Господин для Кисок

Бархат и сталь

Вечер окрасил петербургские каналы в цвет запекшейся крови. В кабинете, обитом темным дубом, пахло дорогим табаком, кожей и властью. Его звали Виктор, но все, кто имел смелость говорить с ним, произносили это имя шепотом. Он сидел за массивным столом, не король, но царь — этой комнаты, этого города, этой ночи.

Дверь отворилась без стука. Вошла Алиса. Просто Алиса, библиотекарша из старого фонда на Литейном, девушка с глазами цвета дымчатого тундрового неба и руками, знавшими только вес книг и тишину. Она стояла на пороге, в простом шерстяном платье, которое вдруг показалось ей непозволительно грубым на фоне этой бархатной роскоши.

— Закрой дверь, — его голос был низким, ровным, как гул мотора за горизонтом. Он не смотрел на нее, разглядывая этикетку коньяка. — И подойди.

Она подчинилась, потому что с первого взгляда, брошенного им две недели назад в читальном зале, уже не принадлежала себе. Ее шаги по персидскому ковру были беззвучны. Он поднял на нее глаза. Взгляд — холодная сталь.

— Ты знаешь, зачем пришла?

— Нет, — солгала она, и голос дрогнул.

— Знаешь. Ты мечтала об этом каждую ночь, пока перебирала карточки в своем тихом аду. Пока раскрывала ноги в холодной постели и думала о моих руках.

Он встал. Высокий, широкоплечий, силуэт, перерезающий пространство. Подошел так близко, что она почувствовала тепло его тела и терпкий аромат. Большая рука поднялась, пальцы вцепились в ее волосы, не больно, но неотвратимо, заставляя запрокинуть голову.

— Ты пришла за тем, чтобы твою тихую, чистую жизнь разорвали в клочья. Чтобы тебя использовали. Чтобы ты почувствовала себя вещью. Моей вещью.

Его губы нашли ее шею, не поцелуй, а укус, метка. Рука скользнула по ее бедру, грубая ладонь на простой ткани, затем подол платья задрался, и она замерла, когда его пальцы нащупали тонкое кружево трусиков, а потом — влажную, пышную плоть под ним.

— Уже мокрая, — констатировал он, и в голосе прозвучало удовлетворение охотника. — От одной мысли.

Он развернул ее, прижал животом к полированному столу, сдвинув бумаги и тяжелую пепельницу. Холод дерева обжег кожу. Руки заломили за спину. Она услышала, как расстегивается ремень, шипит молния.

— Ни звука, — приказал он. — Ты не имеешь права стонать, пока я не разрешу.

И вошел. Резко, глубоко, без подготовки, разрывая ее узкое, девственное владение. Она вскрикнула, но звук застрял в горле, превратившись в хрип. Боль, острая и сладкая, пронзила низ живота. Он не дал опомниться, задав безжалостный, мерный ритм, каждый толчок вгонял ее ребра в край стола. Его руки держали ее бедра в стальных тисках. Дыхание, горячее и тяжелое, обжигало затылок.

— Вот так, — рычал он ей в ухо. — Вот кто ты. Дырка для члена. Теплая, тесная дырка. И больше ничего.

Она плакала, слезы капали на темное дерево, но тело ее предательски отвечало, сжимаясь вокруг него в спазмах, которые он принимал как должное. Кончил он глубоко и тихо, с низким стоном, вдавив ее всем весом в стол. Затем вынул, оставив ее пустой, дрожащей, униженной до мозга костей.

Он отошел, поправил одежду. Дышал ровно, будто только что вышел на легкую прогулку. Подошел к шкафу, открыл его. На полке лежали предметы, от которых у Алисы похолодело внутри: кожаные плети с хвостами разной длины, набор анальных пробок из черного силикона, строгие ошейники.

— На колени. Ко мне.

Она сползла со стола, ноги не слушались. Встала на колени на ковер. Он расстегнул ширинку, и его полувозбужденный член оказался перед ее лицом.

— Оближи. Приведи в порядок. Своими слезами и слюной.

Она повиновалась, зажмурившись. Вкус его, соленый, мускусный, смешался с вкусом ее унижения. Язык скользил по чувствительной головке, по упругому стволу. Он вскрикнул, схватив ее за волосы, направляя движения.

— Глубже. Глотай.

Она давилась, слезы текли ручьем, но он не отпускал, двигая ее головой, используя ее рот как еще одну дыру, влажную и покорную. Когда он снова затвердел полностью, он отстранил ее.

— Теперь сзади. На четвереньки.

Она поползла. Он выбрал из набора пробку среднего размера, смазал ее прозрачным гелем с полки. Холодный силикон коснулся ее ануса, и она вздрогнула.

— Расслабься. Или будет больно.

Но он не ждал. Надавил. Боль, резкая, неестественная, заставила ее выгнуться. Пробка вошла, наполнила, растянула. Ощущение чужеродности, полноты, позора. Он провел ладонью по ее дрожащим ягодицам.

— Красиво. Теперь ты носишь мою печать внутри.

Затем он взял плетку, короткую, с жесткими хвостами. Свист разрезал воздух, и первый удар обжег ей плечо. Она вскрикнула.

— Тише! — его голос хлестнул больнее плети. Второй удар пришелся по ягодицам, оставляя алые полосы. Третий, четвертый… Боль смешивалась с жаром, разливаясь по телу, с мыслью, что она этого достойна, что она здесь для этого. Ее стыд начал трансформироваться в нечто темное, липкое, сладкое.

Он бросил плетку, снова встал сзади. Вынул пробку. И вошел в ее анальное отверстие.

Это была совсем другая боль — разрывающая, абсолютная. Она закричала, но он одной рукой зажал ей рот, а другой вцепился в бедро, вгоняя себя до конца в ее сжатые, сопротивляющиеся глубины.

— Вся, — прошептал он, и в его голосе впервые прорвалась страсть, дикая, животная. — Ты вся моя. И спереди, и сзади. Каждая щель.

Он трахал ее анально с методичной, почти бесчеловечной жестокостью, и с каждым толчком что-то внутри нее ломалось и собиралось заново. Ее сознание поплыло, боль перешла в острую, невыносимую чувственность. Она кончила внезапно, с тихим воплем в его ладони, судорожно сжимаясь вокруг его члена. Это свело его с ума. Он вытащил, перевернул ее, повалил на спину на ковер и снова вошел в ее киску, теперь уже мокрую, готовую, безраздельно его.

Последний акт был стремительным и грубым. Он смотрел ей в глаза, пока его тело извергалось в нее, и в его взгляде не было ни капли нежности, только торжество обладания.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Потом он поднялся, ушел в соседнюю комнату. Вернулся одетый, смоченным полотенцем в руке. Бросил его к ее ногам.

— Умойся. Одевайся. Машина отвезет тебя домой.

Она лежала, разбитая, липкая от его семени, пота и слез. На теле цвели синяки и красные полосы. Внутри все горело и ныло.

— Завтра, — сказал он, стоя у окна и глядя на темную воду канала. — В девять. Не опаздывай.

Это не было вопросом. Это был приказ. И она, поднимаясь с ковра, всем своим израненным, пробужденным телом знала, что придет. Потому что в этой боли, в этом унижении она впервые почувствовала себя живой. Настоящей. Его.

В клетке из шёлка и тени

Его спальня напоминала будуар забытой эпохи: тяжёлые портьеры цвета спелой сливы, тусклое золото канделябров, зеркала в рамах из чернёного дерева, в которых пугающе множилось пространство. Воздух был густ от запаха старого паркета, воска и чего-то неуловимого, животного — его присутствия.

Новую девушку звали Кира. Или не звали — она просто была «новой». Не из библиотек, а из магазина дорогого, но скучного белья, где она мерзла в кружевных комбинациях перед покупательницами с пустыми глазами. Её привели сюда по рекомендации — мол, чистая, послушная, умеет не смотреть. Она стояла посреди комнаты в простом чёрном платье, похожем на форму горничной, и смотрела на огромную кровать с балдахином, как на эшафот.

Виктор вошел беззвучно, уже без пиджака, в жилетке и с расстёгнутым воротом белоснежной рубашки. Он изучал её несколько секунд, как эксперт изучает потенциальную покупку: взгляд скользнул от скромных туфель на каблуке-рюмочке, по скрытым бёдрам, к губам, которые она бессознательно кусала.

— Разденься, — сказал он просто, подойдя к массивному комоду. — И стань на колени у кровати.

Голос не требовал возражений. Он источал холодную уверенность, от которой у Киры похолодело в животе, но между ног предательски ёкнуло. Дрожащими пальцами она расстегнула молнию, платье соскользнуло на пол. Под ним оказалось простое белое хлопковое бельё. Чистое, девичье, нелепое в этой обстановке.

— И это тоже, — он не обернулся, доставая что-то из ящика. Металл тихо звякнул о дерево.

Она, краснея до корней волос, сняла лифчик и трусики, сложила их аккуратным комочком на платье и опустилась на колени на холодный паркет. Руки заложила за спину, взгляд устремила в узоры ковра.

Он подошёл. Сначала она увидела только его штиблеты. Потом почувствовала его пальцы в своих волосах, коротких, каре. Он откинул её голову, заставив смотреть вверх. В его руке была маска. Не карнавальная, а строгая, из чёрной лакированной кожи, с прорезями для глаз и носа и маленькой овальной дырочкой для рта.

— Это чтобы ты не видела лишнего. И чтобы мир не видел твоего лица в этот момент, — объяснил он, надевая маску на её лицо. Кожа пахла новизной и дороговизной. Ремешки затянулись на затылке. Мир сузился до полосы света перед глазами, собственного громкого дыхания в маске и его силуэта.

Затем — наручники. Холодное, тяжёлое железо щёлкнуло сначала вокруг её правого запястья, потом левого. Он пристегнул их друг к другу перед её телом короткой цепочкой. Звук был окончательным.

— Открой рот.

Она послушалась. В темноте маски она не видела, что он подносит к её губам, и вздрогнула, когда на язык лёг холодный, отполированный до зеркального блеска шарик. Кожаный ремешок прошёл за её головой, защёлкнулся. Кляп. Слюна мгновенно начала скапливаться во рту. Она попыталась сглотнуть, но шарик мешал, вызывая лёгкий рвотный рефлекс. Унижение накрыло её волной жара.

Он взял её под локти и поставил на ноги. Лишённая зрения, связанная, она была абсолютно дезориентирована. Он повёл её к кровати, уложил лицом вниз на прохладный шёлк пододеяльника. Потом перевернул на спину. Его руки грубо раздвинули её ноги.

— Шире.

Она попыталась сопротивляться инстинктивным желанием сомкнуть бёдра, но это было бесполезно. Его пальцы без прелюдий врубились в её влажную, уже предательски готовую плоть. Она застонала в кляп, а он хрипло рассмеялся.

— Уже течёт. Значит, твоё тело умнее тебя. Оно понимает, для чего оно здесь.

Он отошёл. Она лежала, прислушиваясь к звукам: лязг пряжки, шуршание ткани. Потом вес на кровати, колени по обе стороны от её бёдер. И… прикосновение. Тупое, твёрдое, горячее. Головка его члена упёрлась в её вход, проверяя, растягивая, но не входя.

— Мне нравится, как ты дрожишь, — сказал он тихо, голосом прямо над её ухом, сквозь маску. — Как у тебя бешено бьётся сердце. Ты полностью в моей власти. Я могу сделать с тобой всё. Или ничего. И ты будешь лежать и ждать. Ждать, как шлюха.

Он вошёл одним резким, глубоким толчком.

Боль, смешанная с невероятной полнотой, вырвала из её горла приглушённый крик в кляп. Он не дал ей привыкнуть. Начал двигаться сразу: неспешно, но с неумолимой силой, каждый раз погружаясь до предела. Его руки прижали её закованные запястья к матрасу по бокам от головы. Он смотрел на неё — на её скованное тело, на алеющие под маской щёки, на слёзы, выступившие в прорезях для глаз.

— Плачешь? Хорошо. Пусть течёт.

Его ритм учащался. Грубые, почти механические толчки заставляли её тело подпрыгивать на шелке. Боль от растяжения, от глубокого проникновения постепенно трансформировалась. Сквозь маску она видела лишь его тень, его движущееся над ней тело, смутные отражения в зеркалах на стенах — извращённый балет связанных конечностей и подавленной страсти. Её собственная сдавленная стона превратилась в непрерывный молящий гул.

Он менял позы с жестокой эффективностью. Перевернул её на живот, поднял за бёдра, вошёл снова, теперь под другим углом, задевая что-то внутри, от чего у неё потемнело в глазах. Освободил одну руку из наручников, пристегнул её к резной спинке кровати, чтобы она висела, согнутая и доступная. Использовал её без всякой нежности, как живую, тёплую, стонущую куклу.

Когда его дыхание стало срываться, он снова перевернул её на спину, снял кляп. Слюна стекала по её подбородку. Он приник к её губам, но это не был поцелуй. Он вылизал её подбородок, её губы, заставил открыть рот и плюнул ей на язык.

— Глотай.

Затем он одной рукой зажал её нос, другой схватил за волосы, и, лишив воздуха, начал финальные, яростные толчки. Паника, нехватка кислорода смешались с нарастающей внизу живота волной. Она барахталась, но была бессильна. В самый последний момент, когда искры уже поплыли перед глазами в прорезях маски, он отпустил её нос и глубоко, с хриплым рыком, кончил внутрь.

Он лежал на ней, тяжёлый, весь покрытый испариной, его сердцебиение отдавалось в её груди. Потом поднялся. Она осталась лежать, прикованная, липкая, разбитая, с пульсирующей между ног болью и странной, оглушающей пустотой в голове.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он вернулся с влажным полотенцем, снял наручники, затем маску. Свет ударил в глаза. Он вытер её лицо, подбородок, грубо провёл тканью между ног. Его лицо было спокойно, почти отрешённо.

— Ванная там. Приберись. Одежда на стуле. Через пятнадцать минут тебя отвезут.

Он повернулся к окну, закуривая сигарету, как будто ничего не произошло. Кира медленно поднялась, её тело ныло в каждом суставе. Она пошла в указанном направлении, походка была неуверенной, разбитой. Проходя мимо зеркала, она мельком увидела своё отражение: заплаканное лицо, следы от маски на щеках, синяки на запястьях, на бёдрах.

И в этих глазах, полных слёз и потрясения, она с ужасом и восторгом увидела что-то новое, незнакомое, разбуженное болью и унижением. Что-то тёмное и признавшее своё место.

Она прибралась, надела простое серое платье, оставленное для неё. Когда она вышла из спальни, он всё так же стоял у окна, не оборачиваясь.

— До завтра, — бросил он в пространство.

Это был не вопрос. Это был приговор. И она, спускаясь по лестнице, уже знала, что вернётся. Потому что в этой тщательно orcheстрованной жестокости она, впервые в жизни, почувствовала себя по-настоящему живой. Разбитой, но собранной заново по его чертежам.

Сахар, соль и сталь

Кухня в его загородном доме была царством холодного порядка: полированный гранит столешниц, сталь встроенной техники, стерильный блеск никелированных смесителей. Здесь не готовили. Здесь демонстрировали контроль. И именно здесь, под призрачным светом встроенных светильников, должно было свершиться сегодняшнее действо.

Третью звали Яна. Студентка консерватории, чьи пальцы знали толк в сложных пассажах Шопена, а губы — лишь в робких поцелуях сокурсника-скрипача. Её пригласили «на прослушивание». Истинную суть вечера она осознала лишь тогда, когда тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, отсекая её от тихой подмосковной ночи.

Виктор стоял у острова в центре кухни, опираясь о столешницу ладонями. Рядом с ним, прислонившись к холодильнику, был другой. Его звали Глеб. Столь же крупный, с хищным спокойствием во взгляде и шрамом через бровь. Они составляли пару, контрастную и оттого пугающе гармоничную: Виктор — лед расчётливой жестокости, Глеб — огонь нетерпеливой силы.

Яна замерла на пороге, чувствуя, как воздух уплотняется, наполняясь молчаливым мужским согласием, направленным на неё.

— Подойди, — сказал Виктор. Звук его голоса, отражённый кафелем и стеклом, приобрёл металлический оттенок.

Она сделала шаг. Платье из креп-сатина, надетое для «прослушивания», вдруг показалось ей нелепым флагом капитуляции.

Глеб оттолкнулся от холодильника, медленно обошел её по кругу, как волк добычу. Его пальцы коснулись её волос, собранных в тугой пучок, выдернули шпильку. Пряди упали на плечи.

— Распустилась, — констатировал он, и голос у него был низкий, сиплый, будто от долгого молчания. — Теперь и вправду как для музицирования.

Виктор тем временем открыл барный холодильник, достал бутылку льда, кубики звонко упали в хрустальный стакан. Он не спешил. Его неторопливость была страшнее любой поспешности.

— Раздень её, — бросил он Глебу, не глядя, наливая себе «Белую лошадь».

Глеб повиновался с циничной эффективностью. Молния на спине платья разошлась с сухим шелестом. Ткань сползла на пол, открыв простой бежевый бюстгальтер и трусики. Руки Глеба обхватили её грудь сверху, большие пальцы грубо растёрли соски через тонкое кружево.

— Чуткая, — усмехнулся он ей в ухо, а дыхание его пахло табаком и мятой. — Значит, будет громко.

Виктор подошёл, держа в руке стакан. В другой руке у него был кухонный нож с широким лезвием. Не угрожающе, а просто как инструмент. Он провёл холодным обухом по её ключице, затем опустил остриё к резинке трусиков. Лезвие блеснуло, ткань бесшумно расползлась. Он поддел ею кончик ножа и швырнул к её ногам.

— На стол. На спину, — приказал Виктор.

Гранит был ледяным, обжигающе холодным под её обнажённой кожей. Она зажмурилась, но тут же почувствовала шлепок по внутренней стороне бедра — открытой ладонью Глеба.

— Глаза открывай. Смотреть.

Они стояли по обе стороны от неё. Два тенистых колосса, блокирующие свет. Виктор начал с грубого, почти клинического исследования. Его пальцы, холодные от стакана, вторглись в её влагалище, растягивая, оценивая ширину, глубину. Она вскрикнула, но её звук потонул в шипении открываемой Глебом упаковки лубриканта.

— Тесновата, — сказал Виктор, как механик. — Но справимся.

Глеб уже намазывал густым гелем свой член, стоявший тяжёлым, угрожающим выступом из расстёгнутых джинсов. Он был толще, коренастее, чем у Виктора, с выраженной, почти пугающей кривизной.

— Сначала я, — заявил Глеб, не спрашивая разрешения. — Разогрею.

Виктор лишь кивнул, отступив на шаг, чтобы наблюдать. Глеб раздвинул её ноги шире, пригнул их к груди, обнажив её полностью. Кончик его члена упёрся в сопротивляющееся мышечное кольцо, надавил — и провалился внутрь с хлюпающим, влажным звуком.

Яна взвыла. Боль была тупой, раздирающей, непривычной. Он вошёл не до конца, давая ей свыкнуться с растяжением, но не давая передышки. Его движения были не такими расчётливыми, как у Виктора, — более порывистыми, животными. Он трахал её, прижимая к холодному камню, и каждый толчок отдавался эхом в пустом пространстве кухни. Его руки впились в её бёдра, оставляя красные, а затем синеватые отпечатки.

Виктор наблюдал, потягивая виски. Его собственное возбуждение было очевидно, но сдержано. Когда Глеб, тяжело дыша, замедлил темп, готовый к кульминации, Виктор подал знак рукой.

— Довольно. Моя очередь. Иная глубина.

Глеб с неохотой вынул себя, блестящего от её соков и лубриканта. Яна лежала, охваченная болезненной пустотой, дыша рваными глотками. Виктор подошёл. Он не стал менять позу. Его проникновение было иным. Медленным, неумолимым, проникающим до самой матки с хирургической точностью. Он не искал её удовольствия — он демонстрировал обладание. Каждый миллиметр подчинения её тела его воле.

— Теперь, — сказал Виктор Глебу, не прерывая ритма. — Возьми её рот. Пусть не кричит.

Глеб, всё ещё возбуждённый, подошёл к изголовью. Его член, влажный, с резким запахом, оказался у её губ. Она отвернулась, но он схватил её за волосы, притянул к себе.

— Открывай, сладкая. Музыкальный ротик должен пригодиться.

Он вставил его ей в рот, подавив любой звук, кроме булькающих, давящихся хрипов. Она чувствовала солоноватую кожу, пульсацию вены, подавляющий рвотный рефлекс. Слёзы текли по вискам, растворяясь в волосах.

Так они владели ею несколько минут, в чудовищном, синхронном ритме: Виктор — глубоко и размеренно внизу, Глеб — грубо и неглубоко вверху, затыкая ей крики. Она была разорвана, заполнена, унижена до основания. Сознание её поплыло, боль смешалась с шоком, а шок — с какой-то запредельной, запретной чувственностью. Её тело, преданное её волей, начало отзываться на эти насильственные ритмы, спазмируя вокруг Виктора, что заставило его стиснуть зубы.

— Хватит, — рыкнул Виктор. — Теперь — вместе.

Глеб отстранился, дав ей глотнуть воздуха, и снова обильно смазал себя. Он встал на колени между её ног, рядом с Виктором. Последовала сложная, почти балетная в своей жестокости перестановка. Виктор вышел, позволив Глебу снова занять её влагалище. А сам, смазав палец и её анальное отверстие, начал медленное, невероятно тщательное вторжение сзади.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Яна поняла намерение за мгновение до его осуществления. Её глаза, полные ужаса и немого вопроса, встретились с ледяным взглядом Виктора.

— Молчи и прими, — было всё, что он сказал.

И началось. Двойное проникновение. Это было всепоглощающе. Ощущение полного, абсолютного, невыносимого заполнения. Она была разорвана на части, растянута до предела, пронзена насквозь двумя массивными инородными телами, двигавшимися в разном, сводящем с ума ритме. Глеб — кряхтя, навалившись на неё, Виктор — сзади, сжав её бёдра в стальной хватке, методично, дюйм за дюймом, погружаясь в самую интимную, самую запретную глубину.

Боль была ослепительной. Унижение — абсолютным. Но в этом белом шуме агонии вдруг прорвалась волна чего-то иного. Ошеломляющего, стихийного, животного. Её тело, загнанное в угол, сдалось и взорвалось конвульсиями оргазма, такого сильного, что он вырвался тихим воем, больше похожим на стон умирающего. Это спровоцировало их. Сначала Глеб, с рёвом вогнав себя в неё в последний раз. Затем Виктор, чьё тело напряглось в немой гримасе наслаждения, удерживая её в неподвижности, пока его семя заполняло её изнутри.

Они замерли так на мгновение — трёхглавое, тяжело дышащее существо, связанное актом предельного подчинения.

Потом они отстранились. Оставили её лежать на граните, опустошённую, дрожащую, с безумным взглядом, устремлённым в потолок. Они, не глядя друг на друга, привели себя в порядок у раковины. Звук льющейся воды, застёгивающихся молний.

Виктор подошёл к столу последним. Бросил на её живот свёрнутое в трубочку полотенце.

— Уборщица придёт утром. До неё — прибери это, — он кивнул на следы их соития на столешнице. — Спальня наверху, вторая дверь справа. Не вздумай уйти.

Они вышли, оставив её одну в сияющей стерильности кухни, которая теперь казалась полем битвы. Она лежала, слушая, как удаляются шаги, как хлопает дверь кабинета. Боль пульсировала в ней, заполняла каждую клетку. Но сквозь боль, сквозь стыд и опустошение пробивалось странное, тихое знание.

Она больше не та девушка, что перебирала гаммы в консерваторском классе. Она стала чем-то иным. Разрушенной и заново собранной по их чертежам. Использованной, отмеченной. И в этой чудовищной метке была своя, извращённая, неоспоримая свобода.

Прах и плоть

Старинная бойлерная в подвале доходного дома на Петроградской не работала уже полвека. Инженерный ад из красного кирпича, ржавых труб, похожих на распластанные чудовищные кишечники, и застывших маховиков. Воздух здесь пах вечной сыростью, угольной пылью и временем, остановившимся вместе с паровыми котлами. Здесь, среди этого индустриального захоронения, Виктор устроил свой самый необычный будуар.

Девушку звали Эльза. Реставратор бумаги из Российской национальной библиотеки, проводящая дни в тишине лабораторий, воскрешая слова умерших поэтов. Её руки знали, как обращаться с рассыпающейся в прах хрупкостью. Сегодня они дрожали, сжимая старомодную кожаную сумку с инструментами.

Он ждал её у гигантского мертвого котла, прислонившись к шершавой кирпичной стене. На нем была не привычная рубашка, а простые черные рабочие брюки и белая майка, насквозь пропотевшая в душном подвальном воздухе и облегающая рельеф мощных плеч и груди. В свете единственной керосиновой лампы, бросившей пляшущие тени на стены, он казался духом этого места — грубым, фундаментальным, лишенным всякой светской позолоты.

— Ты принесла то, о чем мы говорили? — голос его гудел, отражаясь от металла труб.

— Принесла, — Эльза вынула из сумки несколько предметов, завернутых в мягкую ткань. Она развернула их на плоском краю металлического стола, покрытого вековой окаменевшей грязью: два склянки со старинными стеклянными пробками, несколько кисточек из беличьего волоса, скальпели с костяными ручками и — главное — лист пергамента, подлинный, XVIII века, с полустертым текстом церковнославянской вязи.

— Начни, — приказал он, не двигаясь с места. — Покажи мастерство.

Руки Эльзы перестали дрожать, коснувшись знакомых инструментов. Она очистила участок пергамента кисточкой, нанесла несколько капель дистиллированной воды из склянки, осторожно подцепила скальпелем отслоившийся фрагмент пигмента. Весь её мир сузился до квадратного дюйма старинной кожи. Она не видела, как он подошел.

Его руки, грубые и тяжелые, легли ей на плечи. Она вздрогнула, но не оторвалась от работы.

— Так… Осторожно… — прошептала она, больше себе, чем ему.

— Тише, — он наклонился, и его губы коснулись её шеи, не поцелуем, а словно проверяя материал на прочность. — Ты концентрируешься на мертвом. А я пришел за живым.

Одной рукой он выдернул шпильку из её пучка. Пряди пепельных волос рассыпались по плечам. Другой рукой потянул молнию на платье из простого льна. Холодный, влажный воздух подвала коснулся обнажённой кожи. Она замерла, скальпель застыл в пальцах.

— Продолжай, — его пальцы скользнули под мышки, обхватили её грудь через тонкий хлопок лифчика, большие пальцы надавили на соски. — Реставрируй. Я буду… наблюдать.

Он прижался к ней сзади всем телом, и она почувствовала твёрдый, горячий бугор возбуждения в его брюках у себя на ягодицах. Его руки расстегнули лифчик, груди вывалились на стол, едва не коснувшись пергамента. Он сжал их, пальцы впились в мягкую плоть, оттягивая, причиняя острую, щемящую боль. Эльза ахнула, и её рука дрогнула, оставив микроскопическую царапину на краю листа.

— Осторожнее! — рыкнул он прямо в ухо. — Испортишь — будешь наказана. А наказание… — он освободил одну руку, потянул вниз её юбку и трусики, — будет соответствовать обстановке.

Одежда сползла на запыленный пол. Она стояла, обнажённая по пояс, над столом с историческим документом, в его железных объятиях, на фоне индустриального апокалипсиса. Стыд и возбуждение смешались в ней в коктейль, от которого кружилась голова.

— Шире ноги, — скомандовал он.

Она послушалась. Пальцы его рабочей руки, пахнущие металлом и потом, нащупали её влажную, уже предательски готовую щель. Вошли внутрь не одним, а сразу двумя, растягивая, исследуя с циничной тщательностью.

— Влажность идеальная. Готова к внесению поправок, — прошептал он, и его голос звучал как скрип ржавых петель. Он вынул пальцы, разорвал упаковку презерватива зубами, натянул. Потом, не меняя позы, не давая ей оторваться от стола с драгоценным пергаментом, упёрся в её вход и вошёл одним долгим, неумолимым толчком.

Эльза вскрикнула, опершись на стол ладонями, едва не смазав работу. Боль от глубокого, резкого проникновения была огненной. Он не дал ей опомниться. Начал двигаться, держа её за бёдра, каждый раз вгоняя её таз в острый край стола. Ритм был жёсткий, монотонный, как стук парового молота. Металлический холод столешницы обжигал живот, его грубая майка натирала спину, а внутри неё этот неумолимый, разрывающий шток двигался туда-сюда.

— Работай, — хрипел он, и его дыхание сбивалось. — Восстанавливай буквы. Концентрируйся на тексте. На мёртвых словах. А я буду оживлять тебя.

Она пыталась. Сквозь туман боли и насильственного наслаждения она видела расплывающиеся строки. Рука с кисточкой дрожала. Она сделала движение, чтобы укрепить фрагмент.

— Не так! — он ударил её ладонью по ягодице, звонко, эхом отозвавшись в бойлерной. На нежной коже вспыхнул алый отпечаток. — Ты делаешь это из страха. Делай, потому что хочешь. Потому что твоё тело хочет, чтобы его трахали на столе среди ржавого хлама, пока твои чистые пальцы возятся с древностями.

Его слова, грязные и точные, добирались до неё глубже, чем его член. Внутри что-то сломалось и капитулировало. Она перестала бороться. Её стоны, сначала приглушённые, стали громче, сливаясь со скрипом его кожи о её тело, с каплями её пота, падающими на защитное стекло, под которым лежал пергамент. Она кончила внезапно, с тихим воплем, вжавшись лицом в стол, тело выгнув дугой, бешено пульсируя вокруг него. Это свело его с ума. Он вытащил, сорвал с себя презерватив, развернул её и посадил на край стола. Пергамент затрещал под её весом, но ей было уже всё равно.

— Рот, — было единственное, что он сказал.

Она поняла. Опустилась перед ним на колени на груду угольной пыли. Взяла его в рот, чувствуя на языке солёную кожу, резкий мускусный запах. Она делала это с отчаянной, почти профессиональной старательностью, как реставрировала драгоценность. Он стоял, опираясь руками на стол по бокам от неё, наблюдая, как её голова движется у него между ног в призрачном свете лампы. Потом оттянул её за волосы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Достаточно.

Он снова поставил её на стол, на спину. На этот раз пергамент оказался прямо под её поясницей. Он раздвинул её ноги, поднял их, закинув ей на плечи, открыв взгляду всю сокровенную, перевозбуждённую, сияющую влагой плоть. И вошёл снова, уже без ничего, напрямую. Это было ещё болезненнее, ещё интимнее. Он трахал её неистово, яростно, как будто хотел впечатать её в камень стола, в пыль истории, в этот миг. Её крики летели под своды бойлерной, возвращаясь призрачным эхом. Зеркала здесь не было, но она видела своё отражение в его глазах — дикое, разгорячённое, потерянное, прекрасное в своём падении.

Когда он кончил, это было долго, с глухим рыком, и она почувствовала, как горячая влага заливает её внутри. Он оставался в ней, тяжело дыша, пока последние судороги не отпустили его тело.

Потом отстранился. Вынул себя. Молча наблюдал, как его семя вытекает из неё на старый пергамент, медленно растекаясь по церковнославянским буквам, навсегда смешивая священный текст с актом абсолютной профанации.

Эльза лежала, не в силах пошевелиться, глядя в черноту труб на потолке. Боль пульсировала во всём теле. Пергамент под ней был испорчен безвозвратно. А она… она чувствовала себя более живой, чем когда-либо за все годы тишины в лаборатории.

Он подал ей одежду.

— Утром, — сказал он, задувая лампу, — приходи в мастерскую. Будет новая работа. Сложнее.

Он ушёл, оставив её одну в полной, абсолютной темноте, пахнущей сексом, ржавчиной и вечностью. Она медленно села, провела рукой по липкому, испорченному пергаменту, а затем поднесла пальцы к лицу, вдыхая смесь ароматов. И в кромешной тьбе её губы растянулись в широкой, безумной, абсолютно счастливой улыбке. Она нашла то, что искала. Не в мёртвых буквах, а в живой, грубой, всепоглощающей плоти. И в человеке, который мог смешать святое и грешное в одном неистовом акте обладания.

Конец