Золотой Сосуд или Кунилингус золотой дождь Часть 1

=12ptЗолотой Сосуд=13.5ptЧасть 1: Крушение иллюзий=12ptВ ту ночь я, Эвелин Джонс, чувствовала себя королевой мира. Диплом в кармане, первая серьезная работа, тело — гибкое, стройное, полное юной силы, дрожащей от предвкушения. Я всегда всё контролировала: учёбу, друзей, даже эмоции. Никто не мог меня сломать. Я — неприступная крепость. Но под этой уверенностью скрывалась трещина: мысль о потере контроля пугала меня, как бездонная пропасть, манила и отталкивала одновременно. Бар тонул в ритмах и огнях, и когда он вышел в центр круга, я забыла, как дышать. Он танцевал как бог — хищно, атлетично, словно каждый его жест был обещанием дикой, неукротимой страсти. Алкоголь и его животный магнетизм лишили меня воли, заставляя сердце биться в унисон с басом, а кожу гореть от невидимого прикосновения, клитор пульсировать от одного вида его потного, мускулистого тела. Это всего лишь приключение, повторяла я себе. Я останусь собой. Я всегда остаюсь собой.

=12ptВсё произошло слишком быстро. Тесный туалет, холодная плитка, запах дешевого мыла. Не было прелюдий и нежных слов — только его грубые руки, сжимающие мои бедра с такой силой, что пальцы оставляли синяки. Он взял меня так, будто забирал долг — грубо, сокрушительно, ломая моё тело своей первобытной мощью. Анальная дефлорация отозвалась ослепительной вспышкой боли, от которой потемнело в глазах, а тело содрогнулось в смеси агонии и запретного возбуждения. Его толстый член растягивал меня до предела, каждый толчок посылал волны жара от заднего прохода к набухшему клитору, заставляя стонать, не зная, от боли или от того, как он заполнял меня полностью, лишая дыхания. Остановись! Это не ты! Ты не такая! — кричал внутренний голос, полный паники. — Но почему тело не слушается? Почему киска течёт так сильно, даже сквозь слёзы? А когда он кончил, излившись горячими струями глубоко внутри, то просто отстранился, поправил одежду и вышел, даже не взглянув на меня. Я осталась на полу — разбитая, использованная, выброшенная, как пустая оболочка, с ощущением жгучего жара между ног, спермой, вытекающей из растянутого отверстия, и слезами, капающими на холодный кафель. Как я могла позволить это? Это конец моей иллюзии контроля. Я, Эвелин предала себя. Или, может, наконец-то узнала правду о себе — что я слабая, что мне это нужно? Нет, нет, это ложь…

=12ptЯ рыдала у стойки бара, размазывая тушь по лицу, когда почувствовала на плече теплую, уверенную руку. «Тише, дитя…» — голос был глубоким, обволакивающим, как дорогой бархат, проникающим в самую душу, заставляя соски твердеть от одного тембра. Кто она? Почему её прикосновение успокаивает эту бурю внутри? Я должна бежать, но… хочу остаться, хочу, чтобы она взяла меня.

=12ptЖенщина, сидевшая рядом, была воплощением элегантности: безупречный костюм, седина в висках и взгляд, в котором читалось бесконечное понимание, смешанное с чем-то хищным. Я не помню, как мы оказались в её машине, как ехали по ночному городу. Я просто хотела, чтобы эта боль прекратилась, чтобы кто-то взял меня в руки и сделал целой снова, но в глубине души знала: это может стоить мне души. И, чёрт возьми, часть меня этого хочет, хочет её губ на своей коже.=13.5ptЧасть 2: Первый вкус власти=12ptЕё квартира была храмом роскоши и тишины, где каждый предмет шептал о власти и контроле, заставляя меня чувствовать себя чужой в собственном теле. Это не мой мир. Я здесь случайно. Я уйду и забуду. Заботливо, почти по-матерински, она помогла мне принять ванну, её пальцы скользили по моей коже с нежностью, которая заставляла тело таять, соски твердеть, а между ног разливаться влажное тепло, но разум кричал: Это ловушка, беги! Ты независимая, ты не нуждаешься в этом! А затем уложила на огромную кровать под шелковые простыни, где воздух был пропитан ароматом лаванды и её парфюма. Но стоило её губам коснуться моих, как нежность сменилась властным напором, от которого внутри всё сжалось в сладком предчувствии, киска пульсировала, требуя прикосновений. Я не такая, повторяла я про себя. Я не могу наслаждаться этим подчинением. Это унижение. Но почему тогда так мокро между ног, почему клитор набух так сильно?

=12ptЭто был самый странный и прекрасный секс в моей жизни. В её руках не было грубости того мачо, но было нечто более пугающее — абсолютный контроль, который проникал в каждую клетку, разрывая мою иллюзию независимости. Она ласкала меня так, будто изучала инструмент, который скоро будет ей принадлежать: её пальцы дразнили соски, крутили их, щипали до сладкой боли, заставляя их твердеть и пульсировать, а губы спускались ниже, оставляя следы поцелуев, смешанных с укусами, которые посылали электрические разряды прямо в лоно. Нежные поцелуи чередовались с легкими шлепками по бедрам, от которых кожа горела, а мои запястья впервые почувствовали мягкое, но неумолимое давление шелкового шарфа, связывающего меня к изголовью. Я извивалась под ней, чувствуя, как её язык исследует меня глубоко, медленно, лаская набухшие губы, кружа вокруг клитора, проникая внутрь, доводя до края, но не давая сорваться, пока я не начала молить о большем. «Ты моя на эту ночь», — шептала она, и эти слова эхом отдавались в моём теле, заставляя стонать громче. Нет, я не твоя! Я свободна! — кричала я внутри, но тело предавало, кончая с криком, содрогаясь в путах, киска сжимаясь в мощных спазмах, сок текущий по бедрам. Это было как освобождение, смешанное с новой зависимостью. Это предательство себя, или наконец-то правда о моих желаниях? Почему оргазм под её контролем сильнее всего, что было раньше? Я ненавижу это… и хочу ещё, хочу её пальцы внутри снова.

=12ptЯ убежала утром, сгорая от стыда и растерянности, клянясь себе, что больше не вернусь, но зная в глубине души, что уже потеряна, раздираемая между страхом потери себя и жаждой этой потери, жаждой её вкуса на губах. Кто я теперь? Та, что бежит, или та, что остаётся в путах, мокрая и готовая?

=12pt

=12pt Часть 3: Возвращение за приказом

=12ptНеделя превратилась в пытку. Моя «правильная» жизнь казалась пресной, пустой, как выцветшая картина, и каждый день я боролась с воспоминаниями, которые жгли изнутри: Я сильная, независимая — почему я тоскую по этой клетке? Почему обычные свидания кажутся фальшивкой, а мысль о её шнурах заставляет тело гореть? Это болезнь? Или я всегда была такой? Каждый раз, закрывая глаза, я чувствовала не руки того танцора, а прохладный, оценивающий взгляд моей спасительницы, который проникал под кожу, заставляя тело отзываться влажным жаром. И я вернулась, дрожа от смеси страха и желания, ненавидя себя за слабость. Я презираю себя за это возвращение. Но без него я пустая.

=12ptДверь открылась еще до того, как я постучала. Она стояла в дверях, высокая, величественная, в шелковом халате, и на её губах играла едва заметная улыбка, полная триумфа. «Я ждала тебя, маленькая беглянка. На колени. »

=12ptИ я опустилась. Без раздумий. Прямо на дорогой ковер в прихожей, чувствуя, как холод пола проникает сквозь ткань колготок, а сердце колотится от унизительного возбуждения. Что я делаю? Это не я, это ошибка. Я должна встать и уйти. Но… почему колени подгибаются сами? Почему это унижение так сладко?

=12ptОна отвела меня в спальню, где на этот раз всё было иначе. Не было спешки. Она раздела меня медленно, комментируя каждую линию моего тела, как эксперт: «Такая нежная кожа… идеальная для следов. » А затем достала тонкие красные шнуры, и воздух наполнился ароматом их свежести.

=12ptЭто была настоящая магия шибари. Она пеленала меня, стягивая грудь и бедра, превращая моё тело в изысканный кокон. Каждое движение шнура было как обещание: он впивался в кожу, оставляя красные следы, заставляя кровь пульсировать под ними, а соски набухать от давления. Когда я оказалась полностью обездвижена, подвешенная в её руках, как драгоценный подарок, я поняла: тот грубый мачо в туалете лишь приоткрыл дверь в мир боли, но по-настоящему войти в него я смогу только здесь, где боль сплеталась с наслаждением. Это унижение или свобода? Почему я наслаждаюсь тем, что разрушает мою идентичность? Я теряю себя… и это лучший оргазм в жизни.

=12ptОна ласкала меня кончиками пальцев там, где кожа натянулась под шнурами, доводя меня до исступления: её ногти скользили по внутренней стороне бедер, приближаясь к центру, но не касаясь, заставляя меня стонать и молить. «Ты — моя», — прошептала она, прижимаясь к моему уху, её дыхание обжигающее. «Ты — глина, из которой я вылеплю шедевр. »

=12ptВ ту ночь я впервые осознала: моя стройность, моя красота, моя способность чувствовать боль — всё это не принадлежит мне. Это дар, который я жажду принести ей на алтарь, и каждый оргазм под её контролем был как ритуал посвящения. Но по утрам сомнения возвращаются: кто я без неё? Монстр или жертва? Почему я не могу остановиться?

=12pt Часть 4: Золотая клетка и шелковые путы

=12ptПолгода пролетели в странном, лихорадочном ритме. Моя жизнь раздвоилась: днём я была амбициозным молодым специалистом, стремительно летящим по карьерной лестнице, цепляясь за иллюзию нормальности, а вечером — покорным проектом в руках женщины, которая стала для меня всем. Я разрываюсь: днём я горжусь собой, вечером презираю. Это шизофрения? Или наконец-то целостность? Власть Госпожи росла незаметно, как прилив, обволакивая меня полностью, и я разрывалась между гордостью от успехов и стыдом от ночных капитуляций.

=12ptБлагодаря её советам и нужным звонкам, я получила повышение, о котором другие мечтали годами. Она учила меня держать спину, выбирать вино и вести переговоры, но каждый урок заканчивался напоминанием о моей подчиненности — лёгким шлепком или поцелуем, который заставлял тело трепетать. Это помощь или манипуляция? Я поднимаюсь благодаря ей, но падаю глубже в зависимость. Я продаю душу за успех?

=12ptКогда срок аренды моей квартиры истек, вопрос о переезде даже не обсуждался. Я просто перевезла вещи в её особняк. Моё личное пространство сузилось до размеров её спальни, но мне казалось, что я наконец-то дома, где каждый уголок пропитан её властью. Однако ночью я просыпалась в панике: где моя независимость? Я растворяюсь в ней, и это пугает… и возбуждает.

=12ptНаши сессии стали сложнее. Страх сменился глубоким, осознанным ожиданием. Теперь это были не просто игры, а ритуалы: долгие часы в неподвижности, изощренная сенсорная депривация с повязкой на глазах и наушниками, где я слышала только её голос, шепчущий приказы, и порки, после которых я засыпала у её ног, чувствуя себя абсолютно очищенной, с кожей, горящей от следов плети, и сердцем, полным благодарности. Но каждый раз после я боролась с собой: это очищение или самоуничтожение? Почему боль дарит мир, а свобода — пустоту?

=12pt Часть 5: Тени прошлого: Возвращение Майка

=12ptОднажды вечером, когда я была зафиксирована на специальном станке в нашей игровой комнате — обнаженная, беззащитная и полностью сосредоточенная на Госпоже, с запястьями и лодыжками в кожаных манжетах, которые впивались в кожу, — дверь открылась. Вошел мужчина.

=12ptСердце пропустило удар. Тот самый мачо из бара. Те же хищные движения, те же тяжелые руки. Майк.

=12ptПочему он? Это вернёт меня в ту ночь, когда я потеряла себя впервые. Я должна ненавидеть его, бояться… но почему тело уже мокрое? Я ждала, что во мне проснется ужас, но вместо этого почувствовала странный укол возбуждения, смешанный с трепетом перед неизвестным. Госпожа подошла к нему и коснулась его плеча с фамильярностью старой знакомой. «Майк всегда был моим „грубым инструментом“, когда требовалось нечто особенное», — небрежно произнесла она, глядя мне в глаза, её взгляд пронизывающий. «Сегодня он поможет нам расширить твои границы. »

=12pt Часть 6: Гроза и гавань: Групповая сессия

=12ptТо, что последовало за этим, было сокрушительным. Майк не изменился — он был всё тем же диким зверем, не знающим жалости. Его прикосновения были грубыми, его напор — избыточным: он хватал меня за волосы, врываясь в меня сзади с такой силой, что каждый толчок отзывался болью в глубине, смешанной с волнами удовольствия. Он снова брал меня так, будто хотел сломать, не заботясь о моих чувствах, его потное тело прижималось ко мне, а дыхание обжигало шею. Это насилие, кричал разум, но почему тело предаёт меня снова? Почему я кончаю от этой грубости?

=12ptНо теперь всё было иначе. За его плечом всегда была Она.

=12ptКогда Майк причинял мне боль, которая была на грани выносимости, Госпожа ласково гладила меня по волосам, шепча: «Дыши ради меня, маленькая. Это всё для меня», её пальцы скользили по моей щеке, успокаивая, пока его член растягивал меня до предела. Этот дуализм разрывает меня: грубость и нежность, разрушение и забота. Я люблю её за это… и ненавижу себя.

=12ptЯ видела, что Майк — лишь стихия, которой Она управляет. Его первобытная мужская сила была направлена её холодным, расчетливым умом, и это делало каждый его удар частью её ритуала. Я объект, думала я, но в этом есть сила или только слабость? Я её вещь… и это делает меня живой.

=12ptУжас, который я испытала в туалете бара полгода назад, трансформировался. Теперь грубость Майка была лишь острой приправой к изысканному блюду, которое готовила Госпожа, и я кончала под ними обоими, содрогаясь в экстазе от этой двойной власти. Но после приходило отчаяние: кто я теперь? Жертва или соучастница? Люблю ли я её или просто сломлена?

=12ptКогда всё закончилось и Майк, тяжело дыша, отошел в сторону, Госпожа сама сняла с меня путы. Я прижалась к её коленям, дрожа от переизбытка эмоций — боли, удовольствия, подчинения. Майк был грозой, но Она была землей, которая принимала этот удар. И в этом союзе я впервые почувствовала себя не просто женщиной, а драгоценным ресурсом, который они используют вместе. Это любовь или эксплуатация? Почему я не могу без этого?

=12pt«Ты была великолепна», — прошептала Госпожа, вытирая мои слезы. «Майк считает, что у тебя идеальное тело для… серьезных задач. Мы обсудим это позже. »

=12ptЭтот момент стал поворотным. Атмосфера безопасности и роскоши, которую Госпожа выстраивала полгода, послужила идеальным фундаментом для её самой дерзкой просьбы. Она знала: я уже не принадлежу себе, я — продолжение её воли. Но я знала: это иллюзия, и конфликт только нарастает. Я тону… и не хочу выплывать.

=12pt Часть 7: Тень наследства

=12ptВечер был тихим. Мы сидели на террасе, я устроилась у её ног, положив голову ей на колени. Госпожа медленно перебирала мои волосы, и в этом жесте было больше меланхолии, чем страсти, заставляя моё сердце сжиматься от нежности и страха потери. Я люблю её. Правда люблю. Но это любовь или зависимость?

=12pt«Посмотри на этот дом, на мою жизнь», — тихо начала она. «Здесь есть всё: власть, эстетика, история. Но здесь нет будущего. Я достигла возраста, когда моё тело уже не сможет дать мне то, чего я жажду больше всего — продолжения. »

=12ptЯ подняла на неё взгляд, не понимая, к чему она клонит. Она коснулась пальцами моего плоского, подтянутого живота, её прикосновение было властным и интимным, вызывая волну желания и ужаса. Что она хочет? Неужели… нет, это невозможно.

=12pt«Ты — моё величайшее сокровище. Твоя молодость, твоё здоровье, твоя преданность… Я долго искала ту, что сможет стать моим „золотым сосудом“. Я хочу ребенка. Но я хочу, чтобы его выносила ты. Чтобы он был зачат в акте высшего служения мне. »

=12ptЯ замерла. Холод пробежал по спине, но внутри разгорелся жар. Ребёнок? Мой ребёнок… нет, её ребёнок. Это уничтожит меня: мою идентичность, мою свободу, моё тело навсегда. «Но… Госпожа… Я никогда не думала о материнстве. Моя карьера, моё тело… это изменит всё. »

=12pt«Это изменит тебя», — её голос стал стальным, проникающим. «Ты принесла мне свою гордость, свою боль, свою наготу. Но это всё — лишь игры. Настоящая жертва — это отдать свою биологию. Позволить моей воле прорасти внутри тебя. »

=12ptОна наклонилась ниже, её дыхание обжигало мне ухо. «Майк. Ты видела его силу. Он — идеальный генетический материал. Дикий, мощный, здоровый. Я хочу, чтобы он заполнял тебя каждый день, пока тест не покажет результат. Это не будет нежным занятием любовью. Это будет работа. Твоё тело станет полем, которое он будет вспахивать по моему приказу. Ты станешь живым инкубатором для моей мечты. »

=12ptЭто безумие. Это конец. Но почему мысль о его семени внутри, по её приказу, заставляет меня течь?

=12pt Часть 8: Внутренняя борьба

=12ptЯ чувствовала, как внутри меня сталкиваются два мира. Современная женщина во мне кричала о рисках, о девяти месяцах зависимости, о потере фигуры и контроля: Это рабство, настоящее, биологическое! Ты потеряешь всё, что построила: карьеру, тело, свободу. Ты станешь вещью по-настоящему! Но рабыня… рабыня внутри меня содрогалась от восторга, тело отзывалось влажным пульсом на мысль о таком унижении, о том, как моя утроба станет её собственностью. Почему меня так возбуждает мысль о потере себя? Это мазохизм предельный или наконец-то самопознание? Я хочу сказать „нет“… но тело кричит „да“.

=12ptИдея того, что я буду носить в себе плод, который принадлежит Ей. Что Майк будет использовать меня как инструмент, выполняя Её план, его член врываясь в меня ежедневно, оставляя следы семени и синяков. Что моё тело станет алтарем, на котором зародится жизнь по её слову… Это было пугающе и невероятно сексуально, заставляя соски твердеть от одного воображения. Я ненавижу эту мысль… и люблю. Я разрушаюсь… и оживаю.

=12pt«Ты боишься», — утвердительно сказала она, чувствуя мою дрожь. «И это правильно. Это высшая степень падения. Ты перестанешь быть личностью и станешь биологическим процессом в моей собственности. Но разве не об этом ты мечтала, когда просила меня владеть тобой до самого конца? »

=12ptОна взяла мою руку и прижала её к моему собственному животу. «Представь это. Каждое утро Майк будет брать тебя, напоминая, для чего ты здесь. А я буду наблюдать, как ты округляешься, как меняешься, становясь моей воплощенной идеей. Ты подаришь мне жизнь, которую я не могу создать сама. »

=12ptЯ закрыла глаза. Перед глазами стоял образ: я, беспомощная и тяжелая от беременности, и её рука, властно лежащая на моем животе. Это капитуляция полная или победа над ложной собой? Я уже проиграла… и это сладчайшее поражение. Волна возбуждения прокатилась по телу.

=12pt«Да, Госпожа», — прошептала я. «Если такова ваша воля… я стану вашим сосудом. »

=12ptОна торжествующе улыбнулась и потянулась к телефону. «Майк будет здесь через час. Нам пора начинать. »

=12ptВечером, ожидая Майка, я снова дрожала — этот первобытный страх перед его мощью стал моим неизменным ритуалом. Я предаю себя окончательно. Но в этом предательстве — весь смысл.

=12pt Часть 9: Живой дар

=12ptЯ лежала под ним, раздавленная его весом и мощью, и чувствовала себя бесконечно маленькой, почти прозрачной. В этой грубой, животной близости больше не было места моей воле — только её приказу. Майк был стихией, сокрушительным штормом, его член растягивал меня до предела, каждый толчок отзывался жгучей болью и волнами удовольствия, заставляя стонать и извиваться. Но за его плечом я неотступно видела холодный, торжествующий взгляд моей Госпожи, который усиливал всё в тысячу раз. Я люблю её за это безумие. Я ненавижу себя за любовь к унижению. Это правильно? Или я сошла с ума?

=12ptКаждое его движение внутри меня ощущалось как подпись под документом о передаче прав собственности. Моя матка, мой цикл, сама моя кровь теперь принадлежали не мне. Я чувствовала себя драгоценным алтарем, на котором совершается жертвоприношение: я принимала его горячее семя как священный дар, предназначенный не для моего удовольствия, а для её великой цели, и это заставляло мой клитор пульсировать от восторга. Это святость или профанация моей сущности? Я жертвую собой… и это высший оргазм.

=12ptЭта мысль — о том, что я становлюсь колыбелью для её будущего ребенка, — превращала физическую боль в экстатический трепет. Я была её покорной землей, в которую она бросала зерно чужими руками. И когда наступил финал, оглушающий и темный, я закричала не от страсти, а от жгучего, невыносимого счастья быть абсолютно, до последней клетки, использованной Ею. Счастье в разрушении? Или это иллюзия, которую я сама себе создала, чтобы выжить?

=12pt Часть 10: Цена преданности

=12ptМайк ушел, оставив в комнате тяжелый запах пота и терпкой мужской силы. Я лежала на смятых простынях, чувствуя непривычную тяжесть внутри — семя, которое должно было пустить корни, и тело, всё ещё трепещущее от послевкусия. Госпожа подошла неслышно, присела на край кровати и положила прохладную ладонь мне на живот, её прикосновение было как якорь в океане эмоций.

=12pt«Ты дрожишь, дорогая», — тихо произнесла она. «Боишься того, что я в тебе зажгла? »

=12ptЯ подняла на неё глаза, в которых еще стояли слезы после разрядки. «Мне страшно», — честно призналась я, не пытаясь играть в куклу. «Завтра не будет просто „стоп-слова“. Это не следы от стека, которые сойдут через неделю. Это девять месяцев… моего тела, которое больше не будет моим. Риски, боль, отеки. Я превращусь в инкубатор для твоей мечты. Ты действительно этого хочешь? Чтобы я… так низко пала ради тебя? Я боюсь потерять себя навсегда. И боюсь, что без этого я уже никто. Это любовь или стокгольмский синдром в чистом виде? »

=12ptГоспожа медленно провела пальцами по моей линии бедра, заставляя меня вздрогнуть от лёгкого электричества. «„Пала“? » — она едва заметно улыбнулась. «Нет. Ты возвысилась до абсолютного служения. Ты отдаешь мне не час своего времени в подвале, а свою биологию. Свою плоть. Это высшая форма владения, о которой другие только мечтают. »

=12ptЯ закрыла глаза, ловя это ощущение: смесь ужаса перед реальностью и дикого, порочного восторга от собственной беспомощности. «Я чувствую себя… вещью. Инструментом. Живой фермой», — прошептала я, и от этих слов внизу живота снова сладко потянуло. «Это безумие, Госпожа. Но когда я думаю о том, что Майк заполнял меня только потому, что ты так приказала… что я ношу в себе твою волю в буквальном смысле… я готова на любые неудобства. Готова ли я на самом деле? Или просто обманываю себя, чтобы не сойти с ума от правды? »

=12ptОна наклонилась и поцеловала меня в лоб — почти материнский жест, который в этой ситуации казался верхом цинизма и любви одновременно. «Помни об этом, когда станет тяжело. Ты не просто беременна. Ты вынашиваешь мой приказ. Каждая минута твоей тошноты или усталости будет напоминать тебе: ты принадлежишь мне до самых костей. »

=12pt Часть 11: Пик воплощения

=12ptДевятый месяц превратил моё тело в чужое, громоздкое подношение. Живот стал тугим, как барабан, кожа на нем натянулась до прозрачного блеска, и каждое движение Майка внутри — теперь уже не мужчины, а его сына — отдавалось тяжелой, изматывающей болью, смешанной с странным, мазохистским удовольствием. Я сидела в кресле, не в силах даже самостоятельно подняться, чувствуя себя выброшенным на берег китом, лишенным грации и воли, с грудью, уже налившейся молоком, и сосками, чувствительными к малейшему дуновению. Я ненавижу это тело — оно больше не моё. Но люблю, что оно стало её творением. Я уродлива… и прекрасна в своём уродстве.

=12ptДверь скрипнула. Госпожа вошла, и я привычно попыталась выпрямиться, но лишь беспомощно выдохнула. Она подошла и встала надо мной, глядя сверху вниз с тем самым выражением хищного удовлетворения, которое заставляло мои соски твердеть даже сейчас, сквозь усталость.

=12pt«Посмотри на себя», — негромко приказала она.

=12ptЯ опустила взгляд на свой огромный живот, на отекшие лодыжки. «Я чувствую себя… безобразной, Госпожа. Я просто огромный кусок живой плоти. Во мне не осталось ничего от той женщины, которую вы когда-то взяли в игру. Я потеряла себя полностью. И нашла что-то тёмное, настоящее. »

=12ptОна медленно опустилась на колени — не в знак почтения, а чтобы оказаться на уровне моего чрева. Её ладони, унизанные кольцами, властно обхватили мой живот, сжимая его так сильно, что я вскрикнула от внезапной боли, которая эхом отозвалась в лоне.

=12pt«Ты никогда не была так прекрасна», — прошептала она, прижимаясь щекой к натянутой коже. «Ты — мой живой инкубатор. Мой самый дорогой и сложный инструмент. Раньше ты отдавала мне свои стоны, теперь ты отдаешь мне свои органы, свои силы, свой сон. Майк наполнил тебя, но это моя жизнь раздувает твои ребра. »

=12ptВ этот момент ребенок внутри толкнул её в щеку. Госпожа рассмеялась — сухо, торжествующе.

=12pt«Слышишь? Он уже знает, чей он. А ты… ты просто колыбель. Самая верная, самая покорная вещь в моем доме. Ты до краев полна моим приказом. »

=12ptСтрах перед родами, боль в пояснице, унижение от собственной неповоротливости — всё это вдруг смыло волной бешеного, мазохистского восторга. Я положила свои руки поверх её рук. Да, я была вещью. Но я была вещью, которая сотворила чудо по её слову. Чудо или проклятие? Я благодарна за цепи… и это пугает меня больше всего.

=12pt«Спасибо, Госпожа», — прохрипела я, чувствуя, как по лицу текут слезы облегчения. «Спасибо, что использовали меня до самого конца. »

=12pt Часть 12: Продажа и новый контракт

=12ptПрошло три месяца. Зеркало в спальне Госпожи больше не льстило мне: мягкий живот со следами растяжек, потяжелевшие бедра, грудь, изменившая форму после тяжелого кормления. Это были шрамы моей войны, следы абсолютного служения, которые вызывали во мне смесь стыда и гордости. Я чувствовала себя выжатой, пустой, но всё еще неразрывно связанной с той, что сотворила это со мной. Я выжила. Но кто я теперь без неё? Пустая оболочка?

=12ptГоспожа медленно обходила меня, как породистую кобылицу на аукционе, её пальцы скользили по моим растяжкам, заставляя кожу гореть.

=12pt«Ты справилась», — её голос был холодным и сладким, как лед в шампанском. «Твоя фертильность доказана. Ты дала мне то, что я хотела. И теперь… я подписала контракт. Тебя ждут в другом доме. Другая Госпожа ищет именно такой „золотой сосуд“, как ты. Я продала тебя, дорогая. »

=12ptСлова ударили наотмашь. «Продала? » — я резко обернулась, забыв о покорности. «Я живой человек! Я едва оправилась от этой боли, от этого кошмара… Я не инкубатор, который передают из рук в руки! Я ухожу. Я вернусь к нормальной жизни, где мое тело принадлежит мне, где нет Майка, нет боли, нет…» Это шанс на свободу, кричал разум, — но почему мысль о ней пугает больше, чем цепи?

=12pt«Нет чего? » — перебила она, подходя вплотную и заглядывая мне в самую душу. «Нет этой искры? Нет чувства, что каждая твоя клетка наполнена смыслом, потому что она подчинена чужой воле? Ты хочешь „нормальной“ жизни? Хочешь быть скучной женщиной в сером костюме, которая сама выбирает цвет помады, но умирает от тоски по ошейнику? »

=12ptОна приподняла мой подбородок. «Там, в новом доме, тебя ждет не просто секс. Там тебя ждет полное растворение. Ты станешь легендой — Рабыней, которая дарит жизнь. Это твой следующий шаг. Или… — она указала на дверь, — иди. Будь свободной. Будь ничьей. »

=12ptЯ посмотрела на дверь. Там, за порогом, был огромный, безопасный и невыносимо плоский мир. Там я буду просто женщиной с испорченной фигурой. А здесь, в тени её власти, я была сакральным инструментом, объектом поклонения и использования. Свобода — это пустота, — осознала я, — а рабство — смысл?

=12ptМой живот предательски дрогнул. Мысль о том, что новое, чужое мужское тело снова заполнит меня по приказу новой владелицы, вызвала во мне смесь жгучей ярости и самого острого, самого запретного возбуждения, которое я когда-либо знала.

=12ptСвобода или новое, еще более глубокое падение?

=12ptЯ сделала шаг. Один-единственный шаг, который должен был решить всё.

=12ptГоспожа медленно выложила на стол папку из тяжелой черной кожи. На первой странице была фотография женщины — ледяная красота, платиновые волосы, собранные в идеальный узел, и взгляд, в котором не было ни капли тепла, лишь расчет хирурга и воля коллекционера.

=12pt«Её зовут Элеонора», — негромко произнесла Госпожа. «Она не ищет подругу. Ей не нужны игры в чувства. Она ищет „совершенную материнскую форму“. Для неё ты не будешь личностью. Ты станешь её самым ценным проектом, её личным произведением искусства из плоти и крови. »

=12ptЯ смотрела на условия контракта, и буквы расплывались перед глазами, превращаясь в приговор моей свободе.

=12ptПункты «Контракта на отчуждение»:

=12pt· Тотальная объективация: В течение следующих двух лет Эвелин Джонс переходит в статус «живой собственности». Любое проявление личной воли, не санкционированное владелицей, считается нарушением условий.

=12pt· Репродуктивный цикл: Обязательство пройти через две последовательные беременности. Доноры будут отобраны Элеонорой исключительно по физическим и генетическим параметрам — мощные, атлетичные, лишенные всякой мягкости.

=12pt· Режим содержания: Полная изоляция в поместье. Моё тело будет под постоянным медицинским контролем, а каждый мой вздох, каждый грамм съеденной пищи и каждый час сна будут продиктованы протоколом «идеального вынашивания».

=12pt· Отсутствие прав на плод: После рождения ребенок изымается мгновенно. Я остаюсь лишь «почвой», которую подготавливают к следующему посеву.

=12pt«Она видела твои снимки на девятом месяце», — Госпожа подошла сзади и наклонилась к моему уху, обжигая дыханием. «Твои растяжки, твой тяжелый живот, твою покорную боль… Она назвала это „божественным уродством служения“. Она хочет довести это состояние до абсолюта. Она будет использовать тебя жестче, чем я. Она превратит твою жизнь в непрерывный ритуал ожидания и отдачи. »

=12ptЯ смотрела на фотографию Элеоноры. От её холодного, почти неживого взгляда по моей спине пробежал электрический разряд. Это было за пределом простого БДСМ. Это было предложение стать вещью в самом сакральном смысле слова. Это конец личности, — думала я, — но почему это манит?

=12ptС одной стороны — пугающая пустота обычного мира, где я должна буду сама решать, как мне жить с этим изменившимся телом. С другой — полная, абсолютная потеря себя в руках женщины, которая будет ценить меня только как инструмент для великого таинства.

=12pt«Она приедет через час», — Госпожа положила на папку тяжелую перьевую ручку. «Либо ты подписываешь это и принимаешь свою судьбу как „Великой Матери“ в её доме, либо ты уходишь сейчас. В том, в чем ты есть. Без права вернуться. »

=12ptЯ взяла ручку. Пальцы дрожали так сильно, что металл стучал о край стола. Внизу живота, там, где еще недавно билась чужая жизнь, снова возник этот странный, тягучий голод. Голод по чужой воле, которая заполнит мою пустоту.

=12ptЯ посмотрела на дверь, ведущую в шумный город, и на чистую строку внизу контракта. Весь мой путь — от первого страха перед Майком до этого момента — сжался в одну точку.

=12ptМогла ли я действительно стать просто «женщиной», когда я уже познала экстаз превращения в «вещь»?

=12pt Часть 13: Встреча с Элеонорой

=12ptЧас пролетел как одна секунда. Я стояла посреди комнаты, одетая лишь в тонкое шелковое кимоно, которое едва скрывало мои новые, округлые формы. Сердце колотилось в самом горле. Когда дверь открылась, в комнату вошел холод. Не сквозняк, а само присутствие этой женщины. Это новая тюрьма, — подумала я, — красивее, но холоднее.

=12ptЭлеонора была именно такой, как на фото, но в жизни её аура подавляла. Она пахла стерильной чистотой и каким-то очень дорогим, горьким парфюмом. Она даже не взглянула на мою бывшую Госпожу — её глаза сразу, с пугающей прямотой, впились в меня, оценивая каждую кривую.

=12pt«Разденься», — голос Элеоноры был ровным, лишенным эмоций, как у хирурга перед операцией.

=12ptЯ задрожала. Мои пальцы запутались в поясе кимоно. Я взглянула на свою Госпожу в поисках поддержки, но та лишь кивнула, отступая в тень. Теперь она была просто зрителем. Предана, — мелькнуло в голове, — как вещь.

=12ptШелк скользнул по моим плечам и упал к ногам. Я осталась полностью обнаженной под этим ледяным, оценивающим взглядом. Я инстинктивно попыталась прикрыть живот руками — мой мягкий, отмеченный растяжками живот, который я теперь считала своим изъяном.

=12pt«Руки по швам», — приказала Элеонора. «Не смей скрывать то, ради чего я здесь. »

=12ptЯ подчинилась, вытянувшись в струну, чувствуя, как воздух ласкает кожу, заставляя соски твердеть от смеси холода и возбуждения. Она подошла вплотную. Я чувствовала исходящий от неё холод. Медленно, почти торжественно, она надела на правую руку тонкую перчатку из белой лайкры. Это было так обыденно и в то же время так унизительно, что у меня перехватило дыхание.

=12ptЕё рука в перчатке легла мне на живот. Она не ласкала — она измеряла. Её пальцы уверенно прошлись по следам растяжек, надавили на тазовые кости, проверяя их ширину, и даже скользнули ниже, проникая в меня на миг, чтобы оценить готовность. Я задохнулась от внезапного вторжения, тело отреагировало влажным жаром. Я вещь для инспекции, — подумала я с ужасом и возбуждением.

=12pt«Хорошая работа», — наконец произнесла она, обращаясь к моей Госпоже, но не отрывая взгляда от моего лона. «Почва вспахана идеально. Она выглядит разбитой, измотанной… именно такой, какая мне нужна. В ней чувствуется готовность принимать и отдавать. »

=12ptЭлеонора взяла меня за подбородок, заставляя смотреть ей прямо в глаза. В её зрачках я увидела своё отражение — маленькое, беззащитное, полностью принадлежащее ей существо.

=12pt«Ты знаешь, кто я? » — спросила она. «Моя… новая владелица? » — прошептала я, и мой голос сорвался.

=12pt«Нет», — она едва заметно усмехнулась. «Для тебя я — цель. Смысл каждого твоего вдоха на ближайшие годы. Ты больше не женщина. Ты — мой сад. И я буду возделывать тебя так долго и так глубоко, как сочту нужным. Ты готова забыть своё имя и стать просто „номером один“ в моём инкубаторе? »

=12ptВ этот момент я поняла: если я скажу «да», той меня, что была раньше, больше не будет. Останется только тело, выполняющее высшую волю. И это осознание — своей полной, окончательной гибели как личности — вызвало во мне такой мощный прилив наслаждения, что колени подогнулись. Гибель или возрождение? — разрывалось внутри.

=12ptЭлеонора подхватила меня, не давая упасть, и я почувствовала жесткость её захвата.

=12pt«Ручку», — бросила она через плечо.

=12ptМоя бывшая Госпожа протянула ей контракт. Элеонора прижала бумагу к моей обнаженной спине, используя моё тело как подставку. Я чувствовала, как кончик ручки выводит буквы на листе, и каждый штрих отдавался в моем позвоночнике осознанием: всё. Назад пути нет.

=12pt«Ну же», — прошептала Элеонора мне в самое ухо, и её дыхание было единственным теплым пятном в этом ледяном мире. «Сделай это. Стань моей. »

=12ptЯ взяла ручку. Перед глазами стоял туман. За окном шумела свободная жизнь, но здесь, в этой комнате, решалась судьба моей плоти.

=12ptЯ опустила перо на бумагу…

=12pt Часть 14: Два года под властью Элеоноры

=12ptДва года в руках Элеоноры превратили меня в нечто большее, чем просто женщину. Я стала совершенным биологическим механизмом, отшлифованным до пугающего блеска. Моё тело теперь напоминало античную статую плодородия: широкие, монументальные бедра, ставшая еще более узкой талия и живот, покрытый серебристой сетью растяжек — почетными шрамами двух беременностей, — но при этом твердый и подтянутый благодаря бесконечным часам принудительных тренировок, где каждый мускул горел от усилий. Я машина, — думала я, — без души, но с вечным конфликтом внутри.

=12ptЭлеонора не знала жалости. Моя жизнь была расписана по секундам: от ледяного душа на рассвете, который заставлял кожу покалывать, до японских иероглифов, которые я выводила до боли в суставах, пока не заговорила на языке господ так же плавно, как на родном. Жестокие порки за малейшую заминку в ответе — её плеть оставляла огненные полосы на спине, заставляя кричать и кончать одновременно — чередовались с сеансами элитного ухода, превращая мою кожу в шелк, а волю — в послушную глину. Я обожала этот режим. Я нашла истинный покой в том, что мне больше не нужно было думать, только чувствовать каждое её прикосновение как благословение. Но ночью сомнения возвращались: Это покой или смерть духа?

=12pt«Твой контракт окончен», — голос Элеоноры прозвучал в тишине кабинета как щелчок хлыста.

=12ptЯ замерла в глубоком поклоне, не смея поднять глаз. Мысль о том, что эта дисциплина может исчезнуть, отозвалась во мне ледяным ужасом. Без неё я ничто, — паниковала я, — но с ней — монстр.

=12pt«Ты доказала свою ценность», — продолжала она, медленно обходя меня кругом. «После красавца-стриптизера и той двойни от искусственного осеменения ты стала эталоном. Поэтому я подготовила для тебя новый путь. Пожизненный. »

=12ptОна положила на стол бумаги, исписанные каллиграфической японской вязью.

=12pt«Ты отправляешься в Японию. Там, на закрытом аукционе, тебя купит Хозяин. Ты больше никогда не будешь принадлежать себе. На твоем бедре поставят клеймо — тавро его дома. Ты будешь не просто рожать ему наследников. Твоя грудь теперь будет служить только ему, обеспечивая его дом молоком столько, сколько он пожелает. »

=12ptЯ почувствовала, как внутри всё перевернулось. Клеймо. Пожизненное владение. Использование моей лактации как ресурса, где каждый сеанс дойки будет ритуалом унижения и удовольствия. Вечное рабство, — думала я, — почему это манит больше, чем свобода?

=12pt«Он волен изменять тебя, как пожелает», — добавила Элеонора, приподнимая моё лицо за подбородок. «Хирургия, татуировки, любые трансформации, чтобы ты соответствовала его вкусу. Ты станешь живым произведением искусства, утратившим человеческие права навсегда. Подпиши, если готова стать его тенью. »

=12ptБуря эмоций захлестнула меня: дикий, первобытный страх перед раскаленным железом клейма и неизвестностью чужой страны боролся с экстатическим восторгом. Стать вещью, которую будут менять по своему капризу… Стать источником жизни, помеченным как скот… Это конец или апофеоз?

=12ptЯ посмотрела на иероглифы. Мои губы сами собой прошептали на безупречном японском: «Hai, Shujin-sama… (Да, мой Хозяин…)»

=12ptЯ взяла ручку, чувствуя, как по телу разливается жар. Моя прошлая жизнь окончательно умирала, уступая место судьбе «Золотого сосуда», на чьем теле скоро засияет знак вечного рабства.

=12pt Часть 15: Путь в Японию

=12ptЯпония встретила меня запахом влажного кедра, благовоний и пугающей, абсолютной тишиной частного поместья в пригороде Киото. Здесь всё было иным: каждый шорох кимоно по бамбуковым матам, каждый наклон головы слуг — всё дышало порядком, который был древнее и жестче всего, что я знала до этого. Новая культура, новая клетка, — думала я, — потеряю ли я остатки себя?

=12ptМеня готовили к этой встрече три дня. Очищение, массажи с редкими маслами, бесконечные ритуалы поклонов, где каждое движение тела было уроком подчинения. Моё тело, отшлифованное Элеонорой, здесь рассматривали не как человеческое существо, а как бесценный свиток, на котором новому Хозяину предстояло написать свою историю, с особым вниманием к моей груди и бедрам.

=12ptВечер аукциона прошел как в тумане. Я помню только тяжелый, оценивающий взгляд мужчины в тени за ширмой и короткий, сухой удар гонга. Моя судьба была решена. Продана снова, — эхом отзывалось. — Как скот.

=12ptТеперь я стояла на коленях в центре пустой залы. На мне не было ничего, кроме тяжелого шелкового пояса оби, подчеркивающего крутизну моих бедер. В воздухе плыл дым сандала, а из угла комнаты доносилось мерное потрескивание углей в маленькой жаровне.

=12pt Часть 16: Клеймо Хозяина

=12ptДверь разошлась в стороны. Вошел Он. Я не видела его лица, только тяжелые полы черного кимоно и уверенный, властный шаг. Я прижалась лбом к холодному полу, произнося приветствие на том идеальном японском, который Элеонора вбивала в меня месяцами.

=12pt«Watashi wa anata no mono desu… (Я — ваша вещь…)» — мой голос дрожал, резонируя с ударами сердца.

=12ptХозяин не ответил. Он подошел к жаровне. Я услышал тихий металлический звук — он вынул из углей тяжелый стержень. Воздух вокруг него задрожал от жара, и я почувствовала, как кожа на бедре уже заранее покалывает от предвкушения.

=12pt«Твоя кожа слишком чиста», — раздался его голос, глубокий и ровный. «На ней нет знака, который сказал бы миру, чьё это владение. »

=12ptОн подошел ко мне сзади. Я чувствовала жар раскаленного металла за своей спиной. Мои бедра непроизвольно напряглись, а грудь, налившаяся от осознания новой роли, отозвалась тягучей тяжестью, соски твердея от смеси страха и желания. Боль сделает меня его, — думала я, — но уничтожит остатки достоинства.

=12pt«Ты будешь рожать мне сыновей. Ты будешь кормить мой дом. И каждый раз, глядя в зеркало, ты будешь видеть мой герб. Ты готова принять боль, которая сделает тебя вечной? »

=12ptЯ зажмурилась. В этот момент страх перед каленым железом смешался с безумным, почти религиозным восторгом. Это была точка невозврата. Клеймо навсегда лишит меня шанса на «нормальность», о которой я когда-то мечтала. Оно сделает меня частью этого мужчины, его живым инструментом, его плотью. Вечность в рабстве — это ад или рай?

=12pt«Да, Хозяин... » — прошептала я, выгибая спину навстречу неизбежному. «Пометьте свою собственность. »

=12ptЯ почувствовала, как его сильная рука властно легла мне на поясницу, фиксируя тело. Запах раскаленного золота стал невыносимым. Секунда тишины — и затем резкий, шипящий звук соприкосновения металла с кожей на моем правом бедре.

=12ptБоль была ослепительной, белой, сокрушительной, пронзающей каждую клетку, заставляя тело выгнуться в агонии. Я вскрикнула, но его рука держала меня железной хваткой, не давая шевельнуться, пока его герб — стилизованный цветок лотоса в круге — вжигался в мою плоть, оставляя вечный шрам. Это метка скота, — кричала я внутри, — но почему она освобождает?

=12ptКогда он отстранил железо, я рухнула на пол, задыхаясь. По комнате разлился сладковатый запах паленой кожи — мой запах. Запах моей новой жизни. Хозяин медленно провел пальцем в шелковой перчатке рядом с пульсирующим ожогом, и это прикосновение было как ласка, усиливающая боль до экстаза.

=12pt«Теперь ты завершена», — произнес он. «Завтра мы начнем трансформацию. Мои врачи изменят твое лицо и грудь так, как требует традиция моего рода. Ты больше не та женщина, что приехала сюда. Ты — моя земля. И я буду возделывать тебя вечно. »

=12ptЯ лежала, чувствуя, как боль превращается в пульсирующее торжество. На моем теле теперь был знак, который невозможно смыть. Я была рабыней. Я была кормилицей. Я была абсолютно, окончательно счастлива в своей гибели. Счастлива? — сомневалась я. — Или сломана?

=12pt Часть 17: Год трансформации

=12ptПрошел ровно год. Год, за который старая «я» была стерта, слой за слоем, пока не обнажилась чистая, вибрирующая суть рабыни.

=12ptЯ стояла в центре комнаты, чувствуя, как мое тело, преобразованное волей Хозяина, пульсирует в ритме новой жизни. Моё тело больше не принадлежало прежней женщине — это был священный тотем плодородия и боли. Кто эта незнакомка внутри меня? — спрашивала я себя. — Монстр или шедевр?

=12ptМоя кожа была полностью покрыта ирезуми — тончайшей японской татуировкой, которая обвивала мои бедра, спину и живот, словно живые черные лианы. Рисунок был мастерски вписан в мои растяжки, превращая их в серебристые прожилки на лепестках лотоса. Мои груди увеличились до неузнаваемости: гормоны и постоянная лактация сделали их огромными, тяжелыми, набухшими, полными молока, которое проступало каплями на сосках даже без прикосновения. Они свисали, как спелые плоды, и каждый шаг отзывался сладкой тяжестью, напоминая о моей роли. Я набрала вес — тело, подчиненное непрерывному производству молока, округлилось, бедра стали шире, живот мягче, а кожа — бархатистой от жира, накопленного для кормления. Это была не слабость, а трансформация: я стала воплощением плодородия, полной и сочной, как земля после дождя.

=12ptВ тот год я родила ребенка Хозяину — сына, зачатого в одном из ритуалов оплодотворения, где его семя заполнило меня под строгим контролем. Роды были частью дисциплины: без анестезии, в позе на корточках, с дыханием, контролируемым его голосом, шепчущим команды на японском. Боль была ослепительной, но я выдержала, стиснув зубы, чувствуя, как тело разрывается и рождает новую жизнь. Когда ребенок вышел, Хозяин сам перерезал пуповину, а я, обессиленная, прижалась к его ногам, шепча благодарность. Это был апофеоз моей трансформации — не просто роды, а ритуал, где моя утроба доказала свою преданность, произведя наследника для его рода. После этого лактация усилилась: молоко текло рекой, и я кормила не только ребенка, но и слуг по его приказу, чувствуя себя вечным источником.

=12ptГлавные трансформации были дисциплинарными, в стиле японского BDSM — строгого, медитативного, без излишеств вроде веревок. Каждый день начинался с кюдзюцу — практики контроля дыхания, где я сидела в сейдза (на коленях, с прямой спиной), а Хозяин бамбуковым стеком наносил точные удары по бедрам или ягодицам, если дыхание сбивалось. Боль учила меня дзэн-подобному спокойствию: я должна была оставаться неподвижной, фокусируясь на му (пустоте), пока тело горело. Это не было грубостью — это была дисциплина, превращающая боль в просветление, где каждый удар очищал разум от остатков эго.

=12ptЯ училась думать по-японски: Хозяин заставлял меня повторять мантры на его языке, такие как «Ware wa dorei desu» (Я — рабыня), пока каллиграфической кистью я выводила иероглифы на своей коже — временные, смываемые, но оставляющие след в душе. Мышление стало фрагментированным, как хайку: короткие вспышки подчинения, где «боль» (itami) равнялась «удовольствию» (kairaku), а «я» (watashi) растворялось в «Хозяине» (Shujin). Это было значимым трансформирующим элементом — не просто язык, а перестройка сознания: я начала видеть мир через призму ваби-саби, где мои растяжки и набранный вес были не изъянами, а красотой несовершенства, посвященной ему.

=12ptДругой ритуал — чайная церемония как акт подчинения: я готовила матча на коленях, каждое движение — поклон, а если рука дрогнула, следовала порка стеком по ладоням, заставляющая стонать от смеси унижения и экстаза. Ночью — медитация в боли: я лежала на твердом футоне, с тяжелыми камнями на животе, тренируя выдержку, пока Хозяин шептал коаны, такие как «Что такое звук одной хлопающей ладони в твоей утробе? », заставляя разум сливаться с телом в абсолютном покое.

=12ptЯ чувствовала себя породистым животным. Я больше не принимала решений. Мой день состоял из ритуалов: кормление, дойка, где его руки или машина вытягивали молоко, заставляя стонать от смеси боли и облегчения; тренировка мышц таза с тяжелыми шарами внутри, которые заставляли тело трепетать; сон в полной неподвижности, где я училась засыпать под весом камней, символизирующих его власть. Но внутри этого «животного» жил изощренный, острый ум, который смаковал каждое мгновение своего падения. Мои эмоции стали чистыми, как дистиллированная ярость или абсолютный экстаз. Ум в клетке — это пытка или просветление?

=12pt Часть 18: Жизнь живой фермы

=12ptБыл день, когда в поместье нарушился ритм.

=12ptНе через ворота — через чёрный ход сада камней, бесшумно, как тень, вошёл старик. Не слуга, не гость Хозяина. Монах. Одетый в поношенное коричневое кимоно, с посохом из чёрного дерева и лицом, изборождённым морщинами глубже, чем русла горных рек. Его звали Сэн. Говорили, он был другом деда Хозяина, отшельником, живущим высоко в горах, и появлялся раз в десятилетие.

=12ptМеня, как обычно, готовили к вечерней дойке. Слуги массировали мои набухшие груди, когда в церемониальный павильон вошёл Хозяин — и с ним этот иссохший старик. Воздух, всегда наполненный ароматами сандала, пота и молока, вдруг наполнился запахом хвои и старой бумаги.

=12ptЯ мгновенно опустилась в глубокий поклон, лбом касаясь татами. Ритуал требовал не поднимать глаз. Но я почувствовала на себе его взгляд. Не оценивающий, не хищный. Созерцающий. Как будто он смотрел не на тело, а сквозь него.

=12pt«Вот он, твой шедевр, Кайдо, — раздался голос монаха, тихий, но начисто лишённый почтительности. — «Весенний сосуд». Живое доказательство твоей воли. »

=12pt«Она совершенна в своём служении, Сэн-сэнсэй, — ответил Хозяин. Голос его был ровен, но я уловила в нём лёгкую сталь. — Её дух покоен, как вода в древнем колодце. »

=12ptСтарик не ответил. Он медленно обошёл меня. Его шаги были бесшумны. Я чувствовала, как его взгляд скользит по татуировкам, по жемчужному клейму, останавливается на цепях, тянущих соски.

=12pt«Ты кормишь её гормонами подчинения, — сказал монах. — Ты связал её тело верёвками ритуала. Ты выжег из неё имя. Но ты забыл спросить одну вещь. »

=12pt«Что именно? »

=12pt«Где в этом сосуде — трещина? »

=12ptХозяин замолчал. В воздухе повисло напряжение, острое, как лезвие.

=12pt«Трещина — это слабость, — наконец произнёс Хозяин. — В совершенном сосуде её нет. »

=12ptМонах тихо рассмеялся — сухим, шелестящим звуком.

=12pt«Нет сосуда без трещины, Кайдо. Даже если её не видно глазу. Только трещина делает сосуд настоящим. Позволяет ему петь, когда по нему стучат. Или — разбиться. »

=12ptОн остановился прямо передо мной. Не приказывая поднять голову.

=12pt«Дева. Ты слышишь пение своей трещины? »

=12ptПриказ Хозяина был не подниматься и не говорить. Но вопрос монаха прозвучал не как приказ, а как ключ, повёрнутый в замке, о котором я забыла. Во мне что-то дрогнуло. Не мысль. Ощущение. Как эхо от давно зажившего перелома в дождливую погоду.

=12ptЯ не ответила. Но моё молоко, которое всегда текло только по команде или от боли, вдруг тёклой тёплой струйкой пролилось на татами. Тихий, влажный звук в абсолютной тишине.

=12ptЭто было нарушением. Грубым, немыслимым. Тело предало волю Хозяина.

=12ptЯ замерла, ожидая удара, крика, хотя бы вздоха неодобрения. Но удара не последовало.

=12ptМонах снова засмеялся, но теперь в его смехе было что-то печальное.

=12pt«Вот она. Не слабость. Не протест. Просто… правда материала. Даже переплавленное золото помнит, что когда-то было рудой. »

=12ptХозяин молчал так долго, что я почувствовала ледяной страх — не за возможное наказание, а за хрупкость всего, что составляло мой мир. Этот старик одним вопросом пошатнул не меня — он пошатнул саму реальность поместья.

=12pt«Что ты предлагаешь, старый друг? » — голос Хозяина был тихим и опасным.

=12pt«Ничего, — сказал монах. — Я не предлагаю. Я показываю. Ты построил идеальную тюрьму для духа. Но дух, даже самый сломанный, не может быть вещью. Он может только притворяться. И в моменты тишины… он плачет. Как это молоко. »

=12ptОн повернулся и пошёл к выходу. На пороге обернулся.

=12pt«Она не твой шедевр, Кайдо. Она — твоя молитва. Молитва о том, чтобы воля могла заменить душу. Но молитвы, даже самые красивые, остаются просто словами в пустоте. »

=12ptИ он ушёл. Так же бесшумно, как появился.

=12ptОстались мы с Хозяином в suddenly оглушительной тишине. Лужа моего молока на полу была красноречивее любых слов.

=12ptЯ ждала. Ждала очищающего гнева, наказания, которое вернёт ясность и порядок. Но Хозяин просто смотрел на пролитую белую лужу. Потом медленно подошёл, опустился на колени передо мной и… коснулся её пальцем. Поднёс палец к губам.

=12pt«Сэн всегда был мастером находить слабые места в доспехах, — сказал он задумчиво. — Но он ошибся в одном. Это не трещина. »

=12ptОн поднял мой подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. В его глазах не было гнева. Было что-то сложнее — переоценка.

=12pt«Это не слабость материала. Это его отзывчивость. Даже идеальный инструмент должен иногда издавать звук не по приказу, а по… необходимости. Чтобы мастер знал, что инструмент жив. И что его работа — живая. »

=12ptОн вытер палец о кимоно.

=12pt«С сегодняшнего дня, — объявил он тихо, но так, что каждое слово врезалось в меня, — один час после полуночи будет твоим. Никаких ритуалов. Никакого контроля. Ты будешь одна в своей комнате. Ты можешь делать что захочешь. Можешь спать. Можешь смотреть в стену. Можешь… плакать, если захочешь. И если твоё тело захочет выпустить молоко без причины — оно может это сделать. »

=12ptЭто было не наказание. Это было испытание. Страшнее любого удара плети. Мне дали кусочек пустоты. Неструктурированного времени. И в этой пустоте меня ждал настоящий ужас — возможность услышать тот самый вопрос: «Кто ты, когда никто не приказывает? »

=12ptПервую ночь я просидела, скорчившись в углу, дрожа как в лихорадке. Тишина звенела в ушах. Тело, лишённое привычных стимулов, казалось чужим, разваливающимся на части. Я боялась пошевелиться. Боялась подумать. «Можешь делать что захочешь». Это было как дышать в вакууме. Нечем дышать.

=12ptНа третий день, в этот час, я вдруг встала и подошла к узкому окну, выходившему в сад. Просто посмотрела на лунный свет на камнях. И ничего не почувствовала. Ни покоя, ни тоски. Ничего. Только пустоту, более глубокую, чем любая дисциплина.

=12ptНа седьмую ночь, моё молоко само по себе начало сочиться. Я не стала его останавливать. Смотрела, как белые капли падают на пол. И вдруг поняла, что Сэн был прав, но и Хозяин был прав. Это не была трещина. Это было подтверждение. Подтверждение того, что даже в этой абсолютной форме служения осталась какая-то глубинная, животная автономия. Не душа. Не личность. Просто… жизнь. Неистребимый биологический факт.

=12ptИ в этом осознании не было освобождения. Была окончательная капитуляция. Я не тосковала по свободе. Я боялась её. Мне было нечего делать с этой «свободой» в один час. Мой мир, моё значение, моё «я» — всё это было сплетено с его волей. Без неё я была не несчастной пленницей, а просто… ничем. Организмом в пустой комнате.

=12ptКогда месяц испытания истёк, я сама пришла к Хозяину в его кабинет и опустилась на колени.

=12pt«Хозяин, — сказала я, и мой голос был твёрже, чем когда-либо. — Прошу отменить час пустоты. Он бесполезен. Во мне нет ничего, что жаждет этого времени. Во мне есть только готовность служить. Не заставляйте меня тратить время впустую. »

=12ptОн долго смотрел на меня. Потом кивнул.

=12pt«Хорошо. Значит, Сэн ошибся. Трещины нет. Есть только совершенство формы. »

=12ptНо когда он повернулся к окну, я увидела не торжество в его позе. Я увидела… уважение. И что-то вроде печали. Как будто он одновременно выиграл величайшую битву и что-то безвозвратно потерял.

=12ptС тех пор ритуалы стали строже. Дисциплина — жёстче. Но в ней появилась новая, странная глубина. Я больше не была просто «вещью». Я была вещью, которая прошла проверку на свою «вещность» и подтвердила её. Я отвергла призрак выбора. И в этом отвержении обрела последнюю, самую прочную форму рабства — не вынужденного, а экзистенциального. Добровольного на уровне, лежащем глубже любой воли.

=12ptА иногда, очень редко, во время долгой медитации под ударами стека, я вспоминаю того монаха. И его вопрос. И ту тёплую струйку молока на холодном полу. И я понимаю, что он был не совсем неправ.

=12ptТрещина была.

Но я научилась любить и её.

Потому что даже трещина в этом сосуде — принадлежит Хозяину.

=12ptМоя жизнь превратилась в бесконечный, пульсирующий японский ритуал служения — жесткий, влажный, унизительный до сладкой агонии, где каждый день был оргазмом, растянутым на часы.

=12ptУтро: Ритуал пробуждения

=12ptЯ просыпалась в шелковых путах на футоне, тело уже горело от ночных снов о нём. Ноги были широко раздвинуты и зафиксированы, киска открыта, губы набухшие и мокрые, клитор пульсировал в ожидании. Хозяин входил без слов — его присутствие одно уже заставляло меня течь сильнее. Он медленно вставлял в меня нефритовый фаллоимитатор огромного размера: холодный камень скользил по влажным стенкам, растягивая меня до сладкой боли, заполняя полностью, пока я не начинала стонать, выгибаясь, соски твердели, молоко уже проступало каплями.

=12ptЗатем начиналась дойка. Меня ставили на четвереньки, тяжёлые груди свисали вниз, кольца в сосках тянули цепями с грузами. Каждый качание грузов посылало электрические разряды от сосков прямо в клитор — молоко брызгало толстыми белыми струями в серебряную чашу, а я дрожала в непрерывном оргазме: киска сжималась вокруг нефрита, сок стекал по бедрам, тело сотрясалось в спазмах, стоны срывались в хриплый крик. Я — корова. Я теку молоком и соками. Мои слёзы удовольствия смешиваются с молоком на полу, но я хочу ещё — хочу, чтобы он тянул сильнее, пока я не кончу снова и снова.

=12ptДень: Ритуал оплодотворения

=12ptДважды в неделю, когда луна стояла в нужной фазе (Хозяин верил в древние традиции плодородия), меня готовили с рассвета. Слуги купали меня в горячей воде с лепестками сакуры и маслом иланг-иланга — их пальцы скользили по коже, нарочно задерживаясь на сосках и между ног, разминая набухшие губы, кружа вокруг клитора, пока я не начинала тихо стонать, тело уже текло в предвкушении. Затем меня вели в специальную комнату — полутёмную, с низкими татами, красными шелковыми шнурами, свисающими с потолка, и густым, тяжёлым ароматом сандала и мускуса, от которого голова кружилась, а киска пульсировала сильнее.

=12ptМеня раздевали медленно, наслаждаясь каждым сантиметром обнажённой кожи. Грудь, тяжёлая и полная молока, колыхалась при движении; соски, проколотые золотыми кольцами, уже стояли твёрдо, капли молока проступали на кончиках. Меня связывали в сложной позе шибари "эби-но кара" — вариации "рака": спина выгнута дугой, ноги заведены за голову и зафиксированы шнурами к запястьям, бёдра широко разведены, всё открыто и беззащитно. Киска раскрыта полностью — губы раздвинуты, клитор набухший и блестящий от сока; анус слегка приоткрыт от напряжения; груди сдавлены шнурами у основания, так что молоко капает непрерывно, стекая по животу к лону, смешиваясь с моим возбуждением.

=12ptЯ висела в воздухе, подвешенная за шнуры, тело дрожало от напряжения и желания. Хозяин входил первым — всегда он начинал ритуал. Он стоял передо мной, расстёгивая кимоно, и его член, толстый, венозный, уже твёрдый, касался моих губ. Я открывала рот жадно, заглатывая его глубоко, слюна текла по подбородку, пока он медленно трахал мой рот, держа за волосы. В это время его пальцы проникали в киску — два, три, растягивая, кружа внутри, надавливая на точку, от которой ноги сводило судорогой. Молоко брызгало из сосков при каждом толчке в горло, стекая по шее.

=12ptЗатем приходили доноры — трое или четверо молодых, мускулистых мужчин, выбранных за силу и объём семени. Они входили обнажёнными, члены стоящие, тяжёлые, блестящие от предвкушения. Первый брал меня в рот — глубоко, до горла, пока слёзы не текли по щекам, а я задыхалась от удовольствия. Второй входил в киску одним мощным толчком — полностью, до матки, растягивая стенки до сладкой боли, и начинал трахать жёстко, быстро, каждый удар бил в глубину, заставляя тело качаться в подвесе. Третий — в анус: медленно, но неумолимо, смазанный только моим соком, пока я не чувствовала себя разорванной пополам, заполненной до предела.

=12ptОни двигались синхронно, как единый механизм: толчок в рот — толчок в киску — толчок в попку. Я теряла счёт времени и оргазмам. Киска сжималась в спазмах, сок брызгал фонтаном при каждом выходе члена, молоко лилось рекой из сосков, стекая по животу и смешиваясь с потом и слюной. Я считала толчки вслух прерывающимся голосом: «Ичи… ни… сан…», но вскоре слова превращались в сплошной стон, крик, хрип. Оргазмы накатывали волнами — один за другим, тело сотрясалось в конвульсиях, глаза закатывались, разум уходил в субспейс, оставляя только чистое, животное наслаждение.

=12ptКаждый донор кончал внутрь — горячие, густые струи заполняли меня: в горле (я глотала жадно, чувствуя вкус), в матке (ощущая, как семя бьёт в глубину), в анусе (стекая медленно, тепло). Когда последний выходил, меня оставляли висеть ещё час — связанной, полной семени, молоко капающее, киска и попка пульсирующие, тело дрожащее от послевкусия. Семя не вытекало — шнуры и поза держали всё внутри, и я чувствовала, как оно проникает глубже, как утроба принимает его с благодарностью.

=12ptЯ — шлюха для рода. Моя утроба — священное поле, моя киска — алтарь для семени. Я ненавижу эту грубость, эту заполненность… но кончаю сильнее, чем когда-либо, чувствуя себя абсолютной женщиной — полной, растянутой, текущей молоком и соками, предназначенной только для этого. Я растворяюсь в оргазмах, и это — моё высшее счастье.

=12ptВечер: Ритуал очищения

=12ptМеня купали в горячей воде с лепестками лотоса — руки слуг скользили по телу, намыливая каждый сантиметр, пальцы нарочно задерживались на клиторе и сосках, доводя до края, но не давая кончить. Затем — порка бамбуковым стеком: ровно пятьдесят ударов по ягодицам, бёдрам и даже по набухшим губам киски. Каждый удар обжигал огнём, кожа краснела, а я благодарила дрожащим голосом: «Arigatou gozaimasu, Shujin-sama». Кровь приливала к лону, клитор набухал до боли, и после двадцатого удара я уже кончала — киска сжималась пустотой, сок брызгал на пол.

=12ptЗатем Хозяин брал меня сам. Он входил медленно, дюйм за дюймом, растягивая меня своим толстым членом, пока я не чувствовала его в самой матке. Он трахал меня глубоко, неторопливо, шепча на ухо: «Ты — моя вечная ферма». Каждый толчок бил в точку, заставляя тело сотрясаться, молоко брызгало из сосков в такт, а я рыдала от счастья, кончая снова и снова, пока он не изливался в меня горячим потоком — благословением, которое я принимала каждой клеткой. Я люблю его. Ненавижу. Я — ничто без его члена внутри, без его семени, стекающего по бедрам. Мои эмоции — океан: стыд, восторг, благодарность, отчаяние, и всё это тонет в очередном оргазме.

=12ptНочь: Ритуал лактации

=12ptЭто был самый интимный, самый долгий и самый разрушительный ритуал дня — часами, когда я полностью принадлежала только ему, когда моё тело становилось источником, а разум растворялся в субспейсе от одного ощущения, что меня используют как молочную ферму.

=12ptПосле вечернего очищения меня вели в отдельную комнату — маленькую, тёплую, с низким деревянным станком в центре, обитым мягкой кожей. Воздух был густым от аромата сандала и моего собственного молока — сладковатого, тёплого, уже проступающего на сосках. Меня раздевали полностью, оставляя только тонкие шелковые путы на запястьях и лодыжках. Затем фиксировали на станке: на четвереньках, колени и локти на подставках, спина выгнута, тяжёлые груди свободно свисают вниз, соски направлены точно в серебряные чаши под ними. Кольца в сосках соединяли тонкими цепями с грузами — не слишком тяжёлыми, чтобы не порвать ткани, но достаточными, чтобы постоянная тяга заставляла молоко капать медленно, ритмично, кап-кап-кап, усиливая возбуждение.

=12ptХозяин входил один. Он садился передо мной на низкий табурет, снимал верх кимоно, обнажая сильную грудь, и смотрел мне в глаза долгим, пронизывающим взглядом. Его присутствие одно уже заставляло соски твердеть сильнее, молоко начинало течь обильнее. Он не спешил. Сначала — лёгкие прикосновения: пальцы скользили по бокам груди, обводили ареолы, слегка касались колец, отчего я вздрагивала, а между ног разливалась горячая влага. Клитор набухал, киска пульсировала пустотой, требуя заполнения.

=12ptЗатем начиналась настоящая дойка. Он брал груди в ладони — тёплые, сильные — и сжимал у основания, медленно продвигаясь к соскам. Молоко брызгало толстыми белыми струями в чаши, звук был громким, влажным, эротичным. Каждый сжимающий движение сопровождалось моим стоном — низким, протяжным. Он чередовал: то нежно массировал, то резко тянул за кольца, заставляя молоко литься фонтаном, а меня — кончать без прикосновения к лону. Тело сотрясалось в спазмах, киска сжималась, сок стекал по внутренним сторонам бёдер, оставляя мокрые дорожки на коже.

=12ptИногда он наклонялся и брал сосок в рот. Его губы обхватывали кольцо, язык кружил по ареоле, зубы слегка покусывали — до сладкой боли, до крови на кончике. Он сосал жадно, глубоко, глотая моё молоко, а я кричала от переизбытка ощущений: сосок пульсировал во рту, молоко лилось ему в горло, а клитор взрывался оргазмом за оргазмом. Он чередовал груди, не давая передышки — сосал одну, сжимал другую рукой, тянул кольца, пока молоко не брызгало во все стороны, покрывая его лицо, мои бёдра, пол.

=12ptВ кульминации он входил в меня сзади — не в киску сразу, а медленно, дразня: головка члена скользила по мокрым губам, касалась клитора, входила на сантиметр и выходила, пока я не начинала молить, извиваться в путах, рыдать от желания. Только тогда он врывался полностью — одним мощным толчком до матки, и начинал трахать в такт дойке: каждый удар синхронизировался с сосанием или сжатием груди. Молоко брызгало в ритме его толчков, тело качалось в подвесе, оргазмы накатывали непрерывной волной — один за другим, без пауз, пока разум не отключался полностью, оставляя только животное наслаждение.

=12ptОн кончал глубоко внутри — горячие струи заполняли матку, пока он продолжал сосать, выжимая последние капли молока. Когда он выходил, семя медленно вытекало, смешиваясь с моим соком на полу. Меня оставляли на станке ещё полчаса — дрожащую, опустошённую, полную его семени и пустую от молока, в луже собственной жидкости.

=12ptЯ — источник. Я теку молоком и соками без остановки. Его губы на моих сосках, его член в моей утробе — это всё, что мне нужно. Это унижение — мой самый сильный, самый долгий, самый разрушительный оргазм. Я женщина, созданная только для этого… и это разрывает меня на части от бесконечного, сладчайшего наслаждения.=14pt=12.0ptЧасть 19: Разбитое зеркало=12ptКомната была пуста. Пуста нарочито, ритуально. Только зеркало в тяжелой черной раме, одна восковая свеча да татами, впитавшие за века молчание. И я. Нагая, вымытая до стерильного блеска, без единой временной отметины — ни синяка, ни следа верёвки. Как чистый лист перед последним штрихом.

=12ptЯ стояла на коленях так долго, что колени стали частью пола, а боль — тихим фоном моего существования. Но сегодня боль была иной. Она висела в воздухе — предчувствием конца. Не физического. Того конца, после которого назад дороги нет даже в мыслях.

=12ptОн вошёл без звука. В руке — не плеть, не верёвка, а длинный, узкий нож с деревянной рукоятью. На ней один иероглиф: 断. Отсечь.

=12ptОн не смотрел на меня. Смотрел на моё отражение в зеркале.

=12pt«Ты отдала мне тело, — сказал он тихо, и его голос был похож на скользящее по шёлку лезвие. — Ты отдала боль, оргазмы, молоко, утробу. Но ты носила с собой амулет. Тень. Имя. »

=12ptВ груди что-то ёкнуло — не страх, а щемящая, острая тоска. Тоска по тому, чего уже давно не было.

=12ptЭвелин Джонс.

=12ptЭто имя прозвучало у меня в голове, как колокольчик на пустом ветру. И за ним хлынули обрывки: смех в студенческом баре, запах первого кофе на новой работе, глупые споры с подругой о фильмах… Мир плоский, яркий, простой. Мир, где «я» было чем-то цельным и понятным.

=12pt«Ты прятала его, — продолжал он, подходя к зеркалу. — Как прячут письмо умершего любовника. Думала, я не знаю? Оно жило в паузе между твоим стоном и моей командой. В твоих глазах, когда ты думала, что я не вижу. »

=12ptЛезвие коснулось стекла. Нежный, скрипучий звук.

=12pt«Сегодня ты его отдашь. Каждое произнесение будет резать глубже. И когда ты произнесешь его в последний раз — его не станет. И тебя — тоже. Останется только то, что я создал. »

=12ptПервая царапина на зеркале. Резкая, белая.

=12pt«Скажи. Громко. »

=12ptГорло сжалось. Я качнулась вперед, но колени приросли к полу.

=12pt«Меня… зовут… Эвелин Джонс. »

=12ptЛезвие рвануло вниз. Звон раздираемого стекла ударил по нервам.

=12pt«Снова. »

=12pt«Меня зовут Эвелин Джонс! »

=12ptЕще одна трещина, пересекающая мое отражение в груди.

=12pt«Меня зовут Эвелин Джонс! » — уже крик, срывающийся на визг.

«Меня зовут Эвелин Джонс! » — слёзы потекли, солёные и горячие.

«Меня зовут Эвелин Джонс! » — голос охрип, в нём появилась мольба.

«Меня зовут… Эвелин…»

=12ptНа седьмом разе я увидела её. Ту, в зеркале. Не себя сейчас — ту, давнюю. Девочку в дешёвом чёрном платье, с тушью, размазанной от слёз в баре. Я увидела, как она смотрит на меня из-за паутины трещин. Не с упрёком. С жалостью. И с прощением.

=12ptИ я поняла. Она не была сильной. Она была одинокой и страшно голодной. Голодной не по власти, а по значению. По чьей-то воле, которая сказала бы: «Ты — вот это. И этого достаточно».

=12ptИ этот голод привёл её сюда. К этому зеркалу. Ко мне.

=12ptЛезвие остановилось. Зеркало было изуродовано, моё отражение раздроблено на десятки кривых осколков.

=12pt«Последний раз, — сказал он. — Как будто прощаешься. »

=12ptЯ вдохнула. Всё тело дрожало. Я посмотрела на своё разбитое лицо в стекле, на грудь, испещрённую растяжками, на бедро с клеймом. А потом — сквозь трещины — на неё. На ту, с кем когда-то делила одно имя.

=12pt«Прощай, Эвелин, — прошептала я так тихо, что это было почти движением губ. — Спасибо за всё. И прости. »

=12ptОн не заставил повторять. Он понял. Его рука с ножом плавно описала дугу и с коротким, хрустальным ударом рукояти вбила лезвие в центр зеркала.

=12ptОно не треснуло. Оно взорвалось.

=12ptТысячи осколков, сверкающих в свете свечи, как холодные слёзы, осыпались на татами, на мои плечи, в волосы. Звон стоял в ушах. В воздухе повисла мелкая, колючая пыль.

=12ptТишина. Абсолютная.

=12ptОн опустился на одно колено — впервые за всё время. Среди осколков выбрал один, самый большой, в котором ещё угадывался осколок радужной оболочки — зелёной, как когда-то были мои глаза. Положил его мне в ладонь и сжал мои пальцы. Острый край впился в кожу, тёплая кровь выступила вокруг.

=12pt«Всё, — сказал он. — Её больше нет. »

=12ptИ в этот момент наступило не облегчение. Наступила пустота. Совершенная, всепоглощающая. Тихая. Как после долгого, мучительного крика. В этой пустоте не было боли, не было стыда, не было даже мыслей. Было только тихое, бездонное пространство, готовое принять новую форму.

=12ptЯ разжала ладонь. Осколок упал и разбился ещё раз. Я наклонилась вперёд, пока лоб не коснулся его колена — низкий, немой поклон. Последний поклон от того, кого уже не было.

=12ptОн поднял меня за подбородок. В его глазах, всегда таких нечитаемых, было что-то новое. Не одобрение. Не любовь. Признание. Как мастер признаёт материал, который наконец-то позволил себя переплавить.

=12pt«Теперь ты готова, — сказал он. — Для последней трансформации. Не для боли. Для завершения. Согласна ли ты, чтобы твоё тело и разум были окончательно переписаны? Чтобы от Эвелин не осталось ничего — ни клетки, ни памяти? »

=12ptЯ искала в себе остатки протеста, страха, тоски. Нашла только тишину и странное, спокойное ожидание.

=12pt«Да, — мой голос был чистым, без дрожи. — Я согласна. Сделайте из меня то, что должно быть. Я — ваш материал. »

=12ptОн кивнул. Из складок кимоно появился шприц с мерцающей жидкостью.

=12pt«Это начало. Гормоны для тела. Забвение — для остатков памяти. Когда ты проснешься, начнётся новая жизнь. У неё будет новое имя. »

=12ptИгла вошла в шею. Холодный огонь расползся по венам. Мир поплыл, цвета слились, свеча расплылась в золотое пятно.

=12ptПоследнее, что я почувствовала, прежде чем тьма накрыла с головой, — было его пальцы в моих волосах. Жест, почти нежный.

=12ptПадаю… — подумала я, не находя в этом ни страха, ни радости. — Просто падаю. И на этом всё.

=14pt=12.0ptЭпилог: Пятнадцать лет спустя=12ptИногда, когда вечернее солнце падает под определённым углом на сад камней, я вспоминаю сон. Во сне есть девушка с другим именем. Она бежит по городской улице, смеётся, держит в руках диплом. Во сне нет боли, нет тяжести в груди, нет сладкого гнёта постоянного ожидания приказа. Есть только лёгкость. И я смотрю на этот сон, как на красивую, но чужую картину. С любопытством. Без тоски.

=12ptМеня зовут Хару-но-цубо. «Весенний сосуд». Имя, данное Хозяином, когда я открыла глаза после долгого забытья и уже не смогла вспомить, какими они были раньше.

=12ptПятнадцать лет — срок, достаточный, чтобы новая жизнь стала единственной реальностью. Моё тело — это летопись его воли. Грудь, вечно лактирующая, питающая не только его наследников, но и стала частью ритуала гостеприимства. Бёдра, широкие от четырёх успешных беременностей, несут на себе не только шрамы растяжек, вплетённые в татуировку лотоса, но и второе, более изысканное клеймо — печать его дома, выложенную мельчайшими жемчужинами под кожей. Лицо, лишённое возрастных морщин благодаря мастерству его хирургов и еженедельным процедурам, отражает только спокойную, безмятежную готовность. Взгляд, который гости называют «прозрачным».

=12ptМой день — это отлаженный механизм медитации в действии. Утром — кюдзюцу и дойка, где боль от тугой груди сливается с концентрацией. День — обучение молодых служанок искусству молчаливого обслуживания, где мое тело служит наглядным пособием. Вечер — ритуал чая, который я провожу для него и избранных гостей. Каждое движение отточено, каждый вздох рассчитан. Я больше не думаю о подчинении. Я есть подчинение. Оно стало природой моего дыхания.

=12ptИногда Хозяин, теперь уже с проседью в висках, но с той же неумолимой волей, испытывает меня. Приказывает провести целый день в полной неподвижности и молчании под ледяным душем водопада в саду. Или отказывается забирать молоко, пока грудь не нальётся каменной тяжестью и боль не станет ослепительной. В эти моменты во мне не вспыхивает протест. Вспыхивает… благодарность. Благодарность за то, что он ещё заботится о совершенствовании своего инструмента. За то, что я всё ещё полезна. В этом — моя цель.

=12ptОднажды ко двору прибыл молодой коллекционер из Европы. Увидев меня, проводящую церемонию, он, нарушив все приличия, спросил у Хозяина шепотом, полным ужаса и омерзения: «Разве это не жестоко? Она же человек…»

=12ptХозяин, не отрывая взгляда от чашки, ответил тихо: «Вы ошибаетесь. Вы видите сосуд. Искусный, прекрасный в своём назначении. Жестоко было бы заставить вазу быть мечом. Милосердно — позволить ей быть тем, чем она является в совершенстве. »

=12ptЯ услышала это. И, наливая ему чай, поймала свой взгляд в тёмной поверхности лакированного подноса. Я увидела не лицо, а гармонию. Гармонию формы и функции. В этом отражении не было Эвелин. Не было даже Месуину. Была завершённость.

=12ptНочью, когда сад погружается в тишину, а мое тело, чистое после вечерних процедур, отдыхает на шёлковых простынях, я иногда прикасаюсь пальцами к жемчужному клейму на бедре. Это не жест тоски. Это жест утверждения. Подтверждения места в мире.

=12ptПятнадцать лет назад разбилось зеркало. Пятнадцать лет назад кончилась одна история.

С тех пор началась другая. Простая. Ясная. Полная.

И в этой простоте — мой покой. Мой смысл. Моя вечность.

=12ptЯ — Хару-но-цубо. Весенний сосуд.

И мне больше нечего искать.