Профессор. Эксперимент на двоих

Глава 1. Не выдержите

– Можно? – я приоткрыла дверь и робко заглянула внутрь.

Белый свет ударил в глаза – такой ослепительно яркий, словно кто-то нарочно выкрутил лампы на максимум. Он отражался от глянцевого пола, искрился на хромированных панелях, дробился в стеклянных шкафах, где ровными рядами стояли пробирки, колбы и загадочные приборы, мерцающие индикаторами.

Воздух был пропитан запахом антисептика, озона и холодного металла – стерильный, почти безжизненный, но от этого ещё более волнующий.

Я моргнула, пытаясь привыкнуть, и на миг показалось, будто я не в лаборатории, а в операционной, где решается чья-то судьба. Сердце ёкнуло от смеси страха и восторга.

Это была лаборатория «Нейролаб».

Место, о котором я мечтала с того самого дня, когда впервые открыла научный журнал с фамилией Вознесенского на обложке. Его статьи завораживали: точные формулы, смелые гипотезы о связях между мозгом и эмоциями.

Сюда не брали случайных людей – только тех, кто доказал свою преданность науке. И вот я здесь, прижимая к груди тонкую папку с резюме и рекомендациями, чувствуя, как сердце гулко отдается в горле.

Руки слегка дрожали, как всегда, когда я нервничала. Эта мелкая дрожь – мой вечный спутник, напоминание о том, что я слишком чувствительная для мира логики и расчетов. Преподаватели в университете говорили: «Ты слишком робкая, серая мышка, чтобы пробиться в большую науку». Но я не сдавалась. Любознательность горела во мне ярче, чем страх. Я хотела разгадывать тайны мозга, понимать, почему люди чувствуют то, что чувствуют.

Но на экране ближайшего терминала мелькнуло мое отражение: бледное лицо, светлые волосы, собранные в слишком тугой пучок, глаза с усталыми тенями под ними.

Типичная серая мышка, подумала я.

Мне не хотелось становиться ярче. Особенно после того, как мой бывший парень, не сумев склонить меня к постели после месяца свиданий, психанул и заявил: «Тебе не хватает огня, ты слишком зажатая даже для целки!».

Ну, и скатертью дорожка, решила я тогда. Если парню важнее переспать с тобой, наплевав на отсутствие взаимного желания, то нафиг такой нужен! Вот в итоге он и ушел к другой – «более живой и незакомплексованной», как он выразился.

Вспомнив его, я поморщилась и сделала шаг внутрь.

Дверь за спиной закрылась тихо, как капкан, отрезая путь назад, и несколько аспирантов в белых халатах обернулись ко мне. На их лицах застыла смесь усталости и любопытства, словно я была не человеком, а новой партией реагентов, которую нужно осмотреть и оценить.

Первой подняла глаза девушка с короткой розовой чёлкой, которая игриво выглядывала из-под медицинской шапочки. Её взгляд скользнул по моей скромной блузке и юбке ниже колен с профессиональной, чуть насмешливой улыбкой, из-за чего я почувствовала себя ещё более неловко.

– О, свежая кровь, – произнесла она, не глядя прямо на меня, но достаточно громко, чтобы все услышали. Её слова повисли в воздухе, как лёгкий укол.

Ну спасибо, теперь я почувствовала ко всему прочему себя куском мяса на прилавке.

Парень рядом с ней – худой, веснушчатый, с серыми глазами, которые казались слишком проницательными, – ухмыльнулся, откинувшись на стуле.

– Держись, новичок. Наш Альфа сегодня не в духе. МРТ-датчик с утра сгорел, и он разнес полдела в пух и прах.

– Альфа? – непонимающе переспросила я, удивлённо приподняв брови.

– Сама увидишь, – только и сказала девушка, снова погружаясь в монитор. – Всегда узнаём о его приближении по эффекту заморозки.

Эффект заморозки?

Да уж. Звучит как диагноз, а не научный термин.

Я не решилась спросить, что это значит, и, помедлив, прошла вдоль стеллажа с оборудованием, стараясь выглядеть уверенней. Пока стояла в ожидании профессора, украдкой слушала разговоры аспирантов.

– Говорят, у него сейчас новый проект по эмоциональному резонансу, – шептала одна аспирантка другой, склоняясь над пробирками.

– И что? – вполголоса отозвалась вторая, не отрываясь от экрана.

– И он сам подбирает себе команду. Только не вздумай лезть первой – прошлую так «подобрал», что та влюбилась в него, как кошка, и ему пришлось дать ей отставку, а то проходу не давала с намёками… Слишком интенсивно сработало, говорят.

Я сделала вид, что не слышу, но слова зацепили сознание, как крючки.

Имя профессора Вознесенского звучало в научной среде почти мистически. Гениальный нейрофизиолог, открывший закономерности между импульсами желания и физиологическими реакциями.

Он был зрелым, но довольно молодым для такой репутации – около сорока, но уже легенда. Его открытия меняли представления о мозге, о том, как эмоции влияют на тело.

И одновременно он был скандально известен в интернете.

В его профессиональных профилях в соцсетях и даже на научных форумах комментарии делились пополам: половина от восторженных коллег, обсуждающих его теории, а другая – от толпы дам, явно не ради науки интересующихся его постами. Подписчицы, многие из которых были разведёнками, непрестанно вздыхали под его фотками и видеороликами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Самый сексуальный мозг страны!» – как-то написала одна интернет-журналистка в статье, которую я читала со смешком.

Они комментировали его внешность – строгий взгляд, уверенную улыбку, атлетичную фигуру, которая проглядывала даже под лабораторным халатом и стильными очками. Харизма, которая притягивала, как магнит, кучу любопытных женщин, истосковавшихся по яркой мужественности.

Я всегда изрядно веселилась над этим фактом, но теперь после слов аспирантов мне сделалось как-то не по себе.

Внезапно в коридоре послышались шаги, и буквально через секунду я поняла весь смысл тех слов про «эффект заморозки».

Воздух в лаборатории сгустился, гул работы сменился звенящей, абсолютной тишиной. Смешки аспирантов угасли, перешептывания оборвались на полуслове, стук клавиатур замер, словно кто-то нажал на паузу в реальности. Даже вентиляторы, казалось, затаили дыхание, а лампы над головой потускнели, уступая место чему-то более мощному.

Странно… я ведь мечтала об этой встрече, а сейчас вдруг поняла, что мечтаю о побеге. Потому что это было как удар электрического разряда, когда в лабораторию вошел…

Он

.

Высокий, широкоплечий, с фигурой, которая заполняла собой всё пространство, как монолитная скала в узком ущелье. Белый халат был небрежно расстегнут, обнажая под собой идеально сидящую чёрную рубашку, облегающую мощный торс. Его походка была тихой, но властной, и каждый шаг отдавался в воздухе вибрацией, как эхо далекого грома.

Я бросила быстрый взгляд на «стареньких» лаборантов.

Все головы были опущены, взгляды прикованы к экранам или пробиркам, позы выражали полную, почти рабскую поглощённость работой. Никто не смел поднять глаза, никто не осмеливался шелохнуться. Эффект заморозки сработал без сбоев, как идеально отлаженный механизм, подчиняющий всё живое его воле.

Лев Романович Вознесенский.

Тот, чьи статьи я заучивала наизусть, повторяя формулы как мантры в бессонные ночи. Чей ум я боготворила, видя в нем вершину человеческого гения. Кем восхищалась так сильно, что пищала от радости, когда получила приглашение в «Нейролаб» без всяких протеже, взяток или связей.

Учиться под руководством такого человека было самой заветной мечтой, которая вроде бы сбывалась… но с неожиданным привкусом опасности.

Как глоток вина, приправленного адреналином.

Чувствовалось, что Вознесенский был не просто учёным. Уж очень сильно вживую давила его доминирующая психологическая сила. Ощущалась почти физически, как невидимая аура, которая пригибала к земле, заставляла сердца биться чаще, а мысли – замирать. Его мужественная брутальность была почти как магия, древняя и первобытная. И делала его не просто привлекательным, а неотразимым, как сила природы, которую нельзя игнорировать.

Тяжелый, цепкий взгляд скользнул по залу, выискивая малейшую погрешность в идеальном порядке, словно профессор был хищником, сканирующим территорию.

И безошибочно нашел... меня.

Он остановился, и под этим взглядом моя кожа покрылась мурашками, словно от порыва холодного ветра. Он смотрел на меня не как на женщину, нет… скорее, его глаза видели новый, неопознанный стимул в своей строго контролируемой среде. Объект наблюдения… или потенциальный элемент в его экспериментах.

Если бы взглядом можно было облучать, у меня бы, наверное, уже пошёл дым от кожи.

Вознесенский медленно приблизился, и тишина стала оглушительной, прерываемой лишь моим собственным громким сердцебиением, которое отдавалось в ушах как барабанный бой.

Почему-то именно сейчас мне остро захотелось вспомнить инструкцию по технике безопасности. Особенно раздел про «не подходить ближе метра».

Я видела каждую деталь его облика: небрежный пробор в тёмных волосах, слегка посеребрённых на висках… тень густых ресниц, отбрасываемую на высокие скулы… и шрам – тонкий, как черта карандаша, пересекающий смуглую кожу шеи у линии ворота рубашки.

Его привлекательность была не в идеальной красоте, а в этой сырой, брутальной мощи – широкие плечи, крепкие руки, которые могли бы сломать барьеры одним движением, и аура доминирования, которая обволакивала, как густой туман, заставляя чувствовать себя совсем маленькой и беззащитной в его присутствии.

– Крылова Елена, – произнес он низким, тягучим баритоном.

Его голос был спокойным, но от него у меня внутри всё будто завибрировало, откликаясь на него.

– Да, профессор, – ответила я, стараясь, чтобы мой тон звучал твёрдо, несмотря на дрожь в коленях.

Вознесенский взял планшет, который держал один из лаборантов, и его длинные, сильные пальцы – пальцы, привыкшие к точным манипуляциям с приборами и, возможно, к чему-то более грубому – провели по экрану.

Несколько мгновений он всматривался в данные, и линия его твердых губ сжалась, а потом пренебрежительно дёрнулась. Эта гримаса вдруг напомнила мне опытного воина, оценивающего новобранца.

– Аспирантка МГУ, диплом с отличием по когнитивистике... – он читал вслух, и каждое слово звучало как приговор. – Нулевой практический опыт работы на функциональной МРТ. Ни одного независимого исследования.

В его устах это прозвучало как обвинение в профессиональной несостоятельности, и жар стыда с гневом ударил мне в лицо.

Вот блин! Меньше минуты прошло, а уже захотелось провалиться под пол.

Я выпрямила спину и подняла подбородок выше, отказываясь сдаваться под напором его психологической мощи. Несмотря на отсутствие практики, я была способной ученицей – так говорили все мои преподаватели. И я верила, что справлюсь. У меня не было права на ошибку, но я и не собиралась ее допускать.

Его привлекательная, но безжалостная брутальность только разжигала во мне решимость не сломаться, а доказать, что я достойна стоять рядом с таким гением.

– Опыт компенсирую готовностью учиться, – сказала я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул.

Он медленно поднял на меня глаза цвета тёмного шоколада. Абсолютно пустые и ледяные.

– Посмотрим, – коротко бросил он, возвращая планшет лаборанту, даже не взглянув на него, словно тот был невидимкой в его мире. – Здесь ломаются чаще, чем обучаются. Нервная система не выдерживает нагрузки. Амбиции сталкиваются с реальностью и рассыпаются в пыль.

Вознесенский сделал шаг, чтобы пройти мимо, и я уже выдохнула было с облегчением… но он вдруг остановился и снова повернулся ко мне, словно принюхиваясь.

Прямо как хищник, уловивший интересный запах.

Он сделал шаг ко мне и остановился так близко, что я почувствовала пьянящий и опасный коктейль запахов: его парфюм с нотками кедра, свежий крахмал халата и что-то неуловимо мужское, животное, первобытное. Эта брутальная привлекательность обволакивала, как невидимые оковы, заставляя тело реагировать помимо воли.

– Кстати, думаю, что… – его голос опустился до интимного, вибрирующего рычания, заставившего меня покрыться мурашками, – …вы из тех, кто не выдержит и месяца. Слишком робкая.

Его глаза пробежали по моему лицу, задерживаясь на губах, на шее, на линии декольте, скрытой под простой блузкой. В них читалась насмешка.

Я чувствовала, как его взгляд двигается по воздуху, почти касаясь кожи – от лба до груди. Хотелось повернуться, спрятаться, но было уже поздно. Он видел мою дрожь, видел, как капли пота выступили на висках и кровь прилила к щекам.

И забавлялся этим.

Глядя на него снизу вверх, как загнанный в ловушку зверёк, я вдруг вспомнила одну из самых распространенных цитат о нём, которую шептали в научных кругах.

«Вознесенский – это не человек, а ураган в человеческом облике, способный разорвать разум на части своей гениальностью и волей».

Судорожно сглотнув слюну в пересохшем горле, я собрала остатки самообладания и возразила:

– Я не такая робкая, как кажется, профессор.

Вознесенский усмехнулся, рассматривая меня ещё более внимательно. А потом небрежно бросил:

– Проверим?

И развернувшись, ушёл вглубь лаборатории, оставив меня стоять в центре зала под белым, выжигающим душу светом. С одним лишь вопросом, пульсирующим в такт бешеному сердцебиению: «А смогу ли я?».

Глава 2. Ошибка

Три дня. Именно столько я провела в «Нейролабе», и за это время успела понять одно: здесь не учат, здесь испытывают на прочность. Моим первым заданием стала обработка сырых данных с прошлого эксперимента – километры цифр и графиков, которые нужно было очистить, классифицировать и внести в базу.

Моим миром стала клавиатура, мерцающий экран и давящая тишина, нарушаемая лишь редкими щелчками клавиш и моим собственным, слишком громким дыханием.

Пока «Альфы» не было в лаборатории, атмосфера была почти... человеческой. В один из таких моментов ко мне подкатился стул. Это была Даша с той самой розовой чёлкой, её глаза блестели от любопытства.

– Ну как, Крылова, не сломалась ещё? – спросила она, хрустя яблоком, и этот звук показался оглушительным в тишине. – Вижу, ковыряешься в тех самых данных по эмоциональному резонансу. Весёлые циферки, да? Особенно участник номер семнадцать. У того, по-моему, амплитуда страха на три сигмы выше нормы.

– Я заметила, – кивнула я, с облегчением отрываясь от монитора, чувствуя, как затекли плечи, руки, да ещё в глаза будто песка насыпало. – Но не могу понять, артефакт это или реальная реакция. Алгоритм кластеризации выдаёт странные выбросы.

С другого стола поднял голову Олег, тот самый веснушчатый аспирант, который всегда казался погруженным в свои мысли.

– Алгоритм Вознесенского? Забудь про артефакты, – он флегматично почесал нос, вздохнул и в его голосе прозвучало что-то вроде усталой мудрости. – Он сам его писал. Если видишь выброс – значит, мозг испытуемого действительно так взорвался. Всё, что ниже порога статистической значимости, система сама отсекает. Тут не ошибается даже погода, не то что код.

– То есть участник номер семнадцать и правда чуть не умер от ужаса? – уточнила Даша с мрачноватым интересом, откусывая ещё кусок яблока.

– Судя по данным, – Олег хмыкнул, – у него активировались зоны, отвечающие за инстинктивное замирание. Классическая реакция «оленя перед фарами». Так что твоя задача, Крылова, не анализировать, а аккуратно каталогизировать. Как библиотекарь в апокалипсисе.

Они оба усмехнулись, но в их глазах читалось понимание, опыт, который они не могли выразить словами. Это немного приободрило меня, показало, что все с чего-то начинали свой путь в науке. Я справлюсь, у них ведь получилось тут продержаться.

Правда слова Вознесенского до сих пор крутились в моей голове.

«Вы из тех, кто не выдержит и месяца».

Я глубоко вздохнула и попыталась выкинуть из головы лишние мысли. Желание доказать себе и ему, что я чего-то стою, не самый лучший стимул, чтобы правильно выполнять задание. Скорее, это раздражающий фактор, который только отвлекает и мешает спокойно анализировать.

Даша встала и потянулась, разминая затёкшие мышцы.

– Ладно, не зацикливайся, – сказала она с улыбкой. – Первый блин всегда комом. У Олега на первом задании вообще датчик ЭЭГ сгорел, когда он проводки перепутал.

– Она не должна была об этом знать, – проворчал Олег, но без злобы, скорее с лёгкой долей смущения.

Они вернулись к своим столам, оставив меня наедине с мыслями. Их слова стали небольшим, но важным островком поддержки в этом море холодного профессионализма.

Я с новыми силами углубилась в работу, пытаясь не думать, а просто делать, заглушая тревогу монотонностью задачи.

Но спустя время мне пришлось вынырнуть опять в реальный мир. Мой телефон настойчиво начал вибрировать в кармане. Со вздохом потянулась к нему и удивлённо застыла.

На экране светился его номер. Игорь. Мой бывший сокурсник, мой бывший парень.

Ну и что ему могло понадобиться от меня? Наше расставание закончилось на большой жирной точке. Без каких-либо недосказанностей, без права на возвращение. Окончательно и бесповоротно.

Подумав, я всё-таки приняла вызов. Любопытство – одно из базовых человеческих качеств, которые сложно игнорировать.

– Игорь? – мой голос прозвучал холоднее, чем я ожидала.

– Привет, малышка. Соскучилась? – начал он в своей привычной манере.

Я поморщилась. Его бархатный, сладковатый голос, от которого когда-то ёкало сердце, теперь вызвал лишь тошнотворную волну раздражения. Всё та же панибратская, собственническая интонация.

В груди всё сжалось в тугой, обидный ком. Я представила его самодовольную ухмылку.

– У тебя что-то случилось? – резко перешла к делу, гипнотизируя взглядом мерцающий экран.

У меня работы выше крыше, нет времени на праздные разговоры. Тем более, не хочу давать ему повод думать, что между нами ещё что-то возможно.

– Строгая, как и всегда, – хмыкнул он. – А я вот, милая, соскучился. Думаю, давно не общались… Может, встретимся? Как насчёт того уютного кафе, где мы частенько с тобой коротали вечера? Давай сегодня?

«Встретимся»? Он серьёзно? А как же та самая «раскрепощённая» брюнетка, на которую он меня с лёгкостью променял?

Воспоминания о его унизительных словах, о том, как он называл мою принципиальность «ненормальной», жгли изнутри. На что он вообще рассчитывает после всего этого?

– Плохая идея, – выдавила я. – Нечего нам с тобой обсуждать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ой, да ладно тебе, Лен! – он засмеялся, не сдаваясь. – Все мы взрослые люди. Неужели до сих пор дуешься? Не надо ломаться, ведь мы оба прекрасно знаем, что ты до сих пор одна. Может, просто признаешь, что соскучилась по настоящим эмоциям?

Это было последней каплей. Его слова, его наглое предположение, что я всё это время зависала в ожидании его возвращения, стали тем спусковым крючком, который переполнил чашу моего терпения. Я выпрямила спину, и голос мой стал тихим, но твёрдым.

– Знаешь, Игорь, ты абсолютно прав. Я действительно соскучилась по настоящим эмоциям, – сделала я небольшую, язвительную паузу, наслаждаясь его одобрительным молчанием. – Например, по чувству глубокого удовлетворения, когда выношу мусор. Прощай.

Я положила трубку, не дожидаясь ответа. Пальцы всё ещё дрожали, но на душе было странно легко и пусто. Я перевела дух, пытаясь вернуться к цифрам, но было уже поздно.

Тень накрыла меня, заблокировав свет. Вознесенский. Он стоял сзади. Я не видела его, но кожей почувствовала его приближение.

Воздух сгустился, насыщенный запахом крепкого кофе и холодного металла.

Я почувствовала его взгляд. Тяжелый, сконцентрированный вес внимания, заставивший кожу на затылке похолодеть, а каждый волосок встать дыбом. Я не обернулась, стараясь сохранить видимость сосредоточенности, но пальцы уже стали непослушными, застыв над клавиатурой.

– Продолжайте, – раздался у меня над ухом его низкий голос.

Слышал ли он мой разговор с Игорем или нет? Не знаю. Но я определённо оказалась застигнута врасплох его появлением. И погрузиться вновь в свою работу казалось мне чем-то нереальным.

Моё тело реагировало странным замиранием рядом с ним. И, кажется, это были отголоски того самого «эффект заморозки», который я прочувствовала на своей шкуре за эти дни в лаборатории.

– Продолжайте, – вновь повторил он. – Не позволяйте моему присутствию влиять на вашу работу. Или не можете?

В его тоне сквозила тонкая, едкая насмешка, вызов. Я стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть, и заставила пальцы снова застучать по клавиатуре, но цифры поплыли, превратившись в бессмысленную кашу.

Мозг отказывался воспринимать информацию. И только когда я уже собиралась сохранить результат, ледяная пульсация в груди, острый укол паники, подсказала – я совершила фатальную оплошность. Поздно.

Он не стал ждать. Его рука легла на спинку моего кресла, а другая протянулась вперёд, прямо к монитору. Длинный палец уперся в экран, прямо на то самое место, где затаилась моя ошибка.

– Интересно, – прошептал он, и его дыхание коснулось моей кожи, вызвав мурашки, которые побежали по рукам. – Алгоритм безупречен. Оборудование настроено. Остается лишь одна переменная. Вы.

Я замерла, не в силах оторвать взгляд от его пальца на экране, от этой наглядной демонстрации моего провала. Унижение жгло мне щёки, поднимаясь волной от шеи. В помещении стало так душно, что мне захотелось под душ. Ледяной.

– Исправлю, – выдохнула я.

Он медленно обогнул кресло, чтобы встать ко мне лицом. Упёрся поясницей о мой стол, скрестив руки на груди. Его тяжёлый, аналитический взгляд скользнул по моему лицу, задержался на дрожащих губах, на пунцовых щеках. Он видел всё.

– Уже нет смысла, – отрезал он. – Мы теряем день. Из-за вашей невнимательности.

Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, тяжёлым грузом. Я почувствовала, как мои коллеги замерли вместе со мной. Все слышали о моём промахе, все слышали, как он меня отчитывает.

Но всё это меркло по сравнению с самым важным. Я не справилась. Я действительно допустила ошибку. Неужели я не смогу? Неужели я действительно вылечу из «Нейролаб» с позором?

– Но что поразительно... – он наклонился чуть ближе, его голос опустился до интимного шёпота, – ...вы ошибаетесь с таким ледяным спокойствием. Как будто ваши собственные промахи вас не касаются. Где вы прячете свои эмоции, Крылова?

Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен был чувствовать его биение в воздухе. Я подняла на него глаза, встречая его пронзительный взгляд. В его тёмных зрачках не было гнева. Было лишь холодное, хищное любопытство, словно он смотрел на редкий образец под микроскопом.

– Я не спокойна, профессор, – тихо, но четко произнесла я, пытаясь придать голосу твердость. – Я просто контролирую себя.

На его губах дрогнула тень улыбки, едва заметная, но я её уловила.

– Контроль? – переспросил он, и в его голосе зазвучал вызов. – Или подавление? Разница колоссальна.

Он выпрямился, и его взгляд скользнул по моей фигуре, будто сканируя её на предмет скрытых слабостей. Я забыла, как дышать. Но на лице старалась держать всё ту же маску невозмутимости.

– Вы удивительно спокойно ошибаетесь. Мне интересно, где у вас граница. Та, за которой ваш контроль даст трещину.

Он развернулся и отошел к кофемашине, оставив меня сидеть с горящими щеками и пульсирующим в висках гневом. Но сквозь гнев пробивалось другое чувство – острое, щекочущее нервы осознание. Он не просто унижал меня. Он изучал. И его последняя фраза прозвучала не как упрек, а как обещание. Обещание, что он не остановится, пока не найдет эту границу.

Похоже я стала его новым экспериментом.

Визуалы героев

Лев Романович Вознесенский, 38 лет

Гениальный нейрофизиолог, обладающий гипнотической харизмой и властной аурой. Его методы исследований рискованны и выходят за рамки обычной науки. Это брутальный и соблазнительный мужчина, который видит в людях не коллег, а объекты для своих опасных экспериментов.

Елена Алексеевна Крылова, 25 лет

Талантливая и умная аспирантка, мечтающая построить карьеру в науке. Внешне она кажется робкой и зажатой, но внутри обладает сильной волей и решимостью доказать свою состоятельность. Её любознательность и стремление доказать, что «ум важнее страха», приводят её в самую опасную зону – в поле зрения Вознесенского.

Дорогие читатели! Мы рады приветствовать вас в нашей новой истории! Будет горячо и интересно, присоединяйтесь) Добавляйте книгу в библиотеку, ставьте звёздочки и пишите комментарии. Ваша активность очень вдохновляет нас писать чаще)

Не забудьте подписаться на авторов, чтобы не пропустить новиночки:

Алёна Амурская –

Ника Лето –

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3. Кофейная катастрофа

В это пятничное утро в «Нейролабе» я пришла раньше всех. Очень уж не хотелось упускать редкий шанс побыть одной и закончить отчёт, пока никто не дышит в затылок и не шелестит халатами. Коридоры были тихие, стерильные, только лампы потрескивали от напряжения.

На душе было то же самое – сплошное потрескивание.

Вчерашний инцидент с профессором всё ещё висел перед глазами, как заевший кадр, который не перемотать. Его голос: низкий, ровный. И то, как он произнёс моё имя… будто скальпелем провёл по оголённым нервам.

Я сунула монетку в кофейный автомат. Он загудел, зашипел, забулькал, как маленький вулкан. Я втянула воздух, пытаясь собрать себя по частям, и тихо пробормотала:

– Дыши, Крылова. Кофе – в руки, панику – в мусорку. Ты не умрёшь от одного баритона.

Но пальцы всё равно подрагивали. Рука дёрнулась, и коричневая струйка плеснула через край, угодив на ладонь. Тёплое пятно расползлось и укусило кожу жаром. Я вздрогнула, отдёрнув руку и зашипев сквозь зубы.

– Браво, – прошептала себе, стряхивая капли. – Прям лабораторная точность: мимо чашки, по нервам.

Кофе пах сильно и сладко, кружка обжигала, а внутри всё ещё гудела та самая вчерашняя сцена – его взгляд, его паузы, его спокойствие. Я сделала глоток, как лекарство, пытаясь привести себя в чувство, но помогло не очень.

Отлично, блин. С тех пор, как я познакомилась с Вознесенским, теперь даже кофе не срабатывает.

С кружкой в одной руке и телефоном в другой я пошла по коридору, пролистывая заметки. Хотела проверить формулу, но вместо этого открыла рецепт овсяных печенек. Ну супер. Мозг явно просит отпуск.

Вздохнув, я рассеянно свернула за угол привычным маршрутом, уже десятки раз проделанный почти на автопилоте за эти дни. Ноги сами несли меня туда, где обычно располагалась лаборатория, мой стол и безопасный хаос из проводов и распечаток.

Телефон в руке мигнул напоминанием «отправить отчёт». Я машинально потянулась свайпнуть уведомление, даже не глядя на таблички. Просто толкнула ближайшую дверь плечом, не сбавляя ходу. Щёлкнул замок. Я вошла...

И мир в ту же секунду взорвался горячим кофейным фейерверком.

Капли разлетелись и приземлились на чёрную рубашку, оказавшуюся перед моим носом. И я замерла, уставившись на неё. Рубашка. Чёрная. Капли кофе...

Господи, какой кошмар.

Это же Вознесенский!

Он стоял прямо передо мной. Увы, не в лабораторном халате, а в этой самой рубашке, расстёгнутой у ворота. Ткань тёмная, но там, где пролился кофе, проступили пятна, и я отчётливо видела, как они скользят по мускулистой груди, исчезая где-то под пуговицей.

Я застыла, почти не дыша от ужаса.

Вознесенский медленно перевел взгляд с рубашки на кружку, а потом с кружки на моё лицо. Тишина стояла такая, что было слышно, как на плитку пола плюхнулась капля кофе.

– Уже интересно... – вдруг проговорил он низким протяжным голосом с легендарно-соблазнительной хрипотцой, от которой у меня внутри всё сжалось, – ...как далеко вы готовы заходить, не проверив табличку, в разных сферах жизни.

Я порывисто вздохнула и пробормотала:

– Простите, я... я не видела…

– Это очевидно. – Он чуть усмехнулся уголком рта, и этот звук, мягкий, почти ленивый, прошёлся по коже, как ток.

Я торопливо вытащила из кармана салфетку и шагнула к нему ближе, чтобы предложить, но он поднял руку, останавливая.

– Не нужно. – Голос его вдруг стал резче и как-то ощутимо команднее.

Я моргнула и замерла, как вкопанная. Даже занесенную для шага ногу забыла на пол поставить, мгновенно приобретя сходство с удивленной цаплей.

Внутри всё отозвалось на его неоправданно жесткую интонацию непонятной томительной вибрацией дрожи. Он будто специально меня тестировал – менял интонации, как частоты. Сначала бархат, потом металл. А моё тело отвечало само, как околдованное.

Вознесенский, кажется, заметил это и склонил голову набок с нескрываемым интересом.

– Вы удивительно неосторожны. Это ценно, – произнёс он гораздо тише и мягче, с тенью усмешки. – Ошпариваете людей с той же элегантностью, с какой ошибаетесь в расчетах под чужим давлением.

Я вспыхнула так, что, кажется, лампы на потолке потускнели от стыда за меня. Хотелось просто раствориться в кафеле, стать пятном, крошкой, паром от собственного кофе – хоть кем-нибудь, лишь бы не человеком, который только что окатил профессора горячим напитком.

Но вместо того чтобы пролепетать дежурное «извините» и сбежать, мой разум решил устроить забастовку. А язык и вовсе в обход мозга ляпнул:

– Вообще-то наука – грязная работа.

Слова вырвались сами, и я даже не сразу поняла, что это сказала я.

Вознесенский моргнул, странно разглядывая меня. В этой смущающей паузе уголок его губ чуть дрогнул. А в глазах мелькнуло что-то… неуловимое. Одобрение? Азарт? Интерес? Кажется, всё вместе.

– Хм. Грязная работа, значит, – повторил он медленно.

Его голос снова приобрел особые, почти магические интонации. Низкий, бархатный, он был как гудение басовой струны где-то под кожей. Вознесенский произнёс эти слова так, будто пробовал их на вкус, осознанно смакуя. Будто это было не просто выражение, а намёк.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я почувствовала, как сердце сбилось с ритма. Воздух между нами показался таким плотным, будто его можно было резать ножом. А каждое колебание его голоса отзывалось где-то внутри совершенно неприличным образом. Там, где, по идее, у приличных аспиранток должны находиться исключительно академические устремления.

Он чуть склонил голову, продолжая неотрывно изучать мою реакцию.

Я знала, что, будучи профессионалом в нейрофизиологии, он всё замечает – малейшее движение, тень дыхания, дрожание ресниц. Как будто я стояла не перед человеком, а под сканером, который фиксирует каждый микрожест, каждый сбой импульсов. Только вот в этот раз он исследовал не мозг, а нечто гораздо менее рациональное.

– Вы слышали о корреляции между голосовыми импульсами и телесной реакцией? – спросил он, словно невзначай, но глаза оставались прикованы к моим.

– Н-нет, – выдохнула я. – Только вскользь.

– Ваше тело удивительно чисто реагирует на низкие частоты моего голоса, – тихо сказал он, подходя ближе. – Ничего неосознанного, чистая биология.

Сердце ухнуло.

Вознесенский специально понизил голос ещё сильнее, и я снова почувствовала это не ушами, а животом, грудью и... блин, да каждой клеткой! Мир сузился до его дыхания, запаха кофе и тёплого звука, который будто проникал под кожу.

– Интересно, – проговорил он вкрадчиво. – На вас, Елена, эффект выражен сильнее, чем я ожидал.

– Простите… эффект чего? – спросила я, стараясь не слишком заметно пятиться от него, но спина уже упиралась в дверь, и отступать больше было некуда.

Вознесенский чуть прищурился.

– Эффект любопытства, говоря проще... Всего лишь старый добрый эффект любопытства.

Он отошёл на шаг, возвращая мне свободное пространство, и спокойно вернулся к своему рабочему столу. После чего, стоя ко мне лицом, к полному моему шоку, принялся медленно расстегивать пуговицы своей залитой кофе рубашки.

Я инстинктивно нащупала за спиной дверную ручку с одной-единственной мыслью: пора валить. И немедленно! Пока этот невероятно бесстыдный профессор не начал проводить на мне какие-нибудь особо извращенные опыты.

Но было слишком поздно.

– Завтра в девять, Елена, – произнёс, насмешливо наблюдая за мной. – И не забудьте халат.

– Что?..

– Проверим, как вы обращаетесь с более сложными жидкостями, чем кофе. – И невозмутимо распахнул на себе рубашку. Вот так просто так, будто это в порядке вещей – переодеваться на глазах у своей аспирантки.

Я вылетела из его кабинета, как угорелая. Остатки кофе в моей кружке уже давно остыли, зато пульс бился так, будто я выпила литр чистого адреналина.

Более сложными жидкостями... это он сейчас так пошутил, надеюсь..?

Глава 4. Любовница профессора

Когда я вернулась в лабораторию, с меня будто сняли верхний слой кожи. Каждый звук – гул серверов, щелчок мыши – отдавался в висках оголённым нервом. Даша с розовой чёлкой приподняла бровь, быстро окинув меня проницательным взглядом.

– Ну и где тебя носило? – лениво спросила она, возвращаясь глазами к монитору.

Она громко хрустнула большим зелёным яблоком. Кажется, это было её любимое занятие – жевать яблоки. Уже который день я наблюдала эту практически медитационную картину. Но даже она не помогла мне переключиться с этого странного столкновения с боссом в привычный мир.

– Нашла кнопку «сбросить реальность»? – продолжила допрос Даша, выстукивая свободной рукой что-то на клавиатуре.

– Почти, – выдохнула я, запрокинув в себя остатки остывшего кофе.

Горький вкус напомнил мне о том, что случилось парой минут назад. Внутри что-то всколыхнулось, оставив вкус паники и стыда. И почему только я в ступор впадаю рядом с ним? Что за непроизвольные реакции организма?

С досадой смяла стаканчик и бросила в мусорку.

– Почти? – она наконец повернулась ко мне и прищурилась.

– Облила профессора кофе.

Даша чуть не поперхнулась своим яблоком. Всё её внимание сконцентрировалось на мне. Вот теперь она смотрела так, будто я принесла очень интересную сплетню.

– Что-что сделала?!

– Всё, что могла, чтобы прославиться, – пробормотала я и опёрлась о край стола.

В голове всё ещё стоял его обволакивающий сознание голос:

«

Проверим, как вы обращаетесь с более сложными жидкостями, чем кофе».

Он ведь и вправду это сказал!

– И ты ещё жива? – она изумленно присвистнула, округлив глаза. – У нас был парень, который случайно пролил на него раствор хлористого натрия. Три дня потом ходил, как побитая собака, и бормотал что-то про синоптические связи. А ты... кофе!

Воспоминание накатило с новой силой: влажная полоса кофе на безупречной чёрной ткани, пар, поднимающийся от разгоряченного тела. Его взгляд – не гневный, а оценивающий, будто я только что ввела новую переменную в его уравнение.

– А ещё я, кажется, получила приглашение на эксперимент – выдавила я, стараясь держать нейтральное выражение лица. Будто каждый день меня зовут изучать какие-то там жидкости.

– Эксперимент?! – Даша даже перестала жевать и застыла. – Какой ещё эксперимент?

– Он сказал «завтра в девять». И что-то про сложные жидкости, – я пожала плечами.

– О-о-ох, – протянула она, театрально закатив глаза. – Девочка, если после этого ты не сбежишь, тебе дадут Нобелевку. Посмертно. За героизм в области нейрофизиологии.

Я рассмеялась, чуть хрипло, но всё равно стало легче. Хоть кто-то здесь шутит, а не говорит сухими формулами.

– Может, я ему просто понравилась? – пошутила я, сама не веря в то, что говорю.

Даша хмыкнула.

– Это профессору-то? Ну, разве что в учебнике по анатомии. В виде наглядного пособия со строением твоего мозга. И то, его интересует только префронтальная кора и центр страха.

Я нервно рассмеялась, но внутри, вопреки всему, вспыхнула и разгорелась крошечная, упрямая искорка сомнения.

А вдруг действительно понравилась? Или хотя бы заинтриговала?.. Уж больно внимательным был его взгляд... слишком долго держал паузу между словами, словно изучал мою реакцию с совершенно ненаучным интересом...

Поймав себя на этой опасной мысли, я нахмурилась и тряхнула головой, словно могла стряхнуть образ его пронзительных глаз. Кажется, пора выходить из своих фантазий, а то так и впрямь в иллюзиях чревато заблудиться. И моей карьере это на пользу не пойдет однозначно.

Никаких романов. Только наука. Только жёсткие, проверяемые данные.

Дверь лаборатории внезапно открылась, отвлекая меня от беспокойных размышлений, и в комнату стремительно вошла женщина.

Она появилась так, будто на сцену продефилировала, а не в лабораторию. Высокая, уверенная в себе, с длинными тёмными волосами, перехваченными на затылке, и ослепительной улыбкой, которой можно было подсвечивать презентации. На ней был не халат, а облегающий брючный костюм, явно дорогой и точно не из местного универмага.

Незнакомка шла прямо, не глядя по сторонам, держа в руках планшет и тонкую папку. А главное – она двигалась с той ленивой грацией, с какой ходят женщины, привыкшие, что на них смотрят. Тонкие каблуки цокали по плитке высокомерной поступью хищницы.

Атмосфера в комнате изменилась мгновенно. Даже гул серверов будто стал тише. А Даша, которая ещё секунду назад ехидничала и болтала, внезапно застыла и начала лихорадочно стучать по клавиатуре, как будто вспомнила о срочном деле.

Я с любопытством наблюдала, как незнакомка подходит к столу Вознесенского и без тени колебания кладёт туда папку. Потом она пробежалась взглядом по комнате – быстрым, холодным и цепким. На мне этот взгляд задержался дольше, чем на остальных.

– Новенькая? – спросила она снисходительным, чуть насмешливым тоном. Голос был грудной, с лёгкой хрипотцой, отлично поставленный и… раздражающе красивый.

– Да, – осторожно ответила я, всё ещё не понимая, кто она.

Я ожидала, что она хотя бы представится, но она не спешила этого делать. Просто оглядела меня с ног до головы, оценивающе, задерживаясь на лице, на руках, и скривила губы в подобии улыбки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Хм. Ну-ну. Удачи. Здесь она тебе пригодится, – бросила она мне насмешливо.

И всё. Ни имени, ни объяснения, ни кто она такая и что вообще делает в лаборатории. Просто бросила фразу, как вызов, и вышла с той же театральной грацией, с которой тут появилась. Звучное цоканье её каблуков удалялось целую вечность, пока не стихло далеко в коридоре, словно эхо её превосходства.

Я постояла, глядя ей вслед, и почувствовала, как внутри поднимается странное, почти детское раздражение. Что это вообще было? Проверка на прочность? Или она просто привыкла играть роль местной королевы?

– Кто это вообще? – наконец спросила я, повернувшись к Даше.

Та осторожно высунулась из-за монитора. На миг её лицо сморщилось, будто ей не хотелось говорить на эту тему, но она всё-таки посмотрела на меня.

– Ты серьёзно не знаешь? – прошептала она.

– Нет.

– Алина Троицкая, – сказала Даша шёпотом, будто называла имя местной легенды или особенно опасного патогена. – Специалист по нейроязыковому программированию. Иногда консультирует профессора по проектам.

– Иногда? – уточнила я.

– Ага. Но, по слухам, иногда – не только по проектам, – Даша выразительно поиграла бровями, и её взгляд стал многозначительным.

Я ошарашенно моргнула. По спине пробежал неприятный холодок. Эта женщина... и он?

– Ты хочешь сказать, они…

– Я ничего не хочу сказать, – хмыкнула Даша, но её улыбка говорила красноречивее любых слов. – Но если ты видишь женщину, которая входит в кабинет профессора без стука и выходит с довольным, немного томным выражением лица... делай выводы сама.

От этих слов во рту стало горько. Внезапно мои детские фантазии о том, что я

понравилась

, показались смешными и нелепыми. Рядом с такой Алиной я – серая мышка, аспирантка с дрожащими руками. И этот «эксперимент» со «сложными жидкостями» теперь звучал вовсе с другим контекстом. Сухо, научно. Даже цинично.

– Может, ты преувеличиваешь, – неуверенно начала я.

– Ладно-ладно, считай, как хочешь, – она усмехнулась. – Просто будь осторожна. Вознесенский не тот человек, которому можно просто понравиться. С ним всё сложнее. И последствия... они всегда есть.

Она посмотрела на меня с внезапной серьезностью.

– Он как тот самый кофе, что ты на него пролила. Горячий, концентрированный, бодрящий. Одна чашка – кружит голову. Вторая – вызывает зависимость. А третья… после третьей ты теряешь покой, забывая о сне. Мало кто готов... к постоянной бессоннице.

Я молча кивнула, глядя на дверь, за которой исчезла Алина.

«Завтра в девять»… Ну и что за игру затеял Вознесенский? Или зря я себя накручиваю, ведь у него уже есть… та, что страдает бессонницей.

Глава 5. Отклик

«

Ровно в девять, Елена. И не забудьте халат

».

Слова, которые он бросил мне вчера на прощание, звенели в ушах громче любого будильника. Ночь я провела в странном состоянии между сном и явью, где холодные глаза профессора смешивались с насмешкой Алины Троицкой.

В девять утра я стояла у входа в лабораторию с ощущением, будто иду на экзамен без подготовки. Халат, как броня. В руках – новая кружка, а на душе – какая-то каша из эмоций, нервов и любопытства.

Лаборатория в это время была почти пустынной. Только тихое гудение серверов и призрачный запах очищенного воздуха.

«

Проверим, как вы обращаетесь с более сложными жидкостями…

»

Серьёзно, Лев Романович? Что это вообще было? Научное задание или флирт с элементами допроса?

Я сделала вдох, выдох, ещё один и вошла.

Лаборатория уже жила своей жизнью: свет, гул приборов, запах кофе и антисептика. Только самого профессора пока не было. Зато была она.

Та высокомерная особа, что вела себя, как хозяйка, в нашей лаборатории. Брюнетка с длинными, как шёлк, волосами, собранными в небрежный хвост. На ней был не халат, а обтягивающая чёрная водолазка, джинсы и каблуки, будто она пришла не в «Нейролаб», а на съёмку рекламы курсов по уверенности в себе.

Она стояла у стола Вознесенского, склонившись к его записям, и писала что-то в блокнот. Двигалась плавно, неторопливо, и от каждого её жеста исходила какая-то уверенность: мол, ты только глянь, я тут не случайно, я здесь самая особенная…

Я нерешительно приблизилась.

– Здравствуйте… я к профессору Вознесенскому.

Брюнетка подняла глаза. Тёмно-зелёные, чуть насмешливые. Окинула меня таким взглядом, будто не помнит вчерашней встречи. Впрочем, почти сразу же и подтвердила мои подозрения.

– М-м… а я думала, вы курьер, – сказала она без тени улыбки, но с тем особенным оттенком интонации, когда фраза вроде нейтральная, а под текстом звучит «ну-ну, посмотрим, что ты тут забыла».

Потрясающе. У меня настолько невзрачная внешность, что эта особенная меня даже не запомнила.

– Нет, я ассистентка, – вынужденно уточнила я, чувствуя себя ужасно неловко. – Точнее… новенькая.

– Хм. Новенькая, точно. А теперь ещё и ассистентка, – повторила она, смакуя слово, будто пробуя его на вкус. – Интересный выбор. В последнее время он не берёт женщин.

Я моргнула.

– Почему?

– Говорит, они отвлекаются. И отвлекают.

На этом она закончила разговор, развернулась к ноутбуку и сделала пометку, как будто поставила галочку напротив «проверено – смешно реагирует».

Меня кольнуло раздражением. Не люблю, когда со мной разговаривают, как с ребёнком.

К счастью, в этот момент дверь открылась, и вошёл он.

Вознесенский, в безупречно белом халате поверх черной футболки, с небрежно закатанными рукавами. На запястье поблескивали холодным светом дорогие часы.

Он прошёл мимо, не глядя ни на меня, ни на брюнетку, но в воздухе моментально изменилось качество атмосферы. Всё в нём было сконцентрировано, как у человека, который всегда знает, что делает… и кому позволяет находиться рядом.

– Доброе утро, – пропела брюнетка с улыбкой, где тепло и власть переплелись в странной дозировке.

– Алина, – коротко кивнул он. – Всё уже готово? Молодец.

– Стараюсь, – ответила она и чуть повернулась к нему плечом, почти касаясь его рукой.

Он не отстранился.

Я стояла, чувствуя себя пыльным файлом, забытым на полке.

Пока они говорили, я заметила, как Вознесенский на мгновение сжал губы, когда Алина протянула ему планшет. И этот жест вышел каким-то слишком личным. Как будто у них своя немая сцена из другого жанра.

– Елена, – его голос вернул меня в реальность. – Подойдите.

Я поспешно шагнула к столу, стараясь не споткнуться.

– Это Алина Ардалионовна Троицкая, – представил он высокомерную особу, имя которой она сама так и не удосужилась мне сообщить. – Нейроязыковое программирование. Консультант.

Брюнетка чуть приподняла бровь и протянула руку.

– Можно просто Алина, – снисходительно уронила она. – Без отчества. В конце концов, я еще слишком молода, чтобы требовать обращения по полной форме от студентов, которые… – её взгляд прицельно прошелся по моему лицу и фигуре и слегка посмурнел, – …не так уж сильно отличаются от меня по возрасту.

– А ко мне можно Елена, но от отчества не откажусь, – я не удержалась от иронии. – Люблю чувствовать себя уважаемой бабкой на пенсии. Это вдохновляет к продуктивности.

Алина раздула ноздри, безошибочно распознав ответную шпильку, но при профессоре не осмелилась превратить наше знакомство в обычную перебранку двух невзлюбивших друг друга девиц.

Вознесенский мельком взглянул на меня, и я не смогла понять, сдерживает ли он усмешку или просто оценивает.

– Приступим, – сказал он спокойно, никак не прокомментировав мой маленький бунт против чужого высокомерия. – Алина, ты можешь идти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Та склонила голову, соглашаясь, но в ее взгляде скользнула тень недовольства, когда она прикрывала за собой дверь.

Его взгляд мазнул по мне оценивающе, и я сразу подобралась вся.

К щекам почему-то побежал румянец, хотя одета я была вполне себе прилично. Под моим халатом были брюки и блузка. Юбку я побоялась надевать, не зная до конца, что за эксперимент он решил мне приготовить.

– Заходите, – Вознесенский кивком указал на неприметную дверь в конце лаборатории.

Комната была небольшой, затемненной. В центре стояло кресло, похожее на стоматологическое, а вокруг – панели с датчиками и мониторами. Воздух был прохладным и пахло антисептиком с лёгкой, сладковатой нотой.

– Присаживайтесь, – отдал он команду.

Я опустилась в кресло, холодная кожаная обивка заставила меня вздрогнуть. Он подошел ближе, и моё сердце тут же отозвалось на его приближение болезненным толчком где-то в горле.

Я до сих пор понятия не имела, что он хочет от меня.

Вознесенский взял со столика набор датчиков – маленькие металлические диски с проводами. Повернулся ко мне. Спокойный, сосредоточенный.

В очередной раз подумала, что за ересь лезла ко мне вчера в голову. Обращение со сложными жидкостями… И в какой момент я стала такой… хм… несерьёзной?

– Мы будем регистрировать вашу кожно-гальваническую реакцию, температуру и пульс, – ровным, лекторским голосом начал он пояснения. – Исследование касается соматосенсорного отклика на сложные реологические среды.

Он наклонился ко мне, чтобы закрепить первый датчик на запястье. Его пальцы в тонких латексных перчатках были удивительно ловкими и... безличными. Как у врача. Но когда он дотронулся до моей кожи, по телу пробежали мурашки.

Он это тут же заметил. Его взгляд на секунду задержался на моём лице, затем скользнул к монитору, где уже прыгала кривая.

Боже… Как же стыдно.

Успокойся уже, Лена! Он просто проводит исследование.

– Постарайтесь дышать ровно, – сказал Вознесенский, и в его глазах мелькнула какая-то опасная искорка. – И, по возможности, ни о чем не думайте.

Совет запоздалый, профессор.

Он закреплял датчики на моих пальцах, и каждый раз, когда его перчатки касались моей кожи, я чувствовала крошечный электрический разряд. Наконец, он взял со стола повязку на глаза – широкую, из мягкого чёрного бархата.

– Сенсорная депривация – необходимое условие, – пояснил он, приближая её к моему лицу. – Она обостряет восприятие тактильных стимулов.

Повязка легла на глаза, и мир погрузился в бархатистую, непроглядную тьму. Все остальные чувства взбунтовались. Гул серверов стал громче. А его неуловимо мужской запах, приправленный ароматом парфюма, – гуще и терпче.

Моё собственное дыхание оглушало меня.

Я услышала, как он отошел, щелчок открывающейся крышки, тихий стук стекла.

– Фаза первая. Калибровка, – его голос прозвучал совсем рядом. – Опишите ощущение. Только физические параметры.

И прежде чем я успела подготовиться к заданию, что-то ледяное и мокрое коснулось внутренней стороны моего предплечья. Я вздрогнула, едва не вскрикнув.

Это был лёд. Простой обычный лёд, который вдруг неожиданно оказал на меня странное, волнующее впечатление.

Вознесенский медленно вёл им по моей коже, оставляя за собой след из ледяных иголок. Дыхание перехватило, но я постаралась сосредоточиться.

Задание. Нужно просто выполнять задание. Не отвлекаться!

– Температура... низкая, – выдавила я, и голос мой прозвучал хрипло. – Текстура... гладкая. Влажность... высокая.

– Хорошо, – его одобрение было холодным, как этот лёд.

Я услышала, как он бросил кубик в раковину.

Наступила пауза. Я сидела, слепая, обескураженная собственными реакциями организма и слушала, как бьётся моё испуганное сердце. Успокоиться никак не получалось. Я ждала следующего тактильного стимула.

До меня донёсся новый звук. Лёгкий щелчок пузырька.

– Фаза вторая. Сложные жидкости. Вязкость.

Пахнуло миндалем. И затем на мою ключицу упало несколько капель чего-то тёплого и маслянистого. Я снова вздрогнула. Его пальцы в перчатках начали втирать масло, скользя по моей коже безликими круговыми движениями.

Боже… Это… Я не выдержу этого испытания…

– Ощущаете скольжение? – спросил он, продолжая медленно водить по моей коже рукой в перчатке. – Это низкая вязкость.

– Да, – прошептала я.

Потом я услышала едва уловимый звук. Но сразу поняла. Он снимал перчатку. И прежде чем я успела осознать это, его собственная, голая кожа коснулась моей. Тёплая, сухая, шероховатая.

Всё мое тело мгновенно напряглось, какой-то безумный импульс пронзил каждую клеточку, отозвавшись неправильным теплом внизу живота.

Он продолжал втирать масло, но теперь его прикосновение было совсем другим. Медленным, изучающим, почти ласковым. Это было невыносимо интимно. Неправильно. Нагло.

– А теперь? – его голос опустился на пару тонов ниже. Он был так близко, что его дыхание коснулось моих волос у виска. – Трение изменилось? Чувствуете тепло?

Мои мысли плыли. Я могла думать только о том, как его пальцы скользят по моей коже, как масло делает её чувствительной к каждому микродвижению. Как мне нестерпимо хочется свести ноги ближе и прекратить эту сладкую пытку.

– Да, – снова выдохнула я, стараясь взять голос под контроль. – Тепло... сильное.

Он замолчал, но его пальцы не останавливались. Они скользили ниже, к линии декольте, прямо возле ворота блузки, расстёгнутой на одну пуговицу.

Я чувствовала, как под его прикосновением закипает кровь, как учащенно бьется пульс в том самом месте на запястье, где был закреплен датчик. Он видел это. Он видел всё.

Наконец он убрал руку. Я чуть не застонала от потери, от внезапной пустоты.

– Фаза третья, – произнес он, и в его голосе впервые прозвучало напряжение. – Эластичность и адгезия.

Новый запах. Сладкий, густой, узнаваемый. Мёд.

Я почувствовала, как тяжёлая, липкая капля упала мне на грудину и медленно, невыносимо медленно поползла вниз по центру тела. Каждый миллиметр её пути был пыткой.

Моё тело выгнулось в пояснице само собой, пытаясь избежать этого сладкого, липкого мучения... или продлить его?

– Наблюдаю резкий скачок проводимости, – его голос прозвучал прямо над моим лицом. Он следил за каплей. – Ваше дыхание участилось. Это реакция на текстуру? Или на движение?

И тогда он остановил её. Просто взял и прижал свой палец без перчатки к моей коже, прямо под той точкой, где остановился мед, и начал снова втирать его. Медленно, чувственно, с таким нажимом, что у меня перехватило дыхание.

Его палец был липким, горячим, он вдавливал сладкую массу в мою кожу, будто втирая в меня само влечение. Порочное, неправильное влечение.

Его губы почти коснулись моего уха.

– Адгезия... способность вещества прилипать к поверхности. Сильная адгезия. Её сложно отделить. Она оставляет след... – он сделал паузу, и я почувствовала, как его дыхание сбивается, – ...как и некоторые впечатления.

Это было уже не наукой. Это было чистым соблазном.

И моё тело отвечало ему предательски и безоговорочно. Внизу живота заструилось тепло, пульсирующее и влажное. Я была благодарна повязке, скрывающей мой стыд и моё желание.

Внезапно Вознесенский снял повязку. Так резко, что я оказалась не готова к этому. Я зажмурилась от резкого света, а когда открыла глаза, он стоял передо мной, его взгляд был изучающим.

Он резко отвернулся и повернул монитор ко мне. На экране прыгали кривые, достигая пиков в те моменты, когда его пальцы касались моей кожи.

– Посмотрите, – произнёс он с нескрываемым любопытством в голосе. – Все ваши физиологические показатели подтверждают гипотезу. Мозг интерпретирует сложные тактильные стимулы как мощный вегетативный раздражитель.

Он снова впился в меня проницательным взглядом, шагнул ближе, его бедро упёрлось в подлокотник моего кресла. Он наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего.

– Но гипотеза была неполной, – прошептал он, и его глаза бесстыдно скользнули по моим губам, по моей шее, по тому месту, где его палец втирал в меня мёд. – Самый мощный стимул... не жидкость. А тот, кто её наносит. Особенно... когда этим стимулом являюсь я.

Он выпрямился, и маска ученого окончательно мгновенно вернулась на его лицо, но было поздно. Я видела блеск в его глазах. Я чувствовала напряжение в его теле. Эксперимент в какой-то момент точно вышел из-под контроля.

Для нас обоих.

– Сеанс окончен, Крылова. Можете идти.

Но когда я, на слабых ногах, пошла к двери, его голос остановил меня.

– И, Елена... – я обернулась. Он смотрел на меня с тем же всезнающим, опасным прищуром. – Завтра. Тот же час. Мы будем изучать... реакцию на температуру.

Я выскочила за дверь с быстро колотящимся сердцем. Снова эксперимент? Выдержу ли я ещё одно такое испытание?

Глава 6. Предложение декана

Я шла по коридору на автомате, не чувствуя под собой ног. Кожа под блузкой все ещё горела памятью о прикосновениях профессора – то ледяных, то обжигающе тёплых.

Внутри я вся была переполнена взбаламученной смесью стыда, злости и непонятного возбуждения, которое никак не хотело утихать. Досада на саму себя из-за своей реакции на этот эксперимент и пьянящая эйфория от того, что

он

эту реакцию вызвал.

Мне нужно было хотя бы пять минут тишины, просто исчезнуть, чтобы переварить случившееся. Хоть в шкафу с реагентами, лишь бы подальше от всех. И потому я свернула туда, где всегда можно было спрятаться: в привычный мир факультета биологии, где никто не маячил без дела. В конце коридора была аудитория, где сейчас точно не проходила никакая пара, так что я могла бы там немножко посидеть.

Всего секунду, чтобы осмыслить свои реакции…

Я уже почти дотянулась до двери, когда позади вдруг раздался голос:

– Елена Алексеевна.

Я вздрогнула всем телом и обернулась, словно застигнутая на месте преступления.

В дверях своего кабинета стоял декан факультета. Сергей Петрович Орлов. Мужчина под пятьдесят, с проседью на висках, уложенный излишней порцией геля. Тот, у которого всё всегда «как надо»: с иголочки костюм, сидевший на нем слишком плотно, рубашка застегнута на все пуговицы, галстук на шее. Вроде бы респектабельный руководитель, собранный и властный...

Но почему-то от него всегда веяло чем‑то липким, как от старой банки с вареньем, где под крышкой плесень. Возможно, из-за неприятного сочетания широкой улыбки и маленьких пронырливо-желтоватых глаз, которые при любой редкой встрече скользили по мне слишком оценивающе, оставляя на коже ощущение клейкого следа.

– Зайдите, пожалуйста, на минутку, – сказал он таким тоном, что сразу стало ясно: это не вопрос. Это было приглашение без права на отказ.

Внутри всё скрутило, но я молча кивнула и прошла за ним.

Кабинет был большим, пафосным, но душным. Воздух был густым и спёртым, с навязчивой смесью запаха дорогих сигар, старой бумаги и чего ярко выраженного мужского одеколона.

Меня слегка затошнило.

– Вот, садитесь, Елена Алексеевна, – Орлов галантно подвёл меня к креслу, а сам, будто невзначай, наклонился и, суетливо щёлкнув пальцами, наклонился ко мне чуть ближе. – Ой, у вас тут, кажется, пылинка...

Внезапно он провёл ладонью по моему плечу, будто стряхивая что-то, а затем, не стесняясь, скользнул рукой ниже... и его пальцы очень «случайно» задели бок и верх моей груди. Движение было быстрым, будничным, но намеренно небрежным: ладонь задержалась там на миг дольше, чем нужно, а взгляд его был слишком внимателен.

Я замерла, кровь отлила от лица, внутри всё скрутилось в узел. Он улыбнулся ещё шире.

– Теперь порядок, – заключил довольно, словно ничего особенного не произошло. – Знаете, Елена, мне всегда приятно помогать молодым сотрудницам. Ваша внимательность к деталям… очень важна для коллектива.

Я заставила себя опустить глаза. Внутри всё бурлило, но я поспешила себя одёрнуть.

Может, я придираюсь? Ну мало ли, вдруг и правда была пылинка. Вдруг мне просто показалось, что он слишком долго держал руку? Я даже попыталась усмехнуться про себя: ну да, будь проще, Лена, у людей бывает своя манера…

Но это ощущение – чужая ладонь на груди, и чужой слишком долгий взгляд, – никак не уходило, а только расползалось по телу мерзким, липким пятном. Я старалась найти оправдание, но где‑то глубоко внутри знала: нет, ты не ошибаешься. Он всё сделал специально. Просто слишком опытно, чтобы можно было схватить за руку и закричать.

Орлов прошёл за массивный стол, который был больше, чем моя кровать в общаге, и сел, сложив короткие толстые пальцы в замок. Они были как сосиски, и несмотря на тщательно отполированные ногти, выглядели неопрятно.

– Как ваше вливание в коллектив? – спросил он, склоняясь вперёд. Я поняла, что сейчас будет «разговор о перспективах». Но даже издалека ощущался этот вкрадчивый интерес к тому, как я буду ёрзать под его провоцирующим взглядом.

– Всё хорошо, – коротко ответила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не те, что от Вознесенского. Совсем другие. Противные, ползучие.

Он усмехнулся.

– Уж позвольте не поверить. Под крылом у нашего звёздного профессора всегда непросто. Лев Романович… очень требовательный наставник.

Я вскинула на него глаза. В его словах проскользнуло что-то похожее на зависть. Кажется, между деканом и Вознесенским была какая-то вражда?

А может мне просто показалось.

Я тут была новенькой и ещё толком не разобралась в хитросплетениях коллективных интриг. А то, что они тут есть, сомнений не оставалось. Не бывает по-другому в этой сфере.

Мой маленький опыт жизни показывал, что там, где наука, там есть место непомерным аппетитам и амбициям.

Он внимательно меня рассматривал, а потом медленно, демонстративно прошелся пристальным взглядом по моей фигуре – от головы до пояса, не торопясь, без стеснения. В глазах – не заинтересованность к коллеге, а какой‑то сальный интерес, словно он смотрел на аппетитный кусок мяса, который ему хочется попробовать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Не каждый выдерживает его... методы, — протянул он, смакуя слова. Потом сделал театральную паузу и наклонился ближе, заглядывая мне прямо в грудь. — Знаете, в университете куда важнее не то, КАК вы работаете, а то, С КЕМ вы работаете. А вы, Елена Алексеевна, производите очень приятное впечатление... и как специалист, и как женщина.

Орлов сделал паузу, давая мне вдуматься в этот подтекст. Но я пока не могла понять, к чему он клонит. Точнее... не хотела понимать. Потому что его поведение никак не укладывалось в моей голове вместе с образом всеми уважаемого руководителя биологического факультета. Никогда прежде он не заходил дальше пары оценивающих взглядов.

– Не подумайте ничего дурного, – вдруг наигранно усмехнулся декан, явно считая себя остроумным. – Может, стоит подумать о более... благожелательном руководителе? У меня, например, есть пара очень перспективных проектов. Куда более спокойных, чем у Вознесенского. Вы бы отлично вписались… в мои планы.

Внутри у меня всё моментально закипело.

Так вот оно что. Орлов смотрел на меня и видел не аспирантку, не потенциального учёного, а молодую женщину. Его слова о «благожелательном руководителе» и его «планах» сразу раскрыли передо мной его карты.

Меня тошнило от этого взгляда, от этих полунамеков. Декан, который решил прибрать к рукам симпатичную аспирантку. Очень «мило». И, возможно, это было из-за его контров с Вознесенским.

В любом случае, какие бы причины не стояли за этим предложением, оно было неприемлемым. До омерзения противным. Про этику вообще молчу.

Я пришла сюда за наукой, за знаниями, а меня рассматривали как разменную монету, как пешку в более сложной игре.

– Благодарю за предложение, Сергей Петрович, – сказала я, пытаясь говорить вежливым тоном. – Но я заинтересована именно в исследованиях профессора Вознесенского. Готова к любым сложностям.

Его улыбка стала шире, но глаза сузились до щёлочек. Он не сводил с меня глаз, и я вдруг заметила, как он медленно положил ладонь на стол, а потом – словно невзначай начал тянуться вперед, вроде бы к папке возле меня.

– Красивая женщина... – произнес он задумчиво, пока его взгляд, тяжелый и сальный, проползал путь от моей груди до лица и обратно. – Это тоже капитал, Елена Алексеевна. Здесь, в академической среде, это ценится. Нужно только уметь им... правильно распорядиться. Под правильным руководством.

И тут его липкая рука вместо папки накрыла мои пальцы с многозначительным пожатием.

Глава 7. Меж двух хищников

Я резко убрала руку, вся внутренне сжавшись от отвращения.

Это уже был не просто намёк, не тонкая игра подковёрных взглядов и полунамёков. Это было почти открытое, циничное предложение. Меня только что прямо, без малейшего смущения, – назвали «капиталом», которым надо грамотно распоряжаться. Как будто я не человек, а валюта или выгодный вклад, не аспирантка с мозгами, а просто новая игрушка, за которую можно поторговаться с конкурентом.

Боже, какой же он отвратительный!

В голове зазвенело, в ушах стучала кровь, а тело будто бы онемело от кончиков пальцев до подколенных сгибов. Хотелось вытереть ладони о халат, смыть липкое ощущение его взгляда, которое, казалось, въелось в кожу.

Орлов даже не пытался скрыть – он наслаждался каждой секундой моей неловкости. Примерял меня, как новую мебель для кабинета, как будто я не живая, а экспонат для демонстрации.

Интересно, у деканов есть свой корпоративный кодекс: «Щупай новеньких, пока они не уверены, что всё это просто дружелюбие?».

Я поднялась со стула так резко, что чуть не уронила его назад. Уши горели, а пальцы онемели. Всё внутри ходило ходуном. Даже кости, казалось, дрожали от возмущения. Я даже не сразу поняла, что делаю: рука сама сжалась в кулак, и только чудом я не ударила его по этой сальной лапе.

Но нужно было сделать лицо нейтральным, не показывая ни тени слабости. Не хватало ещё сцен на всю кафедру.

– Мне пора, Сергей Петрович. Рабочий день уже начался, – произнесла я максимально ровно, хотя голос всё равно чуть дрогнул на последнем слове.

Он даже не притворился удивлённым. Только кивнул видом самоуверенного старого хищника, который знает, что его добыча всё равно далеко не убежит.

– Конечно, конечно. Идите, Елена Алексеевна, – усмехнулся он, словно ничего не случилось. – И подумайте над моим предложением. Дверь моего кабинета для вас всегда открыта.

От этой фразы мне снова захотелось развернуться и врезать ему. Или хотя бы плюнуть под ноги. Но я только кивнула, сжав зубы до скрипа, и почти вылетела из кабинета.

В коридоре стало легче дышать, но не намного. Я буквально прижалась лопатками к холодной стене, закрыла глаза, стараясь дышать медленно, глубоко, чтобы вернуть контроль.

В груди металась злость, стыд, презрение и омерзение. Хотелось с себя кожу содрать, в прямом смысле. Как будто на меня не просто посмотрели, а облизали с ног до головы – медленно, со смаком, жирным вонючим языком.

Я выдохнула.

Всё, хватит. Вот это мерзкое унижение пусть останется в прошлом. Я ни за что не позволю собой командовать этому гадкому старикашке. Даже если придётся драться за каждое своё «нет».

Вот бы сейчас в душ! Лёд, хлорка, скраб до красных пятен… Всё, чтобы убрать ощущение этой сцены, стереть из памяти его «отеческую» улыбку, тяжёлое дыхание за спиной и навязчивый запах сигар. А главное – тот момент, когда его ладонь, якобы заботливая, задержалась у меня на груди.

Стыдно было и за себя, и за него, и за весь этот прогнивший институт с его правилами, где женщины по-прежнему остаются объектами для чьих-то амбиций и желаний. Я пришла сюда ради науки, ради экспериментов, ради возможностей, а мне по пути предлагают «перспективные проекты» за красивую улыбку и молчаливое согласие на раздвинутые ноги.

Внутри бурлила злость на себя за то, что не послала его сразу. Но что бы изменилось? Вот если бы был свидетель… хотя он таких свидетелей явно умеет не оставлять.

В какой-то момент я осознала, что почти бегу мимо лаборантских, аудитории, каких-то студентов... а по сути – мимо собственной растерянности.

Сколько ещё в этом университете таких, как я? Сколько ещё «благожелательных руководителей» мечтают прижать молоденькую аспирантку к стене и предложить ей «особые условия», чтобы просто-напросто удовлетворить свою похоть прямо на рабочем месте?

В исполнении сладострастного декана-старикашки эта картинка казалась более чем отталкивающей.

Я даже не заметила, как поднялась по лестнице на третий этаж. Уже почти дошла до нужной двери, как вдруг почувствовала, что кто-то стоит впереди. Чья-то тень легла на ступени, длинная и резкая.

Я подняла голову.

На площадке выше меня, на две ступеньки выше, стоял профессор Вознесенский. Белый халат, руки в карманах... а взгляд, которым он смотрел на меня был такой пронзительный, будто сканер включили. В нём не было ни тени приветливости, только холодное, сухое ожидание.

Он ждал чего-то, и я почувствовала, как внутри все эмоции мгновенно встали на тормоза – сначала споткнулись, а потом и вовсе затихли.

– Где вы были? – спросил он требовательно.

Я попыталась сглотнуть ком в горле, но он не прошёл. Ощущение липкого, мерзкого прикосновения декана всё ещё жило на коже, не давало вдохнуть. В этот момент мне показалось, что Вознесенский уже читает во мне всё – по глазам, по движению плеч, по неуверенности позы.

– У декана, – тихо выдавила я, едва не сорвавшись на шёпот.

Его брови чуть дрогнули. Движение, которое можно было бы и не заметить, если бы не напряжённая тишина вокруг.

– Вы были… наедине с ним? – уточнил он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я кивнула. На это ушла вся оставшаяся сила.

Между нами повисла такая плотная тишина, что даже шаги внизу стали слышны в два раза громче.

Вознесенский медленно спустился на одну ступеньку, сокращая между нами дистанцию почти до ничего. Я почувствовала его взгляд на себе – тяжелый, неотрывный, какой-то слишком личный. В нём было нечто опасное, холодное, и в то же время – что-то тревожно-предупреждающее.

– Больше не ходите туда одна, – произнес он наконец. Его голос был всё тем же холодным, но в нём прозвучала такая сталь, что я аж дернулась от неожиданности.

Сознание встрепенулось. Что же это значит? Неужели он догадался, что хотел от меня Орлов? Неужели уже были подобные прецеденты с другими аспирантками? Может, это не первый раз?

А может быть, Вознесенский просто не хочет терять очередную подопечную ради принципиальности и приличий? Беспокоится за свою репутацию, за свой проект, за свой порядок в лаборатории?

Или... просто переживает за меня?..

Да нет же, глупость какая-то. Разве что боится, что меня переманит его враг на свою сторону. Вряд ли он способен на заботу о ком-то, кроме своих исследований...

После паузы, которая казалась вечностью, Вознесенский вдруг резко шагнул вниз на ещё одну ступень, сокращая между нами расстояние до опасной черты. Его лицо оказалось совсем близко. Я даже почувствовала тёплый выдох на своей щеке, и по коже побежали мурашки. В глазах его вспыхнул тёмный огонь, который я замечала раньше только на грани его терпения – смесь раздражения и сдерживаемого интереса.

Он склонился ко мне ближе, настолько, что я на миг задержала дыхание, а потом почти физически ощутила вибрацию его голоса у себя внутри:

– Или ходите. Но потом… рассказывайте мне всё.

Его рука легла на перила лестницы буквально рядом с моей, захватив пространство. Взгляд не отпускал моего, и в нём читалась проверка: соврёшь ли, утаишь ли? И в то же время был какой-то дерзкий вызов, как будто он заранее уверен – мне есть что скрывать, и это ему особенно интересно.

На красивых жестких губах мелькнула едва заметная усмешка – не дружелюбная, а хищная, собственническая. Голос стал тише, почти интимным, но за этим шелестом сквозила угроза:

– Я не люблю, когда мои сотрудники играют на два фронта, Елена. И ещё меньше люблю, когда мне не докладывают о важных встречах.

Он задержал взгляд на моём лице чуть дольше, чем позволяла бы просто забота. Всё его тело – язык движений, наклон, расстановка рук, – так и нашептывали мне вкрадчиво:

«Ты на моей территории. Я не позволю никому играть с тобой, кроме меня самого...».

Эта смесь контроля, ревности и глубинного интереса повисла между нами, как статическое электричество. Я не могла сделать ни шага назад – Вознесенский попросту не давал ни сантиметра пространства. И как бы ни хотелось возразить, голос пропал где-то в глубине горла. Потому что мне вдруг показалось, что он больше не смотрел на меня как на ассистентку.

Это был взгляд хищника, у которого забирают кусок мяса.

Я не успела даже удивиться, как он уже развернулся и пошел вверх по лестнице, не оглядываясь. Его белый халат отбрасывал на стены резкую тень. Он оставил после себя запах озона после грозы и безраздельной, всепоглощающей власти.

А я осталась стоять посреди лестницы, чувствуя себя парализованной его заявлением.

В груди всё кипело от недавнего унижения, а теперь ещё и от леденящей тревоги. Потому что я вдруг остро осознала, что стою ровно по центру поля между двумя хищниками. И оба считают, что я их потенциальная добыча.

Вот только один действует мерзко, липко и грязно, а второй – утончённо и с опасно обольщающей психологической игрой.

Глава 8. Гроза

После вчерашней сцены с деканом и странного разговора с Вознесенским я так и не смогла полностью успокоиться. Думала, что за ночь всё уложится, но не тут-то было. Проснулась я такой разбитой, что хотелось заползти в тёплую ванну, а потом укутаться в одеяло и неделю не разговаривать ни с кем из мужиков вообще, а не идти в лабораторию.

Но мир, конечно, плевать хотел на мои внутренние проблемы.

Я пришла в универ, как на минное поле, и постоянно ловила себя на том, что оглядываюсь, не выглянет ли из-за угла декан. Да уж, приехали, что называется! Организм теперь реагирует на угрозу его приближения, как мышь на кошку.

С самого утра за окном бушевал ветер, небо слилось в один огромный тёмно-серый ком. Такое ощущение, будто сама погода решила устроить показательное выступление: «А ну-ка, девочка, выживешь или сломаешься?».

Во всём универе с утра мигал свет, а на каждом шагу все обсуждали одну и ту же новость – к вечеру обещали настоящий ураган, даже в новостях пугали массовыми отключениями. Потому-то и в лаборатории было неспокойно.

Вознесенский сегодня был особенно раздражённый. Его привычная уверенность превратилась в сдержанный гнев: опыты важные, техника шалит, гроза всё ближе. В итоге всеобщее напряжение можно было резать ножом.

– Долго, – бросил он при моем появлении, не оборачиваясь. – Быстрее за работу, нам ещё оборудование спасать.

Я кивнула и привычно юркнула к своему рабочему столу. Лаборатория была в боевом режиме: приборы гудели, лампы мигали, у многих на лице горел нервный румянец, а кто-то из младших лаборантов спорил с другим прямо в коридоре, будто это могло хоть что-то изменить.

Тяжелый взгляд профессора я ловила на себе чаще обычного. Каждый раз хотелось спрятаться куда-нибудь под стол, но вместо этого я старательно делала вид, что занята работой. Хотя внутри всё ещё продолжала пережёвывать вчерашние сцены и злиться на весь окружающий мир и себя в том числе.

За окном небо совсем помутнело.

Ни одного светлого пятна не осталось, сплошная сизая стена. Ветер хлопал форточкой, и каждый такой хлопок отзывался у меня под ложечкой тревожным импульсом. Всё внутри дрожало, словно организм заранее предчувствовал что-то такое, после чего «прежняя Лена» вряд ли сможет смотреть на собственное отражение так же спокойно, как раньше.

Внезапно дверь лаборатории приоткрылась, и на пороге возникла Алина с ноутбуком под мышкой и самоуверенным взглядом, в котором скользила ленивая насмешка.

– Елена, вас только что искал Сергей Петрович. Просил срочно подойти по поводу каких-то бумаг. Я могу здесь остаться, если надо, – проговорила она с таким видом, будто моё немедленное отправление к мерзкому декану уже вопрос решённый.

Вознесенский даже не посмотрел в её сторону, только чуть склонил голову и с холодным спокойствием произнёс:

– Дела декана нас не интересуют. Не отвлекайте моих сотрудников по пустякам, особенно во время работы. Здесь каждый занят делом. – Он бросил на меня короткий взгляд и уточнил: – Елена остаётся со мной. Мы заканчиваем калибровку, и мне нужен человек для страховки на случай аварии.

Алина явно не ожидала такого поворота.

Она выпрямилась, бросила на меня долгий оценивающий взгляд, наполненный то ли раздражением, то ли лёгкой обидой, но перечить не стала. Только губы едва заметно скривила.

– Как скажете, Лев Романович, – бросила она сухо и быстро вышла, оставив за собой шлейф парфюма и разочарования.

Я вдруг отчётливо поняла: Вознесенский только что без единой эмоции прикрыл меня от очередной неприятной встречи с деканом. Причём сделал это настолько естественно, будто и не думал иначе – будто моё место действительно рядом с ним, а не где-то там, наедине с липкой властью.

Пока я ещё осознавала случившееся, Вознесенский уже повернулся к остальным сотрудникам и негромко приказал:

– Все свободны до завтра. Буря только разгорается, всё равно работать в таком режиме невозможно.

Никто и возражать не стал – разбежались, как крысы с тонущего корабля с огромным воодушевлением, бросая на меня сочувственные взгляды. Да уж, меня и правда можно было только пожалеть. Дежурить в лаборатории на пару с раздраженным профессором – то еще испытание!

Мы остались вдвоём.

Гроза надвигалась быстро. Свет начал мигать всё чаще, датчики работали с перебоями, а напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Снаружи ветер уже буквально выл. Аж стекла дрожали, а по полу прыгали случайные отблески света от молний.

Вознесенский ушёл в серверную – проверять, чтобы не сгорело ничего из особо дорогого оборудования, – а я занялась датчиками. Сердце билось где-то в горле, руки всё никак не хотели переставать дрожать.

И как в воду глядела в своем нехорошем предчувствии.

БАХ!

В разгар очередной настройки всё вокруг тряхнуло, как от взрыва. Я едва не выронила датчик. Грохот был такой силы, что сердце провалилось куда-то в пятки. А через секунду лаборатория провалилась в абсолютно чёрную тишину.

Только я надеялась, что хоть где‑то мигнёт тусклый аварийный свет – как положено по регламенту, – но, конечно, фигушки. Всё, что могло не сработать, сегодня не сработало.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Аварийные лампы должны были автоматически зажечься вдоль коридоров и в каждой лаборатории, но гроза и этот чёртов удар молнии, похоже, сожгли не только внешнюю линию, но и часть внутренней проводки. Вот тебе и новая электрощитовая, вот тебе и хвалёная система безопасности. Всё, что должно было моргать приглушённо-зелёным «выход», – теперь просто молчало, а всё приборы дружно сдохли.

В коридоре кто-то принялся выкрикивать какие-то распоряжения. Почти сразу откуда-то потянуло гарью – очень резко, отчётливо, будто где-то начала тлеть изоляция или плавиться пластик, и у меня всё сжалось внутри.

Я на секунду даже ощутила желание выругаться вслух, но внутри было настолько тревожно, что язык еле ворочался. Без аварийного света мы оказались в такой глухой тьме, как будто нас заживо закопали – шаг в сторону, и уже не знаешь, где стена, а где шкаф.

Мало того, что темно, так ещё и пожаром попахивает!

В панике я принялась озираться, но тут рядом со мной вдруг возник Вознесенский. Он, кажется, тоже только что выбрался из серверной – весь горячий, напряжённый, – и сжимал моё запястье с такой силой, что я едва не ойкнула. Но именно это его движение меня немного отрезвило. Сидеть во тьме куда проще, когда рядом хоть кто-то, кто держит ситуацию под контролем.

– Простите... я ничего не вижу, – пробормотала я чуть хрипло, чувствуя себя на секунду совершенно беспомощной перед этим человеком, которому вообще-то не привыкла показывать свою уязвимость. – В здание... ударила молния?

– Поздравляю, вы наблюдаете катастрофу в прямом эфире, – гулко отозвался низкий голос Вознесенского над моим ухом в темноте. – Главное, не бегать вслепую. Всё остальное починим.

Я судорожно шарила по карманам, но, разумеется, телефон был в раздевалке. Да и даже если бы оказался при мне – всё равно толку бы не было. У нас в лаборатории на такие случаи строгий регламент: никакой самодеятельности, никаких личных телефонов и фонариков в темноте.

Во-первых, половину времени их заставляют оставлять в ящике на входе, чтобы не мешали и не создавали помеху для оборудования, особенно когда идут тонкие измерения. Во-вторых, даже если телефон вдруг оказался бы под рукой, включать подсветку категорически запрещено. Если в системе коротнуло, и в воздухе уже пахнет гарью – малейшая искра или электромагнитный фон могут устроить такой фейерверк, что мало не покажется. Да и вообще: во время экспериментов никакой личной электроники в лаборатории быть не должно – мало ли что, у нас тут не комната отдыха.

Профессор, конечно, всё это прекрасно знал. Именно поэтому, когда я судорожно попыталась что-то нащупать в кармане, он только раздражённо бросил:

– Не вздумайте искать телефон. Не хватало ещё, чтобы от него что-то загорелось.

– Угу… – кивнула я вслепую, ощущая себя идиоткой. – А если свет так и не включат?..

– Тогда по инструкции: берём аварийку из подсобки, – отчеканил он так, будто уже проводил такую процедуру сотню раз, – и не трогаем ни одну розетку. Остальное под мою ответственность.

Едва он это произнес, как за панелью что-то резко треснуло, и ещё сильнее запахло гарью. Вознесенский коротко выругался под нос и рявкнул:

– Живо в подсобку! Там фонарь и огнетушитель.

Я даже не пыталась возражать – просто семенила за ним вслепую.

Помещение было настолько тесное, что я в буквальном смысле оказалась прижатой спиной к какой-то полке, а Вознесенский нависал надо мной, шаря руками по стене в поисках фонаря или огнетушителя. Пространства не хватало катастрофически, наши плечи соприкасались, дыхание смешивалось. Да ещё и в коридоре кто-то с воплем пронёсся мимо, задев раскрытую дверь подсобки, и та захлопнулась.

Я аж подскочила с перепугу, задев полку головой.

– Блин!

И тут же услышала сверху зловещий скрип. В следующее мгновение что-то тяжёлое с грохотом понеслось вниз.

– А-а, осторожно! – вырвалось у меня, прежде чем я зажмурилась и вжалась в стену.

Вознесенский отреагировал на мой вскрик молниеносно: резко повернулся ко мне и пришпилил к стене, закрывая собой от летящего предмета.

Всё внутри дрожало: и от того, что только что за дверью промчался кто-то из лаборантов, хлопнув этой проклятой дверью, и от того, как, что-то тяжёлое со звоном и грохотом рухнуло с полки. Этот звук отдался в животе волной ужаса.

Я дёрнулась было, уже открывая рот для крика, но Вознесенский схватил меня за плечи – жёстко, почти грубо, а его ладони почему-то оказались у меня на перекошенном лице, держа его крепко и неожиданно нежно.

– Всё под контролем, не паникуй, – сказал он тихо. Его голос был низким и таким близким, что меня парализовало.

Я замерла, почти не дыша.

В абсолютной темноте его большой палец соскользнул по моему лицу от скулы к губам, на секунду задержался в уголке рта, будто проверяя, действительно ли я в порядке…

И мы оба замерли: я в ловушке его рук, а он – со своим пальцем на моих губах.

Глава 9. Вспышка

Секунда растянулась в вечность.

Его палец всё ещё лежал на моих губах, обжигая кожу. Адреналин страха, только что заставлявший сердце колотиться в панике, внезапно сменился звеняще-опасным электричеством возбуждения.

В полной темноте все чувства обострились до предела. Я слышала его учащенное дыхание, чувствовала, как напряжены мышцы его рук, держащих меня. Пахло дымом, его собственным мужским ароматом… и этот запах сводил меня с ума.

– Ты дрожишь, – его голос прорвался сквозь тишину, низкий и хриплый.

Это было не наблюдение ученого. Это был голос мужчины, который чувствует женщину.

Я не могла ответить. Горло перехватило. Вместо слов из меня вырвался сдавленный, почти истерический смешок. Смех отчаяния, напряжения и абсурдности ситуации: мы заперты в темноте, пахнет гарью, а он держит меня у стены.

– Вы меня сейчас так прижимаете… на случай, если я решу снова что-нибудь на вас пролить? – выдавила я, и голос мой задрожал.

Он не засмеялся. Наоборот, его тело стало ещё напряжённее. Его ладонь, лежавшая на моей талии, сжалась, впиваясь пальцами в ткань блузки.

Вознесенский вздохнул и отодвинулся. Нашарил позади себя ручку двери и дернул, но ничего не произошло. Мы были заперты. Что-то заклинило в замке в тот момент, когда дверь захлопнулась.

И я уже понимала, что вместе со сбоем в системе, вместе с этой закрытой дверью, сломается и кое-что ещё. Барьеры. И какой-то частью сознания мне этого даже хотелось.

Страшно, но… неотвратимо.

– Дверь заклинило, – процедил Вознесенский, снова поворачиваясь ко мне.

Его губы почти коснулись моего виска. Он больше не пытался отодвинуться. Его бедро уперлось в моё, и я почувствовала жесткое, недвусмысленное давление его взбугрившейся ширинки.

Профессор был возбужден.

Так же, как и я. Дико, иррационально, вопреки всему.

В этом безумном хаосе мы оба думали сейчас совершенно не о поломке. Мы мыслили просто и примитивно. Инстинкты брали вверх над разумом, но, наверное, можно было бы ещё это остановить…

– Поздравляю, профессор, – у меня дыхание перехватило, когда он слегка потёрся о меня, непроизвольно или намеренно. – Ваш эксперимент по изучению моих реакций в условиях экстремального стресса проходит блестяще. Это настоящий успех.

– Помолчи, Лена, – рыкнул он прямо в мои губы, и в его голосе не осталось ничего от холодного учёного. Только хриплая, животная страсть, от которой по моему телу побежали очередные предвкушающие мурашки. – Ты говоришь, чтобы не сойти с ума.

– А вы... вы что делаете? – выдохнула я, уже почти не владея собой.

Волна жара накатила изнутри, смывая остатки страха, оставляя только жгучую, влажную пустоту, которая требовала заполнения.

– Я пытаюсь... – он резко прижал меня всей тяжестью к стене, и его руки скользнули вниз, обхватывая мои бёдра, – ...не сделать то, что сделал бы на моём месте любой другой мужчина. Но ты меня всё время провоцируешь, чертовка...

Он не закончил.

Мы стояли так несколько секунд – или минуту, или целую вечность, – а потом всё покатилось, как по наклонной.

В один миг Вознесенский резко притянул меня к себе, и его губы в темноте, вслепую, нашли мои – жадно, грубо, будто он боялся опоздать, упустить, дать мне шанс одуматься.

Это не было похоже на нормальный поцелуй. Это было выживание и взрыв. Словно где-то щёлкнул выключатель, и всё напряжение, копившееся неделями – взгляды, прикосновения, намеки, – вырвалось наружу в этом одном яростном, отчаянном движении.

Его губы были жесткими, требовательными, грубыми. Он не просто целовал, он покорял, завоевывал, пожирал. Голод плоти в чистом виде, подстегнутый инстинктом.

Я ответила ему с той же дикостью, задыхаясь в его руках.

Мои пальцы сжались на его рубашке, и тело выгнулось вперёд – то ли защищаясь, то ли сдаваясь. Его ладони скользили по моей спине, бёдрам, хватали, прижимали, не давая ни сантиметра свободы. Он целовал меня так, как будто хотел вырвать из меня всю боль, весь страх, всю прежнюю Лену, чтобы осталась только эта, настоящая, без остатка.

Разум отключился. Остались только чувства: вкус его кожи – соленый, с горьковатым привкусом кофе и опасности; запах его тела, смешанный с дымом; жёсткая ткань его халата под моими пальцами и твердая стена за спиной.

Он оторвался лишь на секунду – глухо рыча, дыша горячо и прерывисто.

– Я... не должен... – прохрипел он, но его руки уже задирали мою блузку, а сам он снова припал губами к моей шее и к ключице, прихватывая кожу зубами.

– Нельзя… профессор, – задыхаясь, прошептала я в ответ, срывая с него халат. Мои пальцы наткнулись на шрам на его шее, и он вздрогнул, прижимаясь к моей ладони.

Я почувствовала, как его рука уходит под блузку, грубо тянет меня за талию к себе, и чуть не заплакала от этой смеси боли и восторга.

Это была капитуляция. И освобождение.

Профессор снова поймал мои губы в поцелуе, но теперь в нём была не только случайная страсть, но и какое-то особое чувственное наслаждение запретным.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Внезапно он одним движением поднял меня на стол, что стоял впритык к стене, и я ахнула, ощутив, как дерево давит в бедро, а его ладони жадно сжимают мои колени, раздвигают их, обхватывают так, что не оставляют выбора.

В этот момент снаружи снова грохнул гром, и по стене прокатилась дрожь. Я чуть не упала со стола, но он держал крепко, не давая ни шанса выскользнуть. Его губы скользили по моей шее, груди, где только можно было дотянуться – через ткань, через застёжки, но так, что у меня внутри загорались звёзды.

Вознесенский поднял мне юбку и сдвинул трусики в сторону с такой ловкостью, что я не успела даже понять, что теперь действительно совсем беззащитна перед ним. Я сжималась, но он только грубее вжимал меня в себя, целовал, гладил, прокладывал себе путь.

Одна его рука все ещё держала мою талию, а другая скользнула под юбкой к внутренней стороне бедра. Кожа под его прикосновением вспыхнула.

Я издала стон, глубокий и предательски громкий в звенящей тишине подсобки.

– Тише, – прошептал он.

Но я уже ничего не могла поделать, я теряла связь с реальностью. Единственное, что я чувствовала: его тело, его руки, его губы. И моё тело вторило моим ощущениям, выдавая тихие, протяжные стоны.

Большим пальцем он уверенно нашел пульсирующую от возбуждения точку между моих ног, а другими двумя скользнул внутрь, болезненно и сладко надавливая на девственную преграду.

Я ахнула.

Моё тело выгнулось ему навстречу в немом призыве…

И тут снаружи, словно насмехаясь, раздался щелчок, и тусклый, желтоватый свет аварийной лампы в коридоре пробился сквозь щель под дверью.

Свет выхватил из тьмы его лицо – разгоряченное, с затемненными до черноты глазами, с губами, влажными от моего поцелуя.

Мы замерли, тяжело дыша, всё ещё сплетённые в объятиях, в одном шаге от точки невозврата.

Он смотрел на меня, а я на него. В наших глазах стоял голод. Его пальцы были во мне, и останавливать это безумие не хотелось. Не сейчас. Теперь уже было поздно.

– Ты девственница, – хрипло выдохнул он и снова надавил пальцами внутрь меня, заставив ахнуть.

Это был не вопрос, а утверждение.

Ничего не соображая от сладкой муки, я потянулась к его шраму на шее и прижалась туда носом. Чем окончательно снесла Вознесенскому крышу.

– Расслабься, – выдохнул он.

И бесцеремонно стянул мои трусики вниз.

Холодный профессор исчез, уступив место тому, кто скрывался под маской всё это время – хищнику, не привыкшему отказывать себе ни в чём.

– Не двигайся, – его голос прозвучал твёрдо и требовательно.

Он пригвоздил меня к столу своим весом, одной рукой сжимая моё запястье, другой расстегивая ширинку. Я слышала раскаты грома за стенами и его тяжелое, прерывистое дыхание у самого уха. Холод металлического стола подо мной резко контрастировал с моим внутренним пожаром.

Его рука ловко раздвинула мои колени пошире.

– Расслабься… – повторил он мне на ухо, – будет немного больно, но ты запомнишь это.

Вознесенский надавил между моих бёдер пугающе мощной головкой своего члена и начал медленно, но неотвратимо погружаться внутрь меня.

Каждый его толчок заставлял меня замирать и хвататься за его плечи, а воздух в лёгких обрывался до коротких, хриплых вздохов. Он не торопился, будто изучал каждую мою реакцию, давая телу привыкнуть, давая мне отдышаться и немного принять этот новый, резкий, ни на что не похожий жар и боль.

С каждым разом он расширял меня и погружался всё глубже и глубже. Не останавливался, пока не прорвал последний барьер… и я зажмурилась, стиснув зубы, чтобы не закричать.

Боль и наслаждение сплелись в один клубок.

В этот момент окончательного проникновения он задержался внутри, крепко сжал мои бёдра и прижал к себе… и я почти заплакала от этой нестерпимой полноты. Он подождал, давая мне прийти в себя, но это была только пауза – для него и для меня.

Потом он начал двигаться быстрее, резче, каждым толчком всё глубже и увереннее. Я почувствовала, как его руки крепче легли мне на талию, как он начал тянуть меня навстречу себе, будто хотел растворить в себе полностью, оставить только эту жаркую, трясущуюся от наслаждения и боли оболочку.

Сначала мне казалось, что я не выдержу – слишком много, слишком остро, слишком жарко. Я хваталась за его плечи, за шрам на шее, стискивала зубы, чтобы не закричать, но с каждой секундой моё тело всё сильнее отзывалось на его темп, само просилось – глубже, сильнее, быстрее.

Он словно точно знал, какие углы и какая глубина доведут меня до исступления. Его пальцы коснулись чувствительного бугорка, и он принялся стимулировать его с такой же безжалостной эффективностью, с какой вел свои эксперименты.

Это не было лаской. Это было доказательством. Доказательством его власти над моим телом.

Дальше всё было как в бреду.

Я впервые чувствовала, что кто-то берёт меня целиком – не спрашивая, не извиняясь и не боясь навредить. Мне было страшно, но этот страх швырял меня в пучину, где я только и могла, что держаться за этого мужчину, потому что он один в этом мире казался настоящим, живым.

Вознесенский овладевал мной без остатка, и я вдруг ощутила иррационально острое дикое счастье осознания, что моим первым мужчиной стал именно он.

Тот самый гениальный, властный профессор, по которому сходили с ума все студентки и половина женщин универа, включая меня саму, как бы я ни пыталась это отрицать.

Я до сих пор не могла поверить, что это происходит, но он доказывал мне свою реальность каждую секунду, распирая меня изнутри глубокими и мощными толчками своего члена. Это было невероятное чувство – то, что мне досталось невозможное, запретное, жадно желанное. И я больше не могла ни прятаться, ни сопротивляться, ни сдерживать себя.

Я не помню, сколько длилось это безумие.

Я стонала, он рычал и продолжал двигаться во мне, ритмично и грубо, удерживая меня за бёдра так, что я едва не теряла сознание. Снова и снова тянул меня к себе, не давая отдышаться, пока внутри не лопнуло что‑то последнее – страх, стыд, остатки самоконтроля.

Я растворилась в его руках и больше не могла это контролировать.

Не было ничего, кроме его умелых пальцев, горячего тела, пряного запаха мужской кожи и далёкого эха грома. Из горла вырвался дикий, хриплый стон, и оргазм накрыл меня с внезапно острой силой, словно цунами.

Я зарылась лицом в его плечо, не стесняясь ни звуков, ни себя – впервые в жизни позволяя себе быть живой, грязной, желанной.

Вознесенский почувствовал мои судороги, услышал мой вопль, и его движения стали ещё резче, ещё глубже, ещё беспощаднее. С последним, сокрушительным толчком он вогнал меня чуть ли не в стену, стол жалобно скрипнул и ударился о бетон, и его собственное рычание потонуло в грохоте очередного раската грома.

Мы замерли, слипшиеся, мокрые, прерывисто дышащие в этой подсобке. В тишине, наступившей после грома, до нас донеслись крики из коридора, чьи-то торопливые шаги и настойчивый стук в какую-то дверь. Возможно, даже в нашу.

Но было уже поздно. Мы уже перешли за грань. Он все ещё был во мне, его тяжелое, горячее тело прижимало меня к холодному металлу. Я чувствовала его пульс, и он полностью совпадал с моим.

Вознесенский медленно выпрямился, и я перевела дух.

В тусклом свете, пробивавшемся из-под двери, его лицо было искажено гримасой чего-то первобытного: удовлетворения, обладания, триумфа.

Я смотрела на него, вся дрожа от пережитого, с влажными щеками, с телом, в котором всё горело. И не чувствовала ни стыда, ни сожаления. Только жар.

Он провел большим пальцем по моей нижней губе, смахивая каплю то ли пота, то ли слезы. Затем вышел из меня, спокойно заправил всё ещё наполовину возбужденный член в брюки и застегнулся.

Я беспомощно сползла со стола, едва стоя на дрожащих ногах, и судорожно поправила задранную юбку.

По ногам стекало горячее семя профессора, и я торопливо вытерла его следы найденной в кармане салфеткой, лихорадочно пытаясь вспомнить, безопасный ли у меня сейчас период для такого внезапного начала половой жизни. И с облегчением поняла, с этим всё в порядке. Хоть какое-то везение.

Трусиков нигде не было. Я огляделась в их поисках…

И с лёгким шоком увидела, как профессор засовывает их к себе в карман.

Глава 10. Просто биохимия

В этот миг дверь кладовки с грохотом распахнулась, и нас буквально ослепил луч мощного фонаря.

– Кто тут?! – прогремел хриплый голос из коридора. – Всё в порядке?

В проёме, светя нам в лица своим дальнобойным фонарём, стоял техник из хозслужбы – здоровый мужик с круглым лицом и мутной улыбкой, которую не скроешь даже под светом аварийной лампы. Судя по глазам и фыркающему дыханию, он был уже хорошо навеселе. Легкий запах перегара чувствовался даже сквозь химию и пену в подсобке.

Похоже, сегодняшняя гроза всех застала врасплох не только с точки зрения электричества.

Он осветил фонарём полки, потом мои плечи, потом перевёл луч прямо в лицо Вознесенскому.

У меня внутри похолодело: а вдруг по нам что-то видно? По щекам хлынул жар стыда, дыхание я затаила и очень надеялась, что растрепанные волосы хоть немного скроют моё смущение.

Я инстинктивно замерла, прижимаясь к стенке и пытаясь хоть как-то прикрыть свою взъерошенность. Щёки горели, ноги дрожали, юбка перекошена... классика жанра. В голове только одна мысль: хоть бы не видно было моё выражение лица. Или хотя бы шеи, которую только что целовал профессор.

Вознесенский стоял совершенно спокойный. Даже слишком. Будто минутой раньше и не овладевал мной жадно, как дикий изголодавшийся зверь.

– О, Лев Романович! – разглядев его, техник заулыбался ещё шире. – Вот это да, я-то думал тут кто-то в панике, а вы... А чего у вас такие рожи перепуганные? Ну-ка, ну-ка... Я, между прочим, слышал хрипы, стоны и как стол тут стучал о стену! – и он хитро подмигнул. – Это вы там не ушиблись? Или, может, за мышью гонялись вдвоём?

Я чуть не прыснула вслух, нервно, на грани истерики. Если бы он зашёл на минуту раньше – его бы вообще парализовало от увиденного!

– Да уж, мышь тут, конечно, пробежала... – пробормотала я, стараясь не смотреть ни на техника, ни на профессора.

Мне показалось, что у него на скуле дёрнулась жилка, и неудивительно. Вознесенский ненавидел такие ситуации, когда нельзя контролировать ситуацию простым приказом заткнуться и отвалить. Всё-таки техник – это не его непосредственный подчиненный.

И всё же, как ни в чём не бывало, он выпрямился и коротко сказал с обычной холодностью:

– Всё в порядке. Дверь заклинило от удара, а банки с реактивами попадали, вот и пришлось немного… попыхтеть.

Техник, разглядывая нас, вдруг расплылся в лукаво-пьяной улыбке и подмигнул. Похоже, его очень не вовремя пробило на остроумие.

– Ха! –небрежно покачал он фонарём. – А то я уже было подумал на страсти какие-то африканские: там стоны прямо-таки как в кино для взрослых были… Я уж хотел пожарку звать, мало ли, вдруг вы тут всё взрываете или, пардон, друг друга жарите, ха-ха-ха! А оно вон как. Видать, стол тяжело передвигать-то было!

Я прижала руку к губам.

Знал бы этот техник, насколько близко к истине угадал… Боже, я никогда в жизни так не смущалась, но это было уже почти смешно, а не страшно.

Взгляд Воскресенского стал ледяным, губы сжались. Даже я почувствовала, как волна раздражения от него накрыла всё помещение, но нетрезвый и развеселившийся от собственных шуточек техник не замечал ровным счётом ничего.

Техник ничуть не смутился, наоборот, посмотрел на меня с ещё более широкой улыбкой.

– Ладно, ладно, вижу, целы все! – и тут же добавил, понижая голос до заговорщицкого шёпота: – Просто, знаете, я с детства думал, что учёные в лаборатории тихие… а тут такие страсти кипят! Я бы за такие звуки премию выписывал, честное слово, хе-хе!

У профессора появилось очень красноречивое выражение лица: «Замолчи, или я тебя придушу прямо сейчас». Но техник только бодро помахал фонарём, озираясь по кладовке.

– Свет, говорят, скоро дадут, не переживайте, – продолжил он. – А пока фонарик-то вам не нужен? Или вы тут уже друг друга на ощупь нашли? Ха-ха!

Краснеть мне уже было дальше некуда, но я бы всё равно предпочла, чтобы мы остались без фонарика. Нечего меня рассматривать… такую взъерошенную. И пока я смущалась дальше, профессор почти взорвался. Казалось, он готов был прибить этого болтливого парня одним взглядом.

– Да что за балаган… – выдохнул он себе под нос и отчеканил: – Обойдемся без вашего фонаря.

До техника наконец дошло, что его пьяные шутки могут выйти ему боком.

– Ну ладно-ладно, я тут не мешаю… – он поднял обе руки и блеснул фонарём ему прямо в глаза, заставив зло прищуриться. – Главное, живы-здоровы. А то меня, знаете, за персонал прям сердце болит. Как за детей отвечаю! Не хватало ещё, чтобы у нас тут кто-нибудь в темноте натворил чего не того…

– Спасибо, – перебил его Вознесенский, и я почувствовала, как меня, всё ещё слегка оглушённую и не в себе, буквально вытаскивают из темноты, увлекая за собой властным жестом.

Мы шли по освещенному аварийным светом коридору, и каждый наш шаг отдавался в моих висках пульсирующим гулом, вторил стуку крови.

Он – безупречный, холодный, лишь чуть более бледный, чем обычно, словно вся кровь отхлынула от лица, чтобы прилить куда-то ниже. Его белый халат был слегка помят, и эта маленькая деталь казалась кричащей, неприличной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И я… с пылающими щеками, с растрёпанными волосами, в которых застряли пылинки из подсобки, с телом, которое всё ещё отчаянно помнило его внутри, судорожно сжималось в пустоте, и… без трусиков. Их отсутствие чувствовалось предательским, мокрым холодом между бёдер.

Он так не сказал ни слова, а мы уже дошли до лаборатории. Его шаги были ровными, слишком уж уверенными, будто он заставлял каждую мышцу подчиняться железной воле.

Войдя внутрь, Вознесенский прошёл прямо к раковине, включил ледяную воду, и она ударила по его рукам. Я смотрела, как струи омывают его длинные пальцы – те самые, что только что впивались в мои бёдра, находили во мне те точки, о которых я сама не знала. Он смывал с кожи мою влагу, мой запах, следы моего отчаяния и моего экстаза.

– Вам лучше идти домой, – бросил он через плечо.

Его взгляд был прикован к стекающей воде, будто в ней была заключена вся тайна мироздания, а на меня даже не смотрел. Его голос был безжизненным, механическим, как инструкция по технике безопасности, словно он читал её с листа, не вникая в смысл.

Это было хуже, чем крик. Хуже, чем гнев. Это была стена, возведенная между нами за секунду, стена из холодного стекла, непробиваемая и безжалостная. Стена, за которой мгновенно исчез тот дикий, неистовый мужчина, который только что… брал меня в подсобке. И вновь появился профессор Вознесенский. Отстранённый, логичный, погружённый в свои научные изыскания.

Я лишь кивнула, сглотнув ком жгучей горечи, и, шатаясь, словно после долгой болезни, поплелась к раздевалке. Каждая мышца ныла, между бёдер сладко и предательски пульсировало, напоминая о его грубом вторжении, о той боли, что так быстро переплавилась в ослепительное наслаждение.

Я смотрела на своё отражение в зеркале – раскрасневшееся, с явным, алым синяком на шее. Его клеймо. Его метка. Кто эта женщина с глазами, полными возбуждения и стыда? Распутная, потерянная… в помятой блузке…

Что это было? Ошибка? Мимолетный срыв? Или начало чего-то, чего я так боялась, но так отчаянно, так жаждала?

Стыд подступал, обжигая изнутри. Но сквозь него пробивалось другое – навязчивое, унизительное, животное желание, чтобы его руки снова сжали меня, чтобы его губы снова прижались к моим, чтобы боль и блаженство повторились. Чтобы стена между нами рухнула снова.

Когда я, собрав последние остатки сил, вышла в коридор, он уже ждал меня. Прислонившись к стене, со скрещенными на груди руками. Не просто наблюдая.

Выжидая.

Он догнал меня за два шага, его пальцы – те самые, только что омытые – резко, почти болезненно обхватили мое запястье.

В его прикосновении не было ни капли той страсти, только холодная сталь.

– Завтра, – его голос был низким, властным и почти сердитым, словно он наказывал за непослушание. Он впился в меня взглядом, в котором не осталось и тени той тьмы, той страсти, что была в подсобке. Только лед и сталь, безжалостные и холодные. – Продолжим. В то же время.

Он сделал паузу, его пальцы сжали мою руку чуть сильнее, будто напоминая о своей силе, о своей власти.

– И выбросьте из головы романтический бред, Крылова, – тихо добавил он, и его глаза блеснули в полумраке аварийных огней. – То, что произошло, это не начало великой любви. Это химическая реакция. Взрыв адреналина и норадреналина на фоне стрессовой ситуации. Стыд и последующий выброс окситоцина, который вы ошибочно принимаете за привязанность. Всего лишь инстинкты. Биохимия. Ничего личного.

Он разжал хватку, развернулся и ушёл тем же твёрдым, безжалостным шагом, каким всегда ходил по своим владениям, оставляя за собой лишь холодный след. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, отчеканивая: «ни-че-го лич-но-го».

А я осталась стоять, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене, не в силах сдвинуться с места. Моё тело дрожало, но не от холода. Оно дрожало от его лжи, которую я слышала в каждом звуке его голоса. Он говорил о биохимии, но его хватка говорила о собственности. Он говорил «ничего личного», но его глаза, всего несколько минут назад, говорили что-то совсем иное.

И самое страшное было в том, что, несмотря на всю боль и унижение, я уже ждала завтра. Потому что «биохимия» оказалась сильнее разума. Сильнее страха. Сильнее меня.

Глава 11. Пауза и взрыв

Следующие несколько дней в лаборатории были похожи на хождение по лезвию бритвы. Каждый наш шаг, каждый взгляд, каждое слово были просчитаны, отрепетированы до мелочей.

Мы делали вид, что ничего не произошло. Мы были профессором и аспиранткой.

Строгая дистанция – метр, не меньше. Взгляды – исключительно профессиональные, скользящие по рабочим бумагам, по микроскопам, по результатам экспериментов. Слова – сухие, лишенные всякого подтекста, как отчёт о проделанной работе.

Но воздух между нами искрился и трещал, как перед грозой, ощутимое, электрическое напряжение витало в каждом уголке лаборатории.

Он контролировал себя с пугающей, почти мазохистской точностью. Его лицо оставалось непроницаемым, но его тело выдавало его с головой. Я всё замечала и не знала, как мне на это реагировать.

Я видела, как он сжимает кулаки, когда я проходила мимо, костяшки белели от напряжения, словно он пытался удержать в себе бурю. Как его тяжёлый, тёмный взгляд провожал меня по лаборатории, задерживаясь на секунду дольше допустимого. Как он отводил глаза, когда я намеренно ловила его взгляд, чтобы увидеть в них ту самую тьму из подсобки, ту дикую страсть, которую он так старательно прятал.

Алина, словно акула, учуявшая кровь, чувствовала это напряжение на расстоянии. Она вдруг стала всё чаще крутиться у нас в лаборатории, постоянно крутилась возле Вознесенского.

Сегодня она «случайно» столкнулась с ним у кофемашины, томно опершись о стену, играя роль соблазнительной женщины.

– Лев, нам нужно обсудить тот проект, – её голос был мёдом, обволакивающим и сладким, словно она говорила с любовником, а не с коллегой. – Помнишь, как мы тогда работали допоздна? В твоём кабинете. Ты тогда сказал, что мои методы… незаменимы.

Я стояла у своего стола, делая вид, что изучаю какие-то важные данные, но каждый нерв в моём теле был напряжен до предела. Я видела его спину, он стоял, выслушивая её, позволяя ей играть свою роль.

– Сейчас не время, Алина, – его ответ был ровным, но без привычной ледяной отточенности.

Он позволял ей это. Позволял ей стоять слишком близко, говорить на грани флирта, бросать на меня через его плечо торжествующие взгляды, словно говорила: «Видишь? Он мой».

Внутри вспыхнула злость, которую я попыталась подавить усилием воли. Получалось не очень хорошо. И я сжала челюсти сильнее.

– Всегда не время для старых друзей, – она фальшиво надулась, и её пальчик легонько ткнул его в грудь. Меня чуть не передёрнуло. – Неужто всё твоё внимание теперь поглотила… молодая поросль?

Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушел, оставив её с кривой, злорадной ухмылкой, а меня – с комом ревности и гнева, который встал в горле. Он не защитил меня. Не отсек её наглость на корню.

К вечеру мои нервы сдали. Я не могла больше выносить эту пытку молчанием, эти взгляды, эту ложь, эту игру в «ничего не было». Когда лаборатория опустела, и он задержался у своего компьютера, я подошла к нему, дрожа от ярости и обиды, от накатившей волны несправедливости.

– Удобно, правда? – мой голос прозвучал резко, срываясь, потому что слёзы уже стояли в глазах. – Объяснить всё биохимией и делать вид, что ничего не было? А с Алиной можно? С ней «старые друзья» – это не биохимия? Это другое, да?

Он медленно поднял на меня взгляд. Его глаза были пусты.

– Вы забываетесь, Крылова. Это не ваше дело.

– Не моё дело? – засмеялась я, и смех вышел истеричным, надрывным. – А чьё? Когда она тыкает в вас пальцем и напоминает о ваших общих ночах на виду у всей лаборатории? Или вам нравится, когда за вами бегают две дуры сразу? Удобная позиция, профессор! Ни обязательств, ни ответственности, одни инстинкты!

Он встал. Медленно, словно хищник, которого вынудили покинуть засаду. Его лицо стало каменным, непроницаемым.

– Вы ничего не понимаете.

– Я понимаю, что вы лжец! – выкрикнула я, делая шаг назад, но он уже наступал, загоняя меня в угол между шкафом и стеной. – Вы… вы говорите «биохимия», но смотрите на меня так, будто хотите сожрать! Вы говорите «ничего личного», но…

Он не дал договорить. Его руки впились в мои плечи, пришпилив к стене, лишая возможности сбежать. Его горячее тело вплотную прижалось ко мне, и у меня перехватило дыхание. И в его глазах, наконец, рухнула вся эта бутафорская стена. Там была только ярость. И голод.

– Заткнись, – прошипел он, и его губы грубо налетели на мои, заставляя мой мир перевернуться.

В этом поцелуе была вся его злость, всё его долгое, мучительное сдерживание, которое он так тщательно отрицал, упаковывая её в оболочку холодной логики. Он кусал мои губы, не давая мне ни вздохнуть, ни подумать, его язык был завоевателем, безжалостно исследующим, присваивающим.

Его руки сминали мою одежду, ласкали через халат, сжимая грудь и стискивая вершинки прямо сквозь ткань. И я отвечала ему с той же дикостью, переходя границы дозволенного, кусая его в ответ, царапая ногтями его шею, впиваясь в его волосы.

Это была битва, где не было победителей и побежденных, где не было правил и границ. Был только огонь. Всепоглощающий, испепеляющий огонь.

Он оторвался, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а взгляд метнулся резко вправо, там, где был вход в лабораторию. Словно он почувствовал чужое присутствие. Я обернулась. В дверях стояла Алина. Бледная, как полотно, с глазами, полными шока, недоверия и жгучей, нескрываемой ненависти. Она видела всё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вознесенский посмотрел на неё, потом на меня. И снова прижался губами к моим, но теперь это был уже не яростный порыв, а демонстративный, показательный жест. Словно он показывал Алине, что она его больше не интересует. Что теперь я его новый эксперимент, новый проект.

Потом он просто подхватил меня на руки, даже не спрашивая моего согласия, и понес в свой кабинет. Дверь закрылась с глухим стуком, отрезая нас от всего мира.

Вознесенский рывком столкнул со стола бумаги, и они полетели на пол, создавая в его упорядоченном идеальном мире хаос, который царил сейчас в нас обоих. Он обхватил меня за талию и усадил на холодное, твёрдое дерево. Затем жёстко раздвинул мои ноги в стороны и встал вплотную ко мне.

Всем своим существом я почувствовала, как сильно он возбуждён, его напряжение передавалось мне. В полумраке помещения наши взгляды столкнулись, и он снова потянулся к моим губам, но я отвернулась, упираясь ладонями в его грудь.

– Ничего не выйдет, профессор, – прошипела я, пытаясь выдать за презрение дрожь, которая пробежала по спине от его близости. Я добавила мстительно: – Моя биохимия сегодня спит. Видимо, не хватает катализатора в виде кризиса и запаха гари.

Его губы тронула улыбка – без единой капли веселья, лишь холодное, хищное удовольствие. Он почувствовал мою фальшь, но вступил в игру.

– Не переживай, Крылова, сейчас мы это исправим, – хрипло отозвался он. Его руки скользнули с моей талии на бёдра, большие пальцы принялись выписывать медленные, развратные круги на внутренней стороне. – Я как раз специалист по стимуляции спящих систем.

– Ваши методы неэтичны, – я попыталась оттолкнуть его, но мои руки предательски ослабли, впиваясь в ткань его рубашки.

– А твои показатели – лгут, – парировал он, низко наклонившись к моей шее. Его дыхание обожгло кожу. – Учащенный пульс. Повышенная проводимость. Все признаки возбуждения. Наука, Лена, – он ловко расстегнул пуговицу на моей блузке и прикоснулся губами к ключице, – она беспристрастна.

Я зажмурилась, пытаясь сопротивляться накатывающей волне желания. Его пальцы добрались до резинки моих трусиков и медленно, мучительно медленно стали стягивать их вниз.

– Остановись, – прошептала я, но это прозвучало жалко.

– Ты уверена? – он замер, его губы были в сантиметре от моих. – Это приказ аспирантки профессору? Или просьба женщины, которая знает, что кончит, едва я к ней прикоснусь?

Его грубые, правдивые слова добили меня. Вся моя злость, вся обида растворились в одном лишь жгучем, унизительном желании. Я перестала сопротивляться. Мои руки сами потянулись к его голове, впились в волосы и притянули его губы к своим.

Это была капитуляция. И он это почувствовал.

Его прикосновения были жёсткими, почти болезненными, они не ласкали, а помечали, оставляя на коже горячие следы. Каждый укус, каждый синяк, который он оставлял на мне, был посланием, которое пронзало меня до самых костей: «Моё. Ты моя».

Он стянул с меня халат и потянулся к блузке, а я уже дрожащими руками расстёгивала его пуговицы на рубашке. У нас будто у обоих сорвало все тормоза. Мы желали друг друга так, что не оставалось сомнений в этой чёртовой биохимии.

На мне осталась только юбка, которая перекрутилась так, что теперь невозможно было найти молнию. Вознесенский был в брюках, без рубашки. Я провела пальцем по его спортивному телу.

Мой взгляд невольно притянулся к кубикам пресса, к дорожке волос, что уходила вниз. Дыхание перехватило от картинки. Он был… слишком сексуальным. Таким горячим, таким желанным, что мой мозг отключился окончательно.

– Говоришь, я хочу тебя сожрать, Крылова? Так и есть, – прорычал он, заглядывая мне в глаза.

И я увидела. В его глазах горел тот самый огонёк, что был в подсобке. Он снова был тем жарким, страстным любовником, а не холодным профессором со своей каменной маской. И у меня не осталось ни одного аргумента против.

Он подтянул меня к себе ближе за бёдра и вошел в меня с такой силой, что у меня перехватило дыхание, а мир закружился перед глазами. Я выгнулась ему навстречу, и с груди вырвался долгий, предательский стон. Мои пальцы вцепились в его плечи.

– Каждый день хочу тебя… Хочу, Крылова.

Это признание, вырвавшееся у него сквозь стиснутые зубы, было слаще любой ласки. Он говорил это, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли той холодной «биохимии». Только огонь.

Он двигался с неистовой, яростной силой, будто хотел стереть в порошок и мои упреки, и свою собственную слабость. Но теперь я не сопротивлялась. Я принимала его. Всю его ярость, всю его страсть. Мои ноги обвились вокруг его бёдер, подтягивая его глубже, и я услышала его низкий стон, услышала, как он теряет последние остатки контроля.

– Скажи, чья ты? – прошипел он, ускоряясь и входя ещё глубже, заставляя меня кричать. – Чья, Лена?

Я молчала, сжимая зубы, глотая стоны, которые рвались из груди. Он двигался резче, глубже, доводя меня до исступления, до грани, до точки невозврата.

– Скажи! Чья ты, чёрт возьми?!

Его толчки становились ещё жёстче, ещё грубее. И я дрожала, чувствуя, как волна оргазма подходит, как вся моя выдержка трещит по швам. И я сорвалась.

– Твоя! – застонала я, впиваясь ногтями в его кожу.

Я взорвалась фейерверком, запульсировала и сжалась на нём. Вознесенский зарычал, и выбрался из меня, кажется, в последний момент. Его тёплое семя опалило внутреннюю часть бёдер.

Я обессиленно завалилась на стол и застыла. Почувствовала только, как он вытер меня чем-то и потом наклонился и обнял. Прижал к себе, молча, без каких-либо объяснений и слов.

Мы полулежали на столе среди разбросанных бумаг, ручек, книг, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Запах пота, секса и его одеколона заполнил комнату, смешавшись, стал моим собственным запахом.

Он поднялся первым. Медленно, с той же отстраненностью, что и раньше. Поправил брюки, пригладил волосы. Его лицо снова стало той самой невозмутимой, непроницаемой маской. Он посмотрел на меня, все ещё лежащую на столе, раздетую, дрожащую от пережитого.

– Ты принадлежишь мне, – произнес он коротко. Без страсти. Без нежности. Просто как факт, не оставляющий места для дискуссий или возражений.

И, не дав ни одного обещания, не бросив ни одного ласкового взгляда, он развернулся и вышел, оставив меня одну в разгромленном кабинете. С его словами, его запахом, который въелся в кожу и волосы, и полным, абсолютным отсутствием понимания, что будет дальше.

Глава 12. Слухи

На следующее утро я шла в университет, чувствуя себя так, будто на мне висел невидимый транспарант с надписью «Спала с профессором». Мне казалось, что все знают. Что каждый взгляд, брошенный в мою сторону, был оценивающим, осуждающим, знающим.

Тем более, нас ведь видела Алина. И я была уверена, что эта змея не удержит при себе то, что застала наш поцелуй. Я стала для неё конкуренткой, разрушила её тщательно выстроенный флирт по завоеванию Вознесенского.

Не планировала я с ней войну, но так уж вышло. И, конечно же, я не ошиблась.

Стоило войти в лабораторию, как все взгляды скрестились на мне. Я постаралась натянуть на лицо нейтральную маску, но Даша впилась в меня любопытными глазами и подъехала поближе на своём стуле.

– Ну что, – начала Даша, сжимая в руках стаканчик с кофе и прищурившись. – Говорят, ты у Вознесенского не только мозги прокачиваешь теперь.

К щекам мгновенно подпрыгнул румянец. Я закусила губу, бросила взгляд на коллег. К моему ужасу к нам прислушивался Олег. Смотрел на меня с лёгкой снисходительностью.

Кошмар, они все знают! Все!

– Не знаю, о чём ты, – буркнула я, пытаясь пролезть к кофемашине, чтобы скрыть лицо.

– О, да она вся алая! – флегматично заметил Олег, развалившись на стуле. – Классический признак. Говорят, он тебя в своём кабинете на столе… как микрочип… изучал. Особо тщательно.

– Олег, замолчи! – я резко обернулась к ним, чувствуя, как горит не только лицо, но и уши. – Хватит нести этот бред! Откуда вы вообще это…

И, конечно, я уже знала откуда. Вот же реально змея подколодная! Алина, чёрт побери!

– Откуда? – перебила Даша, слетев со стула и подходя ко мне. – Милая, об этом уже сплетницы даже на первом этаже трезвонят. Что случилось-то, а? Правда, что ли? Ты и наш ледяной айсберг?

Я отчаянно замотала головой, готовая провалиться сквозь пол.

– Ничего особенного, – выдавила я, закусив губу.

Во взглядах друзей я прочитала, что они не верят ни одному моему слову. И, не выдержав этого напора, я просто сбежала. Глупо, по-детски, но когда я сама не знала, что между нами с Вознесенским происходит, как я могла вообще обсуждать это с кем-то?

Я шла по коридорам университета и ловила обрывки фраз: «…получила место через постель…», «…Вознесенский и его новая пассия…», «…какая научная работа, там совсем другое…». Щёки пылали от ужаса и негодования.

Каждое такое слово обжигало, как раскалённое железо. Я проваливалась сквозь землю от стыда, но внутри закипала ярость. Они не смели. Не смели унижать его работу, его ум, всё, чего он добился. И не смели унижать меня, сводя всё к примитивной схеме «заслужила телом».

На очередном повороте, пока я пыталась хоть как-то привести себя в чувства, я столкнулась нос к носу с деканом. Орлов окинул меня своим фирменным похабным взглядом и ухмыльнулся.

– Елена Алексеевна, – начал он, делая шаг ближе ко мне. Я попятилась, понимая, что в этом закутке университета мы с ним сейчас совершенно одни. – До меня доходят некоторые… тревожные разговоры. Очень жаль, что ваша репутация может пострадать из-за… как бы это помягче… из-за излишней близости с научным руководителем.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

– Это клевета, Сергей Петрович, – выдавила я тихо.

Мой голос звучал жалко, и я никак не могла взять себя в руки. Стыд заливал щёки и шею, внутри меня всё переворачивалось от ужасного осознания: я не могу ничего поделать. Алина сделала всё, чтобы меня дискредитировать.

– О, конечно, конечно! – он махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. – Но видите ли, дыма без огня. И знаете, я мог бы помочь этой ситуации… уладить её, – его тяжёлый, сальный взгляд медленно прополз по мне. – Если бы вы проявили больше… покладистости. Ко мне. Вам нужен сильный покровитель, девочка. А у Льва Романовича, сами понимаете, интересы… временные.

Меня затрясло от омерзения. Он не просто домогался. Он предлагал сделку: стань моей любовницей, и я прикрою тебя от сплетен о том, что ты любовница другого. Цирк с конями.

– Извините, мне пора идти работать, – холодно отозвалась я, проскальзывая мимо декана.

Меня колотило. Злость, обида, расстройство кружили во мне, пока я шла к лаборатории. И самое ужасное, что я не знала, как мне следует действовать дальше.

Что на самом деле было между мной и Вознесенским?

Профессор целый день занимался бумагами в своём кабинете, и мы не пересекались. Внутри меня бушевала буря, и я не знала, что мне и думать. Может зайти? Ага, и спровоцировать новую порцию сплетен.

Я заняла себя работой, весь день старалась делать обычные, уже привычные действия, и не думать. Но вечером на моём столе неожиданно нашёлся странный листок.

Это было фальшивое, откровенно провокационное распоряжение о моём переводе в другой отдел – в архив, на подсобную работу. Без подписи, конечно. Но почерк был удивительно похож на изящный почерк Алины.

Это была игра на нервах. Чистой воды психологическая атака. Она пыталась сломать меня, вынудить уйти самой.

Я собрала документацию, которую нужно было отнести в архив, и вышла в коридор. И тут неожиданно снова внепланово встретилась с деканом. Он будто поджидал меня недалеко от лаборатории Вознесенского. На этот раз он был менее церемонен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ну что, Крылова, подумали над моим предложением? – спросил он громко, так, чтобы услышали проходящие мимо сотрудники. – А то ведь с таким компроматом, как у вас, и не только в архив можно упереться. Можно и вовсе за борт полететь… Без рекомендаций.

Архив? Серьёзно? В этот момент в голове сложилась картинка. Это была провокация не только со стороны Алины. Это была провокация их двоих! Заговор против Вознесенского, а я лишь стала катализатором этой борьбы.

Я стояла с горящим лицом и ватными ногами. Но что-то внутри, какая-то пружина, наконец-то, лопнула. Ярость, обида, чувство несправедливости – всё это слилось в один яростный, сметающий всё на своём пути порыв.

Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Голос мой дрожал, но звучал на весь холл.

– Мне нечего стыдиться, Сергей Петрович! А вам должно быть стыдно! Стыдно распускать грязные сплетни и пытаться давить на студентов! Моя работа с профессором Вознесенским – это честь для меня! Он блестящий учёный, и то, чему я у него учусь, дорогого стоит! А вы… вы пытаетесь всё это испачкать только потому, что он лучше вас! Умнее вас! И ему не нужны ваши грязные игры, чтобы чего-то добиться!

Я не видела ничего вокруг. Только его багровеющее от злости лицо. Я не знала, что в этот момент дверь лаборатории была приоткрыта. Я не видела, как за моей спиной замерла высокая фигура в белом халате.

– Вы… вы забываетесь, девочка! – зашипел декан.

– Нет, это вы забываете, кто вы и где вы! – парировала я, и слёзы наконец выступили на глазах. – Оставьте меня в покое. И оставьте в покое профессора Вознесенского. Ваши интриги ему противны. Как и мне.

Я развернулась, чтобы уйти, и тут мой взгляд упал на него.

Он стоял совсем рядом. Неподвижный. В его глазах не было привычной холодности. В них было что-то разбитое, шокированное, обнажённое. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто все его теории, все его «биохимии» и «инстинкты» рассыпались в прах перед этим моим простым, яростным, наивным порывом.

Наши взгляды встретились на секунду. Всего на секунду.

А затем я, сгорая от стыда и адреналина, бросилась прочь, в сторону лестницы. Моё сердце колотилось где-то в горле. Я не могла дышать.

И тут за спиной послышались быстрые, твёрдые шаги. Я обернулась. Это был Вознесенский. Он догнал меня на лестничной площадке, его лицо всё ещё было странно бледным, а взгляд – пристальным, пронзительным.

Он ничего не сказал. Просто взял мою руку. Его пальцы обхватили мою дрожащую ладонь, и он просто держал её. Слишком долго. Гораздо дольше, чем того требовала любая, даже самая тревожная ситуация.

Его большой палец провел по моим костяшкам, и моё сердце забилось быстрее.

Потом он разжал пальцы. Его рука медленно опустилась.

– Спасибо, Лена, – тихо сказал он.

И только потом он развернулся и ушёл.

Я осталась стоять на лестнице, прислонившись к холодным перилам, всё ещё чувствуя на своей коже тепло его ладони. Тот поцелуй в кабинете был животным и властным. Объятия после секса – молчаливыми и грубыми. Но это… это простое прикосновение к руке… оно перевернуло всё с ног на голову.

Это было уже что-то серьёзное.

Я отнесла бумаги в архив и вернулась на рабочее место. Задумчиво скомкала провокационную бумажку. Вознесенского опять не было в лаборатории. Рабочий день подходил к концу.

И тут возле меня снова появились Олег и Даша. Я поняла, что мой допрос ещё не закончился.

– Слушай, тут очередная волна сплетен. Говорят, ты декану в холле устроила разнос, – хмыкнул Олег, окидывая меня каким-то новым уважительным взглядом. – Браво. Смело. Хотя и глупо. Теперь ты у него в чёрном списке под номером один.

– Мне всё равно! – выпалила я. – Он не имеет права… так про него…

Наступила тишина. Даша и Олег переглянулись. Потом Даша медленно выдохнула.

– Опа, – протянула она, поправляя свою розовую чёлку. – Да ты же… серьёзно. Ты не просто переспала с ним от стресса. Ты же в него влюбилась, дурочка.

– Я нет! – мой протест прозвучал слишком громко и слишком пронзительно. Я видела их взгляды. Они были не осуждающие, а… жалеющие. Это было в тысячу раз хуже. – Просто… просто он… Он не такой, как все думают.

– Ага, – покачал головой Олег. – А какой? Небось, неженка и романтик под этой броней.

Я не знала, что ответить. Как объяснить эту бурю, эту боль, эту странную, жгучую связь, которая была больше, чем секс, но ещё не была любовью? Как описать его взгляды, его прикосновения, то, как он держал мою руку на лестнице?

– Ладно, ладно, не терзай её, – Даша махнула рукой на Олега. – Только, чур, если что, мы предупреждали. Игры с такими, как Вознесенский, до добра не доводят. Он сожжет тебя, как образец в спектрометре, и даже не чихнет.

– Он не сожжет, – тихо и уверенно сказала я.

Олег свистнул.

– Ну всё. Приплыли. Девочка, ты обречена.

Я не стала ничего больше говорить. Я просто чувствовала, как по моей руке всё ещё будто бы отдавалось эхо его прикосновения.

Они были правы. Я была обречена. Но теперь, после той сцены в холле и того взгляда, эта обречённость больше не пугала. Она была похожа на падение в бездну, в конце которой – не смерть, а что-то неизведанное. И страшное. И желанное.

Глава 13. Защита

Когда я в понедельник вошла в университет, то никак не ожидала услышать на повороте коридора за спиной знакомый веселый голос:

– О, Ленка! Вот так встреча. А я тут на работу устроился как раз...

Я обернулась и едва не врезалась в стену.

Игорь!

Мой бывший.

Тот самый Игорь, с которым мы когда-то целыми вечерами зависали в студенческой общаге, ссорились из-за ерунды, потом мирились с каким-то придурковатым восторгом, будто ни у кого на свете нет таких трагедий, как у нас.

Тот, что был моей первой любовью, первой ошибкой... но, к счастью, не первым мужчиной.

И кстати! Он ведь звонил мне недавно с какими-то мутными мотивами. Теперь-то я понимаю, что просто мосты наводил и что-то разнюхать хотел насчет работы, раз теперь и в универе нарисовался.

Он смотрел на меня как всегда – открыто, с этим своим фирменным чуть нагловатым прищуром, будто ждал, что я сейчас брошу всё и кинусь ему на шею. Только я была уже не та Лена. Жаль, что он этого до сих пор не понял.

– Ты какими судьбами здесь? – мой голос предательски дрогнул.

– Говорю же, работать пришёл! – самодовольно улыбнулся он. – Если бы ты тогда трубку не бросила, я б тебе рассказал заранее, что вакансии присматривал. Ну и вот, теперь я лаборант в отделе по физхимии. Меня сам декан выбрал! Говорит, буду твоим старшим наставником, если захочешь. Кстати о наставничестве... помнишь наши вечера за микроскопом?

Мне стало как-то дискомфортно от тех воспоминаний и холодно от стыда.

Я прекрасно помнила, как он всегда хотел лишь одного – переспать со мной. А я уклонялась от этого, как могла, потому что меня вечно в нём что-то напрягало. Наверное, эта его зацикленность на том, чтобы получить желаемое любой ценой. Даже если для этого требовалось обесценить меня и мои желания до уровня плинтуса.

Пока я пыталась прийти в себя, из-за угла выплыл декан Орлов. Он улыбался, но мне казалось, будто в глазах у него таится что-то змеиное.

– Ну что, Елена Алексеевна, как встретили новичка? – он искоса глянул на Игоря, будто примерял его к моей жизни, как новую галстучную заколку. – Оказывается, как я только что выяснил, вы с ним старые добрые... знакомые.

– Да... мы знакомы, Сергей Петрович, – выдавила я.

– Надеюсь, никаких проблем у вас с ним не будет, – отозвался он, делая особый акцент на слове «надеюсь». – Игорь человек опытный, пусть тоже вникает в ваши успехи у профессора. Да и лично с вами, как я понимаю, найдёт, о чём поговорить.

Я кивнула, но внутри уже закипала.

Всё было понятно без слов: меня пытались использовать как пешку в чьей-то игре, а Игорь даже не понимал, во что влез, заинтересованный только в своём карьерном росте.

На обеде меня ловко перехватила Алина, которая, к моему удивлению, появилась в столовой в компании моего бывшего. Судя по её хищной улыбке и нацеленных на меня глазах, наши с ним прошлые отношения для нее уже не были секретом.

Ну и ушлая же девица! Не мытьем, так катаньем всё пытается выстроить любые преграды между мной и Вознесенским.

Она подошла ко мне с Игорем и нагло предложила ему сесть за столик вместе со мной. И сама тут же подсела, притянув к себе чашку латте и сделав вид, что всё происходящее в порядке вещей.

– Лена, а вас удивляете меня с каждым днем всё больше и больше! – протянула она чуть громче, чем надо, и выразительно посмотрела на Игоря. – Вы прямо как магнит притягиваете к себе таких разных мужчин...

– Да ладно, – тут же повелся на её провокацию мой бывший и удивленно покосился на меня. – Это Ленка-то магнит?

– А вы разве не знали? Лена у нас тут настоящая роковая женщина, даже профессор к ней неравнодушен... Она така-а-ая зажигалочка. Не то, что в студенчестве, как я слышала, да?

Я только скрипнула зубами. Алина впилась в меня взглядом, потом повернулась к Игорю и принялась рассказывать ему другие новости универа.

Но было заметно, что все мысли Игоря крутятся теперь только вокруг постельной темы с моим участием, на которую Алина так недвусмысленно намекнула.

Он смотрел на меня всё внимательнее, и в его глазах смешивались растерянность и плохо скрытая ревность. Он будто пытался найти во мне ту самую «домашнюю Лену», которую знал когда-то и не мог. Из-за этого я чувствовала себя как под микроскопом.

***

На общем собрании факультета, где за длинным столом собрались все – декан Орлов, профессора, заведующие лабораториями, аспиранты и даже несколько новых лаборантов, воздух буквально трещал от скрытого напряжения.

Формально это было очередное плановое обсуждение: отчёты, гранты, какие-то внутренние перестановки, пара поздравлений для виду – в общем, типичная университетская бюрократия.

Но сегодня на собрании витала особая атмосфера.

Алина сидела напротив меня, одетая по обыкновению броско – её яркий маникюр и звонкий смех постоянно притягивали внимание мужчин-коллег. Она часто шепталась с Игорем, который смотрел на меня со всё более нездоровым интересом.

Я пыталась занять себя бумажками, прятала взгляд в блокноте, но чётко ощущала, что эти двое обсуждают не работу, а меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В какой-то момент, когда обсуждение внезапно перешло на заслуги молодых сотрудников и роль научных руководителей, декан поднял руку, привлекая внимание. Его голос прозвучал тягуче, нарочито непринуждённо, но в каждом слове чувствовалась желчь:

– В нашем деле, коллеги, опытные связи зачастую приносят куда больше пользы, чем так называемые «новые таланты». Хотя, конечно, посмотрим... у кого какие приоритеты. Порой стремление пробиться в науку толкает людей на слишком тесные альянсы. Но мы ведь все здесь взрослые, умеем отличать преданность делу от... скажем так, излишнего энтузиазма, – он обвёл взглядом весь зал, и только ленивый не уловил бы, что речь идёт именно обо мне и профессоре.

Я почувствовала, как кровь прилила к щекам, а внутри всё сжалось в холодный комок. Мне хотелось выскочить из зала или провалиться сквозь пол.

Профессор Вознесенский за всё это время не проронил ни слова.

Скрестив руки на груди, он сидел чуть в стороне и не реагировал ни на прямые уколы, ни на косые взгляды. Смотрел на декана с видом человека, который терпит чью-то глупость ради приличия, а не потому что иначе не может.

Но тут декан, разогнавшись, позволил себе ещё одну фразу уже в духе классической пассивной агрессии:

– Впрочем, есть таланты, которые особенно ярко расцветают при поддержке сильных мира сего. Надеюсь, это никак не отразится на этике факультета...

И Вознесенский медленно повернул к нему голову.

Он не повысил голоса, не перебил, просто дождался, когда станет совершенно тихо и сухо произнес:

– Сергей Петрович. Если у вас есть вопросы к методам работы моего коллектива – буду рад обсудить их в рабочем порядке. Ваш интерес к моей ассистентке, боюсь, давно переступил рамки профессионального, – он с отчетливо проступившей угрозой выдержал короткую паузу и небрежно осведомился: – Вам напомнить протокол разбирательств по конфликту интересов или вы предпочитаете работать с этими вопросами лично, без комиссии?

По залу прошёл лёгкий смешок. Люди не ожидали такого прямого ответа и заметно оживились, уставившись на декана.

Тот побледнел, но не нашёлся что сказать. Пару секунд он пытался усмехнуться, а потом слегка суетливо махнул рукой:

– Лев Романович, как всегда, драматизируете...

– Я предпочитаю работать по уставу, а не по слухам, – отрезал Вознесенский.

На этом, казалось бы, всё затихло. Но напряжение так и висело в воздухе.

Когда собрание закончилось, зал постепенно опустел.

Я собрала бумаги, машинально проверила – ничего ли не забыла на столе, и вдруг поняла, что ручка, которой делала пометки на полях, куда-то укатилась. Подумала: не оставлять же тут – потом Олег найдёт и будет весь день подкалывать, что я «растяпа».

Наклонилась, чтобы поискать под столом, и вдруг услышала чёткие шаги в опустевшем коридоре. А потом увидела ноги двоих людей, зашедших в якобы пустую аудиторию. Они продолжали какой-то свой явно неприятный разговор, заставивший меня замереть в неудобном положении на корточках.

Голос декана был узнаваем с любого расстояния – неприятный, режущий, чуть тянущий окончания. К нему присоединился второй – низкий, властный, который я бы ни с кем не спутала.

Профессор Вознесенский...

– Вы в последнее время слишком много позволяете себе, Лев Романович, – недовольно процедил декан, так близко, что я даже расслышала, как он клацнул зубами. – Думаете, своими выпадами меня напугаете?

– Сергей Петрович, – равнодушно ответил Вознесенский, – ваши домыслы и слухи выходят за рамки профессиональной этики. Советую впредь не касаться моих сотрудников в публичных выступлениях, если не хотите разбирательства уже не на факультете.

Наступила короткая пауза, и я услышала, как декан зло фыркнул.

– Это не вы здесь решаете, где границы, – попытался ещё удержать свои позиции Орлов. – Не забывайте, у кого право подписей под важными...

– Ваши подписи – это не индульгенция, – жёстко перебил профессор. – Если вы хоть раз ещё позволите себе в мой адрес подобное, я вынужден буду обратиться к ректорату. И мне, в отличие от вас, есть что предъявить.

– Да как вы вообще смеете...

– Я уверен, вы не настолько глупы, чтобы связываться со мной в открытую, – хладнокровно сказал Вознесенский. – На факультете уважают не должность, а репутацию. Помните, Сергей Петрович: я могу лишить вас уважения за один день, если сочту нужным. Держитесь подальше от моих людей.

– Вы перегибаете, Лев Романович, – уже тише бросил занервничавший декан.

– Просто не переходите границы, и не придётся их потом искать на карте, – негромко ответил профессор и ушёл.

Повисла тяжёлая тишина, потом после короткого бессильного ругательства раздались удаляющиеся шаги декана.

Я наконец-то выпрямилась, держа в руке злосчастную ручку и не зная, что делать с этим странным чувством – то ли гордости, то ли страха.

Оба этих мужчины были опасны по‑своему. Только один охотился на меня, а второй... защищал. И делал это впечатляюще.

Глава 14. Ревнивый инцидент

Вечерело.

Коридоры университета заметно опустели, все разбрелись по домам, и только я допоздна разбирала кипу бумаг для отчёта. Слишком нервничала весь день, чтобы уйти, не уронив лицо. Мысленно я ругалась на себя за нерешительность, за ту самую вялую растерянность, которую всегда чувствовала после стычек с деканом.

Вот бы сейчас домой, к сериалу и ванильному йогурту...

Я как раз собирала папки в охапку, когда из-за угла вынырнул Игорь.

Его вид, как всегда, был слегка небрежен – рубашка навыпуск, лоб в маленьких морщинках, взгляд какой‑то слишком бесшабашный для уже взрослого мужчины.

– Лена, давай поговорим... по-дружески, – неловко улыбнулся он. – Ты же всё-таки теперь моя коллега. У меня есть кое-какие вопросы, и нужен твой совет...

Я посмотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается в маленький колючий клубок.

Последнее, чего мне хотелось, так это разговоры с бывшим парнем. Тем более с Игорем, который всегда говорил слишком долго и ни о чём, а в итоге всё равно всё сводил к себе.

Я попыталась вежливо отмахнуться:

– Игорь, у меня много работы, давай в другой раз?..

Но он не дал отступить. Вцепился в этот шанс, как кот в колбасу.

– Лена, правда, мне надо сказать... Мы ведь взрослые люди, можем же поговорить? Честно, без этих… недоразумений.

В итоге, я нехотя согласилась. Не хотелось привлекать внимание в коридоре, где могли пройти коллеги. Пошли в читальный зал – там всегда полумрак, пахнет старыми книгами и пылью, и стулья такие, что уснуть можно на любом.

Когда за нами захлопнулась дверь, я сразу почувствовала, что зря сюда зашла. Было ощущение, будто попала в ловушку, где всё слишком тихо и слишком лично.

Игорь сел напротив, придвинув стул ближе, чем нужно, и уставился на меня взглядом, излучавшим наглую уверенность в том, что его общество для меня – самый ценный подарок за весь день.

Он начал издалека. Вспоминал, как «весело было на первом курсе», как «мы выручали друг друга» перед экзаменом, как «ты всегда меня поддерживала, а я, дурак, этого не ценил...».

Я кивала, время от времени кидая рассеянные «угу», «понятно», но внутри раздражение только росло.

Ну и где его вопросы о работе? И почему у него все воспоминания такие… приторные и одновременно с оттенком притворной вины, будто бы я обязана его простить просто за то, что он появился с извинениями спустя год?

Когда я уже собралась сказать, что мне надо идти, Игорь вдруг сменил пластинку. Заговорил тише, наклонился ко мне поближе, и в его голосе зазвучали новые нотки. Ревности, подозрения и завуалированной агрессии.

– Лена, правда, что ты с ним… ну, шуры-муры крутишь? – он понизил голос, явно намекая на профессора. – Я просто волнуюсь. Он же старше… у него там свои интересы, свои игры. А ты…

Я попыталась отшутиться:

– Игорь, я уже не та Лена, что раньше. А игры не моё, если честно.

– А если бы можно было всё вернуть? – вдруг спросил он и замер, вглядываясь в меня с какой-то болезненной надеждой. – Я бы тебя теперь не отпустил. Ты же теперь взрослая… ну, ты понимаешь потребности мужчин лучше… да?

Вот тут меня накрыло. В груди защемило от застарелой разочарованной злости, обиды и какого-то унизительного чувства, что меня сейчас хотят купить обратно за пару комплиментов.

– Перестань! Это не твоё дело, – резко сказала я, чувствуя, как щеки заливает жар.

– Почему? Ты же была моей девушкой! – Игорь схватил меня за запястье, его взгляд приобрел оттенок похотливого безумия, а голос стал настойчивым, почти жалобным. – Мы могли бы попробовать ещё раз. Всё ведь может быть иначе...

Меня пробрала дрожь.

В одно мгновение я вспомнила все наши старые ссоры, его неуверенность, свой детский восторг и то странное, тягучее разочарование, когда поняла, что этот человек никогда не станет тем, с кем мне по-настоящему спокойно.

– Хватит, пожалуйста… – выдохнула я, почти срываясь на панический шепот.

Рука в его хватке заныла, усиливая внутреннее раздражение и жалость.

В следующий миг он потянулся ко мне, явно собираясь поцеловать. Я резко отшатнулась, скрипнув стулом, и чуть не уронила на пол папку с бумагами.

И тут... сквозь полумрак читального зала раздался ледяной, хищный голос, который я узнала бы где угодно:

– Надеюсь, вы не забыли, Игорь, что лабораторный регламент запрещает посещение других отделов без сопровождения? Или у нас новая программа по обмену бывшими?

У меня внутри всё оборвалось.

В дверях возвышался профессор Вознесенский. Из-за его пугающе неподвижной позы накинутый на плечи лабораторный халат выглядел на нем словно броня. А взгляд так и вовсе напоминал лезвие, до того был острый и зловещий.

Его глаза на секунду остановились на мне, потом скользнули к Игорю... и всё, что нужно было понять, он передал ему одним этим взглядом: ты переступил границу.

– Лев Романович, – торопливо начал оправдываться Игорь, но голос у него предательски дрожал. – Мы просто...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Вы просто пытались выяснить, как уволить себя за ненадобностью? – холодно прервал его Вознесенский, и в его голосе прозвучала угроза. – Могу упростить задачу и подсказать – немедленно покиньте помещение. Будете вмешиваться в работу моего коллектива, поедете обратно к маме на электричке. Всё ясно?

Игорь сначала побледнел, потом побагровел и снова выцвел. Заметно струхнув, он невнятно пробормотал извинения и, оглядываясь, исчез.

Зато я не могла ни пошевелиться, ни сказать хоть слово. У меня дрожали колени – от отголосков стресса... и от дикой, странной благодарности к профессору за то, что так вовремя появился тут.

Вознесенский подошёл ближе – слишком близко, – и прожёг меня взглядом, от которого захотелось одновременно уклониться и шагнуть вперёд. Его глаза были полны мрачной ярости, заставлявшей моё сердце колотиться где-то в горле.

– Я запрещаю тебе общаться с ним наедине, – тихо сказал он. Его голос был низким, вибрирующим, полным угрозы и собственнического права.

Похоже, зрелище, как мой бывший держал меня за руку и пытался поцеловать, нехило его зацепило. И теперь эта ревность кипела в нём, готовая вырваться наружу.

Мне вдруг стало как-то не по себе... и одновременно очень, очень сладко.

– Ты… не имеешь права, – выдавила я не слишком убедительно, скорее просто из принципа.

Мои слова звучали слабо и жалко... наверное, потому что внутри я уже чувствовала, как его гнев перетекает в меня, разжигая что-то запретное.

– Имею, – его голос стал еще ниже, хриплее, почти рычащим. – Больше, чем кто бы то ни был. Ты моя, и я не позволю, чтобы тебя касался кто-то другой.

Он схватил меня за талию – жёстко, пальцами впиваясь в кожу сквозь ткань блузки, – и повёл за собой, как будто я была лёгкой, как бумага.

Дверь его кабинета, до которой мы добрались за считанные секунды, захлопнулась за нами так резко, что у меня внутри что-то оборвалось. А потом я почувствовала стену за спиной, его ладони, стиснувшие мои плечи, и горячее дыхание у лица.

Вознесенский вдавливал меня в стену всем телом, бедра прижались к моим бёдрам, и я почувствовала его возбуждение – твёрдое, пульсирующее, – которое он даже не пытался скрыть.

– Это что, ревность? – попыталась я уколоть его, но голос сорвался в хриплый шёпот. – Но ведь я ничего такого не делала. Думала, может, он по работе хочет посоветоваться...

Мои щёки горели, а между ног уже нарастал влажный предательский жар от его близости.

Вознесенский смотрел на меня в упор, сжав губы в тонкую линию, с таким видом, будто хотел кого-то прибить. Его пальцы сжали мои плечи чуть сильнее, и я вздрогнула... но не отстранилась.

– Ты даже не представляешь, как я сейчас зол на тебя, – вырвалось у него, и его дыхание обожгло мою кожу.

– За что? – прошептала я.

– За то, что дала ему возможность прикоснуться. И да, ты угадала... за то, что заставила меня ревновать. И будешь наказана за это. Значит, думала, ему нужно было посоветоваться по работе?..

– Да...

-Тогда мне тоже надо посоветоваться с тобой, – бросил он. – Как раз по теме нашего эксперимента. Как насчет быстрой практической работы?

Во мне всё вздрогнуло и от этой злости... и от того, как он её сдерживал, но я видела, как она прорывается в каждом движении. Его глаза обещали не просто поцелуй. Они обещали сломать мою волю, довести до края, где удовольствие смешивается с болью и слезами.

Я невольно напряглась от пульсирующего возбуждения, которое нарастало внизу живота, заставляя бёдра сжаться сильней.

– Что ты собираешься делать?

Профессор рывком притянул моё лицо к себе, и его пальцы сжали мои волосы у корней, заставляя голову запрокинуться.

– Экспериментировать, – выдохнул он мне в губы, и в следующий миг впился в них так, будто мог выжечь во мне все чужие прикосновения разом.

__________________________

Дорогие читатели! Присоединяйтесь к горячей лёгкой истории про новогодний корпоратив:

"Влюбить босса. Новогодний корпоратив"

--

– Никогда бы не подумал, что нравлюсь тебе, – босс явно удивлён.

– Ну, я… – мямлю я.

Он вжимает меня в стену.

– Ну что ж... Тогда покажи… как сильно я тебя, оказывается, интересую.

Моя подруга оставила любовную записку моему боссу на новогоднем корпоративе. Я решила её спасти от глупого поступка, но… сама угодила в ловушку. Теперь босс думает, что я не против близкого общения. Но на этом мой позор не закончен. Нас с ним заперли в кабинете и теперь… я осталась один на один с боссом.

Он, кажется, решил, что я – его новая забава. А я… я должна помнить, что даже самый роскошный охотник, получив добычу, быстро потеряет к ней интерес. Босс, руки прочь!

Глава 15. Новый эксперимент

Поцелуй Вознесенского был жёстким, властным, горячим. Не ласка, а настоящий захват. Настоящее утверждение своей власти надо мной. И моё тело, как обычно, отозвалось на его прикосновение новой волной желания.

Его язык вторгся в мой рот, грубо, настойчиво, исследуя каждый уголок. Вознесенский даже губы мои покусывал, словно хотел съесть их целиком.

Я чувствовала, как он сжимает мои плечи, впиваясь пальцами и прижимая меня к стене так крепко, что я не могла даже шевельнуться. Его тело плотным жаром прижалось ко мне, грудь к груди, бедра к бёдрам... и между нами совсем не осталось воздуха. Ни миллиметра пространства.

Я всхлипнула в его рот от смеси боли, желания и того, как безумно хотелось ему ответить. И уже не знала, хочу ли вырваться или, наоборот, сильнее прижаться к нему. Сознание благополучно уступало место моим чувствам.

Вознесенский бесспорно меня будоражил, каждое наше столкновение было смесью искр, общего возбуждения и желания. Биохимия или нет, но факт был на лицо. Мы с ним не могли спокойно находиться в одном пространстве.

Так что я себя отпустила на волю, забыв обо всех обидах и о мыслях, что наши отношения остаются для меня совершенно непонятными и непредсказуемыми. Потом. Обо всём я буду размышлять после, а сейчас… сейчас только он.

Мои руки сами потянулись к нему, цепляясь за плечи, но он перехватил мои запястья одной рукой, поднимая их над головой. Он жёстко зафиксировал их одной ладонью к стене, лишая меня контроля.

Я изумлённо застыла, распахнув веки.

– Нет, – прошептал Вознесенский, отрываясь от моих губ на миг, чтобы посмотреть в глаза. В его взгляде было что-то жёсткое, порочное и такое уверенное, что я забыла, как дышать. – Ты не будешь касаться меня, пока я не разрешу. Это твое наказание – чувствовать, но не владеть.

Его свободная рука скользнула вниз по моей шее, по ключице, и он сжал мою грудь через ткань блузки – сильно, до лёгкой боли, заставив соски напрячься и заныть от желания. Он потёр большим и указательным пальцем вершинку, и по телу пробежали мурашки.

Стон вырвался из моего горла, и я выгнулась ему навстречу. Но Вознесенский только холодно и хищно усмехнулся.

Он поцеловал меня глубже и грубее, будто стирая всё, что было пять минут назад. От каждого движения его языка по моему, у меня подкатывала дрожь в ноги.

Его возбужденный член, твердый и горячий, упирался в нижнюю часть живота, и я невольно потёрлась об него, ища облегчения, желая, чтобы он продолжил то, что начал, но он резко отстранился, наказывая меня за инициативу.

– Не смей, – прорычал он. – Ты будешь ждать, пока я не решу.

Нет… Это преступление против моей психики… Вознесенский будто в садисты заделался.

Его рука спустилась ниже, к краю юбки, и он задрал её одним движением, обнажая бёдра. Пальцы скользнули по внутренней стороне, дразня и приближаясь к трусикам, но не касаясь.

Я задрожала и всхлипнула громче. Жгучее желание заполняло всё моё существо. Я, кажется, никогда в жизни не испытывала такого дикого возбуждения. Вознесенский устроил мне натуральную сладостную пытку.

Профессор ловко манипулировал моим телом, заставляя меня хотеть его, заставляя меня страдать от этого нестерпимого предвкушения.

– Я… – выдохнула я, пытаясь высвободить руки, которые он сжимал одной своей твёрдой, сильной ладонью, зато вторая его рука продолжала издеваться надо мной, скользя по внутренней стороне бедра. – Я не знаю... что делать...

– Дыши, – проговорил он в мою щёку и поцеловал линию под ухом. Его зубы слегка прикусили мочку, и я опять застонала от удовольствия. – И перестань думать. Просто чувствуй, как я наказываю тебя за твою глупость.

Наконец-то он отпустил меня, и я схватилась за ворот его халата. Его руки легли на мои бёдра и сжали их, притягивая ближе... ещё ближе... и я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание. Ткань моей юбки задралась от этого движения, он твёрдым пахом вжался между моих ног, и я невольно выгнулась, выдохнув тихий, жалобный стон.

Вознесенский начал двигаться – медленно и ритмично. Его твёрдое желание тёрлось о мою промежность, через тонкую ткань трусиков, заставляя всё внутри пульсировать от давления. Я была мокрой и скользкой, и каждый толчок посылал волны удовольствия по всему телу.

– Ты сама... доводишь меня до этого, – прошептал он, едва касаясь моих губ. – И сама же делаешь вид, что не понимаешь. За это ты будешь умолять.

– Я... я не играю... – прошептала я, но он уже накрыл мой рот новым жадным, голодным поцелуем.

Он слегка отстранился. Его рука наконец скользнула под трусики, пальцы нашли чувствительную точку и начали кружить вокруг неё – медленно, дразняще, не давая полного облегчения.

Я задрожала, бёдра сжались вокруг его бёдер, и стон вырвался громче.

Он отстранился от поцелуя, чтобы смотреть мне в глаза, пока его пальцы работали... теперь уже быстрее... нажимая сильнее, проникая внутрь одним пальцем, затем двумя... растягивая меня, двигаясь в ритме, который заставлял всё моё тело извиваться.

Боль от его хватки смешивалась с удовольствием, и я чувствовала, как подкатывает оргазм.

Я балансировали на грани самого яркого, финального наслаждения. Близко, так близко...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Пожалуйста... – всхлипнула я, слёзы уже жгли глаза. – Не останавливайся...

Но он остановился.

Резко вынул пальцы, оставив меня пульсировать на самом краю нужды. Я чуть не зарыдала от разочарования. Неудовлетворенное тело дрожало, колени подгибались.

Профессор рывком развернул меня лицом к стене и прижал грудью к холодной штукатурке так, что я упёрлась ладонями в стену, чтобы не удариться лицом. Юбка уже была задрана до талии, трусики с треском порвались и упали на пол.

– Ноги шире, – коротко приказал он, и я послушно расставила бёдра, дрожа всем телом.

Его ладонь легла мне между лопаток, прижимая сильнее. Второй рукой он расстегнул брюки. Я услышала, как он освобождает себя, услышала, как разрывает пакетик с защитой, а следом почувствовала, как горячая, тяжёлая головка упёрлась мне между ног сзади, и скользнула по мокрым складкам.

– Сейчас ты получишь урок по дофаминовым рецепторам на практике, – тихо, почти академично проговорил он мне в ухо, тяжело дыша. – Я покажу тебе, как быстро можно перегрузить систему вознаграждения, если правильно дозировать стимул...

И вошёл одним точным, глубоким толчком до самого конца.

Я вскрикнула, выгнулась, пальцы вцепились в стену. Член у Вознесенского и так был огромный, а с этого угла проникновения ощущался внутри ещё больше. Он растягивал меня, заполняя полностью.

– Чувствуешь, как твои стенки сокращаются вокруг меня? – его голос оставался ровным, будто он читает лекцию, только дыхание стало чуть тяжелее. – Это активация вентральной тегментальной области. Дофамин. Ты сейчас буквально заливаешь свои прилежащие ядра удовольствием... и болью одновременно.

Он вышел почти полностью и резким движением вогнал в меня член снова – жёстко, до упора, так, что мои бёдра ударились о стену. Я снова застонала, теряя связь с реальностью. Слишком остро всё было, мучительно приятно.

– Каждый толчок – это всплеск в префронтальной коре, – продолжал он, задавая медленный, но безжалостно глубокий ритм. – Ты теряешь контроль над исполнительными функциями. Скоро ты не сможешь даже имя своё вспомнить, только моё.

– Пожалуйста... – выдохнула я.

– Нет, – он сжал мои бёдра сильнее, фиксируя в нужном положении. – Ты будешь терпеть, пока я не доведу эксперимент до конца. Считай это наказанием за то, что позволила чужому дофамину попытку влезть в твою систему.

Он ускорился. Удары стали резкими, точными, каждый раз попадая в одну и ту же точку внутри, от которой у меня темнело в глазах. Его рука скользнула вперёд, пальцы нашли клитор и начали круговые движения – быстро, жёстко, без всякой нежности.

– Смотри, как быстро ты приближаешься к пику, – прошептал он, не сбавляя темпа ни в бёдрах, ни в пальцах. Он доводил меня до безумия своей сладкой игрой на моём теле. – Это называется сенсибилизация. Ещё немного, и ты получишь такой выброс окситоцина и эндорфинов, что будешь плакать от перегрузки.

Но я и так уже почти рыдала от того, как невыносимо сильно всё нарастало. Тело дрожало, ноги подкашивались, но он держал меня железно.

– Скажи, чья ты, – потребовал он, входя особенно глубоко и замирая на секунду.

– Твоя... твоя... пожалуйста...

– Громче, – безжалостно приказал он. – И назови меня по имени.

– Твоя, Лев! Я твоя!

Он зарычал и начал вбиваться в меня с новой силой – быстро, глубоко, без передышки. Пальцы на чувствительном бугорке ускорились до предела. Мир закружился перед глазами. Трещины на штукатурке казались порталом в другое измерение. Туда, где существует только эйфория.

– Кончай. Сейчас, – выдохнул мне на ухо властно.

Оргазм буквально взорвал меня. Я закричала, всё внутри сжалось, запульсировало, и от этого невероятного блаженства слёзы хлынули ручьём.

Я бы упала, если бы Вознесенский не держал меня достаточно крепко. Он продолжал двигаться, продлевая волны удовольствия, пока я не начала задыхаться от переизбытка ощущений.

Только тогда он позволил себе кончить – глубоко, с хриплым стоном, врываясь в меня финальными, горячими толчками и прижимаясь всем телом к моему.

Мы замерли. Он всё ещё был внутри, ладонью гладил мой живот. И, к моему вялому возмущению, прокомментировал своим надменным профессорским тоном:

– Запомни этот паттерн активации, Лена. Он будет всплывать у тебя каждый раз, когда кто-то другой хотя бы подумает тебя тронуть. Твоя нейронная сеть теперь настроена только на мой стимул.

Он медленно вышел из меня, и я сползла по стене на пол, вся дрожа, с мокрым лицом. Тело превратилось в вялую тряпочку, а мозги в кашицу. После такого «эксперимента» я никак не могла собраться с мыслями. Да что там. Я даже шевелиться не могла.

Вознесенский помог мне подняться, поправил мою юбку и блузку. Аккуратно откинул волосы назад и заправил прядь за ухо. Затем привёл себя в порядок, выкинул в ближайшую урну использованную защиту, застегнул брюки. Всё это он делал спокойно и сосредоточенно, пока я пыталась прийти в себя.

И только после этого он поднял на меня глаза, глухо сказал:

– Если ещё раз увижу вас вдвоём, это будет последний раз.

И ушёл.

Я бессильно смотрела ему вслед.

Стимул, реакция… Вознесенский остался в своём репертуаре, будто так сложно было признать, что это не просто биохимия, что он просто хочет меня так же сильно, как и я его. Что у нас не просто секс, а отношения. И делить меня он ни с кем не желает…

Глава 16. Война за доверие

Прошла неделя после того, как Лев Романович наглядно продемонстрировал, чей «стимул» теперь доминирует в моей нейронной сети. Только вот с мёртвой точки наши отношения при это не сдвинулись. Никаких больше экспериментов, никакого интима. Лишь оглушающая рабочая обстановка.

Хотя определённые подвижки были. Вознесенский стал… чуть менее холодным. Его взгляд, задерживаясь на мне, терял ледяные осколки, но я всё ещё не могла понять правила этой игры.

Я была его, но что это значило? Ни ласки, ни объяснений, только приказы и эта всепоглощающая, разрушающая все табу страсть, которую мы теперь тщательно хоронили под горами бумаг и графиков. Когда мы находились рядом, я почти физически ощущала, как между нами наэлектризовывается пространство – статикой невысказанных слов и нереализованных прикосновений.

И тут он объявил о новом проекте. Междисциплинарный конкурс, финансируемый крупным научным фондом. И моя кандидатура была выдвинута в качестве формального руководителя молодой исследовательской группы – под его, разумеется, бдительным надзором.

Когда услышала, поверить не могла. Меня? В руководители? Это ведь шикарная возможность показать, чего я стою в мире науки! Не как чья-то тень или временное увлечение, а как специалист. Мечта вдруг обрела вполне реальные очертания.

– Это твой шанс, Крылова, – сухо пояснил Вознесенский, вручая мне толстую папку с условиями. Его пальцы на секунду коснулись моих, и знакомый электрический разряд пробежал по коже. – Либо ты докажешь, что можешь не только следовать инструкциям, либо займешь место в архиве, куда тебя так упорно хотят отправить.

Это был вызов. И щит одновременно. Теперь любая атака на меня была атакой на его проект, его репутацию. А я была где-то посередине – между возможностью стать кем-то и клеймом «любовницы профессора, которой достался лакомый кусок».

И, конечно, враги не смогли оставить такую новость без внимания.

Алина, лишенная теперь прямого доступа к Вознесенскому, перешла к точечному саботажу. «Случайно» удаленные файлы с черновиками, «потерянные» образцы для анализа, «неправильно» переданные сообщения от потенциальных консультантов. Каждая мелкая пакость была уколом булавки, но в совокупности они грозили сорвать все сроки.

И главное, нельзя было её прямо в чём-то обвинить. Она действовала тонко, аккуратно, как самая настоящая шпионка в тылу врага, и каждый её взгляд, брошенный мне в коридоре, говорил: «Я ещё не закончила».

Декан поступал ещё более мерзко. Он начал распускать слухи о том, что проект – это профанация, «подарок любовнице», и что финансирование получено нечестным путем. Эти шепотки заполнили весь университет и уже доходили до членов учёного совета. Каждый раз, когда я сталкивалась с кем-то из вышестоящего руководства, то ловила на себе их тяжёлые, подозрительные взгляды.

Напряжение росло, и я боялась, что репутация, которую мне активно создают эти двое рано или поздно сыграет со мной злую шутку.

А Игорь… Игорь как-то прислал мне на рабочую почту архив. Без пояснений. В нём были старые, нелепые фотографии с наших студенческих вечеринок, где я, красная и счастливая, сидела у него на коленях. И сканы каких-то дурацких, влюбленных смс, которые я писала ему три года назад.

М-да… Компромат на уровень детского сада. Бывший показал себя с самой “лучшей” стороны, снова подтвердив мои мысли, что вовремя наши с ним отношения остались там, где им и место – в прошлом.

Смысл его послания был ясен: «Я знаю твоё прошлое, и я могу сделать его достоянием настоящего». Я удалила письмо, но чувство грязи и унижения осталось. Даже Игорь… и он играл в эти дурацкие игры, пытаясь списать меня со счетов.

Всё это дико раздражало и отвлекало от главного. От моего детища. От моего первого, важного, самостоятельного проекта!

Я работала на износ, спала по четыре часа, проверяла все данные по три раза, предвосхищала подвохи, пыталась сделать всё, как надо. Вознесенский лишь наблюдал со стороны.

Его помощь была ненавязчивой и практичной: вовремя подсказанная статья, ключевой контакт, молчаливо оставленная на столе чашка крепкого кофе, когда я засыпала над клавиатурой. Ни слова поддержки. Но его присутствие, его сосредоточенность на проекте, стали моим тылом.

Даже без прямых его слов, без лишней суеты с его стороны, я знала, что он на моей стороне. Что в случае чего, он поддержит, поможет, подскажет.

Единственным островком нормальности в этом море стресса оставались Даша и Олег. За чашкой кофе в лаборатории я могла на десять минут забыть, что я «любовница профессора» или «руководитель классного проекта».

– Слушай, а если ты доведешь этот проект до конца, – сказал как-то Олег, развалившись на стуле, – тебе же дадут собственную табличку на двери. «Здесь обитает Лена Крылова, зомби 80-го уровня. Вход со свежими мозгами приветствуется».

Даша фыркнула и потянулась к очередному яблоку.

– К концу проекта от неё и мозга-то не останется, одна префронтальная кора, натренированная до состояния алмаза. Ты на себя в зеркало-то смотрела в последнее время? У тебя под глазами уже не синяки, а полноценные физические поля темной материи.

Я слабо улыбнулась. От их шуток на душе становилось чуть легче.

– Главное, чтобы меня к тому моменту не вынесли отсюда вперед ногами. Или не отправили прозябать остаток жизни в архив.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Не, – Олег покачал головой с нарочитой серьезностью. – Твой профессор не отдаст тебя уже никуда. Он тебя как свой личный, самый сложный эксперимент в отпуск не отпустит, не то что в архив. Он же видит, как ты горишь. Ему, я думаю, даже нравится.

Эти слова заставили меня вздрогнуть. Может, Олег, со своим циничным взглядом со стороны, был прав. Может, для Льва Романовича я и правда была не просто телом или умом, а чем-то вроде живого, сложнейшего уравнения, которое он решил не только решить, но и… вырастить.

Вознесенский увидел во мне потенциал? Мысль грела похлеще любого обогревателя.

А впереди был мой самый сложный экзамен. Первый отчёт перед комиссией о проделанной работе.

***

И вот наконец-то наступил этот день. Я должна была представить перед комиссией структуру исследования и первые данные. Я отрепетировала речь, проверила презентацию, надела самый строгий костюм. Но когда я вошла в зал заседаний совета, леденящий страх сжал горло.

За столом сидели не только члены комиссии. Там был декан Орлов с лицом праведного негодования. Рядом с ним – Алина, с папкой в руках и победным блеском в глазах. И ещё несколько незнакомых мне людей в строгой одежде, наверное, из ректората.

У меня побежали мурашки по спине, когда я направилась к кафедре. Вздохнула, подняла глаза на тех, кому адресовывалась моя речь, и не успела и слова сказать. Алина встала, и её звонкий, чёткий голос заполнил зал.

– Уважаемые коллеги, прежде чем мы выслушаем отчёт, я, как сотрудник, глубоко обеспокоенный репутацией нашего университета, обязана обратить ваше внимание на вопиющие нарушения!

Она бросила на меня взгляд, полный яда. Я вцепилась руками в столешницу, чтобы не упасть. Алина подготовила что-то, и от осознания того, что от её слов может пострадать моя карьера, мне стало плохо. Физически. Я побледнела против воли, ноги стали ватными, во рту мгновенно пересохло, а в висках застучали молоточки.

Я оглянулась на зал, но Вознесенского не заметила. Может быть он не пришёл? А может я просто так волновалась, что все лица слились в одну картинку.

– Руководитель данного проекта, аспирантка Крылова, – продолжила Алина своим уверенным, гадким голоском, – получила эту позицию не в силу компетенций, а благодаря неэтичным, близким отношениям с научным руководителем. С профессором Вознесенским! У меня есть свидетельства, подтверждающие их личную связь, которая ставит под сомнение объективность всей работы!

Она выложила на стол несколько фотографий. Я сосредоточилась, чтобы рассмотреть этот компромат. На одном размытом снимке мы с ним стояли в полутёмном коридоре, и он держал меня за руку. На другом – я выходила из его кабинета поздно вечером, с растрепанными волосами (вполне возможно, после того самого «эксперимента»).

Выглядело это… красноречиво. Хотя фактически ничего и не доказывало. Только то, что профессор и аспирантка общаются друг с другом.

Но декан тут же подхватил слова Алины, вмешиваясь в разговор и обращаясь к членам комиссии:

– Мы не можем допустить, чтобы имя университета было запятнано скандалом. Финансирование должно быть заморожено, а Елена Крылова – отстранена от работы до выяснения обстоятельств. И, конечно, необходимо рассмотреть вопрос о поведении профессора Вознесенского.

В зале повисло гробовое молчание. Все взгляды устремились на меня. Я едва стояла на месте, всеми силами стараясь держать на лице маску невозмутимости. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Стыд, ярость, беспомощность – всё смешалось в один чёрный ком.

Они выиграли. Они вытащили нашу тайну на свет и теперь растопчут нас обоих.

И тут раздался стук отодвигаемого стула.

Я переместила взгляд в сторону и увидела его. Это был Вознесенский. Он поднялся с места и при этом не выглядел ни разгневанным, ни испуганным. Его лицо было абсолютно спокойным, а взгляд – тяжёлым и холодным, как глыба льда.

Он медленно прошел к столу президиума и остановился, доминируя над всем залом своей одной лишь осанкой.

– Вы закончили этот дешёвый спектакль, Алина Ардалионовна? Сергей Петрович? – спросил он тихо, но так, что каждое слово было слышно в тишине зала. – Если ваши обвинения исчерпаны, то я готова высказаться.

Он повернулся к комиссии, полностью игнорируя декана и Алину, как недостойных внимания насекомых.

– Коллеги. То, что вы только что видели, – не забота о репутации университета. Это спланированная кампания по дискредитации перспективного исследования и травле моего сотрудника. Моя аспирантка, Елена Алексеевна, была выбрана для руководства проектом по двум причинам. Во-первых, её дипломная работа легла в основу заявки и получила высший балл на внутреннем рецензировании, протоколы которого я могу предоставить. Во-вторых, за последние два месяца она проявила исключительную работоспособность и аналитический ум, что задокументировано в её рабочих журналах.

Он сделал паузу, дав этим фактам осесть в сознании комиссии.

– Что касается «неэтичной близости»… – Он обвел взглядом зал, и в его глазах вспыхнул опасный, предупреждающий огонь. – Мои отношения с подчиненными строго профессиональны. А то, что происходит за стенами университета, не является и никогда не являлось предметом для обсуждения на учёном совете. Если у кого-то есть потребность копаться в личной жизни коллег, – он наконец повернул голову к Алине, – то, полагаю, комиссии по этике будет крайне интересно ознакомиться с историей ваших… консультаций… с деканом Орловым по поводу распределения внебюджетных средств в прошлом году. У меня, кстати, есть копии соответствующих запросов.

Алина побледнела и бросила быстрый взгляд на Сергея Петровича. Декан вскочил с места:

– Это клевета! Угрозы!

– Это факты, Сергей Петрович, – холодно парировал Вознесенский. – И в отличие от ваших сплетен, они подкреплены документами. – Он снова обратился к комиссии: – Я требую отстранить Алину Троицкую от любой работы, связанной с моим отделом, за систематический саботаж и клевету. Что касается дальнейших попыток вмешательства в работу моей лаборатории со стороны деканата, я буду рассматривать их как враждебные действия и действовать соответственно, вплоть до обращения в вышестоящие инстанции и СМИ. Наш проект будет продолжен. Под моим руководством. И под формальным руководством Елены Алексеевны, чья профессиональная репутация безупречна.

Он закончил. В зале стояла абсолютная тишина, которую нарушил лишь тяжелый храпящий вдох декана. Члены комиссии переглядывались. Сила, исходившая от Вознесенского, была почти физической – сила не голословных угроз, а железной воли и готовности идти до конца.

Председатель комиссии, пожилой, уважаемый профессор, кашлянул.

– Лев Романович, ваши аргументы… принимаются к сведению. Алина Ардалионовна, покиньте зал. Вопрос о вашем дальнейшем участии в работе факультета будет рассмотрен отдельно. Сергей Петрович, предлагаю вам также воздержаться от комментариев. Проект под руководством аспирантки Крыловой продолжается. Протокол заседания будет направлен ректорату.

Это была безоговорочная капитуляция.

Алина, не поднимая глаз, выбежала из зала. Декан, багровый, швырнул папку на стол и вышел следом.

Вознесенский кивнул комиссии, развернулся и пошёл к своему месту. Проходя мимо меня, он на секунду замедлил шаг. Его рука, казалось, случайно, коснулась моей – не ладони, а тыльной стороны запястья, там, где бился пульс. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение. В нём не было страсти. В нём было что-то новое. Что-то вроде… одобрения и поддержки.

– Вы справитесь, Крылова, – сказал он своим обычным, сухим тоном. – Приступайте к отчёту.

Он уселся обратно. А я стояла и чувствовала до сих пор прикосновение его пальцев к моей коже. На миг прикрыла глаза, а потом начала свой доклад.

Его помощь, его защита помогла мне быстро взять себя в руки. Я выступила блестяще и даже ни разу не запнулась. Отрепетированная речь лилась из меня одним верным потоком. Всё прошло идеально, и комиссия осталась довольна.

Зал постепенно пустел, проект оставался со мной, враги были побеждены. Я всё ещё сжимала в потных ладонях флешку с презентацией. Триумф смешивался с опустошением.

Вознесенский не просто защитил наш проект. Он защитил

меня

. Публично, не стесняясь, рискуя собственной репутацией. Он вступил в открытую войну с деканом и уничтожил Алину, не моргнув глазом.

И в этот момент я наконец поняла. Это было больше, чем борьба, больше, чем биохимия, больше, чем животное влечение. Он впустил меня в свою крепость. И теперь я была не просто его любовницей или аспиранткой.

Я была его союзником.

Глава 17. Приглашение

В груди до сих пор расползалось тепло от той поддержки, что оказал мне Вознесенский на отчёте. Я собрала бумаги, сложила в сумочку и отправилась на выход. Мысли лениво крутились в голове.

Чувствовать себя частью его команды, было приятно. Мы оказались с профессором по одну сторону баррикады. Невольно вспомнилось, как я читала его статьи, как с жарким интересом смотрела ролики с его участием, как трепетала в душе, думая о знаменитом Вознесенском. И вот моя реальность. Я и он.

Я остановилась у окна и посмотрела, как закат окрашивает университетские корпуса в медные тона. Внутри было тихое, почти невесомое чувство выполненного долга. И пустота. Странная пустота, будто после долгого забега, когда я наконец-то достигла финиша.

Режим зомби можно было поставить на паузу. Сегодня я могла бы принять ванну с пеной, завалиться перед ноутбуком и посмотреть какое-нибудь кино. Расслабиться. Впервые за столько дней выдохнуть.

Пожалуй, такую малость я могу себе позволить?

С этой идеей я и направилась на выход. Да, это ещё не конец истории. Да, мне предстоит и дальше вести этот проект, опять напряжённо работать, да и нападки со стороны декана и Алины вряд ли прекратятся. Но хотя бы сегодня я могу устроить себе выходной.

Я уже планировала идти пешком до метро, наслаждаясь прохладным вечерним воздухом и тишиной в собственной голове, как вдруг у выхода из главного корпуса меня остановил знакомый, низкий голос.

– Крылова.

Я обернулась. Вознесенский стоял в нескольких шагах, в тёмном пальто, которое делало его ещё более высоким и чужим в этом сумеречном свете. В руках он держал ключи от машины.

– Я подвезу тебя. Слишком поздно идти одной.

Это прозвучало не как приказ и даже не как предложение в привычном смысле. Это была констатация факта, за которой, однако, читалась забота. Та самая, о которой он никогда не говорил вслух.

Я кивнула, не в силах придумать отговорку, да и не хотела. Его чёрный внедорожник был таким же сдержанным и мощным, как и он сам. Садясь на пассажирское сиденье, я утонула в мягкой коже и запахе его едва уловимого одеколона.

Вознесенский завёлся и тронулся с места, плавно выезжая с университетской территории. Городские огни поплыли за окном.

– Ты сегодня хорошо справилась, – наконец произнёс он, не отрывая глаз от дороги. Его слова прозвучали ровно, спокойно. – Не только с презентацией. Со всем. Выдержала давление.

– Спасибо, – тихо сказала я, глядя на свои руки. – Я… я просто делала то, во что верю. В науку.

Он бросил на меня короткий взгляд.

– Это редкость. Большинство верит в гранты, публикации, звания. В инструменты. А не в суть.

Его слова развязали что-то внутри. Ту самую тихую, личную пружину, которую я так долго держала сжатой. И ведь я никогда никому не говорила об этом. А сегодня захотелось почему-то.

– Я с детства… – начала я неуверенно, боясь, что это прозвучит глупо. – Всегда хотела понять, как всё устроено. Не просто выучить, а докопаться. Почему нейрон выдаёт именно такой импульс? Где рождается мысль? Родители говорили… – я на миг запнулась, – …что я красивая. Что мне не нужно мозги напрягать. Что моё место – быть украшением, «картинкой». А я… я не хотела быть картинкой. Я хотела быть тем, кто эту картинку… рисует. Понимает её алгоритм.

Я рискнула посмотреть на него. Он слушал. Внимательно слушал меня, отчего в груди всё снова потеплело.

– Они хотели для тебя лёгкой жизни, Лена, – заметил он. – Это естественное желание родителей. Ошибочное, но естественное.

– Да, – выдохнула я. – Но лёгкая жизнь казалась мне… скучной. Пустой. А вот это, – я махнула рукой в сторону уплывающего в темноте университета, – это было страшно, сложно, но… настоящее. И сегодня, кажется, впервые, я почувствовала, что у меня получается. Что я не зря…

Мой голос дрогнул, и я замолчала, внезапно ослеплённая накатившей волной эмоций. Простой, человеческой гордости и усталости. Я ведь справилась. Я смогла. Доказала самой себе, что я не просто красивая пустышка, а могу своим умом достичь чего-то.

Машина мягко остановилась у моего дома. Он выключил двигатель. Повернулся ко мне. В полумраке его лицо казалось менее строгим, тени сглаживали резкие черты.

– У тебя всё получается, Елена, – сказал он. Не «Крылова». Не «Лена» в пылу страсти. А «Елена». С уважением. – Ты не картинка. Ты – создатель. И сегодня ты это доказала не только комиссии. В первую очередь – себе. Это главное.

От этих слов по моей коже пробежали мурашки, а щёки вспыхнули таким жаром, какого не было даже в самые сокрушительные моменты нашей близости. Это был другой жар – от признания, от того, что меня

увидели

именно так, как я всегда хотела.

Я посмотрела на его руки, лежащие на руле, на его губы, которые только что произнесли слова, ставшие для меня самой ценной наградой. И прежде чем страх или разум успели остановить меня, я спросила, глядя ему прямо в глаза:

– Хочешь… подняться на чай?

Он замер. Его пристальный, внимательный взгляд скользнул по моему лицу, будто оценивая риски нового, неизведанного эксперимента. Тишина растянулась на три удара сердца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И наконец-то он медленно кивнул.

Внутри меня разлилось волнение, когда Вознесенский перешагнул порог моей квартиры. Я до сих пор поверить не могла, что позвала его к себе. Его большая фигура смотрелась странно в небольшом помещении прихожей. Я быстро прошла внутрь, стараясь спрятать от него свои пылающие щёки.

Квартирка у меня была вся заставлена полками с научной и не очень литературой, и сейчас она казалась особенно уязвимой под его оценивающим взглядом. Но в этом взгляде не было насмешки или превосходства. Было любопытство.

– Проходи, – проговорила я, нервно поправляя волосы. – Здесь… немного тесно.

– Уютно, – поправил он, делая шаг в гостиную. Его глаза скользнули по полкам, задержались на фотографии меня с родителями на выпускном, на засохшем гербарии в раме. – Здесь много… тебя.

Я поспешила на кухню, чтобы скрыть дрожь в руках. Заварила чай – крепкий, чёрный, какой пью всегда, когда нужно сосредоточиться. Разлила по двум простым керамическим кружкам. Когда вернулась, он стоял у книжной полки, листая какую-то старую монографию по нейроанатомии.

– Первое издание, – заметил он, закрывая книгу. – Редкость. Хороший выбор.

– Спасибо, – прошептала я, ставя кружки на низкий столик.

Мы сели на диван. Расстояние между нами было приличным, но всё пространство будто сжималось от его присутствия. И я нехотя, но чувствовала дикое притяжение. Хотелось, чтобы он проявил инициативу, но при этом сама же пугалась этой мысли.

Первый глоток чая обжёг губы. Мы пили молча. Я чувствовала, как он наблюдает за мной не как за объектом влечения, а как за цельным явлением.

– Ты сказала, что родители видели тебя «картинкой», – начал он, ставя кружку. – Это распространённая ошибка. Красота и интеллект в массовом сознании до сих пор считаются взаимоисключающими категориями. Что, разумеется, является абсурдом с биологической точки зрения. Привлекательность – это тоже сигнал, часто о здоровье и оптимальном генотипе.

Я улыбнулась его профессорскому тону, который здесь, в моей гостиной, звучал почти забавно. Кто бы мог подумать, что Вознесенский почтит когда-нибудь своим присутствием эти стены.

– То есть, ты хочешь сказать, я – оптимальный генотип? – рискнула я пошутить.

Он посмотрел на меня и вдруг почти улыбнулся. По крайней мере, уголки его губ дрогнули.

– Я хочу сказать, что их ошибка была в том, что они видели форму и игнорировали содержание. А содержание, Лена, у тебя исключительно богатое.

От этих слов внутри всё перевернулось. Он снова говорил со мной как с равной. Почти. Это было… чёрт возьми, это было приятно!

Он отпил ещё чаю и поставил кружку с лёгким, но чётким стуком. Посмотрел на меня внимательно, а потом стремительно пододвинулся ко мне ближе. Его колено коснулось моего, и я чуть не уронила кружку.

Убрала её на стол от греха подальше. Пальцы подрагивали от волнения.

Ну вот. Он почти рядом. Сейчас… что же будет делать?

Вознесенский обхватил моё подбородок своей мощной рукой и повернул моё пылающее смущением лицо к себе. Он приблизился ко мне, и моё сердце в груди затрепетало быстрее, отчаянно выдавая моё состояние.

– Ты, Лена, прекрасно сочетаешь в себе и ум, и красоту. Идеально.

Не успела я отшутиться снова, как его губы накрыли мои. Он не стал церемониться с нежностью и сразу углубил поцелуй. Его рука переместилась с моего подбородка сначала в волосы, потом ниже, а через секунду я уже завалилась спиной на диван.

Вознесенский, как обычно, доминировал. Его тело прижимало меня к небольшому диванчику. Я ощущала приятный вес на себе и с каждым мгновением неминуемо возбуждалась.

Он оторвался от моих губ. Наши взгляды встретились. Никакой холодности. Только пылающее желание и дикий голод в его глазах.

– Ты помнишь, я обещал исследовать твою реакцию на температурные стимулы? – спросил вдруг он, и в его голосе я услышала ту самую сексуальную хрипотцу, на которую моё тело реагировало всегда жаром.

Температурные стимулы. Кажется, он говорил об этом после того безумного эксперимента с жидкостями. Блин, я ведь тогда выдала себя своими реакциями с потрохами.

– Помню. Но мы же не в лаборатории, – выдавила в ответ.

– Среда меняется, а базовые физиологические реакции – остаются, – он медленно провёл ладонью по моему бедру, вызвав тонну танцующих мурашек на моей коже. – Это будет чище. Без датчиков. Только твои субъективные отчёты и мои наблюдения…

Научные слова прозвучали таким тоном, что я сразу поняла, это будет не просто эксперимент, это будет новое удивительное приключение. И теперь… вне стен лаборатории, оно точно обещает быть очень-очень горячим.

– А если откажусь? – попыталась я сбавить его обороты.

– Я могу быть очень убедительным, – заверил Вознесенский, и его губы снова накрыли мои.

Что ж. Очередной эксперимент профессора… Это будет занятно.

Глава 18. Горячий эксперимент

– Ладно, – произнесла я, хотя моё согласие толком и не требовалось.

Он только посмотрел на меня хищно и кивнул. В его глазах горела жажда, и я чувствовала её всем своим существом. Вознесенский провёл рукой по моей щеке, убирая прядь волос за ухо.

– Хорошо, – сказал он. – Прими удобное положение. Закрой глаза.

Я откинулась на спинку дивана и зажмурилась. Лишившись зрения, я обострила другие чувства. Слышала его ровное дыхание, лёгкий скрип кожи, когда он подвинулся ближе. Чувствовала тепло, исходящее от его тела.

Сначала он коснулся моего запястья. Сухие, тёплые пальцы обхватили его, измерили пульс.

– Исходные данные, – тихо произнёс он.

Потом его пальцы отпустили запястье и медленно начали двигаться вверх по моему предплечью, к локтю. Касание было лёгким, исследующим и возбуждающим. Я почувствовала, как по коже идёт россыпь мелких мурашек. Я как обычно реагировала на Вознесенского.

– Комнатная температура, – проговорил он. – Нейтральный стимул. Твоя кожа отвечает лёгкой пиломоторной реакцией. Мурашки. Гусиная кожа. Интересно. Это предвкушение.

Затем его губы. Они коснулись того же места на внутренней стороне предплечья, где только что были его пальцы. Но это было не поцелуем. Это было точным, продолжительным контактом. Горячим и влажным.

Я вздрогнула и закусила губу, чтобы не издать ни одного звука. Волна жара прокатилась по телу, сконцентрировавшись внизу живота. Я попыталась дышать ровно, но куда там. Его эксперимент в точности отражал то, о чём я и подумала. Он был направлен на моё возбуждение.

Что ж… Опять успех. Вознесенский ловко управлялся с моим реакциями. Я уже была готова. Я уже хотела его более активного поведения.

– Температура стимула повышена, – его голос прозвучал прямо у моей кожи, и от его дыхания она снова покрылась мурашками. – Стопроцентная влажность. Опиши ощущение.

Ох. И это не о том, как разгорелся пожар между ног. Это о его губах на моей коже.

– Горячо… – выдохнула я. – И… мокро. Очень… конкретно.

Он отстранился. Потом я почувствовала дуновение. Холодное, направленное, точно в то же место. Он выдохнул на мою влажную кожу.

Я снова вздрогнула, и из горла вырвался короткий, перехваченный звук. Контраст был шокирующим, почти болезненным, и невероятно чувственным.

– Резкий перепад, – констатировал он спокойно. – Спазм гладкой мускулатуры сосудов, затем – мгновенное расширение. Прилив крови. Кожа покраснела. Это видно даже в полумраке.

Его губы вернулись на то же место, но теперь движение языка было другим – не плоским, а кончиком, быстрым, вибрирующим, почти щекочущим. Точечная, сфокусированная стимуляция.

– Интенсивность теплового воздействия повышена за счёт трения и увеличения площади контакта, – пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучало лёгкое, едва уловимое напряжение. – Твой пульс участился. Дыхание стало поверхностным.

Его рука скользнула под мою блузку, ладонь легла плашмя на живот. Его рука была большой, тёплой, тяжёлой. Она совершенно перекрывала нейтральную температуру комнаты, навязывая своё собственное, более высокое тепло.

Моё дыхание мгновенно участилось. Хотелось, чтобы он опустил её ниже. Туда, где я уже изнывала от нетерпения. Предвкушение… затягивалось.

– Теперь сравни, – приказал он тихо. – Диффузное тепло ладони против точечного тепла языка. Какое воспринимается интенсивнее?

Я не могла думать. Я могла только чувствовать. Противоречивые сигналы от разных частей тела смешивались в голове в огненный вихрь. Я хотела только одного. Чтобы он скорее уже перестал меня исследовать так, а приступил к более… глубокому анализу.

– Язык, – прошептала я. – Но рука… рука владеет…

– Правильно, – его голос прозвучал с одобрением. Его рука на моём животе слегка сжалась, пальцы впились в кожу, подтверждая право владения. – Точечный стимул даёт пиковую реакцию. Но доминирующий, охватывающий – формирует контекст. Базовый фон, на котором все ощущения воспринимаются острее.

Вознесенский начал медленно расстёгивать пуговицы моей блузки. Его рука накрыла лифчик, сжала, заставив мои соски мгновенно отреагировать на него. А следом его язык коснулся шеи. Он описал круг и слегка укусил меня.

– Достаточно экспериментов, Крылова? Или ты ещё не поняла, что отзываешься на меня?

– Думаю… – хрипло отозвалась я. – Нужно закрепить стимул, профессор.

Я услышала, как он усмехнулся. Он задрал мою юбку выше, и горячие руки вжались в бёдра. Я почувствовала его дыхание на своём животе. Он целовал меня, и я опустила руки в его волосы. Коснулась их и потянула пряди с силой.

Поцелуй. Мне жизненно нужен был его поцелуй, но вместо этого Вознесенский спустился ещё ниже, срывая с меня юбку окончательно, а следом стянул и трусики, а потом я задохнулась. Он поцеловал меня. Но вовсе не там, где я ожидала.

– Лев, – выдохнула я на грани шока и удовольствия.

– Самый прямой путь к лимбической системе, Елена. Минуя все фильтры коры, – выдал он, оторвавшись на секунду от своего занятия. – Чистейший сигнал. Молчи и наблюдай.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его язык снова начал выписывать узоры у меня между ног, и я уже не смогла выполнять его приказ. Я не молчала. Ни секунду больше не могла. Из груди рвались стоны.

Каждое его движение было направлен на то, чтобы довести мою чувствительность до предела, но не дать ей вырваться из-под контроля. Он по-прежнему властвовал. Он доводил меня до дрожи, до тихих стонов, но останавливался за мгновение до того, как я могла потерять голову полностью.

– Лев… пожалуйста… не останавливайся, – не выдержала я.

Но он прервался. И прежде чем я разочарованно выдохнула, я почувствовала его твёрдость между ног. Вознесенский решил довести меня другим образом. Я вцепилась в его плечи, и раскрылась. Плавным движением он вошёл в меня, и все мысли мгновенно вылетели из головы.

Его губы накрыли мои, и я почувствовала свой вкус. Он жадно целовал, и не менее жадно доводил меня до исступления твёрдыми, жаркими толчками. Нежность быстро переросла в вызов, в дикость. Он закинул мои ноги на свои плечи, изменив угол.

Новые ощущения мгновенно подвели меня к неминуемому пику блаженства. Я закричала на всю квартиру от охватившей меня разрядки. Из глаз побежали слёзы. Следом раздался его рык, и он замер.

– Выводы, – хрипло сказал он, прижимая меня к себе. – Температурная чувствительность повышена в состоянии эмоционального возбуждения. Пороги снижены. Особенно к контрастным стимулам. И… – он сделал паузу, – ты блестящий субъект для моих экспериментов, Лена. Дисциплинированная и… отзывчивая.

Я тихонько засмеялась ему в плечо.

– Звучит, будто ты меня надрессировал на себя.

Он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был тяжёлым, тёмным, но в глубине плескалось что-то новое – не триумф, а скорее… одержимость открытием.

– Нет, – прошептал он мне в губы. – Дрессируют собак. Я же… переписал протокол. Удалил лишние переменные. Создал новые ассоциативные цепочки. – Он провёл большим пальцем по моей нижней губе. – Теперь самый сильный стимул для твоей лимбической системы – это я. И твоя префронтальная кора с этим уже ничего поделать не может. Это не дрессировка, Елена. Это… усовершенствование системы. И, судя по полученным данным… система… отвечает взаимностью.

У меня перехватило дыхание. Он впервые ответил так. Намекнул. Обозначил то, что между нами происходит что-то взаимное. Да, понятно, что я догадывалась. Но одно дело думать что-то там, а другое – услышать.

Вознесенский поднялся с дивана, поправил рубашку, брюки. Освободился от защиты. Его движения были собранными, но в них не было прежней стремительности к бегству. Он будто и не торопился покидать меня, как это бывало обычно.

Я же села и тоже стала поправлять одежду. Всё ещё чувствовала на коже карту его экспериментов – горячих, холодных, влажных точек и прикосновений.

Профессор посмотрел на пустые кружки на столе, потом на меня. В его глазах мелькнуло веселье. Я аж снова потеряла дыхание от неожиданности.

– Чай, – произнёс он, – был божественным. Спасибо за… сотрудничество, Лена.

Он подошёл ко мне и поцеловал снова. Не глубоко. Просто накрыл мои губы своими. Оторвался. Его палец скользнул по моей щеке.

– Увидимся завтра.

И, развернувшись, он вышел, тихо закрыв за собой дверь. А я медленно, в некотором шоке поднялась с дивана. Он шутил. Он пил со мной чай. Он говорил о взаимном отклике на эксперимент. И он… он был нежен. Всё это было странно, ново, но, чёрт возьми, очень приятно.

Глава 19. Ловушка

Дни потекли в новом, странном ритме, где рабочая суета и тихие вечера сплелись в единый узор. Проект вышел на финишную прямую: каждый график был выверен до миллиметра, каждая деталь отточена. И каждый вечер, ровно в шесть, когда сумерки начинали съедать очертания университетских корпусов, у главного входа меня ждал глянцевый чёрный внедорожник.

Никаких лишних слов. Короткое, брошенное хриплым голосом:

«Подвезу».

Это стало нашим негласным ритуалом, точкой перехода из одной реальности в другую.

За невинным приглашением «попить чаю» теперь скрывалась целая вселенная. Наши разговоры на диване, где научные споры незаметно перетекали в личное; его «эксперименты», которые с каждым разом теряли свою аналитическую холодность, обретая жгучую, почти болезненную нежность. Та тишина, что раньше пугала и давила, теперь обволакивала нас, как тяжелый бархат, создавая безопасный кокон, куда не было доступа посторонним.

В стенах университета мы оставались безупречными: суровый профессор и прилежная аспирантка. Стерильные белые халаты, сухой язык формул и подчеркнутая дистанция. Но когда наши взгляды случайно пересекались над микроскопами или в узких коридорах кафедры, воздух между нами мгновенно густел. В этих мимолетных секундах была зашифрована целая сеть молчаливых договоренностей, общих тайн и того особого тепла, которое мы копили долгими вечерами.

Даша и Олег, конечно, не могли удержаться от своих комментариев.

– Опять за тобой прибыл «вечерний десант»? – Даша сочным хрустом вгрызлась в яблоко, прищурив лукавые глаза. – У тебя там что, запасы элитного пуэра, или под «чаем» подразумеваются напитки покрепче?

– Полагаю, Елена теперь проводит глубокое полевое исследование, – подхватил Олег, поправляя очки с видом великого ученого. – Тема будущей статьи: «Нейронные корреляты профессорской невозмутимости в условиях домашней обстановки». Говорят, практическая часть особенно увлекательна и требует многократных повторений.

Я лишь отмахивалась, чувствуя, как лицо заливает мягкая краска. Их подколки больше не ранили и не заставляли сердце испуганно сжиматься. Они стали частью привычного, почти родного фона. Я перестала оправдываться перед собой и миром. Внутри, где раньше жила вечная тревога, поселилась новая, твёрдая уверенность.

Перед самым финалом проекта случился День факультета. Банкет был из тех редких событий, когда даже самые сухие академики позволяли себе сменить гнев на милость, а строгий костюм – на бокал хорошего вина. Зал гудел от многоголосья, пах дорогим парфюмом, коньяком и легким флёром свободы.

Я стояла с Дашей и Олегом у стола с закусками, автоматически отбивая их очередные подколки. Третий бокал шампанского делал своё дело: мир вокруг стал мягким, расфокусированным и удивительно дружелюбным. Строгое бежевое платье сидело идеально, подчеркивая каждый изгиб, и я кожей чувствовала свою привлекательность. Жизнь играла яркими красками, и даже грядущая защита перед комиссией казалась не испытанием, а триумфальным завершением пути.

Я лениво искала глазами Вознесенского в толпе. Мне нестерпимо хотелось поймать его взгляд, украдкой улыбнуться, увидеть, как в его глазах вспыхнет то самое тёмное пламя, которое он так старательно гасит при коллегах.

– Опа. Смотри-ка, твой «бывший гад» на горизонте нарисовался, – сказала Даша и ткнула бокалом в сторону входа.

Я нехотя обернулась. Вместо профессора мой взгляд наткнулся на Игоря. Он целеустремленно пробирался сквозь толпу, и его прицел был выставлен точно на меня. На лице играла та самая наглая, самоуверенная полуулыбка, которая когда-то казалась мне верхом обаяния. Сейчас же… сейчас он выглядел как заезженная пластинка. Слишком предсказуемый, слишком поверхностный. Жалкий.

Меня передернуло от неприятного предчувствия, но алкогольный туман притупил инстинкт самосохранения. «Справлюсь. Он больше не имеет надо мной власти», – самоуверенно подумала я.

– Лен! Лен! Сколько лет, сколько зим! – Игорь бесцеремонно вклинился в наш круг, перекрывая мне обзор на зал. От него пахло дорогим одеколоном и фальшью. – Поздравляю с триумфом. По факультету ходят слухи, что твой проект – это просто бомба. Скоро комиссия захлебнется от восторга.

Он сделал шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство, и я почувствовала, как уверенность начала понемногу таять под его липким взглядом.

– Слушай, пойдем, я тебя с одним серьезным человеком познакомлю. Крупный спонсор, как раз ищет что-то инновационное в твоей области. Это твой шанс, Лен. Не упускай.

Его влажная, неприятно горячая и цепкая ладонь сомкнулась на моём локте. Я попыталась вежливо, но твердо высвободиться, чувствуя, как внутри ворохнулось забытое раздражение.

– Игорь, я, пожалуй, останусь здесь…

– Да брось ты, на пять минут! Не будь такой букой, какой была раньше, – он настойчиво потянул меня за собой.

Его голос звучал громко, нарочито дружелюбно, чтобы окружающие видели: ничего страшного не происходит, просто старые знакомые. Даша бросила на меня встревоженный взгляд, но Игорь уже тащил меня прочь из залитого светом центра зала к затенённым дальним фуршетным столам. На ходу он ловко перехватил с подноса чей-то бокал с красным вином.

– Игорь, послушай, мне правда нужно… – начала я, оборачиваясь и пытаясь найти в толпе знакомый силуэт Вознесенского.

– Сейчас, Лен. Сейчас я тебя познакомлю…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он совершил какое-то странное, дёрганое движение, и бокал буквально вылетел из его пальцев. Тяжелое, багровое вино обрушилось на меня ледяным водопадом, заливая светлую ткань платья от декольте до самого бедра. Я ахнула – от шока и резкого холода, пропитавшего тонкую материю.

– Ой! Ну надо же, какой я растяпа! – запричитал он, пока я в оцепенении смотрела на огромное пятно, напоминающее кровавый след.

Мокрая ткань мгновенно облепила тело, превращаясь в прозрачную вторую кожу. Я судорожно вдохнула, пытаясь собраться с мыслями, но хмельной туман от шампанского делал реакции вялыми, а мир вокруг – ватным и нереальным.

– Идем скорее! Тут рядом служебная уборная, там есть салфетки, я всё исправлю! – уверенно заявил Игорь.

Не успела я возразить, как его хватка на моём локте стала железной. Ошеломлённая, липкая и дрожащая от холода, я не сопротивлялась. Мы почти бегом пересекли холл и ворвались в просторную уборную для персонала.

Дверь захлопнулась с тяжёлым щелчком, отрезая шум праздника. Тишина, нарушаемая лишь монотонным гудением вентиляции, оглушила меня.

– Дай я помогу… – его голос внезапно изменился. Стал тихим, вкрадчивым и липким, как пролитое на меня вино.

Он выхватил пачку бумажных полотенец и начал тереть мою грудь. Его движения не были помогающими – они были медленными, мажущими, собственническими. Он не вытирал – он откровенно лапал меня через мокрую ткань.

– Я сама! – запоздало осознав происходящее, я попыталась оттолкнуть его, но Игорь намертво перехватил мои кисти.

– Что сама-то, Лен? Зачем ты ломаешься? Забыла, как в общаге у меня на коленях сидела? А я тебе про нейроны рассказывал, которые у тебя сейчас, наверное, все искрят… – он наклонился так близко, что я почувствовала запах коньяка и дешевого табака. – Ты правда думаешь, что твой профессор видит в тебе человека? Для него ты просто… интересный клинический случай. Эксперимент в юбке. А я… я всегда видел в тебе женщину. Давай всё вернём, а? Он никогда не узнает…

Трезвость накрыла меня внезапно, как ушат ледяной воды сквозь хмельную дымку. Это была ловушка. Тщательно спланированная, грязная ловушка, в которую я зашла сама, расслабившись от вина и собственной глупой веры в людей.

– Отстань, Игорь, – мой голос обрел стальную твердость. Я рванула руки, пытаясь вырваться из его захвата. – Между нами всё кончено. Навсегда. Ты меня слышишь? Кончено!

– Ничего не кончено! – прошипел он, и в его глазах вспыхнуло знакомое, упрямое безумие.

Он грубо прижал меня спиной к холодному краю раковины, наваливаясь всем телом. Я застыла, не веря в реальность происходящего. Наглость Игоря перешла все мыслимые границы. Он не просто перестал быть джентльменом – он превратился в агрессивное ничтожество.

– Пока я не решу, что кончено… я не позволю…

Дверь распахнулась с такой сокрушительной силой, что удар полотна о кафель отозвался эхом в моих зубах.

В проеме, на фоне яркого света коридора, стоял Вознесенский.

Глава 20. Последняя провокация

Лицо Вознесенского превратилось в неподвижную гипсовую маску, за которой скрывалось нечто первобытное и страшное. Только глаза, ставшие угольно-чёрными, горели тем яростным пламенем, что, казалось, выжигало кислород в тесном пространстве уборной.

Он видел всё: моё изломанное достоинство, промокшее платье, которое предательски облепляло моё тело, выставляя его на показ, и Игоря, чьи руки всё еще по-хозяйски сжимали мою талию.

Я попыталась вытолкнуть из себя хотя бы слово, объяснить, закричать, но горло перехватило спазмом. Из груди вырвался лишь жалкий, сдавленный хрип.

Игорь, почувствовав заминку, не сразу отпустил меня. Напротив, он медленно, почти лениво повернул голову к дверям. В его застывшей позе читался вызов, приправленный трусливым ожиданием. Профессор молчал. И это молчание было страшнее любого крика – оно давило на барабанные перепонки, заставляя сердце биться в груди, как ненормальное.

Наконец, Игорь нехотя выпрямился, лишь немного увеличив дистанцию, но его ладони продолжали оставаться на моей талии.

– Профессор! – выдавил он, и в его голосе прорезались тошнотворные нотки наигранного смущения. Так лгут подростки, которых застукали за чем-то непотребным. – У нас тут… возникла неловкость. Лена немного не рассчитала силы с алкоголем, произошла досадная авария с вином… а я просто помогал ей привести себя в порядок. Знаете, старые чувства, воспоминания общажных лет… Она сама ко мне потянулась. Мы просто заностальгировали, понимаете?

Его наглая, липкая ложь повисла в воздухе ядовитым туманом. Он намеренно выставлял меня пьяной дурой, ищущей утешения в объятиях «бывшего». Гнусная, расчётливая провокация, рассчитанная на то, чтобы вызвать у профессора ревность.

Вознесенский даже не удостоил Игоря взглядом. Его внимание было приковано исключительно ко мне. В этом тяжелом, неумолимом взоре не было тени сомнения – лишь мгновенный, хирургически точный анализ ситуации. Я смотрела на него, умирая от стыда и холода, и всем существом молила: «Только не верь ему. Пожалуйста, увидь правду».

– Молчать, – приказал он. Голос Льва был тихим, ровным, лишенным каких-либо эмоций, и от этого по коже пробежал ледяной ток. – Елена, вы в порядке?

– Н-нормально, – заикаясь выдавила я. – Лев… Романович… я…

Он едва заметно качнул головой, и этот мимолетный жест подействовал лучше любого приказа. «Не оправдывайся. Я всё знаю». Я тут же замолчала, чувствуя, как к глазам подступают жгучие слёзы облегчения.

Профессор медленно вошел в комнату. Каждый его шаг по кафелю отдавался глухим эхом, заставляя Игоря инстинктивно вжимать голову в плечи. Его бравада испарилась в мгновение ока – он засуетился, отдергивая от меня руки, словно они внезапно обожглись. Под напором этой тихой, ледяной мощи Игорь попятился к стене, превращаясь из наглого агрессора в затравленного щенка.

Оказавшись между нами, Вознесенский наконец перевел взгляд на него. Это был взгляд человека, рассматривающего под микроскопом мерзкое насекомое.

– Игорь, – произнес он, и в его голосе зазвучали те самые смертоносные, отточенные интонации, от которых студенты на защитах бледнели и теряли дар речи. – Вы нарушаете границы сотрудника университета. Более того, вы препятствуете Елене устранить последствия инцидента, в котором виноваты исключительно вы сами. Ваши действия классифицируются как домогательство, незаконное удержание и нанесение материального ущерба. Сейчас вы проследуете со мной к посту охраны для составления официального протокола.

Игорь открыл рот, но не смог выдать ни звука. Его лицо, ещё минуту назад сиявшее триумфом, теперь исказилось от подлинного, животного страха. Игра была проиграна, и ставки оказались непомерно высоки.

На долю секунды Вознесенский отвернулся от него. Движением, полным сдержанной грации, он снял свой пиджак и набросил его мне на плечи. Тяжелая, теплая ткань, всё еще хранившая жар его тела, окутала меня коконом безопасности. Он осторожно поправил полы пиджака, скрывая моё изуродованное вином платье. Его пальцы на мгновение задержались на моих плечах – не захват, а надежная защита, молчаливое обещание, что больше никто не посмеет ко мне прикоснуться.

И в этот самый момент, когда я готова была разрыдаться от благодарности, в дверях возник декан Орлов. На его лице было написано такое картинное, тщательно отрепетированное «беспокойство», что мой хмельной мозг, словно в замедленной съемке, наконец-то выстроил все недостающие связи.

Это была подстава. Грязная, примитивная, разыгранная как по нотам интрига, которую Вознесенский раскусил в ту же секунду, как переступил порог. Теперь я понимала, почему он не бросился на Игоря с кулаками, почему не сорвался на крик. Он ждал. Он знал, что у этого омерзительного спектакля должен быть зритель. Главный режиссер.

Очередная провокация Сергея Петровича. Вероятно, последняя – отчаянный бросок утопающего, надеющегося утянуть нас за собой в ил.

На лице Орлова, возникшего в дверях, застыла маска карикатурной, почти патриархальной озабоченности. В руке он сжимал смартфон, причем держал его так «удачно», что объектив был направлен прямо на нас. Красный огонек записи в полумраке коридора казался глазом хищника.

– Что здесь происходит?! – воскликнул он, и его голос, полный фальшивого пафоса, отразился от кафельных стен. Взгляд декана лихорадочно метался между мной, закутанной в профессорский пиджак, и Игорем, который трусливо вжался в стену. – Беспорядки? Аспирантка Крылова в таком виде… с двумя мужчинами в служебной уборной? Это вопиющее нарушение всех норм! Как декан, я обязан немедленно…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Как раз вовремя, Сергей Петрович, – перебила я его.

Мой голос удивил меня саму. В нём не осталось ни капли пьяной неразберихи или испуга. Хмельная дымка окончательно рассеялась, сменившись ледяной, кристальной ясностью. Я выпрямилась, чувствуя на плечах тяжесть пиджака Льва Романовича, и подняла голову, глядя Орлову прямо в глаза. Без тени страха. С одним лишь глубоким презрением.

– Вы прибыли как раз вовремя, чтобы зафиксировать полный провал вашего сценария.

Декан осекся, его холёные брови поползли вверх, а рот приоткрылся в нелепом замешательстве.

– Я… я не понимаю, о чем вы, Елена…

– О, вы прекрасно понимаете, – я сделала шаг вперёд, и Орлов непроизвольно отшатнулся. – Ваш протеже под предлогом знакомства с несуществующим спонсором намеренно пытался выманить меня из зала, затем устроил «несчастный случай» с вином, чтобы под видом помощи увести в уединённое помещение. Где, пользуясь моим временным замешательством, начал совершать действия, которые можно квалифицировать как домогательства.

Я обвела взглядом стерильную тишину уборной.

– Вся эта дешевая постановка была нужна лишь для того, чтобы скомпрометировать профессора Вознесенского через меня. Вы ждали, что он потеряет контроль? Что набросится на Игоря, давая вам повод для обвинений в неадекватности и рукоприкладстве? Шах и мат, Сергей Петрович. Ваш план рассыпался.

Орлов замер. Его «благородная» маска сползла, обнажив под собой жалкую панику и бессильную, ядовитую злобу. Он метнул быстрый взгляд на Игоря, ища поддержки, но тот уже не был союзником – он был живой уликой, раздавленной и бесполезной.

– Это… это чудовищная клевета! У вас нет ни единого доказательства! – выдохнул декан.

– Напротив, – тихо, но весомо сказал Вознесенский. Он не отрывал взгляда от Орлова. – Доказательств более чем достаточно. Во-первых, камеры в холле и коридоре. Они зафиксировали, как Игорь настойчиво тащил Елену за собой, игнорируя её попытки освободиться. Во-вторых, – он едва заметно кивнул на смартфон в руке декана, – ваша попытка «неожиданной» видеофиксации станет лучшим подтверждением того, что инцидент был спланирован. Это бесценный подарок для учёного совета и ректората. Считайте, что вы собственноручно задокументировали свою должностную некомпетентность и аморальное поведение.

Орлов побледнел настолько, что стал почти одного цвета с белой плиткой. Его рука, сжимавшая телефон, мелко затряслась.

– Мы сейчас же пригласим охрану и составим протокол, – продолжил Вознесенский, кладя руку мне на плечо. – И я лично прослежу, чтобы это дело не «замяли» внутри факультета.

Игорь, видя, как рушится его последняя надежда на покровительство, окончательно ссутулился, а Орлов просто стоял, осознавая, что капкан, который он готовил для нас, захлопнулся на его собственной шее.

– Мы уходим, – отрезал Вознесенский.

Он властно обхватил меня под локоть, увлекая к выходу. На самом пороге Лев обернулся, и его ледяной голос в последний раз полоснул по застывшим в уборной фигурам:

– Все материалы будут направлены по назначению завтра утром. Игорь, считайте свою стажировку официально оконченной. Сергей Петрович… советую вам начать готовить объяснительную. На этот раз – для прокуратуры.

Мы вышли в коридор. Но Вознесенский не спешил к выходу из здания. На посту охраны он остановился и жестом подозвал начальника смены.

– Дмитрий, добрый вечер, – голос Вознесенского звучал пугающе спокойно, но в нём слышался металл, не терпящий возражений. – В служебной уборной в конце коридора находятся декан Орлов и некий гражданин по имени Игорь. Они замешаны в инциденте с нападением на сотрудника.

Охранник подобрался, его рука легла на рацию.

– Понял, Лев Романович. Вызвать полицию?

– Пока нет. Но я требую, чтобы вы зафиксировали время и обеспечили сохранность записей со всех камер четвёртого этажа и холла за последние два часа. Никто не должен иметь к ним доступа до распоряжения ректора или следствия. И конфискуйте телефон декана, там есть видеозапись, которую нужно будет сохранить для дальнейших разбирательств. Я же подам официальную жалобу через десять минут в электронном виде.

– Будет сделано, – кивнул охранник. – Мы заблокируем доступ к серверной.

Вознесенский коротко кивнул и, больше не оборачиваясь, повёл меня дальше. Этот короткий деловой разговор подействовал на меня сильнее любых слов утешения. Он не просто спас меня – он методично, профессионально уничтожал любую возможность Орлова выкрутиться.

Мы вышли через служебный выход. Холодный ночной воздух ударил в лицо, мгновенно выветривая остатки хмеля и оставляя после себя лишь звенящую пустоту. Вознесенский остановился у машины и повернулся ко мне. В его глазах, пристально изучавших меня, больше не было льда. Там плескалось что-то иное – тревога, глухая нежность и вопрос, который он не решался задать вслух.

Он осторожно поправил на моих плечах свой пиджак, убеждаясь, что я надежно укрыта от ночной прохлады и чужих взглядов.

– Поедешь ко мне, Лена? – спросил он просто.

Я посмотрела на него – на этого человека, который только что, не повысив голоса и не прибегнув к грубой силе, разнёс в щепки врагов. Он защитил меня с беспощадной, выверенной эффективностью, и в этот момент я поняла, что готова пойти за ним куда угодно.

Внутри, за рёбрами, разлилось тягучее тепло. Сердце сжалось от нежности и того самого острого, всепоглощающего чувства, которому я всё еще боялась дать имя, но которое уже полностью владело мной.

– Да, – кивнула я, и мой голос прозвучал удивительно твердо. – Поеду.

Мы только что выиграли войну. И это был наш общий триумф, который стоило отпраздновать в тишине и тепле – там, где больше не нужно было притворяться профессором и аспиранткой.

Глава 21. Союз

Мы ехали к нему в полном молчании, ни взгляда, ни прикосновения. Каждый из нас, казалось, погрузился в свой собственный мир, не желая нарушать хрупкую тишину, что окутала нас после пережитого. Вознесенский вез меня к себе домой.

Во мне зрели не только вопросы, но и предвкушение. Я ведь впервые увижу, как он живет. Чем дышит. Мне было дико любопытно, хотелось узнать, что скрывается за этой безупречной маской профессора. И эти мысли, словно спасительный якорь, отвлекали от тех ужасов, которые я пережила всего несколько минут назад.

Игорь… он поплатится за свою подлость. Слишком уж легко поддался на провокации декана. Страх как таковой я испытать не успела, профессор появился слишком быстро. Стресс был скорее от внезапности и отвращения, чем от реальной угрозы моей чести. Да и Игорь, я чувствовала, не зашел бы слишком далеко – это было лишь грязное представление.

Как хорошо, что Лев всё понял сразу. Как хорошо, что не раскрыл наши отношения перед деканом. А вот что именно между нами происходит… это я хотела понять сегодня окончательно.

Его квартира оказалась на верхнем этаже нового, строгого здания. Когда дверь открылась, меня встретил не запах, а почти полное отсутствие запахов – чистый, прохладный воздух и тишина.

Здесь всё было как в его лаборатории: идеальный порядок, минимализм, ничего лишнего. Стекло, металл, тёмное дерево. Ни одной личной безделушки, ни одной фотографии. Словно он и не жил здесь вовсе, а лишь останавливался, как в гостинице высшего класса. Это было красиво, дорого и пустынно до щемящей боли.

Он снял пальто, повесил его на вешалку и повернулся ко мне. Помог снять мою верхнюю одежду, и я, словно призрак, скользнула внутрь этого безупречного мира.

Я огляделась, чувствуя, как нарастает волнение, и вопросительно посмотрела на него.

– Пойдём в спальню, – сказал он просто, не как предложение, а как следующий логический шаг в неизбежном протоколе.

Не удивлюсь, если в его стерильной квартире и холодильник был абсолютно пуст. Может быть, у него даже чая нет? Впрочем, сегодня я была готова отказаться от традиционных посиделок. Сегодня я хотела провести свой собственный «эксперимент».

Я кивнула, и мои шаги по скользкому паркету показались мне слишком громкими. Его спальня была такой же чистой и свежей, как и всё остальное. Огромная кровать с белым бельём, встроенные шкафы, панорамное окно, открывающее захватывающий вид на ночной город.

Вознесенский остановился посреди комнаты, повернулся ко мне в ожидании. Будто сегодня он не собирался, как обычно, набрасываться на меня первым. А может… он чувствовал, что сейчас не подходящий момент. После Игоря, после того, в каком унизительном положении он меня застал.

Но я не чувствовала ни напряжения, ни страха. Я хотела сегодня. Его.

Я подошла к нему вплотную, не касаясь. Мой взгляд скользнул по его лицу – по напряжённым скулам, по губам, сжатым в привычную тонкую линию, по глазам, в которых клубилась буря.

– Сегодня всё будет по-другому, – тихо, но твёрдо сказала я. – Сегодня правила диктует учёный. Коллега. Я.

Он не ответил. Но и не возразил. Он позволил моим пальцам коснуться его щеки, провести по линии челюсти, расстегнуть первую пуговицу на его безупречной рубашке. Его дыхание стало глубже, тяжелее. Я чувствовала, как бешено бьется его сердце под моей ладонью.

Я медленно, методично раздевала его, как он когда-то «исследовал» меня. Каждый слой ткани, открывающий новую часть его тела, был моей победой. Когда он остался только в брюках, я отступила на шаг, наслаждаясь моментом.

– А теперь – ты, – скомандовал он хрипло, и в его голосе прозвучали нотки нетерпения, смешанные с предвкушением.

– Нет, – мягко, но непреклонно ответила я. – Сначала ты. Признай. Признай, что я – не просто твой объект для изучения. Признай, что я – учёный, который только что вместе с тобой выиграл войну. Что я – женщина, которая не просто привлекает тебя, которая не просто вызывает в твоём организме биохимические реакции. Скажи это.

Он сжал кулаки, мускулы на животе напряглись. Грудь тяжело вздымалась.

– Ты… – выдохнул он, и слово далось ему с видимым усилием, словно он отрывал его от самой души, – …правда. Ты удивительная. Умная, красивая. И это не просто биохимия.

Я позволила ему снять с меня одежду, но руководила каждым движением. Поворачивалась, поднимала руки, смотрела ему прямо в глаза, заставляя его чувствовать не власть, а служение. Когда мы оказались обнаженными друг перед другом в холодном свете городских огней, он выглядел не богом в белом халате, а просто мужчиной. Сильным, желающим и… отданным на мою милость.

Я толкнула его на кровать. Он упал на спину, и в его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся жгучим, диким интересом. Я забралась на него сверху, но не позволила ему войти в себя сразу. Я скользила по его напряженному животу, целовала его грудь, кусала сосок, заставляя его стонать, ладонью сжимала его возбуждение, контролируя темп, давление, боль и наслаждение.

Я взяла его в рот, чувствуя вкус его кожи, его желания. Неловко, неопытно, но ему всё нравилось. Я чувствовала его отдачу, чувствовала, как напрягается его тело под моими ласками, как он замирает на грани.

Но не позволила ему финишировать. Как когда-то он не давал мне разрядки, растягивая моменты до невыносимости. Да, я дразнила. И да, мне нравилось чувствовать эту власть над ним. Над этим мужчиной, у которого всегда всё было под контролем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но с появлением меня… всё изменилось.

– Кто я для тебя сейчас? – прошептала я ему в ухо, медленно опускаясь на него, принимая его в себя всей длиной, заставляя нас обоих задохнуться от этого невероятного ощущения наполненности, единства.

– Всё, – вырвалось у него, его руки впились в мои бёдра. – Ты всё, Лена. И женщина, и учёный, и… моя. Просто моя.

Только тогда я позволила движению начаться. Но это было моё движение. Мой ритм. Я дирижировала нашим общим экстазом, то ускоряясь до безумия, то замедляясь до невыносимой пытки.

Вознесенский лежал подо мной, его тело было покрыто потом, глаза закрыты, на лице – гримаса абсолютной, безоговорочной капитуляции перед силой, которую он сам во мне разбудил. Когда он попытался перевернуть меня, я сильнее впилась ногтями в его плечи, оставляя на коже красные следы.

– Нет. Сегодня – я. Прими это.

И он принял. Его оргазм, когда он наконец настиг его, был сокрушительным, немым криком, телом, выгнувшимся подо мной в последней судороге. Я почувствовала эту пульсацию глубоко внутри и позволила себе падение вместе с ним, растворяясь в его объятиях.

Я легла сверху, уставшая, счастливая, довольная тем, что он наконец-то признал, что между нами не просто какие-то реакции, стимулы и прочее… Всё намного серьёзней. Он подтянул меня к себе ближе и устроил на своём плече. Начал лениво водить рукой по моему плечу.

Мы снова молчали, и в этом было спокойствие, победа. Город за окном горел холодными бриллиантами. Спустя несколько мгновений его тихий голос прорезал тишину.

– Я просчитал все переменные, – сказал он. – Риски, выгоды, последствия. Для карьеры, для репутации, для спокойного течения жизни. И тут появилась ты. И стала единственной неучтённой величиной. Аномалией.

Я приподнялась на локте, чтобы разглядеть его лицо. Он прямо смотрел на меня.

– И что же говорит твой анализ этой аномалии?

– Что она перевешивает все остальные вычисления, – он провёл рукой по моей спине. – Ты стала системной ошибкой, которую я не хочу исправлять. Слабостью, которую не желаю устранять.

Он замолчал, собираясь с мыслями, подбирая слова, которые давались ему труднее, чем любая научная формула.

– Я всегда выигрывал, Лена. Во всём. Это был единственный приемлемый для меня вариант. А сейчас… – он повернулся ко мне, и в его глазах горела странная, пронзительная смесь страха и обожания. – Ради тебя я готов проиграть. И самое чудовищное… мне это даже нравится. Потому что эта игра – единственная, которая имеет смысл.

Он признался. Не в любви – это слово было бы слишком простым и неточным для него. Он признался в капитуляции перед тем, что я вызывала в нём. Я молчала, чувствуя, как его слова впитываются в меня, становясь частью моего собственного кода.

Мой взгляд невольно упал на его шею, на тонкую, бледную линию, пересекающую кожу. Ту самую загадку, которую я видела с первого дня.

Мои пальцы сами потянулись к ней, коснулись шрама легчайшим движением.

– А это? – тихо спросила я. – Это тоже часть уравнения? Переменная, которую ты пытался скрыть?

Он замер. Его тело под моей рукой напряглось. Это был последний рубеж, последняя дверь в его крепости. Я видела борьбу на его лице – привычку к тотальному контролю против нового, страшного желания быть понятым.

– Это не переменная, – наконец сказал он, и его голос стал глухим. – Это константа. Напоминание о том, что контроль – иллюзия.

Он взял мою руку и прижал её ладонью к шраму, заставив почувствовать под пальцами мелкие, неровные бугорки зажившей ткани. Я вздохнула. Сейчас Вознесенский был готов поделиться со мной правдой, и я была вся во внимании.

Доверие. Я уже открылась перед ним, а теперь был его черёд.

– Мне было двадцать четыре. Я был уверен, что мозг – это всего лишь сложный компьютер, а сознание – софт. Что всё можно просчитать, смоделировать, предсказать. Работал над диссертацией по моделированию сознания. Дни, ночи… полная изоляция. Игнорировал сигналы организма. Считал их погрешностью.

Он сделал паузу, его дыхание стало чуть громче в тишине комнаты.

– Однажды вечером, за компьютером, я просто потерял сознание от истощения и перегрузки. Упал. Разбил лабораторную колбу. Осколком, – его пальцы провели по моей ладони, повторяя траекторию того давнего пореза, – вот так. Чуть не истёк кровью на кафельном полу своей же лаборатории. Меня спас уборщик, который пришёл на полчаса раньше графика. Ирония, да?

Я затаила дыхание. История была не просто личной – она была ключом ко всему, что я в нём видела. К этой яростной, почти маниакальной потребности всё контролировать. К страху перед хаосом, от которого он сам чуть не погиб.

– Именно тогда я понял, – продолжил он, и его взгляд стал остекленевшим, устремлённым в прошлое. – Что самая сложная система, которую я пытался понять, – это я сам. И что она может выйти из строя из-за банальной усталости, глупой случайности. Из-за осколка стекла. Этот шрам… это не память о боли. Это память о собственной слепоте. И о том, что иногда… тебя спасает чья-то чужая, неучтённая в твоих расчётах доброта. Случайность. Хаос.

Он посмотрел на меня, и в этот момент все маски – профессора, хищника, непогрешимого учёного – окончательно растаяли. Остался просто человек с раной на шее и раной в душе, которую он так тщательно скрывал.

– Теперь ты знаешь, – сказал он. – Теперь ты видишь сбой в системе. Самый главный.

Я не сказала ничего. Просто наклонилась и прижалась губами к его шраму. Не как к ране, а как к знаку. К части его истории. К тому, что сделало его тем, кто он есть сейчас. К той самой уязвимости, которую он доверил только мне.

– Это не сбой, – прошептала я ему в кожу. – Это – данные. Самые ценные. И теперь они – наши общие.

Он вздохнул – глубоко, с облегчением, будто сбросил гирю, которую нёс годами. И обнял меня так крепко, как будто я была не женщиной в его постели, а якорем в бушующем море его собственного, наконец-то принятого прошлого.

В этой тишине, под шрамом на его шее и под моими губами, родилось нечто новое. Уже не игра. Не эксперимент. А союз.

Эпилог

Вознесенский Лев

Официальное письмо в отдел кадров и ректорат лежало на столе, подписанное. Краткое, не оставляющее места для трактовок

: «Сообщаю о наличии личных отношений с ведущим научным сотрудником лаборатории нейрокогнитивных исследований Еленой Алексеевной Крыловой. Принимаю на себя всю полноту ответственности за возможные конфликты интересов, которые, однако, считаю исключёнными ввиду её безупречной профессиональной репутации и перевода в статус независимого исследователя».

Больше никаких теней. Никаких шантажей. Только факты.

Лена вошла в лабораторию, как обычно, в белом халате, который ей всегда был немного велик. В руках она держала папку с результатами уже её собственного, одобренного советом исследования.

Это зрелище вызвало во мне чувство, для которого у меня до сих пор не было точного названия. Не гордость наставника. Не триумф обладания. Что-то более глубокое. Признание равного. Или, возможно, признание того, кто тебя превзошёл.

– Профессор, – кивнула она и уголки её губ дрогнули в улыбке.

В её глазах заиграла знакомая искорка, но теперь в ней не было вызова. Была уверенность. Наша игра в кошки-мышки закончилась. Обе стороны выиграли.

– Коллега, – поправил я, откладывая в сторону ручку. – У нас сегодня последний эксперимент в этих стенах. По крайней мере, в старом качестве.

– Какой? – она приподняла бровь, оставляя папку на столе.

– Эксперимент на доверие, – сказал я и поднялся с места. Сделал шаг к ней. Лаборатория была пуста, гудел только сервер, свидетель наших первых стычек. – Ранее я изучал твои реакции: страх, гнев, возбуждение. Собирал данные. Строил модели. Теперь переменная «власть» исключена. Остались только две равные единицы. Точнее… три.

Я замолчал, давая ей возможность сказать это. Будто я не замечал перемен в ней в последнее время. Будто не было у неё утреннего недомогания, загадочных взглядов и особой нежности по вечерам.

Лена вздохнула. Её щёки слегка порозовели. Она подняла на меня взгляд. Аккуратно коснулась ворота моего халата.

– Ты говоришь о переменной Z? – тихонько спросила она.

– О переменной Z, – подтвердил я.

Самый важный, самый пугающий и самый прекрасный незапланированный параметр во всех наших расчётах.

– Какова гипотеза?

– Гипотеза в том, что наша система устойчива. Что она выдержит любое расширение. Любое усложнение. Что нашей совместимости хватит не только друг для друга, но и для будущего.

Она замерла, её глаза стали глубже, мягче.

– Ты уже всё знаешь, – выдохнула она и потянулась ко мне с поцелуем.

Кратко коснулась моих губ и отстранилась. Её руки легки мне на шею. Во взгляде разгорелся привычный азарт.

– Протокол эксперимента? – спросила она лукаво, включаясь в нашу старую игру в последний раз.

– Протокол пишем вместе. С чистого листа, – ответил я, притягивая её к себе осторожно, как самое ценное, что у меня когда-либо было. – С условием: полная прозрачность. И абсолютная защита всех переменных. Особенно – новой.

Наш поцелуй в лаборатории был теперь ни борьбой, ни завоеванием, ни поощрением. В нём было обещание. Обещание быть опорой. Быть домом. Быть началом чего-то большего, чем мы сами. Когда наши губы встретились, я вложил в этот поцелуй всё, чего не умел сказать словами: «Я здесь. И я никуда не денусь».

Мы медленно, помогая друг другу, сняли белые халаты – символы наших старых ролей. Они упали на пол, и мы остались просто Львом и Леной. Я прикоснулся к её животу ладонью, просто прикрыл это место, чувствуя под кожей тихое, невероятное чудо, которое было нашим общим, самым важным открытием. Она накрыла мою руку своей.

– Он будет упрямым, – прошептала она. – Как ты.

– И красивым, – добавил я. – Как ты.

Я приподнял Лену и усадил на край стола, но теперь это было не актом доминирования, а заботой. Её ноги обвились вокруг моих бёдер, её руки мягко скользнули по моей спине. Не было команд, не было сопротивления. Было синхронное движение, как у двух проводников, настроившихся на одну волну.

Я вошёл в неё, а Лена издала тихий, глубокий вздох, на который я мгновенно среагировал ещё большим возбуждением. Наше движение было медленным, глубоким, неистовым в своей осознанности. Каждый взгляд, каждое касание, каждый сдавленный стон были не просто страстью, они были подтверждением укрепившейся связи.

Я смотрел в её глаза и видел в них не отражение профессора или хищника. Я видел себя – такого, каким стал только благодаря ей. Уязвимого. Настоящего. Счастливого.

Её оргазм накрыл её волной тихого трепета, она вжалась лбом в моё плечо, и её тело сжалось вокруг моего. В несколько толчков я догнал её, закончив с рыком, а следом сжал её сильнее в своих объятиях.

Мы оставались так некоторое время, пытаясь унять учащённое сердцебиение и восстановить дыхание. Потом я отстранился, чтобы увидеть её лицо. Лицо женщины, которая прошла путь от испуганной аспирантки до моей коллеги, моей любви, матери моего ребёнка.

Я провёл рукой по её щеке, заправляя прядь волос за ухо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Ранее ты была самым сложным и ценным объектом моего наблюдения, – сказал я тихо. – Теперь ты не моя подопытная. Ты – мой финал. Единственный результат, который имеет значение.

Она улыбнулась, положив мою руку себе на живот.

– Значит, гипотеза подтвердилась? – спросила она. – Наша система… выдержит?

– Наша система, – ответил я, поднося её руку к губам и оставляя поцелуй на внутренней стороне запястья, там, где когда-то начинались все её физиологические реакции, – не просто выдержит. Она будет идеальной. Потому что в её основе – мы. И он. Или она.

Мы молча привели себя в порядок с какой-то новой, нежной серьёзностью. Я помог ей надеть халат, осторожно завязал тесёмки, не стягивая.

Мы стояли в центре пустой лаборатории. Не профессор и ассистент. Не хищник и добыча. Два учёных. Два соавтора. Родители. Два результата одного невероятного, стихийного, прекрасного эксперимента, который перешёл в новую, самую важную фазу.

Я взял её за руку.

– Эксперимент окончен, – произнёс я, и мои слова прозвучали не как констатация конца, а как торжественное провозглашение новой эры.

Она крепче сжала мои пальцы, и её голос, твёрдый, ясный и безмерно счастливый, прозвучал в унисон с моим:

– Точно. И мы – его результат.

Дорогие читатели!

История Вознесенского и Крыловой подошла к концу. Система обещала быть устойчивой, так что оставим пару в их новом самом значительном эксперименте)

Мы будем рады, если вы оставите книге звездочки, напишите своим впечатления в комментариях, а также подпишитесь на авторов, которые собираются скоро порадовать вас своим новым соавторским проектом. До новых встреч!

Алёна Амурская -

Ника Лето -

Конец