Тени на асфальте

Пролог

Вино ударило в голову, и мир вокруг покачнулся, будто асфальт под ногами вдруг решил стать жидким. Я сжимала складной нож, стыренный из ящика в общаге, так сильно, что пальцы онемели, и лезвие казалось продолжением ладони — холодным, неправильным, чужим. Сердце колотилось слишком быстро, не от страха, а от злости, от обиды, от того мерзкого чувства, когда тебя делают глупой.

Итан. Его улыбка. Его руки. Его «ты особенная». Всё это теперь выглядело плохо смонтированным фильмом, где я внезапно поняла, что играю роль массовки. Я видела ту фотографию в его сторис. Его ладонь на талии блондинки, его блядские губы на её губах

Я думала, мы… Думала, он чувствует то же самое.

А теперь я стояла на парковке с ножом в руке и смотрела на чёрную машину, решив, что, если не могу сломать его — сломаю хотя бы что-то.

— Пиши «сраный кобель»! — Софи хохотала, размазывая по боковому зеркалу ярко-красную помаду, старательно выводя буквы с дурацкими сердечками.

Карла дрожала. Её пастельная юбка комкалась в пальцах, пока она царапала на лобовом стекле «ИЗМЕНЩИК» своей розовой помадой, как будто старалась не столько написать, сколько извиниться перед миром за происходящее.

— О боже, Виви, нас поймают… — прошептала она, оглядываясь. — Это же незаконно. Мы… мы сядем.

— Никто не сядет, — сказала я слишком резко, будто если произнести это уверенно, реальность подчинится.

Я присела к переднему колесу, примерилась и ткнула ножом. Резина издала резкий «пшшш». Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал холод. Это было неправильно.

Но я ткнула ещё раз. Второе колесо. Третье. Каждый прокол был выдохом, попыткой вытолкнуть из груди боль, которая там застряла. Я почти не слышала Софи, которая хихикала, выводя на двери «КОЗЁЛ».

И тогда парковку разорвал вой сигнализации.

Громкий, резкий, такой, от которого внутри всё сжимается. Я застыла, всё ещё сидя на корточках. Карла вскрикнула, уронила помаду и схватилась за голову.

— Виви, быстрее!

— Да не ори… — начала Софи, но осеклась.

Я почувствовала это раньше, чем увидела.

Щёлкнула зажигалка.

Запах табака ударил в нос — горький, тяжёлый, взрослый. Не такой, как у студентов, которые курят за углом, пряча сигареты. Этот запах не прятался.

Я медленно подняла голову.

За кругом света от фонаря стоял силуэт. Высокий. Неподвижный. Слишком спокойный для человека, который только что поймал кого-то за порчей своей машины. Сигарета тлела между пальцами, дым поднимался вверх и растворялся в темноте.

И в этот момент меня накрыло.

Это была не паника. Это было узнавание.

Я знала его фамилию. Слышала её слишком часто, чтобы не понять сразу. В разговорах, которые обрывались на полуслове. В шутках, которые быстро превращались в неловкое молчание. В историях, где всегда не хватало деталей.

Монтгрейв.

— Девочки… — прошептала я, чувствуя, как сердце поднимается к горлу.

Он откашлялся — коротко, лениво, будто мы были не проблемой, а досадной паузой.

— Вы закончили?

Голос был низким, спокойным, без эмоций.

Софи выругалась и рванула прочь, едва не сбив Карлу. Та всхлипнула и побежала следом, каблуки застучали по асфальту. Я осталась одна.

Перед машиной, которая точно не принадлежала Итану. С ножом в руке и с осознанием, что полицию здесь никто вызывать не будет.

Он шагнул ближе.

Свет фонаря выхватил его лицо. Тёмные волосы, короткие, чуть вьющиеся. Холодные глаза, спокойные и оценивающие.

Не тот человек, которому что-то объясняют на эмоциях. Не тот, перед кем плачут.

И точно не тот, кому говорят: «Это не то, что ты думаешь».

— Я… — начала я, но голос сорвался. Я хотела объяснить, сказать что-то, чтобы это не выглядело так ужасно, но слова застряли. — Я… я просто… это не то, что ты думаешь.

Я сжала нож сильнее, чувствуя, как лезвие впивается в ладонь. Хотела бросить его. Не смогла. Он смотрел не на нож — на меня. Так смотрят люди, которые уже решили, что делать, и просто дают тебе несколько секунд осознать это.

Он затянулся сигаретой. Медленно. Не отрывая взгляда от моего лица.

— Не то, что я думаю? — повторил он спокойно.

Он сделал ещё шаг. Теперь между нами было всего три метра. Я видела, как напряглись его мышцы под рубашкой с закатанными рукавами, когда он бросил окурок и раздавил его ботинком. Я хотела отступить, но ноги не слушались. Его глаза держали меня, как магнит. Я чувствовала тепло его тела, хотя он был ещё далеко. И я знала: я влипла. По-настоящему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Слишком знакомый незнакомец

— Софи! — наконец выдавила я, но голос прозвучал тише, чем хотелось. — Ты опять?!

Я стояла у холодильника, сжимая пустую бутылку, и чувствовала, как внутри всё сжимается от досады. Это было уже третье утро подряд, когда я оставалась без кофе. Я хотела крикнуть, сказать что-то резкое, но вместо этого просто смотрела на бутылку, чувствуя, как горло сдавило. Почему я не могу просто сказать ей, чтобы она перестала?

Утро и так началось паршиво — я всю ночь рисовала, пытаясь заглушить мысли об Итане, и теперь глаза слипались от усталости. А тут ещё это.

Она высунулась из своей комнаты, с ярко-розовыми наушниками, болтающимися на шее, и ухмылкой, от которой у меня зачесались руки. Её кислотно-розовые волосы торчали во все стороны, как будто она только что вылезла из-под одеяла, хотя я знала, что она потратила час на этот «естественный» бардак.

— Ой, Тори, не начинай, — пропела она, жуя жвачку так громко, что звук отдавался у меня в висках. — Я же верну! Завтра заскочу в супермаркет, куплю тебе литр этого твоего веганского пойла. Или два, если будешь хорошей девочкой.

— Это не пойло, Софи, — ответила я, но в голосе не было силы. Просто усталость. — Это миндальное молоко. И ты обещала вернуть ещё позавчера.

Она закатила глаза, плюхнулась на стул у кухонного стола и вытянула ноги в своих кричащих красных кроссовках. На ней была короткая кожаная юбка и обрезанный топ, который, клянусь, она выбрала только для того, чтобы всех раздражать.

Я сжала бутылку сильнее, чувствуя, как пальцы дрожат. Хотела сказать что-то резкое, но вместо этого просто бросила её в мусорку. Звук пластика, ударившегося о металл, был громче, чем я ожидала. Софи подняла бровь, но её ухмылка не исчезла.

— Ого, да ты сегодня в настроении, — хмыкнула она, доставая телефон. — Что, Итан опять тебя довёл? Или это из-за твоих полуночных рисовалок? Признавайся, рисуешь голых мужиков?

Я замерла, чувствуя, как щёки вспыхнули. Она не знала. Не могла знать. Моя манга — это мой секрет, мой мир, куда я сбегаю, когда всё вокруг рушится. Страницы, где герой прижимает героиню к стене, его пальцы на её шее, его голос — низкий, властный. Где она не такая неуверенная, как я. Где всё имеет смысл. Но Софи всегда умеет попасть в больное место, даже не подозревая.

Вчера ночью я рисовала особенно долго. Новая сцена никак не получалась — что-то было не так с глазами героя. Они должны были быть холодными, проницательными, но в них не хватало... глубины. Силы. Я перерисовывала их снова и снова, пока не поняла, что рисую чьи-то конкретные глаза. Но чьи — не знала.

Я отвернулась, пряча лицо, и пробормотала:

— Не твоё дело.

Карла, сидя на диване, уткнулась в телефон, её пастельная юбка с рюшами выглядела так, будто она собралась на свидание с принцем, а не на лекции по психологии. Она подняла глаза, полные тревоги, и её голос задрожал, как будто она вот-вот расплачется.

— Виви, ты видела, что в группе курса пишут? — Она ткнула пальцем в экран, её длинные ногти сверкнули под светом лампы. — Кто-то разбил кофемашину в холле! Это же кошмар! Как я теперь буду жить без латте перед парами?

— Катастрофа — это когда кто-то крадёт моё молоко, — ответила я, но мой голос был тихим, почти потерянным. — Кофемашину починят, Карла.

Она ахнула, прижав руку к груди, как актриса в дешёвой мелодраме.

— Починят? Виви, ты не понимаешь! Это знак! Вселенная против нас! Сначала твой кофе, теперь моя кофемашина… что дальше? — Её глаза округлились, и я почти ждала, что она начнёт рыдать.

Софи расхохоталась, хлопнув ладонью по столу так, что стоящая рядом кружка подпрыгнула.

— Карла, ты серьёзно? Знак? — Она повернулась ко мне, подмигнув. — Слышь, Тори, может, это твой Итан кофемашину разнёс? Он же мажор, им всё можно.

Я почувствовала, как горло сжалось. Итан. Его имя резануло, как нож. Его сообщение вчера — короткое, холодное: «Встретимся завтра?». Без смайлов, без того тепла, которое я привыкла видеть. Я всё ещё чувствовала его руки, обнимающие меня на той прогулке у реки, его смех, когда он называл меня «своей странной художницей».

Тогда, две недели назад, он держал меня так близко, что я чувствовала его дыхание на волосах. «Ты такая особенная, Вики, — шептал он. — Не такая, как все остальные». Я думала, это что-то значит. Думала, он видит во мне больше, чем просто… что? Флирт? Развлечение? Но в последние дни он стал отстранённым, и это чувство — тяжёлое, липкое — росло в груди, как ком. Каждое его сообщение стало короче, встречи реже.

— Итан тут ни при чём, — буркнула я, отворачиваясь к раковине, чтобы спрятать лицо.

Софи прищурилась, её ухмылка стала шире, как у кота, который поймал мышь.

— Ой, да ладно, Тори, не тушуйся! — Она вскочила со стула, подлетела ко мне и ткнула пальцем в плечо. — Ты же вечно что-то рисуешь по ночам, думаешь, я не слышу, как твой планшет жужжит? Расскажи, что там! Любовные сцены? Горячие парни? Или ты рисуешь Итана в роли принца?

Если бы она только знала. Я не рисую Итана. Никогда не рисовала. В моих набросках живёт кто-то совсем другой — тёмный, властный, с глазами, которые видят насквозь. Герой, которого я создала для своих историй, но который почему-то стал казаться реальнее самой реальности.

— Софи, отвали, — огрызнулась я, но голос дрогнул. Я почувствовала, как щёки горят. Она была слишком близко, её энергия заполняла всё пространство, как ураган. Я хотела оттолкнуть её, но вместо этого просто сжала кулаки.

Карла вскочила с дивана, её телефон чуть не упал на пол.

— Девочки, не ссорьтесь! — Она подбежала к нам, её глаза блестели от слёз. — Виви, не слушай Софи, она просто дразнится. Но… ты правда в порядке? Ты какая-то грустная. Это из-за Итана?

Я открыла рот, чтобы сказать «всё нормально», но слова застряли. Карла смотрела на меня с такой искренней тревогой, что я почувствовала, как внутри что-то треснуло. Она всегда была такой — мягкой, готовой расплакаться из-за любой ерунды, но её забота была настоящей. И это делало всё хуже. Я не хотела говорить про Итана. Не хотела признавать, что его холодность разъедает меня, как кислота.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я в порядке, — наконец выдавила я, отводя взгляд. — Просто… устала.

Софи фыркнула, скрестив руки на груди.

— Устала? Тори, ты как зомби с этими своими ночными рисовалками. — Она наклонилась ближе, её голос стал тише, но всё ещё дразнящим. — Серьёзно, расскажи, что ты там творишь. Я же знаю, ты не просто цветочки рисуешь. Давай, колись!

— Софи, хватит, — резко сказала я, чувствуя, как внутри всё кипит. Я повернулась к ней, и на секунду мне захотелось крикнуть, выложить всё — про Итана, про боль, про мангу, где я прячу свои глупые фантазии. Но вместо этого я просто схватила рюкзак — старый, с дурацкими значками, которые я нацепила в порыве вдохновения — и направилась к двери.

— Эй, Тори, ты куда? — крикнула Софи, но в её голосе уже не было той насмешки. — Мы же на одну пару идём, графдизайн ждёт!

— Я знаю, — буркнула я, натягивая капюшон. Моя футболка с выцветшим принтом рок-группы болталась на мне, как на вешалке, но я любила её. Она была моей. Как и джинсы, которые я носила, потому что они удобные, а не модные.

Карла догнала меня у двери, её рука мягко легла на моё плечо.

— Виви, если что-то не так, ты скажи, ладно? — Её голос был тихим, почти шёпотом. — Мы же подруги. Я… я переживаю за тебя.

Я посмотрела на неё, и её большие глаза, полные тревоги, заставили меня почувствовать себя ещё хуже. Я хотела сказать правду — что Итан, его холодные сообщения, его отстранённость разрывают меня на части. Но вместо этого я просто кивнула.

— Всё нормально, Карла. Правда.

Я вышла из общаги, чувствуя, как утренний воздух холодит кожу. Сегодня что-то было не так с утром — какое-то напряжение висело в воздухе, как перед грозой. Я не могла объяснить это чувство, но оно преследовало меня с самого пробуждения. Будто что-то должно произойти.

Лекция по графическому дизайну ждала, но в голове крутился набросок для моей манги, которую я рисовала полночи. Сцена, где герой прижимает героиню к стене, его пальцы на её шее, его голос — низкий, властный. Я покраснела, спрятав лицо в капюшоне. Почему я думаю об этом? Это просто рисунок. Просто фантазия. Но в груди всё ещё жило это чувство — что-то между надеждой и страхом.

— Тори, шевели ногами! — крикнула Софи, выбегая следом в своих красных кроссовках. — Или я сама тебя дотащу до аудитории!

Я ускорила шаг, чтобы не отставать от Софи, но её красные кроссовки мелькали впереди, как маяки. Она всегда двигалась так, будто мир обязан подстраиваться под неё. Кампус уже гудел: студенты толпились у входа в корпус, кто-то смеялся, кто-то пил кофе из бумажных стаканчиков. Я натянула капюшон глубже, пряча лицо. Мне не хотелось ни с кем говорить. Не хотелось, чтобы кто-то заметил, как мои глаза бегают, выискивая Итана. Может, он будет здесь. Может, я увижу его улыбку, и всё станет как раньше.

То странное чувство не оставляло — будто воздух стал плотнее, наэлектризованное. Я оглянулась, но ничего необычного не заметила. Просто обычное утро в университете.

— Тори, ты прям как черепаха! — Софи обернулась, её голос перекрикивал шум толпы. — Если опоздаем, я скажу, что это ты виновата. Препод и так нас недолюбливает.

— Не опоздаем, — буркнула я, но сердце сжалось. Я не хотела ссориться с Софи, но её энергия била по нервам, как молоток. Я просто хотела тишины. Хотела разобраться, что происходит с Итаном.

Мы ввалились в аудиторию за минуту до начала лекции. Преподаватель, месье Кроу, уже стоял у доски, поправляя свои очки и хмурясь на опоздавших. Софи плюхнулась на задний ряд, бросив рюкзак на соседний стул, чтобы я села рядом. Я опустилась на сиденье, чувствуя, как деревянная спинка скрипит подо мной. Моя тетрадь, заваленная эскизами, легла на парту, но я даже не открыла её. Вместо этого я смотрела в окно, где солнечный свет заливал кампус. Где-то там был Итан. Может, он сейчас смеётся с кем-то. Может, с той же девушкой, о которой я боялась думать.

— Эй, Тори, ты чего зависла? — Софи толкнула меня локтем, её голос был громким несмотря на то, что Кроу уже начал говорить про типографику. — Смотри, если будешь так пялиться в окно, препод решит, что ты влюбилась в дерево.

— Я не пялюсь, — прошептала я, чувствуя, как щёки горят. Я открыла тетрадь, схватила карандаш и начала чертить линии — просто чтобы занять руки. Линии складывались в силуэт: широкие плечи, тёмные волосы, тень, нависающая над чем-то.

Рука двигалась сама собой, прорисовывая детали, которых я раньше не замечала. Резкие скулы. Сильная челюсть. И глаза — те самые глаза, которые я не могла нарисовать вчера ночью. Теперь они получались. Холодные. Проницательные. Опасные.

Я замерла, глядя на рисунок. Это не Итан. Это кто-то другой. Кто-то, кого я видела только в своих набросках ночью. Но почему сейчас он кажется таким... живым? Я быстро захлопнула тетрадь, сердце заколотилось быстрее.

— Ого, что это ты там рисуешь? — Софи наклонилась ближе, её глаза блестели любопытством. — Секреты от меня? Ну, давай, показывай!

— Ничего, — отрезала я, прижимая тетрадь к груди. — Просто… эскиз для проекта.

Она хмыкнула, но, к счастью, отвлеклась, начав листать что-то в телефоне. Кроу тем временем вещал про историю шрифтов, но его голос звучал как белый шум. Я снова посмотрела в окно. И тут моё сердце замерло. Итан. Он шёл через двор, его светлые волосы блестели на солнце, а рядом с ним — девушка. Высокая, с длинными тёмными волосами, в обтягивающем платье. Он наклонился к ней, что-то сказал, и она засмеялась, коснувшись его руки.

Мои пальцы сжали карандаш так, что он чуть не треснул. Это ничего не значит, правда? Он просто разговаривает. Но почему тогда внутри всё болит? Почему его рука на её плече выглядит так... естественно? Так, будто он уже привык к этому жесту?

Я вспомнила, как он точно так же касался меня неделю назад. Его пальцы на моём плече, тёплые и уверенные. «Ты мне нравишься, Виктория, — сказал он тогда. — Ты не такая поверхностная, как остальные». А теперь те же пальцы лежат на плече другой девушки.

— Тори, ты в порядке? — Софи заметила мой взгляд, её голос стал тише. — Эй, это же твой мажор, да? С кем он там трындец?

— Не знаю, — выдавила я, отводя глаза. Я не хотела смотреть. Не хотела видеть, как он смеётся с ней так же, как когда-то со мной. Но я не могла отвести взгляд. Его рука задержалась на её плече, и я почувствовала, как горло сжимается.

Девушка что-то сказала, и Итан откинул голову назад, смеясь. Тот же смех, который раньше был только для меня. Мой смех. А теперь...

Лекция тянулась бесконечно. Я пыталась слушать, пыталась делать заметки, но карандаш в моих руках снова чертил силуэты — тёмные, угловатые, с тяжёлым взглядом. Я не понимала, почему рисую это. Почему в моей голове этот образ — мужчина, которого я не знаю, но который кажется таким реальным. Его пальцы на шее героини, его голос, низкий и властный. «Никто не посмеет причинить тебе боль», — шептал он в моей манге. И странно, но сейчас мне хотелось, чтобы кто-то сказал это и мне.

Я покраснела, спрятав лицо за тетрадью. Это просто фантазия. Просто рисунок.

Когда лекция закончилась, Софи вскочила, потянув меня за рукав.

— Пошли в кафе, Тори, а то ты тут совсем в зомби превратишься, — заявила она, поправляя свою юбку. — И не спорь, я знаю, что тебе надо пожрать.

Я кивнула, не в силах возражать. Мы вышли из аудитории, и я старалась не смотреть во двор, где только что видела Итана. Но его образ — его рука на плече той девушки — не выходил из головы.

В кафе было шумно: студенты смеялись, звенели стаканы, пахло кофе и выпечкой. Но как только мы зашли, я почувствовала это снова — то странное напряжение в воздухе, которое преследовало меня с утра. Только теперь оно было сильнее.

Софи заказала себе какой-то яркий молочный коктейль, и плюхнулась за столик у окна.

— Серьёзно, Тори, ты как привидение, — сказала она, отпивая из стакана. — Если это из-за Итана, плюнь на него. Мажоры все такие. Найди себе нормального парня. Или ненормального, если хочешь драмы.

Я молчала, глядя в свой пустой стакан. Я не хотела говорить про Итана. Не хотела признавать, что его холодность разрывает меня. Но тут в кафе ворвалась Карла, её сумка болталась на плече, а лицо было красным от волнения.

— Виви! Софи! Вы не поверите! — Она плюхнулась на стул, чуть не опрокинув столик. — На психологии сегодня был кошмар! Один парень сказал, что Фрейд — это фигня, и преподаватель чуть не выгнал его! Это же конец света!

Софи расхохоталась, чуть не поперхнувшись своим коктейлем.

— Карла, ты серьёзно? Конец света — это когда у Тори молоко крадут, а не когда кто-то Фрейда обзывает. Расслабься, выпей кофе.

Карла ахнула, прижав руки к груди.

— Софи, ты не понимаешь! Это был мой одногруппник! Я теперь не знаю, как с ним дальше учиться! — Она повернулась ко мне, её глаза блестели. — Виви, ты же понимаешь, да? Это же ужасно!

Я кивнула, но мои мысли были далеко. Я достала телефон, надеясь увидеть сообщение от Итана. Но там было пусто. Только его вчерашнее «Встретимся завтра?». Я сжала телефон, чувствуя, как внутри всё сжимается. Почему он так со мной? Что я сделала не так?

И тут атмосфера в кафе резко изменилась.

Разговоры не замолкли мгновенно — это было бы слишком очевидно. Но они стали тише, осторожнее. Официантка у стойки выпрямилась, поправила форму. Парень за соседним столиком отложил телефон и внимательно посмотрел в сторону входа.

Я обернулась и замерла.

В дальнем углу кафе, у стойки, стоял парень. Высокий, с тёмными волосами, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. Он заказывал кофе, но даже это простое действие выглядело... властно. Официантка, обычно болтливая и весёлая, кивала молча, избегая смотреть ему в глаза.

Он не смотрел на меня, но я почувствовала, как по спине пробежал холод. Его присутствие было… тяжёлым, как будто он занимал больше пространства, чем должен. Воздух вокруг него словно сгустился. И эти плечи, этот профиль, даже манера держать голову — всё это было до боли знакомым.

Мой рисунок. Герой моей манги. Он стоял в нескольких метрах от меня, живой, настоящий.

Сердце заколотилось так громко, что я была уверена — все его слышат. Руки задрожали, я быстро спрятала их под стол. Это невозможно. Люди не выходят из рисунков. Не материализуются из фантазий.

Но когда он повернул голову, на секунду его взгляд скользнул по кафе, и я увидела эти глаза. Холодные. Проницательные. Точно такие же, как в моих набросках.

Я быстро отвернулась, лицо пылало. Кто он? Почему я никогда не видела его здесь раньше?

И главное — почему он выглядит в точности как персонаж, который живёт в моей голове уже несколько месяцев?

— Тори, ты опять витаешь? — Софи ткнула меня ложкой. — Серьёзно, что с тобой? Выкладывай, или я сама начну копать.

Я покачала головой, пряча телефон. Я не хотела говорить. Не хотела, чтобы они видели, как я разваливаюсь. Но в голове крутился не только тот силуэт из моей тетради. Теперь там был и этот незнакомец — реальный, осязаемый, пугающе притягательный.

Я украдкой взглянула в его сторону. Он получил свой заказ и направился к выходу, но его походка — уверенная, хищная — заставила меня задержать дыхание. Несколько студентов невольно посторонились, давая ему дорогу. Он этого даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

Живой герой

Планшет светился в темноте, как портал в другой мир. Я лежала на кровати, спина прислонена к стене, и рисовала. Линия за линией, штрих за штрихом — создавала то, чего не хватало в реальности. Мой мир, где я могла быть кем угодно.

Герой на экране смотрел прямо на меня — тёмный, с резкими чертами лица, с глазами, от которых у меня дыхание перехватывало. Он прижимал героиню к стене, его пальцы сжимали её шею — не грубо, но так, что она не могла отвести взгляд. Я рисовала его движения, его тень, чувствуя, как моё сердце стучит быстрее. Я прорисовывала каждую деталь его лица: резкую линию челюсти, тень под скулами, изгиб губ перед поцелуем.

Но что-то было не так.

Я приблизила изображение, добавила линию к его профилю, углубила тень на скулах. И замерла. Это были его глаза. Тот парень из кафе. Я узнала это, когда видела его у стойки, и теперь намеренно углубляла его черты в своём рисунке. Каштановые волосы стали темнее, почти чёрными. Глаза — холодные, голубые, с той пронзительностью, от которой по спине пробегали мурашки даже здесь, в безопасности своей комнаты. Почему я продолжаю рисовать его? Это неправильно. Он настоящий. А я… я будто краду его образ.

Я провела стилусом по его губам на экране, и моё дыхание участилось. Почему я даже не спросила у Софи, кто это был? А вдруг она знает? Как я могла так упустить момент? Я сидела там, как идиотка, пялилась на него, а потом он ушёл, и я даже не...

— Тори... — сонный голос Софи донёсся из темноты. — Сколько можно? Гаси планшет, твоё светило задолбало!

Она ворочалась на своей кровати. Одеяло сползло, обнажив полосатую пижаму, которую она носила уже третий день подряд. Из угла комнаты доносилось тихое посапывание Карлы — она спала, уткнувшись в подушку, её длинные волосы разметались по одеялу.

Я вздрогнула, чуть не уронила стилус. Мои пальцы метнулись к экрану, и я быстро выключила планшет, сунув его под подушку, как будто Софи или Карла могли увидеть, что я рисую. Сердце колотилось, как будто меня поймали на чём-то запретном. Экран погас, но образ этого парня остался он жжёт в памяти, как отпечаток яркого света на сетчатке.

— Извини, — прошептала я в темноту, ложась и натягивая одеяло до подбородка. Но сон не шёл.

Софи что-то проворчала в ответ и снова затихла. Я лежала, глядя в потолок, где тусклый свет уличного фонаря рисовал размытые тени. В голове крутился тот момент в кафе — как он стоял у стойки, как все вокруг словно замерли. Как его взгляд на секунду скользнул по залу и почти — почти — задержался на мне.

Я зарылась лицом в подушку, чувствуя, как щёки горят. Это безумие. Я придумываю то, чего не было. Он даже не заметил меня. А я тут фантазирую, как школьница. Но его образ — его руки, сжимающие чашку кофе, его холодные глаза — не отпускал.

А ещё Итан. Его сообщение висело в телефоне мёртвым грузом — "Встретимся завтра?". Я ответила "Конечно", но больше никаких сообщений не было. Уже второй день тишины. Может, стоило написать что-то ещё? Но что? "Привет, ты меня игноришь?" — жалко звучит.

Сон не шёл. Я ворочалась, поправляла подушку, считала овец, но мысли всё равно возвращались к нему. К его рукам, когда он брал кофе. К тому, как все в кафе напряглись при его появлении. К холодному взгляду, который я, может быть, просто выдумала.

Когда я наконец заснула, мне снился кирпичная стена и чьи-то руки на моём горле.

***

Будильник орал, как сирена пожарной машины. Я проспала его минут на десять, и теперь мой телефон истерично вибрировал на тумбочке, добивая остатки сна. Воздух в комнате был холодным, с лёгким запахом сырости — окно кто-то оставил приоткрытым. Я открыла глаза — голова тяжёлая, во рту как в пустыне, а глаза словно песком засыпаны. В зеркале напротив кровати отражалось жалкое зрелище: бледное лицо, волосы торчат во все стороны, под глазами тёмные круги.

Софи мирно спала на соседней кровати, её наушники торчали из-под одеяла, как антенны инопланетянина. Розовые волосы раскинулись по подушке, она улыбалась во сне. Наверное, ей снилось что-то хорошее. Или кто-то.

Я села, потирая виски, и посмотрела на часы. Первая пара через полчаса. Чертежи. месье Эванс уже, наверное, готовит свою язвительную речь.

— Софи, — я потрясла её за плечо. — Вставай. Чертежи. Ты же знаешь, какой препод!

Она застонала, не открывая глаз:

— Ненавижу чертежи. Иди сама. Я сплю.

— Софи, серьёзно, он нас убьёт, если мы не придём.

— Меня не убьёт, — она натянула одеяло на голову, превращаясь в полосатый кокон. — Меня уже нет. Я умерла от недосыпа. Похороните меня в красивом гробу.

Я фыркнула. Такая вот Софи — может довести до белого каления, но умеет и рассмешить даже в семь утра. Хотя сейчас было уже семь тридцать, и мне светило опоздание. Карлы в комнате уже не была. Она единственная среди нас, кто подходит к парам более ответственно.

Умывалась я на автомате, чистила зубы, не глядя в зеркало. Не хотела видеть свои покрасневшие глаза и бледное лицо. Ванная пахла лимонным мылом и сыростью, плитка под ногами была холодной. Подобрала первое попавшееся — джинсы, худи с логотипом какой-то группы, которую я даже не слушала. Схватила рюкзак, проверила, чтобы линейки и карандаши были на месте. Телефон снова мигнул пустым экраном — Итан так и не написал. Я сжала губы, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Почему он молчит?

Бросила последний взгляд на Софи — она сладко спала, как младенец. Позавидовала ей и — и выскочила за дверь. Холодный утренний воздух ударил в лицо, пахнущий опавшими листьями и кофе из ближайшего киоска.

В аудиторию я влетела за три минуты до начала пары. Месье Эванс уже стоял у доски, его лысая голова блестела под флуоресцентными лампами, а очки сползли на кончик носа. Он посмотрел на меня с выражением, как будто я была тараканом в его супе.

— А, мадам Лэнгли, — его голос был сух, как пергамент. — Опять без подружки? Передайте ей, что мой курс всё ещё существует, несмотря на её отсутствие.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Несколько одногруппников хихикнули. Я покраснела, быстро прошла к своему месту в среднем ряду и достала инструменты. Сабрина, сидящая слева, бросила на меня короткий взгляд и улыбнулась — вежливо, но без тепла. Мы с ней перекидывались парой слов на парах, но дружбой это не назовёшь. То же с Себастьян, который сидел впереди и сейчас листал тетрадь, не обращая на меня внимания.

— Сегодня строим план двухэтажного дома, — продолжил Эванс, поворачиваясь к доске. — Надеюсь, те, кто удостоил нас своим присутствием, помнят основы изометрической проекции.

Я уткнулась в лист бумаги. В голове туман, руки не слушаются, линии получаются кривыми. "Я как зомби", — подумала я, стирая в третий раз неровную линию. Ночь без сна даёт о себе знать.

— Эй, Лэнгли, — прошептала девочка слева от меня, Мия. У неё всегда были идеальные чертежи, и она не стеснялась этим гордиться. — Ты в порядке? Выглядишь как призрак.

— Нормально, — буркнула я, не поднимая головы.

— Ясно, — она хмыкнула и отвернулась.

С другой стороны, сидел Алекс — тихий парень в очках, который всегда делал заметки и никогда не опаздывал. Он украдкой протянул мне свою линейку, заметив, что я ищу свою.

— Спасибо, — прошептала я, и он кивнул, не отрываясь от своего чертежа.

Вот и всё общение. Мы знали имена друг друга, могли даже попросить ручку или линейку, но дальше этого дело не шло. У каждого были свои дела, свои проблемы.

Час тянулся как резиновый. Эванс ходил между рядами, поправлял ошибки, вздыхал, как будто мы причиняли ему физическую боль. К концу пары у меня был готов только черновой набросок, а домашнее задание выглядело как приговор — три листа чертежей к понедельнику.

Когда пара закончилась, я собрала вещи и выползла в коридор, чувствуя себя выжатым лимоном. Подошла к автомату с водой, сунула монетку и жадно выпила холодную воду. Пластиковая бутылка холодила пальцы, а вода была такой ледяной, что зубы заныли. Немного прояснилось в голове.

Студенты толпились у окон, кто-то сидел на подоконниках, кто-то стоял, прислонившись к стене. Обычная картина между парами. Но сегодня в их разговорах было что-то особенное — оживлённое, напряжённое, как будто они обсуждали не домашнее задание, а какой-то скандал.

Я подошла ближе, делая вид, что изучаю расписание на стенде, пахнущее свежей краской. Коридор гудел от голосов студентов, воздух был пропитан запахом кофе из ближайшего автомата и лёгкой пылью от старых стен. Я стояла, стараясь не привлекать внимания, но уши ловили каждое слово.

— …говорят, он его так отделал, что тот до сих пор в больнице, — шептала девочка с первого курса, её глаза блестели от возбуждения. — Просто схватил за воротник, швырнул о стену и бил, пока тот не отключился.

— Да ладно, — парень в кожаной куртке покачал головой. — Лукас не из тех, кто бьёт без причины. Наверняка тот сам нарывался. Но всё равно, это жёстко.

— Без причины? — фыркнула другая девушка. — Джейсон просто флиртовал с его девушкой. Это все равно не повод отправлять парня в больницу!

Я замерла. В больницу? Серьёзно? Моё сердце забилось быстрее…

— А по-твоему, что повод? — огрызнулся парень. — Лукас предупредил. Джейсон не послушался. Получил по заслугам. Я б на его пути не встал, он же высоченный, вмажет так что кости потом будешь собирать.

Тут в разговор вмешалась ещё одна девушка, стоявшая чуть поодаль — с короткими светлыми волосами и рюкзаком, украшенным значками. Она хихикнула, наклонившись ближе к группе, её голос был высоким, полным любопытства.

— О ком вы тут вообще шепчетесь? — спросила она, прикрывая рот рукой. — Кто этот киборг? Звучит как из фильма ужасов!

Девочка с первого курса повернулась к ней, её глаза загорелись ещё ярче, будто она ждала именно такого вопроса.

— Лукас Монтгрейв, конечно! — прошептала она, понижая голос. — Ты что, новенькая? Высокий, как баскетболист, под два метра, атлетическое телосложение, мышцы как у бойца. Тёмные волосы, почти чёрные, и глаза — голубые, блин, смотришь в них и хочется сдохнуть на месте.. Всегда ходит в чёрном — чёрная рубашка, чёрные брюки, как будто в трауре по кому-то. И аура такая… как будто он хищник, а все вокруг — добыча.

Парень в кожаной куртке кивнул, добавив:

— Точно. Не связывайся с ним, если не хочешь проблем. Он не просто парень, он… Говорят, он из, пиздец, какой богатой семьи, но держится со всеми особняком. Только с парочку парней тусит со своей группы, но они вроде и до универа были знакомы. А если кто-то пересекает его границы — пиши пропало. Не попадаться ему на пути — это правило номер один в универе. Он может просто посмотреть на тебя, и ты уже хочешь провалиться сквозь землю.

Девушка с значками хихикнула снова, но теперь нервно, её глаза округлились.

— Вау, звучит страшно. А что, он правда такой… опасный?

— Не то слово, — ответила фыркнувшая девушка. — Но девчонки всё равно за ним бегают. Типа, запретный плод сладок. Только никто не рискует подойти ближе.

Я замерла, сжимая бутылку с водой так сильно, что пластик хрустнул в ладони. Лукас Монтгрейв. Это он. Тот парень из кафе. Высокий, в чёрной рубашке, тёмные волосы, холодные голубые глаза — всё совпадало.

Мои пальцы похолодели, а в груди что-то сжалось. Нет, это не может быть. В моей манге он… он защитник. Его руки на горле героини — это страсть, контроль, но не жестокость. Не то, чтобы бить кого-то, швырять о стену, отправлять в больницу.

Как это может быть один и тот же человек? Мой герой не злой, он сильный, но справедливый. А этот Лукас… он пугает всех. Или слухи врут?

Я почувствовала, как внутри всё переворачивается — будто моя фантазия столкнулась с реальностью, и реальность оказалась слишком тёмной.

Нет, он не мог бы… Он не похож на того, кто бьёт без причины. Или похож? Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Мои герои в манге так не делают. Они сильные, но… не жестокие. Или я просто хочу, чтобы он был таким?

А что, если я ошибалась? Что, если тот взгляд в кафе был не проницательным, а хищным?

— Виви! — голос прервал мои мысли. Карла подбежала ко мне, её пастельно-розовое платье развевалось при движении, а лицо светилось радостью. — Я сдала реферат! Теперь можно жить!

Она обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулась от её духов — что-то цветочное и сладкое, очень "карловское". Я попыталась улыбнуться, но получилось слабо. Карла, как всегда, была в своём пастельном образе — юбка с рюшами, светлый свитер, будто она сошла с обложки журнала о романтике.

— Поздравляю, — я попыталась изобразить улыбку. — По какому предмету?

— Социальная психология, — она отпустила меня и закружилась на месте. — Писала про влияние социальных сетей на самооценку подростков. Но препод сказал, что у меня проблемы со стилем... У меня? Со стилем?!

Она прижала руку к груди, как будто получила смертельную обиду. Это была очень карловская реакция — превращать любую критику в личную трагедию.

— Он просто не понимает твой стиль, — сказала я, и это была правда. Карла писала так же, как говорила — эмоционально, с кучей восклицательных знаков и драматических пауз.

— Точно! — она схватила меня за руку. — Виви, ты такая понимающая. А что с тобой? Всё из-за Итана, да? Ты вчера была такая грустная.

Усталой. Дипломатично сказано. Я выглядела как труп, но Карла всегда была тактичной.

Я покачала головой, отводя взгляд.

— Просто не выспалась, — пробормотала я. Не хотела говорить про Итана. Не хотела говорить про парня из кафе. Но Карла смотрела на меня с такой заботой, что я почувствовала, как горло сжимается.

— Пошли в столовую, — предложила она, хватая меня за руку. — Я ушла раньше, не стала вас с Софи будить. Вы обе спали, как мёртвые. Я умираю от голода, а тебе тоже нужно поесть. Ты же совсем худая стала.

Я не была худой, просто Карла любила заботиться о всех вокруг, как наседка о цыплятах. Но идея с едой была разумной — в желудке уже подсасывало.

***

В столовой в соседнем корпусе было тепло и людно. Пахло жареными котлетами и кофе, студенты сидели за длинными столами, болтали, смеялись. За окнами октябрь светил солнцем — один из тех тёплых осенних дней, которые обманчиво напоминают о лете.

Я взяла булочку с корицей и чай, Карла — салат и сок. Мы устроились за столиком у окна, и тёплый свет падал на мои руки, согревая кожу. Булочка пахла пряно, но на вкус была как картон — аппетита не было. Чай был слишком горячим, обжигал губы. Карла болтала без умолку: про свою ссору с одногруппницей, которая заняла её место в аудитории, про преподавателя философии, который задал вопрос, на который никто не знал ответа, про парня, который пролил кофе на её тетрадь и даже не извинился.

— …и он просто ушёл, представляешь? — Карла всплеснула руками, чуть не опрокинув свой сок. — Я была в шоке! Это же моя любимая тетрадь, с единорогами! Виви, ты бы видела, как я пыталась её спасти, а он просто ржал!

Я кивала, делала вид, что слушаю, но мысли были далеко. Булочка казалась картонной на вкус, чай остывал в кружке. Я украдкой осматривала зал, выискивая знакомую фигуру.

И вот он — там, у дальнего стола, мелькнула тёмная рубашка, широкие плечи. Моё сердце подскочило. Я наклонилась вперёд, присматриваясь.

Но когда парень повернулся, это оказался кто-то другой — светловолосый, с круглым лицом, никакого сходства с моим... с тем парнем из кафе. Я откинулась на стул, чувствуя, как щёки горят. Но в голове всё равно крутились слова из коридора: «швырнул о стену», «бил, пока не отключился». И его глаза — холодные, но не злые. Или мне так только кажется?

— ...и тогда я сказала ей, что это неприлично! — голос Карлы вернул меня к реальности. — Виви, ты меня слушаешь?

— Конечно, — соврала я, отводя взгляд от дальнего стола. — Извини, думаю о чертежах. И об Итане.

Карла замолчала, её глаза округлились.

— Он опять не отвечает? — тихо спросила она, наклоняясь ближе. — Виви, ты не должна так переживать. Может, он просто занят?

Я пожала плечами, чувствуя, как горло сжимается. Занят. Конечно. Занят с той девушкой, которую я видела вчера. Я сжала кружку с чаем, её тепло обжигало пальцы, но я не отпускала.

— Может, — пробормотала я, но не верила в это.

Мы сидели ещё минут десять, Карла продолжала болтать, но я уже не могла сосредоточиться. Каждый шорох за спиной заставлял меня оборачиваться, надеясь — и боясь — увидеть его. Но Лукаса не было. Только шум столовой, запах еды и Карла, которая теперь рассказывала про какого-то кота, которого видела на улице.

"Прекрати, — сказала я себе строго. — Это просто твоя фантазия. Ты везде ищешь его, потому что вчера слишком много думала о нём".

Но когда мы выходили из столовой, мне снова показалось, что где-то сзади мелькнула знакомая фигура. Я обернулась — никого.

***

К вечеру я едва держалась на ногах. После чертежей были ещё две пары, и к концу дня голова гудела как колокол. На улице уже смеркалось, фонари зажигались один за другим, их свет отражался в лужах на асфальте. Воздух пах мокрой листвой и дымом от чьей-то сигареты.

Софи встретила меня на пороге нашей комнаты с довольной рожицей. Она уже успела переодеться в домашние шорты и футболку с надписью "I'm not weird, I'm limited edition", волосы собрала в небрежный пучок. Карла сидела на своей кровати, уткнувшись в телефон, её пастельный свитер был усыпан крошками от чипсов.

— Ну как мои любимые чертежи? — спросила она, плюхаясь на свою кровать. — Препод опять наорал?

— Ещё как, — я бросила рюкзак на пол и потёрла виски. Голова пульсировала, как будто кто-то бил по ней молотком. — И задал на дом три листа к понедельнику.

— Ух ты, жесть. А я сегодня в кафе познакомилась с одним парнем с третьего курса. Высокий такой, голубоглазый, изучает маркетинг. Пригласил в кино на выходных.

— Поздравляю, — сказала я без энтузиазма, падая на свою кровать. Карла подняла глаза от телефона, её брови взлетели.

— Софи, ты опять? — Она покачала головой. — Ты же на прошлой неделе с кем-то другим флиртовала!

— И что? — Софи хмыкнула, жуя чипсы, которые стащила из пачки Карлы. — Жизнь коротка, Карла. Надо брать всё.

Я слушала их перепалку, но мысли были где-то ещё. Я достала телефон — экран пуст. Итан так и не написал. Я сжала губы, чувствуя, как боль в груди становится острее. А ещё Лукас. Его имя. Его образ. Я должна была узнать больше.

— Софи, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты… знаешь парня по имени Лукас? Ну, такой… высокий, в чёрном ходит, тёмные волосы?

Софи замерла с чипсиной во рту, её глаза округлились. Карла тоже подняла голову, её телефон выпал на одеяло.

— Лукас? Ты имеешь ввиду Монтгрейв? — Софи медленно прожевала, её голос стал тише. — Тори, ты серьёзно? Это же… он же... Все знают, что с ним лучше не связываться.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как сердце стучит быстрее.

— Он… — Софи замялась, бросив взгляд на Карлу. — Ну, говорят, он опасный. Типа, не тронь его, и он тебя не тронет. Но если тронуть… — Она провела пальцем по горлу, изображая нож.

Карла ахнула, прижав руку к груди.

— Софи, не пугай её! — Она повернулась ко мне. — Виви, он просто… странный. Я слышала, он однажды разбил парню лицо за то, что тот пошутил про его кроссовки. Но это же слухи, да?

Я кивнула, но внутри всё сжалось. Разбил лицо. Швырнул о стену. Это было слишком похоже на то, что я рисовала. Но в моих рисунках он не был жестоким. Он был… другим. Защитником. Страстным. Неужели я всё придумала?

— Тори, — Софи наклонилась ближе, её голос стал серьёзнее. — Если ты про него думаешь, то… не надо. Серьёзно. Он не твой тип.

Я отвернулась, доставая пижаму из шкафа. Пахло стиральным порошком и чем-то сладким — наверное, духами Карлы. Не хотела обсуждать свои ночные занятия. Особенно сейчас, когда в голове всё перемешалось — реальность и фантазии, Итан и Лукас.

— Я в душ, — объявила я.

— Тори, — Софи остановила меня у двери. — Если что-то не так, скажи, ладно? Мы же подруги.

В её голосе не было обычной насмешки. Только забота. Карла кивнула, её глаза блестели.

— Да, Виви, мы всегда рядом, — добавила она тихо.

Я заставила себя улыбнуться, и отправилась в душ.

Но когда я стояла под горячей водой в душе, позволяя ей смыть напряжение дня, я знала, что это не усталость. Это что-то другое. Что-то, что началось вчера в кафе и только усиливается с каждым часом.

Вернувшись в комнату, я обнаружила Софи за компьютером — она что-то печатала, грызя кончик карандаша. Эссе, наверное, или отчёт. Карла листала журнал, её ноги болтались над краем кровати. Я устроилась на своей кровати, достала планшет. Экран засветился, и мой последний рисунок появился перед глазами. Герой и героиня, кирпичная стена, его рука на её горле.

Только теперь его лицо было не расплывчатым, а чётким. Глаза — те самые холодные голубые глаза. Волосы — тёмные, слегка волнистые. Губы — тонкие, но чувственные.

Лукас. Его зовут Лукас.

Я прикоснулась стилусом к экрану, прорисовывая тень под его скулой. А в голове эхом отзывались слова студентов в коридоре: "швырнул о стену", "бил, пока не отключился", "без причины".

Но когда я смотрела на свой рисунок, на то, как бережно его пальцы касаются щеки героини, как его взгляд полон не жестокости, а нежности, я не могла поверить в жестокость.

Тёмный защитник, который живёт в моих рисунках и почему-то ходит в наш университет.

Я добавила ещё несколько штрихов, углубила тень, сделала взгляд ещё более пронзительным. И где-то в глубине души знала, что завтра буду искать его снова.

Потому что теперь у него было имя. И я должна была узнать, кто он на самом деле.

Меж двух миров

Тьма обволакивала всё, как густой туман, но я чувствовала холод кирпичной стены у спины — шершавую, рельефную, от которой по коже пробегали мурашки. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом дождя и чего-то металлического, как кровь или озон перед грозой. Я стояла, прижатая к этой стене, и не могла пошевелиться. Не хотела. Его тень нависла надо мной, высокая, широкая, как стена сама по себе. Лукас.

Его резкие скулы вырисовывались в полумраке, холодные голубые глаза ловили каждый мой вздох. Он шагнул ближе, и я почувствовала тепло его тела, несмотря на расстояние. Его пальцы легли на мою шею — тёплые, сильные, сжимая ровно настолько, чтобы я почувствовала давление, но не боль. Кожа под ними горела, пульс бился в висках, отдаваясь эхом в ушах.

Он наклонился ближе, его дыхание обожгло мою щеку — горячее, с лёгким ароматом мяты и дыма, как от сигареты, которую он только что затушил. Я задрожала, но не от страха. От чего-то другого. От жара, который разливался по телу, начиная от живота и спускаясь ниже.

— Ты сама хотела этого, — прошептал он, его голос был низким, бархатным, но с той властной ноткой, от которой ноги подкашивались. — Не отводи взгляд.

Я не могла. Его дыхание обожгло кожу, горячее, с лёгким ароматом мяты и дыма, и напряжение нарастало, как туго натянутая струна.

Его большой палец скользнул по моей ключице, медленно, оставляя след жара, и я задрожала — не от страха, а от чего-то глубокого, что разливалось по венам. Его губы были так близко, что я чувствовала их тепло, и мир сузился до этой точки — его глаза, его руки, его голос. Он приблизился ещё, его губы почти коснулись моих, и я почувствовала вкус его дыхания — сладкий, опасный, обещающий всё и ничего. Ещё секунда, и…

— Боже мой, Тори! Вставай, быстро собирайся, мы снова опаздываем! — Голос Софи врезался в меня, как пощёчина.

Я рывком села на кровати, одеяло соскользнуло на пол, и комната ворвалась в реальность — яркий свет лампы, запах кофе из кухни, Софи, которая трясла меня за плечо, её розовые волосы растрёпаны, глаза полны паники. Карла уже суетилась у зеркала, пытаясь накрасить губы, её пастельный свитер был помятый. Холодный пол обжёг босые ноги, скрип кровати эхом отозвался в ушах, а запах духов Карлы — сладкий, как торт — смешался с пылью от подоконника.

— Тори, ну ты чего? — Софи отпустила меня, отступив на шаг, её голос всё ещё громкий, как сирена. — Уже восемь утра! Первая пара в 8:30, и мы проспали, потому что я забыла поставить будильник!

Я моргнула, пытаясь отогнать остатки сна. Лицо горело, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, а между ног — лёгкая, предательская влажность. Это был сон. Просто сон. Почему он? Почему не Итан? Мне же нравится Итан... нравится же? Я сжала одеяло в кулаке, чувствуя, как щёки пылают, и сделала вид, что злюсь на неё.

— Софи, ты меня чуть не убила! — буркнула я, откидывая волосы с лица. Голос дрогнул, но она не заметила — или сделала вид. — Дай хотя бы проснуться.

Софи фыркнула, уже роясь в своей косметичке, которая валялась на столе, как взорвавшаяся бомба.

— Просыпайся в полёте! Карла, ты видела мою помаду? Ту, ярко-розовую, как моя душа!

Карла повернулась, её губы были накрашены криво, и она всплеснула руками, чуть не уронив тюбик.

— Нет, Софи, я не трогала твою помаду! Но серьезно, девочки, мы опаздываем, и это катастрофа! Препод по психологии меня убьёт, если я опять не сдам конспект!

— Ой, да ладно, Карла, твоя психология подождёт, — Софи выудила помаду из-под стопки тетрадей и шлёпнула её на стол. — Тори, ты оглохла? — Она схватила мою руку, тряхнув, как куклу. — Часы тикают!

Карла, уже одетая в свой пастельный свитер и юбку с рюшами, сидела на краю кровати, её глаза были круглыми от паники.

— Виви, ты в порядке? — прошептала она, наклоняясь ближе. — Ты вся красная. Тебе плохо? Может, температура?

Я встала, ноги подкашивались, и на автомате потянулась за джинсами, но в голове всё ещё эхом отдавался его голос — низкий, властный. «Не отводи взгляд». Я натянула джинсы, чувствуя, как ткань трется о кожу, слишком чувствительную после сна, и схватила худи.

— Софи, ты могла бы разбудить по-людски, — буркнула я, натягивая худи. Голос вышел хриплым, но я надеялась, что они не заметят. — А не как в пожарную тревогу.

— По-людски? — Софи фыркнула, хватая косметичку и размазывая тушь по ресницам перед зеркалом. — Тори, мы опаздываем в третий раз на этой неделе! Сеньора Рейнольдс нас убьёт. Карла, ты готова? Твоя психология подождёт, или ты опять будешь драматизировать?

Карла ахнула, прижимая сумку к груди.

— Софи, не говори так! Моя психология — это важно! А если я пропущу, препод подумает, что я не заинтересована! — Она повернулась ко мне, её глаза заблестели. — Виви, ты точно не заболела? Ты выглядишь… ну, знаешь, как после кошмара.

— Всё нормально, — выдавила я, зашнуровывая кеды. Но в голове всё ещё звучал его голос — низкий, властный, обещающий. Я встала, чувствуя, как ноги подкашиваются, и схватила рюкзак. — Пошли, иначе Софи нас всех закопает.

Мы вылетели из комнаты, Софи впереди, таща нас за руки. Коридор общаги гудел — двери хлопали, кто-то матерился на будильник. Я шла молча, пытаясь выкинуть сон из головы. Почему Лукас? Почему в моём сне он был таким… настоящим? Итан — он мой парень, или кто он там. Его объятия, его смех. А Лукас — это просто… образ. Фантазия. Но тело помнило жар его пальцев слишком ясно.

Мы ввалились в аудиторию по искусству живописи как раз когда сеньора Рейнольдс уже вела лекцию. Запах красок и растворителя ударил в нос, холсты на мольбертах отбрасывали длинные тени под лампами. Я плюхнулась на стул в заднем ряду, Софи села рядом, а Карла убежала в свой корпус на психологию. Рейнольдс нахмурилась, размахивая указкой.

— …и помните, искусство — это не просто мазки, это эмоция, — гремела она. — сеньорита Лэнгли, сеньорита Хартман, рада видеть вас. На этот раз вовремя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Софи закатила глаза, шепнув мне: — Вовремя? Мы влетели, как торнадо. Она просто не успела заметить.

Я кивнула, но мысли были далеко. Лекция тянулась, преподаватель расхаживала между рядами, её каблуки стучали по паркету, как метроном, и она говорила о композиции, о балансе света и тени. Но я не слушала. В голове крутился сон — его пальцы на моей шее, жар его дыхания, тот момент, когда он почти поцеловал меня. Почему Лукас? Почему не Итан, с его лёгкой улыбкой и тёплыми объятиями?

Я сжала карандаш, и рука сама потянулась к полям тетради. Линия, штрих — силуэт. Резкая челюсть, холодные глаза, тень от волос. Лукас. Я замерла, глядя на рисунок. Это было как одержимость. Почему я не могу остановиться?

— Ого, крутой набросок, — прошептала Мия, сидевшая слева. Она наклонилась, её короткие каштановые волосы упали на плечо. — Напоминает кого-то… такого, знаешь, мрачного типа с финансов?

Я вздрогнула, быстро захлопнув тетрадь. Карандаш выскользнул из пальцев, покатился по парте.

— Нет, просто… набросок, — пробормотала я, чувствуя, как щёки пылают. Мия пожала плечами, но её взгляд задержался на мне чуть дольше обычного. Я отвернулась, сердце колотилось. Знакомо? Конечно, знакомо. Потому что это он. И теперь я знаю его имя. И я… я рисую его, как будто он мой.

Мия хмыкнула, но не стала давить, отвернувшись к своей работе. Я сжала тетрадь, чувствуя, как ладони потеют. Знакомо? Она права. Это он. И если она заметила, то... Нет, Вика, дыши. Это просто рисунок. Но внутри всё перевернулось — смесь стыда и жара, как в том сне.

Лекция закончилась, и мы с Софи решили направиться в столовую. Карла ждала нас у входа, её сумка болталась на плече, а лицо сияло.

— Девочки, я сдала эссе! — воскликнула она, обнимая нас по очереди. — Но препод сказал, что мой стиль слишком эмоциональный. Эмоциональный! Это же комплимент, да?

Софи расхохоталась, толкая её локтем.

— Карла, ты как мыльная опера. Эмоциональный — это мягко сказано. А теперь пошли жрать, я умираю.

Столовая была переполнена — гул голосов, запах жареной картошки и специй, пар от подносов, который клубился в воздухе. Я взяла салат и чай, Софи — бургер, Карла — йогурт с фруктами. Мы уселись за столик у окна, где солнечный свет падал косо, отбрасывая тени на наши лица. Карла сразу начала болтать про свою пару по психологии, Софи подкалывала её, жуя свой бургер с таким аппетитом, будто не ела неделю. Я улыбалась, кивая, но внутри всё трепетало от сна.

— ...и тогда препод сказал, что моя интерпретация Фрейда слишком "эмоциональна"! — Карла всплеснула руками, чуть не опрокинув стакан с соком. — Эмоциональна? Это же психология! Как можно быть не эмоциональной?

Софи фыркнула, жуя свой сэндвич, её губы блестели от майонеза.

— Карла, твой Фрейд — это сплошная драма. Ты, наверное, нарисовала ему слёзы вместо эго. Расслабься, поешь нормально.

Я улыбнулась, но рассеянно, ковыряя вилкой в тарелке с пастой. Паста была тёплой, но безвкусной, и каждый глоток чая давался с трудом.

Мои глаза скользили по залу, и вдруг — он. У дальнего стола, у окна, где свет падал на его профиль, подчёркивая резкие скулы. Чёрный свитер обтягивал плечи, тёмные волосы слегка растрёпаны, и он стоял, скрестив руки, слушая кого-то из своей компании — двух парней, которые казались его тенями. Лукас.

Мои глаза встретились с его — на секунду, но этого хватило. Его взгляд — холодный, пронизывающий — прошёлся по мне, как прикосновение, и сердце ухнуло в пятки. Жар разлился по телу, дыхание сбилось. Он не может быть таким. Мой герой не бьёт людей без причины. Или я просто не хочу видеть правду?

Он не задержался, просто отвернулся, продолжая разговор, но я почувствовала себя обнажённой, пойманной. Пальцы сжали вилку так, что костяшки побелели. Наша группа на искусстве живописи, но он… он из финансов? Почему он здесь? Разве не должен быть в другом корпусе?

Это был он. Настоящий. И теперь он меня заметил. Или нет?

— Тори, ты меня слушаешь? — Софи толкнула меня локтем. — Карла только что рассказала, как её одногруппник влюбился в неё по ошибке!

— Девочки, мне... мне нужно срочно уйти, — выдавила я, вставая так резко, что стул скрипнул по полу. Софи подняла бровь, Карла замерла с вилкой во рту.

— Тори, ты чего? — Софи потянулась за мной. — Мы только сели!

— Потом объясню, — бросила я, и рванула к выходу, на волне того странного притяжения.

Это был мой герой. Образ, который я создавала ночами, — сильный, властный, но не жестокий. Мне просто нравился этот типаж, эта идея. Лукас не мог быть другим. Я должна была увидеть ближе, убедиться.

Толпа студентов, спешащих пообедать, сомкнулась вокруг — смех, разговоры, запах еды. Я протискивалась вперёд, сердце стучало в ушах, как барабан. Лукас шёл к выходу, его шаги уверенные, широкие. Я хотела догнать, спросить… что? Кто ты? Почему ты в моей голове? Почему мой герой из манги выглядит как ты? Но это же глупо. Он — реальный, опасный, с репутацией, от которой все шарахаются. А мой Лукас — фантазия, страстный, но не жестокий. Не тот, кто швыряет людей о стену.

Я протискивалась, оглядываясь, но потеряла его в потоке. Высокая фигура мелькнула за углом коридора и исчезла. Я замерла, чувствуя, как дыхание сбивается, а в груди — разочарование, смешанное с облегчением. Что я собиралась сказать? "Привет, я рисую тебя в своей манге"? Нет, Вики, ты сошла с ума. Я развернулась, чтобы вернуться к девочкам, но не дошла — прямо передо мной вырос Итан.

Он стоял, опираясь на стену, с той своей лёгкой улыбкой, которая всегда заставляла моё сердце трепетать. Светлые волосы растрёпаны, улыбка широкая, как всегда, глаза карие, тёплые, и он сразу шагнул ко мне, обнимая за талию и чмокая в губы — быстро, но нежно, с привкусом мятной жвачки.

— Вики! — Его голос был тёплым, с той хрипотцой, от которой у меня всегда мурашки. — Я тебя ищу. Как дела?

Я замерла в его объятиях, чувствуя запах его одеколона — свежий, цитрусовый, такой знакомый. Но внутри всё ещё трепетало от взгляда Лукаса. Я стеснялась спросить — про ту девушку, которую видела вчера, про его молчание, про то, почему он пишет "встретимся", а потом пропадает. Его улыбка была такой тёплой, но я всё ещё видела её — ту девушку, которую он обнимал вчера. Почему я не могу спросить? Слова застряли в горле, как ком. Я отстранилась, пытаясь улыбнуться, но получилось неуверенно, губы дрожали.

— Нормально, — выдавила я, отстраняясь чуть-чуть. Его руки всё ещё лежали на моей талии, тёплые, но теперь они казались… слишком лёгкими. — А ты? Давно не виделись.

Он рассмеялся, проводя рукой по моим волосам, и этот жест — такой привычный — должен был успокоить, но только усилил смятение.

— Три дня — это давно? Вчера катался на картинге с пацанами, — начал он, его глаза блестели. — Представь, скорость, ветер в лицо, адреналин! Я чуть не врезался в барьер, но вырулил в последний момент. Круто, да? Ты бы с нами поехала, Вики, тебе понравилось бы. — Его глаза блестели, он говорил быстро, как всегда, когда возбуждён. — Слушай, давай сегодня вечером встретимся? Заеду за тобой в семь. Погуляем, поужинаем. Что скажешь?

Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то теплеет. Итан. Мой Итан. Его поцелуй — лёгкий, но настоящий. Он чмокнул меня снова, в щёку, и убежал, помахав рукой.

— До вечера, Вики! Не опаздывай!

Он ушёл, растворяясь в толпе, а я стояла, трогая губы пальцами. Рада. Я рада. Он хочет меня видеть. Это значит, всё нормально.

Я вернулась к столу, где Софи и Карла уже допивали сок. Софи подняла бровь, её глаза хитро блеснули.

— Ну? Куда ты умчалась? И с кем разговаривала? — Она ткнула меня вилкой. — Карла, смотри, наша Тори сияет. Наверняка Итан.

Карла наклонилась, её глаза полны заботы.

— Правда? — Карла ахнула, её глаза загорелись. — Виви, рассказывай! Что он сказал? Вы встречаетесь?

Я села, чувствуя, как щёки всё ещё горят.

— Он... пригласил меня вечером. Заедет в семь. Сюрприз какой-то, — сказала я, и голос вышел окрылённым, несмотря на смятение.

Софи ахнула, хлопнув в ладоши.

— Это круто! Наконец-то он очнулся. А то я думала, ты в депрессии из-за его игнора. — Она подмигнула. — Надеюсь, это будет жарко. Ты заслуживаешь, чтобы он тебя побаловал.

Карла улыбнулась, её глаза заблестели.

— Это так романтично, Виви! — Она сжала мою руку. — Расскажешь потом всё, ладно? Мы так рады за тебя!

Я засмеялась, но внутри всё ещё трепетало. Рада. Да, рада. Итан — это реальность. А Лукас… просто сон. Просто образ.

После обеда мы разошлись — Софи потянула меня на следующую пару по дизайну, её кроссовки стучали по асфальту, а Карла помахала, уходя в другой корпус, её юбка колыхалась на ветру.

— Удачи на свидании, Виви! — крикнула она, исчезая в толпе.

Я шла рядом с Софи, чувствуя, как вечер обещает быть хорошим. Итан. Его улыбка. Но в голове мелькал силуэт у дальнего стола. Холодные глаза. И я знала, что сон не отпустит меня так просто.

— Готова к шедеврам, Тори? — Софи толкнула меня локтем. — Или всё ещё в облаках от свидания?

— Готова, — ответила я, но мысли уже уносились вперёд. Вечер. Итан. И, может, где-то в толпе — он.

Непрошенный

Я сидела на краю кровати, теребя край своей футболки, пока Софи рылась в моём шкафу, как будто это её личный гардероб. Комната пахла её малиновым спреем для волос и кофе, которое Карла разлила утром. Пол был холодным под босыми ногами, а зеркало напротив отражало моё лицо — бледное, с лёгким румянцем, который я не могла скрыть.

Сердце всё ещё стучало слишком быстро, как будто я бежала за чем-то, чего не могла догнать. Итан заедет через час. Это должно было волновать меня. Должно было. Но в голове всё ещё мелькал другой взгляд — холодный, пронизывающий.

— Тори, серьёзно, ты собираешься надеть это? — Софи вытащила мою чёрную кофту с пятном от краски на рукаве и скорчила гримасу. — Это же свидание, а не поход в мастерскую! Давай найдём что-нибудь… ну, знаешь, чтобы Итан забыл, как дышать.

Я фыркнула, пытаясь скрыть, как её слова задели меня. Итан. Его улыбка, его тёплые руки. Я хотела, чтобы это было как раньше, когда его прикосновения заставляли меня краснеть и смеяться. Но теперь… теперь всё было иначе. Сон. Тот взгляд. Я мотнула головой, отгоняя мысли.

— Софи, я не знаю, что надеть, — пробормотала я, теребя волосы. — И… можешь накрасить меня? Ну, знаешь, стрелки, тени, чтобы выглядело… красиво.

Софи развернулась, её розовые волосы подпрыгнули, а глаза загорелись, как у ребёнка перед коробкой конфет.

— Ну, подружка, — протянула она с улыбкой, — сегодня мы сделаем из тебя королеву. Только смотри, если твой принц снова забудет цвет твоих глаз — я лично с ним разберусь.

— Просто… сделай стрелки, ладно? — попросила я, стараясь скрыть волнение. — Чтобы красиво.

— Стрелки? — Софи хмыкнула. — Девочка моя, после этих стрелок Итан будет молиться, чтобы ты согласилась на ещё одно свидание.

Я закатила глаза, но позволила ей колдовать. Она приподняла мне подбородок, ловко провела кисточкой — и всё вокруг словно затихло. Я смотрела на своё отражение в зеркале и видела себя чуть другой: ярче, увереннее, будто не я, а героиня из собственной манги. Но даже эта мысль — про мангу — тут же вызвала его образ. Лукас. Его резкие скулы, его пальцы на моей шее. Я сжала кулаки, пытаясь выкинуть его из головы.

— Так, теперь наряд, — Софи хлопнула в ладоши, возвращаясь к шкафу. Она вытащила моё чёрное платье с открытыми плечами — то, что я купила на распродаже, но так и не решилась надеть. Ткань была лёгкой, струящейся, с глубоким вырезом, который обтягивал фигуру, но не кричал «посмотри на меня». — Вот это, Виви. Это оно. Итан упадёт, а если не упадёт, я сама его толкну.

Я посмотрела на платье, чувствуя, как горло сжимается. Оно было красивым, но… слишком смелым. Слишком не мной. Я привыкла к джинсам и худи, к краске на рукавах, к своей неловкости.

Но это платье… оно было как из моих рисунков, где героиня — не я, а кто-то уверенный, чьи движения плавные, а взгляд зажигает огонь. Я представила, как Итан смотрит на меня в этом платье, как его пальцы касаются открытой кожи на плече. А потом — его. Лукас. Его холодные глаза, скользящие по мне. Жар разлился по телу, и я отвернулась, чтобы Софи не заметила.

— Ты уверена? — пробормотала я, теребя подол футболки. — Оно… не слишком?

— Слишком? — Софи рассмеялась, бросая платье на кровать. — Тори, это платье — твой билет в его сердце. Или, как минимум, в его челюсть на полу. Надевай, не спорь.

Я вздохнула, но подчинилась. Ткань скользнула по коже, прохладная, как вода, обнимая бёдра и подчёркивая талию. Я посмотрела в зеркало и едва узнала себя — девушка с распущенными волосами, в чёрном платье, которое делало меня старше, опаснее. Как героиня моей манги. Как кто-то, кто мог бы встретить взгляд Лукаса и не отвести глаза. Я сглотнула, чувствуя, как сердце стучит быстрее.

— Вот теперь ты готова, — Софи отступила, скрестив руки, её улыбка была торжествующей. — Итан не просто забудет, как дышать, он забудет своё имя.

Я чувствовала холод туши на веках, лёгкий запах её духов — цветочный, с ноткой ванили. Она что-то напевала, пока рисовала стрелки, но я не слушала. В голове крутились мысли. Я хотела радоваться этому вечеру, хотела, чтобы Итан смотрел на меня так, как смотрел в начале.

Внутри, однако, всё клокотало. Я хотела радоваться предстоящему вечеру, но что-то тянуло вниз — как вопрос, который застрял в горле: «А те девушки… они были случайностью? Или он мне врал?»

— Вика, не дёргайся, — Софи ткнула меня в плечо. — Иначе стрелки будут как у панды. Хочешь, чтобы Итан влюбился в зверушку?

Я хмыкнула, но улыбка вышла натянутой.

— Просто… волнуюсь, — выдавила я. — Это свидание… оно должно быть особенным, да?

Софи остановилась, её кисточка замерла в воздухе. Она посмотрела на меня в зеркало, её глаза сузились.

— Вик, ты какая-то странная. Что не так? Итан опять что-то натворил? — Она наклонилась ближе, её голос стал тише. — Если он тебя обидел, скажи. Мы с Карлой ему голову оторвём.

— Софи, — начала я, но голос дрогнул. — А ты... ты случайно не знаешь, с кем Итан общается? Кроме меня, я имею в виду. Других девушек?

Софи замерла, держа в руке кисточку для румян. Её розовые волосы закрыли лицо, когда она наклонилась ко мне.

— Тори, — медленно сказала она, — ты о чём? У вас же всё хорошо.

— Да нет, просто... — Я сжала руки в замок, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. — Просто он последнее время какой-то... другой. Отстранённый. А вчера я видела его с какой-то девушкой. Может, просто подруга, но...

— Ой, да брось, — Софи махнула рукой, но в её голосе не было обычной уверенности. — Итан же... он такой общительный. У него много знакомых. Не парься. А теперь закрой глаза, делаю тебе макияж богини!

Я закрыла глаза, чувствуя прохладные прикосновения кисти. Тональный крем ложился ровно, скрывая следы усталости. Софи работала сосредоточенно, время от времени велела мне открыть или закрыть глаза, повернуться к свету.

— Итак, — бормотала она, проводя подводкой по веку, — стрелки готовы. Классические, элегантные. Как у той актрисы из старых фильмов, знаешь? Твои глаза просто убойные.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сидела неподвижно, но мысли скакали. С одной стороны, я хотела радоваться свиданию. Итан — мой парень. Он милый, красивый, весёлый. С ним легко. А с другой... почему тогда мне снится не он? Почему, когда я думаю о страсти, в голове всплывает не его лицо, а холодные глаза и резкие скулы?

— Готово! — Софи отступила, любуясь своей работой. — Боже, Тори, ты выглядишь потрясающе! Посмотри!

Я открыла глаза и взглянула в зеркало. Девушка, смотрящая на меня, была... другой. Стрелки делали взгляд выразительнее, румяна добавляли свежести, а блеск для губ — соблазнительности. Я выглядела старше, увереннее.

Чёрное платье облегало фигуру, подчёркивая ключицы и оставляя плечи открытыми, как будто приглашая к прикосновению. Я провела пальцами по ткани, чувствуя, как она скользит по коже, и подумала: а что, если бы он увидел меня такой? Лукас. Его взгляд, его пальцы. Я сжала кулаки, прогоняя мысль. Нет. Это для Итана. Для Итана.

— Вау, — выдохнула я. — Софи, ты волшебница.

— Знаю, — она самодовольно улыбнулась. — Итан сегодня с ума сойдёт. А теперь иди, а то опоздаешь. И обязательно расскажешь мне потом всё!

Итан ждал меня у входа в общежитие, прислонившись к своей чёрной Мазерати, которой он так гордился. Увидев меня, он распрямился, его карие глаза расширились, а улыбка стала шире.

— Вики! — Он подошел и поцеловал меня в щеку, его рука легла на талию. — Ты выглядишь... вау. Просто вау.

Я почувствовала тепло от его близости. Его одеколон — свежий, цитрусовый — напомнил о наших первых свиданиях, когда этот запах кружил мне голову. Но теперь он казался… слишком лёгким. Я улыбнулась, поправляя платье, которое мягко шуршало при движении.

— Спасибо, — улыбнулась я, позволяя ему открыть дверцу машины. — Ты тоже хорошо выглядишь.

И это была правда. В тёмных джинсах и белой рубашке, с растрёпанными светлыми волосами, он выглядел привлекательно. Но когда я села в машину, запах кожаного салона и лёгкий сквозняк из приоткрытого окна смешались с его одеколоном, и я поймала себя на том, что представляю другой запах — мяты и дыма, как в моём сне. Я сжала сумочку, пытаясь сосредоточиться.

— …и тогда Дэнни влетел в барьер, представляешь? — смеялся он, перестраиваясь в другой ряд. — Мы потом полчаса его оттуда вытаскивали. Он весь в масле был, как механик! Надо тебя как-нибудь взять с нами, Вики. Будет весело.

Я засмеялась, но смех вышел неискренним. Его рука лежала на рычаге коробки передач, и я невольно представила, как она касается моего колена — но в моих мыслях это была не его рука. Я отвернулась к окну, где мелькали огни города, и сжала подол платья, чувствуя, как ткань скользит под пальцами.

— А потом мы решили посмотреть новый фильм про супергероев. Ты же любишь такие, да? Может, на выходных сходим?

— Конечно, — кивнула я, глядя в окно. — Звучит здорово.

Мы приехали в уютный ресторан в центре города. Он был уютным, с тёплым светом ламп, запахом жареного мяса и вина, которое смешивался с ароматом свежих цветов на столах. Мы сидели у окна, и я теребила салфетку, пока Итан болтал, его голос был лёгким, как всегда. Его карие глаза блестели, светлые волосы падали на лоб, и он улыбался, рассказывая, как его друг чуть не перевернул карт на гонке.

Его рука лежала на столе, близко к моей, и он иногда касался моих пальцев — лёгкими, тёплыми прикосновениями, от которых раньше я бы покраснела. Сейчас они были… приятными. Но не больше. Я хотела чувствовать тот жар, тот трепет, который был в начале.

— Вики, ты чего такая тихая? — Итан наклонился ближе, его улыбка стала мягче. Он взял мою руку, его пальцы были тёплыми, чуть грубоватыми, и он слегка сжал их. — Всё в порядке? Рассказывай, что у тебя нового.

Я моргнула, чувствуя, как сердце дёрнулось. Его прикосновение было знакомым, родным, но… чего-то не хватало. Я хотела спросить. Про ту девушку. Про его молчание. Но слова застряли, как всегда. Вместо этого я улыбнулась, сжимая его руку в ответ.

— Да ничего особенного, — сказала я. — Учеба, пары, чертежи замучили.

— Ты такая умная, — он сжал мою руку. — Я всегда это говорил. Моя девочка — настоящий художник.

Он наклонился и поцеловал меня. Легко, нежно, с привкусом вина, которое он пил. Его губы были тёплыми, и я ответила, пытаясь утонуть в этом моменте. Это было как раньше. Его улыбка, его тепло.

— Итан, — начала я, набираясь смелости. — А та девушка, которую я вчера видела с тобой во дворе...

Он замер с бокалом у губ. Его улыбка стала натянутой, а глаза избегали моих. Что-то сжалось в груди, но я не успела ничего сказать.

— Какая девушка? — Его голос стал чуть напряженнее.

— Высокая, темноволосая. В голубом платье. Вы вместе шли...

— А, это Кейт! — Он расслабился, но слишком демонстративно. — Одногруппница. Мы просто обсуждали проект по экономике. Ты что, ревнуешь?

— Простите, месье, — голос администратора прервал наш разговор. Высокий мужчина в тёмном костюме стоял у нашего столика, его лицо было вежливым, но напряжённым. — Не могли бы вы переставить вашу машину? Нужно освободить место для другого клиента.

Итан нахмурился, его пальцы сжали край стола.

— Что за проблема? — спросил он, его голос стал резче. — Почему я должен переставлять машину?

Администратор кашлянул, поправляя галстук.

— Понимаете, камердинер забыл, что месье Монтгрейв сегодня приедет. Обычно он паркуется именно на том месте. Это его место, — сказал он, и в его голосе скользнула нотка страха.

Я замерла, вилка звякнула о тарелку. Монтгрейв. Лукас. Сердце ухнуло в пятки, жар разлился по телу, как во сне. Итан побледнел, его глаза метнулись к окну.

— Вики, я сейчас, подожди, — бросил он, вставая так резко, что стул скрипнул. Он ушёл, не оглядываясь, а я сидела, чувствуя, как сердце колотилось. Лукас. Он здесь. Или будет. Я не могла усидеть на месте. Мой герой. Я должна была увидеть его. Хоть на секунду. Хоть издалека.

Я вскочила, пробормотав что-то про туалет, и пошла следом за Итаном, держась на расстоянии. Сердце колотилось, как барабан, ладони вспотели. Я вышла на парковку, где вечерний воздух был прохладным, пахнущим асфальтом и выхлопами.

Парковка была слабо освещена. Итан стоял у своей машины, разговаривая с двумя парнями, которых я никогда не видела.

Один — высокий блондин с волосами до плеч, серые глаза сверкали насмешкой, улыбка была ленивой, но острой, как нож. Другой — ниже, крепкий, с татуировкой змеи на шее, он молча курил, его взгляд был пустым, как будто он видел Итана насквозь.

Я их точно раньше не видела, и по напряженным позам поняла, что это не друзья Итана. Они говорили тихо, но их взгляды были тяжёлыми, как будто они знали что-то, чего не знала я.

Я спряталась за бетонной колонной, в двадцати метрах от них, чувствуя, как платье липнет к коже от вечерней прохлады. И тут я услышала низкий гул двигателя. Чёрный внедорожник, блестящий, как пантера, въехал на парковку, его фары резанули по асфальту. Я слышала слухи о его машине — дорогой, почти бесшумной, как будто она принадлежала не студенту, а боссу мафии. Сердце замерло. Это был он.

Двигатель заглох, двери открылись, и из машины вышел Лукас. Мой Лукас. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, чёрный свитер подчёркивал широкие плечи, а глаза — холодные, голубые — скользнули по парковке, как будто он владел всем вокруг. За ним вышли двое — один крепкий, с коротким ёжиком волос, другой — блондин, высокий, с острыми чертами лица, в кожаной куртке, которая скрипела при движении. Его глаза были такими же холодными, как у Лукаса, но с лёгкой насмешкой.

Лукас остановился, достал сигарету и прикурил, пламя зажигалки осветило его лицо — резкие скулы, тень под глазами. Он отошёл от машины, его друзья последовали за ним, и они встали чуть в стороне, у края парковки. Я замерла, прячась за углом ресторана, в двадцати метрах от них. Сердце стучало так громко, что я боялась, они услышат. Подойти? Нет, я не могла. Он был слишком… настоящим. Слишком пугающим.

Итан заметил внедорожник, его лицо стало меловым, глаза расширились. Он прыгнул в машину, завёл мотор и переставил её на соседнее место, чуть не задев бордюр. Когда он вышел, его движения были резкими, неловкими. Он подошёл к Лукасу, сгорбившись, как будто хотел стать меньше.

Даже на расстоянии было видно, как он нервничает.

— Извините, — услышала я его голос, дрожащий от волнения. — Я не знал, что это ваше место. Больше не повторится.

Лукас даже не повернулся, продолжая курить, дым вился вокруг него, как призрак. Блондин шагнул вперёд, его улыбка была острой, как лезвие.

— Всё норм, парень, вали отсюда, — сказал он, его голос был низким, с хрипотцой. Он наклонился ближе к Итану, добавив: — Или хочешь, чтобы Лукас сам с тобой разобрался? Не советую.

Итан замялся, теребя ключи, и снова заговорил, его голос был почти умоляющим:

— Нет, серьезно, мне очень неудобно. Я должен был знать... Лукас, я правда прошу прощения

Лукас медленно повернулся. Его движение было плавным, почти ленивым, но в нем читалась скрытая угроза. Он сделал затяжку, выпустил дым и произнес что-то тихим, низким голосом.

Я не услышала слов, но увидела реакцию Итана. Он побелел как мел, попятился, его рот приоткрылся. На лице читался неприкрытый ужас.

Лукас отвернулся, продолжая курить, как будто Итана здесь вообще не было. Итан отступил, почти споткнувшись, и быстро пошёл ко мне, его лицо было белым, как мел. Я шагнула из тени, ноги подкашивались.

— Итан, что случилось? — спросила я, мой голос был выше, чем хотелось. — Что он сказал?

— Пойдём, Вики, — он схватил меня за руку, его пальцы были холодными, липкими. — Быстрее, в ресторан. Не хочу с ним ещё раз пересекаться.

Я пыталась идти в ногу, но мысли путались. Лукас. Что он сказал Итану? Мы вернулись за наш столик, и я села, чувствуя, как сердце всё ещё колотится. Итан заказал ещё вина, его рука дрожала, когда он поднёс бокал к губам. Я не могла молчать.

— Итан, скажи, что он сказал, — я наклонилась ближе, мой голос был настойчивым, почти умоляющим. — Почему ты так перепугался?

Он посмотрел на меня, его глаза были тёмными, полными чего-то, что я не могла разобрать. Он нервно хмыкнул, отпивая вино.

— Вики, забудь, — буркнул он, залпом допивая вино. — Все нормально.

— Нет, скажи. Что он сказал? — Я сжала салфетку, чувствуя, как пальцы дрожат. — Итан, я видела, как ты побелел. Что такого он мог сказать?

Итан допил вино, заказал еще бокал. Официант принес заказ, и только тогда он посмотрел на меня. Он вздохнул, оглядываясь по сторонам, как будто боялся, что Лукас уже здесь, за соседним столом. Потом он наклонился ближе, его голос стал тише, почти шёпот.

— Он сказал… — Итан замялся, его пальцы сжали бокал так, что я думала, он треснет. — Он сказал: «Или ты сейчас уйдёшь, или я сверну тебе шею».

Он произнес это шепотом, оглядываясь по сторонам, но слова прозвучали как удар.

Я замерла, воздух застрял в лёгких. Сверну шею? Лукас? Мой образ? Тот, чьи пальцы во сне касались меня так, что тело пылало? Нет. Это не он. Это не может быть он. Образ моего героя, нежного защитника с холодными глазами, рушился, как набросок, стёртый ластиком. Я покачала головой, пытаясь улыбнуться.

— Может, ты не так понял? — сказала я, но голос дрожал. — Может, он пошутил?

Итан нервно рассмеялся, его смех был резким, как стекло.

— Пошутил? Вики, ты серьёзно? Это Лукас Монтгрейв. Он не шутит. — Он отпил ещё вина, его глаза бегали по залу. — Ты что, не знаешь, кто такой Лукас Монтгрейв? Слышала хоть что-нибудь о нем?

Я покачала головой, хотя это была неправда. Я слышала, но не хотела верить.

— Год назад один парень из нашей группы, Джейсон случайно задел его в коридоре, Лукас сломал ему нос за это. А ещё был случай в баре — он швырнул какого-то пьяного через стол, потому что тот пролил пиво на его куртку. Это не шутки, Вики. С ним лучше не связываться.

Я сидела, чувствуя, как кровь отливает от лица. Лукас. Мой герой. Тот, кого я рисовала ночами, чьи глаза снились мне, чьи пальцы… Нет. Это не он. Это фантазия, страсть, сила, но не жестокость. Или я просто не хочу видеть правду? Я сжала бокал, холод стекла отрезвил, но внутри всё кипело — страх, смятение, и этот проклятый жар, который не уходил.

— Итан, — начала я, но голос сорвался. — Почему ты так боишься? Он же просто…

— Просто? — Итан посмотрел на меня, его глаза были полны тревоги. — Вики, он не просто. Он… он как чёрная дыра. Все знают, что с ним лучше не пересекаться.

Мне стало тяжело дышать.

— Итан, ты преувеличиваешь...

— Преувеличиваю? — Он горько усмехнулся. — Хочешь еще? На первом курсе один парень начал говорить с его тогдашней девушкой. Просто говорить, Вики! Лукас нашел его в парке после пар, избил так, что тот месяц в реанимации лежал. Внутреннее кровотечение, сломанные ребра. И я не хочу, чтобы ты с ним пересекалась. Обещай, что будешь держаться подальше.

Я кивнула, но внутри всё кричало. Подержаться подальше? От моего героя? От того, чей взгляд заставил моё тело гореть? Я посмотрела в окно, где парковка всё ещё была видна. Лукас стоял там, докуривая сигарету, его силуэт был резким на фоне фонарей. Его друг-блондин что-то сказал, и Лукас слегка повернул голову, его глаза скользнули по ресторану. Я отвернулась, чувствуя, как жар возвращается, как будто он смотрел прямо на меня. Прямо в меня.

Я сжала бокал, холод стекла впился в кожу, но жар в груди не уходил. Почему? Почему я всё ещё вижу его в голове — не такого, каким описал Итан, а тем, кого я создала?

Итан взял мою руку, его пальцы были тёплыми, но теперь они казались чужими.

— Вики, всё нормально? — спросил он, его голос стал мягче. — Ты какая-то… не здесь.

Я заставила себя улыбнуться, сжимая его руку. Каждое слово било по мне, как молоток. Мой фантомиз манги, нежный защитник с холодными глазами, рушился на части.

— Но почему его не исключили? Почему не посадили?

Итан фыркнул.

— Семейка богатая, связи есть. Да и свидетелей никогда нет. Он умён, этот Лукас.

Я сидела, будто оглушённая. В голове крутились образы из моих рисунков — его руки на шее героини, его властный взгляд. Только теперь это выглядело не как страсть, а как угроза.

— Понимаешь теперь, почему я так отреагировал? — Итан взял мою руку. — Этот псих может убить за косой взгляд. А я посмел занять его парковочное место.

Я заставила себя улыбнуться, сжимая его руку. Но в голове крутились мои эскизы — его руки, его взгляд. И теперь я знала: мой Лукас — не герой.

На скорости

Дверь приюта скрипнула, и меня тут же окатило волной звуков — лай, повизгивание, царапанье когтей по бетону. Запах ударил следом: шерсть, корм, дезинфицирующее средство и что-то тёплое, домашнее. Мои губы сами собой растянулись в улыбку. Здесь всё было проще. Без холодных глаз, без дрожащих рук Итана, без вопросов, которые я боялась задать.

— Виктория! — голос Елеонор донёсся из дальнего угла зала, где она возилась с большим ретривером. — Как раз вовремя! У нас сегодня полный дом, а Марк заболел.

Елеонор была женщиной лет сорока пяти, с седыми прядями в каштановых волосах и руками, исцарапанными когтями благодарных подопечных. Она основала этот приют десять лет назад на собственные сбережения, и теперь он держался исключительно на пожертвованиях и труде волонтёров.

— Что нужно делать? — спросила я, завязывая волосы в хвост и засучивая рукава старой футболки, которую не жалко было испачкать.

— Сначала помоги Дэнни с прививками, а потом займёмся уборкой, — она кивнула на парня лет двадцати, который стоял у стола с медикаментами.

Дэнни учился на ветеринара и работал здесь уже второй год. Высокий, худощавый, с всегда взлохмаченными рыжими волосами и мягкими карими глазами за очками. Он был из тех людей, которые говорили больше с животными, чем с людьми.

— Привет, Тори, — улыбнулся он, готовя шприц. — Держи крепче этого малыша, он вчера чуть не сбежал.

Я взяла на руки щенка — месяца три, дворняжка с висячими ушами и умоляющими глазами. Тёплый комочек задрожал в моих ладонях, и сердце сжалось от жалости.

— Тихо, малыш, — прошептала я, поглаживая его за ухом. — Сейчас будет немножко больно, но потом станет лучше.

Щенок смотрел на меня с таким доверием, что захотелось плакать. Дэнни приблизился с иглой, и я крепче сжала пушистое тельце, чувствуя, как мелко дрожат его рёбрышки.

— Давай быстро, — пробормотала я.

Укол. Щенок дёрнулся, взвизгнул, но не попытался вырваться. Просто прижался ко мне ближе, уткнувшись мордочкой в сгиб локтя. Я выдохнула, улыбаясь. Его тепло, его доверие — это было как бальзам на душу.

— Всё, храбрец, — я поцеловала его в макушку, вдыхая запах щенячьей шерсти. — Ты молодец.

— Спасибо, — Дэнни погладил щенка по спинке. — Без тебя он бы точно сбежал. У меня руки как грабли, а ты умеешь с ними.

Я кивнула, поставила щенка обратно в клетку, где он тут же принялся грызть игрушку.

Следующие два часа пролетели незаметно. Я чистила клетки, меняла воду, раскладывала корм. Собаки разных размеров и пород протягивали лапы через прутья, требуя внимания. Старый пёс по кличке Барон лизнул мою руку шершавым языком, а молодая овчарка Белла так радостно завиляла хвостом, что чуть не опрокинула миску с водой.

У каждой клетки я задерживалась, гладила протянутые носы, чесала за ушами. Лапы оставляли мокрые следы на моей футболке, шерсть липла к джинсам, но мне было наплевать. Здесь я забывала о внешнем мире, о том хаосе, который творился в моей голове.

— Сара принесла новую партию корма, — сообщил Майк, ещё один волонтёр, парень со второго курса журфака. Он появился в дверях склада с мешком в руках. — Нужно перетащить всё внутрь, пока дождь не начался.

Сара была нашим связным с магазином зоотоваров — женщина средних лет, которая каждую неделю привозила просроченные, но ещё съедобные корма. Мы с Майком таскали мешки, а Елеонор проверяла каждую упаковку.

— Этот ещё хороший, — она подняла банку консервов. — А этот... — скривилась. — Лучше выбросим. Барон, конечно, съест что угодно, но не стоит рисковать.

— Барон сегодня в ударе, — засмеялся Майк, помогая мне с миской. — Вчера весь корм разнёс по клетке.

— Он просто голодный, — ответила я, почесав пса за ухом. Он завилял хвостом так, что миска задрожала.

Лэсли, наша старшая волонтёр, с рыжими волосами и татуировкой на запястье, принесла свежие подстилки.

— Вика, помоги мне еще с уборкой большой клетке в третьем ряду, — сказала она, передавая мне тряпки. — Там вчера было очень много грязи.

Мы приступили к чистке клетки — вытаскивали миски, меняли подстилки, мыли пол. В этой клетке жила мамочка стафф со щенками. Лэсли болтала про своих кошек дома, её голос был мягким, успокаивающим. Я слушала, чувствуя, как напряжение спадает.

Анна, студентка психфака и самая опытная из волонтёров после Елеонор, сидела в углу с котёнком на коленях. Она работала здесь уже три года и знала каждое животное по характеру.

— Виктория, когда закончишь с кормом, посмотри на Рекса, — сказала она, не поднимая глаз от малыша. — Он сегодня вялый, может, стоит показать Дэнни.

Рекс — огромный дог — действительно лежал в углу клетки, не реагируя на мой голос. Обычно он первым бежал к прутьям, требуя внимания.

— Дэнни, — позвала я. — Посмотри Рекса.

Парень подошёл, нахмурился, открыл клетку и присел рядом с псом.

— Температуры нет, — сказал он через минуту. — Возможно, просто устал. Но понаблюдаем.

К вечеру я выдохлась, но чувствовала себя... лёгкой. Словно тяжесть последних дней растворилась в собачьем лае и мурлыканье кошек. Здесь было просто. Животные не лгали, не изменяли, не бросали холодные взгляды, от которых мурашки по спине.

— Спасибо тебе, — Елеонор обняла меня на прощание, пахнущими кормом руками. — Без вас, ребят, я бы не справилась.

— До свидания! — помахала я остальным волонтёрам и вышла на улицу, где меня ждал арендованный велосипед.

Приют находился на окраине города, в старом промышленном районе, где пустые склады соседствовали с небольшими магазинчиками. До общежития было километров пятнадцать, но я не возражала против долгой дороги — после дня с собаками хотелось побыть наедине с собой.

Сев на велосипед, я медленно поехала по тихой улице. Вечерний воздух был прохладным, пах листвой и готовящимся дождём. Ветер растрепал волосы, которые вырвались из хвоста, но мне было всё равно. Первый раз за последние дни я чувствовала что-то похожее на покой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Планы на вечер: позвонить родителям. Мама наверняка спросит, как учёба, а папа расскажет шутку. Месяц назад, когда я была дома, Тэш, мой кот, спал на моих коленях все вечера. Я соскучилась по его мурлыканью, по тому, как он тыкался носом в ладонь. Может, на выходных съездить? Папа наверняка скажет: «Приезжай, дочка, мы тебя ждём». Ветер хлестнул по лицу, и я улыбнулась шире. Да, позвоню сегодня.

Дорога петляла между старыми домами, мимо парка, где уже включили фонари. Я крутила педали размеренно, не спеша, наслаждаясь движением и тишиной. Но когда я свернула на улицу, ведущую к центру, дорога пошла под уклон. Велосипед начал набирать скорость, и я потянулась к тормозу.

Ничего.

Сердце ухнуло в пятки.

Я сжала рукоятку сильнее — пусто. Колёса крутились всё быстрее, асфальт мелькал под ногами, а впереди маячил перекрёсток с оживлённым движением.

— Нет, нет, нет! — пробормотала я, пытаясь притормозить ногой. — Давай, тормози!

Подошва кроссовка заскребла по асфальту, но велосипед только набирал скорость. Склон становился всё круче, ветер свистел в ушах, а в груди поднималась паника. Сердце колотилось как бешеное, дыхание сбилось. Руки вспотели на руле, пальцы скользили по резиновым накладкам.

Волосы лезли в глаза, мешая смотреть. «Я врежусь! В машину, в столб, в кого угодно! Что делать?!» Перекрёсток был впереди, машины мелькали слева и справа, их фары резали глаза. Я пыталась повернуть, но велосипед летел вперёд, как будто у него была своя воля.

— Остановись, давай же! — шипела я сквозь зубы, пытаясь зацепиться ногами за что-то твёрдое.

Впереди горел красный свет. Машины стали в ряд, ожидая зелёного. Если я не остановлюсь... «Господи, я не остановлюсь! Я не могу остановиться! Машины! Они меня раздавят!»

Ужас сдавил горло. Я представила, как влетаю в чью-то машину, как меня сбивает встречный поток. Смерть. Или, в лучшем случае, больница с переломами. «Нет, нет, только не это!»

— Боже, помоги! — выдохнула я, отчаянно пытаясь найти что-то, обо что можно зацепиться.

Перекрёсток приближался со страшной скоростью. Красный свет всё ещё горел, но вот-вот должен был переключиться. Я смотрела под ноги, боясь поднять взгляд и увидеть, как близко смерть.

И тут, прямо передо мной, из-за угла здания вышел парень. Высокий, светловолосый, в синем бомбере и кожаной куртке нараспашку. Он шёл, не глядя по сторонам, пальцы быстро бегали по экрану телефона.

— Стой! — заорала я, но было поздно.

Удар вышел резким, как хлопок дверью. Я влетела в него всем весом, велосипед накренился, и мы рухнули на асфальт. Педаль врезалась мне в колено, боль прострелила до бедра. Плечо ударилось о землю, локоть ободрало, пыль поднялась столбом и тут же забила нос. Где-то вдалеке гудели машины и лаяли собаки из приюта.

Парень грохнулся рядом. Телефон вылетел из руки, звякнул о бетон и откатился на пару метров. Несколько секунд мы оба лежали, тяжело дыша, а потом воздух разорвал его голос — низкий, хриплый, с лёгкой насмешкой.

— Блять, ты вообще смотришь, куда прёшь?

— Извините, — пробормотала я, чувствуя, как щёки горят от стыда. — Я не хотела... тормоза не работали...

Я ещё не успела вдохнуть, а он уже был на ногах — одним плавным, раздражённым движением. Отряхнул бомбер, будто смахнул невидимую крошку. На запястье мелькнули тяжёлые стальные часы — дорогие, с чёрным циферблатом и тусклым блеском.

Потом он соизволил нагнуться за телефоном. Поднял двумя пальцами, скользнул взглядом по экрану. На задней крышке — маленькая гравировка, что-то вроде короны или инициалов, я не разглядела.

— Трещина, — произнёс он, будто читал счёт в ресторане. — Ну и хуй с ним.

Сунул телефон в карман, даже не удостоив его взглядом. Потом наконец посмотрел на меня — медленно, сверху вниз, как смотрят на упавшую на пол салфетку.

— Ты вообще жива там? — спросил так, будто если нет — ему тоже похер.

Я попыталась встать, колено подкосилось. Он даже не шелохнулся.

— Тормоза… они не работали, — выдавила я.

Он усмехнулся — коротко, остро, будто лезвием по стеклу.

— Оригинально.

Пауза.

— Нет. Нихуя не оригинально.

Я открыла рот, но он уже отвернулся, доставая сигареты. Прикурил, не отходя, выпустил дым мне в лицо — не специально, просто ему было все равно, куда он летит.

Я снова попыталась встать, схватилась за велосипед, но колено прострелило, и я чуть не рухнула. Он заметил — краем глаза. Вздохнул, будто я ему весь вечер испортила.

— Блять, — тихо, сквозь зубы.

Шагнул ко мне, схватил велик за раму одной рукой и рывком поставил вертикально, будто это был зонтик, а не железная хрень на двадцать килограмм. Его пальцы на долю секунды коснулись моих — холодные, твёрдые, пахнущие дорогим табаком и кожей. Я отдёрнула руку, будто обожглась.

— Держи свою телегу, принцесса.

Я пробормотала «спасибо». Он даже не услышал — или сделал вид.

Затянулся ещё раз, выдохнул дым в небо и бросил, не глядя:

— В следующий раз смотри по сторонам.

Пауза.

— Или хотя бы выбирай, в кого врезаться.

Он затянулся ещё раз, и в этот момент я вспомнила: парковка ресторана, чёрный внедорожник, Лукас и двое рядом — блондин и крепыш. Этот самый блондин.

Кровь отхлынула от лица. Друг Лукаса. Тот самый круг. Тот самый запах опасности.

Он заметл перемену — прищурился, выдыхая дым через нос.

— Чего побледнела? Головой приложилась?

— Нет… всё нормально, — соврала я, голос предательски дрогнул.

Он хмыкнул, затушил сигарету о подошву кроссовка и пошёл прочь, засунув руки в карманы. Даже не оглянулся.

Я стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как дрожат колени — то ли от страха, то ли от шока.

Я медленно покатила велосипед рядом с собой, не решаясь ехать. На тормоза уже можно было не надеяться, а мысли о встрече с другом Лукаса не давали покоя. Что, если это не случайность? Что, если меня специально... Нет, это паранойя. Обычная случайность в большом городе. Но почему тогда так страшно?

Я шла по тротуару, ведя велосипед за руль, и пыталась успокоиться. Но образ серых глаз и насмешливой улыбки не выходил из головы. А за ним — тёмный силуэт с сигаретой, холодные голубые глаза и репутация, от которой по спине бежали мурашки.

В двух шагах

Аудитория пахла мелом и старыми партами, а из приоткрытого окна тянуло холодом, от которого пальцы на карандаше слегка дрожали. Лекция синьоры Рейнольдс гудела монотонным фоном, её голос сливался с шуршанием тетрадей и редким скрипом стульев. Я смотрела в окно, где небо наливалось тёмными чернилами, и не замечала, как карандаш сам выводил на листе силуэт: острые скулы, холодные глаза, тень волос.

Лукас. Но не тот, что стоял на парковке, а какой-то выдуманный, манга-герой, которого я нарисовала в своей голове. Мой желудок сжался, я с силой зачеркала рисунок, пока бумага не затрещала под карандашом. «Господи, Вика, ты идиотка. Он не герой. Он… опасен. Итан предупреждал, а ты всё равно рисуешь его, как дура». Я скомкала лист, чувствуя, как щёки горят от стыда.

— Опять своего манга-принца рисуешь, Лэнгли? — прошипела Софи, ткнув меня локтем в бок. Её карие глаза сверкнули сарказмом, уголки губ дёрнулись в ухмылке.

— Отвали, Софи, я просто… думаю, — буркнула я, пытаясь улыбнуться, но вышло криво, как всегда, когда я нервничаю.

— Сеньорита Лэнгли, — голос синьоры Рейнольдс резанул, как нож. — Лекция мешает вашим… фантазиям?

Класс хихикнул. Щёки вспыхнули. Лист спрятала глубже.

— Простите, синьора Рейнольдс, я… отвлеклась.

Софи фыркнула, прикрыв рот ладонью, но замолчала, когда Рейнольдс бросила на неё взгляд. Я уставилась в парту, чувствуя, как стыд жжёт изнутри, как будто весь класс видел мой рисунок. «Зачем я вообще это делаю? Даже после того блондина, который смотрел на меня, как на мусор.

Когда лекция закончилась, коридор наполнился шумом: шаги, смех, хлопанье дверей. Мы с Софи и Карлой вышли на улицу, где холодный воздух пах осенними листьями и сыростью. Фонари уже горели, отбрасывая длинные тени на мокрый асфальт, и я поёжилась, засовывая руки в карманы куртки.

— «Ваши фантазии, сеньорита…»— передразнила Софи, копируя надменный тон преподавателя и театрально вскинув подбородок. — Серьёзно, Вика, ты сегодня была где-то в космосе. Опять про своего манга-психа думала?

— Не психа, — огрызнулась я, но голос дрогнул, и Софи, конечно, это заметила, ухмыльнувшись шире.

— Ой, девочки, хватит, — Карла хихикнула, её тёмные кудри подпрыгивали, пока она застегивала куртку. — Меня сегодня на психологии похвалили за эссе! Препод сказал, у меня «свежий взгляд». Представляете?

— Браво, сеньорита Фрейд, — Софи закатила глаза, но беззлобно. — А Вики тут рисует своего тёмного рыцаря вместо формул.

Я фыркнула, но улыбка вышла натянутой. У перекрёстка остановились. Вспомнила разбитую утром кружку — осколки на полу, мамин подарок. Нужна новая. Своя.

— Девочки, я в супермаркет, — сказала я, поправляя рюкзак. — Надо кружку купить.

— Да ну, Вика, уже темно, — Софи закатила глаза, засовывая руки в карманы. — Купишь завтра, не умрёшь.

— Пей из моей, я не жадная, — добавила Карла, улыбаясь своей тёплой улыбкой. — Пошли в общагу, замутим сериал, чипсы достану.

— Нет, — я упрямо качнула головой, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Мне нужна моя кружка. Я быстро.

Софи хмыкнула, Карла вздохнула, но её глаза смягчились.

— Ладно, героиня, — Карла подмигнула. — Только не заблудись в супермаркете, как в своих мангах.

Выдавив улыбку, я развернулась и пошла к остановке, чувствуя, как холодный воздух щиплет щёки, а шаги отдаются в тишине.

Супермаркет встретил слепящим светом и запахом свежеиспечённого хлеба, который сразу ударил в живот. Гул тележек по линолеуму, шуршание пакетов, чей-то громкий смех над кассами. Полки с посудой — ряды кружек, сердечки, «Лучшая мама», «Улыбнись, детка». Перебирала их, керамика холодила ладони, пока не нашла одну: тёмно-синюю, матовую, простую, без дурацких надписей. Провела пальцем по гладкой ручке — моя.

Схватила клубничный йогурт для Карлы, холодный стаканчик обжёг пальцы, чипсы с сыром для Софи, тёмные прямые джинсы без дыр — ткань мягкая, пахла новым. На кассе улыбнулась сама себе: обычная студентка, обычный вечер.

Я вышла из магазина, рюкзак оттягивал плечо, кружка внутри тихо позвякивала при каждом шаге. Вечерний воздух был холодным, пах сыростью и опавшими листьями, которые шуршали под кроссовками. Фонари мигали редко, листья шуршали под кроссовками, тени удлинялись. Холод пробирал сквозь куртку.

Шаги отдавались эхом от стен. Ветер нёс запах сырости и гари. Лай собаки где-то далеко — глухой, злой.

Резкий крик. Мужской. Хриплый. Полный боли.

Сердце заколотилось, как будто хотело вырваться из груди, ноги стали ватными, будто налиты свинцом. Крик был хриплым, полным боли, и доносился из-за угла. «Господи, что там? Драка? Кто-то умирает?» Я не героиня боевика, не из тех, кто бежит на помощь.

Вжалась в холодную кирпичную стену, её шершавость царапала ладони, а холод пробирал до костей. Дыхание сбилось, горло сдавило, руки задрожали. «Бежать? Нет, я не могу. Я не такая». Закусив губу до боли, чтобы не выдать себя, и медленно, на дрожащих коленях, прокралась к углу.

Я выглянула из-за угла так осторожно, что лезвие кирпича больно впилось в плечо. Фонарь над двором мигал, будто ему тоже было страшно смотреть. Свет был слабым, вялым, больше создающим тени, чем рассеивающим их.

Сначала я увидела только движение.

Тёмные силуэты — трое? четверо? — окружали кого-то на земле. Удары звучали глухо, будто били по мокрому мясу. Мужчина хрипел, кашлял, что-то пытался сказать, но звук тонул под ударами.

Меня затошнило.

И тут появился ещё один силуэт. Я даже не сразу поняла, откуда. Кто-то просто отделился от темноты и сделал шаг вперёд. Медленно. Уверенно.

Он остановился над тем, кто лежал на коленях. Не спешил. Не суетился. Просто стоял, как будто ждал, пока все остальные замолчат сами. И они замолчали. Мгновенно. Даже дыхание стало тише.

Рядом, и те, кто били, слегка отступили — будто освободили пространство.

Парня на земле подняли за ворот и поставили на колени. Его грудь ходила рывками, будто в лёгких хлюпала кровь. Он качнулся, уставился в землю, снова закашлялся — и плевок упал на асфальт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— П… пожалуйста… я не…

Голос оборвался ударом.

Незнакомец опустил голову чуть набок — не так, как делает любопытный человек, а так, как делает тот, кто оценивает, взвешивает, решает. В этот момент он немного повернул голову, и тусклый свет фонаря скользнул по его щеке. Острая скуловая дуга. Тень резкой линии подбородка. Ровная, расслабленная осанка.

У меня внутри всё дёрнулось — неприятно, болезненно.

Что-то знакомое. Но я всё ещё не могла уверенно назвать имя.

Да и какая дура будет в такой момент думать:

«А это случайно не тот парень из аудитории…?»

И тут он заговорил.

Тихо. Низко. Без эмоций — как врач, который читает диагноз без надежды.

— Ты решил, что умнее всех?

Я застыла.

Меня пробрало с головы до пят, как будто ледяная вода пролилась под одежду.

Я услышала этот голос уже один раз.

На парковке.

Господи…

Это был

он

.

Лукас.

Тот самый, про которого Итан шептал, пытаясь выглядеть храбрым.

Тот, что просто подошёл и взглядом заставил Итана побледнеть до мела.

Но тогда Лукас был далеко, в толпе. Сигарета, тень, глаза в пол-лица.

А здесь… здесь он был настолько близко и настолько настоящий, что мне захотелось исчезнуть с лица земли.

Парень на коленях захлебнулся:

— Я… я не хотел… я…

Голос сорвался на плач.

Лукас опустил голову чуть-чуть в сторону, как будто внимательно присматривался к живому образцу под стеклом.

И будто просто констатировал факт:

— Ты бросил таблетки в коктейль моей сестры.

Моё сердце остановилось.

Он продолжал тем же ровным, страшно спокойным голосом:

— Ты правда думал, что я не узнаю?

Я зажала рот ладонью, чувствуя, как пальцы дрожат. Ногти впились в щёку. Воздух в лёгких кончился — я забыла дышать. Запястья свело судорогой.

Парень на земле захлебнулся:

— Это была шутка… клянусь… она даже не выпила… я бы не дал… я просто хотел, чтобы она расслабилась…

Лукас выпрямился. Не разозлился. Не взорвался. Просто сделал еле заметный знак подбородком.

Один из его людей ударил парня коленом в живот. Хрип. Ещё удар. Ещё. Звук мокрый, тошнотворный.

У меня из горла рванулся какой-то звук — тонкий, жалкий писк. Я прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови.

Лукас сказал одно слово.

— Закончить.

Спокойно. Без поднятого тона. Будто сказал: «Налейте воды».

Я не поняла сначала, что значит это слово. Но его люди поняли мгновенно.Один из парней достал что-то блеснувшее в свете — не пистолет, нет, не так громко. Маленькое. Узкое. Я не успела разглядеть — но звук… этот звук я запомню навсегда.

Глухой, влажный, будто кожа рвётся. Парень на коленях дёрнулся. Рот открылся так, будто он хотел крикнуть, но воздуха уже не было. Глаза стеклянно расширились. Он завалился на бок, как мешок. И больше не двигался.

Он был мёртв.

Я зажала рот рукой, но всё равно выдохнула всхлип — слишком громкий. В висках ударом стучала кровь, перед глазами поплыли тёмные круги. Руки дрожали так, что пальцы едва не скрипели по кирпичу. Горло сжалось, рвота подступила к небу.

Господи…

Я только что видела, как убили человека.

Тело больше не дёргалось. Парень с ножом шагнул от него, лениво встряхивая руку, будто просто отряхивал мусор со стола.

— Всё, — бросил кто-то.

Лукас кивнул. Буднично. Словно всё было по плану. Словно так и должно. Потому что для него — так и должно. Он защищал свою сестру. Он верил, что система не накажет. Он сделал это сам. Но понимание этого не облегчило мне дыхание.

Наоборот — стало хуже.

И в этот момент пока мозг бился в панике, пальцы дрогнули. И связка ключей выпала из моей руки.

Звон металла о бетон разнёсся по низкому двору так, как будто кто-то выстрелил.

— Слышал? — один из парней резко обернулся.

Я вжалась в кирпич, почти расплющившись, кожа содралась под ногтями. Сердце сорвалось в бешеный галоп, дыхание задрожало, и я ощутила вкус крови на губах — слишком сильно прикусила.

Лукас медленно повернул голову. Фонарь поймал его глаза, и они блеснули сталью.

Глаза поймали свет фонаря — стальным отблеском. Потом он сделал шаг. Один. По асфальту. Тихий, уверенный скрип подошвы.

Второй шаг. Мне показалось, что воздух вокруг стал гуще, словно дышать стало тяжелее.

Он вышел из светлой зоны в темноту, и на секунду я потеряла его из виду.

Сердце билось так громко, что я была уверена — они его слышат.

Ещё шаг.

Я прижимала ладонь к губам, но они всё равно дрожали, и от страха зубы стучали друг о друга, выдавая меня лучше любых криков.

Лукас замер всего в трёх шагах от меня. Я чувствовала запах — не парфюма, нет, —

чего-то дорогого, сухого, терпкого, почти пряного

, едва уловимого. Мне показалось, что так пахнет страх.

Он мог просто протянуть руку — и коснуться меня.

— Лукас, — раздался голос сбоку.

Он остановился.

Я вздрогнула, будто меня ударили. Голос… я знала этот голос. Тот самый блондин. Тот, в кого я врезалась на велосипеде. Тот, кто смотрел на меня тогда, как на проблему, которой он не обязан заниматься.

Лукас чуть повернул голову, но не сделал шага назад. Он всё ещё был в двух шагах от меня. Сердце билось так громко, что казалось, оно шепчет: «НАЙДИ ЕЁ».

— Я гляну, — сказал он, не глядя на Лукаса.

Лукас чуть кивнул и остановился. Блондин повернулся и пошёл прямо ко мне.

Шаг. Ещё шаг. Звук подошвы по асфальту. Он идёт смотреть именно сюда.

Нет.

Нет.

Нет.

Я не героиня боевиков. Не девушка, которая собирает волю и встаёт в полный рост. Меня сковало, внутри всё дрожало так сильно, что даже зубы стучали. Я попыталась втянуть воздух — и не смогла.

— Если там кто-то сидит, я его вытяну, — лениво протянул блондин, приближаясь.

Он шагал медленно, уверенно, будто заранее знал, что не найдёт сопротивления. Я видела тень от его ног. И когда он заглянул за угол — мы встретились глазами.

На секунду. На долгую, непереносимую секунду.

Холод под одеялом

Губы дрожали так сильно, что я почти не чувствовала их — словно это были не губы, а чья-то чужая кожа, натянутая на моё лицо, и я наблюдала за собой со стороны, беспомощно, бессильно, так, как наблюдают за человеком, который вот-вот утонет. Слёзы текли сами, без разрешения, без звука — горячие струи, от которых щёки казались расплавленными, оголёнными, будто эмоции прожгли кожу изнутри.

А он — блондин — смотрел на меня так, будто в моём лице читал не выражение ужаса, а то место, где он меня когда-то видел. Эту секунду узнавания я уловила раньше, чем он выдохнул — тяжело, раздражённо, так, как выдыхают люди, которым уже всё понятно и слишком мало интересно.

И в этом выдохе была его оценка моей жизни. Несущественная. Мелкая. Некритичная деталь в длинной ночи.

Он развернулся, и я ещё не успела понять, что происходит, как его голос — ровный, уверенный, почти равнодушный — рассёк воздух:

— Кошка.

Слово ударило, как холод ладони по щеке. Абсурдное, нелепое, спасительное — оно как будто открыло параллельную реальность, в которой я не была свидетельницей убийства, а всего лишь неуклюжей идиоткой, спугнувшей животное.

Он уже шёл прочь, не оборачиваясь. Спина — широкая, твёрдая, будто вырубленная топором уверенности. Словно всё это — мимо него. Мимо меня. Мимо мира.

А я слышала его голос дальше, уже не видя — через собственный пульс, который бился в висках так громко, что перекрывал всё, кроме его слов:

— Никого. Кошка прошла, что-то уронила — бывает.

Эта фраза должна была стать спасением. Но вместо облегчения пришёл холод — ледяной, как дыхание на стекле зимой, когда оно сразу покрывается инеем. Потому что концентрация тишины, которая повисла за этим объяснением, была неправильной.

В этой тишине стоял Лукас.

Я не видела его. Но присутствие было таким плотным, что воздух стал тяжелее. Словно атмосфера сама попыталась спрятать меня под слоем дыхания, перепуганного, сбитого, хрупкого.

Я услышала — не увидела — как открылась дверь машины. Характерный металлический щелчок, будто кто-то взвёл курок. Потом звук петель, плавный и спокойный, как движение человека, который никогда не делает лишних жестов.

Мотор ожил — низкий, уверенный, дорогой звук, как рык зверя, который знает себе цену.

Машина уехала. Тишина вернулась. Но она уже не принадлежала ночи. Она принадлежала тому моменту, когда жизнь делится на «до» и «после».

И блондин не дал этой тишине осесть:

— Уберите здесь всё. Быстро. Чисто. Следов не оставлять.

Его голос был не злым. Не испуганным. Рабочим. Как будто речь шла не о человеческом теле, а о разлитой краске, которую нужно стереть до прихода начальства.

Шаги сразу задвигались. Кто-то волок ткань — тяжёлую, мёртвую. Металл звякнул о бетон — звук, от которого меня передёрнуло, потому что слишком легко представить, чем именно он был. Голоса — приглушённые, суетливые, но не хаотичные. Это не паника. Это привычка.

А я сидела в углу — сжавшись до невозможности, прижав ладонь к рту так сильно, что зубы впивались в кожу. Плечи тряслись. Грудь сжималась. И я дышала так тихо, будто боялась вдохом привлечь внимание.

Мысль стучала, как молот по металлу:

Я видела убийство. Я видела убийство. Я видела убийство.

Когда шаги начали стихать, когда голосов стало меньше, когда ночь снова стала просто ночью, тело включило то, что было древнее логики.

Инстинкт выживания.

Щёлк — и всё.

Я сорвалась с места так резко, будто кто-то толкнул меня в спину — не человек, не разум, а первобытный ужас, который не спрашивает, готова ли ты.

Я бежала по проходу, хватаясь за стены, потому что земля под ногами была не земля, а дрожащая плёнка. Стены — холодные, шершавые — рвали кожу на ладонях, но это было лучше, чем упасть. Лучше, чем остаться там.

Слёзы заливали глаза, превращая мир в расплывшиеся пятна света. В каждом окне мне мерещились фигуры — тени, силуэты, наблюдающие глаза. Я не знала, кто они. Я знала только одно: все они мне угрожают.

Позади хлопнула дверь машины. Звук был таким громким, что я едва не упала. Мотор завёлся. Я не знала — они уезжают или едут за мной.

И только когда увидела здание общаги — жёлтый тёплый свет в окнах, такой домашний, такой неправильный в этой ночной реальности — ноги наконец перестали предательски подкашиваться.

Я добежала до перил, схватилась за холодный металл — пальцы тут же онемели, но я держалась так, будто это был единственный якорь, удерживающий меня от падения в бездну.

Во дворе общежития я согнулась пополам, вцепилась руками в стену, и дыхание рвалось из груди хриплыми толчками. Кирпич был шероховатым, настоящим, живым, и эта реальность — физическая, грубая — стала спасением на секунду.

Когда слёзы пошли снова, я даже не пыталась их остановить. Они текли сами, обжигая кожу.

Я жива.

Я дома.

Я в безопасности.

Ложь.

И я это знала.

***

Я почти не помню, как добралась до своей двери — будто это делало не тело, а какая-то пустая оболочка, движущаяся по инерции. Коридор был длинным, бесконечным, как туннель в метро, где лампы гудят над головой, и в этом гуле нет ни единой живой ноты. Музыка из соседних комнат — громкая, весёлая, пьяная — пробивала стены, но до меня долетала как чужая, как звук с другого континента.

Нормальная жизнь. У людей — нормальная жизнь. У них есть музыка, вечеринки, завтраки на двоих, планы на выходные. Настолько нормальная, что хотелось вцепиться в стену и спросить: «Как вы это делаете? Как у вас получается?»

А у меня — дрожащий ключ, который я никак не могла попасть в замочную скважину.

Металл звякал о металл. Руки были не просто холодными — они были чужими, деревянными, как будто я украла их у марионетки и теперь пыталась управлять ими без инструкции.

Когда дверь всё-таки поддалась, я почти ввалилась в комнату. И первое, что ударило в лицо — запах. Сладкий, тёплый, живой: Карлины духи, попкорн, ванильный крем с её рук. Запах мира, который продолжается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Запах жизни, в которой никто не знает, что в двадцати минутах ходьбы от нас лежит мёртвый человек. И что я это видела.

Свет был ярким, почти режущим — слишком ярким для того, что сейчас происходит внутри моей груди. За дверью — голоса. Лёгкие. Смешливые. Беззаботные.

Софи смеялась так громко, что на секунду мне захотелось ударить по выключателю, просто чтобы всё это исчезло. Чтобы мир перестал быть таким невыносимо нормальным.

Когда Софи увидела меня, её улыбка была такой искренней, такой светлой, что внутри что-то хрустнуло — как хрупкое стекло под каблуком.

— О, Тори вернулась! — она вскинула брови и улыбнулась, в руке у неё была открытая пачка чипсов, пальцы были в оранжевой пыли от приправы. — Ну как там? Нашла свою чашку? А то мы уж думали, ты там заблудилась между полками с посудой.

Я попыталась ответить, но голос вышел из меня так, будто проходил через слёзы, через крик, который я сдерживала горлом:

— Да… нашла.

Карла заметила. Она всегда замечала. Она приподняла голову от ноутбука, на экране которого замер кадр из какого-то сериала, вглядываясь внимательнее, её тёмные глаза округлились:

— Виви… ты бледная. Совсем белая. Всё в порядке?

Нет.

Нет.

Господи, нет.

В голове вспыхнуло — так резко, что меня чуть не вывернуло: "Я видела, как человек умер. Я стояла там. Я теперь часть этого."

Но губы… губы выдали то, что должно было их спасти:

— Замёрзла… просто… ветер был. Сильный.

Я поставила рюкзак на стол, но руки дрожали так сильно, что кружка внутри тихо звякнула — едва-едва. Но мне этот звук показался выстрелом. Показался ножом. Показался эхом той подворотни.

Я вздрогнула так, будто по мне прошёл ток.

Софи фыркнула, облизывая пальцы:

— Ну да, ты у нас хрупкая, чуть дунет ветер — и всё, минус здоровья. Хочешь чаю? Или чипсов? Сырные, твои любимые.

Она смеялась и в этом смехе было столько жизни, что мне захотелось вырвать его из воздуха, спрятать, сохранить — потому что мне казалось, что я больше никогда так смеяться не смогу.

Я пыталась снять куртку, но пальцы будто разучились существовать. Они промахивались мимо кнопок, путаясь, дрожа, как у человека, пережившего холодный душ и пожар одновременно.

Карла подошла ближе — шаги мягкие, осторожные, как у человека, который боится спугнуть хрупкого зверя.

— Викусь, — сказала она тихо. — Что случилось? Ты не похожа на себя…

Я сделала глубокий вдох — медленный, дрожащий, как человек, которому надо убедить собственные лёгкие снова работать:

— Ничего. Просто… утомилась. День сложный.

Софи шуршала пакетом чипсов. Звук фольги был невыносимо громким, почти болезненным. Она бросила мне пакет — легко, по-дружески — а я едва его поймала.

Пальцы дрожали, будто внутри меня был включён электрический ток.

— Блин, — нахмурилась Софи, — Тори, с тобой точно что-то не так. Это Итан? Он опять выкинул какую-то херню?

Карла коснулась моего плеча — тёплая ладонь, мягкая, живая. И этот контакт оказался настолько реальным, что я чуть не расплакалась прямо на неё.

— Может, у тебя паническая атака? Давай воды. Или валерьянки…

Если бы всё ограничивалось панической атакой…

Я выдохнула, выдавила из себя слова, которые звучали фальшиво даже для меня самой:

— Просто голову нужно… смыть. Пойду в душ, ладно?

— Конечно, — мягко сказала Карла, её голос был полон заботы. — Иди, родная. Мы тут сериальчик посмотрим, тебя подождём.

Когда я закрыла дверь ванной и повернула замок, мир наконец перестал ломиться внутрь.

Я включила воду — громко, специально громко, чтобы хотя бы что-то в этой комнате перекрывало мой собственный голос, если он сорвётся.

И только тогда ноги подломились.

Холодный пластик сиденья ударил по ногам — и эта физическая резкость вернула меня в тело. Я закрыла лицо ладонями, пытаясь удержать себя от крика.

Трясло всё.

Жёстко. Глубоко. Так, будто каждая кость в теле вибрировала от того, что видела. Пальцы были настолько холодными, что казались стеклянными.

Ногти посинели. Лёгкие не слушались — воздух входил рывками, ломаясь о горло.

Я шептала тихо, как мантру, как заклинание, которым дети защищаются от чудовищ под кроватью:

— Меня там не было… я не видела… это не я… я дома… я в безопасности… я…

Но память не отпускает. Память — это зверь, который вцепляется в горло и не даёт дышать.

И я знала: если тот блондин решит, что моё существование неудобным — Лукас найдёт меня быстрее, чем я успею вдохнуть.

Я сидела там, на холодном пластике, пока не начала кружиться голова, пока не поплыли чёрные круги перед глазами, пока в ушах не возник тот самый звук — звук, который теперь будет со мной навсегда: влажный, тяжёлый удар ножа о тело и звон моих ключей об бетон.

Снова.

И снова.

И снова.

Как заевшая пластинка.

Как приговор.

***

Я легла слишком поздно — не потому, что хотелось бодрствовать, а потому что рука так и не поднялась выключить лампу, и вся комната застыла в тёплом, жёлтом свете, который должен был бы успокаивать, но вместо этого подчеркивал каждую тень. Софи и Карла дышали ровно, спокойно, их сон был полон доверия к этому месту, к этому часу, к самой идее, что ночь может принадлежать человеку, а не его страхам.

Комната пахла стиральным порошком и Карлиной сладкой ванилью — запахами нормальной жизни, к которой я, похоже, перестала иметь доступ. За окном стоял свет фонаря, мягкий, спокойный, но я лежала под одеялом, и дрожь не отпускала, потому что тело всё ещё жило в другом месте, где лампы были слишком тусклыми, а тени слишком длинными.

Я слушала каждый звук: мерный щелчок батареи, дыхание девочек, далёкий шум машин, ветер, который трогал ветки у окна. Простые бытовые шумы — но мозг упорно переводил их в шаги. Не абстрактные, а конкретные: тяжёлые, уверенные, слишком знакомые, чтобы ошибиться. Я резко повернула голову к окну, сердце взорвалось в груди, и понадобилось несколько секунд, чтобы убедиться, что стекло пустое, что там — только моё собственное отражение, бледное и нестройное.

Но облегчения не пришло — тело уже решило, что опасность рядом, и отказаться от этого решения оно не собиралось.

Стоило мне снова закрыть глаза, как внутри поднимались не картинки даже, а ощущения — вспышка металла, тяжесть воздуха перед ударом, звук, который не забывается. И вместе с этим — мысль, от которой не удавалось отмахнуться: что, если блондин всё-таки сказал Лукасу? Что если там, во дворе, он узнал меня, а слово «кошка» было не прикрытием, а отсрочкой?

Я свернулась под одеялом, подтянула колени, будто могла уменьшить площадь своего существования, спрятать его в точку, в которую трудно попасть. Дрожь только усиливалась, зубы стучали, и мне пришлось сжать челюсти так сильно, что заболели виски.

Думать логично тоже не помогало. Если я пойду в полицию — кого там интересуют такие истории, если фамилия Монтгрейв звучит громче любого заявления? Они могут быть его людьми. Могут просто испугаться. Могут сделать вид, что ничего не слышали.

Если не пойду — я одна. И ни у кого нет причин защищать меня.

Я вспомнила Итана, побелевшего от одной фразы Лукаса, взрослого мужчину, который от страха будто уменьшился, потерял вес, стал прозрачным. И если такое происходит с ним, что будет со мной, если меня найдут?

Слёзы снова подступили, горячие, бессильные, я смахнула их ладонью, но они возвращались — не от жалости к себе, а от того, что сама мысль о завтрашнем дне была невыносимой.

Софи во сне зашуршала одеялом, пробормотала что-то про чипсы, и я вздрогнула так сильно, будто за дверью раздался удар. Сердце снова рванулось к горлу.

Я зажмурилась — не чтобы уснуть, а чтобы выгнать комнату из поля зрения, потому что она перестала быть безопасной. Я ощущала себя зверьком, который лежит в норе и ждёт, когда сверху послышится тот самый шаг, который нельзя перепутать ни с чем.

Я пролежала так всю ночь, слушая собственное сердце, которое билось слишком громко, будто стараясь предупредить меня о приближении чего-то, что оно уже усвоило лучше, чем разум.

«Ты видела», — стучало в висках.

«Ты жива — пока.»

«Они могут прийти.»

«Они найдут.»

И я наконец поняла, что страх темноты — это не отсутствие света. Это присутствие того, что может войти в дверь в любую секунду.

Вдох на четыре счёта

Утро пришло не само — его притащили за шкирку, выдернули меня из состояния между сном и обмороком. Чья-то рука легла мне на плечо и начала трясти, не мягко, не сочувственно, а требовательно, словно из меня пытались вытряхнуть остатки ночи.

— Тори, ты серьёзно всю ночь не спала?

Софи стояла над кроватью в своей растянутой пижаме с мультяшными котами, и ее лицо — помятое, злое, с красными тенями под глазами — выдавало, что она не просто будила меня: она так и не уснула сама. Из-за меня.

Глаза резало солнечным светом, слишком ярким, слишком резким, будто утро решило наступить сразу на все нервы. Подушка под щекой была холодной, влажной — я провела пальцами по ткани и поняла, что она пропитана слезами.

Сколько их было? Когда они начались? Я не помнила. Голова гудела тупым, низким звоном, как будто там внутри всю ночь кто-то бил по металлу. Горло болело, пересохло, будто я кричала, хотя я помнила, что всю ночь зажимала рот ладонью — не для того, чтобы не разбудить их, а чтобы не выдать себя.

— Спала, — прохрипела я. Голос вышел как у старухи, которая сорок лет курила на морозе, каждое слово давалось с трудом.

Софи лишь фыркнула — коротко, зло, но с тревогой, которую она не могла спрятать:

— Враньё. Ты дышала так, будто тебе снилось, что ты бежишь марафон и проигрываешь. Ты стонала. Ты дёргалась. Я думала вызвать скорую. Карла вообще сидела и смотрела на тебя, как будто ждала, что ты перестанешь дышать.

Я медленно повернулась к Карле — медленно, потому что мышцы шеи словно превратились в дерево. Она сидела на своей кровати, обхватив колени, и её взгляд был такой внимательный, такой болезненно сосредоточенный, будто она пыталась удержать меня взглядом, чтобы я не развалилась окончательно. Её опухшие веки и следы смытой туши говорили, что ночь для неё была не легче моей.

— Виви… — её голос был тихим и тёплым, но тревога в нём была настолько явной, что тело отреагировало содроганием. — Ты вчера пришла… не собой. И сейчас ты… не здесь. Ты бледная, руки ледяные, губы посинели. Это не «замёрзла». Это что-то другое. Что-то плохое. Мне страшно смотреть на тебя. Скажи нам, что случилось.

Комната была обычной — и именно это выбивало почву из-под ног. Ничего не изменилось: шкаф, который никогда полностью не закрывался, потому что Софи умела уместить в нём полмира; окно на парковку, где фонари горели всю ночь; запах порошка и дешёвых духов. Всё — как всегда. Но я смотрела на эту комнату и чувствовала, как внутри поднимается то самое пустое эхо от вчерашней ночи, когда мир треснул, а я продолжала жить в его осколках.

Софи схватила мою руку — её ладонь была тёплой, живой, а моя — безжизненной, холодной, будто меня занесли внутрь после долгого пребывания на морозе.

— Господи, Тори, у тебя руки как у трупа! — она отпустила меня, будто обожглась, отдёрнула руку. — Это ненормально. Это очень ненормально. Всё, вставай. Мы идём в медпункт. Сейчас. Не спорь. Мне плевать, что скажут соседи.

Я открыла рот, чтобы возразить, но поняла — любое слово способно сорваться в истерику. Стоило начать говорить, и я признаюсь во всём. Признаюсь в том, что видела смерть, что слышала звук ножа, что видела кровь, что человек, способный на всё это, видел и меня. И если скажу — они тоже окажутся в ловушке. Станут соучастниками моего страха. И, возможно, следующими в той темноте.

— Я в порядке, — выдавила я, и даже Софи вслух фыркнула от абсурдности этой фразы. Она прозвучала не как попытка соврать, а как издевательство над здравым смыслом.

— Да, конечно, в порядке, — её голос был острым, как нож для бумаги. — Вот прям светишься здоровьем, как труп при вскрытии.

Она уже рылась в моём шкафу, доставая джинсы, толстовку, носки — собирала меня, будто ребёнка, который сам не понимает, что с ним происходит.

Карла поднялась, подошла ближе и опустилась передо мной на корточки, её ладони снова нашли мои и обхватили их теплом, которое казалось слишком правильным, слишком человечным, чтобы я имела право на него после прошедшей ночи.

— Вика, пожалуйста, — её голос дрогнул. — Нам нужно понимать, что с тобой. Ты важна нам. Очень.

Что-то во мне скрипнуло, как тонкая ледяная корка, которую тронули неосторожным шагом. Я кивнула — по инерции, потому что говорить всё ещё не могла, голос мог предать меня.

Я одевалась механически, как кукла: тянула джинсы, пыталась застегнуть пуговицу дрожащими пальцами, снова и снова промахивалась, и мне казалось, что я смотрю на это со стороны — будто тело совершает эти действия отдельно от сознания.

Через несколько минут мы уже шли по коридору — Софи тянула меня за руку с такой силой, будто боялась, что я растворюсь в воздухе, а Карла шла рядом, не касаясь, но присутствуя — тихо, уверенно, как человек, который держит за край реальности, чтобы тот не порвался.

Коридор был длинным, пахнул старым линолеумом, выветрившимся кофе и сигаретами. На стенах висели объявления, над которыми кто-то уже порисовал, кто-то оставил послания вроде «позвони мне, если хочешь погулять», и весь этот студенческий хаос казался настолько нормальным, настолько безопасным, что на секунду становилось больно — от того, насколько я уже не принадлежала этому миру.

Когда мы вышли на улицу, воздух ударил в лицо холодом, резким, промозглым. Октябрьское утро пахло прелыми листьями и бензином, а не свежим началом дня. Небо было низким, тяжёлым, серым. Ветер цеплял волосы, и кожа на щеках покраснела от холода. Но дело было не в погоде — холод сидел внутри, в глубине, там, куда не добирается никакое солнце.

Медцентр находился в соседнем корпусе, в старом здании с облупившейся серой краской и скрипучими дверями, которые вечно заедало. Мы поднялись по лестнице, которая пахла сыростью, плесенью и хлоркой, ступени были стёртыми, бетонными, и вошли в маленькую приёмную. Там было тепло, почти душно от старых батарей, которые грели слишком сильно, пахло спиртом — медицинским, резким, линолеумом, который, казалось, не меняли с доисторических времён, и чем-то лекарственным, от чего хотелось зажать нос — йодом, перекисью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Медсестра — женщина с усталостью, застывшей в морщинах вокруг глаз, — подняла на меня взгляд. Он был не любопытным, не сочувствующим — профессионально оценивающим, как будто она за секунду определила, в каком состоянии я пришла, и сколько подобных состояний уже видела за свою жизнь. Тысячи, наверное.

— Давление измерить? — спросила она, не поднимая бровей, не меняя интонации, будто вопрос был автоматической реакцией на любой входящий организм.

— Не знаю, — ответила я честно. Голос звучал так, словно он принадлежал не мне, а кому-то, кто говорил через слой стекла.

— Ложись.

Кушетка была холодной, неприветливой, а подушка пахла больницей — смесью старого поролона и стерильности, которой пытались прикрыть время. Медсестра надела манжету тонометра на мою руку — ткань грубая, жесткая, сдавливающая. Она накачивалась, перехватывая руку так плотно, будто в ней на мгновение исчезла кровь. Я слушала её размеренные движения, чувствовала, как она считает удары, и мне казалось, что она слышит не пульс, а то, как внутри меня стучит страх.

— Восемьдесят на шестьдесят, — сухо сообщила она. — Пульс сто пятнадцать. Тебе плохо. Очень плохо. Когда последний раз ела? Не перекус, нормальную еду.

Я попыталась вспомнить — не получилось. Мысленные сутки были разрезаны на рваные куски, и ни один из них не содержал изображения тарелки. Просто пустота.

— Чипсы она даже не доела, — Софи фыркнула, прислонившись к стене. — А для неё это уже симптом катастрофы. Она обычно жрёт, как не в себя.

Медсестра покачала головой, её губы сжались в тонкую, неодобрительную линию. Она видела таких студентов каждый день.

— Сильный стресс. Организм истощён, обезвожен. Ещё немного — и упадёшь на улице. Сейчас укол магнезии, потом глюкоза. И психолог. Желательно сегодня.

— Мне не нужен… — начала я, но Софи подняла руку, перехватывая инициативу с той уверенностью, с которой люди говорят, когда боятся сильнее, чем признают:

— Давайте всё сразу. И психолога запишем. Прямо сегодня, если можно. Она сама не пойдёт, я знаю. Мы её приведём силой, если надо.

Когда медсестра ушла, пространство будто сжалось вокруг. Софи села рядом, положив ладонь на мою руку — тёплую, уверенную, живую, такую противоположность моим ледяным пальцам, что от этого контраста внутри стало ещё пустее.

— Тори, скажи мне хоть что-нибудь, — её голос стал почти шёпотом, и в нем не было ни капли привычного сарказма. — Ты не просто устала. Ты вся… серая. Сломанная. Это Итан? Он тебя бросил? Или кто-то… сделал тебе что-то?

Слова застряли в горле. Ложь было легко придумать, но тяжело произнести — она могла вырваться наружу не в том виде, не с тем количеством боли, которую я держала внутри.

Карла подошла ближе — её глаза блестели так, будто она уже держала внутри слёзы, не позволяя им упасть.

— Вика, если кто-то тебя обидел… если ты в опасности… скажи, — она говорила тихо, но каждое слово звучало тяжело. — Мы сделаем всё, что нужно. Мы рядом.

Полиция. Деканат. «Помощь». Ложное ощущение безопасности, которое разрушается, как только понимаешь, против кого именно теоретически собираются «разобраться».

Если я расскажу — меня убьют.

Если расскажу им — убьют их тоже.

Всё очень просто.

Медсестра вернулась с ампулой и шприцем. Я закатала рукав — кожа на руке была настолько бледной, что вены казались голубыми прожилками льда. Холод спирта жёг коротко, остро; укол вошёл резким движением, и магнезия разлилась внутри медленным, обжигающим теплом, от которого мышцы дрогнули. Я стиснула зубы.

Капельница последовала сразу. Прозрачная трубка, глюкоза, струйка тепла, которая пробивала путь везде, где до этого был холод. Я закрыла глаза — не от отдыха, а от того, что впервые за сутки дыхание перестало звучать внутри рваными, короткими толчками, будто лёгкие боялись раскрыться полностью.

На несколько секунд мир перестал быть режущим. Это было почти странно — позволить телу вспомнить, что оно может существовать без постоянного внутреннего крика.

Когда мы вышли из медцентра — час, наверное, прошёл, хотя по ощущениям время тянулось густым, вязким сиропом, — ветер уже затих, но воздух оставался влажным, с той тяжестью, что бывает за несколько минут до дождя.

Софи купила мне сладкий чай в автомате, горячий до обжига, и заставила выпить его до последней капли, стоя рядом так, будто была не подругой, а человеком, который отвечает за моё выживание по должностной инструкции. Я пила, чувствуя, что тепло расползается по пальцам, но внутренняя дрожь не исчезает — просто отступает вглубь, прячется, готовая вернуться при первом удобном случае.

Мы сели на лавочку у корпуса — холодная доска, влажная от росы, листья под ногами уже слиплись, тяжело оседая под собственным весом. На пустой кампусной аллее этот уголок казался почти декорацией: дерево, потерявшее почти всю листву, скамейка, бетонная дорожка, и две девушки, одна с которых слишком рано узнала, что жизнь умеет ломать без предупреждения.

— Я не дура, — сказала она, и голос у неё был без привычной бравады, честный, прямой. — Ты выглядишь так, будто встретила не призрака, а того, кто делает призраков. Если кто-то тебя тронул — скажи. Это не шутка. Я могу позвонить брату. Он в полиции на Леганитос. Он нормальный, не из тех, кому платят за молчание…

Слово «полиция» ударило в грудь не хуже лопнувшей струны. Не вверх — вниз. Прямо в ту часть сознания, которая всю ночь повторяла мне: скажешь — умрёшь. Или не ты одна.

— Никто меня не тронул, — прошептала я, опуская взгляд на мокрые листья под ногами, потому что смотреть ей в глаза значило бы признать, что внутри меня давно уже не усталость. — Просто… вымоталась. Учёба давит.

Она открыла рот, чтобы ответить, но мой телефон завибрировал в кармане. Вибрация была короткой, резкой, как толчок в ребра. Чай плеснул на руку — горячая боль, но она потерялась в другом, куда более остром ощущении: всё тело напряглось, как если бы внутри нажали невидимую кнопку.

Неизвестный номер.

Сердце просто остановилось. Без метафор. На долю секунды внутри не было ни звука. Экран светился, требуя открыть сообщение, и я открыла — потому что не открыть означало тянуть ту минуту, когда реальность становится окончательной.

Парковка за физфачем. 22:00.

Вторая вибрация пришла почти сразу — как продолжение первого удара.

Одна. Не придёшь — найду сам.

И внизу — чёрная корона. Не имя. Не подпись. Метка. Тот самый символ, который я мельком видела на его телефонном чехле. В тот день на велосипеде я подумала, что это просто стиль. Теперь — что это предупредительный знак, который я пропустила.

Зрение сузилось, как будто мир обступил меня плотным кольцом. Воздух стал тяжелее. Я смотрела на экран, не моргая, чувствуя только, как кожа на пальцах стягивается холодом.

Софи наклонилась ближе, её голос прорвался в моё сознание усилием:

— Кто это?

Горло сомкнулось. Попытка выдать хоть какую-то версию оказалась слабой, нелепой:

— Спам…

Слово упало безжизненно. Она поняла это мгновенно. Телефон выскользнул из моих пальцев, Софи схватила его раньше, чем он успел упасть. Прочитала. И побледнела так, что даже веснушки исчезли.

— Это не спам, — прошептала она, её голос дрожал, в нём звучал настоящий страх. — Вика… что за хрень? Кто это? Кто тебе пишет такое? Это угроза. Настоящая угроза. Кто это, чёрт возьми?!

— Софи, пожалуйста, — я попыталась забрать телефон, но она отдёрнула руку. — Не вмешивайся. Прошу тебя.

— Я уже вмешиваюсь! — её голос взлетел, сорвался, привлекая взгляды студентов, проходящих мимо. — Ты еле стоишь на ногах, тебе пишут такое, и ты хочешь, чтобы я «не вмешивалась»?! Мы идём в полицию. Прямо сейчас.

Внутри всё разорвалось. Не натянулось — разорвалось. Я вцепилась в край лавочки, чувствуя, как под пальцами деревяшка становится гладкой, как будто пыталась ухватиться за кусок реальности, который не уплывает.

— Нет! — я вскочила, ноги дрожали, но голос прозвучал неожиданно резко. — Это мои проблемы. Я решу сама. Одна.

Софи поднялась тоже, схватила меня за плечи, встряхнула, будто хотела вернуть меня в тело, из которого я мысленно выскользнула.

— Какая, нахрен, одна?! — Софи вскочила следом, схватила меня за плечи, её пальцы впились в ткань толстовки, сжали так, что было больно. Её глаза блестели от слёз, злость и страх переплетались так тесно, что одно невозможно было отделить от другого. — Ты не в фильме, Виктория! Это реальность! Настоящая, блядская реальность! Если кто-то тебе угрожает… если это какой-то психопат… Ты хоть понимаешь, насколько это серьёзно?!

— Понимаю, — сказала я, тихо, но твёрдо. — Поэтому я и прошу тебя… просто доверься. Не вмешивайся.

Слова были просьбой, но внутри — отчаянным приказом, потому что, если они сделают хоть один шаг дальше, следующий сделаю не я, а те, кто следят.

Она хотела продолжить спорить — я видела, как дрожит её нижняя губа, как сжимаются кулаки. Но я уже уходила. Прямо сейчас. С быстрым шагом, почти бегом, потому что иначе ноги просто откажутся идти.

Позади раздался всхлип Карлы — тихий, надломленный, как звук, который произносит человек, у которого отнимают то, что он хотел защитить. Софи выругалась грязно, отчаянно, но не побежала за мной.

И я шла — по аллее, мимо корпусов, мимо студентов, живущих обычной жизнью, где самое страшное — это проваленный зачёт или испорченный кофе.

А у меня в телефоне — время и место, назначенные человеком, который может лишить меня жизни так же легко, как удалить сообщение.

Страх давил, но под ним всё равно существовала слабая, нелепая мысль, от которой хотелось отказаться, но она не уходила: блондин мог бы сказать Лукасу уже вчера. Но не сказал. Он мог бы прийти утром. Но не пришёл. Значит ли это что-то? Возможно ли, что встреча — шанс?

Я сжала кулаки, чувствуя боль под ногтями. Сегодня вечером я узнаю ответ. И он может быть последним.

***

Парковка за физфаком выглядела так, будто здесь когда-то кипела жизнь, а потом её выключили одним щелчком — и забыли вернуть обратно. Один фонарь мигал, словно вот-вот умрёт, другой горел ровно, холодным, желтоватым светом. Асфальт был мокрым — значит, дождь прошёл, но в памяти этого дождя не было, потому что последние часы превратились в вязкую тёмную массу, где звуки и время теряли форму.

Я пришла заранее — на двадцать минут. Не чтобы показать смелость и не потому, что пунктуальность вдруг стала частью моего характера. Просто сидеть в комнате, видеть напряжённые лица Софи и Карлы, слушать, как они пытаются осторожно подойти к теме, которую я не могла назвать вслух, и ждать момента, когда любой звук в коридоре покажется шагами палача, — было хуже, чем тёмная парковка. Комната стала тесной, как клетка, и я поняла, что, если останусь там ещё минуту — сломаюсь раньше, чем он появится.

Я встала у бетонной колонны, прислонилась спиной, потому что так спокойнее — когда знаешь, что за спиной не окажется неожиданной тени. Холод проникал сквозь куртку, упирался прямо в позвоночник, но это хоть как-то заземляло. Думай, Виктория. Холодная голова — единственное, что у тебя есть. Если паника победит, он раздавит тебя, даже не поднимая руки.

У меня был план — или то, что я пыталась выдавать за план: слушать, не перебивать, понять, чего он хочет, пытаться вести диалог, хотя бы иллюзию диалога. Но тело жило по собственным законам: колени дрожали так, будто их стёрли наждачкой, а внутри всё вибрировало тонкой струной, готовой оборваться.

И тогда в темноте появился огонёк — маленький, оранжевый, спокойный.

Сигарета.

Я не увидела лицо сразу — только тень, двигающуюся прыжками света, пока фигура подходила ближе. Но узнать было легко: походка. Та самая — уверенная, неторопливая, чуждая сомнениям, походка человека, который не спрашивает разрешения у пространства, а просто занимает место, куда приходит.

Тот, кто сказал «кошка» так буднично, будто озвучил погоду. Тот, кто увидел меня вчера, свернувшуюся комком за углом, и почему-то решил, что я заслуживаю жить. И я до сих пор не понимала, почему.

Он вышел из темноты так естественно, будто темнота была частью его, а не фоном. Свет мигающего фонаря разрезал его лицо полосами: короткий белёсый шрам над бровью, усталые глаза — не злые, не добрые, просто слишком спокойные для человека, который привык видеть чужой страх каждый день. Светлые волосы тронули влажный воздух, сигарета тлела между пальцами, и дым растворялся в ночи, не оставляя запаха, только ощущение присутствия.

Чёрная кожаная куртка, тёмные джинсы, ботинки — простые вещи, но по тому, как сидели, было ясно: он выбирает качество, а не витрины. Он остановился в нескольких шагах, сделал затяжку — без суеты, как будто мы встретились здесь по заранее согласованному графику. И сказал:

— Пришла.

Голос ровный, низкий, чуть хрипловатый. Тон человека, который не повышает голос, потому что никогда не нуждался в этом, чтобы его услышали.

Я сглотнула, чувствуя, как пересохшее горло сопротивляется движению. Попробовала вдохнуть — воздух не входил как следует, как если бы лёгкие забыли свою функцию.

Он сделал шаг. И ещё один. На секунду свет погас, и я ощутила, как под ногами дрогнула земля — не потому, что она двигалась, а потому, что внутреннее равновесие сломалось. Когда фонарь вновь загорелся, он был ближе.

— Что тебе… от меня надо? — спросила я, и голос дрогнул настолько, что сама поняла: скрывать страх бессмысленно.

Голос дрогнул, сорвался на последнем слове, но я всё равно задала вопрос. Потому что молчание было хуже. Потому что, пока он отвечает, у меня есть время думать, анализировать, искать выход.

Он затянулся сигаретой снова — глубоко, медленно, будто у него не было никаких проблем с дыханием, будто он не стоял на тёмной парковке с девушкой, которая видела убийство — и двинулся ближе. Я чувствовала запах — кожи от его куртки, дорогой, качественной, сигарет — горький, въедливый, и ещё чего-то тёмного, взрослого. Одеколона, наверное, хотя запах был едва уловимым, не навязчивым.

Он посмотрел на меня так, будто уже всё решил до того, как я пришла.

— Ты была там, — сказал он спокойно, не оставляя места сомнениям. — Видела. Слышала.

Его слова не были обвинением. Даже не угрозой. Просто факт, озвученный человеком, который никогда не ошибается в наблюдении.

Я попыталась соврать — чтобы спасти себя, его, всех, кого могла вовлечь цепочка событий, — но ложь вышла слабой тенью:

— Я… ничего не видела…

Он отверг её без эмоций, почти мягко:

— Врёшь, — перебил он.

Это «врёшь» не нуждалось в доказательствах — он произнёс его так, будто анализировал меня как систему, а не как человека. И продолжил:

— Голос дрожит. Плечи подняты. Глаза уходят в сторону. Ты держишь руки в карманах, чтобы я не видел, как они трясутся. Классические признаки лжи.

Он смотрел на меня внимательно, изучающе, но без жестокости. Это было хуже — потому что человек, который не получает удовольствия от власти, обычно владеет ей лучше всех.

— Ты видела, как он умер, — сказал он тише, но вес слов стал только тяжелее. — И видела, кто это сделал. Лукаса. Меня. Нас.

Я ощутила, как память сама включает запись: влажный звук ножа, короткий хрип, провалившаяся тишина после чужой смерти. Тело чужое, страх свой.

— Пожалуйста, — выдохнула я, ощущая, как глаза наполняются горячими слезами, хоть я всеми силами пыталась удержать их. — Я никому не скажу… никогда. Просто… отпусти. Дай мне уйти. Я не хочу… я не буду…

Он слушал внимательно — не потому, что ему важно моё отчаяние, а потому, что он привык анализировать всё, что слышит. Докурил сигарету до фильтра, бросил окурок, раздавил его неторопливо — будто завершал не действие, а мысль.

— Я знаю, — сказал он.

Я моргнула, не понимая. Сердце пропустило удар.

— Что?.. — спросила я почти шёпотом.

— Знаю, что ты не скажешь, — повторил он спокойнее, чем следовало. — Поэтому ты ещё жива.

Слова легли между нами тяжёлой плитой. Я не двигалась, потому что знала — любое движение может нарушить странное равновесие, которое удерживало нас на одном уровне.

— Тогда… — я еле выговорила, каждое слово давалось как пытка. — Почему… почему ты… почему не рассказал Лукасу? Мог просто сказать ему… мог указать на меня… — голос сорвался, перешёл в хрип. — И всё. Мог… убрать меня сразу. Почему не убрал?

Он смотрел на меня внимательно, с лёгким удивлением, как будто в моём вопросе было что-то, чего он не ожидал. Пауза затянулась — не напряжённая, а просто долгая, будто он искал формулировку, которую я смогу выдержать.

— Потому что Лукас не стал бы просто убивать тебя, — сказал он наконец, его голос стал ещё тише, почти задумчивым.

Пауза.

— Он сделал бы хуже.

Отлично. Просто отлично.

Фраза прозвучала без нажима, без попытки напугать — просто как факт, который существует независимо от моего желания его слышать. Мне не нужно было воображение: тело само отреагировало быстрее мыслей. Колени ослабли так резко, что я смогла удержаться только потому, что бетонная колонна за спиной не позволила сползти на мокрый асфальт. Пальцы впились в шершавую поверхность, ногти выгнулись, ломаясь по краю — боль была слабее страха.

И именно в этот момент, сквозь гул паники, через шум пульса, который будто бил в виски изнутри, наконец включилось что-то более глубокое, чем инстинкт: мысль.

Если он

мог

сдать меня Лукасу, но не сделал этого — значит, я представляю для него интерес. Не эмоциональный, не человеческий — функциональный. Я не угроза, я ресурс. А ресурсы не уничтожают просто так. Пока я нужна — я жива. Теперь главное — понять, зачем.

— Тогда… — я собрала остатки голоса, стараясь не дать ему сорваться. — Зачем ты вообще вмешался? Жалость?

Слово вырвалось прежде, чем я успела его остановить, и прозвучало жалко, будто сказанное ребёнком, который ещё верит, что мир способен пожалеть.

Он коротко выдохнул, почти фыркнул — не от злости, а от того, что само предположение показалось ему нелепым.

— Жалость — роскошь, — сказал он ровно, как учитель, объясняющий аксиому. — У нас на неё нет бюджета. У Лукаса свои методы решения проблем… — он чуть поднял подбородок, взгляд стал жёстче. — А у меня свои.

Он смотрел прямо на меня, слишком долго, слишком пристально — так смотрят не для того, чтобы запугать, а чтобы разложить собеседника на слои и вытащить нужный. Я заставила себя выдержать этот взгляд, хотя всё внутри требовало отвернуться.

— Какие?..

Он сделал полшага, сокращая расстояние до того уровня, где чужое дыхание улавливаешь кожей. Это не было проявлением доминирования — это было намеренное погружение меня в его пространство, чтобы я не могла избежать смысла его слов.

— Я решил посмотреть, что ты за человек, — сказал он спокойно, словно объяснял выбор товара на полке. — Ты не убежала сразу. Не закричала. Не бросилась искать помощь. Ты сидела тихо, хотя была на грани. Ты не сделала ничего импульсивного. Это важно. И я сделал выводы.

Он наклонился чуть ближе. Его глаза стали уже, холоднее, как если бы я стала задачей, которую он решил, но хочет проверить ещё раз.

— Люди становятся интересными, когда делают выбор. Настоящий выбор. Особенно под давлением страха.

И тут во мне щёлкнуло: он не просто исполнитель — он наблюдатель. Он изучает поведение так же внимательно, как другие читают инструкции. Он определяет ценность людей по их реакции. И это делает его опаснее любого палача.

По крайней мере, сейчас.

— А если бы я сбежала? — спросила я, чувствуя, как голос едва держится. — Тогда, сразу… после всего?

Он ответил тихо, почти не меняя интонации, но каждое слово упало так, будто он вложил в него вес камня:

— Не успела бы.

Не было угрозы. Не было жестокости. Только уверенность человека, который знает собственные возможности и не считает нужным их описывать. Это было страшнее любого «я убью тебя».

Он выпрямился, отступил чуть в сторону, вернув мне личное пространство не из уважения, а потому что оно больше не имело значения. Взглянул на часы — жест ленивый, будто время существовало только номинально. Потом прислонился к колонне рядом со мной, как если бы мы обсуждали расписание лекций.

— Успокойся, кошка, — сказал он, и в голосе скользнула усталость, такая тонкая, что её можно было принять за насмешку. — Если бы я хотел убрать тебя — ты бы уже числилась в статистике несчастных случаев. Я позвал тебя сюда, чтобы объяснить правила.

«Кошка» прозвучало почти буднично — будто это не кличка, а констатация: вот твоя роль. Вот место, куда я тебя поставил. И я почувствовала, как внутри холодеет: он действительно выделил мне статус. Не жертвы — модулируемого элемента. Фигуры в чужой партии.

— Ты сам… нормально спишь после такого? — спросила я, не удержавшись.

Он моргнул, словно вопрос не вписывался в ожидаемый сценарий. Посмотрел на корпуса университета, которые светились в темноте обычными человеческими окнами — как мир, где нет места таким разговорам. Пауза была длинной — не для драматичности, а потому что он действительно взвешивал слова.

— Лучше, чем спала бы сестра Лукаса, если бы тот ублюдок успел, — сказал он наконец.

Пауза.

— Намного лучше.

И всё стало на свои места. Он — не чудовище, которое убивает ради удовольствия. Он — механизм, который защищает своё по тем правилам, что существуют в его среде. В этом нет оправдания. Но есть логика. И эту логику невозможно сломать словами о морали.

Я сжала руки в кулаки:

— А если я пойду в полицию? — спросила я, хотя знала ответ. Хотела услышать его голосом, чтобы перестать питать даже остатки иллюзий. — Расскажу всё. Дам показания. Назову имена.

Он даже не повернул голову, продолжая смотреть вдаль:

— В полиции есть люди Лукаса. И его отца. Твоё заявление разойдётся по кабинетам, и ты исчезнешь раньше, чем тебя кто-то выслушает. Или тебя оставят живой — на время. Это хуже.

— Это… не честно, — сказала я почти шёпотом.

Он повернулся ко мне медленно, очень медленно, как будто давал мне время привыкнуть к мысли, осознать реальность:

— Ты уже не ребёнок, Виктория, — сказал он тихо, и впервые в его голосе промелькнуло что-то похожее на сожаление. — Мир не честный. Он никогда не был честным. И дети, которые верят в сказки о справедливости — умирают первыми.

Меня пронзило током — не от слов, а от того, что он произнёс моё имя так легко, будто знал его всю жизнь.

А он продолжил, перечисляя факты, как читая досье:

— Виктория Лэнгли. Девятнадцать. Второй курс. Архитектура. Комната двести четырнадцать в «Модеус-Холл». — Он задержал взгляд, отмечая детали моего лица. — Значки на рюкзаке — больше десятка. Аниме. Манга. Группы. Карамельный латте — твой стандартный заказ. Банановый йогурт — ненавидишь. Каждый раз морщишься, когда Карла ест его утром.

Он наблюдал за мной — не на эмоции, не на страх, а на реактивность. На то, как быстро я проваливаюсь внутрь себя, как оцениваю то, что слышу.

— Родители живут в Сагунто, в двух часах отсюда. Отец — инженер. Мать — учительница. Дома кот по кличке Тэш. И да, ты звонишь им раз в неделю. Воскресенье, вечер.

Сердце рухнуло вниз, как груз, который сорвался с троса. В теле появился тот особенный холод, который начинается в груди и постепенно разливается по рёбрам, опускаясь в живот. Он знал абсолютно всё. Не только очевидное. Не только внешнее. Он собрал мою жизнь по мелким, разбросанным деталям, как пазл, который я и сама не считала чем-то значимым.

— Я внимателен к деталям, — сказал он, потирая переносицу усталым жестом. — Это моя работа.

Фраза была настолько будничной, что от этого становилось только страшнее.

— И я вообще не должен этим заниматься, — добавил он низко, скорее себе, чем мне. — Не моя зона ответственности.

В его голосе появилась усталость — настоящая, тяжёлая. На одну секунду он перестал быть инструментом чужой власти и чужой воли. На секунду это был человек, которого раздражает собственная загруженность, который выматывается не кровью, а бесконечными задачами, навешенными кем-то сверху.

Секунда исчезла. Плечи расправились, взгляд вернулся в прежнюю плоскость — холодную, чистую, рабочую.

— Сейчас ты — проблема, — сказал он ровно. — Маленькая. Управляемая. Контролируемая. Но если начнёшь говорить, паниковать, дергаться — придётся устранить. Быстро и тихо.

Он проговаривал это так уверенно, как будто в его жизни уже были десятки подобных разговоров. И он точно знал, в какой момент люди перестают слушать и начинают кричать.

Блондин пошёл вперёд — в зону, где фонарь уже не доставал, и только влажный блеск асфальта отражал редкие отблески света. И, не оглядываясь, бросил:

— Пойдём. На холоде не работаю. Руки мёрзнут, это мешает думать. Тебе нужно объяснить правила игры, чтобы ты не умерла раньше срока. И чтобы я не тратил время на уборку.

Я вдохнула глубже, чем позволяла грудь. Воздух резанул изнутри, но мозг прояснился. В такие моменты тело само решает, что пора включить режим выживания — тот самый, где эмоции уходят в фон, а остаётся только наблюдение, анализ и память.

Я пошла за ним. Не из доверия, не из надежды. Из отсутствия альтернатив. Любой другой выбор привёл бы к моему телу на холодном асфальте. Я это понимала так ясно, что не требовалось дополнительных объяснений.

Его шаги звучали уверенно. Мои — едва слышно, будто я пыталась занимать как можно меньше пространства. Он не оборачивался: был уверен, что я не сверну. Человек идёт впереди только тогда, когда знает, что тот, кто сзади, не рискнёт сбежать.

Парень остановился у края парковки, там, где свет фонаря растворялся в темноте. Прислонился к металлическому ограждению, достал новую сигарету. Оранжевый огонёк вспыхнул, на секунду осветив углы его лица.

Всё ещё не глядя на меня, затянувшись, он сказал:

— И запомни, Виктория.

Имя прозвучало иначе — не просто факт, а маркировка. Проверка того, насколько я выдерживаю давление. Насколько я контролирую дрожь, мысли, голос.

Он выдохнул дым в ночь.

— Если бы я захотел тебя убрать — ты бы вчера не дошла до общежития.

Пауза вытянулась. Я ждала конца фразы, знала, что он будет, и всё равно не была готова.

— Ты бы оказалась в мешке в багажнике. Или в реке. Или в лесу. Нашли бы через месяц. Или не нашли бы.

Я выдохнула резко, будто меня ударили под рёбра. Живот свело, пальцы автоматически нашли ограждение — холодный металл больно впился в ладони, но удержал на ногах. Воздух вернулся медленно, с трудом.

Он повернулся ко мне наконец, медленно, его лицо было освещено только тлеющей сигаретой и далёким светом фонаря. Тени играли на его лице, делая черты резче, жёстче.

Блондин повернулся ко мне. Свет фонаря размывал черты, оставляя только линии лица, подчёркнутые огнём тлеющей сигареты.

— А ещё…

Он сделал шаг. Я отступила рефлекторно, спиной упираясь в металл. В его глазах не было угрозы — потому что угроза предполагает эмоцию. Там была только оценка, отсутствие эмоций тоже может быть оружием.

— Тот, кто взломал мозаику Лэндона на первом экзамене по архитектурной графике, — он чуть усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз, — не такая простушка и тихоня, как старается выглядеть.

Меня снова пробило током. Мозаика Лэндона. Это было два месяца назад, в самом начале семестра. Сложнейшая задача по построению геометрических узоров, которую никто не мог решить. Я решила её за двадцать минут, когда все остальные сдались. Преподаватель был в шоке. Одногруппники смотрели на меня как на инопланетянку.

Я никогда не рассказывала об этом всерьёз. Не обсуждала. Не освещала. Он добрался даже туда.

Фонарь мигнул — трижды, будто отмерил время до следующего шага.

Его тень легла на меня плотным силуэтом, полностью перекрывая свет. В этот момент я ясно поняла, что стою в границе его мира — и от того, как я сейчас держусь, зависит, оставят ли меня жить внутри этой границы или вытолкнут за неё навсегда.

Собеседник, не палач

Он повернулся и пошёл к машине уверенно, размеренно — шаги звучали ровно, будто указывали мне траекторию, из которой нельзя выйти. Темнота закрылась за его силуэтом так естественно, будто поглощала свои собственные тени. Я стояла секунду, может меньше, сжимая ладони в карманах так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя тонкие полосы боли — единственное, что доказывало, что я ещё здесь, не растворилась.

Беги. Сейчас. Пока между вами есть расстояние, пока он не увидел.

Но тело реагировало быстрее мыслей. Внутри уже стояла ясная, неприятная логика: бежать некуда. Он найдёт. Он уже доказал это — точностью фактов, вниманием к деталям, самой структурой своего присутствия рядом со мной.

Я пошла следом.

Машина стояла в самом дальнем углу парковки — там, где фонари сдавали позиции, оставляя пространство в полутени. Чёрный седан с гладким силуэтом казался частью этой темноты. Тонированные стёкла не отражали ничего, кроме мигающего света — как закрытые веки. Номера — стандартные, но я не сомневалась, что они существуют только несколько часов, пока их не заменят.

Он открыл пассажирскую дверь — уверенно, без жеста, который можно было бы принять за вежливость. Просто действие, закрепляющее контроль. Я села — кожа сиденья холодная, неподатливая, и этот холод пробирался сквозь кожу сразу, как предупреждение. В нос ударила смесь запахов: дорогая обработанная кожа салона, сигареты — те самые, которые он курил на парковке, — и что-то тяжёлое в основе аромата, металлическое, отдающее техничностью оружия, которое недавно чистили.

Дверь захлопнулась тихо, но звук был окончательным, будто зафиксировал моё положение внутри.

Он сел за руль — движение было плавным, бесшумным. Двигатель я услышала только телом: ровная вибрация под позвоночником, почти успокаивающая, если забыть, где я нахожусь. Машина поехала мягко, будто скользила, а не ехала. В салоне стояла почти совершенная тишина — только шуршание шин по влажному асфальту и тонкий свист ветра.

Я откинулась на холодную дверь, пытаясь поймать ритм собственного дыхания. Посмотрела на руки — они лежали на коленях чужеродно, будто я их временно одолжила. Дрожь не прекращалась, просто стала внутренней — мышцы вибрировали ровно, болезненно. Я попыталась собрать пальцы в кулак, но дрожь от этого только концентрировалась.

В ушах стоял гул — высокий, звенящий, будто кто-то выключил звук в мире и оставил только белый шум. Голова была странно лёгкой, пустой, будто я плыла под водой. Тело, наоборот, тяжелело — мышцы наливались свинцом, грудная клетка будто сдавливалась изнутри. Желудок реагировал короткими спазмами, сердце било так быстро, что успевало пугать само себя.

Вдох на четыре. Выдох на шесть. Делай хоть что-то, что работаешь ты, а не страх.

Ритм не поддавался. Сердце игнорировало любые попытки упорядочить его.

И тогда ударила память — резкая, без перехода.

Тот двор. Вчера. Мокрый асфальт, запах сырости, кровь, которая висела в воздухе тяжёлым привкусом. Мерцающий фонарь над головой. Тело, лежащее неровно, будто его сгибали, ломали до этого. Хрип — последний, рваный, внутри которого уже не было дыхания. И взгляд. Его взгляд на меня — короткий, конец секунды, но этого хватило, чтобы запомнить пустоту внутри глаз.

Я моргнула резко, и воспоминание ушло, но привкус металла во рту остался. Я провела языком по зубам — не исчез. Сглотнула — тоже не исчез. Тело хранило память лучше, чем сознание.

— Меня зовут Адриан, — сказал он спокойно. Голос мягкий, низкий, с небольшим испанским оттенком в окончаниях — не украшение, а выученная привычка взрослой речи. — Адриан Велес.

Имя прозвучало слишком прямо. Если он даёт его — он уверен, что я останусь в живых до утра. Имя — инструмент, который нельзя раздавать без решения. Значит, решение принято.

Я не ответила. Глаза скользнули по пространству впереди: влажное стекло, редкие огни, пустые улицы, тени между домами. Всё выглядело как декорация — слишком ровное, слишком неподвижное.

Адриан вёл молча. Руки на руле лежали спокойно, без напряжения — пальцы длинные, мертвенно уверенные. На правом безымянном — тонкое серебряное кольцо, простое, незаметное, но явно не случайное. На той же руке — белый шрам у основания большого пальца. Старый. Достаточно глубокий, чтобы оставить след навсегда. Ножевое ранение? Или что-то ещё?

Он ни разу не посмотрел в зеркало заднего вида. Ни малейшей проверки, ни тени сомнения. Либо дверь заблокирована, либо ему не нужны дополнительные меры — он уже знает, что я останусь здесь, независимо от того, чего я хочу. Он относился ко мне так же, как относятся к объекту, который не способен изменить ситуацию.

Дыхание у него было ровным — я различала этот ритм в тишине. Пять секунд между вдохом и выдохом. Контролируемо, точно, как у человека, который давно тренировал своё тело слушаться, а эмоции — не мешать. Моё дыхание звучало иначе чисто, как у загнанной собаки: слишком частое, сбивчивое. Похожее на попытку удержаться на поверхности, когда уже начали тонуть.

Он всегда дышит так ровно? Если да — у него, вероятно, нет состояния, в котором он теряет контроль. Даже в момент удара. Даже в момент, когда решает, кому жить. Полезное наблюдение. Пометка на случай, если придётся когда-нибудь угадать его действия заранее.

Мы проехали мимо главного корпуса. Огромная тёмная громада, чёрные окна, пустые ступени — в этом тумане он казался чем-то погребальным. Вчера я бежала рядом с ним, цепляясь за воздух, с мокрыми от слёз щеками. Сегодня я еду мимо в машине человека, рядом с которым нормальная логика перестаёт работать. Суточная разница, которая делит жизнь на «до» и «после».

Жизнь — странная штука. Один день — и ты уже в другой реальности.

Город спал. Улицы лежали без движения, словно освободившиеся от людей декорации: ни шагов, ни голосов — только отражения фар в закрытых витринах. Лужи отражали неоны «24/7» и «Бар», словно сами вывески не понимали, почему сейчас работают. Кампус пустел до неприродной тишины, и эта тишина подменяла собой реальность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А если я закричу? Прямо сейчас. Дёрну ручку двери — если она, конечно, не заблокирована. Закричу в пустоту. Кто-то услышит? Или ночь проглотит звук, как проглатывает всё остальное?

Но я не кричала. Я считала.

Минуты. Повороты — первый, второй, третий. Фонари — каждый тусклый круг света отмечал путь, словно метки на маршруте, который я не выбирала. Я считала даже моменты, когда он моргал — редко, будто функция организма, которой он не придаёт значения. Считала всё, лишь бы не считать вероятность того, что меня убьют в ближайший час.

Он свернул в узкий переулок возле старого факультета журналистики — корпус давно закрытый, окна забиты досками, граффити разрастаются по стенам, как растения на заброшенном здании. Переулок был тёмным, глухим. Свет фар вырывал из него отдельные детали: мусорные баки, металлическую лестницу, следы обуви в грязи. Всё казалось зоной, где давно не ходили люди, только случайные тени.

Мы остановились у низкого одноэтажного здания. Фасад облупился, коричневая краска держалась только на некоторых участках. На двери висела выцветшая вывеска «Причал» — буквы провисли, одна почти оторвана. Но внутри горел свет. Тихий. Уставший. Словно это место давно привыкло работать без свидетелей.

Адриан заглушил двигатель. Тишина стала резче, чем звук мотора. Я слышала собственное сердце так ясно, как будто оно билось в горле.

Адриан припарковался прямо перед входом, заглушил мотор. Тишина стала оглушительной. Только стук моего сердца и далёкий шум ветра.

Он вышел первым. Обошёл машину, открыл мне дверь точно, без усилия:

— Выходи, — сказал он тихо, но в голосе была сталь.

Воздух ударил холодом — достаточно, чтобы вернуть мне способность двигаться. Я вышла. Ноги подкашивались, но я удержала равновесие. Внутри уже не было иллюзий: идти надо туда, куда он ведёт. Любая альтернатива — короче.

Дверь распахнулась от лёгкого толчка его плечом. Колокольчик над ней звякнул — звук старый, застойный, будто принадлежащий месту, где больше никто не должен был появляться. Этот звон пробежал по позвоночнику, оставив неприятное дрожание.

Внутри было тепло, почти слишком. Одна лампа над барной стойкой давала жёлтый свет, вытягивая тени в длинные полосы. Запах кофе висел плотным слоем — свежемолотое зерно и корица. Под этим — нотка горечи, почти медицинской, будто здесь хранили настойки или крепкий алкоголь, который не продают обычным клиентам.

Пол скрипел. Доски прогибались под моим весом, будто проверяли, насколько я уверена в своём шаге. На стенах — чёрно-белые фотографии Мадрида: узкие улочки, старые балконы, пустые площади. Между ними — виниловые пластинки в рамках, имена, которые я не знала, но по которым было видно, что здесь уважают прошлое.

В углу стояла кофемашина — массивная, медная, с рычагами, которые напоминали инженерный механизм. Она явно была дороже, чем вся мебель в нашей общаге, и существовала в этом пространстве как сердцевина комнаты.

Мебель была старой, но качественной: тёмное дерево — орех или дуб, отполированное до блеска. Кожаные стулья с потёртыми спинками. Барная стойка из массива, с трещинами, которые кто-то залил эпоксидной смолой, создав узоры, похожие на реки. Всё говорило: это место жило. Давно. И видело многое.

И тогда я увидела фотографию. Двое парней. Старая, слегка выцветшая плёнка. Один — Адриан, моложе, с длиннее волосами, ещё без шрама, и с улыбкой, которую трудно представить на его сегодняшнем лице. Второй — парень с глазами, очень похожими на его, но холоднее. Тёмные волосы, острые скулы, взгляд, в котором уже тогда читалась жесткость.

Лукас?

Я оторвала взгляд слишком резко, будто могла от этого стереть увиденное. Но сердце уже отметило главное: их связь была не случайной. И она глубже, чем просто работа.

Адриан прошёл к дальнему столику, включил лампу над ним — её свет был мягче, но тень от него делала угол комнаты почти камерным. Он указал мне на стул:

— Садись.

Я села. Кожа стула встретила меня холодом. Руки легли на стол — поверхность гладкая, тёплая от лампы, но мне казалось, что тепло не доходит до ладоней. Дыхание всё ещё сбивалось, хотя я пыталась уловить хоть какой-то ритм.

Адриан достал из-под стойки бутылку воды — толстое стекло, без маркировки, та самая анонимность, которая тревожит больше любого бренда. Он налил воду в стакан, поставил передо мной так спокойно, словно мы обсуждали домашку по статистике, а не мою жизнь. Капли конденсата стекали по стенкам, оставляя мокрые дорожки, и мне казалось, что даже они понимают ситуацию лучше меня.

Он сел напротив. Скрестил руки. И просто смотрел — долго, неподвижно, точно оценивая степень повреждения объекта после аварии.

— Мне нужна твоя память, — сказал он тихо, расслабленно, но в голосе чувствовался металлический каркас. — Ты видела лица вчера. В подворотне. Запомнила?

Горло мгновенно пересохло. Взяла стакан, отпила — ледяная вода обожгла глотку, и только этот холод позволил выдавить слова:

— Да. Запомнила.

Запомнила так, что забуду только вместе с жизнью. Семеро. Их глаза. Их движения. Их реакция на нож. Их реакция на хрип умирающего. Эти лица врезались в память, как гвозди, которые уже не вытащить.

Адриан кивнул — спокойно, уверенно, будто результат был предсказуем.

— Через восемь дней будет благотворительный вечер, — начал он, сложив пальцы в замок. — Большой зал ректората. Деканы. Спонсоры. Деньги. Камеры. Шампанское. Политические улыбки.

Он говорил о вечернем приёме, как о техпроцессе: сухо, чётко, с пониманием всех узловых точек.

— Там будут все семеро. В одном месте. В одной комнате. В тесном круге.

Сердце рванулось вниз, как камень, брошенный в воду: тяжело, без возможности подняться..

— Ты пойдёшь со мной, — продолжил он, как будто обсуждал меню на ужин. — Будешь стоять рядом. Улыбаться, когда скажу. Кивать, когда нужно. Изображать мою девушку, спутницу, студентку — кем угодно, кого я придумаю.

Он наклонился вперёд, его лицо оказалось ближе, я видела каждую морщинку в уголках глаз:

— И будешь запоминать. Всё. Абсолютно всё.

Он перечислял требования почти нежно, но каждое слово ложилось на сознание тяжестью приказа:

— Кто первым подаёт руку. Кто избегает контакта. Кто выбирает воду. Кто — алкоголь. Кто проверяет телефон чаще нормы. Кто притворяется заинтересованным, но смотрит мимо. Кто реагирует на твоё появление. Кто делает вид, что не заметил.

Он говорил это так, будто описывал схему наблюдений для следственного эксперимента, а я сидела и чувствовала, как тело постепенно немеет от осознания: моя жизнь стала задачей, которую мне не заказывали, но придётся выполнить.

— Ты будешь моими глазами, — подвёл он итог. — Потому что никто не заподозрит девчонку со студентческим пропуском. Ты — статист. А статисты видят всё.

Он откинулся назад, достал сигарету, прикурил. Дым потянулся вверх, тонкой линией растворяясь в свете лампы.

— Это… всё? — спросила я. — Просто смотреть?

— Пока всё, — подтвердил он. — Дальше — по обстоятельствам.

Дальше. Значит, это только точка входа.

— А если я откажусь? — слова выскочили сами.

Адриан не ответил сразу. Просто достал телефон, разблокировал, открыл камеру — и повернул экран ко мне.

Прямой эфир. Красная точка «LIVE».

Наша комната.

Софи спала, свесив руку вниз, нечаянно касаясь пальцами пола. Карла свернулась клубком, одеяло сползло с плеча, тело выглядело беззащитным.

Ракурс был идеальный — сверху. С полки шкафа. Видно всё.

Мой пульс сорвался в пропасть. Я почти не ощущала собственное тело.

— Тогда утром, — сказал Адриан ровно, почти безэмоционально, — они проснутся без тебя. И начнут искать. Полиция подключится. Родителям позвонят. В университете объявления появятся.

Он затянулся. Выдохнул.

— Безуспешно.

Холод прошёлся внутри так, будто грудную клетку выложили льдом.

— Ты… поставил камеры? — голос был почти беззвучным. — Следишь за мной? За ними?

— Я слежу за источниками риска, — сказал он. — Ты — риск. Маленький, контролируемый, но риск.

Он убрал телефон, и это движение — спокойное, почти уставшее — было страшнее любой угрозы.

— Теперь правила, — сказал он тихо, но так, что я инстинктивно выпрямилась. — Слушай внимательно.

Он поднял глаза, и в этих глазах впервые за всё время мелькнула не злость, не холод — усталость. Глубокая.

— Первое. После одиннадцати вечера ты не выходишь из общаги без моего разрешения. Никаких исключений.

— Правило второе: если я пишу тебе сообщение — отвечаешь в течение двух минут. Максимум трёх, если ты в душе. Но телефон всегда при тебе. Всегда. Даже когда спишь.

— Правило третье: если я звоню — берёшь трубку. Всегда. Даже если лекция. Даже если экзамен. Даже если ты в туалете. Выходишь, отходишь, но берёшь.

Он сделал паузу, посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде было что-то странное — не злость, не жалость. Усталость. Глубокая, выжигающая изнутри усталость.

— Нарушишь хотя бы одно правило — и я не убью тебя, Виктория. Я просто перестану тебя защищать. А без моей защиты… — он слегка покачал головой, будто обсуждал прогноз погоды, — суток не протянешь.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

— А без моей защиты ты не протянешь и суток.

Защищать. Не «держать в живых». Не «контролировать». Защищать. Значит ли это, что кто-то ещё знает о том, что я видела? Кто-то, кроме него? Кто-то, кто захочет меня убрать?

Я сглотнула. Голоса не было. Только сухой ком в горле, который не проходил.

Он встал, подошёл к кофемашине, включил её. Пар поднялся вверх, запах кофе заполнил помещение — густой, горький, будто приспособленный маскировать эмоции.

Он повернулся ко мне, облокотившись о стойку:

— Ты пьёшь кофе? — спросил он, словно разговор стал о чём-то бытовом.

Странный вопрос. После всего, что он сказал.

Я кивнула, и он приготовил эспрессо — быстрым, уверенным движением. Поставил передо мной. Я отпила. Горечь обожгла язык, и мозг включился резче, чем от воды.

Я взяла её. Руки дрожали, чашка звякнула о стол, когда я её подняла. Отпила. Горький. Почти как правда. Жжёт язык, обжигает горло, но прочищает голову. Я отпила ещё раз.

— Почему я? — спросила я, когда чашка коснулась стола. — Почему не убрать сразу?

Адриан взял свою чашку. Отпил. Посмотрел на меня поверх края.

— Потому что ты можешь быть полезна.

Полезна. В его мире это, наверное, комплимент. Я поставила чашку. Она звякнула о блюдце.

Пауза. Он усмехнулся — сухо, без тёплоты.

— Не переживай, — сказал он. — Это звучит хуже, чем на самом деле.

Он допил кофе одним глотком. Поставил чашку в раковину. Повернулся ко мне:

— Поехали. Время позднее.

Обратная дорога прошла в тишине. Я смотрела на окна корпусов — тёмные, одинаковые, будто город постепенно терял форму. Он не смотрел на меня ни разу.

Когда машина остановилась у общаги, на часах было за два часа ночи. Зелёные цифры светились мёртвым светом.

Я потянулась к ручке двери, но его голос остановил меня:

— Виктория.

Я замерла, рука повисла в воздухе, и медленно обернулась, чувствуя, что внутри всё стягивается в один тугой узел, который невозможно развязать.

— Завтра в девять вечера, — сказал он всё тем же спокойным голосом, — ты отправляешь сообщение: «Всё спокойно». Каждый день. В девять. Без пропусков.

Он посмотрел прямо в глаза:

— Если не напишешь — я приеду. А ты не захочешь, чтобы я приезжал без предупреждения. Понятно?

Я кивнула. Горло было сухим, слова не шли.

— Вслух, — потребовал он тихо.

— Понятно, — выдавила я.

Он кивнул. Отвернулся обратно к лобовому стеклу.

— Иди.

Я открыла дверь. Холод ударил в лицо резким, честным воздухом улицы — тем самым, который не умеет обманывать. Вышла. Ноги едва держали, но я заставила себя идти ровно, будто кто-то смотрел на осанку. Дверь машины захлопнулась за спиной — мягкий, но окончательный звук, напоминающий, что обсуждения закончились.

Машина уехала. Я услышала шипение шин, и тишина вернулась — вязкая, ночная. Мир плыл, будто земля под ногами потеряла опору.

Фонарь мерцал — две секунды света, две секунды темноты. В эти провалы я почти физически ощущала взгляд в спину, дыхание у затылка, руку, которую я не могла позволить себе представить слишком подробно. Я шла вперёд, не оборачиваясь.

В общаге пахло привычным бедным уютом: старым линолеумом, чужой едой, дешёвым порошком. Лифт, как всегда, умер после двух ночи. Пять этажей пешком — и каждый шаг отдавался в коленях так, будто тело пыталось предупредить: ты устала больше, чем признаёшь.

На втором этаже бутылка покатилась от моего шага и ударилась о стену — глухо, резко. И я замерла, потому что в этом звуке было слишком много правды о моей хрупкости. Пульс бился в висках до боли.

Коридор встретил тусклой лампочкой. Грязноватой. Одинокой. Двери одинаковые, как клетки. За каждой — чужая жизнь, не подозревающая, что на третьем этаже идёт девочка с новым набором правил в голове и с камерой, которая смотрит на её постель.

Ключ вошёл в замок только с третьего раза. Ладони всё-таки дрожали, хотя я убеждала себя, что взяла себя в руки. Дверь скрипнула — тихо, будто боялась разбудить подруг.

Комната была такой же, какой я оставила её утром: душной, чуть сладкой от клубничного дезодоранта Софи и ванильного лосьона Карлы. На столе — мой холодный кофе, заброшенный утром, теперь покрытый тонкой плёнкой. Простые запахи, простые вещи, которые сегодня казались предметами из прошлого.

Софи спала, раскинувшись на животе, и выглядела так же мирно, как вчера, как неделю назад, как всегда. Карла свернулась комком, спрятавшись в одеяло. Я смотрела на них и чувствовала, как внутрь медленно, почти бережно, входит чужое понимание: я уже не часть их мира. Я между. Между безопасной наивностью и чем-то новым, тёмным, требовательным.

У столика валялась выпавшая закладка, манга раскрыта, как будто ждала меня вечность. Скетчбук покрыт тонким слоем пыли — как доказательство того, что время успело пройти именно здесь, пока я жила чужой ночью.

Я села на кровать — и услышала знакомый скрип матраса. Раньше он раздражал. Сейчас — почти утешал. Почти.

Потолок был мне знаком — каждая трещина, каждая линия. Мы когда-то с Софи рисовали в них созвездия. Тогда — игра. Сейчас — карта мест, в которые мне нельзя возвращаться.

В комнате было тихо. Только ровное дыхание подруг и тиканье моих дешёвых часов на стене. Тик-так. Тик-так. Каждый удар — как напоминание: время пошло. Восемь дней. Семь ночей. Шесть…

Я закрыла глаза, но тут же открыла их снова. Мой взгляд сам нашёл верхнюю полку шкафа. Камеру. Маленькая чёрная точка, едва заметная, но теперь — слишком очевидная. Объектив смотрел на мою кровать. На нас. На всё, что происходит, когда мы считаем себя в безопасности.

И внутри что-то изменилось. Даже не сломалось — сформировалось. Страх перестал быть орудием против меня и стал инструментом, который можно держать в руках.

Я поднялась. На цыпочках подошла к шкафу. Достала телефон, включила слабый фонарик. Свет поймал отражение объектива — блеск, который я уже не могла игнорировать.

Объектив отражал свет фонарика — крошечная точка, как глаз насекомого. Она смотрела на мою кровать. На Софи. На Карлу. Снимала нас, пока мы спали, пока переодевались, пока плакали, пока смеялись. Видела всё.

Я протянула руку. Пальцы дрожали — но уже не от страха, а от злости, которая разливалась в груди горячей волной. От бессилия, которое превращалось в ярость.

Подцепила ногтем край. Камера держалась на двустороннем скотче — профессионально, аккуратно, почти незаметно. Потянула. Скотч отклеился с тихим, едва слышным чпоком — липким, противным звуком, как будто сама комната выдохнула с облегчением.

Я посмотрела прямо в объектив.И медленно, без звука, одними губами, чётко, чтобы он прочитал по губам, если смотрит, произнесла: «Я знаю».

Две секунды я держала её так. Смотрела в камеру, как в глаза живого человека. Как в глаза Адриана.

Потом опустила руку.

Потом завернула камеру в свой старый серый свитер — тот, что пахнет домом и теплом. Свёрток получился маленьким, тёплым. Я сжала его в руке, чувствуя, как ткань мнётся под пальцами.

Подошла к шкафу. Открыла нижнюю полку — ту, где я хранила старые вещи, которые не носила, но не могла выбросить. Засунула свёрток в самый дальний угол, под стопку манги — под "Тетрадь смерти", под "Атаку титанов", под "Токийского гуля". Под всё, что когда-то спасало меня от реальности, давало мне другой мир, куда можно было сбежать.

Я вернулась к кровати медленно, будто ноги всё ещё решали, чьи они теперь.

Вернулась к кровати. Села. Посмотрела на Софи — и почувствовала: она даже не догадывается, насколько тонкой стала граница между её спокойным сном и чужим решением. Карла — тоже. И если я ошибусь, эти двое окажутся втянуты туда, куда они не должны попадать.

Я не легла сразу. Просто сидела, опустив голову, и смотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Странно. Только что, в машине, в кафе, на парковке — пальцы прыгали, тряслись, не слушались. А теперь — тишина. Абсолютная. Как будто тело наконец-то поняло: истерика кончилась. Паника прошла. Теперь начинается работа. Выживание.

Я сняла мокрые ботинки, аккуратно поставила их у стены — почти машинально, вспоминая голос мамы, который звучал в голове странно неуместно. Легла на спину. Шкаф остался за плечом — даже завёрнутая камера всё ещё существовала для мозга как угроза.

Выдохнула. Длинно. Медленно. До самого дна лёгких. Воздух вышел тёплым, почти горячим. Словно я держала в себе весь этот вечер, весь этот кошмар — машину, кафе, правила, камеру — а теперь выпустила. Выдохнула и освободила место для чего-то нового.

Я потянулась к телефону на тумбочке. Экран загорелся ярко в темноте, слепя глаза. Пол третьего.

Нет сообщений. Пока нет.

Я открыла контакты. Создала новый. Без имени — просто буква "А". Ввела его номер — тот, с которого пришло сообщение про парковку. Сохранила.

Потом открыла будильник. Поставила на 20:55. Каждый день. С повтором. "Написать сообщение".

Три слова. "Всё спокойно."

Положила телефон обратно на тумбочку. Экран погас. Темнота вернулась.

И в этой темноте я вдруг поняла, что слёзы даже не пытаются появиться. Не осталось ресурса. Или смысла.

Я улыбнулась едва заметно — не от облегчения. От ясного, простого понимания:

Страх — это не враг. Страх — это катализатор. Это энергия, которая заставляет тебя двигаться, думать, выживать.

И я научусь его использовать. Я научусь играть по их правилам.

А потом найду способ создать свои.

Мир держится на информация

Три длинных, неприятно вязких дня, в которых я пыталась играть нормальность, а мозг жил в режиме тревоги, реагируя на любой звук — хлопок двери, шаги в коридоре, чужое уведомление. Тело стояло в очереди за обедом, разговаривало с подругами, писало лекции; а где-то под кожей шло непрерывное сканирование пространства, как будто я встроила себе подпрограмму «выжить при любом раскладе».

Софи считала, что у меня нервяк перед сессией. Карла прописывала магний и «высыпаться, Вика, пожалуйста». Итан звал в кино, я отвечала «завал», и он делал вид, что не обижается. Я тоже делала вид.

Я смеялась, кивала, поддакивала — и видела со стороны, насколько плохо выгляжу в этой роли. Как человек, который пытается играть комедию после того, как видел сцену убийства за углом театра.

Учебники не работали. Взгляд скользил по строчкам, но слова не складывались в смысл — как если бы язык текста и язык мозга вдруг оказались несовместимыми. Я читала один абзац по архитектурной композиции три раза, и каждый раз вместо чертежей всплывало то, что действительно отпечаталось: влажный звук удара, короткий хрип, пустая тишина, в которую мир провалился.

Еда превращалась в картон. Софи сунула мне сэндвич — я прожевала, проглотила, но вкус исчезал мгновенно, будто я ела нечто символическое, а не реальное.

Зато вспышки были яркими: мерцающий фонарь над двором, оранжевый огонёк сигареты, серые глаза в упор: «Ты была там.»

И нож, блеснувший в чужой руке, — движение, которое нельзя забыть. Оно врезается в память так, будто кто-то проводит по мозгу холодным скальпелем.

Я была уверена, что он появится сразу. На следующий день. Через час. Через минуту. Что я проснусь — а он стоит у окна. Или сидит на краю кровати. Или выходит из темноты, как будто всегда там и был.

Но Адриан не писал. Не звонил. Не подходил.

И от этого было хуже, чем если бы подошёл из темноты и сказал:

«Поехали»

.

Потому что тишина — это пытка. Тишина оставляет место для воображения. А моё воображение рисовало картины похлеще любого фильма ужасов.

Я просыпалась с телефоном в руке — проверяла, не пришло ли сообщение, пока я спала. Каждые десять минут разблокировала экран, смотрела на пустоту, снова блокировала. Пара минут — и повтор.

Софи заметила.

— Тори, ты чего залипла в телефон? — спросила она поздно вечером, жуя чипсы и лежа поперёк своей кровати. — Тайный любовник объявился? Или Итан стал наконец интересным?

Я дёрнулась так, что чуть не уронила телефон.

— Нет, просто… почту жду. Препод скинет материалы.

— В одиннадцать вечера? — она прищурилась, но дальше не пошла. Просто фыркнула и переключила серию.

А я сидела и думала: если он уже наблюдает? Если камера не одна. Если он знает, что я её нашла? Если это был тест — и я его провалила?

Что если это было ошибкой? Что если я должна была оставить её на месте? Притвориться, что не заметила?

Но было поздно. Решение принято. Пути назад нет.

Спать я легла в одежде. Телефон положила под подушку — так близко, чтобы вибрацию почувствовали кости черепа.

Сон пришёл рывками. Снились глаза — серые, пустые, слишком спокойные. Голос, которым можно говорить смертный приговор, даже не повышая тона: «Если бы я захотел тебя убрать — ты бы вчера не дошла до общаги.»

Я проснулась резко, как будто кто-то дёрнул меня за нить. Дышала тяжело, сердце било в грудную клетку так отчётливо, будто пыталось выбить себе выход.

4:17 утра. Никаких сообщений.

До подъёма оставалось три часа. Я лежала на спине и смотрела в потолок. Трещины были знакомыми — я знала их давно, по будням и экзаменам, по ночам, когда мы с девочками болтали до утра. Сейчас они просто были. Без функции. Без смысла.

Я смотрела в них, пока за окном не начал сереть рассвет. Потому что делать что-то ещё не получалось. Только лежать и ждать, пока внутри станет достаточно тихо, чтобы подняться.

***

В четверг на большой перемене я сидела в кафетерии и пыталась заставить себя пить чай. Софи болтала про какого-то преподавателя, который перепутал её работу с чужой и поставил тройку. Карла листала лекции по психологии, время от времени вставляя дежурное «угу» — её способ участия в разговоре, когда она устала или не хочет спорить.

Я смотрела в дверное стекло. Отражение было неприятным: бледная кожа, тёмные круги под глазами, пустой взгляд. Я выглядела так, будто меня вычеркнули из собственной жизни, а тело оставили по инерции сидеть за столом.

— Тори? — Софи ткнула меня локтем, не особо деликатно. — Ты здесь? Или твой дух пошёл гулять без тебя?

Я моргнула, оторвав взгляд от стекла. Чашка с чаем в моих руках была холодной — я забыла пить.

— Здесь, — сказала я. Улыбка вышла неровной, чужой.

Софи скрестила руки, оценила меня долгим взглядом:

— Не врёшь? Лицо у тебя такое, будто тебе позвонил бывший и предложил «остаться друзьями». — Она вздохнула. — Серьёзно, что с тобой? Ты третий день ходишь, как тень. Не ешь. Не спишь. Игнорируешь Итана — этот парень вчера тебе чуть серенады не пел под окнами.

Карла подняла голову от планшета:

— Может, ей кто-то пишет, о ком она не хочет говорить. — Она посмотрела на меня тихо, мягко, с искренней тревогой. — Виви, если что-то случилось… скажи. Мы рядом.

Я чуть не подавилась чаем. Горло сжалось, слова застряли где-то в груди, как осколки стекла, которые нельзя вытащить, не порезавшись.

Софи театрально хлопнула ладонью по столу:

— Всё! Признание давай. Кто он? Почему от него нужно бегать? Старше? С криминалом? Женат?!

Семь дней назад я бы рассмеялась, подыграла, придумала историю про загадочного красавца в чёрном плаще. Мы бы ржали над этим до слёз, обсуждая, как он пишет мне стихи или крадёт меня на мотоцикле.

Сейчас я еле натянула слабую улыбку:

— Девочки… правда ничего интересного. Просто задолбали чертежи. И проект по графдизайну завис. Устала.

Они синхронно закатили глаза и вернулись к своим делам. А у меня внутри всё рвалось от одной мысли: если они узнают хотя бы малую часть, им будет так же страшно, как мне. А я не смогу их защитить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В этот момент телефон завибрировал в кармане моих джинсов. Один короткий толчок — как выстрел сквозь шум столовой.

Кровь ударила в виски. Я медленно достала телефон, стараясь держать руку ровно.

Просто буква

«А»

— контакт, который я создала три ночи назад.

«Корпус D. Аудитория 812. 14:05».

Ни приветствия, ни пояснения. Чистая команда.

Я перевернула телефон экраном вниз — Софи слишком наблюдательная.

— Спам? — фыркнула она. — Или твой таинственный фанат?

— Ага, — сказала я, пытаясь звучать легко, но голос сорвался, стал выше и тоньше. — Очень навязчивый.

Я взглянула на часы в углу экрана телефона.

Одна минута.

— Извините, — я встала так резко, что стул скрипнул по полу, привлекая внимание соседних столиков. — Мне... надо... в туалет.

— Ты куда? — Карла подняла голову, её взгляд был тёплым, тревожным.

— В туалет, — повторила я, уже пятясь к выходу.

Ложь получилась такой кривой, что парень за соседним столом поперхнулся кофе. Но девочки не успели ничего спросить. Я выскользнула из кафетерия и рванула по коридору, чувствуя, как в груди сжимается воздух перед прыжком в холодную воду.

***

Корпус D был старым — не музейно-старым, а запущенным: облупившаяся краска цвета выцветшей газеты, коричневые двери с табличками, стёртыми чужими пальцами, пустота коридоров, от которой даже собственные шаги звучали чужими. Воздух — тяжёлый, сухой, со вкусом пыли и архивов, которые никто не открывал годами.

Обычно там преподаватели оформляли отчётность и обсуждали кафедральные войны — кто кого подсидел, кто получит грант, кто уйдёт на пенсию. Студенты туда почти не заглядывали. Это была преподавательская территория, чужая, где нас не ждали.

Я поднималась по лестнице, ступени скрипели под ногами, и каждый звук будто проваливался в тишину, усиливаясь многократно. Сердце билось так громко, что казалось — любой, кто выйдет из аудитории, услышит его первым. На втором этаже я остановилась, сделала вдох на четыре, выдох на шесть — упражнение, которое раньше хоть немного помогало. Сейчас — пустой звук.

На третьем этаже я увидела его.

Адриан стоял у окна в самом конце коридора, руки в карманах чёрной кожаной куртки, которая сидела безупречно, будто её подгоняли под каждое движение. Он смотрел вниз, на двор, где сидели студенты, смеялись, курили, волновались о сессии — жили в мире, к которому я уже не принадлежала.

Он был неподвижен, собран, как человек, который привык стоять в тени и наблюдать за теми, кто даже не подозревает, что их изучают. Свет падал на его профиль — резкая линия скулы, усталость под глазами, тонкий шрам над бровью. Волосы чуть растрёпаны, но не неряшливо — скорее так, будто он привёл их в порядок одной ленивой рукой и решил, что достаточно.

Я остановилась в нескольких шагах, чувствуя, что ноги перестали слушаться.

Он не повернулся:

— Опоздала на две минуты, — сказал он ровно, без намёка на эмоции. Ни укор, ни раздражение — просто отметка в журнале.

Я облизала пересохшие губы, пытаясь выдавить хоть слово:

— На перемене… дверь в туалет была занята, — выдавила я. Голос дрожал неприятно, выдавая всё, что я пыталась скрыть.

Он бросил взгляд через плечо — резкий, точный, будто лезвие.

— Если боишься лгать — не лги, — произнёс он спокойно. — Если уже врёшь — делай это так, чтобы в это поверили. Без лишних деталей. Детали выдают.

Я замерла, чувствуя, как щёки вспыхнули.

Это был... урок?

— Или ты просто читаешь людей слишком хорошо, — сказала я тихо.

Он замер на долю секунды. Настолько короткую, что кто-то другой не заметил бы. Но я заметила. Микротрещина в его контроле. Он не ожидал, что я скажу это вслух.

— Не переоценивай себя, — отозвался он.

Голос был ровный, но под ним проскользнуло лёгкое раздражение. Словно я увидела то, что он привык скрывать от всех.

Он посмотрел на меня внимательнее — не оценивающе, а фиксируя детали: джинсы, толстовка, рюкзак на одном плече, волосы, собранные кое-как, следы бессонных ночей под глазами. И его взгляд изменился. Не смягчился, нет — но стал концентрированным, словно он наконец увидел, в каком состоянии я пришла, и это вписалось в его расчёт.

Потом он кивнул на дверь рядом с ним — 812, выцветшие цифры на табличке:

— Пошли.

Я подчинилась автоматически, словно кто-то дёрнул за внутреннюю нить. Тело двигалось вперёд, а в голове уже собирались вопросы, которых я всё равно не задам.

Потому что ответы у него — а выборов у меня нет.

В кабинете было пусто. Длинный стол, поцарапанный чужими годами, старый проектор на потолке, стулья, которым давно пора на свалку. На доске — формулы, оставленные кем-то, кто не собирался возвращаться. Из окна — голоса студентов, смех, музыка. Мир, который существовал отдельно от меня, словно в параллельной реальности, куда я больше не могла войти.

Адриан прикрыл дверь. Без ключа. Просто убрал нам отход назад.

Он сел на край стола, я — на стул напротив. Расположение судеб, а не мебели. Телефон он положил экраном вниз — жест, который говорил больше слов: никаких отвлекающих факторов, никакого двусмысленного контроля. Всё внимание — на меня.

— Проверка памяти, — произнёс он спокойно. — Кого ты запомнила в ту ночь.

Желудок сжался так резко, будто внутри затянули узел. Он заметил мою реакцию — взгляд коротко дрогнул, даже не смягчился, а лишь отметил: информация подтверждена.

— Расслабься, — произнёс он, и в голосе появился оттенок, который можно было принять за сочувствие, если не знать, что его там нет. — Я не кусаю. Без причины.

Фраза, которой хотелось ответить: «Ты угрожаешь тоньше». Но я лишь вдохнула — глубоко, чтобы вернуть контроль.

Он достал из внутреннего кармана куртки фотографии — чёрно-белые, профессиональные, снятые с такой дистанции и под такими углами, что стало ясно: их делал человек, который знает цену невидимости. Плотная бумага, четкие контуры — никакой пикселизации камер наблюдения.

Лица. Жертва. Исполнители. Наблюдатели. Те, кто держали. Тот, кто ударил. Я вспомнила всё — без усилий, без попыток вытеснить. Память сама разворачивалась, как документ, открытый на старом компьютере.

Он разложил фотографии веером на столе, как карты в покере. Пять лиц. Пять человек, которых я видела в ту ночь.

— Видишь закономерность?

Он ожидал, что я начну перечислять людей.

Но закономерность была другой:

— Они не скрывали лица, — сказала я. — Значит, камеры там стоят давно. И они уверены, что им ничего за это не будет.

Он замер на долю секунды.

— Быстро, — сказал он. — Это я должен был озвучить.

И у меня внутри щёлкнул холодный вывод: он привык мыслить за других. И не ожидал, что кто-то будет мыслить рядом.

Он кивнул на фотографии:

— Покажи, кто что делал.

Я пыталась не думать о том, какой властью нужно обладать, чтобы спустя три дня иметь такой комплект снимков. Но вопросы сейчас не проходили. Он смотрел, и это значило: отвечай.

Но он смотрел спокойно, ожидающе. И я поняла: вопросы — потом. Сейчас — только ответы.

Я указала на первого — крепкий парень в кожаной куртке.

— Держал слева. Плечо. Захват сильный, пальцы прям врубились в ткань.

Адриан коротко отметил.

На второго — худой, с вытянутым лицом и жилеткой.

— Справа. Выкручивал руку. Я слышала, как тот застонал… от боли. Сразу было ясно — ломать он умеет.

На третьего — тату на шее, взгляд пустой, движение точное.

— Он... он ударил. В живот. Коленом. Потом... — я закрыла глаза, пытаясь выдавить слова, — потом достал нож. И...

Голос сорвался. Я не могла закончить. Не могла сказать вслух, что видела, как лезвие вошло в тело. Как из горла жертвы вырвался последний хрип. Как он упал.

Адриан не торопил. Просто ждал, его взгляд был спокойным, терпеливым, как у хирурга, который знает, что рана должна быть вскрыта полностью, чтобы её можно было вылечить.

— Продолжай, — сказал он тихо.

Я вдохнула — рвано, судорожно:

— Он... ударил ножом. В живот. Парень дёрнулась. Упал. И больше не двигался.

Четвёртый — стоял чуть поодаль.

— Он наблюдал. Не вмешивался. Но и не отходил. Просто фиксировал обстановку.

Пятый — и тут я замерла. Потому что пятого лица на фотографиях не было. Но я его помнила. Я помнила силуэт, который стоял в тени, высокий, широкоплечий, с сигаретой в руке.

— Лукас, — сказала я тихо, почти шёпотом. — Он был там. Но не... не участвовал напрямую. Просто... отдал приказ. И... всё закончилось.

Взгляд Адриана сузился — не от злости, а от ясного интереса. Оценка способности наблюдать под давлением.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе не было ни тепла, ни холода. Просто констатация. — Ты не путаешься. Паника не перекрыла зрение.

Я усмехнулась нервно, звук прозвучал неуместно даже для меня.

— Так принято утешать свидетелей убийств? «Не волнуйся, ты хорошо запоминаешь, как люди умирают»?

Он не улыбнулся. Даже бровью не повёл:

— Это не утешение, — сказал спокойно. — Это классификация. Люди делятся на четыре уровня восприятия.

Парень поднял один палец — длинный, с коротко подстриженным ногтем:

— Первый: слепые. В ужасе ничего не видят. Закрывают глаза, отворачиваются, выталкивают всё из головы. Их показания мусор.

Второй палец:

— Второй: видят, но через час у них в голове остаётся каша. Шок стирает детали. Они скажут: «Там были люди», «кто-то упал», — и на этом их вклад в реальность заканчивается.

Третий:

— Третий: запоминают детали, но не понимают их веса. Могут описать: «Нож был в правой руке», — но не заметят, что минуту назад он был в левой. Фиксируют кадры, не видят монтаж.

Четвёртый. Взгляд упёрся в меня — прямой, оценивающий:

— Видят структуру. Не только действие, но и источник команды. Понимают, кто отдаёт приказ, кто исполняет, кто страхует, кто стоит на подстраховке. Читают иерархию.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть:

— Ты почти на границе третьего и четвёртого. И это при том, что тогда у тебя тряслись ноги, ты прятала лицо в ладонях и боялась дышать слишком громко.

Сердце ушло вниз, под рёбра. Я сглотнула:

— То есть… я жива потому, что мой мозг слишком цепко запомнил чужую смерть? Кривой обмен, — сказала тихо, голос всё равно дрогнул.

Он едва заметно пожал плечами:

— Я не трачу ресурсы на бесполезных, — сказал ровно. — Если бы ты относилась к первым двум уровням — тебя бы сейчас не было. Ни здесь, ни в городе. Ни в списках живых.

Это прозвучало даже не жестоко — экономно. Я почувствовала, как уголок губ непроизвольно дёрнулся. Не в попытке улыбнуться — в осознании: он меня не спасал, он вложился. Не человек — актив. Не свидетелем осталась, а строкой в чьём-то рабочем файле.

Он снова перевёл взгляд на фотографии, собрал их в стопку, выровнял края, будто и порядок бумаги для него важен не меньше, чем порядок людей:

— Теперь — тест на внимание. У кого были кроссовки с белой шнуровкой, слева или справа от жертвы?

Я ответила не задумываясь:

— Справа. Тот, что держал за руку. Nike, белые с чёрными полосами. Левый шнурок не затянут до конца, ботинок болтался, от этого шаг звучал иначе, глухим хлопком.

Его взгляд стал чуть тяжелее, сосредоточеннее. Ни «молодец», ни намёка на похвалу. Короткий кивок человека, который зафиксировал: инструмент исправен.

— Годится, — сказал он, убирая фотографии во внутренний карман. — Можно переходить к практике.

Пальцы сами вцепились в край сиденья:

— Какой… практике?

Он поднялся плавно, без лишних жестов, подошёл к окну, посмотрел вниз — туда, где на лавочках сидели студенты, пили кофе, обсуждали пары и вечеринки:

— Мир держится не на кулаках, — сказал он негромко. — Мир держится на тех, кто первым видит, где ударят.

Блондин повернулся ко мне:

— Я научу тебя смотреть правильно. Не на слова — на тело. Не на тексты — на поведение. Считывать не декорации, а каркас.

Я слушала и понимала: он не объясняет ради милосердия. Он вкладывает в меня как в инструмент. Потому что я ему нужна. Для чего-то нужна.

Он приблизился на шаг, голос стал ниже:

— На благотворительном вечере будут люди, которые живут ложью годами. Они будут разливать шампанское, жать руки, улыбаться и говорить о морали. А ты будешь стоять рядом и видеть, чью руку потом придётся отрубать.

По коже прошёл холод. Не от угрозы — от масштаба игры, в которую меня впихивают.

— Я… потяну? — слова вышли тише, чем я планировала.

Он посмотрел долго, оценивая уже не память, а потенциал:

— Ты уже тянешь. Просто ещё не привыкла к этому.

Пауза.

— Вставай. Пошли.

***

Мы вышли из корпуса D через боковой выход, по узкому коридору, пропитанному сыростью и старой краской. Служебная лестница, которой пользовались преподаватели, когда хотели избегать студентов. Адриан шёл уверенно, без колебаний — знал все ходы. Ничего удивительного: магистры и охотники за проблемами движутся по одним маршрутам.

За корпусом начиналась дорожка за стадионом, обрамлённая деревьями. Листья лежали плотным слоем, жёлто-красным, шуршали под подошвами. Народ почти не ходил — изредка кто-то срезал путь между корпусами, иногда мелькали парочки, которым было нужно не небо, а угол без камер.

Адриан остановился у скамейки, облокотился на спинку, достал сигареты, прикурил. Дым поднялся вверх и растворился в сером воздухе.

— Смотри, — сказал он, кивнув в сторону тропинки.

Там стояли двое. Оба в чёрных худи с одинаковым логотипом. Один громко смеялся, запрокинув голову, жестикулировал широко, занимая собой всё пространство. Второй кивал, не подстраиваясь по энергии, — плечи чуть согнуты, взгляд время от времени уходил в сторону, правая рука всё время крутила кольцо на пальце, водя по нему большим пальцем по кругу.

— Кто он? — спросил Адриан, кивнув на второго.

Я растерялась, моргнула:

— Понятия не имею. Впервые вижу.

— Ошибка номер один, — спокойно произнёс он. — Ты смотришь — и не видишь. Смотреть умеют все. Видеть — единицы.

Он даже не отводил взгляда:

— Фиксируй. Возраст: двадцать — двадцать два года. Рост: сто восемьдесят два — сто восемьдесят четыре сантиметра. Наклон плеч вперёд — усталость или депрессия. Кольцо на правой руке — недавно начал носить, не больше недели. Трёт постоянно — значит, непривычно. Подарок. Не по его характеру. Давит.

Я стояла рядом и понимала: он сейчас разбирает не только того парня. Он показывает, в кого собирается превратить меня — в человека, для которого любая фигура в поле зрения превращается в набор переменных и выводов.

Блондин говорил спокойно, будто продолжал лекцию, которую начал ещё в корпусе D, и его взгляд не отрывался от двух парней, стоящих в стороне, словно именно они были учебным пособием, забытым на открытом воздухе.

— Он спорит, — сказал Адриан, чуть кивнув в сторону второго, — но не решает. Подбородок опущен, взгляд уходит вниз, когда первый повышает голос, плечи подаются назад — не физическое отступление, а внутреннее. Это не защита, а согласие со своей виноватостью. Он оправдывается, даже когда не говорит ни слова.

Он затушил сигарету о край скамейки, убрал окурок в карман, не бросив — не из заботы о природе, а потому что у него нет привычки оставлять следы там, где можно ничего не оставить.

— Дальше, — продолжил он. — Кроссовки дорогие, но джинсы дешёвые. Телефон новый, рюкзак старый. Деньги есть, но распределяются точечно — нерационально для самостоятельного человека. Либо экономит на себе, либо получает вещи выборочно: подарок, помощь, отношения. И кольцо — женское. Тонкое. На этой руке оно не смотрится, потому что его покупали не по его вкусу и не для него.

Мозг среагировал быстрее, чем эмоции успели вмешаться — будто какая-то внутренняя педаль щёлкнула, и я впервые почувствовала, что могу не просто слушать, а разбирать вместе с ним, видеть то, что раньше проскакивало мимо, потому что казалось шумом повседневности.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде было проверяющее спокойствие — не «сможешь?» и не «готова?», а «посмотрим, насколько далеко ты можешь зайти».

— Теперь твоя очередь, — сказал он.

Он указал на первокурсника у лавочки — худой, в сером свитере, волосы в беспорядке, который был не стилем, а следствием того, что человек слишком много раз провёл рукой по голове за последние полчаса.

— Кто он?.

Парень свайпил экран слишком быстро — не лента, не игры, а попытка найти что-то конкретное. Пальцы двигались импульсами, а не ритмом.

— Он ищет... ответ? На сообщение. Или пытается написать и стирает. Смотрит — несколько раз набрал текст, потом удалил. Я вижу, как большой палец дёргается — он не уверен, что писать.

— Дальше, — спокойно подтолкнул Адриан.

Я заставила сердце не мешать, сосредоточилась:

— Нога дрожит. Левая. Носок стучит по земле — нервный тик. Значит, переживает. Спина слишком прямая. Не расслаблен. Пытается держать лицо, но не получается. И волосы — схватил их рукой, поправил, хотя они не мешали. Жест самоуспокоения. Люди так делают, когда нервничают, но пытаются выглядеть уверенно.

Адриан кивнул медленно, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение:

— Уже лучше, — сказал он. — Ты начинаешь видеть структуру. Но пропустила главное.

Я моргнула:

— Что?

— Мотив, — сказал он просто. — Ты видишь действия. Но не задаёшь вопрос: зачем? Почему он нервничает из-за сообщения? Что в нём такого страшного?

Я посмотрела на парня снова. Он всё ещё держал телефон, уставившись в экран. И тут я заметила: его глаза блестели. Не от слёз — ещё нет. Но близко. Очень близко.

— Он... боится ответа, — сказала я тихо. — Боится, что там будет что-то плохое. Или боится, что там ничего не будет.

Адриан кивнул:

— Точно. А теперь — почему это важно?

Я задумалась. Почему это важно? Какая мне разница, что чувствует какой-то незнакомый парень?

И тут до меня дошло:

— Потому что... если ты знаешь, чего человек боится, ты знаешь, как его контролировать.

Он ничего не сказал, но в его взгляде не было ни удивления, ни раздражения — только сухое подтверждение, что я двигаюсь туда, куда нужно.

Мы пошли дальше — в центр кампуса, в толпу. Студенты проходили мимо, и каждый из них оставлял след — жест, привычку, микродвижение, от которых раньше я бы отмахнулась, а теперь фиксировала автоматически, как будто зрение стало другим.

— Сканируй всё, что видишь, — бросил он через плечо, не замедляя шага. — Я спрошу.

И я вдруг поняла: в универе я ходила, как слепая. Смотрела, но не видела. Сегодня — как будто сняли шоры.

Парень шёл мимо нас, пряча бутылку энергетика в рукав толстовки — быстро, незаметно. Прятал от кого-то? От преподавателей? От друзей, которые будут пилить за нездоровый образ жизни?

Девочка в очках стояла у входа в корпус Б, смотрела на дверь, проверяла телефон — ждала кого-то. Свидание? Встреча? Её пальцы барабанили по экрану — нервничала.

Группа старшекурсников замолчала, когда мимо прошёл преподаватель — высокий мужчина в твидовом пиджаке. Они отвернулись, притихли. Побаиваются. Значит, он строгий. Или злопамятный.

Адриан шёл рядом, молча, но я чувствовала его внимание. Он проверял меня. Смотрел, сколько я замечу. Сколько запомню.

Мы остановились у фонтана в центре кампуса — он не работал, вода была спущена на зиму, дно покрыто жёлтыми листьями. Адриан сел на край, я осталась стоять.

— Говори, — сказал он.

Я перечислила всё. Он слушал, и когда я замолчала, сказал:

— Восемьдесят процентов. Хорошо. Но ты упустила главное.

Я нахмурилась:

— Что?

Он кивнул на девушку, которая стояла у киоска с кофе — высокая, в синем пальто, с телефоном в руке:

— Она. Ты её не заметила.

Я посмотрела. Обычная девушка. Ничего особенного. Покупала кофе, переписывалась в телефоне.

— Что в ней особенного? — спросила я.

— Пальто дорогое, — сказал он. — Сумка — Прада. Часы — Картье. Но кофе — самый дешёвый. Это не экономия. Это привычка скрывать мелкие траты, когда крупные оплачивает кто-то другой. И ещё — кольцо. След от старого шире, значит, в жизни был кто-то, кто на неё влиял, и довольно сильно. Сейчас кольцо другое. А поведение — аккуратное, контролируемое. И это значит, что она что-то восстанавливает или от чего-то отходит.

Я присмотрелась. Действительно. Всё на ней кричало о деньгах, но она экономила на кофе.

Он смотрел на меня внимательно:

— Почему это важно?

На этот раз ответ пришёл быстрее:

— Потому что на вечере мне нужно будет видеть не одежду, не слова, а динамику. Кто контролирует, кто зависит, кто скрывает, кто боится. Это и есть карта. А мне нужно её прочитать.

Его взгляд стал чуть мягче — на долю секунды. Потом исчез.

— Да. Люди всегда говорят правду своим телом. Даже когда рот занят ложью.

***

Мы вернулись в корпус D. Коридор был пустым — перемена закончилась, студенты разбежались по аудиториям. Наши шаги гулко отдавались от стен.

Адриан остановился у окна, взглянул вниз на двор, потом повернулся ко мне, голос — ровный, без пауз:

— Завтра. Кафе «Альба». Тридцать минут после конца твоих пар. Сядешь у окна. Слева от тебя будет пара — мужчина и женщина. Подслушай их разговор. Запомни каждое слово. Каждую деталь.

Сердце ёкнуло:

— Я... просто сижу и слушаю?

— Да. Не записываешь. Не фотографируешь. Не смотришь прямо. Ты студентка, уставшая, пьющая кофе и смотрящая в окно. Этого достаточно.

— А если заметят?

— Не заметят. — Сказано спокойно, почти сухо. — Если не полезешь глазами в тарелку. Если будешь дышать как человек, а не как разведчик. В случае чего ты — случайность. И только.

Он достал телефон, показал мне фото: мужчина сорока с лишним, строгий, аккуратные седые виски. Женщина — тридцать пять, собранный взгляд, рука на запястье мужчины, но не из нежности — из контроля.

— Это они, — сказал Адриан. — Запомни лица. Они придут ровно в пятнадцать ноль-ноль. Сядут у окна. Ты — за соседним столиком. Слева от них. Так лучше слышно.

Я смотрела на фото, пыталась запомнить каждую черту.

— Кто они?

— Не твоё дело. — Сказано быстро, без злобы, просто отсечено. — Твоё дело — слушать. Остальное — моё.

Он убрал телефон и посмотрел так внимательно, что внутри у меня что-то натянулось.

— Это проверка, Виктория. Простая. Но если провалишь — расплачиваться будут не те, кто виноват. А те, кто ни при чём.

Холод прошёл по позвоночнику.

— Кому…?

— Для тех, кто тебя не заметит, — он сказал это так спокойно, как будто говорил о погоде.

— Тем, кто не должен тебя заметить. — Сказано ровным голосом, без угрозы, но и без надежды. — Если заметят тебя — заметят и то, что за тобой стоит. И копать начнут не с тебя. С тех, кто без защиты.

Он сделал шаг ближе — не пугая, а ставя акцент.

— Здесь не игра. Здесь люди исчезают за меньшее. И никто их не ищет.

Горло пересохло. В руках появилась пустота — как будто я что-то уронила.

— Завтра. Пятнадцать ноль-ноль. Кафе «Альба». — Он посмотрел последний раз. — Не опаздывай.

Потом развернулся и пошёл по коридору — уверенно, спокойно, как будто только что не перевернул мою жизнь с ног на голову. Снова.

А я осталась одна в коридоре, где луч солнца делил пол на полосы света и тени, и впервые ощутила, что внутри меня что-то меняет структуру. Незаметно, но окончательно.

***

Вечером в комнате уже были Софи и Карла. Софи хрустела чипсами, Карла рисовала что-то на планшете, слова быстро складывались в её голове в линии и пятна.

— Где ты была? — спросила Софи, не отрываясь от телефона. — Мы уже подумали, что ты ушла искать смысл жизни без нас.

— Была в библиотеке, — соврала я, снимая куртку. — Чертежи доделывала.

Ложь выходила легче с каждым разом. С каждым разом это получалось легче, и именно это пугало — скорость, с которой я перестраиваюсь.

Карла подняла глаза от планшета:

— Виви, ты точно в порядке? Ты всё время… отсутствуешь.

Я заставила себя улыбнуться:

— Всё нормально, Карла. Просто устала. Сессия близко, знаешь же.

Она не поверила, но промолчала.

Я села за стол и открыла заметки. Записывала машинально: парень с кольцом — вина и оправдание. Первокурсник — страх потери. Девушка у киоска — деньги есть, но зависимость от того, кто их даёт. Преподаватели — власть. Студенты — реакции.

Каждое слово — шаг в новый мир, в котором я пока только учусь дышать.

Софи рассказывала про вечеринку, Карла смеялась. Звук их смеха уже не был фоном. Он стал линией, отделяющей мою реальность от их. И завтра эта линия станет толще.

А я сидела и думала: завтра я пойду в кафе. Сяду за столик. Буду слушать чужой разговор. И это будет моё первое задание. Первый шаг в мир, из которого нет возврата.

Стук в дверь вырвал меня из мыслей. Все трое подняли головы.

— Я открою, — сказала Софи, вскакивая с кровати.

Она распахнула дверь — на пороге никого не было. Только белый конверт, лежащий на коврике.

Софи подняла его, повертела в руках:

— Ну серьёзно? — Софи подняла его и бросила на мой стол. — Тебе опять кто-то пишет открытки из прошлого века.

Я посмотрела на конверт. Белый, без адреса, без марки. Точно такой же, как три дня назад.

Руки задрожали, когда я его взяла. Я медленно вскрыла — внутри фотографии. Чёрно-белые.

Первая — я иду по кампусу. Вчера. В той же толстовке, что сейчас на мне.

Вторая — я сижу в кафетерии с Софи и Карлой. Сегодня утром.

Третья — я стою у окна в корпусе D. Сегодня. С Адрианом рядом.

Четвёртая — я иду по дорожке за стадионом. Одна.

Не камеры. Человек. Точный угол. Правильная дистанция. Знание маршрутов. Кто-то следил за мной всё это время.

Карла ахнула:

— Виви… кто это сделал? Зачем?

Софи побледнела, вырвала фотографии, посмотрела — и её голос сорвался:

— Какого хрена?! Это... это сталкер! Тори, мы идём в полицию. Прямо сейчас!

— Нет! — мой голос прозвучал слишком громко.

Обе уставились на меня.

Я сжала фотографии так сильно, что бумага хрустнула.

— Это ошибка, — сказала я ровно. — Кто-то перепутал.

— Да какая ошибка?! — Софи уже почти кричала. — Тебя снимают! СЛЕДЯТ за тобой!

Карла схватила меня за руку:

— Виви, пожалуйста, скажи нам. Что происходит? Кто это делает?

Я смотрела на них — на Софи, которая была готова идти в полицию прямо сейчас, на Карлу, чьи глаза блестели от слёз.

И поняла: я не могу им сказать. Никогда. Потому что, если скажу — они окажутся в опасности. Настоящей. Той, от которой не защитит полиция.

— Это ошибка, — сказала я тихо, пряча фотографии обратно в конверт. — Кто-то перепутал. Не обращайте внимания.

— КАКАЯ ОШИБКА?! — взорвалась Софи.

Я забрала конверт и ушла в душ. Закрылась. Присела на край ванны и разложила фотографии. Тени, лица, маршруты. Система.

Это не слежка ради страха. Это давление. Контроль. Механизм, который должен зафиксировать: я под наблюдением. Я в клетке. Он держит руку на двери. И если я ошибусь — клетка захлопнется.

Но внутри не было паники. Только холодная ярость. Огранённая. Собранная.

Если меня превращают в инструмент — значит, я научусь резать. Если меня ведут по чужим правилам — посмотрим, кто выйдет из этой игры целым.

Я спрятала фотографии в карман, умылась ледяной водой и посмотрела в зеркало. Лицо устало, но взгляд — другой. Ровный. Острый.

Завтра я пойду в кафе. Сяду. Послушаю. Запомню. И сделаю всё правильно. Потому что теперь у меня нет выбора. Есть только одно правило: выжить.

Телефон мигнул — одно сообщение.

«Кофе завтра берёшь чёрный.»

Сценарий в голове

Утро началось с того, что я не могла застегнуть пуговицы на джинсах. Пальцы скользили мимо, будто между движением и нервом образовалась пустая зона с задержкой в долю секунды. Я смотрела на руки и не узнавала их. Тонкая дрожь, которая не проходит. Четвёртая попытка — пуговица вошла. Я выдохнула, плечи чуть опустились, но тело всё равно оставалось настороже.

Это нормально. С пуговицей я одна. Там — не одна. Там — задача. Три шага: сесть, слушать, уйти. Я способна на три шага. У меня нет права считать себя слабее, чем я есть.

Четвёртая попытка — пуговица вошла. Я выдохнула, почувствовала, как плечи расслабились на миллиметр.

Комната была тихой. Карла уже ушла — её кровать идеально заправлена, на тумбочке записка: «Виви, не забудь поесть. В холодильнике йогурт. Люблю тебя».

Округлый почерк, аккуратные завитушки. Я провела пальцем по бумаге, чувствуя тонкость листа.

Если я сегодня ошибусь, таких записок больше не будет. Не потому, что Карла перестанет писать — потому что я перестану быть тем человеком, которому их оставляют.

Я сложила записку и спрятала в карман. Не талисман, не сентиментальность — свидетельство прошлого, которое ещё держится за меня.

На столе лежал ежедневник с выцветшими котиками — подарок от мамы. Когда-то я задувала свечи и желала чего-то глупого: хороших оценок, чтобы Итан обратил внимание. Сейчас это звучало чуждо, как воспоминание другого человека.

Вчера, когда девочки спали, я открыла чистую страницу и попыталась записать то, чему учил Адриан. Рука дрожала. Почерк расползался, буквы падали с линии. Переписывать было бессмысленно, поэтому я оставила всё как есть.

Записи были кривыми, но они существовали. Это было важно.

Теперь я стояла над столом и решала: брать ежедневник или нет. Студентка записывает — это естественно. Студентка, которая шпионит, — нет. Но Адриан сказал только «запоминай». Он не запретил фиксировать. Я сделала выбор за секунды: беру.

Я сунула его в рюкзак, потом схватила ручку, сунула в карман толстовки. Подошла к столу. Там стояла чашка с чаем — я заварила его ещё полчаса назад, пока думала, что надеть. Пакетик всё ещё плавал внутри, раздувшийся, некрасивый.

Обхватила чашку руками. Керамика была тёплой, почти горячей, но ладони оставались ледяными. Как будто холод шёл изнутри, из костей, и никакое тепло не могло его прогнать.

Я поднесла чашку к губам и сделала глоток. Горечь ударила сразу. Горло было сухим, и чай не смягчил это ощущение. Руки дрогнули, чашка звякнула о зубы — тихий звук, но в тишине комнаты он прозвучал слишком отчётливо.

Поставила её обратно на стол. Вытерла губы тыльной стороной ладони. Тело не слушается. Система даёт сбой. Но страх — это химия. Адреналин, кортизол, всякая дрянь, которая заставляет сердце колотиться и руки трястись. Это не я. Это реакция тела на угрозу. Значит, надо обмануть тело. Убедить его, что угрозы нет

Я закрыла глаза. Сосредоточилась на дыхании. Вдох — медленный, через нос, считаю до четырёх. Лёгкие расширяются, диафрагма опускается. Я открыла глаза. Схватила рюкзак, закинула на плечо. Ремень врезался в ключицу — туго, больно. Я не ослабила его. Боль отвлекала от страха.

Развернулась к двери — и замерла. В дверном проёме стояла Софи. Лохматая, босиком, в своей вечной пижаме с котами, которая выдержала больше стирок, чем я выдержала нервных срывов за последнюю неделю. Она зевнула — широко, не прикрывая рот — но глаза были внимательные. Слишком внимательные.

— Ты куда так рано? — спросила она, потирая глаза, но не отводя взгляда.

Мой пульс подскочил. Сердце ёкнуло, стукнуло о рёбра изнутри. Она заметила что-то. Что именно? Рюкзак? Лицо? Или просто странно, что я встала в десять утра в субботу, когда обычно сплю до последнего?

Скажу, что иду к Итану. Нет. Она знает, что мы почти не общаемся последнюю неделю. Значит факультатив или консультация. Дополнительные баллы. Студенты всегда верят в дополнительные баллы. Это религия.

Я открыла рот — и солгала. Спокойно. Без дрожи в голосе, без красного пятна на шее, без того, чтобы отвести взгляд.

— На факультатив по композиции, — ответила спокойно, будто говорю правду. — Дополнительная консультация. Препод сказал, кто придёт — получит бонусные баллы. Мне они нужны, сама знаешь: один минус — и стипендии нет.

Последняя деталь сделала ложь идеальной. Софи знала мою ситуацию. Знала, что я за стипендию держусь зубами.

Она кивнула — огромный, ленивый жест, будто решила, что всё в порядке и можно снова переходить в режим амёбы.

— Ну ты молодец. Я бы на твоём месте спала, как нормальный человек, — буркнула она, снова зевая и хрустнув позвоночником. — Удачи на консультации. Не умирай там.

Развернулась. Поплелась обратно к кровати, упала лицом в подушку, обняла её обеими руками. Через пять секунд дышала ровно, глубоко. Снова спала.

А я стояла у двери, рюкзак на плече, ключи в руке — и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Я только что солгала лучше, чем говорила правду всю жизнь. Мой голос не дрогнул. Лицо не выдало. Детали были логичными, последовательными. Софи поверила не потому, что я хорошо сыграла. А потому что я не играла.

Потому, что если я могу обмануть Софи — человека, который знает меня три года, который видел меня пьяной, рыдающей, счастливой, я смогу обмануть и себя.

***

Кафе «Альба» я нашла без карты — вбила адрес вчера вечером, прошла маршрут в уме три раза. Десять минут от университета пешком. Две остановки на автобусе, если лень идти. Я шла.

Нужно было время подумать. Проиграть сценарий в голове.

Захожу. Прошу столик у окна. Сажусь. Слева от входа — так лучше слышно. Заказываю кофе. Достаю ежедневник. Делаю вид, что работаю над проектом. Они приходят в 15:00. Садятся справа от меня. Я слушаю. Не смотрю на них. Не записываю всё подряд — только ключевые слова. Имена. Даты. Цифры. Потом ухожу. Спокойно. Как обычная студентка, которая допила кофе и пошла дальше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

План был простой. Логичный. Я повторила его про себя ещё два раза, пока шла. Кафе было маленьким, уютным — деревянные столики, потёртые кожаные диванчики, окна с витражными рамами. Пахло свежеиспечёнными круассанами и кофе — горьким, насыщенным, настоящим.

Я бывала здесь раньше. С Софи — один раз, она заказывала какой-то розовый латте с маршмеллоу и жаловалась, что её бросил очередной парень. С Итаном — тоже один раз, мы сидели у окна, он рассказывал про свой новый мотоцикл, а я кивала и думала, как бы ему объяснить, что мотоциклы меня не возбуждают.

Я зашла ровно без пятнадцати три. Пятнадцать минут до встречи. Адриан сказал: «Приходи раньше. Освойся. Выбери место. Человек, который пришёл первым, контролирует пространство».

Внутри было тепло — почти душно после холодной улицы. Батареи работали на полную, воздух был сухим, пахнущим корицей и ванилью. За стойкой стояла официантка — девушка лет двадцати пяти, с короткой стрижкой под мальчика, усталыми глазами и татуировкой на запястье — что-то вроде птицы или феникса, не разглядела. Форма сидела небрежно, фартук был в пятнах от кофе.

Долгая смена. Устала. Не будет приставать с вопросами

За столиками сидели студенты, человек пять-шесть. Один печатал что-то в ноутбуке, наушники в ушах, пальцы летали по клавишам. Двое девушек шептались, хихикали, смотрели что-то в телефоне. Парень у окна читал толстую книгу в потёртой обложке, губы беззвучно шевелились.

Никто не обратил на меня внимания. Хорошо.

Я подошла к стойке. Официантка подняла взгляд — автоматически, без улыбки:

— Добрый день. Столик?

Мой голос вышел ровным, спокойным — я репетировала эту фразу всю дорогу:

— Да. У окна, пожалуйста.

Она кивнула, взяла меню:

— Проходите, выбирайте любой.

Я пошла к окну. Там было три свободных столика. Один — справа от входа, у самого стекла. Свет падал прямо на стол, слепил глаза. Два — слева. Один у стены, второй — чуть ближе к центру. Я остановилась. Адриан сказал — слева. Так лучше слышно

Но какой именно? У стены или ближе к центру?

Я выбрала центр. Положила рюкзак на соседний стул — небрежно, как делают все студенты. Достала телефон. Экран загорелся — 14:47.

Тринадцать минут. Руки лежали на столе — спокойно, расслабленно. Но под столом колени дрожали. Мелко, непрерывно. Я прижала ступни к полу сильнее, пытаясь остановить дрожь. Не получилось.

И тут я вспомнила.

Вспомнила, как Адриан говорил:

«Слева от них. Так лучше слышно»

.

Слева от них. Не от входа. От них. А они придут справа. Потому что вход справа. Значит, я сижу не там.

Надо пересесть. Но если пересяду сейчас — привлеку внимание. Официантка видела, куда я села. Если встану и пересяду через минуту — она запомнит. Студенты запомнят. Это будет странно

Но если не пересяду — я не услышу. А если не услышу — Адриан решит, что я бесполезна. А бесполезных он не держит.

Выбрала пересесть и привлечь внимание, чем остаться и провалить задание. Встала — резко, слишком резко. Стул скрипнул по полу — громко, как ноготь по доске. Рюкзак соскользнул с соседнего стула, грохнулся на пол с глухим стуком. Ежедневник выпал, раскрылся на странице с моими записями. Котики на обложке смотрели на меня, как на идиотку.

Официантка у стойки дёрнулась. Обернулась. Посмотрела на меня — вопросительно, с лёгким раздражением. Двое студентов за соседним столиком подняли головы. Уставились. Парень у окна оторвался от книги. Тоже посмотрел.

Щёки вспыхнули — мгновенно, как будто лицо облили кипятком. Подмышки стали мокрыми за три секунды — холодный, липкий пот, который прилипал к коже, заставлял толстовку скользить по телу. В ушах зашумело — гул, как будто голова под водой, звуки приглушённые, искажённые.

Все смотрят. Я выгляжу как идиотка, которая первый раз вышла из дома. Но я нагнулась. Подняла ежедневник — руки дрожали, пальцы скользили по обложке. Сунула его обратно в рюкзак. Взяла рюкзак. И пересела.

Села спиной к стене, лицом к входу.

Официантка смотрела на меня ещё секунды три. Потом пожала плечами. Подошла:

— Определились с заказом?

Голос у неё был ровным, но с лёгкой ноткой

«Что за странная девчонка?»

.

— Американо, пожалуйста, — выдавила я. — Без сахара.

— Что-то ещё?

— Нет, спасибо.

Она ушла. Я осталась одна. Достала телефон — 14:52. Восемь минут. Положила руки на стол. Сжала в кулаки. Пальцы побелели. Дыши. Вдох на четыре, выдох на шесть. Техника работает. Сердце не замедлилось. Дрожь не ушла.

«Не работает».

Я посмотрела в окно. За стеклом шёл дождь — мелкий, противный, моросящий. Люди спешили по тротуару, прячась под зонтами — чёрными, серыми, одинаковыми, как муравьи. Машины проезжали, обдавая лужи водой.

Три минуты до них. Если я сейчас развернусь и уйду — я свободна. Встану, скажу официантке, что передумала. Выйду. Пойду домой. Скажу Адриану, что испугалась. Что не справилась. Что не могу. Он отпустит меня?

Нет, не думаю. Он убьёт меня. Или хуже — найдёт другую. Более послушную. Более полезную. И я стану просто мёртвым грузом, который нужно убрать

Официантка принесла кофе — чёрный, горячий, пахнущий горечью и жжёными зёрнами. Поставила передо мной, не глядя в глаза.

— Приятного аппетита.

Я достала ежедневник из рюкзака — медленно, стараясь не шуметь. Положила на стол. Открыла на чистой странице. Достала ручку из кармана толстовки.

Начну писать — увидят. Не начну — забуду. Я положила ручку рядом с ежедневником. Не в руке — рядом. Студенты так делают. Готовятся что-то записать, но пока раздумывают. Это нормально

Дверь кафе открылась. Звякнул колокольчик над входом — тихий, старомодный звук, который разрезал шум кофемашины и приглушённых разговоров.

Они вошли.

Мужчина — около сорока, высокий. Костюм дорогой, сидит идеально, ткань плотная, тяжёлая. Галстук ровный, узел аккуратный. Лицо резкое, собранное. Взгляд холодный, тот, от которого внутри всё сжимается.

Он двигался, не оглядываясь, не сканируя пространство. Люди, уверенные в безнаказанности, ходят именно так.

Женщина — моложе. Платье строгое, дорогое. Волосы гладкие, собранные без единой выбившейся пряди. Макияж аккуратный, почти хирургический по точности.

Шла рядом, но в полшага позади — не унижение, а выработанная осторожность.

Они прошли мимо стойки, не останавливаясь. Официантка кивнула им — знакомым, постоянным клиентам. Они не ответили. Даже не посмотрели.

Мужчина снял пальто — медленно, аккуратно, не помяв ткань. Повесил на спинку стула. Под пальто — жилет, тёмно-синий, с серебряными пуговицами. Женщина сложила сумочку на коленях — осторожно, словно внутри что-то хрупкое.

Я опустила взгляд в ежедневник. Взяла ручку. Не смотри на них. Делай вид, что занята своими делами.

И тут мужчина бросил короткий взгляд на мой ежедневник. Я почувствовала его взгляд — физически, как прикосновение холодных пальцев к затылку.

Сердце ёкнуло. Застучало где-то в горле, быстро, паникующее. Он смотрел три секунды. Не дольше. Но этого хватило. Его глаза скользнули по обложке — котики, яркие, детские, нелепые, потом по моему лицу, потом вниз, на чистую страницу ежедневника.

Он едва усмехнулся. Тонко. Почти незаметно — уголок рта дёрнулся на миллиметр, глаза сузились. Наверное думает, я идиотка. Студентка с котиками. Не угроза.

Но я не опустила глаза. Не отвернулась. Не покраснела сильнее, чем уже была красной. Просто смотрела — бесстрастно, пусто.

Внутри пульс хлестал по нервам, как разряды тока — быстро, болезненно, каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев. Подмышки снова стали мокрыми — холодный липкий пот пропитывал ткань толстовки, скользил по рёбрам. Дыхание сбилось, стало поверхностным, рваным.

Мужчина отвернулся первый.

Посмотрел на женщину. Сказал что-то тихо — губы едва шевельнулись, но я не расслышала. Слишком далеко. Слишком тихо.

«Третья ошибка», отметила я, сухо. Нормальные люди не приходят в кафе с конспектами в три часа дня. Уже поздно это исправлять. Прятать блокнот нельзя — привлеку взгляд сильнее. Остаётся одно: работать так, будто я действительно сюда учиться пришла.

Я повела линию ручкой. Потом ещё одну. Геометрия — квадраты, круги. Набросок без смысла, но похожий на работу студента по дизайну.

Официантка подошла к их столику. Они заказали без меню — мужчина эспрессо, женщина капучино. Голоса были тихими, почти шёпотом. Официантка кивнула, ушла.

Потом мужчина заговорил. Голос низкий, размеренный, без эмоций:

— Слот подтверждён. Пятница. Двадцать три ноль-ноль.

Я продолжала рисовать. Круг. Потом квадрат внутри круга. Линии ровные, спокойные, как будто я не слышала ничего. Но уши напряглись до боли. Каждый звук был громким, чётким.

Женщина кивнула. Пальцы сжали ручку сумочки — не сильно, но я заметила. Костяшки побелели.

Она нервничает. Почему? Из-за слота? Или из-за того, кто будет на этом слоте?

— Монтгрейв будет? — спросила она. Голос тихий, осторожный, как будто боялась произнести это имя вслух.

Монтгрейв.

Сердце ударило резко. Рука дрогнула, чернила легли пятном. Я окружила его линией, превратила в деталь.

Не реагируй. Дыши. Продолжай рисовать.

Мужчина кивнул:

— Будет. Подтвердил лично.

Пауза.

Женщина выдохнула — тихо, но я услышала. Облегчённо? Или испуганно?

Она боится его. Или боится того, что он сделает. Я чуть наклонилась вперёд — миллиметр, едва заметно. Пытаясь поймать каждое слово. Локоть соскользнул с края стола, задел чашку с кофе.

Всё замедлилось.

Чашка качнулась. Наклонилась. Кофе выплеснулся — чёрная волна, которая летела к краю стола, как в замедленной съёмке.

Я дёрнулась. Попыталась схватить чашку. Слишком поздно. Кофе разлился по столу — широкой лужей, горячей, чёрной. Потёк на мой ежедневник, пропитывал страницы, размывал мои записи. Потёк на джинсы — горячий, обжигающий.

Кипяток обжёг пальцы — боль мгновенная, острая, как укол иглы. Я вскрикнула — тихо, задушено, зажала рот ладонью.

Нет. Нет, нет, нет. Не сейчас. Только не сейчас

Официантка обернулась. Резко. Уронила тряпку, которую держала. Двое студентов за соседним столиком подняли головы. Парень у окна отложил книгу. Тоже посмотрел. Женщина повернулась — быстро, слишком заботливо, слишком громко:

— Девочка, ты обожглась? — Она встала. Шаги быстрые, каблуки стучали по полу. — Сейчас, салфетки...

Она взяла салфетки со своего стола — белые, бумажные, сложенные треугольником. Подошла ко мне. Положила их на мой стол. Прямо в лужу кофе.

Я мямлила — голос дрожал, ломался на каждом слове:

— Спасибо... всё в порядке... простите...

Руки дрожали так сильно, что я не могла взять салфетки. Пальцы горели — кожа красная, пузырится. В глазах стояли слёзы — от боли, от стыда, от ужаса.

Официантка подбежала с тряпкой — мокрой, пахнущей хлоркой. Начала вытирать стол, собирать осколки чашки — она разбилась, когда упала на пол, я даже не заметила когда.

Я только что устроила спектакль. Все видели. Все запомнят. Моё лицо. Мою реакцию. Женщина вернулась на своё место. Села. Посмотрела на мужчину.

Он что-то сказал — тихо, губы едва шевельнулись. Я не расслышала. Совсем. Ничего. Паника шумела в ушах так громко, что заглушала всё остальное — гул, ветер в туннеле, звук волны в шторм. Сердце колотилось так быстро, что грудь болела. Дыхание сбилось, стало рваным, поверхностным, как у загнанной собаки.

Я пыталась слушать. Напрягала слух до боли. Ловила лишь обрывки:

— ...не больше трёх...

— ...документы...

— ...пятница...

И всё. Пустота. Звук пропал вместе с моим достоинством.

Сидела, вытирая кофе с ежедневника салфетками, которые размокали в руках, превращались в коричневую кашу. Котики на обложке расплылись — рыжий кот превратился в оранжевое пятно, чёрный — в серое.

Бумага размокла. Мои записи —

«Сигналы тела», «Мотив», «Несоответствия»

— растеклись чернильными кляксами.

Я смотрела на них и знала: я сорвала всё. Привлекла внимание, устроила сцену, пропустила главное. Провалила задание.

Он убьёт меня. Не фигурально — буквально.

Пара допила кофе спокойно, размеренно, будто ничего не произошло. Мужчина взглянул на часы — дорогие, тяжёлые, блестящие под тёплым светом лампы. Коротко кивнул женщине. Они встали. Она подняла сумочку, он надел пальто.

Прошли мимо меня медленно, без единого взгляда. Колокольчик звякнул — тихо, глухо, похоронно.

Я сидела ещё минуту. Или две. Время стекало густо, вязко, как сироп. Смотрела на мокрый ежедневник, на обожжённые пальцы, на тёмное пятно кофе, которое расползалось по столу и капало на пол.

Потом поднялась. Взяла рюкзак — пропитанный горьким запахом.

Оставила двадцать евро — слишком много, но руки дрожали так, что я не могла считать. Хотелось уйти, пока официантка снова не посмотрела на меня этим внимательным, слишком человеческим взглядом.

***

На улице холодный ветер ударил в лицо. Дождь резал кожу мелкими уколами. Я шла, пока не свернула в ближайший переулок — узкий, тёмный, с мусорными баками вдоль стены. Пахло сыростью и гнилью. Лужи отражали остатки серого неба.

Я прислонилась к стене. Кирпич был холодным, шершавым, неприятным.

Согнулась. Горло сжало, рвота подошла резко, болезненно. Я закрыла рот ладонью — нельзя здесь, нельзя так, нельзя, чтобы кто-то увидел.

Воздух уходил рывками. Лёгкие не наполнялись, дыхание сбивалось, тело давало сбой.

Он убьёт меня

Слёзы текли сами — горячие, солёные, бесстыдные. Смешивались с дождём. Я вытирала их ладонью, но они возвращались снова и снова, будто тело само решило сбросить всё напряжение, несмотря на мою волю.

Колени перестали держать. Я сползла вниз, села прямо в лужу. Холод пробрался под кожу.

Что я сделала не так? Где ошиблась? Я понимала, что пересела посреди зала, привлекла внимание, пролила кофе, устроила этим сцену, которая привлекла внимания всех, женщина подошла помочь, засветила лицо засветилось крупным планом.

И самое сажное не услышала главное. Только обрывки. Но что это значит? Не знаю. Недостаточно информации. Это был провал. Полный, абсолютный, катастрофический провал.

Телефон завибрировал в кармане джинсов. Один короткий толчок — как удар током. Я достала его дрожащими руками. Экран загорелся — яркий, слепящий в сером сумраке переулка.

Сообщение от «А»:

«Через 10 минут. Чёрная машина у светофора».

Сердце упало в пятки, как камень, брошенный в колодец. Падало долго, бесконечно долго, пока не ударилось о дно с глухим, окончательным стуком.

Он уже знает, что я облажалась. Как? Как он может знать так быстро? Он следил? Камера в кафе? Или кто-то из его людей был там, наблюдал?

Я вытерла слёзы грубо, резко, до боли. Кожа на щеках покраснела, заныла. Выпрямилась с трудом, ноги не держали, колени дрожали, как у новорождённого жеребёнка. Оперлась о стену ладонью, чувствуя, как кирпич царапает кожу.

Шла медленно, методично, как приговорённая к казни, которая знает, что бежать бессмысленно.

***

Чёрный седан стоял у светофора. Тихий мотор, тёмные стёкла. Машина, в которую меня уже однажды посадили, чтобы объяснить правила мира, в который я не просилась.

Чёрный седан стоял у светофора. Тихий мотор, тёмные стёкла. Машина, в которую меня уже однажды посадили, чтобы объяснить правила мира, в который я не просилась.

Адриан смотрел вперёд, на дорогу. Не повернул головы. Тишина давила сильнее любой угрозы.

Молчал. Я тоже молчала. Что сказать? Извините, я облажалась? Он и так знает.

Секунды тянулись. Я считала — один, два, пять, десять. Тридцать секунд — вечность, когда сидишь рядом с человеком, который решает, доживёшь ли ты до завтра.

Я сидела, вжавшись в сиденье. Колени сведены, прижаты друг к другу так сильно, что мышцы заболели. Ладони зажаты между бёдрами, будто пыталась согреться, хотя в машине было тепло. Пальцы впивались в ткань джинсов до белых костяшек, ногти царапали кожу сквозь ткань.

Адриан не смотрел на меня. Руки лежали на руле — спокойно, расслабленно, пальцы слегка согнуты. Он не сжимал руль. Не барабанил по нему. Просто держал. Он спокоен. Это плохо, когда люди злятся, они кричат, бьют, угрожают. Когда спокойны значит, уже решили.

Потом он заговорил.

— Перечисли ошибки.

Голос без эмоций. Без злости, без разочарования, без раздражения. Просто констатация факта: «Ты облажалась. Теперь скажи мне, как именно».

Я открыла рот. Ничего не вышло. Горло сжалось, как будто кто-то обмотал его проволокой и затянул. Слова застряли где-то глубоко внутри, комом, который невозможно проглотить.

Попыталась сглотнуть. Не получилось. Адриан выдохнул — тихо, почти незаметно, но я услышала. Не раздражённо. Просто... устало.

— Хорошо. Я скажу.

Он повернул голову. Медленно. Плавно. Как хищник, который даёт жертве последний шанс убежать, зная, что она не убежит.

— Первое. — Пауза. — Пересела посреди зала.

Голос спокойный, методичный, как у хирурга, который перечисляет разрезы во время операции.

— Два свидетеля. Официантка и студенты за соседним столиком. Они запомнили тебя. Запомнили, что ты странно себя ведёшь. Запомнили твоё лицо.

Пауза. Мои пальцы сжались сильнее. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.

— Второе. Ежедневник.

Он приподнял бровь — едва заметно, миллиметр, но этого хватило, чтобы я почувствовала, как лицо вспыхивает от стыда.

—Детский. С котами. Серьёзно?

Он не ждал ответа. Просто смотрел. Оценивал. Я сжала пальцы ещё сильнее. Кожа побелела на костяшках. Кровь отхлынула, оставив белые пятна.

Не отвечаю. Молчу, потому что любое слово сделает мне только хуже. Он наклонил голову чуть в сторону — движение почти незаметное, но я поймала его. Он изучал меня. Как образец под микроскопом.

— Третье. Кофе. Ты устроила сцену. Тебя увидели все. Запомнили все. Не только они.

Голос — хирургический. Сухая фиксация фактов.

— Четвёртое. Женщина подошла. Ты засветила лицо на близкой дистанции.

Я почувствовала, как что-то давит мне на плечи. Он смотрел так долго, будто взвешивал — стоит ли говорить следующее. Стоит ли тратить на меня ещё хоть слово.

Потом сказал:

— Пятое. Ты не услышала главное.

Он следил за мной внимательно — зрачки расширились на секунду, когда я моргнула, слишком резко, слишком быстро. Он уловил это.

И я уловила его.

Он делает выводы не из фактов. Из реакции. Он не знает, что я слышала. Он просто читает моё тело.

Холодное, ясное открытие пробило панику, как луч света сквозь тучи: Адриан тоже делает предположения. Он не всезнающий. Он не бог. Он просто очень хороший аналитик, но он не читает мысли.

На долю секунды его зрачки расширились снова — он понял, что я это поняла. Увидел что-то в моих глазах. Какое-то изменение. Какую-то мысль.

Но не моргнул, не сдался, лицо осталось абсолютно бесстрастным, как маска.

— Если бы ты услышала главное, — тихо сказал он, — сидела бы спокойно. А ты сидишь так, будто тебя уже приговорили.

Я молчала, но не от страха, а от того, что информация была слишком ценной, чтобы её показывать. Я услышала. Не всё. Но услышала. «Слот», «пятница», «двадцать три ноль-ноль», «Монтгрейв», «не больше трёх», «документы». Это что-то значит. Я не знаю, что, но это значит что-то.

Но если скажу ему сейчас, он поймёт, что я способна собирать информацию даже в панике. И тогда планка поднимется, следующее задание будет сложнее, и я снова не справлюсь. Пусть думает, что я ничего не услышала, думает, что я бесполезна. Это даст время.

Он наклонился ближе. Запах — дымный, терпкий, узнаваемый. Запах опасности.

— Ты думаешь, это игра? — голос стал почти шёпотом. — Это работа. И ты провалила её так, что теперь у них есть твой портрет. Если захотят — найдут за сутки. А потом придут за мной. И тогда умрёт кто-то один.

Ещё одна пауза. Долгая. Невыносимо долгая.

— Ты.

Воздух пропал. Лёгкие отказались работать. Я хватала воздух ртом — всхлипы, почти рыдания. Слёзы возвращались сами.

Не плачь, не плачь при нём. Это сделает тебя ещё слабее, ещё бесполезнее. Но я не могла остановиться.

Адриан смотрел через лобовое стекло, как будто ему стало скучно говорить о моей смерти.

Молчал. Потом, не глядя на меня, сказал — голос усталый, почти задумчивый:

— Я дал тебе простое задание. Простое. — Он повторил слово дважды, как будто не верил, что я не поняла. — Села, послушала и ушла.

Его пальцы сжали руль — не сильно, но я заметила. Костяшки побелели. Потом расслабились.

— Ты не справилась. Я не держу бесполезных. — Голос стал холоднее, жёстче, как лёд. — И не держу тех, кто подводит.

Он повернулся ко мне снова. Посмотрел так долго, что я почувствовала, как кожа начинает гореть под его взглядом.

— Одно предупреждение, Виктория. Только одно. — Пауза. — Второго не будет.

Я кивнула едва заметно. Голова качнулась вперёд на миллиметр, как будто шея была сломана и держалась на одних связках.

Глаза сухие — слёзы высохли где-то внутри, превратились в горячий ком, который давил на грудь изнутри, мешал дышать. Но я не плакала. Больше не плакала.

Плакать бессмысленно. Это не поможет. Это только докажет, что я слабая. А слабых убирают, но внутри всё горело — стыд, злость, страх, смешанные в одну жгучую массу, которая разъедала изнутри, как кислота.

Он откинулся назад, на спинку сиденья. Посмотрел в лобовое стекло, на дождь, который размывал город в серые пятна, делал его нечётким, призрачным.

Тишина растянулась — долгая, тяжёлая. Только дождь по крыше машины — дробный, настойчивый. И шум двигателя — тихий, почти неслышный.

Что теперь? Он скажет выходить? Или достанет пистолет? Или просто увезёт меня куда-нибудь, где никто не услышит выстрел?

Потом парень заговорил снова. Голос был тише. Не мягче — тише. Как будто устал. Устал от меня, от этого разговора, от всей этой ситуации.

— Последний раз спрашиваю. — Пауза. Он повернул голову, посмотрел на меня. — Ты хочешь быть — или хочешь исчезнуть?

Пауза. Долгая. Невыносимо долгая.

— Потому что третьего не будет.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Быть или исчезнуть. Не «жить или умереть». Не «остаться или уйти». Быть или исчезнуть. Как будто я уже на грани небытия. Как будто моё существование — это вопрос, на который он ждёт ответа.

Я смотрела на свои руки — красные, обожжённые пальцы, мокрые рукава толстовки, пахнущие кофе. Я думала о Софи, которая сейчас, наверное, сидит в комнате, жуёт чипсы и смотрит сериал. О Карле, которая рисует что-то на планшете и переживает за меня. О родителях, которые звонят раз в неделю и спрашивают: «Как учёба, дочка? Всё хорошо?»

Если я исчезну — они будут искать. Подадут заявление в полицию. Карла будет плакать. Софи будет винить себя. Родители... родители не переживут.

Но если я скажу «исчезнуть» — их жизнь продолжится. Без меня. Они поплачут, погрустят, а потом... жизнь идёт дальше. Всегда идёт.

А если скажу

«быть»

— я привяжу себя к этому миру. К Адриану. К тем людям, которые убивают в подворотнях и исчезают без следа. Я стану частью этого, но я уже стала. В ту ночь, когда спряталась за углом и не закричала, когда не побежала в полицию, когда не сказала Софи правду. Я уже выбрала. Просто не хотела это признавать.

Я подняла голову. Посмотрела на Адриана. Его серые глаза смотрели на меня — спокойно, ожидающе. Без давления. Он просто ждал. Дал мне время решить.

Это и есть выбор, не тот, что делают под дулом пистолета. А тот, что делают, когда есть секунда подумать.

Я сглотнула. Выдохнула. И сказала — твёрдо, без дрожи, без слёз:

— Я хочу быть.

Три слова. Короткие. Простые. Но они изменили всё. Я видела, как что-то промелькнуло в его глазах — не облегчение, нет. Признание. Как будто он получил ответ, который ожидал, но не был уверен, что получит.

Он кивнул.

— Тогда завтра в шестнадцать ноль-ноль. — Голос снова стал деловым, холодным, профессиональным. — Та же пара. То же кафе.

Моё сердце ёкнуло:

— Но... они меня видели. Они запомнили...

— Поэтому тебе нужно сделать так, чтобы они забыли, — перебил он. — Ты придёшь другой. Волосы по-другому. Одежда другая. Макияж. Очки, если нужно. Ты будешь выглядеть как совсем другой человек.

Он повернулся ко мне полностью, его лицо было в нескольких сантиметрах от моего:

— И, если завтра снова прольёшь кофе, — сказал он спокойно, глядя в лобовое стекло, — я заставлю тебя вылизать его с пола.

Фраза прозвучала так буднично, что я на секунду решила, что это шутка.

Но нет. Это был приказ.

Альба

Машина исчезла за поворотом — без скрипа шин, без ревущего мотора. Только два красных огонька, как звериные глаза, погасли в дождевой темноте.

Я стояла на асфальте с мокрым ежедневником в руке, прижимая его к груди, как щит. Моё первое задание, и я выгляжу как человек, которого только что смыли в унитаз, прокрутили в барабане стиральной машины и выплюнули обратно.

Ладони горели от ожога. От воды толстовка прилипла к коже, холодила лопатки. Дождь барабанил по капюшону, по волосам, по асфальту. Хорошо, что вечер — меньше свидетелей. Меньше людей, которые увидят, как я стою здесь, как жалкая промокшая крыса, дрожащая от холода и унижения.

Я дошла до общаги пешком. Двадцать с лишним минут — шаги, лужи, фонари, редкие машины. Двигалась, как марионетка, которую тянут за нитки — прямо, дальше, без остановок.

Только здесь, на мокрых тротуарах, под монотонный стук дождя, в голове впервые прозвучала мысль — чёткая, ясная, как звон колокола:

Адриан сегодня ошибся.

Решил, что я ничего не услышала, только потому что я тряслась и плакала. Но я услышала, не всё, но услышала. Если он может ошибаться — значит, его можно перехитрить.

Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. Эта мысль грела изнутри сильнее, чем любой огонь.

Софи и Карла укутанные в одеяло, смотрели сериал на ноутбуке — какую-то романтическую комедию, судя по смеху, который доносился из динамиков. Смех в комнате оборвался мгновенно, как выключили звук, когда я открыла дверь и вошла.

— Тори?! — Софи вскочила с кровати так резко, что ноутбук чуть не упал на пол. Карла успела его поймать. — Ты где была?! Мы тебе звонили раз двадцать! Почему ты не отвечала?! Мы уже думали... мы не знали...

Она замолчала, увидев меня. Рот открылся, но слова застряли. Карла ахнула, прижала обе ладони ко рту, её глаза округлились:

— Виви… ты… такая…

Я глянула в зеркало на стене — то самое, с трещиной в углу, которое висело здесь с первого курса.

Волосы мокрые, спутанные, тушь размазана чёрными потёками под глазами, как у панды после апокалипсиса. Толстовка в коричневых пятнах. Руки — красные, опухшие. Я выглядела как жертва кораблекрушения, только вместо моря — кофе и собственная глупость.

— Я... — голос вышел хриплым. — Пролила кофе на себя. В кафе. Большую чашку. Идиотка полная.

Софи открыла рот, потом резко закрыла его. Схватила меня за плечи — крепко, почти больно:

— У тебя руки красные! Ожоги! Ты кипяток на себя вылила?! Боже, Тори, это же... — Её голос сорвался, стал выше. — Стоять. Сейчас. Душ. Карла — чайник!

Они суетились вокруг меня, как медсёстры в больнице. Софи уже тащила меня к ванной, Карла бежала к чайнику, наливала воду, включала его. Приносили полотенца — мягкие, чтобы вытереть потёки с лица, кружку с ромашковым чаем, который Карла всегда заваривала, когда кому-то было плохо.

Мои девочки. Тёплые. Домашние. Заботливые.

И я стояла посреди этой суеты, чувствуя странную, новую пустоту, между нами. Пропасть, которая появилась не вчера, а сегодня, когда я поняла, что живу в двух мирах одновременно.

Не потому, что разлюбила их. Боже, нет. Они были моей семьёй здесь, моим домом.

А потому что теперь есть вещи, которые я не могу им сказать. Никогда. Вещи, которые я должна держать в себе, как яд, который медленно разъедает изнутри.

В душе я открыла горячую воду — сразу на максимум, до упора повернула ручку. Стояла под обжигающей струёй молча, не двигаясь, пока пар заполнял маленькую ванную комнату, оседал на зеркале, застилал всё белой пеленой. Горячая вода била по плечам, по спине, обжигала кожу, но я не убавляла напор. Боль была хорошей. Реальной. Она напоминала, что я жива.

Коричневые капли кофе стекали по ногам — тёмные, грязные ручейки, кружились в сливе, создавая водоворот, и исчезали в чёрной дыре. Медленно. Методично. Как будто уносили с собой всё, что случилось сегодня. Сколько времени надо, чтобы смыть страх? Сколько нужно воды, чтобы стереть унижение?

Ответ — всё равно не хватит. Никогда не хватит. Но пока я стояла под этой водой, в голове складывались мысли — холодные, чёткие, как детали пазла.

Адриан делает выводы по внешнему виду. Он судит по тому, что видит снаружи — дрожащие руки, слёзы, панику. Значит, я смогу манипулировать тем, что он видит. Контролировать свою реакцию. Свою маску. Это не "сталкивать лобами", не детский бунт, не истерика. Это — выработать свою тактику. Стратегию выживания.

Я закрыла воду. Тишина была оглушительной после шума струи. Только капли, падающие с моих волос на пол — тих, тих, тих.

Вышла из душа, завернулась в большое махровое полотенце, которое Софи протянула мне через приоткрытую дверь. Оно было тёплым, вероятно она подогрела его на батарее. Пахло стиральным порошком и домом.

Софи уже приготовила пижаму на стуле — мягкую, фланелевую, тёплую, с дурацкими зайцами, у которых были разные выражения морд — один улыбался, другой спал, третий ел морковку. Карла налила горячий чай с мёдом в мою новую синюю кружку, пар поднимался над ней ароматным облаком — сладким, травяным, успокаивающим.

— Пей, — сказала она мягко, её голос был полон заботы. Она протянула кружку обеими руками, как священный сосуд. — Тебе нужно согреться изнутри. И вот, крем для ожогов. Намажь руки.

Я взяла кружку осторожно, чувствуя, как горячая керамика жжёт повреждённые ладони. Пила маленькими глотками. Чай обжигал язык, горло, но тепло разливалось по груди, по животу, доходило до замёрзших пальцев ног. Внутри всё равно было холодно — но это был другой холод. Не от дождя. От осознания того, кем я становлюсь.

Они сидели рядом на моей кровати, смотрели на меня с тревогой — Софи с одной стороны, Карла с другой. Их лица были такими открытыми, такими честными. Они волновались. По-настоящему.

— Тори, — Софи присела ближе, взяла мою свободную руку в свою — осторожно, чтобы не задеть ожог. — Если что-то случилось… если это не просто кофе... ты скажешь нам? Правда?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она смотрела в глаза — серьёзно, пронзительно, пыталась залезть мне в душу и прочитать там правду. Её карие глаза были полны беспокойства. Я ответила взглядом так же уверенно, так же твёрдо, как смотрела сегодня на Адриана в машине, когда он требовал информацию:

— Конечно, — сказала я ровно. — Конечно, скажу. Вы же знаете.

Ложь вышла чистой и ровной. Гладкой. Без единой трещины.

Я впервые поняла, как это работает: не нужно убеждать собеседника словами, интонацией, жестами. Нужно убедить себя. Поверить в ложь настолько сильно, что она станет правдой в твоей голове. Хотя бы на секунду. И тогда никто не увидит подвоха.

Софи выдохнула с облегчением, улыбнулась слабо:

— Ладно. Ладно, просто... ты нас напугала. Мы думали, что... не знаю, что могло случиться.

Карла кивнула, вытерла глаза — они блестели от слёз:

— Мы волновались, Виви. Очень.

Они обняли меня — обе сразу, с двух сторон, крепко, тепло. Я обняла их в ответ, уткнулась лицом в плечо Софи, чувствуя запах её духов — сладкий, цветочный. И в этот момент, в их объятиях, в этом тепле, которое должно было успокоить, я почувствовала, как внутри что-то окончательно ломается. Не от боли. От осознания.

Я их предала. Не поступком. Не словом. Но молчанием. И теперь, между нами, стена, которую я сама построила. Кирпич за кирпичом. Ложь за ложью.

Лежа в кровати, я смотрела в потолок. Софи и Карла уже спали — их дыхание было ровным, мирным. За окном шумел дождь, капли стучали по стеклу монотонно, успокаивающе.

Но в голове крутились мысли — холодные, расчётливые, новые.

Завтра нужно изменить внешность. Радикально.

Волосы — если обычно собираю в хвост, то завтра распущу или наоборот. Пробор с другой стороны. Может, заколки, которые я никогда не ношу.

Одежда что-то, что я никогда не надеваю. Не чёрное, оно слишком заметное, привлекает взгляд. Что-то нейтральное. Серое? Бежевое? То, в чём растворяешься в толпе.

Макияж другой — может, помаду яркую, красную, чтобы взгляд цеплялся за губы, а не за глаза. Или очки без диоптрий, которые можно купить в переходе за десять евро у того дедушки с лотком.

Я стану невидимкой. Серой мышью. Той, на кого не обращают внимания.

И Адриан пожалеет, что недооценил меня.

Улыбка тронула губы — не весёлая, не добрая. Холодная. Расчётливая.

***

Я пришла в «Альбу» в пятнадцать семнадцать — за сорок три минуты до назначенного времени. Рано. Специально рано. Солнце уже скатывалось за крыши старых зданий, и свет в окнах кафе стал густым, тёплым, золотистым, как расплавленный мёд, который липнет к коже и не отпускает. Дождь кончился час назад, асфальт блестел мокрыми бликами, отражая неоновые вывески, и воздух пах свежим бетоном, горячей выпечкой из пекарни напротив и чем-то металлическим, острым от луж.

Внутри меня всё ещё колотилось — не паника, как вчера, когда я обварилась и стояла с мокрым ежедневником, дрожа от унижения. Теперь это было что-то новое. Жгучее. Злое. Как кофе на языке, который обжигает, но ты продолжаешь пить, потому что тебе нужна эта горечь: смесь страха и злости на себя, на Адриана, на весь этот гребаный мир, который заставляет меня меняться, ломаться, становиться кем-то другим.

Но теперь я дышала ровно. Медленно. Считала вдохи: раз, два, три, четыре — выдох. Снова. Теперь я думала. Планировала. Контролировала.

Парик сидел идеально. Я проверила его трижды перед выходом из общаги, стоя перед зеркалом, поправляя каждую прядь: чёрное каре до подбородка, ровное, прямое, жёсткое, синтетическое, дешёвое, взятое у девчонки с соседней комнаты — Менсии, которая работает в театральном кружке и у которой целая коллекция париков для постановок. Она не спросила, зачем мне, просто протянула с улыбкой: "Держи, только верни целым".

Очки круглые, с мутноватым стеклом без диоптрий, которое смазывало мир, делало его чуть расплывчатым, и делало мои глаза чужими — без той золотистой искры, без той дурацкой открытости, которая вчера чуть не убила меня. Купила их в подземном переходе у бабки с сигаретой в зубах и дрожащими руками, которая клялась, что "в них даже глаукома не страшна, деточка, носи на здоровье".

Я заказала какао — не кофе, ни в коем случае не кофе после вчерашнего. Горячее, густое, с пенкой и корицей, которую официантка посыпала щедро. Чашка обжигала ладони — ещё чувствительные после ожогов, кожа была розовой, натянутой, но я держала её крепко, чтобы не было видно дрожи пальцев. Чтобы руки выглядели уверенно.

На белой бумажной салфетке я написала правила — мелким, аккуратным почерком, который еле видно:

ПОЗИЦИЯ. ДЫХАНИЕ. НЕ СМОТРЕТЬ ПРЯМО. НЕ ТРОГАТЬ НАПИТОК РЕЗКО.

Вчера я умерла именно на бытовых мелочах: на резком движении, на панике, на кофе, который я опрокинула на себя, как последняя дура.

Сегодня таких ошибок не будет.

Я села у окна — стол в углу, спиной к стене, лицом к входу и к тому самому столику справа, где вчера сидели они. Идеальная позиция: вижу всё, меня почти не видно за стойкой. Свет падал сбоку, размывая черты лица. Парик отбрасывал тень на щёку.

Я сделала глоток какао. Горячо. Сладко. Успокаивающе.

Положила телефон на стол экраном вниз, наушники в уши — но музыку не включала. Изображала, что слушаю что-то, но на самом деле все органы чувств были настроены на одно: слушать что происходит вокруг.

Я почувствовала, как мышцы ног напряглись сами — инстинкт, мышечная память. Тело вспоминает страх быстрее, чем мозг. Я расслабила их осознанно, заставила себя дышать ровно.

Спокойно. Ты просто студентка, которая пьёт какао и смотрит в окно. Ничего особенного.

Колокольчик над дверью звякнул в шестнадцать ноль одна — ровно, как по расписанию. И воздух в кафе мгновенно стал тяжелее, гуще, как будто давление упало на несколько единиц. Как перед грозой.

Герои на сцене сегодня все те же, что не могло не радовать.

Сели за тот же столик справа, где вчера сидели другие. Их столик. Территория. Официантка — та же самая, что вчера обслуживала меня — улыбнулась им знакомо, даже подмигнула, кивнула, как старым друзьям.

Постоянные клиенты. Это место — их точка встреч. Вот почему Адриан знал, что они будут здесь и вчера, и сегодня.

Я опустила голову, сделала вид, что листаю меню, которое держала в руках, пальцем проводила по строчкам, будто выбираю, что заказать. Но видела всё боковым зрением — периферийное зрение работало идеально: каждое их движение, каждый жест, каждую морщинку напряжения на их лицах, которые пытались выглядеть расслабленными, но не были.

Сердце тукнуло раз — сильно, резко, ударило в горло, как молот по наковальне. Но тело не дрогнуло. Руки лежали спокойно на столе, одна на чашке, другая на меню. Дыхание ровное. Лицо безмятежное.

Мужчина начал первым. Голос был низкий, ровный, без эмоций, как у диктора, читающего новости о катастрофе:

— Всё по плану. Вечером, ровно в восемь, на объекте Рамос. — Пауза, он отпил кофе, поставил чашку без звука. — Второй транш — в бумаге. Наличкой. В двух кейсах. Восемь человек знают сумму, и этого уже слишком много. Нужно сократить круг.

Я повторяла в уме, записывая каждое слово в память, как на жёсткий диск.

Женщина кивнула, её пальцы обхватили чашку с чаем — изящно, но крепко. Добавила тихо, голос был сталью без тепла, отполированным лезвием:

— Главное — предупредить Эрика заранее. Он не терпит неожиданностей, сам знаешь. — Она наклонилась ближе, голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Если что-то пойдёт не так, он разберётся сам. И тогда нам всем конец.

Мужчина усмехнулся уголком рта:

— Он и не узнает, если всё сделаем правильно. — Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Не пробудет на объекте дольше часа, максимум. Придёт, проверит, уйдёт. Нам нужно успеть всё сделать до его приезда — передать деньги, забрать товар, уйти без шума. Объект Рамоса — идеальное место. Охрана наша, камер нет в нужных точках, выходы контролируем.

Женщина наклонилась ещё ближе к нему, через стол, её голос стал настолько тихим, что я едва уловила слова — но я уловила. Каждое:

— А Монтгрейвы? — Пауза. Имя прозвучало как проклятие. — Они ничего не заподозрят? Лукас... он чует ложь за километр.

Моё сердце пропустило удар. Имя ударило, как электрический разряд. Мужчина покачал головой, его лицо стало жёстче:

— Нет. И пока так будет лучше для всех, — ответил он твёрдо, как приговор. — Если всё пройдёт гладко. А если нет... — Он пожал плечами. — Ну, тогда это уже не наша проблема. Эрик прикроет. У него связи в полиции, в прокуратуре. Мы будем чисты.

Они действуют за спиной Монтгрейвов. За спиной Лукаса. Это предательство. Если он узнает...

Я не дала себе додумать эту мысль.

Делала заметки одной рукой — короткие, зашифрованные, которые выглядели как дудлы на салфетке: цветочки, завитушки, а между ними — буквы, цифры, слова. Другой рукой держала чашку с какао, изображая, что просто греюсь, задумавшись о чём-то своём.

Мужчина вдруг встал — резко, его телефон завибрировал на столе. Взял трубку, посмотрел на экран, лицо не изменилось. Коротко кивнул женщине:

— Мне нужно ответить. Две минуты.

Вышел, толкнув дверь плечом. Колокольчик звякнул. Холодный воздух ворвался в кафе на секунду, потом дверь закрылась.

Женщина осталась одна. Я почувствовала, как всё внутри сжалось. Это шанс. Она может сказать что-то по телефону. Люди всегда более откровенны, когда думают, что их никто не слышит.

Она достала телефон из сумки — маленький, чёрный, дорогой. Набрала номер. Поднесла к уху. Я видела, как её губы зашевелились, но не слышала.

Нужно быть ближе.

Я встала плавно, без резких движений. Взяла свою чашку. Подошла к стойке, где стояла официантка, занятая протиркой кофемашины. Улыбнулась ей максимально естественно:

— Извините, — голос вышел мягким, вежливым, обычным, — можно пересесть вон к тому столику? — Кивнула на столик в двух метрах от женщины. — Кондиционер здесь дует прямо в спину, аж мороз по коже. Замёрзла уже. И ещё одно какао, пожалуйста, с двойной корицей, если можно.

Официантка кивнула, улыбнулась:

— Конечно, дорогая, садись, куда удобно. Какао сейчас принесу.

Я пересела. Теперь я была в полутора метрах от женщины. Идеальная дистанция — достаточно близко, чтобы слышать, но достаточно далеко, чтобы не выглядеть подозрительно.

Она говорила тихо, прикрывая рот рукой, наклонившись к столу. Но я слышала. Каждое. Гребаное. Слово:

— ... подтверждена. Логистика готова с нашей стороны. — Пауза, она слушала кого-то на том конце. — Эрик будет предупреждён за час до начала, не раньше. Если старшие узнают об этом раньше времени — кому-то из нас придётся менять паспорт и континент, ты понимаешь? — Ещё пауза. — Да. Передача пройдёт гладко. Мы уверены.

Старшие. Значит, есть иерархия. Монтгрейвы — старшие? Или кто-то выше?

Я писала быстро на салфетке, не глядя вниз, держа руку под столом. Буквы получались кривыми, но разборчивыми.

И тут — тишина.

В этот момент она подняла глаза и посмотрела прямо на меня. Её глаза были холодными, оценивающими. Она смотрела на меня, как хищник смотрит на движение в кустах — пытаясь понять: угроза или просто шорох?

Моргать нельзя. Возвращаться к записи — тоже. Я просто перевернула салфетку чистой стороной вверх, взяла ручку и нарисовала прямую линию через весь листок — медленно, задумчиво, будто рисую что-то абстрактное, играю от скуки. Потом завиток. Потом ещё один. Я даже зевнула — прикрыв рот рукой, изображая усталость.

Она смотрела ещё секунду. Потом отвернулась первой.

Это стало моей маленькой победой. Крошечной, но моей.

Официантка принесла мне новое какао. Я поблагодарила, отпила глоток. Горячо. Сладко. Руки больше не дрожали.

Мужчина вернулся через минуту. Сел. Они обменялись короткими фразами — я не расслышала, слишком тихо. Допили свои напитки. Мужчина положил на стол купюру — крупную, не стал ждать сдачи. Они встали. Он помог ей надеть пальто — дорогое, кашемировое, тёмно-серое. Она поправила воротник.

И они ушли в шестнадцать двадцать три, по моим часам. Дверь закрылась за ними с мягким стуком. Колокольчик звякнул последний раз.

Я досчитала до ста — медленно, про себя. Один. Два. Три... Сто.

Допила какао до дна. Оставила деньги на стойке с щедрыми чаевыми. Улыбнувшись официантке на прощание, вышла под дождь.

Он был мелкий, тёплый, почти приятный. Смывал пот, который выступил на висках под париком. Я сняла очки, сунула их в карман. Сделала, наконец-то, глубокий вдох — воздух пах озоном и свободой.

Срок

Чёрный седан уже стоял на обочине. Тонированные стёкла не давали увидеть, кто внутри, но я знала. Я открыла переднюю дверь и села, чувствуя, как капли дождя стекали с парика на толстовку, оставляя мокрые следы на ткани. Закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал окончательно.

Адриан сидел за рулём. Молчал. Смотрел вперёд, руки на руле, пальцы расслаблены. На нём была та же кожаная куртка, что и вчера, на запястье — те же стальные часы.

Тишина затянулась. Тяжёлая. Давящая. Я решила заговорить первой. Показать, что контролирую ситуацию. Что я не та дрожащая девчонка, что вчера обварилась кофе.

— Три замечания, — сказала я, голос вышел ровным, почти холодным. — Небольшие, но важные.

Пауза. Он не повернул головы. Но я видела, как его челюсть чуть напряглась.

— Парик дешёвый, может броситься в глаза. Столик выбрала правильно, но пересадка ловит внимание. И салфетка — слабое прикрытие, если кто-то подойдёт слишком близко.

В голосе не было хвастовства, не было попытки произвести впечатление. Только факты. Сухой анализ собственной работы. Как доклад. Он молчал. Смотрел вперёд. Пальцы на руле чуть сжались — едва заметно, но я заметила.

— Информация, — сказал он коротко.

Я перечислила чётко, не запинаясь, голос не дрогнул ни разу:

— Пятница. Восемь вечера. Объект под названием Рамос — я не знаю, что это, но они упоминали его как место встречи. Передают деньги наличкой в двух кейсах. Есть человек по имени Эрик — главный, которого нужно предупреждать заранее за час. Он не будет на месте дольше часа. Им нужно успеть передать деньги и забрать товар до его приезда. Охрана на объекте — своя, подконтрольная им. Камер нет в нужных точках.

Я сделала паузу, вспоминая дословно:

— И ещё. Они упоминали Монтгрейвов. Спрашивали, не заподозрят ли они. Ответ был — нет, если всё пройдёт гладко. Они действуют без ведома "старших".

Я закончила. Посмотрела на него, ожидая реакции.

Он молчал. Его тело застыло — абсолютно неподвижно. Пальцы на руле побелели от напряжения, костяшки выступили. Челюсть сжалась так сильно, что я видела, как напряглись мышцы.

Потом он выдохнул — медленно, через нос. Звук был тихим, но в нём слышалась ярость. Холодная. Контролируемая.

— Они действуют… — сказал Адриан тихо, почти себе под нос. — За спиной Лукаса. За спиной семьи. — Пауза. Его голос стал жёстче, как лезвие. — Если он узнает об этом... — Он не закончил фразу. Не нужно было.

— Будет некрасиво, — закончила я за него. — Очень некрасиво.

Он посмотрел на меня снова. Долго. Изучающе. Его взгляд впился в мой, как сверло.

— Неплохо, — сказал он наконец, и в его голосе промелькнула нотка... чего? Одобрения? Удивления? — Для трупа, который вчера плакал в луже кофе.

Я не отвела взгляда. Не улыбнулась. Просто смотрела в ответ — ровно, холодно.

Ещё одна пауза. Он откинулся на сиденье, его тон стал жёстче:

— Но не обольщайся, Виктория. — Он произнёс моё имя медленно, с нажимом. — Ты всё ещё на испытательном сроке. Один успех не делает тебя профи. Ты справилась с задачей. Но это была лёгкая задача. Следующая будет сложнее.

Телефон в его кармане вибрировал — громко, настойчиво. Он достал его, посмотрел на экран. Лицо не дрогнуло, но я увидела, как его глаза сузились. На экране было одно слово: ЛУКАС. Воздух в машине стал свинцовым. Тяжёлым. Как перед взрывом.

— Выходи, — сказал Адриан, не глядя на меня.

— Я могу подождать снаружи, пока ты... — начала я.

Он даже не повернул головы. Голос был тихим, но абсолютно непреклонным:

— Я сказал — сейчас.

Голос не был громким. Он никогда не был громким. Но от него внутри всё сжалось в ледяной ком. Это был приказ, который не обсуждают. Который исполняют.

Я открыла дверь сама. Дождь ударил по лицу холодными иглами, как маленькие осколки льда. Парик сразу промок, тяжёлые синтетические пряди прилипли к щекам, к шее. Очки в кармане запотели от разницы температур. Мир размылся, стал расплывчатым, нечётким.

Вышла и закрыла дверь за собой. Мягкий щелчок.

Машина тронулась плавно, без визга шин, без лишнего шума, как призрак. Просто развернулась и исчезла в потоке других машин, растворился в дожде и сумерках. Красные огни стоп-сигналов погасли за поворотом.

Я стояла одна на мокром тротуаре. Дождь усиливался, барабанил по парику, по толстовке, стекал ручьями по лицу. В кармане салфетка с записями, на которой был написан самый вероятный приговор нескольким людям.

Людям, которые предали Лукаса Монтгрейва.

И теперь их судьба была в его руках.

А я была той, кто её туда положил.

***

Я сидела на третьем ряду, посередине — не слишком близко к доске, чтобы не выделяться, не слишком далеко, чтобы не казаться отстранённой. Идеальная позиция невидимки. Рядом Софи что-то быстро чиркала в тетради — конспект или очередной список дел, не разберёшь.

Преподаватель синьора Мартинес, женщина лет пятидесяти в строгом сером костюме и очках на цепочке говорила о стрит-арте как форме политического протеста. Её голос был размеренным, спокойным, монотонным, как шум волн. Слова складывались в предложения, предложения — в абзацы, но до меня не доходило ни одного.

Я смотрела на доску, где проектор показывал слайд с работой Бэнкси — девочка с красным шариком-сердцем на фоне серой стены. Классика. Мы разбирали её ещё на первом курсе.

Но я не видела девочку. Не видела шарик. Я видела его. Мужчина в сером костюме, седые виски, холодные глаза. Женщина в чёрном платье, аккуратный пучок, сумочка на цепочке.

Они сидели за столиком в «Альбе». Говорили тихо. Спокойно. Я передала эти слова Адриану. Точно. Чётко. Как он учил.

И теперь...

Что теперь? Мозг заработал холодно, аналитически, как калькулятор: Адриан связался с Лукасом. Передал информацию. Лукас теперь знает. Знает что? Что двое людей планируют что-то на среду. Что-то, связанное с ним. Что-то, что они хотели сделать втайне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И если Лукас знает...

Я вспомнила ту ночь в подворотне. Фонарь, мигающий над двором. Сигарета в пальцах Лукаса. Его голос — спокойный, ровный, без эмоций:

«Закончить». Удар ножа. Влажный, липкий звук. Тело, падающее на асфальт. Значит, те двое обречены.

Желудок сжался в тугой узел. Кислота поднялась к горлу, обожгла пищевод. Я сглотнула, пытаясь подавить тошноту. А виновата в этом я.

Руки лежали на парте спокойно, расслабленно. Но под столом колени дрожали. Мелко, непрерывно. Я прижала ступни к полу сильнее, пытаясь остановить дрожь. Не помогло.

Я не убивала их. Я просто... передала информацию. Я ничего не сделала плохого. Просто... слушала и рассказала. Но логика не помогала. Потому что я знала правду:

Если бы я не была там — Адриан не узнал бы. Лукас не узнал бы. Они бы сделали то, что планировали. Может, это было что-то плохое. Может, они хотели его убить. Или ограбить. Или..

Или они просто хотели заключить сделку. Обычную. Деловую. А теперь они умрут. Потому что я подслушала. Дыхание сбилось. Стало поверхностным, рваным. Я вдыхала через нос, но воздух не доходил до лёгких, застревал где-то на полпути.

Я — вестник смерти.

Мысль ударила так сильно, что я вздрогнула.

— Сеньорита Лэнгли?

Голос преподавательницы был далёким, приглушённым, как будто я слышала его через толстое стекло. Я не отреагировала, просто сидела, уставившись в доску, где девочка держала красный шарик. Красный, как кровь.

— Виктория Лэнгли! — голос стал громче, резче, разрезал туман в голове.

Софи ткнула меня локтем в бок — резко, больно. Я вздрогнула, моргнула, повернула голову.

— Тори, тебя вызывают! — прошипела она, её карие глаза были полны беспокойства.

Я посмотрела на преподавательницу. Синьора Мартинес стояла у кафедры, руки скрещены на груди, брови приподняты. За очками её глаза смотрели оценивающе, слегка раздражённо.

— Сеньорита Лэнгли, вы с нами? — спросила она с той ледяной вежливостью, которая означает: «Ещё раз отвлечёшься — получишь замечание».

Я сглотнула. Горло было сухим, саднило.

— Да, синьора. Извините. Я... задумалась.

— Задумались, — повторила она, и в её голосе прозвучала ирония. — Прекрасно. Тогда, раз вы так глубоко задумались, не могли бы вы выйти к доске и рассказать нам о работе Бэнкси «Девочка с шариком» в контексте политического протеста?

Встала. Ноги держали — с трудом, но держали. Прошла к доске — шаги ровные, спокойные, хотя внутри всё дрожало. Лицом к аудитории. Двадцать пар глаз смотрели на меня. Карла кивала, будто говоря: «Ты справишься». Я вдохнула — глубоко, до самого дна лёгких. Выдохнула.

И заговорила.

Голос вышел ровным. Чётким. Уверенным.

— «Девочка с шариком» Бэнкси, созданная в две тысячи втором году, является одной из самых узнаваемых работ художника, — начала я, и слова полились сами, как будто я репетировала это сто раз. — Изначально это был трафаретный граффити на стене моста Ватерлоо в Лондоне. Работа показывает маленькую девочку, которая тянется за красным шариком в форме сердца, уносимым ветром.

Я сделала паузу. Посмотрела на слайд. Девочка, шарик, серая стена.

«Серая, как та подворотня».

Я моргнула, прогоняя мысль.

— Интерпретации этой работы варьируются. Одни видят в ней утрату невинности, другие надежду, которая всё ещё существует даже в самых мрачных местах. В контексте политического протеста её можно рассматривать как критику капитализма, который отнимает у людей самое ценное любовь, надежду, человечность оставляя только пустоту.

Синьора Мартинес кивнула, её лицо смягчилось.

— Продолжайте.

— В две тысячи восемнадцатом году эта работа попала на аукцион и была продана за один и четыре миллиона долларов, — продолжила я, и внутри мелькнула ирония. — Сразу после удара молотка картина начала самоуничтожаться — встроенный шредер разрезал её наполовину. Это был акт протеста самого Бэнкси против коммерциализации искусства. Но ирония в том, что после этого цена работы только выросла. Система поглотила даже попытку её разрушить.

Несколько студентов хихикнули. Синьора Мартинес улыбнулась — едва заметно, но улыбнулась.

— Отлично, сеньорита Лэнгли. Вы можете сесть. Вижу, что задумывались вы продуктивно.

Облегчение накрыло волной. Я кивнула, вернулась на место. Села. Руки положила на парту — спокойно, как будто ничего не произошло.

Софи наклонилась ближе, прошептала:

— Боже, ты меня напугала. Думала, тебя сейчас съедят. А ты выдала как профессор!

Я улыбнулась — слабо, но улыбнулась.

— Просто... повезло, что я читала про Бэнкси.

Ложь вышла легко. Слишком легко. Я живу две жизни. Обычная студентка, которая отвечает на парах и получает пятёрки. И та, кто передаёт информацию людям, которые убивают. И граница между ними стирается с каждым днём.

Пара закончилась через двадцать минут. Синьора Мартинес задала домашнее задание — эссе на тему «Искусство как форма сопротивления», три страницы, к понедельнику. Студенты начали собирать вещи — шуршание тетрадей, звон молний на рюкзаках, скрип стульев.

Я собрала свои вещи медленно, методично. Блокнот, ручки, планшет. Всё аккуратно уложила в рюкзак, застегнула молнию.

Софи уже стояла, ждала меня, переминаясь с ноги на ногу.

— Пошли, а то на следующую пару опоздаем, — сказала она, поправляя свою ярко-розовую толстовку.

Я кивнула. Встала. Закинула рюкзак на плечо.

Мы вышли в коридор. Студенты сновали туда-сюда — кто-то спешил на пары, кто-то стоял у стен, болтал, смеялся, пил кофе из автомата. Запах был смешанный — кофе, дешёвая пицца из столовой, чьи-то духи, пот от тех, кто бежал по лестнице.

Мы с Софи шли к лестнице, ведущей на второй этаж. Наша следующая пара — история архитектуры — была в аудитории двести три. Софи что-то болтала. Про вчерашнюю вечеринку, на которую она ходила без меня. Про парня, который к ней подкатывал, но оказался «полным идиотом, который думает, что купить девушке дешёвую текилу — это романтика».

Я кивала, улыбалась, вставляла короткие «ага» и «серьёзно?», но не слушала. Потому что в толпе студентов, метрах в десяти от нас, я увидела их.

Двое парней.

Один — высокий, худой, в чёрной толстовке с капюшоном. Волосы тёмные, коротко стриженные. Лицо угловатое, с острым подбородком. Второй — ниже, коренастый, в кожаной куртке. Татуировка на шее — змея, обвивающая горло.

Я узнала их мгновенно.

Первый держал жертву за левую руку, выкручивал её назад, так что тот кричал от боли. Второй стоял рядом, молча, его руки были в карманах, но взгляд был холодным, равнодушным, как у человека, который видел это сто раз.

Они шли по коридору — спокойно, неспешно. Разговаривали о чём-то, один смеялся, хлопнул второго по плечу. Обычные студенты. Которые ходят на пары, пьют кофе, болтают в коридорах. Которые убивают людей в подворотнях.

Мир сузился до туннеля.

Всё вокруг размылось — лица, голоса, стены. Остались только они. Два силуэта, которые жгли мой взгляд, как раскалённое железо. Звук в коридоре пропал. Гул голосов превратился в белый шум — высокий, звенящий, давящий на барабанные перепонки.

Сердце ударило — один раз, громко, болезненно, как кулаком в грудь изнутри. Потом второй. Третий. Быстрее. Ещё быстрее. Колени подкосились. Я почувствовала, как ноги стали ватными, налились свинцом и пустотой одновременно.

Дыхание сбилось. Воздух перестал доходить до лёгких, застрял где-то в горле, как ком.

Во рту появился вкус — металлический, горький, как кровь. Хотя крови не было. Просто тело включило все сигналы тревоги разом.

Флэшбек ударил, как молния.

Подворотня. Фонарь, мигающий над двором. Звук удара — глухой, влажный, когда кулак врезается в живот. Хрип жертвы, которая пыталась дышать, но не могла. Запах крови — медный, тошнотворный. Звон моих ключей об асфальт.

«Нет. Не сейчас. Только не сейчас».

Тошнота подкатила мгновенно — волной, горячей, кислой. Желудок сжался, выдавливая содержимое вверх. Я зажала рот рукой, чувствуя, как слюна наполняет рот, как горло сжимается.

Софи что-то говорила. Я видела, как её губы шевелятся, но не слышала ни звука. Только гул. Только стук сердца в ушах — громкий, паникующий, как барабаны войны.

Парни прошли мимо. Не посмотрели на меня. Даже не повернули головы.

Но это не помогло.

Потому что я их видела. Я помнила.

— Тори? — голос Софи пробился сквозь гул. — Тори, ты чего побледнела? Эй, ты меня слышишь?

Я не ответила. Просто развернулась — резко, так резко, что рюкзак ударил кого-то сзади. Услышала недовольное «Эй, осторожнее!», но не обернулась. Я бежала к туалету. Он был в конце коридора, за поворотом, рядом с лестницей на третий этаж.

Я слышала, как Софи окликает меня:

— Тори! Куда ты?! Пара через пять минут!

Но я не остановилась.

Толкнула дверь туалета плечом. Она распахнулась с глухим стуком, ударилась о стену.

Внутри пахло хлоркой, мылом и чем-то затхлым. Три кабинки, два раковины, зеркало на стене — исцарапанное, с надписями маркером.

Я рванула в первую кабинку, закрылась на шпингалет.

Упала на колени перед унитазом.

И меня вырвало.

Первый спазм ударил так, будто кто-то вонзил кулак мне под рёбра и вывернул всё наизнанку. Рвота была не про желудок.

Это был шок. Чистый, физический шок, который тело не могло переварить и выталкивало наружу.

Думала, что умру прямо здесь, на грязном кафеле, уткнувшись лицом в унитаз. Я кашляла, задыхалась, хваталась за края унитаза так, что костяшки побелели, ногти впились в фаянс. Слёзы текли сами — не от боли, а от рефлекса. Нос забило, а горло горело огнём.

Когда спазмы утихли, я осталась висеть над унитазом, мой лоб упирался в холодный обод. Дыхание рваное, прерывистое. В ушах — лишь гул, будто кто-то включил генератор белого шума на полную громкость. Сердце колотилось так, что мне казалось, сейчас выскочит через горло.

Я медленно отползла назад, села на пятки, потом просто рухнула спиной к стене кабинки. Холодный кафель проникал сквозь толстовку, леденил позвоночник. Колени подогнулись, я обхватила их руками и прижала к груди, пытаясь стать меньше. Незаметнее. Чтобы никто не нашёл.

Руки дрожали. Не просто дрожь — судороги. Пальцы ходили ходуном, как будто по ним пустили ток. Я попыталась открыть рюкзак, чтобы достать воду, но молния не поддавалась. Три раза. Четвёртый. Наконец расстегнула, и выронила бутылку, она покатилась по полу, ударилась о дверь. У меня не было сил потянуться за ней.

В голове — только одна мысль, крутилась по кругу, как заезженная пластинка:

«Они видели меня. Они знают. Нет, нет, нет, меня видел только Андриан. Да, только он знает, что я была там…только он?»

Я зажала рот ладонью, чтобы не завыть, но звук всё равно вырвался глухой, утробный, как у раненого зверя. Я билась лбом о стену кабинки — раз, два, три — пытаясь выбить эти картинки из головы. Боль в лбу была хорошей. Реальной. Она заглушала другую боль.

А после задыхалась откатом, воздуха не хватало, грудь сжималась, как будто кто-то накинул петлю и тянул, а я хватала ртом воздух, но он не шёл, только короткие всхлипы.

Стук в дверь кабинки. Лёгкий, осторожный.

— Тори? — голос Софи, приглушённый деревом. — Ты здесь? Я принесла воду…

— Да… — выдавил я хрипом. — Сейчас.

Поднялась. Ноги держали еле-еле. Оперлась о стену, чтобы не упасть. Вытерла рот рукавом толстовки — он стал мокрым и противным. Посмотрела на себя в маленькое зеркальце на двери кабинки: глаза красные, лицо белое, как мел, губы искусаны до крови.

Открыла шпингалет.

Софи стояла с бутылкой в руке, глаза круглые от беспокойства.

— Ты в порядке?

Я взяла бутылку, сделала несколько жадных глотков. Вода была ледяной, прогнала остатки кислоты.

— Не завтракала, — выдавила я и даже попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, но живой. — Кофе натощак плюс сессия.

Софи смотрела секунду-две, потом кивнула. Она хотела верить.

— Ладно… Пошли? Пара уже началась.

Я кивнула. Вышла из кабинки, ополоснула лицо ледяной водой из-под крана. В зеркале над раковиной отражение всё ещё было чужим, но уже не таким мёртвым.

Мы вышли в коридор вместе. Я шла, чувствуя, как внутри всё выжжено дотла. Пустота. Облегчающая. Как будто организм наконец-то избавился от яда и теперь может просто существовать.

Идя по коридору, каждый шаг отдавался в висках. Люди проходили мимо, смеялись, болтали — обычные. А я была как стекло, по которому только что прошёлся молоток: вроде целая, но внутри уже вся в трещинах. Я боялась, что если кто-то коснётся то просто рассыплюсь в пыль.

Я сидела на парах, конспектировала, отвечала, когда спрашивали. Всё механически. Но внутри — тишина. Словно кто-то выключил звук в голове и оставил только эхо: «Пока. Пока всё тихо».

Раз, два, три

Последняя пара закончилась в половине шестого. Я вышла из аудитории последней, намеренно не торопясь, медленно собрала вещи, застегнула рюкзак, надела куртку, будто растягивала момент, в котором от меня ещё ничего не требовалось, кроме простых, понятных движений. Коридор почти опустел — редкие шаги, хлопки дверей, чей-то смех, отразившийся от стен и тут же потерявший форму.

Я шла к выходу не спеша, чувствуя, как ветер пробирается под воротник и холодит шею, оставляя после себя неприятную ясность, ту самую, в которой мысли становятся слишком чёткими.

У главного выхода я остановилась. Достала телефон, чтобы вызвать такси — не потому, что не могла дойти пешком, а потому что телу нужна была цель, а голове — пауза. Экран загорелся сам.

Итан:

«Привет. Встретимся? Соскучился. Планетарий, пол восьмого? Заберу у общаги»

Я замерла на ступеньках. Ветер трепал волосы, забивал их в лицо, но я не убирала — просто стояла и смотрела на эти слова, пока они не перестали быть сообщением и не стали чем-то телесным, ощутимым, как прикосновение.

Сердце, которое весь день держалось ровно и глухо, ударило один раз, резко, прямо в горло, и я улыбнулась — слишком быстро, почти испуганно, так, что щёки заболели. В этой улыбке было облегчение, радость и короткий, стыдный страх, потому что я знала: если позволю себе радоваться вот так, без оглядки, за это обязательно придётся платить.

Пальцы сами набрали ответ.

«Да. И я».

Я убрала телефон в карман, спустилась по ступенькам и пошла к общаге пешком, не спеша, чувствуя, как внутри что-то медленно оттаивает, словно весь день я была под водой и только сейчас позволила себе вдохнуть, зная при этом, что надолго воздуха всё равно не хватит.

Он подъехал ровно в семь — чёрная машина, чистая, без единой царапины, с тёплым светом фар, который разрезал темноту. Я стояла у входа в общагу, переминаясь с ноги на ногу, и когда увидела машину — побежала, забыв про холод и про то, что вообще-то не собиралась бежать ни к кому и никогда.

Он открыл дверь изнутри и улыбнулся той самой улыбкой — тёплой, чуть ленивой, от которой у меня внутри всегда всё переворачивалось и одновременно становилось на свои места, будто мир на секунду соглашался быть простым.

— Привет, моя красавица, — сказал он тихо, и в этом «моя» было сразу всё: нежность, тоска, облегчение и обещание, о котором он даже не подозревал.

Я села в салон. Запах его одеколона, тёплой кожи и чего-то слишком знакомого ударил почти физически. Он наклонился, поцеловал меня в щёку, потом в губы — коротко, но достаточно, чтобы я сразу расслабилась, позволив себе быть слабой. Его рука нашла мою, пальцы переплелись сами собой, будто помнили дорогу лучше меня.

— Соскучился, — прошептал он мне в висок. — Так сильно, что даже дышать было тяжело.

— Я тоже, — ответила я, и голос дрогнул. — Я так по тебе соскучилась, Итан.

Он не стал спрашивать, где я была и почему пропадала. Просто поцеловал костяшки моих пальцев, завёл мотор и поехал, так спокойно, так уверенно, будто доверие — это что-то само собой разумеющееся, а не роскошь, на которую у меня больше не было права.

Из колонок полилась тихая музыка — инди, мягкий бит, печальный вокал. Я узнала песню сразу. Мы слушали её тем летом на озере, лёжа на пирсе и глядя на закат. Он помнил. Он всегда помнил такие вещи.

— Ты специально поставил? — спросила я, глядя на его профиль в свете фонарей.

— Специально, — признался он, улыбнувшись краешком губ. — Хотел, чтобы ты вспомнила, как нам было хорошо.

Я сжала его руку сильнее, и в этом движении было не только тепло, но и короткий укол — потому что я вспомнила не только «как хорошо», но и всё то, что появилось потом, и что уже невозможно было стереть.

За окном проплывали огни города, витрины, вывески, силуэты людей под зонтами. Начал накрапывать дождь, капли стекали по стеклу, размывая мир до акварели.

— Помнишь, как мы первый раз ездили в планетарий? — спросил он вдруг.

— Конечно. Ты тогда заблудился по дороге, и мы опоздали на полчаса.

Он тихо рассмеялся.

— Я не заблудился. Просто хотел провести с тобой больше времени в машине.

— Лжец, — я толкнула его в плечо. — Ты орал на навигатор и клялся, что он сговорился против нас.

— Может быть, — он поднёс мою руку к губам, поцеловал. — Но ведь в итоге мы попали. И ты смеялась так сильно, что у тебя заболел живот.

Я улыбнулась, вспоминая. Тогда всё было проще, потому что я ещё не знала, как легко можно привыкнуть к чужим тайнам и как трудно потом смотреть в глаза человеку, который до сих пор видит в тебе только свет.

— О чём задумалась? — спросил он, чувствуя моё молчание.

— Ни о чём, — соврала я. — Просто рада, что мы снова вместе.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом снова перевёл глаза на дорогу.

— Вики… если что-то не так, ты можешь мне сказать. Я не буду давить, — сказал он уверенно, так, как говорят люди, которые искренне верят, что любое «не так» обязательно поддаётся разговору.

Горло сжалось. Я кивнула, не в силах говорить.

— Знаю.

Мы доехали до планетария минут через пятнадцать. Итан припарковался у самого входа, заглушил двигатель. Снаружи уже совсем стемнело, дождь усилился, барабаня по крыше машины.

— Посидим минутку? — предложил он. — Или сразу побежим?

— Посидим, — ответила я. Мне не хотелось выходить из этого тёплого кокона, где были только мы вдвоём, музыка и стук дождя.

Он повернулся ко мне, провёл рукой по моей щеке, убрал прядь волос за ухо.

— Ты сегодня какая-то особенная, — прошептал он. — Красивая всегда, но сегодня… как будто светишься изнутри.

— Это потому, что ты рядом, — ответила я честно.

Он наклонился, поцеловал меня медленно, нежно. Его губы были тёплыми, вкус мятной жвачки смешивался с чем-то сладким. Я закрыла глаза, положила руку ему на грудь — под ладонью билось сердце, ровно и сильно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Если бы я мог, — прошептал он мне в губы, — я бы остановил время прямо сейчас.

— Не надо, — ответила я. — Пусть течёт. Главное, что ты со мной.

Мы вышли из машины, и дождь сразу ударил по лицу — холодный, резкий. Итан схватил меня за руку, и мы побежали к входу, смеясь, перепрыгивая через лужи. У дверей он прикрыл меня собой, отряхнул капли с моих волос.

— Промокла?

— Немного, — я улыбнулась. — Но это ничего.

Внутри было тепло и тихо. Запах кофе из автомата, приглушённый свет, мягкая музыка из динамиков. У кассы стояла пожилая женщина с добрыми глазами.

— Два билета на сеанс в восемь, — попросил Итан, доставая кошелёк.

Женщина пробила билеты, улыбнулась нам.

— Красивая пара, — сказала она. — Давно вместе?

Итан посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то нежное.

— Достаточно, чтобы знать — она особенная.

Я покраснела, отвернулась. Женщина рассмеялась тихо.

— Берегите друг друга.

— Обязательно, — ответил Итан и взял меня за руку.

У входа в зал он остановился, повернул меня к себе.

— Хочешь что-нибудь? Перекусить? Воду?

— Нет, — покачала головой я. — Просто хочу быть с тобой.

Он улыбнулся, поцеловал меня в лоб.

— Тогда пошли смотреть на звёзды.

***

Мы вошли в зал последними. Свет уже гас, только узкая полоса от двери резала темноту. Итан взял меня за руку, повёл в самый последний ряд, в самый дальний угол. Два кресла у стены — идеально. Мы сели, он сразу обнял меня за плечи, притянул так, что я почти легла ему на грудь. Запах его одеколона, тёплый свитер, стук сердца под моим ухом — всё это было настолько родным, что я чуть не заплакала прямо здесь.

Купол погас полностью. И в этот момент над нами взорвалась вселенная. Сначала тишина. Потом низкий, глубокий гул, будто само пространство дышит. Первая звезда вспыхнула прямо над нами — яркая, белая, одинокая. Потом вторая, третья… и через секунду их стало миллионы. Млечный Путь разлился серебряной рекой, туманности засветились нежно-розовым, голубым, фиолетовым. Я забыла, как дышать.

— Смотри, — прошептал Итан мне в самое ухо, — это всё наше.

Я повернула голову, посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось мягче, моложе. Отражения звёзд плясали в его глазах, превращая их в маленькие галактики. Он смотрел на меня так, будто я была единственной звездой в этой вселенной.

— Ты так смотришь на меня, — прошептала я, — что я начинаю верить, будто я кому-то важна.

— Ты важна, — ответил он серьёзно. — Ты самое важное, что у меня есть, Вики.

Он наклонился и поцеловал меня — медленно, глубоко, будто хотел выпить весь мой страх. Я ответила так же отчаянно. Руки сами полезли под его свитер, нашли тёплую кожу спины. Он вздрогнул, прижал меня сильнее.

Голос за кадром начал рассказывать про тёмную материю — спокойно, научно. А мы не слушали. Мы целовались, как будто это был последний раз. Он оторвался на секунду, провёл большим пальцем по моей нижней губе.

— Ты дрожишь, — шепнул он.

— Потому что ты рядом, — соврала я. На самом деле я дрожала от того, что впервые за неделю чувствовала себя в безопасности.

Он улыбнулся в темноте, прижал мой лоб к своему.

— Я так скучал по твоему запаху, Вики… по твоим губам… по тому, как ты прячешь лицо у меня в шее, когда стесняешься.

Я уткнулась ему в шею — именно туда. Вдохнула поглубже. Он пах домом.

— Я так соскучилась по тебе, что аж больно, — прошептала я ему в шею.

Его руки обняли меня крепче.

— Я тоже, Вики, — он поцеловал меня в висок, потом в щеку, потом еще раз в висок — будто не мог остановиться. — Я просыпался и думал: где она? Почему её нет рядом?

Я кивнула, и слёзы всё-таки покатились — горячие, беззвучные. Он вытер их поцелуями.

— Не плачь. Пожалуйста. Просто будь со мной сейчас.

Я подняла голову, нашла его губы снова. Поцелуй стал жадным, почти болезненным. Мы целовались, пока не задохнулись. Потом просто сидели, обнявшись, и смотрели вверх.

Над нами рождались галактики, взрывались сверхновые, кружились кометы с длинными хвостами. Голос диктора рассказывал о чёрных дырах, о том, как они поглощают свет, время, всё. Я думала о том, что моя жизнь стала похожей на чёрную дыру — втягивает всё хорошее и не отпускает. Но сейчас, в руках Итана, я чувствовала, что могу вырваться.

— Помнишь, как мы познакомились? — вдруг спросил он тихо.

Я улыбнулась в темноте.

— В библиотеке. Ты уронил на меня стопку книг по архитектуре.

— Я не уронил. Ты выдернула нижнюю книгу, и всё полетело.

— Ты стоял слишком близко к полке!

— А ты слишком резко дёргала.

Мы рассмеялись тихо. Кто-то впереди зашипел, прося тишины. Итан наклонился к моему уху.

— Помнишь, что ты сказала, когда я помогал тебе собирать книги?

— Нет…

— Ты сказала: «Если это попытка познакомиться, то она максимально неловкая». А я ответил: «Зато запоминающаяся».

— И оказался прав, — прошептала я. — Я запомнила.

Он поцеловал меня в висок, потом взял мою руку и положил себе на грудь — прямо над сердцем.

— Слушай, — попросил он.

Я приложила ухо к его груди. Стук был ровным, сильным, живым. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Как метроном. Как якорь в бурном море.

— Оно бьётся только для тебя, — сказал он тихо. — Каждый удар. Каждую секунду.

Я закрыла глаза. В этот момент не было Адриана. Не было Лукаса. Не было крови, ножей, подслушанных разговоров и смертных приговоров. Были только мы, тёплый свитер Итана, звёзды над головой и его сердце под моей ладонью.

— Видишь вон ту туманность? — он показал пальцем вверх. — Розовую, похожую на цветок?

— Вижу.

— Она называется туманность Ориона. Там рождаются новые звёзды. Каждую секунду что-то новое появляется на свет.

— Красиво, — прошептала я.

— Как ты, — он повернул моё лицо к себе. — Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу что-то новое. Новую искорку в глазах. Новую улыбку. Новую грань. И влюбляюсь снова.

— Итан…

— Я серьёзно, Вики. Ты как вселенная — бесконечная. И я могу изучать тебя всю жизнь и никогда не узнать до конца.

Я не выдержала. Обхватила его лицо ладонями и поцеловала — долго, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать вслух. Всю боль. Всю вину. Всю любовь, которую не имела права чувствовать.

Он ответил так же жадно, прижимая меня ближе, крепче, будто боялся потерять. Его руки скользнули под мою кофту, нашли талию. Тёплые пальцы на коже заставили меня вздрогнуть.

— Холодные руки, — прошептала я.

— Согрею, — ответил он и улыбнулся прямо в мой рот.

Мы целовались, пока не задохнулись, пока губы не распухли, пока звёзды над нами не начали медленно гаснуть. Диктор рассказывал о конце вселенной, о том, как однажды погаснет последняя звезда и наступит вечная темнота.

— Думаешь, это страшно? — спросила я. — Что всё когда-нибудь закончится?

Итан задумался, гладя мои волосы.

— Нет. Думаю, это делает каждый момент важным. Если бы у нас было бесконечное время, мы бы не ценили то, что есть сейчас.

— Философ, — улыбнулась я.

— Только с тобой, — он поцеловал меня в нос. — С остальными я просто красивый парень с машиной.

Я рассмеялась. Где-то впереди снова зашикали. Итан показал им средний палец в темноте, и я прыснула сильнее, утыкаясь ему в плечо.

— Мы ужасные зрители, — прошептала я.

— Лучшие, — поправил он. — Мы единственные, кто по-настоящему счастлив здесь.

Я посмотрела на него — на профиль, освещённый розовым светом туманности, на губы, изогнутые в улыбке, на глаза, полные нежности. И подумала: «Я люблю тебя. Люблю так сильно, что страшно. Потому что я могу тебя потерять. Потому что я уже теряю себя».

Но вслух сказала только:

— Я люблю тебя.

Он замер. Повернулся ко мне всем телом.

— Что?

— Я люблю тебя, Итан, — повторила я громче, уже не шепотом. — Люблю. И мне всё равно, кто услышит.

Его лицо озарилось так, будто над ним вспыхнула сверхновая. Он обхватил моё лицо ладонями, прижался лбом к моему лбу.

— Я тоже люблю тебя, Вики. Так сильно, что иногда не могу дышать. Просыпаюсь и думаю о тебе. Засыпаю и вижу тебя. Ты — всё, что мне нужно.

Я прижалась так сильно, что, наверное, оставила синяки. Но мне было всё равно. В этот момент я была просто девочкой, которую любят. И это было достаточно, чтобы дышать.

Купол медленно погас. Последняя звезда мигнула и исчезла. Свет в зале начал включаться — мягкий, жёлтый, чужой. Мы сидели ещё минуту, не отпуская друг друга.

— Пошли, — прошептал он наконец. — Пока нас не выгнали за непристойное поведение в общественном месте.

Я рассмеялась — впервые за неделю по-настоящему, до слёз. Он взял меня за руку, и мы вышли из зала, неся в ладонях целую вселенную.

Мы вышли из планетария, и ноябрьский воздух ударил в лицо — свежий, чуть влажный, с запахом опавших листьев и далёкого дыма от чьего-то костра. Дождь закончился, оставив после себя мокрые лужи, в которых отражались фонари — длинными размытыми полосами золота. Вокруг — почти никого. Только редкие прохожие, спешащие домой.

Итан не отпустил мою руку.

— Мороженое? — спросил он с той мальчишеской улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались ноги.

— В ноябре? — я засмеялась.

— Именно в ноябре. Когда все нормальные люди пьют чай, мы будем сумасшедшими.

Он потащил меня к ларьку у входа в парк — старому, с облупившейся краской и неоновой вывеской «Мороженое». Продавщица, женщина в пуховике и шапке с помпоном, посмотрела на нас как на идиотов, но улыбнулась и выдала два больших вафельных стаканчика: мне — ваниль с шоколадной крошкой, ему — фисташковое.

Мы пошли по главной аллее. Хруст листьев под ногами, холодный воздух щиплет щёки, а внутри — тепло. Итан обнял меня за талию одной рукой, второй держал мороженое. Я лизнула своё — ледяное, сладкое, обжигающее язык.

— Ты первая, кто ест мороженое со мной в ноябре, — сказал он.

— Я первая во многом, — ответила я и лизнула его фисташковое. — Фу, зелёное. Как будто траву жую.

— Это вкусно, — он сделал вид, что обиделся, и мазнул мне мороженым по носу.

Я взвизгнула, засмеялась, отплатила тем же. Через минуту мы оба были в белых и зелёных разводах, как дети. Он обхватил меня сзади, прижал к себе, уткнулся носом в мою шею.

— Ты пахнешь ванилью и моим свитером, — прошептал. — Я мог бы так стоять вечно.

Мы шли дальше, и я чувствовала, как мороженое тает на языке, как холодный ветер треплет волосы, как тепло его тела согревает меня сбоку. Парк был почти пуст — только мы, фонари и шелест листьев.

— Помнишь, как мы этим летом ездили на озеро? — спросил он вдруг.

— Конечно. Ты говорил, что вода тёплая, а она была ледяной.

— Я не знал! — возмутился он. — Я же не термометр.

— Ты знал, — я ткнула его в бок. — Просто хотел, чтобы я визжала и прыгала к тебе в объятия.

Он рассмеялся, не отрицая.

— Ну а что? Сработало же.

— Сработало, — согласилась я. — Я до сих пор помню, как ты тогда меня поймал. Подхватил на руки прямо в воде и сказал: «Я же говорил, что согрею».

— И согрел, — он притянул меня ближе. — Всегда согреваю.

Я посмотрела на него — на профиль, освещённый жёлтым светом фонарей, на улыбку, на глаза, полные тепла. И почувствовала, как сердце сжимается от нежности и боли одновременно.

— Ты боялась пиявок, — продолжил он. — Кричала: «Итан, там что-то шевелится!» А потом сама ныряла с разбега.

— Я не боялась! — возмутилась я. — Просто была… осторожна.

— Конечно, — он усмехнулся. — Очень осторожна. Особенно когда висла у меня на шее и отказывалась отпускать.

Я покраснела. Он заметил и расхохотался.

— Вот видишь? До сих пор краснеешь при воспоминании.

— Заткнись, — я ударила его в плечо, но сама улыбалась.

— А помнишь, как мы целовались под водопадом? — его голос стал мягче. — Вода была ледяная, а ты всё равно не хотела уходить.

— Потому что ты был рядом, — ответила я тихо. — И это было самое красивое место, где я когда-либо была.

— Не место было красивым, — он остановился, повернул меня к себе. — Ты была красивой. Вся промокшая, с каплями воды на ресницах, смеющаяся… Я тогда понял, что влюбился.

Горло сжалось.

— Правда?

— Правда. Я смотрел на тебя и думал: «Вот она. Та самая. С которой я хочу встречать все рассветы и закаты. С которой хочу есть мороженое в ноябре и бегать под дождём. С которой хочу быть».

Я не выдержала. Встала на цыпочки и поцеловала его — долго, медленно, вкладывая в поцелуй всю благодарность за то, что он есть.

Мы остановились у старого дуба, под которым стояла скамейка. Сели. Он обнял меня за плечи, я положила голову ему на грудь. Мороженое таяло в руках, капало на джинсы, но нам было всё равно.

— Расскажи мне что-нибудь хорошее, — попросила я тихо.

— Ты — моё самое хорошее, — ответил он сразу. — Но если нужно ещё… Помнишь, как мы в первый раз поехали в поход? Ты заставила меня остановиться на каждой смотровой площадке, чтобы сфотографировать закат.

— Там было красиво!

— Было. Но я смотрел не на закат. Я смотрел на тебя. На то, как ты прищуриваешься, когда солнце светит в глаза. На то, как радуешься каждой мелочи. На то, как обнимаешь себя за плечи, когда холодно.

Я улыбнулась в его свитер.

— Я тогда не заметила.

— Я старался быть незаметным, — он поцеловал меня в макушку. — Не хотел спугнуть. Ты казалась мне такой… недостижимой. Странной девочкой, которая учиться на архитектурном и смеётся над своими же шутками.

Я подняла голову, посмотрела на него удивлённо.

— Недостижимой? Я?

— Ты, — он провёл пальцем по моей щеке. — Ты всегда была в своём мире. Творческая, талантливая, необычная. А я — просто парень, который не знал, как к тебе подступиться.

— Ты уронил на меня книги, — напомнила я.

— Потому что других способов не нашёл, — рассмеялся он. — Видел, как ты каждый день ходишь в библиотеку, сидишь с блокнотом, что-то рисуешь… И думал: надо же как-то познакомиться.

— Значит, ты специально?

— Может быть, — он пожал плечами с виноватой улыбкой. — Но это же сработало, правда?

Я толкнула его в грудь, смеясь.

— Идиот.

— Твой идиот, — поправил он и поцеловал меня.

Тишина. Только шорох листьев и далёкий шум машин. Холодный ветер трепал волосы, но мне было тепло — в его объятиях, под его свитером, рядом с его сердцем.

— Итан… — начала я неуверенно.

— Что?

— Если я когда-нибудь… стану совсем другой… ты всё равно будешь?

Он посмотрел на меня долго. В свете фонаря его глаза были тёплыми, серьёзными.

— Ты можешь стать кем угодно. Хоть инопланетянкой с тремя головами.

Я рассмеялась сквозь слёзы, которые вдруг подкатили. Он вытер их большим пальцем.

— Не плачь, дурашка. Мы же мороженое едим.

— Уже съели, — всхлипнула я, показывая на пустой стаканчик.

— Тогда пойдём за добавкой, — он встал, потянул меня за руку. — Только на этот раз ты покупаешь.

— Почему я?

— Потому что у тебя доход от манги, — прошептал он мне в ухо и подмигнул.

Я застыла на месте.

— Откуда ты…

— Вики, милая, — он обнял меня за талию, — я видел твой планшет. Случайно. Когда ты заснула у меня на диване. Там была открыта вкладка с твоим профилем.

Лицо горело.

— Ты… не против?

— Против? — он засмеялся. — Я восхищён. Ты талантливая, ты зарабатываешь тем, что любишь, ты независимая. Мне это нравится.

— Но это… ну… восемнадцать плюс…

— И что? — он пожал плечами. — Это искусство. Ты рисуешь красиво, истории интересные. Я даже подписался под фейковым ником.

— ЧТО?!

Он захохотал, увидев моё лицо.

— Шучу, шучу! Не подписывался. Но мог бы.

Я ударила его по руке, но сама смеялась. Он подхватил меня, закружил.

— Поставь меня, сумасшедший!

— Никогда, — ответил он и поцеловал меня прямо в воздухе.

Потом поставил. Но не отпустил.

— Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего?

— Что?

— Ты настоящая. Не пытаешься казаться идеальной. Не прячешь свои странности. Ты просто… ты. И это прекрасно.

Слёзы снова подступили к горлу. Я прижалась к нему, уткнулась лицом в свитер.

— Я боюсь тебя потерять, — прошептала я.

— Не потеряешь, — ответил он твёрдо. — Я никуда не денусь. Обещаю.

Мы доели остатки мороженого молча, сидя на скамейке, переплетя пальцы. Его большой палец поглаживал мою ладонь — медленно, ритмично, успокаивающе.

Он смотрел на меня внимательно, чуть дольше, чем обычно, будто сверял что-то внутри себя.

— Ты сегодня какая-то… — он замялся на долю секунды, подбирая слово. — Уставшая.

Я хотела сказать, что дело не в усталости, но он уже продолжил:

— Мы зря так поздно вышли. Надо было раньше. Ты бы не мёрзла.

Он говорил это заботливо, искренне, и именно поэтому я почувствовала, как внутри что-то смещается: он объяснял моё состояние внешними причинами, не оставляя места для того, что со мной происходит на самом деле.

— Я в порядке, — сказала я.

— Конечно, — ответил он слишком быстро и улыбнулся, будто этим словом можно было закрыть любую тему. — Пошли погреемся. Знаю одно место.

Мы пошли вглубь парка, туда, где между деревьями горел тёплый свет маленького круглосуточного кафе, и окна светились так, будто внутри всегда кто-то ждёт, даже если это не так. Внутри пахло корицей, шоколадом и свежей выпечкой, и этот запах ударил почти болезненно — слишком домашний, слишком безопасный для того, что я носила внутри.

За стойкой стоял молодой бариста с усталым лицом человека, который уже видел слишком много чужих вечеров и слишком мало собственных.

— Два горячих шоколада на вынос, — сказал Итан, не раздумывая. — С маршмеллоу.

— И со взбитыми сливками, — добавила я, потому что в этот вечер хотелось позволять себе лишнее, будто это могло что-то компенсировать.

Бариста кивнул, начал готовить. Мы ждали, стоя вплотную друг к другу. Итан обнял меня сзади, положил подбородок мне на макушку, и я почувствовала, как он дышит — ровно, спокойно, так, как дышат люди, уверенные, что мир подчиняется логике.

Его руки лежали у меня на талии, тёплые, надёжные, и в этом прикосновении было столько уверенности, что внутри у меня снова сжалось — потому что я знала: он держит не всю меня, а только ту часть, которую я ещё могла позволить держать.

— Тепло? — прошептал он.

— Очень, — ответила я и закрыла глаза, хотя это было неправдой, потому что тепло было только снаружи.

Через несколько минут нам дали два больших стакана — горячих, с пеной сверху и сладким запахом. Мы вышли обратно в парк. Холод сразу ударил по лицу, но ладони согрелись, и пар от стаканов поднимался вверх, растворяясь в воздухе.

— Куда теперь? — спросила я.

— К озеру, — ответил он. — Хочу показать тебе кое-что.

Мы шли по извилистым дорожкам, мимо голых деревьев и старых фонарей. Я сделала глоток — сладко, горячо, почти по-детски, и это внезапно напомнило мне, как легко было раньше радоваться таким мелочам, не оглядываясь, не считая шаги назад.

— Вкусно? — спросил он.

— Очень. Как детство.

— Мама делала мне горячий шоколад каждую зиму, — сказал он задумчиво. — С корицей и ванилью. Говорила, что это лучшее лекарство от грусти.

— Мудрая женщина.

— Она бы тебя полюбила, — он посмотрел на меня. — Если бы познакомились.

— Думаешь?

— Знаю. Она любила необычных людей. Говорила, что обычные — скучные.

Я улыбнулась.

— Значит, я необычная?

— Самая необычная, — он поцеловал меня в висок. — И самая лучшая.

Озеро было тёмным и гладким, как зеркало, отражающим редкие огни. Мы вышли на деревянный мостик, доски тихо скрипнули под ногами, и я вдруг остро почувствовала, насколько всё здесь хрупкое — дерево, вода, этот вечер, я сама.

— Пошли на мостик, — предложил он.

Мы вышли на дерево — оно скрипело под ногами, качалось от ветра. Я чуть не пролила шоколад, засмеялась. Мы остановились посередине, оперлись о перила.

Итан остановился, облокотился о перила и посмотрел на воду.

— Знаешь, — сказал он, не глядя на меня, — иногда мне кажется, что я слишком долго жил правильно. Учёба, планы, работа, всё по шагам. А потом появилась ты, и стало… по-другому.

Я смотрела на его профиль, на спокойную линию челюсти, на лицо человека, который искренне верит, что «по-другому» — это всегда в лучшую сторону.

— По-другому — не всегда проще, — сказала я.

Он усмехнулся, будто не до конца понял меня.

— Зато живее, — ответил он и повернулся ко мне. — С тобой я живой, Вики. Настоящий.

От этих слов внутри снова стало тесно, потому что я знала: если он узнает, какой ценой, ему будет трудно остаться таким же живым.

Мы стояли на мостике, пили шоколад маленькими глотками, делясь теплом. В какой-то момент он поставил стакан на перила и обнял меня, прижав к себе, и я уткнулась лицом ему в грудь, слушая знакомый ритм сердца, думая о том, что этот звук когда-нибудь может стать воспоминанием.

Я подняла голову. Сквозь редкие облака проглядывали звёзды — не так много, как в планетарии, но настоящие. Живые. Мерцающие.

— Красиво, — выдохнула я.

— Не так красиво, как ты, — ответил он.

— Это банально, — улыбнулась я.

— Но правда, — он повернул меня к себе. — Знаешь, что я подумал, когда увидел тебя в первый раз?

— Что?

— «Она слишком яркая для этого серого мира». У тебя была эта смешная юбка с цветами и оверсайз свитер. Волосы растрёпаны. На носу краска — синяя. Ты сидела в углу библиотеки и рисовала, даже не замечая никого вокруг. И я подумал: хочу быть частью её мира.

Горло сжалось от эмоций.

— Итан…

— Я серьёзно, Вики. Ты изменила мою жизнь. До тебя всё было… правильным, но пустым. А с тобой — хаотичным, но живым. И я не хочу обратно.

Я поставила стакан на перила, обхватила его лицо ладонями.

— Я тоже не хочу обратно. Даже когда всё сложно. Даже когда я запуталась. С тобой — проще.

Он прижался лбом к моему лбу.

— Ты иногда смотришь так, будто прощаешься, — сказал он вдруг.

Я замерла.

— Глупости, — ответила я слишком быстро.

Он внимательно посмотрел на меня, но не стал настаивать. И в этом было то, что пугало больше всего: он верил мне, даже когда не должен был.

— Просто пообещай, — сказал он тихо.

— Что?

— Что найдёшь меня. Даже если заблудишься. Даже если всё станет слишком сложно. Просто найди меня.

— Обещаю, — прошептала я.

Он поцеловал меня — долго, медленно, будто запечатывая обещание. Вкус шоколада на губах, холодный ветер в волосах, тепло его рук на моей талии.

Мы стояли на мостике, обнявшись, и пили горячий шоколад маленькими глотками, делясь теплом. Звёзды над нами мерцали, вода внизу тихо плескалась о сваи.

— Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, — призналась я.

— Тогда не будем заканчивать, — ответил он. — Ещё круг по парку?

— Ещё десять, — улыбнулась я.

— Договорились.

Мы вернулись на тропинку, держась за руки и за стаканы одновременно. Парк был пуст и тих — только мы, фонари и шелест листьев под ногами.

— Знаешь, о чём я мечтаю? — спросил он вдруг.

— О чём?

— О том, чтобы мы поехали куда-нибудь. Далеко. На море. Или в горы. Просто ты и я. Без университета, без людей, без проблем.

— Звучит как сказка.

— Почему бы и нет? — он остановился, повернул меня к себе. — Летом. Возьмём машину и поедем. Будем останавливаться где захотим, спать под звёздами, есть в придорожных кафе.

— Романтик, — улыбнулась я.

— Только с тобой, — он поцеловал меня в нос. — Так что скажешь?

— Да, — ответила я без раздумий. — Тысячу раз да.

Его улыбка стала ещё шире. Он подхватил меня на руки, закружил.

— Ты согласилась! Ты реально согласилась!

— Поставь меня, дурак! Шоколад проливается!

Он поставил, но не отпустил.

— Я сделаю это лето незабываемым. Обещаю.

— Уже сделал, — ответила я. — Просто тем, что ты есть.

Мы допили шоколад, выбросили стаканы в урну и пошли дальше — медленно, не торопясь. Итан рассказывал мне о своих планах на зимние каникулы, о том, как хочет научиться играть на гитаре, чтобы петь мне песни. Я слушала, смеялась, изредка вставляя комментарии.

— А ты? — спросил он. — Чем займёшься зимой?

— Рисовать, наверное. Может, начну новый проект. Хочу попробовать акварель — давно не работала с ней.

— Покажешь мне?

— Конечно. Ты будешь моей первой моделью.

— Я? — он засмеялся. — Я же не умею позировать.

— Не надо. Просто будь собой. Этого достаточно.

Он прижал меня ближе, поцеловал в висок. Мы шли ещё долго — по аллеям, мимо пустых скамеек и спящих фонтанов. Говорили обо всём и ни о чём — о любимых фильмах, о детских воспоминаниях, о мечтах.

В какой-то момент он остановился у старой берёзы, прижал меня к стволу. Целовал долго, медленно, будто запоминал. Его руки под моей курткой, мои — в его волосах. Холодный воздух, горячие губы, вкус шоколада и ванили.

— Иногда я боюсь, — прошептала я, когда мы оторвались друг от друга.

— Чего?

— Что сердце лопнет от чувств.

Он улыбнулся, отстранился на сантиметр.

— Пусть лопается. Я соберу по кусочкам.

Я засмеялась, но смех вышел горьким. Потому что знала: некоторые кусочки уже потеряны навсегда. И он их никогда не найдёт.

Мы шли дальше, держась за руки, переплетая пальцы так крепко, будто боялись, что если отпустим — исчезнем. Холод пробирался под куртки, но нам было тепло — от шоколада, от близости, от любви.

У выхода из парка он остановился, повернул меня к себе. Посмотрел долго, серьёзно.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что доверяешь мне. За то, что делаешь меня счастливым, даже когда сама грустишь.

Я не выдержала. Обняла его крепко, уткнулась лицом в грудь. Он обнял в ответ — сильно, надёжно.

— Я люблю тебя, — прошептала я в его свитер.

— И я тебя люблю, — ответил он. — Больше, чем могу выразить словами.

Мы стояли так долго — посреди пустого парка, под холодным ноябрьским небом, держа друг друга так, будто больше ничего не имело значения.

И в этот момент, с вкусом шоколада на губах, с его руками на моей талии и звёздами над головой, я поверила, что смогу. Что найду выход. Что не потеряю ни его, ни себя.

Хотя бы сегодня.

Хотя бы сейчас.

Красная Нить

Я стояла перед зеркалом в комнате и пыталась убедить своё отражение, что это просто платье.

Чёрное, бархатное, с открытой спиной и тонкими бретельками на плечах, которое казалось слишком хрупким, чтобы вы могли выдержать всё, что я вынесла сегодня. Оно сидело идеально, слишком идеально, облегая тело так, словно кто-то специально снял мерку с моей страховки и сшил из них эту ткань.

Я провела ладонью по бархату. Ворс лёг под пальцами, тёплый и густой, дышащий дорогим парфюмом чужой жизни. Ткань была мягкой, дорогой, чужой. Не моя. Никогда не будет моей.

Смотрела на своё отражение и думала: кто эта девушка?

Это точно не я. Я — та, что три дня назад варила лапшу быстрого приготовления на ужин, сидя на полу общежития. Та, что стирает джинсы руками, потому что стиральная машина в общаге вечно сломана. Та, чьи самые дорогие украшения — серебряные серёжки от бабушки.

Эта девушка в зеркалах носит золото и чёрный оникс.

На запястье лежал тонкий браслет из белого золота — холодный, как наручники. Я попыталась его снять, просто так, проверить. Пальцы скользнули по полированному металлу и нашли застёжку. Щелчок. Браслет упал мне на ладонь, звякнув тихо, почти виновато.

Я смотрела на него секунду. Две. Ощущала его вес — лёгкий, но ощутимый, как цепь, которую ты сам себе надел. Потом надела обратно. Щелчок.

Коробка пришла вчера вечером, без записки. Я знал, от кого. Конечно, знала. Адриан не оставляет записок. Он просто выдвигает перед фактом: теперь ты будешь носить это.

Это всего лишь платье, всего лишь вечер, я справлюсь.

Я повернулась боком, глядя, как ткань переливается в свете лампы — чёрные волны на чёрной поверхности, как нефть под луной. Красиво. Слишком красиво для меня. Для той, кто ещё вчера валялась в туалете от одного воспоминания. Для той, кто засыпает, сжимая подушку, и просыпается от того, что снится чужая кровь.

Я иду как приманка. Как шпионка. Как кукла в чужой игре, где правила написаны кровью.

Карла сидела на своей кровати, скрестив ноги по-турецки, и аккуратно наносила лак на ногти — пастельно-розовый, с мелким шиммером, который она обожала. Она подняла глаза — и кисть замерла в воздухе, не дойдя до мизинца.

— Ой, Виви… — тихо выдохнула она. Глаза стали огромными, полными того нежного восхищения, которое всегда заставляло меня чувствовать себя чуть менее уродливой. — Ты… ты выглядишь как из фильма. Так красиво… волшебно. Куда ты?

Её голос был мягким, почти шёпотом — тем самым, которым она говорила, когда волновалась за кого-то по-настоящему. Никакой подколки. Только искреннее тепло и лёгкая тревога в глазах, которая говорила: я знаю, что ты врёшь, но не буду давить.

Я улыбнулась — криво, но постаралась сделать это нежно.

— Приём у ректора. Студсовет заставил помогать встречать гостей. Типа официально, дресс-код и всё такое. Нужно пару баллов в карму у деканата набрать.

Внутри я рассмеялась — горько, истерично. Карма? У меня карма уже чёрная, как это платье. Чернее не бывает.

Карла улыбнулась, но я видела — не поверила до конца. Она всегда чувствовала, когда я вру. Просто не давила. Никогда не давила. Это была её суперсила — любить молча.

— Будь осторожна, ладно? — прошептала она, опуская глаза обратно на ногти. Кисть дрогнула, оставив неровную полоску на безымянном пальце. — И… если что — пиши мне. Я буду ждать. И… ты правда потрясающая в этом платье. Как принцесса.

Я кивнула, схватила клатч — маленький, чёрный, жёсткий, как шкатулка с секретом — и вышла, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок.

Дверь за мной закрылась с тихим щелчком.

Принцесса? Нет, Карла. Я Золушка, только наоборот. Полночь уже пробила. И вместо туфельки я оставлю за собой кровь.

Телефон вибрировал в клатче — короткое, требовательное жужжание, похожее на рычание маленького зверя. Я достала его дрожащими пальцами.

«Внизу»

Я посмотрела на экран еще секунду, будто надеясь, что буквы вдруг преставятся и сложатся во что-то другое. Во что-то более мягкое. Более человечное. Но нет — они так и остались холодными символами на светящемся экране.

У двери я остановилась на секунду, глядя на свое отражение в зеркале на стене коридора. Девушка в черном платье смотрела на меня чужими глазами. «Ты справишься», —сказала я ей беззвучно. Она не ответила. Просто продолжала смотреть — пустым, потерянным взглядом человека, который уже не до конца понимает, кто он.

Я вышла из общежития в своей старой куртке — короткой, потёртой на локтях, с молнией, которая заедала на середине. Натянула ворот почти до подбородка. Думала, что хоть немного спасёт от ветра.

Не спасла.

Холод ударил мгновенно. Минус шесть по Цельсию, но ощущалось все десять. Ветер хлестал по лицу, по открытым щиколоткам под подолом платья, пробирался под ткань, как живое существо, ищущее самые уязвимые места. Воздух резал легкие при каждом вдохе — тонкими ледяными лезвиями, оставляя саднящую боль под ребрами.

Я шла быстро, почти бежала по пустынной аллее, и уже мысленно ругала себя: дизайнерское вечернее платье за несколько тысяч и куртка из секонд-хенда за пятдесят евро. Я выгляжу как бездомная на красной дорожке Каннского фестиваля.

И тут я увидела машину.

Белую.

Я остановилась так резко, будто передо мной выросла стена. Замерла на полушаге, чувствуя, как сердце сбивается с ритма, пропускает удар, потом бьется чаще, чем нужно.

У него же была черная… Или мне показалось? Нет, точно была черная. Я помню — в ней я ездила в тот вечер. Сколько у него вообще машин? Две? Три? Десять?

Машина стояла под фонарем, и свет падал на нее так, что она казалась почти нереальной — призрачной, сотканной из света и холода. Белоснежная, безупречная, как невеста перед алтарем. Ни единого пятнышка. Ни царапины. Ничего человеческого. Только идеальная, стерильная красота дорогой вещи.

Ничего общего с той черной машиной, в которой я тряслась от его приказов, чувствуя себя пленницей в движущейся тюрьме.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И Адриан рядом с этой машиной.

Он не прислонялся к ней, не опирался — просто стоял. Прямо. Неподвижно. Руки свободно опущены вдоль тела. На сгибе левой руки висело пальто — темно-серое, тяжелое, дорогое. Я видела такие только в витринах бутиков, мимо которых проходила быстрым шагом, не смея даже остановиться.

Он посмотрел на меня.

И в этом взгляде не было ничего. Ни тепла, ни холода. Ни одобрения, ни разочарования. Просто оценка. Холодная. Профессиональная. Точно так же он мог смотреть на инструмент перед работой, проверяя, подходит ли он для задачи.

Сердце екнуло — глухо, болезненно, где-то под ребрами.

Он… принес мне пальто? Заботится?

Нет. Стоп. Не надо себе врать, Виктория. Он не «принес». Он готовит меня. Как готовят лошадь перед скачками — причесывают, седлают, надевают красивую упряжь. Я — инструмент в его глазах. Объект. Деталь в его сложной, непонятной мне игре, где я даже не знаю правил.

Я заставила себя подойти ближе. Каждый шаг давался с усилием — будто я шла не по асфальту, а по трясине, и каждый следующий шаг мог стать последним. Дыхание вылетало изо рта короткими белыми облачками, которые тут же рассеивались в морозном воздухе. Пальцы уже начали неметь, несмотря на то что я сжимала их в кулаки.

Адриан молчал. Просто смотрел на меня — и этот взгляд весил больше, чем любые слова. Потом он кивнул на мою куртку. Коротко. Четко. Как отдают приказ солдату.

— Снимай.

Серьезно? Здесь? На улице? В минус шесть, когда я уже еле чувствую пальцы?

Но я уже тянусь к застежке. Потому что спорить с ним — как спорить с гравитацией. Бесполезно и болезненно. И в итоге ты все равно окажешься там, где он хотел, только с разбитым лицом и сломанными костями.

Мои пальцы нащупали молнию. Потянули вниз. Металлические зубцы расходились со знакомым шорохом — звук, который я слышала тысячу раз, но сейчас он казался слишком громким, почти неприличным в ночной тишине.

Куртка слетела с моих плеч за пару секунд.

И тут же холод обрушился на меня всей своей тяжестью.

Мне казалось, он впился в кожу — тысячами ледяных игл, впиваясь в плечи, в руки, в грудь под тонким платьем. Бархат, который в комнате казался таким теплым, сейчас был как мокрая ткань — липкий, бесполезный, пропускающий каждый порыв ветра. Я почувствовала, как по телу пробежала волна мурашек, как мышцы свело от холода.

Не дрожать. Не дрожать. Ни за что на свете не дрожать перед ним.

Но тело не слушалось. Оно жило своей жизнью — примитивной, животной, подчиняющейся инстинктам выживания. Мышцы мелко тряслись под кожей. Зубы стукнулись один раз — тихо, но я услышала этот звук, как гром.

Адриан забрал куртку из моих рук — небрежно, будто это был пустой полиэтиленовый пакет, мусор, который нужно выбросить. Развернулся к машине, открыл заднюю дверь и не глядя бросил куртку на сиденье. Она упала на кожаную обивку с глухим звуком — таким резким в ночной тишине, что я вздрогнула.

Я машинально потерла руками плечи — пытаясь согреться, растереть кожу, вернуть хоть немного тепла в замерзающее тело. Бесполезно. Холод уже проник глубже — под кожу, в кости, в самую сердцевину.

Адриан сделал шаг ко мне — всего один, но этого хватило, чтобы пространство между нами сжалось до критической точки. Он был слишком близко. Слишком. Я чувствовала его запах — дорогой парфюм с нотками кедра и что-то еще, что-то терпкое, мужское, незнакомое. Он взял пальто, встряхнул его — один раз, резко, отмеряя мне новую роль, как отмеряют ткань для костюма.

— Стоять ровно, — сказал он тихо.

Но в этой тихости был приказ. Железный. Абсолютный.

Мое тело отреагировало раньше, чем сознание. Спина выпрямилась сама — будто кто-то дернул за невидимую нить, привязанную к позвоночнику. Плечи расправились. Подбородок поднялся. Я даже не приняла решение — просто повиновалась, как марионетка, которую дернули за правильную веревочку.

Кукла. Я кукла на его ниточках. Он дергает — я двигаюсь.

Его пальцы коснулись моей ключицы, когда он поправлял воротник — легко, мимолетно, но этого прикосновения хватило, чтобы по позвоночнику пробежал электрический разряд. Я замерла, перестав дышать. Его кожа была теплой — почти горячей на фоне моей ледяной. Прикосновение длилось секунду, может быть, меньше, но я почувствовала его всем телом — как будто он оставил ожог на моей коже.

— Спасибо… — выдыхаю я еле слышно.

Голос дрожал. Я ненавидела себя за это. За эту дрожь. За эту слабость. За то, что даже сейчас, когда я должна была держаться холодно и отстраненно, мое тело выдавало меня с потрохами.

Он не ответил. Даже не посмотрел на меня. Просто сунул мне в руки шарф — длинный, мягкий, явно кашемировый.

— С этим сама справишься.

Я взяла шарф дрожащими пальцами. Он был невероятно мягким — таким, что хотелось прижать его к лицу и не отпускать. От него пахло чем-то древесным, с нотками кожи и терпким парфюмом. Его запах. Я обмотала шарф вокруг шеи, стараясь не выдать, как сильно дрожат руки.

Пальцы слушались плохо — замерзшие, неловкие, словно чужие. Я пыталась завязать узел, но он получался кривым. Распустила. Попробовала снова. Опять криво. Пальцы путались в мягкой ткани, не находили нужного конца.

Боже, ну давай же! Это просто шарф! Обычный гребаный шарф!

Но руки не слушались. Они тряслись — от холода, от нервов, от того, что он стоял рядом и смотрел. Смотрел, как я не могу справиться с такой простой задачей. Как я выгляжу жалкой. Беспомощной.

Наконец узел все-таки получился — не идеальный, но хотя бы держался. Я обернула концы шарфа вокруг шеи еще раз, пытаясь укрыться от ветра, и только тогда почувствовала, что мое лицо горит от стыда.

Адриан открыл переднюю дверь машины — плавным, отточенным движением. Так открывают дверь не девушке, а важной персоне. Королеве. Послу. Кому-то, кто стоит выше простых смертных.

— Садись.

Я опустилась в кресло, и тут же меня окутало тепло. Салон был прогрет — идеально, комфортно, совсем не так, как в той черной машине, где было душно и пахло моим собственным страхом. Здесь пахло кожей, цитрусовым освежителем и чем-то еще — чистотой. Новизной. Дорогой, стерильной новизной вещи, которую недавно купили и еще не успели испачкать.

Я провела рукой по краю сиденья. Кожа была мягкой, гладкой, без единой царапины. Новая машина. Или просто идеально ухоженная.

Он меняет машины, как перчатки. Для него это нормально — использовать вещь раз, два, три, а потом выбросить и взять новую. Это его мир. Мир, где ничто не имеет постоянной ценности. Где все временно. Где все можно заменить.

Включая меня?

Мысль скользнула быстро, болезненно, как осколок стекла под кожей. Я попыталась отогнать ее, но она засела глубоко, впилась колючками в сознание и не отпускала.

Адриан сел рядом — плавно, уверенно, как человек, который тысячу раз делал это движение и знает его наизусть. Захлопнул дверь. Тишина в салоне стала абсолютной — мягкой, обволакивающей, похожей на вату. Я почувствовала себя отрезанной от внешнего мира, запертой в коконе из кожи и стекла.

Я сжала пальцы на коленях, чтобы руки не выдали дрожь. Пальто на мне сидело идеально — ни слишком свободно, ни слишком тесно, — но я все еще чувствовала холод в плечах. Фантомный холод от того момента, когда он стащил с меня куртку так быстро, будто это вообще не обсуждалось. Будто мое мнение не имело значения. Будто я не имела права возразить.

Чьи вещи на мне? Его? Конечно, его. Кто еще станет тратить такие деньги на пальто для девчонки из общаги?

— Слушай внимательно, — сказал Адриан, даже не посмотрев на меня.

Он завел двигатель. Машина тронулась вперед — так плавно, так бесшумно, что я не сразу поняла, что мы едем. Никакого рывка. Никакой вибрации. Только мягкое, призрачное скольжение по асфальту.

— Сегодня твоя задача не задавать вопросы. Твоя задача — слышать. В нужный момент молчать. Поняла?

Я кивнула, и ой как надеялась, что этого хватит. Потому что голос у меня был... ну, где-то там в районе горла застрял.

Но он ждал.

Молчал. Вел машину. Смотрел на дорогу. И ждал.

Секунда. Две. Пять. Десять. Тишина в салоне становилась все тяжелее, все плотнее, давила на барабанные перепонки.

— Поняла, — выдавила я наконец.

— Если кто-то спросит, кто ты, — продолжил Адриан, и в его голосе появилась сталь, — ты отвечаешь только то, что скажу я. Без самодеятельности. Без попыток показаться умнее, чем ты есть. Без попыток построить из себя самостоятельную личность. Ты говоришь то, что я разрешу. Понятно?

Я сглотнула. Кивнула. Потом, понимая, что этого недостаточно, прошептала:

— Понятно. А… — я осеклась, но все-таки решилась, — а кто я?

Вопрос повис в воздухе. Опасный. Глупый. Я пожалела о нем в ту же секунду, как он слетел с губ.

Адриан повел взглядом по дороге, будто решая, стоит ли вообще тратить силы на ответ. Секунда. Две. Три. Я уже решила, что он не ответит, когда услышала:

— Ты со мной. Этого достаточно.

От этой фразы внутри всё сжалось.

«Со мной»

Что это значит? Статус? Роль? Маркер принадлежности? Или просто ярлык, который он нацепит на меня, когда понадобится, а потом сорвет и выбросит, когда я стану бесполезной?

Я сглотнула. Автоматически потёрла плечо — будто согревала себя, а не ткань пальто, которое и так было тёплым.

Он говорил спокойно, но каждое слово врезалось в меня.

— Если подойдут — отвечай коротко. Не задавай вопросов. Не смотри в глаза дольше трёх секунд. Не отходи от меня дальше, чем на пять метров, если я не скажу иначе.

Пауза.

— Если почувствуешь, что кто-то смотрит слишком долго — найди меня взглядом. Я буду рядом.

Я сглотнула.

— Поняла.

Голос вышел глухим. Чужим. Я не узнала его. Он продолжил:

— Смотришь на четверых. Министр образования Рамирес, проректор Кальдерон, декан Понсе и Изабель, жена министра культуры, рыжая, зелёное платье, бриллианты на шее. Наблюдаешь за тем, как люди ходят, кто кого избегает, кто уходит звонить после определённых тем. Если услышишь разговоры про безопасность кампуса — слушай внимательно.

Он перечисляет ровно, спокойно, как будто диктует список покупок.

— И, если кто-то покажется подозрительным — ищи меня взглядом. Не устраивай сцен.

Я смотрю на него и думаю: а если подозрительный здесь — это ты? Тогда куда смотреть? На себя? На потолок? На бога, которого у меня больше нет?

Машина мягко тронулась. Я чувствовала вибрацию мотора через сиденье — низкую, почти интимную дрожь, которая поднималась по позвоночнику. А сердце билось где-то в шее, готовое выскочить прямо в воротник.

Слишком быстро. Слишком громко. Неужели он не слышит? Неужели не чувствует, как я разваливаюсь на части прямо здесь, рядом с ним?

— Не дёргайся, — сказал он, не глядя, но будто напрямую читая мои мысли. — Всё будет спокойно, если ты будешь спокойна.

Я стиснула зубы. Ногти впились в ладони так сильно, что почувствовала тупую боль — якорь, который удерживает от полёта в панику.

Машина замедлилась и плавно вкатилась под арку главного корпуса. Я поняла, что это не просто «вечер». Это территория, где воздух стоит дороже, чем моя годовая стипендия. Где люди дышат иначе — медленнее, увереннее, как будто кислород принадлежит им по праву рождения.

Высокие колонны. Стеклянные двери. У входа ковровая дорожка цвета густого вина тянулась от бордюра до парадного входа — мокрая, блестящая, будто кто-то разлил кровь и подсветил её снизу.

Я вцепилась пальцами в край сиденья. Кожа под руками была холодной, гладкой, дорогой — как всё здесь.

Вот оно. Дальше некуда бежать.

Сердце стучало так, что казалось, стёкла вибрируют в такт.

Бум. Бум. Бум.

Как барабанная дробь перед казнью.

Адриан выходит первым. Движение точное, отточенное — как у человека, который вырос среди этого мрамора и золота. Который знает цену каждой ступеньки, каждого взгляда, каждого вдоха.

Он обходит машину. Открывает мою дверь и я снова чувствую себя не девушкой, а багажом. Дорогим. Хрупким. Который нельзя уронить.

Он протянул руку — ладонью вверх, не за запястье.

Жест джентльмена. Но пальцы — как сталь.

Я взяла его руку. Как не взять? Его пальцы были тёплыми, сухими, крепкими — якорь, который тянет на дно.

Не упади. Не упади. Ради всего святого, не упади прямо сейчас.

Я делаю шаг. Каблук стучит по камню — звук слишком громкий, слишком явный. И ещё один. Адриан идёт рядом.

У входа — охранники в смокингах, с наушниками. Лица как маски. Один кивнул Адриану — коротко, без слов.

Знает его. Конечно, знает.

Мы заходим внутрь — и зал выстреливает светом.

Хрустальные люстры. Белые цветы в вазах — слишком идеальные, будто пластиковые. Бокалы звенят тонко, будто это не стекло, а лёд. Люди в платьях, костюмах, бриллиантах — блестят, как витрина ювелирки.

И я..

Не отсюда. Не туда. Слишком обычная, слишком живая среди этих манекенов.

Я вдохнула — и чуть не задохнулась.

Люди. Столько людей.

В смокингах, платьях, бриллиантах. Все улыбаются. Все смотрят. На нас. На меня. Или мне кажется? Блять, они смотрят или нет?

Музыка — джаз. Ровный, плавный, дорогой. Не тот, под который танцуют, а тот, под который обсуждают сделки и судьбы чужих жизней. Звук саксофона скользит по коже, как холодное лезвие.

Я пытаюсь идти, глядя под ноги — так привычнее. Так безопаснее. Если не видишь их глаз, может, и они не увидят твоих.

Адриан чуть сжал мои плечи, когда помогал снять пальто.

— Подбородок выше. Улыбка.

Голос тихий, но внутри него — металл. Лезвие в бархате.

Я подняла голову. Улыбнулась — едва заметно, уголками губ. Ровно столько, чтобы казаться человеком, а не манекеном

Люди расступались. Не потому, что знали меня. Потому что знали его.

Я видела это по тому, как они отводили взгляды. Как опускали бокалы. Как замолкали на полуслове, будто кто-то выдернул шнур из розетки.

Власть. Вот как она выглядит. Не корона. Не трон. Просто люди, которые боятся дышать слишком громко.

Адриан шёл ровно, не спеша. Рука под моим локтем — не поддержка. Контроль.

Его пальцы лежали на внутренней стороне локтя — там, где пульс бьётся прямо под кожей.

Он чувствует. Каждый удар. Каждую вспышку страха. Он читает меня, как книгу, которую я сама написала кровью.

Адриан склонился ко мне едва заметно, будто поправляет что-то у меня на плече. Но говорил он тихо, чётко, так чтобы слышала только я:

— Смотри на лица. Не на наряды. Не на жесты. На лица. Они никогда не врут полностью.

Я читала об этом. Когда человек лжёт, мышцы лица дёргаются — совсем чуть-чуть, на долю секунды. Когда нервничает — облизывает губы. Когда боится — зрачки сужаются, будто пытаются закрыться от мира.

Теория. Я знаю теорию. Но теория не готовит к тому, что ты сам становишься частью эксперимента.

Я отвела взгляд, и он отпустил мой локоть — и это, как ни странно, вывело меня из равновесия больше, чем когда он его держал.

Люди смотрят на нас скользящими взглядами — в них больше любопытства, чем интереса. Кто она? Откуда? Почему с ним?

Адриан их будто не замечает. Он считывает зал иначе — как карту. Как место, где каждое движение несёт смысл, где каждая остановка — координата.

— Сейчас начнётся самая плотная часть, — говорит он тихим ровным голосом. — Не теряйся.

Я не отвечаю. Не могу. Потому что в этот момент замечаю…

Как пространство впереди меняет плотность.

Воздух становится тяжелее. Как будто в зал вошло нечто большее, чем человек. Гравитация. Чёрная дыра. Что-то, что притягивает взгляды, дыхание, страх.

Я не вижу его сразу. Только чувствую.

Кожа. Кожа всегда знает первой.

И через секунду понимаю — это не моё воображение.

Люди расступаются. Как будто так нужно. Как будто так правильно. Как будто это закон природы — уступать дорогу хищнику.

И тогда я вижу.

Лукаса.

Свет на секунду цепляет его профиль, и мне хватает этого, чтобы внутри всё оборвалось, как нитка.

Нет. Нет. Не сейчас. Не здесь.

Цвета старой бумаги

Он идёт так, будто дорога была проложена для него задолго до его рождения. Шаг — уверенный, точный. Плечи прямые. Костюм такой дорогой, что даже дышать рядом с ним кажется преступлением.

И даже музыка на мгновение звучит тише. Или мне только кажется. Нет. Не кажется. Саксофон замолк. На полсекунды. Как будто музыкант забыл дышать.

Я чувствую, как Адриан едва заметно меняется рядом. Как будто воздух вокруг него стал плотнее. Холоднее.

— Отойди, — тихо сказал он, даже не глядя на меня. — Посмотри картины. Или подойди к фуршету.

Нет «пожалуйста». Нет «ради твоей безопасности».

Я делаю шаг в сторону. Сердце гремит в груди так, будто меня сейчас разоблачат. Они знают. Все знают. Я написана крупными буквами — «ЧУЖАЯ».

Я ухожу ровно на секунду раньше, чем Лукас подходит к Адриану.

И впервые вижу его не в подворотне. Не в тумане. Не в кошмаре.

А здесь — среди света и золота.

И он другой.

Опаснее. Реальнее. Как будто в переулке он был только тенью. А здесь — настоящий.

Но на долю секунды его взгляд скользнул по залу — и, кажется, зацепил меня.

Узнал? Или просто посмотрел?

Я отвернулась.

Ладони вспотели. Считала вдохи. Раз. Два. Три. Не дыши. Не дыши. Не дыши.

Нет, дыши. Дыши, идиотка. Иначе упадёшь прямо здесь, и тогда всё кончено.

Я стою у стены, будто меня туда приклеили. Картин перед глазами — десяток, но я не вижу ни одной. Только пытаюсь дышать.

Вдох. Выдох. Четыре — шесть. Давай. Просто дыши. Как учили. Как в тех глупых статьях про панические атаки.

Зал шумит — бокалы звенят, кто-то смеётся, музыка течёт ровно, как дорогой коньяк. Но для меня всё это смешивается в один белый шум, который давит на барабанные перепонки.

Я вижу краем глаза, как Лукас останавливается перед Адрианом.

И… это странно.

Адриан всегда выглядит уверенным, спокойным, собранным — будто его нельзя выбить из равновесия ничем. Но сейчас его плечи становятся жестче. Не напряжёнными. Именно жёсткими.

Как будто рядом с Лукасом мир требует другой стойки. Другой готовности. Других рефлексов.

Лукас стоит полу-боком ко мне. Жесты редкие, экономные. Такие, которые не размахивают — а отсекают лишнее. Он говорит мало. Адриан отвечает коротко.

Я не слышу слов. Между нами, слишком много голосов, музыки, шагов. Но я чувствую интонации.

И понимаю: это не разговор, это разметка территории. Каждый их звук — точный, отмеренный, каждый слог может что-то запустить или остановить.

Мне становится холодно. Не потому, что здесь прохладно — нет, зал тёплый, даже жаркий от людей, духов, дыхания. Холод собирается внутри. Под рёбрами. Как ледяная вода, которая медленно поднимается, заполняет лёгкие.

Если бы я стояла ближе… услышала бы? Или лучше, что я не слышу?

Вместо ответа — тихий импульс страха в позвоночнике. Беги. Беги. Беги.

Но я не бегу. Потому что некуда.

Лукас чуть наклоняет голову — совсем чуть — и будто смотрит через плечо куда-то в зал.

Я сразу отступаю на полшага. Пытаюсь скрыться за ближайшей колонной.

Глупо. Никто не смотрит на меня. Он точно не смотрит.

Но тело реагирует быстрее мысли. Инстинкт выживания не спрашивает разрешения.

Я снова вижу вспышки того переулка.

Как он стоял, сложив руки за спиной. Как один из тех пятерых — с татуировкой на шее — забрал жизнь человека по приказу. Как Лукас даже не моргнул.

Он — не просто человек. Он угроза. Форма. Функция. Смерть в дорогом костюме.

И я — рядом. В том же здании. В той же системе координат.

Меня тошнит от понимания, что здесь, среди блестящих платьев и музыки, он куда опаснее, чем в переулке.

Потому что здесь — его территория. Здесь он не скрывается. Здесь он правит.

Адриан бросает короткий взгляд в мою сторону. Микросекунда. Только чтобы убедиться, что я стою, что я дышу, что я не сбежала.

Странно, но в этот момент в его взгляде — не раздражение и не угроза.

Скорее расчёт, будто он оценивает, выдержу ли я и сколько.

Я делаю вид, что рассматриваю огромную картину с абстракцией — белый фон и красные мазки, будто кто-то ножом прорезал полотно.

Иронично.

Пока они говорят, у меня есть несколько секунд, чтобы успокоить руки. Я пытаюсь понять: каково это быть настолько опасным, что другие мужчины в зале начинают дышать иначе?

Люди вокруг Лукаса будто становятся аккуратнее. Отходят на шаг. Меняют интонацию. Кто-то даже бокал переставляет на стол, потому что пальцы дрожат.

И это просто он идёт. Даже не смотрит.

Когда разговор заканчивается, Адриан меня не ищет глазами, но я чувствую, что он знает, где я, фиксирует меня на уровне тепловой точки.

Я отворачиваюсь от картины, но прежде, чем уйти, краем глаза замечаю…

Как Лукас идёт прочь. Лёгкий наклон головы кому-то и люди сразу улыбаются шире. Кто-то подходит поздороваться, кто-то уступает дорогу.

Он не смотрит на меня и слава богу.

Но мысль всё равно цепляется за моё ребро: если он посмотрит — я узнаю об это, даже если буду стоять спиной.

Я отрываю взгляд от картины и заставляю себя дышать глубже. Как в йоге, которую я никогда не делала. Хватит. Я здесь не для того, чтобы падать в обморок.

Когда открыла глаза, зал казался немного меньше, хотя никто и не ушёл. Музыка всё так же лилась ровным потоком, смех не прекращался, бокалы продолжали звенеть. Я пыталась не смотреть в сторону того места, где только что стоял Лукас, но ощущение его присутствия не отпускало — будто холодная тень, которая висит над спиной и не даёт расслабиться.

Адриан шагнул ко мне. Его рука коснулась моего локтя, чтобы подвести ближе. Он не говорил — просто мягкий, точный толчок в сторону. Я мгновенно поняла: пора включаться.

— Сосредоточься, — сказал он тихо. — Первое: смотри на зал, не на людей, если это не указано. Второе: слушай, но не вмешивайся. И третье — твоя информация важнее твоей заметности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Внезапно я не просто шла по залу — я уже собирала карту, считала маршруты, слушала шёпоты. Словно включилась кнопка внутри головы

— Следи за Кальдероном, — добавил он. — Он избегает Луиса Монтгрейва. Но сейчас не важно, кого он избегает. Смотри, кто с кем пересекается. Кто прячет реакцию.

Я начала шептать себе про себя. Маленькие заметки, цепочки наблюдений, как тренировочные карточки в голове. Ловила эти детали, и с каждым разом внутри всё крепче. Впервые не было паники, когда взгляд сам возвращался к Адриану, даже если я пыталась смотреть в зал.

— Не смотри на них через призму страха, — слышала я его голос в голове. — Смотри как инструмент.

Я кивнула снова, хотя он этого не видел. Это чувство было странным: холод, страх, но одновременно острая концентрация, будто я наконец-то начинаю играть на его поле, а не просто быть чужой.

Вливаюсь в толпу, как капля в шампанское — незаметно, но уже внутри.

Декан Понсе стоит у бара, окружённый двумя мужчинами в серых костюмах. Его смех — громкий, сиплый, как будто он хочет, чтобы его услышал весь зал.

Слишком громко. Слишком старательно.

Но я вижу, что он вытирает лоб платком. Третий раз за десять минут.

Нервничает. Почему?

Подхожу ближе. Делаю вид, что беру канапе. Играю роль. Просто девушка, которая голодна.

— …Фонд Рамоса, конечно, щедрый, но эти проверки на безопасность кампуса… — его голос дрожит на последнем слове, — …слишком много вопросов.

Он делает глоток коньяка. Я замечаю, как его пальцы сжимают бокал — костяшки белеют.

Страх. Чистый, прозрачный страх.

Мужчина отходит от бара, достаёт телефон и направляется к выходу в коридор. Я считаю секунды. Одна минута. Две. Три. Он возвращается — бледнее, чем был, с капелькой пота на виске.

Вот оно. Неожиданно.

Понсе не возвращается к своим собеседникам. Он останавливается у стены, в тени колонны, где свет люстр почти не достаёт. Там стоит человек — невысокий, в чёрном костюме, с тонкими усиками и очками в золотой оправе. Я его не знаю, но что-то в его позе — слишком неподвижной, слишком внимательной — заставляет меня замереть. Понсе наклоняется к нему. Я не слышу слов, но вижу, как он говорит быстро, слишком быстро, почти шепчет.

Его руки дёргаются, будто он хочет жестикулировать, но боится привлечь внимание. Человек в очках кивает — один раз, резко — и уходит, растворяясь в толпе так быстро, что я теряю его из виду.

Декан стоит ещё секунду, смотрит в пол, потом резко вытирает лицо платком и возвращается к бару, как ни в чём не бывало. Но я видела. Кто это был? Почему Понсе с ним говорил? Почему в тени?

Я отхожу к фуршетному столу, притворяюсь, что изучаю еду. Сердце колотится так, что я боюсь — вдруг его слышно? Вдруг кто-то заметит, как дрожат мои пальцы?

Беру бокал с водой. Делаю глоток. Холодная. Хорошо. Нужно остыть.

Собраться. Я здесь не для паники. Я здесь, чтобы видеть.

— Мой муж говорит, что новый спонсор требует полной прозрачности, — её голос звонкий, но глаза… глаза бегают. Мечутся, как загнанные животные. — Это смешно. Полной прозрачности не бывает.

Она смеётся. Но смех ломается на полуслове, когда кто-то упоминает «Фонд Рамоса». Она резко отводит взгляд и делает большой глоток — почти половину бокала.

Почему она испугалась? Что в этом фонде такого, что заставляет людей пить, как будто завтра не наступит?

Двигаюсь дальше, стараясь не терять концентрацию. Музыка, разговоры, звон бокалов — всё как фон, но я учусь вычленять смысл из хаоса. Каждое движение, каждый взгляд становятся кодом.

Стараюсь не выделяться, но глаза сами ищут лица и жесты, которые могут рассказать больше, чем слова.

Проректор Кальдерон стоит один у окна, поправляет очки каждые тридцать секунд. Нервный тик. Я считаю. Раз. Два. Три. Снова поправил.

К нему подходит министр Рамирес.

—…Вы уверены, что всё под контролем? — голос Рамиреса низкий, почти угрожающий. Кальдерон кивает слишком быстро.

Кальдерон кивает слишком быстро. Слишком покорно.

— Конечно. Никаких проблем не будет.

Врёт. Даже я вижу, что он врёт.

Рамирес отходит. Проректор замирает на секунду, потом достаёт телефон дрожащими руками и выходит в коридор. Я смотрю на часы. Засекаю время.

Четыре минуты. Он возвращается через четыре минуты — белее, чем был. На висках проступил пот. Он не вытирает его, будто не чувствует. Или уже не важно.

Кому он звонил? Что ему сказали?

Министр ходит по залу, как хозяин. Здоровается, улыбается — идеально, как в учебнике этикета. Но я замечаю: дважды он обходит стороной группу, где стоит Изабель. Не подходит. Не смотрит. Даже головы не поворачивает.

Он избегает свою жену. На официальном мероприятии. Почему?

И ещё: он замирает на долю секунды каждый раз, когда слышит слова «новый спонсор». Едва заметно, но я вижу — плечи напрягаются, челюсть сжимается.

Все они боятся этого спонсора. Кто он? Что он сделал, что даже министры дрожат?

Я хожу кругами. Беру канапе — удивительно, но они действительно вкусные, хотя сейчас я их почти не чувствую. Улыбаюсь людям, которые не спрашивают моего имени. Не знают. Не хотят знать. Я для них — декорация.

И это хорошо. Декорации видят всё.

В голове уже целый список. Заметки. Наблюдения. Цепочки связей, которые пока не складываются в картину, но я чувствую — скоро сложатся.

Я чувствую взгляд Адриана на себе. Не вижу его, но знаю, что он следит. Последний раз я видела его у бара — говорил с кем-то, жестикулировал редко, точно. Как всегда.

Он видит меня. Всегда видит. Это успокаивает и пугает одновременно.

Делаю ещё круг по залу. Ещё один кусочек информации. И ещё один. Люди меняют маршруты, когда рядом проходят определённые фигуры. Ничего не говорят, но тело выдаёт напряжение. Плечи поднимаются. Шаги замедляются. Улыбки застывают.

Я ловлю эти моменты. Собираю, как пазл.

Декан Понсе снова отходит к колонне позвонить. Телефон дрожит в его руках — я вижу это даже с расстояния. Дрожь пальцев, быстрые вдохи, взгляд на гостей — всё вместе создаёт цепочку сигналов.

Он боится. Боится здесь, в этом зале, среди этих людей. Чего? Или кого?

И тут случилось то, чего я не ожидала.

Понсе вдруг замолчал на полуслове. Его лицо побелело, стало цвета старой бумаги, которую забыли на солнце. Глаза расширились. Он смотрел куда-то за мою спину.

Я почувствовала это раньше, чем увидела.

Воздух в зале стал тяжелее. Плотнее. Как будто кто-то открыл дверь в морозилку, и холод пополз по полу, забираясь под платья и костюмы, в лёгкие, в кости.

Я повернулась медленно. Не хотела. Но не могла не повернуться.

Лукас.

Он шёл прямо к декану. Просто шёл — размеренно, без спешки — и люди расступались сами. Не толкались. Не извинялись. Просто отходили, как вода расступается перед острым носом корабля.

Понсе отступил на шаг. Потом ещё на один. Его рука с бокалом дрогнула — шампанское плеснулось через край, капнуло на белоснежную рубашку. Тёмное пятно расползлось по ткани.

Он даже не заметил.

Монтгрейв остановился в полуметре от него. Не сказал ни слова. Просто посмотрел.

Боже. Я вижу, как человек ломается. Прямо сейчас. На моих глазах.

Понсе начал говорить первым — голос высокий, дрожащий, будто его душили невидимыми руками:

— Господин Монтгрейв… я… мы... всё под контролем… я лично…

Лукас чуть наклонил голову. Понсе осёкся. Потом, к моему шоку, он… поклонился. Не глубоко, но поклонился. Как слуга перед хозяином.

Нет. Нет, этого не может быть.

Я почувствовала, как у меня внутри всё перевернулось. Желудок сжался в узел. Во рту стало горько. Это декан университета. Он на тридцать лет старше. Он должен быть властью. Авторитетом. А он… кланяется.

Лукас что-то сказал — так тихо, что я не услышала. Но Понсе услышал. Его лицо стало серым. Он кивнул — быстро, несколько раз. Потом развернулся и пошёл прочь — почти побежал, толкая людей локтями. Бокал он так и держал в руке, шампанское разливалось на ковёр.

Лукас остался стоять. Развернулся.

И вдруг посмотрел в мою сторону.

Нет. Пожалуйста, нет.

Прямо. На долю секунды. Но этого хватило, чтобы я почувствовала, как ноги стали ватными, как дыхание перехватило, как сердце пропустило удар. Он не улыбнулся. Просто посмотрел — холодно, оценивающе, как смотрят на вещь, решая, оставить её или выбросить.

И пошёл дальше.

Я продолжала стоять, прижатая к столу, и чувствовала, как ладони вспотели. Пальцы соскользнули с бокала — я поставила его на стол резким движением, боясь, что сейчас уроню и разобью, и все обернутся, и все увидят, какая я жалкая.

Дыши. Просто дыши. Он не сделал ничего. Он просто посмотрел.

Но тело не верило этим словам. Тело чувствовало опасность каждой клеткой, каждым нервным окончанием.

Адриан появился рядом внезапно, как всегда и его рука легла на мою талию.

— Видела? — спросил тихо, губами почти у моего уха.

Я кивнула. Не могла говорить. Горло перехватило.

— Понсе только что подписал себе приговор.

Его голос был спокойным. Почти безразличным.

Приговор. Какой приговор? Что случится с деканом?

Образы вспыхнули в голове, один страшнее другого. Тело в переулке. Пуля в затылок. Исчезновение без следа. И никто не будет искать, никто не будет спрашивать, потому что все будут знать — но молчать.

Адриан чуть сжал пальцы на моей талии — не больно, но ощутимо.

Предупреждение или поддержка?

Я не знала.

— Запомни это чувство, — сказал он. — Запомни, каково это — видеть, как человек ломается. Потому что рано или поздно ты увидишь это снова.

Оценка работы

Запомнила, как Понсе, этот жирный, важный декан, поклонился Лукасу, как будто тот был королём, а не просто парнем с репутацией. Запомнила, как министр Рамирес заискивающе улыбался в сторону Монтгрейвов.

Запомнить? Да я его в кошмарах буду видеть. В каждом. Каждую ночь.

А я? Кто я рядом с этими людьми?

Пустяковая деталь. Мелкая песчинка в механизме, который может перемолоть меня без единого скрипа. Микрофон на ножках, который, если вдруг перестанет работать, просто заменят на другой. Никто не будет искать. Никто не будет плакать. Просто найдут новую девушку в похожем платье и поставят на моё место.

Хотелось заорать. Перевернуть эти золотые вазы, сбить бокалы со столов, разбить люстры к чертям собачьим. Разрушить весь этот идеальный, блестящий, лживый мир. Пусть хоть что-то здесь будет настоящим — даже если это будет хаос и осколки.

Но я стояла. И терпела.

Потому что ещё один косяк — и меня уберут так же легко, как убирают забытый стакан со стола. Тихо и без свидетелей.

Я кивнула — и только тогда, когда он чуть повернул меня к себе, поняла, что могу наконец сделать вдох. Короткий. Осторожный. Как будто воздух мог порезать горло изнутри, оставить кровавые следы на лёгких.

Я не знаю, сколько секунд прошло. Может, три. Может, десять. Может, целая вечность уместилась в этом промежутке, пока его рука держала меня на месте, не давая рухнуть.

Но когда его ладонь медленно соскользнула с моей талии — буквально на миллиметр, едва заметно — я вдруг почувствовала, что стою на ногах. Сама. Без поддержки.

Ноги дрожали. Дыхание ещё сбивалось. Сердце пыталось выскочить наружу и убежать первым, подальше от этого места, от этих людей, от этого кошмара наяву.

Но я была здесь.

В реальности. Среди этих людей, которые улыбаются днём и подписывают приговоры ночью. Среди тех, кто решает судьбы одним кивком головы. И я пока что была жива.

Удивительно.

Как я ещё не сломалась? Как я ещё стою?

Адриан отпустил меня неохотно — скорее позволил сделать шаг назад, чем действительно дал мне свободу. Как будто отпускал собаку с поводка, но поводок всё ещё в руке, готов дёрнуть в любой момент.

Я медленно, почти сомнамбулически подошла к огромному окну. Ладонью коснулась холодного стекла. Холод ударил в пальцы так резко, так внезапно, будто напомнил: «Ты живая. Ты чувствуешь. Ты здесь. Это не сон».

Хотя иногда кажется, что сон был бы лучше.

Сзади зал гудел — дорогой, ленивый, самодовольный шум людей, которые привыкли стоять выше остальных. Которые родились выше. Которые никогда не узнают, каково это — бояться за свою жизнь на светском мероприятии.

Джаз аккуратно переливался между голосами, создавал плавную, медленную вибрацию, которая будто стояла в воздухе, материализовалась, обволакивала. Саксофон пел что-то грустное, тягучее, про ночь и одиночество.

Как иронично.

Всё это звучало так, будто происходило не со мной, а где-то за стеной, в другой жизни. В той, где я обычная студентка. Где самая большая проблема — сдать экзамен. Где никто не угрожает убить меня, если я что-то не так скажу или не так посмотрю.

Я дышала неровно, каждый вдох будто давил на рёбра изнутри, распирал грудную клетку. И чем больше я пыталась успокоиться, тем громче билось сердце, тем сильнее дрожали руки.

Смешно.

За последний час я видела, как взрослые, влиятельные мужчины едва не писались от страха при виде Лукаса. Мужчины с властью, деньгами, связями. Мужчины, которые могут одним звонком разрушить чью-то жизнь.

А я стояла рядом и не рухнула.

Криво, но все же.

Может, я сильнее, чем думала? Или просто глупее?

Наверное, второе.

— Дыши, — сказал голос у меня за спиной.

Я вздрогнула всем телом — резко, непроизвольно. Конечно, я не услышала шагов. Он никогда не допустит, чтобы я услышала. Он двигается, как призрак. Как тень. Как что-то нечеловеческое.

Адриан стоял настолько близко, что воздух, между нами, просто исчез. Его ладонь легла мне на поясницу — спокойно, уверенно, будто именно он сейчас удерживает меня на месте.

И возможно — так оно и было.

— Ты молодец, — произнёс он тихо.

Не знаю, почему эти два слова ударили так сильно. Точно кто-то сжал сердце ладонью, а потом резко отпустил. Смесь облегчения и желания провалиться в пол. Гордости и стыда. Благодарности и ненависти.

Я не хочу быть молодцом. Я хочу домой. Я хочу, чтобы всё это закончилось.

Но я сказала:

— Спасибо.

Тихо. Едва слышно.

Медленно открыла глаза и посмотрела на своё отражение в тёмном окне. За стеклом ночь. Огни города — тысячи маленьких точек света, как звёзды, упавшие на землю. Где-то там, в этих огнях, живут обычные люди. Которые сейчас смотрят телевизор, ужинают, спорят о ерунде.

А внутри зала — я.

В дорогом платье, которое не моё. С его рукой на моей спине. С помадой на губах и страхом в глазах.

Со стороны мы выглядим как пара. Как влюблённые, которые ищут уединения. Которые устали от шума и света. Которые хотят побыть вдвоём.

Если бы кто-то увидел нас сейчас, он бы подумал: «Какая милая сцена. Он утешает её. Она устала от шумного вечера».

Но правда была в том, что он держал меня, чтобы я не сломалась. Чтобы его инструмент продолжал работать. Чтобы микрофон не замолчал раньше времени.

— Ещё час, — сказал он тихо, губами почти у моего уха. Я чувствовала его дыхание на коже — тёплое, размеренное. — Потом мы уйдём.

Ещё час. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд.

— Я справлюсь, — выдохнула я.

Голос прозвучал увереннее, чем я чувствовала себя на самом деле. Хорошо. Пусть он думает, что я крепкая. Пусть не видит, как внутри всё дрожит и рассыпается.

Я не повернулась к нему. Просто закрыла глаза на секунду и позволила себе чуть склониться назад, опереться на давление его ладони. Малейшее движение. Почти невидимое. Пару миллиметров.

Но он заметил. Конечно, заметил. Он замечает всё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И не отодвинулся.

Почему?

В какой-то другой жизни я бы подумала, что это почти похоже на заботу. На защиту. На то, что между людьми называют поддержкой.

Но не в этой.

Не здесь. Не сейчас. Не с ним.

***

Я услышала музыку раньше, чем поняла, что меня ищут. Оркестр сменил ритм — джаз стал мягче, медленнее, будто проваливался в ночь. Что-то густое, тягучее в саксофоне разрезало шум зала, как нож масло. Мелодия лилась медленно, обволакивала, тянула вниз, в какую-то сладкую меланхолию.

Танцевальная музыка. Чёрт.

Повернулась — и увидела Адриана.

Он стоял на другой стороне зала, за толпой в дорогих смокингах и платьях, но взглядом уже держал меня. Нашёл среди десятков людей, как хищник находит жертву в темноте.

Эти глаза не должны были быть такими холодными. Они должны были быть нормальными, человеческими, с какими-то эмоциями, с теплом… но нет.

И всё равно я не смогла отвести глаза.

Почему? Почему я не могу просто смотреть в другую сторону?

Он двинулся через зал, и люди расступались. Не толкались. Не извинялись. Просто чувствовали его приближение и отходили, как море расступается перед Моисеем.

Когда он подошёл, просто протянул руку — ладонь вверх, пальцы чуть согнуты:

— Идём.

Я думала, что он наконец тащит меня к выходу. Что этот кошмар заканчивается. Что можно выдохнуть, снять эти чёртовы туфли и забыть обо всём.

Но нет.

Мы оказались в центре зала, среди пар, которые кружили в танце. Плавно. Изящно. Как в каком-то старом фильме.

Может, наконец освобождение? Передышка? Хоть что-то нормальное?

Он положил ладонь мне на талию — ниже, чем позволяла бы дистанция «просто знакомых». И, возможно, чуть ниже, чем позволяла бы дистанция «двух людей, которые доверяют друг другу».

Пальцы почти касались открытой спины. Я чувствовала их — каждый — словно они были горячее воздуха, горячее моей кожи, раскалённые добела.

Слишком близко. Это слишком близко.

— Ты… серьёзно?.. — прошептала я, не узнавая собственный голос. Он звучал хрипло. Слабо. Испуганно.

Его пальцы сомкнулись на моей талии в тот же миг — чуть сильнее, чем нужно. Не больно. Но ощутимо. Предупреждение.

Он наклонился к самому уху, я почувствовала тепло его дыхания:

— Расслабься, — сказал он низко, спокойно. — Тебе нужно разгрузить голову.

Разгрузить?.. В таком-то хаосе? Когда вокруг люди, которые убивают за слово? Когда я боюсь дышать слишком громко?

Он взял мою вторую руку, легко направил движение — и внезапно я уже кружила с ним в тихом, плавном ритме.

Шаг. Ещё шаг. Поворот.

Его дыхание было у моего виска. Не интимное — нет. Не тёплое. Не нежное. Просто близкое. Слишком близкое для двух людей, которые не должны быть так близко.

Ладонь на спине двигалась медленно, в такт музыке: вверх на сантиметр, вниз, снова вверх, будто проверял, не сдвинулась ли ткань, не выскользнула ли я из-под его контроля. Пальцы скользили по коже, оставляя за собой след тепла, который я чувствовала острее, чем следовало.

Это неправильно. Всё это неправильно.

— Говори, — сказал он тихо, почти в ритм. — Всё, что собрала.

Я выдохнула — коротко, прерывисто — затем начала шептать. Быстро. Тихо. Почти беззвучно.

О Понсе. О том, как он нервничал, как вытирал лоб, как уходил звонить. О Рамиресе, который избегал свою жену. О странных маршрутах людей. О напряжённых плечах. О том, кто как реагирует на слово «Фонд». О человеке в очках с золотой оправой. О всех деталях, которые я собрала, как пазл.

Адриан медленно вдохнул, будто отметил мои слова галочкой в какой-то невидимой таблице.

Он слушал молча — и это было самым пугающим. Ни одной реплики. Ни одного уточнения. Ни одного «повтори» или «ты уверена?».

Только едва заметное сжатие пальцев на талии в нужные моменты, будто он помечал внутри себя каждый факт, каждое моё слово, каждую паузу.

Он запоминает всё. Абсолютно всё.

Я старалась дышать ровно, чтобы мой голос не дрожал. Но каждый раз, когда его пальцы сдвигались чуть ближе к коже — по открытой спине, там, где платье заканчивалось — мне хотелось отступить.

Или наоборот быть ближе.

Смешно. Ужасно. Абсурдно.

Так же нелепо, как стоять в платье, в котором я едва могу дышать, и при этом бояться, что дыхание слышно слишком громко. Бояться, что он услышит, как колотится сердце. Что почувствует, как дрожат мои пальцы в его руке.

— Лучше, — сказал он под конец мелодии.

Тихо. Низко. Почти так же спокойно, как он сказал: «Стоять ровно» у машины несколько часов назад.

И почему-то эта фраза прожгла сильнее, чем могла бы любая похвала. Глубже. Больнее.

Почему мне это важно? Почему я хочу, чтобы он сказал «хорошо»?

Я не дура. Я понимаю: это не одобрение. Не комплимент. Это констатация факта. Оценка работы. Я выполнила свою роль. Стала полезной. Функционирую исправно.

Но внутри… что-то дрогнуло. Что-то странное, хрупкое, слишком живое. Что-то, чего там быть не должно.

Чёрт бы побрал эту музыку.

— Ты… мог бы и сказать «спасибо», — выдохнула я, когда мы остановились.

Это вырвалось само — импульсом, на грани нервного срыва и хриплого, истеричного смеха. Я не хотела этого говорить. Но слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

Он наклонился ближе — так близко, что я перестала дышать. Так близко, что кожа на шее вспыхнула от холода его взгляда.

— Не провоцируй меня, Виктория.

Он называет меня полным именем. Медленно. С нажимом на каждый слог. Это плохой знак. Очень плохой.

Пальцы на талии сжались чуть сильнее — не больно, но ровно настолько, чтобы кровь под кожей ударила быстрее, чтобы я почувствовала его силу, его контроль.

Я сглотнула. Горло пересохло мгновенно.

Больше я не сказала ни слова. Потому что подсознательно чувствовала: если продолжу, будут последствия. А я не готова узнать, какие. Совсем не готова.

Когда танец закончился, он отпустил меня медленно — так медленно, будто проверял моё равновесие. Будто сомневался, смогу ли я стоять сама. Пальцы соскользнули с талии, оставив за собой призрачное тепло.

Я отошла к фуршету, делая вид, что выбираю воду. На самом деле просто пыталась вернуть себе собственное дыхание. Вернуть контроль над телом. Над мыслями. Над этим предательским сердцем.

Рука дрожала, когда я брала бокал. Вода плескалась, угрожая пролиться через край. Я сделала глоток. Холодная. Освежающая. Помогает вернуться в реальность. В эту странную, опасную реальность, где я танцую с человеком, который держит меня в плену.

И именно в этот момент я увидела их.

Троих, тех самых — из подворотни.

Сердце провалилось в пятки. Желудок сжался в болезненный узел. Во рту стало кисло.

Нет. Нет, нет, нет. Только не это.

Они стояли у дальней стены. Смокинги — дорогие, идеально сидящие. Бокалы в руках. Разговаривали, смеялись. Выглядели как обычные гости на светском мероприятии.

Один из них — тот, что с шрамом над бровью — смеялся над чьей-то шуткой. Смех громкий, раскатистый, искренний. Как будто он не участвовал в убийстве пару недель назад. Второй — с тяжёлым взглядом и квадратной челюстью — смотрел в телефон. Его пальцы быстро набирали что-то на экране. Деловой. Сосредоточенный. Обычный. Третий — самый молодой, с острыми чертами лица и холодными глазами — курил у открытого окна. Дым выходил изо рта медленными кольцами, растворялся в ночном воздухе.

Один из них —тот, что с шрамом — повернул голову. И мы встретились взглядом.

Я замерла — настолько резко, что даже бокал чуть скользнул в руке. Вода плеснулась, капнула на платье. Холодная. Мокрая.

Но я не чувствовала.

Его глаза сузились. Секунда. Две. Он смотрел на меня. Изучал. Пытался вспомнить.

Знает ли он меня?

Я сжала бокал так, что костяшки побелели. Ещё чуть-чуть — и стекло лопнет прямо в руке.

— Нет… нет, нет, пожалуйста… — прошептала я беззвучно.

Он сделал шаг в мою сторону. Медленный. Расслабленный.

Боже, пожалуйста, нет.

И отвернулся.

Просто отвернулся и вернулся к разговору.

Меня чуть вывернуло наизнанку от внезапного облегчения. Ноги подкосились. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть.

Дыхание вернулось — рваное, хриплое, но вернулось.

Но это чувство длилось ровно три секунды.

Потому что воздух изменился. Опять. Стал тяжелее. Холоднее. Плотнее. Так бывает, когда в комнату заходит что-то, что сильнее всех остальных вместе. Что-то, перед чем все остальные — просто дети.

Я повернула голову и поняла, почему всё вокруг стало тише.

Инстинктивно

Музыка не остановилась. Разговоры не прекратились. Но что-то изменилось в самой ткани реальности, как будто кто-то невидимый прошёл через зал, и все это почувствовали на подсознательном уровне.

Луис Монтгрейв.

Он двигался через зал медленно, уверенно. Не спешил. Потому что знал — каждый человек в зале смотрит только на него. Даже если делали вид, что нет. Даже если отворачивались.

Высокий. Широкоплечий. В костюме, который стоил больше, чем квартира моих родителей. Серебристые нити в тёмных волосах — не старость, власть. Лицо, высеченное из камня, все углы и плоскости. Линия челюсти резкая, как лезвие ножа.

Но больше всего — глаза.

Те же, что у Лукаса. Та же форма, тот же разрез. Но глубже. Темнее. Тяжелее. В них не было эмоций. Только холод и абсолютная, непоколебимая уверенность в собственной власти.

Вот он. Глава семьи. Тот, кого боятся даже те, кто привык не бояться ничего.

Я видела фотографии. Читала статьи. Знала имя. Но ничто не могло подготовить меня к его реальному присутствию. Потому что фотографии не передают этого. Того, как меняется воздух. Как люди начинают дышать иначе. Как даже свет в зале становится холоднее.

Он сделал шаг вперёд — медленный, размеренный — и люди начали расступаться. Не толкаясь. Не суетясь. Просто… отходили. Инстинктивно. Как животные уступают дорогу хищнику.

Министр, который секунду назад громко смеялся, замолчал на полуслове. Проректор Кальдерон резко отвернулся, уставился в свой бокал. Женщина в синем платье отступила на три шага назад, прижалась к колонне.

Луис шёл через зал, и это было похоже на движение льдины через море — медленное, неостановимое, сокрушающее всё на своём пути.

Я не сразу поняла, куда он идёт.

Секунду смотрела, как он движется между людьми. Как они отходят. Как кто-то опускает взгляд.

Он идёт сюда.

Осознание пришло как удар под рёбра.

К нам. Он идёт к нам.

Нет. Не к нам. К Адриану. Конечно, к Адриану. Я здесь никто. Я не существую для таких людей.

Пожалуйста, пусть он просто проходит мимо.

Паника поднялась волной — горячей, удушающей. Сердце застучало так громко, что казалось, весь зал должен слышать. Ладони мгновенно стали мокрыми. Дыхание сбилось.

Убежать. Нужно убежать. Сейчас. Немедленно.

Я сделала шаг назад — неосознанно, инстинктивно.

И Адриан меня поймал.

Его рука обвилась вокруг моей талии — быстро, властно, железной хваткой. Подтянул к себе так резко, что я на секунду потеряла равновесие и практически навалилась на него.

— Не двигайся, — прошипел он мне в ухо.

Как будто я могла.

Его пальцы впились в мою талию через тонкую ткань платья — не больно, но настолько сильно, что я физически почувствовала: он не отпустит. Даже если я попытаюсь вырваться. Даже если начну кричать.

— Стой ровно, — добавил он тише, но голос стал ещё жёстче. — Дыши. Улыбайся. И не вздумай упасть в обморок, иначе пожалеешь.

Пожалею?

Сейчас мне хотелось истерично рассмеяться. Я уже жалею. О каждом решении, которое привело меня сюда.

Но я сжала зубы. Выпрямила спину. Подняла подбородок.

Луис был уже в десяти метрах. В пяти.

Время замедлилось.

Я видела каждую деталь. Как свет люстры отражается в его запонках — золото и чёрный оникс. Как идеально сидит воротник рубашки. Как ровно повязан галстук — без единой складки. Как двигаются его руки — медленно, расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась сила. Руки человека, который привык контролировать. Который никогда не сомневается. Я видела, как мужчина справа от него — кто-то в дорогом костюме с золотыми часами — начал улыбаться, готовясь поздороваться.

Луис даже не посмотрел в его сторону.

И улыбка застыла на лице мужчины, стала деревянной, мёртвой. Он отступил на шаг.

Отвернулся. Как будто его ударили.

Я чувствовала, как Адриан рядом со мной изменился. Незаметно для других. Но я чувствовала. Его плечи стали жёстче. Дыхание — медленнее, глубже. Пальцы на моей талии чуть сильнее сжали ткань.

Даже он напряжён. Даже Адриан.

И это пугало меня больше всего.

Потому что Адриан никогда не показывает напряжение. Никогда не показывает страх. Он всегда спокоен, всегда контролирует ситуацию. Но сейчас я чувствовала — он готов. Готов к чему? К атаке? К защите? Просто к встрече с человеком, который стоит выше него в этой невидимой иерархии?

Два метра.

Я не дышала. Буквально. Сердце бешено колотилось, но воздух не входил и не выходил.

Дыши. Адриан сказал — дыши.

Я заставила себя вдохнуть. Медленно. Тихо. Чтобы грудь не вздымалась слишком заметно.

И мир застыл.

Я не знаю, как ещё это описать. Мир просто… остановился. Музыка играла. Люди двигались. Но для меня всё застыло в этой секунде.

Он был высоким. Гораздо выше, чем казалось издалека. Адриан ростом где-то метр восемьдесят пять, но Луис был ещё выше. Метр девяносто? Больше? Его присутствие было физическим. Как стена. Как гора. Как что-то такое большое и неподвижное, что ты просто не можешь игнорировать.

И взгляд. Боже, этот взгляд. Он скользнул по мне — быстро, безразлично, как по мебели. Но в этой доле секунды я почувствовала… оценку. Холодную. Бесстрастную. Как мясник оценивает тушу.

Не угроза. Не интерес. Ничего. Я ничто. Это должно было облегчить. Но не облегчило. Потому что быть ничем для такого человека… это может быть опаснее, чем быть кем-то.

Потому что ничто можно убрать, не задумываясь.

— Адриан, — сказал он.

Голос низкий, спокойный. В нём не было угрозы. Но она чувствовалась в каждом слове, в каждом слоге.

Адриан не убрал руку с моей талии. Наоборот — прижал ближе, так что я стояла вплотную, как приклеенная к его боку.

— Луис, — ответил Адриан ровно.

Голос спокойный, но я чувствовала напряжение в его теле. В каждой мышце.

Они смотрели друг на друга. Секунда. Две. Три.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это была не просто встреча. Это было… что-то другое. Проверка? Признание иерархии? Невидимая борьба за власть, которая происходила на уровне взглядов и микродвижений?

Я не знала. Но чувствовала, что каждая секунда этого молчания — значит больше, чем часы разговоров.

Луис первым отвёл взгляд — но не потому, что отступил. Просто, потому что закончил оценку.

— Совет в понедельник, — сказал он. — Восемь утра. Не опаздывай.

Не просьба. Даже не приказ. Просто факт.

— Буду, — ответил Адриан.

Короткий кивок Луиса. Потом его взгляд снова скользнул по мне — на мгновение дольше, чем в первый раз. И я увидела это. Очень слабое, почти незаметное движение бровью. Вопрос? Любопытство?

Он заметил меня. Чёрт. Он заметил.

Сердце пропустило удар. Дыхание застряло в горле.

Но Луис не сказал ни слова. Просто снова посмотрел на Адриана.

И начал говорить.

— Фонд нужно закрыть к концу квартала, — голос тихий, спокойный, деловой. — Тихо. Без лишних вопросов. Документы уже подготовлены. Остаётся только убедиться, что никто не полезет глубже.

Какой фонд? Тот самый, про который все шептались?

— Понсе уже получил предупреждение, — продолжил Луис, как будто говорил о погоде. — Если он не поймёт с первого раза — будут приняты меры. Окончательные.

Я стояла, прижатая к Адриану, и чувствовала, как внутри всё сжимается от ужаса. Я не должна это слышать. Это информация, за которую убивают. За которую люди исчезают без следа.

Но у меня не было выбора. Я не могла заткнуть уши. Не могла уйти. Могла только стоять и слушать, и молиться, чтобы Луис не заметил, как я дрожу.

— Рамирес тоже стал проблемой, — Луис чуть наклонил голову. — Он слишком много говорит. С не теми людьми. Нужно его... образумить.

Слово "образумить" прозвучало так спокойно. Так обыденно. Как будто речь шла о беседе за чашкой кофе, а не о... чём? Угрозе? Шантаже? Или чём-то худшем?

— Я займусь, — ответил Адриан коротко.

— Знаю, — кивнул Луис. — Поэтому и говорю тебе.

Пауза. Тяжёлая. Значимая.

— Лукас займётся Понсе. Ты — Рамиресом. К концу недели хочу видеть результаты.

Образ Понсе вспыхнул в голове — как он поклонился Лукасу. Как побледнел. Как убежал, расталкивая людей. Он знал. Он уже тогда знал, что его приговорили. И я видела это. Была свидетелем. Запомнила каждую деталь.

Пальцы впились Адриану в руку — непроизвольно, судорожно. Я даже не заметила, как это произошло. Просто вдруг поняла, что держусь за него, как за спасательный круг в бушующем море.

Он не оттолкнул мою руку. Но его дыхание изменилось — стало глубже, медленнее.

Он чувствует. Он знает, что я на грани.

— И ещё, — Луис сделал паузу, и в этой паузе было что-то зловещее. — Проблема с поставкой. Груз задерживается. Нужно выяснить, кто и почему.

— Уже выясняю, — Адриан кивнул. — К завтрашнему утру будет отчёт.

— Хорошо.

Луис снова посмотрел на меня. Дольше. Внимательнее.

И я почувствовала, как вся кровь отливает от лица.

Не спрашивай. Пожалуйста, не спрашивай, кто я.

Секунда тянулась вечность. Две секунды. Три. Его глаза были тёмными, почти чёрными. Холодными, как лёд. В них не было злобы. Не было интереса. Только… расчёт. Как будто он решал математическую задачу.

Я не дышала. Не моргала. Не двигалась. Луис чуть прищурился. Совсем чуть. Но я увидела и поняла: он принял решение.

Какое? Я не знала. Но решение было принято.

А потом он просто кивнул и отвернулся.

Всё. Разговор окончен.

Я продолжала стоять, вцепившись в Адриана, и только когда Луис отошёл на достаточное расстояние — когда его фигура растворилась в толпе, когда воздух снова стал теплее — я позволила себе выдохнуть.

Ноги подкосились. Я качнулась вперёд, и только рука Адриана удержала меня на месте.

— Стой, — приказал он тихо. — Ещё рано падать.

Я хотела рассмеяться истерически. Когда же будет не рано? Когда я окажусь в могиле?

Адриан отпустил мою талию и обернулся ко мне. Посмотрел в глаза — долго, внимательно, изучающе.

Как будто оценивал ущерб. Проверял, сколько ещё я выдержу. Стоит ли продолжать использовать этот инструмент, или он уже сломан.

— Хорошо, — сказал он наконец тихо. — Ты выдержала.

Хорошо? Хорошо?! Да что вы за люди, чёрт возьми?!

Парадокс травмированной привязанности

Зал не опустел, но будто выдохнул вместе со мной.

Музыка стала тише — не остановилась, просто словно отодвинулась на задний план, казалось, что просто убавили громкость во всем мире. Голоса отдалились, стали приглушёнными, нереальными. Свет люстр сделался матовым и вязким, как будто кто-то накрыл всё толстым стеклом, и теперь я смотрю на мир через мутную линзу.

Что со мной? Почему всё так странно?

Луис Монтгрейв ушёл — и вместе с ним ушла часть воздуха. Буквально. Я чувствовала, как в лёгкие начал поступать кислород снова, как до этого момента я, кажется, дышала разреженным воздухом на вершине горы.

Я стояла, всё ещё прижатая к Адриану — его рука не убиралась с моей талии — и пыталась понять, почему у меня так адски звенит в ушах. Тиннитус? Шок? Или просто мозг отключается от перегрузки?

Наверное, это и есть тишина смерти — она такая: горячая, давящая, липкая, когда кровь перестает течь и застывает под кожей тяжёлыми комками. Пульс стучал где-то далеко, глухо, не в моём теле, а в соседней комнате.

Руки тряслись так сильно, что я сжала их в кулаки — резко, до боли в суставах — прижала к животу, спрятала от чужих глаз.

Но это не помогло.

Дрожь была внутри. В костях. В каждой клетке, которая кричала одно и то же, снова и снова: «Беги. Прячься. Умри, но беги. Только не оставайся здесь».

Адриан не смотрел на меня прямо — только боковым зрением, периферийным, как хищник следит за добычей, не выдавая своего внимания. Оценивал, сколько ещё я продержусь на ногах. Секунду? Минуту? Или уже пора подхватывать?

Он стоял неподвижно, как статуя, будто мог заслонить собой всё зло мира.

Какая ирония.

Хотя я прекрасно знала: если кто-то и несёт мне зло в этой жизни — то оно чаще всего идёт рядом с ним. Держит меня за руку. Целует в висок. Шепчет на ухо приказы, которые нельзя ослушаться.

И вдруг я поняла — нет, не поняла, скорее

почувствовала

— что он не убрал руку не потому, что «пожалел» или «не хотел отпускать».

Нет. Совсем не поэтому.

Он не убрал её, потому что понимал: если я сделаю хоть шаг самостоятельно — я рухну. Просто упаду. Прямо здесь, на мраморном полу, среди людей в бриллиантах.

Потрясающе. Он держит меня, чтобы я не сломалась окончательно. Какая забота.

Мы стояли, как две статуи в музее. Застывшие в одной позе. И я впервые почувствовала, что мне холодно не по коже — не снаружи, где можно согреться пальто или шарфом — а по внутренностям.

Холод шёл изнутри. Как будто там, в груди, разлилась ледяная вода. Заполнила рёбра, лёгкие, сердце. Замораживала всё живое.

Я умираю? Нет, хуже. Я начинаю понимать, что уже умерла.

Попытка вдохнуть воздух — и не смогла. Горло сжалось в тонкую нитку. Воздух не проходил — застревал где-то на полпути, царапал изнутри, но не доходил до лёгких.

Паническая атака? Это, чёрт возьми, паническая атака. Дыши. Дыши медленно.

Но медленно не получалось. Получалось только хрипло, рвано, по чуть-чуть.

— Отпусти… — выдавила я хрипло, голос не похож на мой. Чужой. Сломанный.

Он не пошевелился. Даже не посмотрел. Просто продолжал стоять, как стена между мной и залом.

— Пусти… — выдохнула я снова, и голос дрогнул, сорвался на шёпот. — Мне нужно… мне нужно домой.

Я даже не думала, куда этот «домой». В общежитие, где Софи спит и не знает, что её соседка стала частью преступного мира? В туман ноябрьских улиц? В иной мир, где всё это — просто плохой сон? В могилу, где наконец-то будет тихо и безопасно?

Просто подальше. Подальше от всех этих людей, которые могут убивать одним взглядом, одним кивком, одним коротким словом в телефон.

Но его рука на талии не двигалась. Не ослабляла хватку. Держала меня на месте, как якорь держит корабль в бурю.

— Ты сейчас никуда не пойдешь одна, — тихо сказал он.

Тон у него был ровный. Спокойный. Не грубый. Не жёсткий. Словно констатация факта природы: вода мокрая, огонь жжёт, Виктория — никуда не идёт.

И вот тут у меня что-то внутри сорвалось.

Я не знаю, что именно. Не могу назвать. Не была ли это последняя нить здравомыслия? Или остатки самоконтроля? Или просто инстинкт самосохранения окончательно капитулировал?

Не крик. Не истерика. Не плач. Скорее наоборот — тишина.

Чистая, ледяная, страшная тишина, в которой даже мысли не звучат. Только одна. Громкая. Отчётливая. Окончательная:

Меня можно убить.

Я вспомнила, как смотрел Луис. Как его взгляд скользнул по мне — не задержался, не зацепился, не запомнил. Не «на меня». Сквозь меня. Как будто я — оптическая иллюзия. Мираж. Прожектор, который светит в зал, но сам по себе ничего не значит. Который не нужен, и если завтра его убрать — никто не заметит.

Если он завтра спросит: «Кто она?» — что ответят?

Не имя. Не историю. Не «студентка» или «спутница Адриана» или что-то ещё, что делает меня человеком.

Ответом будет жест.

Один короткий. Приказ. И на этом всё.

Через час меня не станет. Просто не станет. Исчезну, как будто никогда не существовала.

И никто не будет искать. Никто не будет плакать.

Может, Софи и Карла будут переживать, но долго ли? Родители… они даже не узнают. Им просто скажут, что я уехала. Или пропала. Или… что угодно.

Я попыталась отстраниться — чисто физически отодвинуться на полшага, проверить границы своей свободы.

Нет.

Адриан держал так крепко, что я еле дышала. Его пальцы на моей талии — не жестокие, не больные, но абсолютно непреклонные. Я не уйду, пока он не отпустит.

«Он меня видел. Он знает. Он может узнать. Он помнит лица. Я труп. Я труп. Я труп. Я…»

Паника накрывала волнами — одна за другой, как прибой в шторм. Горячие. Липкие. Душащие. Мысли крутились по кругу, одна за другой, быстрее и быстрее, превращаясь в безумную карусель.

Это стучало в висках вместо крови. Я представила, как он сейчас выйдет в коридор, сделает один звонок, и через час меня просто не станет. Или через пять минут. Или прямо здесь, если решит, что я слишком много знаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Беги.

Голос в голове кричал — громко, отчаянно.

Беги прямо сейчас. Толкни его. Беги к выходу. Беги домой. К Софи. К Карле. Закройся в комнате. Спрячься под одеялом. Может, они не найдут. Может...

Но я знала — это бред. Детские фантазии. От таких людей не прячутся под одеялом. От них не прячутся вообще. Они найдут. Всегда находят.

Ноги подкашивались. Колени стучали друг о друга под платьем, и я уже не могла это скрыть. Дрожь была слишком сильной, слишком заметной. Я рвалась наружу, как зверь, которого прижали к стене. Которому осталось только одно — кусаться или сдохнуть. И я не знала, что выбрать.

Адриан не успокаивал. Не гладил по спине, как успокаивают испуганного ребёнка. Не шептал, что «всё будет хорошо» или «всё обойдётся» — эти бесполезные слова, которые ничего не значат.

Он просто ждал. Ждал, когда я дойду до точки, где сломаюсь сама. Где у меня не останется выбора. Где я приму единственное решение, которое можно принять.

И я дошла.

Внутри всё вдруг выключилось.

Паника не прекратилась — тряска осталась, руки всё так же дрожали, сердце всё так же колотилось — но в голове наступила мёртвая, ледяная тишина.

Пустота, в которой всё стало ясно. Кристально, болезненно ясно. Я стояла на краю обрыва всё это время. А теперь наконец-то посмотрела вниз. И увидела: нет моста. Нет дороги. Нет выхода. Есть только бездна. И два варианта: прыгнуть самой или ждать, когда толкнут.

Нет. Есть третий вариант.

Есть один человек, который может меня убить. И один человек, который может сделать так, чтобы меня не убили.

Это был один и тот же человек.

Я медленно подняла голову. Посмотрела на него — впервые за этот вечер по-настоящему, не украдкой, не боясь встретиться взглядом. Он уже смотрел на меня. Ждал. Знал, что я приду к этому выводу. Просто ждал, когда именно.

Сволочь. Он с самого начала знал.

Я потянулась и схватила его за рукав смокинга — резко, отчаянно, до белых костяшек, до боли в пальцах. Это был первый раз, когда я сама к нему прикоснулась. По своей воле. Не потому, что он взял мою руку, не потому что держал за талию. А потому что я сама потянулась.

Я выбрала.

Он посмотрел на мою руку, сжимающую его рукав. Потом медленно — очень медленно, даже слишком — поднял взгляд на моё лицо.

И в его глазах я увидела… что? Удовлетворение? Победу? Или просто холодное подтверждение того, что он был прав с самого начала?

— Виктория, — произнёс он тихо.

Я знала: сейчас решающий момент. Если я промолчу — я труп. Если сделаю вид, что всё нормально, что я справляюсь, что мне не нужна помощь — меня закопают под этим ковром прямо завтра.

И единственный способ выжить, когда ты знаешь слишком много — стать настолько ценной, что убить тебя будет дороже, чем оставить в живых. Или стать чьей-то собственностью. Чьей-то ответственностью. Чтобы за тебя кто-то отвечал головой.

У меня нет выбора. У меня никогда не было выбора.

Я подняла глаза — и сказала тихо, но так чётко, как только могла, каждое слово отдельно, как клятву или приговор:

— Я. Не хочу. Умирать.

Тишина.

Он не ответил сразу. Смотрел долго — слишком долго, невыносимо долго. Как будто взвешивал не слова, а меня целиком: сколько я стою, сколько проблем принесу, сколько пользы ещё успею дать, насколько я опасна, насколько ценна.

Пожалуйста. Скажи что-нибудь. Что угодно.

В зале кто-то рассмеялся — громко, беззаботно. Кто-то чокнулся бокалами, звон стекла разрезал воздух. Музыка лилась дальше, ровно и спокойно, как будто ничего не происходит. Но между нами стояла такая тишина, что я слышала, как где-то далеко, в другом конце зала, кто-то уронил вилку. Металлический звон по мрамору — далёкий, но отчётливый.

Он смотрел. И смотрел и смотрел.

Пока не убедился, что я сказала это не в истерике. Не в отчаянии. Не на эмоциях, которые пройдут через час, и я передумаю.

А осознанно.

Я выбираю жизнь. Любой ценой.

И только тогда он шагнул ближе — так близко, что воздух между нами исчез полностью, испарился. Я почувствовала тепло его тела даже сквозь два слоя ткани — моё платье и его смокинг.

Он наклонился к моему уху. Губы почти касались кожи. Дыхание обжигало.

— Не произноси такие вещи в зале, — прошептал он ледяным голосом, без единой эмоции. — Здесь слышат даже те, у кого нет ушей.

Он выпрямился. Взял меня за запястье — крепко, как кандалы, пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости так, что я почувствовала его пульс или свой, не поняла — и повёл прочь из толпы. Я шла за ним, спотыкаясь на каблуках, едва успевая. Мы прошли через край танцпола, мимо людей, которые даже не подняли глаз — или делали вид, что не подняли.

Куда он меня ведёт?

В боковой коридор. Там было тихо. Свет — тусклый, приглушённый, какие-то настенные бра, дающие мягкий золотистый свет. Гул зала остался позади, как шум далёкого прибоя — слышно, но отдалённо, нереально.

Мы остановились в полумраке, почти в темноте. Он отпустил моё запястье — и я почувствовала, как кожа горит там, где его пальцы держали меня. Красные отметины, наверное. Или мне просто кажется.

Но он не отошёл. Стоял слишком близко. Смотрел сверху вниз — долго, изучающе, как будто видел не меня, а рентгеновский снимок моей души.

Что он видит? Страх? Отчаяние? Слабость?

Тишина была такой плотной, вязкой, что я слышала собственное сердце — оно стучало так громко, так отчаянно, что, казалось, вот-вот вырвется наружу и упадёт на пол, между нами.

Он наклонился снова. Медленно. Так медленно, что у меня было время отступить. Оттолкнуть. Убежать. Но я не двигалась.

Адриан наклонился так близко, что я почувствовала запах его одеколона — дорогого, терпкого, с нотами чего-то древесного — будто собирался сказать что-то, что ломает судьбы, что меняет всё.

И прошептал — почти беззвучно, так тихо, что слова легли прямо под кожу, впитались в кровь:

— Цена будет высокой.

Что он хочет? Моя свободу? Мою душу? Моё тело? Мою жизнь, которая и так уже ему принадлежит?

Я не моргнула. Не дёрнулась. Не попыталась отступить. Просто стояла и смотрела на него снизу вверх, и внутри было пусто — так пусто, что даже страх не помещался.

И беспомощно, хрипло, почти без голоса выдохнула:

— Я заплачу.

Что бы это ни было. Я заплачу. Потому что жизнь дороже. Жизнь всегда дороже.

Он выпрямился. Отступил на полшага — дал мне воздух, пространство. Посмотрел мне в глаза — долго, пристально. И в его взгляде не было ни тени победы. Ни удовлетворения. Ни намёка на тёплую эмоцию, на жалость, на что-то человеческое.

Только холодная, бесстрастная математическая оценка: «Ты перешла в другую категорию».

Из свидетеля — в сообщницу. Из жертвы — в соучастницу. Из чужой — в свою.

— Хорошо, — сказал он просто. Одно слово.

Без обещаний. Без клятв. Без «я защищу тебя» или «всё будет в порядке» — этой сладкой лжи, которую говорят, чтобы успокоить.

Сделка заключена.

Он поднял руку — медленно, давая мне время увидеть движение, время среагировать. Коснулся моего подбородка двумя пальцами — указательным и средним — приподнял, заставил смотреть прямо на него.

Его прикосновение было… странным. Не нежным. Не грубым. Просто уверенным, как будто он имеет право касаться меня где угодно и когда угодно.

Теперь имеет.

— Теперь ты моя ответственность, — произнёс он тихо, чётко, как зачитывал пункты контракта. — И мой риск.

Слова были простыми. Но смысл…

Он будет отвечать за меня головой. Если я облажаюсь — пострадает он. Если я выдам что-то — погибнет он.

Я кивнула — едва заметно. Горло перехватило. Слова не шли. Только этот немой кивок, который значил больше, чем любая клятва.

Он опустил руку, убрал пальцы с моего подбородка. Посмотрел на меня ещё секунду — оценивающе, задумчиво, как будто решал что-то важное.

Прикурил. Пламя на секунду осветило его лицо — резкие скулы, жёсткую линию челюсти, холодные глаза. Выдохнул дым в темноту за стеклом. Серый дым растворился в ночи. Я стояла у стены и смотрела на его спину — прямую, напряжённую, непроницаемую.

Паника ушла. Страх остался, но он стал другим — не острым, режущим, паническим, а тупым, фоновым. Как хроническая боль, к которой привыкаешь и перестаёшь замечать.

Адриан затушил сигарету о подоконник. Обернулся. Взял меня за руку так, буднично, как будто теперь эта рука принадлежит ему как часть договора, как имущество.

— Пойдём, — сказал он тихо, спокойно. — Тебе нужно выйти отсюда, пока ты ещё стоишь на ногах.

Мы вернулись в зал как ни в чём не бывало. Адриан шёл впереди, уверенно, спокойно, с прямой спиной и высоко поднятой головой — как будто только что не принял чью-то жизнь в свои руки, не заключил сделку, которая может стоить ему всего.

Я шла следом, стараясь дышать ровно, держать спину прямо, не выдать дрожь в руках, которая всё ещё не прошла.

Ты сама выбрала это. Ты сама попросила. Теперь живи с этим. Или умри.

Люди смотрели — краем глаза, скользящими взглядами. Кто-то улыбнулся нам — формально, вежливо, пусто. Кто-то кивнул Адриану. Никто не спросил, куда мы ходили. Никто не поинтересовался, почему я такая бледная. Им всё равно. Или они знают, что лучше не спрашивать.

Адриан остановился у края танцпола. Повернулся ко мне. Посмотрел — долго, внимательно, изучающе, как будто проверял, не разваливаюсь ли я на части прямо сейчас.

Потом протянул руку — жест формальный, вежливый, как будто мы просто пара на светском мероприятии.

— Ещё один танец, — сказал тихо. — Чтобы всё выглядело нормально.

Нормально. Какое смешное слово. Здесь ничего не нормально.

Но я взяла его руку. Позволила провести себя в центр танцпола. Позволила обнять за талию. Мы начали двигаться в такт музыке — медленной, томной, романтичной. Для окружающих — пара влюблённых. Для нас — тюремщик и заключённая, заключившие договор о взаимной необходимости.

— Завтра, — сказал он тихо, губы у самого уха, так что никто, кроме меня, не услышал, — ты придёшь ко мне. Девять вечера. Адрес пришлю.

Сердце ёкнуло.

— Зачем? — выдохнула я.

Голос дрогнул. Я не смогла его контролировать.

— Если ты хочешь выжить, — он чуть сильнее сжал мою талию, напоминая, кто здесь главный, — ты должна быть более полезной, чем сейчас. А для этого нужно учиться.

Учиться. Чему? Как убивать? Как врать? Как стать частью их мира?

***

Адриан отвёз меня обратно к общаге в той же белой машине. Молча. Музыка не играла. Только шум мотора — ровный, монотонный — и редкие огни города за окном, размазанные дождём по стеклу.

Дождь начался, пока мы были внутри. Мелкий, холодный, ноябрьский. Капли стекали по окнам, оставляя длинные мокрые следы.

Как слёзы.

Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела в темноту. На огни. На пустые улицы. На город, который живёт своей жизнью и не знает, что внутри этой машины девушка только что продала свою душу.

Если у меня вообще была душа.

Адриан не пытался заполнить тишину разговором. Просто вёл машину — ровно, спокойно, уверенно. Когда мы подъехали, он остановился у входа в общежитие, но не заглушил двигатель. Мотор работал — тихо, убаюкивающе.

Он не задержится. Я не стою того, чтобы он терял время.

Я потянулась к ручке двери, пальцы дрожали.

— Виктория, — окликнул он.

Я замерла. Рука застыла на ручке. Обернулась медленно, боясь смотреть, но не в силах не смотреть.

Он сидел, глядя прямо перед собой. Руки на руле — расслабленные, спокойные. Лицо непроницаемое, как всегда.

— Ты сделала правильный выбор, — сказал он тихо, ровно. — Единственный.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

— Но помни: теперь ты в игре. А в играх не бывает двух выходов.

Только один. Победа или смерть.

Я кивнула — беззвучно, механически.

Открыла дверь. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, пробрал до костей, до самого сердца. Дождь моментально намочил волосы, плечи.

Вышла. Ноги едва держали. Машина уехала — плавно, бесшумно, как призрак.

А я осталась стоять одна на пустой улице, в дорогом платье, которое не моё, и чужом пальто, которое пахнет его одеколоном.

Дождь лил. Холодный. Безжалостный.

Я стояла, и слёзы текли сами, потому что я только что продала себя. Продала свою свободу, свой выбор, свою жизнь.

За право дышать ещё один день. Это достойная цена? Или я просто трус, который боится умереть?

Пять шагов

Кабинет пах лавандой и чем-то ещё — может, ромашкой, может, просто тем искусственным спокойствием, которое продаётся в баночках и распыляется по углам, чтобы люди забывали, зачем сюда пришли.

Я сидела на мягком кресле — слишком мягком, таком, что проваливаешься и не можешь найти опору, — и смотрела на женщину напротив. Она улыбалась с той профессиональной теплотой, которая должна располагать к откровенности, создавать иллюзию безопасности.

Светлые волосы собраны в аккуратный пучок, очки в тонкой оправе, блузка пастельного цвета. Она выглядела как человек, который никогда в жизни не боялся по-настоящему. Как будто мир за окном был безопасным местом, где люди не убивают друг друга в переулках, не держат девятнадцатилетних студенток на крючке из страха и шантажа, не решают чужие судьбы одним кивком головы.

На столе у неё стояла кружка — белая, с рыжим котёнком, который смотрел на меня огромными мультяшными глазами, и эта простая, невинная деталь вдруг показалась мне чем-то непристойным, почти оскорбительным. Я уставилась на эту кружку и почувствовала, как внутри что-то сжимается, скручивается в тугой узел, который невозможно развязать.

Как можно жить в мире, где существуют кружки с котятами? Где люди пьют из них утренний кофе, улыбаются своим мыслям, строят планы на выходные, думают о том, что приготовить на ужин, беспокоятся о мелочах вроде пробок или опоздания на лекцию? Как можно существовать в этой параллельной реальности, когда буквально вчера я стояла в зале, полном людей, для которых человеческая жизнь — просто цифра в балансе, переменная в уравнении, которую можно вычеркнуть без сожаления?

Мне стало дурно от этого контраста — резко, внезапно, как будто кто-то взял и вывернул мой желудок наизнанку. Волна тошноты поднялась откуда-то из самого низа живота, прокатилась по пищеводу, горячей липкой волной осела комом под рёбрами, и я на секунду испугалась, что меня вырвет прямо здесь, на этом идеально чистом ковре.

— Виктория? — голос психолога был мягким, обволакивающим, таким осторожным, будто она разговаривала с испуганным животным, которое может сбежать в любую секунду. — Вы меня слышите?

Я кивнула слишком быстро, слишком резко, и почувствовала, как шея заныла от этого движения, как будто мышцы были натянуты до предела и ещё чуть-чуть — и что-то лопнет.

— Извините, — выдавила я, и голос прозвучал хрипло, будто я неделю не пила воды. — Просто задумалась.

Она кивнула с пониманием, которое казалось таким искренним, что мне захотелось либо расплакаться, либо закричать. Или и то, и другое одновременно.

Она записала что-то в блокнот — быстрое движение ручки, — и я проследила взглядом за этим жестом, гадая, что именно она фиксирует. «Пациентка заторможена»? «Признаки депрессии»? «Возможная диссоциация»?

— Давайте начнём с простого, — сказала она, и в её голосе звучала такая уверенность, будто она действительно верила, что в моей жизни есть что-то простое. — Расскажите, как вы спите? Есть ли проблемы со сном?

Я молчала несколько секунд, пытаясь сформулировать ответ, который не выдаст меня, не откроет дверь в те места, куда нельзя пускать посторонних. Как спросить у человека, понимает ли он, что такое «плохо спать»?

Плохо — это когда ты ворочаешься пару часов, не можешь найти удобную позу, и потом всё-таки проваливаешься в сон? Или плохо — это когда засыпаешь от полного изнеможения, но через час просыпаешься от собственного крика, который застревает в горле, не превращается в звук, потому что связки сжаты спазмом, и ты лежишь в темноте с открытыми глазами, задыхаясь, пытаясь понять, где ты, кто ты, жива ли ты вообще?

Плохо — это когда закрываешь глаза и сразу видишь черную машину, как она подъезжает бесшумно, почти призрачно, как открывается дверь, и ты знаешь, что если сядешь внутрь, то, возможно, не вернёшься?

Видишь его лицо — спокойное, холодное, безжалостное в своей абсолютной невозмутимости — и понимаешь, что, если он решит, ты просто исчезнешь без следа, без звука, без права на последнее слово, и никто никогда не узнает правды?

— Виктория? — её голос стал чуть тревожнее, и я поняла, что молчала слишком долго, что моё лицо, наверное, выдаёт больше, чем я хотела бы.

Я моргнула, заставила себя сфокусироваться на её лице, на этих добрых глазах за стёклами очков, на лёгкой морщинке между бровей, которая выдавала беспокойство.

— Да, немного, — выдавила я наконец, и ложь прозвучала так естественно, будто я репетировала эту фразу всю дорогу сюда. — Иногда сложно заснуть.

Немного. Какое безобидное слово. Такое маленькое, ничего не значащее, прикрывающее собой целую пропасть.

— И как давно это началось? — она чуть наклонилась вперёд, демонстрируя заинтересованность, и я увидела, как свет от настольной лампы отразился в её очках, превратив глаза в два светлых пятна.

— Недели две, наверное, — соврала я снова, потому что правда звучала бы так: «С того момента, как я узнала, что существуют люди, которые могут убить тебя за то, что ты оказалась не в том месте не в то время, и никто никогда не спросит почему».

— Это совпадает с каким-то стрессовым периодом? Экзамены? Личные проблемы?

Стресс. Она назвала это стрессом, и мне вдруг захотелось рассмеяться — истерично, до слёз, до удушья. Стресс — это когда нервничаешь перед презентацией проекта.

Стресс — это когда поссорилась с подругой или не успеваешь сдать работу вовремя. А то, что происходит со мной, не имеет названия в её уютном мире с кружками с котятами и дыхательными практиками.

— Учёба, — сказала я быстро, до того, как она успела заметить что-то в моём взгляде, в том, как я сглотнула, пытаясь протолкнуть слова через горло, которое вдруг стало таким узким. — Много проектов одновременно, дедлайны накладываются один на другой. Плюс подработка. Знаете, как это бывает — пытаешься всё успеть, и в какой-то момент понимаешь, что не высыпаешься нормально уже неделю.

Она кивала, записывала, и я видела, как её лицо смягчилось, как она поверила в эту простую, понятную историю. Перегруженная студентка. Типичный случай. Ничего необычного. Сколько таких сидело в этом кресле до меня?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я понимаю, — сказала она с той интонацией, которая должна была звучать успокаивающе. — Университет действительно создаёт огромное давление, особенно когда нужно совмещать учёбу с работой. Многие студенты сталкиваются с подобными проблемами. Но важно не доводить себя до полного истощения, понимаете? Наш организм — не машина, ему нужен отдых, восстановление.

Я смотрела на её руку, на то, как плавно двигается ручка по бумаге, как пальцы сжимают её уверенно, без малейшей дрожи, и думала о том, каково это — писать что-то и не бояться, что завтра эти записи могут стать уликой или приговором.

Интересно, знает ли она, что в её безопасном мире есть трещины, через которые можно провалиться так глубоко, что обратно уже не выбраться?

— Вы пробовали какие-то техники релаксации? — продолжала она. — Медитацию, дыхательные упражнения? Иногда даже простая вечерняя рутина помогает — тёплая ванна, травяной чай, отказ от гаджетов за час до сна.

Дыхательные практики. Травяной чай. Я чуть не рассмеялась вслух, но сдержалась, только сжала руки на коленях так сильно, что ногти впились в кожу сквозь ткань джинсов.

Смех застрял где-то между рёбер — острый, истеричный, абсолютно неуместный, готовый вырваться наружу и разрушить весь этот фасад нормальности.

Да, конечно, дыхательные практики обязательно помогут, когда за тобой следят люди, которые решают судьбы не разговорами, а жестами. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть — и всё, Адриан исчезнет, Лукас Монтгрейв перестанет существовать, черная машина растворится в воздухе, как будто её никогда и не было.

Ванна с лавандой точно защитит от того, что одно неверное слово может стоить мне жизни, а травяной чай — это прямо панацея от осознания, что ты больше не принадлежишь себе.

— Нет, не пробовала, — ответила я тихо, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала, почти безразлично, будто мы обсуждали погоду или выбор блюда в столовой.

Она потянулась к ящику стола, и я проследила за этим движением взглядом, наблюдая, как её пальцы — ухоженные, с аккуратным маникюром нейтрального цвета — скользнули по полированной поверхности и достали что-то цветное и глянцевое. Брошюра. Конечно же, брошюра.

На обложке улыбающаяся девушка в позе лотоса, солнечный свет, размытый зелёный фон, который должен был символизировать гармонию. Заголовок крупными буквами: «Как справиться со стрессом: пять простых шагов к внутреннему равновесию».

Она протянула мне эту брошюру, и я взяла её автоматически, чувствуя, как глянцевая бумага холодит пальцы. Внутри меня что-то сжалось ещё сильнее, потому что она действительно верила, что это поможет. Женщинаа смотрела на меня с такой искренней надеждой, что мне стало почти стыдно за то, что я не могу ей сказать правды.

Пальцы дрожали, когда я держала эту брошюру, и я быстро положила её на колени, спрятала руки под бёдрами, прижала к креслу, чтобы она не заметила.

Но дрожь была не только в руках — она была во всём теле, в каждой клетке, которая помнила страх прошлой ночи, когда я стояла так близко к Луису Монтгрейву, что могла почувствовать холод, исходивший от него, как от ледяной статуи.

— Спасибо, — сказала я, и голос прозвучал чужим, каким-то искусственно-вежливым, словно говорила не я, а кто-то другой, кто умел притворяться нормальным человеком. — Я обязательно попробую.

Она улыбнулась шире, и в этой улыбке было столько облегчения, будто она выполнила свою работу, помогла ещё одной заблудшей душе найти путь к внутреннему спокойствию.

— Отлично, Виктория. И помните — если захотите поговорить ещё, если почувствуете, что становится хуже, моя дверь всегда открыта. Не стесняйтесь обращаться, хорошо? Иногда просто выговориться — это уже половина решения проблемы.

Как будто открытая дверь может защитить от того, что происходит за пределами этого кабинета, в реальном мире, где двери взламывают или просто выбивают ногой, если решат, что так надо.

Я кивнула, встала с кресла — слишком быстро, и голова на секунду закружилась, мир качнулся, но я удержалась на ногах, схватившись за подлокотник. Глубокий вдох, ещё один, и равновесие вернулось, хотя в ногах всё ещё была противная ватность, будто они не совсем мои.

— Спасибо вам, — повторила я, потому что не знала, что ещё сказать, и направилась к двери, чувствуя её взгляд на своей спине, добрый и одновременно бесполезный.

Коридор встретил меня тишиной — плотной, институционной, какая бывает в административных зданиях после обеда. Только гул ламп над головой нарушал эту тишину, монотонный, въедливый звук, который обычно не замечаешь, но сейчас он казался оглушительным, резонировал в черепе, как жужжание гигантской мухи, которую невозможно прихлопнуть.

Я шла быстро, почти бежала, не оборачиваясь, держа эту дурацкую брошюру в руке, и с каждым шагом внутри нарастало что-то тяжёлое, липкое, удушающее. Я дошла до выхода, толкнула тяжёлую стеклянную дверь, и холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, пробрал насквозь, заставил зажмуриться от его резкости.

Вдохнула жадно, резко, как будто всё время в кабинете не дышала по-настоящему, только имитировала дыхание, и воздух обжёг горло изнутри, царапнул лёгкие холодом.

Три шага по бетонным ступеням. Четыре. Потом свернула за угол здания, туда, где росли кусты, голые и печальные в этот предзимний период, и упала на колени.

Меня вырвало резко, мучительно, без предупреждения, и в этот момент я поняла, почему моё тело отреагировало именно так, почему весь этот разговор, вся эта иллюзия нормальности вдруг стала невыносимой.

Потому что сидеть в том кресле и врать, притворяться, что моя жизнь — это просто стресс от учёбы и недосып, было всё равно что надевать маску, которая медленно задушивает тебя.

Каждое слово, каждая ложь, каждая секунда этой игры в «нормальную студентку» накапливались внутри, создавали давление, которому некуда было деваться.

Я не могла сказать правду. Никогда не смогу. Потому что если расскажу хоть кому-то — психологу, подругам, родителям, — что случилось на самом деле, то подпишу не только свой приговор, но и их.

И вот это осознание, это понимание, что я абсолютно одна со своим страхом, что нет ни одного человека в мире, кому я могу довериться, — оно и вышло наружу единственным доступным способом.

Желудок скрутило так, что на секунду я подумала, что задохнусь, что рёбра сломаются от спазма. Вторая волна накрыла почти сразу, и я вцепилась в холодную землю, пальцы впились в мокрые опавшие листья, и всё, что было внутри — страх, отчаяние, ненависть к себе за слабость — выходило наружу вместе с желчью, горькое, жгучее, отвратительное.

Когда всё закончилось, я осталась стоять на четвереньках, дыша рвано, со слезами на лице, которые текли сами, не от плача, просто рефлекс, просто тело пыталось хоть как-то избавиться от всего этого ужаса, который не помещался внутри.

Руки тряслись так сильно, что я едва могла опереться на них, земля под ладонями была ледяной и влажной, и этот холод был единственным, что напоминало мне, что я всё ещё здесь, всё ещё существую.

Я вытерла рот тыльной стороной ладони, медленно, с огромным усилием выпрямилась, встала на ноги, которые почти не держали. Всё дрожало — руки, ноги, даже дыхание дрожало, вырывалось короткими толчками из груди.

Брошюра валялась рядом на земле, испачканная в грязи, и я посмотрела на эту улыбающуюся девушку в позе лотоса и подумала, что вот так вот и выглядит пропасть между мирами. Между её миром и моим теперь нет моста.

Нужно идти. Нужно двигаться. Нельзя стоять здесь слишком долго, потому что кто-то может увидеть, кто-то может спросить, всё в порядке ли, и тогда придётся снова врать, снова надевать маску, а я не уверена, что смогу это сделать ещё раз прямо сейчас.

Я сделала шаг, ноги подчинились, хотя и неохотно. Потом ещё один, и ещё, и постепенно они привыкли нести меня, вошли в ритм, автоматический и бессмысленный.

***

Телефон завибрировал, когда я была уже почти у общежития, и этот звук — настойчивый, требовательный, вырывающий из оцепенения — заставил меня остановиться посреди тротуара. Я достала его из кармана, посмотрела на экран, и сердце упало куда-то вниз, в самый низ живота, где тяжело и холодно осело, превратилось в ледяной комок.

«Мама».

Нет. Только не сейчас. Только не они. Не когда во рту всё ещё стоит горький привкус желчи, не когда руки дрожат так, что я едва могу держать телефон, не когда я не уверена, что смогу произнести хоть слово, не сорвавшись.

Но если не возьму трубку — они будут звонить снова и снова, будут беспокоиться, начнут задавать вопросы, на которые у меня нет безопасных ответов. Мама позвонит соседкам, спросит, всё ли со мной в порядке, не болею ли я.

Папа, может быть, даже приедет, бросив всё, потому что они такие, они любят меня так сильно, что это сейчас похоже на проклятие, потому что их любовь делает меня уязвимой, делает их уязвимыми.

Я провела пальцем по экрану, приняла вызов, поднесла телефон к уху и заставила себя дышать ровно, глубоко, прежде чем заговорить.

— Привет, мам, — сказала я, и голос прозвучал почти нормально, почти как раньше, только чуть-чуть хрипловато, но это можно списать на начинающуюся простуду.

— Вика! Милая, как ты? — голос матери был таким тёплым, таким живым, наполненным той беспричинной радостью, которая бывает, когда звонишь любимому ребёнку просто так, чтобы услышать голос. — Мы с папой тут вспоминали тебя, думали, давно не созванивались, решили проверить, как там наша студентка.

Я зажмурилась на секунду, сильно, до белых вспышек за веками, до боли в глазницах, и попыталась представить себя такой, какой они меня видят, какой я была для них ещё две недели назад.

Целеустремлённая дочь, которая учится в университете, рисует, мечтает о будущем. Не девушка, которая торговалась за собственную жизнь с человеком, который может убить её, даже не подняв голоса.

— Всё хорошо, — соврала я, и эта ложь легла между нами как стеклянная стена, прозрачная, но непроницаемая. — Просто устала немного. Много занятий на этой неделе.

— Ты не заболела? Голос какой-то хриплый, — в её интонации сразу проскользнула тревога, та материнская тревога, которая улавливает малейшие изменения, считывает по звуку то, что не высказано словами.

— Нет-нет, — я постаралась сделать голос бодрее, добавить в него энергии, которой совершенно не чувствовала. — Просто немного першит в горле, наверное, погода сырая, знаешь, как осенью бывает. Ничего серьёзного, уже лучше.

Ложь. Снова ложь. Маленькие, ничтожные обманы, которые выходят так легко, будто я тренировалась всю жизнь именно для этого момента.

— Ты витамины пьёшь, которые я тебе передавала? — продолжала она, и я слышала, как на фоне что-то шумит, может, телевизор, может, папа на кухне гремит посудой. — И вообще, нормально питаешься? Не сидишь же на одних макаронах?

— Мам, всё нормально, правда, — я медленно пошла дальше, к входу в общежитие, потому что стоять на месте было невыносимо, ноги сами требовали движения. — Я слежу за питанием, ты же знаешь, я всегда была в этом плане ответственной.

— Знаю, знаю, солнышко, просто мы волнуемся, — её голос смягчился ещё больше, стал почти извиняющимся. — Ты же теперь так далеко, мы не можем просто прийти и проверить, всё ли у тебя есть, не нужна ли помощь. Как учёба вообще? Проекты продвигаются?

Как учёба. Проекты. Я попыталась вспомнить, когда последний раз думала об учёбе по-настоящему, не просто механически выполняла задания, чтобы не отчислили, а действительно была вовлечена, чувствовала интерес.

— Да, всё идёт по плану, — сказала я, зайдя в холл общежития, где пахло влажностью и старым линолеумом. — У меня сейчас несколько проектов одновременно, по дизайну и по маркетингу, так что график плотный, но я справляюсь.

Вахтёрша что-то сказала мне, помахала рукой, но я только кивнула в ответ, не вслушиваясь в слова, продолжая идти к лестнице.

— Молодец моя умница, — в голосе мамы звучала гордость, такая искренняя и безоговорочная, что внутри что-то дрогнуло, болезненно сжалось. — Мы с папой так тобой гордимся, ты даже не представляешь. Ты всегда была такой целеустремлённой, такой самостоятельной. Помнишь, как мы волновались, когда ты поехала, думали, справишься ли одна, а ты вон как справляешься.

Молодец. Она назвала меня молодцом, и это слово ударило так же сильно, как вчера ударили слова Адриана. Но тогда от него это звучало как констатация факта, холодная оценка выполненной работы, а сейчас это звучало как комплимент человеку, который больше не существует.

Молодец — это когда ты действительно справляешься с учёбой, когда твои проблемы ограничиваются дедлайнами и недосыпом, но не когда ты подписала контракт с человеком, который владеет тобой теперь так же, как владеет своими машинами и недвижимостью.

— Спасибо, мам, — прошептала я, поднимаясь по ступенькам, держась за перила свободной рукой, потому что ноги были всё ещё ватными. — Я стараюсь.

— И папа передаёт привет, сейчас он на кухне что-то колдует, решил удивить меня ужином, — она засмеялась, и этот смех был таким лёгким, таким счастливым. — Хочет с тобой поговорить, подожди секундочку.

Шорох, приглушённые голоса, потом папин голос — глубокий, спокойный, такой родной, что меня будто ударило чем-то тяжёлым под рёбра, выбило воздух, оставило стоять на лестнице, сжав телефон в руке так сильно, что пальцы побелели.

— Викусь? Привет, солнышко, — сказал он, и я услышала, как он улыбается. Я всегда слышала эту улыбку, даже если бы была слепой. — Как ты там, дочь? Мама говорит, голос у тебя хриплый. Не заболела?

Я сглотнула, и горло отозвалось тупой болью, как будто по нему прошлись наждачкой. Я заставила себя дышать ровно, глубоко, ровно… но внутри всё равно дрожало. Не руки. Не тело. А что-то под кожей, в костях, в самом позвоночнике — как будто меня всё ещё трясёт от того разговора в кафе, от его голоса, от той улыбки, которой он

не улыбался

.

Он всегда так: сразу к делу, без лишней воды. И от этого стало ещё больнее — потому что он ждал простого ответа, а я собирала по кусочкам ложь, как осколки стекла, чтобы не порезаться самой.

— Всё нормально, пап, — сказала я, поднимаясь на следующий пролёт. Ноги слабые, будто я прошла марафон, а не коридор. — Просто горло немного. Погода.

— Погода, — повторил он с лёгким смешком. — У нас тут тоже лупит, минус семь уже ночью. Ты шапку носишь? А то знаю я тебя — идёшь в капюшоне, как панк какой-то.

Я закрыла глаза. Представила, как он стоит на кухне в своём старом свитере с оленями, который мама связала давным-давно, и мешает что-то в кастрюле деревянной ложкой.

— Ношу, пап.

— Вот и умница. Слушай, мы с мамой тут посчитали — до Нового года осталось чуть больше месяца. Может, приедешь? Билеты возьмём заранее, чтобы дешевле вышло. Домой хочется, да и ты, наверное, соскучилась по нормальной еде, а не по этой общаговской бурде.

«Открыть»

Вопрос висел в воздухе уже несколько минут, с тех пор как он начал объяснять задание. Он был неизбежен, как вопрос о боли перед операцией.

Адриан посмотрел на меня — спокойно, без раздражения, как если бы он ждал этого вопроса и уже приготовил ответ.

— Тогда будешь импровизировать, — сказал он просто.

Пауза. Он дал этим словам осесть, проникнуть в сознание, как яд, который действует не сразу, но наверняка.

— Ты пьяная гостья, которая заблудилась. Ищешь туалет. Ты глупая, милая, извиняешься. Никто не подумает, что ты что-то делаешь.

Он произнёс это с лёгкой, почти незаметной улыбкой в уголке рта — не насмешливой, а какой-то... профессиональной. Как если бы он не раз использовал эту тактику, и она работала.

Образ, который не вызывает подозрений, только лёгкое раздражение или снисхождение. Женщина, которая не представляет угрозы, потому что выглядит как декорация.

Я смотрела на него, и внутри меня боролись два чувства: отвращение к этой роли, к этому унижению — и холодное понимание, что это, возможно, единственный способ выжить, если что-то пойдёт не так.

И тогда Данте впервые за весь разговор вмешался. Он не сделал шаг вперёд, не изменил позы, просто сказал, глядя прямо на меня, а не на Адриана:

— Если что-то пойдёт не так — я вытащу тебя.

Я посмотрела на него, и в его глазах не было ни жалости, ни страха — только та же холодная ясность, что и у Адриана, но менее отточенная, более... прямая. Он не получал удовольствия от контроля. Он просто выполнял функцию. И если функция включала в себя моё извлечение из опасной ситуации — он это сделает. Не потому, что я ему дорога, а потому что так надо.

Адриан наблюдал за этим молчаливым обменом взглядами, и в его позе не было напряжения — только интерес, как у учёного, который следит за реакцией подопытных.

— Серрано — проблема, — сказал он, возвращая внимание к себе, и его голос снова стал деловым, отстранённым. — Не сейчас, но скоро. Мне нужны его данные. Контакты, переписка, сделки. Всё, что находится на том ноутбуке.

Он не стал объяснять, почему Серрано — проблема, что именно он сделал или не сделал, почему его нужно «скорректировать». Это было неважно. Важна была цель. Данные. Информация. Валюта в их мире.

— Завтра днём приедешь сюда, — продолжил он, обращаясь ко мне, но его взгляд скользнул к Данте, включая его в следующий этап. — Я дам тебе платье, туфли, флешку, наушник. Мы отрепетируем.

— Отрепетируем? — переспросила я, и в голосе моём прозвучало недоумение, смешанное с чем-то вроде надежды, что это шутка, плохая шутка, но шутка.

— Да, — сказал Адриан, не улыбаясь. — Ты должна знать, как двигаться, как говорить, как держать лицо. Как реагировать, если к тебе обратятся. Как улыбаться Данте. Как касаться его руки. Это спектакль. И ты будешь играть главную роль.

Он произнёс это без пафоса, без намёка на то, что ситуация драматична. Просто констатация. Спектакль. Роль. Репетиция. Всё та же система: разбить сложную задачу на простые действия, отточить каждое, довести до автоматизма.

Он кивнул Данте:

— Покажи ей фото дома. Пройдитесь по маршруту на словах. От входа до кабинета. Где лестница, где коридор, где дверь. Где может быть прислуга. Где туалеты, на случай если тебе действительно придётся искать их.

Данте кивнул, уже двигаясь к ноутбуку. Он открыл ноутбук, снова включил его, и экран осветил его лицо холодным светом. Я подошла ближе, чувствуя, как ноги становятся ватными, но заставляя их двигаться. Каждый шаг казался тяжёлым, как будто я шла не по паркету, а по густой, липкой грязи.

На экране снова появились фотографии. Данте начал с внешнего вида дома, затем перешёл к входной двери, холлу, лестнице.

— Здесь может стоять охранник, но он обычно ближе к выходу. Лестница скользкая, будь осторожна на каблуках. На втором этаже коридор, освещение приглушённое, вот здесь бра, вот здесь картина. Кабинет вторая дверь слева. Ручка вот такая.

Я слушала, и в голове начинала выстраиваться карта. Не абстрактная, а очень конкретная. Я уже видела этот дом, чувствовала его пространство, знала, где повернуть, где остановиться.

— А если в кабинете кто-то есть? — спросила я, глядя на фотографию двери, которая теперь казалась мне порталом в другой мир, мир, куда мне не стоило соваться.

— Тогда ждёшь, — сказал Данте, не отрывая взгляда от экрана. — Стоишь в коридоре, делаешь вид, что разговариваешь по телефону, или просто смотришь в окно. Пока не уйдут.

— А если не уйдут?

— Тогда отменяем, — сказал Адриан сзади, и я вздрогнула, забыв на секунду, что он стоит там, наблюдая, слушая, оценивая. — Но вероятность низкая. Вечеринка, гости внизу, Серрано будет развлекать их. Кабинет в это время пустует.

Он подошёл ближе, и его присутствие стало осязаемым — не физически, а энергетически. Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах — не парфюма, а чего-то чистого, почти медицинского, как спирт или свежее бельё.

— Ты должна выглядеть естественно, — сказал он, и его голос прозвучал прямо у меня над ухом, тихо, но чётко. — Не спешить. Не оглядываться. Не делать резких движений. Ты — гостья, которая немного выпила и решила осмотреть дом. Любопытство и ничего более.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжалось, и воздух стал проходить с трудом, как будто кто-то надавил на трахею.

— Завтра, — продолжил он, отступая на шаг, но не разрывая контакта взглядом, —Приедешь сюда в два часа. Мы начнём репетицию. Ты наденешь платье, туфли. Попробуешь двигаться в них. Мы проговорим все возможные сценарии. Данте будет играть Серрано, я — гостя, который может остановить тебя в коридоре. Ты научишься отвечать.

Он говорил это так, будто описывал подготовку к экзамену или спортивному соревнованию. Без эмоций. Только техника. Только отработка навыков.

— А если я не смогу? — вырвалось у меня, и голос прозвучал слабо, почти шёпотом.

Адриан посмотрел на меня долго, несколько секунд, и в его глазах не было ни злости, ни разочарования — только та же холодная ясность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сможешь, — сказал он просто. — Потому что другого варианта у тебя нет.

Он не стал объяснять, что значит «другой вариант». Не нужно. Я и так знала.

— Вопросы? — спросил он, окидывая меня взглядом, который, казалось, видел не только моё лицо, но и все мысли, все страхи, все сомнения, которые копошились внутри, как черви под камнем.

Я покачала головой. Нет. Вопросов не было.

Адриан кивнул, удовлетворённый. Он взглянул на конверт, всё ещё лежавший на столе, как будто вспомнил о его существовании, но не тронул его. Просто провёл пальцем по столешнице, оставив лёгкий след на стекле, который тут же исчез.

— Тогда на сегодня всё, — сказал он. — Данте, отвези её в общежитие. Завтра в два.

Данте кивнул, закрыл ноутбук, взял его под мышку. Его движения были быстрыми, но не торопливыми. Он был уже в режиме выполнения следующей задачи — доставить меня обратно.

Я стояла ещё секунду, глядя на Адриана, на его спокойное, непроницаемое лицо, на глаза, которые видели во мне не человека, а инструмент, и чувствовала, как внутри что-то окончательно ломается — не с грохотом, а тихо, как трещина в стекле, которая расходится от одного неловкого касания.

Он уже отвернулся, снова взял телефон и подошёл к окну, его поза говорила о том, что разговор окончен, что мы больше не в фокусе его внимания, что мы уже стали частью плана, который теперь будет выполняться по пунктам, без отклонений.

Данте коснулся моего локтя — лёгкое, без давления прикосновение, но достаточное, чтобы вывести из ступора.

— Пошли, — сказал он тихо.

Я повернулась к нему и встала с дивана, пошла за ним к выходу, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках тупой болью, как будто я не просто ухожу из этой квартиры, а спускаюсь в шахту, из которой, возможно, не будет выхода.

Дверь закрылась за нами с тихим щелчком.

Мы шли по коридору к лифту, и тишина между нами была теперь другой — не неловкой, а тяжёлой, насыщенной невысказанными мыслями, страхами, расчётами.

В лифте Данте нажал кнопку первого этажа, откинулся на стену, закрыл глаза на секунду, и в его лице впервые за весь вечер появилось что-то похожее на усталость. Не физическую — эмоциональную. Как будто даже для него, для человека, который «за результат», эта ситуация была нагрузкой.

— Всё будет нормально, — сказал он вдруг, не открывая глаз, и его голос прозвучал тише, мягче, чем раньше.

Я посмотрела на него, удивлённая.

— Ты так думаешь?

Он открыл глаза, встретился со мной взглядом, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на понимание — не сочувствие, а именно понимание, как у человека, который сам прошёл через подобное, и знает, каково это.

— Думать иначе — бесполезно, — сказал он просто. — Это только мешает.

— Адриан... — начала я, сама не зная, что хочу спросить. О нём. О его «грязных вариантах». О том, где грань между технической задачей и точкой невозврата.

Данте повернул голову, и его взгляд в зеркале встретился с моим.

— Адриан не прощает ошибок, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, как надпись резцом. — Но он их предвидит. Поэтому мы и репетируем.

Лифт плавно остановился, но дверь не открылась.

Мы стояли в кабине, и тишина вдруг стала абсолютной, давящей, как под водой. Данте вынул из кармана не телефон, а маленькое, плоское устройство с крошечным экраном. На нём мигал красный значок.

Он посмотрел на экран, потом — на панель управления лифтом, затем его взгляд медленно, с ледяной, выверенной скоростью, поднялся к потолку кабины, где в углу была круглая, чёрная полусфера камеры наблюдения.

— Данте? — выдохнула я. Моё сердце, только-только начавшее успокаиваться, рванулось в горло, перекрывая воздух.

Он не ответил. Его пальцы быстро, почти не глядя, пробежали по клавишам устройства. Экран погас. Он сунул его обратно в карман.

— Изменение плана, — произнёс он голосом, в котором не было ни капли той мимолётной усталости или понимания, что я видела минуту назад. Теперь это был голос из утра, из оперативной сводки. Голос системы. — Мы не едем в общежитие.

Он повернулся ко мне лицом. Его глаза были пустыми, как два куска льда.

— Мы возвращаемся наверх.

И прежде, чем я успела что-то понять, сказать, закричать, он резким, точным движением нажал не на кнопку «Открыть», а на ту, что была ниже — чёрную, без обозначения. И затем — на цифру «двадцать два».

Я прислонилась спиной к холодному зеркалу, чувствуя, как пол уходит из-под ног по-настоящему. Всё, что было минуту назад — страх завтрашнего дня, репетиции, роль — рассыпалось в прах перед этим простым, чудовищным фактом.

План изменился. Прямо сейчас.

В тишине своего страха

Это слово ударило под дых. Домой — это значит сесть в поезд, приехать, обнять их, спать в своей комнате с плакатами «Дневник Смерти» на стене, есть мамины пельмени, смотреть с папой футбол и орать на судью. Это значит быть снова их дочкой, а не «ответственностью» какого-то ублюдка в смокинге.

Я открыла рот — и не смогла выдавить ни слова. Просто стояла, прижимая телефон к уху, и чувствовала, как горло сжимается всё сильнее, как будто кто-то затягивает верёвку.

— Вика? — голос папы стал тревожным. — Ты здесь?

— Да, — выдавила я наконец, и звук получился странный, будто из-под воды. — Просто… задумалась.

— Ты точно в порядке? Голос у тебя… не твой.

Я сглотнула. Ещё раз. Пальцы сжали телефон так сильно, что костяшки побелели.

— Пап, я… у меня сейчас очень много всего. Проекты, дедлайны. Боюсь, на Новый год не получится. Может, на каникулы после сессии.

Ложь выскользнула легко, как по маслу. Я даже удивилась, насколько естественно она прозвучала. Уже профессионал, блядь.

Молчание на том конце. Долгое. Потом он вздохнул — тяжело, так, как вздыхает, когда знает, что спорить бесполезно.

— Ладно, доченька. Как скажешь. Главное — не загоняй себя. Ты у нас одна.

Папа рассказывает, что готовит ужин, что мама опять ругается на него, что он купил новый сорт кофе и решил сварить его по старому рецепту, который мы когда-то нашли вместе — и каждое слово, даже самое бытовое, даже самое глупое, входит в меня болезненно глубоко, будто отдалённый свет со старых фотографий, которые находишь случайно и потом долго не можешь выбросить, потому что на них — ты, прежняя.

— Тебе нужно больше отдыхать, Виктория, — сказал он, и мне захотелось смеяться. Громко. До истерики. — Молодёжь сейчас себя совсем загоняет. Учёба, работа, всё сразу. Ты же не робот, детка.

Если бы вы знали, пап. Если бы вы оба знали, кем я стала за последние сутки.

Я поднялась на этаж, остановилась перед дверью в комнату. Лампочка над дверью мигнула, будто пыталась предупредить, что здесь не место живым людям. Я вытянула ключ, вставила, провернула… и тут же провернула ещё раз. И ещё, пока металл не клацнул так, как мне было нужно, так, чтобы никакая случайная тень не проскользнула за мной внутрь.

Папа всё ещё говорил — что-то про рецепт, про то, что мама нашла новый витаминный комплекс, который “тебе точно поможет”. Я потеряла нить где-то на слове “витамин”, но кивала, как будто он мог видеть.

— Пап, — перебила я тихо, одной рукой закрывая дверь, другой удерживая телефон у уха. — Я вас люблю.

Эта фраза вырывается слишком резко. Не продуманно. Она звучит как прощание, хотя я не хочу, чтобы так было. Папа замолкает всего на долю секунды, но этого хватает, чтобы сердце снова упало куда-то вниз, в то место, где гнездится страх, скрученный в тугое кольцо.

— И мы тебя, солнышко. Звони почаще, ладно? А то мама уже третью кружку чая выпила, пока ждала, когда ты трубку возьмёшь.

Потому что чем больше тебя любят, тем больнее за них бояться.

— Ладно, не задерживаем, — добавил он. — У тебя там свои дела. Позвони, когда сможешь. Не пропадай, дочка.

Я вцепилась в телефон так крепко, что боялась раздавить экран.

Да бы я с радостью, пап. С такой радостью, что ты бы удивился.

— Хорошо, — выдохнула я. — Целую.

Он попрощался, и линия оборвалась — короткий писк, сухой, как отрезанный нерв. Я стояла в темноте комнаты, слышала только своё дыхание и тишину за дверью. Рука всё ещё держала телефон, но пальцы не слушались, будто он прирос ко мне.

И вдруг внутри что-то сорвалось — тихо, почти незаметно, как нитка в шве.

Я кинула телефон на кровать, шагнула к ней, упала на колени, схватила подушку, прижала к лицу — и выломанная, оглушённая, срывающаяся дыханием, наконец позволила себе то, что держала внутри слишком долго.

Звук вышел тихим — сначала. Глухим, как будто из глубины. А потом прорвало. Подушка поглотила всё: всхлипы, рыдания, крик, который невозможно было удержать, потому что он не принадлежал голосовым связкам — он принадлежал той девочке, которую вчера почти убили одним взглядом. Он принадлежал тому ужасу, который забился в рёбра, в позвоночник, в дыхание.

Я кричала так, чтобы никто не услышал. Так, чтобы стены не дрогнули. Так, чтобы никто в мире не знал, что я ломаюсь.

Плечи трясёт, дыхание сбивается, кожа под глазами зудит от переполняющих слёз, но я даже не замечаю, когда начинаю бить подушку ладонями, медленно, глухо, так, будто пытаюсь вернуть себе ощущение тела, вернуть себя сюда, в комнату, в момент, где хоть что-то ещё принадлежит мне.

И когда руки наконец слабеют, когда подушка мокрая, а горло болит от воздуха, который проходил слишком быстро и слишком болезненно, я просто остаюсь сидеть на полу, опустив голову, ощущая, как сердце ударяет в груди тяжело, неровно, будто пытается пробиться наружу.

И где-то среди этого рваного, жалкого, беспомощного звука я поняла: это была не слабость. Это было очищение перед падением.

Мне нужно было разрушиться — полностью — чтобы выдать то лицо, которое он хочет.

Чтобы стать той Викулей, которая скажет «всё спокойно» ровно в девять ноль ноль.

Чтобы выжить.

Только когда голос сорвался окончательно, когда дыхание стало хриплым и рваным, я подняла голову, вытерла слёзы рукавом и посмотрела на дверь.

Два замка. Оба закрыты. Проверить ещё раз? Да.

И только тогда — только после этого механического ритуала — внутри стало чуть-чуть тише. Не спокойнее. Нет. Спокойствие было роскошью из другого мира, но тише.

Подушка валяется рядом, мокрая, смятая, не похожая на часть обычной жизни, на привычный предмет из комнаты — больше на улику, доказательство того, что я больше не та, кто была здесь раньше.

Я иду в ванную, к раковине, открываю воду — ледяную, слишком холодную, и прижимаю ладони к лицу, к вискам, к глазам, пытаясь вернуть хоть что-то похожее на человеческое состояние. Но вода лишь прокладывает тонкую линию между кожей и внутренним жаром тревоги, и этого недостаточно, чтобы я почувствовала себя целой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тишина комнаты висит между четырьмя стенами, как влажная ткань — тяжелая, напоённая запахом моего собственного дыхания, моих слёз, страха, который будто имеет свой собственный шлейф. И всё это ощущается так невыносимо интимно, будто стены наблюдали за мной, хранили эту версию меня, которую никто не должен увидеть.

И вот — щелчок.

Сначала далекий, как будто не в коридоре общаги, а в другой жизни. Потом ещё один: шаги. Голоса. Смех, слишком живой, слишком светлый, слишком громкий для пространства, где я стою с влажными щеками и разбитым дыханием.

Секунда — и ключ в замке. Я не успеваю ничего спрятать — ни лицо, ни следы истерики, ни себя.

Дверь в комнату открылась резко, с громким звуком, который эхом прокатился по коридору, и я вскочила на ноги так быстро, что голова закружилась, мир качнулся, и на секунду я не понимала, где я, что происходит, почему мои руки автоматически поднялись в защитном жесте, который всё равно ни от чего не защитит.

— Тори?! — Софи стояла в дверях, держа огромный пакет, набитый черт знает чем, и таращилась на меня так, будто я спланировала суицид среди коридора. — Господи, я тебя напугала? Я же кричала, что мы подходим!

А вот это — нормальная реакция человека, который не видит разницы между дверью и угрозой. Я выдохнула медленно, с трудом, будто выдыхала через шкурку персика, которая застряла в горле и царапает каждое движение.

Опустила руки, попыталась улыбнуться, но лицевые мышцы не слушались, застыли в каком-то странном гримасном подобии улыбки.

— Нет… просто… задремала, наверное, — выдавила я, хотя звучало это так же убедительно, как попытка объяснить синяк падением с кровати.

Карла вошла следом, привычно нагруженная учебниками и тетрадями, и её взгляд — быстрый, осторожный, внимательный — сразу вцепился в меня, оценивая, изучая, фиксируя несостыковки.

— Ты выглядишь… плохо, если честно, — сказала она прямо, ставя сумку на свой стол с глухим стуком. — Серьёзно, Виви. Ты бледная, синяки под глазами. Ты точно не болеешь? Может, температуру измерить?

Софи уже развалилась на кровати, как хозяйка бала, начала выгружать из пакета печенье, джем, какие-то тетради, и вся эта её хаотичная нормальность ударила в меня сильнее любых вопросов. Жизнь продолжалась. У неё. У Карлы. У всех вокруг.

— Не болею, — сказала я, поднимаясь на ноги, и ощутила, как их чуть ведёт. — Устала. Весь день… тяжёлый был. Даже к психологу сходила.

Обе замолкли. Софи даже перестала рыться в пакете, замерла с банкой джема в руках, уставившись на меня с таким видом, будто я сказала что-то шокирующее. Карла медленно повернулась от стола, опёрлась о его край.

— Ты? К психологу? — Софи покачала головой, будто пыталась совместить несовместимое. — Ты же говорила, что это пустая трата времени.

Говорила. Да, раньше я так думала. Но это было раньше, когда моя жизнь была достаточно простой, чтобы справляться с проблемами самостоятельно, когда не приходилось каждую ночь просыпаться в холодном поту от кошмаров, в которых черная машина превращается в катафалк.

— Передумала, — сказала я коротко. — Решила, что, может, стоит попробовать. Бесплатно же, университет предоставляет.

Карла подошла ближе, присела на край кровати, и её тёплая внимательность почти физически давила на меня — не потому, что была лишней, а потому что была честной, а честности я сейчас не могла вынести.

Села на край моей кровати, не слишком близко, но достаточно, чтобы я чувствовала её присутствие, её заботу, которая сейчас была одновременно утешительной и пугающей, потому что забота требует честности, а честность — это то, что я предоставить не могу.

— Вик, скажи нам, пожалуйста что-то случилось, — сказала она тихо, и голос её был таким мягким, таким искренним, что внутри что-то болезненно сжалось. — Если у тебя проблемы — мы поможем, чем сможем. Или хотя бы просто выслушаем.

Я сглотнула, потому что на секунду показалось, что, если я не сглотну — меня вырвет снова.

Но как я могу сказать им правду? Как объяснить, что буквально пару дней назад я стояла рядом с людьми, одно слово которых стоит дороже, чем жизни таких, как мы? Что я видела, как взрослые, влиятельные мужчины бледнели при виде Луиса Монтгрейва, как они почти кланялись его сыну? Что я больше не та беззаботная девушка, которая переживает из-за экзаменов и неудачных свиданий?

— Всё нормально, — сказала я мягко, чуть улыбнувшись, как умею. — Просто нервное. Накрыло. Ты же знаешь, бывает.

Софи открыла банку джема, начала есть прямо ложкой, что было её типичной привычкой, когда она нервничала или просто хотела чем-то занять руки.

Малиновый джем, густой и яркий, казался неестественно весёлым цветовым пятном в этой комнате, где воздух сгустился от недосказанности.

— Ты вообще, где была весь день? — спросила Софи между ложками, облизывая металл так сосредоточенно, будто в банке с джемом хранились ответы на все экзамены этого семестра. — Студию прогуляла? Эванс заходил, спрашивал, где ты. Я сказала, что заболела, чтобы он не жёг тебя взглядом своим фирменным «ещё один недотёпа, который не успевает сдать макет».

Лекции. Господи, студия.

Я напрочь забыла, что сегодня был полный рабочий день по чертежам, где каждый должен был показать правки по городскому павильону. Обычно я никогда такое не пропускаю. Я из тех, кто сидит в мастерской до закрытия, впивается взглядом в свои чертежи так, будто может силой мысли исправить линию, что ушла куда-то не туда.

А сегодня — пустота. Я даже не вспомнила.

— Да… плохо себя чувствовала с утра, — соврала я, чувствуя, как ложь ложится на поверхность разговора, как тонкая плёнка — не спасает, но скрывает. — Решила не идти, чтобы не завалить ещё сильнее. Потом… собралась и пошла к психологу. Там… ничего важного не было, да?

— Он сказал принести обновлённые фасады к следующему разу. И доработать макет — «привести его в состояние, не вызывающее у преподавателя внутреннего кровотечения», — процитировала она с кривой усмешкой. — И да, будет мини-ревью по концепциям. Могу скинуть конспект и рефы, если хочешь.

Я уже тянулась за планшетом, потом почувствовала, как рука дрогнула — слишком заметно — и тут же убрала её обратно, спрятав под одеяло, словно это сможет скрыть слабость.

— Скинь, пожалуйста… — выдохнула я. — Я посмотрю завтра.

Софи продолжила обсуждать лекцию по архитектурной теории — как один парень полчаса спорил с профессором о природе «честных материалов», как если бы бетон и стекло могли обидеться на неправильную трактовку.

Её голос был фоном, приятным и монотонным, и я поймала себя на мысли, что сижу и просто смотрю на них обеих, на то, как они живут своей нормальной жизнью, и чувствую себя призраком в собственном теле.

Карла вернулась к своему ноутбуку, Софи — к печенью. Комната наполнилась обычными звуками: щёлканье клавиш, хруст печенья, тихий плеск джема в банке. Обычность была оглушительной. Слишком громкой для того, кто уже живёт в тишине своего страха.

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, смотрела на них, слушала и одновременно не слышала — комната была слишком обычной, слишком мирной, слишком далёкой от того места, где я сейчас живу внутренней жизнью.

Курьер смерти ч1

— Держи.

И чёрная папка легла мне на колени с глухим звуком.

Я сидела в его машине, той самой чёрной, которая уже успела стать частью моих кошмаров, и смотрела на эту папку, не решаясь прикоснуться к ней, будто она могла обжечь пальцы или взорваться от неправильного движения.

В салоне пахло кожей и его одеколоном; раньше это могло бы показаться привлекательным, но теперь запах работал как сигнал тревоги, и тело реагировало быстрее разума: дыхание сбивалось, мышцы напрягались, будто готовились к чему-то заранее проигранному.

За окном была ночь — плотная, декабрьская, с мокрым снегом, который падал медленно и липко, оставляя на стекле длинные мокрые следы, похожие на слёзы. Фонари горели тускло, размазанные влагой в оранжевые кляксы, и весь мир за пределами этой машины казался нереальным, призрачным, как будто я смотрела на него через мутное стекло аквариума.

Адриан сидел спокойно, уверенно, рука на руле, взгляд направлен в темноту перед нами. Он не смотрел на меня — и это было хуже, чем если бы смотрел. Его молчание работало как инструмент: отсутствие слов перекрывает пути для сопротивления. Пока я пытаюсь понять, что он не говорит, страх увеличивается сам по себе.

Он не спешил. И это была его техника. Если дать человеку тишину, он успевает сам выстроить внутри себя всё, что тебе нужно: тревогу, ожидание, покорность.

Я всё-таки коснулась папки. Осторожно, будто проверяла собственную готовность. Картон был холодным, шероховатым, и эта тактильность почему-то ощущалась сильнее, чем положено — руки вспотели, пальцы соскользнули, и я вцепилась крепче, потому что отпустить было бы признанием слабости даже перед самой собой.

Когда я наконец заговорила, голос прозвучал слишком тихо; в нём слышалось не вопрос, а признание, что я не готова к ответу.

— Адриан, а что…

Слова застряли. Я поняла, что сама уже сожалею о попытке спросить. Вопросы здесь не работают. Они только демонстрируют, что у меня ещё остались иллюзии контроля.

Он повернул голову не резко — медленно. И в этом было больше давления, чем в любом крике. Его взгляд скользнул по мне так внимательно, будто проверял, насколько я осознаю последствия каждой произнесённой буквы.

— Что внутри? — закончил он за меня. Улыбка появилась, но была пустой, жесткой, без намёка на человеческое участие. — Это не твоё дело, Виктория.

Слова прозвучали мягко, почти ласково, но под этой мягкостью лежала сталь — твёрдая, непреклонная, не оставляющая места для возражений.

— Твоя задача простая: корпус журналистики.Найдёшь аспиранта — Мартин Гарсия. Передашь папку. Развернёшься и уйдёшь. На этом всё.

Так, будто речь идёт о студенческих бумагах, а не о том, что меняет чужие жизни. Он намеренно упрощает — простота успокаивает. Простота создаёт иллюзию безопасности. Но это только поверхность, за которой всегда скрывается расчёт.

Я переспросила — слишком быстро, слишком заметно:

— Просто… передать?

Голос дрогнул, и я поняла, что не спрятала самое важное — сомнение. А сомнение он считывает так же быстро, как угрозы.

Его лёгкое прищуривание было предупредительным. Я уже знала: если он отводит взгляд в сторону — вопрос закрыт. Дальнейшие попытки обсуждения только ухудшат моё положение.

И как будто подтверждая эту мысль, он сказал всё ещё спокойным, но более жёстким тоном:

— Ты зайдёшь в корпус, — повторил он медленно, отчётливо, как будто разговаривал с тугоухим человеком. — Найдёшь его. Передашь папку. Развернёшься и уйдёшь. Никаких вопросов. Никаких лишних слов. Никакого любопытства. Понятно?

Я кивнула слишком резко. Воздуха стало меньше, грудная клетка будто сузилась, и дыхание перешло в короткие рваные циклы, которые не насыщали тело, а только усиливали чувство, что я в тупике.

Я пыталась выпрямиться, контролировать жесты, создать видимость готовности, но пальцы дрожали; папка была тяжёлой не из-за веса — из-за смысла, который я ещё не знала, но уже чувствовала.

— Виктория, — окликнул Адриан, и я вздрогнула, подняла глаза, встретилась с его взглядом — внимательным, пристальным, в котором читалось предупреждение. — Если ты хоть на секунду задумаешься о том, чтобы открыть эту папку или спросить его о чём-то — забудь. Сразу. Потому что любопытство в нашем деле стоит дороже, чем ты можешь себе представить.

Наше дело.

Не его. Наше.

И это было хуже любых инструкций. В это мгновение я поняла, что точка невозврата пройдена не завтра утром, а уже сейчас. Он не просто втягивает меня — он фиксирует моё участие формулировкой. Таких людей не отпускают по доброй воле. Таких людей используют, пока это возможно.

— Я поняла, — выдавила я, и голос прозвучал хрипло, будто я неделю не пила воды, и это было правдой в каком-то смысле — я действительно не пила, не ела, не спала нормально с того вечера, с того благотворительного бала, где я впервые увидела, что такое настоящая власть, не та, о которой пишут в книгах и показывают в фильмах, а та, которая живёт в тишине, в невысказанных угрозах, в одном взгляде, который может убить без единого прикосновения.

Он кивнул — коротко, удовлетворённо — и снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен, что всё сказано, что больше обсуждать нечего.

Снег за окном падал ровно, размеренно, будто кто-то сверху решил подчеркнуть: время движется, а ты уже слишком глубоко, чтобы отступить. И я знала — завтрашний день станет той чертой, которую я не смогу стереть ни действиями, ни оправданиями.

***

Декабрь встретил меня серым, промозглым утром. Небо висело низко и давило, воздух был настолько влажным, что в лёгких ощущался тяжёлым туманом.

Я шла по кампусу с чёрной папкой в руках — слишком тяжёлой для обычных документов — и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Чувствовалось не бумагу, а что-то живое, пульсирующее, привязанное ко мне короткой цепью: ослабь хватку — и произойдёт то, чего я не смогу исправить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Щёки щипало от холода, изо рта вырывался пар, который тут же растворялся, но руки горели. Пальцы немели от напряжения — я держала папку так, словно от этого зависела последняя нитка моей безопасности. Горло обожгло жаром — не от холода, а от сдержанных слёз, которые я не могла позволить себе выпустить. Плакать сейчас значило признать, что я потеряла последнюю часть себя, которая ещё верила в нормальность.

Возле кафе стайкой стояли студенты с горячими стаканчиками. Они смеялись, обсуждали пары, фотографировались на телефон, жили в режиме “мелкие проблемы — большая драма”. И я ловила себя на странном желании спросить их,

как они это делают

. Как умудряются существовать в мире, где максимум угрозы — это проваленный экзамен. Как не замечают слой жизни, который идёт параллельно их беззаботности — тот, где чужая судьба решается одним взглядом и одной подписью.

Первокурсники позировали на ступеньках корпуса финансов — красный кирпич, высокие окна, колонны. Девушка в ярком пуховике расправила руки, её парень ловил свет телефоном. Их реальность была простой и прямолинейной, в ней никто не подозревал, что рядом проходит человек, который несёт яд в чужую жизнь. Не из злости. Из необходимости. Потому что отказ стоит дороже, чем я в состоянии заплатить.

Они жили, просто жили, и не знали, что рядом с ними идёт человек, который несёт яд в их хрустальный шар, который сейчас войдёт в это красивое здание с колоннами и разрушит чью-то жизнь, не по злому умыслу, не по собственному желанию, а просто потому, что так велели, и я не могла не подчиниться, потому что непослушание стоило слишком дорого, дороже, чем я могла себе позволить заплатить.

Я прошла мимо своего корпуса — архитектурного, серого, строгого. В окнах мастерских виднелись силуэты студентов: кто-то резал картон, кто-то спорил с преподавателем, кто-то смеялся. Там была прежняя я. Та, у которой максимум адреналина — дедлайн по макету.

Сразу за ним — корпус журналистики. Я остановилась у входа, сжала папку двумя руками и попыталась выровнять дыхание.

В голове крутилась одна мантра, повторялась снова и снова, как молитва, как заклинание, которое должно было защитить меня от осознания того, что я делаю:

Ты просто курьер, просто отдашь папку, ты ничего не знаешь, ты просто курьер, это не твоя вина, ты просто выполняешь поручение, ты не отвечаешь за то, что внутри, ты просто передаёшь, как почтальон, как доставщик, это не про тебя, это не твоя ответственность, ты просто курьер.

Я повторяла это про себя, как молитву, как заклинание, которое должно было защитить меня от того, что я сейчас делаю. Но сердце всё равно колотилось так громко, что казалось, его слышно на весь кампус. Руки дрожали.

Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно на весь кампус, что студенты, которые проходят мимо, сейчас обернутся и посмотрят на меня, и по их лицам я пойму, что они знают, что они видят, что я несу, что я собираюсь сделать, но никто не оборачивался, все шли мимо, поглощённые своими мыслями, своими проблемами, и я была для них невидимой, незначительной, просто ещё одной студенткой.

Я поднялась по широким, стёртым ступенькам и толкнула тяжёлую дверь.

Внутри пахло старой бумагой, кофе и чем-то ещё — может, пылью, может, временем, может, просто тем особенным запахом старых зданий, где стены помнят слишком много историй.

Внутри пахло старой бумагой, кофе и временем. Коридор был длинным, свет падал тускло, стены были уставлены объявлениями и фотографиями тех, кто уверен, что будет рассказывать миру правду. Наивность — отдельный жанр искусства.

Я подошла к расписанию — большому, напечатанному мелким шрифтом, где фамилии аспирантов и преподавателей терялись в море цифр и аудиторий. Пальцем провела по списку, ища нужное имя.

«Мартин Гарсия. Аудитория триста двенадцать. Консультации с десяти утра до одиннадцати»

Я посмотрела на часы. Девять сорок семь. Он должен быть на месте.

Поднялась на третий этаж — медленно, держась за перила. Ноги были ватными, ступни словно не чувствовали опору, мышцы бёдер дрожали от напряжения. Лестница была обычной, короткой, но сейчас каждый шаг требовал отдельного решения: поднять ногу, поставить, перенести вес, сделать следующий. И в этой пошаговой разметке движения чувствовалось что-то странное — будто тело заранее знало, что дальше станет только хуже.

Коридор оказался почти пустым. Все были на парах, и эта пустота одновременно облегчала и лишала опоры: спрятаться было не за кого. Вся тишина этажа работала против меня. Мои шаги отдавались гулкими хлопками по линолеуму, и каждый звук казался слишком громким, слишком отчётливым, как метки, которые невозможно стереть.

Шаги отдавались гулким эхом по линолеуму. Каждый звук казался оглушительным в этой тишине.

Дверь была приоткрыта на узкую щель. Сквозь неё пробивался тёплый свет настольной лампы — ровный, спокойный, из тех, что создают ощущение защиты, будто внутри можно переждать бурю. Но я знала: я не пережду. Я принесу бурю с собой. Тихо, вежливо, с нейтральным выражением лица, которое в нормальной жизни используют для сдачи курсовых.

Я остановилась перед дверью, зажмурилась на секунду — сильно, до белых вспышек за веками, до боли в глазницах — и попыталась собрать себя, собрать все куски, на которые я уже начала разваливаться, склеить их вместе хотя бы на несколько минут, достаточных, чтобы войти, передать папку, уйти, а там уже можно будет развалиться окончательно, рассыпаться на части, плакать, кричать, биться головой о стену, делать всё, что угодно, но сейчас нужно было держаться, нужно было быть целой, функциональной, способной выполнить задачу, потому что задача была простой.

Адриан сказал, что простой, и если она простая, значит, я справлюсь, значит, я смогу, значит, всё будет хорошо, если только я не сломаюсь прямо сейчас, в этом коридоре, перед этой дверью.

Я толкнула дверь.

Кабинет был тесным, заставленным книгами, журналами, папками — ощущение хаоса, но не беспорядка, а перегрузки.

За столом сидел мужчина лет тридцати. Тёмные волосы, уставшее лицо, тени под глазами, рубашка с закатанными рукавами. Худая, измотанная фигура. Перед ним — полу опустошённый стаканчик кофе, ноутбук, и он печатал быстро, сосредоточенно, не замечая ничего вокруг.

Когда я вошла, он оторвался от экрана, посмотрел на меня удивлённо — явно не ожидал посетителей в это время, и брови чуть приподнялись, и в его взгляде промелькнуло любопытство, смешанное с лёгким раздражением от того, что его оторвали от работы, и я видела это раздражение, видела, как он уже готовится вежливо, но твёрдо сказать, что консультации по расписанию, что нужно записываться заранее, что сейчас неудобно, но не успевает сказать, потому что я уже шагнула внутрь, уже закрыла дверь за собой.

— Да? — спросил он, и голос был хриплым, измученным, как у человека, который не спал всю ночь или слишком много курил. — Вы ко мне?

Курьер смерти ч2

Я подошла ближе — два коротких шага — и протянула папку. Руки дрожали так сильно, что я едва не уронила её, пришлось сжать крепче, чтобы он не увидел эту дрожь. Он всё равно видел. Это не скрывалось ни в осанке, ни в глазах, ни в том, как я стояла чуть слишком прямо.

— Вам просили передать, — сказала я. Голос вышел сухим, ровным — механическим, почти без участия меня самой. Это было спасением: эмоции сейчас были опасны.

Он взял папку. Повернул в руках. Лоб нахмурился. Его взгляд прошёл по обложке, по мне, снова на папку — и что-то внутри него изменилось. Не резко, а незаметно, как приглушение света. Он узнал этот тип папок. Узнал их смысл. Узнал последствия.

— От кого? — спросил он, и в голосе появилась тревога.

Я стояла, смотрела на него, и внутри что-то кричало: уходи, прямо сейчас, не отвечай, просто уходи.

На лице мужчины на секунду появилось оцепенение — как будто что-то из него выключилось. Исчезла надежда. Исчез тот тонкий слой живого, который держал его на поверхности.

— До свидания, — выдавила я и развернулась так резко, что чуть не врезалась в дверной косяк.

Коридор встретил меня пустотой и эхом. Я захлопнула дверь, звук разнёсся по всему этажу, и я замерла на долю секунды — будто от этого звука могла сорваться вся конструкция мира. Но никто не вышел, никто не спросил.

Я пошла к лестнице. Сначала быстро. Потом почти бегом. Нужно было уйти. Пока он не открыл папку. Пока не увидел. Пока я ещё могла притвориться, что это не моя ответственность.

Задание выполнено. Всё. Теперь можно забыть. Можно жить дальше. Можно…

Я повторяла это про себя, спускаясь по ступенькам, держась за перила, и слова должны были успокаивать, убеждать, но не работали, потому что внутри всё сжималось, как перед взрывом, как перед чем-то неотвратимым.

Сделала три шага по ступенькам вниз. Четыре.

И тогда услышала.

Сначала — звон стекла. Короткий, резкий, чистый звук, от которого у меня на секунду дернулось тело, будто удар пришёлся прямо в воздух рядом со мной. Я машинально пригнулась, прикрыла голову руками, ожидая осколков. Ничего не упало.

Потом крик — женский, истеричный, взлетевший вверх и оборвавшийся на самой высокой ноте, превратившийся в захлёбывающийся вопль, который эхом прокатился по кампусу и замер, оставив после себя тишину, такую громкую, что в ушах зазвенело.

И следом — удар.

Глухой. Тяжёлый. Не звук падения — звук прекращения. Звук того, что перестало быть живым.

Я пошатнулась — или земля дрогнула — и мир на секунду сместился, накренился, словно потерял устойчивость вместе со мной.

Тело остановилось само. Инстинктом.

Мозг ещё цеплялся за попытку объяснить: ветер, мусорный бак, что-то упало со второго этажа. Но тело знало: нет. Это не мусор. Не бак. Не случайность.

Я закрыла глаза. Сжала веки до белых вспышек. Ладонями прижала их сильнее, будто могла выдавить темноту глубже и спрятаться внутри неё. И в этой давящей тьме мелькнуло единственное неоформленное желание: пусть это будет что-то другое. Пусть он не сделал то, о чём я думаю. Пусть я ошиблась. Пусть это сон. Кошмар. Галлюцинация. Всё что угодно, только не правда.

Но когда открыла глаза — увидела.

Тело лежало на асфальте метрах в пяти от меня, и первое, что я поняла, — это то, что оно лежит неправильно.

Живые люди не лежат так.

Левая рука вывернута назад, в локте — обратный угол, пальцы раскинуты, словно пытались зацепиться за воздух. Правая нога подогнута под туловище так, что я не понимала, как она вообще оказалась под телом, если он падал вниз. Положение его тела нарушало все привычные законы — физические, анатомические, любые.

Я не хотела смотреть на голову. Но взгляд всё равно возвращался.

Шея углом, который не оставляет сомнений. Лицо повернуто к небу, глаза открыты, неподвижные, и в этом взгляде уже не было ничего читаемого — ни страха, ни облегчения, ни последней мысли. Просто пустота, оставшаяся после человека.

Почему-то я думала, что будет много крови, что она будет заливать весь асфальт, течь рекой, но нет — просто тёмная лужа вокруг головы, почти чёрная на сером асфальте, густая, вязкая, медленно растекающаяся, и в ней плавали осколки стекла, мелкие, прозрачные, отражающие свет, и я смотрела на эти осколки и думала: он разбил окно головой, вышиб стекло своим телом.

Вокруг кричали.

Голоса доносились откуда-то издалека, будто через вату, будто я была под водой, и звуки приходили искажёнными, замедленными, нереальными.

— Это же аспирант! — кричала девушка в красном пуховике, и голос её срывался на визг.

— Гарсия! Мартин Гарсия!

— Вызовите скорую! Быстро! Кто-нибудь!

— Господи, он прыгнул!

Толпа росла. Люди сбегались со всех сторон, формировали хоровод вокруг тела. Никто не мог отвести взгляд. Смерть тянула всех к себе — не из любопытства, из древнего ужаса, который заставляет смотреть, даже когда отвращение подступает к горлу.

ТФеперь его имя навсегда останется во мне, я буду слышать его по ночам, во сне, наяву, оно будет преследовать меня, напоминать, что у мёртвого тела на асфальте было имя, была жизнь, были планы, и я всё это отняла.

— Вызовите скорую!

— Не трогайте его!

— Он прыгнул! Боже мой, он прыгнул!

Парень в тёмном пуховике опустился на колени, попытался нащупать пульс. Пальцы скользнули по крови. Он застыл. Посмотрел на свою ладонь, на красные следы, и лицо его перекосило так резко, и он встал, отшатнулся, и в глазах его был ужас, такой чистый, такой детский, что мне стало его жаль.

Девушка в ярком пуховике — та самая, что фотографировалась на ступеньках несколько минут назад, — стояла в стороне, держала телефон перед собой, снимала, и лицо её было сосредоточенным, почти отстранённым, будто она была не здесь, не сейчас, а где-то в другом месте, где это было не трагедией, а материалом, контентом, чем-то, что можно заснять, выложить, получить лайки и комментарии, и я смотрела на неё и понимала: она не бесчувственная, она просто защищается единственным доступным ей способом — превращая реальность в видео, в экран, в нечто нереальное, во что можно не верить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я его знала, — говорила плачущая девушка сквозь слёзы, и голос её срывался, ломался. — Мы вместе на семинаре были. Он такой умный был. Такой хороший. Почему? Почему он это сделал?

Преподаватель в твидовом пиджаке стоял у входа, держал телефон у уха, говорил быстро, отрывисто, и голос его дрожал:

— Да, корпус журналистики, ...третий этаж, человек выпрыгнул из окна, ...нет, он не дышит, ...да, я вижу, много крови, ...да, пришлите скорую немедленно.

А я стояла на ступеньках, в нескольких метрах от тела, и не могла сдвинуться с места.

Я сделала это.

Не Адриан, который дал мне задание. Не те, кто написал то, что было внутри. Не система, не обстоятельства, не судьба.

И неважно, что было в папке — фотографии, документы, письмо, что угодно. Важно, что после того, как он это увидел, он принял решение, что жить дальше невозможно. Что единственный выход — окно.

Пальцы онемели. Я вцепилась в лямки рюкзака так сильно, что ногти впились в ладони. Боль стала опорой — единственной конкретной точкой, за которую можно было ухватиться, когда весь остальной мир распался на куски.

Паника пришла тихая. Замораживающая. Не та, что заставляет кричать, а та, что выключает действие. Оставляет только один вопрос:

Как я буду жить с этим?

Мысль треснула внутри — маленьким, отчётливым щелчком.

Беги.

Одно слово. Чистая команда инстинкта.

Я развернулась — и побежала.

Страшнее смерти

Ноги несли меня, не спрашивая разрешения, и я не помнила, как прошла через сквер, как миновала свой корпус, как вышла за территорию кампуса.

В голове был белый шум — непрерывный, оглушающий, заполняющий всё пространство, не дающий думать, и это было хорошо, потому что думать было опасно, думать означало осознавать, а осознание грозило разрушить меня окончательно.

Лёгкие горели, сердце колотилось слишком яростно, отдаваясь болью в рёбрах, будто пыталось вырваться наружу, во рту появился металлический привкус крови — я то ли прикусила язык, то ли губу, даже не заметив, в каком момент это произошло, потому что тело работало независимо от меня, механически, отчаянно, как машина, которой дали одну задачу: выжить.

Я бежала, пока ноги держали, пока хватало сил, и только когда увидела остановку троллейбуса, остановилась, согнулась пополам, хватая ртом воздух, и каждый вдох отдавался болью в боку.

Троллейбус подошёл почти сразу. Старый, ржавый, с облупившейся краской. Двери открылись с скрипом.

Внутри было почти пусто.

Я села на заднее сиденье, прижала лоб к холодному стеклу, наблюдая, как за окном плывут дома, деревья, машины, и всё это выглядело настолько нерезким, расплывчатым, будто мир стал отражением в грязной луже, а не чем-то реальным.

Внутри была тишина.

Не физическая — вокруг были звуки: гудение двигателя, скрип тормозов, голоса бабушек, музыка из наушников школьницы.

Психологическая тишина. Ступор.

Это было отключение. Защитная реакция психики, которая не справляется с информацией и просто выключается, уходит в спящий режим, оставляя только базовые функции — дышать, моргать, существовать.

Я смотрела в окно и не видела ничего. Мозг отказался фиксировать детали, превращал окружение в однообразный фон, в визуальный белый шум, за которым можно было спрятаться хотя бы на несколько секунд.

Тело на асфальте. Кровь. Вывернутые конечности. Открытые глаза.

Картинка повторялась снова и снова, зацикленной последовательностью, и каждый повтор врезался глубже, закреплял увиденное в памяти, прожигал сознание, оставляя следы, которые уже невозможно вычистить.

Мысль пришла не сразу. Медленно. По частям. Сначала просто фиксация факта: он мёртв.

Потом причина: он выпрыгнул. Потом связь: после того, как я принесла папку.

И наконец — вывод: я убила его.

Не руками. Не действием. Но я стала звеном в цепи, без которого она бы не замкнулась. Если бы я не вошла в его кабинет, если бы не передала папку — возможно, он жил бы ещё день, неделю, месяц. Возможно, у него был бы шанс.

Троллейбус затормозил на светофоре. Красный свет залил салон.

Я закрыла глаза. Но за веками было то же самое. Тело. Кровь. Лицо, повёрнутое к небу.

Как я буду жить с этим?

Ответа не было. Или я не хотела его слышать. Возможно, это из тех вопросов, которые не имеют решения, потому что кое-какие вещи не переживают — они ломают тебя окончательно, оставляют от тебя только оболочку, и собрать её обратно уже нельзя.

Свет переключился, троллейбус тронулся, и я открыла глаза, посмотрела на свои руки — обычные руки, бледные, с обгрызенными ногтями, с красными следами на ладонях от того, как я сжимала лямки рюкзака.

Руки убийцы.

Нет. Я не убивала. Я просто передала папку.

Но оправдание не работало. Звучало фальшиво, пусто. Курьер — это тоже участник. Без него цепь не замыкается. Без него смерть остаётся планом, а не фактом.

Остановка у общежития. Двери открылись.

Я вышла, поднялась по лестнице, открыла дверь комнаты, закрыла за собой, села на кровать, не чувствуя ни веса собственного тела, не почувствовала матраса под бёдрами, просто оказалась сидящей, и это было странно, это было неправильно — тело должно чувствовать, должно реагировать, но оно не реагировало, просто существовало, отделённое от меня какой-то невидимой границей, и я была снаружи, смотрела на себя со стороны и не узнавала.

На стене висел плакат — яркий, мультяшный, с персонажем аниме, который улыбался широко, радостно, и эта улыбка была такой чужой, такой невозможной в этом сером состоянии, в которое я провалилась, что я смотрела на неё и не понимала, как такое возможно, как кто-то может улыбаться, когда в мире существуют чёрные папки, мёртвые тела, кровь на асфальте.

И от этого непонимания внутри что-то сжалось так сильно, что воздух перестал проходить, застрял в горле, оставив меня в подвешенном состоянии между вдохом и выдохом, и лёгкие горели, требовали кислорода, но горло не пропускало, спазмировалось, и я схватилась за грудь, сжала ткань свитера в кулаке, пытаясь заставить себя дышать, дышать, просто дышать, и наконец воздух прорвался, хлынул внутрь рваными порциями, болезненно, как будто я училась дышать заново после долгого времени под водой.

Как я буду жить с этим?

Вопрос пришёл не впервые, но каждый раз он звучал по-новому, становился острее, глубже, въедался в сознание, как кислота, разъедающая ткань, и я не знала ответа, не могла даже представить, что означает жить дальше, просыпаться по утрам, зная, что моими действиями — не намерениями, не желаниями.

А именно действиями, конкретными, осязаемыми — человек дошёл до окна, до этой последней точки, где уже не было выбора, где было только падение или продолжение жизни с тем, что я ему принесла, и он выбрал падение, предпочёл смерть тому, что было в папке, и это означало, что в папке было что-то страшнее смерти.

Как я буду смотреть в зеркало и видеть там лицо человека, который принёс смерть, не напрямую, не ножом, не пулей, но принёс, доставил, как посылку, как письмо, и получатель вскрыл эту посылку и умер, и мои руки были последними руками, которые касались папки до него, и это делало меня частью процесса, звеном цепи, и цепь замкнулась, затянулась на его шее, задушила, сбросила из окна?

Но тут всплыли образы.

Не сразу, не вспышкой, а медленно, один за другим, проявляясь в сознании, как фотографии в проявителе, сначала размытые, потом всё чётче, и я не звала их, не хотела, но они пришли сами, настойчиво, неотступно, заполняя пустоту, которая грозила поглотить меня целиком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мама.

Её руки — тёплые, мягкие, пахнущие кремом для рук, который она всегда наносила перед сном, и мукой, потому что она любила печь по воскресеньям, и я помнила, как эти руки гладили меня по голове, когда мне было плохо, когда я болела или плакала, и прикосновение было таким нежным, таким безусловным, что от него становилось легче, и сейчас мне нужны были эти руки, нужны были так отчаянно, что грудь сжалась от этой потребности, от этого голода по теплу, по безопасности, по тому, чтобы кто-то сказал, что всё будет хорошо, даже если это ложь, даже если ничего не будет хорошо никогда, но сказал бы, и на несколько секунд можно было бы поверить.

«Всё будет хорошо, солнышко, всё пройдёт», даже когда не было, даже когда ничего не проходило, но она говорила, и от этого действительно становилось чуть легче.

Потому что голос мамы был гарантией безопасности, обещанием, что пока она рядом, ничего по-настоящему страшного случиться не может, и я хотела услышать этот голос сейчас, немедленно, хотела позвонить, сказать «мама, мне плохо, мне страшно, я не знаю, что делать», но не могла, потому что телефоны могут прослушивать, и если я позвоню, они узнают, и тогда будет хуже, тогда пострадают не только я, но и они, и это было невыносимо, это было хуже любой боли — знать, что я не могу защитить их, не могу даже предупредить, только молчать и надеяться, что моё молчание спасёт их жизни.

Я вспоминала как папа смеялся, смеялись все вокруг, потому что нельзя было не смеяться, когда он смеялся так, от души, всем телом, и я помнила, как он смеялся над чем-то по телевизору, и я смеялась вместе с ним, не понимая до конца, что смешного, но смеялась, потому что его смех был как музыка, как радость, которая заполняла дом, делала его живым, тёплым, настоящим, и я хотела услышать этот смех сейчас, хотела, чтобы он рассмеялся и сказал, что это всё ерунда, что нет никаких чёрных папок, никаких мёртвых тел, никаких кошмаров, что это просто плохой день, который пройдёт, и завтра будет лучше, обязательно будет лучше.

Его объятия самые крепкие, надёжные, в которых можно было спрятаться от всего мира, от всех проблем, от всего, что пугало, и когда папа обнимал, казалось, что пока он держит, ничего плохого случиться не может, что его руки сильнее любой опасности, любого страха, и я помнила, как он обнимал меня перед отъездом в университет, держал долго, молча, и я чувствовала, как он не хочет отпускать, как боится за меня, но отпустил, потому что надо было, потому что я взрослая, потому что жизнь идёт дальше, и теперь я жалела, что отпустила его руки, что уехала, что оказалась здесь, в этом городе, в этой комнате, в этой ситуации, где папины объятия не могут меня спасти, где я совсем одна, и объятия остались только в памяти, недоступные, невозвратимые.

Дом — это не абстрактное понятие, не место на карте, а конкретное пространство, которое я знала наизусть, каждый угол, каждую трещину на потолке, каждый скрип половицы в коридоре, деревянную тумбочку в моей комнате, на которой стояли мелочи — баночки с кремом, книги, которые я читала и перечитывала, фотографии в рамках, где мы все вместе, улыбаемся, и эти улыбки настоящие, не фальшивые, не для камеры, а потому что мы счастливы, потому что мы семья, потому что мы любим друг друга, и ничего больше не нужно.

Тепло, безопасность, жизнь — настоящая жизнь, не та, которая началась месяц назад, когда я оказалась в подворотне и увидела то, что не должна была видеть, а та, прежняя, где самой большой проблемой была контрольная по математике или ссора с подругой, где можно было плакать из-за глупостей и знать, что завтра всё пройдёт, где смерть была чем-то далёким, абстрактным, случающимся с другими людьми, с незнакомцами, показываемыми в новостях, но не с теми, кого я знаю, не от моих действий, не от моих рук.

Дом — это единственное место, которое ещё не заражено, которое ещё не знает, кем я стала, что я сделала, где я ещё могу притвориться прежней, целой, чистой, где меня встретят объятиями, а не вопросами, где не будут смотреть на мои руки и думать, что эти руки принесли смерть, где я смогу спрятаться, хотя бы на время, хотя бы на несколько дней, пока не решу, что делать дальше, как жить дальше, если жить вообще возможно после того, что произошло.

Туда нужно вернуться.

Прямо сейчас, немедленно, пока страх не парализовал окончательно, пока я ещё могу двигаться, пока внутри ещё есть хоть что-то, кроме пустоты, перекрыть всё, забыть, спрятаться, закрыться в своей комнате, залезть под одеяло, как в детстве, когда мне было страшно, и ждать, когда пройдёт, хотя я знала, что это не пройдёт.

Никогда не пройдёт, останется со мной навсегда, как шрам, как память, как часть меня, которую нельзя отрезать, можно только научиться жить с ней, и я не знала, как это делать, но знала, что дома, в окружении родителей, в том безопасном пространстве, будет легче, хотя бы чуть-чуть легче, чем здесь, в этой комнате, где каждая грёбаная вещь напоминает о том, что я больше не та, кем была.

Мысль была ясной, чёткой, императивной — не предложением, а приказом, который невозможно игнорировать.

Я встала резко, механически, не думая, потому что если начну думать, начну анализировать, взвешивать за и против, то передумаю, останусь здесь, и тогда всё развалится окончательно.

И я не выживу, просто не выживу, потому что выживание требует действия, движения, хоть какого-то плана, хоть какой-то цели, а если остановлюсь, если позволю себе просто сидеть и думать, думать о том, что я сделала, о теле на асфальте, о крови, об открытых глазах, то сойду с ума, это неизбежно, это вопрос времени.

Единственный способ не сойти — двигаться, делать что-то конкретное, собирать вещи, покупать билет, ехать домой, и пока я делаю это, пока руки заняты, голова занята, я не думаю, не чувствую, просто существую в режиме автопилота, и это спасает, временно, но спасает.

Софи и Карлы не было — они были на парах, а я снова прогуляла, но это уже не имело значения, ничего не имело значения.

Кинула в рюкзак несколько вещей — не думала, что именно, не выбирала, просто хватала то, что попадалось под руку, открыла ящик с нижним бельём, взяла несколько трусов, бюстгальтер, носки, кинула в рюкзак, потом футболку с кровати, ту, в которой спала вчера, мятую, но неважно, потом тёплую кофту из шкафа, серую, толстую, которая согреет, если будет холодно, потом джинсы, ещё одни, на смену, и всё это летело в рюкзак без системы, без порядка, просто летело, заполняя пространство, и я не проверяла, что взяла, что забыла, просто собирала, быстро, механически, как робот, выполняющий программу.

Вспомнила про деньги, присела на корточки, засунула руку под матрас, нащупала заначку, которую я откладывала на всякий случай, небольшая пачка купюр, перевязанная резинкой, вытащила, сунула в карман джинсов, и от прикосновения денег к телу стало чуть спокойнее, потому что деньги — это возможность, это свобода, пусть иллюзорная, пусть временная, но это что-то конкретное, осязаемое, то, что можно обменять на билет, на дорогу, на побег.

Я открыла ящик стола, порылась среди бумаг, нашла паспорт, тёмно-красную обложку, холодную, гладкую, взяла, посмотрела на него секунду, и в голове мелькнуло: это я, моё имя, моя фотография, моя жизнь, всё, что подтверждает, что я существую.

Зарядку для телефона, телефон — взяла со стола, сунула в рюкзак, и рука на секунду замерла над телефоном, и внутри поднялась волна желания, почти непреодолимого — позвонить, прямо сейчас, набрать мамин номер, услышать её голос, сказать «мама, мне страшно, приезжай, забери меня», но я не могла, не могла.

На секунду задумалась — оставить ли записку девочкам, Софи и Карле, объяснить, куда я уехала, почему, чтобы они не волновались, не искали меня, представила, как они вернутся с пар, увидят пустую кровать, и начнут паниковать, звонить, писать, спрашивать у всех, не видел ли кто-то меня, и от этой мысли стало больно, потому что они хорошие, они мои друзья, они не заслуживают того, чтобы волноваться.

Но я не могла оставить записку, не могла написать «уехала домой, не волнуйтесь», потому что это будет след, доказательство, что я пыталась сбежать, и если они спросят, куда я уехала, и если спросят те, кто следит, то что им ответить, и это будет опасно, для них, для меня, для всех, поэтому лучше ничего, лучше просто исчезнуть.

Закинула рюкзак на плечи — он был лёгким, почти пустым, но казался тяжёлым, невыносимо тяжёлым, будто я несла в нём не вещи, а весь груз того, что произошло, но я не обращала внимания, просто вышла из комнаты, закрыла дверь за собой тихо, осторожно, чтобы не привлекать внимания, и пошла по коридору к лестнице, не оглядываясь, потому что если оглянусь, если позволю себе секунду слабости, то передумаю, вернусь, сяду на кровать и останусь там, парализованная, неспособная двигаться, и тогда всё будет потеряно.

Троллейбус до автовокзала шёл долго — или мне так казалось, потому что время текло странно, то замедлялось, растягивая секунды в минуты, то ускорялось, пропуская целые куски реальности.

Я сидела на том же заднем сиденье, смотрела в окно, стекло было грязным, исцарапанным, и сквозь него мир выглядел размытым, нереальным, и я думала, что, может быть, это и есть правда, может быть, реальность и должна быть размытой, нечёткой.

Внутри всё так же была тишина, пустота, ступор — защитная реакция, которую психика включила автоматически, когда поняла, что я не могу справиться с информацией, что нужно отключиться, уйти в спящий режим, оставить мне только базовые функции, дышать, моргать, существовать, и я была благодарна этому ступору, потому что без него я бы уже сошла с ума, закричала бы прямо здесь, в троллейбусе, среди этих обычных людей, которые ехали по своим делам.

Вокруг были люди — обычные, живые, со своими проблемами и заботами, две бабушки впереди тихо переговаривались о ценах на рынке, о том, что помидоры подорожали, а огурцы, наоборот, подешевели, и этот разговор был таким обычным, таким бытовым, что казался абсурдным, невозможным.

Как они могут обсуждать цены на овощи, когда в мире происходят такие вещи, когда люди выпрыгивают из окон, когда кровь растекается по асфальту, но они обсуждали, потому что для них это была реальность, помидоры и огурцы, а тело на асфальте было где-то далеко, в новостях, в другом мире, не в их.

Школьница в наушниках дремала, прислонившись к окну, и лицо её было спокойным, расслабленным, и я подумала, что она, наверное, мечтает о чём-то хорошем, о каникулах, о друзьях, о первой любви, о чём-то светлом, простом, и я завидовала ей, отчаянно, болезненно завидовала этому спокойствию, этой невинности.

Когда троллейбус остановился у автовокзала, я вышла — медленно, с трудом, будто двигалась сквозь густую воду, которая сопротивлялась каждому движению, и ноги были ватными, не слушались, но я заставила их двигаться, шаг за шагом, и пошла к зданию автовокзала, к этому последнему шансу на побег, на спасение, на возвращение в мир, где я ещё была собой, где я ещё не знала, как пахнет кровь на холодном асфальте, где я ещё могла спать по ночам, не видя открытых, невидящих глаз, которые смотрят на меня из темноты и спрашивают: почему, почему ты принесла мне это, почему ты не отказалась, почему ты не сбежала.

Автовокзал ударил в лицо сразу — дизельным топливом, сигаретным дымом, липкой сладостью дешёвой еды из киоска у входа, и этот запах осел в горле, на языке, в лёгких, смешался с холодом, который я принесла с улицы, и с тем внутренним холодом, который уже не зависел от температуры.

Зал ожидания был полупустым и при этом гудел — не голосами, а присутствием, тем вязким шумом, который возникает, когда люди существуют рядом, но не вместе, каждый в своём пузыре, в своём дне, и никому нет дела до чужого дыхания, чужих глаз, чужой жизни.

Несколько бабушек с огромными сумками сидели на пластиковых стульях, тихо переговаривались, наклоняясь друг к другу, словно боялись, что их слова могут украсть, и в этом шёпоте было что-то упрямо живучее. Мужик в грязной рабочей куртке спал, уткнувшись лицом в стену, похрапывал, и рядом с его ботинком валялась пустая бутылка, как точка в предложении, которое давно закончилось.

В углу мужчина средних лет орал в телефон, размахивал рукой, лицо было перекошено злостью, голос резал воздух, разносился по всему залу, но никто не оборачивался, никто не реагировал, и эта агрессия растворялась в пространстве, становилась частью фона, таким же элементом, как запахи или скрип стульев.

Молодая мама в потёртой куртке держала на руках мальчика лет трёх — он визжал, выгибался, бил ногами, а она говорила устало, без надежды: «Тише, сейчас поедем, потерпи», и в её голосе не было просьбы, только автоматическое повторение, потому что иногда слова — это всё, что остаётся, когда сил уже нет.

Пластиковые стулья стояли ровными рядами — жёсткие, холодные, неудобные, большинство пустые, и этот порядок резал глаз своей бессмысленностью. Слева от входа гудел автомат с кофе, старый, побитый, с облупившейся краской, и на табло мигала красная надпись «Только наличные», как насмешка над любым удобством.

Я подошла к кассе. Женщина лет пятидесяти посмотрела сквозь меня — усталым, равнодушным взглядом, который не задерживается ни на чьих лицах. Я назвала город, где жили родители, услышала цену, достала наличные, купила билет, взяла его и ушла, не оглядываясь, потому что оглядываться было опасно — можно было передумать.

Я села в дальнем углу, подальше от людей, подальше от шума, прижала рюкзак к ногам и просто сидела, смотрела на табло с расписанием, где цифры и названия городов менялись каждые несколько секунд, мелькали, исчезали, появлялись снова, и это движение успокаивало больше, чем дыхание.

Полтора часа.

Но время больше не имело веса. Важно было только одно — уехать, добраться, спрятаться, исчезнуть из этого дня, из этого города, из себя.

Телефон завибрировал в кармане.

Я достала его, посмотрела на экран, и внутри всё оборвалось, провалилось вниз, туда, где не было дна, где не было слов, где остался только холод, медленно расползающийся под рёбрами.

«Автобус в 20:40. Хороший выбор. Правда, не очень удобно, зато дёшево».

Камеры на каждом углу

Пальцы дрогнули ещё до того, как я успела дочитать строку до конца, и экран на секунду расплылся перед глазами, будто зрение отказалось принимать информацию, будто если я не увижу слова полностью, они перестанут существовать. Я перечитала сообщение ещё раз, медленно, по буквам, надеясь поймать ошибку, сбой, чужой номер, что угодно, но слова не менялись, не распадались, не исчезали.

Он знал.

Эта мысль не оформилась, не была сформулирована — она просто встала внутри, тяжёлая, холодная, заняв всё пространство, вытеснив воздух.

Телефон завибрировал снова.

«У твоего отца новая куртка. Серая. Он ходил сегодня в ней в магазин в 17:12. Идёт ему».

Холод пошёл из груди вверх, разлился по ключицам, добрался до горла, и вдох застрял на полпути, не доходя до лёгких, словно тело решило, что дышать больше не обязательно. Я сидела, уставившись в экран, и где-то на периферии сознания мелькнула бессмысленная деталь — семнадцать двенадцать, я в это время ещё была в кампусе, значит, он видел всё параллельно, сразу, без разрывов.

Нет.

Слово не прозвучало, не было произнесено — оно ударило изнутри, сухо, глухо, как кулак о грудную клетку.

Следующее сообщение пришло без паузы.

Фотография.

Я нажала на экран, и пространство вокруг качнулось, поехало, потеряло устойчивость. Дом. Мой дом. Снятый с улицы, вечером, сегодня. Знакомый фасад, знакомые окна, и тёплый жёлтый свет кухни, в котором стоял силуэт — мама у плиты, чуть наклонившаяся вперёд, мешающая что-то в кастрюле, и я узнала её сразу, по плечам, по рукам, по этому движению, которое невозможно перепутать ни с чьим другим.

Они дома. Они живы. Они ничего не знают.

Эта мысль не принесла облегчения — она вонзилась, застряла, стала болью.

Ещё одно сообщение.

«Если хочешь — едь. Никто не держит. Но счёт всё равно придётся оплатить. Вопрос — кто и где?».

Руки задрожали так сильно, что телефон поехал в ладонях, и я сжала его обеими руками, вцепилась, будто он мог вырваться и исчезнуть, а вместе с ним — и эта реальность. В другой руке билет смялся сам, превратился в бесформенный комок бумаги, и я даже не заметила, когда начала его рвать, сдавливать, уничтожать.

Челюсти сомкнулись до боли, скулы заныли, зубы скрипнули — звук резкий, злой, почти животный, и я не остановилась, потому что злость была единственным, что ещё держало меня в вертикальном положении.

Мразь.

Это слово всплыло само, без цензуры, без смягчений. Не мысль — плевок.

Он не просто следил. Он выстроил маршрут, дал пройти его до конца, дал купить билет, сесть, ждать, позволил поверить, что я делаю выбор, и только потом показал, что выбора не было никогда. Что каждая моя попытка — часть его сценария, что он видел меня ещё до того, как я сама поняла, куда иду.

Я выключила телефон резким движением, нажала кнопку так сильно, что ноготь побелел, сунула его в карман куртки, будто прятала опасный предмет. Билет выпал из пальцев, упал на грязный линолеум, и этот тихий звук почему-то прозвучал особенно унизительно.

И я рассмеялась.

Негромко. Сухо. Рвано. Смех вырвался сам, без разрешения, перешёл во что-то среднее между всхлипом и выдохом, и я наклонилась вперёд, закрыла лицо ладонями, сдавила голову, виски, лоб, пытаясь физически остановить этот поток, этот шум внутри.

— Мразь, — прошептала я сквозь сжатые зубы, и имя прозвучало не сразу, а потом, тяжело. — Какая же ты мразь, Адриан.

Смех оборвался. Осталась пустота.

Я вытерла глаза тыльной стороной ладони, встала, наклонилась, и подняла билет с пола.

Бумага была тёплой от моих пальцев, мягкой, податливой, с надорванным краем, и в этой нелепой, дешёвой вещи вдруг оказалось слишком много смысла — маршрут, дата, время, возможность исчезнуть, которая ещё секунду назад существовала физически, осязаемо, и я держала её между пальцами.

Я разжала ладонь.

Секунда — и он снова мог бы стать билетом, проходом, выходом.

Вновь сжала пальцы.

Бумага хрустнула — тихо, жалобно, и этот звук почему-то отозвался внутри сильнее, чем все его сообщения, сильнее, чем фотография дома, сильнее, чем мысль о смерти.

Я сжимала билет снова и снова, пока он не перестал быть билетом, пока не превратился в бесформенный комок, в мусор, в доказательство того, что пути назад больше нет.

Есть только один сценарий, в котором родители остаются живы, и в этом сценарии я никуда не уезжаю. Я остаюсь здесь, в этом городе, в этой жизни, внутри этой клетки, потому что если я выйду за её пределы, если сделаю шаг не туда — они умрут.

Не сразу. Не обязательно сегодня. Но умрут.

И это будет моя вина.

Ещё одна.

Нет. Хватит.

Я вышла из автовокзала и сразу почувствовала холод — не тот, что снаружи, а тот, который уже поселился внутри и теперь только усиливался от влажного воздуха, от снега, который лип к волосам и таял на коже, от города, который продолжал жить, не замечая, что для меня он только что сузился до нескольких улиц и одного человека.

Я сделала несколько шагов в сторону остановки.

Телефон завибрировал.

Доставать его не хотелось, но тело сделало это раньше, чем мысль успела оформить сопротивление, и экран загорелся сразу, без задержки, без пауз, словно он ждал этого момента.

«Садись в машину».

Я подняла глаза.

Чёрная машина стояла у обочины — не подъехала только что, не появилась внезапно, а просто была там, как если бы она всегда там стояла, терпеливо, заранее, зная, что я выйду именно сейчас, именно сюда, именно с этим выражением лица и этим ощущением пустоты внутри.

Окно опустилось.

Адриан смотрел прямо на меня, спокойно, ровно, без выражения, в котором можно было бы найти злость или удовольствие, и я поняла, что всё, что было до этого — намёки, проверки, иллюзия свободы — закончилось, потому что теперь ему не нужно было ничего доказывать, я сама дошла до нужной точки.

Он больше не играл.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты всё поняла, — сказал он, не задавая вопроса.

Это было не утверждение и не проверка. Это было подведение итога.

Я стояла и смотрела на него, чувствуя, как внутри окончательно схлопывается что-то живое, что ещё утром верило в возможность выбора, в ошибки, в случайности.

— Садись, Виктория, — добавил он тем же ровным тоном. — Дальше будет проще, если ты перестанешь сопротивляться очевидному.

Дверь захлопнулась за мной глухо и тяжело, звук остался внутри, не рассыпался, не ушёл, а машина сразу тронулась, без паузы, без возможности задержать этот момент, и город поплыл за стеклом, мокрый, растянутый, живущий своей жизнью, в которой для меня больше не было места.

Каждый километр, который мы проезжали, только глубже вбивал в меня осознание: я никогда не уйду незамеченной, никогда не исчезну из его поля зрения, никогда не смогу вдохнуть свободно, потому что он всегда будет знать, всегда будет видеть, всегда будет на шаг впереди, и эта мысль жгла изнутри, как кислота, разъедая последние остатки иллюзий, которые я ещё цеплялась за них, как утопающий за соломинку.

Несколько минут мы ехали в полной тишине, и Адриан смотрел на дорогу спокойно, уверенно, так, как смотрят люди, которые знают маршрут и не сомневаются в том, куда едут, и это спокойствие давило сильнее любых слов, потому что в нём не было ни напряжения, ни необходимости что-то объяснять.

Я смотрела в окно — на огни, расплывающиеся по асфальту, на людей на тротуарах, которые шли, разговаривали, смеялись, не зная, что в этой машине сидит человек, у которого только что окончательно забрали возможность исчезнуть, и внутри звучала одна мысль, не оформленная в слова, но от этого не менее отчётливая: я не уйду незамеченной, никогда, потому что он всегда знает, всегда видит, всегда на шаг впереди.

Наконец он заговорил, и голос его был спокойным, почти ленивым, с той лёгкой насмешкой, которая пряталась в интонации, как нож в ножнах, готовая выскользнуть в любой момент и вонзиться точно в цель.

— Автовокзал — странный выбор для человека, который боится, что за ним следят, — сказал он наконец, и голос был спокойным, почти ленивым, без нажима, без угроз, — камеры на каждом углу, кассиры, которые запоминают лица, билеты, которые оставляют след, ты могла бы выбрать что-то менее очевидное.

Я не повернула голову, продолжала смотреть в окно, чувствуя, как пальцы сжимаются на коленях всё сильнее, ногти давят в кожу сквозь джинсы, удерживая меня здесь, в теле, потому что иначе можно было рассыпаться.

Он помолчал и добавил, и в этом добавлении прозвучало что-то, от чего внутри стало холодно.

— Я не ждал, что ты начнёшь проверять границы так быстро, — сказал он, и в голосе мелькнуло не удивление, а интерес, — обычно людям нужно больше времени, они сначала привыкают, смиряются, а потом уже пытаются бежать, а ты — ускоренная версия, это… любопытно.

Любопытно. Он, блять, сказал «любопытно», и это слово повисло в воздухе, как приговор, потому что для него я была экспериментом, игрушкой, которую интересно ломать по-новому, смотреть, как она реагирует, как она пытается вырваться, как она в итоге сдаётся и становится частью его мира, частью него самого.

Я молчала, сжимала руки на коленях так сильно, что ногти впились в ладони сквозь джинсы, оставляя красные полумесяцы на коже, потому что, если открою рот — сорвусь, заору, заплачу, или, еще что похуже.

— Ты совершила три ошибки, — продолжил он тем же ровным тоном, и каждая следующая фраза ложилась точно, без спешки, без необходимости повышать голос, — первая — не проверила, есть ли камеры возле кассы, их там две, вторая — ты купила билет на вечер, а не на утро, это сразу выдаёт панику, нормальные люди планируют заранее, третья — ты шла по прямому маршруту, от общежития до автовокзала, без петель, без попыток запутать след.

Он бросил на меня короткий взгляд — быстрый, оценивающий — и снова перевёл его на дорогу, как будто я уже была разобрана, классифицирована и возвращена на место.

— Я не обвиняю тебя, Виктория, — сказал он мягко, и эта мягкость была страшнее любого крика, потому что в ней была власть, абсолютная, неоспоримая власть над мной, над моими мыслями, над моим страхом, над тем, как я дышу сейчас, как сердце стучит в груди от одного его слова. — Ты училась. Это был твой первый урок. А я просто проанализировал твои действия, чтобы в следующий раз ты была умнее.

В следующий раз?

Он не рассматривал вариант, в котором этого «следующего раза» не будет, и я тоже больше не могла делать вид, что он возможен без него.

А разве нет?

— Ты правда думала, что я дам тебе уехать? — спросил он тихо, и в голосе прозвучало что-то почти мягкое, почти человечное, но только почти, потому что эта мягкость была фальшивой, как маска, под которой пряталась сталь, холодная и неумолимая, и от этого внутри всё переворачивалось, потому что я хотела верить в эту мягкость. — Я мог бы не писать тебе. Мог бы просто посмотреть, сколько километров ты проедешь, пока твои родители будут ужинать в своем доме, ни о чём не подозревая. Мог бы дать тебе добраться до дома, обнять их, поверить, что всё закончилось. А потом… ну, ты понимаешь.

Пауза была долгой, тяжёлой, такой, что воздух в салоне стал густым, вязким, и я чувствовала, как он давит на грудь, на горло, на виски, заставляя сердце стучать неровно, прерывисто.

— Но я добрый, — добавил он с лёгкой усмешкой,

И эта усмешка была в голосе, в интонации, в том, как он произнёс слово «добрый», будто это была шутка, которую понимаем только мы вдвоём, и от этого внутри всё вспыхнуло — злость, такая яркая, такая горячая, что я чуть не заорала, не ударила его, не вырвала руль,

— Иногда бываю.

Подтекст был ясен, как день, и он висел в воздухе салона, тяжёлый, удушающий: я вижу их, я знаю, где они, я могу их тронуть в любой момент, одним звонком, одним жестом, одним словом, но пока ты ведёшь себя правильно, пока ты моя, пока ты не пытаешься бежать — я их не трогаю.

Вот она его доброта, его милость, его власть надо мной, над ними, над всем, и от этого осознания внутри всё разрывалось — ненависть к нему за то, что он держит их на прицеле, страх за них, за себя.

Машина остановилась на светофоре, и красный свет отразился на мокром асфальте, превратился в кровавую лужу под колёсами, такую яркую, такую живую, что я почувствовала, как внутри всё сжалось от воспоминания о Мартине Гарсия, о его теле на снегу, о крови, которая растекалась, как эта лужа, и от этого воспоминания дыхание перехватило, горло сжалось, и я отвернулась от окна, чтобы не видеть эту красную иллюзию, чтобы не видеть кровь, которая уже была на моих руках навсегда.

Адриан не сразу посмотрел на меня.

— Паспорт, — сказал он ровно, без интонации, как говорят «передай соль» или «проверь, закрыта ли дверь».

Я не ответила. Не потому, что не поняла, а потому что телу понадобилось время, чтобы догнать смысл, чтобы связать это слово с тем, что оно означает, с тем, что оно держит внутри себя, с тем, что без него я перестаю быть кем-то конкретным, перестаю существовать вне чужого контроля.

Он повернул голову и посмотрел на меня спокойно, без раздражения, без ожидания сопротивления, и от этого взгляда стало ясно: это не просьба и не проверка, это следующий пункт списка.

— Паспорт, Виктория, — повторил он тише, жёстче, с нотой предупреждения в голосе, которая не оставляла сомнений: это не просьба.

Мир вокруг

Я медленно расстегнула рюкзак, пальцы слушались плохо, двигались с задержкой, будто между мыслью и движением появилась лишняя секунда, нащупала обложку, вытащила паспорт и задержала его в руках на мгновение дольше, чем нужно, глядя на своё имя, на фотографию, где я ещё смотрю прямо, не опуская глаз, где во мне ещё есть что-то, кроме пустоты.

Он взял паспорт, открыл, пролистал страницы быстро, без интереса, как проверяют, всё ли на месте, и убрал его во внутренний карман пиджака так же спокойно, как убирают телефон или ключи.

Светофор переключился. Машина тронулась.

И в этот момент я почувствовала, как что-то внутри оборвалось окончательно, как будто у меня вырвали последний документ, подтверждающий, что я — человек, я имею право существовать отдельно, а не как чья-то собственность, и эта потеря была такой острой, такой болезненной, что дыхание перехватило, горло сжалось, и я отвернулась к окну, чтобы он не увидел, как слёзы накапливаются под веками, как я ломаюсь от одного его движения, от одного его взгляда, от одного его слова.

— Телефон, — сказал он следом, не глядя на меня, уже вернувшись к дороге.

Я достала его сразу, не сопротивляясь, не торгуясь, экран был тёмным, выключенным, и в этом была почти насмешка, потому что даже выключенным он всё равно принадлежал мне.

Адриан взял телефон, открыл заднюю крышку ловким, привычным движением, вытащил сим-карту и положил её мне на ладонь.

— Это оставим, — сказал он спокойно. — Это ты.

Я смотрела на этот крошечный кусочек пластика, лежащий на коже, и чувствовала, как он холодит сильнее, чем воздух в машине.

Он поднял корпус телефона, пустой, мёртвый.

— А это — легко заменить.

Окно опустилось. Холодный воздух ворвался внутрь, и в следующую секунду телефон вылетел из машины, исчез где-то в темноте, и я не услышала, как он ударился об асфальт, не услышала треска, только поняла, что его больше нет.

Адриан закрыл окно, достал из бардачка небольшую коробку — новую, запечатанную, холодную на ощупь — и положил мне на колени, и этот жест был таким спокойным, таким уверенным, что внутри всё вспыхнуло снова — ненависть к нему за то, как он заменяет мою жизнь своей, как он стирает меня прежнюю и создаёт новую, по-своему, под себя.

— В нем сим-карта, новый номер, — сказал он так же буднично. — Только для связи со мной. Ты отвечаешь сразу. Если не можешь — предупреждаешь. Ты не покупаешь билеты. Ты не меняешь маршруты. Ты не исчезаешь.

Он посмотрел на дорогу, затем коротко на меня.

— Это не наказание, Виктория. Это логистика.

Машина свернула на знакомую улицу, и я узнала фонари, остановку, подъезды, поняла, что мы уже почти приехали, что он не собирается увозить меня далеко, прятать, изолировать, потому что изоляция больше не нужна.

Он помолчал, и в этой паузе не было ни сомнения, ни колебания — только техническая задержка, как перед тем, как продолжить инструкцию, и когда он заговорил снова, голос стал холоднее, жёстче, окончательное, будто всё человеческое в нём было уже отложено в сторону.

— Вижу, что правила нужно проговорить ещё раз, — сказал он ровно. — В последний раз, Виктория. Потому что, если ты не заучишь их наизусть, будет плохо. Очень плохо.

— Ты не предпринимаешь никаких действий, которые могут привлечь внимание. Никаких разговоров с полицией. Никаких попыток рассказать кому-либо, что происходит. Потому что в ту же секунду, когда ты откроешь рот, пострадаешь не ты, — продолжил он тем же спокойным тоном, не повышая голоса, не делая пауз для драматического эффекта

Он наконец посмотрел на меня — коротко, скользяще.

— Пострадают они.

Слово «они» повисло в салоне плотнее воздуха, и мне не нужно было уточнять, кто именно, потому что образы уже встали перед глазами — слишком живые, слишком конкретные, чтобы от них можно было отмахнуться.

— Ты не пытаешься уехать, скрыться, исчезнуть. Потому что я всегда найду тебя. Всегда. И последствия будут тяжелее, чем ты можешь себе представить.

Он бросил на меня короткий взгляд — холодный, оценивающий, беспощадный, и в этом взгляде не было злости, только расчёт, только уверенность человека, который уже много раз видел, чем заканчиваются попытки сделать по-другому.

— И, если тебе ещё раз придёт в голову идея спастись бегством, — сказал он тише, почти беззвучно, но от этого каждое слово врезалось глубже, — подумай, кого именно ты подставляешь под удар. Потому что спасти себя, убив их — это не про спасение, Виктория. Это просто другой вид убийства.

Слова навалились на грудь сразу все, придавили, не дали вдохнуть, и я почувствовала, как воздух застревает где-то под ключицами, не проходя дальше, будто тело само отказывалось поддерживать жизнь в этом разговоре.

Машина свернула на знакомую улицу, и я узнала дома, фонари, остановку, где стояла всего час назад, с наивной уверенностью, что можно просто уйти, просто исчезнуть, просто выбрать себя.

Как же я была глупа.

Адриан остановил машину у входа в общежитие, заглушил двигатель и повернулся ко мне, посмотрел долго, внимательно, как смотрят на механизм после настройки, проверяя, всё ли встало на свои места, дошло ли, закрепилось ли.

Потом произнёс тихо, ровно, без нажима, и эти слова прозвучали страшнее любого крика:

— Я не запрещаю тебе хотеть свободы, Виктория. Я запрещаю тебе ставить под угрозу мой актив и людей, которые к нему прилагаются.

Мой актив.

Слово не сразу задело — сначала просто прошло сквозь, как звук, который не за что зацепиться, а потом вернулось, медленно, тяжело, развернулось внутри, и я вдруг ясно поняла, что он не оговорился, не выбрал формулировку неудачно, не сказал лишнего.

Он сказал именно то, что имел в виду.

Это то, что используют. Учитывают. Перемещают. Списывают, если перестаёт быть полезным.

И мне стало по-настоящему страшно — не от угроз, не от того, что он может сделать, а от того, как он это видит, потому что для него в мире нет людей в привычном смысле, нет отдельных жизней, нет границы, за которой начинается чужая боль.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вдруг ясно увидела, что в этой системе нет места словам «жалко», «нельзя», «слишком жестоко», потому что эти слова просто не встроены в его язык, не существуют в его логике, и от этого осознания внутри что-то окончательно съехало, потеряло опору, потому что договариваться можно с тем, кто видит в тебе человека, а здесь человека не было.

Была функция.

Он отвернулся, посмотрел вперёд, на пустую улицу, и больше ничего не сказал, потому что объяснять было нечего — формулировка уже всё сделала сама.

Я почувствовала, как слёзы наконец прорвались — горячие, солёные, жгучие, они текли по щекам, по губам, по подбородку, падали на руки, на коробку с новым телефоном, и я не вытирала их, потому что уже не могла, потому что это было всё, что у меня осталось — слёзы, боль, ненависть к нему, к себе, к этой жизни, которая уже не моя.

Я открыла дверь, вышла на холодный, мокрый тротуар. Дверь захлопнулась за мной тихим щелчком.

Снег падал — холодный, мокрый, безжалостный, ложился на плечи, на волосы, на ресницы, таял на губах солёными каплями, смешанными со слезами, и внутри была только пустота.

***

Я не помнила, как прошла первые несколько кварталов от общежития — ноги двигались сами, и только мокрый асфальт под подошвами и холодный воздух, который резал горло на вдохе, подтверждали, что я всё ещё здесь, всё ещё иду, всё ещё куда-то направляюсь, хотя направление появилось не в голове, а в теле — как необходимость двигаться дальше, лишь бы не останавливаться перед общежитием, не смотреть на знакомые окна, не подниматься по лестнице, за которой Софи и Карла обязательно зададут вопросы, слишком простые и слишком опасные.

Я не смогу ответить. Одного «ты в порядке?» хватит, чтобы меня разорвало изнутри быстрее, чем любые угрозы Адриана и, если я сейчас войду в комнату, закрою за собой дверь, услышу шуршание пакетов, чей-то смех, разговоры про пары и дедлайны, я развалюсь прямо там, между кроватями, рюкзаками и кружками с чужими именами, и уже не соберусь обратно.

В общежитие я не пойду — это не обсуждалось, не проверялось на разумность, не взвешивалось, решение оформилось как внутренний запрет, и тело приняло его без сопротивления, унося меня дальше от кампуса, дальше от привычных маршрутов, по улицам, где город становился другим — вечерним, мокрым, шумным, с огнями баров, расползающимися по лужам, с машинами, которые проносились мимо и окатывали грязной водой, не извиняясь и не замедляясь.

Мне нужно было, чтобы всё выключилось хотя бы на несколько часов, чтобы белый шум перестал давить изнутри, чтобы образы перестали врезаться в сознание снова и снова, чтобы я могла просто перестать чувствовать, помнить, осознавать себя.

Алкоголь.

Не для веселья — для забвения.

Я свернула с основной улицы и пошла в сторону Маласаньи, туда, где были бары без имён и истории, где сидели туристы и чужие студенты из других университетов, лица, которые не знали меня и не будут знать, не спросят, не задержат взгляд, не попытаются заглянуть внутрь.

Мысли шли параллельно шагам, не оформляясь вслух, но от этого не становясь тише: я просто напьюсь, просто выключусь, просто не буду думать о том, что Мартин Гарсия выпрыгнул из окна после того, как я принесла ему папку, о том, что Адриан держит моих родителей на прицеле, о том, что у меня больше нет паспорта, нет телефона, нет свободы, о том, что я — актив.

Узкая улочка, синяя неоновая вывеска, мигающая без ритма, музыка, пробивающаяся наружу через стены, плотная, навязчивая, толпа внутри за запотевшим стеклом — шум, движение, анонимность, всё то, что мне сейчас было нужно.

Я толкнула дверь, и тепло накрыло сразу, густое, пропитанное запахами пива, жареных тапас, пота, парфюма и табачного дыма, который кто-то тянул у окна, игнорируя запреты.

Внутри было тесно — столики заняты, люди стояли группами у стойки, смеялись, чокались, обнимались, снимали сторис, и вся эта картина выглядела настолько живой, настолько счастливой, что от контраста внутри что-то сжалось болезненно.

Как они могут?

Как они могут смеяться, флиртовать, строить планы на выходные, когда в мире происходят такие вещи, когда люди умирают, когда чья-то жизнь ломается прямо сейчас, в эту секунду?

В голове был один вопрос: «Почему я? Почему я была в той грёбаной подворотне?»

Но они могли, конечно, они могли, потому что для них это был просто пятничный вечер, просто конец недели, просто повод выпить и забыть о контрольных, о долгах, о мелких проблемах, которые казались им огромными, а для меня были бы счастьем.

Я горько усмехнулась и прошла к стойке, села на высокий стул в углу, подальше от толпы, скинула рюкзак к ногам и подняла руку, привлекая внимание бармена.

Он подошёл — парень лет тридцати, с татуировками на руках, усталым лицом, равнодушным взглядом человека, который видел сотни таких же студентов каждый вечер и давно перестал интересоваться, почему они пьют.

— Текилу, — сказала я, и голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Двойную. Нет, тройную.

Он кивнул, не задавая вопросов, просто сделал то, за чем я пришла, налил и поставил передо мной рюмку — янтарную, мутную, и я взяла её сразу, не чокаясь ни с кем, не задерживая дыхание, не оставляя себе времени передумать, выпила залпом, и жидкость прошла вниз огнём, обожгла горло, пищевод, осела тяжестью в желудке и почти мгновенно ударила в голову, и это жжение оказалось почти облегчением, потому что тело наконец почувствовало что-то конкретное, физическое, не расползающееся, не размытое.

— Ещё, — сказала я, поставив рюмку на стойку.

Он налил снова, посмотрел на меня на секунду дольше, чем нужно, но ничего не сказал, и за это молчание я была ему благодарна, потому что любой вопрос сейчас разорвал бы меня изнутри быстрее, чем алкоголь.

Я пила быстро, одну за другой, без закуски, без пауз, не ради вкуса и не ради удовольствия, а потому что мне нужно было, чтобы это сработало, чтобы всё начало глохнуть, притупляться, распадаться.

Алкоголь растекался по телу тёплой тяжёлой волной, сглаживал края мыслей, делал их менее острыми, менее чёткими, и я смотрела на людей вокруг — на девушку, смеявшуюся слишком громко, на парня, наклонившегося к уху подруги, на компанию, которая пела вместе с музыкой, не попадая в ноты, но счастливо, свободно, так, как могут только те, у кого нет причин останавливаться.

У них нет крови на руках.

Они могли проснуться завтра и продолжить жить, пойти на пары, раздражаться из-за ерунды, мириться, влюбляться, разочаровываться, и всё это оставалось в пределах нормальности, потому что у них были нормальные жизни, нормальные ошибки, нормальное будущее.

А у меня этого больше не было.

Не в том виде, в котором я знала его раньше.

Было только одно имя, одни правила, один контроль, папки, люди, маршруты, и я внутри этого — не в центре даже, а зафиксированная, удерживаемая, и чем больше я пыталась дёрнуться, тем яснее становилось, что любое движение тянет за собой чужую боль, чужую смерть, потому что если я вырвусь, заплатят родители, и это знание сидело внутри, тяжёлое, неподвижное, не допускающее сомнений.

Я заказала ещё — виски, дешёвый, горький, и пила уже медленнее, потому что голова начинала кружиться, пространство плыло, звуки теряли резкость, и именно ради этого я сюда пришла, ради этого состояния, где можно не держать всё сразу.

Но белый шум не уходил.

Он усиливался.

Образы накатывали волнами — тело Мартина на асфальте, лицо, обращённое вверх, кровь, тёмная на снегу, папка в моих руках, слова Адриана, произнесённые спокойно и окончательно, фотография дома, мама у плиты, и каждый из этих кадров был слишком чётким, слишком живым, и сколько бы я ни закрывала глаза, они не уходили, только врезались глубже, закреплялись, становились частью меня.

Я слабая.

Трусиха.

Я не выдержала.

Позволила забрать паспорт, телефон, право исчезнуть, позволила сломать себя, и это осознание было липким, не отпускающим, и слёзы начали стекать сами — без всхлипов, без рыданий, просто текли по щекам, пока я сидела, уткнувшись ладонью в лоб, надеясь раствориться в шуме, в толпе, в чужих голосах.

Но бармен заметил.

Он подошёл, поставил передо мной стакан воды, сказал мягко:

— Выпей. Полегчает.

Я отмахнулась, не поднимая головы, и он ушёл, не настаивая, оставив меня наедине с этим состоянием, которое уже нельзя было остановить.

Алкоголь перестал греть и начал тянуть вниз, не резко, не заметно, а постепенно, и в какой-то момент я поняла это не мыслью, а телом — тем, что пальцы уже не так точно сжимают край стойки, тем, что язык во рту кажется тяжелее обычного, медленнее, тем, что мир вокруг перестал держать чёткие границы и начал слегка смещаться, не плыть, а именно смещаться, как если бы всё происходящее отставало от моего взгляда на долю секунды.

Я попыталась сосредоточиться на чём-то одном — на стакане, на холоде стекла под пальцами, на влажной полосе на стойке, оставленной кем-то до меня, — но внимание рассыпалось, не удерживалось, скользило дальше, и это было опасно, потому что именно в этот момент мысли начали возвращаться без фильтра, без пауз, не по одной, а сразу, накладываясь друг на друга.

Музыка гремела, люди смеялись, и где-то на периферии сознания я почувствовала, как кто-то подсел рядом, почувствовала движение воздуха, запах чужого одеколона, и услышала голос — мужской, лёгкий, с британским акцентом:

— Эй, ты в порядке?

Аллергия на жизнь

Я подняла голову медленно, сквозь слёзы и алкогольный туман, который делал всё размытым, и посмотрела на него — парень лет двадцати пяти, симпатичный, в зелёной рубашке, с дружелюбной улыбкой, пьяный, но не настолько, чтобы быть отвратительным, и от этого внутри что-то сжалось ещё сильнее, потому что он был нормальным, обычным человеком, таким, каким я была когда-то.

— Да, блядь, супер, — сказала я, и собственный голос прозвучал чужим, резким, слишком громким, но остановить его я уже не могла. — Просто аллергия на жизнь.

Он засмеялся легко, без напряжения, не обиделся, не насторожился, просто принял это как шутку, как часть вечера.

— Понимаю. У меня тоже бывает.

Я кивнула, но в этот момент тело предало меня окончательно — я встала слишком резко, мир качнулся, стойка поплыла в сторону, и я вцепилась в край пальцами, чтобы не завалиться, чувствуя, как под кожей прокатывается холод.

— Туалет, — пробормотала я, уже отворачиваясь.

Толпа расступалась неохотно, я проталкивалась плечом, не извиняясь, задевая чужие локти, чужие спины, и всё это происходило слишком близко, слишком плотно, и когда дверь с табличкой «женский» наконец захлопнулась за мной, звук музыки стал глуше, но не исчез, остался давить изнутри.

Зеркало над раковиной было чистым, беспощадно чистым, и отражение ударило сразу — бледное лицо, красные глаза, размазанная тушь, мокрые дорожки на щеках, и на секунду я не смогла связать это изображение с собой, потому что внутри я всё ещё пыталась держаться за ощущение контроля, которого уже не было.

Я выгляжу как труп и чувствую себя им.

Тошнота накрыла резко, без предупреждения, и я не успела даже подумать — просто рванулась в кабинку, упала на колени, и тело начало выбрасывать из себя всё сразу, судорожно, болезненно, выворачивая желудок до пустоты, и вместе с текилой и виски выходило всё остальное — напряжение, ненависть к себе, страх, бессилие, всё, что я пыталась утопить, но что оказалось тяжелее алкоголя.

Когда всё закончилось, я осталась сидеть на холодном полу, прислонившись спиной к стене, с закрытыми глазами, чувствуя вкус желчи во рту и дрожь в ногах, и сквозь этот физический развал пробилась одна мысль, тихая, отчаянная, почти детская.

Я хочу домой, но дома больше не было.

Я вернулась к стойке медленно, осторожно, словно проверяя, держит ли меня ещё тело, села на свой высокий стул, и парень в зелёной рубашке всё ещё был там, допивал пиво, увидел меня и улыбнулся, так же просто, так же не опасно.

— Полегчало?

Я кивнула, заказала воду, выпила залпом, чувствуя, как холод проходит по горлу, на секунду проясняя голову, но это было кратковременно, почти иллюзия.

— Хочешь ещё выпить? — спросил он, наклоняясь ближе, чтобы перекричать музыку, и в его голосе не было давления, только обычное человеческое участие. — Я угощаю.

Я посмотрела на него — он действительно выглядел безобидным, просто пьяным мужчиной, который пытается скрасить вечер девушке, которая явно в дерьме.

— Давай, — сказала я, и голос прозвучал устало.

Он заказал два шота текилы, мы чокнулись, выпили, и жжение снова прокатилось по телу, стирая границы, делая всё мягче и опаснее.

— Почему одна? — спросил он, наклонившись ближе, чтобы перекричать музыку.

— Потому что, — ответила я, и улыбнулась криво, без радости. — Потому что друзья заняты, родители далеко, а одиночество — мой лучший друг.

— Ты странная, — сказал он, усмехнувшись. — Но прикольная.

— Спасибо, — буркнула я. — Это моя суперсила.

Мы говорили дальше, он шутил, я отвечала дерзко, с тем грубоватым юмором, который вылезает только под алкоголем, и в какой-то момент я почти расслабилась, почти позволила себе поверить, что этот вечер может закончиться просто разговором, просто шумом, просто забытием.

Он спросил, где я учусь, я соврала, назвала другой университет.

— У тебя есть парень? — спросил он неожиданно.

Внутри что-то сжалось.

— У меня есть один... который всё контролирует... всегда знает, где я... — начала я, и голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но я поймала себя, осознала, что говорю лишнее, и засмеялась нервно, резко. — Шучу.

Он посмотрел на меня внимательнее, на секунду дольше, чем раньше, но не стал спрашивать, просто кивнул и потянулся заказать ещё.

И тут на мои плечи легли две руки — тяжёлые, уверенные, твёрдые.

Я замерла.

Сердце ударило один раз, резко, болезненно, и внутри вспыхнул страх — острый, животный, такой сильный, что воздух застрял в горле.

Я медленно повернула голову, слишком медленно, потому что алкоголь тянул движения вниз, делал их вязкими, и лицо сложилось не сразу — сначала тень, потом линия плеч, потом шея, и только потом татуировка, чёрная змея, извивающаяся, с раскрытой пастью, живая, хищная, и в этот момент всё внутри схлопнулось окончательно, без вариантов, без надежды, без попыток что-то придумать.

Он здесь, чтобы убить меня.

Всё кончено.

Мысль прошла насквозь, как факт, и тело снова среагировало первым — я дёрнулась, попыталась встать, но ноги не приняли команду, алкоголь сделал их ватными, чужими, и я только качнулась, едва не потеряв равновесие, чувствуя, как чья-то ладонь уже держит меня, не давая упасть.

Парень с тату посмотрел на меня спокойно, без интереса, без злости, без эмоций, потом перевёл взгляд на парня в зелёной рубашке и сказал ровным, будничным голосом, в котором не было ни угрозы, ни объяснений:

— Девушке достаточно. Нам пора.

И этого оказалось достаточно, потому что тот сразу отодвинулся, поднял руки, кивнул, даже не пытаясь спорить, не задавая вопросов, как человек, который мгновенно понял, что сейчас лучше не быть героем.

— Окей, окей, без проблем.

Рука с татуировкой сомкнулась на моём запястье — не грубо, но крепко, без возможности вырваться, и я пошла, потому что выбора не было, потому что сопротивление требовало сил, которых во мне уже не осталось, и я двигалась рядом с ним, позволяя вести себя через толпу, мимо столиков, мимо чужих голосов и смеха, как вещь, которую просто забирают, и внутри не было крика, не было истерики, только ровная, пустая мысль, повторяющаяся снова и снова, без интонации.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это конец.

Холодный воздух ударил в лицо, когда мы вышли на улицу, влажный снег лип к волосам, таял на коже, и где-то на периферии я заметила чёрную машину с тонированными стёклами, стоящую у обочины, узнала её не по форме и не по деталям, а по ощущению — это была машина его людей, часть той же системы.

Он открыл заднюю дверь, усадил меня внутрь, сел рядом, дверь захлопнулась, и салон сомкнулся вокруг нас, плотный, замкнутый, и когда машина тронулась, я смотрела в окно на огни города, которые плыли мимо, растекались в мокрых полосах, и внутри не было уже ни страха, ни сопротивления, ни вопросов.

Там была только пустота.

Машина шла ровно, почти бесшумно, и огни города тянулись за окном длинными, мокрыми полосами — жёлтые, белые, красные, смешанные со снегом и остатками алкоголя в крови, который уже не грел, а оставлял после себя тяжесть и мутную ясность, когда мир перестаёт плыть, но становится слишком резким, слишком настоящим, и от этого не легче, а больнее.

В салоне было тихо — не той тишиной, в которой можно расслабиться, а той, где каждый звук существует отдельно: дыхание водителя, равномерное и отстранённое, лёгкий скрип кожи подо мной, редкий щелчок поворотника, и рядом — присутствие, плотное, устойчивое, не требующее движения, не нуждающееся в подтверждении.

Я смотрела в окно, потому что смотреть прямо было опасно, и эта опасность не имела ничего общего с угрозой — просто знала, что если поверну голову и увижу его лицо полностью, если зафиксирую его взгляд, что-то внутри сорвётся раньше времени, а мне нужно было держаться, оставаться собранной хотя бы настолько, чтобы задать один вопрос.

Я повернулась медленно, не резко, так, чтобы движение выглядело будничным, почти ленивым, и посмотрела на его профиль — спокойный, собранный, с той же тенью от татуировки на шее, которая делала его узнаваемым даже в полумраке салона.

— Скажи, — произнесла я ровно, удивляясь собственному голосу, в котором не было ни дрожи, ни просьбы, — какова вероятность, что по приезду меня убьют?

Слова прозвучали странно просто, почти нейтрально, как вопрос о погоде или времени в пути, и в этом была вся правда момента: я не просила пощады и не искала утешения, мне нужно было понять параметры, границы, финал или разговор, точку или запятую.

Он не повернул головы.

Несколько секунд ничего не происходило, только машина продолжала движение, и город за окном не реагировал на мой вопрос никак, будто он не имел значения за пределами этого салона.

— Не моя компетенция, — ответил он наконец так же ровно, без паузы перед словами и без интонации после них. — Я не принимаю таких решений.

Ответ был именно таким, каким и должен был быть — функциональный, механический, без личной враждебности, без злорадства, без того садистского удовольствия, которое иногда проскальзывает в голосах людей, которые знают, что ты боишься, и наслаждаются этим страхом.

Я кивнула — не ему, себе, приняв ответ таким, каким он был, без попытки выжать из него больше, потому что больше там не было и быть не могло, и в этом спокойствии вдруг стало ясно: он не источник опасности, он её форма, способ доставки, движение из пункта А в пункт Б, и если в пункте Б меня ждёт конец, именно его руки его оформят, так же точно и безлично, как всё остальное.

Машина свернула, и город начал меняться — шум отступил, улицы стали шире, чище, свет — ровнее, холоднее, и я узнала этот район ещё до того, как увидела ворота, потому что здесь всегда было так: меньше людей, больше пространства, и ощущение, что всё уже распределено, поделено и находится под контролем.

Ворота появились не сразу — сначала замедление, потом мягкий поворот, и только после этого металл, свет, контроль, будка охраны, которая не выглядела как что-то угрожающее, а потому и была по-настоящему опасной, встроенной в этот район так же естественно, как фонари и камеры, и машина остановилась, не дёрнувшись, не нарушив ритма, будто это был не въезд на закрытую территорию, а обычная часть маршрута.

Охранник вышел неторопливо, посветил фонарём в салон, и луч скользнул по лицу водителя, по парню рядом со мной, и задержался ровно на столько, на сколько нужно, чтобы всё понять, ничего не уточняя, и в этом взгляде не было любопытства, только узнавание, короткое внутреннее «ясно», после которого не задают вопросов и не запоминают детали.

Ворота разъехались, пропуская нас внутрь, и звук закрывающегося металла за спиной оказался неожиданно глухим, окончательным, отсекающим не столько улицу, сколько саму возможность идти в другом направлении.

Внутри всё было слишком правильным — ровные дорожки, аккуратно подстриженные кусты, свет, который не слепил и не оставлял теней, и эта стерильная красота давила сильнее грязных дворов и шумных улиц, потому что здесь всё было рассчитано на людей, у которых нет сомнений, нет паники, нет необходимости оглядываться.

Машина остановилась у подъезда, и парень с тату вышел первым, открыл мою дверь и протянул руку — не предлагая, а обозначая следующий шаг, и я приняла её без сопротивления, потому что ноги всё ещё были ненадёжными, тело отставало от головы, а падать здесь было нельзя, не потому что больно, а потому что это было бы ошибкой.

Его ладонь легла выше локтя — не жёстко, не мягко, просто точно, так, как держат то, что нельзя потерять по дороге, и это прикосновение не пугало вспышкой, оно пугало отсутствием эмоций, тем, что в нём не было ни силы, ни угрозы, ни интереса, только контроль.

Подъезд встретил нас тишиной и пространством — мраморный пол, свет, отражающийся от стен, зеркала, в которых я увидела себя не сразу, а боковым зрением, и это было хуже, чем прямой взгляд, потому что отражение догнало меня внезапно: лицо бледное, глаза красные, тушь потекла, волосы спутались, куртка пахла баром и холодом, и я выглядела так, как и чувствовала себя — человеком, который выпал из своей жизни и пока не понял, куда приземлился.

Консьерж поднял глаза, кивнул парню с тату и сразу же отвёл взгляд, будто меня в пространстве не существовало, и это равнодушие оказалось резче любого осуждения, потому что оно означало привычку, повторяемость, нормальность происходящего.

Лифт открылся беззвучно, и мы вошли внутрь, оказавшись в отражениях со всех сторон — я и он, рядом, но не вместе, и контраст был настолько явным, что я опустила взгляд.

Лифт пошёл вверх мягко, почти незаметно, и цифры на панели сменялись медленно, давая время почувствовать, как алкоголь окончательно отступает, оставляя после себя ясность без облегчения, страх без паники, осознание без выхода.

Двадцать второй этаж.

Коридор был коротким, ковёр глушил шаги, и двери здесь не имели номеров — только тяжёлые полотна, за которыми скрывались пространства, не предназначенные для случайных людей, мы остановились у последней.

Брюнет достал карту, замок щёлкнул, и дверь открылась внутрь, принимая нас без сопротивления, я вошла первой.

Пространство раскрылось сразу — высокие потолки, панорамные окна, ночной город внизу, раскинувшийся, живой, далёкий, и ощущение, что здесь всё находится над реальностью, выше её, вне досягаемости обычных правил.

Я сделала шаг, второй, и только потом заметила его.

Адриан стоял у кухонного острова, спиной ко мне, наливал воду в стакан из графина, и движения его были спокойными, что казалось, будто просто занимался своими делами, и я — часть этих дел, не более важная, чем вода в стакане.

Он был одет просто — чёрная футболка с длинным рукавом, облегающая, которая подчёркивала плечи, спину, руки, и тёмные брюки, и даже в этой простоте читалась дороговизна.

Парень с тату остановился у двери, придержал меня за локоть, не давая пройти дальше, он что ждёт разрешения?

Велес повернулся не спеша, и взгляд его скользнул сначала по мне — быстро, оценивающе, фиксируя состояние, внешний вид, степень опьянения, степень страха, и кивнул, едва заметно.

Парень с тату отпустил мой локоть, как только получил разрешение, кивнул в ответ — так же коротко, уважительно, с лёгким наклоном головы, и вышел, закрыв дверь за собой тихо, и звук замка, который щёлкнул, прозвучал как точка в предложении, как финал сцены, которая только началась.

Иерархия была очевидной, абсолютной, неоспоримой: брюнет, который убивал людей, который вонзал нож в чужие тела без колебаний, который внушал страх одним своим присутствием, подчинялся Адриану беспрекословно, без слов, без вопросов, без того сопротивления, которое иногда бывает даже у самых покорных, и этот факт говорил больше любых угроз о том, кто здесь главный.

Кто принимает решения, кто держит короткий поводок, и от этого осознания внутри стало ещё холоднее, ещё страшнее, потому что если даже такой человек, как тот парень, боится Адриана, слушается его, не смеет ослушаться, то что тогда я.

Я осталась одна с ним.

Тишина была такой плотной, что слышен был только звук моего дыхания — неровного, прерывистого, и стук сердца, который отдавался в ушах, в висках, в груди, и я стояла у двери, не двигаясь, потому что не знала, что делать, куда идти, можно ли вообще двигаться без разрешения.

Взгляд скользнул по мне быстро, профессионально — лицо, глаза, походка, степень опьянения, степень усталости, степень контроля — и в этом взгляде не было ничего личного, только оценка, фиксация параметров, как у человека, который проверяет, в каком состоянии вернули ему вещь.

— Ты плохо выглядишь, — сказал он ровно, без насмешки, без укора, просто констатируя факт, и от этой будничности внутри что-то неприятно сжалось, потому что мне хотелось крика, обвинения, любой эмоции, которая подтверждала бы, что я всё ещё человек, а не показатель в таблице.

Под контролем

Он взял стакан, сделал шаг ко мне и протянул его — спокойно, без паузы, не дожидаясь ответа.

— Воды хочешь?

Я не успела ни кивнуть, ни отказаться — рука сама потянулась, потому что горло жгло, язык прилипал к нёбу, потому что тело всё ещё пыталось догнать происходящее, и я выпила почти залпом, чувствуя, как холодная вода проходит вниз, оставляя за собой краткое ощущение ясности, которое тут же сменилось пустотой.

Он забрал стакан, поставил его обратно и сел в кресло, закинув ногу на ногу, устраиваясь удобно, как человек, который собирается разговаривать, а не допрашивать, и это было ещё одной ошибкой восприятия, потому что разговора здесь не предполагалось, только озвучивание условий.

— Садись, — сказал он, кивнув на диван.

Я подошла и села на край, не позволяя себе утонуть в мягкой коже, держа спину прямо, потому что расслабляться было опасно, потому что расслабление здесь означало капитуляцию, а капитулировать я была ещё не готова, даже если выбора не существовало.

Адриан смотрел на меня молча, и это молчание давило сильнее любых слов, потому что я ждала — ждала крика, обвинений, угроз, наказания, чего угодно, что подтвердило бы, что я виновата, что теперь будет хуже.

Но он молчал.

Минута тянулась, как час.

Наконец он заговорил, и голос был тихим, спокойным, без нажима:

— Ты должна была пойти в общежитие.

Я хмыкнула — коротко, почти беззвучно.

— А ты должен был дать мне иллюзию свободы подольше, — ответила я, и сама удивилась, что сказала это вслух.

Он наклонил голову в бок. Посмотрел внимательно.

— Напилась, — сказал он.

Он наклонился вперёд, сцепив пальцы в замок.

— Да, — кивнула я. — Представь себе. Люди иногда так делают, когда их шантажируют жизнью родителей.

Тишина.

Не напряжённая.

Холодная.

— Ты разговаривала с незнакомыми людьми, — продолжил он. — В людном месте.

— Я не называла имён, — сказала я быстрее, чем подумала. — Не говорила адресов. Не кричала «привет, я под контролем у психопата».

Он не ответил сразу.

— Повтори, — сказал он.

Алкоголь толкнул в спину.

— Привет, я под контролем у психопата, — повторила я тише, с кривой усмешкой, будто это шутка, будто можно спрятаться за интонацией, за пьяной дерзостью, за тем, что слова уже сказаны и назад их не забрать.

Он встал.

Не резко — наоборот, слишком спокойно, и именно это движение изменило воздух в комнате, сделало его плотнее, тяжелее, будто кто-то прикрыл невидимую дверь и оставил нас внутри, без выхода, без лишнего пространства.

Адриан подошёл ближе.

Не вплотную — ровно настолько, чтобы я почувствовала это телом, кожей, тем, как расстояние перестаёт быть безопасным, хотя он ко мне так и не прикоснулся.

— Повтори, — сказал он снова.

Голос был ровным.

И в нём больше не было той расслабленной интонации, которая была минуту назад.

Я открыла рот — и не смогла сразу выдавить ни слова.

Алкоголь вдруг отступил, как вода, которая уходит из-под ног, оставляя тебя стоять на холодном камне, и вместе с ним ушло ощущение, что я могу позволить себе говорить всё, что угодно..

— Я… — начала я, но он не дал закончить.

— Нет, — сказал он тихо. — Либо ты повторяешь то, что сказала. Либо замолкаешь.

Пауза.

Короткая.

Резкая.

Я сглотнула.

— Я сказала… — голос предательски сел. — Я сказала «психопат».

Он смотрел прямо.

Не мигая.

— Хорошо, — произнёс он.

И это «хорошо» прозвучало не как согласие, а как отметка в списке.

Адриан протянул руку — не ко мне, а к столешнице, взял стакан, тот самый, из которого я только что пила воду, и в следующую секунду пространство разорвалось.

Стакан вылетел из его руки резко, точно, без замаха — короткое движение запястья, и он ударился о стену за моей спиной с глухим, оглушающим треском, разлетелся на осколки, и что-то холодное брызнуло мне в затылок, по волосам, по шее.

Я вскрикнула — коротко, сорвано — и тело среагировало раньше мысли: я вскинула руки, закрыла голову, лицо, согнулась, почти присела, будто пыталась стать меньше, исчезнуть, уйти из траектории удара, которого уже не было, но который всё равно прошёл через меня.

Осколки посыпались на пол за спиной, звеня, как мелкий дождь по металлу, и я замерла в этой позе — руки у лица, плечи сжаты, ноги подгибаются, — ожидая следующего, чего угодно, боли, крика, хватки за волосы.

Но ничего не произошло.

Сердце колотилось так, что стало больно дышать.

Он даже не изменил позу.

— Когда ты используешь такие слова, — продолжил он ровно, так, будто ничего не произошло, будто за моей спиной не осыпались на пол осколки стекла, — ты не оскорбляешь меня. Ты показываешь, что не понимаешь, с кем имеешь дело.

Пауза.

Я всё ещё стояла, закрыв лицо руками, чувствуя, как дрожат пальцы, как холод расползается по спине, по лопаткам, по позвоночнику.

— Ты напилась, — сказал он уже другим тоном. — И алкоголь развязал тебе язык. Это объяснимо.

Пауза.

— Но это не даёт тебе права выходить за рамки.

Я медленно опустила руки.

В ушах всё ещё звенело.

Он смотрел на меня спокойно.

— В следующий раз, когда тебе захочется назвать меня каким-то словом, — продолжил он, — подумай. Дважды.

Пауза снова, длиннее, и я почувствовала, как слёзы жгут глаза — не от боли, а от унижения, от того, как он только что показал разницу: психопат бы ударил меня, а он — просто разбил стакан мимо, чтобы я поняла, как легко могло быть иначе.

— И будет ли тебе легче от того, что ты была смелой.

Тишина накрыла комнату снова — тяжёлая, абсолютная, с эхом от разбитого стекла в ушах.

Он отступил первым, подошёл к окну, посмотрел на город внизу, и силуэт его на фоне ночного Мадрида выглядел властно, недосягаемо.

Я стояла, не двигаясь, руки сжаты в кулаки, внутри всё кипело — страх, злость на него, на себя за этот дурацкий язык, за то, что ляпнула и теперь сижу в осколках своей смелости. Хотела крикнуть что-то ещё, но горло сжало

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Завтра вернёшься в общежитие.

Он повернулся, посмотрел на меня.

— Но, если ты снова выйдешь за пределы того, что я считаю безопасным, последствия понесёшь не ты.

Слова ударили точно, хирургически, и я почувствовала, как внутри всё оборвалось, как холод пошёл волнами от груди к рукам, к ногам, парализуя.

Я смотрела на него, и внутри нарастало что-то горячее, злое, острое — смесь страха, ненависти, алкоголя, который всё ещё был в крови, и отчаяния, которое больше не могло молчать.

— Понимаю, — сказала я, и голос прозвучал тише, чем хотелось, но твёрже, чем ожидала. — Я ведь актив. Вещь. Которую нужно контролировать. Корректировать. Использовать.

Адриан посмотрел на меня внимательнее, и в глазах мелькнуло что-то — интерес, может быть, или удивление, что я вообще открыла рот.

— Я всё понимаю, — продолжила я, и слова вырывались сами, без разрешения, потому что алкоголь развязал язык, потому что страх смешался со злостью, потому что молчать дальше было невозможно. — Я понимаю, что, если я сделаю что-то не так, умрут мои родители. Я понимаю, что у меня нет выбора. Что я должна делать, что ты скажешь, идти, куда ты скажешь, быть тем, кем ты решишь.

Я сделала шаг и резко, качнувшись, мир поплыл, но я устояла, сжав руки в кулаки.

— Но знаешь что? — голос стал громче, срывался на крик, но я не остановилась. — Мне страшно. Мне так блядь страшно, что я не могу дышать. Я не сплю. Я вижу мёртвые тела каждый раз, когда закрываю глаза. Я не могу позвонить родителям, потому что боюсь, что это будет последний раз, когда я слышу их голоса. Я не могу рассказать никому, потому что тогда они умрут. Я заперта в этой жизни, и единственное, что я могу сделать, это выпить, чтобы хоть на пару часов не чувствовать, что я убила человека.

Слова вылились потоком, горячим, неконтролируемым, и я не могла остановиться, хотя понимала, что это опасно, что нужно замолчать, что каждое слово может стоить мне жизни или жизни родителей.

— И ты знаешь, что самое страшное? — продолжила я, и голос задрожал, сорвался. — Я начинаю привыкать. Я начинаю принимать это. Я начинаю думать, что это нормально. Что так и должно быть. И от этого мне ещё страшнее, потому что это значит, что ты выиграл, что ты сломал меня.

Слёзы покатились по щекам — горячие, злые, и я вытерла их ладонью, размазав остатки туши.

— Так что да, Адриан, я всё понимаю. Я останусь здесь. Я буду жить по твоим правилам. Я буду делать, что ты скажешь. Потому что у меня нет выбора. Но не говори мне, что это контроль. Назови это тем, что есть — клеткой. Тюрьмой. Рабством.

Тишина.

Адриан смотрел на меня спокойно, без злости, без раздражения, и в этом спокойствии было что-то хуже любого крика, потому что оно говорило, что мой срыв его не тронул, не задел, не изменил ничего.

Он подошёл ближе — медленно, уверенно, остановился в паре шагов от меня, и взгляд его был таким холодным, таким всевидящим, что я почувствовала, как внутри всё замирает.

— Закончила? — спросил он тихо.

Эффективно

Я замерла, дыхание прерывистое, слёзы всё ещё жгли щёки, а слова висели в воздухе, как дым после взрыва — густые, необратимые. Внутри всё кипело: злость на него, на себя за этот выплеск, страх, что сейчас будет хуже, что я перешла черту, которую не видела, но чувствовала.

Адриан стоял неподвижно, глядя на меня — не с раздражением, не с жалостью, просто фиксируя, как будто я была отчётом, который нужно прочитать до конца. Тишина тянулась, и в ней я услышала своё сердце — громкое, предательское.

Я хотела сказать "да", хотела кивнуть, хотела просто сесть и исчезнуть, но язык снова предал — алкоголь ещё держал, или злость, или отчаяние, которое не ушло с слезами.

— Нет, — выдавила я, голос хриплый, дрожащий. — Не закончила. Потому что ты... ты не понимаешь. Или понимаешь, но тебе плевать. Ты сидишь здесь, в своей идеальной квартире, над городом, и решаешь, кто живёт, кто нет. А я... я просто пытаюсь не сойти с ума.

Он не прервал. Просто стоял, и от этого молчания стало ещё хуже — будто давал мне выговориться, зная, что это ничего не изменит.

Я сделала шаг назад, спина упёрлась в стену рядом с осколками, и холод от них просочился сквозь одежду.

— Я ненавижу тебя, — сказала я, и слова вышли тихо, но чётко, без крика, просто факт. — Ненавижу за то, что ты сделал со мной. За то, что я теперь думаю о каждом шаге, о каждом слове. За то, что я боюсь даже рисовать, потому что вдруг это "выход за рамки". За то, что ты заставил меня чувствовать себя... ничем.

Слёзы вновь покатились, но я не вытирала — стояла, глядя на него, и внутри что-то рвалось: хотелось ударить, убежать, закричать, но тело не слушалось, только дрожало.

Адриан сделал шаг ближе — не спеша, сокращая расстояние, но не касаясь, просто занимая пространство, делая его своим. Его взгляд не отпускал, холодный, пронизывающий.

— Ты закончила теперь? — спросил он тем же тоном, тихо, но в голосе появилась нотка — не злость, а что-то твёрдое, окончательное.

Я хотела сказать "да", хотела кивнуть, хотела просто сесть и исчезнуть, раствориться в этой тишине, которая вдруг стала слишком громкой в моей голове, но внутри что-то сломалось — не сломалось, а взорвалось, как тот стакан, осколки которого всё ещё хрустели под ногами, напоминая, как близко была опасность, как легко она могла стать реальной.

— Нет, — выдавила я, голос хриплый, дрожащий, но набирающий силу с каждым словом, как будто алкоголь, страх и злость слились в один поток, который я больше не могла сдерживать. — Нет, не закончила. Потому что... потому что это не жизнь, Адриан. Это ад, который ты создал для меня, и ты стоишь здесь, спокойный, как будто ничего не происходит, как будто шантаж, слежка, угрозы — это нормально, это твоя работа, твоя рутина, но не моя… не моя.

Слёзы текли сильнее, горячие, солёные, и я чувствовала их на губах, на подбородке, но не вытирала — пусть видит, пусть знает, что я не просто актив, не вещь без чувств.

— Ты... ты взял мою жизнь и разломал её, как тот стакан.

Слёзы душили, грудь сжималась, и внутри кричало: "Заткнись, дура, заткнись, пока не поздно", но поздно было уже давно — с той подворотни, с того удара ножом, с того момента, когда я пришла на встречу с Адрианом.

Я замолчала, дыхание тяжелое, руки дрожат, и стояла, глядя на него, ожидая — чего? Взрыва? Наказания? Или просто того же спокойствия, которое раздавит меня окончательно?

— Теперь закончила? — спросил он тихо, и в этом вопросе была вся его власть — не сломанная, не тронутая моим срывом.

Я кивнула, слёзы всё ещё текли, и внутри что-то угасло: смелость, дерзость, всё, что толкнуло меня на этот монолог. Остался только страх — чистый, всепоглощающий, и понимание, что слова ничего не меняют.

Он кивнул в ответ.

— Хорошо. Теперь послушай меня.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

— Ты права. У тебя нет выбора. Это правда. И да, ты — актив. Ты — часть того, что я контролирую. И если ты думаешь, что я буду извиняться за это или объяснять, почему так, ты ошибаешься.

Он сделал шаг ближе, и я инстинктивно отступила, но ногами наткнулась на диван.

— Но вот что ты не понимаешь, Виктория. Я не ломаю тебя. Ты ломаешь себя сама. Каждый раз, когда думаешь, что у тебя есть выбор, каждый раз, когда думаешь, что кто-то решит твою проблему. Каждый раз, когда теряешь контроль над своими эмоциями.

Его голос был тихим, но жёстким, как сталь.

— Я фиксирую факты.Ты стала непредсказуемой. И теперь мне нужно убедиться, что завтра ты не сделаешь что-то ещё более глупое. Это не тюрьма, Виктория. Это последствия твоих решений.

Он отступил, вернулся к креслу, сел.

— Твои родители живы, потому что ты пока не сделала ничего непоправимого. Ты жива, потому что ты мне нужна. Но если ты продолжишь вести себя так, как сегодня, рано или поздно кто-то из вас перестанет быть нужным.

Он кивнул в сторону коридора.

— Комната слева. Спальня. Полотенце и халат в ванной. Иди спать, Виктория. Завтра тебе нужно быть в форме.

Я стояла, не двигаясь, чувствуя, как внутри всё пусто, выжжено, как после пожара, когда не осталось ничего, кроме пепла.

— А что будет завтра?

Вопрос повис между нами — не как просьба, не как вызов, а как последняя попытка зацепиться за хоть какую-то форму будущего, чтобы не остаться в этой ночи навсегда.

Адриан посмотрел на меня не сразу.

Он сделал это после паузы — короткой, выверенной, будто проверял, стоит ли вообще отвечать, или этот вопрос можно оставить без реакции, как шум, который не влияет на систему.

— Завтра, — сказал он наконец, — ты проснёшься.

Пауза.

— Умоешься. Приведёшь себя в порядок. Поедешь на учёбу.

Он говорил спокойно, без нажима, перечисляя действия так, будто зачитывал распорядок дня, который не подлежит обсуждению.

— Ты будешь делать то же самое, что делала вчера. И позавчера. И делала бы, если бы не решила, что правила можно проверять на прочность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я смотрела на него, не моргая.

— Это всё? — спросила я тихо.

Он чуть приподнял бровь.

— Этого достаточно.

Он встал снова — не резко, без демонстрации силы, просто поднялся с кресла и этим движением окончательно закрыл разговор, как закрывают файл, который больше не требует внимания.

— Тебе не нужно знать больше, чем необходимо, — сказал он уже на ходу. — Информация — это тоже форма контроля. И сейчас она тебе не положена.

Он остановился у входа в коридор, обернулся.

— Иди спать, Виктория.

Он кивнул в сторону коридора — тем же жестом, что и раньше, коротким, точным, не оставляющим пространства для интерпретаций.

— Дверь закрывается. Никто тебя не потревожит.

Я не сдвинулась с места.

Не потому, что хотела спорить.

А потому что тело ещё не догнало приказ.

— Завтра, — добавил он, уже спокойнее, почти буднично, — ты должна выглядеть так, будто сегодняшней ночи не было.

Разговор был окончен.

Я стояла ещё секунду — две — потом развернулась и пошла туда, куда он указал, чувствуя, как каждый шаг уводит меня не просто в другую комнату, а в состояние, где от меня больше не требуется ничего, кроме послушания.

Дверь спальни закрылась за мной тихо.

Я прислонилась к ней спиной, медленно сползла вниз, села на пол и только тогда позволила себе выдохнуть — длинно, судорожно, будто до этого всё время держала воздух в лёгких.

Завтра я проснусь.

И этого должно быть достаточно.

***

Я лежала несколько секунд, не двигаясь, и мысли возвращались медленно, нехотя, будто пробирались сквозь густой туман. Где я. Как здесь оказалась. Что было вчера. Память собиралась по кускам — бар, алкоголь, машина, Адриан у окна, разбитый стакан у стены, мой крик, слёзы, которые я не могла остановить.

Память вспыхнула обрывками: бар, свет, алкоголь, машина, Адриан у окна, стекло, разлетающееся о стену за моей спиной, мой собственный крик — короткий, животный, и слёзы, которые я не смогла остановить. От этого стало стыдно так резко, что я зажмурилась, будто можно было отменить вчерашний вечер простым закрытым взглядом.

Голова ныла тупо, где-то за глазами, во рту стоял горький привкус, и в этом вкусе было всё — текила, страх, слова, которые я сказала и которые теперь нельзя было вернуть. Я села, опустила ноги на холодный пол, и это ощущение — идеальный, гладкий паркет под ступнями — окончательно подтвердило: я всё ещё здесь.

Ванная встретила светом и тишиной. В зеркале — лицо, которое выглядело так, будто его били изнутри: бледное, с красными, опухшими глазами, следами туши на щеках, и это было даже не страшно, а унизительно, потому что я узнала себя и не захотела. Вода была ледяной, почти болезненной, и это оказалось единственным честным ощущением за утро.

Халат чужой, слишком большой, слишком мягкий, и именно поэтому неприятным — как забота, которую не просили.

Вышла из комнаты — дверь хлопнула громче, чем хотела. Звук разошёлся по квартире, как выстрел в тишине. Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда. Отлично. Теперь он точно знает.

Но ничего не произошло. Только голос — ровный, деловой, без интонаций — донёсся из гостиной.

Я сделала шаг вперёд, заглянула за угол — и остановилась.

Адриан стоял у стола, спиной ко мне, перед открытым ноутбуком. На экране — Лукас. Я узнала его сразу — не по лицу даже, а по тому, как он сидел, как держал плечи, как смотрел в камеру, не моргая, спокойно, уверенно, так, будто разговор уже выигран ещё до начала.

— Позиция отца однозначна, — говорил Лукас. — Этот вопрос нужно было закрыть ещё вчера.

— Знаю, — ответил Адриан коротко.

— Рамирес понял?

Имя ударило сразу.

Я не вспоминала его — я видела его. Там же. Среди бокалов, доноров, речей о культуре и ценностях. Он тогда улыбался, жал руки, говорил правильные слова. Сейчас его фамилия прозвучала как отметка в списке.

— Да, — сказал Адриан.

— Насколько?

— Полностью. Скорректировал позицию.

Ни один из них не пояснял, как именно. И это было самое показательное.

— Как поговорили? — уточнил Лукас.

— Эффективно.

Холод пополз по спине, медленно, липко, будто кто-то провёл ледяной рукой от затылка до поясницы. Эффективно. Что это значит? Как именно «эффективно» разговаривают с министром, чтобы он «скорректировал позицию»?

Я знала ответ. Не хотела знать, но знала. Тот же способ, которым со мной «поговорили». Угрозы. Шантаж. Или хуже.

— Хорошо.

Они говорили об этом так просто. Так буднично. Как о доставке мебели. Как о ремонте в офисе. Министр — проблема. Проблему решили. Переходим к следующему пункту.

— Что с тем контрактом? — продолжил парень, и я поняла, что разговор не закончился, что дальше будет ещё, и я стою здесь, слушаю, и не могу оторваться, потому что каждое слово складывается в картину, которую я не хочу видеть, но не могу не видеть.

— Подписан. Юристы проверили, претензий нет.

— Сроки?

— Неделя. Максимум десять дней.

— Жду отчёт в субботу. Не опаздывай.

— Не опоздаю.

Я смотрела на Лукаса и чувствовала, как внутри всё выравнивается — не успокаивается, а именно выстраивается в линию, как если бы кто-то щёлкнул переключателем и мир вдруг стал слишком чётким, слишком логичным, без зазоров, без случайностей.

Он был другим, чем Адриан. И в то же время — тем же.

Если Адриан держал пространство телом, молчанием, взглядом, то Лукас держал его словами — короткими, чистыми, без лишнего давления, но с таким весом, что каждое из них несло за собой последствия, которые не обсуждают, а принимают. Он не повышал голос, не делал пауз для эффекта, не давил — он просто обозначал рамки, и внутри этих рамок всё начинало двигаться так, как нужно ему.

Я вдруг поймала себя на том, что стою совершенно неподвижно — не потому, что боюсь выдать себя, а потому, что тело инстинктивно решило: лучше не двигаться, когда рядом люди, которые управляют реальностью так же легко, как другие управляют разговором.

— Ещё что-то? — спросил мужчина.

— Нет. Всё под контролем.

— Хорошо, — сказал Лукас, и в этом «хорошо» не было одобрения, только фиксация. — Тогда вопрос закрыт.

— Закрыт, — подтвердил Адриан.

Два слова.

Два человека.

И за этими словами — министр, должность, влияние, чья-то жизнь, чьи-то страхи, чья-то капитуляция.

Я стояла за углом и вдруг с абсолютной ясностью поняла: так же они могут говорить и обо мне. Не сейчас — потом. Не вслух — между собой. Тем же тоном. Теми же короткими формулировками.

Поняла.

Скорректировала.

Под контролем.

— Тогда до связи, — сказал Лукас.

Экран погас.

Тишина, которая осталась после видеосвязи, была плотной и другой — не утренней, не бытовой, а рабочей, той, что остаётся после решений, которые уже нельзя отменить.

Адриан не обернулся сразу. Он просто закрыл крышку ноутбука — аккуратно, без спешки так же, как до этого закрывал чужие вопросы.

— Ты рано встала, — сказал он, не оборачиваясь.

Голос спокойный. Будничный. Как будто знал, что я здесь. С самого начала. С того момента, как дверь хлопнула.

Он знал. Конечно, знал.

Процессы

Я не ответила — не сразу. Горло сжалось, и слова застряли где-то внутри, отказываясь выходить. Что я должна сказать? «Извини, что подслушивала»? «Я случайно»? Всё это звучало бы как ложь, потому что я не случайно стояла здесь все эти минуты.

Он повернулся — медленно, без спешки — и посмотрел на меня. Взгляд ровный, спокойный, без осуждения, без раздражения. Просто фиксирующий факт: она здесь, она слышала, и что дальше?

— Кофе будешь?

Вопрос прозвучал так просто, так обыденно, будто между разговором о министре и предложением кофе не было пропасти. Будто это нормально — сначала обсуждать, как «скорректировали позицию» политика, а потом спрашивать, не хочу ли я выпить кофе.

Может, для него это и правда нормально.

Я вышла из-за угла, потому что прятаться дальше было бессмысленно — он знал, где я, с того момента, как хлопнула дверь спальни, и это знание не требовало подтверждений.

Тот же взгляд, которым он смотрел на экран минуту назад.

Та же дистанция.

Та же собранность.

Я кивнула.

Он включил кофемашину, и звук работающего механизма вдруг стал единственным живым в этой квартире — ровный, предсказуемый, лишённый эмоций. Как всё здесь.

Я подошла ближе, остановилась у края кухонного острова, держась за столешницу, чтобы руки не дрожали.

— Ты слышал, что я вышла, — сказала я тихо.

— Это не проблема.

Я подняла на него взгляд.

— Почему?

Он поставил чашку передо мной.

— Потому что ты должна понимать, где находишься.

Я взяла чашку, и тепло обожгло ладони, но внутри было холодно — не от страха, а от понимания.

Он не скрывал.

Не потому, что доверял.

А потому, что скрывать было не нужно.

Если Лукас — голос стратегии, то Адриан — её реализация.

И я — не исключение из правил, а их продолжение.

Я вдруг поняла, что вчерашний срыв — крики, слёзы, слова — не разрушили систему и даже не пошатнули её. Они просто были зафиксированы, как шум, как отклонение, которое уже учли.

— Ты останешься здесь до вечера, — сказал он. — Потом поедешь в общежитие.

— Как обычно? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Ничего «обычного» больше нет, Виктория. Есть только допустимое.

Пауза.

— И сегодня ты в него вписываешься.

Он отвернулся первым.

Разговор был закончен.

Я стояла на кухне с чашкой в руках и смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри что-то медленно перестраивается — не ломается, не исчезает, а именно перестраивается, подстраивается под новые правила, под новый язык, в котором нет слов «страшно» и «больно», зато есть «эффективно» и «под контролем».

И хуже всего было не то, что они такие.

Хуже всего было то, что я начала понимать их.

Я допила последний глоток — медленно, упрямо, растягивая эту псевдопаузу. Не из-за вкуса. Вкус был обычный, крепкий, горчащий на языке. А потому что дальше нужно было что-то делать. Встать. Остаться. Вернуться в спальню и раствориться в полумраке. Исчезнуть из поля зрения. Эта щель между «уже можно» и «ещё нельзя» разбухала, пульсировала виском. Пока он не решил всё за меня. Как решал всё остальное.

— В шкафу слева найдёшь одежду, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Переоденься.

Я замерла. Дыхание споткнулось где-то в грудной клетке.

— Чью?

Он не ответил сразу, и в этой короткой паузе я успела придумать несколько вариантов, ни один из которых мне не понравился.

— Твою.

— Откуда…

Он поднял взгляд — короткий, спокойный, без раздражения, но достаточно ясный, чтобы я поняла: вопрос глупый.

— Размер, стиль, базовые вещи. Это не сложно организовать.

Конечно. Не сложно. Для человека, который «организует» министров, склады и чужие жизни, джинсы и свитер — вообще не задача, даже не отдельная мысль, а движение внутри расписания, такое же, как поставить чашку на стол.

Я развернулась и ушла. Пятки глухо стучали по паркету, отдаваясь в висках.

Шкаф открылся бесшумно — идеально смазанный механизм. Внутри висела одежда. Немного, но достаточно: джинсы моего размера, серый свитер, чёрный, простая футболка, аккуратные стопки. Нижнее бельё в целлофановых упаковках.

Всё базовое. Функциональное. Без намёка на индивидуальность. И именно поэтому — пугающе точное. Как будто кто-то не просто угадал, а воссоздал мой гардероб по памяти, вырезав из него всё лишнее, всё, что было мной.

Я переоделась быстро, не давая себе времени думать о том, как странно это ощущается — надевать вещи, которые выбрали за тебя, зная, что подойдут, потому что тебя изучили, просчитали, предвосхитили, и, главное, сделали это спокойно, без драматического жеста, без демонстрации власти, просто потому что так удобнее системе.

Когда я вернулась в гостиную, Адриан поднял взгляд, окинул меня коротко — не оценивая, а фиксируя — и снова посмотрел в ноутбук.

— Садись, — сказал он. — Будешь здесь.

Я села на диван, не спрашивая зачем, потому что вопросы здесь либо не предполагаются, либо стоят слишком дорого.

Через несколько минут зазвонил его телефон. Он взял трубку без паузы. И голос изменился — не стал жёстче, не стал холоднее. Он стал точнее. Как инструмент, который только что настроили под конкретную задачу.

— Да.

Пауза. Короткая.

— Когда?

Ещё одна.

— Хорошо. Подтверждаю. Жду документы к обеду.

Он положил телефон и сразу вернулся к работе, будто разговор не имел значения, будто он не только что согласовал что-то, что для кого-то станет последним пунктом в жизни, и я поймала себя на том, что пытаюсь по интонации угадать масштабы — как будто масштаб можно услышать на слух, как будто конец имеет разные оттенки, и от этой попытки стало противно, потому что это и было первым сдвигом: мозг искал закономерности там, где раньше была только паника.

Я смотрела в окно — город внизу просыпался, люди шли по своим маршрутам, с кофе, рюкзаками, на работу, в университеты, и от этого контраста внутри становилось холодно: они там, я здесь, и между нами стекло, высота и что-то, что уже нельзя перепрыгнуть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В половине одиннадцатого раздался звонок в дверь.

Адриан встал, прошёл к домофону, нажал кнопку.

— Заходите.

Никаких вопросов. Никаких уточнений. Просто «заходите», как если бы визит был запланирован, согласован, часть расписания.

Через минуту дверь открылась, и в квартиру вошли трое.

Первый — парень лет двадцати семи, в тёмной куртке-бомбере, джинсах, которые сидели чуть слишком небрежно. Движения лёгкие, слегка расслабленные. Эта небрежность могла обмануть, если не смотреть на глаза.

А глаза были внимательными, острыми. Как у человека, который видит на три шага вперёд, но делает вид, что просто смотрит по сторонам. Его взгляд скользнул по мне, задержался на полсекунды. Улыбнулся — не нагло, не развязно. Просто отметил присутствие. Как факт. Пока не требующий реакции.

За ним — мужчина постарше, лет тридцати пяти. Чёрная водолазка, тактические брюки, короткая стрижка. Спина — идеально прямая, выправленная годами дисциплины. Он не улыбнулся. Даже не посмотрел на меня — взгляд скользнул, зафиксировал, отпустил. Как будто я была частью интерьера. Как стул или ваза.

Третий был худощавый, в очках с тонкой оправой, с аккуратной бородкой. Серая рубашка, застёгнутая на все пуговицы. В руках — ноутбук в матовом чехле. Его взгляд задержался на мне чуть дольше. Не с интересом. С анализом. Как будто он уже мысленно заполнял графы в досье: рост, вес, признаки стресса, уровень угрозы.

Адриан кивнул им, не здороваясь.

— Данте. Рем. Мишель.

Они кивнули в ответ — синхронно, без лишних слов.

— Садитесь.

Указал на стол. Они сели. Я осталась на диване — не приглашённая, но и не изгнанная. Зритель в первом ряду, когда спектакль уже идёт, и ты не успел прочитать программку.

Данте начал первым — расслабленно откинулся на спинку стула, но голос был чётким, без лишних слов:

— Склад на Аргансуэла. Проверили вчера вечером. Груз на месте, упаковка не нарушена. Охрана работает по графику, смены без сбоев. Документы переданы курьеру сегодня утром.

Адриан кивнул.

— Проблемы?

— Никаких.

— Следующий этап?

Данте усмехнулся — едва заметно, но я поймала, и эта усмешка была не про веселье, а про раздражение на чужую попытку торговаться.

— Наварро хочет изменить место встречи. Предлагает свою территорию.

Адриан покачал головой.

— Нет. Условия не меняются.

— Он сопротивляется. — Данте сделал микроскопическую паузу. — Говорит, что не доверяет нашей площадке.

— Это его проблема. — Голос Адриана оставался ровным, как поверхность озера в безветрие. — У него два дня. Если не появится — вопрос закрывай без него.

Слова легли в воздух ровно, как печать на документ, и мне не нужно было воображение, чтобы понять, что «вопрос закрывается» здесь не означает «переносим», не означает «ищем другой вариант», это означает окончательность, которую не обсуждают.

Данте кивнул, принимая решение без возражений, и я почувствовала, как внутри у меня что-то пытается привычно дёрнуться — возмутиться, испугаться, захотеть подробностей, — но вместо этого просто фиксирует: так устроено, так говорят, так решают.

Рем говорил следующим — низко, ровно:

— Связь на точке Бетанкур восстановлена. Камеры работают. Сигнал стабильный. Проверил систему дважды — сбоев нет.

— Резерв? — спросил Адриан.

— Установлен. Автономка на сорок восемь часов.

— Хорошо.

Мишель был последним. Он открыл ноутбук, пролистал несколько экранов и заговорил осторожно, взвешивая каждое слово так, будто каждое слово — это не звук, а предмет, который можно уронить.

— Ситуация с портом. У нас проблема с таможней. Новый инспектор. Молодой, амбициозный. Не хочет идти на контакт.

Адриан прищурился.

— Совсем?

— Совсем. Даже не разговаривает.

— Семья?

— Жена, двое детей.

— Долги?

— Чистый. Ипотека, кредит на машину. Стандарт.

Адриан задумался. Его палец начал медленно постукивать по столешнице — не нервно, а ритмично, метрономом. Он перебирал варианты, будто это не чужая жизнь, а маршруты на карте. Одни — короче, другие — с препятствиями.

— Давление через начальство?

Мишель покачал головой.

— Пробовали. Начальник его поддерживает. Говорит, что парень перспективный.

— Значит, начальство тоже проблема, — сказал Адриан спокойно.

Мишель кивнул.

— Можем решить через канал в министерстве. Но это время. Неделя, может, дней десять.

Адриан покачал головой.

— Слишком долго. Груз отправляется в четверг.

Пауза.

Данте наклонился вперёд, сцепил пальцы. Костяшки побелели.

— Есть другой вариант. Но грязный.

Адриан посмотрел на него. Не моргнул.

— Грязнее, чем обычно?

— Да.

Адриан перевёл взгляд в окно. Секунду. Две. Думал. Воздух в комнате застыл. Я слышала, как тикают часы на его запястье.

— Сделай, — сказал он наконец. — Без связи с нами.

— Понял, — кивнул Данте.

Я слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается не от страха, а от понимания: это работа. Обычная. Рутинная. Только последствия — другие.

Мишель продолжил, уже переключившись на следующий пункт. Как будто только что не решили чью-то судьбу.

— По Эстебану. Он чист последние двое суток. Никаких подозрительных звонков. Встречи только с проверенными.

— Финансы?

— Стабильно. Переводов нет.

Адриан кивнул.

— Держи под наблюдением ещё неделю. Потом доложишь.

— Понял.

Они ещё немного обсудили детали — имена, сроки, маршруты, — и я сидела, слушала и ловила себя на том, что внимание не распадается, что мозг не кричит, как вчера, а собирает информацию, расставляет её по полкам, и это было опаснее любой истерики, потому что истерика — это сопротивление, а это… это уже включение в процесс.

Я видела их роли: Данте тот, кто решает быстро и грязно, не оглядываясь. Рем тот, кто делает так, чтобы всё работало и не ломалось. Мишель тот, кто видит систему сверху, в деталях.

И Адриан — центр, который не объясняет, не доказывает, не просит, просто задаёт параметры, и остальные встраиваются в них без вопросов.

Телефон зазвонил снова — уже ближе к обеду. Вибрация гулом прошла по столу.

Адриан взял трубку, посмотрел на экран, и выражение лица изменилось. Не испугалось. Не напряглось. Просто стало другим — собраннее, тоньше, как если бы он переключил режим, который предназначен не для подчинённых.

Он встал, отошёл к окну, повернулся ко мне спиной и ответил:

— Да.

Голос стал ровнее. Холоднее. Чем со всеми остальными. В нём не было даже той капли условной теплоты, которую он позволял с Данте.

Пауза. Долгая. Я видела, как напряглись мышцы его спины под тканью футболки.

— Понял.

Ещё одна пауза. Он слушал. Не двигался.

— Рамирес скорректирован. Вопрос закрыт.

Имя резануло слух так, что внутри что-то дрогнуло Тишина с его стороны была напряжённой, и я чувствовала, как воздух в комнате стал плотнее, как будто кто-то включил невидимый пресс.

— Да. Жду подтверждения в пятницу.

Он положил трубку медленно, постоял несколько секунд у окна, глядя вниз, и в этой паузе я поняла: тот, кто звонил, стоит выше него. Луис? Или кто-то между ними, но не Лукас? Это было ясно по тону. По этой абсолютной, вымороженной отстранённости.

Он вернулся к столу. Сел. Посмотрел на троих — Данте, Рем, Мишель всё ещё сидели, ждали. И в этом ожидании не было нетерпения. Только готовность.

— Ещё что-то? — спросил он.

Данте покачал головой.

— Нет. Всё.

— Тогда свободны.

Они встали синхронно, кивнули и вышли так же тихо, как вошли, и дверь за ними закрылась без звука, будто их и не было, будто они не оставили в комнате ничего — ни запаха, ни следа, ни напряжения, только факт: всё продолжает работать.

Тишина вернулась — плотная, тяжёлая.

Адриан налил себе воды из графина, выпил медленно, поставил стакан на стол и посмотрел на меня — долго, оценивающе, и в этом взгляде не было угрозы, но было то, что держит лучше угроз: ожидание правильной реакции.

— Ты понимаешь, что видела? — спросил он.

Я кивнула медленно.

— Да.

— И что ты видела?

Я сглотнула. Слюны не было. Горло было сухим, шершавым. Слова нужно было подбирать осторожно. Как сапёры мину.

— Контроль, — прошептала я. Голос звучал глухо, будто не мой. — Ты контролируешь людей. Процессы. Информацию. Ты решаешь, кто продолжает работать. А кто… выбывает.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул — коротко, резко. Как подтверждение. И мне на миг захотелось, чтобы он сказал «неправильно». Чтобы поправил. Чтобы оставил меня снаружи этой чёрной схемы. Но он не поправил.

— Запомни это. Потому что скоро тебе понадобится понимать не только что происходит, но и где ты стоишь. В какой точке этой карты.

Пауза. Он давил тишиной. Ждал.

— Вопросы?

Я подняла на него взгляд, и внутри боролись два желания: спросить всё и не спрашивать ничего, потому что любая информация здесь — это не привилегия, это крючок, и я уже видела, как крючки цепляются за кожу и не отпускают.

— Что будет с тем инспектором? — вырвалось прежде, чем я успела остановить язык.

Адриан усмехнулся — коротко, без радости.

— Ты правда хочешь знать?

Несущие элементы

Я опустила глаза.

— Нет.

— Правильно. — Его голос был спокойным, почти педагогическим. — Не хочешь знать — не спрашивай. Информация — это ответственность. Чем больше знаешь, тем больше отвечаешь.

Он не добавил «передо мной» и не сказал «за последствия», но это и так было слышно.

Адриан отвернулся, вернулся к ноутбуку, и разговор был закончен так же внезапно, как начался.

Я сидела на диване и чувствовала, как внутри что-то смещается — тихо, почти незаметно, как кость, которая срослась неправильно, и теперь ты ходишь иначе, но уже не помнишь, как было раньше, и самое страшное — не то, что ты теперь не тот, кто был, а то, что тело принимает это как норму.

Часы показывали половину третьего, когда Адриан закрыл ноутбук и встал.

— Обедать будешь? — спросил он.

Вопрос прозвучал так обыденно, так по-человечески, что на секунду я почти поверила в иллюзию нормальности. И от этой секунды стало мерзко. Под ложечкой засосало тошнотой.

Я кивнула, потому что желудок напомнил о себе тупой болью — я не ела с вчерашнего вечера, если не считать воду и кофе.

Адриан прошёл на кухню, открыл холодильник, достал контейнеры с едой — явно заказанной, профессионально упакованной — и начал разогревать, двигаясь точно, без лишних движений, и в этой бытовой сцене было что-то сюрреалистичное: человек, который только что обсуждал «грязные варианты» решения проблем, накрывал на стол, как обычный человек.

Мы ели молча. Паста, салат, хлеб — всё простое, вкусное, и я ела медленно, потому что молчание давило меньше, чем разговор, и не нужно было подбирать слова, контролировать интонации, думать, что безопасно, а что нет.

Когда мы закончили, он убрал посуду, налил воды в два стакана, поставил один передо мной и сел обратно, откинувшись на спинку стула.

— Вечером поедешь в общежитие. Можешь отдохнуть до выезда, — сказал он, кивнув в сторону спальни. — Или остаться здесь. Как хочешь.

Эта фраза звучала как выбор, но я слишком хорошо уже понимала, что такое выбор в его системе: выбор — это когда оба варианта ведут туда, куда он решил, просто по разным коридорам.

Я осталась на диване, потому что двигаться было тяжелее, чем сидеть, потому что спальня пахла его вещами, потому что коридор был слишком тихим, и взяла новый телефон — тот, который он дал, — открыла экран просто так, чтобы занять руки и не думать о том, что через несколько часов я вернусь к Софи и Карле, к их голосам, к их смеху, к их «ты в порядке?», и буду улыбаться так, как будто ночь на двадцать втором этаже и разговоры о министрах — это сон.

Адриан вернулся к работе, и квартира снова погрузилась в ту тишину, в которой каждый звук существует отдельно и резче, чем должен, а ближе к вечеру он подошёл, сел напротив и посмотрел на меня — долго, ровно, так, как смотрят не на человека, а на процесс, который нужно довести до нужной формы.

— Ты хотела знать, чем я занимаюсь, — сказал он. — Теперь знаешь.

Я молчала, потому что любые слова сейчас были бы либо просьбой, либо оправданием, а ни то ни другое не меняло реальность.

— Это не бизнес, Виктория. — Он произнёс это спокойно, почти устало. — Это система. И в системе важны лишь две вещи: дисциплина и прогнозируемость.

Он произнёс это не как лекцию и не как угрозу, а как правило физики — то, что не обсуждают, потому что оно не зависит от того, нравится тебе или нет, и я вдруг ясно почувствовала, как тонко это связано с тем, что было утром с Лукасом: та же ровность, та же краткость, тот же язык, в котором нет места «пожалуйста» и «мне жаль», потому что эти слова ничего не делают.

— Ты справишься, — сказал он.

Я кивнула, не потому что согласилась, а потому что моё тело уже научилось отвечать правильно, и от этого кивка мне стало по-настоящему страшно — не за родителей, не за себя сегодня, а за то, как легко во мне начинает работать то, что он называет системой.

***

Аудитория была залита холодным дневным светом — стекло, бетон, белые стены, и всё это отражало звуки так, что каждый карандашный штрих, каждый шаг преподавателя по полу отдавался в висках, как метроном, отсчитывающий не время, а необходимость присутствовать здесь и сейчас, даже если внутренне ты уже давно не здесь.

Передо мной лежал ватман, закреплённый зажимами, и на нём — разрез, перспектива, линии, которые должны были быть точными, уверенными, логичными, потому что архитектура не про вдохновение, а про расчёт, про то, чтобы пространство держалось, не рушилось, не врало, и в этом была жестокая честность, которая всегда меня успокаивала.

Преподаватель говорил о балансе — "Несущие элементы определяют устойчивость, нагрузка распределяется равномерно, без слабых точек", — и его слова ложились на меня, как сетка, которую я не могла стряхнуть. Раньше я видела в этом красоту: гармония форм, идея, которая оживает. Теперь — систему. Если убрать один столб — всё рухнет.

Рука двигалась сама.

Карандаш скользил по бумаге, выстраивая форму, ось, ритм, и на несколько минут я почти поверила, что могу раствориться в этом — в задаче, в композиции, в необходимости думать не о людях, а о нагрузках, пропорциях, точках опоры.

Но даже здесь, среди ровных столов и одинаковых планшетов, система напоминала о себе.

Я ловила себя на том, что отмечаю выходы, расстояния между рядами, слепые зоны, отражения в стекле — не потому, что нужно для проекта, а потому что мозг перестроился, начал видеть мир не как среду для жизни, а как пространство для контроля.

— Виктория.

Голос преподавателя — резкий, требовательный — вернул меня в аудиторию, и я подняла глаза, встретилась с его взглядом и кивнула быстро, слишком быстро, выдавая себя.

Преподаватель остановился рядом, наклонился над моим листом, и я почувствовала знакомое напряжение — не страх, а необходимость соответствовать.

— Хорошо, — сказал он после паузы. — Ты наконец перестала украшать и начала думать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это было не совсем комплиментом.

Я кивнула, не поднимая головы.

Практика тянулась, одногруппники склонялись над своими проектами, шушукались, смеялись тихо над чьей-то ошибкой, a я держала карандаш, и чувствовала, как внутри всё выравнивается — не в комфорт, а в расчёт.

Он пошёл дальше, а я задержала взгляд на линии, которую только что провела, и вдруг поняла, что она слишком жёсткая, слишком уверенная, будто я заранее знала, что она должна быть именно такой, без вариантов, без сомнений.

Раньше я искала в проектах красоту — линии, которые радуют глаз, пространства, которые дышат, идею, которая цепляет. Теперь я смотрела на чертёж и видела иерархию: что держит, что украшает, что можно выбросить, если нужно сэкономить бюджет.

Преподаватель продолжал говорить о колоннах, о том, как важно понимать точки опоры, и я слушала, фиксировала, записывала, и параллельно в голове шёл другой разговор — тот, который я не могла остановить: если убрать Данте, система не упадёт, потому что есть Рем. Если убрать Рема — есть Мишель. Но если убрать Адриана...

Телефон завибрировал на столе — коротко, один раз, как предупреждение, а не просьба обратить внимание.

Я зажмурилась, стирая мысль, как неправильную линию, и открыла глаза на свой ватман, где чертёж жилого дома выглядел слишком правильным, слишком стерильным, будто здание для людей, у которых нет эмоций.

Я не посмотрела сразу.

Сосчитала до трёх.

Потом до пяти.

И только после этого перевернула экран.

«После занятий за тобой заедут. Данте.»

Никаких пояснений.

Никаких «пожалуйста».

Никаких «если удобно».

Я сглотнула, положила телефон обратно, и внутри что-то щёлкнуло — не паника, не страх, a настройка: маршрут задан, следуй. Это было хуже, чем вчерашний разбитый стакан, потому что вчера я кричала, а сегодня — просто принимала.

Я набрала ответ. Стерла.

Набрала снова.

«Поняла»

Отправила.

Экран погас.

Я вернулась к чертежу, но линии больше не шли так легко — не потому, что я отвлеклась, а потому что знала: день уже не принадлежит мне, и это знание висело где-то между рёбрами, тихое, плотное, не дающее расслабиться до конца.

Я закончила работу раньше срока, аккуратно подписала лист, убрала инструменты, и когда вышла из аудитории, поймала себя на том, что не чувствую ни облегчения, ни усталости — только ожидание.

Снег падал густо, крупными хлопьями, покрывая асфальт белым слоем, который скрипел под ногами, и холод пробирал сквозь куртку, но я не чувствовала — внутри было холоднее.

Данте ждал у выхода.

Не у самого входа в корпус, не демонстративно — чуть в стороне, у чёрного автомобиля, в котором не было ничего примечательного, кроме того, как он вписывался в пространство, не привлекая внимания.

Он увидел меня сразу.

Не помахал.

Не улыбнулся.

Просто кивнул — коротко, как сигнал, что следующий шаг определён.

Я подошла, чувствуя, как ноги становятся тяжёлыми, и села на переднее сиденье. Кожа под ладонями была холодной, гладкой, и я положила рюкзак к ногам, пристегнулась, услышала, как защёлкнулся замок ремня — громко, окончательно.

Иллюзия нормальности, будто я не груз, а человек, с которым можно ехать рядом.

Данте сел за руль, завёл двигатель — тихий, почти беззвучный — и мы поехали.

Тишина в салоне была не давящей, но присутствующей, как невидимый пассажир, который занимает всё пространство, между нами, и я не решалась нарушить её первой, потому что не знала, что можно спрашивать, а что нет.

Я смотрела вперёд, на дорогу, не на Данте, потому что инстинктивно понимала: смотреть на него прямо сейчас не обязательно, он и так знает, где я и что делаю.

— Как занятия? — спросил Данте вдруг, и голос его был спокойным, почти будничным, без того холода, который я ожидала.

Я обернулась, посмотрела на его профиль — ровный, собранный, и не сразу нашла слова.

— Нормально, — ответила я осторожно. — Проект защищала.

Он кивнул, не отрывая взгляда от дороги:

— Как прошло?

— Преподаватель сказал, что слишком жёстко, что мне нужна гибкость.

Данте усмехнулся — коротко, едва заметно:

— Гибкость — это риск.

Я замолчала, потому что он только что повторил мою мысль, ту самую, которую я не произнесла вслух, и от этого стало неуютно, будто он видел больше, чем я показывала.

— Архитектура ведь? — уточнил он.

— Да.

— Сложный факультет.

— Ты знаешь?

Он пожал плечами:

— Слышал. Много расчётов. Мало места для ошибок.

Пауза.

— Как в нашей работе.

Слово «нашей» повисло в воздухе, и я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Ты давно работаешь с Адрианом? — спросил я, не зная, зачем спрашиваю, просто чтобы заполнить тишину, чтобы не думать о том, куда мы едем и зачем.

Данте задумался — ненадолго, пара секунд — и ответил ровно:

— Достаточно.

Я усмехнулась краем губ.

— Это сколько?

Он бросил короткий взгляд на боковое зеркало, проверяя обстановку, и только потом ответил:

— Столько, чтобы не задавать лишних вопросов.

Я замолчала, переваривая.

— Всегда такой разговорчивый? — спросила я спустя пару минут.

Он выдохнул — почти незаметно.

— Только когда это безопасно.

— А сейчас?

— Сейчас — да.

Я повернула голову и посмотрела на него внимательнее.

Лицо спокойное, собранное, взгляд сосредоточенный, но не жёсткий — не хищник, не садист, не тот, кто наслаждается властью. Скорее человек, который слишком хорошо знает, что делает, и не испытывает по этому поводу эмоций.

Мы снова замолчали.

Снег усилился — крупные хлопья липли к лобовому стеклу, дворники работали ровно.

— Адриан всё решает сам? — спросила я.

— Нет.

— А когда не сам?

— Когда уже поздно.

Я почувствовала, как по спине прошёл холод — не резкий, а медленный, оседающий.

— И ты… — я запнулась, подбирая слово, — …не против?

Он пожал плечами.

— Я не за «против» или «за». Я за результат.

Фраза повисла между нами, тяжёлая, законченная, и я поняла, что дальше давить не стоит. Простота ответа обескураживала. Никакой философии, никакой привязанности, никакого внутреннего конфликта. Просто функция, которая выполняется, пока есть причина.

— А ты? — спросил он. — Тебе нравится архитектура?

Это не ограбление

Я открыла рот — и не смогла ответить сразу, потому что не знала. Раньше нравилась. До того, как всё изменилось. Теперь это было просто место, где я провожу время, делая вид, что моя жизнь ещё принадлежит мне.

— Не знаю, — призналась я тихо. — Раньше нравилась. Теперь... не уверена.

Данте кивнул, и в этом кивке не было осуждения, только понимание:

— Это нормально. Всё меняется.

Он снова замолчал, и тишина вернулась, но теперь она была другой — не такой напряжённой, почти комфортной, и я поймала себя на мысли, что рядом с ним не так страшно, как должно быть. Данте не давил, не угрожал, не контролировал каждый вздох. Он просто вёз меня куда-то, и в этом было что-то странно успокаивающее, будто рядом с ним можно выдохнуть, хотя бы на эти несколько минут.

Но выдох оборвался, когда зазвонил его телефон.

Данте взял трубку, посмотрел на экран, и выражение лица изменилось — не испугалось, не напряглось, просто стало собраннее, функциональнее, как если бы переключился режим.

Он ответил без паузы:

— Да.

Голос на том конце был неразборчивым, но короткий — несколько слов, чётких, как команды.

— Где?

Ещё пауза.

— Понял.

Он перестроился, свернул на другую улицу, и я почувствовала, как маршрут меняется, как мы едем не туда, куда ехали минуту назад.

— Что случилось? — спросила я тихо.

Данте не ответил сразу. Он вёл машину спокойно, без спешки, и только через несколько секунд сказал:

— Нам нужно заехать по пути, — сказал он уже мне. — Изменение маршрута.

Пауза.

— Пересядь назад.

Я повернулась к нему:

— Что?

Он посмотрел на меня — коротко, спокойно, и в этом взгляде не было злости, только ожидание выполнения:

— Назад. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало не как вежливость, а как смягчение приказа, и я поняла: обсуждать бесполезно.

Я расстегнула ремень, открыла дверь — машина ещё ехала, но медленно, и Данте остановился у обочины, дожидаясь, пока я выйду, обойду и сяду на заднее сиденье.

Данте поехал дальше, и я сидела, глядя в затылок ему, в широкую спину, которая была неподвижной, собранной, и чувствовала, как страх возвращается — не острый, не паникующий, а тупой, остаточный, как боль в старой ране, которая ноет, когда меняется погода.

Мы съехали в более узкий район — меньше витрин, больше закрытых фасадов, редкие прохожие, которые шли быстрее обычного, пряча лица в шарфы.

Данте остановил машину у небольшого сквера — пустого, заснеженного, с голыми деревьями и скамейками, покрытыми тонким слоем снега.

Данте заглушил двигатель.

— Сиди спокойно, — сказал он. — И не говори ничего.

Я кивнула.

Через лобовое стекло я увидела, как из-за угла выходит человек.

Тёмное пальто.

Он подошёл уверенно, открыл переднюю дверь и сел рядом с Данте, заполнив пространство холодом и запахом улицы, но даже не взглянул на меня — будто меня не было.

— Передай Адриану, — сказал он Данте, наклоняясь вперёд, — что вопрос с югом сдвинулся. Не так быстро, как хотелось, но сопротивление снято.

Данте слушал молча.

— И ещё, — продолжил мужчина, — это от Мартина.

Он достал из внутреннего кармана пальто конверт — плотный, желтоватый, будто сделанный не в этом десятилетии, и передал его вперёд.

— Лично в руки.

Данте взял конверт, коротко кивнул.

— Передам.

Мужчина вышел так же быстро, как вошёл.

Дверь закрылась.

Данте подождал пару секунд, завёл двигатель и выехал, не оглядываясь.

Я смотрела на конверт, который он положил в бардачок, и внутри чётко сложилась картина — не догадка, не теория, а ощущение системы, которая работает поколениями, где письма важнее сообщений, а подчинение передаётся по наследству.

— Это… — начала я и замолчала.

Данте не посмотрел на меня.

— Тебе не обязательно понимать всё сразу, — сказал он.

Машина свернула на знакомую улицу, и я узнала дорогу к элитному району ещё до того, как увидела ворота.

Ворота открылись, пропуская нас внутрь, и машина поехала по ровным дорожкам, мимо стриженых кустов, мимо света без теней, и остановилась у знакомого подъезда.

Данте вышел, взял конверт с переднего сиденья и открыл мою дверь, протягивая руку.

Мы вошли в подъезд, и тишина здесь была другой — не пустой, а вычищенной, отфильтрованной, такой, в которой даже шаги звучат приглушённо, будто дом не любит, когда в нём оставляют следы.

В лифте Данте стоял чуть в стороне, держа конверт в левой руке, не прижимая к себе, не пряча, но и не демонстрируя — просто удерживая, как вещь, у которой есть своё место и своё время, и это время ещё не пришло.

Я смотрела на цифры этажей и ловила себя на странной мысли: всё, что произошло сегодня, — не исключение, не сбой, не форс-мажор, а норма, просто раньше я жила вне этой нормы, не зная, что она существует.

Лифт остановился.

Данте вышел первым, я — следом.

Квартира встретила нас тем же спокойствием, что и утром, будто ничего не изменилось, будто здесь не принимались решения, от которых зависели министры, инспекторы и грузы, будто это просто ещё один вечер в обычной жизни.

Звук закрывающейся за Данте двери был мягким, как приглушённый удар по натянутой коже барабана — негромкий, но отдавшийся где-то в основании черепа, в том месте, где страх становится физическим ощущением, плотным и вязким, как холодный сироп.

Я стояла у порога между прихожей и гостиной, не решаясь сделать шаг внутрь.

Адриан стоял у окна, спиной, и его силуэт на фоне вечернего города казался не человеком, а частью пейзажа — тёмной, статичной, неотделимой от линий горизонта и огней внизу.

Он повернулся к нам вполоборота, и в руке у него, прижатый к уху, был телефон. Тонкий, матово-черный, почти невидимый в его длинных пальцах. Он не прервал разговор, не кивнул в знак того, что заметил наше возвращение. Его внимание было полностью поглощено тем, что он слышал из трубки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Понял, — сказал он. Первое слово упало в тишину комнаты каплей холодного металла. — Сроки не изменились. Девятого. До рассвета.

Еще одна пауза. Гудение в трубке. Адриан слегка наклонил голову, будто вглядываясь в невидимые данные, передаваемые вместе со словами.

— Нет, — ответил он четко. В этом «нет» не было места для апелляции. — Исправлять будет он. Своими ресурсами. Наш интерес заканчивается на передаче данных.

Он помолчал, слушая, и в уголке его глаза дрогнула едва уловимая мышца — не раздражение, а что-то вроде холодного удовлетворения, подтверждения собственного расчета.

— Именно, — произнес он наконец, и в этом слове прозвучала окончательная точка. —Чистая схема.

На том конце что-то сказали коротко. Адриан лишь кивнул, хотя собеседник этого видеть не мог. Жест был автоматическим, телесным подтверждением.

— До связи, — сказал он и опустил руку с телефоном, не нажимая кнопку завершения, а просто дав экрану погаснуть самому

Он положил телефон на подоконник и повернулся к нам.

Его взгляд скользнул сначала по мне — быстро, оценивающе, фиксируя положение в пространстве, степень контроля, цвет кожи, ширину зрачков — а затем перешёл на Данте. И в этом переходе не было разницы в интенсивности: и я, и он были объектами одного порядка, просто разной функциональности.

— Привёз, — сказал он коротко.

Он протянул конверт — не вперёд, не навязчиво, а просто держа его на уровне груди, ладонью вверх, как будто предлагая взять, но не настаивая. Желтоватая бумага, плотная, с шероховатой фактурой, выглядела чужеродно в этом стерильном интерьере, как артефакт из другого времени, из мира, где договоры ещё писали от руки и скрепляли сургучом, а не цифровой подписью.

Адриан не сразу протянул руку. Он посмотрел на конверт несколько секунд — не на сам предмет, а скорее на то, что он означал. Его взгляд упал на сургучную печать в углу — тёмно-бордовую, с оттиском, который я не могла разглядеть с расстояния, но который он, судя по лёгкому сужению глаз, узнал мгновенно.

В уголке его рта дрогнула почти невидимая мышца — не улыбка, не гримаса, а что-то вроде микроскопического спазма признания.

Парень повертел в руках конверт, ощущая вес, текстуру, а затем положил на стеклянную столешницу кухонного острова, аккуратнее, чем следовало бы для простого письма.

Данте не ушёл. Он стоял на том же месте, не двигаясь, не переминаясь с ноги на ногу, и в его позе не было неуверенности — только готовность. Он ждал следующего шага, следующей команды, и в этом ожидании не было напряжения раба, а была дисциплина механизма, который знает свой алгоритм.

Адриан посмотрел на него, затем на меня, и сделал короткий, почти незаметный жест рукой — не приглашающий, а указывающий на диван и кресла. Пальцы слегка согнулись, ладонь раскрылась на долю секунды, и этого было достаточно.

Данте кивнул — так же коротко, без слов — и отступил на шаг назад, но не к выходу, а к стене, занимая позицию наблюдателя, который теперь стал частью сцены.

— У меня есть задача, — сказал он, и голос его был ровным, без интонационных скачков, как если бы он сообщал о погоде или расписании на завтра. — Для вас обоих.

Я почувствовала, как ладони стали влажными, как сердце начало биться чуть быстрее, но не в панике — в том состоянии напряжённого ожидания, когда тело уже готовится к худшему, но разум ещё пытается торговаться.

Я не сказала ничего. Просто смотрела на него, чувствуя, как холод ползёт от ступней вверх, по ногам, к животу, заставляя мышцы слегка дрожать, но не настолько, чтобы это было заметно со стороны.

Адриан не стал ждать моей реакции. Он продолжил так же спокойно, перечисляя факты, как если бы читал техническое задание.

— Завтра вечер. У Родриго Серрано. Частная вечеринка в особняке на тридцать-сорок человек. Будет дресс-код, много алкоголя и музыка.

Родриго Серрано. Имя ничего мне не говорило, но звучало плотно, весомо, как имя человека, у которого есть вес в мире, где вес измеряется не килограммами, а влиянием.

— Пойдёте как пара, — сказал Адриан, и его взгляд перешёл с меня на Данте, а затем обратно, связывая нас взглядом в единое целое. — Данте — твой парень. Вы молоды, влюблены, приехали по приглашению знакомого.

Он произнёс это без иронии, без намёка на то, что сама ситуация абсурдна. Для него это была просто легенда, оболочка, которую нужно надеть, как костюм. Молодые, влюблённые. Эти слова в его устах звучали как технические термины — «протокол», «интерфейс», «алгоритм». Никакой жизни за ними не было, только функция.

Я украдкой взглянула на Данте. Он стоял, не меняя выражения лица, слушая, и в его позе не было ни протеста, ни согласия — только принятие. Как если бы ему сказали, что завтра нужно надеть синий пиджак вместо чёрного. Без эмоций. Без вопросов.

— Пока Данте отвлекает Серрано разговором — бизнес, инвестиции, что-то правдоподобное, — продолжил Адриан, возвращая мой взгляд к себе, — ты поднимешься на второй этаж. Находишь его кабинет.

Он сделал паузу, давая этой информации осесть. Второй этаж. Кабинет. Пространство, которое я никогда не видела, но которое уже начинало проступать в воображении — тёмное дерево, кожа, запах сигар, может быть, полки с книгами, которые никто не читает, только для вида.

— Задача: вставить флешку в ноутбук Серрано. Подождать три-пять минут. Выйти. Всё.

Он сказал «всё» так, будто это действительно было всё. Как будто вставить флешку в чужой компьютер на чужой территории, под носом у хозяина и его гостей, было таким же простым действием, как налить себе воды из графина. Три-пять минут. Ничего сложного.

— Я дам тебе наушник, — добавил он, и его пальцы слегка пошевелились, как будто он уже держал этот наушник в руках. — Микро, незаметный и буду на связи.

Его голос в моём ухе, направляющий, контролирующий, следящий за каждым шагом. От этой мысли по коже побежали мурашки — не от страха, а от ощущения полной прозрачности, будто я стану марионеткой, и даже моё дыхание будет ему слышно.

— Ты ничего не делаешь, просто ждёшь, — повторил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная нотка чего-то, что могло бы быть терпением, если бы он вообще был способен на такое чувство. — Программа сделает всё сама.

Я стояла, слушала, и внутри меня начинало подниматься что-то тёплое, путаное, похожее на панику, но ещё не паника — скорее растерянность, смешанная с осознанием собственной неадекватности. Слова вырывались прежде, чем я успевала их обдумать, фильтровать, взвешивать.

— Я не умею так… — сказала я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось, но чётче, чем я ожидала. — Я не знаю, как выглядит его кабинет. Что если дверь закрыта? Что если там кто-то есть? Что если ноутбука нет на столе? Что если...

Адриан не дал мне договорить. Он перебил — не резко, не повышая голоса, но так, что мои слова оборвались на полуслове, как перерезанная нить.

— Научишься, — сказал он.

Как я могу вот так, сходу, проникнуть в кабинет к человеку, которого никогда не видела, и вставить флешку в его компьютер?

Он сделал шаг к столу, где лежал ноутбук, открыл крышку. Экран зажёлся холодным синим светом, осветив его пальцы — длинные, с чёткими суставами, без колец, без следов работы, кроме того самого шрама на ладони, который я заметила раньше и который теперь казался не случайным следом, а частью топографии его тела, как шрам на карте, обозначающий опасную территорию.

На экране появились фотографии. Не картинки из интернета, а снимки, сделанные с разных ракурсов, чёткие, детальные, как будто фотограф находился внутри дома не один раз.

Адриан пролистал несколько кадров, остановился на одном — дверь, покрытая тёмным деревом, с массивной латунной ручкой.

— Кабинет, — сказал он, указывая пальцем на экран. — Вторая дверь слева от лестницы. Замок простой, не электронный. Если закрыта — ключ под ковриком. Старая привычка Серрано.

Он говорил так, будто рассказывал о своём собственном доме. Знание было настолько подробным, настолько интимным, что от него становилось не по себе. Ключ под ковриком. Старая привычка. Как он это узнал? Наблюдение? Рассказ кого-то из прислуги? Взлом? Неважно. Факт был фактом. Дверь можно открыть.

— Это не ограбление, Виктория, — сказал он, поднимая на меня взгляд, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то, похожее на усталость, но не физическую, а ту, что возникает от необходимости объяснять очевидное. — Это техническая задача. Ты вставляешь флешку. Ждёшь. Забираешь. Уходишь.

Он закрыл ноутбук. Звук щелчка прозвучал громко в тишине.

Я стояла, переваривая информацию, и чувствовала, как страх начинает приобретать конкретные очертания.

— А если меня поймают? — спросила я, и голос мой дрогнул, но не сломался.

Илюзия обмана

Лифт дрогнул и пополз вверх.

Я стояла, прижавшись спиной к холодному зеркалу, и смотрела на цифры — они росли, медленно, методично, как счётчик обратного отсчёта, только наоборот, и каждая цифра была ударом в грудь, напоминанием о том, что я возвращаюсь туда, откуда только что ушла, и это возвращение не случайно, не ошибка, а решение, которое приняли за меня.

Данте не двигался. Он стоял, уставившись в стальную дверь, и я видела, как под тонкой кожей на его виске пульсирует артерия — нечасто, ритмично, как метроном паники, которую он научился замораживать, но не остановил.

Цифры останавливались на каждом этаже — десять, одиннадцать, двенадцать — и время растягивалось, становилось вязким, густым, как будто воздух в кабине превращался в желе, и дышать становилось всё труднее.

— Данте, — выдохнула я, и голос мой прозвучал чужим, высоким, почти детским. — Что случилось?

Он не ответил сразу. Просто смотрел на цифры над дверью, и в его профиле не было ничего — ни напряжения, ни страха, ни даже той усталости, которую я видела пару минут назад. Только функция. Только выполнение.

— Адриан скажет, — произнёс он наконец, и эти два слова легли так окончательно, что я поняла: давить бесполезно.

Я прижала ладонь к зеркалу. Холодное стекло, моё отражение, холодная кожа. Всё одной температуры.

— Это тест? — спросила я тихо, но в замкнутом пространстве лифта голос прозвучал громко, почти дерзко.

— Если бы, — сказал он, и в его голосе я уловила лёгкий, едва уловимый оттенок чего-то, что могло быть усталостью или… нет, не сочувствием. Профессиональной досадой. Как у шахматиста, когда противник делает нелогичный, глупый ход, который всё портит. — Тесты проще.

Лифт остановился. Двадцать два.

Дверь открылась беззвучно, как вход в другое измерение, и мы вышли — сначала Данте, потом я, и коридор встретил нас той же стерильной тишиной, что и раньше, будто здесь не живут люди, а хранят секреты.

Данте достал ключ, открыл дверь, и я переступила порог, чувствуя, как ноги становятся ватными, как каждый шаг требует усилия, потому что тело инстинктивно сопротивляется, хочет развернуться и бежать, но разум уже знает: бежать некуда.

Квартира встретила нас светом — мягким, рассеянным, который не резал глаза, а обволакивал, делая пространство почти уютным, если бы не ощущение, что за этим уютом стоит что-то холодное и просчитанное.

Адриан стоял у кухонного острова.

Конверт лежал перед ним — распечатанный, развёрнутый, и рядом лист бумаги, испещрённый мелким, аккуратным почерком, который я не могла разглядеть с порога, но который Адриан читал внимательно, медленно, как будто каждое слово весило больше, чем должно.

Он поднял взгляд, когда мы вошли, и его лицо было спокойным, собранным, но в глазах промелькнуло что-то — не удивление, а скорее подтверждение ожидания.

— Быстро, — сказал он Данте, и тот кивнул, закрывая за нами дверь.

Адриан сложил письмо, положил его обратно в конверт, и движение было таким точным, таким выверенным, будто он складывал не бумагу, а что-то хрупкое, что может сломаться от неправильного касания.

Он посмотрел на меня — долго, оценивающе, и я почувствовала, как внутри всё сжимается, потому что этот взгляд был не злым, не угрожающим, а просто фиксирующим: объект на месте, готов к использованию.

— План изменился, — сказал он, и голос его был ровным, деловым, без интонаций, которые можно было бы интерпретировать как эмоции. — Вечеринка не завтра. Сегодня. Через два часа.

Слова упали в тишину комнаты, как камни в воду, и я почувствовала, как по телу прокатывается волна — не горячая, а ледяная, начиная от затылка и спускаясь вниз, к животу, к ногам, которые вдруг стали чужими, не моими.

— Что? — выдохнула я, и слово прозвучало слабо, почти беззвучно.

Адриан не повторил. Он просто продолжил, как если бы мой вопрос был не вопросом, а паузой, которую нужно заполнить информацией:

— Серрано перенёс встречу. У него сегодня деловой ужин, восемь человек, камерная обстановка. Завтра утром он усиливает безопасность — новый IT-специалист проверяет все устройства. Наши пять минут превратятся в тридцать секунд между подачей десерта и приходом техников. Или в ноль.

Он посмотрел на меня. Взгляд был не оценивающим, а констатирующим. Как если бы он смотрел на сломанный прибор, который нужно починить за десять минут.

— План «А» отменён. Включается план «Б».

Я стояла и слушала, и мозг отказывался собирать информацию в единую картину, потому что каждое слово было отдельным ударом, отдельной катастрофой.

Сегодня. Два часа. Никакой подготовки. Никакой репетиции.

— Я не готова, — сказала я, и голос дрогнул, предательски, неприятно. — Ты сам сказал — репетиция, подготовка, я должна знать, как двигаться, как...

Адриан поднял руку — не резко, просто перекрыл поток слов жестом, который был окончательным:

— Времени нет.

Он произнёс это не как утешение и не как угрозу, а как констатацию факта, как если бы он сказал «сегодня вторник» или «на улице идёт снег».

Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что не смогу, что это невозможно, что я даже не знаю, как выглядит этот Серрано, но Адриан уже повернулся к Данте:

— Звони ему. Говори, что представитель Альварес Групп, хочешь обсудить вопрос перед завтрашней встречей. Просишься на ужин. Берёшь её с собой.

Данте кивнул — коротко, без вопросов — и достал телефон.

Я смотрела на него, на то, как его пальцы скользят по экрану, набирая номер, и внутри поднималась паника — не острая, не кричащая, а глухая, тупая, как если бы кто-то медленно закрывал крышку гроба, и ты видишь, как свет становится всё уже, уже, и вот-вот исчезнет совсем.

Данте поднёс телефон к уху, подождал пару гудков, и когда ответили, его голос изменился — стал теплее, легче, почти дружелюбным:

— Родриго? Данте Ривера, Альварес Групп... Да, верно, мы встречались в прошлом месяце на презентации... Слушай, я сегодня в городе, хотел перед завтрашней встречей лично...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пауза. Данте улыбнулся — не широко, но достаточно, чтобы это отразилось в голосе:

— У тебя ужин? Отлично, не хочу мешать, но если не возражаешь, мы могли бы подъехать ненадолго... Обсудить пару моментов... С девушкой, да...

Ещё одна пауза, и я видела, как Данте слегка расслабился, как плечи опустились на долю сантиметра — знак того, что всё идёт по плану.

— Спасибо, Родриго. Через полтора часа будем. До встречи.

Он опустил телефон, посмотрел на Адриана и кивнул — коротко, как подтверждение выполненной задачи.

Адриан кивнул в ответ, затем перевёл взгляд на меня:

— У тебя сорок минут. Душ, волосы, макияж, одежда. Данте проинструктирует тебя в машине. Всё остальное — как планировали. Только быстрее.

Сорок минут.

Я смотрела на него, и внутри всё кричало, билось, требовало остановить это, но слова застряли где-то между горлом и лёгкими, потому что я понимала: он не спрашивает, он не просит, он просто сообщает, что будет дальше, и моё согласие здесь не требуется.

— Я... — начала я и замолчала, потому что не знала, что сказать, что могло бы изменить ситуацию.

Адриан подошёл ближе, остановился в шаге от меня, и его присутствие стало осязаемым — не физически, а энергетически, как если бы воздух вокруг него был плотнее, тяжелее:

— Виктория, — сказал он тихо, и в его голосе не было жестокости, только та же холодная ясность, что всегда. — У тебя нет выбора. Ты это знаешь. Я это знаю. Поэтому прямо сейчас ты идёшь в ванную, приводишь себя в порядок, и через сорок минут вы выезжаете. Вопросы?

Я смотрела на него, на его лицо — спокойное, собранное, без тени сомнения — и вдруг поняла: он прав. У меня нет выбора. Не потому, что он меня заставляет, а потому, что система, в которую я встроена, не предполагает отказа. Я уже здесь. Я уже часть этого. И единственное, что мне остаётся, — это сделать то, что от меня требуется, и надеяться, что выживу.

— Нет, — выдохнула я. — Вопросов нет.

Адриан кивнул, удовлетворённый, и отступил на шаг:

— Хорошо. Данте, покажи ей, где ванная. Я подготовлю вещи.

Данте кивнул мне, и я пошла за ним, чувствуя, как ноги двигаются сами, как тело подчиняется командам, которые даёт не мозг, а что-то более древнее — инстинкт выживания, который говорит: делай, что говорят, и у тебя будет шанс.

Ванная была другой, больше, чем та в которой я была ранее, светлой, с белым мрамором и зеркалами во всю стену, и когда я вошла, то увидела своё отражение — бледное, с расширенными зрачками, с губами, которые слегка дрожали, — и не узнала себя.

Данте остановился у двери:

— Десять минут на душ. Не больше. Фен в шкафчике. Косметика там же. Не перестарайся — ты должна выглядеть естественно, не как на подиум.

Он говорил спокойно, методично, как инструктор, и от этого спокойствия внутри становилось ещё страшнее, потому что для него это была просто очередная операция, очередная задача, а для меня — точка невозврата.

— Данте, — позвала я, когда он уже разворачивался к выходу.

Он остановился, обернулся:

— Да?

— Если я облажаюсь... — начала я и не смогла закончить, потому что не знала, как сформулировать вопрос.

Данте посмотрел на меня долго, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на понимание:

— Ты не облажаешься, — сказал он тихо. — Потому что я буду рядом. И если что-то пойдёт не так — я вытащу тебя.

Он развернулся и вышел, закрыв дверь за собой, и я осталась одна с зеркалом, с водой, которую нужно включить, с часами, которые тикали, отсчитывая минуты до того момента, когда моя жизнь окончательно перестанет быть моей.

Я стянула одежду, встала под душ, и вода была горячей, почти обжигающей, и я стояла под ней, закрыв глаза, и пыталась не думать, не представлять, не проигрывать в голове все возможные сценарии, но мозг не слушался, он крутил картинки — кабинет, ноутбук, дверь, которая открывается, Серрано, который входит, его лицо, его вопрос, моя растерянность, мой страх, который я не смогу скрыть.

Десять минут прошли слишком быстро.

Я вышла из душа, закуталась в полотенце, нашла фен, включила его, и звук заполнил пространство, заглушая мысли, и это было облегчением — не думать, просто делать.

Волосы высохли, я нашла косметику — простую, качественную, не кричащую — и начала наносить тональный крем, тушь, помаду, и лицо в зеркале постепенно становилось более живым, более человеческим, но глаза оставались теми же — испуганными, потерянными.

Когда я вышла из ванной, Адриан ждал в гостиной.

На диване лежало платье.

На диване лежали чёрные шерстяные брюки прямого кроя, белый шёлковый топ с высоким горлом и поверх — тонкий кашемировый кардиган тёмно-бордового цвета. К ним рядом стояли элегантные чёрные ботинки на низком каблуке, кожа мягкая, но видно, что прочная. И маленькая чёрная сумочка-клатч на тонкой цепочке, достаточно вместительная, но не громоздкая.

Всё выглядело дорого, сдержанно и — что самое главное — адекватно декабрьскому вечеру. Не «девушка на вечеринке», а «спутница делового человека на камерном ужине в частном доме». Это было даже страшнее — настолько продуманной была каждая деталь.

— Переоденься, — сказал Адриан, не поднимая взгляда от телефона. — Быстро.

Я взяла платье, вернулась в спальню, закрыла дверь и начала одеваться.

Ткань брюк была плотной, тёплой, но не грубой. Они сидели идеально, как будто сшиты по мерке. Топ скользнул по коже, кардиган был невесомым, но тёплым. Ботинки оказались на удивление удобными. Каблук был низким, устойчивым, я могла в них быстро ходить, даже бежать, если понадобится. Я сделала несколько шагов по спальне — бесшумно, уверенно.

Я посмотрела на себя в зеркало — и увидела другую девушку. Не студентку в джинсах, не куклу в вечернем платье, а кого-то взрослого, собранного, того, кто принадлежит этому миру дорогих тканей и тихих сделок. Это был не костюм для вечеринки. Это была униформа для миссии.

Иллюзия была полной. И от этого — невыносимой.

Я вышла в гостиную.

Адриан поднял взгляд, окинул меня быстрым, оценивающим взглядом — от ботинок до укладки волос — и кивнул одним коротким движением:

— Хорошо. Данте, посмотри.

Данте обернулся. Его взгляд был профессиональным, без эмоций, но я заметила, как он слегка кивнул, будто отметив, что деталь соответствует техническому заданию.

— Сойдёт, — сказал он. — Не привлекает лишнего внимания. Тепло.

Адриан подошёл к столу, взял маленькую коробочку, открыл её и достал что-то крошечное, почти невидимое — наушник.

— Правое ухо, — сказал он, протягивая. — Вставь глубоко. Он должен сидеть плотно, но не давить.

Я взяла наушник — он был тёплым от его пальцев — и вставила в ухо, осторожно, боясь протолкнуть слишком глубоко или уронить.

— Слышишь меня? — спросил Адриан тихо, и его голос раздался у меня в голове — не громко, но чётко, будто он стоял вплотную.

Я вздрогнула от неожиданности, но кивнула.

— Отвечай словами.

— Да, — выдавила я. Голос в наушнике продублировался эхом — моё собственное, испуганное «да» звучало изнутри и снаружи одновременно.

— Сейчас проверим связь в машине. Если будут помехи — скажешь.

Он взял флешку — маленькую, чёрную, обычную — и протянул мне:

— Правый USB-порт. Вставляешь до щелчка. Ждёшь, пока я скажу «готово». Вытаскиваешь. Всё. Не прикасайся больше ни к чему. Даже если экран погаснет или что-то мигнёт — это не твоя забота.

Я взяла флешку. Она была лёгкой, но в моей руке она весила тонну.

— Спрячь в сумку. В специальный карман внутри, — скомандовал Адриан. — Чтобы не потерялась и не звенела.

Я открыла клатч. Внутри, за подкладкой, действительно был плоский кармашек на молнии. Я засунула флешку туда. Она легла идеально, не выступая.

— У тебя будет примерно десять минут на всё, — сказал Адриан, глядя на часы. — Теперь слушай. Данте в машине даст тебе легенду. Ты запоминаешь. Не зубришь — запоминаешь, как свою жизнь.

Данте уже двигался к двери.

— Когда приедете, — продолжил Адриан, следуя за ним, но глядя на меня, — ты держишься за его руку. Не цепляешься — касаешься. Ты гордишься им. Ты счастлива быть с ним. Это твоё состояние на весь вечер.

Мы вышли в коридор. Лифт ждал.

— В доме Серрано ты не пьёшь больше одного бокала. От второго отказываешься с улыбкой. У тебя будет окно. Используй его.

Мы вошли в лифт. Адриан нажал кнопку подземного гаража.

— Если что-то пойдёт не так, — продолжил он, не отпуская, — если услышишь шаги, голоса, любой звук, который не вписывается в план — ты не прячешься. Ты выходишь навстречу. Улыбаешься. Говоришь: «Извините, искала туалет, ваш дом — лабиринт». Импровизируешь и позволяешь себя вывести. Никакой паники. Никаких оправданий. Ты просто глупая, потерявшаяся девушка, которая выпила лишнего. Это твоя лучшая и единственная защита.

Лифт остановился. Двери открылись в подземный гараж — прохладный, полутемный, пахнущий бетоном и бензином.

У стойки ждала машина. Не та, на которой мы приезжали. Другая — серебристый седан бизнес-класса, дорогой, но не кричащий. Идеальный автомобиль для молодого успешного партнёра инвестиционного фонда.

Адриан стоял у лифта. Не махал, не кивал. Просто смотрел. Его фигура в полумраке гаража выглядела как столб — неподвижный, незыблемый, источник гравитации, к которому я теперь была привязана невидимой нитью.

Он останется здесь, будет слышать всё через наушник, но не увидит, не почувствует, насколько мне страшно.

— Адриан, — позвала я, сама не зная зачем.

Его лицо было бесстрастным.

— Да?

Я открыла рот — и не нашла слов. Что я могла сказать? «Не заставляй меня»? «Я боюсь»? «Помоги мне»?

— Ничего, — выдохнула я.

Он смотрел на меня ещё секунду, затем кивнул, и в этом кивке не было ничего — ни гнева, ни одобрения, ни сожаления. Была только констатация: диалог окончен.

— Удачи.

Двигатель завёлся с тихим урчанием, и мы поехали.

Машина выехала из гаража, проскользнула мимо шлагбаума, вырулила на ночную улицу. Город поплыл за окном — огни, витрины, люди. Нормальная жизнь, которая продолжалась там, снаружи, в то время как здесь, внутри этой машины, шла подготовка к тихому, невидимому взрыву.

— Сейчас слушай внимательно, — сказал Данте, и его голос в салоне прозвучал как единственная нить, связывающая меня с реальностью. — Ты идёшь не на подвиг, ты идёшь на работу. Сделаешь её хорошо — и ми вернемся обратно.

Ложная опора

— Родриго Серрано, — начал Данте, не отрывая взгляда от дороги. — Пятьдесят два года. Бизнесмен. Официально — недвижимость, логистика, несколько легальных проектов. Неофициально — серые схемы, отмывание, связи с людьми, с которыми Адриану нужно разобраться.

Он говорил спокойно, методично, как если бы читал досье, и я слушала, пытаясь запомнить, но информация не укладывалась, распадалась на отдельные куски, которые не складывались в картину.

— Сегодня у него ужин, — продолжил Данте. — Человек восемь, может десять. Деловые партнёры, пара жён. Обстановка полуофициальная. Ты идёшь как моя девушка. Твоё имя — Лиссана, но можешь представиться Лис, если спросят. Ты студентка, архитектурный факультет. Мы встречались полгода. Всё просто, близко к правде, чтобы не запутаться.

Я кивнула, сжимая клатч сильнее.

— Я буду разговаривать с Серрано о бизнесе, — сказал Данте. — Буду отвлекать его. Минут через двадцать-тридцать после начала ужина ты встанешь, скажешь, что ищешь туалет. Я покажу направление, ты поднимешься наверх. Адриан будет на связи, он скажет, когда идти, когда входить в кабинет. Ты просто слушаешь его и делаешь, что он говорит.

— А если кто-то остановит меня? — спросила я тихо.

— Улыбаешься, говоришь, что ищешь уборную. Если спросят, зачем наверху, — скажешь, что внизу была занята, решила поискать другую. Всё просто. Ты немного выпила, ты гостья, ты имеешь право перемещаться по дому.

Он говорил так уверенно, так спокойно, будто всё уже было много раз отработано, и я вдруг поняла: может, так и есть. Может, он делал это раньше, с другими людьми, в других домах, и для него это просто ещё одна операция в длинном списке.

— Виктория, — позвал Данте, и я обернулась. — Посмотри на меня.

Я посмотрела.

Его лицо было серьёзным, собранным, но в глазах была та же странная мягкость, что и раньше:

— Ты справишься, — сказал он. — Я знаю, что тебе страшно, но страх — это нормально. Главное — не дай ему управлять тобой. Дыши ровно, двигайся спокойно, слушай Адриана. И помни: если что-то пойдёт не так — я буду внизу. Я не оставлю тебя здесь.

Я смотрела на него, и внутри что-то дрогнуло — не успокоилось, а просто немного разжалось, как кулак, который сжимали слишком долго.

— Спасибо, — прошептала я.

Он кивнул и вернулся к дороге.

Мы ехали ещё минут двадцать, и город постепенно менялся — становился тише, элегантнее, дома росли, окна светились теплее, и я понимала, что мы въезжаем в тот район, где живут люди, для которых деньги — не проблема, а инструмент.

Данте свернул на узкую улицу, затем ещё на одну, и остановил машину у высокого забора с коваными воротами.

— Это здесь, — сказал он.

Я посмотрела на ворота, за которыми виднелся особняк — белый камень, высокие окна, тёплый свет изнутри — и сердце ёкнуло, провалилось куда-то вниз, в живот.

— Проверка связи, — раздался голос Адриана у меня в ухе, и я вздрогнула, забыв на секунду о наушнике. — Виктория, ты меня слышишь?

— Да, — выдохнула я.

— Хорошо. Данте, включи камеру.

Данте достал телефон, включил что-то, и я поняла: Адриан сейчас видит всё, что видит Данте. Он с нами. Невидимый, но присутствующий.

— Всё чисто, — сказал Адриан. — Заходите. Виктория, дыши ровно. Улыбайся. Ты — просто девушка, которая пришла на ужин с парнем. Ничего больше.

Данте вышел из машины, обошёл, открыл мою дверь, протянул руку.

Я взяла его руку — тёплую, твёрдую — и встала, чувствуя, как ноги дрожат, как ботинки на каблуке кажутся неустойчивыми.

Данте не отпустил мою руку. Он переплёл пальцы с моими — крепко, уверенно — и потянул за собой к воротам.

— Мы пара, — прошептал он. — Помни. Мы вместе.

Я кивнула, сжимая его руку в ответ, и мы пошли к воротам, которые медленно, беззвучно открывались перед нами, впуская в мир, из которого выхода может не быть.

Ворота закрылись за нами с тихим, но окончательным металлическим вздохом. Звук был не громким, но он отрезал улицу, город, прежнюю жизнь — всё, что оставалось за этими коваными прутьями, покрытыми инеем. Теперь мы были внутри. В мире Серрано.

Особняк возвышался перед нами — не помпезно, а с той сдержанной уверенностью, которая дороже любых колонн. Свет из высоких окон падал на ухоженную дорожку, подсвечивая гравий, который хрустел под ногами Данте и моими ботинками. Хруст был слишком громким в вечерней тишине, каждый шаг — предательским объявлением о нашем прибытии.

Данте не отпускал мою руку. Его пальцы были тёплыми, хватка — уверенной, но не сжимающей. Он вёл меня, и я чувствовала, как наше переплетённые руки качаются в такт шагам — синхронно, как у пары, которая давно вместе. Иллюзия близости. Самая важная часть костюма.

— Дыши, — прошептал он, не глядя на меня. — Твоё лицо — как стекло. Сгладь его.

Я попыталась расслабить челюсть, приподнять уголки губ. Получилась не улыбка, а её тень, но, возможно, с расстояния в несколько метров этого будет достаточно.

Дверь открылась прежде, чем мы до неё дошли. На пороге стоял не дворецкий в ливрее, а мужчина лет сорока в тёмном костюме, с внимательными, быстро оценивающими глазами. Охранник. Но охранник, обученный выглядеть как персонал.

— Господин Ривера, — произнёс он, кивнув Данте. Голос был нейтральным, вежливым. Его взгляд скользнул по мне — быстрый, сканирующий. Фиксировал лицо, одежду, позу. Не задерживался. — Добро пожаловать. Господин Серрано ждёт вас в гостиной.

Мы вошли.

Тепло и запах встретили нас в прихожей — не парфюм, а смесь старого дерева, воска для пола и чего-то сладковатого, возможно, дыма дорогой сигары. Воздух был сухим, тёплым, после декабрьского холода он обжёг щёки. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от холода, а от резкого перепада. От контраста между уличной ночью и этим тёплым, освещённым коконом.

Мужчина помог мне снять кардиган. Его пальцы коснулись ткани без лишней фамильярности, профессионально. Он повесил его в шкаф, рядом с несколькими другими пальто и шубами. Моё кашемировое бордо выглядело скромно на их фоне, но не чужеродно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Из гостиной доносился гул голосов — не громкий, приглушённый дорогими коврами и тканями. Смех, звон бокалов, ровный гул беседы. Обычные звуки вечера. Для меня они звучали как рёв толпы на стадионе.

Данте снова взял меня за руку.

— Улыбайся, — прошептал Данте, и я попыталась, но губы дрожали, и улыбка получилась натянутой, неестественной.

— Расслабь лицо, — добавил он тише. — Ты счастлива быть здесь. Помни.

Гостиная была большой, но не пустой. Около десяти человек — мужчины в элегантных костюмах, женщины в сдержанных, но безупречных нарядах. Никаких декольте до пупка и блёсток. Здесь ценилась не броскость, а качество. Шёлк, кашемир, идеальный крой. Я почувствовала благодарность к Адриану за мой комплект — я не выделялась.

— Данте! — раздался голос — тёплый, уверенный — и из группы у камина отделился мужчина.

Родриго Серрано.

Он был высоким, около пятидесяти, с седеющими волосами, зачёсанными назад, в идеально сидящем костюме, и его лицо было открытым, дружелюбным, таким, какое бывает у людей, которые привыкли нравиться, потому что это часть их работы.

Он улыбнулся — широко, искренне, что было неожиданно. В его улыбке не было ни намёка на того хищного дельца, которого я представляла, слушая Данте. Это был хозяин, радующийся гостям.

Мужчина подошёл к нам, протянул руку Данте, и они обменялись рукопожатием — крепким, коротким, деловым.

— Рад, что ты смог заехать, — сказал Серрано, и его взгляд скользнул на меня — быстро, оценивающе, но не грубо. — А это?..

— Лиссана, — сказал Данте, и его рука скользнула на мою талию — не собственнически, а естественно, как если бы это было привычным жестом. — Моя девушка.

Все взгляды в комнате плавно, без нажима, перешли на меня. Не десять пар глаз, а, казалось, сто. Я почувствовала, как жар от камина достигает моего лица. Улыбайся. Я подняла губы. Натянула уголки. Надеялась, что это выглядит естественно.

— Очаровательна, — сказал Серрано, беря мою руку. Он не поцеловал её, а мягко пожал — его ладонь была сухой, тёплой.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах на долю секунды дольше вежливого. Не как мужчина, оценивающий женщину, как коллекционер, оценивающий новый предмет.

— Данте скрывал такую жемчужину. Добро пожаловать в мой дом, Лиссана.

— Спасибо, — выдавила я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось, но не сломался.

— Архитектура, говорил Данте? — спросил Серрано, и в его глазах промелькнул интерес — не поддельный, а вежливый, светский.

— Да, — кивнула я. — Третий курс.

— Прекрасно! — Он обвёл рукой комнату. — Тогда ты оценишь этот дом. Архитектор — итальянец, работал три года. Каждая деталь продумана.

Я попыталась улыбнуться шире:

— Видно. Очень… гармонично.

Слово вырвалось само, и я поняла, что сказала правильно, потому что Серрано кивнул, довольный.

— Проходите, чувствуйте себя как дома. Бокал вина? Шампанского?

— Вино, спасибо, — сказал Данте.

— Мне тоже, — добавила я, потому что отказ привлёк бы внимание.

Серрано жестом подозвал помощника, который материализовался словно из воздуха, и через минуту в моей руке был бокал — лёгкий, холодный, с красным вином, которое блестело в свете люстры, как жидкий рубин.

Он повёл нас в круг. Представления были быстрыми, светскими. «Маркос, мой партнёр… Антонио, банкир… Элена, его жена… Изабель…» Имена и лица сливались в одно пятно улыбок и кивков.

Я улыбалась в ответ, кивала, говорила «приятно познакомиться» и чувствовала, как внутри всё замирает. Мой мозг отказывался запоминать. Он был занят только одним: считать секунды и следить за тем, чтобы не выдать себя дрожью в руках.

Один из мужчин, Маркос — коренастый, с внимательными глазами цвета мокрого асфальта — изучал меня чуть пристальнее остальных.

— Лиссана… необычное имя. Скандинавское?

— Испанское, на самом деле, — ответила я автоматически, вспоминая легенду, которую Данте вложил мне в голову за десять минут в машине. — Бабушка была из Севильи.

— Ах, Севилья! — оживилась Изабель, женщина в элегантном сером платье. — Вы бывали?

Ловушка. Я не была там. Легенда этого не предусматривала.

— К сожалению, ещё нет, — улыбнулась я, надеясь, что в голосе звучит лёгкое сожаление, а не паника. — Но это в планах. Сейчас больше времени отнимает учёба.

— И планируете работать по специальности? — вступил Серрано, предлагая мне бокал закуску с подноса.

Его пальцы коснулись моих, когда я брала таратлетку. Контакт был мимолётным, но я вздрогнула изнутри.

— Надеюсь, — сказала я, и слова шли сами, автоматически, потому что я рассказывала не о себе, а о той девушке, которой должна была быть. — Мне нравится проектировать пространства. Видеть, как идея становится формой.

— Сложная профессия, — заметил Антонио-банкир. — Много математики. Вы не боитесь цифр?

— Цифры честнее людей, — сказала я, и фраза вылетела сама собой, каким-то глупым, заученным клише. Я тут же пожалела.

Но Серрано рассмеялся — искренне, громко.

— Мудро! Очень мудро для такой юной леди. Данте, ты где такую нашёл?

Данте обнял меня за плечи — лёгкий, владеющий жест. Его пальцы слегка сжали моё плечо. Поддержка или напоминание.

— Повезло, — сказал он просто, и в его голосе прозвучала та самая нежность, которая заставляет поверить в легенду.

Я прислонилась к нему на долю секунды, позволив жесту выглядеть естественным. Его тело было тёплым, твёрдым. Опора. Ложная.

Я сделала глоток вина. Оно было терпким, густым, и я почувствовала, как тепло разливается по груди, чуть притупляя страх.

— Не пей быстро, — прошептал Данте, наклонившись ко мне, будто говорит что-то нежное. — Одного бокала хватит.

Я кивнула, и мы продолжали стоять, разговаривать, и минуты текли медленно, вязко, и я ловила себя на том, что начинаю считать — сколько прошло, сколько осталось до того момента, когда мне нужно будет подняться наверх.

Голос Адриана в наушнике молчал. Но я знала, что он слышит всё — каждое слово, каждый вздох, каждый стук моего сердца, который, казалось, был слышен даже здесь, в этой гостиной, среди смеха и звона бокалов.

— Проходите к столу, — объявил Серрано, хлопнув в ладоши. — Ужин подан.

Гости начали двигаться к соседней комнате — столовой, которую я увидела краем глаза: длинный стол, накрытый белой скатертью, свечи, серебро, и всё это выглядело так идеально, так правильно, будто декорации к фильму о жизни, которой я никогда не жила.

Данте взял мою руку, переплёл наши пальцы, и мы пошли вместе с остальными, и я чувствовала, как каждый шаг приближает меня к тому моменту, когда придётся действовать, и от этого внутри всё сжималось, готовясь к прыжку, от которого нельзя отказаться.

Мы сели за стол — Данте рядом со мной, Серрано во главе, остальные гости распределились по местам, и помощники начали разносить первое блюдо — какой-то лёгкий салат, изящно выложенный на тарелках.

Я взяла вилку, попробовала — не чувствуя вкуса, просто двигая челюстями, потому что нужно было выглядеть нормально, естественно, как все остальные.

Разговор за столом тёк ровно, без напряжения — деловые шутки, лёгкий флирт между супругами, обсуждение последних новостей из мира финансов, и я сидела, слушала, иногда кивала, и всё это время ждала.

Ждала голоса Адриана, который скажет: «Иди».

— …абсолютно согласен, Родриго, но риски нужно хеджировать, — говорил Данте, наклонившись к Серрано.

Он говорил уверенно, сыпал терминами, его жесты были убедительными. Он был идеален. И от этого мне стало ещё страшнее. Если он так легко вживается в роль, то и я должна.

А я — не могу. Я была куском дерева, которому приказали притвориться живым.

Прошло пятнадцать минут. Возможно, двадцать. Время в этом тёплом, ярком аду растягивалось и сжималось одновременно. Каждая минута была вечностью, но я боялась, что их уже прошло слишком много, что окно для моего ухода закрывается.

И тогда Данте встретился со мной взглядом. Непродолжительно. Всего на секунду. И кивнул почти незаметно. Сигнал, это определенно был он.

Моё сердце провалилось куда-то в ботинки.

— Извините, — сказала я, и голос снова прозвучал тихо, но, кажется, достаточно уверенно. — Не подскажете, где здесь дамская комната?

Серрано улыбнулся.

— Конечно, дорогая. Вот там, за той дверью, коридор, первая справа. Но если та будет занята — наверху есть ещё одна. Лестница вон там. Не заблудитесь?

Последнее прозвучало как шутка. Я заставила себя рассмеяться — коротко, естественно.

— Постараюсь.

Я почувствовала, как Данте слегка сжимает мою руку перед тем, как отпустить. Удачи мне.

Я встала, чувствуя, как ноги становятся ватными, как каждый взгляд, который скользнул по мне, весит тонну, и пошла к выходу из столовой, стараясь идти не быстро, не медленно, просто обычным шагом девушки, которой нужно в туалет.

Каждый шаг по паркету отдавался в висках. Ботинки, такие удобные и бесшумные в спальне Адриана, теперь казались громкими, как сапоги солдата. Я миновала дверь в коридор, который указал Серрано, и направилась прямо к лестнице.

Лестница была шире, чем казалось издалека. Ступени были покрыты плотным тёмным ковром, заглушавшим шаги. Я поднялась на первую площадку. Потом на вторую. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать.

— Иди, — сказал Адриан в наушнике. — Медленно. Не оглядывайся.

Верхний этаж встретил меня тишиной и полумраком. Длинный коридор с несколькими дверьми по обе стороны. Освещение — приглушённые бра на стенах. Где-то вдали доносилась тихая классическая музыка — возможно, из динамиков. Где кабинет?

Я повернула голову и замерла.

В конце коридора, спиной ко мне, стояла женщина. Горничная? Гостья? Она что-то поправляла в вазе с цветами на консоли. Она не обернулась. Но её присутствие было как стена.

— Иди в туалет. По легенде, — прошипел в наушнике голос Адриана. Он был тихим, но чётким. Командным. — Первая дверь справа. Зайди и закройся. Жди.

Я повернула направо, отворила первую дверь. Внутри была маленькая, изысканная дамская комната — зеркало, раковина, туалет. Я зашла, закрыла дверь, повернула ключ. Звук щелчка был громким в тишине.

Я прислонилась к двери, закрыла глаза. В ушах гудело. Я слышала свой собственный прерывистый выдох.

— Глубоко вдохни и выдохни. Три раза, — скомандовал Адриан.

Я послушалась. Воздух вошёл в лёгкие, обжёг, вышел. Повторила. Сердцебиение немного замедлилось. Не успокоилось — просто отступило от самой грани паники.

— Женщина ушла. Коридор чист. Через десять секунд выходи. Иди прямо ко второй двери слева. Не беги. Иди как к туалету, который не нашла здесь.

Я сосчитала до десяти. Каждая цифра была тяжёлой, как свинцовая гиря. На «десять» я повернула ключ, открыла дверь.

Коридор был пуст. Женщина исчезла. Музыка всё так же тихо лилась из невидимых динамиков.

Я пошла. Мои шаги были мягкими, но в тишине они казались мне оглушительными. Первая дверь слева… мимо. Вот вторая.

Дверь кабинета.

Она была из тёмного, почти чёрного дерева, с массивной латунной ручкой. Выглядела точно так, как на фотографиях. Замок был старомодным, ключевым.

Потянула за ручку — она поддалась легко, без скрипа, и дверь открылась, впуская меня внутрь.

И я вошла в кабинет.

Флешка

— Закрой дверь, — сказал Адриан. — Не на замок. Просто прикрой.

Я закрыла дверь, и звук щелчка был таким громким в тишине, что я замерла, прислушиваясь, но снизу не доносилось ничего, кроме далёкого гула голосов.

Комната была меньше, чем я представляла. Высокие книжные полки до потолка, заставленные тяжёлыми томами в одинаковых переплётах. Массивный письменный стол из тёмного дерева, заваленный аккуратными стопками бумаг. И на нём — ноутбук.

— Подойди к столу, — скомандовал Адриан. — Открой ноутбук.

Я подошла, положила руку на крышку ноутбука — холодная, гладкая — и открыла её. Я видела свои руки, протянувшиеся к ноутбуку, но не чувствовала их. Они были чужими, инструментами, которые держал кто-то другой.

Экран загорелся — голубоватый свет, яркий, почти болезненный в темноте — и я увидела рабочий стол, иконки, файлы.

— Флешку, — скомандовал Адриан. — Правый порт. Сейчас.

Я открыла клатч дрожащими пальцами. Замок молнии заел на секунду, и от этого крошечного сопротивления внутри что-то оборвалось. Я рванула сильнее. Молния расстегнулась с резким звуком, который эхом отозвался в тихой комнате.

Я достала флешку из сумочки, и руки дрожали так сильно, что я едва не уронила её, но сжала сильнее, поднесла к ноутбуку, нашла USB-порт справа и вставила.

Щелчок.

Тихий, почти незаметный, но для меня — как выстрел.

— Хорошо, — сказал Адриан. Голос был ровным, но в нём прозвучало лёгкое, едва уловимое удовлетворение. — Теперь жди. Не трогай ничего. Стой и смотри на дверь.

Я стояла, глядя на экран, и видела, как появилось окно — маленькое, с полосой загрузки, которая ползла медленно, мучительно медленно, и я считала секунды, чувствуя, как каждая из них длится вечность.

Тридцать секунд.

— Сорок пять секунд прошло. Минута. Всё в порядке. Дыши, Виктория. Ты на полпути.

Его слова были верёвкой, брошенной в колодец, на дне которого я тонула. Я цеплялась за них. Вдыхала на «вдох», выдыхала на «выдох». Моё сердце всё ещё колотилось, но теперь это был не хаотичный стук, а ритмичный, глухой гул, отсчитывающий время, оставшееся мне в этой комнате.

Полторы.

Я смотрела на щель под дверью, на узкую полоску тёплого света из коридора. И слушала.

Слушала тиканье старинных часов на камине. Слушала гул в своих ушах. Слушала голос Адриана, который начал отсчёт.

— Ещё немного, — сказал Адриан. — Держись.

Я стояла, и тишина вокруг была абсолютной, и вдруг — шаги.

Внизу.

На лестнице.

Кто-то поднимался.

— Адриан, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Кто-то идёт.

— Слышу, — ответил он, и в его голосе не было паники, только концентрация. — Ещё тридцать секунд. Стой.

Шаги становились громче.

Ближе.

Я смотрела на дверь, на полоску света под ней, и видела, как тень скользнула по полу — кто-то прошёл мимо, не останавливаясь.

Я выдохнула, но облегчение длилось секунду, потому что шаги остановились.

Где-то рядом.

Слишком рядом.

— Адриан, — прошептала я снова, и в голосе была паника, которую я больше не могла скрыть.

— Десять секунд, — сказал он. — Не двигайся.

Полоса загрузки дошла до конца.

Окно исчезло.

— Вынимай флешку, — скомандовал Адриан. — Быстро.

Я выдернула флешку, сунула в сумочку, закрыла ноутбук, и в этот момент дверь открылась.

Я обернулась.

В проёме стоял мужчина.

Не Серрано.

Кто-то другой — моложе, лет тридцати пяти, в тёмной рубашке, с коротко стриженными волосами и взглядом, который был холодным, оценивающим.

Он смотрел на меня несколько секунд, не говоря ни слова, и я чувствовала, как внутри всё проваливается, как страх сжимает горло так, что невозможно вдохнуть.

— Извините, — выдавила я, и голос прозвучал тонко, испуганно, и это было хорошо, потому что так и должна была звучать девушка, которую застали там, где не надо. — Я… искала уборную. Ваш дом — лабиринт, я заблудилась.

Мужчина не ответил сразу. Он продолжал смотреть, и я видела, как его взгляд скользнул по кабинету, по столу, по ноутбуку, который я только что закрыла.

— Туалет внизу, — сказал он наконец, и голос его был ровным, без эмоций. — Направо от холла.

— Спасибо, — прошептала я, делая шаг к двери. — Простите, я не хотела…

Он отступил, пропуская меня, и я прошла мимо него, чувствуя, как его взгляд впивается в спину, как каждый мой шаг может быть последним.

Я вышла в коридор, пошла к лестнице, и ноги двигались сами, автоматически, потому что мозг отключился, осталась только одна мысль: уйти, спуститься, вернуться к Данте, к свету, к людям.

— Спокойно. Вниз, в туалет. Промой руки и возвращайся к Данте.

Я делала всё, как он говорил, на автомате. Я пошла к туалету. Мои ноги несли меня сами, но походка была странной, деревянной, как у марионетки. Я вошла, включила свет, заперлась. Увидела в зеркале своё лицо — бледное, с огромными тёмными глазами, с каплями пота на висках. Я открыла кран, подставила ладони под ледяную воду. Потом плеснула себе в лицо. Холод обжёг кожу, принеся короткое, жестокое облегчение.

— Хорошо, — сказал Адриан. Его голос снова был полностью под контролем. — Теперь вернись к столу. Улыбайся.

Я вытерла лицо полотенцем, поправила волосы. В зеркале я снова стала Лиссаной — слегка уставшей, может быть, но не той, кто только что совершил кражу. Я сделала глубокий вдох, вышла в коридор.

Шум голосов из столовой снова накрыл меня, как тёплая волна. Я прошла к своему месту. Данте посмотрел на меня. Его взгляд был быстрым, вопрошающим. Я едва заметно кивнула.

— Всё хорошо? — спросил Серрано, и в его голосе была вежливая забота.

— Да, спасибо, — кивнула я. — Просто… немного заблудилась. Большой дом.

Он рассмеялся:

— Да, я сам иногда теряюсь!

Разговор вернулся к прежней теме, и я сидела, держа бокал, и чувствовала, как внутри всё дрожит, как адреналин медленно отпускает, оставляя после себя пустоту и усталость.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Молодец, — прошептал Адриан в наушнике. — Ты справилась.

Но я не чувствовала облегчения.

Потому что мужчина, который застал меня в кабинете, всё ещё был где-то наверху.

И его взгляд — холодный, оценивающий — всё ещё преследовал меня.

***

Ужин тянулся. Десерт — лёгкий, воздушный — кофе, ликёры. Я сидела, поднимала ложку ко рту, кивала, когда это было нужно, и чувствовала, как тяжесть в сумочке на коленях тянется к полу, словно свинцовый шар.

Каждый смех Серрано отдавался в висках тупым ударом. Каждый его взгляд — а он поглядывал на меня всё чаще — казался не вежливым интересом, а прицельным. Он знает? Нет, не может. Но тот мужчина наверху… он мог что-то сказать.

Адриан в наушнике молчал. Его часть работы была окончена. Теперь моя роль заключалась в том, чтобы доиграть этот вечер до конца. Чтобы никто ничего не заподозрил.

Данте заговаривал его мастерски. Говорил о новых рыночных трендах, задавал уточняющие вопросы, кивал с видом человека, который вот-вот вложит миллионы. Серрано всё больше оживлялся, погружаясь в деловой азарт. Его внимание от меня отвлекалось. Но я всё равно ловила себя на том, что сжимаю ножки стула под столом так, что пальцы немели.

Наконец, Серрано откинулся на спинку стула, удовлетворённо выдохнув.

— Превосходно, просто превосходно. Данте, твои идеи… они свежи. Мне нравится. Надо обсудить это подробнее.

— Конечно, Родриго. В любой удобный день.

— Как насчёт ланча в четверг? В моём клубе. Привози и Лиссану, — он кивнул в мою сторону, и его улыбка была тёплой, гостеприимной. — Будет скучно без такой прекрасной сеньориты.

Меня передёрнуло. Ещё раз. Войти в этот мир снова. Улыбаться. Лгать.

— С удовольствием, — сказал Данте, не моргнув глазом. Его рука легла поверх моей на столе — влажный, успокаивающий жар. — Если, конечно, она не против.

Все взгляды снова устремились ко мне. Я заставила уголки губ поползти вверх.

— Буду рада, — прошептала я. Голос звучал прилично. Пусто, но прилично.

Прощание было тёплым, затяжным. Серрано проводил нас до прихожей, шутил, жал руки. Когда его ладонь снова сомкнулась вокруг моей, я почувствовала не тепло, а холодный, липкий ужас. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно.

— До встречи в четверг, Лиссана. Надеюсь, в следующий раз мой дом покажется вам менее запутанным.

В его гладах мелькнуло что-то. Шутка? Или намёк? Я не смогла прочитать. Просто улыбнулась, кивнула и поспешила за Данте, который уже принимал из рук охранника мой кардиган.

Холодный ночной воздух за дверью ударил, как пощёчина. Я вдохнула его жадно, глубоко, пытаясь смыть с себя запах дома, вина, лжи. Данте молча вёл меня к машине. Его хватка была твёрдой, направляющей. Он открыл мне дверь, я рухнула на сиденье. Мир за окном поплыл, окрашенный в жёлтые и красные пятна уличных фонарей.

Только когда машина тронулась и особняк Серрано скрылся за поворотом, Данте выдохнул — долго, с силой.

— Блядь, — произнёс он тихо, не как ругательство, а как констатацию факта, сброшенного напряжения.

Я сидела, прижав сумочку с флешкой к животу, и смотрела в окно, не видя ничего.

— Ты слышал? — спросила я, не оборачиваясь. Голос был хриплым.

— Всё, — ответил Данте. — Общая частота. Он был рядом? Этот… кто вошёл?

— Да. Прямо в дверь. Когда я уже вынимала флешку.

— И?

— И… я сказала, что заблудилась. Ищу туалет.

— Он поверил?

Я закрыла глаза, снова увидела того мужчину. Его холодный, выжидающий взгляд. Отсутствие удивления.

— Не знаю. Он просто сказал, где туалет и ушёл.

Данте кивнул, обдумывая. Его пальцы постукивали по рулю.

— Скорее всего, охрана. Обычная проверка. Если бы что-то было не так, мы бы не уехали так легко. Адриан молчит, значит, всё чисто.

— Адриан молчит, — повторила я, и это прозвучало как обвинение.

Машина ехала по ночному городу. Тишина между нами была густой, насыщенной невысказанным. Я не могла молчать. Слова рвались наружу, давящие, острые.

— Он… он смотрел на ноутбук. Потом на меня. Как будто знал. Как будто ждал.

— Если бы знал, ты бы сейчас не сидела здесь, — отрезал Данте, но в его голосе не было утешения. Был холодный расчёт. — Он бы либо задержал тебя, либо поднял тревогу. Ничего этого не произошло. Ты справилась.

— Справилась, — пробормотала я, глядя на свои руки. Они всё ещё слегка дрожали. — Я… я закрыла ноутбук. В последнюю секунду. Он открыл дверь, а я уже… уже поворачивалась.

— У тебя было пять секунд, — сказал Данте, и это прозвучало как одобрение высшей пробы. — Пять секунд между извлечением флешки и его появлением. Ты использовала их правильно.

Я не ответила. Какая разница, правильно или нет? Я была там. Я сделала это и теперь этот человек, его лицо, его молчание — всё это прилипло ко мне, как второй слой кожи. Грязный, липкий.

Мы подъезжали к дому Адриана. Охранник у ворот, узнав машину, беззвучно пропустил нас. Подъезд, лифт, знакомый коридор — всё это пронеслось как в тумане. Я шла за Данте, чувствуя, как ноги вот-вот подкосятся. Не от страха теперь. От опустошающей, костной усталости.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Мы вошли.

Адриан сидел в кресле в гостиной, спиной к нам. На стеклянном столе перед ним лежал ноутбук, рядом — небольшая техническая коробка с проводами. Он не обернулся.

— Закрой дверь, — сказал он ровно.

Данте закрыл.

— Флешка, — произнёс Адриан, наконец поворачиваясь. Его лицо было бледным в свете монитора, глаза — прищуренными от концентрации. Он протянул руку.

Я подошла, открыла клатч. Мои пальцы нашли тот самый потайной карман. Флешка выскользнула оттуда, всё ещё тёплая. Я положила её в его раскрытую ладонь. Он даже не взглянул на неё, просто сжал в кулаке и повернулся к столу.

— Отчёт, — сказал он Данте. — Кратко.

Данте начал говорить ровным, неэмоциональным тоном: время входа, состав гостей, поведение Серрано, момент моего ухода, моё возвращение, разговор о четверге. Адриан слушал, не перебивая, вставляя флешку в свой ноутбук. На экране замигали строки кода.

Когда Данте упомянул мужчину в кабинете, Адриан поднял голову. Его взгляд устремился на меня.

— Мужчина. Лет тридцать пять. Короткие тёмные волосы. Тёмная рубашка, без пиджака. Взгляд… холодный. Не служащий. Не гость. Может охрана, но… не формальная.

— Лицо?

Я попыталась вспомнить, но черты расплывались. Осталось только ощущение — острая, колючая внимательность.

— Не запомнила. Только… глаза. Светлые. Серые, кажется.

Адриан кивнул, как будто этого было достаточно, и снова погрузился в экран.

— Его зовут Леон, — сказал он через минуту, не отрывая взгляда от монитора. — Глава внутренней безопасности Серрано. Бывший военный. Не любит шум. Работает на него шесть лет. — Он сделал паузу. — Твоя реакция была адекватной. Заблудившаяся гостья. Он купился или сделал вид.

Последние слова повисли в воздухе. Или сделал вид. От этой мысли по спине снова побежали мурашки.

— Значит… проблема? — спросил Данте.

— Потенциальная, — ответил Адриан. — Но не критическая. Если бы он был уверен, он бы действовал. Не отпустил бы её. — Он щёлкнул по клавиатуре, и на экране замигала зелёная полоса. — Данные в порядке. Чистый сброс. Всё, что нужно, уже в пути.

Он вынул флешку, положил её в коробку и закрыл крышку. Звук щелчка прозвучал как точка.

— Задание выполнено, — констатировал он и впервые за весь вечер прямо посмотрел на меня.

Его взгляд был оценивающим, но без привычной холодной отстранённости. В нём была… усталость. И что-то ещё, что я не могла определить.

— Ты хорошо поработала, Виктория.

Внутренняя шутка

— Спасибо, — пробормотала я, потому что больше нечего было сказать.

— Сейчас два часа ночи, — сказал Адриан, переводя взгляд на часы. — Общежитие закрыто. Данте, можешь идти. Отчёт по остальным точкам жду к десяти утра.

Данте кивнул, бросил на меня короткий взгляд — в нём была странная смесь профессионального одобрения и чего-то, похожего на жалость, — и вышел, закрыв дверь беззвучно.

Я осталась стоять посреди гостиной, чувствуя себя не на своём месте. Как мебель, которую забыли убрать.

Адриан смотрел на меня. Он снял очки, протёр переносицу.

— Ты останешься здесь на ночь, — заявил он, не оставляя пространства для возражений. — Спальня та же. В ванной есть всё необходимое.

Я кивнула. Спорить не было сил. Да и желания. Идея вернуться в свою комнату, к Софи и Карле, к их вопросам и нормальной жизни, казалась сейчас невыносимой. Здесь, в этой стерильной, чужой квартире, было безопаснее. Как в боксе после операции.

— Тот человек… Леон, — вдруг вырвалось у меня. — Он… что он сделает?

Адриан поднял на меня взгляд.

— Ничего. Пока. Он доложит Серрано о «заблудившемся госте». Серрано посмеётся. Возможно, усилит проверки на пару дней.

— Так что «ланч в четверг» отменяется, — продолжил он. — Данте найдёт причину для отказа. Ты больше не появишься в поле зрения Серрано. Твоя роль закончена.

От этих слов стало немного легче. Одна ложь меньше. Одна маска, которую можно снять.

— Иди спать, Виктория, — сказал он, и в его голосе впервые за всё наше знакомство прозвучала не команда, а… усталое предложение. — Ты на нервах. Телу нужен отдых.

Я кивнула и медленно поплелась в сторону спальни. У порога обернулась.

Он снова вернулся к ноутбуку. Его силуэт казался не таким монолитным, как обычно. Спина была чуть ссутулена, одна рука на тачпаде. Он смотрел не на екран, а куда-то в темноту.

— Адриан, — тихо позвала я.

Он не обернулся, но слегка наклонил голову, показывая, что слушает.

— Спасибо, — сказала я.

Не за то, что оставил ночевать. А за что — сама не знала. За то, что не бросил совсем? За то, что сказал «ты хорошо работала», даже если это была ложь?

Он ничего не ответил.

Я вошла в спальню, закрыла дверь. Обычная, чужая комната. Постель, застеленная безупречно. Я не стала раздеваться. Скинула только ботинки, сбросила кардиан на стул и повалилась на кровать лицом вниз. Запах чистого белья, чуждый и безличный, заполнил ноздри.

***

Я проснулась от света.

От мягкого, рассеянного свечения, которое просачивалось сквозь плотные шторы и ложилось на пол золотистыми полосами. Одежда, в которой я уснула, прилипла к коже, стала влажной и тяжёлой. Брюки жали в коленях, шёлковый топ скрутился, обнажив поясницу. Холодно.

Я лежала на боку, лицом к стене, и не сразу поняла, где нахожусь. Не своя койка в общаге, не запах старой пыли и соседского чая. Здесь пахло чистотой — агрессивной, почти химической. Чужим стиральным порошком, которым никогда не пахнет настоящая жизнь.

Потом память вернулась — не постепенно, а сразу, как удар: особняк Серрано, кабинет, ноутбук, флешка, мужчина в дверях, его холодный взгляд.

Я села резко, и голова закружилась — не от боли, а от той тяжёлой, вязкой усталости, которая остаётся после адреналина, когда тело отключается, а мозг продолжает крутить одни и те же кадры снова и снова.

Часы на прикроватной тумбочке показывали почти одиннадцать утра.

Щелчок повторился. На этот раз я распознала звук — замок входной двери. Чёткий, автоматизированный. Затем голоса. Не громкие. Низкие, мужские, перекрывающие друг друга ровными, деловыми интонациями. Ни смеха, ни пауз. Просто обмен информацией.

Я поднялась с кровати. Голова вновь закружилась на секунду — от усталости, от недосыпа, от адреналинового похмелья. Я оперлась ладонями о матрас, чувствуя, как подушечки пальцев вязнут в дорогой ткани. Выждала. Вдохнула. Выдохнула.

Поправила топ, натянула его на пояс, провела руками по волосам. Они сбились, стали жирными у корней. В зеркале над туалетным столиком я увидела своё отражение — бледное, с красными прожилками на белках глаз, с синяками под ними, глубокими, как провалы. Лицо человека, который только что пережил катастрофу, но ещё не успел это осознать.

Подошла к стулу, взяла кардиган, накинула его на плечи — не потому, что холодно, а потому что топ казался слишком открытым, слишком уязвимым для того, чтобы выходить к людям.

Я открыла дверь в спальне — осторожно, без звука, — и вышла в коридор.

Гостиная была залита холодным утренним светом. Длинные, узкие окна от пола до потолка пропускали декабрьское солнце — бледное, без тепла, как свет операционной лампы. Он падал на полированный бетонный пол, на стальной каркас дивана, на стеклянную поверхность стола, и всё это сверкало, слепило, было слишком стерильным, слишком правильным. В этом свете любая пылинка, любой отпечаток пальца выглядели бы преступлением.

И в центре этого белого, выхолощенного пространства стояли они. Трое.

Первого я узнала сразу, даже видя его со спины, — по лёгкой, почти незаметной сутулости, по тому, как он стоял, слегка сместив вес на одну ногу, как будто в любой момент готов был оттолкнуться и двинуться куда угодно.

Данте. Он был в чёрном худи, джинсы тёмно-серые, плотные. Он слушал, глядя в окно, и одной рукой крутил ключ от машины вокруг указательного пальца.

Второй — мужчина лет тридцати пяти, которого я видела только мельком тогда, в самом начале. Рем. Он стоял прямо, плечи расправлены, руки опущены по швам. Военная выправка, отточенная годами.

Но сегодня на нём не тактическая одежда, а простые чёрные тренировочные штаны и серый свитер. На ногах — кроссовки, чистые, но не новые. Он говорил что-то, обращаясь к третьему мужчине, и его лицо было… не строгим.

В уголках глаз залегли лучики мелких морщин — не от возраста, а от привычки щуриться. И сейчас он щурился, слушая, и в его взгляде не было той ледяной отстранённости, что была тогда. Была сосредоточенность, но без напряжения. Как у человека, который разбирает знакомый механизм и знает, где какая деталь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мишель. Он сидел на краю стеклянного стола, поставив ноутбук на колени. Его пальцы бегали по клавиатуре быстро, почти не глядя. Он кивал на слова Рема, не отрывая взгляда от экрана, и что-то бормотал себе под нос — цифры, термины, ничего из которых я не понимала.

Андриан стоял спиной ко мне, у кухонного острова, опершись ладонями о столешницу. Его поза была не расслабленной — скорее сконцентрированной. Плечи напряжены, лопатки слегка сведены под тонкой тканью чёрной рубашки. Он слушал. Не двигался. Даже голова не поворачивалась. Он просто впитывал звуки, информацию, как чёрная дыра впитывает свет.

Я замерла у порога, не решаясь сделать шаг. Они ещё не заметили меня. Я была тенью на периферии. И в этот момент, этот короткий, подаренный мне миг невидимости, я смогла рассмотреть Рема по-настоящему.

Тогда он показался мне монолитом — холодным, незыблемым, частью системы. Сегодня… что-то изменилось. Или, может, свет был другой. Или я сама была другой.

Но сейчас он улыбался. Не широко, не открыто. Уголок рта подёргивался вверх, когда он что-то говорил Данте, и в этом движении была какая-то странная, почти мальчишеская задорность.

Он провёл рукой по коротко стриженным волосам — жест быстрый, нервный, и сразу же опустил руку, будто поймав себя на чём-то неподобающем. Его голос, когда он заговорил снова, был низким, но без той стальной командной окраски. Он что-то доказывал, жестикулировал — короткими, рубящими движениями ладони, — и вдруг замолчал, поймав взгляд Адриана.

— Повтори, — сказал он. Голос был ровным, без интонации.

Рем замолчал на полуслове. Его улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. Лицо снова стало гладким, профессиональным маской.

— Я сказал, что маршрут через старый порт рискован. Камеры там обновлены две недели назад. Система распознавания лиц ещё в тестовом режиме, но уже работает.

— А кто ставил? — спросил Адриан, не отрывая взгляда от столешницы, где его пальцы медленно выводили невидимый узор.

— Компания «Сигма». Контракт через муниципалитет. — Рем ответил быстро, чётко, как докладывает подчинённый. — У нас есть контакт внутри, он может дать окно на сорок минут завтра ночью. Но это будет стоить.

— Сколько? — Адриан поднял взгляд.

— Двадцать и гарантий нет.

— Гарантий не бывает никогда, — отозвался Мишель, не поднимая головы от ноутбука. Его голос был тихим, немного гнусавым. — Только вероятности. С окном — восемьдесят семь процентов успеха. Без — сорок.

— Сорок — это не вероятность, это русская рулетка, — сказал Данте, наконец оборачиваясь от окна. Его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду, но он не подал виду, что заметил. Просто включил меня в поле зрения, как ещё один объект. — Рем прав. Нужно окно.

Адриан помолчал. Его пальцы перестали двигаться. Он смотрел на Рема, и в его взгляде не было ни одобрения, ни неодобрения. Был холодный, почти клинический анализ.

— Договорись, — сказал он наконец. — Но не больше пятнадцати. И чтоб не наш счёт.

Рем кивнул — коротко, резко. — Понял.

И вот тогда, после этого кивка, что-то в его позе снова изменилось. Напряжение из плеч ушло, словно по мановению руки. Он вздохнул — не облегчённо, а с тем видом человека, который только что решил сложную задачу и уже готов к следующей. И снова, почти неуловимо, уголок его рта дрогнул. Он посмотрел на Данте.

— А ты, кстати, вчера на той вечеринке… — начал он, и голос его снова приобрёл ту странную, почти шутливую окраску. — Я слышал, тебя Серрано на ланч звал. Неужто в светскую тусовку подался?

Данте фыркнул, снова повернувшись к окну.

— Мечтай. Сам знаешь это была работа.

— Работа с канапе и шампанским, — Рем ухмыльнулся. — Жестко. А я вот в порту мороз трещу, пока ты там с бокалом вина флиртуешь.

— Я не флиртовал.

— Ага, конечно. А девушка твоя, Лиссана, — Рем произнёс это имя с лёгкой, почти невесомой иронией, — она тоже «работала»? Искала туалет в кабинете хозяина?

Воздух в комнате на мгновение застыл. Я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он знал. Конечно, знал. Они все знали. Но звучало это не как обвинение, не как угроза. Звучало… как внутренняя шутка. Как профессиональный анекдот.

Данте медленно повернулся. Его лицо было непроницаемым.

— Она сделала, что нужно, — сказал он ровно. — Всё прошло чисто.

— Чисто? — Рем поднял бровь. — Леон-то её видел.

— Леон видел потерявшуюся пьяную гостью. Ничего больше.

— Он — не дурак. — Рем посмотрел на Адриана, как бы ища подтверждения. — А бывший военный, как и я. Таких не обманешь детским лепетом про туалет.

— Но обманули, — вступил Адриан. Его голос разрезал напряжение, как лезвие. — Потому что Леон, как и ты, Рем, привык видеть угрозу там, где её нет. Он искал слежку, оружие, скрытый микрофон. А увидел девушку, которая боится его больше, чем он её. Его мозг отключил тревогу. Это психология, а не тактика.

Рем задумался, потирая подбородок. На его лице промелькнуло что-то вроде уважения — не к Адриану, а к расчёту.

— Хитро, — признал он наконец. — Грязно, но хитро.

— Не грязно, — поправил Адриан. — Эффективно.

И в этот момент его взгляд, наконец, нашёл меня. Он скользнул по мне от ступней до лица, быстрый, сканирующий. Фиксирующий состояние. Уровень контроля. Цвет кожи. Ширину зрачков. Как врач, оценивающий пациента после операции.

Адриан увидел меня первым.

— Проснулась, — сказал он, и в его голосе не было вопроса, только констатация.

Все трое обернулись. Данте — с привычной нейтральностью. Мишель — с быстрым, аналитическим взглядом, который тут же вернулся к экрану. Рем — с тем же полу улыбчивым, полу заинтересованным выражением, которое не сходило с его лица последние несколько минут.

— Привет, спящая красавица, — сказал он, и голос его был тёплым, с лёгкой иронией, которая не язвила, а скорее подшучивала. — Выспалась?

Я моргнула, не зная, что ответить, потому что этот тон, эта лёгкость были полной противоположностью тому, каким он был на встрече — холодным, отстранённым, функциональным.

Я стояла, чувствуя, как их взгляды ложатся на кожу, как физическое давление. Я была в смятых брюках, в мятом топе, босиком. Они — собранные, чистые, на своих местах.

— Нет, — ответила я тихо. Голос скрипел от неиспользования.

Рем хмыкнул.

— Понимаю. После таких ночей не спится. Адриан, ей хоть кофе предложить, что ли? Человек на ногах еле стоит.

Адриан не ответил. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое — не холодная оценка, а что-то вроде… терпения? Нет, не терпение. Скорее, ожидание. Он ждал, что я сделаю. Скажу. Провалюсь.

Я сделала шаг вперёд. Ноги были ватными, но держали.

— Можно воды, — сказала я, обращаясь не к кому-то конкретно, а в пространство между ними.

Данте двинулся первым — не к кухне, а к холодильнику, встроенному в стену. Он открыл его, достал бутылку без этикетки, прозрачную, и протянул мне.

— Пей маленькими глотками, — сказал он своим обычным, ровным тоном. — Организм обезвожен после стресса.

Я взяла бутылку. Пластик был холодным, почти ледяным. Я открутила крышку, сделала глоток. Вода была без вкуса, без запаха, как дистиллированная. Она обожгла горло, спустилась в желудок и там застыла холодным камнем.

— Садись, — сказал Адриан. Он не указал куда. Просто констатировал необходимость.

Я обвела взглядом комнату. Диван был слишком далеко, слишком открыто. Стулья у кухонного острова — слишком близко к ним. Я выбрала кресло у стены — низкое, кожаное, почти незаметное. Утопилась в нём, прижав бутылку к груди. Я стала меньше. Не так заметно.

Рем наблюдал за мной. Его взгляд был не таким острым, как у Адриана, не таким аналитическим, как у Мишеля. Он был… любопытным. Как будто я была не участником событий, а интересным явлением. Феноменом.

— Ну что, — сказал он, снова обращаясь к Адриану, но глядя на меня. — Боевое крещение прошла. Теперь одна из нас?

— Она не «из вас», — отрезал Адриан. — Она — ресурс. Пока что полезный.

Слово «ресурс» прозвучало так же буднично, как «стол» или «стул». Без эмоций. Просто классификация.

— Ресурс, — повторил Рем, как бы пробуя слово на вкус. — А ресурсу полагается инструктаж? Или будем бросать в воду, как щенка, чтобы выплывал как умеет?

— Она выплыла, — сказал Данте. Он снова вернулся к своему месту у окна, к своему ключу. — Вчера — выплыла. Без подготовки. Значит, может.

— Может, — согласился Рем. — Но это не значит, что нужно испытывать удачу каждый раз. Удачу испытывают дураки. Мы — профессионалы.

Он говорил «мы» так естественно, будто я уже была частью этого «мы». Будто между нами уже существовала какая-то связь, пусть и построенная на страхе и принуждении. И в этом было что-то обманчиво успокаивающее.

Потому что «они» — это Адриан, холодный и безжалостный расчёт. «Они» — это система. А «мы»… «мы» могли бояться вместе. «Мы» могли шутить над абсурдом ситуации. «Мы» были теми, кого бросили в воду.

Я подняла взгляд на Рема. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни жалости, ни пренебрежения. Было понимание. То самое, которое я видела вчера у Данте в лифте, но у Рема оно было более… человечным. Менее отточенным.

— Тебе страшно? — спросил он вдруг. Прямо. Без прелюдий.

Контакт

Я замерла. Горло сжалось и я кивнула.

Рем усмехнулся — не злорадно, а с какой-то странной, почти отеческой грустью.

— И правильно. Кто не боится — тот уже мёртв. Или дурак. — Он посмотрел на Адриана. — Ей нужно знать правила. Хотя бы базовые. Чтобы не боялась в следующий раз искать туалет в кабинете у того, кого мы будем… посещать.

Адриан молчал. Он смотрел на Рема, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на раздражение. Микроскопическое. Но Рем, казалось, не замечал или делал вид, что не замечает.

— Какие правила? — спросила я. Голос всё ещё был тихим, но уже твёрже.

Рем повернулся ко мне полностью. Он опёрся о столешницу, скрестив руки на груди. Поза была расслабленной, но я видела, как напряжены мышцы предплечий под тонкой тканью свитера.

— Первое: никогда не делай то, что тебе кажется логичным. — Он сказал это серьёзно, но в уголках глаз всё ещё играли морщинки. — Логика — для нормальных людей. У нас логика другая. Если кажется, что нужно бежать налево — иди направо. Если кажется, что нужно молчать — говори. Запутай следы.

— Никогда не оглядывайся. Даже если слышишь шаги. Даже если кажется, что тебя зовут. Иди вперёд. Твоя цель — не скрыться. Твоя цель — исчезнуть, — продолжил Данте, не оборачиваясь.

— Третье, — добавил Мишель, наконец оторвавшись от ноутбука. Он снял очки, протёр их краем рубашки. Без очков его лицо казалось моложе, уязвимее. — Техника. Никаких личных телефонов в радиусе километра от места. Никаких умных часов. Никаких платежей картой за сутки до и после. Даже если покупаешь кофе. Даже если платишь за проезд. Наличные. Всегда. И выбрасывай чек.

Я слушала, и слова оседали где-то внутри, как тяжёлый, холодный груз. Это не были инструкции для одноразовой акции. Это были правила для жизни. Для той жизни, в которую я теперь вступила.

— То есть, я больше не могу просто… уйти? — спросила я, и голос мой снова задрожал, предательски.

— Уйти куда? — спросил Рем. Не зло, а с искренним любопытством. — В общагу? К родителям? На лекции? Ты думаешь, они тебя там не найдут? Ты думаешь, у Серрано нет фотографии с вчерашнего ужина? Ты думаешь, Леон уже стёр тебя из памяти?

Каждый вопрос был как удар тупым ножом. Глухим, но разрывающим ткань.

— Мы — не банда, Виктория, — сказал Данте, наконец оборачиваясь. Его лицо было серьёзным, но без жестокости. — Мы — структура. И ты теперь часть структуры. Выхода нет. Есть только движение вперёд. И выполнение задач.

— А задачи… какие? — прошептала я.

Адриан выпрямился. Он оторвал ладони от столешницы, и я увидела, что там остались два влажных отпечатка, которые медленно испарялись на холодном стекле.

— Разные, — сказал он. — Информация. Доставка. Наблюдение. Иногда — убеждение.

— Убеждение? — переспросила я.

Рем хмыкнул.

— Не тембром голоса, если ты об этом. — Он потер кулак одной руки о ладонь другой. Жест был быстрым, неосознанным. — Иногда людям нужно помочь принять правильное решение. Мы помогаем.

Я смотрела на его руки. Костлявые, с выступающими суставами, со старыми шрамами на костяшках. Не такие, как у Адриана — длинные, почти аристократические. Руки Рема были рабочими. Инструментом.

— Я не смогу, — сказала я снова. Но в этот раз это была не истерика, а констатация. — Я не такая. Я не умею… убеждать.

— Никто не умеет, с самого начала, — сказал Рем. Он снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была без задорности. Она была усталой. — Но научишься или сломаешься. Третий вариант не редкость.

Я закрыла глаза. Внутри снова поднялась та самая волна — тёплая, путаная, похожая на панику, но уже знакомая. Я дышала. Вдох. Выдох. Считала. Один. Два. Три.

Когда я открыла глаза, они все смотрели на меня. Ждали.

— Что теперь? — спросила я. Голос был тихим, но уже не дрожал.

Адриан подошёл к столу, взял свой телефон — тонкий, матово-чёрный.

— Дальше ты возвращаешься к своей обычной жизни. Учёба, общежитие, друзья. Всё, как было.

— Как жила? — я не поверила своим ушам.

— Да. Потому что любое отклонение от нормы привлечёт внимание. А внимание нам не нужно. — Он посмотрел на меня. — Ты будешь приходить сюда, когда я скажу. Получать задания. Выполнять их. Всё остальное время — ты студентка Виктория Лэнгли. Понятно?

Я кивнула. Медленно. Понятно. Ничего не понятно. Но кивнуть — можно.

— Хорошо, — сказал Адриан. Он перевёл взгляд на Рема. — Отвези её в общагу.

Рем кивнул, уже двигаясь к выходу.

— Эй, — сказал он, оборачиваясь ко мне. — Пошли. Одевайся.

Я поднялась с кресла. Ноги слушались.

— Адриан.

Он повернул голову.

— Тот мужчина… Леон. Он правда поверил?

Адриан посмотрел на меня долго, оценивающе, и в его глазах промелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать:

— Неважно, поверил он или нет. Важно, что у него нет доказательств. А без доказательств — нет действий.

Я вернулась в спальню, переоделась обратно в свою одежду — ту, в которой приехала вчера — и когда смотрела на себя в зеркало, увидела ту же девушку, что и вчера, но что-то в глазах изменилось.

Когда я вышла, Рем уже ждал у двери. В руках он держал стаканчик кофе и ключи от машины — не те, что были у Данте. Другие.

— До связи, — сказал Адриан, не глядя на нас. Он уже вернулся к ноутбуку, к своим данным, к своей системе.

Данте кивнул мне на прощание — коротко, как всегда. Мишель уже снова уткнулся в экран.

Мы вышли в коридор. Дверь закрылась за нами с тем же мягким, но окончательным щелчком.

Лифт ждал. Мы вошли. Рем нажал кнопку паркинга. Когда двери закрылись, он вздохнул — глубоко, с каким-то облегчением.

— Ну что, кошмарный сон продолжается, — сказал он, глядя на своё отражение в зеркальной стене. — Держись, малышка. Первый раз — всегда самый страшный. Потом… привыкаешь.

— Привыкаешь к страху? — спросила я, не отрывая взгляда от цифр над дверью.

— Нет, — он покачал головой. — К страху привыкнуть нельзя. Привыкаешь к тому, что он всегда с тобой. Как тень. Становится… фоновым шумом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты тут давно? — спросила я, не зная, как ещё заполнить паузу.

— С восьми, — ответил он, допивая свой кофе. — Отчёт по Бетанкуру. Адриан любит получать информацию горячей, пока она ещё дымится.

— Бетанкур — это… — начала я и замолчала, понимая, что не должна спрашивать.

— Точка наблюдения, — пояснил Рем легко, как если бы это было не секретом, а общеизвестным фактом. — Камеры, связь, всё такое. Я отвечаю за то, чтобы всё работало и не ломалось.

Он говорил так просто, так буднично, будто рассказывал о ремонте водопровода, и от этой простоты стало немного легче, потому что рядом с ним не было того давящего ощущения контроля, которое всегда присутствовало рядом с Адрианом.

— Было… страшно, — призналась я тихо.

Рем кивнул, понимающе:

— Всегда страшно. Даже на десятый раз. Кто говорит, что не страшно, — либо врёт, либо псих.

— Ты не похож на… остальных, — сказала я, сама не понимая, зачем.

Рем усмехнулся.

— Это иллюзия. Я просто лучше шучу.

Он стал напротив, опёрся боком на стенку лифта

— Не обольщайся. Я в той же системе. Под тем же Адрианом. Просто моя функция — делать так, чтобы людям вокруг не хотелось биться головой о стены.

— А у тебя получается?

— Иногда, — пожал плечами он. — С тобой — да.

— Адриан сказал, что моя роль закончена, — сказала я.

Рем посмотрел на меня внимательнее. Уже без улыбки.

— В этой операции — да. В целом… — он сделал паузу. — Ты теперь знаешь слишком много, чтобы просто исчезнуть, но недостаточно, чтобы быть внутри полностью.

— Звучит… обнадёживающее, — пробормотала я.

— Привыкай, — сказал он мягко. — Это у нас считается оптимальным положением.

***

Возвращение в общагу было похоже на погружение в другую реальность. Не ту, из которой меня выдернули, а её кривое, подернутое дымкой зеркальное отражение.

Рем остановил машину в двух кварталах, как и договаривались. Неспешный чёрный седан, ничем не примечательный, кроме слишком чистых стёкол и едва слышного мотора.

— Вот твоя остановка, принцесса, — сказал он, не глуша двигатель. Его пальцы постукивали по рулю в ритме какой-то внутренней мелодии. — Дальше сама. Помни, что говорили. Ты — просто вернулась с ночёвки у подруги. Усталая, весёлая, обычная.

Я кивнула, уже держась за ручку двери. Воздух в салоне пахлó его кофе, кожей и чем-то ещё — холодным металлом, может быть, или оружием, спрятанным где́-то под сиденьем.

— Рем, — выдохнула я, прежде чем открыть дверь. — Спасибо. За… кофе.

Он повернул голову, и в его глазах снова мелькнула та самая шутливая искорка, которая делала его лицо почти человеческим.

— Не за что. В следующий раз расскажешь, как у тебя дела с архитектурой. Я когда-то тоже думал стать инженером. Потом жизнь внесла коррективы.

Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. Они оставались острыми, наблюдательными, сканирующими пустынную утреннюю улицу через лобовое стекло.

— Вали уже.

Я вышла. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Дверь закрылась за мной с тихим, но плотным щелчком. Машина тронулась, плавно растворившись в потоке, не подав сигнала, не включив поворотник. Просто исчезла.

Стояла на тротуаре, чувствуя, как бетон холодеет сквозь тонкую подошву ботинок. Пять шагов. Десять. Я заставила себя не оборачиваться. Правило номер два: никогда не оглядываться. Но оно было про «там», про задания, про угрозу.

А здесь, на этой знакомой улице, ведущей к краснокирпичному зданию общежития, оно казалось абсурдным. И всё же мышцы на затылке были напряжены, спина — прямая, почти одеревеневшая.

Я шла, глядя под ноги, на замёрзшие лужи, покрытые хрустальным ледком

Дверь в общежитие заела. Я дёрнула её сильнее, чем нужно, и она распахнулась с громким скрипом, эхо которого прокатилось по пустому холлу. Я вздрогнула. Слишком громко. Слишком заметно.

Я поднялась на третий этаж, и каждый шаг отдавался эхом в пустой бетонной лестничной клетке. Мои ботинки, которые вчера казались бесшумными в особняке Серрано, здесь стучали, как молотки. Слишком громко. Слишком заметно.

Перед дверью нашей комнаты я замерла. Ладонь на холодной поверхности. Из-за двери доносился смутный гул — музыка, смех, голос Софи, взвизгивающий о чём-то.

Я глубоко вдохнула, расправила плечи, попыталась найти на лице ту самую «усталую, но весёлую» маску. Не получилось. Лицо было одеревеневшим, как после долгого плача. Я открыла дверь.

В комнате царил привычный хаос. На моей кровати, к моему мгновенному, дикому ужасу, сидела Софи, закутанная в моё розовое одеяло.

На полу — три коробки из-под пиццы, пустые банки из-под энергетиков. Карла стояла перед зеркалом, прикладывая к щеке огромную, нелепую серьгу в форме ананаса.

— Виви! — взвизгнула Карла, увидев меня. Она бросилась ко мне, серьга болталась, угрожая вырваться из мочки. — Божечки, где ты пропадала? Мы звонили, писали! Мы думали, ты или с Итаном в рай укатила, или он тебя в реке утопил!

Софи подняла на меня глаза. В её взгляде не было паники, только любопытство, смешанное с лёгким упрёком.

— Да, чёрт возьми. Мы уже собирались в полицию писать. Или в морг. Решали по жребию. Где пропадала? — спросила она без прелюдий.

Я стояла на пороге, чувствуя, как их энергия, их нормальность бьётся о меня, как волна о скалу. Я должна была ответить. Сказать что-то лёгкое, дерзкое, в моём стиле. В стиле «старой» Виктории.

— В морге, наверное, теплее, — выдавила я, снимая ботинки. Голос прозвучал хрипло, но это можно было списать на усталость. — Я… у подруги. У Мари. С однокурса. У неё сломался котёл, мы всю ночь вино пили и мёрзли.

Ложь вышла легко, слишком легко. Как будто кто-то внутри меня уже написал сценарий и просто зачитывал его по бумажке.

— У какой Мари? — не отставала Софи. Её брови поползли вверх. Она знала всех.

— Из группы Б, — сказала я, снимая ботинки и стараясь не смотреть им в глаза. — Ты её не знаешь. Тихая такая. Рыжая.

Рыжая. Глупо. Но сработало. Софи потеряла интерес, плюхнулась обратно на кровать.

— Ну ладно. А мы тут вечеринку устроили. Микро-вечеринку. Из-за тебя, кстати. Чтобы не грустить.

— Я тронута, — пробормотала я, пробираясь к своему шкафу. Мне нужно было переодеться, смыть с себя этот день, эту ночь, этот запах чужой квартиры и страха. — Вы хоть мое миндальное молоко не выпили?

— Выпили, — бодро ответила Карла. — Но мы тебе новое купили! С ванилью!

Они продолжали болтать — о парне, который подкатывал к Карле в инстаграме, о дурацком задании по философии, о том, что в столовой опять дают тухлятину. Я кивала, угукала, изображала интерес, но на самом деле слушала совсем другое. Слушала шум за стеной, скрип половиц в коридоре, отдалённый хлопок входной двери. Каждый звук проходил через новый, встроенный в меня фильтр: «угроза — не угроза».

Мой телефон, заряженный за ночь в квартире Адриана, лежал на тумбочке. Я взяла его. Ни пропущенных вызовов от Адриана или Данте. Никаких сообщений. Только три восклицательных знака от Карлы и одно матерное голосовое от Софи.

Первые сутки прошли в состоянии густой, вязкой отстранённости. Я ходила на лекции, сидела на задней парте, и слова преподавателей доносились как сквозь вату. Мозг отказывался заниматься конспектами, зато с лихвой компенсировал это новой, навязчивой функцией: сканированием.

Лекция по сопромату. Преподаватель что-то чертил на доске, формулы расползались меловыми облаками. Я сидела, вела конспект, и параллельно отмечала: мужчина у окна в коридоре — слишком долго стоит, не курит, просто смотрит на телефон. Угроза? Нет, просто ждёт кого-то. Девушка с рыжими волосами в конце ряда — весь урок смотрела не на доску, а в мою сторону. Угроза? Нет, потом выяснилось, что она просто списывала у меня конспект.

Обед в столовой. Я сидела с Софи и Карлой, ковыряла вилкой безвкусную гречку, и мои глаза автоматически сканировали зал. Поиск паттернов, как учил… как учил никто. Это приходило само.

Группа спортивных парней — громкие, своя стая, не опасны. Одинокий мужчина лет сорока в костюме — слишком хорошо одет для студенческой столовой. Угроза? Он встал, подошёл к буфету, купил кофе и ушёл. Не угроза. Или очень хорошая угроза.

Паранойя не была острым приступом. Она была фоном. Тихим, настойчивым гулом, похожим на звук высоковольтных проводов. Она окрашивала всё: поход в столовую превращался в анализ лиц в очереди, прогулка до метро — в отслеживание отражений в витринах.

А ещё была тень Итана. Он снова не звонил и не писал. Его цифровая тишина висела в воздухе, ещё одним фактором, на который можно было списать моё состояние. И Софи с Карлой именно так и делали.

— Просто забей, Вик, — говорила Софи вечером второго дня, наблюдая, как я в пятый раз за час проверяю замок на двери. — Он не стоит таких нервов. Смотри, ты уже на всё прыгаешь.

— Я не из-за него, — пробормотала я, отходя от двери.

Карла вздохнула драматически.

— А из-за кого? — Карла выглядела искренне озадаченной. — Ты рисуешь? Спишь? Ешь? Нет. Это классический пост-итанный синдром. У меня так же было с Риком, помнишь?

Я не помнила, но кивнула.

Вечером, когда они ушли в кино, я осталась одна. Тишина в комнате была не пустой, а насыщенной. Она звенела. Я села за планшет, попыталась открыть файл с мангой. Героиня на экране замерла в полуобороте, её лицо было бездушным, лишённым эмоций, которые я больше не могла в него вложить. Я выключила экран.

И тогда я услышала шаги в коридоре. Медленные, тяжёлые. Не студенческая беготня. Они остановились прямо напротив нашей двери.

Сердце ударило в рёбра, сухо и громко. Я замерла, не дыша. В ушах зазвенело. Леон?

Щелчок. Скрип. Шаги удалились. Я просидела неподвижно ещё пять минут, прежде чем подкрасться к двери и приложить ухо к дереву. Ничего. Только отдалённый смех из другой комнаты.

Паранойя. Чистой воды паранойя. Но ноги всё равно подкашивались, когда я отодвинулась.

Я достала телефон. Среди всех контактов, а из было всего лишь четыре, я написала Рему, стирала, писала снова. В конце концов отправила: «За мной следят? Мне кажется, или это последствия?»

Ответ пришёл через десять минут, вечность: «Это не наши. Не привлекай внимание.»

Урок бесплатно

На следующий день я увидела его в метро. Того самого мужчину в синей куртке с остановки. Он сидел в другом вагоне, через два стекла, и читал газету. Я не видела его лица, только силуэт, склонённую голову. Когда я вышла на своей станции, он не вышел. Но когда я поднялась на эскалаторе, мне показалось, что он стоит внизу, смотрит вверх.

Вечером, вернувшись в комнату, я попыталась рисовать. Достала графический планшет, открыла файл с незаконченной мангой — сценой, где героиня вступала в схватку с демоном. Линии не шли. Рука дрожала. Демон на экране смотрел на меня пустыми пиксельными глазами, и в них я видела не вымышленное зло, а реальное. Холодное, расчётливое, системное.

Я выключила планшет.

На следующий день я увидела его снова. Тот же мужчина в кепке. На этот раз он стоял у остановки напротив университета, когда я выходила после пары. Он снова смотрел в телефон. И снова, когда я прошла мимо, ощутила на себе его взгляд.

Я изменила маршрут. Пошла не напрямик через парк, а длинной дорогой, по оживлённым улицам, заходя в магазины, делая вид, что рассматриваю витрины. В витрине цветочного магазина я увидела его отражение. Он шёл в тридцати метрах сзади, не спеша, его кепка теперь была в руках, и он что-то жевал, будто просто прогуливающийся парень.

Но его взгляд, мельком брошенный на моё отражение в стекле, был направленным.

Адреналин, горький и знакомый, залил кровь. Не паника. Холодная, ясная концентрация. Если кажется, что нужно бежать налево — иди направо. Правило Рема.

Я резко свернула в подворотню — узкую, грязную, ведущую к задним входам ресторанов. Бежать? Нет. Идти быстро, но не бежать. Не привлекать внимания. Сердце колотилось, отдаваясь в висках. Я не оглядывалась. Шаги сзади? Мне казалось, что да. Но в гулком пространстве подворотни эхо искажало все звуки.

Я вышла на следующую улицу, почти выбежала, оглянулась — никого. Он исчез. Или отстал. Или его никогда не было.

В тот вечер я не спала. Лежала в темноте и слушала. Каждый скрип здания казался шагом на лестнице. Каждый шорох за стеной — приглушённым голосом. Моё воображение рисовало картины: Леон, поднимающийся по этажам, его люди, опрашивающие соседей, чёрные машины у входа.

Наутро я была разбитой, с лихорадочным блеском в глазах. Софи, увидев меня, присвистнула.

— Вика, ты выглядишь как смерть.

— Не выспалась, — буркнула я. — Эта учёба меня убивает.

К концу третьего дня я была на грани. Нервы были оголены до мяса. Каждый неожиданный звук заставлял вздрагивать. Я ела мало, почти не спала. Синяки под глазами стали фиолетовыми, чертами. Софи смотрела на меня с тревогой, Карла — с жалостью. В их глазах я читала один диагноз: «несчастная любовь». Эта легенда была удобна. Она была моим прикрытием. И моей клеткой.

Вечером я не выдержала. Мне нужно было выйти. Задохнуться в этих четырёх стенах, пропитанных моим страхом, было невыносимо.

— Куда? — спросила Софи, видя, как я натягиваю куртку.

— Прогуляться. Воздуха глотнуть.

— Одна? В десять вечера? Ты с ума сошла?

— Я в порядке, — солгала я, уже открывая дверь.

На улице было холодно и пустынно. Фонари отбрасывали жёлтые, дрожащие круги света на асфальт. Я пошла не к центру, а в сторону старого парка — того самого, через который обычно шла короткой дорогой. Теперь эта дорога казалась тоннелем в ловушку. Но логика — для нормальных людей. Я пошла туда. Навстречу своему страху.

Парк был тёмным. Фонари тут горели через один, оставляя длинные провалы чёрной тишины. Снег хрустел под ногами, единственный звук в замёрзшем мире. Я шла быстро, почти бежала, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Моё дыхание вырывалось клубами пара, смешиваясь с мраком.

И тогда я услышала другие шаги.

Не спереди. Сзади. Они появились внезапно, как будто кто-то вышел из-за дерева. Ровный, неспешный ритм. Мужской шаг.

Я не обернулась. Ускорилась. Шаги сзади тоже ускорились. Сохраняя дистанцию. Как в подземном переходе тогда, в мире Адриана. Но это было здесь. В моём парке. В моей «нормальной» жизни.

Не оглядывайся. Иди вперёд.

Конец аллеи был уже виден, за ней — освещённая улица. Я почти выбежала из темноты, сердце колотилось, перехватывая дыхание. И в этот момент он обогнал меня.

Не сзади, а сбоку, вышел из тени кустов. Невысокий, в той самой синей куртке. Шапка теперь была надвинута на лоб.

— Виктория? — его голос был приглушённым, негромким.

Я замерла. Весь мир сжался до этой точки — до этого человека, до его протянутой руки, в которой что-то блестело. Не оружие. Маленький, чёрный предмет. Телефон?

— Отстаньте, — выдавила я, и голос сорвался на хрип. — Я… я вызову полицию.

— Подожди, — он сделал шаг ближе. Его лицо было в тени, но я увидела, как он улыбается. Не зловеще. Смущённо, почти виновато. — Я не хотел тебя пугать. Просто… Карла просила.

Мозг, раскалённый до бела паникой, с трудом переварил это имя. Карла?

— Что… что?

Он вздохнул, почесал затылок.

— Блин, неловко вышло. Я — Алекс. Друг Карлы. Она… она сказала, что у тебя тяжёлый период. Из-за парня. И что ты классная, но в себя не веришь. Попросила немного… пофотографировать тебя. Естественно. Чтобы ты потом увидела, какая ты со стороны. Для поднятия настроения. — Он показал тот самый чёрный предмет — компактный фотоаппарат. — Я три дня пытался поймать нормальный кадр, но ты всегда такая… напряжённая. А сегодня я вообще, кажется, тебя до истерики довёл. Извини, правда.

Он говорил это так искренне, так по-дурацки, что у меня на секунду отключилось всё. Страх, паранойя, напряжение — всё рухнуло, обнажив пустоту. А потом из этой пустоты поднялось что-то другое. Что-то тёплое, пузырящееся, неконтролируемое.

Я рассмеялась.

Это был не смех, а что-то сломанное, истеричное, вырывающееся из горла рыдающими хрипами. Я смеялась, опираясь о замёрзшее дерево, и слёзы текли по щекам — от смеха, от облегчения, от чудовищного, нелепого абсурда всего этого.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Алекс стоял рядом, явно в панике.

— Эй, ты в порядке? Я правда не хотел… Карла убьёт меня…

Я не могла остановиться. Смех переходил в рыдания, потом снова в смех. Три дня ада. Три дня страха, который сжирал меня изнутри. Тень Леона, оказавшаяся тенью влюблённого дурачка с фотоаппаратом. И система Адриана, которая уже настолько въелась в меня, что я видела оперативников в каждом прохожем.

Когда приступ прошёл, я вытерла лицо рукавом, чувствуя странную, болезненную пустоту.

— Скажи Карле… — мой голос был хриплым от смеха, — …скажи ей, что она идиотка. И гениальная идиотка и что фотографии я хочу увидеть. Все.

Алекс кивнул, явно рад, что всё обошлось без скандала.

— Конечно. И ещё раз извини.

Он быстро исчез в темноте, оставив меня одну на краю освещённой улицы. Я стояла, глядя на свои руки. Они больше не дрожали. Но и облегчения не было. Была глубокая, пронизывающая усталость. И новая, более страшная мысль.

Если сегодня это был Алекс, то кто был тогда? В метро? У фонтана? Было ли это всё моим воображением? Или… или настоящая слежка, если она есть, не будет выглядеть как неуклюжий парень с фотоаппаратом. Она будет невидимой. Бесшумной. Совершенной.

Адриан был прав. Я должна была работать по легенде. Но проблема была в том, что легенда и реальность теперь сплелись в один тугой, неразрывный узел. И развязать его было невозможно.

Я медленно пошла обратно к общаге. По дороге телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Рема: «Всё спокойно?»

Я посмотрела на эти два слова, на этот безликий шрифт. Он где-то там, в своей системе, знал, что что-то происходит. Или просто проверял.

Я набрала ответ: «Всё спокойно. Было недоразумение. Разобралась.»

Отправила. Экран погас.

Вернувшись в комнату, я застала Карлу в слезах. Оказалось, Алекс ей уже всё рассказал.

— Виви, прости, я дура! Я хотела как лучше! Ты просто такая грустная была, а на фото ты всегда получаешься невероятной, я хотела тебе поднять настроение…

Я посмотрела на неё — на её размазанную тушь, на искреннее раскаяние в глазах. На Софи, которая стояла рядом и качала головой с видом «я же говорила, что это плохая идея». Это была жизнь. Настоящая, глупая, безумно добрая и безумно нелепая жизнь.

— Всё в порядке, Карл, — сказала я тихо. — Правда. Это было… поучительно.

Я легла в кровать, повернулась лицом к стене и закрыла глаза. Внутри была тишина. Та самая, что наступает после долгой бури. Но это была тишина не покоя, а истощения. И понимания.

Снаружи, за окном, промелькнули фары проезжающей машины. Я не вздрогнула. Я просто наблюдала, как луч света скользнул по потолку и исчез. Тень. Просто тень.

***

Я проспала двенадцать часов кряду, мёртвым, бездонным сном, в котором не было ни сновидений, ни кошмаров. Только чёрная пустота, в которую провалилось моё перегретое сознание.

Проснулась от вибрации. От короткого, настойчивого жужжания под подушкой. Я ворочалась, пытаясь отключить назойливый звук, прежде чем поняла, что ‘то мой телефон.

Я вытащила его, щурясь от яркости экрана в полутьме комнаты. Неизвестный номер.

Сердце, ещё полминуты назад спавшее, рвануло в горло сухим, болезненным ударом. Я откашлялась, нажала на зеленую трубку, поднесла к уху. Не сказала «алло». Просто прислушалась.

Три секунды тишины. Потом голос. Низкий, спокойный, без эмоций. Узнаваемый.

— В семь ноль-ноль. Пересечение Виа Маркони и Виале дельи Ольми. Серая «Фиат Типо». Не опаздывай.

Сообщение было таким же сухим, как команда в наушнике в доме Серрано. Никаких объяснений. Никаких «пожалуйста».

Я лежала, сжимая телефон в потной ладони, и смотрела на потолок, где утренний свет начинал проступать слабым, синеватым свечением. Карла и Софи спали, дыхание одной было ровным, другой — с легким посвистыванием.

Я поднялась в шесть двадцать пять, стараясь не скрипеть пружинами кровати. В ванной я умылась ледяной водой, пытаясь смыть липкую пелену недосыпа. В зеркале смотрело на меня бледное лицо, но глаза больше не были стеклянными от вчерашней истерики. Они были просто усталыми и сонными.

Натянула свои обычные чёрные джинсы, серый свитер, тёплую куртку. Ботинки. Всё тёмное, всё простое. Волосы собрала в небрежный хвост, чтобы не мешали.

Я выскользнула из комнаты в шесть сорок пять. Дежурной в холле не было — её смена начиналась позже. Дверь на улицу открылась с тихим шипением, впустив порок колючего утреннего воздуха.

Город только просыпался. Фонари ещё горели, но их жёлтый свет уже смешивался с холодной синевой рассвета. Я засунула руки в карманы и пошла быстрым, ровным шагом.

Виа Маркони и Виале дельи Ольми угол у небольшого сквера с облетевшими платанами. Район не бедный, но и не пафосный — тихий, солидный. В такую рань движение было почти нулевым. Только мусоровоз где-то вдалеке рычал своим механизмом.

Я подошла без минуты семь. Остановилась у остановки автобуса, сделала вид, что изучаю расписание. Сердце билось ровно, но гулко, отдаваясь в ушах низким, настойчивым стуком.

Ровно в семь, сзади, почти беззвучно, притормозила машина. Не чёрный «Ауди» Данте. Невзрачная серая «Фиат Типо», чуть пыльная, с потёртыми дворниками. Машина почтальона, мелкого клерка, никого. Окно пассажира опустилось.

За рулём сидел Рем. В тёмной шапке-бини, в простом тёмно-синем пуловере. Без очков, без намёка на улыбку. Его лицо в холодном утреннем свете казалось вырезанным из грубого камня — чёткие скулы, твёрдый подбородок, глаза, скользнувшие по мне быстрой, оценивающей дугой.

— Садись, — сказал он коротко. Никаких «привет», никакой шутливой улыбки. Его лицо было сосредоточенным, деловым.

Я обошла машину, села на переднее сиденье. Салон пахло свежим кофе и чем-то ещё — маслом, может быть, или чистящим средством.

— Сегодня я твой репетитор по выживанию. Первый урок бесплатный.

Машина плавно вырулила в поток. Его шутка прозвучала плоской, как будто он говорил её по обязанности. Я молчала, глядя на улицу, мелькающую за окном. Мы ехали не в сторону центра, не к дому Адриана. Мы двигались к промзоне, где старые кирпичные фабрики стояли, как вымершие динозавры, за заборами с колючей проволокой.

— Мы куда? — спросила я наконец.

— На фабрику. У нас там… арендованное помещение. Для тренировок. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Адриан считает, что теория — это хорошо, но практика решает всё. Особенно после твоего приключения с местным папарацци.

Я почувствовала, как щёки покраснели от стыда и злости.

— Я не знала…

— И не должна была знать, — перебил он. — Это и есть проблема. Ты видела угрозу там, где её не было. Но что, если в следующий раз она будет реальной, а ты решишь, что это какой-то очередной поклонник? Нужен баланс. Инстинкт плюс навык.

Мы свернули на разбитую дорогу, ведущую к одному из самых мрачных зданий — четырёхэтажной коробке из красного кирпича с выбитыми стёклами. Ворота были закрыты, но рядом в заборе зияла дыра, прикрытая куском ржавого железа. Рем остановил машину в тени полуразрушенного склада.

— Выходим.

Внутри царил полумрак и холод, пробирающий до костей. Воздух пахло пылью, плесенью и холодным металлом. Рем шёл впереди, его фонарик на телефоне выхватывал из темноты груды строительного мусора, обрывки проводов, пустые бутылки. Мы поднялись по железной лестнице на второй этаж, прошли через длинный коридор и вошли в огромное помещение, которое, судя по остаткам оборудования, когда-то было цехом.

Здесь было чище. Бетонный пол подметён, в углу стояли несколько складных стульев, стол, на нём — ноутбук и термос. Высокие окна под потолком пропускали скупой серый свет. Но главное — пространство было пустым. Идеальным для того, что, как я чувствовала, должно было произойти.

Рем сбросил куртку на стул, под ней оказалась простая тёмная футболка. Он потянулся, разминая плечи, и я впервые заметила, насколько он на самом деле крепко сложен. Не как качок, а как… как скала. Плотные мышцы, чёткие линии, никакого лишнего жира.

— Правило номер один для сегодняшнего дня, — сказал он, поворачиваясь ко мне. Его голос звучал в пустом цехе гулко, отрывисто. — Забудь всё, что видела в кино. Никаких красивых разворотов, никаких круговых ударов ногой. Красота убивает. Выживает тот, кто быстрее, грязнее и готов бить ниже пояса.

Он подошёл ближе. Я невольно отступила на шаг.

— Твоя задача — не победить. Твоя задача — выиграть секунды. Три секунды. Пять. Достаточно, чтобы вырваться, закричать, убежать. Поняла?

Я кивнула, горло сжалось.

— Хорошо. Начнём с основ. Осанка. — Он встал прямо, но не по-военному, а как-то… естественно. Руки слегка согнуты в локтях, ладони открыты, вес равномерно распределён на обе ноги. — Ты не должна выглядеть как жертва. Жертва сутулится, смотрит в пол, руки прижаты к телу. Ты должна выглядеть… неудобной. Не той, на кого стоит нападать. Даже если внутри тебя трясёт, как осиновый лист.

Он заставил меня повторить позу. Поправил положение плеч, локтей. Его пальцы были тёплыми, касания — быстрыми, безличными, как у массажиста.

— Дальше. Взгляд. Не в глаза. Смотри в переносицу это часто дезориентирует и периферийным зрением следи за руками. Руки убивают, а не глаза.

Мы отрабатывали это десять минут. Я стояла, стараясь дышать ровно, а он медленно обходил меня по кругу, иногда резко делая шаг вперёд, проверяя мою реакцию. В первый раз я вздрогнула и отпрыгнула. К пятому — лишь напрягалась, но не отступала.

— Лучше, — констатировал он. — Теперь первое и для тебя главное. Освобождение от захвата.

Он встал позади меня.

— Самый частый вариант. Сзади, за руки. Что делаешь?

Я замерла. Его тело почти не касалось моего, но я чувствовала его тепло, его присутствие — плотное, неоспоримое.

— Я… не знаю.

— Ты падаешь, — сказал он просто. — Падаешь вперёд, всем весом. Не пытаешься вырваться силой — ты слабее. Используешь гравитацию. Резко приседаешь, тянешь захватившего за собой. И в момент, когда он теряет равновесие — бьешь назад, локтем, в солнечное сплетение или в пах. Куда уже попадёшь.

Он показал медленно, без силы. Движение было не изящным, а резким, угловатым, как ломающаяся ветка.

— Повтори.

Я попыталась. Получилось неуклюже, я почти упала по-настоящему.

— Снова. Быстрее. Не думай, а делай это должно отложиться в голове на автомате.

Мы повторяли. Снова и снова. Десять раз. Двадцать. Мышцы на ногах начали гореть от непривычной нагрузки, спина взмокла под свитером. Рем не хвалил, не ругал. Он просто поправлял, показывал снова, требовал повторения. Его терпение было железным.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Теперь вариант: тебя хватают спереди, за одежду на груди.

Он сделал шаг вперёд, схватил меня за свитер. Его пальцы впились в ткань.

— Что делаешь?

Адреналин, знакомый и горький, ударил в кровь. Я инстинктивно попыталась оттолкнуть его.

— Не сила на силу, — его голос был спокойным, прямо у моего уха. — У тебя одна цель — освободиться. Бьешь ладонью снизу вверх по носу. Или пальцами — в глаза. Не целишься, бьешь в лицо. Потом коленом — в пах. И бежишь.

Он отпустил меня, отступил.

— Давай.

Я замерла. Ударить его? По-настоящему?

— Я… не могу.

— Можешь, — сказал он без эмоций. — Потому что если не сможешь здесь, то не сможешь и там, когда будет по-настоящему. И тогда тебя либо увезут в багажнике, либо ещё что похуже.

Его слова были холодными, как сталь. В них не было угрозы. Была простая, безжалостная арифметика.

Я глубоко вдохнула, собрала волю в кулак и сделала движение — неуверенное, половинчатое.

— Слабо, — сказал он. — Ты его только разозлишь. Снова. И представь, что это не я. Представь кого-нибудь мужика из перехода. Того, что хочит затащить тебя в тупик.

Имя «Алекс» больше не было смешным. В контексте этой комнаты, этих правил, оно стало символом уязвимости. Я снова вдохнула, закрыла глаза на секунду и представила. Не Рема. Другого. С чужими глазами, с чужими руками.

Я ударила.

Движение было резче, увереннее. Ладонь замерла в сантиметре от его лица.

— Лучше, — кивнул он. — Теперь колено.

Мы отрабатывали этот приём ещё полчаса. Пока мои движения не стали автоматическими, пока тело не запомнило последовательность: удар — колено — отскок.

Потом был перерыв. Рем налил мне чай из термоса в пластиковый стакан. Чай был крепким, горьким, без сахара. Мы сидели на стульях у стола, и тишина цеха давила на уши.

— Ты неплохо справляешься, — сказал он неожиданно. — Для первого раза.

— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как дрожь от напряжения наконец начинает отпускать, сменяясь глубокой мышечной усталостью.

— Не за что. Это работа.

Он помолчал, смотря на свои руки, на костяшки пальцев, покрытые старыми, белыми шрамами.

— Я в первый раз чуть не обосрался от страха, — сказал он вдруг, тихо, как будто признаваясь не мне, а самому себе.

Я подняла на него взгляд. Он не смотрел на меня.

— Это было… давно. Меня взяли в систему в восемнадцать. Не как тебя. Я сам пришёл. По глупости. Думал, это круто. Сила, власть, всё такое. — Он хмыкнул, без юмора. — А первое задание было — отвезти пакет. Просто отвезти. Я вышел из машины, а навстречу идут трое. Не наши. Конкуренты. Я замер, как столб. Думал, конец. А они прошли мимо. Даже не посмотрели. А я потом, за рулём, трясся так, что еле доехал.

Он отпил чаю, поставил стакан на стол.

— Страх — это нормально. Главное — чтобы он не парализовал. Чтобы в нужный момент тело вспомнило, что делать. Даже если голова отключилась.

— А как… как перестать бояться? — спросила я, сама удивившись своему вопросу.

Рем повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах не было снисхождения. Было понимание.

— Не перестать, а начать использовать для своей выгоды. Страх — это твоя энергия. Он заставляет сердце биться быстрее, мышцы напрягаться, зрение обостряться. Ты просто направляешь его. Не в панику, а в действие. Как сегодня, ты ведь боялась ударить меня, но представила другого — и ударила.

Он встал, отнёс стакан к столу.

— Время кончается. Последнее на сегодня — слежка. Ты уже проходила практический курс, но с ошибками. Сейчас покажу, как надо.

Он достал из сумки две кепки, тёмные очки, шарф.

— Накинь что угодно.

Я натянула кепку, спрятала под неё волосы, надела очки. В грязном зеркале, прислонённом к стене, я увидела не себя. Какую-то другую девушку. С невыразительным лицом.

— Правило слежки, — сказал Рем, меняясь сам — он накинул светлую ветровку, снял шапку, и его лицо сразу стало другим, более молодым, менее запоминающимся. — Ты — не человек. Ты — фон. Ты ищешь не угрозу, а аномалии. Людей, которые повторяют твой маршрут. Которые смотрят на тебя слишком часто. Которые не соответствуют окружению. Но ты не палишься. Ты не смотришь им в глаза. Ты смотришь в витрины, в отражения. Ты останавливаешься, чтобы завязать шнурок, и видишь, кто ещё остановился. Поняла?

Я кивнула.

— Хорошо. Сейчас мы спустимся. Ты идёшь вперёд. Я буду за тобой. Твоя задача — заметить меня, не оборачиваясь. Используй всё, что есть: витрины, лужи, тени, звуки. И вычисли, где я.

Мы спустились вниз, вышли на пустынную территорию фабрики. Я пошла вперёд, к пролому в заборе. Спина горела от ожидания. Я не оборачивалась. Смотрела вперёд, но всё внимание было сзади.

Лужа у ворот. В мутном отражении льда мелькнула тень. Не моя. Высокая, в светлой куртке. Он шёл в двадцати метрах.

Я прошла через забор, вышла на разбитую дорогу. Справа — груда ржавых бочек. В полированной поверхности одной из них, как в кривом зеркале, я увидела отражение — он остановился, будто завязал шнурок.

Свернув за угол полуразрушенного склада, я увидела, что здесь не было витрин, только голые стены, но под ногами хрустел снег. Я прислушалась. Мои шаги. И… ещё одни. Чуть дальше, не в такт. Он изменил ритм, чтобы не выделяться, но разница была.

Я остановилась, сделала вид, что ищу что-то в кармане. В глубокой тени на стене склада увидела другую тень — неподвижную, прижавшуюся к кирпичу. Он ждал.

Пройдя дальше, к месту, где дорога раздваивалась, я поняла, что всё это время он не просто следовал. Он предугадывал мои движения. Шёл не прямо за мной, а параллельно, используя укрытия. Как хищник, но хищник, который не хочет быть замеченным.

Я резко свернула на левую дорогу, спряталась за углом и замерла. Сердце колотилось. Я считала секунды. Один. Два. Три.

И тогда он вышел на развилку. Остановился, осмотрелся. Его взгляд скользнул по моему укрытию, но не задержался. Он выбрал правую дорогу и пошёл по ней, ускоряясь.

Я выждала ещё десять секунд, потом вышла. Он шёл впереди, уже не скрываясь, думая, что я впереди.

— Я здесь, — сказала я тихо.

Он обернулся. На его лице промелькнуло что-то вроде удивления, а затем — лёгкой, одобрительной улыбки.

— Неплохо. Очко в твою пользу. Использовала рефлексы и логику. Большинство на первом разе палятся, оборачиваясь.

Мы вернулись к фабрике и надели свои вещи. Мысль о том, чтобы снова натянуть свой свитер на вспотевшую спину, вызывала отвращение, но выбора не было. Ткань прилипла к коже холодной, неприятной влагой.

Пока я поправляла куртку, Рем задержался у стола, доливая остатки чая в стакан. Его движения были медленными, обдуманными, будто он выигрывал время.

— Есть вопросы? — спросил он, не глядя на меня.

Вопросов была дюжина. Они клубились в голове, сталкивались, не находя выхода. Я выбрала самый простой, самый безопасный.

— Ты всегда это делаешь? Тренируешь… новых…?

Развилка

Он слегка повернул голову, глядя на меня через плечо.

— Не всегда. Чаще — Данте. Он больше подходит для… деликатных вводных. Но Адриан посчитал, что в твоём случае нужен другой подход.

— Почему?

Рем поставил термос на стол. Звук отозвался коротким эхом.

— Потому что Данте учит, как не бояться системы. А я — как выжить в ней, когда боишься. Это разная специализация.

Он взял со стула свою куртку, но не надевал, перекинул через плечо.

— Данте пришёл в это, уже зная правила. Его не ломали. Меня — ломали. Ты — где-то посередине. Тебя сломали наполовину, а потом решили собрать заново. Это сложнее.

Его слова висели в холодном воздухе цеха, такие же голые и неоспоримые, как бетонные стены. «Сломали наполовину». Я никогда не думала об этом в таких терминах, но сейчас, с ноющей болью в каждом мускуле, с этой новой, хрупкой уверенностью в костях, фраза обрела жуткий, буквальный смысл.

— А ты… собрался? — рискнула я спросить.

Рем коротко, беззвучно выдохнул — не смех, а скорее признание какой-то внутренней шутки.

— Собрался. В другую конструкцию. Не такую, как был до. — Он наконец повернулся ко мне. Его лицо в полумраке было усталым, но не мягким. — Не ищи здесь философию, Виктория. Никакого «становления сильнее», есть просто адаптация. Ты либо приспосабливаешься к давлению, либо трескаешься. Всё.

Он двинулся к выходу, и мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Лестница вниз казалась ещё более опасной, ноги дрожали от усталости. Я крепче ухватилась за холодные перила, чувствуя, как металл впивается в ладонь.

— Завтра? — спросила я его спину, когда мы шли по тёмному коридору обратно к выходу.

— Нет. Ты должна отдохнуть, иначе мышцы откажут. — Он бросил это слово как инструкцию. — Через пару дней я позвоню.

Мы вышли на холодный воздух. Сумерки сгущались, окрашивая небо в свинцово-серый цвет. Рем подошёл к машине, открыл пассажирскую дверь.

— Садись. Отвезу ближе к общежитию.

Дорога обратно прошла почти в полной тишине. Он не включал музыку. Только шум двигателя и шин по асфальту. Я смотрела в окно, на зажигающиеся в домах огни. Обычная жизнь. Та, к которой мне теперь предстояло «вернуться».

— Сегодня было введение. В следующий раз будет сложнее. Адриан хочет, чтобы ты умела не только защищаться, но и нападать. В смысле — собирать информацию. Наблюдать, запоминать, делать выводы.

— А зачем? — спросила я, глядя на свои руки. На костяшки, которые слегка стёрлись о ткань его куртки во время отработки ударов. — Я же «ресурс». Одноразовый.

Рем смотрел в лобовое стекло, и его профиль в сумерках казался вырезанным из камня.

— Велес ничего не делает просто так. Если он вкладывает в тебя время — значит, видит потенциал. Возможно, ты не одноразовая. Возможно, ты… инвестиция.

Слово «инвестиция» прозвучало холодно, но в нём было больше будущего, чем в слове «ресурс». Оно предполагало развитие.

За пару кварталов от общаги он плавно притормозил у тротуара.

— Здесь, — сказал он.

Взявшись за ручку двери, его голос остановил меня.

— Виктория.

Я обернулась. Он смотрел прямо перед собой, руки на руле.

— Синяки на руке и колене. Придумай что-нибудь. Споткнулась о бордюр. Упала с велосипеда. Что угодно. И… — он сделал паузу, подбирая слова, — сегодня было хорошо. Не забывай это чувство. Чувство, когда сделала что-то сама. Оно пригодится. Чаще, чем хотелось бы.

Я кивнула, не зная, что сказать. «Спасибо» казалось абсурдным. «До свидания» — слишком окончательным.

— Увидимся, — пробормотала я и вышла из машины.

Дверь закрылась. «Фиат» мягко тронулся с места и растворился в вечернем потоке. Я стояла на тротуаре, и холодный ветер пронизывал промокший свитер. Боль в мышцах была теперь глубокой, усталой, почти приятной. Физическое доказательство того, что что-то случилось. Что я не просто ждала и боялась — я действовала.

Я медленно пошла к знакомому фасаду общежития. В кармане зажужжал телефон. Я вытащила его. Софи.

«Где ты??? Пицца остывает, а я ем твой кусок!»

Простой, глупый, бытовой вопрос. Я посмотрела на это сообщение, и внезапно, неожиданно для самой себя улыбнулась. Не широко, лишь краем губ, но это была настоящая улыбка.

Я набрала ответ, подходя к ступенькам: «Иду. Не трожь мою пепперони, варварка.»

Идя к общежитию, на этот раз я не сканировала окружение параноидально. Я просто шла, чувствуя вес своего тела, ритм шагов, холод на щеках. И внутри, под слоем усталости, теплилось это новое чувство — не уверенности, а возможности. Возможности не быть просто пешкой. Возможности что-то изменить. Даже если это «что-то» — лишь способность вырваться из захвата и выиграть три секунды.

Но вместе с этим теплом приходил и холодный укол страха. Потому что чем больше я умею, тем больше от меня будут ждать. И граница между «ресурсом» и «инвестицией» была тонкой, как лезвие. И переступить её означало сделать выбор, от которого уже не будет пути назад.

***

Боль в мышцах после тренировки была другим видом усталости. Она не выматывала, а, как ни странно, заземляла. Каждый тугой мускул на ногах, каждая ноющая мышца пресса напоминали: ты сделала что-то осязаемое. Ты не просто жертва обстоятельств. Это был опасный кайф, и я цеплялась за него, как утопающий за соломинку.

Синяк на предплечье пышно расцвел сине-лиловым цветом. Ссадина на колене покрылась тонкой корочкой. Я объяснила их Софи и Карле историей про лестницу в университетском архиве — скользкую, неосвещённую. Они купились. На первый раз.

Прошло три дня. Три дня «нормальной жизни»: лекции, попытки рисовать, разговоры о ни о чём. Я старалась быть прежней Викой — чуть саркастичной, слегка неловкой, увлечённой своей жизнью, но старание было видно. Оно висело в воздухе, между нами, как тугая, невидимая струна. Я переигрывала и соседки это чувствовали.

Конфликт назревал не в ссоре, а в заботе. Это было хуже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Софи стала чаще на меня смотреть. Не исподтишка, а открыто, с тем прищуром, который говорил: «Я тебя знаю, и ты ведёшь себя не так». Она пыталась вернуть всё на круги своя — тыкала в меня ногой с верхней кровати, бросала носками, громко смеялась над каким-то мемом, ожидая моей привычной язвительной реплики. Я выдавливала улыбку. Отвечала что-то скомканное. Игра не шла.

Карла реагировала иначе — пыталась «вылечить» меня заботой. Приносила чай именно в тот момент, когда я замирала у окна, всматриваясь в пустынную улицу. Клала на мою тумбочку шоколадку «для настроения». Её внимание было как тёплое, но слишком тесное одеяло — оно душило.

А потом была пятница. Вечер. Мы сидели втроём в комнате. Софи что-то бурно доказывала про нового преподавателя, Карла красила ногти ядовито-розовым лаком, от которого в комнате стоял едкий химический запах. Я пыталась читать конспект по истории архитектуры, но буквы расплывались. Внимание было сфокусировано не на тексте, а на звуках: на скрипе половиц в коридоре (никого), на далёком гудке машины (не имеет значения), и на собственном дыхании (слишком частое).

— Вик, ты вообще слушаешь? — Софи щёлкнула пальцами перед моим лицом.

Я вздрогнула. Резко. Всё тело дёрнулось, как от удара током. Книга выскользнула из рук и с глухим стуком упала на пол.

Наступила тишина. Только часы тикали на стене.

— Ой, — сказала Карла, перестав водить кисточкой. — Нервы-то какие.

Софи не спускала с меня глаз. Её взгляд был уже не любопытным, а изучающим. Она медленно сошла со своей кровати, подошла и подняла книгу.

— Всё в порядке? — спросила она тихо, протягивая её мне.

— Да, — я взяла книгу, не глядя на неё. — Просто задумалась.

— Задумалась, — повторила Софи без интонации. Она не отошла. Стояла слишком близко. Я чувствовала тепло её тела, запах её геля для душа — кокосовый, сладковатый, раздражающе нормальный.

И тогда она сделала то, что делала сотни раз за все годы нашей дружбы. Положила руку мне на лоб.

— Не температуришь ли ты, странная ты наша…

Её пальцы коснулись кожи. Тёплые, сухие, знакомые.

Моё тело среагировало прежде, чем мозг успел выдать хоть какую-то команду.

Я отдёрнулась.

Рука взметнулась вверх, отбрасывая её прикосновение, как что-то горячее, опасное. Движение было не просто отстраняющим. Оно было оборонительным именно таким, которому научили на фабрике: «освободи линию атаки».

Софи замерла с протянутой рукой. Её глаза округлились сначала от удивления, потом в них вспыхнула обида, а за ней — тревога.

— Тори, — прошептала она, и в голосе была не обида, а страх. — Что с тобой?

Я опустила руки, медленно, стараясь дышать ровно, но сердце колотилось так громко, что казалось, они слышат каждый удар.

— Извините, — сказала я тихо. — Я не хотела. Просто… рефлекс.

— Рефлекс? — переспросила Софи, и теперь в её голосе была не забота, а что-то другое — острое, недоверчивое. — От чего, Вик? От чего у тебя такие рефлексы?

Я сидела, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая воздух. Я смотрела на свою собственную руку, ещё замершую в воздухе в защитной позиции. Это была не моя рука. Это была рука той, другой. Та, что била ладонью по воображаемому лицу и отрабатывала удар коленом в пах.

— Прости, — выдавила я. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Я… я не ожидала.

— Ты не ожидала, что я тебя потрогаю? — голос Софи дрогнул. — Вика, мы живём в одной комнате три года. Мы менялись одеждой. Ты засыпала у меня на плече, когда ревела из-за того придурка-препода. А теперь ты от меня отскакиваешь, как от прокажённой?

Она сделала шаг вперёд. Инстинктивно. Я снова напряглась. Она это увидела. И остановилась. В её глазах что-то погасло.

— Что с тобой происходит? — спросила она уже совсем тихо. — Это не из-за Итана. Это что-то другое. Ты вся в синяках, прыгаешь от своего шороха. Ты… ты как зверь в клетке. Который даже на руку, которая кормит, готов кинуться.

Карла встала, подошла, пытаясь встать, между нами, миротворица.

— Девочки, да ладно вам! Нервы у всех! Сессия скоро! Виви, просто извинись…

Я подняла глаза на Софи. На её лицо — открытое, обиженное, искренне испуганное за меня. И в этот миг я поняла, что правда — не вариант. Правда убьёт их быстрее, чем любая ложь.

Оградить их можно было только одним способом — оттолкнуть. Далеко и больно.

— Софи, отвали. Серьёзно.

Она моргнула, будто не поняла.

— Что?

— Я сказала, отвали. Мне надоело это твоё ковыряние в моей жизни. Надоели твои взгляды, твои вопросы, твоя дурацкая, удушающая забота. — Каждое слово было гвоздём, который я забивала сама, чувствуя, как трещит что-то внутри меня, что-то важное и живое. — У меня нет настроения с тобой играть в лучших подружек. У меня свои проблемы. И они не про тебя и никогда не будут.

— Отвалить? — Софи застыла, её глаза стали узкими щёлками. — Ты сейчас серьёзно? После трёх лет, когда мы тебя из каждой жопы вытаскивали? После того как мы ночи с тобой сидели, когда у тебя папа в больнице был? Ты, блять, слышишь себя?

Каждое слово било точно в цель. Потому что это была правда.

В комнате воцарилась тишина, какая бывает после взрыва — оглушающая, вакуумная. Карла замерла с открытым ртом. Софи побледнела. Сначала от шока, потом по её щекам медленно поползли два ровных красных пятна — от стыда и ярости.

— Может, просто выросла из этого? Из ваших посиделок, сплетен и этого вечного «давай поговорим по душам»? — я с силой швырнула книгу на стол. Она отскочила и упала на пол с сухим щелчком. — У меня своя жизнь! Сложная! И мне не нужны две няньки, которые лезут туда, куда их не просят!

Карла тихо ахнула. Софи побледнела так, что веснушки на её носу стали видны, как капли грязи на снегу.

— Няньки, — повторила она беззвучно. Потом закинула голову и рассмеялась — коротко, горько. — Поняла. Классно. Очень классно. Значит, мы тебе — обуза. Мешаем жить твоей «сложной» жизни. — Она сделала шаг вперёд, и её лицо исказилось от боли и гнева. — А знаешь что? Иди ты. Иди в свою сложную жизнь. И захлопни за собой дверь. Чтобы твой сложный запах не вонял тут.

Она развернулась, с силой выдернула из шкафа куртку и вышла, хлопнув дверью так, что стекло в ней задребезжало.

В комнате повисла оглушительная тишина. Карла обернулась ко мне, и в её глазах я увидела не обиду, а настоящий, детский испуг.

— Зачем ты это сказала? Она же просто волновалась! Я пойду… найду её, — неуверенно сказала Карла и выскользнула за дверь.

Я осталась одна. Тишина была теперь абсолютной. И ужасающей. Я сделала это. Сознательно. Жестоко. Отрезала себя. Чтобы защитить их? Или чтобы защитить эту новую, хрупкую, уродливую версию себя, которая не могла сосуществовать с прошлым?

Я не могла оставаться здесь. Я накинула куртку, надела ботинки и вышла на улицу. Было холодно, ветер гнал по асфальту снег и обрывки бумаги. Я шла без цели, просто двигалась, пытаясь заглушить внутренний вой. Я дошла до того самого сквера с облетевшими платанами, где меня забирал Рем. Села на ледяную скамейку, достала телефон. Бездумно листала соцсети, где всё было ярко, глупо и беззаботно, словно в другом мире.

Я достала телефон. Не думая, почти на автомате, открыла новое сообщение. В графе получателя ввела тот самый номер, с которого звонил Рем. И добавила второй — предположительный номер Данте, который он диктовал когда-то наизусть. Неважно, кто ответит.

«Нужно поговорить. Не по делу. Можно?»

Прошло пять минут. Десять. Потом телефон завибрировал. Одно новое сообщение. От неизвестного номера, но не того, что был у Рема. Другого.

«Через 20 минут. Кафе «Бискотти», на углу Виа Новара. Садись с краю. Я буду через пять минут после тебя.»

Кафе «Бискотти» было крошечным, с тремя столиками и стойкой, за которой сонный бариста протирал бокалы. Я села у окна, в дальнем углу. Заказала двойной эспрессо. Он был горьким и обжигающим. Я пила, глядя на струйки дождя, ползущие по стеклу. На улице моросил холодный дождь.

Рем вошёл ровно через пять минут, как и обещал. В обычной тёмной куртке, без шапки, волосы были слегка влажными от дождя. Он увидел меня, кивнул бариста, заказал что-то, и подошёл к столу. Сел напротив, не снимая куртку.

— Данте занят, — сказал он просто, как констатацию. — Что случилось?

Он не спрашивал «как дела» или «всё ли в порядке». Он спросил «что случилось», как врач спрашивает о симптомах. И в этой прямой, лишённой всякой сентиментальности манере было какое-то облегчение.

Я сжала кружку в ладонях, чувствуя жар керамики.

— Я… поссорилась. С подругой. Соседкой. Жёстко.

— Из-за нас? — его взгляд стал чуть острее.

— Не напрямую. Из-за… последствий. Из-за того, что я стала другой, а она всё лезет. Со своей заботой, со своими вопросами. Как будто ничего не изменилось. — Я замолчала, подбирая слова. — И я… я не выдержала. Сказала гадости. Чтобы оттолкнуть.

Рем слушал, не перебивая. Его лицо было бесстрастным. Потом бариста принёс его заказ — маленький стаканчик эспрессо. Он отпил глоток, поставил стакан.

— И теперь чувствуешь себя дерьмом?

— Нет, — ответила я неожиданно для себя. — Я чувствую злость. На неё. За то, что она может так жить. А я — нет. И за то, что она этот контраст тычет мне в лицо каждый день, даже не понимая этого.

Рем медленно кивнул, как будто услышал именно то, что ожидал.

— Понимаю. Знакомое чувство. Разрыв между «до» и «после». Они остаются там. Ты — здесь. И этот разрыв со временем не заживает. Он только расширяется.

— А что делать? — вырвалось у меня. — Как с этим жить, если… если обратного пути нет?

Он отпил ещё кофе, смотрел в окно на мокрую улицу.

— Хочешь, расскажу историю? — спросил он вдруг.

Я посмотрела на него:

— Какую?

— Про одного парня. Не назову имя. Не важно.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и я ждала, чувствуя, как внутри поднимается странное, тревожное ожидание.

— Он сам пришел, — начал Рем тихо. — По глупости, по нужде, неважно. Сначала были мелкие задачи — отвезти, передать, проследить. Ничего страшного. Он думал, что это временно. Что заработает денег и уйдёт.

Он замолчал, и тишина в кафе стала плотнее.

— Потом задачи стали сложнее. Опаснее, но и он стал лучше. Быстрее. Эффективнее. Его перестали называть «ресурсом». Стали называть «активом». Потом — «инвестицией». Лирой говорил, что он перспективный. Что у него будущее.

Рем повернул голову, посмотрел на меня, и в его глазах не было ни жалости, ни осуждения, только холодная, безжалостная ясность.

— Но у него были друзья. Семья. Девушка, с которой он встречался до того, как всё началось. Он пытался сохранить связь. Звонил, встречался, врал, что всё нормально. А потом в один день понял: чем ближе они к нему, тем опаснее для них. Потому что враги семьи — это враги всех, кто с ней связан. И самый лёгкий способ надавить на человека — через тех, кого он любит.

Я почувствовала, как по спине ползёт холод.

— Что он сделал? — спросила я тихо.

Рем отвернулся, посмотрел в окно:

— Исчез зз их жизни. Постепенно. Сначала перестал отвечать на звонки. Потом на сообщения. Потом просто перестал появляться. Не объяснил. Не попрощался. Просто стёр себя. Как будто его никогда не было.

Пауза.

— Девушка думала, что он её бросил. Друзья — что он их предал. Семья — что он стал кем-то другим. И все они были правы.

Он отпил кофе, и его профиль в сером свете дождя казался высеченным из камня.

— Через год он узнал, что девушка вышла замуж. За хорошего парня. Нормального. Безопасного. У неё родился ребёнок. Она счастлива. Он видел её фотографии в соцсетях — улыбающуюся, живую, свободную.

Рем повернулся ко мне, и в его взгляде было что-то, чего я не могла прочитать — не сожаление, не злость, а какая-то глубокая, выжженная пустота.

— Он сделал правильный выбор, — сказал Рем тихо. — Потому что, если бы остался, она бы стала рычагом. Заложницей. Её бы использовали против него и однажды её бы нашли в какой-нибудь реке, и это была бы не случайность, а послание.

Я смотрела на него, и слова застряли в горле, потому что я понимала: эта история не про какого-то парня. Эта история про него.

— Рем, — прошептала я. — Это был ты?

Рем не ответил сразу. Он смотрел в окно, где декабрьский Мадрид задыхался в серой хмари. Дождь усиливался, превращая мир снаружи в размытое, нечёткое пятно, похожее на старую кинопленку, которую забыли проявить.

— Неважно, — сказал он наконец. — Важно, что ты поняла.

Я смотрела на его руки, лежащие на столе. Шрамы на костяшках казались белесыми стежками на грубой коже. Я поймала себя на том, что считаю ритм его пальцев, едва заметно постукивающих по столешнице. Один удар в три секунды.

— Ты сейчас на развилке, Виктория, — продолжил он, не глядя на меня. — Ты можешь попытаться сохранить обе жизни — старую и новую. Врать, изворачиваться, надеяться, что никто не узнает, но рано или поздно — узнают. И тогда твои друзья, твоя семья станут мишенями. Не для Адриана. Для тех, кто против него. А их много.

Он отпил ещё кофе, смотря в окно на мокрую улицу.

— Или ты можешь сделать то, что сделал тот парень, — сказал Рем тихо. — Отрезать связи. Постепенно и безболезненно, чтобы они не пострадали, чтобы они просто… забыли тебя и жили дальше.

— Это не выбор, — выдохнула я, и голос дрогнул. — Это жертва.

Рем повернул голову, посмотрел на меня долго, и в его глазах не было сочувствия, только понимание:

— В этом мире, Виктория, выбор и жертва — это одно и то же. Ты выбираешь, кем пожертвовать. Собой или ими.

— Значит, то, что я сделала… это было правильно? — прошептала я, ненавидя саму себя за этот вопрос.

Получение информации

— С точки зрения выживания в системе — да, — ответил он без колебаний. — С точки зрения человека, который был до всего этого… — он сделал паузу, впервые за весь разговор что-то похожее на усталость мелькнуло в его глазах, — …это просто потеря. Одна из многих. К которым придётся привыкнуть.

Он допил кофе, достал из кармана несколько монет, оставил их на столе.

— Мне пора. Через день позвоню. Будет работа с Мишелем. Наблюдение за объектом в публичном месте. Будь готова.

Он встал, кивнул мне на прощание и вышел, растворившись в серой пелене дождя за стеклом.

Я осталась сидеть, допивая свой остывший эспрессо. Горечь во рту была не только от кофе. В его словах не было утешения. Не было осуждения. Была лишь холодная, безжалостная логика выживания.

Заплатив, вышла на улицу. Дождь со снегом почти прекратился, оставив после себя кашу с грязи на дороге Я шла обратно в общежитие, и злость внутри постепенно оседала, превращаясь в тяжёлую, плотную решимость.

Я не хотела становиться «пустым местом», или просто «инвестицией», как бы хорошо это не звучало в их мире, но я и не могла вернуться к прежней жизни.

Оставалось одно — идти вперёд. И если для этого нужно было отрезать от себя куски старой жизни, даже самые дорогие… что ж. Значит, так надо.

Я поднялась в комнату. Софи ещё не было. Карла сидела на своей кровати, уткнувшись в телефон, и не подняла на меня взгляд. Воздух был густым от невысказанного. Я молча разделась, легла и повернулась лицом к стене.

Прошлое умирало тихо, без драмы. Оно умирало здесь, в этой комнате, в этом молчании.

***

Рем написал через день, как и обещал.

Я была на лекции по теории архитектуры — преподаватель монотонно говорил о модернизме, и его голос сливался в один гул с шелестом страниц и приглушённым шёпотом — когда телефон завибрировал в кармане. Я достала его под столом, посмотрела на экран.

«Через час. У главного входа. Одевайся обычно, но чисто. Возьми планшет, если есть или блокнот с ручкой.»

Я сглотнула, положила телефон обратно в карман и попыталась сосредоточиться на лекции, но слова преподавателя расплывались, не доходя до сознания.

Через двадцать минут я уже была в комнате. Карла сидела на кровати, её взгляд, уткнувшийся в телефон, ощущался как физическая преграда. Воздух в комнате был густым, несвежим. Мы не разговаривали два дня, и это молчание имело вкус прокисшего вина.

Я быстро переоделась. Тёмные джинсы, свитер, куртка. В зеркале отразилось лицо, которое я переставала узнавать: глаза стали глубже, а скулы — острее, будто под кожей начал проступать скелет новой реальности.

Серый седан ждал у обочины. Двигатель работал с едва слышным «урчанием», которое я чувствовала подошвами сапог еще за десять метров.

Я села на переднее сиденье. В салоне пахло кожей, металлом и холодным спокойствием. Рем был в бейсболке, козырек отбрасывал глубокую тень на его лицо.

Он тронул с места, плавно вливаясь в поток, и только когда мы проехали первый перекрёсток, сказал, глядя в зеркало заднего вида:

– Сегодня теория в действии. Ты будешь работать с Мишелем. Задание простое на бумаге. На деле – как всегда.

– Какое? – спросила я, глядя на его профиль. Он был сосредоточен, но без того каменного напряжения, что было на фабрике. Сейчас он выглядел как человек, едущий на обычную работу.

– Установка «уха». В жилом доме. Под прикрытием. – Его пальцы постукивали по рулю в неторопливом ритме. – Ты – студентка-социолог, собираешь данные для диплома о шумовом загрязнении в спальных районах. Опросишь пару соседей. В одной из квартир – оставишь коробочку. Всё.

Я кивнула, чувствуя, как в животе медленно завязывается знакомый холодный узел. Не страх перед опасностью, а страх перед оценкой. Перед их взглядами – Рема, Мишеля, невидимого Адриана. Каждое моё движение будет взвешено, проанализировано, оценено. Это давление было хуже любой физической угрозы.

Мы проехали ещё минут десять, свернули в тихий район с невысокими домами, узкими улицами и редкими прохожими. Декабрьское солнце пробивалось сквозь облака, но тепла не давало, только холодный, резкий свет, который делал всё вокруг чётче, острее.

Рем припарковался у трёхэтажного дома с бежевым фасадом и зелёными ставнями. Типичная итальянская застройка — балконы, цветочные горшки, белье на верёвках.

— Здесь, — сказал он, глуша двигатель.

Мы вышли из машины. Холодный ветер ударил в лицо, и я поёжилась, натягивая воротник куртку выше.

Рем повёл меня не в подъезд, а к отдельному входу сбоку — небольшая дверь, ведущая в цокольный этаж. Он достал ключ, открыл, и мы спустились по узкой лестнице в полутёмный коридор, который пах сыростью и старой краской.

В конце коридора была ещё одна дверь. Рем постучал — три коротких удара, пауза, ещё два.

Дверь открылась.

Мишель стоял на пороге, в очках, в сером свитере и джинсах. Он кивнул нам, пропуская внутрь.

Квартира была маленькой — одна комната, кухонный угол, крошечная ванная. На столе у окна стояли два ноутбука, несколько мониторов, провода, какие-то коробки с оборудованием. На одном из экранов я увидела изображение подъезда — камера наблюдения, установленная где-то снаружи.

— Привет, — поздоровался Мишель, протягивая руку. — Готова поиграть в шпионов?

Я пожала её — его ладонь была сухой, прохладной.

— Садись, — сказал он, кивая на стул рядом с собой. — Сейчас объясню задачу.

Я села. Рем остался стоять у двери, скрестив руки на груди.

Мишель повернул один из экранов ко мне. На нём была фотография мужчины — лет сорока пяти, полноватый, с залысинами, в очках. Лицо обычное, ничем не примечательное.

— Объект наблюдения — квартира на третьем этаж, окна выходят во двор. Там живёт мужчина, Паоло Верди, — сказал Мишель, и в его голосе проскользнула нотка делового азарта. — Мелкая сошка в городском совете. Отвечает за разрешения на застройку в портовой зоне. Но за его спиной стоят люди, которым очень не нравится, что Адриан начал интересоваться логистикой. Верди — их почтовый ящик. Нам нужно слышать каждое письмо, которое в этот ящик падает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он переключил экран. Теперь там была схема здания — поэтажный план.

— Сейчас восемь утра. Верди ушёл на работу в девять. Домработница приходит в девять, убирается до одинадцати. У неё есть ключ. Она оставляет дверь открытой, когда выносит мусор в контейнеры в конце двора. На это уходит от трёх до пяти минут. — Мишель перевёл взгляд на меня. — Твоя легенда: студентка-социолог, проводящая опрос о шумовом загрязнении в старых домах. У тебя есть бейдж — поддельный, но убедительный. Ты опрашиваешь соседей. Когда домработница выйдет, ты заходишь в квартиру, крепишь устройство на внутреннюю сторону ножки журнального столика в гостиной. Всё. Выходишь. Продолжаешь опрос.

Он протянул мне пластиковый бейдж на шнурке. Фотография была моя, сделанная, видимо, украдкой. Имя — «Лаура Бьянки». Университетский логотип выглядел настоящим.

Дальше Мишель достал из ящика стола папку с бумагами, протянул мне.

— Здесь анкеты. Настоящие, распечатанные, с логотипом университета. Ты задаёшь вопросы, записываешь ответы в блокнот. Ведёшь себя, естественно, как обычная студентка, которой нужно сдать курсовую.

Я открыла папку, пролистала анкеты. Вопросы действительно были скучными: «Как часто вы слышите шум от соседей?», «Удовлетворены ли вы работой коммунальных служб?», «Есть ли в районе достаточно зелёных зон?».

Мишель достал из другого ящика маленькую коробочку, открыл её. Внутри лежало устройство — чёрное, круглое, размером с монету.

— Прослушка, — сказал он просто. — Магнитная, крепится к любой металлической поверхности. Или просто клеится к дереву, пластику — тыльная сторона липкая. Активируется автоматически, батареи хватит на месяц. Твоя задача — оставить её в квартире Верди. Желательно в гостиной, где он чаще всего находится.

Я взяла устройство, держа его между пальцами. Оно было лёгким, почти невесомым, и от этой лёгкости становилось страшнее — такая маленькая вещь, а может разрушить чью-то жизнь.

Рем подошёл ближе, встал рядом со мной:

— Ты будешь на связи. Я в машине, наблюдать через камеры в подъезде. Если что-то пойдёт не так — войду за минуту. Но лучше, чтобы не пришлось.

Мишель повернул другой монитор, на котором было изображение подъезда в реальном времени.

— Видишь? — он ткнул пальцем в экран. — Камера над дверью. Я вижу всех, кто входит и выходит. Если появится кто-то подозрительный — предупрежу через наушник.

Он протянул мне крошечный наушник — такой же, как тот, что давал Адриан в доме Серрано.

— Вставь в правое ухо. Глубоко. Я буду слышать всё, что происходит, и ты будешь слышать меня.

Я вставила наушник, и он сел плотно, почти незаметно.

— Проверка, — сказал Мишель в микрофон на столе.

Его голос раздался у меня в ухе — чётко, без помех.

— Слышу, — кивнула я.

— Хорошо. Теперь внимательно. — Мишель наклонился вперёд, и его взгляд за очками стал острым, сфокусированным. — Ты студентка. Зовут тебя Лаура Бьянки. Учишься на третьем курсе социологии в Университете Карлоса третьего. Делаешь курсовую по городской среде. Если спросит имя научного руководителя — профессор Марчелло Росси. Запомнила?

Я повторила про себя: Лаура Бьянки, третий курс, профессор Росси.

— А если она не выйдет? Или выйдет, но закроет дверь?

— Тогда отмена. Возвращаешься сюда. Но вероятность восемьдесят семь процентов, что выйдет. У неё строгий график. — Мишель снова уставился в экран.

Рем положил руку мне на плечо — не успокаивающе, а направляюще:

— Ты справишься. Помни: ты не преступница. Ты студентка. Ты делаешь скучную работу. Никакого напряжения, никакой спешки. Просто будь собой.

Я кивнула, взяла папку с анкетами, сунула устройство в карман куртки и встала.

— Через десять минут начинай, — сказал Мишель, глядя на часы.

Я вышла из квартиры, поднялась по лестнице на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и я глубоко вдохнула, пытаясь успокоить сердце.

Рем вышел следом, сел в машину. Я пошла к подъезду, стараясь идти обычным шагом, не быстро, не медленно.

Дверь подъезда была старой, деревянной, с потёртой краской. Я толкнула её — она поддалась с тихим скрипом.

Внутри пахло сыростью и чем-то кислым, как старая капуста. На стенах висели объявления, наполовину оторванные. Лестница была узкой, с потёртыми ступенями.

— Вижу тебя, — раздался голос Мишеля в наушнике. — Начинай с первого этажа. Спрашивай про шум от труб, соседей, улицы. Обычные вопросы. Не спеши.

Я поднялась на первый этаж.

Квартира номер два была справа, дверь тёмно-коричневая, с облезлой краской и старым глазком.

Я остановилась перед ней, выдохнула, подняла руку и нажала на звонок.

Опрос был скучным, механическим. Пожилая женщина на первом этаже пожаловалась на молодую пару сверху, которая «топочет, как слоны». Мужчина на втором — на воющую сигнализацию машины во дворе. Я кивала, делала записи в блокноте, улыбалась благодарной, немного заискивающей улыбкой студентки, которой нужны данные для курсовой. Мозг работал вполсилы, основное внимание было приковано к звуку в наушнике и к двери квартиры Висконти на третьем этаже.

— Иди на третий, — тихо сказал Рем. — Не спеши.

Я поднялась. Сердце застучало чуть быстрее. Дверь в квартиру Верди была закрыта. Я повернулась к соседней двери, постучала. Никто не ответил. Хорошо. Я сделала вид, что делаю пометку, и в этот момент услышала щелчок.

Дверь напротив открылась. Из неё вышла женщина лет пятидесяти, в бирюзовой форме, с тряпкой в руке и огромным пакетом мусора. Она не обратила на меня внимания, заперла дверь… и пошла в сторону лестницы. Не защёлкнула замок на задвижку.

— Жди, — сказал Мишель. — Пусть спустится.

Я слышала её шаги, удаляющиеся вниз. Ждала. Считала про себя. Тридцать секунд.

— Теперь, — услышала я голос Мишеля. — Быстро, но не бегом.

Я подошла к двери, нажала на ручку. Она поддалась. Я зашла внутрь и закрыла дверь за собой, оставив её неплотно прикрытой.

Квартира была маленькой, убого обставленной. Запах дорогого кофе и пыли. В гостиной — диван, телевизор, и тот самый журнальный столик. Я присела и достала из кармана устройство. С обратной стороны была липкая полоска, быстро сорвала защитный слой и прилепила квадратик глубоко под столешницу, к внутренней стороне ножки. Невидимо, если не заглядывать специально.

— Готово, — прошептала я.

— Выходи. Спокойно.

Я уже тянулась к ручке, когда услышала голоса в подъезде. Женский — домработницы. И другой — старческий, ворчливый.

— …а эта молодёжь совсем обнаглела, бумажки кидают! — голос приближался.

— Выходи сейчас, — голос Рема стал чуть острее. — Они на лестнице.

Я вышла в подъезд, закрыв за собой дверь. И как раз столкнулась нос к носу с домработницей и пожилой женщиной с клюкой, которая явно жила этажом ниже. Старуха смотрела на меня подозрительно.

— А вы кто? — спросила она резко.

— Я… студентка, — улыбнулась я, показывая бейдж. — Провожу опрос о шуме в доме.

— Опрос? — старуха прищурилась. — А в квартиру к Паоло зачем заходила? Я видела, как ты вышла!

Сердце упало куда-то в ботинки. Домработница насторожилась.

— Я… я стучалась, — залепетала я, чувствуя, как паника поднимается по горлу. — Мне показалось, что кто-то есть. Но, видимо, ошиблась.

— Стучалась, а дверь сама открылась? — старуха не отступала. Её глазки, похожие на бусинки, сверлили меня насквозь. — Я тут живу двадцать лет, милая. Всех знаю. Тебя я не знаю. И опросы тут раньше не ходили.

Это был провал. Чистый, моментальный провал. Мозг лихорадочно соображал. Не сила на силу. Запутай следы. Что сказал бы Рем? Если кажется, что нужно врать убедительно — сыграй на глупости.

Я опустила глаза, сделала виноватое, смущённое лицо.

— Простите, пожалуйста, — сказала я, и голос мой дрогнул идеально, как у пойманной на хулиганстве школьницы. — Я… я на самом деле не совсем из университета. Я ищу своего парня. Он… он живёт где-то тут, с другой девушкой. А мне сказали, что в этой квартире… — я сделала вид, что сглатываю слёзы. — Я просто хотела проверить. Это глупо, я знаю.

Эффект был мгновенным. Подозрительность в глазах старухи сменилась брезгливым любопытством, а у домработницы — на жалость.

— Ах, вот оно что! — фыркнула старуха. — Мужчины, негодяи! Но в этой квартире живёт одинокий мужчина, Паоло. Никаких девушек у него нет, я тебе точно говорю. Ищи своего ветреника в другом месте.

— Спасибо, — пробормотала я, опустив голову ещё ниже. — Извините ещё раз за беспокойство.

Я быстро прошла мимо них, спустилась по лестнице и почти выбежала во двор. Сердце колотилось, как бешеное.

— Неплохо, — раздался в наушнике голос Рема. Сухой, без одобрения. — Иди к выходу на улицу.

Я вышла на Виа дель Корсо, прошла полквартала и села на скамейку у остановки. Дрожь в руках была от адреналина, а не от страха. Я сделала это. Выкрутилась.

Через пять минут рядом притормозила серый автомобиль Я села внутрь. Рем уже был за рулём. Он тронул с места, и мы выехали в поток.

— Сделала?

— Да, — кивнула я.

Мишель ответил через наушник:

— Устройство работает. Сигнал стабильный.

Я вытащила наушник, положила его в карман, и только сейчас почувствовала, как руки дрожат.

— Хорошо. — Он помолчал. — но ты не проверила периметр перед входом. Старуха могла стоять за углом лестничной площадки.

— Ошибка номер два, — он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде не было гнева, только холодный анализ, — самая серьёзная. Ты импровизировала, когда тебя поймали. История про парня — хорошая, сработала, но ты переиграла. Слёзы, дрожь в голосе — это слишком. Для подозрительной старухи достаточно было смущения и лжи про «не ту дверь». Ты привлекла к себе больше внимания, чем нужно теперь она запомнит не студентку, а «эту истеричку с парнем». В следующий раз, если её будут опрашивать, она вспомнит именно так.

Я слушала, и каждая ошибка ложилась на меня тяжёлым, унизительным грузом. Я думала, что справилась. А он нашёл три дыры в моих действиях за пять минут.

– Работа в поле, Виктория, – продолжил он тише, – это не выполнение пунктов плана. Это импровизация в строгих рамках. Ты должна не просто играть роль. Ты должна ею быть настолько, чтобы даже под давлением, даже в панике, твои реакции шли от персонажа, а не от тебя. От Лауры Бьянки, а не от Виктории Лэнгли, которая знает, что в соседней квартире только что установили жучок.

Я закрыла глаза. Его слова раскалывали голову, как молотком. Это была не критика. Это была вскрытие моего неудавшегося спектакля по косточкам.

– Значит, я провалилась? – прошептала я.

– Нет, – ответил он. – Задание выполнено. Устройство на месте. Данные пойдут, но урок усвоен не до конца. Ты всё ещё пытаешься контролировать ситуацию изнутри, а нужно раствориться в ней. Стать частью фона и легенды. Это сложнее, чем научиться бить коленом в пах.

Он свернул на знакомую улицу, ведущую к университету.

– Сегодня ты была «ресурсом», который выполнил задачу с ошибками, но выполнил. Чтобы стать «инвестицией», нужно такие ошибки не допускать. Потому что цена ошибки здесь – не выговор. Это провал, а провал в нашей работе имеет вкус, цвет и запах. И он никогда не смывается.

Он остановил машину в двух кварталах от общежития, как всегда.

– Всё, иди отдыхай. Мишель будет анализировать запись, если что-то полезное – тебя проинформируют. Если нет – жди следующего звонка.

***

Рем позвонил на третий день тишины, когда я уже начала ловить себя на мерзком облегчении от того, что телефон молчит, и на ещё более мерзкой мысли, что облегчение — это тоже симптом, такой же, как пустота под рёбрами и привычка проверять выходы, когда заходишь в аудиторию.

Софи и я больше не разговаривали. Мы сосуществовали в одном пространстве, как два магнита, повёрнутые друг к другу одинаковыми полюсами — отталкивание было беззвучным, но постоянным. Карла пыталась сгладить углы, но её попытки были настолько робкими, что я их почти не замечала.

Звонок пришёл в среду, ранним утром.

Я ещё спала, когда телефон завибрировал под подушкой — настойчиво, требовательно. Нащупав его в темноте, я открыла глаза и посмотрела на экран.

Я выскользнула из кровати, вышла в коридор, чтобы не разбудить соседок, и ответила:

— Алло?

— Виктория. — Голос был ровным, но в нём была какая-то напряжённость, которой раньше не было. — Через час будь у главного входа. Одевайся тепло. Это не короткая поездка. Едем не на дело.

— Куда? — спросила я тихо.

— Узнаешь на месте.

Я стояла в холодном коридоре, босиком, в пижаме, и чувствовала, как по спине ползёт холод — не от температуры, а от того, как он сказал «это не короткая поездка».

Вернувшись в комнату, тихо собралась. Я оделась быстро, почти механически: джинсы, свитер, куртка, шарф. В сумку сунула блокнот и ручку, хотя понимала, что это глупо — я цеплялась за привычные предметы, как за фетиш, который должен напомнить мне, что я всё ещё студентка, что моя жизнь всё ещё где-то рядом, просто на соседней полке, если протянуть руку.

На секунду задержалась у кровати Софи, на её пастельном пледе, на разбросанных заколках, на книжке с наклейками, которую она читала вечерами, и подумала, что она сейчас, наверное, снова бы делала вид, что меня нет, потому что так проще, потому что так безопаснее, потому что молчание — это новый договор, между нами, подписанный без слов.

Рем ждал, как всегда, чуть дальше, чем нужно, в серой машине, которая могла принадлежать любому человеку, который просто едет на работу. Он сидел за рулём в тёмной куртке и бейсболке, и когда я подошла, не поднял голову сразу, будто давая мне шанс передумать, развернуться, уйти, сделать вид, что я не увидела машину.

Это было почти милосердие, если вообще можно использовать это слово в отношении человека, который учит тебя растворяться в чужих квартирах.

Я села, пристегнулась. В салоне пахло кофе и чем-то металлическим, как будто где-то в бардачке лежали инструменты.

— Не на дело, значит? — спросила я, пытаясь говорить ровно, но голос всё равно вышел тоньше, чем хотелось.

Рем завёл машину, тронулся плавно, как будто мы действительно просто едем куда-то по личным делам.

— Не на дело, — повторил он. — На разговор. Это значит, что тебе придётся разговаривать с человеком, чтобы получить от него информацию. Без применения силы с твоей стороны.

Я обернулась, посмотрела на мужчину на заднем сиденье. Он смотрел в окно, не реагируя на разговор.

— А он? — кивнула я в его сторону.

— Страховка, — ответил Рем коротко.

— С кем будет разговор?

Он посмотрел на дорогу. Дворники резали стекло в одном ритме, монотонно, почти гипнотически.

— С тем, кого ты уже трогала, — сказал он наконец. — Только теперь не через жучка.

У меня внутри что-то холодно щёлкнуло, как если бы мозг мгновенно пересобрал реальность.

— Верди? — выдохнула я. — Тот чиновник из городского совета?

Рем не ответил сразу, и это молчание было хуже любого подтверждения, потому что оно означало: да, и ты уже должна понимать, что если мы едем не на задание, а на разговор, то разговор будет не такой, как в кафе, и не такой, как с соседями, и не такой, как с Карлой, когда ты врёшь ей в глаза, что просто устала.

— Он запаниковал, — сказал Рем.

Мы выехали на трассу. Мадрид за окном начал расползаться, теряя очертания, превращаясь в грязное пятно в зеркале заднего вида. Город выплеснул нас в серое поле, где декабрьские деревья выглядели как мокрые тени, застывшие в попытке дотянуться до неба.

— Решил, что его кресло в совете и папки с печатями по застройке порта дают ему право на собственную партию, — голос Рема был ровным, почти лабораторным. — Решил продать информацию конкурентам. Его взяли.

Я сглотнула. Горло пересохло, и это движение отозвалось тупой болью в ушах.

— Взяли… то есть…

— То есть он сейчас в безопасности, — он произнёс это слово так спокойно, что меня затошнило. Рвотный позыв был коротким, кислым, он застрял где-то в районе солнечного сплетения. — В безопасности от самого себя.

Я отвернулась к окну. Заснеженные, редкие дома проносились мимо, как кадры из испорченной плёнки. Дорожные знаки мелькали — жёлтый, белый, красный — и исчезали в сумерках. В животе начал вязаться тот самый холодный узел. Я чувствовала его физически — он тянул мышцы, мешал дышать полной грудью. Ощущение неизбежности, тяжёлое, как мокрое пальто, накрыло меня с головой.

— Адриан будет? — я уже знала ответ, но мне нужно было услышать его, чтобы окончательно заземлиться в этом кошмаре.

— Да.

— Он будет… там?

Рем медленно покачал головой. Его манера моргать — редкая, осознанная меня пугала.

— Он будет видеть.

Хорошая работа

Машина свернула на узкую дорогу, ведущую к одной из вилл. Здесь, в пригороде, декабрь казался ещё более мёртвым. Высокий забор, кованые ворота, которые открылись с тяжёлым, маслянистым стоном. Камера над входом медленно повернулась вслед за нашей машиной. Ворота открылись автоматически, пропуская нас внутрь.

Вилла была старой. Облезлая штукатурка цвета запекшейся крови, тёмно-красная черепица, похожая на чешую огромного спящего зверя. Вокруг — заросший сад, где ветки царапали небо. Пустой бассейн, закрытый брезентом, выглядел как братская могила.

Рем остановил машину у входа. Мы вышли.

Холодный ветер пронизывал насквозь, и я поёжилась, засунув руки в карманы, сжимая пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. Физическая боль помогала не провалиться в панику.

Дверь открылась. На пороге стоял Данте. Я не видела его неделю, и перемены в нём были пугающими. Тёмные круги под глазами, небритое лицо, куртка, которая висела на нём, как на вешалке. Он выглядел как человек, который забыл, что такое нормальный сон, заменив его адреналином и кофеином.

— Виктория, — кивнул он мне. — Заходите.

Мы вошли.

Внутри было ещё холоднее, чем на улице. Воздух пах пылью, сырым камнем и чем-то неуловимо металлическим. Пустота комнат давила. Голые стены, обрывки старых обоев, несколько сиротливых стульев. Отопление не работало, и моё дыхание вырывалось изо рта маленькими облачками пара.

Данте повёл нас через коридор. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Мы подошли к лестнице, ведущей вниз.

— Подвал, — сказал он, не оборачиваясь.

Я замерла у верхней ступеньки. Моё тело отказывалось подчиняться. Сердце колотилось уже не в груди, а где-то в горле, мешая глотать.

— Данте, что там внизу?

Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Он обернулся. В его глазах не осталось того блеска, который я помнила. Только усталая, почти хирургическая сосредоточенность.

— Человек, — ответил он. — Которого нужно допросить.

— Допросить, — повторила я, и слово легло на язык тяжело, горько.

— Да. Адриан хочет, чтобы это сделала ты.

Мир вокруг меня на секунду поплыл. Ладони мгновенно стали влажными. Я чувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя после себя только покалывающий холод.

— Я не умею допрашивать людей, — выдавила я, и мой собственный голос показался мне чужим, тонким.

— Научишься, — сказал Рем сзади, и его голос был спокойным, но окончательным.

Данте спустился вниз первым. Рем кивнул мне — иди.

Мы спустились. Подвал встретил нас запахом пота, старой извести и страха. Мужчина сидел на стуле в центре комнаты. Грязная рубашка, джинсы. Лицо — карта боли: синяк, заливший пол-лица фиолетовым, разбитая губа, корка засохшей крови на подбородке. Его руки и ноги были стянуты пластиковыми хомутами.

Когда мы вошли, он поднял голову. В его глазах плескался не просто испуг. Это был животный, первобытный ужас существа, которое поняло, что выхода нет.

— Пожалуйста… — прохрипел он. Звук был такой, будто в горле у него насыпано битое стекло. — Я ничего не сделал. Пожалуйста, отпустите меня.

Я замерла у лестницы, не в силах двигаться. Меня накрыло. Волна тошноты подкатила к горлу горячим, кислым комком. Я сглотнула, чувствуя, как сводит челюсти. В животе всё перевернулось в тугой узел. Это не было похоже на кино. В кино насилие выглядит эстетично. Здесь оно было серым, липким и вонючим.

Данте подошёл к столу в углу, взял папку:

— Паоло Верди. Курировал разрешения на портовые терминалы. Пытался стереть файлы и продать копии.

Он протянул мне папку. Я открыла её, и бумага под моими пальцами показалась мне влажной, хотя она была абсолютно сухой. Текстура страниц раздражала. Фотографии. Мой мозг, привыкший к анализу структур и форм, начал автоматически считывать информацию, пока сердце пыталось пробить рёбра.

Эмилия Верди, семьдесят лет. Клиника святой Анны. Лицо на фото — пергамент, обтягивающий кости. Капельницы. Запах лекарств почти пробился сквозь бумагу. Джулия Верди, тринадцать лет. Школьное фото. Косички, брекеты, та самая беззащитная улыбка ребёнка, который ещё верит, что мир — доброе место.

У меня пересохло во рту.

— Это… — я подняла глаза на Рема, и голос сорвался. — Это зачем?

Данте смотрел на меня как на студента, который задал глупый вопрос на лекции.

— Потому что он любит их больше, чем себя, — сказал он. — И потому что он уже решил, что может продать нас, чтобы спасти себя. Твоя задача - напомнить ему, что спасение себя не существует.

— Ты хочешь, чтобы я… — я не могла договорить. Горло перекрыло.

— Твоя задача, — Данте подошёл ближе, и я почувствовала запах его сигарет, — пароли. И имена. Разговаривай с ним. Ты знаешь его слабые места.

Он ткнул пальцем в папку. — Мать. Дочь. Используй это.

— Используй? — я переспросила, и внутри меня что-то окончательно оборвалось.

— Да, — кивнул Данте. — Дай ему понять, что его молчание стоит дороже, чем их жизни.

— Ты знаешь, что ему сказать, Виктория, — тихо произнёс Рем у меня за спиной. Я чувствовала его дыхание — ритмичное, спокойное. — Он чиновник. Он привык договариваться. Напомни ему, за что он на самом деле борется.

Я посмотрела на Верди. В его глазах отражалась моя собственная фигура — девчонка с блокнотом, которая пришла забрать остатки его жизни. И в этом подвале я окончательно поняла: выбор и жертва — это действительно одно и то же.

Я держала папку, и бумага под пальцами казалась липкой, хотя была сухой. Перелистывала страницы, будто надеясь, что если пролистать быстро, то смысл исчезнет, как плохой сон.

— Адриан это… одобрил?

— Адриан это придумал, — ровно сказал Рем.

Данте и мужчина с заднего сиденья вышли наверх.

Я почувствовала, как у меня внутри поднимается злость, но она была слабой, потому что злость требовала силы, а у меня силы в этот момент не было, была только тошнота и страх.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он будет смотреть? — спросила я, хотя уже знала.

Рем кивнул на камеру.

— Да.

Я посмотрела на чёрный объектив и вдруг ясно ощутила, что меня сейчас будут не просто слушать. Меня будут оценивать. Не «хорошо» или «плохо». А годна ли.

— Ты готова? — спросил Рем.

Я хотела сказать «нет», но вместо этого услышала свой голос:

— Да.

Я подошла и села на стул напротив него. Мои движения были деревянными. Рем встал у стены, уходя в тень. Его присутствие было тяжёлым, он заполнил собой всё пространство, не двигаясь. Я знала, он наблюдает за ритмом моего дыхания, за тем, как дрожат мои пальцы.

Он сидел на полу, привалившись к стене, руки связаны пластиковыми стяжками, рубашка мятая, на виске грязный кровавый след, как будто его уронили лицом куда-то. Мужчина был не похож на того человека с фотографии, который выглядел обычным и даже немного самодовольным в офисной одежде. Сейчас он выглядел как человек, которого вытащили из собственной жизни и бросили в место, где жизнь не работает.

— Пожалуйста, — выдохнул он сразу, даже не спросив, кто я. — Пожалуйста, я… я не… я ничего не сделал…

— Как тебя зовут? — спросила я тихо, хотя знала ответ.

— Паоло, — прохрипел он. — Паоло Верди.

— Паоло, — сказала я. Мой голос был хриплым. Я откашлялась, пытаясь найти тот самый лабораторный тон, который слышала у Рема. — Меня зовут Виктория.

Паоло смотрел на меня так, будто я сейчас скажу, что это ошибка, что его отпустят, что всё будет нормально, что он просто должен подписать бумагу и уйти.

Я вдохнула, почувствовала, как воздух режет горло, и начала говорить.

— Ты знаешь, почему ты здесь, — сказала я тихо, ровно, как будто мы сидим на консультации, а не в подвале.

Он закивал слишком быстро.

— Я… я запутался. Я… они… мне угрожали, понимаете? Мне… мне сказали, что если я…

— Не надо, — перебила я, и сама удивилась, как легко это получилось. — Не надо рассказывать мне историю. Мне не нужна история. Мне нужны две вещи. Пароли и имена.

Он моргнул, будто не понял.

— Какие… какие пароли?

Я закрыла папку на нужной странице и повернула к нему ноутбук, который стоял на столе, хотя я раньше его не заметила. Экран был уже включён. Файл. Шифрование. Окно ввода.

— Вот эти, — сказала я.

Паоло уставился на экран, потом на меня, и в его глазах вспыхнуло что-то похожее на злость, смешанную с паникой.

— Я не могу… я не знаю… это не так просто…

Я наклонилась чуть ближе, не угрожающе, не резко, просто сокращая расстояние, как делают люди, которые хотят, чтобы ты почувствовал их дыхание, их присутствие, их реальность.

— Паоло, — сказала я мягче, почти дружелюбно. — Ты сейчас пытаешься торговаться. Это привычка. Ты всю жизнь торгуешься. С начальником, с собой. Ты думаешь, что, если будешь достаточно жалким или достаточно упёртым, тебе дадут скидку. Здесь скидок нет.

Он сглотнул.

— Я… я просто хочу домой.

— Домой? — я повторила это слово так, будто пробую его на вкус. — Домой к кому? К матери? К дочери?

Его лицо дёрнулось. Это было не киношное «побледнел». Это было заметнее: будто кожа на секунду стала тоньше, и под ней проступил страх.

— Откуда… — прошептал он.

— Это твоя мама? — спросила я, открывая папку, показывая ему фотографию его матери. — Эмилия. В доме «Сан-Лоренцо». Хорошее место. Дорогое. Ты её туда устроил, да? После инсульта.

Его глаза округлились. В них промелькнуло не только отчаяние, но и что-то вроде изумления.

— Не трогайте её. Пожалуйста. Она больна. Она ни в чём не виновата.

— Я знаю, — кивнула я.

Он закрыл глаза, и по щекам потекли слёзы.

— Не трогайте её, — повторил он. — Я сделаю всё, что вы хотите. Только не трогайте её.

Я показала ему вторую фотографию — его дочь.

— А это Джулия, верно? Тринадцать лет. Учится в школе Святого Франциска. Хорошая девочка. Отличница.

Паоло начал дышать быстрее.

— Вы… вы не посмеете… она ребёнок…

— Я не говорила, что кто-то посмеет, — сказала я и поймала себя на том, что мой голос звучит почти искренне удивлённым. — Я просто показываю тебе реальность. Ты хотел уйти к конкурентам. Ты думал, что они тебя заберут, спрячут, дадут деньги и новую жизнь. Ты думал, что ты важен, но ты не важен. Важна лишь информация, которую ты носишь в себе.

Он замотал головой, и мне стало противно от самой себя, потому что я слышала, как в моих словах появляется та самая логика, которую я ненавидела в Реме и Адриане, та логика, где человек — это функция.

— Я… я не хотел… я просто испугался…

— Ты испугался, когда понял, что тебя могут списать, — сказала я. — Не когда понял, что ты делаешь что-то плохое. Ты не испугался, когда компания отмывала деньги, не испугался, когда подделывались отчёты. А лишь, когда понял, что за это придётся платить.

Он открыл рот, чтобы возразить, но не смог.

Я сделала паузу, потому что пауза иногда работает лучше слов. В тишине слышно, как человек пытается собрать себя обратно, как он пытается найти опору, и если ты держишь тишину достаточно долго, опора начинает рушиться.

— Скажи пароль, — сказала я наконец.

— Я… я не помню…

Рем в тени чуть сдвинулся. Паоло это заметил и дёрнулся.

— Я не хочу делать тебе больно, — сказала я быстро, и это была почти правда. — Я хочу, чтобы ты вышел отсюда. Чтобы вернулся к дочери, но это зависит не от меня.

Это было самое мерзкое. Потому что это звучало как забота. И часть меня действительно хотела, чтобы он вышел живым. А другая часть, новая, холодная, понимала, что «вышел живым» — это просто формулировка, которую можно наполнить чем угодно.

Паоло начал плакать. Он всхлипнул, как ребёнок, и у меня внутри что-то дрогнуло, но не настолько, чтобы остановить меня, а настолько, чтобы я почувствовала: если я сейчас дам слабину, я проиграю.

— Пароль, — повторила я.

— Я… — он задыхался. — Я скажу… я скажу… только… пожалуйста… не трогайте их…

Я кивнула. Медленно. Как будто подтверждаю договор.

— Говори.

Он назвал. Сначала неверно. Я попросила повторить. Он повторил. Я ввела. Окно исчезло. Файл открылся.

На секунду наступила такая тишина, что я услышала, как капает вода где-то в трубах.

— Теперь имена, — сказала я.

— Я… я общался с… с человеком… он не называл имя… только…

Я подняла взгляд на Рема.

— Он врёт? — спросила я, не потому что хотела его сдать, а потому что мне нужна была опора, подтверждение, что я не одна в этой грязи.

Рем подошёл к Паоло медленно, и сел на корточки рядом с ним, посмотрел ему в лицо так близко, что Паоло перестал дышать.

— Скажи ей, — сказал Рем тихо.

— Я не знаю… клянусь…

И тогда Рем сделал это.

Он взял руку Паоло, как будто просто проверяет стяжку, будто это техническое движение, и в следующую секунду раздался сухой звук, такой, который невозможно перепутать ни с чем, и который не похож на кино, потому что в кино звук красивый, а в реальности он тупой и окончательный.

Паоло не закричал сразу. Сначала он просто выдохнул весь воздух, его глаза едва не вылезли из орбит. А потом пришёл вой. Первобытный, захлёбывающийся. У меня в животе всё скрутило судорогой.

Рем не изменился в лице. Никаких эмоций. Просто выполненная задача. Он отпустил сломанную кисть. Я смотрела на Рема, и меня накрыла волна чистого, беспримесного ужаса. Мир перестал существовать, остался только этот звук и холод.

Паоло трясся, слёзы текли по лицу, он пытался подтянуть руку к груди, но не мог, потому что стяжки держали.

— Говори, — сказал Рем тем же ровным голосом.

Паоло захлёбывался.

— Я скажу… я скажу… он… он из «Логис», но не из офиса… он… он сказал, что у него есть выход на людей Сер… на людей…

Я резко подняла руку, заставляя себя не дрожать.

— Имя, — сказала я.

— Джанни… Джанни Сальви… — выдавил Паоло. — Он… он должен был… встретиться… завтра… на парковке… у…

Он продолжал, сбиваясь, выдавая кусками информацию, а я ловила эти куски, как будто ловлю камни, которые сыпятся мне в руки, и каждый камень был холодным и тяжёлым.

Когда он замолчал, потому что больше не мог, потому что его голос сорвался в хрип, я закрыла папку, как будто закрываю крышку гроба.

Рем посмотрел на меня.

— Всё? — спросил он.

Я кивнула, но кивок вышел судорожным.

Рем подошёл к двери, открыл её, и в комнату вошли двое мужчин, которых я раньше не видела. Они не смотрели на меня. Они подняли Паоло, как мешок с мусором. Проходя мимо, он посмотрел на меня. Этот взгляд я заберу с собой в могилу. Там не было ненависти. Там было знание. Он понял, что я — та самая дверь, через которую он вошёл в свой персональный ад. И я её закрыла.

Когда его увели, меня начало трясти. Мелко, неконтролируемо. Мышцы жили своей жизнью. Рем подошёл ближе.

Рем подошёл ближе.

— Дыши, — сказал он.

Это было смешно. Дыхание не могло стереть звук ломающейся кости. Я поднялась. Стул казался частью орудия пыток, и я больше не хотела его касаться.

— Куда его… — я не смогла закончить.

Рем посмотрел на дверь, потом на меня.

— Не твоя зона, — сказал он.

И это было самым точным определением моего нового положения: я могу ломать словами, могу манипулировать страхом, могу быть полезной, но финал всегда будет не мой. Возможно, пока не мой.

Я вышла из подвала, поднимаясь наверх по ступенькам.

Наверху Данте курил у окна. Декабрьский воздух врывался в комнату, но он не мог выветрить запах того, что произошло внизу.

— Получила? — спросил он.

Я кивнула, протянула ему блокнот.

Он пролистал, кивнул удовлетворённо:

— Хорошо.

Рем вышел из подвала следом за мной, закрыл дверь.

— Что с ним будет? — спросила я тихо.

Рем посмотрел на меня. Его манера моргать — медленно, почти нежно.

— Его увезут. Дальше не твоё дело.

Я видела это в глазах Паоло, в том, как он смотрел на меня, как на последнюю надежду, которая не оправдалась.

***

Мы с Ремом не говорили. Между нами не было слов — только гулкая пустота коридора и ритмичный стук его подошв по кафелю. Я шла за ним, как привязанная, как человек, у которого только что вырезали вестибулярный аппарат. Мои ориентиры были стерты; мир схлопнулся до широкой, обтянутой темным пальто спины Рема. Если он остановится — я врежусь в него. Если он исчезнет — я просто стеку на пол бесформенным пятном.

Наверху меня ждал адреналиновый отходняк, тот самый, который не приносит облегчения, а вгрызается в нервы. Руки стали чужими — ледяные, неповоротливые перчатки из ваты. В ушах стоял тонкий, едва уловимый свист, похожий на звук работающего под напряжением трансформатора.

А внутри грудной клетки, прямо за грудиной, кто-то медленно, методично скребся короткими когтями, пытаясь выбраться наружу через пищевод. Это была не паника — это была чистая физиология ужаса.

В машине я не смогла пристегнуться. Это было жалко и унизительно. Я смотрела, как мои пальцы, еще десять минут назад уверенно листавшие папку, теперь беспомощно елозят по пластику.

Металлическая защелка ремня выскальзывала, ударялась о дверь, лязгала. Я играла роль холодной, расчетливой суки в подвале, а теперь не могла попасть железом в паз.

Рем не вздохнул, не выказал раздражения. Он просто наклонился — я почувствовала движение воздуха от его пальто — и перехватил ремень. Его пальцы коснулись моих на долю секунды; они были сухими и теплыми. Щелчок. Ремень зафиксировал меня в кресле, как экспонат в коробке.

Мы ехали в город по той же трассе, но теперь поля за окном выглядели иначе. Мир стал чужим, а я — чужой ему. Между мной и нормальными людьми, которые сейчас пили кьянти в теплых гостиных, пролегла траншея, заполненная хрустом костей Паоло Верди.

— Адриан… — голос был таким тонким, что я сама его едва узнала. Пришлось сделать вдох, обжигая горло холодным воздухом из дефлектора. — Он это… видел?

— Да, — коротко бросил Рем. Его взгляд был прикован к дороге. Он моргал редко, точно выверяя каждое мигание между вспышками встречных фар.

— И что он…

— Он доволен.

Это «доволен» ударило меня наотмашь. Почти физическая боль, как пощечина грязной ладонью. Оно прозвучало буднично, функционально. Как отчет о замене масла или покупке новых шин. Хорошая работа, Виктория. Полезный инструмент, Виктория.

Я закрыла глаза, и слёзы просто потекли. Без всхлипов, без гримас. Организм просто избавлялся от лишней жидкости, потому что больше не мог держать это давление внутри. Мне было стыдно за эти слёзы перед Ремом, но стыд был поверхностным. Глубже сидел настоящий страх. Лабораторный, четкий анализ: я боялась не подвала, не мести Серрано и даже не Адриана.

Я боялась того, как легко у меня всё получилось. Того, как слаженно мой мозг вытаскивал факты про дочь и мать Верди, как точно я дозировала давление.

Часть меня там, внизу, наслаждалась своей эффективностью. И это знание жгло меня изнутри сильнее любого яда.

Рем не комментировал. Он ехал идеально — никаких резких торможений, никаких лишних движений. Это была его форма заботы: не трогать, не замечать, дать мне переварить мой собственный яд.

Мы остановились не у общежития. Я увидела знакомые очертания высотки из темного стекла.

— Зачем мы здесь? — я вытерла лицо рукавом куртки. Ткань была грубой, она царапала кожу под глазами.

— Разбор полётов, — ответил Рем коротко.

Грузовик

В зеркале лифта на меня смотрело привидение. Лицо цвета декабрьского неба, красные белки глаз, сухие, потрескавшиеся губы. Я выглядела больной. Вирус насилия инкубировался внутри и теперь прорывался наружу через поры.

Мы поднялись на двадцать второй этаж, вошли в квартиру.

Квартира Адриана встретила нас ослепительным светом и запахом дорогого табака. Он не вышел встречать. Он стоял в центре гостиной, в белой рубашке с расстегнутым воротником, будто он только недавно вернулся с какого-нибудь официального мероприятия. Без пиджака он казался еще выше, еще опаснее. Линии его плеч были четкими, как архитектурный чертеж.

На стеклянном столе лежал ноутбук, рядом — телефон Верди

— Отчёт, — сказал он, не оборачиваясь.

Рем заговорил за моей спиной. Его голос был сухим, калиброванным: тайминг, структура данных, подтверждение от Мишеля

Адриан медленно повернулся.

— Итог? — спросил он, когда Рем замолчал.

— Задание выполнено в полном объёме. Объект сломлен. Информация добыта, — ответил Рем.

Его взгляд скользнул по Рему, затем упал на меня. Он смотрел долго, оценивающе. И впервые за всё наше знакомство в его глазах я увидела не холодный расчёт, не безразличие. Я увидела… удовлетворение. Как у коллекционера, который наконец-то приобрёл сложный, редкий экземпляр.

— Виктория, — голос ровный, деловой. Ни капли фальшивого сочувствия. — Садись.

Я опустилась в кресло. Мои мышцы были ватными, позвоночник — гибким и бесполезным. Рем остался стоять у двери, превратившись в тень, в часть интерьера.

Адриан смотрел на меня так, будто оценивает не эмоции, а результат.

— Пароли рабочие. Файлы открыты, — Адриан подошел к столу, его движения были экономными, хищными. — Ты дала нам всё.

Я кивнула.

— Имя посредника?

— Джанни Сальви, — я споткнулась на фамилии. Звук «с» вышел свистящим, надтреснутым.

Адриан кивнул, как человек, который услышал ожидаемое.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Мне хотелось, чтобы он сказал: «Это было тяжело», или «ты молодец», или хотя бы «ты выдержала». Но он не говорил так. Он говорил о полезности.

Он сделал паузу, и я почти физически почувствовала, что сейчас будет «официальная формулировка», та самая, после которой назад уже точно нет дороги.

— С сегодняшнего дня, — сказал Адриан спокойно, — ты перестаёшь быть ресурсом. Ты становишься активом. Моей инвестицией.

Я сидела и понимала, что должна что-то сказать. «Спасибо»? «Я поняла»? «Я не подведу»? Всё звучало бы грязно или как согласие.

— Ты бледная, — заметил Адриан, и на секунду мне показалось, что в этом есть что-то человеческое, но он продолжил тем же тоном: — Это нормально. Психика адаптируется. У тебя огромный потенциал, Виктория. Не испорти его дешевыми эмоциями. Эмоции — это шум. Учись его отключать.

— Можно… — я начала, но голос подвел. Я замолчала, глядя на панорамное окно, за которым мерцал Мадрид.

Адриан чуть склонил голову набок и посмотрел на меня с лёгким интересом, как на эксперимент, который неожиданно подаёт голос.

— Говори.

Я сделала вдох. Я хотела спросить, что будет с Паоло. Хотела спросить, увидит ли Джулия отца. Но вместо этого я почувствовала только горькую, липкую ненависть к себе.

— Ничего, — сказала я наконец. — Извини.

Адриан кивнул. Он получил тот ответ, который хотел. Эксперимент прошел успешно.

— Отдохни, — сказал он. — Рем отвезёт тебя.

Он просто поднял руку, обрывая связь. Аудиенция окончена. Инвестиция должна быть в сохранности.

Дверь закрылась за нами мягко, без хлопка, и это было почти издевательством: даже даже механизмы были выдрессированы так, чтобы не тревожить тишину этого стерильного ада.

***

Рем достал пачку, чиркнул зажигалкой. Вспышка на секунду выхватила его пальцы — длинные, с четкими костяшками, абсолютно спокойные. Он затянулся, и кончик сигареты вспыхнул ярко-алым зрачком в густых сумерках. Дым поплыл в мою сторону, горький, тяжелый, он казался более осязаемым, чем всё, что окружало нас сейчас.

— Хочешь, скажу, что ты хорошо справилась? — спросил он.

Голос Рема был глухим, с какой-то металлической усталостью, будто механизм работал на износ. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к серому горизонту, где городские огни сливались в одну мутную полосу.

— Не надо, — выдохнула я.

Я посмотрела на свои руки. Они жили своей жизнью. Мелкая, высокочастотная дрожь, которую невозможно было унять усилием воли. Это было похоже на вибрацию натянутой струны, которая вот-вот лопнет. Физиология предавала меня, выплескивая наружу всё то, что я пыталась упаковать в «профессионализм».

Рем посмотрел на меня сквозь седую пелену дыма. Его зрачки были расширены, превращая глаза в два глубоких провала.

— Я… я не могу так, — мой голос надломился, как сухая кость. — Я не хочу быть такой. Не хочу быть тем, кто находит чужие шрамы и давит на них, пока не брызнет кровь.

Рем выдохнул струю дыма, и в этом жесте было что-то окончательное. В его лице не было ни капли сочувствия, ни капли осуждения.

— Поздно, Виктория. Ты уже такая.

Он не стал дожидаться моей реакции. Развернулся, его пальто качнулось, как тяжелый занавес, и он пошел к машине. Я осталась стоять под этим свинцовым декабрьским небом, чувствуя, как внутри что-то окончательно лопается. Не с грохотом, а тихо, как трескается стекло изнутри под давлением — сначала одна паутинка, потом другая, пока структура не превращается в бесполезное крошево. Ты еще выглядишь целой, но тронь — и рассыплешься в пыль.

Я села в машину, и в замкнутом пространстве салона запах страха и Рема стал невыносимым. Когда мы выехали на проспект, он вдруг произнес, не меняя интонации:

— Ты молодец. Правда.

Это было так нелепо, так грубо нарушало все коды их системы, что из меня вырвался смех. Сухой, царапающий звук, который тут же сорвался в хриплый всхлип. Я закрыла лицо ладонями. Пальцы пахли папкой Верди, пахли пылью и чем-то кислым. Я чувствовала, что разваливаюсь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Молодец? — выдохнула я в пальцы, чувствуя, как они намокают. — Ты серьезно? Ты считаешь, что превратить человека в хлюпающую массу ужаса — это «молодец»?

Рем молчал. Дворники ритмично двигались по лобовому стеклу —

вжж-вжж, вжж-вжж

. Этот звук ввинчивался в мозг, будто кто-то соскребал остатки моей совести прямо с черепной коробки.

— Ты был там, — сказала я тише, и злость сменилась вязкой пустотой. — Ты сделал это. Ты сломал его кисть так, будто ломал сухую ветку для костра. И ты… ты даже не моргнул, Рем. Твой ритм дыхания не изменился ни на секунду.

Я увидела, как он сжал руль. Кожа на его костяшках натянулась так, что стала почти прозрачной. Это было единственное проявление жизни — секундное напряжение мышц.

Загорелся красный. Рем посмотрел на светофор, его челюсть была плотно сжата, на щеках перекатывались желваки. Внезапно, резким, почти агрессивным движением, он крутанул руль, сворачивая на боковую улицу. Мы затормозили у какого-то невзрачного дома. Двигатель заглох, и тишина в салоне стала давить на барабанные перепонки.

Рем вышел, хлопнув дверью — звук был как выстрел в тихом переулке. Он снова закурил, прислонившись к капоту. Я вышла следом. Мои ноги были ватными, я едва удерживала равновесие. Уперлась рукой в холодный металл машины; температура металла жгла ладонь, вырывая меня из оцепенения.

— Как ты с этим живешь? — спросила я, и мой голос взлетел вверх, на грань истерики. — Как ты… как ты спишь? Как ты закрываешь глаза и не видишь их лица?

Рем не оборачивался. Он медленно выпустил дым, глядя на то, как тот растворяется в темноте.

— Ты хочешь красивый ответ? — спросил он наконец. — Ждешь, что я расскажу тебе про кошмары? Про то, как я пью до беспамятства, чтобы заглушить крики в голове? Хочешь услышать, что у меня есть тайный алтарь, где я замаливаю грехи?

Я сглотнула горькую слюну. В его голосе не было игры, не было театральщины. Только голая, препарированная правда.

— Ты выглядишь так, будто тебе всё равно, — обвинила я его, подходя ближе. Я хотела увидеть в нем хоть одну трещину.

Он повернул голову. На его лице отражался свет далекого фонаря, делая его похожим на посмертную маску.

— Не живу, — сказал он. — Существую.

Сердце стукнуло в горло, перекрывая вдох.

— Сон — это просто перезагрузка системы, — продолжил Рем, и я увидела, как его пальцы ритмично постукивают по фильтру сигареты. — Если везет — голова отключается. Если нет — снятся куски. Фрагменты лиц. Звуки. Хруст. Ты просто просыпаешься, выпиваешь стакан воды и идешь дальше. Потому что время — это вектор, Виктория. Назад ничего не отмотать.

Он затянулся снова, и дым на секунду закрыл его лицо, сделав его почти призраком.

— А совесть… — он сделал длинную паузу, будто подбирая термин в медицинском справочнике. — Совесть — это ненужная программа. Она жрет слишком много ресурсов и выдает ошибки в критические моменты. Ты её просто выключаешь. Иначе сойдешь с ума в первый же месяц.

— И ты… выключил? — тихо спросила я.

— Давно. — Он затушил сигарету о капот машины, и это движение было резким, злым. — Иногда она пытается запуститься сама. Как сейчас, когда ты задаешь свои вопросы. Но это просто программный сбой. Я его заглушу.

Я стояла рядом и вдруг почувствовала странную, болезненную близость к этому человеку. Это не было тепло. Это было ощущение двух людей, запертых в одной камере смертников. Не инвестиции Адриана, не правила системы, а вот это — признание своего уродства.

— Это… это ведь не нормально, — мой голос дрожал от сырости и осознания.

Рем посмотрел на город. Там, вдалеке, какая-то девушка выгуливала собаку. Собака весело лаяла, девушка смеялась, поправляя шарф. Этот кусок нормальной жизни выглядел как галлюцинация.

— Нормально — это когда тебе есть куда вернуться, — сказал он. — У нас нет.

Я вдохнула влажный, холодный воздух, и глаза снова защипало. Но это были не слезы жалости к себе. Это была ярость и усталость, смешанные в один ядовитый коктейль.

— Я не хочу быть такой, как вы, — выплюнула я, сжимая кулаки.

Рем шагнул ко мне. Теперь я видела каждую мелкую деталь: ритм его дыхания, сеть мелких шрамов на костяшках, то, как он почти не моргает, глядя на меня.

— Ты уже такая, — повторил он тихо. — Ты можешь врать себе сколько угодно, Виктория. Но ты почувствовала этот вкус. Вкус власти над чужой жизнью. И ты не выплюнула его.

— Нет! — я почти закричала, но он резко вскинул руку.

— Тише, — оборвал он. Его взгляд метнулся к девушке с собакой. Та обернулась на звук. — Тут слышно. Учись контролировать громкость своего распада.

Я задохнулась от его холодности.

— Тогда зачем ты говоришь со мной? Зачем ты вообще… открываешь мне это?

Рем долго смотрел на меня. В его взгляде промелькнуло что-то, что он не успел спрятать — тень узнавания.

— Потому что, если ты сломаешься сейчас, прямо в этот момент, — сказал он, — тебя не будут чинить. Тебя просто спишут как бракованный актив.

Он замолчал, и я увидела, как напряглась его челюсть.

— И потому что… потому что ты мне понятна.

Это было самое опасное, что он мог сказать. В этом не было нежности, а лишь признание: да, ты теперь из наших, ты теперь в этом.

Я отвернулась, чтобы он не видел моё лицо, потому что оно снова стало мокрым.

— Я не хочу… — слова утонули в шуме далеких машин.

Рем открыл дверь.

— Давай, — сказал он, и в его голосе снова появилась та самая функциональная жесткость. — Я отвезу тебя.

***

После допроса Верди меня не трогали почти неделю. Это было хуже, чем если бы меня дергали каждый день.

Телефон лежал рядом, экран тёмный, и я ловила себя на том, что проверяю его чаще, чем дыхание, как будто в этом прямоугольнике было подтверждение, что всё случившееся не было галлюцинацией, что подвал, хруст кости, взгляд Паоло и слово «инвестиция» не растворились вместе с сигаретным дымом Рема под тем домом.

Рем не писал.

Не звонил.

Не появлялся.

И мне было тревожно.

До этого, между нами, всегда существовал ритм. Даже в тишине. Даже когда он не объяснял и не разговаривал, он был где-то рядом, как точка в пространстве, от которой можно оттолкнуться. Теперь точки не было. Был только ящик с пустотой внутри, и я начинала подозревать, что именно это и есть следующий этап.

Звонок пришёл утром, когда я выходила из общежития. Мороз был сухой, резкий, асфальт скрипел под подошвами, и город выглядел слишком чистым, как будто его вымыли от следов, а людей оставили прежними.

— Через двадцать минут, — сказал Рем. Без приветствия. — У южного въезда. Будь как туристка.

Я остановилась посреди тротуара.

— Что? — переспросила я, не потому что не поняла, а потому что слово «туристка» прозвучало почти издевательски после подвала.

— Камера, — добавил он. — Телефон подойдёт. Ничего лишнего.

Последняя фраза была сказана с нажимом.

Во дворе ждал чёрный универсал. За рулём — Данте. На пассажирском сиденье — Рем. Он не обернулся, когда я села сзади. Его голова была слегка наклонена к окну, будто он изучал узоры на грязном стекле. В салоне пахло свежим кофе и холодным металлом.

— Задание? — спросила я, пристёгиваясь.

Данте тронул с места, и мы выехали в утренний поток.

— Будем кратки, — начал Данте, глядя в зеркало заднего вида на меня. — Сегодня у нас наблюдательная операция. Объект — грузовик с номерами из Голландии. Прибудет на частную парковку у старого порта к девяти. В нём, по данным, партия электроники со вшитыми чипами для кардинга. Наши конкуренты везут её клиенту. Наша задача — подтвердить цепочку: водитель, получатель, место разгрузки. Фото, видео, по возможности — аудио с близкого расстояния. Пока они разгружаются, Рем поставит на грузовик маячок слежения. Чтобы мы могли вести его дальше, когда он уедет. Твоя задача — своим присутствием и съёмкой отвлекать внимание, чтобы у него было окно в пять-семь секунд, чтобы прилепить устройство к раме. Всё ясно?

Он протянул мне через сиденье маленькую сумку-мессенджер из чёрной кожи.

— Твоя легенда — иностранная студентка, делает фоторепортаж об индустриальной архитектуре порта для университетского проекта. У тебя камера. Настоящая. В нижнем отделении — второй объектив. В нём камера Мишеля. Снимаешь всё подряд, но пять кадров обязательно делаешь на грузовик и людей вокруг него.

Я открыла сумку. Внутри лежала зеркалка с длинным объективом. Тяжёлая, профессиональная. Я достала «объектив» из отделения. Он был чуть легче, с едва заметным тёмным стеклышком на торце.

— А ты? — спросила я, глядя на спину Рема.

Он повернул голову, но не до конца, только чтобы его профиль стал виден.

— Я буду рядом. Моя задача — следить за тобой и за периметром. Ты работаешь, я обеспечиваю твою работу. Не ищи меня глазами. Не пытайся установить контакт. Если что-то идёт не так, ты получишь сигнал. — Его голос был ровным, без интонаций, как голос навигатора.

— Какой сигнал?

— Увидишь.

Больше он не сказал ни слова. Данте свернул на набережную. Старый порт был огромным, полузаброшенным кладбищем кранов, складов и ржавых контейнеров. Туман с моря висел низко, скрадывая контуры, окрашивая всё в грязно-серый цвет. Было холодно и сыро.

Данте остановился в полукилометре от указанной парковки — большого асфальтированного пятака между двумя длинными ангарами.

— Пора, — сказал он. — У тебя сорок минут до прибытия грузовика. Освойся, найди точки для съёмки. Рем выйдет через пять минут после тебя.

Протокол

Я вышла из машины. Холодный, солёный ветер сразу ударил в лицо, заставив ёкнуться. Я перекинула сумку через плечо, почувствовав её вес, и пошла в сторону парковки, стараясь идти неспешным шагом.

Парковка была пустынной. Несколько легковушек, один фургон без колёс. Я огляделась, нашла позицию — бетонный блок у забора, с которого открывался хороший вид на въезд и на один из ангаров. Присела, достала камеру, начала делать пробные кадры — ржавые балки, разбитые окна, чайки на столбе.

Движения были механическими. Мозг, однако, работал в другом режиме. Он сканировал: тени в проёме ангара (ничего), движение вдалеке (грузовик с мусором), звук шагов (мой собственный, отдающийся эхом). И где-то на периферии сознания — поиск Рема. Я не видела его. Но знала, что он здесь. Где-то в этой серой пустоте он был точкой спокойствия и опасности одновременно.

Через двадцать минут на парковку заехал грузовик. Не голландский, а итальянский, но с нужными цифрами в номере. Он остановился у дальнего ангара. Из кабины вышел один водитель, закурил, полез в кузов. Я подняла камеру, сделала несколько кадров общих планов, потом, сменив объектив на «особый», пять чётких, крупных кадров: лицо водителя, номера, задние двери фургона. Всё шло как по учебнику.

Потом из ангара вышел второй человек — в тёмной куртке, с планшетом в руках. Они о чём-то поговорили, водитель открыл кузов. Началась разгрузка — не ящики, а небольшие картонные коробки, которые человек с планшетом помещал на складскую тележку. Я продолжала снимать, меняя ракурсы, чувствуя странное, почти медитативное спокойствие. Это было просто. Я была глазами. Камерой. Функцией.

Именно в этот момент всё пошло наперекосяк.

Сначала с другой стороны парковки, откуда я их совсем не ждала, выехали два автомобиля. Обычные седаны, но с синими проблесковыми маячками на торпедо. Они въехали резко, заблокировав выезд грузовику.

Полиция. Настоящая.

Водитель и человек с планшетом замерли, потом бросились обратно в ангары. Полицейские выскакивали из машин, кричали что-то, один из них направился прямо к грузовику.

У меня в голове пронеслась мысль: «Рем. Где Рем? Нужно предупредить. Нужно…»

И тут я его увидела. Не там, где ожидала. Он был не у грузовика, а в двадцати метрах левее, пригнувшись у колеса заброшенного фургона. В его руке блеснуло что-то маленькое и серебристое — тот самый маячок. Он ждал момента, чтобы, пока полиция сосредоточена на водителях, метнуться к грузовику и выполнить свою часть работы.

Я стояла, сжимая камеру, и не понимала, что делать — уходить, оставаться, продолжать снимать?

Полицейский у ближней машины обернулся, и его взгляд скользнул в сторону Рема. Ещё секунда — и он его заметит.

Паника ударила слепо и горячо. Я вскочила со своего укрытия, сделала резкий, привлекающий внимание шаг вперёд и намеренно громко крикнула, обращаясь в пустоту:

— Осторожно!

Я не знала, зачем это сказала. Это был чистый, животный порыв — отвлечь внимание от него. Крик получился пронзительным и неестественным.

Всё замерло. Полицейский у машины резко повернулся ко мне. Тот, что шёл к грузовику, тоже. И Рем — он замер на полусогнутых ногах, и я увидела, как его лицо на секунду исказилось не злостью, а чем-то вроде шока. Он был готов к риску, но не к такой тупой, громкой демонстрации.

Я вскочила со своего нового укрытия и сделала шаг вперёд, как будто хотела просто «передвинуться». Но движение было резким, неловким. Я споткнулась о торчащий прут арматуры, едва не упала, сумка с камерой болтанулась, и я инстинктивно схватилась за забор, чтобы удержаться.

Звякнуло железо. Громко.

Полицейский у блока резко обернулся. Его взгляд скользнул по мне, по моей сумке, по-моему, явно не туристическому, испуганному лицу. Он нахмурился.

— Эй, вы! — крикнул он. — Что вы здесь делаете?

Я застыла. Горло пересохло. Я видела, как его взгляд опустился на землю у блока, где валялся мой выпавший из сумки пропуск из университета (настоящий, с моим настоящим именем). Он его ещё не заметил, но заметит.

И тут произошло спасение, которое было хуже провала.

Сбоку, из-за угла соседнего контейнера, вышел Рем. Не бежал. Шёл быстро, но не суетливо. На лице — выражение раздражённого горожанина, которого всё достало.

— Лиза, боже мой, наконец-то! — сказал он громко, на чистом итальянском, с лёгким акцентом севера. Он подошёл ко мне, взял за локоть — хватка была железной, больной. — Я же сказал, встречаемся у входа! Вечно ты заблудишься! Извините, офицер, — кивнул он полицейскому, — моя сестра. Не местная. Фотографирует всё подряд. Совсем не знает город.

Полицейский смерил его взглядом, потом меня.

— Вы здесь вдвоём? Что фотографируете?

— Архитектуру, — выдавила я, показывая камеру. — Университетский проект.

— В таком месте? — полицейский недоверчиво оглядел ржавые ангары.

— Контраст! — живо вступил Рем, отпуская мой локоть и делая широкий жест. — Старая промышленная зона и новый район. Она художник. Всё понимает в контрастах, а мы, кажется, мешаем вам работать. Пойдём, Лиз.

Он снова взял меня под руку и повёл прочь, не оглядываясь, но его тело было напряжённым, готовым к рывку. Полицейский что-то крикнул им вдогонку, но не стал преследовать. У него была работа поважнее.

Мы прошли так метров двести, за угол, где нас не было видно. Рем тут же отбросил мою руку, как обжигающую.

— Иди, — прошипел он, не глядя на меня. Его лицо было каменным. — К машине. Сейчас.

— Но… — начала я.

— Иди, блядь — отрезал он.

Я пошла. Ноги были ватными. Я слышала за спиной его шаги — он шёл в нескольких метрах, прикрывая. Данте ждал в машине, двигатель работал. Я открыла дверь, рухнула на заднее сиденье. Через минуту сел Рем, хлопнув дверью.

— Всё, — сказал он Данте. — Поехали.

Данте тронул, вывел машину на набережную, затем в городской поток. Никто не преследовал.

Тишина в салоне была густой, как смола. Я сидела, сжавшись, и смотрела на спину Рема. Он не оборачивался. Его затылок, коротко стриженные волосы, линия плеч — всё было неподвижным, но в этой неподвижности была такая концентрация ярости, что её можно

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Данте первым нарушил молчание. Его голос был ровным, деловым — голосом человека, который собирает информацию для отчёта:

— Что произошло?

Рем не ответил сразу. Его челюсть двигалась, будто он перемалывал слова, прежде чем их выпустить. Потом он выдохнул — резко, со свистом:

— Она закричала.

Пауза. Данте бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида — на меня. Его лицо оставалось бесстрастным.

— Закричала?

— Посреди блядь операции, — продолжил Рем, и в его голосе впервые за всё время, что я его знала, прорвалась эмоция. Не крик, но едва сдерживаемое раздражение, которое делало каждое слово чётким, как удар. — Полицейский шёл в сторону грузовика. Я был готов отработать по плану — подождать, пока все отвлекутся, подойти, установить маячок и свалить. Всё было, блядь, под контролем.

Я сжалась ещё сильнее. Хотела сказать, что пыталась помочь, отвлечь внимание от него, но горло перехватило. Слова застряли где-то между лёгкими и языком.

Данте не смотрел на меня. Он смотрел на дорогу, его пальцы слегка постукивали по рулю — единственный признак того, что он обдумывает услышанное.

— Полицейские?

— Один резко обернулся на неё. Второй тоже. Я был в двадцати метрах, пригнувшись у фургона. Если бы они начали прочёсывать территорию... — Рем замолчал, потом добавил тише, но злее: — Я бы не успел. Меня бы засекли или пришлось бы действовать.

Данте кивнул, но не прокомментировал. Он свернул на главную магистраль, вливаясь в поток машин.

— Адриан будет недоволен.

— Адриан будет в ярости, — поправил Рем. — И правильно сделает.

Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза, провёл рукой по лицу. Когда заговорил снова, голос был уже тише, но в нём всё ещё звучала стальная нить напряжения:

— Я не понимаю. Мы отрабатывали с ней базовые вещи. Наблюдение, сдержанность, не лезть, не геройствовать и что она делает? Кричит посреди операции, как будто мы в кино, и она главная героиня, которая должна всех спасти.

— Может быть, она пыталась помочь, — осторожно предположил Данте.

— Помочь? — Рем резко открыл глаза и повернулся к Данте. — Помочь — это сделать свою работу, не высовываться и создавать дополнительных проблем. А она создала. Огромную, блядь, проблему. Если бы коп был поопытнее, он бы сразу понял, что что-то не так. И тогда мы все сидели бы сейчас в участке, а не ехали к Адриану.

Данте ничего не ответил. Просто продолжал вести машину, его лицо оставалось нейтральным, но я видела, как он слегка нахмурился — знак того, что он тоже обдумывает ситуацию, просчитывает последствия.

Я хотела сказать что-то. Объяснить. Сказать, что видела, как полицейский поворачивается в сторону Рема, что хотела отвлечь внимание, что не думала... Но слова не шли. Потому что любое оправдание сейчас звучало бы жалко и пустo.

Когда мы подъехали к знакомому зданию, к подземному паркингу дома Адриана, Рем наконец обернулся. Его взгляд встретился с моим — холодный, оценивающий. В нём не было ненависти, но не было и тепла. Было разочарование.

— Когда мы войдём, ты молчишь, — сказал он ровно. — Отвечаешь только если спросят. Не оправдываешься, не объясняешь просто слушаешь. Понятно?

Я кивнула, не в силах выдавить ни звука.

Данте заглушил двигатель. Мы вышли. Лифт вёз нас наверх в абсолютной тишине. Я стояла между ними, чувствуя себя школьницей, которую ведут к директору. Только директор этот мог сделать больно не выговором, а чем-то куда более реальным.

Двери лифта открылись. Мы прошли по знакомому коридору. Данте первым вошёл в квартиру, за ним Рем, я — последней.

Адриан сидел на диване с ноутбуком, планшетом и разложенными перед ним распечатками. Он писал. Ручкой. Медленно, не поднимая головы, как будто наше присутствие не требовало немедленного внимания.

Адриан дописал строку, поставил точку, отложил ручку и только тогда поднял взгляд.

— Доклад, — сказал он коротко.

Данте начал говорить — чётко, без эмоций, как робот, зачитывающий отчёт. Он описал всё: время прибытия, позиции, появление грузовика, начало съёмки, внезапный приезд полиции. А потом — мой крик.

Адриан слушал, не двигаясь. Только когда Данте дошёл до момента с криком, его плечи почти незаметно напряглись.

— Продолжай, — сказал он ровно.

Данте закончил доклад: как Рем вышел, как отыграл легенду. Я стояла чуть в стороне и смотрела на край стола, на его руки, на то, как он иногда отмечает что-то в планшете, будто это не люди перед ним, а строки в отчёте.

Адриан медленно повернулся. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Это было хуже, чем крик. Он посмотрел сначала на Данте, потом на Рема. На меня не смотрел. Как будто меня с ними не было.

— Итог? — спросил он, не глядя.

— Маячок не установлен. Грузовик ушёл. Цепочка не подтверждена, — ответил Данте.

Адриан откинулся на спинку кресла. Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Почему не был предусмотрен альтернативный сценарий на случай вмешательства не наших людей?

— По данным, вероятность появления полиции в этом секторе была минимальной, — ответил Данте. — Мы исходили из…

— Ты исходил, — перебил Адриан. — А я плачу за расчёт.

— Теперь ты, — сказал он Рему.

Я не смотрела на Рема, но чувствовала его напряжение, как чувствуют тепло от включённого двигателя.

— Почему актив оказался в зоне прямой видимости в момент установки маячка?

— Потому что её присутствие обеспечивало окно, — ответил Рем. — Без отвлечения внимания установка была невозможна.

— Окно было, — сказал Адриан. — Маячка нет. Объясни.

Пауза. Короткая, но ощутимая.

— Ситуация изменилась, — сказал Рем. — Я пересчитал риски.

— И? — Адриан слегка подался вперёд.

— И сделал выбор, — ответил Рем. — Актив имеет большую долгосрочную ценность. Задание было типовым.

Адриан молчал несколько секунд. Я не знала, что он думает, но знала — он уже решил.

— Зафиксировано, — сказал он. — Тогда последствия.

Он говорил всё тем же спокойным тоном, и от этого было хуже.

— Рем, — сказал он тихо. — Ты отвечал за её инструктаж. Ты объяснил ей правила поведения на объекте?

— Да, — ответил Рем. Его голос был ровным, но я слышала в нём напряжение.

— Повтори их.

— Не привлекать внимания. Работать по легенде. Не высовываться. Не вмешиваться в ситуацию, если не получено прямого приказа.

— И она их нарушила.

— Да.

Адриан кивнул. Прошёл несколько шагов, остановился у стола, оперся на него ладонями.

— Данте, — сказал он, не поднимая головы. — Ты координировал операцию. Ты выбрал точки наблюдения?

— Да.

— Ты проверил, что она понимает свою роль?

— Да. В машине, перед выходом.

— И ты посчитал, что она готова?

Пауза. Данте не ответил сразу. Потом:

— Я посчитал, что риски минимальны. Простое наблюдение. Без контакта. Она справлялась с более сложными задачами.

— Очевидно, ты ошибся, — сказал Адриан, и его голос стал ещё тише, ещё холоднее. Он поднял голову, посмотрел на них обоих. — Вы оба ошиблись. Рем, ты не убедился, что она усвоила правила на уровне инстинкта. Данте, ты переоценил её готовность. Результат — провал.

Он выпрямился, скрестил руки на груди.

— Нам придётся искать другой способ отслеживать грузовик. Это время. Это деньги. Это риск, что конкуренты уйдут из поля зрения. — Адриан сделал паузу. — Всё потому, что наша девочка решила сыграть в героиню и закричала посреди порта.

Его взгляд наконец скользнул на меня. Холодный, как лёд.

— А вы, — он снова посмотрел на Рема и Данте, — позволили ей это сделать. Потому что не подготовили должным образом. Это ваша ответственность. Вы отвечаете за тех, кого ведёте в поле. И если они облажались — облажались вы.

Рем стоял неподвижно, но я видела, как напряглась его челюсть. Данте не изменился в лице, но его пальцы слегка сжались в кулаки.

— Рем, ты отстраняетесь от работы с Викторией. Твоя объективность в отношении данного актива поставлена под сомнение, будешь работать по другим направлениям.

Рем кивнул, без возражений.

— Завтра ты едешь на точку снова. Один и устанавливаешь маячок и, если что-то пойдёт не так — разбираешься сам. Это компенсация за сегодняшний провал. — продолжил Адриан.

— Данте. Ты пересмотришь протоколы подготовки. Никто больше не выходит в поле без полной, стопроцентной уверенности в их готовности. Даже если это простое наблюдение, даже если это кажется безопасным.

— Сделаю, — кивнул Данте.

Адриан снова посмотрел на меня. Потом сказал:

— Выйдите. Оба. Мне нужно поговорить с Викторией.

Рем и Данте переглянулись. Данте первым двинулся к двери. Рем задержался на секунду, его взгляд встретился с моим — в нём было предупреждение. Или сочувствие. Или и то, и другое.

Дверь закрылась, и я осталась одна с Адрианом.

Адриан не двигался. Стоял у стола, руки по-прежнему скрещены на груди, и смотрел на меня. Не сверлил взглядом, не испепелял — просто смотрел, как смотрят на сломанный механизм, пытаясь понять, можно ли его починить или он окончательно испорчен.

Я стояла у двери, не решаясь сделать шаг вперёд. Ноги налились свинцом. Сердце билось где-то в горле, медленно, тяжело, каждый удар отдавался в висках.

— Подойди, — сказал он наконец. Голос был ровным, без интонации. Команда, не просьба.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Остановилась в паре метров от него. Ближе не решилась.

Он продолжал смотреть. Долго. Слишком долго. Потом медленно обошёл стол, оперся о край ладонями. Не сел. Остался стоять — выше меня, доминируя в пространстве.

— Объясни, — сказал он тихо. — Что ты делала?

Вопрос прозвучал не как запрос информации, а как команда обосновать своё существование.

Я открыла рот. Закрыла. Слова застряли где-то между лёгкими и языком.

— Я... увидела, что полицейский поворачивается в сторону Рема. Хотела отвлечь внимание.

— Отвлечь внимание, — повторил Адриан без эмоций. Он выпрямился, скрестил руки на груди. — Закричав посреди порта. Во время полицейской операции.

— Да, — выдавила я.

— Ты понимаешь, что могло произойти?

Я молчала. Потому что понимала. Сейчас, задним числом, когда адреналин схлынул и осталась только ледяная ясность — я понимала каждую деталь того, что могло пойти не так.

— Полицейский мог попросить документы, — продолжил Адриан ровным, методичным тоном, как учитель, объясняющий очевидную ошибку. — Мог заметить камеру — не туристическую, а профессиональную, с объективом, который не должен быть у студентки архитектуры, мог обыскать сумку.

Каждое слово было ударом.

— И тогда тебя бы задержали, и ты бы сидела в участке, где тебя бы допрашивали и рано или поздно ты бы сломалась, потому что ты не обучена работать под давлением. Ты бы рассказала им всё.

Его голос оставался тихим, но каждое слово резало, как бритва.

— Ты понимаешь, какую цепную реакцию ты могла запустить одним криком?

Я кивнула. Горло сжалось так, что невозможно было сглотнуть.

— Отвечай вслух.

— Да. Понимаю.

Он сделал шаг вперёд.

— Рем и Данте получили выговор, — сказал он, глядя на город. — Потому что они несут ответственность за твою подготовку. Рем должен был убедиться, что ты поняла правила не на словах, а на уровне инстинкта. Данте должен был проверить твою готовность перед выходом. Они этого не сделали должным образом.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. Он сел в кресло, откинулся на спинку, сложил пальцы домиком.

— Твоя ошибка сегодня стоила нам операции. Маячок не установлен. Грузовик ушёл из-под контроля. Это время и деньги.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Завтра утром, восемь ноль-ноль. Мишель проведёт с тобой полный инструктаж. Протоколы наблюдения, коммуникации, поведение в экстренных ситуациях. Ты будешь сидеть и слушать. Столько, сколько потребуется. Пока он не убедится, что ты усвоила материал.

Он открыл ящик стола, достал папку, небрежно бросил на столешницу.

— Послезавтра — тренировка с Ремом. Психологическая подготовка на стрессоустойчивость и контроль эмоций. Он будет создавать ситуации, и ты будешь на них реагировать. Без криков, без паники и без попыток всех спасти.

Адриан встал, сунув руки в карманы.

— Ты больше не выходишь на задания без моего прямого разрешения. Даже если Рем или Данте скажут, что операция простая, даже если тебе покажется, что ты готова. Ты звонишь мне и спрашиваешь разрешения. Ты ждёшь, пока я скажу «да» или «нет». Это не обсуждается.

Его взгляд был холодным, как лёд на стекле.

— Повтори.

— Я не выхожу на задания без твоего разрешения, — выдавила я. — А звоню и жду подтверждения.

— Вопросы? — спросил Адриан.

Я молчала. Вопросов была тысяча, но ни один не мог быть озвучен вслух. Потому что все они сводились к одному: «Как мне из этого выбраться?» А ответ я уже знала. Никак.

— Тогда иди, — сказал он, возвращаясь к своим бумагам, как будто я уже перестала существовать.

Я развернулась и пошла к двери. Рука на ручке дрожала — не от страха, а от адреналинового истощения. Я открыла дверь, вышла в коридор.

Лаура Бьянки

Рем и Данте стояли у подъезда. Рем курил, Данте смотрел в телефон. Когда я появилась, Рем поднял голову, встретился со мной взглядом. В нём не было злости, была лишь усталость и что-то вроде понимания.

— Поехали, — сказал он, гася сигарету о стену. — Отвезу в общагу.

Мы спустились молча. Сели в машину. Данте за руль не сел — остался у подъезда, видимо, у него были свои дела. Рем завёл мотор, и мы выехали на дорогу.

Первые пять минут он молчал. Просто вёл машину, глядя на дорогу. Потом, не отрывая взгляда от асфальта, сказал:

— Не принимай это на свой счёт.

Я посмотрела на него, не понимая.

— Адриан, — пояснил он. — Он всегда так, но он не враг. Он просто... он держит систему и, если система даёт слабину — всё рушится.

Он свернул на светофоре, его пальцы слегка постукивали по рулю.

— Ты облажалась. Серьёзно, но ты не первая и, поверь, не последняя. Главное — сделать выводы и больше не повторять.

— Рем, — прошептала я, и голос дрогнул. — Я правда хотела помочь. Я думала...

— Не думай, — перебил он, но не зло, а почти мягко. — Вот в этом и проблема. Ты слишком много думаешь, слишком много чувствуешь. В деле нужна пустота. Холодная, ясная голова, без эмоций. Научишься — выживешь. Не научишься...

Он не закончил. Не нужно было.

Мы подъехали к общежитию. Рем остановился в паре кварталов, как обычно.

— Иди, — сказал он. — Выспись. Завтра Мишель загрузит тебя по полной. Он дотошный. Будет повторять одно и то же, пока не вдолбит в голову. Слушай внимательно.

— Вика, — окликнул он, когда я уже вышла.

Я обернулась.

— Ты не одна, — сказал он, глядя на меня серьёзно. — Мы все через это прошли. Все облажались на первых заданиях. Это нормально. Ненормально — не сделать выводов.

Он кивнул на прощание, и машина уехала, растворившись в вечернем потоке.

Я глубоко вдохнула холодный вечерний воздух и пошла к входу. Внутри телефон завибрировал — сообщение от неизвестного номера.

«Завтра восемь ноль ноль. Не забудь блокнот. — М.»

Мишель. Уже готовил меня к завтрашнему дню.

Я убрала телефон в карман и поднялась по лестнице. В комнате горел свет. Софи и Карла были дома. Я услышала их голоса — обычные, беззаботные, говорящие о чём-то простом и понятном.

Но я была усталой физически — так, как устают не после бессонной ночи, а после напряжения, которое держало тебя часами. Эмоционально — пустой. Не злой, не расстроенной, а именно пустой, как если бы кто-то аккуратно вынул из меня всё лишнее и оставил только функции.

Напряжение после Адриана всё ещё сидело в плечах, в челюсти, в дыхании, и под этим напряжением медленно, вязко копилось раздражение, у которого пока не было адресата.

Я почти дошла до входа.

Дверь общежития открылась — и из неё вышел Итан.

Не стоял снаружи, поджидая. Именно вышел — из здания, из тепла, из того пространства, куда он не должен был иметь доступа без меня.

Мы столкнулись почти плечом к плечу. Он замер, я — тоже. Пауза длилась секунду, но за эту секунду я успела почувствовать всё сразу: усталость, раздражение и чистое, выжигающее изнутри «нет, только не сейчас».

Как если бы в дверь постучали в момент, когда ты голая и в крови.

Итан на секунду завис, потом, как человек, который слишком долго репетировал эту сцену в голове, выдохнул быстро:

— Вика... Наконец-то.

Его голос был смесью облегчения и претензии. Он шагнул ближе, протянул руку, коснулся моего предплечья, потом обнял — быстро, порывисто, и поцеловал.

Я не отстранилась. Позволила. Поцелуй был коротким, без тепла. Его губы были тёплыми, знакомыми, но я не чувствовала ничего. Только пустоту и глухое, нарастающее раздражение.

Он оторвался, его глаза искали в моих отклика, понимания, той самой Вики, которая закатывала глаза на его шутки и цеплялась за его руку в кино.

— Я писал. Звонил. Ты не отвечала, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая нота — не злости, а растерянной обиды человека, которому недодали внимания.

Внутри что-то дрогнуло. Не сердце. Что-то более примитивное — раздражение. Оно поднялось из того холодного места в желудке, поползло по пищеводу, обжигая горло.

Он говорил «я волновался», а я слышала сквозь слои усталости и пустоты: «Ты должна была быть доступной. Ты должна была быть там, где я могу тебя найти. Твоё отсутствие — это проблема для меня».

Я не ответила. Просто смотрела.

— Ты просто исчезла, — повторил он, и его брови сдвинулись. Он пытался прочитать моё лицо, но моё лицо было маской, вырубленной из того же льда, что и внутренности.

Он потянулся рукой, чтобы коснуться моего лица — жестом утешения, обладания, нормальности.

И моё тело среагировало прежде мозга. Лёгким смещением корпуса в сторону, едва заметным отклонением оси плеч. Так, чтобы его рука прошла по воздуху рядом со мной, не коснувшись. Так, чтобы не дать себя взять.

Это был не сознательный выбор. Это был рефлекс. Тот самый, что выработался за неделю рядом с Ремом и Данте: не подпускать близко, не давать точек контакта, сохранять дистанцию — она была единственной гарантией безопасности.

Итан почувствовал. Его рука замерла в воздухе, потом медленно опустилась. В его глазах промелькнуло непонимание, а за ним — первая трещинка тревоги.

— Что с тобой? — спросил он тише. И это уже был не упрёк, а настоящий вопрос. — Ты… ты даже не смотришь на меня.

Я перевела взгляд с его подбородка на глаза. Зелёные. Я когда-то считала в них золотые крапинки.

— Тяжёлый день, — сказала я. Голос вышел плоским, безжизненным, как зачитанная вслух строчка из инструкции.

— Тяжёлый день? — он почти рассмеялся, но смех застрял где-то в горле, превратившись в короткий, горький выдох. — Вика, ты пропала на неделю. Я звонил. Писал. Я приходил сюда… мне сказали, что ты то на парах, то занята, то тебя нет… — Он сбился, провёл рукой по волосам, и этот жест, такой знакомый, такой «итановский», вдруг показался мне театральным, наигранным. — Что с тобой происходит?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ничего, — ответила я. Коротко. Плоско. Как отрезала.

Он покачал головой, не веря. Естественно. Он был из того мира, где слова ещё что-то значили, где «ничего» означало «давай поговорим об этом за вином», где люди не лгали, потому что за ложью не стояла угроза исчезновения.

— Ничего? — его голос стал громче, в нём зазвучали ноты той самой, здоровой, человеческой злости. — Ты серьёзно? Ты исчезла.

Он увидел её. И это его остановило. Злость сменилась настороженностью.

—Вика… ты пугаешь меня. — прошептал он.

Я посмотрела на него — действительно посмотрела. Не как на Итана, а как на объект. На переменную в уравнении, которая создаёт мне помехи.

— Ты правда думаешь, что имеешь право так делать? — спросила я. Тон был ровным, почти заинтересованным. Без истерики. Без злости. С лёгкой, холодной иронией, как если бы я спрашивала у ребёнка, почему он разобрал часы.

Он моргнул, сбитый с толку.

— Какое право? Волноваться? Искать тебя?

— Да, — кивнула я. — Именно это. Право искать, спрашивать и требовать объяснений.

— Я же твой парень! — вырвалось у него, и в его голосе прозвучала искренняя, почти детская обида. Он не понимал. Он жил в логике, где статус «парня» давал пропуск за все двери, ключ от всех замков.

И тогда, на эмоциях, защищая свою картину мира, он выдал то, о чём, может, и не хотел говорить:

— Я даже к администрации ходил! Мне сказали, что ты…

Он осекся. Рот остался приоткрытым. Он понял, что сказал лишнее. Что перешёл какую-то невидимую, но очень важную черту.

— Ты ходил к администрации? — спросила я спокойно, почти тихо.

— Да, — ответил он, всё ещё защищаясь, но уже смущённо. — А что? Это же нормально… когда человек пропадает…

— Нормально, — повторила я за ним, и это слово вышло у меня странным, вывернутым наизнанку. Я улыбнулась. Пусто. — Конечно. Всё нормально.

Вот только для меня было как ледяная вода.

Потому что «администрация», «спрашивал», «искал» — это ровно те слова, которые в моей новой реальности означали одно: ты светишься.

У меня внутри щёлкнул тот самый переключатель, который Рем описывал: совесть, человечность, эмоции — в сторону. Включился расчёт.

Он почувствовал перемену. Его лицо напряглось.

— Вика, перестань. Я не понимаю эту игру.

— Это не игра, — сказала я. — Это границы. Ты даже сейчас думаешь, что ты имеешь право задавать мне вопросы. Требовать объяснений, контролировать, где я и почему.

Он сделал шаг вперёд, его голос повысился, в нём зазвенела та самая, мужская, бытовая агрессия, которая рождается из беспомощности:

— Потому что я твой парень, блин! Что за бред? Если моя девушка пропадает на неделю, я что, должен просто плечами пожать?

— Да, — ответила я просто. — Именно. Должен.

Он замер. Его глаза бегали по моему лицу, ища знакомые черты, и не находя их. Находил только маску. Только лёд.

— Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? — бросил он, и в его голосе прозвучало обесценивание. Не злое, не специальное. Бытовое. То самое, которым люди убивают чувства, когда не могут их понять. — Ты стала какой-то другой. С тобой невозможно нормально говорить. Ты как зомби.

Эти слова не задели. Они прошли сквозь меня, как сквозь дым. Потому что он был прав. Я стала другой. Я была зомби. Ходячим мёртвым, который только выглядел как Виктория Лэнгли.

Я медленно выдохнула. Пар от дыхания повис, между нами, белым облачком.

Итан смотрел на меня, и в его глазах медленно гасло что-то — надежда, может быть, или желание понять.

— Где я сейчас в твоей жизни? — повторил он, и голос был уже не требовательным, а почти просящим.

— Сейчас — нигде, — ответила я спокойно, как констатацию факта. — Мне нужно побыть одной.

Это прозвучало не как просьба, не как истерика.

Он это почувствовал. Борьба на его лице — злость, обида, растерянность, остатки заботы — замерла. Он отступил на шаг.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он тихо. И в этом вопросе была последняя попытка достучаться, найти хоть какую-то ниточку.

Короткая пауза. Я слышала, как где-то далеко сигналит машина. Слышала своё сердце — ровное, медленное.

— Да.

Я развернулась и пошла к входу, не оглядываясь. Он остался снаружи — растерянный, злой, не понимающий, где именно всё пошло не так.

***

Ровно в восемь ноль-ноль я нажала на кнопку домофона.

— Поднимайся, — раздался голос Мишеля.

Я поднялась на лифте. Дверь квартиры была приоткрыта.

Мишель сидел за столом в гостиной. Перед ним — ноутбук, несколько папок, планшет. Он был в простой чёрной футболке и джинсах, волосы слегка растрёпаны, на лице — очки в тонкой оправе. Выглядел он не как оперативник, а как программист, работающий над сложным кодом.

Он поднял голову, когда я вошла, кивнул на стул напротив.

— Садись.

Я закрыла дверь, села. Положила блокнот на стол.

Мишель смотрел на меня несколько секунд — не изучающе, а как будто калибровал, настраивал фокус.

— Кофе? — спросил он неожиданно.

Я моргнула.

— Да. Спасибо.

Он встал, прошёл на кухню, вернулся с двумя чашками. Поставил одну передо мной. Кофе был чёрным, крепким, без сахара.

— Пей, — сказал он, садясь обратно. — Сегодня будем долго.

Я отпила. Горячая горечь обожгла язык.

Мишель открыл ноутбук, повернул экран ко мне. На нём была карта порта. Та самая парковка, где всё пошло не так.

Я смотрела на себя со стороны. Моё лицо на экране было сосредоточенным, даже слишком. Глаза бегали, сканируя периметр.

— Стоп, — голос Мишеля был сухим, без эмоций, как голос аудиогида в музее. Он заморозил кадр. Указал указкой на моё изображение. — Здесь. Видишь?

Я видела. Видела, как мои пальцы сжимают ремешок фотоаппарата так, что костяшки побелели. Видела, как плечо, обращённое к грузовику, чуть приподнято, напряжено. Как будто я уже готовилась к рывку.

— Ты не расслаблена, — констатировал Мишель. — Ты в состоянии боевой готовности. Это читается на расстоянии пятидесяти метров. Человек, который просто фотографирует архитектуру, расслаблен. Его плечи опущены. Дыхание ровное. Взгляд блуждающий, а не сканирующий. Ты же выглядишь как сторожевой пёс на цепи.

Он нажал кнопку. Изображение поплыло. Полицейские машины въезжают в кадр. Моё тело на экране дёргается — микроскопическое, почти незаметное движение, но оно было. Мышцы сгруппировались.

— Ты следила за Ремом?

Пауза.

— Нет. Я знала, что он где-то рядом, но не искала его глазами.

— Почему?

— Потому что он сказал: не ищи меня взглядом.

— Правильно, — Мишель кивнул. — Ты запомнила правило. Но не применила его до конца. Потому что, когда появилась полиция, ты что сделала?

Я сглотнула.

— Я увидела, что полицейский поворачивается в сторону Рема. И закричала.

— Почему?

— Хотела отвлечь внимание.

— От кого?

— От Рема.

Мишель откинулся на спинку стула, снял очки, протёр их краем футболки.

— Вика, ты понимаешь, что ты нарушила не одно, а три правила одновременно?

Я молчала.

— Ты отреагировала эмоционально, увидела угрозу для Рема и решила его спасти, но это не твоя задача. Твоя задача — выполнить своё задание и не привлекать внимания. Рем — профессионал. Он сам знает, как действовать.

Он откинулся на спинку стула, снял очки, протёр линзы салфеткой. Без очков его лицо казалось моложе и уязвимее, но глаза оставались такими же острыми, буравящими.

— Я понимаю, — выдавила я.

— Нет, — сказал Мишель мягко, но твёрдо. — Ты не понимаешь. Потому что, если бы понимала — не сделала бы этого. Ты знала правила на словах, но не на уровне инстинкта.

Он наклонился вперёд, положил ладони на стол.

— Сегодня мы будем это исправлять. Ты будешь учиться не думать.

Он открыл одну из папок, достал листы с напечатанным текстом.

— Это протоколы поведения в различных ситуациях. Ты будешь читать их вслух, пока не запомнишь наизусть. Пока твой мозг не начнёт воспроизводить их автоматически.

Я взяла листы. На первом было написано:

Протокол 1: Обнаружение слежки

— Читай, — скомандовал Мишель.

Я начала читать. Вслух. Медленно, чётко. Мишель слушал, не перебивая.

Когда я закончила первый раз, он кивнул:

— Ещё раз.

Я читала. Снова. И снова. И снова. К пятому разу слова начали откладываться в памяти, как заученная молитва.

— Следующий, — сказал Мишель.

Протокол 2: Допрос полицией

Я читала. Снова. И снова. Слова въедались в мозг, как гвозди.

Мишель давал мне протоколы один за другим.

Протокол 3: Экстренная эвакуация. Протокол 4: Обнаружение прослушки. Протокол 5: Контакт с враждебным объектом.

Время тянулось. Часы превратились в один сплошной поток слов, правил, инструкций. Мишель не делал перерывов. Не давал передышки. Только кофе — каждый час он приносил новую чашку, ставил передо мной молча.

К обеду я чувствовала, как голова раскалывается от информации, но Мишель не останавливался.

— Теперь проверка, — сказал он, закрывая папки. — Я буду задавать вопросы. Ты отвечаешь — быстро, без раздумий. Какой протокол применяешь?

Он начал:

— За тобой следят. Ты в метро. Что делаешь?

— Не оборачиваюсь. Продолжаю идти. Выхожу на станции с людьми. Иду в кафе. Звоню на служебный номер. Говорю: «У меня проблемы с интернетом». Жду инструкций.

— Хорошо. Полиция остановила тебя на улице. Просят документы. Что делаешь?

— Отдаю документы. Отвечаю коротко. Не придумываю деталей. Если просят показать сумку — показываю. Если задерживают — требую адвоката и молчу.

— Хорошо. Ты в здании. Заметила камеру. Что делаешь?

— Не смотрю на неё. Веду себя естественно. Запоминаю расположение. Сообщаю координатору после выхода.

Мишель кивал после каждого ответа, делая пометки.

— Неплохо. Но недостаточно быстро. Ты думаешь, прежде чем ответить. А должна отвечать автоматически. Ещё раз. Быстрее.

Мы повторяли. Снова. И снова. Пока мои ответы не стали рефлексом.

— Следующий блок: мимика и речь, — объявил Мишель. Он сел напротив меня, поставил, между нами, маленькую камеру. — Я буду задавать вопросы. Ты будешь отвечать по легенде: Лаура Бьянки, студентка-социолог. Твоя задача — не просто сказать слова, а убедить камеру и меня. Начнём с простого. Как тебя зовут?

Я посмотрела в объектив.

— Лаура Бьянки.

— Голос на полтона выше, — поправил Мишель, глядя на показания программы распознавания эмоций на своём экране. — Сейчас ты звучишь как робот. Добавь лёгкой неуверенности. Слегка улыбнись уголками губ, не зубами. Только уголками.

Попытка № 17. «Меня зовут Лаура Бьянки». Голос дрогнул, но уже не от страха, а от усталости. Уголки губ дрогнули.

— Приемлемо, — кивнул Мишель. — Следующий вопрос. Что ты делаешь в этом районе?

Я рассказала про курсовую, про шумовое загрязнение, про старую промышленную архитектуру. С каждым разом слова липли меньше. Легенда обрастала плотью. Я уже почти чувствовала себя Лаурой — слегка занудной, увлечённой своим проектом девушкой, которая раздражает соседей вопросами о звукоизоляции.

К вечеру я была вымотана. Голова гудела. Слова протоколов крутились в мозгу, как заезженная пластинка.

Мишель закрыл ноутбук, посмотрел на меня.

— Достаточно на сегодня. Завтра — Рем. Он проверит, как ты применяешь это на практике. Под давлением.

Он встал, протянул мне бутылку воды.

— Пей и иди домой. Выспись. Тебе понадобятся силы.

Ритм жизни

Второй день был у Рема.

Он забрал меня в пять утра. В машине пахло кофе и холодным оружием — сладковатый запах оружейной смазки. Рем молчал. Его профиль на фоне темно-синего, ещё ночного неба был резким, как гравюра. Мы ехали не в порт, не в город. Мы ехали на окраину, туда, где городской пейзаж сменялся индустриальными пустырями и свалками. Я узнала дорогу.

Где Рем впервые показал мне, что такое боль не как страдание, а как инструмент. Где я била ладонью по груше, пока кожа не слезала с костяшек.

Он заглушил двигатель. Тишина снаружи была оглушающей, нарушаемой только завыванием ветра в рваной обшивке ангара.

— Выходи, — сказал он.

Внутри было холодно, сыро и пусто. Но на этот раз в центре, под одинокой лампой дневного света, мерцавшей и гудящей, стояли не макивары, а два стула. И между ними — небольшой складной столик. На нём лежал ноутбук, папка, и пистолет. Настоящий, мать его, пистолет, чёрный, матовый, безликий.

Рем бросил сумку на пол, достал из неё несколько предметов: верёвку, скотч, тряпку.

Я посмотрела на это всё и почувствовала, как внутри ёкнуло.

— Сегодня мы отрабатываем ситуацию захвата, — сказал он, не глядя на меня, а осматривая пространство ангара, как хищник — территорию. — Реальную. Без поблажек. Ты будешь пытаться вырваться. Я буду тебя удерживать. С силой. С давлением. Как это было бы на самом деле. Как это будет, если облажаешься в поле.

Он повернулся ко мне.

— Если тебе станет невыносимо — говоришь «Стоп». Я сразу отпущу, но если не скажешь — я продолжу. До конца. До той точки, где тело ломается или где ты сдаёшься. Понятно?

Я сглотнула и кивнула.

— Вслух.

— Понятно.

— Хорошо, — он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до нуля. — Начали.

Следующие два часа были адом.

Он хватал меня. По-настоящему. Сзади, обхватывая так, что рёбра сходились, и воздух со свистом вырывался из лёгких. Спереди, заламывая руку и прижимая к ледяной бетонной стене так, что щека скрипела по шершавой поверхности. Сбоку, валя с ног, накрывая своим весом.

Я пыталась применить всё, чему училась: удар основанием ладони в нос, бросок через бедро, освобождение от захвата за запястье. Иногда получалось вырваться на полсекунды — и тогда по телу прокатывалась короткая, пьянящая волна надежды. Но чаще — нет. Он был сильнее. Не просто физически. Он был сильнее знанием, предвидением, готовностью причинить боль.

Боль была разной. Острая — когда он перекручивал сустав чуть дальше привычного предела. Тупя, давящая — когда всем весом вжимал меня в пол. Удушающая — когда предплечьем пережимал дыхание. Страх был постоянным фоном, белым шумом, который звенел в ушах. Страх не перед ним — перед беспомощностью. Перед тем, как собственное тело предаёт, отказывается слушаться, мышцы дрожат и не могут толкнуть, ноги подкашиваются.

Я не говорила «Стоп», потому что понимала, как сквозь пелену боли и паники: это — тренировка. Это — страховка. Если здесь сдамся, если позволю себе эту слабость — там, на тёмной улице, в грязной подворотне, этой кнопки не будет. Там будет только темнота и финал.

Он тоже не щадил себя. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Однажды мой случайный (отчаянный) локоть попал ему в горло, и он на секунду отпустил, откашлявшись хрипло. Но в его глазах не было злости. Была та же безжалостная концентрация и он снова навалился.

К концу тренировки я была вся в синяках и ссадинах. Одежда порвана в нескольких местах. Колени и ладони стёрты о бетон. Я сидела на полу, прислонившись к стене, обхватив колени руками, и пыталась отдышаться. Дыхание рвалось, тело трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Рем стоял в паре метров, опершись о стену, вытирая пот со лба и шеи. Он тоже дышал тяжело, его майка тёмным пятном прилипла к спине.

— Неплохо, — сказал он, вытирая пот со лба. — Ты не сдалась. Это главное. Больше половины ломаются на первом серьёзном давлении.

Я сидела на полу, обхватив колени руками, и пыталась отдышаться. Он подошёл, сел на корточки передо мной, но не касаясь. Его глаза изучали моё лицо, синяк, начинающий цвести на скуле, разбитую губу.

— Больно? — спросил он.

Я кивнула, не в силах выговорить слово. Больно было везде. Но боль была… она говорила: здесь слабое место, этот приём не сработал, этот угол выбрала неверно.

— Хорошо, — он встал. — Боль — это обратная связь. Она учит быстрее любых слов. Запомни, как болит, чтобы в следующий раз этого избежать.

Он кинул мне воду.

— Пей. Отдыхай. Через полчаса — второй раунд.

Второй раунд был ещё жёстче. Рем добавил психологическое давление: кричал, требовал отвечать на вопросы, пока держал меня в захвате. Проверял, могу ли я сохранять ясность мысли под давлением.

Он не бил меня — он заставлял атаковать его. Быстро, жёстко, без раздумий. Отражать его движения, которые с каждой минутой становились быстрее и жёстче. Падать на бетон, отбивая падение, и мгновенно вскакивать. Дышать через удар в солнечное сплетение, через боль в вывихнутом (казалось) плече. Пот заливал глаза, смешивался со слезами напряжения, одежда стала тяжёлой и противной.

В какой-то момент, после серии низких ударов по ногам, я не смогла удержать равновесие и рухнула на спину, ударившись затыком о цемент. Мир поплыл, в ушах зазвенело.

Он стоял надо мной, его силуэт заслонял мерцающую лампу.

— Встать, — повторил он. И в его голосе не было ни злобы, ни сочувствия. Была лишь констатация закона физики этого мира: упал — умрешь. — Встать, Виктория.

Я встала. Колени подкашивались, спина горела, в голове гудел шум, но я встала.

Он тренировал меня до тех пор, пока мои движения не стали машинальными, пока тело не начало реагировать раньше, чем успевал сформироваться сигнал боли в мозгу.

Пока я не перестала чувствовать разницу между своим кулаком, бьющим по его лапе, и лапой, бьющей по моим рёбрам. Всё стало просто движением, сопротивлением, физикой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда он наконец сказал: «Хватит», за высокими окнами ангара уже густели зимние сумерки. Я стояла, прислонившись к холодной металлической балке, и всё моё тело было одной сплошной, пульсирующей болью. Дышать было больно. Думать — невозможно.

— В машине есть аптечка, — сказал он, вытирая лицо полотенцем. Его майка была мокрой насквозь. — Пять минут на то, чтобы прийти в себя. Потом тебя ждёт Адриан.

***

Машина Адриана была другой — длинный, чёрный седан с тонированными стёклами. Рем подвёл меня к ней, открыл заднюю дверь. Внутри пахло кожей и дорогим парфюмом — что-то холодное, древесное. Адриан сидел у противоположной двери, вчитываясь в планшет. На нём был тёмно-серый костюм, белая рубашка без галстука. Он выглядел так, будто только что вышел из переговорной, а не приехал с инспекции подпольного цеха.

— Садись, — сказал он, не отрываясь от экрана.

Я вползла внутрь. Дверь закрылась с мягким щелчком. Тишина в салоне была такой густой, что заглушала даже собственное свистящее дыхание. Рем остался снаружи, его силуэт виднелся за тонированным стеклом.

Адриан закончил читать, отложил планшет, посмотрел на меня. Его взгляд был оценивающим, как в тот раз после подвала.

— Мишель доволен прогрессом, — начал он. Его голос был ровным, как поверхность озера в безветрие. — Он отмечает высокую восприимчивость к дисциплине и отсутствие эмоционального сопротивления. Рем сообщает, что ты справилась с логическим тестом выше базового уровня и выдержала физическую нагрузку, соответствующую первоначальной подготовке.

Он сделал паузу, дав понять, что это не похвала, а отчёт о состоянии актива.

— Ошибка в порту была грубой, но она выявила слабость, которую теперь можно устранить. Ты поняла, в чём была твоя главная ошибка?

Я смотрела на его руки. Они лежали на коленях, пальцы сплетены. Совершенно спокойные.

— Эмоциональная вовлечённость, — сказала я. — Попытка контролировать ситуацию за пределами моей роли. Недостаточное растворение в легенде.

— Верно, — кивнул он. — Ты пыталась думать. Думать — привилегия того, кто отдаёт приказы. Твоя же задача выполнять. Мишель даст тебе необходимые алгоритмы. Рем — закрепит их на уровне инстинктов. Задание сейчас — стать пустым сосудом. В который потом можно будет налить то, что требуется. Тебя это устраивает?

Вопрос был риторическим. Но я ответила.

— Да.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Возвращайся к нормальному ритму. Учёба, общежитие. На следующей неделе будет простое задание на наблюдение. Под контролем Данте. Чтобы проверить, как усвоенные навыки работают в полевых условиях. Всё.

Аудиенция была окончена. Он снова взял планшет. Я поняла, что должна выйти.

Рем отвёз меня обратно. Было уже темно, шёл холодный, колючий дождь со снегом. Мадрид мелькал за окном размытыми пятнами света. Я сидела, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет отдельной, яркой болью, как сознание медленно тонет в вязком, тёплом омуте истощения. День стёр все грани. Между программированием Мишеля, выворачивающей наизнанку тренировкой с Ремом и холодным взглядом Адриана не оставалось пространства для Виктории Лэнгли.

— Высажу за квартал, — сказал Рем, сворачивая на знакомую улицу. Его голос был хриплым от усталости. — Отсыпись. Завтра выходной. В смысле — для тебя.

Он остановил машину в тени, в двух минутах ходьбы от общежития. Я вышла. Ледяной дождь сразу же прилип к разгорячённой коже, вызвав мурашки.

Машина тронулась и исчезла в потоке.

Ноги были ватными, каждый шаг отдавался глухой болью в перетренированных мышцах. Улица была пустынна. Фонарь через один не горел, оставляя длинные полосы густой тени. Я шла на автопилоте.

Я свернула в короткий проезд между двумя домами, чтобы срезать путь. Здесь было совсем темно. Стены домов сходились, образуя узкий каменный мешок и тут память, та самая, что я пыталась заглушить, выдала чёткую, яркую картинку.

Это здесь.

И в этот момент из тени прямо передо мной выросла фигура. Выросла бесшумно, как призрак. Я не успела среагировать, не успела даже перевести дыхание. Моё тело, истощённое тренировкой, откликнулось с чудовищной задержкой.

Сильный, точный удар под диафрагму вышиб весь остаток воздуха. Я сложилась пополам, мир потемнел, и прежде, чем я успела понять, что происходит, чьи-то руки сзади сдавили меня, заломили руку за спину, прижали к грубой шероховатой стене.

Я дёрнулась, попыталась применить бросок через бедро, который мы отрабатывали сегодня. Но мышцы ног, убитые ударами, ответили слабой, беспомощной дрожью. Рука, держащая мою, была железным обручем. Я рванула головой назад, пытаясь ударить затылком — попала во что-то твёрдое (подбородок? ключицу?), услышала сдавленный стон. Но хватка не ослабла.

Из тени впереди вышел второй. На обоих были балаклавы. Только прорези для глаз. Ни звука.

Первый, тот, что держал меня, начал тащить к обочине, где в тени стояла невзрачная машина с потушенными фарами. Я упиралась ногами, скребла ботинками по асфальту, пыталась крикнуть — но из горла вырывался только сиплый хрип. Паника, та самая, которую я весь день училась глушить, накрыла с головой, белая и горячая.

Второй человек подошёл вплотную, его рука мелькнула — в ней был небольшой тряпичный мешок. Он с силой натянул его мне на голову. Мир погрузился в полную, удушливую темноту, пропитанную запахом пыли и химикатов. Я задохнулась, начала биться в истерике, но руки держали меня как в тисках.

Меня потащили, волоком, к машине. Я услышала звук открывающегося багажника, почувствовала холодный металл губы. Меня впихнули внутрь, ударив коленом о порог. Я рухнула на бок.

Багажник захлопнулся. Звук был глухим, окончательным. Я услышала щелчок замка.

Потом — шаги, хлопанье дверей. Мотор завёлся с тихим урчанием.

Машина тронулась. Меня резко бросило на бок, я ударилась головой о что-то железное. В ушах зазвенело.

В темноте багажника, в ритме ударов сердца о рёбра, отчётливо стучала только одна мысль: провал, абсолютный и бесповоротный.

Просто скажи

В багажнике пахло старой резиной, горелым маслом и чем-то пронзительно-химическим — смесью освежителя и застарелой пыли. Тряпичный мешок на голове превращал каждый вдох в испытание: ткань липла к губам, втягивалась в ноздри при каждой попытке схватить побольше кислорода. Воздух был горячим, влажным и вонял моим собственным страхом — кислым, металлическим, напоминающим вкус батарейки на языке.

Машину тряхнуло. Мое тело, всё ещё не остывшее после тренировки, отозвалось тупой, пульсирующей болью. Локоть врезался в какую-то железку — кажется, домкрат. Я не закричала. Горло было забито сухим комом, а в голове, вопреки ожиданиям, включился холодный, почти отстраненный метроном.

Удар. Поворот налево. Торможение. Пять секунд покоя. Снова движение.

Я пыталась дышать по схеме, но легкие подводили. Мышцы пресса, убитые скручиваниями Рема, дрожали мелкой, изнуряющей чечеткой. Адреналиновый откат накрывал ледяной волной.

Я сравнила ощущения. Когда Рем заламывал мне руку, я чувствовала его тепло, его ритмичное дыхание, его контроль. Здесь контроля не было — была только инерция. Я была грузом. Вещью, которую везли из пункта А в пункт Б. Если это проверка, то они перешли черту. Если это настоящие похитители...

Я почувствовала, как по позвоночнику стекает капля пота. Холодная. Чужая. Сознание начало выстраивать оборонительные редуты, выхватывая из памяти куски протоколов Мишеля, но они рассыпались под ударами колес о кочки. Физиология брала верх: тошнота подступала к самому горлу, мешая анализировать повороты. Я была заперта в собственном теле, которое сейчас казалось самым ненадежным убежищем в мире.

Машина остановилась внезапно. Звук выключаемого двигателя отозвался в ушах звоном. Щелчок замка багажника — и в мое пространство ворвался холодный ночной воздух. Меня не вывели, меня вытянули, как мешок с картофелем. Ноги, затекшие и слабые, едва коснулись земли, и я чуть не рухнула, если бы не «железный обруч» на моем предплечье.

Я пыталась считать шаги, запоминать повороты. Но мозг отказывался фиксировать. Всё внимание было приковано к рукам, державшим меня. Их хватка была безличной, механической.

Дверь. Ступеньки вниз. Запах сменился — теперь пахло бетонной пылью, сырой штукатуркой, плесенью и чем-то ещё… известью. Подвал. Конечно.

Меня толкнули на стул. Холодный металл ножек противно скрипнул по бетону. Руки завели за спинку — резкий, обжигающий рывок пластиковых стяжек. Они впились в кожу мгновенно, перекрывая кровоток.

Потом с головы сдернули мешок.

Свет ударил по глазам. Голая лампочка под потолком качалась, заставляя тени на стенах танцевать безумный танец. Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам катятся слезы от резкого раздражения слизистой. Когда зрение вернулось, я увидела всё тот же кошмар, только в профиль.

Это был подвал, но другой. Более грязный, более... настоящий. Ржавые трубы под потолком глухо гудели, будто по ним текла не вода, а густая черная желчь. Пол в пятнах — то ли масло, то ли что-то хуже. Один стол. Два пустых стула напротив. Те двое в балаклавах замерли у двери, превратившись в безмолвные статуи.

Первая волна страха была физической: липкая прохлада воздуха коснулась моих открытых участков кожи, вызывая гусиную кожу. Это был психологический удар под дых. Сценография боли повторялась, но декорации стали грубее.

Дверь скрипнула. В комнату вошел третий.

На нем не было маски. Мужчина лет тридцать пять, лицо — серое, невыразительное, какое бывает у бухгалтеров или клерков в метро. Обычная куртка, джинсы. Никаких татуировок, никаких шрамов, но его сосредоточенность была пугающей.

Он сел напротив, не сводя с меня глаз. Его движения были лишены суеты. Он достал из кармана диктофон, положил его на стол ровно посередине и нажал кнопку. Щелчок показался мне выстрелом.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль над дыханием. Мой взгляд скользнул по его рукам, лежащим на столе. Пальцы длинные, чистые, без украшений. Совершенно неподвижные.

— Как тебя зовут? — голос был тихим, ровным, почти вежливым.

— Лаура Бьянки, — мой голос надломился, но я выдавила его из себя.

Он не шевельнулся. Даже не моргнул. Секунда, пять, десять. Тишина давила на барабанные перепонки сильнее крика.

— Ты думаешь, это игра, Виктория? — он произнес мое настоящее имя мягко, почти ласково, и от этого по коже пополз липкий холод. — Лаура Бьянки сейчас ужинает с родителями в Риме. А ты сидишь на привинченном к полу стуле в тридцати километрах от ближайшего жилья.

Я молчала, уставившись в точку на его ключице. Дыхание сбилось. Схема «четыре-семь-восемь» рассыпалась, превратившись в рваные, поверхностные всхлипы воздуха.

Я молчала. Он слегка наклонил голову, будто это его устраивало.

— Хорошо. Тогда начнём иначе. — Он открыл блокнот. — Скажи, Виктория… ты понимаешь, где ты сейчас?

Я дышала медленно. Четыре — семь — восемь. Сбивалась. Снова.

— Ты в подвале, — продолжил он. — Не полицейском, нет, девочка. Здесь нет протоколов. Нет адвокатов. Нет случайных свидетелей. Здесь есть только время и твоё решение.

Он сделал пометку.

— Кто такой Адриан? — Его голос стал чуть тверже. — Где база? Как он передает тебе инструкции? Через кого идет связь с Ремом?

— Я не знаю, о чем вы, — прохрипела я.

Он резко подался вперед. Скрежет ножек его стула по бетону заставил меня вздрогнуть.

— Не знаешь? — он усмехнулся, и эта беззвучная гримаса была страшнее оскала. — Ты для него — мусор, Вика. Промокашка. Он вытрет об тебя ноги и забудет, как тебя зовут. Думаешь, он сейчас мчится сюда на мерседесе? Нет.

Он встал и медленно, с расстановкой, начал обходить меня по кругу. Его шаги — тяжелые, размеренные — вколачивались в мозг. Я не видела его, но чувствовала кожей его приближение.

— Рем учил тебя терпеть боль? Наверняка. А научил ли он тебя чувству полной, абсолютной беспомощности? Когда ты понимаешь, что твоя жизнь стоит не дороже этой ржавой трубы? Когда ты понимаешь, что никто не придет?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он остановился справа. Его рука, большая и холодная, внезапно обхватила мое лицо. Большие пальцы с силой надавили на скулы, заставляя меня открыть рот. Я дернулась, но стяжки на запястьях впились в мясо с такой яростью, что перед глазами вспыхнули искры.

— Смотри на меня, — прошипел он мне в самое ухо. — Кто такой Адриан? Какой у тебя позывной?

— Пошел... к черту... — вытолкнула я вместе со слюной.

Удар был не резким. Он вышел расчётливым и тяжелым. Пощечина наотмашь. В голове будто взорвалась граната. Звон в ушах мгновенно заглушил гул труб, а правую сторону лица залило жидким пламенем. Я прикусила язык, и рот наполнился горячим, соленым вкусом крови.

— Еще раз. Кто такой Адриан?

Второй удар пришелся с другой стороны. Голова мотнулась, шейные позвонки хрустнули. Я почувствовала, как по щекам поползли слезы — не от горя, а от физического шока. Глаза жгло. Перед взором все плыло, голая лампочка превратилась в пульсирующее солнце.

— Ты плачешь? — он снова схватил меня за подбородок, поворачивая лицо к свету. Его пальцы были сухими и пахли мелом. — Вот она, твоя подготовка. Грязь и слезы. Ты — ничто, Вика. Ты просто испуганная девчонка, которая заигралась в шпионов.

Он наклонился ниже, его лицо было в паре сантиметров от моего. Я видела каждую пору на его коже, каждую серую ворсинку на его куртке.

— Скажи мне одно слово, и это закончится. Тебя отвезут домой. К маме. К папе. К твоему рисованию. Ты ведь хорошо рисуешь, правда? Хочешь снова чувствовать запах акварели, а не этой плесени? Просто скажи: кто. Такой. Адриан.

Внутри меня что-то выло. Это было больно. Не физически — физическая боль была понятной, острой. Больно было от того, как легко он вскрывал мою черепную коробку, вытаскивая наружу самое сокровенное. Мою слабость. Мою жажду нормальности.

Я закрыла глаза, пытаясь спрятаться в темноте собственных век. Но слёзы продолжали течь, горячие дорожки щекотали кожу, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Я чувствовала себя выпотрошенной рыбой на прилавке.

— Молчишь? — его голос стал ледяным. — Хорошо. Давай поговорим о твоих родителях. Как думаешь, сколько они проживут после того, как узнают, что их дочь нашли в канаве с перерезанным горлом? Или, что еще хуже — не нашли вовсе? Они будут страдать, вздрагивая от каждого телефонного звонка, пока надежда не превратится в гниль внутри них. Это ты делаешь с ними это. Твое молчание убивает их прямо сейчас.

— Заткнись... — прохрипела я, захлебываясь слезами. — Заткнись!

— О, мы заговорили? — он придвинул диктофон ближе к моему лицу. — Давай, Виктория. Имя. Адрес. Связной. Кто он для тебя? Любовник? Хозяин? Или просто человек, который купил твое тело за иллюзию значимости?

Я сжала зубы так, что они заскрипели. Внутри, за занавесом паники, я лихорадочно цеплялась за один единственный образ: лицо Рема в тот день, когда он сказал «терпи». Не «сражайся», а именно «терпи». Боль — это просто информация. Унижение — это просто декорация.

Но тело предавало. Мышцы дрожали в мелкой, позорной агонии. Я чувствовала, как под стулом образуется лужица пота. Я была жалкой. Опустошенной. Сломанной.

Он обошёл стол. Его шаги были медленными, почти ленивыми и вновь остановился за моей спиной.

— Давай проверим твою мотивацию, — сказал он тихо. — Ты здесь по собственной воле? Или потому, что тебе не оставили выбора?

Он обошёл меня и встал сбоку. Его пальцы легли мне под подбородок. Холодные. Сухие. Он приподнял моё лицо, заставляя смотреть ему в глаза.

— Смотри на меня, — сказал он. — Когда я с тобой разговариваю.

Я посмотрела. И тут же пожалела.

Его взгляд был пустым. Не злым. Не жестоким. Профессиональным. Как у хирурга перед разрезом.

— Кто такой Рем? — спросил он. — Твой куратор? Твой охранник? Или твой друг?

Я отвела взгляд.

Пощёчина пришла медленно. Не чтобы сломать. Чтобы обозначить границу. Ладонь скользнула по щеке, оставив жгучее, унизительное тепло. В ушах зазвенело.

— Смотри на меня, — повторил он.

Он сел обратно, скрестил руки.

— Значит, идём глубже. Данте. — Он произнёс имя чётко. — Какую роль он играет? Он планирует операции или только возит вас? С кем он контактирует напрямую?

Я молчала.

— Ты знаешь, — продолжил он, — что мы можем не трогать твоих новых знакомых? Мы можем поговорить о старых.

Он перелистнул страницу блокнота.

— Итан. — Он посмотрел на меня внимательно, ловя реакцию. — Твой парень. Или уже бывший?

Грудь сжало. Дыхание сбилось.

— Он переживает, — сказал он почти сочувственно. — Ты пропала. Бедный парень искал тебя. Ты знаешь, как это выглядит со стороны?

Я закрыла глаза.

— Открой, — сказал он спокойно.

Я не открыла.

Вторая пощёчина была резче. Голова дёрнулась в сторону. Щёка горела. Слёзы потекли уже не каплями — струйками.

— Ты думаешь, я делаю это ради удовольствия? — спросил он. — Нет. Я делаю это, потому что ты упорно выбираешь самый длинный путь.

Он наклонился ко мне ближе.

— Скажи мне одну вещь. Всего одну. Что Адриан пообещал тебе? Деньги? Защиту? Будущее?

Я всхлипнула. Звук вырвался сам.

Молчи. Молчи. Молчи.

— Ты знаешь, что он не спасает своих? — продолжил он тихо. — Он спасает систему. Люди — заменяемы.

Я дышала. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с холодным потом на шее.

— И всё это… ради чего, Виктория? Ради Адриана?

Мир сузился до его голоса, до жжения на щеках, до леденящего холода в груди. Было так легко. Так чертовски легко просто кивнуть. Сказать да, это всё ради него, он главный, я ничего не знаю, отпустите меня.

Слова уже вертелись на языке, горьким комом подкатывая к губам. Я чувствовала, как они вот-вот сорвутся. Как я вот-вот предам всё — Рема, который сегодня бился со мной в том ангаре, Данте, Мишеля, даже холодного, чудовищного Адриана — ради одного глотка воздуха без боли, без этого унизительного разбора.

Он выпрямился.

— Хорошо. — Его голос снова стал ровным. — Тогда о тебе.

Мужчина начал перечислять.

Моё имя. Возраст. Родителей. Их адрес. Учёбу. Общежитие. Привычки. Мелочи, которые никто не должен был знать. Миндальное молоко. Непереносимость громких звуков. Манга, которую я бросила на середине.

— Видишь, — сказал он. — Ты прозрачна. Ты думаешь, что исчезла, но ты на виду.

Я плакала уже открыто. Без звука. Слёзы капали на колени.

— Как думаешь, — спросил он мягко, — что будет проще для них? Забрать тебя отсюда… или просто позволить тебе исчезнуть?

Я закрыла глаза и ушла внутрь. В ту белую, пустую комнату. Где нет слов. Где есть только дыхание и холод.

— Ты безнадежна, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на искреннее отвращение.

Он выключил диктофон. Щелчок — как гильотина.

— Думай. У тебя есть вся ночь, чтобы представить, как твоя мать опознает твой труп.

Он развернулся и вышел. Слышны были шаги, глухой удар двери и скрежет засова.

И свет погас.

Хуже, чем я представляла

Я осталась сидеть в тишине, нарушаемой только моим собственным рваным, рыдающим дыханием.

Кап. Кап. Кап.

Вода где-то в углу отсчитывала секунды моей новой, вывернутой наизнанку реальности.

Сначала пришла физиология. Тело, лишенное визуальных ориентиров, начало сходить с ума. Я чувствовала, как холод стяжек на запястьях превращается в обжигающее кольцо. Кисти онемели, превратившись в чужеродные куски мяса, покалывающие тысячами ледяных игл. Мышцы спины, сведенные судорогой от неудобной позы, начали гореть. Я попыталась пошевелиться, но стул отозвался предательским скрипом, и я замерла, боясь разрушить ту хрупкую тишину, которая была моей единственной защитой.

Потом пришла память.

В этой сенсорной депривации образы прошлого стали ярче реальности. Я видела маму. Она стояла на кухне, залитой утренним солнцем, и резала яблоки для пирога. Я чувствовала запах корицы и чистого белья. Этот образ был таким осязаемым, что я почти протянула к нему связанные руки, но тут же захлебнулась новым приступом слез.

Виктория Лэнгли, которая любила миндальное молоко, умерла в этом подвале.

Её старую жизнь растащили по винтикам. Тот мужчина — он не просто задавал вопросы, он методично, с хирургической точностью, вырезал из меня право на возвращение. Каждое упоминание родителей, университета, моих рисунков — это был забор, который он возводил между мной и светом.

Я вспомнила Паоло Верди. Тот сухой, отчетливый хруст его кисти под пальцами Рема. Тогда я была зрителем. Теперь я была на его месте.

Слёзы текли беззвучно, горячими дорожками прорезая пыль и кровь на моих щеках. Я больше не пыталась их сдерживать. Это была не истерика, а медленное, неумолимое вытекание души через открытую рану. Я не знала, сколько прошло времени. Час? Вечность? В темноте время теряет объем. Оно становится плоским и бесконечным.

Я начала терять границы собственного тела. Где заканчиваюсь я и где начинается этот холодный стул? Я — это боль в плечах? Или я — это тот звон в ушах, который остался после пощечины?

Я чувствовала себя выпотрошенной рыбой на прилавке. Моя «белая комната» была разрушена, стены обвалились, обнажая липкую, черную изнанку мира, где нет ни правил, ни «красных слов», ни жалости. Есть только подчинение и неизбежность. Я сдалась. Не ему — а этой тишине. Я просто ждала, когда пустота окончательно поглотит остатки моего «я».

Свет включился без предупреждения.

Не просто включился — ударил. В глаза, в голову, в остатки сознания. Я дёрнулась, зажмурилась, вслепую попыталась отвернуться, но стул не позволил. Перед глазами поплыли белые пятна, мир распался на резкую боль и звон в ушах.

— Чёрт… — вырвалось хрипло, почти беззвучно.

Я моргала, судорожно, быстро, пытаясь снова собрать картинку. Слёзы, которые до этого текли тихо и сами по себе, теперь жгли ещё сильнее. Я ненавидела этот момент — ненавидела, что меня видят такой.

В дверном проёме стоял Адриан.

В первую секунду мой мозг, парализованный страхом, выдал ошибку.

Спасение.

Это слово вспыхнуло внутри, как сигнальная ракета. Он нашел меня. Он пришел. Я почувствовала, как грудная клетка расширяется в судорожном вдохе, а из горла вырывается всхлип, похожий на скуление побитой собаки. Я хотела позвать его, хотела, чтобы он прекратил эту пытку.

Но Адриан не двигался.

Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня. В его позе не было спешки. В его глазах — ни тени тревоги, ни ярости на похитителей. Он просто... наблюдал. Так смотрят на результат химической реакции в пробирке.

Холод начал просачиваться под кожу, вытесняя облегчение. В голове щелкнуло, выстраивая страшную, ледяную логику. Дознаватель, который знал всё о моей жизни. Подвал, так похожий на учебный. Отсутствие маски у того, кто меня «ломал».

— Это... ты? — мой голос был едва слышным шелестом. — Ты это сделал?

Вопрос повис в затхлом воздухе. Адриан оттолкнулся от косяка и медленно подошел ближе. Он остановился в двух шагах, глядя на мою правую щеку — я чувствовала, как она раздувается, становясь багровой и горячей. Его взгляд скользнул по моим дрожащим коленям, по мокрым от пота и слез волосам.

— Тест пройден, — произнес он.

В его голосе не было ни капли извинения. Никакого «мне жаль, что тебе пришлось пойти на это». Только сухая, деловая фиксация.

Меня накрыло тошнотой. Реальной, физической тошнотой. Значит, пока я здесь задыхалась от ужаса, пока я представляла смерть своих родителей и чувствовала вкус собственной крови, он... он стоял за дверью? Он слушал, как я захлебываюсь слезами? Он смотрел на часы, замеряя мою выносливость?

— Ты... — я рванулась вперед, и стяжки с мясом впились в запястья. — Ты подонок! Адриан, я тебя ненавижу! Ты слышишь?!

Я кричала, но голос срывался на хрип. Мое тело трясло в настоящей лихорадке. Это был не страх, это был распад. Самый важный барьер внутри — вера в то, что в этом новом, опасном мире у меня есть союзник — рухнул, превратившись в пыль. Он не спас меня. Он был тем, кто нажал на курок.

Адриан даже не вздрогнул от моего крика. Он лишь слегка наклонил голову, изучая мою истерику.

— Добро пожаловать в команду, Виктория, — сказал он ровно, будто перечислял пункты договора. — Теперь ты знаешь, что ты можешь выдержать. И теперь я знаю, что ты не заговоришь, когда станет по-настоящему больно.

Он кивнул кому-то за моей спиной. Из тени вышел тот самый мужчина-дознаватель. Теперь он не казался страшным. Он казался... инструментом. Подручным. Он спокойно достал нож и одним движением перерезал пластик на моих руках.

Руки упали, как плети. Кровь ударила в кисти, обжигая мурашками, но я не чувствовала облегчения. Я смотрела на Адриана снизу вверх, и в этот момент он казался мне чудовищем более страшным, чем любой похититель. Те хотя бы хотели информации. Он — хотел забрать мою волю.

Стул упал с визгом. Я встала слишком резко, мир накренился, но ноги уже несли меня. В голове не было мысли — только сплошной, оглушительный шум. Белый шум паники, боли, унижения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В голове не возникло ни мысли, ни чёткого решения. Не было фразы «я сейчас ударю». Был только шум — густой, плотный, заполняющий всё пространство между ушами. Как если бы кто-то выкрутил громкость мира до предела, и слова, логика, причинно-следственные связи просто перестали пробиваться сквозь этот гул.

Я сделала шаг.

И ударила.

Рука пошла вверх неловко, без расчёта, без траектории — тело выбросило её, как выбрасывают из себя что-то инородное. Я целилась не столько в лицо, сколько в сам факт его присутствия передо мной, в эту невозможную спокойную фигуру, которая перечёркивала весь пережитый ужас одним своим появлением.

Адриан даже не уклонился. Просто сместил корпус — едва заметно, на сантиметр. Мой кулак пролетел впустую, рассекая воздух у самого его виска. Я почувствовала, как мышцы руки дернулись вхолостую, отдавая болью в плечо.

Я не остановилась.

Следующий удар пришёлся в грудь. Глухо. Костяшки врезались в плотную ткань пиджака, в твёрдое тело под ней, и от этого по руке прошла короткая, тупая отдача. Я ударила ещё раз — ниже, куда-то в солнечное сплетение, не зная, попадаю ли вообще туда, куда хочу. Ещё. Беспорядочно. Рвано.

Он не отступил ни на шаг. Даже дыхание его не сбилось. Он принимал эти удары, как принимают дождь — безразлично, терпеливо, как будто я была просто природным явлением. Частью теста. Последним параметром: «поведение субъекта при эмоциональном коллапсе».

Это не было яростью в чистом виде.

Это был сброс давления.

Как если бы внутри слишком долго держали сжатый воздух, а потом клапан сорвало, и всё вырвалось наружу — вместе со слезами, с унижением, с той тошнотворной ясностью, что всё это было сделано намеренно.

Он не остановил меня сразу.

И именно это стало самым унизительным.

Он стоял, позволяя мне бить его, как позволяют разрядиться прибору, который зашкалил. Не из милосердия — из расчёта. Я чувствовала это телом, даже не глядя: его дыхание оставалось ровным, устойчивым, будто мои удары не нарушали его ритм, а лишь проходили по касательной.

На третьем ударе у меня сбилось дыхание. На четвёртом мышцы начали предательски слабеть.

И тогда он поймал меня

.

Его ладонь сомкнулась на моих запястьях сразу на обоих, перехватывая движение на взлёте. Вторая рука легла мне на плечо, чуть выше ключицы, и в этом прикосновении не было силы ради силы — только правильное распределение давления. Один короткий поворот корпуса, и меня развернуло, сбивая опору под ногами, возвращая в тело ощущение веса, гравитации, реальности.

Движение оборвалось мгновенно.

Как если бы кто-то нажал кнопку «стоп» не в голове, а прямо в мышцах.

Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как грудь судорожно поднимается и опускается, как дрожь проходит по ногам. Я была прижата к нему не стеной, не хваткой — самим фактом его присутствия. Он был выше, устойчивее, и главное — он не был в том же состоянии, что я.

Я подняла голову.

Его лицо было близко. Я заметила мелочи, которые раньше ускользали: как ровно он моргает, как напряжены пальцы — не сжимая, а удерживая, как спокойно у него ходит грудная клетка при вдохе. Ни одной лишней эмоции. Ни одной микрореакции.

В этом спокойствии была такая власть, от которой моя ярость умерла на месте, захлебнувшись собственным бессилием.

Он держал меня ещё секунду — ровно столько, сколько нужно, чтобы импульс окончательно схлынул, чтобы тело перестало рваться вперёд. Потом сказал тихо:

— Всё. Хватит.

Его руки исчезли, и я сделала шаг назад — не потому, что он толкнул, а потому что пространство вдруг стало слишком большим, а ноги — ненадёжными. Воздух застрял где-то в горле, дыхание было рваным, унизительно слышным.

Я покачнулась, едва удержавшись на ногах, и мои руки упали плетьми вдоль туловища. Адриан спокойно поправил манжет рубашки, который я слегка смяла своими ударами.

— Машина ждет снаружи.

Он развернулся и вышел из подвала, оставив дверь открытой. В этот прямоугольник света уходила его прямая спина, а я осталась стоять в тишине, глядя на свои синие запястья и понимая, что проиграла. Он не просто сломал меня — он включил мою ненависть в свой план.

Виктория Лэнгли действительно умерла. А та, что осталась, медленно пошла к выходу, потому что больше идти было некуда.

Машина ждала у самого выхода — черный, лоснящийся в свете редких фонарей зверь, чей двигатель работал так тихо, что казался частью ночного безмолвия. Адриан уже сидел на заднем сиденье. Его силуэт в полумраке салона выглядел графично, почти нереально, как вырезка из журнала.

Я шла к машине, едва переставляя ноги. Каждый шаг по гравию отдавался в челюсти тупой болью. Лицо горело; правая щека пульсировала, становясь тяжелой и чужой. Я чувствовала себя грязным пятном на фоне этой стерильной роскоши.

Дверь передо мной открыл один из тех, в балаклавах. Сейчас он был без маски — просто молодой парень с коротким ежиком волос и совершенно пустыми глазами. Он смотрел сквозь меня, будто я была предметом мебели, который нужно погрузить в салон.

Я села. Кожа сидений была прохладной и пахла дорого, изысканно — смесью сандала и успеха. Этот запах конфликтовал с вонью подвала, которая, казалось, въелась мне в поры, в волосы, под ногти.

Машина тронулась с места плавно, без рывка. Адриан не смотрел на меня. Он читал что-то в планшете, и холодный голубоватый свет экрана подчеркивал остроту его скул и безупречный изгиб губ. Он не предложил мне льда для щеки. Не спросил, как я себя чувствую. Он просто дал мне вариться в собственном унижении.

Прошло десять минут, прежде чем он заговорил, не отрываясь от экрана.

— Ты сделала несколько ошибок, Виктория.

Его голос в замкнутом пространстве автомобиля звучал низко, бархатисто, но в нем чувствовалась сталь, от которой по спине пробежал озноб.

Я сжала пальцы на коленях. Ногти впились в ладони, напоминая о стяжках. Я молчала, глядя в окно на проносящиеся мимо черные скелеты деревьев.

— Первая, — он наконец выключил планшет и повернул голову. Его глаза в полумраке казались двумя бездонными колодцами. — Ты позволила страху перехватить контроль в багажнике. Твой пульс был слишком высоким, дыхание — паническим. Ты должна была использовать это время для калибровки чувств, а не для самобичевания.

Я дернула подбородком, сглатывая горький ком.

— Меня похитили, Адриан. Меня швырнули в багажник и били. Ты ждал, что я буду медитировать?

— Я ждал, что ты будешь инструментом, — отрезал он. Его тон не изменился, но воздух в машине будто стал плотнее. — Вторая ошибка: ты поверила в его слова. Лоран использовал твои привязанности как рычаг, и ты позволила ему нажать. Ты плакала не от боли, а от жалости к себе и своим родителям. В этой работе твоё прошлое — это балласт. Если ты не отсечешь его сама, его отсекут другие. И сделают это гораздо больнее.

Я почувствовала, как к горлу снова подкатывает истерика, но на этот раз злая, сухая.

— Это были мои родители! Моя жизнь! Ты не можешь просто вычеркнуть это и превратить меня в... в робота!

— Могу, — он произнес это так спокойно, что у меня перехватило дыхание. — И я это сделаю. Потому что третья ошибка — самая важная. Ты ударила меня.

Адриан медленно сократил дистанцию, наклоняясь ко мне. Я невольно вжалась в дверцу, чувствуя холод стекла затылком. Он не прикасался ко мне, но его близость ощущалась как давление многотонной толщи воды.

— Твой удар был продиктован эмоциями, а не необходимостью. Ты хотела сделать мне больно, потому что тебе было больно. Это детский сад, Виктория. В нашем мире удар — это средство достижения цели, а не способ излить душу.

Он протянул руку. Я замерла, ожидая удара или захвата, но его пальцы лишь коснулись моей разбитой губы — мимолетно, почти невесомо. Его кожа была прохладной, как лед.

— Сегодня ты узнала цену входа. Тебе кажется, что это был пик. Что хуже уже не будет.

Он сделал паузу, и его глаза на мгновение сверкнули чем-то, что я не смогла идентифицировать. Угроза? Или странное, пугающее одобрение?

— Но это было лишь предисловие. Первая страница первой главы. Завтра в шесть утра ты будешь у Рема. И если я услышу, что ты хотя бы раз вспомнила о «стоп слове», ты вернешься в тот подвал. Но на этот раз там буду я. И блокнот мне не понадобится.

Он отстранился и снова взял планшет, давая понять, что разговор окончен.

Я отвернулась к окну, обнимая себя за плечи. Меня трясло. Не от холода — от осознания того, что Адриан прав. Виктория Лэнгли не просто умерла. Её труп только что закопали под тем подвалом, и теперь этот человек в дорогом костюме будет строить на этой могиле что-то новое. Что-то, что не умеет чувствовать жалость.

— Адриан? — позвала я тихо, не оборачиваясь.

— Да.

— Я тебя ненавижу.

В салоне воцарилась тишина. Я ждала чего угодно: гнева, усмешки, новых угроз.

— Хорошо, — отозвался он, и я услышала в его голосе едва заметную, леденящую душу тень удовлетворения. — Ненависть — это отличный источник энергии. Куда надежнее, чем надежда. Постарайся её не растерять до утра.

***

Машина шла вверх по пустому городу, как по мёртвому телу.

Мадрид в четыре утра был другим — без шума, без витрин, без людей. Только редкие фонари, выстроенные в линию, как метки на кардиограмме. Свет — тьма — свет. Ритм. Сердце города билось медленно и равнодушно.

Я сидела неподвижно. Тело больше не дрожало — оно остыло. Дрожь была реакцией живого организма на боль, на страх, на унижение. А то, что осталось после его слов «добро пожаловать в команду», было уже не организмом.

Это была оболочка, заполненная тяжёлым, инертным веществом — смесью стыда, ярости и леденящего понимания. Понимания того, что даже мой бунт, мои удары — всё было частью его чертежа. Он не просто сломал меня — он использовал мое сопротивление как инструмент, чтобы сломать меня окончательно.

Адриан сидел рядом. Он не смотрел на меня, но я ощущала его присутствие как физическую тяжесть — будто в салоне выкачали весь кислород и заменили его ледяным озоном.

— Мы едем не в общежитие, — это был не вопрос. Мой голос прозвучал как хруст сухой ветки.

— Нет, — отозвался он, не поворачивая головы. Голубоватый свет его планшета выхватывал из темноты идеальную линию его подбородка. — Тебе нужно привести себя в порядок. Пока ты не научишься врать лицом, будешь находиться под моим присмотром.

Под присмотром.

Это слово имело вкус ржавого железа. Он не спасал меня. Он просто переместил меня из одной клетки в другую, подороже.

Машина въехала в подземный паркинг. Бетонные стены, выкрашенные в стерильный белый цвет, замелькали перед глазами, как кадры старой кинопленки. Когда двигатель заглох, тишина обрушилась на меня с силой лавины. Я не шевелилась. Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Ногти были сорваны в нескольких местах, под ними запеклась темная, почти черная грязь.

— Выходи, Виктория.

Блондин уже стоял у открытой двери. Он протянул руку ко мне.

Мы поднялись на лифте. Зеркальные стены множили моё отражение: грязная, с растрепанными волосами, в порванной на плече футболке. Рядом с ним, в его безупречном костюме, я выглядела как жертва катастрофы, которую по ошибке занесло в мир живых.

Квартира встретила нас темнотой и тишиной. Адриан вошёл первым, щёлкнул выключателем. Зажглись встроенные светильники, мягко залившие пространство холодным белым светом. Всё было на своих местах: минималистичная мебель, панорамное окно с видом на спящий город, стерильный порядок, в котором не было ни пылинки, ни намёка на жизнь.

— Сними обувь, — сказал он, снимая свой пиджак и аккуратно вешая его на спинку стула.

Я посмотрела на свои грязные ботинки, на гравий и пыль, прилипшие к подошвам. Я наклонилась, пальцы плохо слушались, шнурки развязались с трудом. Я сняла обувь, поставила её у порога. Мои носки были мокрыми от пота. Я стояла босиком на холодном полированном бетоне пола, и этот холод поднимался по ногам, напоминая о бетоне подвала.

— Иди в ванную, — Адриан кивнул в сторону коридора. — Там всё есть. Приведи себя в порядок.

Я пошла. Пол был ледяным. Каждый шаг отдавался в опустошённой голове. Я нашла дверь ванной, открыла её, включила свет.

Яркий свет от зеркал ослепил. Я зажмурилась, потом медленно открыла глаза и увидела себя.

Это было еще хуже, чем я представляла.

Правая щека была распухшей, багрово-синей, с чёткими отпечатками пальцев у скулы. Нижняя губа разбита, запекшаяся кровь образовала корку, которая треснула, когда я неуверенно дёрнула губами.

Под левым глазом — тёмный синяк, только начинающий расцветать. Волосы спутаны, в них — пыль, мелкие соринки от того мешка. Одежда — мятая, порванная на локте, в грязи. Взгляд… взгляд был пустым. Не испуганным, не злым. Пустым.

Я подошла к раковине, включила воду. Звук был оглушительно громким в тишине квартиры. Намочила руки — они дрожали — и попыталась умыть лицо. Вода, смешиваясь с кровью и пылью, потекла грязными ручьями. Я смотрела, как розоватая жидкость стекает в слив, и думала, что это похоже на то, как из меня вытекает последнее.

Потом взглянула на запястья. Стяжки оставили глубокие борозды, кожа вокруг была содрана, местами проступала кровь. Я открыла шкафчик над раковиной.

Внутри — идеальный порядок: сложенные полотенца, набор дорогих средств для ухода и аптечка. Я открыла её. Всё необходимое: антисептик, бинты, пластыри, мазь от ушибов. Всё новое, нераспечатанное. Как будто ждало именно этого момента.

Процесс перевязки был механическим. Я очистила раны антисептиком — жжение было резким, чистым, оно вернуло меня в тело на секунду. Наложила мазь, заклеила пластырями самые глубокие ссадины. Потом взяла полотенце, вытерла лицо. Вода смыла грязь, но не смыла опухоль и синяки. Я выглядела избитой. Так оно и было.

Я сняла свитер, оставаясь в футболке. На предплечьях, на боках — свежие синяки от захватов, от падений на тренировке с Ремом. Фиолетовые, жёлтые, зелёные пятна — карта насилия последних суток.

Я с трудом сняла футболку и увидела в зеркале большой синяк на спине, чуть выше талии — след от удара о бетонный блок или от того, как меня впихнули в багажник. Не помнила.

Внезапно замок щелкнул. Я замерла, осознав, что от трясущихся рук заперла его не до конца. Дверь приоткрылась без стука, без предупреждения.

Я резко развернулась, инстинктивно прижимая к груди пушистое белое полотенце. Сердце ударилось о ребра.

На пороге стоял Адриан.

Не награда

В его руках была аккуратная стопка вещей: серая хлопковая футболка и мягкие спортивные штаны. Он не отвернулся, смотрел на мои синяки так, будто изучал повреждения на корпусе автомобиля после краш-теста.

— Надень это, — он кивнул на стопку. — Твои вещи безнадежны. Я их выброшу.

Он сделал шаг в ванную, сокращая дистанцию. Я вжалась в раковину, чувствуя холодный камень спиной. Адриан остановился, его взгляд зафиксировался на моем лице, потом медленно скользнул ниже, к моим рукам.

— Есть переломы? — спросил он. Голос был лишен участия, в нем слышалась лишь проверка функциональности. — Трещины?

Я отрицательно покачала базой головы, но тут же поморщилась: в затылке взорвалась тупая, пульсирующая боль.

— Сотрясение? — его брови едва заметно дрогнули.

Я просто пожала плечами. Я не знала. В багажнике меня швыряло из стороны в сторону, голова несколько раз глухо билась о металл, но сейчас всё это слилось в один гудящий шум.

— Хорошо, — он положил одежду на край мраморной столешницы.

Его близость душила. Я видела каждую пору на его коже, чувствовала запах его парфюма — цитрусовая свежесть, которая теперь всегда будет ассоциироваться у меня с предательством. Он был так близко, что я могла бы коснуться его, если бы мои руки не были заняты полотенцем.

Адриан развернулся, чтобы уйти, но задержался в дверях, не оборачиваясь.

— На кухне есть вода и еда. Ешь всё, что найдешь. Потом ложись спать в ту же комнату, где была в прошлый раз.

— Я не смогу уснуть, — мой голос надломился, превратившись в хриплый шепот.

— Сможешь, — отрезал он. — Твой организм скоро отключится. Это физиология, Виктория. У тебя есть сутки, чтобы твое тело пришло в рабочее состояние. Используй их для восстановления, а не для истерик.

Он вышел, закрыв за собой дверь.

Я осталась стоять, сжимая полотенце так сильно, что пальцы онемели. «Завтра». Значит, у меня есть целый день. День в этом аквариуме. День с человеком, который заказал моё похищение, чтобы проверить, достаточно ли я прочна для его игр.

Я сняла оставшуюся одежду, завернула её и сунула в корзину для белья. Потом надела то, что он принёс. Футболка была из мягкого хлопка, пахла чистой тканью и чем-то едва уловимым — его запахом? Нет, просто запахом дорогого стирального порошка. Штаны были тёплыми, свободными. Одежда скрывала синяки, но не согревала. Внутри всё ещё было холодно.

На столе стояла бутылка воды, тарелка с нарезанными фруктами, несколько кусков хлеба. Всё выглядело свежим, аккуратным и бездушным. Я пила жадно, захлебываясь, чувствуя, как ледяная влага оседает в пустом желудке тяжелым комом. Еда не лезла в горло. Каждая мысль о жевании вызывала тошноту.

Я сделала ещё глоток, потом поставила бутылку и облокотилась о столешницу. Мои руки лежали на холодном камне, и я смотрела на город за окном.

Мадрид спал. Огни мерцали, как далёкие звёзды. Где-то там, в одном из этих огоньков, была моя комната в общежитии.

Что они подумают завтра, когда я не вернусь? Софи нахмурится, пожалуй, подумает, что я снова где-то загуляла. Карла, может, начнёт волноваться. Но не сильно. Не настолько, чтобы звонить в полицию. У нас ведь был конфликт. Я сама оттолкнула их. Идеальное алиби для моего исчезновения.

Я взяла тарелку с фруктами и пошла в гостиную. Диван был огромным, низким, обтянутым тёмно-серой тканью. Я села на край, поставила тарелку рядом.

Из глубины квартиры донёсся звук — лёгкий скрип, шаги. Адриан вышел из своего кабинета. Он был уже без пиджака и галстука, в простой тёмной футболке и спортивных штанах. Босиком. Его ноги были бледными, с чёткими сухожилиями и мелкими шрамами на подъёмах — следы старой травмы или просто жизни в движении.

Он подошел вплотную к дивану, поставил бутылку с водой, взяв ватный диск и флакон с антисептиком, которые принес с собой.

Его пальцы коснулись моего подбородка, приподнимая голову к свету. Рука была уверенной, хват — стальным.

— Будет щипать, — предупредил он.

И начал обрабатывать разбитую губу. Жидкость обожгла рану, я невольно дернулась, но он не отпустил. Его взгляд был сосредоточен на моей губе так, будто он выполнял сложную техническую операцию.

— Ты ненавидишь меня, — это было утверждение. Его пальцы переместились к моей щеке.

Я смотрела в его глаза — прозрачные, как лед на озере.

— Я хочу, чтобы ты исчез, — прошептала я. — Чтобы всего этого никогда не было. Чтобы ты никогда не входил в мою жизнь.

Адриан на мгновение замер. Ватный диск замер на моей скуле.

— Это невозможно, Виктория. Ты уже за чертой. И единственный способ выжить — это принять новую геометрию.

Он отстранился, убирая аптечку.

— Пей воду. Там легкое успокоительное. Тебе нужно поспать.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде я увидела то, что пугало меня больше всего. Он не проверял меня на прочность. Он создавал меня заново.

— Твоя комната в конце коридора. Ложись.

Я взяла стакан. Вода была ледяной. Я выпила её залпом, чувствуя, как холодный ком катится в желудок.

— Адриан?

Он уже шел к своему кабинету.

— Рем знает? — спросила я. — О том, что произошло сегодня?

Адриан остановился, но не обернулся.

— Рем научил тебя защищаться. Иди спать, Виктория.

Дверь его кабинета закрылась.

Я закрыла глаза, и тьма мгновенно накрыла меня. Но это была не та тьма, которая дарит покой. Это была тьма подвала.

***

Когда я открыла глаза, комната была залита ровным, безжалостным дневным светом. Сон не принёс облегчения — он просто на время выключил сознание, оставив тело наедине с его болью.

Я попыталась пошевелиться, и из горла вырвался невольный стон. Мышцы застыли, превратившись в тугие, натянутые жгуты. Ссадины на запястьях горели под пластырями, а правая сторона лица пульсировала в такт сердцебиению. Шея болела при повороте головы. Рёбра — при вдохе. Казалось, за эти несколько часов синяки обрели вес.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В квартире стояла мёртвая тишина.

Я медленно села. Голова закружилась — не сильно, но достаточно, чтобы пришлось замереть и переждать. Потом встала. Ноги держали, но были ватными. Я подошла к окну, раздвинула штору.

Город жил своей дневной жизнью. Солнце стояло высоко — значит, уже после полудня. Я проспала часов десять. Может, больше. Тело взяло своё, как и предсказывал Адриан.

В ванной я обнаружила новую одноразовую щётку в упаковке, лежащую на раковине. Адриан предусмотрел всё. Эта его маниакальная заботливость пугала больше, чем открытая агрессия. Чистка зубов превратилась в испытание: каждое движение щёткой отзывалось болью в разбитой губе и щеке.

В квартире было тихо. Слишком тихо.

Я вышла в коридор. Босые ноги беззвучно ступали по холодному полу. Гостиная была пуста. Кухня — тоже. На столе не было ничего нового, только вчерашняя недоеденная тарелка с фруктами, которую кто-то убрал, и пустой стакан.

— Адриан? — позвала я тихо.

Тишина.

Я прошла дальше по коридору, к той двери, за которой вчера исчез он. Кабинет. Дверь была закрыта. Я попробовала ручку — заперто.

Конечно, заперто.

Я вернулась в гостиную и только тогда заметила его. Мой телефон. Лежал на журнальном столике у дивана, экраном вверх. Чёрный, знакомый, с трещинкой в углу экрана, которую я никак не могла заставить себя отнести его починить.

Взяв его в руки и разблокировав, экран загорелся: 14:23. Заряд — почти полный. Значит, кто-то его зарядил.

Уведомлений — куча. Сообщения от Софи, от Карлы, пропущенные звонки. Я не стала их открывать. Вместо этого нашла в контактах его номер — тот, что был записан просто как "А." — и нажала вызов.

Звонок пошёл. Длинные гудки. Один, два, три… Я уже хотела бросить трубку, когда связь установилась.

— Говори.

Его голос был ровным, деловым. На заднем плане — приглушённый шум, возможно, улица, может, другой офис.

— Я проснулась, — сказала я. Мой голос прозвучал хрипло, неуверенно.

— Я понял, — ответил он. В его голосе не было ни капли интереса.

Пауза. Я смотрела в окно на проезжающий внизу автобус.

— Я заперта.

— Это мера безопасности, — сказал он. — Пока ты не готова выходить и не можешь контролировать свои реакции, ты остаёшься внутри.

— Я не собака, которую нужно запирать, — выдавила я, но в голосе не было силы, только усталость.

— Нет, — согласился он. — Собаку дрессируют для послушания. Тебя готовят для работы. Разница принципиальна. В холодильнике есть еда. Ешь. Пей воду. Отдыхай. Телу нужно восстановиться.

— А что с университетом? — спросила я. — Сегодня четверг. У меня лекции.

— Это решаемо, — ответил он коротко. — Не твоя забота.

— Но…

— Виктория, — он перебил меня, и в его голосе появилась лёгкая, но чёткая стальная нотка. — У тебя на сегодня одна задача: восстановиться. В холодильнике есть еда. Ешь, спи, делай что хочешь, но не пытайся выйти. Твоё тело — это твой единственный рабочий актив на данный момент. Если в пятницу у Рема ты упадешь в обморок, я буду очень недоволен.

— Адриан, это безумие… Как я объясню пропуски? Что будет с моими зачетами?

— Приеду — разберемся, — коротко бросил он. — Отдыхай. И, Виктория? Не пытайся взломать замки или выйти через окно. Ты на двадцать втором этаже, и система безопасности здесь сложнее, чем кажется. Просто отдохни.

Связь оборвалась. Я смотрела на погасший экран, чувствуя, как стены квартиры медленно сдвигаются. Он просто вычеркнул мою социальную жизнь, мои обязанности, мои страхи. Он купил мне время, которое я не просила.

Живот скрутило от голода. Ненавидя себя за это подчинение, я побрела на кухню.

Холодильник был забит так, будто здесь готовились к осаде. Дорогие сыры, нарезки, йогурты, овощи. Всё идеально свежее. Я достала первое, что попалось под руку — какую-то упаковку сэндвичей — и начала есть прямо у открытой дверцы. Еда казалась безвкусной, как картон, но я заставляла себя глотать.

Я посмотрела на свои руки. Пластыри на запястьях начали отклеиваться. В этом стерильном раю, в этой огромной квартире на сороковом этаже, я была никем. Просто деталью, которую Адриан положил на полку, чтобы она подсохла перед покраской.

Вернувшись в гостиную, свернулась калачиком на огромном диване, обнимая себя за плечи. Снаружи светило солнце, люди спешили по делам, а я сидела в тишине, пахнущей сандалом, и ждала вечера. Ждала его возвращения, как ждут приговора.

Сначала я просто сидела. Потом встала, снова пошла на кухню. Открыла холодильник, долго смотрела на его содержимое. Взяла контейнер с нарезанными овощами — огурцы, помидоры, перец. Взял пачку мягкого сыра. Нашла хлеб в хлебнице. Всё было свежим, качественным. Еда для ценного заключённого.

Пока я ела, я смотрела в окно. Люди внизу были маленькими, как муравьи. Они куда-то шли, спешили, разговаривали по телефонам. У них были дела, планы, заботы. У меня был бутерброд и четыре стены.

После еды я помыла тарелку и нож, вытер стол. Привычка к чистоте, вбитая годами жизни в общежитии, сработала на автопилоте. Потом я снова оказалась в гостиной.

Что делать? Читать? Книг не было. Смотреть телевизор? Я даже не видела пульта. Спать? Я только что проснулась.

Я начала ходить. Из гостиной в коридор, из коридора на кухню, обратно. Шаги отдавались в тишине. Я считала шаги. Двадцать три шага по диагонали гостиной. Пятнадцать шагов по коридору. Десять — по кухне. Я ходила и чувствовала, как боль в мышцах постепенно меняется с острой на ноющую, привычную.

В какой-то момент я остановилась у панорамного окна и прислонилась лбом к холодному стеклу. Стекло было толстым, почти не пропускало звуков с улицы. Мир за ним казался немым кино. Я закрыла глаза и представил, что нахожусь не здесь. Что я в своей комнате. Что Софи щёлкает жвачкой на верхней кровати, Карла напевает какую-то дурацкую песенку, а я пытаюсь рисовать, но ничего не выходит. Простые, глупые, бесценные детали.

Открыл глаза. Отражение в стекле — бледное лицо с синяками, пустой взгляд. Виктория Лэнгли не смотрела на меня из отражения. Смотрел кто-то другой. Кто-то, у кого нет ни комнаты в общежитии, ни соседок, ни неудачных рисунков.

Мозг, лишённый внешних стимулов, начал работать сам по себе. Он возвращался к вчерашнему дню. К багажнику. К запаху резины и страха. К подвалу. К голосу того человека — Лорана. К его словам о родителях, о маме, о будущем в канаве.

Но теперь эти воспоминания не вызывали паники. Они были как учебный фильм, который я смотрел со стороны. Да, было больно. Да, было страшно. Да, я плакала, но я не заговорила. Я выдержала.

Мысль была холодной и чёткой. Я не испытывала гордости. Было лишь понимание: вот твой новый потолок прочности. Дальше будет хуже, Адриан сказал — это была только первая страница.

Я остановилась перед дверью в его кабинет. Попробовала ручку ещё раз — мертво. Я прислонилась ухом к дереву. Тишина. Ни звука. Где он сейчас? На какой встрече? Отдаёт ли приказы? Планирует ли следующую операцию, в которой буду участвовать я?

Я отступила и ударила кулаком в дверь. Не сильно. Просто глухой, мягкий удар костяшками по твёрдой поверхности. Звук был приглушённым, ничего не выражающим. Я ударила ещё раз. И ещё. Просто чтобы почувствовать сопротивление, чтобы костяшки отозвались болью — знакомой, простой, физической.

Потом опустила руку, пошла обратно в гостиную. На диване лежало одеяло. Я легла, натянул его на себя и уставилась в потолок.