Мчс: между честью и соблазном (Соблазнил жену друга)

Пролог

музыка: Jason Derulo, Purl, Jhorrmountain - Cono.

— Замри на секунду, — сказала я, перехватив взгляд мужчины подо мной и подняла руку с телефоном. Стандартный ракурс: чуть сверху, чтобы попасть в кадр вдвоём. Он — разогретый и жаждущий, я — в нужной позе. Щёлк. Готово.

Я мельком глянула на экран. Достаточно откровенно, достаточно недвусмысленно. Вполне то, что нужно — и всё же что-то было не то.

Мужчина начал двигаться, крепче сжимая мои бёдра, будто надеялся, что это и правда про него. Его член упирался в меня с такой настойчивостью, что впору было выдать грамоту за усердие.

— Ага, понял, — хрипло сказал он. — Ты хочешь, чтобы мы сняли это на видео? Заводит, да?

— Да погоди ты, — я резко зажала ему рот ладонью, заставив замолчать на выдохе. Его глаза расширились — не от страха, от возбуждения. Мужчины такие простые. Они легко передают инициативу если ты четко показываешь свою готовность принять ее.

Затем опустила ладонь на его грудь и слегка вдавила его в матрас, фиксируя. Щёлк. Второе фото. Правильный угол, нужное выражение.

Я открыла список контактов. Палец уверенно скользнул по экрану — вот нужный. Отправить. Телефон выключила и швырнула на кресло — пусть полежит, не мешает.

— А я-то думал, мы будем снимать всё в процессе, — усмехнулся он, его пальцы лениво скользнули по моей спине, потом ниже, сжали, исследуя. — Я бы мог всё заснять. Было бы, что пересматривать.

Одна моя бровь сама собой поползла вверх — почти рефлекс. Он был милый. И абсолютно предсказуемый.

— Если бы я хотела видео, ты бы уже держал штатив, — ответила я спокойно, без тени улыбки.

Он не задал ни одного вопроса о том, зачем я сделала фото. И правильно сделал. Ответ ему всё равно бы не понравился.

Я на секунду задумалась, как именно хочу закончить этот вечер. По большому счёту, свою работу я уже выполнила — нажала «отправить» и могла спокойно уйти. Иногда я так и делала: просто вставала, не потрудившись даже одеться полностью, и оставляла очередного разгорячённого мужчину с распахнутыми глазами и непониманием в голосе.

Одни после этого называли меня стервой. Другие начинали стелить передо мной ковровую дорожку из комплиментов, дорогого алкоголя и обещания подарков, в надежде, что доступ к моей промежности снова откроется. Это всегда было временно. Потому что в итоге и те, и другие доходили до одной точки: полного, ядовитого отвращения. Обычно со смесью унижения и ненависти.

Вот и сегодняшний «клиент» смотрел сейчас снизу вверх с выражением, которое кто-то бы назвал вожделением, а кто-то — почти любовью. Забавно. Всего через несколько часов — и он будет метать проклятия, когда его жена начнёт деловито складывать в папку документы на развод.

Месяц-другой — и он потеряет половину бизнеса, параллельно набивая холодильник чем покрепче, чтобы не чувствовать, как из него вытекает жизнь.

А потом — стандартный сценарий: звонки в слезах, пьяные сообщения, оскорбления с ошибками, обрывки угроз, надорванные голосовые, где он будет повторять, какая я тварь, и как жалеет, что вообще меня встретил.

Иногда, в самом начале своей «

карьеры

» мне даже хотелось ответить. Просто написать:

я предупреждала

. Но зачем? Это было бы слишком лично. А я — не про личное. Я про результат.

Теперь после таких заказов я просто выбрасывала сим-карту. Без сцен, без обратной связи. Новый номер, новая игра. Меньше нервов, меньше способов выйти на меня с пафосным «ты за всё ответишь».

«Мавр сделал своё дело — мавр может уходить»

— как метко сказал тот самый темнокожий слуга из пьесы Шиллера. Простой принцип. Работа выполнена — исчезни.

Но сегодня я почему-то не спешила.

Мужчина, под которым тихо шуршали простыни из какого-то невозможно дорогого египетского хлопка, действительно был хорош. Сложен, как будто его собирали для обложки фитнес-журнала, несмотря на свои «сорок с чем-то» и, похоже, сидячую работу. На удивление внимательный, даже мягкий в каком-то смысле. И главное — не лез в меня с криками «ну мы же взрослые люди», как делали некоторые до него.

Странно, откуда вообще у отдельных представителей мужского пола эта дикая уверенность, что ужин в дорогом ресторане и букет дежурных роз автоматически означают, что женщина обязана воспылать желанием и отдаться прямо в туалете ресторана. Или в лифте. Или, как у одного было, в машине на парковке, потому что он «не мог больше ждать».

Нет, этот хотя бы понимал, что я — не приложение к стейку и бокалу вина.

И, наверное, именно поэтому я ещё не встала.

Ну ладно. Ещё и потому, что у него был красивый, впечатляющий член, а у меня секса не было уже пару недель. Минимум. Но я бы предпочла думать, что это — не главное. Хотя кому я вру.

Краем глаза я заметила, как в ворохе нашей одежды мигнул экран телефона. Ага, пришёл перевод. Клиентка закрыла остаток гонорара.

Моментально стало как-то светлее в душе. Красивая сумма на счёте — куда надёжнее оргазма. Хотя идеальный вечер — это когда можно получить и то, и другое.

Настроение взяло уверенный курс вверх, и я подумала: а чего добру, точнее роскошному стояку, зря пропадать?

Я легко склонилась к нему, снова перехватывая инициативу, и вернулась туда, где мы остановились. В конце концов, я знала, что хороша в постели — не понаслышке, а по фактам. А этот мужчина, пожалуй, заслуживал пару приятных воспоминаний. Перед тем, как его жизнь медленно, но верно начнёт разваливаться к чёртовой матери.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1

Мужчин на самом деле чертовски просто очаровать и соблазнить. Особенно тех, кто и сам не против быть соблазненным. За пару лет своей деятельности я могу защитить диссертацию по тому как затащить в постель любого, даже самого убежденного семьянина, максимум за несколько часов.

И чтобы освоить это нехитрое «искусство» для старта достаточно курсов МММ - макияж, массаж, минет.

Ну а все что дальше - просто повышение квалификации.

— Девочки, внимание. Меня нужно срочно переодеть. Желательно — во что-то, в чём можно либо соблазнить, либо убить. В зависимости от развития вечера.

Три сотрудницы бутика поворачиваются ко мне, как на сигнал тревоги. У каждой — свой особенный взгляд: от «Ты кто такая вообще» до профессионального сканирования, словно я не человек, а кусок мяса на витрине. Я, впрочем, сейчас выгляжу именно так — немного растрёпанный, слегка запыхавшийся, с сердцем, которое стучит так, будто за мной гналась не маршрутка, а сам Дьявол. Щёки горят — не то от эмоций, не то от нехватки кислорода.

— Повод? Дресс-код? — голос Юлии, старшей по бутику, хлёсткий, как удар линейкой по пальцам. Она моя знакомая. То есть, из тех знакомых, что улыбаются при встрече, но легко могут выдать тебе платье, в котором ты будешь выглядеть как жертва модного апокалипсиса, если посмеешь её разозлить.

— Ужин. Ресторан. Потом — ночь, город, движение, — перечисляю я, будто сдаю устный экзамен по «Как вести себя как femme fatale». — Опционально — прогулка.

Юлия прищуривается.

— Секс?

Я кашляю, тушуюсь. И тут же отвожу глаза, как школьница, у которой нашли сигареты в кармане куртки. Слишком долго репетировала это выражение перед зеркалом, чтобы испортить его сейчас.

— Это… тоже опционально, — бормочу.

Юля усмехается. Её улыбка — как лезвие: быстрая, тонкая. Через секунду она уже отдает команды своим подчинённым, разбрасывая указания, как полководец на поле боя. Мой размер она даже не спрашивает — зачем? Стиль? Смешно. Она смотрит на людей и сразу знает: эту — в шелк, эту — в кожу, а вот этой — лучше вообще уйти.

Юля до сих пор уверена, что я в активном поиске своей второй половинки — то на сайтах знакомств, то за бокалом вина в пафосных ресторанах. У неё даже сложилась целая теория: мол, я — безнадёжный романтик, просто с дорогим вкусом и неприлично щедрым бюджетом на гардероб.

Я не раз собиралась на свои «свидания» прямо в её бутике, так что она уже наизусть знает, что мне нужно. Первые разы ещё пыталась осторожно уточнять:

— Ты точно уверена, что встреча с каким-то Васей из Тиндера оправдывает платье за среднюю зарплату?

Я только кивала с каменным лицом. Иногда — притворялась слегка взволнованной. Типа «а вдруг он тот самый».

Потом, похоже, решила не лезть. У богатых свои причуды, а если клиентка выкладывает шестизначную сумму за вечер — ну кто она такая, чтобы мешать этому прекрасному безумию?

Тем более, я ей и рекламу делаю — регулярно выкладываю фото в новых нарядах, отмечаю её магазин, улыбаюсь, как будто действительно лечу навстречу любви всей жизни. И ни тебе просьб о скидке, ни намёков на бартер.

Мечта, а не клиентка. Юля права.

Только её мечта слишком часто становится причиной чьих-то бракоразводных процессов

.

Я прошмыгиваю в примерочную, уже стягивая с себя одежду на бегу. Остаться в магазине голышом? Подумаешь. У меня сейчас гораздо более важные задачи.

Сумочка летит на банкетку. Платье — на крючок. Бельё — следом. Я стою перед зеркалом и смотрю на себя критически, как прокурор на приговор. Поворачиваюсь вбок, втягиваю живот. Зря вчера пила коктейли с газировкой — живот немного отёк. Но, по большому счёту, я всё ещё в порядке. Мне вообще не на что жаловаться. Даже мои почти платиновые волосы струятся по плечам, мягкие, как крыло голубки. Потому что только вчера побывали в руках отличного парикмахера.

— У нас есть два варианта. Построже и помягче. Сегодня какой ты себя чувствуешь? — слышится голос Юлии.

Я открываю дверцу и протягиваю руку, как актриса, берущая ядовитую розу.

— Сегодня — помягче. Но с острыми углами.

Юлия молча протягивает вешалки. Без комплиментов. Без оценки. Это тоже знак уважения.

— Если нужен другой размер — кнопка сбоку. Или возьми с вешалки напротив. Всё уже там, — бросает она на ходу.

Я улыбаюсь.

Вот за что я обожаю профессионалов — им не нужно ничего объяснять. Они просто видят цель и бьют в точку. Через десять минут я уже стою у кассы — обновлённая и пьянящая, как свежая упаковка текиллы.

Кремовая юбка — выше колен, невинная, но с намёком. Плотное кружево на поясе — для тех, кто любит детали. А два ряда шелковистой бахромы до самого края — для тех, кто не привык отрывать взгляд. Короткий топ на тонких бретелях в комплект — кружевной, прозрачный в нужных местах. И ещё немного бахромы — как у куклы, которую хочется взять в руки, а потом уже не отпускать. Полоска живота открыта — намёк на лёгкость.

Или на уязвимость. В зависимости от того, насколько глубоко ты хочешь копать.

Босоножки на шпильке под цвет платья вытягивают силуэт создавая иллюзию хрупкости. Волосы — небрежно убраны парой заколок. Кажется, что я просто так собрала их на бегу. Кл ючевое слово «кажется».

В руках — крошечная сумочка цвета какао. Неудобная, непрактичная. Но в ней можно носить ключи от чьего-то сердца. Или от номера в отеле.

Если бы я не знала, кто я — правда, подумала бы, что ангел. С крыльями из органзы и улыбкой экспортницы.

— Девочки, спасибо! Вы такие умнички, правда! — рассыпаюсь я в благодарностях, поднося карту к терминалу. Милая интонация, чуть выше обычной. Как у героини романтической комедии, которая впервые в жизни покупает наряд за такие деньги.

Хотя все всё понимают: сумма, которую я в который раз без колебаний списываю с карты, работает лучше любых слов. Вкупе с чаевыми — как ласковый удар по щеке: нежно, но чтобы запомнили. Да я тут частый клиент.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ничего, если я завтра заеду за пакетом с моими вещами? — спрашиваю я, уже зная, что никто не посмеет мне отказать.

— Конечно, без проблем! — отвечает Юля. — Пусть он потеряет дар речи при виде тебя.

Кокетливо прикусываю губу и смеюсь. Простодушно машу девчонкам ручкой и выбегаю из магазина.

Глава 2

Мой сегодняшний объект и виновник внезапного преображения ждет в машине на противоположной стороне улицы, рядом с новомодным ЖК, в котором я якобы живу.

Его свеженький черный БМВ сложно не заметить, потому что кажется в краску кузова на заводе втирали больше полироли, чем в мои ногти. А ногти у меня как зеркало, отвечаю. Но богатые "мальчики" любят дорогие блестящие игрушки.

Я незаметно проскакиваю позади его машины, покупаю пару капучино в кофейне поблизости и появляюсь в поле его зрения хоть и с опозданием, зато с якобы веской причиной.

— Прости котик, — щебечу я, надувая губки, покрытые прозрачны блеском. — Ты наверное заждался, но я подумала ты целый день работал, устал, и наверняка очень хочешь кофе.

Мужчина целует меня в щеку, берет наши напитки и открывает для меня дверь авто.

Я сажусь, чуть замедляю движение, когда перекидываю ноги через порог. Незначительная деталь, но он точно сфокусировал внимание на моих голых коленях. Я точно это знаю, ведь не отвожу от него взгляда из-под ресниц.

Забираю у него стаканы с кофе, аккуратно ставлю их в подстаканники, пока он обходит машину и садится со своей стороны. Двигается немного скованно. То ли успел возбудиться от одного вида моего наряда, то ли у «котика», а для остальных Константина Викторовича, снова прихватило спину.

Ему, по-хорошему, чуть за сорок, но сидячий образ жизни и чрезмерная любовь к жизни в её самом калорийном и алкогольном проявлении сделали своё дело. В итоге — и животик в наличии, и спина болит, и суставы ноют по расписанию.

Он, кстати, ещё на первой встрече пожаловался на прострелы в пояснице. С намёком на возраст, но с обязательной припиской, мол, «не во всём я такой уж немощный». Ну конечно. Кто бы сомневался.

Супруга данного клиента, в отличие от своего благоверного, оказалась на удивление подтянутой, ухоженной и вполне себе привлекательной женщиной. Вживую я с ней, конечно, не встречалась — она вела всю коммуникацию через моего куратора, как и полагается даме, не желающей марать руки. Но ничто не мешало мне пробить её в сети: гугл, немного сноровки — и вот я уже сижу на её закрытом профиле, уютно устроившись под прикрытием своей фейковой странички.

Женщина производила впечатление. Такой тип, который, судя по фото, всерьёз верит, что йога в шесть утра — это не мазохизм, а образ жизни. И как это у неё получается?

Чем-то она напоминала мне мою первую учительницу — только в альтернативной реальности, где та не живёт с мужем-алкоголиком в хрущёвке на окраине, а встречается с подкачанными студентами спортфака, снимает сторис из элитного салона и искренне пропагандирует, что «женщина должна сначала любить себя».

Жена "Котика" регулярно выкладывала фотографии своей «идеальной семьи» — знаете, те самые постановочные кадры, где все в белых рубашках и джинсах, держатся за руки на фоне заката и светятся фальшивым счастьем, как витрина дорогого, но пустого бутика. Я могла бы поклясться, что на грядущем разводе эта дама поднимет не просто кругленькую сумму по брачному договору и алиментам на детей — нет, она выжмет из ситуации всё, как профессионал.

Будет плакать в прессе, давать интервью со словами «я не ожидала» и «я просто хотела быть любимой», одновременно подписывая контракты на коллаборации с брендами, которые, конечно же, поспешат «поддержать» безутешную женщину подарочными боксами и оплаченной рекламой. Бедная, сильная, вдохновляющая.

Если повезёт, то даже её слёзы станут новой линией косметики. Иронично, но в этой истории она несомненной выйдет в плюс. Ради этого она меня и наняла.

Внезапно мой спутник сегодня — прямо-таки квинтэссенция занудства. Пока мы ехали в ресторане, он молчал как заговорщик под прослушкой, изредка роняя в трубку деловые обрывки типа: «Уточни по контракту» и «Доложи до конца дня». То ли изображал занятость, то ли всерьёз считал, что его невнимание ко мне придаёт ему сексуальности. Спойлер — не придавало.

А теперь он сидит напротив, в заведении с золотыми ручками на дверях и винной картой, в которой бутылки дороже аренды моей первой квартиры. Перед ним тарелка с морепродуктами, выложенными как арт-объект — одинокая креветка в обнимку с лужей зеленоватой пены, за которую где-то в мире, наверное, борются мишленовские звёзды. Он ковыряет её вилкой с выражением мученика, которого принесли в жертву гламурному гастро-извращению. Ну извини, ты сам предложил мне выбрать ресторан.

Будь я по-настоящему его любовницей — может, я бы и закатила сцену. Ну или хотя бы устроила классическую пассивно-агрессивную атаку с фразами вроде «Ты со мной или со своим телефоном?» Но, к счастью, я тут по работе, а значит — максимум профессионализма.

Я здесь, чтобы его трахнуть. Желательно с включённой камерой. Ну или хотя бы с фотофиксацией, на которую потом можно будет наложить драматичный чёрно-белый фильтр и отправить его жене.

Так что я улыбаюсь, глажу его взглядом, рассказываю с воодушевлением о несуществующей выставке, на которой якобы была, и сокрушённо вздыхаю, что «ах, как жаль, что ты не смог со мной поехать». Упоминаю, как сильно я скучала. Делаю акцент на слове «сильно», и он чуть оживляется — примитивы на такие крючки ловятся без промаха.

Медленно сбрасываю туфлю под столом, и мои пальцы нащупывают его голень. Я провожу ими выше, чуть придавливая, и наблюдаю, как он замирает, вцепившись в вилку так, будто собирается ее согнуть. Его взгляд скользит к моей груди, и я позволю — ровно настолько, насколько нужно. Пусть воображает, как будет срывать с меня платье в номере, пока я в это время буду прикидывать где тут свет получше.

— Ты сегодня особенно красивая, — говорит он наконец, голосом, в котором намёк на стояк борется с деловой хрипотцой.

— Ты сегодня особенно молчаливый, — улыбаюсь я. — Это возбуждает.

Он не знает, что возбуждает меня только предвкушение.

Не его руки. Не его обещания. Не даже этот нелепый лобстер в тарелке (не знаю для кого там морепродукты являются афродизиаками, но точно не для меня).

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А то, что уже через несколько часов его жена получит красивое видео, где её муженёк раздвигает мне бёдра и шепчет, что я — лучшее, что с ним случалось.

Люблю быть лучшей.

И то, что я потом получу шестизначную сумму на счет, сразу куплю себе в награду самую дорогую бутылку шампанского и с этими деньгами стану еще на один шаг ближе к своей большой мечте.

Ох, солнышко. Да ты понятия не имеешь, что на самом деле меня возбуждает.

У него снова звонит телефон. Он смотрит на экран, изображает извиняющееся лицо и встаёт, чтобы отойти и поговорить. Как будто этот ресторан — его личный офис, а я здесь просто перерыв между деловыми переговорами.

Я закатываю глаза, делаю официанту знак: ещё вина, и побольше, спасибо.

Тянусь в сумочку за своим телефоном.

Сообщение. Совсем свежее. От куратора:

«Отбой, заказ отменили.»

Оглядываюсь по сторонам.

Константин всё ещё в углу, прячется за фикусом и шепчет в трубку. Отлично. Тут же перезваниваю:

— Что за “отбой”?! Я уже почти в постели его паркую, ты серьёзно?!

— Куколка, дыши. Клиентка что-то откопала в брачном договоре — то ли мелкий шрифт увидела, может, юрист подсуетился, может, совесть проснулась, кто её знает.

Я выдыхаю резко, с досадой. Разочарование щёлкает по нервам.

— Ты не понимаешь. Я рассчитывала на другое. Вся эта мишура — платье, салон, духи, бельё с камушками на том месте, где солнце не светит — это всё ради «отбоя»?!

— Расслабься. Аванс у нас. Плюс, я договорился: компенсацию тебе оплатят, за траты и сорванный вечер.

Компенсацию. Ну да, как будто это склеит ощущение, что я с таким трудом построила сцену, а спектакль сняли с показа за пять минут до выхода артистов.

Чувствую движение за спиной.

— Ладно. Спасибо. Я тогда перезапишусь на другой день, — выдыхаю сквозь зубы, как раз в тот момент, когда Константин возвращается.

— Что-то случилось? — спрашивает рассеянно, садясь на место. Глаза у него всё ещё где-то то на телефоне, то на своих руках. В любом случае — не на мне.

— Что? А, да. Отменили пилатес. Тренер приболел, — мямлю безразлично. Он всё равно не обратит внимание.

— Малышка, мне жаль, но я должен срочно уехать. Проблемы на работе, — говорит он. Ну конечно, «работа». Так я и поверила.

— Понимаю, — улыбаюсь. Легко. Почти тепло. Хотя внутри скрежещу зубами от досады.

— Закажи себе все что захочешь, не скромничай.

Он целует меня в уголок губ, на прощание лениво проводит ладонью по декольте — как будто проверяет, всё ли на месте, и убегает, даже не особо притворяясь.

Я остаюсь. С вином, с косящимся на меня официантом, с оплаченным, но сорванным ужином. Уже даже есть не хочется. Только пить.

И да, я надеялась на другое завершение. Но, по крайней мере, я всё ещё в красивом белье. А значит — вечер ещё можно спасти. Или хотя бы — красиво закончить.

Глава 3

Из ресторана я перемещаюсь в ближайший бар, потому что, ну а что делать приличной женщине в платье за полторы средние зарплаты, если её вечер официально пошёл по одному хорошо известному месту?

Три бокала вина сделали своё дело — в голове стало теплее, в мыслях грязнее, а в душе тише, хотя обида всё ещё зудит.

Заказ сорвался, бабки ушли мимо, а я осталась ни с чем. Ну почти.

Сама не пойму, чего злюсь — не влюбилась же в этого мужика, серьёзно. Но это была работа, а я просто хотела её закончить — красиво и без накладок, с видео и подписью «отправлено».

А не вот это вот всё: «Ой, жена нашла пункт в брачном договоре». Ну, блядь, поздравляю.

Компенсацию, конечно, мне оплатят. Но, честно? Я не люблю, когда меня кидают на деньги. Особенно, когда я уже на них сильно рассчитывала.

В баре, куда я в итоге приплываю, латиноамериканская музыка качает воздух, как будто все тут приехали не из Москвы, а с пляжа в Каракасе. Контингент — сборная солянка. Одни — куклы в ярких платьях, настолько обтягивающих, что ткань, кажется, стонет. Другие дамочки вывалили грудь на всеобщее обозрение, как товар по акции «две по цене одной». Еще есть такие милые серенькие птички, в джинсах и футболках, у которых обычно при слове «оргазм» или «член» начинается культурный обморок. Эти, скорее всего, оказались тут случайно за компанию, и точно с психологом на быстро связи.

Все столики заняты, но, спойлер, я не из тех, кто уныло бродит по периметру с бокалом и грустными глазами. Я уверенно сажусь за барную стойку — и, честно, это даже к лучшему. Стойка — моё излюбленное место во всей алкогольной географии.

Во-первых, я в шаге от бармена.

Во-вторых, я вижу, как мне наливают напитки. Прозрачно. Без фокусов. Без неожиданных сюрпризов в бокале, если вы понимаете, о чём я.

Из минусов — некоторые особенно одарённые мужички решают, что женщина у барной стойки — это как объявление: "Готова к случайному сексу, желательно с абсурдным пикапом".

Нет, зайки. Я просто люблю контролировать, что и кто льёт мне в бокал. Инстинкт самосохранения, он такой — с юности и по сей день.

Я заказываю ещё вина. Потом, может, перейду на что покрепче, но пока так.

Не ищу новых жертв — у меня сейчас перерыв «по служебной необходимости». Но если кто-то, по наивности подойдёт «познакомиться» — вполне возможно, я сломаю ему психику. Или хотя бы самооценку. Ну или устрою ему самую запоминающуюся ночь в его скучной жизни. Зависит от моего настроения и степени опьянения.

Сейчас я в том самом состоянии, когда либо трахаться, либо драться, либо пить. И пока что я выбираю последнее.

Долго в одиночестве посидеть не дают. Конечно. На место рядом со мной, как магнитом, тянет персонажа — слегка потного, слегка неловкого и максимально самоуверенного.

Подсаживается ко мне «товарищ» в костюме из серии «купил на скидке для собеседования и носит пятый год». Пиджак чуть тянет на плечах, брюки — коротковаты.

Бюджетный офисный планктон, в лучших традициях отдела продаж.

Лицо с типичной усталостью от жизни и зарплаты, которой хватает только на ипотеку и раз в месяц нажраться до икоты. Я не имею ничего против среднего класса. Честно! Но сегодня? Я ещё трезвая. И мои стандарты не в режиме понижения.

Он мямлит, теребит заусенец на пальце, и, прежде чем я успеваю смерить его взглядом, выдает:

— На небесах сказали, что у них пропал самый очаровательный ангел… но не волнуйся, я тебя не выдам!

Я делаю паузу. Не потому что обдумываю ответ — просто даю себе время не закатить глаза до затылка и не заржать мужику в лицо.

Улыбаюсь уголком губ — чисто из вежливости, чтобы не рушить ему самооценку сразу. Хотя… кого я обманываю.

— Ммм, как оригинально. Ты сам придумал, или это на пачке хлопьев написано было?

Он хрюкает в ответ — вроде бы пытается смеяться, но звучит как астма.

— Просто… ты такая красивая, и я подумал… — начинает лепетать.

— Подумал, что я сижу одна и жду именно тебя, да? С небесной справкой или чем?

Он зависает.

Я делаю глоток вина, поворачиваюсь на стуле и добавляю уже тише, но достаточно чётко:

— Беги, пока я добрая. Потому что если нет, я сделаю так, что тебе будет очень, очень стыдно.

Он краснеет. И, к счастью, делает правильный выбор.

Тусовке у барной стойки — минус один.

Моему терпению — плюс.

Вину — ещё один бокал, пожалуйста. Сигнализируют бармену повторить и он с очаровательной улыбкой тут же выполняет мой заказ.

Боже, может мне стоило-таки просто поехать домой, а не устраивать себе этот вечер потерянного времени. Накидаться алкоголем я если что и дома могла бы под сериальчик из Кинопоиска.

Я почти начинаю думать, что отстрел одного неудачника подарит мне хотя бы десять минут спокойствия. Как бы не так.

На его место быстро садится следующий — как будто где-то в подземелье барного заведения открыли портал в ад, и туда поставили очередь из всех, кого я никогда не хотела бы видеть трезвой.

Этот экземпляр постарше. Лет под пятьдесят, если смотреть на седину. Хотя может и сорок, но с пристрастием к пиву, мясу на ночь и жене, которая давно плюнула и ушла к тренеру по пилатесу.

Слегка вспотевший лоб, волосы вокруг лысины разбежались врозь, как враждующие государства. Взгляд голодный и липкий — я чувствую, как он сканирует меня от ключиц до колен, будто ищет, где кнопка включения.

— М-м, не часто встретишь такую красоту без сопровождения, — мурлычет он голосом, которым, видимо, предполагает соблазнять меня «бедную и одинокую».

Делаю медленный глоток вина, обдумываю: задушить его салфеткой или подождать, пока он сам себя закопает.

— Ты выглядишь, как мечта. Я бы с радостью... — он делает паузу, демонстративно опуская глаза на мои ноги, — …пригласил тебя на что-то покрепче. Но где-то, в местечке потише. Например, ко мне домой.

Ну вот. Классика.

Я поворачиваюсь. Медленно. Ровно настолько, чтобы он подумал, что у него появился шанс.

И так же медленно, с обворожительной улыбкой, говорю:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Знаешь, я не пью с мужчинами, что выглядят как знатоки всех сортов самогонки, и не умеют мыть руки.

Он моргает.

— И уж точно не трахаюсь с теми, кто пахнет, одеколоном из «Ашана».

В этот момент бармен не выдерживает и поворачивается спиной к нам, пряча смех.

Стареющий хищник на пару секунд зависает, потом заявляет:

— Вот ты сука.

Я киваю.

— Именно. А ты пообщайся со своей рукой. Глядишь она тебя не отошьёт.

«Придурок» — говорю я себе под нос и возвращаюсь к вину.

Ещё один трофей в виде отступающего мужика, и я всё ближе к убеждению, что сегодня мне просто нужно купить бутылку и вернуться домой.

Какое-то время всё идёт на удивление гладко. Никто не пристаёт, не шепчет на ухо заезженные пошлости, не лезет с тухлыми пикапами. Я отпускаю плечи, глубже втягиваю грудью густой воздух, в котором смешались множественные парфюмы и алкоголь. Атмосфера бара, сперва раздражающая почти до клаустрофобии, постепенно начинает мне нравиться. Даже флаги над стойкой уже не вызывают желания их поджечь. Люди вокруг кажутся более привлекательными. Или это я чуть податливей, чем полчаса назад. Вино делает своё дело.

И именно в этот момент я теряю бдительность.

Он подходит сбоку, но не слишком близко. Без развязной ухмылки, но с той наглой уверенностью, от которой у большинства женщин ноги разъезжаются сами собой. Я замечаю его только когда чувствую движение воздуха — тепло тела, запах спиртного и чего-то пряного.

Он кажется говорит что-то вроде «потанцуем?», но я плохо разбираю за музыкой. И вместо привычного холодного «нет», поднимаю свой бокал в легком, лениво-одобрительном тосте. Ну что ж. Пусть попробует.

И, откровенно говоря, внешность у него такая, что грех не дать шанс.

Футболка сидит на нём, как вторая кожа, очерчивая грудную клетку, будто он только что отжимался прямо в подсобке. Руки… боги, какие у него красивые руки! Те которыми хочется, чтобы тебя прижали к стене в порыве страсти и удерживали, пока кричишь его имя. Вены на предплечьях выпуклые. Бицепсы, что прям напрашиваются чтоб их потрогали. Щетина — в меру. Прическа стильная — не слишком короткая, но и не из тех, что надо часами мучиться дела укладку.

И в глазах — та самая офигенная степень опьянения: он еще не забыл, как говорить связно, но уже достаточно пьян, чтобы перестать стесняться своих фантазий.

Я скольжу взглядом по его телу, задерживаюсь чуть дольше, чем «прилично», и облизываю губы так, как будто нервничаю и поправляю помаду.

Пусть думает, что он ведёт охоту. Пусть греется в иллюзии.

Но на самом деле — это я разрешаю ему быть моей добычей.

Он не ждёт второго приглашения — подходит еще ближе.

Я остаюсь сидеть на высоком стуле, а он нависает надо мной, чуть наклоняется, будто бы собирается что-то прошептать, но вместо этого просто вдыхает меня.

Мои ноги медленно скользят вниз, каблуки касаются пола, и я встаю — не спеша, чтобы движение тянулось, как предвкушение. У меня не сильно большой рост, всего 165 см. В глазах некоторых людей я даже низкая, а в сравнении с этим парнем и правда ощущаю себя очень миниатюрной. И я использую нашу разницу в росте, чтобы он в полной мере ощутил как мое тело скользит вдоль его, плотно прижавшись.

— Мы идём на танцпол? — спрашивает он, чуть хрипло, будто горло пересохло.

Я усмехаюсь, прижимаюсь ближе и отрицательно качаю головой. Кладу руки ему на плечи.

Музыка изменилась — теперь это более медленный латинский ритм, сладкий и распущенный, словно поцелуй после полуночи. Мы танцуем прямо у стойки, между чужими локтями и стаканами, как будто здесь нет никого.

Он кладёт ладони мне на талию — сдержанно, почти вежливо. Глупенький.

Я беру его за запястья и направляю руки туда, где мне нужно: чуть ниже.

Он не сопротивляется. Напротив — пальцы крепче сжимаются на моих ягодицах.

Я приближаюсь, грудью касаясь его торса, и начинаю двигаться — медленно, плавно. Мои бедра принимаются к его очерчивают идеальные круги, будто мы не танцуем, а репетируем постельную сцену.

— Горячо? — спрашиваю.

Он кивает. Он бы сейчас кивнул и на любой вопрос, лишь бы я продолжала шевелиться так, как делаю это.

Я чувствую, как напряглось его тело, как он уже возбужден, но бедра едва двигаются в ответ. Он сдерживается. Хотя, кажется, уже почти готов потерять контроль.

— Ты даже не представляешь, насколько, — отвечает он низко.

Я откидываю голову, провожу ногтем по его шее и прикусываю губу.

— Это ты ещё не пробовал меня по-настоящему.

И он сглатывает. Почти слышно.

У меня сжимается живот — от возбуждения, от власти. Я упиваюсь ощущением, что я буквально владею моментом. Что он полностью под моим контролем.

И даже если я решу исчезнуть через десять минут, он будет помнить, как я двигалась под эту музыку.

Как пахла. Как смотрела на него.

Но мужчина делает то, чего я совсем не ожидала: ловким движением подхватывает меня за талию и мягко, но уверенно усаживает обратно на барный стул.

Я чуть ахаю — рефлекторно, не от страха, а от неожиданности.

Потому что в следующий момент он оказывается между моими ногами, а я — уже не танцую, а просто дышу ему в лицо.

Так близко, что запах его кожи перебивает всё остальное: алкоголь, сигареты, мужской дезодорант.

Он смотрит на меня из-под тёмных ресниц, склоняется ближе и почти касаясь губами моей щеки говорит:

— Что бы ты сейчас хотела?

Его голос низкий, а от этой легкой хрипотцы у меня по коже бегут мурашки.

Он будто бы гладит меня звуком, и тот отзывается тупым сладким толчком внизу живота.

Я улыбаюсь лениво, как кошка, которой только что кинули свежую игрушку.

— Удиви меня, — шепчу я, специально проводя пальцами по его плечу, а потом чуть-чуть ниже, по внутренней стороне предплечья.

На секунду его зрачки расширяются. Я только сейчас обращаю внимание какие у него необычные глаза, стального серого цвета. Хотя быть может всему виной скудное освещение в баре.

Он внимательно разглядывает моё лицо, как будто ищет что-то. И вдруг я не уверена, пьян ли он, или он просто очень хорошо играет.

Он поворачивается к бармену:

— Ей — то же, что и было. Мне — пиво.

Говорит это буднично, спокойно, как будто это обычный вечер.

Только вот его руки в это время обхватывают мои бёдра и прижимают меня к стулу так, что я чувствую, как натягивается ткань моего нижнего белья.

Он будто не позволяет мне ни встать, ни отстраниться, и, чёрт возьми, я даже не планирую.

— Назовешь свое имя? — спрашивает так, что и врать не хочется.

— Ева.

— Хм, Ева значит… А я Руслан.

Я ощущаю, как тепло скапливается между ног, пульс учащается, соски твердеют, хотя он даже не прикоснулся к ним.

Мой язык хочет язвить, но мозг — отключается.

Тело берёт власть.

— А ты, Руслан, всегда так сразу лезешь в личное пространство? — спрашиваю я с прищуром, но голос звучит хрипло.

— Нет. Только если хочу там остаться, — отвечает он, не моргнув.

Он не просто флиртует. Он заявляет права.

И если всегда я была охотницей, то сейчас впервые за долгое время мне кидают вызов.

И, чёрт, мне это нравится.

Он всё ещё между моих ног, его пальцы сжимаются на моих бёдрах чуть крепче, чем нужно — как будто проверяет, насколько я податлива.

Я, конечно же, податлива когда заинтересована. И сейчас я, чёрт возьми, хочу, потому что он смотрит на меня не как очередной похотливый идиот, а как хищник. Зверь, который знает, что я сама подойду к его клетке и попрошу впустить.

— Тебе нравится играть? — его голос почти в ухо, тёплый, низкий, чувственный. Дыхание щекочет кожу.

— Только если противник достойный, — шепчу в ответ, и чуть двигаюсь вперёд.

Едва заметное движение — но он чувствует.

Он резко вжимает меня в спинку стула, и я глотаю воздух сквозь зубы.

Он проводит пальцами по внутренней стороне моего бедра — медленно, нагло.

Я больше не улыбаюсь. Я горю.

— Я не просто достойный, — произносит он, уставившись мне прямо в глаза. — Я тот, о ком ты потом будешь думать, когда тебя трахает кто-то другой.

Сердце ударяет сильнее.

Между ног — горячо, влажно.

И тут в баре раздаётся голос. Громкий. Язвительный.

— Надеюсь, она хотя бы предупредила тебя, что спать с ней — это первый шаг к краху твоей жизни?

Я резко выпремляюсь. Руслан оборачивается.

Бывший клиент. Александр.

Костюм помятый, лицо — побитое и злобное.

Он приближается, бледный от ярости, и в глазах — та самая мужская обида, когда не получилось взять всё и остаться чистеньким.

— Мне кажется что…, — пытаюсь ответить, но меня перебивают

— Ты чёртова сука, — шипит он, глядя прямо на меня. — Думаешь, я просто исчезну? Думаешь, ты разрушишь мою жизнь, и всё сойдёт тебе с рук?

Мужчина, стоящий между моих ног, переводит взгляд с меня на Александра.

— Объясни, — произносит он спокойно. Но в голосе — угроза. Он сдвигает челюсть, и я вижу, как напрягаются его плечи.

— Она — не просто горячая штучка на ночь, — кивает Александр. — Она шлюха. Соблазняет по заказу. А потом сдаёт тебя твоей жене.

Он делает шаг ближе, явно получая удовольствие от моих сжавшихся губ.

— Поверь, она будет отличной давалкой ночью. Но не настолько, чтобы спустить все что имеешь в унитаз. Уж лучше подрочить.

Я выпрямляю спину, взгляд — ледяной. Но внутри всё клокочет. От злости. От неожиданности. И, чёрт, от стыда, которого я не имею права испытывать.

— О, не будь таким драматичным. Ты же сам снял штаны, помнишь? Я не заставляла тебя изменять жене.

Музыка гремит где-то на фоне, но для меня всё вокруг будто замирает.

Руслан не прижимается уже так близко, но и не отходит. Только глаза его сверлят меня насквозь. Он стоит, напряжённый, как струна

Несколько долгих секунд я просто молчу. Не потому что не знаю, что сказать — я оцениваю ситуацию.

Александр за моим плечом брызжет слюной, психует и явно чувствует себя героем разоблачителем.

Приняв решение достойно отыграть свою роль улыбаюсь.

Я медленно поднимаю бокал, делаю маленький глоток и только потом произношу с безукоризненным спокойствием глядя на Александра:

— Ты, правда, решил устроить сцену в баре? После всего?

Смотрю на него равнодушно, возможно с легкой досадой.

— Мы с тобой переспали всего раз, потому что ты говорил, что свободен. Одинок и разведён.

Он машет руками. Его ноздри раздуваются.

— Не ври, ты всё знала. Ты меня подставила!

— Подставила? — переспрашиваю я и вскидываю бровь. — Да я от тебя ушла, как только узнала, что ты женат. Успокойся и перестань позориться.

Я чувствую, как мужчина напрягается.

Я возвращаю взгляд к Руслану — тепло, спокойно, даже чуть виновато.

— Да, я была с ним. Но давно. Это была ошибка. И я сама её исправила.

Я не говорю, как. Он и не спрашивает.

Александр, кажется, задыхается от ярости.

— Ты манипулируешь, как всегда. Пускаешь пыль в глаза. Не верь ей, мужик, она разрушит тебе всё — карьеру, семью, психику. Она…

Александр пытается схватить меня за плечо, но Руслан перехватывает его руку и отбрасывает в сторону.

Мой спутник обращается к моему бывшему и голос у него тихий, но такой, что мурашки идут по спине:

— Скажу тебе только один раз - не трогай эту женщину и уходи.

Возникает молчаливая пауза, а потом Александр, выругавшись, бросает в меня еще раз презрительное «шлюха» и исчезает в толпе.

Я чувствую, как напряжение в теле моего визави не исчезает. Но оно становится другим. Густым. Почти опасным.

Он снова смотрит на меня.

— Это правда? — спрашивает. — Ты была с ним не зная что он женат?

Я прикусываю нижнюю губу.

— А ты никогда не спал с человеком, который врал тебе с самого начала?

Делаю паузу.

— Я исправила ошибку. Мне жаль, что ты стал свидетелем такой сцены. А теперь я хочу просто выпить и забыть этот вечер.

Он ещё секунду молчит, потом обнимает меня за талию, притягивает ближе и шепчет в самое ухо:

— Хорошо. Но я всё ещё тут. И я хочу закончить то, что мы начали.

Я улыбаюсь.

— Извини, он кажется момент уже упущен.

Момент, правда, упущен. Всё, что бурлило и пылало — выдохлось и остыло, оставив ощущение липкой досады.

После всех этих обвинений, выкриков, чужих взглядов и этого дурацкого вечера — я чувствую только одно: мне срочно хочется под душ.

Глава 4

Я просыпаюсь понятия не имея который час и мне зверски плохо. Ощущение, что кто-то аккуратно и методично сверлил мою черепную коробку всю ночь. Головная боль не просто пульсирует — она бьёт в такт сердцебиению, и я искренне жалею, что не умерла во сне.

В квартире тихо.

Да и кто тут, кроме меня, может шуметь?

Я медленно переворачиваюсь на спину и утыкаюсь взглядом в белый потолок. Идеально ровный, скучный. Может зеркало на него повесить?

Моя большая кровать с мягким изголовьем сейчас мятая, как будто я всю ночь дралась подушками. Наволочка одной съехала на бок, одеяло комом у ног. Простыни пахнут потом, моими духами и мартини. Тьфу. От резких запахов мутит.

Я сажусь и тут же хватаюсь за голову.

Во рту сухо, в желудке пусто, а в голове — туман. Классическое похмелье, какое редко бывало у меня со времен старшей школы.

Ничто так не добавляет утру шарма, как послевкусие несложившегося секса и упущенного гонорара. На кой черт я вернувшись домой решила допить мартини, который стоял в холодильнике понятия не имею? И ведь осознанно делала это, не была так пьяна, чтобы свалить вину на невменяемость.

Теперь расплачиваюсь за собственную глупость.

Ноги касаются холодного паркета — и я тут же морщусь, как будто он лично виноват в моём состоянии.

Да, доброе утро, мир. Я снова злая, мятая и с похмельем.

Если в ближайшие пятнадцать минут не случится душ и кофе — кто-то сегодня явно нарвётся. А общаться со мной в таком виде — задача для мазохистов или безнадёжных оптимистов.

Бреду в ванную, потирая виски. На входе чуть не убиваюсь о туфли. Те самые, на высокой шпильке, в которых я гордо вышагивала из ресторана с видом «я выше этого всего» и чуть подкашивающимися ногами.

Оставила их тут, когда отправилась смывать макияж.

Да, даже пьяная.

Смеётесь?

Увидели бы вы мой счёт за последний кислотный пилинг — умывались бы даже во сне.

Ванная просторная, как и полагается приличной женщине с неприличными занятиями. Длинная раковина, двойная, с двумя зеркалами — чтобы наблюдать за своим моральным разложением в HD с разных ракурсов.

На краю — стакан рокс. В нём остатки мартини.

Ага.

Вот ты где, гад.

Вчера я полвечера искала этот стакан, злилась, материлась, потом махнула рукой и ушла в кровать с бутылкой — как взрослая, независимая женщина.

Потом, естественно, включила «Дневник Бриджит Джонс».

Ну а что, если уж страдать — то красиво и с юмором.

Включаю воду.

Настроение: ад.

Сегодня новый день. И у него есть ровно один шанс не быть дерьмом.

После душа жить становится… чуть менее отвратительно.

Волосы ещё влажные, на коже пахнет моим кремом с лёгким намёком на жасмин — не то чтобы я верила в ароматерапию, но пусть уж лучше это, чем вчерашнее мартини.

Кофемашина, будто почувствовав, что я сегодня не в настроении для шуток, работает идеально. Ни одного сбоя, ни одного раздражающего жужжания, ни капли мимо.

— Алиса, включи классическую музыку, — командую вслух, откидывая волосы с лица.

Квартира мгновенно наполняется чем-то чарующим — кажется, Вивальди. Или Шопен? Без разницы. Главное, что скрипки не сверлят мозг, а обволакивают.

Рок я люблю всем сердцем, но сегодня мой череп слишком хрупкий для гитарных рифов.

Иду на кухню. Холодный пол уже не бесит. Даже приятно, если честно — как-то бобдрит.

Открываю холодильник и, к счастью, нахожу яйца. Тот, кто не завтракает после алкоголя — либо мазохист, либо сам себе враг. Хочешь прийти в себя — поешь. Это не мнение, это закон.

Разбиваю два яйца в миску, добавляю немного соевого молока. Щепотка соли, укроп по настроению.

Сковородка шипит, я закрываю крышкой, пока аромат уже начал распространяться по всей квартире.

Пока омлет доходит, решаю, что пора навести порядок и в спальне.

Сдергиваю постельное бельё с лёгким раздражением. Обожаю ощущение чистого, когда ложусь, но терпеть не могу заправлять одеяло в пододеяльник. Но за все приходится платить, так что принимаю это как вынужденное зло.

Сгребаю всё в объятия и складываю в корзину для стирки. Выпрямляюсь, хрустнув плечами. Слушаю, как омлет шипит на кухне и пока тащу вещи в постирочную, ловлю себя на ощущении, что сегодня хочется порядка. Во всём.

На обратном пути захватываю из шкафа мягкий свежевыстиранный комплект постельного. Бежевый сатин с тонкой чёрной окантовкой — ничего лишнего, всё как я люблю. Прохожусь ладонью по ткани — гладкая, прохладная.

Тут вибрирует телефон на кухонном столе. Подхожу посмотреть попутно выключая плиту. Ох, кто бы это у нас?

Сообщение от куратора:

«Как там поживает моя птичка?»

Ах ты ж хитрый лис.

«Птичка», конечно. Та самая, которая поет тогда, когда нужно, но клюнет в глаз, если полез не с той стороны.

Чуть прикусываю губу, потому что жутко хочется курить, а я бросила пару месяцев назад. Ничего, скоро отпустит.

Пальцы быстро набирают ответ:

«Я всё ещё злюсь на тебя»

Через несколько секунд приходит новое сообщение:

«Это я знаю. Но у меня есть идея, как загладить вину. Хотя, если честно, я вообще-то не виноват ???? Перезвони, когда освободишься.»

Закатываю глаза. Конечно.

Я тихо смеюсь. Смахиваю сообщение и кладу телефон обратно на стол рядом с чашкой кофе. Конечно я ему перезвоню. Потому что это наша игра — он пишет мне первый, а я перезваниваю.

Сижу завтракаю и настроение мое улучшается. Уже начинают казаться нелепыми все вчерашние переживания и раздражения. Голова уже не гудит, кофе бодрит, еда — не отталкивает, а даже радует. Начинаю верить, что жизнь — это не бесконечная череда факапов.

Я — покой.

Я — гармония.

Я — мать его — Дзен.

И тут, конечно же, зазвонил телефон.

Мама

.

На экране большими буквами. Гармония хрустнула шеей и легла умирать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

—

Алло, да, мам

, — говорю как можно мягче, хотя уже чувствую, как щека дёргается от предчувствия.

—

Здравствуй, дочь.

— Голос у неё такой, будто я не звонила года три. —

Как приятно, что ты ещё не забыла, что у тебя есть мать.

«Хотела бы забыть, да ты не даёшь», — проносится в голове, но вслух я выдаю:

—

Я тоже рада тебя слышать. Как Катя? Всё в порядке?

В трубке — тяжёлый, наигранно-раздражённый выдох. Театральность уровня "МХАТ, малый зал".

—

Хоть раз бы сама поинтересовалась, как у меня дела

, — упрекает она, как будто только что вернулась с фронта.

Я сжимаю челюсть. Медленно. Чтобы не скрипеть зубами.

—

Ладно

, — выдыхаю. —

Как у тебя дела, мама?

—

Твоими молитвами

… — обречённо тянет она. Как же я ненавижу эту ее театральщину.

Нахлынувшая злость вымывается из организма очередным глотком кофе. Терпим. Я взрослая, я умею держать себя в руках.

—

Пришли денег

, — буднично бросает она. —

Катюше нужны новые джинсы.

Мои брови ползут вверх, глаза — расширяются.

—

Я же на прошлой неделе перевела тебе тридцать тысяч. Там были и на лекарства, и на одежду. Ты говорила, что этого хватит на месяц.

Пауза. Молчание. Мямление начинается через три, два, один…

—

Ну понимаешь…

— тянет она, как будто выкручивает душу. —

Славику нужно было там с машиной что-то в гараже… Он же без колёс — как? А мне… я ж в парикмахерскую зашла, стрижку освежить… и баню сняли с девочками, расслабиться немного, стресс снять.

И вот оно. Злость подступает к горлу приступом желчи.

—

Стресс?

— повторяю я медленно, с ядом. —

Какой, мать твою, у тебя стресс? Ты целыми днями сидишь дома, максимум — сходишь с «девочками» в баню и по магазинам! Мы договаривались, что деньги для Кати. Почему, чёрт возьми, я должна оплачивать ещё и хобби твоего мужика?

Она тут же вспыхивает, как всегда, когда чувствует, что её загнали в угол.

—

Женевьева!

— взвизгивает она, будто я её побила. —

Не смей повышать на меня голос! Я твоя мать, и ты обязана мне жизнью! Так что даже не пытайся попрекать меня каждой копейкой! Это ты там, в своей Москве, как сыр в масле катаешься, а мы тут выживаем! От тебя не убудет

!

Голова снова трещит.

Завтрак остыл.

Гармония сдохла.

Я зажмуриваю глаза и считаю до пяти. Затем до десяти. Помогает плохо.

Мама — это не человек. Это природная аномалия.

И я всё ещё не придумала, как с ней разговаривать, чтобы не хотелось рыдать или кричать.

Но Катя — ни в чём не виновата. И я это знаю.

—

Ладно. Я подумаю,

— выдыхаю я, уже не пытаясь спорить. —

Но в следующий раз — всё идёт только на неё. Услышала?

—

Ну конечно, конечно

, — быстро отвечает она. —

Ты у меня золото. Всё, целую. Пока.

Сброс.

Я кладу телефон на стол и смотрю на него так, будто он заразный.

Потом беру кружку и допиваю остатки кофе.

Золото. Конечно.

Только почему-то это золото всё время в каком-то говне.

Глава 5

— Зря ты отказываешься, готовят тут просто отменно! — Сёма, мой куратор, разваливается напротив за уютным деревянным столиком и, не скрывая удовольствия, отправляет в рот очередной хинкали. Кажется, пятый. Или седьмой. Я сбилась после третьего.

Ресторан, как всегда, пахнет обжигающе вкусно — хмель, кинза, жареное тесто, что-то острое и мясное. На фоне негромко звучит грузинская музыка, где мужской голос распевает с такой страстью, словно делает лично мне предложение выйти замуж. Лампочки под потолком тусклые и теплые, за окнами жара, а я — бледная тень человека, всё ещё на стадии вялого похмелья.

Опускаю глаза на свою тарелку.Салат с куриной грудкой грустно смотрит на меня в ответ. Он явно хочет, чтобы я перестала его мучить вилкой и уже отпустила на покой.

— Не всем в этой жизни дано есть как не в себя, и не растекаться вширь, — бурчу я, криво усмехаясь. — Ты же первый начнёшь бухтеть, если у меня появится хоть намёк на жирок.

Сёма фыркает, вытирает пальцы салфеткой и закатывает глаза так, что они едва ил не теряются в его черепной коробке.

— Ой, не гони, — отмахивается он. — Ты моя птичка, несущая золотые яйца. И будешь приносить нам деньги хоть в теле сумоиста, хоть в облике божьей коровки. Но, честно, сумоист из тебя — так себе.

Он улыбается, и в его голосе нет ни грамма осуждения. Только искреннее, чуть наглое обожание собственника — такое, от которого сложно защищаться, когда ты расстроен, голоден, но тебя все еще немного мутит при виде еды.

Я закатываю глаза в ответ, но всё-таки отрываю кусок курицы и отправляю в рот.

Жизнь не закончилась.

Если уж выжила после вчерашнего, то и с этим справлюсь.

— Так что ты собирался мне предложить? — спрашиваю я, не выдержав. Терпение — точно не мой конёк. Особенно когда кто-то загадочно жует хинкали в полумраке.

Сёма тянется за бокалом, отпивает вина и закатывает глаза так театрально, что, кажется, сейчас рухнет под стол в позе великомученика.

— Вах, ну куда ты спешишь, а? — говорит он с притянутым за уши кавказским акцентом, но я руку дам на отсечение, что в нём максимум намёк на цыганскую бабушку, но уж точно не Грузия или Армения.

— Хорошо же сидим! Музыка слушай, вино пей, еда кушай! — Он с деланным восторгом разводит руками. — А разговоры... разговоры пусть немного подождут.

Я фыркаю, но на губах появляется слабая ухмылка.

— Ты ещё скажи, что это — дзен. И что вся жизнь — похожа на этот вот хинкали.

— Так и есть, птичка! — он стучит вилкой по бокалу, как по гонгу. — Только ты всё время бежишь. А я хочу, чтобы ты хотя бы раз просто посидела. Подумала. Насладилась. А потом уже ругалась и требовала планы, деньги и что-то там еще.

Он делает паузу, смотрит на меня — хитро, но мягко.

— Ты не робот, Женевьева. Даже «птичкам» нужен привал.

Я сдерживаюсь, чтобы не зарычать. Но, чёрт возьми, в чем-то он прав.

Я на пределе. Устала.

И мне действительно нужна хоть короткая передышка. Обычно я позволяю себе выдохнуть после успешно закрытого контракта — когда счёт пополнен, все довольны, и можно хотя бы на пару дней исчезнуть из инфопространства и человечьих эмоций.

А сейчас все иначе... сейчас я ощущаю себя на тонком льду. И если бы дело было только во мне, то я бы не парилась. Я и без дизайнерских шмоток проживу если что. Но деньги нужны мне для иного.

Краем глаза снова смотрю на Сёму.

Он сидит, откинувшись на спинку стула, одной рукой перебирает волосы — чуть растрёпанные, с легкой проседью у висков, но чёрт бы побрал, выглядят так, будто их только что растрепал ветер с морского побережья. И это в центре Москвы.

Щетина — ровная, ухоженная, но не слишком. Та, которую носят мужчины, уверенные в себе настолько, что не надо ничего никому доказывать.

Загорелый, жилистый, с широкими плечами и голубыми глазами, в которых живёт что-то одновременно бесшабашное и циничное.

Сёма — из тех мужчин, которые знают, как на них смотрят женщины. И умеют этим пользоваться.

Он расслабленно раскачивает ногой и тянет вино из бокала, как будто это не деловой обед, а он только что выбрался с серфом из воды и сел на пирсе обсохнуть.

Вот да, у него стоит поучиться ловить кайф от жизни. Он не торопится, не надрывается, не тревожится за будущее, потому что знает: как-нибудь — да выкрутится.

Когда-то, давным-давно, ещё в моем родном городе, между нами случился секс. Один раз, после затянувшейся вечеринки, когда оба были немного не в себе.

Ни капли романтики, ни сантиментов — просто тела, которые искали разрядки. Потом мы сделали вид, что ничего не было. И, на удивление, получилось.

Так вот и общаемся до сих пор.

Он мне нужен не как мужчина. Не как герой романа и даже не как запасной аэродром.

Сёма — моё промежуточное, страховочное звено между мной и этим диким миром заказчиков. Он — буфер. Амортизатор.

Если бы не он, быть мне сейчас несчастной вечно беременной домохозяйкой в замызганном фартуке где-нибудь под Воронежем.

С вялым мясом в холодильнике, жирным ребёнком на руках и мужем, который по пятницам пьёт до потери речи, а в остальное время работает на единственном в городе заводе.

Я бы слушала, как он орёт с кухни, требуя борщ, и пыталась вспомнить, что мне вообще когда-то нравилось в нем.

Вот такой могла бы быть моя реальность, если бы в нужный момент Сёма не протянул мне руку и не сказал: «Ты ведь умная и красивая. Так что вперёд — рви и кусай». Он вытащил меня из ментовки, куда я загремела совсем юной избив мужика, что морочил мне голову будучи женатым. А потом помог перебраться в Москву и начать зарабатывать.

Да, у нас была история. Да, я знаю, как он целуется, и что у него родинка на левом бедре. Но это неважно.

Он не мой любовник. Он — мой антикризисный менеджер по жизни.

И за это спасибо ему.

Но в остальном без иллюзий.

— Ладно, — тянет Сёма, отставляя бокал и вытирая пальцы салфеткой, — раз ты такая нетерпеливая, начнём.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я выпрямляюсь, сбрасывая с плеч эту искусственно расслабленную позу. Слушаю.

Он откидывается назад, закидывает одну ногу на другую и на пару секунд просто смотрит на меня. Будто оценивает, проверяет, на месте ли мои шипы и когти.

— Есть один проект, — наконец говорит он. — Долгий. Нервный. И не факт, что ты доживёшь до его конца без желания кого-нибудь придушить.

— Заманчиво, — хмыкаю. — Продолжай, ты меня уже заинтриговал.

— Клиент — серьёзный. Очень. У него всё красиво на поверхности: галерея, благотворительность, всякие светские тусовки. Но под этим — старые счёты, игры в тени, и бабки, которые крутятся на уровне полукриминала. Или около.

— Звучит как "нет", без вариантов, — говорю, скрещивая руки на груди.

— Подожди. — Он поднимает палец. — Ты же даже не спросила, сколько платят.

Я фыркаю, но всё равно спрашиваю:

— Сколько?

Сёма пишет на салфетке сумму и притягивает мне.

Я смотрю. Считаю нули. И у меня, честно говоря, в голове на секунду всё замирает. Даже пульс как будто споткнулся и сердце удар пропустила.

— Стебёшься?, — спрашиваю я, наклонившись чуть вперёд.

Он разводит руки в жесте «какие могут быть шутки?». Без улыбки, без присущей ему игривости. Серьёзно.

Сумма… такая, что я смогу закрыть все долги, уехать на месяц туда, где пальмы и тишина, и ещё останется на пару годовых абонементов в спа, адвоката, психотерапевта и новое имя, если понадобится. Но главное не это. Я смогу наконец-то решить свою главную задачу и забрать от родителей Катю.

— Ага, — говорю, моргая. — И за что, прости, такие щедроты?

— За то, что ты войдёшь в доверие к человеку, которому почти никто не может подступиться.

— А потом?

— Потом ты просто выйдешь за него замуж, — говорит Сёма, как будто предлагает мне съездить за хлебом. — В нужный момент соберёшь информацию. А там уж — разведёшься, если захочешь. Или нет… вдруг тебе понравится.

Он отрывает от лепёшки внушительный кусок, макает его в наваристый бульон, оставшийся на тарелке, запихивает себе в рот и издает такой стон удовольствия, что это звучит почти неприлично.

Я смотрю на него молча, не комментируя. В другой день, в другой настрой, я бы не упустила возможность прокомментировать это.

Но сейчас — тишина. Просто наблюдаю, как он жуёт, утирает губы салфеткой и выглядит на удивление довольным собой.

— Делать ничего кардинального не придётся, — продолжает он. — Никакой грязи, ничего незаконного. Просто быть рядом. Постепенно втереться в доверие. Очаровать. Чтобы он захотел на тебе жениться.

— Очаровать? — переспрашиваю я с прищуром. — А если у него вкусы специфические? Вдруг он мечтает о девушке, которая печёт шарлотку по утрам и цитирует Бердяева? Или он поклонник БДСМ в какой-нибудь извращенной форме.

— Ну так подстроишься. Я что ли должен учить тебя работать?, — он щёлкает пальцами, указывая на меня. — Ты в этом лучше, чем кто бы то ни было. Пусть он даже не поймёт, в какой момент ты стала ему необходима. А уж как ты это будешь делать не моя забота, хоть по залёту замуж выскакивай если сочтешь нужным.

— Он старый, да? — спрашиваю, крутя бокал с водой в пальцах.

— В самом расцвете сил, едва за сорок, — отвечает Сёма без паузы, как будто ждал вопроса.

Разочарованно надуваю губы и барабаню ногтем по краю стола. Чёрт. Был бы клиент постарше — задача бы упростилась. Надела бы короткую юбку, включила капризную Лолиту, обвила бы вокруг пальца. Старые мужчины любят, когда их убеждают, что они всё ещё молоды.

Но сорок — это сложный возраст. Если до сих пор не женат — значит не просто так. Значит, умеет держать дистанцию. Имеет отточенные границы и броню, которую не пробить банальными штучками, кокетством и сексом.

— Если он до сих пор один, значит это осознанный выбор, — ворчу я, не то себе, не то Сёме.

— Или просто ему не встретилась ты, — с деланным пафосом тянет он, и я в очерченной раз закатываю глаза.

— Перестань, — фыркаю. — Такие, как он, на сказки не ведутся.

— А ты не рассказывай сказки. Ты будь его сказкой.

Сёма довольно щурится, закуривает, словно уже всё решил за меня.

Наверняка тут нельзя курить, но я уверена что никто не сделает моему куратору замечание.

А я сижу, смотрю на тонкую струйку дыма и чувствую, как мысли бешено крутятся, натыкаясь друг на друга. Играть — я умею. Очаровывать — это часть профессии. Но выйти замуж?

Тут уже совсем другая лига.

— Я правильно понимаю, что это не безопасно? — медленно спрашиваю я, на автомате втыкая вилку в многострадальный салат.

Сёма запрокидывает голову и выдает раскатистый, абсолютно искренний смех.

— Птичка, — говорит он, всё ещё посмеиваясь, — ну ты чего. Если бы это было безопасно, тебе бы не предлагали такие космические деньги.

Он наклоняется чуть ближе, его голос становится ниже, почти интимным, но не теряет своей привычной нагловатой теплоты:

— А тебе предлагают такую сумму, что ты спокойно можешь купить себе спокойную жизнь на годы вперёд.

Я качаю головой, не то чтобы отказываясь, не то чтобы соглашаясь.

— У меня есть время подумать? — спрашиваю. Голос звучит спокойно, даже лениво, хотя внутри я явно не готова переварить всё услышанное.

Сёма кивает, будто ожидал этот вопрос.

— Думай, конечно, — легко соглашается он, прихлёбывая оставшееся вино. — Только не слишком долго. Я ведь тебе предложил первой, но ты же знаешь — у меня всегда есть варианты.

Он улыбается так, как будто говорит о заказе суши.

Я коротко киваю. Не прощаясь, просто поднимаюсь, машинально беру сумку, и — по инерции — склоняюсь к нему, целую в щеку. Его кожа тёплая, щетина чуть колется. Он всё такой же — самодовольный, наглый, чертовски убедительный.

Выпрямившись, иду к выходу, будто сквозь вату.

На улице жаркий воздух резко ударяет в лицо — город живёт своей обычной суетой, не подозревая, что кто-то только что получил предложение, которое может изменить сразу несколько жизней.

Глава 6

— Дорогой, а ты точно не ошибся адресом, который мне отправил? — спрашиваю я, сбрасывая спортивную сумку с плеча прямо на горячий асфальт перед каким-то стеклянно-глянцевым ТЦ, который больше смахивает на рай для семейного шоппинга, чем на логово потенциальной цели.

Таксист уже уехал, а я стою и пялюсь на фасад, над которым сияют вывески многочисленных магазинов одежды, бытовой техники, турфирм и товаров для дома.

По моей сумке в этот момент чуть не проезжается коляска с орущим, как будто его рвут в запчасти, младенцем. За рулём — невыспавшаяся мать с мутными глазами, как у участкового, у которого сорвался отпуск. Только было я собираюсь извиниться, что помешала как слышу:

— Ты чё встала, овца?! Не видишь, я с ребёнком! — визжит барышня на всю округу так, словно я не просто помешала, а устроила пробку на Садовом.

Желание извиняться умирает тут же.

— А что не так? — спрашивает Сёма, и по тону понятно: он там давится со смеху, пока я тут, значит, воюю на чуждой мне территории.

— Ты говорил, мне надо ловить этого... как его... Даниила Громова. И что он якобы в каком-то спортклубе. Я тебя правильно поняла, или я опять прослушала, пока ты рассказывал и жевал?

— Нет-нет, всё верно, птичка, — говорит Сёма, и я слышу, как он делает затяжку и выдыхает — наверняка сидит у себя в кабинете, развалившись, как мафиози на пенсии. — На одном из верхних этажей у них там спортклуб. Крупный. Сетевой. Я тебе уже карту оформил, заберёшь на ресепшене, не промахнёшься.

Я опускаю взгляд на себя: модный растянутый свитшот, белоснежная теннисная юбка, кеды. В сумке только

— Сетевой? Серьёзно? — скептически фыркаю я. — Ты бы меня еще в «Пятерочку» отправил его высматривать. Ты меня точно не разводишь, а?

— Не ной, Женя. Там он трижды в неделю. А ты — клубная кошечка теперь. Привыкай.

— Я не ною, — возмущаюсь я. — Я просто пытаюсь понять, с какого ражна мужик с такими бабками, как о нём пишут, может торчать в месте, которое по всем признакам на несколько классов ниже «Золотой Мили» — ну или хотя бы «Атмосферы Прайват» на худой конец?

Хватаю сумку с земли и, сделав глубокий вдох «я взрослая, я справлюсь», направляюсь к входу в торговый центр.

В некотором смысле я сама виновата. Надо было хотя бы погуглить, что находится по этому адресу, а не чесать сюда вслепую опираясь на стереотипичное мышление. Но нет. Я же у нас доверчивая и местами наивная — поверила координатам от человека, который однажды отправил меня «на встречу» в ресторан, где в итоге отмечали мальчишник какой-то сборной по греко-римской борьбе. Спишем помутнение моего рассудка на ПМС.

В общем я клубная кошечка.

Ладно. Поиграем.

— Так что мне ещё о нём знать? — спрашиваю я, поправляя сумку на плече. — Он скупой зануда? Или просто владеет этим клубом?

Сёма хмыкает в трубке, с той стороны слышно, как он щёлкает зажигалкой.

— Слушай, я так понял, он тут с кем-то тренируется. Может, с тренером каким-то офигенным. Какая, по сути, разница? Тебе просто нужно примелькаться. Быть в поле зрения. А дальше уж ты умеешь.

— Ладно, наберу позже, — бурчу я и сбрасываю вызов.

Ага, примелькаться. Привлечь внимание.

Как будто это легко, если мужик сознательно избегает пафосных и статусных залов.

Скорее всего, на обычные женские трюки он не ведётся. А если ведётся — то явно не в спортзале, где всё пропитано потом и протеином.

На ходу цепляю взглядом витрину спортивного магазина и сворачиваю туда.

Быстро пробегаюсь по полкам. Беру простую, но хорошо сидящую футболку. Полотенце — мягкое из микрофибры. И купальник. Скромный, удобный, никакого излишнего соблазна. Бикини у меня есть с собой, конечно, но оно… скажем так, больше для яхты с шампанским, чем для сауны после силовой.

Всё. Теперь я хотя бы не выгляжу как женщина, которая пришла кадрить олигарха и ошиблась дверью.

Хотя, если быть честной, оно примерно так и есть.

Цель нахожу не сразу. Зал забит, как улей перед дождём — гудит, пыхтит, воняет. Я прохожу мимо тренажёров, делая вид, что ищу свободный, а сама глазами сканирую пространство, как охотник перед выстрелом.

Даниил вживую совсем не тот, что на фотографиях в сети. Ни тебе голливудской улыбки, ни вылизанных укладок. Он более настоящий, брутальный… может, даже опасный. Я бы не удивилась, если именно это и отпугивает девиц, охотящихся за богатенькими торсами. Ну, или всё дело в его тренере — парень явно фанат дисциплины, судя по лицу, вечно готового заставить клиента делать ещё двадцать повторений или умереть на месте.

Я замечаю его со спины. И, честно? Лучшего зрелища и не надо.

Футболка натянута, как вторая кожа, подчёркивает каждое движение мышц. Он работает со штангой, и то, как напряжённо играют под тканью плечи и спина, завораживает больше, чем любые фотосессии на фоне частных самолётов. Я рассматриваю его профиль, когда он поворачивается и вижу как напряжена его челюсть.

Обхожу парочку по широкой дуге. Останавливаюсь возле аддуктора, чаще именуемого «бабочкой», будто между подходами. Поправляю наушники — в них давно ничего не играет, но шумодав включен. Не хочу, чтобы кто-то отвлекал от дела.

Занимаю тренажёр, выбираю адекватный вес и начинаю работу. Я уже успела неплохо разогреться — побегала на беговой, поприседала, поработала над ягодицами так, чтобы и эффект был, и на завтра не пришлось передвигаться, как парализованный заржавевший робот.

В спортзалах я не новичок, хотя и не из тех, кто постит селфи с прессом каждую среду и субботу. Просто знаю своё тело, свои сильные и слабые стороны и не боюсь некоторых поз — даже самых откровенных в глазах некоторых.

Сейчас я на сведении бёдер. И да, я в курсе, как это со стороны выглядит — та ещё картинка для мужского воображения. Но я тут якобы по делу. А дело это — мышцы прорабатывать.

Краем глаза продолжаю следить за Даниилом. Он всё ещё в паре с тренером, который судя по всему мелькает в телеэфирах. Где-то я его уже точно видела — то ли в интервью с каким-нибудь бодибилдером-коучем, то ли в рекламе супер-шейков для супер-мужиков.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это подтверждает догадку: клиент мой хоть и тусуется в обычной сетевой «качалке», но замашки миллионера — при нём. Просто он знает, как правильно не выделяться, чтобы выделяться ещё больше.

Даниил, конечно, тоже не промах по части внешности. Судя по инфе в сети — ему слегка за сорок, но выглядит он так, что у большинства двадцатилетних пацанов от зависти бы гастрит обострился. Ни пивного пуза, ни унылой офисной спины. Наоборот — тело как из рекламы: мускулы есть, но не перекачанные. Скорее — сухие, вылепленные. Жилистый, как будто в нём всё натянуто по схеме: тут сила, тут выносливость, а тут просто для красоты добавим.

Пострижен коротко, виски с густой сединой — но это не портит, а, наоборот, добавляет шарма. Такой себе серый волк в спортзале. Одет в классную спортивную форму: всё вроде бы сдержанно, без кричащих лого, но ткань, посадка — видно, что не из распродажи в "Спортмастере". Знающие люди распознают такой комплект с одного взгляда — дорого, стильно, без лишнего пафоса.

Типичный стиль тех, кто давно и прочно в деньгах. Носит дорогое не чтобы выпендриться, а просто потому что к дешёвому уже не прикасается.

Тем более странно видеть такого персонажа в обычном сетевом спортзале. Прямо как если бы дорогущий спорткар припарковался у хрущёвки. Нечто в этом диссонансе есть, и я не могу решить — это подозрительно или просто интригующе.

Я ещё минут тридцать незаметно поглядываю на клиента, чередуя подходы и попивая воду из бутылки. Просто, чтобы зафиксироваться у него на подкорке. Без перегибов, без дешевого фарса “ой, уронила полотенце” — чисто лёгкое присутствие на периферии внимания. Никакой активной охоты. Пусть привыкает к моему силуэту, к тому, как я двигаюсь, к запаху парфюма, который почти неуловим, но есть.

А потом решаю, что на сегодня хватит. Всё, миссия выполнена. Время не жечь себя зря, если пока в ответ — тишина.

С первыми касаниями тонкая игра: главное — не переусердствовать. Никаких «напрашиваний». В идеале вообще должно сложиться ощущение, что это он меня заприметил. Он. Сам.

Именно такой подход в итоге всегда работает лучше — когда мужчина уверен, что он охотник, а ты — случайная добыча, оказавшаяся именно в том месте и в то время, где ему “повезло”.

Так что я ухожу в раздевалку, довольная собой. Сегодня я — мираж. А завтра, может быть, стану поводом для любопытства.

Ну а пока заслуженное расслабление и сауна. Еще бы массаж, но тут конечно нет массажиста.

Я люблю начинать с хамама. Сесть на тёплую плитку, закрыть глаза и просто дышать — глубоко, размеренно, чувствуя, как влажный горячий пар обволакивает тело, ложится на кожу, смешивается с потом, заставляя поры раскрываться. В этом влажном тумане будто исчезает весь мир. Только я и жар. Потом — короткий душ, почти ритуальный. И уже после — сухая сауна. Там совсем другая магия. Я устраиваюсь повыше, прижимаюсь спиной к раскалённым доскам, позволяя их сухому жару проникать под кожу, в мышцы, в кости. Дерево потрескивает, воздух плотный, как шелк, и я чувствую, как напряжение покидает тело. Медленно. Сладко.

Жаркая нега начинает размаривать меня, и я раскидываю руки, откидываю голову назад, прикрываю глаза. Сауна общая, но сейчас я одна — редкое, почти интимное уединение. Всё идеально: тишина, потрескивание дерева и медленно стекающий по ключице пот.

Но одиночество мое долго не длится.

За дверью слышится мужской смех, и вскоре в парную заходят двое — Даниил и его тренер. Они оживлённо что-то обсуждают, смеются, и, кажется, не сразу замечают меня. Смех стихает. Я открываю глаза на секунду, и ловлю на себе внимательный взгляд.

— Мы же вам не помешаем? — уточняет Даниил, вежливо, с лёгкой полуулыбкой.

— Нет, конечно. Располагайтесь, — киваю я, вновь прикрывая глаза.

Внутри всё замирает от предвкушения. Ну и удача.

Даже в этом скромном новом купальнике я знаю, как выгляжу — грациозно, женственно, соблазнительно. Тело влажное от пара, кожа блестит, движения мои в жарком воздухе текучие.

Я потягиваюсь, медленно расправляю полотенце, позволяя бедрам и груди приподняться в этом движении, и чуть сильнее откидываюсь на лавку.

Кто-то из мужчин тихо кашляет. Наступает короткая пауза — напряжённая, ощутимая. Я не открываю глаз, но чувствую кожей: на меня смотрят. И это ощущение проникает глубже, чем просто взгляд. От него всё внутри слегка дрожит. Даже соски моментально твердеют от резкого, почти неприличного всплеска возбуждения.

Он заметил. Отлично.

Я открываю глаза и сразу ловлю взгляд Даниила. Прямой. Внимательный настолько, что, когда я вопросительно вскидываю бровь, он чуть отводит глаза, будто его поймали за чем-то личным. Он что, смутился?

— Кхм. А вы тут новенькая, да? — спрашивает он, чуть натянуто.

— Так заметно? — приподнимаю уголки губ, делая голос чуть мягче, чуть медленнее.

— Просто раньше я вас не видел.

— Да, решила сменить спортзал. Это мой первый раз тут.

Я специально подбираю формулировку. Невинную на поверхности, но с лёгким двойным дном. Мне нужно посмотреть, как он отреагирует. Улыбнётся? Переведёт в шутку? Или сделает вид, что не уловил намёка? Это маркер. Я так прощупываю допустимые границы. Где игра — а где табу.

— И как впечатления? — интересуется он, чуть наклоняя голову.

— Вполне положительные. — Я аккуратно провожу пальцами по бедру, словно бездумно. — Хорошее оборудование, вежливые люди… что ещё нужно для качественной тренировки?

Мы улыбаемся друг другу. Его взгляд становится чуть мягче. Он пересаживается ближе, протягивает руку:

— Даниил.

— Женя. — я пожимаю его ладонь. Коротко, но достаточно, чтобы ощутить силу пальцев. И тепло. Мужская рука, сильная и ухоженная.

— А что, в World Class богатеев уже не осталось? — с ехидцей в голосе вмешивается второй. Я поворачиваюсь к нему. Его ухмылка раздражает. Даже не то, что он говорит, а как — будто всё во мне он уже разложил по дешёвым категориям.

Я чувствую, как челюсть предательски напрягается, но голос держу ровным, ледяным:

— Простите, не поняла вопрос.

— А что тут непонятного? — ухмыляется он шире, с ленцой обводя меня взглядом. — Ты же сюда мужика искать пришла, да?

Внутри всё сжимается. Хам. Он думает, что может позволить себе это? Только потому, что я женщина.

— Рус, не надо. — Даниил резко смотрит на него. В голосе — раздражение, как будто они не впервые проходят через подобную сцену.

Я смотрю на Даниила. И вот он, первый важный тест: не только его реакция на меня — но и на тех, кто рядом. Интересно. Очень интересно.

— Да ладно, не гони, — с ленивым презрением бросает мужчина. — Ты что, не заметил, как она, будто акула, круги нарезала вокруг нас в зале? Наверняка выследила, где ты будешь, и пришла хвостом повилять.

Его слова хлещут, как пощёчина. Я стараюсь не моргнуть. Держу лицо — привычка, отработанная до автоматизма. Но внутри всё сжимается. Не потому, что он не прав. А как раз наоборот: он почти попал в точку. А значит, всё это время он наблюдал. И видел меня. Следил? Я-то думала, он даже не повернул головы. Ошиблась выходит.

— Руслан! — голос Даниила становится гораздо жёстче, в нём появляется сталь. — Прекрати. Серьёзно.

Я встаю. Медленно. С той самой грацией, которую тренируешь годами, пока она не становится второй кожей. Ткань полотенца мягко скользит по разогретому телу, когда я оборачиваюсь. Я чувствую на себе взгляд Даниила, но уже не отвечаю. Только киваю ему с лёгкой улыбкой:

— Видимо, мне пора. Но было приятно познакомиться.

Делаю шаг к двери — и вдруг резкое движение. Чья-то рука хватает меня за запястье. Я замираю.

Секунда.

Смотрю вниз — на мужские пальцы, сомкнувшиеся у меня на руке. Сильные, с сухожилиями, напряжёнными под кожей. Поднимаю взгляд выше — по предплечью, плечу, линии шеи… до лица. И в следующую секунду меня прошибает ледяной разряд.

Руслан.

Блядь.

Руслан из бара.

На его лице нет ни удивления — он уже знал кто я. И теперь, когда он видит, как я его узнала, уголки губ едва заметно дёргаются. Его глаза цепляются впиваются в мои. В них не раздражение — нет, глубже.

Как будто я нарушила его правила игры и теперь я должница.

А я всё ещё не понимаю — что именно его так разозлило? То, что я по его мнению притворялась и следил за ними?

Или то, что не узнала его с первого взгляда?

Я вырываю руку — резко, с усилием.

— Убери от меня руки. Немедленно.

Мой голос звучит тихо, но холод в нём такой, что можно обжечься. Я даже не кричу — нет нужды. Слова льются ровно, как сталь. Руслан продолжает смотреть на меня, но я уже не отвожу взгляда. Достаточно.

— Никогда. Не прикасайся ко мне. И не приближайся. Ты всё понял?

— А в прошлый раз ты была весьма не против.

Больше он ничего не говорит. Только челюсть слегка сдвигается. Но руку убирает. Всё, с меня хватит.

Разворачиваюсь и почти вылетаю из сауны, чувствуя, как подступает дрожь.

Я дрожу не от страха. От адреналина.

Чёрт.

Чёрт.

Руслан. Здесь. В этом клубе. В одной сраной сауне со мной. Почему я сразу его не узнала?

Я меньше всего ожидала такой встречи. Моя голова гудит — будто кто-то открыл люк, и наружу вырываются старые обрывки воспоминаний, запахи, интонации. Наши жаркие прикосновения в ту ночь в клубе.

Я стараюсь дышать ровно, хотя сердце колотится так, что, кажется, видно, как подрагивает грудная клетка.

В раздевалке я действую на автомате. Полотенце — в сумку, купальник — в мешок, одежда — прямо на влажное тело. Не до аккуратности. Я должна уйти. Сейчас.

Резким движением застёгиваю молнию сумки и направляюсь к выходу, уже прикладываю карточку к турникету, когда слышу за спиной:

— Женя, подождите.

Остановиться — сложнее всего. Я делаю это медленно, не поворачиваясь. Узнаю голос. Даниил.

— Женя, — он подходит ближе. — Извините за Руслана. Он перегнул. Я не знаю, что с ним…

Я оборачиваюсь. Смотрю на него — в его глазах тревога, искренность.

— Всё нормально, Даниил. — Говорю я спокойно, слишком спокойно. — Просто у вас интересные друзья.

Он морщится. Ему стыдно. Я вижу это. И странно — мне почти его жаль. Почти.

— Мой брат он вообще не такой… Я не понимаю что… Женя, пожалуйста. Дайте мне хотя бы загладить вину...

— Ничего страшного, — перебиваю я мягко, но отстранённо. — Это не ваша вина. Спасибо, что извинились. Надеюсь, ваша тренировка была продуктивной.

Я поворачиваюсь и ухожу, даже не оборачиваясь. Только когда дверь лифта хлопает за спиной, я наконец позволяю себе вдохнуть полной грудью.

Его брат? Серьезно? Кажется я влипла

.

Глава 7.

Руслан

— Ты совсем с катушек съехал?! — голос Даниила разносится по людной раздевалке, будто раскат грома.

Он влетает внутрь на всех парах, хватает меня за плечо и разворачивает лицом к себе. Резким движением я вырываюсь.

— Отвали, — коротко бросаю. Хрипловато. Даже самому неприятно, как это звучит.

Я начинаю запихивать вещи в сумку — впопыхах, словно тороплюсь покинуть место преступления. Руки дрожат от желания поскорее вырваться. Исчезнуть, раствориться. Только бы не начинать этот разговор.

Конечно, я знаю, что вёл себя как последний придурок. Я это прекрасно осознаю. И нет — ни капли гордости. Только злость на себя.

— Нет, чёрт подери, ты мне объяснишь, что за херня с тобой происходит, — продолжает Данила. Его голос всё ближе, всё громче, как натянутый трос перед срывом. — Ты сначала нажираешься в хлам, хотя, мать твою, я тебя пьяным в последний раз видел лет десять назад. А хамишь людям без повода. Ты всегда был резким, Рус, но сейчас это уже перебор.

Я замираю на секунду, задвигаю молнию сумки до упора. Звук трескающегося пластика разрезает тишину.

— Ты что, опять не в себе? — тихо добавляет он. — Снова из-за твоей работы?

Я поворачиваюсь к нему. В груди гул — как будто там не сердце, а мотор, перегревшийся от бешеных оборотов.

— Это не твоё дело, Даня. Не сейчас.

— Ты мой брат. Это всегда моё дело.

Молчание. Секунда. Две.

Я хватаю сумку, перекидываю через плечо и прохожу мимо него. Он не преграждает путь, но чувствую — смотрит в спину. Вижу боковым зрением в зеркало, как сжимает кулаки, будто сдерживает желание встряхнуть меня как следует.

Но он молчит. И я молчу. Потому что иначе всё рухнет.

На самом деле он, конечно, прав. Меня и правда конкретно заносит в последние дни.

Сначала это чёртово повышение. То самое, на которое я работал месяцами, рвал задницу, тянул дежурства, вытаскивал смены за троих, и вообще, все в отделе были уверены — если кто и заслужил, так это я. Даже пацаны из группы говорили: «Рус, ну тут без вариантов, тебя поставят». И знаете что?

Дали другому.

А причина? Прекрасная, просто как с открытки соцпропаганды.

— Ну, Рус, сам понимаешь… у него семья, жена, двое детей. Ему нужнее.

Заебись, конечно. Ему нужнее.

То есть у нас теперь, оказывается, за профессионализм и уровень ответственности не заслуги считаются, а семейное положение.

Якобы так руководство хочет подчеркнуть важность социальной устойчивости и семейных ценностей. Мол, отец семейства будет стабильнее, тише, покладистее. Без заскоков. Ну и хрен с ним, что опыта у него меньше, что на выездах пасует, что по людям у него глаз не наметан.

Зато у него жена и двое детей.

А я, значит, кто? Громов Руслан, тридцать два, холостяк. В глазах начальства — вроде как безответственный, потенциально опасный элемент. Свободен, стало быть, и можешь ещё пару лет побегать с подразделением. Подменить, подстраховать, вытянуть. Сгорит — ну, не жалко.

Короче, да — завёлся.

Ушел, молча сжав зубы, будто если еще хоть слово скажу — кому-нибудь по морде врежу. Просто уехал. Вылетел с парковки, крутил по городу круги, типа напряжение сбросить. Хотя кого я обманываю? Сорвался. Нога на газе тяжелела от злости, и в итоге — пара штрафов за превышение. Отличное завершение дня.

Потом завис на набережной. Стоял, смотрел, как вода неспешно катится. Думал, что как-то всё не туда идёт. Слишком много лишнего в голове, слишком мало того, ради чего вообще шевелишься хочется.

А затем просто психанул. Увидел первый попавшийся бар, зашел. Захотелось забыться хоть на пару часов.

Дальше — туман. Люди, шум, музыка, переливы света, алкоголь, как будто даже через кожу впитывался из воздуха.

И вот она.

Девчонка. Словно из другого мира. Нет, правда. Я её сразу увидел — как яркое пятно среди серой толпы. Как будто весь бар в сепии, а она — в цвете. Не подходила ни под местных, ни под настроение, вообще ни под что.

Ангел. Такой, которому здесь не место.

Я сидел в стороне, молча пил, и смотрел, как к ней один за другим лезут мужики. С ловкими руками, с похабными ухмылками. Как будто имеют право. Как будто она просто красивая вещь. И вот тогда накрыло.

Не понимаю до конца, почему. Объективно — я вообще не имел к ней никакого отношения. Но внутри что-то щёлкнуло. Ревность. Абсолютно дикая, чужая. Как будто эта женщина

уже моя

, и эти шакалы лапают то, что им не принадлежит.

Бахнул ещё вискаря для храбрости — и пошёл к ней. Уже тогда понимал, что вероятно творю дичь, но удержаться не мог. Меня тянуло, как магнитом.

Сносило крышу от одного её взгляда, от того, как близко она стояла, как пахла — сладко, тепло, опьяняюще. Всё вокруг исчезло, осталась только она. Запах её кожи. Прикосновения, скользящие мимо, как дразнящие электрические токи. Взгляд — будто знала обо мне всё с первого взгляда.

Не ангел, чертова ведьма. Красивая и беспощадная.

Что я ей говорил — не помню. Плыли слова, ощущал себя как под водой. Всё смешалось: голос, музыка, жар в висках, давление в паху.

И вдруг — этот мужик. Бывший, вроде как. Мразь.

Начал быковать, кричать на неё, орал что-то про жену, про предательство. Что она якобы разрушила его семью. Мужик, ты серьёзно? Ты, блядь, женат, а сам к другой подкатываешь яйца, а теперь на нее орёшь? Даже если она и помогла твоей жене открыть глаза — так ты сам это заслужил.

Он дернулся к ней резко. Слишком резко. Не то ударить хотел, не то вцепиться. Не важно. Я уже на полдороге был. В голове вспыхнула одна мысль —

если он её тронет, ему кранты

. И вот только какое-то чудо, божественный промысел или остатки моего самообладания уберегли этого придурка от сломанной руки.

Но в итоге всё пошло по звезде. Девчонка — слилась. Исчезла так же внезапно, как и появилась. Не знаю, что именно её спугнуло. Может, я оказался недостаточно решительным. Может, её не впечатлила моя сдержанность в тот момент. Или разочаровал мой пьяный лепет. Хрен его знает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дальше — пустота. Ночь обнулилась, как будто её вырезали монтажными ножницами. Проснулся дома. Голова трещала. Организм протестовал против всего — шума, света, даже мыслей.

Взял три дня за свой счёт. Нужно было отдышаться, собраться. Просто восстановить ощущение себя.

Начал, вроде бы, приходить в норму — и вот оно, издевательство судьбы: тот ангелок снова появляется. Где? В спортклубе, где мы регулярно тренируемся с братом. Совпадение?

Мелькала где-то на периферии. Ходила кругами. Посматривала. Я сначала думал, что мерещится. Потом — что случайность. Узнала меня и пытается понять не ошиблась ли?

Но потом она начала флиртовать с Данькой. Легко, непринуждённо, будто так и надо. Как и множество девиц до неё, жадных до бабок и статуса. Всё как по нотам.

А может, и в баре она появилась не просто так. Может, и тогда знала, кто я и кто мой брат. Может, это всё часть игры. Тогда её цель — не я, а Даниил. А меня она просто использовала?

Или на самом деле не узнала меня?

Брат, кстати, явно не остался равнодушным. Смотрел на неё как на подарок судьбы, и от этого меня снова накрыло.

Ревность пробудилась с новой силой, тупая, необъяснимая, яростная. Словно эта женщина — моя, по праву первой встречи. Словно он покусился на то, что было моим, пусть даже на одну ночь.

Глупо? Возможно.

Но когда тебя так накрывает, глупость — последнее, что волнует.

Глава 8

Я обожаю такие теплые летние вечера. Время, когда город будто замедляется и выдыхает. Воздух насыщен ароматами липы, прогретого асфальта и чего-то едва уловимого, почти магического. Солнце лениво тонет за крышами домов, окрашивая улицы мягким золотом.

Где-то играет музыка, кафе выносят дополнительные столики на террасы, бокалы звенят в такт смеху. Люди не спешат — идут, болтают, замирают у витрин или ловят последние лучи уходящего дня на набережной. Это та самая городская нежность, которую сложно объяснить, но легко почувствовать кожей.

— Привет, — говорит Даниил, обнимая меня чуть дольше, чем надо, будто проверяя, позволю ли я себе расслабиться в его руках. Его поцелуй в щеку тёплый, уверенный, почти собственнический. В руках — аккуратный букет роз. Классика. Без фантазии, но зачёт за старание.

— Ты сегодня как всегда восхитительно выглядишь.

Я приподнимаю уголок губ и чуть склоняю голову, заправляя волосы за ухо — не потому что смутилась, а потому что это выглядит эффектно. Подыгрываю. Лёгкий флёр скромности — как соус на стейке. Без него может и сойдёт, но куда вкуснее, когда есть.

— Спасибо, — говорю почти шёпотом, оставляя паузу после, — ты тоже.

Это наше третье свидание. И если честно, мне уже слегка уже надоедает маска «хорошей девчонки», которую я нацепила, когда поняла: с этим экземпляром нужно играть долго. Не лезть на рожон, не форсировать события. Мое истинное лицо он уже видел — в сауне когда я едва не сорвалась на его брата. И только счастливый случай помог, что он увидел в этой ситуации «деву в беде», а не истеричку.

Мальчики с хорошим воспитанием обычно любят таких спасать.

После той сцены в зале я почти уверилась, что все испортила. Ругала себя, что не узнала во втором парне того незнакомца из бара. Потом, уже дома, крутила в голове всё, что случилось, и едва не билась лбом о стену. Эмоциональная вспышка — равно слабость. Я себе таких не прощаю, тем более при клиентах. Но какова была вероятность, что именно тот самый Руслан окажется братом моей новой цели? Одна на миллион? Как мне теперь выкручиваться?

Но случился сюрприз.

Через два дня я снова пришла в зал. Конечно, в тот же день, что и Даниил, ведь случайности мы создаём сами. Захожу на ресепшен, уже придумывая, как незаметно пройти, чтобы не казалось, что я его выслеживаю.

И тут администраторша с лицом из серии «вообще такое не удивляет» протягивает мне конверт:

— Вам просили передать.

Чистый, белый.

Открываю. Почерк уверенный, углы букв острые.

«Мне бы все-таки хотелось загладить вину за тот инцидент. Если вы не против, буду ждать вас в 19:00 в кафе «Вилладж». С уважением, Даниил.»

Я невольно расплываюсь в широкой улыбке. Вот значит как. Захотел продолжить? Сам пришёл? Быть может я зря два дня хандрила и посыпала голову пеплом.

Хорошо, что не успела доложить куратору о провале первого контакта. Позорище было бы историческое — впервые за несколько лет с треском промазать мимо цели из-за преступной невнимательности. Но нет, звёзды на стороне профессионалов. Конечно же я пришла тогда.

И вот спустя пару недель и два прекрасных свидания я тут: сижу в мягком свете модного испанского ресторана в самом сердце Москвы, на мягко и чертовски удобном кресте, напротив мужчины, который, кажется, всё-таки решил меня не списывать со счетов.

Он хорош — и костюм, и запах, и взгляд. Особенно взгляд. В нём читается не только интерес, но и что-то ещё — как будто он уже придумал какой-то план, и теперь выжидает момент, когда можно будет его реализовать. Надеюсь, это не что-то из разряда: «а теперь — фокус с исчезновением».

А передо мной — паэлья с морепродуктами, которая пахнет так изумительно. Я отправляю вилку в рот и в какой-то момент почти закатываю глаза от удовольствия. Если оргазм вкуса существует, то это он. Я вообще умею наслаждаться — и едой, и вниманием. Да в целом вообще всем.

Чувствую на себе взгляд. Поднимаю глаза — и точно, Даниил наблюдает. Хитро, с прищуром, как будто изучает. И, возможно, уже мысленно меня раздел. Или пририсовал воображаемые кошачьи ушки — кто знает, какие у него фантазии?

— Что? — спрашиваю, улыбаясь и чуть дерзко вскидывая брови.

— Ничего, — отвечает он, тоже с улыбкой. — Просто приятно смотреть, как ты ешь. Ты делаешь это с таким удовольствием. И выглядишь в этот момент очень красиво.

Ах, вот оно как. Восхищение через наблюдение за тем как я что-то делаю. Приятно. Особенно если он сейчас не пытается меня подкупить, а действительно смотрит, потому что ему интересно. Потому что я ему нравлюсь.

Ну что ж. Вечер только начинается.

— На самом деле у меня к тебе есть предложение, — говорит он, отправляя в рот вилку с ароматным рисом. Жует спокойно, задумчиво. — И заранее извиняюсь, если оно покажется тебе. слишком неожиданным или неуместным. Пойму если ты откажешься.

Ох. Ну всё. Если этот обаятельный, слегка старомодный мужчина сейчас начнёт как-то завуалированно звать меня к себе в постель — это будет не шок, а наоборот, печальное клише. Мы же вроде так красиво разыгрывали медленную, почти викторианскую интригу, а тут на тебе — «поехали ко мне, покажу коллекцию винила». Только я, прости господи, не за этим сюда пришла. Мне как бы надо в жёны, а не в «запасные».

— Ты меня заинтриговал, — говорю я, стараясь держать лицо, хотя внутри уже наготове сарказм. Выдавливаю сок лимона на мидию.

— Я бы хотел, чтобы ты переехала ко мне, — говорит он.

И тут я, совершенно по классике жанра, давлюсь вином.

Горло жжёт, глаза слезятся, а мозг судорожно переспрашивает: Что он сейчас сказал?! Переехать? К нему?!

Как-то всё слишком быстро. Либо я прекрасно отыгрываю скромницу с душой романтической девственницы, либо у него дома слишком много свободной мебели.

— Прошу прощения, — выдыхаю, откашливаясь и ставя бокал. — Переехать… в смысле, прям вот жить?

Я почти уверена, что выгляжу сейчас как человек, который неподдельном шоке и мне даже не нужно играть это.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну да. — он пожимает плечами и продолжает свою трапезу.

Я остаюсь сидеть, слегка растерянная. Со стороны, наверное, именно так и выгляжу — задумчивая, с бокалом в руке и расфокусированным взглядом. Но внутри… внутри мой мозг в экстренном режиме перебирает варианты. Сценарии, риски, потенциальные выгоды.

Третье свидание — и он предлагает съехаться? Слишком рано, даже по моим, скажем так, довольно гибким меркам. И дело тут вовсе не в морали — не моя сильная сторона. Просто одно дело — флирт, постель. А совсем другое — делить быт. Пространство. Это куда как более интимно.

Хотя живи я с ним, может, работа пойдёт быстрее. Контроль, доверие, финал с изящным белым платьем. Гонорар. Развод. Свобода. Но всё-таки...

— Кажется, я тебя немного напугал, — вырывает меня из мыслей спокойный голос Даниила.

— Нет, что ты, — отвечаю, но понимаю, как двусмысленно это прозвучало. — То есть... да. Немного. Но не в смысле испугал — скорее ты меня застал врасплох. Просто это неожиданно. Не кажется ли тебе, что мы чуть-чуть спешим?

— Думаешь? — он наклоняет голову набок, будто изучая меня, и в глазах у него поблёскивает знакомый озорной огонёк.

Вокруг неспешно течёт вечерняя жизнь ресторана. Где-то за соседним столиком звучит лёгкий смех — мужчина с сединой на висках рассказывает что-то женщине в красном, и она кивает, прихлёбывая из бокала розе. Из кухни доносится приглушённое позвякивание посуды и аромат — тёплый, насыщенный, расслабляющий.

— Ну… мы же с тобой даже ещё не… — я запинаюсь и прикусываю губу, чувствую, как щеки начинают теплеть.

— То есть дело в том, что мы ещё не переспали? — усмехается он, и я понимаю, что он слегка подтрунивает, но без злого умысла. Легко, по-доброму.

— Нет-нет, не в этом суть. Просто я не ожидала, что всё так быстро пойдёт. Это неожиданно приятно, но всё равно неожиданно.

— Тогда давай объясню, — он складывает руки на столе, и в его взгляде появляется деловая сосредоточенность. Я могу почти воочию представить, как он так же спокойно и взвешенно разговаривает с инвесторами или партнёрами. — Я уже давно не юнец и не люблю тянуть время. Если мне кто-то нравится — я предпочитаю действовать. И я не прошу тебя бросать свою жизнь или переезжать немедленно. Это просто приглашение. Мне хочется, чтобы ты была рядом. И если тебе вдруг станет некомфортно — мы отмотаем всё назад. Без обид. Просто попробуем.

Я делаю глоток вина, стараясь не осушить бокал одним махом. Руки подрагивают. Даже толком не ощущаю вкус напитка, когда проглатываю.

Официант молча появляется рядом, ловко меняет пустую корзинку на новую — в ней хрустящие ломтики чиабатты, ещё тёплые, с золотистой корочкой. Он ставит на стол крошечную плошку с оливками и, склонившись чуть ближе, едва слышно интересуется, всё ли нам нравится, и получив подтверждение уходит.

— И я тебе обещаю, — вдруг говорит Даниил, глядя на меня и улыбаясь с какой-то нехорошей уверенностью. — Если вдруг останешься недовольна нашей интимной жизнью, лично помогу собрать вещи и даже компенсирую доставленные неудобства.

Он произносит это почти невинно, но в его голосе — поддразнивание, в глазах — бесстыдный огонёк. Его взгляд прожигает меня до костей, и это ощущается физически, словно между бёдер распустилось тугое, пульсирующее тепло, раскатывающееся волнами по телу. Я на мгновение теряю связь с реальностью — становится трудно дышать, а сердце предательски замирает, только чтобы тут же сорваться в бешеный галоп. Кажется, что мужчина передо мной ощущает мою реакцию кожей, питаясь ею.

Стараюсь сохранить лицо, хотя внутренне уже почти таю, как мороженое в руках ребёнка в жаркий день. Под пальцами холод стеклянного бокала кажется спасением, заземлением, но даже он не помогает. Щёки предательски заливает румянец, и я ощущаю, как жар поднимается к вискам. Мне хочется отвернуться, отвести взгляд, дать себе хоть секунду передышки — но я не могу. Его глаза держат меня. Да что это со мной.

Даниил замечает это и усмехается тихо, почти ласково. А я задумываюсь так ли прост этот мужчина, как я полагала изначально? Я, быть может, слишком быстро сложила о нём образ — и теперь он аккуратно, шаг за шагом, его разбивает.

Пожимаю плечами, как будто не придаю значения сказанному, и поднимаю бокал.

— Тогда за нас? — спрашиваю я.

— За нас. — соглашается Даниил.

По коже вновь пробегает дрожь. Мы чокаемся — хрустальный звук короткий, но будто окончательно запечатывает что-то невысказанное между нами.

И я вдруг ловлю себя на мысли: не попалась ли я в ловушку? Не вступила ли я только что в сделку, условия которой мне продиктовал сам Дьявол?

Глава 9

Вчерашний ужин с Даниилом должен оставлять во мне тепло — лёгкое, обволакивающее, как плед в зимний вечер. Но вместо этого внутри тянется ощущение небезопасности, как тонкая трещина в стекле, что расползается невидимыми нитями всё глубже.

Я возвращаюсь домой, скидываю обувь и, даже не включая свет, иду в ванную. Пускаю горячую воду, щедро засыпаю соль с запахом лаванды, наблюдаю, как белые кристаллы растворяются, оставляя густой аромат. Добавляю пену, и она поднимается облаками, словно пытается спрятать меня от самой себя.

Включаю аудиокнигу — что-то лёгкое, сказочное, про попаданку в мир человекоподобных драконов. Обычно такие истории вытаскивают меня из тревоги, как из вязкой трясины. Но сегодня — нет.

Я лежу в воде, чувствую, как тепло обволакивает тело, но не проникает внутрь. Голос чтеца льётся из динамика, но тонет в гуле моих мыслей. Меня трясёт изнутри, хотя снаружи я почти недвижима — словно статуя, застывшая в идеально комфортной позе.

В итоге я пишу Кате. Короткое сообщение — просто проверить, одна ли она дома. Узнав, что мамы рядом нет, сразу нажимаю на видеозвонок.

Экран загорается, и через секунду моя младшая сестрёнка появляется в кадре — с радостным визгом, с тем сиянием в глазах, которое невозможно подделать. И в этот момент меня пронзает вина. Наваливается внезапно и тяжело, будто кто-то положил на грудь чугунную плиту. Я так редко звоню. Так редко бываю рядом с ней.

Она счастлива. Щебечет, что я хорошо выгляжу — хоть и видит меня всего лишь через камеру телефона. Суетится, срываясь из кадра, чтобы принести и показать свои новые вязаные игрушки. С гордостью демонстрирует какой-то странный сложный узор — и явно ждёт моей похвалы. Сыплет информацией о корейском сериале, в который влюбилась, и про героя, который «такой красивый, ты бы видела!». Мечтает съездить в Сеул и пройтись по тем самым улицам, что показывают в дораме.

А я слушаю — и чувствую, как моё сердце медленно возвращается на место. Как будто её голос сшивает меня обратно, стежок за стежком.

И тогда понимаю: какой бы безумной и опасной не казалась моя задача — я обязана хотя бы попытаться. Ради неё. Ради того, чтобы однажды показать: страх — это не приговор.

Но ночью всё вернулось. Кошмары подкрались тихо, а потом накрыли, как в детстве: липкие, чужие руки из прошлого, тянущие в темноту; горячее, влажное дыхание в затылок; голос, от которого невозможно убежать.

Я вырываюсь из сна на рассвете, резко, будто меня выбросило на поверхность из слишком большой глубины. Лёгкие жадно хватают воздух, но он не приносит облегчения — только жгучее ощущение, что я всё ещё там, в этом кошмаре.

Еще какое-то время лежу, уставившись в потолок, где нет ничего. Ни надежды. Ни смысла. Ни выхода.

Только тусклый свет утра, расползающийся по стенам. Только я и тишина, в которой мои мысли звучат слишком громко.

Через час я уже в ванной, с идеально уложенными волосами, незаметным макияжем и тонким слоем помады на губах. Лицо в зеркале — другое. Чужое. Спокойное, уверенное, с легкой улыбкой. Именно его увидит Даниил, когда приедет за мной.

Он не узнает, что этой ночью я тонула. Не узнает, что мне всё ещё холодно. Это моё оружие — ничего не рассказывать о себе.

Говорят, что переезд — это маленький апокалипсис, но для меня это было просто очередное дело, которое нужно решить. Я не позволяю себе тратить время или силы на эмоции.

Собираю минимум необходимого — несколько комплектов одежды, любимую косметику, то, что пригодится в ближайшее время. Всё остальное остаётся в квартире — по крайней мере, пока. Если понадобится, смогу вернуться и забрать остальное позже, когда ситуация прояснится.

Даниил настаивает заехать за мной сам, и в итоге мне приходится назвать ему полный адрес, хотя каждое слово даётся с усилием. Я говорю его ровным беззаботным голосом, но внутри будто ставлю галочку в графе «риск». Если между нами что-то пойдёт не так, если мой план сорвётся — придётся уезжать. Не просто сменить квартиру, а исчезнуть так, чтобы он никогда не смог найти, где я живу.

Это не каприз и не паранойя — а часть работы. Вопрос безопасности, контроля и сохранения дистанции, которую нельзя позволить кому-то пересечь.

Но всё же мысль об этом неприятна. Этот уголок уже стал для меня больше, чем временное пристанище. Здесь тихо по утрам, в окне всегда мягкий свет, а в углу гостиной стоит кресло, в которое я влюбилась с первого взгляда увидев в магазине. Даже лёгкий запах кофе, впитавшийся в кухонные подушки на стульях, стал казаться домашним. И оттого сама идея всё бросить вызывает странное чувство, как будто вырываешь что-то из себя.

— Думал, вещей у тебя будет побольше, — голос Даниила выводит меня из мыслей. Он стоит в дверях, высокий, в идеально сидящем пиджаке, и разглядывает мой один-единственный высокий жёлтый чемодан. Сверху на нём — небольшая дорожная сумка, застёгнутая на молнию с плюшевой игрушкой вместо брелока. Его взгляд медленно скользит по ним, затем возвращается ко мне. На губах лёгкая тень улыбки, в голосе капля беззлобной насмешки. — Мне казалось, барышни любят наряжаться, и им нужно по меньшей мере пара десятков пар обуви.

Я замечаю, как он облокачивается о дверной косяк, чуть склонив голову, и понимаю: он не просто комментирует вещи. Он изучает меня, пытается понять, что скрывается за этим минимализмом.

Фыркаю, лениво закатывая глаза, отмахиваюсь так, будто этот стереотип меня только забавляет:

— Так и есть. Это я взяла вещи на один день, ну, максимум на два.

Подхожу к мужчине, медленно, даю ему время рассмотреть каждое моё движение. Обвиваю руками его шею, ощущая тепло его кожи и лёгкое напряжение мышц под ладонями.

— Вдруг ты окажешься не самым гостеприимным хозяином и мне у тебя не понравится? — произношу тихо, с едва заметной улыбкой, в которой больше вызова, чем нежности.

Приподнимаю брови, играю ими, и вижу, как его зрачки заметно расширяются. Это не просто реакция — это мгновение, когда он понимает, на что я намекнула. И мне это чертовски нравится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Внутри разливается азарт. Я проверяю его — как далеко можно зайти, прежде чем он решит, что пора играть по своим собственным правилам. Но сейчас важно не перегнуть, оставить недосказанность.

— Ладно, я готова ехать, — произношу я ровно, словно ничего не произошло, и, слегка коснувшись его губ поцелуем в уголок рта, отстраняюсь. Захожу за спину, наклоняюсь, чтобы взять с комода клатч с документами.

Он молча берётся за ручку моего жёлтого чемодана, поднимает его так, будто вес не имеет значения, и направляется к двери. Ни слова, ни лишнего жеста — только тихий скрип колёс по паркету и уверенные шаги.

Я иду за ним, последний раз скользя взглядом по своей квартире. Всё выглядит так же, как всегда, но ощущается иначе — как будто я уже гость в собственном доме.

Закрывая дверь, слышу сухой металлический щелчок замка. Этот звук отдаётся внутри странным холодком. Я невольно вздрагиваю, понимая, что, возможно, сейчас переступаю невидимую черту. И если придётся вернуться, не факт, что это будет легко.

Глава 10

— Я надеюсь, ты не маньяк, — говорю я, когда мы выезжаем из Москвы, — и не собираешься увезти меня в лес, чтобы убить и закопать.

Дорога тянется впереди, будто ленивый ленточный путь под палящим солнцем. Лето разливается по асфальту тяжёлым, вязким воздухом — жара буквально висит в салоне машины.

Я сильнее опускаю стекло, и тёплый ветер врывается внутрь, играя с моими волосами и принося с собой запах травы и пыли. Свежесть улицы, хоть и раскалённой, кажется живее и честнее, чем стерильная прохлада климат-контроля.

Пульсирующее солнце золотит листья вдоль дороги, а вдалеке мерцает лениво колея асфальта, как плавящийся в воздухе мираж. Я сижу, закинув босые ноги на приборную панель, чувствуя, как лёгкий ветерок ласкает кожу, и будто впитываю эту неукротимую энергию лета, нежелая прятаться в искусственной прохладе. Судя по тому как Даниил расстегнул ворот своей рубашки, он не в восторге от моего выбора, но позволяет мне сейчас эту шалость.

— Это было бы очень недальновидно с моей стороны, — отвечает Даниил, даже не глядя на меня, следя за дорогой. Его голос звучит спокойно, но в нём есть эта ленивое, чуть насмешливая теплота.

Я приподнимаю бровь, ожидая пояснения.

— Если бы я тебя закопал, — продолжает он, — то как бы потом мог хвастаться, что такая роскошная девушка выбрала старика вроде меня?

Я расплываюсь в улыбке, не удержав лёгкого смешка, и шутливо толкаю его кулаком в плечо:

— Ну какой из тебя старик, скажешь тоже!

Его плечо твёрдое, и я чувствую, как под тканью рубашки напрягаются мышцы. Он бросает на меня короткий взгляд — оценивающий, скользящий.

На самом деле я прекрасно знаю, куда мы едем. Даниил сам не раз говорил, что живёт в основном за городом и появляется в своей московской квартире только тогда, когда у него плотный график встреч.

Я знала и до этого, что у него есть дом в ближайшем Подмосковье. В открытых источниках легко найти упоминания только об одной его квартире в центре, но Сёма передал мне подробности от заказчика. Там аккуратно перечислены все объекты: несколько квартир в разных районах города и тот самый коттедж за его пределами.

Зачем ему столько недвижимости — вопрос открытый. Может, для любовниц. Может, для отмывания денег. Может, для чего-то ещё, о чём я пока даже не догадываюсь. Но сейчас меня это не особенно волнует. Главное — ехать и делать вид, что я обычная девушка, переезжающая к мужчине, который ей нравится.

Вскоре мы сворачиваем с шумного шоссе на тихую, слегка заросшую по обочине дорогу, будто скрывающуюся от посторонних глаз. Через несколько минут перед нами появляются ворота большого коттеджного комплекса — и я невольно задерживаю дыхание.

Эти ворота — словно из другой эпохи и другой планеты одновременно. Массивные и прочные, они напоминают стены средневековой крепости, и словно готовы выдержать осаду. Но в то же время их поверхность украшена металлическими вставками с холодным блеском, кругом висят камеры, а строгие геометрические формы и плавные линии создают ощущение современного космического корабля, приземлившегося среди зелени.

— Ого! — вырывается у меня приглушённый вздох.

— Нравится? — спрашивает Даниил, бросая на меня быстрый взгляд из-за руля.

— Скорее шокирует, — отвечаю я, — ощущение, что тут охраны больше, чем жителей.

Он смеётся, и ворота неспешно отъезжают в стороны, впуская нас внутрь.

— В некотором роде ты права, — говорит мой спутник, — охраны тут и правда много. Это было одним из основных условий, когда я выбирал дом именно здесь.

— Переживаешь за собственную безопасность?

— Скорее за безопасность того, что мне дорого, — отвечает он, голос становится чуть серьёзнее, и я понимаю, что за словами скрывается гораздо больше, чем просто забота о личных вещах.

__________

— Тут кухня и гостиная, а вот там прачечная, — проводит мне Даниил быструю экскурсию по дому, ведя через просторные коридоры с мягким светом и тонким ароматом свежести. — В конце коридора пара жилых комнат, в которых иногда остаются мои сотрудники. С противоположной стороны спортзал, плюс сауна. Там же есть выход на задний двор к бассейну.

У меня загораются глаза, и сердце начинает биться чуть быстрее.

— У тебя есть бассейн? Мне нужно было брать с собой купальник? — спрашиваю я с искренним интересом и лёгким предвкушением.

— Есть, — отвечает он с довольной улыбкой, явно предвкушая именно такую мою реакцию. — Можешь плавать без купальника, там достаточно высокий забор, если ты об этом беспокоишься.

Я не могу удержаться и подбегаю к нему, жарко целуя. В этот момент все слова лишни — мой восторг говорит за меня.

И я не кривлю душой: это действительно похоже на сказку. Как будто я вдруг оказалась на страницах тех глянцевых каталогов, которые раньше могла только рассматривать с завистью. А теперь — меня сюда приглашают жить. У меня точно работа мечты!

— А что на втором этаже? — мурлычу я ему на ухо, прижимаясь грудью к его торсу. — Продолжим экскурсию? Покажешь мне где я могу освежиться?

Горячая вода падает на плечи тяжёлой стеной, смывает с меня дорогу, усталость и остатки моей прежней жизни. Я подставляю лицо струям, закрываю глаза, позволяя себе несколько лишних минут под этим почти обжигающим потоком.

Вхожу в спальню, закутанная в мужской халат.

Ткань плотная, чуть шершаво ласкает кожу, слегка пахнет мужским гелем для душа, но и от этого у меня перехватывает дыхание. Этот запах цепляется за меня, впивается в волосы, в кожу. Кажется, он уже повсюду.

— Я еще не разобрала свои вещи, потому одолжила это у тебя, ты не против?

Даниил сидит в кресле, облокотившись на подлокотник. В руке стакан виски, янтарная жидкость лениво колышется от его движения. Отмечаю про себя что еще даже не обед, а он уже пьет.

Он не удивляется, когда я вхожу, только поворачивает голову едва заметно, взгляд скользит по мне.

— Сними, — говорит он тихо, ровно, будто произносит что-то само собой разумеющееся. Но я замечаю как в раздражении сжимается его челюсть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мои пальцы медленно находят пояс халата. Внизу живота всё стягивается в горячий узел. Пальцы тянут за ткань, узел поддаётся, и полы халата расходятся. Глаза мужчины устремляются на меня — тяжёлые, прожигающие.

Он встаёт. Двигается так, как двигаются люди, которые уверены в своём праве на всё, что видят. Каждый шаг — медленно сматывающаяся плёнка, кадр за кадром.

Останавливается передо мной, его ладонь ложится мне на шею. Тепло от пальцев расползается по коже, словно метка. Он держит меня крепко, но не больно — так, чтобы я точно знала, кто здесь главный.

Его лицо близко, дыхание касается моей щеки, и он намеренно не приближается дальше, растягивает паузу, заставляет ждать. Это ожидание становится почти мучительным, внутри всё напрягается, как натянутая струна.

Когда он наконец притягивает меня к себе, движение резкое, как выстрел. Его пальцы скользят по линии моей спины, а губы находят мои с такой уверенностью, что я забываю дышать. Мир вокруг сжимается до этого прикосновения, до тепла его руки на моей коже, до вкусa виски на его губах.

Его губы двигаются настойчиво, уверенно, будто он уже знает, куда я отступлю, и где остановлюсь. Я чувствую его ладонь на своей спине — горячую, тяжёлую, и в то же время почти нетерпеливую. Пальцы смещаются ниже, медленно. Я не отстраняюсь. Но и не поддаюсь полностью — держу между нами тонкую линию, которую он вот-вот переступит.

Он отрывается от моих губ, только чтобы провести ими по линии шеи, вдоль ключицы. Его дыхание обжигает, заставляет кожу реагировать мгновенно — лёгкими дорожками мурашек, которые он наверняка чувствует.

В его движениях нет спешки. Кажется, он растягивает каждый момент до предела, словно знает, что мне сложнее именно от этого — от ожидания, от неопределённости, от невозможности предугадать, что он сделает дальше.

Он разворачивает меня к себе спиной. Его руки скользят по моим плечам, и ткань халата медленно сползает вниз, открывая всё больше кожи. Я слышу, как он втягивает воздух вдыхая аромат моей кожи, но этого достаточно, чтобы по позвоночнику пробежала дрожь.

Даниил прижимается еще плотнее, и я чувствую, как тепло его тела заполняет всё пространство позади. Он возбужден. Его пальцы скользят по моим рукам, а губы находят точку за ухом, от прикосновения к которой я не в силах сдержать тихий выдох.

В этот момент я понимаю, что он играет со мной не меньше, чем я с ним до этого. Но у него явное преимущество — он точно знает, что я останусь.

Его губы задерживаются за ухом чуть дольше, и каждый выдох ощущается, как горячий ток, проходящий по коже. Пальцы уверенно скользят вниз, будто он читает меня на ощупь.

Халат соскальзывает на пол и ложится к ногам. Я чувствую, как мужские ладони обхватывают мою талию, притягивая меня ближе. Тепло его тела обжигает даже сквозь одежду, а разница между нашей температурой кажется почти болезненной.

Он наклоняется к моему плечу и прикусывает, зубы оставляют едва ощутимый след, и я слышу, как он тихо выдыхает — глухо, почти рычанием. Это звучит так сексуально.

В комнате тихо, только приглушённый звук нашего дыхания и лёгкий скрип паркета под его шагом, когда он меня разворачивает.

Я оказываюсь в его руках лицом к лицу. Его глаза тёмные, я буквально тону в них. Он поднимает мою ладонь, проводит ею по своей груди, позволяя почувствовать, как быстро бьётся его сердце. Я начинаю расстегивать его рубашку.

Когда он снова целует меня, это уже не заигрывания — поцелуй жёсткий, жадный, и я чувствую, как все границы рушатся в одно мгновение. Он подталкивает меня назад, и я не сопротивляюсь. Мы двигаемся вслепую, ориентируясь только ощущения.

В этот момент я понимаю: дальше нет пути назад. И да, я сама хотела этого с того самого мгновения, как вошла в его дом.

Его руки крепко держат меня, направляют, и я чувствую, как в его движениях исчезает последняя доля сдержанности. Мы отступаем, спиной я упираюсь в стену, прохладную и гладкую, и этот контраст с его горячими ладонями заставляет кожу реагировать мгновенно.

Он прижимает меня к стене своим телом так, что между нами не остаётся даже воздуха. Его губы скользят по моей груди, ниже — и каждый раз, когда он задерживается, моё дыхание сбивается. Пальцы уверенно находят путь по моей спине, двигаясь всё ниже.

Я слышу, как он снова выдыхает моё имя, уже тише, но в этом звуке больше власти, чем в приказах. Он отрывается на мгновение, и наши взгляды встречаются. В его глазах — уверенность человека, который знает чего хочет и знает, что точно получит желаемое.

Ладони Даниила смыкаются на моих бёдрах, и он поднимает меня легко, будто я ничего не вешу. Я обвиваю его ногами, и в этот момент мир перестаёт существовать — остаётся только он, его запах, его дыхание, его руки, держащие меня так властно.

Он уносит меня вглубь комнаты к постели.

Его пальцы сжимаются на моей заднице жёстко, даже болезненно, и я ощущаю каждую подушечку, каждый миллиметр его кожи. Я знаю — завтра там будут синяки, и от этой мысли внутри только горячее. Мы двигаемся медленно, сдержанно, как в затянувшейся сцене, где напряжение важнее скорости.

Он опускает меня на тёмное покрывало, и ткань чуть шуршит под спиной. Я всё ещё обхватываю его бёдрами, не отпуская, словно держу добычу. Он полностью одет — только несколько верхних пуговиц рубашки расстёгнуты, открывая взглядом кусочек обнажённой кожи. Я же — нагишом, и это неравенство возбуждает меня не хуже его рук.

Я ловлю себя на том, что считаю его вдохи. Раз. Два. Три. Каждый следующий глубже, тяжелее — как у человека, который слишком долго сдерживал себя.

Его движение — твёрдое, уверенное. Одна рука погружается в мои волосы, запутывается в них, чуть тянет назад, а вторая обхватывает мою талию, словно фиксируя. И в следующее мгновение я уже сверху.

Даниил чуть сдвигает меня, чтобы расстегнуть брюки, но я перехватываю его руку и делаю это сама. Медленно, с наслаждением. Тяну ремень из пряжки, и он скользит с глухим шорохом. Мои пальцы дрожат от возбуждения.

Пока я вожусь с его одеждой, он гладит мою грудь, живот, исследует меня. Я чувствую его взгляд на своём лице — снизу вверх. Он жадный. Он ждет продолжения.

Я стягиваю с него брюки и боксёры одним движением. Провожу ладонью вдоль всей длины члена, обхватываю, и, задержав взгляд на лице мужчины, неспешно опускаюсь на него.

Я начинаю двигаться медленно, покачиваясь взад-вперёд, закрываю глаза и запрокидываю голову, утопая в волнах наслаждения. С губ срывается тихий, дрожащий стон. Я упираюсь ладонями в его грудь, но он перехватывает ритм и подхватывает движение сам — сначала так же неторопливо.

Даниил чуть приподнимается, скользит губами по моей груди, задерживаясь на каждом соске, дразня лёгким прикусыванием. Его ладонь скользит за мою спину, и он притягивает меня к себе, заставляя лечь на него сверху.

Я снова стону, утыкаясь лбом в его плечо, когда он глубоко входит в меня, двигаясь уверенно и ритмично, не давая ни малейшей передышки. Его пальцы находят мой клитор, и от этого внутри всё сжимается, а сознание расплывается в жарком тумане. Я теряю контроль над голосом, и наши стоны переплетаются, усиливая друг друга.

Еще один толчок, и я кончаю. Не просто оргазм, а какой-то электрический удар, пробегающий по каждой клеточке. Перед глазами вспыхивают цветные пятна, будто кто-то щелкает выключателем света. Меня накрывает волной дрожи, и я позволяю себе уплыть в это блаженство, забыв, кто я, где я и зачем.

Честно говоря, по-хорошему, мне следовало бы сосредоточиться на Данииле. Поймать его на крючок — сексуально и эмоционально. Сделать так, чтобы без меня ему было, как без кислорода. Но, черт возьми, я не железная. Не могу же я все время быть расчетливой и холодной, как спецагент на задании. Иногда нужно просто перестать играть роль и стать женщиной, которая берет свое и кайфует с мужчиной, от которого у нее по спине бегут мурашки.

Даниил, не сказав ни слова, перекладывает меня на кровать и встает.

Я, раскинувшись на простынях, наблюдаю за ним сквозь полуприкрытые веки. Он надевает брюки, застегивает рубашку, проводит ладонью по волосам, привычно, даже лениво — будто ничего не было сейчас. Он стоит ко мне спиной, и от этой его отстраненности внутри становится холодно, почти неприятно.

Потом он подходит к креслу, на котором совсем недавно сидел, берет со столика свой недопитый виски и одним глотком опустошает бокал. Даже не смотрит на меня.

— Твоя комната следующая по коридору, — бросает он, — Если захочешь, экономка поможет разложить тебе вещи. Она будет через час.

— Что? — я резко приподнимаюсь на локтях, впиваясь в него взглядом. — Я не буду жить с тобой в одной комнате? Почему?

— Я предпочитаю спать один, — отвечает Даниил спокойно, почти холодно. — И в доме достаточно места, чтобы у каждого было своё личное пространство.

Я замолкаю, проглатывая первую колкую фразу, что уже вертится на языке. Секунду думаю, потом лениво выдыхаю:

— Хорошо. Как скажешь.

Внутри же всё бурлит. Ну ладно, пусть играет в «личное пространство». Не велика потеря. Наши комнаты всё равно рядом, а я знаю, на что способна. Долго он один не продержится. Скоро этот дом станет для него слишком тихим без меня, и он сам будет ломать голову, как вообще мог подумать об отдельной комнате.

— Я буду работать в кабинете, — бросает Даниил и, даже толком не глянув в мою сторону, направляется к двери, небрежно перешагивая через халат, который так и остался лежать на полу. — Весь остальной дом в твоём распоряжении, располагайся.

Щелкает дверь и наступает тишина.

Я лежу, глядя в потолок, и чувствую себя какой-то… Использованной? Серьёзно? Ему что, настолько не понравилось, что он поспешил спрятаться за работу?

От раздражения и досады в груди поднимается горячая волна. Зря я, как дура, расслабилась. Первый же раз с ним — и я не выложилась на сто процентов. Нет, на тысячу. Идиотка.

Ничего. Вечером я всё исправлю. Так, что он потом ещё долго будет помнить каждое моё движение и, может быть, даже признается, что это был лучший секс в его жизни.

Глава 11

Я не обидчивая.

В моей «профессии» это было бы роскошью, которую я не могу себе позволить. Слишком часто приходится слушать нелестные, а порой и откровенно мерзкие слова от разъярённых клиентов. Так что, несмотря на грызущую меня злость на саму себя, я решаю выкинуть все лишние мысли из головы и иду в комнату, что выделили для меня.

Чемодан стоит у порога. Я протаскиваю его в середину комнаты, раскрываю и выуживаю купальник. Конечно, я кокетничала, когда сказала Даниилу, что не взяла его с собой. Но если бы знала про личный бассейн, то привезла бы что-то более вызывающее. Однако придётся работать с тем, что есть.

Черный слитный купальник с неприлично глубоким декольте и лёгкий шёлковый пеньюар в тон — не худший вариант. Волосы поднимаю, фиксирую, и собираюсь спуститься вниз.

По пути взгляд цепляется за тот самый халат, брошенный на полу комнаты Даниила. Испытываю лёгкий укол стыда и раздражения одновременно. Он просто ушёл. Оставил меня голую сразу после секса. Сжав зубы, я подхватываю халат и, спустившись вниз, запихиваю его в первую попавшуюся корзину в прачечной.

Теперь — кофе. И бассейн.

Желудок заурчал.

На кухне я без труда нахожу по полкам большую белую кружку — ту самую, из которой приятно пить, обхватив обеими руками. Немного туплю у кофемашины, разглядывая кнопки, но в итоге выбираю самую верную опцию — большую порцию американо. Запах свежесваренного кофе окутывает меня, как уютное одеяло, и я уже почти чувствую, как бодрость расправляет крылья внутри.

В огромном холодильнике меня ждет приятная находка — сочный лимон, а часть его уже заботливо нарезана на тонкие, идеально ровные ломтики. Я отправляю парочку в свой кофе, наблюдая, как желтые кружочки медленно кружатся в темной глубине. Еще щепотка корицы — и аромат становится таким, что хочется жить, творить и, возможно, простить миру все его грехи.

Всего один глоток и вот я вновь уверовала, что жизнь прекрасна, а я могу свернуть горы.

Кухня конечно в этом доме роскошная. Просторная, по двум стенам панорамное остекление, через которое видно задний двор, террасу и тот самый бассейн, на который я уже положила свой глаз. Кухня напичкана по первому слову техники, хотя я практически уверена что хозяин дома едва ли хотя бы раз готовил на ней что-то. Наверняка к Даниилу приходит какой-нибудь повар, что следит за его рационом.

Я обхватываю ладонями кружку, чувствуя, как горячий фарфор обжигает пальцы, и подхожу ближе к панорамному стеклу. Двор, залитый солнцем, воздух дрожит от жары, а в бассейне вода переливается, сверкает, как россыпь бриллиантов. Я почти чувствую эту прохладу на своей коже, словно стоит сделать шаг — и она накроет меня с головой.

Подношу кружку к губам, как взгляд цепляется за движение.

В воде кто-то есть.

Мужчина.

Он плывёт вдоль бортика — неторопливо, но с силой, будто вода его родная стихия. Его спина — широкая, выточенная, мышцы перекатываются под кожей, и я на секунду теряю дыхание. Капли блестят на его теле, струйками стекают по плечам, исчезают в воде, а я замираю не в силах перестать его рассматривать.

Прикусываю губу и ухмыляюсь своему отражению в стекле. Ну здравствуй, Апполон с заднего двора. Кажется, «утро» официально началось не с кофе.

Он добывает до края, разворачивается и плывет обратно, и я позволяю себе нагло рассматривать каждое движение: сильные руки рассекают воду, рельефные бедра двигаются в ритме, от которого у меня перехватывает дыхание. Чёрт, я так вцепилась в кружку, что побелели пальцы, иначе точно застонала бы вслух.

Кто он? Какой-то из офисных сотрудников Даниила?

Не похоже. Он явно не из тех, кто спешит за ноутбук сразу после постели. Нет. У этого энергия другая, опасная, почти хищная.

И мне чертовски нравится наблюдать.

Я делаю глоток кофе — но он уже кажется пресным, слишком слабым на фоне того, что творится внутри меня. Сердце стучит, кровь разгоняет жар по телу. Я лениво прислоняюсь бедром к стене и позволяю себе просто смотреть. Без стыда и неловкости. Мужчина с таким телом сам напрашивается на чужие взгляды — я ведь только исполняю его скрытое желание, правда?

Он делает ещё пару мощных гребков и останавливается.

Вода скатывается по его коже, капли медленно сбегают по спине, по пояснице.

И вдруг он замирает.

Медленно разворачивает голову.

Скользит взглядом через плечо.

И наши глаза словно встречаются.

Чёрт.

Интересно, он может видеть меня сквозь это стекло? Я замираю, с кружкой у губ, будто застигнутая на месте преступления. На секунду мне кажется, что он смотрит прямо на меня: нахальную, голодную.

А потом он ухмыляется и отворачивается. Легко, лениво, так, что у меня внутри всё скручивается в тугой узел.

Да, он знает, что я подглядывала.

И, чёрт возьми, ему это явно нравится.

Я делаю вид, что ничего особенного — мол, просто пью кофе и совершенно случайно взглянула в его сторону. Но сердце бьётся так, что кружка дрожит в пальцах.

Он разворачивается всем телом ко мне.

Божечки-кошечки… какое тело.

Широкие плечи, рельефные руки, грудь словно выточена из камня — каждая линия, каждая мышца будто создана, чтобы сводить с ума. На коже блестят капли, собираются в дорожки и стекают вниз. Я почти физически ощущаю, как эта сила заключена в нём, сейчас сдержанная, но готовая рвануть наружу в любой момент.

Взгляд пронзает, держит, не отпускает. Он словно впивается в меня, и от этого по коже бежит дрожь.

И вдруг — медленный, почти издевательский жест: ладонь скользит по мокрым волосам, зачесывая их назад. Пальцы проходят по затылку, и мышцы на плече напрягаются, выпуклые, резкие, специально подчёркивают каждое движение. Вода бежит по предплечью, тонкими потоками по груди, цепляется за кубики пресса, оставляя блестящий след.

Я ловлю себя на том, что перестаю дышать. Всё во мне сжалось, как будто я — натянутая струна.

Чёрт.

Этот жест я уже видела.

Та же самоуверенность, та же власть в каждом движении, будто весь мир принадлежит ему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Руслан. Конечно. Кто же ещё.

И тогда он начинает выходить из бассейна.

Неспешно. Медленно. Будто нарочно растягивая каждое движение, как дразнящую пытку.

Сначала ступает на нижнюю ступень, вода обнимает его бедра. Загорелая кожа блестит, как отполированная, каждая капля будто подчеркивает рельеф, скользит вниз, исчезая на линии шорт.

Потом он поднимается выше. Мышцы ног напрягаются, перекатываются, линии становятся резче. Я ловлю каждое движение, каждый изгиб тела — и у меня внутри всё сжимается.

Он словно делает это для меня. Устроил шоу, дабы посмотреть как я отреагирую.

А я не могу отвести глаз. Даже если бы захотела — сил не хватит.

Горло пересыхает, пальцы становятся слабыми, и я едва успеваю поставить кружку на стойку, чтобы не уронить. Он замечает это — конечно замечает — и ухмыляется шире. Нагло, вызывающе, словно мы оба участники игры, но правила знает только он.

И, знаете что?

Мне начинает казаться, что плевать он хотел на любые правила.

Глава 12

— Ну привет, любительница подсматривать, — голос у него ленивый, тягучий, но в глазах искры. Он наклоняется чуть ближе, и капля воды с его волос падает прямо на пол между нами. Я успеваю проследить за ней взглядом. — Значит, ты у нас вуайеристка? Какие ещё извращения предпочитаешь?

Я фыркаю, делаю вид, что абсолютно не смущена, хотя сердце еще колотится.

— А ты, выходит, эксгибиционист? — приподнимаю бровь, криво усмехаясь. — Хочешь, могу задать тебе тот же самый вопрос.

Руслан усмехается, уголки губ дергаются вверх, и от этого у него появляется опасно-хищное выражение.

— Но это же ты за мной подсматривала, пока я плавал.

— Ты прекрасно знал, что я там стою, — я откидываюсь к стойке, скрещиваю руки, чтобы казаться спокойнее. — Так что мы квиты.

— Туше, — он произносит это медленно, будто пробует слово на вкус.

Он делает шаг ближе. Так близко, что я почти чувствую тепло его тела, влажность ещё не до конца высохшей кожи. Запах хлора и чего-то более мужского.

Я глотаю воздух, но голос выдавать слабину не должен.

— Осторожнее. Если продолжишь так подходить, я начну думать, что ты флиртуешь со мной или пытаешься произвести на меня впечатление.

Он наклоняется чуть ниже, почти на уровень моего лица, и в его глазах пляшет откровенная насмешка.

— А если это так?

Мне хочется провести пальцем по блестящей капле, застывшей у него на ключице, соединить её с другой, ниже, на груди. Но я лишь сжимаю пальцы в кулак и улыбаюсь ещё шире.

— Тогда тебе придётся постараться. Я не из тех зрителей, кто действительно легко впечатлить.

Руслан снова чуть стряхивает воду с волос, и капли брызжут в мою сторону. Он даже не извиняется — наоборот, смотрит так, будто сделал это специально.

— Ну что, Ева, или как там тебя зовут на самом деле — произносит он моё имя нарочито тягуче, с оттенком насмешки. — Не думал, что у брата настолько любопытная до зрелищ девушка.

Я криво улыбаюсь, делая вид, что его выпад меня совершенно не задевает.

— А я не думала, что у Даниила настолько самоуверенный родственник.

Он хмыкает, медленно проводит ладонью по груди, убирая остатки воды, и наверняка ловит мой взгляд. Конечно ловит.

— Так значит, ты решила переехать сюда? — голос его понижается, в нём сталь и удивление, смешанное с недоверием. — Интересный ход. Времени даром не теряешь.

Я поднимаю подбородок.

— А что, не понравилась новость? Боюсь, придётся привыкнуть к моей компании.

— Привыкнуть? — он делает ещё шаг, и теперь расстояние между нами настолько мало, что я боюсь глубоко дышать, чтобы ненароком не коснуться его грудью. — Нет, я скорее должен понять, чего ты добиваешься.

— Может, я просто хочу чашку кофе в тишине? — парирую я, хотя внутри всё сжимается, потому что его взгляд буквально раздевает меня. Возникает ощущение, что на мне слишком мало одежды.

Руслан усмехается, и это звучит как предупреждение.

— Знаешь, тебе стоит быть осторожнее. Я не Даниил. Я не ведусь на милые улыбки и притворную наивность как ты могла подумать после нашей первой встречи.

Я не выдерживаю — усмехаюсь дерзко, почти вызывающе:

— А может, дело в том, что тебе никто мило не улыбается если сначала не выпьет достаточно?

Это я конечно зря сказала, но слова уже вырвались из моего рта.

Он замирает, и на миг мне кажется, что он сорвётся. Но Руслан лишь наклоняется ближе, так что горячее дыхание касается моей щеки.

— Опасная игра, детка, — шепчет он. — Особенно в этом доме.

Руслан зависает в опасной близости, его дыхание жжёт мою кожу. Я сама не понимаю, почему не отталкиваю его. Может, из упрямства. Может, потому что интересно, как далеко он зайдёт.

— Ты должна знать, что я не привык проигрывать.

Я едва слышно усмехаюсь, ирония срывается с губ прежде, чем я успеваю её остановить:

— Может, ты просто боишься, что проиграешь мне?

Руслан прищуривается, оценивает меня. Но отступать он явно не собирается. Его ладонь будто случайно опускается на стойку рядом со мной, ещё секунда — и вторая с другой стороны. Я оказываюсь зажатой между его телом и холодным камнем. Пространства нет, воздух сгущается.

Он медленно склоняется ко мне, и я еще сильнее чувствую запах воды и его кожи, тепло, которое идёт от него, будто от раскалённого металла и все мое тело покрывается мурашками. Сердце упрямо колотится, а губы сами собой дерзят:

— Ты же понимаешь, что это выглядит как провокация?

— Провокация? — он усмехается едва слышно, так, что дыхание касается моей щеки. — Нет, дорогая. Это похоже на вызов.

Его голос тянется лениво, нарочно провоцируя, а взгляд цепляется за мой рот. Я ловлю себя на том, что тоже не отрываюсь, и от этого ещё опаснее.

— Осторожнее, — шепчу, — вдруг случится так, что я вызов приму.

Руслан усмехается шире, уголки его губ расползаются в хитрой улыбке, глаза вспыхивают. Он наклоняется ближе — так, что между нами почти не остается пространства. Одно неверное движение, слишком глубокий вдох и я прижмусь к его телу. Моё дыхание замирает, я почти слышу, как его сердце бьётся в такт моему.

— Так прими, — бросает он тихо, нагло, и на миг мне кажется, что он всё-таки коснётся моих губ.

И именно в этот момент из коридора раздаётся знакомый голос:

— Женя? Ты здесь?

Я вздрагиваю так, будто меня поймали на месте преступления. Руслан тоже замирает — его глаза вспыхивают торжеством, словно он только что застал меня с поличным. Он чуть отстраняется, но не спешит убирать руки, а наоборот, лениво скользит пальцами вдоль стола, оставляя за собой мокрый след.

— Вот и брат, — произносит он тихо, с какой-то хищной усмешкой. — Удачно.

— Что ты имеешь в виду? — я шиплю ему в ответ, но внутри уже паника.

Руслан выпрямляется, словно ничего не было, и успевает бросить мне напоследок взгляд, полный обещаний и угроз одновременно:

— Ещё увидимся, Женя.

Через секунду он уже идет, навстречу Даниилу, оставляя меня в хаосе собственных мыслей и с бешено колотящимся сердцем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 13

Я даже не слушаю, о чём они переговариваются. Щёки горят, и я резко выскакиваю на улицу, вцепляюсь в возможность постоять на солнце как в спасательный круг. Нужно отдышаться, сбить этот бешеный ритм пульса.

Что это вообще было? Он реально решил устроить спектакль с элементами эротического шоу прямо на глазах у брата? Красавчик. Аплодисменты стоя. Придурок.

Меня бесит, когда кто-то лезет в мои дела. Особенно вот так нагло. Это же моя игра, мои правила. Как я должна вскружить голову Даниилу, если его вездесущий брат каждый раз будет возникать там, где не надо, и изображать альфа-самца?

Чувствую, как поднимается волна злости. Уже не растерянность, не смущение — а чистый, отточенный гнев. Горящий, как бензин. И, чёрт возьми, меня это даже слегка заводит.

Если Руслан думает, что я испугаюсь и отступлю, то он явно ошибся дверью.

Я злюсь. Злюсь так, что внутри всё кипит. Но вместе со злостью поднимается азарт. Горячая смесь, от которой кровь бежит быстрее. Он хотел спровоцировать меня? Отлично. Пусть получит с лихвой.

Я играю лучше. И если Руслан решил устроить со мной поединок — я сделаю так, что он сам забудет, зачем начал всё это.

Чьи-то руки внезапно обхватывают меня за плечи, крепко, уверенно. Я вздрагиваю — горячее дыхание щекочет мочку уха.

— Вот я тебя и нашёл, — шепчет знакомый голос.

Даниил.

Я разворачиваюсь в его объятиях, медленно, будто специально даю себе время стряхнуть остатки адреналина после столкновения с его братом. Обвиваю руками его шею, прижимаюсь чуть ближе, чем требуется. Его взгляд лениво скользит по моему лицу вниз, по шее, задерживается на ключице… и намертво застревает в декольте. С его роста вырез купальника смотрится особенно выигрышно — я чувствую, как он глотает воздух чуть глубже, чем обычно.

— Ты уже освободился?

— Не совсем, но успел соскучиться.

Я прикусываю губу и ловлю его глаза. Внутри меня всё гудит от напряжения: не только из-за него, а и потому, что память о взгляде Руслана всё ещё сидит под кожей. Чёрт, наверняка он где-то поблизости. Может, даже видит сейчас, как я обнимаю его брата. Может, он уже смотрит. И эта мысль только подливает масла в огонь.

— Ты не сказал, что твой брат живёт с тобой, — тяну я, будто невзначай.

Даниил хмурится, но не отстраняется:

— Руслан? Он тут не постоянно. Иногда остаётся в коттедже, когда у него выходные.

Я коротко смеюсь и скольжу ладонью по его груди.

— Значит, у нас с тобой может быть внезапный зритель? — почти шепчу, и вижу, как его зрачки темнеют.

— Тебя это смущает? — спрашивает Даниил, его пальцы едва заметно скользят по моим волосам.

Я отстраняюсь, обхватываю себя за локти, словно выставляю барьер, и упрямо опускаю глаза.

— Мне кажется, он ко мне предвзято относится. И я ему не нравлюсь, — произношу тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало.

Даниил резко, почти властно, притягивает меня к себе обратно.

— Не бери в голову. Рус просто слишком осторожен. Но, — он чуть прикусывает губу, его взгляд жадный, горячий, — когда он узнает тебя ближе, уверен, он тоже будет очарован не меньше, чем я.

Я улыбаюсь уголком губ, чувствуя, как азарт поднимается во мне сладкой дрожью.

— А ты не станешь ревновать, если вдруг окажется, что твой брат тоже будет мною очарован? — произношу лениво, но так, будто каждый звук обволакивает его. В моём голосе — игра и обещание.

Даниил задерживается с ответом. Его ладонь медленно скользит к краю моего халата, ткань мягко соскальзывает с плеча вместе с лямкой купальника. Его щетина царапает кожу, когда он касается меня губами, и тело вздрагивает от приятных мурашек.

— Это… очень провокационный вопрос, — шепчет он в изгиб моей шеи, задерживая дыхание у самой кожи.

Я смеюсь тихо, вкрадчиво, слегка наклоняю голову, будто подставляя себя под его поцелуи.

Солнце высоко, его лучи горячо опаляют кожу, отражаясь блестящей воды в бассейне. Лёгкий ветер шуршит листьями деревьев на заднем дворе, тихо шелестя вокруг, и каждый шорох будто подчеркивает напряжённую близость между нами. Где-то вдали сработала сигнализация, потом залаяла собака, но эти звуки лишь обостряют контраст — привычный мир снаружи и игра здесь, между нашими телами.

Я улыбаюсь уголком губ, азарт поднимается во мне волной.

— Тогда, может, мне и правда стоит проверить? — шепчу я почти дыханием, дерзко, с заигрыванием, зная, что он почувствует вызов. И мысли о том, что Руслан может сейчас наблюдать за нами — о, да, это только подливает масла в огонь.

Даниил рычит низко, почти звериным звуком, и подхватывает меня на руки. Я чувствую его сильные ладони под ягодицами, как он держит меня близко, прижимая к себе. Мои ноги обвивают его талию, пальцы вцепляются в него, пока я позволяю себе наслаждаться этим моментом — ощущением тепла, силы.

С каждым его шагом к шезлонгу я чувствую, как тело отвечает на каждое движение. Мускулы его рук и груди напрягаются под кожей. Ветер играет с моими волосами, солнечные лучи скользят по оголённой сейчас спине и плечам. Я ловлю себя на том, что сознательно дразню его взглядом, губами, каждым изгибом. Ощущаю внутренний огонь, когда думаю, что, возможно, Руслан сейчас видит это всё — и меня заводит сама эта мысль.

Мы медленно подходим к шезлонгу. Я не отпускаю его, обвиваю ногами, играю, провоцирую. Его дыхание в моей шее, прикосновения, ощущение силы — всё это смешивается в одно острое наслаждение.

Даниил опускает меня на шезлонг, но держит крепко. Я прикрываю глаза, слегка откидываю голову назад, позволяя солнечным лучам и тёплому ветерку ласкать лицо. Внутри разгорается огонь — ощущение власти и желания одновременно, и мне чертовски нравится, что я могу это демонстрировать.

Мужские губы находят мой рот, поцелуй страстный, горячий, жадный. Каждое прикосновение языка, давление губ — как электрический ток, пронизывающий до костей.

— Хотел бы я остаться тут с тобой… — шепчет он между поцелуями, и я ловлю дрожь, пробегающую по позвоночнику.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Так оставайся, — бросаю дерзко, ухмыляясь, наслаждаясь его реакцией.

Он отстраняется лишь на мгновение, но взгляд его полон обжигающего желания.

— Увы, не могу, — снова наклоняется к моему лицу, целует жадно, почти больно, глубоко, а затем отстраняется. — Работа.

Я ощущаю, как купальник сползает с груди, оставляя меня почти голой. Даниил мягко проводит ладонью по моему бедру, и я едва сдерживаю стон, смешанный с раздражением.

— Но мы потом обязательно продолжим с того места, на котором остановились, — добавляет он, и в этом обещании слышится нетерпение.

Он уходит, а я остаюсь лежать, сжимая кулаки, пытаясь удержать ещё горячее послевкусие его прикосновений. Вздохнув, поднимаю купальник на место, сбрасываю с себя халат-пеньюар и ныряю в бассейн.

Вода встречает меня прохладой, растворяя остатки напряжения. Проплываю на одном дыхании всю длину бассейна, чувствуя, как каждая мышца напрягается и расслабляется в ритме движений. Выныривая, стряхивая капли с лица, взгляд ловит движение за одним из окон дома. Интересно, кто из братьев наблюдает за мной?

Глава 14

Я чувствую себя одинокой. И мне невыносимо скучно!

Господи, вот уж никогда бы не подумала, что скажу это про себя. Но факт остаётся фактом — теперь это моя действительность.

Когда я собирала чемодан и переезжала к Даниилу, внутри было что-то вроде адреналина вперемешку с ожиданием фейерверков. Так гордилась собой, что сумела столь быстро вызвать у него желание «следующего шага» на пути к фате и платью.

Я, конечно, догадывалась, что сказки не бывает, но всё же подсознательно ждала, что это будет больше похоже на романтический сериал, чем на будни в золотой клетке.

Большую часть времени я оказываюсь практически заперта в доме. Точнее, коттедже. Нет, это не тюрьма — здесь слишком дорогие материалы вокруг и техника, чтобы назвать его тюрьмой. Но эффект тот же: пустые комнаты, идеальный порядок, и только периодически появляются люди в униформе — уборка, готовка, сад. Причём сад — это пара деревьев, несколько кустов и газон, по которому даже птицы не решаются ходить.

И вот я сижу в этом роскошном одиночестве и впервые понимаю: скука — не то чувство, которое можно залить кофе или заглушить сериалом. Она подкрадывается исподтишка и заполняет тебя изнутри, пока не начинаешь разговаривать сам с собой.

За каких-то несколько дней я успела устроить себе марафон. Сначала — десяток любимых серий «Друзей», где все живут в одной квартире и у них вечно движуха. Потом, на волне ностальгии, я зачем-то снова включила «Дневники вампира». Скажу честно: наблюдать за драмами мистических подростков на фоне собственного вынужденного отпуска — удовольствие сомнительное, но выбора у меня немного.

Я съела неприлично много попкорна и от набора веса меня наверняка спасли лишь регулярные заплывы в бассейне и генетика.

А вчера я впервые в жизни поймала себя на страшной мысли: а не взяться ли за «Войну и мир»?

Да, именно ту самую — кирпич из нескольких томов, который обычно стоит на полке для вида и вызывает уважение к хозяину дома.

Я нашла её в гостиной, среди аккуратно выстроенных в ряд книг по бизнесу, теории управления и прочей нудной литературы «как построить империю». Пожалуй, это была единственная художественная книга, которую сюда кто-то когда-то занёс, вероятно, для солидности интерьера.

На самом деле дело не только в скуке. Меня бьёт осознание: за всё время моего довольно бурного опыта с мужчинами я никогда с ними не жила. Никогда. Ни один не задержался настолько, чтобы я могла узнать, как он ставит кружку на полку или сколько зубной пасты выдавливает за раз, закрывает ли после этого тюбик.

И, видимо, я до сих пор оставалась наивной девчонкой, которая верила в сладкий мираж «совместного быта»: мол, вы целуетесь на каждой пятачке вашего жилища, обнимаетесь при каждом удобном случае, вылезаете из постели только ради завтрака и душа (тоже вместе, разумеется), а потом внезапно решаете сорваться в город — гулять, смеяться, есть мороженое из одного стаканчика.

Реальность же оказалась куда прозаичнее: я, огромный дом и идеальный порядок, создаваемый опытными руками наемных сотрудников?

А Даниил — мираж. Появляется ненадолго, как вспышка в темноте, и тут же растворяется, оставляя после себя лёгкий след парфюма и недопитый стакан виски на столике. Он постоянно то в разъездах по работе, то запирается в своём кабинете, словно в бункере, и его нет.

И вот скажите мне, как при таком раскладе я должна его очаровывать и, главное, женить на себе? Я даже на пороге его кабинета появилась в одном лишь его галстуке, на что он сказал: «Детка, я освобожусь через 20 минут и поднимусь, подожди меня пожалуйста в моей комнате». Бррр.

Не, секс у нас конечно классный. В этом Даниил прям хорош! Но все-равно бррр, никакой спонтанности, сплошное расписание и планирование.

Я обречённо тянусь к «Войне и миру» на полке, как к последнему средству от скуки. В голове даю себе установку: ну если я смогу осилить Толстого второй раз в жизни, то и с Даниилом у меня точно все получится.

Прошу умную колонку включить фоновую музыку.

Беру книгу и валюсь на диван, закинув ноги на высокие подлокотники. Листаю страницы, надеясь, что спустя десяток лет после школы я наконец смогу не пролистывать описания сражений, где одно имя Наполеона встречается чаще, чем слово «люблю» в остальных эпизодах.

Если кто-то увидит меня сейчас, то решит, что идеальная барышня, культурная, погружена в классику?

— Ищешь знакомые буквы? — вдруг раздаётся сбоку ленивый мужской голос.

— Твою ж… — я вздрагиваю так, что роняю книгу себе на лицо. Отлично. Браво, Женя. Угол обложки слегка царапает лоб, и я морщусь.

Конечно. Руслан.

Стоит в дверях, небрежно прислонившись плечом к стене, руки в карманах, и с таким видом, будто застал меня не за чтением, а за чем-то нелепым вроде ковыряния в носу. В глазах — откровенное превосходство.

— Нахрена так подкрадываться?! — шиплю я, садясь ровно и судорожно поправляя волосы и одежду. Всё, что угодно, лишь бы не выглядеть застигнутой врасплох.

Руслан, естественно, не удостаивает меня ответом. Он слишком наслаждается моментом. Подходит ближе, легко поднимает книгу с дивана, будто она весит не больше пачки сигарет. Перелистывает пару страниц, словно проверяет меня на вшивость.

— Серьёзно? — он поднимает одну бровь и криво усмехается. — «Война и мир»? Может, тебе скорее подойдёт какой-нибудь женский журнал. Там больше картинок и меньше незнакомых тебе слов.

Я мгновенно закипаю.

— О, как остроумно, — я закатываю глаза. — Скажи лучше: что ты вообще тут делаешь?

Он делает шаг ближе, нависает тенью. Сейчас когда он возвышается надо мной, то кажется еще больше, чем раньше.

— Напоминаю для забывчивых: я здесь живу. Или ты думала, что стоит тебе появиться, как я тут же перееду?

— Может, и думала, — я наклоняю голову, глядя ему в глаза снизу вверх. — Даниил говорил, ты в основном в городе торчишь.

Руслан кидает книгу рядом со мной так, что страницы шелестят, и отходит.

— Торчу, когда у меня смены на работе. — Он проходит по гостиной как хозяин, поправляя подушки, которые я раскидала на диване. Его движение медленное, показное, будто специально подчёркивает: это мой дом, а ты тут временно. — Ты когда-нибудь слышала такое слово — «работа»?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Представь себе, да, слышала, — я щурюсь и облокачиваюсь на спинку, демонстративно закидывая ногу на ногу.

Меня бесит его тон. Что он себе позволяет? Считает меня пустоголовой куклой, которая только и умеет, что красиво лежать на диване?

— И как, не понравилось? — его голос звучит лениво, но в глазах мелькает огонёк, явно ждущий моей реакции. — Кстати где мой брат?

Руслан меняет тему и садится в кресло напротив меня. Разваливается свободно, руки на подлокотниках, взгляд цепкий. Атмосфера такая, что я реально ощущаю себя на собеседовании: вот только вместо резюме у меня голые ноги в коротких носках, и свободная футболка, соскальзывающая с одного плеча.

— Поехал на какие-то переговоры.

— А тебе совсем нечем заняться в его отсутствии?

Я скрещиваю руки на груди, еще сильнее закрываясь от собеседника, поднимаю бровь.

— У тебя странный метод задавать вопросы, Руслан. Обычно на таких допросах хотя бы предлагают кофе.

Он хмыкает, уголок губ дергается, как будто я — его личный стендап.

— Отличная идея. Мне, пожалуйста, чёрный без сахара.

У меня в голове щёлкает предохранитель — ещё секунда, и я взорвусь.

Ах вот как. Приказывает мне, будто я тут прислуга?

Единственное, что останавливает от убийства — мысль, что из тюрьмы доделывать работу будет проблематично. Да и серый цвет роб мне точно не к лицу.

— С чего ты взял, что я буду обслуживать тебя? — шиплю я, прищурившись.

— Тебе же всё равно нечем заняться, — Руслан слегка улыбается уголками губ. И эта улыбка больше похожа на вызов, чем на дружелюбие. — Так сделай нам кофе. Будет повод пообщаться, наладить так сказать контакт. Раз уж, по воле братишки, мы вынуждены жить под одной крышей.

Я рисую на лице приторную, нарочито услужливую улыбочку и сладко протягиваю:

— Конечно, сейчас сделаю.

Поднимаюсь с дивана. Шаги нарочно замедляю, будто иду по подиуму. Если он решил пялиться — пусть получает шоу из первого ряда. Прохожу в зону кухни, позволяя бёдрам двигаться чуть более вальяжно, чем требует ситуация. Достаю кружки, и в этот момент ощущаю его взгляд на спине — тяжёлый, наглый, обжигающий. Между лопатками будто расползается жар.

Запускаю кофемашину и, не оборачиваясь, лениво задаю вопрос:

— А кем ты работаешь?

Пауза. Долгая.

— А почему ты спрашиваешь? — голос звучит низко, слишком спокойный.

— Просто так. Налаживаю контакт, как ты и предложил.

— Работаю там, где люди тонут, горят или вляпываются в такие истории, из которых сами выбраться не могут, — бросает Руслан так буднично, будто говорит о походе в магазин за хлебом. Голос низкий, чуть хрипловатый, и в этой нарочитой равнодушности сквозит что-то опасное. — Скучно не бывает.

Я поднимаю бровь, бросаю на него взгляд поверх плеча, ироничный, ленивый.

— О, как романтично. Значит, у тебя работа — вытаскивать всех подряд из катастроф?

Руслан глубже откидывается на спинку кресла, сцепив руки за головой. Свет от окна скользит по его коже, по футболке, которая облегает его торс, подчеркивая спортивно телосложение. Его улыбка медленно ширится, растягивая губы в почти наглый оскал.

— Только тех, кто действительно в этом нуждается.

Сердце делает лишний удар. Чёрт. Ненавижу что он так действует на меня.

Я отворачиваюсь, доделываю вторую чашку кофе, лишь бы скрыть внезапную дрожь пальцев. Подхожу к холодильнику, вытаскиваю лимон. Ароматный фрукт холодит ладонь и мне хочется приложить его к шее, потому что я чувствую себя, словно у меня начала подниматься температура.

— То есть если мне потребуется помощь, ты меня выручишь? — тяну с притворной лёгкостью, хотя внутри у меня все дрожит от неясного желания.

Открываю дверцу, вытаскиваю нож, прикидываю — один ломтик отрезать или два. И тут в спину прилетает фраза, которая заставляет меня замереть.

— Вряд ли у домашней зверушки вроде тебя могут быть какие-то реально серьёзные проблемы.

Что он сейчас сказал?

Секунда — и я закрываю глаза. Глубокий вдох. Чувствую, как скулы напрягаются, зубы стискиваются. Ах ты, ублюдок. Он хочет вывести меня из себя. И ведь получается.

Но я не дам ему победить.

Я открываю глаза, холодно улыбаюсь собственному отражению в дверце холодильника и аккуратно, с особым удовольствием, капаю в его кружку пару капель соуса чили. Он просил без сахара? Ну что ж, сладко точно не будет.

Закрываю холодильник, поправляю волосы, и с самой ангельской улыбочкой разворачиваюсь к Руслану. В руках — две кружки, в голове — мстительная предвкушающая мысль: посмотрим, как ты заговоришь после моего угощения.

Я направляюсь обратно, шаги легкие, непринужденные. Пол будто пружинит под ногами, а я выхожу на сцену. Его взгляд прожигает меня до самых костей, и от этого ещё больше заводит.

Я ставлю кружку перед ним с видом официантки из дорогого ресторана, чуть склонив голову и изобразив на лице приторную вежливость.

— Ваш кофе, сударь. Без сахара. Как заказывали.

Руслан берёт чашку, не сводя с меня глаз. Секунда — и у меня внутри всё поднимается на дыбы от предвкушения мести. Ну давай, сделай этот глоток, милый.

Он подносит кружку к губам и медленно делает первый глоток. Уголок губ едва дёргается, выражение лица меняется на полсекунды. Огонь в глазах вспыхивает — и гаснет. Чёрт возьми. Он даже не кашлянул.

— Неплохо, — произносит он низким голосом, ставя кружку на стол. — Горячо. Очень по-моему вкусу.

Я едва не давлюсь собственным кофе, который только попробовала. Серьёзно? Этот мужчина что вообще железный? Или у него пищевод из титана?

А потом он делает то, чего я никак не ожидаю: спокойно задирает футболку и через голову снимает её, будто жара в доме стала невыносимой.

Ткань летит на кресло. И вот оно: широкие плечи, грудь с рельефными мышцами, кожа блестит от лёгкой испарины. Каждое движение — демонстрация мощи и кропотливой работы. Я уверена, что он раздевается потому что я на него смотрю. Он оценил мою провокацию с кофе и теперь делает ответный шаг.

— Ух, аж в жар бросило, — выдыхает он, будто для пущего эффекта, и подмечает мой ошарашенный взгляд. Делает ещё глоток из кружки и, лениво склонив голову, бросает: — Что?

Я прикусываю губу и прячу ухмылку в кружке. Ах вот так, да? Отлично. Я тоже умею играть.

— Ты что, решил устроить стриптиз в благодарность за кофе? — протягиваю я с усмешкой, наклоняя голову набок. — Боюсь представить что бы ты делал, если бы я приготовила ужин.

— А разве тебе не нравится шоу? — его улыбка становится шире, хищнее. Он откидывается в кресле, мышцы перекатываются под кожей, словно он специально двигается медленнее обычного. — По-моему, мой брат обделил тебя развлечениями.

Я фальшиво округляю глаза, делаю драматический вздох.

— И ты, значит, такой весь рыцарь в блестящих доспехах решил спасти меня от скуки и уныния? Какое самоотверженное служение обществу.

— Что поделать, — он делает ещё глоток и нарочно медленно облизывает губы, задерживая взгляд на моём рте. Горячо. Опасно. С вызовом. — У меня такая работа.

Внизу моего живота разгорается жаркое пламя. Потому что я внезапно понимаю: это не просто игра. Руслан дразнит меня так, будто проверяет, выдержу ли я. Или брошусь на него, наплевав, что вообще-то живу с его братом. И меня невероятно бесит как этот мужчина действует на мое тело, что я почти готова поддаться соблазну.

Но я никак не пойму зачем ему все это?

Я снова располагаюсь на диване и берусь за книгу с максимально безразличным к провокациям видом.

— Прекрасно поболтали, спасибо. — закидываю ногу на ногу, скорее чувствуя, чем видя как Руслан отслеживает это мое движение взглядом. — А теперь с твоего позволения я бы хотела вернуться к чтению.

Руслан встает идёт ко мне, каждый шаг звучит в груди громче собственного сердца. Останавливается так близко, что мне приходится задрать голову, чтобы встретиться с его взглядом.

— Так что, — произносит он почти лениво, но низко, так что у меня пробегает ток по коже. — Ты бы хотела, чтобы я тебя спас?

Его рука скользит по спинке дивана позади меня, другая — по подлокотнику. Он склоняется, окружая меня своей тенью. Меня окутывает легкий аромат табака с чем-то древесным и сладким.

Я нервно прикусываю губу, но не отвожу глаз.

— Спас? — фыркаю я, делая вид, что не дрогнула. — Разве что от твоего самомнения.

Он ухмыляется, А затем уголки его губ растягиваются в наглой улыбке.

— Не притворяйся. Тебе нравится.

— Что именно? — спрашиваю я, играя голосом, будто дразню его в ответ. — То, что ты разгуливаешь без футболки по дому или то, что пьёшь кофе с перцем, как будто это капучино с маршмеллоу?

— Всё сразу, — отвечает он спокойно, но взгляд при этом прожигает меня насквозь.

Он делает шаг назад, но так медленно, что я ощущаю пустоту на коже, где секунду назад была его тень. Подбирает футболку с кресла, не спеша перебрасывает ее через плечо, и в этот момент его глаза всё ещё на мне.

— Не переживай, зверушка, — бросает он на прощание, поднимая кружку, будто чокается со мной на расстоянии. — Я не стану мешать в твоей охоте сегодня.

И, даже не дождавшись моего ответа, разворачивается и уходит в коридор, растворяясь в полумраке дома.

Я остаюсь сидеть, обхватив книгу обеими руками, с бешеным сердцебиением и единственной мыслью:

моей охоте? Он знает кто я?

Глава 15

— За тебя! — Даниил поднимает бокал, я ответно поднимаю свой и кристальный звон разрезает гул ресторана. Он отпивает, а я невольно улыбаюсь так широко, что, кажется, щеки вот-вот сведёт судорогой.

Сегодня мы ужинаем вместе, и для меня это как глоток воздуха после долгого сидения в запертой комнате. Люди вокруг шумят, смеются, официанты мельтешат с подносами, звенят бокалы, пахнет жареным мясом и специями. И всё это настолько живое, что я ловлю себя на том, что просто кайфую от самого факта — я среди людей.

Смешно, конечно. Месяц назад я мечтала о «нескольких днях тишины и отдыха», представляла себе, как блаженно будет сидеть дома в пижаме, есть мороженое и не видеть никого. Ну вот, получила. И теперь вырваться из «золотой клетки» даже на вечер — настоящее счастье. Бойтесь своих желаний, ага.

Я приподнимаю бокал и лениво улыбаюсь:

— За меня, говоришь? Я как раз люблю, когда мужчины пьют за моё здоровье, красоту и несравненность.

Даниил чуть прищуривается, уголки губ подрагивают.

— Несравненность? Это слово ты из школьного сочинения вытащила?

— Из меню, — парирую я, кивая на раздел с десертами. — Тут как раз торт «Несравненный». Совпадение? Не думаю.

Он смеётся, и на секунду я чувствую, что в нашем маленьком мире снова всё в порядке. Что я снова управляю ситуацией.

Даниил наклоняется чуть ближе, крутя бокал в руке. Его голос становится мягче, чем обычно:

— Прости, что в последние дни был весь в работе. Знаю, оставлял тебя одну чаще, чем следовало.

Его темные волосы сегодня идеально уложены, а костюм выглядит идеально новым и я задумываюсь сделал ли он это специально чтобы произвести впечатление на меня, или же просто так.

Я делаю большой глоток вина, чтобы скрыть ухмылку. Ах вот оно что — совесть проснулась?

— Ну, я почти уже освоилась в роли призрака в доме. Хожу, брожу, разговариваю с мебелью. Иногда мне даже кажется, что у кресел характер лучше, чем у некоторых людей.

— Очень смешно, даже догадываюсь о ком ты сейчас, — он усмехается, но глаза у него чуть теплеют. — Я правда виноват. Думал ты будешь рада небольшой передышке в работе. Но, честно говоря, у тебя загадочная профессия — ты вообще чем занимаешься? Я так и не понял.

Я нарочито широко раскрываю глаза и склоняю голову набок:

— Правда не понял? А я-то думала, что сразу произвожу впечатление важной и крайне занятой бизнес-леди.

Игриво и многозначительно помахиваю смартфоном перед лицом.

— Хм. Ну, ты производишь впечатление… занятой. Но чем — пока что для меня тайна.

Я чуть склоняюсь вперёд, опираясь локтем о стол, и понижаю голос так, будто делюсь секретом:

— Веду аккаунты некоторых блогеров в социальных сетях. Красивые фото, тексты, охваты, вот это всё. — говорю я полушепотом, а потом откидываюсь обратно на спинку стула и продолжаю уже обычным тоном, — По сути — я в тени, а лайки и аплодисменты получают клиенты. Но я не жалуюсь.

Даниил хмыкает и кидает на меня долгий изучающий взгляд поверх бокала.

— Забавно. Я бы скорее представил тебя не за экраном телефона, а где-то поближе к свету софитов.

Я улыбаюсь уголком губ. Лесть хоть и откровенная все-равно приятно гладит мое самолюбие.

— А я предпочитаю управлять вниманием, а не быть его заложницей.

Мы чокаемся бокалами снова, и на этот раз в воздухе остаётся лёгкое напряжение — тонкое, как натянутая струна.

Даниил не сразу пьёт. Он крутит бокал в пальцах, смотрит на меня с прищуром.

— Но скажи честно, — его голос звучит мягко, но слишком уж изучающе. — Не слишком ли… как бы это сказать… пустая работа для тебя? Я не представляю, чтобы такая женщина тратила время на подбор фильтров и хэштегов.

Я ставлю локоть на стол, опираюсь подбородком на ладонь и ухмыляюсь так, будто его вопрос — это приглашение к игре, а не проверка.

— А ты думаешь, миллионы людей сами превращаются в фанатов, готовых покупать всё, что им подсунут? Или что бренды сами по себе становятся «культовыми»? Нет, Даниил. Там всегда есть кто-то вроде меня. Я просто программирую их желания и потребности.

Он чуть усмехается, и в уголке его рта проступает привычная тень иронии.

— Програмируешь желания. Красиво звучит, хоть и жестоко. Но у тебя талант к чему-то большему, чем фильтры и лайки. Я в этом уверен.

Я смеюсь тихо, откидываясь волосы с лица и заправляю за уши:

— Это говорит человек, который тратит дни на бесконечные совещания и бумаги. Не слишком ли «пустая работа»?

Он смотрит на меня, и его улыбка становится глубже.

— Разница в том, что мои бумаги управляют миллионами долларов.

Я склоняю голову набок, позволяя себе наглую полуулыбку.

— А мои посты управляют миллионами людей. И давай честно, в двадцать первом веке это иногда ценнее.

Он приподнимает бокал, будто признаёт точку за мной.

— Ты слишком легко уходишь от прямых ответов, — Даниил крутит вилку между пальцами, его голос низкий, собранный. — Но я хочу знать тебя лучше, чем твои подписчики.

Сердце у меня на миг сбивается с ритма. Я откашливаюсь и чуть склоняю голову набок, переводя разговор в флирт:

— Осторожно, милый. Вдруг за фасадом окажется вовсе не то, что ты ожидал?

— Я привык иметь дело с неожиданностями, — отвечает он, и взгляд его становится темнее, внимательнее. Он тянется ближе, едва касается моих пальцев своей рукой — лёгкое движение, но мне кажется, что ток пробегает по коже.

Я смеюсь тихо, почти шепотом:

— Ну что ж, тогда приготовься к тому, что иногда правила игры буду диктовать я.

В этот момент его губы едва заметно дергаются в усмешке, но глаза остаются серьёзными.

— Ты дерзкая. Опасно дерзкая.

— Это часть моей профессии, — отвечаю я, делая глоток вина.

— В постели ты обычно более покладистая. — говорит он многозначительно приподняв одну бровь.

Я слегка удивлена таким внезапным переходом на тему секса, но подыгрываю, не забывая потешить его самолюбие:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вероятно потому что меня пока все устраивает.

Мы зависаем в этой близости — напряжение между нами нарастает, я уже почти предвкушаю, что он скажет или сделает шаг дальше… Но он вдруг смотрит на часы.

— Кстати, — его голос становится ровнее, будто он одним движением надевает на себя холодную маску делового человека. — Нам стоит определиться с заказом. Скоро придут мои партнёры.

Я моргаю.

— Партнёры?

— Да. Я назначил встречу чуть позже нашего ужина, — спокойно отвечает он. — Так мы совместим приятное с полезным. Ты же не против?

И ровно в этот момент к нам подходят двое мужчин в дорогих костюмах и спутницы при них — молодые женщины ухоженные, элегантные, в платьях, которые явно стоят дороже всего содержимого моего чемодана. А у меня там наряды отнюдь не масс маркет в преобладающем большинстве. Один из мужчин улыбается и крепко жмёт руку Даниилу:

— Вот и мы.

Даниил поднимается, приветствует их уверенно, с той самой харизмой человека, который привык управлять залом. Потом оборачивается ко мне и легко кладёт ладонь на мою спину.

— Познакомьтесь, это Женевьева, — произносит он с лёгкой гордостью, будто представляет не просто спутницу, а туз в рукаве.

Я мгновенно надеваю обворожительную улыбку, хотя внутри всё клокочет от мысли: ага, так вот зачем он был таким внимательным за ужином и так принарядился. Всё ради красивой картинки.

Глава 16.

Чтобы привлечь внимание мужчины, часто достаточно броской внешности и пары намёков, поданных с правильным наклоном головы.

Чтобы затем очаровать — даже меньше: слушать, кивать в нужные моменты и время от времени смеяться так, будто каждая его шутка — откровение.

А вот что нужно сделать, чтобы влюбить его? Или хотя бы добиться того уровня привязанности, при котором мужчина сам будет умолять тебя о свадьбе, лишь бы ты не упорхнула? Вопрос на миллион.

— Да ты просто предложи этим китайцам сверху два процента, и они уже завтра будут звать тебя братом и забудут обо всех конкурентах, — гогочет мужчина напротив. Его смех неприятный, лающий, будто где-то под столом сидит ротвейлер с бронхитом. У него и лицо такое же немного собачье, словно немного сплюснутое, с щеками норовящими сползти вниз под давлением гравитации.

Девушка рядом с ним издаёт тоненький смешок, глядя на него снизу вверх. Никогда не поверю, что ей и правда смешно. Наверняка она тоже видит собаку находясь рядом с ним. Интересно, подумывает ли она глядя на него, как хорошо бы смотрелся на его шее строгий ошейник? Я — да.

— А вот я не согласен, — встревает другой мужчина, поправляя часы на запястье так, чтобы бриллианты на циферблате точно отразили свет люстр. — Если они так легко меняют сторону, где гарантия, что завтра они не кинут и нас? Я бы вообще с узкоглазыми не связывался, будь моя воля.

Ах да, здравствуйте. Добро пожаловать на наш «романтический ужин», который внезапно оказался заседанием клуба любителей бизнес-жаргона и стереотипов.

Я сижу, слегка откинувшись на спинку стула, и делаю вид, что поглощена содержимым своего бокала. Мужчины всё это время обсуждают контракты, поставки и чьи-то проценты, и мне остаётся только ловить отдельные слова, будто они сказаны на китайском (ха-ха, как символично).

Я где-то просчиталась. Но где именно? Я же была уверена, что всё развивается идеально: правильные взгляды, нужные слова, даже переезд в дом произошёл быстрее, чем я рассчитывала. И вот результат — я сижу в ресторане в лучшем платье и слушаю переговоры о том, кто сколько кому должен. Хотя полагала, что буду слушать признания в любви и извинения.

Видимо, слишком рано расслабилась. Надо было мариновать Даниила подольше, играть в долгую, а не радостно кидаться в его постель как в омут с головой при первой возможности. Но нет, мне же захотелось «поскорее выполнить заказ». Браво, Женя. Ноль звёзд из пяти за стратегическое мышление.

Я подношу бокал к губам, иронично улыбаюсь собственным мыслям.

Ну что ж, зато теперь у меня есть уникальный опыт: романтический ужин вшестером. С бизнес-партнёрами. Разве не каждая девушка о таком мечтает?

— А вы, барышня… как вас там зовут, запамятовал, — вдруг обращается ко мне «ротвейлер», отрываясь от тарелки и глядя с любопытством, в котором больше скепсиса, чем интереса. — Чем занимаетесь? Даниил впервые на моей памяти пригласил кого-то из своих женщин на нашу встречу.

Запамятовал? Я же даже не представлялась.

Воздух вокруг будто становится гуще. Женщины при них синхронно поворачивают головы в мою сторону, словно по команде — оценивающе, хищно.

Я ставлю бокал на стол, делаю паузу ровно столько, чтобы успеть улыбнуться так, будто именно я здесь хозяйка положения. Уже раскрываю рот, готовая выдать свою легенду — коротко, с улыбкой, чуть провокационно, как умею. Но не успеваю.

— Женевьева работает в сфере связей с общественностью, — ровно и спокойно произносит Даниил, даже не поворачиваясь ко мне. Его взгляд по-прежнему прикован к столу и вилке, которую он лениво крутит в пальцах.

Слова падают на стол тяжёлым приговором, как печать в документе. Обжалованию не подлежит. Я моргаю, чувствуя, как внутри что-то поднимается — смесь раздражения и укола самолюбия.

Мне что же теперь и самой за себя отвечать нельзя?

— Связи с общественностью? — усмехается мужчина с бриллиантовыми часами. — Ну-ну. Значит Женевьева помогает тебе сглаживать углы, Даниил?

Он делает акцент на моем имени и меня передергивает от этого. Ну конечно же он считает, что это мой псевдоним.

— Скорее создавать правильные акценты, — отвечает он всё тем же уверенным, чуть скучающим голосом. — У неё талант к тому, чтобы направлять внимание туда, куда нужно. Не знаю как я справлялся без нее раньше. Правда, детка?

— Тебе виднее, — пожимаю я плечами и начинаю неспешно крошить лист салата на тарелке, чтобы чем-то занять руки. С большим бы удовольствием я бы сейчас выплеснула что-нибудь в лицо мужчине напротив, чтобы стереть с его губ эту ироничную усмешку.

Я улыбаюсь, хотя внутри всё бурлит от раздражения. На всех. И на Даниила в особенности. Отлично. Значит, сегодня я не спутница или его девушка, а «PR-приложение» к бизнесу.

Спутницы партнёров скользят по мне взглядами — любопытными, цепкими, с той самой лёгкой ревностью, что прячется за идеально накрашенными губами. Мужчины уже снова ушли в обсуждение контрактов, цифр и каких-то процентов, их голоса звучат ровно, деловито, и тонут в общем гуле ресторана.

Я украдкой рассматриваю женщин за столом. Ни одна из них не произнесла более пары слов с момента, как они появились, но на их лицах нет и тени недовольства этим фактом. Ухоженные, у каждой свой внешний типаж, но обе одинаково безупречные: гладкие волосы, дорогие украшения, осанка, будто у них на голове балансирует поднос с бокалами шампанского. Одна брюнетка с азиатскими чертами лица. Вторая — золотистая блондинка как из голивудских фильмов, но без избыточной пластики или ботокса. Они словно растворяются в тени своих мужчин, но делают это так красиво, что создают иллюзию гармонии.

И тут меня прошибает осознание: прямо как я, когда работаю с клиентом. Выглядеть безупречно, быть «поддержкой», кивать, улыбаться, наполнять пространство нужной энергией — ничего лишнего.

Стоп. Клиенты!

Я щурюсь, глядя внимательнее. Их позы, взгляд, лёгкие прикосновения к рукам мужчин, улыбки в нужные моменты.

Точно же. Они эскортницы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Чёрт, — мысленно ругаюсь я, едва не подавившись вином. — Как я могла не заметить этого сразу?

Я зависла в своих мыслях, улетела в свои фантазии про «романтический ужин», а элементарное — прозевала. Вот так да. Браво, Женя, уровень профессионализма зашкаливает.

Эскортницы, Женя. А ты чего ожидала? Что партнёры придут с женами, обсуждать ипотеку и детский сад?

Меня накрывает и злость, и стыд за то, что я позволила себе расслабиться. До меня внезапно доходит — Даниил поставил меня и их на один уровень. За этим столом я ничем не отличаюсь от них. Те же самые «спутницы», только у меня чуть другая упаковка: я живу с ним в коттедже и изображаю девушку, в которую он может влюбиться, если мне повезет. А они — играют роль подруг на вечер, и за это им платят прямо. Так что они в большем выигрыше чем я.

И мне становится неприятно.

Я-то думала, что раз он позвал меня к себе домой, значит — для него я не просто игрушка на время. Что, может быть, я для него особенная, почти вошедшая в высшую лигу. Что он видит во мне нечто большее, чем красивую декорацию рядом с собой. А выходит… всё проще. Для него я сейчас наравне с ними. Просто ещё одна женщина рядом за столом, которую он как аксессуар показывает партнерам.

Я беру бокал, делаю глоток вина, и вкус кажется горьким, хотя ещё пару минут назад оно было божественным.

И внутри всё сжимается от обиды.

И тут я замечаю деталь. На запястье у спутницы «ротвейлера» — тонкий золотой браслет с крошечной подвеской. Птичка.

Я моргаю пару раз, чтобы убедиться, что мне не показалось. Точно такая же птичка есть у меня.

Моя — хранится в шкатулке, Сёма подарил её мне после первого крупного заказа, когда я принесла ему куш и доказала, что умею играть по-крупному. Этот маленький символ был чем-то вроде негласного знака отличия. «Ты в деле, детка».

И вот теперь я вижу такой же на чужой руке.

На руке девицы, которая мило сидит и кивает своему «ротвейлеру», изображая заинтересованность.

Внутри меня вдруг распускается пакостливая радость. Значит, она не просто так тут. Её тоже наняли. Возможно, жена «ротвейлера», возможно, его конкуренты. Неважно. Главное — она работает. Точно так же, как когда-то работала я.

И мысль об этом щекочет изнутри, заставляет губы дёрнуться в злой усмешке. Вот уж действительно: судьба любит иронию.

Так ему и надо. Пусть хлебнёт из этой чаши до дна.

Как и Даниил со временем.

Глава 17.

Руслан.

— Громов, ты заебал в облаках летать!

Резкий окрик коллеги пробивает меня сильнее, чем толчок в плечо, который тут же прилетает сверху. Экипировка смягчает удар, но осадок остаётся. Щёлкаю себя мысленно по лбу: да, Громов, хватит тупить, от тебя реально зависят жизни.

— Я в норме. — отмахиваюсь, но взглядом даю понять что замечание принял, оно заслуженное. — Просто задумался.

Смена начинается с огоньком. По тревожному звонку — сообщение о возгорании на крупном складе. Мы даже не успеваем до конца проснуться: ещё несколько минут назад сидели в дежурке, а теперь уже летим на полной скорости, сирена воет, отблески мигалок прыгают по стеклу, мотор ревёт так, что в груди дрожит.

В кузове тесно: ребята проверяют снарягу, кто-то молча закрывает глаза, кто-то нервно барабанит пальцами по колену. Новички сидят с видом «куда нас, мать его, занесло» — и это бесит. Объяснять им элементарщину приходится прямо в пути: «Не стой, где горит», «Не путайся под ногами», «Смотри, куда бежишь». Чувствую себя не спасателем, а экскурсоводом.

Я сам никакой: не выспался так, что в глазах мутит. Голова тяжёлая, будто в неё мешок песка загрузили. Но я знаю — стоит оказаться на месте, и организм включится. Адреналин вырубает сон лучше любого кофе.

Автомобиль резко сбрасывает скорость, и мы подкатываем к складу. Перед глазами вырастает огромное серое здание, из которого клубится густой чёрный дым. Зрелище сто процентов на десятки километров. Огонь вырывается из окон, раздуваемый ветром, и слышен треск рвущегося металла. В нос тут же бьёт запах жжёного топлива вперемешку с пластиком. Тошнотворный коктейль.

Крики. Паника. Люди носятся возле ворот, кто-то зовёт по имени, кто-то рыдает. Дым стелется низко, глаза режет даже сквозь маску.

На тут судя по всему всего расчета четыре, а нужно все восемь. Но подъехать почти невозможно. Места между корпусами строений так мало, что хер два сюда еще хоть кто-то влезет. Уже и так по головам друг друга бегать будем. Но кому важна пожарная безопасность, когда каждый сантиметр земли больших денег стоит. Чертовы бизнесмены.

Сердце делает пару лишних ударов, но голова проясняется. Весь туман сна исчезает за секунду.

— Группа первой помощи, занимайте позицию! — рявкаю я, выпрыгивая из машины.

И вот он — хаос. Передо мной десяток раненых: кто-то сидит, зажимая руку в местах ожогов, у кого-то кровь течёт по лицу, кто-то лежит и даже не двигается. У ворот слышны истеричные голоса, изнутри доносятся новые крики. Огонь облизывает стены, готовясь проглотить всё здание целиком.

Это ад. Но для нас — почти обычный рабочий день.

— Быстро, оцепление! Пострадавших подальше от дыма! — голос срывается в рёв, но иначе никто не услышит.

Ребята рассредотачиваются. Новички мнутся, глаза бегают. Отлично. То, что надо, — два живых тормоза в команде, когда на кону жизнь.

— Эй, герой, — хватаю одного за шкирку и трясу. — Видишь того мужика с перебинтованной рукой? Тащи его в сторону скорой. И живо!

Парень кивает слишком быстро и бросается исполнять. Ну хоть так.

Я сам бегу к ближайшему лежащему. Мужик без сознания, лицо в саже, грудь еле-еле поднимается. Живой. Спасибо и на том. Подхватываю его за плечи, тащу, а под ногами хрустит стекло.

— Держись, мужик, не помрёшь сегодня, — бурчу сквозь зубы, хотя он меня всё равно не слышит. Но самому легче, когда говорю.

На секунду оглядываюсь: дым становится гуще, где-то грохнуло — похоже, часть крыши не выдержала. Чёрт. Нам нужно время, а его у нас нет.

Сдаю мужика санитарам, снова возвращаюсь к зданию. Адреналин шпарит так, что тошнит сильнее, чем от недосыпа.

— Громов! — кричит кто-то из ребят, показывая рукой внутрь. — Там зажаты!

Я киваю и бегу следом. Внутри — кромешный кошмар: видимость почти нулевая, дым стелется низко, кругом клубы гари, стены трещат. Дышать тяжело даже в маске. Где-то сквозь шум слышен женский плач.

Иду на звук. Два человека: парень и девушка, придавлены металлической балкой. Парень пытается удержать её на себе, чтобы девчонку не расплющило, но силы его кончаются. Он бледный, глаза выпучены, кровь на лбу.

— Тихо-тихо, — рявкаю, — сейчас вытащим.

— Вытащите её, — сипит парень. — Я… не…

— Помолчи. — прикусываю губу, подставляю плечо под перекошенный металл. Жжёт кожу даже сквозь костюм, мышцы стонут, но балка сдвигается.

— Подстрахуйте! — ору ребятам.

Девчонку вытаскивают первой. Она цепляется за мою форму, рыдает. Парня тоже удаётся вытащить. Живой.

Мы выходим из этого ада, стаскиваю маску и в лёгкие врывается чистый воздух. В нём тоже запах гари, но он всё равно кажется самым чистым на свете.

Я сплёвываю чёрную слюну и усмехаюсь самому себе. Чудесная профессия. Позволяет радоваться мелочам.

Смотрю на ребят. Новички бледные, как смерть, но работают. Старики привычно пашут на износ. Никто даже не думает останавливаться.

И я такой же, вечно лезу туда, откуда нормальные люди бегут прочь. Но, чёрт возьми, без этого уже не умею жить.

Я возвращаюсь на склад. Пробираюсь сквозь дым, в голове шумит как в трубе. Вроде всё под контролем, работаю по схеме: проверка помещений, поиск выживших. Я отгоняю чёрные клубы рукой, осматриваю территорию склада. Люди кашляют, кричат, кто-то зовёт на помощь. Я уже собираюсь дать команду парням, как вдруг взгляд цепляется за фигуру у стены.

Девушка. Невысокая, волосы светлые до плеч, сидит у самого пола, лицо прикрыто рукой. Она выглядит так, будто вот-вот рухнет. Сердце у меня падает в пятки. Женя?! Какого хрена? Она не может быть здесь.

Я моргаю, напрягаюсь, срываюсь с места. Бегу к ней, перескакивая через обломки. В голове только одна мысль: какого чёрта она здесь? Как она оказалась на горящем складе?!

— Эй! — кричу, хватая её за локоть, поднимая и разворачивая к себе.

И только тогда понимаю — не она. Черты лица другие, взгляд чужой, в глазах паника. Девушка едва стоит на ногах, кашляет так, что уже губы синие.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Передаю пострадавшую в руки напарника, что отведет ее к выходу. Продолжаю осматривать помещение, но внезапно оборачиваюсь чтобы еще раз утвердиться в мысли — это была не она.

И вот эта секунда отвлечённости стоит мне удара. С потолка осыпается кусок балки, и валит груду стеллажей, цепляет меня по плечу. Сначала просто звон в ушах, потом боль расползается, горячая, тупая. Я пригибаюсь, инстинктивно отталкиваю обломки, чтобы не завалило сильнее.

— Громов! Ты как?! — орёт один из моих ребят.

— Живой! — рычу сквозь зубы, хотя плечо ноет так, что пальцы немеют. — Работай, мать твою, не стой столбом!

Выбираемся наружу, и только на воздухе понимаю, что мне чертовски повезло. Но наверняка будет синяк во всю спину. Плевать.

На что не плевать — что я позволил личным мыслям влезть в мою голову во время работы. И вот самое мерзкое — я злюсь. На себя за то, что отвлёкся. А на неё. На эту чертовку, которая сидит где-то в тёплом доме с моим братцем и даже не подозревает, что мне почти прилетело по башке из-за того, что я, как дурак, «увидел» её там, где её быть не могло.

Остаюсь стоять, сжимая больное плечо. На языке — привкус гари и крови. Сердце бьётся, как бешеное.

Рявкаю на команду, заставляю всех шевелиться быстрее, и сам врубаюсь в работу так, будто от злости можно заглушить боль. Но внутри всё равно свербит, будто нарыв под кожей — готов лопнуть в любой момент.

Всё в моей жизни пошло по пизде ровно тогда, когда появилась эта чертова Женя. И я почти ненавижу её за это.

А сильнее всего бесит то, что сам же продолжаю о ней думать. Как долбаный идиот.

Спустя несколько часов напряжение наконец отпускает. Большинство пострадавших вывезены, медики сегодня работают просто охренительно — у меня даже слов других нет. Огонь локализован, очаги дотушены, помещения, где могли оставаться люди, прочесаны.

Когда понимаю, что без моего постоянного присутствия ребята уже справляются, сам сдаюсь в руки врачей. Пусть подтвердят — переломов нет, жить буду, травма неопасная. Если не получить эту справку сразу — потом руководство будет иметь, особенно этот новоиспечённый руководитель подразделения. Станет рассказывать, что я пример подаю плохой, коллектив подставляю. На самом деле они просто жопы свои прикрывают: случись со мной что — крайние сразу они, к ним вопросы возникнут.

Возвращаюсь в часть, и меня встречает самое страшное — не огонь и дым, а комп и бумажная смерть. Сажусь, открываю файлы и понимаю, что впереди дохренища работы: рапорт о выезде, акты обследования места пожара, протоколы измерения температур, план-схема, куда мы смогли технику загнать, анализ действий экипажа, статистический отчёт. Смотрю на всё это — и каждый раз думаю:

где моя жизнь свернула не туда?

«…Осмотр помещения склада показал, что очаг возгорания находился в центральной части сооружения, на первом этаже. Верхние этажи подверглись сильному воздействию пламени и теплового излучения, что привело к частичному обрушению конструкций крыши и перекрытий второго этажа.

...

Стены хранилища частично повреждены тепловым воздействием и деформированы вследствие высоких температур. Огонь распространился на стеллажи и хранимые товары, вызвав сильные деформации металлических элементов конструкций. Наблюдается значительное разрушение отделки стен и пола, выгорание отделочных покрытий и деревянных изделий.

...

Особенностью данного пожара стало быстрое распространение огня по всему зданию, вызванное наличием легкогорючих материалов, расположенных в непосредственной близости друг от друга. После локализации и ликвидации пожара зафиксирована утрата значительной части материальных ценностей и серьёзные разрушения помещений.»

Любил бы я всю эту мукулатуру — принял бы предложение брата сидеть с ним в офисе, тасовать контракты, пить кофе из фарфора. Но нет, я же «практик», мне «на земле» нужно быть. И всё равно эта бумажная дрянь меня догоняет.

Ну, ладно. Надо — значит, надо. Зубы сжал, закинулся парой нурофена и продолжил мучить клавиатуру, пока пальцы не начали отказывать

К вечеру ловлю себя на мысли: к чёрту всё, не хочу возвращаться в свою квартиру сегодня. Там меня встретят только стены и тишина, а значит, я буду до упора гонять в голове события дня, перемалывать каждую деталь, злиться на себя и снова всё переживать. Нет уж, спасибо.

Лучше рвану за город, к брату. У него всегда найдётся место для того, кто еле ноги волочит и бокал чего-нибудь дорогого, чтобы расслабиться. К тому же завтра у меня официально выходной — дали время на восстановление. Можно будет нормально вырубиться, отоспаться как человек.

В голове сразу всплывает мысль:

а ещё там Женя

. И вот от этого настроение становится странным — смесь раздражения и какого-то адреналинового интереса.

Дом встречает меня тишиной и запахом дорогого парфюма, но едва я захлопываю дверь — понимаю, что тишина обманчива. Из глубины, со второго этажа, доносятся голоса. Повышенные, раздраженные.

Я замираю в прихожей. В ушах до сих пор стоит звон после выезда, плечо ломит, а тут ещё это.

Сначала резкий, хлёсткий голос Даниила — короткие фразы, будто удары. Потом её — звонче, выше, со сталью внутри. Слышатся слова — «обязан», «понимаешь», «честно»… Но не сами фразы важны, а то, как они звучат.

Они спорят. Жёстко. И я чувствую, как уголки губ сами собой ползут вверх. Значит, всё-таки не такая у них идиллия, как хотелось казаться.

Но радость наполовину горькая. Потому что в его голосе слишком много злости. Он давит. А в её — слишком много горечи. Она огрызается, но звучит так, будто защищается.

Я сжимаю кулаки.

Идиотка. Сама напросилась. Знала же, во что лезла.

Но мне чертовски неприятно слышать, как он с ней разговаривает. Возникает мысль не пойти ли вмешаться, но останавливаю себя — это не мое дело.

Я выдыхаю, провожу рукой по лицу и остаюсь стоять в тени коридора. Раздражение, злость и что-то неприятно-острое перемешиваются внутри, оставляя едкий привкус на языке.

В итоге просто ухожу в свою комнату громко хлопнув дверью, чтобы дать понять, что я дома.

Глава 18

— Честно признаться, я не очень понимаю суть твоей претензии, — голос Даниила равнодушен, почти ленив, будто мы обсуждаем погоду.

Он небрежно скидывает пиджак на спинку кресла и его спокойствие выводит меня из себя ещё больше.

— Наверное, потому что я ничего такого и не говорила, — отвечаю холодно, хотя сама чувствую, как голос дрожит.

Воздух в комнате густой, будто перед грозой. Я подхожу к мини-бару в гостиной, стараясь двигаться медленно, чтобы он не заметил, как во мне всё кипит. Стеклянные полки блестят от света лампы, в бутылках отражается мой собственный силуэт — чужой, напряжённый, сжатый.

Беру тяжёлый рокс, щедро наливаю себе виски. Пахнет дубовой бочкой и чем-то еще, неузнаваемым.

Пью залпом. Горло обжигает, дыхание сбивается, и я почти задыхаюсь — но не подаю виду.

Слёзы всё равно выступают, щиплют глаза, и я злюсь на себя ещё сильнее за это.

— Отлично, — выдыхаю сипло, ставя стакан на стол чуть громче, чем нужно.

Поворачиваюсь к Даниилу, опираюсь рукой на стол, и встречаю его спокойный, равнодушный взгляд взгляд — такой, будто он всё уже решил.

А я — просто одна из его ошибок, случайно оказавшаяся в его доме.

— Ну ты очень красноречиво молчала, — произносит он с тем самым спокойствием, от которого хочется либо заорать, либо швырнуть в него бокалом.

Я перевожу взгляд на него, потом на отражение в зеркале бара. Вижу себя — растрёпанные волосы, чуть смазанная бокалом помада, взгляд, в котором слишком много усталости и непрошеных мыслей. И вдруг остро понимаю: что я вообще здесь делаю?

Пока мы ехали домой из ресторана, я молчала. Просто сидела, глядя в окно, и пыталась переварить всё, что произошло. Это ведь должно было быть свидание. Романтика, шампанское, тихий разговор. А в итоге — деловая встреча с его партнёрами, где я чувствовала себя аксессуаром, красивой деталью интерьера.

Я не привыкла к такому формату.

Мне всегда было проще: появляться в жизни мужчины эпизодически, ровно настолько, чтобы оставаться в его голове. Сообщение, встреча, флирт, фотография в нужный момент — и всё. Контроль. Дистанция. Ритм, в котором я чувствовала себя сильной.

А теперь… я живу на его территории. Дышу его воздухом. Хожу по дому босиком, где каждая деталь — напоминание, что это не моя жизнь. И не мои правила.

Я в ловушке собственного же плана.

И самое дурацкое — меня задевает.

Задевает до боли, что он не хочет меня так, как хотели все остальные. Не теряет голову. Не теряет контроль.

Как будто я для него — просто временный штрих, а не искра, способная выжечь землю под ногами.

И чем спокойнее он себя ведёт, тем сильнее внутри меня нарастает эта тянущая, почти болезненная злость.

— Я просто… расстроилась, — выдыхаю, стараясь звучать спокойно, но голос всё равно дрожит. — Думала, мы проведём вечер вместе.

Даниил, даже не поднимая взгляда и начинает расстёгивать манжеты на сорочке.

— Так мы и провели его вместе, — произносит он спокойно, как будто ставит точку в разговоре.

— Не так, как я ожидала, — выдыхаю, и скрещиваю руки на груди, словно пытаюсь защититься от его ледяного спокойствия. — В итоге ты просто привёл меня на деловой ужин.

— Детка, я деловой человек, — он усмехается уголком губ, словно это объяснение оправдывает всё. — Свободный вечер для меня — непозволительная роскошь.

Я не выдерживаю и фыркаю.

Крепкий алкоголь уже стучит в висках, мысли путаются, а язык становится слишком честным.

— А как же я? — спрашиваю, чувствуя, как в голосе появляется надлом. — Разве это честно?? Разве ты не должен хотя бы иногда уделять время женщине, с которой живёшь?!

Он поднимает взгляд, и в этих спокойных, тёмных глазах нет ни раздражения, ни сожаления — просто холодное любопытство, будто он рассматривает интересный случай.

— А мы с тобой живём вместе? — спрашивает он тихо, с той самой мягкой интонацией, от которой мурашки бегут по коже. — Я думал ты просто живешь у меня.

Я теряюсь.

На секунду не нахожу, что ответить, потому что его слова звучат так, будто он только что выбил из-под меня опору.

В груди что-то щёлкает.

Где-то на уровне сердца — неприятно, громко, болезненно.

— Знаешь что? — я с трудом выдыхаю и ставлю пустой бокал на стол. — Я, пожалуй, пойду.

— Куда? — в его голосе нет тревоги, только ленивое любопытство.

— Не волнуйся. Не так уж далеко.

Я разворачиваюсь и иду к двери, стараясь держать спину прямо, но плечи предательски дрожат.

На лестнице спотыкаюсь — то ли от опьянения, то ли от злости.

А потом бегу наверх. Уже не могу больше притворяться спокойной, не могу держать эту чертову маску “всё под контролем”.

Хлопок двери. Тишина.

Комната кажется холоднее, чем обычно.

Хватаю чемодан из-под кровати, ставлю на покрывало и начинаю швырять туда вещи.

Без разбора, первое что попадается мне в руки.

Платья и туфли. Следом косметичку. Зарядку.

Где-то между вторым и третьим свитером вдруг понимаю, что сама не знаю, куда собираюсь ехать. Домой?

Дыхание сбивается. Глаза щиплет, но плакать — последнее, что я себе позволю.

За спиной тихо скрипит дверь.

Он.

Я чувствую его прежде, чем вижу — этот ледяной контроль, от которого в комнате будто становится теснее.

Даниил стоит в дверном проёме, руки в карманах, рубашка чуть расстегнута.

Смотрит на меня спокойно, почти безучастно, будто все это сцена из фильма, который он уже видел.

— Значит, убегаешь? — спрашивает он наконец, и в голосе ни злости, ни удивления.

Только странная усталость.

Я отворачиваюсь. Делаю вид, что слишком занята тем, чтобы затолкать в чемодан халат, который уже в третий раз падает обратно на пол.

— Я не убегаю, — выдыхаю сквозь зубы. — Просто не хочу мешать тебе заниматься своими важными делами.

Он делает шаг ближе. Я слышу, как тихо поскрипывает паркет.

— А по твоему мнению я должен только заниматься тобой?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вскидываю голову, оборачиваюсь — в глазах злость, в горле ком .

— Нет, ты вообще ничего мне не должен! — слова вырываются слишком громко, резко, будто я отстреливаюсь. — Ты просто держишь меня тут как декор, ничего не обещая взамен, все честно!

Молчит.

Секунда, две, три.

Тишина такая плотная, что слышно, как где-то у соседей открывается гараж и выезжает машина. Как вечерние птицы устраивают перекличку. Где-то хлопает дверь.

— Интересно, — произносит он после паузы. — Ты действительно собираешься уйти… или просто хочешь, чтобы я тебя остановил?

Я замираю, держа в руках платье.

И, чёрт возьми, ненавижу, что он, как всегда, прав.

Воздух трещит от невысказанного. Я готова кричать, доказывать, но он захлопывает дверь, и звук этот отсекает меня от внешнего мира. Остаемся только мы двое, и это напряженное, густое поле между нами.

Даниил подходит ко мне вплотную, теперь возвышаясь надо мной за счет своего роста. Он не дает мне сказать и слова. Его руки на моих плечах, тяжелые и горячие. Его взгляд — угроза, которую я считываю всем телом.

— Хватит, — его голос низкий, властный, и он резко прижимает меня к себе, заглушая мой протест поцелуем. Это не ласка. Это завоевание.

Я борюсь, упираюсь ладонями в его грудь, но мое сопротивление — лишь искра, которая разжигает пламя. Он ловит мои запястья, отводит за спину, и я чувствую, как трепет пробегает по мне. Я поймана. И часть меня хочет быть пойманной.

Он отрывается от моих губ, дыхание его прерывисто.

— На колени, — говорит он, и в его тоне нет просьбы. Это приказ.

Глава 19

Сердце колотится где-то в горле. Я отступаю на шаг, наш взгляд скрещен. В его глазах — вызов и та темная уверенность, которая заставляет сжиматься низ моего живота. Медленно опускаюсь перед ним на колени. Ковер мягко проминается подо мной. Это мой выбор. Мое молчаливое «да».

Его пальцы проскальзывают в мои волосы и сжимают их — не больно, но с такой твердостью, что не оставляет сомнений в его намерениях. Он направляет мою голову вниз, к мощному напряженному члену, выпирающему под тканью его брюк. Мое сердце выстукивает бешеный ритм, а в ответ на его молчаливый приказ по низу моего живота разливается влажное, жадное до ярких ощущений тепло.

Мои пальцы дрожат, когда я расстегиваю его пояс, пуговицу, молнию, не теряя взгляда мужчины передо мной. Каждое движение становится намеренно медленным, обжигающим. Когда я наконец освобождаю его член, он тяжёлый и твердый, пылающий жаром в моей ладони. Воздух наполняется его терпким, мускусным запахом — ароматом чистого, ничем не прикрытого желания.

«Рот», — его голос низкий, хриплый, и это тоже не просьба.

Я закрываю глаза на секунду, чувствуя, как по всему телу пробегает нервная дрожь. Затем я наклоняюсь, ведомая его рукой в моих волосах. Первое прикосновение губами к головке заставляет Даниила резко выдохнуть. Я начинаю медленно, исследую форму и фактуру языком, ощущая, как под моими ладонями вздрагивают мышцы его бёдер.

Его сдавленный стон, когда я принимаю его глубже, — это самая сладкая победа. Его пальцы сжимаются в моих волосах, но на удивление он не торопит меня, позволяя самой задавать ритм. В этом моменте я та, кто контролирует его наслаждение. Я чувствую каждое напряжение в его теле, каждое биение его пульса у себя на языке. Эта власть — власть той, кто служит, — опьяняща похлеще вискаря. Я ощущаю его силу, его доминирование, превращая их в сырой, неподдельный экстаз, который заставляет мужчину стонать и терять контроль. И в этом я сама становлюсь сильнее.

Но Даниил не позволяет мне довести его до оргазма. С низким рыком, в котором читается предел его терпения, он вырывает свой член из моего рта. Пальцы его, все еще вплетенные в мои волосы, резко оттягивают мою голову назад, заставляя встретиться с его взглядом. В его глазах — неподдельная буря, темная и манящая.

— Довольно, — его голос хрипит от напряжения. — Теперь моя очередь.

Он властно поднимает меня с колен. Его руки на моей одежде — не раздевают, а срывают её. Резкий звук рвущейся ткани смешивается с моим прерывистым дыханием. Ему нет дела до пуговиц и швов, его цель — обнажить меня, и он достигает её с первобытной прямотой.

Сильные руки резко разворачивают меня и толкают на пол. Я падаю на ковер, и через мгновение Даниил уже надо мной — его тело тяжелое, мускулистое, покрытое испариной. Ткань мужских брюк слегка царапает мою разгоряченную кожу. Его колено грубо раздвигает мои ноги, обнажая меня целиком.

Он не медлит ни секунды. Одним мощным, точным толчком он входит в моё влагалище, заполняя меня собой. От этого резкого, почти болезненного проникновения мы оба издаём сдавленные крики — он от грубого наслаждения, я от шока и щемящего удовольствия, сметающего всё в сознании.

Его руки, как тиски, держат мои бёдра, прижимая меня к полу, не оставляя ни шанса отстраниться. Его таз задаёт ритм — это не любовная игра, а животное, неумолимое соитие. Каждый его толчок заставляет меня вздрагивать, каждый раз когда он выходит — стонать от пустоты. Я впиваюсь пальцами в ворс ковра, моё тело выгибается, полностью отдаваясь этой необузданной силе.

Я чувствую каждый сантиметр его члена внутри себя, каждое напряжение его мускулов. Его хриплое дыхание обжигает мою шею, его слова — грязные, поощряющие — заставляют меня гореть ещё сильнее. Даниил берёт всё, что хочет, а я отдаю, потому что мое тело, моя плоть жаждет этой грубой власти надо мной.

Оргазм накатывает внезапно, сокрушительной волной. Моё влагалище судорожно сжимается вокруг его члена, и я кричу, не в силах сдержаться. Чувствуя мои спазмы, он срывается на низкое, победное рычание и, сделав ещё несколько глубоких, мощных толчков, изливает свою сперму глубоко во мне.

Наступает тишина, густая и звенящая. Он на мгновение обрушивается на меня всем своим весом, а затем перекатывается на бок.

Даниил ничего не говорит. Он просто целует мой висок. Мы лежим на полу, два побеждённых победителя, нашедшие в этой буре самый древний из возможных языков примирения.

Он лежит на спине, тяжело дышит, грудь вздымается и опадает. Его рука всё ещё покоится на моей спине — будто даже сейчас он боится, что я позволю себе ускользнуть.

Я прислушиваюсь к бешеному стуку своего сердца — громкому, живому, ещё не остывшему после бури. Постепенно оно выравнивается, и мой собственный ритм дыхания подстраивается под мужской рядом, будто мы всё ещё связаны.

И этим чувством — осознанием, что я смогла лишить Даниила контроля, полностью, бесповоротно, — я наслаждаюсь больше всего.

Этот властный, холодный мужчина, привыкший держать весь мир в своих руках, сейчас лежит сражённый, разоружённый.

Опустошённый мной.

И в этом есть сладость победы, от которой кружится голова.

Я поворачиваюсь на бок, кладу голову ему на грудь и провожу ладонью по его торсу под расстегнутой сорочкой — горячему, влажному от пота. Под пальцами чувствуются мышцы, напряжённые, будто он до сих пор не отпустил контроль. Он вздрагивает от моего прикосновения.

В полумраке комнаты его лицо наполовину скрыто тенью, но я вижу, как он смотрит в потолок — взгляд тяжёлый, затянутый чем-то мрачным, будто его одолевают мысли, которые ему не хочется произносить вслух.

Его рука вдруг обхватывает мою щёку. Резко, жёстко, почти больно — так, что я невольно замираю. Он поворачивает моё лицо к себе, заставляя встретиться с ним глазами.

— Ты просто нереальна, — произносит он хрипло, будто это вырвалось само, против воли. В его голосе нет лести, ни тени флирта. — Я никогда ни с кем не чувствовал ничего подобного. Это… сводит с ума.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он замолкает. Его челюсть сжимается, мышцы на шее напрягаются. Между нами повисает тишина — густая, давящая, почти физическая.

И в его взгляде на миг мелькает тень — горечь, будто он сказал больше, чем хотел.

— И черт возьми, — он выдохнул, и в его голосе прорвалась настоящая злость, — как же обидно, что ты обычная проститутка.

Глава 20

Мои глаза распахиваются. Я замираю и словно перестаю дышать.

— Ты, кажется, удивлена, что я знаю? — произносит он спокойно, и от этого спокойствия по коже пробегает дрожь.

Голос низкий, хрипловатый, слишком ровный — так звучат люди, которые держат эмоции под замком.

Он притягивает мое лицо ближе и сам приподнимается, приближаясь ко мне почти вплотную. В свете фонарей за окном его глаза кажутся темнее обычного — почти чёрными.

Я могла бы притвориться, что ослышалась. Могла бы изобразить непонимание, сделать вид, что не знаю, о чём он.

Но тело выдаёт меня с головой — резкий вдох, дрожь, тень страха в зрачках.

— Право, — продолжает он с едва заметной усмешкой, — я чувствую себя немного оскорблённым, если ты и правда предполагала, что я настолько наивный.

Он сжимает мой подбородок сильнее — боль режет, будто тонкий лезвием под кожей. Я чувствую, как пальцы больно впиваются в лицо. Почти наверняка будут синяки. Но это сейчас последнее, о чём я думаю.

— Что, даже не будешь оправдываться? — его голос спокоен, но под этой ровностью слышится сталь.

— А это поможет? — слова звучат хрипло, горло сжимает, дышать больно. Говорить почти невозможно когда тебя держат вот так. От боли чувствую как начинают течь по щекам слезы

Он смотрит на меня сверху вниз, долго, пристально, будто изучает не человека — объект. Потом, с тем самым холодным пренебрежением, что больнее удара, отпускает.

Я по инерции падаю с его груди на пол ударяясь плечом.

Даниил не обращает внимания. Встаёт, неторопливо подбирает брюки, натягивает их, но оставляет расстёгнутыми, явно и не считает нужным закончить начатое. Его спина — сплошное напряжение, каждая линия выдаёт злость, сдержанную только усилием воли.

Он идёт к минибару.

Наливает себе виски. Отпивает неспешно, не оборачиваясь и не глядя на меня.

Я остаюсь лежать на полу, холод паркетной доски просачивается даже сквозь ковер, заставляя тело невольно вздрагивать. Дыхание рваное, сердце колотится так громко, что я слышу его стук где-то в горле.

В висках пульсирует боль, и кажется, ещё немного — и я потеряю сознание.

Тело ноет, но страх сильнее. Тупой, вязкий, почти физический.

Не знаю, что делать. Подняться? Уйти? Сказать хоть что-то?

— Ну так что?

Его голос режет тишину, как лезвие по стеклу.

Даниил поворачивается, наконец возвращая на меня внимание.

Я молчу. Просто не могу заставить себя говорить.

Он подходит ближе, опускается на корточки рядом. В полумраке его лицо кажется чужим, жестким, отлитым из камня. На губах — едва заметная ухмылка.

От его взгляда внутри всё холодеет. В нём нет ни тени того человека, с которым я сегодня смеялась за одним столом. Ни тепла, ни сомнений. Только сталь, расчёт и безжалостность.

Я отворачиваюсь, машинально пытаясь отодвинуться, отползти хоть на пару сантиметров.

Но он не даёт. Вздрагиваю когда его рука легко ложится мне на плечо — не сильно, но достаточно, чтобы я поняла: дальше не уйду.

— Расскажешь сама, кто тебя послал? — голос низкий, почти бархатный, но от этого только страшнее. — Или придётся силой вытягивать из тебя эту информацию?

Горло сжимается. Воздуха не хватает.

— Я не знаю… — выдыхаю я. Даже не слова — просто дыхание, слабое и дрожащее.

Он наклоняется чуть ближе, и его тень накрывает меня.

— Что ты сказала? — голос ровный, спокойный. Слишком спокойный. — Я не расслышал.

Я чувствую, как сильные мужские пальцы медленно скользят от моего плеча к шее и затылку, заставляя повернуть лицо. Его дыхание — рядом, тёплое, пахнет виски.

А в глазах — то, что пугает сильнее любых угроз: интерес.

Не ярость. Не ненависть.

Холодный, расчетливый интерес хищника, который решил не убивать сразу.

— Повтори, — тихо произносит он. — Я не расслышал.

А я понимаю, что если заговорю сейчас — всё кончено.

И если промолчу — тоже.

— Я не знаю, — выдыхаю чуть громче, чем в первый раз. Голос срывается.

— Я тебе не верю, — произносит он спокойно, почти лениво, но от этой ровности по спине бежит холод.

— Это правда! — слова срываются, я пытаюсь подняться на локтях, но он мгновенно реагирует.

Пальцы вцепляются в мои волосы, грубо оттягивая голову назад.

Боль простреливает по коже, я вскрикиваю, и всё внутри будто сжимается в один пульсирующий комок страха.

То, что ещё несколько минут назад вызывало у меня дрожь удовольствия и вожделения, теперь становится источником чистого ужаса.

Он наклоняется ближе, дыхание горячее, жесткое, пропитано алкоголем и злостью.

— Клянусь! — почти кричу я. — Мне просто дали твои данные… и подсказали, где тебя можно встретить! Я не знаю, кто заказчик, честно!

Он молчит.

Мгновение, два, три — но этого хватает, чтобы сердце успело стучать тысячу раз.

Пальцы в волосах ослабевают.

Даниил отпускает, и я резко втягиваю воздух, хватая ртом, будто только что вынырнула из воды.

Он медленно выпрямляется, тень от его тела падает на меня, отрезая от тусклого света.

— Значит, просто «дали данные», — повторяет он, словно пробует эти слова на вкус. — Удобно.

Я смотрю, как он отходит к окну, и опирается ладонью на раму. Делает еще глоток виски.

Его спина напряжена, дыхание всё ещё сбивается.

— И ты решила сыграть со мной, даже не зная, кто стоит за этим? — голос звучит уже тише, но в нём больше опасности, чем в крике. — Или ты просто такая отчаянная?

Я молчу.

Горло пересыхает, слова застревают. Слёзы катятся по щекам, я даже не вытираю их.

— Знаешь, Женя, — говорит Даниил, глухо, сдержанно. — Если ты мне врёшь, я узнаю.

— Я не вру… — шепчу.

— Тем лучше для тебя. — Он делает шаг ко мне. — Что тебе велели сделать? Украсть? Подбросить что-то?

Молчу.

В следующее мгновение стакан, что. Был в его руке, летит в стену.

Звон стекла режет слух. Я вскрикиваю, прикрываю голову руками.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что они тебе велели сделать?! — кричит он. — Отвечай, дрянь!

— Выйти за тебя замуж! — срываюсь я, голос дрожит, а тело трясётся.

Тишина. Только мое сбившееся дыхание.

— Что? — выдыхает он.

— Мне сказали выйти за тебя замуж и быть рядом. Всё. Больше ничего.

Он стоит надо мной неподвижно.

Кулаки сжаты, плечи ходят от напряжения.

Мне страшно пошевелиться.

Вдруг Даниил подходит к кровати, хватает что-то из вещей и бросает в меня.

— Переоденься. Приведи себя в порядок и спускайся вниз.

Он проходит мимо, даже не смотрит.

— Будем решать, что с тобой делать дальше.

Дверь захлопывается.

Я остаюсь одна.

Дышу рвано, не могу успокоиться.

Смотрю на вещи, упавшие на пол, и понимаю — ничем хорошим это для меня не закончится

Глава 21

Когда наконец спускаюсь вниз, ноги будто ватные.

Каждый шаг отдаётся в теле тяжёлым эхом. На губах до сих пор вкус страха, в груди — глухой, неприятный ком.

Даниил сидит в гостиной. Он переоделся и выглядит так, словно только что вернулся из офиса, в светло-бежевой сорочке и классических брюках. Прическа — волосок к волоску. Единственное домашнее послабление в его облике — пара расстегнутых пуговиц на воротнике.

Сидит на диване, спина прямая, взгляд сосредоточен. На низком столике перед ним — открытый ноутбук, рядом планшет и телефон, в который он сейчас уткнулся. Свет от экрана делает его лицо холодным, отрешённым.

На секунду мне даже кажется, что это просто обычный вечер.

Что он — занятый делами мужчина, а я — его женщина, спустившаяся из спальни после ссоры.

Но нет. В воздухе — та же густая, вязкая тишина, что бывает перед грозой.

Будь это кто-то другой, в иной ситуации — я, может, даже рискнула бы пошутить.

Сказать что-то вроде: «С таким лицом ты, наверное, пасьянсы раскладываешь».

Но не сейчас.

Не после того, как он швырял вещи и кричал на меня.

Не после того, как я видела, как у него дрожат руки, когда он сжимает кулаки.

Я останавливаюсь у порога, стараюсь дышать ровно.

Он даже не поднимает взгляда.

Только коротко бросает, не отрываясь от экрана:

— Садись.

Я делаю шаг вперёд, потом ещё один.

Ткань длинных домашних брюк шуршит по полу, сердце грохочет в ушах.

Кажется, что воздух стал плотным, и каждое движение даётся с усилием.

Сажусь в кресло напротив.

Между нами — всего метр, но чувствую эту дистанцию, будто целую пропасть.

Даниил наконец откладывает телефон, закрывает ноутбук и поднимает глаза.

В его взгляде нет ни ярости, ни злости. Только холод.

Хуже, чем если бы он снова накричал.

— Значит, ты работаешь на кого-то, — говорит он ровно. — И даже не знаешь, кто тебя послал.

Я киваю, с трудом заставляя себя не отводить взгляд.

— И при этом спокойно жила здесь, в моём доме, ела за моим столом, спала в моей постели.

Каждое его слово — как удар.

Я сглатываю, пальцы вцепляются в подлокотник кресла, чтобы не начать дрожать.

— Я не хотела, чтобы всё так вышло… — выдыхаю, но звучит это жалко даже для меня самой.

Он наклоняется вперёд, локти упираются в колени.

Голос низкий, спокойный — слишком спокойный.

— Тогда объясни мне одно, Женя. — Он смотрит прямо в глаза. — Почему я не должен выгнать тебя к черту, а заодно и сдать тебя своей службе безопасности?

И вот теперь мне действительно нечего сказать.

Я сижу, сгорбившись, обхватив себя руками. Пальцы впиваются в ткань, будто если держаться крепче — всё это окажется сном.

Глаза упрямо уткнуты в пол.

— Женевьева Адамовна Ройс… — протягивает Даниил, листая что-то в ноутбуке. Его голос ровный, почти ленивый, но от этого только страшнее. — Псевдоним?

Я качаю головой.

— Нет… у отца французские корни.

Он замолкает, и я чувствую его взгляд на себе. Не вижу, но будто кожей ощущаю — тяжёлый, цепкий, изучающий.

Хочется сжаться, исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы не пришлось отвечать на его вопросы и видеть, как в его глазах меня оценивают — не как женщину, а как объект. Как задачу, которую нужно разгадать.

— Ну допустим, — наконец произносит он, откинувшись на спинку дивана. Крышка ноутбука чуть дрожит, когда он лениво перелистывает страницы. — Двадцать семь лет, не замужем, детей нет. Образование… неоконченное высшее. Так. Ладно, это всё неинтересно.

Он закрывает ноутбук с сухим щелчком.

Этот звук будто режет воздух — коротко, больно, с эхом внутри груди.

Я украдкой поднимаю взгляд. Он сидит напротив, расслабленно, будто мы обсуждаем погоду. Но под этой внешней холодностью что-то гудит — тихо, опасно.

Он не кричит, но от этой тишины куда страшнее.

Пальцы машинально теребят рукав футболки, ногти цепляют ткань.

Воздух кажется тяжёлым, плотным. Стены будто сдвигаются ближе, давят.

Чувство — как в те дни, когда казалось, что выхода нет. Больно, ведь я думала, что больше никогда не окажусь в ситуации, где меня держат в углу и ждут, когда я сломаюсь.

Я обещала себе — никогда больше.

Но вот я снова здесь.

И в его доме, под его взглядом, я ощущаю себя в клетке.

Только на этот раз — клетка красивая, с видом на сад, с мягким диваном.

— А вот и интересное, — тянет Даниил, чуть прищурившись. Пальцы лениво щёлкают по клавиатуре, потом замирают. — Пара приводов в полицию. Мелкие хулиганства… Но смотри-ка, — он поднимает на меня взгляд, — дело подчистили. Аккуратно, местами слишком уж чисто. Так что явно не без посторонней помощи.

Я прикусываю губу, чувствуя, как изнутри поднимается тревога.

Вот чёрт. Я не хотела, чтобы он докопался до этого. Если бы не Сёма со своими связями, я бы тогда не отделалась простой пометкой «мелкое хулиганство».

Даниил резко захлопывает ноутбук. Звук глухой, короткий, будто выстрел.

Он наклоняется вперёд, локти на коленях, пальцы сцеплены в замок. Смотрит прямо, прицельно, как человек, который привык получать ответы.

— И вот что же мне с тобой делать, Женевьева? — говорит он почти устало, но в голосе звенит сталь. — Я, конечно, понимал, что ты нарисовалась не просто так. Но думал, что имею дело с банальным промышленным шпионажем. Уж больно гладко всё у тебя шло.

Я молчу, опустив глаза.

— Моя служба безопасности, — продолжает он, чуть прищурившись, — прошерстила все возможные связи. Ни с кем из моих конкурентов ты не связана. Даже косвенно. — Он наклоняет голову чуть вбок. — Хотя, если верить досье, это даже странно учитывая специфику твоей работы. Слишком уж… неразборчива в связях.

Я мгновенно чувствую, как челюсть напрягается, и зубы сами собой сжимаются.

Он это замечает. Конечно замечает.

На его лице появляется лёгкая, почти незаметная ухмылка.

Он видит, что попал в больную точку.

И знает, что теперь будет туда бить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Более того, — продолжает Даниил, откинувшись обратно, — даже оказавшись здесь, ты не дала ни одной осечки. Не выдала ни жестом, ни словом, что у тебя есть цель. Судя по камерам ты не искала что-либо в доме, не пыталась ничего разнюхать. — Он делает короткую паузу, потом добавляет: — Это почти вызывает уважение. Даже история твоих запросов в интернете чиста и безупречна, только сериалы и социальные сети.

— Я уже говорила, что не знаю, кто заказчик, — шепчу я, чувствуя, как пересыхает горло. — Мне просто дали твои данные.

— Да? — он усмехается коротко, без малейшего признака улыбки. — И кто же тебе их передал?

Я отворачиваюсь. Смотрю куда угодно, только не на него. На пол, на собственные пальцы, на мерцающий экран ноутбука.

— Я не знаю этого человека, — выдыхаю наконец. — Он просто звонил мне и прислал с курьером флешку.

Вру.

И понимаю, что он это видит. Чувствует.

Но, странно, не бросается, не повышает голос, не требует объяснений.

Только наблюдает. С той же ледяной сосредоточенностью, с которой хищник изучает жертву, прежде чем сделать решающий бросок.

— И ты решила, — произносит он медленно, наклоняясь чуть ближе, — что можешь просто влезть в мою жизнь… и остаться целой?

Между нами почти не остаётся воздуха.

Его дыхание касается моей щеки, и по спине пробегает дрожь.

Хочется отпрянуть, но я вся словно приросла к креслу, на котором сижу.

— Ты согласилась играть, Женя, — голос становится ниже, опаснее. — Только вот не поняла, что в этой игре ставки совсем другие, чем тебе сказали.

Он выпрямляется, и он снова возвышается надо мной, вызывая безотчетный страх.

Я невольно сжимаюсь, хотя всеми силами и пытаюсь не показать, что так сильно боюсь.

— И теперь тебе придётся играть по моим правилам, — говорит он ровно, почти спокойно. Но это спокойствие страшнее любого крика. — Или пожалеешь, что вообще взялась. Понятно?

Киваю.

— Я поняла, — выдыхаю, едва не шепотом.

Он смотрит ещё секунду, а затем отворачивается и идёт к кухне.

Каждый его шаг отзывается у меня в груди, как удар молота.

И с каждым шагом дышать становится чуть легче.

Слышу, как открывается дверца холодильника, слышу легкий хлопок, звенит стекло, льётся жидкость в бокал. Позвякивает лёд.

Обычные звуки для дома — но сейчас они кажутся пугающе громкими.

Он не спешит. Не смотрит в мою сторону.

И это почти успокаивает.

По крайней мере, кажется, он не собирается сделать со мной что-то ужасное делать.

Как минимум — не собирается отвезти меня в ближайший подмосковный лес, красиво расстилающийся за коттеджным посёлком, и прикопать где-нибудь между ёлками, под аккуратным ковром из хвои.

Я сглатываю и тихо, почти неслышно, усмехаюсь.

Да, кажется, я всё-таки ещё жива.

Но что-то подсказывает — дальше легко не будет.

Сижу, не двигаясь, пока дыхание понемногу выравнивается.

Надо думать. Надо что-то решать.

Но в голове пусто — страх и адреналин глушат здравый смысл.

Сбежать… возможно ли?

Он знает обо мне слишком много. Этот дом — его территория, его камеры, наверняка и его люди на охране.

Каждый мой шаг под контролем.

Даже если я дойду до ворот — что дальше?

Значит, нужно подождать.

Соглашаться. Играть. Притворяться.

Показать, что я поняла, что сломалась.

А когда он расслабится — найти момент и сбежать.

У меня достаточно средств чтобы уехать на время и затаиться. Сёма поймет, я уверена. Он поможет и прикроет меня, хотя конечно будет сильно недоволен что всё пошло не по плану.

Страх не исчезает, он просто уходит глубже, под кожу.

И там, под этим липким ужасом, шевелится другое чувство — упрямое, холодное, живое.

Я ещё не проиграла.

— Пока поступим вот как, — говорит Даниил, и я вздрагиваю от неожиданности.

Он произносит это спокойно, но в голосе слышится сталь.

— Мы оставим видимость, что ничего не изменилось.

Я поднимаю взгляд.

— В каком смысле «ничего не изменилось»?

Он делает шаг ближе.

— Продолжим изображать пару. Улыбки, прикосновения, поцелуи — всё как раньше. Только чаще и больше. Мы часто будем появляться вместе на людях, начнем мелькать в прессе и если понадобится, я сыграю роль влюблённого идиота.

— И зачем тебе весь этот театр? — спрашиваю я, чувствуя, как в груди нарастает тревога.

— Чтобы выяснить, кому и зачем понадобилась вся эта афера. — Его голос понижается, становится почти хищным. — Кто решил, что может использовать меня таким образом.

Он берёт с кухонного стола бутылку шампанского, и два наполненных бокала, словно речь идёт не о ловушке, а о празднике.

Возвращается, протягивает мне один.

— Просто избавиться от тебя было бы… недальновидно, — произносит он, делая паузу. — Глупо упускать живую улику.

Я не беру напиток.

— Улику?

Он усмехается, поднося свой бокал к губам.

— Ну можешь считать себя партнёром, если тебе так удобнее. Вынужденным.

Я опускаю взгляд в бокал. Шампанское уже не кажется праздничным — оно пахнет металлом.

— Значит, я твоя декорация?

— Нет, — он чуть склоняет голову, уголки губ дергаются в улыбке. — Ты часть плана. И если всё сделаешь правильно — выйдешь из этой истории целой.

Он подходит ближе, и теперь я чувствую аромат его парфюма — резкий, горький.

— Улыбайся, Женевьева, — говорит он тихо. — Завтра вечером у нас приём у партнёров. Пусть все видят, какая мы счастливая пара.

Он поднимает свой бокал, кивком предлагает тост.

— За честную ложь, — произносит он. — Она, как оказалось, куда надёжнее правды.

Я делаю глоток, чувствуя, как пузырьки щекочут горло, и впервые понимаю, что его слова — не просто шутка.

Это договор.

Пакт.

И я только что его приняла.

Негромко хлопает дверь, и раздаются шаги — уверенные, неторопливые.

Через секунду в гостиной появляется Руслан.

Он одет в одни лишь домашние брюки, сидящие так низко, что взгляд сам собой скользит туда, куда не следует. Торс обнажён, каждая линия мышц чётко обозначена в мягком свете ламп. На голове — большие наушники, и он едва заметно двигает губами, подпевая какой-то песне.

На секунду он замирает, заметив нас. Удивление мелькает, но почти сразу гаснет как только тот натягивает на лицо привычную невозмутимость.

— Не обращайте внимания, — говорит Руслан, сдвигая наушник с одного уха. Голос у него хрипловатый, ленивый. — Я уже ухожу.

Он открывает холодильник, достаёт бутылку воды, пару бананов, затем, не спеша, берёт со стола стакан.

На мгновение его взгляд всё же задерживается на мне — чуть дольше. И я, чёрт возьми, чувствую, как внутри предательски ёкает.

— Приятного вечера, — бросает он, и, не дожидаясь ответа, уходит.

Я следую за ним глазами, прислушиваясь, пока его шаги не стихают в коридоре.

Тишина становится ощутимой, плотной, почти звенящей.

И только теперь я замечаю, что Даниил всё это время не сводил с меня взгляда.

— И ещё одно условие, — произносит он спокойно, но в голосе чувствуется подспудное напряжение.

Я поворачиваюсь к нему, чуть напрягшись:

— Какое?

Он делает глоток шампанского, не сводя с меня глаз.

— Никто не должен даже заподозрить, что между нами есть какой-то договор. — делает паузу, и я чувствую, как у меня по спине пробегает холодок.

— В том числе и мой брат, — добавляет он, наклоняясь вперёд чуть ближе.

Взгляд становится холодным, твёрдым, как гранит. — ОСОБЕННО мой брат.

Глава 22

«Вы когда-нибудь мечтали стать лучшей версией себя? Моложе, красивее, идеальнее…»

Голос из телевизора льётся тягуче, будто специально издевается.

Руслан сидит в гостиной, развалившись на диване, пульт в одной руке, в другой — чашка кофе. А я — неподалеку на кухне, прячусь за открытой дверцей холодильника. Слушаю этот рекламный бред из фильма и чувствую, как внутри поднимается злость. На Руслана? Нет. На себя. Только на себя.

Прошлой ночью я почти не спала.

После того как Даниил отпустил меня, а сам заперся в кабинете, я лежала в темноте, глядя в потолок, и ловила себя на мысли, что хочу кричать. Или плакать. Или, если уж совсем честно, разбить что-нибудь.

От злости. От бессилия. От того, что я — законченная идиотка.

Это ведь надо было так ловко вляпаться: добровольно сунуть голову в петлю, уверенная, что всё под контролем.

Смешно.

С самого начала я знала, что запахло жареным. И Сёма предупреждал: «Этот заказ не из простых, Жень.».

Но мне же, видите ли, понадобились быстрые деньги.

Хотела всё закончить побыстрее — выполнить заказ, получить выплату и, наконец, вытащить Катю.

Хотела отвезти её к морю. Показать Японию, Корею, хотя бы на недельку. Хотела, чтобы она вылечилась и забыла про больницы, врачей, запах лекарств.

А потом обязательно съездить вместе в Териберку и увидеть северное сияние.

Просто — жить.

«Всего одна инъекция разблокирует вашу ДНК и запустит процесс деления клеток, который создаст новую версию вас…»

— продолжает бубнить телевизор, и я усмехаюсь.

Новая версия меня. Отличная идея.

Оставить одну Женю здесь — пусть разбирается со всей этой чёртовой кашей, где бизнесмен, брат с которым мне теперь страшно общаться, шантаж и камеры.

А вторую меня отпустить в нормальную жизнь: где нет нужды врать, играть роли, просыпаться в страхе. Где можно просто смеяться.

Ходить на работу, пить кофе по утрам, знакомиться с кем-то не по заказу, а по желанию.

Может, даже… влюбиться.

Я усмехаюсь сама себе.

Да уж. Вот она — лучшая версия меня.

Та, которой мне точно не стать.

Я стою перед открытым холодильником, держу дверцу рукой и смотрю внутрь, будто там спрятан ответ на все мои проблемы.

— Там что-то не так с холодильником? — выдергивает меня из ступора мужской голос.

Я вздрагиваю, почти подпрыгиваю. Дверца с глухим хлопком захлопывается, и я поворачиваюсь. Руслан стоит в паре шагов, опершись бедром о кухонную столешницу. Без футболки, только спортивные штаны, низко сидящие на бедрах. Кожа чуть влажная от стоящей в комнате жары, волосы небрежно растрёпаны.

— М-м? — выдыхаю я, не сразу соображая, что он сказал.

— Ты уже минут пять как смотришь в холодильник, даже не двигаешься, — он слегка приподнимает бровь. — Я уж подумал, может, там кто-то умер, а ты оцениваешь масштаб трагедии.

Я закатываю глаза, скрещиваю руки на груди — скорее инстинктивно, чем осознанно.

— Или я просто задумалась. Такое, знаешь ли, бывает с людьми. — Я наклоняю голову, чуть прищурившись. — Надеюсь ты не планируешь сейчас шутить будто-то бы не знал, что блондинки тоже умеют думать.

— Нет, не знал. Что правда умеют? — Руслан усмехается уголком губ, но взгляд не отводит. Он медленно выпрямляется, а я делаю пару шагов — и теперь между нами остаётся хотя бы полтора метра. Но у меня ощущение, что тепло его тела ощущается даже на этом расстоянии.

Я чувствую, как напрягаются плечи. Он не говорит ни слова, просто смотрит. И этот взгляд — чертовски прямой, без намёков, но от него всё внутри будто дрожит.

А потом я понимаю, что стою, скрестив руки так, что вырез майки даёт ему куда больше обзора, чем я бы хотела. Отлично, Женя. Просто аплодисменты.

— Насмотрелся? — выдыхаю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, и резко опускаю руки. — Или хочешь сфотографировать, чтобы потом не забыть?

— Не переживай, — отвечает Руслан спокойно, но уголок губ дергается. — Такое не забудешь.

Он говорит это почти безэмоционально, но в воздухе будто пробегает ток. Я ощущаю его взгляд даже, когда отворачиваюсь. Слишком горячий и внимательный.

Я хватаю яблоко с корзины на столе — первое, что попадается под руку, — и, не глядя на мужчину, бросаю коротко:

— Удачи с твоей памятью, герой.

Разворачиваюсь и иду прочь, чувствуя, как адреналин отзывается под кожей.

Перед тем как выйти из кухни, всё-таки позволяю себе короткий взгляд через плечо.

Руслан стоит всё там же, облокотившись на столешницу, с тем самым выражением, от которого у любой женщины внутри всё переворачивается. Но сейчас — не уверена, что это желание. Может, любопытство. Может, раздражение. Может… что-то ещё.

Неважно.

Главное — не показать, что на меня это хоть как-то подействовало.

Руслан

— Удачи с твоей памятью, герой.

Девушка едва не вылетает из кухни оставляя меня в смешанных чувствах.

Вчера, когда слышал их с братом ссору, я позволил себе злорадно улыбнуться — мол, получили по заслугам.

Если эта смазливая сучка сама вляпалась в историю с Даном, это конечно ее проблемы. Ну правда. Она сама выбрала это всё — удобную жизнь под боком у богатого мужика. Никто же её сюда силком не тащил. Хотела — получила. И всё же где-то глубоко понимаю: радоваться тому, что у брата проблемы, — последнее дело. Как бы мы ни различались по характеру, он мне не чужой. Но вот эта самодовольная часть внутри, которую я не люблю, всё равно подмигивает: «Ну что, герой, допрыгался? Хотел себе куклу, получил мину замедленного действия».

Я, конечно, пытался убедить себя, что всё это меня не касается. Их отношения — не моя территория. Но когда вчера услышал, как они орут друг на друга, — внутри будто что-то сработало. Сначала мелькнула тень сочувствия к брату, потом — чистое, гадкое удовлетворение. Потом мне внезапно захотелось пойти и заступиться за девушку.

А через некоторое время сверху послышались стоны.

Примирительный секс. Отлично, бля.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Если б знал, что так будет, остался бы в своей городской квартире и не стал бы срываться сюда. Не сидел бы в наушниках, включив музыку, прокручивая в голове смену, листая шутки парней из рабочего чата. А просто лёг бы спать, вместо того, чтобы сидеть в своей комнате, слушая, как у них, видимо, всё «налаживается», в то время как сам ощущаю себя максимально дерьмово.

То что у этих двоих все отлично подтвердилось когда я застал их позже распивающими шампанское в гостиной. Ну да черт с ними, совет да любовь. Или как там говорится. Но бесят до невозможности.

Но теперь утро, и всё уже другое.

Женя ведёт себя странно — тихая, будто приглушённая. Плечи опущены, глаза оплывшие, словно плакала, в движениях ни грамма той дерзости, что обычно раздражала и одновременно заводила меня.

Я делаю вид, что смотрю фильм, но наблюдаю. Профдеформация, наверное. На выездах я всегда держу всех в поле зрения — не из любопытства, а из инстинкта. Привычка видеть, когда кто-то вот-вот сорвётся.

И с ней… сейчас то же самое.

Что-то в ней треснуло. И даже если она заслужила — почему-то не радует.

Подхожу ближе, пытаюсь как обычно поддразнить.

Она почти не отвечает — закрывается. Не язвит и не пытается задеть мою гордость. Отступает от меня подальше.

Это странно. Ново. Раньше она лишь притворялась, что мои подкаты ей в тягость. Говорила «нет», но всё её тело, каждый вздох и жест кричали обратное. А сейчас… она сжимается в комок. Вся напряжена, пытается выстроить стену из показной самоуверенности: выпрямила спину, задрала подбородок. Грудь в вырезе майки — шикарный вызов, который раньше бы меня зацепил.

Но сейчас мой взгляд выхватывает другое. Нечто, от чего кровь стынет и мир сужается до точки.

Синяки. Четкие, темные отпечатки чьих-то пальцев на её скулах и подбородке. Она старательно замазала их тональным кремом, но для моего глаза, привыкшего подмечать детали, они проступают, как клеймо.

И вот этот момент мне совсем не нравится.

Глава 23

Летний вечер тёплый и липкий, как карамель, которую кто-то забыл на солнце. Воздух пахнет липами и деньгами — в равных пропорциях. Мы с Даниилом подъезжаем к огромному стеклянному зданию, которое выглядит так, будто его готовили не для съезда бизнесменов и врачей, а для премьеры нового фильма. На входе сверкают прожекторы, щёлкают камеры, и я почти уверена, что где-то здесь сейчас прячется ведущий с микрофоном, готовый взять у меня интервью на тему «А какой у вас любимый антибиотик?». Надеюсь, что нет.

Даниил выходит первым — уверенный, собранный, будто в кадре и за спиной играет пафосная музыка. Я — следом. Хватаюсь за предложенную руку и ловлю десятки взглядов: любопытных, оценивающих, а некоторые — явно слишком внимательных. Отлично, Женя, поздравляю. Ты теперь не просто фальшивая невеста бизнесмена, а часть медицинской аристократии? Надо срочно придумать, как держать бокал, чтобы не расплескать шампанское на чью-нибудь глянцевую супругу.

На площадке — шум, смех, рукопожатия, шелест платьев и лёгкий аромат амбиций, вперемешку с парфюмом за сто пятьдесят тысяч. Все улыбаются чуть шире, чем нужно, и говорят фразы вроде:

«Да, конечно, я знаком с вашим директором по развитию, замечательный человек!»

Я делаю вид, что мне тут не скучно, и что я не чувствую себя студенткой, случайно попавшей на встречу миллиардеров.

— Улыбнись, — шепчет Даниил, касаясь моей руки. — Тут всюду камеры, а ты должна быть счастливой и влюбленной.

— А я что делаю? Я прямо лучусь дружелюбием. Просто глубоко внутри.

Он усмехается краем губ, я беру его под руку и мы идём дальше, в сторону входа, где сверкает золотая надпись на баннере:

«Ежегодный медицинский конгресс. Москва 2025».

Конечно, конгресс. Место, где решают судьбы клиник, контрактов, и, видимо, одной отдельно взятой аферистки по имени Женевьева Ройс.

— Я не знала, что ты работаешь в сфере здравоохранения, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, но пальцы всё равно крепче цепляются за его руку. — Есть что-то конкретное, что я должна знать, раз я твоя девушка? Вдруг кто-то решит проверить мои знания.

Мышцы его руки под ладонью чуть напрягаются, будто от раздражения, и я замечаю, как у него на секунду сжимаются челюсти. Попала в больное место? Но он быстро возвращает себе привычное самообладание — голос ровный, почти безэмоциональный:

— Нет, я не работаю в этой сфере. — Пауза и точно контролируемые вдох и выдох. — Моя компания просто инвестирует в несколько медицинских проектов. Сегодня я тут как крупный инвестор.

Я киваю, будто это объясняет всё, и отвожу взгляд. Поправляю бретель платья, которое упрямо сползает с плеча, будто тоже решило поучаствовать в игре с моими нервами. Наряд, к слову, выбрал Даниил. Не знаю, можно ли считать это подарком, если он просто зашёл ко мне в комнату, поставил на кровать пакет и сказал:

— Наденешь это. Жду внизу через час.

И ушёл, даже не дождавшись моего «спасибо».

Зато платье и правда восхитительное — нежный холодок голубого шёлка скользит по коже, спасая от вечерней духоты, ткань ложится идеально, подчеркивая всё, что стоит подчеркнуть. Я чувствую на себе взгляды — и понимаю, что именно этого он и хотел. Чтобы я выглядела как часть его тщательно продуманного образа.

И всё же где-то внутри зудит вопрос: всё ли я делаю правильно? Ведь я сегодня не просто спутница, а актриса в чужом спектакле.

На входе нас встречает фотограф — улыбчивый, быстрый. Он что-то бодро говорит про «два шага левее», «чуть ближе друг к другу» и «отлично! ещё одно фото!», и прежде чем я успеваю моргнуть, мы уже стоим у огромной фотозоны с логотипами, пальмами и неприлично ярким светом.

Даниил кладёт ладонь мне на талию — уверенно, властно, чуть сильнее, чем нужно по этикету. Его пальцы будто говорят: «улыбайся и не вздумай забывать, кто здесь главный». Я чувствую, как под тонкой тканью платья напрягаются мышцы внизу живота, а по коже пробегают мурашки. Смешно — бояться человека и при этом реагировать на него телом, как будто всё это не угроза, а игра. Что-то со мной, кажется, действительно не так. Но я подумаю об этом позже. Когда-нибудь.

Пока что я просто делаю то, что должна — улыбаюсь в камеру, прижимаюсь к нему ближе, и, возможно, слишком правдоподобно изображаю влюблённую женщину.

Фотовспышка гаснет, и в следующую секунду я чувствую его дыхание у самого уха. Он говорит тихо, почти не шевеля губами:

— Только давай без глупостей, ладно? Я тебе не угрожаю. Но предупреждаю — попробуешь сбежать или подставить меня, пожалеешь очень сильно.

От его голоса внутри всё сжимается, а кровь отливает от лица. Я буквально чувствую, как бледнею. Но тут же вспоминаю, где мы — публика, люди, свет, камеры.

Поэтому вместо того чтобы отшатнуться, я зарываюсь лицом в его плечо — будто просто смутилась от внимания, будто я не пленница, а застенчивая девушка, не привыкшая к подобной публичности. Пусть лучше думают так.

Когда с фотосессией покончено, мы наконец проходим в зал.

Шум сразу накрывает — фуршетные столы вдоль стен блестят бокалами и тарелками с изящными миниатюрными закусками, официанты движутся с тренированной точностью, гости смеются, жестикулируют, наверняка обсуждают бизнес, фонды, новые клиники. В воздухе пахнет духами и шампанским.

Я скольжу взглядом по лицам — дорогие костюмы, премиальные часы, безупречные укладки. Женщины здесь похожи на цветы, мужчины — на тех, кто эти цветы выращивает за миллионы.

Мне нравится эта атмосфера — блеск, энергия, движение.

Если бы всё было по-другому, если бы я пришла сюда не как часть чужого плана, а сама по себе, я бы, наверное, действительно получила удовольствие.

Но вместо этого я иду рядом с мужчиной, который теперь опасен для меня в буквальном смысле.

И каждый его шаг, каждый взгляд, каждый кивок напоминает мне: я играю в игру, где цена за ошибку может быть слишком высокой.

— Могу я отойти в уборную попудрить носик? — спрашиваю я с невинной улыбкой. — Или ты хочешь сначала продемонстрировать меня кому-то конкретному?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Даниил переводит на меня взгляд, в котором опасно смешаны недоверие и привычка всё контролировать. Я прикусываю губу — да, нарочно. Пусть думает, что это нервно, а не назло.

— Обещаю, что буду хорошо себя вести, — добавляю чуть мягче, но с тенью иронии. — Максимум — послушаю, о чём болтают женщины в туалете. Вдруг там они делятся полезными сплетнями.

Пауза. Он смотрит на меня несколько секунд — достаточно долго, чтобы мне стало неуютно. Потом всё-таки кивает.

— Хорошо, иди, — произносит спокойно. И, будто в доказательство «заботливости», заправляет мне прядь волос за ухо. Со стороны — почти трогательная сцена, достойная глянцевой обложки: успешный мужчина и его безупречная женщина.

Если бы только кто-то знал, как сильно я сейчас сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть.

— Я встречу тебя у бара, — добавляет он тоном, в котором слышится не просьба, а инструкция.

Я киваю и ухожу. Почти не ускоряюсь, хотя лопатками чувствую, как мужчина смотрит мне вслед.

Подразнить его? Покачнуть бедром, словно случайно?

Возможно, да. Но мой инстинкт самосохранения орёт: не нарывайся.

А вот бунтарская часть тихо шепчет: а может, всё-таки немного?

Стараясь держать нейтральное приветливое выражение лица, я лавирую между гостями и наконец скрываюсь в коридоре. Здесь ощутимо тише — только гул кондиционера и далекий шум голосов. Спина касается прохладной стены, и я позволяю себе выдохнуть.

— Соберись, — шепчу сама себе. — У тебя не так много времени, чтобы всё сделать.

Мне нужно позвонить Сёме. Срочно. Сказать, что я облажалась, что всё вышло из-под контроля, и что теперь меня держат как… кого? Заложницу? Игрушку? Слишком болезненный вопрос, чтобы отвечать на него сейчас.

Я достаю телефон, нахожу его номер — и зависаю.

Если Даниил проверяет мои звонки?

А он ведь оказывается проверяет всё.

Нет, нельзя.

С экрана на меня смотрит имя человека, который единственный мог бы сейчас помочь. Но я опускаю палец, не нажимая вызов.

— Ну что, Женя, — шепчу себе. — Влипла по полной.

Теперь придётся выбираться аккуратно. И очень, очень тихо.

И я направляюсь к туалетам искать жертву.

Женская уборная оказывается совсем не тем тихим убежищем, на которое я надеялась.

Стоит войти — и меня окутывает аромат цветов, пудры и смеси парфюмов, которые используют гостьи. Воздух густой, сладкий, почти осязаемый. Монотонно жужжит сушилка для рук, хлопает дверца кабинки, льётся вода — всё вместе создаёт ощущение улья, где каждая занята своим делом, но при этом внимательно следит за другими.

Перед длинным зеркалом вдоль стены выстроился целый ряд женщин. Кто-то поправляет помаду, кто-то пудрит лицо, чтобы избежать ненужного блеска кожи. А кто-то просто делает вид, что чем-то занята, зато с интересом слушает соседку.

— Я же говорила, он не разведётся, — шепчет одна, поправляя макияж.

— Просто подожди, — отвечает другая с ленивой усмешкой. — Мужчины всегда обещают больше, чем могут.

Я прохожу мимо них, и несколько пар глаз лениво скользят по мне — оценивают платье, туфли, прическу, как сканер. Приятное чувство? Не особенно. Зато очень честное.

Свет здесь мягкий, отражается от полированного кафеля и больших зеркал, в которых каждая из присутствующих кажется чуть идеальнее, чем в жизни. Я ловлю своё отражение — и на секунду даже не узнаю себя. Улыбка напряжённая, глаза настороженные.

На автомате открываю кран, смачиваю пальцы холодной водой. Слышно, как где-то за спиной хихикают.

В этом улье женщины на миг сбрасывают маски, но всё равно продолжают играть роли.

А я просто стою, дышу и стараюсь придумать, что делать дальше.

— Всё в порядке? — вдруг спрашивает она, чуть наклонив голову. Голос у неё мягкий, с хрипотцой, будто она не привыкла говорить громко. — Простите, знаю что не мое дело, просто вы выглядите… немного бледной.

Я моргаю, выныривая из своих мыслей.

— Что? А, нет, всё хорошо. — торопливо улыбаюсь и даже машу рукой, как будто этим можно отменить собственное состояние. — Просто, знаете, день такой... суматошный.

Она достает из клатча блеск и наносит тонкий слой на губы, но продолжает смотреть на меня, чуть прищурившись — не как любопытная сплетница, а как человек, который умеет замечать чужие микротрещины. И мне приходится добавить что-то, чтобы не показаться подозрительной и в голове внезапно вспыхивает идея:

— Телефон разрядился, — вру с лёгкостью, достойной "Оскара". — А я никак не могу дозвониться отцу. Он у меня болеет, волнуется каждый раз, когда я куда-то выхожу, особенно если с парнем. — Я усмехаюсь, стараясь сделать это с лёгкостью, но в голосе всё равно проскальзывает фальшь. — Он вообще всех моих ухажёров не переваривает.

— Понимаю, — кивает девушка, уголки её губ подрагивают в сочувствующей улыбке. Она опускает руку в сумочку, немного роется в ней и протягивает мне свой телефон. — Можете воспользоваться моим, если хотите. Тут вроде нормальный приём, и заряд полный.

На мгновение я замираю. Телефон в её руке — как спасательный круг, только вопрос в том, можно ли за него хвататься. И я в шоке, что мне повезло с первого раза.

— Спасибо, — отвечаю осторожно, делая вид, что обдумываю, стоит ли беспокоить постороннего человека таким образом.

А в голове лихорадочно прокручиваю варианты: это же отличный способ позвонить Сёме и не оставить следов.

Беру предложенный мне аппарат и сделав шаг в сторону набираю по памяти номер Сёмы. Мысленно я молюсь всем возможным богам, чтобы я не перепутала никакую цифру, ведь редко звоню ему.

После второго гудка раздаётся голос:

— Слушаю.

— Привет, пап! — стараюсь звучать бодро, даже cheerful, хотя внутри всё сжимается. — Это твоя птичка Женя.

На том конце слышится короткое молчание.

— Женя?..

— Да, я, — быстро говорю. — Телефон разрядился, пришлось с чужого звонить. Просто хотела сказать, что я жива, но у меня… небольшая проблема. Этот парень — не самый надёжный вариант. Ты, как обычно, оказался прав.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Вроде да, но… могла бы пригодиться твоя мудрость старого циничного лиса, — пробую улыбнуться, хотя скорее скалюсь.

— Сейчас не могу, Птичка. Придётся разбираться самой, — отвечает спокойно, даже слишком спокойно.

— Прекрасно, — выдыхаю я. — А если не получится?

— Женя, ты знала, на что идёшь. Эти люди серьёзные. Потому и платят много.

Слова падают как ледяная вода за шиворот. Горло перехватывает, а перед глазами на мгновение темнеет. Я сглатываю, но ком в груди не проходит. Слёзы подступают, горячие, злые. Чёрт, почему я была так уверена, что он станет меня спасать — знала же, что он в первую очередь побеспокоится о собственной безопасности, но всё равно надеялась? Вот дура.

Он молчит, и тишина кажется громче любого упрёка.

— Я понимаю, — выдавливаю из себя. — Хорошо. Ты прав.

— Молодец, — отвечает он коротко, и в его голосе нет ни тепла, ни сочувствия. Только сухая деловитость. — Не вздумай ничего делать на эмоциях. Держи лицо и не паникуй. Это главное.

— Поняла, — шепчу я.

— И, Женя... — он делает паузу. На секунду мне кажется, что он всё-таки скажет что-то человеческое, хоть одно слово поддержки. — Если до конца недели не выйдешь на связь, считай, что тебя больше нет в списках.

Связь обрывается.

Я стою, глядя на экран чужого телефона, пока тот не гаснет, и чувствую, как внутри всё съёживается в маленький узел. Хочется засмеяться — от отчаяния, от абсурда ситуации. Кажется, ещё немного — и я действительно стану той самой «новой версией себя» из фильма, только не обновлённой, а выжатой досуха.

— Всё в порядке? — осторожно спрашивает девушка, стоящая неподалёку.

Я моргаю, быстро возвращая на лицо улыбку.

— Да, просто… папа опять со своими нравоучениями, — выдыхаю я, возвращая ей телефон. — Спасибо огромное, вы меня просто спасли.

— О, отцовские нравоучения — это святое, — мягко улыбается она, беря аппарат обратно.

— Ага, особенно когда тебе уже давно не шестнадцать, — смеюсь я, стараясь, чтобы мой голос звучал безмятежно.

В зеркале вижу собственное отражение: улыбка есть, глаза — пустые.

Делаю вдох, выдыхаю.

Девушка рядом кивает, сочувственно улыбается и уходит в сторону туалетных кабинок, а я думаю, что, пожалуй, пора перестать рассчитывать на кого-то ещё.

Если я выбралась из худшего — выберусь и из этого. Просто чуть позже. Когда придумаю как.

А пока пора возвращаться в зал.

Глава 24

Даниила я нахожу сразу.

Он стоит у бара, как и говорил мне ранее. Выглядит так, словно все это мероприятие — его территория. Держится уверенно, с тем самым видом мужчины, который привык, что мир вращается вокруг него.

За спиной переливаются сотни огней от люстр и бокалов, а в руке у него — тяжёлый рокc, в котором янтарная жидкость лениво скользит по кубикам льда и стеклу.

Виски, конечно. Ни капли сомнений.

Я останавливаюсь на секунду, позволяя себе рассмотреть мужчину.

Свет падает на него так, будто оператор постарался ради идеального кадра — мягкие блики на скулах, легкая тень под подбородком, идеально выглаженный пиджак сидит на широких плечах без единой складки.

Фигура у него — как в рекламе дорогих часов: спортивная, подтянутая, но без фанатизма. В нем чувствуется сила и контроль, тот тип мужчин, от которых одновременно хочется держаться подальше и прижаться ближе всем телом.

Я замечаю, как он скользит взглядом по толпе, словно ищет кого-то — и на секунду ловлю себя на глупой мысли: а вдруг меня?

Подхожу ближе. Воздух рядом с ним пахнет древесным парфюмом и крепким алкоголем, и это мгновенно бьет по нервам.

Мне хочется сделать глубокий вдох, но я сдерживаюсь — не дай бог подумает, что я таю от его запаха.

Судя по выражению лица, он спокоен, почти холоден.

Как будто весь этот гул вокруг — не про него.

Как будто он знает, что всё под контролем.

В его глазах — привычная уверенность человека, который управляет не только бизнесом, но и теми, кто в него попадает.

— А вот и я, — произношу я с самым беззаботным тоном, на который способна, и чуть касаюсь кончиками пальцев его локтя. — Не скучал?

Даниил поворачивает голову, окидывает меня взглядом сверху вниз. От этого по спине пробегает еле заметный холодок. Я что снова успела что-то сделать не так и сейчас получу выговор?

Делает глоток из бокала, не сводя с меня глаз.

— Надо же, — тянет он, чуть приподнимая бровь. — Ты не пыталась сбежать. Признаться, я приятно удивлён. Думал, ты при первой же возможности сделаешь это, сверкая своими тонкими каблучками.

От его голоса — спокойного, почти ленивого, но с той самой едкой ноткой сарказма — внутри у меня всё сжимается. Флер очарования, что я ощущала несколько минут назад, испаряется моментально.

Хочется если не вцепиться в него, как кошка когтями, то точно хотя бы укусить в ответ.

— Это может говорить только человек, — отвечаю с медовой улыбкой, делая шаг ближе и заглядывая ему в глаза, — который ни разу в жизни не надевал каблуки.

Я вижу, как уголок его губ чуть подрагивает — он сдерживает улыбку.

— Возможно, — произносит он тихо, почти беззвучно, — но мне кажется, я знаю, как тяжело удерживать равновесие… особенно, когда почва под ногами начинает ускользать.

Он говорит не повышая голоса, но от этих слов внутри у меня будто повышается температура.

Потому что я не уверена — он сейчас просто флиртует или предупреждает.

Я тоже делаю шаг назад, беру с подноса бокал шампанского, притворяюсь спокойной, хотя внутри пульс стучит где-то в горле.

— Тогда будем надеяться, что я не оступлюсь, — произношу я с улыбкой, хотя губы едва слушаются. — Было бы жаль испортить вечер.

Даниил поднимает свой бокал чуть выше — жест легкий, почти беззаботный.

— Не волнуйся, Женевьева. Если ты упадёшь, я всегда поймаю. Вопрос только — когда отпущу.

Нет, он точно со мной флиртует! Я невольно прикусываю нижнюю губу и улыбаюсь.

Из толпы кто-то окликает Даниила по имени, и напряжение между нами что будто трещит — натянутое, почти ощутимое, — начинает ослабевать.

— Громов! — звучит мужской голос. — Всё-таки решил выйти в свет?

Мы оба поворачиваемся. К нам приближается мужчина лет сорока, в идеально сидящем синем костюме, с уверенной походкой человека, привыкшего к вниманию. За ним — блондинка с безупречной укладкой и выражением скучающего превосходства.

— Кирилл, — коротко кивает Даниил, моментально возвращая на лицо безупречную маску делового спокойствия.

Мужчины пожимают друг другу руки.

Я наблюдаю, как мгновенно меняется его осанка, как будто внутри щёлкает невидимый переключатель. Ещё секунду назад он был тем, кто с хищной ленцой бросает в меня острые реплики, а теперь — собранный, уверенный, абсолютно непроницаемый мужчина.

— Познакомься, это Женевьева, моя девушка, — произносит он, чуть касаясь моей спины ладонью. Легко, но так, что жест ощущается скорее как напоминание: улыбайся и играй.

— Какая у вас яркая внешность, — говорит блондинка, оценивающе скользя по мне взглядом. — Вы, наверное, модель?

Я улыбаюсь, подношу бокал к губам.

— Не совсем, но спасибо, — отвечаю мягко. — Сегодня я просто сопровождаю своего мужчину.

Даниил кидает на меня короткий взгляд — смесь одобрения и скрытого предупреждения.

А Алексей усмехается:

— Ну, теперь понятно, почему ты не вырывался на переговоры, Дань. Я бы тоже пропал из офиса ради такой компании.

— Работа должна мотивировать, — спокойно парирует Даниил, но угол его губ чуть приподнимается.

Пропал из офиса? Любопытно где же он пропадал, если каждый день уезжал из дома до вечера.

Они переключаются на разговор о контрактах, поставках и процентах, и я делаю вид, что внимательно слушаю. На деле же ничего не понимаю и только наблюдаю за Даниилом. За тем, как он жестикулирует, как напрягаются мышцы под тканью пиджака, когда он сжимает бокал. Его уверенный тон голоса — как ледяная броня, но я чувствую: под ней бурлит что-то куда опаснее.

В какой-то момент он снова оборачивается ко мне, будто просто чтобы включить меня в разговор. Но его пальцы снова касаются моей талии, и от этого прикосновения по коже пробегает ток.

— Всё в порядке? — шепчет он, не отводя взгляда от собеседников.

— Конечно, — улыбаюсь я, не узнавая свой голос. — Я ведь обещала вести себя хорошо.

И он на секунду смотрит на меня так, будто готов рассмеяться или одернуть меня за дерзость. Но не делает ни того, ни другого.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вместо этого поднимает бокал, спокойно чокается с партнёром и произносит:

— За выгодное сотрудничество.

Я тоже отпиваю из своего бокала и отворачиваюсь. Чувствуя вкус шампанского и мужские пальцы у себя на талии, думаю, что выгодным этот вечер может оказаться далеко не для всех.

— Даниил? — раздаётся за нашими спинами женский голос, чуть звенящий, но с такой холодной уверенностью, что у меня по коже пробегает легкая дрожь.

Мой спутник вздрагивает едва заметно — буквально на долю секунды — но я это вижу. Его рука, до этого спокойно лежавшая у меня на талии, напрягается.

Мы оборачиваемся, и я вижу женщину — из тех, чьё появление мгновенно изменяет атмосферу вокруг. Высокая брюнетка, с идеально очерченными бровями и безупречной осанкой. Тёмно-синее платье сидит на ней так, будто его сшили прямо на ее фигуре: ни намёка на несовершенство посадки, всё строго, дорого и красиво. На шее тонкая цепочка с сапфиром, подчеркивающим ледяную голубизну её глаз.

Она улыбается, но в улыбке — ни капли тепла.

— Какая неожиданная встреча. Не думала, что ты всё ещё появляешься на таких мероприятиях.

— Марина, — произносит он, слишком спокойно. — Рад, что у тебя всё хорошо.

О, вот это «рад» звучит как «мне плевать, но будь здорова».

Интересно, кем она ему приходится?

Вокруг гул голосов, звон бокалов, где-то неподалёку кто-то смеётся — громко, фальшиво. Вспышка камеры на секунду озаряет лица гостей, и свет скользит по скулам Марины, подчёркивая её холодную красоту.

Она поднимает бокал и делает короткий глоток.

— Говорят, ты снова в игре, — произносит она с едва заметной насмешкой. — И, как я вижу, от одиночества тоже не страдаешь.

Её взгляд скользит ко мне — быстрый, цепкий, слишком оценивающий.

Не женская оценка, не ревность — это взгляд человека, привыкшего видеть насквозь и искать связи.

— Добрый вечер, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Приятно познакомиться, дорогая, — отвечает Марина и улыбается так, что сразу ясно это ложь, завернутая в вежливость.

Даниил всё это время молчит. Его профиль — резкий, будто высеченный. Челюсть напряжена, рука сжимает бокал чуть сильнее, чем нужно. Я ощущаю, как он меняется — холод пробирается под кожу, в выдохах появляется сталь.

— Мы с тобой давно не виделись, — продолжает Марина, будто специально растягивая каждое слово. — Надеюсь, ты больше не связываешься с теми, кто тянет тебя вниз.

Я чувствую, как его тело напрягается рядом, и на мгновение мне кажется, что он сейчас просто поставит бокал и уйдёт. Но он только коротко усмехается:

— Не волнуйся. На этот раз всё под контролем.

— Конечно, — отвечает она с улыбкой, но в её взгляде — вызов.

Между ними будто проходит ток. Тихий, опасный, личный.

А я стою рядом, чувствую, как эта энергия пробегает и по мне — и ловлю себя на идиотской мысли: кто она ему?

И почему от того, как он на неё смотрит, внутри у меня всё неприятно сжимается?

Марина же медленно делает глоток вина, и всё в её жестах — сплошная демонстрация уверенности.

— Что ж, рада, что у тебя наконец-то всё… налаживается. — Пауза. — Надеюсь, на этот раз ты действительно нашёл то, что искал.

Она улыбается и уходит, оставляя после себя лёгкий аромат жасмина и послевкусие яда.

Кирилл глядя ей вслед слегка присвистывает.

Я смотрю вслед женщине, потом перевожу взгляд на Даниила.

Он медленно отпивает из бокала, но я замечаю, как тяжело двигается его челюсть. Словно он всеми силами старается не сжимать зубы до хруста.

— И кто это был? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Никто, — отвечает он коротко, даже не глядя на меня.

«Никто» обычно значит «тот самый кто-то».

Я украдкой наблюдаю за ними, стараясь, чтобы мой интерес выглядел как простое любопытство.

Но напряжение между Даниилом и этой Мариной почти физически ощущается в воздухе — густое, плотное, как перед грозой.

Они разговаривали спокойно, почти вежливо, но каждое слово звенело, будто лезвие о лезвие.

И тут я понимаю — такое бывает только между бывшими.

Не просто знакомыми, не деловыми партнёрами, а людьми, у которых было что-то действительно близкое.

Что-то, что закончилось плохо.

Я смотрю на Даниила — как он сдержан, холоден, но пальцы на бокале всё-таки чуть напрягаются.

Кто кого бросил? — мелькает мысль.

Судя по её самодовольной улыбке — возможно, она. Хотя с таким мужчиной… кто вообще решится уйти первой?

Чем дольше я наблюдаю, тем сильнее внутри скребётся подозрение.

А вдруг это она — мой наниматель?

Тогда всё сходится: её интерес, эта язвительная улыбка, её взгляд на меня, полный скрытого торжества.

Всё в ней кричит о том, что она хотела бы Даниилу насолить.

Я машинально делаю глоток шампанского, чтобы скрыть нервозность, и решаю: нужно будет поговорить с ним об этой женщине позже.

Но уже сейчас чувствую — он не захочет обсуждать Марину.

У Даниила лицо человека, который предпочёл бы вычеркнуть её из памяти — но не смог.

Глава 25.

Несколько дней спустя.

— Доброго утра.

Голос мой звучит спокойнее, чем я чувствую на самом деле.

Захожу на кухню — в воздухе пахнет кофе и дорогим мужским парфюмом, который уже успел впитаться в утренний воздух дома. За барной стойкой сидит Даниил: идеально выглаженная рубашка, рукава аккуратно застегнуты, запонки — на месте. На экране его телефона что-то мелькает, и он даже не утруждает себя тем, чтобы посмотреть на меня.

— Угу, — отвечает он невнятно, отрываясь от чтения ровно на секунду.

Я открываю холодильник. Холодный воздух обдаёт кожу, по полкам стоят аккуратно разложенные боксы с доставкой: протеиновые завтраки, гриль, смузи, всё подписано и выстроено в идеальную симметрию.

Значит, курьер уже был. Интересно, во сколько Даниил встал, если сейчас только семь утра, а всё это уже стоит на своих местах?

Я закрываю холодильник, решительно игнорируя его порядок, и достаю с верхней полки лоток с яйцами, зелень, лук и пару спелых помидоров. Люблю, когда еда горячая, живая — а не разогретая пародия из контейнера. Пусть даже готовить — мой маленький способ чувствовать, что я всё ещё контролирую хоть что-то в этой странной жизни.

— Тебе приготовить омлет по-турецки? — спрашиваю я, уже зная ответ.

— Нет, спасибо, я позавтракаю в офисе, — отзывается он всё тем же ровным голосом, не поднимая головы.

Я словно слышу, как тихо звякает ложечка о керамику, как капля кофе падает обратно в чашку. Его спокойствие — идеальное, отточенное, как ледяная сталь.

А внутри у меня всё кипит.

С тех пор как мы вернулись с конференции, он стал холодным до ужаса. Никаких проявлений эмоций — ни раздражения, ни страсти. Только этот глухой вакуум между нами, в котором даже дыхание звучит громче, чем нужно.

И я не знаю, что беспокоит меня сильнее — его безразличие или то, как красиво он выглядит, пока делает вид, что меня не замечает.

Я разбиваю яйца в миску, когда за спиной раздаётся мужской голос:

— Если предложение о завтраке распространяется и на меня, я бы не отказался.

Я слегка вздрагиваю, выдернутая из своих мыслей, и оборачиваюсь. В дверях стоит Руслан — босиком, в домашней футболке и спортивных штанах, влажные волосы чуть взъерошены, будто он только что вышел из душа. На лице — лёгкая, наглая улыбка. Та, что всегда появляется, когда он решает меня подразнить.

— Сегодня на сутки, — добавляет он, проходя ближе и усаживаясь за барную стойку. — Надо нормально подкрепиться, пока есть шанс.

— Омлет по-турецки сойдёт? — уточняю я, приподнимая бровь.

— Если там будет достаточно яиц, — усмехается Руслан, и я машинально закатываю глаза, но уголки губ всё равно предательски дёргаются.

Даниил резко поднимается из-за стола. Его стул скрипит по полу, и это короткое, резкое движение будто прорезает воздух. Он быстро надевает пиджак, забирает телефон со стола и допивает остатки кофе. Поднимает лежащую на диване сумку.

— Мне пора, — говорит он сухо, не глядя ни на меня, ни на брата.

Руслан бросает на него короткий, оценивающий взгляд, но ничего не отвечает. Между ними повисает какое-то плотное, глухое напряжение. Словно бы в этой кухне вдруг стало меньше воздуха.

— Удачного дня, — произношу я, но голос звучит слишком тихо.

Даниил всё же поворачивается ко мне, и на долю секунды наши взгляды встречаются. Его глаза холодные, стальные, но в них мелькает что-то вроде предупреждения. Или угрозы.

— Постарайся сильно не скучать, — произносит он ровно и уходит, не оборачиваясь.

Щёлкает дверь и наступает тишина.

Я выдыхаю, ставлю сковороду на плиту и открываю холодильник чтобы достать еще яйца.

Руслан наблюдает за мной, упершись локтями в стол.

— Весело у вас тут, — комментирует он, всё тем же спокойным тоном. — Атмосфера прямо семейная.

Я бросаю на него взгляд поверх плеча:

— Если собираешься подкалывать — рано. Я еще даже кофе не выпила.

Он улыбается чуть шире, но взгляд у него серьёзный. И я впервые замечаю: за этой усмешкой — напряжение. Что-то у них с Даниилом точно не так.

Но влезать в разборки братьев — последнее, чего мне сейчас не хватает.

Начинаю взбивать яйца, но Руслан забирает у меня миску легко, будто так и должно быть, без слов, просто перехватывает пальцами ручку венчика.

Я машинально отпускаю, наблюдая, как мышцы на его предплечьях напрягаются, когда он начинает взбивать яйца быстрыми, выверенными движениями.

— Не знала, что ты умеешь готовить, — замечаю я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Так-то ты вообще про меня мало что знаешь, — отвечает он, не поднимая взгляда.

На губах появляется лёгкая ухмылка, но глаза остаются сосредоточенными.

Я отворачиваюсь к доске и принимаюсь нарезать лук. Запах масла, разогревающегося на сковороде, наполняет кухню — густой, домашний. Лук шипит, когда я высыпаю его на сковородку, золотится и начинает пахнуть почти сладко.

Руслан тем временем достаёт из холодильника красный перец, вынимает нож из подставки — и режет аккуратно, размеренно, будто занимается этим каждый день.

Я украдкой смотрю на его руки: сильные, уверенные, точные движения. Совсем не те, что я ожидала от парня, чья работа — бегать по пожарам и таскать шланги.

— Ну да… — тихо произношу я, не поднимая головы.

Молчание между нами становится странно ощутимым.

Вроде бы ничего особенного не происходит — просто двое людей готовят завтрак. Но воздух будто густеет от чего-то невысказанного. От близости, от запаха жарящегося лука и того, как наши движения начинают невольно совпадать в ритме.

Я стараюсь сосредоточиться на нарезании помидоров, но лезвие чуть дрожит в пальцах.

Перекладываем по-очереди овощи на сковороду и те начинают обжариваться — аромат заполняет кухню, становится плотным, уютным. Руслан слегка встряхивает сковородку, и разноцветная смесь шипит, рассыпаясь по горячему маслу. Я заливаю всё яичной массой, и звук сразу меняется — приглушается, становится мягче.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он помешивает омлет каждые несколько секунд, не спеша, с вниманием и какой-то особой бережностью. Движения его легкие, а я почему-то ловлю себя на мысли, что никогда раньше не видела мужчину, который готовит так спокойно. Без нервов, без суеты,

Чтобы не стоять без дела, достаю две кружки и включаю кофемашину. Шум измельчаемых зёрен, ровное шипение пара — всё это вместе создаёт странное ощущение… будто мы не два человека, случайно оказавшиеся под одной крышей, а настоящая пара, которая делает завтрак перед работой.

От этой мысли внутри становится неуютно.

Я морщусь и быстро наливаю кофе, словно это поможет вытолкнуть из головы глупые образы: общий завтрак, тихие разговоры, кто-то спешит на смену, кто-то остаётся убирать кухню.

Господи, да что со мной не так?!

— Готово, — говорит Руслан, выключая плиту и перекладывая омлет на тарелки. Посыпает зеленью.

Он забирает одну из кружек кофе, благодарно кивает в мою сторону.

— Спасибо. И за завтрак тоже, — его голос низкий, спокойный. — Поем у себя, нужно собраться на смену.

Я просто киваю, не зная, что сказать.

Он уже почти уходит, когда на полпути поворачивается и бросает:

— Знаешь, Даниил — полный дурак.

— В каком смысле? — не сразу понимаю я, напрягаясь.

Руслан чуть усмехается, взгляд скользит по моей фигуре, но без привычной иронии — скорее, с какой-то тихой теплотой.

— Зря отказался от такого вкусного завтрака.

Он уходит, оставляя за собой запах кофе и теплое эхо шагов по коридору.

А я остаюсь стоять у кухонной стойки, с кружкой в руках и странным чувством… будто только что испытала что-то очень интимное, хотя ничего особенного не произошло.

Глава 26.

Долго погружаться в размышления и ощущения мне не дают.

Телефон звонит, когда я стою и все еще смотрю вслед ушедшему Руслану, с чашкой начинающего остывать кофе.

Вибрация на столе будто вздрагивает вместе со мной — в последнее время каждый звонок вызывает у меня рефлекторное чувство тревоги.

На экране — Катя ????.

Моя младшая, солнечная, бесконечно доверчивая сестренка.

— Привет, — стараюсь включить бодрый тон, чтобы голос не дрожал.

— Жеееень! — экран вспыхивает её улыбкой, чистой и искренней. — Ну ты даёшь! Почему не сказала, что у тебя парень есть?!

Я моргаю, не сразу понимая, о чём она.

— Что? Подожди… с чего ты взяла?

— Ну как это — с чего? — смеётся она, как будто я специально притворяюсь. — Посылка же! Прямо к нам домой! Огромная коробка, с наклейкой!

Холод проходит по телу, будто кто-то вылил на меня ведро ледяной воды.

Пальцы немеют, кружка в руке становится невыносимо тяжёлой.

— Посылка? — едва выдавливаю. — Что в ней?

— Ну ты что! Подарок! — тараторит она, не замечая, как у меня меняется голос. — Коллекционная фигурка из “Stray Kids”! Та самая, с подписью Чанбина! Я тебе про нее говорила давно, что мне очень хочется такую, но думала ты не запомнишь. И плакат с автографами! И футболка! И открытки! О, Женя, ты просто космос! Спасибо! Это лучший день в моей жизни!

Я с трудом сглатываю.

— Лучший день, ага… — выдавливаю натянутую улыбку. Голос звучит пусто, глухо, будто из другой комнаты.

Внутри всё сводит тревогой. Мои глаза мечутся по предметам вокруг меня.

Может, это ошибка? Просто совпадение?

Но вопрос уже рвётся наружу, прежде чем я успеваю придумать, как его задать мягче:

— Кать… а почему ты уверена, что это от меня?

Сестра закатывает глаза, всё ещё беззаботная:

— Ты прикалываешься? Там же прямо написано: «От Жени и Даниила». И фотка ваша — где вы вдвоём. Такая красивая, глянцевая, где вы с ним обнимаетесь. Наверное, с какого мероприятия.

Она хмурится, в голосе впервые появляется обида:

— Я даже не знала, что ты встречаешься с кем-то. Могла бы сказать…

Я молчу.

Не дышу.

В горле застревает тяжёлый ком, а в груди будто кто-то медленно сжимает холодную руку.

— Ну да, извини, — выдавливаю из себя, стараясь звучать естественно. — Всё так быстро закрутилось… я просто не была уверена сначала.

Катя смотрит на меня из экрана, сдвинув брови.

Её глаза бегают — будто она хочет что-то спросить, но не решается. Прикрывает рот рукой, и мне на миг кажется, что она вот-вот расплачется.

Но вместо этого — вдруг звонкий смех, лёгкий, как будто ничего и не было.

— Ладно, я прикалываюсь! Ты прощена!

Я выдыхаю, но напряжение не отпускает.

Оно будто оседает в теле, тяжелеет под рёбрами.

— Всё, мне пора на урок, я позвонила просто сказать спасибо! Но обещай, что потом расскажешь всё-всё, ладно?

Я скрещиваю пальцы, подношу их к камере, изображая весёлую клятву:

— Конечно, обещаю.

Катя показывает мне язык, улыбается — такая живая, настоящая.

— Договорились, пока! Люблю тебя! Ты самая лучшая!

Экран гаснет.

А вместе с ним будто гаснет и сила, державшая меня на ногах.

Чашка выскальзывает из пальцев, падает на пол и разбивается, — как по нервам.

Я хватаюсь за край стола, чтобы не осесть прямо на плитку.

В ушах стучит кровь, в горле сухо, как после пожара.

Я не сомневаюсь ни секунды.

Это не случайность. Не совпадение.

Даниил.

Он знает.

Знает, где живёт моя семья.

И только что очень красиво, очень точно напомнил мне,

насколько высоки ставки в этой чёртовой игре.

Я стою посреди кухни, глядя на осколки у своих ног.

Они разбросаны по плитке. Наверное мне стоит их убрать, но сил нет.

В голове пусто. Только гул крови в ушах и ощущение, будто весь воздух в доме стал плотным, липким, как перед грозой.

Достаю телефон. Экран бликует от света, пальцы соскальзывают.

Даниил.

Нажимаю вызов.

Один гудок. Второй.

Третий.

Он не отвечает.

Но я почти вижу, как где-то там он смотрит на экран, видит моё имя — и улыбается.

Он ждёт, чтобы я поняла, насколько бесполезны мои попытки.

Снова нажимаю «повторить».

Гудки кажутся громче с каждым разом.

Будто они звучат прямо в груди.

— Возьми трубку… — шепчу, глядя в никуда. — Возьми, пожалуйста.

Никакого ответа. Только гул пустоты в ушах.

Я роняю телефон на стол и делаю несколько шагов к двери.

Автоматически хватаю ключи, сумку, накидываю лёгкую куртку поверх футболки — хотя за окном лето, тепло, пахнет зноем и пылью.

Мне просто нужно выйти. Сделать хоть что-то.

Вдохнуть свежий воздух, подальше от этого дома, где теперь всё пропитано страхом.

Рука тянется к дверной ручке — и застывает.

Куда я пойду?

К кому?

У меня нет ни друзей, ни родственников, которым я могу рассказать правду.

А он…

он всё равно найдёт.

Стою с рукой на дверной ручке, чувствуя, как по спине медленно скатывается пот. Пытаюсь сделать вдох. Но лёгкие будто сжимаются, и воздух не проходит.

В груди тесно, больно, а сердце колотится, как пойманная птица.

Горло сжимает так, что я едва не задыхаюсь.

Кажется, я вот-вот сорвусь — начну рыдать, кричать, биться в истерике.

Тело не слушается, ноги ватные.

Я чувствую, как к ладоням приливает жар, а кончики пальцев немеют.

В ушах — звон. Громкий, непрекращающийся.

Мир вокруг будто слегка расплывается, крутится, теряет контуры.

Я вижу дверь, но не могу заставить себя повернуть ручку.

Куда идти?

К кому?

Зачем?

Я отпускаю дверь.

Металл холодный, но ладонь словно обжигает.

Отступаю на шаг.

Сердце всё ещё колотится где-то в горле.

Делаю вдох — не получается. Второй — тоже.

В груди будто камень.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лето, жара, липкий воздух… а мне холодно.

Так холодно, что зубы почти стучат.

Я обхватываю себя руками, как будто могу удержать изнутри то, что вот-вот разорвёт.

Хочется спрятаться. Исчезнуть.

Забиться в угол, стать маленькой, невидимой.

Чтобы никто —

никто

— не нашёл.

И только одно чувство не отпускает —

он теперь всюду.

Я снова беру телефон.

Смотрю на чёрный экран.

И понимаю, что именно этого он и добивался — чтобы я сидела и боялась шевельнуться.

Глава 27

Еще один день подходит к концу тихо, почти обманчиво спокойно. Ну насколько может быть спокойным человек, который последние несколько часов искал в голове варианты как защитить близких ему людей.

Я сижу в гостиной, бездумно листаю ленту новостей на телефоне, но взгляд то и дело соскальзывает на дверь. Из приоткрытого окна начинает тянуть прохладой и я слышу, что резко начинается дождь. Подхожу к стеклянным дверям ведущим на задний двор чтобы прикрыть их и обращаю внимание, как на горизонте за лесом надвигаются почти черные и явно грозовые тучи. Воздух будто сгустился, пахнет пылью, нагретой солнцем, и чем-то металлическим, но от налетевшего ветра хочется зябко поежиться.

Закрываю раздвижные двери, сразу почти полностью приглушая сильный шум дождевых капель, а затем нажимаю на кнопку пульта кондиционера, чтобы выключить тот.

Когда дверь открывается, я оборачиваюсь и наблюдая за пришедшим.

Даниил возвращается с работы явно уставший, в успевшей насквозь промокнуть от дождя рубашке, с сумкой ноутбука в одной руке и папкой в другой. Он будто заполняет собой всё пространство — высокий, собранный, с этой своей выверенной до миллиметра серьезности.

— Ты не спишь? — голос низкий, ровный, но в этом спокойствии — стальной привкус, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Нет, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ещё совсем рано.

Кивает, почти не глядя на меня, и проходит мимо. Капли воды с его волос и одежды падают на пол.

Движения точные, экономные, как у человека, привыкшего держать всё под контролем. Меня почему-то всегда завораживает эта его манера.

Он кладет папку на стол, снимает галстук, потом медленно расстёгивает верхнюю пуговицу и наливает себе выпить. Виски плещется в бокале, янтарное в пламени настольной лампы. Я не замечаю, как задерживаю дыхание.

— Там, наверное, потоп? — пытаюсь разрядить тишину, пока она не свела меня с ума. — Ты вымок весь.

Он бросает короткое «угу» и не поднимает глаз.

Даниил как есть в мокрой одежде садится в кресло напротив камина, берёт пульт, и на экране вспыхивает свет.

Меню, каналы, стриминги — всё мелькает быстро, нервно, будто он просто ищет повод не смотреть в мою сторону.

Я присаживаюсь неподалеку, поджимаю под себя ноги, держу кружку с чаем и заставляю себя звучать спокойно:

— Я вечером пасту готовила. С креветками. Оставила в холодильнике, разогреть?

Он не отрывает взгляда от экрана, пролистывает что-то, выбирает, не выбирает не ясно. Может просто делает вид, что занят.

— Нет, спасибо. Я уже поужинал.

— Боишься, что я решу тебя отравить? — спрашиваю я, сама удивляясь тому, как резко и колко звучит мой голос. — Это, кстати, было бы не слишком логично.

Он наконец поднимает глаза.

Взгляд спокойный, даже усталый. Но где-то под этой маской — холодное, снисходительное равнодушие, от которого внутри всё сжимается.

Как будто он говорит: «Ты не стоишь даже объяснений».

Я отвожу глаза. Смотрю на свой недопитый чай, делаю глоток и морщусь. Чай уже ледяной, как и воздух между нами с Даниилом.

Невольно всплывают воспоминания — те недели, когда казалось, что всё идёт по плану. Когда я позволяла себе верить, будто между нами действительно есть какая-то химия.

Он должен был быть просто целью. Контрактом. Работой.

Но рядом с ним было, как ни странно, спокойно. И до чертиков приятно.

Я всё ещё помню его руки, его голос, тот взгляд, от которого внутри всё внутри приятно сжималось.

И ладно бы просто взгляд — нет, ведь память, мерзавка, зачем-то хранит даже ощущение его пальцев на моей теле.

Потрясающе. Просто браво.

Наверное, я всё-таки, круглая идиотка, успела привязаться.

А ведь с того самого момента, как я переехала в этот дом, всё уверенно покатилось под откос.

И, что самое смешное, я всё ещё стою на этом откосе и делаю вид, будто контролирую ситуацию.

И всё же — вот он сидит напротив, молчит, равнодушен, а у меня внутри что-то болит.

И тут меня накрывает ужасное, тошнотворное осознание:

я скучаю по нему.

По нему — человеку, который сейчас в здравом уме должен был вызывать у меня только желание бежать без оглядки.

Прекрасно, Женя. Просто аплодисменты.

От одной этой мысли внутри всё сводит. Противно до дрожи.

Что это вообще — привычка? Зависимость? Или уже тот самый стокгольмский синдром, который я всегда высмеивала в других?

Поздравляю, дорогуша. Кажется, ты официально в клубе.

Я уже собираюсь уйти в свою комнату — просто, чтобы не чувствовать на себе это ледяное безразличие и чтобы наедине с собой придаться душевным самобичеваниям, когда свет вдруг моргает.

Один раз.

Второй.

И гаснет окончательно.

— Чёрт, — тихо выдыхаю я.

Сердце предательски пускается в галоп.

Из приоткрытого окна тянется запах сырого дерева, земли и дождя, по крыше барабанят крупные капли. В темноте слышно, как где-то за окном раскатывается гром — низкий, глухой, почти физически ощутимый.

Прикусываю губу, закрываю глаза и начинаю медленно считать про себя, пытаясь успокоить дыхание.

Даниил не спешит вставать.

Только ставит бокал на стол и хрипло усмехается:

— Отлично. Хоть что-то в этом доме работает стабильно — аварийное отключение света.

— У тебя есть фонарик? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Есть. Но зачем, если есть огонь?

Он поднимается, идёт к камину. На фоне окна я вижу каждое его движение. Щёлкает зажигалкой, бросает пару сухих поленьев в очаг. Через мгновение пламя оживает — сначала тусклое, потом разгорается, окрашивая стены теплым колышущимся светом.

Я приближаюсь ближе, встаю сбоку, грея вмиг заледеневшие от испуга ладони.

Жар ласкает кожу, и всё кажется почти уютным… если бы не ощущение, что я в ловушке.

— Ну вот, — произносит Даниил, поворачивая голову. — Почти романтика.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я усмехаюсь, но воздух будто густеет между нами.

— Почти, — шепчу. — Только вот свечей не хватает.

— Ты что просто боишься темноты?

Он делает шаг ближе.

Пламя отблеском ложится на его лицо — скулы, губы, тень от подбородка. В висках пульсирует.

— Нет, — отвечаю слишком быстро. — Я просто не люблю, когда неожиданно становится… темно.

Я вздыхаю и что-то побуждает меня поделиться личным:

— Моя мама в детстве наказывала меня, оставляя в темной комнате. Когда я плохо себя вела, она запрещала мне оставлять на ночь включенный ночник, и я с трудом могла уснуть, трясясь от страха под одеялом.

Даниил подходит ко мне и останавливается сбоку, почти вплотную.

От него пахнет влагой, парфюмом и виски. Влажная ткань рубашки касается моей руки, и я вздрагиваю.

— Темнота — не так страшна, — произносит он тихо, почти у уха. — Страшнее то, что в ней остаётся с тобой.

Он не может не заметить как я вздрагиваю при этих словах.

— Ты боишься меня?

— А разве ты не этого добиваешься?

Он берёт мою руку, его пальцы чуть прохладные, но хватка — железная.

— Если бы я хотел тебе навредить, Женя… ты бы не находилась здесь сейчас.

Голос низкий, с хрипотцой. От этих слов по спине пробегает дрожь, но уже не от страха, а от внезапного возбуждения.

Он разворачивает меня к себе и смотрит прямо в глаза — и в следующую секунду целует меня.

Поцелуй резкий, властный, собственнический ровно настолько, чтобы я не смогла сходу решить, остановить его или ответить.

Пальцы перемещаются мне на затылок, дыхание смешивается, внутри всё пылает.

И в тот момент я ненавижу себя за то, что не отталкиваю его.

Когда он отстраняется, в глазах всё ещё пляшут блики огня.

— Вот видишь, — говорит он спокойно. — Темнота не так уж и страшна.

Я молча смотрю в это пламя, ощущая, как дрожь не уходит, а наоборот, становится сильнее.

Потому что страшно не от темноты.

Страшно от того, что я так сильно хочу его несмотря на все потенциальные угрозы .

________

Его слова повисают в воздухе, смешиваясь с треском поленьев в камине. Я чувствую, как мое сердце колотится где-то в горле, отдаваясь гулом в ушах. Он не отпускает мой взгляд. В этой тишине, нарушаемой только рокотом грозы за окном и нашим сбитым дыханием, звучит мое молчаливое согласие.

Страшно не от темноты. Страшно от желания.

Он видит это. Читает во мне, как в открытой книге.

Его рука, все так же властно лежавшая на моем затылке, медленно скользит вниз, по шее, к ключице. Большой палец проводит по ее хрупкой дуге, и я невольно вздрагиваю. Затем его пальцы спускаются ниже, принимаются неспешно поднимать ткань моей футболки. Сантиметр за сантиметром обнажая меня. Медленно, нарочито, давая мне время остановить. Но я парализована.

Я выскальзывать из ворота и ткань с легким шелестом падает на пол. Взгляд Даниила опускается на мою грудь, прикрытую лишь тканью белья. В его глазах пляшут отблески огня, делая взгляд еще более горящим и диким.

— Женя, — мое имя на его устах звучит как заклинание, низкое и хриплое. — За что ты мне такая досталась.

Он наклоняется, и его губы обжигающе горячими прикасаются к коже у меня на шее, чуть ниже мочки уха. Я закидываю голову назад с тихим стоном, мои пальцы впиваются в ткань его все еще мокрой от дождя рубашки. Он не останавливается: его рот движется вдоль шеи к ключице, оставляя влажный, пылающий след. Одна его рука опускается на мою талию, прижимая меня к нему так плотно, что я чувствую каждый мускул его тела, каждую жесткую линию. Другая рука скользит за спину, и я слышу щелчок застежки моего бюстгалтера.

Ткань ослабляет хватку, и он, не отрывая губ от моей кожи, стягивает ее, освобождая мою грудь. Прохладный воздух комнаты касается сосков, заставляя их напрячься, но почти сразу его ладонь накрывает одну грудь, и жар от его кожи пронзает меня как молния. Его большой палец проводит по ареоле, затем по самому соску, и по моему телу пробегает судорога сладостного ожидания.

— Ты вся дрожишь, — шепчет он в мою кожу.

Даниил опускается на колени передо мной, его руки скользят по моим бедрам, заставляя дрожь стать только сильнее. Его взгляд прикован к моему животу, к дрожащим мышцам пресса. Он целует меня чуть ниже пупка, и я вздрагиваю. Его пальцы впиваются в мои ягодицы через ткань шорт, а затем находят молнию и медленно, мучительно медленно расстегивают ее.

Очередной кусок ткани падает на пол к моим ногам, оставляя меня в одних трусиках. Он смотрит на меня, стоя на коленях, с видом хозяина, изучающего свою собственность. И самое ужасное, что в этот миг я чувствую себя ею. Его.

Мужские руки обхватывают мои бедра, и он прижимает лицо к тонкой ткани трусиков, к тому самому влажному от возбуждения месту между моих ног. Его горячее дыхание проникает сквозь ткань, и я слышу, как он глубоко вдыхает мой запах.

— Я чувствую, как ты хочешь меня, — рычит он, и его слова вибрируют через мою плоть прямо к клитору.

Одной рукой он отводит в сторону ткань трусиков, обнажая меня полностью, демонстрируя насколько я уже влажная и готова. Он не заставляет себя ждать. Его язык, горячий и влажный, одним точным, уверенным движением проводит по всей нежной плоти к клитору.

Я кричу, точнее, из моего горла вырывается сдавленный стон, который тут же тонет в раскате грома за окном. Мои ноги подкашиваются, но он крепко держит меня за бедра. Его язык возвращается, уже не для одного движения, а для методичного, безжалостного удовольствия. Он находит мой клитор и окружает его губами, засасывая, в то время как кончик языка выписывает невероятно быстрые круги.

Внутри меня все сжимается и плавится. Мои пальцы запутываются в его волосах, я не отталкиваю, а притягиваю его ближе, к этому источнику нарастающего, невыносимого напряжения. Он вводит два пальца внутрь меня, и я чувствую, как его суставы упираются в мои чувствительные стенки. Он движет ими в такт работе языка, и мир сужается до пылающего ковра под ногами, до треска камина, до вкуса его поцелуя ранее на моих губах и до его рта, творящего со мной все, что он захочет.

Волна накатывает внезапно и сокрушительно, разбиваясь о берег моего сознания. Мое тело выгибается в немой судороге, я кричу в пустоту, цепляясь за него, как за единственную опору в этом хаосе удовольствия.

Когда последние спазмы отпускают меня, он медленно поднимается, его губы блестят в свете огня. Он смотрит на мое обессиленное, дрожащее тело с тем же спокойным, властным выражением.

— Темнота, — повторяет он, облизывая губы, — это просто отсутствие света.

В его глазах читается вызов и голод, который зеркально отражает моё собственное опустошение после оргазма. Но это опустошение — обманчиво. Оно лишь разожгло во мне новую, более осознанную жажду.

Даниил поднимается с пола и на долю секунд мне кажется что он готов уйти.

Я не произношу ни слова. Вместо этого мои руки, которые только что беспомощно впивались в его волосы, находят пояс его брюк. Мои пальцы дрожат уже не от неуверенности, а от яростного желания. Я расстегиваю пряжку, ширинку, слышу, как сдавленно он вдыхает воздух. Тяжелая ткань падает на пол. Через тонкий хлопок его боксеров я чувствую его мощную эрекцию, пульсирующую, горячую и твердую.

Я отвожу его руку и медленно, глядя ему прямо в глаза, опускаюсь перед ним на колени. Позиция, в которой только что был он, теперь моя. Я чувствую его власть, но теперь и свою — власть даровать ему то же безумие, что испытала я.

Мои пальцы задерживаются на резинке его боксеров, снимаю их. Я не отвожу взгляда от лица Даниила, пока моя ладонь обхватывает основание члена. Кожа настолько горячая, что кажется, она обожжет меня. Я медленно провожу рукой вверх, к головке, смазанной прозрачной влагой, и обратно. Слышу сдавленный стон.

Он кажется говорит мое имя, но я уже опускаю голову.

Мой язык повторяет тот же путь. Я провожу им от самого низа, вдоль всего ствола, к чувствительной головке. Мужские руки впиваются в мои волосы, но теперь не руководят, а лишь ищут опору. Бедра непроизвольно двигаются мне навстречу.

Я беру его в рот. Не сразу, не полностью, давая себе и ему привыкнуть к ощущению. Я скольжу губами по его длине, мой язык обвивает его, ласкает уздечку. Его дыхание срывается, превращается в прерывистые, хриплые вздохи. Он говорит что-то, ругается сквозь зубы, и его слова — лучший звук, который я слышала.

Я ускоряю ритм, одна рука продолжает работать у основания, другая сжимает его ягодицу, притягивая его ближе и глубже. Я чувствую, как тело Даниила напрягается до предела, как мышцы бедер и живота становятся каменными.

— Твою мать… сейчас… — предупреждает он хрипло, пытаясь мягко отстранить меня.

Но я не отстраняюсь. Вместо этого я прижимаюсь к нему еще плотнее, принимая его целиком, желая разделить с ним каждую секунду этого оргазма. Его тело внезапно сковывает судорога наслаждения, а глухой, сдавленный выдох пополам со стоном — звук чистой, животной потери контроля. Он весь вздрагивает, его пальцы судорожно впиваются мне в затылок, прижимая к себе.

Я чувствую, как он пульсирует у меня во рту, отдаваясь горячими волнами, и это ощущение его полного растворения в мгновении заставляет мое собственное, уже удовлетворенное тело, снова отозваться глухой, сладостной истомой где-то в самой глубине.

Когда последняя судорога отпускает Даниила, он медленно, почти обессиленно, опускается на пол рядом со мной. Его лоб прижаимается к моему плечу, дыхание, горячее и неровное, обжигает мою кожу.

Мы сидим так, два силуэта в свете угасающего камина, под аккомпанемент затихающей грозы. Он поднимает на меня взгляд, и в его глазах уже нет прежней хищной власти. Там — сытое, глубокое спокойствие.

И я тону в этой тишине, в тепле его тела, прильнувшего к моему. Физическое удовлетворение сладко разливается по телу, оно реально и осязаемо. Каждый нерв поет, каждый мускул расслаблен. Эта близость в моменте искренняя и всепоглощающая.

Но как только пульсация в крови начинает стихать, на ее место выползает холодный, знакомый ужас. Он просачивается сквозь тепло, как яд. Мои пальцы бессознательно сжимаются на ворсе ковра.

Этот человек — угроза. Для меня, для моих близких. Его спокойствие сейчас — лишь передышка хищника. А я… я только что отдалась ему с дикой, животной страстью, позволила себе забыться в его руках. Я не просто позволила — я требовала, я брала сама.

Чувство вины обжигает изнутри, стыдливым румянцем выступив на щеках. Я ненавижу его за эту власть надо мной. Но сильнее — виню себя за то, что уже жажду следующего момента сладостного забвения.

Я закрываю глаза, притворяясь уставшей, позволяя ему притянуть меня ближе. В тишине слышно, как потрескивают догорающие угли в камине. Буря снаружи утихла. Но буря внутри меня, разрывающая меня между долгом и желанием, между страхом и влечением, — только набирает силу.

Друзья, не смогла выбрать одну иллюстрацию к этой главе.

Поделитесь в комментариях какая из двух картинок нравится вам больше?

Глава 28

Утренний свет мягко протискивается сквозь шторы, делая дом снова похожим на нормальное место для жизни.

Ну… если не учитывать, что внутри меня всё ощущается как хрупкая конструкция из нервов и разорванных проводов.

Электричество включилось на рассвете: лампы моргнули, кондиционер вздохнул — и меня осенило.

Камеры.

Те самые камеры, расставленные Даниилом по всему дому.

О которых я благополучно забыла, пока мы вчера устраивали бесплатный мастер-класс по оральному сексу в центре гостиной.

Я зажмуриваюсь и тихо стону. Мысленно, но очень выразительно высказывая себе что думаю по этому поводу.

Честно говоря, я не из тех, кто краснеет от своего же тела и собственных звуков.

Но обычно это я контролировала ракурсы, свет и то, кто вообще имеет доступ к записи.

А не вот это вот всё — где любое моё движение может быть кем-то просмотрено, проанализировано и, не дай бог, вынесено на общественный просмотр.

Чувствую себя участницей реалити-шоу, в которое меня никто не звал.

Знаете, такого, где героиня борется за выживание, а главный приз — не миллион, не контракт, а… всё ещё неясно что.

Удачи мне в этом сезоне. Мне она понадобится.

Вероятно вчера камеры не работали, так как весь свет вырубился в посёлке из-за грозы. Тогда ничего не записалось.

Хотя чувство всё равно мерзкое.

Внутри скребёт мысль, что где-то в углу гостиной маленькая чёрная линза могла смотреть.

Могла всё видеть.

Могла сохранить.

Меня передергивает.

Я стою на кухне босиком, в шелковой сорочке и таких же шортах, грея холодеющие из-за нервов ладони о кружку горячего кофе.

Пол прохладный, кофе пахнет лимоном, который я туда положила, а из окна тянет ароматом свежего хлеба. Судя по очередным коробкам на кухне кто-то из сервисной службы, уже успел привезти поставку, пока я валялась без сознания в своей трёхчасовой «коме».

За окном снова яркое лето: солнечно, жарко, мирное утро делает вид, будто ночная гроза была всего лишь моим кошмаром.

Только влажный воздух, парящий над террасой, и некрупные ветки, сбитые ветром и раскиданные по газону, напоминают, что стихия действительно бушевала.

Природа, конечно, уже снова вся такая в хорошем настроении.

А вот я — в состоянии «перезагрузить, пожалуйста, всё».

Даниила, разумеется, уже нет. И я понятия не имею когда он уехал и когда вернется.

И, честно говоря… я не уверена, что хочу сейчас знать, что у него творится в голове после вчерашнего.

Более того — я не уверена, что хочу повторять то, что было вчера.

Словно с рассветом с меня сполз какой-то туман — морок, наваждение, что бы там ни было.

При свете дня всё выглядит иначе.

Слишком реально.

Слишком опасно.

И от того неправильно.

И я стою посреди идеально вычищенной кухни, в шелке, с кофе в руках, и думаю только об одном:

Что, чёрт возьми, я творю?

Ночью я сама ушла первой в свою комнату.

Молча поднялась наверх, заперла дверь и лежала в темноте, глядя в потолок, и мысленно бредила, как выбраться из этой паутины.

Мозг выключился только под утро.

Когда тело сдалось, и меня сморило на каких-то три часа.

И вот я снова здесь.

В солнечной кухне, в доме, где всё выглядит так нормально.

Пахнет свежим кофе, тёплой выпечкой, каким-то дорогим ароматизатором «лес после дождя», который Даниил, кажется, покупает коробками.

За огромным стеклом бассейн блестит голубой гладью, только на поверхности плавают листья и обломанные веточки — следы ночной грозы. Наверняка сегодня кто-то из сервисной службы приедет всё почистить. Как обычно.

Жизнь этого дома не сбивается ни на секунду — в отличие от моей.

Я делаю глоток кофе — горячий, кисловато-горький, обжигающий — и ловлю себя на мысли:

Если вчера камеры не работали, то сегодня — уже точно да.

Что мне нужно делать, чтобы это не вышло мне боком? Чего от меня ждет Даниил на самом деле?

Контроль.

Я под контролем.

И в клетке, в которую, по иронии судьбы, сама же залезла.

Позади хлопает дверь.

Я резко оборачиваюсь.

На пороге стоит Руслан, вернувшийся с суточной смены.

Уставший, в форме, с рюкзаком перекинутым через плечо.

Тёмные волосы растрёпаны, форма помята, на скуле тонкая серая полоска — наверное, от ремня шлема.

И даже в таком виде он умудряется выглядеть… притягательно. Раздражающе притягательно.

Он окидывает меня взглядом — быстрым, внимательным.

Слишком внимательным.

— Ты уже проснулась, — произносит он, сбрасывая рюкзак у стены.

Голос хриплый после ночи дежурства.

— Скорее почти не ложилась, — отвечаю я, обхватывая кружку обеими руками, будто она способна меня защитить.

Он слегка приподнимает бровь.

— Неужели мой братец принуждает тебя не спать ночами? — спрашивает он как бы между делом, но я слышу под этим какой-то язвительный подтекст и сразу встаю в оборону.

— Он ни к чему меня не принуждает, — отвечаю я, стараясь, чтобы прозвучало максимально жестко. — Да и вообще не уверена что это твое дело.

У меня было чувство, что вчера утром между нами с Русланом наконец-то что-то поменялось, но видимо всё это не более чем игра воображения или временное помутнение. И я уже жду от него очередной колкости или издёвки. Будь я на самом деле девушкой его брата меня бы это должно было сильно расстраивать. Меня нападки Руслана скорее раздражают и злят.

Мужчина на секунду прикрывает глаза, будто пытаясь удержать какую-то мысль при себе.

Раскрывает их — и смотрит прямо на меня.

Не так, как все обычные люди смотрят.

А как будто пытается прочитать мою душу, найти трещины. Опасно.

— Ладно, ты права. Извини.

Что? Я не ослышалась сейчас?

Мне приходится сделать шаг к столешнице, чтобы занять руки и хоть как-то стабилизировать внезапно участившееся дыхание.

— Кофе будешь? — спрашиваю я, хотя вижу по позе и общему виду Руслана, что силы у него на исходе и ему сейчас, вероятно, нужнее не кофе, а здоровый десятичасовой сон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Буду, — отвечает он тихо.

Я достаю вторую кружку. Наливаю. Протягиваю ему.

Он подходит ближе.

Слишком близко.

Тепло его тела словно ощущается в воздухе.

Его пальцы скользят по моей, забирая чашку — и в этот момент по моей руке пробегает ток.

Мгновенно.

Резко.

Нежелательно.

Я дергаюсь. Он тоже.

Наши взгляды встречаются.

Воздух между нами будто наэлектризован.

Я отвожу глаза.

Он делает шаг назад.

— Ладно… — он очищает горло. — Я пойду. Приведу себя в порядок.

— Конечно, — отвечаю слишком быстро, слишком тихо.

Он берёт кофе, рюкзак и исчезает в коридоре.

Думаю, всё… можно выдохнуть.

Но проходит от силы пара минут.

Я даже не успеваю решить смогу ли заставить себя то-то съесть этим утром, как слышу шаги снова.

Оборачиваюсь — и замираю.

Руслан стоит в дверях кухни — в другой одежде, уже без формы. Чистая футболка, джинсы, мокрые от быстрого душа волосы. И взгляд… взгляд ещё более решительный, чем минуту назад.

— Слушай… — начинает он, почесав шею, как будто ему непривычно говорить то, что он собирается сказать. — Тут такая мысль…

— Какая? — осторожно спрашиваю я.

Он выдыхает.

— Давай выберемся отсюда. На пару часов. Позавтракаем где-нибудь. Прокатимся. Просто… сменить обстановку. Тебе это нужно.

И мне… кажется, тоже.

Я моргаю.

Раз.

Другой.

Мир на секунду перекосился.

Руслан продолжает смотреть на меня — спокойно и немного устало.

— Что скажешь?

Мы едем молча.

Руслан за рулём, я — на пассажирском сиденье, и между нами будто повисло тот самое напряжение, которое ни один кондиционер в мире не способен снять.

У него него нет служебной машины и я внезапно удивлена и смущена тем фактом, что была уверена в обратном. В какой момент моей жизни я вдруг стала тем самым снобом, уверенным что дорогой автомобиль неотъемлемый аксессуар каждого симпатичного мужчины? ККажется последние пара лет моей работы отразились на моем мировосприятии сильнее чем я могла предположить.

И вот брат моего «богатого и обеспеченного бойфренда» оказывается водит не последнюю модель БМВ или Бэнтли, а чёрную «Киа», не новую, но ухоженную. В салоне приятно пахнет чем-то древесным и тёплым. Я ловлю себя на мысли, что этот в целом весьма посредственный запах мне нравится.

Слишком нравится.

На улице — раннее летнее утро, когда воздух ещё свежий, но обещает стать жарким. Дороги почти пустые, город только просыпается.

— Далеко ещё? — спрашиваю я, просто чтобы слышать собственный голос, потому что тишина стала слишком плотной.

— Пять минут, — отвечает он, не отрывая взгляда от дороги.

Я украдкой смотрю на его профиль.

На крепкую линию челюсти, на тень щетины, на широкие плечи, которые даже простая футболка не может скрыть.

Он выглядит… безопасно.

И это пугает.

Несколько поворотов — и мы выезжаем за город. Не слишком далеко, но достаточно, чтобы шум исчез, а вместо него появились деревья и утренние птицы, которые поют так громко, будто у них план по созданию атмосферы.

Руслан притормаживает у небольшой кофейни — деревянное здание с огромными окнами, террасой и видом на озеро.

Это… неожиданно уютно.

— Мы здесь, — говорит он.

— Я думала, ты привезёшь меня в булочную или в «Шоколадницу», — фыркаю, открывая дверцу.

— И испортить тебе впечатление о моём вкусе? — хмыкает он.

Мы поднимаемся на террасу.

Столы полупустые — раннее утро всё-таки.

По воду лениво плывёт белая лодка, воздух пахнет кофе и тёплым деревом. Ветер трогает выбившуюся прядь у меня у лица — и Руслан успевает заметить. Его взгляд становится на секунду слишком внимательным.

Я хватаюсь пальцами за край стула и сажусь, будто это способ заземлиться.

Мы делаем заказ — яйца бенедикт мне, омлет и двойной кофе ему.

И пока официант уходит, между нами снова возникает… это.

Напряжение.

Химия.

Нечто такое, что ни один из нас не хочет признавать вслух.

Руслан первым опускает взгляд на свои руки — крепкие, поцарапанные после смены.

— Если что… — он говорит осторожно, как будто делает шаг в незнакомую воду, — …я не собираюсь нарушать границы. Ты здесь потому, что сама согласилась.

— Это звучит так, будто ты оправдываешься, — отвечаю я, подперев щёку рукой.

Он усмехается уголком губ.

— Я просто не хочу, чтобы ты думала, что я использую ситуацию.

— А ты её не используешь? — спрашиваю тихо, но глаза от него не отвожу.

Пауза.

Он поднимает на меня взгляд — прямой, слишком честный, открытый так, что становится страшно.

— А ты хочешь, чтобы я использовал? — спрашивает он так же тихо.

Моё сердце делает сальто.

Я сглатываю.

— Я… не знаю.

— Вот и я не знаю, — он откидывается на спинку стула. — Но есть моменты, Жень, когда ты смотришь на меня так, будто бы все-таки знаешь ответ.

Вот теперь мне нужно дышать глубже.

— Я смотрю на тебя нормально, — бурчу.

— А вот и нет, — спокойно парирует он.

Слава богу, приносят еду — горячую, ароматную — и этот тактичный официант приходит точно вовремя, чтобы оборвать разговор, который стал слишком опасным.

Мы едим молча, но каждое движение — осязаемо.

Когда я тянусь к графину с водой, наши пальцы случайно соприкасаются.

Я резко убираю руку.

Он — нет.

— Тебе точно стоило поесть дома, — шучу я, чтобы сбить напряжение.

— Ага, — он смотрит на меня, не моргая. — Ты бы снова готовила мне завтрак?

— Не дождешься.

— А жаль, я уже почти начал к этому привыкать.

Мир на мгновение перестает существовать.

Я чувствую, как что-то щёлкает глубоко внутри — опасная трещина между «нельзя» и «очень хочется».

— Руслан… — начинаю я, но он поднимает ладонь.

— Я знаю. Нельзя. Я не лезу. Только… давай просто позавтракаем.

Я киваю.

Только завтракаем.

Конечно.

И притворимся, что мне не хочется смотреть на его руки.

Что он не следит за каждым моим движением.

Что мы оба не нарушаем границы эти чертовы границы в наших мыслях.

— Ты любишь его?

— Что?

Я настолько ошарашена этим внезапным вопросом, что всерьёз давлюсь кусочком багета. Приходится схватиться за стакан воды и сделать большой глоток, чтобы вернуть себе способность дышать.

Руслан всё это время даже не смотрит на меня — как будто его вопрос задан между прочим, мимоходом, но по напряжённой линии его плеч ясно: он спрашивает это не впервые в голове. И давно.

— Мой брат, — уточняет он, всё так же рассматривая свою тарелку, будто ответы написаны где-то между кусочками омлета. — Ты его любишь?

Если честно, мыслей у меня сейчас ноль. Вообще ноль.

Пустота.

Как будто кто-то выдернул провод питания.

Ни вихря эмоций, ни внутренней борьбы. Только абсолютный, парализующий ступор.

Я не понимаю, зачем он спрашивает.

Чего хочет услышать.

Какая из версий — «да», «нет», «это всё ошибка вселенной» — его устроит.

Поэтому я просто сижу и молчу, замерев как олень в свете фар. С той разницей, что машина — это он, а дорога назад перекрыта.

Руслан наконец поднимает взгляд. Вздыхает. Откидывается на спинку стула, разминая шею, и устало закрывает глаза на секунду, будто сам не рад, что ввязался в этот разговор.

— Я просто пытаюсь понять, — произносит он тише, чем прежде. — Если ты с ним из-за денег или из-за связей… я могу это принять. Наверное. Это… логично. Ты не первая, кто… ну…

Он не договаривает, но мне не нужно продолжения — оно само всплывает в голове, липкое, неприятное:

Я не первая. И, скорее всего, не последняя.

Комок где-то в глубине грудной клетки сжимается. Я опускаю взгляд, чтобы он не увидел этого. Беру оставшийся багет, механически намазываю на него вишнёвый джем, выравнивая слой до идеальной гладкости — потому что мои руки должны что-то делать, иначе они начнут дрожать.

— Но если ты… если между вами что-то настоящее… — продолжает он, и в его голосе появляется то странное, почти болезненное напряжение, которое я не могу расшифровать. — Тогда мне нужно держаться подальше. Чтобы не разрушить… что бы там ни было между вами.

Его слова задевают сильнее, чем я готова признать.

Потому что он говорит слишком честно.

Слишком открыто.

Слишком опасно для моего внезапно забившегося сердца.

Я всё ещё не отвечаю.

Не могу.

Ни одна версия ответа не кажется правильной.

Тишина между нами становится гуще, чем утренний воздух над озером.

Словно даже звуки кафе притихают, уступая место невидимому току, бегущему между нами.

Руслан смотрит прямо, не моргая. Слишком глубоко. Слишком честно. Будто пытается добраться до тех слоёв внутри меня, о существовании которых я сама предпочитаю не знать.

И я ловлю себя на том, что дышу чаще. На тоненькую, едва слышную долю секунды — всё вокруг будто смещается.

— Зачем ты говоришь мне всё это? — спрашиваю я, пытаясь выпрямить голос. Сделать его ровным, скучным, нейтральным.

Но чувствую, как он предательски дрожит на последнем слове.

Господи. Прекрасно. Просто идеально. Осталось только уронить вилку — и будет полный набор «женщина скрывает эмоции уровня бог».

Руслан медленно выдыхает, словно решаясь. Его взгляд на секунду скользит по моим губам — или мне это кажется, но я чувствую, как внутри что-то напрягается в ответ.

— Может, потому что до сих пор помню нашу первую встречу в баре? — произносит он, спокойно, но слишком тихо, чтобы это был просто факт. Это — признание. В каком-то смысле.

Я вздрагиваю так, что едва не роняю джем на колени.

— Я… думала, ты даже не вспомнишь, — выдыхаю, глядя в тарелку, будто там вдруг появилась кнопка «отменить разговор». — Ты был… ну… — я делаю неопределённый жест рукой, — выпивший. И прошло уже столько времени.

Он усмехается, но совсем слабо, устало, почти грустно.

— Я был не настолько пьян, чтобы забыть красивую девушку, которая очаровала меня одной фразой. — Он опирается локтями на стол, наклоняется чуть вперёд. — Ты выглядела так, будто могла перевернуть весь мой мир одним взглядом.

Я закрываю глаза на миг.

Я действительно это сказала.

Чёрт.

— Я не думала, что ты запомнишь, — шепчу я.

— А я не думал, что встречу тебя снова. — Его голос становится тише. — В спортзале. В доме моего брата. С ним.

Пауза.

— И что мне придётся делать вид, что всё это меня не касается.

Моё сердце пропускает удар.

Он отводит взгляд, будто сказал лишнее. Сжимает пальцами край стола, словно удерживает себя от того, чтобы сказать ещё больше.

— Руслан… — начинаю я, но сама не знаю, что хочу добавить.

— Ты использовала меня, чтобы подобраться к нему?

— Что??? С чего ты это взял?

Он обрывает меня мягко, но непреклонно:

— Забудь. Я не должен был это поднимать. В любом случае… — он снова выпрямляется, — если ты правда любишь Даниила, я не имею права… — он глотает остаток фразы, — вмешиваться.

Наши взгляды встречаются.

И в этот момент между нами дрожит что-то, что нельзя назвать ни дружбой, ни чем-то ещё приемлемым.

Что-то запретное.

Что-то, от чего одновременно хочется шагнуть ближе… и убежать так далеко, чтобы даже GPS не нашёл.

— Я не использовала тебя, — произношу я уверенно. Чётко. Слишком быстро, чтобы успеть передумать. — Я была так же удивлена, увидев тебя тогда в зале. И узнав, что ты брат Даниила — тем более.

Руслан смотрит на меня внимательно, долго. Слишком долго.

— Очень хочется верить, что ты не врёшь, — тихо говорит он.

Сомнение в его голосе — тонкое, почти невесомое, но оно режет меня сильнее, чем открытое обвинение.

Меня накрывает раздражение. Вскипает горячо, резко, почти обидчиво.

Он для этого привёз меня сюда?

Чтобы держать под прожектором и смотреть, как я оправдываюсь?

Не дождется!

— Мне плевать, веришь ты или нет, — произношу я жёстче. Слишком жёстко. Но уже не остановиться. — Я не знала, кто ты в баре. Не знала твоего брата, когда мы встретились в зале.

Я делаю вдох — короткий, нервный.

— Мы отлично провели время в тот раз. И на этом всё.

Я откидываюсь на спинку стула, будто между нами вдруг выросла стена.

Руслан смотрит на меня молча.

Ни злости. Ни обиды. Только какая-то глубокая, странная усталость… и что-то ещё, что он отчаянно пытается спрятать.

Секунда. Две.

Он медленно отводит взгляд, собирая себя — будто вытягивая обратно наружу ту стальной выдержку, которая обычно держит его на поверхности.

— Я понял, — говорит он наконец.

Но это «понял» звучит так, будто он проглатывает целую бурю.

Руслан делает паузу, смотрит прямо мне в глаза и добавляет:

— Но ты так и не призналась, любишь ли ты его.

У меня будто что-то щёлкает внутри.

Резко, почти со стуком, отодвигаю стул. Салфетка падает на стол, как маленький белый флаг, только мне сдавать позиции вообще не хочется.

— Да пошёл ты! — вылетает прежде, чем успеваю подумать.

Руслан даже не вздрагивает. Но я уже не рассматриваю его реакцию. Я выхожу. Практически выбегаю. Толкаю стеклянную дверь плечом так, будто она виновата.

На улице жарко, душно — июльское солнце пропаривает всё живое, но меня пробирает дрожь. Я хватаю воздух ртом, будто только что вынырнула после слишком долгого погружения.

Это всё из-за нервов.

Из-за недосыпа.

Из-за того, что на этой неделе мир окончательно поехал, а я — вместе с ним.

Я закрываю глаза, делаю ещё один глубокий вдох.

Мне просто надо… отдохнуть, да? Хоть кому-то когда-то это помогало?

Я упрямо заставляю себя стоять ровно, будто если выпрямлю спину — внутри тоже всё станет на место. Но не становится.

Внутри — тот же хаос: страх, злость, усталость… и то самое «что-то», о котором лучше бы не знать, не думать, не чувствовать.

Я почти бегу к машине — лишь бы отдалиться, спрятаться, собраться.

Хочу забрать сумку, телефон, вызвать такси и просто уехать отсюда к чертовой матери.

Дёргаю ручку.

Заперто.

Дёргаю снова.

Тот же результат.

— Да твою же… — срываюсь, чувствуя, как всё кипит внутри.

Пинаю колесо, как последняя истеричка. Отлично, Женя. Просто невероятно достойно.

Разворачиваюсь, чтобы выругаться в пустоту — и вдруг мир смещается.

Чьи-то сильные руки хватают меня за плечи и разворачивают стремительно, но без грубости — просто так, что воздух вылетает из лёгких.

Следующее мгновение я оказываюсь прижата спиной к успевшему уже нагреться на солнце металлу автомобиля, но едва ли успеваю почувствовать это.

А передо мной — горячее, мощное, до боли знакомое и манящее мужское тепло.

Руслан.

Он стоит так близко, что я чувствую, как его дыхание касается моей щеки, чувствую запах грёбаной хвоя-плюс-влага-плюс-мужчина после смены — и от этого у меня внутри всё ломается и собирается заново.

— Не смей вот так уходить, — выдыхает он низким, срывающимся голосом.

Я успеваю лишь раскрыть рот, чтобы выдать очередную колкость — но его губы накрывают мои.

Горячо.

Резко.

Слишком требовательно, будто он удерживал это желание слишком долго и больше не мог.

Мир исчезает.

Голова падает назад, упираясь в металл.

Пальцы сами цепляются в ткань его футболки.

Это не поцелуй. Это поглощение. Наказание и признание, месть и мольба, смешанные в одно горячее, влажное целое. Его язык грубо вторгается в мой рот, выжигая всё — обиды, мысли, способность дышать. Я не целую в ответ — я тону, задыхаюсь, гибну.

Мои пальцы бессильно разжимаются, и ладони скользят вверх по его груди, ощущая под тонкой тканью каждый напряженный мускул. Он издает какой-то глухой, одобрительный стон, и его руки сползают с моих плеч, охватывая талию, прижимая меня к себе так плотно, что я чувствую каждый жесткий изгиб его тела. Он коленом раздвигает мои бедра вторгаясь между ними, вжимаясь в меня, лишая даже крошечной возможности шевелиться.

Между нами не остается ни миллиметра воздуха, только жар, который плавит разум. Он отрывается от моих губ на секунду, чтобы перевести дух, и его дыхание, прерывистое и горячее, обжигает мою кожу.

— Руслан... — это не протест, это хриплый стон, признание собственного поражения.

— Молчи, — он приказывает шепотом, и его губы снова находят мои, но теперь это уже не штурм, а невыносимо сладкая, медленная пытка. Он исследует, вкушает, заставляет отвечать ему той же дикой, запретной нежностью.

Одна его рука все так же прижимает меня за талию, а другая поднимается, и его пальцы впиваются в мои волосы, откидывая голову еще дальше, открывая шею для его жадных губ. Он спускается по линии челюсти к чувствительной коже на шее, и я вздрагиваю, издавая звук, которого во мне не было никогда.

В ушах гудит кровь. Где-то там есть озеро, кафе, люди, целый мир, но для нас его не существует. Есть только обжигающий металл машины под моей спиной, запах хвои, пота и его кожи, и всепоглощающее, запретное желание, которое рвет нас обоих на части.

Я сама не узнаю свой голос, когда шепчу его имя, запуская пальцы в его коротко остриженные волосы и притягивая его к себе, требуя больше. Теряя контроль окончательно и безвозвратно. И в этом падении нет страха — есть только лихорадочная, пьянящая свобода.

Губы Руслана обжигают кожу на шее, и каждая нервная клетка в моем теле кричит, требуя одного — забыть обо всем. Мои пальцы впиваются в его плечи, притягивая его ближе, теряясь в густоте его волос. Его рука скользывает под край моей майки, и прикосновение его шершавых ладоней к оголенной спине заставляет меня вздрогнуть и выдохнуть его имя — уже не протестуя, а умоляя.

— Руслан...

— Я знаю, — хрипло шепчет он прямо в ухо, и от его дыхания по спине бегут мурашки. — Черт, я знаю.

Но он не останавливается. Его ладонь скользит еще ниже, сжимая бедро, заставляя меня приподняться на цыпочки, прижаться к нему всем телом. Мир сужается до точки — его запах, его жар, низкий стон, который вырывается из мужской груди, когда я в ответ кусаю его за нижнюю губу.

И тут до меня доходит отдаленный, но такой четкий звук — хлопающая дверь. Реальность врывается в наше пылающее пространство ледяным ветром.

Я резко отстраняюсь, отталкивая его грудью. Воздух, кажется, становится ледяным после его тепла.

— Нет... — вырывается у меня, и голос дрожит. Я отворачиваюсь, поправляю скомканную майку, стараясь не смотреть на него. На его разгоряченное лицо, взгляд, в котором все еще бушует буря. — Это неправильно. Мы не можем. Твой брат...

— К черту брата, — его голос грубый, срывающийся. Он проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя это опьянение. Но он тоже отступает на шаг, делая глоток воздуха. Его сжатые кулаки говорят о той же борьбе, что бушует и во мне.

Молчание повисает тяжелым, липким коконом. Страсть уходит, оставляя после себя лишь щемящую пустоту и жгучую вину.

— Так нельзя, — наконец говорю я, и это звучит как приговор.

Он не спорит. Просто смотрит на меня — долгим, тяжелым взглядом, в котором читается и боль, и понимание, и обещание, что это не конец.

— Садись в машину, — тихо говорит он, и в его голосе нет прежней команды, лишь усталая покорность. — Поедем домой.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Мы оба знаем, что эта поездка будет самой долгой и невыносимой в нашей жизни.

Глава 29.

Когда мы наконец доезжаем до коттеджа, я готова выпрыгнуть из машины на полном ходу, как героиня третьесортного боевика. Только вместо взрыва за спиной — тягучее, кошмарно неловкое молчание на протяжении двадцати самых длинных минут в моей жизни.

Это было не просто молчание.

Это было молчание с подтекстом.

Таким плотным, что, кажется, можно было резать ножом и подавиться. Я тонула и задыхалась от того, насколько плотным и наэлектризованным стал между нами воздух.

И — да, я прекрасно понимаю, что со мной происходит.

Хотелось бы, конечно, изображать удивлённую овечку:

«Ой, что это за странное чувство?»

Но нет.

Я прекрасно знаю что это.

Это гормоны, желание, адреналин и Руслан, которого очень хочется затащить в постель.

Оседлать его прям сейчас.

Вот прям на капоте машины или внутри нее, и плевать насколько там тесно и неудобно будет делать это.

И, да, я уверена — он бы не отказался. Он ясно дал понять мне это там, на парковке, когда вжимался в меня всем телом целуя так, словно я его кислород.

И потом в дороге время от времени кидал на меня такие взгляды, что я едва не загорелась.

И если быть честной до конца…

У меня с Даниилом теперь чисто деловые отношения, так что — формально — я никому ничего не должна. Никакой верности или иных романтических обязательств.

Ха.

Звучит красиво, если забыть один маленький нюанс:

Этот деловой контракт между нами — как чёртов ошейник с GPS-трекером и электрошоком.

Потому что Даниил сказал очень ясно:

никто не должен узнать правду.

Особенно Руслан.

А после того, как он так красиво напомнил, что знает, где живёт моя сестра…

Ну, да.

Я не собираюсь играть в рулетку с Катиным здоровьем и жизнью.

Так что — нет, я не могу просто взять и поцеловать Руслана, когда мне этого хочется.

Не могу стянуть с него футболку или брюки.

Не могу сказать «к чёрту всё».

И, честно говоря, это выводит меня из себя до дрожи.

Потому что теперь я знаю: он тоже меня хочет.

И это не игра. Не провокация.

Это настоящая, осязаемая, чертова химия.

И я — в ловушке между двумя братьями.

Один опасен.

Второй — желанен.

И оба представляют собой идеальные условия, чтобы я в очередной раз угодила в неприятности.

Чудесно.

Просто идеально.

Мы сворачиваем к дому, и я уже готовлюсь выпрыгнуть из машины и позорно спрятаться в своей комнате… но резко замираю.

На нашей подъездной дорожке стоит чужая машина.

Не просто машина — блестящий, вылизанный до зеркального блеска тёмный седан бизнес-класса. С теми самыми номерами, к которым люди обычно добавляют выражение «людям деньги девать некуда».

Руслан видит её одновременно со мной и тихо выдает:

— Отлично. Прям то, что мне сегодня не хватало.

Я хмыкаю.

— У тебя тоже предчувствие, что это к добру не ведёт?

— Предчувствие? — он бросает на меня косой взгляд. — Я просто знаю, что на добро в данном случае расчитывать даже не стоит.

Тем временем в животе у меня неприятно тянет.

Не тот приятный «как он на меня смотрит», а настоящий холодок.

— Ты кого-то ждёшь? — спрашиваю, хотя и так знаю, что нет. Машина слишком… декоративная что ли. В духе «я приехал, чтобы продемонстрировать своё превосходство». И что-то мне подсказывает, что у Руслана иной круг друзей.

— Нет, — коротко отвечает Руслан. И сжимает руль так, что костяшки белеют.

Наша машина медленно останавливается у крыльца.

— Могу я рассчитывать, что ты останешься в машине? — спрашивает Руслан с тяжелым вздохом.

— Это на что-то повлияет?

— Едва ли…

Он выходит первым — резко, будто готов защищать дом от нашествия.

Я — на шаг позже, в попытке выглядеть спокойнее, чем чувствую себя.

Мы едва поднимаемся на ступени, как входная дверь открывается.

И на пороге появляется она.

Марина.

Какого черта, у нее что есть ключи от коттеджа?

Та самая ледяная королева с мероприятия.

И выглядит она так, будто явилась не просто «в гости», а с личной миссией уровня «мстить, доминировать, унижать».

Волосы идеально уложены.

Платье сшито по фигуре.

А на лице — та самая натянутая улыбка, от которой мне хочется то ли засмеяться, то ли зашипеть.

— Ах, вот вы где, — произносит она, будто мы опоздали на встречу, которую она не назначала. — Надеюсь, я не помешала?

Конечно ты не помешала, ведь в моей жизни ещё было свободное место для катастроф сегодняшнего дня.

Руслан медленно выдыхает, поднимаясь к ней.

Я вижу, как напряжена его спина.

Вижу, как он сдерживает раздражение.

— Марина, — говорит он ровно. — Ты что здесь делаешь?

Она скользит взглядом мимо него — прямо на меня.

Холодный, оценивающий взгляд.

Тот, что режет тоньше ножа.

— Просто решила навестить старых друзей, — отвечает она сладко. — Тем более… — её взгляд снова падает на меня, — у вас тут, вижу, новые лица.

Я чувствую, как у меня внутри что-то сжимается.

— Даниил где? — спрашивает она чуть громче, перекрывая внезапно поднявшийся ветер.

Вот так.

Без предисловий.

Без «добрый день».

Просто: где он?

Руслан поворачивается к ней.

В голосе — напряжение, которое может лопнуть, как перегретое стекло.

— Он на работе.

Мы входим в дом втроём — и внутри становится слишком тесно.

Слишком душно.

Марина идёт первой, будто хозяйка, а не гостья. Каблуки звенят по полу так уверенно, как если бы объявляли о её прибытие всему дому.

Руслан следует позади с тем выражением лица, которое я мысленно называю: «На смене бы такого пассажира высадил».

Я — замыкающая, изо всех сил пытаюсь выглядеть спокойной и не думать о том, как неловко чувствую себя в компании женщины, чья самооценка, надо полагать, питается человеческой кровью.

В гостиной Марина оборачивается к нам — плавно, хищно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Кофе у вас есть? — спрашивает тоном, в котором просьбы нет ни на грамм.

Кофе у нас есть, но я точно не собираюсь ей его предлагать.

— Ты надолго? — уточняет Руслан.

— Зависит от того, как пойдёт разговор, — отвечает она сладко, как цианид в шоколаде.

Разговор?

С кем?

Я не успеваю спросить — она снова смотрит на меня.

Но не как на человека.

Как на пункт в чужой игре.

— Я вижу, ты здесь обосновалась, — произносит Марина так непринуждённо, будто речь идёт о погоде. Но её голос натянут, как струна. Ни грамма настоящего расслабления. — У вас с Даниилом всё серьёзно?

Реально? Все сегодня сговорились задавать мне этот чёртов вопрос?

Я натягиваю на лицо ту самую идеальную, светскую улыбку, которая спасала меня в куда более неприятных разговорах.

— Мы вместе, да.

Рядом Руслан едва ощутимо меняется в лице. Однако он молчит. Очевидно удерживая себя за шкирку от необдуманных слов и реакций.

Марина приподнимает бровь, как если бы только что услышала свежий анекдот.

— Что ж, — её взгляд скользит по мне снисходительно-медленно. — У него всегда были… специфические вкусы.

Ах да. Отлично. Ещё одна женщина, которой очень нужно обесценить моё существование, чтобы почувствовать себя выше.

Никогда не умела общаться с такими женщинами на их языке.

Я буквально чувствую, как внутри меня что-то щёлкает. Ещё пара таких реплик — и меня прорвёт.

Я настолько близка к тому, чтобы сорваться и сказать ей всё, что думаю.

Но я сдерживаюсь.

Потому что это игра.

И я обязана играть достойно.

— Если ты хотела увидеть Даниила, — произношу я ровно, спокойнее, чем чувствую себя внутри, — могу сказать ему, что ты заходила когда он позвонит.

Марина улыбается уголком губ. Очень медленно, снисходительно и ядовито.

— О, не стоит беспокоиться, дорогуша. Я сама ему позвоню… позже.

Она берёт паузу, словно выжидает, сорвусь я или нет.

Такая вот проверка на прочность.

Я чувствую, как Руслан рядом делает едва заметный вдох. Он на взводе. И это единственное, что удерживает меня от того, чтобы вцепиться Марине в её идеально уложенные волосы.

Или хотя бы нагрубить в ответ.

— Ах да! — незванная гостья «внезапно» вспоминает что-то.

Марина подходит к небольшому столику у входа, и её движение — слишком плавное иконтролируемое, чтобы быть случайным. Она аккуратно, двумя пальцами поднимает тонкий бело-кремовый конверт, перевязанный золотистой лентой.

— Это… оказалось у вашей двери. Курьер, наверное, оставил, — произносит она ровно, почти лениво. — Я решила занести внутрь. Там твоё имя, можешь не благодарить.

Она протягивает конверт мне.

Без улыбки.

Без тени эмоций.

Без намёка на то, что это просто жест вежливости.

Я тянусь за конвертом — пальцы едва заметно дрожат, и я молюсь, чтобы этого никто не увидел.

— Спасибо, — выдыхаю я, но выходит слишком жёстко, почти сквозь зубы.

Марина смотрит так, будто вручает мне не бумагу, а детонатор.

— Всегда пожалуйста, милая, — её голос скользит по коже как ледяной металл. — Очень надеюсь, там… хорошие новости.

Она делает паузу продолжая пристально изучать мое лицо..

— Кажется, я видела этот конверт на столе у Даниила в офисе.

Марина подмигивает мне легко. Хищно. Подобно тому как если бы сейчас делилась со мной милым женским секретом о том, какой оттенок помады мне больше идёт.

— Если что… я тебе этого не говорила.

И, одарив Руслана взглядом «нам надо поговорить», разворачивается кивает ему в сторону жилых комнат.

— Мы и тут можем пообщаться, — ровно отвечает на это Руслан, но Марину это явно не особенно беспокоит.

— А я бы предпочла немного больше приватности, если ты не против.

И не дожидаясь его отвела эта стерва элегантно удаляется прочь в направлении комнаты Руслана, оставляя после себя запах дорогого парфюма и ощущение, будто воздух в доме стал ядом.

Руслан трет переносицу и не глядя на меня уходит следом.

Я слышу как закрывается за ними дверь.

Меня окутывает внезапная тишина.

С опаской смотрю на конверт, как если бы он был змеей, что в любой момент может укусить меня.

Собираюсь ли я его открыть?

Я не уверена, но киваю сама себе.

Нужно это сделать.

Но внутри — ледяное, дурное предчувствие.

Глава 30.

Кидаю конверт на стол так, будто он обжёг мне пальцы, и почти бегу к холодильнику. Хватаю бутылку воды — крышка выскальзывает, когда открываю её дрожащими руками.

Меня трясёт всю.

И больше всего — от того факта, что эта женщина сейчас ушла вместе с Русланом.

Логически мне не должно быть до этого дела ни на грамм.

Но логика умерла минут десять назад и даже не дернулась.

То, что я ощущаю…

Это очень похоже на ревность.

Жутко. Отвратительно.

И бесит до тошноты.

Я никогда не ревновала.

Ни одного из “своих” мужчин.

Ну… кроме одного.

Самого первого.

Того, кто месяцами накачивал меня комплиментами, вниманием, обещаниями — пока я, дурочка школьная, не согласилась отдать ему свою девственность.

А потом он:

— поимел меня в машине,

— выставил дурой на полрайона,

— и вскользь сообщил, что уже год как счастливый женатик.

Я разбила ему нос, колено и машину — в таком порядке — и закончила с ревностью навсегда.

Думала.

С тех пор я никому не позволяла подобраться ко мне настолько близко, чтобы подогревать это мерзкое чувство.

Ни одному мужчине, которого выбирала сама.

Ни одному «клиенту». Мужчины — источник денег и удовольствия, не более того.

А теперь?

Теперь я стою на кухне, сжимаю бутылку так, будто хочу её задушить, и… что? Ревную сразу двоих мужчин получается?

И всё — из-за одной единственной женщины?

Прекрасно, Женя. Просто охуительно.

Можешь официально выдать себе медаль «Героиня идиотского любовного треугольника».

Я стою ровно одну секунду.

Ровно одну.

Потом резко разворачиваюсь, подхватываю конверт со стола и срываю с него ленту.

Пальцы дрожат.

Дыхание сбивается.

В ушах будто огромный ультразвук.

Внутри — фото.

Одно единственное.

Глянцевое. Чёткое.

И на нём…

Меня будто ударяет током.

Я и Руслан.

На кухне.

Руслан стоит почти вплотную — настолько, что между нами почти не осталось пространства. Его ладонь лежит на моей талии уверенно, привычно, так, будто она там и должна быть.

Я сама повернута к нему всем корпусом, и это особенно заметно под данным углом съемки.

А лицо…

Мой рот чуть приоткрыт.

Взгляд поднят прямо на него.

Щёки горят.

И по выражению моего лица такое ощущение, что через секунду мы должны были поцеловаться.

Или, что ещё хуже, что мы уже сделали это, просто фото демонстрирует кадр после.

И это не случайное любительское фото через окно.

Это кадр с внутренней камеры.

Той самой, что установлена в углу кухни.

Той, о которой я старалась не думать, чтобы не сойти с ума.

Мир качается.

Становится узким, как горлышко бутылки.

У кого вообще есть доступ к этим камерам?

Только у Даниила.

Ледяной ком катится в живот.

Это он?

Зачем?

Чтобы предупредить?

Прижать?

Напомнить мне про допустимые границы?

Или он уже решил, что я предала его — и теперь наказывает?

Паника накрывает мгновенно — горячей, рвущей волной, которая поднимается от солнечного сплетения.

Я слышу, как у меня в ушах ударяет кровь — глухо, мощно.

Словно внутри черепа включили динамик на полную.

Мир узким кольцом сжимается вокруг фотографии.

— Чёрт… чёрт… чёрт… — выдыхаю я, чувствуя, как пальцы сами собой цепенеют, будто становятся деревянными.

Фотография дрожит в моих руках.

Или это я дрожу так сильно, что не могу её удержать.

По спине — холодная дрожь.

От затылка до пят.

Словно кто-то провёл по позвоночнику лезвием, еле касаясь кожи.

В горле поднимается кислая жидкость — смесь паники и ярости.

Он предупреждал меня насчёт брата. Что он теперь успел себе напридумывать?

К чему готовится? Что собирается сделать?

Я хватаю телефон.

Вмиг вспотевшие ладони скользкие и я почти роняю его на пол. Номер сестры на быстром наборе.

Катя отвечает после второго гудка, сияя на фронтальной камере:

— О! Жень! Ты звонишь!

— Кать, привет… — выдавливаю я, но голос предательски хрипнет. Я очищаю горло. — Просто… хотела спросить, как твои дела.

Катя не успевает ответить.

В дверь её квартиры кто-то звонит.

Она оборачивается:

— А, наверное курьер! Подожди секунду!

Я замираю.

Замираю так, что перестаю моргать.

Катя вместе с телефоном идет к двери и открывает ее — угол камеры цепляет мужчину с букетом цветов.

Он передаёт ей объёмный букет, перевязанный лентой.

Катя возвращается в кадр:

— Ты с ума сошла! Снова цветы? Они тоже от тебя?!

Сердце у меня падает куда-то в желудок.

Я шепчу:

— Какие… цветы?

Катя ставит букет на стол.

Снимает карточку.

Читает вслух:

— «Твоя сестра очень заботится о тебе».

Она улыбается.

И добавляет:

— Боже, Жень, ну ты реально чудо. Но второй букет за два дня это слишком, зачем такие траты)))

Я ничего не слышу.

Мир тонет в белом шуме.

Я понимаю только одно: он знал что я пойму послание.

Вот я почти нарушаю его правила — мне снова намекают на то, каковы ставки…

— Жень? Ты там? — спрашивает Катя. — Ты странно выглядишь…

Я отключаюсь просто ткнув в красную кнопку.

И стою в тишине и слышу, как стучит собственное сердце — тяжело, неровно, будто хочет пробить грудную клетку.

А потом срываюсь с места.

Хватаю сумку.

Телефон.

Ключи.

И бегу к выходу.

Адреналин перекрывает страх, здравый смысл, логику — всё.

Открываю приложение такси на бегу, пальцы дрожат.

Я еду в офис Даниила.

Прямо сейчас.

И пусть объясняет, что это за хрень творится и зачем он впутывает в это мою сестру. Пусть делает со мной что ему вздумается, но не смеет вмешивать в это Катю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 31.

Такси несётся по плавящемуся от жары асфальту, а я — то ли дышу, то ли задыхаюсь.

Телефон дрожит в руке. Ладони мокрые. В голове — одно сплошное:

«Он угрожает Кате. Он угрожает Кате. Он угрожает Кате.»

Слова стучат как молот по вискам.

Время от времени я пытаюсь дозвониться Даниилу, но он не отвечает.

Когда машина подъезжает к офису его компании, я почти забываю, как дышать нормально от нервов.

Это здание выглядит так, будто оно создано, чтобы пугать.

Стеклянный небоскрёб с зеркальными панелями, от которых отражается солнце так ярко, что я щурюсь.

Черные полированные колонны.

Фасад из стали и стекла — минимализм за миллионы.

Фойе видно уже с улицы — огромный холл с лестницей, как в каком-то футуристическом дворце.

Идеальное место для человека, который привык управлять чужими жизнями.

Я толкаю дверь, захожу внутрь — и будто попадаю в другой мир.

Пол — белый мрамор.

Потолок — высотой с небольшой аэропорт.

Стены — стекло и бетон.

На ресепшене две девушки в одинаковых графитовых костюмах. Волосы в гладких хвостах, лица — как из корпоративной рекламы: приветливые, но отстранённые.

Я делаю шаг. И второй.

Хочу казаться уверенной, но колени подгибаются от напряжения.

Одна из девушек поднимает на меня взгляд.

— Добрый день. Чем могу помочь?

У меня во рту становится так сухо, будто я проглотила пустыню.

— Мне… мне нужно в офис Даниила Громова.

Девушка удивлённо моргает — не грубо, но так, будто пытается сопоставить моё лицо с чем-то в базе данных потенциальных посетителей Даниила, и судя по всему проверку я не прохожу.

— Ваше имя, пожалуйста?

— Женевьева. — выдыхаю. — Женевьева Ройс.

Она что-то вводит в компьютер, взгляд её чуть меняется.

— К сожалению не вижу вас в списке запланированных встреч, на какое время вам было назначено?

От досады я едва ли не бью себя ладонью по лбу. Я что реально надеялась что приеду в офис одного из влиятельнейших бизнесменов в городе и просто так попаду к нему в кабинет? Но сдаваться я не готова.

— Мне не нужно было записываться, — я сглатываю. — По личному вопросу. Я его девушка.

Слово «девушка» чуть не застревает в горле.

Но действует как пароль.

— Поднимайтесь, пожалуйста. Двадцатый этаж.

Она протягивает мне карточку-пропуск.

— Вас проводят.

Ко мне подходит мужчина-охранник. Высокий, широкоплечий, в форме, которая сидит на нём так, будто её шили персонально.

Взгляд оценивающий.

Неприятный.

Он жестом показывает к лифтам.

Мы стоим в зеркальном лифте в абсолютной тишине, если не считать мелодичную музыку, что доносится из динамиков и по идее должна успокаивать, однако сейчас скорее вызывает у меня зубную боль.

Моя собственная отраженная тревога смотрит на меня отовсюду.

Грудь давит.

Руки дрожат.

Дыхание сбивается.

Я пришла сюда устроить скандал, выяснить отношения, просить прощения если придется — но вместо этого я боюсь рухнуть в обморок прямо на идеально отполированный мраморный пол.

Когда двери открываются, я почти выпрыгиваю наружу.

20-й этаж выглядит как набор дорогих интерьерных решений: стекло до потолка, панорамный вид на город, столы из темного дерева, аквариумы с японскими кои в переговорных за прозрачными перегородками, стены, на которых висят абстрактные картины, стоящие наверняка как приличная квартира.

Я иду за охранником, но сердце бьётся так сильно, что я почти не слышу шагов.

Мы сворачиваем за угол и я вижу его кабинет. Сейчас дверь открыта.

Кабинет огромный.

С теми же самыми панорамными окнами.

Черным столом. Кожаным диваном.

Несколько экранов на стенах.

И одна-единственная деталь, делающая всё это пугающим:

Он сидит там.

Спокойный. Собранный.

Пугающе невозмутимый — как будто даже взрыв под окном не заставил бы его моргнуть.

Стеклянная стена за спиной Даниила отражает город, а он будто сам — часть этого холодного, стального пейзажа.

И когда я врываюсь в кабинет, сердце колотится где-то в горле… он уже смотрит на меня.

Внимательно.

Напряженно.

Конечно он уже знал, что я иду к нему и ждал. Может быть предполагал что я вот так сорвусь и приеду. Или же ему просто позвонили с первого этажа. Я не успеваю обдумать эту мысль.

Дверь тихо закрывается за охранником, и звук будто гильза падает на мрамор.

Мы остаёмся вдвоём.

Я стою посреди кабинета, пальцы дрожат, дыхание сбивается так, будто воздух стал густым.

Он поднимает взгляд — ледяной, точный, наводящий прицел прямо в мои слабости.

— Женя? — он слегка приподнимает бровь, но тон спокоен. Слишком спокоен. — Почему ты здесь? Что случилось?

И вот тогда меня срывает. Словно пружина внутри меня что долго была натянута внезапно лопается.

Я делаю шаг вперёд — резкий и неожиданный даже для меня самой.

— Что случилось?! — мой голос взлетает, царапая горло. — Ты правда спрашиваешь меня, что случилось, Даниил?!

Его выражение меняется едва заметно — чуть более жёсткая линия челюсти, чуть глубже тень между бровей.

Он медленно встаёт из-за стола — так, будто каждое движение выверено, рассчитано, продумано.

Он бросает взгляд на дверь — короткий, контролирующий жест — и встает из-за стола.

Плавно.

Сдержанно.

Опасно.

Я отступаю на шаг.

Инстинктивно.

Будто хищник идёт на меня по прямой.

Он замирает, заметив это.

— Во-первых, — произносит он тихо, но голос режет воздух, как стекло, — убавь тон. Не нужно кричать здесь.

Глухой, опасный баритон.

От которого у меня вибрирует каждая нервная клетка.

Он делает ещё один шаг — ближе, слишком близко — и я снова отхожу.

Даниил замирает.

— А во-вторых, — его взгляд становится тяжелее, — я понятия не имею что случилось и почему ты здесь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И в этот момент я понимаю:

либо он действительно не знает…

либо играет гораздо лучше, чем я могла себе представить.

— Ты угрожаешь близкому мне человеку, вот что случилось!

Он медленно поднимает бровь.

Опасно медленно.

—Чего? Женя. — голос ниже, чем обычно. — Хватит ходить кругами. Говори прямо, я не понимаю в чем ты меня обвиняешь.

— Прямо? — я делаю вдох, лёгкие будто ломаются изнутри. — Хорошо. Будет тебе прямо?

Я достаю из сумки тот самый конверт — руки дрожат, но я удерживаю.

Подхожу к нему на шаг и буквально швыряю фото Даниилу в грудь.

Бумага шелестит, скользит по рубашке и падает на пол.

Он смотрит на меня.

Не на фото.

На меня.

— Что это? — спрашивает тихо.

— Ты мне скажи, — срываюсь я. — Ты же у нас главный кукловод.

Он опускает глаза на снимок.

Переворачивает его носком ботинка.

И на его лице — ничего.

Пустота.

Холодная, математически точная.

— Это мы с Русланом. — выплёвываю я. — На кухне. С твоих внутренних камер. С камер, о которых ты сам мне рассказал.

Он поднимает взгляд.

— И я должен это комментировать? — тон опасно ровный.

— Нет. — ощущаю как слезы начинаю выступать на глазах от обиды, злости, отчаяния. — Ты должен объяснить, ЗАЧЕМ ТЫ МНЕ ЭТО ПРИСЛАЛ.

Одна секунда.

Другая.

Он медленно выпрямляется. На лице — тень. Но не злость. Обида и что-то еще… разочарование?

— Женя. — он произносит моё имя так, будто оно горит на его языке. — Ты серьёзно считаешь, что я сижу и пересматриваю все архивы с камер? Мне по твоему нечем заняться, кроме как смотреть записи с тобой и моим братом?

— А кто ещё?! — я почти кричу. — Ну кто ещё знает о камерах? У кого ещё доступ? У кого ещё причина? Кто ещё угрожал мне, чтобы я держалась от него подальше?!

Даниил молчит, но меня очень нервирует его взгляд.

— И… — я делаю резкий вдох, потому что слова болят, — если ты думал, что таким образом можно мне… напомнить о наших «договорённостях» — мог бы обойтись и без цветочного террора, чёрт побери!

Он моргает.

Медленно.

— Цветочного… чего?

— Цветы, Даниил! — я сорвалась на крик. — Цветы и подарки моей сестре! Буквально через пять минут после того, как я увидела это фото! С запиской: «твоя сестра очень заботится о тебе».

Мой голос ломается.

— Если ты решил таким образом показать мне, что можешь добраться до неё… то ты поступил очень низко. Очень.

Я сжимаю пальцы до боли.

— Хочешь угрожать мне — угрожай. Я взрослая женщина, я сама влезла в эту историю и я сама виновата. Но Катю не трогай. Она юная девочка, она и так настрадалась достаточно в жизни.

Тишина становится ледяной.

Даниил делает шаг ко мне.

Не быстрый.

Но такой, что у меня перехватывает дыхание.

Его голос режет воздух:

— За кого ты меня держишь?

Я отступаю назад, но он идёт следом.

Холодная стена упирается мне в лопатки.

Он нависает — не касаясь, но будто бы перекрывая собой всё пространство.

— Ты правда считаешь, что я бы стал угрожать ребёнку? — его челюсть сжимается так, что на мгновение мне кажется я слышу как он скрежещет зубами. — Ты НАСТОЛЬКО низкого мнения обо мне?

— А что я должна думать? — выдыхаю. — Всё совпало. По времени. По смыслу. По тому, как ты умеешь давить и манипулировать.

Он ещё ближе.

Взгляд еще холоднее.

Даниил нависает надо мной, заставляя меня сильнее вжаться в стену. Он поднимает руки, ставит ладони по обе стороны от моей головы, загоняя меня в ловушку своего тела.

Стоит мне вдохнуть чуть глубже — и моя грудь коснётся его груди. Его тепло обжигает. Мужской запах — смесь дорогого парфюма, грозовой ночи и чего-то мускусного накрывает мгновенно.

У меня перехватывает дыхание.

Даниил медленно наклоняется, так что его лицо оказывается буквально в миллиметрах от моего. Его дыхание касается моей щеки, скользит по губам, горячее, требовательное — и мурашки пробегают по всей коже, как электрические разряды.

— Женя, — произносит он тихо, но каждое слово как удар током. Он почти касается моих губ — Я. Не. Отправлял. Ни. Цветов. Ни. Фотографий.

Я замираю.

Мне кажется, что пол уходит из-под ног.

Глава 32.

Будучи маленькой девочкой, я мечтала стать художницей.

Не просто человеком с кисточкой — а той самой романтической фигурой из журнальных разворотов: свободной, вдохновлённой, живущей будто на полшага над землёй.

Это смотрелось куда возвышеннее, чем будни моей мамы — кладовщика-товароведа в фирме, торгующей сантехникой.

Там, где пахло металлом, пылью и бумажными накладными, было мало места романтике.

Краны, трубы и фарфоровые унитазы редко вдохновляют на великие подвиги духа.

А я тогда жадно читала статьи про известных художниц, любовалась их картинами в старых альбомах, по ночам листала биографии, будто сказки.

Они казались мне существами другой породы — тонкими, утончёнными, какими-то почти неземными.

Женщины, которые, казалось, не таскают тяжёлые сумки из магазина, не ругаются с соседями из-за мусоропровода, не считают мелочь до зарплаты.

Они пили кофе в мастерских, куда солнечные лучи падали как будто по специальному договору с небом.

Они были горячими, яркими, настоящими.

И я грезила стать одной из них.

Я ходила по нашему маленькому провинциальному городу — между серыми пятиэтажками, облупленными лавками и автобусами, задохнувшимися от выхлопов — и в голове моей шёл совсем другой фильм.

Там я шла по мостовой в красивом, струящемся на ветру платье;

за плечами — этюдник;

в руке — поводок с маленькой, невероятно послушной собачкой;

а волосы развеваются так красиво, как могут развеваться только в воображении девочки, которая слишком много смотрела французское кино.

В сумке у меня — краски, кисти, блокнот.

Я сижу на веранде маленького кафе, размешиваю акварель в фарфоровой палитре и создаю миниатюрный этюд прямо за завтраком.

И жизнь моя, конечно, похожа на открытку — чуть выцветшую, но безупречно красивую.

Но годы прошли, и я узнала то, что, вероятно, знали все, кроме меня:

за успехом большинства этих художниц стояла не только муза, но и чудовищный труд.

Тяжёлый. Изматывающий. Голодный.

Кто-то писал ночами, чтобы не умереть с голоду и иметь возможность оплатить жилье.

Кто-то выходил на подработку в магазины или мыл полы в офисах.

Кто-то — да, нечего скрывать — имел очень удачные связи, благодаря которым кисти вдруг становились золотыми.

А тот «лёгкий» образ жизни в их интервью — это был не результат профессии.

Это был результат банального финансового успеха.

Красивый бонус за годы борьбы, а не магический ореол избранных.

И, наверное, именно тогда я впервые поняла: сказки — это просто хорошо упакованные внешние образы. С ярким бантом и идеально поставленным светом. А хочешь жить расслабленно и не на чем не заморачиваясь — просто зарабатывай как можно больше.

Когда у мамы родилась Катя — на мои подростковые, ещё хрупкие, неокрепшие плечи легла вынужденная забота о младенце. Мечтать о блестящем, ярком будущем стало не то чтобы сложно… стало неприлично.

Кому нужны фантазии про этюдники и веранды, когда у тебя на руках плачет сестра, а в доме хронически не хватает денег?

А потом, спустя несколько лет, судьба решила, что драматург из неё отличный, и добавила новый поворот: Катя упала с качелей. Смешно, да? Такое обычное, бытовое падение.

А закончилось — инвалидным креслом.

Врачи сказали, что будет жить, но ходить… возможно, нет.

И в ту секунду что-то во мне щёлкнуло, надломилось.

Как если бы моя внутренняя сказка аккуратно свернулась и легла в ящик, чтобы не мешать реальности.

Денег на моё образование у семьи, конечно, не было.

Отчим перебивался странными эпизодическими заработками — одна неделя сварщик, другая — охранник, третья — бог знает кто. Но стабильное у него было одно: пропивать половину денег в гараже с мужиками.

Мама — гордая мученица — таскала на себе всё остальное. Вернее… считала, что таскает.

Фактически она просто передавала отчиму свою зарплату и пособие Кати, повторяя как мантру:

«Он мужчина в доме, ему и управлять бюджетом».

Да, управлять он умел. Особенно бутылкой.

А я смотрела на всё это и понимала:

Я не хочу так жить. Никогда. Ни при каких условиях. И Катю из этого чистилища вытащу.

И вот теперь, спустя годы, я сижу на кожаном диване в кабинете Даниила — чистом, дорогом, пахнущем властью и деньгами — и думаю, что судьба обладает довольно извращённым чувством юмора.

Меня трясёт.

Меня буквально донесли сюда на руках, потому что я почти отключилась.

И вот я пью мерзко сладкий чай — тот, что принесла его секретарша, Анжела. Чай пахнет химической малиной или чем-то вроде этого, но я не могу найти в себе силы попросить что-то другое.

Голова всё ещё кружится. В ушах шумит. Но я постепенно прихожу в себя и замечаю мелочи, которые в спокойном состоянии даже не глянула бы.

Анжела снова стучится.

Входит, ставит на стол тарелку с печеньем — безмолвная забота по инструкции — и бросает на меня взгляд.

Критический.

Снисходительный.

Как будто пытается понять, что забыла такая, как я, в офисе такого, как Даниил.

Ну да. Картина маслом:

Я — в обычных джинсовых шортах и мятой майке, без укладки, без стрелок, без привычного казалось бы мне глянца.

А она — сверкающая, выглаженная, элитная. Бьюсь об заклад она недоумевает, что за благотворительность устроил Даниил уделяя мне свое наверняка очень дорогое время.

И вот почему-то именно этот взгляд больно бьёт в грудь.

Напоминает, откуда я. И как далеко мне до всего этого мира, хотя еще месяц назад я ощущала себя его частью.

Сейчас же я словно тень той самой Женевьевы, уверенной, игривой, безупречной в своих хитрых сетях.

Всё стерлось — уверенность, чёткие планы, холодный ум.

Осталась я: скомканная, выжатая, трясущаяся от страха за сестру. Чёртов парадокс: я всегда думала, что умею просчитывать людей. Что в таких играх нельзя увлекаться эмоциями. Что быстрые, лёгкие деньги — это вопрос ловкости и дисциплины. А оказалось, что я переоценила себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я чертовски устала.

Запуталась так глубоко, что даже не вижу, где верх, где низ.

И в реальности, погоня за лёгкими деньгами оказалась задачей, которая временами ломает куда сильнее, чем условная бедность.

— Тебе лучше? — спрашивает Даниил низким, спокойным голосом. Тем самым, от которого у меня когда-то подкашивались колени, а теперь дрожат пальцы на кружке.

Он присаживается рядом со мной и мягким движением проводит пальцами мне по щеке, убирает прядь волос мне за ухо.

— Не знаю, — отвечаю сухо. — Сомневаюсь.

Он встает проходит мимо стола туда и обратно, а затем снова возвращается ко мне.

Его шаги гулко отдаются внутри моей груди.

Он придвигается ближе и мне до страсти хочется прислониться к его плечу, как к стене, крепкой и надёжной. Найти ту опору в которой так сильно нуждаюсь прямо сейчас.

Я ненавижу себя за это желание.

Но оно есть.

— Хочешь сказать, что это я тебя довёл? — тихо спрашивает он.

Не давит.

Не издевается.

Меня словно обдаёт теплом от его голоса. Я нервно улыбаюсь и пожимаю плечами.

Он делает едва заметный шаг ближе, и я уже дышу его воздухом.

— Женя, — его голос становится ниже, тяжелее, будто спускается прямо в солнечное сплетение. — Если бы я действительно сделал что-то подобное… если бы угрожал твоей сестре…

Он медленно качает головой.

— Ты бы сейчас не сидела здесь.

Я поднимаю глаза — и ловлю его взгляд.

Внимательные, серьезные.

Такие, в которых слишком много опыта, чтобы мелко играть.

Такие, в которых можно утонуть, если ненароком расслабишься.

Наверное, я выгляжу разбитой. Уставшей. Глупой.

Но мне ужасно важно верить ему сейчас.

— Надеюсь, что это так, — шепчу, едва слышно.

Он не отводит взгляда.

И это — самое страшное.

Потому что в этом взгляде нет лжи.

Он медленно поднимает руку, будто хочет коснуться моего лица… но останавливается в сантиметре.

И от этого сдержанного «почти» внутри всё переворачивается.

— Я бы никогда не стал угрожать ребёнку, Жень, — говорит он тихо, но твёрдо, будто ставит точку в споре. — Да, я знал о твоей сестре. Видел упоминания в досье.

Он делает паузу.

Дышит глубже, медленнее.

— Но использовать это против тебя?

Его челюсть резко напрягается.

— Я слишком хорошо знаю, что значит, когда давят через близких. С Русланом походил такое, когда мне угрожали подобным образом через него…

Он замолкает. Резко.

Будто сказал лишнее.

Потом смотрит прямо на меня.

Честно, жестко.

И неожиданно — по-человечески тепло.

— Я не опущусь до этого, — его голос глухой, низкий. — Никогда.

И я понимаю: если он сейчас врёт — то он самый талантливый лжец в мире.

Глава 33.

Он всё ещё сидит так близко, что мне трудно не касаться его.

Я смотрю в его глаза, в которых нет ни жестокости, ни присущего ему в последнее время холода. Наоборот в них проступает что-то очень человеческое и тёплое…

И прежде чем успеваю это осмыслить — я тянусь вперёд и целую его.

Не страстно.

Не голодно.

Не так, как было ночью в гостиной.

Это лёгкое, почти невесомое прикосновение губ — как благодарность.

Извинение. Маленькая слабость, которую мне невозможно удержать.

Даниил замирает.

Совсем.

Мне кажется он даже дышать перестает в этот момент.

На долю секунды мне кажется, что я перешла черту. Нарушила границы и сейчас он меня оттолкнет.

Но его рука медленно поднимается, касается моей лица — осторожно, как будто я могу рассыпаться от любого слишком резкого движения.

Мы отстраняемся друг от друга и в этот момент я чувствую себя до нелепости глупо. Вот честно: если бы я вскарабкалась на него сверху прямо сейчас, я бы чувствовала себя куда увереннее, чем вот так — сидя в сантиметре от него, красная, смущённая и совершенно выбитая из колеи.

Наверное, это многое обо мне говорит.

Может, глубоко внутри я всё ещё тот недолюбленный подросток, которого слишком рано заставили взрослеть.

Который привык защищаться дерзостью и сексом, потому что настоящая близость — та, что душами, а не телами — внушает куда больший ужас.

И да… раздеться перед кем-то иногда проще, чем открыться.

— Ты расскажешь мне? — его голос глухой. — Что с твоей сестрой?

Я моргаю.

Шок, нежность и паника переплетаются внутри меня.

— Почему ты решила, что ей угрожают? — спрашивает он уже мягче.

Я делаю медленный вдох и встаю, хожу туда сюда вдоль по кабинету заламывая от нервов пальцы.

— Подарки, — произношу я и ощущаю как давит в груди. — Они пришли ей несколько дней назад. Коллекционная фигурка, мерч… то, что она давно хотела.

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони.

— На коробке была наклейка «от Жени и Даниила». И наша с тобой фотография с мероприятия.

Он медленно, очень медленно выдыхает.

— Это не я.

— А цветы? — спрашиваю я. Голос у меня предательски дрожит. — Сегодня утром ей принесли огромный букет сразу после того как я получила конверт с фотографией. И записку: «твоя сестра очень заботится о тебе».

Глаза Даниила темнеют.

Не злость.

Что-то другое. Глубже.

— Женя… — он делает шаг. — Это тоже не я. Ни букета. Ни записки. Ни этой чёртовой фотографии.

Я уже не знаю чему верить. Даже себе скажется не доверяю до конца. Но…

Даниил говорит так, будто реально понятия не имеет о чем речь.

Я поджимаю губы — чтобы не сорваться, не заплакать, не выдать себя окончательно.

— Катя… у Кати серьёзная проблема со спиной, — говорю я тихо. — Травма. Сложная. Она сидит в инвалидном кресле с восьми лет. Ей нужна срочная операция, реабилитация, уход…

Я глотаю воздух, который будто стал густым.

— А у моей матери нет желания этим заниматься. Ноль. Её устраивает получать пособие и перекладывать ответственность на мир.

Он молчит.

Но это не то молчание, которым он иногда ранит — ледяное, отстранённое, презрительное.

Нет.

Это молчание внимательное.

Такое, каким молчит человек, который впервые понимает, что, возможно, знал о тебе недостаточно.

— Я… — тихо начинаю я, почти шепотом. — Я ввязалась во всё это только из-за Кати.

Слова вырываются из меня, как будто рвут что-то внутри по шву.

Голос предательски срывается, и я, чёрт бы меня побрал, всхлипываю. Не сильно, но достаточно, чтобы это было слышно.

Я поднимаю голову к потолку, моргаю быстро-быстро — как будто это может загнать слёзы обратно внутрь.

— Это были… быстрые деньги, — говорю я, чувствуя, как горло перехватывает. — Первый реальный шанс вытащить её. Забрать оттуда. Оплатить операцию. Отвезти за границу. Дать ей жизнь, понимаешь? Настоящую. Нормальную. Полную всех тех возможностей, которых сейчас она лишена.

Грудь сжимается.

Вдохнуть трудно.

Я чувствую взгляд Даниила — не вижу, но ощущаю кожей.

— Я делаю всё, что могу, — выдыхаю. — Но… если кто-то угрожает ей — хоть тенью, хоть намёком — я…

Я запинаюсь.

Потому что слова закончились.

Потому что если продолжу — сломаюсь.

И в этот момент Даниил встает, подходит к мне делает то, чего я точно не ждала: он кладёт ладонь мне на затылок и осторожно тянет ближе к себе.

Не чтобы поцеловать.

Не чтобы подчинить.

А просто…

к себе.

Как будто хочет защитить.

И от этого у меня в груди всё сжимается так больно, что почти невыносимо.

— Я не трону твою сестру, — произносит он низко, близко к уху. — Ни сейчас. Ни когда-либо.

Он делает паузу, и его пальцы едва ощутимо поглаживают мою кожу.

— И если кто-то решил играть на этом… он пожалеет.

В его голосе звучит такая угроза, что у меня бегут мурашки.

И — что страшнее — я верю ему.

Я чувствую, как что-то смягчается внутри. Неужели это доверие?

Даниил делает шаг, осторожно касается моей руки, словно проверяя, не отдёрну ли.

— Дай мне то фото ещё раз.

Я наклоняюсь, поднимаю с пола всё ещё лежащую там фотографию. Бумага теплеет в пальцах, будто впитала весь мой страх.

Даниил в этот момент возвращается к столу, открывает ноутбук и быстро вводит пароль. Пока он ждет загрузки системы его пальцы отстукивают нервный ритм по столу. Экран загорается. Даниил отнимает фотографию у меня — но уже не так, как раньше, небрежно, а почти профессионально, как вещдок.

Он изучает снимок. Внимательно. Скрупулезно.

Брови сдвигаются к переносице.

— Жень… — его голос звучит тихо, но в этой тишине есть что-то хищное. — Это не тот ракурс.

Я моргаю, не сразу понимая смысл.

— Что?

Он поворачивает ко мне ноутбук.

Экран разделён на несколько квадратов — камеры внутреннего наблюдения.

Знакомые комнаты. Мебель. Углы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Понимаю, что это камеры наблюдения в доме.

— Вот здесь, — он показывает на прямой вид на гостиную, широкий, панорамный, — моя основная камера.

Потом — на другую ячейку, с более узким углом обзора.

— А это — запасная, с противоположной стороны.

Я уже чувствую, как ноги становятся ватными.

Даниил берёт распечатанную фотографию и подносит её вплотную к экрану.

Выравнивает углы. Сопоставляет линии.

— А вот это… — он медленно трясёт снимок, — не моя камера.

Меня прошибает холодный пот.

— Но… как? — выдыхаю я, почти не слыша себя. — Разве… разве это возможно?

Он резко отстраняется, проводит ладонью по лицу, стирая напряжение, которое только нарастает.

— Возможно. Если кто-то проник в дом. Или имел доступ раньше.

Его губы сжимаются в тонкую, опасную линию.

Глаза — от ноутбука к фотографии.

От фотографии — на меня.

— И это, Женя, — говорит он слишком спокойно, чтобы быть спокойным, — очень серьёзно.

Я не в силах оторвать взгляд от экрана и прикрыв рот рукой неверяще качаю головой.

— Мои камеры ставил сертифицированный подрядчик, под моим контролем, — Даниил говорит жёстко, почти отрывисто. — У каждой — свой диапазон, свой угол, своя точка. У меня есть схема.

Он щёлкает мышью.

На мониторе появляется план дома, размеченный аккуратными точками — каждая подписана временем установки, номером, углом обзора.

Я смотрю и уже вижу: того ракурса нет. Вообще.

Даниил тоже видит.

Очень медленно поднимает голову. Что-то бормочет себе под нос, но я не могу разобрать его слов. И на глазах меняется.

Всё мягкое и человеческое — исчезает.

Остаётся хищник, которому плевать на правила приличий.

— Это не моя камера, — произносит он так тихо, что от этого только страшнее. — Значит кто-то проник в мой дом и установил в там свою камеру.

Пол дрожит под ногами. Точнее — дрожу я.

Горло стягивается узлом.

— Но… когда? Зачем?.. — слышу свой собственный голос, будто со стороны.

Даниил смотрит так, будто не хочет объяснить. Или не считает это необходимым.

— Когда, по-твоему, мог быть снят этот кадр? — его голос низкий, хрипловатый, почти рычащий. Губы сжаты в тонкую линию.

Сердце толкается в рёбра. Мне начинает казаться, что стены сдвигаются, кабинет враз становится теснее, а кислород меньше. Перед глазами то и дело мелькают черные пятна.

— Не знаю точно… — выдыхаю. — Наверное, вчера утром. Когда ты отказался от завтрака, а мы с Русланом готовили омлет…

Едва имя брата слетает с моих губ, плечи Даниила каменеют.

Он сжимает зубы так, что по линии челюсти ходят мышцы.

— Вчера утром, — повторяет он. — Значит, точно не сегодня?

— Точно. А что… что не так с сегодняшними съемками?

Даниил смотрит на меня так, будто сейчас скажет что-то очень неприятное.

— Сегодня мои камеры были отключены, — произносит он, словно выносит приговор. — После грозы отключились ночью.

Я уехал рано и перезапустил систему только сейчас.

И тогда меня пронзает.

Остро. Ярко. До тошноты.

— Подожди… — шаг назад, ладонь к губам. — Если камеры не работали после грозы… значит…

Значит…

— Маринин визит… — шепчу я, чувствуя, как холод пробегает по позвоночнику. — Он тоже не записан.

Даниил дёргается, будто я ударила его словом.

— Какая Марина?

Я закрываю глаза на секунду — и понимаю, что забыла об этом самым идиотским образом.

— Та брюнетка с конференции которая подходила к нам. Видимо твоя бывшая. — не могу удержаться и мое лицо немного кривится. — Она приезжала сегодня к тебе домой. Сначала сказала, что искала тебя. Потом… передала мне якобы оставленный под дверью конверт. С фотографией.

Он застывает.

И опасно медленно поворачивает голову ко мне.

— Она заходила в дом?

— Да.

— Одна?

— Да. Мы с Русланом уезжали на время, — тут я немного запинаюсь, боясь как он вопспримет эту новость, но кажется сейчас Даниилу нет дела до того, что я делала с его братом. — А когда мы вернулись она как раз выходила из твоего дома. Я так поняла, что у нее есть ключи…что ты ей их дал…

Пауза.

Та самая, в которой воздух становится вязким.

И затем — взрыв.

Не крик.

Не жест.

А то, как Даниил закрывает ноутбук одним резким движением.

Как его плечи расправляются.

Как в глазах появляется тень человека, которому перешли дорогу на уровне, на котором делать это категорически нельзя.

— Женя, — его голос низкий, опасно спокойный. — Марина не имела права входить в мой дом. Никогда. И нет, я не давал ей никаких ключей от дома. Ты вообще первая женщина что там живет.

Он проходит мимо, словно полыхает — не внешне, а внутри, по той тихой температуре, от которой металл плавится.

Я делаю шаг следом за ним, ощущая, как дрожат колени.

— Даниил… ты думаешь…

Он оборачивается.

Медленно.

И смотрит так, что у меня пересыхает во рту.

— Я думаю, Жень, что это больше не игра.

Глава 34.

Руслан

Марина проходит в мою комнату так, будто это её территория. Даже не оглядывается на меня, прекрасно осознавая, что я и так иду следом. Просто толкает дверь и скользит внутрь — плавно, уверенно, с той присущей ей хищной грацией.

Меня накрывает раздражение. Резкое, почти физическое.

И, чёрт подери, пульс тоже подскакивает. Не от возбуждения — от злости.

— Ты уверена, что не перепутала комнату? — бурчу я, руки автоматически скрещиваю на груди. — Не вижу причин почему мы не могли поговорить в гостиной.

— Перестань, Руслан, — она улыбается уголками губ. Улыбка дорогая, отрепетированная, опасная. — Мне нужно… поговорить с тобой там, где нас точно не побеспокоят.

Она подходит ближе.

Чрезмерно близко.

Настолько, что я могу различить не просто запах её духов, а тёплый аромат ее кожи под ними.

Платье на ней короткое, облегающее, как вторая кожа.

Декольте такое, что взгляд неизбежно падает туда, хочет он того или нет.

И да — она прекрасно знает эффект, который производит.

Я уставший после смены.

Голова гудит.

Мозги работают на остатках кофе и инстинктов.

Но даже в таком состоянии невозможно не заметить:

Марина сегодня — ходячая ловушка.

Оружие массового поражения.

Красиво отточенное и чертовски опасное.

Она закрывает за собой дверь локтем — легко, будто делает это здесь постоянно. Заслоняет выход своим тонким силуэтом.

— У тебя тут… беспорядок, — шепчет она, проводя пальцем по моей тумбочке.

Она ведет пальцем медленно.

Так, что этот жест выглядит не как замечание, а как приглашение. Становится даже немного обидно, что она испытывает на мне столь очевидные приемы.

— Устал, — отвечаю я сухо. — Сутки были тяжёлые. Ты хочешь поговорить о уборке?

— Сутки, — повторяет она, взгляд цепляется за мою футболку, слипшуюся от пота. — Знаешь… усталость делает мужчин особенно… чувствительными.

Она делает шаг.

Ещё один.

И теперь оказывается вплотную передо мной.

Тепло её тела касается моего.

Я чувствую едва уловимый толчок её бёдер.

— Марина… — предупреждаю.

— Что? — она улыбается так, будто знает, что я вижу, как её грудь медленно поднимается при дыхании. — Я просто… соскучилась по тебе.

Она проводит рукой по моему плечу — уверенно, плавно, будто изучает рельеф мышц под тканью.

Пальцы скользят к шее.

К ключице.

Опускаются чуть ниже ворот футболки.

У меня по спине проходит мурашками разряд.

Не столько от желания, сколько скорее от опасности.

— Ты напряжённый, Руслан, — её голос становится ниже. — Может позволить себе немного расслабиться. Со мной например.

Пальцы скользят по моей груди.

Совсем легко, но этого достаточно, чтобы любое нормальное мужское тело уже откликнулось.

Она прижимается ближе. Губы почти касаются моего уха.

— Мы оба знаем, — шепчет она, — что тебе это было бы приятно.

Я делаю шаг назад, но она прилипает, будто липучка.

Её ногти проводят линию по моему предплечью — медленную, обещающую слишком многое.

Мне достаточно повернуть голову — и её губы будут у моих.

Вот ведь дерьмо.

Будь это кое-кто другой я бы не думал — сорвал бы с неё это чертово платье.

Но сейчас я только сильнее сжимаю зубы.

— Не надо, — выдавливаю. — Серьёзно.

Она чуть отстраняется — ровно настолько, чтобы смотреть мне в глаза снизу вверх.

— Значит, это из-за неё, да? — спрашивает. И тон у неё уже не игривый. Металлический. — Из-за этой… куколы-блондиночки, что живёт у вас с Даниилом?

Меня пробивает холодом.

— Ты о чём? — хмурюсь.

Марина улыбается так, будто только что сбила меня с ног в бою, которого я даже не заметил.

— Думал, я не вижу? — она наклоняет голову. — Руслан… она тебе нравится. А ты пытаешься быть хорошим мальчиком. Верным. Преданным брату.

Она обходит меня по кругу, прикасается, окружает меня собой, оставляя между нами пару сантиметров воздуха, пропитанного её парфюмом.

— Игрушка брата — какое заманчивое и возбуждающее табу для тебя, правда?

Я едва сдерживаюсь чтобы не оттолкнуть женщину от себя. Не хочу показывать, что меня задевают ее слова и имеют власть надо мной.

— Но знаешь что? — шепчет она. — В этом доме честность никому ещё не помогала.

Она проводит пальцем по моему подбородку — медленно, чётко, будто метит своим острым ногтем.

Я перехватываю её руку.

— Марина. Я не собираюсь тебя трогать.

Она замолкает.

Взгляд становится оценивающим.

— Ну что ж, — она улыбается вновь, но это уже не улыбка, а предупреждение, хищный оскал. — Значит, со мной у тебя не выйдет… если ты срочно не передумаешь.

Да твою же мааааать.

Вот ведь что бесит — любой «обычный» мужик на моём месте радовался бы, что его вот так соблазняет шикарная женщина. Разве что бантиком себя не украсила.

Красавица сама приходит в спальню.

Сама закрывает за собой дверь готовая на всё.

Сама подходит так близко, что тепло её тела чувствуется кожей.

Сама смотрит так, что никакой второй трактовки нет и быть не может.

Но я — не «обычный».

И, что самое неприятное, не идиот.

Играть с огнём в доме брата — последнее, что я собираюсь делать.

Да, Марина когда-то делала мне намёки.

Да, она красивая — чертовски, безжалостно красивая.

Да, сейчас она дышит мне в рот, словно специально проверяет, выдержу ли.

Но есть принципы.

Есть границы.

И для меня она — табу.

Бывшая Даниила. Хоть и прошлое, но всё равно — красная зона.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я, не двигаясь ни на сантиметр, хотя всё тело просит отступить.

Она склоняет голову, будто изучает меня под другим углом.

Хвост густых волос переливается на свету, скользя по её ключице.

— Ты стал… слишком недоступным, — отвечает она тихо, подходя ещё ближе, — а я не привыкла, когда меня игнорируют.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я коротко хмыкаю.

— Бывает.

Она прикусывает губу — демонстративно, показательно.

— А знаешь, что ещё бывает? — шепчет она, проводя кончиком пальца по моему предплечью. — Мужчины, которые уверяют, что «нельзя», но на деле просто ждут, когда их правильно попросить.

Её палец скользит выше — к плечу.

Потом ниже — опасно близко к линии груди.

Я снова перехватываю её руку.

— Марина. Стоп.

Она не отдёргивает ладонь — наоборот, чуть выгибает пальцы, будто намеренно ищет физический контакт.

— Я пришла поговорить, — говорит она, но голос — тот самый, каким женщины не разговаривают, если хотят просто беседы.

— Отлично, — отвечаю ровно. — Тогда говори.

Она замолкает. На долю секунды.

А потом улыбается — медленно, почти лениво.

— Про твоего брата.

Меня обдаёт холодом — мгновенно.

Она замечает реакцию и приподнимается на пальцах , будто собирается сказать что-то интимное мне на ухо…

— Руслан… ты уверен, что знаешь, во что втянут твой брат?

Я отстраняюсь чуть резче, чем следовало бы — и она это видит.

Марина улыбается шире.

Её взгляд цепляется за мою футболку — небрежно помятую после того что творилось между мной и Женей там на парковке кафе. Блин, Женя…

Я делаю шаг назад и упираюсь спиной в дверь. Усталость тянет тело вниз, каждая мышца ноет после рабочих часов, и меньше всего на свете мне сейчас нужна тут Марина — со своим флиртом, манипуляциями и бог знает какими мотивами.

Особенно когда в моей голове крутится совсем другая женщина.

Совсем не Марина.

Та, что еще меньше часа назад целовала меня так страстно, словно тоже давно сдерживалась. Или мне так только показалось…

Женя.

— Руслан… — Марина отходит и с грацией кошки присаживается на край моей кровати. — Ты же понимаешь: иногда мы можем быть очень полезны друг другу. Взаимовыгодно.

— Сомневаюсь в этом, — отвечаю я сухо.

На долю секунды её глаза расширяются.

Её удивляют отказы?

— То есть… — она наклоняет голову, изучая меня, — ты правда выбираешь быть правильным мальчиком?

Словно это — самый нелепый выбор в мире.

— Не из-за него, — выдыхаю я. — Из-за себя. Я не трогаю бывших брата. Не играю против своей семьи. И точно не собираюсь начинать сейчас.

Она смеётся — тихо, вибрирующе, будто стекло скребут ногтем.

— Как трогательно… благородно, — шепчет она, глядя на меня со снисходительностью. — Посмотрим, насколько тебя хватит.

Марина поднимается — резким, уверенным движением и двигается к выходу из комнаты. Я отхожу пропуская ее, стараясь не соприкасаться.

— Можешь не провожать, — бросает она через плечо. — Я сама найду выход.

Дверь захлопывается.

Я выдыхаю. Долго.

Горло стягивает не то злость, не то усталость.

Вот только сейчас до меня начинает доходить: в этом «разговоре» не было ни грамма флирта ради флирта.

Сексом она прикрывает что-то другое.

Её глаза горели вовсе не желанием.

Нет.

Она прощупывала почву.

Проверяла границы.

И я ни черта не понимаю, что именно ей нужно.

Но знаю точно:

Она не пришла ко мне просто «пообщаться» или просто «искушать».

Марина — это человек, который действует только с планом.

И если она начала с меня…

…то это значит, что я — часть какого-то уравнения.

Чёрт.

Подумать рассказать об этом Даниилу?

Может, и стоило бы.

Но пока я сам не понимаю, что эта змея задумала — давать ему полусырые догадки?

Нет.

Сначала я разберусь сам.

Глава 35.

Даниил оставляет меня в кабинете одну, а сам идет решать какие вопросы. Он выходит из кабинета быстро, почти бесшумно, но в воздухе после него остаётся ощутимое напряжение — будто он унёс с собой часть кислорода.

Как только за ним закрывается дверь, я понимаю, что меня трясёт сильнее, чем раньше. Кабинет кажется слишком просторным и слишком пустым, а от того словно бы более опасным. Ноги сами несут меня вперёд: я начинаю ходить по комнате, меряя пространство короткими, нервными шагами, чувствуя под подошвами мягкий ковёр, который никак не помогает успокоиться.

Пальцы не знают покоя — то сжимаются в кулаки, то тянутся к волосам, то снова сжимаются начиная откалывать гель-лак с ногтей, словно ищут хоть какую-то опору.

Я обнимаю себя за плечи, пытаясь удержать дрожь внутри, но от этого состояние становится лишь хуже: кажется, что кожа чужая, дыхание поверхностное, а мысли разбегаются в разные стороны.

Раньше я боялась Даниила — да. Боялась, что он именно тот, кто угрожает моей семье. Но сейчас страх меняет форму. Он становится шире, глубже, тяжелее, потому что исчезает хоть какая-то определённость. Теперь я не просто не уверена, что это он.

Наоборот теперь я без понятия, кто стоит за всем этим. Камера в доме. Фотография. Цветы Кате. И мысль о том, что в моей жизни появился некий невидимый игрок, от которого зависит безопасность сестры, давит на грудь сильнее, чем любые слова Даниила.

Воистину знакомый враг был бы куда как безопаснее, чем неизвестный.

Когда дверь открывается снова, я вздрагиваю всем телом, словно от резкого удара.

Даниил возвращается быстрым шагом, и в его движениях нет ни тени спокойствия. Он будто собран в одну плотную линию — жесткую, решительную. Лицо сосредоточено, взгляд — острый, направленный в цель, которую видит только он.

— Собирайся. Мы едем домой, — произносит он ровно, как распоряжение, не допускающее обсуждений.

— Сейчас? — спрашиваю я не столько для того что бы уточнить время, сколько чтобы убедиться, что правильно его услышала.

— Сейчас. — Он уже убирает в сумку ноутбук, забирает телефон, ключи, документы. — Все встречи отменены.

Он берет меня за руку и идёт к двери где мы едва не сталкивается с Анжелой. Та выглядит так, словно у нее вот-вот случится паническая атака..

— Но…но, вы не можете уехать! — она почти бежит за нами. — У вас сегодня три подписания, две конференции, господин Лазарев уже в пути, и…

— Перенести, — отвечает Даниил не поднимая глаз и не оборачиваясь на секретаршу.

— Это вызовет массу осложнений! — Она пытается идти рядом, но он движется так быстро, что ей приходится ускоряться, пытаясь практически преградить нам дорогу. — Юридический отдел будет в панике, партнёры тоже…

— Я сказал всё перенести, Анжела. Объясни им, что по неотложным семейным обстоятельствам я уехал. Вопрос закрыт.

Он произносит это спокойно, но так жёстко, что сразу понятно — дальше этот вопрос обсуждать бесполезно.

Девушка останавливается. Кивает. И отступает, пропуская нас.

Я едва поспеваю за мужским размашистым шагом, смотрю Даниилу в спину и чувствую, как по позвоночнику проходит дрожь. Он в этот момент другой — не просто влиятельный бизнесмен, не мужчина, с которым я заключила сделку, не тот, кто час назад до чертиков напугал меня зажав у стены как в ловушке.

Он — человек, вокруг которого собираются штормы.

Даниил поворачивается ко мне, и взгляд смягчается — ненамного, но настолько, чтобы я почувствовала, что он видит моё состояние.

— Не волнуйся, Женя, — тихо говорит он. — Дома разберёмся во всём.

Я киваю, сглатывая комок в горле.

— Всё под контролем, — добавляет он тем же низким голосом, от которого всегда становится сложно думать. — Пока ты рядом со мной — ты в безопасности.

И я не знаю, что страшнее: чувствовать себя защищённой рядом с ним

или понимать, что всё происходящее выходит за рамки нашей сделки

и за пределы того, к чему я была бы готова.

Мы едем некоторое время молча.

Дорога тянется ровной серой лентой под шинами машины, но внутри меня всё гремит, как после взрыва: тревога, злость, усталость, чувство, что где-то позади остался момент, когда моя жизнь ещё была хоть как-то под контролем. А теперь я словно дрейфую и не знаю куда меня выкинет штормовой волной.

Даниил ведёт быстро, сосредоточенно, будто все его мысли уже опережают машину на несколько километров. Он не включает музыку, не звонит никому, даже не отвечает на сообщения, которые один за другим вспыхивают на экране зажатого в держатель смартфона.

Город мелькает за окнами — деловые кварталы, жилые массивы, торговые центры. И вдруг — зелёная зона. Парк, вытянутый вдоль улицы, с ухоженными дорожками и высоким, густым клёновым массивом.

Даниил включает поворотник и сворачивает на парковку.

Я смотрю на него с недоумением — слишком много всего произошло сегодня, чтобы просто гулять казалось мне логичным.

— Зачем мы здесь? — спрашиваю я.

Он глушит двигатель. Разворачивается ко мне. Смотрит так, словно оценивает, выдержу ли ещё информацию.

— Пройдёмся, — говорит он спокойно.

— Сейчас? Почему?

Он делает паузу. Затем его ладонь коротко касается моего запястья — будто пытается заземлить меня перед очередным ударом правдой.

— Женя, оставь телефон в машине.

Я моргаю.

— Что?

— Телефон. — Он отстегивает свой ремень безопасности, а затем и мой тоже. — Оставь.

— Ты издеваешься? После всего, что случилось я должна… оставаться без связи?

— Именно. — Его голос не повышается, но становится более настойчивым. — Давай, милая, пройдемся подышим воздухом, проведем время вместе как любая нормальная пара.

Сердце делает неприятный скачок. Нормальная пара? Подышим воздухом?

Если он просит оставить телефон… значит, дело серьёзное.

Скрепя сердце и испытывая сопротивление каждой клеткой в теле, но я все же кладу телефон в подстаканник.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Даниил кивает и одобряющие гладит меня по щеке.

Он выходит из машины и быстро обойдя ее, открывает мне дверь, подавая руку. Воздух снаружи влажный — недавно поехавшая мойка дорог оставила на тротуарах причудливые лужи и аромат тёплого асфальта. Парк почти пустой, лишь редкие прохожие, спешащие куда-то, мамы с колясками и звук детской площадки где-то за деревьями.

Даниил идёт рядом, руки в карманах, плечи напряжены. Он замедляет шаг, когда мы оказываемся на уединённой аллее, где в тени деревьев перекрикиваются какие-то мелкие птицы.

Он останавливается.

Поворачивается ко мне.

И именно в эту секунду я понимаю, что всё, что было раньше — подозрения, страхи, камеры, Марина — это только верхушка чего-то гораздо большего.

— Я привёл тебя сюда, — говорит он тихо, почти шёпотом, — чтобы быть уверенным, что нас сейчас никто не слышит. Ни устройство. Ни человек.

Холод проходит по позвоночнику.

— Ты думаешь, что нас... прослушивают? — спрашиваю я.

Даниил смотрит прямо в глаза — без попытки сгладить, без желания успокоить.

— Я знаю, что это могут пытаться делать. Так что лучше перестраховаться.

Я сглатываю.

Воздух будто сжимается вокруг нас.

— Даниил, скажи. Что происходит?

Он делает медленный вдох — тот, что обычно предшествует тяжёлым разговорам.

— То, что я скажу тебе сейчас, — не из тех вещей, которые обсуждают при посторонних, — произносит он, и его голос становится ниже, суше. — Женя… у меня всегда были недоброжелатели. Конкуренты. Люди, которым я мешал идти по головам. Я привык к корпоративному шпионажу, к тому, что меня пытаются подставить ради тендера, к попыткам переманить моих людей. Это часть игры. Но сейчас… — он замолкает, будто подбирает слово, — сейчас всё напоминает другое. Иной уровень. Другую лигу.

От его слов меня пробирает дрожь — быстрая, как разряд.

— Ты знаешь, кто именно? — спрашиваю тихо, чтобы голос не сорвался.

— Пока нет полной уверенности, — он смотрит мимо меня, на дорожку, на людей вдалеке, будто оценивая степень угрозы даже в пустом парке. — Но кое-что указывает на то, что это не просто конкуренты. И не случайные игроки.

Я делаю шаг ближе по инерции — от страха, от потребности понимать, от желания ухватиться хоть за что-то.

— Ты думаешь… что те, кто нанял меня, и есть те, кто играет против тебя?

Он пожимает плечами — уверенно, но без бравады.

— Это возможный вариант. Не единственный, но логичный.

А затем — пауза. Он смотрит на меня пристально, слишком долго, слишком внимательно.

— На этот вопрос, конечно, мог бы ответить твой… — он запинается. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я почувствовала это грудью, как удар.

Я вижу, как в его взгляде мелькает слово, которое он не произносит.

«Сутенер».

Он ищет замену.

Это одновременно почти смешно и почти обидно.

— …твой менеджер, — заканчивает он, будто вынуждая себя не скатиться в грубость.

Я прикусываю губу, чтобы не выдать, как больно царапает его попытка подобрать корректное выражение.

С одной стороны — он прав.

С другой — это режет меня там, где я и без того истончена.

Эскорт… всегда был чем-то на грани.

Вроде бы я сама выстраиваю правила, сама контролирую ситуацию. Не проституция, нет — я твердилa это себе столько раз, что почти начала верить.

Но у каждой из нас есть куратор.

И да, по сути… это и есть та самая фигура, то самое слово «сутенер», от которого меня выворачивает.

Я ненавижу, насколько точно он угадал эту точку боли.

Ненавижу, что не может знать — и всё равно попал.

— Куратор, — поправляю я, пытаясь сделать голос спокойным.

Ветер шевелит листья и солнечные блики красиво пробегают по лицу Даниила.

— Женя, — произносит он тихо. — Я не хотел тебя задеть.

Я поджимаю губы.

— Всё в порядке, — выдыхаю, медленно опускаясь на лавочку. Ноги предательски слабые. — Да. Он мог бы ответить. Но не будет. Как только начались проблемы… — я усмехаюсь, хотя смех получается горьким, — он дал понять, что лучше держаться в стороне.

— Когда ты с ним говорила? — спрашивает Даниил, шагнув ближе.

— На той конференции. Там, где мы были вместе.

Он приподнимает бровь.

— Он что, тоже был в числе приглашённых?

Я хмыкаю, не сдерживая улыбки: представить Сёму в окружении костюмов от Armani и Tom Ford — это уже какой-то сюрреализм.

— Нет. Я ему позвонила.

И он сделал вид, что ничего не знает. Что это «не его уровень риска».

Даниил медленно кивает, обдумывая сказанное.

— Дашь мне его номер?

— Исключено.

— Почему? — в его голосе проскальзывает то, что я не ожидала услышать: лёгкое… разочарование? — Я думал, мы с тобой теперь на одной стороне.

— Мы и так на одной, — я гляжу на него прямо. — Но я не хочу подставлять куратора. Он не посторонний мне человек.

И да, он тоже знает, как воздействовать на меня через моих близких. Это часть нашей сферы.

Даниил хмурится — тяжело, глубоко, как будто этот факт ему физически неприятен.

— Прости, — я почти тянусь к его руке, но вовремя останавливаюсь, будто боясь нарушить какую-то границу. — Пока у нас нет уверенности, что те, кто нанял меня, и те, кто угрожает Кате — одни и те же люди, я не втяну в это своего Куратора. Ни при каких условиях.

Он медленно выдыхает, и я вижу, как в нём борются два чувства — раздражение и понимание.

— Женя… — он наклоняется чуть ближе, чем следует, и голос звучит глуже. — Ты не обязана защищать всех вокруг.

И вот это — самое страшное. Оказывается, можно привыкнуть быть той, кто прикрывает других, и забыть, что защищаться иногда нужно самой.

Я отвожу взгляд, чтобы не утонуть в том, как он на меня смотрит.

— Наверное, обязана, — тихо отвечаю. — Потому что больше некому.

Глава 36.

— Тебе правда нужно уехать?

Я подхожу ближе, чувствуя, как утренний запах его парфюма смешивается с ароматом только что сваренного кофе. Передаю кружку — тёплую, обжигающую пальцы — но Даниил лишь отодвигает её на край стола и вместо этого притягивает меня за талию. Его ладони уверенно ложатся на мою спину, а я обвиваю руками его шею, приподнимаясь на носках, чтобы дотянуться до поцелуя.

Он целует мягко, будто успокаивает.

— К сожалению, да. — голос у него tot немного хриплый, утренний. — Но ненадолго. Вернусь — и соскучиться не успеешь.

— Это вряд ли, — бурчу я.

Он улыбается уголком губ, целует меня ещё раз — глубже, теплее — и только тогда отпускает. Я автоматически поправляю ему лацканы пиджака, которые чуть смялись после моих объятий. Даниил отвечает тем же жестом — аккуратно прячет выбившуюся прядь за моё ухо, и от его прикосновения по мне проходит невесомый ток.

— Чем займёшься сегодня? — спрашивает он, наконец сделав глоток кофе.

— Пока не решила. Скорее всего, окуклюсь в кровати с ноутбуком, включу «Сверхъестественное» с первого сезона и буду пересматривать его, пока ты не вернёшься.

— Звучит как идеальный план.

— Или… — я щурюсь хитро, — пойду в спортзал в надежде подцепить нового успешного стареющего бизнесмена. Который не будет бросать меня одну в огромном доме на несколько дней.

Я пытаюсь обойти его, но получаю лёгкий, дерзкий шлепок по заднице.

— Эй! — возмущённо взвизгиваю.

— Если бы мне не нужно было уже ехать в аэропорт, — он делает шаг в мою сторону, но я отпрыгиваю, — я бы сейчас показал тебе, кто тут стареющий бизнесмен.

— Охотно верю., — смеюсь. — Но тебе и правда пора.

У него появляется та самая улыбка — чуть волчья, чуть усталая — и он допивает кофе одним глотком. Затем берёт со стола портфель, подхватывает небольшой чемодан, который уже ждёт у двери.

— Жаль, что ты не разрешил мне тебя проводить, — признаюсь, снова повисая у него на шее. — Мне совсем несложно.

— В этом нет необходимости. Я нормально доеду. А потом водитель офиса заберёт машину из аэропорта и перегонит обратно.

— Угу… — я целую его в уголок губ.

Он чуть улыбается.

— И не забудь: днём придут рабочие проверять окна на герметичность.

— Угу… — я целую другой уголок.

— И ещё… — он слегка отстраняется, — я оставил тебе подарок.

— Подарок? — Я мгновенно оживляюсь. — Где?!

— Посмотри в своей комнате.

Я взвизгиваю, как ребёнок на Новый год, и буквально бегу к лестнице вверх. Через минуту возвращаюсь вниз, держа в руках аккуратную коробочку.

— Новый телефон?! — я сияю, как алмаз на прожекторе. — Спасибо!

Даниил выглядит чертовски довольным собой.

— Самая новая модель. Ещё даже не поступила в продажу в магазины.

— Офигеть… ты лучший! — я бросаюсь ему на шею и едва не опрокидываю чемодан. — Просто лучший!

Он крепко обнимает меня в ответ. И в этом объятии чувствуется что-то недосказанное. Тепло. И предчувствие, что его отсутствие даст слишком много пространства для всевозможных событий.

— Ну всё, я поехал, — говорит Даниил, берясь за ручку чемодана.

— До встречи. — Я отступаю чуть глубже в комнату, будто освобождаю ему проход.

Он открывает дверь, делает шаг наружу… и в эту секунду меня как будто подбрасывает.

— Даниил! — окликаю я.

Он оборачивается — спокойный, уверенный, собранный — и вот тогда я закатываю футболку двумя руками, поднимая её ровно настолько, чтобы он увидел: под ней нет ничего.

Пара секунд.

Достаточно, чтобы по его лицу промелькнуло то самое выражение — смесь желания, смеха и «ты, Женя, невыносимая женщина».

Я опускаю ткань, словно ничего и не произошло, и почти певуче произношу:

— Возвращайся скоре-е!

Он смеётся — искренне, низко — и закрывает за собой дверь.

Когда щелчок замка глухо отзывается в тишине, я выдыхаю. Сильнее чем собиралась. Разглаживаю на себе футболку, вытираю о неё почему-то вспотевшие ладони. Нервы. Адреналин. И, да, возможно, совершенно неконтролируемая любовь к драматическим жестам.

Плюхаюсь на диван, включаю телевизор — пусть работает как фоновый шум — и принимаюсь распаковывать новый телефон. Он выглядит как кусочек неброской роскоши: гладкий, блестящий, идеально собранный. Даже стекло наклеено заранее. Я глажу пальцем металлический бок — холодный, дорогой, мой.

Через пару минут экран вспыхивает:

Д: «Отлично справилась. Хотя трюк с футболкой был, на мой взгляд, лишним.»

Я усмехаюсь и быстро набираю:

Я: «Ничего не знаю. Я уверена, что мои сиськи

отлично смотрелись в кадре, если кто-то наблюдал за нами.»

Ответ приходит почти мгновенно:

Д: «Не спорю.»

Я закатываю глаза, но улыбаюсь так широко, что щеки сводит.

Я: «А ещё они точно отвлекли бы потенциальных

смотрящих от того, что им точно видеть не нужно.»

Д: «Скорее всего ты права.»

Я: «Я буду держать тебя в курсе,

если что-то покажется подозрительным.»

Д: «Береги себя. Если что — я рядом.»

Экран гаснет. Я кладу телефон рядом с собой и откидываюсь на спинку дивана.

* * *

Мы подумали об этом ещё вчера — стоя с ним в парке, где ветер шевелил ветви, а прохожие были далеки и равнодушны. Решили, что если в доме действительно есть посторонние камеры, то ломать легенду нельзя. Наоборот — её надо усилить.

Изобразить счастливую пару. Раннее утро, поцелуи в дверях, нежности — всё должно было выглядеть максимально естественно для любого наблюдателя.

Пусть думают, что мы расслабились. Что ничего не подозреваем. Пусть чувствуют себя в безопасности.

А пока — мы играем.

Даниил улетел. Якобы улетел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На самом деле — сел в машину, доехал до соседнего района и засел в гостиницу, откуда можно добраться до коттеджа быстрее, чем я успею допить кружку кофе.

Но для всех остальных — камер, посторонних глаз, тех, кто считает себя умнее всех — он сейчас на другом конце страны, на важной встрече.

А я — одна в доме.

Так, по крайней мере, должно казаться.

Главное — план максимально прост.

1 Даниил в “командировке”.

2. Я должна быть дома одна.

3. Чужие камеры должны продолжать работать.

4. Кто-то должен поверить, что теперь идеальный момент, чтобы ещё раз дернуть за ниточки.

Даниил сказал:

«Им нужен момент, когда ты максимально уязвима. Дать им его — лучший способ понять, кто именно стоит за этим.»

Прекрасно, конечно. Заманчивая перспектива — стать приманкой. Мотыльком, летящим на огонь. Но что мне остается: сидеть и бояться, или сыграть свою роль и наконец-то выбраться из этой ситуации.

Он также обещал, что служба безопасности проверит всех, кто въезжает в поселок, поставит своих людей в округе и отправит человека присматривать за Катей.

Последнее — единственное, что позволило мне ночью хоть немного уснуть. Катя теперь под присмотром профессионалов. Никаких «подарков» и «букетов». Никаких курьеров, которые «ошиблись адресом».

Под предлогом подарка мы сменили мне телефон на проверенный и защищенный. Даниил тоже сменил свой и теперь мы можем переписываться не опасаясь что нашу игру раскроют.

Днём должны приехать рабочие, официально — проверять окна на герметичность после ночной грозы. На самом деле — искать чужие камеры. Не отключать, не трогать, не вскрывать — Даниил строго запретил. Им нужно лишь обнаружить и передать ему координаты.

«Пусть следят, — сказал он. — Мы обернём это против них.»

Я невольно ежусь, пытаясь не слишком явно показывать, как внутри скручивается эта липкая паранойя. Достаточно одного-единственного осознание, что где-то в доме стоит чужая камера и я уже ощущаю на себе чужой взгляд, будто кто-то невидимый сидит перед монитором и наблюдает за каждым моим движением. За тем, как я хожу по комнате, как поправляю волосы, как в полусонной расслабленности закидываю ноги на стол или вытягиваюсь на диване. За тем, какой я бываю, когда уверена, что вокруг никого нет.

Смешно, конечно, но именно это ощущение, что я чья-то живая трансляция, выбивает почву из-под ног сильнее, чем новости о чьем-то заказе или угрозах. Я заставляю себя глубоко вдохнуть, напоминая о необходимости сохранять видимость спокойствия. Легенду. Мы с Даниилом вчера почти час её выстраивали — теперь должна придерживаться, иначе всё насмарку. Нужно показаться обычной, расслабленной, счастливой женщиной, которая осталась в доме одна на несколько дней и занимает себя чем-то беззаботным, а не подозрительной паникёршей, ожидающей тени за каждым углом.

Я включаю новый сезон сериала про сыщиков, устраиваюсь на диване, поджимаю ноги и делаю вид, что погружаюсь в сюжет. На деле же мысли скачут в разные стороны, словно шарик в пейнтболе.

В какой-то момент мне начинает казаться, что я слышу собственное сердцебиение громче реплик актёров.

Через некоторое время телефон вибрирует рядом, и это простое действие неожиданно вырывает меня из моего неврозного кокона. Сообщение от Даниила:

«Я так мог бы и привыкнуть к подобным нашим утрам.»

Улыбка появляется сама по себе, тёплая, нежданная, резкая, как солнечный свет после тени. И одновременно с этим внутри поднимается что-то вроде тоски — лёгкой, едва ощутимой, но достаточно ясной, чтобы я поняла: да, я тоже вполне могла бы к этому привыкнуть.

К таким утрам, к его вниманию, к коротким сообщениям, которые заставляют чувствовать себя… нужной. К этим милым спокойным моментам, в которых становится хорошо, настолько хорошо, что в голове начинает возникать что-то, похожее на мечты.

Только вот мечты — опасная штука, особенно когда твоя жизнь стоит на шатком фундаменте чужих тайн, заказов, угроз и условий. И отношения, построенные на подобном, не становятся настоящими только от того, что хочется в это верить. Особенно если сначала ты пришла в чужую жизнь как инструмент, а не как выбор.

Я опускаю телефон на диван, позволяя экрану медленно погаснуть. В доме слишком тихо: сериальный фоновый шум не справляется с чувством пустоты вокруг, и чем больше я прислушиваюсь, тем сильнее ощущаю неуверенность и тревогу. Именно в таких паузах легко представить, как где-то в углу мигает крошечная точка скрытой камеры и кто-то внимательно следит за тем, что я буду делать дальше.

Вытягиваю ноги, заставляю себя расслабиться и делаю глубокий вдох, хотя в груди всё ещё стоит ощущение тугой пружины. И всё же — если это игра, если теперь уже и я в ней не просто фигура на доске, а что-то более значимое, — придётся научиться двигаться в ней уверенно.

Глава 37

На первом этаже что-то грохочет так внезапно, что я вздрагиваю и буквально подпрыгиваю на месте. Сердце на секунду уходит куда-то в горло. Я резко выдыхаю и почти бегом спускаюсь вниз, уже готовая к худшему.

Но вместо катастрофы — рабочие. Один из них как раз поднимает с пола алюминиевую лестницу, которая, видимо, и стала источником шума. Они ходят по гостиной, что-то проверяют у панорамных окон, сверяются с планом дома, переговариваются между собой и отмечают данные в планшетах.

— Извините, — говорит один из них сразу, заметив моё выражение лица. — Лестницу уронили, случайно.

Я киваю, заставляя себя расслабить плечи. Всё нормально. Никто не ломится в дом. Никакой немедленной угрозы нет.

Мужчина начинает объяснять, что именно они сейчас устанавливают: какие-то дополнительные датчики, резервные точки, чувствительность к перепадам к разным показателям. Я киваю снова и снова, делая вид, что понимаю хотя бы половину сказанного. На самом деле мысли уплывают куда-то совсем в другую сторону.

Я была уверена, что справлюсь лучше. Что смогу играть эту роль спокойно, без дрожи в пальцах и постоянного ощущения, что за мной следят. Но нервы сдают.

Даже днём, даже при посторонних людях в доме, я не могу избавиться от ощущения чужого взгляда — он просто растворяется в шуме шагов и голосов, но никуда не исчезает. Не знаю как переживу эту ночь.

Звук машины во дворе сначала проходит мимо сознания. Я предполагаю, что это кто-то из сервиса или ещё один специалист. Только хлопок двери заставляет меня поднять голову.

Руслан.

Он входит в дом уверенно, но в его движениях есть напряжение и усталость, которые невозможно не заметить. Мы не виделись с того самого утра, когда застали Марину в доме, и он ушёл вместе с ней в комнату. С тех пор — ни слова. И мне не должно быть до этого никакого дела.

Но почему-то есть.

Я ловлю себя на том, что смотрю, как он сбрасывает рюкзак у двери, как проводит рукой по затылку, будто стряхивая с себя что-то тяжёлое. И против воли в голове возникает мысль, от которой хочется отвернуться: чем они были заняты, оставшись наедине?

Рукава его футболки закатаны, на коже — чёткая полоска загара. На висках блестит пот. Взгляд быстрый, цепкий, настороженный. Он скользит по рабочим, а потом останавливается на мне — и этого хватает, чтобы внутри всё сместилось, словно пол под ногами стал чуть менее устойчивым.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отвечаю я слишком быстро и сразу же злюсь на себя за это.

Мы обмениваемся парой нейтральных фраз — о жаре, о соседях, чья собака снова роет подкоп под забором с западной стороны участка. Обычная болтовня, за которой слишком много невысказанного.

— Что тут происходит? — он кивает в сторону рабочих.

— Проверяют герметичность остекления, — отвечаю я, повторяя заученную легенду. — После грозы местами подтекало. Решили не тянуть, чтобы зимой не вылезли проблемы.

Он кивает, но по лицу видно — спросить он хотел совсем о другом.

— Дэн, я так понимаю, в офисе?

— Нет, — говорю я. — Улетел утром.

Руслан удивленно поворачивается ко мне.

— Улетел?

— Да. Срочное подписание какого-то контракта. Вернётся через несколько дней.

— Через несколько дней… — повторяет он, будто пробуя эти слова на вкус, и снова переводит взгляд на рабочих, которые сейчас двигают раздвижные двери на террасу и проводят замеры.

— Угу…

Я обнимаю себя за плечи, будто от холода, хотя в доме душно. Отворачиваюсь, чтобы не смотреть на него слишком пристально. Я не спрашиваю про Марину. Да, мне не все-равно, но любое слово сейчас будет выглядеть либо ревностью, либо слабостью. А ни того ни другого я себе позволить не могу.

Один из рабочих подходит ко мне:

— Хозяйка, скажите, пожалуйста, какие окна на втором этаже нужно проверить в первую очередь?

Я киваю, ощущая странную неловкость. Почему-то именно при Руслане мне сложнее всего держать лицо и соответствовать роли.

— Ладно, — говорит он за моей спиной. — Я буду у себя.

Он разворачивается и идёт в сторону жилых комнат. Я поднимаюсь вместе с рабочими и уже на лестнице слышу, как Руслан почти неслышно, сквозь зубы, повторяет:

— Хозяйка…

И от как он это произносит внутри у меня что-то неприятно сжимается.

В первую очередь — как мы и оговаривали с Даниилом — я отправляю его людей заниматься окнами в его спальне. Отмечаю про себя, с каким вниманием продумана каждая деталь: на всех форма с логотипом оконной компании, аккуратная, новая, безупречно правдоподобная. Ни малейшего намёка на то, что это не обычный сервис.

Меня это одновременно успокаивает и пугает. Потому что подобная «постановка» явно стоила безумных денег — и значит, игра вышла на уровень, где ошибки не прощают.

Я поднимаюсь в свою комнату и почти сразу начинаю бесцельно перебирать вещи. Складываю футболки, которые и так лежали идеально, в ещё более ровные стопки. Достаю платья из шкафа, перекладываю, вешаю обратно, путаюсь в вешалках, потому что мне важно просто занять руки. Одежды не так уж много, и довольно быстро это занятие себя исчерпывает.

Я беру ноутбук и наушники, оставленные на кровати, но так и не решаюсь их надеть. Боюсь тишины. Боюсь, наоборот, не услышать чего-то важного — шагов, голосов, звука, который нельзя пропустить. Мне не хочется оказаться застигнутой врасплох.

В итоге я просто листаю каталог с косметикой на каком-то сайте, не вникая в названия и оттенки. И именно поэтому пропускаю момент, когда Руслан появляется в дверях.

Дверь я оставила открытой, но он всё равно стучит по косяку — негромко, аккуратно, будто давая мне возможность собраться. Я поднимаю голову, встаю и молча смотрю на него.

— Значит, ты теперь здесь совсем одна, — говорит он.

— Не совсем, — отвечаю я и киваю в сторону лестницы. — Рабочие ещё будут тут какое-то время.

Он хмыкает и, наконец, заходит в комнату, прикрывая дверь, но не закрывая её до конца. Щель остаётся — ровно настолько, чтобы напоминать: мы не одни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не о них, — отвечает он.

Руслан делает шаг вперёд. Потом ещё один. Не подходит вплотную, но расстояние между нами сокращается до опасного, ощутимого минимума. Я чувствую, как в щеках поднимается тепло, и слишком ясно вспоминаю запах его кожи, вкус его губ там, на парковке. Это воспоминание выбивает почву из-под ног куда сильнее, чем мне хотелось бы.

Я машинально провожу пальцами по губам, потом заправляю волосы за ухо — жест нервный, защитный, почти бессознательный.

— Женя, — говорит он тихо. — Я больше не могу делать вид, что между нами ничего не происходит.

Я отвожу взгляд. Потому что знаю: если посмотрю на него прямо сейчас, удержаться будет гораздо сложнее.

— А я не могу делать вид, что могу себе это позволить, — отвечаю я.

Он медленно выдыхает и проводит ладонью по волосам, как если бы пытался разложить собственные мысли по полочкам.

— Ты его боишься?

— Нет, — говорю я честно, не задумываясь. — Но я боюсь сделать хуже.

— Для него? — в его голосе появляется напряжение. — Или для себя?

Я молчу несколько секунд, прежде чем ответить.

— Для всех, — говорю наконец.

Он стоит рядом, словно даёт мне время привыкнуть к его присутствию. Не спеша. Не вторгаясь. Проверяет, отступлю ли я сама. Я не двигаюсь, хотя внутри всё сжимается.

Мы оказываемся слишком близко. Настолько, что я чувствую запах его кожи — тёплый, чуть солёный. Настолько, что если я подниму руку, то коснусь его груди.

И я почти поднимаю.

Руслан смотрит на мои пальцы, будто замечает это движение, и угол его рта дёргается.

— Ты напряжена, — говорит он.

— Ты тоже, — отвечаю я, и это звучит тише, чем планировалось.

Он протягивает руку и касается не меня — края комода рядом, упирается ладонью в дерево, чуть наклоняясь вперёд. Жест вроде бы нейтральный, но пространство между нами тут же становится замкнутым, интимным.

— Женя… — произносит он, и в этом имени слишком много всего.

Я сглатываю и отвожу взгляд, цепляясь за что угодно, лишь бы не смотреть ему в глаза.

— Я проси меня просто выбросить из головы то, что произошло между нами вчера.

— Но наверное стоило бы.

Он усмехается коротко, почти безрадостно, и его пальцы скользят по поверхности комода — медленно, нервно. Потом он вдруг касается моей руки. Ведет пальцами неспешно вдоль ладони, гладит запястье. Легко, будто проверяя пульс.

И я чувствую как пульс ускоряется от такого невинного касания.

— Ты дрожишь, — замечает он.

— В доме сквозняки, — отвечаю я с попыткой иронии.

— Врёшь, — говорит он так же тихо.

За дверью раздаётся глухой стук, чей-то голос, шаги. Мир напоминает о себе, о правилах и о границах. И именно это делает момент ещё острее.

Руслан убирает руку. На секунду. А потом возвращает её — уже выше, на мою талию. Не прижимает. Просто держит. Как будто спрашивает разрешение, не словами, а телом.

Я не отвечаю.

Он наклоняется ближе, настолько, что его лоб почти касается моего. Наше дыхание смешивается, и мне приходится сжать пальцы, чтобы не ухватиться за него самой.

— Скажи, если надо остановиться, — шепчет он.

Я молчу.

И тогда он целует меня.

Медленно, осторожно, будто всё ещё даёт шанс передумать. Не так, как тогда на парковке — резко и на адреналине. Этот поцелуй другой. Медленный. Тёплый. В нём нет спешки, нет жадности — только накопившееся напряжение и какая-то почти болезненная нежность.

Я отвечаю, сама не понимая, как это происходит. Мои пальцы находят его футболку, проскальзывают по груди вверх, к плечам, шее, тонут в его волосах. Руслан углубляет поцелуй ровно настолько, чтобы я почувствовала — он хочет большего.

Его руки скользят с моей талии на спину, прижимая меня так близко, что через тонкую ткань наших одежд я чувствую каждый мускул его тела, каждую жесткую линию. Его жар проникает в меня, растворяя остатки мыслей. В ушах — лишь звук нашего учащённого дыхания и далёкий, приглушённый стук откуда-то с первого этажа. Этот бытовой звук лишь подчёркивает запретность происходящего.

Губы Руслана отрываются от моих, чтобы пройтись жаркими поцелуями по линии челюсти, спуститься к шее. Я запрокидываю голову, издаю сдавленный стон, который тут же стараюсь проглотить, приглушить усилием воли. Горячий язык обводит контур мочки уха, и по моему телу пробегает электрическая дрожь.

— Руслан… — вырывается у меня шёпот, больше похожий на стон.

— Тише, — шепчет он в ответ губами у самого уха, и его голос, низкий и хриплый, заставляет сжаться всё внутри.

Эта мысль — что нас могут услышать, — вместо того чтобы остановить, подливает масла в огонь. Это опасно. Запретно. Безумно.

Его руки опускаются ниже, большие ладони охватывают мои бёдра через ткань юбки, а затем медленно, с мучительной неспешностью, поднимают ее. Его пальцы касаются голой кожи, и я вздрагиваю. Прикосновения обжигают, как будто он оставляет невидимые следы.

Руслан отводит меня на шаг назад, к кровати и я медленно опускаюсь на нее. Тёплая поверхность встречает мою спину, а мужское тело прижимается сверху, не оставляя пространства для сомнений. Его колено мягко раздвигает мои, и я позволяю, вся превратившись в ожидание. Его губы снова находят мои в поцелуе, теперь уже более властном, требовательном. В нём просыпается тот самый Руслан — целеустремлённый, не знающий преград. Тот, каким я запомнила его тогда, в темноте клуба. Одна его рука остаётся на моём бедре, сжимая его, а другая скользит вверх по боку, к груди.

Когда его ладонь накрывает меня через ткань бюстгальтера, мир сужается до этого прикосновения, до его грубого дыхания в моей шее. Оно стирает всё: планы, угрозы, память о том, кто мы друг другу. Остаётся только эта химия, настолько мощная, что от неё перехватывает дух. Я вцепляюсь в него, мои ногти впиваются в ткань его футболки на спине, стягивают ее, прижимают горячее, желанное мужское тело ещё ближе, теряя последние остатки контроля.

Он снова накрывает мой рот в поцелуй, грубом и влажном, и я отвечаю с той же дикой жадностью. Его рука резким движением сжимает мою ягодицу и он издает одобряющий хриплый звук.

Пальцы скользят к самому интимному месту, и я вся замираю в предвкушении. Но он не торопится. Он медленно, мучительно проводит подушечками пальцев по внутренней поверхности бедра, сдвигает в сторону трусики, заставляя каждую клетку моего тела трепетать и требовать большего. Я непроизвольно раздвигаю ноги шире, приглашая, умоляя без слов.

— Вот так, — одобряет он шепотом, и его палец, наконец, находит влажную, готовую к нему плоть. Он проводит одним легким, беглым касанием, и я вздрагиваю всем телом, подавляя стон. — Ты уже вся мокрая. Из-за того, что нас могут поймать? Или просто для меня?

Я не отвечаю, не могу. Я могу только дышать, тяжело и прерывисто, глядя на него снизу вверх, на это лицо, в котором сейчас смешались жесткость и невероятная, разрушительная притягательность. Он смотрит на меня, словно изучая, а его палец совершает медленные, ленивые круги, не давая того, чего я так отчаянно жажду, но и не останавливаясь. Это как пытка. Самая сладкая пытка, которую я когда-либо знала.

Он наклоняется снова, его губы рядом с моим ухом.

— Скажи, что хочешь, чтобы я остановился, — шепчет он, и в его голосе — вызов. — Скажи, что это неправильно. Что ты его.

Но слова не идут. Они застревают в горле, раздавленные грузом физической правды моего тела, которое трепещет под его рукой. Вместо ответа моя рука сама опускается, находит выпуклость в его джинсах и сжимает ее. Он резко вдыхает, его глаза темнеют еще сильнее. Контроль трещит по швам у нас обоих.

В коридоре раздаются шаги и замирают недалеко от двери. Мы оба замираем, как статуи, в порочном, застывшем объятии. Мое сердце колотится так громко, что, кажется, его эхо отдается по всей комнате. Его рука все еще лежит на моей коже, его тело давит на меня всем весом, но пылкий ритм прерван.

В эти несколько секунд ледяной тишины, пока мы ждем, не щелкнет ли ручка, ко мне возвращается жалкое подобие мысли. Не мысль даже — инстинкт самосохранения, залитый холодным, ясным стыдом.

Девушка его брата. Для всех я — девушка его брата. За дверью — люди. У нас с Даниилом план, от которого зависит безопасность меня и моей семьи. Мне нельзя облажаться, просто потеряв голову.

Возбуждение не уходит, оно пульсирует в висках и внизу живота, но теперь его накрывает тяжелая, удушающая волна реальности. Это неправильно. Не просто «опасно для плана» — это недопустмо изначально. И переступить эту последнюю черту означает сломать что-то важное. Да, я хочу Руслана, но я разберусь с этим позже. Когда решу те вопросы, от которых реально может зависеть моя жизнь.

Руслан приподнимается, опираясь на локти. Его взгляд, все еще темный от желания, пристально изучает мое лицо. Я слегка опираюсь ладонями в его грудь. Он видит борьбу. Чувствует, как мое тело напрягается под ним уже не от страсти, а от тревоги перед тем, что вот-вот произойдет.

Шаги за дверью удаляются. Опасность миновала.

Но момент безвозвратно упущен.

— Ну что, продолжим? — его голос звучит низко и хрипло, почти издевательски. Он снова касается меня, уже не лаская, а словно проверяя почву. — Или ты хочешь, чтобы я остановился?

Раньше это был бы риторический вопрос. Вызов, на который, как он знал, не последует положительного ответа. Но теперь…

Я делаю глубокий, дрожащий вдох и смотрю ему прямо в глаза. Внезапная, хрустальная ясность омывает меня.

— Да, — говорю я. Тихо, но отчетливо. Без дрожи. — Я хочу, чтобы ты остановился.

Эффект мгновенный, как от пощечины. Все его тело вздрагивает. Жажда и торжество в его глазах гаснут, сменяясь сначала полным непониманием, а затем — вспышкой чистой, белой ярости. Он отодвигается от меня так резко, будто моя кожа обжигает его.

— Что? — это не слово, а рычание, вырывающееся из самой глубины груди.

Он слезает с кровати, отходя на пару шагов. Его сжатые кулаки дрожат. Он смотрит на меня так, будто видит впервые — с непониманием и каким-то диким разочарованием.

— Ты… Ты сейчас серьезно? — он смеется, коротко и беззвучно, жестко проводя рукой по лицу. — После всего этого?

Каждое слово бьет точно в цель, пригвождая к месту стыдом. Я молчу, лишь поправляя на себе одежду, пытаясь прикрыть дрожь, которая вдруг охватывает меня.

— Ладно, — выдыхает он с ледяным спокойствием, которое страшнее крика. — Прекрасно. Замечательно.

Он резко наклоняется, хватает с пола свою футболку, лежавшую у кровати.

— Знаешь что, Женя? Играй дальше в свою игру с Даниилом. Строй из себя невесть кого, притворяйся, изображай влюбленную. Тяни из него деньги. — Он уже у двери, его спина — прямая и жесткая как доска. Он оборачивается на последний миг, и его взгляд обжигает меня. — Но в следующий раз не играй со мной и не начинай того, что не готова закончить.

Он выходит, хлопнув дверью так, что дрожат стекла. Я остаюсь лежать на смятой кровати, в комнате, которая внезапно становится огромной и пустой. Запах его кожи, его одеколона все еще витает в воздухе, смешиваясь с запахом моего желания. Возбуждение медленно сходит на нет, оставляя после себя только тяжелую, тошнотворную пустоту и жгучую уверенность в одном: мы пересекли какую-то черту, у которой, возможно, нет пути назад.

.

Глава 38.

Когда я наконец нахожу в себе силы выйти из комнаты, Руслана нет. Его машина исчезла с парковки, будто её и не было, а дверь в комнату плотно закрыта. От этого внутри становится неприятно пусто и гадко, как после неловкого сна, который хочется забыть, но он всё равно липнет к мыслям.

Мне хочется поговорить с ним. Объясниться. Сказать хоть что-нибудь нормальное, чтобы сгладить ситуацию, а не резкое и не оборонительное. Я запуталась сильнее, чем готова себе признаться: в чувствах, в мотивах, в том, где проходит граница между «правильно» и «я так не могу». На секунду я всерьёз думаю написать ему или позвонить, но эта мысль быстро гаснет. Сейчас это только усугубит всё.

Мне нужно переключиться. Срочно.

Я беру ноутбук и устраиваюсь в гостиной, сознательно избегая своей спальни. Там слишком легко снова прокручивать в голове то, что почти случилось, ловить запахи, вспоминать прикосновения, которых уже нет. А мне нельзя застревать в этом.

Я открываю вкладки с клиниками в Германии, специализирующимися на нейрохирургии. Читаю сухие описания, проценты успешных операций, отзывы, фамилии врачей. Это возвращает почву под ногами. Это — конкретика. Это для Кати. Ради этого я вообще всё затеяла.

Рабочие всё ещё в доме. Сначала меня накрывает лёгкая неловкость — а вдруг кто-то что-то слышал? Но никто не смотрит на меня с интересом, не задерживает взгляд, не ведёт себя странно. Они заняты своим делом, и постепенно напряжение отпускает.

Через час дом снова пустеет. Машины уезжают одна за другой, и тишина становится окончательной.

Я пишу Даниилу:

Я: «Все уехали. Теперь я ощущаю себя как в бункере».

Ответ приходит не сразу, минут через пятнадцать:

Д: «Окей. Значит, всё идёт по плану. Не скучай и ничего не бойся — ты в безопасности».

Хочу верить, что он прав.

И что это чувство пустоты — временное.

Я как раз углубляюсь в очередной сайт клиники, когда телефон внезапно оживает в руке.

Мама.

Сердце неприятно ёкает. Этот звонок почти никогда не бывает «просто так». И всё же я принимаю — слишком велик страх, что с Катей могло случиться что-то плохое.

— Алло… да, мам.

— Неужели я тебя так плохо воспитала, дочь?

Я на секунду закрываю глаза.

— И тебе здравствуй. Тоже рада тебя слышать.

— Правда? — в её голосе скользит знакомая, вязкая обида. — А совесть у тебя вообще есть? Хоть капля благодарности к женщине, которая тебя родила и тащила на себе столько лет?

Я медленно выдыхаю, удерживая телефон крепче. Сбросить звонок было бы самым разумным решением. Но если она сейчас не выплеснет это на меня, то пойдёт с этим к Кате. А этого я допустить не могу.

— Всё та же пластинка, — произношу спокойно. — Что я сделала на этот раз?

— Я видела твои фотографии в интернете.

— Прекрасно, — хмыкаю я. — Надеюсь, я там хорошо получилась и ты наконец смогла гордиться своей дочерью.

— Гордиться?! — она почти срывается. — Ты выглядела как разодетая, холёная шлюха! Мне было стыдно смотреть!

Воздух будто выбивает из лёгких. Я даже не сразу нахожу слова — настолько неожиданно это звучит, настолько болезненно.

— Прости… что ты сейчас сказала?

— Ты всё прекрасно слышала. Нарядилась, попёрлась на тусовку для богачей, подцепила какого-то денежного хахаля и позируешь перед камерами, — её голос становится жёстче. — Пока твоя семья живёт впроголодь!

Что-то внутри меня щёлкает.

— Впроголодь? — переспрашиваю я, чувствуя, как по телу поднимается злость. — Ты сейчас серьёзно?

Я поднимаюсь с дивана и начинаю ходить по комнате, чтобы не сорваться.

— Мама, ты получаешь пособие на Катю. Я тебе отправляю деньги. У тебя есть зарплата. Ты живёшь в квартире, за которую не платишь аренду — это делаю я. И всё это время ты добровольно отдаёшь деньги человеку, который их пропивает в гараже, — мой голос дрожит, но я не кричу. — И ты ещё смеешь говорить мне про «впроголодь»?

На том конце повисает пауза. Короткая. Но я слишком хорошо знаю её, чтобы обольщаться.

— Значит, вот как ты заговорила, — наконец цедит она. — Деньги появились — и сразу возомнила себя выше своей семьи.

— Нет, — отвечаю я тихо. — Я просто устала быть девочкой для битья.

И в этот момент я понимаю: этот разговор — не про фотографии. И не про «стыд».

Он про то, что я вырвалась. И за это меня никогда не простят.

На том конце повисает пауза. Короткая. Опасная.

— Вот оно как, — наконец тянет она. — Значит, теперь ты ещё и жертва?

В голосе — злое удовлетворение. Словно я только что подтвердила её правоту.

— Я не жертва, — отвечаю, чувствуя, как напрягаются плечи. — Я просто больше не собираюсь это терпеть.

— Терпеть что? — резко взрывается она. — Правду? Ты считаешь, что я должна тобой гордиться? Тем, как ты живёшь? Тем, что ты из себя сделала?

У меня начинает звенеть в ушах. Я машинально сжимаю пальцы, ногти впиваются в кожу.

— А ты хоть раз в жизни задала себе вопрос, — тихо говорю я, — почему я вообще стала такой? Или проще всю жизнь делать из меня виноватую?

— Потому что ты эгоистка, — отрезает она. — Всегда была. Думала только о себе. О деньгах. О мужиках. А семья тебя, значит, не интересует?

— Семья?! — я почти смеюсь, но звук выходит ломким. — Ты называешь семьёй это? Постоянные упрёки, унижения, вечное ощущение, что я тебе что-то должна просто за то, что родилась?

— Не смей так со мной разговаривать, — голос матери становится холодным. — Я тебя вырастила.

Встаю и начинаю ходить с телефоном туда-обратно по комнате. Сердце колотится неровно, во рту пересохло, а внутри — уже не тревога, а знакомая, липкая усталость. Та самая, которая годами накапливается, когда тебя используют как удобную мишень.

— Ты меня использовала, — перебиваю я. — Как бесплатную няньку. Как громоотвод. Как того, на кого можно слить всё своё разочарование.

— Ах вот как ты заговорила… — она делает паузу и затем бросает, словно нож. — Зато Катя у меня не такая. И слава богу, что она в кресле. По крайней мере, она не станет таким же позором, как ты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Слова не сразу доходят до сознания. Сначала — тишина. Пустая, ватная. А потом меня словно ударяет изнутри.

— Ты… — дыхание сбивается. — Ты правда это сказала?

— Я сказала то, что думаю, — спокойно отвечает она. — Мне за неё не стыдно. А за тебя — всегда было.

Во мне что-то окончательно ломается. Без истерики и без слёз. Просто — щёлк и я понимаю что обратной дороги уже нет.

— Слушай меня внимательно, — говорю я очень чётко. — Если ты ещё хоть раз позволишь себе говорить так о Кате — я заберу её у тебя. И ты больше никогда её не увидишь.

— Да кем ты себя возомнила?!

— Тем человеком, который её действительно любит, — отвечаю я. — А теперь пошла ты к чёрту.

Я нажимаю «сбросить» раньше, чем она успевает ответить.

Швыряю телефон на столешницу, стою посреди кухни и чувствую, как дрожь накрывает с головы до ног. Не от страха, а от ярости и боли.

Мне срочно нужно что-то сделать с этим внутри.

Я иду к бару, достаю бутылку вина. Срываю фольгу, возюсь со штопором, злюсь, когда он соскальзывает, и почти вырываю пробку с резким хлопком.

Наливаю в бокал — не отмеряя сколько.

— За семейные ценности, — бросаю в пустоту и делаю большой глоток.

Кисло. Слегка жжёт горло. Но сейчас — именно то, что нужно.

Глава 39

Когда заканчивается первая бутылка, я почти не задумываясь открываю вторую.

За окном уже стемнело — значит, закат я пропустила. Когда-то это расстроило бы меня, но сейчас мне абсолютно всё равно. День растворился, как и мои попытки держать себя в руках.

Я полностью раздвигаю двери на задний двор, распахиваю окна, впуская тёплый ночной воздух, пахнущий травой и влажной землёй. Разжигаю камин — больше из упрямства и внутреннего каприза, чем из необходимости, — и включаю музыку. Громко. Так, чтобы она заполняла дом, не оставляя места мыслям.

Несколько часов я честно и самозабвенно занималась тем, что умею лучше всего в моменты кризиса: жалела себя.

Бесконечная лента TikTok, чужие жизни, чужие проблемы, чужие лица. Я смотрю и мне хочется кричать на них «да что вы знаете о проблемах?!». Алкоголь медленно гасит тревогу, притупляет злость, размывает острые края реальности. Я пью и прожигаю время — не думая, не планируя и ничего не решая.

И вот наступает это состояние. Знакомое и уютное, когда внутри вдруг становится слишком ясно — и от этого так же пусто. Когда всё будто расставлено по местам, но сил что-то менять нет. Когда больше не хочется анализировать, страдать, вспоминать о чем либо. Хочется только одного — двигаться.

Я поднимаюсь с дивана, босиком ступаю на прохладный пол и позволяю музыке вести меня. Двигаюсь сначала неловко, потом смелее. Платье в которое я переоделась сползает с плеча, волосы путаются, тело становится легким и одновременно удивительно свободным.

Танцую сейчас не красиво и не для кого-то.

Я танцую, чтобы сбросить напряжение. Выгнать «бесов».

Чтобы вытряхнуть из себя этот день, этот разговор с матерью, дом и жизнь, чертовых преследователей, мужчин в отношениях с которыми я охренеть как запуталась. Освободиться хотя бы на несколько минут.

Вино греет изнутри, музыка бьётся в груди, огонь в камине потрескивает где-то на периферии восприятия.

И в этот момент мне кажется, что я наконец-то свободна.

Внезапно я чувствую изменения в окружающем пространстве телом, как сбой в ритме или фальшивую ноту. Потом слышу звук, который никак не вписывается в мой вечер: тихий, уверенный щелчок входной двери. Музыка обрывается, но я не сразу понимаю это.

Я замираю посреди гостиной, с бокалом в руке, босая, слегка покачиваясь. Алкоголь расслабил меня, но слух у меня всё ещё отличный.

Почему-то я на сто процентов уверена, что это вернулся Руслан.

— Серьёзно? — произношу вслух, не оборачиваясь. — Если это галлюцинация, то она у меня какая-то слишком реалистичная.

Моя дерзость сейчас не оправдана, я понимаю это. Но ничего не могу с собой поделать.

Раздается стук каблуков.

Медленные, чёткие шаги по полу.

Я всё-таки поворачиваюсь недоумевая кто бы это мог быть.

Марина. Какого черта она-то тут делает?!

Выглядит так, будто специально рассчитывала появиться максимально эффектно. Узкое чёрное платье, простое на первый взгляд, но сидящее невероятно безупречно. Стоит оно наверняка как парочка средних зарплат в небольшом городе.

Волосы гладко убраны в высокий хвост, макияж неброский, но выверенный: не вечерний и не дневной. Этакая госпожа, но без клишированных винила и плёток.

В руках — маленькая сумка, в глазах — спокойствие человека, который уверен: его здесь ждали. Даже если это не так.

Она окидывает взглядом распахнутые двери, камин, бутылки на столе, меня — с растрёпанными волосами и бокалом.

Улыбается.

— Вижу, ты неплохо проводишь время, — говорит она, словно зашла на дружеский визит.

Я фыркаю и делаю глоток.

— А я вижу, что у тебя всё ещё проблемы с личными границами. Ты всегда заходишь в чужие дома без приглашения или это только моя привилегия?

Марина приподнимает бровь, будто ей действительно интересно.

— Даниил дал мне ключи раньше.

— Какая досада, — тяну я. — А мне он сказал, что ничего тебе не давал.

Улыбка у неё становится тоньше. Опаснее.

— Видимо, забыл об этом. Мы с ним тогда сильно устали, если ты понимаешь о чем я.

Она проходит дальше, не спрашивая разрешения, останавливается у камина, протягивает руки к огню, словно хозяйка.

Я хмыкаю и подхожу к столу чтобы налить себе еще вина.

— Даниила тут нет.

— Он уехал, — говорит Марина, не глядя на меня. — Я знаю.

— Браво, — аплодирую с бокалом. — Хочешь медаль? Или сразу ключи от дома, раз уж ты так уверенно тут себя чувствуешь? Ах да, ключи у тебя уже есть.

Марина поворачивается. Смотрит внимательно, оценивающе.

— Ты не боишься и не стесняешься меня, — замечает она.

Я смеюсь. Чуть громче, чем следовало бы.

— Прости, страх закончился с бутылкой номер один. Сейчас в наличии только сарказм. А стесняться я разучилась еще в школе.

Она делает шаг ближе. Потом ещё один и останавливается напротив меня. Слишком близко для постороннего человека как могло бы показаться, но сегодня мне всё равно. Я даже не пытаюсь ее оттолкнуть или самой отодвинуться.

— Знаешь, — продолжает она спокойно, — я всё время пыталась понять, какая ты.

Я приподнимаю бокал.

— И как успехи? Хочешь анкету заполню? Хобби, вредные привычки, любимый цвет? Могу рассказать про детские психотравмы.

Она игнорирует шутку.

— Сёма говорил, что ты лучшая из его «птичек». Как странно…

Произнесённое ей имя режет слух. Затуманенный мозг пытается понять при чем тут Сёма.

— Умная. Гибкая. Быстро адаптируешься. — Марина наклоняет голову и осматривает меня с головы до ног и обратно. — Я ожидала… большего.

Я смеюсь. На этот раз искренне.

— Прости, что не соответствую твоим ожиданиям. Обычно я не прохожу кастинг у бывших женщин моего… бойфренда.

— Надо же, он и правда тебе не сказал, а сама ты так и не догадалась.

Марина смотрит прямо. Больше не улыбается.

— Не догадалась о чём?

— Это я, Женя.

Пауза.

Алкоголь внутри меня медленно перестаёт быть тёплым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что — ты? — уточняю я, хотя уже всё понимаю.

— Я искала женщину, которая сможет сыграть роль. — Её голос ровный, деловой. — Достаточно умную, чтобы могла подстроиться под необходимую задачу. Достаточно нуждающуюся, чтобы согласиться на любые условия. Фиктивная жена. Немного чувств и созданных иллюзий. Свадьба.

Она делает шаг назад и складывает руки на груди.

— Это я заказала тебя для Даниила.

Слова повисают между нами, но внутри меня ничего не взрывается. Ни удивления, ни шока, ни желания закричать. Алкоголь притупил все ощущения, а, может быть, я просто слишком устала, чтобы реагировать так, как от меня ожидают.

Я делаю глоток вина — медленный, почти ленивый — и только потом поднимаю на неё взгляд.

— И как? — спрашиваю ровно. — Не оправдались инвестиции?

Марина смотрит на меня долго, внимательно, с тем особым выражением, с каким оценивают дорогую, но не оправдавшую ожиданий покупку. В её взгляде нет злости — только холодное недоумение.

— Я смотрю на тебя сейчас, — произносит она наконец, — и не понимаю, что он в тебе нашёл. Что Сёма в тебе нашёл. Что нашел Руслан.

Я реагирую не сразу, но потом медленно закатываю глаза. Отхожу к дивану, сажусь и откидываю голову на спинку, чувствуя, как в затылке глухо пульсирует.

— Поверь, — выдыхаю я, — это самый популярный вопрос в моей жизни. Стабильнее чем курс валют.

Меня накрывает усталость. Рука неловко дёргается, бокал наклоняется, и терпкое красное вино проливается на лиф платья, растекаясь тёмным пятном. Я тихо чертыхаюсь, хватаю салфетку со стола и без особого энтузиазма пытаюсь промокнуть ткань, прекрасно понимая, что спасти её уже не выйдет.

Салфетка быстро розовеет. Я смотрю на неё, потом снова на Марину и криво усмехаюсь:

— У тебя ко мне есть какие-то вопросы? Зачем ты пришла?

Марина смотрит на меня оценивающе, как на вещь, которую вот-вот собираются либо выкинуть, либо использовать в последний раз.

— Пойдём наверх, — говорит она наконец таким тоном, будто мы старые знакомые, а не две женщины, стоящие по разные стороны одной катастрофы. — Я хочу тебе кое-что показать. И… — её взгляд скользит по моему залитому вином платью, — тебе бы не мешало переодеться.

Я хмыкаю и делаю ещё один глоток прямо из бокала.

— Заботливо. Почти по-матерински.

Мне не нравится эта идея, но затуманенный мозг не может сообразить почему. Почему мне не стоит уходить из этой комнаты вместе с заносчивой бывшей моего фиктивного парня.

— Не льсти себе, — спокойно отвечает Марина и разворачивается к лестнице. — Просто я люблю, когда всё выглядит аккуратно.

Я продолжаю сидеть, тяну время, все еще не до конца понимая что от меня хочет эта женщина.

— И все же я полагаю, что мне и тут неплохо.

— Как твоя сестренка? Ей понравились подарки?

Что-то в её голосе цепляет сильнее, чем любые прямые угрозы. Я должна бы насторожиться. Должна бы отказаться. Но алкоголь притупляет инстинкты, а злость — наоборот, подталкивает идти вперёд.

— Ладно, веди, — говорю я, встаю и следую за Мариной.

В конце концов что она может мне сделать? Ну не убьет же она меня в конце концов.

Мы поднимаемся на второй этаж. Здесь темнее, прохладнее, и каждый шаг по деревянным ступеням отзывается глухой болью в моей голове. Марина идёт уверенно, по-хозяйски, словно бывала здесь не раз. Это неприятно царапает.

Сама же я пару раз спотыкаюсь, мир немного кружится, но кажется алкогольный туман начинает немного отпускать. Спасибо матушке природе за быстрый метаболизм.

Марина останавливается у двери моей спальни. Открывает её и заходит внутрь, не оглядываясь.

Комната освещена только настенным бра. Полутени делают пространство странно интимным. Марина подходит к комоду, выдвигает ящик и достаёт аккуратно сложенное трикотажное платье — тёмное и без какого-либо декора.

— Надень это, — бросает она через плечо. — В своём виде ты сейчас слишком похожа на жертву домашнего насилия. А нам нужно другое впечатление.

— Нам? — переспрашиваю я, прислоняясь к косяку.

Марина поворачивается. На её лице появляется усмешка — наконец-то честная.

— Конечно, — произносит Марина лениво. — И заодно умойся. Когда ты будешь звонить Даниилу, ему вряд ли захочется видеть перед собой пьяную женщину с размазанным макияжем.

Я прищуриваюсь.

— Зачем мне ему звонить?

Марина усмехается — коротко, без тени юмора.

— Затем, что так и делают влюблённые женщины. Ты расскажешь, как скучаешь. Как тебе без него пусто. — Она скользит по мне взглядом, оценивающим и холодным, и на секунду я чувствую себя школьницей, которую только что уличили в глупости. — Надеюсь, это вино так притупило тебе соображение, а не природа. Иначе у меня появятся вопросы к твоему… куратору.

Упоминание Сёмы снова звучит как щелчок по оголённому нерву.

— Откуда ты вообще знаешь о нём? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Все вопросы потом, — отрезает Марина. — А сейчас иди и приведи себя в порядок.

Я закатываю глаза, но спорить не решаюсь. Слишком уж уверенно она здесь распоряжается. Забираю с кровати приготовленное платье и направляюсь в ванную, чувствуя, как внутри нарастает неприятное, липкое ощущение опасности. Быть с этой женщиной наедине в одном доме — плохая идея. Возможно, это всего лишь паранойя, усиленная вином, но я давно научилась доверять таким предчувствиям. Особенно после её слишком прозрачных намёков на Катю.

Я сбрасываю испорченное платье в корзину, включаю душ — пусть шум воды создаёт хоть какую-то иллюзию уединения. Проверяю замок, дёргаю дверь, убеждаясь, что она закрыта, и только потом быстро наклоняюсь над унитазом и сую пальцы в горло, стараясь избавиться от остатков алкоголя.

Потом залезаю в душ. Прохладная вода бьёт по коже, и я встаю под струи, закрывая глаза. Дышу глубже, считая вдохи, пытаясь собрать мысли в кучу. Мне нужно прояснить голову. Прямо сейчас. Потому что какую бы игру ни задумала Марина, мне всё меньше нравится то, как уверенно она ведёт эту партию.

_____

Я выхожу из ванной минут через двадцать. За это время успеваю переодеться и привести себя в порядок, а главное — почти полностью протрезветь. Голова проясняется, движения становятся увереннее, а мысли четче. Но я сознательно не спешу показывать Марине, что больше не пятна так сильно. Пусть думает, что я всё ещё плыву. Иногда притворная слабость — лучший козырь.

Марину я застаю в кресле у окна. Она сидит расслабленно, почти демонстративно уютно, с моим ноутбуком на коленях, будто это её комната и её вещи. Я не помню, был ли ноутбук здесь в комнате до моего ухода, или она принесла его снизу — и это настораживает меня.

— Ты так трогательно заботишься о сестрёнке, — произносит она негромко, не отрывая взгляда от экрана.

Я сразу понимаю, что именно она смотрит. Те самые вкладки. Клиники, медицинские статьи, условия реабилитации.

— Как будет жаль, — продолжает Марина, — если все эти мечты о светлом будущем для девочки так и останутся… мечтами.

Во мне что-то мгновенно сжимается. Я останавливаюсь в дверях и смотрю на неё в упор, не скрывая напряжения. Она замечает это, конечно же.

— Да расслабься, — говорит она легко, закрывая крышку ноутбука. — Я тебе не враг. Мы с тобой, вообще-то, по одну сторону.

— Сомневаюсь, — отвечаю я холодно.

Марина откладывает ноутбук в сторону аккуратным, почти изящным жестом и чуть наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени. Сейчас она выглядит так, будто собирается терпеливо объяснять что-то очевидное человеку, который просто не сразу понял элементарную тему. Тёмный хвост её волос соскальзывает через плечо, и она небрежно откидывает его назад.

— Хорошо, давай я скажу проще, — произносит она. — Мы обе заинтересованы в том, чтобы ты успешно выполнила заказ. Вышла замуж за нашего красавчика. А потом — сделала для меня маленькое одолжение.

— Какое именно одолжение? — спрашиваю я, не меняя позы.

— Сущая мелочь, — Марина отмахивается, будто речь идёт о забытом чеке или паре подписей. — Я вообще не должна была посвящать тебя в детали так рано. Но раз уж мы почти подружки… тебе нужно будет забрать несколько документов из банковской ячейки. Ничего незаконного. И, поверь, ты от этого никак не пострадаешь.

Я прислоняюсь плечом к косяку ванной и скрещиваю руки на груди, внимательно разглядывая её лицо.

— Если это такая ерунда, — говорю медленно, — почему ты не можешь сделать этого сама? И зачем ради каких-то бумажек мне обязательно выходить замуж за Даниила? Неужели нельзя всё решить проще? Украсть ключ. Узнать пароль.

Марина улыбается так, будто я задала самый наивный вопрос на свете.

— Потому что это не кино, Женя, — говорит она мягко, почти ласково. — И не дешёвый сериал, где всё решается украденным ключом и удачно подсмотренным кодом.

Она поднимается с кресла и делает несколько шагов по комнате, медленно, уверенно, как хозяйка, которая давно всё здесь примерила на себя. Останавливается у окна, смотрит вниз, на тёмный двор.

— Ячейка оформлена так, что доступ к ней возможен только при личном присутствии члена семьи. Законного. С соответствующим статусом. — Она оборачивается. — Например жены.

Я чувствую, как внутри что-то неприятно сжимается, будто меня медленно затягивают в ту самую петлю, которую я до этого рассматривала со стороны.

— То есть… — начинаю я, но осекаюсь, потому что ответ очевиден.

Марина улыбается краем губ. Не торжествующе — деловито. Как человек, который наконец-то объяснил условия сделки.

— То есть без тебя мне туда не попасть, — подтверждает она спокойно. — Ни по доверенности, ни по связям, ни через взятку кому бы то ни было. Я пробовала. Поверь, я умею добиваться своего, но тут я была бессильна.

Марина отходит к окну и на секунду задерживается там, отодвигая штору ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. На улице тёплый летний вечер — тот самый, когда воздух уже не обжигает, но ещё хранит дневное тепло. Где-то за забором лает соседская собака, коротко и сердито, будто ругается с кем-то невидимым. Чуть дальше проезжает машина, шины мягко шуршат по асфальту, и звук быстро растворяется в тишине.

Свет во дворах горит ровно, спокойно, без тревоги. Окна соседних домов светятся жёлтым, домашним. Там ужинают, смеются, ругаются из-за пустяков — живут обычную жизнь, в которой нет ни напряжённых пауз, ни чужих ультиматумов.

Женщина отталкивается от подоконника и снова подходит ближе. Теперь между нами всего несколько шагов, и я отчётливо чувствую её присутствие как давление. Словно воздух вокруг неё плотнее.

— Ты нужна мне не потому, что ты особенная, — продолжает Марина, глядя мне прямо в глаза. — А потому, что ты удобная. Молодая, не из его круга, с специфической биографией. С сестрой, за которую ты готова рвать себе жилы. С куратором, который продаёт «птичек» тем, кто платит. Всё сошлось идеально.

Меня передёргивает, но я не отвожу взгляда.

— То есть я должна стать твоей отмычкой к какому-то сейфу, — произношу я ровно.

— Ты должна стать ключом, — поправляет Марина. — Это звучит куда благороднее.

— А если я откажусь?

Она пожимает плечами.

— Тогда ты просто останешься той самой девочкой, которая слишком много мечтает. Про Германию. Про операцию для сестры и про жизнь, в которой она не будет зависеть от чужой милости.

Пауза повисает между нами, тяжёлая, вязкая.

— А Даниил? — спрашиваю я. — Ты всерьёз думаешь, что после свадьбы он просто вручит мне ключи и отправит в банк с улыбкой?

Марина тихо усмехается.

— Нет, конечно. Он не дурак. Именно поэтому всё должно выглядеть… естественно. Семейно. Без спешки. Без нервов. Чтобы ты стала частью его жизни. Его быта. Его привычек. Чтобы доступ к таким вещам, как ячейка, оказался у тебя не как у чужой, а как у своей.

Она делает паузу, давая словам осесть.

— Но ты плохо работаешь, Женя, — добавляет Марина уже без улыбки. — А я устала ждать.

— И поэтому ты решила прийти сюда? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Когда Даниил уехал. Когда я одна.

— Именно поэтому, — кивает она. — Я хотела убедиться, что ты всё ещё понимаешь, на что подписалась. И немного… ускорить процесс.

Мне становится не по себе. Я делаю шаг в сторону, ближе к двери, но Марина это замечает.

— Не переживай, — говорит она мягко, слишком мягко. — Я не собираюсь делать тебе больно. Если ты будешь умницей.

Она снова подходит ближе, и пространство между нами сжимается, комната незаметно становится по ощущениям меньше. Я чувствую это почти физически — как давление на грудь. Пол под ногами тёплый, воздух тяжёлый и это щекочет нервы.

— Послушай меня внимательно, Женя, — говорит Марина, и она больше не улыбается. — Ты правда думаешь, что Даниил — твой спасательный круг?

Она проходит взглядом по мне сверху вниз, будто оценивая, и в голосе проскальзывает насмешка.

— Он всего лишь этап. Временный. Удобный. А вот документы в ячейке — это выход. Для меня. И, если всё сделать правильно, для тебя тоже.

Я чувствую, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. Кожа на затылке стягивается, словно меня кто-то тихо предупреждает.

— А если неправильно? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не выдал дрожь.

Марина усмехается. Не широко — уголком губ. В этой улыбке появляется жёсткость.

— Тогда кто-нибудь обязательно пострадает, — говорит она спокойно, будто обсуждает погоду. — Вопрос лишь в том, кто именно.

Я медленно выпрямляюсь, отрывая плечо от косяка. Дерево за спиной скрипит — звук кажется громким в этой возникшей тишине.

— Ты так и не ответила, — говорю я. — Почему ты не можешь сделать это сама? Если всё так просто, почему бы тебе самой не выйти за Даниила замуж?

Марина смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно. И вдруг начинает смеяться — негромко, с каким-то странным облегчением, будто я сказала именно то, чего она ждала.

— Ты правда ничего не знаешь, — говорит она, отсмеявшись. — Совсем ничего.

Она качает головой и делает шаг в сторону, к окну, словно даёт мне время переварить.

— Неужели тебе даже в голову не пришло спросить у Даниила про меня? — продолжает она, не оборачиваясь. — Сыграть ревнивую подружку. Мужчинам это обычно льстит.

Я пожимаю плечами и молчу. Мне нечего сказать — да и не хочется давать ей лишние эмоции.

Марина снова поворачивается ко мне.

— Потому что я такая же, как ты, «птичка», — говорит она уже тише, без прежней насмешки. — Точнее… была такой же. И когда-то получила ровно такое же задание: выйти замуж и решить пару «несущественных» вопросов.

Внутри у меня что-то холодно щёлкает, будто детали наконец встали на свои места.

Марина проходит по комнате, словно ей внезапно становится тесно. Каблуки негромко стучат по полу — ритмично, нервно. Она останавливается у кровати, проводит по покрывалу ладонью, и резко оборачивается ко мне.

— Он всё понял, — продолжает она, и в голосе появляется жёсткость. — Даниил. Разобрался быстрее, чем я ожидала. И вместо того чтобы промолчать или закрыть глаза, пошёл к моему мужу и выложил ему весь план. До последней детали.

Я задерживаю дыхание.

— Если бы не брачный договор, — добавляет Марина, — составленный так, что даже адвокаты потом разводили руками, я бы осталась ни с чем. Без денег. Без статуса. Без доступа к тому, что уже считала своим. Он одним разговором выбил у меня почву из-под ног.

Она усмехается, но улыбка выходит кривой.

— Я не из тех, кто «просто отпускает», — говорит она жёстко. — Особенно когда у меня отбирают всё, ради чего я жила и рисковала. Я слишком дорого за это заплатила.

Я смотрю на неё и впервые вижу не глянцевую, холодную стерву из высшего света, а кого-то куда более знакомого. Злую. Уставшую женщину. Человека, который давно живёт в обиде и не собирается с неё расставаться.

— Ты выбрала не того врага, — говорю я тихо. — Даниил не разрушил твою жизнь. Он просто отказался врать ради тебя.

Марина усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья.

— О, вот только не надо читать мне мораль. — Она отмахивается, как от назойливой мухи. — В нашем мире правду говорят только тогда, когда это выгодно. А он… он решил поиграть в честность. За мой счёт.

Она подходит ближе, останавливается почти вплотную. Я чувствую запах её духов — слишком дорогих, слишком резких.

— И теперь, — продолжает она, — я просто восстанавливаю баланс. Ты — инструмент. Удобный, подходящий, уже почти готовый. Мне даже жаль, что ты оказалась такой… неповоротливой.

— Неповоротливой? — я приподнимаю бровь. — Или просто не горю желанием ломать чужие жизни ради твоей мести?

Марина резко смеётся.

— Чужие? — она наклоняет голову. — Женя, милая, в этой игре чужих жизней не бывает. Бывают только активы и потери.

Её взгляд на секунду скользит к двери, ведущей на лестницу, и я вдруг ловлю себя на странном ощущении — будто что-то в доме уже не так. Слишком тихо. Слишком спокойно.

— Так что да, — добавляет она, уже более собранно. — Я мщу. И я доведу это до конца. С тобой или без тебя.

От этих слов по спине пробегает холодок, и мне впервые за весь вечер становится по-настоящему страшно.

Я уже открываю рот, но Марина поднимает руку — резким, отработанным жестом человека, привыкшего, чтобы его слушались.

— Хватит разговоров, — говорит она спокойно, но в этом спокойствии звенит сталь. — Пора звонить твоему мужчине.

______

Она протягивает мне телефон. Мой телефон. На мгновение я ловлю себя на почти нелепом облегчении: экран тёмный, заблокированный. Я установила новый пароль сразу, как Даниил подарил мне этот аппарат. Если Марина каким-либо образом и знала старый — теперь он бесполезен.

Я беру телефон, ощущая, как холодит ладонь стекло.

— И что именно ты хочешь, чтобы я ему сказала? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти лениво.

Марина улыбается. Не торжествующе — нет. Скорее так, как улыбаются люди, которые уверены, что партия уже выиграна, а последние ходы — чистая формальность.

— Ты расскажешь, как сильно по нему скучаешь, — отвечает она. — Как тебе одиноко в пустом доме. Как ты ждёшь его возвращения. Ничего сложного. Ты ведь умеешь быть убедительной.

Она делает шаг ближе, и я чувствую, как за спиной упираюсь в край комода.

— Включи видеозвонок, — добавляет Марина, понижая голос. — Пусть он видит тебя. Красивую. Спокойную. Домашнюю. Пусть думает, что всё идёт именно так, как он запланировал.

Я сжимаю телефон чуть сильнее, чем нужно, и на секунду ловлю себя на мысли, что если сейчас уроню его — разобьётся ли он так же легко, как рушиться моя иллюзия контроля?

— А если я не стану звонить? — спрашиваю я.

Марина наклоняется ближе, и теперь между нами остаётся совсем немного воздуха.

— Тогда ты очень пожалеешь, что не сделала этого, — произносит она почти ласково. — И, поверь, жалеть будешь не только ты.

Я поднимаю взгляд на экран. Палец зависает над иконкой вызова.

Делаю вдох — медленный как перед прыжком в воду, — и нажимаю на видеозвонок.

Гудок.

Ещё один.

Марина отходит к окну, присаживается на подоконник, закидывает ногу на ногу. Демонстративно расслаблена. Я чувствую её взгляд кожей.

Экран загорается, и появляется Даниил.

Номер отеля. Мягкий свет, строгий интерьер. Он сидит за столом, в белой рубашке, без пиджака. Собранный, спокойный — но глаза сразу становятся другими, как только он видит меня..

— Привет, — говорит он. — Не ожидал от тебя звонка так быстро.

— Я тоже не ожидала, — отвечаю я и улыбаюсь так, как мы отрабатывали утром. Тепло. Немного устало. — Но день какой-то странный выдался.

— Странный — это как? — он чуть склоняет голову. — Что-то случилось?

Вот здесь я делаю паузу. Короткую, но ощутимую.

— Ничего критичного, — качаю головой. — Просто… сначала рабочие, потом я весь вечер была не одна. Заезжала подруга. Та самая, про которую я тебе рассказывала вчера в офисе.

Ну же, вспомни о ком мы говорили вчера.

Я вижу, как он понимает. Не сразу, но складывает два и два. Взгляд становится ещё острее, цепляется за мой, будто проверяя: ты уверена, что хочешь продолжать?

— И как прошёл вечер? — спрашивает он.

— Шумно, — улыбаюсь я. — Много разговоров. Воспоминаний. Всякой женской болтовни о парнях.

Марина чуть усмехается где-то сбоку за моей спиной. Почти неслышно.

— И после всего этого ты решила позвонить мне? — уточняет Даниил.

— Да, — отвечаю без колебаний. — Потому что в какой-то момент я поймала себя на мысли, что уже ужасно по тебе скучаю.

Я произношу это мягко, не в лоб, но достаточно ясно. И это снова наполовину игра, наполовину правда — от которой становится опасно тепло под кожей.

Он откидывается на спинку стула, внимательно рассматривает меня.

— Скучаешь… — повторяет он задумчиво. — Я тоже скучаю, ты же знаешь, но увы работа беспощадна.

— Я понимаю, — пожимаю плечами. — А к вечеру дом стал каким-то… не таким. Слишком большим и одиноким без тебя. Слишком тихим.

Делаю паузу и чуть скашиваю глаза в сторону, намекая что я не одна в комнате..

— И без тебя в нём неуютно, — добавляю чуть тише.

Между нами повисает пауза. Не пустая. Наполненная.

— Мне грустно это слышать, — наконец говорит он. — Правда. Я не хотел уезжать так внезапно.

Он чуть кивает, чтобы я поняла: он слышит не только мои слова, но и считывает намёки.

— Я жду тебя, — говорю я прямо. — Очень.

— Я постараюсь вернуться раньше, — отвечает он. — Но ты же помнишь, мы договорились…

— Помню, — киваю. — Я веду себя хорошо.

Уголки его губ едва заметно приподнимаются.

— Ты отлично выглядишь, — говорит Даниил, и в его голосе вдруг появляется не та деловая отстранённость, к которой я привыкла, а что-то другое. Более личное.

— Спасибо, — отвечаю я мягко. — Постаралась для тебя.

— Это очень приятно. — Он чуть наклоняется ближе к камере. — Вот увидел тебя — и стало спокойнее.

У меня внутри всё едва заметно вздрагивает.

— И мне тоже, — признаюсь.

Он смотрит на меня внимательно и долго, так, будто взвешивает слова.

— Знаешь, — говорит он наконец, — иногда я ловлю себя на мысли, что вся эта суета… сделки, графики, переговоры, бесконечные «надо»… — он делает короткую паузу, словно прислушивается к себе, — на самом деле не так уж и важны.

Я не сразу нахожу, что ответить. Слова застревают где-то внутри. Не могу понять говорит он искренне или же играет оговоренную нами роль.

— Раньше дом был для меня просто местом, — продолжает он спокойно. — Крыша, стены, охрана, удобная логистика. Я возвращался туда, потому что так было рационально.

Он чуть усмехается, почти незаметно.

— А теперь… мне нравится туда возвращаться. Потому что там ты.

Воздух за моей спиной будто меняется, становится плотнее. Мне хочется сделать вдох глубже, но я удерживаюсь, чтобы не выдать, насколько это меня тревожит.

— Есть вещи, которые важнее бизнеса, — добавляет он тише. — И ты сейчас — одна из них. И дом тоже. Он стал… живым.

Я сглатываю, чувствуя, как внутри что-то осторожно, почти опасно отзывается.

— Что планируешь делать сегодня? — спрашивает он, уже мягче.

Я пожимаю плечами, стараясь сохранить лёгкость:

— Наверное, скоро лягу спать. Почитаю что-нибудь и буду одиноко засыпать в пустой, холодной постели.

— Теперь я чувствую себя виноватым.

Он смотрит на меня пристально, будто считывает не сказанное вслух.

— Только, милая, — его голос становится чуть строже, собраннее, — если вдруг твой вечер станет тревожным… ты же сразу мне скажешь. Хорошо?

Это звучит не как просьба и даже не как вопрос. Скорее как обещание. Или предупреждение миру.

Я киваю, не раздумывая:

— Обещаю. Ты же знаешь, я теперь всегда говорю тебе всё как есть.

Он принимает это кивком — коротким, уверенным, словно фиксирует договорённость.

— Тогда спокойной ночи, — говорит он. — Я скоро вернусь.

— Я буду ждать, — отвечаю я.

Чувствую, как за моей спиной что-то меняется. Воздух словно сгущается.

Экран гаснет.

Я опускаю телефон и только теперь понимаю, что пальцы дрожат, а сердце колотится так, будто я только что пробежала марафон.

— Очень трогательно, — раздаётся за спиной голос Марины. Сухой. Раздраженный. — Прямо до слёз.

Я оборачиваюсь.

Она стоит у двери, больше не расслабленная, не насмешливая. В её лице что-то перекосилось — будто маска соскользнула.

— Он даже не заподозрил, что ты играешь, — продолжает она, медленно подходя ближе. — Или, подожди…он сам верит во все что говорит!

Она усмехается, но в улыбке уже нет веселья.

Я молчу.

— Ты слышала, что он сказал? — Марина почти шипит. — «Есть вещи важнее бизнеса». Раньше никогда такого от него не слышала.

Она резко смеётся.

— Это ты, да? Ты теперь у него важнее всего.

Я чувствую, как напряжение в комнате становится почти физическим.

— Этого не было в плане, — продолжает она. — Ты должна была быть инструментом. Временным. Удобным инструментом и всё.

Она делает стремительный шаг ко мне. Я инстинктивно пригибаюсь потому что ожидаю удара от нее.

— А ты умудрилась стать для него чем-то более важным чем все чего он лишил меня?

— Это не моя проблема, — говорю я тихо. — Я ничего не делала,

Говорю, стараясь держать голос ровным.

— Вот именно, — резко бросает Марина.

Она подходит ближе, быстро, без предупреждения, и прежде чем я успеваю среагировать, выдёргивает телефон из моей руки. Я инстинктивно тянусь за ним.

— Эй!

Она отступает на шаг, уже держа в другой руке мой ноутбук, который лежал на кровати.

— Это лишнее, — говорит она сухо. — Больше тебе не понадобится.

— Марина, верни! — в груди поднимается паника. — Ты что делаешь?!

Она разворачивается к выходу.

Я бросаюсь следом.

— Стой!

Я почти догоняю её в коридоре, хватаю за запястье, но она резко разворачивается и с неожиданной силой толкает меня обратно в комнату. Я теряю равновесие, спотыкаюсь о край ковра и падаю на пол.

— Прости, — бросает она без сожаления. — Так будет проще.

Дверь захлопывается у меня перед носом.

Я вскакиваю и дёргаю ручку.

Заперто.

— Марина! — кричу я, ударяя ладонью по двери. — Ты с ума сошла?! Открой!

В ответ — тишина.

Я слышу, как её шаги быстро удаляются по коридору.

Вот же психованная идиотка.

От раздражения я рычу и бью кулаками дверь.

Ну да черт с ней.

Я уверена что Даниил уже едет сюда ко мне. Абсолютно убеждена, что он понял про присутствие Марины в доме и выехал из гостиницы сразу как завершил вызов. Ну заперла она меня в комнате и что с того. Подожду часик и Даниил меня выпустит.

Практически расслабляюсь, думая об этом.

И почти сразу снизу доносится странный звук. Глухой хлопок. Потом ещё один.

Я замираю.

Запах доходит не сразу. Сначала он едва уловим — едкий, резкий. Потом становится отчетливым.

Что это? Дым?

— Нет…нет-нет-нет-нет — шепчу я, прижимаясь лбом к двери.

Я понимаю слишком поздно.

Она не просто ушла.

Раз она не может отомстить лишив Даниила самого ценного разрушив его бизнес, она приняла иное решение.

Марина решила сжечь дом и меня вместе с ним.

Глава 40

Руслан

Смена тянется вязко и мерзко, как липкая жвачка.

Я сижу в комнате дежурных, уставившись в отчёты по прошлым выездам, и читаю их уже в третий раз, ни хрена не вникая. Зато отлично варюсь в собственных мыслях. Они, к сожалению, никуда не деваются.

Я снова и снова матерюсь про себя. Тихо, зло, по кругу.

Вот какого, блядь, чёрта!

Женя не выходит из головы. И это не фантазии, не самовнушение. Я видел, как она двигалась, как дышала, как замирала или наоборот тянулась к мне, когда я прикасался. Такие вещи ни с чем не спутать. Тело не врёт. Она хотела меня ровно так же, как и я её.

И именно поэтому её «нет» так больно ударило. Не истеричное, не резкое или эмоциональное. Спокойное, выверенное, правильное до скрежета зубов.

«Я хочу чтобы ты остановился».

Сказано без дрожи в голосе, без попытки оправдаться. От этого и перекосило сильнее всего.

Конечно. Потому что есть мой брат.

Когда я от неё подальше, думать действительно проще. Даже можно признать, что, возможно, она была права. Что это был правильный момент, чтобы нажать на тормоз. Но потом я вспоминаю, как видел их вместе — и не складывается у меня картинка. Нет там того же напряжения. Того же притяжения. Или я просто вру себе? Выдаю желаемое за действительное, потому что мне так удобнее?

Чёрт. Я зациклился.

Может, всё проще. Может, мне просто надо трахнуться и выкинуть это из головы. Переключиться. Пойти в бар, снять кого-нибудь, сбросить напряжение. Банально. Рабоче. Так делают взрослые мужики, когда внутри всё кипит.

Раздаётся хруст, и почти сразу — лёгкая боль в ладони. Я опускаю взгляд и вижу сломанную шариковую ручку, которую сжал так, что пластик треснул и врезался в кожу. Отлично.

Я сжимаю челюсть, в виске начинает ныть. Делаю глоток воды и с силой закручиваю крышку на бутылке. Пластик жалобно трещит, но мне плевать. Раздражение не уходит. Оно сидит глубже. Бьёт по самолюбию, по нервам, по тому месту, где обычно держишь всё под контролем.

— Да пошло оно всё к херам… — бурчу я и откидываюсь на спинку стула, уставившись в потолок.

Не помогает. Ни капли.

А смена, как назло, только начинается.

Сирена диспетчерской рвёт воздух резко, без предупреждения.

Автоматически встаю и направляюсь за экипировкой. Это наверняка неправильно радоваться, что где-то что-то случилось. Но сейчас я рад, ведь работа поможет мне переключиться.

— Пожарно-спасательная часть №… — голос диспетчера ровный, без эмоций. — Коттеджный посёлок…

Я уже натягиваю куртку, не вслушиваясь. Такие вызовы обычно рутина. Девять из десяти: кто-то поджёг тост, перегрел духовку, решил приготовить шашлык «быстро и вкусно» и получил дым на весь дом.

— …улица Ясная. Дом 157. Сработал датчик задымления. Подтверждающих оповещений от соседей пока не поступало.

Я замираю на полушаге.

Что-то внутри резко щёлкает. Бегу в диспетчерскую.

— Повтори адрес, — говорю жёстко.

Диспетчер повторяет.

Дом брата.

Горло пересыхает мгновенно.

Женя.

Она там одна, видимо что-то у нее случилось.

Даниил уехал — я это знаю. Чёрт возьми, я точно это знаю.

У меня отвратительное предчувствие внутри.

— Боевая тревога, — бросаю я уже другим тоном. — Первый расчёт, на выезд. Полная готовность. Второй за нами.

Парни срабатывают без лишних вопросов. Никто не суетится — всё отработано до автоматизма. За секунды натягиваются боёвки, проверяются дыхательные аппараты, закрываются каски.

Я запрыгиваю в кабину первым.

— Что думаешь? — спрашивает водитель, заводя двигатель.

— Пока ничего, — отвечаю коротко. — Работаем по протоколу. Но готовность — максимальная.

Машина срывается с места, сирена режет ночь. Через минуту после получения сигнала мы уже в пути.

По пути я прогоняю в голове стандартный порядок:

оценка обстановки, разведка, проверка наличия людей,

приоритет — поиск и эвакуация.

И всё равно где-то под рёбрами начинает неприятно тянуть.

Я не верю в совпадения.

— Да наверняка ложняк, — бурчит кто-то из ребят за спиной, застёгивая куртку.

Я не отвечаю. Даже не оборачиваюсь. В голове снова и снова всплывает её лицо. Достаю телефон, набираю Женю. Гудок. Второй. Потом короткое: абонент недоступен.

Хреново.

Не задумываясь, жму вызов брату.

— Рус, давай быстро, я за рулём, — отвечает он почти сразу. — Что-то срочное?

— У тебя в доме сработала пожарка.

Пауза. Очень короткая, но я её чувствую.

— В смысле сработала пожарка? — голос становится жёстче.

— В прямом. Мы выехали. Адрес твой. Я сейчас с парнями в пути.

— Да твою же мать… — в трубке слышится резкий сигнал клаксона, потом ещё один. — Ты серьёзно?

— Более чем.

— Я в пробке, — бросает он сквозь зубы. — Марина сегодня припёрлась к Жене, и от этой суки можно ждать чего угодно.

Он снова жмёт на клаксон, уже зло, без паузы.

— Где именно вы?

— Выезжаем на МКАД, дальше — как пойдёт.

— Чёрт… тут два долбоёба не поделили дорогу, встали поперёк, три полосы из четырёх. — Он выдыхает шумно, резко. — Я пытаюсь прорваться, но даже с сиреной вам тут будет ад.

Я убираю телефон, наклоняюсь к водителю.

— Ищи объезд. Любой. Даже если крюк. — голос у меня ровный, но внутри всё сжимается. — Нам нельзя терять время.

Водитель кивает, уже сворачивая руль.

Я снова подношу телефон к уху, не сбавляя шага.

— Что с камерами у тебя? — спрашиваю прямо. — Ты же дом под завязку техникой забил.

— Тишина, — отвечает он почти сразу. — Всё вырублено. Полностью.

У меня внутри что-то неприятно сжимается.

— Если она там… — начинаю и сам себя обрываю. Дальше формулировать страшно, слишком отчётливо в голове всплывают варианты.

Мне даже не нужно уточнять о ком я сейчас говорю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В трубке слышно, как Даниил резко выдыхает и матерится — коротко, зло, без попытки сдержаться.

— Я наберу, как доедем, — говорит он. — Ты пока попробуй связаться с соседями. Узнай, что у них видно. Огонь, дым, машины, что угодно. Любые детали.

— Принял.

Вызов обрывается.

Я убираю телефон и на секунду замираю, глядя в лобовое стекло, где красные огни пробки тянутся бесконечной цепью. Потом резко выдыхаю и снова беру рацию.

— Внимание всем, — говорю уже другим голосом, собранным, рабочим. — В первую очередь проверяем наличие людей внутри. Работаем быстро, без самодеятельности.

Машина дёргается, сворачивая в объезд.

А у меня в голове только одна мысль, от которой холодно под рёбрами:

только бы мы не опоздали.

________

Мы въезжаем в посёлок, и уже на подъезде видно — это не «пригорела кастрюля».

Над домами в глубине — тёмный, плотный дым. Не клубы, но уверенный столб.

— Чёрт… — выдыхает водитель.

Подъезжаем к коттеджу. Из окон первого этажа валит густо и вырываются языки пламени.

— Остановка здесь. — Я выскакиваю первым. — Разведка. Аппараты — надеть. Линию — готовить. Проверяем наличие людей!

Я бегу к дому, одновременно оценивая: очаг возгорания, судя по всему, снизу. Камин? Гостиная? Лестница может быть уже отрезана, но если повезет то смогу прорваться.

И только одна мысль стучит в голове, заглушая сирены и команды:

Женя. Только бы ты была жива.

Дверь выбивают с первого удара потому что замок уже повело от температуры.

— Звено, внутрь. Работаем по правой стене, — говорю я в рацию, и голос в маске звучит глухо, будто не мой.

Дым плотный, низкий, липкий. Видимость — метра два, не больше. Включаю фонарь, луч тонет почти сразу.

— Есть кто?! Женя! — зову вслух. — Если слышишь — ответь!

Ответа нет.

Мы идём вдоль стены, рукой проверяю каждый проём. Первая дверь — кухня. Температура высокая, огонь уже прошёлся по потолку. Здесь ловить нечего. Осматриваю быстро лучшем фонаря пол в кухне, убеждаюсь что там никого нет.

— Кухня чисто, — докладываю.

Дальше — гостиная. Дым гуще, мебель тлеет. Кто-то мог здесь быть, но сейчас — пусто.

Я считаю шаги, автоматически. В голове план дома. Лестница — справа. Спальни наверху. Если она была дома — она там.

— Поднимаемся. Осторожно, — командую коротко.

Каждая ступень проверяется ногой перед переносом веса. Лестница скрипит, но держит. Это важно. Если рухнет — мы останемся здесь вместе с ней, а так нельзя.

Наверху жарче. Дым давит на маску, дыхание ровное — аппарат работает, я слежу за датчиками.

— Женя! Отзовись!

Нет ответа.

— Женя! — повторяю снова.

И вот тогда — звук.

Не крик. Кашель. Слабый, но живой.

— Есть контакт, — говорю в рацию. — Второй этаж. Работаем.

Дверь в ее спальню закрыта. Это плохо и хорошо одновременно. Плохо — значит, там может не хватать кислорода. Хорошо — значит, огонь туда ещё не прорвался.

Проверяю дверь тыльной стороной ладони. Горячая, но не критично.

— Открываю.

Рывком, на себя, сразу закрываю наполовину — чтобы не дать воздуху втянуть огонь.

Она на полу. У стены. Сжалась, прикрывает лицо рукой с какой-то тряпкой. На полу у двери тоже валяются какие-то вещи.

— Женя, смотри на меня, — говорю чётко, близко. — Это я. Я здесь. Сейчас тебя вытащим.

Она кивает. Пытается встать — ноги подкашиваются.

— Не вставай. Я подниму.

Подхватываю под плечи, проверяю дыхание. Живая. В сознании. Это главное.

— Даниил. — говорит она сквозь кашель, — Это Марина. Она… Я звонила, он знает?

Неприятно колет от упоминания брата, но заострять на этом внимание некогда.

— Все

— Работаем на выход, — сообщаю в рацию. — Пострадавшая найдена.

Я разворачиваюсь к двери, держу Женю крепко, чтобы не уронить и самому не споткнутся, если Женя начнет падать.

Сейчас я должен в первую очередь помнить, что я не мужчина, который боится её потерять. Сейчас я пожарный. Профессионал. И я её отсюда вытащу.

Всё остальное личное потом.

Что даже сквозь гул в ушах я это слышу как трещит огонь на лестнице. Сейчас идти по ней с Женей совсем не вариант.

Я быстро оцениваю комнату: окно большое, плотно закрытое, створка стандартная, второй этаж. Снаружи уже должны ставить автолестницу — я видел, как ребята заходили на позицию, ещё когда мы входили.

— Женя, слушай меня, — говорю прямо ей в ухо, стараясь, чтобы голос был спокойным, почти будничным. — Сейчас выйдем через окно. Я рядом. Делай всё, что скажу. Хорошо?

Она кивает. Дышит часто, рвано. Глаза огромные, стеклянные от дыма и страха, но она держится. Чёрт возьми, держится лучше, чем многие взрослые мужики.

Я ставлю её ближе к окну, сам — между ней и дверью. Открываю створку аккуратно, толчками, чтобы не создать резкий приток воздуха. Сразу же валит дым — серый, злой, горячий.

— Есть окно, — говорю в рацию. — Готовимся к эвакуации со второго. Нужна лестница.

Ответ приходит мгновенно:

— Лестница под окном. Принимаем.

Хорошо. Работаем.

Я выглядываю наружу на секунду — вижу каски, вытянутые руки, лестницу, упирающуюся прямо под подоконник. Всё как надо словно по учебнику. Я сейчас благодарен каждому своему парню в команде как родному.

И всё равно внутри всё сжимается.

— Сейчас я помогу тебе выбраться, — снова командую Жене. — Садишься на подоконник, ноги наружу. Я держу. Не смотри вниз.

Она пытается пошутить, я вижу это по легкой полуулыбке, но выходит только кашель. Я придерживаю девушку за талию, чувствую, как она дрожит от адреналина.

— Руслан… — выдыхает она, и в этом имени столько всего, что мне хочется выругаться. — Я не хотела, я…

— Потом, — жёстко, но без злости. — Сейчас работаем.

Сажаю её на подоконник, одной рукой удерживаю, второй — проверяю, чтобы баллон и ремни не зацепились за раму. Очень легко сейчас всё может пойти не так, а мне это нахрен не надо.

— Давай. Медленно. Нога. Ещё.

Она слушается. Умница. Ноги находят перекладины лестницы, снизу сразу подхватывают.

— Держим! — кричит кто-то снизу.

Я держу её до последнего, пока не убеждаюсь, что она уверенно стоит на лестнице, что руки её не соскальзывают.

— Спускайся, — говорю. — Я за тобой.

Она смотрит на меня снизу вверх. В маске, в дыму, в этом аду — и всё равно узнаёт. Кивает.

Когда она начинает спускаться, я позволяю себе вдохнуть глубже. На секунду. И тут же кашляю — дым уже лезет в комнату плотной волной.

Время вышло.

Я перелезаю следом, закрываю окно насколько возможно — не для спасения дома, плевать сейчас на дом, а чтобы не дать огню рвануть следом.

Лестница чуть скользкая. Я спускаюсь быстро, но не бегом — контроль, всегда контроль. Она уже внизу, её принимают уже подоспевшие медики, укрывают пледом, проверяют дыхание.

И только когда мои ботинки касаются земли, когда я вижу её — живую, с копотью на лице и красными глазами — меня накрывает.

Руки дрожат. Злость поднимается горячей волной — не на пожар, не на ночь, не на чёртов дом.

На ту суку, которая это устроила.

Я снимаю маску, делаю шаг к Жене. Она смотрит на меня так, будто всё вокруг исчезло.

— Ты… — начинает она, и голос срывается. — Я не знаю как смогу…

Я наклоняюсь к ней так близко, что почти касаюсь лбом. Плевать на протокол. Плевать на инструкции. В этот момент для меня не существует ни начальства, ни людей за спиной.

— Ты в безопасности, — выдавливаю глухо, почти сквозь зубы. — Слышишь меня? Всё. Остальное — потом.

Я уже собираюсь отступить, вернуться к работе, потому что дом горит, потому что парни ждут команды, потому что я, чёрт возьми, на смене. Но её пальцы вцепляются мне в рукав, цепко, отчаянно — так хватаются, когда боятся, что отпустят навсегда.

Я останавливаюсь.

— Это Марина… — Женя закашливается, пытаясь вдохнуть глубже, чем сейчас можно. Голос хриплый, сорванный. — Она… она заперла меня. Я не могла… не могла выйти.

У меня внутри что-то срывается. Резко. Глухо. Как трос, который перетянули и он лопнул.

Вот же сука.

Я сжимаю челюсть так, что начинает сводить скулы. Если бы она сейчас стояла передо мной — я бы, не задумываясь, свернул ей шею. И плевать, чем это кончится. Посадят — значит, посидим. Но живой она бы оттуда не ушла.

— Я заткнула щель под дверью покрывалом… — продолжает Женя, снова заходясь кашлем, и меня накрывает волной злости на самого себя: какого хрена она вообще говорит, какого хрена ещё держится на ногах. — Воду вылила… из вазы… от цветов. Думала… продержусь… чтобы успеть рассказать, из-за чего всё это…

Я ловлю её взгляд. Серый, мутный от дыма, но живой. И киваю. Коротко. Резко. Так, как кивают, когда уже приняли решение.

— Ты всё правильно сделала, — говорю тихо. — Будешь со мной учения для школьников проводить в части. Всё. Теперь молчи. Береги силы.

Мне нужно уходить. Работа не закончена. Дом нужно дожать, пролить, проверить перекрытия, убедиться, что пламя не перекинется к соседям. Я — профессионал. Я знаю, что делать.

Но, чёрт возьми, уходить от неё сейчас — самое сложное за всю смену.

Я заставляю себя выпрямиться, делаю шаг назад и уже на ходу бросаю через плечо:

— Врача сюда. Срочно.

А внутри только одна мысль, тяжёлая, вязкая, как гарь в лёгких:

Марина ответит. Клянусь, ответит.

Отхожу от Жени и вижу как по дороге к участку подъезжает машина и из нее выбегает Даниил. Доехал наконец-то.

Значит точно пора возвращаться к работе.

Глава 41.

Я прихожу в себя не сразу.

Сначала есть только свет — ровный и чистый. Потом появляется запах: что-то стерильное, холодное, с лёгкой горечью. Больница. Конечно.

Грудь сдавливает при вдохе. Я кашляю — сухо, болезненно, будто внутри всё ещё остался дым. Кто-то рядом сразу шевелится, говорит тихо, успокаивающе. Я не вслушиваюсь. Мне сейчас важнее другое.

Я жива.

Это осознание приходит странно — не как радость, не как облегчение. Скорее это похоже на некую неловкость.

Все что я помню, так это что медики вкололи мне какое-то успокоительное, а потом мы уехали в больницу проверять сильно ли пострадали мои легкие во время пожара. Пожар…

Сажусь на кровати и осматриваюсь.

Палата небольшая. Белая. Чистая, но без ощущения давящей стерильности. Скорее даже я могу назвать ее уютной. На тумбочке стакан воды, салфетки, какой-то аппарат, тихо попискивающий в такт моему дыханию. Руки дрожат, когда я пытаюсь пошевелиться. Тело ноет всё целиком, но боль глухая, терпимая.

Судя по тому что за окнами светло и солнечно — я проспала несколько часов.

Дверь открывается почти беззвучно.

Я не сразу понимаю, кто вошёл — просто чувствую изменение в воздухе. Как будто в комнате стало теснее.

— Привет, — говорит он негромко. — Не знал проснулась ты, или еще спишь.

Я поворачиваю голову.

Даниил стоит у двери. Без пиджака. Рубашка помята, ворот расстёгнут. Под глазами тени, которые не скрыть никаким статусом и никакими деньгами. Он выглядит старше, чем обычно. Или, наоборот, настоящим.

— Привет, — говорю я хрипло.

Он подходит ближе, останавливается не у кровати, а чуть в стороне, словно боится вторгнуться.

— Как ты? — спрашивает он.

Глупый вопрос. Мы оба это понимаем.

— Жива, — отвечаю после паузы. — Это уже считаю отличным результатом.

Уголок его рта дёргается, но улыбкой это не становится.

— Ты всех напугала, — говорит он. — Даже тех, кого сложно напугать.

Я молчу. В голове вспыхивают обрывки: закрытая дверь, жара, кашель, мысль «не так», потом — голос Руслана. Я сглатываю.

Даниил внимательно следит за мной, будто считывает каждое движение.

— Марину нашли? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Нет. Но найдут. Это уже просто вопрос времени.

Я верю ему. Он говорит это не как угрозу, а как констатацию факта.

Пауза затягивается. Аппарат у кровати продолжает мерно пищать.

— Я очень сожалею, — говорит он наконец. — За всё, что произошло. За то, что ты вообще в это влезла.

— Я сама влезла, — отвечаю я. — Ты меня не тащил.

— Я мог остановить раньше, — жёстко говорит он. — И не сделал.

Я смотрю на него дольше, чем нужно.

— Ты спас меня, — говорю я. — И твой брат тоже.

Он опускает взгляд, словно это место ему сейчас не по росту.

— Я не про это, — тихо отвечает он. — Я про то, что мог не заставлять тебя участвовать в выяснении кто всю эту историю заварил, а просто отпустить тебя. Про то, что ты не должна была остаться одна в этом доме. Особенно теперь, когда он… — он запинается, подбирая слова, — когда он стал для меня домом только после того, как там появилась ты.

Эта фраза задевает мое сердце.

Я чувствую, как что-то внутри сжимается, и мне приходится отвести взгляд, чтобы не выдать себя. Очень хочется перевести тему в какое-то менее опасное русло, чем тема наших отношений.

— Катя… — начинаю я и тут же осекаюсь. — Я не знаю, что теперь делать.

Он не перебивает.

— Я договорился с клиникой, — говорит он спокойно. — В Германии. Документы можно отправить уже завтра. Если понадобится — я всё организую. Перелёт. Реабилитацию. Проживание.

Я резко поднимаю на него глаза.

— Даниил…

— Это не сделка, — сразу говорит он. — И не аванс. Я ничего не жду взамен.

Я медленно выдыхаю.

— Но почему?

Он смотрит прямо, без привычной деловой защиты.

— Потому что это меньшее, чем я могу отплатить тебе, — добавляет он после паузы. — И потому что я знаю насколько это для тебя важно.

Молчание между нами снова становится плотным, немного тяжёлым.

— Я не знаю, что будет дальше…с нами — честно говорю я. — И я не уверена, что смогу быть той самой удобной девушкой, которая тебе нужна.

Он усмехается — устало, по-взрослому.

— Мне не нужна удобная, — отвечает он. — Мне нужна живая.

— Даниил мне…

Нас прерывает голос из коридора — приглушённый, будничный, будто из другой реальности:

— Сейчас, Сонь, секунду… я только загляну к пациентке с этой странной, нерусской фамилией и сразу вернусь на пост.

Дверь приоткрывается, и в палату входит женщина в светлой форме. Она почти натыкается на Даниила и на мгновение смущённо замирает.

— Ой… извините, я не знала, что у вас посетитель.

Даниил без лишних слов отступает в сторону, освобождая ей проход. Медсестра бросает на меня быстрый, оценивающий взгляд — такой, в котором сразу понятно: видела всякое и иллюзий не питает. Молча надевает манжету на руку, нажимает кнопку. Тихо жужжит аппарат. Потом холодная прищепка оказывается на пальце, и несколько секунд она смотрит на экран, не говоря ни слова.

— Скажите, пожалуйста, как вас зовут?

— Женевьева Ройс, — отвечаю я, голос звучит тише, чем хотелось бы.

— Где вы сейчас находитесь?

— В больнице, — осторожно предполагаю я.

Она кивает, отключает прибор, снимает манжету и жестом просит приподнять голову. Я подчиняюсь. В глаза ударяет резкий свет фонарика, и я невольно моргаю, сдерживая раздражение. Терплю. Сейчас не время капризничать.

Краем глаза замечаю, как Даниил начинает отступать к выходу. Он явно чувствует себя лишним в этом стерильном, слишком личном моменте.

— Я, пожалуй, пойду, — говорит он негромко. — Попозже поговорим. Тебе сейчас нужно выздоравливать и приходить в себя.

Он делает шаг назад и уже с порога добавляет, чуть неловко, будто подбирая слова:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Отдыхай. Я рядом. В смысле… если вдруг понадоблюсь.

И уходит, не оборачиваясь.

— Счастливая вы, — неожиданно произносит медсестра.

Я поворачиваю к ней голову, не сразу понимая, что она имеет в виду.

— Так он вас любит, видимо, — поясняет она уже мягче. — Всю ночь здесь провёл, с того самого момента, как вас привезли. Уезжать не хотел, пока не убедился, что вы в порядке.

Я ничего не отвечаю. Просто остаюсь лежать, глядя в белый, ровный потолок, и вдруг ловлю себя на странной мысли: впервые за долгое время я думаю не о том, как выжить, а о том, что будет дальше.

Эпилог

Три месяца спустя.

— Кать, у тебя правда всё нормально? — я всматриваюсь в экран, ловлю каждую мелочь: цвет кожи, тени под глазами, то, как она сидит. — Ты какая-то бледная… Ты нормально ешь? Тебя там точно никто не гоняет, не обижает?

Катя фыркает и демонстративно закатывает глаза — ровно так, как делала всегда, когда я начинала слишком сильно переживать о ней.

— Жень, ну пожалуйста, не будь как мама, — смеётся она. — Со мной всё в порядке. Честно. Тут кормят лучше, чем дома, и врачи такие, что я иногда думаю: они знают обо мне больше, чем я сама.

Я улыбаюсь, но внутри всё равно что-то сжимается. Сравнение с матерью неприятно царапает — не потому, что Катя хотела задеть, а потому, что я сама боюсь в какой-то момент стать похожей.

— Прости, — говорю тихо. — Просто я… всё ещё учусь не паниковать.

Катя сразу становится серьёзнее. Чуть наклоняется ближе к камере.

— Я знаю. И я тебе за это благодарна, — говорит она уже без шуток. — Правда. Если бы не ты, я бы сейчас вообще не была здесь.

На секунду мы обе молчим. Между нами — тысячи километров, больничные стены, разные страны, но это молчание не давит. Оно тёплое.

— Слушай, — оживляется Катя, — мне сегодня сказали, что если результаты последних анализов будут окей, операцию назначат уже на следующей неделе.

— Правда? — у меня перехватывает дыхание. — Кать… это же…

— Это значит, что мы почти у финиша, — улыбается она. — И что ты можешь наконец немного выдохнуть.

Я киваю, чувствуя, как щиплет глаза, но это уже хорошие слёзы — не от страха, а от облегчения. Такое чувство, будто я слишком надолго задержала дыхание и только сейчас позволила себе нконец-то выдохнуть.

— Ты мне сразу сообщи, как станет известно, хорошо? — прошу я. — Я прилечу первым же рейсом.

— Нет-нет, — Катя тут же мотает головой. — Я тебе напишу уже после того, как очнусь от наркоза.

Я открываю рот, собираясь возразить, и она, заметив выражение моего лица, поспешно смеётся:

— Шучу, Жень! Конечно, ты узнаешь первой. Я вообще думаю, что они сначала тебе всё скажут, а потом уже мне. Тут у этих немцев всё как-то… слишком по инструкции.

Я невольно улыбаюсь.

Вообще-то, да. Скорее всего, так и будет. Формально именно мне сообщают все детали, результаты обследований, планы по операции. Я здесь — официальный опекун Кати в этой медицинской истории. Та самая «ответственная взрослая», которой когда-то пришлось ею стать слишком рано.

Чтобы получить эту доверенность, я прошла все круги ада. Разговоры, ссоры, уговоры, попытки достучаться до материнского долга, до любви, до хоть какого-то чувства ответственности. Всё это оказалось бесполезным.

В итоге сработали только деньги.

Я просто предложила ей сумму, равную годовому пособию на ребёнка-инвалида — за одну подпись. И она согласилась без лишних слов.

До сих пор не знаю, что именно в тот момент было больнее — сам факт сделки или то, как легко она на неё пошла.

Возвращаю взгляд к экрану, где Катя что-то увлечённо рассказывает про немецких врачей и их странный, но смешной акцент когда те говорят на английском, и думаю лишь об одном: если ради этого нужно было пройти через всё — значит, я сделала правильный выбор.

— А ты как? — вдруг спрашивает Катя, прищуриваясь. — Только не ври. У тебя там всё… спокойно?

Я смеюсь — тихо, устало.

— Скажем так… у меня жизнь перестала быть похожей на бег с закрытыми глазами. Остальное расскажу, когда приеду.

— Жду, — хитро улыбается она. — И да, Жень… спасибо, что ты у меня есть.

— Всегда, — отвечаю я. — Я рядом. Даже отсюда. Скоро прилечу к тебе.

Экран гаснет, но тепло от этого разговора остаётся.

Я выдыхаю и убираю телефон в задний карман джинсов. Обняв себя за плечи, подхожу к окну.

Город живёт своей обычной жизнью: машины несутся по проспекту, люди торопятся, гудят светофоры, кто-то раздражённо сигналит, кто-то смеётся разговаривая по телефону. Всё движется, спешит, требует участия — но мне сейчас удивительно спокойно от того, что мне никуда не нужно бежать.

Я просто стою и смотрю, как осень перекрасила город в тёплые оттенки жёлтого и оранжевого. В прошлом году в это время зарядили дожди и сбили листву почти за неделю, а теперь — солнце, чистое лазурное небо и яркие кроны, от которых невозможно отвести взгляд. Красиво. Почти неправдоподобно красиво.

Почему-то думается, что за городом сейчас ещё лучше. Я легко, почти без усилия, представляю себя на заднем дворе дома Даниила: прохладный воздух, плед, перекинутый через плечи, тёплая кружка в ладонях. Чай — почему-то обязательно облепиховый. Эта мысль портит настроение так же быстро, как и появляется.

За эти месяцы я почти не общалась ни с ним, ни с Русланом. Пара коротких встреч с Даниилом по делам связанным с Катей, по документам, по клинике. Всё чётко, корректно, без лишних слов или давления. С Русланом — несколько редких, неловких переписок, в которых слишком много недосказанного и слишком мало тех самых слов, которые так хотелось сказать.

Я скучаю.

И одновременно чувствую, что от меня ждут решения. Слова. Выбора. Шага навстречу.

А я не могу.

Потому что стоит представить, что я выбираю одного — и внутри сразу поднимается страх: а вдруг при первой же ссоре, первом серьёзном недопонимании я начну сомневаться? А вдруг буду думать, что ошиблась?

И потому я ничего не делаю.

Не выбираю. Не объясняюсь ни с кем. Ничего не обещаю.

Просто жду — глупо надеясь, что со временем всё решится само. Что тоска уляжется, чувства притупятся, и я продолжу жить дальше. Спокойно. Размеренно. Сама.

Без братьев Громовых.

Телефон вибрирует, вырывая меня из невесёлых мыслей.

Я нехотя достаю его и читаю сообщение на экране.

Сёма: Птичка моя, если ты всё-таки закончила на меня дуться и передумаешь — у меня есть хороший вариант для тебя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я уже собираюсь убрать телефон, не отвечая, но почти сразу появляется новое сообщение.

Сёма: И да, я готов ради тебя снизить собственный процент комиссии. Соглашайся. Ты же знаешь, я не из тех, кто легко отказывается от собственной выгоды. Но без тебя никак.

Я невольно усмехаюсь. Конечно, он не отказывается. И сейчас он предлагает это не ради меня, а ради себя. Возвращения удобства, денег, схемы, которая снова начнёт работать, если я соглашусь вернуться.

Пальцы сами тянутся к маленькой подвеске на шее — простой бижутерной половинке сердечка. Вторая сейчас у Кати. Это было первое, что она купила в сувенирном магазине в аэропорту Берлин-Бранденбург — на свои сэкономленные карманные деньги. Тогда она торжественно разделила этот «кулон дружбы» со мной, как символ новой жизни.

Этот кулон стоит для меня больше, чем любые украшения, которые мне когда-либо дарили.

Я работала на Сёму ради сестры.

И именно ради неё больше не хочу туда возвращаться.

Я хочу другой жизни. Более спокойной, честной и безопасной.

Потому я всё-таки набираю ответ.

Я: Незаменимых людей не бывает. Я остаюсь при своём решении. Спасибо за всё, но дальше я иду в другую сторону.

Отправляю сообщение — и сразу же блокирую номер своего уже бывшего куратора.

Спустя пару часов я стою на своей кухне, мешаю в большой миске тесто и, прижимая телефон плечом к уху, терпеливо пытаюсь объяснить курьеру, с какой именно стороны ему лучше заехать во двор. Система закрытых территорий, конечно, здорово упрощает жизнь семьям с детьми и владельцам машин, но для доставки — сущий квест.

— Нет, не через шлагбаум у аптеки… да, именно, там ещё детская площадка… — я морщусь, стараясь не пролить тесто на столешницу. — Да, серый дом, третий подъезд, я открою.

Я отключаюсь, откладываю телефон и снова принимаюсь за миску. Вечером жду подругу, и мне вдруг взбрело в голову не ограничиваться доставкой, а сделать что-то своими руками. Ничего сложного — запечь овощи с курицей, поставить в духовку простой пирог. Домашняя еда и много разговоров за жизнь.

Из колонок льётся бодрый саундтрек из «Стражей галактики» — старые хиты 70х-80х годово прошлого столетия. Я ловлю себя на том, что пританцовываю, покачиваясь в такт музыке, и улыбаюсь самой себе. В такие моменты кажется, что жизнь наконец-то выровнялась.

Домофон звонит резко.

— Ну наконец-то, — бормочу я, вытирая руки о полотенце.

Я не смотрю в экран домофона и не спрашиваю, кто там. Просто нажимаю кнопку открытия и одновременно отпираю замок на двери. Уже потом спохватываюсь, бегу к сумке — вытащить что-нибудь из мелких купюр для чаевых курьеру.

Когда возвращаюсь и распахиваю дверь, почти врезаюсь лбом в грудь человека, которого меньше всего ожидала увидеть у себя на пороге.

Даниил.

— Привет… а что ты… — начинаю я, но осекаюсь.

Дверь распахивается чуть шире, и я вижу Руслана.

Они оба здесь.

Руслан — напряжённый, собранный, как всегда, будто даже в обычном подъезде остаётся в режиме «на выезде».

Даниил — спокойный, сосредоточенный, с тем самым взглядом, от которого у меня каждый раз сбивается дыхание, как бы я ни пыталась убедить себя, что всё это уже в прошлом.

Я молча смотрю на них, не сразу понимая, что вообще должна сказать. В голове проносится тысяча мыслей, но ни одна не успевает оформиться во что-то связное.

И тут воздух разрезает резкий, противный писк.

Срабатывает датчик дыма.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь в сторону кухни. Из духовки тянет серым дымком и подозрительным запахом — ещё не катастрофа, но явно что-то пошло не по плану с моим ужином.

— Чёрт… — выдыхаю я.

Руслан реагирует мгновенно. Он мягко, почти невесомо отодвигает меня в сторону и уже через секунду оказывается в квартире.

— Пожарных вызывали? — усмехается он на ходу и тут же бросает через плечо: — Гаси сигналку, пока в диспетчерскую вызов не улетел.

Даниил тем временем бросает быстрый взгляд на потолок, потом на меня — и тоже проходит внутрь.

Я пару секунд всё ещё стою в ступоре, наблюдая за этим внезапным вторжением в мой тихий вечер, но потом наконец прихожу в себя, подхожу к контрольной панели на стене и ввожу код, отключающий сирену.

Писк стихает.

Руслан уже вытаскивает из духовки противень с курицей и перцами, которые успели знатно почернеть, и оценивающе хмыкает.

Даниил распахивает окно, впуская в кухню прохладный осенний воздух, и дым медленно тянется наружу, оставляя после себя запах подгоревших специй

А я остаюсь стоять посреди кухни — в домашней одежде, в фартуке, испачканном мукой, с растрёпанными волосами и ощущением, что меня застали врасплох не только физически, но и эмоционально.

— Что вы тут делаете? — спрашиваю я наконец, переводя взгляд с одного брата на другого.

— Судя по всему, — отзывается Руслан, — предотвращает пожар.

Он бросает взгляд на мою руку, где всё ещё зажата купюра, и приподнимает бровь:

— Это чаевые мне за спасение? Право не стоит.

Я спохватываюсь, суя деньги в карман, и машинально сжимаю пальцами переносицу. Щёки предательски теплеют, неловкость накрывает как волна.

— Я серьёзно, — говорю уже тише, пытаясь собрать себя. — Зачем вы приехали?

Руслан смотрит на меня внимательно, с легкой игривой улыбкой, словно проверяет, не притворяюсь ли я.

— Ты правда не понимаешь?

— Пока нет, — отвечаю честно, не отводя взгляда.

Даниил делает шаг вперёд. Медленно, без давления, но так, что я чувствую его близость кожей.

— Мы подумали, что, наверное, хватит уже ждать, — говорит он ровно. — И решили приехать. Забрать тебя.

Я поднимаю на него взгляд, сердце отчего-то сбивается с ритма.

— Забрать? — повторяю я. — Куда?

Руслан закрывает духовку, вытирает руки полотенцем и тоже подходит ближе. Теперь они по обе стороны от меня, и пространство между нами внезапно становится слишком тесным и жарким.

— Домой, — говорит он.

Чуть склоняет голову, смотрит прямо в глаза и добавляет уже совсем другим тоном, низким, уверенным:

— Мы приехали забрать нашу девочку домой, Жень.

КОНЕЦ

Бонусная глава.

Тени от свечи на стене плясали уже не в тишине, а под аккомпанемент сдавленных вздохов, шепота, влажного касания кожи о кожу и глубокого дыхания. Воздух в спальне казался густым, как мёд, и таким же сладким на вкус.

Женя лежала на спине, погружённая в море ощущений. Даниил устроился в изголовье, полусидя, опираясь на подушки. Её голова покоилась у него на животе, и она чувствовала под щекой каждый напряжённый мускул его пресса, тепло его кожи сквозь тонкую ткань майки. Его пальцы, длинные и цепкие, вплетались в её волосы, массировали кожу головы, разминали шею, спускались к ключицам, заставляя её мурлыкать от наслаждения. Каждое его движение было медленным, осознанным, будто он лепил из неё скульптуру.

— Твои плечи — каменные, — его голос, тихий и низкий, окружал ее, как тёплое одеяло. Одной рукой он разминал большими пальцами её трапеции, и она стоном высвобождала из себя накопившееся напряжение. Его другая рука лежала у неё на груди, ладонь полностью накрывая одну грудь, палец описывал медленные круги вокруг соска, уже твёрдого и жаждущего внимания сквозь шелк ночной сорочки.

С противоположной стороны к ней прижимался всем телом Руслан. Он не просто лежал рядом — он обвил её, как плющ. Его ноги переплелись с её ногами, одно его мощное бедро было закинуто поверх её, утяжеляя, пригвождая к матрасу. Его губы и язык не спеша, с наслаждением гурмана, исследовали её тело, начиная от щиколотки. Он оставлял за собой тропу влажных, горячих поцелуев на внутренней стороне её колена, на нежной коже бедра. Когда его щетина коснулась самой чувствительной области у соединения бедра и таза, она вздрогнула, и её рука сама потянулась к его голове, пальцы впились в густые, слегка вьющиеся волосы.

— Не торопись, — снова прозвучало сверху, но на этот раз не как приказ, а как общее для них троих заклинание.

Руслан в ответ издал густой, довольный звук прямо в её кожу и, обхватив её бёдра руками, приподнял её таз, помогая сбросить последнюю преграду — тонкие кружевные трусики. Его крупные ладони, шершавые от регулярного физического труда, полностью обхватили её ягодицы, сжимая и разминая их, прежде чем он опустил её обратно. И тогда его рот нашёл её. Не просто коснулся, а погрузился с глубоким, насыщенным звуком. Его язык был горячим, и он водил им по всей её промежности, смачивая, разогревая, а потом сфокусировался на маленьком, пульсирующем бугорке, заставив её выгнуться всем телом.

— Боже! Рус… — её крик был полон такого чистого, неконтролируемого наслаждения.

Даниил поднялся и мягко, но настойчиво потянул её за подбородок вверх, к себе. Губы Даниила встретили её в жадном, глубоком поцелуе. Она отвечала с той же яростью, её рука потянулась к его лицу, пальцы скользнули по скулам, вцепились в волосы на затылке, притягивая его ближе. Вторая её рука, будто жившая своей жизнью, сползла вниз, по его животу. Она чувствовала, как под её ладонью вздрагивают мышцы. Её пальцы нащупали пояс спортивных штанов, задержались на нём, а потом, не отрываясь от поцелуя, проскользнули внутрь.

Он был уже твёрдым, горячим, тяжело пульсирующим в её ладони. Она обхватила его, и низкий мужской стон вырвался у него прямо в её рот. Это был звук чистой, мужской слабости, и он заставил её сердце бешено забиться. Она начала двигать рукой, медленно, изучающе, чувствуя каждую напряженную вену, каждое изменение его дыхания.

Внизу Руслан, понимая, что её внимание разделено, усилил натиск. Он ввел в неё два пальца, изгибая их внутри, находя ту самую точку, которая заставила её прервать поцелуй с громким, сдавленным криком. Она откинула голову назад, на плечо Даниила, её глаза закатились, рука на его члене на мгновение ослабла хватку.

— Нет, — прошептал Даниил, его губы коснулись её уха, зубы слегка задели мочку. — Не останавливайся.

Его слова были как искра. Женя снова сжала его в ладони, её движения стали увереннее, требовательнее. В то же время она потянулась свободной рукой назад, нащупала затылок Руслана, вцепилась пальцами в его волосы, прижимая его лицо ещё ближе к себе, диктуя ритм. Она оказалась в центре бури: её ладонь наполнялась пульсирующей мощью Даниила, а сама она наполнялась пальцами, а затем и языком Руслана, который готовил её, растягивал, доводил до предела.

Когда её тело начало содрогаться в преддверии первого, мелкого оргазма от языка и пальцев Руслана, Даниил вывернулся из её объятий и переместился. Он встал на колени рядом с ней, его взгляд был тёмным и голодным. Руслан, понимая без слов, приподнялся на локтях. Его член, толстый и горячий, упёрся в её вход. Они замерли на секунду — трое, связанные взглядами, прерывистым дыханием, электрическим напряжением.

Руслан вошёл в нее не сразу, а медленно, сантиметр за сантиметром, давая ей почувствовать каждую пульсацию и растяжение. Женя зажмурилась, её рот открылся в беззвучном стоне, её тело приняло его, раскрываясь. Даниил тут же придвинулся ближе, его колени оказались прямо у её плеча.

— Открой глаза, — его голос был хриплым. — Смотри на меня.

Она повиновалась. Увидела его — возбуждённого, властного, с членом, стоявшим в сантиметре от её губ. Её рука сама потянулась к нему, обхватила основание, почувствовала мощную пульсацию. А внизу, в самой глубине, Руслан начал двигаться. Первые медленные, разведочные толчки, заставлявшие её бедра непроизвольно подниматься навстречу.

Женя не стала ждать. Она приподняла голову с подушки и взяла Даниила в рот.

Это был акт полного погружения. Она не просто обхватила его губами — она впустила его внутрь, глубоко, чувствуя, как он касается нёба, как её горло расслабляется, принимая его. Одновременно с этим Руслан вошёл в неё глубже, с низким, удовлетворённым стоном, и начал наращивать ритм. Каждый его толчок вперёд заставлял её тело подаваться, а её голову — двигаться по члену Даниила, углубляя минет. Каждый отход Руслана назад давал ей секунду на контроль, и она использовала её, чтобы ласкать Даниила языком, обхватывать его сильнее, смотреть ему в глаза снизу вверх.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Её мир сузился до двух точек соединения, двух ритмов, сплетающихся в один безумный темп. Ритм таза Руслана, бьющего в неё с нарастающей силой, и ритм её собственной головы, скользящей по твёрдой плоти Даниила. Она была связующим звеном, мостом, живым проводником между ними. Её руки нашли опору: одна вцепилась в бедро Даниила, ноготь впиваясь в кожу, другая потянулась вперед, схватила Руслана за ягодицу, подтягивая его к себе с каждым движением, диктуя глубину.

Даниил склонился над ней, его пальцы вцепились в её растрёпанные волосы, не управляя, а просто держась за них, как за якорь. Его дыхание стало прерывистым.

— Да… вот так… чувствуешь енас? — он говорил сквозь зубы, и каждое его слово было похоже на стон.

Вместо ответа она застонала и вибрация глубоко в ее горле заставила Даниила в наслаждении откинуть нада голову. В то же время этот стон, переданный через всё её тело, побудил Руслан ускориться. Его движения стали жёстче, целеустремлённее, каждый толчок бил точно в самую чувствительную точку внутри неё. Она чувствовала, как её собственное удовольствие нарастает, похожее на тягучий, горячий ком в самом низу живота.

Даниил, видя, как её глаза закатываются, как она теряет фокус от двойной нагрузки, замедлил её голову, слегка держа её за волосы.

— Нет, смотри на меня, — приказал он, и в его голосе была хриплая нежность. — Пока он в тебе… ты со мной.

И она смотрела. Смотрела в его горящие глаза, полные одержимости и невероятной нежности, пока её тело раскачивалось на члене его брата.

Она так же видела страсть в глазах Руслана над ней, чувствовала его как физическое продолжение себя. Видела власть и нежность в глазах Даниила, который направлял её наслаждение, как капитан корабль в шторм.

Слюна стекала у неё по подбородку, слезы удовольствия выступили на глазах, но она не отрывала взгляда. Её рука на его бедре дрожала. Вторую руку Руслан поймал в свою, пальцы сцепились в крепкий замок, прижав её ладонь к матрасу рядом с головой.

Напряжение стало невыносимым. Оно копилось с двух сторон: от глубоких, резких фрикций Руслана, которые теперь били точно в цель, и от полной, доверчивой отдачи Даниилу. Оргазм накатил на неё не волной, а сметающим все мысли вихрем. Он вырвался из неё криком, заглушённым телом Даниила, судорожным сжатием вокруг Руслана и неконтролируемой дрожью во всём теле. Её ноги свело судорогой, она обвила ими Руслана, притягивая его ещё глубже в последних конвульсиях. Это спровоцировало его — он издал рычащий стон, вонзился в неё в последний, самый глубокий раз и замер, изливаясь в неё пульсирующими потоками тепла. Даниил, почувствовав, как сжимается её горло вокруг него, с тихим, сдавленным рыком нашёл свою разрядку у неё во рту.

Тишина, что наступила потом, была густой и насыщенной, как воздух после грозы. Они медленно, неохотно распутались, тяжело дыша. Руслан рухнул рядом, притянув её к себе, прижав спиной к своей влажной груди. Даниил опустился на подушки, и она тут же приникла к его боку, её рука легла ему на грудь, чувствуя бешеный стук сердца. Его рука обняла её, протянувшись поверх её руки, чтобы коснуться плеча, замкнув круг.

Никто не говорил. Не нужно было слов. Их тела, липкие, уставшие и невероятно живые, говорили за них. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый поцелуй в макушку или в плечо был клятвой, повторением самого главного: они втроем единое целое.

Конец