. Платье висит в шкафу.» Ни привета, ни упрёков за вчерашнее, ничего. На учёбе его тоже не было. Его отсутствие было почти физически ощутимым — как будто сняли давящую гирю, но оставили чувство незавершённости.

По приходу домой, за полчаса до назначенного срока, он уже ждал. Стоял посреди гостиной, спиной к двери, изучая что-то на телефоне. Он был в смокинге. Идеальном, как влитом. Даже его тень казалась дорогой и опасной.

— Ты припозднилась, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос был ровным, без эмоций. — Нам скоро выходить. А ты ещё не готова.

Она закрыла дверь, звук щелчка заставил его наконец повернуть голову.

— И тебе привет, — сказала она тихо, но чётко, встретив его взгляд.

Он удивился. Мгновенно. Его брови чуть приподнялись, а в уголках губ дрогнула тень чего-то, что могло быть улыбкой, а могло — насмешкой. Но это было реакцией. Не на её слова, а на тон. В нём не было прежней робости.

— Привет, — отозвался он, изучающе оглядывая её с ног до головы. — Живёшь. Ну, не теряй время. Иди перевоплощайся.

В спальне на кровати, как по волшебству, лежало приготовленное «оружие». То самое бархатное платье. Рядом — коробка с туфлями на тончайшем каблуке, способном пробить асфальт (или чьё-то самолюбие). И маленькая шкатулка с украшениями: серьги-гвоздики из чёрного жемчуга и тончайшая платиновая цепь с крошечным подвесом-каплей. Всё просто. Всё убийственно.

Она оделась за двадцать минут. Волосы убрала в гладкий низкий пучок, открывая шею и ту самую каплю, лежавшую в яремной выемке. Макияж — только подводка, удлиняющая разрез глаз, и тушь. Когда она вышла, Уильям, стоявший у окна, обернулся.

И смотрел. Не просто смотрел. Его взгляд был физическим. Он скользил по каждому сантиметру бархата, облегавшего её бёдра, задерживался на открытой спине, где тень между лопатками казалась глубочайшей пропастью, поднимался к её шее, к губам, к глазам. В его ледяных глазах вспыхнул не просто интерес. Вспыхнул голод. Холодный, собственнический, но и откровенно-чувственный. Он хотел не просто видеть. Он хотел прикоснуться. Обладать. Прямо здесь и сейчас. Его пальцы слегка сжались, как будто он уже чувствовал под ними текстуру бархата и тепло её кожи под ним.

Он приподнялся с подоконника, сделав шаг к ней.

— Неплохо, — произнёс он, и его голос был чуть хрипловат. — Даже лучше, чем я ожидал. Идём. Твоя красота — мой аргумент сегодня. Не подведи.

В машине он дал ей короткие, чёткие указания, как солдату перед высадкой в тыл врага:

— Будешь рядом. Молчать. Улыбаться, когда я к тебе обращаюсь или представлю тебя. Не говорить ничего, кроме «здравствуйте» и «спасибо». Не отходить дальше, чем на три шага. Твоя задача — выглядеть дорого, недоступно и быть полностью «моей». Всё, что ты скажешь лишнего, будет использовано против нас. Поняла?

— Поняла.

«Элизиум» в этот вечер был неузнаваем. Никакого дикого техно и пьяной толпы. Приглушённый джаз, свет от хрустальных люстр, шепот разговоров, пахнущих деньгами старых, а не кричащими кредитками. Это был зверинец высшего порядка. Закрытое мероприятие. Джейн шла рядом с Уильямом, его рука лежала у неё на пояснице, пальцы слегка впивались в бархат. Сзади, на почтительном расстоянии, следовали Логан и Кристофер в роли теней.

К ней подошёл Алекс, на удивление выглядевший почти респектабельно в костюме.

— Смотри, куколка, — тихо сказал он, пока Уильям обменивался кивками с седовласым мужчиной. — Вон тот, с бокалом коньяка — судья апелляционного суда. Его дочка у нас учится. Вон та парочка — медиа-магнаты. Их поддержка в СМИ стоит… ну, очень много. А вон, у фонтана с шампанским, — он сделал едва уловимую гримасу, — «шишки» из семьи Вандербильт. Наши… потенциальные «родственники».

Джейн следовала взглядом. У фонтана стояла женщина лет пятидесяти с лицом из холодного мрамора и мужчина с усталыми, хищными глазами. Рядом с ними…

И вот ради чего она тут была.

Рядом с родителями стояла она. Девушка, быть может, и красивая, но красота её была выхолощенной, ледяной, как у дорогой фарфоровой куклы. Идеальные светлые волосы, платье от кутюр, которое кричало о цене, но не о вкусе. Хлоя Вандербильт. Та самая «невеста по договорённости».

Уильям заметил их в тот же миг. Всё его тело, всё его лицо изменилось. Не дрогнул ни мускул, но атмосфера вокруг него стала вдруг плотной, как перед ударом молнии. Его рука на её талии непроизвольно сжалась сильнее, почти болезненно. Его лёгкая, почти игривая маска «хозяина вечера» испарилась, сменившись холодной, опасной сосредоточенностью.

Хлоя заметила его. Её взгляд, скользнув по Уильяму, упал на Джейн. В её глазах вспыхнуло сначала изумление, затем мгновенная, ядовитая оценка и, наконец, ледяное презрение. Она что-то сказала матери и направилась к ним. Чётко, как торпеда, выпущенная из аппарата.

Уильям наклонился к Джейн, его губы почти коснулись её уха. Его дыхание было горячим, а голос — низким, напряжённым, но абсолютно контролируемым.

— Подыграй мне. И не вздумай тупить.

Затем он повернулся к приближающейся Хлое, и на его лице расцвела улыбка. Холодная, блестящая, отточенная, как алмазный резец.

— Хлоя. Какая неожиданная… встреча.

— Уильям, — её голос был сладким, как сироп, и таким же липким. — Я слышала, ты… занят. Но не думала, что настолько. — Её взгляд, словно скальпель, прошёлся по Джейн. — И кто это у нас? Новая… протеже? Из серии «благотворительность для неимущих»?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Уильям рассмеялся. Звонко, искренне, как будто она сказала что-то невероятно остроумное. Он притянул Джейн ещё ближе, его рука теперь лежала на её обнажённой спине, его пальцы рисовали там невидимые узоры.

— О, Хлоя, всегда с тобой как на войне. Нет, это не благотворительность. Это, скорее, моё новое… увлечение. Джейн. — Он произнёс её имя с такой интимной нежностью, что у самой Джейн ёкнуло сердце. — Она обладает поразительной… свежестью взгляда. И абсолютно лишена того затхлого, расчетливого привкуса, которым, к сожалению, пропитано всё в наших кругах. Не находишь?

Хлоя побледнела. Её улыбка стала стеклянной.

— Свежесть… как мило. Долго она продержится? До следующего сезона? Или пока не надоест игра в Золушку?

Уильям притворно задумался, его палец продолжал водить по спине Джейн.

— Знаешь, я даже не загадываю. Мне нравится сам процесс. Смотреть, как расцветает что-то настоящее. Это куда интереснее, чем полировать уже готовый, но совершенно бездушный экспонат для витрины. — Он посмотрел прямо в глаза Хлое, и его взгляд стал стальным. — Кстати, как твой… жених? Тот теннисист? Или он уже в прошлом сезоне? Ты же знаешь, я плохо слежу за светской хроникой. Предпочитаю создавать свои собственные сюжеты.

Это был прямой, безжалостный удар. Хлоя слегка ахнула, её маска дала трещину. Её мать, подошедшая как раз в этот момент, нахмурилась.

— Уильям, дорогой, — сказала она ледяным тоном. — Ты, как всегда, остроумен. Но некоторые игры могут быть… опасными для репутации.

— Репутация, Ивлин, — парировал Уильям, не меняя тона, — это то, что я создаю сам. А не то, что мне пытаются навязать через устаревшие брачные контракты. Я ценю вашу… заботу. Но, как видите, — он снова взглянул на Джейн с такой показной нежностью, что ей стало не по себе, — я уже нашёл то, что меня по-настоящему занимает. Что-то живое. Надеюсь, вы не против?

Он не ждал ответа. Он сделал легкий, изящный жест, словно представляя Джейн как высшую ценность.

— А теперь, если вы извините, я обещал Джейн познакомить её с кое-кем из моих деловых партнеров. Она проявляет недюжинный интерес к экономике. Нужно поощрять такие порывы, не правда ли?

И, не дав им вымолвить ни слова, он повернулся и повёл Джейн прочь, оставив семейство Вандербильт в состоянии тихого, яростного шока. Его пальцы на её спине были теперь не ласковыми, а цепкими, как когти. Он наклонился к ней снова, и в его шёпоте уже не было игры, только ледяная ярость и удовлетворение.

— Видела, куколка? Видела их лица? Ты была безупречна. Молчи и сияй. Ты только что стала самым дорогим и самым болезненным оскорблением в их жизни.

24.

Остаток вечера Уильям провёл в состоянии холодного, ликующего возбуждения. Его глаза, обычно ледяные, горели стальным синим огнём. Он пил эту ядовитую реакцию, эту смесь шока, зависти и бессильной ярости, которая исходила от семьи Вандербильт и их сторонников. Каждый взгляд, каждый шёпот за спиной был для него музыкой. И Джейн, его живое, дышащее оружие, было в центре всего этого.

Он держал её рядом с почти театральным, преувеличенным вниманием. Его прикосновения на публике были мастерским произведением искусства: рука, лежащая на её обнажённой спине, не просто владела — она изучала, подчёркивала каждую линию. Он наклонялся, чтобы прошептать ей что-то на ухо, и его губы намеренно касались мочки, заставляя её вздрагивать. Он представлял её не как девушку, а как арт-объект, шедевр, который он приобрёл и теперь выставлял напоказ.

— Посмотри на этого старого гиппопотама в углу, — шептал он, указывая взглядом на тучного магната. — Он только что проиграл моему отцу три миллиона на гольфе и теперь думает, как бы через тебя выйти на меня с дешёвыми извинениями. Улыбнись ему. Нет, не так искренне. С лёгкой снисходительностью. Да, вот так. Идеально.

Её глаза были полны шторма. Не того панического урагана, что был раньше, а сложной, бурлящей смеси: смущение от его прикосновений, осознание себя орудием, горечь от его цинизма и… странное, щемящее любопытство к тому, кто он такой на самом деле, когда снимает эту блестящую маску. Этот взгляд, этот немой вопрос, сводил его с ума. Он видел в нём не страх, а вовлечённость. И это заводило его больше, чем любая подобострастная покорность.

Они выпивали. Он — коньяк, она — шампанское, которое он ей подливал, не спрашивая. Алкоголь размягчал острые углы, смазывал границы. Когда наступило время уезжать, его рука на её талии была уже не демонстративной, а просто удерживающей, будто он боялся, что она ускользнёт.

Он отдал короткие указания Логану: «Разберись со всеми намёками в прессе завтра. Чтобы ни одной фотографии с Вандербильтами в одном кадре». Кристоферу: «Проследи, чтобы их машина «случайно» заблокировала выезд на час. Пусть поостынут в пробке». Затем он повёл Джейн к лифту, не к своему «Астону», а к чёрному внедорожнику с затемнёнными стёклами. Один из его водителей отвёз их к её дому, к её квартире. К её клетке, которая в эту ночь казалась единственным безопасным местом во всём мире.

Как только дверь закрылась, щёлкнув замком, маска с него спала. Не медленно, а резко, как будто её сорвали. Он скинул смокинг на спинку стула, расстегнул воротник рубашки, провёл рукой по лицу. Его лицо, обычно такое бесстрастное, было живым — усталым, возбуждённым, триумфальным и чем-то ещё, более тёмным.

— Блядь, — выдохнул он с искренним, хриплым смешком. — Вы видели их рожи? Старая карга Ивлин чуть не подавилась своим колье. Идеально. Просто идеально.

Он направился к бару на её кухне (который, конечно, был укомплектован по его указанию), достал бутылку односолодового виски и два тяжелых бокала. Налил до краёв, протянул один Джейн.

— Пей. Ты заработала.

Она взяла бокал, её пальцы обхватили хрусталь. Она всё ещё была в том бархатном платье, которое теперь казалось и доспехами, и саваном. Она сделала глоток. Огонь распространился по груди, добавив смелости.

Следующие полчаса он был другим человеком. Не тем холодным стратегом, не тем публичным манипулятором. Он был Уильямом, разгорячённым победой, алкоголем и её близостью. Он расхаживал по гостиной, жестикулируя, его речь была быстрой, насыщенной циничным юмором и острыми наблюдениями.

— А этот идиот, сын судьи, пытался говорить со мной о криптовалюте! С моим-то портфелем! Я чуть не предложил ему купить у него NFT с его кошкой, — он смеялся, откидывая голову назад. Потом его взгляд падал на неё. — А ты… ты там стоила, как статуя. Совсем не испугалась, когда Хлоя бросила на тебя свой ядовитый взгляд. Наоборот, я видел, как твои глаза сузились. Молодец. Учишься.

Он подходил к ней, его движения были немного менее отточенными, более плавными от виски.

— Это платье… чёрт, оно на тебе смотрится лучше, чем на манекене. — Он протянул руку, провёл тыльной стороной пальцев по бархату на её бедре. — Оно должно быть запрещено. Как психологическое оружие.

Джейн чувствовала, как под его прикосновением, сквозь ткань, горит кожа. Алкоголь делал своё дело, притупляя страх, обостряя ощущения. И внутри неё, сквозь растерянность и розовеющие от выпивки и комплиментов щёки, просыпалось что-то новое. Не покорность. Внутреннее «я», которое устало от роли куклы.

— Психологическое оружие? — её голос прозвучал тише обычного, но чётко. Она сделала ещё глоток. — А не просто… дорогая обёртка для вашей стратегии?

Он замер, бокал на полпути ко рту. Его глаза блеснули — не гневом, а изумлением и азартом.

— Ого. Голубушка заговорила. И даже укусила. — Он поставил бокал и сделал шаг ближе, входя в её личное пространство. — Это я и называю «дорогая обёртка». Умная, наблюдательная, с характером. В отличие от той пустышки, что преследовала меня сегодня. Ты думаешь, я стал бы тратить время на пустую обёртку?

— Вы тратите время на то, что приносит выгоду, — парировала она, поднимая на него взгляд. Её серые глаза были темными, почти черными в полутьме. — Я — выгодная инвестиция. Пока что.

Он рассмеялся, искренне, громко. Звук был низким, грудным, и он редко позволял себе такое.

— Боже, ты сегодня просто невыносимо хороша. Да, ты инвестиция. Самая интересная и непредсказуемая в моём портфеле. — Он снова прикоснулся к ней, теперь его пальцы обвили её запястье, подняли её руку с бокалом. — И знаешь что? Мне нравится, когда мои активы проявляют… волатильность.

Он выпил из её бокала, не отрывая глаз от её губ. Потом отпустил её руку и провёл ладонью по её щеке, по линии челюсти, к губам. Его большой палец слегка надавил на её нижнюю губу.

— Ты сегодня бесишь меня. Своей тихой наглостью. Своими этими глазами, которые всё видят. — Его голос стал тише, гуще. — Я хочу стереть эту наглость. Или… усилить её. Ещё не решил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Её дыхание участилось. Страх был, да. Но сквозь него пробивалось что-то острое, дерзкое. Алкоголь и адреналин вечера говорили за неё.

— Может, вы просто не привыкли, что с вами разговаривают, а не дрожат? — выдохнула она.

Это было уже слишком. Идеально. Смертельно.

В его глазах что-то щёлкнуло. Последние остатки игривости испарились, сменившись чистой, неразбавленной жаждой обладания.

Он не стал ничего говорить. Он просто взял её. Обхватил её лицо обеими руками и поцеловал с такой яростной интенсивностью, что у неё перехватило дыхание. Это был не поцелуй — это было заявление о намерениях. В нём была вся накопленная за вечер страсть, вся злость, всё ликование и всё желание стереть границы между игрой и реальностью.

Он повернул её и, не отрывая губ, повёл к дивану. Бархатное платье, стоившее целое состояние, было сброшено с неё одним резким движением, как ненужная бумажка. Его собственная рубашка полетела следом. В свете торшера его татуировки казались живыми, а повязка на боку — лишним напоминанием о хрупкости этой силы.

Он уложил её на диван, его тело прижалось к ней, тяжёлое, горячее, пахнущее виски, дорогим табаком и чистым мужским желанием.

— Ты хотела разговоров? — прошипел он, его губы скользнули по её шее, к ключице. — Теперь будешь получать уроки на другом языке.

На этот раз не было места для нерешительности или страха с её стороны. Алкоголь и её собственный, проснувшийся гнев, сделали её смелой. Она не просто принимала. Она отвечала. Её руки впились в его волосы, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Её ноги обвились вокруг его бёдер. Когда он вошёл в неё, уже без промедления, она издала звук — не крик боли, а низкий, сдавленный стон вызова и принятия.

Это свело его с ума. Его движения, сначала яростные, почти разрушительные, подстраивались под её ритм. Он ловил каждый её вздох, каждый вздрагивающий мускул. Он шептал ей на ухо не пошлости, а отрывистые, резкие фразы, полные той самой извращённой правды, что связывала их:

— Вот так… Видишь? Ты не кукла. Куклы не отвечают так… не сжимаются так… не сводят меня с ума так, чёрт возьми…

— Ты моя. Вся. И эта дерзость тоже моя. Я её вынул из тебя, и я её заберу себе…

— Никто не видел тебя такой. Только я. Никто не знает, какая ты на самом деле… горячая… живая…

Это был не просто секс. Это была битва, капитуляция и триумф, смешанные в одном огненном вихре. Она плакала, но слёзы были от ярости и невыносимого, запретного наслаждения. Он стонал, и в его стонах была не только физическая разрядка, но и слом какой-то внутренней плотины.

Когда всё кончилось, он рухнул рядом с ней, тяжело дыша, закрыв глаза рукой. Его бок ныль адской болью, но он почти не замечал её. Мир сузился до этого дивана, до запаха их тел, до тишины, которая теперь была не пустой, а густой, насыщенной.

Джейн лежала на спине, глядя в потолок, чувствуя, как бешено бьётся её сердце. Её тело помнило каждый его толчок, каждый укус, каждый шёпот. Она была разбита. И впервые — жива. По-настоящему.

Он первый нарушил тишину, его голос был хриплым, беззличным.

— Никогда… никогда больше не пей со мной виски, — произнёс он, и в его тоне слышалась усталая, почти что пораженческая усмешка. — Или делай это чаще. Я ещё не решил.

Он повернулся к ней на бок, превозмогая боль, и посмотрел на её профиль в полутьме.

— Ты сегодня… была невыносима, — сказал он, и это прозвучало как высшая похвала. — И я, кажется, вляпался по уши.

25.

Прошла неделя. Неделя, в которой каждый день проживался Джейн на двух параллельных уровнях. На поверхности — учеба, тихое перемещение по кампусу, жизнь в чистой, дорогой клетке. Под поверхностью — постоянное, жгучее эхо той ночи. Воспоминания всплывали в самый неожиданный момент: во время лекции о макроэкономике, когда профессор говорил о «нестабильных активах»; когда она проводила рукой по бархатной обивке дивана; когда по утрам видела в ванной забытую им черную дорогую расческу. Щеки ее наливались румянцем, и она яростно погружалась в учебники, пытаясь затопить стыд и странное, щемящее волнение холодными цифрами.

Уильям появлялся эпизодически. То проезжал мимо на своем «Астоне», когда она выходила из библиотеки, и его ледяной взгляд скользил по ней, будто делая пометку: на месте, жива. То возникал на другом конце столовой, ведя тихий, напряженный разговор с Логаном. Он не подходил, не звал. Но его присутствие висело в воздухе кампуса, как низкое атмосферное давление перед бурей. Все знали: он наблюдает. Особенно за ней.

Очередной учебный день. Джейн, закутанная в новый кашемировый плащ, шла на утреннюю пару. В воздухе витало возбужденное жужжание, отличное от обычного гулкого шума. Перешептывания, быстрые взгляды, особенно среди девушек. Причина стала ясна из обрывков фраз: «…перевелся, говорят, из Стэнфорда…», «…выглядит, как молодой Леонардо ДиКаприо, только с ямочкой…», «…семья ворочает недвижкой на Западном побережье…». В университете появился новый симпатичный парень. И для многих это было интереснее, чем слухи об Уильяме Девлине, который уже стал частью пейзажа, как опасная, но неизменная гора.

Уильяма с утра не было видно. Джейн отметила этот факт с легким, непонятным ей самой разочарованием, но быстро отогнала его. Ей хватало своего внутреннего переполоха.

Она шла по длинному, солнечному коридору к аудитории, роясь в сумке в поисках конспектов, когда услышала голос:

— Извините… Джейн?

Голос был приятным, бархатным, с легкой, уверенной улыбкой в тембре. Не тот, что она ожидала. Не низкий, хрипловатый и властный. Она обернулась.

Перед ней стоял он. Тот самый новенький. И слухи, как выяснилось, не врали. Высокий, спортивного сложения, с каштановыми, чуть вьющимися волосами, которые он, кажется, специально небрежно растрепал. Глаза цвета морской волны, открытые, дружелюбные. Одет в дорогую, но не кричащую куртку и джинсы. Он улыбался, и в этой улыбке была непринужденная, солнечная уверенность человека, который привык, что мир к нему благосклонен. Имя, как она позже узнала, — Гэбриэл Росс.

— Это же вы, Джейн? — повторил он, его взгляд был теплым и заинтересованным, без тени той оценивающей, хищной холодности, к которой она привыкла.

Она на мгновение растерялась, почувствовав себя голой под этим прямым, доброжелательным вниманием.

— Да… — ответила она осторожно. — Вы что-то хотели?

— Нет-нет, — он рассмеялся, легким, непринужденным смехом. — Просто… у меня тут учатся пара знакомых. И вот я перевелся. Услышал кое-что и про вас. Решил познакомиться. Не часто тут встретишь такое… сочетание красоты и, как говорят, недюжинного ума на экономическом. Хотел поприветствовать коллегу по цеху, так сказать.

В его словах не было подвоха. Не было скрытой насмешки или желания «присмотреть товар». Это был искренний, прямой интерес. И это было так незнакомо, что ее насторожило еще сильнее. Ее мозг, уже перестроенный Уильямом, лихорадочно анализировал: «Услышал. От кого? Зачем? Он не понимает, куда лезет. Для него это закончится плохо. Уильям везде. Даже когда его нет».

— Приятно было познакомиться, — сказала она быстро, пытаясь пройти мимо. — Мне пора, занятие.

— Эй, куда вы так спешите? — он сделал шаг, блокируя ей путь, но не агрессивно, а скорее игриво. — Я не сделаю ничего плохого. Честное слово. Может, кофе после пар? Обменяемся впечатлениями о профессоре Тарковском? Говорят, он монстр.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее собственном взгляде, к ее удивлению, вспыхнула не паника, а что-то вроде усталого предупреждения.

— Я не волнуюсь, что вы сделаете что-то плохое, — тихо сказала она. — Я волнуюсь, что это плохое случится. С вами. Просто… отойдите. Пожалуйста.

Гэбриэл нахмурился, не понимая. Его улыбка померкла.

— Я что-то не так сказал? Я не…

И в этот момент воздух изменился. Не физически. Но его плотность, температура, само наполнение пространства — всё сдвинулось, сжалось, наэлектризовалось. Будто открылась дверь в морозильную камеру, стоящую в аду.

Гул в коридоре стих, сменившись гробовой, трепещущей тишиной.

Из-за поворота, медленно, с той самой хищной, неспешной грацией, появился Уильям. Он был один. Но его одного было достаточно, чтобы заполнить собой весь коридор. Он был в своем обычном темном кашемире и брюках, руки в карманах. Его лицо было абсолютно спокойным, даже скучающим. Но глаза… Его ледяные голубые глаза были устремлены на Гэбриэла. И в них не было ни гнева, ни ярости. Была пустота. Та самая, бездонная пустота космоса, где нет места для жизни.

Он подошел, не ускоряя шаг. Его взгляд на секунду скользнул по Джейн, прочитав в ее глазах смятение и то самое предупреждение, которое она пыталась передать Гэбриэлу. Что-то в них дрогнуло — не смягчилось, но стало острее, опаснее.

Он остановился в метре от них. И повернулся к Гэбриэлу.

— Кто ты? — спросил Уильям. Его голос был тихим, ровным, но он прорезал тишину, как раскаленный нож масло.

Гэбриэл, ошарашенный внезапным появлением и давлением, исходящим от этого человека, на секунду потерял дар речи. Но его уверенность, пусть и поколебленная, не сдалась сразу.

— Я… Гэбриэл. Гэбриэл Росс. Перевелся на этой неделе. А вы…?

— Я — вопрос, на который у тебя нет ответа, — перебил его Уильям, даже не повышая голоса. — И мой следующий вопрос: что ты делаешь, разговаривая с тем, что принадлежит мне?

Гэбриэл покраснел от возмущения.

— Что? «Принадлежит»? О чем вы? Я просто знакомился с коллегой по учебе. Это свободная страна, последний раз я проверял.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Уильям усмехнулся. Коротко, беззвучно. Звук был похож на ломающуюся кость.

— Свободная. Как мило. Ты, видимо, не проверял правила внутреннего распорядка в этом конкретном… заведении. Здесь есть своя иерархия. Свои законы. И твое «просто знакомился» — это нарушение. Грубое. Халатное. Особенно с тем, что находится под моей защитой.

В этот момент из толпы, замершей по краям коридора, вышли двое — Логан и Кристофер. Они встали позади Уильяма, чуть по бокам, как верные гончие, почуявшие кровь. Их лица были каменными.

И почти одновременно, к Гэбриэлу подошли двое его людей — девушка с острым, умным лицом и крепкий парень, явно друг или «брат» по какому-нибудь престижному братству. Девушка посмотрела на Уильяма без страха, с вызовом.

— Эй, Девлин, остынь. Парень новенький, он не в курсе твоих… королевских указов. Ничего страшного не произошло.

Парень рядом с ней нахмурился, чувствуя нарастающее напряжение.

— Гэб, может, действительно, не надо…

Но Гэбриэл, подогретый поддержкой и уязвленный публичным унижением, не отступил.

— Я не знаю, какие у вас тут «законы», но я пришел учиться, а не участвовать в чьих-то средневековых играх в собственность. Джейн, насколько я понимаю, совершеннолетняя и может сама решать, с кем разговаривать.

Уильям медленно, очень медленно, вынул руки из карманов. Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию до минимума. Он был выше Гэбриэла, и его физическое присутствие было подавляющим.

— Совершеннолетняя. Да, — согласился он, кивая. — И она уже сделала свой выбор. Она выбрала правила моей игры. А в них ты, Росс, — пешка, которая даже не подозревает, что доска уже заряжена током. Твое «приятное знакомство» может стоить твоему отцу контракта на побережье, который он так вымаливает у синдиката. Твоей сестре — места в том самом совете по искусству, куда она рвется. А тебе… — Уильям наклонился так близко, что его губы почти касались уха Гэбриэла, и произнес шепотом, но так, чтобы слышали и его люди, и Джейн: — …тебе может стоить нескольких зубов и репутации человека, который напал первым. Потому что мои ребята, — он кивнул в сторону Кристофера, — очень ревностно охраняют мое имущество. И у них отличная реакция. Понял теперь «правила внутреннего распорядка», пешка?

Гэбриэл побледнел. Он смотрел на Уильяма, и в его глазах мелькнуло сначала неверие, потом страх, а затем — холодная, ясная осознанность. Он увидел в этих ледяных глазах не блеф. Он увидел истину. И она была страшнее любой угрозы.

Девушка рядом с ним открыла рот, чтобы что-то сказать, но парень дернул ее за рукав, резко покачав головой. Они оба поняли. Это была не драка студентов. Это была демонстрация силы другого порядка. Уильям Девлин был не просто элитой университета. Он был ходячей ядерной бомбой. И он только что показал, на чьей территории все находятся.

— Я… я понял, — выдавил Гэбриэл, его голос срывался. Он отступил на шаг.

— Умный мальчик, — произнес Уильям, и в его тоне снова появилось то скучающее равнодушие. — Теперь иди. И больше не приближайся. Ни к ней. Ни ко мне. Ни к чему, что имеет ко мне отношение. И передай своему отцу, что его заявку… пересмотрят. В свете новых обстоятельств.

Он повернулся к Джейн, полностью игнорируя Гэбриэла и его друзей, как будто их уже не существовало.

— Пошли. Ты опоздаешь.

Он положил руку ей на спину, нежно, почти ласково, в жутком контрасте с только что произошедшим, и повел ее дальше по коридору, который расступился перед ними, как Красное море. Люди проходили мимо, но их глаза были прикованы к этой сцене, поглощенные ею целиком, понимая, что стали свидетелями не бытового конфликта, а акта утверждения абсолютной власти.

Джейн шла рядом с ним, чувствуя, как под его пальцами горит спина. Она не смотрела на него. Она смотрела вперед. И внутри у нее, поверх страха и стыда, поднималось новое, горькое и ясное понимание. Она была не просто его вещью. Она была его знаменем. И любой, кто посмотрит на это знамя без его разрешения, будет сметен. Без колебаний. Без сожаления. Мир Уильяма Девлина не прощал халатности. Особенно когда дело касалось его собственности. И особенно — когда эта собственность начинала привлекать внимание других.

26.

Он завернул её в глухой, тупиковый коридор за кафедрой философии, где пахло старыми книгами и пылью. Резко, без предупреждения, прижал к холодной кафельной стене. Его тело было жестким щитом, отрезающим путь к отступлению. Ладонь легла на стену рядом с её головой, не касаясь, но создавая клетку.

Он смотрел ей прямо в глаза. Вплотную. Его ледяная маска дала трещину, и сквозь неё пробивалось что-то темное, пульсирующее, почти животное.

— Ты, — прошипел он, и его голос был низким, сдавленным от сдерживаемой ярости, — заставляешь меня чувствовать… злость. Чистую, едкую злость. Я вижу, как он на тебя смотрел. Как ты ему улыбнулась? Ты думаешь, я не заметил этот едва уловимый изгиб губ?

Джейн не отводила взгляд. Страх был, да. Но он был приглушенным, как дальний гром. На первый план вышло что-то иное — холодное, почти аналитическое понимание.

— Я никому не улыбалась, — тихо, но четко сказала она. — Я пыталась его отвадить. Ты же знаешь. Ты везде. Ты все видишь. Разве я могу забыть об этом хоть на секунду?

— Так вот о чем речь! — он ударил ладонью по стене рядом с её головой, и звук гулко отозвался в пустом коридоре. — Я переживаю. И это не первый раз, как ты видишь. Эта… тревога. Эта необходимость вмешиваться, метать громы и молнии из-за каждого мудака, который решил полюбоваться моей собственностью! Это отвлекает. Это раздражает. Это делает меня уязвимым.

Он говорил это не как угрозу ей, а как признание самому себе. Как диагноз опасной болезни. Его дыхание было горячим и учащенным.

И тут Джейн совершила нечто, на что не решилась бы еще неделю назад. Она медленно подняла руку. Не чтобы оттолкнуть его. Её пальцы, тонкие и холодные, коснулись его груди через тонкую ткань кашемира. Она провела ладонью вниз, по напряженным мускулам, чуть задержалась на все еще чувствительной, скрытой под одеждой ране на боку, и опустила руку.

— Ты не уязвимый, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. Её голос был странно ровным, почти как его собственный, когда он анализировал сделку. — Ты знаешь это. И я начинаю знать. Я знаю, что ты… больше. И опаснее. Ты только что сломал парня, даже не коснувшись его. Ты — буря. А буря не «переживает». Буря — просто уничтожает то, что стоит на пути.

Он замер, пораженный. Не словами. Тем, как они были сказаны. Тем, что она повторила его собственную логику, его холодный, безжалостный прагматизм. В ее глазах он увидел не страх жертвы, а понимание хищника. Пусть еще неопытного, пусть дрожащего, но понимающего.

Он усмехнулся. Напряженно, беззвучно.

— Девочка моя… играешь с огнем. Ты пытаешься меня успокоить, повторяя мои же слова? Это умно. Опасно, но умно.

— А ты разве не хотел, чтобы я стала умнее? — она не закончила фразу, но вопрос повис в воздухе, острый и дерзкий.

Он смотрел на нее, на ее приоткрытые губы, на вызов в ее глазах, смешанный с той самой предательской преданностью, которая сводила его с ума. Ярость внутри него начала менять форму, трансформироваться во что-то более сложное, более жгучее.

Он резко, но не грубо, взял ее за подбородок одной рукой, заставив слегка запрокинуть голову. Его большой палец провел по ее нижней губе.

— Хотел, — выдохнул он, и его голос потерял металлический оттенок, стал ниже, интимнее. — Но я не хотел, чтобы ты стала настолько умной, что начала играть в мои игры против меня самого.

Он наклонился и поцеловал ее. Не так, как вчера — яростно, разрушительно. Этот поцелуй был другим: властным, глубоким, исследующим, полным немого вопроса и признания. Это был поцелуй не хозяина к вещи, а вызов, брошенный равному. Почти равному.

Он оторвался так же внезапно, как и начал, оставив ее breathless, с горящими губами.

— Завтра, — сказал он, отступая на шаг и поправляя манжет, словно только что не прижимал ее к стене. — В «Элизиуме». У меня встреча. Не особо важная. Если захочешь… можешь прийти. Без приказа.

Он бросил на нее последний взгляд — смесь предупреждения, приглашения и чего-то, что смахивало на уважение. Затем развернулся и ушел за угол, его шаги быстро затихли в пустом коридоре.

Джейн осталась прислоненной к стене, прижимая тыльную сторону ладони к губам. Ее сердце колотилось, но в голове была странная, кристальная ясность. Он не приказал. Он предложил. Это был сдвиг. Маленький, но значимый. И этот поцелуй… это было не наказание. Это было что-то вроде… метки нового уровня.

---

После учебы она вышла на улицу, оглядываясь. Уильяма нигде не было. Значит, уехал по своим делам. Она собиралась идти к остановке, когда услышала голос:

— Джейн! Эй, подожди!

Это был Гэбриэл. Он подходил к ней, но на почтительном расстоянии, с виноватым, озабоченным выражением лица. Рядом был тот самый парень, что пытался его удержать утром.

— Послушай, мне… мне нужно извиниться, — начал Гэбриэл, его обычная солнечная уверенность полностью испарилась. — Я не знал. Честно. Я не имел ни малейшего понятия, что… что все настолько серьезно. Я просто подумал…

— Ничего, — прервала его Джейн. Ее голос был спокоен, почти отстранен. — Ты понял теперь. И этого достаточно. Дальше — только хуже. Для тебя, для твоей семьи. Забудь, что хотел со мной познакомиться. И, пожалуйста… просто не подходи ко мне больше. Никогда.

Она видела, как он проглотил комок, как его друг тяжело вздохнул, кивая. Страх перед Уильямом уже сделал свою работу, распространившись, как эффективный вирус. Она кивнула им и пошла прочь, не оглядываясь, чувствуя их взгляды на своей спине — взгляды, полные страха и смутного понимания, что они едва избежали катастрофы.

---

Вечер. Впервые за все время она была одна в квартире, и это одиночество не давило, а давало пространство для мысли. Она сидела на том самом диване, под тем самым пледом, глядя на огни города. Ее пальцы машинально гладили ткань, вспоминая его тепло, его вес, его запах.

В тишине зазвонил телефон. Не звонок. Сообщение. Она взглянула на экран и замерла.

От Уильяма.

Но это был не приказ («Приходи», «Будь там»), не требование отчета («Где ты?»), не холодная констатация факта. Это было простое, почти обыденное:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Чем занимаешься?»

два слова. Без угроз, без подтекста (хотя с ним подтекст был всегда), без привычной властной интонации, которую она научилась слышать даже в тексте. Простой вопрос. Такой, какой мог бы прислать любой нормальный парень своей девушке.

Она уставилась на экран, глаза широко раскрыты от изумления. Рука, держащая телефон, дрогнула. Внутри все перевернулось. Это было страшнее любой его ярости, опаснее любой демонстрации силы. Это было… нормально. А в их извращенных, больных, построенных на долге и страсти отношениях нормальность была самой разрушительной и непонятной вещью.

Что ему ответить? Правду? («Сижу на диване и пытаюсь понять, кто ты такой на самом деле»). Солгать? («Читаю учебник»). Проигнорировать? Но он ждет ответа. Он спросил.

Она медленно, будто каждое движение давалось с трудом, начала набирать ответ. Ее сердце бешено колотилось, как будто она снова стояла перед ним в том коридоре, а его пальцы сжимали ее подбородок.

27.

Ванна не смыла напряжение. Горячая вода лишь разогрела мысли, заставив их крутиться быстрее, как раскаленные шарики в рулетке. Слова Уильяма висели в воздухе, маня и пугая одновременно. «Если захочешь… можешь прийти. Без приказа.» Не приказ. Выбор. Но был ли он у нее на самом деле?

Полчаса внутренней битвы: идти или нет. Лечь спать, сделать вид, что не слышала. Или шагнуть туда, где музыка заглушает мысли, а его присутствие заполняет все до краев. Но она уже знала ответ, еще до того, как закончила спорить сама с собой. Ее засосало. Его мир был не альтернативой. Он был ее новой реальностью. Он контролировал крышу над головой, безопасность, даже воздух, которым она дышала в этом городе. Игнорировать его приглашение — не значит остаться в стороне. Это значит проигнорировать правила игры, в которой она уже была пешкой. И пешки, которые выходили из игры по своей воле, имели обыкновение исчезать с доски.

Она собралась. Не как на то первое, позорное свидание-спектакль. Не как на ту изысканную пытку с Вандербильтами. Она надела простые, но идеально сидящие темные джинсы, черный кружевной корсет, который держал и подчеркивал, не крича о себе, и сверху накинула длинное шерстяное пальто. Оружие и доспехи. Простота против его сложного мира.

«Элизиум» пустил ее без вопросов. Она лишь кивнула вышибале, и тот почти невидимо отступил. Внутри бился привычный пульс — глухой бас, смех, клубящийся дым, мерцание света на стеклянных поверхностях. Она сделала паузу у входа, сканируя пространство. Не искала его. Оценивала угрозы, пути отступления, точки давления. Он уже научил ее этому.

Она подошла к бару, заказала виски-колу — не девичий коктейль, а что-то покрепче, с горьким послевкусием. Подняла бокал, почувствовала, как огонь растекается по жилам, притупляя острые углы тревоги. И только тогда подняла глаза наверх.

Там, за стеклянной стеной ложи, он был. Уильям. Не один. С ним Логан, Кристофер и еще пара незнакомых суровых лиц. Деловая встреча. Но он не смотрел на них. Он стоял у самого стекла, бокал с темной жидкостью в руке, и его взгляд, тяжелый и целенаправленный, уже нашел ее внизу в толпе. Будто он знал, чувствовал ее вход. Их взгляды встретились сквозь стекло, дым и расстояние. На пару секунд. Этого хватило. В его глазах не было удивления. Было холодное, удовлетворенное ожидание. «Я знал, что ты придешь.»

Она не пошла наверх. Не сразу. Она сняла пальто, оставаясь в корсете, обнажив тонкую талию и бледную кожу, тронутую мерцанием неоновых огней. Села за стойку бара, повернувшись боком, чтобы видеть и лестницу, и его ложу. Выпила первый бокал до дна, ощущая, как смелость и глупость начинают бороться в ней на равных. Заказала второй.

Со вторым бокалом в руке она направилась к лестнице. Ее шаги были уверенными, но сердце колотилось где-то в горле. Дверь в ложу была приоткрыта. Разговор, судя по всему, закончился или еще не начался — его люди стояли, а не сидели. Увидев ее на пороге, Уильям, не прерывая разговора с каменнолицым мужчиной в дорогом костюме, едва заметно кивнул Логану. Тот что-то сказал остальным, и через мгновение они все, кроме Уильяма, выходили мимо нее, бесстрастно скользнув взглядами по ее фигуре. Последний — Кристофер — прикрыл дверь, оставив их одних в звуконепроницаемом стеклянном кубе над адом веселья.

Тишина была оглушающей.

Уильям стоял, опершись о барную стойку внутри ложи. Он смотрел на нее. Не как хозяин на рабу. Как охотник на дичь, которая сама пришла в его капкан, но внезапно оскалила зубы.

Он чуть повернул голову вбок, изучая ее с ног до головы, задержавшись на открытой коже, на кружеве корсета, на блеске в ее глазах от выпивки и вызова.

— Пожизненное, — произнес он ровно, без интонации.

Она моргнула, сбитая с толку.

— Что… пожизненное?

— Срок, — пояснил он, отхлебнув из бокала. — Столько дадут. Мне. Если ты сейчас же не накинешь на себя что-нибудь, помимо этого… соблазнительного каркаса. Здесь, — он жестом обвел прозрачные стены, — нас видят. Пол-клуба уже пялится. А я сегодня не в настроении делить свою собственность глазами с каждым ублюдком, у которого есть два доллара на вход.

Она рассмеялась. Звук вышел хрипловатым, нервным, но в нем была дерзость.

— Ты ревнуешь. К тем, кто внизу? Серьезно?

Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголке глаза дернулся мускул.

— Ты говоришь глупости. Ревность — эмоция для слабых и неуверенных. У меня ее нет. У меня есть принцип. И принцип гласит: то, что принадлежит мне, не выставляется напоказ для всеобщего потребления без моего прямого указа. Ты сегодня указаний не получала. Значит, это — провокация.

Сделав два резких шага, он оказался прямо перед ней. Слишком близко. Она почувствовала исходящее от него тепло, запах дорогого виски, кожи и чего-то неуловимого — опасности и власти.

— Не играй со мной, голубок, — прошептал он, его голос был тише музыки, долетавшей снизу, но каждое слово врезалось в сознание. — Ты пришла сюда не для того, чтобы пить дешевый виски у меня на глазах и дразнить своим видом всех подряд. Ты пришла ко мне. Так веди себя соответственно.

Она не отступила. Подняла подбородок.

— Соответственно? Как? Молча стоять и ждать, пока ты закончишь свои дела? Я уже пробовала быть тенью. Мне не понравилось.

— А что тебе нравится? — его рука поднялась, и он провел костяшками пальцев по ее щеке, по линии скулы. Прикосновение было одновременно нежным и угрожающим. — Быть центром внимания? Чувствовать на себе взгляды? Получать эту дешевую, моментальную власть над мужчинами внизу? Это все, на что ты способна?

Ее глаза вспыхнули. Она поймала его руку, не давая убрать.

— Нет, — выдохнула она. — Мне нравится… видеть, что ты не такой всесильный. Что тебя можно задеть. Можно вывести из равновесия. Пусть даже вот так. Глупо. По-детски.

Он замер. Его пальцы сжали ее ладонь, но не причиняя боли. В его глазах промелькнуло что-то дикое, неконтролируемое.

— Задеть? — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Детка, ты не задела меня. Ты разожгла. Ты взяла спичку и сунула ее в склад боеприпасов, даже не представляя, что там внутри. И теперь жалуешься на громкий звук.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он резко развернулся, сорвал с вешалки свой длинный, черный шерстяной плащ и накинул его ей на плечи. Тяжелая ткань пахла им, его миром — холодным, дорогим, неумолимым.

— Надень. Сейчас. Если не хочешь погасить весь свой долг прямо здесь, у всех на виду. Хотя, — он окинул ее взглядом, полным мрачной страсти, — тебе, думаю, не хватит и одного раза, чтобы рассчитаться за сегодняшнее представление.

Улыбка сползла с ее лица, оставив после себя внутреннюю пустоту, заполненную чем-то темным, трепещущим и бесконечно сложным. Она позволила ему накинуть плащ, его пальцы коснулись ее шеи, поправляя воротник. Движения были резкими, но не грубыми.

Застегнув плащ на верхнюю пуговицу, он снова оказался вплотную. Его руки легли на ее плечи под тканью.

— Кто мы друг другу, Джейн? — спросил он тихо, его лоб почти касался ее лба. — Босс и подчиненная? Хозяин и игрушка? Или… — он сделал паузу, и в ней была вся горечь их странной, извращенной связи, — …или два поломанных механизма, которые, сцепившись, почему-то начали выдавать искры, а не просто ломать друг друга дальше?

Она смотрела в его глаза, в эту ледяную синеву, и видела в них не ответ, а тот же вопрос. Тот же хаос. Тот же голод.

— Я не знаю, — честно прошептала она. — Я знаю, что боюсь тебя. Ненавижу иногда. Но… иду сюда. Сама.

— Потому что у тебя нет выбора, — констатировал он, но в его голосе не было триумфа. Была усталость.

— Есть всегда, — парировала она. — Улица. Бегство. Падение вниз. Я выбираю оставаться здесь. С тобой. И это… страшнее всего.

Его руки сжали ее плечи сильнее.

— Да. Потому что это не выбор раба. Это выбор сообщника. И за это платят не деньгами и не сексом. За это платят душой. По кусочку. Ты готова к такой валюте, голубушка?

Она не ответила. Вместо этого она поднялась на цыпочки и прикоснулась губами к его губам. Нежно. Кратко. Как печать. Как клятва.

Он вздрогнул, будто от удара током. Потом его руки переместились с ее плеч на талию, прижали ее к себе через толстую ткань плаща. Его поцелуй в ответ был не вопросом и не игрой. Это было падение. Стремительное, безрассудное, полное ярости и признания. В нем было все: и злость за ее дерзость, и ревность к чужим взглядам, и темная, всепоглощающая страсть, и та самая пугающая связь, которую он не мог отрицать.

Когда он оторвался, они оба дышали так, будто пробежали марафон.

— Черт тебя дери, — хрипло выдохнул он, прижимая лоб к ее плечу. — Черт тебя дери за то, что ты заставляешь меня это чувствовать.

— Что именно? — прошептала она, ее пальцы вцепились в его рубашку.

— Всё, — был лаконичный, исчерпывающий ответ. Он выпрямился, его лицо снова стало маской, но глаза горели. — Теперь замолчи и идем. Пока я не передумал и не начал взимать плату с тебя прямо тут, невзирая на зрителей. Твой долг, считай, вырос в геометрической прогрессии. И я собираюсь начать взыскание. Немедленно.

28.

Он не повел ее, он поволок. Его рука, сжимавшая ее запястье выше локтя, была железным обручем. Длинный плащ, пахнущий им и дорогим табаком, волочился за ней, цепляясь за ступеньки лестницы, спускающейся в тыльную часть клуба. Он не смотрел по сторонам, не обращал внимания на мелькающие лица охраны, на почтительные кивки. Его фокус сузился до одной точки — до нее, до этого момента, до необходимости сбросить дикое, клокочущее напряжение, которое она в нем разожгла.

Он не вел ее к выходу на улицу. Он свернул в служебный коридор, где пахло моющими средствами и сыростью, и резким движением открыл первую попавшуюся дверь. Это была кладовая для барной утвари. Тесная, темная, освещенная только тусклой лампочкой под потолком. Полки с бутылками, ящики с соломинками и салфетками.

Он втолкнул ее внутрь и захлопнул дверь. Звук щелчка замка прозвучал громче, чем вся музыка снаружи.

Джейн отшатнулась, наткнувшись на полку. Бутылки звякнули. Она была заперта в клетке размером три на три метра с раненым, разъяренным хищником. Плащ скрывал ее тело, но не мог скрыть учащенного дыхания, выбивавшегося из груди.

Уильям стоял у двери, тяжело дыша. Его лицо в полутьме было искажено не просто гневом. Это была та самая тьма, о которой он говорил — первобытная, лишенная всякой оболочки цивилизации. Глаза горели голубым адским пламенем.

— Ну что, голубушка, — его голос был низким, хриплым, будто прошедшим сквозь тернии. — Дошутилась? Додразнилась? Получила свою порцию внимания? Теперь получишь мою.

Он сделал шаг вперед. Она инстинктивно отпрянула дальше, спина уперлась в холодный металл полки.

— Уильям… здесь… не надо…

— ЗАТКНИСЬ. — Его рык заставил ее вздрогнуть. — Ты потеряла право голоса, как только решила поиграть со мной в эти дешевые игры на публику. Ты хотела доказать, что можешь на меня влиять? Что можешь вывести меня из себя? Поздравляю. Ты преуспела. Теперь пожинай плоды.

Он был перед ней в один миг. Его руки вцепились в полы плаща и рванули на себя. Пуговицы отлетели, звякнув о бетонный пол. Тяжелая ткань соскользла с ее плеч, упала к ее ногам, оставив ее в одном лишь черном кружевном корсете и джинсах. Воздух в кладовке был холодным, и ее кожа покрылась мурашками.

Он смотл на нее. Его взгляд был тактильным оскорблением. Он не просто видел. Он потреблял.

— Этот корсет… — он провел пальцем по кружевному краю у ее ключицы, и его прикосновение обжигало, как лед. — Он был для них? Для всех этих ублюдков внизу? Чтобы они представляли, что под ним?

— Нет, — выдохнула она, но в ее голосе не было убедительности, только вибрация страха и чего-то еще, что сводило его с ума.

— Врешь, — прошипел он. — Но неважно. Теперь он для меня. И то, что под ним — тоже.

Его пальцы нашли шнуровку на спине. Не развязывая, он рванул. Тонкие шнурки лопнули с тихим, неприличным звуком. Кружевная ткань ослабла, держась лишь на крючках спереди. Он засунул руку внутрь, его ладонь, горячая и грубая, прижалась к ее голой коже ниже груди, к животу. Она ахнула.

— Ты дрожишь, — констатировал он, его губы искривились в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — От страха? Или от предвкушения? От того, что наконец-то получишь по заслугам?

Он не ждал ответа. Его другая рука впилась в ее волосы у затылка, оттянув голову назад, обнажив шею. Он прижался губами к ее горлу, не целуя, а как бы метя. Его зубы слегка сжали кожу, обещая синяк. Боль была острой, унизительной, но в ней, к ее ужасу, пробежала искра жгучего возбуждения.

— Я ненавижу тебя за это, — прошептал он ей в ухо, его дыхание обжигало. — За то, что ты заставляешь меня терять контроль. За то, что даже сейчас, когда я должен разорвать тебя на части… я хочу тебя так, будто это первый и последний раз в жизни.

Он отпустил ее волосы, и его руки занялись ее джинсами. Пуговица, молния. Грубые, эффективные движения. Он стянул их с нее вместе с трусиками, не давая возможности пошевелиться. Холодный воздух ударил по оголенной коже. Она стояла, прислонившись к полке, почти обнаженная, в разорванном корсете, дрожа как осиновый лист, но не от страха замерзнуть. От страха перед ним. И перед тем, что он пробуждал в ней самой.

Он отступил на шаг, чтобы снять свою рубашку. Он делал это медленно, не сводя с нее глаз, и его лицо исказила гримаса боли, когда ткань задела свежую рану на боку. Но он не остановился. Рубашка упала на плащ. Его торс, испещренный темными татуировками, дышал. Повязка на боку была белым пятном в полутьме. Он был красив. По-дьявольски, по-смертельно красив.

Он не стал раздеваться полностью. Только расстегнул брюки, освободив себя. Он был возбужден, напряжен до предела, и вид его заставил ее сердце бешено заколотиться где-то в горле. Это не было похоже на прошлые разы. Это было… первозданно.

— Подойди, — приказал он голосом, не терпящим возражений.

Она не двинулась с места. Не из вызова. Из паралича.

Он сам закрыл расстояние. Взял ее за бедра и резко поставил на край низкого ящика с припасами. Холодная поверхность впилась в голую кожу. Он встал между ее ног, его руки на ее коленях раздвинули их шире.

— Смотри на меня, — выдохнул он. — Я хочу видеть твои глаза. Хочу видеть, как в них гаснет эта ебучая дерзость, как они наполняются тем, что положено — страхом и мной.

Он направил себя и вошел. Не медленно, не давая привыкнуть. Одним глубоким, безжалостным толчком.

Боль. Яркая, режущая. Она вскрикнула, ее ногти впились в его плечи. Он замер, его лицо было так близко, что она видела каждую прожилку в его глазах, каждое напряжение мускула на челюсти.

— Больно? — прошептал он, и в его голосе была странная смесь злорадства и чего-то вроде… соучастия. — Хорошо. Пусть болит. Пусть помнишь.

И он начал двигаться. Не в ритме, а в ярости. Каждый толчок был попыткой проникнуть глубже, достичь чего-то за пределами физического, сломать не только ее тело, но и ту стену, которую она выстроила между ними сегодня. Его руки держали ее за талию, пальцы впивались в кожу, обещая синяки. Он не целовал ее. Он смотрел ей в глаза, и его взгляд был исповедью и проклятием одновременно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Джейн не могла отвести глаз. Боль трансформировалась. Расплывалась жгучими волнами, исходившими из самого центра, куда он так грубо вторгся. Ее тело, предательское, начало подстраиваться под его яростный ритм. Внутри все сжималось и разжималось, уже не от страха, а от чего-то темного, запретного, что она в себе ненавидела. Тихие, сдавленные стоны стали вырываться из ее горла с каждым его движением.

— Да… вот так, — хрипел он, его дыхание сбилось. — Вот так, голубушка. Принимай. Все. Это твое. Я — твое. Ты хотела власти надо мной? Вот она. Войди в меня. Сломай изнутри. Или сломайся сама.

Его слова, его голос, его дикое, неуправляемое желание делали с ней что-то невероятное. Она чувствовала, как теряет опору, как реальность сужается до этой кладовки, до его тела внутри нее, до его глаз, полных тьмы и признания. Ее руки обвились вокруг его шеи, не для того чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, чтобы не упасть в этот водоворот.

Он почувствовал ее ответ, ее непроизвольные сокращения, и это свело его с ума. Он ускорился, его движения стали хаотичными, отчаянными. Он прижал ее к себе, его губы нашли ее губы в наконец-то поцелуе, который был не поцелуем, а битвой, взаимным поглощением. Вкус его, виски и горечь, смешался с ее собственным.

Волна накатила на нее неожиданно, сокрушительно, вырвав из груди долгий, прерывистый стон, который он заглушил своим ртом. Ее тело вздрогнуло, сжалось вокруг него в серии судорожных спазмов.

Это добило его. Он издал низкий, звериный рык, вбуравился в нее до предела и замер, изливая в нее всю свою ярость, всю боль, всю эту чертову, непонятную связь, которую он не мог ни отрицать, ни принять.

Они застыли так, сцепленные, оба тяжело дыша, в тишине, нарушаемой лишь их хриплыми вздохами. Пот градом стекал с его лба на ее плечо. Он все еще был внутри нее, и его тело дрожало от напряжения и истощения.

Постепенно он пришел в себя первым. Медленно, с глухим стоном, он вышел из нее и отступил, опершись руками о полку позади себя, опустив голову. Его тело было покрыто испариной, на боку алело пятно на повязке — швы снова дали течь.

Джейн сидела на ящике, ее ноги дрожали, она не могла пошевелиться. Внутри все было разбито, перепахано, залито им. Она смотрела на его согнутую спину, на татуировки, на это алое пятно. И ненавидела его. И жаждала его. И не понимала ничего.

Он поднял голову. Его лицо было бледным, усталым, но в глазах уже возвращалась привычная ледяная глубина, словно он натягивал на себя броню обратно.

— Ну что, — его голос был хриплым, но уже контролируемым. — Долг… частично погашен. Но проценты, голубушка… — он усмехнулся, и это было жалкое, усталое подобие улыбки. — Проценты только выросли. Потому что теперь я знаю, на что ты способна, когда выходишь из себя. И это… чертовски опасно. Для нас обоих.

Он наклонился, поднял с пола свой плащ и накинул его на ее плечи, запахнув полы, скрывая ее наготу и следы его владения.

— Одевайся. Идем. Пока нас не хватились.

Он повернулся к двери, давая ей уединение, но его поза, его сжатые кулаки выдавали то же смятение, что бушевало и в ней. Они оба только что перешли какую-то новую, страшную черту.

29.

Прошел месяц. Месяц, который стер четкие границы, сплавил два мира в один хаотичный, дышащий единым ритмом ураган.

Джейн и Уильям. Теперь это было не именем должника и кредитора, не тени и ее хозяина. Это стало обозначением силы. Тайфун и Ветер. Он – разрушительная, неумолимая стихия, сметающая все на пути. Она – его неотъемлемая часть, вездесущая, проникающая в каждую щель, меняющая направление, но неотделимая от его ядра. Без ветра тайфун терял форму. Без тайфуна ветер был лишь дуновением.

Уильям почти каждую ночь приезжал к ней. Его «Астон» стал привычным зрелищем у ее дома. Они не говорили о любви. Это слово было слишком мелким, слишком чистым для того, что происходило между ними. Они поглощали друг друга. Физически – в ее постели, на том самом диване, даже однажды, в приступе ярости и страсти, на холодном полу кухни. Эмоционально – в молчаливых взглядах за обедом, в его коротких, небрежных прикосновениях к ее шее, когда они шли по коридору, в ее умении теперь предугадать его настроение по едва заметному напряжению в уголках губ.

Джейн вошла в его жизнь полностью. Она знала расписание его встреч (те, что он ей показывал). Знала вкус его любимого виски. Знала, что после особенно «грязных» дел он молчалив и нуждается не в страсти, а в ее тихом присутствии где-то рядом, в той самой комнате, где пахло ее шампунем и безопасностью. Она стала его отдушиной. И его самым ценимым активом.

Никто уже не спрашивал. Никто не шептался, завидев их вместе. Все было ясно. По одному виду. По тому, как Джейн теперь шла по кампусу – не с опущенной головой, а с прямой спиной, ее взгляд, когда-то невинный, теперь обладал скрытой, холодной глубиной. Она усвоила его уроки: как держать паузу, как одним ледяным взглядом заставить зарвавшегося однокурсника замолчать, как одеваться так, чтобы это говорило о статусе, а не о доступности.

И самое главное – она часто шла впереди. Не потому что он позволял. Потому что он этого хотел. Она была его авангардом, его самым красивым и неожиданным аргументом. За ней, на расстоянии в пару шагов, следовал Уильям. Не как телохранитель. Как заслуженный Олимп, наблюдающий, как расступаются волны перед его кораблем. Его присутствие было гарантией ее неприкосновенности и напоминанием о том, чья воля направляет ее путь. Но факт оставался фактом: она была впереди. И в этом была новая, головокружительная реальность.

Уильям самоутверждался. Но университет, со всеми его интригами и иерархией, стал для него мелкой лужей, над которой он давно парил. Его амбиции, всегда титанические, вышли на новый уровень. Он ушел глубже в бизнес – тот самый, где сделки заключались не в конференц-залах, а на темных парковках, где контракты скреплялись не подписями, а взаимным компроматом, а прибыль измерялась не только в цифрах, но и в степени контроля над людьми и потоками.

Джейн знала. Не всё. Но достаточно. Она видела новых людей, приходивших к нему ночью – не студентов, а мужчин с пустыми глазами и тяжелыми чемоданчиками. Слышала обрывки разговоров по телефону, когда он думал, что она спит: «…груз придется разделить на три порта…», «…судью нужно склонить до пятницы…», «…этот долг будем взыскивать через его дочь…». Мир за стенами ее квартиры, за стенами университета, был грязным, жестоким, без правил. И таковой жизнь, – как бы сказал он, пожимая плечами. Игра. Единственная, которая стоила свеч.

Она не спрашивала. Не потому что боялась. Потому что поняла: знать всё – значит стать соучастницей на другом уровне. А она еще не была готова платить такую цену. Пока она была его голубушкой, его тайфуном, его убежищем – у нее была иллюзия отстраненности. И она цеплялась за нее.

Однажды вечером, после особенно долгого дня, когда от него пахло чужим дымом и холодным металлом, он вошел, скинул куртку и просто упал на диван, уткнувшись лицом в ее колени. Он не говорил. Она не спрашивала. Ее пальцы медленно разминали напряженные мышцы его шеи и плеч. Через полчаса он проговорил, не поднимая головы:

— Сегодня пришлось сломать одного хорошего человека. Из принципа. Он был… неглуп. Честен. В другой жизни мы могли бы выпить вместе.

— Зачем? — тихо спросила она, и ее голос не звучал осуждающе. Было любопытство.

— Потому что он стоял на пути. И потому что я могу, — ответил он, и в его голосе не было ни злорадства, ни сожаления. Только усталая констатация. — А могу — значит, должен. Иначе съедят меня. И все, что ко мне относится.

Он поднял на нее глаза. В них была та самая тьма, которую она научилась не бояться, а принимать как часть его.

— Ты ко мне относишься, Джейн. Всегда помни об этом. Моя сила — твоя защита. Но мои войны — твоя потенциальная гибель. Ты все еще хочешь быть здесь?

Она смотрела на него, на его прекрасное, усталое, жестокое лицо, на руки, которые могли так нежно касаться ее и так беспощадно ломать чужие жизни. Она думала не о любви. Она думала о выживании. О власти, которую он ей дал. О страхе, который сменился странной, извращенной зависимостью. Она была в центре тайфуна. И выхода из него не было. Только глубже.

— Да, — сказала она просто. — Я здесь.

Он потянул ее к себе, и его поцелуй был не страстным, а каким-то… благодарным. Как если бы нашел в темноте единственный источник тепла.

— Тогда спи, голубушка. Завтра тебя ждет экзамен по статистике. А меня — встреча с людьми, у которых нет принципов. И это будет куда сложнее.

Он улыбнулся, и в этой улыбке была вся горечь и вся неизбежность их союза. Они были вместе. Тайфун и Ветер. И новый, темный уровень его бизнеса был лишь следующей стадией их общего, опасного полета. А она, пронизанная им насквозь, уже не могла представить себя где-либо еще. Даже если это означало однажды разделить с ним не только постель, но и всю тяжесть его падающей на них тени.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

30.

Прошло еще две недели. И что-то необратимо сдвинулось. Ледяная стена Уильяма, та самая, что казалась вечной и неприступной, начала подтаивать. Не под напором — под тихим, упорным теплом. Под ее огоньком.

Джейн уже не была той испуганной мышкой. Она была… собой. Новой, закаленной в его горниле, но обретшей свой собственный голос. Ее движения рядом с ним потеряли скованность — она могла взять его чашку кофе, не спрашивая, чтобы отпить глоток. Ее слова стали острее, метче, иногда с едкой, почти его собственной иронией. Она шутила. Сначала робко, потом смелее. И самое невероятное — он начал отвечать. Сначала лишь легким искривлением губ, потом коротким, хрипловатым смешком, который, казалось, удивлял его самого.

Он начал понимать ее. Не просто видеть в ней инструмент или интересный проект. Он стал замечать, как она хмурит брови, углубляясь в сложную формулу; как ее глаза светятся азартом, когда она находит изящное решение задачи; как она тихо напевает себе под нос, собираясь утром. Эти мелочи, эти глупые, человеческие мелочи, начали складываться в мозаику личности. И эта личность завораживала его все сильнее.

Он ловил себя на том, что отменял какие-то второстепенные встречи, чтобы просто быть дома. Чтобы видеть, как она, укутавшись в плед, читает книгу, или слушать ее рассуждения о прочитанном. Его мир, состоявший из расчета, силы и холодного прагматизма, начал давать трещины, и сквозь них пробивался странный, непривычный свет.

И тогда, одним вечером, он сделал то, чего не делал никогда. Он пригласил ее. Без контекста. Без привычного властного «будь там».

Он просто вошел в гостиную, где она что-то конспектировала, и остановился перед ней.

— Оденься. Тепло. Мы куда-то едем, — сказал он. Его голос был ровным, но в нем не было приказа. Было… напряжение.

— Куда? — спросила она, откладывая ручку.

— Не спрашивай. Просто… поехали.

Она посмотрела на него, пытаясь прочитать в его глазах хоть что-то. Но они были закрыты, как всегда. Лишь чуть более пристальными. Она кивнула и пошла одеваться.

Он вел машину молча, но не в привычной холодной задумчивости. Его пальцы нервно постукивали по рулю. Он выбрал не «Астон», а один из своих внедорожников с тонированными стеклами. Они ехали за город, прочь от огней, в сторону холмов, окаймлявших город.

Это было признание. Не то, что пишут на открытках. Это был важнейший разговор, который должен был решить их судьбу. Потому что Уильям дошел до черты. Он анализировал, просчитывал риски, как всегда. И вывод был однозначен: он не сможет отказаться от нее. Ни сейчас, ни потом.

Она знала слишком много. Видела его раненым, слышала обрывки его самых грязных дел, была свидетельницей его ярости и его… слабости. Она была брешью в его броне, самой опасной уязвимостью. По всем законам его мира, ее нужно было либо полностью подчинить, превратив в бездушное орудие, либо устранить.

Но было и другое. Вся их близость. Не только физическая, хотя и она сводила его с ума. Эта странная, выросшая в грязи и страсти связь, эта способность ее тихого присутствия снимать с него напряжение целого дня, ее умение отвечать ему ударом на удар, ее медленное, но неотвратимое превращение в того, кто понимает правила его игры. Она перестала быть долгом. Она стала необходимостью. И эта необходимость пугала его больше любой угрозы со стороны конкурентов.

Он признал это. Про себя. Впервые с абсолютной, беспощадной честностью. И теперь он должен был признаться в этом ей. И сделать шаг. Не шаг хозяина, ведущего свою вещь. Шаг навстречу. Навстречу хаосу, неопределенности, риску. Навстречу ей.

Он свернул на грунтовую дорогу, ведущую к старому, заброшенному особняку, который когда-то принадлежал его семье, а теперь числился за одной из его подставных фирм. Он остановил машину перед массивными, облупившимися воротами, вышел и открыл ей дверь.

— Идем, — сказал он коротко, и его рука сама собой потянулась к ее руке, не чтобы вести, а чтобы держать.

Они прошли через заросший сад к задней части особняка. Там, под огромным старым дубом, стояла стеклянная зимняя беседка. Внутри горел свет, был накрыт небольшой стол, стояла бутылка вина и два бокала. Это место было его личным, тайным. Сюда он приезжал, чтобы думать, когда мир становился слишком шумным. Никто, даже Логан и Кристофер, не знали о нем. До сегодняшнего дня.

Он ввел ее внутрь, закрыл дверь. Здесь было тихо. Только шелест ночного ветра в листьях дуба и далекий вой сирены где-то в городе внизу.

— Садись, — сказал он, и его голос в тишине прозвучал громче, чем нужно.

Она села, смотря на него. Он не садился. Он стоял у стеклянной стены, спиной к ней, глядя в темноту.

— Я не умею это говорить, — начал он резко, будто выплевывая слова. — Поэтому буду говорить как есть. Ты — проблема. Самая серьезная, с которой я когда-либо сталкивался.

Джейн замерла, ее сердце упало.

— Я знаю, — тихо сказала она.

— Нет, не знаешь, — он обернулся. Его лицо было напряженным, в глазах бушевала внутренняя буря. — Ты не просто знаешь мои секреты. Ты… меняешь уравнение. Мои расчеты перестают сходиться, когда ты рядом. Мои реакции перестают быть рациональными. Ты заставляешь меня чувствовать. И в моем мире чувства — это роскошь, за которую платят кровью.

Он сделал паузу, сжав кулаки.

— Я просчитал все варианты. Отдалить тебя. Стереть твою память. Или… убрать тебя с доски. Каждый вариант логичен. Каждый решает проблему. Но ни один из них… — он задохнулся, будто слова душили его, — …ни один из них я не могу выбрать. Потому что ты не переменная в уравнении. Ты… черт возьми, ты стала частью формулы. Без тебя она больше не работает.

Он подошел к столу, с силой оперся на него ладонями.

— Я не могу отказаться от тебя, Джейн. Даже если бы захотел. А я… — он поднял на нее глаза, и в них впервые за все время она увидела не маску, не расчет, не страсть. Она увидела боль. Человеческую, невыносимую боль от осознания собственной слабости. — …а я не хочу. Вот в чем ад. Я не хочу тебя отпускать. Даже зная, что ты — мина под всем, что я построил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он выпрямился, сделав над собой невероятное усилие, и его голос снова стал более ровным, но уже без прежней ледяной уверенности.

— Поэтому я делаю шаг. Единственный, который могу. Я не предлагаю тебе сказку. Я предлагаю тебе войну. Мою войну. Полностью. Без прикрас, без иллюзий. Не как содержанку. Не как любовницу. Как… партнера. Самого уязвимого, самого опасного места в моей жизни. Ты войдешь в мой мир не через парадную дверь, а через черный ход. Ты будешь знать все. Видеть все. И нести ответственность за все. Это не власть, Джейн. Это пожизненная каторга. Каторга рядом со мной.

Он подошел к ней, опустился на одно колено перед ее креслом, взяв ее холодные руки в свои. Его прикосновение было твердым, но не властным. Оно было… умоляющим.

— Я не могу обещать тебе безопасность. Я могу обещать только, что буду защищать тебя до последнего своего вздоха. Я не могу обещать тебе покой. Я могу обещать, что буря всегда будет бушевать вокруг нас, но не между нами. И я не могу обещать тебе обычное счастье. Но я могу обещать… что ты никогда не будешь одна. И что каждый мой следующий шаг, каждая моя победа и каждое мое поражение будут с тобой.

Он смотрел на нее, его ледяные глаза были распахнуты, в них не осталось ни единой защиты.

— Я уничтожу любого, кто посмотрит на тебя косо. Но я также могу уничтожить и тебя, если ты предашь меня. Это не угроза. Это правило игры, в которую я тебя приглашаю. Самую опасную игру на свете. Хочешь в нее сыграть? Хочешь… быть со мной? Не как голубушка. Как… как тайфун, который мы создали вместе.

Тишина в беседке стала абсолютной. Даже ветер затих. Джейн смотрела на него, на этого могущественного, страшного, сломленного и впервые по-настоящему живого человека у ее ног. Она видела всю глубину пропасти, на краю которой он стоял, предлагая ей руку, чтобы прыгнуть вместе.

Она думала недолго. Потому что выбор был сделан уже давно. В тот момент, когда он накрыл ее пледом. В ту ночь, когда она вытирала его кровь. В каждую секунду, когда его холод проникал в нее и смешивался с ее собственным огнем.

Она вынула свои руки из его и поднялась. Он замер, его лицо на мгновение исказилось от страха — страха отказа, страха потери.

Но она не отказала. Она просто опустилась перед ним на колени, оказавшись с ним на одном уровне. И положила свои ладони ему на щеки. Его кожа была горячей.

— Ты учил меня, что в твоем мире нет места глупостям, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Так вот мой ответ. Я не хочу безопасности. Я хочу силу. Не хочу покоя. Хочу смысл. Ты дал мне и то, и другое. Ты забрал у меня все и дал мне… себя. И этот проклятый, ужасный, прекрасный мир, в котором только мы и понимаем друг друга.

Она наклонилась и поцеловала его. Медленно. Нежно. Как запечатывая договор. В этом поцелуе не было страсти. Была преданность. Темная, опасная, абсолютная.

— Я уже в игре, Уильям. С того самого дня на парковке. И я не собираюсь выходить. Так что поднимайся. У нас с тобой война. И я буду сражаться в ней не за твою спиной. Рядом с тобой.

Он вглядывался в ее лицо, искал тени лжи, страха, нерешительности. Не нашел. Нашел только ту же сталь, что ковал в ней все эти недели. И свою собственную, отраженную в ее глазах.

Он издал звук, среднее между стоном и смешком, и притянул ее к себе, обняв так крепко, что у нее перехватило дыхание. Он зарылся лицом в ее шею, и его плечи задрожали — один-единственный, сдавленный спазм, вырвавшийся наружу после лет абсолютного контроля.

— Черт, — прохрипел он ей в кожу. — Черт, черт, черт… Я погублю тебя. Я это знаю.

— А я погублю тебя, — ответила она, обвивая его шею руками. — Равно. Как и положено партнерам.

Они сидели так на холодном полу стеклянной беседки, под сенью старого дуба, в свете одинокой лампы. Двое монстров, порожденных друг другом. Два половинки одного целого, собранного из осколков боли, силы и темной, всепоглощающей потребности быть вместе.

Ледяная стена не просто растаяла. Она рухнула. И на ее месте возникло нечто новое. Не мир и не покой. Союз. Самый опасный, самый ненадежный и самый неотвратимый из всех возможных. Они перешли Рубикон. Вместе. И обратной дороги не было. Только вперед, в темноту, рука об руку, готовые сжечь дотла целые миры, лишь бы не отпускать эту страшную, единственную в своем роде связь, которую они наконец осмелились назвать своим будущим.

Конец