Измена. Ты будешь моей (полная версия). Глава Рассказы о женской измене

Пролог. Он думал, что он — исключение. Она напомнила, что он — правило

Максим

Ее губы были сладкими от недопитого вина, а кожа пахла дорогим парфюмом и чем-то неуловимо своим, знакомым до мурашек. Этот запах сводил с ума и действовал как наркотик.

Мои пальцы скользили по шелковистой коже ее спины, ощущая под собой трепет каждый раз, когда я находил особые, известные только мне точки. Камилла ответно впивалась пальцами в мои волосы, ее дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистый, горячий шепот у самого уха.

Мир сузился до размеров этой комнаты, до гула крови в висках и растущего, как цунами, желания. Я был на краю, готовый рухнуть в эту бездну вместе с ней.

И в этот самый миг, когда сознание уже начало отключаться, уступая место древним инстинктам, Камилла замерла.

Не оттолкнула, нет. Она просто застыла, и этот внезапный ступор был страшнее любой агрессии.

— Макс, — ее голос, хриплый от страсти, прозвучал странно отстраненно. — Подожди. Скажи, у тебя есть презерватив?

Слова долетели до меня с опозданием, словно эхо из другого измерения. Мозг, затуманенный вожделением, отказывался воспринимать их смысл.

— Что? — Я приподнялся на локтях, пытаясь в полумраке разглядеть ее лицо. Оно было загадкой. — Нет... А зачем?

Вопрос повис в воздухе, абсурдный и неуместный. Мы давно перешагнули эту черту. Возможная беременность, которую мы как-то обсудили сквозь зубы, была абстрактной теорией, а вот венерические болезни... Это было из другой реальности, грубой и циничной.

Камилла резко выскользнула из-под меня, ее движение было отточенным и безжалостным. Прохладный воздух комнаты обжег кожу, внезапно лишившуюся ее тепла.

— Как «зачем»? — голос Камиллы стал острым, как лезвие. В нем не было ни капли смущения, только холодная практичность. — Ты спишь с кем попало, а у меня в жизни хватает забот и без забегов по венерологам.

Я ощутил, как почва уходит из-под ног. «С кем попало». Эти слова, произнесенные ее голосом, прозвучали словно пощечина. Я онемел, чувствуя, как волна жара подкатывает к лицу.

Влечение, еще секунду назад всепоглощающее, сжалось в комок раскаленной ярости где-то в солнечном сплетении.

— Нет презерватива — нет секса, — констатировала она, и в этой фразе не было ни кокетства, ни игры. Это был ультиматум.

Отпрянул от нее, сел на край кровати, спиной чувствуя ее ледяное спокойствие. Оно было невыносимее крика. Во рту пересохло.

— И тебе... наплевать? — мои слова прозвучали сипло. Я схватил Камиллу за запястье, заставив повернуться к себе. Ее кожа была прохладной под моими пальцами. — Тебе абсолютно наплевать, что у меня может быть кто-то на стороне?!

Она не вырвалась. Просто медленно перевела на меня взгляд. В ее темных глазах не было ни злости, ни обиды. Лишь ровная, непробиваемая стена отчуждения. Это сводило с ума.

— Максим, — произнесла Камилла с убийственной четкостью, — я не в праве что-либо требовать или предъявлять претензии. У нас ведь свободные отношения. Или ты забыл?

— Свободные?! — мой голос сорвался на высокую, почти истерическую ноту. Разжал пальцы, и ее рука бессильно упала на одеяло.

Слово, которое когда-то казалось символом нашего современного, взрослого выбора, вдруг обернулось ядовитым лезвием. Оно повисло в тишине комнаты, разрывая на части всю ту иллюзорную близость, что мы строили все эти месяцы.

Я чувствовал себя идиотом. Глупым мальчишкой, который поверил в свою исключительность.

Моя голова гудела от какофонии чувств. Обида, острая и детская, сжимала горло. Раздражение — на нее, на себя, на всю эту ситуацию. И да, стыд. Жгучий, унизительный стыд за то, что мне не все равно.

Я думал, мы играем в одну игру, но оказалось, что правила поменяли, а мне забыли сказать.

Сидел, пытаясь загнать обратно в себя ту хладнокровную, циничную версию «Макса», которой, как мне казалось, я был. Но она не подчинялась. Внутри бушевала буря.

Каждое ее слово — «венерологи», «с кем попало», «свободные» — било наотмашь, снова и снова.

Я не готов был делить ее. Мысль о том, что другие мужчины видят ее улыбку, слышат ее смех, касаются этой кожи, вызывала во мне слепую, животную ярость.

Как я смогу после этого прикасаться к ней? Как смогу целовать эти губы, зная, что несколько часов назад они могли быть прижаты к кому-то другому?

Украдкой взглянул на нее. Камилла лежала, уставившись в потолок, и ее профиль в полумраке казался высеченным из мрамора — прекрасным и безжизненным. Полная отрешенность.

И тогда до меня дошла самая страшная мысль.

Этот вопрос... Он не возник на пустом месте. Он был расчетливым ходом. Она не просто вспомнила о контрацепции. Она провела черту.

Жестоко и четко напомнила мне о правилах, которые я сам когда-то установил.

И в этот момент я с ужасом понял, что для меня эти правила больше не действуют.

Игра была проиграна, даже не начавшись.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1. Его мольба была последним падением в ту пропасть, что она для него вырыла

Максим

Телефонный звонок уперся в тишину. Гудки, мерные и безразличные, отсчитывали секунды в пустоте моей новой квартиры. Я прижал аппарат к уху так плотно, что начинало ныть ухо, и ловил каждый щелчок, каждый намек на соединение, как пьяный — последнюю каплю. Этот звонок был моим белым флагом, попыткой вдохнуть жизнь в то, что она в прошлый раз оставила истекать кровью на моей же постели.

— Слушаю. — Ее голос прозвучало ровно, без интонации, как дикторский текст в метро.

Щемящее облегчение разлилось по груди теплой волной, заставив меня на миг закрыть глаза. «Она сняла трубку. Она ответила».

— Милуша, привет… — начал я, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь легкая, ненавязчивая нежность.

— Что-то срочное? — Она перебила меня, и ее тон — сухой, деловой, отстраненный — обрубил все начавшие было распускаться ростки надежды. Он начисто срезал «Милушу», оставив от нее лишь официальное «Камилла».

Меня будто окатили ледяной водой. За что? За ту дурацкую ссору? Но это же была просто вспышка, мы всегда мирились...

— Мила, пожалуйста, приезжай ко мне сегодня. — Фраза вырвалась одним выдохом, сжатым, почти безвоздушным. Внутри всё съежилось в ожидании.

На другом конце провода повисла пауза, и я успел услышать смутный гул офиса, чьи-то отдаленные голоса. Ее мир, плотный, насыщенный, непроницаемый.

— Макс, я сейчас на работе, — ее ответ прозвучал с привычной, вымученной терпимостью, за которой сквозит раздражение. Раздражение, которого раньше никогда не было. По крайней мере, по отношению ко мне.

— Ты в последнее время занята постоянно, а мне тебя не хватает... — произнес я, и в моих словах прозвучала не просто просьба, а ноющая пустота, которую я пытался заполнить ее голосом. Раньше она сама звонила. Раньше она скучала. Что изменилось?

— Макс, тебе же известен уровень моей загруженности. — Ее слова были бронебойным снарядом, убивающим всякие возражения. На заднем плане кто-то что-то спросил, и она, прикрыв трубку, ответила что-то деловое и четкое. Я в этот момент был для нее фоновым шумом.

Мой взгляд, беспокойный и тоскливый, уставился в огромное окно лоджии. Новый вид с двадцатого этажа, за который я переплатил, — безликие крыши, утыканные спутниковыми тарелками, и кусок серого неба. Сегодня он казался мне символом всего моего одиночества.

— Мил, я скучаю по тебе, — сказал я тише, почти вкрадчиво, давая понять, что это не упрек, а признание. Мольба.

Еще одна пауза, более тяжелая. Я слышал, как она дышит. В этом дыхании была усталость целого дня, возможно, недели. И, как мне показалось, крошечная, едва заметная трещина в ее броне.

— Ладно… — наконец сдалась она, и в этом слове прозвучала не радость, а тяжесть неизбежной уступки. — Всё зависит от обстоятельств. Но через часа два, возможно, буду у тебя.

«Возможно». Это слово впилось в меня крошечной занозой. Никаких гарантий. Никакой уверенности.

— Хорошо, дорогая. До скорой встречи! — поспешно закончил я, боясь, что Камилла передумает, и положил трубку.

Рука дрогнула. Я отбросил телефон на диван, словно он был раскаленным. Не хотел казаться навязчивым. Не хотел быть тем, кого терпят. Но, черт возьми, я тонул в этом равнодушии.

Мысль о еде пришла сама собой — инстинктивная, почти животная попытка закрепиться на ее карте важности. Она забывает есть. А я могу напомнить ей о себе через заботу. Через ее любимые блюда из того самого итальянского местечка, где она впервые, смеясь, обмазала меня тирамису с носа до подбородка.

Я сделал заказ, щедрый, даже расточительный. Суп страчателла, рыба в соусе из белого вина, тот самый тирамису. Каждое блюдо — не просто еда, а метка на линии времени наших отношений, немой вопрос: «Ты помнишь? Помнишь, как было хорошо?»

***

Звонок домофона заставил мое сердце совершить прыжок с места в карьер. Я впустил ее, застыв в прихожей, как подросток перед первым свиданием.

Дверь открылась и впустила внутрь не просто женщину, а вихрь холодного ночного воздуха и едва уловимого аромата ее духов, который теперь всегда будет ассоциироваться у меня с потерей. Она не смотрела на меня, разуваясь, сосредоточенная на молнии сапога.

И именно в этот момент это случилось. Тихий, но отчетливый звук, идущий из глубины ее уставшего тела. Урчание. Оно было таким человечным, таким беззащитным и неуместным в этой атмосфере натянутой вежливости, что я не смог сдержать смех. Он сорвался с моих губ непроизвольно, короткий и искренний.

И Камилла... Она рассмеялась в ответ. Непродолжительно, смущенно, прикрыв рот ладонью, но это был тот самый смех, который я помнил. Тот, от которого у меня по спине пробежали знакомые мурашки, а в груди что-то емкое и теплое расправило крылья.

— Кажется, мой желудок высказался первым, — заметила она, и в ее глазах, на секунду встретивших мои, мелькнула та самая, давно забытая искорка.

В тот миг мир снова обрёл цвета. Я помог ей снять пальто, мои пальцы на мгновение задержались на шёлковой подкладке, вдыхая её запах. Всё ещё могло наладиться.

— Я просто хотел, чтобы этот вечер был особенным, как и ты, — сказал я, ведя ее к столу, и моя улыбка была уже не вымученной, а настоящей, рожденной этой хрупкой надеждой.

— Спасибо, Макс, — ее благодарность прозвучала мягко, но взгляд уже снова стал отсутствующим, устремленным куда-то вглубь себя, к нерешенным рабочим задачам, к мыслям, которые были важнее этого стола, важнее меня.

Я схватил Камиллу за руку — слишком резко, слишком порывисто — и потянул в гостиную. Мне нужно было вернуть ее, вернуть этот миг, вернуть ее смех.

— Ты мог не заморачиваться так сильно, — произнесла она, глядя на пиршество, которое я устроил. Ее слова были вежливыми, но за ними читалось: «Это слишком. Это давит».

Но я не хотел это слышать. Я видел, как ее взгляд на секунду задержался на рыбе, и мое настроение, несмотря ни на что, взлетело до небес. Предвкушение сжало живот. Все еще могло быть по-прежнему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Теперь мы сидели на диване, и тишина между нами снова стала плотной, гулкой. Камилла отпила вина, оставив на хрустальном бокале отпечаток ее губ. И этого было достаточно.

Мой рот приблизился к ее шее, к тому нежному месту под мочкой уха, где пульсировала жизнь. Я вдохнул ее запах — духи, смешанные с ее собственной, уникальной теплотой. И услышал, как она задыхается.

— Что ты делаешь? — голос Милы был прерывистым, но ее тело говорило на ином языке. Ее ноги раздвинулись подо мной, позволяя моей жесткой плоти через тонкую ткань брюк прижаться к сокрытому, драгоценному теплу ее лона.

Вопрос был риторическим. Протестом из приличия. Но я ответил. Мне нужно было высказать всё, что копилось неделями.

— Я даю нам обоим то, в чем мы нуждаемся, дорогая, — мой голос прозвучал хрипло, губы скользили по ее коже, оставляя невидимые следы. — Я не могу больше оставаться от тебя вдали. Я пытался, но увидеть тебя сегодня вечером было для меня погибелью.

И тогда из моей груди вырвалось то, что я не мог допустить даже в своих мыслях. Мольба. Голая, унизительная и абсолютно искренняя.

— Пожалуйста, Камил. Пожалуйста, не отказывайся сейчас от меня.

Я услышал это. Услышал отчаянный, надтреснутый тон, в котором не осталось ни капли моей привычной уверенности. Я умолял. Я был готов отступить, сдаться, ползти на коленях, если она попросит. Я сделал бы всё.

Но если бы она оттолкнула меня сейчас, если бы вежливо отстранилась... что-то во мне, последнее, что еще держалось, разорвалось бы на куски с тихим, хрустящим звуком.

И мы оба это знали.

???????????? P.S. ????????????

Знакомо чувство, когда земля уходит из-под ног? Максим только что это испытал. А вы?

Что страшнее — крик «ненавижу» или вот это вот тихое «пожалуйста», сказанное уже почти не своим голосом?

Глава 2. Он пытался вычеркнуть ее из сердца. Но сердце — не тетрадный лист

Максим

Тишина. Та самая, что наступает после бури, но не приносит облегчения, а лишь оглушает своей пустотой.

Я лежал на спине, прислушиваясь к редким, затухающим звукам города за окном и к ровному дыханию Камиллы. Ее спина была повернута ко мне, позвоночник — тонкая, хрупкая нить под бархатистой кожей. Я знал каждый ее изгиб, каждую родинку.

И в этот момент мне захотелось прикоснуться к ней не с желанием, а с чем-то гораздо более глубоким и пугающим. С ощущением права. С чувством собственности, которое разгоралось в груди жарким, беспокойным комом.

Вот оно. То самое, подобрать другое определение к чему, кроме слова «правильно», я был не в силах. Не страсть, не азарт, не удобство. А... правильно. Как будто всё встало на свои места с тихим, негромким щелчком. Словно я долго шел по шумному, пестрящему вывесками проспекту, а она оказалась тихим, уютным тупичком, в конце которого — мой дом.

Мысль, от которой я отмахивался неделями, наконец оформилась в кристально ясное, неоспоримое знание. Я попал. И попал по-крупному.

Это мне, а не ей, стало мало того, что есть. Наших тайных встреч за плотно закрытыми дверьми, ее вечной спешки, этой стены из рабочих писем и звонков, которую она возводила между нами. Мне захотелось снести эту стену.

Я хотел просыпаться с ней не только в те редкие утра, когда ее не будил будильник в шесть. Я хотел иметь право протянуть руку и коснуться ее плеча не только в постели, но и за завтраком, и когда она стоит у окна с чашкой кофе, задумчивая и недосягаемая.

Мне нужно было, чтобы ее жизнь перестала быть параллельной вселенной и наконец-то пересеклась с моей — не на несколько часов, а навсегда.

Идти домой и знать, что она там. Что за дверью меня ждет не просто квартира, а наше общее пространство, наполненное ее запахом, ее смехом, ее молчанием. Уставшая, раздраженная, с синяками под глазами от недосыпа — неважно. Любая. Главное — моя.

Никто, черт возьми, не будет любить ее сильнее. Никто не сможет защитить ее от этого безумного мира лучше. Я сделаю ее счастливой. Я заставлю ее нуждаться во мне так же отчаянно, как я нуждаюсь в ней.

В ее спокойной силе, в ее внезапной, редкой улыбке, в том, как она может одним касанием руки развеять любое мое напряжение. Признаться в этом вслух, даже самому себе, было страшно. Это делало меня уязвимым. Это давало ей власть.

Вот сижу и думаю. Лучшее, что случилось со мной за последние годы, — не свобода, не карьера, а эта безумная, всепоглощающая влюбленность, против которой я так долго и тщетно боролся.

Мне хотелось не просто страсти. Мне хотелось долго и нежно смотреть ей в глаза, шептать на ухо всякие глупости, которые заставят ее засмеяться. Получать от нее не только огонь, но и ту самую тихую ласку, которую она отпускала так скупо.

Внезапно сделать пару игривых укусов в шею, а потом... Ну, в общем, всё то, что составляет ткань обычной, будничной жизни. Той самой, которой у нас не было.

И лучшим способом закрепить это новое, хрупкое состояние мне виделся не разговор — нет, слова были слишком опасны, они могли всё испортить, — а действие.

Встреча с друзьями. Не в шумной вечеринке, а в тесном, почти семейном кругу. Выезд на выходные к Лёхе за город. Туда, где будут жёны, постоянные подруги, где царит атмосфера простого, немудреного быта.

И я хотел, чтобы со мной была она. Камилла. Не как случайная спутница, а как моя женщина. Чтобы все увидели, что она — моя.

Я так увлекся строительством этих воздушных замков, что пропустил момент, когда она скользнула в ванную.

Дверь открылась, выпустив облако пара, и она вышла, завернутая в полотенце, с лицом, уже очищенным от вечерней неги и макияжа. Это было другое ее лицо — более молодое, открытое, но и более отстраненное.

И вместо того чтобы подойти к кровати, она направилась к стулу, где была аккуратно сложена ее одежда.

— Ты куда-то собралась? — мой голос прозвучал глухо, сдавленно.

— Да, — она натянула практичную водолазку, скрывая ту самую кожу, к которой я только что мысленно прикасался. — У меня еще сегодня документов в очереди на проверку много.

— Милуш, дело к ночи. Оставайся, — я сел на кровать, и простыня сползла с меня, обнажая торс. Я видел свое отражение в зеркале — привлекательное, сильное мужское тело. Раньше этот немой аргумент всегда срабатывал.

Она с каким-то отстраненным, почти научным интересом окинула меня взглядом, будто изучала интересный, но не более чем эстетичный объект.

— Макс, всё было здорово, но мне реально сегодня еще много надо сделать. Я все же поеду, — ее голос был ровным, как дикторский, зачитывающий сводку погоды.

И этот тон обрубил все нежные ростки моих надежд, оставив лишь голый, холодный ствол реальности.

— Ты о чем-то, кроме своих бумажек, можешь думать? — сорвалось у меня, и я тут же пожалел. Но было поздно.

Раздражение, копившееся неделями, прорвалось наружу. Ее вечная озабоченность, ее недосягаемость — все это вдруг показалось мне не необходимостью, а личным оскорблением.

— Могу. Всему свое время. Сейчас мне надо заняться своими делами. Не сердись, — она застегнула юбку, и этот щелчок прозвучал как приговор.

Сжал губы, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Это нормально? Приехала, получила свою порцию секса, успокоила нервы и — уехала?

Я почувствовал себя использованным. Обувью для снятия стресса.

Резко встал, подошел к ней и притянул к себе. Мои пальцы впились в ее тонкие запястья. Камилла встрепенулась, и в ее глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на испуг, но тут же погасло, сменившись все тем же ледяным спокойствием.

— Подожди, — прошипел я, чувствуя, как дрожь бежит по моим рукам. — Милуш, поехали на выходные с моими друзьями к Лёхе? У него дом на берегу за городом. Только свои будут с семьями.

Я еще не закончил, а она уже смотрела на меня с этой холодной, отстраненной улыбкой, которая резала хуже любого ножа. И медленно, с убийственной нежностью покачала головой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не могу, у меня столько запланировано на эти выходные, что хорошо будет, если поспать успею. Думаю, ты и без меня скучать не будешь, — ее пальцы скользнули по моей шее, легкое, почти невесомое прикосновение, полное снисходительности. — Всё, отпусти. Мне пора бежать.

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Не хлопнула. Закрылась. Окончательно.

Я остался стоять посреди комнаты, в которой вдруг стало невыносимо тихо и пусто.

Пошел на кухню, движениями робота взял бутылку виски и тяжелый граненый стакан. Мое любимое кресло у окна, в котором я так любил наблюдать за городскими огнями, теперь казалось троном для короля-изгоя.

Алкоголь не приносил облегчения. Он лишь подливал масла в огонь унижения и гнева, пылавший в груди. А вид неубранной постели, помятой с ее стороны, был немым укором.

Раньше она оставалась. Раньше было иначе. Я взял отгулы, я строил планы, я видел нас вместе на берегу озера, среди друзей... А она взяла и безразлично отмахнулась от всего этого, как от назойливой мухи.

Почему? Что во мне не так? Или дело не во мне, а в ней? Может, для нее это и вправду всего лишь непринужденное времяпровождение? Самый что ни на есть обычный секс без обязательств?

Опустошил стакан и налил еще, уже не заморачиваясь. Половина бутылки исчезла в горле, неся с собой не забвение, а лишь горькое, кристально ясное осознание собственного унижения. Какого черта я ее упрашивал? Какого черта позволял себя использовать?

Хватит. Не хочет — не надо. Я не мальчик для битья. Всегда найдется кто-нибудь еще, кто оценит мою заботу, мое внимание, мое желание строить нормальные, человеческие отношения.

Да, отпустить ее будет больно. Это будет похоже на ампутацию. Но это единственный путь к чему-то лучшему. К нормальной жизни. К нормальной женщине, которая не будет задрачивать мне мозги своей работой и независимостью.

Допил остатки виски прямо из горлышка, и теплая волна отчаяния и решимости прокатилась по мне. Да, она навсегда останется частью меня, занозой в сердце. Но я не позволю ей определять мое будущее и трепать нервы.

Все друзья уже давно обзавелись семьями с покладистыми, удобными женщинами. А я чем хуже? Что за гребаная невезуха?

Решено. Начинаю всё с чистого листа. И пусть «эта прекрасная женщина» идёт лесом в далёкое пешее эротическое путешествие. Может, когда-нибудь она и приползет назад. И тогда я ещё подумаю, нужна ли мне такая проблемная и дефектная.

Потянулся за телефоном. Палец сам нашел номер в списке контактов.

— Серега, здорово! — мой голос прозвучал хрипло, но с натужной бодростью.

— Здорово, Макс! Как ты?

— Ты ведь выходной сегодня?

— Ага.

— Поехали в клуб? Развеемся!

— Я за. Погнали!

Бросив телефон на диван, налил еще. Горьковатая жидкость обожгла горло. Вот никогда не был мнительным. Но сейчас на душе скребли кошки.

И почему-то сердце стучало набатом, и скреблось ощущение, будто всю оставшуюся жизнь я буду оглядываться назад, именно в этот момент, и сожалеть о чем-то важном. О том, что сдался. О том, что не дожал. О том, что предпочел легкий путь побега — трудной дороге борьбы за нее.

Под наитием этих гребаных сиюминутных мыслей начинало казаться, что жизнь моя опять идет наперекосяк...

— Да ну нах! — громко сказал в тишину комнаты, отгоняя сомнения прочь. Решение принято. Точка.

Глава 3. Алкоголь подарил ему иллюзию свободы. И он ухватился за нее, как утопающий

Максим

Клуб «Хаос» оправдывал свое название. Музыка была не просто громкой — она была физической субстанцией, которая билась в грудину, вытесняя собой мысли. Мириады разноцветных лучей скакали по толпе, выхватывая из темноты обрывки лиц, блеск украшений, влажную кожу. Воздух был густым коктейлем из дорогих духов, пота и сладковатого дыма.

Мы с Серегой, словно две торпеды, прорезали эту пульсирующую массу, направляясь прямиком к бару — единственному оазису, где царила видимость порядка.

— Два виски. Без всякой этой дурацкой содовой. Чистый, — бросил я бармену, отбрасывая пачку купюр на стойку. Деньги. Еще одна абстракция, которая потеряла сегодня всякий смысл.

Первый глоток обжег горло, пролившись по пищеводу густым, разогревающим потоком. Не тепло — жар. Тот самый, который должен был выжечь из меня остатки этой унизительной слабости, этой ноющей боли под ложечкой. «Вот и понеслась», — с горькой усмешкой подумал я.

Сергей что-то говорил, его лицо расплывалось в знакомой ухмылке. Мы трепались о чем-то, смеялись. Я кивал, поддакивал, вставлял шутки — мое тело выполняло заученный социальный танец, в то время как сознание висело где-то сбоку, холодным и неумолимым наблюдателем.

Я видел, как моя рука подносит стакан ко рту, слышал свой собственный смех, но не чувствовал ровным счетом ничего, кроме тяжелой, свинцовой пустоты в центре груди.

Серега начал рассказывать про какого-то нашего общего знакомого, сорвавшего солидный грант. История о подсолнухах, курочках и козочках пролетела мимо меня, как странный нелепый сон.

«Красавчик», — автоматически хмыкнул я. Да, наверное. Сиди себе в деревне, расти живность, ни от кого не завись. Но мысль о бумажной волоките, об отчетах перед государством, о каждой потраченной копейке вызывала у меня приступ клаустрофобии. Это была бы другая клетка. Может, и побольше, но клетка.

— Бля, — вырвалось у меня, и я поймал на себе удивленный взгляд Сергея. — Просто... тупо уехать. Куда-нибудь. Где нет... этого всего.

«Этого всего» — это был я сам. Со своими вопросами, своими требованиями, своей ненасытной потребностью быть для кого-то единственным.

Алкоголь делал свое дело. Напряжение в плечах и правда отпускало, но на смену ему приходила другая, более опасная легкость — ощущение, что всё теряет значение. И в этой зыбкой, отравленной легкости из самого дна души, как грязь со дна взбаламученного озера, начали всплывать ее образы.

Я больше не слушал Сергея. Музыка отступила, превратившись в глухой гул. Я видел ее спину, уходящую к двери. Слышал щелчок замка. Холодную, отстраненную улыбку, с которой она отказалась от моих выходных. Моих планов. Меня.

— Серег, — мой голос прозвучал хрипло, перекрывая шум. Я схватил его за локоть и потянул в сторону, в чуть более тихий угол, задрапированный тяжелыми портьерами. — Слушай, а она... Она вообще о чем-нибудь, кроме своих бумажек, думает?

Он смотрел на меня, и в его глазах я прочитал непонимание, смешанное с жалостью. Та самая жалость, которую я ненавидел больше всего на свете.

— Ну, Милка у тебя деловая, — осторожно начал он, но я уже не мог остановиться.

— Деловая? — Я фыркнул, и звук вышел злым, сиплым. — Да она с ума сошла! Вечно куда-то рвется, вечно чего-то доказывает! Как будто ей мало просто... просто быть женщиной! Зачем ей эти мужские амбиции? Эти вечные скачки на работе? Я же ей предлагаю... Я предлагаю нормальную жизнь! А она? Только и делает, что строит из себя независимого мужика в юбке! В чём, блять, проблема-то?!

Слова лились грязным потоком, вынося наружу всё, что копилось неделями. Ревность не к другому мужчине, а к ее карьере. К ее времени. К ее вниманию, которое было поделено на тысячу важных дел, а мне, видимо, доставались лишь жалкие крохи.

Сергей ухмыльнулся, поставил свой стакан и похлопал меня по плечу с тем снисходительным одобрением, которое мужчины оказывают друг другу в подобных ситуациях.

— Расслабься, Макс. Иногда такие вылазки — это как глоток воздуха. Твоя Милка там, в своих офисах, наверное, вообще забыла, как дышать по-человечески. Карьеристки, они такие. Эгоистки.

— Да ее на похоронах собственных с гандикапом рабочий план найдут! — почти закричал я, чувствуя, как хмельная ярость приливает к вискам.

Сергей залился громким, раскатистым хохотом. И в этом смехе было что-то такое простое, такое примитивно-мужское, что на секунду мне стало легче. Он был на моей стороне. Он понимал.

— Да все бабы с приветом, — солидно изрек он, опрокидывая очередную порцию. — Одни чудят больше, другие меньше. Твоя, выходит, в первых рядах.

— Я не понимаю, нахрена столько работать? — повторил я, как заведенный, чувствуя, что вопрос этот риторический и ответа на него нет.

— А я из твоего рассказа вот что подумал, — с пьяной проницательностью произнес Сергей, его глаза блеснули. — Твоя Милка бескорыстно любит деньги.

Я смотрел на него, не понимая.

— Как-как любит?

— Бескорыстно. Раз сама на них пашет, а не с тебя стрясает.

Я фыркнул, и этот фырк неожиданно перерос в короткий, надрывный хохот. Вот уж чего я не ожидал, так это такой идиотской, гениальной в своей абсурдности формулировки. В этом был свой циничный смысл. Возможно, единственно верный.

— У тебя-то хоть только любовный фронт страдает, — перешел на себя Сергей, с тоской разглядывая дно своего стакана. — А у меня...

— Что у тебя? — откликнулся я, чувствуя внезапный приступ братской солидарности.

Последующие полчаса я провалился в воронку его проблем: тупорылые партнеры, долги, судебные иски. Я кивал, поддакивал, и на фоне его настоящих, осязаемых катастроф моя душевная боль начала казаться мне чем-то мелким, незначительным, почти буржуазным капризом.

— Искренне тебе сочувствую, — похлопал я его по плечу, и в этой фразе была не только вежливость, но и доля облегчения. Есть люди, у которых хуже. Значит, я не так уж и плох.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Голова начала кружиться по-настоящему. Пора было закругляться, иначе утро станет адом. И вот, стоя в этой душной, пропитанной алкоголем и чужими голосами темноте, я испытал странное, пьяное озарение.

Оно пришло не как вспышка, а как тяжелое, неоспоримое чувство.

Успех, счастье — это не то, что нужно преследовать с голодным оскалом, как она. Это скорее... состояние. Спокойное и уверенное. И чтобы его достичь, мне нужно идти своим путем. Не ломать себя о ее негибкость, не выпрашивать крохи внимания. А просто... отпустить. Идти вперед. Одному. Сильному. Свободному.

Мы с Серегой вывалились на улицу, и холодный ночной воздух ударил в лицо, протрезвляя на секунду.

Мы потрясли друг другу руки, пообещали созвониться, поддерживать друг друга, быть рядом. Слова были правильными, братскими, но где-то глубоко внутри я понимал: никто не пройдет этот путь за меня.

Я пошел по пустынной улице, и мое отражение в витринах было размытым, незнакомым. Решимость, родившаяся в угаре клубного хаоса и виски, казалась хрупкой, как стекло.

Я принимал свое прошлое. Я осознавал настоящее. Я видел будущее. Оно было пугающе пустым, но в этой пустоте была свобода. Не та, о которой мы с ней когда-то говорили, а другая — одинокая и безрадостная.

«Епт, как философски я загнул, — с горькой усмешкой подумал я, ловя такси. — Когда протрезвею, наверняка станет стыдно».

Но пока что эта новая, зыбкая решимость была единственным, что не давало мне рухнуть на асфальт и разрыдаться, как мальчишке.

Залез в машину, откинулся на сиденье и закрыл глаза. Путь к саморазвитию и счастью начинался с тошноты и головной боли. И это казалось ужасно справедливым.

⛓⛓⛓ P.S. ⛓⛓⛓

Самые громкие заявления о том, что «всё позади», чаще всего говорят тем, кого не могут забыть.

Иллюзия свободы — самая жестокая из тюрем.

Вы верите, что у Максима хватит сил настоять на своем? Или это лишь начало долгого падения?

Напишите, видели ли вы когда-нибудь такие моменты в жизни — свои или чужие.

Глава 4. Он смотрел на нее как на вещь. А она молилась, чтобы он разглядел в ней человека

Катя

Для них — для этих раскрепощенных, кричащих от восторга тел на танцполе — клуб «Хаос» был храмом забытья. Для меня же он давно превратился в поле для тихой, изматывающей охоты. Охота длилась годами, а добычей был всего один человек. Максим.

Я сидела за столиком с подругами, механически подпевая знакомому припеву, пальцы бесцельно водили по краю бокала с безалкогольным мохито. Липкий, сладкий сироп. Такой же приторный, как и мои надежды, которые я таскала за собой по всем вечеринкам, где мог оказаться он.

— Кать, ты опять в себя ушла? — дернула меня за локоть Лера. — Расслабься, наконец!

Я кивнула, выдавила улыбку. Расслабиться? Легко сказать. Мое тело было натянуто, как струна, все существо — один большой чуткий радар, настроенный на одно-единственное колебание в воздухе. На его появление.

И вдруг... щелчок. Не звуковой, а внутренний. Воздух в клубе сгустился, стал вязким и тяжелым, будто перед грозой. По спине пробежали мурашки. Я не видела его еще, но уже знала — он здесь. Судьба, которую я так долго ждала, наконец-то соизволила качнуть маятник в мою сторону.

— Пойду пройдусь, воздуха глотну, — бросила я подругам и направилась прочь с танцпола, к нашему столику на втором уровне, откуда открывался вид на весь зал. Мне нужно было успокоиться. Собраться.

И тут он появился. Как будто мои мысли материализовали его из клубного дыма и мерцающих огней. Он шел через зал, немного рассеянный, с тем самым знакомым мне по школе сочетанием уверенности и легкой отрешенности.

Его взгляд скользнул по столикам, и я почувствовала, как сердце заходится в груди, словно птица, бьющаяся о стекло. Он искал место. И он направлялся прямо ко мне.

Мир сузился до размеров его фигуры, до звука его шагов, заглушающего даже грохочущий бит. Он подошел к моему столику. Его пальцы, длинные, с аккуратными суставами, легли на спинку свободного стула.

— Занято? — прозвучал его голос.

О, боги. Можно ли испытать оргазм только от звука? Потому что в тот миг мое тело отозвалось на его хрипловатый, пропитанный дымом и виски тембр волной мгновенного, животного возбуждения.

Мурашки побежали по коже, а внизу живота закружился знакомый, сладкий и постыдный вихрь. Я подняла на него взгляд и поняла — я опять пропала.

Его глаза — такие же пронзительные, какими я помнила их со старшей школы — медленно, с ленивым любопытством оглядели меня. Это был не просто взгляд. Это был тактильный контакт.

Он раздевал меня, не прикасаясь, и мне стало жарко и томно. Мое воображение уже рисовало, как эти сильные, умелые руки срывают с меня платье, прижимают к стене, заставляют забыть о всех этих годах ожидания и унижений одним грубым, властным прикосновением.

Я зависла, потеряв дар речи. Сознание отчаянно сигналило: «Скажи что-нибудь умное! Холодное! Независимое!»

— Свободна, — выдохнула я вместо этого и почувствовала, как щеки пылают предательским румянцем.

Идиотка. Полнейшая идиотка. Одним словом я сдала все свои позиции, вернувшись в роль влюбленной школьницы, которая смотрит на него снизу вверх.

Он слегка приподнял бровь, и в уголке его губ заплясала та самая, убийственно уверенная улыбка. Он почувствовал это. Почувствовал свою власть. Он снова стал хозяином положения, а я — его подачкой.

Мои соски напряглись, будто от прикосновения, под тонкой тканью платья. Я сглотнула, незаметно сжала бедра, пытаясь подавить нахлынувшую волну желания. Мне хотелось перелезть через этот стол, упасть к его ногам и умолять взять меня, сделать своей, хоть на одну эту ночь.

— То есть свободно, — поправилась я, пытаясь стрельнуть глазами и выдать свою лучшую «роковую» улыбку.

Но мы оба знали правду. Мы оба слышали мой первый, срывающийся ответ. Он смотрел на меня с тем самым выражением снисходительного превосходства, от которого у меня перехватывало дыхание.

Я сохла по нему со школы. И это была ошибка, которую я совершала с завидным постоянством, из раза в раз надеясь на другой результат. Безумие.

Он никогда не воспринимал меня всерьез, и сейчас, видя мое дрожащее обожание, тем более не станет.

— Что-то у нас с тобой возникает… Да, Катюх? — протянул он, и мое сердце упало куда-то в районе каблуков.

«Возникает». Это слово было таким легкомысленным, таким необязательным. О боже, я сейчас всё испорчу. Вокруг полно девушек — уверенных, красивых, тех, что не ведут себя как восторженные подростки.

Он сейчас развернется и уйдет к одной из них, как уходил всегда. И снова исчезнет из моего поля зрения на месяцы.

Паника сжала горло ледяным обручем. Нет. Только не это. Не сейчас, когда он так близко.

И тогда из глубины отчаяния родилась новая, отчаянная решимость. Если не могу быть холодной и неприступной, буду хотя бы прямой. Отчаянно прямой.

— Поехали к тебе, — выпалила я, и мой голос прозвучал томно и низко, как я и надеялась.

Он не моргнул и глазом. Его взгляд, тяжелый и изучающий, впился в меня. А потом он медленно, с преувеличенной театральностью, поднял руку и положил свою ладонь мне на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем.

Я застыла. Шок парализовал меня. Я едва дышала, боясь пошевелиться, боялась оглянуться — видят ли это другие?

Но мир вокруг перестал существовать. Были только его пальцы, чувствующие через ткань платья мой испуганный пульс, и его глаза, читающие во мне всё, как в открытой книге.

— Поехали, — прошептал он мне в ухо, и его губы почти коснулись мочки. От его дыхания, пахнущего виски и мятой, по телу пробежала новая дрожь.

Я опешила. Согласие было слишком быстрым. Слишком простым. В прошлый раз мы расстались с громким скандалом. Он тогда наговорил мне много «комплиментов» — что я «прилипчивая», «нервная» и что ему «не нужны проблемы».

Неужели он думал, что я, как обиженная дурочка, развернусь и уйду после его наглого жеста? Нет. Я сделала свое предложение, заявила о своих намерениях. Теперь мне хватит смелости не отступать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Наши взгляды снова встретились, и время вокруг замедлилось. Шум клуба отступил, превратившись в глухой гул. Мы были в своем собственном пузыре, в мире, где существовали только он, я и это пьяное, электризующее напряжение между нами.

Я поймала себя на мысли, что счастлива. Дико, иррационально счастлива, несмотря на всю унизительность ситуации. Потому что в любой другой день, на его трезвую голову, у меня не было бы ни единого шанса.

Мои подруги неистовствовали на танцполе. Прощаться с ними и что-то объяснять — терять драгоценные секунды. Максим мог одуматься, передумать, раствориться в толпе. А я уже сделала свой выбор. Я не могла упустить этот шарм, так удачно свалившийся мне на голову.

Мы расплатились и вышли на прохладную ночную улицу. Воздух, чистый и резкий после клубной духоты, обжег легкие.

Максим с размаху распахнул передо мной дверь своего мощного внедорожника — дорогого, брутального, такого же, как он сам. Я скользнула в салон, пахнущий кожей и его парфюмом. Он захлопнул дверь, и звук этот прозвучал как щелчок захлопнувшейся ловушки.

Он устроился на водительском месте, и тут до меня наконец дошло, о чём всё это время кричал мой притуплённый желанием инстинкт самосохранения.

— Ты же пьяный, — сказала я, и голос мой прозвучал слабо и неуверенно.

— Да ладно тебе, — он махнул рукой, заводил двигатель. — Я выпил только свою норму. Не рефлексируй, всё в порядке. Сейчас вмиг домчимся.

Мотор взревел угрожающим басом. Я растерянно посмотрела на дверную ручку.

— Передумала? — в его голосе снова зазвучала знакомая издевка.

Этого было достаточно, чтобы во мне взыграла гордость.

— И не надейся, — буркнула я, и на этот раз в голосе зазвенела сталь. — Значит так, Максим. Мы сейчас же меняемся местами. За рулем буду я.

— Так ты же тоже пьяненькая, — он усмехнулся, поворачиваясь ко мне. Его глаза блестели в темноте азартом и чем-то еще, что заставляло мое сердце биться чаще.

— Сегодня нет, — парировала я, гордая своим единственным козырем. — В отличие от тебя, дорогой, я пила только безалкогольные коктейли.

Старалась говорить твердо, без тени просьбы в голосе. Приказать Максиму я не могла, но могла настоять. Благо, трезвость была на моей стороне.

К моему удивлению, он не стал спорить. Пожал плечами, с театральным вздохом выбрался из машины и пошел на пассажирскую сторону.

Мы поменялись местами. Я устроилась за рулем, мои руки сжали прохладную кожаную оплетку руля. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, изучающий, полный какого-то нового, незнакомого интереса.

Автомобиль плавно тронулся с места. Я вела машину, а он молча смотрел на меня в полумраке салона, и мое сердце снова уходило в пятки от этого взгляда.

Быть может, я на это отчаянно надеялась, именно эта ночь станет для нас началом чего-то нового. Не просто еще одной случайной связью, а тем самым особым моментом, когда он наконец увидит во мне не просто удобную возможность, а женщину. Ту, с которой можно поехать не только в его постель, но и в его будущее.

Но пока что будущее было темным ночным шоссе, а я просто вела машину своего принца, боясь ошибиться даже на повороте.

Глава 5. Её тело было идеальным лекарством. От которого ему стало только хуже

Максим

Позже, уже в машине, я смотрел на Катю и не мог оторвать глаз. Не от красоты — от сходства. Не явного, нет. Призрачного. Того, что щекочет нервы и дразнит память. Так же, как и Мила, она сидела за рулем моего «БМВ» с прямой спиной и собранным, почти суровым выражением лица. Тот же жест — отбросить волосы с шеи, тот же взгляд, устремленный в ночную даль за лобовое стекло.

Но если Мила вела машину как продолжение себя — плавно, уверенно, почти небрежно, — то Катя была до жути сосредоточена. Пальцы ее сжимали руль так, что костяшки белели.

Она дрожала. Мелкая, предательская дрожь, которую я чувствовал сквозь кожаное сиденье.

«Боится, — с горьким торжеством подумал я. — Или хочет меня так, что аж трясется».

Мне было плевать. Сегодня — плевать. Сегодня эта дрожь была просто топливом для моего собственного возбуждения, злого и не знающего пощады.

Я медленно, почти лениво перевел взгляд на ее колени, обнаженные коротким черным платьем. Идеальные, гладкие, с легким золотистым отливом под тусклым светом уличных фонарей.

Моя рука сама потянулась к ним, будто обладая собственной волей. Я положил ладонь на холодную кожу, и Катя снова вздрогнула — всем телом, от плеч до щиколоток.

«От страха, — решил я про себя с циничной усмешкой. — Ну что ж, прекрасно».

Не раздумывая, я двинул рукой выше, подобрал край платья и оттянул его вверх. Шелк скользнул по бедру, обнажив еще больше кожи. В полумраке салона она казалась фарфоровой, сияющей.

И этого сияния, этого контраста хрупкости и моей грубой власти оказалось достаточно, чтобы в паху снова заныла знакомая тяжесть, а кровь ударила в виски. Мой «временно затаившийся друг» снова заявил о себе стальной твердостью, требуя действия.

Я провел ладонью по ее бедру, чувствуя под пальцами мурашки и ту самую предательскую дрожь.

«Да мне уже как бы до лампочки!» — пронеслось в голове обрывком чужой, глупой мысли. Это была не моя мысль. Мои мысли были о Миле. О том, как она, холодная и неуязвимая, спрашивала про презерватив. Словно я ей чужой. Словно за год нашей близости она так и не поняла, что я… Что я что? Не изменял? А хотел? Да, черт возьми, хотел! После таких унижений любая бы другая на ее месте…

«Свободные отношения», — ядовито напомнил я сам себе ее слова. Ну да. Она нашла, чем меня добить. И теперь эта свобода обжигала меня изнутри, как раскаленный штырь.

Я — мужчина. У меня есть потребности. И если Мила решила стать льдиной, я найду себе другой огонь. Пусть даже этот огонь будет дешевым и пахнуть чужими духами.

Главное сейчас — не спугнуть Катю. Не дать ей опомниться, не позволить этой вечной бабской игре «соблазни-и-откажи» испортить всё. Я видел, как они все это обожают. Нацепят тряпки, которые только подчеркивают, что скрывать нечего, намекают, обещают, а в последний момент — «ой, я не такая» или «ты чего, мы только познакомились».

Все они такие. И Катя, эта вечно обиженная жизнью дурочка, наверняка затаила на меня целую кучу претензий за наше прошлое. Ну и черт с ней. С претензиями разберется потом. Если захочет.

Еще час назад в клубе я сомневался, стоит ли заново ввязываться в эту историю. Катя — это проблемы, сцены, слезы и попытки привязать меня к себе мертвой хваткой.

Но сейчас, глядя на ее покорно подставленную шею и слыша ее учащенное дыхание, я понял — не отпущу. Птичка сама залетела в клетку. И хищник внутри меня уже облизывался в предвкушении, собираясь сделать с ней всё, что нарисует моя буйная, отравленная обидой фантазия.

С силой сжал ее бедро, заставляя ее тихо ахнуть. Но не двигался дальше. Терпение. Слишком уж она нервная. Могла и в панике руль вывернуть, врезаться в столб. И тогда от моей машины, от этой ночи, от моей мести Миле не останется ничего.

Я убрал руку с ее кожи, но оставил ее лежать на платье. Этот жест был тяжелым и властным напоминанием о том, кому она сейчас принадлежит.

Всю оставшуюся дорогу я поглаживал ее ногу сквозь шелк, а она молчала, и только ее дрожь, передававшаяся через сиденье, заставляла мои джинсы нестерпимо теснить в паху.

Катя припарковалась у самого подъезда, виртуозно втиснув длинный кузов между двумя старенькими иномарками. Я не дал ей выключить зажигание.

Резко открыл свою дверь, обошел капот, распахнул ее дверь и почти вытащил ее на асфальт. Действовать нужно быстро, не оставляя ей ни секунды на раздумья, на сомнения, на глупые вопросы.

Она не сопротивлялась. Покорно пошла за мной к подъезду, ее каблуки отстукивали по бетону нервную дрожь.

«Не помышляет о побеге», — с удовлетворением констатировал я. И это было лучшим афродизиаком.

В лифте она оказалась ко мне спиной, глядя на панель с мигающими кнопками. Я не сдержался. Прижался к ней сзади, входя в ее пространство без спроса, как победитель. Упругость ее ягодиц, ощутимых даже сквозь тонкую ткань платья, ударила в мозг.

Я отвел ее длинные волнистые волосы с шеи, обнажив хрупкую, почти прозрачную кожу у основания черепа. Прикоснулся губами. Просто прикоснулся.

И снова почувствовал, как ее тело вздрагивает, откликаясь на мое прикосновение унизительно-честной, животной дрожью.

От этой реакции, от этой полной власти у меня окончательно снесло крышу. Рациональное уступило место первобытному.

Я втолкнул ее в квартиру, защелкнул дверь и, не включая свет в прихожей, сбросил с себя кожаную куртку. Она упала на пол с глухим стуком. Затем последовала футболка.

Я остался в одних джинсах, чувствуя, как холодный воздух кондиционера касается раскаленной кожи.

Катя застыла посреди темноты, сливаясь с тенями. Я слышал ее прерывистое дыхание.

Потом, будто повинуясь незримому сигналу, она пошевелилась. Ее руки потянулись к застежке на спине. Медленно, почти церемонно, она стала стягивать с себя платье.

Шелк зашуршал, сползая по бедрам, и упал к ее ногам темным ореолом.

И вот она стояла передо мной в одном только черном кружевном бюстгальтере и таких же трусиках. В свете, падающем из окна, ее тело казалось высеченным из мрамора — идеальные, высоко посаженные груди, тонкая талия, округлые, подкачанные бедра. Та самая «развратная кошка» из моих фантазий.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Только в ее глазах, широко раскрытых, читалась не развратность, а та самая ланья трепетность, что сводила меня с ума.

Шагнул к ней. Положил ладони на ее обнаженные плечи. Кожа была прохладной и бархатистой.

Провел руками вниз, скользя по контуру ее рук, чувствуя каждый мускул, каждую впадинку. Мои пальцы обхватили ее талию, а затем опустились ниже, сжав ее аппетитные, упругие ягодицы. Грубо, без нежностей. Так, как мне хотелось. Именно об этом я думал с того момента, как увидел ее в клубе, пьяную от внимания и собственной смелости.

«Какие буфера… — пронеслось в голове. — Закачаешься».

Но сейчас, глядя на ее губы, полуоткрытые в немом ожидании, на ее шелковистые волосы, пахнущие дорогими, чужими цветами, я понял, что спешить не стоит.

Я — искусный любовник, и я знаю, что настоящий восторг рождается из контраста. Из смеси нежности и жестокости.

Я заставлю ее стонать. Я заставлю ее забыть свое имя. А потом, глядя в ее потерянное лицо, я на минутку смогу представить, что это Мила. Мила, которая снова моя, которая дрожит и просит.

Мои губы нашли ее губы. Поцелуй был не сладким, а требовательным, почти грубым.

Мои руки скользнули к застежке бюстгальтера. Девочка должна понять, с кем имеет дело. Я — не тот парень из клуба, которого можно вести на поводке взглядов и намеков.

Я здесь хозяин. И ее тело — моя законная добыча.

Глава 6. Она отдалась ему телом, надеясь, что он наконец примет и ее душу

Катя

Дорога до его дома стала для меня испытанием на прочность.

Я старалась смотреть только на дорогу, на размытые огни фонарей за стеклом, на темную ленту асфальта, но всё моё существо было сосредоточено на одном — на жгучем прикосновении его ладони на моем бедре.

Его рука… Боже, его руки. Это мой тайный фетиш, моя слабость. Они всегда такие — большие, с длинными пальцами, сильные и в то же время удивительно чуткие. В них чувствуется скрытая мощь и та самая «хорошая жадность», от которой по телу разливается тепло, а в низу живота завязывается тугой, трепещущий узел желания.

Он не просто касался меня. Он словно заявлял права. И я, как преданная рабыня, отдавалась этому ощущению, этому сладкому насилию.

Каждый нервный узелок в моем теле пел от переизбытка чувств — куража, адреналина, трепета перед ним, перед этим моментом, перед тем, что ждало впереди. Он — ходячий секс, да. Но для меня он всегда был чем-то бесконечно большим.

И сейчас, чувствуя, как его страсть передается мне через кожу, я жаждала не просто физической близости. Я хотела доказать. Доказать, что я — та самая, единственная, лучшая. Та, что была рядом, когда другие уходили. Та, что ждала. Всегда.

В лифте я инстинктивно повернулась к нему спиной, упираясь взглядом в холодные металлические двери. Я не могла смотреть ему в глаза — в их глубине я могла увидеть безразличие, мимолетность этого порыва, и это убило бы меня.

Лучше уж чувствовать — чувствовать его твердое, напряженное тело, прижатое к моей спине, слышать его сдавленное дыхание у самого уха. Он уперся в меня своим возбуждением, и я не отпрянула. Наоборот, я прижалась к нему в ответ, позволив волне нарастающего возбуждения затопить всё остальное — и обиды, и гордость, и страх.

«Наказать бы его, — мелькнула в голове едкая мысль. — Заставить попросить, пострадать…» Но она растворилась, едва родившись. Нет. Сегодня я не могла ему отказать. Сегодня я хотела только одного — чтобы он был моим.

Чтобы его душа, его сердце, его тело — всё это навсегда вросло в меня, как моя любовь к нему вросла в каждую клеточку моего существа. Я мечтала, чтобы он захотел быть со мной не только в порыве страсти, но и на рассвете, и в сумерках, и в самые обычные, скучные дни.

Дверь в его квартиру захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Мы остались в полумраке, и тишина взорвалась громом нашего учащенного дыхания.

Я почувствовала, как сгораю от стыда и желания, сбрасывая с плеч свое единственное укрытие — черное платье. Оно упало к моим ногам шелковым ореолом, и я осталась перед ним в одном лишь кружевном белье, уязвимая и готовая.

Он шагнул ко мне, и пространство между нами исчезло. Его ладони пробежали по моим бокам, по бедрам, по спине — не лаская, а изучая, заново открывая, заявляя свои права на эту территорию.

Это был не просто жест желания. Это был акт присвоения. И я позволила себя присвоить.

Он подхватил меня на руки — легко, как перышко, — и усадил на высокий комод в прихожей. Холодная деревянная поверхность обожгла кожу, но его тело, втиснувшееся между моих раздвинутых ног, было пышущим жаром.

Мне не оставалось ничего, кроме как обхватить его бедрами, вцепиться в него, как тонущий в спасительный плот.

Его пальцы скользнули к застежке моего бюстгальтера. Ловкое движение — и он расстегнул ее. Я замерла, ожидая. И он не разочаровал.

Его губы, горячие и влажные, прикоснулись к моей обнаженной коже. Сначала нежно, почти робко. Он коснулся языком соска, и по моему телу пробежала судорога наслаждения.

Он обхватил его губами, заставив меня выдохнуть стон, и тут же отпустил, переместившись на другую грудь. Он не спешил. Он дразнил.

Его губы и язык выписывали сложные узоры вокруг ареол, приближаясь к самому чувствительному центру и вновь удаляясь, доводя меня до исступления.

— Максим… — вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло, показался чужим.

Я вцепилась пальцами в его волосы, притягивая его ближе, теряя остатки самообладания. Мне почудился его тихий, довольный смешок, но у меня не было сил обижаться.

Потому что в следующий миг его язык начал творить такое, от чего мир сузился до точки нестерпимого, ослепляющего наслаждения.

Он лизал, посасывал, слегка покусывал, и я стонала, кусала губы до крови, выгибалась навстречу, чувствуя, как с каждым его движением во мне закипает и рвется наружу что-то дикое, неконтролируемое.

Мое дыхание сбилось, в глазах поплыли темные круги. А потом его пальцы, скользнувшие под резинку моих трусиков, нашли ту самую, пульсирующую точку.

Легкое, точное прикосновение, еще одно… И этого оказалось достаточно.

Первый оргазм накатил на меня внезапно, сокрушительной волной. Я вскрикнула, откинулась назад, едва не ударившись головой о зеркало, и всё мое тело затряслось в немых конвульсиях.

Перед глазами взорвался фейерверк из тысяч разноцветных искр, а изнутри вырвалась волна такого всепоглощающего блаженства, что я на миг потеряла связь с реальностью.

Приходила в себя, чувствуя, как он не отпускает меня, прижимая к своей груди. Его рука все так же лежала на мне, большая и успокаивающая, продлевая отголоски наслаждения.

— Детка, тише, тише, что ж ты так быстро, — прошептал он, и в его голосе я услышала смесь удивления и удовлетворения.

Во мне тут же зашевелилась обида. Он говорил со мной, как с соблазненной им же неопытной девочкой.

— Максик, я не кошка, гладить не обязательно, — выдохнула я, пытаясь вернуть себе хоть крупицу достоинства, хотя всё моё тело кричало об обратном.

Но он лишь усмехнулся в ответ и, не слушая моих жалких попыток сопротивления, легко подхватил меня на руки и понес в спальню.

Я прижалась лицом к его шее, вдыхая знакомый, сводящий с ума запах его кожи, смешанный с ароматом дорогого парфюма и ночного клуба.

— Катюха, ты просто бомбически шикарная дама, — его шепот обжег мое ухо, и эти простые, даже грубоватые слова прозвучали для меня слаще любой поэзии.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В них было восхищение. То самое, которого я ждала, казалось, целую вечность.

— Я ничего не поняла из того, что ты сказал, — призналась я, и голос мой дрогнул от нахлынувших чувств, — но ты заговорил и достучался мне до самого сердца!

Он опустил меня на прохладную простыню и, наконец, сбросил с себя оставшуюся одежду.

В полумраке комнаты его силуэт казался высеченным из мрамора — сильным, неумолимым и бесконечно желанным.

Наша ночь, томная и полная невысказанных слов, уступала место ночи страсти. И в этот миг я позволила себе надеяться, что для него это — не просто секс. Что для него это — начало.

Глава 7. Это был не секс. Это было ритуальное убийство ее достоинства

Максим

Ее взгляд, темный и бездонный, скользнул по моему обнаженному телу, и в нем читалось не просто желание, а нечто большее — обожание, преклонение, почти животный трепет. И в этом взгляде, таком откровенном и жадном, я наконец почувствовал то, чего был лишен все эти недели с Камиллой — безраздельную власть. Да, детка, смотри. Ты же так долго ждала этого, голодала. Что ж, сегодня твой праздник. Я — твой праздничный ужин, и ты получишь его с лихвой.

Но вся эта джентльменская игра в нежности, эти предварительные ласки — их время истекло. Мне нужно не ее блаженство, а ее подчинение. Мне нужно доказательство — ей, себе, призраку Камиллы, витающему в этой комнате, — что я все еще тот, кому достаточно захотеть, чтобы получить.

Я перевернул ее на живот одним резким, не оставляющим пространства для возражений движением. И передо мной предстал вид, от которого кровь ударила в голову с новой силой. Ее спина, изгибающаяся в идеальной арке, и две упругие, безупречные полусферы, подставленные под мою власть.

Я впился в них ладонями, сжимая, ощущая этот бархат кожи над сталью мышц. Характер у нее — исчадие ада, сплошные истерики и манипуляции, но тело... Тело было создано для греха. Идеальный сосуд для выплеска всей моей ярости, всей накопленной горечи.

Сползаю на колени, притягиваю ее за бедра к себе. Презерватив натянут за секунду — сработала мышечная память, вышколенная годами подобных ночей. Адское нетерпение, жгучее и сладкое, стучит в висках.

Вот она, поза, разрывающая все последние условности. Ее колени на полу, тело прогнуто, живот прижат к краю кровати, а эта идеальная попка вздернута в немом приглашении, в вызове. Свежая мартовская кошечка, застывшая в стойке течки. Что ж, я и есть тот самый мартовский кот, опьянённый её запахом, готовый разорвать эту плоть на части.

Мои руки скользят по ее спине, впиваются в бока, снова возвращаются к ягодицам, вычерчивая на коже алым следом карту моего владения.

Я медленно, мучительно медленно довожу ее до того края, за которым теряется рассудок. Пальцы скользят между ее ног, находят влажную, пульсирующую теплоту, и я с наслаждением наблюдаю, как ее спина выгибается еще сильнее, как сдавленный стон вырывается из ее губ. Ее дыхание сбивается, превращается в прерывистые всхлипы.

Этого достаточно. Ждать больше нет сил.

Одно резкое, уверенное движение — и я внутри. О да. Именно так. Всё та же тесная, обжигающая глубина, что сводила меня с ума когда-то. Та самая, что я предпочитаю. Та, что заставляет забыть обо всем.

Катя отзывается на каждый мой толчок содроганием, которое проходит через всё ее тело ко мне. И это — музыка. Музыка власти.

Мои ладони сжимают ее грудь, пальцы щиплют затвердевшие соски, и в ответ она стонет, и этот стон — не эротичный, а почти болезненный — бьет по нервам, как электрический разряд.

Нет, я не продержусь долго. Возбуждение, отравленное месяцами унижений от Камиллы, слишком ядовито, слишком концентрированно. Оно требует немедленной разрядки.

Палец находит ту самую точку, крошечный эпицентр ее удовольствия. Несколько ритмичных, безжалостно точных движений в такт моим толчкам, и ее тело взрывается подо мной волной судорожных конвульсий.

Одновременно с этим наступает и мое извержение, глухое, мощное, выжимающее из меня все соки, всю злость, все отчаяние.

Я рухнул на нее, чувствуя, как ее бедра все еще мелко трепещут. Она всхлипывает, пряча лицо в простынь. Уверенность, тяжелая и самодовольная, разливается по мне. Конечно, от счастья. Как иначе? Я только что подарил ей самый мощный оргазм в ее жизни.

Но едва я ослабил объятия, как она попыталась отползти. Мягкое, жалкое движение, полное стыда или, быть может, пресыщения.

Внутри что-то щелкнуло. Нет. Ни за что. Ты никуда не уйдешь. Я с тобой не закончил. Я даже не начал по-настоящему.

Вновь вхожу в нее, и на этот раз мое движение грубее, лишенное всяких прелюдий. Ее тело напряглось, и она вскрикнула — коротко, резко, и в этом крике была настоящая, непритворная боль.

Что за хрень?

— пронеслось в голове. Но останавливаться? Нет. Мне хорошо. А ее боль... Ее боль была лишь еще одним доказательством моей власти над ней. Еще одной пощечиной той, что посмела меня отвергнуть.

Мой темп ускорился, стал почти яростным. Руки впились в ее грудь, сжимая так, что должно было быть больно. Пальцы теребили соски с жестокостью, за которой пряталась моя собственная, не знающая выхода ярость.

И под этим шквалом она изменилась. Ее сопротивление растворилось, сменившись чем-то иным — темным, животным, безудержным. Она превратилась в сгусток чистой, неподдельной страсти. Это была уже не любовь, не нежность, а бешеная скачка на грани боли и удовольствия. До искр в глазах. До ее побелевших костяшек, вцепившихся в простыню. До полного, тотального саморазрушения.

— Нет, нет, нет! — ее крик прозвучал как последний оплот сопротивления, как мольба о пощаде, которую я не был намерен дарить.

Смачный шлепок моей ладони по ее залитой румянцем коже отозвался гулким хлопком. Ее тело вздрогнуло.

— А может, всё же «да, да, да»? — прошептал я, припав к самому ее уху, вкладывая в каждый слог всю свою мощь, всё своё презрение к ее слабости.

И она сдалась. Её тело обмякло, и из груди вырвался долгий, пронзительный стон, в котором не было ни капли отрицания.

— Да-а-а-а!

После этой, второй, уже финальной разрядки я прижал ее к себе, заключив в стальные тиски объятий. Она продолжала содрогаться, ее плечи вздрагивали, а в горле стояли тихие, надрывные всхлипы.

Да, детка. Вот он, лучший комплимент, который может услышать мужчина. Я довел тебя до состояния, когда тело больше не подчиняется разуму, когда стирается грань между болью и наслаждением. Превосходно.

— Ммм... Ма-а-а-акс... Кажется, я умираю, — ее голос был слабым, разбитым.

Самодовольная усмешка растянула мои губы.

— Да, детка, со мной всегда так.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И пока я смаковал эту фразу, слушая ее затухающее дыхание, я почувствовал, как в глубине снова затеплился знакомый огонек. Жажда. Ненасытность. Желание стереть ее, уничтожить, превратить в ничто, чтобы на ее месте хоть на секунду возник призрак другой.

Я притянул ее ближе, чувствуя, как ее спина прижимается к моей груди.

— Подожди немного, Катерина, — прошептал я ей в макушку, и в моем голосе снова зазвучала обещающая опасность сталь. — Сейчас я тебя воскрешу.

❓❓❓ P.S. ❓❓❓

Есть поступки, после которых уже нельзя сделать вид, что ничего не случилось.

Эта ночь навсегда останется шрамом для них обоих.

Кто, по-вашему, был больше жертвой в этой ситуации? А кто — палачом? И есть ли здесь вообще невинные?

Мне очень важно услышать ваше мнение об этой сцене.

Глава 8. Он привез одну женщину. А судьба привела другую. Теперь ему предстояло сделать выбор

Максим

День, вопреки всем внутренним ожиданиям, выдался на удивление щедрым. Солнце, уже без летнего удушья, заливало золотом прибрежный ландшафт, играя бликами на кронах начинающих желтеть берез. Воздух, чистый и прозрачный, пах озерной водой, дымком и обещанием осени. Идиллия, которой я не мог проникнуться. Внутри все было вывернуто наизнанку, и этот покой природы лишь оттенял мою собственную бурю.

Мы с парнями удалились вглубь сада под предлогом разведения костра и подготовки к шашлыку. Настоящей же причиной была возможность выпить «по первой», как встарь, в чисто мужской компании, без притворных улыбок и необходимости следить за словами.

Первая стопка водки обожгла горло, вторая — разлилась по телу томным теплом, притупляя остроту вчерашних воспоминаний. Но не стирая их.

— Макс, а ты чего до сих пор не остепенился? — Димка, уже изрядно захмелевший, снова полез на рожон, тычась в мое самое больное место. Он знал, что я терпеть не могу этих разговоров, и потому делал это с особым пьяным упорством.

— С какой стати интересуешься? — отрезал я, чувствуя, как закипаю. — Решил в брачные консультанты податься?

— А что? Сексуальное расстройство — штука опасная, — он хмыкнул, довольный собой. — Может, помочь тебе хочу. Ну так что? Собираешься когда-нибудь или так и будешь по чужим постелям шастать?

В воздухе повисла напряженная пауза. Остальные парни сделали вид, что увлечены розжигом мангала. Мне опротивел этот разговор, его примитивная прямолинейность.

Желая поскорее его закончить, я бросил первое, что пришло в голову, с наигранной бравадой:

— Да что-то никто не хочет за меня замуж.

— Ой, да брось, — Димка похлопал меня по плечу с мнимой дружелюбностью. — Не заливай. Пойми, дружище, с любовью нужно угадать вовремя, а не ждать, пока она сама в дверь постучится.

— А кто ты такой, чтобы меня учить? — голос мой налился металлом. — И с чего я должен тебя слушать?

— А потому что у меня не голова, а самогонный аппарат — всегда варит! — он раскинул руки, словно предлагая себя в качестве эталона мудрости.

Раздражение подкатило к горлу комом. Эта клоунада, это панибратство в тот момент, когда внутри всё переворачивалось от обиды и злости, были невыносимы.

— Ты же понимаешь, что своими выходками испытываешь нашу дружбу на прочность? — процедил я сквозь зубы.

— Да расслабься, Макс. Просто ставь на мой выбор — не прогадаешь.

Его уверенность, такая дешевая и показная, выводила из себя. «Откуда она? — подумал я с горечью. — Из бутылки, что ли?»

— Такое ощущение, что всё свое свободное время ты проводишь, кривляясь перед зеркалом, — бросил я, уже не скрывая язвительности.

— А по-моему, мы друг друга стоим, — не унимался он.

— По-моему, нет. От тебя разит дешёвой парфюмерией и пошлостью.

— Говорить правду всегда опасно, — с пафосом провозгласил Димка. — Тот, кто навязчиво несет истину, со стороны всегда выглядит как несущий чушь.

Это было уже слишком. Диалог превращался в цирк, а я чувствовал себя загнанным в угол зверем.

— Заткнись, — тихо, но с такой силой, что он на мгновение смолк, произнес я. — Не продолжай.

Взгляд мой самовольно ускользнул в сторону женской половины нашей компании. Они суетились у импровизированного стола, накрытого на веранде, чистили овощи, смеялись чему-то своему. Среди них была и Катя.

Она стояла чуть в стороне и смотрела прямо на меня. Даже Саня, мой самый спокойный и не склонный к резким оценкам друг, тихо заметил:

— Макс, а у твоей Катерины улыбка какая-то... натянутая. Неживая.

Он был прав. На трезвую голову я это видел с пугающей ясностью. Ее улыбка была маской, за которой ничего не стояло. Она не достигала глаз. А ее глаза... В них была смесь надежды, ревности и какого-то вечного, неутоленного голода.

Ботокс, скрывший морщинки, сделал ее лицо еще более невыразительным, маскообразным. От ее былой природной красоты остались только шикарные темные волосы да эти карие, сейчас такие несчастливые, глаза.

«Какого черта, — с тоской подумал я, снова отводя взгляд. — Как я мог снова ввязаться в эту историю?»

Мало того, что в пьяном угаре притащил ее к себе. Так еще и утром, с похмелья, вместо того чтобы вежливо, но твердо выпроводить, брякнул что-то о пикнике. Идиот. Полный идиот.

Теперь приходилось разыгрывать этот жалкий фарс, терпеть ее присутствие, ее взгляды, ее попытки прикоснуться. Ладно, переживу эти выходные. А в понедельник скажу всё как есть. «Извини, дорогая, но это была ошибка». Старая, как мир, отмазка.

Сашка, помогавший мне с углями, проследил за моим взглядом и тихо, чтобы не слышали другие, спросил:

— А где Камилла? Ты же с ней собирался.

— Работа, — буркнул я, чувствуя, как в душе снова вскипает знакомая, едкая обида. — Не смогла.

Не время и не место было вываливать на друзей всю свою боль. Они, может, и поймут, но их жены... Жены тут же начнут шептаться, осуждать, жалеть. А я не хотел ничьей жалости. Я хотел, чтобы всё было иначе.

Я злился на Камиллу, предавшую меня ради каких-то «бумажек». Злился на себя за эту глупую, совершенную назло связь с Катей. И от этого двойного возмущения настроение мое было откровенно паршивым.

Когда мы с Сашкой подошли к основной группе, Димка, не унимаясь, бросил с язвительной ухмылкой:

— Макс, ну ты и герой-любовник. Одной тебе мало, так ты еще и вторую прихватил.

— Ты о чем? — резко обернулся я к нему, чувствуя, как кровь бросается в лицо. — Какую вторую?

— Камиллу, — он указал пальцем в сторону озера, и в его голосе прозвучала неподдельная уверенность. — Вон же, у воды.

Мир на мгновение замер. Все головы, как по команде, повернулись к озерной глади. И я увидел ее.

Одинокая женская фигура медленно шла по самому краю берега, оставляя на мокром песке четкие следы. Облегающая одежда обрисовывала знакомый, сводящий с ума силуэт. Ветер играл прядями ее волос.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она скользнула взглядом по нашей шумной компании, и я успел поймать этот взгляд — быстрый, оценивающий, безразличный. Потом она так же спокойно отвернулась и продолжила путь, словно мы были всего лишь частью пейзажа.

В голове что-то взорвалось. Каскад вопросов, лишенных ответов.

Что она здесь делает?

Решила приехать? Но почему молча?

Узнала от Лёхи? Но зачем тогда этот спектакль?

Я должен был злиться. Злиться на ее высокомерие, на эти игры, на то, что она снова поставила меня в неловкое положение. Но вместо ярости в груди что-то сжалось — горячее, щемящее, безрассудное.

Мне до физической боли захотелось броситься к ней, схватить ее, встряхнуть, прижать к себе так сильно, чтобы стереть все эти глупые преграды, всю эту боль. Чтобы снова почувствовать, что она — моя.

Я сделал порывистое движение вперед, но сильная рука легла на мое плечо, удерживая на месте. Это был Лёха.

— Макс, а с этой твоей... Кариной?.. — он с трудом подбирал имя.

— Катериной, — мрачно поправил я, снова бросая взгляд на веранду.

— Дружище, я ни на что не намекаю, но сам факт... Что будешь делать?

От его практичного вопроса мир снова вернулся в свои резкие, неудобные очертания. Да, Катя. Проблема, которую я создал себе сам.

— Ох, черт, — выдохнул я, проводя рукой по лицу. — Что делать... В город отправлю, конечно. Ничего серьезного я с ней не планировал и не обещал. Просто... — Я махнул рукой, не в силах подобрать слов. — Но если она начнет сцену закатывать, чтобы с Милкой не пересеклась... Отвлеки ее, а?

— Займусь, — кивнул Димка, наконец-то перестав клоунадить.

А Лёха, самый рассудительный из нас, добавил:

— Если Камилла приехала, пусть остается на все выходные. Места всем хватит.

— Не может она, — горько усмехнулся я. — Выходные с дочкой проводит. Я же говорил.

Лёха посмотрел на меня с удивлением, а потом лицо его озарилось понимающей улыбкой.

— Так ты что, дурак? Завтра и съездите за дочкой вместе. На машине — дело двух-трех часов. И все выходные — ваши. Моя с мелкой завтра тоже приедет, компания ребенку будет.

Идея ударила в голову, как стопка крепкого алкоголя. Быстрая, опьяняющая, несущая спасение. Да. Это было гениально.

Поехать за ее дочерью. Познакомиться, наконец. Показать Камилле, что я готов. Готов не просто к ней, а ко всей ее жизни, со всем багажом. Продемонстрировать серьезность своих намерений не словами, а поступком.

Впервые за этот день на моем лице появилась не наигранная, а настоящая улыбка. Спасительный луч в кромешной тьме моих сомнений и обид. Казалось, выход был найден.

Глава 9. Она убила его надежду одним вопросом: «А зачем?»

Максим

Я шел к ней по влажному песку, и каждый шаг отдавался в висках глухим, лихорадочным стуком. Внутри всё пело и ликовало, и этот восторг нужно было скрывать за маской показной суровости.

Не удалось. Углы губ предательски ползли вверх, выдавая дурацкую, счастливую улыбку. А она, замечая мое приближение, лишь ускорила шаг, ее прямая спина и высоко поднятая голова были воплощением гордыни.

Черт возьми, ну какая же она надменная! Но в этой ее надменности была знакомая, сводящая с ума музыка.

«Случайно оказалась в трех часах езды от города? — с внутренним торжеством думал я. — В джинсах и свитере, а не в своем бронированном деловом костюме? И просто прошла мимо, хотя наверняка видела меня?»

Это был ее фирменный ход — бросить вызов, отойти на безопасное расстояние и наблюдать, пойду ли я за ней. Решай, мол, сам, насколько я тебе нужна.

И знаете что? Я был согласен на ее правила. Готов был на любую ее игру, лишь бы не сталкиваться с ледяным равнодушием последних недель.

Ее капризы, ее демонстративные уходы — это было лекарством от той стужи, что сковала мою душу. Она здесь. Она приехала. Этого было достаточно, чтобы одним махом стереть все мои сомнения, все подозрения, всю ту горечь, что копилась внутри.

Я был идиотом, чтобы сомневаться в ней. Я всегда знал — она любит меня. А все остальное — просто шелуха, нервный срыв, временное помутнение.

Да, женщины всегда вились вокруг меня роем навязчивых мотыльков. Но я-то давно сделал свой выбор. Единственной, в ком я нуждался, была она — Мила. Остальные — лишь фон, блеклые тени на периферии зрения.

А она… Она любила меня. Что бы там ни изображала. И сегодня я готов был на все ее условия, лишь бы это сияние, эта эйфория, что переполняла меня, не угасла.

Я смотрел, как она идет впереди — стройная, с каскадом каштановых волос, развевающихся на ветру. Настоящая картинка.

Ее зеленые глаза, в которых можно было утонуть, ее щеки, такие по-детски полненькие... В ней была какая-то хрупкая, фарфоровая красота, которая одновременно и притягивала, и пугала. Словно она была создана из другого, более эфемерного материала, чем весь этот грубый мир.

Мне невероятно повезло в этой жизни, раз такое сокровище досталось мне.

Она не обернулась, не подала вида, что слышит мои шаги. Может, и вправду не слышала. А может, это еще один элемент ее спектакля. Но какая разница?

Сейчас я растоплю эту ледяную королеву. Ускорился, сделал несколько длинных шагов и, подобрав ее на руки, легко поднял в воздух.

Она вскрикнула — не игриво, а испуганно и резко, отшатнувшись всем телом.

— Камилла, ты приехала, — прошептал я, прижимаясь губами к её шее, вдыхая знакомый, сводящий с ума запах её кожи.

— Макс?! — ее голос прозвучал не просто испуганно, а с оттенком какой-то настоящей, леденящей досады. — Отпусти! Немедленно!

Я, смущенный, опустил ее на песок. Такой реакции я не ожидал. От нее веяло не просто раздражением, а настоящим холодом. Что случилось? Раньше ей нравились такие мои порывы...

Она, едва коснувшись земли, закрыла лицо руками, с силой надавливая на виски.

— Зачем ты так делаешь?! — ее слова были полны подлинной боли. — У меня и так голова раскалывается! Будто внутри кто-то бьет молотом! А ты со своими дурацкими выходками!

— Прости, — сразу сдался я, понимая, что это не игра. Если она говорит, что у нее болит голова — так оно и есть. Это не театр для манипуляций. — Пойдем к дому, у Лёхи есть таблетки. Или в машине, в аптечке...

Я все-таки не удержался и сделал то, чего хотел с первой секунды — обнял ее, прижал к себе и прикоснулся губами к ее макушке. Она застыла, не отвечая на объятия.

— Скажи лучше, почему сразу к нам не подошла?

Камилла тяжело вздохнула, и в этом вздохе прозвучала такая усталость, что мне стало не по себе.

— Максим, я даже не знала, что ты здесь, — проговорила она, и голос ее был плоским, лишенным эмоций.

Во мне что-то насторожилось, похолодело.

— Что это значит? А что ты здесь тогда делаешь?

— Я по работе. Жду директора из агентства недвижимости. Срочные документы на подпись. — Она говорила ровно, глядя куда-то мимо меня, на свинцовую гладь озера. — Один из сотрудников устроил кашу, теперь мне разгребать. Выходные, праздники... Всё это не имеет значения, когда горит проект.

Она продолжала что-то объяснять, сыпала привычными профессиональными терминами, но я уже почти не слышал. Ее слова «я даже не знала, что ты здесь» прозвучали как приговор. И этот приговор был не в мою пользу.

Снова работа. Всегда и везде — эта проклятая работа.

Я сгреб пальцы в кулаки, сдерживая порыв ярости, и вдруг вспомнил план Лёхи. Спасительный круг.

— Ладно, — пересиливая себя, сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Работа так работа. Но после, Мил, оставайся. Тебе нужен отдых. Хотя бы на эти выходные.

— Ты же знаешь, что я не могу, — она высвободилась из моих рук с таким естественным усилием, словно отодвигала ветку на тропинке, и отступила на шаг.

Дистанция, которую она создала, была ощутима физически.

— Камилла, — я сделал паузу, собираясь с духом. — Оставайся. Мы завтра съездим за твоей дочерью, заберем ее, и побудем здесь все вместе до воскресенья. Я давно хочу с ней познакомиться.

Смотрел ей прямо в глаза, выискивая хоть какую-то реакцию — удивление, смущение, может, даже радость. Но увидел лишь мгновенную, острую искру раздражения. Она изящно изогнула бровь.

— А зачем? — спросила Камилла, и в ее голосе послышался легкий, холодящий душу металл.

— Что значит «зачем»? — не понял я.

— Зачем тебе знакомиться с моей дочерью? — теперь ее голос стал гладким и холодным, как поверхность озера перед бурей. И что-то внутри меня начало медленно, неотвратимо замерзать.

— Что значит «зачем»? — повторил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Она же твоя дочь!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мысли в голове спутались в тугой, безысходный клубок. Может, она просто не понимает? Может, нужно сказать прямо, без намеков и экивоков?

— Камилла, — я снова положил руки ей на плечи, но теперь они казались неупругими и чужими. — Мы вместе уже целый год. Я хочу... Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Понимаешь?

Я заглядывал ей в глаза, умоляя, вкладывая в свой взгляд всё то, что не решался высказать словами.

— Макс, мне не нужно никуда за ней ездить, — ее голос прозвучал отчужденно и неестественно ровно. — Дочь уже живет со мной.

Я уставился на нее, пытаясь осмыслить сказанное. Простое, ясное предложение, которое не желало складываться в картину реальности.

— Почему... почему ты мне ничего не сказала? — наконец выдавил я.

— А зачем? — она усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Тебя это не касается. Это моя личная жизнь. И с какой стати я должна знакомить ее с тобой? Ей нужна нормальная, полноценная семья. Стабильность. Тем более, что мы с бывшим мужем решили попробовать сойтись снова.

Я стоял. Просто стоял, как столб, вбитый в песок. Мир вокруг потерял краски и звуки.

Сначала накатила волна абсолютного, оглушающего шока, сметающая всё на своём пути. За ней, медленно набирая мощь, поднялась другая — густая, чёрная, удушающая ярость.

Это была какая-то чудовищная ошибка. Глупость! Бред! Возвращаться к тому, кто уже однажды тебя предал? Она не могла быть настолько слепа!

— Как ты можешь?! — мой голос сорвался на хриплый крик, в котором клокотала ненависть — к ней, к себе, ко всему миру. — Как ты посмела так поступить?! И даже не сказать мне ничего! Мы же не чужие люди, Камилла!

Я сделал судорожный, глубокий вдох, пытаясь вернуть себе контроль. А она смотрела на меня с тем же ледяным, безразличным спокойствием.

— Почему я ничего не знал? — прошипел я уже почти беззвучно.

— А зачем тебе было знать? — ее слова падали, как острые, отточенные лезвия. — Мы же с самого начала договорились, помнишь? «Только секс». Без обязательств. Без прав на прошлое, настоящее и будущее друг друга. Это единственное, что нас связывает. Всё так и осталось. У каждого своя жизнь. Или ты забыл наши договоренности?

Пока мой мозг, отказываясь верить, пытался переварить эту отраву, у нее зазвонил телефон. Она ответила односложно, бросив на меня быстрый, ничего не значащий взгляд.

— Макс, мне надо идти. Работа. Хорошего отдыха.

И тогда Камилла сделала это. Легко, почти невесомо, она коснулась кончиками пальцев моей щеки. Этот жест, который в другой ситуации мог бы быть лаской, сейчас был финальным, унизительным аккордом. Прощальным плевком.

Она обошла меня и пошла прочь, не оглядываясь. Я стоял и смотрел ей вслед, пока ее фигура не растворилась вдали. Во рту стоял вкус пепла и горечи.

Как? Всего несколько минут назад я был уверен, что наше счастье — это вопрос ближайшего будущего. Что стоит мне только протянуть руку — и оно упадет в мои ладони. А теперь...

...Это был полный, оглушительный крах.

...Абсолютный провал.

...Это не конец. И даже не начало конца. Но это, черт возьми, похоже на конец начала.

...Похоже, фортуна, столько лет благоволившая ко мне, начала забирать свои дары обратно. И самый ценный из них — она.

Что же я сделал такого в прошлой жизни, чтобы заслужить этот подлый, сокрушительный удар в спину в жизни нынешней?

???????????? P.S. ????????????

Всего два слова могут быть страшнее любой драки. «А зачем?» — это приговор, который нельзя обжаловать.

Как вы думаете, почему Камилла пошла именно на такую жестокость? Желание добить? Самозащита? Или что-то еще?

Напишите, встречали ли вы в жизни такое ледяное равнодушие — и что было после.

Глава 10. Он стоял среди друзей. И никогда еще не чувствовал себя таким одиноким

Максим

Воздух у костра был густым и сладким от запаха паленого сахара и виски, но для меня он вдруг стал токсичным, едким, как дым после взрыва.

Я шел обратно к компании, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком, будто я тащил за собой не собственное тело, а чужой, неподъемный груз. Ноги были ватными, земля уходила из-под них, и только усилием воли я заставлял их двигаться.

Меня встретили не взгляды, а их отражения — мелькающие, быстрые, как стая испуганных птиц. Дима, Митяй, Санёк... Их лица расплывались в единое пятно тревожной маски.

Кто-то — кажется, Лёха — сунул мне в руку граненый стакан. Ледяной, запотевший. Я механически поднес его к губам и опрокинул в себя. Водка обожгла горло, но не согрела. Внутри оставалась та же ледяная пустота, та же мертвая зыбь, что и на берегу.

Я не чувствовал ни вкуса, ни крепости — только химическую жгучую жидкость, которую мое тело отказалось признавать алкоголем.

И тут на мое плечо опустилось что-то теплое, мягкое и чужое. Легкий вес, который в любой другой момент показался бы невесомым, сейчас давил с силой бетонной плиты.

— Максик, ты чего водку стаканами хлещешь? — пропела над ухом Катерина. Ее голос, обычно игривый, сейчас резал слух фальшивой, нравоучительной ноткой. — Алкоголь хорош в меру!

Я медленно, с трудом повернул к ней голову. Взгляд мой был мутным, затянутым дымкой отчуждения. Я видел ее — надутые губки, подведенные глаза, полные показной заботы. И видел в ней не человека, а препятствие. Шум.

— Не твое собачье дело, — прошипел я. Голос сорвался на хрип.

— Максик! — она сделала обиженное лицо, которое я когда-то находил милым. Теперь оно вызывало лишь приступ тошноты. — Ты хамишь!

— Отвали.

Это прозвучало тихо, но с такой ледяной, не оставляющей сомнений окончательностью, что Катя отшатнулась.

Дима, как истинный защитник, мгновенно оказался между нами, обнял ее за плечи с показной братской нежностью.

— Катенька, иди к дамам, — мягко, но настойчиво подтолкнул он ее в сторону, где кучковались жены.

Но трюк провалился. Женщины уже уловили запах драмы. Митяй бросил взгляд на свою Ульяну — быстрый, испепеляющий. Та, как хорошо обученная овчарка, тут же взяла след. Ее глаза уже выцепили фигуру на берегу, вычислили градус напряжения в моей спине.

Она подхватила Катю под руку с видом сестры-заступницы.

— Катенька, пойдем, милая. Пусть он немного придет в себя, — ее голос был сладким, как патока, и таким же липким.

Катя, почуяв аудиторию для своих страданий, позволила увести себя. И тут же, отойдя на несколько шагов, начался ад. Негромкий, шипящий, как змеиный клубок.

— Да нет, ну почему же он со мной так? — всхлипнула Катя.

— Не переживай, дорогая, — тут же вступила Лена, понизив голос до конспиративного шепота, который был слышен так же ясно, как если бы она кричала в мегафон. — Вообще, мне не следовало бы тебе этого говорить, но ты мне очень симпатична... Он просто свою бывшую встретил. Вот и потрясение.

— Да ты не обращай внимания, — подключилась Ульяна, и ее шепот стал уже совсем театральным. — Между нами, девочками... — дальше шла бессвязная мешанина из слов, но смысл угадывался: «он не в себе», «нужно понять», «мужчины они такие».

А затем Таня, всегда любившая ставить точку, подвела итог своим обычным, звенящим от уверенности голосом:

— Но ты не волнуйся, Катюш! К тебе-то он серьезно относится.

— Да-да! — подхватила жена Саньки. — Раньше Максим вообще девушек в нашу компанию не приводил. Ты первая...

Я стоял, сжимая пустой стакан так, что пальцы белели. Я слышал каждое слово. Они думали, что шепчутся, но их голоса долетали до меня, будто из громкоговорителя, установленного в моей разбитой голове.

Слова «серьезно относится» вызвали у меня горький, беззвучный хохот, который застрял где-то в горле, превратившись в спазм.

Эта девушка была мне не нужна вчера, не нужна сегодня и уж точно не будет нужна завтра. Она — случайный попутчик, которого я по глупости взял в свой поезд, а теперь не знал, как высадить.

Единственная, кто занимал все пространство моих мыслей, была она. Камилла. Все остальное — мишура, фон, назойливый шум.

И тут прозвучало имя. То самое. Как хлыст по обнаженным нервам.

— Да эта угрюмая хабалка... — прошипела Анжела, и в ее голосе звенела неподдельная злоба. — Она же стерва та еще! Вечно с недовольной мордой! А как она себя ведет? Девчонки, да Камилла ж словно мужик в юбке!

Я невольно вздрогнул, будто меня ударили. «Мужик в юбке». Эти слова, брошенные в пространство, как плевок в лицо той, что была для меня олицетворением всего самого сильного и настоящего, вызвали во мне прилив ярости.

Я сжал кулаки, но сил на ответ не было. Только на ненависть. Ненависть к этому курятнику, к этой игре в «дружную семью», к их убогому, плоскому пониманию того, что такое женщина.

Вторые половинки моих друзей смотрели на меня с сочувствием, с пониманием, с жалостью. Но их сочувствие было фальшивым, как дешевая бижутерия.

Они уже вынесли Камилле приговор. «Стерва». «Вертихвостка». «Мужик в юбке». И в этот миг я понял, что они не просто не понимали Камиллу. Они ее боялись. Боялись ее силы, ее независимости, ее нежелания играть по их дурацким правилам.

Мне было наплевать на их взгляды. Я был оглушен. Все эмоции, все чувства словно отключились, оставив после себя лишь вакуум, в котором плавало одно-единственное, уродливое, навязчивое знание.

Камилла сошлась с ним. С бывшим. С тем, кого она когда-то презирала.

И мой мозг, верный палач, начал методично, с садистской точностью рисовать картины.

…Теперь они живут в одной квартире. В той самой однокомнатной, с раскладным диваном, где мы проводили ночи. Я знаю каждую ее скрипучую деталь.

…Он заваривает ей утром кофе. Стоит у ее плиты. Дышит ее воздухом.

…Он касается ее кожи. Той самой, что помнит мои прикосновения. Ложится спать в нашу постель. Или, точнее, на наш диван.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

…И теперь не я, Максим, а этот никчёмный мужлан имеет право говорить о ней — МОЯ.

На плечо снова опустилась рука. На этот раз тяжелая, мужская. Я уже готов был сорваться, выплеснуть всю накопившуюся ярость, но увидел лицо Димы.

— Макс, всё так плохо? — спросил друг, и в его глазах читалась неподдельная тревога.

Я горько усмехнулся. Усмешка получилась кривой, болезненной.

— Всё еще хуже, — мой голос был сиплым. — Как в дурной сказке... Чем дальше в лес, тем больше дерьма. И ты уже по уши в нем.

Второй раз в жизни мир обрушивался на меня с такой неумолимой, сокрушительной силой.

Первый — в том ресторане. Я снова увидел это, будто наяву: я сижу за столиком, сжимая в пальцах стопку, а через зал, у окна, сидит моя Камилла. И она улыбается. Не мне. Какому-то другому. Искренне, по-настоящему.

Она знала, что я здесь. Видела меня. И ее взгляд скользнул по мне с таким ледяным, абсолютным безразличием, будто я был пустым местом, официантом, пятном на стене.

В тот миг я понял — всё кончено. Что-то сломалось, перегорело, умерло.

И теперь, стоя здесь, среди псевдодрузей и фальшивого уюта, я чувствовал себя точно так же. Как мотоциклист, который на полном ходу врезался в бетонную стену, внезапно выросшую из темноты.

Опять.

Снова.

Всё повторилось.

Глава 11. Она строила стены своей крепости так усердно, что не заметила, как оказалась в тюрьме

Камилла

Прогулка вдоль воды подействовала как сеанс тихой терапии. Раньше это было моим главным ритуалом умиротворения, но сейчас я с трудом припоминала, когда в последний раз позволяла себе такую роскошь — просто идти и слушать, как волны лениво целуют гальку.

Сегодня же я была почти благодарна за опоздание своего делового партнера. Эта вынужденная пауза, этот островок тишины в океане бесконечных дел, был подарком.

Вообще-то, меня, как правило, бесит непрофессионализм. Разгильдяйство, опоздания, срывы сроков — всё это я всегда воспринимала как личное оскорбление, как пятно на безупречном полотне рабочего процесса.

Но сегодня… Сегодня я была готова простить всё что угодно. Голова раскалывалась с такой силой, будто внутри моей черепной коробки медленно, но верно раскручивалась бетономешалка.

Обезболивающее, которое я приняла час назад, не подействовало. Таблетки уже почти не помогали — видимо, организм выработал толерантность к химическому счастью.

«Наверное, стоит поспать, — мелькнула ироничная мысль. — Хотя бы шесть часов. Подряд».

Мысленно пролистала свой электронный календарь. В этом месяце все «окна» были заняты плотнее, чем вагон метро в час пик. А так называемое «внерабочее время» неизменно уходило на тушение пожаров, которые вспыхивали с завидной регулярностью, и на подготовку документов к очередным встречам, каждая из которых была важнее предыдущей.

Мои трудовые будни давно перестали укладываться в стандартные двенадцать часов. Они поглотили всё, превратились в бесконечный марафон, где финишная ленточка каждый раз отодвигалась всё дальше.

Я ставила цели, брала новые высоты, не позволяя себе ни малейшей слабости. Теперь это был не просто график — это была моя суть, мой способ существования. По-другому я уже не умела.

И тут, словно назло, этот мальчишеский выпад Максима. Что он вообще здесь забыл? А, ну да. Дом Алёшки где-то тут неподалеку.

Эгоист. Ему бы только свои обиды лелеять, не понимая, что у других людей есть дела поважнее, чем выяснять отношения на берегу озера.

Пусть себе отдыхает с друзьями, пьет пиво и рассказывает байки. А у меня своя битва. Свои фронты.

Если Максим здесь с компанией, значит, завтра суббота. Я снова, как и тогда, напрочь забыла о выходных.

Какая, в сущности, разница? Пятница, суббота, воскресенье… Все они были для меня просто квадратами в календаре, заполненными встречами, дедлайнами и отчетами.

Прелесть мобильной связи оказалась с двойным дном: ты еще не доехала до офиса, а рабочий день уже начинает тебя пожирать.

Я вспомнила другой звонок. Тот, что врезался в память как нож. Я тогда так же с головой ушла в проект, выжала себя до последней капли и… забыла.

Забыла позвонить и договориться, когда заберу Полину. Телефон зазвонил сам — это был Ярослав. И потом в трубке — ее голос. Захлебывающийся, истеричный плач.

«Папа сказал… что ты меня променяла на бумажки!»

Я сжала пальцы, ощутив, как по коже пробежали мурашки. Зачем сейчас это вспоминать? Надо переключиться. Собраться.

Господин Поляков — хитрая лиса, но я знаю его слабые места. Сейчас я выжму из него всё, что нужно для сделки, и он еще будет благодарен, что отделался малой кровью.

Или я уже не та Камилла, что умеет играть без права на ошибку?

Но сквозь привычный боевой настрой пробивалось другое, тихое и навязчивое чувство. Оно шептало, что жизнь — это не только графики, прибыли и контракты.

Что нельзя свести всё свое существование к бесконечной гонке за обеспеченностью, даже если эта цель кажется такой благородной.

Но если я споткнусь на этой дистанции, если позволю себе слабину — что тогда останется от меня? Кто я, если не та, кто способен нести на себе всё это?

Эти мысли, горькие и резкие, как осколки стекла, впивались в самое сердце. Боль от осознания собственных провалов была острее любой мигрени.

Я слишком часто погружалась в свои битвы, оставляя дочь на обочине моей жизни. Воспоминания о ее слезах, о тихих вечерах, когда она ждала, что мама наконец-то оторвется от экрана, терзали меня снова и снова, множась и усиливаясь с каждым новым витком чувства вины.

А ведь я хотела другого. Я мечтала дарить ей не только дорогие игрушки, но и свое время, свое тепло, свое безраздельное внимание.

Я хотела, чтобы ее детство было наполнено не ожиданием, а совместными открытиями, смехом и той безусловной любовью, которая не измеряется количеством нулей на банковском счете.

Осталось совсем немного. Вот закончу этот виток, поставлю на паузу этот бесконечный бег по кругу. Я обещаю себе это.

Справлюсь с последними проектами, и тогда… Тогда я буду просто мамой.

Я научусь жить не только от дедлайна до дедлайна, но и от улыбки до улыбки своей дочери.

Я открою для нее не только свой кошелек, но и свое сердце, чтобы она всегда, без тени сомнения, знала: она — самый главный и бесценный проект моей жизни.

Прошлое не исправить. Тех слез не вернуть. Но я могу использовать свою боль как топливо. Стать лучше. Сильнее.

Не просто добытчицей и не просто матерью по расписанию, а цельным человеком, для которого работа — это часть жизни, а не ее жалкая замена.

Потому что в идеале жизнь — это любовь. Забота. И те тихие вечера, ради которых и стоит выигрывать все битвы.

Я сделала глубокий вдох, ощутив соленый привкус воздуха на губах. Головная боль отступила, сменившись холодной, кристальной ясностью.

Пора. Господин Поляков уже, наверное, ждет. Пора возвращаться в бой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 12. Он больше не хотел ее вернуть. Он хотел ее разгадать

Максим

Алкоголь не брал. Он обжигал горло, туманил взгляд, но не мог пробить ту свинцовую плиту отчаяния, что обрушилась на душу.

Водка была лишь жалкой попыткой затопить пожар, разлив по нему бензин. Я стоял, отрешенно глядя на веселящуюся компанию, и понимал: я — призрак на собственном пиру.

Мне нужно было прочь. От этих сочувствующих взглядов, от этих похлопываний по плечу, от всей этой фальшивой, удобной для них жалости.

Чужая жалость — это пощечина, прикрытая бархатной перчаткой. Лучше голая, режущая правда одиночества, чем эта пытка участием.

Я отступил в тень, к самому краю света, отмеченному тёмной линией берега. Ноги несли меня сами, будто тело, отключившееся от разума, знало единственный путь к спасению — бегство.

Ветер встретил меня у кромки воды. Не ласковый, а иссушающий, холодный. Он не успокаивал, а выдувал из меня последние остатки тепла.

Он гудел в ушах навязчивым, монотонным гулом, и в этом гуле слышались лишь два слова: «брошенный» и «одинокий». Они впивались в кожу, проникали в кости, разносились по венам ледяной солью.

Я пытался дышать — глубоко, как учат в дурацких пособиях по медитации. Вдох — боль. Выдох — унижение.

Воздух, пахнущий озером и свободой, становился в моих легких удушающим газом. Мысли, эти обезумевшие крысы, метались в черепной коробке, выгрызая себе ходы в памяти, выискивая самое болезненное, самое уязвимое.

Что я сделал не так?

Этот вопрос бился в висках молотом.

Всё ли было напрасно?

Эхо от него раскалывало тишину внутри. Я был архитектором собственного краха. Я сам заложил взрывчатку под свой храм и теперь смотрел на дымящиеся руины, пытаясь понять, где же была та роковая мина.

Мои эмоции, эти обломки, больно впивались в ребра, не давая вздохнуть. Во мне боролись два зверя: один, истерзанный, хотел сдаться, свернуться клубком и исчезнуть в небытии; другой, злой и ободранный, требовал ответов, рвался в бой, которого уже не существовало.

Я чувствовал себя не просто потерянным. Я был космонавтом, сорвавшимся с троса, навсегда уносимым в черный, беззвездный вакуум.

Жизнь, еще вчера такая ясная и полная смысла, превратилась в абсурдный танец, где я не знал ни шагов, ни партнера, а лишь спотыкался о собственные ноги под хохот невидимой публики.

Но даже на дне этой бездны, в полной, казалось бы, тьме, теплился огонек. Слабый, как уголь под пеплом. Искра упрямства. Или просто животный инстинкт выживания.

Она шептала, что эта боль — не навсегда. Что я не сломаюсь. Что мои слабости — не приговор, а лишь испытание на прочность.

Истинное исцеление не придет извне — ни из стакана, ни из сочувственных вздохов друзей. Оно начнется здесь, на этом холодном берегу, в горьком привкусе собственных ошибок.

Оно начнется с мужества остаться наедине с этим хаосом внутри и назвать его по имени.

Мой взгляд, скользя по свинцовой глади воды, наткнулся на собственное отражение — размытое, искаженное рябью. И сквозь него проступило другое лицо. Первое воспоминание. То, с чего всё началось.

Это въелось в память, как клеймо. Ярослав, мой одноклассник, сияющий и глупый, представлял ее: «Макс, это Камилла». И все. Мир сузился до точки. До нее.

Длинные темные волосы, пахнущие дорогим шампунем и чем-то неуловимо сладким. И глаза... Боги, эти глаза.

Не просто зеленые, а цвета морской волны, пронизанной солнечным светом, с золотистыми искорками. В них читалась насмешка, ум и какая-то дикая, неукротимая жизненная сила.

Я посмотрел на нее и в тот же миг, с животной прямотой, представил, как эти волосы раскидываются по моей подушке. Как эти глаза темнеют от страсти, теряют фокус, глядя на меня. Как ее тело, изящное и сильное, выгибается подо мной.

И тут мой взгляд упал на ее округлившийся живот. Она была беременна. Очевидно, сильно. И это ее ни капли не смущало.

Напротив, она казалась невероятно уверенной в себе, цельной. Она не просто носила ребенка — она светилась изнутри, будто в ней самой горела та самая искра жизни, что теперь тлела во мне.

Позже, уже в другом разговоре, Ярослав, хвастаясь, обмолвился о ее диагнозе. Врачи, оказывается, твердили ей: «Для вас родить — один шанс на миллион». А она посмотрела в лицо этим шансам и взяла свой. Свое чудо.

Черт. В тот момент я впервые в жизни не просто увидел красивую женщину. Я увидел существо другой породы. Яркое, дерзкое, не вписывающееся ни в какие рамки.

И, что поразительно, беременность только подчеркивала ее магнетизм. Мужчины вокруг тянулись к ней, как мотыльки, а она парила над их вниманием, не манерничая, не играя. Просто была. Настоящая.

Таких не приручают. Рядом с ними можно только попытаться удержаться, если они позволят.

Мы потом виделись в общих компаниях. И всегда вокруг нее вился рой пересудов.

Женщины, кривя накрашенные губы, шипели: «Недолго она в маму-то играется. Видно, материнство — не ее стезя».

А мужчины, выслушивая вечные жалобы Ярослава на то, что «Камилка вечно в работе, а на нас с дочкой времени нет», сочувственно крякали и качали головами, но в их глазах читалось неподдельное восхищение этой стервой, которая не желала быть как все.

А потом случился развод. Она ушла. Просто собрала вещи и ушла. Оставив ребенка. Свое единственное, выстраданное чудо.

Спокойно, без истерик, без дележа плюшевых мишек. И продолжила работать. Работать, работать, работать...

Для всех вокруг это был итог, приговор: «Вот видите, какая бессердечная!» А для меня... Для меня это всегда было незаконченным предложением. Загадкой, ответ на которую я так и не нашел. До сегодняшнего дня.

Я повернулся спиной к озеру и к своему отражению. Холодный комок в груди больше не был просто болью.

Теперь это была тяжелая, неутолимая жажда понять. Понять ее. Понять, что на самом деле стояло за тем решением.

И почему, спустя годы, эта женщина, оставившая собственного ребенка, смогла оставить такие глубокие шрамы на моей душе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 13. Он привык к женщинам, которые подстраивались. А она потребовала равенства — и это свело его с ума

Максим

Память, как предатель, всегда подсовывает самые неожиданные картинки. Вот и сейчас, глядя на темную воду, я вспомнил тот день, когда встретил Ярослава.

Случайная встреча в парке. Он гулял с дочкой — маленькой капризной девочкой с бантами — и какой-то молоденькой улыбчивой девушкой, которая ловила каждый его взгляд. Ленка, кажется.

Мы отошли в сторонку под предлогом мужского разговора, оставив ее нянчиться с ребенком.

И Яр сорвался. Не с первой фразы, нет. Сначала он что-то бурчал о делах, о кредитах, но стоило мне невзначай спросить: «Как Камилла?», как его лицо исказила гримаса настоящей, неподдельной злобы.

— А эта? — Он фыркнул, и его голос стал сиплым, ядовитым. — Знал бы ты, как меня это всё, блять, достало! До печенок проело! Робот, а не женщина. Запрограммированный на «достижения» и «цели» киборг. Придешь домой — она за ноутбуком. Ночью проснешься — она строчит отчет. У нее даже поход в туалет с планом посещений, наверное. Ни тебе ужин, ни тебе душевной теплоты, ни простого «как день прошел?». Одна сплошная работа!

Он нервно дернул плечом, бросив взгляд на Ленку, которая качала на руках его дочь.

— А ей, видишь ли, работа не нужна. Я денег принес — и хорошо. Купил шубу — счастлива. Повез на море — в восторге. Душа не болит за «самореализацию». И знаешь, в этом есть своя, собачья правда. Женщина и должна быть... ну, как мягкое место. Теплым. Уютным. Чтобы от нее пахло пирогом, а не дедлайнами. А Камилла... — он снова скривился, — ей вечно всего мало! Всех денег мира не хватит, чтобы заткнуть ту дыру в ее душе. Ну скажи на милость, что она за человек?! Вечный двигатель, которому плевать на всех, кто рядом!

Я в тот момент согласно кивал. Поддакивал. Это было легко и удобно. Его слова ложились на благодатную почву моих собственных, еще не осознанных тогда страхов.

Да, женщина, заглядывающая в рот и подстраивающаяся под твои желания, — это комфорт. Это отсутствие нервотрепки, скандалов, непредсказуемости.

Я и сам всегда выбирал таких — непритязательных, без амбиций, живущих в рамках, которые я для них очерчивал. Они не требовали ни эмоциональных инвестиций, ни глубины. С ними жизнь превращалась в ровную, заасфальтированную дорогу без ухабов.

Но в этом комфорте таилась и духота. В этих удобных отношениях не хватало... кислорода. Остроты. Той самой искры, которая высекается при столкновении двух крепких характеров.

Они были как сладкий, приторный сироп, от которого тошнит после третьей ложки.

А потом была Камилла.

Она была его полной противоположностью. Антитезой всему, во что я тогда верил. Она не просила — она брала. Не подстраивалась — она существовала с тобой на равных, и это чувство равенства било по моему самолюбию, как обухом, и одновременно заводило до невозможности.

На нее было невозможно смотреть свысока. Она не позволяла. В ее присутствии любая попытка возвыситься мгновенно делала тебя глупым и нелепым в собственных глазах.

Именно это неприкрытое, дикое равенство и было тем магнитом, что тянуло меня к ней с силой гравитации. Она была вызовом. Той самой непокоренной вершиной, на которую нужно взойти, даже если рискуешь сорваться в пропасть.

И разве могло быть что-то удивительное в том, что спустя несколько месяцев, столкнувшись с ней на дне рождения у общего друга, мы смотрели друг на друга как два заряженных противоположными полюсами электрода?

Воздух трещал от напряжения. Все ее «неудобные» качества, всё, за что ее клял Ярослав, в тот вечер казались мне единственно верными, настоящими.

И когда она, отхлебнув красного вина, бросила мне через стол с вызовом в глазах: «Надоело это цирковое представление. Уезжаем отсюда?» — я понял, что мое «да» было предрешено еще в тот день в парке.

Я сказал «да» не просто красивой женщине. Я сказал «да» своему личному землетрясению. Своему краху. И своей единственной возможности стать настоящим.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 14. Его прямолинейность была игрой. Ее прямолинейность — разоружила

Максим

Воздух на вечеринке стал густым и тягучим, как сироп, — смесь духов, дорогого алкоголя и притворного смеха. Уже давно стерлась грань, собрались ли мы здесь ради дня рождения Костика или просто от скуки, чтобы заполнить очередную пустующую субботу.

Я стоял у бара, медленно размешивая лёд в стакане, и чувствовал себя сторонним наблюдателем в этом кукольном театре. И именно в этот момент поймал на себе взгляд. Не мимолетный, не случайный. А тот самый — тяжелый, сдобренный легким любопытством и скрытой насмешкой. Взгляд Камиллы.

Черт возьми, время оказалось к ней безжалостно благосклонным. Если тогда, при первой встрече, она была яркой вспышкой, то сейчас — ровное, уверенное пламя.

Она не просто сохранила ту самую, врезавшуюся в память притягательность, но и приумножила ее какой-то внутренней, отточенной как бритва уверенностью. В ней чувствовалась не просто красивая женщина, а законченный арт-объект, где каждая деталь — на своем месте.

И вот тогда, под этот приглушенный гул вечеринки, мои мысли понеслись по накатанной колее.

Я был один. Не в бытовом смысле — моя жизнь была насыщена мимолетными интрижками, которые я тщательно фильтровал и держал на безопасной дистанции.

Предохранение было моим священным правилом, щитом не столько от нежелательных последствий, сколько от глупых женских иллюзий и последующих претензий.

Работа выжимала все соки, и в редкие минуты передышки мне хотелось одного — комфортного, необременительного присутствия. Эдакого идеального спутника, который был бы рядом, но не внутри; который грел бы, но не обжигал; который понимал бы с полуслова, а лучше — без слов, когда мне нужно, чтобы он исчез.

Моногамия? Верность? Для меня эти понятия были такими же архаичными и пыльными, как рыцарские доспехи в музее.

Я жил в большом городе, в эпицентре бесконечных возможностей, где каждый угол сулил новое знакомство, каждую ночь — новое приключение.

Добровольно запирать себя в клетке с одним человеком? Это казалось мне формой интеллектуального и физического мазохизма.

Жизнь и так полна обязательств — ипотека, отчеты, техосмотр машины. Зачем добровольно взваливать на себя еще и эмоциональное иго?

Я верил в другой формат. Взрослый, цивилизованный. Двое людей, которые встречаются, когда им хорошо вместе, и расходятся, не устраивая драм, когда страсть идет на спад.

Чтобы снова встретиться, обогащенные новым опытом, и разжечь огонь с новой силой. Идеальная формула.

Но на практике она разбивалась о женскую природу. Сначала они кивают, соглашаются, играют в эту продвинутую игру, а потом — бац! — и слезы, упреки, «а помнишь, ты сказал…». Сплошной театр абсурда, в котором я отказывался играть.

И вот она — Камилла. Заочный идеал.

Я знал о ней достаточно, чтобы понимать: у нее есть тот самый внутренний стержень, который не гнется под чужие ожидания.

Она казалась здравомыслящей, рациональной, лишенной истеричной надрывности. Ее не любили за глаза, но уважали — а это в нашем мире ценилось куда выше дешевой популярности.

И сейчас, наблюдая за ней, я решил, что она — идеальный кандидат на роль моего партнера по этой безупречной схеме.

Конечно, она сама об этом еще не догадывалась. Но разве не в этом была прелесть игры?

Я начал с небрежных, чуть двусмысленных комплиментов, готовый в любой момент отскочить от возможной отповеди.

Но произошло невероятное. Вместо того чтобы отшутиться или проигнорировать, она приняла правила. Более того — перехватила инициативу.

Ее ответ прозвучал не как вызов, а как констатация факта, простой и неоспоримый, как утро после ночи.

— Здесь скучно. Поехали ко мне.

Внутри у меня что-то коротнуло. Это был нокаут.

Я, мастер многоходовых комбинаций и тонких манипуляций, был повержен одной фразой.

Я был готов к месяцу осады, к танцам с бубном вокруг ее неприступной крепости, а она… Она просто открыла ворота. Без условий, без кокетства, без тени сомнения.

Это было настолько прямолинейно, что на секунду показалось ловушкой. Галлюцинацией на фоне усталости и алкоголя.

Я собрал остатки самообладания в кулак и выдавил шутливый ответ, за которым скрывалась буря животного возбуждения.

— А чем интересным займемся у тебя? — мой внутренний голос уже срывал с нее одежду.

Она, не моргнув глазом, парировала, и по ее губам скользнула та самая, едва заметная улыбка, что сводит с ума куда сильнее, чем любая откровенная улыбка.

— Друг другом. Если, конечно, тебе это интересно. Не против?

Интересно? Это было слабым словом.

Ее спокойная, почти деловая прямота была мощнейшим афродизиаком. В ней не было ни капли стыдливой игры, ни грамма манипуляции.

Только чистая, концентрированная страсть, поданная без закусок.

Мое тело отреагировало раньше сознания, и теперь внутри меня бушевала одна-единственная мысль, вытеснившая всю циничную философию, все расчеты и схемы.

Да. Черт возьми, да.

Я был не просто «за». Я был ее пленником, ее добычей, и это осознание пьянило куда сильнее, чем самый крепкий виски.

Она не просто согласилась на мою игру. Она моментально переписала все правила, и я, не задумываясь, принял новые.

Ибо против такой формы «необременительных» отношений у меня не было ни малейшего шанса устоять.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 15. Их первая близость была не страстью. А актом установления власти

Максим

Дверь в ее квартиру захлопнулась с глухим, финальным щелчком, отрезав нас от всего мира. Тишина в прихожей была густой, звенящей, нарушаемой лишь нашим прерывистым дыханием.

Воздух пах ей — дорогими духами с нотой горького апельсина и чем-то неуловимо женским, сокровенным. Этот запах свел меня с ума еще в лифте. Теперь, в замкнутом пространстве ее жилища, он ударил в голову, как наркотик, мгновенно испепелив последние остатки рационального мышления. Все социальные ширмы, вся показная бравада рухнули, обнажив голую, животную суть желания.

Мгновение мы просто стояли, замерши, измеряя друг друга взглядами, заряженными до предела. В ее темных глазах плясали чертики — вызов, любопытство, та же самая нетерпеливая жажда.

Этого молчаливого согласия мне хватило. Сознание отключилось, вперед вырвался инстинкт.

Я не притянул ее — я вцепился в нее, как тонущий в соломинку. Руки сами нашли ее бедра, обхватили их с силой, от которой она могла бы вскрикнуть, но вместо этого лишь глухо, по-кошачьи выдохнула.

Я вдавил ее в стену, ощутив под пальцами шероховатость дешевых обоев и хрупкость ее лопаток. Ее ноги сами собой обвили мою талию с отточенной, почти акробатической легкостью, и это движение, такое доверчивое и в то же время властное, окончательно свело меня с ума.

Мой рот нашел ее губы — не для нежного поцелуя, а для захвата, для вторжения. Это был не вопрос, а утверждение, приговор.

Вкус ее — терпкий, с привкусом красного вина и ее собственной, уникальной сладости — опьянил сильнее любого алкоголя. Я пил ее, как умирающий от жажды, теряя ощущение времени и пространства. Весь мир сузился до точки — до ее тела, прижатого к моему, до жара, исходящего от нее, до нарастающего, пульсирующего требования плоти.

Желание, тяжелое и плотное, как свинец, распирало меня изнутри, сосредоточившись внизу живота. Любые мысли о прелюдиях, о соблазнении показались сейчас кощунственной тратой времени.

Черт возьми, вся эта игра, весь этот танец вокруг друг друга длился слишком долго. Она была готова. Я видел это по влажному блеску в ее глазах, по тому, как ее бедра непроизвольно двигались в такт моим толчкам, по стону, который сорвался с ее губ, когда я оторвался, чтобы перевести дух.

Откинул голову, пытаясь вдохнуть воздух, который пах одной лишь ею. Нужно было взять себя в руки, хотя бы на секунду. Нельзя было кончить, как мальчишка, в первые же минуты.

Нет. Я должен был владеть этой ситуацией. Владеть

ею

. Это было не просто вожделение. Это была потребность доказать что-то — ей, себе, всему миру. Пометить ее, как свою территорию, с первого раза.

— Макс... — ее голос был хриплым шепотом, обжигающим ухо.

Это было всё, что мне было нужно.

Мои пальцы, дрожащие от нетерпения, нашли молнию на ее платье. Резкий звук — и ткань, черная и скользкая, поползла с ее плеч, упала на пол бесформенной тенью.

Взору открылось тело, которое до этого я видел лишь украдкой, под одеждой. Не просто красивое. Идеальное. Упругие, высокие груди с темными, налитыми ареолами, тонкая талия, которую можно было охватить двумя ладонями, и та самая аппетитная, соблазнительная линия бедер, сводившая меня с ума все эти недели. Внутренний эстет во мне торжествовал и рычал одновременно.

Я знал, чем это закончится. Я предчувствовал этот момент с той самой первой встречи, когда она, беременная, сияющая, прошла мимо меня, не замечая, и врезалась в мое сознание, как снаряд. Теперь предчувствие стало реальностью.

Сбрасывая с себя собственную одежду, я не сводил с нее глаз. Ее трусики — крошечный, обманчиво скромный кусочек черного кружева — я сдернул одним движением. И замер.

Она была полностью открыта передо мной — влажная, готовая, ее половые губы припухли от желания, а клитор, маленький и твердый, напряженно пульсировал, умоляя о прикосновении. Картина была настолько откровенной и прекрасной, что у меня перехватило дыхание.

Я прижал головку своего члена к её входу, ощутив обжигающую, манящую влагу. Почтительное прикосновение паломника к святыне.

И в тот же миг это почтение испарилось, сменившись дикой, неконтролируемой жаждой обладания. Я не вошёл в неё. Я ворвался. Единым, резким, безжалостным движением, заполнив её до самого предела.

Она вскрикнула — не от боли, а от шока, от облегчения, от полноты ощущений. Ее ноги сомкнулись на моей пояснице в мертвой хватке, ее пальцы впились в мои плечи, оставляя на коже следы.

Ее внутренности, узкие и невероятно горячие, судорожно сжались вокруг меня, пытаясь принять, адаптироваться, поглотить. И это было неописуемо.

Замер на мгновение, позволив ей привыкнуть, позволив себе прочувствовать каждую складочку, каждую вибрацию ее тела. А потом начал двигаться.

Сначала медленно, вымеряя каждый толчок, входя на всю длину, до самого упора, касаясь шейки матки. Затем ритм ускорился, подчиняясь нарастающему урагану внутри.

Это не был просто секс. Это было завоевание. Наказание за все те дни, что я провел, думая о ней. Награда за мое терпение. Я хотел вытрахать из нее все ее высокомерие, ее независимость, ее загадочность. Хотел сломать и собрать заново, оставив на ней свою печать.

Ее стоны, глухие, идущие из самой глубины глотки, вторили хлопкам наших тел. Мой язык снова нашел ее рот, и теперь наши поцелуи были такими же яростными и беспощадными, как и соединение ниже. Два ритма слились в один — языка и члена, — создавая невыносимо сладкую пытку.

Я почувствовал, как ее тело начало меняться. Мышцы влагалища забились в частой, судорожной пульсации, предвещая оргазм. Оторвался от ее губ, желая видеть всё. Видеть, как она теряет контроль. Видеть ее лицо, искаженное наслаждением.

— Да, Мила... Дай мне всё, — прохрипел я, не прекращая движений.

Ее глаза закатились, веки сомкнулись. Она закричала — глухо, отчаянно, выкрикивая мое имя, как мантру, как проклятие, как молитву. Ее тело вздрагивало и выгибалось подо мной в серии мощных, бесконечных спазмов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я почувствовал, как ее внутренности сжимают меня волнами, и это было самым восхитительным ощущением в моей жизни.

Замедлил ход, но не остановился, продлевая ее удовольствие, наблюдая, как судороги экстаза медленно отступают, сменяясь вялой, томной расслабленностью.

Но мне было мало. Глядя на ее разметанные волосы, на полуоткрытый влажный рот, на грудь, вздымающуюся в попытке поймать воздух, я ощутил новую, еще более мощную волну желания. Это была не просто похоть. Это была навязчивая идея. Жажда власти. Желание доказать, что я могу довести ее до края не один раз.

— А теперь еще один раз, — прозвучал мой голос, низкий и властный, не терпящий возражений.

— Не... не думаю, что смогу... — выдохнула она, и в ее голосе сквозь усталость читалось неподдельное изумление.

И именно эта слабость, эта уязвимость после только что пережитого могущественного оргазма завела меня так, как не смогли бы ничьи другие стоны. Потому что в этот момент я с абсолютной, животной уверенностью

знал

— она сможет. Я заставлю ее. Я заставлю ее кончить столько раз, сколько захочу. Я буду пить ее крики, как вино, пока ночь не отступит перед рассветом.

В голове, затуманенной страстью и зарождающейся одержимостью, пронеслась единственная, ясная, как клинок, мысль:

«Интересно, сколько раз я смогу повторить это за ночь?»

Это был не вопрос. Это был план.

Глава 16. Он ждал идиллии из романа. А получил женщину, которая спросила: «А надо?»

Максим

Сознание возвращалось ко мне медленно, нехотя, как пьяный матрос после шторма. Первым пришло обоняние: тонкие, едва уловимые ноты дорогих духов, смешанные с запахом ее кожи и слегка сладковатым ароматом секса, застывшим в воздухе. Потом — тактильные ощущения: невесомая шелковистость простыни под обнаженной спиной, прохлада в комнате и остаточное тепло от ее тела на соседней подушке. И лишь затем я открыл глаза, уставившись в незнакомый потолок.

Воспоминания накатили волной, от которой перехватило дыхание. Камилла. Ее квартира. Ночь, что разорвалась на осколки страсти, каждый из которых впивался в память с болезненной остротой.

Это было не просто соитие двух тел. Это было землетрясение, сметающее все барьеры, все условности. С виду — эта рафинированная, собранная женщина с ледяным взглядом. А в постели... В ней будто скрывался демон, тысяча чертенят, рвущихся на свободу, и каждый из них знал, как довести меня до исступления.

Ее отзывчивость, ее безудержная, почти животная отдача были шоком. Таким чистым, таким мощным всплеском эмоций я не наслаждался, кажется, с юношеских времен, когда всё было в новинку и каждый поцелуй обжигал.

И да, я мог гордиться собой. Я сбился со счета, сколько раз заставил ее тело содрогнуться в пике наслаждения. Но самым ярким, выжженным в подкорке воспоминанием был не момент ее кульминации. Нет. Это была та минута, когда она стояла передо мной на коленях, а я, вцепившись в ее волосы, чувствовал, как ее губы, язык, вся ее покорная сущность отдаются мне без остатка. Власть, абсолютная и опьяняющая, текла по моим венам вместо крови.

Мы пробовали всё, что приходило в голову: пол, стена, кресло, душ. И под ледяными струями она уже не сдерживалась, ее хриплые, сорванные крики эхом разносились по кафелю, и я, оглохнув от ее стонов, лишь сильнее вжимал ее в стену, чувствуя, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг меня. Это был не просто секс. Это был триумф.

Приподнялся на локте. Простыня рядом была пуста, но в воздухе еще витал ее шлейф. «В душе», — подумал я. Или, быть может, приготовила завтрак? Мысль показалась приятной и логичной.

Я натянул боксеры и вышел из комнаты, направляясь в ванную. Она была пуста. Влажность и запах геля — ее, а не мой. Я умылся прохладной водой, смывая остатки сна, и отправился на кухню, предвкушая продолжение вчерашнего спектакля.

И мои ожидания были вознаграждены зрелищем, от которого сердце екнуло от удовлетворения. Она стояла у плиты спиной ко мне в том самом черном пеньюаре, что ночью я срывал с нее дрожащими пальцами. Шелк обтягивал ее бедра, открывая линию спины.

В воздухе витал насыщенный, манящий аромат бифштексов и свежесваренного кофе. На столе уже красовалась тарелка с искусно нарезанными фруктами, украшенная ягодами. Идиллия. Картина, сошедшая со страниц дешевого романа, но от этого не менее желанная.

«Детка, — с торжеством подумал я, — ты не только в постели хороша. Ты оправдываешь все мои надежды и вложенные усилия».

В ней был потенциал. Не просто мимолетная интрижка, а нечто большее. Нечто... удобное. Я мог бы задержаться здесь подольше. Пусть радует.

Подошел бесшумно, сзади, и обнял ее, прижавшись к спине. Она вздрогнула от неожиданности. Я уткнулся лицом в ее волосы, вдохнул цветочный аромат и коснулся губами чувствительной кожи на шее, чуть ниже мочки уха.

— Максим, доброе утро! — ее голос прозвучал немного сонно, но без раздражения. — Я решила тебя удивить и приготовила завтрак.

Она повернула голову, и я увидел, как ее губы тронула улыбка. Я не отвечал, просто продолжал держать ее, наслаждаясь моментом, этой карикатурной, но такой приятной иллюзией бытового счастья. Мои руки скользнули с ее талии на бедра, ладони прижались к шелку.

— У тебя стоит, — констатировала она без тени смущения, и в ее голосе прозвучали знакомые нотки вызова. Она прижалась ко мне чуть сильнее, и сквозь тонкую ткань я почувствовал ответное тепло ее тела.

Завтрак мог и подождать. Мой организм, здоровый и полный сил, требовал продолжения. Утренний стояк — вещь неумолимая.

Резко развернул ее к себе и нашел ее губы своим ртом. Этот поцелуй был не нежным, а властным, требовательным, продолжением вчерашнего. Она на мгновение застыла, словно не понимая, но затем ее руки обвили мою шею, а пальцы впились в спину, оставляя на крепких мышцах легкие царапины.

Ответил ей, сжав ее упругие ягодицы, и в ответ услышал протяжный, сдавленный стон, который она передала мне прямо в рот.

Мы стояли так несколько минут, поглощенные друг другом. Затем я медленно, не прекращая поцелуя, опустил руки на ее плечи и начал давить вниз. Она поняла все без слов. Ее колени мягко согнулись, и она опустилась на кафель, а мой член оказался на уровне ее глаз. Ее пальцы скользнули по моим бедрам, зацепились за резинку боксеров и стащили их вниз.

Она приоткрыла губы, и я, не медля, впустил пальцы в ее волосы, откинул их с лица и намотал пряди на кулак, мягко, но недвусмысленно контролируя ее движения. Камилла застонала, и вибрация от этого звука прошла через все мое тело.

Одной рукой она принялась массировать мой ствол, другой — нежно теребить мошонку. Идеальное начало дня.

И чем глубже она принимала меня, тем сильнее я чувствовал нарастающую волну. Я потянул ее за волосы, пытаясь отстранить, но она лишь ухватилась крепче, не желая отпускать.

— Камилла, твою мать, я не могу сдерживаться, — прорычал я, снова пытаясь отодвинуть ее.

Но она сопротивлялась, ее губы сжались, и она всосала его еще глубже, выжимая из меня последние капли самоконтроля.

— Камилла, если не остановишься сейчас, я кончу тебе в рот, — это было последнее предупреждение, произнесенное сквозь стиснутые зубы.

Она не остановилась. Ее глаза, поднятые на меня, были полны темного, бездонного вызова. И я сдался. Судорожный спазм, и горячие струи вырвались наружу, заполняя ее горло.

Она не отпрянула, не поперхнулась. Она лишь сглотнула, тщательно и методично, убедившись, что не упустила ни капли. Затем я вытащил из ее рта свой все еще твердый член, и она, не отрывая взгляда, поцеловала его головку на прощание. Я вздрогнул от этого почти что ласкового жеста.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Помог ей подняться, резко развернул лицом к стене и прижал своим телом, лишая возможности двигаться. Мой член, все еще возбужденный, терся о шелк ее пеньюара, а под ним — о влажную от вожделения плоть. По спине пробежала нервная дрожь.

Закрыв глаза, я почувствовал невыносимое желание снова войти в нее, погрузиться в эту обжигающую глубину. Но стиснул зубы и взял себя в руки.

Еще нет. Не время.

Сначала ласки. Только ласки.

Немного. Совсем чуть-чуть.

И затем, с новым рывком, я вошел в нее, погружаясь с чувством абсолютного, безраздельного триумфа.

***

Что-то резкое и яркое впилось в мои веки, заставляя морщиться. Открыл глаза, щурясь от непривычного света. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом, тело — ватным и разбитым, но при этом в низу живота и, что удивительно, в яйцах чувствовалась приятная, звенящая пустота. Я опустошил их до дна.

Снова уставился в потолок. Чужой. Белый, с легкой паутинкой трещин у угла.

Тишина. Глубокая, пронзительная. Ни дыхания рядом, ни шелеста простыни. Медленно, как старик, я повернул голову. Вторая половина кровати была пуста. Занавески были полупрозрачными, и солнечный луч, падающий на то самое место, где она лежала, освещал лишь смятую ткань.

Мысль заработала лениво, с запозданием. Где я? С кем?.. Вечеринка у Костика. Алкоголь. Камилла. Ее холодный вызов. Секс. Яркие, обрывочные кадры. И... утро. То самое, идиллическое, с завтраком и пеньюаром. Оно вдруг предстало перед глазами с такой ясностью, что сердце екнуло.

Но затем реальность, жесткая и неумолимая, нанесла ответный удар. Это был сон. Всего лишь сон.

Отбросил одеяло. На часах было без пяти шесть. Шесть утра в выходной день. Дежавю.

Натянув первые попавшиеся под руку боксеры, я вышел из комнаты. Квартира была тихой. Дверь в ванную открыта, внутри никого. Дошел до кухни и замер на пороге.

Она сидела за столом. Не в черном шелковом пеньюаре, а в потертых, почти белых от многочисленных стирок джинсах и простой серой футболке. Ни следа макияжа, волосы собраны в небрежный хвост.

Перед ней стоял ноутбук, и свет от экрана выхватывал из полумрака ее сосредоточенное лицо. На лбу проступила легкая вертикальная складка. Она что-то внимательно читала, изредка щелкая мышью. Робот. Слово Ярослава прозвучало в голове с новой, пугающей силой.

Меня будто окатили ледяной водой. Приятная грёза разбилась о суровую реальность, оставив во рту горький привкус разочарования. Она даже не заметила моего появления.

Облокотился о косяк двери, наблюдая за ней. Может, не всё так плохо? Может, это просто рабочий аврал?

— Привет, — произнес я, и мой голос прозвучал хрипло.

Она вздрогнула, оторвалась от экрана, и ее лицо озарила легкая, непритворная улыбка. Не кокетливая, не соблазняющая. Простая и теплая.

— Доброе утро, Макс! Ты чего встал? Рано же еще.

— Но тебя это не останавливает, — парировал я, все еще пытаясь понять свои чувства.

— Да, меня не останавливает, — она снова улыбнулась, и складка на лбу разгладилась. — Будешь чай или кофе?

Я всматривался в ее глаза, ища в них хоть намек на игру, на попытку произвести впечатление, на скрытый расчет. Ничего. Только спокойная, почти дружеская открытость.

Она накормила меня — простой яичницей с хлебом. Без бифштексов, без фруктовых нарезок. Но сделала это как-то по-домашнему, естественно, без суеты. И в этой простоте, в этой непритязательности было что-то странное, непривычное, уютное.

Никаких попыток «застолбить территорию», никаких намеков на будущее. После безумной ночи — просто завтрак с человеком, с которым хорошо провели время.

Это было настолько непохоже на поведение других женщин, что вызывало не раздражение, а легкое смятение. Я расслабился. Мы пили кофе, иногда перебрасывались парой фраз. Атмосфера была настолько спокойной и бесстрессовой, что, когда она провожала меня к двери, я лишь в последний момент спохватился.

— Камил, у меня номера твоего нет.

Она на мгновение вскинула брови, ее взгляд был чистым и немного удивленным.

— А надо? — спросила она без тени кокетства или обиды.

И этот вопрос, эта полная незаинтересованность в том, чтобы я ее «закрепил», подействовали на меня лучше любой уловки. Она не пыталась меня удержать. Она была свободна. И от этого желание обладать ею, заставить эту независимость работать на себя, вспыхнуло с новой яростной силой.

— Надо, — уверенно и твердо ответил я, принимая вызов.

И в этот момент я понял — всё только начинается.

Глава 17. Он был ей нужен, пока не появился тот, кто был нужен ее дочери

Максим

С Камиллой было до неприличия легко. Это не была та показная, наигранная легкость, которую иногда надевают на себя женщины, желая понравиться. Нет, это было что-то глубинное, органичное, как само дыхание.

Она стала для меня тихой гаванью после всех жизненных штормов. Я приезжал к ней в любое время, когда она была свободна от работы, — поздно вечером, глубокой ночью, на рассвете, — и дверь ее квартиры всегда открывалась для меня без упреков и вопросов.

Мы могли хохотать до слез над абсурдом жизни, а могли часами лежать в обнимку в полной тишине, и эта тишина не была неловкой или тягостной. Она была наполненной. Как будто наши души, уставшие от необходимости постоянно говорить, наконец-то могли просто молча существовать рядом, восстанавливаясь в этой безмолвной гармонии.

Были ночи, когда она, обычно такая собранная и недоступная, вдруг прижималась ко мне с отчаянной, почти детской силой, зарываясь лицом в мое плечо. Она не произносила ни слова, не изливала жалоб, не искала утешения в словах.

Но в этой немой мольбе, в этом внезапном сломе ее железной брони сквозь всю мою циничную натуру пробивалось что-то первобытное, мужское. Это льстило моему самолюбию, конечно.

Сильнейшая из женщин, та, что одним взглядом могла усмирить разгоряченную мужскую компанию, искала защиты и покоя в моих объятиях. Но было в этом и нечто большее, что-то, что я не решался тогда назвать доверием.

Я не спрашивал о причинах ее слабости. Зачем? Я не был ее психотерапевтом. Если бы она захотела — рассказала бы сама. А так... я просто прижимал ее крепче, чувствуя, как ее хрупкие плечи постепенно перестают дрожать, а дыхание выравнивается в такт моему.

В такие моменты я ощущал себя не просто любовником, а оплотом, крепостью. И это опьяняло сильнее любого алкоголя.

Те немногие друзья, с кем я ее познакомил, были от нее в восторге. Ее острый, отточенный ум и язвительное, но никогда не злое чувство юмора делали ее душой любой компании.

На нее заглядывались, ей завидовали, ее искренне хотели заполучить в свой круг. Но я не ревновал. Камилла мастерски выдерживала дистанцию — ее общение было блестящим, но абсолютно непробиваемым.

Ни одного двусмысленного взгляда, ни одного намека, выходящего за рамки светской беседы. Она была открыта для всех и одновременно недосягаема ни для кого. Кроме меня.

И все же временами меня дико бесило это всеобщее внимание. Бесило, как мужские взгляды липнут к ее стройной фигуре, как они тянутся к ее уму, как они, эти самцы, инстинктивно чувствовали в ней ту самую, редкую породу женщины, рядом с которой можно быть собой, — и от этого расслаблялись, раскрывались.

Это была моя привилегия — видеть ее уязвимой, слышать ее сонное дыхание, знать вкус ее кожи на рассвете! И чтобы раз и навсегда обозначить границы, я, не стесняясь, мог при всех притянуть ее к себе и поцеловать так, чтобы не оставалось сомнений, кому она принадлежит.

И она не отталкивала меня. Не говорила «не здесь» или «не сейчас». Она отвечала на мой поцелуй с той же страстью, ставя жирную точку в любых чужих фантазиях.

А потом грянула та самая командировка. Долгая, грязная, пропитанная потом, страхом и адреналином. Несколько недель в аду, где стирается грань между жизнью и смертью, а единственной ценностью становится следующий вдох.

И там, в этом котле, среди выстрелов и криков, мой мозг, отчаянно цепляясь за что-то светлое, стал снова и снова вызывать из небытия ее образ. Это было похоже на навязчивую идею, на молитву.

В перерывах между кошмарами, откинувшись на бронежилете о стену какого-нибудь разрушенного здания, я закрывал глаза — и видел ее. Не просто абстрактный образ, а сотни мельчайших деталей, складывающихся в пазл под названием «Камилла».

Ее глаза — зеленые, с золотистыми искорками, которые могли быть бездонно глубокими, полными тайны, а могли вдруг вспыхнуть таким теплым, лучистым светом, что мне хотелось тонуть в них вечность.

Ее каштановые волосы, которые я так любил перебирать пальцами после секса, распуская их по подушке, как темный водопад. Тонкие, почти прозрачные пальцы с изящными суставами — пальцы пианистки или хирурга, способные на невероятно нежные ласки, уносящие в нирвану.

Ее кожа — матовая, бледная, как старинный фарфор, на которой мои поцелуи оставляли розовые следы. И губы — полные, всегда чуть приподнятые в уголках, будто хранящие секрет самой жизни.

И вот, сидя в грязи и понимая, что следующий выстрел может оказаться последним, я с ужасом и восторгом осознал: если бы мне суждено было умереть прямо сейчас, и единственным, что я унесу с собой в небытие, были бы эти воспоминания — ее запах, смесь дорогих духов и чего-то неуловимо своего, ее вкус, звук ее смеха, ощущение ее тела рядом — я бы умер счастливым человеком.

Это было сумасшествием. Я, всегда ставивший во главу угла свободу и независимость, я, высмеивавший саму концепцию «любви всей жизни», оказался пойман в сети, которые сплела для меня одна-единственная женщина.

Она знала меня до самых потаенных, самых темных уголков души. Она видела во мне не только сильного самца, но и того испуганного мальчишку, что до сих пор прятался где-то внутри за броней цинизма.

И что самое парадоксальное — она не испугалась. Не попыталась переделать. Она просто приняла. И в этом принятии пробудилось всё то лучшее, что во мне было, всё то, о чём я сам давно забыл.

Когда самолёт наконец коснулся шасси родной земли, я был пьян от одного ощущения — сейчас я увижу её. Я не поехал домой. Я рванул прямиком к ней.

Ключи от её квартиры она вручила мне перед отъездом — просто, без пафоса, без слёз и патетических речей о том, как будет скучать. Просто протянула связку с лёгким звяканьем. И этот простой жест, это немое «возвращайся» значило для меня больше всех клятв в мире.

Я скинул запыленную, пропахшую порохом и потом форму, побросал вещи и встал под душ, смывая с себя не только грязь, но и прилипший к коже ужас. Ее квартира уже пахла домом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я позвонил ей из аэропорта, голос срывался от хрипоты и нетерпения: «Приезжай. Как сможешь». И она приехала. Почти сразу.

Едва она переступила порог, я вцепился в нее, как утопающий. «Камилла...» — это было не имя, а стон, мольба, подтверждение того, что я жив.

Мне нужно было физически ощущать ее рядом, дышать с ней одним воздухом, чувствовать биение ее сердца под своей ладонью. Было мучительно трудно отпустить ее даже на шаг.

А она... Она не говорила лишних слов. Она просто позволяла мне держать себя, и ее молчаливое присутствие было сильнее любых утешений. Она будто излучала спокойствие, которым по капле делилась со мной.

И тогда во мне что-то надломилось. Вся накопленная усталость, страх, горечь потерь — всё это вырвалось наружу в виде беззвучных, удушающих рыданий.

Я, двухметровый детина, прошедший огонь и воду, опустился перед ней на колени и, уткнувшись лицом в ее живот, бессвязно бормотал что-то, чего сам не понимал.

Я ненавидел свою работу. Ненавидел эти пятнадцать лет каторги, которые выгрызали из меня по куску души. Ненавидел себя за то, что остался жив, когда другие — нет.

И знаете, что сделала Камилла?

Она не отшатнулась от этого пьяного от горя и виски чудовища. Не испугалась. Не начала утешать дежурными фразами. Она просто опустилась на пол рядом со мной, обняла мою трясущуюся голову и принялась гладить по волосам, по спине — твердо, нежно, безжалостно.

Ее молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я здесь. Я с тобой. Ты не один».

Я всегда был на голову выше ее, но в тот момент она показалась мне такой маленькой, такой хрупкой. И в то же время — невероятно сильной.

Эта хрупкость, поставленная рядом с моей грубой, почти животной силой, и ее тихая, несгибаемая стойкость пробудили во мне что-то древнее, первобытное. Я ощутил себя стеной, щитом, крепостью. Я должен был защищать ее. Беречь. Спасать.

Потому что какой бы сильной она ни была, мужчина здесь был я. И это давало мне новую точку опоры в рушащемся мире.

С тех пор как в моей жизни появилась Камилла, у меня появился маяк, к которому можно было возвращаться из любого ада. Место, где, я был уверен, меня любят. Пусть об этом никогда не говорилось вслух.

Именно после той командировки во мне что-то щелкнуло. Окончательно и бесповоротно. Я понял, что впервые в жизни встретил женщину, о которой мог с полным правом сказать — она моя.

Не как собственность, а как часть меня самого, как мой дом.

При этом я вслух ничего не говорил. И Камилла, к ее чести, не требовала признаний. Она не намекала на совместный быт, не пыталась ввести меня в свой круг подруг, не выставляла наши отношения напоказ.

Меня это совершенно устраивало, ведь я и сам не был готов к таким шагам. Мне нравилась ее ненавязчивость.

Если я пропадал на несколько дней, мой телефон не разрывался от сообщений. Если я вваливался к ней под утро, пахнущий перегаром и чужими табаками, она не закатывала истерик. Она принимала меня со всеми моими демонами и слабостями.

Возможно, потому что и сама была не без греха — ее собственная жизнь была подчинена жесткому графику и работе.

И вот здесь во мне часто вспыхивало раздражение. Мне, эгоисту до мозга костей, порой отчаянно не хватало ее внимания. Но я терпел, потому что она платила мне той же монетой — терпимостью.

И в этом был наш странный, неозвученный договор.

Солидарен я был с ее бывшим лишь в одном: какому мужчине может нравиться, что его женщина приходит домой лишь для того, чтобы доработать и успеть поспать пару часов?

Работа забирала у нее слишком много. Но был в этом и свой плюс — я оставался свободен. Наши встречи зачастую проходили на ее территории, что невероятно упрощало жизнь. Уйти всегда проще, чем выпроваживать кого-то из собственного дома.

Я прошел через этот ад много раз. Девушки, с которыми я договаривался о «ничего не значащем сексе», вдруг наутро начинали вести себя как жены. Они готовили завтрак, смотрели преданными глазами и всеми силами пытались «застолбить территорию», «случайно» оставляя в ванной свою помаду или тюбик крема.

Эти вещицы немедленно летели в мусорное ведро, а их владелицы — в черный список. Повторных визитов не предполагалось.

С Камиллой всего этого не было. После нее в ванной оставалась лишь ее зубная щетка — одинокая и не претендующая ни на что. И это было идеально.

Единственным неприкосновенным временем в ее жизни были выходные. Это правило было установлено в самом начале. Они принадлежали ее дочери.

И я чувствовал, что эти встречи не приносили ей радости. Перед ними и после Камилла становилась колючей, раздраженной, уходила в себя. Я научился обходить ее в эти дни стороной.

Я даже не помнил, как выглядит ее ребенок — в квартире не было ни одной фотографии. Никаких следов детского присутствия. Мои вещи, разбросанные по стульям, оставляли куда больше следов моего пребывания, чем ее дочь — своего существования.

Она никогда не говорила о девочке, а я никогда не спрашивал. Зачем? Ее ребенок был для меня абстракцией, чем-то далеким и абсолютно ненужным.

Я был молод, успешен, свободен и получал от жизни все, что хотел. Какие уж тут дети? Тем более — чужие.

Так и прожили мы целый год. Двенадцать месяцев странного, ни на что не похожего счастья, построенного на свободе, страсти и молчаливом договоре.

Всё было просто, ясно и... обречено.

А что было бы, если бы... Впрочем, какая теперь разница?

Теперь в ее жизни снова появился бывший муж. Тот самый, с которым у них общая дочь, общее прошлое, общие обязательства.

И мне, со всеми моими ключами от ее квартиры и правом на ее тело, в этой новой старой жизни не нашлось места.

Я стал тем, кем и должен был стать согласно нашему уговору, — воспоминанием. Свободным от обязательств. И до черта одиноким.

Глава 18. Боль превратила его в монстра. И он нашел себе самую удобную жертву

Максим

Стоя спиной к озеру, к смеху своих друзей, к призраку нормальной жизни, я закрыл глаза — и мир рухнул. Не с грохотом, а с тихим, противным шелестом. Шелестом клавиатуры под ее пальцами.

Передо мной, как наяву, встала картина: раннее утро, ее квартира, залитая косыми лучами солнца. Камилла за ноутбуком. Она поднимает на меня взгляд, и на ее усталом лице проступает та самая, редкая, немного потерянная улыбка. Та, что была предназначена только мне.

Ее маленькие, холодные на ощупь ладони, которые умели так обжигающе нежно касаться моей кожи, смывая с меня всю грязь и усталость мира. И глаза… Ее проклятые, прозрачные, осенне-холодные глаза, в которых я — циник, пройдоха и разгильдяй — видел свое отражение сильным, надежным, почти что героем.

Из-за этого взгляда я и впрямь начинал чувствовать себя повелителем Вселенной, тем, кто может всё, для кого нет преград.

Эта иллюзия была таким хрупким, таким дурацким пузырем. И он лопнул. Оказалось, всё это — мираж, рассыпавшийся в прах безвозвратно и окончательно.

Она не нуждалась во мне. Никогда не нуждалась. Я был всего лишь удобным развлечением, «свободными отношениями» в перерывах между ее настоящей, серьезной жизнью, в которой для меня не нашлось места.

Отшатнулся к одинокому дереву на берегу, впился лбом в шершавую, прохладную кору. Дыхание перехватило, в горле встал ком, грозящий превратиться в рыдание или в вопль.

Внутри всё кричало от бессильной ярости и унижения. Рука сама сжалась в кулак, и я, с коротким звериным стоном, врезал по стволу что есть мочи. Боль, острая и чистая, яркой вспышкой пронзила костяшки пальцев, отдалась в плече.

Но она была желанной. Любая физическая мука была лучше этой внутренней пытки, этого сдавленного ужаса от осознания собственной ничтожности в её глазах.

Проклят тот день! Проклят тот час, когда меня понесло в тот гребаный ресторан флиртовать с той… Лелькой!

Это был роковой шаг, точка невозврата, после которой всё пошло под откос.

Я сам, своими руками, разрушил тот хрустальный замок, в котором был королем.

Стоял, прислонившись к дереву, слушая, как бешено стучит кровь в висках, и чувствовал, как приступ острого, разъедающего душу отчаяния начинает отступать.

Его место занимало нечто иное — холодное, тяжелое, знакомое. Злость. Не слепая ярость, а та самая, обдуманная, циничная злоба, что долгие годы была моим главным двигателем и защитным панцирем.

Открыл глаза. Ладонь ныла, на сбитых костяшках проступала кровь. Идеально.

…Да, я не могу ничего изменить. Прошлое не перепишешь. Но и жизнь на этом не заканчивается. Хватит реветь, как сучка! Хватит позволять ей делать из себя тряпку!

…Не она — так другие. Да я ими усеян, как осенний сад опавшими листьями! Искать даже не надо. Готовая кандидатура уже тут, рядышком, смотрит на меня преданными, собачьими глазами. Катька. Вон она сидит, вся в напряжении, ждет, когда я к ней подойду, удостою взглядом.

Меня ждут. Я не буду бедным, несчастным, брошенным и униженным…

Резко, почти рывком, оттолкнулся от дерева и пошел обратно к шуму и гвалту своей компании. Твердым, решительным шагом.

Почему я, черт возьми, должен себя в чем-то ограничивать? Страдать? Тосковать? Нет уж. С меня хватит.

Всё. Решение принято. Камилла — это болезнь. Опасная, заразная, выжигающая душу лихорадка. Но любая лихорадка проходит. Нужно лишь помочь организму. Создать мощный, здоровый антидот.

Вернувшись к столу, я некоторое время просто буравил взглядом «свою» Катюху. Она что-то оживленно рассказывала подружке, жестикулируя, и на ее лице сияла улыбка — простая, незамысловатая, без дна и тайн.

Где-то в глубине, под толщей нарождающейся злости, шевельнулось что-то неприятное, гаденькое — чувство неправильности, фальши происходящего. Но я подавил его, втоптал обратно.

Мозги были сейчас не в приоритете. Злость, густая и плотная, как мазут, требовала выхода, действия, а не рефлексии.

И я знал, какое именно действие принесет мне хоть каплю мнимого облегчения. Мне отчаянно хотелось сделать что-то такое, отчего бы

ей

, там, на своем высоком холме семейного счастья, стало так же адски больно, как сейчас мне.

Пусть хоть эхом, пусть через километры, но дойдет.

Камилла вдруг решила, что ей нужна семья? Возвращение к бывшему, общая дочь, идиллия? Серьезные отношения?

Ну что ж…

Злорадная, ядовитая ухмылка медленно поползла по моему лицу.

Значит, и мне пора, понимаешь ли, остепениться.

Дом я построил. Вернее, шикарную квартиру почти как в центре купил. Но это детали.

В классической формуле «дом, дерево, сын» остались незакрытыми два пункта. С деревом как-нибудь разберусь, найду участок. А сын… Сын просто так на свет не появится. Нужна мать. Инкубатор с правильным генофондом и покладистым характером.

И, о чудо, кандидатка уже тут как тут, под рукой. Симпатичная, женственная, с мягкими, податливыми формами и таким же мягким, податливым внутренним стержнем.

Она, как и десятки до нее, будет ловить мой взгляд, заглядывать в глаза, расцветать от самой моей случайной улыбки и млеть от любого знака внимания. Предсказуемая, удобная, управляемая.

Почему бы и нет?

— холодно резюмировал я сам себе. —

Раз уж судьба так услужливо подкидывает инструмент для мести прямо в руки, грех не воспользоваться.

Катя поймала мой пристальный, изучающий взгляд. Ее лицо озарила такая искренняя, такая беззащитная радость, что на мгновение мне стало почти противно. Но я подавил и это чувство.

Она подошла, вопросительно склонив голову набок.

Я молча, властным движением притянул ее к себе, усадив на колени. Она легонько вскрикнула от неожиданности, но не сопротивлялась. Ее тело было мягким и теплым. Чужим.

Наклонился и поцеловал ее. Жестко, без нежности, с вызовом — вкладывая в этот поцелуй всю свою обиду, всю злость и всю ненависть к другой женщине.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Где-то позади раздались одобрительные смешки, слышалось умиленное аханье и сентиментальные вздохи ее подруг.

Именно так. Пусть все видят. Пусть все знают. У Максима всё хорошо. Всё просто замечательно.

Глава 19. Его новая жизнь оказалась пародией на старую. И он не знал, что хуже — потерять Камиллу или жить с этой пародией

Максим

Время, что должно было нести исцеление и обновление, на поверку оказалось вязким, как смола, и горьким, как полынь. Перемены, на которые я так наивно надеялся, обернулись тюрьмой, выстроенной из моих же собственных импульсивных решений. И тюремщиком в ней была Катя.

С ее появлением в моей жизни возникла чудовищная, незнакомая доселе субстанция — Обязательства. С большой буквы. Они витали в воздухе моей некогда неприкосновенной квартиры, прилипали к стенам, звучали в каждом ее вопросе.

Ей обязательно нужно было знать, где я, с кем и до какого часа. Ее любопытство не было милым проявлением заботы. Это был тотальный контроль, методичный и удушающий, будто меня заживо погребали под слоем липкой, назойливой ваты.

Меня бесило. Бесило до дрожи в пальцах, до сжатых челюстей, до темных кругов перед глазами, когда я, сдерживаясь из последних сил, не отвечал на очередной дурацкий допрос.

Инстинкты кричали: «Вышвырни! Вырвись! Обруби все эти ниточки!». Но за этим следовал ледяной, циничный вопрос: «А на кого менять?». Смысла менять одну, ничего не значащую для меня женщину, на другую, такую же предсказуемо-назойливую, я не видел.

Жестокая правда заключалась в том, что Камиллу мне не заменил бы никто. Эта мысль впивалась в мозг, как раскаленная игла. А раз так… Катя, по большому счету, ничем не хуже любой другой.

Она была удобным громоотводом, живым доказательством того, что я «двигаюсь дальше». Мое собственное упрямство и ядовитое, неистребимое желание доказать

ей

, Камилле, что я прекрасно обхожусь и без нее, заставляли меня стиснуть зубы и терпеть.

Я вцепился в эту иллюзию с мстительным остервенением. Я изо всех сил пытался приспособиться, убедить себя, что это и есть та самая «новая жизнь».

И еще… Еще мне отчаянно, до боли в груди, хотелось сделать Милке так же больно, как было мне. Ударить по тому самому, казалось бы, неуязвимому спокойствию, в котором она пребывала.

Я представлял, как до нее доходят слухи, что у Максима все серьезно. Что он остепенился. Что в его жизни появилась Постоянная Женщина.

И для этого гротескного спектакля одна такая «постоянная», да еще и практически прописавшаяся на моей территории, подходила куда лучше, чем череда безликих ночных бабочек.

Это была моя уродливая и нечестная месть. И я, сжав кулаки, принял это решение. Отступать было некуда.

Постепенно моя квартира, мое последнее убежище, стала превращаться в сюрреалистичное кладбище женского быта. Повсюду, как археологические пласты чужой жизни, наслаивались следы Катиного присутствия.

На полках в ванной выстроились батальоны флаконов с непонятными назначениями: сыворотки, эссенции, тоники. Их химически-сладкий запах въелся в воздух, перебивая даже запах свежесваренного кофе.

Потом появились рамки. Сначала одна, с ее модельной фотографией, где она смотрела томно и неестественно. Затем другая. Потом какая-то дурацкая картина из наших совместных снимков, собранная в форме сердца.

Гардеробная, некогда строгая и мужская, начала теснить, захваченная шуршащими пакетами, коробками с обувью и вешалками, прогибавшимися под тяжестью ее платьев.

И это при том, что официально мы вместе не жили! На мои редкие сдавленные протесты Катя отвечала обиженно-сладким тоном, который заставлял сжиматься всё внутри: «Максик, ну что ты как маленький! Здесь же только самое необходимое!».

Я молчал, чувствуя, как по мне ползут мурашки от бессильной ярости. «Самое необходимое» для оккупации чужой территории.

Но всё это были лишь декорации к главному представлению — ее словесным атакам. Катькины коронные фразочки впивались в сознание, как зазубренные стрелы, изматывая и доводя до белого каления.

«Максик, а я тебе все еще нравлюсь?» — этот вопрос, заданный в сотый раз за день, звучал как наждак по нервам.

«Максюша, а ты меня по-настоящему любишь?» — и в глазах уже наворачиваются предательские слезы.

«Максим, ну хватит уже дуться! Такое чувство, что ты хочешь от меня избавиться. Прекращай, или я обижусь!»

«Максик, я же твоя женщина, а ты мной даже не дорожишь!»

Я жил как на минном поле, где каждый шаг мог спровоцировать новый взрыв рыданий, упреков, сцен ревности. Но даже это не было дном.

Дно наступило, когда я обнаружил, что она установила тотальный контроль над моей виртуальной жизнью. Всё начиналось с игривого: «Макс, а я всё про тебя знаю!».

И далее следовал подробнейший разбор моих лайков, комментариев, подписок, даже просмотренных сторис. За этим неизбежно следовала истерика: на других «стерв» я, выходит, время нашел, а на нее, свою «вторую половинку», забил.

Я не оправдывал ее ожиданий, ведь у всех ее подруг — «настоящие мужчины», а я — эгоист, чудовище и исчадие ада.

Звонки раздавались каждые пятнадцать минут. Она жила в моем кармане, в моем дыхании, в каждой моей мысли, не оставляя места даже для того, чтобы по ней банально соскучиться.

А уж если я заговаривал с другой женщиной — на мою голову обрушивался ураган ревности, подозрений и унизительных выяснений отношений.

Ей нужно было демонстративно, при каждом удобном случае, застолбить свои права, опустив любую «потенциальную соперницу». Это был бесконечный, изматывающий карнавал абсурда.

Неужели нельзя просто жить, не устраивая ежедневных трагедий из ничего?

И на фоне этого ада, этого цирка уродов, в памяти всплывали образы Камиллы. Кристально чистые, как горный воздух.

Ее «самым необходимым» была зубная щетка, скромно стоявшая в стакане. Мочалка, шампунь, гель для душа — простые, без вычурных ароматов.

Она не оставляла у меня одежду. Помню, как она ходила по моей квартире босиком, натянув мою старую футболку, и выглядела при этом богиней.

Уходила в том, в чем пришла, — легко, не оставив следов, кроме запаха на подушке и незаживающей раны в душе.

Камилла не стремилась обозначить свое присутствие в моей жизни маркерами и табличками. Ей не нужны были никакие «официальные» подтверждения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ей было достаточно того, что мы вместе. Тихо, без слов. Ее уверенность была внутри нее, а не в одобрении окружающих.

А теперь что?

Я спотыкался о чужие тапки в прихожей, находил женские волосы на своей бритве, слышал вечный шелест ее платьев в шкафу.

И каждый раз, натыкаясь на эти «доказательства» чужого присутствия, я невольно, на автомате, сравнивал.

Сравнивал тишину Камиллы с гомоном Кати. Ее независимость — с этой удушающей зависимостью. Ее доверие — с этой параноидальной ревностью.

И любое, абсолютно любое сравнение было не в пользу той, что сейчас делила со мной кров.

Это вызывало во мне не просто раздражение. Это была глубокая, тотальная ярость, смешанная с тоской. Ярость на себя, на нее, на всю эту нелепую ситуацию.

Другой человек, постоянно находящийся на моей территории, не Камилла, по сей день воспринимался как что-то чужеродное, насильственное, выводящее из равновесия.

Интересно, это я сошел с ума, став заложником собственного мазохизма? Или Катя и впрямь перешла все границы разумного?

Потому что всё, что происходило сейчас, — это была пародия. Жестокая, нелепая пародия на отношения.

Не тот человек.

Не те слова, что согревали душу, а ранили, как осколки стекла.

Не те привычки, что умиляли, а раздражали.

Не те улыбки, не те запахи, не то ощущение покоя и полноты от присутствия рядом родственного существа…

Черт. Продолжать этот скорбный список я мог до бесконечности, пока не упрешься в один-единственный, оглушающий своей простотой и ужасом вопрос, вырвавшийся из самой глубины измученной души:

Во что же я, такой умный и циничный, влип?!

Глава 20. Чем громче он кричал о своем счастье, тем сильнее слышалось эхо его тоски

Максим

Прозрение — это не вспышка света. Это медленное, мучительное тонущее ощущение, когда почва уходит из-под ног по песчинке, и ты уже на дне, но все еще пытаешься дышать воздухом, которого нет.

Я сидел в кресле с бокалом виски, которое не могло согреть лед внутри, и думал о парадоксе женской красоты.

Есть красота-ширма, яркая, кричащая, как рекламный щит. Она требует восхищения, но не задерживается в памяти.

А есть красота-фундамент, построенная на честности, уверенности и той самой неуловимой харизме, которая не просит, а диктует правила. Она входит в тебя без спроса и остается навсегда, как шрам или как память о доме.

Камилла была именно такой. Ее сила была не в том, чтобы ломать других, а в том, чтобы быть не сломанной.

И я, слепец, принял эту тихую, нерушимую крепость ее души за… За что? За безусловную любовь? Глупец.

Безусловно любить могут собаки и матери. Взрослые, опаленные жизнью женщины, особенно такие, как Мила, любят иначе. Их любовь — это осознанный выбор, который нужно ежедневно подтверждать.

А я что сделал? Я решил, что эта крепость открыта для меня навсегда по умолчанию. И начал стрелять по ее стенам, удивляясь, почему они не рушатся.

И вот теперь — Катерина. Яркий, шумный, навязчивый рекламный щит.

Я пытался укрыться за ним от собственной пустоты, но щит оказался картонным, и за ним — лишь ветер и чувство полного, оглушительного фиаско.

Она становилась смелее с каждым днем. Ее требования эволюционировали от робких «Макс, купи мне это платье» до уверенных «Нам нужен автомобиль поприличнее, если мы планируем семью».

Это «мы» резало слух. Это «нам» повисало в воздухе тяжелым, не принадлежащим мне грузом.

Я молча кивал, покупал, соглашался. Мне было проще выполнить каприз, чем впустую тратить силы на объяснения, которые она все равно не хотела слышать.

Ей был нужен не я, а образ — успешный мужчина, трофей, которым можно хвастаться перед подругами.

«Анжеле муж норковую шубу купил, а я вот в прошлогоднем пальто хожу», — говорила она, и ее взгляд, масляный и многозначительный, скользил по мне, выискивая признаки раскаяния.

Милка… Боже, Милка.

Она могла прийти ко мне в простой футболке, пахнущей кофе и ветром, и ее присутствие стоило больше, чем все норковые шубы мира.

Она никогда не спрашивала о моих деньгах, о схемах, о рисках. Ее интересовал я. Уставший, злой, потерянный — любой.

А я, дурак, принял ее ненавязчивость за равнодушие.

И теперь, сидя рядом с Катей, я ловил себя на диком желании — излить всё. Всю накопившуюся нежность, всю ярость, всю тоску, что разъедала меня изнутри, как кислота.

Повернуться к ней и сказать: «Знаешь, а ведь я…» Но я поворачивался и видел не те глаза. И мне хотелось завыть.

Она втерлась в мой круг. Мои друзья, сначала молчаливо недоумевающие, теперь смотрели на нас как на данность.

Их жены, с присущим им стадным инстинктом, уже вовсю обсуждали с Катей «свадьбу» и «маленьких Максимок».

Я изображал на лице нечто среднее между улыбкой и маской, в то время как внутри всё сжималось в комок.

И тогда случился тот вечер. Вечер, когда чаша моего терпения переполнилась их «заботой».

Мы сидели у Лёхи дома. Катя, сияя, обсуждала с его женой диеты, а я уставился в окно на мокрый асфальт, подсвеченный фонарями.

И видел другое окно, другую ночь и другое молчание — молчание, которое было не пустым, а наполненным.

Алёха, уже изрядно набравшийся, хлопнул меня по плечу.

— Макс, прекращай этот цирк, — просипел он, и его дыхание пахло водкой и непрошеным участием. — Мы же видим. Ты сам себя хоронишь. Что там у тебя с Камиллой ни случилось, но ты сейчас не ей, а себе назло живешь.

К нему тут же присоединился Санек, мой «бессмертный» философ.

— Лёха прав, — отрезал он, с умным видом отхлебывая пиво. — Взгляни под другим углом. Может, ты и виноват где-то. Ошибся. С кем не бывает.

Меня затрясло. От злости, от стыда, от осознания, что они, эти пьяные остолопы, видят то, что я так яростно пытаюсь скрыть.

— Да-да, — подхватил Димка, тыча в меня пальцем. — Если виноват — будь мужиком, извинись. Всегда можно всё исправить.

В голове застучал молоточек. Заткнуть их. Срочно.

— А если Милка не права? — не унимался Димка. — Так и скажи ей: «Мил, извинись и исправляйся». Бац кулаком по столу — и порядок. Мужиком будь!

Вот он, мой круг. Глубокомысленные советы от тех, чьи главные жизненные достижения — вовремя оплатить ипотеку и не забыть о дне рождения тещи.

— А с чего вы взяли, что я это назло кому-то делаю? — вырвалось у меня, голос прозвучал хрипло и неестественно громко.

— По тебе видно, Макс. Ты по ней скучаешь, — вздохнул Санька.

— Меня всё устраивает! — прорычал я, чувствуя, как горит лицо.

— Да у тебя на лице уже постоянная маска «я-несчастен-но-никому-не-скажу» прописалась, — добил меня Димка своим «нравоучением».

— В МОЕЙ ЖИЗНИ ВСЁ ХОРОШО! — заорал я так, что стёкла задребезжали.

Воцарилась тишина. Глубокая, неловкая. Они отступили. Но их слова, как осы, жужжали в моем сознании, находя самые больные места.

Именно после этого я с удвоенной силой начал играть в эту жалкую комедию. «Раскрути Макса».

Я водил Катю в дорогие рестораны, покупал дурацкие безделушки, которые она так любила, и улыбался ее подругам.

Я стал «безотказным». Идеальным парнем для идеальной картинки.

А по ночам, когда она спала, я лежал с открытыми глазами и представлял, как вышвыриваю ее вещи — эти духи, от которых болела голова, эту косметику, занимавшую половину ванной, — и открываю дверь той, чья зубная щетка была единственным скромным свидетельством ее присутствия.

Дни сливались в один сплошной, липкий кошмар благополучия. Работа. Походы по магазинам. Встречи с «друзьями». Секс, ставший механической разрядкой. Сон, не приносящий отдыха.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Жизнь, которую я так яростно выстраивал, оказалась бутафорией.

И самое ужасное было в том, что я понимал: я сам ее построил. Кирпичик за кирпичиком. Из трусости. Из гордыни. Из страха признать, что та, другая жизнь — та, что была с Милой, — даже в своей неидеальности, даже в своей боли была

настоящей

.

А эта — лишь жалкая, дорогая подделка.

И пропасть между тем, кем я был с ней, и тем, кем стал теперь, расширялась с каждым днем, угрожая поглотить меня целиком.

Я с некоторым животным страхом ждал командировки. Неизбежной, спасительной командировки.

Потому что у Милки были стальные нервы, и мое исчезновение не вызывало у нее истерик. А Катя… Катя была из другого теста. Ее мир был хрупок, как стекло, и она требовала, чтобы я постоянно подпирал его, чтобы оно не разбилось.

И я не знал, хватит ли у меня сил продолжать эту игру по возвращении.

Но об этом следовало думать позже.

Сначала нужно было просто уехать. И попытаться в одиночестве зализать раны, которые я нанес себе сам.

Глава 21. Он боялся встретить на вечеринке свою бывшую. И еще больше боялся, что ее там не будет

Максим

Последние дни перед командировкой растянулись в бесконечную унылую полосу. Они не проживались, а отбывались, как наказание. Каждый час был заполнен до краев Катькиным присутствием, которое из раздражающего фона превратилось в невыносимый гул.

Этот гул имел разные формы. Иногда — это были слезы, накатывавшие ни с того ни с сего, как летний ливень. Она плакала, прижимаясь ко мне, и сквозь всхлипывания я слышал обрывки фраз: «…как я без тебя…», «…обещай, что будешь звонить…», «…такая пустота…».

Я молча гладил ее по спине, чувствуя, как во рту пересыхает от фальши. Мои пальцы были деревянными, а мысли — далеко. В тумане, где была она. Мила. Та, что не плакала никогда. Та, что оставляла пустоту не вокруг, а внутри меня.

В другие моменты гул становился назойливым жужжанием заботы. Десятки смс: «Не забудь поесть», «Там похолодало, одевайся теплее», «Позвони, как доберешься».

Каждое такое сообщение — это крошечная петля, невидимая удавка, которая медленно, но верно сжимала горло. Я отключал звук, но не мог отключить внутреннее раздражение, которое копилось, как статическое электричество, готовое разрядиться от малейшей искры.

Именно в этот момент я получил приглашение на встречу выпускников. Обычно я игнорировал подобное, но сейчас этот листок в почтовом ящике показался спасительным люком. Возможностью вырваться. Побыть одному в толпе, где никто не будет требовать от меня эмоций, где я смогу раствориться в шуме чужих голосов и на несколько часов забыть о давящей тишине собственной жизни.

— Я пойду на встречу выпускников, — сообщил я за ужином, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Тебе, наверное, будет скучно. Там одни старые знакомые, давно не виделись.

Я надеялся на кивок. На понимание. На возможность провести этот вечер без необходимости улыбаться и подыгрывать.

Но Катя вспыхнула, как новогодняя гирлянда. Ее глаза засияли неестественным, восторженным блеском.

— Как здорово! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — Я как раз не знала, куда надеть новое платье! Ты его еще не видел, оно просто божественное!

Меня будто окатили ледяной водой. Я попытался осторожно, как сапёр, обезвредить бомбу.

— Кать, ты не поняла. Это не совсем твой формат. Там будут люди, которых ты не знаешь. Да и я с ними уже лет десять не общался. Будет неловко.

Она отмахнулась, словно от назойливой мухи.

— Что ты, Максик, какая неловкость! — Ее голос звенел, режа слух. — Мне безумно интересно посмотреть на твоих одноклассников! Представляю, какие байки вы будете вспоминать! Кстати, — она посмотрела на меня с хитрой улыбкой, — ты, наверное, и не в курсе, но я тоже училась в сто двадцать пятой. Правда, на пару выпусков позже. Так что это и моя встреча тоже! Мы обязательно идем!

Мир вокруг замер. Ее слова — «и моя встреча тоже» — прозвучали как приговор. Последний люк захлопнулся.

Теперь и здесь, в этом потенциальном убежище, меня будет ждать ее восторженный щебет, ее цепкая рука на моей, ее взгляд, требующий подтверждения, что мы — идеальная пара.

Вечером, глядя в окно на угасающий город, я поймал себя на еще одной, куда более горькой мысли. Она пришла внезапно, как удар под дых, и вытеснила всё остальное.

А что, если там будет Мила?

Не просто Мила. А Мила с ним. С тем, кого она назвала своим мужем.

Я представил их входящими в зал — она, как всегда, невозмутимая и собранная, он — где-то рядом. Я представил, как наши взгляды встретятся на секунду, и в ее глазах не будет ничего. Ни боли, ни злости. Ничего. Пустота.

А я буду стоять с Катей на руке, как актер в плохой пьесе, и пытаться изображать счастье.

От этой мысли по коже пробежали мурашки. Желание идти испарилось мгновенно, сменившись животным, паническим страхом.

Но отступать было поздно. Отказ теперь вызвал бы сцену, истерику, поток вопросов, на которые у меня не было ответов.

Объяснить ей, что я боюсь встретить свою бывшую любовницу? Это было все равно что подлить бензина в огонь.

И вот я стою перед зеркалом, затягивая галстук. Отражение отвечает мне пустым, усталым взглядом.

За моей спиной мелькает Катя — в том самом «божественном» платье, слишком нарядном для такой встречи, слишком кричащем.

Она напоминает яркую, экзотическую птицу, которую заперли в клетку с вороной. И этой вороной был я.

Я чувствовал себя не гостем на празднике жизни, а узником, которого ведут на казнь.

И самым страшным было не знать, что окажется в конце этого пути — пуля равнодушия в сердце или спасительное помилование в виде ее отсутствия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 22. Ему была нужна не справедливость. Ему была нужна ее самая грязная тайна

Максим

Школа поглотила нас, как давно забытый, но узнаваемый сон. Запах старого паркета, воска и пыли, смешанный с дорогими парфюмами бывших одноклассников, создавал странный, диссонирующий коктейль.

Толпа гудела, как растревоженный улей, и я чувствовал себя чужим на этом празднике воспоминаний. Катя, сияя в своем слишком нарядном платье, тут же прилипла к стайке таких же нарядных кукушек, оставив меня наедине с моим дурным предчувствием.

Мой взгляд, словно охотничья собака, рыскал по залу. Я искал ее. Не Ярослава, нет. Я искал Камиллу.

Этот поиск был мучительным противоречием: каждая клетка тела надеялась, что ее здесь нет, что мне не придется выдерживать ледяной удар ее присутствия, в то время как другая, более темная и неуправляемая часть души, отчаянно жаждала увидеть ее — хоть краем глаза, хоть на мгновение.

Ее не было.

Но был Ярослав. Он стоял в одиночестве у окна, вглядываясь в темноту школьного двора, и его поза была позой человека, который ждет не дождется, когда можно будет уйти.

Вскоре мы, бывшие одноклассники, по стадному инстинкту разбрелись по кабинетам. Я примкнул к Ярославу и еще двум — Ваньке и Ромычу.

Когда-то в школе мы были неразлучны, а теперь нас связывали лишь нити случайности и общее прошлое, выцветшее, как старая фотография. Они владели совместным бизнесом — сетью автомоек, — и их дружба, казалось, окрепла на почве общего денежного потока.

Мы захватили бутылку виски и закуску, уединившись в пустом кабинете физики. Парты, казалось, хранили отголоски наших детских голосов, а на доске кто-то мелом написал «Спасибо, что были!». Ирония судьбы.

Ванька с Ромычем налегали на выпивку с деловым, практичным видом — не для веселья, а для скорейшего достижения нужной кондиции. Я лишь делал вид, пригубливая из стакана.

Алкоголь сегодня не сулил забвения, лишь обострял и без того зазубренные края реальности.

Их разговор был фоном, белым шумом, пока не коснулся единственной темы, способной пронзить меня насквозь, — женщин.

Мою связь с Катей они благословили с пьяным одобрением.

— Наконец-то остепенился, Макс! — хлопал меня по плечу Ромыч. — Красивая девка, с характером, видно. Готовься к загсу!

Я отвечал кривой улыбкой, чувствуя, как под ней шевелятся черви стыда и раздражения. Оправдываться, объяснять им всю постыдную правду этой связи не было ни сил, ни желания.

И тогда Ромка, сверкнув глазом, повернулся к Ярославу.

— А ты чего один-одинешенек, Ярик? Где твоя благоверная?

— Камилла в командировке, — ответил тот, и его голос прозвучал натянуто, как струна. — В область.

— Камилла? — Ванька фыркнул, изобразив преувеличенное изумление. — Опять эта Камилла? Ты серьезно?

— Мы решили попробовать снова, — отрезал Ярослав, и в его тоне прозвучала просьба — нет, приказ — сменить тему.

Но пьяных провокаторов не остановить. Для меня любое упоминание о ней было подобно касанию раскаленного железа, а эти двое принялись выливать на Ярослава ушат дешевых, спиртом разбавленных сентенций.

— Да на хрена она тебе сдалась, Ярик? Один раз ушла — и на тебе, второй заход!

— Мужик, она же тебя на бабки разведет! Опомнись!

— У нее только работа в голове! Сам же нам раньше жаловался, что робот, а не жена!

— А дочка? Дочку не жалко? — вступил Ромыч, его голос стал ядовито-сочувствующим. — Она же, прости господи, кукушка! Бросила же ее тогда! Какая из нее мать?

Я сидел, сжимая стакан так, что пальцы побелели. Во рту пересохло. Я старался дышать ровно, быть невидимым, слиться со стеной. Но внутри всё кричало.

Ярослав слушал их, опустив голову. Его лицо становилось всё мрачнее, темнее, будто на него опускалась туча. Он был похож на чайник, который вот-вот закипит.

И он закипел.

Ярослав внезапно поднялся, не крикнул, а изрыгнул слова, полные такой накопившейся ярости, что Ванька с Ромычем отпрянули.

— Да нормальная она мать! Нормальная, вы что, охренели все?! — Его голос сорвался, и он снова схватился за голову, будто боялся, что она взорвется от напора невысказанного.

В кабинете повисла оглушительная тишина. Мужики смотрели на него, как на привидение.

— Ты чего это ее защищаешь? — прошептал Ромыч, опешив. — После всего, что было?

— После ЧЕГО? — Ярослав плюхнулся на стул, и его взгляд был тяжелым, как гиря. — Вы чего мне тут рассказываете? Вы нихрена не знаете! Ни-чер-та! По какому праву вы ее судите?

— А что знать-то? — пробурчал Ванька, отводя глаза. — Все всё видели. Она ушла, ребенка бросила. Что еще надо?

— Дрянь она, — с пьяным упрямством заключил Ромыч. — Обыкновенная дрянь. И всё тут.

И в этот момент во мне что-то щелкнуло. Все мое нутро, вся моя уязвленная гордость и невысказанная боль насторожились, как зверь на охоте.

Я увидел не просто гнев в глазах Ярослава. Я увидел боль. Невыносимую, мужскую, запрятанную так глубоко, что ее появление на свет было сродни исповеди.

Он был пьян. Горько, отчаянно пьян. А у пьяного, как известно, что на уме, то и на языке. И он был на грани. На грани того, чтобы выложить эту самую «правду-матку».

Я откинулся на спинку стула, сделал вид, что изучаю содержимое своего стакана. Внутри же всё во мне замерло в предвкушении.

Я не гордый. Я готов был стать тихим, ненасытным слушателем. Готов был пить каждое его слово, этот ядовитый мёд, который, я чувствовал, должен был наконец объяснить мне всё.

Или добить окончательно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 23. Исповедь, которую я копил годами, превратилась в гной

Ярослав

Тишина в классе после моего взрыва стала густой, липкой, как смола. Ванька и Ромыч смотрели на меня, как на пришельца. Максим сидел, не двигаясь, его лицо было каменной маской, но я чувствовал его взгляд на себе — он прожигал кожу, словно раскаленная игла.

Он ждал. Они все ждали. А внутри меня лопнула дамба, и теперь я тонул в потоках собственного гноя, который копил годами.

— А что вы наблюдали?! — я смотрел в пустоту, не видя их. — Это ж всё не она...

Слова повисли в воздухе, никчёмные и беспомощные. Я оглянулся на их лица и увидел там лишь пустоту, полное непонимание. Они видели перед собой пьяного дурака, несущего чушь. А я видел себя со стороны — жалкого, ничтожного, пытающегося вывернуть наизнанку свою гнилую душу и не знающего, с чего начать.

Отступать было некуда. Чувство вины, это вечное, точившее меня изнутри существо, наконец вырвалось наружу и требовало голоса.

— Это я всё разрушил. Я скотина.

Я сказал это в пол, тихо, но в гробовой тишине это прозвучало как выстрел. Не ради их прощения. Ради того, чтобы хоть раз в жизни назвать вещи своими именами.

— Я виноват, а не она. Понимаете?!

О, Боже! Какие же они все слепые! Или это я так мастерски лгал все эти годы, что теперь даже правда кажется бредом? Может, заткнуться? Сделать вид, что это шутка? Свернуть на полпути, как всегда?

Нет. Сегодня я либо выговорюсь, либо сойду с ума. Эта ноша стала невыносимой.

И понеслось. Словно сорвало крышку с канализационного люка, и хлынули зловонные, мутные потоки воспоминаний.

— Работала она? Да вы что! — Я горько усмехнулся, и звук вышел сиплым, надорванным. — Она нас всех на себе тащила. Меня, дочку, мой разваливающийся бизнес, мою мать... Я тогда в долги влез, как в шелках в них был. А Милка... Милка была нашим единственным кормильцем. И бухгалтером, и курьером, и переговорщиком. Всё, к чему я прикасался, рассыпалось в прах, а она подбирала осколки и пыталась слепить из них хоть что-то путное.

Закрыл глаза, и передо мной встала ее уставшая спина, сгорбленная над ноутбуком в три часа ночи. Аромат холодного кофе и ее духи, которые уже не могли перебить запах безысходности.

— А я? А я... спасался. Бегал. У меня же мать болела. Рак. Страшная штука. И я... я использовал это как пропуск в другую жизнь. Говорил Камилле, что еду к маме, сижу с ней, поддерживаю... А сам... — я сглотнул ком в горле. — Сам сбегал от этого ада в другой ад, который сам же и создал. В бары, к друзьям, к... другим женщинам.

Мне было страшно. Страшно смотреть в глаза собственной матери и видеть там смерть. Страшно возвращаться домой и видеть в глазах жены немой вопрос: «Ну что, как там?» И я предпочитал тонуть в дешевом алкоголе и дешевых ласках, которые ничего не стоили.

Помолчал, давая им прочувствовать всю мерзость моего бегства. Максим не шевелился, его неподвижность была зловещей.

— И знаете, что самое подлое? Я искренне верил, что имею на это право. Что я — жертва обстоятельств. Что мир несправедлив ко мне. А она, дура, должна была просто терпеть и продолжать тащить на себе наш разваливающийся воз.

Потом случилось то, что должно было случиться. Кто-то выложил фотографии. Ярый, пьяный, голый, в компании таких же отбросов и дешевых девок. Не просто кадры — целый фоторепортаж моего падения.

— И тогда она взорвалась. Вы бы видели ее... Я думал, это не она. Это какая-то фурия, в которую вселился демон. Тихая, спокойная, выносливая Мила... Она метала молнии. Она не кричала — она изрыгала правду, которую копила, наверное, все эти месяцы. О том, что она одна. Одна на всех фронтах. Что я — не мужчина, а нытик и трус.

И самое ужасное, что она была на тысячу процентов права.

Я снова залпом выпил виски. Оно обожгло горло, но не смогло сжечь стыд.

— И знаете, что я сделал? Когда первый шок прошел? Я не упал на колени. Не стал умолять о прощении. Нет. Я... Я начал врать. Я выстроил такую стену из лжи, такой витиеватый, бредовый сюжет о завистниках, о фотошопе, о всемирном заговоре против нашего «семейного счастья», что... Что она мне поверила.

Не потому что была глупа. А потому что слишком устала, чтобы бороться еще и с этой ложью. Ее силы кончились. И я, видя это, почувствовал не раскаяние, а... облегчение. Своеобразную гордость за то, что провернул такое.

Я убедил ее, что она сошла с ума от усталости, что ей показалось.

Посмотрел на свои руки. Руки, которые должны были строить, защищать, но на деле лишь ломали и разрушали.

— А потом, когда всё «наладилось», я пришел к ней и великодушно заявил: «Всё, хватит работать. Сиди дома, занимайся дочкой».

И знаете, что она ответила?

Она посмотрела на меня таким взглядом... Таким спокойным, ледяным, всепонимающим взглядом. И сказала: «Нет».

Одно слово. И в нем был приговор.

— Она больше не верила мне. Она не верила в наше «счастливое будущее», которое я так красиво рисовал. Она верила только в себя. В свои силы. В свою работу. Потому что работа ее не предавала. В отличие от меня.

Замолчал, переводя дух. Воздуха снова не хватало. Сердце колотилось, как птица в клетке, пытаясь вырваться из груди, полной грехов.

— И вы говорите... «кукушка»... — Я с силой потер лицо ладонями, пытаясь стереть с него маску самоуверенного хама, которую носил так долго. — Она боролась за нашу дочь как львица. А я... Я в это время искал утешения в постели маминой секретарши. Потому что мне, видите ли, не хватало остроты. Потому что семейная жизнь стала «пресной». Потому что я — «мужчина в расцвете сил», и мне «нужна игра».

Я поднял на них глаза. В них не было ни капли самооправдания. Только усталое, выжженное дотла понимание.

— Так что не ее вина. Моя. Только моя. Я уничтожил всё, к чему прикоснулся. А она... Она просто выживала. Как умела.

???????????? P.S. ????????????

Вот так всегда. Когда мы видим холодную и сильную женщину, мы готовы обвинить ее во всем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А когда правда всплывает, оказывается, что за ее броней — шрамы, оставленные теми, кто должен был защищать.

Не находите?

Глава 24. Принял алмаз за стеклышко. И растоптал

Ярослав

Тишина в классе после моего первого признания стала звенящей. Я видел лица Ваньки и Ромыча — сперва недоумение, потом медленное, как поднимающееся тесто, осознание.

А Максим... Максим смотрел на меня так, будто видел насквозь. Его молчание было тяжелее любых упреков.

И я понял — отступать некуда. Надо было выворачивать душу до конца, до самого черного, гнилого дна.

— До сих пор вспоминаю наш последний крупный разговор, — начал я, и голос мой прозвучал хрипло. — Не про измены. Нет. Про ее работу. И знаете, о чем я сейчас думаю? Если бы она тогда просто послушалась... Согласилась бы бросить все это, сидеть дома, стелить мне постель и печь блины... Может, ничего бы и не случилось. Я бы успокоился. Нашел бы в себе силы быть... нормальным.

Горько усмехнулся, понимая всю чудовищность этой мысли. Я оправдывался. Снова и снова.

— Я приходил к ней и говорил: «Зачем тебе это? Я же зарабатываю! Мы больше не в той яме!». А она... Она смотрела на меня не как на спасителя, а как на тюремщика. Говорила что-то про «самореализацию», про «обязательства перед людьми».

Я не понимал! Я видел лишь одно: она выбирает какие-то бумажки, чужие проблемы вместо нашего дома, вместо меня.

Замолчал, вспоминая ее глаза. В них не было ненависти. Там было что-то худшее — разочарование. Глубокое, как колодец.

— Я читал ей лекции, — продолжал я, сжимая стакан. — Объяснял, как устроен мир. Что все эти корпорации — просто машины по перемалыванию людей. Что она — винтик. А она... Знаете, что она ответила? «Я лучше изношусь, чем заржавею». Это была ее любимая фраза.

И в тот момент я возненавидел ее за эту гордость. За эту... неуступчивость. Я хотел мягкую, послушную жену. А она была скалой. И я, вместо того чтобы ценить эту скалу, решил ее разбить.

Голос мой сорвался. Самое страшное было впереди.

***

— А потом... Потом был тот день. Она вернулась раньше. Решила сделать сюрприз. — Я закурил, руки дрожали. — Вошла в спальню... А там я. И Ленка. В нашей с Камиллой постели.

Воздух в классе стал густым и тяжелым. Я избегал смотреть на Максима.

— Что я почувствовал? Стыд? Ужас? Нет. Первой моей мыслью была ярость. Как она смеет? Срывать мой план? Ловить меня?

Я вышвырнул Ленку, пытался врать, клялся, что это впервые... Но она... Она не кричала. Она смотрела на меня. Молча.

И в ее взгляде не было ни капли удивления. Было... отвращение. Окончательное и бесповоротное. И она сказала только одно слово: «Вон».

Потушил сигарету, раздавив окурок в пепельнице.

— И тогда во мне что-то щелкнуло. Обида. Злость. Как она смеет так со мной обращаться? Я — добытчик, я — глава семьи! А она... Она решила поставить на мне крест.

И я решил показать ей, кто здесь настоящий хозяин.

***

— У меня была козырная карта. Брачный договор. — Я произнес это слово с горьким, циничным торжеством. — Его перед свадьбой настояла составить моя мать. Умная, хитрая женщина.

Она всегда говорила: «Ярослав, она из бедной семьи, она охотница за состоянием». А Камилла... Камилла подписала его, не глядя. Чтобы «свекрови было спокойнее». Из доверия. Из любви ко мне.

Я снова засмеялся, и звук вышел уродливым, похожим на лай.

— И знаете, что было в том договоре? Всё. Всё нажитое, даже за годы брака, даже то, что она зарабатывала сама, — всё оставалось мне. Всё.

А кредиты, долги по бизнесу, который я благополучно похоронил, — всё это висело на ней. Я знал об этом. И молчал.

Я был как игрок, который держит туз в рукаве и ждет, когда соперник пойдет ва-банк.

Посмотрел на свои руки. Руки предателя.

— Когда она подала на развод, я достал свой туз. И раздавил ее. Юридически, финансово, морально.

Она осталась ни с чем. Без денег, без жилья, с долгами по кредитам, которые брал я.

— И самое главное... — Я сглотнул ком в горле. — Я отобрал у нее дочь. Полину. Потому что у нее не было средств к существованию, а у меня — были.

Я использовал ее же материнскую любовь как оружие против нее. Я сказал: «Смотри, ты не можешь ее обеспечить. Ты — никто. А я — отец с состоянием».

В комнате повисла мертвая тишина. Я не решался поднять взгляд.

— Но и этого мне показалось мало. Я же здесь родился, у меня были связи. Я позаботился о том, чтобы ее репутация была уничтожена.

Чтобы ни одна уважающая себя компания не взяла ее на работу. Я рассказывал всем, что она неблагонадежна, что ушла из семьи, бросила ребенка...

Я выставил ее чудовищем. А себя — благородным страдальцем. И все верили. О, Боже, как же все верили...

Замолчал, давая им прочувствовать всю мерзость моего поступка. Это была не просто месть. Это было ритуальное убийство личности.

— Я торжествовал. Я чувствовал себя королем. Победителем. Я сломал гордую Камиллу. Оставил ее на дне. И думал... Думал, что она сломается окончательно. Приползет ко мне на коленях. Просить пощады. Но знаете, что самое удивительное?

Я наконец поднял голову. В глазах стояли слезы — слезы ненависти к самому себе.

— Она не сломалась. Она не приползла. Она, оставшись с голой жопой, в долгах, с испорченным именем... Она выжила. Она поднялась. Сама. Без чьей-либо помощи.

И только сейчас, спустя годы, глядя на нее, я начинаю понимать... Я уничтожил не ее. Я уничтожил лучшее, что было в моей жизни.

Я был слепым, самовлюбленным ублюдком, который принял алмаз за стеклышко и, не сумев им обладать, решил растоптать его в грязи. И у меня получилось.

Откинулся на спинку стула, полностью опустошенный. Исповедь была окончена. От меня осталась лишь пустая, зловонная оболочка.

— Так что не ищите виноватых на стороне. Вся грязь — здесь. Во мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 25. Я был ее вторым палачом. Тихим и равнодушным

Максим

Тишина, воцарившаяся в классе после слов Ярослава, была не просто отсутствием звука. Она была плотной, вязкой, словно воздух наполнился свинцовой пылью.

Она давила на барабанные перепонки, заставляя сердце выстукивать неровный, панический ритм. То оно замирало, проваливаясь в ледяную пустоту, то вдруг принималось колотиться где-то в горле, бешено и беспомощно.

— А с изменой… Это я ей подарочек такой сделал, — горько, с надрывом усмехнулся Ярослав, и его голос прозвучал как скрежет по стеклу в этой гнетущей тишине. — Почти к восьмому марта.

Слово «подарочек» прозвучало особенно цинично, похабно. И это «почти к восьмому марта»… Оно обрушилось на меня не фактом, а физическим ощущением. Прямо в солнечное сплетение.

Тот самый день рождения, с которого мы с Камиллой впервые ушли вместе… Он был через неделю после восьмого марта.

Значит, она пришла на ту вечеринку, улыбалась, пахла дорогими духами и пьянела с какой-то отчаянной решимостью, когда у нее за спиной был не просто развод.

У нее только что отняли дочь. Ее вышвырнули из собственной жизни, оставив в одиночестве пустой съемной квартиры, с долгами, с унижением, с клеймом «плохой матери».

А я… А я видел перед собой лишь красивую, независимую женщину, которая наконец-то не цепляется и ничего не просит. Идеальную партнершу для моих «свободных» игр.

Воздух в легких внезапно выдохся, став густым и непригодным для дыхания. Я сделал короткий, судорожный вдох, и в горле запершило от пыли, что столетиями оседала на этих партах.

Меня трясло изнутри, будто от озноба.

Если бы я только знал… Эта мысль ударила с новой силой, но теперь она была не оправданием, а обвинительным приговором.

Потому что я не хотел знать. Я не спрашивал. Меня устраивала ее молчаливая сила, ее ненавязчивость.

Ее усталость после «встреч с подругами» — а это были свидания с дочерью под присмотром опеки! — я принимал за раздражительность.

Ее погруженность в работу, эту отчаянную борьбу за финансовую независимость и шанс вернуть ребенка, я с высокомерием называл «карьеризмом» и «мужскими амбициями».

В груди что-то сжалось — не метафорически, а по-настоящему, коротким, болезненным спазмом. Слабость.

Я думал о ее слабости, которую она так тщательно скрывала ото всех, и в первую очередь — от меня.

И эта слабость была наказана. Сначала Ярославом, который использовал ее уязвимость, чтобы растоптать и унизить. А потом мной.

Мной, который видел в ее силе лишь удобство, а в ее молчании — разрешение на собственную подлость.

Мы с ним, выходило, были сообщниками. Мы оба дали ей понять, что ее уязвимость — это крючок, на который можно поймать и причинить боль.

Что ее искренность, на которую она, ошибаясь, все еще отваживалась, — это оружие, которое всегда развернут против нее же самой.

Я молчал, стиснув зубы до боли. Челюсти свело так, что виски заныли.

Разумеется, я всё понимал. Теперь понимал.

Картина складывалась в чудовищный, ясный витраж, где каждый осколок — мое пренебрежение, моя слепота, моя измена — был на своем месте.

Но мне нужно было дослушать до конца. Выслушать всю эту горькую, грязную «исповедь» Ярослава.

Мне нужно было дойти до самого дна этой ямы, чтобы понять, насколько глубоко я сам ее выкопал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 26. Она вытащила меня из ада. И этим добила окончательно

Ярослав

Тишина, повисшая после моих откровений, была густой и тяжёлой, как смола. Я смотрел в пустой стакан, будто выискивая на дне остатки собственного достоинства. Мои пальцы, обхватившие стекло, побелели от напряжения.

— Милка в то время... — мой голос сорвался, стал тихим и хриплым. — Она от дочери уходила каждый раз, будто навсегда. Словно резала по живому кусок от собственного сердца и оставляла его на пороге.

Резко наклонил бутылку, наливая до краёв. Жидкость плеснулась на потертую поверхность парты. Одним движением запрокинул голову и проглотил водку, не поморщившись. Глаза мои блестели лихорадочно, влажно.

— Ладно... — Провел рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль. — На чем я остановился? А, точно. Мы тогда с матерью жили. Не квартира — хоромы, которые я отгрохал на пике своей значимости.

Ирония в том, что Ленка, в отличие от Камиллы, нашла с моей матерью общий язык мгновенно. Две стервы в одном террариуме. Спелись так, что я сперва только радовался.

Горько усмехнулся, и звук этот был похож на скрежет камня по стеклу.

— А потом начался полный трэш. Как вспомню — физически тошнит. Эти гребаные ошибки прошлого... Говорят, у всех бывают чёрные полосы. Но у меня, кажется, вся жизнь превратилась в одну сплошную траурную ленту. Глупо, конечно, выворачивать здесь свою грязную душу. Неловко выглядеть подонком на людях. Но... — я развёл руками, и в этом жесте была бездна усталости. — Мне уже всё равно.

А когда-то я был свято уверен, что где-то в глубине души я — хороший. Хм... Слепой идиот.

— На ноги я, впрочем, кое-как встал. Даже компаньона взял. А он меня, сволочь, с налогами и отмыванием подставил. Обнаружилось всё не сразу. Эффект разорвавшейся бомбы замедленного действия. Я Полинку к матери отвёз. Мы с Ленкой к тому времени уже жили отдельно.

Невольно поморщился, произнося её имя.

— Знаете, почему мы жили отдельно? Они с матерью разругались вдрызг. Громы и молнии, настоящая война титанид. Атмосфера была такая, что дышать невозможно. И Ленка с ребёнком сидеть категорически не хотела.

А когда всё окончательно посыпалось... она просто выставила меня за дверь. Как отработанный материал.

Замолчал, уставившись в одну точку перед собой. Казалось, я не просто вспоминаю, а заново проживаю тот момент.

— Память, зараза, до мелочей вытаскивает. Помню тот разговор. Пробовал же по-человечески объясниться. Взял её за руки, такие холёные, мягкие...

Говорю: «Не в деньгах счастье, дорогая». А она смотрит на меня стеклянными глазами и отвечает: «Да, не в них. Но с ними можно быть несчастным как угодно и где угодно».

Я пытался оправдаться: «Ты ничего не путаешь? Я с тобой серьёзные отношения строю, внимание тебе уделяю! На чужом гробу в ад хочешь въехать?..»

А она мне, холодно так: «Ярик, в аду не было места, поэтому я здесь. И послушай, милый, ты сам-то чем думаешь? Важно не внимание, важно, сколько подарки стоят!»

И я, как последний мудак, выдохнул: «Ну ты и сука...»

А она в ответ, уже уходя: «Ярик, ты думаешь обо мне хуже, чем я есть. Но ты прав в одном — тебе на всех наплевать, дорогой. Поэтому и всем наплевать на тебя».

С силой потер виски, будто пытаясь стереть эти слова из памяти.

— Не нормально это? В какую же я жопу попал? Я ж к ней... Я думал, она поймёт. Ан нет.

Она мне потом всё по полочкам разложила. И про моё бедственное состояние, и про то, что я ни на йоту не соответствую её «требованиям».

Не очень, кажется, весело обретать мудрость под старость. Я был похож на слепого щенка, которому тыкали мордой в его же лужи.

Я был нужен многим, но слишком поздно понял — кому, зачем и для чего.

Вся моя жизнь стала напоминать кривое зеркало. Там, где одни находят справедливость, других настигает возмездие...

В моем голосе прозвучала настоящая, неприкрытая боль.

— А ведь со мной в тот момент должна была быть любимая женщина. Родственная душа. Та, что не предаёт и не оставляет в трудную минуту.

Ну и что с того, что денег не было? Ну и что, что я погряз в долгах, как в шелках? Ведь это не главное!

— Счастье... Оно же не в деньгах! — Я почти кричал, обращаясь к самому себе. — Или в них?

Да нет... Бред. Счастья деньги, конечно, не приносили. Но пока моему ребёнку нечего есть, пока она мёрзнет и болеет... счастье мне сто процентов не светило!

То есть какие-то деньги для счастья всё же были нужны. Парадокс, блин.

Я сгорбился, будто под невидимой тяжестью.

— Короче, для меня это был полный пиздец. Фиаско. Вершина айсберга моего непонимания жизни.

В голове вертелся только один вопрос: как я, бизнесмен, который обязан был всё предусмотреть, до такого докатился?

Помню дни, когда не мог встать с постели. Просто лежал и смотрел в потолок. В любой момент мог расплакаться, как баба.

Депресняк... Депресняк был такой, что и вспоминать стыдно. А в детстве-то у меня такого не было!

Я бесцельно блуждал по обломкам своей сломанной жизни. Не знал, сколько ещё продержусь.

Иногда просто хотелось закричать: «Эй, кто-нибудь, пристрелите меня!» Потому что невыносимо трудно возвращаться в нищету после того, как ты хорошо пожил.

Это несправедливо. Стыдно. Мерзко. Это не моё. Не для меня.

— Так я дочь обратно отправил, к бабушке. — Мой голос снова стал безжизненным. — Сейчас понимаю — из глупости и гордости.

Чтоб Милка не напомнила, как однажды уже вытаскивала меня. А тут — новые проблемы, и новая дама сердца меня кинула.

Сам пытался выкрутиться... Всё без толку.

— В то время чувствовал себя... — Я зажмурился, подбирая слова, — несчастным. Раздражённым. Одиноким. Усталым. Измотанным. Постоянно.

Вообще ничего не радовало. Ничто не помогало.

Так... Надо срочно выпить.

Я снова налил, но на этот раз не пил, а просто вращал стакан в руках.

— И мать моя, кстати, за Полинкой не уследила. Та от неё убежала. К мамочке своей собралась...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А её в итоге в полицию забрали. Меня дома не было, а моя матушка там про Камиллу такое наговорила для опеки...

И что дочь ей не нужна, и что она шалава, и что ребёнка не кормит, и про несуществующее рукоприкладство приписала...

В общем, характеристику ей состряпали — закачаешься. Камилле сообщили дня через два... Может, три. Не помню.

— В общем, через органы опеки Милка забрала себе Польку. Но не сразу. Пока всё оформляли, пока раскачивались... Полинка в приюте жила.

Я сказал это с таким леденящим стыдом, что по спине пробежали мурашки.

— Уж сколько грязи на Камиллу тогда вылили... Не знаю.

Как и то, во сколько ей всё это вылилось. И по деньгам, и... морально.

— Но дочку ей отдали. А ребёнок... ребёнок про меня спрашивает. — Я с силой ударил кулаком по парте, отчего стакан подпрыгнул и зазвенел. — И что вы думаете? Камилла... Камилла меня начала из этого дерьма вытаскивать.

Я покачал головой, в моих глазах стояло нечто среднее между изумлением и благоговением.

— Уж точно теплых чувств ко мне она не испытывала. Но она сделала всё, чтобы исправить то, что я натворил. Всем было на меня плевать. Сам виноват, сам и выкручивайся. А она... Она помогла!

От многих я тогда наслушался, что от неудачников надо бежать. Мол, никто никого спасать не обязан. Не каждому дано вытаскивать тонущих из дерьма, в котором они сами и увязли.

— Адвокатов Милка мне наняла. Всю бухгалтерию лично перелопатила — благо, аудитом профессионально занималась. Сами знаете, у нас законы — за одно и то же могут и посадить, и наградить. — Я махнул рукой. — И всё это — только ради дочери.

Потому что та ночами стала просыпаться и плакать. Боялась, что мама опять уйдёт и не придёт. И всё меня звала. А днём спрашивала: «А папа меня уже не любит, раз не приходит?»

А потом, когда я к ним пришёл, наконец... она спросила: «А мы вместе теперь будем жить?»

Мои руки судорожно сжались.

— Вот Камилла мне и дала второй шанс. Сошлись мы. Ради дочери. Потому что Полинке плохо. А для Милы она всегда на первом месте. Несмотря ни на что.

Умолк, и в тишине было слышно моё тяжёлое дыхание.

— Сейчас, вспоминая это, я чувствую себя таким ничтожным... Может, мы оба виноваты в том, что произошло? Но её вина в том, что она связалась со мной. А моя... — я безнадёжно махнул рукой, — моя в том, что я был слепым эгоистичным мудаком.

Даже бывалые пустяки из прошлой жизни кажутся теперь недостижимой роскошью.

— Так что, мужики, — мой голос внезапно окреп, в нём зазвучали стальные нотки, — не смейте о ней так говорить!

А про олигарха... Если и уйдёт, то это её право. Мы вместе-то живем, конечно. Но это всё — декорации. Для дочери.

А так... у каждого своя жизнь. Да и к богатому Камилла ради денег не пойдёт. У неё уже своя доля в фирме. Она ведь всё сделала, чтобы суметь Полинку забрать.

А сейчас... Сейчас она просто по инерции столько работает. Привычка, что ли... Укоренившаяся привычка выживать.

Откинулся на спинку стула, исчерпанный и пустой. Исповедь закончилась. От меня будто осталась одна только оболочка.

Глава 27. Я любил не ее, а удобный мираж. Пора штурмовать реальность

Максим

Мир сузился до размеров пыльного класса, до хриплого голоса Ярослава и до леденящей пустоты, что медленно разливалась у меня внутри.

Ярослав снова потянулся к бутылке, его движения были отрешенными, будто он выдохся, выплеснув наружу многолетний гной.

А я… Я сидел парализованный, пытаясь заставить свой мозг обработать лавину обрушившейся на него правды.

Это было похоже на попытку вдохнуть океан. Не получалось.

Черепная коробка, этот надменный аналитический центр, которым я так гордился, отказывался верить. Потому что признать услышанное — значило признать, что свою Камиллу я не знал вовсе.

Что я любил не живую женщину из плоти и крови, а удобный для себя мираж. Призрак, в которого я вложил все свои эгоистичные фантазии.

Внутри была лишь густая, беззвучная пустота. Вакуум, выжигающий душу.

Я поймал на себе взгляд Ярика — усталый, тяжёлый, знающий. Я тут же отвел глаза, словно пойманный на месте преступления.

Но уклониться от правды было уже нельзя. Она висела в воздухе, осязаемая и неумолимая.

Всё, сказанное им, была чистая, неразбавленная, горькая правда. От первого до последнего слова.

И тогда память, коварная и безжалостная, начала вытаскивать из закромов обрывки прошлого, вкладывая в них новый, ужасающий смысл.

Ее усталость после встреч с Полинкой.

Та самая, что я с таким раздражением воспринимал.

Я, дурак, размышлял о том, как можно

уставать

от собственного ребенка. А она не уставала. Она

страдала

.

Каждая такая встреча — отнятый у сердца кусок, болезненное напоминание о потере, за которой следовало унизительное прощание у порога.

Она возвращалась ко мне не «уставшей», а истерзанной. И что же я?

Я мысленно перебирал наши вечера. Она прижималась ко мне в постели, вся сжавшись в комок, ища хоть каплю тепла, защиты.

А я? Я ни разу не спросил: «Мила, с тобой всё в порядке?», «Что случилось?», «Чем я могу помочь?».

Да что там помогать — я даже подумать об этом не удосужился. Я был слишком занят собой. Своими потребностями, своими амбициями, своей обидой на ее «отстраненность».

Ведь у меня-то всё было более чем хорошо!

В горле встал ком, горячий и колючий. Я сглотнул, но он не двигался с места, давя на дыхание.

Другие воспоминания, еще более горькие.

Как ее глаза загорались от каждой удачной сделки. Я в те моменты ворчал, цинично заявляя, что всех денег не заработать.

Как я мог думать иначе? В моей выхолощенной, меркантильной вселенной всё, что делают люди, они делают ради собственной выгоды.

А Камилла… Камилла просто улыбалась в ответ. Терпеливо и печально. Она снова молчала.

Ее интересовали не деньги. Теперь-то я понимал: каждая подписанная ею бумага, каждый успешный проект были кирпичиком в фундаменте ее свободы, шагом к заветной цели — вернуть дочь.

А я в те самые моменты, когда она сражалась за свое будущее, обзывал ее карьеристкой. Бесился, обижался, требовал внимания.

И она… она снова молчала. Не спорила, не злилась. Просто смотрела на меня, и в ее глазах читалось что-то такое, что я сейчас, с ужасом, узнал — прощение.

Она прощала меня. И от этого осознания в груди сдавило так, что стало нечем дышать.

Ярик тем временем затих, его исповедь иссякла. Он сидел, уставившись в одну точку, опустошенный, но очищенный.

Совесть — это граница, за которую каждый прорывается в одиночку. Ему удалось сбросить с плеч этот камень.

А мне? Мне он всей своей тяжестью обрушился на грудь.

Чувство вины накрыло с головой, густое, как смола. Ситуация завладела мной, а я, слепой и самоуверенный, даже не заметил подвоха.

Я был на краю отчаяния. И самый страшный удар ждал меня впереди: даже там, на берегу озера, когда она холодно отвергла меня, я не попытался понять.

Не увидел в ее глазах ничего, кроме собственного уязвленного самолюбия.

Разум был близок к прорыву, но инстинкты — жалкие, низменные — взяли верх.

Я просто обвинил ее. И, как раненый зверь, побежал заливать боль дешевым адреналином и еще более дешевым вниманием.

И в этот свой убогий, мстительный план я вписал Катю.

Мысль о Катюхе, навязчивая и чужая, грубо ворвалась в сознание, выдернув меня из водоворота самоистязания.

Господи! Да при чем тут сейчас эта Катька?!

Вопрос прозвучал в голове с такой ясностью, что стало почти физически больно. Он был подобен вспышке света в темноте.

Макс, включи мозг!

— приказал я себе, и это был первый за долгое время трезвый, по-настоящему

мой

приказ.

Из любой ситуации есть минимум два выхода. Моя задача — найти тот, что приведет меня к ней.

И тут, словно щелчок, прозвучало в памяти ключевое признание Ярослава: «Мы вместе-то живем, конечно, но это всё декорации. Для дочери».

Фикция. Не семья, а бутафория. Сцена, на которой они оба играют измученные роли ради счастья ребенка.

Пустота внутри вдруг заполнилась. Не воздухом, не покоем — стремительной, бешеной энергией.

Это была надежда. Острая, как лезвие, и яркая, как вспышка магния.

Мила… Моя Камилушка…

Она не вернулась к нему по любви. Она принесла себя в жертву.

А раз так… Значит, дверь не захлопнута навсегда. Значит, у меня еще есть шанс. Последний, отчаянный, но

шанс

.

Я резко поднялся со стула, и скрип старых половиц прозвучал для меня как выстрел стартового пистолета.

— Извините… Мне нужно… — пробормотал я что-то невразумительное, не слыша собственных слов, и, не оглядываясь, понесся к выходу, к парковке, на ходу с трудом выуживая из кармана телефон.

Пространство коридора, лестницы, вестибюли — всё слилось в размытое пятно.

Во мне бушевала одна-единственная мысль, настойчивая и властная: «Вернуть. Во что бы то ни стало».

Отныне всем, включая Ярослава и его жалкое покаяние, придется посторониться. Их время закончилось. Начинается мое.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я буду пробиваться к ней танком, до самого упора, сметая всё на своем пути — собственную гордость, прошлые ошибки, любые преграды.

Вылетел на улицу, и холодный воздух обжёг лёгкие. Палец уже набирал её номер.

Мила совсем скоро снова будет моей. На этот раз — навсегда.

Глава 28. Она должна простить. Я не принимаю другого исхода

Максим

Судьба, ирония или просто слепой случай — но сегодня они были на моей стороне. Я с безумной благодарностью вспомнил, что по какому-то необъяснимому капризу приехал на встречу выпускников на своей машине.

Да, я предполагал, что могу перебрать, но решил — оставлю «железного коня» на парковке, заберу завтра. Это решение сейчас казалось мне судьбоносным. Оно давало мне свободу. Мгновенную, безоговорочную.

Уже сидя в коконе салона, сжимая в ладони холодный корпус телефона, я не сразу набрал номер. Нет, я не забыл его. То самое мальчишеское, демонстративное удаление Камиллы из контактов было лишь жестом отчаяния.

Цифры, слагающиеся в номер ее телефона, были выжжены в подкорке моего мозга. Проблема была в другом — в страшной, свинцовой пустоте, что возникала на месте слов. Что я могу сказать? С чего начать?

Палец дрогнул и нажал на вызов. Гудки прозвучали как удары сердца — гулкие, отсчитывающие секунды до приговора.

— Слушаю, — ее голос. Спокойный, ровный, лишенный каких-либо интонаций. Тот самый, по которому я, оказывается, изголодался хуже, чем по воздуху.

От одного его звука что-то ёкнуло глубоко внутри, заставив сжаться диафрагму.

— Мил, — мой собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Привет! Это… Максим.

— Привет, — всё та же ровная, безжизненная плоскость. — Я узнала.

Я замер, в голове роились и рассыпались обрывки фраз, ни одна из которых не казалась достойной быть произнесенной. Я слышал в трубке свое собственное тяжелое дыхание.

— Камилла, нам нужно срочно поговорить. С глазу на глаз, — если она откажется… Эта мысль была подобна лезвию у горла.

— Я не могу. Сейчас в области нахожусь. — Ее голос был таким же отдаленным, как и тот город, в котором она сейчас находилась.

— Так сильно занята? — глупость, вырвавшаяся от бессилия.

— Да, разруливаю вопросы по работе.

— Что-то случилось? Я могу тебе помочь? — я выдавил это на автомате, раньше, чем мозг успел оценить всю идиотскую бестактность этого предложения.

В трубке повисла короткая, колкая пауза.

— Максим, ты издеваешься? — в ее голосе впервые проскользнула живая нота — ледяное презрение. — Спустя столько времени звонишь мне в поздний час ни с того ни с сего, чтобы просто «предложить помощь»? Самому не смешно?

Что ж ты на меня так, родная?

— пронеслось у меня в голове с щемящей болью.

— В общем, я занята, Макс. Если это всё, кладу трубку.

— Нет, Мил, подожди, пожалуйста! — я почти вскрикнул, прижимая аппарат к уху так, что хрустел пластик. — Только не бросай трубку. Это очень важно. Честно. Не телефонный разговор. Когда мы можем встретиться?

— Не знаю, Максим. Вернусь, позвоню. Через неделю примерно.

Неделя. Это слово прозвучало как приговор. Вечность. Пыточная камера времени, наполненная звуком тикающих часов. Я не мог ждать еще неделю. Я и так провел в слепоте и самообмане целую жизнь.

— Камил, давай я приеду, — в моем голосе было столько мольбы, столько отчаянной, неподдельной надежды, что я сам испугался этой уязвимости.

Хоть бы согласилась. Хоть бы не отшила окончательно.

В ответ — тишина. Но не обрывающая, а размышляющая. Я уставился на экран смартфона, где таймер вызова продолжал свой безжалостный отсчет.

Фух… Не сбросила. Уже что-то.

— Максим, сюда на машине минимум шесть часов без пробок ехать.

— Я приеду! — выдохнул я, и это было похоже на клятву. — Говори, где ты.

Она сказала. Точный адрес. Без лишних вопросов, без требований объяснений. Как всегда — четко, рационально, без эмоций.

Я еще какое-то время сидел, глядя на потухший экран, не веря своему счастью. Ощущение было странным — будто мне вручили карту спрятанного клада, от которой зависела вся моя дальнейшая жизнь.

Очнувшись, я резко встряхнул головой, вбил адрес в навигатор, прикрепил телефон к держателю и с ревом завел двигатель.

Я пронесся по городским улицам как призрак, не думая о светофорах и знаках. А на трассе и вовсе вжал педаль в пол. Спидометр полз к запретным цифрам.

Руки, сжимавшие руль, были белыми в суставах от напряжения, и только это сдерживало их дрожь.

Я пытался придумать речь, монолог, оправдание — что угодно. Мозг отказывался работать, выдавая лишь обрывки пафосных, пустых фраз.

Я не умел просить. Не умел извиняться. А уж ползать на брюхе перед женщиной — это было за гранью моего жизненного опыта.

Но сейчас я был виноват. Глубоко, беспросветно, отчаянно. И это осознание жгло изнутри.

И тут, как удар хлыстом, в сознании всплыла Катерина. От этой мысли стало физически тошнить.

Моя жалкая, мстительная игра. Я таскал ее с собой, как трофей, надеясь, что весть об этом достигнет Камиллы.

Я хотел, чтобы ей было так же больно, как мне. Чтобы она увидела: ее можно заменить. Легко.

Я, глупец, не понимал, что замены ей нет. И всё, чего я добился, — это еще глубже вляпался в дерьмо и осквернил то немногое, что у нас оставалось.

Правда, мысль о Катьке быстро растворилась в более важном — в страхе, что Камилла о ней вспомнит сегодня.

Выставить сожительницу за дверь — дело пяти минут. А вот стереть эту ошибку из памяти Милы — задача титаническая. Но я был готов на всё.

Километры мелькали за окном, сливаясь в темную безликую ленту. Я существовал в странном пограничном состоянии, где отчаяние и надежда вели яростную дуэль у меня в груди.

Я боялся этой встречи. Боялся ее холодного взгляда, ее молчания. Но не поехать было равно самоубийству.

Даже когда на трассе меня остановили гаишники, я несколько секунд тупо смотрел на них, не понимая, чего они хотят.

Мир сузился до точки — до адреса в навигаторе. Потом до меня дошло — документы. Я механически встряхнул головой, достал права.

Эта короткая остановка встряхнула меня, вернула в реальность. Я снова рванул в ночь, но теперь уже пытался контролировать скорость, концентрируясь на дороге.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Здраво мыслить не получалось. Ни одной внятной идеи.

Любой другой на моем месте уже выстроил бы стройную систему аргументов, отрепетировал речь. А я был как тот самый баран, что бросается на стену с разбегу, руководствуясь лишь слепым инстинктом.

Стоило только представить ее лицо, и волна эмоций снова накрывала с головой.

Почему я так поздно прозрел?

— Стоп, Макс, — резко одернул я себя. — Не поздно. Не может быть поздно.

С ней всё будет хорошо. Я же не знал. А она… Она тоже не ангел. Могла бы рассказать, поделиться, довериться.

Решила всё в себе хоронить — ну и ладно. Значит, вина на обоих. Или ни на ком. Неважно.

Я приеду, выложу всё как есть. Она умная. Она поймёт.

Она же меня любит. Не может не любить. У нас слишком много общего. И будет еще больше.

Ярик? Пусть катится к черту. Такому подлецу не место рядом с ней и ее дочерью.

Я стану для Полинки настоящим отцом. Лучшим. Они обе забудут этого негодяя. Я в этом уверен.

Прижму ее к себе, и все встанет на свои места.

Она должна простить. Должна.

Иного исхода я не принимал.

Глава 29. Он взял ее как трофей. В ярости, в отчаянии, по праву

Максим

Навигатор вывел меня к гостинице, безмолвный свидетель моей безумной гонки. Вместо шести часов я впихнул всю дорогу в четыре с половиной, выжав из машины и из себя все соки. На последних километрах мозг отключился, превратившись в подобие перегретого процессора, способного обрабатывать лишь одну, навязчиво пульсирующую команду: «Быстрее».

Администратор на ресепшене, с взглядом, липким от любопытства и мгновенно возникшего интереса, сообщила номер. Мила, мое предусмотрительное солнышко, уже предупредила о моем визите.

Я взлетел по лестнице на шестой этаж, не в силах терпеть медлительность лифта. И вот, застыв перед дверью ее номера, на пороге финиша, я вдруг окаменел. Сомнение, холодное и тяжелое, сковало ноги.

…Что я скажу?

…Как она посмотрит?

…С каких слов начать, чтобы не разрушить всё в первую же секунду?

Пока я стоял, собирая волю в кулак, дверь открылась сама. На пороге — Милуша. На ее лице мелькнула знакомая, уставшая улыбка, в которой я с болезненной остротой узнал и приветствие, и вопрос, и глухую стену ее терпения.

— Максим, привет, — ее голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. Она пропустила меня внутрь и закрыла дверь, щелчок замка прозвучал как приговор. — Ты быстро. А чего под дверью стоял?

Я смотрел на нее, и все тщательно подготовленные речи разлетелись в прах. Вот она. Плоть от плоти моей тоски. Привычная, родная, единственная.

Все, что я хотел сказать, все извинения и оправдания оказались шелухой. Важно было только одно — она здесь, в шаге от меня. И это расстояние стало невыносимым.

Меня накрыло волной слепого, животного импульса. Сорвало крышу, снесло все барьеры. Я шагнул вперед и обнял ее — нежно и властно, как делал это сотни раз, движением, которое мое тело помнило лучше, чем разум.

Голова закружилась от опьяняющего, знакомого до боли запаха ее кожи, от электричества, что всегда прошивало воздух между нами. Я прижал ее к себе так сильно, что кости затрещали, желая вобрать ее в себя, растворить границы.

Потом, не отпуская, одной рукой подхватил под ягодицы, другой придерживая спину, и оторвал от пола, заглядывая в глаза — такие родные и такие бесконечно далекие.

Мила не любила такие «акробатические номера». Но сейчас она не сопротивлялась. Она словно чувствовала мою ломку, мою истеричную, отчаянную потребность в этом контакте. Ее тело откликнулось — стройные ноги обвили мои бедра, руки вцепились в плечи, ища опору.

Это была капитуляция. Молниеносная и безоговорочная.

Наши губы встретились в поцелуе, который не был ни лаской, ни приветствием. Это было сражение. Утверждение прав. Помечение территории. Я взял то, что считал своим по праву первородства нашей страсти. И всё, что я хотел сейчас, — закончить этот ритуал, доказать себе и ей наше единство самым примитивным, животным способом.

Стиснул ее так, что она издала полузадушенный вскрик, и зарылся лицом в ее волосы, в этом знакомом аромате был мой кислород, мой наркотик.

— Камилла... — простонал я, и имя ее на губах было и молитвой, и проклятием.

В следующее мгновение мир сузился до точки — до ее тела, до его отклика. Я забыл обо всем. О причине своего приезда, о боли, о прошлом и будущем. Существовало только настоящее, плотское и оголенное.

— Макс, о чем ты хотел поговорить? Зачем приехал? — ее вопрос прозвучал как удар хлыста, заставив на секунду вынырнуть из пучины инстинктов. Она пыталась сохранить контроль, остаться в рамках логики. Это бесило. — Макс, прием! Ты меня вообще слышишь?!

— Камил, к чёрту разговоры! Всё потом, — прорычал я в ответ, продолжая свои дерзкие ласки, притягивая её ещё ближе, стирая дистанцию.

И она сломалась. Её губы впились в мои с ответной яростью. И я почувствовал это — горьковатый привкус виски на её языке. Следы её собственной битвы с реальностью. Это осознание добило остатки моего самообладания. — Моя девочка, как же я по тебе соскучился!

— Ма-а-а-акс, остановись... — ее стон был половинчатым, разрывающимся между протестом и мольбой. Ее тело уже проиграло эту войну, предательски откликаясь на каждое прикосновение.

С легкостью, которую давала адреналиновая ярость, я приподнял ее и усадил на край массивного стола. Она инстинктивно раздвинула ноги, и этот жест был красноречивее любых слов.

Притянув меня за рубашку, мы снова погрузились в хаотичный, яростный поцелуй, сражаясь за лидерство даже в этом, будто стараясь доказать друг другу что-то, о чем нельзя было сказать вслух.

Мои пальцы нашли путь под шелк ее блузки, коснулись горячей, нежной кожи живота. Ладонь скользнула вверх, к груди, и я с наслаждением отметил, как под тонкой тканью бюстгальтера затвердели ее соски.

Милка выгнула спину, когда мои губы прильнули к ее шее, оставляя беспорядочные, жадные поцелуи.

Мы были как два заживо похороненных, впервые вкусившие глоток воздуха. Прошедшие месяцы разлуки оказались пыткой для плоти, и теперь она требовала свою дань.

У меня не было воздержания — я трахался с самыми разными женщинами, но это было не то. Пустое. Бессмысленное. Сейчас, с ней, я понимал с животной ясностью: я хочу ее так, как не хотел никого и никогда. И ни одна причина в мире не могла бы заставить меня остановиться.

Ее тихий стон, когда наши языки снова сплелись, отозвался в паху мучительной пульсацией. Глупо, наверное, не поговорить сперва. Опасно. Она может использовать меня, выбросить после, как использовала в те месяцы. Я знал, что она на это способна.

Но то, как ее грудь прижималась к моей груди, как ее бедра искали опору… Нет. Я не мог остановиться. Это была потребность, сродни голоду.

Ее пальцы судорожно сжали ткань моей рубашки, таща меня к себе, а я в ответ вцепился в ее волосы, сжимая шелковистые пряди в кулаке — так, как представлял себе в самых грязных фантазиях за время ее отсутствия. Прикусил ее нижнюю губу, и последующий стон послал в мозг ударную волну, от которой потемнело в глазах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Все порочные, накопленные за месяцы образы оживали, сплетаясь с реальностью. Я прижимал ее к себе, едва не кончая от одного этого ощущения желанной близости. Мужики были правы — она была мне нужна, как воздух. И если наша химия все еще такова, то лишать себя этого было преступлением.

Наши поцелуи становились всё более исступлёнными, а давление в паху — невыносимым. Не отрываясь от моих губ, она расстёгнула мою рубашку, и её ладонь скользнула по груди, обжигая кожу, а потом ниже, к поясу, вызывая у меня гортанный, неконтролируемый стон.

— Ты не представляешь, как давно я мечтал об этом, — вырвалось у меня, пока я пытался прочитать в ее глазах хоть что-то, кроме всепоглощающей страсти.

— Думаю, представляю, — ее ответ был лишен неприязни, в нем была лишь такая же, как у меня, жажда. Это было все, что мне нужно было знать.

Я подхватил ее на руки, и от ее внезапного вздоха мой член дернулся в последнем предупреждении.

— Мне стоит тебя наказать за то, как долго ты меня игнорировала, — прошептал я, опуская ее на низкий кожаный диван у окна. В полумраке комнаты ее силуэт казался нереальным.

— Я могу сказать тебе сразу, что ты сам в этом виноват, — парировала она, но в ее голосе не было отпора, лишь вызов.

Улыбнулся ей лукавой, хищной улыбкой, пожирая ее взглядом, и она немедленно притянула меня к себе за полы рубашки.

Мои пальцы принялись расстёгивать пуговицы на её блузке — нарочито медленно, мучительно неторопливо, растягивая удовольствие и наблюдая, как расширяются её зрачки. Она смотрела заворожённая, дыхание сбилось.

Я раздвинул полы блузки. Под ней — черное кружево бюстгальтера, соблазнительное и откровенное, скрывающее ровно столько, чтобы разжечь воображение докрасна. Вид почти обнаженной груди перехватил дыхание.

Я склонился и припал губами к ложбинке, ведя языком вдоль ажурного края, чувствуя, как бешено стучит ее сердце. Потом опустился ниже, оставляя влажные следы поцелуев на ее животе над предательски расстегнутой юбкой.

— Сними ее с меня, — простонала она, и в этом звуке была вся вселенная.

О да, детка. Наконец-то.

Не теряя ни секунды, я расправился с молнией и стянул юбку, обнажив кружевные трусики, столь же соблазнительные, как и бюстгальтер.

— Ты всегда такое белье носишь на работу? — сорвался у меня вопрос, продиктованный внезапным уколом ревности и диким, первобытным чувством собственности. Это была не просто любопытная часть меня — это был страж, требовавший очертить границы. Она — моя. Только моя. И носить такое ей будет позволено лишь для меня.

— Может, я надеялась, что кто-то увидит, — дразняще бросила она, но по тому, как ее пальцы потянулись к моей ширинке, было ясно — всё это адресовано мне и только мне.

Камилла всегда одевалась строго и профессионально. И меня сводило с ума осознание, что все эти месяцы под ее деловыми костюмами скрывалось такое сокровище. И мысль, что кто-то другой, возможно, видел это, ласкал… Нет. Так, Макс, выдохни. Даже если и был кто-то, это в прошлом. Сейчас она здесь, с тобой.

— Терпение, — уверенно оборвал я ее и себя, отбрасывая прочь черные мысли.

Она, словно зачарованная, наблюдала, как я раздвигаю ее ноги еще шире, устраиваюсь между ними и начинаю целовать нежную кожу внутренней стороны бедер.

Наконец, она полностью откинулась на спину, нетерпеливо подавшись бедрами навстречу. Ее покорность вызвала во мне взрывной восторг.

Я провел языком по кружевной полоске трусиков и, закусив край эластичной ткани, медленно оттянул их в сторону.

В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь нашим сбивчивым дыханием. Я замер, разглядывая ее. Она была абсолютно гладкой, и я понял, что этот образ навсегда врежется в мою память. Твою ж мать.

Вдохнул ее аромат — чистый, женственный, с легкой горьковатой ноткой возбуждения. От этого мой член стал каменным, пульсируя в такт бешеному ритму сердца.

Нужно было заканчивать это, но я не мог. Я продолжал жадно покрывать влажными поцелуями ее лоно, ее бедра, почти всё… Но не то место, где ее тело ждало и требовало больше всего. Это было ее наказание. Моя месть за все месяцы лишений.

Она недовольно застонала, запустила пальцы в мои волосы и ощутимо потянула, но мне было плевать. Мы шли к этому моменту слишком долго.

И вот, наконец, я запустил язык в ее влажную, горячую плоть. В тот же миг Камилла вскрикнула — резко, громко, и этот звук ударил по мне с новой силой.

Я задвигался быстрее, доводя ее до исступления, до потери контроля. Ее реакция была настолько бурной и будоражащей, что мне пришлось удерживать ее бедра, прижимая к дивану.

Этим я лишь сильнее распалил ее, и ее стоны стали громче, протяжнее, превратились в сплошную мольбу.

Без промедления я просунул руку под чашечку бюстгальтера, сжав напряженный сосок пальцами. Она вскрикнула от неожиданности и забилась в конвульсиях наслаждения. Это почти добило меня.

Я двигал языком быстрее, яростнее, подстраиваясь под ритм ее тела. Ее стоны нарастали, сливаясь в единый вопль. И тут она резко выгнулась, оторвавшись от дивана, ее тело содрогнулось в мощном, долгом оргазме.

Замедлился, продлевая ее агонию, лаская ее уже мягко, почти нежно, пока последние судороги не отпустили ее. Только тогда я опустил голову на ее бедро, обессиленный, запыхавшийся, абсолютно разбитый и бесконечно счастливый.

— Ты, как всегда, хорош, — прошептала она, и в ее голосе сквозь тяжесть дыхания читалось нечто, похожее на капитуляцию.

Но я-то знал, что это была лишь передышка. Настоящая битва была еще впереди.

❤️‍????❤️‍????❤️‍???? P.S. ❤️‍????❤️‍????❤️‍????

Говорят, есть тонкая грань между любовью и ненавистью.

Так вот, кажется, наши герои только что устроили на ней оргию.

Вы верите, что чувства, доведенные до такой крайности, еще можно спасти? Или это точка кипения, после которой ничего не остается?

Глава 30. Он вошел в ее тело. Но в ее боль ему дороги не было

Максим

Воздух в номере сгустился, стал тягучим и сладким, как мёд. Мы лежали, и в тишине было слышно, как стучит моё сердце — гулко, как молот в груди. Не просто бьётся, а выбивает ритм нашего общего безумия.

Взгляд Камиллы был прикован ко мне, и в её глазах я читал то же самое: осознание той атомной реакции, что возникала всякий раз, когда наши тела соприкасались.

Химия между нами была необъяснимой, нарушающей все законы физики. Не просто влечение, а нечто большее — мощное силовое поле, что искрило и трещало, притягивая меня к ней с силой гравитации.

С другими женщинами была лишь простая механика: отработанные движения, взаимная похоть, пустота. С Камиллой же я падал в иное измерение, где каждый нерв обнажался, а сознание отключалось, уступая место первобытному, животному началу.

Она была глотком воздуха, когда ты уже почти захлебнулся. Она была возвращением к жизни.

— Ты сводишь меня с ума, — вырвалось у меня хриплым шепотом, прежде чем я снова приник к ее губам, ощущая их знакомый, пьянящий вкус.

Она не ответила, лишь выдохнула мое имя: «Максим…» — и в этом одном слове был целый океан: и тоска, и надежда, и та боль, что мы друг другу причинили.

Я молился, чтобы в эту секунду она думала о том же, о чем и я. Чтобы она не жалела.

— Пойдем, — это не было просьбой, это был приказ, рожденный нетерпением плоти.

Она кивнула, и я поднял ее на руки. Она была невесомой, но при этом — центром моей вселенной.

Я нес ее в спальню, не отрывая губ от ее кожи, выстраивая дорожку из поцелуев от виска до ключицы. Воздух трещал от напряжения, как наэлектризованный перед грозой.

Никаких игр, никаких масок. Только голая, гнетущая правда нашего влечения, готового взорваться в любую секунду.

Я снова поймал ее губу, ощутил ее упругость, легкий укус — и в ответ услышал сдавленный, страстный стон, от которого все внутри сжалось в тугой пружине.

В спальне я бережно уложил ее на прохладную ткань покрывала. Скинул обувь, не сводя с нее глаз.

Камилла приподнялась на локтях, ее взгляд был тяжелым, темным, полным немого вопроса. Ее грудь высоко вздымалась в такт учащенному дыханию.

Опустился перед ней на колени, как перед алтарем, и начал свой путь — от изящной лодыжки, целуя нежную кожу, чувствуя, как она вздрагивает под моими прикосновениями.

Я поднимался выше, медленно, мучительно, наслаждаясь каждой секундой этого сладкого томления. Наконец моя ладонь накрыла ее грудь, и я почувствовал, как под пальцами затвердевает сосок.

Она дернулась, и ее тихий, прерывистый стон едва не лишил меня последних остатков самообладания. Склонился, чтобы зажать упругий бугорок губами, потом зубами, переходя ко второй груди, желая уделить ей столько же внимания, выжимая из нее каждый звук, каждое содрогание.

— Скажи, что ты меня хочешь, — прошептал я, едва касаясь ее губ.

— Я хочу тебя, — выдохнула она, запрокидывая голову и обнажая горло — акт предельного доверия и капитуляции.

Но едва мои поцелуи достигли линии живота, она резко села, ее пальцы с неожиданной силой впились в пряжку моего ремня.

— Раздевайся, — ее голос был низким, хриплым от желания. — Макс, серьезно. Сними. С себя. Всё.

— А я уж думал, ты никогда не попросишь, — усмехнулся я, но в глазах у нее плясали чертики, и я понял: игра продолжается, просто правила меняются.

Встал и, не сводя с нее взгляда, сбросил с себя всё. Ее взгляд был откровенным, оценивающим, пожирающим. Она смотрела на меня без тени стыда, и это сводило с ума сильнее любого прикосновения.

Я снова оказался над ней, нависая, позволяя предвкушению достичь пика. Ее ладонь скользнула вниз, уверенно обхватив меня.

И… остановилась.

И?! Я не понял… Где твои дальнейшие действия?! Милая?.. Издеваешься?

Она медленно, с наслаждением мучителя, провела ладонью вверх-вниз. Из моего горла вырвался стон, когда ее палец провел по самой чувствительной точке.

Я отстранил ее руку, едва не достигнув края, и придвинулся, ощущая, как головка члена скользит по ее влажному жару. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Она вся была мокрая для меня. Вся — желание.

— Какой кайф, — просипел я, теряя контроль. — Ты вся горишь.

Она выгнулась навстречу, и от соприкосновения наших оголенных тел стало мучительно хорошо. Я продолжал дразнить ее, скользя между ее ног, с наслаждением наблюдая, как она теряет голову.

— Максим, — снова простонала она, и в ее голосе была уже не просьба, а мольба.

— Да, моя хорошая? — я вновь захватил её сосок губами, заставляя её всхлипнуть.

— Максим, я хочу тебя. Давай уже, — ее шепот был горячим, как огонь.

Ее тело дрожало в моих руках, как тетива натянутого лука. И вот он, момент триумфа и капитуляции одновременно. Ее рука снова метнулась между нами.

— Надень презерватив, — приказала она, легонько отстраняя меня и доставая из тумбочки знакомый квадратик.

Послушный ее воле, я облачился в латекс. Церемония была окончена. Я вернулся к ней, к ее губам, к ее шее, прижался бедрами, ощущая, как она вся трепещет в ожидании. Ее ногти впились в мои плечи, в спину, оставляя следы — метки собственности и страсти.

— Чего ты хочешь? — спросил я, глядя в ее затуманенные глаза.

— Чтобы ты уже, в конце концов, трахнул меня, — она резко приподнялась навстречу, и жар ее тела окутал меня, лишив последних разумных мыслей.

Дразнить ее было весело, но сейчас она была права. Надо знать меру. Я и сам больше не мог ждать.

Одним медленным, неумолимым движением я вошел в нее. Мир сузился до точки соприкосновения. Весь стресс, вся боль, все недели разлуки испарились, как будто их и не было. Эффект был мгновенным и волшебным. Только с ней. Всегда только с ней.

И она всё такая же узкая, обжигающе тесная. Её стоны сливались с моим дыханием. Я двигался размеренно, ритмично, в такт нашему общему сердцебиению, целуя её в губы. Она обвила меня ногами, прижала коленями к рёбрам, сжала изнутри.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

...О, черт…

...Невероятно…

...Настоящий, чистый кайф...

Я попытался отстраниться, но ее руки на моих ягодицах не позволили, притянув обратно, туда, где ей хотелось чувствовать меня больше всего.

— Макс, — простонала она, — мне так хорошо.

В этот миг я ощутил нечто сокровенное. Не просто секс. Не просто страсть. А нечто большее. То, как она держала меня, не отпуская. То, как наши губы искали друг друга. Я ждал, когда мне станет не по себе от этой зависимости, но в ответ была лишь пустота. Казалось, мы — два пазла, идеально подходящие друг другу.

Мне нужно было замедлиться, иначе всё закончится слишком быстро. Я отстранился и перекатил её на себя. Теперь она была сверху.

— Давай, Камил, — подбодрил я, положив ладони на её округлые бёдра. — Ну же, моя хорошая. Покажи, на что ты способна.

Она приподнялась на коленях, нашла нужный угол и медленно, с наслаждением опустилась на меня, выжав из нас обоих синхронный, глубокий стон. Ее губы приоткрылись в беззвучном крике.

Упираясь руками в мою грудь, она начала двигаться — короткие, уверенные толчки, с каждым из которых безумие нарастало, погружая нас в знакомую, тантрическую связь.

— О, черт, — выдохнул я, глядя, как ее грудь соблазнительно покачивается в такт движениям.

Мое тело натянулось, как струна.

— Ох, Макс, — ее голос сорвался на высокую ноту, — ты меня... Я уже скоро... Я... Я сейчас...

— Да, Милуш, — прошептал я, обхватив её ягодицы. — Вот так.

Я резко подался бедрами вверх, входя в нее глубже. Ее тело затряслось в оргазме, судорожно сжимаясь вокруг меня. Ее ритм сбился, но я больше не мог сдерживаться.

Притянул ее к себе для поцелуя, влажного и жадного, и мое семя выплеснулось в презерватив. Мое имя снова сорвалось с ее губ, и по моему телу прокатилась волна жара и странного, необъяснимого чувства завершенности. Чувства, которое заполняло все внутренние пустоты.

Обнял ее и перекатился на бок. Мы лежали, тяжело дыша. Ее грудь вздымалась и опадала. Она подняла на меня глаза, и я снова, в который уже раз, подумал, что никогда не смогу ею насытиться.

Она прижалась раскрасневшейся щекой к моей груди.

— Это было...

— Да, чёрт возьми, — согласился я, и она тихо рассмеялась, ощущая мою эйфорию.

Камилла лежала рядом, и я, следуя порыву, поцеловал ее в плечо. Слишком сильно я по ней соскучился. Когда я ехал к ней, я не смел мечтать о таком исходе. Но наше притяжение, как всегда, оказалось сильнее обид и доводов рассудка.

И я снова убедился — ее место рядом со мной. Я слишком хорошо помнил, какую пустоту оставляло ее отсутствие.

Она лежала молча, не задавая вопросов, не выдвигая условий. Но сейчас я понимал яснее, чем когда-либо: простого, ни к чему не обязывающего секса мне мало. Я увяз в ней по уши.

Я не хотел возвращаться к прошлому. Нет. Мне была нужна вся она — целиком. Со своим характером, своими проблемами, своей дочерью. Навсегда.

Мои чувства к ней были сокрушительными, но единственно верными. Она разрушила все мои защиты, все стены, что я годами возводил вокруг своего сердца. Я мог бы жить без нее. Но рядом с ней я становился тем, кем должен был быть — цельным, настоящим.

Жизнь коротка и не дает гарантий. Но она давала мне второй шанс. И я должен был им воспользоваться.

Разговор был неизбежен. Начинать его придется мне. Потому что Камилла промолчит. Она не спросит, зачем я здесь. Для нее все и так очевидно.

Я нервно сглотнул, подбирая слова, и в конце концов выдохнул в тишину:

— Камилла, почему ты ничего никогда мне не рассказывала?

Она замерла. На несколько секунд в комнате воцарилась гробовая тишина. Ее расслабленное, умиротворенное выражение лица сменилось каменной маской. Все следы страсти и неги будто испарились.

Она повернулась ко мне.

— О чем ты, Макс? — ее голос был ровным, но в нем появилась стальная нить.

— Ярик… Твой Ярослав сегодня разоткровенничался, — я подбирал слова, стараясь не ранить ее, — …о прошлом. Я всё знаю.

Ее взгляд скользнул по моему лицу, выискивая подвох. Она села и неожиданным жестом, который резанул меня больнее любого упрека, подтянула к себе простыню, прикрыв наготу. Никогда раньше она не делала этого после секса. Никогда.

Затем она посмотрела на меня в упор, ее глаза стали холодными.

— А ты хотел что-то обо мне знать? Хоть когда-нибудь? — ее голос был тихим и острым, как лезвие. — Я вот не могу припомнить, чтобы ты хоть раз спросил, чем я так расстроена, от чего у меня синяки под глазами.

Она встала с кровати, укутавшись в простыню, как в саван, потянулась к сумочке за сигаретами и зажигалкой. Усевшись на широкий подоконник, она закурила, глядя в ночное окно, за которым плыл чужой город.

— Ты могла сама рассказать мне! — выпалил я, чувствуя, как нарастает волна вины и оправданий.

Она медленно повернула голову. Ее глаза в полумраке были бездонными.

— А зачем, Максим? — ее вопрос повис в воздухе. — Зачем мне перекладывать свои заботы на плечи человека, который ко мне абсолютно равнодушен?

— Я не равнодушен, — пробормотал я, и слова прозвучали жалко и неубедительно.

— Правда? А в чем, интересно знать, это твое «неравнодушие», — она язвительно выделила слог «не», едва заметно приподняв бровь, — выражалось?

Камилла не ждала ответа. Она выдохнула дым и продолжила, ее голос зазвучал жестче, с накопленной горечью:

— В том, что ты никогда по-настоящему мной не интересовался? В том, что сбегал с моей постели на рассвете, будто от чумы? Или, может быть, я должна была понять это в тот вечер, когда увидела, как ты в ресторане целуешь в шею ту… блондинку?

Она смотрела на меня, и в глубине ее глаз, за ширмой холодного гнева, на мгновение мелькнула та самая неприкрытая боль.

Она вспоминала.

И я вспоминал.

Глава 31. Один звонок. Который перечеркнул всё

Максим

Тот звонок в пятницу вечером стал роковым.

Я только что закрыл очередной проект, замотавший меня на неделе в тугой узел из стресса и дедлайнов. В ушах стоял оглушительный гул усталости, и единственным якорем, за который я цеплялся, была мысль о Камилле. Ее голос, ее смех, ее способность растворять это внутреннее напряжение одним прикосновением.

Набрал ее номер, прижав телефон к уху плечом, одновременно сгребая в портфель разбросанные по столу документы.

— Привет, это я, — сказал я и даже в собственном голосе услышал ту хриплую усталость, что копилась дни напролет. — Сорвалось сегодня. Совсем выдохся. Давай перенесем на завтра?

Где-то в глубине сознания шевельнулась смутная тревога — завтра же суббота. Но желание увидеть ее, стереть этой встречей всю недельную грязь было сильнее. Я отогнал предчувствие, как назойливую муху.

Пауза на том конце провода затянулась.

— Завтра… суббота, Макс, — наконец произнесла Камилла, и ее голос прозвучал странно отстраненно, будто она листала в это время ежедневник. — Я Полине обещала. Парк развлечений. Мы давно планировали. Присоединишься?

Парк развлечений. Ребенок. Суббота. Семейная идиллия, в которую я был приглашен на роль статиста.

Мозг, заточенный под анализ рисков, мгновенно выстроил цепь: согласиться — значит признать право этой женщины и ее дочери на мое личное пространство, на мои выходные. Значит сделать первый шаг к тем самым «серьёзным отношениям», которые были для меня синонимом потери контроля, свободы, себя.

Мое молчание затянулось. Я слышал собственное дыхание в трубку — ровное, но натянутое, как струна.

— Нет, — наконец выдавил я, и слово прозвучало резче, чем я планировал. — Спасибо, но… нет. Я лучше понедельника подожду.

Я не просто отказывался от похода в парк. Я отгораживался. Возводил стену. Я говорил ей: «Ты и твой ребенок — это одна категория. А я — другая. И смешивать их не намерен».

— Ладно, — ее голос стал плоским, без эмоций. — Тогда увидимся на следующей неделе.

Отбросил телефон на диван и замер, глядя в заоконную тьму. Внутри всё закипало.

Рациональная часть мозга пыталась убедить себя, что я всё сделал правильно, сохранил дистанцию, не позволил втянуть себя в чужие жизненные сценарии. Но другая, более глубокая и тревожная, уже кричала о содеянной ошибке.

— Ну вот! Что и требовалось доказать! — прошипел я сам себе, с силой сжимая виски пальцами. — И Милка туда же.

Всего несколько недель назад она была идеалом — красивой, умной, ненавязчивой спутницей, не претендующей ни на что, кроме совместно проведенных ночей.

А теперь… Теперь она протягивала мне кусочек своей жизни, настоящей, не только постельной, и ждала, что я его приму. Это предложение было пробным шаром. И я его безжалостно сбил.

Любовь? Семья? Для меня эти слова всегда пахли ложью и предательством.

Они были синонимами боли, оставшейся с детства, где под вывеской «семьи» скрывались ледяное молчание отца, истерики матери и гулкая пустота большого дома, в котором никто никому не был нужен.

Единственные эмоциональные узы, которые я вынес из того прошлого, были сплетены из колючей проволоки ненависти и разочарования. И до сих пор, спустя годы, мне хотелось затянуть их на горле тех, кто прикрывался словом «родня».

И теперь Камилла, сама того не ведая, наступила на эту больную мозоль.

Ее безобидное приглашение в парк мой искалеченный внутренний компас воспринял как объявление войны. Войны за мою свободу. За мое одиночество, которое было мне дороже любой иллюзии близости.

Я не стал устраивать сцен, не злился на нее открыто. Я просто начал отдаляться.

Не то чтобы избегать — нет. Но наши встречи за следующие две недели можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Я стал мастером изощренных отговорок: «завал на работе», «внезапная командировка», «встреча со старыми друзьями».

Я не хотел с ней «разбегаться». Боже, нет.

Физическое влечение к ней все еще жгло изнутри, а ее компания — та, что была до

этого

звонка — продолжала оставаться глотком свежего воздуха.

Но я был полон решимости не позволить нашим отношениям выйти за рамки удобного мне формата.

Этот небольшой перерыв, эта искусственная пауза должны были стать моим манифестом. Ненавязчивым, но недвусмысленным напоминанием для нее: я — вольная птица, и клетка, даже позолоченная, мне не нужна.

«Пусть знает свое место», — цинично резюмировал я про себя, потирая виски и глядя на ночной город.

Я тогда не понимал, что, отказываясь от парка развлечений, я на самом деле отказывался от возможности увидеть ее улыбку, обращенную к дочери.

От возможности стать частью чего-то настоящего, простого и светлого.

Я не просто отгораживался от «чужих обязательств». Я собственными руками закладывал мину под тот хрупкий мост, что начал было строиться между нашими одинокими крепостями.

И таймер, тикающий внутри нее, уже был запущен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 32. Он ждал скандала, ревности, боли. Получил приговор без слов

Максим

Это была чистая, ничем не обремененная биохимия. Лелька — так ее звали — возникла в моей жизни с той же естественностью, с какой на небе появляется и исчезает облако.

Сногсшибательная, с телом, которое хотелось изучать часами, и с готовностью улыбаться в ответ на любой мой комплимент.

Мы провели вместе несколько дней, и это было приятное, ни к чему не обязывающее времяпрепровождение, наполненное смехом, вином и непритязательной страстью.

Именно в таком настрое я и прибыл в ресторан на встречу с друзьями. «Мужские посиделки» — как мы это высокопарно называли.

Никаких жен, никаких серьезных подруг. Только мы, хороший виски и такие же, как Лелька, случайные спутницы, чья роль сводилась к украшению вечера и поддержанию иллюзии нашего непреходящего мужского обаяния.

Наша компания громко и самодовольно расположилась в центральной ложе. Лелька, сияя, как новогодняя ёлка, щебетала о нашей «случайной» встрече, а я, развалившись в кресле, ловил на себе завистливые взгляды приятелей.

Она была идеальным аксессуаром для такого вечера: красивая, неглупая ровно настолько, чтобы поддерживать лёгкий флирт, и демонстративно прикованная ко мне.

Её рука то и дело касалась моего плеча, её смех — порой слишком громкий — звенел в ответ на плоские шутки Сергея.

Она наслаждалась вниманием, и я позволял ей это, получая своеобразное удовольствие от её доступности и своего мнимого триумфа.

В какой-то момент она потянулась ко мне для поцелуя, и я, не задумываясь, ответил. Зачем отказывать себе в удовольствии?

Мы были на виду, и это было частью спектакля под названием «Счастливый и свободный Максим».

Именно в этот момент я почувствовал на своем плече тяжелую руку. Обернувшись, встретился с серьезным взглядом одного из друзей.

— Макс, — тихо, почти шепотом произнес он, кивая куда-то вглубь зала. — Кажется, это Камилла.

Мир сузился до точки. Все звуки — смех, звон бокалов, музыку — словно выключили. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяную пустоту.

Она была здесь.

Сидела в дальней полутемной нише, почти скрытая от посторонних глаз. Но не от моих.

Я узнал бы ее профиль, ее осанку, сам способ держать голову из тысячи. Кто-то наверху явно испытывал ко мне особую, изощренную неприязнь, подкидывая такой сюрприз.

Она еще не смотрела в мою сторону. Но я знал — с математической точностью знал, — что она уже видела всё.

Наши ложи располагались наискосок, и мы сидели практически лицом к лицу. Она не могла не заметить этот фарс, эту дешевую инсценировку моего «счастья».

И что теперь? Что делать?

Мозг, привыкший анализировать риски и просчитывать варианты, лихорадочно искал выход. Как выкрутиться? Какие слова подобрать?

Я мысленно репетировал оправдания, готовился к неминуемому скандалу. В конце концов, я ведь ничего не нарушал.

Наши правила — «свободные отношения» — были моим щитом и оправданием. Я уже представлял, как холодно и уверенно объясню ей, что она не имеет права предъявлять мне претензии.

Что никаких «заявок» на меня никто не оформлял.

И в этот момент она подняла глаза.

Наши взгляды встретились. Не мимолетно, не случайно. Она посмотрела на меня осознанно, целенаправленно.

Я замер, ожидая удара. Ждал, что в ее глазах вспыхнет огонь ревности, обиды, гнева. Ждал хоть какого-то признака того, что ей не все равно. Что наша связь, пусть и уродливая, но существует.

Но там ничего не было.

Абсолютно ничего.

Ни тени эмоции. Ни искры. Только плоское, ровное, бездонное равнодушие. Словно она смотрела не на мужчину, с которым провела сотни страстных часов, а на пустое место. На предмет мебели.

Она просто, без суеты, отвела взгляд. Спокойно. Как будто отмахнулась от надоедливой мухи.

И продолжила разговор со своими спутниками, словно ничего не произошло. Словно мое существование, мое присутствие, мой поцелуй с другой женщиной не имели для нее ровным счетом никакого значения.

Я застыл, парализованный. Внутри всё кричало. Это не могло быть правдой.

Она должна была подойти. Должна была устроить сцену. Бросить мне в лицо стакан. Что угодно! Всё, что угодно, кроме этого леденящего душу безразличия!

Но она не подошла. Она больше ни разу не взглянула в мою сторону. Она просто… исчезла.

Через некоторое время она с той же спокойной уверенностью встала и вышла из зала вместе со своей компанией, не удостоив наш стол ни единым, даже случайным взглядом.

Вечер был безнадежно испорчен. Виски отдавал пеплом, смех друзей резал слух, а прикосновения Лельки вызывали тошноту.

Во всем этом дерьме была лишь одна, жалкая, ничтожная «хорошая» новость — немедленного разбирательства удалось избежать. Скандал откладывался.

«Когда позвонит, тогда и поговорим», — с горькой усмешкой подумал я, давя в себе странное, непонятное чувство — не облегчение, а скорее болезненное уколотое самолюбие.

Я тогда еще не понимал, что этот взгляд, этот лед равнодушия был страшнее любой истерики.

Это был не щит. Это был приговор. Безмолвный, беспощадный и окончательный.

???????????? P.S. ????????????

Молчание оказалось громче любого крика.

А как по-вашему, что больнее бьёт по самолюбию — огненная вспышка ревности или вот такое леденящее душу безразличие?

Жду ваши мысли и личные истории в комментариях. Иногда жизненный опыт подсказывает самые неожиданные ответы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 33. Она светилась изнутри. Пока не увидела его с другой

Камилла

За три дня до этого

Галка устроилась на диване, подобрав под себя ноги, и устремила на меня пристальный взгляд. В ее глазах читалось знакомое любопытство, смешанное с заботой.

— Ну так что с твоим мачо? — начала она, потягивая вино. — Я вижу, ты опять вся в облаках. Готова говорить?

Я всегда доверяла Галке почти всё. Почти. Но были в моих отношениях с Максом моменты, слишком хрупкие и интимные, чтобы выносить их на свет даже перед самым близким человеком.

Они были моим личным святилищем, моим тайным садом, куда я не впускала никого.

Но сегодня что-то переполняло меня изнутри, требовало выхода.

— Кажется, я влюбилась в него, — выдохнула я, и слова прозвучали так нелепо и в то же время так правдиво, что мне стало одновременно и страшно, и невероятно легко.

Галка фыркнула, но смех ее замер, не успев начаться. Она увидела мое лицо.

— «Кажется»? — тихо переспросила она, отставляя бокал. — Мила, да ты посмотри на себя.

Я прикусила губу, сжимая в ладонях край мягкого пледа. Что мне делать с этим признанием? Куда его деть?

— Скажи честно, это же глупо? — голос мой дрогнул. — Влюбиться в мужчину, который с самого начала обозначил: никаких обязательств. Только свобода.

Взгляд Галки смягчился, стал почти материнским.

— Глупо? Нет, Камилла. Это не глупо. Это... человечно.

Она сделала паузу, подбирая слова, точно драгоценные камни.

— Я не знаю, что именно происходит между вами. Но я вижу, как ты изменилась. Ты... светишься изнутри. Как будто нашла что-то, чего тебе не хватало все эти годы. Что бы он там ни делал, это тебя исцеляет.

Я почувствовала, как по щекам разливается горячий румянец. Она заметила. Кто-то заметил это странное, новое состояние счастья, которое я так тщательно пыталась скрыть, словно боялась сглазить.

Может, я просто хотела сохранить эти чувства только для себя? Или боялась ее осуждения?

Но сейчас ее слова не звучали осуждением. Они были подтверждением того, что мое счастье — не мираж.

Я осознала, что никогда в жизни не была настолько счастлива. Даже в самые яркие моменты прошлого не было этой щемящей, всепоглощающей полноты бытия.

И это пугало своей интенсивностью.

***

В день заключения контракта

Работа в последние недели выжимала из меня все соки. Но это была приятная усталость — усталость от осознания собственной значимости.

Из «девушки с улицы», как меня когда-то снисходительно называли, я превратилась в специалиста, чье мнение имело вес.

Мой функционал разросся до масштабов, которые пугали бы меня саму год назад. Финансы, администрирование, переговоры — я вела всё, в то время как начальство курировало стратегию.

Но этот шанс — заключить контракт с крупной международной компанией — был целиком и полностью моим. Это была моя битва. И мой триумф.

Я научилась играть по правилам этого мира. Внешняя уверенность, безупречный вид, железное самообладание — всё это стало моими доспехами.

Я делала больше, чем от меня ожидали, пряча подальше свои сомнения, комплексы и усталость. Притворялась, что их не существует.

Я в совершенстве овладела тремя языками и искусством нравиться людям. И это работало.

Клиенты, привлеченные мной, стали весомым аргументом в мою пользу.

И сегодня, в этот самый важный день, руководство дало понять: контракт — и должность заместителя директора, а также доля в компании по льготной цене станут моими.

Это был пропуск в другой мир. Мир, где я смогу на равных разговаривать с бывшим мужем. Мир, где у меня появится реальный шанс вернуть Полину.

Именно эта мысль — образ дочери — была тем якорем, который удерживал меня на плаву в те ночи, когда силы были на исходе и хотелось лечь, свернуться калачиком и никогда больше не вставать.

Мысли о Полине и... о Максе.

С Максом всё было сложно, запутанно, неоднозначно. Но в его объятиях я находила временное пристанище от всех бурь.

Мне нужно было его крепкое плечо, чтобы чувствовать, что я не одна в этой борьбе.

Его отказ пойти с нами в парк развлечений больно ранил — он не понял, что для меня это был не просто выходной, а акт доверия, попытка впустить его в ту часть моей жизни, которую я берегла пуще всего.

Свою дочь я знакомила не с первым встречным.

Мысленно встряхнулась, заставляя себя сосредоточиться на беседе. Деловые темы были исчерпаны, разговор плавно перетек к светским любезностям.

Мой взгляд скользнул по залу, выхватывая знакомые лица. Сослуживцы Макса.

На моих губах уже начала рождаться улыбка приветствия, но она замерла, не успев оформиться.

Он был здесь.

И он не видел меня, потому что всё его внимание было поглощено хрупкой блондинкой, к шее которой он припал с фамильярной нежностью.

Его рука лежала на ее плече с тем самым знакомым, властным жестом, который когда-то заставлял трепетать меня.

Мир сузился до точки. Внутри всё оборвалось и застыло.

Я почувствовала, как по телу разливается леденящий холод, сменяющийся волной жгучего стыда и боли.

Я заставила легкие дышать ровно, а пальцы сжала так, что ногти впились в ладони.

Не сейчас. Только не сейчас.

Слезы предательски застилали глаза. Я быстро моргнула, отгоняя их.

Я не могу позволить себе слабость. Не сегодня. Слишком многое поставлено на карту.

Мысль о дочери пронзила мозг, как удар тока. Полина. Всё ради Полины.

Устроив сцену Максиму, я ничего не изменю. А вот сорвать сделку, потерять клиентов, разрушить всё, что строила годами... Второго такого шанса у меня не будет.

Я открыла в себе новую личность — сильную, независимую, свободную. Я заслужила уважение и признание.

И сейчас, в этот решающий момент, я должна была доказать это в первую очередь себе.

Максим выбрал свой путь. Он остался в том мире, где царили мимолетные увлечения и ложная свобода.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А мне предстояло идти дальше. Одной. Как и всегда.

В этот момент он поднял глаза, и наши взгляды встретились.

В его глазах мелькнуло шоковое узнавание, затем замешательство.

Во мне же не дрогнул ни один мускул. Я ощутила странное, леденящее спокойствие.

Вся боль, вся обида, вся разбитость были сжаты в крошечный твердый шарик и заброшены в самую глубь души.

На его месте теперь была только пустота и решимость.

Я медленно, с королевским достоинством, отвела взгляд от него, как от случайного прохожего, и повернулась к своему спутнику.

На моем лице расцвела та самая безупречная деловая улыбка, которую я отрепетировала перед зеркалом.

— Прошу прощения, немного отвлеклась, — сказала я, и голос мой звучал на удивление ровно и мелодично. — Вы рассказывали о перспективах расширения в азиатском регионе? Мне кажется, это как раз то, что нам нужно.

В этот миг я окончательно поняла: его плечо никогда не было надежным. Оно было лишь иллюзией, миражом в пустыне.

Полагаться я могу только на себя. Всё остальное — роскошь, которую я не могу себе позволить.

И сегодня мне предстояло выиграть свою войну. Для Полины. И для той женщины, которой я стала, пройдя через огонь, предательство и боль.

А всё личное... Всё личное я оставлю на потом. Если для него вообще останется место.

Глава 34. Его «свобода» была побегом. От самого себя

Максим

Лицо мое исказилось гримасой, в которой смешались стыд и раздражение. Ее вопрос висел в воздухе, острый и безжалостный, как лезвие.

— Камил, это была моя ошибка, — начал я, и слова прозвучали неестественно громко в тишине номера.

Я ждал ответа — колкости, упрёка, чего угодно. Но в ответ была лишь оглушительная тишина. Она не давала мне ничего, и от этого становилось только хуже.

— Когда ты предложила познакомить меня с Полинкой... — Я сглотнул, пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы так пошло и жалко. — Это... испугало меня. Любой мужчина на моем месте почувствовал бы то же самое. Показалось, что ты покушаешься на последнее, что у меня оставалось — на мою свободу. Нарушаешь незримые границы. Пытаешься захомутать.

Камилла коротко, с насмешкой хмыкнула и отвернулась к окну, за которым плыл ночной город. Ее профиль был резок и неумолим.

— Пойми, та девушка... Это была попытка доказать что-то в первую очередь себе. Что я все еще хозяин своей жизни. Что мне не нужно отчитываться ни перед кем.

Мне отчаянно хотелось подойти, обнять ее, ощутить тепло ее кожи, но между нами выросла невидимая ледяная стена. Я продолжал сидеть на краю кровати, чувствуя себя беспомощным и крайне уязвимым.

— И как? — ее голос был холодным и плоским, лишь в самой глубине тона я уловил едва слышную нотку горечи. — Доказал?

— Нет. — признание вырвалось тяжелым камнем. — Увидев тебя тогда, я еще не понимал, насколько глупо и нелепо все это выглядело. Я... был даже в какой-то мере доволен. Дурак. Я хотел показать тебе, что наши отношения — это всего лишь игра. Что я все тот же свободный и необременительный мачо, за которым толпятся женщины. Пытался продемонстрировать, что ты не должна рассчитывать на большее. — Я сделал паузу, собираясь с духом. — А потом... я ждал.

Закрыл глаза, снова переносясь в те две недели после злополучного вечера в ресторане. Сначала я нервно морщился в ожидании неминуемого скандала. Потом начал напряжённо прислушиваться к телефону, когда дни шли, а звонка так и не последовало.

А Камилла... Камилла просто исчезла. Не только физически — она стерла себя из моего пространства так, словно её никогда и не было.

И тогда в голову начали закрадываться другие, куда более страшные мысли.

А что, если ее равнодушие — не поза? Что, если, увидев меня с другой, она просто... утратила ко мне всякий интерес? Перевернула страницу, даже не утруждая себя выяснением отношений?

Эти мысли я пережевывал снова и снова, пытаясь вырваться из замкнутого круга собственных умозаключений. Они не нравились мне. Они унижали меня.

И чем больше времени проходило, тем больше я склонялся к самому худшему варианту — тому, в котором я был просто незначительным эпизодом, который можно вычеркнуть без сожаления.

Я злился. Убеждал себя, что она просто затаилась, ждет, когда я приползу к ней с повинной.

И в какой-то момент сквозь всю эту ярость и обиду прорвалось другое, совершенно новое и пугающее чувство. Я осознал, что мне ее не хватает. Что я по ней скучаю.

Это открытие потрясло меня до глубины души.

Пока она была в моей жизни, и я сам дирижировал нашими встречами, я даже не задумывался, что ее может не стать. Что она может... не ждать.

А теперь внутри поселилась сосущая пустота, которую ничем не получалось заполнить.

Я начал почти с надеждой ждать ее звонка. Ждать, что она начнет злиться, кричать, требовать объяснений. А я, так уж и быть, снизойду до покаяния. Признаю, что был свиньей и последним подлецом. Пообещаю, что больше такого не повторится.

Но Камилла снова удивила. Она не позвонила. Она растворилась в тишине, и эта тишина давила на меня сильнее любого скандала.

Я метался в растерянности, не зная, что делать. И тогда я решил действовать — приехать к ней без предупреждения, застать врасплох, вынудить к разговору.

— За это время, — голос мой стал тише, но увереннее, — я действительно понял, насколько ты мне нужна. Я давно уже не тот, кто готов разбрасываться сердцами направо и налево. Но, Камилла…

Я снова запнулся, подбирая слова.

— …когда я приехал тогда... Ты повела себя...

— Так, будто тебя для меня не существует, — безжалостно закончила она, все еще глядя в окно.

— Да. — Это прозвучало как приговор. — Именно так. И это... это свело меня с ума. Неимоверно.

Я замолчал, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. Сказать это вслух было невыносимо трудно.

— Потому что ты был уверен, что я тебя люблю и всё стерплю, — ее фраза повисла в воздухе, точная и безжалостная, как хирургический скальпель.

— Да, — выдохнул я, чувствуя, как рушатся последние защитные стены. — Именно поэтому.

И вот я здесь. Пытаюсь предстать перед ней другим, изменившимся.

Но горькая ирония заключалась в том, что у меня был весь год, всё то время, чтобы стать для нее лучше. И я ничего не делал. Мне это было не нужно. Я был слеп и глух, упиваясь собственной исключительностью.

Сейчас я мог бы кричать, оправдываться, искать виноватых. Но от этого ничего не изменится.

Ничего не изменится, пока не изменюсь я сам. По-настоящему. Не на словах, а в каждом своем поступке, в каждом взгляде.

— Терпение, Макс, — прошептал я сам себе. — Пора всё исправить. Начинай. Сейчас.

Я поднял на нее взгляд, впервые за весь этот разговор по-настоящему глядя ей в глаза, не прячась и не оправдываясь.

— Я понимаю, что мои слова сейчас ничего не стоят. Они пусты. Я уничтожил твое доверие, а теперь приполз и жду, что ты снова мне поверишь. Это эгоистично и подло. И я не прошу тебя верить мне сейчас. Я просто хочу... возможности. Одного шанса доказать, что я могу быть другим. Не тем испуганным мальчишкой, который саботирует собственное счастье из-за призраков прошлого.

В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — напряженной, живой, полной невысказанных вопросов и надежд.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И в этой тишине я впервые за долгое время почувствовал, что сделал шаг в правильном направлении.

Не назад, в привычные паттерны оправданий, а вперед — в неизвестность, где единственной валютой была искренность.

Глава 35. Он попробовал свое же лекарство. И оно оказалось ядом

Максим

Тот вечер врезался в память не как воспоминание, а как шрам.

Я шел к ней, готовый к буре. Внутри меня кипела гремучая смесь — наполовину отчаяние, наполовину надежда.

Я мысленно репетировал возможные сценарии: она бросится на меня с кулаками, будет кричать, рыдать, вышвырнет за дверь.

Я жаждал любой реакции, любого взрыва, который доказал бы, что наша связь для нее — нечто большее, чем просто приятное времяпрепровождение.

Но вместо бури меня встретило абсолютное, леденящее душу спокойствие.

Дверь открылась. Она стояла на пороге, опираясь о косяк. В ее позе не было ни напряжения, ни удивления.

— Привет, — бросила она голосом, лишенным каких-либо интонаций. Таким тоном говорят с курьером, который принес пиццу.

Мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Вся моя нервная система, настроенная на бой, зависла в пустоте.

— Привет, — мой собственный голос прозвучал глухо и сипло.

— Проходи на кухню, — она развернулась и ушла вглубь квартиры, оставив меня на пороге.

Я машинально снял обувь и поплелся за ней. Воздух в квартире был знакомым — легкий аромат ее духов и свежемолотого кофе, но сегодня он казался мне чужим.

— Что будешь? Чай? Кофе? — спросила она, стоя у раковины. Ее взгляд скользнул по мне и тут же уплыл в окно, в вечерние огни города.

Я впился в ее лицо, выискивая хоть трещину в этом ледяном панцире. Ничего. Только знакомая усталость в уголках глаз, но и она была отстраненной, не имеющей ко мне никакого отношения.

Это было хуже, чем ненависть. Хуже, чем презрение. Это было абсолютное безразличие. И оно добивало меня вернее любого упрека.

Пока я шел к ней, я сам не знал, чего хочу. Мне ее не хватало до физической боли, но я все еще убеждал себя, что наши «свободные отношения» — это обуза, от которой, возможно, стоит избавиться.

Я думал, что ее молчание — манипуляция, попытка вернуть меня на крючок через чувство вины. И я, самодовольный идиот, уже готовился к роли снисходительного прощателя.

А она… Она просто не играла. В ее мире ничего не изменилось.

И от этого осознания во мне начало закипать что-то темное и уродливое. Желание не просто обладать ею, а сорвать с нее эту маску, заставить почувствовать, закричать, увидеть в ее глазах хоть искру жизни, обращенную ко мне.

Пульсация в паху была не просто вожделением, это была животная потребность доказать свое присутствие, оставить след, вернуть себе контроль, который я с такой глупостью утратил.

Прервал ее бессмысленный монолог о работе движением, резким и властным. Взял ее за руку и потащил в спальню.

Она не сопротивлялась. Не упиралась, не отшатнулась. Ее пассивность была оскорбительнее любой борьбы. Это было согласие обслуживающего персонала.

Ее тело под моими руками было таким же знакомым, таким же желанным. Кожа пахла так, как я помнил.

Я прижался к ней, пытаясь через физический контакт прорваться к той, настоящей Миле, что пряталась где-то внутри.

Я гладил ее бедра, срывал с нее футболку, стараясь вызвать хоть какую-то ответную реакцию, хоть вздох, хоть стон.

И в тот момент, когда я был почти у цели, полностью во власти инстинктов, она произнесла фразу, которая обрубила все мои чувства, как ножом.

— Макс, у тебя презерватив есть?

Слова дошли до меня с опозданием, будто долетев из другого измерения.

— Что? — переспросил я, отводя лицо от её шеи. — Нет… А зачем?

Вопрос повис в воздухе, абсурдный и неуместный. Мы давно перешагнули эту черту.

— Как зачем? — ее голос оставался поразительно ровным. Она оттолкнула меня, и в ее движении не было злости, только практическая необходимость. — Ты спишь с кем попало, а у меня есть дела поважнее, чем забеги по венерологам.

Я остолбенел. Словно меня окатили ледяной водой. Секунду я просто не мог дышать.

— Нет презерватива — нет секса, — констатировала она, как будто зачитывала пункт из договора.

И тут во мне что-то сорвалось. Холодное, расчетливое спокойствие, с которым она это произнесла, переплавило остатки страсти в чистую, неконтролируемую ярость.

Кровь ударила в виски.

— И тебе плевать, что у меня может быть кто-то на стороне?! — прошипел я, хватая ее за запястья и впиваясь в нее взглядом, пытаясь докопаться до дна ее бездонного спокойствия.

Она не дернулась, не попыталась вырваться. Ее глаза, ясные и холодные, встретились с моими.

— Максим, — произнесла она с ледяным достоинством, от которого у меня по спине побежали мурашки. — Я не вправе что-либо требовать. У нас ведь свободные отношения. Ты сам это обозначил.

— Свободные?! — мой голос сорвался на визгливый, почти истеричный крик. Я отпустил ее руки, будто обжегшись.

Слово, которое когда-то было моим щитом и манифестом, теперь, брошенное ею, превратилось в пытку.

Оно било по самому больному, по моему раздутому самолюбию.

Все эти месяцы нашей страсти, нашей, как мне казалось, уникальной связи — и все это укладывалось в сухую, безжизненную формулировку «свободные отношения».

И самое ужасное, что я не мог с ней спорить. Это были мои правила. Мой ад.

Пытался отдышаться, вернуть себе хоть каплю самообладания, но ее фраза гудела в ушах, как набат. «Свободные отношения».

Для меня они уже давно стали фикцией. Я не был свободен. Я был привязан к ней всеми фибрами души. А для нее... Для нее это была просто удобная схема.

И мысль о том, что в этой схеме есть место не только мне, вонзилась в сердце острой, ядовитой занозой ревности. Я не знал этого наверняка, но ее равнодушие было красноречивее любых улик.

— Ну да, — продолжила она, будто обсуждая погоду. — Это ведь тебя устраивало. Ты никогда не слышал от меня упреков. Всё было так, как ты хотел. Секс. Если тебе нужно разнообразие — твое право. Ты неплохой партнер, и за твои семь раз я свои четыре-пять получу. Меня это устраивает.

Она устроилась поудобнее на подушках, взгляд ее был спокоен и изучающ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне нравится, что ты не лезешь в мою жизнь. Не заставляешь отчитываться, оправдываться, что-то согласовывать. Я, в свою очередь, в твою жизнь тоже не лезу. Но подхватывать из-за тебя какие-нибудь инфекции я не собираюсь.

Я смотрел на нее, на эту картину холодной, рациональной красоты, и у меня дрожали руки. Хотелось разбить что-нибудь, вломиться в эту стену с мольбой или с угрозами.

Она говорила то, что должен был говорить я. Это были мои слова. Моя философия. Мой циничный кодекс.

Где же ты, Мила? Где та женщина, что смеялась мне в лицо, прижималась ко мне во сне, чье тело отзывалось на каждое мое прикосновение вибрацией настоящей, живой страсти?

— Меня, в общем-то, всё устраивает, — ее голос вернул меня в ледяную реальность. — И если я все еще тебя привлекаю, то отказываться от нашего формата не вижу смысла. Ты проверенный вариант. Без сюрпризов. И искать кого-то нового — только время терять, которого у меня и так в обрез.

Она замолчала, явно ожидая ответа. Но я не мог вымолвить ни слова. Я был парализован.

— Ау, Максим! — она щелкнула пальцами прямо перед моим лицом, и этот унизительный жест заставил меня содрогнуться. — Между нами только секс, так ведь? Я права?

Меня трясло. Кулаки сжимались сами собой, ногти впивались в ладони.

— Да, — выдавил я, и это слово обожгло мне горло, как кислота. — Просто секс.

— Отлично, — кивнула она. — Тогда, пожалуй, так и будем делать. Встретились, переспали, разбежались. В последнее время я сильно загружена, не до сантиментов.

Она смотрела на меня, и я, словно марионетка, кивнул:

— Да, Камилла. Ты всё прекрасно расставила по местам. Я согласен. И если тебе неохота тратить время на пустые разговоры, пусть будет так.

Мозг лихорадочно искал хоть какую-то зацепку, возможность хоть в чём-то сохранить лицо.

— Единственное… Давай встречаться у меня. Мне так удобнее.

— Знаешь, а мне тоже так даже лучше, — легко согласилась она.

Это было последней каплей. Ее полное, тотальное безразличие ко всему, даже к месту наших свиданий, добило меня окончательно.

Я сорвался с кровати, с силой натягивая боксеры. Фраза про «удобство» была жалкой попыткой сохранить призрачный контроль над ситуацией, который я уже безвозвратно потерял. И ее согласие было финальным аккордом моего унижения.

— Я в туалет, — бросил я, выскальзывая из комнаты.

В ванной я заперся и, тяжело дыша, уперся руками в раковину. В зеркале на меня смотрел чужой, перекошенный злобой и обидой человек. Лицо было багровым, вены на шее вздулись.

Меня трясло от ярости и бессилия. Я плеснул в лицо ледяной воды, но она не смогла остудить пожар внутри.

Я попробовал мое же лекарство. И оно оказалось смертельным ядом.

Я создал этого монстра — холодную, расчетливую Камиллу, — и теперь она с идеальной точностью отражала меня самого.

Игра шла по моим правилам, но почему-то я чувствовал себя не победителем, а загнанным в угол зверем. Мне некуда было отступать. Оставалось только глотать эту горечь и делать вид, что так и было задумано.

???????????? P.S. ????????????

Его же философия «свободных отношений» вернулась к нему бумерангом, превратившись в холодный, расчётливый монолог.

Цинизм, который когда-то был его щитом, стал оружием против него.

А вы считаете, что Камилла поступила жестоко? Или это была единственно возможная форма самозащиты и горького урока?

Ведь иногда, чтобы человек услышал, нужно говорить на его языке.

Глава 36. Она сыграла роль ледяной королевы. И замёрзла изнутри

Камилла

Дверь захлопнулась. Звук отозвался в тишине пустотой, финальным аккордом, поставившим точку в нашем сегодняшнем спектакле. Точку, которую я рисовала дрожащей рукой, пока он смотрел мне в спину.

И только теперь, в гробовой тишине квартиры, я позволила себе рассыпаться.

Я стояла, прижимая ладонь ко рту, заглушая рыдания, которые рвались наружу. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.

«Еще чуть-чуть, — шептала я себе, словно мантру, заклиная сбежавшее самообладание. — Сейчас он уйдет. Только бы он ушел».

Пока он одевался, я, как сомнамбула, накинула халат и собрала его разбросанные вещи. Футболка, носки, ремень. Каждый предмет был свидетельством его присутствия, частью того, от чего мне нужно было очистить свое пространство.

Я не стала убирать их в шкаф, как делала раньше. Аккуратная, почти стерильная стопка на стуле у выхода — вот и весь мой прощальный жест. Молчаливый, но недвусмысленный приговор.

Он всё понял. Его взгляд, поймавший эту стопку, выразил больше, чем могли бы слова.

«Камил, я…» — начал он, и в его голосе прозвучала знакомая нота вины, которую я когда-то так жаждала услышать. Теперь она была мне противна.

— Не надо! — мой голос прозвучал резко, как щелчок бича.

Я подняла руку, словно отгораживаясь от него невидимой стеной. Другой рукой я инстинктивно прижимала к груди простыню, как последнюю защиту от его взгляда.

Во мне оголились нервы, и я боялась малейшей искры, которая могла вызвать короткое замыкание. Я не могла позволить ему увидеть эту уязвимость. Не сейчас. Не после того, как с таким трудом выстроила оборону.

О боже. Этот невыносимый человек снова добился своего. Снова всколыхнул во мне те чувства, которые я клялась похоронить. Он снова заставил меня чувствовать.

И в этом было его главное предательство.

Он опустил голову и, не сказав больше ни слова, стал одеваться.

Я отвернулась к окну, в ночную черноту, усеянную огнями чужих окон, чужих жизней. По моему лицу, предательски горячему, текли слезы. Я смахивала их тыльной стороной ладони, грубо, с яростью, направленной на саму себя за эту слабость.

Я не стала ждать, пока он окончательно исчезнет из моей квартиры и из моего поля зрения. Мне нужно было убежать. Спасти остатки своего достоинства.

Я шагнула в ванную, захлопнула дверь и щелкнула замком. Этот тихий щелчок прозвучал громче любого хлопка дверью.

Спина скользнула по холодной поверхности двери, и я осела на пол, поджав колени.

Волна накатила внезапно и безжалостно. Тихое, почти беззвучное рыдание переросло в судорожные всхлипы, от которых сжималось горло и сводило живот.

Я плакала. Плакала о его предательстве в ресторане. Плакала о своей глупости — ведь я, как дура, поверила в то, что наша связь может быть чем-то большим.

Плакала от одиночества, которое обрушилось на меня с новой, сокрушительной силой.

Я не могла позволить себе этих слез тогда, в ресторане. Я должна была быть железной. Я не могла расплакаться сейчас, при нем. Я должна была быть стервой.

Но знал бы кто-нибудь, какая адская боль разрывает меня изнутри! Как эти осколки разбитых иллюзий впиваются в самое нутро, раня и кровоточа.

Весь этот хрупкий мир, что я с таким трудом выстраивала последний год, позволяя ему подходить всё ближе, рухнул в одно мгновение.

В то мгновение, когда я увидела, как его губы прикасаются к губам другой женщины. Так же, как они прикасались ко мне. С той же страстью? С тем же огнем?

А сейчас… Сейчас у меня есть шанс. Шанс построить отношения с мужчиной. Не из-за долга, как в первом браке с Ярославом. Не под давлением обстоятельств и не в плену собственной глупой надежды, как с Максимом.

А по любви. Настоящей, взрослой, ответственной.

Я должна перерезать эту пуповину, что связывает меня с ним на эмоциональном уровне. Он больше не должен иметь надо мной власти.

Его место в моей жизни — или на его условиях, холодных и бездушных, или никакого.

И мысль о том, чтобы «символически присвоить его пенис», как он, наверное, думает, вызывала у меня лишь горькую усмешку.

Мне нужна была не часть его, а всё. Или ничего.

Единственным слабым утешением служило одно: его задело. Задело мое ледяное спокойствие. Мои расчетливые, бездушные слова.

Я стала его собственным отражением, тем самым циничным монстром, которым он всегда пытался быть.

Я отзеркалила его философию, его жестокость, его страх перед близостью. И в его глазах я увидела не просто злость. Я увидела растерянность.

И в этом была моя маленькая, горькая победа.

Я не унизилась до истерик. Не бросилась ему в ноги. Я сохранила единственное, что у меня осталось, — свою гордость.

Пусть он видит меня сильной. Стервой. Расчетливой стервой, которая использует людей и выбрасывает их, как использовали ее. Пусть.

Но эти слезы, эта боль, это отчаяние, выплеснувшиеся здесь, на холодном кафельном полу, — только мое. И никто не отнимет у меня права на них.

Надежды на то, что рядом есть кто-то, кто поймет и примет, больше не существовало.

Максим был. Как факт. Как удобный и проверенный сексуальный партнер. Да, он был. Но он был абсолютно чужим.

И жгучее сожаление о том, что мне не хватило духу выгнать его раз и навсегда, смешивалось с пониманием: это было бы слишком просто. Слишком эмоционально.

Но он почувствовал себя использованным. И ему, видите ли, это не понравилось.

Мальчик решил, что может играть в эти игры без последствий? Что он может ранить и уходить безнаказанным?

Что ж, он получил свой ответ. И если он хочет реванша, он его получит. На своем же поле.

Иначе весь сегодняшний блеф превратится в фарс.

Права на слабость у меня не было. Никакого.

Поэтому — чего бы мне это ни стоило, как бы ни разрывалось от боли сердце — эту роль я сыграю до конца.

Я доиграю эту партию с холодной улыбкой на устах и ледяной пустотой в глазах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Впрочем, в моих словах была и горькая правда.

Зачем мне другой любовник? Чтобы снова открыть душу? Чтобы снова поверить в сказку и в очередной раз оказаться с разбитым сердцем и разбитыми надеждами?

Нет. Я больше не хочу этого. Никогда.

А глядя на Максима, я не расслаблюсь. Его присутствие будет вечным напоминанием о том, как больно любить и верить. Как больно, когда тебе ломают хребет твои же собственные чувства.

Новый приступ рыданий вырвался наружу. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от самой себя.

Когда-то давно жизнь научила меня рассчитывать только на себя. И сегодня она лишь подтвердила: это — единственно верная стратегия выживания.

Я сильная. Я обязательно справлюсь. Я переживу и это.

Пусть это станет моим новым девизом. Моим щитом. Моим проклятием и моим спасением.

Медленно поднялась с пола, опершись о дверь.

В зеркале на меня смотрело бледное, заплаканное лицо с пустыми глазами.

Я провела рукой по щекам, стирая следы слабости.

— Всё, — прошептала я своему отражению. — Представление окончено.

И пошла перестилать кровать. Чтобы стереть его запах.

Чтобы начать всё с чистого листа.

Пустого и безразличного.

Глава 37. Он убил её любовь. И она вынесла приговор

Камилла

Тишина в номере стала плотной и тяжелой, словно наполненной всеми невысказанными словами, что копились месяцами. Воздух был густым от недосказанности.

Я наблюдала, как напряглась спина Максима, как побелели его костяшки на руках, сжимавших стакан. Пришло время говорить. Время вынести приговор, который я готовила в своем сердце так долго.

— Ну что ж, все ошибаются, — мои слова прозвучали тихо, но в гробовой тишине они отозвались громко, как выстрел.

Я сделала паузу, давая ему осознать вес сказанного. Собиралась с духом, как перед прыжком в ледяную воду.

— Только знаешь, тогда я действительно тебя любила.

Максим резко вскинул голову. Его глаза, еще мгновение назад пустые и отстраненные, теперь пылали. В них читалось столько всего — недоумение, надежда, боль.

— Ты знал, так ведь? — спросила я, хотя ответ был написан на его лице.

— Я предполагал. Нет, до того уговора я был уверен в этом, — он отвернулся, его взгляд уставился в стену, будто ища на ней ответы. — И поэтому твоя реакция, когда я к тебе решил тогда прийти, меня… мягко говоря… взбесила.

Он заговорил быстрее, слова вырывались наружу, как из прорванной плотины.

— Я сам не знал, чего от тебя можно ожидать. Но когда ты решила всё за нас двоих так… холодно и расчетливо… Я просто не смог пересилить себя. Не смог заговорить с тобой о том, что действительно испытывал. Не смог сказать, чего по-настоящему хотел.

Он провел рукой по лицу, и в этом жесте было столько отчаяния, что на мгновение мне захотелось его обнять. Но я осталась неподвижна.

— Всё потому, что я решил… Решил, что ошибся. И сам выдумал твою любовь. Потому что мысли о ней как-то грели, что ли… Не знаю. Я был слишком растерян в тот момент.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидела того самого Макса, которого полюбила — уязвимого, запутавшегося, но настоящего.

— Так я оказался прав, — произнес он скорее для себя, чем для меня.

— Ты был прав. Да. Тогда любовь действительно была, — я взглянула на него с бездонной печалью, чувствуя, как старые раны снова начинают кровоточить. — Но ты ее убил, Макс. Тем вечером, когда я увидела тебя с другой, ты начал, а потом добивал. Добивал планомерно. Мучительно.

Мои пальцы непроизвольно сжались. Я вспомнила ту ночь — осколки разбитого стекла, в которое превратилось мое сердце.

— Но я постоянно за что-то цеплялась. И сама не понимала, зачем. Наверное, каждому хочется верить, что его любят. Пусть даже не горячо и нежно, — Макс помрачнел после этих слов, его лицо исказила гримаса боли. — Но хоть как-то. Без такой веры сложно, Макс. Очень. Ну, или если уж не любят тебя, можно просто любить самому. За двоих.

— Я чувствовал это. Все-таки, несмотря на наш уговор, у нас ведь был не только секс, — он попытался нащупать хоть какую-то связь, хоть что-то, что могло бы нас объединить помимо физиологии.

Услышав это, я горько хмыкнула. Звук получился резким и безрадостным.

— С чьей стороны, Максим? — мой вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный, как лезвие гильотины.

У него на скулах заиграли желваки. Да, вопрос попал точно в цель.

— Ты первое время весьма активно демонстрировал всех своих модельных девочек. Уж не знаю, почему потом угомонился. Но, поверь мне, я их оценила и «искренне» восхитилась. Да еще и четко уяснила, насколько мне до них далеко со своей среднестатистической внешностью и насущными проблемами.

— Камил, — он с недоверием посмотрел на меня, будто не понимая, как я могла этого не видеть. — Ты что, совсем ничего не поняла?

— Чего я не поняла, Макс?

— По поводу тех девушек.

— Ну, давай, просвети меня в этом вопросе.

— А что просвещать-то? Как ты не понимаешь? Это же была просто демонстрация! Я не спал с ними! Все девчонки мне были нужны только для того, чтобы добиться от тебя хоть каких-то эмоций. Мне нужно было увидеть твою реакцию. Я всё хотел понять, неужели я настолько тебе безразличен?! А потом просто надоело. Потому и перестал что-то специально предпринимать.

Я внимательно разглядывала Максима. В его глазах читалась искренность, но какая же это была горькая ирония!

Он пытался вызвать ревность, а в итоге добился лишь того, что я окончательно закрылась. Как же он мог не понимать, что каждый такой поступок отдалял его от меня, а не приближал?

— С тех пор уже много воды утекло, Максим, — произнесла я тихо, чувствуя, как во мне поднимается волна усталости от всех этих разборок, от этой бесконечной войны, в которой мы оба оказались проигравшими. — Знаешь, раньше я была такой же, как и все. Попросту спряталась за хрупкую веру в то, что у нас всё уладится. Макс, я надеялась, что все эти гребаные проблемы в конце концов пройдут сами собой.

Выдохнула, на секунду усомнившись в правильности своего решения. Но уступать сейчас — значило предать саму себя.

Так, Мила, не кипишуй и вспомни о пережитом. Всё же не изобрели еще более раздражающего радара, чем женская интуиция. А она мне сейчас просто кричит в голове прямым текстом, что люди, как и хлеб, со временем только черствеют.

Я встретила его взгляд — напряженный, выжидающий.

— И я сильно сомневаюсь, что ты мог так быстро поменяться в лучшую сторону. Откуда у тебя эта непоколебимая уверенность в своей правоте? Все наши отношения построены на твоих и моих ошибках. Продолжать их крайне глупо. Если грязь заметать под ковер, она рано или поздно полезет оттуда. Так же и наш негативный опыт никуда не денется.

Я поднялась с кресла, подошла к окну. За ним кипела жизнь — чужая, безразличная к нашей драме.

— И мне не нужно перед тобой оправдываться! — резко повернулась я к нему. — В память о нашем общем прошлом пришла пора всё заканчивать. В любом случае, я буду думать, что всё, что происходит, — во благо. Больше никто не посмеет втягивать меня в такую мерзкую трясину. Я пас.

Посмотрела на него в последний раз, стараясь запечатлеть в памяти это лицо — любимое и причинившее столько боли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пора завершать весь этот цирк и обнуляться. Всё это уже давно пережито, Максим. В любом случае, уговор у нас был, и я его придерживалась, — сказала я, и в моем голосе прозвучала окончательность, словно я захлопнула тяжелую дверь, отделяющую наше прошлое от настоящего.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах гаснет последняя надежда.

Он понимал — это не просто ссора, не временная размолвка. Это конец. Точка.

Я перевернула страницу, и никакие оправдания, никакие мольбы уже не заставят меня вернуться к ней.

— Я понял, — тихо произнес он, и в этих двух словах слышалось столько боли и смирения, что у меня на мгновение сжалось сердце.

Но я не позволила себе дрогнуть. Потому что некоторые раны слишком глубоки, чтобы их можно было залечить. А некоторые ошибки слишком тяжелы, чтобы их можно было простить.

Он вышел из номера, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, став последней точкой в нашей истории.

Глава 38. Он думал, что держит ее на расстоянии. А оказался — на привязи у нее

Максим

Память — коварная штука. Она выхватывает из прошлого самые незначительные моменты и наделяет их болезненной остротой, заставляя снова и снова переживать уже случившееся.

Я снова увяз в воспоминаниях, как в трясине. Они затягивали медленно, но верно, лишая воли и заставляя дышать прошлым.

Я перестал таскать за собой моделей и светских львиц, предварительно выяснив, где могу столкнуться с Камиллой. Не из-за тактики или расчета. Я просто наконец-то понял — ей все равно.

Ее равнодушие было настолько оглушительным, что отзывалось эхом в моей пустой квартире каждый раз, когда я оставался в одиночестве.

А мне — мне уже было не все равно.

С каждым днем я понимал все яснее и болезненнее, насколько она мне нужна. Не эта новая, холодная и отстраненная Камилла, что строила между нами невидимые, но непреодолимые стены.

А та Милуша, что, казалось, исчезла навсегда, растворившись в дыму моей же глупости. Та, что смеялась, прижималась ко мне во сне и смотрела на меня так, будто я ее единственная опора в этом жестоком мире.

И вот я, как одержимый, снова и снова пытался обойти ее безжалостные правила. Тот самый уговор, что висел между нами дамокловым мечом. «Встретились, переспали, разбежались». Эти слова стали моим личным адом, проклятием, которое я сам на себя навлек.

Я прилагал титанические усилия, чтобы Камилла оставалась на ночь. Она не всегда носила с собой ноутбук, а работала, как и прежде, до изнеможения.

И тогда я купил компьютер. Мощный, современный, с огромным монитором. Установил все необходимые программы, создал для нее отдельный профиль.

Это была моя жалкая попытка построить мост. Цифровой, хрупкий мостик между нами. Чтобы она могла оставаться, даже если это означало, что Мила погрузится в работу с головой, отгородившись от меня стеной из таблиц и отчетов.

Но она была рядом. Я мог смотреть на нее. На ее профиль, озаренный голубоватым светом монитора. На тонкие пальцы, порхающие по клавиатуре.

Иногда, затаив дыхание, я подходил сзади, обнимал ее, целовал в шею, пытаясь оторвать от экрана. Она не отстранялась, но и не отвечала с прежней страстью.

Ее реакции были выверенными, дозированными. Как будто она постоянно сверялась с невидимым руководством: «Что позволено в рамках уговора?».

Из командировок, которые всё чаще напоминали фронтовые вылазки в самые грязные уголки планеты, я звонил Камилле как одержимый.

При первой же возможности, украдкой, в перерывах между совещаниями и инспекциями, я набирал ее номер. Мои пальцы дрожали, пока я ждал гудков.

Ее голос на том конце провода, спокойный и ровный, был глотком чистого воздуха в удушающей атмосфере опасности и смерти, что окружала меня.

Я писал смс. Бесконечные, порой бессвязные сообщения, в которых пытался передать всю тоску и отчаяние, копившиеся внутри.

Она почти всегда отвечала. Коротко, сдержанно. Милуша мимолетно рассказывала что-то о погоде за окном, о том, что видела в городе кого-то из моих друзей, о новой кофейне рядом с ее домом.

Эти беседы ни о чем, этот виртуальный «светский лепет» стали для меня спасательным кругом. Они словно возвращали меня к ней, к нормальной жизни, отвлекая от окружающего меня ада.

Сослуживцы закатывали глаза. Потом принялись язвить, что я говорю по телефону больше, чем все они вместе взятые. Мне было плевать.

Их подтрунивания разбивались о глухую стену моей одержимости.

Подумать только… Дом…

Прошло слишком много времени с тех пор, как это слово вызывало во мне что-то, кроме скуки или раздражения. Однако сейчас оно обозначало нечто большее.

Не просто стены, мебель, страну на карте. Оно означало, что скоро я смогу увидеть Милу. Вдохнуть ее запах. Прикоснуться к ней.

Убедиться, что она все еще существует в моей жизни, пусть и на таких странных, почти унизительных условиях.

Никогда не думал, что буду до такой степени волноваться из-за кого-то, кого когда-то не собирался даже подпускать близко.

Но создавалось ощущение, что наши изначально прямолинейные, «свободные» отношения, лишенные всякой романтической шелухи, помогли отбросить в сторону всю мишуру, оставив что-то по-настоящему ценное. Что-то настоящее.

Казалось, я наконец ожил и впервые в жизни иду по правильной дороге.

Навстречу к Миле. Всегда — навстречу к ней.

Когда я возвращался, изможденный, пропахший чужими странами и стрессом, Милуша меня ждала. Не с цветами и улыбками. Но она была там. В моей квартире.

И я понимал… Понимал, что теперь я не просто возвращаюсь из командировки. Я стремлюсь именно к ней.

Раньше у меня никогда не было ничего подобного. Никогда. И это слегка пугало. Пугало до дрожи.

Но парадоксальным образом понимание того, что Камилла где-то там, ждет, пусть и без особого энтузиазма, — успокаивало.

Я чувствовал, что, несмотря на дурацкую договоренность, она что-то ко мне чувствует.

И я старательно, почти с мольбой, уговаривал себя, что надо еще немного подождать. Что пройдет время, раны затянутся, и Мила снова поверит в нас. Верила же когда-то?

Ведь она, как прежде, улыбалась, ласкала меня, поддерживала в те редкие моменты, когда я позволял себе быть слабым!

Хотя во всем прочем дистанция сохранялась. Железная и незыблемая.

Не было больше посиделок с моими друзьями, совместных походов в кино или рестораны. Наша жизнь вместе свелась к стенам моей квартиры.

Когда я, спустя какое-то время, набравшись наглости, заикнулся о том, что нас пригласили на день рождения к Лёхе, она отреагировала так, что я до сих пор вспоминаю это с ледяной болью в сердце.

Она повернулась ко мне, и ее яркие, обычно такие живые глаза впились в мои. Взгляд стал настолько холодным и отстраненным, что вся сладость нашей утренней близости, все тепло мгновенно испарилось, оставив после себя лишь зябкую пустоту.

Так холодно, что я впервые по-настоящему задался вопросом — а не придумал ли я всё это? Ее любовь, ее тепло, ее лояльность?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Может, всего этого никогда и не было в ее глазах, а я просто видел то, что отчаянно хотел увидеть?

Она вскинула бровь, легкое, почти незаметное движение, которое отрезало меня от нее надежнее, чем любой затвор.

— Максим, ты меня с кем-то перепутал? — ее голос был ровным, без единой эмоциональной ноты. — У нас с тобой встречи узконаправленные. Не стоит это забывать.

Я отступил. Молча. Без возражений. Как побитая собака. И больше не заикался ни о чем подобном. Этот урок я усвоил навсегда.

Было, кстати, еще кое-что, о чем я вспоминал с горькой, съедающей тоской. Камилла больше никогда не прижималась ко мне так, как будто искала защиты и поддержки. Не закапывалась лицом в мою грудь, не цеплялась за меня во сне.

Она больше не заглядывала мне в глаза с тем немым вопросом, в котором я когда-то читал надежду и… нежность? Не знаю. Не уверен. Но этого больше не было. Всё это безвозвратно кануло в Лету, унесенное ледяным ветром моего предательства.

Да, Камилла сквозь пальцы смотрела на то, что я нарушал нашу договоренность, оставаясь с ней на связи, пытаясь вернуть хоть крупицу прошлого. Но сама она всегда, всегда четко и неукоснительно соблюдала границы, установленные в тот злополучный вечер.

Она играла по моим же правилам, и ее мастерство в этой игре доводило меня до белого каления.

Время шло. Месяцы складывались в год. Все вокруг решили, что мы давно и бесповоротно расстались. Только самые близкие друзья, вроде Сергея, знали, что я все еще виделся с Милкой.

Остальные были убеждены, что мы разошлись. А я и не спорил. Как когда-то для Камиллы, для меня теперь стало важно только то, что есть на самом деле. А она была со мной.

Прошло больше года с того разговора. И Камилла все еще была со мной.

Знаете, на уровне какого-то животного подсознания я все время ждал, что она решит найти мне замену. Более удобного, менее проблемного партнера.

И выдохнул с огромным, почти физическим облегчением, когда в какой-то момент до меня дошло — все шло так же, как и прежде. Никаких новых имен, никаких намеков на других мужчин. Только работа, дочь и… я.

Однажды, глядя на нее спящую, я даже поймал себя на мысли, что вспоминаю о ее дочери. О той самой девочке, что была для меня абстрактным и ненужным призраком.

Мила по-прежнему проводила все выходные с ней, исчезая из моего поля зрения с вечера пятницы до утра понедельника. Эти промежутки были для меня мучительными.

И мне в голову пришла, как тогда казалось, гениальная мысль. Я подумал, что ведь можно и не терять эти дни. Можно проводить их вместе. Вместе с ней и ее ребенком.

Стереть последнюю границу, вернуть хоть часть того, что было утрачено.

Именно тогда, глядя на ее спокойное лицо, и возникла идея — позвать Камиллу куда-нибудь с дочкой. Сразу, как только мне подвернется подходящий случай.

Это была моя последняя надежда.

Я еще не знал, что эта надежда станет началом конца.

Глава 39. Он потушил пожар души в чужих объятиях. И задохнулся от пепла

Максим

Воздух в номере стал густым и неподвижным, словно сама атмосфера застыла в ожидании приговора.

Тишина давила на барабанные перепонки, и в этой звенящей пустоте каждое слово звучало как удары молота по хрустальному куполу наших иллюзий.

— Камил... — выдохнул я ее имя, и этот звук был похож на стон. Я собирался с силами, чтобы излить перед ней всё свое раскаяние, вывернуть душу наизнанку, найти те единственные слова, что могли бы остановить надвигающийся конец.

Но она не дала мне закончить. Не позволила.

Ее голос, ровный и безжизненный, перебил мою попытку, как ножницы перерезают последнюю нить.

— А на озере, возле дома Алёши... — она произнесла это так, будто вспоминала сцену из чужого кино. — Я окончательно поняла, что сама придумывала то, что хотела видеть. Людям свойственен самообман, знаешь ли. Иногда он помогает выжить. Но рано или поздно приходится открывать глаза.

Я не выдержал этой ледяной отстраненности. Сделал шаг к ней, к подоконнику, где она стояла, очертаниями силуэта сливаясь с темнотой за окном.

Попытался обнять ее, прижать к себе, чтобы через физический контакт достучаться до той, настоящей Милы, что, я знал, все еще жила где-то внутри.

Но ее тело не поддалось, не ответило привычным нам обоим движением навстречу. Она осталась недвижима, словно мраморная статуя, и лишь отвернулась еще больше, уставившись в ночь.

— Макс, я перестала тешить себя надеждами и фантазиями. Я поняла, что всё ушло. Просто я цеплялась за иллюзию, создающую видимость того, что я все еще жива, что могу чувствовать. — Ее слова были тихими, но каждое из них впивалось в меня, как лезвие.

По моему телу прошел ледяной озноб. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Не успел я собрать в кучу растерзанные мысли, чтобы что-то возразить, как она продолжила, добивая остатки моей надежды:

— Но ты очень хорошо умеешь всё обозначить, пусть и не прилагая к этому больших усилий. Макс, тогда на озере я поняла, что даже для такой имитации нужно выбирать подходящий объект. А то уж очень тяжело потом.

Она погрузилась в молчание, и я видел, как ее взгляд теряется в отражениях городских огней.

А я стоял парализованный, не в силах найти ни слова. Что можно сказать, когда тебе методично, по косточкам, разбирают твою собственную душу и выносят вердикт: брак не подлежит восстановлению?

— А знаешь, что самое плачевное? — в ее голосе впервые прорвалась надтреснутая, живая нота. Не злости, не ненависти — усталого надрыва.

Вариантов-то много, дорогая,

— с горечью ответил я ей в своей голове. Снова и снова прокручивая нашу общую историю, я находил всё новые и новые свои провалы. Но ни один из них не выступал в мою пользу. Поэтому озвучивать их было бы самоубийственно.

— Даже в тот день, когда ты узнал, что я снова живу с мужем... Какая была твоя реакция? А? Не помнишь?

Помню, милая. Помню.

Я помню, как внутри меня всё перевернулось от дикой, животной ярости. Как горела щеками обида и уязвленное самолюбие.

Но мне даже произнести вслух что-то из этого сейчас было стыдно. Стыдно до тошноты.

А она? Камилла сейчас не обращала внимания ни на мое гнетущее молчание, ни на то, как сжимаются мои кулаки, ни на боль, что, казалось, физически разрывает мне грудь.

Она плавно, неумолимо продолжала добивать меня, как опытный палач, знающий самые уязвимые места.

— Ты был возмущен тем, что я тебе об этом не сказала, — безжалостно констатировала она за меня. — Всегда ты, Макс. Нас и не было, понимаешь? Ты, ты и еще раз ты. Твои обиды, твои амбиции, твое эго. А раз всё так, то нам лучше расстаться. Насовсем. Обрубив все концы.

Она перевела дух, и в ее глазах мелькнуло что-то древнее, усталое и бесконечно печальное.

— Я уже начинала с самопожертвования ради тех, кого любила. И заканчивала ненавистью к тем, кому принесла себя в жертву. Больше не хочу. Не осталось во мне ничего, что могло бы еще гореть. Давай начнем строить жизнь сначала. Отдельно друг от друга. Вместе у нас не выходит. Мы только калечим друг друга.

— Камилла, нет! — сорвалось с моих губ, и в этом крике было всё мое отчаяние, вся моя беспомощность перед неминуемым.

Она медленно обернулась. Ее лицо в полумраке было прекрасным и недосягаемым, как лицо скорбящей мадонны.

Она подняла руку и кончиками пальцев провела по моей щеке. Этот легкий, почти невесомый жест был прощанием. Нежным и окончательным.

— Максим, если ты хоть в небольшой степени сожалеешь о том, что было... Отпусти меня. Пожалуйста. Давай мы разойдемся по-хорошему.

Она смотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде читалась не просто грусть. Там была убийственная, вселенская усталость.

И я с ужасом понял, что устала она не от работы, не от жизни. Она устала от меня. От наших отношений. От той безнадежной борьбы, что мы вели все это время.

В груди что-то сломалось с тихим хрустальным хрустом. Стало физически больно дышать.

Всё моё нутро, каждая клетка тела протестовали, восставали против этого приговора.

Но когда я посмотрел в ее глаза — глаза, в которых не осталось ни капли надежды, — я понял, что это конец. Борьба бесполезна.

Опустил руки. Сделать это было мучительно, невыносимо тяжело. Казалось, я отпускаю не ее, а отрезаю часть самого себя.

— Спасибо, Максим, — она снова посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде на мгновение мелькнула тень той самой, прежней Милы. — И да, осмелюсь дать тебе совет на будущее. Не ходи по лужам, раз не хочешь промочить ноги. Может, звучит несколько глупо. Но, поверь мне, в следующих отношениях он тебе пригодится.

Я отвернулся, не в силах больше выдерживать ее взгляд. Отошел к постели, все еще хранившей следы нашего тепла, и постоял так, опершись руками о спинку, пытаясь перевести дух и собрать в кучу свои разлетающиеся осколки.

А потом настала пора одеваться и уходить. Каждое движение давалось с трудом, будто на мне был скафандр, наполненный свинцом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вскоре за мной закрылась дверь. Негромкий, но безжалостно финальный щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.

И меня накрыла волна отчаяния, такая мощная и черная, что я едва удержался на ногах. Она смешалась с едкой, тошнотворной ненавистью к самому себе.

Я сам всё разрушил. Всё самое лучшее, что только могло быть в моей жизни. Я сам растоптал и развеял по ветру.

И вернуть уже ничего нельзя. И переиграть невозможно. Шах и мат.

Сев за руль, я несколько минут просто сидел в ступоре, глядя в одну точку перед собой.

В голове, как заевшая пластинка, снова и снова прокручивалась фраза Милы: «Отпусти меня». Эти два слова жгли мозг, выжигая душу.

…Как же это больно…

…Остаться без человека, который стал частью тебя, плотью от плоти, воздухом, которым дышишь…

…По сути, у меня и не осталось никого. Все друзья, все связи — всё было окрашено ее присутствием. Теперь они стали призраками, напоминаниями.

…Я один. Совершенно, абсолютно один.

И тут, словно спасательный круг, брошенный утопающему в бурном море его собственного отчаяния, мелькнула мысль о Катерине.

…Да, Катерина…

…Ее навязчивость, ее истерики, ее вездесущие вещи по всей квартире — все это сейчас казалось не досадной помехой, а доказательством существования. Доказательством, что я кому-то нужен.

Пусть не так, пусть не тому, кому хотелось бы… Но я не буду один.

…Мне нужно к Катерине…

С этим горьким, постыдным осознанием я завел машину. Двигатель рыкнул, нарушая ночную тишину, и этот звук был похож на стон раненого зверя.

И я отправился домой. Туда, где, я знал, меня ждали. Где меня ждала пародия на любовь, на жизнь, на отношения.

Но это было хоть что-то. Лучше, чем абсолютная, всепоглощающая пустота, что осталась там, за той дверью, с той женщиной, что была моим настоящим домом.

Домом, который я сам сжег дотла.

Глава 40. Она стерла боль, как след на стекле. Чтобы увидеть зарю

Камилла

Прозрачная дверь лифта мягко щелкнула, увозя вниз гулкую пустоту его шагов.

Тишина, пришедшая на смену этому гулу, оказалась плотной и звенящей. Я не двинулась с места, прислонившись лбом к холодному стеклу панорамного окна. Оно вбирало в себя тепло кожи, отвечая ледяным онемением.

За окном властвовала поздняя осень. Вернее, то, что от нее осталось. Оголенные, почерневшие от сырости ветки ясеней безвольно покачивались под порывами ветра.

Я пропустила момент, когда листва вспыхнула багрянцем и золотом. Пропустила тот день, когда всё это великолепие осыпалось, оставив после себя голый, неприкрытый скелет города.

Я всегда пропускала главное, увязая в ворохе срочных, но таких сиюминутных дел. Время для меня измерялось не сменой сезонов, а дедлайнами, отчетами и температурой за бортом — чтобы знать, как одеть Полину.

— Надо остановиться, — прошептала я стеклу, и от моего дыхания на нем возникло мутное пятно. — Притормозить.

Но как замедлить бег собственных мыслей? Они, словно стая испуганных птиц, снова и снова возвращались к нему. К Максиму.

Он слишком быстро, слишком нагло занял пространство в моей голове, став не просто воспоминанием, а навязчивой идеей.

А сегодня я совершила то, на что не решалась месяцы. Поставила точку. Вырвала с корнем этот сорняк, проросший где-то очень глубоко.

...Я всё правильно сделала.

Эта мысль была твёрдой и тяжёлой, как булыжник. Ею можно было защититься. Но отчего же тогда внутри такая ноющая пустота?

Любить, почти ненавидя, — это каторга. Это когда за редкие минуты сладкого забвения, за те секунды, когда он смотрел на меня так, будто я — единственная во всей вселенной, приходилось расплачиваться часами сомнений, унизительной ревностью и постоянным ощущением, что стоишь на краю обрыва.

Его любовь была похожа на ураган — прекрасный, могучий, но разрушающий всё на своём пути. А мне, Боже, как мне нужен был тихий, прочный дом.

По щеке скатилась предательская слеза, оставившая на стекле короткий влажный след. Я смахнула ее с раздражением.

Нет. Я не позволю себе раскисать.

Доверие — хрустальная ваза. Разбившись, она не склеивается. Ты можешь собрать все осколки, потратить годы, но трещины будут видны всегда.

Я больше не смогу. Не смогу смотреть ему в глаза без вопроса: «А не врет ли он сейчас?» Не смогу засыпать в его объятиях без мысли: «А чьи объятия согревали его вчера?»

Мое будущее — не в этом хаосе. Оно — в спокойной комнате моей дочери, в ее ровном дыхании во сне.

Полина. Мысль о ней обожгла теплом.

Она, мой якорь в бушующем море, наконец-то обрела почву под ногами. Перестала вцепляться в нас с Ярославом с истерикой, когда мы уходили.

Ей больше не нужно было каждые полчаса слышать мой голос по телефону, чтобы убедиться, что мама не исчезла.

Теперь ей хватало одного звонка, одного моего: «Всё хорошо, я скоро». И в ее голосе я слышала не панику, а уверенность.

Это была моя самая большая победа. Цена которой — мои собственные нервы, мои слезы, мои бессонные ночи.

Сейчас главное — дочь. Это мой новый, единственно верный курс.

Мне дико захотелось услышать ее сейчас — этот звонкий, покачивающийся на «р» голосок, который рассказывает о новых пазлах или о том, какую юбку она надела в садик.

Если бы не глубокая ночь, я бы сорвалась и позвонила.

Уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Выходит, мой голос успокаивал не только ее.

Разговаривая с ней, я и сама приходила в себя, отогревалась, слыша в ее болтовне отголоски нормальной, настоящей жизни.

Отшатнулась от окна, будто обжегшись. Хватит.

Пора наконец-то сбросить с плеч этот тяжкий груз — все эти обиды, предательства, боль, что я таскала за собой из прошлого, как каторжник — свой балласт.

После каждой ссоры с Ярославом я либо черствела, превращаясь в циничную стерву, либо раскисала в жалкую, хныкающую тряпку.

А однажды, после той самой, последней измены, я просто рухнула на пол в прихожей, прижалась щекой к холодному паркету и умоляла кого-нибудь сверху… поглотить меня. Разрушить. Прекратить это.

Но я выстояла. Тогда, когда не было ничего.

А сейчас? Сейчас у меня есть всё. Новая квартира, стабильная работа, дочь, которая улыбается.

Так чего ради я позволю старой боли отравлять мое настоящее?

Из самых потаенных уголков памяти всплыла, отполированная до блеска, моя старая мантра. Спасательный круг, который я когда-то сама себе и бросила.

Я буду жить так, будто сегодняшний день — последний. Потому что один из них таким и окажется.

Я не побоюсь откусить больше, чем смогу прожевать.

Я буду рисковать. Не робеть и не отступать.

Я просто возьму и сделаю.

Справилась тогда — справлюсь и сейчас.

Вдохнула полной грудью, расправила плечи. Стеклянная дверь на балкон была мутной, но за ней угадывался первый, робкий розовый след зари. Новый день.

Я сотру эту боль, как стерла слезу со щеки. И пойду вперед. Не оглядываясь. С улыбкой.

Разве не ради этого мы, в конечном счете, и живем? Чтобы однажды, оглянувшись, не увидеть за спиной ничего, кроме собственной тени.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 41. Он носил в себе тайну. Которая медленно пожирала его изнутри

Ярослав

Крушение нашей семьи с Камиллой поначалу напоминало не взрыв, а медленное, неумолимое обрушение.

Сначала — бравада, показное безразличие, даже злорадство: я остался при деньгах, при статусе, а она — с чем?

Но за этим фасадом началась настоящая черная полоса. Не полоса — пропасть. Она подступала исподволь, беззвучно, как вода в трюме тонущего корабля.

Здоровье, бизнес, влияние, женщины — всё, к чему я прикасался, рассыпалось в прах.

Я стал изгоем в собственном мире, тем, на кого показывают пальцами и шепчутся за спиной: «Слышал, Ярослав-то совсем опустился?»

Я переживал личную трагедию, но не как человек, а как зверь в клетке: яростно, бессильно, не понимая, за что.

Почему страдаю я, а не она? Почему несправедливость, которую я сам же и учинил, бумерангом вернулась, чтобы добить меня?

Я тонул. И самое ужасное — я уже почти не хотел всплывать.

Жить «на уровне» — моя единственная известная планка. Существовать ниже, в этом болоте стыда и поражений, я был не готов. Это было ниже моего достоинства.

Я готовился сдаться.

И тогда меня вытащила она. Камилла. Та самая, чью жизнь я разобрал по косточкам.

Она протянула руку, когда я был на дне. Ради дочери? Конечно, ради Полины.

Но в ее поступке не было ни капли торжества или унизительной жалости. Это был холодный, расчетливый акт милосердия, который унизил меня куда сильнее, чем любая месть.

Она могла отыграться, наблюдая, как я барахтаюсь в роли маргинала на птичьих правах. Вместо этого она — подумать только! — помогла мне расправить крылья.

Вернула мне часть моего же мира, став в нем безмолвным и неуязвимым упреком.

Мы начали жить вместе. Фарс, бледная тень прежней семьи. Но я не настаивал на большем.

Ярок был лишь свет в конце туннеля — надежда, что однажды ее обожженное сердце оттает. Что она снова посмотрит на меня так, как смотрела когда-то, до всей этой грязи.

Я терпеливо растапливал лед, уделяя время Полинке, вкладывая в дочь всю нерастраченную нежность, которая, как мне казалось, должна была растопить и сердце матери.

И это почти сработало. Само наше «воссоединение» стало катализатором.

Я вырвался из психологического вакуума, избавился от вечного невроза, грызущего изнутри. Я снова мог дышать полной грудью. Я снова видел будущее.

Я был почти счастлив.

***

Несколько месяцев назад Полине потребовалась несложная операция.

Я, как образцовый отец, взял всё под свой контроль: лучшие врачи, лучшая клиника.

Перед вмешательством — стандартные анализы, в том числе и на группу крови. Я подписывал бумаги, не вчитываясь, мои мысли были заняты дочерью.

Именно там, в стерильной тишине кабинета, на меня упала первая тень. Врач, деловитый мужчина в очках, протянул листок с результатами.

«Четвертая положительная. Всё в порядке».

У меня — первая. У Камиллы — вторая.

В школе, на уроках биологии, мы проходили эти дурацкие таблицы с горошинами. От союза первой и второй группы не может получиться четвертой. Это аксиома. Это закон природы, столь же незыблемый, как то, что Земля крутится вокруг Солнца.

В тот миг мир не рухнул. Он замер. Съежился до размеров этого клочка бумаги, на котором было напечатано невозможное.

Кровь отхлынула от лица, оставив внутри ледяную пустоту.

Я что-то пробормотал врачу, судорожно сглотнув ком в горле. Внутри всё кричало.

Но я — я просто положил листок в папку и вышел, стараясь, чтобы шаги были твердыми.

На следующий день тот самый врач разыскал меня в коридоре. Он заметно нервничал.

— Извините за вчерашнюю оплошность, — сказал он, протягивая новый бланк. — В лаборатории случилась накладка, перепутали пробирки. Это правильный анализ вашей дочери.

Я медленно прочел: «Вторая положительная».

Всё стало на свои места. Логичные, законные места. У Камиллы вторая, у дочери — вторая. Врач что-то говорил о человеческом факторе, о новых сотрудниках. Я кивал, улыбался, произносил что-то типа «ничего страшного, бывает»...

В день операции я был образцом собранности. Держал Полину за руку, шутил с врачами, утешал Камиллу, у которой от волнения дрожали пальцы.

А сам чувствовал себя предателем, актером, играющим в уютном спектакле, зная, что за кулисами уже полыхает пожар.

И этот пожар было не потушить одной лишь бумажкой с верной группой крови. Объяснение было логичным, но яд сомнения уже сделал свою работу.

Когда всё было позади, и Полина пошла на поправку, я привез ее домой, уложил в кровать и поцеловал в лоб.

Ее доверчивый взгляд обжег меня до мозга костей.

Осадок, оставшийся от той первой, ядовитой тени, был сильнее голоса разума. Сомнение, однажды пустив корень, уже не исчезало бесследно. Оно требовало доказательств. Железных, неопровержимых.

Втайне от Камиллы, оформив всё через знакомого, я провел ДНК-тест.

Ждал результатов две недели. Две недели адского ожидания, когда я ловил себя на том, что вглядываюсь в черты спящей Полины, ища в них — что? Свое? Чужое?

Конверт был легким, почти невесомым. Бумага внутри — хрустящей.

Процент совпадения: 0%. Вероятность отцовства: 0%.

Земля не ушла из-под ног. Она распалась на миллионы острых осколков, и каждый впивался в меня, пригвождая к месту.

Девочка, которую я растил, которую баюкал по ночам, чей первый зуб хранил как реликвию, чьи капризы терпел, а улыбкой дорожил больше любой бизнес-сделки…

Она оказалась мне чужой. Чужой по крови. По плоти. По закону.

Я не кричал. Не плакал. Я просто стоял с этим листком в руках, и внутри меня что-то окончательно и бесповоротно сломалось.

***

Я сбежал. Сказал Камилле, что срочный вызов в филиал в другом городе.

Провел две недели в безликом гостиничном номере, в ступоре, прерываемом приступами ярости.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я перебирал в памяти каждую секунду нашего с Камиллой начала. Ее беременность. Роды. Я сам присутствовал на них!

Я видел, как она появляется на свет — крошечная, сморщенная. Ее не подменяли. Это невозможно.

Значит, правда была еще чудовищнее: Полина — ее родная дочь. Но не моя.

Я вернулся «домой». Прошел уже месяц, а я все еще ношу в себе эту бомбу.

Я не могу поднять тему. Не могу вымолвить и слова.

Внутри — бетонный блок, который не позволяет мне дышать, когда я на них смотрю.

Я шокирован. Оскорблен. Унижен до глубины души.

Я вырастил ее. Вкладывал в нее время, силы, душу.

Я не могу так, по-хамски, вычеркнуть ее из жизни. Слишком много воспоминаний, слишком много любви.

Но и продолжать жить, как раньше, притворяться, что ничего не случилось… Это выше моих сил. Это пытка.

Камилла уже заметила. Ее взвешенный, аналитический ум не мог пропустить перемену во мне.

Она допытывается: «Ярик, с тобой всё в порядке? Проблемы в бизнесе?».

Я отмалчиваюсь, прячусь за газетой, бормочу что-то о временных трудностях.

Но она знает. Знает, что я лгу. И я вижу в ее глазах не тревогу, а настороженность.

Она начинает догадываться.

Мне нужно набраться смелости и поговорить. Но как произнести эти слова?

Как спросить: «От кого?» Как признать, что все эти годы я был для нее не мужем, не любовником, а просто удобным банкиром, дураком, воспитывавшим чужого ребенка?

Она обманывала меня с самого начала.

Она, с ее каменным лицом и ледяным спокойствием, все это время знала. И жила с этим.

Строила из себя жертву, в то время как я, настоящая жертва, верил ей и… любил их.

Эта женщина… Она оказалась страшным человеком. Хуже любой стервы.

Она украла у меня не просто годы. Она украла мою дочь. И мое право когда-либо снова кому-то доверять.

Глава 42. Его личную трагедию назвали «статистикой». И это добило

Ярослав

Тишина в кабинете была иной — не домашней, удушающей и насквозь лживой, а стерильной, купленной за деньги.

Она давила на барабанные перепонки, и сквозь этот гнетущий гул я слышал лишь собственное сердце, отчаянно колотившееся в груди, словно пойманная птица.

Когда-нибудь эта адская ситуация меня добьет. Сожрет заживо изнутри.

Надо было обратиться за помощью. К кому? Друзья?

Они уже смотрели на меня с тем раздражающим сочувствием, в котором я читал немой вопрос: «Ну и что ты теперь будешь делать, Ярик?»

Им я был интересен как жертва, как главное действующее лицо трагикомедии. Мне же нужен был не зритель, а хирург.

Так я оказался здесь. В кресле напротив немолодого мужчины с внимательными, ничего не выражающими глазами. Психотерапевт.

Лучше бы меня здесь не было. Лучше бы я остался в своем аду, где хотя бы знал каждый уголок отчаяния.

Но я пришел. И после моей скомканной, сбивчивой исповеди, после того как я вывалил перед ним всю свою грязную правду, наступила та самая стерильная тишина.

А потом он начал говорить. Спокойно, профессионально, словно зачитывал инструкцию к бракованному товару.

— Статистика, Ярослав, — вещь неумолимая, — его голос был ровным, как скальпель. — Исследования показывают, что в среднем до десяти процентов детей воспитываются мужчинами, не являющимися их биологическими отцами. Грубо говоря, примерно каждый десятый отец в этом здании, в этом районе, в этом городе… растит не своего ребенка. И не подозревает об этом.

Мир сузился до размеров этого кожаного кресла, в которое я впивался пальцами.

Десять процентов. Каждый десятый.

Эти цифры не несли утешения. Они вонзались в мозг, как раскаленные иглы, превращая мою личную трагедию в банальный статистический показатель.

Я был не уникален в своем горе. Я был типичен.

Охренеть, не встать.

— Полезная рекомендация на будущее, — продолжал он, и в его голосе не было ни капли иронии, лишь холодная констатация. — При рождении ребенка, при малейшем дуновении тени сомнения в верности партнерши, первоочередная инвестиция — это не коляска и не слинг. Это ДНК-тест. Страховка вашего мужского самосознания, вашего права знать.

Где ж ты, такой умный, был раньше?

— пронеслось у меня в голове с горькой, почти истерической усмешкой.

Где был этот голос разума, когда я, молодой и наивный, с восторгом принимал на руки крошечный сверток, веря, что это — мое продолжение, моя плоть и кровь?

Меня попытались «утешить». Мол, я не один. Что многие мужчины предпочитают жить в блаженном неведении, в розовых очках, которые им так удобно надевают.

Они не делают тесты. Они не хотят знать. Их гораздо больше, чем таких, как я, с этой бумажкой, на которой жирным шрифтом выведено: «0%».

— Поверьте мне на слово, Ярослав, подобных ситуаций, оставшихся в тени, — подавляющее большинство.

Охренеть, как полегчало!

— мысленно выругался я. Прямо воспарил от легкости!

Знание, что ты не один упал в яму, не делает пребывание на ее дне менее отвратительным.

Оно лишь означает, что яма эта — гигантская, и из нее не может выбраться множество таких же, как я.

Психотерапевт, не обращая внимания на мою немую ярость, продолжал методично вскрывать рану.

— Не корите себя за свои чувства. Для мужской психики измена, сопряженная с подобным обманом, — одна из самых тяжелых травм. Она бьет в самое архаичное, в основу вашей идентичности. Чувства унижения, стыда, гнева — естественны. Они токсичны, и ваша психика ищет выход. Кто-то начинает мстить, призывать к ответу всех виновных и невиновных, переписывая сценарий своей жизни. Кто-то искажает правду, чтобы из жертвы превратиться в победителя в своих глазах.

Я слушал и понимал: он описывал меня.

Мое желание разнести все к чертям, выгнать Камиллу, стереть их обеих из своей жизни — это и была та самая попытка «стать победителем». Из униженного и обманутого — в того, кто диктует правила.

— В данной конкретной ситуации, — заключил он, и его взгляд стал еще более непроницаемым, — мы с вами пришли к единственно верному с точки зрения сохранения вашего ментального здоровья решению. Это полный разрыв отношений. Простить подобное — задача, непосильная для большинства. Ваше сознание не сможет это переварить. Логика диктует единственный путь: максимально дистанцироваться от психотравмирующей ситуации. И, разумеется, продолжить психотерапию. При такой глубине шока, я считаю, необходимо рассмотреть и вопрос о фармакологической поддержке.

***

Я вышел из кабинета с тяжелой, свинцовой ясностью в голове.

Я не знал, как жить дальше, но теперь у меня был план, одобренный наукой. Разрубить. Отсечь. Выжечь.

В каком-то извращенном смысле я был согласен с этим бездушным профессионалом.

Да, нам с Камилкой предстояли долгие, мучительные разборки. Но это уже были не попытки спасти что-то, а судебный процесс.

Я стал истцом, а она — обвиняемой.

Прожить всю жизнь с обманщицей? Нет. Я не хотел и не мог.

Каждый год, каждый день, прожитый с ней, теперь виделся мне не счастливым воспоминанием, а вложением в чужой проект.

Время, силы, деньги, нервы — всё, что я вложил в нее и в эту девочку, оказалось колоссальной инвестицией в чужую, украденную у меня жизнь.

Камилла обманывала меня! Не раз, не два — она лгала каждый день, все эти годы!

Ее предательство было не минутной слабостью, не случайным эпизодом. Это был фундамент, на котором была построена наша якобы семья.

Холодный, циничный, многолетний обман.

Это был нож, вонзенный в спину, который она все это время медленно проворачивала, притворяясь любящей женой.

Да, мне нужно было окончательно и бесповоротно порвать с ней все связи.

А Полина… Полинка.

Мысль о ней вызвала в горле ком.

Как я буду ее навещать? С каким лицом я буду смотреть на это родное, такое любимое личико, зная, что в ее жилах течет чужая кровь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Что ее настоящий отец, какой-то неизвестный мужик, где-то ходит по земле, не подозревая, что у него есть дочь?

Нет. Это было выше моих сил. Слишком болезненно. Слишком унизительно.

Я не смогу. Просто не смогу.

Глава 43. Его любовь к дочери оказалась условной. Срок годности истек с правдой

Ярослав

Правда, когда она наконец вырвалась наружу, оказалась банальной и пошлой, как дешевый сериал.

Сегодня, под давлением моих вопросов, выстроенных в железобетонную логику неопровержимых улик, Камилла сломалась.

Оказалось, что еще до нашей встречи, в самом начале своего взрослого пути, она познакомилась с

ним

. Влюбилась, конечно же. Забеременела.

А потом — о, изящный поворот сюжета! — выяснилось, что ее принц оказался крепко-накрепко женат.

И что же сделала моя будущая жена, моя некогда чистая и гордая Камилла?

Она, не моргнув глазом, вышла за меня. За порядочного, влюбленного Ярослава, который видел в ней чуть ли не богиню.

Она вошла в мою жизнь, неся в себе тайну. Самую чудовищную тайну, какую одна половина может хранить от другой.

Она не поставила меня в известность, что ее «особое положение» — это вовсе не результат нашей стремительной страсти, а наследие какого-то безымянного женатого любовника.

Тварь. Расчетливая, холодная тварь.

А ведь она все эти годы клялась мне в любви! Целовала меня, смотрела в глаза, и в ее взгляде не было ни искорки лжи.

У меня — у человека, привыкшего читать людей в бизнесе как открытые книги, — ни разу не шевельнулось и тени подозрения. Ни единой червоточины в идеальном фасаде нашего брака.

А я… Я любил эту девочку как родную! Я носил Полину на руках, не спал ночами у ее кроватки, когда она болела, сходил с ума от страха перед ее первыми прививками.

Я строил для нее будущее. Я был ее отцом в каждом своем поступке, в каждой мысли.

И все это время я был просто удобным банкиром, доверчивым дураком, подменным актером в чужой пьесе.

Скажите, как можно простить подобную подлость? Как можно стереть из памяти годы, построенные на фундаменте лжи?

В этот «прекрасный» день во мне что-то окончательно перемололось.

Я не просто выяснял отношения — я проводил тотальный разбор полетов, с холодной яростью выворачивая наизнанку каждое ее оправдание.

— Хрен ли ты меня вводила в заблуждение все эти годы?! — мой голос гремел, сотрясая стены нашего некогда общего дома. — Лавочка закрыта! Всё! Катись к своему «любимому» мужчине, к отцу своего ребенка. Меня твои проблемы больше не колышат!

Камилла превратилась в размазанное пятно слез и истерик. Она билась в конвульсиях, цеплялась за мои руки, ее слова тонули в рыданиях.

— Ради Полиночки! Я делала всё ради Полиночки! — это была ее мантра, ее единственное жалкое оправдание.

Здесь бы даже Станиславский воскликнул: «Верю!» Такая искренность отчаяния была почти убедительна. Почти.

Но я принял решение. Тяжелое, вырванное из меня с мясом и кровью, но единственно верное.

— Ребенок должен жить со своим родным отцом, — звучал мой голос, словно из чужих уст. — А женщина — со своим любимым мужчиной. Мне уже до лампочки, в каких вы отношениях.

Мне было плевать на ее лепет о том, что с отцом Полины она порвала все связи, едва узнала о его семье.

Плевать, что никаких чувств к нему она не испытывает. Пусть. Она должна была думать головой с самого начала!

Во всем виновата только она!

Переделать сущность человека невозможно. А для меня честь и достоинство — не пустые слова.

Когда-то я сделал выбор в ее пользу, решил взять ее в жены и быть верным. Я уважал свое решение!

Да, потом были другие женщины, но это было уже потом — для профилактики, для здоровья, для самоутверждения!

Ставить ее в известность? А зачем? Я не собирался разрушать семью.

А всё почему? Потому что я, дурак, по-своему любил эту дуру и уважал ее как мать

моего

ребенка.

И детей, если заметить, я на стороне ни разу не заделал! Я чтил нашу семью, наше гнездо.

А она его отстроила на костях моего доверия.

***

— Давай возьмем тайм-аут, — предложила она, всхлипывая, ее голос был хриплым от крика. — Полине после всей этой истории с опекой психологически очень тяжело…

— Ну, а я-то тут при чём?! — яростно выдохнул, чувствуя, как закипает новая волна гнева. — Сделай одолжение, возьми себя в руки и свыкнись с мыслью! Тяжесть нашего положения не выходит за рамки моих сомнений в тебе!

— Это твоя распущенность и склонность к неблаговидным удовольствиям сделали наше положение тяжелым изначально! — внезапно выпалила она, и в ее глазах блеснула знакомая искра борьбы. — О чем ты сейчас вообще городишь?

— Сомнения, — сквозь зубы прошипел я, смотря на нее с ледяным презрением.

— Какие сомнения, Ярослав?

— Большие! — ее вечная, невыносимая манера всегда быть правой доводила до белого каления.

— Яр, как ты не понимаешь? — ее голос снова зазвенел истеричной нотой. — Мы растили Полиночку с самого рождения! Она считает тебя папой! Она только-только начала отходить после того кошмара с приютом…

Это было уже за гранью. Я не каменный, что бы она там о себе ни думала. Русский язык для нее, что ли, неродной?

— Камил, я не поклонник индийского кино! — безжалостно оборвал я ее. Без сожаления.

Та, которую я когда-то считал бриллиантом, оказалась жалкой стекляшкой.

— Скажи мне, милая, что, по-твоему, я должен делать в этой ситуации? Но только, умоляю, не говори, что я должен делать то, что ты думаешь. Ок?

Потому что я не хочу, чтобы через двадцать лет эта девчонка, глядя в зеркало, искала в себе мои черты и в итоге пошла искать своего настоящего отца.

— Почему всё не может остаться как прежде? — прошептала она, и в ее голосе была такая надрывная надежда, что меня чуть не вывернуло.

— Да потому что твое оправдание — как дырка от бублика — есть у каждой второй! Прислушайся к голосу разума! Слышишь?! — Я изо всех сил стукнул кулаком по столу, заставив ее вздрогнуть. — Слышишь, какую чушь несет твой «голос разума»?

— Яр, ты не понимаешь!

— Камил, это ты не понимаешь! Я слишком много знаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Прошлое — это покосившаяся изба, которую уже не починить. Будущее — фундамент нового особняка.

А наше настоящее — это строительный вагончик, который пора сносить.

— Пойми и прими, наконец: я не ставил целью менять твою картину мира. Но мы с тобой оказались по разные стороны баррикады. Навсегда.

Она продолжала мямлить что-то про ошибку, про то, что потом полюбила меня по-настоящему и боялась разрушить наши зарождающиеся отношения.

«Прости, это мой косяк!» — твердила она.

Какой, к черту, косяк?! Дело не в нас и даже не в наших загубленных чувствах.

Главный персонаж в этом театре абсурда — ребенок. Не мой ребенок. И с ним всё должно быть по-честному.

***

И я, сжимая в комок всю свою боль и ярость, сказал это Полине. Прямо глядя в ее огромные, полные доверия глаза.

— Полинка, я оказался не твоим папой. У тебя есть другой отец, и, если твоя мать не дура, ты скоро с ним познакомишься. Это не прощание. Я просто… Я больше никогда тебя не увижу.

***

— И знаешь, я еще святым оказался! Вспомнил я тут одного своего подчиненного. Узнал он, что один из его троих детей — не его. И знаешь, что он сделал, когда это выяснил?

Перво-наперво отмутузил жену так, что она в реанимации оказалась. А потом поставил ультиматум: сдать того, бастарда, в детдом.

Она, от бессилия, от полной от него зависимости, послушалась.

Но он на этом не успокоился. Отыгрывался на ней каждый день, простить не мог, гордость была уж слишком задета.

А она еще что-то вякать пыталась. Так он ее в итоге вышвырнул на хрен. Завел себе новую, нормальную бабу.

Бывшей доступ к общим детям отрезал, растит их сам. А тот, приблудный, так и ютится в детском доме.

Я не обязан отвечать за чужие надежды и ожидания.

У меня есть я. У меня есть моя жизнь.

И я встречу чистую девушку, без этого грязного, чуждого багажа. Ту, что поможет мне забыть весь этот ужас.

Я правильно устрою свою личную жизнь.

А чужой довесок… Никому не нужны чужие дети.

Для меня это — аксиома.

Чужой ребенок, с его «левыми» генами, родным не станет. Никогда.

???????????? P.S. ????????????

А теперь самый сложный вопрос: могла ли Камилла поступить иначе? Сказать правду в начале отношений?

Или её молчание все эти годы было единственным способом дать дочери шанс на нормальную жизнь?

Что бы вы сделали на её месте тогда? И что посоветовали бы ей сейчас?

Глава 44. Он стал свободен. И от этой свободы его тошнило

Максим

Дорога домой после ночи с Камиллой растянулась в странный, вневременной промежуток. Я не летел, не полз — я плыл по асфальтовой реке, уносящей меня от одного берега реальности к другому. От ее тепла, ее запаха, хриплого шепота в полумраке номера — к холодной, неумолимой яви моей жизни.

Груз откровений, высказанных и принятых, давил на плечи, заставляя вжиматься в кресло. Семь с половиной часов. Ровно столько потребовалось вселенной, чтобы переломить мою жизнь пополам, а затем безжалостно швырнуть обратно в ту самую точку, откуда я начал этот безумный забег.

Я заглушил двигатель и вышел из машины, щурясь на утреннее солнце. Оно было мягким, безразличным и каким-то неправильным. Оно должно было быть ослепительным, как ее глаза в момент страсти, или мрачным, как пропасть, в которую я сейчас шагну. А оно просто было. Как и все в этом мире, к которому я больше не принадлежал.

Неужели с ней моя жизнь может быть иной? Не клеткой, не тюрьмой, а... тем самым простором, на котором можно дышать полной грудью?

Внезапно ноги сами понесли меня вперед, переходя на бег. Я бежал от себя, от мыслей, от неизбежности, что ждала за дверью. Адреналин выжигал остатки ночной эйфории, и на его месте прорастали ядовитые, колючие вопросы.

...Должен ли я оставаться в клетке, которую сам и построил, с женщиной, чьи требования душат меня, как удавка?

...Действительно ли мне нужно изображать жизнь с Катькой, эту жалкую пародию на отношения, придуманную мной же в приступе малодушия?

...Надо ли мне продолжать вгрызаться в эту проклятую работу, которая высасывает душу и не оставляет ничего, кроме счета в банке?

...Может, забить на всё? На всех? Сжечь мосты и начать с чистого листа, пусть и в одиночестве?

...Буду ли я теперь, познав вкус настоящего воздуха, снова запихивать себя в герметичный бокс и притворяться, что мне не тесно?

В кармане завибрировал телефон. Витька. Первым порывом было швырнуть аппарат под колеса проезжающей машины. Или проигнорировать. Но в горле стоял ком, и мне отчаянно хотелось, чтобы его голос стал спасательным канатом.

Я ошибся.

Выслушав мою скомканную, сбивчивую исповедь, он изрек с непробиваемым спокойствием:

— Знаешь, Макс, это просто жизнь.

— Может быть, — прошипел я, с силой отталкиваясь от асфальта, — но только не моя. Не такой я ее хочу.

От былой эйфории не осталось и следа. Я шагнул из огненной стихии страсти и свободы обратно в ледяную воду своего фиктивного бытия. В тюрьму, охранником которой был я сам.

Дверь была заперта. Тяжёлый, гулкий вздох вырвался из груди. Говорить я не хотел. Тем более — с ней.

Прошёл на кухню, механически поставил чайник, оперся о столешницу и закрыл глаза, пытаясь поймать ускользающий образ Камиллы.

И тут она появилась. На пороге, в своем полупрозрачном, якобы соблазнительном халатике, с маской театрального негодования на лице.

— Максим, ты бросил меня одну!

Ее голос впивался в барабанные перепонки, как раскаленная спица. Я молчал, пропуская мимо ушей этот привычный водопад упреков. Отдельные фразы долетали до сознания, как осколки:

— ...Где ты пропадал всю ночь?!

…

— ...Что за номера ты выкидываешь?!

…

— ...Выставил меня идиоткой!

…

— ...Я собиралась познакомить тебя с одноклассниками, а ты исчез, не предупредив!

…

— ...А если бы не знакомые, я не знаю, как добиралась бы сюда!

Она была разъярена, ее лицо исказила гримаса обиды. Достойный финал этой ночи.

Я смотрел на нее мрачным, отрешенным взглядом.

— Что ты сверкаешь глазами? А?! Пытаешься юлить? Не я тебя бросила, а ты меня!

— Катерина, езжай к себе, — проговорил я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как по жилам разливается свинцовая тяжесть. — Придешь ко мне, когда повзрослеешь.

— Что?! Ты мне такое говоришь после того, что натворил?! — ее голос сорвался на визг, острый и неприятный.

Этот звук переполнил чашу моего терпения. Во мне что-то сорвалось с цепи. Обычно я сохранял подобие спокойствия, но сейчас почувствовал, как потемнело в глазах.

Я с силой сжал кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони.

— Чего ты от меня хочешь? — мой голос прозвучал глухо и опасно.

— Где ты был?!

Этот вопрос стал последней каплей. Воспоминание о Камилле, о ее теле, о ее стонах взорвалось во мне раскаленной лавой.

— Не твое дело! Я тебе не муж, чтобы отчитываться! — я рявкнул так, что по стеклам на кухне прошелестел звон.

Моя вспышка ошеломила ее. Она отшатнулась, рот приоткрылся от изумления. Таким — диким, неконтролируемым — она меня еще не видела.

— И вообще, собирай-ка свои вещи и проваливай к мамаше. У меня скоро командировка. Тебе здесь делать нечего.

— Как нечего? — она прошептала, и в ее голосе впервые прозвучала неуверенность. — Я думала...

— О чем ты думала?! Хотя… Плевать, о чем, — я рубил воздух отрывистыми, тяжелыми фразами. — Собирай вещи. Уезжай отсюда. И забудь мой адрес. Навсегда.

— Максик, — в ее голосе внезапно прозвучала притворная, липкая нежность. — Ну почему ты так со мной?

— Катя, знаешь, в чем твоя главная проблема?

Она молчала, и по ее бегающим глазам я видел, как в голове крутятся жалкие, заученные схемы.

— Твоя проблема в том, что ты даже не пытаешься научиться летать. Ты только вьешь гнездо. Задолбала! Я от тебя устал!

Провел пальцем по кромке стола, будто очерчивая невидимый барьер.

— Отойди пока за линию.

— Какую?

— За линию вежливости. Представь себе ее, если не видишь!

Ее лицо внезапно смягчилось, приняв знакомое, сладкое выражение. Она медленно обошла стол, приближаясь ко мне, как хищница.

— Катерина, — рыкнул я ее имя, отступая вместе с креслом.

— В последнее время ты так напряжен. Может быть, я могу помочь тебе с этим, — ее голос стал томным, она опустилась передо мной на колени и потянулась ко мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я отскакивал, как от огня, чуть не споткнувшись. Гнев, который я едва сдерживал, вернулся с новой силой, но теперь это была не слепая ярость, а холодное, обжигающее отвращение.

— У меня кое-кто есть, — выдохнул я, и в тот же миг перед глазами встала она. Камилла.

Ее тело, изгибающееся подо мной. Ее волосы, рассыпавшиеся по подушке. Ее хриплый, прерывистый стон, который вырывал меня из плена самого себя.

Она забрала когда-то все мои печали. С ней я чувствовал себя заново рожденным. С ней я был дома.

— Ты твердый, — прошептала Катя, ее взгляд уперся в пах, где из-за нахлынувших воспоминаний возникло предательское напряжение.

Я посмотрел на нее, стоящую на коленях, на это жалкое зрелище подчинения и расчета. Мои руки сами собой скрестились на груди.

Стояк быстро угас, сраженный волной омерзения.

— Не для тебя. Вставай.

Мои пальцы затряслись. Она, спотыкаясь, поднялась и выбежала из кухни.

Я остался один. Тишина оглушала.

Затем я увидел их — стеклянные фоторамки, которые она с такой старательностью расставляла по всему дому, метя территорию.

Схватил первую — с нашей улыбающейся фотографией, фальшивой, как ее слезы. И со всей силы швырнул в стену.

Хрустальный звон, дождь осколков. Вторая. Третья. Одна из них угодила в зеркало, и оно разлетелось вдребезги, умножив мое искаженное яростью отражение.

— Блять! — Я запустил пальцы в волосы, сжимая их до боли.

Лицо Камиллы снова вспыхнуло в сознании. Клянусь, я почувствовал ее пальцы на своей груди, ее ноги, обвивающие мои бедра.

Запах ее кожи, смешанный с запахом секса, наполнил воздух, заглушая запах разбитого стекла.

Мне нужно было покончить с этим. Сейчас.

Я нашел Катьку в гостиной, беспомощно слоняющейся между своими вещами.

— Поторопись, — бросил я, не глядя на нее. — Уезжай.

— Но я... — она посмотрела на меня потерянно, как девочка, наказанная за чужую провинность. — Я ведь тебе ничего плохого не сделала!

Но мне было плевать. Ее невиновность была ее главной виной. Она была не той.

— У тебя тридцать минут. И такси вызови. Я к тебе шофером не нанимался. Домой не повезу.

Грубо отодвинул ее, загораживавшую проход, и, уже уходя, бросил через плечо:

— Всё, что не успеешь собрать, подбирать будешь под окнами.

Ровно через час я захлопнул дверь. Звук щелкнувшего замка прозвучал как выстрел, ставящий точку.

За дверью осталась ее зареванная, жалкая фигура и всё, что она олицетворяла.

Мне было не по себе. Да, она не заслуживала такого жестокого финала. Она была просто не той.

Но ее претензии, ее попытка встроить меня в свой уютный, предсказуемый мирок, ее уверенность, что я — ее вещь, ее добыча, ее «сильное плечо»…

Все это вызывало во мне приступ ярости.

Она хотела, чтобы я оплатил, защитил и обеспечил ее нужды.

А я хотел летать. И нашел ту, что летала со мной наравне.

Сказать, что мне было хреново, — ничего не сказать.

В горле стоял ком, в висках стучало, а в груди была зияющая пустота, которую не могла заполнить даже мысль о Камилле.

Я опустился на колени перед шкафчиком под раковиной, откуда достал спрятанную на черный день бутылку выдержанного виски.

Не для праздника. Для забвения.

Открутил крышку и плеснул золотистой жидкости в стакан.

Первую порцию я осушил залпом. Огонь обжег горло, спустился в желудок, но не принес обещанного покоя.

Вторая порция последовала за первой.

Я пил, надеясь сжечь в этом огне нахлынувшие воспоминания: ее растерянное лицо, хруст разбитого стекла, призрачное прикосновение Камиллы.

Но даже алкогольный жар был бессилен против того шторма, что бушевал внутри.

Я был свободен. И от этой свободы было так же страшно, как в самой тесной клетке.

Глава 45. Прошлое догнало её посреди улицы. И потребовало сделать выбор

Камилла

Весенний воздух был упоительным, словно жидкий мёд, а солнце припекало мне спину через тонкую шерсть пальто.

Я шла, почти не чувствуя асфальта под каблуками, и по лицу моему разливалась безмятежная, идущая изнутри улыбка.

— Всё будет именно так, как ты хочешь, солнышко, — томно и нежно сказала я в трубку, будто и вправду разговаривала с тем, кто мог видеть это сияние в моих глазах. — Я обещаю.

Сумочка неловко сползла с плеча, угрожая вот-вот рухнуть на землю. В одной руке — увесистый кейс с договорами, в другой — смартфон.

Попыталась на ходу подтянуть лямку, смеясь в ответ на что-то сказанное дочерью, и в этот миг потеряла равновесие, по инерции сделав неловкий шаг в сторону.

Моё плечо задело идущую навстречу женщину.

— Простите, пожалуйста, — обернулась я, и улыбка ещё не успела сойти с моего лица.

Сначала был тихий, подобострастный ответ:

— Да что вы, я сама не посмотрела...

А потом наши взгляды встретились. И в воздухе, пахнущем талым снегом и надеждой, что-то щёлкнуло, переломилось.

Глаза встречной женщины сузились, изумление сменилось холодным, отточенным презрением.

— А, это ты, — её голос стал низким и ядовитым. — Камилла. Ничего не меняется. Небось, опьянела от собственного счастья? По твоей развязной ухмылке всё видно. Ни стыда ни совести.

Словно выплеснули мне в душу ведро ледяной воды.

Тот самый хрупкий мыльный пузырь безмятежности, что я так лелеяла всё утро, лопнул, оставив после себя липкую, унизительную плёнку.

Всего пара фраз — и весна вокруг померкла.

Я инстинктивно отступила на шаг, ощущая, как по телу разливается жар унижения.

Обычно моя броня была непробиваемой, обычно я парировала подобные выпады убийственной холодностью или язвительной шуткой.

Но сегодня, застигнутая врасплох этим контрастом между моим внутренним светом и внешней грязью, я на мгновение оцепенела.

Слишком рано усвоила простую и жестокую истину: будь ты умна, красива или успешна — мир тут же разделится на два лагеря.

Одни будут палить тебе в спину из тихой зависти, другие — с маниакальным упорством пытаться растоптать, доказать, что твоё счастье — мираж, а место твоё где-то в грязи.

Мысль о том, что сейчас последует дальше, была невыносимой.

Я уже готовилась либо бросить ядовитый ответ, либо, поджав хвост, просто сбежать, но ситуацию разрешил кто-то третий.

К Диане, уже набравшей воздуха для новой тирады, решительно подошёл мужчина, взял её под локоть и что-то резко и тихо сказал на ухо.

Её пыл моментально угас, сменившись обиженным блеском в глазах.

Ко мне приблизился Михаил. Старый друг Макса. Человек из другой, казалось бы, навсегда оставшейся в прошлом жизни.

— Привет, Камил, — его голос звучал устало и виновато.

— Привет, — выдавила я, с усилием возвращая себе маску самообладания. Пальцы судорожно сжали ручку кейса. — Давно не виделись.

— Давно, — он кивнул, избегая моего взгляда.

Повисло неловкое молчание, наполненное гулом города и невысказанным.

— Ты уж прости Диану, — наконец выдавил Михаил, тяжело вздыхая. — У неё… нервы. Ни с того ни с сего срывается на всех подряд.

Я ответила натянутой, вежливой улыбкой, не достигавшей глаз.

— Всё в порядке, не бери в голову. Я побегу, Миш.

Он сделал шаг вперёд, преграждая мне путь. В его глазах читалась тревога, граничащая с отчаянием.

— Камил… — он умоляюще посмотрел на меня.

— Что такое, Михаил? — голос мой стал осторожным, будто я подходила к краю пропасти.

— Макс… Он вернулся из командировки. Уже больше месяца назад.

В ушах зазвенела тишина. «Какое тебе дело?» — хотелось крикнуть ему. «Он мёртв для меня. И я для него». Но я молчала, впиваясь в Михаила взглядом, заставляя его продолжать под тяжестью этого молчания.

Миша нервно переминался с ноги на ногу, и моё собственное спокойствие начало давать трещину.

Что случилось? Что он мог натворить?

Если вернулся, значит, жив, здоров. Иначе со мной бы уже кто-нибудь поделился новостью о несчастье. Наш общий круг был тесным. Нет, всё было бы известно.

И Михаил выдохнул главное:

— Не знаю, что между вами произошло, Камил. Я не лезу. Но он, вернувшись, взял отпуск. Сидит в своей берлоге, ни с кем не общается. Нас, друзей, на порог не пускает. И пьёт. По-чёрному.

Он поднял на меня взгляд, выжидая. Но я не подавала вида. Внутри всё застыло.

— Я не прошу тебя возвращаться, — продолжал он, хотя каждым своим жестом, каждым вздохом он просил именно об этом. — Но умоляю… Сходи к нему. Просто поговори. Может, хоть ты сможешь до него достучаться. Мы уже все силы исчерпали. — Мишин голос дрогнул. — Камил, он пропадает. На глазах.

Словно гиря ударила в живот. «Пропадает». Это слово эхом отозвалось где-то в глубине, в том самом месте, которое я пыталась замуровать навсегда.

«Нет, — тут же взбунтовался во мне внутренний голос. — Это ловушка. Стоит мне сделать шаг, и старая рана разверзнется с новой силой. Я заслужила это хрупкое спокойствие. Я выстроила свою жизнь заново. Нельзя».

Мысленно повторяла себе, что физически он здоров, а душевные раны — дело поправимое. Время лечит. Депрессия проходит.

Но сказать это вслух Михаилу, увидев его беспомощное, полное надежды лицо, было жестоко.

Сказать «нет» было невозможно. Сказать «да» — равносильно самоубийству.

И тогда я пошла в контратаку, пряча свою слабость за ширмой рациональности:

— С чего ты взял, что он захочет меня видеть? И что я смогу что-то изменить? Ты уверен, что моё появление не усугубит всё?

— Камилла, — Михаил посмотрел на меня так, будто видел насквозь. — Я не видел Максима в таком состоянии с тех самых пор, как умерли его родители. С тобой он… С тобой он впервые за все эти годы был по-настоящему жив. Это было слышно в его голосе. Видно по лицу. Мы все это видели. Ты вернула его к жизни тогда. — Он сделал паузу, давая мне впитать свои слова. — Это было написано у него на лице каждый раз, когда он смотрел на тебя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я слушала, и каждая фраза была одновременно и бальзамом, и ядом.

Он говорил о том, во что я когда-то так отчаянно хотела верить.

Я не позволила дрогнуть ни одному мускулу на своём лице, сохраняя ледяную маску.

— Ты ошибся адресом, Михаил. У него есть женщина. Катя.

— Он расстался с ней прямо перед отъездом, — Миша помрачнел, словно вспомнив что-то неприятное. Потом махнул рукой. — Да она ему и не нужна была, честно говоря. Никогда не была нужна.

Моя левая бровь непроизвольно взметнулась вверх. Это была новость. Неприятная, колючая, но правда.

— Я подумаю, Миш, — это была единственная фраза, которую я смогла выжать из себя, отчаянно нуждаясь в том, чтобы остаться одной. — Мне правда пора.

Он коротко кивнул, понимая, что большего не добьётся.

Я резко развернулась и пошла прочь, чувствуя, как мою спину прожигает его взгляд.

Шла, но мой внутренний диалог теперь звучал оглушительно, перекрывая шум города:

«Второй раз в одну и ту же реку? Нет уж, спасибо. Я не настолько безумна».

…

«Но он «пропадает»…»

…

«Наши последние разговоры были отравлены ядом и болью. После всего, что он совершил, я не должна испытывать ничего, кроме холодного равнодушия».

…

«Или, по крайней мере, я очень хочу в это верить».

…

«Почему я? Какая мне вообще разница?! Не мои проблемы!»

…

Но где-то в самой глубине, под слоями обид, гордости и самосохранения, шевельнулось что-то тёплое и тревожное.

Что-то, что я боялась в себе признать.

Глава 46. Одно письмо — и всё пошло под откос

Камилла

Тишина в новой квартире была иной — не пугающей, а заслуженной, купленной дорогой ценой.

В воздухе пахло свежей краской и древесиной, а не призраками старой жизни.

Полина, убаюканная предвкушением завтрашней поездки, наконец уснула, и ее ровное дыхание доносилось из соседней комнаты, словно саундтрек к моему внезапно наступившему одиночеству.

Именно в этой тишине, как только исчез последний отголосок суеты, он вернулся.

Не физически, нет. Максим ворвался в мое сознание на волне воспоминаний, спровоцированных встречей с Дианой и Михаилом.

Его образ был настолько ярок, что я физически ощутила легкое головокружение, опираясь о косяк двери в свою спальню.

Мое тело, предательски памятливое, отозвалось сжатием в низу живота — эхо его прикосновений.

Разум в панике забил тревогу. Нет. Только не это. Не сейчас, когда все обрело такой хрупкий, но четкий порядок.

Я действовала почти на автомате, словно движимая давно написанной инструкцией на случай осады.

Колени подкосились, когда я опустилась перед комодом.

Нижний ящик, тот самый, что стал архивом моей личной Ватерлоо, заскрипел, будто нехотя выпуская демонов.

И лежало там оно. Единственное материальное доказательство того, что всё, что было между нами, не приснилось. Письмо.

Конверт был измят, края истончились от бесчисленных прикосновений.

«Камилла Иванова». Его почерк — размашистый, уверенный, с резкими росчерками — казалось, прожигал бумагу.

Я не стала его перечитывать. Сначала. Я просто держала его в руках, ощущая его вес, такой несоразмерно тяжелый для пары листов бумаги.

И память, коварная союзница, тут же подкинула самый яркий флешбек — день, когда он в последний раз переступил порог моей старой квартиры.

***

Я ждала курьера с документами, весь день был расписан по минутам.

Резкий звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Не глядя в глазок, я рывком открыла ее — и время замерло.

На пороге стоял он. Максим.

В его глазах читалась та самая опасная смесь отчаяния и дерзости, которая когда-то свела меня с ума.

— Камил… — начал он, но я уже пыталась захлопнуть дверь.

Мое сердце колотилось где-то в горле. Он был быстрее.

Плечо уперлось в створку, и в следующее мгновение он уже был в прихожей, заполняя собой все пространство.

Запах его одеколона, его дыхание — все это было таким знакомым и таким чужим одновременно.

— Вон, — прозвучал мой голос, хриплый от напряжения. — Сию же секунду.

Он не двигался, его взгляд скользнул по моему лицу, выискивая трещину в броне.

— Мы не всё сказали, Камилла.

— Мы сказали всё, что можно было сказать! — парировала я, чувствуя, как предательская дрожь поднимается по ногам. — Игра окончена, Макс. Доска перевернута. Фигуры расставлены. Ты проиграл. Я проиграла. Прими это, хорошо?

Он сделал шаг вперед, и я отступила, натыкаясь на консоль. Зазвенели ключи.

— «Хорошо»? — он с силой выдохнул слово, будто это было ругательство. — Ты называешь это «хорошо»? Заморозка, в которой мы оба сгнили? Это была не жизнь, Камилла, это был спектакль для самоуспокоения. Твой спектакль.

Ком сдавил горло. Еще секунда — и дамба прорвется.

Я видела его глаза — они горели. Он не лгал. В тот момент он действительно верил в каждое свое слово.

Но я-то знала цену его искренности — она была сиюминутной, как вспышка магния.

— Ты где-то на курсах учился так мастерски играть роль идиота? — голос мой дрогнул, выдавая слабину. — Всё кончено. Ты поймешь это завтра. Через неделю. Через год. Мне все равно. Найди себе кого-то попроще, Макс. Какую-нибудь восторженную дурочку, которая поверит в твою сказку о «втором шансе». Их полно. Я же не собираюсь быть твоим вечным полигоном для испытания совести.

— Ты нужна мне, — его голос опустился до шёпота, став опасным и манящим. — А я… Я растоплю этот лёд. Ты сама этого хочешь. Дай мне только возможность.

В его словах была такая горькая ирония. Он предлагал растопить лед, не понимая, что сам стал его причиной.

Каждая его попытка «исправить» все лишь усугубляла обморожение.

— Пятерку по подлости тебе в школьном аттестате не зря поставили? — выдохнула я, отворачиваясь, чтобы не видеть его лица. — Зачем ты втягиваешь меня в этот бесконечный цикл? Ты был для меня балластом, который тянул ко дну. Признайся себе. Тебе не было дела до моих чувств тогда. И мне нет дела до твоих сейчас.

— Все совершают ошибки! — его рука сжала мою, и по коже пробежали мурашки. — Я всё понял. Осознал. Но что мне делать? Пожать плечами и уйти? Даже у лузера есть шанс! Мы оба свернули не туда. Но я же смог тебя простить…

Слово «простить» повисло в воздухе, как пощечина. Он… меня?

Это была такая наглая, перевернутая логика, что у меня перехватило дыхание.

— Максим, — я попыталась вырвать руку, но он держал крепко. — Уйди. Умоляю тебя. Просто уйди.

Мой голос сорвался на последнем слове, превратившись в шепот.

В глазах стояли предательские слезы. Еще мгновение — и он их увидит. Еще мгновение — и я проиграю.

Он увидел. Что-то мелькнуло в его взгляде — торжество? Жалость? — и он отпустил мою руку.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я уйду. Но это не конец, Камилла. Ты знаешь, что это не конец.

Он развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь.

Я смотрела в пустоту темного подъезда, слушая, как его шаги затихают, и понимала, что он снова всё испортил.

Снова оставил после себя бурю обломков и невысказанных слов.

***

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вернувшись в настоящее, снова ощутила под пальцами шершавую бумагу конверта.

«Камилушка моя…» — это обращение резануло по живому. Он никогда не называл меня так вслух. Только здесь, на бумаге, в безопасной дистанции от моего взгляда.

Я развернула листки. Бумага была испещрена его нервным, рвущимся вперед почерком.

Это не было любовное письмо в классическом понимании. Это была обвинительная речь, обращенная к самому себе, и отчаянная мольба — ко мне.

«...Ты — та самая женщина, без которой я не могу жить! Ты — та единственная, с кем я хочу разделить плохие и хорошие времена...»

Я усмехнулась. Горько.

Он хотел делить времена, но был не готов делить быт, мои заботы, мою дочь.

Он хотел меня — яркую, страстную, беззаботную, — но не хотел меня — уставшую, озабоченную, с «чемоданом» проблем.

«...Мне стыдно, что я так испугался развития наших отношений... твоих проблем... тех надежд, которые ты на меня возлагала...»

Вот оно. Самое честное признание. Он испугался. Не меня — а ответственности, которую я невольно олицетворяла.

И в своем страхе он предпочел ранить меня, лишь бы отодвинуть момент истины.

Я перечитала письмо до конца, впитывая каждое слово, как яд, который и жжёт, и даёт странное опьянение.

Его обещания, его «люблю», его надежда — всё это было таким искренним и таким беспомощным.

Он писал это письмо, пытаясь словом залатать дыру, которую пробил делом.

Я положила конверт обратно в ящик, но закрыть его оказалось сложнее, чем открыть. Пальцы не слушались.

Несколько месяцев я выстраивала новую жизнь. Кирпичик за кирпичиком.

Стабильная работа, но без фанатизма. Уютная квартира, где у каждого было свое пространство.

Дочь, которая наконец-то перестала вздрагивать от хлопнувшей двери.

Мир с Ярославом, превратившийся в спокойную, почти братскую дружбу.

Это была хорошая жизнь. Правильная. Предсказуемая.

В ней были все компоненты для счастья, кроме одного — электричества.

Того самого, что пронизывало воздух, когда в комнату входил Максим.

Того, что заставляло кровь бежать быстрее, а мир — казаться ярче и острее.

Я обвела взглядом свою идеальную спальню. Всё на своих местах. Ничего лишнего.

И в этой стерильной гармонии было так тоскливо.

Логика, мой верный страж, кричала: «Останься! Здесь безопасно!».

Но внутри поднимался другой голос — тихий, но настойчивый.

Голос, который скучал по хаосу, который он приносил с собой.

По тому, как он носил меня на руках, ворча, что я «крошка», но не выпуская из объятий.

По тому, как он смотрел на меня в редкие моменты тишины — взглядом, в котором читалось столько тоски и нежности, что это пугало его самого.

Михаил сказал, что Максим «пропадает».

Я не хотела этого. Моя месть никогда не была направлена на его уничтожение.

Я хотела, чтобы он понял. Чтобы он вырос.

А услышав, что его крах, возможно, состоялся, я почувствовала не торжество, а острую, щемящую вину.

Закрыла ящик комода. Решение не пришло.

Но внутри что-то сдвинулось с мертвой точки.

Не желание, нет. Соблазн.

Опасный, запретный соблазн снова подойти к краю пропасти и заглянуть в нее — в надежде, что на этот раз ты не сорвешься вниз, а научишься летать.

Лучик надежды, серебряный и коварный, пробился сквозь толщу льда.

И я уже не могла заставить себя захлопнуть крышку.

Я оставила ее приоткрытой. Всего на щелочку.

Глава 47. Иллюзия выполнила свою работу и ушла. Оставив счёт

Максим

Сон был настолько ярким, что граница между вымыслом и реальностью истончилась до прозрачности, стала хрупкой, как паутина.

Сначала это было лишь ощущение — шелковистое прикосновение к коже, запах, который я узнал бы из миллиона: тонкое благоухание ее духов, смешанное с теплым, интимным ароматом ее тела.

Запах дома. Запах Камиллы.

Я издал стон, глухой и бессознательный, рожденный где-то в глубине израненной души.

Мои пальцы впились в ткань простыни, цепляясь за якорь реальности, который ускользал.

И тогда я почувствовал это. Податливое, огненное прикосновение, от которого всё внутри меня сжалось в тугой, болезненный комок желания.

Головка моего члена, будто сама по себе обретя цель, скользнула по влажным, шелковистым лепесткам ее половых губ.

Исчезнувшая на мгновение логика кричала где-то на задворках сознания: «Когда она успела раздеться? Когда она вообще пришла?»

Но рациональное было бессильно перед этим наваждением. Перед образом, высеченным в моей лимбической системе.

У Камиллы была самая прекрасная киска, которую я когда-либо видел. Не просто красивая, а идеальная.

Соблазнительная, как запретный плод, и манящая, как возвращение в рай, из которого меня изгнали.

В снах не было презервативов, не было барьеров, не было лжи — только чистое животное соединение, которого я жаждал, как воздуха.

— Мила... — мой голос прозвучал хрипло, будто пропущенный через гравий сожаления и похмелья.

Я толкнул бедрами, не в силах сдержать этот рефлекс, этот древний инстинкт обладания.

Ее тело приняло меня легко, как всегда, будто было создано лишь для того, чтобы заключать меня в свои объятия.

Ее губки мягко раздвинулись, уступая дорогу, и я погрузился внутрь. В ее лоно. В ее тепло.

В единственное место во всей вселенной, где я переставал быть самим собой и в то же время обретал свою настоящую сущность.

— Черт... — вырвалось у меня свистящим шепотом, когда мой член, упругий и напряженный, полностью утонул в ней.

Сознание замутилось, поплыло. «Это сон. Должно быть, сон. Или бред. Или божественная милость, за которую придется платить адским отчаянием утра».

— Максим... — мое имя на ее устах прозвучало как заклинание, как молитва и как приговор одновременно.

Она подалась бедрами навстречу, разведя ноги еще шире, и эта маленькая уступка, это молчаливое разрешение идти глубже, сломало последние преграды.

Эгоистичное, всепоглощающее желание захлестнуло меня с головой. Мне нужно было больше. Всю ее. До последней клеточки.

Прижался лицом к ее груди, ощущая под губами упругий теплый шар.

Мой язык сам нашел ее сосок, уже твердый и налитый, и провел по нему влажной жадной линией.

В ответ ее тело выгнулось, пронзительная дрожь пробежала по ее коже, и я снова вошел в нее, до самого основания, до упора, будто пытался физически достичь ее сердца.

И на мгновение я замер. Просто держал ее.

Мое зрение плыло, в глазах стояли слезы от напряжения и этого невыносимого, сладкого бремени близости.

Но ее лицо я видел с пугающей, сверхъестественной четкостью.

Каждую ресничку, тень от них на щеке, легкую ямочку у губ, которая появлялась, когда она сдерживала улыбку.

Я пытался запечатлеть этот образ в памяти, выжечь его на внутренней стороне черепа, чтобы пронести с собой через грядущую похмельную пустошь.

Мое сердце колотилось в груди бешеным, неровным ритмом, угрожая разорвать грудную клетку и выпрыгнуть к ее ногам — жалким, трепещущим комком преданности.

— Люби меня... — ее шепот был едва слышен, но он прозвучал громче любого крика.

Этот шепот обжег меня, как раскаленное железо.

Внутри всё рвалось наружу, требовало жесткости, ярости, животного соития, чтобы стереть в порошок и боль, и страх, и себя самого.

Но что-то более глубокое, незнакомое и хрупкое, просило иного. Нежности.

И я подчинился.

Мои бедра начали двигаться медленно, почти лениво, раскачиваясь в такт какому-то внутреннему, забытому ритму.

Я целовал ее шею, впитывая соленый вкус ее кожи, покусывал мочку уха, чувствуя, как она вздрагивает.

— Ты так прекрасна... — слова выходили хриплыми, сорванными. — Ты совершенна... Ты моя... Моя единственная...

Я не был уверен, говорю ли я это ей или самому себе, заклиная поверить.

Она и так знала, что особенная. Она была любовью всей моей никчемной жизни.

В ее объятиях я чувствовал ее нежность и в то же время стальную силу, и эта дихотомия сводила меня с ума.

Я хотел, чтобы она любила меня. Хотел доказать, что она не ошиблась, позволив мне когда-то приблизиться.

Что я — не тот мальчишка, что бежит от ответственности, а мужчина, способный стать ее опорой, ее скалой.

Каждый сантиметр моего вхождения был медленной, осознанной пыткой и наградой одновременно.

Ее пальцы скользнули по моей груди, оставляя на коже невидимые следы, а затем впились в мои волосы, спутанные и пропахшие дымом и алкоголем.

Когда я повернул голову и прильнул губами к ее запястью, к тому месту, где под тонкой кожей пульсировала жизнь, я почувствовал, что вот-вот сломаюсь.

Я хотел прикасаться к ней каждой порой, каждым нервным окончанием, стереть границы между нашими телами, раствориться в ней и никогда не возвращаться.

И сквозь этот алкогольный и страстный туман, острое, как лезвие, осознание пронзило меня: мне этого никогда не будет достаточно. Никогда.

Эта греза, это мимолетное спасение могло оборваться в любую секунду.

И единственное, что я мог сделать, — это заставить ее крикнуть, заставить ее тело затрепетать в моих руках, оставить в ней память о себе, пусть и такую мимолетную.

— Максим! — ее крик был негромким, но полным капитуляции.

Ее тело обвилось вокруг меня, полностью прильнув, впитывая, принимая.

Я накрыл ее рот своим, заглушая звуки ее наслаждения, жадно впитывая ее стоны, ее дыхание, пытаясь вкусить сам вкус ее оргазма.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И когда ее внутренние мускулы сжали меня в спазмической волне, ошпаривая мой член волной горячей влаги, я потерял контроль.

Мое собственное освобождение нахлынуло мучительной, выворачивающей наизнанку судорогой.

Я оставался в ней так глубоко, как только мог, изливая в ее лоно всю свою боль, всю злость, все отчаяние, будто эта жидкость могла склеить осколки моей души.

Ее плоть пульсировала вокруг меня, и я ответил ей низким, хриплым рыком, полным первобытной победы и бездонной тоски.

Смотрел в ее глаза, искал в них подтверждение, спасение, прощение.

Но свет, озарявший ее изнутри, начал меркнуть, расплываться, как акварель, залитая водой.

Мое время истекло.

— Не уходи... — моя мольба прозвучала приглушенно, будто из-под толщи воды. — Пожалуйста...

— Я никуда не уйду, — прошептала она, и ее голос был таким ясным, таким реальным, что сердце мое сжалось от мучительной надежды.

Но надежда была ложной валютой в моем мире.

Следующим ударом сердца реальность обрушилась на меня всей своей безжалостной тяжестью.

Я проснулся.

Сознание вернулось ко мне единственным четким знанием: за окном было утро. Серое, беспросветное, похмельное утро.

Всё остальное — мысли, воспоминания, ощущения — было хаотичным вихрем, бессвязным и болезненным.

Я поднялся с кровати, и мир поплыл вокруг.

Ноги сами понесли меня по квартире, этому стерильному, бездушному пространству, которое я когда-то считал своим домом.

Теперь это была просто коробка, скопище дорогих вещей, за которыми не стояло ни капли смысла.

Значимость моей собственной жизни растворилась, как тот сон, оставив после себя лишь горький осадок и пустоту, звонкую, как в исполинском колоколе.

Я стоял посреди гостиной, пытаясь вдохнуть, но воздух казался густым и безжизненным.

И в этот момент в эту гробовую тишину врезался пронзительный, наглый звук дверного звонка.

Я буквально физически ощутил, как моя голова раскалывается на части.

Острая, горячая боль пронзила виски, отдалась тошнотворной волной в желудке.

«Дерьмовые ощущения», — промелькнуло в сознании выцветшей, стертой мыслью.

Ах да. Я был жив.

Если это можно было назвать жизнью.

Скорее, это было ее жалкой, унизительной пародией.

Глава 48. Ждала того, кто свел с ума. Перед ней был тот, кто вызывал лишь жалость

Камилла

Воздух с шипением вырвался из моих легких, когда дверь распахнулась.

И сквозь наваждение я услышала его хриплый, пробирающий до дрожи возглас:

— Твою ж мать!

Макс стоял на пороге. Настоящий, живой, дышащий.

Не призрак из моих кошмаров, не порождение больной фантазии.

Он был здесь, на расстоянии вытянутой руки, и пахло от него сном и дымом, а не больничным стерильным ужасом.

«С ним всё в порядке», — пронеслось в голове саднящей, навязчивой мантрой.

Облегчение, пьянящее и всепоглощающее, волной накатило на меня, смывая месяцы выстроенных баррикад.

Я не произнесла ни слова — не могла, ведь его губы уже нашли мои губы в поцелуе, который был не похож ни на один из прежних.

Не жадный, не собственнический, а… спасительный.

Словно он тонул и в последний миг нащупал под ногами твердую землю.

Его язык мягко, почти несмело коснулся меня, и от этой невыносимой нежности в груди защемило так, что перехватило дыхание.

…Что…

…За…

…Черт…

Мое сознание отчаянно сигналило, пытаясь вернуть контроль.

Но тело уже предало меня, откликаясь на знакомый запах, на забытую жесткость его плеч под тонкой тканью майки.

Я вцепилась в него так, что костяшки пальцев побелели, желая вдавить его в себя, убедиться, что это не мираж.

Что он не рассыплется в прах от первого же порыва ветра.

И тогда он подхватил меня. Легко, почти без усилий, как перышко.

Мои ноги потеряли опору, спина на мгновение уперлась в прохладную стену прихожей.

Его руки, сильные и уверенные, надежно держали меня под сгибами коленей.

Его язык снова вошел в мой рот — уже не несмело, а с нарастающей, узнаваемой требовательностью, от которой по телу разлилась сладкая, предательская истома.

…Что за чёрт?..

Ослепительная вспышка реальности выжгла картинку сна.

Я стояла одна в промозглом подъезде, прижав ладонь к холодной металлической поверхности двери.

Сердце колотилось где-то в горле, сбивая ритм.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.

Это был всего лишь сон. Слишком яркий, слишком реальный, оставивший на языке привкус его поцелуя и в душе — щемящую пустоту.

Но даже будучи иллюзией, этот сон стал последней каплей.

Страх, который я месяцы тщательно хоронила под слоями работы, материнских обязанностей и показного равнодушия, вырвался на свободу.

Михаил по телефону звучал не просто встревоженным — он звучал обреченно. «Он пропадает, Камил. По-настоящему. Мы не справляемся».

И вот я здесь. Стою у его двери, как последняя просительница, терзаемая сомнениями, которые разрывают меня на части.

…Зачем?.. Какой в этом смысл?

Пришла, чтобы с высоты своего нового, налаженного быта прочесть нотацию?

Показать пальцем на его опустившееся отражение в дверном глазке и с чувством выполненного долга удалиться?

Или, может, в глубине души, в той самой темной и уязвимой ее части, я все еще надеялась?

Надеялась, что за этой дверью меня ждет не забвение, а спасение?

Что он, увидев меня, протрезвеет от счастья, как в том дурацком сне?

Злость, внезапная и жгучая, прилила к вискам.

Злость на себя, на эту унизительную неуверенность, на вечную раздвоенность.

С каких пор я, Камилла, научившаяся в одиночку рушить корпоративные крепости и выживать в финансовых штормах, стала так трусить перед одной-единственной дверью?

Ключи от нее лежали на дне сумки, холодные и безжизненные.

Тот самый забытый, ненужный артефакт нашей прошлой жизни.

Я сжала их в кулаке, ощущая острые грани, впивающиеся в ладонь.

Воспользоваться ими? Нет. Это было бы предательством.

Предательством тех новых границ, что я с таким трудом выстроила.

Взломом, а не визитом.

Убрала ключи и резко, почти с вызовом, нажала на кнопку звонка.

Пришлось повторить. Дважды.

Прежде чем из-за двери донесся хриплый, пропитый голос, обещающий небесную кару назойливому гостю.

Голос, в котором не осталось ничего от того бархатного тембра, что когда-то заставлял мою кожу покрываться мурашками.

Когда дверь открылась, воздух окончательно покинул мои легкие.

Но не от страсти, как во сне, а от леденящего ужаса реальности.

Передо мной стоял Максим. Но это была его бледная, изможденная копия.

Лихорадочный блеск в глазах, помятая футболка, волосы, вставшие дыбом.

Он прищурился, вглядываясь в полумрак подъезда, и в его взгляде не было ни капли радости, ни искры узнавания.

Только тяжелое, пьяное недоверие.

— Камилла? — его голос скрипел, как несмазанная дверь.

От него пахло перегаром, потом и одиночеством.

Иллюзия развеялась без следа.

Мой «спаситель» из сна оказался просто опустившимся человеком на пороге своего зачумленного жилища.

— Она самая, — прозвучал мой голос, странно плоский и чужой в моих собственных ушах.

Он не двигался, продолжая изучать меня с тем же отстраненным любопытством, с каким смотрят на надоедливого насекомого.

— Пустишь? — наконец выдавила я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар стыда.

— Проходи, раз пришла, — он буркнул это скорее в пространство, чем мне, и, развернувшись, поплелся вглубь квартиры, не удостоив меня взглядом.

Я шагнула внутрь, и меня обдало волной холода и затхлого запаха.

Окна были распахнуты настежь, но они не могли выветрить тяжелый, сладковато-горький дух застоявшегося алкоголя, табака и отчаяния.

Он рухнул на стул у входа, бросив на меня пустой, уставший взгляд.

На столе стояла пол-литровая бутылка водки и граненый стакан с остатками какой-то мутной жидкости.

Он налил, не церемонясь, поднес к губам и опрокинул содержимое одним махом.

Глоток был резким, профессиональным, без содрогания.

— С чего вдруг такая честь? — спросил он, и в его голосе зазвучала знакомая ядовитая издевка. — Наябедничали, да?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он не ждал ответа, его уже понесло на гребне алкогольной волны.

— А ты высказать недовольство или пожалеть захотела?

Голос его начал набирать громкость, обрастая ледяными шипами.

— Или жизни учить будешь? О том, что такое хорошо и что такое плохо, расскажешь?

Он смотрел на меня, и в его мутных глазах я прочла всё: и вызов, и боль, и горькое торжество — вот, мол, добилась, чего хотела, полюбуйся на свое творение.

И в этот миг я поняла, что ошиблась.

Я пришла не спасать его.

Я пришла хоронить последние остатки той иллюзии, что когда-то называла нашей любовью.

Глава 49. Я буду пить из этого источника, пока не иссушу его до дна

Максим

Мир сжался до размеров грязной кухни, а жизнь внезапно предстала в виде острого, вонзающегося в плоть шила.

Я ощущал себя не просто не в своих тапках — я был заперт в чужой, тесной и уродливой коже, которая нестерпимо зудела изнутри.

Каждый вздох давался с усилием, словно в легких застыл бетон.

Все вокруг — друзья с их притворной заботой, коллеги с их бесконечными требованиями, даже знакомые с их дежурными улыбками — казалось, объединились в заговоре, чтобы свести меня с ума.

Они копались в моей душе тупыми, неумелыми пальцами, не понимая и не желая понять, что я уже и так разодран изнутри.

И вот она. Камилла.

Мое личное солнцестояние. Мой апокалипсис и мое воскресение, явившееся в дверном проеме.

Ее появление было похоже на то, как будто кто-то рванул запыленные шторы в темной комнате, ослепив меня мощным, невыносимым светом.

Все эти месяцы я пытался заштопать свою душу грубыми нитками забвения — водкой, работой, посторонними женщинами.

И вроде бы раны затянулись, образовав плотные, уродливые шрамы.

Они не болели, нет. Они просто мертвецки ныли, напоминая о том, что было, и о том, чего больше не будет.

А теперь… Теперь одно ее присутствие разом содрало все эти корки.

Свежая кровь хлынула с новой силой, и эта боль была… живой. Настоящей.

Единственной реальностью в этом фальшивом калейдоскопе серых дней.

Я украдкой наблюдал за ней, пока она сидела напротив.

Периодически во мне просыпалась та самая озлобленная, исковерканная тварь, что поселилась у меня в груди, и я срывался, говорил колкости, вел себя как последний скот.

Я не мог остановиться — это была защитная реакция организма, пытающегося отвергнуть трансплантированное сердце, которое слишком сильно и слишком ярко билось рядом.

А она… Она, черт возьми, смотрела на меня так, будто имела на это полное право.

Не как на проект для перевоспитания, не как на испорченную игрушку.

А как на равного. Как на своего.

В ее взгляде не было ни капли снисхождения, лишь холодная, отстраненная ярость и… разочарование.

И именно это ранило больнее всего.

Именно это пробуждало во мне что-то забытое, теплое и трепетное.

Что-то, что пускало корни в самую выжженную пустыню моей души.

Я пытался вспомнить, когда в последний раз кто-то по-настоящему заботился обо мне.

Не потому, что должен, не потому, что ждал чего-то взамен. А просто так.

И в памяти всплывали лишь ее руки, поправляющие воротник моей рубашки; ее смех, звонкий и ни на что не похожий; ее тихое «ты справишься», сказанное в самый тяжелый момент.

Она была единственным светом в моем запойном мраке, единственным, кто видел за успешной оболочкой того самого забитого пацана из интерната, который до сих пор боялся поверить, что его можно любить.

Пока я утопал в этом омуте саморазрушения, уставившись в дно пустого стакана, Камилла резко поднялась.

Ее движение было отточенным и решительным. Хрустальный звон разбитых надежд.

Я залпом выпил остатки водки.

Острое, обжигающее удовольствие разлилось по венам, на секунду затмив душевную боль.

Открыл рот, чтобы излить очередную порцию яда, но она опередила меня.

— Я вижу, мне не стоило приходить, — ее голос был острым, как лезвие, а глаза метали молнии. — Я должна была сообразить раньше.

Она направилась к выходу, к тому единственному проему, что вел из моего ада обратно в нормальную, солнечную жизнь.

И замерла перед баррикадой из моих вытянутых ног.

Она не собиралась переступать через меня — в прямом и переносном смысле.

Ее достоинство, даже в гневе, было ее главным оружием.

— Пропусти, — скомандовала она, и в этом одном слове была ледяная сталь.

Я медленно поднял на нее взгляд, все еще находясь во власти своего деструктивного транса.

И в этот миг в голове что-то щелкнуло.

Словно сломанный выключатель наконец-то встал на место, и в темноте загорелся свет.

Страдание — это прекрасно. Это доказательство того, что ты еще жив.

Это оправдание для бездействия, убаюкивающая колыбельная для слабаков.

«Спасение утопающих — дело рук самих утопающих».

А я что делал? Я лишь тонул, смакуя каждый глоток соленой воды, надеясь, что кто-то заметит мои мучения и бросит спасательный круг.

С моих плеч будто свалился многопудовый груз саможалости.

И наступила пугающая, кристальная ясность.

Она уйдет. Сейчас. Навсегда.

И если я вспомню всё то дерьмо, что я ей наговорил, все обиды, что нанес, всю ту боль, что причинил своим малодушием и трусостью, — она будет права.

Она не должна будет никогда больше поворачиваться в мою сторону.

Убрал ноги, расчищая ей путь.

Она сделала шаг и теперь стояла ко мне лицом.

И на ее прекрасном, гордом лице я прочел все: боль, усталость, разочарование. И решимость.

Решимость вычеркнуть меня из своей жизни без права на апелляцию.

И в этот миг мне стало все равно.

Все равно, сколько у нас есть — день, год, вся жизнь.

Все равно, как долго я смогу удержать это солнце в своих руках, прежде чем оно обожжет меня насмерть или уйдет за горизонт.

В моей жизни было слишком мало чего-то по-настоящему стоящего.

Слишком мало света, тепла и смысла.

Поэтому я возьму от нее все. Абсолютно все, что она сможет мне дать.

Каждую секунду, каждую улыбку, каждый вздох.

Я приму всю ее боль, весь ее гнев, всю ее любовь.

Я буду пить из этого источника, пока не иссушу его до дна или пока он не смоет всю грязь с моей души.

Я собираюсь погреться в лучах ее солнца.

Даже если оно меня испепелит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 50. В этом безумном акте было больше правды, чем во всех их словах

Камилла

Его взгляд, тяжелый и мрачный, поднялся на меня.

В его глазах плескалось целое море каких-то внутренних демонов, с которыми он вел свой немой диалог.

Раньше бы я попыталась разгадать этот ребус, успокоить, спасти.

Но сейчас во мне что-то щелкнуло. Мне было все равно.

Его демоны перестали быть моими.

— Камил, — его голос прозвучал сипло, потерянно, и его пальцы с мольбой обхватили мое запястье. — Не уходи, пожалуйста.

Я не успела даже сформулировать отказ — не было ни сил, ни желания, — как он резко притянул меня к себе, уткнулся лицом в складки моего платья, в мой живот.

Его дыхание было горячим сквозь ткань. А голос — хриплым от непролитых слез и перегара.

— Мне было так хреново без тебя. Прошу, побудь со мной. Не уходи.

Я замерла, ошеломленная этим внезапным сломом.

Его надменность, его ядовитый сарказм — всё это рухнуло в одно мгновение, обнажив ранимого, искалеченного мальчика.

Во мне что-то дрогнуло — старый, непогасший уголёк жалости и той самой, проклятой, ответственности за него.

С тихим, сдавленным вздохом я опустила руки на его голову.

Пальцы сами собой погрузились в его короткие, упрямые волосы.

Как же я, чёрт возьми, соскучилась по этой текстуре, по этому знакомому, горьковатому запаху его кожи.

Он вздрогнул от моего прикосновения, словно от удара током, и вдруг, с какой-то дикой неловкостью, отстранился, опустил руки.

Словно испугался собственной просьбы, собственной слабости.

Словно понял, что перешел некую невидимую грань, за которой его броня уже не работала.

Я отступила на шаг, давая ему пространство, и опустилась на стул напротив.

Он бросил на меня быстрый взгляд, украдкой, и тут же отвел глаза, уставившись в пол.

Я тоже ощутила прилив неловкости, смутной стыдливости.

Мы сидели, словно два подростка на первом свидании, избегая взглядов, погруженные в гулкую тишину, которая висела между нами тяжелым, плотным занавесом.

В воздухе пахло невысказанным, прошлым и неопределенным будущим.

— Я все еще не могу поверить, что ты тут, Мил, — наконец прорвал молчание его голос, сорванный и хриплый. — Это какое-то безумие.

— Я тут, — ответила я, и мой голос прозвучал непривычно тихо, но твердо.

Это была не просьба, не оправдание. Это был факт.

И мне нужно было, чтобы он это понял. Чтобы понял до конца.

— Не хочу, чтобы ты решил, будто я приехала отомстить или просто поразвлечься с тобой. Я здесь, поскольку это одно из немногих мест в мире, где я реально хотела бы быть. Где мне… не надо притворяться.

Он сжал пальцы в кулаки на коленях.

— Я боялся, что больше не нужен тебе. Что ты вычеркнула меня из своей жизни навсегда. Что всё кончено между нами, — он говорил, глядя в сторону, в распахнутое окно, в ночь. — Но потом я понял… Я понял, что, возможно, ты не смогла бы так со мной поступить. То, что у нас было и есть… — он рискнул поднять на меня глаза, и в них плясали отблески надежды и отчаяния, — это нечто особенное, верно?

Вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный.

Я впала в прострацию, чувствуя, как по мне бегут мурашки.

Как ответить на это? Как облечь в слова всю ту бурю, что бушевала у меня внутри?

Максим, не дождавшись ответа, с нервной решимостью вцепился в бутылку, словно в спасательный круг, и, не глядя на меня, буркнул:

— Выпьешь?

Я молча кивнула. Алкоголь был сейчас кстати. Как анестезия перед операцией на открытом сердце.

Мы выпили. Виски обожгло горло, разлилось по венам теплой, развязывающей волной.

Повторили.

И тогда мы начали разглядывать друг друга. Не украдкой, а открыто, жадно, с ненасытным любопытством.

Каждый выискивал изменения, которые прошли мимо нас за месяцы разлуки.

Я видела новые морщинки у его глаз, следы бессонных ночей и выпивки.

Он, наверное, видел мою новую, натянутую как струна осанку, следы усталости, которые не мог скрыть даже вечерний макияж.

Мы изучали карту наших ран, нанесенных друг другу.

Потом Макс вдруг спросил, и его вопрос прозвучал так неожиданно просто и по-человечески, что у меня внутри что-то екнуло:

— А дочка где?

Я очнулась от созерцания, от этого странного, гипнотического состояния.

Сначала сработал старый, привычный рефлекс — промолчать, отгородиться.

Но потом, поддавшись порыву, выдохнула:

— Она с Ярославом. На все выходные уехала на экскурсию.

— Как она? — он смотрел на меня серьезно, без тени той прежней раздраженной отстраненности.

— Нормально, — я дернула плечом, пытаясь сохранить защитную дистанцию.

Но Максим явно хотел деталей. Он впивался в меня взглядом, ждал.

— Успокоилась? — уточнил он, и в его голосе прозвучала неподдельная заинтересованность.

Я просто кивнула, не в силах и не желая вдаваться в подробности.

Это было слишком личное, слишком хрупкое.

Мы снова погрузились в молчание, но теперь оно было другого качества — не неловкое, а насыщенное, наполненное невысказанными словами, которые вибрировали в воздухе.

Он прервал его, снова потянувшись к бутылке:

— Еще будешь?

— Нет, спасибо, — я покачала головой.

Макс быстро опрокинул очередную порцию виски, поставил стакан с глухим стуком.

Его глаза блестели, а взгляд стал острым, сфокусированным.

Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Или в последний раз.

— Красиво, — выдохнул он.

Это простое, глубокое слово прозвучало как приговор и как молитва одновременно.

Оно пугающим эхом отозвалось во мне, заставило резко, почти инстинктивно повернуться к нему всем телом.

И в этот миг он сорвался с места. Быстро, стремительно, не оставляя времени на сомнения.

Его руки схватили меня, притянули к себе с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

Мое тело, предательски знакомое с его прикосновениями, легко подчинилось, растворилось в его объятиях.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я смотрела в самые голубые, самые бездонные глаза, которые я когда-либо видела, и в их глубине нашла тот самый клочок покоя, который безуспешно искала все эти долгие месяцы.

Я должна была сказать ему, что он не должен стоять так близко. Что это ошибка. Что мы сожжем друг друга дотла.

Но слова застряли у меня в горле тяжелым, бесполезным комом.

Я просто смотрела на него, загипнотизированная.

Его темные, почти черные волосы, чуть отросшие и непослушные, создавали шокирующий контраст с пронзительной голубизной его глаз.

Весь он был контрастом — волевой, почти агрессивный подбородок, прямая спинка носа с едва заметной горбинкой, маленький шрам на левой брови — след какой-то старой, забытой драки.

Он был грубым и нежным, жестоким и ранимым. Моим личным апокалипсисом и моим единственным спасением.

Он наклонился, и его губы коснулись моих. Сначала несмело, почти вопросительно.

Я задрожала, чувствуя, как знакомый электрический ток пробежал по всему телу.

Одна из его рук впуталась в мои волосы, отклонив мою голову назад, давая себе полный доступ.

Я позволила. Я отдала ему полный контроль над этим поцелуем.

И тогда его язык вошел в мой рот — уже не вопросительно, а властно, требовательно, с голодной, почти животной уверенностью.

Я даже не целовала его в ответ. Я просто позволила ему брать.

Он взял на себя инициативу, а затем и всё на себя.

Мое тело обмякло, расслабилось, его другая рука обвила мою талию, прижимая меня так близко, что я чувствовала каждый его мускул, каждое биение его сердца.

Он пожирал мой рот. Пожирал меня.

Мой рот наполнился сладким, опьяняющим вкусом виски и Макса.

Я не знала, исходит ли низкий, сдавленный стон от него или от меня, но я инстинктивно прижалась к нему всем телом, ища точку опоры в этом водовороте.

Он был таким большим, таким твердым, что я могла легко утонуть в нем, исчезнуть.

И по мере того, как поцелуй продолжался, долгое, изматывающее одиночество стало отступать, и меня окутало давно забытое, сладкое и горькое одновременно чувство покоя.

Вот оно. Это то, чего я бессознательно искала, переступая порог его квартиры.

Не объяснений, не оправданий. Этого. Этого ощущения дома.

Он настиг меня быстрее, чем я успела осознать происходящее.

Наши рты все еще были слиты воедино, а мои руки уже стягивали его футболку с сухим треском.

Я чувствовала, как его ладони грубо, почти болезненно сжимают мои ягодицы, прижимая к себе.

А потом моя спина с глухим ударом встретилась со стеной.

Он прижал меня к ней всем весом своего тела.

Его руки, сильные и нетерпеливые, задрали подол моего платья, и в следующее мгновение кружевные трусики с тихим хрустом порвались и упали на пол.

Его длинный, твердый член вошел в меня одним резким, уверенным движением, заполнив до предела, прежде чем я успела издать хотя бы звук.

Воздух с шипением вырвался из моих легких.

Затем его рука сдернула с моего плеча бретельку, и его голодный, жадный рот обжег мою обнаженную грудь.

Я чувствовала острый прикус его зубов на нежной коже, в то время как его агрессивные, яростные толчки вколачивали меня в стену, пригвождали к месту.

Мои пальцы впились в его спину, цепляясь за напряженные мускулы, когда он забирал то, что, как он верил, принадлежало ему по праву.

И я позволила. Позволила ему всё.

Потому что в этом безумном, животном акте было больше правды, чем во всех наших прошлых разговорах.

Это была боль, ставшая экстазом.

Это была ярость, превратившаяся в страсть.

Это было разрушение, из пепла которого мы оба отчаянно надеялись возродиться.

Глава 51. Три слова, которые были и ключом, и приговором

Максим

Тишина в квартире после бури ощущалась почти физически — густая, звонкая, наполненная эхом только что отгремевших страстей.

Я включил музыкальную систему, и первые же аккорды негромкой, меланхоличной композиции заполнили пространство, словно пытаясь сгладить острые углы нашего молчания.

Пальцы сами собой забили дробь по кожаному подлокотнику дивана, выдавая нервозность, которую я тщательно скрывал.

Вообще-то, я любил свое кресло — оно было моим оплотом, моим наблюдательным пунктом.

Но с самого начала наших с Милой отношений я бессознательно всегда выбирал диван.

Он был нейтральной территорией. Или, наоборот, местом нашего сближения.

Сейчас же он казался мне полем боя, где предстояло сразиться не на жизнь, а на правду.

Я слышал, как в ванной затих душ. Скрипнула дверца.

Секунды ожидания растягивались в мучительные минуты.

Я боялся, что она оденется и уйдет, не сказав ни слова.

Но вот она вышла. В моем старом халате, который висел на двери с незапамятных времен.

От этого зрелища что-то ёкнуло внутри — такой она была домашней, такой своей. Хрупкой и неуязвимой одновременно.

Камилла пристроилась на противоположном конце дивана, подобрав под себя ноги, словно создавая между нами дополнительную дистанцию.

Ее поза была закрытой, а взгляд — отстраненным, будто она мысленно уже составляла список причин, по которым ей стоит подняться и уйти.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок страха.

Нельзя было допустить, чтобы стена между нами выросла снова.

Наклонился к столу, чтобы разлить виски.

Рука дрогнула, и золотистая жидкость чуть не плеснулась через край.

Музыка нарастала, мощный, драматичный саундтрек к нашей неуверенности, но мне было не до нее.

Мне был нужен ее голос. Ее тихий, ровный тембр, который мог как успокоить бурю внутри меня, так и разжечь ее с новой силой.

— Как ты? — спросил я, и мой собственный голос прозвучал сипло от сдерживаемых эмоций. — Что нового?

Она мягко улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз.

В них оставалась тень усталости и той самой, знакомой мне до боли, независимости.

— Нового мало, — ответила она, обвивая пальцы вокруг стакана, но не делая ни глотка. — Квартиру вот купила. На Ломоносовской.

Я невольно подался вперед, будто от физического толчка. Ломоносовская. В пятнадцати минутах неспешным шагом от моего дома.

Она была так близко все это время.

Пока я топил свое отчаяние в алкоголе и бессмысленных связях, она обустраивала свой мир в двух шагах от моей крепости-одиночества.

— Да, мы почти соседи, — прокомментировал я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего, кроме нейтрального наблюдения. — Минут пятнадцать пешком.

— Так что я с семьей теперь живу просторно, — продолжила она, и это слово — «семья» — упало между нами, как камень в замерзшее озеро, с глухим, зловещим стуком. — А так… ничего не изменилось, в общем-то. Разве что дома теперь Полиночка встречает после работы. И возвращаться хочется раньше.

Ее слова были простыми и бытовыми, но за ними стояла целая жизнь, в которой мне не было места.

Жизнь, где она была матерью, добытчицей, хозяйкой.

Не той страстной, неистовой Милой, которая только что кричала у меня на плече, а другой — взрослой, ответственной, настоящей.

Я незапланированно потянулся за стаканом и сделал большой глоток.

Огонь в груди придал мне смелости.

— Давно ты переехала? — спросил я, глядя ей прямо в глаза, пытаясь разгадать тайну в их глубине.

— Давно, — ее взгляд не дрогнул. — Практически сразу после того, как ты уехал в очередную командировку.

То есть все эти месяцы.

Месяцы, когда я звонил ей с пьяными нотациями в голосе, писал жалкие смс, пытался до нее достучаться.

А она в это время выбирала обои для новой детской и, возможно, с облегчением выдыхала, избавившись от токсичного присутствия в своей жизни.

Музыка сменилась на что-то более тихое, почти интимное.

И в этой новой тишине я наконец задал вопрос, который жег меня изнутри с того самого момента, как она переступила порог.

— Камил, ты получила мое письмо?

Она не отвела глаз. Ее лицо оставалось спокойным, почти невозмутимым.

— Получила, — ответила она, и в её голосе не было ни капли упрёка или снисхождения.

Но в ее глазах был вопрос. Огромный, немой, висящий в воздухе между нами.

Вопрос, на который я боялся отвечать, потому что правда была уродлива и эгоистична.

Я сжал губы, чувствуя, как подступает давно знакомое чувство вины, смешанное с отчаянием.

— И что скажешь? — выдавил я, уже ненавидя себя за эту слабость, за эту потребность в ее одобрении.

— Почему ты написал об этом, Макс? — ее голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Почему именно письмо? Почему не смог сказать это тогда, глядя в глаза?

Потому что я трус.

Потому что мне проще изливать душу на бездушную бумагу, чем встретиться с твоим холодным, оценивающим взглядом.

Потому что я боялся твоего молчания больше, чем любой истерики.

— Потому что сказать, глядя тебе в лицо, не успел, и считал, что ты должна знать, — начал я, и слова казались такими пустыми, такими фальшивыми на фоне той боли, что я ей причинил. — Я не играл с тобой, я сам заигрался... Я...

Я замолчал, понимая, что все оправдания будут звучать как ложь.

Камилла отвела глаза, ее пальцы снова потянулись к стакану.

Это движение — попытка отстраниться, создать барьер — задело меня за живое.

Я не позволю. Не сейчас. Не после всего.

Перехватил ее руку. Не грубо, но твердо. Ее кожа была прохладной.

— Камил... — мой голос сорвался на хриплый шепот.

Я не стал ждать ответа.

Мне были нужны не слова, а подтверждение, что она все еще здесь, что она реальна.

Я мягко, но настойчиво пересадил ее к себе на колени.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она не сопротивлялась, но ее тело на мгновение окаменело, стало негибким, чужим.

Я прижал ее к себе, вжался лицом в ее влажные волосы, вдыхая знакомый, сводящий с ума аромат своего шампуня на ее коже.

Это был запах моего дома, моего прошлого, моего наваждения.

— Мне так тебя не хватало, — я шептал, и слова вырывались сами, горячие и необдуманные. — Я так соскучился...

Мои губы скользили по ее шее, ощущая под собой ровный, чуть учащенный пульс.

Руки скользили по спине, ощущая под тонкой тканью халата каждый позвонок, каждую напряженную мышцу.

Я пытался лаской растопить ее лед, вернуть ту Милу, что была только что — страстную, отзывчивую, живую.

Но я почувствовал, как ее тело снова напряглось.

Не от страсти, а от внутреннего сопротивления.

Она все еще была там, за своей броней.

И мое признание, высказанное в письме, не достигло цели.

Оно повисло в воздухе, как невыполненное обещание.

Тогда я положил руку ей на затылок, мягко, но не позволяя отстраниться, и прижался своим лбом к ее.

Закрыв глаза, в темноте я чувствовал лишь ее дыхание, слышал стук своего сердца, готового вырваться из груди.

— Ты не веришь мне, да? — прошептал я, и в этом вопросе звучала вся моя собственная, выстраданная неуверенность.

Она молчала.

Ее молчание было громче любого крика.

И тогда я сказал это.

Три слова, которые были одновременно и ключом, и приговором.

Три слова, которые я так долго боялся произнести вслух, потому что они делали меня уязвимым, открытым для нового удара.

— Я люблю тебя. Люблю.

Они прозвучали в тишине не как пафосное признание, а как тихая, отчаянная мольба.

Как последний аргумент в споре, где у меня не осталось других козырей.

Глава 52. Он вывернул душу наизнанку, показав самое уродливое и больное. И впервые почувствовал покой

Максим

Тишина, повисшая после сказанных слов, была густой и липкой, как смола.

Она медленно заполняла пространство между нами, и я чувствовал, как она давит на барабанные перепонки, на грудь, на веки.

— Я верю, Максим. Верю, что ты любишь сейчас, — она сделала едва заметный акцент на последнем слове, и это прозвучало как приговор, отложенный на неопределенный срок. — Я не верю в то, что это долго продлится.

Отстранился, пытаясь поймать ее взгляд, найти в нем хоть крупицу неуверенности, слабину.

Но ее глаза были спокойны и прозрачны, как вода в горном озере.

В них не было ни злобы, ни насмешки — лишь усталая, выстраданная правда.

— Надолго ли тебя хватит? — продолжила она, и в ее голосе зазвучала та самая, знакомая до боли горечь. — Скольких ты добивался и получал? А потом долго ли ты радовался своим победам? Ты же со мной рядом был столько времени. Но это случилось, потому что ты не был уверен до конца, что получил то, чего хотел. Разве не так? А спустя время ты опять посмотришь вокруг и захочешь новых впечатлений.

От этих слов во мне что-то затвердело.

Не гнев — нечто более древнее и первобытное.

Животный страх быть разоблаченным, быть понятым до самой неприглядной сути.

Я почувствовал, как напряглись скулы, как по лицу скользнула кривая, почти оскаленная ухмылка — защитная реакция раненого зверя.

Моя рука сама потянулась к бутылке, к старому проверенному анестетику.

Но я резко одернул себя, сжав пальцы в кулак.

Бегство в забытье было бы новой изменой — на этот раз по отношению к ней и к самому себе.

Резко выдохнул, словно пытаясь вытолкнуть из себя весь этот ком боли и страха, и снова обхватил ее.

Не для страсти, а для спасения.

Я прижал ее к себе так крепко, что, казалось, наши кости могли хрустнуть.

А потом так же внезапно разомкнул объятия, словно испугавшись собственной грубости, и осторожно, с почти благоговейным трепетом, взял ее лицо в свои ладони.

Оно было таким хрупким, таким беззащитным в этой жесткой оправе из моих пальцев.

— Мил, я понимаю. Я сам создал поводы, чтобы ты говорила такое, — слова давались мне с трудом, каждое приходилось вытаскивать из самой глубины души, где годами копились шлаки обид и страхов. — Но, Камилла... Мне никто не нужен. Ты единственная, кого я любил, люблю и буду любить. И никто больше. Никогда.

Провел большими пальцами по ее щекам, ощущая под кожей тонкую, едва уловимую дрожь.

В этот миг я сам отчаянно хотел верить в то, что говорил.

— Ты одна, Камил. Всегда.

Я снова прижал ее к себе, и на этот раз мои объятия были лишены силы — лишь отчаянная, почти детская потребность в защите и тепле.

Уткнулся лицом в её плечо, в складки халата, который всё ещё пах мной, и закрыл глаза.

И за этим простым движением последовал обвал.

Стена, которую я выстраивал годами, рухнула, и из-под обломков хлынули демоны, которых я так тщательно запирал.

— Никогда не хотел любви и семьи, — начал я, и мой голос прозвучал приглушенно, словно из глубокого колодца. — С детства усвоил, что всё это — лишь красивая упаковка для боли. Мои родители... Они то любили, то ненавидели друг друга до безумия. До самоуничтожения. Отец погиб, и мать похоронила вместе с ним не просто мужа, а всю себя. Весь свой мир. Она прожила ровно столько, чтобы организовать ему самые пышные похороны в городе. А ночью, когда гости разошлись, я нашел ее в гараже... с петлей на шее.

Замолчал, чувствуя, как по спине пробежали ледяные мурашки.

Та ночь, запах бензина и пыли, сизое лицо матери и хруст веревки — всё это навсегда врезалось в память.

— Ее еле откачали. А вокруг все шептались: «Какая сильная любовь, до самоубийства довела». Я тогда, пацан, думал — вот она, настоящая любовь. Она должна сжигать дотла.

Сделал паузу, пытаясь собраться с мыслями. Говорить об этом было все равно что сдирать с живого тела старые корки.

— Но прошло всего пару месяцев, и в нашем доме появился другой мужчина. Она смотрела на него с таким же обожанием, как когда-то на отца. Они поженились так быстро, что я не успел опомниться. И знаешь, что было самым страшным? Я не злился. Я... надеялся. Думал, раз она снова может любить, значит, и для меня в ее сердце еще осталось немного места.

Мой голос сорвался, став тише и беззащитнее.

— Но отчим... Он был мастером тонких унижений. Он не бил меня, нет. Он просто смотрел на меня так, словно я был пятном на безупречном глянце его новой жизни. И он сумел убедить мать, что мне будет лучше... в интернате. Подальше от всего этого. И она... Она согласилась. Не просто кивнула. Она была счастлива избавиться от меня. От живого напоминания о прошлом, о той боли, которую она так хотела забыть.

Сглотнул ком в горле, чувствуя, как старая детская обида, острая, как стекло, впивается в сердце.

— Меня вычеркнули. Как ненужную вещь. И я дал себе слово — никогда. Никогда не подпускать к себе эту боль. Никогда не позволять кому-либо стать для меня настолько важным, чтобы его уход мог меня уничтожить.

Открыл глаза и посмотрел на Камиллу, пытаясь прочитать на её лице хоть что-то.

— Взрослея, я видел, какие глупости творят люди ради любви, и лишь укреплялся в своей правоте. Я сознательно избегал любых чувств, любой привязанности. Для меня это было синонимом слабости, уязвимости. А потом... появилась ты.

Я нежно коснулся ее щеки.

— Ты была сильной. Независимой. Ты не произносила дурацких слов, не требовала клятв. Ты ничего не просила. И я... Я расслабился. Я позволил себе забыть о всех границах, что выстроил за годы. Подпустил тебя близко. И в итоге получил то, от чего бежал всю жизнь. Боль. Такую же всепоглощающую, как у моей матери. И я... Я сломался. Я не знал, что с ней делать. И я сделал то, что умел, — попытался убежать. Найти кого-то, кто поможет забыть. Но это не сработало. Потому что боль была не в них. Она была во мне. И ее источником была ты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Замолчал, дав ей время переварить услышанное.

Потом тихо, почти шепотом, продолжил:

— Камил, мне должно быть стыдно, но это правда: я отправил тебе то письмо с единственной целью — разжалобить. Вернуть тебя любой ценой. Думал, если я не смогу заполучить тебя обратно, во мне просто ничего не останется. Ничего стоящего. Я был готов на всё. Зная, что уже всё испортил. Зная, что ты, наверное, презираешь меня. Мне было нечего терять.

Оторвался от нее, чтобы увидеть ее лицо.

Она смотрела на меня, прикусив губу.

В ее глазах не было ни жалости, ни осуждения — лишь глубокая, сосредоточенная мысль.

— Камилла, я не хочу, чтобы ты жалела меня, — проговорил я, и мой голос снова стал твердым. — Мое прошлое — не оправдание. Лишь объяснение. Да, я вел себя как последний подлец. Я знаю это. Но пойми — моими поступками руководил не расчет, а паника. Животный страх перед болью, которую я помнил с детства. Я ломал все вокруг, пытаясь построить стену между собой и этим страхом.

Нежно поцеловал ее в висок, ощущая под губами тонкую горячую кожу.

— Я хочу, чтобы ты была со мной. Но решать тебе. Только тебе.

Камилла медленно прижалась щекой к моей груди, и я почувствовал, как ее дыхание смешалось с моим.

— Максим, мне надо подумать, — тихо сказала она.

— Ты жалеешь? Обо всём, что между нами было? — не удержался я.

Она покачала головой, не отрываясь от моей груди.

— Макс, я ни о чем не жалею. Хотя бы потому, что сожаление — самое бесполезное чувство на свете. Но мне действительно нужно подумать.

— Надо, — легко согласился я, ощущая странное, почти болезненное облегчение. — Ты тогда думай. Только не слишком долго, ладно?

Чмокнул её в макушку и притянул ближе, вдыхая запах её волос, чувствуя, как бьётся её сердце.

Мы сидели так, не двигаясь, и постепенно напряженность между нами сменилась странным, хрупким спокойствием.

Словно после страшной бури наступил штиль, полный тишины и ожидания.

Груз, который я тащил в себе годами, наконец свалился с плеч, и я почувствовал невероятную, почти пьянящую легкость.

Желание пить бесследно исчезло.

Я полностью перебрался на диван, и Камилла позволила мне прилечь, положив голову ей на колени.

Она молча запустила пальцы в мои волосы, и ее прикосновение было таким нежным, таким целительным, что я закрыл глаза.

Впервые за долгие годы я чувствовал себя не просто мужчиной, сильным и неуязвимым, а просто человеком.

Сломанным, испуганным, но... принятым. Пусть даже ненадолго.

И в этом тихом, безмолвном причастии я позволил себе то, в чем отказывал многие годы.

Я позволил себе уснуть.

Не от алкоголя, не от усталости, а от полного, абсолютного истощения всех душевных сил.

И впервые за много месяцев мой сон был без сновидений.

Глава 53. Внутри что-то щелкнуло и встало на место. Тишина после долгой бури

Камилла

Его дыхание было ровным и глубоким, горячий воздух обжигал мне кожу сквозь тонкую ткань халата.

Его голова, тяжелая и беззащитная, покоилась у меня на коленях.

Пальцы сами собой вновь и вновь погружались в короткие, колючие на концах и удивительно мягкие у корней волосы.

Каждое прикосновение рождало в памяти вспышку: вот так же я запускала в них пальцы в порыве страсти, вот так же он, уставший, лежал у меня на животе после долгой командировки.

Тело помнило каждую минуту близости, а душа — каждую царапину.

В этой тишине, нарушаемой лишь его мерным дыханием и отдаленным гулом города за окном, что-то щелкнуло внутри и встало на свое место.

Словно заскрипевший на ветру ставень наконец забили гвоздем.

Внутри было тихо и пусто, но по-хорошему. После долгой бури.

Сидеть вот так, чувствовать его тепло и вес — это было... правильно.

Муторно, страшно, больно до сих пор — но правильно.

Я дышала этим ощущением, вдыхала знакомый, чуть горьковатый от алкоголя и усталости запах его кожи и понимала: жить без этого тепла, без этого груза я больше не смогу. Не захочу.

Он причинил мне боль, сравнимую разве что с той, что оставил после себя Ярослав.

Он обжег дотла мои надежды и растоптал доверие.

Но даже сквозь пепел проросло это упрямое, иррациональное, безумное чувство.

Я любила его. Всё это время.

Не просто помнила, не просто тосковала — а любила.

Немой, одинокой, никому не ведомой любовью, которую я прятала так глубоко, что сама почти поверила в свое равнодушие.

А его взгляд сегодня...

Он смотрел на меня не так, как раньше.

Раньше в его глазах горел огонь собственника, охотника, человека, уверенного в своей власти.

Сегодня же это был взгляд человека, стоящего на обломках.

Он был растерян, беззащитен и до отчаянной искренности прост.

Он не требовал, не владел — он просил.

И в этой просьбе, в этой бездонной усталости, сквозившей в каждом слове, я увидела не того Макса, который мог разбить мое сердце, а того, с кем это сердце когда-то забилось в унисон.

Наши чувства никогда не были игрой или случайностью.

Это была тектоническая плита, медленно, но неумолимо сдвигавшаяся с места, чтобы столкнуться.

Ни одно желание не испарилось за месяцы разлуки.

Оно тлело под слоем льда, и сегодня один его взгляд, одно прикосновение растопили всю эту многомесячную мерзлоту, обнажив пышущую жаром лаву.

Это свело с ума.

И да, возможно, я сумасшедшая.

Но какая разница, если в своем безумии я наконец-то чувствую себя живой?

И мне дико, до боли в груди, хотелось поверить каждому его слову.

Что он будет любить. Меня. Одну.

Не как трофей или удобное пристанище, а как воздух, без которого нельзя.

Что он будет рядом не тогда, когда ему вздумается, а тогда, когда моя рука сама потянется в пустоту в поисках опоры.

Я хотела засыпать под звук его дыхания и просыпаться от того, что он ворочается во сне.

Я хотела, чтобы этот новый, серьезный и беззащитный взгляд стал для меня единственной реальностью.

И весь мир, вся его сложная механика, вся моя выстроенная с таким трудом независимость — всё это сжалось до одного-единственного вопроса, висевшего в тишине комнаты, как лезвие гильотины:

Рискну ли я?

Склонилась ниже, всматриваясь в его лицо.

Жесткие, почти высеченные из гранита черты смягчились во сне, разгладились.

Длинные ресницы отбрасывали легкие тени на скулы, губы, такие выразительные и властные, были слегка приоткрыты.

Он был родным. До боли, до спазма в горле.

И это щемящее чувство, эта смесь нежности, вины и надежды, давила на грудь, не давая дышать полной грудью.

Мои губы сами собой растянулись в грустной, беззвучной улыбке.

Мне было плохо без него. Всё это время.

Не только он маялся в своем аду из водки и самобичевания.

Я носила свой собственный ад — выстланный ледяной плиткой молчания, где эхом отзывался каждый его несостоявшийся шаг, где в тишине звонил телефон, на который я так и не решалась ответить.

Мы оба были в аду, просто в разных его кругах.

И да. Я рискну.

Не в первый и, боюсь, не в последний раз.

Но если не рискну сейчас, то что останется?

Пожизненная ссылка в страну «А что, если бы?», где солнцем будут несбывшиеся мечты, а дождем — горькие сожаления.

Я понимала: ничего простого не будет.

Полина... Моя маленькая вселенная, такой хрупкий и сложный мир.

Готова ли она впустить в свою жизнь нового человека?

А готова ли я, впустив его, не обделить ее вниманием?

Смогу ли я снова научиться делить свое пространство, свои мысли, свою жизнь?

Но дорога в тысячу миль начинается с первого шага.

И этот шаг нужно было сделать завтра. Прямо с утра.

Осторожно, боясь разбудить его одним лишь биением своего сердца, я провела подушечкой указательного пальца по контуру его губ.

Кожа была сухой, теплой.

Желание наклониться и прикоснуться к ним своими было таким острым, что перехватило дыхание.

Но нет. Пусть спит.

Ему нужен был этот отдых, этот шанс оставить в прошлом всех демонов, что грызли его изнутри.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, высвободила свои колени, подложив под его голову мягкую декоративную подушку.

Он хмуро крякнул, почувствовав уход моего тепла, его лицо на миг исказилось гримасой недовольства, но сознание не отпустило его.

Постояла над ним, наблюдая, как снова разглаживаются морщинки на его лбу.

Меня поражала, сводила с ума сила этого притяжения.

Даже сейчас, разбитый и спящий, он был магнитом, осью, вокруг которой вращалась моя гравитация.

Накинув на него плед, я на мгновение задержала руку на его плече, чувствуя под тканью твердую мускулатуру.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Затем, переведя дух, собрала со стола пустые бутылки и грязные стаканы.

Действуя на автомате, отнесла всё на кухню, вылила остатки алкоголя в раковину, с грохотом отправила бутылки в мусорное ведро.

Звук показался мне оглушительно громким в ночной тишине.

Вернулась в гостиную и застыла на пороге, глядя на его спящую фигуру, освещенную призрачным светом уличного фонаря.

В голове пронеслись тени прошлого: его холодные глаза в ресторане, ледяное спокойствие в голосе, когда он говорил о «свободных отношениях», мои собственные слезы, что я тщательно вытирала, чтобы никто не увидел.

Сомнения, острые, как лезвия бритвы, зашевелились в груди.

Но я решительно покачала головой, словно отгоняя назойливых мошек.

Нет. Хватит оглядываться назад.

Пора смотреть вперед.

Развернулась и твердыми шагами направилась в спальню.

К его спальне. Нашей?

Пока еще нет. Но сейчас это не имело значения.

Сдернула старый комплект белья, пахнущий им, одиночеством и чужим парфюмом, и, достав из шкафа свежий, хрустящий, с едва уловимым ароматом лаванды, начала аккуратно заправлять его.

Каждое движение было ритуалом. Каждое расправление складки — символом.

Я не просто меняла постельное белье. Я стирала следы прошлого.

И готовила почву для нового начала.

Глава 54. Страх, что она ушла, был больнее похмелья. Облегчение, что она здесь, — слаще кофе

Максим

Что может быть хуже похмелья?

Только пробуждение в теле, которое кажется чужой, невыносимо тяжелой оболочкой, под оглушительный аккомпанемент собственного пульса в висках.

Или под звук перфоратора за стеной, который сегодня врезался в мое сознание с особой, садистской точностью.

Казалось, дрель работала не по бетону, а прямо по моим извилинам, выжигая последние остатки спутанных воспоминаний.

Я застонал, пытаясь приподняться на локте.

Шея отозвалась резкой, простреливающей болью, спина заныла тупым, непрерывным сигналом бедствия.

Я спал на диване.

Скомканный плед сполз на пол, подушка пахла чужим, не моим шампунем.

Горьковатый привкус перегара и неудач стоял во рту непроглядной пеленой.

«С каких пор мой диван стал таким коротким и неудобным?» — пронеслось в голове обрывком бессвязной мысли.

А потом память ударила обухом.

Не спеша, с наслаждением садиста, она вытащила из тьмы главное: вчерашний вечер.

Исповедь. Ее руки в моих волосах. Ее тихий голос: «Мне нужно подумать».

И я, сломленный этой хрупкой надеждой, уснул у нее на коленях, как ребенок, найдя после долгой бури минутную гавань.

«Черт!»

Резко сел, и комната проплыла перед глазами в мутной волне.

Сжал виски пальцами, пытаясь физически остановить вращение.

Мои глаза метнулись к кровати — застелена безупречно, по-военному. Ни единой складки.

«Неужели ушла?»

Холодная, липкая паника подступила к горлу, сдавила его.

Я вскочил, едва не пошатнувшись, и ринулся в спальню.

Пусто.

Безупречный порядок был издевательским напоминанием о ее аккуратности и… о ее возможном уходе.

«Не может быть! После всего… После вчерашнего…»

Я уже готов был рухнуть в пучину отчаяния, когда моего слуха достиг едва уловимый, спасительный звук — шелест воды из-за двери ванной.

Замер, прислушиваясь.

Сердце, только что готовое разорваться от страха, забилось теперь с бешеной, животной радостью.

«Она здесь».

Порыв распахнуть дверь и убедиться воочию был почти неконтролируемым.

Но впервые за долгое время во мне сработал какой-то иной, более глубокий инстинкт.

Не охотника, не собственника, а… заботы. Терпение.

Если я сейчас, в таком виде — помятый, невзрачный, отталкивающий — начну ее торопить, все будет безнадежно потеряно.

Сейчас от меня требовалась выдержка.

Самая малость — просто подождать.

Побрел на кухню, ощупывая взглядом следы ее присутствия.

Стол был пуст — она убрала вчерашние бутылки и стаканы.

Чистота, которую она навела, была безмолвным укором моему хаосу.

Включил электрический чайник, но тут же передумал.

Рывком открыл шкафчик, отыскал запаянную в фольгу турку.

Кофе. Настоящий.

Она любила, когда я варил его по-восточному, густой, с неповторимой пенкой.

Пока вода закипала, я пытался привести в порядок мысли, столь же растрёпанные, как и моя внешность.

Я чувствовал себя оголённым проводом, по которому пустили ток — каждое воспоминание о вчерашнем жгло изнутри.

Мои признания. Её молчание. Её пальцы в моих волосах…

Когда ароматный напиток был готов, я налил его в две чашки.

В этот момент дверь из ванной приоткрылась, и в кухню, закутанная в белое банное полотенце, вошла Камилла.

Ее влажные волосы были собраны в небрежный пучок, с которого на изящную шею скатывались темные капли.

Кожа сияла от пара, а глаза были еще полны утренней дымки.

— Кофе, — ее голос прозвучал хрипловато от сна, но в нем слышалось безошибочное, почти животное блаженство.

Взгляд, прилипший к дымящейся чашке, был полон такой немой благодарности, что у меня сжалось сердце.

— Садись, — мой собственный голос сорвался на хрипоту.

Я знал ее ритуал.

Она будет медлить, согревать ладони о теплый фарфор, вдыхать аромат, погружаясь в себя.

Это было ее таинство, которое я когда-то наблюдал с наслаждением, а сейчас видел с трепетом.

И пока она, взяв свою чашку, унеслась в мир своих мыслей, я наконец позволил себе бегство.

Вид собственного отражения в темном экране выключенного телевизора заставил меня содрогнуться.

Небритый, с запавшими, воспаленными глазами, с торчащими во все стороны волосами — я был воплощением краха.

Стыд, острый и жгучий, заставил меня почти вбежать в ванную.

Я не мог позволить себе оставаться таким перед ней.

Не сейчас, когда хрупкий мост между нами был едва наведен.

Душ был стремительным, почти болезненным очищением.

Я сдирал с кожи не только вчерашний пот и алкогольные испарения, но и слои саморазрушения, отчаяния.

Обдавшись ледяной водой в финале, я почувствовал, как муть в голове наконец отступает, уступая место болезненной, но ясной остроте восприятия.

Я не стал задерживаться, натянул первые попавшиеся джинсы на влажное тело и, стараясь дышать ровно, вернулся на кухню.

Из гостиной доносился звук убираемой посуды.

Я застыл в дверном проёме, затаив дыхание.

Камилла стояла у раковины, всё в том же полотенце, завязанном высоко на груди.

Спина ее была ко мне, лопатки напряжены под кожей.

Она мыла мою вчерашнюю посуду, и в этом простом, почти бытовом жесте было что-то такое пронзительно интимное, такое обнадеживающее, что я не выдержал.

— Камил… — мой голос прозвучал чужим, сдавленным шепотом.

Она обернулась.

Капли воды сверкали на ее ресницах, как крошечные алмазы.

Увидев меня, она замерла.

Я не говорил больше ничего. Не нужно было слов.

Всё, что копилось месяцами — тоска, голод, отчаяние, надежда, — выплеснулось из меня одним лишь взглядом.

Горячим, темным, бездонным.

Она что-то хотела сказать. Губы ее приоткрылись.

Но, встретив этот взгляд, она медленно, почти невесомо выдохнула.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И просто замолчала.

Ее глаза ответили мне на мой немой вопрос.

В них не было страха. Не было сопротивления.

Было лишь понимание. И принятие.

Я сделал шаг к ней. И еще один.

Пространство между нами растворилось, перестав существовать.

Глава 55. «А, да пошло всё к чёрту!» — последняя мысль перед тем, как мир взорвался

Камилла

Признаться в этом вслух было бы равносильно тому, чтобы снять кожу и вывернуть душу наизнанку.

Но в тишине собственного сознания я могла себе в этом признаться. Всегда могла.

Его тело было для меня не просто объектом желания.

Это была карта, на которую были нанесены все наши битвы и перемирия.

Каждый рельефный мускул, каждое напряжение под гладкой горячей кожей — это была история, которую я читала кончиками пальцев.

Это влечение было древним, животным, пугающим в своей неконтролируемой силе.

Оно жило где-то в основании позвоночника, заставляло кровь петь в жилах густым томным хором.

Сопротивляться ему было не просто бессмысленно — это было предательством против самой природы, против той невидимой нити, что натягивалась между нами до хруста в костях каждый раз, когда мы оказывались в одной комнате.

И зачем, скажите, бороться с ураганом?

Можно лишь закрыть глаза и позволить ему унести тебя.

Максим приблизился, и воздух вокруг сгустился, стал тягучим и сладким, как мёд.

Его ладонь, широкая и шершавая, легла мне на затылок, под тяжёлую массу влажных волос.

Его прикосновение было одновременно и вопросом, и утверждением.

Он замер, превратившись в воплощённое ожидание.

Его глаза, тёмные и бездонные, пили меня, вытягивая наружу все мои тайные мысли, все те безумные фантазии, что я тщательно хоронила под слоем повседневности.

И я сдалась.

Не мыслью, не решением — всем своим существом.

Шагнула в его зону притяжения, обвила его шею руками, чувствуя, как под моими ладонями пульсирует жилка.

Мои пальцы влажные от волнения, живот сжался в тугой, болезненный комок предвкушения.

Я потянулась к его губам, еще не касаясь их, уже чувствуя их вкус — вкус кофе, утра и прощения.

О, Господи, почему именно он?

— пронеслось в голове последним спазмом рациональности.

Почему этот человек, приносящий столько боли, был единственным, кто мог одним взглядом превратить мой разум в пепел?

Эта потребность в нем была не эмоцией, не чувством — она была выжжена на моих костях, вплетена в ДНК.

Но сейчас даже эта тоска была ничем по сравнению с тем, что творилось ниже живота.

Тупая, пульсирующая волна жара накатывала с каждым ударом сердца, превращая разум в одно сплошное белое безумие.

Я хотела не его душу, не его сердце — в этот миг я хотела лишь его плоть.

Хотела поглотить, раствориться, стереть границы.

Возможно, мне должно было быть стыдно.

С Ярославом всё было иначе — предсказуемо, безопасно.

С Максом же каждый раз был прыжок в пропасть без парашюта.

Сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль, найти в себе ту холодную, расчетливую женщину, что выстроила вокруг себя крепость.

Нужно поговорить. Взять паузу. Обсудить всё. Нужно…

Мысль оборвалась, сметенная шквалом.

Его палец скользнул по моей ключице, и все логические построения рухнули.

А, да пошло всё к чёрту!

Мои пальцы впились в ткань его футболки.

Я стянула ее через голову, и вот он — весь передо мной.

Грудь, на которой я когда-то засыпала под мерный стук его сердца.

Я прикоснулась к ней ладонями, чувствуя, как под кожей вздрагивают мышцы.

Волна адреналина подбросила меня, и я с силой толкнула его на диван.

Подушки с глухим стуком шлепнулись на пол.

Вслед за ними, кажется, упало и разбилось что-то еще — может, последние остатки моего благоразумия.

Но мне было все равно.

Мир сузился до него, до этого дивана, до гула в крови.

Макс резким, почти грубым движением сорвал с меня полотенце.

Его рука скользнула вниз по моему животу, и я вздрогнула, когда его пальцы нашли ту самую, сведенную судорогой желания точку.

Прикосновение было точным, безжалостным.

— Сильнее! — мой стон прозвучал хрипло и неприлично громко в утренней тишине.

Бедра сами собой задвигались, ища большего трения, большего давления.

— Так сильно хочу тебя. Внутри. Пожалуйста!

Его палец, послушный моей мольбе, вошел в меня.

Нежно, но уверенно.

Движения — внутрь, наружу.

Размеренный, невыносимый ритм, раскачивающий меня на грани.

Я прикусила нижнюю губу до боли, пытаясь сдержать новый стон.

Тело требовало разрядки, конвульсивно сжимаясь вокруг его пальцев.

Казалось, еще мгновение — и я рассыплюсь на тысячи искр.

— Не могу насытиться тобой, — его голос был низким, хриплым от похоти и чего-то еще, более глубокого.

Он расстегнул джинсы, освобождая себя.

И снова мучитель вернулся к игре пальцами, теперь уже двумя, растягивая, готовя меня, доводя до исступления.

— Макс! — это был уже не стон, а крик отчаяния, мольба, признание.

Его взгляд прожигал меня насквозь — темный, дикий, полный той же самой ненасытности.

И в этот миг во мне что-то щелкнуло.

Я больше не была пассивной жертвой этого желания.

Я была его источником. Его соучастницей.

— Дай мне почувствовать тебя здесь, — прошептала я ему в ухо, губы в миллиметре от мочки, и сама раздвинула себя для него, влажная, готовая, пульсирующая.

Это было приглашение. Приказ. Мольба.

— Мила… — его дыхание перехватило.

И он сдался. Сорвался с цепи.

Головка его члена, твердая и горячая, коснулась моих опухших, чувствительных губ.

Мгновение невыносимого ожидания — и он вошел.

Нежно, но до конца.

Заполнив собой все пустоты, все трещины, все сомнения.

И мир взорвался в тишине нашего совместного вздоха.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 56. Он дал клятву верности. Её тело стало печатью под этим обетом

Максим

Тишина в комнате была звенящей, наполненной лишь звуком нашего сбитого дыхания.

Воздух, густой и тяжелый, пах озоном после бури, смешанным со сладковатым ароматом нашей кожи и секса.

Каждая молекула вокруг, казалось, все еще вибрировала от только что отгремевшего урагана страсти.

Я лежал, прижавшись к ней всем телом, чувствуя под ладонью бешеный стук ее сердца, в унисон с моим собственным.

Два раскаленных мотора, работающих на пределе.

— Сколько времени потеряли… С ума сойти, — мой голос прозвучал хрипло, слова с трудом вылезали из пересохшего горла.

Они были не просто констатацией факта.

Это был стон по всем тем дням и ночам, что мы провели врозь, по каждому невысказанному слову, по каждому прикосновению, которого не случилось.

— Придется наверстывать упущенное.

— Что?! — ее удивление было искренним.

Она приподняла голову, и в ее распахнутых, по-детски наивных глазах я увидел свое отражение — изможденное, счастливое, безумное.

Я не мог позволить моменту стать слишком серьезным.

Слишком многое еще висело между нами невысказанным.

Шутка — последний бастион мужской неуверенности.

— Наверстывать упущенное надо… Чтобы ликвидировать отставание в графике производства секс-работ, — выдавил я из себя и тут же почувствовал, как под моей ладонью, лежавшей на ее ребрах, ее тело содрогнулось от беззвучного смеха.

— Отставание, говоришь? — она прошептала, и ее губы, распухшие от поцелуев, оказались в сантиметре от моих.

Ее дыхание, теплое и влажное, пахло мной и кофе.

Это был самый опьяняющий наркотик.

Ответить я не успел.

Ее поцелуй был не просто прикосновением.

Это была печать.

Молчаливое, но безоговорочное согласие со всем, что было, и со всем, что может быть.

В этом поцелуе не было ни капли неуверенности, лишь жажда, столь же всепоглощающая, как и моя.

Когда наши языки встретились, мир окончательно сузился до точки — до нее, до меня, до влажного тепла, что все еще пульсировало где-то в месте нашего соединения.

Через несколько секунд мне стало плевать на всё.

На время, которое мы потеряли.

На боль, которую причинили друг другу.

На страх перед будущим.

Её близость была мощным растворителем, разъедавшим все мои защиты, все мои сложные интеллектуальные конструкции.

Она заставляла меня забыть собственное имя, стирала границы, возвращая к чему-то первозданному, простому и ясному.

Напряжение, та самая грозовая туча, что копилась между нами с момента моего предательства и ее ледяного ответа, наконец рассеялась, уступив место пронзительной, почти болезненной ясности.

Отныне я хотел дышать ею.

Вдыхать ее смех, ее вздохи, сам воздух, который она выдыхала.

Во мне проснулся не просто пещерный инстинкт собственника.

Проснулось что-то более глубокое, почти метафизическое — ощущение, что она не просто женщина в моей жизни.

Она — та самая жизнь, которую я так отчаянно пытался обустроить по своим правилам, не понимая, что правила пишет она.

— Макс, — ее стон прозвучал не просто как призыв, а как молитва.

Низкий, хриплый, идущий из самой глубины ее существа.

От этих звуков у меня свело живот и затуманилось сознание.

— Не останавливайся!

— Ни за что, — прорычал я в ответ, и мой голос был голосом того дикаря, которым я всегда боялся стать.

Но теперь этот дикарь был нужен.

Он был единственным, кто мог удержать это хрупкое чудо.

Она впилась пальцами в мои волосы, притягивая меня, и я снова принялся оставлять на ее теле отметины.

Темно-багровые кляксы на фоне фарфоровой кожи.

Я хотел пометить ее всю, не из желания унизить или подчинить, а из страстной, почти отчаянной потребности зафиксировать этот миг.

Сделать его осязаемым.

Доказать самому себе, что это не сон, что она здесь, подо мной, и она — моя.

Мне стало интересно, откуда во мне взялись все эти собственнические замашки.

До Камиллы я панически боялся любой ответственности, любого намека на обязательства.

Теперь же я мечтал оградить ее от всего мира, построить неприступную крепость и запереться в ней с ней навеки, чтобы единолично пить из источника ее силы, ее страсти, ее любви.

— Я… Ох, черт, да, прямо здесь, — ее шепот вернул меня из мира фантазий в реальность нашего дивана, наших тел, нашего момента.

Я оставил засос чуть ниже уха, на той нежной, почти прозрачной коже, где пульсировала жилка, и ощутил, как всё её тело пронзила мелкая дрожь.

И в этот миг, когда наша плоть была едина, а души, казалось, вот-вот сплавятся воедино, ко мне пришли слова.

Не те, что репетировал в душе, а другие — простые, чеканные, как клятва.

— Я обещаю любить тебя… — начал я, и голос мой дрогнул, потому что это было страшнее любого признания. — Заботиться о тебе… быть с тобой…

Я приподнялся на локтях, чтобы видеть ее глаза, и утонул в их бездонной, темной глубине.

— Всегда и навеки. Сегодня и каждый день после я буду тем, на кого ты сможешь положиться.

Она ничего не ответила. Не произнесла ни слова.

Но я всё почувствовал.

Я чувствовал это кончиками пальцев, вжатых в её кожу.

Чувствовал это губами, прильнувшими к её шее.

Чувствовал это всем своим существом, когда её тело, её влажное, тугое лоно, сжалось вокруг меня с такой силой, что у меня потемнело в глазах.

Камилле не нужны были слова.

Её тело говорило на языке куда более древнем и честном.

Оно говорило «да». Оно говорило «верю». Оно говорило «не отпускай».

Я вновь вошел в нее, медленно, глубоко, наслаждаясь каждым миллиметром этого сладкого, невыносимого погружения.

Она приняла меня всего, без остатка, и ее тихий, прерывистый вздох был для меня высшей похвалой.

Я начал двигаться, задавая неспешный, томный ритм, словно боялся спугнуть хрупкую магию этого утра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Черт побери, Мила, — прошептал я ей в самое ухо, губами скользя по мочке. — Я хочу кончить одновременно с тобой.

Не прекращая движений, скользнул ладонью между наших тел.

Мой большой палец нашел тот самый, сведенный судорогой наслаждения бугорок и начал свои гипнотические круги.

Другой рукой я взял ее за руку, переплел наши пальцы в тугой, почти болезненный замок.

Я хотел чувствовать все.

Каждый ее вздох, каждое содрогание, каждую судорогу наслаждения.

— Макс. Да! Ты так хорошо ощущаешься внутри. Сильнее!

Ее ногти впились в тыльную сторону моей ладони, но боль была сладкой, желанной, еще одним мостиком, связывавшим нас.

Я чувствовал, как ее внутренности начинают ритмично, неудержимо сжиматься вокруг моего члена, вытягивая из меня оргазм.

Волна удовольствия, горячая, всесокрушающая, поднялась из самых глубин и хлынула из меня, заполняя ее.

Она кончила на мгновение раньше, ее тело затряслось в немом крике, сжимаясь и выжимая из меня всё до последней капли.

Я оставался внутри нее, пока наши соки смешивались, пока последние спазмы не утихли, оставив после себя лишь блаженную, ленивую тяжесть и абсолютную, оглушительную тишину в душе.

Когда я наконец приподнялся, чтобы взглянуть на нее, я увидел ее лицо.

Запрокинутое, с закрытыми глазами, с влажными прядями волос, прилипшими ко лбу и щекам.

А потом Камилла открыла глаза, и на ее губах распустилась та самая, немного смущенная, безмятежно-счастливая улыбка, которая, я знал, отразилась и на моем собственном лице.

В этот момент мое сердце не просто билось — оно пело гимн, распираемое чем-то огромным, светлым и всепоглощающим.

Чем-то, что на забытом языке предков называлось простым словом «счастье».

Как же все-таки сильно мне повезло.

Не в лотерею, не по счастливой случайности.

Я был отмечен. Избран.

Моя Камилла была безупречна в своей страсти, идеальна в своей отдаче, безгранична в своем прощении.

Она была тем самым якорем, что удерживал меня в бурю, и тем самым парусом, что наполнял мой жизненный путь смыслом.

Глядя на ее улыбку, я чувствовал себя не просто удачливым мужчиной.

Я чувствовал себя единственным и неповторимым.

Тем, кто нашел свое счастье и больше не отпустит его никогда.

Никогда.

Глава 57. «Я не смогу вернуться». Её слова были не угрозой. Они были диагнозом

Максим

Тишина после бури была густой и сладкой, как мед.

Воздух в спальне все еще был наполнен эхом наших стонов, торопливым шепотом кожи и счастливым, вымотанным дыханием.

Я лежал на боку, прижимая ее к себе, и ее голова, тяжелая и доверчивая, покоилась на моем предплечье.

В этом было что-то настолько привычное, настолько родное, что сердце сжималось от щемящей боли и радости одновременно.

Казалось, можно было остановить время и остаться в этом пузыре вечного «после».

— Я больше не отпущу тебя, — мой голос прозвучал приглушенно, слова тонули в ее волосах, пахнущих моим шампунем и чем-то неуловимо ее. — Не смогу. Не физически. Просто… не смогу дышать полной грудью, зная, что ты где-то там, а не здесь.

Она не ответила сразу.

Ее спина, теплая и гладкая под моей ладонью, оставалась неподвижной.

Потом я почувствовал, как она чуть заметно вздрогнула.

— А я больше не смогу вернуться, Максим, — ее ответ был таким же тихим, но в нем прозвучала сталь, знакомая и пугающая. Сталь, которую Камилла выковала за год нашей разлуки.

— Что? — Я рывком приподнялся на локте, и подушка с мягким шуршанием уступила место.

Комната проплыла перед глазами, но не от похмелья, а от внезапного, леденящего душу удара.

— Что ты сказала?

Я-то думал, что ответом было всё, что произошло между нами за эти сутки.

Наша ночь. Наше утро. Мои признания. Ее слезы. Ее смех. Ее тело, откликавшееся на мое с той же исступленной страстью.

Разве это не был безмолвный, но красноречивее любых слов ответ?

А это вышло…

Черт возьми.

Что это сейчас было?!

Опешив от шока, я уже открыл рот, чтобы излить поток возмущений, требований, мольбы.

Но она опередила меня.

Камилла повернулась и посмотрела на меня снизу вверх.

И в ее глазах не было ни игры, ни манипуляции.

Была лишь спокойная, выстраданная ясность.

— Максим, еще раз я не смогу вернуться, — она произнесла это медленно, вдалбливая каждое слово не в мой слух, а прямо в душу. — Пойми. Это не ультиматум. Это… осознание. Моя душа, мое сердце — они больше не выдержат такой боли. Не выдержат разрушения и нового строительства из обломков. Это наша последняя попытка. На большее у меня не останется сил.

— Камилушка… — я выдохнул ее имя с таким облегчением, что все внутренности сжались в один тугой комок.

Это был не отказ. Это был щит.

Щит, который она поставила между нами и тем адом, что мы сами для себя создали.

Рухнул на подушку рядом с ней, повернул ее лицо к себе.

Мои пальцы сами собой пробежались по знакомому маршруту — от виска, вдоль линии челюсти, до подбородка.

Шероховатая нежная кожа, мурашки под моими прикосновениями.

— Не пугай так меня впредь, — прошептал я, и мой голос внезапно сорвался. — Не надо будет больше никаких попыток. Никаких. Я уже сказал. Ты — моя единственная. Навсегда. С этого дня и до самого последнего.

Я вглядывался в ее глаза, в эти бездонные темные озера, и видел за спокойствием едва уловимую рябь сомнения.

Тень прошлых предательств, моих и не только моих.

И я понял: мало просто произнести слова. Мало просто захотеть.

Мне нужно было разобрать эту стену кирпичик за кирпичиком. Прямо сейчас.

Иначе она никогда не расслабится, никогда не поверит до конца, и эта трещина будет разрастаться, пока снова не разломит нас надвое.

— Камилла, — начал я, заставляя себя говорить медленно, внятно, отсекая всю свою обычную импульсивность. — Камилушка. Малышка моя. За тот год, что мы были вместе, ты стала значить для меня больше, чем кто-либо другой в моей жизни. Ты вросла в меня корнями. Я влюблялся в тебя постепенно, каждый день, даже не осознавая этого. Влюблялся в твой острый ум, в твою упрямую силу, в ту бездну нежности, что ты скрывала за броней. Но после нашего расставания…

Я замолчал, подбирая слова, которые не звучали бы как оправдание.

— После я не просто понял, что совершил ошибку. Я умер внутри. Ходил, дышал, говорил, но был пустым. И эта пустота кричала одним только твоим именем. Так что да, это любовь. Настоящая, взрослая, пугающая своей силой. Я люблю тебя, Мил. Любил раньше, люблю сейчас. И буду любить завтра. Мне надо было просто сказать тебе это тогда, а не играть в глупые игры со своей и твоей свободой.

Я смахнул подушечкой большого пальца слезу, скатившуюся по ее щеке.

Она была теплой и соленой, как море нашей общей боли.

— Так что, если тебе нужно время… — Я сделал паузу, заставляя себя произнести самые трудные слова.

Слова, которые шли вразрез со всем моим существом, кричавшим «забери ее, запрись, никуда не отпускай!».

— Если ты хочешь, чтобы все было по-другому. Чтобы мы начинали с чистого листа, с обычных свиданий, с цветов и глупых смс, с медленного узнавания друг друга заново… Я смогу. Я приторможу. Я не буду торопить события. Готов на что угодно, лишь бы ты была счастлива. И да, — я горько усмехнулся, — я буду терпеливым. Обещаю.

Мила рассмеялась.

Ее смех был сквозь слезы, хриплый и такой бесконечно дорогой, что у меня перехватило дыхание.

Мне пришлось прочистить горло, чтобы прогнать ком.

— Ну ладно, — снова улыбнулся я. — Я

постараюсь

быть терпеливым.

По ее щекам снова потекли слезы, но теперь это были слезы облегчения, смешанные со смехом.

Она прижалась ко мне всем телом, ее ладони скользнули по моей спине, влажные и горячие, прижимая меня к себе с такой силой, словно боялась, что я испарюсь.

— Я тоже люблю тебя, Макс, — выдохнула она, и ее слова прозвучали как торжественная клятва, произнесенная в святилище нашей постели. — Ты… Ты смог разбудить во мне что-то, что я давно похоронила. Какую-то веру. Надежду. Желание не просто выживать, а жить. По-настоящему. С тобой я словно… словно начала дышать полной грудью после долгой задержки. Я не желаю с этим расставаться. Никогда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Впился в ее губы в безмолвной клятве.

Мой поцелуй был не страстным, а каким-то… посвятительным.

Я перенес часть своего веса на нее, чувствуя, как ее ноги сами собой обвиваются вокруг моих бедер, а пальцы запутываются в моих волосах, притягивая ближе, еще ближе.

Отстранившись от ее губ, я принялся покрывать поцелуями ее шею, чувствуя под губами частый, живой стук ее пульса.

Провел кончиком носа по ложбинке между ее грудей, упиваясь ее уникальным, пьянящим ароматом — смесью дорогих духов, пота и просто… ею.

Потом коснулся языком сначала одной нежной, упругой груди, затем другой, заставляя ее вздрагивать и тихо стонать.

— Я так люблю тебя, — прошептала она, и в ее голосе слышалось почти что изумление.

— Я тоже люблю тебя, детка, — мой лоб опустился на ее, нашлось место для двоих в этом маленьком мире, состоящем из вздохов и прикосновений. — Больше жизни.

Снова поцеловал ее.

На этот раз поцелуй был ужасно сладким и неторопливым, затяжным, как долгожданное лето.

Он заставил меня томно выдохнуть воздух прямо ей в полуоткрытый рот.

В этом поцелуе не было спешки, только обещание.

Обещание завтракать вместе, ссориться из-за разбросанных носков, забирать ее дочь из школы, стареть и болеть гриппом на одном диване.

Я собирался провести всю свою жизнь, целуя эту женщину…

Впрочем, намного, намного больше, чем просто целуя.

Да, ошибки нет, теперь я собирался прожить с ней всю свою жизнь.

⏳⏳⏳ P.S. ⏳⏳⏳

«Последняя попытка» — звучит как и надежда, и как приговор одновременно.

Верите ли вы, что у них есть шанс? Или некоторые раны заживают лишь для того, чтобы всегда напоминать о себе легкой болью при смене погоды?

Что, по-вашему, им предстоит пройти в первую очередь?

Эпилог 1. «Единственные люди, которые могут разрушить семью, — это муж и жена»

Камилла

Месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов новой жизни, где каждое утро начиналось не с будильника, а с его дыхания на моей шее.

Казалось, этого времени должно было хватить, чтобы стереть старые шрамы и поверить в прочность нового фундамента.

Но когда губы Макса нашли мои в полумраке прихожей, в этом простом, привычном жесте было что-то, от чего внутри всё сжалось в трепетный, испуганный комок.

Этот поцелуй был не таким, как всегда — стремительным, властным, голодным.

Он был медленным, почти невесомым, словно Макс вырисовывал им каждую букву невысказанной просьбы.

Его язык осторожно коснулся моих губ, прося разрешения, и лишь потом проник внутрь.

Его пальцы, запутавшиеся в моих волосах, не сжимали, а ласкали, как самую хрупкую ценность на свете.

Когда он отстранился, в тишине комнаты звенело, и мы оба, казалось, забыли, как дышать.

— Милуша, — его голос был низким, с хрипотцой, от которой по коже бежали мурашки. — Я не знаю, как это объяснить... От тебя у меня не просто душа трепещет. От тебя у меня земля уходит из-под ног и появляется под ногами одновременно. Ты — мое единственное уравнение со всеми неизвестными, и я хочу потратить всю жизнь, чтобы его решить. Выходи за меня.

Мир замер.

Где-то за окном просигналила машина, зашипела кофеварка, но до меня долетели лишь обрывки этих звуков, словно из другого измерения.

В висках застучало:

«Зарекалась. Никогда. Ни за какие коврижки»

.

Я смотрела на его лицо — на эти лучики морщинок у глаз, которые теперь появлялись, когда он улыбался по-настоящему, а не наигранно-светски.

Я помнила каждую из них.

— Я хочу просыпаться и засыпать только с тобой, — продолжал он, не отрывая взгляда, в котором плясали искры надежды и страха. — Это безумие, я знаю. Это иррационально и не поддается никакой логике. Но я люблю тебя. Я просто

знаю

это с той же неопровержимостью, с какой знаю, что солнце взойдет утром. Мое сердце, все его израненные, глупые осколки, — всегда будут твоими. Ты — мой единственный шанс на счастье. Скажи «да».

Воздух стал густым, как мед.

Я пыталась его вдохнуть, но горло перехватывало.

Нужно было сказать что-то. Что угодно.

Но слова, как предатели, застряли где-то в груди, превратившись в тяжелый, немой камень.

— Так что насчет моего предложения? — Макс склонил голову набок, и в этом жесте была вся его уязвимость, которую он так тщательно скрывал ото всех, но уже не скрывал от меня.

Он смотрел на меня, будто предлагал не брак, а весь свой перепуганный, но такой отважный мир.

А я... Я продолжала витать в облаках своих демонов.

Да, любовь. Невероятная. Та, о которой пишут книги.

Но я-то знала продолжение этих книг.

Знакомый сюжет: страсть, клятвы, а потом — тихий разлад, предательство, пустота.

Я уже проходила этот путь. Я уже платила по счетам.

— Камилл, — его голос, терпеливый, но с дрожью нетерпения, вывел меня из оцепенения, вернул в реальность прихожей, где мы все еще стояли, словно застывшие в странном танце.

— Мне... мне нужно подумать, — выдохнула я, и собственный голос показался мне слабым и чужим.

— Милая, не сопротивляйся, — прошептал он так тихо, что я скорее почувствовала, чем услышала эти слова.

От них по спине пробежал холодок.

— Макс, не сейчас. Пожалуйста.

— Чего ты боишься? Скажи мне. Дай мне шанс.

— Всего, — призналась я, отводя взгляд. — Многого.

— Назови это. Дай страху имя, и он станет меньше.

Я собрала всю свою волю, чтобы заставить себя говорить, вытащить наружу этот якорь сомнений.

— Я боюсь, что однажды нашу семью разобьет какая-нибудь... неземная красавица. Та, что будет пахнуть не домом и кофе, а опасностью и свободой. Без которой ты, по твоим же словам, не сможешь дышать. Существовать. Я уже не уверена, что можно быть для кого-то всем и навсегда.

Он не стал спорить или сразу же отрицать.

Он сделал шаг ко мне, взял мои холодные пальцы в свои теплые ладони и сжал их с такой силой, будто пытался передать через это прикосновение всю свою уверенность.

— Камилла, послушай меня сейчас очень внимательно, — его голос обрёл стальную твёрдость. — Единственные люди, которые могут разрушить семью, — это муж и жена. Двое. Ты и я. Больше — никто и ничто. Никакие красавицы, никакие обстоятельства. Только наши с тобой решения.

Я замерла, ловя каждое слово, каждый оттенок интонации.

Его взгляд был абсолютно чистым и прямым.

— И я даю тебе слово. Не пустую клятву, а осознанное мужское слово. Подобных ситуаций в нашей жизни не будет. Потому что я уже наступал на эти грабли. И знаю цену той боли, что ждет в конце. Я не купился на дешевую замену, я нашел свое сокровище. И я его не отдам.

Его слова окутывали меня, как плотное одеяло.

Они были такими теплыми, такими желанными.

Но мой разум, этот вечный страж, все еще бил тревогу.

Любовь — это прекрасно, но жизнь — штука конкретная.

На одной романтике далеко не уедешь.

Нужен трезвый расчет, нужно видеть все риски.

— Макс, ты ведь меня видишь? — начала я, чувствуя, как снова надеваю старые, привычные доспехи. — Ты понимаешь, на ком женишься? Я — самостоятельная женщина. Я сама обеспечиваю себя и дочь и, кажется, уже забыла, как это — зависеть от кого-то. Я много работаю, моя карьера для меня не просто слово. У меня есть ребенок от другого мужчины. И, возможно... возможно, я больше не смогу родить. Врачи после Полины делали не самые оптимистичные прогнозы. Понимаешь? Полный «сомнительный багаж», как говорят в таких случаях. Разве это не повод сто раз подумать?

Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сомнения или разочарования.

Только нежность и та самая, неподдельная уверенность.

— Нет, — ответил он просто, без тени колебаний.

— Почему? — прошептала я, и в этом вопросе был крик всей моей израненной души, всех моих страхов и надежд. — Почему ты так в этом уверен?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он приблизил свое лицо к моему, его дыхание смешалось с моим.

— Потому что я люблю тебя, — произнес он тихо, касаясь моих губ своими, и в этом прикосновении была не страсть, а обет. — Всю. Со всем твоим «багажом». С твоей силой, с твоей работой, с твоей дочерью, которую я уже тоже успел полюбить. Тебя. Такую, какая ты есть.

И прежде чем я успела что-то сказать, прежде чем мой разум успел выстроить новую линию обороны, мои губы сами прошептали в ответ, повинуясь не мысли, а какому-то древнему, истинному знанию, жившему глубоко в сердце:

— Я тоже люблю тебя.

Эпилог 2. Его сердце билось в ритме «сегодня, завтра, всегда». Рядом с ней

Максим

Лучи позднего сентябрьского солнца растягивали по асфальту длинные тени, а я вжимался в педаль газа, стараясь не нарушать правила, но и не теряя ни секунды.

Иррациональное, почти паническое чувство охватило меня, как только я взглянул на часы.

Опоздать сегодня — значило бы нарушить не просто договоренность, а новый, хрупкий и такой ценный ритуал нашей общей жизни.

Парковка у контактного зоопарка была почти пуста.

Мое сердце учащенно забилось, когда я заметил их у входа: две одинокие фигуры на фоне заходящего солнца.

Камилла, закутавшись в легкое пальто, переминалась с ноги на ногу, а Полина, поглощенная важностью момента, неподвижно стояла, уставившись на вход, как часовой, забытый на посту.

Я почти бежал к ним, ветер свистел в ушах, а в голове лихорадочно складывались оправдания.

«Пробки, срочный звонок, всё что угодно...»

Но, подбежав ближе и увидев лицо Полины, я понял — ничто не сработает.

Она встретила меня не просто строгим взглядом.

Это был целый спектакль из разочарования, возмущения и подчеркнутой трагедии, разыгранный на маленьком личике с истинно актерским мастерством.

Сложив ручки на груди и выпятив губки, она была похожа на разгневанного херувима.

Я едва сдержал смех, почувствовав, как напряженность момента тут же растаяла.

Камилла, стоя за ее спиной, не пыталась ее урезонить.

Она смотрела на эту сцену с мягкой, понимающей улыбкой, в которой читалось: «Ну что, герой, выкручивайся».

— Девочки мои, простите! — выдохнул я, останавливаясь перед ними и демонстративно хватая себя за сердце. — Меня похитили инопланетяне. Прямо с тракта. Пришлось вести с ними переговоры о свободе.

Полина фыркнула, но блеск в ее глазах выдавал затаенный интерес.

Дети — самые строгие, но и самые благодарные судьи.

— Максим! — Она сделала шаг вперед, и ее тонкий голосок прозвучал как приговор. — Ты опоздал. Серьезно. Целых пятнадцать минут!

Полина произнесла это с такой обидой, будто эти пятнадцать минут были вечностью.

— Все животные уже устали и заснули! — продолжала она, трагически взмахнув рукой в сторону зоопарка. — И козочки, и кролики, и даже енотик-полоскун! Из-за тебя!

Вот тут я понял, что полумерами не обойтись.

Медленно, давая ей понять серьезность своих намерений, опустился перед ней на корточки.

Асфальт был холодным.

Я взял ее маленькие теплые ладошки в свои.

Ее пальчики сжались, но она не отняла рук.

— Полиночка, — сказал я тихо, глядя прямо в ее сердитые глазки цвета спелой черешни. — Знаешь, у меня есть один секрет.

Она насторожилась, ее бровки поползли вверх.

— Я умею шептать волшебные слова. Особенные. Они могут разбудить любого, даже самого сонного зверя. Хочешь, я их скажу каждому зверьку? Специально для тебя?

Она секунду помолчала, оценивая мое предложение.

Затем кивнула, и по ее лицу медленно, как восход, разлилась счастливая, победоносная улыбка, обнажив аккуратную щербинку между передними зубками.

— Хочу, — прошептала она, уже полностью сдавшись.

— Тогда договорились, — я подмигнул ей и поднялся.

В этот момент мой взгляд встретился со взглядом Камиллы.

Она смотрела на нас, и в ее глазах — этих бездонных, мудрых глазах, в которых я однажды чуть не утонул навсегда, — плясали веселые искорки, смешанные с чем-то глубоким, спокойным и безмерно нежным.

Она подала мне руку, и ее пальцы легко вплелись в мои, замкнув нашу маленькую цепь: я, она и наша Полина.

— Договорились, — тихо, словно эхо, повторила Камилла, и в этом слове был не просто ответ на мое глупое обещание разбудить животных.

В нем был ответ на все вопросы, на все предложения, на всю нашу общую жизнь.

Мы пошли вперед, к воротам зоопарка, ведя за руки нашу маленькую принцессу, которая уже вовсю тараторила, кого же она будет кормить первым.

А я смотрел на Камиллу — на женщину, которая прошла через мое глупое, жестокое мальчишество, через боль и предательства, и нашла в себе силы простить.

На женщину, которая не сломалась, а закалилась, как сталь.

Она шла рядом, ее плечо касалось моего, и в этом простом прикосновении был весь мир.

И я понял. Понял до мурашек по коже, до сжимания горла.

Она не просто «ничуть не изменилась». Она стала другой.

И я стал другим.

Мы больше не те два одиноких острова, что столкнулись в бушующем океане страсти и непонимания.

Мы — архипелаг. Мы — материк.

Со своими бухтами, скалами и тихими солнечными пляжами.

Камилла обернулась ко мне, почувствовав мой взгляд.

И в ее улыбке я прочел все то же самое.

Она — мой дом.

Не стены, не крыша, не место на карте.

А то единственное место во Вселенной, где боль становится тише, радость — громче, а сердце бьётся в ритме «сегодня, завтра, всегда».

Она стала моей не тогда, когда я получил её согласие.

Она стала моей тогда, когда я, наконец, стал достоин её.

И, держа ее руку и руку ее дочки, я знал — это и есть то самое «навсегда», ради которого стоит жить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец