С Новым годом Вредина Босс

Глава 1.

Люблю Новый год.

Запах ёлки, мандаринов и мороза…

Никогда не любила ничего больше, чем этот праздник.

Но этот год выдался настолько весёлым, что, кажется, я усну под ёлочкой вместе с белочкой ещё до боя курантов.

Мой босс — редкостная заноза в моей большой и красивой заднице. Тысяча и одно поручение за неделю до Нового года!

Особенно приятно, что он оценил мою работу по достоинству и поручил организовать корпоратив.

Я вот думаю: может, заказать ему в интернете статуэтку с надписью «Начальник, которого не жаль закидать мандаринами и шишками насмерть»?

Александр Юрьевич — мужик неплохой, только… ссытся и глухой.

Шучу!

Это двухметровая скала со всеми кубиками на животе, какие только могут быть. Красивый, как бог, но вредный и придирчивый, как чёрт.

— О чём задумалась, дочь? — ворчит мама, разбирая пакеты.

— Ни о чём. Просто устала.

— За продукты спасибо, конечно. Но хотелось бы внуков.

— В магазине не продают, — закатываю глаза.

— А что там твой… М‑м‑м… Даже не знаю, как назвать, чтобы не обозвать.

— Мам! — пыхчу.

— Не мамкай, Дина! Ты с ним уже шесть лет. Шесть! И ни намёка на предложение руки и сердца, а про съехаться я вообще молчу!

Я могу понять маму. Она меня всю жизнь одна тянула. По сути, кроме меня у неё никого нет.

Тот факт, что я живу отдельно — да ещё и в своей квартире, — делает меня завидной невестой по маминым меркам.

Да и зарплата у меня хорошая. Я хоть и секретарь, но очень ценный. Не зря же меня и в хвост, и в гриву гоняют за всё и вся.

Мама как‑то видела меня в компании начальника и загорелась идеей заполучить эту крепость с кубиками в зятья.

Но он, грубо говоря, женат…

Поправочка: был женат.

На днях он застал свою супругу в кровати с собственным братом.

Жалко, конечно, мужика. Чисто по‑человечески.

Было жалко первую неделю — пока он не начал гонять меня, как псину, по офису.

Теперь всё это выглядит скорее как злой рок: человек только что пережил личную трагедию, а вместо того, чтобы прийти в себя, с утроенной силой набрасывается на подчинённых.

Иногда я пытаюсь представить, что творится у него в голове.

Наверное, это как шторм в закрытой комнате: ярость, боль, растерянность — и некуда выпустить пар. Но мне от этого понимания не легче.

Каждый день — новое невыполнимое задание, очередной дедлайн, который нужно закрыть «ещё вчера».

А впереди — корпоратив. И если я не организую его так, чтобы все забыли о проблемах хотя бы на одну ночь, боюсь, мой босс найдёт новый способ превратить мою жизнь в ад.

И словно почуяв, что я думаю о нём — а может, у него ушки полыхают, — у меня высвечивается сообщение от босса:

— Дина, ты где? Встретимся? Это по работе.

Издаю вселенский стон страдания и негодования.

Вою, как белуга без маринада.

Как мандаринка без кожурки.

Ладно, драматизирую чуть‑чуть.

— Дочь, ты почему воешь? У меня аж сердце в пятки ушло! — вздрагивает мама.

Я лишь кручу телефоном, показывая, что это рабочие моменты. Что ж, придётся написать ему адрес — пусть сам ко мне едет.

Уже вижу, как мама тут выплясывать будет: в её воображении это уже не просто встреча по работе, а судьбоносный визит будущего зятя.

Пальцы неохотно набирают сообщение:

— Могу принять вас дома через час. Адрес пришлю.

Отправляю и тут же жалею. Теперь мама точно не даст мне проходу. Она уже приглядывается ко мне с подозрительным блеском в глазах.

— Кто это к нам собирается? — тянет она, откладывая полотенце. — Уж не твой ли начальник?

— Начальник, — вздыхаю. — По работе.

— По работе, — повторяет мама с многозначительной улыбкой. — Ну‑ну. Может, хоть чаю предложите друг другу? Я как раз пирог испекла…

Закатываю глаза. Начинается.

— Мам, только без фантазий. Он приедет обсудить корпоратив. И уедет. Всё.

— Всё, всё, — кивает она, но взгляд говорит обратное. — Я только пирог подогрею. И скатерть сменю. И цветы поставлю…

— Мама!

— Что? — она делает невинное лицо. — Просто хочу, чтобы у нас было уютно. Для

работы

.

Вздыхаю. Похоже, ближайшие час‑полтора мне предстоит балансировать между профессиональной сдержанностью и мамиными мечтами о моей счастливой семейной жизни.

А ещё — пытаться не взорваться от раздражения, когда Александр Юрьевич в очередной раз заявит, что «всё не так» и «нужно переделать».

Телефон вибрирует. Новое сообщение:

— Договорились. Буду через 45 минут.

Ну вот. Понеслось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2.

Начальник не заставил себя долго ждать — приехал даже раньше назначенного времени.

Распахнув дверь, я не сразу его увидела.

А он отнюдь не маленький садовый гномик — скорее Халк или Годзилла.

Всё потому, что в руках у него было два огромных букета цветов и торт.

— Э‑ммм… — застываю, раскрыв рот.

— Дина! Пусти гостя! — шипит мама, толкая меня в сторону. — Проходите, пожалуйста!

— Добрый вечер, — улыбается он. — Это вам, — протягивает букеты.

Мама сияет ярче любой новогодней гирлянды. А я краснею, как светофор на перекрёстке, но цветы принимаю.

— Зачем это? — выдавливаю из себя.

— Я по адресу понял, что вы у мамы, Дина. Невежливо ходить в гости с пустыми руками, — ухмыляется он. — Даже по работе.

Молча отступаю в сторону, пропуская его в квартиру.

Мама уже порхает вокруг, принимая букеты, рассыпаясь в благодарностях и попутно оценивающе косясь на моего начальника.

Я чувствую, как горят щёки: ситуация выходит из‑под контроля с каждой секундой.

— Проходите в гостиную, — щебечет мама, ловко перехватывая торт. — Я как раз пирог испекла. Чаю? Кофе?

— Чай был бы очень кстати, — кивает Александр Юрьевич, снимая пальто.

Пока мама суетливо накрывает на стол, я пытаюсь собраться с мыслями.

Что это вообще было?

С каких пор мой вечно недовольный босс приносит букеты и ведёт себя как воспитанный гость?

— Присаживайтесь, — указываю на кресло, стараясь говорить ровно. — О чём хотели поговорить?

Он устраивается напротив, смотрит прямо в глаза:

— Сначала о деле. Хочу обсудить концепцию корпоратива. Но… — делает паузу, — вижу, что обстановка располагает к более неформальному общению.

В этот момент в комнату вплывает мама с подносом, на котором дымится чай и красуется её фирменный пирог.

— Ну что ж, — улыбается она, расставляя чашки, — давайте сначала чаю попьём, а потом уже о работе. Так ведь принято в приличном обществе?

Александр Юрьевич вежливо кивает, а я закатываю глаза — незаметно, конечно.

Мама уже вовсю расспрашивает его о вкусах, предпочтениях, любимых блюдах. Он отвечает сдержанно, но без раздражения, даже с лёгкой улыбкой.

«Он что, любезничает?» — мелькает у меня мысль.

Но тут же отметаю её: скорее просто старается быть вежливым.

Хотя… почему‑то не верю его обычная язвительность куда‑то испарилась.

— Так что насчёт корпоратива? — возвращаюсь к теме, когда мама ненадолго выходит за сахарницей.

— Думаю, стоит сделать акцент на семейных ценностях, — неожиданно произносит он. — Пусть сотрудники почувствуют, что компания — это большая семья.

Я удивлённо поднимаю брови:

— Вы серьёзно? После того, как неделю гоняли меня по всем отделам, требуя «жёсткого корпоративного стиля»?

Он слегка улыбается:

— Пересмотрел взгляды. Новый год — время перемен, не находите?

Я смотрю на него, не моргая, и замечаю то, чего раньше не видела: нежность?

Да что происходит?

— Сделаю, как пожелаете, — выдавливаю из себя.

— С кем будете на корпоративе? Пара есть? — неожиданно спрашивает он.

Не успеваю и пикнуть — тут же вмешивается мама:

— Да какая пара! Это же корпоратив, нужно отрываться с коллегами!

Начальник хмыкает и откидывается на спинку кресла, скрещивая руки на груди.

В его глазах мелькает что‑то неуловимое — то ли ирония, то ли раздражение.

Я всё же решаю вставить свои пять копеек:

— У меня есть парень, — делаю глубокий вдох, словно перед прыжком в холодную воду. — Думала прийти с ним.

В комнате повисает пауза.

Мама замирает с чайной ложкой в руке, а я ловлю момент: уголок его губ дрогнул. И кажется, дёрнулся глаз.

Он злится?

Или это просто игра света?

Что тут происходит?

— Вот как, — наконец произносит он, и на лице появляется улыбка — ровная, почти безупречная, но какая‑то… натянутая. — Что ж, ладно.

Мама, не упустив шанса, тут же подхватывает:

— А вы, Александр Юрьевич, с кем планируете прийти? Жена, наверное, будет в восторге от праздника!

Он чуть прищуривается, и я вижу, как в его взгляде на долю секунды проскальзывает тень. Но он тут же берёт себя в руки:

— К сожалению, жена не сможет. Мы… расстались.

Мама ахает, прикрывая рот ладонью, а я чувствую, как внутри всё сжимается.

Не от жалости — от странного, колючего ощущения, будто я только что заглянула в чужую боль, не имея на это права.

— Ох, простите, — бормочет мама, краснея. — Я не знала…

— Ничего страшного, — спокойно отвечает он. — Это уже в прошлом.

В воздухе повисает неловкость. Я пытаюсь придумать, что сказать, чтобы сгладить ситуацию, но слова будто застряли в горле.

Мама нервно перекладывает салфетки на столе, а начальник снова смотрит на меня — долго, внимательно, словно ищет что‑то в моём лице.

— Так что насчёт корпоратива, Дина? — наконец спрашивает он, возвращаясь к делу. — У вас есть идеи?

Я с облегчением хватаюсь за эту нить:

— Да, конечно. Я подготовила несколько вариантов…

И пока я рассказываю о планах, о декорациях, о программе, я чувствую — что‑то изменилось.

Между нами повисло нечто неосязаемое, но ощутимое, как статическое напряжение перед грозой.

И я не знаю, к чему это приведёт.

Когда мы обсудили всё — и то, что можно, и то, что нельзя, — раздался звонок в дверь. Мама подпрыгнула на месте и пошла открывать.

— Кого там нелёгкая принесла? — бурчит она, направляясь в коридор. — Какие люди — и без охраны!

Я встаю с кресла, чтобы посмотреть, кто пришёл, и ловлю на себе взгляд начальника. Он

сжигал

меня — от головы до пят.

В глазах — непонятная смесь раздражения и чего‑то ещё, неуловимого.

Из оцепенения меня вырывает голос Лёши, моего мужчины:

— Я за Диной, — говорит он раздражённо, даже не поздоровавшись с мамой.

Ну, чудесно. И как он узнал, что я тут? Скандала не избежать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лёша и без того ревнивый, как чёрт.

А моего начальника он на дух не переносит — с первой же встречи, когда я их случайно познакомила в кафе возле офиса.

Тогда всё ограничилось натянутыми улыбками и холодными кивками, но с тех пор Лёша при каждом упоминании Александра Юрьевича кривит губы и бросает: «Этот твой босс — не человек, а ходячий стресс‑тест».

Я не знаю, в чём причина. Очевидно, это что‑то личное — то, чего я не вижу или не хочу видеть.

Мама, явно почувствовав напряжение, пытается сгладить ситуацию:

— Лёшенька, какой приятный сюрприз! Проходи, чайку попьём…

— Некогда, — отрезает он, не сводя с меня взгляда. — Дина, нам надо поговорить.

Сейчас.

Александр Юрьевич медленно поднимается с кресла. Его лицо — маска вежливого безразличия, но я замечаю, как сжимаются кулаки в карманах брюк.

— Если позволите, я, пожалуй, пойду, — произносит он ровным тоном. — Мы обсудили основное. Детали пришлю по почте.

— Да‑да, конечно, — торопливо киваю я, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел.

Пока мама суетится, провожая начальника и рассыпаясь в извинениях за «неудобный момент», я остаюсь наедине с Лёшей.

Он скрещивает руки на груди и смотрит на меня так, будто я только что предала все возможные клятвы.

— Ты что, с ним тут

встречаешься

? — шипит он, понижая голос. — В доме твоей матери? Серьёзно?

— Это рабочая встреча, Лёша, — пытаюсь говорить спокойно. — Мы обсуждали корпоратив.

— Рабочую встречу можно провести в офисе. Или по телефону. Или хоть в кафе! Но не у твоей мамы, не за чашкой чая, не в этой…

уютной

обстановке!

Я закрываю глаза на секунду, считая до трёх. Знаю: сейчас любое слово может стать искрой для взрыва.

— Давай не здесь, — прошу тихо. — Выйдем на улицу. Поговорим спокойно.

Он кивает, резко разворачивается и идёт к двери. Я бросаю виноватый взгляд на маму, которая стоит в коридоре с бледным лицом и чашкой недопитого чая в руках.

— Прости, — шепчу ей.

И выхожу вслед за человеком, которого, кажется, уже не узнаю.

Но перед этим мама успевает всучить мне зелёную коробочку с бантиком и запиской.

— Дома откроешь, — шепчет она, быстро сжимая мою ладонь.

Я киваю, машинально прячу коробочку в карман куртки, даже не успев разглядеть, и выхожу на лестничную клетку.

Холодный воздух слегка отрезвляет, но напряжение между мной и Лёшей ощущается почти физически — как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Он стоит, прислонившись к перилам, и смотрит куда‑то в сторону, кулаки всё ещё сжаты. Я делаю шаг ближе, пытаюсь подобрать слова, но он перебивает:

— Ну? Объяснишь?

— Я уже сказала — это была рабочая встреча. Александр Юрьевич приехал обсудить корпоратив. Ничего больше.

— «Александр Юрьевич», — передразнивает он, наконец поворачиваясь ко мне. В его глазах — не просто ревность. Что‑то глубже, злее. — Ты всегда так официально его называешь? Или только когда рядом мама?

Я глубоко вдыхаю, стараясь не сорваться.

— Лёш, ты ведёшь себя нелепо. Он мой начальник. Я работаю на него. Это всё.

— Работаешь, — он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли юмора. — А почему тогда он смотрел на тебя так, будто ты не сотрудник, а…

— Что? — резко перебиваю. — Как «так», Лёша?

Он замолкает. Видно, что сам не может сформулировать — только чувствует. И это хуже всего.

— Послушай, — говорю тише, — если у тебя есть какие‑то претензии, давай обсудим. Но не здесь, не на лестнице, не после пяти минут додумывания.

Он проводит рукой по лицу, будто стряхивая наваждение.

— Прости. Я… просто увидел его машину у подъезда, и что‑то внутри щёлкнуло. Знаю, что веду себя как идиот.

Я молчу. Хочется обнять, сказать, что всё в порядке, но что‑то мешает. Какая‑то тень, мелькнувшая между нами, ещё не рассеялась.

— Поехали ко мне? — предлагаю осторожно. — Поговорим нормально. Чай, плед, тишина. Никаких начальников.

Он кивает, и на этот раз его взгляд становится чуть теплее.

— Давай.

Мы спускаемся вниз, выходим на улицу. Вечер уже окончательно вступил в свои права: фонари зажглись, снег хрустит под ногами, где‑то вдалеке слышится смех прохожих.

Всё как обычно.

Только внутри — будто трещина.

Маленькая, но ощутимая.

Уже в машине, пока Лёша заводит двигатель, я достаю из кармана зелёную коробочку. Лёгкая, почти невесомая. Развязываю бантик, открываю крышку.

А там… Таблетки? Ничего не понимаю. Разворачиваю записку и издаю смешок.

«Доченька, я надеюсь, что в новом году ты избавишься от тех, кто паразитирует твою жизнь. Искренне желаю тебе найти того, кто оценит тебя как женщину. Ты достойна счастья, любви и семьи. Настоящей семьи. С любовью, мама».

Я застываю на минутку, переваривая написанное, а затем вбиваю название препарата в поисковик. Экран тут же выдаёт однозначный результат — таблетки от глистов.

— Зайка, что там? — интересуется Лёша, поворачиваясь ко мне. — Таблетки? Болит что‑то?

Я молча показываю ему экран телефона. Он хмурится, вчитывается, потом резко выпрямляется.

— Что за… — он переводит взгляд на коробочку, потом на меня. — Твоя мама дала тебе…

это

?

Я не могу сдержать нервный смешок, который тут же перерастает в истерический хохот.

Смеюсь и не могу остановиться — то ли от абсурдности ситуации, то ли от накопившегося напряжения.

— Видимо, — выдыхаю наконец, — мама считает, что в моей жизни есть паразиты. И хочет, чтобы я от них избавилась.

Лёша молчит, явно пытаясь осмыслить происходящее. Потом осторожно спрашивает:

— И кого она имеет в виду? Меня?

Смех мгновенно обрывается. Я смотрю на него и понимаю: он всерьёз воспринял это как намёк.

В его глазах — смесь обиды и тревоги.

— Лёш, это… — я подбираю слова, — это просто мамина гипертрофированная забота. Она всегда всё драматизирует. Думает, что знает, как мне лучше.

— Но она явно что‑то имела в виду, — настаивает он. — Почему именно

такие

таблетки? Почему не витамины, не успокоительное?

Я закрываю коробочку, кладу её на колени. В голове крутится одна мысль: мама не просто намекнула — она прямо указала, что считает кого‑то паразитом в моей жизни. И если не Лёшу, то кого?

— Давай не будем придавать этому слишком большое значение, — говорю я, стараясь звучать уверенно. — Это просто… странный способ выразить беспокойство. Она переживает за меня, вот и всё.

— Переживает, — повторяет он с горькой усмешкой. — А я, значит, паразит?

— Нет! — я резко поворачиваюсь к нему. — Не говори так. Ты — самый близкий мне человек. И если мама что‑то там себе придумала…

— А если она права? — перебивает он. — Если я действительно… мешаю тебе? Тяну вниз?

Я вижу, как в нём борются два чувства: желание верить мне и кровоточащее сомнение, посеянное этой дурацкой коробочкой.

— Ты не мешаешь, — говорю твёрдо. — Ты — моя опора. И если кому‑то кажется иначе, это их проблема, а не наша.

Он долго смотрит на меня, будто пытаясь прочесть правду в моих глазах.

Потом медленно кивает:

— Ладно. Давай забудем. Но… — он бросает взгляд на коробочку, — может, стоит поговорить с ней? Прямо спросить, что она имела в виду?

Я вздыхаю. Говорить с мамой — значит разжечь ещё больший конфликт.

Она никогда не признает, что перегнула палку. Для неё это «забота», а всё остальное — «недопонимание».

— Позже, — обещаю я. — Когда эмоции улягутся. Сейчас лучше просто… выдохнуть.

Он включает обогрев, и тёплый воздух начинает заполнять салон. Где‑то за окном продолжают смеяться прохожие, а мы сидим в машине, окружённые молчанием.

Я сжимаю коробочку в руке. Подарок, который должен был принести радость, превратился в камень на душе.

И теперь мне предстоит решить: выбросить его как нелепую ошибку или сохранить как напоминание о том, что даже самые близкие люди могут ранить, думая, что помогают.

Глава 3.

Утро в офисе начинается вяло. Коллеги снуют из угла в угол, держа в руках не кружки, а скорее большие термосы — литра на полтора.

Я нашла отличного поставщика с качественным товаром и выбила шикарную скидку для компании: партия‑то вышла немаленькая. Таким образом убила двух зайцев:

босс доволен — больше нет столпотворения на кухне;

коллеги счастливы — получили полезные подарки к празднику.

Самые сообразительные (и я тут, конечно, ни при чём) догадались заливать в термосы вино.

И что вы думаете? Продуктивность неожиданно подросла.

Может, пора уходить из секретарей?

В кадровики?

Или в маркетинг?

Александр Юрьевич с утра ни разу меня не «дернул». Ни единого замечания по поводу моей короткой юбки или декольте.

И это… пугает.

Вчера он уходил явно не в духе. А сегодня — молчит. Ни вызовов, ни претензий. Что это? Хорошее настроение? Или затишье перед бурей?

Лёша полночи изводил меня ревнивыми расспросами, а под утро сослался на «дела» и уехал. В итоге я не выспалась и злая, как цепной пёс. Так и тянет на кого‑нибудь наехать.

Делаю глоток из своего термоса. Вино — красное, холодное, вкусное.

Решаю сходить на кухню и сварить боссу кофе. В ту самую кружку, что прикупила специально для него. Не как у всех: я заказала её индивидуально.

Открываю шкафчик — и вот он, коньяк. Ну что ж… Офис сегодня и так на веселе. Почему бы и боссу не расслабить булки?

На кухне тихо. Только кофемашина монотонно гудит, наполняя чашку густым ароматом. Я добавляю в напиток пару капель коньяка, осторожно перемешиваю. Запах становится теплее, глубже.

Возвращаюсь в приёмную заваливаюсь в его кабинет, ставлю кружку на край его стола. Александр Юрьевич поднимает глаза — впервые за утро.

— Это что? — спрашивает, приподнимая бровь.

— Кофе. С сюрпризом, — улыбаюсь я. — Праздник же.

Он принюхивается, усмехается:

— Коньяк? Серьёзно?

— Совсем чуть‑чуть. Для настроения.

Он делает глоток, закрывает глаза, будто пробует не напиток, а воспоминание.

— Неплохо, — говорит наконец. — Очень неплохо.

В этот момент дверь открывается, и в приёмную врывается Марина из бухгалтерии:

— Дина, ты не поверишь! У нас же сегодня встреча с инвесторами, а проектор не включается!

Я вздыхаю. Вот и закончилось тихое утро.

— Сейчас разберёмся, — говорю, уже направляясь к выходу.

— Дина, — окликает босс. — После проектора зайди ко мне.

Его тон — спокойный, но в нём что‑то есть. Что‑то, от чего по спине пробегает лёгкий холодок.

«Только не это», — думаю я. — «Только не сейчас».

Но делать нечего. Киваю и иду вслед за Мариной, оставляя за спиной дымящуюся кружку и загадочное выражение лица моего начальника.

Отчитав техников на всех доступных мне языках, я возвращаюсь в кабинет начальника. Он сидит в кресле. Поза расслабленная, на губах — улыбка. Крутит в руках кружку.

— Она не такая, как у других, — шепчет.

— Я решила, что будет правильно сделать её индивидуальной, — улыбаясь, шепчу я.

— Ты всегда выделялась в стиле одежды, Дина, — ухмыляется, переводя тему, осматривая меня с головы до пят.

Вот оно. Сейчас будет отчитывать за платье, которое еле прикрывает мой округлый зад. Или за декольте, из которого выпирает пышная грудь.

— Я…

— Ты очень красивая, Дина. Жаль, что тот, кто рядом с тобой столько лет, этого не ценит.

Я замираю. Это что? Он делает мне комплименты? Или мне вино в голову дало? Божечки‑кошечки, спаси и сохрани. Кажись, зря я ему столько коньяка налила.

— У меня подарок для тебя. К Новому году, — он встаёт из‑за стола и идёт к шкафу. — Я буду счастлив, если ты примешь его и будешь носить.

Он ставит на стол коробку с большим красным бантом. Я моргаю, пытаясь прийти в себя.

Медленно подхожу, снимаю крышку — и передо мной оказывается потрясающее красное платье. Достаю его из коробки и замираю. Оно в моём стиле: открытое, короткое, блестящее.

Поднимаю взгляд на начальника, а тот аж светится весь, ставя рядом ещё одну коробку, которую открывает уже сам.

А в ней — дизайнерские туфли на высоком каблуке. Я знаю, сколько они стоят. Они охренеть сколько стоят: две мои зарплаты. Даже не две, а три с половиной. Платье, очевидно, стоит не меньше.

— Зачем… почему? Мне?

— Тебе, — улыбается, подходя ближе. — И это не всё. Вот, — протягивает мне футляр.

Я открываю футляр — и внутри, на бархатной подушке, переливается колье: крупные рубиновые капли в обрамлении бриллиантов.

Дыхание перехватывает.

Это не просто подарок.

Это заявление.

Громкое, безоговорочное, пугающее.

— Зачем… почему? — повторяю я, едва шевеля губами. — Это слишком.

— Тебе, — повторяет он, делая ещё шаг ближе. Его голос звучит тихо, но в нём столько твёрдости, что не поспоришь. — И это не взятка, не попытка купить твоё внимание. Просто… ты заслуживаешь.

Я отступаю, прижимая платье к груди. В голове — хаос. Комплименты, дорогие подарки, странный тон… Всё это выбивает из колеи.

— Александр Юрьевич, — выдавливаю, стараясь говорить ровно, — это… невероятно. Но я не могу принять.

Он вскидывает бровь:

— Почему?

— Потому что это… слишком. Слишком личное. Слишком… много.

Он молчит несколько секунд, потом кивает:

— Понимаю. Ты привыкла держать дистанцию. Но позволь мне сказать прямо: ты мне нравишься. Не как сотрудница. Как женщина.

Мир на мгновение замирает. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, как сжимаются пальцы на шёлковой ткани платья.

— Это… неуместно, — наконец выговариваю я. — Вы мой начальник. У меня есть парень.

— Парень, который не ценит тебя, — мягко, но настойчиво перебивает он. — Который не видит, какая ты на самом деле.

— Это не ваше дело, — резко отвечаю я, сама удивляясь своей смелости. — Мои отношения — моя зона ответственности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он поднимает руки в примиряющем жесте:

— Прости. Я не хотел давить. Просто… хотел быть честным.

Тишина. Тяжёлая, звенящая. Я смотрю на подарки — на платье, туфли, колье — и понимаю: это точка. Момент, после которого всё изменится. Независимо от моего ответа.

— Я уйду, — говорю тихо. — Мне нужно… подумать.

— Конечно, — он отступает, снова садясь в кресло. — Но, Дина… если решишь принять подарок — знай: он от чистого сердца.

Я киваю, не глядя на него. Сжимаю в руках коробку, чувствуя, как дрожат пальцы.

Выхожу из кабинета, оставляя за спиной не только дорогие вещи, но и вопрос, на который пока нет ответа.

В приёмной коллеги что‑то обсуждают, смеются. Жизнь идёт своим чередом.

А я кажется… Схожу с ума.

Глава 4.

Подарки мне доставили домой. Курьер был не из нашей компании — за это уже спасибо. Но, один хрен, Лёша устроил мне адский разгон.

По иронии судьбы доставка пришла именно тогда, когда он был у меня.

Звонок в дверь, я выхожу в коридор — а там коробка с красным бантом, и парень с нейтральным лицом протягивает мне квитанцию.

— Распишитесь, пожалуйста.

Я едва успеваю взять ручку, как из комнаты вылетает Лёша.

— Кому это? — резко спрашивает он, глядя на коробку.

— Мне, — отвечаю, стараясь сохранить спокойствие. — Это… подарок.

— От кого? — его голос становится ниже, напряжённее.

И начинается. Сто один вопрос, один за другим:

Кто это прислал?

Почему ты приняла?

Ты что, не могла отказаться?

А если это подстава?

А если там что‑то опасное?

Ты вообще думаешь, что делаешь?

Я отвечаю сдержанно, ровно, подбирая слова. Объясняю, что не заказывала, что не знала, что не просила.

Но мои ответы, словно бумага в шредере, — он рвёт их в клочья, не слушая, не принимая, не веря.

— Ты всегда так! — кричит он наконец. — Всегда находишься в центре внимания! Всегда тебе что‑то дарят, всегда ты в фокусе! А обо мне ты когда‑нибудь думаешь?

Я молчу. Потому что знаю: сейчас любые слова только подольют масла в огонь.

Он ходит по комнате, сжимает кулаки, потом резко останавливается:

— И что, ты наденешь это платье? Покажешься в нём перед ним?

— Я не собираюсь его надевать, — тихо говорю я. — Я даже не знаю, приму ли подарок.

— Но ты же его не вернула! — он бьёт ладонью по столу. — Значит, оставила. Значит, тебе приятно.

Я чувствую, как внутри что‑то ломается. Не в первый раз. Но в этот раз — особенно больно.

— Лёша, — я пытаюсь говорить спокойно, — это просто вещь. Я не влюблена в того, кто её прислал. Я с тобой.

— «С тобой», — передразнивает он. — А ведёшь себя так, будто тебе всё равно. Будто ты… ищешь чего‑то.

Я закрываю глаза.

Сколько раз я говорила ему о свадьбе?

О семье?

О простом «да, я хочу быть с тобой навсегда»?

И каждый раз он сворачивал разговор, отшучивался, говорил: «Рано», «Не время», «Давай сначала я решу вопросы с работой».

А теперь — обвиняет меня в том, что я не ценю его. Что я ищу внимания на стороне.

— Я просто хочу, чтобы ты меня любил, — шепчу я, и голос дрожит. — По‑настоящему. Чтобы я чувствовала, что я — единственная. Что я — важна.

Он молчит. Смотрит на коробку, на меня, потом отворачивается.

— Ты всегда всё усложняешь, — бросает он через плечо. — Всегда ищешь проблемы там, где их нет.

И это — самое горькое. Потому что проблема не в подарке. Не в коробке с бантом.

Проблема в том, что я годами прошу любви, а получаю лишь оправдания.

Я много плакала за годы наших отношений. Особенно горько оттого, что все мои разговоры о свадьбе он сворачивал и отметал.

Я чувствовала себя ничтожеством.

Попрошайкой, которая клянчит любовь.

Когда он уходит — не прощаясь, просто хлопнув дверью, — я опускаюсь на пол, прижимаю коробку к груди и наконец даю волю слезам.

Не из‑за подарков.

Не из‑за скандала.

А потому, что вдруг ясно понимаю: я заслуживаю большего.

В разгар истерики, когда я буквально захлебывалась слезами, в дверь постучали. Я думала, что Лёша решил извиниться, и с неохотой открыла дверь.

Я застыла в дверном проёме, судорожно вытирая слёзы рукавом. Александр Юрьевич замер напротив, сжимая в руке бутылку виски, словно вдруг осознал, насколько неуместно выглядит этот жест.

— Я… — он запнулся, окинув меня взглядом — растрёпанную, с заплаканным лицом, в обнимку с проклятой коробкой. — Увидел, что Лёша выбежал как ошпаренный… Решил проверить, всё ли в порядке. Мимо проходил.

Его голос звучал непривычно мягко, без обычной стальной нотки. Ни упрёка, ни раздражения — только растерянность и что‑то ещё, неуловимое.

Я попыталась что‑то сказать, но вместо слов вырвался лишь сдавленный всхлип. Тело вдруг обессилело, и я опёрлась о косяк, боясь упасть.

Александр Юрьевич шагнул вперёд, осторожно забрал у меня коробку, поставил её на тумбочку и тихо закрыл дверь.

— Пойдём, — он мягко подтолкнул меня к кухне. — Сядь. Я сейчас сделаю чай. Или… может, лучше виски?

Я кивнула, не разбирая, что именно сказала. Просто села на стул, обхватив себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

Он молча достал из шкафа чашки, нашёл заварку, включил чайник. Движения были уверенными, почти домашними. Ни спешки, ни суеты — будто он делал это сотни раз.

Когда чайник закипел, он налил мне чаю, добавил ложку мёда (откуда он знал, что я люблю именно так?), поставил чашку передо мной.

— Выпей. Медленно.

Я послушно сделала глоток. Тепло разлилось по телу, но внутри всё ещё колотилось, как после шторма.

— Не надо ничего объяснять, — тихо сказал он, присаживаясь напротив. — Просто скажи, если хочешь поговорить. Или если хочешь молчать. Или если хочешь, чтобы я ушёл.

В его глазах не было ни любопытства, ни осуждения — только тихое, почти осторожное участие. И от этого стало ещё больнее.

— Он… — я сглотнула, пытаясь собрать слова в связную фразу. — Он считает, что я… что я ищу внимания. Что я… не ценю его.

Александр Юрьевич кивнул, не перебивая.

— А я просто хотела, чтобы он… чтобы он хоть раз сказал, что любит меня. По‑настоящему. Чтобы я почувствовала, что я — единственная. А он…

Голос сорвался. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как слёзы снова катятся по щекам.

Он не стал говорить «не плачь» или «всё наладится». Просто пододвинул ко мне салфетку и тихо сказал:

— Ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь. И ты имеешь право быть счастливой.

Эти слова, простые и в то же время невыносимо честные, будто прорвали какую‑то плотину внутри меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я подняла на него глаза, и вдруг поняла: он

видит

меня. Не секретаршу Дину, не «ту, что всегда в короткой юбке», не объект для шуток или упрёков.

А меня — настоящую.

— Спасибо, — прошептала я.

— Дина… — прошептал он, открывая виски. — Попробуй пожить для себя.

— Что вы имеете в виду? — делаю глоток чая.

— Если скажу… пообещай не визжать, — смеётся.

— Я похожа на истеричку? — развожу руками и сбиваю чашку со стола под его смех.

— Ну… — заливается хохотом.

— Так! — пыхчу.

— Выпей со мной, женщина, — встаёт и достаёт для меня бокал. — Я собираюсь уговорить тебя на свидание. Трезвую — могу и не уговорить. Придётся жульничать.

Я застываю с приоткрытым ртом, не зная, как реагировать.

В голове — хаос: только что рыдала из‑за Лёши, а теперь мой начальник… предлагает свидание? И не просто так, а с оговоркой про «жульничество».

— Вы… серьёзно? — выдавливаю наконец, чувствуя, как жар приливает к щекам.

Он ставит передо мной бокал, наливает виски — ровно на два пальца, а сам делает глоток из бутылки.

Улыбается — не насмешливо, как обычно, а тепло, почти нежно.

— Абсолютно. Ты удивительная женщина, Дина. Умная, сильная, красивая. И ты заслуживаешь того, чтобы о тебе заботились. По‑настоящему.

Я смотрю на янтарную жидкость в бокале, на его руки, на спокойное, уверенное выражение лица.

Всё это кажется сном.

Или шуткой.

Но в его глазах — ни тени насмешки. Только искренность, от которой становится страшно.

— Александр Юрьевич… — начинаю я, но он мягко перебивает:

— Просто Александр. Хотя бы сегодня.

Молчу.

Мысли мечутся: «А как же Лёша? А работа? А что скажут в офисе?»

Но где‑то в глубине, за всеми этими «нельзя» и «не положено», вспыхивает огонёк любопытства.

Или надежды.

Или просто желания почувствовать, что я — не «проблема», не «сложная», не «слишком требовательная».

А желанная.

— Я… не знаю, — шепчу, глядя в бокал. — Это неправильно.

— Что именно? — он наклоняется ближе, голос звучит тихо, но твёрдо. — То, что я вижу в тебе то, чего не видят другие? То, что хочу показать тебе, какой ты можешь быть счастливой? Или то, что не собираюсь ждать годами, пока ты решишь, что достойна внимания?

Я поднимаю глаза. В его взгляде — ни давления, ни агрессии. Только уверенность. И ожидание.

— А если я откажусь? — спрашиваю почти шёпотом.

— Тогда я просто допью виски и уйду. И больше не буду поднимать эту тему. Обещаю.

Тишина. Слышу только стук собственного сердца.

— Но ты не откажешься, — добавляет он, чуть улыбнувшись. — Потому что ты тоже это чувствуешь.

Я делаю глубокий вдох. Потом — глоток виски. Оно обжигает горло, но тепло разливается по телу, успокаивая, придавая смелости.

— Хорошо, — говорю наконец, глядя ему прямо в глаза. — Свидание. Но… без жульничества.

Он смеётся, поднимает свой бокал:

— Как скажешь. Но предупреждаю: я умею быть убедительным.

Я пытаюсь улыбнуться, но внутри всё ещё дрожит. Не от страха — от предвкушения. От осознания, что, возможно, впервые за долгое время я делаю что‑то не потому, что «надо», а потому, что

хочу

.

— Только… — я запинаюсь. — Давай без иллюзий. Я не знаю, что из этого выйдет.

— И не надо знать, — он слегка касается моего бокала своим. — Просто попробуй пожить для себя. Хотя бы один вечер.

Звон стекла. Запах виски. Его взгляд. И странное, почти забытое ощущение:

я могу

.

Я делаю ещё глоток. Затем ещё и ещё…

***

Я резко открываю глаза — и тут же зажмуриваюсь от яркого утреннего света, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы.

Где я?

Поворачиваю голову — и сердце проваливается в пятки.

Рядом со мной, спокойно спит Александр Юрьевич. Его рука небрежно лежит на подушке, тёмные волосы взъерошены, лицо расслаблено — совсем не такое строгое, как в офисе.

Паника накрывает волной. Я судорожно пытаюсь вспомнить вчерашний вечер: виски, разговоры, его слова…

Свидание. Без жульничества.

Но как мы оказались в одной постели?

Сколько я выпила? Какой позор.

Осторожно приподнимаюсь, стараясь не разбудить его. Одеяло сползает, и я с ужасом осознаю, что на мне только нижнее бельё.

В голове — туман, обрывки воспоминаний мешаются в кашу.

«Он воспользовался моим состоянием!» — первая мысль бьёт наотмашь.

Но тут же другая: «А может, я сама?..»

Глава 5.

Позорище. Господи… Что мне теперь делать?

Бегать от него как от чумы до конца жизни? Нет, не вариант.

Поговорить? Страшно.

Его внимательный взгляд утром был пропитан нежностью. Я не получала такой роскоши от Лёши — ни разу за все наши годы.

Ни намёка на трепет, на бережное отношение, на то, чтобы просто

заметили

: я устала, мне больно, я хочу тепла.

Может, мама права?

Может, я и правда бьюсь головой в закрытую дверь?

Может, моё счастье у меня под носом?

Да ну нет. Бред.

Это временное влечение у него. Точно. Он же развёлся месяц назад. Рана свежая, эмоции на взводе — вот и потянуло на «новое».

Как он так может вообще?

Как может вести себя так — будто ничего не изменилось, будто вчерашнее не перечеркнуло всё привычное?

Ещё и поцеловал меня утром — коротко, почти невесомо — перед тем как ускользнуть в душ. Не сказал ни слова, только этот поцелуй. И ушёл.

А я стояла посреди кухни, прижимая пальцы к губам, и не могла понять: это было? Или мне показалось?

Утро прошло без единой фразы. Я молча приготовила нам завтрак. Мы молча поели.

Он был спокоен как скала, а я ёрзала на стуле, будто у меня ёжик под задницей.

Каждый его взгляд, каждое движение — как разряд. Я боялась поднять глаза, боялась опустить, боялась дышать слишком громко.

А потом он ещё и на работу привёз — и сиял, как ёлка новогодняя, при этом. Этот мужчина… Я никогда не видела у него такой улыбки за все годы работы.

Не той, что для коллег — вежливой, дежурной, — а настоящей.

Тёплой.

Моей

.

В офисе всё как обычно: гул принтеров, звон чашек, чьи‑то смешки за перегородкой.

Я сижу за своим столом, но мысли — там, в моей квартире, в этой странной тишине утра.

Телефон вибрирует.

Сообщение от него:

«Сегодня в 19:00. Ресторан „Аврора“. Надень то красное платье».

Я замираю.

Пальцы дрожат.

Что это — приказ?

Приглашение?

Последний шанс всё исправить или окончательно разрушить?

Красное платье. То самое. Подарок, из‑за которого всё началось. Который я не вернула, хотя должна была. Который теперь висит в шкафу, как молчаливый свидетель моего смятения.

— Дина, ты в порядке? — спрашивает Марина из бухгалтерии, заглядывая ко мне. — Ты бледная.

— Всё хорошо, — выдавливаю улыбку. — Просто не выспалась.

Она кивает, не настаивает, уходит. А я снова смотрю на экран. На его сообщение. На время. На дату.

Сегодня.

Сейчас.

Или никогда.

Я закрываю глаза и шепчу — то ли себе, то ли ему, то ли тому призрачному шансу, что маячит впереди:

— Я не знаю, что делать. Но я попробую.

Я сижу за столом, бездумно глядя на экран монитора.

Сообщения от Лёши приходят одно за другим — резкие, колючие, полные обиды и обвинений.

«Ты даже не пытаешься всё исправить», «Тебе важнее твоя работа, чем наши отношения», «Я знаю, что ты что‑то скрываешь»

.

Каждое слово — как камешек в рану, которая и так не успела затянуться после утренней встречи с Александром Юрьевичем и вчерашнего скандала.

Я стираю слёзы, делаю глубокий вдох и заставляю себя встать.

Нужно идти к нему.

Объяснить.

Попросить отпустить пораньше.

Ведь он же пригласил меня в ресторан. Должен понимать, что мне нужно время — собраться, подумать, подготовиться…

Стучу в дверь его кабинета. Сердце колотится где‑то в горле.

— Войдите, — раздаётся его голос. Спокойный, ровный.

Открываю дверь. Он сидит за столом, в руках — документы, на лице — сосредоточенность. Но как только видит меня, взгляд меняется. В глазах — тепло, почти нежность.

— Дина, — он откладывает бумаги, поднимается. — Что случилось?

Я делаю шаг вперёд, сжимаю пальцы в кулаки, чтобы не дрожали.

— Я… хотела попросить отпустить меня пораньше сегодня. Нужно… подготовиться к вечеру.

Он молчит несколько секунд, будто взвешивает каждое слово. Потом улыбается — чуть заметно, но так, что у меня внутри всё переворачивается.

— Конечно. Без вопросов. Во сколько тебе нужно уйти?

— В… в четыре, наверное, — бормочу я. — Чтобы успеть…

— Хорошо, — кивает он. — Тогда в три тридцать я тебя отпущу. Поедешь домой, примешь ванну, наденешь то платье. И к семи — в «Аврору».

Его тон — уверенный, почти заботливый. Как будто он уже всё продумал за меня. И от этого становится одновременно и страшно, и… спокойно.

— Спасибо, — шепчу я, не глядя ему в глаза. — Я буду во время.

— Я знаю, — говорит он тихо. — Ты никогда не подводишь.

Я уже поворачиваюсь к двери, но его голос останавливает меня:

— Дина.

Оборачиваюсь. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит так, будто видит меня насквозь.

— Если передумаешь — просто скажи. Я пойму.

В его глазах — ни давления, ни упрёка. Только искренность. И это… ранит сильнее, чем все обвинения Лёши.

— Я не передумаю, — говорю твёрже, чем ожидала от себя. — Встретимся в семь.

Он улыбается. На этот раз — широко, по‑настоящему.

— Жду.

Выхожу из кабинета, чувствуя, как дрожат колени. Но внутри — странное, почти забытое ощущение:

я делаю то, что хочу

. Не из‑за страха, не из‑за чувства долга, не из‑за чужой воли.

А просто потому, что

мне это нужно

.

Я собираюсь в темпе вальса, как говорится, и мчу домой. Запрыгнув в такси, пишу маме.

Меня разрывает изнутри от эмоций, а поделиться не с кем. Я всего за сутки осознала, что строила свою жизнь вокруг одного человека — ни подруг, ни кого‑либо ещё.

Мама оказывается у меня дома раньше, чем я сама. Светится от счастья, чуть ли не прыгая на месте. А я ещё не сказала, с кем иду в ресторан — только намекнула, что не с Лёшей.

Я влетаю в квартиру, едва не сбив с ног маму, которая явно поджидала меня у двери. Она сияет так, что, кажется, комната становится светлее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну?! — выпаливает она, хватая меня за руки. — Рассказывай всё!

Я сбрасываю туфли, бросаю сумку на тумбу и без сил опускаюсь на пуфик в прихожей. Сердце колотится, мысли мечутся.

— Мам… я сама ещё не до конца понимаю, что происходит.

Она тут же становится серьёзнее, садится рядом, берёт мою ладонь в свои.

— Тогда начни с начала. Кто он?

Я делаю глубокий вдох.

— Это… мой начальник. Александр Юрьевич.

Тишина. Потом — тихий, почти восхищённый выдох:

— Ого.

— Знаю, — я закрываю лицо руками. — Это безумие. Я сама в шоке. Но…

— Но? — мягко подталкивает она.

— Он… другой. Не как Лёша. Он видит меня. Слышит. И не пытается переделать.

Мама кивает, будто давно этого ждала.

— А Лёша? Ты ему сказала? Бросила его?

— Нет ещё. Он до сих пор пишет, обвиняет, требует объяснений. Я просто… не могу с ним говорить сейчас.

Она молча обнимает меня, прижимая к себе. И от этого простого жеста на глаза наворачиваются слёзы.

— Ты не одна, — шепчет она. — Даже если всё пойдёт не так, как ты хочешь, я буду рядом.

Я прижимаюсь к ней, чувствуя, как внутри что‑то отпускает. Впервые за долгое время я не одна.

— Спасибо, мам.

Она отстраняется, смотрит на меня с улыбкой:

— Ну что, теперь давай собираться! У тебя свидание с красавцем‑начальником, а ты непойми в чём.

Несмотря на волнение, я смеюсь.

— Да уж… А я даже не знаю, что надеть. Он конечно сказал…

— Надень то красное платье, — уверенно говорит она. — Оно ведь для тебя.

— Оно… от него. Подарок.

Мама приподнимает бровь:

— Тем более. Покажи ему, что он не ошибся в выборе.

Мы идём в мою комнату, достаём платье из шкафа. Оно висит в чехле, будто ждёт своего часа. Я осторожно снимаю защиту — ткань мерцает в свете лампы, будто живая.

— Боже, оно такое… — я провожу рукой по шёлку. — Такое красивое.

— Потому что для красивой женщины, — мама поправляет складку. — Давай, примерь.

Натягиваю платье, застёгиваю молнию. Оно идеально облегает фигуру, подчёркивает талию, открывает плечи. Мама кружит вокруг, поправляя, охая, восхищаясь.

— Ты — огонь, — говорит она наконец. — Он будет в шоке.

Я смотрю на себя в зеркало. Не узнаю эту женщину. Не ту, что годами пыталась угодить Лёше, не ту, что боялась высказать своё мнение. А кого‑то… нового.

— А если я всё испорчу? — шепчу я. — Если это просто мимолетное увлечение? Если он завтра передумает?

Мама берёт моё лицо в ладони:

— Даже если так — ты хотя бы попробовала. Ты хотя бы позволила себе

хотеть

. Это уже победа.

Слёзы снова подступают, но теперь — другие. Лёгкие, очищающие.

— Я боюсь, — признаюсь я.

— И это нормально, — она обнимает меня. — Но страх не должен останавливать тебя.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Потом — выдох.

— Ладно. Я готова.

Мама улыбается:

— Вот это моя девочка. А теперь — макияж, причёска, и… пусть мир подождёт.

Глава 6.

На входе в ресторан я замираю на мгновение.

Дышу тяжело.

Волнение накрывает с головой — такое сильное, что колени подкашиваются.

Я, кажется, схожу с ума.

Может, зря я это всё?

А может, и нет?

Вдыхаю морозный воздух, пытаюсь прийти в себя. И вижу его.

Александр Юрьевич стоит у входа, руки в карманах, взгляд — только на меня.

В глазах — свет, которого я раньше не замечала.

Не начальственный интерес, не дежурная вежливость. Что‑то настоящее.

Я делаю вдох — глубокий, как перед прыжком в воду. Потом шаг вперёд. Захожу в ресторан, прямо к нему навстречу.

— Пришла, — улыбается он, подходя ближе. — Я так рад.

Его голос — тихий, но в нём столько тепла, что внутри всё дрожит.

— Я… чуть не передумала, — признаюсь, сама не зная, зачем это говорю.

Он чуть наклоняет голову, смотрит внимательно:

— Но всё же пришла.

— Да.

Молчание. Но оно не неловкое — наоборот, будто заполняет пространство между нами чем‑то важным.

— Ты… потрясающе выглядишь, — говорит он наконец, оглядывая меня с головы до ног. — Это платье… оно создано для тебя.

Я опускаю взгляд — на мерцающий шёлк, на линии, подчёркивающие фигуру.

Впервые за долгое время я чувствую себя не «слишком» — не слишком громкой, не слишком требовательной, не слишком сложной.

А просто…

собой

.

— Спасибо, — шепчу. — За всё.

Он протягивает руку:

— Пойдём?

Я киваю, вкладываю пальцы в его ладонь. Она тёплая, твёрдая, уверенная. И от этого прикосновения — будто ток по венам.

Мы проходим в зал. Официант ведёт нас к столику у окна, занавешенного тяжёлыми шторами.

Мягкий свет ламп, приглушённая музыка, запах свежесваренного кофе и чего‑то сладкого — всё это будто из другого мира.

Мира, где нет Лёши, нет обвинений, нет вечной гонки за чьим‑то одобрением.

Садимся. Он не отпускает мою руку — просто держит, слегка поглаживая пальцами запястье.

— Я заказал тебе чай, — говорит, кивая на чашку. — Как ты любишь.

Я удивлённо поднимаю глаза:

— Ты знаешь?

— Конечно. Ты всегда пила его с мёдом и лимоном. Даже когда все вокруг хватались за кофе от недосыпа.

Я смеюсь — тихо, но искренне.

— Ты наблюдательный.

— Просто внимательный.

Снова молчание. Но теперь оно — как пауза перед чем‑то большим.

— Дина, — он наконец смотрит прямо, без улыбки, серьёзно. — Я знаю, что всё это… неожиданно. Для тебя, для меня. Но я не хочу, чтобы ты думала, что это мимолётно. Что это просто… увлечение.

Я сжимаю чашку, чувствуя, как пульс стучит в висках.

— А что это?

Он делает паузу, будто взвешивает каждое слово:

— Это — то, что я долго сдерживал. То, что не мог игнорировать. Ты… ты особенная. Не потому, что красивая или умная. А потому, что ты — настоящая. И я хочу, чтобы ты знала: я не собираюсь играть. Я хочу быть с тобой. Если ты позволишь.

Слова повисают между нами.

Я чувствую, как внутри что‑то ломается — не больно, а как будто освобождается.

— Я боюсь, — шепчу я. — Боюсь, что это ошибка. Что я всё испорчу.

— Мы оба можем ошибиться, — мягко говорит он. — Но я готов рискнуть. Если ты тоже готова.

Я смотрю на него — на мужчину, который не требует, не давит, а просто предлагает

выбор

.

Впервые за долгое время мне дают право сказать «да» или «нет» — без последствий, без обвинений, без чувства вины.

И я понимаю: если откажусь сейчас, буду жалеть.

— Я готова, — говорю тихо, но твёрдо. — Я хочу попробовать.

Он улыбается — по‑настоящему, широко. И в этот момент мир вокруг становится чуть ярче.

— Тогда начнём, — он поднимает чашку, словно в тосте. — С чистого листа.

— Только я… Я ещё не ушла от…

— Знаю. Я готов ждать. Или с ним поговорю я. Избавлю от головной боли свою женщину. Хочешь?

— Нет. Вдруг он… Что‑то сделает тебе… Вам…

— Дина, — смеётся, —во‑первых, успокойся. Обращайся ко мне на «ты». Даже на работе. Во‑вторых, я мужчина. С этого дня — твой мужчина, и ты не должна переживать за меня. Если есть проблема — я решу. Иначе зачем я тебе?

Я замираю. Смотрю на него, широко раскрыв глаза. Мне такого раньше не говорили. Пока я прихожу в себя и млею от его слов, стол заполнило разнообразие блюд.

Слова эхом отдаются в голове:

«С этого дня твой мужчина»

. Никто и никогда не говорил мне такого — с такой уверенностью, без тени сомнения.

Он улыбается, видя моё замешательство, и слегка сжимает мою руку:

— Ты в порядке?

Я киваю, пытаясь собраться с мыслями. В этот момент официант ставит на стол последнее блюдо, и аромат свежей выпечки смешивается с запахом тушёного мяса и пряных трав.

— Выглядит потрясающе, — шепчу я, переводя взгляд на тарелки.

— Но ты всё равно не голодна, — замечает он. — Я прав?

Я вздыхаю:

— Да. Мысли крутятся вокруг… всего этого. Я никогда не была в такой ситуации.

— Знаю. Поэтому не тороплю. — Он берёт вилку, но не приступает к еде, а смотрит на меня. — Давай просто поужинаем. Поговорим о чём‑то лёгком. А серьёзные вопросы оставим на потом.

Я благодарно улыбаюсь:

— Хорошо. Расскажи… что ты любишь делать в свободное время?

Его лицо озаряется искренней улыбкой:

— Рыбалка. Тишина, вода, ни звонков, ни отчётов. Просто сидишь, смотришь на поплавок и думаешь о своём.

— Никогда бы не подумала, — смеюсь. — Ты кажешься человеком, который всегда в движении.

— Так и есть. Но именно поэтому мне нужны эти моменты тишины. А ты? Есть что‑то, что приносит тебе покой?

Я задумываюсь:

— Рисование. Когда‑то брала уроки, потом забросила. Но иногда достаю кисти и просто… выплескиваю на бумагу то, что внутри.

— Значит, надо возобновить. — Его голос звучит твёрдо, но ласково. — Обещаю: найду тебе лучшего преподавателя в городе.

— Ты серьёзно? — удивляюсь. — Это же просто хобби.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Для меня нет «просто». Если это важно для тебя — важно и для меня.

В груди разливается тепло. Я чувствую, как напряжение постепенно уходит, уступая место чему‑то новому — лёгкому, обнадеживающему.

Мы начинаем есть, и разговор течёт сам собой: о книгах, о музыке, о смешных случаях на работе. Он рассказывает истории из своей молодости, я делюсь забавными эпизодами из детства. Время будто останавливается.

Когда официант приносит десерт — шоколадный фондан с шариком ванильного мороженого — я ловлю себя на мысли:

так должно было быть всегда

.

— Вкусно? — спрашивает он, наблюдая, как я закрываю глаза от удовольствия после первого же кусочка.

— Невероятно.

Он наклоняется ближе:

— Это только начало. Впереди ещё много таких вечеров.

Я смотрю на него и впервые за всю жизнь чувствую:

я хочу в это верить

.

— Спасибо, — тихо говорю я. — За всё.

Он берёт мою руку, целует пальцы:

— Это тебе спасибо. За то, что пришла. За то, что даёшь нам шанс.

Вечер проходил прекрасно, пока я не услышала смех — смех, который я узнаю из тысячи.

Отодвигаю штору, выглядываю и вижу его…

Лёша сидит за столиком, а в его объятиях — миниатюрная блондинка с надутыми губами.

Она что‑то шепчет ему на ухо, а он смеётся. Смеётся и целует её.

Я замираю, не зная, как реагировать. Поворачиваю голову на Сашу. Он тоже внимательно наблюдает за ними, выгнув бровь.

— Хочешь, подойдём?

— Нет, — качаю головой.

— Да брось, — ухмыляется. — Грех не закатить скандал.

— Зачем? — охаю.

— Эх, Дина, — улыбается. — Добрая светлая девочка. Неужели бутылка вина не разбудила в тебе дебошира?

— Я… Нет, — моргаю. — Я не люблю скандалы.

— Зря. Раз уж решила бросить мужика, то делай это с блеском, — он делает глоток виски и встаёт.

Понеслась…

Глава 7.

Если бы я только знала, какой мой начальник — провокатор и хулиган, — я бы близко к нему не подошла.

Зуб даю, девочки: если у нас с ним что‑то дальше пойдёт, я его закадирую. Что‑то мне подсказывает — не накати мы под вечер, этого бы не было.

Он не просто дебош устроил — это целое цирковое представление было.

Я сначала подумала, что вместе с ним белку поймала, но нет.

Чтоб вы понимали: он девицу довёл, которая с Лёшей была. Она от бешенства начала по залу метаться и шарики с ёлочек срывать.

А потом они летели все в нас.

Точнее — в Сашу.

Я спряталась за его тушку.

Нет, ну а что? Он девицу выбесил, а блеск с ёлочных игрушек — мне в лоб?

Нетушки. Так нечестно.

Бабенка по имени Настя оказалась свирепой и слегка дикой. Я могу её понять.

Ей открыли глаза — взяли за нарощенные реснички и оттянули к херам на лоб.

Я даже не знаю, что обиднее:

то, что он мне изменял на протяжении года;

или то, что женился на ней неделю назад.

Ну охренеть, правда?

Премию «Овца года» мне на полочку, пожалуйста, поставьте.

Или какую лучше?

Премию для идиотки?

А для блондиночки я бы выбрала номинацию «Для истеричек» или «Тупых куриц».

Как она посмела обвинить меня в разрушении её брака?

Камон, кукла крашеная!

Он со мной был шесть лет, а с тобой — год.

Надо сказать, когда в лоб Саше прилетел солдатик — и отнюдь не пластиковый, а увесистый, сука, такой, — я даже удивилась.

Кто вообще вешает такие игрушки на ёлку? Тяжёлый зараза.

Но самый мёд был, когда Саша узнал девчонку. Напрямую в лоб сказал, что отказывал её семье в инвестициях и в браке с его братом. Потом пошутил про то, что с Лёшей кашу она не сварит.

Я стояла в стороне, наблюдая за этой сценой, и вдруг поймала себя на мысли: мне не стыдно. Не больно. Не обидно.

Только… облегчение.

Как будто тяжёлый груз, который я годами тащила на плечах, вдруг рассыпался в пыль.

Саша, заметив мой взгляд, подмигнул и шагнул ко мне. Настя что‑то кричала вслед, но её слова уже не имели значения.

— Ну что, — спросил он, беря меня за руку, — уходим?

Я кивнула:

— Да. И… спасибо.

— За что? — удивился он.

— За то, что не дал мне остаться в иллюзиях. За то, что показал всё как есть.

Он улыбнулся — тепло, без насмешки:

— Ты и сама всё видела. Просто нужна была точка. Ну и чуток треша.

Мы вышли из ресторана, и холодный воздух ударил в лицо, будто смывая последние следы прошлого. Я глубоко вдохнула и почувствовала: впереди — новый этап.

— Куда теперь? — спросила я.

— Понимаю, что звучать это будет не очень… Но… — щурит глаза. — Поехали ко мне?

— Эмм… — краснею.

— У меня огромный телек, — смеётся. — Фильм посмотрим.

— Ага, — щурюсь. — Фильм.

— Да, Дина, — деловито проводит рукой по волосам. — И договоримся на берегу: не приставать, я не такой. Если хочешь потащить меня в постель — женись! Поняла?

Я замираю, смотрю на него, широко раскрыв глаза. А он… ржёт. Надо мною.

Ну гад!

Смысл его слов до меня не сразу доходит.

А когда доходит — я сгибаюсь пополам от смеха. Слёзы хлещут из глаз.

Не мужчина, а вулкан с эмоциями. Я смеялась долго и звонко.

А самое главное — искренне. Не припомню, когда мне в последний раз было так весело.

Я отхожу на шаг, всё ещё всхлипывая от смеха, и вытираю слёзы.

— Ты… ты просто невозможен! — выдыхаю я, пытаясь успокоиться. — Сначала цирк устраиваешь, потом предложения делаешь…

— Какие предложения? — он поднимает брови, изображая невинность. — Я всего лишь обозначил границы. Чтобы потом не было «он меня не понял», «я не то имела в виду»…

Я качаю головой, улыбаясь:

— Ты точно не такой, как все.

— Стараюсь, — он подмигивает. — Так что, поедешь? Фильм, чай, тишина. И никаких внезапных женитьб, обещаю.

Я задумываюсь на секунду. Внутри — ни тревоги, ни сомнений. Только лёгкость и странное ощущение:

так и должно быть

.

— Ладно, — говорю наконец. — Но с одним условием.

— Каким?

— Если ты опять начнёшь шутить про брак, я уеду.

Он торжественно поднимает руку:

— Клянусь. Никаких шуток про брак до утра.

Мы смеёмся, и я ловлю себя на мысли: как же давно я не чувствовала себя настолько… живой.

По дороге к его машине я вдруг осознаю, что даже не спросила, где он живёт. Не подумала о том, что скажут соседи, если увидят нас вместе. Не прикинула, как объясню маме или коллегам.

Ничего этого нет. Только я, он и этот странный, но такой тёплый вечер.

— О чём задумалась? — спрашивает он, открывая передо мной дверь машины.

— Ни о чём, — улыбаюсь. — Просто… спасибо.

Он смотрит на меня, и в его глазах — ни тени насмешки, только тепло:

— Это только начало, Дина.

Город мелькает за окном — огни, вывески, силуэты домов. А внутри — тишина. Спокойная, уютная, долгожданная.

Когда подъезжаем к его дому — современному, с панорамными окнами и аккуратным двориком, — я вдруг понимаю: это не просто «посмотреть фильм».

Это — точка отсчёта.

Мы поднимаемся в квартиру. Он включает приглушённый свет, бросает ключи на столик и поворачивается ко мне:

— Чай? Кофе? Или сразу фильм?

— Чай, — киваю я. — И… да, фильм.

Пока он возится на кухне, я осматриваюсь.

Квартира — в минималистичном стиле, но с деталями, которые выдают его характер: на полке — несколько книг по психологии, на стене — карта мира с отметками, на подоконнике — кактус в горшке.

— Нравится? — спрашивает он, возвращаясь с двумя кружками ароматного чая.

— Да, — искренне отвечаю я. — Здесь уютно.

— Рад, что тебе нравится, — он ставит чашки на столик, включает телевизор. — Выбирай фильм.

Я беру пульт, пролистываю список. Нахожу что‑то лёгкое, комедийное.

— Подходит? — спрашиваю, оборачиваясь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Идеально, — он садится рядом, но не слишком близко. Соблюдает дистанцию, которую сам же обозначил.

Первые минуты фильма проходят в тишине.

Потом я чувствую, как напряжение уходит.

Смеюсь над шутками, забываю обо всём, что было до этого вечера.

В какой‑то момент он осторожно накрывает мою руку своей. Я не отстраняюсь.

— Всё хорошо? — шепчет он.

Я киваю, не отрывая взгляда от экрана.

А потом…

Потом — шесть оргазмов, девочки.

Оказывается, так бывает.

О чём был фильм — не помню.

Зато чётко помню: стол на кухне, прохладный под разгорячённой спиной;

пар в ванной, смешивающийся с нашими вздохами;

барную стойку, на которую он меня приподнял, будто я невесомая;

его руки, губы, шёпот: «Ты невероятная…»

Ну а дальше — додумайте сами.

Я пока не свыклась с мыслью о том, что меня всю ночь… кхм… родной начальник отчитывал — в самом приятном смысле этого слова.

Каждое его прикосновение, каждое движение, каждый взгляд — как электрический разряд, от которого всё внутри сжимается и распускается заново.

Он не спешил. Изучал меня, как редкую книгу, которую хочется читать медленно, вдумчиво, запоминая каждую строчку.

А я… я впервые за долгие годы позволила себе

чувствовать

. Без стыда, без оглядки, без мыслей о том, «как надо».

Только «как хочу».

Утром проснулась в его объятиях — и не испугалась, не попыталась сбежать.

Просто лежала, слушала его дыхание и понимала: это не ошибка.

Это — правильно.

— Ты улыбаешься, — пробормотал он, не открывая глаз. — Значит, всё было не зря.

Я провела пальцем по его плечу:

— Всё было… волшебно.

Он наконец посмотрел на меня — и в его взгляде не было ни тени вчерашней игривости.

Только тепло, только нежность:

— Останешься на завтрак?

— Останусь, — ответила я, и это прозвучало как обещание.

Сейчас, сидя в кафе в свой выходной, я всё ещё ощущаю лёгкую дрожь в пальцах, когда вспоминаю его руки.

И да, вероятно, воспоминания накатят в офисе — особенно когда он войдёт в приёмную с этой своей полуулыбкой и скажет: «Дина, подготовьте документы».

Но пока — выходные, девочки.

И я намерена провести их, наслаждаясь каждой минутой. Потому что я чувствую:

я жива

.

И, кажется, счастлива.

Глава 8.

Время течёт неумолимо. Я даже не успеваю обдумать всё, что со мной происходит.

Жизнь бурлит — насыщенная, настоящая, будто кто‑то выкрутил яркость до максимума.

Я не могу описать весь вихрь эмоций, который бушует внутри. Кажется, даже кровь в венах стала горячее.

Господи, вот оно — новогоднее чудо.

Судьба сжалилась надо мною и подарила

его

.

Казалось бы, на первый взгляд — вредный мужчина, способный только ругаться и наказывать.

Я была слепа: счастье крутилось прямо перед носом. Это счастье меня ругало и отчитывало.

Я думала, он — вредный и до жути противный босс.

А оказалось — он лишь влюблённый мужчина, который искал моего внимания.

Мы много разговариваем в свободное время — о детстве, о мечтах, о страхах и серьёзных планах.

Я уже и забыла, как выглядит моя квартира: чудным образом львиная доля моих вещей оказалась в его шкафу — я и моргнуть не успела.

Саша лишь отшучивается, что это всё эльфы сделали. Мол, Новый год на носу, вот они и постарались.

Мама сходит с ума от счастья, видя, как я горю, как мои глаза светятся ярче огоньков. Она всегда мечтала, чтобы я нашла «своего» человека — и теперь, кажется, верит, что это случилось.

Если Лёшу она приравнивала к паразиту, то Сашу боготворит. Он ворвался в наши жизни как ураган — уверенный, тёплый, настоящий.

Он часто заводит разговоры о знакомстве с родителями. Не навязчиво, но твёрдо. Сразу обозначил свою позицию:

— Я намерен жениться, Дина. Ты — та женщина, которая идеально мне подходит.

А я млею. Я счастлива.

Можете сказать, что я сумасшедшая — пусть так.

Впервые я кинулась в омут с головой, не думая о последствиях, больше не боясь ошибиться.

По сути, я должна была хотя бы день поплакать над тем, что потратила шесть лет жизни на козла. Оплакать обман, нервы, несбывшиеся надежды.

Но мне не хочется.

Я не проронила ни слезинки.

Вместо горечи — лёгкость.

Вместо боли — благодарность.

За то, что всё случилось именно так. За то, что я смогла отпустить прошлое и открыть сердце для нового.

Иногда я ловлю себя на мысли:

а было ли вообще то, что было?

Будто вся прежняя жизнь — это черновик, который я наконец переписала начисто.

В офисе всё быстро стало ясно. Саша не прятался: открыто обнимал меня, целовал в щёку. Коллеги вздыхали и перешёптывались, но в целом все были рады.

Босс подобрел. Все получили хорошую премию перед Новым годом, а скоро ещё и корпоратив — над которым, к слову, я очень хорошо потрудилась.

Мы пережили не один набег его бывшей жены. Я многое выслушала от неё. Не могу сказать, что меня это как‑то обидело.

Я лишь смотрела на неё с жалостью. Она предала мужчину, которого любила, — только за деньги. Его брат лишь показал ему истинное лицо жены. Не хотел, чтобы она была частью их семьи.

По сути, он совершил акт самопожертвования — так он это выставляет. Мол, смотри: она готова лечь под любого, у кого много денег.

Саша не злился на Диму, лишь качал головой.

Я работаю над тем, чтобы их помирить, но пока результатов нет.

Бывшая жена Саши подловила меня в кофетерии.

— Дина, давай поговорим.

— Без оскорблений? — выгибаю бровь.

— Да.

Я забрала заказ, и мы прошли к столику. В кофетерии пахло выпечкой, кофе и цитрусами. Это наше с Сашей любимое место. Надеюсь, так и останется. Ведь раз охрана пропустила её, есть вероятность, что она не отстанет.

— У меня мало времени.

— Да, понимаю, — кивает. — Теперь не только бумаги перебирать и встречи назначать. Теперь в твои обязанности входит сосать моему мужу.

— Так, всё, — я вспыхиваю, а она смеётся, поднимая руки в примирительном жесте.

— Ладно, всё, прости.

— Что вам нужно?

— Отпусти его, Дина. Его семья тебя никогда не примет.

— Серьёзно? Это говорит мне та, что изменила ему с его же братом?

— Ну… — она поджимает губы. — Он сам виноват.

— Обвиняешь его в своих грехах? Самой не смешно? Постыдилась бы.

— Стыдно должно быть не мне. И сейчас я тебе расскажу почему.

Я скрещиваю руки на груди, смотрю на неё холодно. Внутри — ни страха, ни дрожи.

Только твёрдая уверенность:

она ничего не сможет мне сделать

.

— Говори, — коротко бросаю я. — Но учти: твои слова не заставят меня отступить.

Она чуть наклоняет голову, будто оценивает, насколько я серьёзна. Потом вздыхает, откидывает прядь волос за плечо.

— Ты не понимаешь, во что ввязываешься. Семья Саши — это не просто люди с деньгами. Это клан. Правила, традиции, репутация — для них всё. Ты думаешь, они примут секретаршу, которая…

— Которую он любит? — перебиваю я. — Да, именно так. Потому что это — его выбор. Не их.

Она усмехается, но в глазах — не насмешка, а что‑то горькое.

— Любишь верить в сказки? Хорошо. Тогда слушай правду. Его мать никогда не одобрит тебя. Отец уже ищет ему невесту — из «подходящего круга». Саша — упрямый, да. Но семья умеет давить. И если придётся выбирать — он выберет их. Потому что он не просто мужчина. Он наследник.

Я молчу несколько секунд, обдумывая её слова. Потом спокойно спрашиваю:

— А почему ты тогда здесь? Если он всё равно вернётся к семье, зачем уговаривать меня уйти?

Она замирает. Впервые за весь разговор в её взгляде — растерянность.

— Потому что… — она заплетает пальцы, сжимает их до побеления. — Потому что я знаю, каково это — потерять его. И не хочу, чтобы ты прошла через то же.

— Потерять его? — я приподнимаю бровь. — Ты сама его бросила. Сама выбрала деньги. А теперь говоришь, будто заботишься о моём счастье?

— Я ошиблась! — резко выдыхает она. — Да, я всё испортила. Но ты… ты хотя бы можешь избежать этой боли. Он не сможет быть с тобой. Не по‑настоящему.

Я медленно качаю головой:

— Ты так и не поняла. Дело не в том, сможет он или нет. Дело в том, что я ему верю. Верю в его слова, в его чувства. И если ему придётся выбирать — я буду рядом. Не потому что жду победы, а потому что люблю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она смотрит на меня долго, словно пытается найти в моих глазах слабость, сомнение. Но ничего не находит.

— Ты либо очень наивная, либо очень сильная, — наконец говорит она. — Не знаю, что хуже.

— Не тебе судить, — отвечаю я мягко, но твёрдо. — И не тебе решать.

Встаю, беру чашку с остывшим кофе.

— Если хочешь совет, — добавляю, уже повернувшись к ней спиной, — попробуй исправить

свои

ошибки. Не разрушай чужие шансы на счастье.

Глава 9.

Разговор с этой ведьмой не выходит у меня из головы.

Жую мандарин — и чувствую, как глаза начинает щипать. Слёзы рвутся наружу.

Делаю вдох — не помогает.

Перебираюсь с дивана под ёлку, трогаю пушистые ветви — и начинаю реветь. Громко, навзрыд.

Внутри всё скребёт.

А вдруг она права?

Вдруг я действительно не подхожу?

Злюсь на себя за то, что позволила ей посадить зерно сомнения в своей душе. Чувствую себя самозванкой, которая лезет туда, где ей не место.

Запихиваю в рот кожурку от мандарина. Она горькая, но мне плевать. Я жую её и плачу. Солёные слёзы градом текут по щекам.

Завтра Саша везёт меня к родителям.

Я всё думала: рассказать ему о встрече с его бывшей или нет?

Не хочется портить то, что сейчас между нами происходит.

Но честно ли молчать?

Вдруг я обижу его промолчав?

Вдруг он подумает, что я такая же, как его бывшая жена?

Но я ведь с ним не из‑за денег. Он вообще сам всё это начал. Я бы и не подумала лезть к нему в постель.

Не отрицаю, что он невероятный мужчина. Я всегда восхищалась его красотой, но никогда не покушалась ни на него, ни на его деньги. Я даже на квартиру сама заработала.

Решаюсь всё же написать Саше. Попросить его приехать.

Иначе я сойду с ума от страха и волнения.

Пусть он мне скажет, что думает по этому поводу, потому что я готова уже съесть все мандарины в доме — вплоть до аллергии.

«Саша, можешь приехать? Очень нужно поговорить. Это важно».

Ответ приходит почти мгновенно:

«Уже в пути. Что случилось?»

Я смотрю на экран, и внутри всё сжимается.

А если он разозлится?

А если решит, что я лезу не в своё дело?

Но отступать поздно. Я должна быть честной.

С ним.

С собой.

Через полчаса он уже стоит в дверях. Видит моё заплаканное лицо, ёлку, мандариновые корки на полу — и сразу понимает: что‑то не так.

— Дина, — его голос мягкий, но в глазах тревога, — что произошло?

Я делаю глубокий вдох, собираю всю свою храбрость в кулак и выпаливаю:

— Я видела Оксану. Сегодня. В кофетерии.

Он замирает. Лицо становится непроницаемым.

— И?

— Она говорила… много всего. Про твою семью, про то, что они никогда меня не примут. Про то, что ты в итоге выберешь их, а не меня.

Саша медленно подходит, садится рядом на пол, берёт мои руки в свои.

— Ты веришь ей? — спрашивает тихо.

Я молчу. Не могу соврать. И не хочу.

— Боюсь, — признаюсь наконец. — Боюсь, что она права. Что я не смогу быть той, кого примет твоя семья. Что я… не достойна тебя.

Он смотрит на меня долго, потом улыбается — тепло, почти нежно.

— Знаешь, что самое смешное? — говорит он. — Она пыталась меня вернуть. Все эти слова — не про тебя. Про неё. Она злится, что проиграла. Что я выбрал не её, а тебя.

— Но она говорила про твою семью…

— Моя семья — это я и ты, — он целует мои пальцы. — Остальное — шум. Лишний, ненужный шум.

Я всхлипываю, прижимаюсь к его плечу.

— Прости, что не сказала сразу. Я боялась испортить то, что между нами есть.

— Ничего не испорчено, — он обнимает меня крепче. — Наоборот. Ты показала, что доверяешь мне настолько, чтобы поделиться своими страхами. Это… это важно, Дина.

Мы сидим так долго — под ёлкой, в окружении мандариновых корок и моих слёз. И постепенно внутри рождается спокойствие.

На следующий день я сижу в салоне: макияж, причёска. А после — набег на магазины с одеждой.

Брожу между рядов в дорогом бутике и не знаю, что выбрать. Моя одежда вряд ли подойдёт, а может, и вовсе оттолкнёт их.

Подумают, что я их сына охмурила — сиськами наружу и короткой юбкой, еле прикрывающей зад.

Хотя так оно и есть. Саша мне честно признался, что не раз задерживал на мне взгляд, рассматривая. Ему нравится, как я одеваюсь, но вряд ли это оценит его мать.

Скажет, что я — очередная охотница за деньгами, которая только и может жопой крутить. И плевать, что это не так.

Саша, на моё счастье, приехал помочь с выбором. И, на моё удивление, выбрал платье в моём стиле. Сказал, что плевать хотел, кому и что не понравится: его женщина будет носить то, что хочет.

Я стою перед зеркалом в примерочной, разглядываю себя в новом платье — и сердце колотится как бешеное.

Лёгкая ткань струится по фигуре, подчёркивает талию, но при этом нет ни вызывающего декольте, ни экстремальной длины.

Саша выбрал идеально: стильно, женственно, но без намёка на вульгарность.

— Ну как? — оборачиваюсь к нему. — Не слишком?..

Он подходит ближе, обнимает за плечи, смотрит на наше отражение.

— Ты выглядишь потрясающе. И знаешь что самое главное? Это ты. Настоящая. Не маска, не попытка угодить кому‑то. Просто ты.

Я вздыхаю, провожу рукой по ткани:

— А если твоя мама…

— Если моя мама что‑то скажет, — перебивает он твёрдо, — я сразу поясню: ты — моя женщина. И я горжусь тем, что ты рядом. Всё остальное — их проблемы.

В его голосе столько уверенности, что я невольно улыбаюсь.

— Ты всегда такой… прямолинейный?

— Только когда речь о тебе. — Он целует меня в висок. — Идём. Пора ехать.

Дом его родителей — элегантный особняк в тихом районе. Я сжимаю пальцы в кулаки, пока мы поднимаемся по ступеням. Саша замечает это, берёт мою руку, переплетает наши пальцы.

— Дыши глубже. Ничего страшного не случится. Даже если что‑то пойдёт не так — мы справимся. Вместе. Я с тобой. Всегда.

Дверь открывается, и на пороге появляется его мать. Высокая, стройная, с безупречной причёской и холодным взглядом.

— Саша, — кивает она сыну, потом переводит взгляд на меня. — А это, должно быть, Дина.

— Здравствуйте, — я стараюсь говорить ровно, не показывать волнение. — Рада познакомиться.

Она молча осматривает меня с головы до ног.

Пауза затягивается.

Я уже готова провалиться сквозь землю, но тут Саша делает шаг вперёд, закрывает меня собой чуть — символически, но так, что это не может остаться незамеченным.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мама, — говорит он спокойно, — Дина — моя девушка. И я хочу, чтобы ты относилась к ней с уважением.

Его мать приподнимает бровь, но в глазах мелькает что‑то, похожее на уважение.

— Хорошо, — наконец произносит она. — Проходите. Отец ждёт в гостиной.

Вечер проходит… неожиданно ровно.

Отец Саши — сдержанный, но вежливый мужчина — расспрашивает меня о работе, о планах, о семье. Я отвечаю, стараясь не сбиваться, не терять нить разговора.

В какой‑то момент мать Саши подсаживается ко мне на диван, ставит чашку на столик.

— Ты знаешь, — говорит она негромко, — я всегда боялась, что Саша выберет кого‑то… несерьёзного. Как в первый раз…

Я молчу, жду продолжения.

— Но сейчас вижу — ты не такая. Ты не пытаешься казаться лучше, чем есть. Это… достойно уважения.

Я удивлённо смотрю на неё.

— Спасибо, — только и могу сказать.

— Надеюсь, с внуками вы не затянете, — громко произносит она, обращая все взгляды на нас. — Первая невестка оказалась непутёвой куклой, помешанной на деньгах. Вторая же — умна и не бездельница. Я не против вашего союза, но…

Я замираю, смотря то на неё, то на довольного Сашу.

— Но? — Саша выгибает бровь.

— Но со свадьбой не стоит тормозить, — перебивает его отец. — Иначе девушка одумается и сбежит от тебя, дурака.

— Эмм… — зависаю. — Я не… От таких мужчин не сбегают. — Опускаю глаза и густо краснею.

— Я хоть и отошёл от дел, Дина, но хорошо тебя знаю. Я наблюдал за тобой. Мы с матерью знали, что так будет. Ждали этого момента.

— Да, — кивает Валентина Игоревна. — Мы ждали, когда наш сын сделает то, что должно, и приведёт свою женщину к нам. Тебе не стоит пытаться нам понравиться — ты давно часть семьи. — Обнимает меня. — И, к слову, менять стиль ради встречи с нами не нужно. Ты яркая, харизматичная женщина. Такой и оставайся.

Я застываю, пытаясь осмыслить услышанное. Слова родителей Саши звучат как гром среди ясного неба — и в то же время как долгожданное благословение.

Саша, не скрывая улыбки, смотрит на меня:

— Ну что, Дина, теперь ты понимаешь, почему я так хотел, чтобы вы познакомились?

Я перевожу взгляд с него на его родителей.

Валентина Игоревна улыбается — тепло, по‑настоящему. В её глазах больше нет той настороженности, с которой она встречала меня в начале вечера.

Отец Саши кивает, словно подтверждая каждое слово жены.

— Я… — начинаю я, но голос дрожит. Сглатываю, собираю мысли. — Я даже не знала, что вы… что вы всё это время…

— Наблюдали? — мягко перебивает Валентина Игоревна. — Да. Мы не из тех, кто судит по первому впечатлению. Но ты показала себя с лучшей стороны. Не пыталась казаться кем‑то другим. Была честной, открытой. Это редкость.

Отец Саши добавляет:

— И ещё важнее — ты делаешь нашего сына счастливым. Мы видим это. А для родителей это главное.

Я чувствую, как к глазам подступают слёзы, но на этот раз — от облегчения и радости.

— Спасибо вам, — шепчу я. — Правда, спасибо. Я… я очень ценю это.

Саша берёт меня за руку, сжимает пальцы.

— Так что насчёт свадьбы? — спрашивает он с лёгкой усмешкой. — Ты ведь не сбежишь от меня, правда?

Я смеюсь, качаю головой:

— От таких мужчин не сбегают. Ты же знаешь.

Валентина Игоревна двигается ближе ко мне и снова обнимает. На этот раз — по‑настоящему, крепко, как родную.

Я закрываю глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло. Это не просто одобрение — это принятие. Настоящее, искреннее.

Когда мы уезжаем, Саша держит меня за руку всю дорогу.

— Ну что, — говорит он, глядя на меня с нежностью, — теперь ты точно знаешь: ты — часть нашей семьи.

Я киваю, улыбаюсь:

— Да. И это… это невероятно.

Глава 10.

Я лежу на кровати — обнажённая не только телом, но и душой. Его руки скользят по моей коже, оставляя за собой след из мурашек. Когда пальцы задевают соски, я вздрагиваю, не сдерживая тихого:

— Ох!

— Ммм… Как сладко ты реагируешь, — шепчет он, проводя ладонью по животу. — Ради твоих эмоций я мир переверну, женщина.

Пытаюсь собраться с мыслями, но его близость лишает воли:

— Нам… собираться надо, — выдыхаю прерывисто.

— Надо, — его язык чертит влажную дорожку по моей шее. — Но как тут думать о сборах, когда единственное, что мне нужно, — войти в тебя и заставить стонать?

— Саша…

— Я уже много лет Саша, — смеётся он, и этот звук вибрирует у моей кожи.

Резкий прилив любопытства заставляет приподняться, заглянуть в его глаза:

— Кстати… А сколько тебе лет? У нас, кажется, разница лет семь или десять?

— Тринадцать, — он ухмыляется, явно наслаждаясь моей реакцией.

— Ох… — моргаю, пытаясь осмыслить.

— Никому не говори, где тебя дядя трогал.

И тут мы оба взрываемся хохотом. Смеёмся, как два безумца, забыв о времени, о корпоративе, о всём на свете.

— Дурак! — выдаю сквозь смех.

— Как ты можешь так говорить со старшими? — он комично дует губы. — Премии тебя лишить, что ли? — хмыкает, играя бровями.

— Это шантаж! — ухмыляюсь я. — Нельзя угрожать такими вещами. Я тебе кофе варю на работе, не забывай!

— Прошу прощения, госпожа. Позвольте мне компенсировать свою дерзость парочкой оргазмов?

— Всего два? — шутливо вздыхаю, изогнув бровь.

— Боже, Дина, не провоцируй. Иначе пропустим корпоратив.

Его взгляд темнеет, становится почти хищным. Он раздвигает мои ноги и входит — резко, без прелюдии, глубоко и властно. Я лишь успеваю выдохнуть стон, растворяясь в ощущениях.

— Ох… Ты…

— Люблю тебя, — его голос низкий, почти рычащий. — Ты такая красивая, Дина. Ты — счастье.

Он начинает двигаться — жёстко, властно, без остатка. Комната наполняется хриплыми стонами, влажными шлепками, тяжёлым дыханием. Но за всем этим — не просто страсть. За этим — любовь. Она витает в воздухе, пропитывает каждую клеточку, каждую секунду.

Я цепляюсь за его плечи, чувствую, как внутри нарастает волна, как всё тело отзывается на его прикосновения. Он смотрит мне в глаза — и в этом взгляде нет ничего, кроме обожания.

— Ты — моя, — шепчет он. — Только моя.

И я знаю: это не просто слова. Это — истина.

Когда волна накрывает нас обоих, я закрываю глаза, чувствуя, как мир вокруг растворяется. Остаёмся только мы — переплетённые тела, сбивчивые вдохи, биение сердец в унисон.

Потом он падает рядом, притягивает меня к себе, уткнувшись носом в волосы.

— Теперь точно пора собираться, — говорит он, но в голосе — ни капли сожаления.

Я смеюсь, прижимаясь к нему:

— Да уж. Иначе твои сотрудники подумают, что ты сбежал с секретаршей.

— А если я действительно сбежал? — он целует меня в макушку. — С самой лучшей женщиной на свете.

Мы входим в банкетный зал — и сразу ловим на себе десятки взглядов.

Саша, как всегда, чертовски обаятельный: безупречный костюм, лёгкая улыбка, взгляд, который становится тёплым, только когда он смотрит на меня.

А я… Я в том самом платье. В том, которое он выбрал. С которого всё началось. Ткань ласково обнимает тело, напоминая о его руках, о его прикосновениях. О

нём

.

Я едва держу себя в руках. Ноги слегка дрожат, но не от волнения — от послевкусия. От тех четырёх оргазмов, которые он подарил мне сегодня.

Второй — в душе, когда его пальцы скользили по моему телу, а губы шептали что‑то неразборчивое, но такое горячее.

А потом — два в машине, пока мы ехали сюда. Он умел делать это незаметно для окружающих, но так, чтобы я теряла голову.

Сейчас я чувствую его внутри себя — не только физически, но и… везде.

В каждой клеточке.

В каждом вдохе.

— Ты прекрасна, — шепчет он, наклоняясь к моему уху. — Даже когда пытаешься скрыть, как сильно ты меня хочешь.

Я краснею, но не отстраняюсь. Потому что он прав. Я хочу его. Всегда.

Мы двигаемся в толпе гостей, и я ловлю на себе взгляды коллег. Кто‑то улыбается, кто‑то перешёптывается, но мне всё равно.

Потому что рядом — он. И потому что я знаю: за этими стенами, за всеми этими формальностями, за шумом и суетой — есть только мы.

— О чём задумалась? — он сжимает мою руку.

— Ни о чём, — улыбаюсь. — Просто счастлива.

Он смотрит на меня долго, потом наклоняется и целует — не напоказ, не для публики, а так, как умеет только он: глубоко, медленно, будто говорит без слов:

«Ты — моя»

.

Когда он отстраняется, я вижу в его глазах огонь — тот самый, который зажигается только для меня.

— Потанцуем? — предлагает он.

Я киваю.

Музыка — медленная, тягучая, как мёд. Он обнимает меня за талию, прижимает к себе, и я чувствую, как его сердце бьётся в унисон с моим.

Мы двигаемся плавно, почти не замечая никого вокруг. Только его руки на моей спине, только его дыхание на моей шее, только его шёпот:

— Я люблю тебя, Дина. И хочу, чтобы ты знала: всё, что было сегодня, — это не просто страсть.

Это — мы.

Навсегда.

Я закрываю глаза, прижимаясь к нему.

— Я тоже люблю тебя, — шепчу я. — И я верю.

Вечер был прекрасный пока в зал не ворвался он… Лёша.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11.

Лёша шёл неровной походкой, сжимая в руке бутылку виски.

Его волосы взъерошены, взгляд — безумный, полный боли и злости.

Когда он направился в нашу сторону, я невольно замерла, сердце рухнуло вниз.

Саша мгновенно отреагировал — шагнул вперёд, закрывая меня собой.

Его поза — расслабленная, но в ней читалась недвусмысленная угроза.

— Ты забрал то, что принадлежит мне! — выкрикнул Лёша, делая глоток из горла. — Дина моя!

Коллеги вокруг замерли. Кто‑то отступил на шаг, кто‑то придвинулся ближе — все ждали, чем закончится эта сцена.

Я сжала кулаки, молясь, чтобы не началась драка.

— Ты бы шёл отсюда, — холодно усмехнулся Саша. — Дитя позора. Просрал своё счастье — смирись.

— Просрал, говоришь? — Лёша рассмеялся, но смех вышел истеричным, надрывным. — Я всё это для неё сделал! ВСЁ ДЛЯ НЕЁ!

— Измена тоже для меня была? — не выдержала я, выходя из‑за спины Саши.

— Дина, ты же знаешь, что тощие белобрысые воблы не в моём вкусе, — он начал рыдать, слёзы смешивались с алкоголем. — Я трахал её через отвращение, всё ради контракта с её папашей. Я бы бросил её через год и женился на тебе.

Я рассмеялась — резко, почти жестоко:

— Спасибо, не надо. Уходи.

— Ну, Лёшка, ты и лох! — Саша разразился смехом, но в его голосе не было ни капли веселья. — Иди отсюда, иначе выпорю.

— Охренел?! — Лёша рванулся вперёд, замахнулся бутылкой.

Но Саша был быстрее. Один чёткий удар — и Лёша рухнул на пол, бутылка покатилась по паркету, разливая виски.

В зале повисла гробовая тишина.

Саша наклонился к нему, голос — ледяной:

— Ещё раз подойдёшь к ней — пожалеешь. Это не угроза. Это обещание.

Лёша попытался подняться, но ноги не держали. Он смотрел на нас — на меня, на Сашу — и в его глазах читалась не злость, а отчаяние.

Настоящая боль.

— Ты… ты не понимаешь… — прошептал он.

— Понимаю, — перебил Саша. — Ты проиграл. Не потому что я «забрал» её. Потому что ты сам всё разрушил.

Я стояла, не зная, что сказать.

В груди — смесь жалости и облегчения.

Жалости к человеку, который сам загнал себя в эту яму.

И облегчения — потому что теперь всё окончательно закончилось.

Один из коллег подошёл к Лёше, помог подняться:

— Пойдём, дружище. Тебе лучше уйти.

Лёша не сопротивлялся. Он позволил увести себя, лишь на мгновение задержал взгляд на мне — и в этом взгляде не было ненависти.

Только пустота.

Когда они вышли, зал снова наполнился разговорами, музыкой, смехом. Но я всё ещё стояла, глядя на дверь.

Саша обнял меня за плечи, притянул к себе:

— Всё. Это конец.

Я кивнула, уткнувшись в его плечо:

— Я знаю.

Он поцеловал меня в макушку:

— Больше никаких призраков прошлого.

— Давай танцевать? Хочу оторваться так, чтобы утром было стыдно.

— О! Это я могу организовать, — играет бровями. — Если бы ты знала, как я в молодости отжигал.

— Давай, старичок‑боровичок, — смеюсь. — Жги.

— А вот за старичка, детка, — прищуривается. — Ночью в кроватке будешь прощение просить.

— Договорились. Ты только таблетки для косточек выпей, прежде чем мне марафон устраивать.

— Язва ты, Дина.

Мы рассмеялись — громко, звонко.

Такие шутки стали для нас чем‑то вроде разрядки.

С ним мне хорошо и спокойно. Он защитит, с ним не страшно.

Он — опора.

Он — мужчина.

И сегодня я намерена оторваться с ним как следует.

Мы выходим в центр зала, и музыка тут же подхватывает нас — ритмичная, зажигательная, будто создана для того, чтобы забыть обо всём.

Саша берёт меня за руки, тянет ближе, и я чувствую, как его энергия передаётся мне, как разгоняет кровь по венам.

— Ну что, детка, — он улыбается, глаза горят, — покажу тебе, как «старичок-боровичок» умеет зажигать.

Я смеюсь, откидываю голову назад:

— Только не говори, что сейчас включишь «танцы из девяностых»!

— А что, — он делает несколько эффектных движений, — это классика!

И он действительно начинает танцевать так, что я не могу сдержать смеха.

Это не просто движения — это спектакль. Он кривляется, строит рожи, пародирует то ли диско, то ли брейк-данс, то ли вообще, что‑то своё, ни на что не похожее.

Но это так заразительно, так

по‑Сашински

, что я забываю обо всём и просто танцую вместе с ним.

Вокруг начинают собираться люди — кто‑то смеётся, кто‑то подбадривает, кто‑то пытается повторить его безумные па.

Мы кружимся, смеёмся, толкаемся, но это не важно. Главное — мы

здесь

, мы

вместе

, и это — наш момент.

Он резко притягивает меня к себе, шепчет на ухо:

— Видишь? Я обещал — ты будешь смеяться.

— Ты сумасшедший, — выдыхаю я, уткнувшись в его плечо. — Но мне нравится.

— Это только начало, — он подмигивает и снова тянет меня в танец.

Музыка меняется — теперь что‑то медленное, тягучее. Он обнимает меня крепче, и мы плавно двигаемся в такт. Его рука на моей спине, его дыхание на моей шее — и мир вокруг растворяется.

— Знаешь, — говорю я тихо, — я никогда не думала, что смогу так… легко.

— Легко? — он чуть отстраняется, смотрит мне в глаза. — Это потому что ты с тем, кто тебя понимает.

Я улыбаюсь, прижимаюсь к нему:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты — это ты. За то, что не даёшь мне грустить. За то, что делаешь меня счастливой.

Он целует меня в лоб, шепчет:

— Это взаимно, Дина.

Мы продолжаем танцевать, но теперь уже не спеша, наслаждаясь каждым мгновением.

Вокруг — шум, смех, разговоры, но для нас существует только музыка и тепло его рук.

Когда песня заканчивается, он смотрит на меня с улыбкой:

— Ну что, готова к ещё одному раунду? Или уже устала?

Я качаю головой:

— Нет, я хочу ещё. Хочу танцевать, смеяться, чувствовать. Хочу, чтобы этот вечер никогда не заканчивался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тогда погнали, — он снова берёт меня за руку. — Покажем этим офисным крысам, как надо веселиться!

Мы смеёмся и возвращаемся в толпу. Музыка снова набирает обороты, и мы отдаёмся ей, забыв обо всём на свете.

Потому что сегодня — наш вечер.

И мы будем наслаждаться им до самого утра.

А утром…

Страдать.

Глава 12.

Утро выдалось шикарным — особенно если учесть, что началось оно в шесть вечера.

Не помню, как мы вернулись домой. Наверно, на рогах, которые нам наставили наши бывшие.

Иначе мне не объяснить, почему у меня болит не только голова внутри, но и снаружи — шишка на лбу.

Щупаю себя. Вроде ручки и ножки на месте.

Одежда отсутствует — знак того, что Саша до меня всё же добрался.

Ну что ж, это неудивительно: мне весь вечер его стояк в бедро упирался. Этот мужчина — ненасытный зверь.

Переименую его в телефоне: был «Вредина‑босс», а станет «Причина овуляции и мокрых трусиков».

Поворачиваю голову и замираю: Саша лежит на спине, абсолютно обнажённый — и весь… в засосах?

Это я сделала?

Твою мать!

Это же надо так накидаться. Мне теперь действительно стыдно.

Аккуратно выскальзываю из кровати и направляюсь в ванную. Приняв душ, подхожу к запотевшему зеркалу, протираю его.

Охренеть!

На мне тоже ни одного живого места нет: вся шея и грудь — в засосах.

Мы что, в вампирчиков играли?

Что это вообще такое?

Мы же взрослые люди!

С ебанцой, но взрослые…

Ох. Придётся носить свитера с горлом, пока это безобразие не пройдёт. Ему‑то проще: рубашку застегнул — и всё. Красавчик.

Накидываю халат и гуськом иду на кухню. Голова трещит, я стараюсь не шуметь. Я не готова смотреть ему в глаза.

Кухня встречает меня полумраком — плотные шторы не пропускают свет. Я на ощупь нахожу чайник, ставлю на плиту. Движения медленные, осторожные: каждое резкое движение отдаётся в висках пульсацией.

«Зрелость» сегодня явно не про нас», — думаю, глядя на свои отражения в кафельной плитке.

Шея, плечи, грудь — везде следы нашей ночной авантюры. Засосы, царапины, едва заметные укусы.

Словно мы не два зрелых человека, а подростки, впервые дорвавшиеся до друг друга.

Чайник начинает посвистывать. Я вздрагиваю, оборачиваюсь — в дверях стоит Саша. Голый, взлохмаченный, с улыбкой до ушей.

— Доброе утро, красавица, — хрипловато произносит он, потягиваясь. — Или уже вечер?

Я краснею, инстинктивно запахиваю халат потуже:

— Не смотри на меня. Я как ходячий учебник по анатомии — всё расписано, подписано, проиллюстрировано.

Он подходит ближе, обнимает сзади, уткнувшись носом в мою шею:

— Ммм… Ты восхитительна. Особенно в таком виде.

— «В таком виде» я похожа на жертву нападения, — ворчу, но не отстраняюсь. Его тепло успокаивает, сглаживает неловкость.

— Это не нападение. Это любовь, — он целует меня за ухом, и по спине бегут мурашки. — И страсть. И безумие. Но точно не нападение.

Я поворачиваюсь к нему, поднимаю бровь:

— Ты видел себя в зеркале? Ты как карта боевых действий. Я что, реально… всё это сделала?

Он смеётся, проводит рукой по груди, где особенно яркие следы моих ногтей:

— О да. Ты была неукротима. Я даже немного испугался.

— Испугался? — я фыркаю. — Ты? Да ты же как танк — ни шагу назад, только вперёд.

— Ну, даже танку иногда нужно отступать, — он подмигивает. — Особенно когда противник превосходит по огневой мощи.

Мы смеёмся, и неловкость тает. Он наливает чай в чашки, я достаю печенье из шкафчика — обычные, бытовые движения, но они почему‑то кажутся особенно тёплыми, настоящими.

— Знаешь, — говорю я, глядя, как он размешивает сахар, — мне даже стыдно не столько из‑за… этого всего, сколько из‑за того, что я вообще не помню, как мы домой добрались.

— Я тоже, — он улыбается. — Но это не страшно. Главное, что мы здесь. Вместе.

Он ставит чашку на стол, подходит ко мне, берёт за руки:

— Дина, я хочу, чтобы ты знала: для меня это не просто ночь. Не просто секс. Это — мы. Всё, что было, есть и будет.

Я смотрю в его глаза — и вижу там то же, что чувствую сама: уверенность, спокойствие, любовь.

— Я верю, — шепчу я, прижимаясь к нему. — Просто… иногда мне кажется, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Это правда, — он целует меня в макушку. — И будет ещё лучше.

Мы стоим так, обнявшись, пока в меня снова не начинает упираться его член. Потом смеёмся, пьём чай, обсуждаем, как замаскировать следы нашей страсти к завтрашнему рабочему дню.

— Свитера, — решаю я. — Много свитеров.

— А я просто застегну рубашку на все пуговицы, — он ухмыляется. — Но обещаю: когда всё заживёт, мы повторим.

— Сумасшедший, — качаю головой, но в душе тепло.

— Предлагаю взять тот мешок мандаринов, завалиться в кровать и не вылазить, пока не уничтожим всё.

— Ммм… — качаю головой. — Нет.

— Почему нет? — удивлённо округляет глаза.

— Сначала ты идёшь в душ. А потом я тебя оседлаю… И, может, после…

Договорить я не успеваю. Саша подрывается с места, быстро целует меня в губы и летит в ванную — под мой смех. Попутно спотыкается, собирая мизинцами углы и матерясь, чем вызывает у меня новый приступ смеха.

Этот мужчина невероятный. Я за неделю с ним смеялась больше, чем за всю жизнь.

Я не планирую терять время зря. Направляюсь в спальню, чтобы надеть самую сексуальную броню из всех, что у меня есть.

Всю зарплату спустила на неё. Красное кружево идеально сидит на мне, а духи с феромонами добавят изюминку.

Я включаю подсветку, настраиваю на красный. Пусть всё тут и без того пропитано страстью — немного декораций не помешает.

Залезаю на кровать, встаю на четвереньки и выгибаюсь. Сегодня я заставлю его кончить множество раз.

Саша вылетает из ванной — свежий, с влажными волосами, пахнущий гелем и чем‑то неуловимо

своим

.

Увидев меня, замирает на пороге.

— Ну как? — спрашиваю с притворной скромностью, чуть наклоняя голову.

Он медленно обходит кровать, не отрывая взгляда. В глазах — огонь, в улыбке — обещание.

— Ты… — он проводит пальцем по краю кружева, — просто убийственна.

— Это ещё цветочки, — шепчу, притягивая его к себе.

Он опускается на кровать, но я мягко отталкиваю его:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет. Сначала ты ложишься. А я… я буду хозяйничать.

Его брови взлетают вверх, но он послушно откидывается на спину, раскидывает руки:

— Как скажешь, госпожа.

Я медленно забираюсь на него, ощущая кожей тепло его тела. Красное кружево контрастирует с его загорелой кожей — картина, от которой захватывает дух.

— Знаешь, — говорю, проводя кончиками пальцев по его груди, — я тут подумала…

— О чём? — его голос становится ниже, более хриплым.

— Что ты задолжал мне за все эти засосы. — Я наклоняюсь, шепчу на ухо: — Пора платить по счетам.

Он смеётся, но смех обрывается, когда я провожу языком по его шее. Его пальцы сжимают простыни, дыхание учащается.

— Дина… — выдыхает он, когда мои губы спускаются ниже.

— Молчи, — приказываю я, поднимая взгляд. — Сегодня твоя задача — чувствовать.

Я двигаюсь медленно, намеренно растягивая удовольствие. Пальцы исследуют его тело, губы оставляют следы там, где раньше были только мои ногти. Он стонет, пытается притянуть меня ближе, но я отстраняюсь:

— Не торопись. У нас весь вечер.

— Весь вечер? — он пытается улыбнуться, но его голос дрожит. — Ты хочешь меня убить?

— Только в переносном смысле, — смеюсь я, опускаясь ниже.

Глава 13.

Я целую его грудь, живот.

Опускаюсь ниже.

Провожу носом по паху, вырывая стон из его груди.

— Бляха…

Провожу языком по головке. Он вздрагивает, дышит прерывисто.

Я беру его в руки, целую головку.

Снова стон.

Раскрываю губы, всасываю её.

— Дина… Чёрт…

Я беру его в рот. Даю себе время привыкнуть, почувствовать его вкус. Солоноватый, терпкий, приятный.

Тяжесть на языке возбуждает.

Я беру его глубже, работаю головой, втягиваю щёки.

Я чувствую, как он напрягается под моими прикосновениями, как учащается его дыхание.

Его пальцы слегка впиваются в простыни — он старается держать себя в руках, но я знаю: ему всё труднее сдерживаться.

Медленно, почти лениво провожу языком по всей длине, наслаждаясь его реакцией.

Каждый вздох, каждый стон — как музыка, которую я хочу слушать снова и снова.

— Дина… — его голос дрожит, — ты…

Не даю ему договорить. Снова беру его в рот, на этот раз глубже.

Движения становятся ритмичнее, увереннее. Я чувствую, как его мышцы напрягаются, как он пытается контролировать себя.

Его рука осторожно касается моих волос — не направляет, а просто присутствует, как знак доверия.

Это подстёгивает меня, заставляет двигаться смелее, интенсивнее.

Я чередую темп: то медленно, почти томно, то резко, до самого основания.

Его стоны становятся громче, прерывистее. Он уже не пытается сдерживаться.

— Чёрт… — выдыхает он, — я не… не могу больше…

Я знаю, что он вот‑вот достигнет пика, и это только усиливает моё возбуждение. Ещё несколько движений — и я чувствую, как он содрогается, как его пальцы сжимают мои волосы, а имя срывается с губ как молитва.

Отстраняюсь медленно, не отрывая взгляда. Его глаза закрыты, дыхание сбивчивое, на лице — выражение абсолютного блаженства.

Переползаю выше, укладываюсь рядом, прижимаюсь к его мокрому от пота боку. Он открывает глаза, смотрит на меня затуманенным взглядом.

— Ты… — начинает он, но слов не хватает.

Вместо ответа целую его в плечо, провожу рукой по груди.

— Это было… — он наконец находит голос, — невероятно.

Улыбаюсь, уткнувшись в его шею:

— Рада, что тебе понравилось.

Он обнимает меня крепче, притягивает ближе:

— «Понравилось» — это слишком слабо сказано. Ты… ты просто…

— Знаю, — перебиваю я, целуя его подбородок. — И это только начало.

Он смеётся, но смех быстро переходит в стон, когда я провожу рукой вниз по его животу.

— Опять? — он приподнимает бровь, но в глазах — чистое восхищение.

— А почему бы и нет? — улыбаюсь я. — У нас ещё много времени.

На моём языке — вкус его семени.

Ощущения яркие, я пылаю изнутри. Кровь по венам бежит быстро, она горячая.

Я хочу повторить. Высосать из него всё.

Хочу, чтобы сегодня он извивался подо мною, хочу, чтобы он почувствовал ту же эйфорию, то же блаженство, что и я под ним.

Медленно поднимаюсь с кровати, кручу бёдрами и направляюсь к шкафу.

Наклоняюсь медленно, позволяю рассмотреть себя.

Достаю коробку — увесистую чёрную коробку. Ставлю на кровать и откидываю крышку.

— Что там? — приподнимается на локтях.

— Сейчас мы немного поиграем. Я прикую тебя наручниками к кровати и буду терзать твоё тело. Мне нужны твои стоны, любимый. Я оседлаю тебя как следует.

Ловлю его ошарашенный взгляд, когда достаю из коробки наручники.

Но это лишь подстёгивает.

Я на грани.

Возбуждена до одури.

Следующим достаю паддл, провожу им по своей груди, привлекая его взгляд.

— А после я сниму наручники, и ты отшлёпаешь меня. Возьмёшь так, как пожелаешь.

— Дина… — произносит хрипло. — Ты… Ты точно настоящая? Я не сплю?

— Нет. Это не сон. Ну так что скажешь? Поиграем?

Он смотрит на меня — в глазах смесь шока, восхищения и чистого, необузданного желания.

Его грудь вздымается чаще, пальцы сжимают простыни.

— Ты… ты точно знаешь, как удивить, — выдыхает он, не отрывая взгляда от паддла в моей руке.

Я улыбаюсь, медленно провожу инструментом по своему бедру, наблюдая, как его зрачки расширяются.

— Это только начало, любимый. — Мой голос звучит ниже, бархатнее. — Ты ведь доверяешь мне?

Он кивает, не говоря ни слова. В этом молчании — больше страсти, чем в любых словах.

Подхожу ближе, беру его за руку, веду к изголовью кровати. Его кожа горячая, пульс бьётся под моими пальцами.

— Ложись, — приказываю мягко, но твёрдо.

Он подчиняется.

В его взгляде — ни тени сопротивления, только предвкушение.

Я осторожно застёгиваю наручники на его запястьях, проверяю, чтобы не было слишком туго.

— Удобно? — спрашиваю, заглядывая в глаза.

— Более чем, — его голос дрожит. — Только… не издевайся слишком.

— О, я буду издеваться ровно столько, сколько ты сможешь выдержать, — смеюсь я, проводя пальцами по его груди.

Беру паддл, легко касаюсь им его живота. Он вздрагивает.

— Чувствительный? — мурлычу я.

— Ты ещё спрашиваешь… — он пытается приподняться, но наручники удерживают его на месте.

Я начинаю с лёгких ударов — сначала по бёдрам, потом чуть выше.

Каждый раз наблюдаю за его реакцией: как напрягаются мышцы, как прерывается дыхание, как сжимаются губы, сдерживая стон.

— Громче, — прошу я. — Хочу слышать тебя.

И он сдаётся.

Его стоны наполняют комнату — то низкие, то срываются на всхлипы.

Я чувствую, как сама начинаю пылать сильнее, как каждая его реакция отзывается во мне электрическим разрядом.

Опускаюсь ниже, провожу языком по его животу, затем — по внутренней стороне бедра. Он дёргается, пытается дотянуться до меня, но наручники не дают.

— Дина… пожалуйста…

— Что «пожалуйста»? — дразню я, поднимая взгляд. — Скажи, чего ты хочешь.

— Тебя. Всю. Сейчас.

Я смеюсь, но в этом смехе — столько же желания, сколько в его голосе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Скоро, любимый. Но сначала — ещё немного игры.

Снова беру паддл, но теперь движения становятся смелее, настойчивее.

Его тело отвечает дрожью, его стоны — громче, отчаяннее.

Я чувствую, как внутри меня нарастает волна, как каждое его движение, каждый звук приближает меня к краю.

Наконец откладываю инструмент, наклоняюсь к нему, целую — глубоко, жадно.

А после я седлаю его.

Темп сначала медленный, дразнящий.

Он мурлычет что‑то, но я не слышу.

Я ускоряюсь, насаживаюсь на него. Комната наполняется влажными шлепками и стонами.

Я кончаю — громко, ярко. Сокращаюсь на нём, чувствую, как он изливается внутрь с рычанием.

— Теперь твоя очередь, — шепчу, расстёгивая наручники.

Он резко переворачивает меня, прижимает к кровати.

В его глазах — огонь, в движениях — нетерпение.

— Готовься, — говорит он, и в его голосе — обещание.

Он прижимает меня к постели — твёрдо, но не грубо, так, как умеет только он. Каждое его прикосновение — будто электрический разряд, от которого по коже бегут мурашки.

Я выгибаюсь навстречу, задыхаясь от предвкушения.

— Смотри на меня, — шепчет он, и я подчиняюсь.

Он входит резко, глубоко — и я выгибаюсь, издавая хриплый стон.

Тело отзывается мгновенно, каждая клеточка напрягается в ожидании следующего движения.

Он выходит — и снова врывается, жёстко, резко, страстно.

Я поворачиваю голову, киваю на паддл, лежащий рядом.

Глаза горят, дыхание сбито — но я чётко даю понять: хочу ещё. Хочу всей этой сладкой боли, всего безумия, что он может мне дать.

Он усмехается — в этом взгляде столько огня, что я чувствую, как внутри всё сжимается в предвкушении.

Первый шлепок — лёгкий, почти ласка.

Но я настолько на взводе, что он пронзает меня, как разряд тока.

Второй — сильнее, ярче.

— Ох… — вырывается у меня.

— Какая же ты… — шепчет он, проводя ладонью по пылающей коже. — Невероятная женщина.

Серия шлепков — ритмичных, настойчивых — заставляет меня дрожать.

Я ещё не отошла от прошлого оргазма, а новый уже накатывает, волнами расходится по телу, сводит мышцы.

Он ускоряется, вбивается в меня с новой силой.

Я кричу, умоляю — он слышит, он понимает, он потакает.

— Жёстче, — выдыхаю я. — Умоляю…

— Проси громче, — его голос низкий, требовательный.

— Прошу… — я задыхаюсь от ощущений. — Пожалуйста…

Он отвечает движением — резким, глубоким, выжигающим последние остатки самоконтроля.

Я теряю себя в этом вихре: боль и наслаждение сливаются воедино, превращаясь в нечто большее, чем просто физическое удовольствие.

Это — откровение.

Это — мы.

Комната наполняется нашими стонами, тяжёлым дыханием, звуком соприкасающейся кожи.

Я чувствую, как он напрягается, как его движения становятся хаотичнее, и это подстёгивает меня ещё сильнее.

— Сейчас… — предупреждаю я, и мир взрывается перед глазами.

Я кричу его имя, сжимаюсь вокруг него, чувствую, как он содрогается в ответ, как его стон сливается с моим.

Мы падаем в эту пропасть вместе, не пытаясь удержаться, не желая возвращаться.

Когда последние волны оргазма отступают, он опускается рядом, притягивает меня к себе. Его кожа мокрая от пота, дыхание всё ещё сбивчивое, но в глазах — та самая нежность, от которой сердце замирает.

— Ты… — он замолкает, словно не может подобрать слов.

— Я знаю, — улыбаюсь я, прижимаясь к нему. — Это было…

— Идеально, — заканчивает он за меня, целуя в макушку.

Мы лежим так, слушая, как успокаивается пульс, как затихает эхо нашего безумия. Его рука лениво гладит мою спину, и это простое прикосновение согревает сильнее любого одеяла.

— Завтра я не смогу сидеть, — ворчу я, но в голосе — ни капли сожаления.

— Зато будешь помнить, — он усмехается, прижимая меня крепче. — Каждую секунду.

Глава 14.

Кухня залита мягким утренним светом.

За окном — серость буднего дня, но внутри меня всё ещё живёт отголосок вчерашнего безумия.

Каждая попытка сесть напоминает о себе лёгким покалыванием и непроизвольным «ой», но в этих ощущениях — ни капли сожаления.

Только тёплая, чуть шальная улыбка.

Я наливаю вино в кружку — не для опьянения, а для того, чтобы продлить это состояние: полусонное, расслабленное, счастливое.

Из‑за двери доносится бодрый голос Саши — он носится туда‑сюда, раздаёт указания, смеётся.

Его энергия сегодня особенно яркая, будто он зарядился от меня, от нашей ночи, от этого безудержного веселья.

«Феечка», — думаю я, пригубливая вино. — «Бесстыжая феечка БДСМ».

Мысль о том, чтобы напоить его, рождается внезапно, но цепляется за сознание.

Не всерьёз, конечно. Не до состояния «не помню, как домой добрался».

Но… кофе с коньяком?

Почему бы и нет?

Я ставлю кружку, иду в кабинет — медленно, с лёгкой полуулыбкой.

Он стоит у окна, говорит по телефону, жестикулирует, глаза горят. Увидев меня, подмигивает, не прерывая разговора.

— Да, всё согласовано, — говорит он в трубку, а сам тянется ко мне, ловит за талию, притягивает ближе. — Да, отчёт отправлю сегодня…

Я прислоняюсь к нему, вдыхаю его запах — свежий, мужской, родной.

Он целует меня в висок, не отрываясь от разговора, и это простое прикосновение согревает сильнее любого вина.

Когда он заканчивает звонок, я поднимаю бровь:

— Ты сияешь, как новогодняя гирлянда.

— Потому что счастлив, — он улыбается, обнимает крепче. — А ты?

— Я… — я делаю паузу, изображая глубокую задумчивость, — чувствую себя феечкой. Бесстыжей феечкой БДСМ.

Он смеётся, запрокидывая голову:

— О, это точно. Но мне нравится.

— Тогда держи. — Я протягиваю ему чашку с кофе, в котором — совсем чуть‑чуть коньяка. — Для настроения.

Он смотрит на меня с подозрением, потом на кофе, потом снова на меня:

— Это что?

— Секрет фирмы, — подмигиваю я. — Пей.

Он делает глоток, прищуривается:

— Коньяк?

— Может быть.

— Дина… — он качает головой, но в глазах — веселье. — Ты неисправима.

— А ты — идеален, — отвечаю я, прижимаясь к нему. — Особенно когда сияешь.

Он ставит чашку, обнимает меня обеими руками, целует — долго, нежно, так, что внутри всё замирает.

— Знаешь, — шепчет он, отстраняясь, — я бы всё это повторил.

— Всё? — уточняю я с улыбкой.

— Всё, — подтверждает он. — Даже боль в спине от твоего паддла.

— Не преувеличивай, — смеюсь. — Я была нежной.

— Да… — улыбается. — Я не хочу сейчас это обсуждать, Дина.

Я моргаю, не понимая сначала, почему он отстраняется, а затем опускаю взгляд на его брюки.

Возбуждён.

Победно улыбаюсь про себя.

Разворачиваюсь к двери под его недоумевающий взгляд, закрываю её на ключ, опускаю жалюзи и возвращаюсь к нему, виляя бёдрами.

— Дина? — выгибает бровь.

— Позволь мне ублажить тебя? — встаю на колени. — Я очень хочу.

Провожу носом вдоль ширинки. Он шумно втягивает воздух через нос.

— Дина…

— Тш‑ш… Позволь мне снять твоё напряжение. Я очень хочу. Покомандуй, босс.

Он усмехается, запускает пальцы в мои волосы и произносит властным тоном, который не терпит возражений:

— Давай, Дина… Отсоси мне.

Я ёрзаю на коленях в предвкушении, коротко киваю, расстёгиваю его ремень, спускаю брюки, а затем и боксеры.

Большой упругий член упирается мне прямо в губы. Я облизываюсь в предвкушении.

Я вся влажная и готова на всё.

Я влюблена в этого мужчину.

Я хочу, чтобы он доминировал, властвовал.

Я теряю голову, когда он берёт контроль.

И это прекрасно.

Я медленно провожу языком по всей длине, чувствуя, как он вздрагивает. Его пальцы в моих волосах — не просто прикосновение, а молчаливая команда, направляющая каждое движение.

Я подчиняюсь с наслаждением, растворяясь в этой игре власти и нежности.

— Вот так… — его голос звучит низко, почти угрожающе. — Не торопись. Хочу запомнить каждую секунду.

Я следую его указанию: то замираю, едва касаясь губами, то углубляю контакт, втягивая щёки.

Его дыхание становится прерывистым, он то и дело сжимает мои волосы, но не толкает вперёд — позволяет мне вести эту сладкую игру.

В кабинете — полумрак из‑за опущенных жалюзи, и это добавляет интимности, превращает происходящее в тайный ритуал.

Только мы, только наши звуки, только это напряжение, от которого всё внутри дрожит.

— Громче, — прошу я, отстраняясь на миг. — Хочу слышать тебя.

Он смеётся, но смех обрывается стоном, когда я снова беру его глубже.

Его тело отвечает само, бёдра непроизвольно приподнимаются, пытаясь найти ритм.

— Ты… — он пытается что‑то сказать, но слова тонут в новом стоне.

Я ускоряюсь, чувствуя, как сама теряю голову от его реакции.

Каждое его движение, каждый вздох — как топливо для моего возбуждения.

Я вся влажная, дрожащая, но сейчас всё внимание — только ему.

Его пальцы сжимаются крепче, дыхание срывается:

— Дина… я…

И в этот момент он теряет контроль. Его тело содрогается, он выдыхает моё имя — и это звучит как молитва, как признание, как что‑то невероятно личное.

Я отстраняюсь медленно, смотрю на него. Его глаза закрыты, на лице — выражение абсолютного блаженства.

Он тяжело дышит, но уже через секунду открывает глаза, находит мой взгляд.

— Ты… — начинает он, но замолкает, словно не может подобрать слов.

— Знаю, — улыбаюсь я, проводя рукой по его груди. — Это было…

— Идеально, — заканчивает он за меня, притягивая к себе. — Как всегда. Теперь желаю каждое утро начинать так.

— Хочешь, чтобы я каждый день делала тебе минет на работе? — смеюсь, облизывая губы, вставая с колен.

— Чёрт… Зачем ты это сказала? Я же теперь буду думать об этом постоянно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вот и хорошо, — ухмыляюсь. — Думай обо мне.

— Новый год сегодня. Поедем к моим родителям? — притягивает меня к себе.

— Да, — киваю. — Только сначала штаны надень.

— Чёрт… — разражается хохотом. — Если ты не против, я заеду за твоей мамой, а после — за тобой. Идёт?

— Мама… Я… — опускаю глаза.

Я так закрутилась в вихре страсти, позабыв позвонить маме.

А она тоже молчит.

Я просто обязана загладить вину.

Смотрю на любимого щенячьими глазами. Он понимает меня без слов. Этот удивительный мужчина понимает меня без слов каждый раз.

— Лети по своим делам, готовься. Я заберу тебя в восемь.

— А подарки? Я безрассудно обо всём забыла, Саш! — взмахиваю руками.

— Я всё купил, — улыбается. — Позаботился обо всём. Не переживай, зайка.

— Правда? — на глазах наворачиваются слёзы. — Ты… Идеальный… Невероятный!

Он притягивает меня к себе, крепко обнимает, и я чувствую, как напряжение последних дней тает в его руках. Его смех вибрирует у моей груди, согревает, успокаивает.

— Ну что ты, — шепчет он, целуя меня в макушку. — Это же Новый год. Время чудес. А я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

Я прижимаюсь к нему, вдыхаю его запах — смесь парфюма, кофе и чего‑то неуловимо родного.

— Я и так счастлива, — говорю тихо. — Но ты делаешь это счастье ещё больше.

Он отстраняется, смотрит мне в глаза:

— Тогда давай не будем терять время. Лети собираться. Я всё улажу — с мамой, с подарками, с родителями. Твоя задача — надеть самое красивое платье и ждать меня.

— А если я не хочу никуда ехать? — дразнюсь я, проводя пальцем по его груди. — Может, останемся дома? Зажжем свечи, закажем пиццу, будем целоваться до утра…

— Мы будем целоваться до утра и после, — смеётся он. — Но сегодня — семейный праздник. Твоя мама ждёт. И мои родители тоже. Мы не можем их подвести.

Я вздыхаю, но в душе понимаю: он прав. Как всегда.

— Ладно, — киваю. — Тогда я лечу собираться. Но обещай, что будешь рядом весь вечер. А то мне некомфортно.

— Обещаю, — он целует меня коротко, но так, что колени подкашиваются. — И всю ночь. И все следующие ночи.

Я улыбаюсь, отстраняюсь, но он ловит мою руку:

— Постой.

— Что? — оборачиваюсь.

— Ты… — он замолкает, словно подбирая слова. — Ты самая удивительная женщина, которую я встречал. И я люблю тебя.

Моё сердце делает кульбит. Я знаю, что он говорит это искренне. Знаю, что это не просто слова.

— И я тебя, — шепчу я. — Больше, чем можно выразить словами.

Через пару часов я стою перед зеркалом в своём лучшем платье — чёрном, облегающем, с глубоким вырезом на спине.

Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей падают на плечи.

Макияж лёгкий, но выразительный.

В дверь звонят ровно в восемь.

Я открываю — и замираю.

Глава15.

На пороге стоит она… Бывшая жена моего мужчины.

Какого чёрта она тут делает?

Откуда у неё адрес?

Мне это, мягко говоря, не нравится.

Она улыбается мягко. Если бы не было прошлого разговора, я бы подумала, что она пришла с миром.

Но будем реалистами: бывшие жёны не приходят просто так мордой торговать.

Ей что‑то нужно — и это факт.

Делаю глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями. Смотрю ей прямо в глаза.

Я уверена: сейчас мою внутреннюю бурю не выдаёт ни один мускул. Я умею держать лицо.

— Чем обязана?

— Дина, могу пройти?

— У вас пять минут. У меня дела.

— Да, я в курсе, — проходит внутрь. — Мне сказал брат Саши. Семейный ужин, — кивает.

— А вы, я смотрю, поддерживаете… Кхм… Контакт.

— Да, — ухмыляется. — Он трахает меня и неплохо за это платит.

Я замираю от такого откровения. Неужели совсем нет стыда?

Чувствую, как ярость поднимается из глубины моего сердца.

Я так много хочу ей сказать, но она перебивает:

— Твои попытки помирить братьев умиляют. Но не напрягайся зря. Саша никогда не простит этого идиота. А я… Сделаю всё, чтобы и ваша любовь накрылась…

Саша появляется в дверях — спокойный, но в глазах читается злость. Его голос звучит холодно, но в этой интонации чувствуется нескрываемая угроза:

— Закрой рот. Будь добра.

Бывшая жена вздрагивает, но тут же натягивает на лицо сладкую, почти издевательскую улыбку.

— Саша, милый, я просто хотела поговорить…

— Ты уже всё сказала, — отрезает он. — И больше тебе здесь нечего делать.

Она бросает на меня взгляд — полный яда и вызова. Но я стою ровно, не отводя глаз.

Внутри бушует ураган, но внешне — ни тени волнения.

— Знаешь, что самое смешное? — она снова поворачивается к Саше. — Ты думаешь, она другая? Да она точно такая же, как я. Пока всё хорошо — улыбается, а как только запахнет жареным…

— Хватит, — голос Саши звучит тише, но от этого ещё страшнее. — Ты зашла слишком далеко. Если ещё раз появишься здесь без приглашения — я обращусь в полицию. У нас есть все записи ваших прошлых разговоров.

Её лицо бледнеет. Она явно не ожидала такой реакции.

— Ты… ты не посмеешь.

— Проверим? — он делает шаг вперёд. — Уходи. Сейчас же.

Она медлит, бросает на меня последний, полный ненависти взгляд, затем разворачивается и идёт к двери. Перед тем как выйти, оборачивается:

— Ты ещё пожалеешь, Саша.

Дверь захлопывается. В комнате повисает тяжёлая тишина.

Я медленно выдыхаю, чувствую, как дрожат колени. Но не позволяю себе упасть — ни физически, ни морально.

Саша подходит ко мне, берёт за руки. Его пальцы тёплые, уверенные.

— Прости, что тебе пришлось это услышать.

— Это не твоя вина, — качаю головой. — Но… зачем она пришла?

— Деньги, — он горько усмехается. — Ей нужны деньги. Или повод для скандала. Или и то, и другое.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох.

Мы спускаемся к машине, и холодный вечерний воздух слегка отрезвляет.

Я делаю глубокий вдох, выдыхаю — медленно, размеренно.

Сердце всё ещё колотится, но уже не так бешено.

Мама сидит на пассажирском сиденье, улыбается мне через окно.

Я натягиваю ответную улыбку — ровную, спокойную.

Никто не должен видеть, что внутри меня бушует ураган.

— Всё в порядке? — спрашивает мама, когда я сажусь спереди.

— Конечно, — киваю я. — Просто немного устала.

Она поддаётся вперёд, внимательно смотрит на меня, но, кажется, верит. Или делает вид, что верит. В любом случае — это уже победа.

Саша садится за руль, бросает на меня короткий взгляд. В его глазах — немой вопрос. Я едва заметно киваю: «всё нормально». Он сжимает руль, затем заводит машину.

По дороге мама болтает о подготовке к ужину, о том, что она купила, какие блюда вероятнее всего будут на столе.

Я отвечаю, улыбаюсь, поддерживаю разговор. Всё как обычно.

Но внутри — напряжение, которое нужно куда‑то выплеснуть.

Когда мы подъезжаем к дому родителей Саши, я чувствую, как пальцы сами сжимаются в кулаки.

Мне нужно… мне нужно, чтобы он взял меня.

Жёстко.

Без лишних слов.

Без нежности.

Чтобы каждый удар, каждое движение выбили из меня эту злость, эту тревогу, это ощущение, будто мир вот‑вот рухнет.

Я выхожу из машины, стараюсь держаться ровно. Мама идёт вперёд, увлечённо рассказывая что‑то Саше.

Я отстаю на шаг, закрываю глаза на секунду, собираю себя по кусочкам.

«Спокойно. Ты справишься. Это просто вечер. Просто семья. Просто ужин. Просто новый год».

Но внутри всё кричит: «Мне нужно, чтобы он меня сломал. Чтобы я забыла обо всём, кроме его рук, его тела, его власти. Хочу чтобы он меня трахнул до визга».

Мы входим в дом, и нас тут же окутывает тепло, запах праздничных блюд, смех, голоса.

Родители Саши встречают нас с улыбками, обнимают. Я тоже улыбаюсь, отвечаю на вопросы, но всё это — как в тумане.

В какой‑то момент Саша оказывается рядом. Его рука скользит по моей спине, пальцы на мгновение сжимают поясницу — и этого достаточно. Я знаю: он понял. Он чувствует, что мне нужно.

Он наклоняется, шепчет на ухо:

— После ужина. Я позабочусь о тебе.

И от этих слов внутри что‑то разжимается. Я киваю, не глядя на него. Знаю: он не подведёт.

***

Знакомство моей мамы с родителями Саши было тёплым. Моё сердце ликовало. Теперь я, кажется, верю в сказки по‑настоящему. Такое ощущение, что они были знакомы всю жизнь.

Родителям Саши очень нравилось, как моя мама его расхваливает. Было местами неловко, но всё же приятно.

Саша же молча кивал и бегал глазами по комнате. Кажется, он искал дверь. Или окно. В любом случае я его понимаю: от такого количества ванили в комнате стало приторно.

А когда речь зашла о внуках, пробили спасительные куранты. Все взяли бокалы с шампанским.

Когда я повернулась к любимому, он стоял на одном колене, а в руках у него красовалась коробочка с кольцом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Время словно замирает.

Все вокруг — мама, родители Саши — превращаются в размытые силуэты.

Есть только он, на одном колене, и эта крошечная коробочка в его руках.

Я задерживаю дыхание. В голове — ни одной чёткой мысли, только вихрь эмоций: шок, радость, страх, неверие.

— Дина, — его голос звучит ровно, но я вижу, как дрожат пальцы, сжимающие коробочку. — Я знаю, что всё это… неожиданно. Что мы не обсуждали скорую свадьбу всерьёз. Хотели просто жить и наслаждаться. Но я больше не могу ждать. Не хочу ждать. Без тебя всё бессмысленно.

Он делает паузу, смотрит мне в глаза — и в этом взгляде столько любви, столько страсти, что у меня подкашиваются колени.

— Ты — мой дом. Мой воздух. Моя правда. Я хочу просыпаться рядом с тобой, хочу ссориться из‑за зубной пасты, хочу делить с тобой все глупости и все великие моменты жизни. Хочу, чтобы ты была моей женой.

Комната наполняется тихими вздохами, кто‑то всхлипывает (наверняка мама), но я не могу отвести взгляд от него. От его глаз, от его губ, от этого кольца, которое он медленно достаёт из коробочки.

— Дина, ты выйдешь за меня?

Тишина. Даже музыка на фоне будто затихает.

Я открываю рот, но слова не идут. Вместо этого — кивок. Потом ещё один.

И наконец:

— Да. Да, конечно, да!

Он улыбается — широко, счастливо, почти по‑детски. Поднимается, надевает кольцо на мой палец. Оно идеально подходит, как будто создано для меня.

А потом — объятия. Горячие, крепкие, такие, что я чувствую, как бьётся его сердце, как он дрожит.

— Я люблю тебя, — шепчу я, уткнувшись в его плечо.

— И я тебя, — отвечает он, целуя меня в макушку.

БАХ! БАХ! БАХ!

Куранты отбили последние удары, и небо взорвалось огнями.

Фейерверк раскрашивает небо яркими всполохами: алыми, золотыми, изумрудными.

Каждый взрыв — как аккорд финала уходящего года.

А я… Я вхожу в Новый год не просто любимой женщиной.

Я — невеста.

Кольцо на пальце кажется невесомым, но в нём — вся тяжесть и вся лёгкость моего нового статуса.

Оно блестит в отсветах праздничных огней, будто маленькое солнце, согревающее кожу.

Саша держит меня за руку. Его пальцы тёплые, сильные, уверенные. Он смотрит на меня, и в его глазах — не только любовь.

Там гордость.

Радость.

И какое‑то тихое, сокровенное счастье, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Ну что, зайка, — шепчет он, притягивая меня ближе. — Теперь ты точно никуда от меня не денешься.

Я смеюсь, уткнувшись в его плечо:

— А я и не собиралась.

Вокруг — шум, смех, поздравления.

Моя мама обнимает нас, его родители сияют, как два новогодних фонаря.

Мама плачет — конечно, плачет, — и вытирает слёзы салфеткой с новогодним принтом.

— Моя девочка… — шепчет она, сжимая мои руки. — Я так счастлива за тебя.

Отец Саши хлопает Сашу по плечу:

— Молодец, сын. Правильно выбрал.

А Саша только улыбается — спокойно, но с таким внутренним светом, что мне кажется: он сейчас взорвётся от счастья, как тот фейерверк над головой.

Глава 16.

Я лежу под ёлкой, пытаясь осмыслить происходящее.

Соски прикрыты мандариновыми кожурками — звучит как начало абсурдного анекдота.

Задница в ёлочных иголках — как финал.

«Светить голым задом под ёлкой — так себе затея», — мысленно повторяю, пытаясь приподняться. Каждое движение отзывается колючей симфонией в ягодицах.

«Иголки, вы — зло».

В дверях появляется Саша.

Смотрит.

Молчит.

Секунду.

Две.

А потом — взрывается хохотом.

— Ты… — он хватается за косяк, едва держится на ногах от смеха. — Ты серьёзно?..

— Ну… — я пытаюсь принять достойную позу, но иголки протестуют. — Хотела быть сексуальной.

— У тебя получилось, — он подходит, протягивает руку. — Но, зайка, давай в следующий раз обойдёмся без ёлочных аксессуаров.

Он помогает мне встать, осторожно вынимает иголки из… стратегически важных мест. Я морщусь, но улыбаюсь.

— Зато запомнится, — говорю, прижимаясь к нему.

— На всю жизнь, — подтверждает он, целуя меня в макушку.

Мы перебираемся на диван. Я заворачиваюсь в плед, прячу лицо в его плечо.

— Ну что, — говорю, проводя пальцем по его груди. — Как тебе наше первое утро в статусе жениха и невесты?

Он поворачивается, смотрит на меня — в глазах нежность, смешинки и что‑то ещё, глубокое, настоящее.

— Лучшее утро в моей жизни, — отвечает он. — Даже с учётом ёлочных иголок.

Я смеюсь, прижимаюсь ближе.

Позже, когда мы наконец добираемся до спальни, я сворачиваюсь калачиком у него под боком.

В голове — лёгкий туман от вина, в сердце — тепло от его объятий.

— Слушай, — шепчу я. — А ты правда не злишься?

— На что? — он приподнимает бровь.

— На весь этот… цирк.

Он улыбается, проводит рукой по моим волосам.

— Знаешь, что самое смешное? — говорит он. —Я ведь сразу понял: с тобой скучно не будет. И это… это только подтверждает.

— То есть ты заранее был готов к ёлочным иголкам в самых неожиданных местах?

— Не совсем, — смеётся он. — Но я готов ко всему, что ты придумаешь. Потому что это — ты. Моя сумасшедшая, невероятная, любимая женщина.

— Как насчёт того, чтобы отшлёпать свою невероятную невесту?

— Дина…

— Что — «Дина»? Я не виновата, что ты запустил в моём организме круглосуточную овуляцию! Просто трахни меня уже! Бесишь!

— Ты злишься? — выгибает бровь.

— Да! Ты не выполняешь свои супружеские обязанности!

— Дина, — смеётся, — ты же не серьёзно? Я тебя за эту ночь раз пять точно…

— Значит, надо больше! Что тут непонятного? — всхлипываю.

Сама не понимаю, что на меня нашло.

Мне то весело, то грустно.

То хочется ругаться и всё ломать, то на нежность пробирает — аж тошно.

Настроение скачет — просто пиздец. А тут ещё и в сексе отказывают.

Он смотрит на меня, сдерживая смех, но в глазах — искреннее недоумение.

А я… я готова топать ногами от злости.

Или расплакаться.

Или рассмеяться.

Или…

— Дина, — он делает шаг ко мне, но я отступаю. — Что случилось?

— Всё случилось! — выпаливаю я. — Ты… ты…

Замолкаю, потому что слова путаются, а внутри — ураган. Хочется одновременно и прижаться к нему, и швырнуть что‑нибудь в стену.

— Ты не понимаешь! — наконец кричу я, и голос дрожит. — Я чувствую себя… как будто меня разорвёт на части!

Он медленно подходит, берёт меня за руки. Его ладони — тёплые, уверенные.

— Давай разберёмся. — Голос спокойный, почти убаюкивающий. — Ты злишься, потому что я мало тебя трогаю?

— Нет! — вскрикиваю я, а потом вдруг начинаю смеяться. — Да! Нет! Не знаю!

Он улыбается, притягивает меня ближе.

— Похоже, кто‑то сегодня не в ладах с гормонами.

Я упираюсь ему в грудь кулаками, но это скорее игра, чем настоящая агрессия.

— Не смейся надо мной!

— Я не смеюсь, — серьёзно говорит он. — Я просто пытаюсь понять. Расскажи мне, что ты чувствуешь.

И я сдаюсь. Обнимаю его, прячу лицо в плечо, и слова сами вырываются:

— Я… я не узнаю себя. То хочу смеяться, то плакать. То мне кажется, что ты меня не любишь, то я думаю, что люблю тебя так сильно, что это больно. То хочется нежности, то… то хочется, чтобы ты меня схватил и…

Он целует меня в макушку, шепчет:

— И что мешает?

Я поднимаю глаза, смотрю на него — и вижу в его взгляде не раздражение, а нежность. И понимание.

— Боишься, что я не справлюсь? — усмехается он.

— Боюсь, что ты подумаешь, что я сошла с ума.

— Уже подумал. — Он улыбается. — Но это не меняет того, что я люблю тебя. Даже когда ты злишься. Даже когда требуешь «больше секса». Даже когда хочешь меня отшлёпать.

Я смеюсь, но смех обрывается всхлипом.

— Прости… я правда не знаю, что на меня нашло.

— Это нормально, — он обнимает меня крепче. — Ты переживаешь, ты волнуешься, ты привыкаешь к новой роли. К новому статусу. К новой жизни. Это всё… это всё часть процесса.

Я закрываю глаза, слушаю, как бьётся его сердце. И постепенно внутри становится тише.

— Значит… ты не считаешь меня сумасшедшей?

— Считаю. — Он целует меня. — Но в самом лучшем смысле этого слова.

Он проводит рукой по моей спине, и я чувствую, как напряжение уходит, оставляя после себя только покой.

— Знаешь, — говорю я. — Может, и правда стоит немного отдохнуть от… всего этого.

— От чего? — он приподнимает бровь.

— От моих гормональных качелей. От моих требований. От…

— Ни за что, — перебивает он. — Это часть тебя. И я люблю каждую часть. Даже ту, которая хочет меня отшлёпать до синяков.

Я смеюсь, целую его.

— Тогда… может, всё‑таки попробуем?

Он ухмыляется:

— Ну что ж. Раз невеста просит…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17.

Моя тушка — в подвешенном состоянии, в прямом смысле этого слова.

Саша сразу отмёл секс‑качели, а вот связать меня и подвесить он не отказался.

Верёвки натирают грудь, живот, бёдра и запястья.

Я дёргаюсь и получаю болезненное удовольствие от того, как верёвки впиваются в кожу.

Боже, какой кайф!

Мои руки связаны над головой — он крутит меня как хочет, а я схожу с ума от удовольствия.

Удар — всхлип.

Удар — стон.

Удар — мольба.

— Больно? — смеётся.

— Не‑е‑ет… — шепчу блаженно, а по щеке скатывается слеза.

— Врушка, какая ты врушка, — щипает за сосок. — Не стыдно, Дина‑а‑а?

— Стыдно, господин… Я виновата… Накажи меня.

— Ц‑ц… Не хочу.

— Почему? — всхлипываю, виляя бёдрами.

— Ты не умеешь просить.

— Мне… умолять? — шепчу.

— Попробуй. Может, я сжалюсь и трахну тебя.

Верёвки впиваются в кожу — то нежно, то резко, в зависимости от движений. Я кручусь в подвешенном состоянии, словно марионетка в руках искусного кукловода.

Каждое прикосновение, каждый рывок отзывается внутри волной противоречивых ощущений: боль смешивается с наслаждением, стыд — с всепоглощающей страстью.

Он стоит позади, я не вижу его лица, но чувствую его взгляд — тяжёлый, изучающий, властный. Его пальцы скользят по моей спине, очерчивают позвонки, задерживаются на пояснице.

— Ну что, зайка, — его голос звучит низко, почти шёпотом. — Попробуешь умолять?

Я сжимаю пальцы в кулаках, пытаюсь собраться с мыслями. Но мысли разбегаются, остаются только ощущения: холод верёвок, тепло его рук, напряжение в мышцах.

— Пожалуйста… — начинаю я, голос дрожит. — Пожалуйста, господин…

Он хмыкает, проводит ладонью по моему бедру, слегка сжимая.

— Недостаточно убедительно.

Я делаю глубокий вдох, собираю остатки гордости — и выбрасываю их в окно. Потому что сейчас есть только он, только его воля, только это безумное желание подчиниться.

— Я… я не могу больше, — шепчу я, и в голосе — настоящая мольба. — Мне нужно… нужно чувствовать тебя. Внутри. Сейчас. Пожалуйста.

Он приближается, его дыхание касается моей шеи.

— Что именно тебе нужно? — спрашивает он, и в тоне — насмешка, но и что‑то ещё. Что‑то, от чего сердце замирает.

— Тебя, — выдыхаю я. — Всё. Всё, что ты захочешь дать мне. Только не останавливайся.

Он смеётся — тихо, удовлетворённо. Его руки обхватывают мою талию, пальцы впиваются в бёдра.

— Хорошо, — говорит он. — Но помни: ты сама попросила.

Он проводит рукой между моих ягодиц. Ухмыляется, когда его пальцы проходятся вдоль моей плоти.

Моя влага стекает на его пальцы.

Моё тело нуждается в разрядке — в моём мужчине, в его крепком члене.

Поддаюсь на встречу, хочу, чтобы он наконец вошёл в меня.

Но Саша медлит, дразнит. Он как хищник, который точно знает, чего хочет. А хочет он довести меня до ручки — за мои истерики.

Он взрослый мужчина, терпеливый. Он не кричит, не истерит.

Он трахает — жёстко трахает.

Эту тактику он применяет и когда я обижаюсь: прижал к стене, трахнул — и я уже забываю, о чём речь была вообще.

Вот и сейчас он терзает меня. Его большой палец терзает мой клитор круговыми движениями, а указательный и средний — терзают меня внутри.

Его пальцы движутся уверенно, безжалостно точно угадывая ритм, от которого у меня подкашиваются колени.

Я всхлипываю, пытаюсь податься назад — хоть как‑то усилить контакт, но он тут же отстраняется, оставляя меня на грани.

— Ну‑ну, — шепчет он, и в голосе — чистая насмешка. — Куда так торопимся?

Я стискиваю зубы, сжимаю кулаки. Хочу огрызнуться, но слова тонут в новом стоне, когда он снова касается меня — на этот раз резче, глубже.

— Саша… — выдыхаю я, не узнавая свой голос. — Пожалуйста…

— Что «пожалуйста»? — он наклоняется к моему уху, его дыхание обжигает кожу. — Говори чётко. Я хочу слышать.

Я закрываю глаза, собираю остатки воли — и выпаливаю:

— Трахни меня. Сейчас. Иначе я…

Он смеётся — низко, удовлетворённо — и наконец поддаётся вперёд. Его член упирается в меня, горячий, твёрдый, и я невольно выгибаюсь, пытаясь принять его.

— Вот так? — спрашивает он, едва касаясь входа. — Этого хочешь?

— Да! — выкрикиваю я, теряя терпение. — Да, чёрт возьми, да!

И тогда он входит — резко, до конца. Я вскрикиваю, впиваюсь пальцами в верёвки, чувствую, как он заполняет меня, как каждое движение выбивает из головы последние мысли.

Он не щадит. Его руки сжимают мои бёдра, движения — жёсткие, ритмичные, от которых комната плывёт перед глазами.

Я кричу, цепляюсь за остатки разума, но всё же теряю себя в этом вихре ощущений.

— Вот так, — шепчет он, ускоряясь. — Вот так ты нужна мне. Вся. Без остатка.

Я не отвечаю — не могу. Всё, что остаётся, — это чувствовать, растворяться, падать в эту пропасть, где нет ни прошлого, ни будущего, только он, только его тело, только его страсть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец