Несговорчивый профессор

1 глава

Спускаюсь по лестнице институтского крыла, и мой мозг, словно мощный процессор, безостановочно прокручивает и оптимизирует маршрут предстоящего дня. Утро — час пик для нейронов.

Сейчас будет экзамен у первокурсников. Их штатный преподаватель свалился с температурой, и кафедра сбросила эту обузу на меня. Это примерно три-четыре часа чистого времени.

Потом нужно будет рвануть в столовую, перехватить что-то съедобное, и еще два-три часа без остатка поглотит экспертиза.

Я уже несколько лет эксперт Российского научного фонда. Это не просто галочка в резюме, а большая, чертовски ответственная задача. Нужно пропускать через себя десятки проектов, выискивая в груде бумаг и формул те самые алмазные крупицы, которые могут дать стране реальный, осязаемый результат.

Если делать это спустя рукава, бегло пробегая глазами по тексту, то будешь необъективен. А я сам когда-то был на месте этих людей, чьи идеи, мечты и годы труда кто-то свысока мог отодвинуть в сторону одним росчерком пера. Несправедливость — вот что я ненавижу больше всего.

Мысленный план выстраивается в четкую схему, как кристаллическая решетка, но ее вдруг взрывает чей-то молодой звонкий женский голос, полный беззаботной уверенности.

— Я сто процентов сдам экзамен Богушу.

Замираю на лестнице. Мозг, настроенный на частоту внутренних расчетов, мгновенно переключается на внешний раздражитель. Он уловил мою фамилию, и теперь слух включен на полную мощность.

— С чего ты взяла, Лиз? — доносится другой девичий голос, полный сомнений.

— Я красивая. Поулыбаюсь ему, и он мне автомат поставит, даже спрашивать не станет, — звучит в ответ, и в этом тоне столько самодовольной уверенности, которая просто вводит меня в ступор.

— А если нет? — вступает кто-то третий.

— Такого со мной еще не было! — парирует эта Лиза, и в ее голосе слышится удивление, что кто-то вообще может в этом сомневаться.

Резюмирую: наглая, самоуверенная зараза.

— Девочки, вот увидите, с этим преподом вообще проблем не будет.

В этот момент из-за поворота коридора показывается троица студенток. Они не замечают меня, слившегося с тенью у стены, и продолжая обсуждать, как меня, лоха-преподавателя, охмурят и получат незаслуженную оценку, удаляются в сторону аудиторий.

Не составляет труда вычленить ту самую, что решила, что ее улыбка равносильна труду и хоть какому-то уважению к процессу обучения.

Да, сзади она реально хороша. Высокая, стройная блондинка с ногами от ушей, в платьишке, что едва прикрывает попу.

Но это мало что меняет.

Больше всего на свете я терпеть не могу именно таких лодырей, халявщиков. Тех, кто считает, что весь мир должен лежать у их ног только за красивую улыбку или за умение ловко пустить пыль в глаза.

Я, например, с детства привык пахать. Вкалывать до седьмого пота.

Мне тридцать пять лет. Докторскую диссертацию я защитил в двадцать шесть, став самым молодым доктором наук за всю историю нашего НИИ. В тридцать лет мне было присуждено ученое звание профессора.

Я не фанатик и не призываю всех к такому же научному хардкору. У каждого свой путь. Но я не призываю, а требую одного: качественно выполнять свою работу. В данном случае — учиться. Не для галочки, не для «зачета», а для того, чтобы в будущем не быть беспомощным идиотом в своей профессии и чего-то стоить.

Я — Бог. Или Бог в квадрате. Так прозвали меня аспиранты и студенты моей лаборатории. За имя и фамилию — Богдан Богуш – вкупе с моими достижениями и неуемной энергией, с которой я создаю новые проекты. За то, что, кажется, знаю все и сразу.

А еще я ученик Гения. И это не шутка.

Гений Викторович, доктор физико-математических наук, академик — мой научный руководитель в бытность мою студентом. Он стал для меня примером человека, который сделал себя сам, вытащив себя за волосы из провинциальной глубинки на мировой научный олимп. Он не давал спуску никому, и в первую очередь — себе. Этому же я учу и своих подопечных.

Отворачиваюсь. Отлично. Предупрежден, значит вооружен.

Эта самая «Лиза» будет у меня сдавать этот экзамен до тех пор, пока от зубов у нее не начнет отскакивать не только матанализ, но и таблица Менделеева с основами старославянского.

Хочет играть — мы поиграем. Только по моим правилам!

Дорогие читатели, добро пожаловать в мою новинку!

Если хотите, чтобы книга оставалась бесплатной в процессе, то жду от вас поддержку в виде комментариев и лайков.

Не забудьте положить книгу в библиотеку, так вы не пропустите выход новых глав?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

2 глава 

Захожу в аудиторию, сажусь за стол.

Постепенно она заполняется студентами. На лицах — привычная смесь страха, надежды и откровенной скуки.

Раскладываю ведомости, заготовленные билеты и взгляд непроизвольно скользит по рядам. Две девчонки из тройки, что обсуждала меня в коридоре, уже здесь. Но той самой, самоуверенной блондинки среди них нет. Странно.

В голове загорается крошечная лампочка сомнений. Может, она не про меня говорила?

Нет. Богуш — фамилия не распространенная. Не Иванов все-таки.

Начинается экзамен. Процесс выстроен четко, как военная операция: подход, билет, несколько минут на подготовку, ответ.

Кто-то тянет еле-еле, кто-то блещет. Я спрашиваю строго, но справедливо. Даю возможность подумать, пытаюсь вытащить наводящими вопросами хоть что-то из оперативной памяти.

Те самые подружки сдают по-разному: высокая брюнетка — бодро и уверенно, вторая брюнетка — скромно, но знает базу. Я ставлю «удовлетворительно». Видно, что она учила.

Аудитория потихоньку пустеет. В ведомости остаются последние фамилии, и, когда я уже почти поверил в свою ошибку, дверь со скрипом открывается.

— Извините, я опоздала. Пробки.

В дверном проеме стоит она. Та самая самоуверенная блондинка. Спереди она выглядит еще эффектнее, чем со спины. Идеальный нюдовый макияж на красивом ухоженном лице с правильными чертами, дорогая и стильная, не по студенческому бюджету одежда, уверенная поза.

Ее взгляд скользит по мне, и на ее губах тут же расцветает обезоруживающая улыбка. Та, что, по ее мнению, должна растопить лед в сердце любого «препода» и заставить автоматически, не спрашивая, поставить оценку за экзамен.

— Фамилия? — спрашиваю я нейтрально-ровным, как у робота, голосом.

— Елизавета Королева, — отвечает она, и ее приятный тембр обволакивает, как пушистое облако.

Нахожу фамилию в ведомости. Рядом с ней многочисленные прочерки. Просто идеальный кандидат на отчисление.

— Билет, — указываю ей на лежащие бумажные прямоугольники на столе.

Изящным движением руки она вытягивает один, переворачивает и пробегается глазами по вопросу. Ее улыбка на мгновение меркнет.

— Готовиться будете? — интересуюсь как можно безразличнее.

— Можно я лучше вам сразу попробую ответить? — спрашивает она, снова скромно улыбаясь и делая шаг поближе. От нее пахнет приятными дорогими духами. — Я, в общем-то, готова.

Вот это наглость и самообладание. Я же прочитал по ее лицу, как она расстроилась, вытащив билет.

— В общем-то или готова? — мой голос обретает стальные нотки.

Мнется.

— Садитесь. Готовьтесь. У вас есть пятнадцать минут. Как у всех.

Ее глаза на секунду расширяются от удивления. Видимо, ее чары срабатывали всегда и везде, и она не понимает, почему не выходит здесь, со мной, сегодня.

Да, конечно, я был предупрежден, но я уверен, что не купился бы на ее милое личико и трогательную улыбку в любом случае.

Лентяйка нехотя плюхается на ближайший стул и начинает лихорадочно пытаться отыскать в своей голове, неиспорченной матанализом, что-то стоящее, но почему-то мне кажется – она не то что не открывала конспект, она вообще его не писала.

Отворачиваюсь, делая вид, что проверяю записи, но краем глаза наблюдаю за ней. Блондинка ничего не пишет. Просто сидит, сжав губы, над пустым листком, и бросает на меня взгляды, полные недоумения и легкой обиды.

Пятнадцать минут истекают.

— Готовы? — спрашиваю я таким же ледяным тоном, еще раз подчеркивая, что ее чары на меня не действуют.

Ничего не ответив, она подходит к столу, все еще пытаясь сохранить остатки уверенности, и садится, демонстративно положив ногу на ногу в отчаянной попытке меня смутить или очаровать.

— Ну, первый вопрос… — начинает и выдает винегрет из откровенной ерунды.

Сразу видно – она абсолютно не знает материал.

Молча слушаю, давая ей возможность договорить. Когда она замолкает, повисает тяжелая пауза.

— Второй вопрос? — предлагаю я.

Блондинка пытается импровизировать, но получается еще хуже. Ее улыбка окончательно испаряется. В глазах появляется растерянность и зарождающийся страх.

— Королева, — говорю я, откладывая ручку. — Судя по ведомости, вы не слишком усердно посещали лекции и, похоже, вообще не учили материал. Вы не ответили ни на один вопрос из билета.

— Учила, — нагло врет она. — Просто не знаю ответа на этот вопрос.

— Будете пробовать тащить еще?

Молчит, губы слегка подрагивают от волнения.

— Я… я думала… — начинает бормотать.

— Вы думали, что вам поставят экзамен за эффектную внешность? — заканчиваю я за нее. Мой голос холоден, как лед.

Поднимает на меня красивые голубые глаза и смотрит с удивлением.

— Поздравляю. Вы ошиблись. В науке, как и в жизни, чтобы что-то получить, нужно что-то знать и уметь. А вы, судя по всему, не знаете и не умеете ровным счетом ничего.

Она смотрит на меня, и в ее глазах я вижу шок, унижение и обиду. Чистую, незамутненную обиду. Не нравится ей правда, сказанная прямо в глаза.

— Поставьте мне три! — вырывается у нее.

— Нет, — парирую мгновенно. — Три нужно заслужить. Ваша оценка — «неудовлетворительно».

Она поднимается, поочередно бледнея и краснея, а я добавляю, чтобы фиаско было полным.

— На пересдачу являйтесь с полным пакетом отработанных материалов. И будьте готовы отвечать не на два, а на все вопросы курса. Потому что я буду спрашивать строго. Очень строго. Свободны.

Двоечница стоит еще секунду, затем резко разворачивается и буквально выбегает из аудитории, громко хлопнув дверью.

Медленно выдыхаю. Внутри меня — странное, горькое удовлетворение. Справедливость восторжествовала. По крайней мере, здесь и сейчас. Сегодня я заставил одну самоуверенную особу столкнуться с реальностью.

Собираю вещи и, взглянув на часы, вижу, что я справился гораздо быстрее, чем планировал. Решаю съездить в ресторанчик поблизости, чтобы сменить обстановку и отойти от этого неприятного инцидента.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Выхожу на улицу, отправляюсь на парковку к машине и, практически подойдя к автомобилю, налетаю на девушку, выросшую как из-под земли передо мной.

По инерции лечу на нее, хотя предпринимаю все усилия, чтобы избежать столкновения.

— Извините, — произношу ей, ловя незнакомку в свои объятия.

Она поднимает на меня свои чистейшие голубые глаза и возмущается:

— Вы меня преследуете?

3 глава

Дверь в аудиторию захлопывается за мной с таким грохотом, что эхо раскатывается по всему коридору. Я прислоняюсь спиной к холодной стене, стараясь перевести дыхание. Щеки пылают, в висках стучит, а в глазах стоит туман от унижения и бешенства.

Неуд!

Этот сухарь, этот… Богуш посмел поставить мне «неуд»!

Невероятно!

В ушах до сих пор звенит его ледяной, безразличный голос. «Ваша оценка — неудовлетворительно».

Каждый слог отпечатался в мозгу, как клеймо. Меня так никогда в жизни не унижали. Никогда!

В кармане начинает вибрировать телефон. Я смотрю на экран сквозь пелену слез и вижу имя подруги– Каролина.

Отвечаю, сглотнув комок в горле, и слышу ее бодрый голос.

— Ну что, как сдала?

У меня перехватывает дыхание.

— Не сдала, — выдавливаю я из себя унизительную правду.

На том конце провода повисает короткая, шокированная пауза.

— Что?! Серьезно?! — почти хором восклицают девчонки. Видимо, Каролина разговаривает по громкой связи.

— Не сейчас, девочки, ладно? — голос снова подводит меня, срываясь на шепот. — Встретимся через пятнадцать минут в кафе. На нашем месте.

Разъединяюсь, не дожидаясь ответа.

Мне нужно побыть одной.

Выдохнуть. Прийти в себя.

Принять, что только что меня размазали по стенке.

Я почти бегу по длинному институтскому коридору, не глядя по сторонам. Меня трясет. Этот тип разрушил мою картину мира. Сотни раз этот трюк срабатывал. Улыбка, застенчивый взгляд, легкий флирт — и мужчины таяли, как лед на весеннем солнце. А он… он смотрел на меня, как на неудавшийся опыт в своей лаборатории. Как на бракованный образец.

Выскакиваю на улицу, и холодный воздух бьет в лицо, но не охлаждает пылающие щеки.

Даю себе установку. Нужно поскорее добраться до машины, доехать до кафе, и выговориться. И я иду к своему новенькому, подаренному папой на день рождения, хэтчбеку и замираю на месте.

Что?

Сначала мозг отказывается воспринимать картинку. Правое переднее колесо моей красавицы… спущено. Оно лежит на ободе, жалкое и бесформенное, как сдувшийся воздушный шар.

Нет-нет-нет. Этого не может быть.

Этого просто не может быть сегодня!

Для кого-то это — мелкая неприятность. Для меня, в моем нынешнем состоянии, это — вселенская трагедия. Последняя капля. Финал самого ужасного дня в моей жизни. Кажется, сама судьба ополчилась против меня.

— Да что ж такое-то! — почти рыдаю я, подходя ближе.

Приседаю, тыча пальцем в спущенную покрышку, словно надеясь, что это мираж. Но нет, она настоящая и абсолютно плоская.

Я не знаю, что делать.

Я не умею менять колеса!

Я даже не знаю, есть ли в багажнике домкрат. Для этого есть папа, или друзья, или, в крайнем случае, служба техпомощи. А сейчас я не хочу видеть никого постороннего. Я хочу в кафе к девчонкам.

К глазам снова предательски подступают слезы, но я заставляю себя собраться и все-таки решаю позвонить папе.

Вздыхаю, стираю с ресниц непрошеную слезинку и резко встаю… и тут же налетаю на кого-то твердого и большого.

Сильные руки хватают меня за талию, не давая упасть. Я по инерции падаю вперед, уткнувшись лицом в чью-то грудь, пахнущую едва уловимыми нотами дорогого парфюма и… чего-то еще, сугубо мужского.

— Извините, — звучит надо мной знакомый и ненавистный баритон.

Медленно поднимаю голову и замираю. Это не слуховая галлюцинация. Передо мной стоит он. Мой сегодняшний инквизитор.

Его лицо выражает легкое недоумение и привычную строгость.

Шок сменяется новой волной гнева.

Это уже слишком!

Он преследует меня?

Пришел добить?

Я резко вырываюсь из его рук, отскакивая на шаг назад, как от огня.

— Вы меня преследуете? — выпаливаю я, и мой голос дрожит от накопленных обид.

Он хмурится, его взгляд становится еще тяжелее.

— Что вы несете, Королева? Я шел к своей машине, — он указывает взглядом на соседний дорогой внедорожник.

Я не могу продолжать. Комок в горле снова дает о себе знать. Отворачиваюсь, и мой взгляд тут же падает на мое злополучное колесо.

Богуш, видимо, проследив за моим взглядом, констатирует очевидное:

— Проблема?

Нет, я просто любуюсь на него!

— Конечно, проблема! Я не знаю, что делать! — нервно выплескиваю из себя.

Он не отвечает. Вместо этого он снимает свое элегантное пальто и аккуратно кладет его на заднее сиденье своей машины. Потом то же проделывает с пиджаком и бережно складывает его поверх верхней одежды.

На нем остается темная приталенная рубашка, обтягивающая его торс, и я невольно отмечаю, что у него очень спортивная фигура. Широкие плечи, рельефная грудь, пресс.

Пока я офигеваю от увиденного, Богуш подходит к багажнику моей машины.

— Откройте, — говорит он не терпящим возражений тоном.

Парализованная увиденным, молча нажимаю кнопку на ключе. Преподаватель наклоняется и без труда, каким-то волшебным образом находит домкрат и запаску.

Потом подходит к поврежденному колесу, закатывает рукава рубашки, открывая мощные, с прорисованными венами руки, и принимается за работу.

Я просто стою и смотрю на происходящее, разинув рот. Он двигается с потрясающей эффективностью. Ни одного лишнего движения. Подставляет домкрат, поднимает машину, откручивает болты.

Все это он делает быстро, уверенно, сильно.

Руки у него… завораживающие. Сильные, с длинными пальцами, на костяшках шрамы. Выглядит это… очень по-мужски.

Ветер треплет его темные волосы, и он на мгновение откидывает голову, отбрасывая прядь со лба. Я вижу его профиль, сосредоточенное, серьезное лицо. Он полностью поглощен процессом. В его движениях нет суеты, только точность и размеренность.

Мой гнев куда-то улетучивается, сменяясь жгучим любопытством.

Кто он такой, этот профессор?

Два в одном?

Занудный педант, способный раздавить одним взглядом, и… мощный мужчина, который без лишних слов и с таким умением меняет колесо на машине студентки, которую только что завалил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Через несколько минут он завершает работу и опускает машину. Затем убирает домкрат и спущенное колесо в багажник и закрывает его.

— Все, — произнес он своим ровным голосом. — Можете ехать. Советую сразу в ближайший шиномонтаж, чтобы починить поврежденное колесо. Нельзя надеяться на удачу. Может снова произойти прокол.

Я не могу вымолвить ни слова. Мне кажется, или он, говоря о колесе, опять намекает на мое фиаско?!

Стою, чувствуя себя полной дурой.

— Спасибо, — наконец выдавливаю я. И это «спасибо» звучит искренне, хотя еще пятнадцать минут назад я проклинала его.

Он кивает, коротко и деловито, и, вытащив влажные салфетки, вытирает грязные руки.

Хочется рвануть и помочь ему вытереть их.

Нет, скажи честно, хочется потрогать их, убедиться, что они настоящие.

В ужасе от своих мыслей останавливаю себя.

Богуш надевает пиджак.

— Удачи, Королева, — говорит он, и в его голосе нет ни насмешки, ни злорадства. Просто констатация.

Он забирается в свой внедорожник, а я не могу отвести от него взгляд, не в силах пошевелиться.

Я словно нахожусь в оцепенении.

Что со мной происходит?!

4 глава

Я остаюсь стоять на парковке, пока его внедорожник плавно выруливает на проезжую часть и скрывается за поворотом.

Воздух, который только что был наполнен его присутствием, теперь кажется пустым и холодным.

Заставляю себя отмереть и медленно опускаюсь на водительское кресло своей машины. Дверь захлопывается с глухим щелчком, отгораживая меня от внешнего мира.

Тишина в салоне оглушает. Пахнет кожей и моим любимым парфюмом, но сегодня этот знакомый аромат раздражает.

На автомате включаю зажигание, и мотор послушно запускается.

Кладу руки на руль и замечаю, что пальцы все еще слегка дрожат.

От злости? От унижения? Или от чего-то другого?

Мысли путаются, в голове каша из обрывков сегодняшнего дня: ледяной взгляд профессора на экзамене, позорное «неуд», спущенное колесо и… совершенно другой мужчина. Сильный, молчаливый, компетентный.

«Удачи, Королева».

Эти слова звучат в ушах снова и снова. В них не было насмешки. Не было злорадства.

Включаю навигатор и прокладываю маршрут до кафе, проехать к которому знаю как с закрытыми глазами. Просто сейчас я совсем не собрана.

Обычно я лихачу, но сегодня не та ситуация, и я еду медленно, заставляя себя сосредоточиться на дороге, на знаках, на пешеходах, пока мозг продолжает прокручивать тот момент на парковке. Как он закатал рукава. Как уверенно откручивал болты. Шрамы на его костяшках…

Наконец подъезжаю к кафе, паркуюсь и еще минуту сижу в машине, собираясь с духом. Не хочу, чтобы подруги видели меня такой растерянной.

Делаю глубокий вдох, поправляю волосы и выхожу.

Дверь с колокольчиком открывается, и меня окутывает теплый воздух, пахнущий кофе и свежей выпечкой. За нашим угловым столиком уже сидят Каролина и Вера. Они оживленно о чем-то болтают, но замолкают, увидев меня. На их лицах – нетерпение и любопытство.

Плюхаюсь на свободный стул, скидывая на соседнее место сумку. Чувствую, как с плеч спадает тяжесть, но внутри все еще клокочет.

— Ты чего так долго? Мы уже думали, ты с горя под поезд кинулась! — ехидно выпаливает Кари.

Молча заказываю у официантки двойной капучино и только потом поворачиваюсь к ним и, собрав мысли в кучу, произношу:

— Вы не поверите, помимо того, что я завалила экзамен, у меня на парковке спустило колесо.

— О нет! — синхронно ахают подруги.

— И это еще не все, — продолжаю я, делая драматическую паузу. — Знаете, кто мне поменял его?

— Нет!

— Не томи, а. Рассказывай!

— Пока я стояла и думала, что делать с этой дурацкой покрышкой, появился Богуш…— многозначительно прерываю свою фразу и смотрю на девчонок.

Вера широко раскрывает глаза.

Каролина поднимает бровь, словно говоря «не может быть».

— И что дальше?

— Он поменял мне колесо. Сам. Своими руками, — отвечаю я, все еще не веря самой себе.

За столиком наступает полная, оглушительная тишина. Вера замирает с чашкой на полпути ко рту. Кари смотрит на меня, будто я только что сообщила, что инопланетяне приземлились на крыше института.

— Ты серьезно? Профессор поменял тебе колесо?

— Да, — киваю я, и по телу снова пробегают мурашки при воспоминании об этом. — И он это сделал так легко, так быстро. Без лишних слов.

Вера медленно ставит чашку на блюдце.

Каролина делает глоток кофе, явно наслаждаясь моментом. На ее лице расцветает хитрая, много знающая улыбка.

— А как он оказался вместе с тобой на парковке?

Пожимаю плечами.

— Я ушла сразу из кабинета, а потом стояла у машины, а он появился неожиданно, как из-под земли.

— Ну, ясное дело, — протягивает подруга, и в ее голосе зреет теория заговора.

— Что ясно?

— «Неуд» это просто возможность увидеть тебя снова.

Широко распахиваю глаза. Я не думала в этом направлении.

— Не может быть, — произношу, вспоминая экзамен, и чувствую, как щеки снова начинают горечь.

— Ну очевидно же! — говорит Каролина и разводит руки в стороны, как будто все пазлы сошлись. — Так бы поставил тебе трояк и отпустил. Верке-то он поставил, хотя она плавала в материале жутко.

Задумываюсь и замираю. Эта мысль такая циничная, такая приземленная, что на секунду вышибает из меня весь воздух.

— К тому же не стал бы он проявлять «рыцарство» и менять тебе колесо. В лучшем бы случае техпомощь вызвал.

Слушаю подругу и чувствую, как по спине бегут леденящие мурашки.

Я его даже не просила об этом.

Проявил просто человеческую доброту?

В это верится с трудом, вспоминая того ледяного робота с экзамена.

Может, Каролина права?

Может, это какая-то изощренная игра?

Я же его видела первый раз.

— Не знаю, — медленно говорю я, отставляя нетронутым капучино.

— А я знаю. Он просто хочет еще раз увидеть тебя, а может, и не просто увидеть.

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в невероятно горячую новинку нашего моба, которая не оставит вас равнодушными.

ВЕТА СОЛЛО

ПРОФЕССОР. В ЕГО ВЛАСТИ

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Аннотация:

– Видели нового профессора? Он просто невероятный! Единственный предмет, на который будут ходить все девчонки без исключения!

Мы заходим в аудиторию, и у меня рот открывается от шока. Только не он!

Два дня назад я проснулась в чужом доме... связанная! Об этой постыдной истории я собиралась забыть, как о страшном сне или... как о приятной фантазии, которая НИКОГДА не повторится вновь.

Но что делать, если мы встретились снова? Что, если он – мой новый профессор в институте, на пары которого я обязана ходить?

❤ Внимание: ОЧЕНЬ ОТКРОВЕННО

❤ СТРОГО 18+

ЧИТАТЬ ПЕРВУЮ ГЛАВУ:

5 глава

Мне не хочется показаться дурой, и в последние два дня я реально пытаюсь учить этот не влезающий в голову матанализ с его пределами, производными и интегралами.

Честно открываю конспекты, которые мне скинули девочки, и даже смотрю какие-то видеоуроки на ютубе.

Вот только выучить весь материал семестра за какие-то сорок восемь часов — это нереально. Это как пытаться выпить океан через трубочку.

В итоге мои знания — это что-то вроде разрозненных кораблей на поле игры в морской бой. Где-то плавает одинокий четырехпалубный линкор — тема, которую я более-менее поняла. Где-то — парочка трехпалубных крейсеров. Но в основном море пусто и усеяно лишь мелкими «однопалубниками» поверхностных знаний, и чтобы сдать, нужно удачно выстрелить и вытащить нужный билет. Иначе — очередное фиаско и это леденящее душу слово «неуд».

Сижу на холодной скамейке в коридоре, прямо напротив аудитории, где через несколько минут начнется мой личный ад. Экзамен.

Нервничаю так, словно у кабинета дантиста. Вроде знаю, что больно не будет, но точно удовольствия не получу.

Не в силах держать в себе свое состояние, барабаню по крышке планшета похоронный марш, и он сливается с бешеным стуком моего сердца.

Ловлю на себе взгляды проходящих одногруппников. В их глазах читается то же напряжение, но вперемешку с любопытством. Они все знают, что меня ждет второй акт этой трагикомедии.

Дверь аудитории с скрипом открывается, и из нее выходит бледный, как полотно, парень. Он проводит рукой по лбу, и на его лице я читаю облегчение. Сдал.

Повезло.

— Королева Елизавета! — раздается из проема голос, который за два дня стал звучать в моих кошмарах. Ровный, холодный, лишенный всяких эмоций. Голос Богуша.

Внутри все обрывается. Я глубоко вдыхаю, как будто собираюсь нырнуть в ледяную воду, и поднимаюсь. Ноги ватные, не слушаются, и я неуверенно захожу в аудиторию.

Профессор сидит за тем же столом, его взгляд тяжел и неумолим, как гранитная глыба.

— Подходите, — зовет он и, указывая глазами на стопку билетов на краю стола, добавляет: — Берите билет.

Я подхожу, чувствуя, как под его взглядом горят щеки. Пальцы слегка дрожат, когда я беру верхний билет. Переворачиваю. Глаза пробегают по вопросам, и мой мир рушится.

Мимо.

Не тот билет. Попалась тема, которую я глянула вчера мельком, по диагонали, надеясь, что пронесет. Не пронесло.

— Готовьтесь, — его голос возвращает меня в реальность.

— Можно я… попробую сразу? — слышу я свой собственный голос, слабый и неуверенный.

Он молча кивает, сложив руки на столе. Его поза говорит сама за себя: «Ну, удиви меня. Я жду».

Я начинаю говорить. Точнее, не говорить, а блеять. Несу какую-то окрошку из обрывков определений, смутных догадок и откровенной ерунды. Голос срывается, слова путаются. Я чувствую, как жаркими волнами по мне растекается стыд.

Такой дурой я давно себя не помню.

Ага.

Вспомни прошлый экзамен у него.

Богуш молча слушает, не перебивая. На его лице ни осуждения, ни насмешки. Просто… пустота. И от этой пустоты еще более противно.

— Второй вопрос, — напоминает он, когда я окончательно замолкаю, исчерпав свой жалкий словарный запас.

Со вторым вопросом все еще хуже. Я вообще плаваю в нем, как слепой котенок в океане.

— Я… я учила, — бормочу я, и сама слышу, как фальшиво и жалко это звучит. — Просто этот билет…

— Неудачный? — он заканчивает за меня. В его голосе наконец-то появляется оттенок. Оттенок ледяного презрения.

Я молчу, глотая слезы. Унижение сжимает горло.

— Можно я вытащу второй билет? — вдруг вырывается у меня. Авантюра. Последняя попытка спасти то, что, кажется, уже невозможно.

Профессор смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Кажется, он видит меня насквозь, видит всю мою пустоту и панику.

— Вы уверены? — спрашивает он. В его интонации — вызов. — Выслушивать что-то подобное снова я не намерен.

— Да, — выдавливаю я, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Он с легким, едва заметным вздохом, который говорит «сама напросилась», указывает на стопку. Протягиваю дрожащую руку и вытаскиваю другой билет. Переворачиваю. Сердце замирает, а потом обрывается в пропасть.

Ну что за закон подлости!

Второй билет оказывается еще страшнее первого. Там вопросы, о которых я только слышала краем уха на тех редких лекциях, куда заходила поболтать с подругами.

Я стою, не в силах вымолвить ни слова, и просто смотрю на него. На его холодные, спокойные глаза, в которых я читаю свой приговор.

— Пожалуйста, Королева, — говорит он, и его голос снова становится мягким, почти жалостливым, но от этого еще более унизительным. — Не приходите ко мне снова неподготовленной. Если вы готовы убивать свое время, то я — нет. Не тратьте мое драгоценное время.

Эти слова падают на меня, как удары хлыста. «Убивать свое время». «Мое драгоценное время». Он даже не злится. Он просто констатирует, что я — пустая трата его ресурсов. Пыль.

Я не помню, как выхожу из аудитории. В ушах звенит, в глазах стоит туман. Я не плачу. Нет. Слезы были в прошлый раз. Сейчас внутри меня что-то другое. Что-то тяжелое, твердое и колючее, как острие льда.

Иду по коридору, и в голове стучит одна-единственная фраза, ритмичная, как барабанная дробь. Фраза, полная ярости, обиды и дикого, необъяснимого желания доказать ему, что я не пустое место.

«Ну, Богуш, ну, погоди. Ты еще убедишься, что неправ».

МОЯ РЕКОМЕНДАЦИЯ!

Приглашаю всех в горячую историю 18+

Татьяны Каневской “Профессор. Его запретная”

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Аннотация:

Порог аудитории переступает высокий, широкоплечий мужчина. Одного взгляда на него мне хватает, чтобы узнать вчерашнего клиента из клуба.

Он обводит взглядом аудиторию и останавливается на мне. Карие глаза прожигают насквозь. Его губы растягиваются в опасной хищной улыбке, а у меня ноги слабеют. Я оседаю на сидение, чувствуя, как холодок проходит по позвоночнику, и опускаю голову. Как будто это поможет мне скрыться от этого Льва.

- Что с тобой, Ариш? Ты побледнела…

- Попала я, Алина, по полной…

Продолжение тут:

6 глава

Тупо уставившись в потолок своей спальни, я уже третий час подряд перематываю в голове свой позор.

Холодный голос... Ледяной взгляд...

Унизительное «неуд», которое будто теперь выжжено на лбу. И эти слова… «Не тратьте мое драгоценное время».

Сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони, но физическая боль не может заглушить другую — внутреннюю, где-то в районе солнечного сплетения, ноющую и противную.

На тумбочке вибрирует телефон. Смотрю на экран. Каролина. Сбрасываю.

Он звонит, снова попеременно издавая звуки «sos» от входящих сообщений, и невероятно раздражает.

Беру мобильный в руки как раз тогда, когда Вера стучится в мессенджер:

«Лиз, ты жива? Выходи на связь!»

Пипец! Почему нельзя оставить меня в покое?!

Я не хочу никого видеть, но и… понимаю, что оставаться наедине с этими мыслями — все равно что добровольно сесть в камеру пыток.

Нужно что-то делать.

Что?

Бежать!

Заглушить этот внутренний вой.

Срываюсь с кровати, подхожу к зеркалу. Отражение — бледное и жалкое. Какая-то блеклая моль смотрит на меня потерянно.

Нет, так не пойдет.

Я резко дергаю ящик комода, вытаскиваю первое, что попалось под руку – короткое черное платье, то самое, в котором я чувствую себя неотразимой.

Натягиваю его. Делаю резкий, почти агрессивный макияж. Стрелки, как клинки, губы алые, вызывающие. Я будто прячусь в броню. Становлюсь той самой Лизой Королевой, которой море по колено.

Открываю общий чат с девчонками и одним пальцем отбиваю сообщение: «Клуб «Фьюжн». Через полчаса. Мне нужна перезагрузка, чтобы не сойти с ума».

Ответ приходит мгновенно: «Ура! Ты отошла! Мы уже выходим!»

Я не отошла. Я просто решила затоптать это дерьмо внутрь и притвориться, что этого несговорчивого профессора не существует.

Музыка бьет по барабанным перепонкам, низкий бас отдается в груди, сливаясь с бешеным стуком моего сердца.

Воздух густой, пропитанный смесью духов, пота и алкоголя. На диско-шаре дробятся лучи света, ослепляя, мелькая в глазах, не давая сосредоточиться на чем-то одном. Идеально. Именно такой хаос мне и нужен, чтобы мысли не могли прорваться и продолжать угнетать своей действительностью.

Девчонки сразу же пускаются в пляс, но я пока не готова. Мне нужно скинуть с себя панцирь обиды.

Подхожу к бару, заказываю мохито. Первый глоток — и я чувствую, как по телу разливается долгожданное тепло. Делаю второй, чтобы ускорить процесс, и иду на поиски подруг.

— Улыбнись, — кричит Вера, покачиваясь в такт музыке, едва увидев меня, и сама расплывается в улыбке. — Расслабься уже!

— Я расслаблена, — вру я.

— Давай, двигайся! Вытряхни его из головы!

Меня закручивает в водоворот тел. Сначала движения получаются скованные. Я будто все еще там, в той аудитории, под его прицельным взглядом, но потом ритм берет свое, и тело постепенно оживает.

Я закрываю глаза, откидываю голову назад, позволяю музыке проходить сквозь меня, не оставляя места ни для чего другого.

Забываюсь в движении, в ритме, в бликах света, режущих темноту.

Это моя стихия.

Здесь я королева.

Здесь я все контролирую.

Здесь мне не ставят «неуд», здесь на меня смотрят с восторгом.

Неожиданно мой взгляд цепляется за парня, что стоит у края танцпола, прислонившись к стене, и пристально смотрит прямо на меня.

Он высокий, симпатичный, в модной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами. В его глазах — тот самый знакомый огонек, который я видела сотни раз. Интерес. Желание.

Сегодня этот взгляд — как бальзам на израненное самолюбие. Он видит меня не размазанной по стенке двоечницей, а желанной, сексуальной девушкой. И мне это нравится.

Он улыбается, и я медленно, будто делая одолжение, отвечаю ему улыбкой и отворачиваюсь, продолжая танцевать.

Игра началась. И я знаю эти правила на отлично.

Через пару песен он оказывается рядом. Его дыхание горячим облаком касается моего уха.

— Танцуешь потрясающе. Не каждый день такое увидишь.

Его голос приятный, бархатный, и в нем нет той стальной глубины, той невероятной убедительности… от которой я чувствую себя никчемной дурой.

— Спасибо, — кричу я в ответ, стараясь, чтобы в голосе звучала игривая легкость.

— Артем, — представляется он, приближаясь так близко, что я чувствую его дыхание.

— Лиза.

— Лиза… — повторяет он, словно смакуя мое имя. — Пойдем выпьем со мной коктейль за знакомство?

Обычно я держу дистанцию. Улыбаюсь, флиртую, но сразу не подпускаю близко. Сегодня же внутри все кричит о том, чтобы сделать что-то не так, как обычно.

— Почему бы и нет, — говорю я, и голос звучит чуть хрипло. — «Космополитен», пожалуйста.

Он сияет, как будто выиграл джек-пот. Мы подходим к бару, садимся на высокие стулья и он делает заказ.

Артем протягивает мне бокал с розоватой жидкостью. Наши пальцы соприкасаются. Его прикосновение кажется приятным.

— За тебя, — поднимает он свой бокал.

— За… забвение, — не думая, выпаливаю я и тут же прикусываю язык.

Он смеется, считая это остроумной шуткой. Мы соприкасаемся бокалами, и я пригубливаю яркую жидкость.

Артем начинает что-то говорить, я слушаю, киваю и попиваю коктейль, пока сладость не ударяет в голову.

Мысли начинают путаться, очертания лиц становятся мягче, музыка превращается в сплошной гул.

Странно. Я же выпила всего два бокала, а чувствую себя, будто опустошила пол барной стойки.

Возможно, это от смешения адреналина, унижения и теперь этого головокружительного внимания.

— Ты не такая, как все, — говорит Артем, его голос будто доносится из-под воды. — В тебе есть огонь.

«А мозги есть?» — всплывает в моей голове чей-то ледяной голос. Я вздрагиваю и делаю еще один глоток, пытаясь смыть его.

— Пойдем танцевать? — предлагаю я, и спрыгиваю со стула, чувствуя, как земля уходит из-под ног в прямом смысле этого слова.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он охотно соглашается и подхватывает меня в свои объятья.

Мы возвращаемся на танцпол, но теперь его руки на моей талии уже не кажутся просто вежливыми – они становятся навязчивыми и требовательными.

Артем притягивает меня к себе, его горячее дыхание обжигает шею, и его становится слишком много.

— Может, поедем ко мне? — шепчет он прямо в ухо. — Там тихо. Уютно. Можем… познакомиться поближе.

Я пытаюсь отстраниться, сохранить дистанцию, но тело не слушается. Оно какое-то ватное, тяжелое.

— Нет… Я не… — мямлю я, и слова путаются. — Я с подругами.

— Они уже взрослые девочки, справятся без тебя, — настаивает он, и его рука скользит ниже по моей спине и останавливается на ягодице.

В голове звенит тревога, но она какая-то сонная, приглушенная. Я пытаюсь сфокусировать взгляд, но передо мной все плывет. Его лицо, огни, зеркальные шары — все смешалось в кашу. Что же это такое?!

МОЯ РЕКОМЕНДАЦИЯ!

Для читателей старше 18 лет!

Приглашаю вас в горячую новинку от

Харли Напьер

!

Профессор. Нам нельзя

— Не прикасайся, — шепчу, но поддаюсь ближе. — Нам нельзя.

Жадные губы целуют мою шею. Мы нарушаем все правила, снимаем запреты.

Он — мой профессор. Мой — грех. А я — его самая желанная студентка.

И когда приходит анонимное видео, нам остается выбрать: сгореть… или перешагнуть через “нельзя”.

В тексте:

???? Разница в возрасте

???? Много откровенных сцен

???? Горячий профессор

❤️

Читать книгу тут

❤️

Книга участвует в Литмобе "Горячий профессор"

Для читателей старше 18 лет

7 глава

Клуб «Фьюжн» – читаю моргающую вывеску на здании и хмурюсь. Даже название кажется мне претенциозным.

Останавливаюсь у входа, и низкочастотный гул басов, пробивающийся сквозь то и дело открывающуюся дверь, отдается неприятной вибрацией в грудине.

Воздух даже на улице пропитан сладковатым запахом табака и алкоголя.

Идиотизм. Чистейшей воды идиотизм — встречаться здесь, в этом царстве сиюминутных удовольствий и откровенного слабоумия. Но мой брат, этот прожигатель жизни, других мест не знает априори.

«Лучше места не найти!» — заявил он, и эта фраза уже тогда прозвучала как приговор.

Откидываю последние сомнения и толкаю тяжелую дверь. Звук обрушивается на меня физически, как удар волны.

Музыка, крики, смех — все сливается в оглушительный, бессмысленный грохот.

Свет мечется, режет глаза, выхватывая из полумрака разгоряченные, потные лица.

Мозг, привыкший к тишине кабинета и лаборатории, к точности формул, на мгновение отказывается обрабатывать этот хаос.

Лучшее место?

Что же тогда худшее?!

«Ты похоронил себя в науке», — раздается в голове вызывающий голос брата.

«Я не похоронил, — беззвучно парирую, пробираясь к бару сквозь частокол тел. — Я построил свою жизнь, свою карьеру. И мне в ней комфортно».

Бар забит. Ловлю на себе любопытные, оценивающие взгляды. Видимо, мой темный костюм и отсутствие на лице идиотской маски праздности здесь так же заметны, как формулы на доске в ночном клубе.

Я чувствую себя не в своей тарелке. Чужим.

Смотрю на часы. Я приехал на полчаса раньше. Придется ждать.

— Виски. «Гленфиддих», если есть. Без льда, — говорю я бармену, перекрывая голосом грохот басов.

Кивает.

Пока он наливает, мой взгляд непроизвольно скользит по танцполу. Вихрь тел, ритмичные, почти животные движения. И тут мое сердце, обычно равномерное, как метроном, делает один резкий, сбивающийся удар.

Она?

Королева Елизавета?

Приглядываюсь. Точно.

Блондинка в центре этого водоворота.

Она в коротком черном платье, которое облегает ее стройную фигуру, как вторая кожа. Светлые волосы, выбившиеся из укладки, разметались по плечам. Девчонка выглядит дико, сексуально и завораживающе, и я, не отрываясь, смотрю, как она сексуально закидывает голову и закрывает глаза.

Отворачиваюсь, но уже через минуту снова смотрю, как моя двоечница танцует с какой-то отчаянной, исступленной самоотдачей, будто пытается выплеснуть через танец что-то, что сидит глубоко внутри. Какую-то боль. Или злость.

«Красивая», — констатирую я про себя с холодной, беспристрастной точностью ученого.

Она действительно потрясающе хороша. В этом нет никаких сомнений. Даже здесь, в этом мареве, она сияет, как алмаз среди бутафории. Но это сияние — обманчиво. Оно не имеет никакой внутренней ценности. Красота без интеллекта — все равно что идеально отполированный кристалл без кристаллической решетки.

Заставляю себя отвернуться и делаю глоток виски. Теплая, терпкая жидкость обжигает горло.

Зачем я вообще пришел?

Зачем поддался на уговоры человека, который даже слово держать не может?

Мысленно я уже составляю ему текст: «Встреча отменяется. Место неподходящее».

Достаю телефон, но вместо того, чтобы написать, опять залипаю на девчонку.

Она едва стоит на ногах, или мне кажется?

Замечаю рядом с ней какого ухаря. Он обнимает ее за талию, она слабо пытается отстраниться, но ее движения вялы, несогласованны.

Острая, инстинктивная тревога колет меня под ложечкой.

Что-то не так. Чувствую.

Приглядываюсь. Это не просто пьяная студентка. Она... не в себе. Я уверен.

Ее поза, ее стеклянный, несфокусированный взгляд...

Парень тянет ее к выходу, к боковой двери, ведущей на парковку. Она упирается, но ее сопротивление настолько слабо, что он его просто игнорирует. Козел даже смеется, и в его смехе слышится что-то хищное, торжествующее.

Почему-то кажется, что уводит он ее не по доброй воле.

Мысль проносится сама собой, прежде чем я успеваю ее проанализировать.

Внутренний критик сразу же язвит: «А тебе какое дело, Богуш?

Она сама пришла сюда, напилась. Получила то, что хотела. За свои поступки нужно отвечать. Разве нет?»

Да, но нет.

Я отставляю бокал с таким звонким стуком, что бармен вздрагивает, и, встав со стула, делаю несколько резких шагов, рассекая толпу, как ледокол.

— Лиза, — зову ее, догоняя. Мой голос, привыкший командовать в аудитории, звучит тише обычного, но в нем та же сталь.

Блондинка медленно поворачивает ко мне голову. Ее взгляд мутный, не уверен, что она меня узнает.

— Богдан…? — ее губы с трудом выговаривают мое имя и даже не осиливают отчество.

Парень оборачивается. На его наглом, симпатичном лице читается раздражение.

— Эй, мужик, не мешай. Мы уезжаем, — бросает он мне, продолжая тянуть Лизу за собой.

Мой взгляд скользит по его лицу, а затем возвращается к девчонке.

— Лиза, ты в порядке?

— Конечно, в порядке! — парирует парень. — Отстань от нас. Это не твое дело.

— Лиза, — повторяю я, игнорируя его полностью. — Ты хочешь уехать с этим человеком?

Она смотрит на меня, и в ее глазах сквозь алкогольную пелену проступает что-то вроде осознания.

— Я... не знаю... — шепчет она с трудом, почти так, как сегодня отвечала мне на экзамене.

— Все, пошли, — рывком тянет ее парень.

Моя рука сама собой ложится ему на предплечье. Не сильно. Но достаточно твердо, чтобы остановить.

— Девушка явно не в состоянии принимать решения. Оставь ее, — говорю я, и в голосе проскальзывает тот самый тон, от которого у аспирантов подкашиваются ноги.

Он пытается вырваться, но моя хватка, отточенная годами работы в лаборатории с тяжелым оборудованием, крепка.

— Пошел ты! — рычит он.

Я больше не разговариваю с ним и прописываю самое лучшее в мире успокоительное – свой отточенный в спортзале хук с правой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Парень летит в сторону, как куль с дерьмом, Лиза проседает без опоры, и я едва успеваю подхватить ее.

— Сам решил с ней позабавиться?!

— У меня нет необходимости спаивать женщину и увозить к себе в бессознательном состоянии, — яне повышаю голос, но каждое слово отчеканено так, чтобы дошло до этого слабоумного. — Женщины, которых я хочу, идут ко мне сами, по доброй воле.

Он замирает. Его наглость куда-то испаряется, сменяясь неуверенностью. Он оценивает меня, мой костюм, мое поведение. И, видимо, понимает, что шутки плохи.

Потом мерзавец поднимается, что-то еще бормочет, но отступает и растворяется в толпе.

«Ну и что теперь с ней делать?» — возникает вполне разумный вопрос.

Бросить ее здесь я не могу.

Отвести подругам?

Еще бы знать, где они.

Вызвать такси и отправить домой?

Но для этого надо знать ее адрес.

Везти к себе?

Я чувствую ее тело, слышу ее прерывистое, спутанное дыхание.

Внутри все сопротивляется. Она — воплощение всего, что я презираю: легкомыслие, безответственность, надежда пройти на халяву, но сейчас она не зазнавшаяся стерва, а просто... беспомощная девушка.

Смотрю в ее полузакрытые глаза и спрашиваю:

— Ну и что же мне теперь с тобой делать?

МОЯ РЕКОМЕНДАЦИЯ!

Лава Сан

Профессор, научи меня...

—

Лерка, да подожди ты, — голос Димки донесся снизу, — я тебя не обижу!

А потом вверх по лестнице полетел его смех. Надменный и похотливый.

Как же меня достал этот троглодит!

Я огляделась в поисках спасения. Два крыла университетских коридоров темными тоннелями уходили в противоположные стороны. Нужно бежать к историкам. Там, снаружи, возле окна, пожарная лестница…

Я вбежала в знакомую аудиторию и, не включая свет, схватила швабру, что стояла возле умывальника. Быстро просунула черенок через дверную ручку, как засов, и отступила на пару шагов, чувствуя, что я теперь в безопасности.

Осталось лишь вылезти в окно и спуститься по пожарной лестнице…

— Мышка сама прибежала в мышеловку, — жаркое дыхание обожгло шею, а горячие, крепкие руки легли на плечи, — добро пожаловать…

По спине пробежали мурашки, а от его прикосновения и голоса внутри все сжалось в тугой, сладкий комок. Страх испарился, не оставив ничего, кроме огненной волны, что погасила лед в жилах и заставила сердце биться в новом, лихорадочном ритме желания.

***

На третьем курсе я перевелась в новый вуз. Если бы я знала, что это перевернет всю мою жизнь, что я влюблюсь в профессора по истории, о котором грезят все девчонки универа… И что меня станет преследовать озабоченный однокурсник…

Я все равно бы перевелась!

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ

:

8 глава

С проклятием, обращенным к самому себе, к этой идиотской ситуации, к брату и его «лучшему месту для встречи», я подхватываю блондинку на руки.

Она невесомая, и в то же время обжигающе реальная. Ее тело безвольно обвивается вокруг меня, голова запрокидывается на мое плечо.

— Королева, ты специально портишь мне жизнь, — сквозь зубы цежу я, пробираясь к выходу сквозь остатки шумной толпы.

Мое заявление повисает в воздухе, не достигая ее сознания. В ответ она лишь бормочет что-то невнятное и бессознательно жмется ко мне, ища защиты или опоры.

Выношу ее на улицу.

Прохладный ночной воздух обволакивает тела, а оглушительный грохот клуба остается за тяжелой дверью, сменяясь звуками ночного города.

Достаю телефон. Вызываю такси, поворачиваю голову и смотрю на ее лицо. В свете фонаря оно кажется особенно бледным и хрупким.

Машина подъезжает через пару минут. Водитель бросает на нас беглый, все понимающий взгляд и отворачивается. Усаживаю Лизу на заднее сиденье, пристегиваю и устраиваюсь рядом, упираясь взглядом в окно.

Городские огни проплывают за стеклом, размазанные и неясные. Я пытаюсь строить планы, как всегда, выстраивать логическую цепочку: привез, уложил, утром разобрался, но все мысли сбиваются, наталкиваясь на ее присутствие.

Она издает тихий стон, и я чувствую, как по мне пробегают мурашки тревоги.

Уже практически у точки назначения девчонка резко выпрямляется, ее лицо искажается судорогой. Глаза на секунду открываются, в них — паническое непонимание.

— Эй, — резко говорю я водителю. — Останавливайся. Немедленно.

Мужик жмет на тормоз, и едва я успеваю открыть дверь, ее тело содрогается, и пьянчужку рвет на дорогу. Кислый запах бьющего в нос спиртного и желудочного сока мгновенно перебивает все остальные ароматы.

Водитель ругается, а мое раздражение достигает апогея. Ну завтра я устрою ей полоскание мозгов. На всю жизнь запомнит.

Когда блондинку наконец отпускает, она обмякает и начинает тихо плакать. Вытаскиваю девчонку из машины, оставляю водителю несколько купюр сверх оплаченной в приложении стоимости поездки и веду ее к своему дому.

До моей квартиры — пять минут ходьбы, но эти пять минут кажутся вечностью. Она еле передвигает ногами, переложив свой вес на мое тело. Я чувствую себя идиотом-героем в каком-то сумасшедшем спектакле.

Наконец, дверь моей студии закрывается за нами с тихим щелчком. Включаю свет и думаю, что с ней делать. Ее одежда запачкана, она еле стоит на ногах и вообще не вписывается в мою привычную строгую обстановку.

— Пойдем, — говорю я, уже без злости, с одной лишь усталой обреченностью, и веду ее в ванную.

— Раздевайся и прими душ, — приказываю я, поворачиваясь, чтобы отрегулировать воду.

В ответ — тишина.

Обернувшись, вижу, что моя незваная гостья сползает на пол, не в состоянии даже стоять без моей помощи.

Она никакая. Совершенно беспомощная.

Сколько же надо было выпить, чтобы дойти до такого состояния?

С глухим стоном раздражения, обращенным внутрь себя, я понимаю, что мыть ее придется мне. Подхожу, тяну за молнию запачканного платья и оно послушно съезжает с ее тела. Потом лифчик, трусы. Я делаю все быстро, отстраненно, стараясь не смотреть, не замечать, но не замечать невозможно.

Лиза очень красивая. Чертовски красивая. Ее тело — просто совершенство линий и форм: длинные, стройные ноги, тонкая талия, упругая грудь. Кожа на свету кажется фарфоровой.

Злюсь на себя, на то, что чувствую знакомый, предательский жар возбуждения. Это абсурд. Это противоречит всем моим принципам, всей моей логике.

— Вставай, — мой голос звучит хрипло.

Никакой реакции. Помогаю ей войти в душевую кабину и направляю на нее струю теплой воды.

Она вздрагивает, но стоять все равно не может и сползает на пол. Вздыхаю. Пусть хоть сидит.

Беру гель для душа и мочалку и осознавая, что происходящее за гранью реальности, начинаю намыливать девичье тело, а потом ополаскиваю ее.

Она сидит, покорная, с закрытыми глазами, позволяя мне мыть себя. В этот момент она выглядит невероятно юной и беззащитной.

Выключаю воду. Поднимаю ее безвольное тело и заворачиваю в большое банное полотенце. Несу обратно в комнату и укладываю на диван, служащий мне кроватью. Она тут же сворачивается калачиком, уткнувшись лицом в подушку, и, кажется, мгновенно проваливается в сон.

Стою над ней, глядя на это существо, которое ворвалось в мой выверенный мир и за несколько часов успело его перевернуть с ног на голову. Затем разворачиваюсь и иду к кухонному гарнитуру.

Достаю из шкафа бутылку «Гленфиддих». Наливаю себе солидную порцию. Я вообще не часто пью алкоголь, но сегодня он мне просто жизненно необходим. Он должен приглушить этот хаос внутри.

Делаю большой глоток. Терпкая жидкость обжигает горло, и по телу разливается долгожданное тепло.

И тут до меня доходит простая и неудобная правда. У меня студия. И кроме этого дивана, который служит кроватью, больше спальных мест нет.

И куда, спрашивается, мне теперь ложиться спать?

МОЯ РЕКОМЕНДАЦИЯ!

Женя Громова

“Мой бешеный профессор”

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Подписывай, — он придвинул ко мне папку с документами.

— Ч-что это?

— Хотела быть эскортницей? — прорычал он. — Будешь. Но только моей.

И как объяснить, что я вовсе этого не хотела?!

Мне срочно нужны были деньги, чтобы коллекторы оставили маму в покое! У неё сердце слабое! Поэтому и согласилась на сомнительное предложение о “сопровождении”…

Хорошо, что на том “ужине” оказался мой новый препод по праву — холодный, опасный и слишком привлекательный Профессор.

Он спас меня!

Правда теперь требует, чтобы я подписала договор…

Читать здесь

9 глава

Первое, что я чувствую — это тепло. Глубокое, уютное, всепоглощающее, в котором так хочется утонуть и забыться.

Потом до сознания доходит непривычный запах. Чистый, свежий, с легкими нотами чего-то древесного, и дорогого мыла.

Он… мужской?

Начинаю приходить в себя и понимаю, что что-то тяжелое придавливает меня к матрасу.

Я в постели не одна?

Похоже, что чья-то тяжелая рука лежит на моем бедре, будто так и должно быть.

Ужас заставляет заспанный и вялый мозг экстренно включиться.

Резко открываю глаза, и передо мной — не моя розовая стена с постером, а здоровое мужское тело в темной футболке.

Мысли паническим вихрем несутся друг за другом.

Где я?

Что произошло?

Кто он?

Память отказывается работать, выдавая лишь обрывки: клуб, огни, коктейль, какой-то парень… А потом… темнота. Абсолютная, беспросветная темнота.

Адреналин ударяет в голову, заставляя сердце бешено колотиться. Я пытаюсь отстраниться, но сильная рука на моем бедре держит, не пуская.

— Отпустите! — вырывается у меня хриплый, испуганный крик, и я начинаю биться, лягаться, отчаянно вырываться из этих железных объятий. Мое тело — один сплошной сгусток паники.

На мгновение в полумраке комнаты я вижу его лицо, и мир замирает.

Это не парень из клуба, это мой профессор…

Никак не могу поверить, как такое может быть.

У меня галлюцинация?

Белая горячка?!

Больше никогда не стану пить! Вообще!

Усиленно моргаю, но в одной постели со мной по прежнему лежит мой личный проклятый инквизитор, и его рука лежит на моем голом бедре.

Голом?!

Что за черт?!

— Я же не…Мы не… — блею я точь-в-точь как на экзамене.

— Успокойся, Королева, — его голос хриплый от сна, но в нем та же привычная сталь. Он отпускает меня, но это мало что меняет.

— Объясните наконец, что вы делаете в моей постели?

Он кривит губы.

— В твоей?!

Я озираюсь по сторонам, и паника нарастает. Строгая, почти минималистичная обстановка. Книги, стопки бумаг на столе, дорогой, но простой диван-кровать, на котором мы лежим. Никаких девичьих безделушек. Это, скорее всего, его дом.

— Ты сейчас в моей квартире, — отвечает он просто, как будто констатирует научный факт. — И если ты не прекратишь дергаться, мы оба свалимся на пол.

— Почему я в вашей квартире?! И почему я… — я не могу договорить, сгорая от стыда и ужаса.

— Я тебя раздел.

— Вы… вы меня раздели?! — давясь от убивающих эмоций, переспрашиваю я.

Богуш смотрит на меня своими пронзительными, слишком ясными для такого утра глазами. В них нет ни смущения, ни злорадства. Только усталое раздражение.

— Твое платье было испачкано. Ты блевала, — произносит он тем же ровным, бесстрастным тоном, каким говорил, что поставил мне неуд. — Пришлось его снять и сполоснуть тебя, чтобы уложить в постель.

Сполоснуть?!

От этого слова у меня перехватывает дыхание. Картина, которую рисует воображение, настолько унизительна, что хочется провалиться сквозь землю.

— Вы… вы не имели права! — голос мой срывается на визг. Я вся горю, щеки пылают огнем. — Вы не могли просто вызвать такси?! Отвезти меня домой?!

— А адрес твой я откуда должен был знать? — парирует он. — Или, может, тебя нужно было оставить в клубе с тем типом, который явно собирался воспользоваться твоим… состоянием?

В его голосе звучит ледяное презрение. К тому парню. Ко мне. Ко всей этой ситуации.

— Я была в нормальном состоянии! — лгу я, прекрасно понимая, что амнезия просто так с утра не наступает.

— Именно поэтому ничего сейчас не помнишь? — он поворачивается ко мне, и его взгляд становится острым, как скальпель. — Ты не могла стоять на ногах, Королева. Ты не помнишь, как тебя вырвало в такси? Или как ты плакала, когда я вел тебя сюда?

Каждое его слово — как пощечина. Я не помню. Ничего не помню после того, как мы пошли танцевать. Только обрывки событий, что были вначале.

— Я выпила всего два коктейля! — пытаюсь оправдаться, хотя и сама понимаю, насколько это слабый аргумент. Два коктейля не могли так подействовать. Если только… Меня осеняет. — Он… он, наверное, что-то подсыпал?

— Очень вероятно, — кивает Богуш, и в его глазах на секунду мелькает что-то похожее на… понимание? Нет, не может быть. — Но это не отменяет того, что ты ведешь себя безответственно и легкомысленно.

Начинаю заводиться еще больше оттого, что он читает мне нотацию, как какому-то несмышленому ребенку. Вся моя обида, весь накопленный за эти дни гнев, стыд и беспомощность поднимаются комом в горле и вырываются наружу.

— А вы не имеете права меня судить! — кричу я, вскакиваю с кровати, придерживая чудом оставшееся на мне полотенце. — Кто вы такой вообще?! Мы сейчас не в институте.

— Я человек, который не прошел мимо, когда тебя пытались… — его голос звучит низко и опасно. — Я человек, который отвез тебя к себе, а не бросил на улице.

Я чувствую, как слезы подступают к глазам, но уязвленная гордость, злость на себя, на него, на весь мир находят выход в другом.

Я делаю шаг к тумбе, где лежит мой телефон, беру его дрожащими пальцами и, сдергивая с себя полотенце, поднимаю руку с гаджетом.

Я стою перед профессором совершенно голая, дрожа от ярости и холода, и нисколько не чувствуя стеснения.

— Не двигайтесь, — говорю я, и голос мой звучит хрипло, но твердо.

Он хмурится, не понимая, что я затела.

— Что ты делаешь?

Перевожу камеру в селфи-режим. На экране появляется мое бледное лицо, которое я насилую, изображая улыбку, а за моей спиной в постели – профессор Богуш.

Щелчок. Звук затвора камеры разрезает тишину комнаты.

Он замирает. Его лицо становится каменным.

— Что ты делаешь? — повторяет он свой вопрос, а я делаю еще пару снимков, после чего открываю облачное хранилище, загружаю туда только что сделанные фотографии. Они синхронизируются, и я облегченно выдыхаю. Теперь они в безопасности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Поворачиваюсь к нему, вновь чувствуя себя королевой. Королевой, которая ступила на тропу войныи в данном случае держит в руках козырь.

— Если вы не поставите мне тройку по своему предмету, я покажу эту фотографию всем. Ректору. Вашим коллегам. Разошлю по всем институтским чатам. Скажу, что вы воспользовались моим беспомощным состоянием, привезли к себе и… ну, вы поняли.

Я вижу, как его челюсти сжимаются. В глазах вспыхивает настоящий, ничем не прикрытый гнев.

— Ты с ума сошла? — рычит он и встает с кровати.

— Возможно, — парирую я. Внутри все дрожит от страха и адреналина, но я не показываю вида. — Но это сработает, не так ли? Вы же не захотите такого скандала? Уважаемый профессор. Самый молодой доктор наук. Соблазнил свою глупую студентку. Вы в курсе, что за это выгоняют с работы?

Я знаю, что это подло. Чертовски подло и низко. Но ярость, острая и колючая, что сидит у меня в груди, сейчас заглушает все остальное.

Мы стоим друг напротив друга в гробовой тишине. Я — голая, с телефоном в руке. Он напротив в трусах и футболке.

МОЯ РЕКОМЕНДАЦИЯ!

Виктории Альмонд

«

Профессор. Отличница для тирана

»

– Не дергайся. Иначе привяжу к кровати.

– Отпусти, – мой голос сорвался на жалостливый писк. – Мне не следовало… это ошибка…

Мой самый жуткий кошмар, мой персональный ад, накрыл меня. Прижал к матрасу, выбив воздух из легких.

– Да, ты совершила ее пять лет назад, – его горячее дыхание опалило губы. – Настало время понести наказание.

*

Я проснулась в постели с врагом. А через пару часов узнала, что он – мой новый профессор.

Властный, опасный, он ведет себя, как хозяин мира. Одногруппницы без ума от него, а мне нужно держаться как можно дальше. Иначе за ошибку прошлого, он превратит мою жизнь в пытку.

Читать тут >>

10 глава

Профессор медленно качает головой. В его взгляде теперь не только гнев. В нем есть что-то другое. Что-то похожее на… разочарование. И почему-то от этого становится в тысячу раз больнее, чем от его ярости.

Его ярость хоть была страшной, но живой, горячей, а от этого ледяного безразличия, смешанного с презрением, пробирает дрожь.

— Хорошо, Королева, — произносит он, и это «хорошо» звучит как приговор, высеченный на граните. — Показывай фото кому хочешь, а «тройку» я тебе все равно не поставлю. «Тройку» нужно заслужить.

Он поворачивается, с безразличным видом поднимает с пола мое полотенце и швыряет его мне прямо в лицо. Удар мягкой ткани ощущается как пощечина.

— А теперь одевайся и убирайся из моего дома. Твое присутствие здесь больше не желательно.

Я стою, сжимая в одной руке телефон, в другой — это дурацкое полотенце, и чувствую еще более жуткое унижение, чем тогда, в аудитории, когда он выносил свой вердикт «неуд».

Тогда была горячая обжигающая злость. А сейчас… Сейчас внутри — бескрайняя мерзлота.

Ну что, вот тебе и победа?

Губы сами кривятся.

Я не добилась ничего своим шантажом, только еще больше опозорилась.

Стою перед ним голая, как последняя шлюха, и на душе так гадко и пусто, словно меня вывернули наизнанку и все самое ценное, пусть и хорошо спрятанное, выскребли до блеска.

Кажется, что я только что проиграла что-то гораздо более важное, чем дурацкий экзамен. Что-то, что даже не успела понять и назвать.

Не говоря ни слова, поворачиваюсь к нему спиной. Руки дрожат так, что я с трудом наматываю полотенце вокруг себя. Одежда, наверное, где-то в ванной, и я надеюсь – она в том состоянии, в котором ее можно надеть на себя.

Прежде чем уйти из комнаты, бросаю взгляд на профессора. Он не двигается, просто делает вид, что меня не существует. Хотя, наверное, для него так и есть.

В ванной нахожу свои вещи и висящее на сушилке скомканное платье.

Морщась от отвращения к себе и своему виду, натягиваю все на себя, после чего выхожу и сразу направляюсь к двери. Дубленка с ароматом вчерашнего вечера служит чудесным дополнением к моему неотразимому образу.

Не сказав больше ни слова, рывком открываю дверь и выскальзываю в подъезд. Несусь по лестнице вниз, спотыкаясь о собственные ноги, словно пытаюсь убежать от всего, что я натворила, но это самообман, с которым мне жить.

Слезы душат, горло сжато в тисках. Я почти не вижу, куда несусь, и только причитаю:

—Какой ужас. Какой кошмар! И это все я. Я сама все это устроила.

Холодный воздух обжигает разгоряченную кожу. Дверь захлопывается за мной с таким финальным, бесповоротным щелчком, что кажется — она навсегда отсекает меня от его жизни.

В кармане начинает вибрировать телефон, но я его игнорирую. Не до разговоров мне. Вот только мобильный звонит снова и снова, настойчиво, как сигнал тревоги.

Наконец, вытирая ладонью слезы с лица, я достаю его и смотрю на имя на экране – Каролина.

— Что?! — срываюсь я.

— Лиза! Ты где, черт возьми?! — ее голос звучит на грани истерики. — Срочно приезжай ко мне! Сию секунду!

— Кари, не сейчас… Я не могу…

— Нет, ты не поняла! — почти кричит она. — Звонили твои родители! Я соврала, что ты у меня, спишь, что ночевала!

— Хорошо. Спасибо.

— Нет, ты не поняла. Твой отец едет ко мне. Он решил забрать тебя! Быстро садись в такси и лети сюда! Прямо сейчас!

В глазах темнеет. Этого не может быть. Увидеть папу, когда я выгляжу и чувствую себя, как последнее дерьмо... Но у меня нет выбора.

— Хорошо… Еду, — выдавливаю из себя и разъединяюсь.

На ходу вызываю такси и почти в полном ступоре еду к Каролине. В голове каша из стыда, отчаяния и дикого страха перед встречей с отцом. Я пытаюсь привести себя в порядок: пригладить волосы, припудрить лицо и нанести блеск. Но в целом… Мое платье мятое, дубленка все еще пахнет… Нет, лучше не думать об этом. Просто не думать.

Подъезжаю к дому Каролины, выпрыгиваю из машины и бегу вдоль дома к подъезду, пока не стопорюсь, увидев, что рядом с подъездом стоит знакомый темный Mercedes, и, опираясь на него, с лицом, выражающим скучающее ожидание, стоит мой отец.

Сердце проваливается в пятки. Ноги становятся ватными.

— Папа? — тихо произношу я, подходя. — Ты… что ты здесь?

Он медленно поворачивает ко мне голову. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользит по мне с ног до головы. Он видит мое помятое состояние, растрепанные волосы, заплаканное лицо.

— А ты откуда? — спокойным, но оттого еще более опасным тоном спрашивает он. — Каролина сказала, что ты у нее спишь.

Мозг лихорадочно ищет выход, и отчаянная и дурная ложь вылетает сама собой.

— Я… я в магазин бегала за кофе, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— У Каролины нет кофемашины?

— Зерна закончились.

Он молча смотрит на меня. Секунда растягивается в вечность. Я вижу, как он обдумывает мои слова, вижу тень недоверия в его глазах.

— За кофе? — переспрашивает он. — А где он, этот кофе?

— Он… он закончился, — лепечу я, чувствуя, как горит все лицо.

— Во всем магазине?

— Она любит специальный. Робусту.

Он издает короткий, неверящий звук.

Кажется, вот-вот он скажет: «Ну что ж, пойдем, проверим, что в магазине нет кофе», и все рухнет. Но, видимо, он не хочет ползти со мной в магазин и, открыв дверь, он командует:

— Садись в машину. Поедем домой.

Я безропотно залезаю на пассажирское сиденье.

В машине пахнет дорогим кожаным салоном и его одеколоном. Этот запах с детства ассоциировался у меня с силой, властью и непререкаемым авторитетом.

Отец заводит двигатель, и мы плавно трогаемся. Давление в висках нарастает. Я знаю, что будет дальше.

— Ну что, — начинает он, не глядя на меня. — Как успехи? Экзамены все сдала?

Я замираю, чувствуя, как кровь отливает от лица. Внутри все сжимается в один тугой, болезненный комок. Я не могу вымолвить ни слова, лишь киваю, глядя в стекло, за которым проплывает утренний город.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Отлично, — говорит он, и в его голосе слышится удовлетворение. — Потому что если будут хвосты, то в Роза Хутор ты не летишь.

«В Роза Хутор ты не летишь», — звучит в голове как насмешка, а перед глазами, как наказание, всплывает образ несговорчивого профессора, его ледяные глаза и голос, произносящий: «Тройку надо заслужить».

С ужасом понимаю, что я не пойду против него. Не покажу никому эти чертовы фотографии. Не подставлю его, даже если больше всего на свете хочу полететь в Сочи. Эта мысль возникает сама собой, четко и ясно, словно ее кто-то вложил мне в голову. После всего, что произошло, после той гадости, что я совершила, я не могу опуститься еще ниже.

Но как же тогда сдать этот дурацкий экзамен? Должен же быть способ!

МОЯ РЕКОМЕНДАЦИЯ!

Анита Полли

ПРОФЕССОР. СОБЛАЗНЕНИЕ ПРАКТИКАНТКИ

АННОТАЦИЯ:

Он — друг Воронова и владелец рекламного агентства. Она — рыжая искушение, посланная ему в виде практикантки. Их встреча не была случайностью…

Максим Ветров, прозванный в деловых кругах «Холодным ветром», знает цену успеху. Он построил свое агентство с нуля, и его слово — закон. Когда старый друг Иван Воронов просит устроить на практику юную Алису Смирнову, Максим соглашается из вежливости. Он ожидает увидеть наивную студентку, но вместо этого сталкивается с вулканом — рыжеволосой, сексапильной и до неприличия строптивой девушкой, которая одним взглядом способна вывести его из равновесия.

Алиса мечтает о карьере в рекламе, но не готова мириться с высокомерием и диктатом нового босса. Его приказы выводят ее из себя, а его властный взгляд заставляет трепетать. Она дает себе слово не поддаваться его обаянию, но с каждым днем запретное влечение становится все сильнее.

Максим привык брать то, что хочет. А он хочет Алису. Но она — не та девушка, что сдастся без боя. Игра началась, где ставки — ее карьера и его железная воля к контролю. Сможет ли он укротить это рыжее пламя? Или сам сгорит в его огне?

Читать тут ЖМИ

11 глава

Его губы касаются моих с такой нежностью, что по телу разливается тепло. Они мягкие, чуть влажные и не торопятся, будто все их предназначение

–

доставлять мне наслаждение. Богдан словно пьет меня медленно, как редкое вино, и я таю, растворяюсь в этом моменте.

Пальцы скользят к пуговицам моей блузки. Каждое его движение — обдуманное, неторопливое.

Слышу тихий шелест ткани, падающей на пол, и чувствую, как его ладонь прикасается к обнаженному плечу, и кожа тут же вспыхивает от этого прикосновения, будто по ней пробежали тысячи искр.

Он ласкает меня, изучает каждый изгиб, и я горю. Мне так нравится это сладкое, томное головокружение, когда мысли расплываются, и остается только ощущение его рук на моей коже.

Когда Богдан расстегивает бюстгальтер, я на секунду замираю, но его взгляд, полный такого обожания, смывает всю робость. Он смотрит на меня, как на произведение искусства, и от этого взгляда внутри все сжимается в тугой, сладкий комок.

Его пальцы снова на моей коже, теперь на животе, на бедрах, снимая последние преграды. Я остаюсь перед ним обнаженная, дрожащая и беззащитная.

И это ожидание, этот нарастающий пульсирующий ком внизу живота, становится невыносимым. Мне нужно чувствовать его так же, как он чувствует меня.

Руки сами тянутся к нему, дрожащие и нетерпеливые. Я расстегиваю его рубашку, прикасаюсь ладонями к горячей груди, чувствую, как бьется его сердце — в том же бешеном ритме, что и мое.

А потом он входит в меня, и мир сужается до точки. До этого единственного места, где мы соединены. Все начинается нежно, медленно, будто он хочет запомнить каждую секунду. Но с каждым движением волна нарастает. Ощущение такое острое, что перехватывает дыхание. Внутри все наполняется жаром, который растекается из самого центра, покалывает в кончиках пальцев.

Я тону в нем, в этом ритме, в шепоте моего имени на его губах.

Руки впиваются в спину, цепляясь за реальность, которая уплывает вместе с нарастающей волной. И когда она накрывает с головой, я просто исчезаю в ослепительной вспышке, кричу в его плечо, а он, замирая, держит меня, не отпуская, и шепчет что-то очень тихое и ласковое. А я просто дышу, вся еще трепещущая, и понимаю, что целая вселенная поместилась в эти несколько минут.

Вздрагиваю. Вскакиваю и, тяжело дыша, смотрю на свою комнату.

Это был всего лишь сон?!

Вытираю пот со лба и вздыхаю, падая на подушку.

Жесть!

Почему-то голой видел меня он, а эротические сны снятся мне.

Не в состоянии дальше лежать в кровати, отправляюсь под холодный душ тушить пламя своего эротического сновидения.

В кармане джинсов назойливо вибрирует телефон. Это общий чат с девчонками. Они уже засыпали меня вопросами. Приходится отвечать. Пишу, что жива, и через полчаса мы уже сидим в нашем угловом кафе, за столиком у окна.

— Ну и где тебя носило вчера? — сразу же набрасывается Каролина, сгребая ложкой воздушную пенку с капучино. — Мы тебе звонили, ты не брала. Потом взяла и сбросила. Испугались, честно говоря.

Вера смотрит на меня с тихим, понимающим сочувствием. Она всегда чувствует, когда мне плохо.

Я делаю глоток своего латте. Он кажется мне горьким, хотя сахара я положила с избытком.

— Я… у Богуша была, — выдыхаю я и зажмуриваюсь, готовясь к взрыву.

Эффект, конечно, ошеломляющий. Вера поперхнулась своим какао, а Каролина замерла с поднятой ложкой, ее глаза стали просто круглыми.

— У кого?! — хором выдают они.

Приходится рассказывать сжатую, куцую версию.

Клуб, тот тип, подозрение, что мне что-то подсыпали, и… его внезапное появление. Как он вынес меня оттуда, как отвез к себе, как… мыл. Щеки пылают огнем, когда я произношу это. Единственное, я пропускаю момент с фотографиями и шантажом. Это слишком стыдно, чтобы признаваться. Заканчиваю на том, что утром я просто ушла.

— Офигеть, — медленно выдыхает Каролина, отодвигая чашку. — Это просто что-то с чем-то. Это уже не рыцарство, когда он поменял колесо, это что-то личное.

Морщу нос, показывая, что я с ней не согласна.

— Он просто поступил как порядочный человек, — тихо вставляет Вера.

— Мне тоже кажется, что это ближе к правде.

— Настаиваю на своей версии, — Кари качает головой, и в ее глазах зажигаются знакомые огоньки устроительницы теорий заговора. — Порядочный человек вызвал бы такси и отправил ее домой к папочке. А не тащил к себе, мыл и укладывал в свою собственную постель.

— Он не знал моего адреса.

— Захотел бы – узнал.

Я молчу, глядя на кружку. Ее слова попадают точно в цель, в ту самую смутную мысль, которую я сама гоняла в голове, но боялась озвучить.

— Ладно, с этим понятно, — Каролина делает паузу для драматизма. — А теперь самое главное. Где ты спала? У него большая квартира? Он уступил тебе свою кровать?

Тут меня окончательно переклинивает. И вместо того, чтобы отшутиться или соврать, я, краснея еще пуще, бормочу правду.

— В одной кровати… Он… он просто лег рядом.

В воздухе повисает гробовая тишина. Даже Кари на секунду теряет дар речи.

— В одной кровати, — повторяет она ошеломленно. — И что? Просто лег и уснул, рядом с тобой?

— Ну… да, — я чувствую себя полной идиоткой. — А что должно было случиться?

— Лиза, детка, — Каролина смотрит на меня, как на несмышленого ребенка. — Красивая голая девушка в постели половозрелого мужика — это не «что должно было случиться», это обязательно должно было случиться. Мужская логика в таких вопросах проста, как пять копеек. Так что либо он импотент, либо… — она многозначительно замолкает.

— Либо что? — не выдерживаю я.

— Либо у него проблемы с ориентацией.

Я фыркаю, но внутри все сжимается. В голове всплывает его крепкое, спортивное тело в одной футболке, его сильные руки… Нет, проблемы с потенцией и ориентацией у него явно нет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он профессор, Кари! У него есть принципы, репутация! — пытаюсь я защитить его, сама не понимая, зачем.

— Ага, а еще у него есть гормоны, — парирует она. — Думаешь, нормальный мужик в постели с тобой не захочет переспать?

Я пожимаю плечами, отводя взгляд. Хочу сказать «нет», но почему-то язык не поворачивается.

— Но ты же знаешь про запреты на отношения со студентами, — вступает Вера. — Его же уволят, если узнают.

— Именно! — восклицаю я, хватаясь за эту мысль, как утопающий за соломинку.

— И что? — Каролина сводит брови. — Думаешь, зассыт из-за этого?

Я замираю. Смотрю на ее уверенное лицо и медленно качаю головой.

— Нет…

Как-то не вяжется у меня это слово с ним.

Вспоминаю его на экзамене — непоколебимого, как скала, и утром, когда я попыталась его шантажировать. Он был холодный, презрительный, но точно не испуганный.

Нет, он не из тех, кто «зассыт».

Вздыхаю. Больше всего меня волнует не это. Меня волнует экзамен. Как бы заключить перемирие и все-таки его сдать?!

Я смотрю в окно на спешащих людей.

Перемирие? После всего, что было?

Это звучит как фантастика. Но и выучить этот чертов матанализ тоже на грани сверхспособностей, вот только иного выхода у меня нет.

МОЯ РЕКОМЕНДАЦИЯ!

Профессор. Недопустимая связь

Мари Дион, Вильда Кранц

- Ты моя ассистентка? - пробирающим до мурашек низким голосом произносит профессор.

Резко поднимаюсь, краснея до кончиков волос. Он только что смотрел на мою пятую точку, а сейчас уже прижимает к стене. И в его взгляде видны похотливые искры.

- Д-да. Пожалуйста, держите дистанцию, - сдавленно отвечаю ему.

- Не хочу, - хищно кривит он губы в ухмылке.

Он нарушает все границы дозволенного.

Я держусь из последних сил, потому что отступить значит проиграть.

ПРОДОЛЖИТЬ ЧТЕНИЕ ЗДЕСЬ.

12 глава

Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Я стою перед дверью кабинета Богуша, и кажется – каждый нерв во мне оголен и трепещет. Моя ладонь, влажная от холодного пота, сжимает ручку двери так крепко, что костяшки белеют.

Вдох. Выдох.

Лиза, соберись, черт возьми!

Это безумие. После всего, что было – после моего позорного шантажа, после той ночи – я сама приползла к нему, вымаливающая подачку, как последняя нищенка, но выбора у меня нет. Совсем нет.

Резко толкаю дверь, прежде чем страх заставит меня развернуться и бежать куда глаза глядят, и вхожу.

В кабинете пахнет старыми книгами, кофе и чем-то неуловимо мужским, строгим.

Им.

Богуш сидит за столом, уткнувшись в монитор, и долю секунды я могу просто смотреть на него. Темные, слегка взъерошенные волосы, сосредоточенное лицо, тень от длинных ресниц на щеках.

Он не замечает моего присутствия, полностью погруженный в работу.

Мой мозг предательски тут же услужливо подкидывает картинку из того дурацкого сна. Его губы… его прикосновения… Жар окатывает с головы до ног, и я чувствую, как горю от стыда и чего-то еще, что не хочу признавать.

Кашляю, чтобы привлечь к себе внимание, и он поднимает взгляд. Его глаза, темные и пронзительные, останавливаются на мне. В них нет ни удивления, ни злорадства. Просто холодная констатация факта: «А, это ты».

— Королева, — произносит он своим ровным, лишенным эмоций голосом. — Что вы хотите?

Я подхожу к столу, чувствуя, как ноги подкашиваются. Внутри все сжимается в один тугой, болезненный комок.

— Я… насчет экзамена, — начинаю я, и мой собственный голос кажется мне чужим, слабым. — Я хочу его пересдать.

— Не раньше, чем на следующей неделе, — бросает он одну фразу и снова утыкается в свой монитор, всем своим видом показывая, что на этом разговор завершен.

— Но мне надо сейчас! — срывается у меня, и в голосе слышится отчаянная мольба. — Пожалуйста.

Он откидывается на спинку кресла, складывает пальцы домиком и смотрит на меня изучающе. Этот взгляд, будто рентген, просвечивает меня насквозь.

— «Надо»? — переспрашивает он, и в одном этом слове звучит легкая, почти незаметная насмешка. — Объясните, Королева, почему ваше «надо» должно стать моей проблемой и нарушать установленный график?

Я молчу, кусая губу. Как я могу ему объяснить?

Сказать, что мой отец, который и так считает меня легкомысленной куклой, устроит очередной показательный скандал?

Он не из тех, кто кричит и швыряет вещи. Нет. Его методы тоньше и больнее. Легкое, унизительное презрение в голосе. Фраза, брошенная за ужином: «Ну что, Лизавета, опять твои «трудности»? Я же говорил, тебе надо было идти в фотомодели, зачем ты позоришь мое имя в этом институте?».

Для него моя учеба – это еще одна площадка, где он может демонстрировать свою власть и значимость. Где он может указывать мне на мою несостоятельность.

— Мой отец… — выдыхаю я, ненавидя себя за эту слабость. — Я не хочу, чтобы он узнал про… мой хвост.

Я жду. Может быть, тень понимания?

Может, хоть капля человеческого участия?

Но его лицо не меняется. Оно остается каменным, непроницаемым.

— Проблемы в ваших взаимоотношениях с родителями – это ваши личные проблемы, Королева, — произносит он, и каждое слово падает, как капля ледяной воды. — Они не имеют никакого отношения к учебному процессу и уж тем более ко мне. Я не намерен под них подстраиваться.

— Но я учила! — лгу я, потому что учила я от силы два дня, и в голове от этого месива осталась лишь горстка разрозненных фактов.

— День? Два? — парирует он, и его спокойствие выводит меня из себя лучше любой злости. — Я хочу, чтобы вы подготовились. Основательно. А не принесли мне тот же винегрет, что и в прошлый раз.

Отчаяние подкатывает к горлу, горьким и знакомым комом. Внутри все кричит: «Уходи! Не унижайся! Ничего не поможет!», но я прошу:

— Профессор, пожалуйста…

Он медленно поднимается из-за стола. Его рост, его уверенная поза – все это давит на меня, заставляя почувствовать себя букашкой.

— Нет, — говорит он тихо, но так, что это «нет» будто отпечатывается у меня в мозгу. — Вы чего-то не поняли, Королева?! Я не меняю своих решений. Я не торгуюсь. Я не меняю оценки на услуги. Знания – не валюта. Их нельзя купить, выпросить или выменять. Их можно только иметь. Или не иметь. У вас, на данный момент, их нет.

Я стою, не в силах пошевелиться, смотря ему в глаза. В них нет ни капли жалости. Только твердая, непоколебимая уверенность и… разочарование. И от этого разочарования больнее всего.

— Свободны, — произносит он, указывая взглядом на дверь.

Это слово звучит как приговор. Окончательный и бесповоротный.

Не помню, как выхожу из кабинета. Ноги несут меня сами по бесконечному коридору, а в ушах гудит лишь одно слово, повторяемое с ледяной четкостью: «Нет. Нет. Нет».

Он сказал «нет». И я знаю – это не просто отказ в досрочной пересдаче. Это отказ в моей методе существования. В моей попытке пройти по жизни на халяву. Он сломал мой жизненный устой, и теперь мне не на что опереться.

Кроме самой себя. И этого чертового матанализа, который нужно выучить, чтобы доказать ему, что я не дура.

МОЯ РЕКОМЕНДАЦИЯ!

Ника Лето, Алёна Амурская

Профессор. Эксперимент на двоих

– Вы не имеете права так говорить со мной! – выпалила я с дрожью в голосе.

Он медленно обернулся, и в его взгляде мелькнула тёмная, хищная искра.

– У меня нет права? – тихо переспросил он.

Он направился ко мне. Размеренно, властно, будто он уже знал, что я в его власти.

– Нет!

Я инстинктивно отступила, но холодный край стола упёрся в мою поясницу.

– Нет? – Он склонил голову, его голос опустился до обволакивающего шёпота. – А вы уверены, что не хотите, чтобы я это право… взял?

Он – профессор Вознесенский, гений нейрофизиологии, мужчина, перед которым замолкают даже приборы.

Я – аспирантка, мечтающая доказать, что ум важнее страха.

Только вот его эксперименты не проводятся на мышах. Он изучает людей.

И теперь – меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Продолжить чтение:

13 глава

Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Стою перед дверью в подъезд профессора, сжимая в потной ладони телефон, и кажется — каждый нерв во мне оголен и трещит от соприкосновения с влажным воздухом.

Что я вообще здесь делаю?

Это чистейшей воды безумие!

После нашего последнего «свидания» с утренним шантажом и унизительным бегством, после последующего разговора в университете я должна обходить профессора стороной за километр и все свободное время зубрить его предмет, но я, видимо, не от мира сего.

В голове весь день стучала одна мысль: «Надо что-то делать», и именно она привела меня к его подъезду.

Набираю в легкие побольше воздуха и решаюсь приступить к действию. Трудно сказать, что перевесило — отчаяние, упрямство или смутное, колючее чувство, которое я боюсь назвать.

Нажимаю кнопку домофона. В ответ — тишина.

Жму еще раз и вот наконец слышу его голос, но не привычный, ледяной баритон, а какой-то хриплый, нечеткий вопрос:

— Кто?

— Пустите, пожалуйста, — выдавливаю я, чувствуя, как горят щеки, и не уточняя, кого именно пустить, чтобы сразу не получить от ворот поворот.

Пауза. Потом резкий щелчок замка, и дверь открывается.

Поднимаюсь на нужный этаж, подхожу к квартире и решительно нажимаю на кнопку звонка.

Дверь распахивается без вопроса «кого принесла нелегкая?».

Узнал?

Сомневаюсь.

— Вы меня преследуете, Королева? — в его голосе та же сталь, хотя он звучит чуть замедленнее.

Пытаюсь понять, что не так, и с удивлением понимаю, профессор выпивший.

Не может быть.

Точно! В этом нет сомнений.

Ничто человеческое ему не чуждо?! А я-то решила, что он небожитель, по сравнению со мной, смертной.

Смотрю на профессора, что стоит передо мной в одних спортивных штатах, на его голый торс, освещенный мягким светом с лестничной площадки, и зависаю. В пору достать мобильный и сделать новый снимок, но не для того, чтобы шантажировать, а для того, чтобы потом украдкой любоваться.

Еще бы. Он сильный, рельефный, с проступающими на животе кубиками пресса. Одно заглядение.

Обращаю внимание, что сейчас в его позе нет привычной собранности.

Он на раслабоне?

Мужчина даже слегка пошатывается, а в руке зажата пол-литровая бутылка какого-то пива.

В голове предательски всплывают картинки из того дурацкого сна. Его губы… его прикосновения… Жар волной накатывает на меня, и я чувствую, как по телу бегут мурашки.

От стыда? Или от чего-то другого?

Вспоминаю, что я так и не ответила на его вопрос, и быстро выдыхаю «нет», а потом так же быстро отвожу взгляд от его груди.

Заглядываю в комнату через его плечо, пытаясь понять, нет ли там сюрприза в лице какой-нибудь женщины, и выдыхаю, убедившись, что, кроме бардака на кухне, все по-прежнему.

— Да что же день сегодня такой дурацкий, — бросает он и, разворачиваясь, идет от двери.

Ничего не скажешь, хорошее начало. Но я не вступаю в разговор и молчу.

— Я дома. Отдыхаю. Или пытаюсь, а меня все достают.

Мне бы уйти. Развернуться и сбежать, пока не стало еще более неловко, но ноги будто вросли в пол.

Я не могу.

Видеть сильного, неуязвимого Богуша в таком состоянии вызывает какую-то едкую, щемящую жалость и еще дикое любопытство.

— У вас… что-то случилось? — осторожно спрашиваю я, делая шаг внутрь.

Он смотрит на меня мутноватым взглядом, будто пытаясь сфокусироваться.

— Нет, — отрезает он резко, и я вздрагиваю, как тогда, когда несла чушь на экзамене.

— А я думала, случилось, — лепечу я, чувствуя себя полной дурой. — Вы же сказали… «дурацкий день».

Богуш проводит рукой по лицу, и в этом жесте столько усталости, что мне становится не по себе.

— День рождения у меня, — неожиданно говорит он, и его слова повисают в тишине комнаты. — А единственному родному человеку, как выяснилось, на меня пофиг.

— Женщине? — уточняю я по глупой привычке все усложнять.

— Брату, — объясняет он, и в его голосе слышится горькая усмешка. — Ну что, Королева, довольна? Увидела профессора в его естественной, человеческой слабости? Можешь идти и рассказывать подружкам. Или хочешь снова попросить «тройку» для соблюдения конфиденциальности?

Отрицательно мотаю головой. Я очень хорошо помню его слова про то, что ее нужно заработать.

— Дверь захлопни и уходи, — бросает профессор и допивает свое пиво.

Не ухожу. Вместо этого мой взгляд снова скользит по комнате, по этому беспорядку, такому нехарактерному для него.

— Я… я могу прибраться, — вдруг предлагаю я, и сама не верю своим ушам, что я сказала это вслух.

Он хмурится, отрицательно качая головой.

— Не надо.

— Надо, — упрямо говорю я и, сняв дубленку, вешаю ее на вешалку. — Должна же я как-то отблагодарить вас за мое спасение, и к тому же у вас такой день.

Профессор ничего не отвечает, а плюхается на диван и, подпрыгнув на пружинах, больше не шевелится. Обхожу предмет мебели с другой стороны и убеждаюсь, что у него закрыты глаза, а потом раздается храп, и я, выдохнув, начинаю свой крестовый поход против хаоса.

Первым делом собираю пустые бутылки и прочий мусор. Дальше убираю оставшиеся продукты после его «пира» в холодильник и финальным аккордом подметаю пол.

Когда все кругом преображается, в голове рождается новая, еще более безумная идея.

Он же ничего не ел. Остаток того студенческого пайка, что я убрала, не в счет. А у него день рождения. И пусть его брат оказался козлом, но я-то не такая.

Вытаскиваю мобильный, открываю приложение, где можно заказать еду, и выбираю тортик. Небольшой, но шоколадный. И еще пару салатиков, если захочет подкрепиться основательнее, и апельсиновый сок. Он по мне куда лучше пива.

Через полчаса курьер приносит мой заказ.

Забираю, раскладываю еду по тарелкам, аккуратно расставляю на столе. Получается почти празднично.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глупо, конечно. Но мне почему-то очень хочется, чтобы он проснулся и увидел не только порядок, но и… ну хоть каплю заботы.

Теперь нужно ждать, потому что он все еще спит.

Сажусь на край дивана, совсем рядом с ним. Профессор лежит на боку, повернувшись ко мне лицом. Спящий, он кажется моложе. Исчезла привычная строгость, разгладились морщинки у глаз. Длинные ресницы отбрасывают тени на щеки. Он… красивый. Реально.

Вздыхаю.

Сколько он еще проспит – неизвестно, но уходить, не увидев его реакцию на мой подарок, не хочется, и я решаю прилечь рядом и подождать, когда он выспится.

Осторожно, чтобы не разбудить, укладываюсь на подушку, на самый краешек. Снова смотрю на его лицо, на расслабленную линию губ, на сильные руки, брошенные поверх одеяла. Теперь он катастрофически близко – так, что внутри все замирает.

Нет ни злости, ни обиды, ни желания что-то доказать, есть только странное, щемящее чувство покоя и какая-то тихая, почти невыносимая нежность.

Не знаю, как долго я так лежу, но понимаю, что засыпаю под ритм его дыхания, в этом теплом, пахнущем им воздухе, чувствуя себя на своем месте.

Решаю, что вздремну минуточку и проснусь вместе с ним, и уплываю в лапы Морфея.

МОЯ РЕКОМЕНДАЦИЯ!

Саша Девятова

Профессор. Я (не) готова...

— Если твой отец узнает, чем мы занимаемся вместо экономики, нам конец, — его губы скользят по моей шее, оставляя жаркий след на коже.

Он не профессор, но играет свою роль блестяще.

Ненавижу его, за то что проник в нашу семью, за то что врёт и использует меня в своих хитрых махинациях. Но еще больше я ненавижу то, что без него не могу дышать.

Наша игра в кошки-мышки превращается в опасный поединок, где проигравший потеряет всё...

ПРОДОЛЖИТЬ ЧИТАТЬ:

14 глава

Глубокое, обволакивающее, абсолютное тепло...

Я тону в нем, как в густом меду, не желая шевелиться и открывать глаза.

Мое сознание медленно плывет из царства снов в реальность, и первое, что я ощущаю помимо тепла, — это прикосновение к моим губам.

Оно мягкое, но настойчивое.

М-м-м…

Во сне его губы были такими же.

Во сне.

Наверное, я все еще сплю. Это новый сон.

Когда мои веки медленно, лениво приподнимаются, в глазах стоит дымка, и я вижу только размытые черты лица мужчины. Он так близко, что я чувствую его дыхание, смешанное с легким запахом вчерашнего алкоголя и чего-то мужского, знакомого.

Темные глаза смотрят на меня, они мутные, несфокусированные, полные того же сна, из которого я только что вынырнула.

Неожиданно, словно удар молнией, приходит осознание, что это не сон!

Этот поцелуй — не сон.

И это… Богуш…

Мама дорогая…

Сердце замирает, а потом обрушивается бешеным, хаотичным стуком где-то в горле. Вся кровь приливает к щекам, и я чувствую, как горю изнутри.

Меня целует мой профессор.

Мой личный инквизитор.

И это... боже, это так...

В этот момент его глаза резко фокусируются. Секунда — и в них проступает чистейший шок. Он отдергивается так стремительно, будто его ударило током. Откатывается на край дивана, и его взгляд становится острым, пронзительным, тем самым, от которого у меня подкашивались ноги на экзамене. Теперь в них нет и намека на мягкость, только лед и камень.

— Королева? — его голос хриплый, но в нем уже прорезаются знакомые стальные нотки. — Что вы делаете в моей постели?

Я приподнимаюсь на локте, чувствуя себя абсолютно оголенной под этим взглядом, хотя на мне джинсы и бадлон. Мозг лихорадочно проигрывает вчерашний вечер: его пьяное состояние, беспорядок, уборку, торт... И мое решение прилечь на «минуточку».

— Я... — мой голос звучит сипло. — Вы заснули. А я... убиралась. И ждала, когда вы проснетесь, чтобы попить чай с тортом. Все-таки день рождения. Потом решила прилечь... и тоже уснула.

Он проводит рукой по лицу, снова тем же жестом усталости, что и вчера. Но сейчас в нем больше раздражения.

— Идеально. Просто великолепно, — он издает короткий, безрадостный звук, похожий на смех. — Можете уходить.

Эти слова звучат не как приказ. В них нет прежней мощи, а скорее, усталая просьба, но от этого я не чувствую себя лучше.

Мое сердце, только что бешено колотившееся от удовольствия и чего-то еще, что я боюсь назвать, медленно и тяжело опускается куда-то в пятки.

Да, конечно, выгоняет. А что я хотела? Чтобы он проснулся и обнял меня?

Наши отношения запрещены априори.

Пусть вчера он и показал свою человеческую, уязвимую сторону, сейчас все вернулось на круги своя.

— Хорошо, — тихо говорю я, срываясь с дивана. Ноги ватные, в голове пустота, а на сердце обида. Недооцененные старания лежат неприятным грузом.

Иду в прихожую, к вешалке, где висит моя дубленка. Каждое движение дается с трудом. А еще и в воздухе висит тяжелое, гнетущее молчание.

Натягиваю сапоги, чувствуя его взгляд на своей спине. Он жжет, как раскаленное железо.

Моя рука тянется к ручке двери. Щелчок замка кажется невероятно громким в этой тишине.

— Подождите.

Замираю, не оборачиваясь. Сердце снова делает попытку выпрыгнуть из груди.

— Спасибо.

Прирастаю к полу.

Я не ослышалась?!

Оборачиваюсь.

— И извини за поцелуй. Я…

— Я поняла, — перебиваю его, не желая услышать объяснения типа «я вас перепутал».

— Может... чаю? — его голос звучит тише и мягче.

Вглядываюсь в профессора. Богуш стоит, прислонившись к косяку, его поза все еще напряженная, но взгляд уже не такой острый.

— И... торт. Вчерашние салаты, я думаю, есть не стоит, а торт я выбросить не могу.

— Вы любите сладкое?

Вопрос настолько неожиданный, настолько бытовой и неуместный после всего, что было между нами, что я не могу сдержать нервный, сбивчивый смешок, выдохнув его.

— Представьте себе, — отвечает профессор и снова спрашивает: — Ну так что насчет чая? Или вы не едите сладкое?

— Ем. Буду.

Он коротко кивает и отходит на кухню. Я, все еще находясь в легком ступоре, снимаю дубленку и снова вешаю ее на вешалку, будто совершаю какой-то священный ритуал.

Через несколько минут мы сидим за его чистым, моими стараниями, кухонным столом. Между нами — шоколадный торт, от которого исходит сладкий, соблазнительный аромат, и две чашки черного чая.

Атмосфера все еще неловкая. Мы избегаем смотреть друг другу в глаза, но прогресс на лицо.

Я отламываю крошечный кусочек торта и кладу его в рот. Он тает на языке, сладкий и горький одновременно, прямо как наша ситуация.

Профессор молча пьет чай, его взгляд уперся в стену позади меня. Я вижу, как он собирается с мыслями, как внутренний процессор, который я когда-то сравнила с мощным компьютером, снова запускается на полную катушку.

Потом неожиданно поднимает на меня прямой, тяжелый взгляд.

— Вы реально хоть что-нибудь учили?

Не «выучили», а «учили». В этом одном слове — целая пропасть между прошлым и настоящим.

Вопрос обрушивается на меня не как упрек, а как констатация факта, и что-то внутри меня заставляет ответить честно. Без флирта, без попыток увильнуть.

— Да, — говорю я, и мой голос звучит тихо, но уверенно.

Откладываю вилку и, глядя ему прямо в глаза, выдаю то самое определение, которое вбивала в себя вчера. Оно выходит ровно, четко, без единой запинки. Как по учебнику.

Профессор слушает, не перебивая. Его лицо не выражает никаких эмоций. Когда я заканчиваю, в воздухе повисает пауза. Он делает глоток чая, ставит чашку на блюдце с тихим звонким стуком.

— Хорошо, — произносит он наконец. — В среду. После четвертой пары.

Сначала мой мозг отказывается обрабатывать эти слова. Потом до меня доходит. Это не «нет». Это не «вы свободны». Это... согласие. Конкретное время и место. Пересдача.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Спасибо, — выдыхаю я, и в этом слове — вся моя искренность, все облегчение, которое волной накатывает на меня.

Допив чай, я споласкиваю посуду и больше не задерживаюсь. Встаю, киваю ему и снова иду к двери. На этот раз он меня не останавливает.

Выхожу в подъезд, спускаюсь по лестнице, не чувствуя под ногами ступенек. Распахиваю тяжелую парадную дверь и вываливаюсь на улицу. Утренний холодный воздух бьет в лицо, но я его почти не чувствую. Прислоняюсь спиной к холодной двери подъезда, закрываю глаза и... улыбаюсь. Широко, по-дурацки, во все тридцать два зуба.

Это не просто улыбка облегчения. Это улыбка победы. Маленькой, хрупкой, но победы. Не над ним. Над самой собой. И впервые за долгое время я чувствую не злость и обиду, а странную, трепетную надежду.

МОЯ РЕКОМЕНДАЦИЯ!

Анна Эдлин

Мой опасный профессор

Я не собиралась его ненавидеть.

И влюбляться в него тоже не планировала.

Александр Сергеевич Градов — профессор права, адвокат с собственной фирмой и глазами, от взгляда которых хочется либо бежать, либо растечься лужицей у его ног.

Холодный. Недосягаемый. Опасно притягательный.

Проиграв пари подругам, я должна признаться ему в любви.

Глупая шутка. Невинная выходка.

До тех пор, пока я не выдыхаю: — Я люблю вас, профессор.

А позже вечером сталкиваюсь с ним снова — там, где нет правил, нет границ… и нет свидетелей.

ЧИТАТЬ:https:

15 глава

Ее губы.

Они касаются моих с такой нежностью, что по телу бегут мурашки. Не похоть, нет. Трепет, благоговение. Это слово кажется мне чужим, вырванным из какого-то другого лексикона, не моего, но другого определения я не нахожу.

Они мягкие, чуть влажные, и движутся медленно, будто все их предназначение — доставлять наслаждение, изучая мою реакцию и запоминая ее.

Я чувствую ее дыхание, смешанное с легким, едва уловимым ароматом духов — тех самых, что витали вокруг нее в аудитории.

Рука сама ложится на талию, ощущая под тонкой тканью платья гибкий, податливый изгиб. Кожа под моими пальцами кажется обжигающе горячей.

Она издает тихий, сдавленный стон, когда мои пальцы скользят к пуговицам ее блузки.

Каждое мое движение — обдуманное, четкое. Я не тороплюсь. Я хочу растянуть этот момент до бесконечности.

Слышу шелест ткани, падающей на пол. Моя ладонь прикасается к обнаженному плечу, и кожа тут же вспыхивает под прикосновением, будто по ней пробежали тысячи искр.

Она вся горит, и я горю вместе с ней. Это сладкое, томное головокружение, когда мысли расплываются, и не остается ничего, кроме ощущения ее тела под моими руками, ее кожи, ее дыхания.

Когда я расстегиваю бюстгальтер, она на секунду замирает, но взгляд, полный такого обожания и доверия, смывает всю робость. Она смотрит на меня, как на что-то невероятное, и от этого взгляда внутри все сжимается в тугой, сладкий комок.

Мои пальцы снова на ее коже, теперь на животе, на бедрах, снимая последние преграды.

Она остается передо мной обнаженная, дрожащая и прекрасная. Совершенство линий и форм. Длинные стройные ноги, тонкая талия, упругая грудь. Фарфоровая кожа, сияющая в полумраке.

Ее руки тянутся ко мне, дрожащие и нетерпеливые. Она расстегивает мою рубашку, прикасается ладонями к груди, и я чувствую, как бьется мое сердце — в том же бешеном ритме, что и ее.

А потом я вхожу в нее, и мир сужается до этого единственного места, где мы соединены. Все начинается нежно, медленно, будто я хочу запомнить каждую секунду, но с каждым движением страсть нарастает. Ощущение такое острое, что перехватывает дыхание. Внутри все наполняется жаром, который растекается из самого центра, покалывает в кончиках пальцев, пульсирует в висках.

Я тону в ней, в этом ритме, в шепоте ее имени на моих губах.

Ее руки впиваются в мою спину, цепляясь за реальность, которая уплывает вместе с нарастающей волной. И когда она накрывает нас с головой, я просто исчезаю. Исчезаю в ослепительной вспышке, в немом крике, в абсолютном, всепоглощающем падении и… просыпаюсь. Резко. С разрывающимся от адреналина сердцем и оглушительной тишиной в ушах.

Глаза сами собой распахиваются и таращатся в знакомый потолок моей студии. Утро. Бледный свет пробивается сквозь жалюзи, и я в кровати один.

Из всего, что мне только что приснилось, только твердый, налитый кровью член остается со мной. Он пульсирует в такт отступающему эху сна, напоминая о каждом нежном прикосновении, каждом вздохе, каждом провале в сладкое безумие.

— Что это сейчас было? — мой собственный хриплый голос разрывает тишину.

Проводя влажной ладонью по лицу, усмехаюсь. Я потный, будто и вправду сейчас занимался сексом. Да и кожа горит, словно она и правда только что касалась ее.

Может, это был не сон, а галлюцинация?

Явь, порожденная сбитым с толку мозгом и возбужденным телом.

Недотрах.

Организм, черт побери, напоминает, что я не просто профессор и раб расписания, но и мужчина половозрелого возраста с гормонами, инстинктами и этой примитивной, животной потребностью.

В голове тут же всплывает утро после той ночи. Она, голая, с телефоном в руке. Ее дерзкий, полный ненависти и отчаяния взгляд. Ее попытка шантажа. Унизительная, жалкая, отвратительная.

И поверх этого воспоминания накладывается вчерашний вечер. Ее смущенная улыбка, когда она расставляла тарелки с тортом. Ее тихое «спасибо». И тот поцелуй. Тот дурацкий, пьяный, спросонья поцелуй, который я ей отдал, перепутав сон и явь.

«Ну да, — с горькой усмешкой цежу я сквозь зубы, вставая с кровати и направляясь в ванную остудить свой утренний позыв. — Я накинулся на девчонку просто потому, что утром в моей постели могут быть только девушки низкой социальной ответственности».

Включаю прохладную воду и забираюсь в душ, стараясь смыть с себя остатки сна и это липкое, противное чувство, что я бы не отказался, чтобы сон был действительностью. При других обстоятельствах, правда.

Выхожу на коврик и, вытирая тело, ловлю свое отражение в зеркале.

Осунувшееся лицо, с темными кругами под глазами, с жесткой линией губ.

Профессор Богуш. Самый молодой доктор наук. Ученик Гения. Человек-кристаллическая решетка.

А в голове — ее губы, ее стоны, ее тело, подернутое легкой испариной.

Смаргиваю высветившуюся перед глазами картинку и спрашиваю у своего отражения:

— К чему я качусь?!

Оно молчит. Никаких ответов. Только пустота в глазах и отголоски безумного сна в каждом нерве.

Одеваюсь на автомате. Темные брюки, рубашка. Пиджак. Это мои доспехи. Каждый элемент одежды — это слой защиты, возвращающий меня к привычной роли, но сегодня они кажутся непосильно тяжелыми.

Кофеварка шипит, наполняя комнату горьковатым ароматом. Я пью кофе черным, без сахара, пытаясь прижечь этой горечью остатки сладости, застрявшей на языке.

План на день выстраивается в голове с привычной четкостью: утренняя планерка в лаборатории, разбор данных по новому проекту, встречи с аспирантами, вечерняя экспертиза для РНФ.

Но сквозь этот безупречный, как кристаллическая решетка, план прорываются трещины. Вспышками. Отрывками.

…ее пальцы, разжимающие пуговицы моей рубашки…

…ее голос, тихо произносящий мое имя…

…ощущение полного растворения, падения…

— Довольно, — отрезаю я сам себе вслух, ставя пустую чашку в раковину с таким звоном, что вздрагиваю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Нужно работать. Уйти в цифры, формулы, гипотезы. В мир, где все подчиняется логике, а не этим животным инстинктам.

МОЯ РЕКОМЕНДАЦИЯ!

Саша Вайт

Профессор. Экзамен для недотроги

Роман Темнов — самый молодой профессор университета. Звезда кафедры. Гениальный преподаватель и автор нескольких книг по психологии.

Про него говорят, что он редкий сердцеед и циничный мерзавец.

Он неприлично хорош собой. Два метра магнетической харизмы под идеальным костюмом. И он мой научный руководитель.

Мне нужно любой ценой закончить аспирантуру, чтобы не возвращаться под отцовский контроль. Только как писать кандидатскую, когда от близости опасного профессора у меня дрожат колени?

Продолжить чтение:

16 глава 

После четвертой пары аудитория пуста, и меня окутывает тишина, если не считать назойливого жужжания люминесцентной лампы где-то под потолком.

Этот звук обычно сливается с фоном, но сегодня он режет слух. Я сижу за преподавательским столом, пальцы сжаты в замок. Передо мной — стопка зачеток и ведомость с единственной оставшейся фамилией. Королева Елизавета.

Внутри — раздрай. Четкая, отлаженная система моих мыслей, мой внутренний «процессор» дал сбой. Вместо того чтобы в последний раз пробежаться по ключевым темам курса, которые я планировал затронуть, мозг предательски прокручивает обрывки.

Тот поцелуй спросонья, что случился сам собой, будто вырвался из самых потаенных глубин, где я давно похоронил все «лишнее».

Ее губы... Теплые, чуть влажные, нежные.

Ощущение ее кожи под моими пальцами, когда я снимал с нее запачканное платье.

Картина ее обнаженного тела, когда она с телефоном в дрожащей руке делала селфи. Ее глаза полны ненависти и отчаяния.

Я с силой трясу головой, пытаясь стряхнуть наваждение.

Соберись, Богуш. Ты — профессор. Ничего личного!

Не получается.

В голове по новой калейдоскоп эпизодов, а еще ладони становятся влажные. Я вытираю их о ткань брюк, чувствуя себя нелепо. Это непривычно. Это — слабость.

Дверь скрипит, и я, не поворачивая головы, боковым зрением отмечаю, как она входит.

Мое сердце совершает резкий кульбит.

— Здравствуйте.

Оборачиваюсь. Передо мной стоит девушка в простых джинсах и свитере, ее светлые волосы убраны в небрежный хвост. На лице — ни грамма косметики. Оно кажется уставшим, но сосредоточенным. В руках — конспект, и ее пальцы так крепко сжимают потрепанные листы, что костяшки белеют.

Она не смотрит на меня с вызовом. Ее взгляд скорее испуганный, но с искоркой решимости. Та самая искра, которую я, к своему удивлению, заметил в тот момент, когда она уходила из моей квартиры после утреннего чая.

«Она реально учила», — проносится в голове первая трезвая мысль, пробиваясь сквозь хаос.

— Садитесь, — говорю я, и мой голос звучит предательски хрипло. — Готовы?

Она молча кивает, подходит к столу и тянет билет. Ее движения лишены прежней театральности. Все просто.

Пока она готовится, я делаю вид, что проверяю почту на планшете. Но буквы пляшут перед глазами, сливаясь в кашу.

Краем глаза вижу, как она что-то быстро пишет на листке. Рука движется уверенно.

Хорошо. Очень хорошо, — мысленно отмечаю я, и чувствую удовлетворение. Как у тренера, который видит, что его самый безнадежный подопечный все-таки начал делать упражнения.

— Можно начинать? — ее голос вырывает меня из оцепенения.

— Да, — откладываю планшет. — Первый вопрос.

Она начинает говорить.

Так. Определение дала верно. Формулировки точные. Видно, что не просто зазубрила, а вникла.

Внезапно она запутывается на сложном моменте. Ее брови сдвигаются к переносице, взгляд уходит в пол. И в этой секунде неуверенности она снова становится той беззащитной девчонкой, которую я вынес из клуба, которую мыл в душе, которая плакала у меня на плече. Той, что приснилась мне в том безумном, сладком сне.

Жаркая волна приливает к лицу. Кровь стучит в висках. Я хочу подойти, прижать ее к себе.

Звездец!

Это непрофессионально. Это — крах всех моих принципов.

— Продолжайте, — слышу я свой собственный голос, и он кажется мне чужим, приглушенным. — Вы на верном пути.

Она поднимает на меня глаза, и в них я читаю удивление. Я никогда не подсказываю. Никогда. Но сейчас это вырвалось само собой.

Она кивает и, собравшись с мыслями, выдает правильное продолжение.

Второй вопрос она раскрывает уже увереннее. Видно, что это ее сильная тема. Она даже приводит собственный, пусть и простой, пример.

Я слушаю. Вернее, моя профессиональная половина слушает, а вторая продолжает вести свою подрывную работу. Воспоминания накатывают, как приливы: ее тело в лучах утреннего солнца в моей постели... ее смех, когда она пробовала торт... ее тихое «спасибо»...

Она заканчивает. В аудитории повисает тишина. Она сидит, сложив руки на коленях, и смотрит на меня. В ее взгляде — не надежда на халяву, не флирт, а ожидание. Чистое, незамутненное ожидание вердикта.

Я медленно беру ведомость и ручку. Мой палец сжимает ее так, что вот-вот треснет пластик.

Что она заслужила?

Она знает базу. Не блестяще, не глубоко, но перешла от полного нуля к удовлетворительному уровню. Она совершила рывок. Для кого-то — крошечный, для нее — колоссальный.

Но ставить «удовлетворительно» — значит, признать, что я... ошибался в ней? Или, что страшнее, признать, что между нами что-то изменилось?

Что эта пересдача — не просто формальность, а некий рубеж, после которого все станет иным.

Мысленно слышу свой же голос, сказанный ей в кабинете: «Знания — не валюта. Их нельзя купить, выпросить или выменять».

Она не выпрашивала. Она не пыталась меня обольстить. Она пришла и продемонстрировала тот самый минимум, который позволяет закрыть предмет.

И я понимаю, что любой другой студент на ее месте уже давно получил бы свою тройку и с облегчением выбежал за дверь.

Любой другой.

Но она — не «любой другой». Она девушка, которая ворвалась в мою жизнь, как ураган, и перевернула в ней все с ног на голову.

Поднимаю взгляд и встречаю ее глаза. Они широко открыты, в них читается такой накал эмоций, что мне становится трудно дышать.

Мое перо с скрипом выводит в ведомости: «удовлетворительно». А затем я переворачиваю зачетку и ставлю туда же свою размашистую подпись.

— Все, — говорю я, отодвигая от себя документы. Голос снова обретает стальную твердость, но внутри все вывернуто наизнанку. — Свободны.

Она не двигается секунду, словно не веря. Потом ее лицо озаряет медленная, неуверенная улыбка. Она не сияющая, не победная. Она... смущенная. Искренняя.

— Спасибо, — шепчет она, забирая зачетку. Ее пальцы слегка касаются моих, и по моей руке пробегает разряд. Она этого не замечает. Разворачивается и почти бежит к выходу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дверь закрывается за ней. Я остаюсь один в гробовой тишине, нарушаемой лишь противным жужжанием лампы. Откидываюсь на спинку стула, провожу рукой по лицу. Чувствую дикую усталость, будто только что провел многочасовой бой.

Она сдала. Я поставил тройку. Справедливо.

Но почему тогда у меня такое ощущение, что я только что проиграл куда более важное сражение?

Или, может быть, наоборот — открыл врата в войну, которая будет куда страшнее и беспощаднее, чем все наши предыдущие стычки? Войну с самим собой.

17 глава

«Скоро Новый год. Самое время оттянуться», — звучит в голове голос Каролины.

«К тому же у тебя теперь повод: сдала экзамен, — присоединяется Вера. — В клубе сегодня маскарадная вечеринка — нужно быть в маске, а в полночь ее снять. Говорят, это символично: прощаешься со старым собой и встречаешь нового».

Отказать у меня не было доводов и желания. На радостях, что наконец избавилась от Богуша — ну, в смысле, от его предмета и его вечно недовольного лица, я решила выжечь его из головы танцами, музыкой, чужими улыбками.

И вот теперь я стою перед зеркалом в своей комнате, в руках — коробка с фиолетовым оттеночным шампунем, чтобы сотворить из себя Мальвину.

Да, ту самую умную и воспитанную девочку с синими волосами, из книжки.

Через час в зеркало на меня смотрит особа с фиолетовыми локонами, уложенными волнами. На лице маска из синего бархата с серебристыми блестками по краям. Она скрывает верхнюю часть лица, оставляя открытыми только губы, накрашенные нежно-розовым блеском. Платье тоже темно-синее, с белым воротничком и манжетами. Совсем не мой стиль.

Идеально.

Я будто надела не просто маску, а вселилась в другого человека.

— Ты куда это собралась? — кричит из гостиной папа, мельком взглянув на меня.

— На маскарад, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, как у моей Мальвины. — Это сейчас в тренде.

Он хмыкает, погружаясь обратно в документы. Его одобрение мне не нужно. Я хочу забыться.

Клуб «Фьюжн» встречает меня оглушительным гулом. Басы бьют прямо в грудь, сливаясь со стуком моего сердца. Огни диско-шара, как всегда, режут темноту, выхватывая мелькающие лица, тела, улыбки.

Хаос.

Идеальный, оглушительный хаос.

Только сегодня никого не узнать. Все в масках. Птицы, звери, герои фильмов. Мы все незнакомцы и можем вести себя, не задумываясь, кто о нас что подумает.

Идеально.

Пробираюсь к бару и заказываю мохито. Сегодня я не буду напиваться. Сегодня я буду бдительна и буду контролировать ситуацию.

Девчонки пишут, что задерживаются, и я, чтобы не скучать, рассматриваю контингент поблизости.

Мой взгляд буквально сразу выхватывает его.

Незнакомец стоит у колонны, немного в стороне от безумства танцпола. Высокий, в простой черной маске, закрывающей пол-лица, и шляпе ковбоя. Я вижу только сильный подбородок, плотно сжатые губы. Он в темной рубашке с расстегнутым воротом и таких же темных, идеально сидящих брюках.

Он не танцует. Не пьет. Просто стоит, скрестив руки на груди, и смотрит. Его взгляд, даже сквозь прорези маски, кажется тяжелым, изучающим. Он наблюдает за этим карнавалом, будто за неудачным экспериментом.

Мое сердце на секунду замирает, а потом начинает биться чаще. Не от страха, а от чего-то другого.

Меня явно привлекает этот загадочный человек. Ну вот, сдала экзамен, и меня отпустило с мифического Богуша на нормального мужика.

Прогресс.

Очень скоро появляются девчонки и окружают меня с двух сторон.

— За новую Мальвину! — кричит Каролина, перекрикивая музыку.

— За то, чтобы все плохое осталось в старом году! — добавляет Вера.

— За забвение! — выкрикиваю я и залпом выпиваю половину бокала.

Алкогольное тепло быстро разливается по венам, смывая острые углы тревоги.

— Пошли танцевать!

Мы ныряем в пульсирующую массу тел на танцполе.

Вот это мое. Здесь я правда королева. Музыка течет сквозь меня, диктует движения. Я закрываю глаза, откидываю голову назад, отдаюсь ритму полностью. Руки взлетают вверх, тело изгибается.

Вскоре мы с девчонками образуем свой маленький круг, смеемся, кричим что-то друг другу, не слыша слов. Постепенно барьер между «мной» и «не мной» начинает таять. Мысли останавливаются. Остается только здесь и сейчас. Только это бешеное, освобождающее движение.

Я забываю обо всем на свете и просто танцую.

Вот только когда мы возвращаемся к бару, чтобы перевести дух и заказать новую порцию бодрящего, я ловлю на себе взгляд моего незнакомца. Не мимолетный, не случайный, а пристальный, изучающий.

— Еще один «Космополитен», пожалуйста, — говорю я бармену, опираясь на стойку и чувствуя, как сердце еще быстрее начинает колотиться в груди.

Обычно такой взгляд заставляет меня либо отвернуться, если претендент не понравился, либо улыбнуться флиртующей улыбкой, тем самым бросив вызов. Сейчас же я растерянна и не знаю, как отреагировать.

Наконец, решившись поднять белый флаг, я медленно, давая ему понять, что заметила его внимание, поднимаю свой бокал. Не кокетливо, а скорее… утверждающе: «Да, я вижу тебя. И что дальше?»

Его губы под маской растягиваются в улыбку, и ничего больше не происходит.

Мы возвращаемся на танцпол и снова отрываемся, пока я не вижу рядом незнакомца. Он останавливается в паре шагов, его взгляд скользит по моему платью, парику, останавливается на моих губах.

Музыка сменяется на что-то более медленное, томное, и он кладет руку мне на талию, я — ему на плечо. Мы двигаемся в такт, и он действительно классно танцует. Пластично, уверенно, без лишней навязчивости. Его тело теплое, мускулистое, и пахнет от него каким-то знакомым приятным ароматом, так что я расслабляюсь в его руках.

Мы кружимся, и с каждым движением он притягивает меня чуть ближе. Я не сопротивляюсь. Это притяжение — простое, физическое, лишенное того сложного клубка неловкости все из-за той же маски.

Это не я.

Я могу сегодня позволить себе немного больше, потому что все просто. Он — мужчина. Я — женщина. Никакого прошлого. Никакого будущего. Только это головокружение от близости, от его руки на моей спине, от того, как его бедра синхронно двигаются с моими.

Голова слегка кружится — от коктейля, от музыки, от этого нарастающего возбуждения. Я поднимаю на него взгляд. Его глаза, видимые в прорезях маски, темные и пристальные. В них читается тот же интерес, то же желание, что пульсирует теперь и во мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И когда он наклоняется, стирая последние сантиметры между нами, я не отворачиваюсь и чувствую, как его губы касаются моих.

И я делаю то, чего не делала никогда раньше. Я не отталкиваю его. Не играю в недоступность, а целую его в ответ. Глубоко, уверенно, отдаваясь этому моменту полностью.

Его губы мягкие, настойчивые. В этом поцелуе нет нежности, а есть вызов, азарт и чистое, необузданное желание забыться.

Он издает тихий, одобрительный звук, и его руки крепче прижимают меня к себе. Мир сужается до точки соприкосновения наших губ, до биения двух сердец в унисон с басами, до темноты, в которой мы — просто две фигуры, нашедшие друг друга в маскарадной ночи.

Когда мы наконец разъединяемся, чтобы перевести дыхание, я чувствую, как горят щеки под маской.

— Кажется, — выдыхает он хрипло, — Мальвина не такая уж и правильная.

Я смотрю на него, на его смутно улыбающиеся под маской губы, и отвечаю тем же тоном:

— А может, она просто устала от своей сказки и хочет написать другую. Хотя бы на одну ночь.

Он снова тянется ко мне, и я встречаю его поцелуй, уже зная, что сегодня никаких правил. Только эта ночь. Только этот незнакомец. Только это сладкое, оглушающее забвение, в котором нет места профессору Богушу.

Дорогие читатели, с наступающим Новым годом. Здоровья, чсчастья, любви, благополучия и мирного неба над головой!

Всех обнимаю. Простите, что из-за болезни выпала из работы. Теперь я восстановилась и могу нормально писать.

Продолжении истории 4 января и дальше по расписанию: вторник, четверг и воскресенье.

18 глава

Мой телефон вибрирует на столе, нарушая идеальную тишину кабинета. Я морщусь, бросая взгляд на экран. Сергей. Старый, еще институтский друг. Я давно с ним не общался.

Он из той жизни, которая осталась далеко позади. Из времен, когда я еще не стал «Богом в квадрате».

— Привет, — слышу в трубке его веселый голос. — Занят?

— Занят, — отрезаю, не отрывая взгляда от графика на мониторе. Кривая температурной зависимости, предательский излом на отметке в 420 градусов… Это нестыковка. Нужно проверить данные, возможно, ошибка в калибровке термопары.

— Всегда ты занят! — смеется он. — Брось свои формулы. В клубе сегодня маскарад. Самый что ни на есть твой формат — все в масках, инкогнито. Можно расслабиться, не думая, что на тебя смотрят как на экспонат. Пошли.

«Нет» уже вертится на языке автоматически, как рефлекс. У меня на вечер запланирована экспертиза для РНФ — три проекта по новым композитным материалам. Я уже мысленно распределил время: час на каждый, с перерывом на кофе.

Но тут в голове возникает образ, что последнее время часто мешает сосредоточиться. Белокурые волосы в небрежном хвосте. Смущенная улыбка над чашкой чая. И тот пьяный, спросонья поцелуй, от которого до сих пор горит кожа на губах.

Королева.

Черт.

Она въелась в сознание, как вирус, нарушив все логические цепочки. Мои мысли, обычно выстроенные в четкий порядок, теперь разлетаются при одном ее упоминании. Я ловлю себя на том, что в тишине лаборатории прислушиваюсь, не раздастся ли за дверью ее звонкий, самоуверенный смех.

Это неприемлемо. Это — слабость.

— Богуш? Ты меня слышишь?

— Слышу, — выдавливаю я. Мысль созревает быстро, как кристалл в перенасыщенном растворе. Возможно, Сергей прав. Нужно расслабиться, сбросить это напряжение. Окунуться в ту самую бессмысленную, шумную пустоту, которую я презираю. Забыться в объятиях первой же миловидной дурочки, которая не будет напоминать мне о синих глазах и дерзких попытках шантажа. Чистая физиология, без всяких там «кристаллических решеток» души.

— Ладно, — говорю я, и сам удивляюсь своему голосу. — Где и во сколько?

Клуб «Фьюжн» встречает нас стеной звука. Воздух густой, сладковато-прогорклый, пропахший парфюмом, потом и алкоголем. Мой мозг, настроенный на тишину библиотек и монотонное гудение оборудования, протестует, пытаясь анализировать этот хаос. Автоматически пытаюсь вычленить закономерности в мелькании света, в ритме музыки — и терплю поражение. Здесь царит контролируемый беспорядок, и это раздражает.

— Без масок нельзя, — кричит Сергей мне в ухо, тыча пальцем в плакат у входа. На нем изображены два силуэта в карнавальных масках. — Фишка такая! Интрига, анонимность, все дела!

— Бред какой-то, — цежу я сквозь зубы, чувствуя, как начинает болеть голова от шума.

— Ну подожди, расслабься! — он хлопает меня по плечу и тащит к стойке, где девушка с кошачьей маской на лице раздает реквизит.

Мне вручают простую черную полумаску, закрывающую глаза и переносицу, и дурацкую шляпу ковбоя. Сергей, уже наполовину пьяный, водружает на себя рыжую лисью морду.

— Идеально! — хохочет он. — Теперь ты — таинственный незнакомец. Лови момент!

Надеваю маску, и мир сужается. Боковое зрение пропадает, остаются только прорези перед глазами. Это неприятное, сковывающее чувство. Я будто надел шоры. Но, возможно, в этом и есть смысл. Сегодня я не профессор Богуш. Я — просто мужчина. Анонимность должна освобождать. По крайней мере, так утверждает популяционная психология, которую я вскользь изучал.

Мы пробираемся к бару. Сергей сразу заказывает виски с колой, я — «Гленфиддих», со льдом. Пытаюсь поддерживать его бессвязный рассказ о каком-то выгодном контракте, но мысли блуждают. Снова к лаборатории. К тому излому на графике. К ее глазам, когда она взяла зачетку с тройкой…

Внезапно телефон Сергея оглушительно взрывается трелью рэп-хита. Он морщится, смотрит на экран, и его лицо под маской меняется.

— Блин, — бормочет он. — Это жена. С ней что-то стряслось, — он подносит трубку к уху, кричит: «Что?! Где?!». Потом бросает на меня виноватый взгляд. — Прости, братан. У нее там ЧП, машину чуть не угнали, ментовка. Надо ехать разбираться. Ты уж сам оторвись…

Я машу рукой, давая понять, что все в порядке. На самом деле, внутри — волна облегчения. Теперь я могу уйти, не обидев приятеля. Вернуться к своим графикам, к тишине, к порядку.

— Удачи, — кричу ему вслед и делаю глоток виски. Терпкая жидкость обжигает горло. План ясен: допить и уйти.

Поворачиваюсь к бару, намереваясь сделать последний глоток, и мой взгляд, скользя по безумному калейдоскопу танцпола, вдруг намертво цепляется за одну точку.

В самом эпицентре этого человеческого водоворота, танцует охренительная Мальвина.

Да, именно так. Синее платье с белым воротничком, фиолетовые, неестественно яркие локоны, ниспадающие волнами. Маска из синего бархата с блестками. Она закидывает голову, ее тело изгибается в ритме музыки с такой естественной грацией, что дыхание перехватывает. Движения не постановочные, а идут изнутри — порывистые, чувственные, полные какого-то дикого, отчаянного веселья. Она растворяется в музыке, становясь ее частью.

Девчонка мне просто безумно нравится. Вот так, с первого взгляда.

Эта мысль проносится четко и ясно, затмевая все остальные. Это не аналитическое заключение. Это чистая, примитивная физиология. Желание, горячее и плотное, сжимается внизу живота. После недель внутренней борьбы, после сна, который не дает покоя, это чувство обрушивается с такой силой, что я на мгновение теряю опору.

Мой план «снять и забыть» оживает с новой силой. Вот она — идеальная кандидатура. Анонимная, красивая, явно не обремененная интеллектуальными грузами (ну кто еще, кроме инфантильной особы, нарядится в костюм Мальвины?). Она здесь, чтобы забыться. Я — тоже. Наши цели совпадают. Простая математика.

Я не отвожу взгляда и провожаю ее к бару, наслаждаясь каждым ее шагом, каждым движением, и через несколько тактов она это чувствует. Ее движения на секунду замирают, голова поворачивается в мою сторону. Даже сквозь маску я вижу, как ее тело напрягается, смущается под этим пристальным, незнакомым взглядом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но затем, вместо того чтобы отвернуться или сделать вид, что не заметила, она медленно, с едва уловимой усмешкой на нескрытых маской губах, поднимает свой бокал.

Адреналин резко бьет в кровь. Уголки моих губ под маской сами собой тянутся вверх.

Это уже «да». Остальное — дело техники.

Она, удерживая мой взгляд еще секунду, разворачивается и скрывается в толпе на танцполе, и я понимаю: игра началась.

Я, всегда предпочитающий четкие правила, вдруг понимаю — здесь они не работают. Здесь работают только инстинкты.

Не желаю терять время. Отставляю бокал, оплачиваю счет и иду за ней. Найти Мальвину не составляет труда. Она, как яркая бабочка, мелькает среди более тусклых «птиц» и «зверей». Останавливаюсь в паре шагов от нее и просто наблюдаю, с каждой секундой констатируя, что дико хочу ее. Особенно когда ее бедра плавно кружатся, спина изгибается, руки взмывают вверх, касаясь фиолетовых волн. Каждое движение дышит сексуальностью, которая настолько естественная, как дыхание.

Она очень похожа…

Мысль, как удар током. Осанка. Манера чуть откидывать голову. Даже эти губы, сейчас растянутые в улыбке…

Нет. Это бред. Думаю, у Королевой хватило бы ума так не портить свой изумительный блонд.

И вообще, разве она бы мне так улыбалась?

Встряхиваю головой, будто отгоняя наваждение.

Так, стоп. Никакой Королевой сегодня не существует. Существует только эта Мальвина и моя потребность забыться.

Музыка сменяется на медленную. Толпа на танцполе разбивается на пары. Я вижу, как она на секунду останавливается, оглядывается. Решение созревает мгновенно.

Подхожу, собственнически кладу руку на ее талию, чувствуя, как мышцы под тонкой тканью платья на мгновение напрягаются, а потом расслабляются. Она поворачивает голову, ее глаза в прорезях маски встречаются с моими. Затем ее рука ложится мне на плечо.

Она не против. Я не ошибся.

Мы начинаем двигаться.

Мальвина сводит меня с ума не просто красивым телом, а тем, как она это тело чувствует и отдается ритму. Мы движемся в идеальном синхроне, будто танцевали вместе сто раз. Моя рука на ее спине чувствует каждый позвонок, каждый вздох. Она прижимается чуть ближе, и от этого простого касания бедрами по мне пробегает разряд. Запах — смесь ее духов, сладкого коктейля и чего-то неуловимого, чисто женского — ударяет в голову. Я веду, но она следует так легко, так доверчиво, что это доверие разжигает меня еще сильнее.

В голове нет больше формул, графиков, принципов. Есть только низкий бас, бьющий в такт сердцу, тепло ее тела в моих руках и нарастающее, неконтролируемое желание.

Она поднимает на меня взгляд. Ее губы, влажные от коктейля, приоткрыты. В глазах, таких близких теперь, читается не смущение, а тот же азарт, то же согласие на правила этой игры, и я наклоняюсь.

Мои губы находят ее. Поцелуй не нежный, не вопросительный. Он с первой секунды — властный, глубокий, полный того самого немого вопроса и ответа одновременно. В нем вся накопившаяся за эти недели ярость, фрустрация, тоска по забвению. И она… она не отталкивает его. Наоборот. Ее пальцы впиваются в мое плечо, она отвечает с такой же страстью, таким же безрассудством, открывая рот, позволяя углубить поцелуй. Ее язык встречается с моим, и мир окончательно сужается до темноты за закрытыми веками, до вкуса ее губной помады и алкоголя, до бешеного стука двух сердец, заглушающего музыку.

Когда мы наконец разъединяемся, чтобы перевести дыхание, в ушах стоит звон. Я чувствую, как дрожат мои руки на ее талии. Под маской лицо горит.

— Кажется, — выдыхаю я хрипло, и мои губы растягиваются в непроизвольную улыбку, — Мальвина не такая уж и правильная.

Она смотрит на меня, ее грудь быстро вздымается. В ее глазах — озорные искры.

— А может, она просто устала от своей сказки, — говорит она, и ее голос, немного хриплый от криков и танцев, звучит знакомо… до мурашек знакомо, но я отказываюсь это признавать. — И хочет написать другую. Хотя бы на одну ночь.

Эти слова — последняя спичка, брошенная в бензин. Я больше не думаю. Не анализирую. Я снова тянусь к ее губам, и она встречает мой поцелуй со всей страстью, на какую способна. В этом поцелуе уже нет игры. Есть только обещание. Обещание этой ночи. Забвения, которое я так отчаянно искал. И я готов утонуть в нем с головой, отбросив профессорский халат и все свои принципы куда подальше.

19 глава

Поцелуй длится вечность и мгновение одновременно.

Он — неистовый, властный, лишающий остатков разума.

Его губы обжигают мои, язык исследует с такой дерзкой уверенностью, будто имеет на это все права.

А я… я растворяюсь.

Руки сами обвивают шею мужчины, пальцы впиваются в темные волосы на затылке. Тело прижимается к его твердому, горячему торсу, повторяя каждый изгиб.

В голове — белый шум, перемешанный с бешеным стуком крови в висках. Все мое существо кричит одно-единственное слово: «Да».

Жесть, что я творю…

Мысль пробивается сквозь туман наслаждения. Она острая, неприятная. Я целуюсь в клубе с незнакомцем. С мужчиной, чьего лица не вижу, чье имя не знаю. И делаю это с такой страстью, будто это единственный любимый человек во всей вселенной.

Как так может быть?!

А что, если за этой черной маской скрывается очередной самовлюбленный козел, который утром будет хвастаться в каком-нибудь чатике, как «развел эту дуру с фиолетовыми волосами»?

Эта мысль отрезвляет, но не надолго.

Я вся во власти ощущений.

Это какое-то затмение.

Его большие и мощные руки на моей спине… Его движения не суетливые и уверенные. В них есть ощутимая не грубая, а контролируемая сила.

«Как у него», — добавляет сознание.

Нет!

Выброси профессора из головы!

Мужчина отрывается от моих губ. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигает кожу щеки. Нехотя отрывается от моего тела, и я чуть не падаю от внезапной потери опоры.

— Поехали ко мне?

Его голос низкий и хриплый от снедаемой страсти, но в нем чувствуется стальная нота. Это не вопрос, а почти приказ, обернутый в шепот.

Я хочу сказать «да».

Боже, как я хочу!

Все внутри плавится от этого дикого, первобытного желания, мечтая забыться в чужих объятиях, утонуть в физическом, простом, не обремененном всей этой дурацкой историей с профессором и этими чертовыми снами наслаждений, но мозг, не вовремя включившийся, рисует предупреждающие картины.

Да, ехать к нему опасно. Незнакомый человек. Неизвестное место. Я уже однажды попала в подобную переделку, и меня спас…

Нет, не думать о нем.

Главное – урок усвоен. Сегодня я контролирую ситуацию.

Но и ко мне поехать никак. У меня нет своего места. А в квартире вечный, всевидящий, осуждающий папа.

Привезти мужчину домой ночью?

Да это самоубийство.

Он убьет сначала его, потом меня.

Но что делать, если я просто плавлюсь от желания. Оно пульсирует внизу живота, разливается жаром по коже, затуманивает зрение. Этот незнакомец… он сводит меня с ума. Он словно продолжение из моего самого откровенного сна. Его уверенность, его властность, этот поцелуй, сметающий все барьеры… Этот человек явно не просит, а берет, что хочет, и мне это безумно нравится.

— Я… — мой голос звучит сипло. — Я не могу…

— Я живу близко, — произносит искуситель, будто это что-то меняет.

Что делать?

Идти с ним куда-то в клубе – для меня полный треш.

И что тогда?!

Я зажата между жерновами собственной распущенности и привитых страхов.

В этот момент, как по заказу, музыка резко стихает, сменяясь нарастающим рокотом. Голос диджея, усиленный до предела, раскатывается по залу:

— Друзья! Полночь наступает! Время сбросить маски и встретить истинное лицо того, кто был рядом с вами в этот волшебный миг! Готовы к разоблачению? Три… два… один!

Грохот аплодисментов, смех, крики. Вокруг начинается движение. Люди снимают маски, зал наполняется удивлением и разочарованием. Кто-то смеется, узнавая друга, кто-то отворачивается, увидев не ту пару.

Вот только я не тороплюсь.

Сердце колотится где-то в горле оттого, что я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Пока мы в масках — это сказка. Стоит их снять — и мы станем просто мужчиной и женщиной со своими грузами проблем, лицемерия и взаимных обид.

А вдруг под этой маской… тот, кто мне не понравится?

Зажмуриваюсь, как будто это может отсрочить неизбежное, а когда открываю глаза, незнакомец снимает маску.

Сначала вижу его руки. Длинные пальцы, держащие простую черную ткань.

Потом мой взгляд ползет вверх. Темные, идеально сидящие брюки, расстегнутый ворот рубашки, открывающий ключицы… Сильный подбородок с упрямой ямочкой, слегка приоткрытые в улыбке губы, прямой нос и глаза. Темные, пронзительные, смотрящие на меня с интересом.

Я в шоке.

Этого не может быть!

Это какая-то жестокая шутка?!

Галлюцинация?!

Последствие того дурацкого коктейля?

Но нет.

Черты лица, которые за последние недели врезались в память до мельчайших деталей, сейчас перед глазами. Это реально Богуш. Мой личный инквизитор.

Человек, который видел меня в самом унизительном виде, который мыл меня в душе, которого я хотела шантажировать, с которым я пила чай с тортом, который приснился мне в том безумном, эротическом сне…

И боже, я только что целовала его так, как не целовала никого. Со всей страстью, всем накопившимся безумием.

Фейспалм.

Таращусь на него.

В глазах профессора мелькает целая буря эмоций. Он ждет моего разоблачения.

Мое тело срывается с места раньше, чем мозг отдает команду. Я разворачиваюсь и бегу, расталкивая толпу, не видя ничего перед собой.

Фиолетовые локоны хлещут по лицу, а в голове стучит вместе с пульсом:

«Богуш. Богуш. Богуш».

По щекам текут горячие слезы — от стыда, от унижения, от дикой, несправедливой ярости, которая направлена и на него, и на саму себя.

Какого черта?!

Как это вообще возможно?!

Он, который презирает все это — клубы, танцы, легкомысленные знакомства.

Он, который казался мне аскетом, закопанным в своих формулах, был там. Танцевал. Смотрел на меня. Целовал…

Я выскакиваю в холодный ночной тамбур у служебного выхода, спотыкаюсь о порог и едва не падаю. Упираюсь руками в холодную кирпичную стену, давясь рыданиями. Воздух обжигает легкие.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Что теперь?

Как я смогу посмотреть ему в глаза?

И самый страшный вопрос, который вылезает из самых потаенных глубин, заглушая даже стыд: а что, если этот поцелуй… был не просто поцелуем незнакомцев?

Что, если в этой тьме, под чужими личинами, мы узнали друг друга на каком-то другом, животном уровне?

Я вытираю лицо тыльной стороной ладони, оставляя на коже размазанные полосы туши, делаю глубокий, судорожный вдох и, срываясь с места, бегу дальше, унося с собой вкус его губ и тяжелый, всесокрушающий груз правды.

20 глава

Мозг работает на пределе, как перегруженный сервер, который вот-вот выдаст синий экран. Я иду по утреннему коридору института, но не вижу ни стен, ни дверей, ни мелькающих мимо лиц.

Перед глазами — только она.

Мальвина.

Фиолетовые локоны, синяя бархатная маска, губы, вкус которых до сих пор сводит с ума.

Горькая и едкая злость подкатывает к горлу.

Злюсь не на нее.

Злюсь на себя.

На свою медлительность, на эту дурацкую, профессорскую заторможенность, которая не дала мне тут же рвануть за ней.

Стоял, как идиот, с маской в руке, пока она растворялась в толпе, унося с собой единственный за последние месяцы луч света в этом царстве формул и обязательств.

Как наказание – теперь я не думаю ни о ком, кроме нее. Даже Лиза Королева, мой вечный раздражитель, сбой в системе, теперь отошла на второй план. Мальвина заняла все процессорное время.

Ее смех, ее тело, ее запах, ее ответный поцелуй...

А потом меня накрывает пессимизм.

Она убежала. Значит, я ее разочаровал.

А какие еще могут быть варианты?

Увидела мое лицо, не понравился, и сбежала. Все просто.

«Брось свои формулы», — ехидно звучит в голове голос Сергея.

Бросил. И что?

Получил пощечину.

Резко встряхиваю головой, пытаясь стряхнуть этот морок. Надо работать. У меня через час совещание с аспирантами, а я тут, как подросток, переживаю из-за девчонки, которую видел один раз в жизни.

Поворачиваю за угол и замираю.

Впереди, у окна, стоит высокая, стройная девушка. Лица ее я не вижу, но у нее… фиолетовые волосы.

Она что-то листает в телефоне, положив на подоконник сумку.

Сердце совершает в груди один резкий, болезненный кульбит. Кровь приливает к вискам, в ушах начинает шуметь.

«Это может быть совсем не она», — притормаживаю себя.

Ну да, у нас теперь, видимо, все девчонки с фиолетовыми волосами ходят. Мода такая.

И вообще, откуда я знаю, какая она?

Я видел ее в полумраке, в маске.

«Может, лучше и не знать? — шепчет внутренний трус. — Если это она… и если она студентка моего вуза…»

Мысль одновременно пугает и сводит с ума.

Запрет. Табу. Нарушение всех моих же правил, но ноги несут меня вперед сами собой, помимо воли.

Я подхожу уже достаточно близко, но в этот момент незнакомка срывается и несется куда-то.

Не бежать же мне за ней.

Ну да.

Но разочарование накрывает, как волна, сбивая с ног.

Весь день я еле живой. На совещании киваю, не слыша, что говорят аспиранты. На лекции автоматически пишу формулы на доске, а сам вижу перед собой синий бархат и манящий взгляд.

К вечеру пессимизм достигает апогея. Ясно одно: нужно все выяснить. Любой ценой. Иначе сойду с ума.

Иду к машине, голова пуста, в груди залегли холодные тяжелые камни.

И тут я вижу ее.

Мальвина идет к хэтчбеку, тому самому, у которого однажды я менял колесо. Стопорюсь.

Это Лиза?

Приглядываюсь и понимаю, что все сходится с пугающей, неотвратимой логикой. Ее походка. Ее жесты. Ее… все.

Мысль ядерным взрывом разрывает сознание: Мальвина — это Королева.

Незнакомка из клуба, целовавшая меня с сумасшедшей страстью – та самая легкомысленная и привлекательная студентка, именно поэтому она сбежала от меня.

Бешенство, стыд, дикое, неконтролируемое желание и щемящая, острая боль — все это сваливается на меня одной лавиной.

Не думая, не рассчитывая маршрут, я ускоряюсь и перегораживаю ей путь к машине.

Она вздрагивает, поднимает голову и застывает.

— Богдан Андреевич? — голос Лизы звучит настороженно.

Я не отвечаю. Вместо этого моя рука сама хватает ее выше локтя.

— Эй! Что вы… — она пытается вырваться, но я уже открываю пассажирскую дверь своего внедорожника.

— Садись, — говорю рассерженно.

— Вы с ума сошли?! Я никуда с вами не поеду! — она упирается, ее глаза широко раскрыты от шока.

Во мне что-то щелкает. Все то, что копилось неделями, вырывается наружу.

Я наклоняюсь к ее лицу так близко, что чувствую ее прерывистое дыхание.

— Или ты сама сядешь в машину, — говорю я тихо, отчеканивая каждое слово, — или я тебя туда занесу. Выбирай. Но разговор у нас будет. Здесь и сейчас.

Лиза замирает, смотря мне в глаза. Видит что-то такое, что заставляет ее подчиниться.

Молча, стиснув зубы, она отводит взгляд и, выдернув руку из моей ослабевшей хватки, сама забирается на пассажирское сиденье, хлопая дверью с такой силой, что машина вздрагивает.

Обхожу капот, сажусь за руль, завожу двигатель. В салоне повисает гробовая, давящая тишина. Пахнет кожей, моим парфюмом и теперь еще и ее духами, тем самым сладковатым, дразнящим ароматом.

Как я не догадался сразу?!

Это же было очевидно.

Всему виной алкоголь.

— Ты была вчера в клубе, — говорю я и это не вопрос. Это констатация.

Она не отвечает. Просто сжимается еще больше.

— «Фьюжн». Маскарад. Синее платье и маска, фиолетовые волосы, — продолжаю я медленно.

Поворачиваю голову и смотрю на нее. Она не двигается, но я вижу, как дрожит ее нижняя губа.

— Это была ты, Лиза?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

21 глава

В салоне машины пахнет кожей, его парфюмом и моим страхом. Я сжимаю холодные пальцы на коленях, чувствуя, как дрожь поднимается от кончиков ногтей к горлу.

— Это была ты, Лиза?

Его вопрос повисает в воздухе, тяжелый и острый.

Отрицать?

Сказать «нет»?

Сделать вид, что я вообще не понимаю, о чем он говорит?

Бесполезно.

Он знает правду. Я это чувствую. Он уже все вычислил.

А еще… за эти дни я поняла кое-что гораздо более страшное. Поняла, почему тот незнакомец в черной маске казался мне таким притягательным, таким… желанным. Почему его поцелуй выжег все мысли и оставил только сумасшедшее желание раствориться в нем.

Он был похож на Богуша. Той же скрытой силой, той же уверенностью, которая исходила от каждого его движения. Но главное – я не влюбилась в незнакомца, я просто на каком-то подсознательном уровне узнала в нем того, кто уже давно жил у меня в сердце. Того, кого я одновременно ненавидела и хотела. Того, чье равнодушие жгло душу.

Медленно поднимаю голову и встречаю взгляд профессора. В полумраке салона его глаза кажутся почти черными, непроницаемыми. Но сейчас в них не гнев, а скорее… ожидание.

Киваю.

— Да, — слово звучит хрипло, будто его выдрали из меня клещами. — Это была я.

Он не двигается. Кажется, даже не дышит. Только пальцы, лежащие на руле, сжимаются вокруг обода, и оттого белеют костяшки.

Тишина становится невыносимой. Она давит на барабанные перепонки, стучит в висках. Мне нужно что-то сказать.

Объяснить.

Оправдаться.

Но слова путаются, натыкаясь на комок в горле.

— Я… я не знала, — начинаю, и голос мой предательски дрожит. — Маска… музыка… Я не думала, что это можете быть вы. Вы же ненавидите такие места. Вы же…

— Я что? — перебивает он. Его голос низкий, ровный, но в нем слышится какая-то новая, опасная вибрация. — Я должен сидеть в кабинете и перебирать формулы? Я не имею права на слабость? На желание забыться?

Он резко поворачивается ко мне, и теперь я вижу усталость в морщинках у глаз, напряжение в скулах. Вижу ту самую человеческую слабость, которую он показал мне в свой день рождения. Только сейчас в ней нет беспомощности, в ней есть сила, которая пугает и притягивает одновременно.

— Незнакомец в клубе очень напоминал вас, потому я не устояла и ответила на поцелуй, — сдаюсь я.

— Тогда зачем ты убежала? — спрашивает он, и вопрос звучит не как упрек, а как требование истины.

Отвожу взгляд, уставившись в темное окно, где отражаются огни фонарей и его профиль.

— Испугалась, — шепчу честно. — Увидела вас… и все внутри перевернулось. В маске все было проще. Ты — не ты, я — не я. Можно целоваться с незнакомцем и не думать, что завтра он будет смотреть на тебя на экзамене, как на пустое место.

— Я никогда не смотрел на тебя как на пустое место, — говорит Богуш тихо, и мое сердце замирает.

— А как вы на меня смотрели?!

— По-разному. Но не так, как ты сказала.

От его слов по коже бегут мурашки.

— Вы издеваетесь?

— Нет, — он качает головой, и в его глазах вспыхивает что-то похожее на горькую усмешку. — Я констатирую факт. Ты — катастрофа. Ты — ураган. Ты без спроса ворвалась в мой мир, в мою жизнь, отлаженную до мелочей, в мое расписание. Сломала все мои принципы, довела до состояния, когда я начинаю путать сон и явь…

Он замолкает, проводя рукой по лицу, и я, похоже, перестаю дышать.

Что это, если не завуалированное признание в любви?!

— Черт. Ты даже в маскараде умудрилась меня найти.

Это уже не диалог профессора и студентки. Это разговор мужчины и женщины. Напряженный, взрывоопасный, полный всего невысказанного, что копилось между нами все эти недели.

— Я вас не искала, — шепчу я, и голос звучит чужим. — Я пыталась вас забыть.

— Почему?

Воздух в салоне становится густым, обжигающим. Я чувствую, как горят щеки, как бешено колотится сердце. Признаться сейчас — все равно что прыгнуть в пропасть без страховки, но я устала держать это в себе.

— Потому что я вас люблю, — вырывается у меня, но слова звучат искренне. — Не говорите, что это абсурд. Я знаю, что вы — профессор, я — студентка, но чувства не отбирают человека по тому, кого он из себя представляет.

— Я и не говорю, — произносит Богдан, и его рука вдруг протягивается через разделяющее нас пространство, но так и не касается меня. — Я пытаюсь тебя не желать и терплю в этом полное фиаско.

От его слов перехватывает дыхание. Мир замирает. Остаются только его темные глаза, замершая рука в воздухе да гул крови в ушах.

— Вы… хотите меня? — глупо переспрашиваю я, все еще не веря услышанному.

— Я не могу думать ни о чем другом, — признается он с той же беспощадной честностью, с какой когда-то ставил мне «неуд». — Только о тебе. О том, как ты танцевала. Как ответила на мой поцелуй. Это сводит с ума, Лиза. Это противоречит всему, во что я верил. Всему, что строил.

Он убирает руку, сжимая кулаки, будто боясь сделать что-то необратимое.

— И что теперь? — шепчу я, чувствуя, как по мне бегут мурашки страха и дикого, запретного возбуждения.

— Я не знаю, — говорит он, и впервые за все время слышу в его голосе растерянность. — Это… запрещено. Если узнают – это конец всему. Моей карьере. Моей репутации.

— Я никому ничего не скажу, — быстро говорю я, и сама ненавижу себя за эту надежду, которая вдруг вспыхнула, как маяк в кромешной тьме.

— Не в этом дело, — он резко качает головой. — Дело во мне. Я не умею так. Половина на половину. Тайком. Для меня или все, или ничего. Так что я должен обо всем подумать.

Богуш заводит двигатель. Звук кажется оглушительным в тишине салона.

— Я отвезу тебя домой, — говорит он, и его голос снова становится профессорским, отстраненным.

Машина трогается с места. Я прижимаюсь к сиденью, смотрю в окно на проплывающие огни. Внутри — хаос. Его слова звучат в ушах, смешиваясь со стуком сердца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Я пытаюсь тебя не желать. И терплю в этом полное фиаско».

Это признание обжигающее любого «люблю».

Улыбаюсь краешками губ – пока он думает, я буду перебирать и наслаждаться сладкими моментами, которые припасены у меня в памяти.

22 глава

Мозг работает постоянно, безостановочно, как перегруженный сервер, который давно превысил все допустимые температуры, но не имеет права отключиться. Мысли как хаотичные импульсы, короткие замыкания в отлаженной схеме, которые выжигают логические цепи одну за другой.

Я сижу в своем кабинете, в кресле, которое стало за эти годы продолжением моего позвоночника, и смотрю не на монитор с трехмерной моделью новой горелочной установки, а в окно. Обычно этот вид успокаивает, но сегодня кажется безжизненной декорацией к моей ставшей слишком эмоциональной жизни.

Варианта у меня два.

Я раскладываю их перед внутренним взором, как чистые листы перед экспериментом.

Первый вариант – поменять место работы. Свернуть свою лабораторию и начать все с нуля в другом вузе. Сложить в коробки годы труда, разорвать связи с коллегами, которые стали почти семьей, отказаться от оборудования, которое мы собирали по винтику, от налаженных процессов, от аспирантов, чьи диссертации я веду.

Это — рационально. Это — логичный выход из уравнения с запретной переменной под названием «Лиза Королева».

Удалиться от проблемы — классический метод ее решения. В науке так часто поступают: если реакция идет неконтролируемо и грозит взрывом, установку глушат, среду нейтрализуют.

Но это бегство.

Признание собственного поражения.

Капитуляция перед обстоятельствами, перед набором биологических и социальных инстинктов, которые оказались сильнее кристаллической решетки моих принципов.

Второй вариант – сделать Лизе предложение.

Сама мысль заставляет меня усмехнуться горько, беззвучно. Уголки губ дергаются в странной, не свойственной мне гримасе.

Это вообще безумие чистейшей воды, не имеющее аналогов в природе. Я – человек, который привык все просчитывать на десять шагов вперед, и поступить так… спонтанно.

Это как прыжок в пропасть с завязанными глазами.

Это — безумие, хотя бы потому, что мы даже не попробовали пожить вместе.

А вдруг у нас тотальная несовместимость?!

Закрываю глаза, давлю пальцами на переносицу. Головная боль, тупая и навязчивая, пульсирует в висках.

Это не моя область. Я — не литературный герой, не персонаж мелодрамы. Я — ученый. Моя стихия — формулы, графики, гипотезы, которые можно подтвердить или опровергнуть экспериментом. Здесь же нет четких условий, нет контрольных образцов. Только хаос чувств, которые я не могу идентифицировать, как неизвестное вещество без спектрального анализа.

Внезапно тишину кабинета разрывает резкий, требовательный звонок телефона на столе. Не мобильного, а стационарного, институтского.

Вздрагиваю, будто меня ударили током. Взгляд падает на дисплей. Внутренний номер. Ректорат.

Ледяной холодок пробегает по позвоночнику. Сердце, которое только что размеренно, хоть и тяжело, билось в груди, делает один болезненный, сбивающийся удар.

Поднимаю трубку.

— Богуш.

— Богдан Андреевич, — голос секретарши, обычно деловито-приветливый, сейчас звучит натянуто, почти сочувственно. — Ректор просит вас зайти. Около семнадцати.

— В чем дело? — мой собственный голос кажется мне чужим.

— Он не сказал. Но… я слышала тут про вас и… В общем, говорят разное...

Я кладу трубку. Звук щелчка невероятно громкий в оглушительной тишине.

Мозг, только что блуждавший в тумане личных терзаний, мгновенно переключается, выстраивая логические цепочки с привычной, пугающей скоростью.

Кто-то сдал?!

Кадры проносятся перед глазами с кинематографической четкостью: наша вчерашняя случайная встреча у ее машины, когда я требовал сесть и говорить.

Нас мог кто-то увидеть?

Да. Парковка институтская, люди ходят постоянно.

Но там не было ничего особенного.

Может, в клубе?

Мы были в масках.

Не знаю, но сплетни в студенческой среде разносятся со скоростью света. Достаточно намека, полуправды, чтобы слух долетел до ушей кого-то из администрации.

Но кто? И зачем?

И тут, самая страшная, самая ядовитая мысль впивается в сознание: неужели Лиза?

Нет. Не может быть.

Я отбрасываю ее мгновенно, с почти физическим усилием. Такое было бы слишком… низко.

Вспоминаю шантаж с фотографиями.

Тот поступок был рожден отчаянием, унижением, детской попыткой взять реванш.

Но донести ректору!

С холодным расчетом уничтожить мою карьеру!

Нет. В ее глазах в машине была не злоба, а та самая растерянная, испуганная искренность.

Или это я просто хочу верить в ее невиновность?

Я встаю, на автомате надеваю пиджак, скинутый на спинку кресла. Поправляю воротник рубашки. Мои движения точны, выверены, но внутри — пустота. Та самая, что бывает перед важным, решающим экспериментом, когда все подготовлено, и остается только нажать кнопку «пуск» и наблюдать, к какому результату — прорыву или катастрофе — это приведет.

Иду по коридору. Студенты, аспиранты, коллеги — их лица мелькают, как тени. Кто-то кивает, кто-то улыбается. «Профессор Богуш. Бог в квадрате». Они не знают, что их «Бог», возможно, уже падает с Олимпа, и причина падения — не научная ошибка, не провал эксперимента, а… студентка-блондинка, в которую он влюбился без памяти.

В кармане пиджака лежит телефон. Я достаю его, пальцы сами находят ее номер в истории вызовов. Набираю. Подношу к уху.

Длинные, бесконечные гудки, и наконец ее голос.

— Алло.

— Лиза, — говорю я, и в моем голосе звучит та самая сталь, от которой, я знаю, она вздрагивает. — Где ты?

— Богдан Андреевич? Что случилось?

— Где ты? — повторяю я, не отвечая на вопрос.

Пауза.

— Дома. В своей комнате.

— Я к тебе приеду. Спускайся через десять минут.

— Но почему… Что-то произошло?

— Через десять минут, — отрезаю я и разъединяюсь.

Не даю ей возможности отказаться, задать вопросы. Потому что если я начну объяснять по телефону, то, возможно, передумаю. А передумывать мне нельзя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

23 глава

Разъединяю вызов, смотрю перед собой, но не вижу ни стен, ни предметов. В ушах звучит его голос: «Где ты?.. Через десять минут».

Что случилось?

В его тоне была та же опасная вибрация, что и вчера в машине.

Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь неровными ударами в висках. Я быстро переодеваюсь и почти бегу к выходу, на ходу надевая дубленку.

Ступеньки, дверь – и морозный воздух бьет в лицо, но не охлаждает внутренний жар. Его слишком много.

Замечаю внедорожник Богдана, уже стоящий у тротуара, и направляюсь к нему.

С трудом сглатываю комок в горле, что мешает дышать, и забираюсь внутрь.

Он не смотрит на меня. Руки сжимают руль.

Однозначно что-то произошло.

Жду, что он объяснит, но профессор рывком трогается и направляется к дороге.

— Что случилось? — не выдерживаю я.

Он не отвечает. Смотрит на дорогу, но вижу, как напряжена его челюсть.

— Богдан Андреевич…

— Давай доедем до дома.

Да, разговор однозначно будет серьезным, если он не хочет говорить в машине.

Отворачиваюсь к окну и просто жду, когда мы минуем расстояние от моего дома до его.

Вскоре машина замедляет ход, сворачивает во двор Богуша. Он заезжает на свое место и глушит двигатель. Тишина в салоне становится оглушительной.

Я сижу, сжавшись в комок, и жду распоряжений.

— Пойдем, — выдыхает он.

Молча выхожу из машины и следую за ним к подъезду. Поднимаемся по лестнице. Профессор открывает дверь и пропускает меня вперед.

Вхожу.

В квартире пахнет кофе и одиночеством. Все так же чисто, как после уборки, но теперь в воздухе висит новая напряженность.

Он скидывает пальто, вешает его, потом так же медленно снимает пиджак. Движения размеренные, но в них нет прежней уверенности. Он будто измотан.

— Хочешь чаю? — спрашивает, не глядя на меня.

— Не надо, — бормочу останавливаясь посреди комнаты, не зная, куда деться, куда приткнуться.

Богдан поворачивается. Стоим и смотрим друг на друга. Он — в рубашке с закатанными до локтей рукавами, я — в дубленке, которую еще даже не сняла. Между нами — целая вселенная невысказанного и этого дикого, не утихающего притяжения.

— Теперь скажешь, что случилось?!

— Ректор вызывал. Кто-то, видимо, донес про нас.

Мир на секунду уплывает. В глазах темнеет. Я чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной.

— Про нас? Но у нас ничего не было!

Пожимает плечами.

— Видимо, хватило того, что было.

— Но кто?!

— Вот именно. Кто? — он резко поворачивает голову, и его взгляд впивается в меня. — Кому ты рассказывала, Лиза?

— Я… Я никому ничего не говорила! — вырывается у меня, голос срывается на высокой, обиженной ноте. Мне неприятно, что он меня подозревает. — Ни Каролине, ни Вере! Ни слова!

Наступает тяжелая пауза.

— Значит, не ты.

— Не я, — подтверждаю шепотом.

Богдан коротко кивает, потом проводит рукой по лицу, и в этом жесте столько беспомощности, что мое сердце сжимается.

— Извини, что наехал, — говорит неожиданно. Голос тихий, низкий. — Просто… я должен был услышать это от тебя.

Я замираю, и мой гнев и обида куда-то испаряются, сменяясь щемящей, острой нежностью.

— Я бы никогда так не поступила.

Он смотрит на меня. Его темные глаза в полумраке комнаты кажутся бездонными. В них теперь нет ни гнева, ни подозрения. Только глубокая, беспросветная усталость, и что-то еще… Что-то похожее на ту же нежность, что сковала и меня.

Богдан делает шаг ко мне. Потом еще один. Я не отступаю. Стою, затаив дыхание, чувствуя, как бешено бьется сердце.

Он останавливается совсем близко. Его руки медленно поднимаются и ложатся мне на плечи. Через ткань дубленки я чувствую тепло его ладоней, их легкую дрожь.

— Лиза, — произносит профессор мое имя, и оно звучит на его губах как-то по-новому. Не «Королева». Не «студентка». Просто — Лиза.

Я поднимаю на него глаза. Вижу каждую морщинку у глаз, каждую черточку. Вижу ту самую уязвимость, которую он так тщательно скрывает от всего мира, и больше не могу сдерживаться.

Мои руки сами находят его лицо. Ладони прикасаются к щекам, к жесткой щетине. Он замирает, его глаза темнеют.

— Богдан, — шепчу я, и это первый раз, когда я называю его по имени.

Что-то срывается и внутри него, и его руки скользят с моих плеч, обвивают талию, прижимают к себе. Я чувствую его твердое, горячее, живое тело через все слои одежды.

А потом его губы находят мои.

Этот поцелуй не похож ни на один из предыдущих. Он не властный, не пьяный, не отчаянный. Он… нежный, медленный, исследующий. Будто он впервые касается меня и хочет запомнить каждую деталь.

Его губы мягко скользят по моим, теплые и чуть влажные. Богдан не торопится, не требует, а просит, и я отвечаю. Открываюсь ему полностью, позволяя ему вести, позволяя себе раствориться в этом ощущении.

Руки запутываются в его волосах, тянут его ближе. Он издает тихий, сдавленный стон, и его язык осторожно касается моей губы, просит входа. Приоткрываю рот, и наши языки встречаются. Медленно, почти лениво, мы изучаем вкус друг друга. Кофе, его особенный привкус, и что-то еще, сугубо мужское, от чего кружится голова.

Профессор отрывается от моих губ, чтобы оставить горячий, влажный поцелуй в уголке рта, на щеке, на линии челюсти. Его дыхание обжигает кожу, его руки скользят под мою дубленку, находят молнию и медленно расстегивают ее.

— Можно? — шепчет прямо в губы, и в его голосе — хриплая, едва сдерживаемая страсть, прикрытая слоем нежности.

Я могу только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова.

Он стягивает с меня дубленку, она падает на пол с глухим стуком. Потом его пальцы находят подол моего свитера, забираются под него, касаются кожи на животе. Я вздрагиваю от прикосновения, от электрического тока, который пробегает по всему телу.

— Ты такая красивая, — шепчет, глядя мне в глаза, и в его взгляде нет привычной оценки, только восхищение и что-то похожее на благоговение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Прозвучавшие слова заставляют меня сгорать изнутри. Я тянусь к рубашке Богдана, дрожащими пальцами расстегиваю первую пуговицу, потом вторую. Ладони ложатся на его горячую, твердую грудь. Чувствую биение его сердца — такой же бешеный ритм, как у меня.

Он помогает мне, скидывает рубашку через голову. И вот передо мной сильный, рельефный и… реальный мужчина. Шрамы на костяшках, все те детали, что сводили меня с ума издалека, теперь здесь, под моими пальцами.

Я прикасаюсь к ним, провожу ладонью по его груди, чувствую, как напрягаются мышцы под кожей. Он закрывает глаза, его лицо искажает гримаса наслаждения.

— Лиза… — снова шепчет, и это звучит как молитва.

Его руки возвращаются ко мне, снимают свитер, осторожно, как что-то хрупкое. Потом лифчик. Холодный воздух комнаты касается кожи, но я не чувствую холода. Я горю.

Горю от его взгляда, который медленно скользит по моему обнаженному телу, полный такого обожания.

Богдан опускается на колени передо мной. Его губы касаются кожи на животе, оставляют горячий, влажный поцелуй. Потом ниже.

Его пальцы ловко расстегивают мои джинсы, стягивают их вместе с трусиками. Я стою перед ним совершенно голая, дрожа от волнения и ожидания, но точно не от стыда. В его взгляде нет осуждения, только желание и та самая нежность, которая размягчает все внутри.

Он поднимается, берет меня на руки так легко, будто я ничего не вешу, и несет к дивану. Кладет, сам ложится рядом, опираясь на локоть, и снова смотрит.

Его рука медленно, как бы не решаясь, ложится мне на бедро, скользит вверх, к талии, к груди. Каждое прикосновение — обжигающее, но такое бережное.

— Я так давно этого хотел, — признается он тихо, его губы снова находят мои в нежном, долгом поцелуе.

— Я тоже, — выдыхаю, обвивая его шею руками и притягивая к себе. — Все время. Во сне. Наяву.

Больше слов не нужно. Его тело накрывает мое. Оно тяжелое, теплое, желанное. Мы двигаемся медленно, неторопливо, как будто у нас впереди целая вечность. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох выстраиваются в единую, совершенную симфонию.

Когда он входит в меня, мир сужается до точки соприкосновения. Это не яростное соединение, а медленное, глубокое погружение, от которого перехватывает дыхание.

Богдан замирает, глядя мне в глаза, и я вижу в них все: и остатки страха, и усталость, и облегчение, и ту самую всепоглощающую страсть, которая наконец вырвалась на свободу.

— Ты моя, — шепчет он, начиная двигаться. — Моя катастрофа. Мой ураган. Моя Лиза.

И я отдаюсь этому движению, этому ритму, этому человеку. Вся моя злость, обида, претензии — все растворяется в волне нарастающего удовольствия. Я чувствую только его тело, его запах, его движения. Цепляюсь за его сильные плечи, впиваюсь губами в его кожу, тону в этом ощущении полного единения, которого так не хватало все эти недели вражды.

Богдан ведет нас к краю, медленно, не торопя, давая мне время почувствовать каждую секунду. А когда наконец накрывает, я кричу, зарывшись лицом в его плечо, а он, содрогаясь, прижимает меня к себе так крепко, будто боится отпустить.

Мы лежим, сплетясь, тяжело дыша. Его рука не отпускает мою талию, голова покоится у меня на груди. В комнате тихо, лишь слышно наше дыхание да далекий гул города за окном.

Я глажу его темные, мягкие волосы, чувствую, как под моими пальцами постепенно отпускает напряжение в его теле.

— Что теперь будет? — тихо спрашиваю я, боясь нарушить эту хрупкую гармонию.

Профессор поднимает голову, смотрит на меня. Его глаза теперь спокойные, ясные. В них читается решение.

— Не знаю, — говорит он честно. — Но теперь я знаю точно, чего не хочу.

— Чего?!

— Не хочу терять тебя.

Он целует меня снова — мягко, нежно, как бы запечатывая это обещание. А я закрываю глаза и просто чувствую его тепло, его вес на себе, его сердцебиение в такт моему.

Проблемы не закончились или, может быть, только по-настоящему начались, но сейчас это неважно. Сейчас есть только мы и эта тишина после бури, сладкая, хрупкая и бесконечно дорогая.

24 глава

Это было не просто физическое соединение. Это было одновременное и взаимное падение с той высоты принципов и правил, на которой я выстроил всю свою жизнь. И самое удивительное — приземление оказалось не болезненным ударом, а мягким, головокружительным погружением в нечто новое, пугающее и безумно желанное.

И теперь, лежа здесь, с моим «ураганом» в своих объятиях, я понимаю: лучше идти на эшафот, осознавая свою вину, зная, за что именно тебя казнят, чем стоять на плахе, слушая голословные, лицемерные обвинения в том, чего не было.

С усилием воли, будто отрывая от себя часть плоти, осторожно начинаю высвобождать свою руку, на которой она лежит.

— Ты куда?

— В душ.

Направляюсь в ванную, включаю воду, делаю ее прохладной, почти холодной, и подставляю лицо под упругие струи, надеясь, что они хоть немного прояснят мысли.

Не помогает. Голова отказывается выдавать логические цепочки. Мозг, мой верный «процессор», забит одной-единственной, навязчивой картинкой: ее лицо, когда она впивалась ногтями мне в плечи в момент кульминации.

Слышу хлопок двери. Не оборачиваясь, чувствую кожей ее присутствие. А потом вижу акварельный рисунок Лизы в дверном проеме в отражении запотевшего зеркала.

Неожиданно она подходит совсем близко и открывает стеклянную дверь душевой.

Наши глаза встречаются.

— Я тебя помою, — говорит она просто, как будто предлагает чаю.

Все внутри замирает, а потом взрывается шквалом желания. Оно накатывает с такой силой, что я слышу, как у самого в ушах застучала кровь.

Прикрываю глаза, собирая всю свою волю в кулак. Контроль. Дисциплина.

— Лиза, — мой голос звучит хрипло, но твердо. — Я опоздаю. Ты же понимаешь, чем это закончится.

Поднимаю на нее глаза. Уголки ее губ приподнимаются, в глазах мелькает знакомая озорная искра.

— Знаю.

— Вечером, — говорю ей, но обращаюсь больше к самому себе. Сила воли и обещанный пряник. Метод, работающий с аспирантами. Надеюсь, сработает и с самим собой.

Она замирает, изучая мое лицо. Видит решимость и то самое напряжение, с которым я сдерживаю себя, и отступает: поворачивается и выходит из ванной, оставляя за собой шлейф своего запаха, смешанного теперь с запахом моего геля для душа.

Быстро заканчиваю мыться, стараясь не думать о том, что она сейчас все еще в моей квартире. Одеваюсь на автомате: темные брюки, свежая рубашка, пиджак. Это моя униформа, мои доспехи. Только сейчас они кажутся непосильно тяжелыми.

Выхожу в комнату. Лиза сидит на краю дивана, уже одетая. Она смотрит на меня, и в ее взгляде — тревога, которую она пытается скрыть.

— Что ты будешь делать? — спрашивает она тихо.

— Говорить правду, — отвечаю, проверяя, все ли в портфеле. — Насколько это возможно. Отрицать факты бессмысленно. Но и признаваться во всем… тоже.

— Скажешь про нас? — ее голос едва слышен.

Поднимаю на нее взгляд.

— Нет. Не сейчас и не ему. Это наша тайна. Пока что.

Она кивает, потом встает и подходит ко мне. Не обнимает, просто стоит близко.

— Ты можешь остаться здесь, — говорю, глядя поверх ее головы в окно. — Я уеду всего на пару часов.

— Хорошо, — она кивает снова.

На секунду повисает неловкая пауза. Мы стоим, как два сообщника после преступления, не зная, как попрощаться.

— Богдан, — она называет меня по имени, и это до сих пор звучит непривычно, но безумно приятно. — Будь осторожен.

Я наклоняюсь и целую ее. Коротко, сдержанно, но в этом поцелуе — все: и недавняя страсть, и сегодняшняя тревога, и немое обещание вернуться.

Выхожу на лестничную площадку, на автомате спускаюсь, сажусь в машину и только когда выезжаю на улицу, позволяю себе выдохнуть.

Дорога до института занимает двадцать минут. Двадцать минут полной тишины в салоне, если не считать рева мотора и шума шин. Двадцать минут, чтобы попытаться выстроить стратегию.

Вот только мысли не слушаются. Они возвращаются к ней. К ее улыбке, к ее словам…

Я рад, что это случилось. Черт возьми, рад. Это было неизбежно, как закон всемирного тяготения. Мы притягивались друг к другу с первой минуты, с того ее наглого заявления в коридоре. Отталкивались, сталкивались, причиняли боль — но сила притяжения только росла.

И теперь мне предстоит идти и защищать не просто свою репутацию, а это новое, хрупкое, запретное «мы» перед человеком, который имеет власть его уничтожить. Я должен быть холоден, логичен, убедителен. Я должен найти слова, чтобы отвести подозрения, максимально не опускаясь до лжи.

Паркуюсь на своем месте у института. Смотрю на знакомое здание, на окна своего кабинета.

Всю свою взрослую жизнь этот институт был моим храмом, моей крепостью, а сегодня он чувствуется как поле битвы, на котором мне предстоит сражаться за то, что важнее любых званий и грантов.

Делаю последний, глубокий вдох, поправляю узел галстука, глядя в зеркало заднего вида. Мое лицо в отражении — собранное, суровое, что ни на есть профессорское. Ни тени сомнения, ни намека на ту сладостную слабость, что разлилась по всему телу.

Выхожу из машины, захлопываю дверь. Делаю шаг навстречу своему начальнику, своей судьбе, своей новой, безумной жизни.

Вхожу в приемную ректора, настроенный решительно. Секретарша бросает на меня быстрый, оценивающий взгляд и молча указывает головой на массивную дубовую дверь.

— Заходите, он ждет.

Киваю и направляюсь к цели.

Кабинет ректора — просторный, строгий, с портретами предшественников на стенах, с большим окном, выходящим на главную аллею.

Виктор Сергеевич сидит за массивным столом и смотрит прямо на меня.

— Богдан Андреевич, — говорит он, не предлагая сесть. Его голос ровный, но в нем нет привычной теплоты. — Закрой дверь.

Закрываю. Звук щелчка замка звучит как точка, а мы еще даже не начали.

— Садись.

Опускаюсь в кожаное кресло напротив. Спина прямая, руки сложены на коленях. Жду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Виктор Сергеевич откидывается на спинку кресла, складывает пальцы домиком и таранит меня долгим, изучающим взглядом.

— Ко мне поступила информация, — начинает он медленно, взвешивая каждое слово. — Крайне неприятная информация. Касающаяся тебя и одной из студенток нашего вуза. Елизаветы Королевой.

Внутри все холодеет. Не ошибся.

И пусть мысленно я уже подготовился к неприятному разговору, но услышать это вслух — все равно что получить удар в солнечное сплетение.

Не показываю эмоций. Мое лицо остается каменным. Все-таки годы защиты диссертаций, отстаивания проектов на жестких комиссиях не прошли даром. Маска непроницаемости уже надевается автоматически.

— Какого характера информация? — спрашиваю я. Мой голос звучит спокойно, даже небрежно.

— О нарушении профессиональной этики, — отвечает ректор. Его взгляд становится тяжелее. — О возможных отношениях, выходящих за рамки "преподаватель – студент". О твоем, Богдан, недопустимом поведении. Вплоть до того, что ты принуждаешь студентку.

Значит, кто-то из "доброжелателей" видели ту самую сцену на парковке и истолковали ее по-своему.

— Виктор Сергеевич, — говорю я все так же ровно. — Все, что происходит между мной и студенткой Королевой в стенах института, укладывается в рамки учебного процесса. Да, была конфликтная ситуация по поводу пересдачи экзамена. Я потребовал от нее знаний. Остальное – слухи.

Ректор молча смотрит на меня. Его взгляд — как рентген. Кажется, он видит сквозь ложь.

— Слухи, Богдан, уже поползли. И в студенческой среде, и, что хуже, среди некоторых коллег. Твоя позиция, твои заслуги — все это может рассыпаться в пыль из-за одного такого скандала. Ты же сам понимаешь. Кодекс профессиональной этики — не пустая бумажка. Даже тень подобных обвинений… — он нервно проводит рукой по лицу, и в этом жесте вдруг проглядывает усталость, даже что-то вроде сожаления. — Я ценю тебя как ученого. Ты — гордость института. Но институт не может позволить себе такого пятна на репутации. Тебе нужно быть предельно осторожным. Предельно. И разобраться в этой ситуации. Если есть какие-то… недоразумения, их нужно немедленно прекратить. В зародыше. Понятно?

Он не требует признаний. Он дает шанс. Последний предупредительный выстрел.

— Понятно, — киваю я. В горле пересохло. — Никаких недоразумений нет. Я сам заинтересован в чистоте репутации института и своей собственной.

— Хорошо. На этом пока все. Но, Богдан… Будь умнее. Ты — гений в науке. Не будь идиотом в жизни, — ректор отводит взгляд к бумагам на столе – явный знак, что разговор окончен.

Выхожу из кабинета. В приемной воздух кажется густым, спертым. Киваю секретарше и иду по коридору обратно. Шаги отдаются в пустой голове гулким эхом. Хочу обратно к Лизе в ее объятья.

25 глава

Дверь моей квартиры закрывается за мной с глухим, окончательным щелчком, отрезая меня от институтского коридора, от тяжелого взгляда ректора, от этого липкого клубка слухов и полуправд.

Воздух в прихожей прохладный, пахнет тишиной и… ее духами.

Сбрасываю пальто, пристраиваю на вешалку. Пиджак летит следом.

Чувствую, что рубашка прилипла к спине, и оттого я ощущаю себя не профессором, а боксером после десяти раундов на ринге. Все мышцы напряжены до дрожи, в ушах звенит от адреналина, но самый страшный удар уже принят.

Из глубины комнаты доносится шорох, потом быстрые шаги. Лиза появляется и останавливается в дверном проеме. Она в моей футболке с каким-то забытым логотипом конференции и голыми бесконечными и невероятно красивыми ногами.

Светлые волосы растрепаны, лицо без макияжа. В огромных глазах – целая вселенная страха, ожидания и той самой хрупкой надежды, которую я сегодня утром сам туда поселил.

– Ну что? – вырывается у нее. Голос тихий, сдавленный, будто она боится его повысить и разбудить какую-то спящую катастрофу.

Делаю шаг навстречу, снимаю очки, протираю переносицу. Усталость наваливается внезапно, тяжелым грузом.

– Как и думал, – произношу я. – Кто-то донес. Анонимно.

Она замирает и, кажется, перестает дышать.

– О чем именно?

– О нарушении этики. О «возможных отношениях», – я делаю паузу, давая словам осесть в тишине комнаты. – И… приплели, что я тебя принуждаю. Видимо, кто-то увидел нашу сцену у твоей машины и сделал свои, весьма живописные, выводы.

«Принуждаю».

Это слово повисает в воздухе, ядовитое и абсурдное.

Лиза ошарашенно таращится на меня, но вскоре ее взгляд становится решительным и целеустремленным.

– Я переведусь, – говорит она, чеканя каждое слово. – В другой институт.

Теперь я таращусь на нее. Мозг, только что работавший на низких, уставших оборотах, резко взвинчивается до предела.

– Что? – вырывается у меня.

– Я не хочу, чтобы тебя из-за меня уволили, – продолжает она скороговоркой. – Твоя работа, твоя лаборатория, твои проекты… Это же все твоя жизнь. Я не могу позволить этому рухнуть.

Она стоит передо мной – эта милая трогательная девочка, и говорит такие слова, от которых у меня внутри все сжимается от какой-то дикой, необъяснимой гордости и нежности, которая растекается по жилам горячей и сладкой субстанцией.

Мои губы сами собой расползаются в улыбке.

– Так сильно любишь? – спрашиваю, и в голосе слышится то самое непозволительное для профессора удивление и… счастье.

Она смотрит на меня, и ее серьезное, напуганное лицо постепенно смягчается.

– Очень, – выдыхает она, и это одно слово звучит искреннее любой клятвы.

Я не могу больше стоять на расстоянии. Делаю два шага, и мои руки сами обвивают ее талию, прижимают к себе так крепко, что она взвизгивает, а потом безвольно обмякает, уткнувшись лицом в мою шею.

Ее дыхание горячее, прерывистое. Я чувствую, как ее сердце бьется в том же бешеном, лихорадочном ритме, что и у меня.

И в этот момент, держа ее в объятиях, вдыхая запах ее волос, смешанный с запахом моего геля для душа, я понимаю окончательно и бесповоротно, что все логические цепочки, все взвешенные «за» и «против», все эти жалкие попытки найти рациональный выход не нужны.

Есть только одна логика.

Жениться.

Это не капитуляция. Это стратегическое решение. Блестящее в своей простоте. Элегантное, как доказательство сложной теоремы. Оно снимает все вопросы, обрубает все сплетни в корне.

Кто что скажет, если она будет моей женой?

Профессор женился на студентке?

Да, женился. Но это не интрижка и тем более не принуждение. Это чувства.

Что дальше?

Останется только поздравить нас.

– Не надо, – говорю я ей в волосы, и мой голос звучит твердо, уверенно, как в той аудитории, когда я ставил ей «неуд». Только сейчас в нем нет льда. – Никуда ты не переведешься. Все решено.

Она отрывается от моей шеи, смотрит на меня, моргая мокрыми от слез ресницами.

– Что решено?

Я отпускаю ее, беру за руку.

– Пойдем, – говорю я, веду ее на кухню. – Приготовим ужин. Я жутко голодный. А на пустой желудок такие решения не объявляют.

Она идет за мной, послушная, сбитая с толку.

– Что будем готовить? – спрашиваю, открывая холодильник. Внутри – полупусто. Я так и не доехал до нормального магазина. Зато есть кусок говядины, пара помидоров, луковица и зелень в пакете.

– Мясо и салат, – автоматически отвечает Лиза, подходя ко мне и заглядывая в железный холодящий ящик через плечо. Ее тепло снова обволакивает меня. – Я могу пожарить.

– Жарь, – киваю, доставая продукты. – А я нарежу салат.

Мы движемся на маленькой кухне, как два элемента в отлаженной, но новой химической реакции. Избегаем столкновений, передаем друг другу ножи, доски, соль. Между нами молчание, наполненное невысказанным, но оно не триггерит.

Лиза сосредоточенно стучит отбивным молотком, я режу лук. Едкий запах щиплет глаза, но я даже не морщусь. Мой мозг наконец работает четко. Выстраивает план. Финальный акт.

Я откладываю нож, беру подходящее кольцо и зову:

– Лиза.

– Да?

Оборачивается.

Нахожу ее глаза и подхожу к ней.

– Ты готова прожить со мной всю свою жизнь? До глубокой старости, – спрашиваю, не ходя вокруг до около. – Терпеть мои нравоучения, мои вечные споры с самим собой, мои ночи за статьями, мой перфекционизм, который сводит с ума всех вокруг. Терпеть меня, когда я уставший и злой. Делать вид, что тебе интересны мои графики и формулы. Слушать, как я буду читать лекции нашим будущим детям вместо сказок на ночь.

Лиза таращится на меня. Ее глаза становятся огромными, в них мелькает паника, непонимание, а потом – медленное, изумленное прозрение. Щеки заливаются густым румянцем. Она опускает взгляд на кольцо лука в моей руке, потом снова поднимает его на меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Это… – ее голос срывается. – Это что, предложение?

– Да или нет, – говорю я, не позволяя себе улыбнуться. Внутри все замерло. Весь мой мир сейчас висит на этом хрупком, пахучем кольце.

Лиза смотрит на меня долго-долго, а потом на лице расцветает та самая обезоруживающая, солнечная, полная беззаботной уверенности улыбка, с которой она когда-то заявляла в коридоре, что сдаст мне экзамен. Только сейчас в ней нет наглости. Есть только чистое, безудержное счастье.

– Да, – выдыхает она. Одно слово. И для меня его достаточно.

Я беру ее левую руку. Осторожно, стараясь не раздавить, надеваю луковое кольцо на холодный безымянный палец. Оно сидит нелепо, сползает, но это лучшее, что я придумал.

– Оно такое же невыносимое, как я порой, – говорю я, не отпуская ее руку. – Но оно полезное. А я… я умею быть нежным и заботливым.

И чтобы доказать это, я наклоняюсь и целую ее. Медленно, глубоко, без той отчаянной страсти, что была утром. Сейчас этот поцелуй – обещание. Печать на договоре. Скрепление союза.

Ее губы под моими мягкие, отзываются без колебаний. Лиза бросает лопатку на стол, обвивает мою шею руками и отвечает, и в ее ответе – вся ее душа, вся ее дерзкая, бесстрашная любовь.

Поцелуй затягивается. Мир сужается до точки соприкосновения губ, до ее вкуса, до стука двух сердец. Мои руки скользят под ее – мою – футболку, находят горячую, гладкую кожу спины. Она вздрагивает, прижимается ближе, и где-то на заднем плане сознания до меня доходит шипение и треск на плите.

– А как же ужин? – бормочет она, отрываясь на секунду, ее дыхание горячее у меня на губах.

– Потом, – цежу я, прижимая ее к кухонному столу. Стопка тарелок звякает в ответ.

Хихикает.

– У нас мясо сгорит.

– Выключай плиту, – приказываю я, целуя ее шею, чувствуя, как бьется пульс под тонкой кожей.

Лиза тянется одной рукой, не отпуская меня другой.

Шипение стихает. На кухне становится тихо, если не считать нашего сбивчивого дыхания.

– Ты же голодный, – напоминает она, запрокидывая голову, давая мне доступ к ключице.

– Очень, – соглашаюсь я, и мои губы находят впадинку у ее горла. – Я хочу съесть тебя всю. Целиком. Без остатка.

Лиза смеется, тихо, счастливо, и этот звук для меня дороже любой симфонии.

– А что насчет обещания любить меня всю ночь? – шепчет она мне на ухо, и ее зубы слегка задевают мочку, посылая разряд по всему позвоночнику.

– Обещаю, – говорю я, поднимая ее и сажая на край стола. Тарелки грохочут, откатываясь в сторону. – С небольшими паузами на еду и отдых.

– А как ты завтра пойдешь на работу? – спрашивает она, уже помогая мне стаскивать с нее футболку.

Я смотрю на нее – распустившиеся светлые волосы, запрокинутое лицо, полузакрытые глаза, полные желания и доверия. Моя катастрофа. Мой ураган. Моя будущая жена.

– Сейчас каникулы, – напоминаю я, снимая с себя рубашку. – А я, как заведующий лабораторией и профессор, имею право устроить себе пару дней выходных. По семейным обстоятельствам.

Лиза открывает глаза. В них вспыхивает понимание, а потом – тот самый вызов, который я помню с самого начала.

– И это значит? – переспрашивает она, обвивая меня ногами.

Я наклоняюсь к ней так близко, что наши губы почти соприкасаются.

– Это значит, – говорю я тихо, отчетливо, вкладывая в каждое слово всю свою накопившуюся страсть, всю нежность, всю безумную решимость, – что ты моя. Полностью. Безоговорочно. На ближайшие сорок восемь часов… и на всю оставшуюся жизнь.

Лиза не отвечает словами. Ее ответ – это поцелуй, в котором нет уже ни страха, ни неуверенности. Только согласие. Только «да». Только мы.

А за окном темнеет зимний вечер, и где-то там, в большом мире, еще копошатся сплетни и интриги, но здесь, в этой маленькой вселенной из нас двоих, все только начинается. И для начала – у нас есть целых двое суток.

Эпилог 

Мой мир больше не кристаллическая решетка.

Он — аморфная, динамичная, постоянно меняющаяся структура, но в этом нет ничего страшного.

Бывает странно и неожиданно. Иногда неудобно, но точно не страшно.

Утро начинается не с мысленного построения маршрута дня, а с ее дыхания на моей груди. Тихого, ровного, иногда прерывистого, когда ей что-то снится.

Потом с совместного завтрака и поцелуев, грозящих перейти в нечто более откровенное.

В институте же я до сих пор ловлю колкие взгляды и слышу шепот за спиной. «Женился на студентке». «Скандал замял». «Удивительно, а казался таким принципиальным».

Раньше бы это въелось под кожу, как кислота, разъедая изнутри. Сейчас — отскакивает, как мячик пинг-понга от стола, потому что я не зацикливаюсь на мелочах, потому что вечером я возвращаюсь не в тихую студию состопками бумаг, а в квартиру, где пахнет ее духами, моим кофе и чем-то новым, общим — смесью наших жизней. Где на моем рабочем столе рядом с чертежами новой горелки лежит забытая ею фиолетовая заколка для волос, где она вечно таскает мои ручки, а потом так мило извиняется.

Лиза больше не моя студентка. Она все-таки не выдержала повышенного внимания к нам и перевелась в другой вуз.

— Не хочу искушать судьбу и твоих завистников, — заявила она с той самой моей любимой улыбкой и добавила, глядя мне прямо в глаза: — И не хочу, чтобы кто-то когда-нибудь решил упрекнуть меня, что ты поставил мне тройку из жалости, и вообще я учусь с помощью твоих преференций.

Гордая. Упрямая. Моя.

Иногда ночью я просыпаюсь от ее беспокойного движения. Она ворочается, бормочет что-то, и тогда я просто притягиваю ее ближе, чувствуя, как ее тело постепенно расслабляется в моих объятиях.

В эти моменты я думаю о том, что моя прежняя жизнь, мои диссертации, звания, графики, кристаллические решетки – все было лишь подготовкой. Сложной, изматывающей, но подготовкой к единственному, самому важному и совершенно неконтролируемому эксперименту. К ней.

Она до сих пор не умеет готовить нормально. Пересаливает суп, сжигает тосты. Но теперь на нашей кухне висит огромная доска, и на ней выжжены ее корявые, но точные формулы пересчета граммов в ложки, которые я для нее нашел.

Рядом — мои дифференциальные уравнения, которые она обвела розовой ручкой и подписала: «Красиво. Объяснишь позже».

Мы учимся. Не только она у меня, но и я у нее. Учусь спонтанности. Учусь смеяться просто так. Учусь тому, что можно отложить срочный отчет на РНФ, потому что она, с мокрыми от слез глазами, принесла бездомного щенка и смотрит на меня так, будто я решаю судьбу вселенной.

Щенка мы оставили. Назвали Интегралом. Лиза хохотала до слез, когда я пытался объяснить псу основы матанализа. Теперь у меня дома живет жена-ураган и собака, грызущая мои научные журналы.

Ректор больше не вызывает. Оказалось, мир не рухнул. Он просто… накренился. И пошел по новой орбите. Более хаотичной. Более живой.

Иногда, когда она засыпает, я лежу и смотрю в потолок. Мой мозг, тот самый «мощный процессор», по-прежнему работает, но теперь он прокручивает не только алгоритмы и гипотезы, а считает частоту ее дыхания. Анализирует оттенок ее смеха в течение дня. Строит прогнозы, какое лицо она сделает завтра утром, когда я разбужу ее поцелуем вместо будильника. И это — самая сложная, самая захватывающая научная задача из всех, что у меня когда-либо были.

Иногда просто вспоминаю наши «лучшие» моменты. Знакомство с ее отцом, его допрос с пристрастием, букет невесты, который погрыз пес.

Или перехожу к нежнятине. Наш недельный отпуск в Крыму, наши эксперименты с плоскостью для секса.

О чем бы я ни подумал – все вызывает улыбку.

А так я все еще Бог. Бог в квадрате. Для аспирантов, для студентов, для самого себя в лаборатории, но дома, в пространстве между ее объятьями и сопением спящего на моих ногах Интеграла, я — просто Богдан. Человек, который нашел свою главную теорему. Доказал ее не формулами, а каждым прожитым вместе днем. И принял как аксиому: любовь — это не погрешность в расчетах, это та самая искомая переменная, которая придает всем остальным уравнениям смысл.

Завтра у меня важный доклад, у Лизы начинается сессия. Мы, как всегда, не будем ничего успевать. Но мы успеваем главное — быть вместе. И когда она, зарывшись носом в конспект, бормочет что-то про «проклятые пределы», я подхожу, забираю учебник, целую ее в макушку и говорю то, что для меня когда-то было немыслимо:

— Забей. Пойдем есть мороженое. Объясню на пальцах.

И вижу, как в ее глазах, в этих бездонных голубых омутах, где когда-то плавали лишь наглость и страх, теперь живет любовь. Та самая, за которую не жалко никаких званий, никаких графиков, никаких идеально выстроенных, но таких пустых кристаллических решеток.

Да, мой мир больше не идеален, но теперь он общий. Наш. И я точно знаю – единственно верный.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец