Плохой Мальчик. Тематика: Ебут мальчика рассказ

Глава 1. Маскарад

Иногда мне кажется, что я до сих пор студентка, которая по ошибке надела чужой костюм и зашла не в ту аудиторию. Юбка-карандаш, сковывающая каждый шаг, строгая блузка, тугой пучок на затылке, от которого к вечеру слегка побаливает голова, — все это маскарад. Ритуал перевоплощения в Лилию Викторовну, строгую и знающую себе цену преподавательницу. Но маскарад, который, я чувствовала, один человек в этом университете видел насквозь.

С первого дня его взгляд, взрослый и проницательный, говорил без слов: «Я тебя раскусил, Лиль». И это сводило с ума. Он мой студент, совсем мальчишка, но в его присутствии я неизменно ощущаю себя девочкой — маленькой, неуверенной и до неприличия, до дрожи желанной.

Лекция по биологии в группе 4-го курса всегда была испытанием. Испытанием на прочность для «Лилии Викторовны» и, судя по всему, излюбленным развлечением для Богдана Кострова.

Сегодня его внимание было особенно невыносимым. Богдан сидел на последнем ряду, откинувшись на стуле, и его темные, почти черные глаза неотрывно следили за каждым моим движением, будто ощупывая меня. Пока я объясняла у доски строение митохондрий, рисуя мелом схему, он не проронил ни слова. Но его молчание было громче любых насмешек. Оно было тяжелым, целенаправленным, полным немого вопроса, от которого по спине пробегал холодок, а в животе закручивался тревожный, стыдный комок тепла.

— ...Таким образом, митохондрии являются энергетическими станциями клетки, — мой голос дрогнул, став на мгновение чужим, когда он медленно, будто пробуя на вкус сам момент, провел языком по губам, не сводя с меня взгляда.

— А митохондрии точно делятся только в клетке? — Усмехнувшись, Богдан кивает на дверь. — Может, они ещё и за её пределами умеют… размножаться?

В ушах зазвенело. Где-то сзади кто-то сдержанно хихикнул, и этот звук будто ударил меня по щеке. Все, даже самые невнимательные студенты, почувствовали электричество, искрящее в воздухе. Все ждали, что будет дальше. Богдан заслуженно носил звание bad boy, хоть и сдавал все экзамены на отлично, и сегодня, похоже, он решил проверить на прочность молодую преподавательницу.

Я сделала вид, что не расслышала, отвернувшись к доске. Пятна краски пылали у меня на щеках. Я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту, и продолжила, пытаясь вложить в голос ту твердость, которую больше не ощущала внутри.

— ...И именно комплементарное соединение азотистых оснований — аденина с тимином, гуанина с цитозином — обеспечивает стабильность всей структуры. Это как ключ и замок, два элемента, созданные...

Но он меня перебил своим низким, бархатным баритоном, от которого вибрировало в груди.

— Скажите, а мутации всегда случайны? — Богдан медленно встаёт, опирается на столешницу. — Или иногда их… провоцируют? Например, если кто-то очень хочет увидеть, как у преподавателя краснеют щёчки?

Аудитория взорвалась смехом. Звук покатился волной, накрыл меня с головой. Я почувствовала себя голой. Жар прилил к лицу таким мощным потоком, что на мгновение в глазах потемнело. Я сжала мел до треска, до побелевших костяшек.

— Вопрос о механизмах мутаций действительно интересен, — мне стоило невероятных усилий выжать из себя ровный, преподавательский тон, но внутри все дрожало, как натянутая струна, — однако, боюсь, вы упустили ключевой научный аспект.

Я повернулась к доске, спасаясь от его пронзительного взгляда. Провела линию под последним тезисом, намеренно растягивая движение, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

— Мутации, как вы знаете, — это случайные изменения в ДНК. Их нельзя «провоцировать» по желанию, как бы кому-то ни хотелось увидеть… эмоциональную реакцию.

Аудитория замерла, почуяв нешуточную напряженность. Но Богдан не отступал. Его губы тронула едва заметная усмешка, от которой по моей спине снова побежали противные, колючие мурашки.

— А если всё же попробовать? — он настаивал, и в его голосе была слышна не наглость, а какая-то хищная, почти ласковая настойчивость. — Ну, чисто гипотетически. Скажем, создать условия, при которых вероятность «мутации» поведения резко возрастёт?

Внутри что-то сорвалось с тормозов. Горячая волна гнева и чего-то стыдного и возбуждающего поднялась из самой глубины моего естества.

— Богдан!

Мой голос сорвался на повышенный тон. Резко разворачиваюсь, стукнув ладонью по столу. Удар отдался болью в запястье.

— Вы забываете, где находитесь! Это лекция по биологии, а не площадка для ваших игр. Если у вас есть конкретный вопрос по теме — задавайте. Если нет — сядьте и слушайте.

Тишина в аудитории стала густой, почти осязаемой. Я видела, как удивленно замерли другие студенты. Богдан медленно опустился на стул, но его взгляд по-прежнему пожирал меня. И в его глазах не было раскаяния, а только чистейший, пьянящий азарт. Азарт охотника, почувствовавшего, что добыча дрожит, что она — на крючке.

— Просто хотел лучше понять материал...

— Вот и постарайтесь понять: дисциплина — это обязательное условие обучения.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь вернуть спокойствие.

— А если у человека генетически заложена склонность к нарушению правил… это считается уважительной причиной? — Он оглядывает аудиторию, понижая голос. — Ну, типа: «Извините, я не виноват — это мои гены бунтуют»?

Студенты снова прыскают со смеха, одобрительно ему улюлюкая. Понимаю, что на этот раз он переходит все границы. Насмехается надо мной. При всей группе. Надо остановить это. Немедленно.

Резко, голос срывается на высокой ноте.

— Богдан! Хватит нести этот бред и срывать лекцию! Если тебе неинтересна биология, это не значит, что ты можешь заниматься здесь ерундой!

Я сорвалась, почти кричу. Аудитория мгновенно стихает. Моя собственная вспышка ярости оглушает меня саму. Вижу, как удивленно поднимаются брови у других студентов, и понимаю, что проиграла этот раунд. Я позволила ему вывести себя из равновесия.

Намеренно говорю тихо, пытаясь взять себя в руки, но дрожь в голосе все еще слышна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Зайди ко мне после пар. Мы обсудим твое поведение. Наедине.

И в этот момент, произнося последнее слово «наедине», я ловлю его взгляд. И вижу в нём не страх, не досаду, а торжествующую, хищную искру. Это была не просьба преподавательницы. Это был вызов. И он его с радостью принял.

Обессиленная, с подкашивающимися коленями, я рухнула на свой стул. Наши взгляды снова встретились. И мне показалось, что в его темных глазах мелькнула тень беспокойства. И моё сердце пропустило удар.

–<:§

Дорогой читатель, звездочки и комментарии приветствуются. Автору важно ваше мнение.

§:>–

Глава 2. Условия сделки

Последний звонок прозвенел, как похоронный марш по моему спокойствию. Я осталась сидеть в преподавательской, делая вид, что разбираю бумаги, но пальцы дрожали, и строки в журнале расплывались перед глазами.

«Он мой студент. Ему двадцать один. Мне двадцать шесть. Он – мальчишка. Я – преподавательница».

Мантры, которые я твердила про себя, рассыпались в прах, стоило мне вспомнить его взгляд – тёмный, обжигающий, полный немого торжества. Я боялась этой встречи. Боялась его наглости, его грубой силы. Но под страхом, как подводное течение, пульсировало другое чувство – пьянящее, стыдное предвкушение. Я ждала этого. Ждала, когда останемся наедине, и маска «Лилии Викторовны» окончательно спадёт.

Когда я зашла в лабораторию биологии, он уже был там. Он сидел на моём месте, на преподавательском стуле, откинувшись назад и закинув ноги на стол. Его спортивная фигура, мощная и расслабленная, выглядела так естественно в моём пространстве, будто он всегда здесь был хозяином.

— Лиля, я начал думать, что ты не придёшь, — его голос, низкий и бархатный, прокатился по моей коже мурашками.

— Богдан, немедленно встань, — попыталась я вложить в голос твердость, но он прозвучал слабо и неубедительно. — И не смей называть меня так.

Он медленно, с преувеличенной неохотой, убрал ноги со стола, но вставать не стал. Его взгляд скользнул по мне, от тугого пучка на макушке до каблуков, такой откровенный, что у меня перехватило дыхание.

— А как тебя называть? Лилия Викторовна? — он усмехнулся, играя зажатым в пальцах маркером. — Это для них, — кивок в сторону пустых мест. — А для нас это просто игра. И мне она уже надоела.

Я сделала шаг вперёд, стараясь сохранить дистанцию и достоинство.

— Я вызвала тебя сюда, чтобы обсудить твое поведение. И чтобы... извиниться. За свой срыв. Я не должна была кричать.

Он резко встал. Стул с грохотом отъехал назад. Он был таким высоким, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Пространство между нами вдруг стало опасно маленьким.

— А мне плевать, что ты там должна или не должна, — он бросил маркер на стол. Тот ударился с глухим стуком и покатился. — Ты думаешь, мне не всё равно на твои крики? Ты правда думаешь, я из-за этого здесь?

Он сделал шаг. Я отступила, наткнувшись спиной на край первой парты. Дальше отступать было некуда.

— Богдан, остановись, — прошептала я, но в моём голосе была мольба, а не приказ.

— Почему? — он упёрся руками в парту по бокам от меня, зажимая меня в импровизированный капкан. Его тело было так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. — Ты боишься? Или хочешь этого?

Его пальцы коснулись моей щеки, провели по линии челюсти. Прикосновение было шокирующе нежным, вопреки всей его грубости. Я замерла, парализованная стыдом и желанием.

— Я… я твоя преподавательница, — выдохнула я, последний аргумент моей защиты.

— Ты правда думаешь, что мне не всё равно? — прошептал он, наклоняясь так близко, что его губы почти касались моего уха. Его дыхание обожгло кожу. — Ты – женщина. Я – мужчина. Всё просто. Ты моя. Я выбрал тебя. И я не отступлю.

Его вторая рука скользнула с моей талии на бедро, сильная, властная ладонь прижала меня к нему. В висках застучало, в глазах потемнело. Я была вся в его власти, и где-то в глубине, в самом тёмном уголке души, мне это безумно нравилось.

— Если ты продолжишь так себя вести… если будешь срывать лекции… мне придётся уйти из этого университета, — проговорила я, отчаянно пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля. — Я правда настолько тебе не нравлюсь, что ты меня так выживаешь?

Это подействовало. Его тело на мгновение напряглось. В его глазах, совсем рядом, мелькнула быстрая, как вспышка, тревога. Он не хотел, чтобы я уходила. Это был мой единственный козырь.

— Ты не уйдёшь, — его голос потерял часть своей наглости, в нём появилась сталь.

— Меня уволит декан, Богдан! Из-за тебя!

Он отстранился на пару сантиметров, изучая моё лицо. Его рука всё ещё лежала на моём бедре, обжигая через ткань юбки.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Давай заключим сделку.

— Какую? — прошептала я.

— Я буду вести себя хорошо. Обещаю. Ни одного срыва лекции. Ни одной твоей слёзной жалобы декану. Я буду твоим лучшим студентом, — он усмехнулся, и в его улыбке не было ничего доброго. — Но с одним условием. Ты перестаёшь строить из себя строгую преподавательницу. Со мной ты – Лиля. Ты смотришь на меня, когда я с тобой говорю. Ты не отворачиваешься. Ты – моя.

Это было безумием. Преступлением. Профессиональным самоубийством. Но его слова «ты – моя» отозвались в моём теле глухим, мощным стуком, заглушившим голос разума.

— Я не могу… — начала я.

— Можешь, — он перебил. — И будешь.

Я закрыла глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Страсть и страх вели смертельный бой внутри меня. И страсть побеждала.

— Хорошо, — выдохнула я, открывая глаза. Его взгляд вспыхнул триумфом. — Но не сейчас. Сначала ты докажешь, что можешь держать слово. Ты – серьёзный. Ты – ответственный. Ты выполняешь своё обещание и несешь ответственность за свои слова. Месяц. Дай мне месяц примерного поведения. Не только на моих лекциях, но и в университете в целом. И только после этого… я дам тебе шанс.

Он смотрел на меня долго и пристально, будто взвешивая мои слова на невидимых весах. Потом медленно кивнул.

— Договорились. Месяц. — Его рука наконец отпустила моё бедро, но перед этим он сжал его так сильно, что на коже осталось онемение. — Но знай, Лиля. Это только отсрочка. Ты уже моя. Просто ещё не хочешь себе в этом признаться.

Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. У двери он остановился.

— До завтра, Лиль.

— Лилия Викторовна, — поправила я дрожащим голосом.

— Завтра будешь «Лилия Викторовна», — бросил он с такой вызывающей усмешкой, что по моей спине снова побежали мурашки.

Дверь закрылась. Я осталась одна, опёршись о парту дрожащими руками. Я только что заключила сделку с дьяволом. И самое ужасное было то, что я с нетерпением ждала, когда же он придёт за моей душой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3. Испытание на прочность

Идиллия, если это можно было так назвать, длилась уже несколько недель. И это было самым изощренным наказанием.

Богдан сдержал слово. Его поведение было безупречным. Он сидел с невозмутимым видом, внимательно слушал, поднимал руку, чтобы ответить, и его ответы были точными и глубокими. Он стал не просто тихим — он стал образцом для подражания. И используя свой негласный авторитет, он железной рукой наводил порядок и среди одногруппников. Шепотом, брошенным через парту, или тяжелым взглядом он заставлял самых отъявленных хулиганов замолкать и открывать конспекты.

Но это спокойствие было обманчивым. Его взгляд, тот самый, что сводил меня с ума, никуда не делся. Теперь в нём не было насмешки. Было обещание. Тяжёлое, неумолимое, от которого у меня перехватывало дыхание и по животу растекался стыдный, горячий жар. Он смотрел на меня во время объяснения темы так, будто видел насквозь мой строгий костюм и всё, что под ним. Каждый его взгляд был молчаливым напоминанием о нашей сделке. О том, что отсчёт уже подходит к концу.

Идиллия закончилась с появлением Артёма Борисовича.

Молодой преподаватель информатики, самоуверенный и начищенный, как новенький ноутбук, давно положил на меня глаз. Мои мягкие, но решительные отказы его не останавливали. Он видел в них кокетство.

В тот день я задержалась, разбирая гербарии в лаборатории. Выйдя в пустой, погруженный в вечерние сумерки университетский коридор, я почти столкнулась с ним.

— Лилия Викторовна, какая встреча! — Он улыбнулся во всю ширину лица. — Я как раз хотел вас пригласить в кино. Новый фильм про освоение новых галактик, вам должно понравиться.

— Спасибо, Артём Борисович, но я очень занята, — вежливо, но твердо ответила я, пытаясь обойти его.

Он шагнул в сторону, блокируя путь.

— Ну что вы всё «нет, нет». Я не отступлюсь. Вы такая красивая, одинокая... Давайте скрасим друг другу вечер.

Его тон стал навязчивым. Я почувствовала легкую панику.

— Я не одинока, и мне не нужна компания. Пожалуйста, пропустите меня.

Его улыбка сползла с лица. В глазах вспыхнуло раздражение.

— Всегда эти игры... Я же нормальный парень, — он схватил меня за запястье. Его пальцы сжались болезненно туго. — Давайте только без истерик.

— Прекратите! — я попыталась вырваться, но он был сильнее. Он резко дёрнул меня на себя, а потом прижал спиной к холодной стене. Его тело, пахнущее резким одеколоном, нависло надо мной. Отвращение и страх сжали горло. — Пустите меня немедленно!

— Успокойтесь, мы просто поговорим...

В этот момент из темноты коридора возникла высокая тень.

— Лилия Викторовна, вы хотели, чтобы я отнес журналы в преподавательскую? — голос Богдана был спокойным, почти обыденным. Он стоял в нескольких шагах, его руки были в карманах, поза — расслабленной. Но в его глазах бушевала буря.

Артём Борисович резко отпустил мою руку, отпрянув, как ошпаренный.

— Костров? Что ты тут делаешь? Иди отсюда, это не твоё дело!

Богдан не смотрел на него. Его взгляд был прикован ко мне. Он видел мой испуг, мою дрожь.

— Моё дело — помочь преподавателю, — его голос оставался ровным, но в нём появилась сталь. — Артём Борисович, мне, наверное, показалось, но со стороны это выглядит так, будто вы пристаёте к женщине, которая вам не отвечает взаимностью. И, кажется, даже применяете силу. В наше время за домогательство можно и в полицию заявить. Или, на худой конец, в профком. Неловкая ситуация.

Он не кричал, не угрожал. Он просто констатировал факты, и от этого они звучали в тысячу раз страшнее. Он проявил не грубую силу, а рассудительность и дипломатию, и это было унизительнее любой драки.

Лицо Артёма Борисовича побагровело, потом побелело. Он понял, что проиграл. Проиграл студенту, который одним своим присутствием и парой фраз выставил его полным ничтожеством.

— Я... Это недоразумение, — пробормотал он, отступая. — Лилия Викторовна, прошу прощения. Я... я не хотел вас напугать.

И, бросив на Богдана взгляд, полный злобы и страха, он быстрыми шагами скрылся в конце коридора.

Как только он исчез, всё напряжение, сдерживаемое мной, вырвалось наружу. Ноги подкосились, и я, вся дрожа, прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание.

И тут он оказался рядом. Мгновенно. Беззвучно.

— Всё хорошо, — тихо сказал Богдан. Его голос больше не был стальным. Он был мягким, глухим. — Всё кончено. Он больше к тебе не подойдёт.

И прежде чем я успела что-то понять, он обнял меня. Не как хулиган, зажимающий у парты. А как мужчина, успокаивающий женщину. Сильные, уверенные руки обхватили меня, прижали к его широкой, твёрдой груди. Я уткнулась лицом в ткань его рубашки, от него едва уловимо пахло бензином и чем-то ещё, чисто его, что кружило мне голову. Всё моё тело дрожало от адреналина и шока, а его объятия были единственной точкой опоры в этом мире хаоса.

— Трясёт, — констатировал он, и его ладонь медленно, успокаивающе заскользила по моей спине. — Ничего. Это пройдёт.

Я не отталкивала его. Я не могла. В этот момент он был не моим студентом, а моим спасителем. Моей защитой. И в этом не было ничего стыдного — только огромное, всепоглощающее облегчение.

Я оторвала голову от его груди и посмотрела на него. Его тёмные глаза изучали моё лицо, считывая каждую эмоцию. В них не было торжества. Была сосредоточенность. Забота.

В этот момент что-то перевернулось внутри меня. Исчезла последняя преграда, отделявшая «преподавательницу» от «женщины». Передо мной стоял не мальчишка, а мужчина. Сильный, умный, способный на поступок. Тот, кто смог защитить меня, не опускаясь до криков и мордобоя.

— Спасибо, — прошептала я, и голос мой всё ещё дрожал.

Он медленно, будто давая мне время отстраниться, отпустил меня. Но его пальцы ещё на секунду задержались на моих плечах.

— Иди домой, Лиль. Я прослежу, чтобы он больше тебя не беспокоил.

Он развернулся и ушёл, оставив меня одну в тихом коридоре. Но на этот раз я не чувствовала страха или опустошённости. Я чувствовала странное, тревожное, но такое живительное тепло. И понимала, что с этого момента всё изменилось навсегда. Он прошёл испытание. И теперь, по правилам нашей сделки, наступала моя очередь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4. Точка невозврата

Перемена оглушала грохотом голосов и гулким топотом по коридору. Я пробиралась к своей лаборатории, уворачиваясь от стай студентов, как вдруг сильная рука схватила меня за локоть.

— Лилия Викторовна, мне срочно нужно с вами поговорить по поводу лабораторной, — низкий голос Богдана прозвучал прямо у уха, и прежде чем я успела что-то сообразить, он затянул меня в боковую дверь.

Дверь захлопнулась, заглушив шум. Мы оказались в узкой кладовке, забитой пахнущим пылью старым лабораторным оборудованием, скелетами в чехлах и стопками учебников. Единственный источник света — узкая щель под дверью.

Окутанная мраком, вижу перед собой только его горящие глаза.

Испугаться? Нет. В груди вспыхнул дикий, иррациональный азарт. Маска строгой преподавательницы треснула и осыпалась. В этой тесной, тёмной комнате я была просто Лилей. Его Лилей.

— Месяц ещё не кончился, — выдохнула я, но это был уже не протест, а последняя попытка играть по старым правилам.

— Хватит с меня ожидания, — его голос был тихим и густым, как мёд. — Я выполнил твоё условие. Перевыполнил. А теперь твоя очередь.

Он не дал мне ответить. Его пальцы коснулись моего виска, убрали выбившуюся прядь за ухо. Кожа вспыхнула под его прикосновением, будто он оставил на ней раскалённый след. Я замерла, не в силах пошевелиться.

— Ты не представляешь, как я тебя хочу, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло кожу на моей шее. По спине побежали острые, колючие мурашки, заставляя всё тело сжаться в ожидании.

Его руки скользнули с моей талии на бёдра, сильные ладони сжали мои ягодицы, прижимая к себе. Это была не грубая сила, а утверждение права. Права собственности. И моё тело, предательски и послушно, признало это право.

— Богдан... — его имя сорвалось с моих губ стоном.

В ответ он легко подхватил меня и посадил на край старого лабораторного стола. Пыльный глобус с грохотом покатился куда-то в темноту. Он встал между моих ног, задирая подол узкой юбки, и его тело вплотную прижалось ко мне. Через слои одежды я почувствовала жесткий рельеф его возбуждения, настойчивый и требовательный. И моё собственное тело ответило ему предательской, унизительной волной жара, сконцентрировавшейся глубоко внизу живота.

В голове зазвучал жалкий, слабеющий голос разума: «Я должна возмутиться. Я должна оттолкнуть его, сказать, что это безумие...». Но все, чего я хотела в этот момент, всей дрожащей, подвластной ему плотью, — это чтобы он не останавливался.

— Встречаемся завтра, — его губы коснулись моей кожи чуть ниже уха, заставляя её гореть. — Вне университета. В «Кофейне у моста» в три. Там ты не преподавательница. А я не студент. Договорились?

Я могла только кивнуть, потеряв дар речи. Его требование было не обсуждаемо. Просто констатация факта.

И тогда он поцеловал меня.

Первое прикосновение его губ было неожиданно нежным, вопросительным, дающим последний шанс оттолкнуть. Последний шанс остаться в безопасности.

Я сдалась.

Мои губы ответили ему. Мои руки, будто сами по себе, вцепились в его плечи, в твёрдые мышцы под тонкой тканью рубашки. Его поцелуй углубился, стал властным, уверенным. Мир сузился до темноты этой комнаты, до его вкуса — кофе и чего-то дикого, мужского, до огня, который разливался по моим венам, плавя остатки воли и страха.

Я тонула в нём. В его руках, в его дыхании, в этом поцелуе, который был и наказанием, и наградой.

И в тот момент, когда я уже готова была потерять голову окончательно, раздался оглушительный звонок, возвещающий конец перерыва.

Богдан оторвался от моих губ так же внезапно, как и начал. Его дыхание было сбитым, грудь вздымалась. Но в его глазах, пылающих в полумраке, я увидела не потерянный контроль, а полную власть над ним и над ситуацией. Он отступил на шаг, выпрямился, поправил рубашку. Он остановился. Не потому, что испугался, а потому что так было нужно.

И эта его выдержка, эта железная воля, способная обуздать собственную страсть, стала для меня самым сильным афродизиаком. Это доказывало, что он не парень, пользующийся моментом. Он был мужчиной. Мужчиной, который знал, чего хотел, и брал это, выбирая нужный момент.

— До завтра, Лиль, — тихо сказал он, его голос снова был низким и уверенным. Он повернулся, открыл дверь, и шум университета ворвался в наше укрытие, развеивая чары.

Дверь закрылась, оставив меня одну в темноте. Сидя на столе, с разгорячённой кожей, дрожащими губами и телом, всё ещё помнящим его прикосновения. Я провела пальцами по губам, пытаясь поймать ускользающий вкус его поцелуя.

Безумие. Профессиональное самоубийство. Но впервые за долгие месяцы я чувствовала себя не одинокой девчонкой в чужом костюме, а желанной женщиной. Женщиной, у которой наконец-то будет свидание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5. За гранью

«Кофейня у моста» оказалась уютным, слегка богемным местом с приглушённым светом и ароматом свежей выпечки и дорогого кофе. Я пришла за полчаса, выбрала столик в самом углу, заказала капучино и теперь безуспешно пыталась читать книгу на телефоне. Буквы сливались в одно пятно. Всё моё существо было напряжено до предела, прислушиваясь к каждому скрипу двери, к каждому шагу. Кожа горела от воспоминаний о его прикосновениях, а между бёдер пульсировала сладкая, неутолимая тяга.

Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Я ловила себя на том, что то натягиваю край платья на колени, то поправляю уже идеально лежащие волосы, чувствуя, как соски твердеют под тонкой тканью лифчика от одного предвкушения. Что я делаю? Это безумие. Но остановиться было уже невозможно. Его поцелуй в кладовке стал точкой невозврата, а сегодняшняя встреча — прыжком в пропасть. Я ждала его. Ждала с тем же трепетным, сладким ужасом, с каким в юности ждала первого свидания, и с тем же влажным жаром, что разливался по телу теперь.

И вот он вошёл.

Не как студент-бунтарь, а как уверенный в себе молодой мужчина. В тёмных джинсах и простой чёрной водолазке, подчёркивающей рельеф его груди и плеч. Он снял куртку, оглядел зал, и его взгляд сразу же нашёл меня. В его глазах не было торжествующей наглости — была тёплая, сконцентрированная уверенность, от которой у меня перехватило дыхание, а низ живота сладко сжался.

Он подошёл к столу, и я инстинктивно сделала движение, чтобы встать, следуя глупому преподавательскому рефлексу. Он мягко положил руку на моё плечо, усаживая обратно, его пальцы на миг задержались, посылая искры по коже.

— Сиди, — тихо сказал он, и его губы тронула лёгкая улыбка. — Сегодня никаких церемоний. Только ты и я.

Он сел напротив, его колено почти коснулось моего под столом. Простой жест, но от этого прикосновения по моей коже пробежал разряд, заставив бёдра невольно сжаться. Официантка принесла ему эспрессо, который он, видимо, заказал у стойки. Он не спрашивал, что я хочу, не строил из себя галантного кавалера. Он был самим собой. И в этой его естественности была пугающая притягательность, от которой внутри всё таяло.

— Боишься? — спросил он, отпивая из чашки. Его взгляд был прямым и открытым, проникая под кожу.

— Да, — честно призналась я, опуская глаза, рассматривая пенку в своём капучино. — Это же…

— Ничего нет, — мягко перебил он. — Есть только мы.

И мы начали говорить. Это был самый странный и самый захватывающий разговор в моей жизни. Мы не говорили об университете, о лекциях, о его поведении. Мы говорили о книгах. Оказалось, он запоем читает Чака Паланика и Курта Воннегута, но с лёгкостью цитирует классиков. О музыке — он предпочитал мрачноватый инди-рок, но много знал о культуре рэгги и джаз-музыкантов. О путешествиях, о которых я только мечтала, а он уже объездил пол-России с отцом-альпинистом.

Его речь была совсем не той, что на лекциях — грубой и провокационной. Она была умной, образной, полной неожиданных суждений. Он шутил, и его шутки были тонкими, не по-мальчишески плоскими. Я ловила себя на том, что смеюсь, забыв о своём страхе, глядя в его тёмные, сейчас оживлённые и по-настоящему красивые глаза. Я видела перед собой не студента, а интересного, сложного, глубокого мужчину. Мои последние барьеры, построенные на статусе и возрасте, рушились с оглушительным треском, оставляя обнажённую, жаждущую кожу.

В какой-то момент он протянул руку через стол и взял мою. Его пальцы, тёплые и сильные, обвили мою дрожащую ладонь. Это не был жестокий захват, чтобы удержать. Это было обещанием, что он здесь, он рядом и никогда не отпустит, не оставит одну. Его большой палец принялся медленно поглаживать мою чувствительную кожу на запястье, посылая волны мурашек вверх по руке, вниз по позвоночнику, к тому месту, где жар уже намочил трусики.

— Я знал, что ты такая, — произнёс он, и его голос стал ниже, интимнее. — Умная. Настоящая. Не такая, как все. Горячая...

— А какие «все»? — с вызовом спросила я, чувствуя, как краснею, как соски трутся о кружево лифчика.

— Фальшивые, — просто ответил он. — А ты… ты вся горишь изнутри. И я доберусь до этого огня. До самого дна.

Его слова были сказаны тихим, интимным шёпотом, будто он делился самой большой тайной. Они прозвучали не как угроза, а как обещание. Обещание, от которого у меня перехватило дыхание, а между ног зародился тот самый, стыдный и влажный, жар, заставивший меня ерзать на стуле.

— Мне нужно… в дамскую комнату, — прошептала я, вырывая руку. Мне нужно было пространство, чтобы перевести дух, чтобы прийти в себя от этого головокружения, от пульсирующего желания.

Он кивнул, его взгляд был понимающим и… предвкушающим, с хищным блеском.

В туалете, отделанном тёмным деревом и тускло освещённым бра, я облокотилась о раковину, глядя на своё раскрасневшееся отражение. Глаза блестели, губы дрожали — не от страха, а от непрекращающегося внутреннего напряжения. Щёки пылали, грудь вздымалась, а внизу всё ныло от неутолённой нужды. Что происходит? Он был совсем другим. Таким, каким я не могла его даже вообразить. И это делало его ещё более опасным. И ещё более желанным.

Я плеснула на щёки холодной воды, пытаясь остудить пыл. Но жар был внутри, глубоко под кожей, в каждой клеточке, требуя его касаний.

Вдруг дверь открылась. Я встретилась с его взглядом в зеркале. Он вошёл, не спеша защёлкнул замок, запирая нас изнутри. Моё сердце замерло, а затем забилось с такой силой, что звон стоял в ушах. Воздух сгустился от напряжения, от его запаха — мускусного, мужского.

— Богдан… — начала я, оборачиваясь, но голос предательски сорвался.

Он не дал мне договорить. В два шага он преодолел расстояние между нами, прижал меня к прохладной стене и приник губами к моей шее. Это был не вопрос, а утверждение. Его руки скользнули по моим бокам, обхватили бёдра, прижимая меня к себе так плотно, что я почувствовала каждый рельеф его мускулистого тела через тонкую ткань платья — твёрдый пресс, напряжённую выпуклость в паху, трущуюся о мой живот.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я больше не могу ждать, — прошептал он в кожу у моего уха, и его голос дрожал от сдерживаемой страсти, горячее дыхание вызвало новую волну мурашек. — Я целый месяц сходил с ума, глядя на тебя. Желая тебя. Чувствуя, как ты смотришь в ответ.

Его пальцы нашли молнию на спине платья и медленно, неотрывно глядя мне в глаза, спустили её. Ткань ослабла, обнажив плечи и лифчик. Он отстранился на мгновение, чтобы стянуть платье до талии, и его взгляд, пылающий восхищением и голодом, был лучшим комплиментом в моей жизни. Он провёл ладонями по обнажённой коже плеч, вниз к груди, сжимая её через кружево, заставляя меня выгнуться навстречу.

— Ты так прекрасна… — прошептал он, и его губы опустились на ключицу, затем на верхнюю часть груди, зубы слегка прикусили кожу над соском, посылая вспышки удовольствия прямо в центр.

Он был искусен. Его руки, его губы, его язык знали, куда прикоснуться, чтобы вызвать дрожь, где задержаться, чтобы рождались стоны. Он опустился на колени передо мной, задирая подол моего платья, и его горячее дыхание обожгло кожу на внутренней стороне бедра чуть выше края чулок. Я тихо ахнула, запрокинув голову, цепляясь пальцами за его волосы.

— Тихо, — приказал он шёпотом, и его пальцы впились в мои ягодицы, удерживая меня на месте, массируя упругие мышцы. — Никто не должен слышать, как ты стонешь для меня.

Он стянул с меня трусики, и они бесшумно упали на пол, оставив меня обнажённой, уязвимой, текущей от желания. Его большие, тёплые ладони легли на мои бёдра, раздвигая их шире. Я была полностью открыта перед ним, и он смотрел на ту самую сокровенную, набухшую от возбуждения часть меня с таким благоговейным голодом, что во мне не осталось и капли стыда — только всепоглощающее, жгучее желание.

— Я хочу видеть, как ты кончаешь, — прошептал он, и его указательный палец нежно, почти невесомо погладил трепещущий, напряжённый бугорок, заставив меня всхлипнуть от острого удовольствия.

Я застонала, пытаясь закрыть лицо руками, но он поймал мои запястья и прижал к стене по бокам, его хватка была твёрдой, но не причиняющей боли.

— Смотри на меня, Лиля. Я хочу видеть твои глаза. Хочу, чтобы ты знала, кто дарит тебе наслаждение.

И я смотрела. Не в силах оторваться. Его палец снова коснулся меня, уже более уверенно, раздвигая мокрые, чувствительные складки, находя ту самую точку, от которой всё внутри сжималось в предвкушении. Он погрузил палец внутрь меня — медленно, глубоко, задевая самые чувствительные, самые отзывчивые места, растягивая стенки, заставляя меня извиваться. Я резко выдохнула, ощущая, как он меня заполняет.

— Вот так, — он дышал тяжело, не сводя с меня пламенеющего взгляда. — Такая мокрая. Горячая. Для меня. Сжимаешься вокруг меня, как бархат.

Он начал двигать пальцем — размеренно, с невероятной точностью, то погружая его глубоко, до основания, то смещая фокус на маленький, воспалённый бугорок, который пульсировал под его касанием, кружа, нажимая, доводя до исступления. Второй палец присоединился к первому, растягивая, наполняя меня полностью, а большой палец лёг на клитор. Их движения синхронизировались, ускоряясь, пока я не начала дрожать всем телом. Стыдливость была призрачной, её тут же растворяла нарастающая волна наслаждения, влажные звуки эхом отдавались в тесном помещении. Его большой палец продолжал нежную, но безжалостную пытку моего клитора, выписывая круги, посылая электрические разряды по всему телу.

Мир сузился до этой туалетной кабинки, до его тяжёлого дыхания, до влажного, ритмичного звука его пальцев внутри меня, до безумного огня в его глазах. Внутри всё сжималось, напрягалось, готовое взорваться — низ живота стянуло тугой пружиной, бёдра дрожали, соски болели от желания.

— Богдан… я сейчас… пожалуйста… — застонала я, и в моём голосе была мольба, слёзы выступили на глазах от переполняющего наслаждения.

— Кончай, — приказал он тихо, но властно, ускоряя движения, добавляя третий палец для полного растяжения, его большой палец надавил на клитор с идеальной силой. — Для меня. Покажи, что ты моя.

И я не выдержала. Мир взорвался ослепительным белым светом. Судорожная волна оргазма прокатилась по всему моему телу, выгибая спину, заставляя меня вскрикнуть, закусив губу до крови, чтобы не закричать во весь голос. Слезы блаженства потекли по щекам. Я конвульсивно сжимала его пальцы внутри себя, трясясь в немом крике, ноги подгибались, волны удовольствия накатывали одна за другой, оставляя меня обессиленной, текущей по его руке.

Он не останавливался, пока последние отголоски спазмов не утихли, продлевая наслаждение до грани боли, его пальцы мягко ласкали, выжимая каждую каплю. Потом он медленно, с нежностью, которую я не могла от него ожидать, извлёк пальцы, блестящие от моих соков.

Я стояла, прислонившись к стене, совершенно разбитая, опустошённая и рождённая заново, тело всё ещё подрагивало от послевкусия. Он поднялся, его лицо было серьёзным, губы влажными. Он поднёс пальцы к своим губам и медленно облизал их, не сводя с меня глаз, смакуя мой вкус с хищной улыбкой.

— Это была самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видел, — хрипло произнёс он. — Твои стоны, твои сжатия, твои слёзы. И я хочу видеть это каждый день. Слышать, как ты кричишь от наслаждения. Только для меня. Потому что ты — моя.

Он помог мне надеть трусики, застегнул платье. Его движения были бережными, заботливыми — поправил мои волосы, смахнул слезу с моей щеки большим пальцем, а потом нежно поцеловал в губы, медленно, глубоко, делясь моим вкусом.

— Идём, — сказал он, беря меня за руку. — Я провожу тебя.

И я поняла, что это не конец. Это только начало. Точка невозврата была не в кладовке, не в его поцелуе. Она была здесь, в этой кабинке, в его властных, знающих пальцах, в его словах «ты — моя». И я, с дрожью в коленях и огнём в крови, была готова принять эту новую реальность. Реальность, в которой я принадлежала ему. Всецело и безраздельно.

Глава 6. Предвкушение

Утро понедельника началось с того, что я проснулась за пять минут до будильника — редкое для меня явление. И с той самой секунды, как я открыла глаза, всё внутри пело. Память о субботе, о его прикосновениях, о его голосе, была живым, тёплым клубком у меня под сердцем, разливающимся жаром по телу. Надевая своё преподавательское «обмундирование» — строгую юбку и блузку, — я ловила себя на мысли, что на этот раз это не маскарад. Это была лёгкая броня, за которой я прятала своё сияющее, счастливое «я», и под которой соски уже твердеют от воспоминаний о его губах.

В преподавательской царило необычное оживление. Декан факультета, Александр Петрович, с редкой для понедельника улыбкой стучал ложкой о стакан, призывая к вниманию.

— Коллеги, отличные новости! — объявил декан. — Университетский совет наконец-то расщедрился и выделил средства на выездную практику для старших курсов. В эти выходные — поездка в заповедник «Озёрный»!

В воздухе повис одобрительный гул. «Озёрный» был легендарным местом — труднодоступный, нетронутый уголок природы с реликтовыми соснами и уникальной орнитофауной.

— Задача, — продолжил декан, — не просто отдохнуть на природе. Нам поручено собрать фото- и видеоматериалы для масштабного доклада о редких видах птиц региона. От качества работы будет зависеть и итоговая оценка по биологии за семестр. Руководителем группы и ответственным за научную составляющую назначаю Лилию Викторовну. Поздравляю!

Все взгляды устремились на меня. Вместо паники, которую я, вероятно, должна была бы ощутить, меня накрыла волна восторга — и лёгкого, стыдного жара между бёдер. Целых два дня. В лесу. С ним.

— Спасибо, я… я сделаю всё возможное, — вымолвила я, чувствуя, как горит лицо и пульсирует низ живота от предвкушения.

Первая же пара в группе 4-го курса стал испытанием на прочность. Я вошла в аудиторию, и мои глаза сами собой нашли Богдана. Он сидел с тем же невозмутимым, слегка отстранённым видом, но в его взгляде, когда наши глаза встретились, промелькнула такая искра — тёмная, обещающая, — что у меня чуть не подкосились ноги, а по спине пробежал холодок.

— Как вы уже, наверное, знаете, в эти выходные нас ждёт поездка в заповедник «Озёрный», — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения. — Наша задача — фотофиксация редких видов птиц. От этого зависит ваша итоговая оценка.

Группа оживилась. Посыпались вопросы: «На сколько дней?», «Будем ночевать в палатках?», «А костры можно?».

— Тишина, — раздался спокойный, властный голос с последнего ряда. Все замолчали. Богдан не повышал тона, но его слова имели вес стали. — Преподавательница объясняет. Слушаем.

Он смотрел прямо на меня, и в его взгляде было обещание поддержки, понимания и чего-то бесконечно более личного — воспоминаний о моих стонах, о его пальцах внутри меня.

Вот так и началась наша тайная подготовка. Она была соткана из взглядов, случайных прикосновений и слов, имевших двойной смысл, каждый из которых заставлял мою кожу гореть.

Вторник. После лекций я задержалась в лаборатории, разбирая бинокли и карты заповедника. Дверь скрипнула.

— Лилия Викторовна, нужно помочь с оборудованием? — Богдан вошёл, закрыв за собой дверь.

— Да, спасибо, Богдан, — я сделала вид, что сосредоточена на проверке объективов, но сердце заколотилось.

Он подошёл вплотную, его грудь почти касалась моей спины, тепло тела обволакивало, посылая волны жара вниз. Он взял у меня из рук карту, его пальцы ненадолго накрыли мои, задержавшись, погладив кожу.

— Я изучил карту, — прошептал он так, что его дыхание коснулось моей шеи, заставив волоски встать дыбом и соски напрячься под блузкой. — Там есть одна тропа… ведёт к глухому озеру. Говорят, там гнездится скопа. Краснокнижная. Думаю, нам стоит её… обследовать. Тщательно. Долго.

Мурашки побежали по спине, а между ног стало влажно от этого шёпота. «Обследовать». От этого слова стало душно, тело отозвалось предательским откликом.

— Это было бы… очень продуктивно для доклада, — выдохнула я, не в силах пошевелиться, чувствуя его близость как электричество.

Среда. Он «случайно» столкнулся со мной в пустом коридоре кампуса у библиотеки, поддерживая за локоть. Его пальцы слегка сжали кожу, посылая искры вверх по руке.

— Осторожнее, Лилия Викторовна, — его голос был низким и насмешливым. — В заповеднике тропы скользкие. Придётся за руку вас держать. Или за талию.

— Я справлюсь, — попыталась я вырвать руку, но он на секунду задержал её, большой палец прошёлся по внутренней стороне локтя — чувствительному месту, заставив меня тихо ахнуть.

— А я — нет, — отчеканил он и отпустил, уходя прочь своим размашистым, уверенным шагом, от которого я невольно проследила взглядом за его крепкой фигурой.

Четверг. Он принёс мне на стол распечатанные статьи о повадках и времени активности птиц заповедника — глубокий, профессиональный анализ, который был на высочайшем уровне.

— Чтобы вы не тратили время на поиски, — сказал он вслух, для присутствующих в преподавательской коллег. А потом, наклонившись, чтобы «поправить стопку бумаг», тихо добавил, его дыхание обдало горячей волной ухо: — Чтобы у нас было больше времени на то, что действительно важно. На твои стоны подо мной.

Пятница. Последний день перед отъездом. Настроение на кампусе было приподнятым, воздух буквально вибрировал от предвкушения. После последней пары, когда я вышла во двор, он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на подъезжающие автобусы. Увидев меня, он медленно, совсем как раньше, дразня меня, провёл языком по губам — откровенный, животный жест, полный обещания, от которого у меня перехватило дыхание, а тело отозвалось пульсирующим жаром внизу живота. Он не сказал ни слова. Просто развернулся и пошёл помогать грузить оборудование, его мышцы перекатывались под футболкой.

Я осталась стоять, глядя ему вслед. Вся эта неделя была не подготовкой к поездке. Это был длинный, неторопливый ритуал соблазнения. Каждый взгляд, каждое шёпотом сказанное слово, каждый случайный жест были кирпичиками, из которых он выстраивал наше общее пространство, нашу реальность, в которой мы были уже не преподавательницей и студентом, а мужчиной и женщиной, готовыми к большому приключению — жаркому, запретному, полному стонов и касаний.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И завтра, когда автобусы тронутся, это пространство станет настоящим.

Глава 7. Наедине с природой

Посадка в автобусы напоминала хорошо отрепетированный спектакль, где у каждого была своя роль. Я, как ответственный руководитель практики, с серьёзным видом сверяла списки, давала последние наставления. Богдан был душой компании студентов, помогая закидывать рюкзаки в багажники, его мускулы напрягались под футболкой, приковывая мой взгляд.

И даже в этой суматохе нам удавалось обмениваться краткими, обжигающими взглядами, от которых внутри всё сжималось от предвкушения.

— Не забудьте карты, Лилия Викторовна, — сказал Богдан, передавая мне папку, и его мизинец на долю секунды провёл по моей ладони, посылая разряд жара вверх по руке.

— Спасибо, Богдан, — я едва не выронила папку, ощущая прилив влаги между бёдер.

Пока студенты рассаживались по местам, он, проходя по проходу, «случайно» задел моё плечо и прошептал так тихо, что услышала только я: «Жду не дождусь ночи в палатке...».

Дорога заняла несколько часов. Лес за окном сменялся полями, потом снова смыкался, становясь всё гуще и темнее. Воздух, врывавшийся в приоткрытые окна, уже пах не бензином и асфальтом, а хвоей, влажной землёй и чем-то незнакомым, диким — как его кожа.

Когда автобусы наконец остановились на опушке, всех выплеснуло наружу. Заповедник «Озёрный» встретил нас величественным, почти церковным молчанием. Гигантские сосны упирались вершинами в низкое хмурое небо, стволы были покрыты изумрудным мхом. Воздух был настолько чист и свеж, что им почти можно было упиваться, вдыхая полной грудью.

— Лагерь ставим здесь! — скомандовал преподаватель физкультуры, и началась привычная суета.

Богдан моментально взял на себя роль лидера. Он не кричал и не суетился, но его короткие, дельные указания студенты выполняли безоговорочно. Он одним из первых поставил свою палатку, а затем помогал другим. Я, наблюдая за ним, не могла оторвать глаз. Видеть его таким — собранным, ответственным, взрослым — было для меня чем-то новым и невероятно мощным, заставляющим тело ныть от желания.

Когда лагерь был более-менее обустроен, я собрала всех студентов на поляне у автобусов.

— Итак, наша главная задача — фотофиксация редких «краснокнижных» птиц. Особое внимание — на чеглока, серого сорокопута и, если очень повезёт, на скопу. Каждый, кто предоставит чёткое фото редкой птицы, автоматически получает высший балл за семестр.

В глазах у студентов вспыхнул азарт охотников. И тут слово взял Богдан.

— Я кое-что изучил, — сказал он, обращаясь ко всем, но глядя на меня с тёмным, обещающим блеском. — И знаю, где их можно найти. Тропа сложная, но оно того стоит. Кто со мной?

Его авторитет был непререкаем. Почти вся группа выразила готовность идти. Преподаватель физкультуры, обрадованный такой инициативой, решил возглавить основную группу. Я, как научный руководитель, конечно, должна была присоединиться.

Поход по лесной тропе был волшебным. Богдан шёл впереди, прокладывая путь, и время от времени останавливался, чтобы помочь мне перебраться через упавшее дерево или преодолеть крутой спуск. Его рука, сжимавшая мой локоть или поддерживавшая за талию, казалась единственной твёрдой и реальной вещью в этом пьянящем хаосе запахов и звуков — пальцы слегка задерживались, поглаживая кожу, вызывая мурашки и жар внизу живота.

Через час активного хода он остановился на небольшой поляне.

— Кажется, там, внизу, — он указал на едва заметную тропинку, уходящую в чащу. — Серый сорокопут. Небольшая группа, быстро сходим — проверим.

Преподаватель физкультуры, уже слегка уставший, махнул рукой.

— Идите, разведайте. Мы тут подождём, отдохнём.

Моё сердце забилось чаще. Это был наш шанс. План Богдана сработал безупречно.

Мы вдвоём углубились в лес, и уже через несколько минут звуки голосов студентов полностью стихли, поглощённые стеной деревьев. Он шёл быстро и уверенно, и я неотступно следовала за ним, как заговорщица, чувствуя, как нарастает возбуждение — кожа горела, трусики намокли от предвкушения. Наконец, мы вышли на другую поляну, совершенно иную. Она была меньше, уютнее, окружённая скальными выступами, поросшими папоротником. А в центре бил маленький, но шумный водопад, впадающий в кристально чистое озеро.

— Ну? — он обернулся ко мне, и в его глазах плясали озорные искорки. — Как тебе мой «сюрприз»?

— Это... нечестно. Это я должна открывать для тебя мир, — прошептала я, но широкая улыбка выдавала меня полностью, а тело тянулось к нему.

— Всё честно, — он подошёл ко мне, и теперь его голос приобрёл те низкие, бархатные нотки, которые сводили меня с ума, посылая дрожь по позвоночнику. — Я обещал тебе редкую птицу?

Он взял меня за руку и подвёл к скале. Сверху, в расщелине, виднелось большое, аккуратное гнездо из веток.

— Скопа, — тихо сказал он. — Та самая. Папа показывал мне это место года два назад. Я проверил в интернете — пара возвращается сюда каждый год.

Я посмотрела на гнездо, и у меня перехватило дыхание. Не только от редкой находки, а от того, что он сделал. Он запомнил, потратил время, продумал всё до мелочей, чтобы подарить мне этот момент. Это был не жест влюблённого парня. Это был поступок мужчины, который слушает, понимает и ценит — и от этой мысли внутри разлился сладкий жар.

— Богдан... — мой голос дрогнул, руки потянулись к нему.

— Тихо, — он приложил палец к моим губам, его касание было горячим, обещающим. — Смотри.

Из гнезда показалась крупная голова с пронзительными жёлтыми глазами. Птица скопа, величественная и невозмутимая, посмотрела на нас свысока, затем расправила мощные крылья и, срываясь со скалы, плавно пошла на снижение к озеру.

Мы стояли, заворожённые, наблюдая, как редкое пернатое описывает круги над водой. В этот момент все границы — преподавательница и студент, взрослая и молодой — окончательно растворились в чистом воздухе заповедника. Мы были просто мужчина и женщина, затерявшиеся в первозданном мире, созданном только для нас двоих.

Богдан обнял меня сзади, прижав к своей груди — твёрдой, горячей, — и губы его коснулись моего виска, спускаясь ниже, к шее, где кожа вспыхнула от поцелуя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Видишь? Я привёл тебя к самой редкой птице. А теперь, — его руки скользнули на мои бёдра, прижимая к себе так, что я почувствовала его твёрдость сквозь джинсы, трущуюся о меня, — твоя очередь выполнить обещание. Здесь, сейчас, или в палатке ночью — но ты будешь моей.

И я поняла, что не хочу ничего больше на свете, кроме него — его взглядов, рук, губ на моём теле.

Глава 8. Под звёздным небом

Лагерь затихал, погружаясь в глубокий, дремучий мрак. Один за другим гасли фонарики в палатках, стихали последние приглушённые голоса и смех студентов и преподавателей. Усталые за день участники практики отходили ко сну, и ночной лес наконец вступал в свои полные права. Его звуки стали громче и отчётливее: треск сучка где-то в чаще, таинственный шепот листвы, далёкий крик ночной птицы, стрёкот сверчков — всё это вибрировало в воздухе, усиливая наше ожидание.

Костёр, некогда яркий и шумный, догорал. Теперь это была груда раскалённых углей, извивавшихся алым узором и отбрасывавших дрожащие багровые тени на наши лица. Мы сидели на бревне, плечом к плечу, укрытые одним пледом, и молчали. Но это молчание было полным, глубоким, как сам лес вокруг — насыщенным, звенящим ожиданием, от которого моя кожа горела, а по венам растекался жар.

Я смотрела на угли, чувствуя тепло костра на своей коже и гораздо большее тепло — от его бедра, прижатого к моему, его мускулов, напряжённых под тканью. Все маски были сброшены. Здесь не было Лилии Викторовны. Здесь была просто Лиля. Женщина, жаждущая его.

— Я всегда боялась темноты, — тихо произнесла я, сама удивляясь своей откровенности. Голос мой звучал непривычно хрупко в ночной тишине, с лёгкой дрожью желания. — Не той, что в комнате, а вот такой... лесной, бесконечной. Она кажется такой древней. И ты в ней — просто пылинка. Но рядом с тобой... всё иначе.

Богдан не сразу ответил. Он протянул руку и подбросил в костёр сухую ветку. Язычки пламени на мгновение ожили, осветив его сосредоточенный профиль, тени на скулах, полные губы.

— А я её люблю, — так же тихо произнёс он, его голос низкий, вибрирующий, как прикосновение. — В этой темноте всё честно. Никто не видит тебя. Ты можешь быть любым. Или никем. Это свобода...

Он повернулся лицом ко мне, и в его глазах отражались не только отблески костра, но и всё звёздное небо над нами. Они были тёмные, голодные, обещающие.

— А чего боишься ты? — спросила я, заглядывая в эти глаза, чувствуя, как соски твердеют от его взгляда.

— Быть незамеченным, — ответил он без раздумий. — Прожить жизнь как все. Стать... обычным. Уйти и не оставить ни следа. Ничего, что бы кто-то запомнил...

Его слова поразили меня своей глубиной — это был не страх студента, это был экзистенциальный ужас мыслящего человека. И я понимала его. Понимала, как никто другой, чувствуя, как его близость будит во мне огонь.

— Ты не будешь обычным, — с абсолютной уверенностью прошептала я в ответ, рука сама потянулась к его груди. — Это просто невозможно.

— А ты? О чём мечтаешь, Лиля? Не как преподавательница. Как женщина.

Я откинула голову назад, глядя на россыпь звёзд, такую яркую и близкую в горном воздухе, что казалось, до них можно дотронуться.

— Я мечтаю перестать бояться, — призналась наконец, и это была моя самая сокровенная тайна, дрожащая на губах. — Бояться ошибок, чужого мнения, будущего. Мечтаю просыпаться и знать, что сегодняшний день будет прожит не зря. Что я почувствую что-то настоящее. Что-то вот такое... — я сделала жест рукой, охватывая и костёр, и лес, и звёзды, и его горячее тело рядом.

— А ты чувствуешь это со мной? — его голос прозвучал совсем рядом, густой и манящий, дыхание обожгло кожу.

— Сейчас — да, — выдохнула я тихо, тело уже таяло от близости.

Он медленно, давая мне время отстраниться, прикоснулся к моему подбородку и повернул моё лицо к себе. Его пальцы были тёплыми от огня, грубыми, возбуждающими.

— Я тоже, — прошептал он. И поцеловал.

Этот поцелуй был не таким, как в кладовке — жадным и властным. Он был медленным, бесконечно нежным и сладким, с языком исследующим каждый уголок моего рта. Поцелуем-открытием. Поцелуем-обещанием. В нём было всё: накопившееся за неделю напряжение, благодарность за доверие, трепетное удивление от того, что это происходит здесь и сейчас, под открытым небом. Мои пальцы зарылись в его волосы, тело выгнулось навстречу.

Когда наши губы наконец разомкнулись, мы дышали в унисон, и мир вокруг поплыл, кожа пылала.

— Я хочу тебя, Лиля, — сказал он, и в его голосе не было требования, только просьба и оголённая правда, рука скользнула по моему бедру. — Не в кабинке туалета и не в спальне. А здесь. Под этими звёздами. Хочу чувствовать, как ты течёшь для меня.

Я взяла его за руку и, не говоря ни слова, поднялась с бревна. Этого было достаточно. Ответом было моё молчаливое согласие, мои горящие румянцем щёки, блестящие глаза и дрожь в бёдрах.

Он стянул с бревна плед и отнёс его на несколько метров в сторону от лагеря, на мягкий ковёр из прошлогодней хвои, под сенью огромной старой сосны. Звёзды сияли в обнажённых кронах деревьев. Он расстелил плед и, не сводя с меня глаз, помог лечь, его пальцы задержались на моей коже, посылая искры.

Всё происходило медленно, почти ритуально. Каждое прикосновение было осознанным, полным смысла. Он снимал с меня одежду, целуя каждый освобождённый участок кожи: ключицу, изгиб плеча, трепетный живот, задерживаясь на груди, щекоча соски языком, пока я не застонала, выгибаясь. Лесной воздух был прохладен на обнажённом теле, но прикосновения его губ и ладоней оставляли на коже огненные отпечатки, соски болели от желания, низ живота сладко ныл.

Он был нежен и в то же время неумолим. Его ласки были посвящением — в тайны моего собственного тела, которое отзывалось на него так бурно, как никогда прежде. Шёпот леса и потрескивание углей стали саундтреком к нашей любви.

Колючая хвоя слегка проминалась под нами, издавая терпкий, пьянящий аромат. Я лежала на спине, а над нами простирался чёрный бархат неба, усыпанный алмазными блёстками. Я была абсолютно беззащитна, и в этом не было страха. Была лишь оголённая, трепетная правда — моя кожа пылала, тело трепетало для него.

Он опустился рядом на колени, и его силуэт заслонил от меня звёзды. Он не бросался на меня. Он изучал. Словно хотел запомнить каждый изгиб, каждую дрожь.

Его пальцы коснулись пряжки на моём поясе. Медленный, щелкающий звук прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. Затем — молния на джинсах. Он стянул их с меня вместе с бельём, и ночной воздух остудил кожу бёдер, заставив меня вздрогнуть от прохлады на влажной плоти. Но тут же его ладони легли на мои голые бёдра, тяжёлые, тёплые, раздвигая их шире, и холод отступил, сменившись волной жара.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Какая же ты красивая, — прошептал он, и его голос был низким, чуть хриплым от желания. Его руки скользнули вверх, пальцы провели по складкам, войдя внутрь — медленно, растягивая, заставив меня ахнуть. Затем медленно вышли, исследуя моё тело дальше. Каждое прикосновение его пальцев к моей коже было как маленький электрический разряд. Я закрыла глаза, позволив ощущениям захлестнуть себя с головой, тихо застонав, впиваясь в плед руками.

Его губы коснулись моего века, затем — уголка губ, шеи, спускаясь ниже.

— Открой глаза, Лиля, — тихо приказал он, голос пропитан голодом. — Я хочу видеть тебя. Видеть, как ты дрожишь от моих ласк.

Я послушалась. Его лицо было так близко. Он целовал мои губы, медленно, глубоко, пока всё моё тело не стало мягким и податливым под ним. Потом его губы двинулись ниже. По линии челюсти, вниз, к шее. Он нашёл то чувствительное место у основания горла, и когда его язык коснулся его, во мне всё сжалось в тугой, сладкий комок, бедра раздвинулись шире.

— Ты вся дрожишь, моя маленькая, — прошептал он в мою кожу, и его горячее дыхание заставило мурашки побежать по рукам.

Его ладони скользнули по моим бокам, к груди. Большие пальцы провели по уже твёрдым, болезненно чувствительным соскам, сжимая, крутя, пока я не застонала громче, выгибаясь. Он не спеша, почти лениво, ласкал их, то пальцами, то губами, то касаясь кончиком языка, покусывая слегка, и каждый нерв в моём теле был натянут как струна, звучащая только для него.

Он двигался всё ниже. Его поцелуи оставляли влажные, горячие следы на моём животе. Я смотрела на звёзды, но уже не видела их. Весь мир сузился до его губ, его рук, его дыхания на моей коже, до пальцев, ныряющих глубже, растягивающих меня.

— Богдан... — вырвалось у меня, и это был стон, мольба, признание, тело извивалось, приближаясь к краю.

— Я здесь, девочка моя, — он прошептал, и его губы коснулись самой чувствительной кожи на внутренней стороне моих бёдер, язык прошёлся по клитору, дразня, проникая внутрь, смакуя мою влагу. Я вздрогнула, пытаясь инстинктивно сомкнуть ноги, но его сильные руки мягко, но неумолимо удерживали их разомкнутыми, большой палец тёр бугорок, доводя до безумия.

— Не бойся, — он сказал это так, будто читал мои мысли, голос хриплый от собственного возбуждения. — Я просто хочу попробовать тебя на вкус. Всю. Чувствовать, как ты течёшь от моего языка.

И он опустил голову ниже. Прикосновение его языка к моему самому сокровенному месту заставило меня тихо взвыть, тело выгнулось дугой. Это было слишком. Слишком интимно, слишком пошло, слишком божественно — язык кружил, губы посасывали клитор, два пальца внутри двигались ритмично, задевая точку, от которой звёзды вспыхивали ярче. Я вцепилась пальцами в плед, прикусила губу, пытаясь удержаться от крика, но стоны рвались наружу.

— Вот так... какая же ты мокренькая, вся течёшь, — прошептал он, не отрываясь, вибрация слов усилила волну. — Вся моя. Моя маленькая, моя девочка, кончай на мой язык.

Он доводил меня до края, заставляя мои бёдра дрожать, а в горле стоять комок сдавленных стонов. Я была готова взорваться, тело сжалось в спазме — и волна накрыла, оргазм прокатился мощно, тихо, я задрожала, сжимая его пальцы, его язык не останавливался, продлевая удовольствие, пока я не обмякла.

Он вдруг отстранился. Поднялся, снова закрыв собой звёзды. Его лицо было напряжённым, на лбу выступила испарина, глаза горели. Он смотрел на меня с таким голодом, с таким обожанием, что у меня перехватило дыхание.

Он одной рукой расстегнул свои джинсы. Я слышала звук молнии, видела, как он освобождает себя — большой, твёрдый, пульсирующий, и вид его одновременно пугал и сводил с ума, моя рука потянулась погладить.

— Посмотри на меня, Лиля, — снова приказал он, и я не могла ослушаться, чувствуя, как он трётся головкой о мою влажную плоть.

Он направил себя к моему входу. Головка коснулась нежной, всё ещё трепещущей плоти, и я замерла, чувствуя, как всё внутри меня сжимается в предвкушении и страхе сладкой полноты.

— Ты вся дрожишь, — повторил он, глядя мне прямо в глаза, входя медленно. — Расслабься. Я не сделаю тебе больно. Я просто хочу быть внутри тебя. Хочу чувствовать, как ты обнимаешь меня там, внутри, горячая и тесная.

Когда он вошёл в меня, я вскрикнула тихо — не от боли, а от переполнявшего меня чувства невероятной наполненности, чувства единения. С ним. С природой. Со всей вселенной, что смотрела на нас с неба мириадами звёздных глаз. Он заполнил меня полностью, растягивая, пульсируя внутри.

Он входил глубоко, не спеша, давая моему телу привыкнуть к каждому сантиметру, его стоны смешивались с моими. Я видела, как он зажмуривается, слышала, как он сдерживает рык.

Когда он был полностью внутри, он остановился, опустив голову мне на плечо. Его дыхание было тяжёлым и горячим, бёдра прижаты ко мне.

— Боже... Лиля... — простонал он. — В тебе так хорошо... так тесно... ты сжимаешь меня идеально.

Он лежал неподвижно несколько секунд, и я чувствовала его пульсацию внутри меня — самым интимным моментом в моей жизни. Полное слияние. Полное доверие. Мои ноги обвили его талию, пальцы рук впились в спину.

Потом он медленно оторвался и, всё так же глядя мне в глаза, начал двигаться — ритмично, глубоко, каждый толчок посылал вспышки удовольствия, бедра шлёпали влажно.

Он двигался во мне с первобытным, естественным ритмом, и мне казалось, что я не просто занимаюсь любовью с мужчиной, а становлюсь частью чего-то большего — ночи, леса, самого бытия. Я обнимала его за сильную спину, впивалась пальцами в его плечи, отвечая на каждый его толчок бёдрами, полностью отдаваясь потоку ощущений, стоны сливались.

Кульминация нахлынула, как тихая, но мощная волна, исходящая из самых глубин — я кончила первой, тело затрепетало в конвульсиях, сжимая его внутри, и он последовал за мной, тихо рыча, изливаясь горячими толчками глубоко во мне.

Мы лежали, переплетённые конечностями, пытаясь отдышаться. Его вес был тяжёлым и желанным. Он не отстранялся, а лишь перевернулся на бок, не выпуская меня из объятий, и укрыл нас обоих пледом. Мы смотрели вверх, на звёзды. Тишина между нами снова стала комфортной, но теперь она была наполнена новым, общим знанием — вкусом друг друга, слиянием.

— Никогда ещё я не чувствовал себя так... на своём месте, — прошептал он, целуя меня в висок, рука лениво гладила моё бедро.

Я прижалась к нему, слушая ровный стук его сердца, чувствуя, как его семя медленно вытекает.

— И я.

Мы не говорили о будущем. Не строили планов. В эту ночь будущего не существовало. Было только идеальное, остановившееся «сейчас». Мы заснули так — в объятиях друг друга, под убаюкивающий шепот векового леса и под холодным, безразличным, но таким прекрасным сиянием звёзд. Наша первая ночь вместе стала не актом страсти, а актом слияния. И это было самым логичным и самым правильным из всех возможных исходов.

Глава 9. Новое начало

Возвращение в университет после практики было похоже на возвращение из другого измерения. Тот же шумный кампус, тот же запах кофе из автомата, те же оглушительные звонки на лекции. Но для нас всё изменилось до неузнаваемости.

Я шла на свою первую лекцию, и сердце не колотилось от страха, а пело. Я несла с собой не только ноутбук, но и память о звёздной ночи, о тепле его тела под шершавым пледом, о его шёпоте, смешавшемся с шелестом сосен — воспоминаниях, от которых на сердце до сих пор теплеет.

Дверь в аудиторию открылась. Обычный гул, затихающий при моём появлении. И его взгляд. Он сидел на своём месте, откинувшись на стуле, но его поза была теперь не вызывающей, а спокойной и уверенной. Наши глаза встретились. И в этом мгновенном контакте не было ни тайны, ни вызова, ни паники. Было глубокое, бездонное понимание. Тихая радость, которую мы научились прятать не потому, что стыдились, а потому, что она была слишком ценной, слишком хрупкой, чтобы выставлять её напоказ. Уголки его губ дрогнули в почти незаметной улыбке, предназначенной только мне — тёплой, интимной, как его поцелуй на рассвете. И я ответила ему тем же, чувствуя лёгкую дрожь нежности.

Лекция прошла на удивление спокойно. Даже самые непоседливые студенты были от чего-то притихшие, задумчивые, будто лесная магия ещё не до конца отпустила их. А Богдан... Богдан был идеален. Он не строил из себя паиньку, он был самим собой — умным, собранным, и когда он отвечал на вопрос о миграции птиц, его слова были не из учебника, а из личного наблюдения. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела не студента, вглядывающегося в преподавательницу, а партнёра, делящегося своим знанием — взглядом, полным любви и тепла.

Через две недели в университет пришёл официальный конверт из регионального экологического центра. Декан факультета, сияя, зачитал его на совете:

— Коллеги! Доклад по орнитофауне заповедника «Озёрный», составленный на основе материалов, собранных нашими студентами 4-го курса, получил высшую оценку экспертной комиссии! Его назвали «образцовым по глубине проработки и качеству иллюстративного материала». Лилия Викторовна, это ваша победа!

В преподавательской все поздравляли меня, хлопали по плечу. Я улыбалась, благодарила, но внутри ликовала по другому поводу. Это была не моя победа. Это была наша победа. Его и моя. Победа, рождённая в том походе, в его продуманном плане, в нашем общем увлечении, которое переплавилось во что-то гораздо большее — в нежную, глубокую связь.

В тот день, когда были объявлены итоговые баллы за семестр, я поставила ему высший в журнал. Он подошёл к моему столу после лекции, когда аудитория уже опустела.

— Спасибо за балл, Лилия Викторовна, — сказал он громко, на случай, если кто-то зайдёт.

— Ты заслужил, Богдан, — так же официально ответила я, но наши глаза говорили иное.

Он взял лежавшую на столе ручку и сделал вид, что что-то пишет в своём блокноте. Но его палец легонько провёл по тыльной стороне моей ладони — медленно, ласково, как поцелуй. Быстро, почти невесомо, но от этого прикосновения внутри разлился тёплый трепет.

— Сегодня? — тихо, одним лишь движением губ, спросил он, взгляд полный нежного обещания.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово от нахлынувшего счастья, рука прижалась к его пальцам на миг.

Он вышел, оставив меня одну. Я подошла к окну. Скоро он защитит диплом, университетские стены перестанут быть для нас преградой. Но они уже давно ею не были. Настоящей стеной был страх, и мы её разрушили — нежными ночами, тихими разговорами, касаниями под звёздами.

Я смотрела на кампусный двор, где он сейчас шёл, засунув руки в карманы, и улыбалась. Это не было прощание. Это было предвкушение. Предвкушение той самой, обещанной им, настоящей жизни, которая ждала нас за этими воротами. Жизни, в которой я была просто Лилей, а он — моим Богданом. И это было самое главное, самое настоящее чудо.

***

Тьма за окном была ещё густой, бархатной, без намёка на рассвет. Я проснулась от того, что поняла: я счастлива. Это было не умозаключение, а физическое ощущение — тёплое и тягучее, как мёд, разливающееся под кожей, в каждой клеточке.

Его рука лежала на моей талии, тяжёлая и тёплая, пальцы нежно касались живота. Его дыхание ровной струйкой касалось моей шеи, сливаясь с ритмом моего собственного сердца, его грудь прижималась к моей спине. В голове не было ни одной мысли о лекциях, о правилах, о том, «что подумают». Была лишь одна, простая и ясная, как утренняя роса, мысль: «Я твоя. Вся твоя».

Я прижалась спиной к его груди, вживаясь в его контуры, и он бессознательно притянул меня ещё ближе, прошептав что-то неразборчивое во сне — ласковое, полное любви. В этом была совершенная, абсолютная безопасность, нежность, которая обволакивала, как одеяло.

Резкая, назойливая трель будильника грубо разорвала тишину. Он вздрогнул, глубоко вздохнул, и его рука на мгновение сжала меня крепче, губы коснулись плеча. Потом он с неохотным стоном отстранился, вынырнув из объятий сна. Я почувствовала, как холодок коснулся спины там, где только что было его тепло, где его пальцы гладили мою кожу.

— Не уходи, — прошептала я, ловя его руку и прижимая её к своей груди, чувствуя, как сердце бьётся под ладонью. Голос был хриплым от сна и нежности. — Так рано… останься ещё, ненадолго… обними меня.

Он перевернулся, и в тусклом свете экрана телефона я увидела его улыбку — ленивую, счастливую, с намёком на озорство, глаза полные тепла.

— Не могу, — его голос был низким и хриплым, полным любви. Он наклонился и коснулся губами моего плеча, медленно спускаясь к ключице, целуя нежно, вызывая мурашки. — У меня сегодня зачёт по биологии.

Я приподняла бровь, чувствуя, как на мои губы наплывает ответная улыбка, рука запуталась в его волосах.

— А преподавательница, — продолжил он, целуя мою шею, губы задержались, посылая волны тепла, — очень строгая. И требовательная. Никаких поблажек. Говорят, за опоздание сразу низкий балл ставит... но я знаю, как её уговорить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его губы скользнули к моим, и я закинула голову назад, позволяя ему это, наслаждаясь игрой, нежностью, его языком, мягко исследующим.

— Правда? — сделала я вид, что задумалась, пальцы гладили его спину. — А мне кажется, ты уже сдал сегодня ночью свой зачёт...

Он замер на мгновение, а затем тихо рассмеялся прямо у меня на коже — вибрация прошла по телу. Этот смех заставил всё моё тело снова вспыхнуть теплом любви.

— Правда ? И на какой балл? — прошептал он, его дыхание обжигало, рука нежно сжала грудь.

— На отлично, — так же тихо ответила я, поворачиваясь к нему и встречая его губы своими — медленно, глубоко, с бесконечной нежностью. — Высший балл. Пять с плюсом...

Он засмеялся снова, уже громче, и этот звук был лучше любой музыки — полный счастья, нашей общей радости. Он сдался утренним объятиям ещё на несколько драгоценных минут, целуя меня, лениво гладя спину, прежде чем сила воли всё-таки пересилила.

Он встал с кровати, и в полумраке я видела его силуэт — высокий, сильный, уже не мальчишеский, а мужской. Мой мужчина, мой любимый.

— Так и быть, поставлю тебе автомат за семестр, — сказала я, кутаясь в одеяло, которое хранило его тепло и запах.

— Обещаешь? — он обернулся на пороге, и в его глазах плясали весёлые искорки любви.

— Обещаю.

Он ушёл, а я осталась лежать, слушая, как в ванной включается вода, как он напевает что-то себе под нос. Скоро прозвенит звонок, и он сядет на своё место в последнем ряду. А я войду в аудиторию. И наши взгляды снова встретятся. Но теперь между нами будет не тайна, а целая вселенная, рождённая в звёздной ночи в лесу и продолженная в этой утренней постели — вселенная нежных касаний, тихих обещаний, общей жизни. Вселенная, в которой мы были просто Лилей и Богданом. И это было единственным правилом, которое имело значение.

Конец