Анна. Начало. Из книги Панель машка начало

Анна. Начало

Автор: Henry Chinaski

Дата: 11 января 2026

Анна сидела на кухне в полной тишине. За окном январь 2026-го — серый, мокрый снег, фонари горят в три часа дня, как будто город устал притворяться бодрым. На столе стояла недопитая чашка остывшего кофе, рядом — пачка сигарет, которую она не курила уже год, но сегодня достала из ящика. Она не зажгла. Просто держала в пальцах, вертела, как будто это могло помочь удержать мысли на месте.

В квартире было тихо. Только холодильник иногда вздыхал, как старый пёс. Анна смотрела в окно, но видела не снег, а себя — ту, другую.

«У каждого внутри два человека, — подумала она. — Одна — та, что ходит на работу в белой блузке, улыбается коллегам, проверяет отчёты, платит по счетам вовремя. Вторая — та, что всегда ждала, чтобы её вытащили. Та, что никогда не решалась выйти сама. Я всю жизнь боялась её. Прятала под слоем приличий, как грязное бельё в самом низу корзины. Но она всё равно просачивалась — через чужие руки».

Она вспомнила школьные годы. Ей было четырнадцать, когда двоюродные братья — старше на три-четыре года — впервые поцеловали её в сарае за домом. Сначала просто поцелуи, потом языки, потом руки под футболкой. Она не сопротивлялась. Наоборот — стояла, дрожа, и чувствовала, как между ног становится горячо и влажно. «Если дашь нам полизать там, — шептали они, — пойдёшь с нами гулять». Она дала. Легла на старый матрас, раздвинула ноги, и их языки — грубые, торопливые — скользили по ней. Стыд жёг щёки, но удовольствие было сильнее. Она кончила впервые в жизни — тихо, судорожно, кусая губу, чтобы не закричать.

Потом был отец. Пьяный, вечно пьяный. Когда он просил потрогать грудь — «ну дай папке, доченька, одну минуточку» — она давала. Стояла посреди кухни, пока его тяжёлые ладони жамкали её через майку. Соски вставали торчком, тело дрожало, и ей было стыдно до слёз, но внутри разливалось тёплое, запретное удовольствие. Она не отталкивала. Она позволяла.

А потом молодые парни — те, что приходили к ним во двор, те, что были настойчивы. Они целовали её в подъезде, прижимали к стене, задирали юбку. Она сопротивлялась для вида, а потом сдавалась. Сосала им — на коленях, в темноте, чувствуя, как член пульсирует во рту, как сперма горькая и густая ложится на язык. Стыдно было до тошноты, но очень приятно. Особенно приятно было после — когда они уходили, а она оставалась одна и понимала: она не начинала. Они начинали. Они вытаскивали её вторую. И ей это нравилось — не нужно было самой решаться.

Она всю жизнь зависела от чужих рук. От чужой настойчивости. От чужого желания. Сама она боялась. Боялась признаться, что ей нравится, когда её заставляют, когда её нюхают, лижут, используют. Запахи всегда будоражили её — лёгкий пот подмышек после физры, сырный аромат ступней после кроссовок, кисло-солёный запах между ног после долгого дня. Но она никогда не позволяла себе подойти ближе. Только нюхала украдкой, в одиночестве, и сразу прятала эту мысль подальше.

А потом появился он.

Сначала переписка. Потом кофе. Потом ужин. А потом та первая ночь, когда он сказал: «Разденься медленно. И не мойся. Я хочу всё, что накопилось за день». И она послушалась. Сняла блузку, юбку, чулки, трусики — и стояла перед ним голая, с запахом целого дня на коже. Он опустился на колени и вдохнул её промежность так жадно, будто это был кислород.

«Он не отвернулся. Не поморщился. Он хотел этого. Хотел мою грязь. И когда он лизнул — медленно, по всей длине, собирая вкус пота, соков, лёгкой мочи, которая просочилась в трусы во время нервного совещания, — я поняла: запахи всегда будоражили меня. Но только он сделал так, что теперь мне это нравится. Не стыдно. Не страшно. Приятно. Освобождающе».

Он открыл для неё гораздо больше, чем просто запахи. Он показал, что радость — не в механическом трении во влагалище, как она привыкла думать всю жизнь. Радость — в играх с её тайной стороной. В том, чтобы он прижимался языком к её анусу, вылизывал его медленно, глубоко, заставляя её чувствовать каждое движение внутри. В том, чтобы он плюнул ей в рот — густо, вязко, и она глотала, чувствуя тепло и солёный привкус его слюны. В том, чтобы они обменивались всем: его слюной, её слюной, потом его спермой на её языке, потом её мочой, когда он просил её присесть над его лицом и пустить тёплую струю ему в рот. Золотой дождь. Плевки. Обмен жидкостями. Полное подчинение.

«Он не просто трахал меня. Он заставлял меня чувствовать себя целиком. Не только пиздой, а всей — жопой, ртом, запахами, стыдом, желанием быть использованной. И каждый раз, когда я кончала — от его языка в моей жопе, от его плевка во рту, от горячей струи мочи на моей коже, — я понимала: это не механика. Это признание. Признание второй меня. Он дал ей дышать. Дал кончать. Дал место».

Анна взяла сигарету, зажгла наконец. Затянулась. Дым горький, знакомый. Она выдохнула в потолок.

«Теперь я не могу быть другой.

Я села на эту иглу удовольствия — и слезть уже не получится.

Каждый раз, когда я вспоминаю его язык внутри, его плевок в моём рту, вкус собственной мочи на губах, запах своей немытой жопы на его лице — тело само отвечает. Течёт. Дрожит. Просит ещё.

Я пыталась остановиться. Пыталась вернуться к той, прежней Анне — чистой, аккуратной, правильной. Но она уже не настоящая. Она — оболочка. А настоящая я — это та, что кончает от унижения, от запахов, от подчинения.

Я зависима. Полностью.

И это не страшно.

Это... освобождение.

Я уже не хочу быть другой.

Я хочу быть только этой».

Она потушила сигарету, не докурив. Встала. Пошла в спальню. Открыла ящик с бельём. Достала те самые серые трусики — те, что носила три дня назад. Поднесла к лицу. Вдохнула.

Улыбнулась.

«Завтра я пойду к нему.

И принесу всё, что во мне есть.

Обеих».