Про любовь к нагам. Из книги Истории про любовь

Глава 1.

В кабинете Амалаяни было зелено от лиан и тихо от уважения к ее настроению. Это была не просто тишина — это была тишина людей, нагов, духов и даже мебели, которые прекрасно знали: если Амалаяни довольна — Вайраджин цветет, если нет — погода начинает нервничать.

На низком столе лежали свитки. Они появлялись один за другим — с золотой пылью, легким хлопком воздуха и видом «извини, но это срочно». Мир, казалось, считал своим личным долгом подбрасывать ей работу.

Амалаяни развязывала ленты и читала вслух, чтобы не сорваться в сарказм только внутри себя:

— «Верни мужу волосы на голове…» — она вздохнула. — «В молодости были, теперь нет, я скучаю…»

Она положила в стопку «нет».

— Волосы — это характер. Характеры я не чиню… по понедельникам.

Новый свиток лег ей на ладони. Она открыла. Закрыла. Положила.

— «Сделай, чтобы свекровь стала святой»… — короткая пауза. — Гм. Это звучит как покушение.

И именно в этот момент Шаяссараян решил, что он больше не может смотреть на богиню удовольствия, которая сидит и мучается бумагой без него.

Он не вошел. Он втек.

Змеевидное тело скользнуло по мрамору так тихо, что звук был не слышен, но ощутим — как шелест травы перед броском. Чешуя королевской кобры поблескивала оливковым и черным, рисунок капюшона то наплывал на его спину, то исчезал, как настроение. Верхняя половина тела — гибкая, нагло-красивая. Волосы густые, темные, с зеленоватым отливом, украшены золотой нитью. На руках — браслеты, на ухе — рубин, на шее — цепочки. Как всегда, немного «слишком», и он гордится этим.

И да — выглядел наг так, будто собирается на фестиваль богинь и певчих юношей одновременно.

Раздвоенный язык мелькал постоянно, как дыхание: цсс… тсс-цсс…

Он вкушал запахи комнаты и ее настроение. Особенно — ее настроение.

Шаяссараян скользнул к креслу, обвил ножку, поднялся выше, проигнорировал приличия и гравитацию, и устроился почти рядом с ее плечом, как живое дорогое украшение, которое само себя выбрало.

— Тебе не кажетссся, — прошептал он прямо в ей ухо, едва коснувшись кожи холодным раздвоенным языком, — что богиня удовольствия занимается подозрительно большим количеством безрадостных бумажек?

Она не отвела глаз от свитка.

— Кое-кто, — мягко сказала Амалаяни, — очень хочет превратиться в учебную ящерицу для послушников-жрецов.

— Ящериц тоже любят, — уверенно ответил он, — но маленькую змейку — больше.

Он перетек перед ней, закрывая часть стола плечом, и наклонился так, чтобы его волосы мягко касались ее руки. Браслеты звенели нарочно. Он вытянулся полукольцом вокруг кресла, потом вторым, затем третьим — не связывая, но намекая, что это легко устранимо по заявке.

— Я мешаю? — спросил он голосом существа, которое не знает такого варианта ответа, как «да».

— Удивительным образом, да, — ответила она.

— Прекрасно, — удовлетворенно прошипел он. — Значит, маленькая змейка все делает правильно.

Язык щелкнул. Он проверил:

в тепле ли у нее ноги

не пустой ли столик для фруктов

не пахнет ли от нее усталостью

Его задача была проста и одновременно сложна: Амалаяни должна быть довольна. Гарем богини - огромный, жрецы — старательные, массажисты — божественны, музыканты — бесподобны. Но сейчас она была одна, и он решил, что это вопиющий организационный сбой.

— Ты ела? — тут же спросил он. — Ты спала? Спина болит? Волосы расчесывали? Кто сегодня отвечает за твое настроение? Им уже страшно?

— Шая, — сказала она.

— Да? — моментальная готовность.

— Никого нельзя кусать.

Он вздохнул, рисунок капюшона едва тронул плечи.

— Даже чуть-чуть?

— Даже мысленно.

Он печально повис у нее на коленях подбородком, как трагедия индийского театра.

Новый свиток упал на ее колени, как капля дождя до муссона. Наг выпрямился и совершенно бесстыдно накрыл свиток своими ладонями.

— Не хочу, чтобы ты читала чужие просьбы, — сказал он. — Хочу, чтобы ты слушала мои.

— А если я откажусь? — спросила она, приподняв бровь.

— Тогда я стану особенно обаятелен, — мрачно пообещал он и перешел к практике.

Он скользнул за ее спину, наклонился так близко, что его густые темные волосы щекотали ее шею; холодный кончик языка коротко коснулся кожи у виска. Плечи у него едва заметно разошлись — капюшон наметился тенью: не угроза, а поза «посмотрите, какой я прекрасен и трагически недолюблен».

— Ты пахнешшшшь благовониями и властью, — прошипел он. — А я — талантлив, красив и невыносим. Нас связывает судьба и мой непростой характер.

Свиток под его ладонями жалобно хрустнул.

Амалаяни положила ладонь на его щеку и чуть повернула к себе лицо нага.

— Шаяссараян.

Он замер.

— Да? — надежда в голосе расцвела быстрее джунглей после дождя.

— Убери руки со свитков.

Он театрально вздохнул и не убрал.

— Сначала поцелуй, — нагло предложил он. —Для благополучия страны. Ради фермеров. Подумай о людях.

Она смотрела на него секунд пять. Потом улыбнулась — тихо, опасно, очень по-настоящему.

— Шая…

— Да?.. — он уже победил весь мир внутри себя.

— Если ты сейчас же не уберешь руки…

Он убрал. Молниеносно. Но остался так близко, что уступкой это можно было назвать только из уважения к словарю.

Новый свиток проявился в воздухе и упал ей на колени. Она взяла его.

Наг снова переплелся вокруг ножек кресла, лениво чертя хвостом узоры на полу, и буркнул:

— Ладно. Маленькая змейка подождет. Но будет ждать красиво. И с намеками.

И ждал. Очень выразительно ждал.

Свитки рождались и рождались. Один, другой, третий — про дождь, про соседей, про коров, которые ведут себя подозрительно философски.

И вдруг воздух перед ней потяжелел. Не вспыхнул ярко — наоборот, померк. Золото проявилось не светом, а холодным блеском, как лунная дорожка на воде. Свиток не упал — он лег, как кладут ребенка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Шаяссараян перестал шевелиться. Это было хуже любого шипения. Его язык коротко щелкнул в воздухе, еще раз, третий — уже быстро-быстро, по-змеиному тревожно. Капюшон слегка обозначился без его воли.

— Этот — не как остальные, — сказал он тихо, без игры.

Амалаяни кивнула. Она тоже это чувствовала — не кожей даже, а как чувствуют море за мгновение до шторма.

Она взяла свиток. Пальцы на мгновение стали холоднее. Бумага пахла:

сырым камнем

влажной землей

и чем-то острым, змеиным, до боли знакомым.

Шаяссараян не спрашивал «можно?». Он просто оказался рядом. Поднялся, выпрямился, кольца вокруг кресла стали дыбом.

— Читаем вместе, — прошептал он.

Она развернула.

Буквы будто не лежали — ползли.

«О великая Амалаяни, живая улыбка Лалитаи.

Не требуем, не смеем приказывать.

Умоляем.

Наше священное яйцо украдено.

Его несут прочь из джунглей.

На скорлупе — знак Найяссари.

Мы не знаем, благословение ли это… или проклятие.

Мы — те, кто шепчет Сарасару.

Мы боимся. Помоги.»

Она дочитала.

Свернула свиток очень аккуратно — так держат не бумагу, а чью-то судьбу.

Он сказал только одно:

— Наши.

И не как «наши-наги», а как «мои-дети-мое-логово-мое-я».

Она попыталась включить рассудок:

— Нет.

Он даже не удивился.

— Да.

— Нет, — твердо сказала она. — У меня — Вайраджин. У меня — храмы, урожай, министры, которые обижаются на собственные тени. Я не могу сорваться в джунгли из-за каждого…

— Это не «каждый», — мягко перебил он. — Это — яйцо.

Он выпрямился до конца. Не мужчина, не украшенный бард, не любимый нахал — королевская кобра. Плечи разошлись, узор капюшона проступил ясно, глаза сузились в острые щели. И при этом он был тихий. Очень тихий.

— Найяссари, — спокойно сказала она. — На скорлупе — ее знак. Ее клан. Ее дети. Пусть сама разбирается. Я не обязана закрывать за богами их разборки.

Он приблизился. Очень медленно. Взял ее ладонь. Поднес к своей шее — туда, где пульс и яд опасно рядом.

— Я могу укусить тебя всегда, — сказал он. — Но не укушу. Потому что верю тебе больше, чем себе. Они — тоже.

Она почувствовала, как бьется его сердце — быстрое и встревоженное.

— Даже если я захочу поехать, — мягко сказала она, — я не могу исчезнуть. У меня гарем. У меня служение. Если я надолго уйду в джунгли, начнутся слухи, паника и нехватка моего хорошего настроения. А его, как ты знаешь, страна потребляет тоннами.

— Возьми маленькую змейку, — мгновенно сказал он.

— Я заметила твое желание, — сухо ответила она. — Но один ты — не весь гарем.

Он задумался на секунду. Совсем чуть-чуть. Потом серьезно произнес:

— Маленькая змейка за троих. Иногда — за пятерых. Если вдохновлен и накормлен манго.

Она рассмеялась несмотря на все, и тут же нахмурилась обратно, вспомнив, что вообще-то она собиралась быть серьезной богиней.

— И где я, по-твоему, буду спать? — продолжила Амалаяни. — Кто будет следить, чтобы я не поранилась, не простудилась, не перегрелась, не проголодалась, не заскучала и… — она сознательно не договорила последнее.

Он понял все без слов. Улыбнулся медленно, ярко и смертельно очаровательно.

— Маленькая змейка проследит. Маленькая змейка накормит, уложит, развеселит, согреет. Маленькая змейка талантлив и мотивирован.

Она прикрыла глаза ладонью.

— Ты невыносим.

— Я такая крошечная и беззащитная змейка, — вздохнул он нарочно приторно. — Спасенная тобой из яйца. Воспитанная твоими руками. Привыкшая спать у твоих коленей. Хочешь бросить маленькую змейку одного?

Она посмотрела на него взглядом «карма тебя все равно догонит», но устоять было трудно.

— И все-таки, — тихо сказала она, — это дело Найяссари.

Он не зашипел. Он просто перестал дышать на миг.

— Если мальчика или девочку вывезут далеко от клана, — очень спокойно произнес он, — они вырастут без нас. Без песен. Без сказок. Без Сарасары. И будет мир, где нас — меньше.

Она молчала. Комната замолчала. Лианы за окнами замерли, как будто слушали.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я… подумаю.

Он наклонился и осторожно коснулся ее виска холодным концом языка. Как благословением наоборот.

— Ты уже думаешь, — прошептал он счастливо.

— И еще, — добавила она строго. — Если это сделали люди, я сначала разбираюсь словами. Без твоих трагически прекрасных «случайных укусов».

Он поклонился.

— Я поэт, — торжественно сказал он. — Я сначала прочту стихотворение. А потом посмотрим.

Она посмотрела на него долгим божественным взглядом и сказала:

— Убери хвост с моего стола.

— Не хочу, — честно ответил он. И не убрал.

Свиток лежал между ними.

Не просто просьба.

Не просто беда.

Амалаяни

Глава 2.

Двор храма бурлил. Формально — никто не бегал. Все было чинно, достойно и с правильными поклонами. Но это было именно бурление: слуги «неспеша» носились, жрицы «с величественной степенностью» спешили туда-сюда, наги-стражи делали вид, что им все равно, что вокруг них сновали люди, хвосты, охапки тканей и тюки с подушками.

Амалаяни стояла на ступенях и смотрела на гору вещей. Гора вещей смотрела на нее в ответ. Укоризненно.

— Это… все мое? — осторожно уточнила она.

Старшая прислужница склонилась до пола:

— Это минимум, о богиня. Без этого нельзя никак.

— Что здесь? — обреченно спросила Амалаяни.

Жрица стала перечислять с тем спокойствием, с каким лекарь объявляет очень длинный рецепт:

— Ложи для сна, украшенные подушками.

— Подушки для подушек.

— Сундук с платьями.

— Сундук с другими платьями, которые «вдруг пригодятся».

— Сундук с теми платьями, которые «ни за что не понадобятся, но вдруг».

— Набор благовоний.

— Запас благовоний к набору благовоний.

— Зеркала.

— Зеркала поменьше.

— Три кресла для отдыха.

— Я древняя богиня, — устало сказала Амалаяни, — а не передвижной театр.

— Тогда театр — при Вас, — очень серьезно ответила жрица.

Снизу послышался сдержанный рыдающий хор. Это был гарем. Люди и наги одинаково страдали, но по-разному:

люди хватались за сердца и лбы, падали красиво на подушки;

наги изгибались кольцами, подползали поближе «в последний раз посмотреть» и тут же отползали «не мешать, но умирать рядом».

— Мы погибнем без тебя! — искренне сообщил прекрасный юноша-человек. — Я завяну, как плохо политый лотос!

— Поливайся сам, у тебя есть руки — посоветовала ему Амалаяни.

Шаяссараян не страдал. Он мешал. Он скользил туда, где нужно было пройти, обвивал ножку кресла, в которое как раз собирались что-то положить, оказывался именно там, где ставили следующий сундук, и при этом выглядел невиннее только что напечатанной молитвы. Хвост то лениво волной отталкивал чей-то таз с фруктами, то странным образом оказывался точно под ногой прислужника, который тут же начинал танцевать сложные па. Раздвоенный язык мелькал непрерывно — он «пробовал» на вкус запахи, движение воздуха, тоску гарема и настроение Амалаяни.

— Ты можешшшь взять только одно кресло, — задумчиво прошипел он тоном стратегического советника. — Конкретно то, на котором обычно сижу я.

— Ты на нем не сидишь, ты на нем лежишь, — заметила Амалаяни.

— Это форма сидения, — обиделся он и покрепче обвил кресло хвостом, прижимая его к себе с видом «это мое, как детство».

Капюшон у него чуть обозначился — не угроза, а чистая эмоция: ревность, эстетика и желание внимания.

Капитан стражи прибыл так, как прибывают горы: внушительно, без суеты и с ощущением «если на него упасть — будет поздно что-то менять». Огромный наг-сетчатый питон, широкоплечий, с массивной человеческой грудью и спокойными глазами существа, которое умеет решать проблемы удушением — аккуратно, дозированно и по приказу.

Он приложил руку к груди.

— Амалаяни, — сказал низким, тяжелым голосом. — Я проведу личный осмотр периметра, удвою караулы и…

— И не будешь ничего душить без приказа, — предупредила она.

Он подумал секунду. Честно.

— Почти ничего, — поправился.

— Имя? — спросила она.

— Варукшем, — напомнил он. — К Вашему распоряжению.

— Варукшем, — вздохнула она, — если хоть одна лиана сунет хоть один лист внутрь храма без моего приглашения — считай, это была последняя лиана.

— Понял, — кивнул он и пополз дальше, расчищая пространство просто фактом своего существования.

— Это беспорядок, — вдохновенно сообщил Шаяссараян у нее за спиной. — Прекрасный, великий, исторический беспорядок.

— Это подготовка, — отрезала она. — И ты в ней мешаешь.

— Я украшаю, вдохновляю, раздражаю завистников и обожаю тебя, — перечислил он добросовестно, поправляя цепочки на шее и встряхивая густыми блестящими волосами. Сегодня он выглядел особенно «излишне прекрасным»: браслеты, серьга, тонкая красная линия краски вдоль ключицы.

Он так перепутался у нее под ногами, что она едва не наступила.

— Шая! — Амалаяни поймала равновесие. — Ты сделал это нарочно!

— Н-нет, — абсолютно беззастенчиво солгал он. — Это судьба. И архитектура моего прекрасного тела.

Гарем между тем продолжал рыдать.

— Мы осиротеем!

— Кто будет петь нам утром?

— Кто скажет, что мы прекрасны?!

— Зеркало, — подсказала Амалаяни. — Оно честнее.

Она посмотрела на гору вещей и почувствовала, как у этой горы появилось мнение.

— Как я все это унесу? — спросила она у вселенной.

— Никак, — радостно сообщил Шаяссараян. — Поэтому все это понесут другие. Мы — божественные. Они — мотивированные.

Он подполз ближе, извился полукольцом у ее ног и шепотом добавил:

— А тебя понесу я.

Она посмотрела так, что цветы у входа чуть поникли. Это не помогло — он все равно улыбался.

— И вообще, — продолжил он, — ты не взяла главное.

— Что? — насторожилась она.

— Меня.

— Тебя берут с собой только если хотят сойти с ума, — ответила Амалаяни.

Наг приложил ладонь к сердцу так трагично, что павлины на стенах фресок испытали сострадание.

— Я смертельно обижен.

— Ты смертельно ядовит, — поправила она. — И мешаешь.

Он наклонился к ее плечу, чуть приоткрыв капюшон; холодный кончик языка коснулся кожи на шее.

— И вкусен, — добавил он шепотом.

— Шаяссараян, — сказала она тем тоном, после которого вулканы задумываются о карьере холмов.

— Д-да? — он прямо излучал надежду.

— Если ты не перестанешь мешать мне собираться… я оставлю тебя здесь.

Это попало точно. Он замер. Раздвоенный язык остановился на полпути. Взгляд стал очень круглым, насколько это вообще возможно у кобры.

— Что? — тихо спросил он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Оставлю, — повторила она спокойно. — Ты останешься в храме, читать стихи стражам и раздражать ковры. А с собой я возьму… — она оглядела гарем, — например, Равиаяна.

«О-оооо», — сказало пространство двора.

Он появился сразу, как красиво поставленная реплика. Наг-радужный удав: длинное мощное тело отливало медью и зеленью, каждая чешуйка играла светом. Верхняя половина тела — высокая, сильная, спокойная. Разноцветные пряди волос спадали на плечи. Взгляд — ласковый и уверенный. Улыбка — предельно вежливая.

Он поклонился — идеально.

— Ты звала меня, Амалаяни, — мягко сказал он глубоким голосом.

Шаяссараян фыркнул. Фыркнул с такой художественной яростью, что погасли две лампады и один барабанщик передумал репетировать.

— Нет! — прошипел наг-кобра. — Нет-нет-нет, он не идет!

— Почему это? — удивилась Амалаяни невинно. — Равиаян — спокоен, надежен, умеет молчать и, в отличие от некоторых, не превращает каждый сбор в трагедию на три акта.

Равиаян чуть склонил голову в его сторону:

— Я готов служить. И сопровождать.

— И не мешать, — добавила Амалаяни.

Шаяссараян извился так, что любая кобра-мать сказала бы: «сынок, успокойся».

— Я буду послушным, тихим и полезным! — быстро выпалил он. — Тише тишины! Послушнее листа у твоей стопы! Полезнее, чем… чем… чем он!

Он ткнул в сторону удава:

— Это просто блеск с хвостом!

— Спасибо, — спокойно сказал Равиаян. — Я стараюсь.

Конфликт видов повис в воздухе:

кобра — яд и капюшон;

удав — сила и кольца.

— Шая, — устало сказала Амалаяни. — Либо ты перестаешь путаться под ногами и начинаешь помогать, либо…

Она не договорила.

Он уже понял. И это было видно: плечи чуть опали, язык перестал играть, ревность и страх столкнулись внутри.

— Я помогу, — тихо сказал он. — Только не оставляй.

Она коснулась его щеки.

— Тогда не мешай, — мягко сказала она. — И не кусай никого из ревности.

— Никого, — серьезно ответил он. Потом честно добавил: — Попробую.

Двор все еще бурлил. Гора вещей все еще росла. Рыдания все еще лились рекой.

Амалаяни вдохнула.

— Все разобрать, — сказала она.

Стоны пронеслись по двору.

Сундуки потряслись крышками от ужаса. Подушки обиженно припухли краями. Зеркала посмотрели на нее так, как никто из людей смотреть не умеет.

— Все, — повторила она. — Ничего не беру. Ни кресел, ни сундуков, ни подушек для подушек. Я иду налегке.

Жрицы переглянулись так, будто человечество только что отменило прически.

— Налегке… — эхом повторила старшая служанка. — Совсем?

— Совсем, — кивнула она. Пауза. — Хотя… маленький сунду…

— Налегке, — строго хором сказали три жрицы.

— Налегке, — смирилась Амалаяни. — Это я сказала, да.

Она повернулась к гарему:

— Вы останетесь здесь. Ведите себя прилично. Старайтесь быть счастливыми. И перестаньте рыдать, я не умираю.

Рыдания усилились.

Шаяссараян возник прямо перед ней, как талантливое осложнение.

— А я? — спросил он. — Я остаюсь несчастной маленькой змейкой здесь или еду быть незаменимой маленькой змейкой там?

Она посмотрела на него так, как смотрят на любимый, но очень пряный десерт.

— Я пойду с Равиаяном, — напомнила Амалаяни.

Тишина сказала: «ой».

Равиаян склонил голову без тени торжества. Радужная чешуя мягко вспыхнула.

— Он — воин, — продолжила она. — Сильный. Надежный. Способный молчать целыми абзацами. И да — прекрасный любовник и музыкант, но сейчас мне важнее первое. Кроме того, он не кусается.

— Могу, если надо, — вежливо уточнил Равиаян.

— Не надо, — холодно сказал Шаяссараян, не отводя от него взгляда. — Никому не надо, кроме меня.

Амалаяни посмотрела на нага-кобру прямо.

— А ты — смертельно ядовит, нервный, ревнивый и слишком разговорчивый. Это не самое удобное сочетание в экспедиции.

Шаяссараян сглотнул.

— Я тебе нужен, — сказал он негромко. — Я чувствую опасность раньше других. Я — яд, песня и щит с характером. Я твой.

— Вот это меня и пугает, — спокойно ответила она.

Он тихо вдохнул. Капюшон чуть тронулся. Хвост сжался в кольцо.

— Ты оставишь меня? — уже очень тихо спросил он. Без театра. По-настоящему.

Она выдержала паузу.

— Возможно, — мягко сказала Амалаяни. — Если ты продолжишь мешать, ревновать все, что движется и не движется, путаться под ногами и кусать всех за лодыжки.

Наг открыл рот, закрыл, язык щелкнул. Сражение внутри проиграли сразу двое — гордость и страх остаться без своей богини.

Равиаян тактично смотрел в сторону. Каменное спокойствие с радужным отблеском.

Амалаяни сложила руки.

— Тебя… я могу взять третьим. Только при одном условии.

— Любом! — выпалил Шаяссараян.

— Ты будешь хорошо себя вести. Не мешать. Не провоцировать. Не кусать. Не шипеть на людей и нагов дольше необходимого минимума. Не устраивать сцен ревности.

Он расправил плечи, как перед казнью, и торжественно кивнул:

— Обещаю все и сразу. Я буду кроток, тих и полезен. Я стану воплощением благоразумия. Я… выдержу, даже если он, — быстрый взгляд на Равиаяна, — будет блистать неприлично сильно.

— Не верю, — честно сказала она.

Он приблизился.

— Тогда проверяй, — прошептал он. — Веди — и смотри, как маленькая змейка старается.

Она молчала секунду. Другую. Третью. И улыбка появилась сначала в глазах — та самая, после которой погода в Вайраджине делает глубокий вдох.

— Посмотрим, — сказала Амалаяни.

И этого хватило, чтобы гарем облегченно ахнул, Равиаян тихо улыбнулся, а Шаяссараян одновременно расцвел счастьем и начал всем телом изо всех сил учиться не мешать.

Получалось ужасно. Но он старался.

Шаяссараян и Равиаян

Глава 3.

Когда богиня говорит «налегке», мир все равно пытается незаметно подсунуть ей лишнюю подушку.

Жрицы пытались сделать вид, что ничего не происходит. Прислужники пытались не смотреть. Гарем пытался не рыдать. Наги-стражи пытались не шевелиться. Не получалось у всех.

Амалаяни спускалась по храмовым ступеням — босая, легкая, с тихим звоном украшений. Воздух был сладким от жасмина и горячим от камня. Без процессии. Без золотых носилок. Без театра.

Рядом с ней ползли два нага.

Справа — Равиаян. Он двигался низко, мощно, экономно. Его радужное тело перетекало кольцами, как вода в медленном потоке. Верхняя половина прямая, спокойная — воин. Нижняя работала за двоих, за троих, за всю физкультуру мира.

Он оглядел джунгли и мягко сказал:

— Дальше тропа узкая. Корни скользкие. Есть ветки, которые считают себя судьбой.

— Я с ними знакома, — ответила Амалаяни. — Они все заканчиваются словами «ай».

Слева — Шаяссараян. Он не просто полз. Он жил, пока полз. Он то сворачивался изгибами вокруг ее шага, то внезапно выгибался буквой «S», то приподнимал половину корпуса, чтобы выглядывать поверх травы, а иногда, совершенно случайно, оказывался между богиней и Равиаяном. Капюшон то намечался тенью, то снова складывался. Раздвоенный язык щелкал очень часто: воздух, кожа, запахи, настроение — все нужно было попробовать.

— Маленькая змейка все контролирует, — сообщил он. — Маленькая змейка следит за каждым листиком, за каждым корешком, за каждым подозрительным комаром.

— Следи прежде всего за тем, чтобы не попасться мне под ногу, — заметила Амалаяни.

— Это невозможно, — счастливо сказал он. — Я создан, чтобы попадаться тебе под ноги.

Хвост Равиаяна решительно подвигнул Шаяссараяна в сторону, освобождая тропу.

— Не путайся под ногами богини, — сказал он спокойно. — Богиня идет. Мы сопровождаем.

— Я сопровождаю эстетично, — возмутился Шаяссараян, перекрещивая собственные кольца. — Ты сопровождаешь, как скала сопровождает реку.

— Скалы полезны, — заметил Равиаян.

— И скучны! — победоносно зашипел Шаяссараян.

— И не умирают от первого же укуса, — невозмутимо добавил удав.

У Шаяссараяна вскинулся капюшон

:

на спине вспыхнул болезненно-красивый рисунок. Он плавно приподнял верх корпуса и наклонился к удаву:

— Маленькая змейка не боится удавов.

— Маленькая змейка, — ответил Равиаян с намеком, — боится остаться без Амалаяни.

Капюшон сложился. Язык щелкнул. Шаяссараян на секунду стал очень тихим.

— Да, — сказал он уже почти нормально. — Это правда.

Джунгли приняли их влажным звуком листвы. Амалаяни шла по тропе, листья прятались ей с дороги. А справа и слева скользили две совершенно разные змеиные силы:

радужная — тихая и тяжелая,

черно-оливковая — нервная, блестящая и разговорчивая.

— Смотри ей под ноги, — сказал Равиаян.

— Я смотрю на ее ноги, — мечтательно сообщил Шаяссараян. — Это важнее.

Амалаяни остановилась и посмотрела на него. Он полностью остановился тоже. Полностью — значит полностью: даже язык не шевелился.

— Да, моя любимая богиня? — самым невинным голосом спросил он.

— Шая, — сказала она ласково. — Если ты упадешь мне под ноги еще раз…

— Да?.. — он засветился надеждой.

— Я не возьму тебя на ночь в палатку. Даже спать в углу.

Наг задумался. Очень глубоко. Потом сказал:

— Маленькая змейка будет осторожнее.

**

Амалаяни присела на упавшее дерево. Это было не просто дерево, это стало удобное для нее дерево. Природа понимала приоритеты.

Равиаян скользнул за спину, поднялся чуть выше и уверенными сильными руками начал массировать ей плечи — медленно, размеренно, как умеют только те, кто знает тело по памяти.

— Твоя спина напряжена, — сказал он спокойно. — Ты несла на ней весь Вайраджин утром.

— И часть гарема, — добавила она.

— С остальной частью разберусь я, — Ответил наг- радужный удав серьезно.

В этот момент Шаяссараян подпер голову рукой и протянулся перед ней на траве, изогнувшись идеальной красивой дугой, чтобы чешуя максимально блестела на солнце.

— А маленькая змейка займется твоим настроением, — объявил он радостно. — Маленькая змейка - развлекательный отдел. Музыка, поэзия, эстетическая поддержка, по желанию — легкое шипение.

Он посмотрел на нее снизу вверх.

— Ты немножечко недовольна, — диагностировал он по вкусу воздуха. — Чуть-чуть устала. Чуть-чуть сердита. И… — он улыбнулся опасно, — немножечко голодна и не только по еде.

— Шая, — предупредила она.

— Да? — он уже считал это приглашением.

— Перестань облизывать воздух вокруг меня.

— Не могу, — честно сказал он. — Воздух — вкусный.

И если бы кто-нибудь тогда смотрел на них со стороны, он увидел бы: человеческую женщину,

и по обе стороны две змеиные линии, которые то пересекались, то расходились, то переплетались ревностью, нежностью и долгом.

Песнь с ядом.

И тишина с силой.

И все это — ради одного украденного яйца.

**

Вечер в джунглях никогда не бывает темным. Он блестит глазами, светляками, полосками лунного света на листьях и тем звоном насекомых, который не прекращается ни на вдох, ни на выдох.

Они выбрали место — маленькую поляну среди корней, где деревья стояли полукругом, как вежливые зрители.

Амалаяни села на гладкий корень. Корень мгновенно стал мягким и удобным. Джунгли знали, для кого стараются.

Равиаян обвился кольцами вокруг ствола позади богини, создавая что-то среднее между спинкой кресла и живой стеной. Его радужная чешуя в полумраке переливалась очень мягко, неярко — как дыхание цвета.

— Здесь безопасно, — спокойно сказал наг. — Запах крупных хищников уходит на север. Внизу — вода. Вверху — ничего, что упадет неожиданно.

Он говорил как картограф, который одновременно и карта, и местность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Шаяссараян не искал безопасного положения. Он искал эффектное.

Он выполз в круг света, который устроили светляки, изогнулся буквой «S», приподнял верх корпуса, капюшон легчайшей тенью обозначился сам собой.

— Небо красиво, — сказал он. — Но маленькая змейка красивее.

— С тобой трудно спорить, — устало улыбнулась Амалаяни. — Ты потрясающе скромен.

— Я тренируюсь, — серьезно кивнул он. — Завтра смогу быть еще скромнее. Если будет необходимость. Но лучше — если не будет.

Он подплыл ближе, именно подплыл, змеиной волной. Раздвоенный язык мягко щелкал: воздух, ее кожа, настроение ночи.

Он замер рядом, посмотрел на нее так, как смотрят не на богиню, а на тепло.

— Ты замерзла? — спросил он.

— Нет.

— Замерзнешь, — уверенно заключил Шаяссараян.

И, не дожидаясь дальнейших аргументов, он обвил ее хвостом чуть ниже колен, но не затягивая — так, чтобы было тепло, а не охрана; забота, а не плен.

Равиаян разрешающе кивнул:

— Согревание я одобряю.

— Одобрение удавов не очень интересует маленькую змейку, — театрально сказал Шаяссараян.

Он осторожно коснулся ее запястья языком.

— Ты устала.

— Я богиня, — сказала Амалаяни. — Я не устаю.

— Врешь, — мягко ответил он. — Но красиво.

Она вздохнула. Джунгли вздохнули вместе с ней.

Ночь уже разлилась по листьям теплым молоком тумана, когда Равиаян поднял голову и тихо прошипел:

— Ты не ужжжинала.

Амалаяни хотела возразить, но в животе что-то очень неделикатно напомнило о себе.

— Я не голодна, — тем не менее с достоинством сказала она.

Оба нага одновременно повернулись к ней. Одновременно. Медленно. Очень выразительно.

— Она голодна, — хором заключили они.

И растворились в джунглях. Не ушли — рассыпались тишиной.

Там, где секунду назад были двое красивых нагов, теперь была только ночь и шорох листьев. Лишь изредка в отдалении мелькала радужная полоска или вспыхивал капюшон в лунном отблеске.

Через короткое время они вернулись. Равиаян — первым: тащил на хвосте целое зеленое богатство — манго, гуаву, какие-то теплые желтые плоды, пахнущие солнцем и липким счастьем. Листья под ним не шелестели — они, кажется, его уважали. Шаяссараян вернулся с видом существа, которое только что победило мир в номинации «самый прекрасный добытчик».

— Маленькая змейка нашла самое сладкое, — объявил он и гордо положил перед ней груду ярких плодов. — Они сами упали мне в объятия. От восхищения.

— Ты их тряс, — спокойно заметил Равиаян.

— Я вдохновлял, — поправил Шаяссараян.

Они устроили ей что-то вроде трона: теплые корни, мягкие ткани из сумки, их собственные тела — как живые подушки и спинка дивана. Листья на деревьях наклонились над головой богини, светляки собрались ближе.

Амалаяни ела. Сначала нормально. Потом уже почти мурлыкала от удовольствия. Сок стекал по пальцам, она машинально лизнула его с запястья — и мир сделал вид, что не заметил, а оба ее спутника сделали вид, что заметили слишком хорошо.

Раздвоенный язык Шаяссараян щелкнул — коротко, нервно, сладко.

— Не смотри так, — сказала она.

— Я не смотрю, — соврал он. — Я молюсь.

Он аккуратно взял другой плод, поднес ей к губам — не дотрагиваясь — и тихо спросил:

— Можно?

Она чуть наклонила голову. Шаяссараян кормил очень бережно, как будто фрукт мог укусить, если его держать грубо. Пальцы нага касались ее губ — невзначай. Или не очень невзначай.

Равиаян подался ближе и вытер каплю с ее подбородка большим пальцем. Просто жест внимания. Но палец задержался. На миг. Чуть дольше, чем нужно.

— Сок, — объяснил он.

— Я поняла, — сказала Амалаяни, не отводя взгляда.

Ночь стала гуще. Джунгли стали слушать более внимательно.

Равиаян расположился за ее спиной и чуть согнул кольца, как кресло-ложе, приподняв ее так, чтобы она удобно полулежала.

— Если не удобно — скажи, — мягко произнес он.

— Удобно, — сказала она так, что фрукты смутились.

Шаяссараян не выдержал и обвился у ее ног — не затягивая, не удерживая, а просто присутствуя. Его хвост был на удивление теплым. И шумно ревнивым.

— Маленькая змейка тоже греет, — сообщил он. — И тоже полезен. И тоже… очень любит быть рядом.

Он поднялся чуть выше, наклонился к ее шее, вдохнул запах кожи:

— Ты пахнешшшь сладким.

— Манго, — подсказала она.

— И ссссобой, — прошептал он.

Капюшон едва-едва обозначился — не угрозой, а игрой желания укусить и не укусить. Он приблизился к ее плечу — так близко, что чувствовалось дыхание, но не прикоснулся. Только его тень касалась тела богини.

Равиаян в это время осторожно провел ладонью по ее волосам, распутывая чуть влажные пряди, массируя кожу головы — медленно, уверенно, как умеют удавы: чуть сжимая, чуть отпуская, на грани между лаской и силой.

Шаяссараян наблюдал за удавом ревниво, но сдержанно — как мог.

— Если он раздавит тебя своим массажем, — предупредил он, — маленькая змейка будет вдовцом. Юным. Прекрасным. Драматичным.

— Я аккуратен, — спокойно ответил Равиаян.

— Я тоже аккуратен, — возмутился Шаяссараян, и уточнил — Иногда.

Наг-кобра подался ближе, оперся локтем на траву, заглянул ей в лицо снизу.

— Тебе не скучно? — спросил он очень серьезно.

— Пока нет.

— Сделаю скучно невозможным, — пообещал он. — Песни? Сказки? Я могу прочесть стихотворение про луну, ревность и одну очень занятую делами богиню.

— Только не громко, — попросила она, закрывая глаза. — Джунгли и так шумят.

Он зашептал. Не вслух — почти воздухом. Шипящая, мягкая речь, как змея в траве: «ссс» и «шшш» вплетались в ночь, слова текли, больше слышались кожей, чем ушами. Он знал ритм ее дыхания и подстраивался, как поэт под музыку слушателя.

В какой-то момент она перестала есть и просто закрыла глаза. Шаяссараян и Равиаян прижались ближе, их тела касались ее в трех местах, дыхания переплетались. Язык кобры едва тронул ее ключицу — быстро, как молния, как обещание и вопрос.

Она открыла глаза и улыбнулась уголком губ:

— Шая.

— Мм? — у него голос стал ниже.

— Сегодня не кусаться.

— Я и не кусаюсь, — обиделся он. — Я почти святой.

Равиаян наклонился к ее уху и тихо сказал:

— Но мы рядом. Всегда.

И было: тело за ее спиной — большое, сильное, теплое; тело у ее ног — гибкое, гладкое, шипящее;

и она — между ними, как сердце между двумя ритмами.

Ей было тепло. И очень-очень спокойно. Она улеглась удобнее.

Оба нага инстинктивно сузили круг, охватывая ее кольцами — не затягивая, не властвуя — держали мир на расстоянии.

— Спи, — сказал удав.

— Маленькая змейка постережет, — прошептал кобра.

В какой-то момент Амалаяни перестала им отвечать. Не потому, что не хотела, а потому, что тело выбрало отдых и позволило мыслям распуститься.

Равиаян стал неподвижен, как теплый камень за ее спиной. Шаяссараян уже не шептал — просто лежал рядом, изогнувшись кольцами так, чтобы касаться ее, но не мешать.

Иногда хвост Шаяссараяна чуть шевелился — проверял, здесь ли она.

Иногда хвост Равиаяна чуть сжимался — проверял, спокойно ли она дышит.

Джунгли вокруг этого выбора согласились и начали беречь ее сон.

Где-то громко крикнула ночь. И получила шипящее предупреждение двух направлений одновременно.

— Моя, — тихо сказал Шаяссараян.

— Под моей защитой, — так же тихо сказал Равиаян.

Амалаяни не услышала. Она спала. Улыбалась едва-едва — ровно настолько, чтобы наутро в Вайраджине было хорошее солнце и прошел небольшой освежающий дождь.

Глава 4.

Селение королевских кобр встречало их так, будто само было огромным капюшоном. Все здесь расправлялось, шипело, выглядело гордо и очень оскорбленно вселенной.

Когда Амалаяни проползла на центральную площадку (ладно, прошла, но тропа до места была точно только для ползания), движение вокруг приняло позу «мы не паникуем, мы излучаем достоинство». У Шаяссараяна на спине прорисовался капюшон, плечи разошлись. Равиаян напрягся на всякий случай.

— Покажите место, — сказала богиня, очень сдержано.

— Сссейчас, — ответили сразу пятеро, и все попытались оказаться самыми полезными.

Святилище было прохладным, как родник. Каменные стены, рельефы, запах благовоний и… пустоты. На постаменте — гнездо из мягких трав и золоченых нитей. В центре — только круглая тень, где должно было быть яйцо.

Амалаяни наклонилась. Пальцами медленно провела над местом — не касаясь. Воздух там был… тихим. Слишком тихим.

— Тут было заклинание молчания, — сказала она. — Чтобы никто не услышал.

Равиаян тем временем работал методично. Скользил кругами по залу, запоминая рисунок движения, наклон травинок, следы на пыли. Он говорил коротко:

— Два нага. Один стоял у входа, другой — возле постамента. Люди были. Легкий запах пота и железа. И… — он прижался щекой к полу, — трава, маскирующая след.

— Работали аккуратно, — кивнула Амалаяни.

Шаяссараян тоже был при деле. Он кружил. Он наматывал витки вокруг гнезда, язык щелкал без перерыва, капюшон то проявлялся, то исчезал, как актерская эмоция на репетиции.

— Это нашшше яйцо, — прошипел он низко. — Наш узор. Наш клан. Я очень невежжжливо разозлен.

Старшая кобра, величественная, прямая, как упрек, поднялась чуть выше остальных, привлекая к себе внимание.

— Люди были, — сказала она. — Две тени. Корзина. Запах смолы и моря. Мы думали — приносят дары. А они уносили наше дитя.

Капюшоны селян синхронно дрогнули.

— Кто видел их ближе всех? — спросила Амалаяни.

— Я, — отозвалась молодая кобра, вся из нервов и благих намерений. — Я подползала, но… я испугалась.

Шаяссараян мягко подвинулся ближе — совсем близко, но ласково.

— И правильно, — сказал он неожиданно теплым голосом. — Глупо погибать героически, если можно жить полезно. Ты позвала старших — и это мудрость.

Она расправила плечи-капюшон на целый миллиметр гордости.

Все вышли из святилища. Амалаяни прошла по краю селения.

— Они уходили по корням, — сказала она. — Чтобы не оставлять следов на мягкой земле. Знали, что делают.

— И спешили, — добавил Равиаян. — Ветка срезана неровно.

Шаяссараян ткнул хвостом:

— Один порезался. Кровь и соль. Они идут к воде. Маленькая змейка это чувствует и хочет поговорить с ними лично.

Кобры вокруг одобрительно зашипели.

**

Свидетели приходили по одному.

Молодая нагиня-стражница дрожала так, что браслеты тихо позванивали.

— Мы не спали, — шепотом говорила она. — Мы слышали… ничего. И это было страшнее, чем если бы что-то было.

Старый жрец склонил голову:

— Я молился. Я чувствовал присутствие яйца Великой королевской кобры. А потом — как будто его завернули и унесли. Не руками. Словами.

Амалаяни слушала внимательно. Не перебивая. Иногда задавала короткий вопрос, прямо в точку.

Равиаян аккуратно уточнял:

— Видели силуэты?

— Где стояли лампы?

— Кто последний прикасался к гнезду?

Он не давил, и все говорили ему правду.

А ближе к вечеру случилось то, что обычно случается, когда рядом находится красивый удав. Три нагини стояли чуть поодаль и смотрели на Равиаяна так, как смотрят на очень качественный музыкальный инструмент, на котором хотелось бы… поиграть.

Шаяссараян заметил первым.

— Нет, — сказал он мгновенно. — Нет-нет-нет. Не смотрите так. Он занят. Он духовно сосредоточен. Он… мебель!

Равиаян вежливо поклонился нагиням.

— Не мебель, — мягко поправил он. — Но сейчас — при деле.

Амалаяни покосилась на него прищуром. Он выдержал взгляд и сказал честно:

— Я справляюсь.

Шаяссараян ехидно прошипел:

— Да, он справляется. Он уходит в кусты, думает о высоком и долго дышит. Вдохновляюще. Иногда кусты краснеют.

Равиаян вздохнул так терпеливо, как могут только удавы и очень воспитанные люди.

— Я контролирую себя, — спокойно произнес он. — Но, если это отвлекает мою богиню…

Он повернулся к Амалаяни и очень тактично добавил:

— В селении есть нагини, которые, возможно, захотят помочь. Я прошу позволения.

Она моргнула.

— Ты сейчас серьезно? — уточнила она.

— Да, — ответил он так просто, что даже лианы перестали тайком подслушивать и стали слушать честно. — Если я напряжен, я хуже, как воин. А нам нужна моя полная собранность. Я спрошу разрешения у тебя. Потом — у нее. Потом уйду недалеко и ненадолго. И вернусь спокойным.

Шаяссараян приложил ладонь ко лбу:

— О великие духи джунглей, он просит разрешение быть распутным организованно…

— Он просит разрешение быть эффективным, — поправила Амалаяни сухо. — И делает это культурно. Это ценится.

Она задумалась, потом махнула рукой:

— Ладно. Только с согласием. Только быстро. Только без драм. И чтобы потом ты играл, воевал и молчал так, как только удавы умеют.

— И пел, — добавил Шаяссараян. — Потому что, когда он поет после… он невыносимо блаженный.

Равиаян поклонился ей чуть ниже обычного:

— Благодарю.

Он плавно отполз к краю селения, где одна нагиня, кажется, давно ждала приличного повода смотреть на него не украдкой. Они перекинулись несколькими шипящими фразами. Она кивнула. Он еще раз посмотрел на Амалаяни — молча спрашивая разрешение — и, получив ее ленивое «иди уж», исчез с нагиней за корнями.

Шаяссараян тут же подполз ближе к Амалаяни и сделал вид, что совершенно случайно оказался у ее колена.

— Видишь? — шепнул он. — Удав убежал за любовью. Остался только маленькая змейка. Опасный. Преданный. Нежный. И с художественным вкусом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Маленькая змейка сейчас перестанет прижиматься, — предупредила она, — иначе маленькая змейка останется без хвоста.

Он отодвинулся ровно на один сантиметр, для приличия.

— Так тоже можно, — сказал он довольным шепотом.

Через какое-то время Равиаян вернулся — спокойный, собранный, сильно сияющий внутри и чуть-чуть снаружи. Нагиня за его спиной выглядела очень довольной жизнью и религией.

Шаяссараян фыркнул:

— Блестит. Неприлично блаженствует и переливается.

— Зато теперь он сосредоточен, — сказала Амалаяни. — А ты сейчас просто ревнуешь.

— Я ревную всегда, особенно к нагиням. — признался наг-кобра честно. — Но люблю только тебя.

**

К ночи они уже точно знали:

яйцо вынесли через тайный боковой ход

заклинание молчания было наложено профессионально

участвовали люди

и кто-то из нагов им помогал.

То есть, это было уже не просто исчезновение. Это было предательство.

Амалаяни стояла у постамента. Долго. Равиаян — рядом, спокойный и теплый, как скала, на которую можно опереться. Шаяссараян тоже был рядом. Не шумел. Не шипел. Не играл трагедию. Просто тихо касался хвостом края одежды аватара верховной богини, так, чтобы она чувствовала: «маленькая змейка здесь».

И в этой тишине у Амалаяни уже рождалось следующее решение, но оно еще не было произнесено вслух.

**

Ночь в джунглях смыкалась кругами, как кольца огромной змеи. Амалаяни сидела у воды. Теплый пар поднимался от источника и медленно вился, превращаясь в тонкие прозрачные шлейфы.

— Найяссари, — тихо сказала она. — Выходи.

Вода дрогнула. Тень из глубины вытянулась вверх, как отражение, которое решило стать оригиналом. Свет скользнул по жемчужной чешуе, по длинным волнистым волосам. Женщина-змея вышла из пара так, будто ее выдохнул сам источник.

Найяссари была божеством из шепота и яда. Волосы — как темная вода, улыбка — как обещание, от которого лучше отказаться заранее. Она посмотрела на Амалаяни так, будто видит украшение, которое когда-то разбила и не жалеет. На спине у нее переливался живой узор, глаза были слишком спокойными, чтобы успокаивать.

— Я думала, ты будешь дольше тянуть, девочка, — мягко проговорила она. — Ты умеешь страдать красиво, как и твоя богиня.

— Не называй меня девочкой, — сказала Амалаяни. — И перестань копировать мои интонации.

Найяссари улыбнулась медленно, как яд просыпается в клыках.

— Ты пришла спросить про яйцо.

— Я пришла спросить, почему оно отмечено твоим знаком, — ровно ответила Амалаяни. — И почему ты лезешь туда, где тебя не звали.

— О, меня зовут везде, — лениво сказала Найяссари. — Иногда вслух, иногда и телом. Разве ты не замечала?

Имя Амараяна повисло в воздухе без звука — оно было не нужно.

Богиня нагов и змей провела рукой по поверхности воды, та послушно приподнялась, как если бы хотела коснуться ее пальцев губами.

Амалаяни не шелохнулась.

— Ты опоила Амараяна, — сказала она тихо. — Ты знала, что делаешь.

— Он не возражал, — так же тихо ответила Найяссари.

Воздух напрягся. Вода теплого источника на мгновение остыла.

— Ты разрушила семью, — бросила Амалаяни.

— Я напомнила богине, что ревность — это тоже чувство, — пожала плечами Найяссари. — И что бессмертные не такие уж невинные. Ты — ее ответ на меня, верно? Сладкая, слабая, о-очень живая рана.

Они смотрели друг на друга долго.

Вдруг Найяссари чуть склонила голову набок, и взгляд ее скользнул мимо Амалаяни — туда, где в тени ждали двое. Равиаян замер, как вырезанный из света и радужной чешуи. Спокойный, собранный и тревожно внимательный. Шаяссараян был тенью с капюшоном, прижатым нервным усилием. Он шипел едва слышно, как угроза, которой не позволяют проявиться.

— Ооо, мои любимые наги, — сладко пропела Найяссари. — Подойдите.

Они не двинулись.

Команда богини была мягкой. Сила за ней — нет. Простая магическая волна скользнула по воздуху; не удар, а давление, которому приходится повиноваться, как закону природы.

Равиаян заметно стиснул челюсти: — Не надо.

Шаяссараян прошипел: — Не смей.

Найяссари улыбнулась так, как улыбаются перед тем, как специально уронить чужое хрупкое счастье.

— Подойдите, — повторила она уже громче.

Наги заскользили, пытаясь сопротивляться каждым сантиметром тела. Капюшон Шаяссараяна распахнулся сам, как у кобры, которую душит не страх, а ярость. Равиаян держался прямо, как воин, который движется не по приказу, а через него.

Амалаяни подняла руку.

— Хватит.

Вода вспухла, как живая, воздух натянулся, но воля Найяссари была уже внутри тел нагов — вязкая, липкая, как сладкий дым. Равиаян на секунду закрыл глаза и открыл их уже с тем выражением, от которого Амалаяни захотелось отвести взгляд: он полностью в себе, но тело его не слушается.

Наги остановились у ног Найяссари.

— Ты же знаешь меня, — ласково проговорила Найяссари. — Я говорю не словами. Язык власти — жесты.

Она опустила пальцы — легкий, почти ленивый жест, как будто стряхнула каплю воды. И двое наклонились ниже. Не по своей воле. Не из почтения. Из-под их кожи шла борьба, это было видно по каждой сопротивляющейся мышце, по дрожи хвостов. Они тянулись, как будто мир стал скользким, а их воля — исчезла. Они коснулись своими раздвоенными языками ступней богини змей — не страстно, не жадно — как касаются того, что ненавидят, но не могут не делать.

Язык Шаяссараяна дрогнул. Он не смотрел — он горел. Равиаян побледнел до прозрачности, но не отстранился: не мог. Стыд за нагов ударил, как жара. Амалаяни сделала шаг вперед.

В ее голосе не было грома, только тишина перед ним.

— Я сказала: хватит.

Найяссари встретила ее взгляд. На миг в воде дрогнул свет, и ее магия сорвалась, как ткань, срезанная ножом. Давление на нагов исчезло. Шаяссараян отпрянул резко, как раненая молния, убирая капюшон усилием воли. Равиаян выпрямился и сразу отвел взгляд — не от богини, от себя.

— Прости, — сказал он хрипло. — Я…

— Тсс, — мягко ответила Амалаяни. — Это не твоя вина.

Наг-кобра дышал часто, язык бил воздух, он не находил, куда деть руки.

— Она… — сорвалось у него. — Она залезла внутрь. Маленькая змейка ее ненавидит. Очень. Искренне.

Найяссари смотрела на Амалаяни поверх голов нагов, как на игру, в которой она только что выиграла партию.

— Ты хотела ответов, — сказала она. — Вот один: пока ты играешь в благость, я играю в победу.

— Зачем ты отметила яйцо? — спросила Амалаяни уже без обиняков.

Найяссари перестала улыбаться.

— Потому что оно должно родиться между мирами, — сказала она. — Не только у нагов. Не только у людей. Потому что старые правила… — она чуть наклонила голову, — наполняют мир скукой.

— Ты подвергла ребенка опасности, — жестко произнесла Амалаяни.

— Я подарила ему судьбу, — мягко ответила Найяссари. — А опасность — это просто другое имя судьбы. Ты же знаешь.

Пар между ними сгущался. Казалось, он зашептал множеством чужих голосов.

— Ты пытаешься соблазнить нагов, — сказала Амалаяни. — Перетянуть их к себе.

— Я не «пытаюсь», — усмехнулась Найяссари. — Они сами ползут ко мне, когда им становится одиноко. Я слушаю. Я ласкова. Я не требую слишком многого… вначале.

Она приблизилась еще на шаг, пока не касаясь тела Амалаяни, но уже почти.

— И ты, воплощение Лалитаи, — добавила Найяссари мягко, — так похожа на нее в тот миг, когда она еще не решила, прощать или сжигать.

Амалаяни вздохнула.

— Скажи прямо, — сказала она. — Яйцо украли с твоего ведома?

Найяссари наклонилась и что-то шепнула воде — вода ответила легкой рябью.

— Яйцо украли люди, — сказала она. — Но дорогу им показал тот, кто слишком сильно желает перемен. И да… я знала, что мой знак защитит дитя, пока оно не вылупится.

— Где оно? — спросила Амалаяни.

Найяссари улыбнулась снова, слишком красиво, чтобы было безопасно.

— Если ссскажу, будет неинтересно, — прошипела она. — А если ты найдешшшь сама — примешшшь решшшение, за которое никто не будет отвечать кроме тебя. Твоего решшшения я и жду.

Она потянулась к левому плечу Амалаяни, по-прежнему не касаясь, но на волосок от касания.

— Береги своих нагов. Они так легко поддаются песне. И так приятно сопротивляются перед тем, как согласиться.

Амалаяни отступила на шаг.

— Еще раз коснешься моих нагов — и я вспомню, кто я такая на самом деле, — тихо сказала она. — И то, что сейчас я в этом виде, тебе не поможет.

На миг мир замер. Потом Найяссари рассмеялась, негромко, как колокольчик над водой.

— Найди людей у воды, — сказала она. — Там будут ответы. И новые вопросы. И да… — она склонила голову, любуясь своим отражением в воде, — твой Амараян постоянно скучает по моему яду. И с тех пор, как ты ушла от него, он ни разу не вспоминал имя «Лалитая».

Ее силуэт начал растворяться в паре. Узоры на песке погасли последними.

— Найди яйцо, — донесся ее голос откуда-то из глубины источника. — И тогда мы поговорим снова. Ты уже чувствуешь, куда идти.

Пар растаял. Вода успокоилась. Запах жасмина пропал, тишина вернулась.

Равиаян опустил голову.

— Я не… — начал он и запнулся.

Амалаяни подошла и коснулась его щеки.

— Я знаю.

Шаяссараян метался по берегу короткими резкими дугами, как молния, потерявшая гром.

— Маленькая змейка не хотел! — кричал он. — Маленькая змейка не служит ей. Маленькая змейка… стыдится.

Она обняла его за голову и крепко прижала к плечу. Это заняло одну секунду и спасло многое.

— Это была ее воля, — сказала она тихо. — А ваша — впереди.

И добавила уже холодно:

— И за это — с ней тоже будет разговор.

Джунгли вздохнули. Они знали этот тон.

**

Пещера дышала теплом, воздух был влажным, как после долгого сна, а из каменного «чаши» источника поднимался пар с запахом минералов и чего-то лениво-сладкого. Наги постелили вокруг мягкие циновки, разложили фрукты и лампы с живыми светлячками. Тени по стенам казались лентами, что то сворачивались, то расползались.

— Здесь вам будет… очень удобно, — заверили хозяева селения и тактично уползли, оставив троицу и горячую воду наедине.

Амалаяни сняла украшения, разомкнула застежки, распустила волосы — они рассыпались по плечам тяжелой теплой волной. Теплый пар сразу обнял ее, и мир заметно улучшился.

Этого парового момента как раз дождались оба ее спутника.

— Я помогу, — мягко сказал Равиаян, уже оказываясь рядом так естественно, будто всегда стоял именно тут.

— Маленькая змейка тоже поможеееет, — протянул Шаяссараян, как будто слово можно было сделать убедительнее, если потянуть его хвостом.

Амалаяни вошла в воду и вздохнула так устало, что оба ее спутника бросились к ней одновременно.

— Даже не думайте, — предупредила она. — По одному.

— Я первый, — сказал Равиаян так спокойно, будто это решение богов.

— Маленькая змейка первый! — мгновенно возразил Шаяссараян. — Потому что маленькая змейка… маленькая!

— Шая, — она повернулась только чуть-чуть. — Ты три метра яда. Ты не маленький, а очень даже большой.

— В душе маленькая, — трагически уточнил он.

Они начали помогать. Но у змей «помочь» — это отдельный жанр.

Равиаян держал ее голову на ладони и массировал шею таким образом, что из нее стекала не только вода, но и заботы за последние пару дней. Он делал все размеренно, как дыхание леса.

Шаяссараян подходил со стороны плеча, щекотал воздух беспокойным языком и каждый раз спрашивал:

— Можно?

— Нет.

— А теперь?

— Нет.

— А если совсем чуть-чуть?

— Нет, Шаяссараян.

— Я чувствую дискриминацию маленьких змеек…

Он все-таки коснулся — не зубами, пальцами. Осторожно, осторожнее, чем обычно дышит. И сам от этого нервничал: язык щелкал, капюшон дергался, он сдерживался с видом святого, который в прошлом был совсем не святым и все еще об этом помнит.

Проблемы начались, как обычно, с хвостов. Наги оба делали вид, что контролируют их. Хвосты делали вид, что контролировать можно все, кроме них. У Равиаян хвост «совершенно случайно» обвился вокруг талии Амалаяни. Он не тянул, не давил, просто держал, как большой теплый ремень безопасности. У Шаяссараяна хвост «совершенно случайно» попытался сделать то же самое и встретился с удавьим. Вода тихо чавкнула напряжением.

— Разошлись, — спокойно сказала она.

Два хвоста нехотя разошлись. Один шипел, другой сиял добродетелью.

Дальше стало сложнее.

Им обоим приходилось помнить слишком много одновременно:

кобре — не раскрывать капюшон слишком резко, чтобы не вывихнуть женское плечо;

удаву — не сжимать, как его природа просит, даже если очень хочется;

обоим — не использовать то, что природа придумала для змей, а не для людей.

В какой-то момент Шаяссараян завис на волосок от ее левой груди, глаза узкие, голос совсем шипящий:

— Я… хххочччу… укусить. Чуть-чуть. Беззз яда. Совсем беззз. Символически.

— Нет, — сказала Амалаяни и ткнула его пальцем в лоб. — Мы помним прошлый символизм.

Он жалобно вдохнул и прижал капюшон обратно, как виноватую занавеску.

У Равиаяна была своя беда. Он был слишком спокоен. А потом перестал. Вода вокруг него стала чуть теплее, он тихо замолчал, а потом коротко сказал:

— Простите.

И отплыл в сторону — быстро, по-военному собранно.

Шаяссараян ехидно зашипел:

— Удав уходит думать о философии. Сейчас философия победит.

Равиаян вернулся не сразу. Лицо — абсолютно ровное. Дыхание — ровное. Взгляд — ясный и очень спокойный.

— Я в порядке, — сказал он.

Амалаяни кивнула. Она знала, что это значит: он предпочел переждать, чем делать больно.

Шаяссараян никогда не пережидал. Он предпочитал мучить самого себя. Вскоре он подался ближе, почти касаясь лбом ее виска, капюшон вздрогнул и снова сложился.

— Маленькая змейка… очень просит, — зашипел он тихим, почти виноватым голосом. — Только кончик. Ненадолго. Чтобы перестать… дрожжжать внутри. Когда ты рядом — маленькой змейке становится слишшшком много счастья, оно щщщекочет изнутри.

Он сам смутился от собственных слов и опустил глаза. Хвост у него лежал рядом, как послушный, но очень надеющийся отдельный орган. Амалаяни посмотрела на него долгим взглядом. Потом — на Равиаяна. Равиаян кивнул: «я рядом, все под контролем».

— Ладно, — сказала она спокойно. —Только я решаю, когда хватит. И если я коснусь твоей руки — сразу остановился. Понял?

— Д-да, — прошептал Шаяссараян. — Маленькая змейка будет ссссвятой, совсем сссвятой.

Святость у него получалась нервной. Он пододвинулся ближе, медленно, как будто каждое движение проходило через три совета безопасности. Кончик его хвоста лег в ее ладонь — легкий, теплый, живой. Он ждал, не дыша.

— Спокойно, — сказала она. — Не дергаться. Не расправлять капюшон. Не сжимать никого от счастья.

— Не буду, — очень серьезно ответил он.

Она коснулась губами его хвоста — аккуратно, как хрупкой вещи, которую ей доверили на время. Шаяссараян вздрогнул всем телом сразу, но не дернулся; только язык щелкнул в воздухе — коротко, как молния без грома. Она продолжила медленно вбирать змеиный хвост в свой рот, неглубоко, ровно настолько, чтобы он перестал трястись, как струна перед песней.

Шаяссараян замер. Потом глаза у него закрылись, плечи расслабились, капюшон лег сам собой. Он перестал быть «грозой в банке» и стал просто счастливым нагом, у которого мир наконец-то на месте. Он почти не звучал — только тихое шипение благодарности, как кот, который забыл, что он кобра.

— Хватит, — мягко сказала Амалаяни через некоторое время.

Он послушался мгновенно. Отпрянул ровно на то расстояние, которое она задала, прижал капюшон и шепнул:

— Спасибо. Маленькая ззззмейка теперь… жжживет.

Равиаян усмехнулся краем губ:

— И не взрывается.

— И не кусает, — добавила Амалаяни.

— Никого! — поспешно подтвердил Шаяссараян и обвил довольным хвостом ее за плечи так осторожно, словно она - богиня. Что, в общем-то, так и было.

Потом они перебрались на сушу. И началось главное — координация.

Амалаяни легла между ними, и сразу стало ясно, что между удавом и коброй не лежат — там маневрируют. Оба пытались быть ближе, оба пытались убрать из процесса конкурента, и оба все время забывали следить за хвостами.

— Шаяссараян, твой хвост.

— Что с моим хвостом?

— Он на его хвосте.

Пауза.

— Он сам пришел!

— Равиаян, — сказала она.

— Да?

— Ты сейчас стал тяжелее.

— Прости, — очень спокойный голос. — Исправляюсь.

Он ослабил объятие. Удав может быть мягким и не давящим. Если очень любит.

И да — им всем приходилось помнить еще одно: обычного змеиного пути** с ней нет. Поэтому все строилось из:

рук

губ

дыхания

касаний

умения слушать женское тело

искреннего старания довести ее до нужного результата.

Наги следили за каждым ее вздохом, спорили, смеялись, перешептывались, как две стихии, которым разрешили быть рядом, но не разрешили забыть законы природы.

Когда все закончилось и ночь стала тихой, Амалаяни лежала и смотрела в потолок пещеры.

— Вы оба… молодцы, — сказала она лениво.

— Я всегда знал, — прошептал Шаяссараян. — Маленькая змейка — герой.

— Я просто делал, что должен, — ответил Равиаян.

— И кто из вас победил? — зевнула она.

— Ты, — ответили они одновременно.

Проблемы с хвостами вернулись через минуту.

— Шая.

— Что?

— Твой хвост снова на его хвосте.

— Он сам пополз! Я ни при чем!

— Равиаян, ты снова стал тяжелее.

— Исправляюсь, — безмятежно ответил удав и действительно исправился.

Они еще немного спорили шепотом поверх нее («я справа», «я ближе», «ты блестишь, перестань»), но в итоге легли ровно так, как ей хотелось: тепло слева, тепло справа, мир под контролем.

И когда она уже засыпала, Шаяссараян прошептал совсем тихо:

— Маленькая змейка… был паинькой. Сегодня. Почти.

Теплый пар все еще лениво держался под сводами пещеры. Светлячки в лампах задремали. Амалаяни спала, расслабленная, тяжелая от довольства, с мягкой улыбкой во сне. Волосы расплылись по подушке, дыхание было ровным и счастливым.

С двух сторон ее держали два теплых змеиных тела. Равиаян — спокойно и надежно, как оберегающий браслет. Шаяссараян — ближе, чем нужно, и гордый этим, как кошка, укравшая подушку.

Они обнимали ее бережно, чтобы не разбудить, и… шептались.

— Дисциплина, — едко прошипел Шаяссараян. — Смотри на него: ушел «подышать воздухом», «созерцать звезды», «переждать». Великий монах ордена Святого непорочного удава. Маленькая змейка бы не выдержала, маленькая змейка — живой!

— Маленькая змейка живет слишком громко, — так же тихо ответил Равиаян. — И шуршит всем телом. Тебя сейчас слышит каждая летучая мышь в радиусе трех деревень.

— Зато маленькая змейка осталась рядом, — победно шепотом заявил Шаяссараян. — Не отползла «философствовать». Не оставила богиню без… музыкального сопровождения.

— Маленькая змейка еще и поэт о себе в третьем лице, — мягко поддел Равиаян. — Сложный диагноз.

Капюшон у кобры чуть дрогнул — от возмущения и удовольствия одновременно. Язык щелкнул — коротко, чтобы не разбудить Амалаяни.

— Ну скажи, скажи честно, — продолжил он. — Как ты так делаешь? Уполз, вернулся — и снова как камень-дзен. А внутри же все… поет!

— Тренировки, — прошипел Равиаян. — Дыхание. Самоконтроль. И уважение к коже богини.

Короткая пауза. Потом он добавил с невинной вежливостью, которая была хуже удара:

— А ты… как сам себя не поранил, скажи? Со своим… природным вооружением?

Шаяссараян замер на долю секунды. Потом так же шепотом, но возмущенно:

— Очень аккуратно! Маленькая змейка — ювелир. Маленькая змейка все делает осторожно, с уважением к собственной анатомии. Если каждый день приходится договариваться с тем, что природа снабдила по ошибке зубчиками, то научишься.

— Не по ошибке, — возразил Равиаян. — Для нагинь — очень даже по назначению. Для людей — не по назначению совсем.

— Я знаю, — Шаяссараян вздохнул драматично. — Поэтому маленькая змейка просит… альтернатив. И получает. Иногда. Если богиня добра.

Амалаяни во сне улыбнулась еще шире, как будто услышала их нелепую серьезность.

Равиаян на секунду посмотрел на нее, смягчился и снова понизил голос:

— Главное — чтобы ей было хорошо. Все остальное — вторично.

— Маленькая змейка тоже так считает, — тут же согласился Шаяссараян. — Но маленькая змейка страдает художественно.

— Маленькая змейка будет страдать тихо, — строго предупредил удав. — Амалаяни спит.

— Я тихий, — обиделся Шаяссараян громким шепотом. — Тихий, как стих. Очень ядовитый стих.

Они замерли на пару вдохов, слушая ее ровное дыхание.

Потом кобра не выдержал:

— Все равно… дисциплина — скучно.

— Скучно — это когда кто-то поранен, — спокойно ответил Равиаян. — А когда все целы и довольны — это называется «мудрость».

— Фу, — прошипел Шая. — Ты превращаешься в старого занудного змея.

— А ты так и не вырос, — сдержанно улыбнулся Равиаян. — Маленькая змейка.

Шая хотел обидеться — и не смог. Он прижался к Амалаяни чуть сильнее, уткнувшись лбом ей в плечо, и прошептал:

— Маленькая змейка счастлива.

— И будет молчать, — мягко напомнил удав.

— До утра, — согласился Шая. — Ну… почти.

Амалаяни спала, а два змея по обе стороны продолжали ее беречь: один — дисциплиной, другой — неисправимой нежностью и каплей безумия.

И пещера слушала их дыхание — довольное, разное, змеиное.

==

** У самца змеи обычно по два спаривательных органа, скрытых внутри тела – гемипенисы. В невозбужденном состоянии они не видны. При возбуждении они выворачиваются наружу, выглядят как шары и имеют острые шипики (тонкие зубчики) для сцепления с самкой. Именно поэтому интимная близость мужчины-нага с женщиной-человеком в принципе небезопасна для последней, а «классический» вариант секса - невозможен.

Найяссари

Глава 5.

Джунгли продолжали дышать, как обычно, жаром и влагой. Среди огромных корней и лиан расчищенная поляна была похожа на арену, которую сама зелень согласилась отдать ради зрелища.

На арене — два удава.

Один — Равиаян: радужно переливающаяся чешуя, спокойствие статуи и движения воды. Второй — настоящий змей, гигант из чащи, раза в два толще и длиннее, с глазами, в которых читалось простое «сейчас мы посмотрим, кто кого».

Амалаяни устроилась на большом корне-«троне». Рядом с ней, конечно же, Шаяссараян. Точнее, не просто рядом: он был рядом во всех возможных смыслах. Он лежал полукольцом у ее ног, хвостом обвив корень, локтем облокотившись на ее колено, и болел так, как будто поставил все состояние гарема на победу Равиаяна.

— Давай! Давай-давай-давай! — шипел он так яростно, что листья поворачивались посмотреть. — Покажи ему, что дисциплина — это тоже искусство!

На поляне два тела переплетались и расходились. Это была жестокая схватка, тренировка для нага и настоящий бой для соперника. Равиаян позволял гиганту ухватить себя, уходил скольжением, переливался дугой и мягко навешивал ответное кольцо. Все — без оружия, без крови, без паники. Чистая техника.

— Он же больше Равиаяна вдвое, — спокойно заметила Амалаяни. — И явно этим доволен.

— Размер — это не аргумент, — уверенно сказал Шаяссараян. — Это… повод для поэзии и правильного рычага.

Он на секунду отвлекся от зрелища, чтобы провести кончиками пальцев по ее запястью и очень невинно положить ладонь на талию и провести дальше. Еще бы чуть-чуть ниже, и было бы уже «совсем не невинно», поэтому он остановился ровно там, где еще можно спорить о намерениях.

Раздвоенный язык кобры коротко щелкнул — он «пробовал на вкус» ее настроение.

— Ты волнуешшшься? — прошептал он у ее уха.

— За него, — ответила она.

— А я — за себя, — драматически признался он. — Если он проиграет, мне придется утешать тебя всю ночь. Это огромная ответственность для маленькой змейки.

Гигантский удав попытался бросить Равиаяна всем весом. Равиаян ушел в сторону, и мир внезапно обнаружил у себя еще один узел из змеиных тел. Радужная чешуя вспыхнула всеми цветами сразу; огромный противник негромко фыркнул и попытался сжать сильнее.

Амалаяни подалась вперед. Шаяссараян тоже подался вперед — но не забывая жизнь и приоритеты. Его хвост как-то сам собой лег на ее обнаженные ступни, кисть сместилась еще ниже, а щека коснулась ее плеча.

— Он не даст себя задушить, — уверенно сказал он. — Это же удав. Они с удушьем как музыканты с лютней: знают, где струна, где перебор, а где — лишнее.

На поляне Равиаян перевернул ситуацию буквально: расслабился на долю секунды и в этот же миг выскользнул из хватки удава, перекинул свое мощное кольцо хвоста через шею соперника и мягко прижал. Не душил — удерживал. Спокойно, точно, без суеты. Гигант пару раз уперся хвостом, потом признал очевидное поражение и замер.

— Есть! — взорвался Шаяссараян. — Видела? Видела?! Это был поворот судьбы в трех кольцах!

Он, не сдержавшись, обнял Амалаяни за плечи обеими руками, прижал к себе ровно настолько, чтобы это можно было назвать «непроизвольной радостью», и очень быстро добавил еще каплю нежности — хвостом, который погладил ее по лодыжке.

— Шая, — спокойно сказала она, даже не отводя взгляда от поляны. — Руки.

— Они сами, — искренне шепнул он, но руки послушно стали вести себя приличнее. Зато плечо осталось рядом. И щека. И теплый выдох у ее шеи.

Внизу Равиаян отпустил противника, уважительно коснулся его морды, гигант лениво свернулся и уполз в зелень, где его ждала заслуженная гордость.

Равиаян поднял взгляд на своих зрителей. Янтарные глаза — спокойные, внимательные.

Шаяссараян в ту же секунду сидел на почтительном расстоянии от богини, идеально воспитанный, руки на виду, хвост сложен примерным кольцом. Лицо — «я ни при чем, я весь в болении».

— Хорошая тренировка, — одобрительно сказала Амалаяни.

Равиаян склонил голову.

— Всегда полезно знать, каково это — оказаться в чьих-то кольцах, — сказал он мягко. — Особенно, если потом из них можно выбраться.

Шаяссараян не выдержал:

— Маленькая змейка очень переживал, — торжественно сообщил он. — И ни разу не мешал.

Амалаяни повернула к нему голову и посмотрела в упор, со значением. Наг улыбнулся. Совсем не виновато и очень много довольно.

— Почти ни разу, — уточнил он.

**

Джунгли пели — густо, липко, зелеными голосами. Тропа петляла между корнями, лианы свисали, как мысли, которые забыли убрать на место. Амалаяни шла впереди — босиком, уверенно, как будто сама выбирала, где будет лежать земля. За ней скользили два нага: радужный широкий след Равиаяна и тонкая дуга, полная характера, — Шаяссараяна.

Она обернулась на них через плечо:

— Итак, повторим. Мы приближаемся к людской деревне. Что мы там делаем?

— Не пугаем, — честно сказал Равиаян.

— Не кусаем, — добавил Шаяссараян автоматически.

— Даже если просят, — подчеркнула она голосом.

— Даже если очень просят, — вздохнул наг-кобра и закатил глаза. — Мир так неблагодарен к искусству.

Амалаяни продолжила:

— Мы не расправляем капюшоны. Мы не пробуем старосту на вкус. Мы не демонстрируем крестьянским девушкам «какие мы длинные». Мы…

— …помогаем, — мягко закончил Равиаян.

— Именно, — кивнула она. — Мы приходим как гости. А не как природная катастрофа с поэзией.

Шаяссараян прижал руку к груди:

— Маленькая змейка — само обаяние. Маленькая змейка никого не пугает. Маленькая змейка просто… впечатляет.

— Маленькая змейка, — спокойно сказала Амалаяни, — однажды останется без десерта на месяц.

— Я понял, — тут же ответил он. — Маленькая змейка — образец скромности.

Они прошли еще немного. Слева мелькнула голубая ящерица, справа — обезьяна решила, что они неинтересны, и передумала паниковать. Джунгли шумели, как рынок сплетен. Лианы старательно старались выглядеть занавесками, тропа изгибалась, словно ей было неловко. Амалаяни шла впереди, а за ней скользили два нага — радуга силы и тонкая линия каприза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Богиня как раз открыла рот, чтобы продолжить лекцию о правилах поведения в деревне, когда ее опередили.

— Нам нужно обсудить важное, — неожиданно серьезно сказал Равиаян.

Она обернулась:

— С провиантом все в порядке. С караулом тоже. Что еще?

Он выдержал паузу, как человек, который собирается говорить что-то очень вежливое и очень прямое.

— Твоя… удовлетворенность, — мягко произнес он.

Шаяссараян аж поскользнулся от возмущения воздуха:

— Да! Именно! Маленькая змейка давно хотел поднять этот жизненно важный вопрос!

Он поравнялся с ней, заглянул снизу вверх:

— Ты помнишь, что в деревне тебе, возможно, придется заняться с кем-нибудь сссексом?

Амалаяни моргнула.

— С кем-нибудь? — спокойно уточнила она.

— С кем-нибудь достойным, — быстро добавил Равиаян. — И добровольным. И очень аккуратным. И желательно красивым… — он посмотрел на Шаю, — для него это важно.

— Это важно для всссех, — горячо согласился Шаяссараян. — Потому что, если ты долго остаешься неудовлетворенной, начинается засуха, саранча, плохое настроение и мои стихотворения становятся трагичными.

— Они и так трагичные, — заметила Амалаяни.

— Вот именно, — шепотом ответил он. — А могут стать еще трагичнее.

Равиаян говорил спокойнее:

— Раньше рядом был весь гарем. Сейчас — только мы вдвоем. Мы делаем все, что можем, но… — он развел руками, — мы наги. У нас есть ограничения. Ана–то-мические.

Он произнес последнее слово так, как будто это был сложный ритуал.

— И мы знаем, — продолжил он, — что тебе иногда нужны мужчины-люди. Чтобы все в стране оставалось… в балансе.

Шаяссараян закивал так рьяно, что на спине едва не проступил капюшон:

— Мы будем выбирать тщательно! Маленькая змейка готов лично проводить кастинг. С вопросами. С испытаниями. С рифмой.

— Никакого кастинга, — сказала Амалаяни.

— Минимальный кастинг, — тут же уступил он. — Мы просто посмотрим, чтобы у него были добрые глаза и не было идиотизма на лбу.

Равиаян добавил:

— И чтобы он уважительно относился к тебе. И понимал, что это — не развлечение для него, а забота о тебе. И о всем Вайраджине.

Амалаяни остановилась, посмотрела на них обоих.

— То есть вы всерьез считаете, что в деревне я буду обязательно…

— Да, — вежливо подтвердил Равиаян.

— Если ты захочешь, — добавил он тут же. — Но мы будем внимательно следить, чтобы ты захотела не реже, чем это полезно для погоды.

— И чтобы тебя не обижали, — совсем тихо сказал Шаяссараян. — Мы будем рядом. Если кто-то посмеет… мы сначала поговорим. Потом… подумаем. Очень ядовито.

Она рассмеялась — разом устало и тепло.

— Вы невозможные.

— Зато преданные, — серьезно возразил Равиаян.

— И крайне мотивированные, — добавил Шая. — Потому что, если ты будешь недовольна, у маленькой змейки испортится настроение. А это страшнее засухи.

Она коснулась их обоих рукой, по очереди.

— Хорошо, — сказала Амалаяни. — В деревне я поговорю с людьми. Если все сложится… я выберу сама. А вы будете вести себя прилично.

— Прилично, — кивнул Равиаян.

— Неприлично — только мысленно, — уточнил Шаяссараян и вздохнул. — Ладно. Мысленно и в стихах.

Они двинулись дальше. Джунгли одобрительно пошуршали: тема была, без сомнения, жизненно важная. Тропа вывела их к запаху воды от широкой реки, и до слуха донесся лай собак и деревянные звуки деревни.

Амалаяни остановилась. Деревья и живность вокруг притихли.

— Итак, — сказала она, расправляя плечи. — Улыбаемся. Не шипим. Не кусаем. Не ревнуем демонстративно. Никого не душим профилактически. И помним: мы здесь — гости.

— Мы здесь — восторг, — поправил ее Шаяссараян шепотом.

— Мы здесь — поддержка, — мягко добавил Равиаян.

— Мы здесь — мирные люди, — подвела итог Амалаяни.

Глава 6.

Деревня лежала у реки, как большая корзина: крыши — листья, дым — комары, звуки — разные и простые. Увидев непрошенных гостей, она не закричала, она сжалась внутрь, как ежик, который решил не шуметь и, может быть, беду пронесет.

Наги не нравились никому. Их терпели. Амалаяни нравилась всем.

Стоило ей ступить на глину — и по дороге прокатилось шепотом:

— Амалаяни… богиня… живой аватар Лалитаи…

Женщины приложили пальцы ко лбам. Старики сделали вид, что им все равно (не получилось). Дети сделали вид, что им не интересно (получилось еще хуже — они просто смотрели, не моргая).

А вот юноши и молодые мужчины ожили мгновенно.

Они начали возникать отовсюду:

опираясь на стены «как бы случайно»

перенося тяжести так, чтобы было видно мышцы

стоя с выражением: «я не навязываюсь, но, судьба, имей в виду, что всегда готов»

Парень в белом дхоти прошел мимо три раза, каждый раз как бы ошибаясь дорогой.

Шаяссараян это заметил и повеселел:

— О, пошел парад надежд.

И мгновенно превратился в строгую тетушку с ядовитым юмором:

— Вон тот — красивый, но пустой. Если открыть рот — будет ветер.

— Вон тот — рабочий. Ладони хорошие, голова на месте. Маленькая змейка одобряет.

— Тот слишком старается грудью дышать. Устанет к обеду.

Равиаян комментировал мягче:

— Этот добрый.

- Этот спокойный.

- Этот не пьет.

- Этот будет слушать.

Шаяссараян закатил глаза:

— Ты выбираешь зятя, я — любовника!

Амалаяни тихо засмеялась:

— Перестаньте. Я никого отсюда не заберу.

Это услышали не все жители речной деревни. Надежда, обычно, — существо с плохим слухом.

Она подняла руку:

— Я пришла не за любовниками. Я пришла за ответами.

Мужчины стали чуть менее прекрасными. Но остались рядом, на всякий случай.

Расследование началось без особых драматических жестов.

— Кто видел ночью лодку? — спросила Амалаяни.

Молчание. Потом:

— Я видел огни…

— Я слышала плеск…

— Собака рычала, но я ее отогнал — мне спать хотелось…

Тон был один и тот же: мы не вмешивались и не собирались.

— Посторонние? — уточнила Амалаяни.

— Посторонние, — нехотя подтвердил староста. — Наши бы хотя бы объяснили. Эти — нет.

Она шла к реке, как по ниточке, а Равиаян — рядом, «читал» землю:

отпечатки ног

следы, что было тяжело

место, где лодку тянули коряво и очень спеша

— Их было трое, — сказал он. — Один нес яйцо. Двое прикрывали. Не местные. Речной народ, но не местные рыбаки.

— Уверен? — спросила она.

Он кивнул:

— Износ на подошвах специфический. Течение знают. И суета не та, не деревенская.

— И зачем? — спросила Амалаяни не у него, а у мира.

Мир не ответил. Река сделала вид, что занята блеском.

Шаяссараян, тем временем, помогал по-своему. Он заглядывал во все корзины. Щелкал языком возле каждого свидетеля. Спрашивал совершенно не то, что нужно, но люди почему-то все равно начинали говорить больше.

— Кто в деревне сплетничает лучше всех? Мне нужен главный специалист по чужим делам.

— Зинана, — хором отвечала половина деревни.

Зинана была невозмутимой старухой с лицом, на котором можно было писать хронику.

Она смерила нага-кобру взглядом снизу вверх:

— Я вам ничего не должна.

— Никто и не спорит, — почтительно кивнул Шаяссараян. — Но вы все знаете.

Она фыркнула. И знала действительно все:

— Приплыли ночью. Встали не у деревенской пристани, чтобы не платить. Не наши. Говорили мало. Один все время оглядывался. И да — не рыбаки. Руки не такие.

— Куда ушли? — спросила Амалаяни.

— Вниз по течению, — старуха ткнула палкой. — Там переправа, потом - Нагараджапура. Там люди продают все, что плохо лежит и хорошо стоит.

Она пожала плечами:

— Ваше яйцо — не моя жизнь. Но если потеряете — вам будет хуже, не нам.

И повернулась к своему горшку с кашей.

Это и была людская деревня: они помогли, но ровно настолько, насколько не мешало их жизни. Они не возненавидели, не полюбили и не просветлились. Им действительно было все равно.

— Спасибо, — сказала Амалаяни без тени иронии.

Староста поклонился:

— Мы Вас уважаем, божественная. И боимся. А наги… — он кинул взгляд на змеиные хвосты, — наги — пусть живут подальше.

— Мы постараемся, — любезно ответил Шаяссараян.

Юноши у дороги все еще стояли «невзначай красиво». Один все-таки решился:

— Великая… если вдруг тебе нужен… ну… кто-то…

— Мне нужен отдых и дорога, — мягко сказала она. — А вам — жены по уму.

Он неловко заулыбался, но не обиделся, - понял, что сегодня просто не его день.

Когда Амалаяни с нагами ушли к реке, джунгли снова закрылись вокруг.

— След понятен, — сказал Равиаян. — Переправа. Потом город.

— Маленькая змейка недоволен, — громко объявил Шаяссараян. — Яйцо украли, продать хотят, люди ленятся чувствовать трагедию и вовлекаться душой.

Амалаяни кивнула:

— Значит, нам придется чувствовать и действовать за всех.

И река зашуршала в ответ, как собеседник, который пообещал: «чем смогу, помогу».

**

Зал Найяссари не имел стен. Он просто начинался там, где теплая ночь переставала притворяться приличной. Факелы не горели — они томились. Воздух пах жасмином, специями и обещаниями, которые никто не собирался выполнять буквально, но обязательно — красиво.

В центре, как изображение слова «да», лежала Найяссари.

Ни одна женщина в мире не умела лежать так деятельно. Золото на ее коже дышало. Чешуя на плечах играла узорами ночных рек. Волосы стекали по подушкам, как тень, решившая стать материальной. И улыбка была та самая — из тех, что говорят: «ничего не случилось… пока»

.

Амараян вошел так, как входят те, кто привык появляться эффектно. Гром, мускулы, самодовольство и легкая задумчивость человека, который время от времени забывает, зачем вообще пришел, но уверен, что по делу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты звала, — сообщил он голосом, который обычно сносит крыши с храмов. Крыши не снесло — у зала их все равно не было.

— Я всегда зову, — сказала Найяссари мягко. — Просто не всегда вслух.

Она не встала. Она позволила ему подойти. Это была сложная дипломатия.

Он подошел. Потом подошел еще раз — ближе. Близость с ней была как теплая вода: вначале осторожно, потом — уже по шею, а потом — удивление, что у тебя вообще была шея.

— Ты снова прекрасен, — вздохнула она так, будто это была ее глубоко личная трагедия. — Каждый раз я думаю: «Нет, быть более совершенным уже нельзя», — и каждый раз ошибаюсь.

Амараян подрос сантиметров на пять. Внутренне.

— Я… да. — Он скромно расправил плечи примерно до горизонта. — Я тренировался.

— Видно, — ее взгляд медленно прошелся по нему так, что даже звезды закашлялись. — Мир держится только на тебе. Если ты чихнешь, горы дрогнут. Если ты нахмуришься, реки остановятся. Если ты улыбнешься…

Она замолчала, потому что он уже улыбался. Очень.

— …то женщины забудут собственные имена, — закончила она.

Он довольно кивнул.

— А эта… — он неопределенно повел рукой в сторону всего неба — …Лалитая. Она… ну… не видела всего этого величия.

— Аххх, — очень сочувственно прошипела Найяссари. — Бедняжжжка. Слепая.

— Она говорила, что я должен «быть ответственным»! — возмутился верховный бог. — И «сдерживать силу»! Зачем же мне сила, если ее сдерживать?!

— Чтобы мучаться, — шепотом подсказала она. — Она любит мучеников. А я — героев.

Он снова подрос. В этот раз уже чисто эмоционально до размеров континента.

Она медленно поднялась, никуда не торопясь, и обошла его. Не «прошла» — скользнула, теплом, ароматом, смехом возле самого уха. Женские пальцы почти не касались кожи Амараяна, и оттого ощущались сильнее.

— Знаешь, что я вижу? — прошептала она. — Я вижу бога, которому тесно в мире, где им командуют.

— Мной никто не командует, — автоматически возразил он.

Получилось так уверенно, что захотелось проверить.

— Конечно, — кивнула она серьезно. — Ты сам выбираешь, кто тебе приказывает.

Он задумался секунду, потом решил, что она сказала что-то умное, и гордо согласился.

Она встала перед ним. Слишком близко. Совсем слишком близко.

— Мир должен склоняться перед тобой, — продолжила она негромко. - Равновесие — красивое слово для тех, кто боится признать, что сильные созданы властвовать.

Бог довольно вздохнул и расправил плечи еще больше. Ему понравилось слово «властвовать». Ему нравилось любое слово, где он был главным.

— Но Лалитая… — начал он и споткнулся о мысль. — Она против.

— Она всегда против всего, где ты — центр, — мягко сказала Найяссари. — Потому что ее мир — про равенство. А твоя природа — про сияние и власть.

Она наклонилась к его уху. Причем наклонилось одновременно и все вокруг.

— Она тебя не достойна.

Он закрыл глаза примерно на полмира.

— И она, — голос Найяссари стал тонким и ядовито-нежным, — желает уничтожить наше с тобой яйцо, будущую Великую королевскую кобру. Я не могу смотреть, как гибнут мои дети…

Она запнулась ровно на половине слезы. Этого хватило.

Амараян вспыхнул.

— Я спасу его!

— Конечно, — шепнула она. — Только ты и можешь. Ты один.

Дальше слова стали почти не нужны. Были взгляды, паузы, прикосновения — короткие, как обрыв фразы, и длинные, как обещание. Ночь незаметно забыла о звездах и увлеклась происходящим.

— Что мне делать? — спросил он уже тем голосом, который обычно говорят «сейчас будет подвиг».

Она улыбнулась — лениво, опасно, как змея, решившая стать единственной идеей мира.

— Яйцо украли люди, — сказала она. — Наги страдают. Лалитая замешана, ее надо остановить.

— Я… — он на мгновение задумался. — Я не хочу ее убивать.

— Ты и не будешь, — мягко ответила она. — Ты просто защитишь свое, … наше. Если она встанет между тобой и твоим ребенком — это будет ее выбор.

Она провела пальцами по его плечу так, что плечо влюбилось в пальцы навсегда.

— Ты — гром. Ты не должен думать. Тебя должны слышать.

Он кивнул. Думать действительно было трудно. И в целом досадно.

— Я сделаю это, — сказал он. — Ради будущего.

— И ради меня? — тихо спросила она.

Он посмотрел на нее и понял, что мир, конечно, важен… но вот она — как-то конкретнее.

— И ради тебя.

Она рассмеялась, тихо, звеня браслетами, как дождь, которому пора идти над джунглями.

Боги не стали обсуждать детали. Ночь сама все поняла и аккуратно прикрыла сцену шелком из тени.

А где-то далеко-далеко вздохнули звезды. Они знали, что начинается не божественный роман, а мировой переворот, замаскированный под любовь.

Но сейчас Амараян был счастлив. Найяссари — довольна. А мир… мир уже чувствовал сквозняк.

Амараян /неверный муж Лалитаи/

Глава 7.

Вечер был теплым и ленивым, как кошка после большой миски сливок. Река шуршала о камни, искры костра взлетали вверх и растворялись в темных листьях. Запах жареной рыбы смешивался с дымом и мокрой травой.

Амалаяни сидела на пледе, поджав ноги, и медленно ела свою рыбу — горячую, ароматную, совершенно не по-змеиному приготовленную. Равиаян ел спокойно и красиво, как делал все: сырая рыба исчезала у него из рук без трагедии и лишних звуков. Шаяссараян ел… эмоционально. С рыбой он боролся личностно, побеждал и испытывал сложные чувства.

— Мы зря сидим, — объявил он, проглотив мысль вместе с последним кусочком. — Время шшшипит. Маленькая змейка нервничает. Надо идти прямиком в Нагараджапуру.

Хвост его изобразил решимость, энтузиазм и три восклицательных знака.

Амалаяни зевнула, прикрывая рот ладонью, как приличная богиня.

— Маленькая змейка может идти, — сказала она спокойно. — Я пойду… позже. Через храм.

— В храм?! — Шаяссараян чуть не подавился в условиях отсутствия рыбных косточек. — Ссснова? Мы пропали на неделю, и все остались живы! Свитки подрастут, окрепнут, выучат грамоту и сами себя прочтут!

— У меня работа, — напомнила она. — Дожди сами себя не отрегулируют. Урожаи сами себя не успокоят. А особенно — человеческие мужья не исправятся сами по себе.

— Их уже не исправить, — мрачно согласился Шая. — Но город! Город ждет нас! Точнее, меня. Но с тобой это звучит благороднее.

Он придвинулся ближе, устроился у ее коленей, как будто костер развели исключительно, чтобы подчеркнуть его глаза. Раздвоенный язык коротко коснулся ее запястья — проверить настроение.

— Мы идем в город, — зашипел он убежденно. — Мы идем прямо сейчас. Ну… через пять минут. Или десять. Я еще немного тобой полюбуюсь.

— Мы возвращаемся в храм, — мягко ответила Амалаяни.

— Нет!

— Да.

Он открыл рот для третьего раунда, но его обогнал голос Равиаяна.

— Богиня права.

Тишина на секунду почтительно подумала, что это было важное заявление, и промолчала.

Наг-удав проговорил ровно, без эмоциональных фейерверков ядовитой змеи:

— Дожди слишком частые. В тех деревнях, где мы прошли, жалуются на уловы. Рыбы стало меньше, люди беспокоятся. Это признак.

— Чего? — насторожился наг-кобра.

— Что богиня устала, — просто ответил Равиаян.

Он внимательно посмотрел на Амалаяни.

— Ты много отдала сил. Ты была недовольна… и не до конца довольна. Мы старались, — без тени хвастовства, как факт, — но этого мало. Мир на это реагирует. Баланс — тонкая вещь. Сначала храм. Гарем. Сон. Гладить волосы. Петь. Лелеять. Потом — город.

Шаяссараян вспыхнул капюшоном.

— Шаяссараян всегда старается! — возмутился он. — Шаяссараян из кожи вон… из хвоста в чешую… Эй!

Амалаяни рассмеялась, рыба чуть не выпала из руки.

— Я не спорю, — сказала она ласково. — Ты стараешься. Просто иногда ты стараешься… скорее шумно, чем полезно.

— Это стиль, — обиделся он. — Это художественный метод.

Его хвост незаметно обвился вокруг женской щиколотки, как бы невзначай, как бы он вообще не при делах, просто хвост сам нашел свое счастье. Затем украдкой придвинулся ближе еще на пару сантиметров.

— Я не хочу в храм, — пробурчал он уже тише. — Там меня будут заставлять есть кашу, слушать старших жриц и вести себя прилично.

— А в городе? — спросила Амалаяни.

— В городе я буду блистать, — честно признался он. — И следить за тобой. И отпугивать слишком смелых людей. И кусать… мысленно. Почти всегда мысленно. С капелькой яда…

Равиаян коварно улыбнулся.

— В городе, — сказал он, — сначала будут приставать. Особенно юноши. Особенно красивые. Мы это знаем. И мы знаем, — взглядом он включил туда обоих, — что Амалаяни нельзя оставлять уставшей. Это опасно для всех. И для мужчин особенно.

Амалаяни применила взгляд «я вообще-то здесь присутствую».

— Я… не собираюсь ни с кем по дороге…, — сообщила она, прищурившись. — Я культурная богиня. Потерплю до гарема.

Шаяссараян засиял так, что костер смутился.

— Видишь? — объявил он победно. — Она не хочет в храм… нет, подожди…

Он задумался, запутался в собственной логике и хвосте одновременно.

Равиаян наклонился к костру, добавил ветку.

— Ты вернешься, — сказал он мягко. — Отдохнешь. Мы… позаботимся. Как следует. Дольше, чем «пока рассвет не надоест». И тогда — в город. Со свежей силой. И ясной головой.

Шаяссараян шумно вздохнул, как буря, которой запретили устроить драму.

— Ладно, — выдал он. — Но маленькая змейка официально недоволен. Я буду шипеть. Красиво. Местами стихами.

— Уже шипишь, — заметила Амалаяни и потянулась, лениво и счастливо, как будто река пела именно для нее.

Дождь где-то далеко передумал капать. Река вздохнула. Мир очень прозрачно намекнул, что с решением согласен.

Ночь легла на джунгли мягким теплом. Костер потрескивал, угли дышали красным, а над рекой висела луна — ленивая и сонная, как цветок на подоконнике.

Амалаяни устроилась на циновке, подложив под щеку ладонь. Волосы рассыпались темным шелком. Шум джунглей вокруг затихал. А вот наги — нет.

Шаяссараян и Равиаян синхронно зашипели, как два чайника, которым резко напомнили про необходимость демонстрировать характер.

— Я сегодня спереди, — уверено сказал Равиаян, уже скользя ближе и занимая заявленную позицию. — Для разнообразия.

— Ничего подобного, — возмутился Шаяссараян, моментально удлинившись на лишний метр и пытаясь обвиться вокруг богини целиком. — Маленькая змейка всегда спереди! У маленькой змейки хрупкая психика и большие права!

Равиаян тихо, но настойчиво «подползал большинством», легонько выпихивая Шаяссараяна от живота Амалаяни к ее спине. Движения — мягкие, но неотвратимые, как у реки, которая все равно сделает по-своему.

— Это тактически правильно, — объяснил он. — Спереди я грею. Сзади — ты охраняешь.

— Я тоже хочу греть! — возмутился наг-кобра. — И охранять! И еще немного… — он запнулся и очень выразительно не договорил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Хвосты зашуршали, перекрестились и начали вести переговоры отдельно от хозяев. Земля терпеливо сносила на себе все это богатство чувств.

Амалаяни сонно приоткрыла один глаз.

— Мальчики.

Слово легло на них, как дорогое шелковое покрывало. Наги замерли и одновременно сделали вид, что они вообще-то примиренные воплощения мудрости и спокойствия.

— Хвосты под контроль, — зевнула она. — И никаких дуэлей за моей спиной.

Хвосты немедленно изобразили полное послушание. Один — радужный — аккуратно улегся кольцами у ее ног. Второй — темный — «совершенно случайно» очертил ее талию и сделал вид, что это чисто ради безопасности.

В итоге боевой расклад сложился так:

спереди — теплый, тяжелый, надежный Равиаян,

сзади — возмущенный Шаяссараян.

— Это насилие над маленькой змейкой, — обиженно прошипел наг-кобра ей в ухо, устраиваясь удобнее. — Я был вынужден, но не согласен.

На самом деле Шаяссараян светился от тихого довольства, но тщательно прятал это лицом трагического героя. Из глубины души раздавалось жирное «хорошо-хорошо-хорошо», но снаружи —капюшон попранной гордости. Он «для вида» еще немного по сопротивлялся усилиям удава, затем очень естественно устроил подбородок у ее плеча. Раздвоенный язык осторожно коснулся пряди ее волос — проверить запах сна, настроения и счастья.

— Руки… — сонно сказала Амалаяни.

— Они ничего, — шепотом ответил он. — Они просто существуют рядом. Совсем рядом. Почти не двигаются. Совершенно не исследуют мир.

— Мир потом, — усмехнулась она, не открывая глаза. — Сейчас — спать.

Он послушно притих — на поверхности. Внутри же натура маленькой шкодливой змейки продолжала извиваться.

Очень осторожно, так, чтобы даже трава не догадалась, Шаяссараян придвинулся на полвздоха ближе к женскому телу. Его пальцы нашли ее кисть, погладили — не требовательно, а словно проверяя: ты здесь? ты теплая? ты по-прежнему моя богиня? Раздвоенный язык едва коснулся кожи на плече — быстро, как тайный поцелуй, который сам собой делает вид, что был всего лишь шепотом воздуха.

Кончик змеиного хвоста, хитрый как мысль, осторожно скользнул по линии ее бедра, потом вернулся выше, очерчивая ее талию, — не дерзко, а укутывая. Он держал себя в строгих рамках: движение — пауза, еще движение — еще пауза. Так, чтобы никто не заметил, и в первую очередь, - удав.

Руки у него вели самостоятельную жизнь: одна легла у нее на живот, просто чтобы греть, вторая запуталась в ее волосах, медленно перебирая пряди, как струны.

Он знал, что Равиаян слушает мир даже во сне, и двигался меж этими слухами, как тень меж лучами. Ни одного звука. Только дыхание, только шепот чешуи.

— Тише… — шепнул он ей, скорее самому себе. — Маленькая змейка просто любит свою богиню.

Равиаян уже давно дышал ровно, широкая грудь служила ей живой подушкой. Он, не открывая глаз, тихо добавил:

— Мы вас греем. По плану.

— По какому еще плану? — прошептала Амалаяни.

— По правильному, — ответил он и успокоился.

Костер тихо осыпался искрами. Лес шуршал внимательностью.

Так Амалаяни засыпала между двумя нагами:

спереди — невозмутимая надежность,

сзади — ревнивая поэзия, которая делала вид, что возмущена, а на деле была счастлива до кончика хвоста.

**

Храм встретил Амалаяни как большая восторженная семья, где все говорят одновременно.

— Ох, госпожа, да на Вас же листья!

— Похудела! Потускнела! Устала!

— Посмотрите на тени под глазами! Снимите немедленно!

Жрицы обступили ее со всех сторон и с таким мастерством сняли с нее дорожную накидку, что богиня сама удивилась, когда оказалась уже босиком и без украшений. Наги-стражи почтительно расправились вдоль колоннад, делая вид, что просто каменные творения искусства. Хвосты, правда, нервно шевелились — от радости и уважения.

— Я нормально выгляжу, — попыталась возразить Амалаяни.

— Выглядите ужасно прекрасно, — строго ответила старшая жрица, — но это пока. Через час будете просто замечательно прекрасно.

Богиню унесли на руках. Теплая вода обнимала, как родной океан. Руки служанок ловко расплетали волосы, масла пахли сандалом и медом. Кто-то ворчал:

— Эти Ваши походы… джунгли… ночевки под звездами… Кто Вас так мучает? Назовите имена — мы их благословим отдельно.

Амалаяни смеялась и позволяла делать все, что делают с богиней, когда богиня наконец дома:

полоскать, натирать, сушить, укутывать, кормить фруктами прямо из рук.

Потом был зал полутеней и мягких подушек. Легкое вино рубиновыми бликами смотрело из чаши. Музыка текла из-за ширм — негромкая, обещающая хороший вечер без обязанности думать.

— А теперь главное лечение, — торжественно объявила та же неумолимая старшая жрица, Девикашри, и кивнула.

Из-за занавеси вышел Анандешвар — лучший из любовников гарема, отобранный годами и практикой, красивый так, что статуи одобрительно кивали бы, кабы могли. Он поклонился не слишком низко — ровно настолько, чтобы было ясно: поклонение искреннее, удовольствие — тоже.

— Ты устала, — сладко пропел он. Не спрашивая.

Амалаяни улыбнулась:

— Немного.

Ее уложили на подушки, теплые ладони легли на плечи, на виски, на запястья. Масло на коже заблестело тонким золотом. Поцелуи были осторожными, внимательными — не как у победителя, а как у мастера, который чинит мир.

Где-то далеко благовония тянулись струйками вверх, звенели струны шешавина.

Ничего резкого, никаких бурь — только долгие, ленивые волны удовольствия и смех, который приходил сам собой, когда Амалаяни наконец переставала быть «жрицей, богиней, хранительницей равновесия» и становилась просто женщиной, которую любят и убаюкивают.

За ширмами кто-то шепнул:

— Погода завтра будет хорошая.

И храм целиком согласился.

**

Пока за ширмами Амалаяни наслаждалась заслуженными радостями цивилизации, храм тихо кипел, как кастрюля с молоком, брошенная без присмотра. Жрицы собрались полукругом и организованно возмущались.

— Посмотрите, в каком виде вернулась госпожа!

— Худее, чем позволительно богине!

— Волосы спутаны! Кожа утомлена! Аура усталая!

— Это все их джунгли, — резюмировала Девикашри. — И их «мы все контролируем».

Под «их» подразумевались два конкретных существа.

Как по заказу, за колонной появился длинный силуэт. Нет, не появился — выплыл. Шаяссараян. Три метра чистой изящной наглости и яда: гибкое тело королевской кобры, широкие плечи, тонкая талия, на груди поблескивали кольца, волосы струились по спине, как ночной шелк. Он двигался так, будто у пола были личные с ним отношения, и тот очень просил именно такого скольжения.

Наг изобразил самую невинную улыбку во вселенной.

— Мы очень старались, — прошипел он мягко.

— Видно, — холодно сказала старшая жрица. — Очень старались утомить.

Из соседнего прохода бесшумно извился второй фигурант дела. Равиаян. Радужный удав, почти вдвое шире и длиннее кобры, спокойный и красивый так, что на него хотелось молиться, но только если он позволит остаться целым. Наг склонил голову перед жрицами:

— Признаем: дорога выдалась тяжелой.

— Тяжелой она выдалась у нашей госпожи, — поправили его.

Шаяссараян слегка расправил плечи — намек на капюшон — и осторожно сложил обратно: сейчас было не время блистать.

— Маленькая змейка не хотел ей вреда, — тихо заметил он.

Жрицы посмотрели на него синхронно. Взгляд говорил: «какая, прости богиня, маленькая?». Три метра длины, бронзовая кожа, глаза-клинки, украшений — все как на фестивале тщеславия. Но привычка есть привычка: он сам себя так называл с тех пор, как Амалаяни принесла его из джунглей размером с браслет и вскармливала буквально на руках.

— Маленькая змейка, — медленно повторила Девикашри, — довела нашу богиню до состояния «срочно купать, кормить, мазать маслами и заниматься ею всем гаремом по расписанию»!

— Мы всегда занимаемся ею по расписанию, — искренне обрадовался Шаяссараян.

— Не тем расписанием, — хором ответили три жрицы.

Сзади, из-за ширм, донесся теплый, ленивый вздох Амалаяни. Музыка стала еще мягче. Кто-то тихо рассмеялся. Жрицы одновременно смягчились, на половину уровня убийства.

— Хорошо, — сказала старшая. — Жить будете, временно...

Шаяссараян облегченно извился. Хвост сам собой нарисовал на полу узор радости.

— Но! — добавила она.

Оба нага замерли.

— Мы узнали, — продолжила жрица ледяным голосом, — что вы снова собираетесь уходить.

В храме даже благовония перестали дымиться. Наги попытались сделать вид, что превращаются в каменные колонны. Получилось плохо: слишком блестели.

— Это… важно, — осторожно сказал Равиаян. — Там следы, там люди, там город.

— Там госпожа опять устанет, — отрезала Девикашри. — А мы тут будем собирать ее по частям!

Другая жрица добавила:

— И заново ее кормить, поить, расчесывать, а самое главное — возвращать хорошее настроение на благо стране!

Шаяссараян рискнул подать голос:

— Госпожа сильная. И маленькая змейка рядом…

— Маленькую змейку мы сейчас обратно в корзину сложим, из которой он вырос! — ласково пообещали ему.

Он на всякий случай отодвинул от жриц свой хвост.

— Вы хоть понимаете, — продолжала Девикашри, — что если она снова будет уставшая, недоеденная и недостаточно… довольная, то в стране опять польются дожди, выпадет град, а люди и скот начнут болеть?!

— Уже полились и выпали, — вздохнула третья жрица. — Рыбаки жаловались на улов тоже.

Равиаян тихо кивнул:

— Именно поэтому она и вернулась. Чтобы отдохнуть и восстановить равновесие.

Пауза. Это звучало разумно.

Шаяссараян добавил серьезно, почти без тона шутки:

— И маленькая змейка понимает: сначала храм, еда, сон, вино, мужчины из гарема… а уж потом — города, интриги и геройство.

Жрицы переглянулись.

— Молодец, — признала старшая неохотно. — Редкий случай умной мысли от существа с браслетами и кольцами на всем, на чем можно.

Он гордо расправился. Тут же получил грозный взгляд жриц и снова сложился.

Из-за ширмы донесся еще один счастливый вздох Амалаяни — и все напряжение растаяло, как масло на теплой коже.

— Ладно, — смягчились жрицы окончательно. — Раз она сейчас улыбается — живите.

— Но, если вернется снова измотанная, — грозно добавила старшая, — мы вас не убьем…

Оба нага с облегчением кивнули.

— Мы вас вылечим, — сладко договорила она. — От ревности, от глупости и от способности извиваться не туда.

Шаяссараян наклонился к Равиаяну и шепнул:

— Нам надо будет очень-очень стараться.

— Да, — спокойно кивнул удав. — И вести себя примерно.

— Маленькая змейка будет примерной, — вздохнул кобра.

Их обоих от гнева жриц спасал только один факт: за ширмой богиня смеялась и мурлыкала вслух миру, а мир уже распускался цветами.

Анандешвар

Глава 8.

Библиотека храма была похожа на огромный теплый улей, только вместо пчел тут жила мудрость, а вместо меда — свитки. В высоких окнах стояла зеленая тень лиан, аромат масел и пыль веков висели в воздухе, и каждый шорох был громче, чем следовало бы.

Равиаян устроился у низкого стола, в своей привычной удавьей собранности. Радужная чешуя внизу тела мерцала мягкими переливами, волосы — таких же оттенков — спадали на плечи. Его лицо было спокойным, медитативным. Перед ним лежала огромная книга по анатомии человека, раскрытая словно карта.

Он водил пальцем по схеме мышц.

— Вот это устает, когда она долго сидит, — бормотал он себе под нос. — Это — когда много ходит. А это — когда злится и делает вид, что не злится.

Под стол в этот момент плавно вползло нечто длинное, красивое и с неправильным количеством украшений. Шаяссараян. Он плавно, словно под медленную музыку, поднялся с пола кольцами, и наклонил к Равиаяну свое прекрасное, с изящными чертами и слишком нахальными глазами, лицо.

— Что изучаешь? — спросил он таким тоном, будто заранее подозревал скуку.

— Анатомию, — миролюбиво ответил удав. — Хочу лучше знать, как снимать напряжение. Нам предстоит долгое отсутствие. Я хочу вернуть Амалаяни не просто довольной, а в лучшем состоянии, чем она ушла.

Он перевернул страницу. Шаяссараян почтительно кивнул, посмотрел еще раз на книгу и вздохнул.

— Ты славный, — сказал он искренне. — Но это не то.

— То, — спокойно возразил Равиаян. — Надо понимать ее мышцы.

— Надо понимать ее радость, — важно объявил Шаяссараян и исчез между стеллажами.

Библиотека на какое-то время превратилась в препятствие. Высокие полки, лесенки, уступы — все стало ареной для стремительной кобры с браслетами. Где-то вверху что-то поскрипело, кто-то вздохнул, кто-то пожалел, что родился книгой.

Наконец сверху прозвучало торжественное:

— Вот она!

И Шаяссараян эффектно спустился по лестнице спиралью, прижимая к груди огромный том с красным тисненым переплетом. Он бережно опустил его на стол рядом с атласом по анатомии.

— Камасутра, — сообщил он тоном пророка. — Специальный раздел. «О любви с нагами». Там картинки. И слова. И предупреждения. И, главное, идеи.

Он открыл книгу. Страницы были сплошь плавные линии, переплетения тел, хвостов, волос, шепота. Не грубость — игра, мягкость и выдумка.

Оба нага одновременно придвинулись ближе.

— Мы это знаем, — уверенно сказал Шая, ткнув в одну позу. — Это — «если богиня устала, но все еще хочет внимания». Проверено.

— Да, — спокойно согласился Равиаян. — Работает.

Следующая страница.

Равиаян медленно наклонил голову.

— Хм.

На рисунке хвост служил третьей рукой, четвертой опорой и пятым намеком.

— Это стоит попробовать, — сказал он серьезно. — Здесь важна синхронность дыхания.

— И чтобы удавы не забывали, что они удавы, — немедленно вставил Шаяссараян. — Не все решается методом «немного сжать и подержать».

Равиаян покосился на него.

— Давление усиливает ощущения, — спокойно возразил он. — Здесь прямо так и написано.

— Здесь еще написано «ЛЕГКОЕ» крупными буквами, — Шаяссараян ткнул в текст пальцем. — А ты, когда увлечешься, становишься «немного плотнее, чем гора».

— Я контролирую себя, — возразил наг-удав.

— Ты контролируешь себя до момента счастья, — ядовито-ласково отметил Шаяссараян. — А потом становишься счастливым как дом. И дом тоже давит.

Равиаян терпеливо перевернул страницу.

— Хорошо, тогда вот это — без давления, — сказал он. — Но с элементами удуш… хм… объятий.

— Нет, — мгновенно отрезал Шаяссараян.

— Почему? — удивился удав.

Кобра расправил плечи, и на спине проступил намек на капюшон — не угрожающе, а выразительно.

— Потому что она дышит красиво, — сказал он тихо. — И я хочу, чтобы она дышала красиво всегда. И не было «ой».

— Это не «ой», это «мм», — возразил Равиаян серьезно.

— Я знаю разницу, — мрачно ответил Шаяссараян. — И это явно не «мм».

Они перевернули страницу. Теперь на изображении было что-то другое — легкие укусы, смех, волосы, плечи и подпись сбоку: «для горячих сердец и тех, у кого есть капюшоны».

Шаяссараян засветился лицом.

— Вот! — радостно прошипел он. — Это мое. Очень аккуратно, очень нежно, очень символично… и немного зубами.

— Нет, — так же быстро сказал Равиаян.

— Почему еще и это? — возмутился кобра.

— Потому что зубы — это зубы, — ровно сказал удав. — И даже если ты ядом не пользуешься, у меня сердце все равно пытается в такие моменты уйти в хвост.

— Это не укусы «съесть», — обиделся Шаяссараян. — Это укусы «я люблю тебя настолько, что не могу не отметиться».

— Метить не обязательно зубами, — философски заметил Равиаян.

— Ты душишь! — напомнил кобра.

— Осторожно! — парировал удав.

— А я кусаю осторожно! — парировал кобра в квадрате.

Пауза.

Они посмотрели друг на друга. Потом оба медленно рассмеялись.

Шаяссараян ткнул хвостом в строчку сбоку.

— Смотри, здесь написано: «Обязательно: все обсуждать заранее». Мы обсуждаем. Мы идеальные.

— Мы пугающие, — уточнил Равиаян, но улыбнулся.

Он перевернул страницу.

— А вот это… — задумчиво протянул он.

— Это «не пытайтесь повторить без тренировки», — прочитал Шаяссараян подпись и засмеялся. — Посмотри на угол изгиба. Я так смогу. Ты — нет.

— Я гибкий, — возразил удав с достоинством.

— Ты принципиальный, — отрезал кобра. — А тут нужны не принципы, а вот такие вот… — он красиво изогнулся всем корпусом, демонстративно, чуть-чуть вызывающе, — линии.

Равиаян молча оценил и, к удивлению кобры, кивнул.

Листнули дальше.

— А вот это? — спросил Равиаян.

Шаяссараян уставился. На картинке было что-то очень художественное, с переплетением рук, волос, хвостов и смеха в подписи.

Он присвистнул.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Так можно? — искренне удивился он.

— Судя по подписи, можно, — невозмутимо прочитал удав. — «Особенно рекомендуется женщинам со склонностью к командованию».

Они оба одновременно посмотрели куда-то в сторону зала, где находилась эта женщина со склонностью к командованию.

Пауза была очень выразительная.

— Попробуем, — синхронно сказали оба.

Перевернули еще.

— Это слишком, — честно сказал Равиаян. — Я так не изогнусь.

— Я — изогнусь, — мечтательно сообщил Шаяссараян. — Но после этого не смогу ползать, приблизительно до обеда.

— Она все равно не даст нам столько времени на весь процесс, — трезво заметил удав.

Дальше пошли техники с водой, волосами, пением, длинными разговорами шепотом и позами, где главное было даже не тело, а отношение.

— И вот это надо обязательно…, — сосредоточено отметил Шаяссараян. — Здесь сказано: «если женщина смеется во время процесса, значит, все сделано верно».

Они еще листали, комментировали:

— Так тоже можно?

— Это требуется вдвоем.

— Вот это у нас получится.

Наконец, Шаяссараян открыл последнюю страницу раздела про нагов, посмотрел на картинку и мечтательно вздохнул:

— А вот это я хочу попробовать прямо сегодня.

— Сначала спроси, — благоразумно напомнил Равиаян.

— Спрошу, — кивнул кобра. — Но так, чтобы она ответила «да».

И оба одновременно захлопнули книгу с видом существ, которые, возможно, только что спасли цивилизацию самым приятным способом из всех возможных.

Равиаян аккуратно положил ладонь на обложку книги про анатомию.

— Я изучаю, где у нее что болит и как это исправить, — сказал он.

Шаяссараян положил ладонь на Камасутру.

— А я — где у нее все расцветает и как это использовать.

Они встретились взглядами.

— Вместе, — произнес удав.

— Вместе, — повторил кобра.

Хвост Шаяссараяна лениво описал петлю в воздухе, и он добавил вполголоса:

— И без удушения.

— И без укусов, — вздохнул Равиаян.

— Посмотрим, — очень одинаково возразили друг другу наги.

**

Шаяссараян вполз в малый зал гарема вихрем, сверкая браслетами, с выражением «сейчас будет революция по личным причинам».

Близнецы там были одни. Вишарадж высился идеально прямо, как статуя, только опаснее.

Вишаяс лежал на боку, лениво перекатывая в пальцах какую-то золотую серьгу, как монетку с судьбой.

— Мы заняты, — сказал Вишарадж низко.

— Собой, — с удовольствием добавил Вишаяс.

— Прекрасно, — объявил Шаяссараян. — Тогда слушайте. Маленькая змейка нашел… позу.

Пауза. Очень выразительная.

Раздвоенные языки близнецов почти синхронно щелкнули.

— Какую? — спросили они вдвоем.

— Никакую, — тут же сказал Шаяссараян. — Секрет. Я просто… займусь демонстрацией лично. Сегодня ночью. Вместо вас.

Он улыбнулся так, как улыбаются люди, которые уже написали победную поэму.

Близнецы даже не ответили — просто переместились. Вишарадж — мгновенно перекрыл путь телом. Вишаяс — как вода, которая оказывается именно там, где ты ставишь ногу.

— Нет, — сказал Вишарадж.

— Очень нет, — допел Вишаяс.

— Противоядия нет, — сладко добавили они хором.

Шаяссараян изогнулся, попытался просочиться между ними, но не учел одного: черные мамбы не играют в догонялки — они играют в «ты уже лежишь».

Через миг он был прижат к стене — не грубо, но так, что тело запоминало: эти двое могут быть смертельно серьезными.

— Осторожнее, — прошипел он. — Я кобра.

— Мы знаем, — сказал Вишарадж мягко. — Поэтому держим крепко.

— Королевская кобра, — добавил Шаяссараян для ясности.

— А мы — две черные мамбы, — улыбнулся Вишаяс. — Математика не на твоей стороне.

Они переглянулись, как существа, которые давно научились разговаривать без слов.

Потом синхронно вернули взгляд на него.

— Что за поза? — одновременно.

— Не скажу, — гордо ответил он.

Нажим усилился едва заметно. Не больно. Просто напоминание, на чьей стороне преимущество.

— Скажешь, — спокойно сообщил Вишарадж.

— Или мы будем угадывать, — мечтательно сказал Вишаяс. — На тебе.

— Вы не посмеете, — прошипел Шаяссараян.

— Мы — близнецы, — объяснил Вишаяс. — Мы посмеемся и посмеем.

И вот тут кобра красиво сломался. Он глубоко выдохнул, капюшон чуть обозначился — не угрозой, а отчаянием — и начал быстро говорить:

— Хорошо, пуссстите меня без очереди. Пожалуйста. Я умоляю. Очень умоляю. Униженно. Артистично. Я маленькая змейка, маленькой змейке надо сегодня, сейчас, срочно, пока луна стоит правильно и богиня добрая и волосы у нее распущены и все такое…

Он сполз по стене ниже, сел на свернутый кольцами хвост, поднял на них глаза — сияющие, наглые и отчаянно просящие.

— Пустите меня сегодня, — выдохнул он. — Я верну вам ночь. Две ночи. Неделю ночей. Я буду должен. Вечность долга. Я даже не буду спорить, кто из вас старший. Сегодня.

Близнецы моргнули синхронно.

— Повтори, — попросил Вишаяс сладким голосом.

— Последнее, — уточнил Вишарадж.

Шаяссараян стиснул зубы:

— Сегодня… не буду спорить… кто из вас старший.

— Приятно, — кивнул Вишаяс. — Неправдоподобно, но приятно.

Они даже начали спорить поверх него:

— Я старший, я спрашиваю первым, — сказал Вишарадж.

— Ты младший, ты просто врешь первым, — возразил Вишаяс.

— Я вылупился раньше! — твердо.

— Ты вывалился, потому что я тебя вытолкнул, — сладко.

— Мы отвлеклись, — напомнил Шаяссараян осторожно.

Две пары глаз одновременно вернулись на него.

— Поза, — сказал Вишарадж.

— Подробно, — сказал Вишаяс.

— С приложением рисунка, — добавили они хором.

Он продержался ровно три секунды героизма.

— Там… — вздох. — Много работы для хвоста.

Два языка щелкнули от восторга.

— Еще, — потребовали близнецы.

— И… изгиб. Сильный. Такой, что обычные люди… не согнутся.

— Сгибаются наги, — благоговейно сказал Вишаяс.

— Сгибаются боги и наги, — поправил Вишарадж.

— И… — Шаяссараян закатил глаза к потолку. — Есть элементы удержания. Но не удушение. Это я Равиаяну не отдам.

— Оооо, — протянул Вишаяс. — Давай дальше.

— И кусать можно, — ядовито добавил Шаяссараян. — Легко. Без яда. Красиво. Символически. Я это тоже отбираю.

Близнецы резко переглянулись.

— Нам нравится, — признал Вишарадж.

— Нам очень нравится, — развил мысль Вишаяс.

Они отпустили его. Но не полностью — как две ленты яда, сохраняя контакт.

— Хорошо, — сказал Вишарадж. — Очередь остается за нами. Поза — тоже.

— Мы все испробуем, — пообещал Вишаяс. — Ради науки. Ради богини. Ради эстетики.

— А потом, — заключили они безумно, — мы дадим тебе отзыв.

— Подробный, — добавил Вишаяс.

— Со сравнением, — добавил Вишарадж.

— И цитатами, — счастливо закончили оба.

Шаяссараян застыл.

— Вы… расскажете, что она сказала? — осторожно уточнил он.

Они синхронно кивнули.

— Каждое слово, — пообещал Вишарадж.

— Особенно стоны, — мечтательно протянул Вишаяс.

— Вы чудовища, — искренне сказал он. — Я вас ненавижу.

— Мы семья, — мягко ответили они.

Вишаяс подмигнул:

— И старший брат…

— Это я, — мгновенно сказал Вишарадж.

— …разрешает тебе жить, — договорил Вишаяс.

Шаяссараян гордо поднял голову, сделал вид, что уходит победителем, и только в дверях тихо, зло и нежно прошептал:

— Ладно. Но маленькая змейка все равно попробует ...

Из комнаты ответило синхронное:

— Попробуешь — и будешь читать свои стихи ковру.

Ковер дрогнул. Ковер был согласен.

Дверь захлопнулась. Близнецы переглянулись.

— Он все равно попытается, — констатировал Вишаяс.

— Да, — кивнул Вишарадж. — Поэтому запрем три двери и одну стену.

И продолжили готовиться к ночи с богиней — совершенно спокойные, абсолютно довольные и немножко сияющие от победы в важнейшем соревновании вселенной: кто сегодня по расписанию.

Братья Вишаяс и Вишарадж

Глава 9.

В кабинете снова было зелено от лиан и бело от утреннего света. На столе — целая гора свитков. Мир решил, что его проблемы невозможно откладывать, если рядом есть воплощение богини.

Амалаяни была спокойна, расслаблена и… удивленно-довольна жизнью. Вишаяс с Вишараджем оставили послевкусие триумфа и легкой мышечной боли там, где положено, и еще — философский вопрос: «как они это вообще провернули».

Она потянулась, взяла очередной свиток, вздохнула:

— «Сделай так, чтобы сосед перестал играть на барабане по ночам…» — прочитала. — А вот это — серьезная просьба. Здесь может быть кровь…

Она уже тянулась к следующему, когда дверь тихо приоткрылась. Очень тихо. Подозрительно тихо. В комнату вползло вдохновение с браслетами, серьгами и видом «я почти законопослушен».

— Я прикажу тебя не впускать, — сказала Амалаяни, не поднимая взгляда. — Еще раз. Строгим голосом. Со спецэффектами.

— Я уже внутри, — мягко сообщил Шаяссараян. — Значит, приказывать поздно. Надо смириться и восхищаться

Он изящно распластался вдоль ее кресла, потом полукольцом, потом вторым, намеренно создавая ощущение, что он везде и мешает не физически, а концептуально.

— Я работаю, — напомнила Амалаяни. — Я очень занята. Я прямо сейчас решаю судьбы, создаю урожаи и кое-кого с барабаном.

— Я не мешаю, — умильно прошептал он. — Я просто буду лежать здесь, смотреть на тебя и тихо любить.

Наг положил подбородок ей на колени, посмотрел снизу вверх. Этот взгляд можно было выдавать в храме как особо сильное благословение.

— Шаяссараян, — строго сказала богиня. — Уйди

— Нет, — также строго сказал он. — Я — декоративный и беззвучный. Я сегодня только любуюсь. Маленькая змейка — статуя восхищения.

Он замер. Реально замер. Даже язык не шевелился — почти не шевелился.

Минуту Шаяссараян держался героически. На второй минуте он аккуратно тронул женское запястье пальцами. На третьей минуте его хвост тихо, как извинение, коснулся ее щиколотки.

— Ты мешаешь, — медленно произнесла Амалаяни

— Я дышу, — оправдался он. — Очень уважительно дышу. В твой адрес. Чуть-чуть.

Она посмотрела на него из-под ресниц:

— Я сказала: не мешать.

— И я не мешаю, — очень искренне ответил он. — Смотри: я не разговариваю, не пою, не шиплю стихами, не строю сцен, не кусаю министров и не предлагаю спасти мир через поцелуи. Я просто лежу рядом с совершенством и становлюсь лучше, как личность.

Пауза

— Хвост, — сказала она

— Что хвост? — невинно поинтересовался он

— Убери его с моего колена

Он медленно убрал. Очень обиделся, - всем телом.

Свиток вспыхнул и лег в ее ладони. Она наклонилась, чтобы прочитать, и в этот момент кожу на шее легко тронул холодный кончик раздвоенного языка.

— Я только любуюсь, — прошептал наг. — Языком тоже можно любоваться. Это научно доказано.

Амалаяни накрыла его лоб пальцами, сделав это не нежно или грубо, а властно.

— Шаяссараян…

— Д-да?..

— Я работаю

Он вздохнул. Трагично. Всей своей длинной судьбой.

— Хорошо, — смиренно сказал он. — Я буду абсолютно тих. Как скандал до начала. Как песня без звука. Как ревнивый поэт под кроватью — гипотетически, конечно…

Он обвился вокруг ножек кресла и добавил почти беззвучно:

— Я просто хочу быть рядом. После ночи без меня у тебя должен быть… баланс.

Она хмыкнула, но свиток дочитала до конца, другой, третий… А он лежал. Теплый. Слишком близкий. Периодически забывающий, что «не мешать» включает в себя и запрет осторожных прикосновений кончиков пальцев к щиколотке, даже если надо просто проверить, на месте ли счастье.

Шаяссараян продержался еще полминуты героической тишины. Потом не выдержал. Он приподнял голову, посмотрел на нее снизу вверх, как кот, который делает вид, что не украл сметану, и очень невинным шепотом спросил:

— И… кхм… как прошла ночь?

Богиня не подняла глаз от свитка.

— Хорошо, — спокойно ответила она. — Насыщенно. Познавательно. Местами неожиданно.

Он заметно оживился, изобразил хвостом маленький радостный узелок.

— Они… справились? — тоном специалиста, оценивающего конкурентов. — Не умерли? Не переломались? Ты… довольна?

Амалаяни переложила свиток, взяла следующий.

— Никто не умер, — задумчиво произнесла она. — Напротив — некоторые жили очень выразительно.

Пауза. Наг-кобра уже вибрировал.

— И что… — он сделал вид, что ищет нужное слово в академическом словаре. — Что сказала богиня… внутри тебя… по итогу?

Она наконец посмотрела на него. Просто посмотрела. Он тут же сделал вид, что спрашивал исключительно о духовных практиках и погоде.

— Шаяссараян, — медленно сказала Амалаяни, — ты хочешь услышать краткий отчет, сравнительный анализ, перечисление поз или просто слово «да»?

— Да! — выпалил он слишком быстро, потом спохватился. — То есть… я хотел сказать… научный интерес… чистая теория… статистика счастья…

Она улыбнулась.

— Да.

Он замер. Потом расплылся, как змея, которой показали личный рай.

— Очень «да»? — осторожно уточнил наг.

— Достаточно «да», чтобы я сегодня не взорвала трех губернаторов, — ответила богиня. — И чтобы дождь пошел правильно.

Он вздохнул с глубокой, театральной завистью.

— Маленькая змейка… опоздал на подвиг ночи, — трагически шепнул он. — И все-таки… что они делали такого, чего не делаю я?

Амалаяни вернулась к свиткам, но ответила.

— Слушались.

Он получил удар по гордости. Без боли, но метко.

— Я… могу тоже, — быстро сказал он. — Теоретически. Временно. С перерывами. Иногда…

Хвост сам собой снова лег ей на щиколотку.

— И… — почти шепотом, почти на ухо, осторожным языком касаясь воздуха, — богиня… она… много… улыбалась?

Амалаяни не ответила. Она просто провела пальцами по его волосам — медленно, как проводят по любимой книге, и вернулась к свитку. Он понял ответ без слов. И стал лежать еще ближе, еще тише, еще послушнее… на целые полторы минуты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наг несколько раз тихо и тяжело вздохнул и, наконец, не выдержал:

— Старшая жрица меня не любит, — трагически сообщил Шаяссараян. — Совсем. Гонит маленькую змейку на край расписания. В самый хвост. Я всегда «потом», «после дождя», «как время найдется», «как коровы перестанут мычать» …

Он вопросительно посмотрел на Амалаяни снизу вверх.

— Она абсолютно права, — задумчиво сказала она, просматривая свиток.

Он замер как пораженный молнией.

— Ч-что?

— Девикашри - профессионал, — спокойно пояснила богиня. Ей виднее… Это организационный вопрос, а ты его разрушаешь.

Он обиженно собрался кольцами:

— Маленькая змейка несет радость. За радость нельзя наказывать

— За хаос — можно, — отрезала Амалаяни и переложила очередной свиток в стопку «разберусь лично, но потом»

Шаяссараян немного подумал, потом расправил плечи: видно было, как внутри созрела новая хитрость.

— Тогда… компромисс, — прошептал он. — Я не буду вмешиваться в расписание. Не буду требовать ночей. Не буду кусаться из ревности и читать трагедии в потолок.

— Уже звучит сомнительно, — заметила Амалаяни.

— Я просто… буду присутствовать, — продолжил он невинным голосом. — Сидеть где-нибудь красиво, как элемент интерьера с характером. Петь. Играть. Улучшать атмосферу. Чтобы все чувствовали себя расслабленно и вдохновенно

— Присутствовать где? — прищурилась она.

— При твоем общении с гаремом, — без тени стыда ответил он. — Тихо. В углу. Музыкально. Художественно. Декоративно-духовно.

Он мгновенно вытащил из-за спины то, что там совершенно точно не помещалось: тонкий изогнутый струнный инструмент с резной змеиной головой на грифе.

— Вот! — гордо сказал он. — Я буду играть на шешавине…

Он провел по струнам — звук получился бархатный, тянущийся, как шепот по воде.

— Специальный инструмент маленькой змейки, — сообщил он. — Лечит настроение, вызывает вдохновение, ускоряет луну и уравнивает дыхание. Я буду сидеть тихо, играть на шешавине и петь что-нибудь… целомудренное, но с подсказками.

Она приподняла бровь:

— Ты представляешь, как наг или человек будут себя вести, если ты будешь «просто присутствовать»?

Он сиял:

— Да!

— И все равно предлагаешь?

— Да.

Он поднялся во всю длину, завис над богиней, затем наклонился так близко, что коснулся ее плеча волосами:

— Я никому не помешаю. Я буду как фон. Как теплый ветер. Как хорошая идея на заднем плане. Только песни, музыка и немножко вдохновения…

— Нет, — сказала Амалаяни коротко и окончательно.

Шаяссараян вздохнул, как трагедия на три акта, бережно отложил шешавин в сторону, опустился вниз, лег на живот. Длина хвоста смиренно улеглась полукольцами у ее ног — «маленькая змейка будет тихой, как пророчество, которое нельзя произносить». Какое-то время просто лежал, молча. Очень молча. Подозрительно молча. Потом чуть придвинулся. Еще чуть. Еще… и оказался под столом, там, где начинались ее ступни.

Сначала он смотрел. По-змеиному — не глазами даже, а всем телом: неподвижно, сосредоточенно, внимательно, как будто перед ним был новый вид артефакта, найденный в глубине храма.

Потом язык мягко щелкнул. Раз — коротко. Два — чуть дольше. Три — уже осмысленно.

Он водил раздвоенным кончиком, как настоящая змея:

не облизывая, а собирая информацию

касаясь самым краешком

проверяя тепло, влажность, запахи, настроение воздуха вокруг кожи

Язык касался — исчезал — возвращался, едва-едва проводя по дуге стопы, по краю пятки, как будто составлял невидимую карту.

Затем наг моргнул медленно и серьезно, как ученый. И перешел ко второму этапу — рассматриванию. Пальцы ног для него вдруг стали чем-то важным и новым: он повернул ее ступню чуть на бок, чуть ближе к свету, как редкий камень, в котором ищут узор, проследил взглядом линии, впадинки, мягкие изгибы, задерживаясь там, где ей было щекотно — и радовался этому знанию, как открытию.

— Шаяссараян, — предупредила Амалаяни без угрозы.

— Я только изучаю, — очень серьезно прошептал он. — Научный интерес маленькой змейки. Никакого хаоса. Тишина и фундаментальные исследования.

Он осторожно взял ее ступню в ладони — так, словно держал что-то хрупкое и бесконечно важное — и перешел к третьему этапу: ощупыванию.

Змеи делают это телом — и он делал так же:

кончиками пальцев

теплой внутренней стороной ладони

иногда — мягким касанием хвоста, будто сверялся с собственной чешуей

Он исследовал:

где кожа теплее

где прохладнее

где мышцы вздрагивают от легкого прикосновения

где хочется задержаться подольше

Иногда язык снова коротко щелкал — автоматически, как у всех змей, когда они сосредоточены; он «пробовал воздух» рядом с ее кожей, и это выглядело так серьезно, что хотелось выдавать ему табличку «идет эксперимент».

Амалаяни улыбалась краем губ. Работа шла идеально: свитки открывались, читались, решались; караваны дождей уходили туда, куда нужно; чьи-то брачные ссоры исцелились одним движением ее пальцев.

А внизу у кресла маленькая змейка — длиной в три метра уверенной кобры — лежал тихо-тихо… и был полностью поглощен великим делом: узнаванием ее ступней, как если бы видел их впервые в жизни.

И это был редкий момент гармонии: мир присылал свитки, богиня работала, а наг-кобра изучал счастье на ощупь, как ему и положено — с уважением, серьезностью и чуть-чуть восторженным шипением.

Закончив свое великое научное исследование, Шаяссараян замер на пару секунд — как будто делал выводы для трудов по теории счастья. Потом плавно перекатился на спину. Это был целый ритуал для кобры такой длины: сначала плечи, потом изгиб, потом хвост мягко сложился кольцами, чтобы было удобно именно так, как удобно только ему.

Осторожно, двумя ладонями, он поднял ее ступни и устроил их себе на груди — там, где у людей бьется сердце, а у нагов бьется все сразу. Накрыл их ладонями. Не жадно. Не игриво. А так, как накрывают что-то дорогое от ветра. Вздохнул. Сбросил остатки гордости и ревнивых мыслей. Закрыл глаза.

И через мгновение Шаяссараян уже спал — ровно, спокойно, с видом существа, которое наконец нашло идеальную позу мироустройства: богиня работает, мир чинится, а у него на груди — ее теплые ступни.

Изредка хвост шевелился — не от беспокойства, а снился ему, видимо, особенно удачный сон, где он герой, поэт, великий искатель поз и, конечно же, подушка судьбы для ног любимой богини.

**

А в это время…

В глубине подземного зала, где стены отливали мерцающей чешуей древних мозаик, тихо колыхалась вода подземного озера. Свет светляков ложился на гладь, как россыпь холодных звезд.

Найяссари поднялась из полумрака, как медленный мираж — гибкая, спокойная, очень уверенная в собственной красоте и результате. На ее спине мерцал орнамент кобры, расплывающийся и собирающийся вместе с дыханием.

Ссараван ждал. Высокий, тяжелый, грациозный, он опирался ладонями о край каменного помоста. Взгляд — острый, зеленый, как джунгли перед грозой.

— Ты опоздала, — сказал он жестко.

— Я была занята, — мягко ответила Найяссари, и в ее голосе звенела струна довольства. — Все идет по плану.

Он слегка наклонил голову.

— Говори.

Она приблизилась, не спеша — так, как приближается змея к добыче, вежливо давая возможность осознать неизбежность.

— Амараян… податлив, — прошептала она. — Достаточно обижен, чтобы слушать. Достаточно тщеславен, чтобы верить. И достаточно… увлечен, чтобы не задавать опасных вопросов

Уголок его губ дрогнул.

— Увлечен тобой.

— Он - инструмент, — отозвалась она лениво. — Как музыка. Как яд. Ничего личного

Он усмехнулся, чуть с горечью:

— Все, что касается тебя, всегда немного личное.

Она положила ладонь ему на плечо, провела ногтями по коже — легко, обещающе:

— Ревнуешь?

— Наблюдаю, — ответил он, но пальцы на краю помоста сжались сильнее. — Мир двигается, когда ты улыбаешься. И иногда я хотел бы, чтобы ты улыбалась только мне, а не планам.

Она приблизилась еще, их лица оказались рядом.

— Планы двигают мир, — шепнула Найяссари. — А ты двигаешь меня.

Он рассмеялся коротко, низко — и смех перешел в шипение удовольствия, когда она провела ладонью по его шее, к ключицам. Она говорила тихо, почти касаясь губами его кожи:

— Яйцо — пусто. Но видят мою метку. Значит, верят. Значит, страх растет. Люди и наги уже тянутся к конфликту. Еще немного — и равновесие качнется так, как нам нужно

— А Лалитая? — спросил он, глядя в ее глаза. — Она почуяла?

— Она всегда чует, — мягко ответила Найяссари. — Но пока занята. Свитками. Сомнениями. И своим… аватаром.

Его рука легла ей на талию, притянула ближе.

— Тогда говори, — прошептал Ссараван, — что именно идет по плану, еще раз. Мне нравится это слышать из твоих уст.

Она скользнула вокруг него, очертив его корпус плавным кольцом, так близко, что воздух между ними стал теплым и плотным.

— Война еще не началась, — сказала она ласково. — Но уже дышит. И это — наш выдох.

Он поймал ее взгляд — горячий, гордый, опасный — и больше не стал держаться за слова.

Их движения стали медленнее и ближе; пальцы нашли кожу, волосы, знакомые линии. Она выгнулась к нему — без поспешности, как богиня, принимающая подношение, и как женщина, получающая желаемое. Его ревность растворялась в ее смехе и шепоте у самого уха.

Тени на стенах переплетались, словно повторяя их силуэты, вода внизу тихо дрогнула, будто от слишком близкого грома, и светляки закружились плотнее, скрывая подробности, оставляя только дыхание, шипение и шелест скользящих объятий божественной пары…

Ссараван

Глава 10.

В большом зале храма горели лампы, пахло сандалом и сладкими фруктами. Все сидели полукругом — люди, наги, жрицы, охрана. Было то редкое состояние тишины, когда каждый вроде бы молчит, но при этом что-то шумно думает.

Амалаяни сидела на возвышении — спокойная, собранная и явно выспавшаяся. Гарем это заметил и мысленно поблагодарил техники из Камасутры и дисциплину графика.

Она повернулась к Девикашри:

— Итак. Я могу считать себя полностью восстановившейся?

Старшая жрица сложила ладони, наклонила голову:

— Да. Тело — в порядке. Дух — ясен. Настроение — стабильно высокое. Климат реагирует положительно. Но на будущее…

Она бросила короткий холодный взгляд в сторону двух конкретных нагов и одного очень конкретного.

— Я бы рекомендовала… благоразумную ротацию спутников.

— Кого именно? — мягко спросила Амалаяни, хотя уже знала.

— Например, близнецов, — предложила Девикашри. — Выносливы. Быстры. Организованны. Дисциплинированы. Не спорят с расписанием.

Вишарадж и Вишаяс синхронно распрямились, как две черные молнии, которым дали слово.

— Мы согласны, — сказал Вишарадж с идеальной вежливостью.

— Даже очень согласны, — добавил Вишаяс с улыбкой, в которой было слишком много зубов.

— И старший из нас…

— Это я, — автоматически сказал второй.

Шаяссараян взорвался шипением, как паровой чайник из золота.

— Никакие мамбы никуда не поедут! — сообщил он. — Маленькая змейка — ее официальный источник вдохновения, хаоса и хорошей погоды!

— Официальный источник проблем, — с достоинством уточнила Девикашри.

Равиаян слегка улыбнулся и поправил браслет на руке:

— Спокойней, Шаяссараян.

— Я спокоен! — зашипел тот так, что лампы дрогнули. — Я спокоен как… как горная река!

Вишаяс лениво наклонил голову:

— Мы, между прочим, дисциплинированные.

— И не путаемся под ногами, — добавил Вишарадж.

— И не жалуемся, что нас «не любят по расписанию».

Шаяссараян выгнул плечи, капюшон чуть-чуть обозначился:

— Вас не любят, потому что вы занудные! Вы — два черных регламента в чешуе!

— Зато стабильны, — невозмутимо ответил Вишарадж.

— И укладываемся в график, — мечтательно добавил Вишаяс.

Равиаян тихо рассмеялся:

— Они правы в одном: в дороге нужны те, кто не устроит концерт, спор, дуэль взглядов и драму с перебором эпитетов.

— Предатель, — прошипел Шаяссараян. — Я же тебя почти уважал!

— Я тебя тоже, — мягко ответил Равиаян. — Но иногда тебя хочется засунуть в корзину с крышкой и там оставить.

Амалаяни подняла руку, тишина легла мгновенно.

— Хорошо, — сказала она. — Этот вопрос мы еще обсудим. Девикашри, спасибо. Дальше: кто знает Нагараджапуру? Город большой. Мне нужно понимать, где лучше остановиться, где рынок редкостей, где все интересное.

Шевельнулась огромная тень. Варукшем — начальник стражи — выполз чуть вперед. Солнечные отблески на его сетчатой чешуе отливали зеленым и бронзовым.

— Я знаю этот город, — сказал он низко. — В молодости бывал с охраной. Там всегда можно купить что-нибудь на окраине или ближе к реке. Вам нужен небольшой дворец, Амалаяни. Чтобы разместить часть гарема, штат слуг и достойную охрану.

— Небольшой? — подозрительно уточнил Шаяссараян. — То есть с садом, фонтанами, сценой для поэзии и залом для репетиций?

— С толстыми стенами, — невозмутимо поправил Варукшем.

Он продолжил:

— Рынок диковинок — у восточных ворот. Там все: яды, редкие ткани, зачарованные вещи, странные книги, яйцеклады… все, что не стоит покупать, и все, что обязательно захочется приобрести.

— Меня вдохновляет, — шепнул Шаяссараян на ухо Амалаяни.

— Всем этим управляет маха-нагарик Самудра Вирья, — добавил Варукшем. — Он красив. Очень осторожен. Очень опасен. И все редкости стекаются к нему — добровольно или нет

Шаяссараян чуть приподнял голову. На секунду — настоящая ревность. Настоящая, не театральная.

— Крааа-сиии-в? — растянул он слово. — Это сейчас было необходимо уточнять?

— Необходимо, — сказал Варукшем спокойно. — Потому что такие люди всегда что-то замышляют.

— Он хитер, — добавила Девикашри. — Манипулятор. Вежлив. Вежливость его — оружие.

— И, — медленно сказала Амалаяни, — именно он знает, откуда потекла цепочка редкостей, краж и слухов?

— Да, — синхронно ответили старшая жрица и начальник стражи.

Шаяссараян свернулся в клубок, зрачки стали тонкими:

— Маленькая змейка его не любит заранее. Профилактически. Особенно если он слишком красив и слишком вежлив.

Вишаяс улыбнулся:

— Ревнуешь?

— Наблюдаю, — процедил Шаяссараян. — Очень остро наблюдаю.

Братья переглянулись и одновременно ядовито улыбнулись.

Амалаяни некоторое время молчала — тот самый опасно-спокойный вариант молчания, от которого даже лампы начинали гореть аккуратнее.

Потом кивнула:

— Хорошо. Решение такое.

В зале шевельнулись сразу все.

— Дворец покупаем, — сказала она. — Варукшем, отберешь надежных людей. Купите хороший. На твой вкус. Чтобы был простор, тихий сад, место для охраны и… — взгляд скользнул в сторону гарема, — приличное количество комнат.

Варукшем поклонился:

— Будет сделано.

Шаяссараян мгновенно ожил:

— И сцена! — поднял палец. — Большая сцена, с колоннами и драпировками! И зал для поэзии! И отдельную террасу для уединенных разговоров под луной!

— И отдельный подвал для изоляции поэтов, — негромко добавила Девикашри.

— И бассейн! — продолжал вдохновляться наг. — И комнату зеркал! И гардероб для вдохновений!

— Варукшем, — мягко сказала Амалаяни, не глядя на Шаяссараяна, — сделай так, как ты считаешь нужным.

— Понял, — ответил капитан стражи с легким оттенком мстительного спокойствия.

— И еще, — добавила она. — Набери охрану, лучше из нагов, лично тебе известных. Тех, кто умеет не разговаривать с проблемами, а решать их.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Варукшем широко, во всю змеиную пасть, улыбнулся. Деревьям за окнами стало как-то не по себе.

— После приобретения дворца выезжаем, — продолжила Амалаяни. — На слонах.

В зале прокатилось довольное «ооо».

— Варукшем — выделишь стражу сопровождения. Девикашри — младших жриц, служанок. И людей, и нагинь.

— Уже выбираю, — коротко кивнула жрица. — Самых благоразумных.

— И самых красивых, — мечтательно вставил Шаяссараян.

— Нет, — одновременно сказали Девикашри и Варукшем.

— Из гарема со мной идут, — начала перечислять Амалаяни,

— …Равиаян…

Удав спокойно склонил голову.

— Вишарадж и Вишаяс…

Близнецы синхронно засияли.

— Возражаю! — вскрикнул Шаяссараян сразу, как выстрел.

— На что именно? — спокойно спросила она.

— На… все! — он закрутился вокруг своей оси. — Почему мамбы едут? Маленькая змейка ревнует стратегически!

— Потому что они дисциплинированы, — сказала Девикашри.

— Потому что быстры, — добавил Варукшем.

— Потому что красивые, — добавил Вишаяс.

— Потому что старший из нас… — начал Вишарадж.

— Младший, — автоматически уточнил брат.

Шаяссараян вскинул подбородок:

— Я тоже опасен! Я тоже ядовит! А еще я талантлив и блистаю! Этого мало?

— Этого… местами слишком много, — сказала Амалаяни. — Но ты, так и быть, тоже едешь.

Он замер. Секунду. Две. Потом осторожно:

— Правда?

— Да, — кивнула она. — Но без спектаклей.

— Я — сама сдержанность, — серьезно сказал он и уже через миг шепнул очень громким шепотом: — Мамбы поедут сзади!

— Мамбы поедут там, где я скажу, — отрезала Девикашри, не моргнув.

Близнецы синхронно счастливо улыбнулись Шаяссараяну.

Амалаяни сменила тон, голос стал мягким и теплым:

— Анандешвар остается в храме

.

И готовится к моему возвращению.

Воздух сразу понял, о чем речь. Анандешвар выступил вперед — красивый, гибкий, уверенный, как человек, который знает и свои руки, и свои таланты, и отзывчивость богов на правильные действия.

Он улыбнулся ей:

— Я буду ждать тебя, госпожа. В лучшей форме. Еще лучше, чем раньше.

Шаяссараян зашипел ровно на полтона ниже смертельного:

— Опять этот человек будет работать телом и наглостью…

— Он будет тренироваться, — сухо пояснила Девикашри. — Масла, дыхание, выносливость, новые позы, теория и практика. Он — лучший из любовников. Он обязан соответствовать.

— Прекрасно, — буднично сказала Амалаяни, как будто обсуждала погоду. — Это его священная обязанность.

Снаружи внезапно стало солнечно.

— Вопросы есть? — спросила она.

— Есть, — поднял руку Шаяссараян. — Если маха-нагарик Самудра Вирья слишком красиво посмотрит на тебя…

— Да? — приподняла бровь Амалаяни.

— Я стану чудовищно невежливым, — пообещал он мрачно.

А потом жрицы пошли давать распоряжения. Охрана — сверяться со списками. Близнецы-мамбы отправились собираться, продолжая спорить, кто старший, даже шипели по очереди, чтобы было убедительнее.

А у дверей сошлись двое: Анандешвар и Шаяссараян. Они остановились друг против друга. Анандешвар спокойно и насмешливо улыбался. Что было слишком для кобры с нервами.

— Ты останешься, — сказал Шаяссараян с видом обвинителя. — Тут. В тепле. В ароматах масел. На мягких подушках.

— Да, — согласился Анандешвар. — Мне предстоит потом много работать.

— Работать, — передразнил кобра. — О, да. Маленькая змейка знает, как ты «работаешь».

Анандешвар наклонил голову:

— Зато после меня она очень довольная. Климат стабилен. Дожди правильные. Скот здоров, урожаи богатые.

Это было ударом ниже капюшона.

— Я… — Шаяссараян зашипел. — Я тоже стараюсь!

— Ты капризничаешь и действуешь на нервы, — уверенно отметил Анандешвар. — Это не работа.

Кобра расправил плечи, капюшон обозначился тенью:

— Запомни, человек. Она любит меня.

— Я это знаю, — кивнул Анандешвар. — Как и весь свой гарем. Всех нас, одинаково.

Оба замолчали. Капелька напряжения повисла в воздухе так красиво, что даже статуи оглянулись бы на них, если бы могли.

Потом Анандешвар прошел мимо, почти коснувшись плечом собеседника. Шаяссараян не отодвинулся. Только язык щелкнул — быстро, нервно, ревниво. И громко сказал в спину сопернику:

— И все равно, именно я поеду с ней.

— Я знаю, — ответил Анандешвар, даже не обернувшись. — И буду ждать ее здесь, наготове.

Он сказал это с уверенностью человека, который точно знает, что умеет делать свое дело лучше всех. И это бесило нага-кобру больше всего.

Глава 11.

Тяжелая, уверенная волна чешуи прошла по полу — Варукшем подплыл ближе, останавливаясь так, что одной своей массой создавал ощущение стены. Он не торопился никогда: большие змеи умеют не торопиться особенно выразительно. Перед ним буквой «S» поднялся Равиаян — ровно и медленно, как поднимается змея, решившая не угрожать, а просто быть.

— Равиаян, — негромко произнес Варукшем.

— Я здесь, капитан, — спокойно ответил удав.

— Ты — не только песня, — сказал Варукшем. — И не только любовник на подушках. Ты — воин.

Он подполз еще ближе, так что их хвосты на миг соприкоснулись чешуей.

— Я назначаю тебя личным телохранителем Амалаяни. Она об этом знать не обязана. Твоя задача — быть рядом всегда. Днем, ночью, на земле, на слоне, в воде и в любой глупости, в которую она решит ввязаться.

Равиаян согласно кивнул:

— Принято.

— Не геройствуй, — добавил Варукшем. — Думай. Сначала думай — потом удушай.

Удав едва заметно улыбнулся глазами:

— Понял.

Варукшем сделал медленный круг хвостом по полу — змеям не нужно стучать кулаком по столу, у них свои способы.

— Второе. Три дня до отъезда ты проводишь в женской половине храма.

— Полностью? — уточнил Равиаян терпеливо.

— Полностью, — кивнул капитан. — Чтобы потом никаких незнакомок по дороге и философии под звездами. Ни «просто вышел подышать», ни «там на меня посмотрела симпатичная нагиня».

Пауза.

— Всю поездку ты должен быть… — Варукшем подбирал слова, — расслаблен, невозмутим и спокоен как йог. Ты меня понял.

— Понял, — все тем же мягким голосом подтвердил Равиаян.

Варукшем наклонился ближе:

— И, если я узнаю, что за эти три дня ты порадовал меньше десяти нагинь, у тебя по возвращении будут очень серьезные проблемы. Со мной. И тренировочным оружием.

Где-то в глубине покоев раздалось радостное шипящее хихиканье.

Капитан стал серьезен по-настоящему.

— И третье. Амалаяни не берет с собой мужчин гарема. Это делает ее уязвимой для… красивых ошибок.

Имя не понадобилось. Но он все-таки произнес его:

— Самудра Вирья.

Равиаян на долю секунды нахмурился.

— Он - красив, умен, мягок голосом и умеет смотреть так, что даже наги-питоны задумываются не о тактике, а о жасмине. — сказал Варукшем. — Ты понимаешь, о чем я.

— Понимаю, — коротко ответил удав.

— Ты не оставляешь их наедине, — отчеканил капитан. — Ни под предлогами беседы, ни прогулки по саду, ни «посмотреть лунный свет на воде». Если он рядом — рядом и ты. Всегда.

— Да, — сказал Равиаян. — Я буду там.

Варукшем посмотрел на него долго — так смотрят только крупные хищники и командиры.

Потом кивнул:

— Я не прошу ревновать. Я прошу беречь.

Равиаян мягко улыбнулся — коротко, но так, что это выглядело как обещание:

— У меня получится и то, и другое.

Варукшем медленно развернулся и поплыл по залу, тяжелое мощное тело легко скользило по камню.

На полпути он обернулся:

— Три дня. Десять нагинь — минимум. Они уже готовятся. Не подведи храм.

Из глубины покоев опять донесся восторженный визг и характерное радостное шипение.

Равиаян рассмеялся:

— Буду стараться.

Его хвост энергично чертил на полу храма узоры, очень красивые и уверенные, ведь ему доверили самое важное.

**

В комнате пахло сандалом и теплым камнем, стены слушали так внимательно, что казались живыми. Девикашри сидела прямо, как обычно — будто у нее в позвоночнике была установлена пружина. Перед ней полулежали братья-близнецы — две черные мамбы, одинаково гибкие и опасные, но с разными оттенками улыбки.

Девикашри сложила ладони:

— Итак, Вишарадж, Вишаяс. У вас есть обязанности.

Оба синхронно склонили головы.

— Я старший, обязанности сначала на мне, — мягко сказал Вишарадж.

— Ты старший только в своих снах, — невинно заметил Вишаяс. — Обязанности делим справедливо.

— Обязанности, — напомнила Девикашри тем голосом, который отрезает словесные петли. — Первое. Вы следите за тем, чтобы Амалаяни спала достаточно. Не «как богиня справится», а действительно достаточно. Нет лишних ночных бдений. Нет «мы только поговорим». Нет «мы только немного помедитируем до рассвета».

— Поняли, — сказали братья наги одновременно.

— Второе. Питание. Вы контролируете, чтобы она ела вовремя и вкусно. Слуги иногда теряются перед божеством. Вы — нет. Организовали — проверили — убедились. Если что-то не так — нашли виноватого, но без смертельных укусов.

Два раздвоенных языка щелкнули синхронно: «Постараемся».

— Третье. Вы руководите слугами на месте. Спокойно, четко, без драм. Если кто-то начнет путаться — вы распутаете. Если кто-то начнет восхищаться слишком громко — вы объясните, что тише тоже можно.

— Я объясню, — сказал Вишарадж.

— А я убедительно, — добавил Вишаяс.

— Лишь бы эффективно, — отрезала Девикашри.

Она на секунду улыбнулась — легкой, значительной улыбкой женщины, которая в курсе всего, но не обязана рассказывать детали.

— Четвертое. Дважды в день вы предлагаете свои услуги. Без навязчивости. Без фанфар. С уважением к ее настроению.

Близнецы кивнули серьезно.

— Позы… — Девикашри чуть подняла бровь, — чередовать. Чтобы ей не было скучно. Чтобы ей было комфортно. Чтобы после было светлее на небе и мягче погода.

— Мы подготовились, — с достоинством сообщил Вишаяс.

— Мы много читали, — добавил Вишарадж.

— Особенно иллюстрации, — мечтательно подвел итог брат.

Девикашри кашлянула так, что благовония сразу стали вести себя приличнее. Легкая улыбка на ее лице исчезла.

— И последнее. Самудра Вирья.

Имена умеют менять воздух. Это — умело.

— Он обаятелен, — сказала Девикашри. — Он привык, что на него смотрят. Он привык побеждать разговором, улыбкой и тем самым «случайным прикосновением».

Близнецы синхронно сузили глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Амалаяни не берет с собой мужчин гарема. Это делает ее уязвимой не физически — эмоционально.

Она склонилась вперед:

— Вы не оставляете их наедине ни при каких обстоятельствах. Ни «на минуту», ни «только переговорить», ни «нам нужны сад, луна и философия». Если он рядом — рядом и вы. Оба. Или хотя бы один из вас.

— А если он попытается очаровать? — мягко спросил Вишаяс.

— Улыбнуться, кивнуть… и аккуратно вмешаться, — спокойно ответила Девикашри. — Вы — не драка. Вы — присутствие. Испорченная романтическая пауза — сильнее удара.

Близнецы переглянулись, одинаково опасные и одинаково довольные задачей.

— Мы будем рядом, — сказал Вишарадж.

— И она не останется одна с ним, — добавил Вишаяс.

— Никогда, — подвели итог они вместе.

Девикашри удовлетворенно кивнула.

— Вот и хорошо. А теперь идите. У вас впереди дорога, обязанности… и, — уголок ее губ дрогнул, — расписание.

— Я первый, — сказал Вишарадж.

— Ты первый спорить, — заметил Вишаяс. — Старший я.

Они выползли, споря тихо, опасно и по-семейному, а Девикашри проводила их взглядом и подумала, что Амалаяни защищена настолько, насколько вообще бывает в мире, где боги любят нагов, интриги и луну.

**

Кабинет дышал тихим шелестом бумаги. Свитки мягко вспыхивали золотой пыльцой и ложились стопкой к правой руке Амалаяни; слева уже громоздилась гора решенных дел — мир успокаивался медленно, но неотвратимо.

Она читала, ставила отметки, иногда улыбалась уголком губ, иногда мрачнела — работа богини удовольствия почему-то всегда включала много просьб о коровах, погоде и соседях-идиотах.

По кабинету тем временем носилась катастрофа в трех метрах чешуи.

Шаяссараян метался, как драгоценная молния: то сплетался кольцами у статуи, то расплетался, то подпрыгивал на хвосте, то драматично обвивал ножку стола. Браслеты тихо звенели, волосы рассыпались по плечам, язык щелкал по воздуху чаще капель по лужам в сезон дождей.

— А вдруг яйцо уже исчезло, — выдохнул он, не обращаясь ни к кому и сразу ко всему миру. — А вдруг его разбили. А вдруг его уронили. А вдруг его съели. Нет, хуже — не съели, а воспитали!

Он остановился, глядя в пространство с ужасом театрального масштаба.

— Ребенок вылупился… маленький, хорошенький, весь в пятнышках и с капюшончиком… и его держат в рабстве! Заставляют… носить воду! Или, о боги, играть на флейте без вдохновения!

— Шая, — сказала Амалаяни спокойно, не поднимая глаз от свитка, — не бегай кругами по кабинету

— Я не бегаю, я выражаю сложное внутреннее состояние, — обиделся он и начал бегать уже квадратами, ориентируясь на углы помещения. — Ты не понимаешь! Мы сидим, мы ждем, мы читаем бумажки, а яйцо — яйцо в опасности!

Богиня перевернула страницу очередного свитка.

— И еще, — продолжил наг трагическим шепотом, — а вдруг дворец, который они покупают, мне будет неудобен?

Он остановился, прижав ладони к груди.

— Вдруг там углы не такие? Вдруг подушки не в том настроении? Вдруг лестницы слишком прямые, а колонны слишком… колонные? А если тебе будет неудобно?!

Вот это был настоящий ужас. Шаяссараян даже перестал двигаться.

— Если тебе будет неудобно… я… я начну вести себя хуже.

— Катастрофа, — сухо сообщила Амалаяни и аккуратно сложила очередной свиток в стопку «да, но с условиями».

Кобра снова сорвался с места.

— Может, ну его, этот город… ну его, этот дворец… мы все лишь оставим тут братьев? — вдохновленно предложил он. — Они же все равно шипят одинаково и умеют спать только по расписанию. Пусть следят тут за климатом, а взамен мы возьмем…

Он поднял палец вверх, как пророк, придумавший нечто особенно святое.

— Пару диванов.

Пауза. Тишина задумалась.

— Диванов, — повторила Амалаяни медленно.

— Ну да! — оживился он еще сильнее. — Один — для твоего хорошего настроения. Второй — для моего плохого, вдруг случится. Их можно ставить рядом, менять местами, кататься между ними хвостом по полу… Диваны — это философия уюта!

Он подполз ближе, заглянул ей в лицо снизу вверх:

— Скажи «да диванам». Маленькая змейка чувствует, что это важно для судьбы страны, чем мамбы.

— Шаяссараян, — мягко сказала она, — если ты сейчас не перестанешь метаться…

Он замер. Надежда вспыхнула.

— …я добавлю тебе еще один том молитв о семейном благополучии для переписки вручную.

Он рухнул на пол кольцами.

— Я буду тихим ковром, — сказал он трагически. — Тихим, длинным, красивым ковром тревоги.

Раздвоенный язык все равно щелкал — тревога обещанного ковра была очень выразительной.

Глава 12.

Утро вышло торжественным и слегка нервным — как всегда, когда богиня объявляет, что «мы налегке», а затем на площадь начинает стекаться половина имущества храма.

Двор перед главным входом гудел, переливался тканями, звенел посудой, пах ладаном, свежими фруктами и чужими советами. Слоны переступали, как горы, решившие прогуляться. На их спинах уютно покачивались покрывала, сундуки, свернутые ковры, зеркала — те самые, «мы ничего не берем», да-да.

— Вот это – действительно налегке, — с совершенной серьезностью сказала Амалаяни и велела подать себе легкий паланкин.

Жрицы посмотрели на горы багажа с выражением «мы вас поддерживаем, но факты нас смущают».

Варукшем, огромный, как аргумент, сдержан, как молитва при свидетелях, отдавал распоряжения стражам-нагам. Его хвост, забегая вперед как гора мускулов, раздвигал толпу сам собой, никто даже не пытался мешать.

Равиаян был при деле: помогал грузить, поднимал тяжести, удерживал слонов за повод, разговаривал с ними тихим низким голосом, и слоны слушались. Радужная чешуя мягко поблескивала на солнце, разноцветные волосы ложились по плечам ровными тяжелыми волнами. Храмовые девы глядели на него так, что даже багаж не чувствовал себя в безопасности.

Шаяссараян не помогал. Шаяссараян участвовал в процессе.

То он внезапно оказывался именно на том месте, где должны закрепить веревку. То подвивался под ногу носильщика так, что тот вынужден был переставлять шаг шире, с потерей изящества. То язвительно инструктировал зеркало:

— Ты поедешь слева. У богини левый профиль — более философский.

Его сбрасывали со слона для Амалаяни три раза. Четвертый раз он почти добрался до шапки погонщика и был сурово снят Варукшемом за загривок — аккуратно, но с большим смыслом.

— Маленькая змейка просто проверял устойчивость, — возмутился Шаяссараян. — Вдруг слон не выдержит божественной красоты?

— Выдержит, — заверил Варукшем. — Но ты — поедешь внизу.

— Я — украшение, — объявил Шаяссараян и забрался в паланкин к Амалаяни уже без вопросов о правах маленьких змеек.

Амалаяни уже сидела наготове: спокойная, собранная, со строгим светом в глазах. На ней были легкие ткани, волосы уложены так, чтобы ветру было удобно их портить. Она смотрела, как собирается караван, и казалась уже немного уставшей и очень собранной.

— Мы едем налегке, — еще раз произнесла она, словно заклинание.

В этот момент вынесли третье зеркало.

Старшая жрица Девикашри кашлянула так деликатно, что зеркало покраснело.

— Это не считается, — твердо сказала Амалаяни. — Это необходимость.

Близнецы-мамбы скользнули поближе — одинаково синхронные в движениях и поразительно разные в характерах. Вишарадж держался строго и официально; Вишаяс улыбался так же медленно, как действует змеиный яд после легкого укуса.

— Мы рядом, — сказали они вместе.

— По расписанию, — добавил Вишарадж.

— И вне его, — мечтательно добавил Вишаяс.

Равиаян склонил голову в сторону Амалаяни и громко произнес:

— Все готово.

Она ответила ему взглядом — благодарным, теплым, чуть игривым. Шаяссараян тут же между ними вклинился хвостом, как пунктуация ревности.

— И маленькая змейка готова, — сообщил он. — Особенно морально. И, частично, эстетически.

Варукшем поднял руку. Караван двинулся.

Слоны качнулись, словно огромные волны пошли по суше. Занавеси паланкинов на их спинах колыхнулись. Зеркала поймали солнце и начали вмешиваться в судьбу лучами. Двор проводил их смешанным шумом — поклонов, шепота, пересудов, стонов зависти и молитв.

Амалаяни откинулась на мягкие подушки, посмотрела на медленно отдаляющиеся башни своего храма и тихо сказала:

— Ладно. Налегке так налегке.

Шаяссараян заглянул ей в лицо и серьезно кивнул:

— Если что — диваны купим по дороге.

**

Новый дворец ждал их с видом «я старался, честно». Белые стены, резные галереи, внутренний сад с бассейном, в котором уже лежали цветы (никто не знал, кто их туда положил, но дворцы умеют подлизываться заранее).

Кортеж на слонах остановился у ворот. Амалаяни сошла первой — легко, как облако, которое решило заняться руководящей деятельностью.

— Это он? — спросила она.

— Он, — удовлетворенно сказал один из приближенных слуг. — Купили по очень разумной цене. Он, кстати, теперь считает себя счастливым.

Дворец робко поскрипел ставнями, подтверждая.

Слуги и младшие жрицы начали расползаться по территории, как организованный муравейник: носили тюки, занавеси, амфоры с маслом, ящики с зеркалами (их было много, зеркала в мире Амалаяни были отдельной религией).

Равиаян оглядел все спокойно, как воин, которому в случае чего придется все это ломать. Радужная чешуя перелилась; он отметил углы, тени, подходящие места для тренировки и две потенциальные засады для романтики — привычка.

Шаяссараян вел себя, как будто дворец был куплен исключительно ради него лично. Он въехал ползком по главной галерее, скользя, блестя браслетами и прической, и заявил в пространство:

— Маленькая змейка въехал. Можно начинать любить и сосать.

Дворец, кажется, начал исполнять распоряжение.

Шаяссараян проверял все языком — как положено змее и артисту: колонны, портьеры, воздух, новости. Потом торжественно объявил:

— Здесь пахнет свежей штукатуркой, жасмином и ожиданием. Ожидание мое. Оно скучало.

Его уже пытались оттащить от центрального фонтана (он искренне хотел там жить), но наг-кобра элегантно просачивался обратно.

— Шая, — заметила Амалаяни, — фонтан — не спальня.

— Фонтан — образ жизни, — возразил он. — Но я гибкий. Я согласен на спальню рядом с твоей.

— Через одну, — уточнила она.

— Через половину, — согласился он.

В итоге ему выделили роскошные комнаты через стену от ее спальни. Он изобразил трагедию, пережил трагедию и стал очень доволен.

Близнецы-мамбы появлялись и исчезали синхронно, как два особо красивых совпадения. Их поселили напротив друг друга в крыле, выделенном под гарем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Чтобы все видели, кто старший, — сказал Вишарадж.

— Чтобы он видел, что я старший, — немедленно добавил Вишаяс.

Они тут же начали молча проверять стены на тайные ходы, при этом разговаривали вслух исключительно для того, чтобы Шаяссараян нервничал.

Внутренний двор оказался с бассейном и тенями от пальм. Амалаяни прошла по галерее — пол под ее ногами становился ровным и гладким.

— Здесь мы будем жить, — сказала она.

— Здесь будем ревновать, — уточнил Шаяссараян.

— Здесь будем тренироваться, — спокойно добавил Равиаян и примерился, сколько врагов войдет в этот двор одновременно (получилось много, он остался доволен).

Началось великое расселение. Слуги споро развешивали ткани, ставили ширмы, разносили подносы с фруктами и вином. Зеркала ехали в каждую комнату, как командированный солнечный свет. Кто-то уже зажег благовония — дом начал пахнуть так, как будто ему дали характер.

Амалаяни открыла дверь своей спальни. Большое ложе, балдахин, прохладные тени, терраса над садом и личный бассейн с цветами, которые сами собой знали, как лежать красиво.

Она вздохнула.

— Да. Это годится.

— Это мало, — сказал за спиной голос. — Надо еще одно ложе — для маленькой змейки.

— Маленькая змейка будет спать в своей комнате, — сообщила она, разворачиваясь к Шаяссараяна.

— Маленькая змейка спать тут не будет, — философски ответил он. — Он будет тут художественно присутствовать.

Шаяссараян вольготно вытянулся на ковре и совершенно нагло начал измерять расстояние от ее спальни до своей по количеству ее шагов. Считая вслух. С комментариями.

Равиаян же, получив свои комнаты, склонил голову, сказал тихое «подойдет» и первым делом нашел место, где можно повесить оружие и сушить волосы — приоритеты у удава были железные.

Близнецы одновременно распахнули окна — и одновременно их закрыли.

— Мы проверили ветер, — сообщил Вишарадж.

— Он нам понравился, но мы не доверяем, — дополнил Вишаяс.

Слуги наконец выдохнули. Дворец заполнился звуками: смехом, шепотом, плеском воды, перешептыванием младших жриц с занавесками — они решали, кто где будет висеть.

Амалаяни вышла на террасу. Река блестела, город вдали расстилался, как ковер с тайными узорами.

— Ну что, — сказала она, — дворец куплен, комнаты заняты, ревность распределена. Можно начинать интриги.

И тут из-за колонны высунулась голова Шаяссараяна:

— И еще одно! В моей комнате всего шесть зеркал. Это не интрига — это трагедия.

Глава 13.

К вечеру дворец уже освоился, понял, что внутри поселилась богиня, и начал старательно выглядеть лучше, чем утром. Ткани висели ровнее, фонтаны плескались чуть музыкальнее, даже стены имели вид: «мы свежие, блестим и абсолютно достойны предстоящих событий».

В этот момент во двор вполз гонец. Молодой наг - песчаная эфа, начищенный, как совесть на проповеди, с официальным лицом и нервным хвостом. Он поклонился так низко, что можно было рассмотреть орнамент пола только через его прическу.

— Послание от маха-нагарика Нагараджапура, Самудры Вирья, — произнес он голосом, который явно тренировался на зеркалах и уроках ораторского искусства.

Свиток был перевязан золотой лентой и слегка пах самодовольством.

Амалаяни развернула письмо. Прочла. Губы раздвинулись в улыбке так, что солнце за окном постаралось светить радостнее.

— Приглашение на вечерний прием, — сказала она. — В мою честь.

Гонец просиял.

— Маха-нагарик выражает высочайшую радость. И готов прислать свою колесницу. С балдахином. И музыкантами. И, возможно… — он кашлянул, — еще с чем-нибудь.

— Передай, что я прибуду, — величественно ответила Амалаяни.

Гонец поклонился и с достоинством уполз, оставляя за собой легкий запах официального восхищения.

Она сложила свиток.

— Я поеду одна.

Вселенная поскользнулась на тишине.

Потом, как если бы кто-то бросил камень в гнездо очень заботливых, нервных и вооруженных змей.

— Одна?! — хор был мощный.

Из дверей, занавесок и, возможно, из воздуха возникли все трое: Равиаян — тихий прилив силы, близнецы — синхронное беспокойство, Шаяссараян — как эмоция в ювелирных изделиях.

— Ты не можешь ехать одна, — солидно возразил Равиаян. Это был тот вариант спокойного голоса, после которого города начинают укреплять свои стены.

— Нельзя, — поддержал Вишарадж.

— Никак нельзя, — добавил Вишаяс.

— Абсолютно, космически, катастрофически нельзя, — подвел итог Шаяссараян и схватился за сердце, убедившись, что оно на месте, но ведет себя неправильно.

Амалаяни села так, как садятся люди, которые уже победили спор, но любезно дают окружающим возможность драматизировать.

— Я поеду одна, — повторила она.

Равиаян попытался рассуждать:

— Там будет Самудра Вирья. Его дворец. Его люди. Его правила. Много вина. Много политики.

— Много украшений, — уточнил Вишаяс.

— Много поводов для ревности, — мрачно добавил Шаяссараян.

Он закружил вокруг колонны, как шторм, которому не дали официального разрешения разрушить береговую линию.

— И вообще! — загорелся он. — А если там как раз яйцо? И оно тяжелое? Или под охраной? Или спрятано в сокровищнице под его ложем? А если он скажет: «ой, помогите перенести внутрь» — и будет использовать тебя как бесплатную рабочую силу?!

— Я не нанималась грузчиком, — заметила Амалаяни.

— Но ты добрая! — трагически сообщил он. — Ты согласишься из вежливости! А маленькая змейка не сможет этого увидеть и умереть!

Близнецы переглянулись.

— И даже если не яйцо, — задумчиво сказал Вишарадж, — там будет Самудра Вирья.

— Красивый, как ошибка юности, — добавил Вишаяс.

Шаяссараян злобно зашипел:

— Он будет ухаживать. Он будет улыбаться. Он будет манипулировать глазами!

— Я богиня, — напомнила Амалаяни спокойно.

— Он — маха-нагарик, — парировал Равиаян. — А еще — хитрый. И привык, что его хотят слушать и слушаться.

Шаяссараян подполз ближе, сел перед ней, подняв лицо. Глаза большие, круглые; язык щелкнул быстро-быстро, считывая ее запах настроения.

— Я хотя бы поеду сзади под колесницей, — предложил он искренне. — Как тайная змейка. Маленькая, но стратегическая.

— Нет, — мягко отказала богиня.

— Тогда под сиденьем, — не сдавался он. — Тесно, но романтично.

— Тоже нет.

— Тогда я буду веревкой в декоре! — вдохновился он. — Возьму и намотаюсь на балдахин! Никто и не поймет!

— Я поеду одна, — спокойно повторила Амалаяни тем тоном, при котором даже ветер в саду решил не шуршать без дела.

Все четверо нагов замолчали. На мгновение.

Потом началась паника практическая.

— Мы хотя бы подготовим тебя, — сказал Равиаян серьезно.

— Чтобы никто не мог ни приблизиться, ни отвести взгляд, — добавил Вишарадж.

— Чтобы Самудра Вирья подавился своей улыбкой, — мечтательно прошипел Вишаяс.

— А украшать буду я, — торжественно объявил Шаяссараян. — Потому что маленькая змейка — специалист по великолепию.

— Это правда, — вздохнула Амалаяни. — Ладно. Украшения — на вашей совести. Но еду — одна.

На этом решении можно было ставить печать.

Шаяссараян тут же оказался у ее шкатулок с драгоценностями.

— Это возьмем. Это тоже. Это вот кричит «она богиня, но ее нельзя трогать без поэтического разрешения», — бормотал он, откладывая целые россыпи золота.

Близнецы проверяли окна, проходы и балконы на предмет «слишком доступно».

Равиаян просто стоял рядом — большой, теплый, радужный и очень сосредоточенный, как живая клятва защиты.

Амалаяни смотрела на все это и думала, что, возможно, новая эпоха будет запомнена историками как: «время, когда одна богиня собиралась на прием, а четверо нагов пережили маленький апокалипсис».

А потом из-под горы ожерелий прозвучала фраза Шаяссараяна:

— И еще одно! Если в его дворце будет слишком мягкий диван — маленькая змейка обидится.

Шаяссараян сидел среди украшений, как кот среди добытых мышей, и бурно страдал.

— И еще… — начал он и вдруг притих.

Он посмотрел на Амалаяни серьезно. Не театрально, не в шутку, не «сейчас будет сцена», а по-настоящему.

— Я буду рядом, — сказал он неожиданно спокойно. — Не для ревности. Не для стихов. Не для украшений. Просто… рядом.

Плечи его чуть разошлись — капюшон королевской кобры обозначился тенью. Не угроза. Скорее признание: «я очень опасен, и все равно кладу голову к твоим ногам».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Если будет неприятно — я увижу первым. Если будет опасно — почувствую раньше всех. Если он попытается… — язык коротко щелкнул, — манипулировать — маленькая змейка укусит его взглядом.

Близнецы переглянулись и синхронно кивнули: в этот момент даже они поняли — это не про сцену, а про любовь и безопасность.

Равиаян молчал. Но его тишина была согласной с коброй.

Амалаяни долго смотрела на нага-кобру. Как смотрят на шторм — красивый, шумный, безумный, но свой.

— Ты будешь молчать, — сказала она строго.

— Да, — серьезно кивнул Шаяссараян.

— Ты не будешь кусать, даже «чуть-чуть символически».

— …могу просто думать об этом, — осторожно предложил он.

— Думать — можно, — позволила она. — Делать — нет.

— Не полезу впереди тебя, не стану устраивать сцены, не разобью ничье сердце, кроме своего, — торопливо добавил он, — и буду… э-э… декоративно присутствовать.

— И держаться позади, — добавил Равиаян.

— Как тень, — кивнул Шаяссараян. — Красивая тень. Длинная. Немного музыкальная. Очень ядовитая.

Пауза потянулась, как теплая нить. Амалаяни вздохнула, как человек, который знает: судьба уже все решила, хоть и ее голосом.

— Хорошо, — сказала она. — Ты поедешь со мной.

Он замер на секунду — потом вспыхнул, как фейерверк из чешуи, золотых браслетов и счастья.

— Но! — подняла она палец.

Счастье слегка притормозило.

— Ты не приближаешься к Самудре Вирья ближе, чем на три шага.

— Два с половиной, — мгновенно торговался он.

— Четыре, — отрезала она.

— Три, — трагически сдался он.

— Ты не споришь, не шипишь, не декламируешь стихи про его смерть.

— Про смерть — не буду, — быстро согласился он. — Про плохую прическу можно?

— Нельзя.

— Тогда буду красиво молчать, — торжественно пообещал он. — Молчание маленькой змейки — как великая поэма.

Равиаян тихо наклонился к Амалаяни:

— Я все равно пойду следом, — сказал он спокойно. — Неофициально.

— Я знаю, — улыбнулась она. — Но делай вид, что я об этом не догадываюсь.

Близнецы подняли руки.

— А мы…

— Мы будем в тени колонн.

— Мы будем в тенях теней.

— И если Самудра Вирья попробует остаться с тобой наедине…

— Он не останется наедине.

Шаяссараян гордо вскинул голову:

— Потому что маленькая змейка — это не спутник. Это охрана из характера!

Амалаяни посмотрела на всех четверых нагов, на стены нового дворца, на реку за окнами и поняла, что на прием она все равно едет… не одна. И даже не вдвоем.

А фактически — в сопровождении:

— одной королевской кобры,

— одного радужного удава,

— двух черных мамб,

— и целой армии чужой и собственной судьбы.

**

Дворцовый комплекс Самудры Вирья не просто стоял — он позировал. Многоярусные террасы свисали гирляндами огней, музыка текла, как густой мед, фонтаны брызгали золотистой водой, и все это в целом сообщало миру: «здесь живет человек, который очень доволен собой

и считает, что мир с ним согласен».

Колесница остановилась у главной лестницы. Шелковые завесы откинули. Сначала все увидели золото и свет, а потом — ее. Амалаяни ступила на мраморную площадку — и музыка на миг запнулась, как будто музыканты тоже решили рассмотреть детали.

Она была одета так, будто сами звезды попросили разрешения называться украшениями. Легкие ткани, ожерелья на ключицах, браслеты на руках – все тонко звенело при каждом движении. Взгляд — мягкий. Улыбка — опасная. Богиня удовольствия явно пришла на праздник, а не на лекцию по добродетели.

Чуть позади и правее — в дозволенной дистанции — скользил Шаяссараян. Королевская кобра, воплощенная в элегантности: длинное змеевидное тело, плавные волны чешуи, украшения, прическа, колечки и цепочки — все на месте и все тщательно выразительно. Он держался тихо, как и обещал, но его тишина была похожа на струну — стоит тронуть, и зазвучит на весь зал.

А теперь то, чего никто не видел. В тенях галерей, под арками, за колоннами, вдоль балконов — растворились остальные. Равиаян — сама невозмутимость. Он уже знал все подходы, увидел все лестницы, отметил двенадцать точек, где удобно спасать, и три, где удобно душить. Он был где-то рядом, как очень решительная тень.

Близнецы-мамбы работали, как идеальный недуг совести: появились — исчезли — снова появились. Кто-то клялся, что видел их отражение в зеркале, но оглядывался — там только блеск ткани и свечей.

И тут появился он. Самудра Вирья спускался по лестнице медленно, как мысль о грехе, который уж точно случится. Высокий, гибкий, слишком красивый для спокойной жизни. Волосы — длинные, темные, уложенные так, будто над ними трудился отдельный штат жрецов. На нем было золото — но золото явно радовалось, что его носит именно он. Улыбка — мягкая, как приглашение. Взгляд — острый, как лезвие кинжала.

Маха-нагарик остановился на последней ступени и склонил голову:

— Амалаяни, — произнес он. — Город стал богаче только потому, что ты на него посмотрела.

Музыка послушно сменилась на еще более сладкую.

Она ответила тем самым спокойным взглядом богини, от которого у земледельцев повышались урожаи, а у политиков — давление.

— Самудра Вирья, — сказала она. — Говорят, Нагараджапур силен. Теперь я вижу, что у него есть причины быть настолько самоуверенным.

Он широко улыбнулся. Он улыбнулся так, как улыбаются люди, которые привыкли побеждать — быстро и без объяснений.

— Я подготовил праздник в твою честь. Музыканты из трех провинций. Танцовщицы из домов, где учат искушать воздух. Фрукты, которых никто не сможет назвать без ошибок.

Он сделал шаг навстречу Амалаяни. Ровно на границу дозволенного.

В этот момент у кого-то в тени еле слышно щелкнули два раздвоенных языка. Близнецы оценивали траектории броска.

Шаяссараян не двинулся. Но капюшонный узор на его спине лег широкой тенью. Он все еще молчал, держал свое обещание. Зато его глаза успели за секунду проделать Самудре Вирья биографический анализ и два варианта трагической концовки.

Самудра Вирья заметил нага-кобру и улыбнулся ему совсем иначе: мягче, нежнее, персональнее.

— И, конечно, — добавил он, — я рад видеть тебя, королевская кобра Шаяссараян.

Он произнес имя нага очень ласково и протяжно, будто облизывался.

— Я слышал о твоих стихах. И о твоей… преданности.

Шаяссараян поклонился идеально вежливо. Точно обозначил три шага дистанции. Не приблизился.

— Маленькая змейка служит там, где его сердце, — сказал он с вежливым поклоном. — А сердце — там.

И взгляд даже на секунду не ушел от Амалаяни.

Самудра Вирья улыбнулся глазами: «Прекрасно. Будет интересно».

Он подал Амалаяни руку, жест безошибочно изящный, вежливый, полный намеков.

— Позволишь провести тебя в зал?

Она легко вложила свои пальцы в мужскую ладонь. И зал вздохнул глубже, чем было нужно.

— Ты вошла — и моему дворцу стало тесно, — мягко сказал он. — У стен появились глаза и уши.

— Пусть тренируются, — ответила Амалаяни. — Я недолго.

Он засмеялся — коротко, красиво, как хорошо отработанный эффект. Он смотрел на нее не как на женщину — как на силу, с которой он хотел разговаривать на «мы». И да, при этом явно представлял, как их имена прозвучат в одной легенде — желательно в том порядке, где его имя впереди.

— Я слышал, ты любишь равновесие, — тихо бросил он, идя рядом. — Я тоже. Я просто обожаю быть тем, кто держит чаши весов.

Он подавал ей руку так, как будто сдавал в аренду, и одновременно примерял, как будет выглядеть, если Амалаяни будет его целиком.

Шаяссараян шел позади. Очень спокойно. То есть нет. Совсем не спокойно.

Самудра Вирья время от времени чуть-чуть оборачивался к нему — ровно настолько, чтобы наг-кобра ощущал: «я тебя вижу, я тебя выбираю, я знаю, что ты делаешь вид, будто не важно». И все это — без единого прямого слова.

В какой-то момент Самудра Вирья мягко щелкнул пальцами:

— Джаярадх.

Из тени выступил юноша. Человек. Очень красивый человек. Стройный, гибкий, с теплой кожей и глазами, которые умели смотреть так, будто видели сразу все тело и немного души. Он поклонился, мягко, как кошка, сотканная из света звезд и музыки.

— Мое солнце, — сказал Самудра Вирья, слегка коснувшись его подбородка. — Составь компанию нашей гостье. Танец — лучший язык, когда в голове слишком много слов.

Маха-нагарик улыбнулся Амалаяни:

— Я хочу смотреть на тебя со стороны. Совершенство лучше воспринимается издали.

Это было сказано так галантно, что только очень внимательный человек понял бы второе дно:

ему нужно было убрать ее ненадолго и при этом не обидеть ни на грамм.

Амалаяни приподняла бровь, но позволила себя увести. Она знала: если мужчина говорит «я просто полюбуюсь», он обычно собирается за ее спиной кого-то купить, подвинуть или, как минимум, поцеловать.

**

Амалаяни начала танцевать. Джаярадх сначала был просто идеален. Потом — слишком идеален. То есть старательный, пылающий, нервный.

Наконец он не выдержал:

— А можно… очень личный вопрос?

— Можно, — великодушно сказала она. — Неприятные вопросы — мой профиль.

— Ваш наг… он… ну… по женщинам?.. Или только по богиням?..

Она посмотрела на него с такой ласковой двусмысленностью.

— Он по мне, — сказала Амалаяни. — Но Шая любит придумывать, и не любит ограничивать себя в развлечениях.

Юноша вздохнул с такой драмой, что его танец стал похож на трагедию.

— Самудра так смотрит на него … — выдохнул он. — Так, как смотрит на редкие вещи. На все, что тяжело купить, но очень хочется. На все, что желает спрятать у себя. В коллекцию. Под замком. Внизу дворца. В жарких залах…

— Он всегда любил и любит редкое, — быстро продолжил Джаярадх. — Необычное, странное, запретное. Людей. Нагов. Артефакты. Яйца…

Пауза. Он запнулся — понял, что сказал лишнее — и попытался завернуть назад, но нужное слово уже было сказано.

— Какие яйца? — небрежно спросила Амалаяни, сделав это так, будто интересовалась погодой.

— Ну… — ее партнер по танцу сглотнул. — Например… большие, змеиные. Нефритовый инкубатор. В подземном зале. Он говорит — «уникальный образец». Он так восхищается… и при этом может шутить… что вот, вылупится, и он прикажет сварить суп. Из самой редкой кобры на свете. На удачу. Как подношение самому себе.

Он виновато посмотрел на нее:

— Я надеюсь, он шутит. Но он никогда не шутит, когда дело касается… его коллекции.

Амалаяни кивнула. В глазах у нее на мгновение стало слишком спокойно. Тот вид спокойствия, от которого у богов потом случаются войны, а у смертных — философские прозрения.

— Спасибо, Джаярадх, — сказала она мягко. — Ты очень честный мальчик.

— Это потому, что я очень глупый, — горестно ответил он. — И ревнивый.

— Это лечится, — ответила она. — Иногда.

**

Самудра Вирья сделал движение, которое формально не считалось приближением — и все-таки воздух между ним и нагом стал тяжелым. Он не спрашивал разрешения. Он никогда его не спрашивал.

Пальцы с тяжелыми перстнями легли Шаяссараяну на плечо — ощутимо, оценочно, как хозяин проверяет гибкость клинка.

— Ты же не из тех, кто прячется за женской спиной, — мягко прошептал Самудра Вирья на ухо нагу. — Даже если эта женщина — богиня.

Шаяссараян медленно повернул голову. Зрачки сузились в щелки.

— Осторожнее.

— Я очень осторожен, — нетерпеливо перебил маха-нагарик. — Особенно с тем, что мне нравится.

Он провел большим пальцем чуть ниже ключицы нага, не ласково, а уверенно, показывая: «могу дальше, просто пока не иду». На Шаяссараяна пахнуло дорогими благовониями, вином и властью.

— Я знаю, как это бывает, — продолжил Самудра Вирья тоном человека, который привык объяснять жизнь. — Ты красив, ты редок, ты опасен. И тебя держат при себе. Как дорогое украшение. Символ. Трофей богини.

Он наклонился ближе к уху нага.

— Ты заслуживаешь не быть трофеем.

Шаяссараян холодно усмехнулся:

— Я заслуживаю не слушать глупости.

— Глупости? — мах-нагарик сжал плечо кобры сильнее. — Я предлагаю тебе город. Свиту. Деньги. Комнаты, наполненные музыкой и теми, кто нравится именно тебе. Мужчины — какие захочешь. Самые дорогие, самые послушные, самые смелые. Не надо притворяться перед миром. Не надо делить внимание с богиней. Ты будешь центром мира.

Он наконец-то позволил себе открыто рассмотреть нага — лицо, линию талии, тяжелую мощь хвоста. Не с похотью подростка, а с придирчивостью коллекционера редкостей.

— Я умею делать счастливыми…, — продолжил он страстным шепотом. — Особенно таких роскошных созданий, как ты.

Шаяссараян медленно моргнул, как змея перед укусом.

— Ты уже все решил за меня, — ответил наг, едва шевеля губами. — И мои вкусы, и мою жизнь. Удобный ты человек, Самудра Вирья.

— Я богатый человек, — так же тихо ответил тот. — А богатство экономит время на сближение.

Маха-нагарик протянул ладонь и сплел свои пальцы с пальцами нага — уверенно, как будто забирал вещь, уже купленную и оплаченную.

— Тебе здесь будет лучше, чем при ней. Не надо притворяться ее домашним любимцем. У меня не надо притворяться вообще.

Тон стал ниже, опаснее:

— Я сделаю так, что от тебя будут сходить с ума. Что твое имя будут шептать ночью. Что танцоры будут падать к твоим ногам. Что даже жрецы будут завидовать твоей постели.

Он улыбнулся — красиво и безжалостно.

— Разве не этого ты хотел, моя маленькая королевская кобра?

Шаяссараян склонил голову. Язык коротко щелкнул — пробуя запах, намерение, ложь.

— Ты ошшшибся только в одном, — мягко прошипел наг. — В объекте моей жизни.

И добавил, намекающе ласково:

— И в том, кого можно трогать руками.

Пальцы Самудры Вирья медленно отступили, но глаза — нет. В них вспыхнуло не разочарование, а азарт игрока, который понял, что партия будет сложной.

— Тем интереснее, — проговорил он.

**

Амалаяни вернулась к Самудре Вирья так, как возвращаются богини: словно не уходили, просто дали миру шанс соскучиться. Тот встретил ее взглядом, в котором было все, что он считал своим оружием:

тепло

восхищение

расчет

и тень желания, очень искусно выставленная на свет.

— Твой танец заставил музыку ревновать, — искушающе промурлыкал он.

— Музыка переживет, — ответила она так же тихо. — Она гибкая.

Шаяссараян встал рядом с Амалаяни, как будто случайно. То есть максимально намеренно.

Самудра Вирья почти не смотрел на него. И именно поэтому было ясно, что он чувствует его всем телом.

Пальцы маха-нагарика легко коснулись запястья Амалаяни, ровно настолько, чтобы все оставалось приличным, и достаточно, чтобы предложить непроизнесенное: «Если ты захочешь — я стану твоим союзом, тенью, огнем, всем городом».

Она обещающе улыбнулась в ответ мужчине. Внутри же она очень аккуратно складывала полученную информацию в мысленный ящик с надписью: «Инкубатор. Подземный зал. Суп. Очень хорошо. Очень плохо».

Джаярадх в другом конце зала обреченно смотрел на Шаяссараяна и тихо ревновал весь мир сразу.

Самудра Вирья поднес очередной бокал вина Амалаяни:

— Нагараджапур — слишком долго ждал тебя, чтобы отпустить сразу. Останься на несколько дней. Пусть город привыкнет к тебе… как к солнцу, от которого не отводят глаз.

Это была не просто любезность. Это было приглашение в расставленную сеть. Амалаяни кивнула — легко и по божественному неопределенно:

— Посмотрим.

Шаяссараян в этот момент поймал взгляд маха-нагарика. Тот смотрел на него спокойно, красиво и так, что у нормальных людей в таких случаях сгорают мосты, мораль и планы на вечер.

Кобра внутренне прошипел. Самудра Вирья снаружи очень вежливо улыбнулся.

И бал продолжился — блестящий, вежливый, опасный, как корзина с цветами, под которой лежит меч.

**

Музыка текла по залу, как сладкое вино: густо, лениво, с намеком на последствия. Факелы отражались в полированных плитах, и весь дворцовый комплекс Самудры Вирья казался гигантской драгоценной шкатулкой, которую по какому-то недоразумению открыли и так и оставили. Сам хозяин праздника умел входить в пространство так, чтобы оно само делало ему поклон. Он не спешил — к нему спешили взгляды. Он не повышал голос — под него подстраивалась музыка.

Он протянул ладонь Амалаяни, приглашая на танец.

— Вы не любите зрелищ? — мягко сказал он. — Или просто привыкли быть главным интересом публики?

Она позволила взять себя за талию, позволила ровно настолько, чтобы это не считалось уступкой.

— Я люблю честные праздники, — ответила она. — Где танцуют ради радости, а не ради расчета.

— Я всегда совмещаю, — без тени смущения признался маха-нагарик. — Радость и расчет. Это делает жизнь… содержательной.

Они закружились. Он двигался безупречно: чуть ближе, чем положено, но ни на волос не нарушая приличия. Он не наваливался — он обволакивал, как море, которое «просто было рядом», а потом ты уже по колено в воде.

— Вы купили дворец в моем городе, — как бы между прочим заметил он. — Дворцы обычно не покупают на пару дней. Я огорчен.

— Почему? — с легким интересом спросила Амалаяни.

— Потому что, если бы Вы сказали мне, — он склонился ближе, его голос стал очень личным, — я бы подарил. Кое-что получше. С садами. Или с озером. Или с чем-нибудь… редким.

Он улыбнулся так, как улыбаются люди, которые привыкли получать согласие.

— Я стараюсь покупать сама, — ответила ласково Амалаяни. — Подарки всегда с условиями.

— У меня — только одно, — шепнул он. — Периодически позволять мне восхищаться Вами открыто, а не тайком.

Это было сказано как шутка, но не до конца.

Он водил ее легко, изящно, иногда позволяя руке задержаться на ее теле на долю мгновения дольше, чем нужно. Он не нападал, он показывал, как именно будет удобно сдаться, если вдруг захочется. И при этом внимательно прислушивался к каждому ее слову, словно собирал тонкие нити смысла: зачем она здесь, почему надолго, что ищет.

**

А Шаяссараян в это время занимался тем, что все королевские кобры делают хуже всего: изображал абсолютное спокойствие при полном отсутствии оного. Он находился в зоне «слишком далеко, чтобы вмешиваться» и «слишком близко, чтобы не видеть». Его хвост нервно рисовал петли на мозаичном полу. Раздвоенный язык мелькал чаще обычного.

К нему подошел слуга и склонился так низко, как будто просил прощения у судьбы.

— Господин велел передать, — прошептал он и вытянул вперед небольшую резную шкатулку из темного дерева.

Шаяссараян открыл ее и замер. Внутри лежала пара колец для грудных сосков. Не просто украшения, а вопиюще дорогие, дерзкие, сделанные с той чудовищной тщательностью, которую мастера оставляют лишь для вещей, в которых вложено сразу много намерений. Камни мерцали, металл был теплым на вид.

Сверху — записка. Почерк был такой, каким обычно пишут имена в песнях: «Я не смогу жить, пока не увижу это на тебе. Не заставляй меня ждать слишком долго».

Шаяссараян тихо и очень вежливо выругался шепотом, способным высушить цветок. Капюшон на его спине чуть обозначился — не полностью, просто как обещание будущего нападения.

И именно в этот момент рядом с ним материализовался Джаярадх. Красивый, как слишком удачная статуя, одетый безупречно, с улыбкой человека, который умеет улыбаться, даже когда хочет плакать. Он наклонился так, чтобы никто не видел их лиц, и заглянул в шкатулку.

— Это тебе? — шепотом спросил он. — Мне следует… ревновать?

— Это мне, — сухо ответил Шаяссараян, закрывая шкатулку. — А тебе следует терпеть.

— Он всегда любил редкости, — тоскливо продолжил Джаярадх, и в голосе звякнула боль, умело спрятанная под вежливостью. — Он любит все необычное. Каждую новую игрушку… драгоценность… странность. Пока не наиграется.

Он улыбался — идеально. Глаза не улыбались совсем.

— Тебе льстит? — спросил он тихо. — Или больно?

— Меня раздражает, — честно ответил Шаяссараян. — Особенно когда меня пытаются купить.

— Он думает, что ты из тех, кого покупают, — сказал Джаярадх тише. — Редкостью. Блеском. Обещаниями. Он всегда так делает. С каждым, кто ему действительно нужен.

Он вздохнул и добавил уже совсем незаметно:

— И когда ему чего-то очень хочется… он это получает. Любым способом. Рано или поздно.

Шаяссараян сжал шкатулку так, что древесина жалобно скрипнула. В спокойствии его держало только одно — данное Амалаяни слово вести себя прилично.

— Я сегодня вежлив, — прошипел он. — Исключительно из-за любви к богине. Но если он еще раз ко мне прикоснется…

— Он прикоснется, — горько усмехнулся Джаярадх. — Он не умеет иначе.

Он хотел уйти — и именно поэтому сказал еще одну фразу, ту самую, ненароком, изнутри:

— Он любит все редкое. Не только тебя. Не только людей. Не только украшения. Все редкое. Все то, чего не бывает… или почти не бывает. Даже то, на что другие молятся, он предпочитает съесть. Для него это — высшая форма обладания.

Он понял, что сказал лишнее, и прикусил губу. Но было поздно: взгляд Амалаяни в зале пересекся с его взглядом, и она уже мысленно шла за нитью. Божественный слух умеет быть очень тонким.

А в центре зала Самудра Вирья продолжал танцевать с богиней, мягко, красиво, с полным осознанием собственной привлекательности.

— Мне нравится думать, что Вы приехали из-за меня, — шепнул он. — Хотя понимаю: у богинь всегда есть дела. Но вдруг — ради меня тоже немножко?

Он смотрел на нее как на сокровище, которое он намерен заполучить, и как на трофей, и как на вызов — все сразу. И все это было искренним. Он играл в любовь. И давно забыл, где игра должна заканчиваться.

Самудра Вирья

Глава 14.

Колесница мягко покачивалась, фонари рассыпали по дороге золотые блики, и город Нагараджапура медленно стекал назад, как драгоценный узор, которым любуются из седла.

Шаяссараян сидел напротив, подозрительно прямо, как будто позвоночник заменили жестким моральным принципом. На коленях у него лежала резная шкатулка. Он смотрел на нее, как на головную боль с инкрустацией.

Амалаяни заметила.

— Что это у тебя? — с неприкрытым интересом спросила она.

Он вздохнул так трагично, что у колесницы, казалось, чуть просели рессоры.

— Ничего, — ответил он мрачно. — Малая коробочка большого бессмысленного зла.

— Тем более покажи, — мягко попросила она.

Наг открыл.

Внутри шкатулки снова вспыхнули камни, как крошечные пойманные звезды, и лежали два грудных кольца — холодные, вызывающе прекрасные, с той самой наглой уверенностью украшений, которые знают себе цену.

Амалаяни взяла одно двумя пальцами — осторожно, как берут нечто живое.

— Какая тонкая работа… — она повертела кольцо, и вдруг тонкий серебряный звук дрогнул в тишине. Не громкий, интимный, как смех вполголоса.

Она улыбнулась. — Смотри ка, звенит.

Она прислушалась, слегка встряхнула — изнутри отозвались еще несколько нежных колокольчиков. Получалось не «дзынь», а «ммм-дзынь», совершенно неприлично очаровательное.

— Это… прелесть, — признала она честно. — И изящно придумано.

Шаяссараян перестал быть просто напряженным. Он стал воплощением действующего вулкана.

— Вот! — взорвался он шепотом, которым обычно обсуждают государственные перевороты. — Вот! Он ко мне приставал!

— Кольцом? — невозмутимо поинтересовалась Амалаяни.

— Всем! — прошипел Шаяссараян. — Взглядом. Голосом. Руками. Интонацией. Намеками. Отсутствием намеков. Он решил, что маленькая змейка — его новая игрушка! Он… он…

Слова закончились, остались возмущенные завитки хвоста.

Амалаяни посмотрела на кольцо, потом на него.

— А мне он ничего не подарил, — заметила она легким тоном. — Похоже, ты понравился ему больше меня.

Это было сказано совершенно спокойно — и потому особенно убийственно.

Шаяссараян закатил глаза.

— Это не смешно, — прошипел он. — Он смотрел на меня как на десерт. Дорогой. Редкий. Съедобный… духовно. Он сказал, что такие, как я, должны звенеть у него дома!

Колесница качнулась. Он наклонился ближе, понизил голос до заговорщического:

— Он пытался меня купить. Меня! Украшениями, славой, обещаниями. Он думает, что, если блестит — значит, маленькая змейка уже счастлив и соглашается. А маленькая змейка — преданный. Маленькая змейка не продается. Маленькая змейка очень зол.

— Маленькая змейка очень громкий, — мягко заметила Амалаяни, пряча улыбку. — И эмоциональный.

Она вновь встряхнула кольцо, и оно тихо, нагло и очень игриво зазвенело.

— И талантливый, — добавила она. — Признай: он просто щедрый и внимательный хозяин. Ты преувеличиваешь.

— Я не преувеличиваю! — Шаяссараян возмутился всем телом сразу. — Он предлагал мне… условия. Отдельные покои. Музыкантов. Украшения. И… предложения, которые даже Камасутра печатала бы самым мелким шрифтом!

— То есть лестью, — уточнила она.

— Да! Неприличной лестью! — трагически подтвердил наг. — Он пытался гладить меня против чешуи. Я — кобра, меня так легко не возьмешь комплиментами… хотя он старался.

Пауза.

— Ты жалуешься, — нежно сказала Амалаяни.

Он открыл рот, чтобы возразить — потом закрыл.

— Я возмущен, — уточнил он. — Глубоко. Принципиально. Я — твой. Я не украшение чьего-то гарема и не трофей коллекционера редкостей. Я не буду ни у кого звенеть!

Кольцо в ее пальцах звонко отозвалось на эти слова. Они переглянулись. Потом богиня не удержалась и тихо рассмеялась.

— Не звени, если не хочется, — согласилась она. — Хорошо. Но подарок, все равно, очень красивый.

Он обреченно кивнул.

— Красивый. Это и бесит больше всего.

**

Они вернулись поздно — дворец дремал, только фонари у колонн мерцали теплым светом.

Равиаян и близнецы вылетели навстречу так быстро, что показалось будто мраморный пол сам под ними ускорился. Вопросы, запах тревоги, шипение — все разом.

— Спать, — спокойно, не повышая голоса, сказала Амалаяни.

Тон был такой, что ночь мгновенно согласилась.

— Утром, — добавила она. — Все утром.

Удав и мамбы переглянулись, послушно разошлись, только хвосты дольше обычного держались рядом — не хотели отпускать. Потом стихли.

В купальне уже все было готово: горячий пар лениво поднимался над бассейном, светильники горели мягко, как усталые звезды, на мраморных скамьях ждали пушистые темные полотенца. На низком столике — глиняные кувшины с ароматным маслом и густая пена для волос, пахнущая сандалом и цветами джунглей.

Шаяссараян остановился на пороге помещения.

— Маленькая змейка будет тебя омывать, — торжественно объявил он. — Аккуратно. Благоговейно.

— Маленькая змейка сегодня тоже устал, — мягко возразила Амалаяни. — Поэтому будем помогать друг другу.

Он согласно улыбнулся.

Они вошли в воду. Тепло приняло их, как живое существо, и напряжение целого вечера растворилось.

Шаяссараян первым подался ближе. Его движения были по-змеиному плавны, без брызг: он умел скользить даже по воде. Намылил ладони, осторожно опустил их в ее волосы и начал мыть — не спеша, с вниманием, словно расплетал мысли. Кончики пальцев мягко массировали кожу головы; длинный раздвоенный язык время от времени касался воздуха — по привычке «пробуя» запахи пены и ее настроение.

— Еще немного правее, — сказала она сонно. — Да… вот так.

Он послушно сместился, пена стекала по ее плечам, оставляя ароматные дорожки. Потом он провел ладонями ниже, вспенил теплую воду у ее ключиц, по рукам, по линии спины. Двигался осторожно — не как любовник, а как существо, которое знает цену прикосновениям и никуда не спешит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Смывал тоже он — из кувшина, бережно, чтобы ни одна капля не попала в глаза. Все было медленным ритуалом заботы.

— Теперь ты, — сказала Амалаяни.

Он покорно наклонил голову, а потом… стал немного короче. Три метра — это много даже для любви, не говоря уже о мыле. Она рассмеялась, но все равно взялась за дело.

Сначала волосы — тяжелые, блестящие, радующиеся воде. Потом — плечи, руки. А дальше начиналась бесконечность его змеиных линий. Она пеной проводила вдоль чешуи, как если бы полировала радугу из драгоценного металла: каждая пластинка отзывалась мягким блеском. Приходилось работать обеими руками и чуть-чуть — локтями.

— Ты весь — как дорога, — сказала она. — И вся ведет ко мне.

— Маленькая змейка подтверждает, — удовлетворенно прошептал он.

Смывали тоже долго. Вода становилась чище, теплый пар окутывал их, и мир сужался до бассейна, дыхания и скольжения воды по коже и чешуе.

Когда они выбрались наружу, полотенца уже ждали.

Шаяссараян осторожно укрыл ее плечи, промокнул воду с рук, со спины — не растирая, а словно забирая усталость. Потом взялся за волосы: терпеливо, аккуратно, будто боялся задеть сон. Щетка скользила, распутывая темные пряди, и звук был тихим, как шуршание травы.

— Не дергайся, — шепнул он. — Я художник. Я сейчас создаю.

— Ты сам — произведение, — заметила она.

Он довольно зашипел.

Теперь настала ее очередь. Она вытерла его волосы, провела пальцами, расправляя пряди. Потом принялась за главное — длинное змеиное тело. Полотенце шуршало по чешуе, вода исчезала, поверхность начинала блестеть, как отполированный камень.

Она шла по нему неторопливо, сантиметр за сантиметром, вдумчиво. Где-то чуть дольше задерживала ладони — там, где он чувствовал сильнее. Шаяссараян постепенно перестал говорить совсем. Потом перестал дышать ровно. Потом просто закрыл глаза.

Он выглядел существом, у которого кончилось сопротивление миру и началось чистое блаженство.

— Каждая чешуйка должна сиять, — сказала она строго.

— Каждая чешуйка счастлива, — выдохнул он.

В конце она провела ладонью по всей длине — от груди до самого кончика хвоста. Тот послушно дрогнул, как струна.

Он улыбался, по-кобриному - хищно, по-детски - благодарно.

— Теперь маленькая змейка окончательно жив и безупречно чист, — прошептал он. — И абсолютно твой.

Она потянулась, на секунду приложилась лбом к его плечу— короткий, теплый жест без позы и театра.

— Знаю, — ее ответ прозвучал тихо.

Амалаяни потянулась, чтобы положить полотенце, и вдруг увидела на столике знакомую резную шкатулку. Она застыла на миг, потом улыбнулась так, как улыбаются, когда уже решили, что сделают что-нибудь слегка неприличное, но очень забавное.

— А давай примерим, — сказала она. — Посмотрим, как они будут на тебе смотреться.

Шаяссараян мгновенно стал величественным, как храм, который решил полежать.

— Маленькая змейка согласен, — торжественно произнес он и распластался на длинном мягком диване у входа в купальню. Три метра самодовольного блеска и доверия.

Он лежал на спине, руки закинул за голову, волосы рассыпались по изголовью, хвост лениво извился, рисуя на ткани медленные узоры. Выглядел он при этом так, словно его вот-вот начнут официально почитать как покровителя чего-то очень великолепного.

Амалаяни наклонилась к нему, сняла старые украшения — осторожно, как снимают обещания. Затем взяла подарок маха-нагарика и бережно закрепила.

Шаяссараян едва заметно поморщился.

— Слишком туго? Больно? — мгновенно насторожилась она. — Снять?

Он перехватил ее руку и покачал головой.

— Не надо, — сказал он быстро. — У новых… украшений всегда так сначала. Маленькая змейка сейчас привыкнет.

Он передернул плечами — тихо звякнуло. Потом еще раз — и отозвались сразу оба ряда крошечных колокольчиков. Звук вышел удивительно живым и дерзким, как смех, который сам себя развлекает.

Шаяссараян задумался на секунду, затем уже сознательно напряг и расслабил мышцы груди. Колокольчики ответили. Не просто звоном — рисунком. Он попробовал еще — ритм сложился, как будто его тело вспоминало музыку быстрее головы. Он чуть изменил движение — звук стал мягче, вкрадчивее. Еще, и получилась мелодия, легкая и совершенно неприлично очаровательная.

Он уже откровенно играл на себе, как на странном драгоценном инструменте.

Амалаяни рассмеялась — чисто, звонко, с восхищением:

— Это же колокольный оркестр в одном экземпляре!

— Эксклюзивный, — важно сообщил он, не прекращая своего импровизированного концерта. — Только для частных приемов.

Он снова на секунду напрягся — колокольчики ответили быстрым, радостным перезвоном. Потом расслабился и улыбнулся, чуть прищурив змеиные глаза:

— Самудра, конечно, хотел, чтобы я звенел для него… а маленькая змейка будет звенеть для тебя.

Он чуть двинулся — и мелодия стала мягче, тише, почти колыбельной.

Амалаяни покачала головой:

— Безумный. Красивый. И очень музыкальный.

— И слегка колокольный, — согласился он со вздохом удовольствия.

Шаяссараян, сияющий, звенящий и совершенно довольный собой, одним плавным движением поднялся — и в том же движении подхватил Амалаяни на руки. Сделал это легко, как будто она была не богиней и не женщиной, а его любимым узором на шелковой ткани.

— Осторожно, — только и успела сказать она, хотя совершенно не была против такой выходки нага.

Он вынес ее из купальни, хвост мягко скользил по полу, будто дорисовывал дорожку за ними. По коридору они двигались величественно и совершенно бесстыдно: звенящие колокольчики на его груди комментировали каждый шаг мелкими, радостными сигналами.

— Это марш триумфа, — шепнул он. — Я несу сокровище в сокровищницу.

— Ты несешь богиню в ее спальню, — уточнила Амалаяни. — А сокровищница у меня в другом месте.

— Туда тоже зайдем, позже, — обещал он так серьезно, что два светильника на стене покраснели пламенем.

У ее покоев он остановился, распахнул дверь плечом, занес ее внутрь и только тогда поставил на пол — аккуратно, как ставят редчайший сосуд, который еще будет наполнен чем-нибудь замечательным.

Он наклонился чуть ближе:

— А может… останусь? — мягко предложил он. — Поиграем еще. С колокольчиками. И… не только с колокольчиками.

Раздвоенный язык легонько коснулся ее плеча — не поцелуй, а намек на него. Ладони — осторожные, но очень знающие — скользнули к ее талии. Колокольчики тихо зазвенели, как подстрекатели.

— Я могу быть тихим, как ночь, — прошептал он. — Или веселым, как гроза. Скажи только, каким ты меня хочешь.

Она посмотрела на него с тем самым выражением, от которого даже боги начинают вспоминать свои обещания.

— Я хочу, — сказала Амалаяни медленно, — чтобы кое-кто пошел спать.

Он трагически выдохнул.

— Это не ответ моей мечты.

— Это ответ твоей богини, — мягко возразила она и кончиками пальцев слегка толкнула его в грудь.

Он сделал вид, что его от этого толчка буквально смело ураганом судьбы на порог комнаты.

— Меня отвергли, — скорбно сообщил он дверному косяку. — Колокольчики плачут, а сердце — умирает.

— Колокольчики не плачут, — заметила Амалаяни. — Они выдают тебя с головой.

Он на секунду перестал звенеть, потом насупился и, все-таки, поднялся буквой «S» и склонился к лицу богини сверху:

— Последний шанс. Маленькая змейка очень вдохновлен. И слегка музыкален.

Она коснулась его щеки ладонью — жест теплый, благодарный, но окончательный.

— Ты прекрасен, — сказала Амалаяни. — И завтра тебе понадобятся силы. И мне тоже.

Он посмотрел на нее… потом театрально сдался, приложив руку к сердцу:

— Хорошо. Я уйду. Но знай: если ночью раздастся сладкий звон колокольчиков — это я тоскую в одиночестве.

— Если ночью раздастся сладкий звон колокольчиков, — с намеком ответила она, — я лично сниму их с тебя и повешу на дверь, чтобы звенели при сквозняке.

Он на секунду представил это и почему-то смутился.

— Спокойной ночи, — пробормотал он и уже почти выполз за порог.

Потом выглянул обратно, блеснул глазами:

— Но маленькая змейка все равно мечтает.

— Мечтай, — разрешила она.

Он исчез в коридоре, шурша хвостом и звеня своим музыкальным подарком.

Амалаяни улыбнулась. И закрыла дверь.

Глава 15.

Из теней комнаты послышалось синхронное, очень довольное шуршание.

Первым на свет выполз Вишарадж — безупречно прямой, как инструкция по дисциплине. Следом — Вишаяс, гибкий и лениво улыбающийся, как будто все происходящее — именно то, к чему он стремился всю жизнь.

— Мы по расписанию, — торжественно сообщил Вишарадж.

— И с энтузиазмом, — дополнил Вишаяс.

Амалаяни прикрыла глаза ладонью.

— Я сплю. Я устала. Я не по расписанию.

— Старшая жрица сказала: «не реже двух раз в день», — уважительно напомнил Вишарадж.

— Мы — люди долга, — мечтательно уточнил Вишаяс. — Даже если мы не люди.

— Нет, — сказала Амалаяни.

Пауза.

— Тогда йога, — предложили они одновременно, как хорошо отрепетированный хор. — Невинная. Полезная. Способствующая долголетию и нашей глубокой внутренней удовлетворенности… от того, что ты здорова.

Она прищурилась.

— Только йога.

Братья сделали лица ангелов, если бы ангелы были черными мамбами.

Первая поза была

Адхо Мукха Шванасана

— «собака мордой вниз».

Амалаяни стала на ладони и ступни, сложившись треугольником, бедра подняты вверх, спина вытянута, голова вниз, волосы водопадом.

Вишарадж рядом серьезен и внимателен — поддерживает ее за талию.

Вишаяс «исправляет линию ног», очевидно наслаждаясь процессом.

— Великолепный треугольник, — прошипели они почти хором.

— У тебя даже геометрия — божественная.

Потом —

Парипурна Навасана

, «полная поза лодки».

Она села, откинулась слегка назад, подняла прямые ноги вверх, удерживая равновесие на ягодицах, руки вытянула вперед. Живот напряжен, корпус — как струна.

Вишарадж обходит кругом, оценивает:

— Держишься, как корабль в бурю.

Вишаяс ловко подставляет ладонь к ее лопаткам:

— А если вдруг шторм — мы рядом.

Они начинают спорить:

— Я старший, я страхую лучше.

— Ты младший, а я страхую красиво.

Амалаяни из лодки превратилась в крушение и упала на ковер.

Дальше —

Бхуджангасана

, «поза кобры».

Она ложится на живот, ладони под плечами, медленно поднимает верхнюю часть корпуса, прогибаясь в спине. Грудь вперед, плечи назад, подбородок приподнят — как у настоящей кобры, только без капюшона.

— Это судьба, — благоговейно прошептал Вишаяс. — Кобра —кобре к лицу.

— Спину еще мягче, — строго добавил Вишарадж, слегка проводя ладонью вдоль позвоночника. — Вот так.

Потом близнецы, сияя как начищенная золотая монета, предложили

Халасану

, «позу плуга».

Она легла на спину, подняла ноги вверх и занесла их за голову, пока пальцы ног не коснулись пола позади нее. Руки вытянуты, дыхание ровное.

Вишарадж кивнул, как мастер, проверивший сложный механизм:

— Идеально.

Вишаяс добавил, со знанием дела посмотрев со стороны:

— И очень… вдохновляюще.

Оба помогали ей, «совершенно случайно» касаясь то ягодиц, то бедер.

Затем —

Эка Пада Бхекасана

, «одноногая поза лягушки».

Амалаяни ложится на живот, сгибает одну ногу в колене, пятку тянет к ягодице, одной рукой берет стопу, другой опирается на пол. Грудь тянется вперед, бедро раскрывается.

— Вот это да, — прошептал Вишаяс, выбирая ракурс обзора. — Такая гибкость.

— Запишем в храмовые хроники, — серьезно кивнул Вишарадж.

Руки богини тянулись к полу, спина выгибалась дугой, дыхание становилось глубже… и вдруг она очень ясно поняла, что чьи-то ладони задерживаются дольше, чем нужно для помощи, а чьи-то хвосты подкрадываются и проникают туда, куда не предусмотрено ни одним учебником по йоге.

Амалаяни осознала: два проказника в виде мамб занимаются своим любимым развлечением — ею и ее телом. Они синхронно шипели комплименты, спорили, кто «правильнее ставит колени и разворачивает бедра», «немного поддерживали» там, где поддержка совершенно не требовалась, и в целом выглядели безмерно счастливыми.

— Это не йога, — строго сказала она.

— Это углубленный курс, — одинаково искренне заверили оба нага.

Она попыталась возразить, и только рассмеялась, потому что смех внезапно оказался проще любых аргументов. Хвосты скользнули внутрь ее тела: мягко, осторожно, с тем знанием меры, которым обладают только очень опытные наги, когда стараются произвести впечатление своим знанием человеческой анатомии.

Мир сузился до дыхания, тепла, ритмичных движений и шепота у самых ушей:

— Мы бережные.

— Мы внимательные.

— Мы оба.

Комната наполнилась едва слышным звоном браслетов и стонами, теми самыми звуками, которые делают богиню расслабленной и совершенно довольной жизнью. Хвосты сплелись с ее телом так, что вопросы стали лишними, ответы — очевидными, а утро точно обещало быть ленивым.

Занавеси опустились сами собой.

А подробности… остались там, где им и положено жить: в счастливой тайне трех участников. Двух хвостов и двух пар рук, а также одной очень довольной богини.

**

Утро началось с запаха горячих лепешек, пряного риса и меда. Во дворце было светло, ленивые лучи солнца лежали на полу, как довольные кошки.

Амалаяни сидела за низким столом — спокойная, свежая и очень подозрительно довольная. Равиаян был напротив: собранный, ровный, без тени лишних эмоций — но хвост у него все равно тихонько постукивал по полу, выдавая хорошее настроение. Близнецы держались идеально вежливо и одинаково невинно, что уже само по себе было признанием во всем.

А вот Шаяссараян не держался — он был бурей. Он уже третий раз протягивал Амалаяни то фрукт, то кусочек сладкого риса, и каждый раз не просто «подавал», а самыми кончиками пальцев касался ее губ — будто проверял, все ли на месте.

— Ешь, — шептал он заботливо. — Богиня должна быть сыта. Накормленная богиня — это счастливая страна. А голодная богиня — это циклоны, грозы и испорченное настроение на неделю.

Он облизал с ее пальцев дорожку сливочного крема — совершенно по-змеиному: аккуратно, задумчиво, как будто в первые в жизни изучал такой вкус.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Шаяссараян, — предупредила Амалаяни.

— Я помогаю завтраку, — оскорбленно прошипел он.

Он придвинулся к ней, обвил хвостом женские бедра, наклонился к ее плечу и очень громко добавил:

— А маленькую несчастную змейку выгнали… спать в одиночестве…

Она сделала вид, что занята чашкой с молоком. Он не отстал. Наклонился еще ближе, так что холодный кончик языка коснулся ее уха: прошелся по мочке, потом осторожно проник в слуховой канал.

— Выгнали, — повторил он проникновенно. — Сказали: «ступай». Маленькая змейка послушно ушел. Лег. Закрыл глаза. И тут… — он выразительно посмотрел на близнецов.

Вишарадж придал лицу выражение святой невинности.

Вишаяс — тоже святой невинности, но уже с искрой «а ты докажи».

— …и тут, — продолжал Шаяссараян трагическим шепотом, — такое началось, что уснуть было невозможно. Сначала от звуков. Потом от картин в голове. Потом от переживаний. Потом снова от звуков.

Он положил ладонь на грудь и вздохнул так, что фрукты на тарелках смутились.

— Маленькая змейка страдал. Перекручивался. Завидовал. Волновался. И снова завидовал.

— Мы занимались йогой, — безупречно серьезно сказал Вишарадж.

— Очень продуктивно, — так же серьезно добавил Вишаяс.

— Йогой, — повторил Шаяссараян ледяным тоном. — Да. Йогой. Такой, что стены краснели и звезды падали в обморок.

Амалаяни тихо откашлялась, чтобы спрятать улыбку в чашке.

Равиаян поднял глаза, посмотрел на Шаяссараяна спокойно, как смотрят удавы на грозу, которая решила выступать соло:

— Если ты не мог уснуть, — мягко заметил он, — надо было попросить травяной настой.

— Надо было попросить другое, — обиженно буркнул Шаяссараян. — Но меня уже выгнали.

Он снова повернулся к богине, положил подбородок ей на плечо и совсем тихо, жалобно прошипел:

— Ты меня выгнала… а с ними так… радостно занималась своей «йогой», что маленькая змейка считал звезды на потолке, заново вспоминал все известные ему стихи, писал новые, и все равно не мог уснуть.

— Шая, — сказала она мягко, — завтрак остынет.

— А маленькая змейка — нет, — парировал он.

Близнецы одинаково вежливо склонили головы.

— Мы виноваты, — сказал Вишарадж тоном нага, который абсолютно доволен своей виновностью.

— Мы постараемся больше не мешать ему спать, — добавил Вишаяс. — В следующий раз будем… тише.

— Вы не будете «в следующий раз», — строго сказала Амалаяни.

Пауза.

— …слишком громкими, — добавила она, и чаши с фруктами дружно сделали вид, что ничего не слышали.

Шаяссараян расправил плечи, капюшонный рисунок на спине едва проступил — довольный, хоть и ревнивец. Он поднес ей очередной ломтик манго.

— Ешь, — сказал он победным шепотом. — А потом твой маленькая змейка будет думать, как не дать вам увлечься… опасной йогой без него.

Амалаяни засмеялась, наконец взяла манго губами и легко коснулась его щеки пальцами:

— Ешь сам. А ревность оставь на вечер. Там ей найдется работа.

**

Амалаяни устроилась за столом в кабинете — не «властно», а по-домашнему: одна нога под себя, на столе — чашка с пряным чаем, рядом — закрытая шкатулка Самудры Вирья, как немая насмешка.

Равиаян тем временем действовал как воин, а не как певец: тихо, бесстрастно, очень по-деловому. Он проверил окна, заставил двух нагов-стражей сменить позиции, выставил третьего в коридор и четвертого — у самой двери, а потом еще раз обвел взглядом комнату, словно искал саму возможность подслушивания и собирался ее задушить.

— Теперь можно, — разрешил он.

Шаяссараян в это время бродил по кабинету кругами. Не «бродил» — извивался, закручивал себя в петли, развязывал обратно, цеплялся хвостом за ножки мебели и вздрагивал каждый раз, когда шкатулка на столе тихо позвякивала лежащими внутри грудными кольцами с колокольчиками.

Близнецы устроились чуть поодаль — одинаково прямые, одинаково настороженные, но у каждого своя тень улыбки. Они слушали всем телом.

Амалаяни сделала глоток чая, поставила чашку и сказала просто:

— Я знаю, где яйцо.

Тишина упала, как занавес.

— Где? — первым тихо спросил Равиаян.

— У Самудры Вирья, — ответила она. — В его дворцовом комплексе. В инкубаторе.

Близнецы переглянулись, их языки одновременно щелкнули — чистая змеиная тревога.

Шаяссараян резко остановился:

— Я так и знал! — он расправил плечи, на спине проступил узор капюшона. — Я говорил. Я чувствовал. Маленькая змейка чувствовал кожей, хвостом и всеми стихами разом!

— Ты чувствовал что угодно, кроме сна, — сухо заметила Амалаяни. — Но сейчас не об этом.

Она на секунду задумалась и продолжила:

— Рассказал не он. Рассказал его любовник.

Близнецы стали еще внимательнее. Равиаян чуть наклонил голову.

Шаяссараян присел на край стола, наклонился вперед:

— Он тебе… просто так рассказал? — в голосе была надежда на чудо и вера в сплетни.

— Нет, — спокойно ответила она. — Он сначала ревновал.

Шаяссараян довольно фыркнул.

— Потом жаловался, — добавила она.

Шаяссараян еще довольнее фыркнул.

— Потом говорил, что Самудра любит все редкое, опасное и необычное, — продолжила Амалаяни. — И я позволила ему говорить дальше.

Она развернула пальцами локон волос и задумчиво улыбнулась:

— И в какой-то момент ему нужно было привести пример. Самый яркий, самый свежий. И он привел.

— Яйцо, — прошептал Равиаян.

— Яйцо, — кивнула она. — Отмеченное знаком Найяссари. В инкубаторе. С охраной. И с назначением… кулинарного характера.

Близнецы одновременно зашипели — коротко, опасно, без всякой игры.

Шаяссараян замер, глаза сузились в тонкие щелки:

— Он… хочет… яичницу или суп? — каждое слово звучало как приговор.

— Суп, — ответила Амалаяни. — Когда кобра вылупится.

Ни один предмет в кабинете не шелохнулся, но воздух стал заметно холоднее.

Равиаян негромко сказал:

— Тогда мы опоздали ровно настолько, насколько медлим дальше.

Шаяссараян рванулся к двери:

— Пойдем сейчас! Немедленно! Маленькая змейка уже готов кого-нибудь укусить за идею супа из кобры!

Амалаяни перехватила его за запястье — легко, но без вариантов:

— Сядь.

Он сел. Обиделся. Но сел.

— Сначала будем думать, — сказала она. — Не бросаться. Самудра Вирья не дурак. Он хитрый, богатый, окружен охраной и считает себя хозяином города. А еще он сейчас уверен, что очаровывает меня.

Близнецы синхронно зашипели одобрительно.

Равиаян кивнул:

— Это можно использовать.

— Именно, — сказала она. — У нас есть время до вылупления, и есть три задачи: узнать, где именно расположен инкубатор, как устроена охрана и как забрать яйцо так, чтобы не началась война.

— Или хотя бы началась красиво, — мечтательно прошептал Шаяссараян.

Она посмотрела на него.

Он кашлянул.

— То есть… не началась, — послушно исправился он.

Близнецы почти одновременно спросили:

— Что прикажешь?

Амалаяни оперлась локтями о стол:

— Первое. Мы никому, вообще никому не говорим, что знаем, где яйцо. Второе. Мы ведем себя так, словно я здесь исключительно для приятного времяпрепровождения и покупок. Третье…

Она на секунду замолчала и улыбнулась так, что джунгли бы на это подписались едва ли не кровью:

— Мы сделаем вид, что играем по его правилам. А на самом деле — по моим.

Шаяссараян поднял ладонь.

— А маленькая змейка что делает? — серьезно спросил он.

Она посмотрела на него с нежной усталостью:

— Маленькая змейка… во-первых, перестает изображать бурю в каждом коридоре.

Он надулся.

— Во-вторых, — продолжила она, — внимательно вспоминает все, что ему наговорил Самудра. Каждый жест. Любой намек. Любую попытку прикосновения.

— Фууу, — искренне сказал он. — Не все хочу вспоминать.

— Придется, — мягко сказала она. — Потому что именно благодаря тебя он будет ошибаться сильнее всего.

Близнецы переглянулись и очень уважительно посмотрели на кобру.

Равиаян тихо добавил:

— И я буду рядом. Всегда.

— И мы, — хором сказали близнецы.

Шаяссараян расправил плечи и неожиданно серьезно кивнул:

— Тогда… давайте спасем яйцо. А потом маленькая змейка напишет об этом очень длинную поэму. С рифмами. И с моралью.

— Только без морали, — попросила Амалаяни. — У нас и так сюжет серьезный.

Амалаяни постучала пальцами по столу — легкий, ритмичный звук, под который обычно судьбы начинали понимать, что их сейчас распределят по канону.

— Итак, — сказала она. — Мы не будем ждать милостей от Самудры Вирья. Мы возьмем яйцо сами.

У всех четверых зрачки сузились одинаково уважительно.

— Но не захватом, — добавила она. — Красиво. Тихо. Без войны. И чтобы он долго не мог понять, когда именно его обокрали.

Шаяссараян расплылся в довольной улыбке:

— Маленькая змейка любит, когда все красиво.

— Маленькая змейка начнет, — спокойно подтвердила Амалаяни. — Первое: ты будешь ходить к Самудре Вирья. Не каждый день, чтобы не избаловать, но часто. Он уже считает тебя своей игрушкой. Сделаем вид, что он не ошибся.

— Я не игрушка, — автоматически оскорбился Шаяссараян.

— Ты — отвлекающий маневр, — нежно уточнила она. — Ты будешь отвлекать его, его советников, его слуг, его охрану и его чувство собственного достоинства. Цветами, разговорами, стихами, позами «я сейчас уйду, но не ухожу».

— Смогу, — мрачно и с удовольствием пообещал он. — Я ему устрою бурю из намеков.

— Только без укусов, — предупредила она.

— Без… смертельных, — уточнил он честно.

Амалаяни сделала вид, что не услышала.

Она повернулась к близнецам.

— Второе, — сказала она. — Вы.

Вишарадж автоматически выпрямился еще больше.

Вишаяс загадочно улыбнулся, как будто уже согласен со всем, что бы это ни было.

— Я превращу вас, — продолжила богиня, — во множество маленьких змей. Очень маленьких. Тонких. Почти незаметных. Настоящих.

Близнецы одновременно вдохнули.

— Мы будем… много нас? — уточнил Вишаяс с благоговейным интересом.

— И всеми — мы, — спокойно добавил Вишарадж, уже привыкая к идее.

— Да, — кивнула Амалаяни. — Вы расползетесь по дворцовому комплексу Самудры. Полы, стены, щели, балконы, чердаки, сады, фонтаны. Вас никто не заметит — а если заметит, испугается и не тронет.

— Потому что ядовитые, — хвастливо сказал Вишаяс.

— Потому что маленькие, — более практично заметил Вишарадж.

Она улыбнулась:

— Ваша задача — найти инкубатор, изучить к нему все пути, запомнить расположение охраны, понять распорядок. Кто приходит. Кто уходит. Когда стража меняется. Где слабое место.

— И укусить, если нужно? — оживился Вишаяс.

— Нет, — хором ответили Амалаяни и Равиаян.

Она перевела взгляд на удава.

— Третье. Равиаян.

Он уже ждал.

— Ты — главный, — сказала она просто. — Ты ставишь задачи близнецам. Ты решаешь, куда они ползут, куда не лезут, где слишком опасно, когда всех отзывать обратно. Ты отвечаешь за безопасность операции и моих любимых идиотов.

— Эй, — обиделись трое любимых идиотов разом.

— Точно, — спокойно подтвердил Равиаян. — Приму руководство. Без самодеятельности. Без героизма. С отчетами.

Он слегка наклонил голову:

— И ты дашь мне право отменять шаги даже в последний момент?

— Да, — без колебаний ответила Амалаяни. — Если ты скажешь «стоп», мы останавливаемся.

Шаяссараян театрально застонал:

— Удав получил право портить прекрасные драматические сцены…

— Удав получил право, чтобы ты остался жив, — возразил Равиаян.

Кобра фыркнул, но кивнул — неохотно, но честно.

Амалаяни подвела итог:

— В итоге все просто. Ты, — она кивнула Шаяссараяну, — звенишь браслетами и нервами Самудры Вирья. Вы, — взгляд к близнецам, — расползаетесь и узнаете все, что можно. Ты, — она посмотрела на Равиаяна, — держишь их всех за хвосты и не даешь умереть от собственной инициативы.

Она положила ладонь на стол ладонью вниз:

— А в нужный момент яйцо исчезает. Тихо. Без следов. Он поймет только утром. И заподозрит всех сразу. Кроме нас.

Шаяссараян расправил плечи:

— Маленькая змейка готов отвлекать, очаровывать, шипеть, смотреть томно и мучить его надеждой.

— Только не слишком мучить, — устало попросила она.

— Как скажешь, — с самым невинным видом.

Близнецы синхронно спросили:

— Когда превращение?

Она повернула к ним голову:

— Завтра утром. Потренируйтесь не спорить, кто из вас в форме маленькой змейки старше.

— Я, — сказал Вишарадж.

— Он врет, — сказал Вишаяс.

— Прекрасно, — сказала Амалаяни и потерла виски.

Глава 16.

Амалаяни сидела за своим столом и уже в четвертый раз пыталась дочитать один и тот же свиток про «плохой характер соседской коровы», когда в комнату вполз вихрь из чешуи, браслетов и непрошеных идей.

Вихрь звался Шаяссараяном.

— Амалаяни, — торжественно сообщил он, — маленькая змейка столкнулся с неразрешимой трагедией.

— У соседей умер петух? — не отрываясь от текста, спокойно уточнила она.

— Хуже, — сказал он мрачно. — Маленькая змейка не знает, в чем идти к Самудре Вирья.

Она вздохнула и все-таки подняла глаза.

— Ты идешь отвлекать его, а не жениться.

— Разве это не одно и то же? — искренне удивился он.

Он уже успел занять половину кабинета. Хвост лениво описывал восьмерки на полу, кольца скользили и перекладывались сами собой, как если бы тело отдельно репетировало соблазнительные линии. Шаяссараян держал в руках сразу три шелковых накидки — алую, фиолетовую и черную с золотыми нитями — и выглядел так, будто на кону судьба мира. А так и было, если спросить его.

— Смотри, — сказал он серьезно. — В красном я — страсть, в фиолетовом — тайна, в черном — роковое искусство. Что выберем?

— Монастырь на горе, — пробормотала Амалаяни, снова уткнувшись в свиток. — Там тихо и никто не разговаривает.

Он сделал вид, что не услышал.

— И еще вопрос, — продолжил он, обвиваясь вокруг ножки ее кресла. — Как маленькая змейка должна себя вести? Надо быть холодным и недоступным? Или, наоборот, вдохновляюще с намеками? Или надменно-молчаливым, как удав после удачного ужина?

— Тебе достаточно быть собой, — сказала она. — Остальное природа уже оформила как стихийное бедствие.

Он довольно зашипел.

— То есть: красивым, ядовитым и непредсказуемым.

— То есть: не укусить никого, — поправила она. — И не соглашаться ни на какие «давай вдвоем посмотрим коллекцию редких ковров».

Он притворно задумался:

— А если коллекция действительно редкая?..

Она посмотрела на него поверх свитка так, что редкими внезапно стали даже мысли.

— Ладно-ладно, — поспешно сказал он. — Маленькая змейка будет благопристойным. Почти. Иногда. Между паузами.

Он выложил на стол еще пару украшений:

— Скажи честно, кольцо в носу оставить как есть или заменить на изумрудное? Это важно. Он эстет. Я должен ослепить его вкусом, чтобы он ничего не заметил. Например, как я выношу у него из-под носа чувство спокойствия. И мебель.

— Ты выносишь спокойствие вообще из любой комнаты, — ответила Амалаяни. — Мебель оставь.

Он наклонился ближе, касаясь щекой ее плеча:

— А если он будет говорить комплименты? Такие… правильные. С понижением голоса. С руками.

— Скажешь «спасибо» и вспомнишь, кто ты, — спокойно сказала она.

— Поэт, — серьезно откликнулся он.

— Королевская кобра, — поправила она мягко.

Он замер на мгновение, потом довольно улыбнулся так, что браслеты сами тихо звякнули.

— Тогда, — решил он, — маленькая змейка наденет фиолетовое. Это цвет таинственных замыслов и слегка обиженного величия.

Он уже разворачивался к зеркалу, потом снова резко повернулся:

— И еще. Если он спросит, зачем ты приехала — я говорю что?

— Что ты прекрасен, но глуп, — подсказала она.

— Это правда, — согласился он не обижаясь. — Но какой вариант не выдает план?

Она коснулась его руки.

— Говори правду, — сказала Амалаяни. — Что я отдыхаю. Наслаждаюсь городом. Покупаю дворцы и думаю, не устроить ли фестиваль цветов и танцев.

— Где маленькая змейка — главный приз, — мечтательно прошептал он.

— Где маленькая змейка — наживка, — поправила она.

— Разницы не чувствую, — счастливо признался он.

Он еще немного покружил по кабинету, выбрал все-таки фиолетовое, потом добавил поверх золотой пояс, снял, снова надел, три раза передумал — и в промежутках между этим все равно успевал комментировать ее работу:

— Это исполни. Здесь красиво сформулировано.

— Этому дай немного счастья и грибов.

— А вот этого пусть сначала помоют, потом вернут волосы.

Амалаяни в конце концов тихо рассмеялась.

— Шаяссараян.

— Д-да? — уже готовый к похвале.

— Оставь мне хотя бы один свиток без художественного анализа.

— Не могу, — нежно сказал он. — Я волнуюсь. И хочу быть совершенен. Чтобы Самудра Вирья не понял, что я всего лишь дым.

Он склонился ниже и тихо добавил:

— И чтобы он не понял, как сильно я твой.

**

Равиаян вполз бесшумно, как положено удаву: тени-шорох-присутствие. Он коротко поклонился Амалаяни… и совершенно демонстративно не поклонился Шаяссараяну.

— Амалаяни, — мягко сказал наг, — по расписанию сейчас моя очередь.

Шаяссараян моментально расправил плечи, на спине наметился капюшон.

— Твоя очередь — подождать, — прошипел он возмущено. — Богиня и ее маленькая змейка заняты вопросами судьбы, тканей и фиолетовых накидок.

Равиаян выразительно промолчал, намекающе глядя на кобру.

— А когда, — ядовито уточнил Шаяссараян, — очередь маленькой змейки?

— После визита к Самудре, — спокойно ответила Амалаяни, не отрываясь от свитка.

Он замер. Медленно повернул к ней голову.

— После? — трагически уточнил он. — То есть меня сначала доведут до предела искушения… и только потом — наградят?

— Примерно так, — ласково сказала она.

— Маленькой змейке полезно иногда… подождать, — дополнил Равиаян. — Тогда он становится томным. И как результат - необыкновенно убедительным на приемах.

Амалаяни улыбнулась: в точку.

Шаяссараян вздохнул, как буря перед выступлением, затем величественно заявил:

— Ладно. Маленькая змейка будет копить томность. Он будет бродить по дворцу, как нераспечатанный подарок. Он будет… невыносимо прекрасен и недоступен, даже богиням.

— Ты уже, — заметил Равиаян.

И, прежде чем Шаяссараян придумал достойный ответ, удав плавно скользнул ближе к Амалаяни, без спешки обвил ее талию руками и склонился. Поцелуй вышел долгим, уверенным и до возмутительности страстным. У Шаяссараяна от ревности зазвенели браслеты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Амалаяни, не отрываясь от Равиаяна, вытянула в сторону руку и ясно показала нагу-кобре: «выйди».

Он возмущенно раскрыл рот.

— Я протестую на уровне всего пантеона! — прошипел он. — Меня выгоняют! Меня! А кто всю ночь не спал? Кто слушал симфонию страсти через стены? Кто страдал эстетично?!

Равиаян на секунду оторвался от поцелуя:

— Дверь там.

И снова вернулся к Амалаяни.

Шаяссараян сделал три круга по комнате, дважды запутался в собственном хвосте, трагически посмотрел на богиню — та на секунду опять отвлеклась от удава и кивнула: «иди».

Кобра прижал к груди свиток (первый попавшийся), гордо вскинул подбородок:

— Хорошо! Маленькая змейка удаляется. Маленькая змейка будет томиться. Маленькая змейка станет легендой воздержания!

Он почти вышел… потом высунулся из-за двери:

— Но, если этот… радужный… оставит засос, я его найду и поцелую это место еще три раза.

Дверь закрылась.

А внутри кабинет наполнился тихим смехом Амалаяни, теплым дыханием Равиаяна, и очень уверенной твердостью хвоста нага, который прекрасно знает, как сделать богиню счастливой безо всяких слов.

Глава 17.

Шаяссараян вошел во дворец маха-нагарика не как гость — как событие. Уже в дверях он остановился, повернул плечо под правильным углом, и зал сам догадался, что пора восхищаться. Новые грудные кольца звякнули тихо, но демонстративно, словно говорили: «Да, мы здесь, да, мы дорогие и великолепные, посмотрите еще раз».

Самудра Вирья увидел его сразу. Увидел и перестал видеть вообще все остальное.

— Ты их надел, — негромко сказал он.

— Конечно, — ответил Шаяссараян так, будто обсуждался восход солнца. — Они же красивы. Я не виноват, что у меня хороший вкус.

Он повел плечами, и звук колокольчиков сложился в короткий зовущий перелив. Слуги сделали вид, что охранили разум. Самудра подошел ближе, как-то слишком спокойно для человека, который на самом деле весь стал чистым «хочу».

— И они тебе не натирают? — мягко спросил он.

— Натирают, — честно сообщил Шаяссараян. — Но красота требует жертв. Обычно — чужую. Но на этот раз я жертвую собой.

Он повел хвостом, как кошка, только змея, что и больше, и опаснее.

Самудра не удержался — кончиками пальцев коснулся кольца на левом соске груди нага. Легко и благоговейно.

— У тебя удивительная способность, — шепнул он. — Делать боль соблазнительной.

— Это мои жизненные принципы, — величественно ответил Шаяссараян. — Немного боли, много красоты, и я звеню.

Он специально глубоко вдохнул — грудь поднялась, мышцы дрогнули и колокольчики пропели короткую счастливую фразу. Несколько ближайших ваз разбилось от восторга.

Самудра улыбнулся глазами, голосом и руками одновременно:

— Я хотел пригласить тебя посидеть со мной.

— На коленях? — сладко уточнил Шаяссараян.

Пауза.

— Да, — честно ответил маха-нагарик.

— Нельзя, — сразу отбрил наг и тут же добавил, изящно изогнувшись всем телом кобры: — Пока нельзя. Я — долгий процесс. Инвестиция с рисками. И высокий процент капризов.

Самудра рассмеялся.

— Тогда, хотя бы рядом?

— Рядом — можно, — позволил Шаяссараян, — но предупреждаю: я звучу.

Он сел так, как сидят не просто красивые, а те, кто знает, что за ними наблюдают. Полукольцом хвоста, плечи расслаблены, подведенные губы слегка тронуты ленивой улыбкой. Каждое движение — с перезвоном.

Самудра наклонился ближе:

— Ты понимаешь, что сводишь меня с ума?

— Я все делаю профессионально, — сообщил наг. — Мне даже за это платят. Иногда -украшениями.

— Я могу заплатить больше, чем просто украшениями, — очень тихо сказал Самудра. — Свободой. Властью. Отдельным дворцом. Правом не подчиняться ничьим расписаниям.

Шаяссараян театрально вскрикнул:

— Неужели… без старшей жрицы?

— Даже без старшей жрицы.

— Опасно искушаешь, — хмыкнул наг. — Я могу согласиться из вредности.

Самудра Вирья чуть выдохнул и наконец коснулся шеи нага, провел пальцами вниз — по плечам, по линии ключиц — осторожно, как если бы держал живое пламя.

Шаяссараян дрогнул. Совсем немного. Колокольчики ответили тихо, как смех.

— Мы можем сейчас уйти, — нежно предложил Самудра. — Вода. Тишина. Я и ты. И никто не смеет войти.

— Нет, — мягко ответил Шаяссараян. — Я сегодня… дорогая интрига. Не распечатывай пакет раньше времени.

Он улыбнулся, наглядно демонстрируя клыки с ядом.

— Но флиртовать — можно.

И флиртовал сам. Поворотами головы. Вздохами. Изгибами. Паузы у него были длиннее, чем у музыкантов. А маха-нагарик смотрел на него как на цель и сокровище одновременно, и касался все чаще: запястья, плеча, локтя, будто проверял: «разрешено? а так можно? а так?» И каждый раз при таком касании кольца на груди нага звенели, как комментарий.

А в это время во дворце происходило другое чудо. Двенадцать маленьких черных змеек — с характерным общим выражением лица «мы старшие оба» — юркали по щелям, как мысли, которые лучше не произносить вслух.

Двенадцать других — с тем же лицом, но иной манерой — спорили молча, огибая колонны, спускаясь в подвалы, забираясь на флагштоки, проверяя, что и там, на всякий случай, ничего не спрятано.

Это были Вишарадж и Вишаяс, поделенные магией Амалаяни на множество аккуратных фрагментов.

Маленькие Вишараджи действовали строго: этаж за этажом, коридор за коридором, карта в голове и железное «не трогай это языком».

Маленькие Вишаясы действовали творчески: «а что, если под вазой тайный ход? а что, если под тайным ходом есть еще одна ваза?»

Они ныряли под портьеры, слушали шаги стражи, переползали по карнизам, вились по спинам статуй, грели бока на солнце на крыше и снова исчезали в тени. Где-то ближе к подземельям маленькие змейки замерли, нюхая воздух: влажное тепло, ровные пульсации магии, запах камня и еще чего-то… важного.

Они переглянулись — сразу всеми двадцатью четырьмя парами глаз. И синхронно подумали: «мы нашли направление».

Самудра Вирья умел устраивать пиры так, чтобы даже мебель ревновала к гостю. Перед Шаяссараяном ставили все редкое и чрезмерно прекрасное: бледные прозрачные лепестки соленых водяных лилий; тончайшие ломтики фруктов, которые таяли, оставляя аромат; маленькие чаши с вином, в котором отражались лампы, словно внутри плыли золотые рыбки.

— Попробуй, — уговаривал хозяин дворца. — Это вино настаивали на цветах, которые распускаются только ночью. Оно знает об истинных желаниях больше, чем священники.

— Надеюсь, оно не будет при этом их критиковать, — заметил Шаяссараян и сделал крошечный глоток напитка, двигая рукой так, чтобы колокольчики на груди чуть звякнули от движения плеча.

Самудра смотрел, не скрывая наслаждения от самой возможности смотреть. Он подал гостю следующую чашу, касаясь пальцами руки нага ближе, чем было нужно. Затем — еще ближе — его пальцы легко обвили запястье гостя, как кольцо, примеряющееся к размеру.

— Ты даже пьешь красиво, — сказал он восхищенно. — Если бы это была обычная вода из ручья — она бы ревновала к твоим губам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Все ревнует, — лениво согласился Шаяссараян. — Это универсальная реакция мира на мое великолепие.

Он улыбнулся. Колокольчики на его груди звонко рассмеялись. Маха-нагарик склонился: сначала к кисти левой руки нага, потом к запястью. Его губы касались кожи там, где чувствительность — почти издевательская. Поцелуи поднялись чуть выше, вдоль линии предплечья, потом — к плечу, где начинались браслеты.

— Ты невероятно… неосторожен, — прошипел Шаяссараян, не отодвигаясь. — Так можно и увлечься.

— Я уже, — честно признался Самудра и коснулся губами его плеча — легко, как ставят печать на приобретенном сокровище. Затем он медленно провел пальцами по ключицам нага, задержался у шеи. Теперь он не спешил целовать сразу — дразнил паузой, дыханием, близостью.

— Удивительно, как тебе удается быть рядом с богиней и не заслонять ее, — слегка задыхаясь продолжил маха-нагарик. — Ты не ее тень. Ты - собственный свет. И все же — служишь. Почему?

Шаяссараян улыбнулся уголком губ, наклонил голову чуть набок — жест кобры, когда ей интересно, и поэтому она еще не нападает.

— А почему тебе так важно это знать? — ответил он тем же тоном. — Ты хочешь понять ее… или меня?

— Тебя, — сказал Самудра сразу. — А через тебя — и ее.

Он коснулся губами шеи нага — на миг — как будто спрашивал разрешение этим прикосновением.

— Она приехала не просто так. Она не та женщина, которая разъезжает по стране из каприза. Что она ищет?

Шаяссараян сделал большой, задумчивый вздох, так, чтобы грудь дрогнула и зазвенела.

— Она всегда что-то ищет, — ответил он уклончиво. — Справедливость. Равновесие. Красивые побрякушки. Иногда хорошее вино. А иногда людей. И нагов. И судьбы.

Он взял кубок, крутанул его пальцами, глядя в вино как в зеркало:

— Ты ведь тоже что-то ищешь, Самудра Вирья.

— Уже нашел, — мягко сказал тот. — И мое сокровище сидит рядом со мной.

Он наклонился и почти прижал Шаяссараяна к спинке ложа — не грубо, а как море прижимает лодку, не давая уплыть. Пальцы вместо слов очертили изгиб груди нага — и снова — легкий поцелуй в плечо, потом — в шею.

— Если бы ты захотел… — шепнул он. — Я сделал бы тебя легендой Нагараджапуры. Не приложением к чьей-то божественности. Самостоятельной силой.

— И с отдельным гаремом? — сладко уточнил наг.

— И с отдельным гаремом, — серьезно ответил Самудра. — Из лучших. Из самых красивых. Из тех, кого ты сам выберешь. Или не выберешь никого — и тогда я подарю тебе одиночество, оформленное золотом.

Он снова коснулся шеи нага губами, чуть ниже, чем в прошлый раз.

— Ты слишком стараешься, — прокомментировал Шаяссараян. — Это даже приятно. И очень подозрительно.

— Мне можно, — ответил Самудра. — Я маха-нагарик. Мне положено быть грехом, который красиво одет и влиятелен.

Он поднял ладонь нага и стал легко поцеловать костяшки каждого из пальцев, один за другим, делая это томительно медленно, растягивая момент.

— Скажи только одно, — между делом продолжил он. — Она приехала надолго?

Шаяссараян посмотрел на него долгим, замутненным змеиным взглядом:

— А если да… ты чему обрадуешься больше? Ее долгодневному присутствию… или тому, что я останусь рядом?

Колокольчики прозвенели как вопрос.

А где-то внизу дворца в этот момент маленькие черные змейки пролезали в щели фресок и считали шаги стражи, а Равиаян, устроившись на крыше, слушал шум города и думал, как красиво все это когда-нибудь рухнет — аккуратно и по плану.

Шаяссараян уже порядком развел зал на тихое электричество ожидания, а Самудру Вирья — на тонкое дрожание ресниц.

— Подари мне миг, — мягко попросил маха-нагарик. — Один сладкий миг. Спой. Или сыграй. И сделай вид, что я единственный твой зритель в мире.

— Ты нагло требуешь невозможного, — вздохнул Шаяссараян. — Но маленькая змейка великодушен.

По хлопку ладоней Самудры Вирья принесли шешавин — редкий, как совесть на рынке чудес. Тонкое, вытянутое тело инструмента, серебряные инкрустации, струны — тончайшие, как нервы в предсказуемо плохой день.

Шаяссараян устроился красиво (он иначе не умел): полуизвившись на подушках, чтобы чешуя переливалась огнями, колокольчики на груди лениво звенели каждый раз, как он дышал глубже, чем нужно. Пальцы легли на струны — уверенно, нагло и с нежностью.

Музыка потекла — словно ночь пела сама собой. Он запел — голосом, в котором был мед, яд и немного «я прекрасно знаю, что ты сейчас умрешь от восторга».

Песня была про любовь шмеля и светлячка:

о том, как шмель тяжелый, гудящий, неуклюжий

влюбился в крошечный огонек,

и все гудели вокруг: «ты же сгоришь!»

а он отвечал: «сгорю красиво».

Светлячок же мучительно рассуждал о смысле жизни, этике сияния

и в итоге сверкнул так ярко,

что оба ослепли от счастья и перестали слушать советы окружающих.

Самудра Вирья сначала просто слушал. Потом — зажмурился. Потом — тихо всхлипнул. А потом уже не стеснялся и вполне солидно заплакал.

— Как он поет… — с отчаянием человека, которого внезапно настигла душа, прошептал он. — Как он смеется надо мной через музыку… как… как живет…

— Тихо-тихо, — успокоил его Шаяссараян с самым профессиональным видом. — Это нормальная реакция на мое искусство. У некоторых бывает еще и головокружение.

Он поставил инструмент в сторону, наклонился — колокольчики звякнули неожиданно нежно — и улыбнулся, как улыбаются катастрофы. Самудра поймал его руку — осторожно, как ловят редкую птицу, боясь спугнуть и не особенно собираясь отпускать.

— Останься, — прошептал он. — На ночь. Я не прошу невозможного… просто… останься. Пусть стены узнают, как звучит счастье.

Шаяссараян вздохнул так трагически, что где-то, вероятно, умерла одна поэтическая метафора.

— Не могу, — устало сказал он. — Судьба маленькой змейки жестока, как неудачный рифмованный размер.

Он понизил голос до доверительного шепота:

— Амалаяни… очень сурова. Ты видишь богиню. А я вижу… расписание.

Самудра Вирья насторожился:

— Расписание?

— Да, — с глубокой скорбью подтвердил наг. — Утром — нагоняй. В полдень — духовные практики и кнут. После полудня — трижды доставь удовольствие, причем с комментариями. Если я не вернусь ночевать… — он выразительно провел пальцем по шее, — она снимет с меня кожу. Лично. С песнопениями.

Самудра задохнулся от ужаса и возмущения:

— Это бесчеловечно!

— Я не человек, — напомнил Шаяссараян мягко. — Она считает, что мне положено страдать, художественно.

Глаза маха-нагарика мгновенно увлажнились снова, уже от жалости.

— Бедный ты мой, — прошептал он и прижал руку нага к губам, целуя с такой страстью, будто хотел убить этим поцелуем Амалаяни. — Как она смеет… как можно не боготворить тебя каждую секунду…

Затем маха-нагарика было уже не удержать: он потянулся ближе, наклонился, одним движением сократил расстояние и, обхватив голову нага, поцеловал его прямо в губы. Горячо, искренне и с тем изяществом, с которым обычно подделывают легенды.

Шаяссараян позволил этому поцелую случиться ровно столько, сколько нужно для великой драмы. Потом — изящно выскользнул, как мыло из мокрых рук.

— Нельзя, — прошептал он, приложив пальцы к губам. — Я уже и так рискую всем. Моей шкурой. Моей… расписной жизнью.

Он поклонился — чуть зло, но очень красиво — и двинулся к выходу. За первым поворотом изящно, незаметно для свидетелей… отплюнулся.

— Бр-р, — шепнул он себе. — Никогда больше…

Колокольчики на груди коротко звякнули, ровно как смешок судьбы.

Глава 18.

Шаяссараян не вошел — вполз, как и положено существу без ног, но с мнением. Правда, вполз он зигзагом, с избыточной артистичностью: чешуя переливалась, колокольчики звенели, стены слегка обижались.

— Я здесь… — торжественно объявил он и лишь потом добавил: — И мир обязан это ценить.

Амалаяни подняла взгляд от свитков.

— Пьяный, — сказала она.

— Неправильно! — возмутился он. — Пьяно-обиженный

.

Разница огромная и шипящая.

Он огляделся подозрительно:

— Эти двое вернулись? — мотнул подбородком к дальним теням.

Из теней, с идеальной синхронностью двух кошмаров с хорошими манерами, проявились Вишарадж и Вишаяс. Целые, крупные, абсолютно не похожие на двенадцать крошечных змеек каждый — но с выражением «ничего мы не делали, кроме героизма».

— Мы на месте, — спокойно сообщил Вишарадж.

— И полностью восстановлены, — добавил Вишаяс, стрельнув глазами так, будто восстановился даже сверх меры.

— Прекрасно, — сказал Шаяссараян. — Тогда слушайте, как маленькая змейка страдала.

Он извился к Амалаяни и залез к ней почти на колени (настолько, насколько трехметровая кобра вообще может залезть «почти на колени»). Обвил ее талию хвостом так заботливо, что это выглядело как «я грею тебя, а не цепляюсь за жизнь».

— Требую компенсацию, — объявил он. — Меня надо взять на ручки. Полностью. Все три метра гения. Потом поцеловать. Потом уложить спать с собой. Потом дать чуть-чуть покусать. С крошечной капелькой яда. Чисто… как специи.

— Без яда, — мягко сказала Амалаяни.

— Тогда без специй, — трагически согласился он. — Но с чувствами.

Он на секунду закрыл глаза, потом снова открыл и, уже совершенно серьезно-пьяно, добавил:

— И еще. Считай меня леденцом. Большим. Ярким. Сладким. Меня можно лизать или сосать. Начать можно… — он сделал паузу, чтобы мир запомнил этот момент, — с хвоста.

Близнецы одновременно зашипели и отвернулись. Вишаяс тихо сказал: «Я старший, я не слышал», Вишарадж так же тихо ответил: «Ты младший, ты покраснел первым».

Шаяссараян продолжал:

— Самудра Вирья мучил меня винами. Ласками. Слова говорил красивые, как драгоценности с зубами. Я терпел. Я звенел. Я пел. Я был примером девственности в греховном мире! — он вздохнул так тяжело, что колокольчики на его груди сыграли целую трагедию.

— А теперь хочу, чтобы меня носили. Носили и жалели. Целовали. И еще лизали. Возможно, даже сосали.

Амалаяни все-таки приподняла его за плечи, насколько возможно при нем же, помогающем хвостом.

— Поцеловать. Сначала здесь, — наг ткнул себя в висок, — потом здесь, — в кончик носа, — и, возможно, вообще везде, но я скромно промолчу.

— Скромность зафиксирована, — сказала Амалаяни сухо.

Он прижался лбом к ее щеке, до смешного осторожно для «сильно пьяного и злого».

— И уложи со ссо-боо-ой спать, — прошипел он умоляюще. — Я буду тихим шарфиком счастья. Теплым. Послушным. Почти.

Он выдержал драматическую паузу, потом доверительно добавил:

— И можно мне все-таки… совсем чуть-чуть… покусать? Чуть-чуть яда. Капельку. Символически. Для восстановления справедливости во вселенной.

— Нет, — сказала она так мягко, что отказ прозвучал как сожаление. — Без яда.

Он вздохнул всем телом, от кончика языка до конца хвоста.

— Тогда без яда, — смирился он. — Но я буду возмущаться внутренне. И очень выразительно.

Он попытался состроить грозный взгляд, но получилось сонно-ласковое «прижмите меня обратно».

Амалаяни все-таки подняла его — насколько можно поднять трехметровую кобру: руками за плечи, хвост сам помог, довольный, как домашнее бедствие.

— Вот, — сказала она. — На ручках.

— Ура, — прошептал он ей в ключицу и аккуратно ткнулся носом в кожу. — Компенсация началась.

Поцелуи он тоже получил — легкие, короткие, как печать «доставлено». Он сразу стал тише; колокольчики звякнули сонной мелодией.

— Спать, — сказала Амалаяни.

— С тобой, — уточнил он на автомате.

— Рядом, — поправила она. — И без укусов.

— Даже маленьких? — последняя отчаянная попытка.

— Даже без намека на укус, — твердо.

— Ну вот, ношу, — повторила Амалаяни. — Жалею, целую. Спать — рядом. Кусаться — нельзя.

— Леденец без укусов, — смиренно подтвердил он и опять прижался лбом к ее щеке. — Это жестоко. Но красиво.

Шаяссараян, словно что-то вспомнив, повернул голову к братьям:

— И да, вы вернулись. Молодцы. Я вами горжусь. Но страдал сегодня я. Так что очередь обнимать и лизать — моя.

Он снова уткнулся в Амалаяни и уже точно шепотом, сонно и довольно, добавил:

— Маленькая змейка - герой. Дайте герою подремать на богине.

И заснул. Плотно. Счастливо. С выражением лица существа, которого наконец-то признали большим ярким леденцом судьбы.

**

Утро началось с того, что солнце робко постучалось в ставни, а дом в ответ простонал: «рано».

Завтрак перенесли прямо в кабинет Амалаяни, потому что там уже все равно все были.

На низком столе дымился рис, сладкие фрукты блестели, как драгоценные камни, а рядом аккуратно лежали свитки — потому что у богини работа не кончалась, даже когда у всех во рту манго.

Шаяссараян занялся тем, для чего был, по его мнению, рожден — пытался кормить богиню с рук.

— Открой рот… еще чуть-чуть… вот так, — ласково нашептывал он. — Маленькая змейка следит, чтобы богиня не похудела от интриг.

— Я могу есть сама, — мягко заметила Амалаяни.

— Знаю, — сказал он серьезно. — Но мне-то как жить после этого знания?

Равиаян ел тихо, красиво и с видом существа, которое может и завтраком, и столом, и комнатой при необходимости задушить проблему. Близнецы — напротив — не ели. Они докладывали.

Вишарадж сидел прямо, как воплощенная дисциплина. Вишаяс — наоборот — расслабленно растянулся на ковре, как воплощенная дисциплина в отпуске.

— Мы закончили разведку, — сказал Вишарадж.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Всю, — добавил Вишаяс сладко. — От чердаков до самых секретных углов, где пыль записана в штат.

— Начнем, — кивнула Амалаяни.

Шаяссараян театрально вздохнул и перелег ей поближе на плечо: «слушать и ревновать одновременно».

Вишарадж принял форму «S» и потом выпрямился.

— Дворцовый комплекс Самудры Вирья — большой. Слишком большой, как все у Самудры Вирья.

Он положил на стол свернутую схему.

— Вот основные корпуса. Вот служебные ходы. Вот три запасных служебных хода, которые должны быть секретными, но о них знают даже кошки.

— Кошки знают все, — уважительно подтвердил Вишаяс. — Особенно если там пахнет рыбой и тайной.

— Охрана? — спокойно спросила Амалаяни.

— Сменяется каждые три часа, — ответил Вишарадж. — Наряд «декоративный» днем, «настоящий» ночью. Декоративные больше похожи на мебель с копьями. Ночные — настоящие.

— Много? — уточнил Равиаян.

— Достаточно, чтобы не зевать, — сказал Вишаяс. — Но недостаточно, чтобы не дать зевать нам.

— Инкубатор найден, — продолжил Вишарадж. — Доступ туда имеют только три человека и один особо неприятный жрец-надсмотрщик. Он считает себя умнее всех и разговаривает с замками. Замки, кстати, его не любят.

— Где яйцо? — тихо спросила Амалаяни.

— В центре зала, на специальном постаменте, — ответил Вишарадж. — Под куполом согревающей магии. Отдельная стража снаружи зала, отдельные печати на двери, отдельные ловушки на пол… и чувство, что Самудра очень, очень гордится тем, что все это устроил.

— Он гордится собой всегда, — мрачно заметил Шаяссараян. — Он просыпается и засыпает, гордясь.

— Ловушки разного типа, — продолжил Вишаяс. — Физические, магические, особенно мерзкая липкая смола, которая не липнет только к горшкам с фикусами. Почему — не знаем. Фикусы, возможно, святы.

— Маршруты стражи изучены, — добавил Вишарадж. — Есть «окна». Маленькие. Что неприятно. Но есть.

— Сам инкубатор? — спросила Амалаяни.

— Закрыт двойной печатью, — ответил Вишарадж. — И, судя по всему, связан с личной печатью Самудры Вирья. Открыть можно. Но не быстро.

— Мы не видели самого яйца близко, — честно признал Вишаяс. — Только сияние через купол. Большое. Красивое. Очень важное. Оно ведет себя так, будто знает, что от него ждут легенду.

В комнате повисла короткая тишина. Все наги смотрели на Амалаяни одинаково: с тем серьезным благоговением, с каким наги смотрят только на три вещи — богинь, старших драконов и яйца королевских кобр.

Шаяссараян осторожно придвинулся ближе к столу.

— Оно… целое? — спросил он, совсем не напыщенно.

— Целое, — подтвердил Вишарадж.

Кобра выдохнул. Потом вспомнил, что он должен быть обиженным, и снова надулся.

— Хорошая работа, — мягко сказала Амалаяни. — Очень хорошая.

Близнецы синхронно расправили плечи, как два особенно довольных хищника.

— Мы еще знаем, где Самудра держит лучшие сладости, — добавил Вишаяс с искренним энтузиазмом. — Это важная стратегическая информация.

— Не отвлекайся, — буркнул Вишарадж.

— Я не отвлекаюсь, — обиделся тот. — Я думаю объемно.

Равиаян тихо кашлянул.

— Вывод один, — сказал он спокойно. — Достать яйцо возможно. Но без идеальной координации — глупо.

Шаяссараян тут же запрокинул голову:

— Поэтому координировать будет удав, — торжественно объявил он, ткнув пальцем в Равиаяна. — А я буду красивым и бесстыжим отвлекающим маневром.

— Ты всегда, — устало сказала Амалаяни, — красивый и бесстыжий отвлекающий маневр.

— Спасибо, — серьезно ответил он.

В дверь кабинета тихо постучали, как стучат люди, у которых очень хорошие инстинкты самосохранения.

— Войдите, — сказала Амалаяни.

Слуга поклонился так глубоко, будто собирался отыскать на полу потерянное достоинство.

— О всесветлая, — произнес он, — маха-нагарик Самудра Вирья прибыл и смиренно просит аудиенции.

Амалаяни закрыла глаза на мгновение и выдохнула так, как выдыхают люди, готовые к подвигу, но мечтающие о чае.

— Хорошо, проведите в приемный зал. — сказала она. — Со мной пойдет Равиаян.

Шаяссараян приподнялся:

— А я?..

Она даже не посмотрела:

— А ты — останешься здесь.

Близнецы тихо зашипели от удовольствия.

**

Самудра Вирья вошел так, будто вход был создан специально для него. Ювелирная улыбка, плавные жесты и океан комплиментов. Он поклонился слишком низко, слишком красиво. И слишком долго держал руку Амалаяни, чтобы это можно было назвать «просто приветствием».

— Нагараджапура сегодня счастливее, чем вчера, — сказал он бархатным голосом. — Потому что в нем на одну богиню больше. Вы сияете так, что фонари у моих ворот покраснели от зависти.

— Они деревянные, — напомнила Амалаяни.

— Даже дерево умеет завидовать, если речь идет о Вас, — мягко возразил он.

Равиаян стоял рядом с Амалаяни, вежливый, бесстрастный и такой же надежный, как запертая снаружи дверь. Маха-нагарик это видел и вел себя соответственно — подчеркнуто учтиво, но с искрами игры.

— Я пришел не с пустыми руками, — сказал он наконец. — И осмелился приготовить подарок.

По знаку Самудры слуги внесли большую плетеную корзину с крышкой. Корзина подозрительно шевельнулась. Равиаян молча выступил вперед. Он открыл крышку, готовый ко всему — от мышей до убийц.

Оттуда выскочил юноша. Красивый так, что зеркало рядом почувствовало себя старым. Стройный, гибкий, с широкой улыбкой и глазами человека, который одинаково счастлив и на поле боя, и на шелковых простынях.

— Рудранам, — представился он, поклонившись. — Я — дар.

Самудра развел руками.

— Лучший воин. Лучший любовник. Ученик редчайшей редакции Камасутры. Гибок телом, превосходен умом, покладист душой.

Рудранам сиял скромностью, как солнце ранним безоблачным утром.

Самудра продолжил уже с оттенком сладкой интриги:

— Кроме того, он обладает… особыми склонностями. Любит боль, лишение сна и пищи, укус как высшую форму признания. Разумеется — все как путь душевного самосовершенствования.

Амалаяни медленно повернула голову к нему:

— И зачем мне знать все это?

— Потому что, — мягко ответил Самудра, — один прелестный наг уверил меня, что Вы цените… необычные практики.

Пауза стала очень содержательной. Равиаян фыркнул, из-за всех сил стараясь не заржать.

— Я не могу принять такой дар, — спокойно сказала Амалаяни. — Это слишком.

— Это слишком мало, — так же спокойно возразил Самудра Вирья. — Для Вас все всегда слишком мало.

Рудранам уже стоял на колене.

— Позвольте служить Вам. Я привык. Я счастлив, когда обо мне вспоминают хотя бы плеткой.

Он сказал это таким тоном, что даже колонны в зале захотели его пожалеть.

Амалаяни вдохнула.

— Это политический подарок? — уточнила она.

— Это подарок восхищенного мужчины, — мягко ответил маха-нагарик. — И немного ревнивый жест. Вы купили дворец в моем городе и не дали возможности подарить лучший.

Он улыбнулся так красиво, что тучи стали бы от зависти белее, если бы были под рукой.

Пауза затянулась.

— Хорошо, — сказала Амалаяни. — Я приму.

Рудранам засветился как алтарная лампа. Самудра Вирья поклонился, попрощался с шелковой многозначительностью и удалился.

Рудранама аккуратно увели слуги гарема — знакомиться с подушками, коврами, плетками и перспективами.

**

Двери в кабинет распахнулись. Впереди — Амалаяни. Рядом — Равиаян, спокойный, как храмовый столп. На ковре — трое нагов, пытающихся выглядеть так, словно просто лежали и ни в чем не виноваты.

— Шаяссараян, — сказала богиня.

У кобры вытянулся позвоночник, душа и чувство самосохранения.

— Да? — слишком невинно.

— Я только что получила в подарок корзину, а в ней - мужчина. Красивый. Гибкий. И, по его словам, в восторге от того, когда его кусают, бьют и держат голодным.

Она наклонила голову.

— Что. Ты. Говорил. Самудре. Вирья?

Вишарадж тихо буркнул:

— Похоже, долго говорил.

Вишаяс добавил:

— И с образами.

Шаяссараян подскочил во всю свою трехметровую длину.

— Я ничего такого!.. Я только совсем немного!.. Поэтически!

— Конкретно, — приказала Амалаяни.

Он вздохнул и начал:

— Я объяснял, что ты страшно добрая… когда сердишься. Что твоя плетка — продолжение справедливости. Что укус от тебя — высшая милость. Что быть рядом с тобой иногда больно… но всегда счастье. И что некоторые готовы терпеть все, лишь бы быть ближе.

Тишина повисла. Она была полна божественного желания пнуть кого-нибудь за что-нибудь.

Равиаян кашлянул:

— Он не лгал. Он… творчески процитировал реальность.

Близнецы синхронно кивнули.

— И добавил спецэффектов, — уточнил Вишаяс.

— Много спецэффектов, — подтвердил Вишарадж.

Амалаяни на миг закрыла глаза.

— А ты подумал, — медленно произнесла она, — что, если рассказать маха-нагарику, какая я жестокая… то он решит подарить мне специального любителя боли?

Шаяссараян задумался.

— Если честно — это сценарий, который я не успел продумать до конца.

— Он никогда не успевает, — дружелюбно подтвердил Вишаяс.

— Он сначала говорит, — добавил Вишарадж, — потом проживает последствия.

Амалаяни опустилась на кресло.

— Шаяссараян.

— Да, моя богиня.

— Если ты еще раз будешь в живописных красках обсуждать мою интимную жизнь с правителями городов, я попрошу Девикашри составить тебе личное расписание воздержания.

Он вскинулся:

— С учетом праздников?..

— С учетом твоего нытья, — хладнокровно ответила она.

Он рухнул на хвост.

— Я все понял. Маленькая змейка был неправ. Маленькая змейка будет молчать. Маленькая змейка вообще станет немым.

Пауза.

— А этот из корзины… — тихо спросил Шаяссараян. — Он у нас остается?

— Да, — устало сказала она. — Его уже носят по гарему и показывают плетки.

Равиаян спокойно добавил:

— Он спросил, есть ли у нас очередь на наказания. Я ушел до того, как ему дали табличку.

Близнецы синхронно оживились:

— Мы будем дежурить и помогать!

— Вы будете молчать, — сказала Амалаяни.

И только потом, уже тише:

— А теперь — подробно. Без метафор. С цитатами. Что именно ты там наговорил Самудре Вирья.

Шаяссараян обреченно посмотрел на потолок.

— Все началось с вина…

Глава 19.

Кабинет был закрыт изнутри. На окнах – тяжелые занавеси, на столе – карта дворцового комплекса. Все сидели удивительно тихо для тех, кто собирался совершить нечто очень божественно-незаконное.

Амалаяни внезапно сказала:

— Мы его украдем.

В комнате стало еще тише. Даже благовония решили шумно не дымить.

Шаяссараян медленно расплел половину узора из своего хвоста и поднял голову:

— Украдем красиво?

— Украдем правильно, — ответила она. — И никто не умрет.

Вишарадж и Вишаяс синхронно кивнули. Потом тут же посмотрели друг на друга — кто кивнул старше.

Равиаян чуть придвинул карту.

— Нам нужен отвлекающий маневр, — спокойно сказал он. — Большой. Живой. С брызгами эмоций.

Все посмотрели на кобру.

Шаяссараян положил ладонь на грудь:

— Я чувствую, что сейчас меня опять попросят о чем-то возмутительно приятном и опасном.

— Тебя просят, — сказала Амалаяни. — Остаться у Самудры Вирья на ночь.

Он даже не притворился шокированным. Он сиял.

— Маленькая змейка пожертвует собой, — благородно заявил он. — Ради страны. Ради богини. Ради искусства.

— Ты его отвлекаешь, — продолжила она. — До самого рассвета. Он, слуги, стража, все, кто может поднять тревогу — пусть будут заняты тобой.

— Они будут, — пообещал он. — Я стану фейерверком, песней и нервным расстройством дворца.

— А мы в это время, — включился Равиаян, мягко скользя хвостом по полу, — зайдем снаружи. Через парк. Перелезем стену. Дальше — по схеме.

Близнецы перегнулись через стол.

— Стражников? — с предвкушением спросил Вишаяс.

— Оставить живыми, — предупредила Амалаяни.

— Мы умеем, — уверенно ответил Вишарадж. — Капля. Совсем маленькая капля. Они не умрут. Они немного полежат и подумают о жизни.

— Они даже, возможно, исправятся, — добавил Вишаяс. — На какое-то время.

— Магические замки на инкубаторе — мои, — сказала Амалаяни. — Если это действительно инкубатор, а не очередная коллекционная шкатулка под жемчуг.

— Все остальное — мое, — тихо сказал Равиаян. — Решетки, двери, ловушки, глупые сюрпризы архитекторов.

— А яйцо? — нетерпеливо спросил Шаяссараян.

— Забираем, — ответила богиня. — И кладем муляж.

Он довольно улыбнулся:

— Чтобы Самудра утром несся к чуду… а чудо ему тихо показало язык издалека.

— Муляж у нас будет идеальный, — сказала Амалаяни. — Вес, рисунок, даже теплый. Он ничего не заметит сразу.

— Хороший план, — кивнул Вишарадж.

— Красивый план, — поправил Вишаяс.

Равиаян посмотрел на кобру серьезнее:

— Только одно. Ты должен продержаться всю ночь.

Тот вытянулся во весь трехметровый рост и изобразил трагического героя индийских поэм:

— Я продержусь. Я выдержу вина, шепоты, дорогие украшения, непристойные предложения, поцелую и чужие руки не там. Я буду как скала. Красивая, гибкая, поющая скала.

— И не влюбишься, — добавила Амалаяни лениво.

— В него? — искренне фыркнул Шаяссараян. — Я люблю только тебя. Всех остальных я… стилистически ценю.

Он подполз ближе, коснулся ее запястья кончиком языка. Легкое касание — не просьба, а клятва в змеиных категориях.

— Но, если он снова подарит кольца, — предупредила она, — я узнаю.

— Я буду брать подарки только с практическими целями, — торжественно заявил Шаяссараян. — Для маскировки. Для искусства. Для унижения дарителя ношением его даров.

Амалаяни улыбнулась.

— Итак, — сказала она. — Ночь — сегодня. План — действует только один раз. Никакой крови. Никаких истерик. Никаких героических смертей.

— Только героические возвращения, — закончил Равиаян.

— И героические объятия, — мечтательно добавил Шаяссараян.

— Работаем, — подвела итог богиня.

И ночь где-то за окнами шевельнулась: та самая ночь, в которой лучше быть очень ловкими… и очень смешными, иначе слишком страшно.

**

Амалаяни сидела на полу в своей комнате, поджав ноги. Перед ней на подушках лежал настоящий эталон красоты — визуализация ее памяти об яйце королевской кобры — и рядом росла аккуратная кучка материалов: перламутровые пластины, светлая смола, немного золотой пыли, кусочки слюды, теплый камень для сердцевины.

— Это не магия? — подозрительно спросил Шаяссараян.

— Это магия, — спокойно ответила Амалаяни. — Но аккуратная. Чтобы выглядеть как работа рук.

— То есть как халтура? — уточнил он заботливо.

Она посмотрела на него таким взглядом, каким смотрят боги, когда они еще помнят, зачем придумали ад.

— Я помогаю, — пояснил он сразу. — Конструктивно и с любовью.

Он устроился рядом полукольцом, положил подбородок ей на колени — и мешал идеальным образом: незначительно телом, катастрофически комментариями.

Она формировала овал — большой, тяжелый, правильно вытянутый. Смола медленно затекала, переливаясь молочным светом.

— Толще, — сказал он.

— Нет, — ответила она.

— Мы все любим потолще, — авторитетно заметил он. — Это вселяет уважение.

Она добавила каплю золотой пыли, смешала пальцами, и поверхность пошла мягким светом — как теплая кожа под солнцем.

— Слишком красиво, — немедленно заявил он. — Настоящее яйцо хочет, чтобы его боялись, а не умилялись.

— Это не котенок, — заметила Амалаяни. — Это будущая кобра.

— Тогда добавь характер, — попросил он. — Вот тут… и вот тут… и еще хвостиком проведи.

Он действительно указал хвостиком. С важным, знающим видом. Она придала поверхности еле заметные полосы, как тени от будущего капюшона.

Он замолчал на пять секунд — рекорд дня.

— Оно какое-то недостаточно… яйцеватое, — наконец сказал он.

— Спасибо, — сухо ответила она. — Твоя экспертная терминология бесценна.

Она вложила внутрь теплый камень. Тепло стало расходиться через оболочку — яйцо «задышало». Шаяссараян вытянул шею и коснулся его языком. Язык щелкнул. Он выпрямился с выражением глубокой трагедии.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Оно пахнет почти правильно, — признал он. — Почти — худшее слово во всех мирах.

— Почти — значит, ты постараешься верить, — сказала она.

— Почти — значит, я буду страдать, — сообщил он. — Красиво и громко.

Она нанесла последние штрихи — тончайшие линии, похожие на рисунок капюшона кобры, но неявные, как предсказания.

— А теперь? — спросила она.

Он подполз ближе, обвил яйцо кольцом тела, как это сделали бы настоящие родители. Долго лежал так, молча. Только язык иногда щелкал, как тонкий инструмент.

Потом он поднял голову:

— Если бы я не знал, что это муляж… то я бы не знал, что это муляж.

Пауза.

— Но я знаю, — добавил он коварно. — И буду всем портить нервы научными замечаниями.

Она улыбнулась.

— Главное, что Самудра не узнает, — сказала Амалаяни. — И его жрецы не узнают. И его охрана не узнает. А ты можешь знать все, что захочешь.

Он придвинулся ближе, положил ладонь ей на предплечье.

— Я буду рядом, — тихо сказал он. — Пока ты делаешь невозможное. Пока я делаю глупости. Пока этот мир пытается нас догнать.

— Пока этот мир пытается нас обмануть, — поправила она.

Он кивнул — и тут же снова испортил момент:

— Но все равно полосочки вот тут надо было сделать потолще.

Она рассмеялась — коротко, устало и очень живо, как смеются те, кому действительно легко даются только катастрофы.

Муляж лежал между ними — теплый, тяжелый, убедительный. Настоящее яйцо где-то ждало. А ночь уже начинала собирать тени в узоры.

Амалаяни уже собиралась убрать руки с муляжа, когда вдруг остановилась, как музыкант, который понял: последний аккорд еще не прозвучал.

— Подожди, — сказала она.

— Я вообще всегда за, когда ты так говоришь, — оживился Шаяссараян. — Но уточни направление «подожди».

— Метка, — ответила она. — Отметка Найяссари. Без нее все остальное — просто красивая игрушка.

Он тут же перестал шутить. Даже колечки на груди перестали звенеть.

— Ты сможешь? — спросил он уже серьезно.

— Я — да, — сказала Амалаяни. — Вопрос в другом — захочу ли выглядеть так же безвкусно.

Она вытянула ладонь. Над ней вспыхнул тонкий огонь — не красный, не синий, а тот странный серебристо-ядовитый цвет, которым горят ревность и морская глубина. Пламя не жгло воздух — оно рисовало в нем. Линии сплетались сами: волна, клыки, женская ладонь, обвитая змеей. Знак Найяссари — слишком красивый, чтобы быть приятным.

— Фу, — искренне сказал Шаяссараян. — Сразу видно: характер есть.

— Характер там, где кончилась совесть, — тихо откликнулась Амалаяни.

Она осторожно коснулась яйцевидной поверхности. Серебряный огонь впитался, как масло в ткань. Метка не легла сверху — она как будто вросла внутрь, стала частью «скорлупы».

Яйцо чуть дернулось теплом — правдоподобно, пугающе правильно. Шаяссараян снова коснулся его языком, как настоящий эксперт по кошмарам. Язык щелкнул.

Он задумался. Серьезно. Долго. Потом выдал заключение:

— Ненавижу признавать… но это идеально. Если бы сама Найяссари нюхала — и то засомневалась бы, когда протрезвеет.

— Она не трезвеет, — заметила Амалаяни.

— Тогда вообще отлично, — искренне обрадовался он.

Она погладила яйцо ладонью — как гладят то, что собираются украсть ради его же спасения.

— Все, — сказала богиня. — Теперь это не просто муляж. Теперь это чужая ложь, сделанная моими руками.

— М-м-м, — протянул он довольным ядом. — Прекрасное семейное преступление.

Он обвил ее хвостом за талию, потерся виском о плечо.

— Когда это все закончится, — сказал Шаяссараян мягко, — можно будет пару недель ничего не спасать? Только лежать. И пусть мир сам там… переваривается.

— Попробуем, — улыбнулась она. — Если мир выживет.

Яйцо лежало между ними — с теплым сердцем, с меткой богини, которую они ненавидят, и с судьбой, которую еще предстояло переписать.

**

В кабинете было тепло, пахло сандалом и свежей бумагой. Амалаяни погружалась в свиток так, как другие люди — в теплый источник: медленно, с удовольствием и чувством долга. Пальцы бегали по строкам, бровь иногда опасно приподнималась, а печать «да» и печать «нет» работали как два веселых барабана судьбы.

Шаяссараян был при деле. То аккуратно подоткнет подушку под ее локоть. То подползет поближе и устроит ей на коленях голову — свою, разумеется. То обнимет хвостом ноги кресла и убедится, что сквозняки находятся под жестким надзором. То просто смотрит на нее так, будто это его любимый театр, книга и сон разом.

— Как, тепло? — шепнул он, щелкая языком у ее плеча.

— Тепло, — кивнула Амалаяни, не отрываясь от свитка.

— Уют?

— Присутствует.

— Как настроение?..

— Зависит от того, сколько еще просьб о возвращении волос, молодости и отсутствии тещи, — ответила она.

Он задумался на секунду, затем выразительно подтолкнул к ней вазу с конфетами.

— Тогда сахар, — внушительно сказал он. — В медицинских целях.

В этот момент дверь распахнулась без звука — как это умеют делать только очень дисциплинированные и очень опасные существа.

В кабинет синхронно вползли Вишарадж и Вишаяс. И выглядели они не как гроза джунглей, а как две очень серьезные проблемы в чешуе.

— Мы по делу, — сообщил Вишарадж.

— По важному, — дополнил Вишаяс.

— По твоему личному, — почти хором.

Амалаяни медленно подняла взгляд.

— Если это снова про то, кто из вас старший…

— Нет, — обиделись оба одновременно.

— Это про расписание, — сказал Вишарадж.

— Наше, твое, его, — Вишаяс ткнул хвостом в сторону Шаяссараяна, который моментально изобразил «невинность и художествено хрупкий характер».

— И, — с глухим пафосом завершил Вишарадж, — про подарок.

Слово «подарок» они произнесли так, как другие произносят «нашествие демонов».

Амалаяни отложила печать.

— Говорите.

Братья переглянулись. Начал тот, кто считал себя старшим — то есть оба, но чуть быстрее все-таки Вишарадж.

— Рудранам…

— Очень красивый, — вставил Вишаяс задумчиво.

— Очень мотивированный, — сухо уточнил Вишарадж.

— Очень… специфический, — закончили синхронно.

Шаяссараян демонстративно закатил глаза.

— Он раскритиковал оснащение гарема, — торжественно объявил Вишарадж.

— До основания, — добавил Вишаяс, с оттенком уважения в голосе.

— Сказал, что у нас отсутствуют: — Вишарадж начал загибать пальцы, — правильные плети, достойные наручники…

— Надежные перекладины, удобные стойки, — мечтательно подхватил Вишаяс.

— И, — с философской тяжестью подвел итог Вишарадж, — «уровень оборудования ниже понятий о прекрасном».

Повисла пауза. Амалаяни медленно повернулась к Шаяссараяну. Тот тут же занял вид «я просто мимо проползал».

— Это не я, — прошептал наг-кобра. — Он сам так живет.

— Он еще составил список, — уважительно сказал Вишаяс и бережно вытянул длинный свиток. — Очень подробный. С размерами. С узорами. С рекомендациями производителей.

Амалаяни закрыла лицо ладонью.

— Вопрос первый, — продолжил Вишарадж строго. — Покупать?

— Или строить, — практично предложил Вишаяс. — У нас место позволяет.

Шаяссараян приподнялся и светским тоном сообщил:

— Лично маленькая змейка считает, что покупать все не обязательно. Достаточно купить немного. Для красоты. Для угроз. Для… морали.

— Ты молчи, — очень ласково сказали ему близнецы.

— Вопрос второй, — неумолимо продолжил Вишарадж. — Как нам включать Рудранама в расписание?

— Он просит чаще, — сообщил Вишаяс. — Обязательно — каждый день.

— Он говорит, что «готов страдать ради богини столько, сколько потребуется», — без тени улыбки сказал Вишарадж.

— И просит вставлять его ночью, утром, вместо обеда и вместо сна, — добил Вишаяс.

Шаяссараян не выдержал:

— А меня куда? В музей?

— В раздел «экспонаты, требующие особых условий хранения», — ядовито ответил Вишаяс.

— Итак, — подвел итог Вишарадж, глядя на Амалаяни, — покупать ли все, что он просил? И куда его ставить… по часам?

Амалаяни медленно вздохнула. Медленно выдохнула. Посмотрела сначала на расписание. Потом на близнецов. Потом на Шаяссараяна, который моментально изобразил трагедию на три акта, четыре занавеса и одну бледность.

— Итак, — сказала она спокойно. — Первое. Ничего пока не покупаем. Список — оставляем. Изучим. Переспим с мыслью. Без дыб.

Близнецы синхронно кивнули. Где-то в глубине свитка Рудранама обиженно вздохнула пунктуация.

— Второе. — Она посмотрела на них серьезно. — Рудранам в расписании будет. Но без фанатизма. Он — не центр мироздания.

— Это мы знаем, — уважительно ответили близнецы. — Там уже занято.

— Третье. — Она слегка улыбнулась. — Я напоминаю: никто в этом дворце не «требует доступа к моему телу». Все — просят. Вежливо. И иногда получают.

Шаяссараян довольно зашипел и обвил ножки кресла, как будто хотел зарегистрировать их на свое имя.

— И четвертое, — добавила она. — Расписание составьте так, чтобы никто не умирал от ревности. Особенно громко.

Трое нагов одновременно сделали вид, что эта просьба — самая сложная магия из всех возможных.

— Попробуем, — честно сказали близнецы.

— Не обещаю, — честно добавил Шаяссараян.

Глава 20.

Ночь началась не с музыки — с жалоб. Шаяссараян ввалился во дворец Самудры Вирья как природное бедствие в украшениях: сверкающий, звенящий колокольчиками и с выражением «мир обязан меня срочно пожалеть».

— Я ужасен, — объявил он с порога. — Я невыносим. Я опасен для общества и мебели. Прими меры.

Самудра оживился, как коллекционер, которому пообещали новую степень редкости.

— Что случилось?

— Я красивее, чем планировалось, — трагически сказал Шаяссараян. — Это бремя для меня и опасность для остальных.

Его усадили. Ему подали мягкие подушки, слишком сладкие фрукты и вино цвета рубинов, которое он подозрительно изучил и попросил принести еще… другое. И еще третье. И воду «из конкретного источника, он узнает его по вкусу».

Слуги мчались, Самудра улыбался, а время уходило.

Потом начались демонстрации.

— Посмотри, — доверительно сказал Шаяссараян, — я научился новым трюкам.

Он заставил колокольчики на сосках играть короткие мелодии: сперва дерзкую, потом капризную. Смех Самудры был чистым восторгом.

— Еще! — потребовал маха-нагарик.

— Нет, — обиделся наг. — Это искусство. Искусство не любит «еще». Искусство любит «довольно» и «принесите мне виноград».

Принесли виноград.

Потом была прогулка по галереям. Шаяссараян останавливался у каждой статуи, комментировал:

— Этот слишком серьезен. Этому срочно нужна гирлянда. Этот смотрит на меня подозрительно — заверните его.

Он категорически переставлял вазы, требовал повернуть факелы «на шесть градусов левее, там энергия лучше течет», вызывал управляющего и объяснял ему основы гармонии пространства с видом великого зодчего, случайно родившегося в виде кобры.

Самудра шел рядом, слушал, смеялся и втайне думал, что никогда еще не любил хаос так нежно.

Потом был бассейн с теплой водой.

— Купаться будем? — лениво спросил Самудра.

— Будем любоваться, — ответил Шаяссараян и сел на край, опустив хвост в воду. — Мой хвост работает, я отдыхаю.

Вода светилась от ламп, отражая его радужные браслеты; он ел виноград, макал кончик хвоста и невинно разбрызгивал на Самудру Вирья.

— Это нападение? — спросил тот смеясь.

— Это благословение влагой, — невозмутимо ответил наг.

Маха-нагарик попытался поймать его за руку: тот дал поймать, выскользнул, дал снова, отнял, нагнулся слишком близко, но поцеловал только воздух у щеки.

И снова время уходило.

Потом было интервью.

— Скажи, — мягко спросил Самудра, — что ты на самом деле хочешь?

Шаяссараян задумался и честно сказал:

— Зеркало побольше. И чтобы оно меня любило. И отдельную корзину для украшений. И от тебя… чтобы ты перестал быть таким спокойным. Это бесит.

— Я могу, — пообещал Самудра тихо.

И стал непокойным: ближе, смелее, наглее. Его рука скользнула по плечу нага, задержалась на ключице, чуть сильнее сжала.

— Ты понимаешь, — прошептал он, — что со мной ты можешь быть… без богини. Сам по себе. Центром мира. Я умею делать любимыми. Я умею портить навсегда.

Шаяссараян посмотрел на него долгим, очень умным взглядом.

— Со мной, — сказал он медленно, — это обычно происходит наоборот.

Колокольчики позвякивали при каждом его дыхании. И Самудра на секунду действительно забыл, как дышать.

А потом пошли игры в вопросы.

— Три вопроса тебе, — сказал наг, — три мне. Отвечаем честно или красиво. Красиво предпочтительнее.

— Согласен, — кивнул Самудра. — Первый: зачем ты мне?

— Чтобы ты не заскучал от собственной власти, — ответил Шаяссараян. — Мой ход. Почему ты не женился?

— Потому что люблю трудные цели.

— Тебе повезло, — мило сказал наг. — Я трудный кошмар.

И они играли. Он путал, уворачивался, дразнил, просил новые сладости, требовал сменить музыку, хотел шелковые подушки «чуть голубее», спорил с архитектором, консультировал садовника по расположению лилий и целых десять минут объяснял Самудре, почему этот цвет лампы «разрушает ауру хвоста».

И все это время — ни одной секунды тишины для размышлений о чем-то еще. И всю ночь — снова и снова — Самудра был занят только им.

А где-то глубоко под дворцом хрустели магические печати, шептались стены, и четыре тени работали быстро, точно и бесшумно.

**

Под утро Самудра понял главное: он устал… и счастлив, ничего не добился… и все равно хочет еще.

Шаяссараян потянулся, как ленивое божество трагических удовольствий.

— Я пойду, — сказал он. — Иначе ты привыкнешь. Привыкание ко мне противопоказано. Вызывает зависимость, стихи и необратимые архитектурные решения.

Самудра проводил его взглядом так, как смотрят на шедевр, который уносят в чужую галерею.

— Ты вернешься? — спросил он тихо.

— Конечно, — сказал Шаяссараян. — Я же разрушил тебе расписание. Надо вернуться и добить.

И ушел.

Колокольчики долго звенели после того, как его уже не было видно.

**

Шаяссараян вполз, как торжествующий праздник — немного криво, слегка звеня колокольчиками и абсолютно довольный собой и всем миром.

— Я вернулся, — объявил он дверям, ковру и случайной вазе. — Я герой. Я отвлекал. Я сиял. Я ел что-то зеленое и подозрительно дорогое. Где моя благодарность в твердой, жидкой и моральной форме?

Он только потом заметил тишину.

Посреди стола лежало яйцо. Настоящее, большое, с тонкими переливами на скорлупе.

И вокруг него — выражения лиц «мы сейчас кого-то убьем, но пока не решили кого».

— О, — сказал Шаяссараян. — Совещание без меня. Предательство. Что случилось? Оно… не той температуры? Оно не по моде? В нем не играет музыка?

Амалаяни сидела на краю стола и смотрела на яйцо так, как смотрят на очень красивую проблему.

— Это яйцо, — сказала она медленно, — тоже не настоящее.

Пауза. Колокольчики тонко звякнули.

— Что значит «тоже»? — спросил Шаяссараян серьезно. — Я проползал целую ночь по извращенной роскоши. Где настоящее?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вишаяс и Вишарадж синхронно вздохнули.

— Муляж, — сказал Вишаяс.

— Очень хороший муляж, — угрюмо уточнил Вишарадж. — Оскорбительно хороший.

— То есть, — подвел итог Шаяссараян, покачиваясь, — мы… утащили подделку у того, кто хранил подделку вместо подделки настоящего? Я начинаю уважать уровень подлости Вселенной.

Равиаян, как обычно, был спокоен. Но спокоен он был так, что стало ясно: кто-то за это обязательно ответит.

— Настоящее где-то еще, — тихо сказал он. — И его прячут уже не от нас… а от всех.

Шаяссараян перевел взгляд с яйца на Амалаяни, потом обратно.

— Хорошо, — вздохнул он. — Я на секунду отвернулся — и сюжет усложнился. Признавайтесь. Кто успел без меня начудить?

Амалаяни не сводила глаз с яйца, словно пыталась взглядом увидеть то, чего там не было и, возможно, никогда не было.

— Я начинаю подозревать, — сказала она спокойно, слишком спокойно, чтобы это было по-настоящему спокойно, — что настоящего яйца никогда и не было.

Тишина хлопнулась в комнату, как дверь на сквозняке.

— Простите, что? — первым нарушил молчание Вишаяс. — В смысле… никогда?

— Как концепция? — добавил Вишарадж. — Как легенда? Как очень злая шутка богини?

— Нет, — покачала головой Амалаяни. — Как тщательно созданная ложь. Красивая. Священная. Удобная.

У нагов синхронно вытянулись лица, как если бы им всем одновременно показали пустую миску после обещанного пиршества.

— Подожди, — сказал Равиаян, медленно, осторожно подбирая слова. — Ты хочешь сказать… не будет ребенка? Не будет Великой кобры? Вообще?

— Возможно, — тихо ответила она. — Его никогда и не планировали.

— Неправда, — резко выдохнул Шаяссараян. Опьянения тут же как будто и не стало. Глаза сузились, плечи поднялись, капюшонный рисунок на спине дрогнул. — Так не бывает. Я… я чувствовал. Все чувствовали. Это же наш ребенок. Наш клан. Наше будущее.

— Чувствовали метку, — мягко сказала Амалаяни. — Очень сильную, очень умелую божественную метку. Найяссари умеет делать так, чтобы верили даже те, кто не хочет верить.

— Нет, — прошипел он. — Нет. Она змея.

— Ты тоже, — напомнила она спокойно.

— Она плохая змея, — нашел формулировку Шаяссараян. — Я как минимум художественный.

Вишарадж оперся ладонью о стол, смотря на яйцо так, как смотрят в глаза сопернику.

— Но скорлупа есть, — упрямо сказал он. — Форма есть. Ритуалы были. Песни пели. Праздник устраивали.

— Идеально для легенды, — ответила Амалаяни. — Чтобы наги ждали. Чтобы люди боялись. Чтобы пантеон заметил. Чтобы началось движение.

Вишаяс тихо спросил:

— Зачем?

Ответ прозвучал без украшений:

— Чтобы стравить всех со всеми.

Шаяссараян сжал кулаки так, что звякнули колокольчики на кольцах.

— То есть, — он произносил слова медленно, как яд, — нас заставили любить то, чего никогда не существовало?

— Да, — сказала Амалаяни. — И, возможно, чтобы готовы были убить ради того, чего не существует.

Наг-кобра замер. Хвост, обычно живой и беспокойный, лег абсолютно неподвижно.

— Я не верю, — тихо сказал Шаяссараян. — Мне… больно верить. Значит, я не верю.

Равиаян придвинулся ближе и мягко коснулся плеча нага.

— Боль не отменяет правды, — шепотом произнес он. — Но и правда не обязана отменять то, что ты чувствовал.

Амалаяни посмотрела на них всех сразу — на ядовитого, горячего Шаяссараяна, на спокойного Равиаяна, на сияющих от гнева и растерянности близнецов.

— Я не говорю, что это точно так, — добавила она мягче. — Я говорю, что должна учитывать и эту возможность. Слишком много совпадений. Слишком много театра. Слишком удобно для тех, кто любит власть.

— Мы все равно найдем его, — упрямо сказал Вишарадж.

— Или то, что вместо него, — мрачно уточнил Вишаяс.

Шаяссараян поднял голову:

— Если окажется, что ребенка никогда не было… — он задержал взгляд на яйце, — я все равно буду злиться. За то, что нас заставили мечтать.

И после паузы добавил:

— И кто-нибудь за это очень некрасиво пострадает.

Амалаяни отстранила ладонь от яйца так, будто закончила разговор с упрямым предметом, и поднялась.

— Хорошо, — сказала она, уже тем голосом, после которого обычно меняется погода. — Игры играми, но мне пора задать пару вопросов одному очень конкретному существу.

Наги подняли головы одновременно.

— Кому? — спросили близнецы хором.

— Мужу Найяссари, — ответила Амалаяни. — Ссаравану.

Воздух стал плотнее. Имя прозвучало как удар колокола: длинно, глухо и с предчувствием проблем.

Шаяссараян первым пришел в движение:

— Нет.

Просто, коротко, твердо — как если бы он запретил дождю идти.

— Да, — спокойно парировала Амалаяни.

— Нет, — повторил он уже быстрее. — Еще раз: нет. Трижды нет, с капюшоном и театральным разворотом хвоста. Ссараван — это не тот, к кому ходят «просто поговорить».

— Я не «просто» поговорить, — заметила она. — Я — узнать, что за яйцо несет метку его жены.

Равиаян придвинулся ближе.

— Мы пойдем с тобой, — сказал он ровно. — Все. Или хотя бы я.

— Нет, — мягко ответила Амалаяни.

— Опасно, — спокойно возразил он.

— Для вас — еще опаснее, — так же спокойно сказала она.

Пауза получилась длинной.

— Мы — ядовитые гады, — осторожно напомнил Вишаяс.

— Он — древний бог-наг, — ответила она. — Вы — прекрасно кусаетесь. Он — прекрасно переживает укусы и обижается на сам факт вашего существования рядом со мной.

Шаяссараян зашипел тихо, сердито:

— Он на тебя смотрит, как на… на…

— На недостаточно принадлежащее, — подсказал Вишарадж мрачно.

— Именно, — кивнула Амалаяни. — Поэтому вы туда не пойдете.

— А если он… — начал Равиаян, тщательно подбирая слово, — решит, что разговор следует продолжить внутри его пасти?

Она улыбнулась тем спокойным светом, от которого у молний появляется чувство такта.

— Тогда у него будет очень сложный и насыщенный день, — сказала Амалаяни. — И очень короткий.

Шаяссараян подался вперед так резко, что зазвенели колокольчики.

— Я не хочу, чтобы ты туда шла одна.

— Я знаю, — ответила она мягко. — Но именно поэтому пойду одна. Ссараван не любит зрителей. Особенно красивых, ревнивых и способных на глупые подвиги.

— Это было сейчас про меня? — уточнил он подозрительно.

— И про тебя, и про вас, — она кивнула на близнецов, — и про тебя, — на Равиаяна. — Вы все — прекрасный набор причин для трагедии.

Вишаяс тихо фыркнул:

— А без нас трагедия отменяется?

— Без вас, — сказала Амалаяни, — у меня хотя бы будет шанс поговорить, а не считать трупы и взвешивать дипломатические скандалы на весах пантеона.

Наги переглянулись. Три разных взгляда, три разных характера — одно общее: им это очень не нравилось.

Шаяссараян опустил голову, потом резко поднял:

— Тогда хотя бы пообещай, что позовешь нас, если станет… совсем плохо.

— Если станет совсем плохо, — мягко сказала она, — вам лучше будет быть очень далеко.

Он вскочил:

— Ты издеваешься!

— Нет, — тихо ответила Амалаяни. — Я берегу вас.

Она провела пальцами по его щеке — коротко, быстро, так, чтобы он не успел спрятаться в шутку.

— Я — аватар богини, — напомнила она. — Я умею выбираться из плохих разговоров. А вы — мои. И мне не хочется потом собирать вас по кусочкам.

Равиаян склонил голову.

— Мы будем ждать, — сказал он спокойно. — Рядом. Столько, сколько нужно.

— И переживать, — добавил Вишаяс.

— И беситься, — честно сказал Вишарадж.

— И ходить по потолку, — взвыл Шаяссараян. — И писать трагические поэмы, и кусать мебель, и… и вообще!

Амалаяни улыбнулась:

— Вот именно поэтому — без вас.

Она развернулась к выходу.

Наги молча смотрели ей вслед — каждый с разным выражением лица, но одинаковым ощущением внутри: они ненавидели ждать. Но еще больше они ненавидели идею мира без нее.

Глава 21.

Амалаяни выбрала место, где даже тени казались вежливыми: у подножия старого баньяна, корни которого напоминали бороду мудреца, а лианы — занавеси, приоткрытые для приватного разговора богов.

Ссараван не шел, он тек, как ночная река. Высокий, гибкий, с тяжелым блеском чешуи, в которой отражались молнии, которых пока еще не было. Глаза — медленные, внимательные, с тем выражением, от которого у жриц начинаются стихи, а у начальников стражи — мигрени.

— Лалитая, — протянул он голосом, которым обычно открывают сундуки с древними проклятиями и драгоценностями. — Или мне сказать… Амалаяни?

— Скажи «здравствуй», — мягко ответила она. — Это всегда уместно.

Он улыбнулся. Мир вокруг стал на полтона теплее.

— Здравствуй, — послушно сказал Ссараван и подполз ближе. — Ты стала… еще...

— Какое точное определение, — хмыкнула она. — «Еще» — это всегда про богинь.

Он наклонился так, что их дыхания почти касались друг друга. Не прикасаясь, но демонстрируя, что в любой момент может.

— Я скучал, — прошептал Ссараван. — Ты ушла в мир смертных, оставив нас с их… несовершенством. С чужими выборами. С женами.

— Вижу, страдание тебе к лицу, — сказала Амалаяни. — Но давай оставим поэзию для тех, кто за это получает рис и манго. Мне нужен разговор.

Он легко коснулся кончиками пальцев ее руки, не хватая, а словно проверяя температуру воды, перед тем как войти.

— Разговоры быстро заканчиваются, — сказал он. — А вот то, что между нами — нет. Я могу оставить все, что у меня есть. Всех, кто у меня есть. Даже Найяссари. Скажи только слово.

— Я скажу целое предложение, — ответила она спокойно. — Расскажи мне про яйцо королевской кобры с отметкой Найяссари.

Он моргнул медленно, как тот, у кого в жизни было не одно десятилетие интриг.

— Яйцо… — повторил он так, будто пробовал слово на вкус. — Говорят, где-то в мире есть каждое «яйцо». И каждое «почему». И каждая ревнивая богиня.

— А я говорю, — мягко отрезала Амалаяни, — что не люблю загадок без призов за разгадку.

Он придвинулся ближе; от него пахло теплой грозой и чем-то опасно-привычным.

— Я слышал… слухи, — лениво сказал Ссараван. — Что Найяссари с Амараяном шептались чаще, чем принято у приличных богов. Что они «творили», как им кажется, судьбу. Что-то с яйцом? Возможно. Что именно? — он развел руками. — Ты знаешь мою жену. Она предпочитает, чтобы даже зеркала не понимали, что видят.

— Ты ничего не знаешь? — прищурилась Амалаяни.

— Я знаю, — он наклонился к ней вплотную, — что я предпочел бы смотреть на тебя, а не на любые скорлупки мира. Тебя — живую. Не недосягаемую идею равновесия, а женщину, которая смеется и сердится. Останься. Со мной. Я брошу все. Я брошусь сам, если надо.

Он коснулся ее плеча — очень осторожно, как будто предлагал не прикосновение, а только его возможность. Голос стал ниже:

— Мне не нужны царства. Мне нужна ты. Без богини между нами. Я устал делить тебя с небом.

Амалаяни спокойно сняла его руку со своего плеча, но сделала это так мягко, что даже пальцам бога-нага не было обидно.

— Небо не делится, — сказала она. — Оно просто есть. Как я — есть. А теперь — яйцо.

Он улыбнулся снова, на этот раз устало, как достойный ученик, которого просят сесть и вновь переписать все начисто.

— Я правда слышал только обрывки, — произнес Ссараван уже серьезнее. — Найяссари плела сети. Амараян… путался в них с восторгом. Им обоим нравятся игры с последствиями. Деталей я не знаю: она мастер скрывать следы даже от меня. Особенно от меня. Но да — что-то связано с яйцом, с клеймом, с планами, которые мне не понравились бы, если бы я их знал.

Он наклонился к ее уху совсем вплотную и шепнул с опасной нежностью:

— Но мне нравишься ты. Не уходи сразу. Скажи, что хотя бы немного скучала.

— Я скучаю по спокойствию, — сухо ответила Амалаяни. — И по временам, когда боги не пытались соблазнять меня между делами вселенской важности.

Он низко, с легкой хрипотцой, рассмеялся.

— Тогда давай поменяем приоритеты.

— Нет, — сказала она и улыбнулась так, что ветви баньяна чуть склонились. — Приоритеты уже расставлены. Если вспомнишь еще хоть что-то про «яйцо» — позови. И, Ссараван…

— Да? — он снова оживился.

— Жена у тебя коварная, но не глупая, — мягко сказала Амалаяни. — Бросать ее — плохая идея. Особенно вслух.

Он театрально вздохнул:

— Ты жестока.

— Я практична, — поправила она.

Они замолчали. Впрочем, молчание явно продолжало флирт — само по себе, без слов.

Ссараван склонил голову:

— Тогда я хотя бы буду иметь право скучать по тебе?

— Это право есть у половины вселенной, — сказала Амалаяни. — Только не путай его с правом приближаться.

Он улыбнулся в последний раз: чуть печально, чуть опасно.

— Тогда я подожду, — пообещал он. — И, когда все кончится, задам тот же вопрос. Без яиц, меток и чужих имен между нами.

— Когда все кончится, — ответила она, — начнется что-то новое.

И ушла — легко, как уходят те, кого не удерживают ни корни дерева, ни обещания древних богов.

**

Амалаяни сидела за низким столом, глядя сквозь свитки куда-то дальше стен — туда, где боги плели интриги, а смертные требовали дождя и взаимной любви в бытовой упаковке. Мысли были тяжелыми, как нефритовые шары для медитации.

Дверь тихо скрипнула. На пороге возник Рудранам. Возник — это было точное слово: как явление, не как человек. Без одежды, только с тонким ошейником, нарочито не затянутым, с коробочкой металлических поблескивающих «аргументов целомудрия» на себе и набором из трех плеток через плечо, как у очень узкоспециализированного музыканта. В руках — наручники, которые ритмично звякали в унисон с шагами юноши.

Он поклонился с искренним энтузиазмом профессионала.

— Богиня, — произнес он радостно, — по расписанию… моя очередь. Я полностью готов доставлять радость. Могу предложить вариант первый, вариант второй и вариант третий, плетки прилагаются на выбор. Я гибок и мотивирован.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Амалаяни закрыла глаза на три вздоха.

На четвертом очень спокойно сказала:

— Шаяссараяна — ко мне.

Через мгновение в комнату буквально вплыл виновник торжества. Три метра изящной нервозности, звенящие браслеты, волосы чуть растрепаны, выражение лица «ничего такого я не делал, но готов оправдаться очень творчески».

Он увидел Рудранама и застыл.

— О, — сказал Шаяссараян после паузы. — Он… концептуален.

— Он — твой, — холодно ответила Амалаяни. — Это результат твоих рассказов маха-нагарику. Решай.

— Маленькая змейка… — начал он умильно.

— Не поможет, — отрезала она. — Ты объяснишь человеку, что у меня нет привычки морить голодом, подвешивать на дыбы и отгружать плетки мешками. И что его… энтузиазм… мне льстит, но не востребован.

Рудранам сиял.

— Я умею терпеть, все, что придумаете — ободряюще сообщил он. — И очень хочу! Если надо — буду умолять!

Шаяссараян болезненно зажмурился.

— Видишь? — тихо прошипела Амалаяни. — Давай, сделай что-нибудь.

Кобра вздохнул как герой трагедии и расправил плечи:

— Хорошо. Маленькая змейка все починит.

Он проскользнул ближе к Рудранаму, положил тому ладонь на плечо и перешел на тон заговорщика:

— Слушай внимательно. Ты восхитителен, смел, редок и прекрасно экипирован. Но богиня — утонченное существо: ее любимые мучения — чай, теплые подушки и, максимум, строгий разговор со свитками. Все остальное… это были поэтические гиперболы маленькой змейки. Сильно поэтические. Очень гиперболы.

— То есть… дыба и плети не нужны? — искренне расстроился Рудранам.

— Они эстетически ценны, — быстро заверил его Шаяссараян. — Но не по назначению. Тебе поручается великое дело: отдыхать, есть вкусное, прекрасно выглядеть и не страдать без крайней необходимости. Это приказ богини.

Амалаяни молча кивнула, подтверждая: «да, приказ».

Рудранам задумался. Потом воодушевился:

— То есть мне… просто любить, восхищаться и быть готовым?

— Да, — твердо сказал Шаяссараян. — И без само подвешивания.

— И без голодовок, — добавила Амалаяни.

— И без плеток как основной формы общения, — громко подвел итог Равиаян из коридора, заботливо прикрывая дверь в кабинет богини.

Рудранам растеряно улыбнулся, как человек, у которого неожиданно отменили экзамен, оставив только банкет.

— Я постараюсь, — заявил он искренне. — Тогда я пока отнесу оборудование… в свою комнату. Вдруг понадобится… хотя бы эстетически.

И ушел, позвякивая оптимизмом, закрепленном на члене.

Тишина в кабинете стала неуютной. Амалаяни перевела взгляд на Шаяссараяна.

— Ну? — вопрос прозвучал строго.

Наг сложил ладони, хвост виновато описал на полу идеальный круг.

— Маленькая змейка иногда преувеличивает… ради рифмы, — тихо сказал он. — Но видишь, я все исправил. Почти все. Зато быстро.

Она устало рассмеялась.

— Иди сюда, — сказала Амалаяни. — Садись тихо и не преувеличивай хотя бы десять вздохов.

Он мгновенно оказался рядом, осторожно устроился у ее ног, как длинное теплое извинение.

— Маленькая змейка будет тише тишины, — пообещал Шаяссараян.

— Посмотрим, — ответила она и снова вернулась к свиткам.

А где-то дальше по коридору слышались осторожные шаги Рудранама и тихий звон наручников, которые сегодня не вошли в расписание.

**

Амалаяни пыталась читать — именно пыталась, потому что под столом жил длинный, теплый и очень самодовольный источник помех. Шаяссараян лежал там, подперев подбородок ладонями, как прилежный ученик, но под партой. И ученики обычно не занимаются тем, чем занимался он.

Его язык — быстрый, как мысль, и осторожный, как дуновение ветра — едва касался ступней богини. То один палец, то другой, то дуга свода стопы — он изучал, как змея изучает мир: прикосновением, вкусом воздуха, бесконечным вниманием. Иногда он задерживался, будто делал пометки «особенно нравится», а затем тяжело, демонстративно вздыхал.

Пятый вздох победил.

— В чем дело? — спросила Амалаяни, не поднимая глаз от свитка.

— Я страдаю, — трагически ответил голос снизу. — Тихо и мужественно.

— Я слышу, — сказала она. — Уже некоторое время.

На этот раз наг обхватил ее щиколотки ладонями, как бы убеждаясь, что его мир все еще на месте.

— Рудранам… все-таки пришел по расписанию, — выдал он наконец.

— Пришел, — подтвердила она спокойно. — И ушел.

— Вот! — победно сказал Шаяссараян. — Ушел! А значит — расписание нарушено. Баланс вселенной пошатнулся. Я заранее сочувствую погоде, урожаю, домашним животным и всему Вайраджину.

Амалаяни медленно отложила свиток.

— На что ты намекаешь? — спросила она с бесконечным терпением.

Наг аккуратно высунулся из-под стола, поднял на нее глаза — большие, сияющие, с видом существа, которое изобрело благородное самопожертвование.

— Я не намекаю, — торжественно сказал он. — Я предлагаю.

Она прищурилась:

— Что именно?

— Спасение, — шепотом ответил он. — Мира. Урожая. Домашних животных. И богини — особенно богини.

Он выбрался из-под стола целиком, сложился кольцами у ее ног, затем поднялся выше, нависнув над ее коленями. Его движения были мягкими и тягучими, как теплая вода: ни капли спешки, только уверенность того, кто тысячу раз проверял — его любят.

— Просто… позволь маленькой змейке навести гармонию, — прошептал он у самого запястья, касаясь кожи кончиком языка, как будто ставил метки «здесь — счастье».

Она попыталась сохранить строгий вид — получилось плохо. В уголках губ ожила улыбка.

— Ты неисправим, — сказала Амалаяни.

— К счастью, да — согласился он. — Представь, что было бы, исправь меня кто-нибудь.

Шаяссараян поднял богиню на руки так легко, словно ее тело не весило совсем ничего, и перенес на низкий диван, стоящий неподалеку. Осторожно освободил от одежды, плавно провел руками по изгибам фигуры. Мягко сжал левую грудь, вторая ладонь нага спустилась ниже, к заветной точке женского удовольствия. Кончик змеиного хвоста примостился рядом, наготове.

Прикосновения Шаяссараяна были почтительными и игривыми, с тем самым фирменным мастерством любовника и затейника: там — задержался чуть дольше, чем нужно, здесь — задел нарочито невинно, а потом, внезапно, - совершенно серьезно, с ритмичным чувственным продолжением.

Тишина кабинета постепенно растворялась, уступая место громкому дыханию, смеху и шипению — любимым звукам нага-кобры, где половина смысла - в интонации. В этот момент он был не хищником, а хвастливым, нежным, ревниво-заботливым существом, которое искренне считало своим долгом довести любимую до сияния.

Когда все успокоилось, и мир окончательно перестал кружиться и падать в пропасть, Шаяссараян опять устроился у ног довольной Амалаяни, свернувшись кольцами, и положил голову ей на колени.

— Видишь, — сонно пробормотал он. — Снова спас… всех. Особенно тебя.

— Да? — тихо спросила она, гладя его по волосам.

— Угу, — подтвердил он, закрывая глаза. — Мир… стабильный… маленькая змейка… молодец… Расписание… соблюдено…

Через мгновение он задышал ровно и счастливо, ведь вселенная действительно только что была спасена им именно так — между женских ног, нежностью и лаской.

Глава 22.

К полудню дворцовый комплекс в Нагараджапуре выглядел как квартира перед переездом: все уже почти собрано, ничего не готово, и все страдают очень выразительно.

Теперь караван шел в обратную сторону — домой, в храм. Те же сундуки, подушки, ковры, зеркала и ширмы, которые торжественно въезжали сюда несколько дней назад, теперь с обидой укладывались обратно: они только устроились, только расправили углы роскоши, и их опять увозят.

Слуги аккуратно тащили имущество, делая лица, как будто переносят чистое духовное просветление в ящиках.

Жрицы проверяли списки.

— Это — возвращается, — строго говорила одна.

— Это — тоже возвращается, — соглашалась другая.

— Это… — посмотрели на гору кружев и благовоний. — Это возвращается особенно осторожно.

Амалаяни стояла во дворе и смотрела на все это великолепие в движении.

— Это все… опять мое? — устало уточнила она.

— Это то, что было Вашим и снова будет Вашим, — торжественно ответила младшая жрица. — Мы только временно давали Нагараджапуру полюбоваться.

Шаяссараян вился вокруг сундуков с видом хозяина фестиваля хаоса.

— Это берем обратно. Это тоже. Это — особенно, потому что пахнет мной, — комментировал он. — А вот это… оставим Самудре Вирья. Пусть страдает!

— Это моя ванна, — напомнила Амалаяни.

— Хорошо, — мрачно согласился он. — Тогда пусть страдает без нее.

Равиаян спокойно руководил процессом. Он проверял списки, подталкивал хвостом тюки на нужные места и уточнял:

— Подушка под поясницу богини найдена?

— Найдена.

— Подушка для подушки тоже?

— Тоже.

— Еда в дорогу?

— Фрукты, лепешки, молоко, сладости.

— Отлично. Значит, богиня не останется голодной и не будет недовольной, — мудро подвел он итог.

Близнецы-мамбы держались рядом, как два одинаковых, но принципиально разных аргумента.

— Я поеду ближе к паланкину Амалаяни, — заявил Вишарадж.

— Нет, я, — сухо и ядовито возразил Вишаяс. — Старшие должны быть ближе к богине.

— Это я старший, — сжал челюсти Вишарадж.

— Ты старший по упрямству, — не согласился Вишаяс. — А по факту я – старший по красоте.

Они зашипели друг на друга синхронно, но исключительно декоративно.

Слоны были довольны. Домой — понятное направление. Дорога — вкусная. Люди — шуршат и уважают.

Амалаяни подняла руку. Все затихли.

— Мы возвращаемся домой, в храм, — сказала она.

И это прозвучало как: «дом ждет, Девикашри ждет, расписания ждут, отчеты ждут».

Шаяссараян мгновенно подполз к ней ближе.

— Маленькая змейка едет рядом. Следит, чтобы тебе было не скучно, тепло, и чтобы слоны шли ровно, — сообщил он.

— Ты поедешь рядом, — подтвердила она. — И не будешь никого кусать.

— Только если чуть-чуть, — автоматом ответил наг и тут же закрыл рот.

Караван двинулся. Город остался позади. Джунгли распахнулись зеленым шепотом. Пыль дороги потянулась лентой.

Где-то впереди уже сиял белый храм. На верхней лестнице, без сомнений, стояла Девикашри, с тем самым выражением лица: «Добро пожаловать домой. Я все вижу. И мы сейчас спокойно поговорим об удовольствиях богини».

**

Караван слонов медленно вошел во двор храма. Лотосовые бассейны дрожали от тяжелых шагов, жрицы столпились под колоннами, наги стражи тянули шеи. Возвращалась хозяйка.

Первая к ней, как всегда, подлетела Девикашри, без единой складочки на сари и с идеально холодным выражением лица, которым можно было тушить пожары.

Она провела взглядом по Амалаяни сверху вниз. Потом еще раз. Потом так, будто проверяла списком.

— Плохо, — вынесла она вердикт. — Очень плохо. Усталость, недосып, голод и… — она прищурилась на богиню так, что та почувствовала себя провинившимся школьником, — явно недостаточная степень телесного удовлетворения.

Шаяссараян за ее плечом обиженно вскинулся:

— Мы старались!

— Вы старались не туда, — отрезала Девикашри. — Распоряжения: еда — ванна — массаж — сон — Анандешвар.

— А секс? — уточнил Вишаяс с деловым интересом.

— Это и был Анандешвар, — сухо сказала жрица. — По расписанию, усиленный вариант.

Амалаяни попыталась возразить:

— Я могу сама решить, что мне…

— Нет, — сказала Девикашри тоном человека, который привык указывать богиням на график. — Вы можете решить, какого цвета будут облака. А мое — что делать, чтобы Вы не падали в обморок посреди совещания. Идите. Будем кормить.

Начальник стражи, Варукшем, между тем уже орудовал, как опытный полководец. Он мягко, но неотвратимо расчищал путь, разгонял толпу взглядом и, кивнув Амалаяни, громко произнес:

— Рады Вашему возвращению. Все под контролем.

В разговор вмешался Равиаян.

— Надо найти место для Рудранама и его оборудования.

Слово «Рудранам» пронеслось по двору, как порыв песчаного ветра. Несколько жриц из группы сопровождения Амалаяни кашлянули. Вишаяс и Вишарадж одновременно сделали вид, что вспоминают срочные дела.

И тут, словно по команде, показались носильщики с… оборудованием. Дыба. В разобранном, но безошибочно узнаваемом виде. Несколько ящиков с коваными застежками. Свертки плетей, аккуратно перевязанных розовыми лентами (Шаяссараян по дороге успел подсунуть эстетическое улучшение).

— Он настаивал, — сухо прокомментировал Равиаян. — Сказал, что это базовый набор комфорта.

— И еще — клетка целомудрия, — мечтательно добавил Вишарадж. — Он долго выбирал между тремя моделями.

— И просил потолок с крюками, — отметил Вишаяс так, будто обсуждал карниз для занавесок. — Для… гимнастики.

Девикашри устало потерла переносицу.

— Поместить в дальнюю часть гарема, — распорядилась она. — Потолки укрепить. Соседей предупредить. Тех, у кого слабые нервы, временно переселить в библиотечный корпус.

— Он уже составил список требуемых плетей, — добавил Равиаян. — С указанием длины, веса и… музыкальности.

— Музыкальности? — не выдержала Амалаяни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он сказал, что правильный звук вдохновляет, — абсолютно серьезно ответил радужный удав.

Амалаяни закатила глаза к небесам, которые очень предусмотрительно сделали вид, что ничего не слышат.

— Ладно, — сказала она. — Размещайте. Только чтобы никто не травмировался случайно. И чтобы он никого не «воспитывал», если его об этом прямо не попросят.

— Предупредим, — кивнула Девикашри. — Тремя свитками и одной лекцией.

Шаяссараян тем временем взвился вокруг богини кольцами.

— А я? — напомнил он себя всему миру. — Я скучал, страдал, звенел, пах духами и был героем. Меня кто-нибудь похвалит?

Вишаяс шепнул брату:

— Ревнует.

— Хочет, чтобы его тоже повесили на крюк, — серьезно кивнул Вишарадж.

— Я слышу, — ядовито сказал Шаяссараян. — И крюков не хочу. Я хочу ванну. С ней. И еду. И потом — чтобы все ушли.

— По расписанию — Анандешвар, — мягко, но неумолимо отрезала Девикашри.

У Шаяссараяна лицо приняло выражение трагического актера, который играет сразу финал трех драм.

— Маленькая змейка страдает, — простонал он.

— Маленькой змейке — поесть, — сказала жрица. — А потом — не мешать работать тем, кто лечит богиню от ваших художественных перегрузок.

Амалаяни вздохнула — и сдалась. Теплый пар, аромат масел, мягкие ладони массажистов, возможный Анандешвар на горизонте — все это внезапно показалось гораздо важнее любых разговоров.

— Хорошо, — сказала она. — Сначала еда. Потом ванна. Потом… как решит Девикашри.

— Запишу это как прецедент, — победно сказала жрица.

И храм снова зажил бурной, организованной жизнью: кухня загудела, как улей, купальни запарились туманом, а где-то в глубине гаремной части храма счастливо звякало железо — Рудранам, судя по звуку, обустраивался.

Глава 23.

В покоях Найяссари было темно. Свет шел только от чаш с ароматным дымом — тягучим, сладким, как обещания, и ядовитым, как она сама.

На шелковых подушках лежала богиня-нагиня, лениво перебирая коготками нить жемчуга. Капюшон-узор на плечах был прижат, взгляд — острый и не расположенный ни к играм, ни к ласке.

Двери не открылись, воздух просто дрогнул. Амараян явился, как всегда, уверенный, улыбающийся и слишком довольный собой для ситуации, которой не понимал.

— Моя звезда, — сказал он, склоняясь к ней. — Соскучилась?

Он потянулся коснуться ее руки. Она не отдернула, просто не ответила. Это было хуже.

— Нет, — спокойно сказала Найяссари. — Я зла.

Он замер, как человек, которому вдруг подложили не тот трон.

— Кто осмелился? — голос стал глубже. Он все еще был богом, который привык, что это ему приносят объяснения.

— Твоя жена, — мягко произнесла она, словно говорила о погоде. — Точнее… ее воплощение. Амалаяни.

Он поморщился:

— Опять она. Все еще обижается?

— Она украла мой дар, — капюшон Найяссари расправился по всю спину. — Яйцо. То самое, наше. Отмеченное моим знаком. Его больше нет у нагов. Его больше нет у Самудры Вирья. Его… нигде нет.

Жемчужная нить в ее пальцах треснула. Амараян сел рядом, слишком близко, слишком уверенно.

— Я разберусь, — сказал он легко. — Скажу ей — верни. Если не послушает… ну, я все-таки верховный бог.

Он потянулся к ее плечу, к изгибу шеи, движение было привычным, как старый танец. Но Найяссари не придвинулась. Она смотрела не на него, мимо.

— Ты не понял, — ее голос стал тихим и опасным. — Это не просто яйцо. Это символ нашей любви. Это обещание. Это мой замысел. И теперь все шепчутся: «Где оно? Почему исчезло? Почему Амалаяни вмешалась?»

Пауза.

— И, если она его уничтожила, — добавила Найяссари, — она уничтожила мой дар тебе. Твое будущее дитя.

Амараян на секунду стал серьезным. Потом снова улыбнулся — так, как улыбаются мужчины, которые думают, что любая проблема решается чужими усилиями и их объятиями.

— Я поговорю с ней, — сказал он. — Строго. Если нужно — очень строго. Она слишком долго ведет себя как девица без мужа.

— Как богиня без мужа, — холодно поправила Найяссари.

Он этого не заметил. Уже тянулся ближе, касаясь ее волос, проверяя, оттаяла ли.

— Ты злишься и на меня, — сказал Амараян мягко. — Но я здесь. Я с тобой. Я все сделаю… только не смотри так холодно.

Она чуть повернула к нему голову. Его рука скользнула по ее шее, остановилась на ключице. Она не отстранилась — просто опять не ответила. Это было аккуратно выстроенное наказание.

— Докажи, — тихо сказала она. — Что ты со мной. Что не с ней.

— Я все докажу, — поспешно пообещал он. — Я верну наше яйцо. И если она его спрятала — найду. Если разбила — заставлю пожалеть.

Только после этих слов ее капюшон слегка опал. Глаза смягчились — не теплом, а удовлетворением хищника, который только что кинул наживку и увидел, как ее проглотили.

Она протянула руку и легко коснулась его щеки.

— Тогда иди, — прошептала Найяссари. — И сделай это. А потом вернись ко мне. Не к богине справедливости. Не к жене. Ко мне.

Он кивнул слишком охотно. Он так и не понял, что его только что не соблазняли — им пользовались.

Когда он исчез, дым в чашах закружился быстрее. Найяссари закрыла глаза и улыбнулась — коротко, хищно.

— Все идет по плану, — сказала она сама себе беззвучно. – Да здравствуют божественные идиоты.

**

На террасе над бассейном лениво шумели пальмы. Вода искрилась молочным светом, аромат масел сладко висел в воздухе. Амалаяни полулежала на шелковых подушках, мокрые волосы тяжелой темной рекой спадали на плечи.

Вишарадж держал ее ступни в ладонях, с видом великого аскета растирая ароматное масло так, будто совершал боевой ритуал.

— Расслабьтесь, богиня, — серьезно сказал он. — Мы несем священную службу.

— Она несет нас, — поправил Вишаяс и мягко обнял ее талию руками, хвост кольцом согнулся вокруг подушек. — А мы… немного помогаем судьбе.

Анандешвар сидел рядом, опершись локтями о край бассейна; улыбался так, как улыбаются люди, которые очень уверены, что любимы с людской стороны и немного — с небесной. Он наклонился к Амалаяни и шепнул:

— Вы забываете дышать, госпожа.

— Я забываю спорить, — ответила она лениво. — Это опаснее.

Вишаяс проговорил с невинностью ядовитого убийцы:

— А спорить не надо. Надо позволить профессионалам ласкать себя.

— Это он о себе, — сдержанно заметил Вишарадж. — Я — любитель, но увлеченный.

— Ты просто старший зануда, — прошипел Вишаяс. — Я — старший гений страсти.

— Мы снова обсуждаем ваше старшинство? — устало спросила Амалаяни.

— Постоянно, — вздохнул Анандешвар. — Это их основной вид развлечений.

Близнецы переглянулись, в следующий миг их ладони и холодные, гладкие хвосты стали внимательнее и настойчивее. Они переставляли богиню, как хрупкую статуэтку, то прижимая ближе к себе ее грудь, то обнимая со спины; поцелуи касались кожи осторожно, словно они проверяли температуру воздуха.

— Осторожнее, — сказала она, смеясь. — Это бассейн, а не поле брани.

— Любовь — всегда поле брани, — серьезно ответил Вишарадж.

— И мы наступаем, — радостно добавил Вишаяс.

Анандешвар коснулся ее плеча губами — благодарно и тихо:

— Позвольте им думать, что они командуют.

— Они думают? — удивилась Амалаяни.

— Иногда, — вздохнул он. — В перерывах между поцелуями.

Она позволила себе расслабиться еще сильнее; смешок сорвался сам собой — два хвоста спорили за место на ее талии. Чьи-то пальцы проводили по позвоночнику, чьи-то губы касались запястья. Воздух стал гуще. Смех смешался с тихими вдохами. Все оставалось игривым, но волна тепла накрывала и тянула глубже — туда, где слова уже только мешают.

И именно в этот момент воздух сдвинулся, словно в него внесли тень. По мрамору мягко, бесшумно скользнул Ссараван. Он не шел — тек. Мир уступал дорогу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Золотые браслеты на его запястьях звякнули едва слышно.

— Вон, — сказал он тихо.

Вишаяс и Вишарадж вздрогнули одновременно. На миг казалось, что они ответят грубостью, но богиня подняла ладонь.

— Оставьте нас.

Анандешвар поклонился коротко, без излишнего раболепия — как человек, уважающий другого владыку, но слушающийся только свою госпожу. Близнецы, шипя друг на друга шепотом («Я первый отползу!» — «Ты младший, ты отползаешь всегда после меня!»), растворились в зелени сада.

Божества остались вдвоем.

Ссараван приблизился. Его зрачки были узкие и блестящие, голос тек, как теплый мед.

— Ты сияешь, — сказал он. — Это раздражает богов и сводит с ума смертных.

— Ты пришел ревновать? — спокойно спросила Амалаяни.

— Я пришел предупредить, — ответил он, склонив голову. — Найяссари кричит громко. Она обвиняет тебя. Говорит: яйцо — ее дар миру — исчезло. И исчезло у тебя в руках. Она плачет перед Амараяном. Он… вспоминает, что умеет быть верховным богом. И гневаться.

Взгляд Амалаяни окаменел.

— Он придет? — тихо спросила она.

— Он сорвется, — мягко ответил Ссараван. — А перед тем, как сорваться, всегда ломают чужие крылья. Готовься.

Он на секунду замолчал, а потом улыбнулся — медленно, как змея, решившая обвить солнце.

— Я не только об этом. Я о нас.

Он приблизился совсем близко. Его рука почти коснулась ее плеча, почти, и остановилась, как опасность в полушаге.

— Я говорил тебе и скажу снова. Я бы сменил коварную Найяссари на тебя. Ты — равновесие. Ты не играешь в любовь — ты ею дышишь.

Давай вместе. Мы уберем ее. Свергнем его. Пантеон стал фарсом. Мы сделаем его силой.

Я буду верным. Я буду рядом. Я — не игрушка, и ты не игрушка. Мы — мир.

Она смотрела молча — долго, так долго, что любой другой бог начал бы сомневаться в существовании времени.

— Ты предлагаешь любовь или власть? — спросила она наконец.

— С тобой это одно и то же, — ответил Ссараван без тени шутки.

Он наклонился ближе. Его дыхание коснулось ее щеки; запах трав и яда был сладким.

— Я помню тебя. Не аватар. Тебя. Ту, что смеялась в грозу. Ту, что не терпит лжи.

Скажи лишь слово — и я проглочу мир ради тебя.

Она тихо рассмеялась:

— Ты слишком поэт.

— Я слишком влюблен, — признался он. — И слишком давно.

Он на секунду коснулся ее пальцев, не дерзко, не властно, а так, как касаются святыни, которую могут лишиться навсегда.

— Подумай. И приготовься. Он идет.

Ссараван развернулся и скользнул прочь, оставив после себя еле слышный запах дождя и яда.

Амалаяни долго сидела неподвижно, слушая, как рядом в саду смеются и ругаются близнецы, как Анандешвар поет что-то очень человеческое.

Потом она тихо выдохнула:

— Иногда мне кажется, что весь мир пытается со мной переспать.

Из кустов немедленно раздалось возмущенное:

— Мы первые в очереди! — и второе, эхом: — Я старший, я первее!

Она закрыла глаза ладонью и засмеялась, звонко, по-настоящему.

Баланс держался. Пока.

**

Амалаяни ждала его в зале, который был создан для тишины. Высокие колонны терялись в полумраке, вода в бассейне посередине помещения затаила дыхание. Лампы горели мягко, как если бы сами понимали: сейчас лучше не ослеплять никого.

Воздух просто… потемнел. Амараян появился, не шагнув — возникнув. Высокий, чуть постаревший взглядом, с тем вечным выражением бога, который уверен, что ему все должны, и одновременно — очень устал.

Они молча посмотрели друг на друга. Первой нарушила тишину Амалаяни:

— Давно не виделись, муж.

— Ты ушла сама, жена, — сухо ответил он. — И очень эффектно.

— Ты постарался, — мягко возразила она. — Для эффекта нужна причина.

Он чуть заметно поморщился. Тень вины скользнула по лицу и тут же уступила место раздраженной гордости.

— Я пришел не за прошлым, — сказал Амараян. — Я пришел за яйцом.

— Как удобно, — вздохнула Амалаяни. — Прошлое невыгодно вспоминать?

— Прошлое не меняется, — жестко сказал он. — А яйцо — это будущее.

Он подошел ближе. Его божественная привычка командовать шла перед ним как запах грозы.

— Найяссари говорит, ты его украла. Что ты играешь с судьбой. Что ты хочешь сломать то, что мы строим.

— Мы? — приподняла бровь Амалаяни. — Какое красивое слово для обозначения тебя и женщины, которая тебя напоила, уложила в постель и объяснила, что это все - великий духовный путь.

Он криво усмехнулся:

— Ревнуешь?

— Я — констатирую, — спокойно ответила она. — Ревность требует неуверенности.

На мгновение они оба замолчали. В этом молчании было все: прожитые совместно века, недосказанные признания, смешная и болезненная обида.

— Где яйцо? — повторил он уже мягче. — Это важно. Оно… особенное.

Она сделала шаг. Не отступая, а, наоборот, ближе к нему. Они оказались вплотную. Если бы не божественный статус обоих, это можно было бы принять за обычную супружескую ссору на кухне.

— А ты видел его? — тихо спросила она. — Сам? Не на словах любимой? Ты трогал? Чувствовал жизнь внутри?

Он замялся. Это было видно.

— Мне рассказали…

— Тебе много рассказывают, — сказала Амалаяни. — Особенно те, кому выгодно, чтобы ты не думал.

Она улыбнулась мягко и нежно, и от этого ему вдруг стало сложнее дышать.

— Я нашла яйцо, — сказала она. — И знаешь, какое оно? Пустое. Созданное как приманка. И на нем отметка Найяссари. Не как благословение. Как авторская подпись.

Он резко поднял на нее глаза. Там впервые за все время мелькнуло не величие и не гнев, а чистая — детская и нелепая — эмоция, состоящая из страха и растерянности.

— Зачем… ей?

— Чтобы столкнуть нас лбами, — просто ответила Амалаяни. — Чтобы ты пришел ко мне не как муж — как обвинитель. Чтобы наги и люди, а и потом боги, начали резню. Чтобы равновесие рухнуло. Чтобы пантеон закачался. А потом… она с Ссараваном подберут корону.

Он молчал. Это молчание было тяжелее крика.

— И ты веришь? — хрипло спросил он. — Этой версии?

— Я верю опыту, — тихо сказала Амалаяни. — И тому, как ты смотришь, когда произносишь ее имя.

Он закрыл глаза на миг. И вдруг, очень по-человечески, сел на край бассейна, провел рукой по лицу.

— Я идиот, да? — устало спросил он.

— Да, — ласково согласилась она. — Но ты — мой идиот.

Он посмотрел на нее. В глазах впервые за долгое время было не божественное «над», а очень земное «рядом».

— Я скучал, — признался он едва слышно.

— Поздно, — ответила она и все равно улыбнулась. — Но это — приятно.

Он хотел взять ее за руку — и остановился в миллиметре.

— Мы… — начал он.

— Мы поговорим, — сказала Амалаяни. — Потом. Когда яйца перестанут исчезать, боги — сходить с ума, а наги — пытаться устроить мне личную жизнь по расписанию.

— Они все еще это делают? — хмыкнул он.

— Каждый день, — тяжело сказала она. — У меня не жизнь, а дурдом с хвостами.

Он впервые за встречу засмеялся. По-настоящему. И это мгновение было опаснее молнии и громче грома.

Амараян резко выпрямился — так, будто разговор был не о чувствах, а о битве, которую он по-прежнему собирался выиграть просто силой.

— Я… уточню, — сказал он после паузы, слишком торжественно для такой простой мысли. — У Найяссари. Лично. Если она солгала мне — она об этом пожалеет.

Он произнес это тем тоном, которым обычно объявляют войну континентам.

Амалаяни устало моргнула.

— А если она будет отрицать?

Он смутился ровно на полсекунды, затем гордо фыркнул:

— Тогда пожалеешь ты. За то, что пыталась выставить меня… — он поискал слово и нашел самое страшное, какое знал, — глупцом.

Она посмотрела так, что воздух в зале деликатно притворился отсутствующим.

— Амараян, — ответила Амалаяни, очень спокойно. — Для этого мне ничего делать не нужно.

Он не уловил подтекста, заметно было, как мысль промахнулась мимо его понимания и упала где-то сбоку. Зато самолюбие бодро расправило плечи.

— Я вернусь, — пообещал он, и в этом «вернусь» звучало все: и угроза, и гордость, и уверенность, что мир обязан ждать именно его решения. — И тогда мы поговорим иначе.

— Мы всегда говорим «иначе», — вздохнула она.

Он оглянулся на нее еще раз — долго, с тем самым выражением мужчины, который до сих пор не понял, почему все пошло не так, но искренне уверен, что дело не в нем.

— И да, — добавил он, уже почти уходя. — Не думай, что это все твое… — он неопределенно махнул рукой, имея в виду храм, пантеон, гарем, государство и нервную систему нагов сразу, — спасет, если ты и правда уничтожила яйцо.

— Я и не собираюсь не думать, — спокойно ответила Амалаяни. — Я думаю.

Это окончательно запутало верховного бога, поэтому он выбрал лучший для него выход — исчез. Эффектно, со вспышкой, словно смысл можно было задавить мощностью проявления божественной силы.

Тишина вернулась. Амалаяни потерла переносицу.

— Великолепно, — сказала она самой себе. — Верховный бог ушел думать. Это всегда заканчивается катастрофами.

Где-то очень далеко приглушенно загремел гром, согласившись.

Глава 24.

Амараян не пошел к ней в очередной раз. В конце концов он был бог, а не нарочный мальчик. Поэтому велел позвать.

Найяссари вползла в его покои, как тень, уверенная, что свет существует только ради нее. Чешуя переливалась, как ночная вода, взгляд — как обещание и угроза одновременно.

— Ты звал, — прошипела она мягко, касаясь его плеча раздвоенным языком. — Уже соскучился?

— Я кое-что узнал, — начал Амараян тем тоном, которым обычно объявляют приговоры королям. — Лалитая сказала: яйцо — не настоящее. Объяснись.

Найяссари покачала головой так, будто ей сообщили, что мир опять перепутал шелковые подушки по цветам.

— О, это Лалитая сказала?

Она подползла ближе. Не двигаясь резким жестом, просто сокращая расстояние самой природой движения. Ее капюшон лег на плечи, как царская мантия.

— И ты… поверил? — она коснулась его груди кончиками пальцев. — Ей?

Он дернулся.

— Я не… поверил. Я проверяю!

— Конечно, проверяешь, — согласилась она. — Мой сильный, мой разумный, мой единственный, кто вообще еще способен думать среди всего пантеона.

Амараян вытянулся, как боевой стяг, которому погладили ткань горячим утюгом.

— Лалитая сказала, что ты все придумала, — упрямо повторил он. — Что яйца никогда не было.

— Лалитая всегда говорила много чего, — мягко ответила Найяссари. — Например, что любит тебя. И где она сейчас?

Он замолчал. Тема была больной, как палец, на который наступила судьба. Богиня подползла еще ближе. Села рядом так, что его сила, гордость и глупость оказались в аккуратном кольце ее змеиного хвоста.

— Она ушла, — тихо прошептала Найяссари. — Она бросила. А я — осталась. Я берегу твою честь. Я берегу твое будущее. Я берегу ребенка, который должен был появиться в этом мире по твоему слову.

Он сглотнул.

— Значит… яйцо настоящее?

Она улыбнулась так, как улыбаются те, кто никогда не говорит «да» и никогда не говорит «нет», но всегда добиваются нужного.

— Оно — твое, — сказала она. — А значит, самое настоящее.

Она подняла его лицо за подбородок, как поднимают чашу, из которой собираются испить силу. Ее взгляд проникал прямо в мозг верховного бога и осторожно выключал лампочки.

— И Лалитая хочет сказать, что твое — пустое? — ее голос стал мягче шелка и тяжелее гранита. — Что все, что ты создаешь, — ложь? Что твой выбор — ошибка?

Ему это не понравилось. Очень не понравилось. Внутри что-то громко зашумело.

Он уже хотел возразить, но в этот момент женщина прильнула ближе, как ночь, решившая обнять город. Она гладила его волосы, плечи, гордость, самолюбие, не различая, где кончается одно и начинается другое. Она нашептывала, добавляя яда, и каждый ее шепот аккуратно вынимал из его головы лишние сомнения и складывал их в дальний ящик.

Ее поцелуи были как печати на указах. Ее смех — как подпись. А потом слова перестали быть нужны вовсе. Ночь сомкнулась.

Когда верховный бог поднялся снова, его мир был прост, как палка. В глазах Амараяна осталось только сияющее чувство правоты и легкое послевкусие того, что его только что аккуратно завернули в бархат и назвали владыкой мира. Найяссари смотрела на него ласково и устало, как на оружие, которое только что собственноручно смазала маслом.

— Я должен ее наказать, — сказал он жестко. — За ложь. За… за все.

— Ты должен защитить себя, — чуть поправила она. — И свое.

Он кивнул, не уловив подмены.

— Да. Я защищу. Я — верховный бог. И Лалитая… — он сжал кулаки. — … пожалеет.

Найяссари улыбнулась солнцу, которого здесь не было.

— Конечно, мой повелитель. — прошипела она, нарочито восхищенно. - Ты — удивителен, ты – восхитителен. Лалитая будет наказана…

**

Амалаяни сидела на террасе над садом, где вода в бассейнах была неподвижна, как зеркало, на котором мир старательно делает вид, что ничего не происходит. Ветер был тихий. Птицы вели себя прилично. Это всегда было тревожным признаком.

Воздух перед ней дрогнул. Бог не появился, он обрушился. Амараян не умел входить. Он умел только вторгаться.

Пол царапнуло трещинами. Факелы качнулись. Воздух стал густым, как мед, который кто-то взбил кулаком. Он был великолепен и чудовищен: высокий, сияющий, с глазами, где пламенела ревность и смертельное самолюбие. Бог, который привык, что мир его боится прежде, чем успевает подумать.

— Лалитая… — сказал он.

И тут же сорвался:

— Амалаяни!

Имя он почти рявкнул, как гром, который решил, что сегодня ему можно являться без дождя и молнии.

Она не поднялась. Только спокойно отложила свиток, как женщина, которую сейчас будут обвинять во вселенской измене, но она все равно дочитает абзац.

— Ты кричишь, — заметила она тихо. — А я еще не оглохла.

Он сделал шаг — земля под ним прогнулась.

— Где яйцо?

Она посмотрела на него долго. Очень долго. Достаточно долго, чтобы любой смертный уже построил храм из чувства вины. Потом мягко сказала:

— Какое именно из воображаемых твоих несчастий ты имеешь в виду?

— Не шути со мной! — рявкнул он так, что колонны обиделись и заскрипели. — Я не мальчик для твоих загадок! Ты его украла. Ты его скрыла. Ты хочешь унизить Найяссари. Ты хочешь унизить меня!

«Вот мы и добрались», — подумала она.

Гром гремел не из-за яйца. Гром гремел на старую боль.

— Я хочу, — сказала Амалаяни спокойно, — чтобы ты перестал путать «мне больно» и «все виноваты».

Он шагнул ближе, слишком близко с точки зрения безопасности. Его тень накрыла Амалаяни, как буря накрывает море.

— Признайся, — прошипел он. — Скажи, что это ты. Скажи, что ревновала. Что не вынесла. Что решила ударить в ответ. Мне будет легче.

Она посмотрела ему прямо в глаза — без страха, без злобы. Только с усталостью человека, который разобрал слишком много чужих душ и уже ни на что не надеется.

— Я не служу твоему облегчению.

Он взорвался:

— Верни яйцо!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Бассейн всплеснул волной. В саду деревья пригнулись. Где-то далеко побежали испуганные обезьяны, совершенно не имея к разговору никакого отношения, но форс-мажор есть форс-мажор.

— Яйца нет, — сказала она.

— Лжешь! — в голосе верховного бога зазвенел металл. — Ты всегда была холодной. Ты всегда смотрела сверху! Даже сейчас — смотришь так, будто я мальчишка, у которого отняли игрушку!

Она улыбнулась уголками губ.

— А ты и ведешь себя как мальчишка, у которого отняли игрушку.

Он замолчал на мгновение — опасное, режущее тишиной.

— Я — твой муж, — сказал Амараян глухо. — Я — твой бог. Я имею право на правду.

— Ты мой муж, — мягко согласилась она. — А не мой хозяин.

Это было сказано без вызова. И стало ударом сильнее удара.

Он сжал кулаки. Молнии на мгновение проступили по коже, как прожилки.

— Тогда слушай меня, — его голос стал темным. — Если яйцо уничтожено… если ты его спрятала… если ты солгала мне — я вернусь. И заберу у тебя все, что ты любишь. Гарем. Храм. Людей. Нагов. Все.

Она поднялась наконец. Не сила — равновесие.

— Попробуй, — сказала Амалаяни тихо.

И это было страшнее грома верховного бога.

Они стояли напротив друг друга — сила и весы. Он — буря, которая разрушает города. Она — штиль, в котором решаются судьбы.

Он хотел закричать еще. Хотел разбить небо. Хотел, чтобы ей стало больнее, чем ему. И не смог.

Потому что она смотрела на него не как на врага. А как на человека, который однажды потерял себя и до сих пор ищет — в чужих телах, в чужих руках и в чужих яйцах.

— Уходи, — сказала она мягко. — Пока ты еще способен уйти сам.

Он посмотрел на нее долгим взглядом. И исчез — не огнем, не громом. А так, как уходят те, кто обязательно вернется.

И чудом уцелевший мир облегченно вздохнул. Амалаяни опустилась обратно на край бассейна, взяла свиток — но не читала. Просто держала.

Где-то неподалеку зашуршало:

— Мы все слышали, — шепотом, синхронно и очень нервно сообщили близнецы-мамбы из кустов.

- И если он вернется — мы его укусим… сильно… совсем не символически…

— А может, просто обнимем? — предложил Равиаян, который всегда сначала обнимал тех, кого хотел убить.

А под скамьей, где ее ступни касались прохладного камня, раздалось деликатное:

— Я все понял, мир в опасности. Нужно срочно, по расписанию, восстанавливать богине хорошее настроение. Чур, маленькая змейка первый в очереди…

И Амалаяни звонко рассмеялась. Это был смех, который говорил, что гарем в очередной раз порадовал свою богиню и спас города Вайраджина.

Глава 25.

Амалаяни сидела поверх груды свитков спокойно и упрямо-счастливо (редкое сочетание). Чернила подсыхали, решения принимались, судьбы распределялись по нужным руслам.

Рядом, свернув хвостом витиеватую восьмерку, сидел Шаяссараян. Он держал шешавин так, будто это была не лютня, а продолжение его позвоночника, и пел про розу: прекрасную, гордую, благоухающую и категорически колючую. Песня была прозрачная, меланхоличная и слегка обвиняющая весь мир, что тот недостаточно поклоняется розам.

В дверь постучали. Не «тук-тук», а «я-сейчас-войду-и-вы-все-поймете». Вошла Девикашри. Прямая, как истина, и столь же строгая. Молча поклонилась, не перебивая песни. Дождалась, пока последняя нота уйдет к потолку, и только потом сказала:

— Амалаяни.

— Девикашри, — ответила богиня, откладывая свиток. — Кто на этот раз горит, тонет или женится не на том человеке?

Старшая жрица вздохнула так, как вздыхают люди, долго прожившие среди нагов.

— Душевное здоровье Рудранама в опасности.

Шаяссараян фальшиво брякнул по струне. Песня про розу превратилась в песню про крапиву.

— О, — сказала Амалаяни с предчувствием. — Я боюсь спросить — как именно?

— Он томится, — торжественно произнесла Девикашри. — Он страдает. Он жалуется, что его внутренний мир недополучает… привычных нагрузок.

— Каких еще нагрузок? — осторожно уточнила богиня.

Жрица не смутилась ни на крупицу.

— Небольших плетей. Непродолжительной дыбы. Рационального голода. Полчасика клетки целомудрия на возбужденном органе, чисто профилактически. Я готова внести личный вклад. Ради общего спокойствия гарема.

Шаяссараян медленно положил инструмент и засиял.

— Я всегда восхищался Вашей самоотверженностью, — сообщил он. — Где-то плачет одна плеть и не понимает, почему ее еще не взяли на службу к Вам.

Амалаяни потерла переносицу.

— Вы хотите спросить разрешения?

— Да, — серьезно кивнула Девикашри. — Я вижу свою священную обязанность в поддержании устойчивой психики всех, кто Вам предан. Если ему не дать немного того, к чему он привык… он начнет страдать. А если он начнет страдать — пострадает расписание. А если пострадает расписание… — она выразительно посмотрела на окна, — у нас снова пойдут дожди не по сезону.

— Логика железная, — признала богиня. — Хорошо. Разрешаю. Но осторожно. Без… чрезмерного вдохновения.

— Вдохновляться буду умеренно, — заверила Девикашри.

Шаяссараян поднял ладонь.

— Погодите-погодите. Я обязан вмешаться как специалист по… эстетике процесса. Во-первых, не берите самую тяжелую плеть сразу — начните с легкой, с кисточками. Во-вторых, клетку целомудрия не затягивать до скрипа сразу, пусть сначала поностальгирует. И обязательно скажите фразу: «Ах, вредный мальчик, ты сегодня себя очень плохо вел» — он это обожает.

Жрица записала на табличку, кивнула с благодарностью.

— Учту.

Шаяссараян на секунду задумался, а потом оживился:

— И я пойду с Вами.

— Зачем? — одновременно спросили Амалаяни и Девикашри.

— Для опыта, — совершенно серьезно объяснил он. — Научное наблюдение. Атмосфера, приемы, словесные формулы. Мне нужно расширять диапазон. Вдруг меня тоже когда-нибудь попросят кого-нибудь слегка повоспитывать?

Амалаяни приподняла бровь:

— Ты собираешься смотреть или вмешиваться?

— Смотреть, — заверил он. — И тихо комментировать. Очень тихо. Почти неслышно. Ну… иногда предлагая альтернативные варианты узоров на коже.

— Нет, — сказала она.

— Да, — вдохновился он.

— Нет, — повторила богиня спокойнее, чем было прилично в такой ситуации.

Наг трагически вздохнул, хвост нарисовал на полу печальную завитушку.

— Хорошо, — сдался он. — Тогда я хотя бы наиграю им что-нибудь бодрящее перед началом. Для тонуса.

Амалаяни рассмеялась.

— Иди уже, Девикашри. Спасай психическое здоровье Рудранама.

Жрица поклонилась и вышла.

Шаяссараян придвинулся ближе к своей богине, снова тронул струны шешавина и вполголоса добавил:

— А розы… все равно колючие.

**

Ссаравана не объявили, но воздух предварительно изменился. Стало чуть прохладнее, тише, и тени у пола вдруг обрели уверенность в форме. Он вполз бесшумно: тяжелое, мощное тело, чешуя цвета ночной воды, спокойные движения существа, которому никогда никуда не нужно спешить. Голос его тоже не торопился:

— Ла-ли-та-яяя.

Амалаяни подняла голову.

— Ссараван, — спокойно сказала она. — Ты выбрал не самое удачное время. У меня работа.

— У тебя всегда работа, — мягко ответил он. — А жжжизнь — одна.

Шаяссараян моментально перестал быть мебелью. Поднял голову, расправил плечи и проявил капюшонный узор на спине, как всегда делал в те моменты, когда готов спорить даже с космосом.

— Я останусь, — сказал он. — Вдруг ему понадобится перевод с языка «намеков» на нормальную речь.

Ссараван посмотрел на него чуть сбоку, безо всякой угрозы, просто как на шумный аксессуар комнаты. Молчал. Ждал.

Амалаяни устало вздохнула:

— Шаяссараян.

— Но… — начал он.

Она посмотрела на него, именно так, как смотрят богини, когда не кричат, но горы уже делают выводы и ползут в сторону.

— Я буду за дверью, — пробурчал наг, — и, если вдруг тут начнутся признания в любви, я вернусь с комментариями.

— Шая, — сказала она чуть громче.

Он еще секунду повисел колеблющимся восклицательным знаком, но потом все-таки выполз, нарочно чуть громче хлопнув хвостом о порог, и закрыл за собой дверь.

Тишина вернулась, как хозяйка комнаты.

Ссараван приблизился — не нависая, не давя. Он умел быть огромным и при этом не угрожающим — как горы, которые просто есть.

— Я скажу прямо, — начал он. — Я люблю тебя.

Слова не звенели, не падали на колени, не разыгрывали трагедию. Они просто были. Тяжелые и ровные.

Амалаяни не улыбнулась.

— Это не новость, — сказала она. — Ты уже говорил. И тогда же я ответила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тогда у нас был мир, — спокойно продолжил он. — И твой муж был просто глупцом, склонным к лести и чужим губам. Теперь он орудие. Теперь рядом с ним Найяссари. Она не остановится. Она пытается играть богами, как фигурками, и одна из этих фигур — ты.

Он наклонил голову чуть ближе:

— Она доведет его. Она подведет тебя к нему. И однажды он ударит. Не потому, что захочет, а потому, что его обманут.

Богиня тихо усмехнулась уголком губ.

— Ты так заботишься обо мне или просто избавляешься от ненужной жены?

— И то, и другое, — честно ответил он. — Я не святой. Я — змея и бог. Я хочу тебя — как женщину, как силу, как того, с кем не хочется притворяться сильнее, чем есть.

Он сделал полукруг, как будто очерчивая ее пространство, но не переступая его.

— Я предлагаю выбор. Мы убираем его с дороги — не смерть. Темница богов. Там не больно. Там просто тихо. Он не умрет. Он перестанет разрушать все вокруг себя. Мы избавляемся от Найяссари — отправим под землю, к ее ядам и теням. Туда, где она никого больше не коснется.

Ссараван посмотрел ей прямо в глаза:

— И пантеон перестает шататься от чужих интриг. Ты — ведешь богов. Я — стою рядом. Не над тобой. Рядом. Потому что я тебя люблю, и потому что я знаю, что без тебя мир треснет по швам.

Пауза была длинной. Не театральной — настоящей.

— Иначе, — мягко добавил он, — все сложится так, как хочет Найяссари. Ты встретишь его. Он будет ранен и слеп. Он послушает ее шепот. И он ударит. И тогда я убью его. Но это уже будет война, не выбор.

Амалаяни закрыла глаза, не от слабости, а чтобы обстановка не мешала думать.

— Ты предлагаешь мне свергнуть мужа, — сказала она тихо. — И сослать твою жену.

— Я предлагаю тебе жить, — так же тихо ответил он. — И править без тех, кто тебя предал.

Он замолчал и ждал. Без давления. Как тот, кто действительно готов остаться рядом, даже если ему скажут «нет».

Амалаяни долго молчала. Тишина была не мягкой – как у Лалитаи. Тишина была тяжелой, плотной, звенящей – как если бы другая богиня, значительно более жесткая, смотрела ее глазами.

Ссараван чувствовал это и не шевелился. Только тонкая дрожь шла по чешуе.

— Ты пришел играть, — наконец сказала Амалаяни. — Ты всегда играешь. В хитрость, в судьбу, в людей, в богов. И во мне ты тоже хотел видеть ход.

Он дернулся, хотел возразить — и не стал. Понимал: сейчас врать бессмысленно.

Она медленно подняла взгляд, прямо в его зрачки.

— Ты любишь меня, — произнесла Амалаяни так, будто называла факт природы. — Но ты хотел воспользоваться моей болью. Моей обидой. Моим одиночеством. Ты хотел подтолкнуть меня — чтобы я сделала то, что выгодно тебе.

Ссараван слонил голову.

— Да, — тихо сказал он. — Хотел.

— И продолжаешь хотеть? — так же спокойно.

Он выдохнул.

— Нет, — ответ был быстрым и честным, как выстрел. — Сейчас — нет.

Она с интересом наклонила голову.

— Почему?

Он не сразу нашел слова. И, когда нашел, говорил уже без наигранной риторики, без поз, без божественной манеры растягивать слова.

— Потому что ты — не рана, — сказал Ссараван. — Ты – не обидчивая женщина, не «оставленная жена верховного бога». Ты — сама Лалитая. Равновесие. Разум. Та, кто держит мир, пока мы, идиоты, его раскачиваем. И я… — он запнулся, — я больше не хочу давить на ту, что люблю.

Она смотрела спокойно, не помогая.

— Я действительно боюсь, — продолжил он, — что Найяссари доведет Амараяна до конца. Она будет играть, пока он не сорвется. А он сорвется. Он сильный и очень глупый. Она амбициозна и очень умная. Ты — уязвима, потому что все ощущаешь сердцем. И однажды он ударит туда, где больнее всего. Я не хочу ждать этого дня.

Он замолчал, потом добавил глухо:

— Я не хочу, чтобы тебя убили.

В его голосе не было игры. Никакой. Даже привычной змеиной иронии не осталось.

Амалаяни встала и приблизилась к богу - нагу.

— И что ты предлагаешь теперь? — спросила она.

Ссараван криво улыбнулся.

— Ничего, — честно признался он. — Я устал что-то «предлагать». Я хочу служить. Не как вассал — как тот, кто выбрал. Я остаюсь на твоей стороне. Не ради власти. Не ради пантеона. Ради тебя. Какой бы ты ни была. Даже, если ты останешься аватаром. Даже, если вернешься на небеса. Даже, если у тебя будет гарем, полмира обязанностей и ни капли времени на меня.

Он склонил голову низко, но не как раб, а как воин, снимающий с себя боевой шлем.

— Я смирюсь со всем, — сказал он мягко. — С твоим выбором. С твоим гневом. С твоим «нет». Я не буду больше толкать тебя туда, где тебе больно. Просто скажи, что сделать — и я сделаю. Спрячу. Вытащу. Разрушу. Защищу. Или отойду.

Пауза была долгая. Амалаяни смотрела на него — теперь уже не как богиня войны и мести.

А как Лалитая — та, что держит мир на ладони и улыбается.

— Ссараван, — тихо сказала она. — Ты, наконец, перестал играть.

Он едва заметно усмехнулся:

— Мне повезло с учителем.

Она вздохнула, легко, как ветер после бури.

— Тогда слушай, — сказала Амалаяни. — Я не стану убивать Амараяна. Я не стану убивать и Найяссари. Я — равновесие. Но я не позволю им разрушить мир и меня вместе с ним.

Если хочешь быть рядом — будь. Но без интриг, без сетей, без двойного дна.

Он кивнул.

— Я уже выбрал, — тихо ответил он. — Лалитая важнее всего. Даже важнее меня.

И впервые за долгое время он не выглядел богом-интриганом. Просто — большим, древним нагом, который внезапно понял, что сердце у него все еще есть.

Глава 26.

Найяссари влетела не столько в дом, сколько в пространство вокруг него: шелест, блеск, запах благовоний и яда.

— Ссарава-а-ан, — протянула она сладко. — Скучал? Я — да. По крайней мере, теперь уже точно скучаю по тому, как ты говоришь «я ни при чем».

— Я рад, что ты дома, — ответил он мягко, волной разворачиваясь к ней всем телом. — Мир сразу становится… осмысленнее.

Она обвилась вокруг его хвоста, подтянулась ближе.

— Осмысленнее — это когда все идет по плану, — сказала она, сияя. — А оно идет. Еще пару шагов — и наш бычок-громовержец боднет свою благоверную. Ты бы видел его лицо! Гордость, ревность, чувство величия — все в одном горшке кипит.

— Опасный суп, — заметил Ссараван. — Легко перекипает.

— Пусть, — махнула она рукой. — Нам только это и нужно. Но яйцо надо вернуть. Оно — как заноза: пока в коже — все время напоминает о себе. Я хочу его обратно.

— Яйцо… — повторил он задумчиво. — Да, да, конечно. Его надо вернуть. Мы это предусмотрим.

— «Мы это предусмотрим», — игриво передразнила она его. — Ты всегда так говоришь, когда уже что-то устроил и делаешь вид, что не при делах. Что ты сделал?

Он улыбнулся ей, нежно и печально.

— Я делал самое трудное, Найяссари. Я ждал. И думал. Это утомительнее, чем все твои интриги вместе взятые.

— Ты врешь, — ласково протянула она. — Но красиво. Продолжай.

Он осторожно коснулся ее руки, как к ядовитой чаше.

— Ты великолепна, — сказал он. — Ты ведешь игру так, что все боги верят, будто это они — игроки, хотя на самом деле - пешки. Я лишь стараюсь не мешать тебе блистать.

Она прищурилась.

— Ты никогда не стараешься «не мешать», — холодно усмехнулась она. — Ты стараешься быть на три хода впереди. Даже от меня.

— От тебя — нет, — мягко возразил он. — Рядом с тобой — да.

Она замолчала на секунду — это у нее было вместо вздоха.

— Хорошо, — кивнула она. — Тогда рядом скажи честно: что происходит с тобой? Ты стал… скользить. Между словами. Между мной и чем-то еще.

— Возраст, — сказал он и развел руками. — Мудрость тяжела. Даже моему позвоночнику.

— Возраст, — повторила она медовым голосом. — Я слышу это слово каждый раз, когда у мужчины появляется причина не говорить правду. С кем ты «стареешь», Ссараван?

Он тихо рассмеялся:

— Сам с собой. Это самое утомительное общество.

— Это она, — сказала Найяссари, уже без улыбки. — Лалитая. Она посмотрела на тебя, и ты вспомнил, что такое честь, честность и прочая пыль? Или тебе просто захотелось того, что недоступно?

— Ты ревнуешь ко мне верховную богиню? — мягко удивился он. — Это комплимент небесного масштаба.

— Я ревную тебя, — резко ответила она. — Потому что ты – не просто мой муж. Ты - мой партнер. И если партнер начинает танцевать вторую партию, я хочу знать, под какую мелодию.

Он спокойно посмотрел на нее, слишком спокойно для виноватого.

— Я не предавал тебя, — прошипел он. — И не предам. Но я вижу пропасть впереди. Амараян идет к ней с закрытыми глазами. И когда он шагнет, то может потянуть за собой всех. В том числе и тебя.

— Меня не тянут, — отрезала она. — Это я тяну, а потом ставлю подножку.

Он кивнул:

— Вот именно. И я хочу, чтобы ты выжила. Даже если мир перевернется.

Она вскинула голову:

— Звучит как прощальная речь.

— Звучит как забота, — возразил он. — Ты заслужила того, чтобы тобой восхищались не только из-за страха.

Она медленно приблизилась, почти касаясь его лица.

— Скажи просто, — прошептала Найяссари. — Ты все еще мой?

— Да, — ответил он сразу. — И всегда буду. Пока ты захочешь.

— А если я захочу убить Лалитаю сама? — мягко.

Он на мгновение закрыл глаза.

— Тогда, — ответил он, — я попрошу тебя подумать еще раз.

Она отстранилась, глаза потемнели.

— Значит, так вот откуда дует ветер, — напряженно сказала она. — Ты стал ее защитником.

— Я стал твоим страховочным канатом, — ответил он тем же тоном. — Вдруг ты решишь прыгнуть слишком далеко.

Она долго смотрела на него, потом вдруг улыбнулась — широко, ярко, опасно.

— Если ты меня предашь, — произнесла она весело, — я убью тебя не сразу. Я буду очень изобретательной.

— Я на это и рассчитываю, — спокойно бросил он. — Ты всегда была творческой натурой.

Она коснулась его щеки, задержав пальцы на мгновение.

— Сегодня я не хочу быть творческой, — сказала она уже иным голосом, низким и ленивым. — Я хочу только тебя. Без планов. Без посторонних богов. Без лжи.

Он накрыл ее руку своей.

— Сегодня — правда нет, — мягко произнес Ссараван. — Усталость. И действительно возраст. Дай мне ночь покоя.

— Ночь покоя… со мной? — приподняла бровь она.

— Именно, что с тобой, — улыбнулся он. — Это роскошь — просто спать рядом с бурей и не погибнуть.

Она посмотрела, оценила, взвесила и резко развернулась. Поползла по направлению к выходу из помещения.

— Ладно, старик, — бросила она через плечо. — Спи один. А я пойду — продолжу доводить Амараяна до кипения.

У двери остановилась на секунду:

— И помни, Ссараван. Я тебя люблю. Так, как никто даже не догадывается. И именно поэтому я тебя подозреваю.

— Это справедливо, — кивнул он. — Любовь всегда умнее, чем кажется.

Она исчезла так же, как появилась — шелестом, запахом, следом в воздухе. А он остался и долго смотрел туда, где только что колыхался ее хвост, и улыбался так, как улыбаются только те, кто врет всем сразу, и себе тоже.

**

Амалаяни позвала — не громко, но так, что пространство само вежливо освободило ей дорогу. Воздух дрогнул, запахло сладким ядом и цветами, которые лучше не трогать руками. На мраморе разлился блеск — и Найяссари возникла, как всегда: идеальная, раздраженно-прекрасная и опасно ухмыляющаяся.

— Ты звала меня, дорогая? — протянула она, склоняя голову набок. — Обычно мужья стучатся ко мне чаще, чем жены.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не переживай, — спокойно ответила Амалаяни. — Сейчас будет не про твой график посещений постели Амараяна.

Богини смотрели друг на друга. Ни одной лишней улыбки. Только очень вежливое ледяное сияние.

— Итак? — спросила Найяссари, лениво водя пальцем по своему браслету. — Ты призвала меня ругать за то, чего я еще не сделала или за то, что у тебя не получилось?

— Ругать за то, что ты устроила, — жестко уточнила Амалаяни. — И за то, что ты сейчас же пойдешь разбирать.

Найяссари прищурилась.

— Как смело звучит слово «пойдешь».

— Привыкай, — так же жестко ответила Амалаяни. — Первое. Ты возьмешь свое фальшивое яйцо. Именно свое. То, что похитили, и не то, на что потом подменили, то есть то, что ты создала. И отправишься в селение королевских кобр.

Пауза.

— Зачем? — голос Найяссари стал тоньше и холоднее.

— Чтобы при всех, — отчетливо произнесла Амалаяни, — признаться. Что яйцо было ненастоящее. Что это была игра. Твоя, не их. Что никаких «великих детей» там не было и нет.

— Ты хочешь, чтобы я… что? — медленно переспросила Найяссари. — Чтобы я вышла к моим нагам и сказала, что все это было забавой?

— Я хочу, чтобы ты перестала делать из них пешек, — спокойно ответила Амалаяни. — Они — народ. Не декорация твоих капризов.

Глаза Найяссари блеснули ядовито.

— Ты говоришь так, будто сама никогда не играла людьми и нагами.

— Разница в том, — тихо сказала Амалаяни, — что, когда я играю, они остаются живы и очень довольны.

Повисла тишина. Даже сквозняк решил сейчас не шелестеть.

Найяссари первой отвела взгляд.

— И это все? — спросила она слишком легким тоном. — Прийти, прочитать лекцию и уйти победительницей?

— Нет, — сказала Амалаяни. — Это только первое.

Найяссари вскинула брови:

— Осмелюсь поинтересоваться — а что второе?

— Второе: перестань пудрить мозги Амараяну, — четко произнесла Амалаяни. — Немедленно. Никаких намеков. Никаких «она тебя не любит». Никаких драм с яйцами, судьбами и прочими деталями.

— А если не перестану? — сладко спросила Найяссари.

Амалаяни улыбнулась очень ласково. Тревожно ласково.

— Тогда Лалитая подаст на развод, — сказала она. — Официально. Со всеми небесными печатями.

Найяссари моргнула.

— И? — осторожно уточнила она.

— И потом лично позаботится, — продолжала Амалаяни тем же нарочито ласковым голосом, — чтобы тебя выдали замуж за него. За Амараяна. Официально. Навсегда.

Пауза была такая длинная, что где-то в другом мире поседел вулкан.

— Двоемужество? — хрипло спросила Найяссари. — Ты шутишь.

— Я не шучу, — ответила Амалаяни. — Я предупреждаю. Два мужа у тебя уже почти и есть. Представь: Амараян — с его ревностью, глупой гордостью и громким голосом. И Ссараван — со своими подозрениями, интригами и характером. Два мужа. В одном доме. С тобой.

Выражение лица Найяссари изменилось. Очень быстро прошло через стадии: «я рассержена» → «я изумлена» → «я представляю это» → «о нет».

— Это… жестоко, — наконец сказала она.

— Это воспитательно, — поправила Амалаяни. — Ты умеешь держать на поводке одного. Попробуй двух. Интересный эксперимент. Даже для тебя.

Найяссари какое-то время просто молчала. Потом медленно выдохнула.

— Ты и правда готова на такое? — тихо спросила она.

— Я готова на все, — ответила Амалаяни. — Если речь идет о войне между богами, людьми и нагами. И о том, чтобы меня перестали втягивать в чужие спектакли.

Найяссари снова подняла взгляд. Теперь без позолоты. Честно и злобно.

— Ты не оставляешь мне хороших вариантов, — сказала она.

— Я оставляю тебе целых два, — мягко ответила Амалаяни. — Признаться или выйти замуж второй раз, за любовника. Причем навсегда.

Найяссари мрачно усмехнулась:

— Ты жестокая, Лалитая.

— Я честная, — возразила она. — И я устала разрешать чужие интриги.

Они снова посмотрели друг на друга. Долго. На уровне не слов — на уровне сил.

Найяссари первой отвела глаза.

— Я подумаю, — процедила она.

— Нет, — сказала Амалаяни. — Ты не подумаешь. Ты сделаешь. И скоро.

— Ты начинаешь на меня походить, — усмехнулась Найяссари. — Это самый страшный аргумент.

Она развернулась, хвост очертил по полу идеальную дугу.

— Я услышала твое требование, — бросила она через плечо. — И твою угрозу тоже. Посмотрим, чье «все» окажется больше.

И исчезла.

Амалаяни еще немного посмотрела туда, где растворилась богиня-наг, и тихо ответила в пустоту: — Посмотрим.

Глава 27.

Вечер в храме сразу был неправильным. Лампы горели слишком ярко. Тени — слишком длинные. Воздух — будто слегка потрескивал, как ткань, в которую вот-вот ударит молния.

Амалаяни сидела в своем кабинете над свитками. Пальцы двигались спокойно, почерк был ровный, но бумага дрожала, как если бы боялась что-то узнать раньше времени.

За ее спиной очень старательно, но тише обычного, музицировал Шаяссараян. Он устроился на подушках, обвил хвостом ножки стола (из вредности и по привычке), и на шешавине выводил недавно придуманную нежную мелодию про розу — прекрасную, колючую и категорически нерассудительную.

— Это не я, — почувствовав что-то странное, предупредил он на всякий случай, — если сейчас что-нибудь загорится, шторм начнется или ковры обидятся. Я хороший. Я декоративный.

Молния где-то далеко негромко ткнула небо.

— Видишь? — добавил он печально. — А ведь я даже еще ничего не успел сделать.

Девикашри возникла в дверях как грозовое предупреждение в человеческом виде: строгая, прямая, озабоченная всем миром сразу.

— Богиня, — сказала она тоном человека, который многое видел и все равно удивляется, — распорядок нужно срочно менять.

— Какой из? — вежливо уточнила Амалаяни, не поднимая глаз.

— Все, — честно ответила Девикашри. — Они… Вы меня простите… но Вы становитесь другой.

Шаяссараян поднял голову и прислушался. Лампы качнулись. Температура воздуха снизилась сразу на пять градусов.

— В какой степени другой? — осторожно спросил он. — Чуть-чуть или «прячьте хрупкое и не раздражайте богиню громкими звуками»?

— Погода портится, рыбаки жалуются, — педантично перечисляла Девикашри. — Коровы нервничают. Мужчины в гареме не высыпаются. Анандешвар недавно отметил, что Ваше настроение стало… острым.

— Я царапаюсь? — тихо спросила Амалаяни у самой себя и все-таки подняла глаза.

В этот момент из глубины ее зрачков, как из колодца, поднялась тень. Не чужая. Но и не Лалитая. Мир вокруг опять качнулся, как при землетрясении. Волосы у нее потяжелели, кожа стала казаться темнее, а улыбка — опаснее, как у кошки, которая приняла стратегическое решение питаться только свежим парным мясом.

— Девикашри, — спокойно произнесла Амалаяни, — внеси в мой распорядок: сладостей — меньше, медитаций — больше, истерики — не гасить. Секс оставить. Но другой.

— Я знала, — вздохнула жрица и поклонилась. — Подберем соответствующих партнеров, повторим нужный раздел Камасутры.

— Что значит «другой»? — мгновенно встрепенулся Шаяссараян. — Я могу быть другим! Я гибкий нравом, как лиана на ветру! Я могу мурлыкать страшнее грозы и ласкать, как приговор. Меня можно использовать по-разному!

— Тебя и используют, — сухо сказала Амалаяни и вдруг улыбнулась так, что пламя в лампах вытянулось вверх. — Но сейчас — тихо. Сейчас будет… некрасиво.

Он хотел пошутить и не смог. Потому что это началось. Сначала — звук. Очень тихий, похожий на шепот множества языков. Потом запах — дым, ночные цветы, кровь земли. Потом — движение: тень за ее спиной выросла и встала, как вторая фигура.

Амалаяни поднялась. Волосы распустились сами, тяжелой черной волной. Украшения на теле звякнули и потемнели, словно покрылись ночным блеском. Кожа перестала быть просто кожей, она стала чем-то старше, чем-то до-солнечным. На мгновение показалось, что у богини больше рук, чем нужно, больше глаз, чем удобно, и больше хищного смеха, чем мир способен выдержать.

Это была все еще она. И уже — не Лалитая, а Калисвара.

— Я здесь, — сказала она спокойно. — И я не зла. Я точна. Я неизбежна.

В окнах застонал ветер. Где-то далеко треснуло дерево. Девикашри упала на колени.

— Богиня…

— Встань, — мягко приказала Калисвара. — Будешь нужна. Всех будить не надо. Испуганных — успокоить. Глупых — не слушать. Расписания пересмотреть. Анандешвару передать… — она чуть задумалась, — чтобы не рисковал. Я люблю его живым.

— Будет сделано, — выдохнула Девикашри и исчезла организовывать вселенную.

Шаяссараян не подполз, он медленно скользнул ближе и сел на хвост, как ученик перед страшно прекрасным учителем.

— Ты… очень красивая, — прошептал он искренне. — И очень в духе «сегодня не сметь меня бесить».

Она коснулась его головы кончиками пальцев. В этом касании не было милости. Там была сила, которой достаточно, чтобы расколоть гору, и доброта, которой достаточно, чтобы этого не делать.

— Боишься? — спросила она.

— Да, — честно признался он. — И горжусь собой, — добавил сразу же. — Потому что все равно буду рядом. Хоть за креслом. Хоть под столом. Хоть завязанный узлом на люстре.

Он попытался улыбнуться и шутливо добавил:

— Детали секса я готов обсуждать гибко. Очень гибко. Меня можно бить… словом. И пытать — взглядом.

Она тихо рассмеялась, и от этого смеха по двору прошла новая волна ледяного ветра. В этот момент за храмом далеко загудела земля. Где-то вспухла сухая гроза. На полях пожелтели листья. Люди и наги подняли головы: мир понял, что Калисвара начала танец.

Махараса. Танец, в котором Калисвара ходит по краю, а все живое замирает и молится, чтобы ее шаг был точным.

Амалаяни вышла из кабинета. Каждый ее шаг оставлял за собой тень и свет одновременно. Стены не трескались, они просто старались не привлекать к себе внимания. Стража прятала дрожащие кончики хвостов. Жрицы кланялись и забывали, что хотели сказать.

Богиня подняла руки. И мир перестал притворяться прочным. Ветер вломился в храм, как извиняющийся слон, лампы погасли и тут же загорелись голубым пламенем. Под ногами дрогнула земля. На секунду показалось, что по небу идут гигантские босые шаги.

Она танцевала. Не телом — миром. В одном движении было: «родить», «насладится», «сломать», «освободить», «сделать больно, чтобы выжили», «убить, чтобы не мешали». Никакой крови — только чувство, что все лишнее сейчас будет снято одним точным жестом.

В перерывах между ударами сердца Шаяссараян шепотом комментировал:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Великолепно… страшно… я запомню эти руки… о, сейчас лучше не шутить…

Когда она остановилась, тишина не рухнула, а легла. Дождь начал идти ровно и правильно. Где-то, наоборот, разошлись тучи. Коровы перестали биться о стойла. Рыбаки вдруг почувствовали, что завтра будет улов.

Калисвара опустила руки. Амалаяни глубоко вздохнула и вновь стала аватаром богини удовольствия и равновесия. Улыбка вернулась. Волосы легли ровнее. Тень за спиной растаяла. Кожа посветлела.

— Все, — сказала она тихо. — Теперь опять можно работать головой.

— И пользоваться новым расписанием, — подсказал из-за колонны голос Девикашри. — Я уже составила три варианта и один запасной.

— То есть сексом, — очень несмело уточнил Шаяссараян. — Но… — он посмотрел на богиню широко и осторожно, — по-новому. Я буду аккуратным. Я буду серьезным. Я буду… иногда молчать.

— Это будет самое большое чудо, — усмехнулась Амалаяни и провела ладонью по его щеке. — Идем. Мир еще жив. Значит, мы работаем дальше.

А где-то очень далеко, глядя в эту ночь, боги шептались и не решались вмешаться. Потому что Лалитая улыбалась. Но Калисвара осталась и готовилась начать новый танец.

**

В зале было тихо. Тишина — как перед грозой: тяжелая, немного кислая на вкус.

Амараян стоял у балюстрады, опершись ладонями о камень. Вид у него был такой, как у того, кто привык побеждать стихии, но совершенно не привык разбираться с собственными ошибками. Мускулы, гордость, вспышки света вокруг — и ни одной мысли, доведенной до конца.

Ссараван вползал долго и демонстративно. Не таясь — подчеркивая. Огромное змеиное тело, тяжелая тихая поступь чешуи по полу. Полз, как судьба: не быстро, но так, что отступать уже было некуда.

— Мы поговорим, — сказал он негромко. — Без богинь. Без слез. Без песен.

Амараян фыркнул:

— Кто сказал, что я хочу говорить?

— Калисвара, — спокойно ответил Ссараван.

Имя отозвалось в стенах, как удар барабана. Воздух дрогнул.

Амараян резко выпрямился.

— Ее тут нет, — сказал он. — Я с ней…

— Ты с ней ничего, — перебил Ссараван. — Ты разбудил ее. Ты разорвал Лалитаю пополам и теперь удивляешься, что одна половина стала тьмой.

Он подполз ближе, опираясь на хвост поднялся, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Ты изменил ей. Ты оскорбил ее. Ты преследуешь ее даже теперь, когда она ушла в мир смертных. И теперь Калисвара поднимает голову, и это не игра. Если она всерьез станцует тандаву — не останется ни твоих дворцов, ни моих храмов, ни песен о богах.

Амараян стиснул кулаки.

— Если бы не твоя жена, — процедил он, — НИЧЕГО этого не было бы. Именно Найяссари затеяла эту историю с яйцом. Именно она лезет ко мне в мысли. Именно она…

— Ты лезешь к ней в постель, — сухо ответил Ссараван. — Это несколько больше.

Амараян покраснел — от гнева, не от стыда.

— Твоя жена — лгунья и интриганка!

— А твоя сейчас — богиня разрушения, — спокойно парировал Ссараван. — Мы оба сделали отличный выбор.

Они помолчали. Снова — грозовая тишина.

Ссараван продолжил уже жестче:

— Я пришел не ругаться. Я пришел сказать тебе: это теперь не детская ссора супругов. Это не ревность. Это не чья-то мелкая интрига. Калисвара проснулась всерьез. Если она начнет танцевать, я не захочу это видеть. А ты — тем более.

Амараян прищурился:

— Ты угрожаешь?

— Я предупреждаю, — сказал Ссараван. — В последний раз так дрожал воздух, когда мир только рождался.

Он наклонился ближе, почти касаясь груди верховного бога.

— Перестань гнаться за ней как за вещью. Перестань слушать каждое слово Найяссари как откровение. Перестань требовать любви, как воин требует дань. Или Калисвара станет последним, что ты увидишь.

Амараян резко отстранил его рукой.

— А если бы твоя Найяссари не толкала меня, ничего бы не было! — сорвался он. — Она шепчет. Она льстит. Она…

— А ты веришь, — спокойно ответил Ссараван. — Потому что тебе приятно.

Он вздохнул.

— Мы оба знаем: ум тебе создатель выдал в меру. Но силу — без меры. И если ты сейчас ударишь по Лалитае, то Калисвара ответит по всем нам.

Амараян отвернулся, глядя куда-то в пустоту.

— Она сказала, что я должен подумать, — глухо сказал он. — А ты говоришь, что я должен бояться.

— Нет, — ответил Ссараван. — Ты должен перестать быть мальчиком. И побыть хотя бы раз — богом.

И добавил:

— Я не хочу ее терять.

Амараян медленно повернул голову.

— Ты ее любишь? — спросил он мрачно.

— Да, — ответил Ссараван без пафоса. — И у меня хватает ума не путать любовь с собственничеством.

Они смотрели друг на друга долго. Это был не поединок силы, а поединок честности, непривычной для обоих.

Амараян первым нарушил тишину — сухо, без бравады, но упрямо:

— Что ты хочешь от меня?

Ссараван посмотрел на него так, будто этот вопрос был слишком прост для верховного бога.

— Отправляйся к Калисваре, — сказал он спокойно. — И вымаливай у нее прощение.

Амараян резко вскинул голову.

— Я верховный бог, — процедил он. — Я ни у кого не прошу прощения.

— Ты уже просил, — мягко парировал Ссараван. — Только не у нее. И не о том.

Молния без грозы вспыхнула в воздухе за спиной Амараяна, от его раздражения.

— Я не буду становиться на колени, — глухо сказал он. — Ни перед женщиной. Ни перед тенью. Ни перед проявлением самой ярости мира.

— Тогда, — так же тихо продолжил Ссараван, — иди и попытайся убить Лалитаю.

Они встретились взглядами. Небо за окнами на миг потемнело, словно кто-то примерял чернильный колпак.

— Зачем эта игра словами? — спросил Амараян. — Ты же знаешь: пока Калисвара бодрствует, Лалитаю не убить. Любой удар — ответ по миру. Любое ранение — разрушение по всем мирам сразу.

— Я это и сказал, — кивнул Ссараван. — Либо ты идешь просить прощения. Либо ты идешь умирать. Варианты закончились.

Он выпрямился, поднявшись во всю свою громадную змеиную высоту. В голосе не было крика — только ледяная определенность:

— Ты создал эту ситуацию. Тебе ее и разрешать.

Амараян шагнул ближе, и воздух треснул маленькими искрами.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет, — ответил Ссараван. — Я обещаю.

Он произнес это ровно и страшно, как приговор.

— Если ты ничего не сделаешь, я убью тебя сам. И отдам твою голову Калисваре. Это точно ее успокоит. На какое-то время.

В зале запахло железом и грозой. Мгновение они стояли так близко, что сила одного ломалась о ярость другого.

Амараян тихо сказал:

— Ты не сможешь.

— Смогу, — ответил Ссараван так просто, как говорят: «утро будет».

И добавил мягко, с нежностью смертельного змеиного яда:

— Потому что я люблю Лалитаю больше, чем ты.

Где-то далеко ударил невидимый барабан. Калисвара повернула голову и улыбнулась.

**

В храме пахло жасмином, благовониями и паникой. Паника носилась по гарему, как взволнованная курица, только с хвостами, браслетами и очень уверенной пластикой.

Шаяссараяна обступили сразу с трех сторон.

— Ну? — требовательно прошипел наг – лесная гадюка. — Она черная? Очень черная?

— А глаза? — подался вперед юноша-человек. — Глаза у нее какие — «убить» или «сначала поговорить, потом убить»?

— У нее есть дополнительное оружие?! — ужаснулся другой, из новеньких, оглядывая потолок. — Руки? Хвосты? Танцы?

Шаяссараян важно поправил волосы, так чтобы браслеты зазвенели, проиграл грудными колокольчиками печальную мелодию и скорбно вздохнул.

— Калисвара, — сообщил он трагическим шепотом, — это когда твоя настоящая внезапно узнала ВСЕ о предыдущей.

Гарем дружно ахнул.

Равиаян уже не слушал. Он был занят делом. Он собрался, как идеальный план.

— Я пойду к Амалаяни, — сказал он твердо. — Непосредственно сейчас. Сделаю расслабляющий массаж. Долгий. Целенаправленный. До полного восстановления мироздания.

— Один массаж?! — возмутился Шаяссараян. — Когда над миром нависла Калисвара? Там нужно минимум три!

Близнецы-мамбы выползли синхронно, как две версии одной мысли.

— Мы пожертвуем собой, — благородно объявил Вишарадж.

— Целиком, — сладко добавил Вишаяс. — Есть же успокаивающий танец со змеями. Значит, мы будем змеями. Мы готовы… участвовать.

— В каком качестве?! — насторожился гарем.

— В лучшем, — хором ответили близнецы и тут же зашипели друг на друга:

— Я старший, я буду главным змеем!

— Ты младший, ты будешь репетицией главного змея!

Анандешвар откашлялся, как человек, который собирается предложить что-то очень важное и чуть-чуть геройское.

— Калисвару надо не злить, — авторитетно сказал он. — Калисвару надо заласкать. Долго, настойчиво и со знанием дела. Я готов. Я все выдержу. Ради мира. И потому, что это моя профессия.

— Тебя одного на такое не хватит, — ядовито заметил Шаяссараян. — Там работа для целой бригады.

Рудранам поднял руку, как примерный ученик.

— Предлагаю другой путь, — сказал он светло и вдохновенно. — Надо ее разозлить. Посильнее. И отдать меня ей. Пусть делает что хочет. Я… постараюсь быть достойным объектом разрушения.

Половина гарема посмотрела на него с уважением. Вторая — с интересом академического характера.

— Если что, — добавил он скромно, — у меня уже все есть: ошейник, плетки, моральная готовность.

Вишаяс шепнул брату:

— Это самопожертвование или мечта?

— Всего понемножку, — философски ответил Вишарадж.

Тут двери перекрыл своим телом Равиаян, весь собранный и сияющий внутренним спокойствием.

— Никто никуда сейчас не пойдет, — сказал он. — Сначала — дышим. Потом — едим. Потом — опять дышим. И только после этого принимаем героические решения.

— А массаж? — спросил гарем хором.

— Обязательно, — кивнул удав. — По расписанию. И без паники.

Шаяссараян, изобразив из себя трагедию в пяти актах, обнял собственный хвост руками.

— Я видел ее во сне, — сказал он зловеще. — В смысле — не ее, а настроение. Погода портится, зеркала тускнеют, даже ковры меня игнорировали. Это точно Калисвара.

Он задумался и добавил искренне:

— И мне срочно нужно к Амалаяни. Я буду сидеть у ее ног и излучать очарование. Оно действует на космос лучше любых ритуалов.

— Очередь! — рявкнули близнецы.

— Расписание! — крикнул Анандешвар.

— Ошейник! — мечтательно простонал Рудранам.

Пауза получилась очень насыщенная.

Потом гарем много шумел, спорил, делил героизм на части, и каждый с энтузиазмом предлагал себя в жертву удовольствию богини, долгу и мировому балансу. А где-то в центре всего этого переполоха сидела мысль: «Мы ее любим. И если миру нужна богиня равновесия — мы сделаем все, чтобы Амалаяни была накормлена, отмассажирована, обласкана и довольна».

Шаяссараян поднял подбородок:

— И да, — объявил он важно, — если что, я первый ложусь под танец Калисвары. Я красиво разрушаюсь.

— Ты красиво мешаешь, — поправил его Равиаян, мягко отодвигая нага-кобру в сторону и проскальзывая по направлению к покоям Амалаяни. — А это, между прочим, не всегда одно и то же.

Глава 28.

Храм Найяссари сиял, как слишком дорогая улыбка: красиво, блестяще и опасно. Факелы колыхались от сквозняка и от разговоров, которые они явно собирались потом всем пересказать.

Найяссари полулежала на троне, гибкое тело лениво изогнуто, локоть — небрежно, но точно поставлен. Чешуя поблескивала, как яд на солнце. Вид у нее был такой, будто мир идет именно туда, куда она его толкнула… и это ее чудесно развлекает.

В зал вошли двое. Амараян — в человеческом облике, высокий, широкоплечий, красивый и смертельно уязвленный. Его самолюбие шло впереди него самого, как герольд. Ссараван — огромный наг, скользящая тишина и сила, сложенная в кольца.

— Любимая, — сказал Амараян тоном, которым обычно объявляют осаду, — нам нужно поговорить.

— Уже боюсь, — зевнула Найяссари. — Если вы оба пришли просить прощения, делайте это по очереди. Я ценю порядок.

Ссараван слегка склонил голову.

— Речь об яйце, — произнес он спокойно. — О том, которого никогда не было.

Улыбка Найяссари тонко дрогнула.

— Как вы сегодня смелы, супруг, — мягко сказала она. — Прямо все знаете.

Амараян сжал кулаки так, что скрипнул металл перстней.

— Ты должна отправиться в селение королевских кобр, — резко сказал он. — И признаться. При всех. Что это был обман.

— Иначе, — добавил Ссараван, — Калисвару уговаривать бессмысленно. Она чувствует ложь так же ясно, как другие чувствуют холод.

Пауза натянулась, как тетива. Потом Найяссари рассмеялась. Нежно. Холодно.

— Два героя, — сказала она. — Один боится жены, другой — собственной совести. И оба пришли учить меня правде. Я тронута до глубины чешуи.

Амараян вспыхнул:

— Я никого не боюсь!

— Конечно, — ласково согласилась она. — Ты просто ненавидишь, когда твое эго бьют тапком. А Калисвара бьет метко.

Она повернулась к Ссаравану:

— А ты? Ты ведь тоже не боишься. Ты просто решил предать меня заранее, чтобы потом назвать это мудростью.

В его взгляде мелькнула тень, но голос остался мягким:

— Я решил не уничтожать мир. Да, признаю, это слабость старика.

— Мир… — фыркнула она. — Мир переживал ситуации и похуже.

Амараян шагнул ближе, в нем звенела сила, как натянутая струна:

— Найяссари. Хватит. Ты все это начала. Ты это и закончишь. Иначе…

— Иначе что? — ее бровь изогнулась опасно. — Пожалуешься Лалитае? Все равно потом приползешь ко мне извиняться, во имя высших чувств…

Он запнулся. Очень точно в цель.

Ссараван вмешался:

— Нам нужно, чтобы ты сказала правду. Перед кобрами. Перед их кланом. И перед собой.

Она немного помолчала. Потом прошипела:

— Вы оба предатели. Оба предали своих жен. И теперь хотите, чтобы я пришла к кобрам и сказала: «простите, я вас обманула»? Я? Я — Найяссари?

— Да, — спокойно сказал Ссараван.

— Да, — глухо повторил Амараян.

Редкий момент согласия богов.

Она смотрела на них долго. Как кошка смотрит на две глупые птицы, которые сами залетели к ней в рот и просят подать к ним специй.

— Нет, — сказала она твердо. — Никуда я не пойду. Делайте что хотите. Уговаривайте Калисвару, пляшите перед ней, умоляйте. Вызывайте Лалитаю. А я буду смотреть.

Амараян выдохнул:

— Ты нас губишь.

— Я не гублю, — улыбнулась богиня. — Я просто перестала вам помогать.

Ссараван выпрямился во весь свой десятиметровый змеиный рост. Завис над женой.

— Тогда знай, — сказал он негромко. — Когда все начнет рушиться, я тебя спасать не стану.

— О, — ответила она. — Ты наконец перестал быть благородным. Горжусь.

— Он не благородный, — буркнул Амараян. — Он злой.

— Отлично, — ответила Найяссари. — Вы — идеальная пара для Калисвары: злой и обиженный. Идите и разгадывайте свою судьбу вдвоем.

Она отвернулась — демонстративно и красиво, как это умеют только богини и кошки.

Мужчина и наг постояли четверть мгновения. Потом ушли. Каждый с одинаковой мыслью: «Она все-таки нас погубит».

И очень далеко отсюда ветер резко переменил направление. Калисвара нахмурилась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 29.

Их свели не люди и не договоренности. Их свел страх мира.

Небо раскололось над древней равниной храмов, где когда-то жили первые молитвы. Здесь не было стен — только каменные плиты, истертые тысячелетиями коленей, и иссохшие деревья, помнившие богов моложе.

Амараяна сюда привели жрецы.

Найяссари сюда пришла сама — чтобы наблюдать и, если получится, направлять.

Ссараван — вполз тихо и величественно, как тень горы.

Калисвара не появилась. Она вспомнилась. Кожа — как ночь после пожара: черная, но не пустая, полная красных скрытых отблесков. На шее — гирлянда не черепов, но сломанных клятв, свернутых в амулеты. Волосы — живые, длинные, растрепанные, как буря, которая пришла навсегда. Глаза — не злые, но слишком пустые и трезвые. На ладонях — следы крови, которой еще не было: следу прошлого, которое еще не случилось. Несколько рук? Нет. Но, казалось, что любое движение сразу становится множеством. И на ее бедрах — пояс из золотых колец судеб, которые звенели при каждом шаге.

Боги еще пытались говорить. Но говорить стало поздно. Мир содрогнулся и небо стало слишком маленьким, чтобы удержать танец богини разрушения.

Музыки не было. И все стало музыкой. Камни под ее стопами запели басом. Ветер взял высокий тон. Водяные ямы на плитах дали дрожащие ноты. Это был не танец — это было воспоминание мира, как он рожался и умирал. Это был тандава — не произнесенный, но узнаваемый всем, кто когда-нибудь жил.

Амараян понял первым.

— Лалитая… — прошептал он и сразу понял, что опоздал применить это имя. Амалаяни его уже не носила.

Он взмыл огнем. Его тело налилось светом солнца в зените, волосы поднялись, как пламя, и в руке возникло оружие, которое забыли легенды. Он ударил так, как бьют те, кто привык, что им подчиняются планеты и звезды.

Она повернулась к нему в танце. И просто поменяла ритм.

Его удар сорвался, как плохо взятая нота. Он пошел следом за ее шагом и провалился в тишину. Амараян ударил снова, сильнее, уже с криком, с болью человека, которому напомнили про его ошибки.

Она подняла ногу, потом опустила.

Земля ушла у него из-под ног. Он упал так, что даже гордыня захрустела, и не смог подняться.

— Ты бился, — жестко сказала Калисвара. — Значит, теперь будешь слушать.

Найяссари не стала биться. Она сделала то, что умела лучше всего: попыталась исчезнуть. Тонкой змеиный линией, узором иллюзии, как блеск на воде. Она бежала в прошлое, в будущее, в доверие богов, и каждый раз оказывалась прямо перед Калисварой.

— Милая, — сказала Калисвара нежно, как кошмар перед поцелуем. — Я знаю все твои выходы.

Танец стал резче. Каждый шаг — как удар ножа по паутине интриг. Каждое вращение — как сорванная маска. Найяссари дернулась, как пойманная искра, заговорила, и у нее вдруг кончились слова. Не потому, что ее заставили молчать. А потому что ей нечего было сказать божественной правде.

Найяссари упала. Красиво и бессильно.

Остался Ссараван.

Он не прятался. Он поднялся во весь свой огромный змеиный рост, переливающийся бронзовой чешуей, и сложил ладони.

— Я не враг тебе, — сказал он тихо, без ложной покорности.

— Я знаю, — ответила Калисвара.

Для него танец стал медленным. Не ласковым — честным. Она кружила вокруг, как ночь вокруг одинокого огня. Он блокировал — не ее удары, а свои желания: встать рядом, дотронуться, согласиться слишком рано. Он пропустил два удара, три — и понял: она снимает с него последнее оправдание.

Его ударила не нога. Правда.

Он сам лег на спину, тяжело, как старое дерево. Смотрел в глаза богини разрушения и впервые не играл.

— Я принимаю, — сказал бог-наг.

Музыка оборвалась. Мир остался без звука, как после грома. Калисвара стояла в центре, босая, в гирляндах клятв и растрепанных волосах, и вся тьма смотрела на нее снизу вверх.

Трое лежали поверженными:

Амараян — разбитый гордостью,

Найяссари — раздавленная собственной ложью,

Ссараван — смирившийся.

Калисвара громко произнесла:

— Теперь я буду судить.

Найяссари решила защищаться

Она подняла голову снова — уже не блестя, а сверкая. Как нож, который понял, что его хотят бросить в лужу.

— Хорошо, — сказала она. — Вы хотите правды? Получите правду.

Она резко ткнула пальцем в Ссаравана:

— Это он.

Ссараван даже не пошевелился.

— Его идея. Его слова. Его планы. Он первый сказал: «мир неустойчив, его надо толкнуть». Он первый заговорил о смене верховного бога. Я была… инструментом. Украшением. Голосом, — ее голос стал мягким и трагическим. — Женщину всегда обвиняют первой. Удобно.

Калисвара слушала, не моргая.

— Продолжай.

Найяссари почувствовала разрешение и понеслась дальше, изящно, как ядовитая стрела.

— Я не хотела войны, — очень искренне врала она. — Я хотела величия нагов. Хотела, чтобы они перестали ползать по кромке мира, в то время как люди сидят на тронах и строят города. Разве это преступление — желать лучшего своему народу? Разве это не то, чему ты нас учила?

Она резко повернулась к Амараяну.

— А он? — в голосе зазвенел сладкий яд. — Он что, невинен? Он пришел сам. Он забыл жену сам. Он клялся мне сам. Я — всего лишь женщина. Скажи, Калисвара, разве женщина может отказать верховному богу, когда он врывается в ее постель? Разве я могла сказать «нет»?

Амараян вздрогнул. Его лицо побелело от ярости и стыда одновременно.

— Ты… — начал он.

— Я боялась, — перебила она мгновенно и мастерски. — Он силен. Он вспыльчив. Он грозил… да, грозил. Миром. Гневом. Разрушением. Я спасала себя. Я спасала свой народ. Я играла, чтобы выжить.

Она посмотрела прямо в глаза Калисваре. И вдруг стала очень мягкой. Почти девочкой.

— Я всего лишь змея, — прошептала она. — Слабая. Красивая, да. Умная, да. Но слабая. А они — сильные боги. Они использовали меня. Они делали выборы. Они решали судьбы. А теперь все хотят повесить на меня одну.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тонкая пауза.

— Разве это справедливо?

Ссараван тихо вздохнул. Амараян выругался так, что покраснел воздух.

Калисвара медленно наклонила голову набок, как кошка, которая решает — продолжать играть или все-таки убить.

— Ты говоришь, — мягко уточнила она, — что была жертвой?

— Да, — зашептала Найяссари и даже сумела пустить слезу. — Да. Да.

— Что все придумал он? — взгляд Калисвары лег на Ссаравана.

— Да, — горячо подтвердила она. — Он толкал. Он шептал. Это его амбиции. Он хотел стать верховным богом вместо Амараяна.

— А ты, — Калисвара повернулась к Амараяну, — пришел к ней сам?

Амараян сжал кулаки. Это был тяжелый момент — тот редкий случай, когда правда весит как гора.

— Да, — выдавил он. — Сам.

Найяссари улыбнулась так, как улыбаются только очень опасные существа: не озлобленно — победно.

Амараян вдруг выпрямился. В глазах вспыхнуло не божество, а обиженный мужчина, который столько лет носил внутри кипящее «мне недодали».

— Да, — сказал он глухо. — Да, я пришел сам. И знаешь почему?

Он посмотрел прямо на Калисвару. Не дерзко, но уперто.

— Потому что Лалитая сама меня довела.

Площадь вздохнула. Даже ветру стало неловко.

— Я все время был вторым, — продолжал он, и слова посыпались, как сорвавшаяся с вершины лавина. — Она была занята. Она всегда была занята. Миры, равновесие, храмы, молитвы, люди, наги, удовольствия других — все у нее было важнее. Я для нее был функцией. Орудием. Украшением трона.

Он горько усмехнулся:

— Когда я приходил к ней — она постоянно что-то требовала. Исправить бурю. Унять богов. Спасти кого-то еще. Поддержать, помочь, разделить еще одну ношу. А вот меня — не поддерживал никто.

Он бросил взгляд на Найяссари.

— А она — понимала. Она не требовала. Она восхищалась. Она слушала. Она говорила мне, какой я великий, сильный, прекрасный. Она не смотрела на меня как на инструмент равновесия. Я был мужчиной. Я был ей нужен.

Найяссари скромно склонила голову и из угла губ очень тихо, но отчетливо прошептала:

— Идиот.

Он не услышал. Или сделал вид.

Амараян расправил плечи:

— И она подарила мне то, чего Лалитая никогда бы не дала, — наследника. Яйцо Великой королевской кобры. Нашего ребенка. Символ союза богов и нагов. Будущее.

Он указал рукой куда-то в пространство, как будто видел яйцо прямо сейчас.

— И ты его украла! — голос сорвался. — Ты. Ты, Лалитая. Ты, Калисвара. Ты забрала моего ребенка! Не смей отрицать! Ты разрушила мое счастье и теперь пришла судить меня?!

Калисвара смотрела спокойно, и от этой спокойной тишины у богов внутри подтаивали кости.

— Ты требуешь яйцо? — тихо спросила она.

— Да! — выкрикнул Амараян. — Верни его! Это мое право! Я отец будущей Великой королевской кобры!

Найяссари не выдержала и уже вслух, без всякой скромности, от души сказала:

— И-ди-от.

Он обернулся на нее резко:

— Ты чего?!!

Она на секунду встретилась с его взглядом, поняла, что объяснять бесполезно, вдохнула… и выдала сладчайшим голосом:

— Ничего, любимый. Продолжай.

Но глаза у нее смеялись так, что даже каменным змеям было понятно: сейчас он нес глупость ведрами.

Амараян снова повернулся к Калисваре:

— Я требую справедливости! Ты меня не любила. Ты меня не уважала. Ты меня не ценила. Ты меня бросила первой — своим равновесием, своими храмами, своей вечно правильной мудростью. Найяссари дала мне то, чего ты не дала. И ты решила уничтожить ее дар!

Молчание повисло тяжелым занавесом. Калисвара медленно поднялась. Тени за ее спиной ожили.

— Значит, — сказала она, и голос у нее был мягким, как у палача перед работой, — твой аргумент таков:

можно предать, потому что тебя недостаточно любят

можно обмануть, потому что богиня равновесия слишком занята миром

жену можно обвинить, потому что муж не выдержал собственного желания

яйцо Найяссари — твое право

Жизнь мира — моя прихоть.

Она шагнула ближе. Амараян впервые отступил.

— Ты требуешь ребенка, которого никогда не было, — сказала Калисвара. — Ты требуешь уважения, которого не заслужил. И ты называешь любовью то, что всего лишь гладит твое тщеславие против шерсти.

Найяссари тихо шмыгнула носом и снова почти неслышно добавила:

— Идиот.

Теперь слышали все.

Ссараван поднял глаза. Тон его голоса был не оправдательный, а честный до боли:

— Да. Я портил ваши отношения.

Продолжил без пафоса. Просто перечисление фактов.

— Я подталкивал его к Найяссари. Я позволил ей плести интриги. Я подыгрывал ей словами и молчанием. Потому что надеялся: когда он будет тебе невыносим, ты отвернешься. И — посмотришь на меня.

Ссараван улыбнулся — не триумфально, а горько:

— Я — наг. Я не пою гимнов на площади. Я жду. Я вползаю между трещин. Я использую, кто позволяет себя использовать.

Он повернулся к Найяссари. Та распахнула глаза.

— Я использовал тебя, — спокойно сказал он. — Да. Ты была удобной. Твое честолюбие грело мне ветер. Твоя страсть к чужим мужьям — развязывала мне руки. Твое умение обманывать — делало за меня грязную работу.

Найяссари побледнела, потом вспыхнула:

— Предатель!

— Да, — так же спокойно согласился он. — Предатель твоих планов. Потому что у меня были свои.

Он снова посмотрел на Калисвару:

— Я хотел, чтобы ты осталась. Чтобы ты жила. Чтобы мир дрожал, но не рушился. Чтобы ты обращалась ко мне — не за любовью даже… за помощью. Я хотел быть тем, кто придет, когда все шатается. Хотел стать для тебя необходимым.

Ссараван говорил без жестов; вся драматургия была в смысле.

— Я готов был отдать Найяссари ему, — он кивнул на Амараяна. — Полностью. Пусть будет женой тому, кого она так ловко обвила. Это честно: она получила то, к чему тянулась. Я не держусь за нее. Я держусь за тебя.

Найяссари зло усмехнулась:

— Великодушный подлец.

— Расчетливый подлец, — мягко поправил он.

Пауза. Он вдохнул — и сказал главное:

— Я хотел раскачать мир.

Гул прошел по поверхности мира.

— Я хотел, чтобы равновесие дрогнуло. Чтобы боги запаниковали. Чтобы люди молились сильнее. Чтобы ты, Лалитая, — он произнес это имя особенно бережно — поняла, что тебе нужен союзник. И тогда… я был бы рядом.

Он замолчал на миг и уже тише добавил:

— Я не учел одного.

Тени вокруг Калисвары потемнели.

— Меня, — подсказала она.

Он кивнул:

— Тебя — спящую. Но никогда не умирающую. Я думал, что Калисвара — память, символ, страшная сказка. Я был уверен, что ты не вернешься. Это была моя ошибка. Самая большая. Я недооценил ту часть тебя, что не терпит игр.

Он не просил прощения. Просто стоял под ее взглядом — и не прятался.

— Да, — сказал он. — Я люблю тебя. Да, я хочу занять место рядом. Да, я готов отдать жену. Да, я толкнул верховного бога в объятия той, кто ему льстит. Да, я ради своей страсти тряс мир, как дерево, чтобы с него посыпались плоды.

Ссараван низко склонил голову:

— И, если нужно заплатить — я заплачу. Но знай: я всегда выбирал тебя. Не власть. Не трон. Тебя. Даже такой — как сейчас.

Калисвара молчала. В это молчание не смел вмешаться ни один бог.

Только где-то сбоку Найяссари, сверкая глазами, прошипела вполголоса:

— Еще один идиот.

На этот раз двое богов — Амараян и Ссараван — синхронно дернулись. А у Калисвары в уголках губ мелькнуло что-то, что очень отдаленно напоминало улыбку.

Калисвара стояла неподвижно. Только ожерелье из черепков на ее груди тихо постукивало друг о друга — будто счетчик чужих ошибок. Кожа темна, как ночное небо без лун. Волосы — как тени, что помнят огонь. Глаза — бездна, в которой нет дна и зато есть все.

Круг богов был замкнут.

Амараян — взъерошенный, поцарапанный после танца битвы, обиженно прекрасный и глуповато упрямый. Найяссари — с растрепанными волосами и видом кошки, у которой отняли целую крынку сметаны. Ссараван — длинная тень змея, спокойный настолько, что это тревожило.

Наконец, Калисвара произнесла:

— Говорите, если есть еще что сказать.

Амараян сорвался первым, как и всегда.

— Верни яйцо! — он даже не заметил, что голос сорвался. — Яйцо Великой королевской кобры! Это мой ребенок и ребенок Найяссари! Ты его украла!

Он обернулся к Найяссари с тем же фанатичным доверием:

— Скажи им!

Найяссари посмотрела на него долгим взглядом женщины, которая только сейчас с ужасом вспомнила, что это существо — реально ее выбор.

И громко сказала:

— Идиот.

Амараян моргнул.

— Что?..

Калисвара даже не вмешивалась — просто смотрела. Под этим взглядом у богов начинали потеть ладони и вспоминаться все грехи за последние три эпохи.

Голос Найяссари стал резким, как удар плетью:

— Нет никакого ребенка. Нет никакого яйца. Не было. Никогда.

Она ткнула пальцем себе в грудь.

— Я сама сделала муляж. Сама! Потому что ты веришь в сказки быстрее, чем в реальность, — повернулась к Амараяну. — Потому что тебе скажи «о, великий отец грядущей кобры» — и ты уже счастлив, даже если вокруг горят города.

Амараян открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Но… метка… твоя… яйцо… храм…

— Метка моя, яйцо — нет, — зло отрезала она. — Красивая скорлупка и немного магии. Все.

Калисвара подняла руку.

— Все, — повторила она. — До конца.

Найяссари шумно выдохнула и уже с вызовом, почти гордо сказала:

— Да. Я отправила «яйцо» к королевским кобрам. Да, организовала «похищение». Да, вдохновила Самудру Вирья мечтами о супе из новорожденной Великой змеи. Да, хотела столкнуть людей и нагов. Да, хотела посеять войну. Да, хотела поссорить Лалитаю с Амараяном.

Она усмехнулась:

— И это прекрасно получалось. Пока кое-кто… все не испортил.

Она метнула быстрый взгляд в сторону Ссаравана.

Амараян наконец нашел, за что уцепиться, и отчаянно заорал:

— Значит, никакого ребенка нет?! Значит, все — ложь?!

— Да, — сказала Найяссари холодно. — Ложь. Большая, красивая, умная ложь.

— Ты… — он почти задыхался, — как ты могла?..

Найяссари устало фыркнула:

— Ты сам туда бежал. Я только держала дверь приоткрытой.

Он резко обернулся к Калисваре. В голосе было сразу все — страх, вина, привычная гордыня и наивное ожидание чуда:

— Прости. Я… я был глуп. Меня обманули. Меня использовали. Я… да, я виноват. Да, я ревновал. Да, я хотел поклонения. Да, я был слеп.

Он опустил голову, уже не играя:

— Вернись ко мне. Я понесу любое наказание. Я приму любые плети, любые кары богов, только верни все, как было. Я хочу Лалитаю. Не власть. Не ложные яйца. Ее.

Он поднял глаза и добавил уже шепотом:

— Я буду лучше. Честное слово верховного бога.

Калисвара молчала.

Ссараван неожиданно тихо проговорил:

— И все-таки… Великая королевская кобра есть.

Все повернулись к нему.

— Не яйцо, — пояснил он. — Не муляж. Сущность. Рожденная миром. Она где-то уже живет. Просто никто не знает — где. И кто.

И где-то очень далеко, почти на краю мира, какая-то королевская кобра чихнула от ощущения, что ее только что обсуждали.

Тишина стояла такая, что даже боги начинали слышать, как у них совесть поскрипывает суставами. Амараян стоял, как мальчик у дверей родительской спальни: гордый, виноватый, все еще надеющийся на чудо и очень искренне не понимающий, откуда все взялось и почему так больно.

Найяссари замерла — цепкая, красивая, опасная. Вид у нее был такой, как у змеи, которую поставили на табурет и попросили покаяться, она, конечно, может, но потом всем станет хуже.

Ссараван не прятался. Он смотрел на богиню разрушения очень спокойно, как смотрят на огонь: понимая, что он тебя спалит, и все равно не отводят глаза.

Калисвара отступила на полшага и как будто растворилась за спиной Лалитаи. Не исчезнув полностью, а превратившись в присутствие тени.

Лалитая подняла руку.

— Слушайте свои приговоры.

Никто не попытался перебить. Даже Амараян.

Она повернулась к Найяссари первой.

— Ты плела ложь, — ее голос был не громким, но от него содрогались стены. — Ты бросала искры в сухую траву. Ты играла войной, любовью, богами, нагами и людьми, как куклами и костяшками. Ты прикрывала жадность красивыми словами.

Найяссари вскинула подбородок:

— Я хотела лучшего для себя.

— Ты хотела власти, — мягко поправила Лалитая. — И использовала остальных как ступени.

Калисвара за ее плечом чуть качнула бедром: да, это звучало правильно.

— Твой приговор, Найяссари, таков, — продолжила Лалитая. — Ты останешься богиней нагов — но под землей. Там, где темно, тесно и слышны только собственные мысли. Ты больше не имеешь права подниматься на поверхность без моего зова.

Найяссари побледнела. Для нага «под землей навсегда» значило слишком многое.

— Ты не будешь одинока, — добавила Лалитая почти нежно. — У тебя будет муж.

Амараян слегка выпрямился.

— Даже два мужа, — спокойно уточнила Лалитая. — По очереди. По расписанию. И это не награда — это память. Чтобы вы все помнили, каково это — жить с тем, кого вы сами сделали несчастным.

Теперь очередь Амараяна.

Он стоял и не прятал глаз. Это было достойно. Глупо — но достойно.

— Ты изменил, — сказала Лалитая. — Ты поверил лестной лжи быстрее, чем правде, которую надо было строить. Ты хотел поклонения больше, чем понимания. Ты требовал любви как подати.

Он дернулся, но не возразил.

— Но ты не был злым, — продолжила она мягче. — Ты был слабым. А слабый бог опаснее злого: злой хотя бы знает, что делает.

Калисвара сзади усмехнулась: да, именно так.

— Твой приговор таков, Амараян, — сказала Лалитая. — Ты останешься верховным богом. Но не один.

— Ты будешь делить верховную власть с Ссараваном, — четко произнесла она. — По очереди. По эпохам. И каждый из вас будет знать, что сидит на троне только до тех пор, пока я довольна равновесием мира. Стоит вам качнуть чашу — и Калисвара станцует.

Калисвара чуть наклонила голову. Кто видел этот танец — тот верил.

— И еще, — Лалитая посмотрела на бывшего мужа так, что он сжал кулаки. — Ты больше не мой супруг.

Он закрыл глаза.

— Ты будешь мужем Найяссари, — сказала она твердо. — Вторым, если хотите считать. Ты будешь ходить к ней под землю и жить там как супруг. Ты будешь видеть то, что вы оба сделали миром. И знать: это не наказание мне. Это — вам.

— Лалита… — сорвалось у него.

— Нет, — мягко ответила она. — Прощение — не отмена последствий.

И наконец — Ссараван.

Он выдержал ее взгляд.

— Ты любишь меня, — сказала она просто.

Он не стал отрицать:

— Да.

— Ты хотел разрушить мир, чтобы я попросила тебя о защите, — добавила она.

— Да, — так же спокойно.

— Ты умен, — сказала она. — Ты расчетлив. Ты холоден. Ты способен любить — и при этом жертвовать всеми остальными ради удобной картинки.

— Да, — сказал он в третий раз. — И все это — правда. Но если ты прикажешь мне исчезнуть, я исчезну. Если прикажешь служить — буду служить. Если прикажешь быть далеко — я уйду. Я выбираю тебя, а не мир. Мир — прилагается.

Калисвара улыбнулась так, как улыбаются ураганы, когда видят хорошую крышу.

Лалитая кивнула.

— Твой приговор такой, Ссараван, — сказала она. — Ты тоже — верховный бог. По очереди с Амараяном. Ты будешь править — и знать, что любой перекос будет бить по тебе первым. Ты хотел ответственности? Ты ее получаешь.

Ссараван держал себя спокойно, как тот, кто умеет принимать боль как обязанность.

— И еще, — продолжила она, и теперь голос ее стал жестче. — Ты остаешься мужем Найяссари. Ты хотел играть людьми и богами руками жены — теперь будешь жить рядом с тем, кого использовал. Ты будешь делить ее с Амараяном. Вы оба будете ходить к ней под землю, по очереди, как подобает мужьям. И исполнять долг мужа — тоже по очереди. Не ради страсти. Ради памяти о сделанном.

Легкая тень Калисвары дрогнула — одобрение.

Найяссари резко перевела взгляд на Ссаравана:

— Значит, ты все-таки будешь приходить?

Он тихо ответил:

— Да. Я умею нести свое.

— Хорошо, — заключила Лалитая. — Вы сами сплели этот брак втроем. Теперь втроем и будете в нем жить.

Лалитая выпрямилась.

— Теперь итог.

Она провела взглядом по троим:

— Вы втроем устроили игру с миром. Вы втроем получили не смерть — а жизнь с последствиями. Найяссари — под землей и под тяжестью правды. Амараян — без меня и с обязанностью быть мужем той, ради которой он хотел пожертвовать равновесием. Ссараван — с верховной властью и женой, но без того, ради чего он рискнул.

Калисвара шагнула вперед и произнесла последнее:

— А если кто-то из вас снова решит качнуть мир ради личной прихоти…

Она улыбнулась.

— Я просто станцую.

И земля под ногами дрогнула так, что даже богине смогли сделать вид, что это просто ветер.

Глава 30.

Кабинет был тихим — редкое состояние для места, где живут боги, наги и свитки с просьбами всех существ сразу. За окнами тянулся теплый полдень, а внутри царил ленивый уют.

Амалаяни сидела в кресле, и Равиаян работал над ее волосами так бережно, словно имел дело не с богиней, а с тонким музыкальным инструментом. Пальцы медленно массировали виски, шея расслаблялась, дыхание становилось глубже — все честно, все благочестиво, только взгляд удава время от времени становился слишком преданным, чтобы это было просто массажем.

Близнецы располагались рядом, как лаборатория удовольствий. Вишарадж молча и сосредоточенно резал фрукты, Вишаяс подавал их в нужный момент. Они двигались слаженно, словно репетировали это всю жизнь: один — строгий, второй — коварно улыбчивый, оба — абсолютно преданные и абсолютно довольные своей работой.

И, конечно, был Шаяссараян. Он лежал у ног Амалаяни, как положено царственной кобре, которой скучно просто лежать. Он извивался, то касаясь краешком плеча ее щиколотки, то драматически вздыхая, то заглядывая на нее снизу вверх с видом «ну когда же будут откровения, тайны и сексуальные катастрофы?».

— Итак, — сказала наконец Амалаяни, никуда не глядя, но заставив всех замереть.

Она коротко рассказала о танце Калисвары, о суде, о приговоре — спокойно, без лишней патетики, как человек, который уже пережил бурю и теперь просто называет разрушенные деревья по именам.

Когда она закончила, повисла тишина. Только где-то в саду птица попыталась что-то сказать, но передумала.

Шаяссараян шевельнулся первым.

— Хорошо, все понятно. — сказал он осторожно. — С яйцом. С муляжами. С богами, которые не умеют вести себя прилично. Но… что дальше?

Амалаяни улыбнулась уголком губ.

— Дальше интересно, — ответила она. — Потому что Ссараван сказал одну вещь.

Все наги подались вперед так синхронно, что можно было подумать: у них общий позвоночник.

— Он сказал, что Великая королевская кобра существует, — продолжила богиня. — Не яйцом. Не обещанием. Не муляжом. Уже. Сейчас. Просто никто не знает, кто это и где она живет.

Шаяссараян медленно расправил капюшон и стал похож на вопросительный знак, который много ел и мало сомневался в собственной красоте.

— То есть, — произнес он благоговейно, — кто-то ходит… вернее, ползает… и даже не знает, что он — Великая королевская кобра?

— Именно, — кивнула Амалаяни.

— Это ужасно безответственно, — искренне сказал он. — Ее нужно срочно найти. До того, как она начнет жить спокойно и счастливо. С неосознанным величием. Без обязанностей. Это вредно.

— И что ты собираешься с ней делать? — сухо поинтересовался Равиаян, не переставая перебирать волосы богини.

Шаяссараян преобразился. Он поднял голову, расправил плечи, стал светлым видением собственной значимости.

— Во-первых, — сказал он важно, — объяснить, кто она такая. Мягко, бережно, с поэтическими метафорами.

— Во-вторых — научить. Тому, что долг — это радость, а многочисленное потомство — это не наказание, а восторг вселенского масштаба.

— В-третьих…

Он мечтательно закатил глаза.

— Практическая часть, — подсказал Вишаяс.

— С подробными иллюстрациями, — мрачно добавил Вишарадж.

— С любовью к искусству, — вздохнул Шаяссараян.

Амалаяни посмотрела на него долгим, очень понимающим взглядом.

— А если это окажется мальчик? — невинно поинтересовалась она.

Шаяссараян не растерялся.

— Тогда потомства должно быть еще больше, — торжественно объявил он. — Мы его найдем. И убедим. И, если потребуется, будем убеждать коллективно.

Близнецы синхронно фыркнули.

— Шаяссараян, — сказала богиня, — перестань планировать судьбу неизвестного существа.

— Я не планирую, — нежно возразил он. — Я забочусь.

Наг-кобра прижался щекой к ее колену, как будто искал подтверждение собственной необходимости миру, и несколько раз обвился хвостом вокруг ее ног и талии так осторожно, что это можно было счесть и объятием, и теплым пледом, и совершенно беззастенчивой попыткой занять место поближе.

— Но все равно, — пробормотал он, — это ведь мог бы быть… кто угодно. Даже кто-то очень симпатичный. И с хорошим вкусом к украшениям. И потрясающим характером. И музыкальным слухом. И вообще…

Амалаяни хотела что-то сказать и остановилась на полуслове — не потому, что забыла, о чем говорить дальше, а потому что трое ядовитых змей и один удав смотрели на нее с таким вниманием, будто решение о судьбе мира она сейчас собиралась написать прямо на их лбах.

Она легко улыбнулась:

— Значит так. Мы не охотимся за тенью. Великая королевская кобра — существует или нет — выясним. Но без паники, без трагических стихов и без укусов.

Шаяссараян тут же обиженно втянул воздух:

— Всего то один раз укусил, в порыве вдохновения, и теперь припоминают всю жизнь…

— Ты укусил с ядом, — напомнил Равиаян. — И не один раз.

— Там была эмоция, — с достоинством ответил Шаяссараян.

Он чуть приподнялся, хвост мягко потерся о лодыжки богини:

— Тогда план такой: затащим Ссаравана к нам пить чай. Очень вежливо. Очень настойчиво. Поставим вкусное, сладкое и щиплющее язык. И будем спрашивать. Я умею спрашивать. Я умею спрашивать так, что люди сами приносят ответы в красивых корзинках.

Он задумчиво прищурился:

— Или без корзинок. Но с лентами.

Равиаян покачал головой. Он сидел за спиной богини и тихо перебирал ее волосы, разделяя на пряди и массируя кожу головы большими теплыми ладонями:

— Никуда никого звать не нужно. Мы много что недоглядели в библиотеке. Старые хроники кланов, легедны первозмей, родословные. Если Великая королевская кобра существует, след останется. Кобры не ходят неслышно по истории.

— Я хожу, — гордо сказал Шаяссараян.

— Ты шипишь, — еще горделивее ответил Равиаян. — Полстраны слышит.

Близнецы переглянулись, как два зеркала, где отражается одинаково опасная мысль.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А мы предлагаем, — торжественно сказал Вишаяс, — совместить подходы.

— Сначала пригласить, — столь же торжественно добавил Вишарадж. — А если не скажет…

— …то слегка помучить вопросами, — сладко закончил Вишаяс. — Научно. Вежливо. В пределах дружбы домохозяйств.

— И параллельно библиотека, — сурово подвел итог Вишарадж. — Ползем по свиткам. Часами. Днями. Ночами.

Они мгновенно заспорили:

— Я буду листать верхние полки.

— Ты будешь листать пыль!

— Я старший, я листаю важное!

— Ты младший, ты листаешь ненужное!

— Хватит, — мягко сказала Амалаяни, не оборачиваясь. — Вы оба будете листать нужное. И без укусов библиотекаря в этот раз.

Шаяссараян с видом трагического поэта распростерся поперек подушки у ее ног:

— Но давайте начнем с чая. Я красиво сижу у подноса с напитками. Я умею смотреть так, что все сами все рассказывают. Иногда — даже то, чего не знают.

Он мечтательно закатил глаза:

— И потом… если Великая королевская кобра — это она, ее надо будет… уговаривать. А если это он, его надо будет… уговаривать вдвойне. Ради продолжения рода. Ради будущего. Ради прекрасных маленьких коброчек, которые будут шипеть в такт моим стихам.

— Ради твоего любопытства, — сухо уточнил Равиаян.

— И этого тоже, — честно согласился Шаяссараян.

Ненадолго воцарилось оживленное «совещание шипением»: кто кого приглашает, кто сидит рядом с чайником, кто рядом с дверью, и кто морально готов получать правду в лоб.

И тут дверь мягко приотворилась, строгая тень Девикашри легла на порог.

— Госпожа, — произнесла она тем голосом, которым обычно укрощают стихийные бедствия и мужчин одновременно, — напоминаю о расписании телесных радостей.

Лица нагов вытянулись. Вины и трагедии в их взглядах стало столько, что ими можно было окрасить небо на закате.

— Сейчас очередь новенького, — продолжила жрица.

Она отступила в сторону. И вошел он. Высокий. Светлокожий. С длинными светлыми, заплетенными в косу, волосами цвета северного солнца. На плечах — следы битв и ветра, на лице — честная и наивно-нахальная улыбка человека, который привык сражаться с бурями и почему-то оказался в храме удовольствий. Глаза — как море перед грозой: серо-синие и живые. Шрамы — как украшения. Грудь прикрыта золотистыми лентами и кусочками ткани, больше ради приличия, чем из необходимости.

Он склонил голову, немного неловко, немного вызывающе:

— Я — Хальвдар. Сын северного моря. Полностью готов… служить богине.

Шаяссараян упал хвостом на пол, как опрокинутый музыкальный инструмент:

— Он… деревянный корабль и запах соли в одном лице…

— И плечи, — уважительно добавил Равиаян.

Близнецы синхронно кивнули, как эксперты по эстетике и удовольствиям:

— Годится.

Девикашри жестом показала четырем нагам на дверь:

— Выйти. Немедленно. Без театра. Гарем живет по расписанию.

Шаяссараян выполз последним, оглядываясь тысячу раз, и напоследок тихо прошипел Амалаяни:

— Если он начнет говорить про битвы и как боги ему помогали — позови меня. Я хочу… послушать. С критикой.

Дверь закрылась. Наги за дверью всем телом прижались к дереву. Внутри послышался низкий, чуть глуховатый голос:

— Моя богиня… позволь мне…

Шаяссараян прошептал с глубокой удовлетворенностью:

— Мир на время спасен.

**

Ссаравану, чье терпение глубже корней мира

(и чья выдержка, как я надеюсь, еще не совсем истончилась)

Пусть подземные воды сегодня будут к тебе благосклонны,

а тишина — не слишком одинокой.

Я поймала себя на мысли, что давно не спрашивала тебя о простом.

Как твое здоровье?

Не слишком ли утомляет тебя соседство с Амараяном —

его сила всегда шла рука об руку с бурей.

(говорят, некоторые бури особенно шумят по ночам)

И Найяссари… надеюсь, она нашла для себя форму покоя,

которая не требует постоянной борьбы с миром.

(и не слишком много драмы на квадратный локоть пространства)

Со своей стороны спешу тебя успокоить:

Калисвара ушла.

Ее шаги больше не слышны, дыхание мира выровнялось,

и можно снова говорить не криком судьбы,

а обычным голосом.

(иногда — даже шепотом)

В такие редкие промежутки тишины особенно ясно понимаешь,

как ценны разговоры без свидетелей

и встречи без скрытых ролей.

Без пантеонов.

Без брачных уз в трех экземплярах.

(и без необходимости все время быть сильным)

Поэтому я приглашаю тебя ко мне.

На чай — терпкий, как ты любишь,

и на десерты — слишком сладкие, чтобы обсуждать при них политику богов.

Без спешки.

Без обязательств.

Просто беседа между теми,

кто слишком многое пережил, чтобы притворяться.

Если пожелаешь — двери будут открыты.

Если нет — я все равно буду рада знать,

что ты прочел это письмо и улыбнулся хотя бы один раз.

Амалаяни

(та, кто помнит равновесие — и цену, которую за него платят)

=====

Приписка, написанная другим почерком, чуть ниже, уже без благословения богов:

P.S. Чай будет горячий. Десерты — свежие.

Хозяйка — в хорошем настроении.

Гости, которые умеют вести себя тихо, ценятся особенно.

P.P.S. Если вдруг сомневаешься — приходи.

Хуже уже точно не будет.

—

Шаяссараян

(маленькая змейка, который очень хочет посмотреть, как ты читаешь это письмо)

**

Амалаяни, хранительнице равновесия

(и тишины между словами)

Твое письмо дошло до меня без помех —

что уже само по себе добрый знак.

Благодарю за заботу о моем здоровье.

Я в порядке — насколько может быть в порядке тот,

кто слишком долго живет под землей

и слишком хорошо слышит, как дрожит мир наверху.

Амараян… остается собой.

Сильным, прямолинейным, утомительным.

Я справляюсь.

Найяссари — тоже жива и деятельна,

хотя, признаюсь, иногда тишина в доме

была бы не худшим даром.

Новость о том, что Калисвара уснула,

я принял с благодарностью и уважением.

Мало кто способен разбудить ее —

и еще меньше тех, кто умеет уложить обратно.

Твое приглашение я принимаю.

Чай и десерты звучат именно так,

как должны звучать разговоры между теми,

кто не боится ни пауз, ни правды.

Я приду без свиты, без знаков власти

и без намерения спорить с судьбой.

Если двери действительно будут открыты —

я войду.

С почтением и вниманием,

Ссараван

=====

Приписка, сделанная тем же почерком:

P.S. Я прочел письмо полностью.

Все строки.

P.P.S. Передай «маленькой змейке»,

что я улыбаюсь —

и что чай действительно люблю горячий.

**

Ответ Ссаравана дочитали трижды.

Первый раз — Амалаяни.

Второй — Шаяссараян, вслух, с интонациями и паузами.

Третий — Шаяссараян же, но уже шепотом, с комментариями.

—

«Я приду без свиты…»

— протянул он, нервно извиваясь вокруг колон зала. — Вот это зря. Без свиты бог выглядит подозрительно. Как будто пришел не на чай, а на исповедь.

— Он именно за этим и придет, — спокойно сказала Амалаяни и отложила письмо. — Не делай из этого трагедию.

— Я не делаю трагедию, — возмутился Шаяссараян. — Я делаю организацию. Это разные жанры.

Дверь распахнулась с той степенью решимости, с какой обычно входят только стихийные бедствия и старшие жрицы.

Девикашри.

— Я все слышала, — сказала она без приветствий. — Он придет.

— Да, — кивнула Амалаяни.

— Когда?

— Сегодня.

— Во сколько?

— Когда сочтет нужным.

Девикашри закрыла глаза. Открыла. Села.

— Хорошо. Тогда, слушайте внимательно, — сказала она тем голосом, которым объявляют начало эвакуации. — План такой.

В этот момент из разных углов кабинета начали появляться наги. Равиаян — тихо, основательно, сразу оценивая пространство. Вишаяс и Вишарадж — синхронно, с одинаковым выражением «это будет весело». Шаяссараян — уже был здесь, но на всякий случай еще раз появился.

— Гарем приводим в состояние

умеренной декоративности

, — продолжала Девикашри. — Никаких массовых сцен. Никаких «а можно я просто посмотрю». Никаких экспериментов с благовониями.

— Даже с новыми? — с болью спросил Шаяссараян.

— Особенно с новыми.

— А если они сами по себе начнут… — начал Вишаяс.

— Нет, — сказала Девикашри.

— А если очень тихо? — уточнил Вишарадж.

— Нет.

Равиаян кашлянул.

— Я возьму на себя охрану периметра. Без демонстрации силы. Просто… чтобы никто случайно не оказался слишком близко.

— И чтобы никто не оказался слишком красивым, — вставил Шаяссараян. — Это важно.

Амалаяни посмотрела на него.

— Ты остаешься, — сказала она.

Он замер.

— Рядом, — уточнила она. — Но тихо. Без песен. Без комментариев. Без… инициативы.

— Я могу быть мебелью, — тут же предложил он. — Очень эстетичной.

— Ты будешь подушкой для спины, — сухо сказала Девикашри. — И, если зашипишь без разрешения, я переселю тебя в библиотеку.

Это подействовало.

— Хорошо, — покорно сказал Шаяссараян. — Подушка. Благородная. Молчащая.

Вишаяс наклонился к брату:

— Ставлю на то, что он зашипит через три минуты.

— Через две, — ответил Вишарадж.

— Принято.

Девикашри уже раздавала указания:

— Чай — темный, без сладости. Десерты — легкие. Музыка — никакой. Вода — рядом. Зеркала — убрать. И ради всего живого: никаких намеков на Калисвару.

— А если он сам начнет? — спросила Амалаяни.

— Тогда Вы улыбаетесь, — сказала Девикашри. — Все остальные делают вид, что не понимают, о чем это.

Наступила пауза.

— Он опасен, — тихо сказал Равиаян.

— Я знаю, — ответила Амалаяни.

— Он умен, — добавил Вишарадж.

— Я знаю.

— Он любит тебя, — сказал Вишаяс.

Она посмотрела на них спокойно.

— Это не всегда защита.

Шаяссараян осторожно подполз ближе, положил подбородок ей на колено и очень тихо сказал:

— Если он попробует тебя расстроить… я зашиплю.

— Ты подушка, — напомнила Девикашри.

— Подушки тоже могут шипеть, — возразил он. — Иногда.

Где-то вдалеке раздался глубокий, едва уловимый звук — словно под землей сдвинулась плита.

Девикашри выпрямилась.

— Он идет, — сказала она. — Всем — по местам.

И храм, как живое существо, затаил дыхание.

Глава 31.

Сначала появился голос — низкий, теплый, как тень в полдень:

— Ты приглашала на чай. Я пришел.

И только потом в дверном проеме показалась голова Ссаравана: гладкие волосы, убранные назад, спокойное красивое лицо и глаза, которые слишком хорошо умеют притворяться невинными. Плечи— широкие, украшенные тонкими цепочками и печатями, и лишь затем длинное тело скользнуло в кабинет, уступая ковру ровно столько, сколько требовала его гордость. Хвост замкнул движение последним, как точка в фразе.

В руках у него был цветок — не из тех, что ставят в чаши перед статуями, а из тех, что сами выбирают себе добычу. Темные лепестки блестели, будто влажные, сердцевина мерцала каплей прозрачного яда.

— Подарок хозяйке, — сказал Ссараван, склонив голову, и протянул цветок так близко, что между его пальцами и ее ладонью осталось меньше приличного воздуха, чем положено гостю.

Амалаяни взяла подношение аккуратно, не касаясь сердцевины.

— Красивый, — признала она. — И очень подозрительный.

— Я бы обиделся, если бы ты доверилась сразу, — улыбнулся он. — Он ядовитый. Но яд… тонкий. Действует только на богов. И только на тех, кто врет себе.

У ее ног Шаяссараян уже лежал — распластанный, демонстративно удобный, в роли подушки для хозяйки и препятствия для гостя. Он поднял голову ровно настолько, чтобы его было слышно.

— Чужие ядовитые растения в дом тащить — плохая примета, — буркнул наг-кобра. — Потом кто-нибудь обязательно начнет говорить «я просто хотел как лучше».

Ссараван посмотрел вниз без раздражения, скорее с интересом к предмету интерьера, который внезапно заговорил.

— Приятно, что ты все еще охраняешь ее ноги, — мягко сказал он.

— Я охраняю все, — отозвался Шаяссараян. — Особенно ее настроение. Оно у нас… климатообразующее.

Амалаяни жестом остановила обоих:

— Чай.

Слуги поставили поднос, и запах специй разлился по кабинету: темный настой, теплый пар, сладкая горечь. Ссараван взял чашку и пил не спеша, словно каждый глоток был частью ритуала или частью соблазнения. Он смотрел на Амалаяни поверх края чашки и делал это так, что чай вдруг становился менее важным предметом.

— Ты сегодня… тише, — сказал он. — Это редкость для тебя.

— Я работаю, — спокойно ответила Амалаяни.

— Я знаю, — кивнул он. — Поэтому и пришел на чай, а не за тем, что мне действительно хочется.

Шаяссараян тихо щелкнул языком и подал голос.

— Вот это была угроза или реклама?

— Это было признание, — ответил Ссараван, не отводя взгляда от Амалаяни.

Она сделала вид, что не заметила, но позволила ему сидеть ближе, чем позволила бы любому другому гостю. Не потому, что ей это нравилось, а потому, что Ссараван всегда отвечал на вопросы лучше, когда считал, что выигрывает.

Она поставила чашку и легко кивнула на шахматную доску:

— Сыграем и поговорим? Я хочу занять твой язык полезным делом.

Ссараван улыбнулся шире.

— Если хозяйка предлагает — гость соглашается.

Шаяссараян пробормотал снизу:

— У нас в храме язык вообще-то должен быть занят другим полезным делом.

— Подушка, — не глядя сказала Амалаяни.

— Молчу, — вздохнул Шаяссараян. — Но мысленно осуждаю.

Фигуры заскользили по доске. Амалаяни играла быстро, Ссараван — медленнее, с паузами, будто нарочно растягивал время, чтобы все успеть: и посмотреть, и сказать, и позволить себе «случайно» приблизиться.

— Я хочу спросить тебя о кое-чем, — произнесла Амалаяни, делая ход.

— Конечно, — мягко сказал Ссараван. — Но помни: чем важнее вопрос, тем дороже ответ.

— Я заплачу терпением, — ответила она. — Это твоя любимая валюта.

Он тихо рассмеялся:

— Ты все еще помнишь.

— Чем Великая королевская кобра отличается от обычных королевских кобр? — спросила Амалаяни ровно, как будто речь шла о трактате по ботанике, а не о том, что заставляло кланы шипеть по ночам.

Ссараван натянул на лицо выражение «я не понимаю, о чем ты». Причем натянул хорошо.

— Великая? — переспросил он с легким удивлением. — Ты читаешь слишком много легенд.

— Я читаю то, что мне приносят, — спокойно ответила Амалаяни. — А мне принесли многое.

Ссараван сделал глоток чая и протянул руку — медленно, без спешки — к цветку в ее пальцах.

— Осторожнее, — сказал он и накрыл ее руку своей, будто помогая держать стебель. Пальцы задержались. Ненормально долго для «осторожнее». Нормально долго для «позволь мне».

Шаяссараян издал такой звук, будто его случайно уронили.

— Он держит твою руку, — сообщил он обвиняюще. — Это уже не чай.

Амалаяни не убрала руку.

— Ответ, Ссараван, — напомнила она мягко. — Чем отличаются?

Он улыбнулся, довольный тем, что ей приходится терпеть.

— Хорошо. По слухам — размером. Великой кобре тесно в обычной красоте. Она… чрезмерна. Дольше живет. Сильнее. Чувствует мир тоньше. И если обычные королевские кобры просто опасны, то великая — влияет. На кланы. На страх. На желания.

— Уже лучше, — сказала Амалаяни. — Продолжай.

— И, — добавил он, наклоняясь ближе, — такие не рождаются где попало.

— А где же? — спросила она, и в ее голосе появилось то самое «чуть больше», которое он хотел получить.

Ссараван как будто колебался. Как будто «не уверен». Потом вздохнул и сдался ровно настолько, чтобы она думала, что победила.

— В джунглях есть разрушенный храм, — сказал он. — Очень старый. Когда-то он был посвящен мне. Мне приносили туда дары, пока люди еще помнили, что страх — это тоже молитва.

Амалаяни наклонилась к богу-нагу навстречу. Ссараван заметил. И снова позволил себе лишнее: большим пальцем легко провел по ее запястью, словно проверяя, не дрожит ли.

— Я приполз туда однажды, — продолжил он, — просто… вспомнить. Ностальгия у богов — очень смешная болезнь. Ползешь через джунгли, думаешь: «я выше этого». А потом оказываешься среди развалин и понимаешь, что нет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И что ты нашел? — заинтересовано спросила Амалаяни.

— Скорлупки, — сказал Ссараван. — Только скорлупки. Большие. Пустые. А яйца — нет.

Шаяссараян, не выдержав, поднял голову:

— И ты, конечно, сделал вид, что ничего не понял?

Ссараван посмотрел на него с мягкой вежливостью:

— Я понял, что кто-то родился. Но мир не обязан сообщать мне детали.

Амалаяни удержала выражение лица спокойным, но внутри уже щелкнуло: это было похоже на то, что ей нужно.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросила она.

Ссараван улыбнулся.

— Потому что ты попросила. И потому что мне нравится, когда ты просишь. Ты делаешь это редко.

Он отпустил ее руку только теперь, и как бы нехотя.

Шаяссараян тут же подтянулся ближе, снова становясь «подушкой», но теперь — явно агрессивной.

— Он тебя лапал, — сообщил он Амалаяни. — Я все видел.

— Ты подушка, — напомнила она.

— Подушки тоже видят, — мрачно ответил Шаяссараян. — Особенно когда их хозяйку пытаются купить ответами.

Ссараван поднял чашку, допил чай и вежливо наклонил голову:

— Партия была приятной. Как и хозяйка.

— Ты проиграл, — заметила Амалаяни, глядя на доску.

— Я редко прихожу за победой, — ответил он. — Я прихожу за шансом вернуться.

И уполз — красиво, неторопливо, оставив после себя запах пряностей и слишком многих вариантов.

Когда дверь закрылась, Шаяссараян поднялся и сказал с чувством:

— Я хочу, чтобы следующий раз он принес цветок без яда. Или ушел без головы.

Амалаяни тихо рассмеялась.

— Мы получили то, что нужно, — сказала она.

— Да, — буркнул он. — Но слишком дорогим способом.

Она опустила ладонь на его волосы — успокаивая.

— Ты ревнуешь, — сказала она.

— Я охраняю климат, — упрямо ответил Шаяссараян. — И тебя. И твои запястья. Особенно запястья.

И хвост «подушки» снова обвился вокруг ее ног — уже совсем не декоративно.

**

Библиотека храма дышала тишиной, пылью и тысячелетним терпением. Полумрак держался между стеллажами, как старый кот — не мешая, но наблюдая. Где-то высоко шуршали лианы, и этот шорох идеально подходил к происходящему: здесь все либо ползло, либо мешало.

Вишаяс и Вишарадж изобразили диван с той сосредоточенной серьезностью, с какой другие существа изображают алтарь. Хвосты легли широкими дугами, тела переплелись, плечи выровнялись, спины стали упругими и удивительно удобными.

Амалаяни устроилась сверху, как богиня, привыкшая к любым поверхностям.

— Чуть левее, — сказала она.

Диван постлушно подвинулся.

— И… да, так.

— Я же говорил, — тут же встрял Шаяссараян, ползая кругами вокруг конструкции. — У тебя хвост перекручен. У нее поясница проваливается. Богине неудобно.

— Ей удобно, — синхронно прошипели близнецы.

— Пока, — язвительно уточнил Шаяссараян. — А потом у нее настроение испортится, погода сойдет с ума, и все будут спрашивать: «кто плохо сложил диван из мамб?»

Он ткнул пальцем в Вишараджев бок:

— Вот тут — напряжение.

— Это

мышца

, — холодно сказал Вишарадж.

— Это

ошибка

, — парировал Шаяссараян.

Амалаяни закрыла глаза на секунду.

— Мои дорогие, — сказала она ласково, — не шипите друг на друга.

Диван мгновенно перестал шипеть. Но Шаяссараян продолжил.

Равиаян тем временем скользил вдоль стеллажей, вытаскивая свитки, рукописи, таблички, делая это так аккуратно, как будто каждая могла укусить. Он читал названия, хмурился, откладывал, снова брал.

— Ищем не храм, — напомнила Амалаяни, — а

следы

. Любые упоминания. Паломничества, подношения, маршруты.

— Я знаю, — спокойно ответил Равиаян. — Я не тороплюсь.

— А надо, — не согласился Шаяссараян. — Пока ты

не

торопишься, где-то в джунглях живет Великая кобра и даже не подозревает, что ей пора быть найденной и оцененной.

— Мы не знаем, что она вообще существует, — заметил Равиаян, не оборачиваясь.

— Это временно, — уверенно сказал Шаяссараян. — Все великое существует. Просто иногда прячется.

Он заполз под стеллаж и вынырнул с другой стороны, едва не сбив Равиаяна хвостом.

— Осторожнее, — предупредил удав.

— Я мотивирован, — ответил кобра. — Это делает движения резче.

Равиаян вдруг замер. Потом медленно, с уважением, вытащил из глубины полки рукопись, настолько старую, что она, казалось, помнила времена, когда библиотечная мебель была деревом.

— Нашел, — сказал он.

Шаяссараян мгновенно оказался рядом.

— Наконец-то. Дай.

— На пол, — сказал Равиаян. — Она не любит спешки.

Они развернули рукопись прямо на мраморе. Пыль поднялась облаком, Вишаяс чихнул, не разрушая диван, что было отдельным достижением.

На пожелтевших листах проступала карта — не точная, не масштабная, но живая. Реки были нарисованы как змеи, дороги — как следы когтей, а храмы Ссаравана отмечены особым знаком — спиралью с точкой в центре.

— Смотри, — сказала Амалаяни, наклоняясь вперед. — Здесь. И здесь.

— Большинство разрушены, — отметил Равиаян. — Но один…

— …далеко в джунглях, — закончил Шаяссараян, уже водя пальцем по карте. — Вот этот. Самый старый. Самый забытый. Самый…

— …подозрительный, — синхронно сказали Вишаяс и Вишарадж.

Шаяссараян расплылся в улыбке.

— Мне нравится этот диван, — сообщил он в пространство. — Он начал говорить правильные вещи.

Амалаяни смотрела на карту еще несколько мгновений, потом медленно подняла голову.

— Вообще-то… — сказала она так, будто речь шла о чем-то бытовом. — Я знаю эти развалины.

Тишина в библиотеке стала другой. Не библиотечной — внимательной.

— В смысле «знаю»? — осторожно уточнил Равиаян.

— В самом прямом, — ответила Амалаяни. — Я там была. Давно.

Шаяссараян уже собирался вставить что-нибудь эффектное, но она посмотрела прямо на него.

— И ты тоже должен их знать, — добавила она. — Потому что именно там я нашла тебя.

Он моргнул. Потом еще раз.

— Меня? — переспросил он и медленно выпрямился.

— Маленького, — уточнила Амалаяни с мягкой жестокостью памяти. — Скользкого. Громко шипящего. Только что выползшего из яйца. Среди скорлупок. На камнях разрушенного храма Ссаравана.

Вишаяс стал очень внимательной черной мамбой. Вишарадж стал мрачным осознанием.

Равиаян медленно сел на пол.

— Подожди, — сказал он. — Из яйца?

— Да, — кивнула Амалаяни. — Из настоящего. Не муляжа. Старого. Теплого. И очень упрямого.

Она посмотрела на Шаяссараяна.

— Ты тогда укусил меня за палец.

— Это была самозащита, — автоматически сказал он. Потом замолчал. Потом медленно вдохнул.

Его зрачки сузились. Плечи разошлись. Капюшонный узор проступил сам — не угрозой, а фактом.

— Подождите… — начал он. — Подождите-подождите-подождите.

Он посмотрел на карту. Потом на Амалаяни. Потом на свои руки. Потом на хвост.

— Я… — он сглотнул. — Я великая?

Никто не ответил.

— Я королевская? — голос стал выше.

— Шаяссараян, — спокойно сказала Амалаяни, — если Ссараван говорил правду, а храм был тем самым… то да.

Наступила пауза, в которой мир перестал быть прежним.

— Я знал, — потрясенно прошептал Шаяссараян.

Потом громче:

— Я всегда знал!

Он расправился во всю длину — три метра чистой, сияющей, довольной кобры.

— Так, — сказал он деловито. — С этого момента прошу обращаться ко мне…

— Нет, — хором сказали Равиаян, Вишаяс и Вишарадж.

— …с должным уважением, — не смутился он. — Я буду определять маршрут. Темп. И порядок ползания.

Он ткнул пальцем в Равиаяна:

— Ты — силовая поддержка.

В близнецов:

— Вы — элитный отряд.

— Мы — черные мамбы, — холодно напомнил Вишарадж.

— Не кобры, — добавил Вишаяс.

— И не подданные, — закончили они синхронно.

Шаяссараян надулся. Вид у него стал такой, будто ему не дали корону нужного размера.

— Ну хорошо, — сказал он после паузы. — Тогда вы — уважаемые союзники.

— Уже лучше, — признал Равиаян.

Амалаяни смотрела на них с тихой улыбкой, той самой, в которой всегда прятались большие божественные изменения.

— Значит, — сказала она, — яйцо все-таки было. Просто не там, где все его искали.

И Великая королевская кобра… все это время жил у меня под боком, мешал работать и считал себя украшением интерьера.

Шаяссараян фыркнул.

— Я и есть украшение, — заявил он. — Просто теперь — исторически важное.

И библиотека, кажется, с этим согласилась.

Глава 32.

В коридоре при женской половине храма стоял характерный шум: шелест тканей, тихое перешептывание, деловое шипение и тот особый тон, с которым обсуждают расписание богини — как военный план и как любовный роман одновременно.

Шаяссараян вполз туда без объявления. Не просто вполз — вкатился: с поднятой головой, расправленными плечами, блеском украшений и выражением лица «исторический момент, запишите».

Жрицы замолчали.

Девикашри медленно подняла глаза от табличек с расписанием.

— …Нет, — сказала она, еще не зная, что он собирается сказать. — Сразу нет.

— Я еще ничего не ссссказал, — возмутился Шаяссараян и эффектно развернулся так, чтобы его видели все. — Но сейчас скажу. Маленькая змейка… больше не маленькая.

Одна из младших жриц кашлянула.

Другая заинтересованно наклонилась.

— Я, — продолжил он, — Великая королевская кобра.

Он сделал паузу.

— Это требует пересмотра расписания.

Девикашри отложила дощечку, сложила руки и посмотрела на него тем самым взглядом, которым обычно останавливают нагов в прыжке.

— Шаяссараян.

— Уже Шаяссараян Великий, — уточнил он.

— В гаремах запрещено держать Великих змей любых видов, — ровно сказала Девикашри. — Это правило старше меня, тебя и твоей… самооценки.

Вокруг кто-то тихо прыснул.

— Но я уже здесь! — возмутился он. — И, между прочим, выполняю обязанности лучше многих!

— Именно поэтому, — невозмутимо продолжила Девикашри, — что у Великих змей другая священная обязанность.

Она кивнула одной из жриц, и та развернула свиток.

— Размножение, — прочитала та. — Интенсивное. Регулярное. Во благо рода.

Шаяссараян замер.

— …Что?

— Улучшение породы, — добавила другая жрица.

— Укрепление линии, — поддержала третья.

— И, — мягко сказала Девикашри, — совсем не путаться под ногами у богини.

Он медленно выдохнул.

— Вы хотите ссссказать… — начал он с опасной вежливостью, — что меня убирают из расписания?

— Нет, — покачала головой Девикашри. — Мы переводим тебя в другой формат.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Амалаяни уже отдала распоряжение. Тебя готовят к отправке в поселение королевских кобр.

Молчание стало плотным.

— …Куда? — очень тихо спросил он.

— Там тебя ждут, — спокойно продолжила она. — Предупреждены. Рады. Собрали гарем.

Шаяссараян моргнул.

— Ссссколько?

— Двенадцать прекрасных нагинь-кобр, — перечислила Девикашри. — Отобраны по всем канонам.

Она сделала паузу.

— И еще пять настоящих змей.

— …Зачем? — сипло всхлипнул наг.

— Если захочется экзотики, — пожала плечами жрица. — Мы не осуждаем.

Где-то позади кто-то восхищенно прошептал:

— Пять…

Шаяссараян отшатнулся так, будто ему предложили надеть корону, которая внезапно оказалась ошейником.

— Нет, — сказал он резко. — Нет-нет-нет.

Он поднял голову.

— Я для богини. Я сссс ней.

— Именно поэтому, — мягко сказала Девикашри, — ты не можешь быть с ней.

Он смотрел на них секунду. Две. Три.

Потом резко развернулся.

— Где она?

— В кабинете, — ответила Девикашри. — Работает.

Шаяссараян уже уползал.

— Знайте, — бросил он через плечо, — что Великая королевская кобра не сдается без разговора.

И исчез за поворотом, оставив за собой шорох чешуи, звон браслетов и коллективное ощущение, что сейчас в храме будет очень эмоционально.

Девикашри вздохнула, взяла табличку для записей и спокойно сказала:

— Так. Запишем: «экстренная корректировка судьбы».

— Сколько времени? — уточнила жрица.

— Пока не укусит, — ответила Девикашри. — Или пока не уговорит.

Амалаяни сидела у окна кабинета, босые ступни утопали в ковре, за которым лениво шуршали лианы. Она не работала и это было заметно. Свитки лежали нетронутые. Мир ждал.

Шаяссараян вполз резко и шумно, без обычного кокетства, хвост стукнул о камень пола с обиженным акцентом.

— Ты знала, — заявил он без приветствий. — Ты знала и ничего не сказала.

Она не обернулась сразу.

— Я догадывалась, — спокойно ответила Амалаяни. — Это разные вещи.

— Меня выселяют, — прошипел он. — Из гарема. Из жизни. В… — он споткнулся, — …в разведение.

Теперь она повернулась. Медленно. Взгляд был теплый, но твердый — тот самый, которым богиня может одновременно утешать и подписывать приговор.

— Шаяссараян, — сказала она мягко. — Закон есть закон. И он касается всех. Даже меня. Даже богов.

Он извился ближе, почти уткнулся лбом ей в колени.

— Это не закон. Это заговор, — упрямо сказал он. — Я понял. Это Ссараван.

Она приподняла бровь.

— Объясни.

— Он все это и придумал! — загорячился Шаяссараян. — Эту чушь про Великую королевскую кобру. Чтобы ее начали искать. Чтобы вытащить меня из-под твоего носа. Потому что, пока я был просто «наг из гарема», никто не смотрел. А теперь — «о, священная обязанность», «о, долг рода»!

Он фыркнул.

— А так бы жил я себе, — добавил он с горечью, — в твоем гареме. Радовался. Мешал. Играл. Спасал мир по мелочам.

Амалаяни вздохнула и положила ладонь ему на щеку.

— Ты не просто наг, — сказала она. — Ты — Великая змея.

— Я был твоей змеей, — тихо возразил он.

— И останешься, — так же тихо ответила она. — Но не только моей.

Он замолчал. Язык медленно щелкнул — не для слов, а для чувства.

— Великие змеи, — продолжила Амалаяни, — должны жить среди своих. Королевские кобры — с королевскими кобрами. Это не наказание. Это обязанность. И, между прочим… — она позволила себе легкую усмешку, — тебе повезло, что ты мальчик.

Он приподнял голову.

— В каком смысле?

— Никаких сложностей, — пожала она плечами. — Только удовольствия.

Он скептически прищурился.

— Ты это сейчас сказала, чтобы мне стало легче?

— Немного, — честно ответила она. — И потому, что это правда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она встала, прошла мимо него, и он автоматически развернулся следом, как всегда.

— Завтра, — сказала Амалаяни, — я дам тебе лучших слонов. Имущество. Охрану. Все, что положено Великой королевской кобре. Ты поедешь в селение королевских кобр. Тебя там очень ждут.

Он застыл.

— А если я не хочу?

Она посмотрела на него долго.

— Тогда ты нарушишь закон, — сказала она. — И сделаешь это не ради меня, а ради упрямства.

Он стиснул зубы.

— Я все равно считаю, что это интрига, — буркнул он. — Хитрая. Глубинная. Ссараван играет вдолгую.

— Возможно, — спокойно согласилась Амалаяни. — Но даже если так — ты все равно Великая королевская кобра.

Он горько усмехнулся.

— Ненавижу, когда оказываюсь прав с последствиями.

Он прижался к ее коленям, уже тише, без бравады.

— Ты ведь не выгонишь меня навсегда? — с надеждой спросил он.

Она провела пальцами по его волосам.

— Ты всегда будешь знать дорогу обратно, — сказала она. — Но сейчас твой долг — там.

Он закрыл глаза.

— Я все равно считаю, что это заговор, — пробормотал он упрямо.

— Конечно, — сказала Амалаяни с улыбкой. — Было бы странно, если бы ты считал иначе.

И в этом странном, горько-смешном согласии они посидели еще немного — богиня и Великая змея, и каждый понимал, что некоторые расставания в этом мире бывают неизбежными.

Эпилог.

Амалаяни.

Моей. Даже если ты против.

Пишу тебе из селения королевских кобр,

из собственного дворца, украшенного золотом, шелком

и чрезмерным уважением со стороны всех, кто меня видит.

Начну с хорошего.

Мне - прекрасно.

У меня свой гарем. Большой.

Очень старательный.

Некоторые из них смотрят на меня так, будто я не змея,

а легенда с хвостом.

У меня уже множество детей. Не помню точно, сколько.

Все — умные.

Красивые.

Некоторые шипят рифмами.

Один уже пытается играть на инструменте, похожем на мой шешавин,

но сделанном из раковины и наглости.

Меня носят на руках.

В буквальном смысле.

И на хвостах.

И еще носят там, где я сам не прошу.

Мне приносят фрукты, вина, благовония.

Мне говорят, что я — надежда рода.

Мне говорят, что я — будущее.

Мне говорят это каждый день, и, поверь,

я верю им почти всегда.

Теперь — плохое.

Я не могу без тебя.

Совсем.

Это выяснилось неожиданно, примерно между третьим комплиментом

и четвертым предложением «остаться на ночь».

Я пытался.

Я честно пытался наслаждаться статусом,

ответственностью, бесконечными хвостами

и тем, что меня называют «Великий».

Но никто не смотрит на меня так,

как ты, когда я мешаю тебе работать.

Никто не кладет мне на грудь свои ступни

так, будто это самое правильное для них место в мире.

Никто не шипит «Шая»

так, что хочется быть хорошим.

И плохим.

Одновременно.

Поэтому я прошу.

Нет — умоляю, но возвышенно и красиво.

Помоги мне сбежать.

Я готов на все.

Я сменю имя.

Стану «Совсем-не-великий-Шая».

Или даже «Коврик номер два».

Я никогда не выйду за порог твоего храма.

Буду жить между колонной и твоей постелью.

Буду молчать, если прикажешь.

(Ладно. Почти молчать.)

Я могу быть тайным.

Очень тайным.

Таким тайным, что даже Девикашри будет думать,

что меня не существует.

Я готов снова быть маленькой змейкой.

Для тебя.

Если скажешь «нет» —

я пойму.

Я взрослый.

Великий.

Ответственный.

Но если вдруг скажешь «да» —

то я уже ползу.

С любовью, гордостью,

и совершенно неподобающим количеством мыслей о тебе,

Шаяссараян

Великая королевская кобра

(и всегда — твой)

**

Равиаян стоял у стола Амалаяни, держа в руках письмо так, будто это был официальный документ… если бы официальные документы умели ныть, кокетничать и угрожать побегом.

—

«…я готов сменить имя, никогда не выходить за порог храма…»

— ровно и почти торжественно читал он, делая паузы там, где автор явно рассчитывал на вздохи и дрожь.

Амалаяни тяжело вздохнула, но совсем не по причине печали. Она сидела на коленях Хальвдара, и тот явно считал своим священным долгом доказать, что можно слушать, занимаясь при этом более приятными вещами. Его губы скользили по ее шее, задерживались у уха, спускались ниже, переходили на ключицы, потом уже пробирались опасно низко, и снова поднимались тем же путем вверх. Он целовал так сосредоточенно, будто пытался выучить все ее родинки наизусть.

— Равиаян, — лениво сказала Амаляни, не открывая глаз, —там будет снова метафора, - пропусти.

— Там целый абзац, — мрачно отозвался наг-удав. — Очень… образный.

Рядом Анандешвар, устроившись на подлокотнике кресла, кормил ее зернами граната — по одному, медленно, с таким вниманием, будто это был ритуал. Его пальцы каждый раз задерживались у губ Амалаяни дольше необходимого.

— Сочные фрукты в этом году, — заметил он невинно. — Как письма некоторых нагов.

Хальвдар тихо усмехнулся и прикусил Амалаяни кожу на плече ровно настолько, чтобы это было возмутительно чувствительно, но не мешало слушать.

—

«…я не могу без тебя…»

— продолжал Равиаян. —

«…я уже ползу…»

— Он всегда ползет, — философски прокомментировал Анандешвар. — Вопрос — куда.

Когда чтение закончилось, в комнате повисла пауза. Амалаяни открыла глаза, взяла губами из рук Анандешвара еще одно зернышко граната и задумчиво раздавила его языком.

— Ну? — спросила она.

Равиаян первым нарушил молчание:

— Ему нужно помочь. Он не из тех, кто выдерживает разлуку. Даже если вокруг — гарем, золото и сплошное поклонение.

Хальвдар фыркнул, не отрываясь от женской груди, которую успел обнажить:

— В нашем гареме и так уже слишком много чешуи и хвостов. А вот людей не хватает.

— Кроме того, в гареме стало слишком прохладно для кобр, — добавил Анандешвар с коварной улыбкой. — Баланс важен, богиня. А у него уже дети пошли. Пусть исполняет долг. Великий, между прочим.

Амалаяни медленно провела ладонью по волосам Хальвдара, заставив его на секунду замереть, и повернулась к Анандешвару:

— То есть, предлагаешь быть жестокой?

— Я предлагаю быть справедливой, — мягко возразил тот. — И… немного воспитующей.

Равиаян вздохнул:

— Он будет драматизировать.

— Он всегда драматизирует, — согласилась Амалаяни. — Но… — она улыбнулась, — письмо напишем.

Хальвдар нежно лизнул кожу в месте недавнего укуса на плече богини:

— Жестокое?

— Очень, — пообещала она. — Чтобы не расслаблялся.

Анандешвар протянул ей последнее зернышко граната:

— Тогда пусть оно будет и красивым. Он это оценит.

Амалаяни рассмеялась, опять взяла зернышко губами. Она уже знала, каким будет ее ответ Шаяссараяну.

**

Шаяссараян,

твое письмо дошло до меня раньше рассвета — еще теплое, с запахом смолы, чужих духов и самодовольства, которое ты, даже в тоске, умудряешься сохранять. Я прочла его медленно. Потом перечитала. Потом велела подать чай, и Равиаян прочел его для меня вслух, потому что некоторые строки явно писались с расчетом на аплодисменты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я рада, что тебе хорошо. Рада, что ты сияешь, командуешь, ворчишь, плодишься с усердием, достойным легенд, и уже успел убедиться, что титул — это не только красиво, но и утомительно.

Рада даже твоим жалобам — значит, ты все еще живой, а не бронзовая статуя в храме предков.

Передаю тебе привет от Ссаравана. Он часто приходит — приносит редкие сладости, ядовитые цветы и плохие попытки меня смутить. Мы играем в шахматы. Я выигрываю. Он делает вид, что удивлен, и просит реванша. Иногда сидит слишком близко.

Ты спрашиваешь, могу ли я спрятать тебя. Укрыть. Сделать вид, что мир ошибся адресом.

Если бы все решалось только моим желанием — ты бы уже давно спал поперек моего кабинета, мешая свиткам, жрицам и здравому смыслу. Но теперь ты — не просто наг с хорошим вкусом и гибким языком. Ты — ось, вокруг которой вращаться целый род.

Наги - Великие змеи не живут в гаремах богинь. Даже если гаремы когда-то создавались ради них.

Ты нужен там. Не как украшение, а как начало. И я не могу, даже ради тебя, нарушить равновесие, которое держится именно на соблюдении законов.

Прими мой отказ и береги себя.

Передай мое почтение старейшинам.

И перестань драматизировать так, будто тебя сослали в пустыню без подушек.

Твоя Амалаяни

PS.

Я скучаю.

Гораздо сильнее, чем позволяет долг, и гораздо громче, чем позволила бы себе признаться вслух.

Если однажды ты почувствуешь, что мир стал слишком скучным и слишком чужим, то помни, что у тебя есть место, где тебя любят и помнят не за титул.

PPS.

Ссараван, ты помнишь, говорил, что Великие змеи живут очень долго. Настолько долго, что могут позволить себе ждать. Когда твои старшие дети вырастут и сами начнут продолжать род, и, если ты все еще будешь хотеть вернуться, то сообщи, и я что-нибудь обязательно придумаю.

=======================

Дорогие читатели,

Если понравилась эта история, то большая просьба: не забудьте поставить лайк и оставить комментарии.

Удачи в делах и удовольстия от чтения хороших книг!

Конец