Молодая банщица и богатый клиент

Я всегда думала, что запах — это главное. Горячий камень, дубовый веник, квасной хлеб для пара и мед. И под всем этим — запах чистого дерева, разогретого человеческими телами. «Баня Маргариты» была дорогим местом, частным, куда приезжали не просто помыться. Они приезжали снимать корку с себя, ту самую, что нарастает от денег, переговоров и вечной спешки. А я, Марина, двадцать два года, была частью этого ритуала.

Его звали Артем. Он приезжал уже в третий раз, и всегда — только ко мне. Не тот бугай, что лезет руками сразу, нет. Молчаливый, с темными глазами, которые смотрели не на тело, а сквозь него, будто искали какую-то поломку внутри. Сегодня он был особенно измотан. Плечи — каменные глыбы, шея напряжена.

Работала я молча, по классике. Сначала — прогрев, легкие похлопывания березовым веником, замоченным в тазу с ароматным отваром. Парная гудела, как живой зверь, жар обволакивал плотно, до головокружения. Я водила веником по его спине, наблюдая, как кожа краснеет, а мышцы потихоньку сдаются.

— Сильнее, — его голос прорвался сквозь шум в ушах и шипение камней. — Не бойся.

Я не боялась. Я знала силу. Усилила нажим, работала ребром ладони и плотным пучком листьев. Он застонал, но не от боли — от облегчения. Звук низкий, мужской, отозвался где-то у меня внизу живота легкой судорогой. Вот так всегда. Их расслабление было моей работой, но иногда оно заражало и меня.

— Перевернись, — сказала я, когда поняла, что спина уже готова.

Он повернулся на спину. Глаза были прикрыты, но я чувствовала его внимание, как физическое давление. Я продолжила массаж, обходя уже интимные зоны, работая с грудной клеткой, руками, шеей. Потом встала на колени рядом с ним, чтобы пройтись веником по ногам. И тут он открыл глаза.

— Марина. Хватит веника.

Я замерла, держа веник в воздухе. Влажный пар резал легкие.

— Что вы хотите? — спросила я, хотя уже знала. У нас тут предлагали «особый уход». Дорого. Очень дорого. И я, по глупости или от скуки, согласилась на это полгода назад. Но с ним… с ним такого еще не было.

— Я хочу, чтобы продолжила ты. Твоей кожей. — Он сказал это без пошлой ухмылки, даже серьезно. Как констатацию факта. — Всей.

Сердце колотилось где-то в висках. Не от страха. От того, что эта маска профессиональной отстраненности сейчас упадет. Я медленно отложила веник в сторону. Встала. Мой легкий халат был прилипшим к телу от пара. Я расстегнула пояс. Ткань соскользнула на пол, оставив меня голой в этом мокром, горячем мире.

Воздух обжег кожу иначе. Не как жар от печи, а как взгляд. Он смотрел, не скрываясь. Я видела, как изменилось его дыхание, как напряглись мышцы на животе. Я налила в деревянный ковш теплой воды с маслом, вылила ему на грудь. Золотистая жидкость растекалась по рельефам. И тогда я приложила к нему свою грудь.

Кожа к коже. Горячее к горячему. Это был уже не массаж. Это было что-то древнее, ритуальное. Я скользила, используя масло и воду как прослойку, втирая их в его тело всей поверхностью своего. Грудь, живот, бедра. Я чувствовала каждую его мышцу, каждый шрам — маленький, на ребре. Чувствовала, как под моим лобком что-то твердеет, набухает, упирается в мой живот. Я не смотрела на него, дыша в такт этим движениям. Мой собственный клитор пульсировал, предательский и наглый, от трения о его бедро.

Он поднял руку, провел ладонью по моей мокрой спине, задержался на пояснице, прижал сильнее. Я издала звук, что-то между вздохом и стоном.

— Встань на колени, — прошептал он. Голос был хриплым.

Я послушалась, опустившись между его разведенных ног на полок. Он приподнялся на локтях. Его член стоял ровно и высоко, темный на фоне красной кожи. Красивый, честно. Без глупых мыслей, просто факт. Я взяла его в руку, почувствовала вес, пульсацию. Обхватила губами.

Здесь, в парной, все было иначе. Жар, запах, влажность — все это сводило с ума. Я не делала минет как работу. Я его пила. Медленно, смакуя солоноватый вкус кожи и капельку предалика, изучая его реакцию. Он вскрикивал, когда я проходилась языком по уздечке, глухо рычал, когда брала глубже. Его пальцы вцепились в мои мокрые волосы, не дергали, просто держали, как якорь.

— Хватит, — он вырвал слово с трудом. — Стой.

Я отстранилась, подняла на него глаза. Он сидел, дыхание было рваным. В его взгляде не было ничего мягкого. Была чистая, неотфильтрованная потребность. Он встал, мощно, как поднявшийся медведь, схватил меня за бедра и приподнял так легко, будто я была пушинкой. Прижал спиной к горячей деревянной стене парной. Я вскрикнула — от неожиданности, от жара на спине, от его силы.

— Обними меня ногами, — скомандовал он. И я обвила его талию ногами. Он даже не искал, не прицеливался. Одной рукой поддерживая меня под бедром, другой направил себя и вошел. Резко, до самого упора.

Мир взорвался белым светом. Стена жгла спину, он жег внутри, наполняя до боли, до краев. Я закричала, и крик поглотил густой пар. Он начал двигаться. Не быстро, но с невероятной силой, вынимая почти полностью и снова вгоняя в меня весь свой вес и длину. Каждый толчок вбивал меня в bukvoeb. run горячую стену. Я кусала его за плечо, чтобы не кричать слишком громко, цеплялась ногтями за его спину. Это было не утонченно. Это было животно, грубо и до неприличия честно. Я кончила первая, внезапно, с судорогой, которая скрутила все внутри и заставила его застонать. Но он не остановился.

— Держись, — просто сказал он и вышел из меня.

Мои ноги дрожали, когда он опустил меня на пол. Но он не дал мне опомниться, взял за руку и почти выволок из парной в предбанник, а оттуда — в комнату отдыха. Прохладный воздух ударил по горячей коже мурашками.

Комната была в полумраке, только свет от стеклянной дверцы печи и пара свечей. Большой кожаный диван стоял прямо напротив огня. Он толкнул меня на него. Я упала на мягкую кожу, и в тот же миг он был сверху.

Теперь все было по-другому. Не было ярости пара. Была медленная, размашистая работа. Он входил глубоко, задерживался, целовал меня. Впервые за весь вечер. Поцелуй был влажным, требовательным, со вкусом меня, его и парного меда. Я отвечала с той же жадностью. Руки его исследовали мое тело уже не как инструмент, а как объект желания. Он брал мою грудь в рот, крутил сосок языком, и я выгибалась, тихо стеная.

Потом он перевернул меня на живот. Вид на печь, на горящие за стеклом поленья. Он вошел сзади, одной рукой прижимая мое бедро к дивану, другой заплетая пальцы в мои волосы. Темп нарастал, кожа шлепала о кожу, прерывистое дыхание слилось в один ритм.

Я снова полезла на вершину, чувствуя, как все сжимается и греется внутри. И на этот раз он пошел со мной. Его пальцы впились в мои бедра, низкий рык вырвался из его груди, и я почувствовала, как меня заливает горячим и влажным пульсирующим потоком. Это толкнуло меня через край. Конвульсии были такими сильными, что мне показалось, я рассыпаюсь.

Он рухнул на меня, весь вес его тела придавил к дивану. Мы лежали так, пытаясь отдышаться, слипшиеся, мокрые, пропахшие друг другом и баней.

Не знаю, сколько прошло времени. Он медленно поднялся, сел на край дивана, провел рукой по лицу. Я лежала на боку, смотрела на его профиль в свете огня. Усталый, снова человек, а не стихия.

— Воды? — спросил он, не глядя.

— В холодильнике, — прохрипела я.

Он встал, прошел босиком по прохладному полу, принес две бутылки. Протянул мне. Мы пили молча.

— Спасибо, — сказал он наконец. И в этом слове было больше, чем благодарность за услугу.

— Не за что, — ответила я, и мой голос прозвучал хрипло и незнакомо. — Это входит в «особый уход».

Он посмотрел на меня, и в уголке его рта дрогнуло что-то похожее на улыбку. Не веселая, а какая-то… облегченная.

— Я знаю.

Он допил воду, потянулся за одеждой. Я наблюдала, как он одевается, как бизнес-кожа снова обволакивает его тело, возвращая ему привычный облик. Он положил на стол конверт — толще, чем обычно. Кивнул мне. И вышел.

Я осталась лежать на диване. Спина ныла от ожога стены, между ног было мокро и липко, все тело гудело, как после долгого бега. Я смотрела на печь. Огонь уже догорал, оставляя угли. И запах. Все еще был запах. Дерева, меда, пота, секса и нас двоих. Я закрыла глаза. Завтра будет новая смена, новые клиенты, новые веники. Но этот, сегодняшний, с его молчаливой яростью и таким же молчаливым облегчением… Этот останется здесь. В тепле угасающих углей.