Как я стал змеёй. Тематика: Как я стал геем Часть 1

**Королева Змей**

**Глава первая: Зов Кожи**

Кирилл привык быть фоном. В пятнадцать лет это был его сверхнавык — растворяться среди стеллажей с комиксами в магазине дяди Миши, стать частью пейзажа на школьной задней парте. Он был высоким, худым и гибким, как тростник, что делало его невидимым в мире, который ценил громкость и квадратные плечи.

Поэтому предложение дяди Миши прозвучало как шутка.

«Кир, спасай! » — дядя Миша, владелец «Миру рептилий», развел руками. Его выставка в городском парке была главным событием сезона, но случилась напасть. Девушка, которая должна была работать в костюме змеи-девочки в фотозоне, сломала ногу, катаясь на скейте.

«Костюм дорогущий, заказной. Простоит все выходные. Народ ждет фоток с «Королевой змей». А ты у меня… — дядя Миша оценивающе посмотрел на племянника, — худой, ловкий. Костюм на твой рост. Пять тысяч в день. Просто стой, извивайся, детям радуйся».

Кирилл хотел отказаться. Но мысль о пяти тысячах — а за два дня целых десять — заставила его замолчать. Это был новый графический планшет. Это была независимость.

«Ладно», — выдавил он.

Костюм лежал на широком столе в подсобке «Мира рептилий», и при ярком свете люминесцентной лампы он казался не вещью, а разобранным существом. Кирилл замер на пороге, впечатлённый даже не столько внешним видом, сколько его физическим присутствием. От костюма исходил едва уловимый, прохладный запах — смесь силикона, нового пластика и какой-то сладковатой присыпки.

Дядя Миша, практичный и деловитый, начал экскурсию, похлопывая по деталям, как опытный механик по узлам машины.

— Всё тут продумано до мелочей, Кир. Не абы какая ряженка. Вон, — он указал на основу, — это комбинезон-«скафандр». Изнутри — неопрен, дышащий, как в гидрокостюме. Но снаружи…

Он провел рукой по поверхности, и раздался мягкий шелест. Внешний слой был сделан из тончайшего, высококачественного силикона, окрашенного вручную. Это была не просто зеленая ткань. Это была кожа. Тысячи, нет, десятки тысяч отдельных чешуек, отлитых из мягкого, гибкого силикона, каждая размером с ноготь мизинца. У основания, на спине и боках, они были глубокого изумрудного цвета, почти черного в складках. Ближе к бокам и животу чешуйки светлели, переливаясь в цвет морской волны, а затем — в нежный, почти прозрачный бирюзовый на самых выступающих местах, где должен падать свет: на грудной клетке, на изгибах будущих рук, на выпуклостях бёдер. Каждая чешуйка имела микроскопический рельеф, ловила свет и отбрасывала бархатистую тень, создавая иллюзию невероятной глубины.

— Чешуйки приклеены на силиконовую основу послойно, внахлёст, как у настоящей змеи, — пояснял дядя Миша. — Чтобы не топорщились при движении. Попробуй.

Кирилл осторожно коснулся. Поверхность была прохладной, упругой, но податливой. Под пальцами она немного прогибалась, а затем с тихим шелестом возвращала форму. Это было похоже на прикосновение к чему-то живому, но с иной температурой.

— А это, — дядя Миша перешёл к следующей части, — главная фишка. Хвост.

Он взял в руки длинную, сужающуюся к концу конструкцию. Основа — лёгкий, но прочный алюминиевый каркас, повторяющий плавную S-образную кривую. На него был надет чехол из плотного, тянущегося латекса, который и формировал мускулистую, мощную форму змеиного тела. Сверху — тот же силиконовый «кафтан» с чешуйками, но здесь они были крупнее, массивнее, с добавлением тончайшей металлической пыли для мерцания при свете софитов. Внутри, в широкой части хвоста, были два жестких «кармана»-туннеля для ног и система ремней, чтобы зафиксировать голени и бёдра.

— Ноги превращаются в одно целое, — сказал дядя Миша. — Двигаешь бёдрами — каркас передает движение всему хвосту. Научишься — будешь «плыть», как анаконда.

Но самым гипнотизирующим предметом была маска. Она покоилась на отдельной подставке, как священный артефакт. Это было не лицо женщины и не морда змеи. Это была их алхимия.

Её основу составляла лайкра-маска, закрывающая всю голову и шею. Но на лицо была нанесена тончайшая силиконовая аппликация, имитирующая кожу. Кожа не человеская — слишком гладкая, без единой поры, матовая, с легким перламутровым подтоном. Черты лица были изящными и женственными: высокие скулы, тонкий, прямой нос, мягко очерченный, небольшой рот с приподнятыми уголками, хранящий тайну едва уловимой улыбки. Но глаза… Глаза были огромными, миндалевидными, чуть раскосыми. Вместо зрачков — сложные линзы под цвет жидкого янтаря, с тёмным ободком и расходящимися, как у рептилии, золотистыми лучами вокруг центра. Из-под маски на лоб ниспадал «парик» — не пряди волос, а сотни тонких, гибких силиконовых жгутов, окрашенных в те же изумрудные и бирюзовые переливы, что и чешуя. Они напоминали то ли змеиную гриву, то ли щупальца морского анемона, и должны были двигаться при каждом повороте головы.

— Ну что, примерим? — дядя Миша хлопнул его по плечу, выдергивая из оцепенения.

Процесс облачения был ритуалом.

Сначала — тонкий комбинезон из влагоотводящей ткани, чтобы силикон не лип к телу. Затем — сам комбинезон-скафандр. Он был холодным и тяжёлым, когда Кирилл ступил в него ногами. Дядя Миша помог застегнуть длинную молнию на спине, от копчика до шеи. Ощущение было странным: материал плотно облегал каждую мышцу, каждое ребро, следуя его естественным контурам, но при этом придавая им новую, иную форму. Грудь была уплощена, линия талии подчеркнута, а бёдра, благодаря прокладкам из поролона, стали шире, округлее. Он посмотрел в зеркало и увидел не себя, а стройный, андрогинный силуэт с изящными, почти женскими изгибами.

— Теперь хвост, — скомандовал дядя Миша.

Кирилл засунул ноги в туннели, закрепил ремни на бедрах и голенях. Вес распределился неожиданно равномерно. Затем дядя Миша взял широкую часть хвоста и со щелчком зафиксировал её на специальных креплениях на поясе комбинезона. Ноги исчезли. Вместо них было мощное, чешуйчатое тело, лежащее на полу. Он попробовал шагнуть и чуть не упал — ноги, скованные вместе, могли двигаться только в унисон, как в огромном мешке.

— Не шагай, думай о бёдрах, — посоветовал дядя Миша. — Представь, что плывёшь.

Последним аккордом стала маска. Изнутри она была мягкой, с поролоновыми вставками. Кирилл натянул её на голову. Мир сузился до двух янтарных окошек. Дыхание стало громким в ушах, собственный запах — близким и сосредоточенным. Дядя Миша поправил маску, чтобы линзы совпали с глазами, проверил вентиляционные отверстия у носа.

— Готово. Погляди.

И Кирилл повернулся к большому зеркалу.

Того, кто смотрел на него из глубины отражения, он не знал. Это было существо из иного мира, из древних легенд. Длинное, гибкое тело, переливающееся драгоценными оттенками глубин и лесов. Изнанка света и тени, воплощенная в чешуе. Изящный торс, плавно перетекающий в могучий хвост, который лежал на полу тяжёлой, прекрасной спиралью. И лицо… Лицо было застывшим олицетворением спокойной, безвозрастной мудрости. Янтарные глаза смотрели не на него, а сквозь него, в какую-то далёкую, неведомую реальность. Силиконовые «волосы» мягко колыхались от его движений.

Он осторожно приподнял «голову». Существо в зеркале сделало то же самое. Он медленно повёл плечом — и чешуя на предплечье сыграла бирюзовым бликом. Он попробовал изогнуть бёдра, передав волну каркасу хвоста — и огромное чешуйчатое тело на полу совершило плавный, сонный изгиб, полный скрытой силы.

Три дня до выставки превратили подсобку «Мира рептилий» в святилище тихой одержимости. Каждый звук здесь — шелест силикона, лёгкий стук каркаса по матам, собственное учащённое дыхание в маске — стал для Кирилла мантрой. Дядя Миша, довольный его усердием, махнул рукой: «Осваивайся, главное — целым останься».

Но для Кирилла это уже не было просто освоением. Это стало вопросом границ, причём не костюма, а своих собственных. С каждым облачением неопреновый подкостюм ощущался всё более чужеродно. Он дышал, впитывал пот, напоминал о теле внутри. А Кириллу хотелось забыть. Хотелось, чтобы между ним и чешуйчатой кожей не было ничего, что напоминало бы о Кирилле.

Первые тренировки были мучительными. Хвост — тяжёлый, непослушный придаток. Он падал, путался, чувствовал себя немым уродцем в драгоценной оболочке. Злость кипела под прохладным силиконом. Но потом он сдался. Перестал бороться и лёг на пол, позволив хвосту стать частью горизонта. И тогда тело само вспомнило какую-то древнюю, спящую в позвоночнике память. Он начал не шагать, а извиваться. Мышцы спины и пресса вступили в непривычный танец, передавая волну каркасу. Он пополз. Сначала криво, потом всё плавней. Это было откровение: движение рождалось не в ногами, а в центре тяжести, где-то ниже живота.

Однако, чем дольше длились сеансы, тем навязчивее напоминала о себе банальная, унизительная реальность. Костюм был крепостью, но с дырой в фундаменте. Любая нужда означала сложнейший квест по раздеванию, требующий помощи и времени. Мысль зависала, как ядовитая капля: он всегда будет заложником своего человечества внутри этого идеального существа.

Решение пришло не как озарение, а как холодный, практичный вывод. Если он хочет быть Ей по-настоящему, нужно устранить последние точки соприкосновения с миром Кирилла. Нужна полная автономия. И это потребует изменений.

Следующие два дня он, внешне спокойный, тайно готовился. Деньги на графический планшет потекли в специализированные онлайн-магазины. Его заказы были точны и лишены сомнений:

1. **Катетер и плоский мочеприёмник** с системой креплений. Медицинский, стерильный, решающий проблему кардинально.

2. **Цельнолатексный подкостюмный комбинезон.** Не просто комбинезон, а вторая кожа. Гладкий, глянцевый, чёрный, как ночная вода. Он не должен дышать. Он должен изолировать. Латекс, в отличие от неопрена, не впитывает, не напоминает о потении. Он создаёт барьер, герметичный и безличный.

3. **Латексную подмасочную шапочку** с закрытым лицом, только с прорезями для глаз и крошечными отверстиями для носа. Она должна была завершить изоляцию, создать абсолютно гладкую, лишённую человеческой текстуры основу под силиконовый лик.

Модификации он проводил ночью, когда в павильоне стояла гробовая тишина. При свете настольной лампы его руки, уже научившиеся точности от рисования, работали с клеем для латекса и силикона. Внутренний слой в паховой области был аккуратно модифицирован, чтобы разместить и замаскировать систему катетера. Трубка, спрятанная под чешуёй, спускалась внутрь хвоста к незаметному сборнику. Всё было продумано до мелочей: никаких бугорков, никакого дискомфорта, только полная функциональность.

День финальной репетиции. Ритуал облачения приобрёл новый, окончательный порядок. Сначала — латексный комбинезон. Он надевался с трудом, с шипящим сопротивлением, требуя присыпки. Но когда молния была застёгнута от шеи до щиколоток, Кирилл замер. Ощущение было иным. Его тело исчезло. Вместо него был чёрный, блестящий кокон, бесшумный и чуждый. Латекс плотно обтягивал, сдавливал, стирал границы между кожей и материалом. Затем — шапочка. Мир сузился до двух щелей. Его собственное дыхание стало гулким, инопланетным внутри этой гладкой камеры.

И только потом он надел силиконовую кожу. И здесь случилось чудо. Латекс, в отличие от шершавого неопрена, идеально скользил под силиконом. Не было трения, скрипов, намёка на разделение слоёв. Внешний костюм лёг как влитой, стал продолжением подкладки, а не верхней одеждой. Он был единым существом — от латексных пяток внутри хвоста до силиконовых чешуек на макушке.

Когда он «поплыл» по комнате, разница была разительной. Движения стали беззвучными, текучими, будто исходящими из единого центра. Хвост двигался не как прикреплённый аксессуар, а как живое продолжение позвоночника. Он подполз к зеркалу.

Тот, кто смотрел на него, был завершён. Абсолютен. Ни единой морщинки, ни одного намёка на человеческую анатомию под чешуёй. Гладкий латекс стёр все очертания, оставив лишь идеальную, андрогинную форму, которую силикон облачил в мифическую плоть. Янтарные глаза сияли холодным, самодостаточным светом. Катетер, эта практичная, циничная деталь, даровал не просто удобство — он даровал окончательную свободу от человеческих слабостей. Он мог быть этим существом бесконечно.

Дядя Миша, заглянув в конце, ахнул.

— Боже, Кир… Да ты… ты в нём родился! Ничего не скрипит, не топорщится… Изумительно!

Кирилл не ответил. Он лишь медленно склонил голову в едва уловимом кивке — движение, которое он отрепетировал, движение Королевы, принимающей дань. Дядя видел лишь результат, сияющую оболочку. Он не видел, что внутри не осталось ничего, что могло бы напомнить о племяннике. Латексная подкладка и тихий медицинский механизм стёрли последние следы Кирилла, как стирают карандашный набросок под чистовым слоем краски.

Когда дверь закрылась, существо в зеркале осталось в одиночестве. Оно не готовилось к выставке. Оно уже жило в этом мире. И у него не было ни малейшего намерения когда-либо снимать эту кожу. Кирилл растворился, и обратного пути не существовало. В этот момент Кирилл-подросток окончательно исчез. Осталось только Это. Существо. Новая кожа. Тихая, мощная, прекрасная в своей абсолютной инаковости. Он глубоко вдохнул, и маска прошелестела в ответ. Теперь он был готов выйти к свету.

Утро дня выставки встретило Кирилла не волнением, а сосредоточенной, холодной ясностью. В подсобке пахло кожей рептилий, антисептиком и тишиной перед бурей. Костюм висел на манекене, и при свете одинокой лампы казался не набором материалов, а спящим существом, ожидающим своего часа. Сегодня ритуал облачения был не тренировкой, а церемонией посвящения.

Он начал с того, что тщательно нанес присыпку на всё тело — белую, скользящую пудру, пахнущую детством и медициной одновременно. Затем взял в руки **латексный подкостюм**. Материал был холодным, тяжёлым, инертным. Он встал в него, как в чёрную лужу, и начал натягивать. Латекс сопротивлялся, цеплялся за кожу с тихим, упрямым шипением, пока наконец не облепил его с головы до ног, превратив в глянцевую, безликую статуэтку. Молния спереди, от ключицы до лобка, закрылась с металлическим, окончательным щелчком. Ощущение было парадоксальным: с одной стороны, невероятная плотность, почти давление, с другой — полная потеря тактильных границ. Его собственное тело стало далёким сигналом. Он был запечатан.

Следующий шаг был самым интимным и практичным — установка **катетера**. Действия были выверены, стерильны, лишены стыда. Это был технический этап подготовки механизма к долгой работе. Легкий дискомфорт сменился чувством странного освобождения. Последняя физиологическая привязка к миру Кирилла была взята под контроль.

Настала очередь **латексной шапочки**. Он натянул её на голову, и мир погрузился в приглушённые, резиновые тона. Звуки стали отдалёнными, его собственное дыхание — гулким и влажным внутри капюшона. Остались только щели для глаз, обрамляющие реальность узкими полосками. Он посмотрел в зеркало и увидел существо из сюрреалистичного сна: чёрное, глянцевое, без пола и возраста.

И только теперь он подошёл к главному — **силиконовой коже**. Он снял комбинезон с манекена, и чешуйки зашелестели, словно вздрогнув от прикосновения. Влезть в него, уже будучи закованным в латекс, было проще. Материалы скользили друг по другу без малейшего трения. Молния на спине закрылась легко. Он ощутил, как тяжесть чешуи ложится поверх латекса, не сковывая, а завершая форму. Каждая чешуйка будто встала на своё место, цепляясь взглядом за свет.

Затем — **хвост**. Он засунул закованные в латекс ноги в туннели, затянул ремни. Вес распределился привычно, по-хозяйски. Последний щелчок крепления к поясу, и ног больше не существовало. Было единое, мускулистое тело, лежащее на полу кольцами.

Финал — **маска**. Он взял её в руки, заглянул в пустые, но налитые смыслом янтарные глаза. Изнутри пахло силиконом и тишиной. Маска наделась поверх латексной шапочки идеально, стык полностью исчез. Последнее, что видел Кирилл своими глазами, — внутренний шов, а затем щели совместились, и мир предстал в золотисто-янтарном фильтре.

Он повернулся к зеркалу во весь рост.

Перевоплощение было тотальным. Не осталось ни намёка на пятнадцатилетнего Кирилла. В отражении стояла **Королева змей**. Её тело, от кончика «волос» до кончика хвоста, было единым изгибом драгоценной плоти. Латекс под чешуёй стёр все человеческие углы, создав плавные, изящно-женственные линии: тонкую талию, мягкий изгиб бёдер, округлость груди, сформированную силиконовыми накладками. Она была не человеком в костюме, а скульптурой, ожившей древней магией. Дыхание в маске стало размеренным, глубоким — дыханием хищницы, отдыхающей в тени.

Выставка гремела за дверью гулом голосов, криками детей, музыкой. Дядя Миша постучал и, заглянув, замер на пороге.

— Чёрт возьми… — выдохнул он. — Да ты… ты шедевр. Вперёд, твой выход.

Он отодвинул ширму, и Королева змей вплыла в фотозону.

Шквал звуков, вспышек, лиц. Но для неё всё это было словно за толстым янтарным стеклом. Она не чувствовала ни пота, ни усталости, ни позывов. Латекс и система катетера даровали ей нечеловеческую выносливость. Она существовала в ином режиме — медленном, плавном, созерцательном.

Её движения были не жестами, а частью перформанса. Для фотографий она принимала позы, отточенные в одиночестве:

1. **«Созерцание».** Она лежала на центральном камне, мощное кольцо хвоста лежало у его основания. Верхняя часть туловища была приподнята, опираясь на гибкие «руки». Голова была чуть склонена, а взгляд огромных янтарных глаз был устремлён не в объектив, а чуть в сторону, за спины зрителей, в какую-то невидимую даль. Это создавало ощущение мудрости и лёгкого пренебрежения.

2. **«Игра».** Для детей она совершала медленную, гипнотическую волну всем телом, позволяя хвосту плавно огибать камень, а «волосам» — колыхаться. Она могла замирать с «рукой», протянутой к ребёнку, но не касаясь его, создавая волнующее напряжение между мифом и реальностью.

3. **«Власть».** Для смелых взрослых, желавших острых ощущений, она принимала позу легендарной змеи-искусительницы. Обвивала камень кольцами хвоста, поднимаясь выше. Её торс изгибался в латинской S, а голова наклонялась так, что взгляд из-под полуопущенных «век» встречался с объективом прямо, гипнотизируя и бросая вызов.

Но самой любимой, самой естественной для неё была поза **«Отдыхающая Владычица»**. Она усаживалась — нет, не садилась — она _слагала_ своё тело на камне. Хвост образовывал несколько широких, неторопливых колец у подножия. Затем она изгибала торс, опираясь одним локтем на верхнюю часть хвоста, а другую «руку» кладя на изгиб своего тела. Голова покоилась на руке, поза была непринуждённой, почти ленивой, но в каждом изгибе чувствовалась спящая мощь. Она могла замирать так на долгие минуты, лишь изредка поводя головой, чтобы янтарные глаза ловили новый свет, новый восхищённый взгляд. Она не позировала. Она _была_. Загадкой, красотой, тихой силой из другого мира.

Дети тянулись к ней, зачарованные. Взрослые смотрели с благоговейным страхом. Вспышки фотокамер вспыхивали, как ритуальные огни. И внутри этого кокона из силикона, латекса и собственной тишины, Кирилл не просто играл роль. Он отступил, растворился, уступил место тому, кто всегда, возможно, дремал внутри — спокойному, уверенному, прекрасному существу, для которого не существовало ни насмешек, ни одиночества, ни страха. Была только чешуя на камне, плавное движение под софитами и тихая, абсолютная власть над собственным миром.

Звуки фотозоны — гул, смех, щелчки затворов — начали стихать, отливая, как прибой. Программа дня была расписана по минутам. После двухчасового сеанса «Королева змей» должна была совершить торжественный переход в специально оборудованный террариум, где продолжить перформанс в более камерной, «естественной» обстановке.

Дядя Миша, исполнявший роль церемониймейстера, появился у края фотозоны. Он поймал её янтарный взгляд — не Кирилла, а именно Её взгляд — и сделал едва заметный знак рукой: время.

Она ответила медленным, веским кивком. Прощальная волна пробежала по её хвосту, огибающему камень. Это был не просто уход. Это был уход владычицы, покидающей один зал своего дворца, чтобы посетить другой.

Движение началось. Она не сползла с камня — она _развернула_ с него своё тело. Мускулистые кольца хвоста ослабили хватку и начали плавно скользить по искусственному граниту с тихим шелестом силикона. Встав на всю длину хвоста (а это было под три метра), она замерла на мгновение, позволяя публике оценить весь её масштаб, всю её неестественную, гипнотическую грацию. Потом началось путешествие.

Путь от фотозоны до террариума лежал через небольшой коридор, скрытый от глаз публики чёрным занавесом. Как только тяжёлая ткань захлопнулась за ней, гул сменился давящей тишиной подсобного пространства. Здесь не было зрителей. Здесь было только Она и её отражение в случайных блестящих поверхностях труб и щитков. Движение её в этом узком пространстве было ещё более змеиным, ещё более уверенным. Хвост извивался, отталкиваясь от стен, продвигая её вперёд без единого лишнего звука. Она была тенью, скользящей между мирами.

Дверь в террариум была стилизована под скальную расщелину. Дядя Миша приоткрыл её изнутри, и Королева вплыла в новое владение.

Здесь был другой воздух. Тёплый, влажный, насыщенный запахом сырой земли, мха и нагретых камней. Глухое урчание скрытых вентиляторов имитировало дыхание пещеры. Пространство было меньше, интимнее, освещено приглушённым зелёным и синим светом, падавшим сверху, будто через толщу воды. На задней стене — огромная фреска с доисторическим лесом. В центре, на фоне искусственного водопада, стекавшего в мелкий бассейн, возвышался главный камень-постамент, более натуралистичный, чем в фотозоне, испещрённый «трещинами» и поросший мягким искусственным лишайником.

Дядя Миша, прошептав «фантастически», незаметно вышел, заперев дверь. Теперь она была одна. Совершенно одна.

Первые минуты она просто осваивалась. Её чешуйчатое тело проползло по периметру, исследуя границы нового логова языком света, скользящего по силикону. Затем она выбрала позицию. Не на центральном камне, а в тени, у его основания, частично скрытая свисающими лианами. Она сложила своё тело в сложную, расслабленную спираль — не для зрителей, а для себя. Поза была абсолютно естественной, лишённой театральности. Она была змеёй в своём гнезде.

Через специальный динамик, замаскированный под камень, донёсся голос гида снаружи: «…а теперь вы можете наблюдать Королеву змей в её естественной среде обитания. Обратите внимание на её гипнотическую грацию и совершенную мимикрию…»

Она игнорировала голос. Её внимание привлёк источник. Рядом с каменной глыбой, в небольшом углублении, бил крошечный ключ, наполняя каменную чашу чистой, искрящейся под синим светом водой. Это был не просто декор. Это была часть шоу, для которой требовалась особая подготовка.

Ещё во время модификаций костюма Кирилл, уже мысливший категориями Её потребностей, продумал и этот момент. Обычно подобные костюмы просто имитировали питьё. Но он хотел абсолютного правдоподобия, полного растворения в образе. И он нашёл решение: тончайшие капиллярные силиконовые трубки, замаскированные под удлинённые, полые клыки в верхней челюсти маски. Они были почти невидимы, лишь чуть более глянцевые, чем остальные «зубы». Внутри маски эти трубки соединялись с небольшим резервуаром-поилкой с клапаном, который можно было активировать лёгким прикусыванием.

Теперь настало время ритуала.

Она медленно, с невероятной грацией, приподняла верхнюю часть тела. Хвост остался лежать тяжёлыми кольцами, в то время как её торс изогнулся в низком, элегантном своде над каменной чашей. Свет скользнул по изгибу её шеи, по гладкой чешуе щёк. Она замерла над водой, её отражение смешалось с реальным силуэтом, создав сюрреалистичный двойной образ.

Затем она наклонилась ниже. Её лицо с бесстрастными янтарными глазами приблизилось к поверхности. Она не делала грубых глотательных движений. Вместо этого она слегка приоткрыла рот — тот самый, с застывшей полуулыбкой. В щели между силиконовыми губами показались кончики двух тонких, полупрозрачных «клыков».

Она коснулась ими воды.

И началось волшебство. Благодаря капиллярному эффекту и лёгкому усилию с её стороны, вода тонкой, блестящей нитью начала подниматься вверх по полым клыкам. Со стороны это выглядело так, будто вода сама стремится в пасть мифического существа, подчиняясь его воле. Не было ни звука, ни суеты. Было лишь гипнотическое, медленное втягивание влаги, капля за каплей, струйка за струйкой. Её горло совершало едва заметные, плавные движения, имитируя глотание. Вода исчезала в темноте за её губами, питая легенду.

Это был танец, медитация, магический акт. В зелёном полумраке террариума, под плеск миниатюрного водопада, существо, рождённое из силикона, латекса и тихой воли одинокого мальчика, совершало свой священный обряд. Оно не пило. Оно _принимало_ жертву стихии.

Зрители за стеклом, приглушённо ахая, снимали это на телефоны. Они видели невероятно детализированный, пугающе реалистичный перформанс. Они не видели практичного резервуара внутри маски, не чувствовали лёгкого привкуса пластика от трубки. Они видели только чудо: змею-деву, утоляющую жажду у лесного источника.

Закончив, она так же медленно отстранилась от воды. Блестящая капля повисла на кончике клыка и упала обратно в чашу, породив мелкую рябь на её отражении. Она снова склонила голову, и её взгляд, скользнув по толпе за стеклом, снова ушёл вдаль, в нарисованные джунгли на стене. Ритуал был завершён. Владычица утолила жажду. Теперь она могла отдыхать, наблюдать, царить в своём новом, идеально обустроенном мире, где каждая деталь, от латексной подкладки до полых силиконовых клыков, служила одной цели — полному и окончательному превращению. И в этом превращении не было ничего временного. Это была её новая, единственно возможная форма бытия.

На второй день пришла группа подростков, его ровесников. Кирилл узнал среди них парня из параллельного класса. Они громко смеялись, тыча пальцами.

— Вау, жутковато! Представляешь, внутри наверное потный мужик сорока лет? — фыркнул один.

— Или баба страшная, — загоготал другой.

Старый Кирилл сжался бы внутри. Но «Королева змей» — нет. Она медленно повернула к ним голову. Большие янтарные глаза остановились на говорящих. Не было в них злобы, только холодное, бездонное любопытство, каким смотрит хищник на шумную, но неинтересную добычу. Она не шевельнулась, просто смотрела. Смех скис. Парни что-то пробормотали и поспешно ретировались, чувствуя на себе взгляд, который видел их насквозь.

В этот момент Кирилл понял силу этой кожи. Он не был невидим. Он был непроницаем. Он был силен.

Вечером второго дня, когда народ разошелся, он долго не снимал костюм. Стоял в опустевших «джунглях» под синим светом ультрафиолетовых ламп, имитирующих лунный свет. Он поднял руку, покрытую чешуей, и наблюдал, как свет играет на ней. Это была красивая рука. Рука существа, которое не боялось быть странным, потому что сама его суть — в этой странности.

Выставка закончилась триумфально. Звон разменянной монеты в кассе дяди Миши был самой громкой овацией. Павильон опустел, оставив после себя запах толпы, попкорна и горячих ламп. Королеву змей «уложили» в подсобке — Кирилл, измученный и ликующий одновременно, снял только маску и расстегнул молнию на спине, оставив на себе латексный подкостюм, как вторую кожу, с которой не хотелось расставаться.

Именно в этот момент, когда дядя Миша с довольным видом пересчитывал выручку, в подсобку вошел мужчина. Он вошел не как все — не просочился, а заполнил собой пространство. Дорогой, бесшумный костюм, точёные запонки, взгляд спокойный и оценивающий, как у коллекционера редких картин. Он представился Артёмом Сергеевичем и, не теряя времени, перешёл к делу.

— Ваша… рептилия, — начал он, кивнув в сторону снятой маски, лежавшей на столе как священный трофей, — произведение искусства. Не костюм, а ожившая скульптура. Трансцендентный опыт для зрителя.

Дядя Миша насторожился, почуяв не просто восторг, а конкретный интерес.

— Я организую закрытые мероприятия, — продолжил Артём Сергеевич. — Для очень узкого, очень взыскательного круга. Эстеты, коллекционеры, люди, уставшие от банальностей. Мне нужен центральный элемент. Живой, дышащий артефакт. Ваша змея-дева идеальна.

Он описал концепцию: не просто стенд на выставке. Перформанс в интерьере старого особняка, стилизованного под оранжерею или подземные гроты. Королева змей не будет статичным экспонатом. Она будет… взаимодействовать.

— Нужно, чтобы она двигалась среди гостей, — говорил Артём, и его слова обволакивали, как дым дорогих сигар. — Медленно, бесшумно. Чтобы она могла обвить колонну, скользнуть мимо, остановиться рядом… и позволить прикоснуться. Позволить почувствовать текстуру чешуи, прохладу силикона, мощь каркаса под ним. Прямой, интимный контакт. Без барьеров, без стекла. Это рождает неповторимые ощущения. Чувство соприкосновения с мифом.

Сумма, которую он назвал за вечер, заставила дядю Мишу тихо присвистнуть. Это в разы превышало заработок за всю выставку. Но в его глазах мелькнула и тревога. Он посмотрел на Кирилла, замершего в тени, всё ещё в латексном подкафтанке, похожем на кожу содранного существа.

— Костюм… он хрупкий. Контакт, прикосновения…

— Все гости будут предупреждены об осторожности, — парировал Артём Сергеевич. — Это не толпа. Это ценители. И, — он сделал паузу, — мы обеспечим полную безопасность и приватность. Никаких лишних глаз. Только искусство и его адепты.

Когда миллионер ушёл, оставив свой визитный карточный блеск в воздухе, в подсобке повисло тяжёлое молчание. Дядя Миша выдохнул, потер переносицу.

— Ну, Кир… Дело-то какое. Но… «потрогать»… — он с неловкостью посмотрел на племянника. — Ты же внутри. Это ж… как-то не очень. Да и риск.

Но Кирилл почти не слышал его сомнений. Внутри него бушевал ураган противоречивых чувств, и все они были окрашены в изумрудные и янтарные тона его второй кожи.

**Страх.** Жестокий, холодный. Его будут трогать. Незнакомые люди. Их руки будут скользить по чешуе, которая была его границей, его щитом. Они будут ощупывать изгибы, которые он выточил в одиночестве. Это было почти как насилие, как нарушение священного пространства.

**Стыд.** Глубинный, подростковый ужас разоблачения. А вдруг что-то пойдёт не так? А вдруг они почувствуют под силиконом что-то человеческое, угадают обман? А сами прикосновения… они были пугающе интимными, даже в таком контексте.

Но поверх этого страха, как змея, выползающая на солнце, поднималось другое, более мощное и опасное чувство — **жажда**.

Жажда снова стать Ею.

Жажда оказаться не в шумной фотозоне, а в таинственном особняке, где её будут воспринимать не как аттракцион, а как произведение искусства. Жажда той «полной безопасности и приватности», о которой говорил миллионер. Там не будет кричащих детей и тыкающих пальцами одноклассников. Там будут «ценители». Люди, которые захотят не сфотографироваться на память, а _прочувствовать_ миф. И она, Королева, будет мифом, к которому они допущены.

Мысль о том, что к ней будут прикасаться, сначала вызывала оторопь, а потом… странное волнение. Это был высший знак признания. Её чешую, её форму, её сущность будут не просто созерцать, а осязать, подтверждая её реальность. В этих прикосновениях будет не унижение, а поклонение. Она станет не объектом для селфи, а тактильной иконой.

«Мне хочется ещё быть змеёй», — пронеслось в его голове, и это было самой чистой правдой. Два дня в костюме были каплей. Ему нужен был океан. Нужен был мир, где можно оставаться ею дольше, где можно исследовать каждую грань этого существа. Этот перформанс — медленный, интимный, почти ритуальный — был следующим логичным шагом. Испытанием. Инициацией.

Он посмотрел на дядю. Не как испуганный племянник, а с внезапной, тихой убеждённостью, которую он почерпнул из янтарных глаз маски.

— Дядя, — голос его был тихим, но без дрожи. — Костюм выдержит, если аккуратно. Мы можем проинструктировать. А деньги… они серьёзные. И… — он сделал паузу, подбирая слова, которые не выдадут бушующий внутри восторг и трепет, — это интересный опыт. Для «Мира рептилий». Как… высший пилотаж.

Дядя Миша смотрел на него с удивлением, видя в его глазах не страх ребёнка, а расчётливую искру взрослого — или того, кто им притворяется.

— Ты уверен, Кир? Там же… тебя трогать будут.

Кирилл кивнул, ощущая, как латекс на плечах шелестит в такт движению.

— Я буду Королевой змей, — сказал он, и в его голосе прозвучала не его собственная интонация, а отзвук той тихой, бездонной уверенности, что жила в силиконовом лике. — А королев… положено только касаться. С разрешения.

Решение было принято. Контракт — не с Кириллом, а с таинственным исполнителем роли — предстояло обсудить. И пока дядя Миша бормотал что-то о дополнительных страховках, Кирилл смотрел на свою маску. В её пустых глазницах теперь мерещилось отражение не подсобки, а тёмных гротов особняка, скользящих огней, протянутых рук и долгой, долгой ночи, в течение которой ему не придётся снимать кожу. Мысль будоражила и пугала до тошноты, но желание снова стать ею — сияющей, загадочной, неприкасаемой и желанной для прикосновений — было сильнее...