Уничтожь меня aka Как меня ебали

Глава 1.

Этим вечером на Сицилии было особенно жарко.

Солнце тонуло в море, а сады пахли цветами и пылью. По вечерам здесь решения принимались так же легко, как проливалась кровь врагов. В этом мире Алекс Росси знал своё место. Он был мрачной тенью за троном — рукой, которая не дрогнет, если придёт время.

Он курил на балконе, глядя на Катанию. Город лежал под его ногами — шумный, живой. В двадцать пять лет Алекс стал тем, кем другие боялись даже мечтать стать — подручным босса клана Коза Ностра Антонио Росси и будущим доном.

Тёмный костюм на мужчине был столь же безупречен, как и его репутация. Алекс никогда не обманывал и не угрожал впустую.

Если он приходил — это означало лишь одно — разговор окончен.

— Мы готовы. Адрес нашли. Пора, — в дверях появился Том Холланд, его верный друг и помощник.

Алекс коротко кивнул.

Очередной должник. Очередной труп. Всё, как обычно.

Сегодня его жертвой был Фабио Ричи — бывший бизнесмен и политик, а ныне лишь тень самого себя. Азарт, алкоголь и иллюзия лёгких денег разрушили его жизнь.

Взяв у клана деньги на заведомо провальную авантюру, он решил исчезнуть: перевёл средства на офшорные счета, оборвал связь и скрывался, сколько мог.

Ему дали слишком много времени. Сегодня терпение Росси иссякло.

Спустя час Алекс стоял перед коваными воротами особняка, когда-то славившегося своим великолепием. Потемневший от времени камень фасада был покрыт трещинами. Рамы мутных окон перекосились. Дом выглядел обветшалым, но не мёртвым — кто-то всё ещё пытался поддерживать в нём видимость жизни.

Алекс поймал себя на мысли, что после смерти Ричи превратил бы это место в роскошную виллу.

Незапертая дверь жалобно скрипнула, впуская незваных гостей.

Хозяину было всё равно. Фабио спал мертвецки крепко, развалившись на диване в гостиной.

Звонкая пощёчина вырвала его из сна.

— Что вы здесь забыли?! — взвизгнул он, вскакивая.

— Ты знаешь, зачем я здесь, — спокойно ответил Алекс, усаживаясь в кресло напротив. — Мне надоело ждать.

— У меня ничего нет! Ты же знаешь! Я вложился в бизнес… неудачно!

— Я знаю, в какой бизнес ты вложился. Подставные лица. Фальшивые документы. Вывод денег за границу. Когда ты собирался покинуть Сицилию, Ричи?

Фабио рванулся вперёд, но оглушительный удар кулака сбил его с ног. Лицо старого мошенника превратилось в кровавое месиво. Солдаты поставили его на колени перед Алексом, ожидая приказа.

Схватив Ричи за волосы, Алекс достал пистолет и приставил холодный металл к его виску.

Фабио сплюнул кровь на пол и прохрипел:

— Я могу предложить тебе кое-что получше моей никчёмной жизни. Возьми мой бумажник… он у камина. Там есть фотография…

— Интересно, — ухмыльнулся Алекс, отпуская старика. Тот с грохотом рухнул на каменный пол.

Росси понимал — Ричи просто тянет время. Он мог бы нажать на курок прямо сейчас, но внезапный интерес остановил его.

Охранник протянул потрёпанный бумажник. Алекс раскрыл его без спешки.

Фотография юной девушки. Лицо спокойное, взгляд прямой — без заискивания, без улыбки. Снимок был свежим. Не память. Документ.

— Кто это? — спросил Алекс.

Фабио вытер кровь с губы тыльной стороной ладони.

— Моя дочь. Лейла. Через неделю ей исполняется восемнадцать.

В его голосе не было ни гордости, ни сожаления — только сухая констатация.

— Ты пришёл за деньгами, — продолжил он. — Денег у меня нет. Но долг я закрыть могу.

Алекс закрыл бумажник.

— Я отказываюсь от всех прав на неё, — произнёс Фабио ровно. — Она здорова, документы чистые. Никто за неё не вступится. Забирай её в счёт долга. Дом и остатки активов — сверху.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

Алекс поднялся и подошёл ближе.

— Ты предлагаешь мне живого человека, — сказал он спокойно.

— Я предлагаю тебе решение, — пожал плечами Фабио. — Ты сам знаешь правила. В нашем мире всё — ресурс. Я выбираю расплатиться тем, что у меня есть.

Алекс смотрел на него несколько секунд, будто проверяя, дрогнет ли тот. Фабио выдержал взгляд.

— Я заберу её. — произнёс Росси, — За долг.

— Значит, мы договорились? — осторожно спросил Фабио.

Алекс наклонился к нему.

— Нет, — сказал он тихо. — Мы просто зафиксировали факт.

Он выпрямился и сделал знак охране.

— Дочь взять под контроль клана. Немедленно. Без объяснений и без выбора. С этого момента она — часть расчёта.

Фабио побледнел.

— А я? — спросил он хрипло.

Алекс посмотрел на него холодно.

— Ты остаёшься жить, — ответил он. — До полного закрытия долга. Она будет работать на клан. А ты будешь жить, зная, чем расплатился.

Он направился к выходу.

— Бумажник оставить, — бросил через плечо. — Фото уничтожить. С этого момента она — не Ричи.

Дверь закрылась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2.

— Лейлаа-а-а, что же ты де-е-е-ла-а-а-ешь со мно-о-ой?! Ведь только с тобо-о-ой одной я живо-о-о-й! — пьяные вопли Рэя буквально разрывали мои барабанные перепонки.

— Заткнись, Рей! — рассмеялась я.

Мы возвращались домой после вечеринки в честь дня рождения Марии. Удачно, что наше восемнадцатилетие пришлось на один день — праздники в моём доме не проводились уже очень давно.

Да и отец, наверняка, забыл, что у его дочери сегодня настоящее событие — совершеннолетие, после которого я навсегда покину ненавистный дом.

Отношения с отцом становились всё хуже. Чем старше я становилась, тем больше напоминала ему мать — женщину, исчезнувшую из нашей жизни много лет назад.

Она не погибла. Не ушла к другому мужчине.

Она просто исчезла.

Отец утверждал, что русская красавица и балерина Злата бросила нас. Я в это не верила. Не могла моя жизнерадостная, любящая мама просто так оставить меня и старшую сестру на попечение непутёвого Фабио.

Я завидовала Мартине. Через три года после исчезновения матери она покинула дом, выйдя замуж. Сестра звала меня с собой, умоляла уехать из Катании, но тогда я была непреклонна. Я должна была окончить школу.

Теперь же я считала дни до отъезда в Рим. Там я собиралась поступить в музыкальную академию и жить у Мартины — для меня уже была готова целая комната. А предвкушение встречи с новорождённым племянником окрыляло.

В тот вечер, шагая с Реем по ночному кварталу, я чувствовала себя как никогда счастливой.

Жизнь начинала налаживаться — билеты в Рим куплены, через пару дней я навсегда покину Сицилию.

Рей пел глупые песни, держался за меня и едва передвигал ноги. Сегодня именно я провожала его домой.

Когда он уснул на своём повидавшем жизнь диване в съёмной квартире, я вышла на улицу и поёжилась от прохладного ветра. Потянувшись за кардиганом в рюкзаке, я почувствовала резкий удар по голове — и мир погрузился во тьму.

***

Очнулась я от рвотных позывов. Было темно, а вдохнуть полной грудью не получалось. Сообразив, что на голове мешок, я попыталась сорвать его, но меня тут же остановил хриплый голос:

— Сиди смирно и не вздумай орать, если хочешь жить. Скоро мы будем на месте, и тебе всё объяснят.

Испуганно пискнув, я вжалась в сиденье автомобиля, мчащегося в неизвестном направлении.

Когда машина остановилась, меня грубо вытащили наружу. Я кричала, брыкалась, пыталась ударить похитителя — всё было тщетно. Получив затрещину, я притихла.

Через пару минут меня швырнули на пол. Мешок сорвали с головы. Резкий свет ударил в глаза, и я зажмурилась.

Первое, что я увидела — две пары мужских ног в лакированных туфлях. Я не спешила поднимать взгляд. Страх перед неизвестностью сковал сильнее любых верёвок.

— Чёрт, Ал, да она же совсем ребёнок… — услышала я голос одного из них.

Второй мужчина поднялся, подошёл ко мне и резко поднял моё лицо, сжимая подбородок до боли.

Первое, что я заметила, — его глаза. Чёрные. Пустые. Они не выражали никаких эмоций, будто он смотрел не на человека, а пролистывал скучные новости за утренним кофе.

Он был пугающе красив: прямой нос, широкие скулы, волевой подбородок, полные губы. Его плечи казались слишком широкими, руки — слишком массивными. Рядом с ним я чувствовала себя букашкой, которую можно раздавить без сожаления.

— Что вам от меня нужно? Кто вы такие? — прошептала я.

— Меня зовут Алекс Габриэль Росси. Это имя тебе о чём-нибудь говорит?

Я закрыла лицо руками и застонала.

Алекс Габриэль Росси — внебрачный сын и подручный босса мафиозной группировки Антонио Росси. Клан Коза Ностра контролировал оружие, азартные игры, мошенничество, грабежи. Вся Сицилия, включая власти и полицию, подчинялась им.

Меня поражало, что незаконнорождённый Алекс занял столь высокое место. В Коза Ностре чтили чистоту крови. Но, вероятно, ради единственного сына Антонио, было сделано исключение.

Говорили, что Росси жесток, лишён морали и не знает жалости, когда дело касается «семьи».

Чем больше я осознавала, рядом с кем нахожусь, тем сильнее меня охватывал страх.

— Что ты делала ночью на улицах Катании одна? — спросил Росси.

Его голос — низкий, хриплый — совершенно не соответствовал возрасту.

— Гуляла… — пискнула я.

Он протянул руку и помог мне подняться. Моё запястье утонуло в его ладони. Алекс указал на кресло. Я рухнула в него и обняла себя за плечи.

— Разве ты не знаешь, что такие синьорины должны спать по ночам? — усмехнулся второй мужчина. — Или ты не боишься нарваться на кого-то вроде нас?

— Почему я должна вас бояться?! — дерзко вскинула я голову.

Я смотрела прямо на Алекса Росси.

Пусть я и выглядела хрупкой, внутри у меня был стальной стержень.

По крайней мере, я пыталась в это верить.

— Ты должна бояться только по одной причине, — спокойно сказал он. — Теперь я решаю, как ты будешь жить. И будешь ли жить вообще.

— Что это значит?..

Мурашки пробежали по коже. Пусть голос моего похитителя звучал спокойно, почти буднично, слова, которые он произносил, заставляли содрогаться от ужаса.

— Ты, наверняка, знаешь, что твой отец уже давно разорил свой бизнес. Проигрывался в карты, ввязывался в мошеннические схемы и спивался.

Алекс прошёл к бару, расположенному прямо в комнате, и достал бутылку с янтарной жидкостью. Налив алкоголь в бокал, он сделал глоток, даже не поморщившись.

— Фабио давно задолжал нашему клану деньги.

— И что же… вы хотите, чтобы я отработала долг, который должен был вернуть мой отец? — мой голос дрогнул, выдав страх.

— Нет, Лейла. Он продал тебя.

Одна короткая фраза перечеркнула во мне всё. Мысли, надежды, дыхание. Остались лишь пустота и горечь предательства.

В тот момент я ещё не понимала, что моя жизнь отныне полностью зависит от решения клана Коза Ностры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 3.

После слов Росси меня словно переклинило.

Секунда оцепенения — и из груди вырвался истерический смешок.

Потом ещё один.

А затем я расхохоталась, не в силах остановиться.

Фабио, наконец, нашёл способ избавиться от ненужной дочери.

Да ещё и с выгодой для себя.

Сдал меня, как вещь в ломбард, чтобы покрыть долги.

Даже не задумавшись о том, что меня могут убить.

Смех нарастал, а вслед за ним из глаз хлынули слёзы.

Я ещё никогда не чувствовала себя такой одинокой и раздавленной. Ещё мгновение — и я бы окончательно сошла с ума.

Звонкая пощёчина вернула меня в реальность.

Алекс навис надо мной, упираясь ладонями в подлокотники кресла. В его глазах мелькнул гнев.

Что ж, сеньор Росси, вы не терпите плачущих женщин?

— Успокойся и жди решения, — холодно произнёс он. — Его примет мой отец. В твоих интересах быть послушной и достойно принять трудности. Сейчас тебя проводят в спальню, принесут ужин и одежду. Прими душ, отдохни и будь готова предстать перед доном.

Через несколько минут появился молодой человек. Для охранника он выглядел слишком худым и низким. Поклонившись Алексу и его собеседнику, он молча кивнул мне в сторону двери.

Сил сопротивляться не осталось. Я поднялась и последовала за ним.

Перед тем как выйти, я обернулась — в надежде увидеть хоть тень сочувствия.

Но в глазах мужчин была лишь пустота. Помощи ждать неоткуда.

Спальня оказалась просторной и неожиданно уютной. Огромная кровать манила забыться сном, но я направилась в ванную.

Приняв душ, я вернулась и увидела на постели аккуратно сложенную одежду, а на тумбе — поднос с горячим супом.

Чёрное бархатное платье сидело на мне так, словно его шили специально. Скромное по фасону, но на мне оно выглядело вызывающе.

Я попыталась поесть, но суп не лез в горло.

Ночь за окном была глухой. Я металась по комнате, дёрнула ручку двери — заперто. В конце концов усталость взяла своё, и я провалилась в тревожный сон.

Проснулась от ощущения чужого взгляда.

У окна стоял мужчина. Я сразу поняла, кто это.

Алекс Росси курил, прислонившись к подоконнику. Затушив сигарету, он подошёл ближе.

Я не шевелилась, следя за каждым его движением.

— Ты знаешь, что очень красива? — спросил он.

— Какой в этом смысл? — тихо ответила я. — Эта красота лишь приносит проблемы. Если бы я могла использовать её сейчас, всё было бы проще.

— Благодаря ей ты сегодня не умрёшь. Семья приняла решение. Следуй за мной.

Мы вернулись в ту же комнату, куда меня привезли ночью. Теперь она была заполнена мужчинами — членами клана Коза Ностры.

В одном из кресел сидел дон.

Антонио Росси выглядел моложе, чем я ожидала: лишь седина и морщины выдавали его возраст.

— Добро пожаловать, Лейла, — произнёс он почти радушно. — Сын, полагаю, объяснил тебе, почему ты здесь. Жаль, что за ошибки отцов расплачиваются дети, но таковы правила нашего мира. Семья решила, что лишать тебя жизни было бы слишком простым наказанием для Фабио.

— Ему плевать, даже если вы меня убьёте! — сорвалось у меня.

— Для любого отца страшнейшее наказание — знать, что его дочь станет падшей, — спокойно продолжил дон. — Твоя судьба решена. Ты будешь работать в закрытом доме до тех пор, пока Фабио не предстанет перед нашим судом.

Мне хотелось исчезнуть. Лучше бы они убили меня сразу.

Я осела на пол, сквозь слёзы видя лишь довольные лица. Они улыбались, обсуждали меня, как новую игрушку.

Не улыбались только Алекс и Антонио.

Это не конец, — повторяла я про себя, когда меня подхватили и усадили в автомобиль.

Ты сбежишь, Лейла. Ты не дашь себя сломать.

***

Особняк, у которого мы остановились, выглядел непримечательно. Серый фасад, колонны, охрана.

Лишь я и молчаливый консильери Алонзо знали, что это — бордель.

Алонзо был невысоким, пухлым и удивительно вежливым.

— Синьорина, — учтиво произнёс он, открывая дверцу машины.

Истерический смешок сорвался с моих губ. Какая ирония — быть вежливо проданной.

Я поклялась себе: я не позволю ни одному из них прикоснуться ко мне.

Когда двери распахнулись, нас встретила ослепительная женщина с губами, выкрашенными алой помадой.

— Алонзо! — воскликнула она. — Ты привёл к нам юную особу?

— Лючия, ты как всегда прекрасна. Синьорину зовут Лейла. Будь с ней мила.

Позже, оставшись со мной наедине, Лючия быстро ввела меня в курс дела:

— У тебя есть два дня. Затем состоится аукцион. Мужчины клана будут бороться за ночь с тобой.

Коридоры казались бесконечными. В голове бился один вопрос — как спастись за два дня?

Комната, куда меня привели, была мечтой любой девочки-подростка.

Две кровати стояли друг напротив друга, покрытые розовыми бархатными одеялами.

Напротив были гардероб и стол, на котором валялись, стояли всевозможные тюбики с баночками и женской косметикой.

За смежной со спальней дверью был слышен шум льющейся воды, который, вскоре прекратился.

Из ванной комнаты вышла девушка, вытирающая длинные светлые волосы.

- Андреа, милая, познакомься со своей соседкой по комнате. Её зовут Лейла. Расскажи ей о наших обязанностях. А я очень спешу.

Стоило Лючии выйти за дверь, новая знакомая пристально уставилась на меня.

- За что ты тут? – спросила она, - Кому должна?

- Отдаю долг своего отца.

- Мне очень жаль, - искренне произнесла Андреа, сжав мою руку, - Не переживай. Лючия не даст тебя в обиду. Многим здесь она почти как мать.

Андреа была здесь по собственной воле. Она зарабатывала на лечение матери.

Также, я узнала о том что хозяйка данного заведения являлась бывшей женой одного из членов клана, которого смертельно ранили.

В закрытом доме находились порядка двадцати девушек, которые обслуживали лишь местных мафиози.

Забавно, что юных особ использовали не только для плотских утех. Мужчины не боялись рассказывать им о тайнах клана, зная что те никому не проболтаются.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я слушала — и понимала: я в ловушке.

Но это ещё не конец.

_________

От Автора: Если вам понравилась глава, прошу поставить звездочку. Мне будет очень приятно. Обещаю - дальше будет интереснее.

Глава 4.

Росси чётко видел приближающийся автомобиль.

Два иностранца были невероятно глупы, полагая, что смогут обвести вокруг пальца младшего босса Коза Ностры.

Те, кто когда-либо сталкивался с гневом Алекса, давно были мертвы — зарыты в безымянных могилах.

Такая же участь ожидала и этих обманщиков, посмевших завезти на его территорию более двухсот килограммов чистого кокаина.

Довольные мексиканцы — Диего и Лео, наверняка, уже представляли, как возвращаются на родину с баснословной прибылью.

Но они просчитались.

Клан Коза Ностра не прощает предателей.

— Господин Росси… — голос Лео едва заметно дрогнул, хотя он изо всех сил старался сохранить спокойствие. — Чем мы можем быть вам полезны?

Алекс не ответил. Лишь коротко кивнул и направился к складу, где хранилась партия «порошка».

Наркоторговцы последовали за ним и вскоре оказались в полутёмном помещении без окон. Каменные стены давили, несколько ламп тускло освещали пространство.

На полу стояли пластиковые бочки, доверху наполненные белым порошком.

— Джордано, — окликнул Росси мужчину, суетившегося неподалёку.

— Синьор! Дон не ошибся. Это действительно кокаин. Местные уже начали распространять его по городу. Это серьёзно подрывает наш авторитет. Скандал неизбежен.

Диего и Лео побледнели. Осознание пришло мгновенно.

Именно они завезли эту партию на земли Коза Ностры.

Коза Ностра соблюдала сухой закон и не имела ничего общего с наркотиками. Нарушение этого правила каралось без исключений.

— Я не понимаю, о чём речь! Мы не занимаемся таким! — Лео попытался оправдаться, но слова прозвучали фальшиво.

— Товар ваш, — усмехнулся Алекс. — Думаешь, глядя мне в глаза, сможешь солгать? Только ваш картель торгует этой дрянью. Вы, мексиканцы, окончательно утратили наше доверие. Даже ваш босс не сможет вас оправдать.

Росси подошёл к одной из бочек и запустил руку в порошок. Сжав в кулаке белую массу, он подозвал к себе Диего.

— Попробуешь?

Мексиканец отрицательно покачал головой и попятился назад.

В следующую секунду Алекс оказался рядом. Он схватил Диего за ворот рубашки и резко притянул к себе.

— Ты попробуешь то, что хотел распространить в моём городе.

Голова иностранца с силой погрузилась в бочку. Диего захрипел, судорожно пытаясь вырваться, но лишь глубже зарывался лицом в порошок.

Алекс вытащил из кобуры револьвер.

Один выстрел — в затылок.

Тело обмякло и рухнуло на пол. Росси не испытал ничего.

Испуганный крик Лео заставил его поднять безразличный взгляд.

Второй выстрел оборвал и его.

Тишину нарушали лишь приглушённые голоса работников склада. Они давно привыкли к подручному Антонио Росси — молчаливому, хладнокровному и справедливому.

— Уберите здесь всё. Бочки сжечь, — коротко приказал Алекс и вышел.

Ночной воздух был холодным. Росси закурил.

После двухдневного отъезда по делам клана ему хотелось только одного — сна. Но вместо этого он достал телефон и набрал номер.

— Чего тебе? — раздался насмешливый голос Холланда. — Уже соскучился?

Алекс усмехнулся, позволяя единственному товарищу потешаться над ним.

— Выпьем?

— Не сегодня. У меня планы поинтереснее. Я еду в дом синьоры Лючии. Говорят, сегодня будет аукцион. Новая девочка… Думаю, ты догадываешься, о ком речь. Я всерьёз подумываю поставить на неё крупную сумму. Лейла — натура страстная. Стоит только вспомнить, как она дерзила тебе…

Имя ударило сильнее выстрела.

Алекс сжал сигарету в пальцах так, что та переломилась, обжигая кожу.

Он не понимал, почему реагирует так остро на ту, о которой должен был забыть ещё в штаб-квартире Коза Ностры.

Но образ Лейлы — спящей на постели в чёрном бархатном платье, с оголившимися во сне стройными бёдрами и рассыпавшимися по подушке тёмными локонами — вызывал напряжение в паху, от которого не спасал даже ледяной душ.

— Даже не думай прикасаться к ней, — прорычал Росси и сбросил вызов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5.

Два дня прошли слишком быстро.

Дом жил своей размеренной, отлаженной жизнью, словно здесь не ломались судьбы.

Девушки смеялись, спорили о платьях, делились духами и помадами.

Я существовала рядом с ними, будто за стеклом. Мне улыбались, были вежливы, но никто не задавал лишних вопросов.

Лючия держала слово. Меня не трогали — ни взглядом, ни намёком, ни словом.

И это пугало сильнее открытой угрозы.

Хозяйка заведения и впрямь казалась мягкой женщиной. Она называла девушек «прелестницами», поправляла им платья, спрашивала, не холодно ли. И в её заботе не было фальши — только усталость человека, давно принявшего этот мир таким, какой он есть.

Насколько я знала, каждая из них оказалась здесь по воле обстоятельств, а не по желанию.

Тесно общалась я лишь с одной.

Андреа делила со мной комнату. Она умела слушать — не перебивая, не жалея, не обещая невозможного.

— Я до последнего верила, что синьор Росси заступится за меня, — призналась я ей за обедом в первый же день.

— Не стоит ждать добра от того, кто не умеет быть добрым, — нахмурилась она. — И не строй иллюзий насчёт младшего Росси. Он ещё хуже дона.

Ты знала, что он убил собственную мать?

— Что?.. — я не поверила своим ушам.

— Говорят, она была любимой женщиной Антонио, но они не были женаты. Когда выяснилось, что она беременна, ребёнка решили оставить в семье Росси. А потом выяснилось, что она передавала тайны клана властям. Алекс сам привёл приговор в исполнение.

После этого разговора я буквально не находила себе места.

Я металась, ловя себя на том, что считаю шаги до двери, до окна, до ванной — словно искала маршрут бегства там, где его не было.

Помощи ждать неоткуда.

Единственным странным утешением стал газовый баллончик. Его выдавали всем — якобы для защиты от агрессивных гостей. Маленький, почти игрушечный. Я прятала его под подушку и ловила себя на мысли, что держу ладонь на нём даже во сне.

На третий день меня разбудили очень рано.

"Сегодня я убегу", — подумала я, открывая глаза.

— Тебе пора готовиться, дорогая, — мягко сказала Андреа, ставя на тумбу коробку.

Внутри лежало платье. Белое.

Скромное. Почти невинное.

Они продавали не тело. Они продавали иллюзию чистоты.

Когда вечером я спустилась вниз, дом был неузнаваем. Приглушённый свет, запах дорогого алкоголя и сигар. Мужчины собирались тихо и уверенно — как хищники перед охотой.

Меня подвели к подиуму.

Лючия положила ладонь мне на спину.

— Улыбайся. Это ненадолго.

— Первый лот — Лейла! — пропела она. — Начальная ставка — тысяча евро!

Я почти ничего не слышала. Смотрела в лица мужчин и думала лишь об одном: если выберусь — больше никто не сломает меня.

— Пятьдесят тысяч евро! — объявила Лючия. — Господин в чёрном!

Так я оказалась продана Джованни Бруно.

Пожилой, уверенный в своей безнаказанности, с масляным взглядом человека, привыкшего покупать всё, что захочет. Он не улыбался, но его самодовольство ощущалось кожей.

Он повёл меня прочь, небрежно сжав за талию.

В комнате он представился — будто его имя имело значение.

Я предложила ему принять душ.

Пока он был в ванной, я осмотрела окно. Решётки не было. Второй этаж — не смертельно.

Когда он вернулся, всё произошло слишком быстро.

Руки... Запах алкоголя... Липкий шёпот у уха.

До этого момента я не верила в то, что смогу сбежать, брызнув человеку в лицо перцовым газом. Но стоило дряхлым рукам коснуться моего тела, решительность возросла, как никогда.

Обернувшись к Джованни, я подняла руку с баллончиком и сделала то, что задумала.

Старик завопил от испуга и боли, закрыв морщинистое лицо руками.

Молясь Богу, чтобы его крик никто не услышал, я вскарабкалась на подоконник, свесила ноги на улицу, и… прыгнула.

Удивившись, что не сломала ноги или руки, я позволила себе пару секунд отдышаться.

Когда я распылила газ, успела и сама вдохнуть его. Поэтому, теперь меня настигали приступы удушливого кашля, которые я упорно пыталась сдержать, дабы не привлекать внимания.

А потом я бежала.

Бежала, чувствуя, как кусты, растущие вдоль газона рвут моё платье. Бежала, прячась за каждым деревом, растущим на территории особняка, и боясь попасть в лапы охранникам.

Ведь, наверняка, меня уже хватились.

Прячась за каждой машиной, я наконец, достигла ворот, которые были открыты по случаю прибытия гостей.

Когда я покинула границы участка, то ускорила бег. Не позволяла себе даже секунду передохнуть, понимая, что меня в любой момент могут поймать.

Я вырвалась за ворота.

Добралась до трассы и остановила "матиз", едва не бросившись под колеса.

Девушка за рулём старенькой машины молча посадила меня внутрь.

Барбара, как оказалось, звали девушку, привезла меня в аэропорт Катании, где я должна была сесть на самолет, и наконец, улететь из этого города.

К сестре.

Поблагодарив спасительницу, я поправила волосы в зеркале заднего вида автомобиля, отряхнула платье от пыли, и поспешила к работнику кассы для покупки билета.

Когда я уже протягивала деньги, тыльную сторону моей ладони накрыла мужская рука.

На пальце был перстень с символом Коза Ностры.

Я сразу узнала этого человека.

— Синьорина никуда не летит, — произнёс Алекс Росси.

Он вёл меня из аэропорта, словно мы были парой, сжав талию грубым руками.

— Соскучились, синьор Росси? — усмехнулась я.

— Ты ещё не понимаешь, что натворила.

Он затолкал меня в машину. Я даже не пыталась сопротивляться.

— Ты знаешь, кто такой Джованни Бруно? — спросил он, когда мы выехали за город.

— Конечно. Старик, которому вы меня продали.

— Джованни Бруно — представитель картеля Гольфо. Он воспринял твой поступок как оскорбление. Теперь он требует, чтобы мы передали тебя ему.

— Пусть катится к чёрту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— После Джованни Бруно ты будешь молить о смерти.

— Я не боюсь.

Алекс приказал остановить машину.

Он вытащил меня к обрыву реки. Камни под ногами срывались вниз, падая в чёрную воду.

— Сейчас ты узнаешь, что такое страх.

Я посмотрела вниз.

— Я уже боюсь. Но не тебя.

Я сама не заметила, как перешла на «ты».

- Не боишься, говоришь?!

Оставив меня на том же месте, Алекс отозвал охранников и водителя.

Так мы остались наедине.

В следующую минуту, Росси грубо схватил меня за руку и потащил прочь от обрыва.

Мои ноги настолько устали от передвижения на каблуках, что уже заплетались.

Словно почувствовав это, мафиози подхватил меня на руки, а после чего прижал к холодному металлу машины. Слишком грубо. Его ярость была почти осязаема.

- Не зря твой отец назвал тебя потаскухой с лицом ангела. Жаль, что совсем скоро от твоей красоты ничего не останется.

С этими словами, он грубо впился в мои губы, кусая и терзая их.

Когда я попыталась упереться руками в его грудь, чтобы оттолкнуть от себя, Алекс перехватил их, и сжал за моей спиной.

Агрессия в поцелуе нарастала, и совсем скоро я почувствовала, как между моих ног, где стоял этот подонок, уперлось что-то твёрдое.

И кажется, я догадывалась, что именно.

Я задергалась ещё сильнее, пытаясь сжать ноги, но Росси был гораздо сильнее меня.

Поэтому, ему не составило труда выставить колено и прижаться ко мне ещё сильнее.

Пару мгновений, и я уже была перевёрнута на живот, распластавшись на передней части дорогой машины.

Так я ещё сильнее чувствовала эрекцию, которая бесстыдно упиралась мне между ног.

Я закричала от бессилия, зная, что никто не придет на помощь, когда Алекс задрал платье и рывком разорвал на мне кружевные трусики.

Услышав звук расстегиваемой ширинки, я поняла, что такое истинный страх перед изнасилованием.

Животный страх.

Когда ничего невозможно изменить, и остаётся лишь смириться с тем, что твоё тело сейчас возьмёт ненавистный тебе человек.

Почувствовав, как половых губ касается член мужчины, я просто закрыла глаза.

Резкий рывок, и из меня вырвался болезненный вопль.

Ожидая мучений, я удивилась, Росси вышел из меня.

- Что за черт?! – гнев в его голосе вызвал во мне слабую усмешку.

Алекс развернул меня к себе лицом.

- Почему ты не сказала, что девственница? – спросил он.

- А что бы это изменило? – я невольно взглянула на всё ещё стоящий орган мужчины, который был измазан моей кровью.

Вместо ответа, тот поднял меня на руки, предварительно поправив платье, и усадил на заднее сидение автомобиля.

Сам же, он уселся за руль, и завёл двигатель.

- Ты поедешь со мной и будешь делать то, что я тебе говорю, если хочешь выжить.

Я отвернулась к окну.

— Хуже всего не страх, — тихо произнесла я. — А то, что вы все считаете, будто имеете право заставлять меня бояться.

Росси сжал руль так, что побелели костяшки пальцев, но ничего не ответил.

Глава 6.

Алекс вёл автомобиль, сосредоточенно глядя на дорогу, но каждые несколько секунд его взгляд всё равно возвращался к зеркалу заднего вида.

Там, на заднем сиденье, сидела она.

Лейла уткнулась лбом в холодное стекло, прикрыв глаза. Плечи её едва заметно подрагивали — так тихо, что посторонний бы ничего не заметил.

Но Росси замечал. Он всегда замечал детали.

Слёзы текли беззвучно, будто тело плакало само по себе, уже не спрашивая разрешения у разума. В этом не было истерики — только пустота.

Он не ожидал такого исхода.

Не потому что сомневался в себе — сомневаться он не привык.

А потому что ситуация вышла из-под контроля.

Росси был уверен — Лейла не невинна. Слишком дерзкая. Слишком живая. Слишком уверенная для девушки, которую не касались мужские руки. В его мире такие не выживали, не оставаясь нетронутыми.

Он ошибся.

Осознание было сухим, без эмоций — как констатация факта. Ошибки случались. Важно было другое — почему она произошла.

Он позволил импульсу вмешаться в расчёт.

Тяга к ней раздражала. Неуместная, лишняя, мешающая. Она сбивала фокус, нарушала привычный порядок, вынуждала возвращаться к ней снова и снова — даже сейчас, когда он должен был думать о последствиях.

Он стал частью ситуации, которую сам же хотел использовать.

Адреналин ещё не схлынул. Тело помнило. Память настойчиво подсовывала образы, от которых сжимались челюсти и хотелось нажать на тормоз, развернуть машину — и довести всё до логического конца.

Он отрезал эту мысль.

Не время.

Факт был прост — он принудил её.

И это не вызывало в нём сожаления.

Вызывало раздражение — на себя.

Не за поступок.

За потерю контроля.

Единственное, что имело значение — Лейла не сломалась.

Джованни Бруно не получил её покорной. Она дала отпор. Сбежала. Рискнула. Значит, была ещё опасной — и для врагов, и для него самого.

А значит, ценной.

Вся мафия уже поднялась на уши.

Лейлу искали.

Не чтобы вернуть.

Чтобы передать.

И Росси прекрасно знал, чем это закончится.

Именно поэтому он принял решение быстро и без колебаний: девушку нужно спрятать. Изолировать. Выиграть время. Убрать из уравнения до тех пор, пока он не закроет вопрос с Бруно окончательно.

Изначально план был другим.

Напугать. Сломать. Заставить поверить, что выхода нет.

А потом — отправить подальше. За границу. Из Сицилии. Из его жизни.

Теперь этот вариант больше не существовал.

Он ясно это понимал.

Отпускать её он не собирался.

Почему — он пока не понимал.

Лейла сама запустила этот процесс в тот день, когда впервые появилась в особняке клана и посмотрела на него открыто, без страха.

Во взгляде был вызов.

Не просьба. Не мольба. А прямое, дерзкое «попробуй».

Ему хотелось подчинить её. Стереть этот вызов.

Но даже сейчас — после боли, после унижения, после того, что произошло — она не исчезла. Не потухла. Не стала пустой оболочкой.

Такие не выживали поодиночке.

Таких либо уничтожали, либо держали рядом.

Росси выбрал второе.

Ему было всё равно, что она ненавидит его.

Всё равно, что он для неё — воплощение кошмара.

Теперь она была частью его территории.

Подъехав к небольшому особняку в Винчи, Алекс заглушил двигатель и вышел из машины. Он поднял Лейлу на руки — осторожно, почти машинально. Она спала.

Она была слишком лёгкой.

На входе дворецкий лишь коротко кивнул, не задавая вопросов.

— Обед на одну персону в мою спальню. И врача, — распорядился Росси. — Дону пока ничего не говорить.

В спальне он уложил её на постель и сразу ушёл в ванную.

Горячая вода стекала по плечам, не принося облегчения. Мысли не путались — наоборот, выстраивались в чёткую цепочку.

Ситуация нестабильна. Контроль нужно восстановить.

Когда он вышел из душа, обмотав бёдра полотенцем, Лейла уже не спала.

Она сидела на кровати, напряжённая, собранная, готовая к очередной схватке.

— Я хочу уйти, — сказала она резко.

— Мне плевать, — отрезал Росси. — Теперь ты под моей защитой. Если бы я тебя не забрал, ты бы уже была мертва.

— Или ты просто не захотел делиться.

Он промолчал.

Бросил рядом полотенце и одну из своих рубашек.

Белое платье на ней превратилось в грязную тряпку.

— Душ. Врач придёт позже. Потом я уеду.

— Отпусти меня, — тихо сказала она.

Этот голос не вызывал жалости.

Он вызывал напряжение.

Росси резко наклонился, сжал её подбородок и поцеловал — грубо, жёстко, без права выбора. Она сопротивлялась, но он остановился сам, почувствовав, как слезы на её щеках.

Это была не истерика. Не крик. Просто слёзы.

Он отпустил её.

— В душ, — сказал глухо.

Лейла ушла, не оглядываясь.

Алекс остался один, сжав кулаки.

Он не знал, что это. Не называл это чувствами.

Но одно было ясно — эта история вышла за рамки плана и назад пути уже не было.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7.

Я долго стояла под горячими струями воды, не находя в себе сил выйти из душа.Вода обжигала кожу, но я почти не чувствовала боли. Она стекала по плечам, по спине, по груди — и всё равно не смывала того липкого, удушающего ощущения, которое въелось в меня глубже кожи.

Мне казалось, если простоять здесь ещё немного, я исчезну. Растворюсь вместе с паром под потолком. Стану чем-то бесформенным, чтобы больше ничего не чувствовать.

Я тёрла себя до жжения, до онемения в пальцах.

Хотелось содрать кожу — ту самую, к которой он прикасался.

Смыть запах. Смыть ощущение его рук. Смыть сам факт его существования во мне.

Ничего не помогало.

Ненависть сидела глубоко, тяжело, как камень в груди. Она не выплёскивалась наружу, не превращалась в крик — она давила изнутри, лишая дыхания.

Я ненавидела Алекса Росси.

Не истерично.

Не громко.

А тихо, ровно и окончательно.

И при этом не понимала.

Почему человек, который сломал меня, говорил о защите.

Почему после насилия он рассуждал о врачах, о безопасности, о том, что меня нельзя отдавать другим.

Мысль о его возможной вине казалась издевательством.

После всего я не верила ни одному его слову.

Резкая боль внизу живота напомнила, что тело всё помнит.

Каждое движение отзывалось тянущим, неприятным ощущением — доказательством того, что это не кошмар и не иллюзия.

Это моя новая реальность.

Я не плакала.

Слёзы будто закончились ещё раньше.

Зато внутри росло другое — глухое, тёмное желание, лишённое образов и фантазий. Простое и страшное.

Чтобы он исчез.

Мысль об этом не приносила облегчения. Лишь короткую паузу, в которой можно было снова сделать вдох.

Я закрыла воду.

Тишина ванной оглушила.

Вытираясь полотенцем, я старалась не смотреть в зеркало. Я не была готова видеть себя такой — чужой, опустошённой, сломанной изнутри, но всё ещё стоящей на ногах.

Я не успела натянуть рубашку, когда дверь распахнулась.

Он вошёл без стука.

Я замерла.

Стыд и ярость вспыхнули одновременно. Сердце забилось так сильно, что мне показалось — оно выдаст меня, сорвётся, лопнет.

— Уйди, — вырвалось у меня. — Уйди прочь.

Он посмотрел так, будто моё состояние его не касалось.

— Тебе нечего стесняться, — сказал он спокойно. — Врач ждёт. Когда твое тело восстановится, я вернусь к тому, что начал.

Слова ударили сильнее, чем если бы он снова поднял на меня руку.

— Что ты сказал?..

Я шагнула за ним, забыв о наготе, забыв о страхе.

Внутренний голос кричал, чтобы я остановилась. Напоминал, кто он. Напоминал, чем это может закончиться.

Я не остановилась.

Я ударила его.

Боль пронзила ладонь мгновенно — глухая, резкая. Он даже не пошатнулся.

Но остановился.

Медленно развернулся.

Его красивое, хищное лицо по-прежнему оставалось холодным и равнодушным. Но в глазах…

Впервые я увидела в них нечто человеческое. Они полыхали гневом — тёмным, опасным, сдерживаемым с трудом.

Я даже не успела осознать происходящее, как в следующую секунду была опрокинута на кровать.

Воздух выбило из лёгких. Его вес придавил меня, лишив возможности двигаться.

Росси моментально оказался сверху.

Его бёдра прижали мои ноги, лишая возможности двигаться, а руки грубо запрокинули мои запястья за голову.

Я осталась совершенно беззащитной перед ним — обнажённой, униженной, беспомощной.

— К счастью, я не бью женщин, — произнёс он низким голосом, обдавая моё лицо горячим дыханием. — Но если ты попробуешь ударить меня ещё раз… я могу не сдержаться.

Наши губы разделяли считаные миллиметры. И прежде чем я успела отвернуться, он поцеловал меня.

Нет.

Он истязал мой рот.

Это было вторжение. Очередная попытка показать, кто тут главный.

Грубо, жёстко, бесцеремонно — уже в третий раз за сегодняшний день.

Я не кричала.

Я знала, что это бесполезно.

Его близость вызывала отвращение.

Его дыхание — панику.

Его прикосновение — желание исчезнуть.

— Отвали, — прошипела я, укусив его за губу, чувствуя привкус крови. — Ты мне противен.

Он не ответил.

Когда его рука остановилась, я не сразу поняла почему.

Он резко отстранился, будто наткнулся на собственный предел.

Встал.

— Врач в соседней комнате, — бросил он. — Я уезжаю.

Он вышел, не оглянувшись.

А я осталась лежать, глядя в потолок

Сломанная — внутри.

Живая — снаружи.

И это было страшнее всего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8.

— Чёртова девчонка... — рыкнул Росси, с силой ударив кулаком по рулю.

Автомобиль дёрнулся, шины коротко взвизгнули по асфальту, но Алекс даже не обратил на это внимания.

В груди клокотала ярость — глухая, вязкая, непривычная. Она не вспыхивала и не проходила, а тянулась, давила, сжимала рёбра изнутри.

Ни одна женщина за всю его жизнь не доводила его до состояния, в котором он терял контроль.

Ни одна.

Лейла делала это с пугающей лёгкостью.

Она разрушала выстроенные годами стены самообладания, стирала границы, в которые он верил как в закон. Ломала правила, по которым он жил и выживал.

Слишком дерзкая.

Слишком живая.

Слишком… настоящая.

Он до сих пор чувствовал, как внутри него вспыхнула ярость, когда девчонка осмелилась ударить его по спине.

Жест был слабым, почти отчаянным — и именно поэтому задел куда глубже любого оружия. В нём не было силы. В нём была ненависть. И вызов.

В тот миг он едва не ударил её в ответ — резко, инстинктивно, как бил всегда, когда его пытались унизить.

Он уже разворачивался.

И замер.

Потому что она была обнажённой.

Совершенно.

Рубашка так и осталась в ванной, а Лейла, ослеплённая болью и яростью, даже не подумала прикрыться. Она размахивала руками, кричала, шипела проклятия, полные ненависти и отчаяния.

Алекс почти не слышал слов.

В ушах шумела кровь.

Он видел, как подрагивает её грудь при каждом резком вдохе. Как напряжена тонкая талия. Как дрожат плечи — не от холода, а от ярости, боли, унижения.

Он видел тело, которое ещё совсем недавно было под ним.

Сопротивляющееся.

Дёргающееся.

Не сломленное.

Эта мысль прошила его остро и неприятно.

Он действительно думал, что сорвётся.

Докажет, что сопротивление — иллюзия.

Что её ярость не имеет значения.

Что она всё равно останется под ним.

Его тело помнило слишком хорошо. Запах её кожи, напряжение мышц, то, как она выгибалась не от желания, а от бессилия — и именно это заводило сильнее всего.

Но в последний момент внутри что-то щёлкнуло.

Холодное.

Рациональное.

Она была на грани.

Ей нужно было время. Не свобода — нет. Передышка.

Если он продолжит сейчас — он сломает её окончательно.

А этого он не хотел.

Не потому, что жалел.

А потому, что сломанная Лейла перестанет быть собой.

«Отдыхай, чертовка», — мрачно подумал он, выходя из спальни.

«Я продолжу начатое позже».

Мысль была опасной. Навязчивой. И слишком честной.

***

На вилле уже кипела жизнь.

В кабинете дона Антонио собрались люди Коза Ностра и картеля Гольфо. Воздух был густым от сигарного дыма, напряжения и плохо скрываемой враждебности. Говорили громко, перебивали друг друга, спорили.

— Она словно испарилась, — докладывал капореджиме. — Ни на вокзале, ни в аэропорту она не проходила. К Фабио Ричи и его людям тоже не являлась.

— Потаскуха ответит за свои действия! — взревел Джованни Бруно, ударив ладонью по подлокотнику кресла. — Картель не остановит поиски.

— Джованни, тебе не стоит беспокоиться, — лениво ответил Антонио. — Мы сами накажем Лейлу.

Он заметил вошедшего сына и кивнул.

— Сын, у тебя есть новости?

— Нет, отец, — ровно ответил Алекс. — Но мне нужно поговорить с тобой. Наедине.

Бруно поднялся с кресла, бросив на Алекса тяжёлый, подозрительный взгляд.

— Чем дольше мы её ищем, тем больше я убеждаюсь, что это был саботаж, — процедил он. — Девчонка хотела развязать войну.

— Газовым баллончиком? — усмехнулся дон. — Скорее, она просто не захотела быть покорной. А война между нашими кланами и так неизбежна, если ты не уберёшь свой товар с моей территории.

Когда свита Бруно покинула кабинет, Алекс сел напротив отца.

— Лейла — лишь повод, — сказал он. — Гольфо давно хотят наши земли.

Антонио слушал молча.

— Но сейчас меня интересует другое, — наконец произнёс он. — Почему ты спрятал девчонку?

— Потому что она — наша, — спокойно ответил Алекс. — Я не собираюсь кормить картель женщинами. И не позволю им диктовать условия.

Антонио усмехнулся.

Он видел больше.

Слишком многое.

— Ты трахнул её, — сказал он тихо. — А потом решил, что это защита.

Алекс не отвёл взгляда.

— Я не собираюсь её отпускать.

— Потому что хочешь? — прищурился дон.

— Потому что не могу, — ответил Алекс честно. — И мне не нужно понимать почему.

Антонио долго смотрел на него, а затем медленно улыбнулся.

— Хорошо. Ты сам разберёшься с девчонкой.

Он подошёл ближе.

— Но если из-за неё ты проиграешь войну… я заберу у тебя не власть.

Пауза.

— Я заберу у тебя имя.

От автора: Книга почти завершена, поэтому главы выходят каждый день.

Огромная просьба — если вам нравится книга, добавляйте её в библиотеку, пишите комментарии и ставьте звездочку. Мне будет очень приятно и так книгу сможет увидеть ещё больше людей!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9.

Антонио Росси сидел за столом, медленно вращая бокал в пальцах.

Напротив — Том Холланд. Он держался спокойно, но напряжение в плечах выдавал — разговор будет неприятным.

Том был одним из немногих людей, которым позволялось сидеть перед доном без униженного молчания. Не из дружбы — из доверия.

— Ты хотел знать, откуда я знаю Фабио Ричи, — произнёс Антонио, не поднимая взгляда.

— Да, — ответил Том. — Слишком много личного в этой истории.

Антонио усмехнулся.

— Фабио был частью моей жизни задолго до того, как мой сын нашёл Лейлу.

Он сделал глоток и отставил бокал.

— Мы начинали рядом. Он всегда тянулся к силе, но никогда не был готов ею стать. Такие люди любят стоять рядом с хищниками — чувствовать себя важными, пока их не сожрут.

Антонио поднялся и подошёл к окну, отдёрнув штору ровно на ладонь.

— У него была жена. Злата. Красивая. Спокойная. Слишком умная для него.

Том кивнул.

— И две дочери.

— Да, — подтвердил дон. — Старшая — Мартина. Рассудочная, осторожная. Похожа на мать, но без этой… проклятой мягкости. Она умеет прятаться. Выживать. Сбежала от отца, вышла замуж, родила ребёнка.

Антонио повернулся.

— А младшая… — он сделал паузу. — Лейла — точная копия Златы. Не только внешне — целиком. Взгляд. Упрямство. Эта чертова привычка смотреть прямо, даже когда страшно.

В голосе дона не было тепла. Только раздражение.

— Фабио ненавидит её за это. Потому что каждый раз, глядя на младшую, он видит женщину, которую не смог удержать. И себя — слабого, зависимого, никчёмного.

— Поэтому он отдал её? — тихо спросил Том.

— Он её сдал. — холодно поправил Антонио. — Как неудобную вещь.

Он вернулся за стол и сел.

— И вот здесь начинается самое интересное, — продолжил дон, пристально глядя на Тома. — Мой сын.

Том напрягся, услышав про друга.

— Алекс слишком похож на меня, — сказал Антонио без тени сомнения. — Даже больше, чем я хотел бы.

Он усмехнулся — жёстко.

— Я тоже когда-то повёлся на Злату. Не потому что любил. А потому что она не боялась меня. Потому что не ломалась. Потому что не просила.

Антонио наклонился вперёд.

— Алекс увидел в Лейле то же самое. Не девчонку. Не жертву. А вызов.

— Он думает, что контролирует ситуацию, — осторожно сказал Том.

— Конечно, — усмехнулся дон. — Я тоже так думал.

Он замолчал на мгновение.

— Но разница между мной и Алексом в том, что я вовремя понял — такие женщины не принадлежат никому. Их можно либо сломать… либо потерять.

Том выдержал паузу.

— И что ты выберешь сейчас?

Антонио медленно поднял бокал.

— Я уже выбрал, — сказал он. — Я позволю Алексу идти до конца.

Он посмотрел прямо на Тома.

— Потому что он должен доказать, что достоин быть доном Коза Ностры.

Тишина в кабинете стала плотной, давящей.

— А Фабио? — спросил Том.

Антонио усмехнулся, но в глазах мелькнула сталь.

— Фабио уже наказал себя сам.

Самое страшное для таких мужчин — видеть, как их ошибки выживают.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10.

Шёл третий день моего вынужденного заключения в этом доме.

Время здесь не просто тянулось — оно застывало. Каждая минута оседала внутри тяжёлым слоем, словно густой мёд, от которого невозможно отмыться. Я ощущала течение часов физически. Утро давило ожиданием, день — бессмысленной тишиной, а вечера приносили тревогу, которая не имела формы, но оттого была особенно невыносимой.

Я бесцельно бродила по многочисленным комнатам, теряясь в их роскоши и холоде. Просторная библиотека с высокими стеллажами и запахом старой бумаги сначала казалась убежищем, но вскоре и она стала напоминать музей — красивый, мёртвый. Книги смотрели на меня с полок равнодушно, словно зная, что ни одна из них не даст ответа на главный вопрос — что со мной будет дальше.

Кухня оказалась единственным местом, где жизнь не казалась постановочной.

Там я неожиданно для самой себя сблизилась с поварихой. Милая, пухлая женщина с добрыми глазами и вечно покрасневшими от жара плит щеками относилась ко мне без страха и без почтительного подобострастия — роскошь, редкая в этом доме. Она говорила со мной так, словно я была просто девушкой, а не пленницей мафиозного клана.

Теперь она специально для меня готовила мой любимый десерт — тирамису. Делала это с особым старанием, будто пыталась хоть немного смягчить моё заточение. Иногда, подавая тарелку, она украдкой сжимала мою руку, но тут же отдёргивала пальцы и бросала быстрый взгляд в сторону двери.

Этот жест говорил больше любых слов.

Она знала, где мы находимся.

И знала, чего здесь нельзя.

Алекс так и не появился после того, как оставил меня — обнажённую, униженную и захлёбывающуюся яростью — в своей спальне. Он исчез, словно растворился в стенах этого дома. Но его отсутствие было обманчивым.

Я слышала шёпот.

Обрывки разговоров охраны. Приглушённые голоса, замолкающие, стоило мне приблизиться. Напряжённые взгляды. Ускоренные шаги. Усиленные посты.

У Алекса Росси были серьёзные проблемы.

"Надеюсь, они перебьют друг друга, и я наконец, смогу быть свободна" — ехидно думала я, идя по длинному коридору, и сама пугалась этих мыслей.

Ещё несколько дней назад я была человеком, который избегал конфликтов, верил в диалог и считал насилие крайней мерой. Теперь же внутри меня росло нечто тёмное, злое, нетерпеливое. Оно жаждало возмездия — не справедливости, не правды, а именно разрушения.

И самое страшное заключалось в том, что я начинала понимать логику этого мира.

То, что сделал со мной Росси, до сих пор не укладывалось в голове. Я прокручивала те минуты снова и снова, будто надеялась найти в них иной исход. Но каждый раз всё заканчивалось одинаково — бессилием, болью и ощущением, что моё тело больше не принадлежит мне полностью.

Отдельным клеймом в памяти остался визит врача.

Женщина была строга и холодна. Не жестока — равнодушна. Она смотрела на меня поверх очков так, словно я была очередной строкой в отчёте, досадной формальностью. Ни капли сочувствия. Ни тени эмоций.

Вслух, сухим голосом, она заметила, что удивлена интересом такого мужчины, как Росси, к "девице без особых данных".

Не как укол. Как констатация.

Осмотр был быстрым, деловым, почти механическим.

— Разрывов нет. Травм нет, — сказала она, делая пометку в документах. — Повезло.

Повезло.

С этим словом она и ушла, оставив меня лежать, глядя в потолок и чувствуя, как внутри что-то окончательно ломается.

Тогда я дала себе слово, что не промолчу. Пусть это будет мелочь. Пусть ничего не изменит. Но молчать я больше не собиралась.

Единственным местом, где я могла дышать, был сад.

Огромный, ухоженный, продуманный до мелочей — настоящий остров жизни среди камня, охраны и запретов. Здесь росло множество цветов: от простых, почти деревенских ромашек до изящных роз с плотными лепестками. Каждый куст был подрезан, каждая дорожка вычищена. Красота под контролем.

Раз в день мне позволяли гулять здесь.

Конечно, не одной.

Охранники не отходили ни на шаг, будто я могла исчезнуть прямо из воздуха. Иногда мне казалось, что они боятся не моего побега — они боятся, что со мной что-то случится.

Склонившись к тюльпану, я сорвала его — маленький, почти детский акт неповиновения. Вдохнула аромат и на мгновение закрыла глаза.

И не сразу поняла, что за мной наблюдают не только безликие тени с оружием.

Холодок пробежал по спине.

Я подняла голову.

У края дорожки, в тени кипарисов, стоял дон Антонио Росси.

Я выпрямилась не сразу. Сердце билось глухо, настойчиво, словно предупреждая. Дон не приближался — ему это было не нужно. Его присутствие ощущалось физически, как давление перед грозой.

Высокий, безупречно одетый, он выглядел спокойным. Слишком спокойным.

Охранники незаметно отступили. Мир словно замер, подстраиваясь под его шаги.

— Синьорина Лейла, — произнёс он мягко. — Не ожидал застать вас за столь мирным занятием.

Я не поклонилась. Не отвела взгляда.

— Цветы не запрещены, — ответила я.

— В этом доме почти ничего не запрещено, — сказал дон. — Пока ты знаешь своё место.

Он подошёл ближе.

— Ты злишься, — продолжил он. — И это естественно. Но знаешь, что отличает выживших?

— Что? — спросила я.

— Они понимают, когда становятся опасными.

Он обошёл меня по кругу, не касаясь.

— Ты — искра, Лейла. А искры рядом с порохом долго не живут.

Я сглотнула.

— Картель требует твоей крови, — продолжил он спокойно. — Но ты пока под защитой моего сына.

Пока.

Это слово прозвучало страшнее приговора.

— Скажи мне честно, — добавил дон. — Ты ненавидишь Алекса?

Я ответила без колебаний:

— Да.

Он кивнул.

— Хорошо. Значит, ты ещё сильна.

Он развернулся.

— В этом доме выживают умные, — сказал напоследок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11.

Росси вернулся в особняк на следующий день после моего разговора с доном.

О его прибытии я узнала ещё до того, как он переступил порог дома. Охранники переговаривались между собой, не особенно заботясь о том, слышу ли я их. В их голосах сквозила напряжённость — младший босс распорядился усилить наблюдение за территорией, увеличить количество постов, проверить периметр и связь. Это означало только одно — ситуация ухудшалась.

Первым моим порывом было ворваться к Алексу и вывалить на него всё, что копилось во мне эти дни — страх, злость, унижение, отчаяние. Но слова дона Антонио эхом прозвучали в голове, заставляя сдержаться.

Импульсивность — роскошь, которую я больше не могла себе позволить.

Я решила действовать иначе. Хитрее. Осторожнее. Сначала — расположить его к себе. Сыграть по его правилам. А уже потом — шаг за шагом выстраивать собственную линию защиты. Не дать себя сломать. И, что бы ни случилось, не навредить Коза Ностре.

Благополучие клана для Антонио Росси всегда стояло выше всего.

Так было всегда.

Об этом мне рассказала Белла — разговорчивая, тёплая женщина с усталыми глазами и добрым сердцем. В очередной раз, когда я сидела у неё на кухне и наблюдала, как она ловко управляется с кастрюлями и сковородами, мы разговорились о детях клана.

Мальчики и девочки, рождённые в этих семьях, с детства воспитывались в строгости. Частные школы, лучшие преподаватели, дисциплина, правила. Всё это щедро спонсировала Коза Ностра. Из таких детей вырастали честолюбивые, выносливые и преданные люди, для которых слово «семья» значило куда больше, чем кровное родство.

Но детям дона приходилось тяжелее всех.

Помимо изматывающей учёбы, им с малых лет прививали военную дисциплину, учили контролировать эмоции, принимать решения и жить с осознанием того, что однажды им придётся занять место отца.

Алекс воспитывался Антонио и его капореджиме. В этом доме не существовало понятия «детские шалости». Ошибки не прощались. Слабость — каралась.

Когда я попыталась осторожно расспросить Беллу о слухах — о том, что Росси якобы убил собственную мать за предательство клана, — женщина резко замолчала. Отвела взгляд. Подошла к плите. Я поняла — спросила лишнее.

Алекс нашёл меня на террасе.

Я сидела в плетёном кресле, подставив лицо солнцу, и, услышав шаги, тут же прикрыла глаза, притворившись спящей. Я надеялась, что он просто уйдёт. Что оставит меня в покое хотя бы на этот вечер.

Но вместо этого почувствовала, как меня поднимают на руки.

Без слов. Без объяснений.

Меня перенесли в дом, уложили на кровать. Затем шаги — и шум воды из ванной комнаты. Я лежала неподвижно, не желая ни говорить, ни видеть его. Когда он вернулся, я снова сделала вид, что сплю.

— И долго ты ещё будешь изображать спящую? — насмешливый голос раздался совсем рядом. — Не жди, что я, как принц, поцелую тебя и уйду. Скорее ты уснёшь по-настоящему.

Я вздрогнула и распахнула глаза.

Росси лежал рядом, обернув бёдра полотенцем, и внимательно наблюдал за мной.

— Я притворяюсь мёртвой, — выпалила я. — В надежде, что тебе станет противно, и ты просто выкинешь моё тело за ворота. Тогда я смогу сбежать от всего этого.

Не лучшее начало для налаживания отношений.

Он ухмыльнулся.

— Мёртвая женщина всё ещё женщина, Лейла. Думаешь, я отпустил бы тебя просто так?

— Фу. Ты отвратителен. И ты будущий дон?

Я вскочила с кровати.

Его смех был громким, резким, почти пугающим. И вдруг… я поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ. Это длилось всего секунду. Но Росси заметил.

Он тут же стал серьёзным.

Поднялся. Подошёл вплотную.

— Если улыбнёшься так ещё раз... — прорычал он.

Он поднял мой подбородок и впился в губы.

Это был не поцелуй желания. Это был захват.

Проверка. Подчинение.

Я ненавидела себя за отклик тела. За тепло. За слабость.

За то, что дыхание сбилось раньше, чем я успела возненавидеть его ещё раз.

Я ненавидела себя за то, что тело реагировало. За то, что злость, страх и унижение переплетались с чем-то опасным и запретным. Физиология не знала морали. Она просто существовала.

Когда он отстранился, я выдохнула.

— Когда ты меня отпустишь?

— Когда решу.

— Ты невыносим. Я не понимаю, зачем ты держишь меня. Отпусти. Я никому ничего не скажу.

Он смотрел на меня холодно.

— Ты не понимаешь, в какой игре оказалась. У тебя два выхода — молчать и ждать или умереть. И да, тот факт, что ты оказалась не той, кем тебя считают, многое меняет.

Мы молча смотрели друг на друга. Я первой отвела взгляд.

— Если я здесь против воли, — сказала я тихо, — я требую уважения.

Он смотрел внимательно. Слишком внимательно.

— Кто-то тебя тронул?

Я перечисляла всё. Спокойно. По пунктам. И он слушал.

— Одежду тебе принесут. Доктора больше здесь не будет, — наконец сказал он. — Но не забывай, что ты не в том положении, чтобы диктовать условия.

Он снова подошёл ближе, сжал мою талию. Резко. Больно.

— Долг моего отца я уже заплатила, — прошептала я. — Четыре дня назад.

Он усмехнулся.

— Даже зная, что ты девственница, я поступил бы так же.

— Ты животное!

Я оттолкнула его.

В его взгляде вспыхнуло что-то опасное.

— Если ты хочешь…

— Я не спрашиваю, — перебил он. — Я беру.

Я отступила.

— Послушай… давай договоримся…

Дальнейшие разговоры потеряли смысл. Он и не собирался слушать. Создавалось ощущение, что его приезд имел лишь одну цель — подчинить меня себе. А потом, насытившись, развернуться и уехать, словно ничего и не было.

Эта мысль ударила сильнее пощёчины.

Я отступала, не сводя с него глаз, пытаясь придумать хоть что-то — любое движение, слово, жест, способный его остановить. Но чем больше я думала, тем отчётливее понимала: остановить двухметровую, уверенно надвигающуюся на меня гору мышц невозможно.

Я почувствовала, что упёрлась в стену.

Ловушка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он двигался медленно. Не потому что сомневался — потому что знал, что я никуда не денусь.

Когда он прижал меня, пространство исчезло. Руки — по обе стороны головы. Тело — слишком близко. Его поцелуй был жёстче, требовательнее. Я сопротивлялась мысленно. Телом — нет.

И это было самым страшным.

Он подхватил меня, заставив обхватить его шею, чтобы не упасть. Каменный орган, упирающийся мне между ног невозможно было игнорировать.

— Чёрт, — выдохнул он, отрываясь от моих губ.

Когда он уложил меня на кровать, я попыталась встать, но вновь была опрокинула на спину.

Когда Росси скинул с себя полотенце, я увидела его член. Слишком большой для меня.

"Теперь понятно, почему мне было так больно..." — подумала я, отползая к изголовью кровати.

Росси незамедлительно склонился надо мной, схватил меня за лодыжку и подтянул обратно к себе.

Его глаза горели тёмной жаждой, пальцы медленно заскользили по бёдрам, когда он опустился на меня, прижимая к простыням.

Я начала извиваться, пытаясь вылезти из-под мужчины. Но вместо того, чтобы получить желанное освобождение, помогла ему стянуть с себя штаны одним лёгким движением.

Коснувшись пальцами моих половых губ, Росси усмехнулся:

— Ты уже вся мокрая... — его голос был низким, хриплым, полным удовлетворения, — И это я ещё ничего не сделал.

Предательское тело...

Его слова усили жар между моих ног.

Я попыталась ответить "Пошёл ты к черту", но вместо этого, из моего рта вырвался лишь сдавленный звук.

Я почувствовала, что он входит в меня пальцами, не давая времени привыкнуть к новым ощущениям.

Губы Росси опустились на мою грудь. Вторую он ласкал рукой, вызывая в ней приятные покалывания.

Язык мужчины исследовал мой сосок, превращая его в упругую горошину.

Когда он задел его зубами, едва ощутимо прикусывая, я выгнулась в позвоночнике, открывая ещё больший доступ к своему телу.

Внутренний голос кричал о том, чтобы я начала сопротивляться. Но тело меня не слышало.

"Это не я, — повторяла я себе, — Это не со мной".

С утра я обязательно пожалею о том, что отдалась тому, кого больше всего ненавижу...

Но сегодня…

В один момент, я осознала, что Росси больше не держит меня за руки. Вместо этого, я цепляюсь за простыни.

А из моей груди вырываются стоны.

- Ты не представляешь, как я хочу тебя, - прорычал Росси, отрываясь от меня.

Я ничего не ответила, лишь заглянула в его глаза своим затуманенным взором.

В данный момент мне было все равно, какие между нами отношения. Я хотела лишь одного – получить разрядку.

Словно почувствовав моё состояние, Алекс привстал на колени, и приподнял меня за бедра, направляя член в преддверие половых губ.

Я помнила о том, как больно может быть от проникновения... И поэтому безумно удивилась, когда вместо режущей боли, почувствовала лишь дикое давление и наполненность.

Немного подождав, Росси начал движения, переходя от медленных к быстрым.

Вколачиваясь в меня, он пытался поймать мой взгляд.

А я заставляла себя смотреть сквозь него, а не на него.

Движения Алекса становились все глубже и грубее.

Я буквально захлебнулась от ощущений.

Он заставил меня почувствовать это.

Без нежности.

Без спешки.

Контролируя. Отпуская. Снова сжимая.

Оргазм пришёл не как удовольствие — как поражение.

Я кричала, ненавидя себя за это...

Чувствовала, как его орган пульсирует во мне. Слышала его сдавленный вдох, теряя сознание от переезбытка ощущений...

***

Я зевнула, потягиваясь в постели. По телу растекалась сладкая нега. Повернувшись на бок, я замерла.

В кресле, напротив кровати, восседал Росси. Весь его вид говорил о том, что сейчас мужчина напряжен и задумчив. Безупречно выглаженный костюм и белая рубашка, являющиеся его постоянными атрибутами, уже были на нём.

В моей памяти всплыли фрагменты вчерашней ночи. Почувствовав, как мои щеки начинают гореть, я опустила взгляд.

Я не знала, как вести себя дальше, поэтому молча поднялась с кровати, утягивая с собой одеяло, которым пыталась прикрыться.

Направилась в сторону ванной комнаты.

Дойти до неё не удалось, так как в момент, когда я проходила мимо мужчины, тот схватил меня за руку, и усадил себе на колени.

Сорвав одеяло, Росси бесстыдно уставился на мою грудь.

"Всё это игра, Лейла! Ты должна сделать всё для того, чтобы выжить и покинуть это место". - думала я, когда Алекс принялся ласкать мою грудь. Вместо того, чтобы оттолкнуть от себя своего врага, я смогла лишь выдохнуть

Самоконтроль вновь уходил от меня, стоило Росси прикоснуться к моей коже и пустить импульсы по телу.

Росси неотрывно наблюдал за моей реакцией на него. Изучал. Делал выводы.

Звук расстегиваемой ширинки привел меня в чувство.

Я сделала попытку встать, но тут была усажена обратно, на уже готовый член.

Вновь Росси контролировал силу и скорость движений, а я могла лишь стонать и впиваться в его шею ногтями, оставляя на ней красные следы. Его руки крепко сжимали мои ягодицы, опуская и поднимая их. А губы впились в мои.

Мужчина ускорился, заставляя меня стонать ещё громче.

Его лицо напряглось. Казалось, он так же, как и я сходил с ума от ощущений.

Ещё пара фрикций, и я затряслась, чувствуя, как стенки влагалища сжимают его член. Росси зарычал, замирая внутри меня и наполняя густой горячей жидкостью.

— Мне нужно уехать, - первое, что сказал мужчина, продолжая удерживать меня за бёдра, — Твоя новая одежда уже внизу. В твоём доступе все, включая телефон и ноутбук. Надеюсь, ты понимаешь, что нельзя выдавать свое местоположение и звонить кому-либо из знакомых. Также, ты не должна покидать территории особняка. Все это временная мера. Когда вопрос с картелем будет решён, ты получишь полную свободу действий.

- И даже смогу уехать? – удивилась я.

- Ты сможешь всё, за исключением этого. Потому, что я никуда уезжать не планирую.

- Ты намекаешь на то, что я должна буду остаться с тобой?

— Я говорю о том, что ты станешь моей женой.

— Что?! — волна возмущения и неверия поднялась внутри меня так резко, что на мгновение перехватило дыхание.

Я смотрела на него, не моргая, пытаясь понять, ослышалась ли. Это было похоже на дурную шутку. На очередную попытку сломать, унизить, лишить опоры под ногами.

— Ты… ты сошёл с ума? — мой голос дрогнул, хотя я изо всех сил старалась говорить ровно. — Ты только что сказал, что я стану твоей женой?

Росси не отвёл взгляда. Ни тени сомнения. Ни намёка на иронию.

— Именно это я и сказал.

— После всего, что ты сделал со мной? — я сделала шаг назад, словно расстояние могло защитить. — После насилия, угроз, этого плена… ты всерьёз считаешь, что я соглашусь?

Он усмехнулся — медленно, холодно.

— Я не спрашиваю, Лейла. Я ставлю в известность.

Эти слова ударили сильнее пощёчины.

— Ты говоришь обо мне так, будто я вещь, — прошептала я. — Будто меня можно просто… назначить женой.

— В моём мире так и происходит, — спокойно ответил он. — Брак — это не про любовь. Это про безопасность, статус и контроль.

— Контроль надо мной? — внутри всё кипело. — Или ты просто решил окончательно лишить меня выбора?

Он сделал шаг вперёд, вынуждая меня упереться спиной в стену.

— Выбора у тебя никогда не было, — тихо сказал Росси. — Ты появилась в момент, когда война была неизбежна.

— Значит, ты решил спрятать меня за кольцом? — горько усмехнулась я. — Очень благородно, Росси.

— Я решил оставить тебя в живых, — его голос стал жёстче.

— А если я не хочу? — вырвалось у меня. — Если я не согласна быть твоей женой?

Он долго смотрел на меня. Так, словно взвешивал что-то внутри себя.

— Тогда ты останешься здесь, — наконец сказал он. — Под защитой моего имени. Моего дома. Моих людей. До тех пор, пока опасность не исчезнет.

— А потом?

— Потом мы поженимся.

Я рассмеялась. Нервно. Почти истерично.

— Ты называешь это защитой? Это пожизненный приговор.

— Это единственный вариант, при котором ты выживешь, — ответил он без эмоций.

Молчание между нами стало вязким, тяжёлым. Я чувствовала, как под кожей пульсирует страх, смешанный с яростью.

— Ты даже не знаешь меня, — тихо сказала я. — Ты не знаешь, кто я, чего хочу, о чём мечтаю.

— Мне достаточно знать, что ты умеешь выживать, — ответил он. — И что ты уже стала частью этой войны.

Глава 12.

Алекс вошёл в здание казино медленно.

Не потому, что был осторожен — потому что хотел почувствовать.

Запах ударил сразу. Пыль, алкоголь, гарь, кислая нота крови и битого стекла. Запах хаоса. Запах вторжения. Запах унижения, оставленного намеренно — как метка.

Здесь не просто крушили.

Здесь показывали, кто теперь смеётся.

Под ногами хрустело стекло. Алекс не смотрел вниз — он знал, что именно ломается под подошвами его туфель. Когда-то здесь решались сделки. Здесь шли деньги. Здесь звучал смех. Теперь — только пустота и эхо чужой дерзости.

Покерные столы были перевёрнуты, словно переломанные кости. Бар — разнесён с методичной жестокостью: полки сорваны, бутылки разбиты не в спешке, а с наслаждением. Алкоголь растёкся по полу липкими лужами, впитываясь в ковры и дерево, как яд.

Несколько уборщиц молча скоблили пол. Их спины были сгорблены, движения — однообразны, почти механические. Они не смотрели на него. Они знали, кто он. И знали, что никакая тряпка не смоет случившегося.

Алекс остановился. Достал сигарету. Поджёг её, не спеша, и затянулся.

Затем, даже не оглянувшись, швырнул окурок прямо на один из столов — туда, где ещё вчера лежали фишки и пачки денег.

— Второй за день, — произнёс Том.

Он стоял чуть в стороне. Бледный. Напряжённый. Пальцы нервно перебирали зажигалку, будто он пытался удержать контроль хотя бы над этим.

Алекс не ответил сразу.

Он прошёл дальше, оглядывая разрушения, словно отмечая в памяти каждую деталь. Не из злости. Из расчёта.

Утром ему позвонил отец.

Антонио говорил хрипло — так говорил только тогда, когда удары были серьёзными. Одна из оружейных баз была расстреляна. Без предупреждения. Без попытки договориться. Показательно. Солдаты погибли быстро — их даже не добивали.

Это был вызов.

Алекс был готов к войне. Он знал, что Джованни Бруно не уйдёт тихо. Но методы картеля вызывали у него не ярость — презрение. Они били исподтишка. По складам. По бизнесу. По тем, кто не держал оружие в руках.

По семьям.

— После такого клиенты сюда не вернутся, — сорвался Том, голос дрогнул. — Ты вообще понимаешь, что это значит? Мы теряем влияние. Репутацию. Деньги. Может, хватит упрямства? Может, пора отдать им девчонку?

Алекс остановился.

Медленно повернулся.

Он не сразу подошёл. Сначала посмотрел. Долго. Так, что Том невольно сглотнул и замолчал сам.

— Повтори, — сказал Алекс тихо.

Том попытался усмехнуться, но вышло плохо.

— Я говорю… что из-за неё гибнут люди.

Алекс сделал шаг. Потом ещё один. Когда он оказался достаточно близко, схватил Тома за лацкан пиджака и притянул к себе резко, без лишних движений.

— Только попробуй, — произнёс он всё так же спокойно, — слить Бруно её местонахождение. И я забуду, что мы когда-то росли на одной улице.

Взгляд Алекса был пустым. Без вспышки. Без эмоций.

Том знал этот взгляд. Именно поэтому не стал спорить.

Он понимал, что дочь Фабио Ричи под защитой клана. Но почему — этого он не понимал.

Да, Лейла была красивой. Да, цепляла взгляд.

Но проблем от неё было больше, чем от любого врага.

Всё началось в тот день, когда дон Антонио решил отправить её в бордель — как способ закрыть долг и убрать раздражитель.

Именно тогда Том впервые заметил: Алекс стал другим. Сдержанность дала трещину. Контроль — не исчез, но стал напряжённым, словно натянутая струна.

А потом Лейла сбежала.

И этим унизила Джованни Бруно — человека, который не прощал ни отказов, ни насмешек.

После этого мир рухнул быстро.

Война за территории. За влияние. За право диктовать правила.

И всё — из-за девчонки, которая даже не понимала, в какую мясорубку попала.

— Неужели она так хороша? — Том не выдержал, голос сорвался на злую усмешку. — Или она уже раздвинула перед тобой ноги, и ты решил поиграть в спасителя?

Алекс не ответил.

Он просто ударил.

Кулак вошёл в нос Тома с сухим, чётким хрустом. Без размаха. Без эмоций. Том рухнул на колени, зажимая лицо, кровь хлынула сразу.

Через несколько минут Алекс протянул ему белоснежный платок. Спокойно. Почти вежливо.

— Твои слова, — сказал он, — неуместны. Лучше поезжай к семьям погибших. Передай деньги. Вырази соболезнования. Сделай хоть что-то полезное.

Он оглядел разрушенное казино.

— Бруно уже нападает. А мы пока лишь считаем ущерб. Это ненадолго. Каждый, кто решит, что может взять наши земли, умрёт здесь же. И дело не в Лейле.

Он сделал паузу.

— Она всего лишь запустила механизм. Он был взведён задолго до неё.

Алекс знал, о чём говорил.

Именно поэтому Антонио выбрал его преемником. Не из-за крови. А из-за умения держать удар и не терять голову.

Но была одна деталь, которую никто не произносил вслух.

Имя Лейлы заставляло его реагировать быстрее, чем следовало.

Клан уже видел, к чему это приводит.

Когда-то точно так же реагировал Антонио — на имя Алисии.

Говорили разное. Шептались. Врали. Но правда была известна всем, кто пережил ту ночь. Алисию изнасиловали и убили полицейские — те самые, которых дон годами держал на поводке.

После этого город захлебнулся кровью.

Антонио убивал без разбора. Искал утешение лишь в сыне.

Раны так и не затянулись.

— Найди Джованни, — приказал Алекс. — Скажи, что я готов говорить. Но не обещай мира.

***

Джованни Бруно сидел в кресле, словно на троне.

Тяжёлая спинка, тёмное дерево, кожа, пропитанная запахом дорогого табака и старой крови.

Он даже не поднялся, когда Алекс вошёл в зал. Не счёл нужным. Это было демонстративно.

Вдоль стен стояли солдаты.

Слишком много для обычной встречи. Пальцы лежали на спусковых крючках так естественно, будто оружие было продолжением их тел.

Ни разговоров. Ни лишних движений. Только напряжение, густое, вязкое, режущее горло.

Алекс остановился в центре зала.

Он не оглядывался. Не считал людей. Не искал укрытий. Он и так знал — если начнут стрелять, то живым отсюда не выйдет никто.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Именно это и бесило Бруно.

— Алекс, — протянул он с фальшивым радушием, раскидывая руки. — Какой сюрприз. Я ожидал твоего отца.

— У моего отца другие приоритеты, — ответил Росси ровно. — Мне поручено закрыть этот вопрос.

Он говорил спокойно. Слишком спокойно для человека, стоящего в центре вражеского логова. Ни дрожи. Ни напряжения в голосе. Только сухая констатация факта.

Бруно прищурился.

— Закрыть? — он усмехнулся. — Ты называешь это "закрыть"? Я вижу, твой отец стал щедр на доверие.

— Он доверяет тем, кто умеет считать, — ответил Алекс. — А я умею.

Он сделал шаг вперёд.

Солдаты напряглись. Один из них едва заметно сменил стойку. Алекс это заметил. Но не отреагировал.

— Ты знаешь, сколько людей погибло на складе? — продолжил он. — Сколько семей сегодня остались без мужчин? Ты вошёл в этот город как гость. Тебя кормили. Тебя принимали. А ты ответил кровью.

Он остановился напротив Бруно.

— Здесь ты никогда не станешь своим.

Бруно рассмеялся. Громко. С наслаждением.

— Скоро мы всех вас убьём.

Он наклонился вперёд, опираясь локтями о колени.

— Сначала твой отец. Потом ты. А потом… — он улыбнулся шире, — девочка.

Имя Лейлы он не произнёс. Он смаковал паузу.

Алекс не изменился в лице.

Он молча достал револьвер.

Движение было медленным. Выверенным. Таким, какое делают люди, которые точно знают, что делают.

Щёлкнул предохранитель.

Ствол уставился Бруно прямо в лоб.

В ту же секунду воздух взорвался звуком передёрнутых затворов. Десятки стволов были направлены на Алекса. Он оказался в прицеле со всех сторон.

Но даже сейчас он не торопился.

— Ты правда думаешь, — спокойно произнёс Алекс, — что я пришёл сюда без плана?

Бруно захохотал.

— Убьёшь меня — кто защитит девчонку? — он почти облизывал слова. — Мои люди знают, где она. Картель знает. Ты лишь ускоришь её конец.

Алекс смотрел на него несколько секунд.

Очень внимательно.

Потом опустил оружие.

Не потому что испугался.

А потому что решил.

— Ты ошибаешься в одном, — сказал он тихо. — Ты думаешь, что ещё участвуешь в игре.

Он развернулся спиной к вооружённым людям. Это было почти оскорблением.

— Война уже идёт, Джованни. И ты в ней — расходный материал.

Алекс сделал шаг к выходу.

— Передай своим людям, — бросил он через плечо, — что моё трогать нельзя. Остальное — вопрос времени.

Он ушёл.

Двери закрылись.

Бруно всё ещё улыбался. Но улыбка медленно сползала с его лица.

Глава 13

Я болтала ногой, сидя на широком подоконнике, и наблюдала, как двое крупных мужчин медленно и методично прочёсывают территорию вокруг особняка. Они двигались не как охрана дома — как конвой. Рации щёлкали коротко, сухо, без лишних слов.

Каждый их шаг был выверен. Каждый взгляд — насторожен.

В последние дни напряжение стало осязаемым. Оно не просто висело в воздухе — оно въелось в стены, в тяжёлые портьеры, в полированный мрамор пола. Дом больше не был просто домом. Он стал укреплением.

И я — его причиной.

Даже Белла изменилась. Та самая мягкая, тёплая, почти материнская женщина теперь говорила тише, двигалась осторожнее, будто любое лишнее движение могло что-то спровоцировать. Она больше не спрашивала, как я себя чувствую. Только смотрела — внимательно, сочувственно, и слишком долго.

Росси не появлялся уже несколько дней.

По словам охранников, у младшего босса были «важные дела».

Я поймала себя на том, что испытываю облегчение.

Отвратительное, унизительное облегчение.

Если он потерял ко мне интерес — значит, всё закончилось. Значит, я была просто эпизодом. Использованной, но не нужной.

Почему-то именно эта мысль казалась менее страшной, чем быть ему важной.

Ко мне здесь относились уважительно.

Но ни на секунду — свободно.

Я могла ходить по дому, выходить в сад, разговаривать с персоналом. Но каждый мой шаг сопровождался взглядом. Каждое движение — молчаливым контролем.

Гостья? Нет.

Собственность — временно отложенная.

Слова Алекса о браке не удерживали меня здесь. Они звучали абсурдно. Почти издевательски, если вспомнить, с чего всё началось.

Да, он был красив. Умён. Опасен.

Но то, что он сделал со мной, выжигало любое притяжение.

Я не сразу заметила машины.

Они въехали во двор почти бесшумно. Две. Чёрные. Тяжёлые.

Одна из них — его.

Та самая.

С капота которой началась моя личная катастрофа.

Алекс вышел первым. За ним — консильери Алонзо. Безупречный, вежливый, с холодными глазами человека, который никогда не забывает и не прощает. Когда-то именно он сопровождал меня к дому Лючии.

От одного его присутствия внутри всё сжималось.

Я резко соскочила с подоконника и задёрнула тяжёлые шторы, будто ткань могла скрыть меня от реальности. Включила телевизор. Каналы мелькали бессмысленно, не оставляя в голове ничего.

Комната была его.

Я знала это с первого дня.

Запах — лёгкий, едва уловимый, смесь дорогого парфюма и табака. Его вещи в гардеробной. Его порядок. Его пространство.

Меня поселили здесь не случайно.

Чтобы он мог прийти в любой момент. И взять. Не утруждая себя поисками.

Даже новые вещи висели аккуратно, словно я уже стала частью его жизни.

"Я не заговорю с ним. Даже не посмотрю", — упрямо повторяла я.

Но когда он вошёл, я всё равно уставилась.

И только через секунду опомнилась, резко переведя взгляд на экран.

— Почему ты не вышла поприветствовать нас с Алонзо, хотя видела, что мы приехали? — спросил он спокойно.

Слишком спокойно.

Боковым зрением я заметила, как он снимает белую рубашку. Медленно. Без спешки. Как человек, уверенный, что ему никто не помешает.

Я молчала.

Пусть он удерживает меня здесь силой, но покорной я не стану.

Он подошёл ближе и грубо приподнял моё лицо за подбородок.

— Кажется, я задал тебе вопрос.

Большой палец скользнул по моим губам. Медленно. Намеренно.

— Я не обязана с тобой разговаривать, самовлюблённый индюк! — выпалила я, отталкивая его руку. — Думаешь, я позволю тебе хватать меня, когда захочется?!

Я сказала это — и тут же поняла, что зашла слишком далеко.

Его пальцы вплелись в мои волосы. Резко. Больно.

Мы встретились взглядами.

И только тогда я увидела тёмные круги под его глазами. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. Злой. Измотанный. Опасный.

Мгновение — и он отпустил меня. Просто развернулся и ушёл в ванную.

Шум воды стал спасением. Но не облегчением.

Отсрочкой.

Я стояла, прислушиваясь, ожидая возвращения. Другого. Хуже.

Этого не произошло.

Я вышла на балкон, дрожа всем телом, и вдохнула тёплый ночной воздух. Вид был красивым. Настолько, что на секунду я забыла, где нахожусь.

"В Риме, наверное, ещё красивее", — подумала я с горечью.

Колледж. Мечты. Будущее. Всё это рассыпалось, будто его никогда и не было.

И всё — из-за отца.

Интересно, чувствует ли он хоть каплю вины?

Я не услышала шагов.

Руки легли мне на плечи. Тяжёлые. Уверенные.

Алекс развернул меня и грубо впился в губы.

И впервые мне не хотелось сопротивляться.

Я была слишком усталой. От страха. От одиночества. От постоянного ожидания удара.

Я позволила поцеловать себя. Обвила руками его торс.

Он замер. И тут же отстранился.

Я стояла, прижимаясь к его обнажённой груди, вдыхая мятный запах кожи после душа. Когда его губы коснулись моей макушки, горло сжалось.

Я вспомнила, кого обнимаю.

— Я так устала… — прошептала я. — Я просто хочу спокойно жить.

И в этот момент я осознанно позволила себе слабость.

Использовала её.

Он молча поднял меня на руки и понёс в спальню.

Эту ночь я провела в объятиях врага.

И где-то глубоко внутри понимала — я только что сделала шаг, за который придётся платить.

***

Я проснулась от громкого стука. В дверь добился Алонзо, выкрикивая непонятные ругательства.

Росси, до этого момента, сжимающий меня в объятиях, поднялся с постели и пошел к двери, попутно натягивая на себя чёрные брюки.

- Господин! – консильери тут же влетел в комнату и оторопел, увидев меня, пытающуюся прикрыться одеялом.

- Что случилось, Алонзо? – хриплым от сна голосом, спросил мафиози.

- Синьор Росси, люди Бруно уже тут! – прокричал он, - Благо, что капореджиме и солдаты успели приехать! Я знал, что они придут за вами! Они требуют разговора! Я говорил вам…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Заткнись, Алонзо! – прорычал Росси, поглядывая в мою сторону, - Ты останешься здесь, защищать Лейлу. У тебя есть оружие?

- Нет, господин! Я должен быть рядом с вами! Это распоряжение вашего отца!

- Ты остаёшься с Лейлой! Я пришлю к вам человека для защиты! Сидите тихо, и не вздумайте выпускать ее из вида!

Речь, конечно же, шла обо мне. Алекс явно переживал, что под шумок разборки, я попытаюсь сбежать.

Надев рубашку, галстук и пиджак, Росси ещё раз взглянул на меня, прежде чем, выйти из комнаты.

Его взгляд был полон решимости и гнева.

Я переживала лишь об одном – Росси должен остаться в живых. Иначе, я попаду в руки Бруно.

Спустя несколько минут, в комнату вошёл высокий широкоплечий мужчина, больше напоминающий шкаф.

Зрительно изучив обстановку, он молча уселся в кресло.

Я, успевшая до этого надеть на себя кофту и штаны, нервно расхаживала по спальне.

Время текло очень медленно. Казалось, прошла вечность, а на деле – не более пяти минут.

Я попыталась выглянуть в окно, но солдат быстро остановил меня, приказав тотчас отойти от него, дабы не стать мишенью.

Алонзо лишь искоса поглядывал на меня, явно делая про себя какие-то выводы.

- Сколько будет продолжаться их разговор? – не выдержала я, повернувшись к консильери, - Господин Росси достаточно защищён?

- Можно подумать, вас волнует судьба нашего будущего дона! – фыркнул в ответ Алонзо. - Вы не имеете права быть женой босса. Вы совершенно не подходите на эту роль. Взбалмошная, бесстыжая девчонка – клеймо и позор для всего клана. Жаль, Алекс не видит того же, что и я.

- Поверьте, я не соглашалась на его предложение. Потому, что его просто не было. Меня, как и вас, поставили перед фактом.

На мои слова, Алонзо ответить не успел. Потому, что уже через минуту послышались выстрелы.

Вскрикнув от нового звука стрельбы, я отошла как можно дальше от окна.

Какой бы не была безнадёжной моя ситуация, умирать я совершенно не хотела.

Послышался быстрый топот. Кто-то поднимался на второй этаж, с явными намерениями – ворваться в комнату.

Я не сразу поняла, что происходит.

Сначала был звук — резкий, оглушающий, будто воздух разорвали пополам. Потом ещё один. И ещё. Выстрелы в дверь.

— Нет… — сорвалось с губ, но голос утонул в хаосе.

Шкафоподобный охранник вскочил с кресла одним резким движением. Его лицо стало каменным.

— В ванную. Быстро, — бросил он.

Я не спорила.

Ноги подкашивались, пальцы не слушались, но я всё же захлопнула за собой дверь и щёлкнула защёлкой. Села прямо на холодный кафель и зажала уши руками.

Звуки стали глухими, будто доносились из-под воды, но это не спасло. Выстрелы били по нервам, по костям, по самому нутру.

«Это не со мной. Это не может быть со мной», — повторяла я, как заклинание.

Тяжёлый удар в дверь заставил меня вздрогнуть всем телом. Ещё один. И ещё.

Я сжалась в комок, прижимаясь спиной к стене.

Кто-то закричал. Я узнала голос Алонзо.

Потом — глухой звук падения тела. Совсем рядом.

Я почувствовала запах крови ещё до того, как увидела её. Металлический, тяжёлый, чужой.

Меня затошнило.

Дверь вылетела с грохотом, будто была картонной.

Передо мной стояли двое из картеля Гольфо.

Их взгляды скользили по мне медленно, липко, будто они уже решили, что я — не человек.

— Так вот ты какая… — протянул один, с густым мексиканским акцентом. — Подстилка Росси.

Меня будто облили ледяной водой.

— Что вам нужно?! — выкрикнул Алонзо, которого удерживал ещё один боевик.

— Босс велел привести девчонку, — ухмыльнулся второй. — Сказал, можем поиграть с ней по дороге.

Мир сузился до одной точки.

Меня рванули за руку. Я закричала.

Дралась. Царапалась. Укусила кого-то за запястье.

В ответ — удар.

Я даже не поняла, чем именно. Просто вспышка боли, белый свет перед глазами и звон в ушах.

Ноги подкосились.

Меня волокли по полу, как вещь. Как мешок.

Я увидела его случайно. Тело солдата Росси.

Пустые глаза. Дыра во лбу. Что-то внутри меня сломалось.

«Я умру. Вот так. Сейчас».

Мы вышли в холл. Дом был пугающе тихим.

Будто он уже принял поражение.

На улице кричали. Стреляли.

Меня тащили дальше, не обращая внимания на то, что я едва держусь на ногах.

Сад Росси.

Земля под коленями была влажной. Я упала, пачкая руки в зелени и грязи.

— Дорогая Лейла! — раздался голос, от которого у меня похолодела кровь. — Рад видеть тебя снова!

Я подняла голову. Джованни Бруно.

— Вот же идиот… — вырвалось у меня.

За это меня пнули в спину так, что воздух вышибло из лёгких.

Я задыхалась. Слёзы текли сами.

— Всё из-за тебя, — хохотнул он. — Алекс сегодня подставляется под пули ради тебя.

Я услышала шаги. И увидела Алекса в окружении солдат.

— Моя невеста будет возвращена мне, — прорычал он, — А ты убит.

Слово «невеста» прозвучало как приговор.

К виску прижалось холодное дуло.

Я перестала дышать.

— Выбирай, мальчик, — усмехнулся Бруно. — Быстро или долго.

Алекс посмотрел на меня.

И я поняла, если он сейчас умрёт — я не переживу следующей минуты.

Я не планировала этого.

Я даже не осознавала, что собираюсь сделать что-то.

Когда Алекс сделал шаг вперёд — слишком спокойный, слишком открытый, — а Джованни потянулся к оружию, внутри меня будто сорвали предохранитель.

Грудь сдавило так, что я перестала дышать. Воздух просто исчез. Мир сузился до нескольких образов — руки Бруно, спины Алекса и дуло у моего виска.

Я перестала быть телом. Перестала быть девушкой. Я стала инстинктом.

Рука взлетела сама.

Я ударила — грубо, бездумно, всем, что во мне осталось. Почувствовала, как кулак врезался во что-то мягкое и уязвимое. В тот же миг тело мужчины, державшего меня, сложилось, будто его выдернули изнутри.

Он не закричал — он заскулил. Звук был отвратительным. Нечеловеческим. Его пальцы разжались и пистолет выскользнул.

Он падал непозволительно медленно.

Я поймала его. Ладони сомкнулись вокруг холодной рукояти.

Меня трясло. Так сильно, что зубы начали стучать.

Я услышала собственное дыхание — рваное, срывающееся, будто я задыхалась под водой. Сердце колотилось так, что боль отдавала в шею и виски.

Я подняла руку и нажала на спуск.

Выстрел ударил по ушам. Отдача была такой резкой, что плечо вспыхнуло болью, а кисть едва не вывернуло. Меня качнуло назад, ноги подогнулись.

Человек передо мной упал. Он просто рухнул — с глухим, тяжёлым звуком. Его голова ударилась о землю, глаза остались открыты.

Меня накрыло понимание — я выстрелила в человека.

Руки онемели. Пальцы побелели.

Я больше не чувствовала пистолет — только его вес, давящий на грудь.

Кто-то закричал. Я не поняла, кто. Я подняла взгляд — и увидела Бруно.

Он разворачивался ко мне. Его лицо исказилось ярость. Он поднимал оружие.

Я видела, как Алекс напрягся, готовясь к атаке.

Я выстрелила снова.

Бруно рухнул на колени, хватаясь за ногу. Кровь хлынула мгновенно — густая, тёмная, настоящая. Она пропитывала траву, пачкала его пальцы.

Я смотрела, не моргая.

Меня трясло так, что я едва удерживалась на ногах. В ушах стоял звон, словно после взрыва. Мир плыл.

Я опустилась на землю, прижимая пистолет к груди, как ребёнок — игрушку, будто он мог защитить меня от всего этого кошмара.

А потом начался ад.

Выстрелы. Крики. Тела.

Я закрыла уши ладонями, но звуки всё равно проникали внутрь, царапая мозг.

И вдруг — Алекс. Он был рядом. Живой.

Он стрелял. Двигался. Кричал приказы. Он дышал.

Последний выстрел прозвучал иначе. Глухо. Тяжело. Окончательно.

Бруно упал лицом в траву.

Меня подняли на руки. Я не сопротивлялась.

Ноги не слушались. Руки дрожали.

Тело было пустым и тяжёлым одновременно.

Я смотрела в небо и думала только об одном: "я жива".

***

Меня усадили на диван.

Я не помнила, как дошла сюда. В голове зияли провалы, будто кто-то грубо вырвал из памяти целые минуты. Колени подогнулись сами, тело осело, как сломанная кукла.

Руки трясло так, что я не могла удержать собственные пальцы вместе.

Я смотрела на них, не узнавая. Белые, напряжённые, сведённые судорогой — чужие. Как будто это не мои руки только что держали оружие.

— Лейла, — раздался голос.

Я вздрогнула всем телом.

Сердце сорвалось с ритма, в ушах зазвенело, к горлу подступила тошнота. Я попыталась вдохнуть — и не смогла. Воздух застрял где-то посередине груди.

Меня накрыла паника. Грудь сжало, дыхание пошло рваными толчками. Я задыхалась, хватала воздух ртом, чувствуя, как тело выходит из-под контроля.

— Чёрт… — резко.

Передо мной появился Алекс.

Он стоял слишком близко. Лицо напряжённое. Челюсти сжаты так, что на скулах ходили желваки.

— Ты понимаешь, что ты натворила?! — его голос был жёстким, сорванным.

Я попыталась что-то сказать. Не вышло.

Меня затрясло сильнее. Желудок скрутило, и я, не успев отвернуться, зажала рот ладонью. Спазм прошил всё тело. Меня вырвало — резко, болезненно.

Кто-то подал воду. Кто-то убрал волосы с лица.

Алекс не помогал. Он смотрел.

И в этом взгляде не было жалости.

Только злость. И страх, который он давил в себе.

— Ты должна была сидеть и ждать! — рявкнул он. — Сидеть. И. Ждать.

Я всхлипнула. Слёзы потекли сами, горячие, унизительные. Я не могла остановиться.

— Я… — голос сорвался. — Он… он собирался стрелять…

— А если бы ты промахнулась?! — Алекс резко наклонился ко мне. — Если бы рука дрогнула?! Если бы он выстрелил раньше?!

Я съёжилась. Каждое слово било, как по живому.

— Ты хоть понимаешь, — продолжал он тише, но от этого ещё страшнее, — что тебя могли убить? Прямо там. У меня на глазах.

Я подняла на него взгляд.

Алекс был бледен. Глаза тёмные, злые, бешеные.

Это была не злость на меня. Это была злость из-за меня

— Я не думала… — прошептала я. — Я просто… испугалась…

Алекс резко выдохнул и отвернулся.

Прошёлся по комнате, провёл рукой по волосам, словно пытался стряхнуть с себя напряжение.

— Вот именно, — глухо сказал он. — Ты не думала.

Он снова подошёл.

Схватил меня за плечи — не нежно, но и не грубо. Крепко. Посмотрел мне в глаза.

— Ты не солдат, Лейла. Не мафиози. Не убийца. Ты не должна была брать оружие в руки.

Я дрожала.

— Но ты это сделала, — продолжил он. — И теперь это останется с тобой. Навсегда.

Эти слова ударили сильнее любого крика.

Я опустила взгляд на свои ладони. Они всё ещё дрожали.

— Я не хотела… — прошептала я.

Алекс молчал. Потом медленно отпустил мои плечи.

— Я знаю. Больше так не делай. Никогда. — жёстко добавил он.

Я слабо кивнула.

Глава 14.

Дон сидел неподвижно, словно высеченный из камня, и сложив руки перед собой.

Когда Алекс вошёл, он не предложил сыну сесть.

Это был плохой знак.

— Ты опоздал, — спокойно сказал Антонио.

— Я был занят, — так же спокойно ответил Алекс.

Отец медленно поднял взгляд.

— Я знаю, чем ты был занят. И знаю — кем.

Пауза.

— Девчонка жива, — продолжил дон.

Алекс сжал челюсть.

— Она спасла мне жизнь.

— Она создала угрозу, — отрезал Антонио. — Если бы ты не потерял контроль, Джованни был бы устранён по правилам. Без крови. Без цирка.

— По правилам? — Алекс усмехнулся. — По тем самым правилам, по которым ты когда-то потерял мать?

В комнате стало холодно.

— Не смей, — тихо сказал дон.

— Я смею, — жёстко ответил Алекс. — Потому что именно эти правила делают нас предсказуемыми. А предсказуемость — это смерть.

Антонио поднялся.

— Ты говоришь, как мальчишка, который путает слабость с человечностью.

— Нет, — Алекс сделал шаг вперёд. — Я говорю, как человек, который понял цену этой войны.

— Цена всегда была одной и той же, — ответил дон. — Жертвы. И ты это знал, когда принимал имя Росси.

— Я не рассматривал вариант, где платить будет она, — процедил Алекс.

Антонио прищурился.

— Она — уязвимость.

— Была. Теперь нет.

— Ты забываешь, кто глава этого клана, — медленно произнёс дон.

— Я помню, — спокойно сказал Алекс, — Поэтому говорю заранее. Лейла не является инструментом войны.

Антонио замер.

— Ты ставишь условия?

— Я устанавливаю границы, — жёстко ответил Алекс. — Лейла под моей защитой.

— Ты хочешь сделать её женой, — холодно сказал дон. — Это не защита. Это стратегия.

— Для тебя — да, — Алекс посмотрел прямо в глаза отцу. — Для меня — нет.

Антонио медленно обошёл стол.

— Ты думаешь, брак спасёт её? — усмехнулся он. — Он лишь привяжет её к тебе крепче. А значит — сделает мишенью.

— Она уже мишень, — резко ответил Алекс. — Разница лишь в том, кто стоит перед ней.

— И ты думаешь, справишься? — дон остановился в шаге от сына. — С войной. С картелями. С женщиной, которая смотрит на тебя с ненавистью?

Алекс выдержал взгляд.

— Я справлюсь. Потому что, в отличие от тебя, я не позволю системе сожрать всё, что мне дорого.

Антонио долго молчал. Потом кивнул. Медленно. Тяжело.

— Ты стал опасным, Алекс, — сказал он. — Для врагов. И для самого клана.

— Значит, я готов стать доном, — ответил Алекс.

Отец отвернулся.

— Убирайся, — бросил он. — Пока я не передумал. И привези её на виллу. Здесь для неё безопаснее.

Алекс вышел, не оглядываясь.

А в кабинете дона Антонио Росси впервые за долгие годы осталась не власть —

а понимание, что сын пошёл дальше, чем он сам когда-либо решался.

***

— Вам отомстят за смерть Джованни! — захлёбываясь яростью и страхом, прокричал мексиканец, привязанный к металлическому стулу в подвале особняка, — Бруно был лишь фигурой на доске! Его брат — наркобарон! Рауль! Он не прощает! Он перебьёт каждого из вас! Начнёт с тебя, Росси… и с твоей девчонки. Вам обоим не повезло остаться в живых!

Голос пленника срывался, превращаясь в истеричный лай. Пот стекал по вискам, смешиваясь с кровью, капавшей на бетонный пол.

Алекс смотрел на него без выражения.

Внутри клокотала ярость — густая, вязкая, удушающая. Желание сомкнуть пальцы на этой грязной шее и сдавить, пока хруст не оборвёт крики, было почти невыносимым. Но он сдержался.

Этот человек ещё был нужен.

Цель разговора была проста и предельно прагматична — вытащить из врага всё, что тот знал, прежде чем тот станет бесполезным телом. Росси понимал — картель не уйдёт. Не после крови. Не после потери территории. Сицилия была слишком лакомым куском:

— наркотрафик, порты, деньги.

Мексиканцы, выжегшие собственную землю, пришли за чужой. И ошиблись.

Здесь не было одиночек.

Ндрангета. Каморра. Сакра Корона Унита.

Семья Коза Ностра.

В случае войны они встанут плечом к плечу — и утопят противника в крови. Уже сейчас Ндрангета прислала людей. Это был не просто жест солидарности — это было предупреждение для врагов.

— Что скажешь, друг? — Том хлопнул Алекса по плечу, усмехаясь. — Прихлопнем этого комара и отметим первую победу?

— Нет, — голос Росси был ровным, опасно спокойным. — Сначала он расскажет нам всё.

Он забрал складной нож из рук капореджиме.

Металл тихо щёлкнул.

В следующую секунду подвал наполнился криком — таким, что он, казалось, впивался в стены. Отрезанное ухо ударилось о бетон и покатилось, оставляя за собой кровавый след.

Мексиканец дёргался, захлёбывался, но не терял сознание.

Алекс знал, где проходит грань.

Когда тело начало сдаваться, он ввёл адреналин. Глаза пленника распахнулись снова — мутные, полные боли.

— Ты правда думал, что я позволю тебе умереть так легко? — прорычал Алекс, вцепившись ему в волосы. — Нет. Ты будешь жить. Ровно столько, сколько мне нужно.

— Делай что хочешь… — хрипло выдавил тот. — Я не предам наркобарона. Мы подчиняемся ему так же, как вы — дону. Мой путь — смерть.

— Верно, — кивнул Алекс. — Но форму этого пути выбираю я.

Лезвие скользнуло по щеке, оставляя рваную кровавую полосу.

Час спустя от человека осталось месиво боли и хрипов. И лишь под конец — уже на грани — сорвалось:

— Ищите… предателя… среди своих…

Глаза остекленели.

Алекс плюнул ему под ноги и медленно вытер руки платком. За спиной раздавались крики — его люди работали с остальными.

Но Росси их уже не слышал.

Предатель.

Это слово застряло в голове, как заноза. Каждый из его окружения был проверен годами, кровью, клятвами. И всё же… кто-то продавал их изнутри.

Он потерял покой.

— Что ты узнал? — Том нагнал его у выхода из подвала. — Ты бледный, как смерть.

Алекс не ответил. Закурил.

Единственный, кому он мог сказать правду, был отец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Через три дня Росси прибыл на виллу дона Коза Ностры — туда, где сейчас находилась Лейла.

Он миновал охрану, даже не сбавляя шага, и направился в кабинет отца. Но, распахнув дверь, замер.

В кресле дона сидела Лейла.

С книгой в руках. Спокойная. Слишком спокойная для девушки, пережившей ад.

Она не сразу заметила его.

И в этот момент Алекс поймал себя на том, что просто смотрит.

Несколько секунд тишины — редкая роскошь. Впервые за дни напряжения он позволил себе остановиться.

Груз не исчез, но отступил.

Он сделал несколько намеренно громких шагов. Лейла подняла голову.

— Где мой отец? — спросил он, наливая виски.

— Ты не поверишь, — усмехнулась она, поправляя темные пряди волос, — но дон совершенно не считает нужным отчитываться мне о своих передвижениях.

В её голосе была ирония. И вызов.

Алекс посмотрел на неё внимательнее.

И понял — эта девчонка уже не та, что дрожала в ванной. Она выжила. И это делало её опасной.

Проводив её движения долгим, тяжёлым взглядом, Алекс почувствовал, как внизу живота медленно, неумолимо нарастает напряжение.

Это было почти раздражающе — то, с какой небрежной уверенностью Лейла держалась, как спокойно переворачивала страницы, будто не замечала его присутствия вовсе.

Одно лишь движение её запястья, насмешливый изгиб губ, тон, в котором звучала скрытая дерзость — всё это действовало на него сильнее любого прикосновения.

Он злился на себя за эту реакцию.

За то, что тело отзывалось быстрее разума.

Самым разумным решением сейчас было отстраниться — выспаться, поговорить с отцом, заняться делами картеля, вычистить следы войны и подготовиться к следующему удару.

Но тело требовало разрядки. Жёстко. Настойчиво. Без компромиссов.

И, что хуже всего — именно с ней.

Росси резко шагнул вперёд и вырвал томик Шекспира из её рук, даже не взглянув на обложку. Бумага шуршала в тишине кабинета слишком громко.

Он навис над Лейлой, упираясь ладонями в подлокотники кресла, запирая её между собой и спинкой. Воздух вокруг мгновенно стал плотным, почти вязким.

Она опустила голову, избегая его взгляда, будто инстинктивно понимая, что сейчас в его глазах нет ни игры, ни снисхождения.

Но Алекс не позволил ей спрятаться.

Пальцы сомкнулись под её подбородком — не больно, но властно, вынуждая поднять лицо.

Он поймал её взгляд — тёмный, настороженный, слишком живой — и в следующий миг накрыл её губы своими.

Поцелуй был грубым, требовательным, лишённым прелюдий.

Почувствовав под собой мягкие, тёплые губы, Алекс словно сорвался с цепи. Внутри что-то оборвалось, уступая место голому инстинкту.

Когда их языки соприкоснулись, дыхание сбилось у обоих.

Он подхватил Лейлу за бёдра одним резким движением, и усадил на край стола из красного дерева — того самого, что его отец так сильно любил.

Дерево тихо скрипнуло. Граница была пересечена.

Сейчас Алексу было плевать, что он находился в кабинете дона, и в любой момент сюда могли зайти.

Единственным его желанием было – как можно скорее оказаться внутри девушки. Войти в неё до основания и снять напряжение, которое копилось в нем эти дни.

Поддев пальцами трусики Лейлы, мужчина стянул их, не без удовольствия замечая, что нежная плоть девушки намокла.

- Почему ты ходишь в платье, которое едва прикрывает твои

бёдра? – спросил он, отрываясь губами от нежной шеи.

Его сжирало чувство — тягучее, вязкое, лишающее воздуха. Мысль о том, что кто-то другой мог желать прикоснуться к ней, смотреть на неё так же, как смотрел он сам, прожигала изнутри, превращаясь в глухую ярость.

Девушка ничего не ответила, лишь прикрыла глаза, позволяя себя ласкать.

Расстегнув верхнюю кнопку на платье, Алекс увидел грудь, к которой тут же, с диким рычанием, прижался губами.

Впиваясь и облизывая её розовые соски, он коснулся клитора, чувствуя как бёдра Лейлы начинают дрожать.

Алекс расстегнул ширинку, и приспустив брюки, вошёл в Лейлу. Почувствовал, как стенки ее влагалища сжимают член.

Он чувствовал, как девушка отвечает, как тянется ближе, как перестаёт сопротивляться собственному телу.

Это возбуждало ещё сильнее.

Его собственные ощущения были острыми и четкими. Каждое движение внутри неё отдавалось в спине, мышцах, в сжатых челюстях.

Он ощущал тепло, плотность её лона.

Чувствовал, как его дыхание становится глубже, грубее, а стоны Лейлы громче.

Напряжение в теле росло медленно, как накрывают волны, лишая необходимости думать.

Мир сужался, а ритм движений нарастал.

Алекс смотрел на Лейлу не отрываясь.

Он замечал, как меняется её дыхание, как кожа становится горячее под его ладонями.

Он видел, как её пальцы сжимают край стола, плечи напрягаются, а рот приоткрывается не для того, чтобы говорить.

Для него это было физически необходимо — наблюдать.

Он знал этот момент. Знал, когда тело Лейлы начинало обманывать разум. Когда внутри неё нарастало удовольствие.

Вспотевшая и раскрасневшаяся Лейла, уже лежала на столе. Её грудь подпрыгивая от резких движений.

Он наклонился к ней ближе, не ускоряя ритм.

Он чувствовал, как она раскрывается не потому, что он торопит её, а потому что больше не может ждать.

Как удовольствие становится слишком большим для её тела.

Дыхание Лейлы рвалось. Она была уже не с ним, а внутри ощущений.

Ему нравился этот момент больше всего.

Когда удовольствие достигло крайней точки, она зажмурила глаза, пытаясь сдержать крики. Закусила губу, сжимая его член мышцами влагалища.

Тогда уже и Росси позволил себе расслабиться, кончая и наполняя девушку семенем...

***

— Вы закончили? — раздался насмешливый, нарочито спокойный голос Антонио Росси за спиной сына.

Этот голос прозвучал, как выстрел.

Лейла взвизгнула — коротко, резко, почти болезненно — и дёрнулась вперёд, отчаянно пытаясь оттолкнуть от себя Алекса. Её ноги судорожно сомкнулись, пальцы дрожащими движениями потянули подол платья вниз, словно тонкая ткань могла вернуть утраченное чувство контроля и защитить от чужого взгляда.

Сердце колотилось где-то в горле.

Алекс замер всего на секунду — этого было достаточно, чтобы взять себя в руки. Он отпустил её без слов, медленно, демонстративно, будто подчёркивая — он решает, когда заканчивать. Спокойно застегнул брюки, не отводя взгляда от отца.

— Давно ты тут? — спросил он ровным, почти холодным тоном.

Антонио усмехнулся краем губ, подойдя ближе.

— Не переживай, — отозвался он лениво. — Я застал вас буквально минуту назад.

Этого было достаточно, чтобы Лейла почувствовала, как пылают её щёки. Она опустила взгляд, стараясь не смотреть ни на одного из них, словно избегая приговора. Соскользнув со стола, она выпрямилась, разгладила платье дрожащими руками.

— Мне… мне нужно идти, — тихо произнесла она.

Алекс машинально протянул руку, но Лейла сделала вид, что не заметила этого жеста. Она прошла мимо, не оглядываясь, чувствуя спиной два взгляда — тяжёлый, оценивающий и другой, полный подавленной злости.

Дверь закрылась.

Тишина в кабинете стала почти осязаемой.

Антонио и Алекс молча прошли к барной стойке. Дон налил виски себе и сыну, поставив бокалы с сухим, отточенным движением человека, привыкшего командовать жизнями.

— Что ты узнал, сын? — наконец спросил он, делая глоток. Янтарная жидкость обожгла горло, но Антонио даже не поморщился.

Алекс сжал бокал крепче, чем следовало.

— Ничего нового, — ответил он. — Зато окончательно убедился — предатели среди нас есть.

Антонио прищурился.

— Есть конкретные имена?

— Пока нет. Но я уверен в своих людях. Я отбирал каждого лично. А вот в твоём окружении есть те, кто вызывает у меня вопросы.

Несколько секунд дон молчал, глядя в бокал, словно видел там не отражение, а тени прошлого.

— Я разберусь с этим, — произнёс он наконец. — Главное сейчас — не допустить новой утечки. Война только начинается.

Он поднял взгляд на сына.

— В такое время семье нужен молодой дон. Я не стану лгать — я ослаб. Возраст берёт своё. Теперь всё зависит от тебя.

Алекс выпрямился. В его взгляде появилась жёсткость, почти упрямство.

— Моё условие остаётся прежним, — сказал он без колебаний. — Я женюсь на Лейле.

Глава 15.

Я поняла, что что-то не так, ещё до того, как увидела его лицо.

Тело отреагировало первым — без разрешения, без мысли.

Мышцы напряглись. Дыхание сбилось. Нога, только что беспечно болтавшаяся, замерла, словно я инстинктивно искала опору.

Так реагируют не на человека.

Так реагируют на угрозу.

Я сидела в саду, среди цветов, пахнущих жизнью и свободой — двумя вещами, которые больше не имели ко мне никакого отношения. Здесь всё было слишком ухоженным, слишком спокойным. Слишком чужим.

Алекс стоял на дорожке между кипарисами.

Слишком прямо.

Слишком собранно.

В нём не было привычной резкости, раздражения, нетерпения — всего того, что выдавало в нём живого человека.

Злость никуда не исчезла. Он просто утопил её глубоко, запер, превратил в плотную, тяжёлую решимость. Так выглядит мужчина, который уже все решил и пришёл не говорить — объявлять.

Он не поздоровался.

Я поднялась с плетёного кресла и повернулась к нему лицом.

— Говори, — сказала я первой. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — С таким выражением лица либо убивают, либо женят.

Он посмотрел на меня так, как смотрят не на человека, а на позицию. На фигуру на доске, ход которой давно просчитан.

— Рад, что ты учишься быстро, — ответил он.

Не одобрение. Констатация.

Я облокотилась на спинку кресла, демонстративно расслабляясь, хотя внутри всё уже кипело. Напряжение натягивало нервы до звона, словно кто-то медленно, методично закручивал винт.

— Если ты думаешь, что после всего произошедшего я стану удобной и молчаливой, — сказала я спокойно, — ты выбрал не ту, Росси.

Он сделал шаг ближе.

И давление стало почти физическим.

Воздух между нами словно сгустился, стал вязким, тяжёлым. С ним всегда было так.

Он не повышал голос, он занимал пространство.

— Я и не рассчитываю на покорность, — ответил Алекс. Голос был низким, вычищенным от эмоций. — Мне нужна жена. Не украшение. Не игрушка. Но правила здесь устанавливаю я.

— Разумеется, — я чуть склонила голову. — Царь, бог и палач в одном лице.

Его взгляд потемнел.

Не вспыхнул — потяжелел.

— Следи за языком, Лейла, — сказал он тихо. — Он уже не раз заводил людей туда, откуда их не вытаскивают. Даже я.

Я посмотрела ему прямо в глаза. Не вызывающе. Внимательно.

Долго. Слишком долго для женщины в его доме.

— Свадьба через две недели, — произнёс Алекс резко. Так, будто ставил печать. — Это не обсуждается.

Я выпрямилась.

— Вот так? — спросила я. — Без "хочешь". Без "согласна".

Он резко схватил меня за запястье и притянул к себе. Хватка была жёсткой, выверенной, почти бесстрастной.

Я не выдернула руку.

Не потому что не могла. А потому что знала цену любого резкого движения.

— Хочешь ты или нет — давно перестало иметь значение, — сказал он. — Джованни Бруно мёртв. Но война между Коза Нострой и Гольфо не закончена. Твоё имя уже звучит в разговорах.

Я подняла на него взгляд.

Он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание у самого уха.

— Ты моя, — произнёс он ровно. Без объяснений. Без оправданий. — И ни один ублюдок больше не посмеет использовать тебя для войны.

Он отпустил мою руку и отступил, словно разговор был завершён.

— Готовься, Лейла, — добавил он, уже отворачиваясь. — Через две недели ты станешь женой дона.

Он ушёл, не оглянувшись.

А я осталась среди цветов, пахнущих свободой, которой у меня больше не было.

И с кристально ясным пониманием — у меня осталось всего две недели

И это время не на сомнения. Это время на побег.

***

Я стояла перед зеркалом, когда Росси зашёл в гардеробную.

Свадебное платье было тяжёлым. Не кружевным, не воздушным — плотная ткань, строгий крой, длинные рукава. Белое, как символ, который мне навязывали.

Теперь уже не чистоты.

Принадлежности.

Когда я обернулась, Алекс уже смотрел на меня.

Он остановился. Не подошёл сразу.

Его взгляд скользнул по мне медленно, без спешки. Не как у мужчины, впервые увидевшего женщину в платье. А как у человека, который проверяет, на месте ли его вещь.

— Повернись, — сказал он.

Не просьба. Команда.

Я подчинилась.

Тишина стала плотной. Я чувствовала, как его внимание ложится на плечи, талию, спину — не касаясь, но прижимая.

— Тебе идёт, — сказал он наконец.

Голос ровный. Без эмоций.

— Рада, что оправдала ожидания, — ответила я.

Он усмехнулся и подошёл. Слишком близко.

Я почувствовала его руку на талии. Тёплую. Уверенную.

Другая ладонь легла мне на шею, пальцы скользнули под волосы.

— Смотри на меня, — сказал он.

Я подняла взгляд.

Он наклонился и поцеловал меня.

Медленно. Без нежности. Без спешки.

Его губы были твёрдыми, напористыми, он не спрашивал — брал. Я почувствовала вкус кофе и сигарет. Его поцелуй не был про близость. Он был про утверждение.

Я не отстранилась. И именно это его устроило.

Он углубил поцелуй, прикусил мою нижнюю губу, удерживая лицо ладонью, чтобы я не отвернулась. Я почувствовала, как внутри поднимается знакомая смесь — страх, напряжение и странное притяжение, которое я ненавидела.

Когда он отстранился, его лоб коснулся моего.

— Привыкай, — тихо сказал он. — Это твоя жизнь теперь.

— Алекс, — сказала я медленно. — Если ты думаешь, что после свадьбы я стану другой…

Он перебил:

— Ты станешь моей женой.

— Это не одно и то же, — я посмотрела ему в глаза. — Я не перестану быть собой.

Он отстранился на шаг. Его взгляд стал холоднее.

— Ты перестанешь быть проблемой.

Вот оно.

— Значит, вот как ты это видишь? — я усмехнулась. — Удобная. Тихая. В рамках.

— Я вижу тебя живой, — отрезал он. — В отличие от альтернатив.

— Ты путаешь защиту с клеткой, — сказала я. — И не заметил, как сам стал угрозой.

Его лицо изменилось. Резкость вернулась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Осторожнее, Лейла.

— Нет, — я шагнула вперёд. — Хватит. Ты не спасаешь меня. Ты просто не хочешь потерять контроль.

Он схватил меня за руку — резко, почти больно.

— Контроль — это то, что удерживает тебя от могилы.

— А свобода? — я выдернула руку. — Или ты не оставляешь для неё места?

Он смотрел на меня долго. Потом медленно улыбнулся.

Холодно.

— Свобода — это роскошь. А ты — ответственность. Моя.

В этот момент что-то внутри меня щёлкнуло.

Я увидела не мужчину. Не защитника. Даже не врага.

Я увидела будущее, в котором каждое моё решение будет проходить через его разрешение.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— За что? — он прищурился.

— За честность.

Он нахмурился, но ничего не сказал.

А я уже знала.

Я уйду.

Не потому что он жесток. А потому что он никогда не отпустит.

И если я останусь — меня больше не станет.

Когда он вышел, я осталась одна перед зеркалом.

В свадебном платье. С чужой фамилией на губах.

Бежать нужно сейчас. Из Катании. Из страны. Подальше от Росси и картеля Гольфо.

Глава 16.

Я не называла это побегом.

Для меня это было точное движение — шаг за шагом, без паники, без надежды на чудо. Паника ломает логику, оставляет следы. А мне нельзя было оставлять следов.

Дом за неделю до свадьбы жил чужой жизнью. Он гудел голосами, запахами, распоряжениями, и в этом шуме для меня не было места. Списки гостей распечатывали, рвали, переписывали. В каждом я была строкой, цифрой, позицией в композиции — человеком меня никто не считал.

Люди приходили и уходили, обсуждали цветы, маршруты, репутацию, политические последствия. Обсуждали всё, кроме меня. Моё согласие считалось изначально данным, вписанным в контракт задолго до того, как я научилась говорить "нет".

Чем больше охраны, камер, протоколов, тем меньше внимания — ко мне. Контроль Алекса делал меня невидимой. И именно этим я воспользовалась.

Я перестала сопротивляться. Не кричать. Не плакать. Не спорить. Стала частью фона. Ела, кивала, позволяла стилистам трогать меня как манекен — без эмоций, без вопросов. Моё тело перестало быть моим, и именно это давало свободу.

Ночами я не спала.

Маршруты, смены охраны, окна, камеры — я выстраивала в голове карту. Секунды между проверками, ритм дыхания Алекса, когда он ложился рядом — всё это стало частью стратегии. Часа у меня не было. Значит, исчезать нужно было официально. С разрешения, по графику, без шума.

За восемь дней до свадьбы я написала Мартине — не прямо, словами, которые нельзя вытащить из памяти телефона. Спрашивала, сможет ли она быть в Риме и знает ли кого-то, кто умеет не задавать вопросов.

Ответ пришёл с осторожностью:

"Если ты исчезнешь — тебя будут искать не как пропавшую. Как украденную".

Я стерла сообщение.

"Мне нужно не укрытие. Мне нужно пять минут".

За пять дней до свадьбы я сказала Белле:

— Я хочу увидеть сестру. Перед свадьбой.

Белла молчала. Её взгляд оценивал, как весы, измеряя микросигналы, поведение, дыхание.

Я была спокойна. Слишком спокойна.

— Передам охране, — сказала она наконец. — Они спросят у Алекса.

Ответ пришёл быстро. Рим. Частный борт. Один день. Сопровождение. Ночёвка исключена.

Я кивнула. Не облегчение. Не радость. Просто факт. Мне не нужна была ночёвка.

Утром за мной приехали рано.

Самолёт Алекса стоял на полосе — белый, без опознавательных знаков, холодный, идеальный. Я поднималась по трапу не со страхом, а с отстранённостью, будто наблюдала за собой со стороны.

Телефоны охраны при них, мой — в режиме полёта. Каждое движение фиксировалось.

В Риме меня встретила Мартина, без слёз и объятий. Мы не бросились друг к другу — и это спасло нас.

— Ты уверена? — тихо спросила она, когда охрана отвлеклась.

— Нет. Но я остаюсь.

Это было не просьбой. Решение принято давно.

Мы поехали в центр. Охрана с нами. Кафе было старым, тесным, с двумя выходами и туалетом, ведущим в служебный коридор. Такого рода места существуют вне времени — их не замечают, пока не понадобится исчезнуть.

— Мне нужно в уборную, — сказала я охране ровно, раздражённо.

Как говорят уставшие женщины.

Мартина пошла со мной.

Внутри туалета пахло сыростью и моющим средством. Дверь без вывески. Запасной выход во двор.

Франческа ждала. Обычная женщина, разведённая, усталая, осторожная.

— Пять минут. Не больше.

Я сняла куртку, распустила волосы. Мартина надела мою куртку и вышла спокойно. Я пошла в другую сторону. Через двор, подъезд, мусорный проход, пахнущий плесенью и чужой жизнью. Я не бежала. Бегут те, кто боится. Я уже всё решила.

Франческа не везла меня к вокзалу. Вокзалы — камеры, списки, пересечения. Мы ехали в спальный район, где нет камер, где никто не ждёт красивых побегов.

Её квартира была маленькой. Старый диван, кухня с трещинами на плитке, с запахом кофе и стиранного белья.

— Здесь ты будешь, — сказала она. — Но недолго. Тот, кто ищет, всё равно найдёт.

— Я знаю.

Документы делались медленно. Через знакомых, через утерю, через деньги и ожидание. Никакой магии. Только коррупция и время.

Я спала одетой. Не подходила к окнам. Выходила поздним вечером.

Каждый звук — замирание.

Каждый автомобиль — счёт секунд.

Алекс сначала не запаникует.

Сначала подумает, что я задержалась. Потом — что это ошибка. Потом — что вызов. А потом Рим станет слишком маленьким.

Но пока я была здесь. Живая, свободная. Не его. И этого хватало.

***

Франческа пришла без звонка через три дня. Я поняла её ещё до стука — слишком уверенный, домашний ритм.

Щёлк замка. Я приоткрыла дверь.

— Ты в порядке?

— Пока да, — ответила я и впустила её.

Она осмотрела квартиру быстрым, профессиональным взглядом, проверила дверь, повернула ключ дважды.

— Ты не включаешь свет.

— Не хочу, чтобы меня видели.

— Умно, — кивнула она. — Но поздно. Если ищут всерьёз, свет — не решающий фактор.

Она сняла куртку, повесила на стул и, наконец, посмотрела на меня.

— Мартина сказала, ты не хочешь говорить по телефону. Теперь понимаю почему.

Я села на диван, подтянув ноги. Она стояла, словно не собиралась задерживаться.

— Расскажи, от кого прячешься. И не лги. Я рискую не меньше тебя.

Слова застряли внутри, тяжёлые, неровные.

— Алекс Росси.

Франческа замерла.

— Ты издеваешься?

— Хотела бы, — ответила я. — Сын дона Антонио. Следующий глава клана Коза Ностры.

— И что ты делаешь в его истории? — медленно спросила она. — Начинай с начала.

— Наш с Мартиной отец задолжал деньги. Не банку. Не государству. Коза Ностре. Меня… отдал вместо долга.

— Как товар, — сказала она.

— Да. Только дорогой. Слишком заметный. Алекс должен был решить вопрос быстро. Без шума. Свадьба явно не входила в его планы.

— Но он передумал?

— Он не передумывает. Он решает заново... Он не бил меня. Делал хуже. Решал за меня — где жить, куда идти, что делать — под видом защиты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И теперь ты его невеста.

— Через несколько дней должна была состояться свадьба. Брак как щит. Для клана. Для войны. Я — повод, катализатор.

— Тогда почему сбежала?

— Я начала исчезать. А я хочу жить, — ответила я.

Тишина.

— Ты его боишься?

— Боюсь не того, что он может сделать. А того, что он считает правильным. Он не видит границы. И если останусь — перестану их видеть тоже.

Франческа налила воду, протянула стакан:

— Ты сделала правильно, что сбежала от него. Даже если ненадолго.

Когда дверь за Франческой закрылась, квартира вновь стала слишком тихой.

А я молилась о том, чтобы мои документы были готовы быстрее, чем он меня найдёт.

Глава 17.

— Она ушла.

Том произнёс это ровно, без интонации. Не потому, что не чувствовал веса слов — потому что этот вес уже был учтён.

Алекс стоял у окна, спиной к комнате. Катания была освещена мягко и лениво, как город, уверенный в своей неуязвимости. Машины, голоса, движение — всё шло по привычным траекториям.

— Где, — сказал он.

Не вопрос. Запрос данных.

— Рим. Кафе в районе Трастевере. Вошла в уборную, вышла через служебный коридор. Двор. Дальше — пусто.

Алекс не обернулся. Он молчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы информация встала на место.

— Время?

— Семь минут. С момента входа до фиксации пропажи.

Он кивнул. Семь минут — не импровизация.

— Охрана?

— Двое снаружи, один внутри. По протоколу. Слишком долго ждали подтверждения.

— Значит, она знала протокол, — сказал Алекс. — И знала, что они его не нарушат.

Он повернулся, прошёлся по комнате, взял телефон. Экран был пуст. Так и должно быть. Она не звонила. Не писала. Не проверяла границы.

— Перелёт?

— Ты дал разрешение лично. Самолёт доставил её в Рим, экипаж вернулся. Без отклонений.

Алекс подошёл к бару, налил воды. Виски остался нетронутым.

— Это не побег, — сказал он. — Это выход с согласованного маршрута.

— Сестра? — уточнил он.

— Мартина была с ней. Под наблюдением. Вышла одна. Говорит, что ничего не знает.

— Знает, — спокойно ответил Алекс. — Но она не ключевая фигура.

Он подошёл к карте Италии на стене. Рим был отмечен несколькими тонкими линиями — старые маршруты, старые договорённости.

— Она не поедет на вокзал, — продолжил он. — Не в аэропорт. Без документов это шум. Значит, она выбрала частное лицо. Женщину. Местную. Без криминального прошлого. Ту, кто умеет помогать «на время», не влезая в чужие истории.

Том кивнул, уже мысленно перебирая списки.

— Перекрыть транспорт?

Алекс даже не повернул головы.

— Нет. Давление сейчас — ошибка. Пусть двигается. Пусть считает, что выиграла паузу.

Он посмотрел на Тома.

— Она не скрывается. Она стабилизируется.

— И что ты будешь делать?

— Быть там, где потребуется решение, — ответил Алекс. — Лично.

Он взял пиджак.

— Это не вопрос эмоций, Том. Это вопрос порядка. Если кто-то может уйти без последствий — система перестаёт работать.

***

Самолёт приземлился в Риме глубокой ночью. Алекс вышел через технический терминал, знакомый по старым встречам и переговорам. Здесь не задавали вопросов, если человек знал, куда идти.

Его узнавали не по лицу. По дистанции, которую держали.

Рим был удобен тем, что не принадлежал никому. Здесь слишком много истории, чтобы кто-то мог контролировать её всю. Но Алекс не искал контроля над городом. Он искал сбой.

Лейла не уехала сразу. Это было очевидно. Она не из тех, кто бежит дальше, пока почва под ногами не станет устойчивой.

Он сел в машине, просматривая отчёты. Мелкие траты наличными. Отсутствие цифровых следов. Маршруты без повторов. Поведение человека, который не хочет исчезнуть навсегда — только пережить момент.

— Найдите женщин, — сказал он Тому по телефону, — Без постоянных партнёров. Без долгов. Те, кто уже помогали другим и не считали это геройством.

— Это сузит круг, — ответил Том. — Но займёт время.

— У неё его меньше, чем она думает.

Алекс прошёлся по Трастевере пешком. Без охраны. Без спешки. Он не прятался — в этом не было необходимости.

Кафе он изучал не как сцену, а как схему. Два выхода. Служебный коридор. Двор с мёртвой зоной камеры. Выбор точный, без суеты.

Она знала, что охрана не нарушит протокол сразу. Она не надеялась на удачу. Она использовала предсказуемость.

Это было важнее самого побега.

Он вошёл в подъезд, где пахло сыростью и чужими жизнями. Здесь она прошла. Не бегом. Не оглядываясь. Без паники.

Алекс почувствовал не раздражение, а ясность. Она действовала не как жертва. Она действовала как человек, который принял решение и понёс его до конца.

Контур сужался не через улицы, а через быт. Аренда без договора. Аптеки. Магазины шаговой доступности. Обычные действия, которые становятся заметными, если знать, где смотреть.

— Она нашла временную опору, — сказал он по телефону. — Не дружбу. Функцию. Женщину, которая обеспечивает пространство без требований.

Алекс остановился в квартире без вида и комфорта. Кровать, стол, стул, карта города. Этого было достаточно.

Он не перекрывал кислород. Не торопил события. Давление должно быть точным. Слишком рано — и она исчезнет глубже. Слишком поздно — и она уедет.

— Она не уедет сразу. Документы, новое имя, иллюзия выбора. В этот момент она станет видимой.

— И тогда?

— Тогда разговор станет неизбежным.

Рассвет окрашивал город равнодушным светом.

— Рим — не укрытие, — сказал Алекс. — Это пауза между решениями.

Телефон завибрировал.

"Есть женщина. Франческа. Спальный район. Машина. Ранее помогала «на время». Связей нет".

Алекс прочитал сообщение один раз.

— Работайте аккуратно, — сказал он. — Мне не нужен страх. Мне нужен выход.

Он отложил телефон.

Контур ещё не замкнулся.

Но он уже принадлежал ему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18.

В Риме было тихо.

Не той мёртвой тишиной, которая давит на уши, а живой — наполненной далёкими голосами, шумом улицы, редким звоном посуды из соседнего дома. Полдень лениво растекался по особняку, солнечный свет входил в гостиную через высокие окна и ложился на светлый каменный пол.

Мартина сидела на диване, поджав под себя ноги. Рядом, в манеже, спал ребёнок. Дом был тёплым — не только от солнца, но от ощущения жизни, которую она выстраивала осторожно, будто всё ещё боялась, что её могут отнять.

Когда в дверь позвонили, она не вздрогнула.

Не потому что не ждала гостей — потому что внутри стало пусто.

Она просто сразу поняла.

Интуиция сработала раньше разума.

Он вошёл без суеты.

Высокий. Спокойный. Слишком собранный для случайного визита. Тёмная рубашка, закатанные рукава. Он не осматривался, не оценивал интерьер — словно знал, что это не имеет значения.

Мартина подняла взгляд — и узнала его сразу.

Не потому, что видела раньше.

Потому что знала, кто может так входить в чужой дом.

— Алекс Росси, — сказала она тихо.

Имя легло на язык легко, будто всегда там было.

Он остановился.

— Значит, ты — Мартина.

Это не звучало как вопрос. Он знал, куда пришёл.

— Ты пришёл за ней, — сказала она.

— Нет, — ответил он спокойно. — Сегодня — нет. Я пришёл ненадолго и по конкретному поводу.

Он прошёл в гостиную и сел напротив. Не спрашивая. Не вторгаясь. Просто занимая место, как человек, привыкший, что пространство подстраивается под него.

Алекс достал из внутреннего кармана конверт.

Белый. Плотный. Без украшений.

Положил на стол между ними.

Мартина смотрела на этот конверт так, будто он был живым. Будто в нем дышало что-то опасное.

— Это приглашение на свадьбу, — сказал он. — Моё и Лейлы. Для тебя.

Мартина посмотрела на конверт, но не прикоснулась.

— Ты уверен, что я должна его принять?

— Ты её семья, — ответил он. — Даже если она сейчас в бегах.

— Ты сломаешь её.

— У меня нет желания ломать её.

— Тогда оставь её нашей семье и перестань искать.

— Я уже нашёл её. Ваша семья не сможет защитить Лейлу от войны.

Мартина медленно выдохнула.

— Ты знаешь, какой она была ребёнком? — спросила она вдруг.

Алекс не перебил.

— Лейла всегда была… тихой, — продолжила Мартина. — Не покорной. Именно тихой. Она смотрела так, будто всё запоминала. Даже когда ей было пять, она уже понимала, когда лучше молчать.

Мартина усмехнулась — без радости.

— Отец рано начал требовать от неё взрослости. Не потому что она старшая. А потому что ему нужна была управляемость. Послушание без истерик. Ответственность без права отказаться.

Она посмотрела Алексу в глаза.

— В семь лет он говорил ей: «Ты уже большая». В девять — «Ты должна понимать». В двенадцать — «Не позорь семью». А потом он предал её...

Мартина сжала пальцы.

— Она не умела просить помощи. Даже у меня. Я старше её на шесть лет — и всё равно она всегда была сильнее меня.

Алекс сидел неподвижно.

— Она ненавидит контроль, — сказала Мартина. — Не шумно. Не истерично. А глубоко. Так, что это становится частью характера. Она может подчиниться телом — но внутри всегда будет искать выход.

— Поэтому она сбежала, — сказал Алекс.

— Поэтому она сейчас ломается, — ответила Мартина. — Потому что ты — не тот контроль, от которого можно убежать.

Она опустила взгляд.

— Я уехала, — сказала она тихо. — Сказала себе, что ей уже почти шестнадцать. Что она справится. Что я не обязана быть её щитом всю жизнь.

Голос дрогнул.

— А теперь она бежит от тебя… и я понимаю, что если бы я тогда осталась — всё могло быть иначе.

В этот момент в манеже зашевелился ребёнок.

Тихо. Сонно.

Мартина поднялась, взяла его на руки. Мальчик прижался к ней — и вдруг повернул голову.

Увидел Алекса.

И потянулся к нему.

Мартина замерла.

— Он не идёт к незнакомым, — прошептала она.

Алекс медленно поднялся. Не протянул руки. Не сделал ни шага навстречу.

Просто был.

Мальчик улыбнулся.

Мартина вдруг вспомнила Лейлу — маленькую, серьёзную, тянущуюся к тем, кто казался сильным. Не из доверия. Из инстинкта выживания.

— Ты всё равно её вернёшь, — сказала она.

— Да.

— Даже если она будет сопротивляться?

— Особенно тогда.

Мартина посмотрела на конверт.

— Она боится стать чьей-то функцией, — сказала она. — Женой. Частью системы. Чьей-то собственностью.

Алекс ответил не сразу.

— Я делаю её не собственностью, я делаю принадлежность, — сказал он, наконец.

Мартина вздрогнула.

— Это не одно и то же.

Он направился к выходу.

— Свадьба состоится, — сказал Алекс, не оборачиваясь. — И ты будешь там.

Дверь закрылась.

Солнце всё ещё заливало гостиную. Ребёнок тихо сопел у неё на руках.

А на столе лежало приглашение — не как знак радости, а как напоминание, что детство Лейлы закончилось не вчера, и её побег — это не каприз, а последняя попытка сохранить себя.

___

Уважаемые читатели, в следующей главе вас ждут события из детства главных героев. Чтобы вы немного поняли, в каких условиях они росли и почему стали такими, какие они есть.

Если вам нравится книга, не забывайте добавлять её в библиотеку и ставить звездочку. Для меня это очень важно!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18.2.

Лейла рано поняла, что в этом доме нельзя ошибаться.

Не потому что ошибки были смертельны.

А потому что за них всегда следовало наказание — холодное, точное, неизбежное.

Отец не кричал часто. Он не бил в ярости. Он делал это спокойно.

Это пугало сильнее всего.

Когда она была маленькой, ей казалось, что если она будет вести себя идеально, то он однажды просто посмотрит на неё и скажет, что этого достаточно. Что можно выдохнуть.

Этого не случилось ни разу.

Он поднимал руку без слов. Без угроз. Без предупреждений.

Иногда — за проступок. Иногда — за взгляд.

Иногда — просто потому, что был недоволен.

Лейла быстро усвоила уроки. Плакать — бесполезно. Просить — опасно. Оправдываться — хуже всего.

Она перестала сопротивляться телом.

Но внутри начала считать.

Сколько шагов от двери до стены. Где лучше встать, чтобы удар пришёлся по плечу, а не по лицу. Когда можно вдохнуть.

Она не ненавидела отца. Ненависть требовала энергии.

Она экономила.

Когда Мартина была рядом, было легче.

Старшая сестра брала часть ударов на себя — не физически, а собой. Разговорами. Присутствием. Шумом жизни.

Когда Мартина уехала, дом стал тише. И опаснее.

Лейла не стала злой. Она стала незаметной.

В школе её называли спокойной.

Учителя — "взрослой не по годам".

Никто не знал, что взрослость у неё была не из силы, а из необходимости.

Ей было семнадцать, когда она окончательно поняла — этот дом не изменится. Отец не изменится.

И если она останется — сломается не тело, а что-то внутри, окончательно.

Она не мечтала о свободе.

Она просто хотела тишины.

И когда появился шанс сбежать — она не колебалась.

Потому что страх у неё уже был.

Она просто выбрала другой его вид.

***

Алекс не помнил, чтобы в доме Росси когда-нибудь было по-настоящему тихо.

Тишина здесь не означала покой. Тишина означала — ожидание.

Ему было пять, когда он впервые понял — отец не повышает голос. Никогда. Те, кто кричат, теряют контроль. Антонио Росси его не терял.

— Смотри, — говорил он.

И Алекс смотрел.

Не потому что боялся. Потому что знал — если отведёт взгляд, его сочтут слабым.

Комнаты виллы были большими, с высокими потолками. Детство Алекса не имело углов, где можно спрятаться. Оно всегда проходило на виду. Даже когда он был один.

— Ты — Росси, — сказал отец в первый раз, когда Алекс смог связно говорить. — Это не имя. Это функция.

Он не объяснял. Он утверждал.

В семь лет Алекс знал, как сидеть за столом.

В восемь — как молчать при взрослых.

В девять — что вопросы задают только тогда, когда готовы услышать ответ, который не понравится.

Антонио не бил его.

Это было бы слишком просто.

Он делал хуже — он смотрел.

Когда Алекс ошибался, отец не наказывал сразу. Он откладывал. Давал времени достаточно, чтобы ожидание стало больнее самого наказания.

— Подойди, — говорил он вечером.

Алекс подходил.

— Почему ты сделал так?

Алекс отвечал честно. Всегда.

Ложь считалась худшим из преступлений.

— Ты думал, — говорил Антонио после паузы. — Но думал плохо.

И уходил.

Это было всё.

Алекс оставался стоять, с ровной спиной, сжатой челюстью и ощущением, будто его разобрали по частям и оставили на полу.

В десять лет он стал свидетелем первого "разговора".

Его привели не как ребёнка. Как наследника.

Мужчина стоял напротив Антонио. Руки дрожали. Голос — тоже.

Алекс смотрел.

Антонио говорил спокойно. Вежливо. Почти мягко.

— Ты подвёл семью, — сказал он. — И теперь должен заплатить.

Алекс не понял деталей. Но понял главное.

Цена всегда выше, чем кажется.

После того дня он не задавал вопросов о том, куда исчезают люди.

Он понимал — куда.

— Ты не обязан привыкать к крови, — сказал Антонио позже. — Но ты должен уметь смотреть на неё, не отворачиваясь.

Алекс кивнул.

Он научился.

Ему не разрешали играть, как другим детям. Ему разрешали учиться.

История. Финансы. Языки. Законы — официальные и нет. И ещё — наблюдение.

— Дон не самый сильный, — говорил Антонио. — Дон — самый терпеливый.

Алекс впитывал это, как правило выживания.

В подростковом возрасте он понял ещё одну вещь.

Любовь в этом доме — это не тепло. Любовь — это подготовка.

Отец не обнимал. Он ставил задачи.

— Ты должен быть лучше меня, — сказал Антонио однажды. — И хуже, если потребуется.

Алекс не спросил — как это возможно.

Он понял.

К шестнадцати он перестал чувствовать вину.

К восемнадцати — перестал чувствовать страх.

К двадцати — научился чувствовать ответственность, как физическую тяжесть.

Когда Антонио впервые позволил ему принять решение, Алекс не сомневался.

Он знал, что сомнения — роскошь для тех, кто не отвечает за чужие жизни.

Он вырос, не имеющим права быть мягким.

И именно поэтому, когда в его жизни появилась Лейла — он увидел в ней не слабость.

Он увидел отражение.

Человека, который тоже научился выживать внутри контроля. Человека, который не ломается. А ждёт момента.

И это пугало сильнее любого бунта.

Потому что Алекс знал — сломанных можно держать. Бунтующих — подавить.

А тех, кто умеет ждать — либо делают частью структуры, либо теряют навсегда.

И он выбрал первое.

***

Лейла выросла в доме, где боль означала: "ты ничто".

Алекс — в доме, где боль означала: "ты должен стать кем-то".

Она научилась исчезать.

Он — занимать пространство.

И именно поэтому их столкновение было неизбежным.

Не как жертвы и палача.

А как двух людей, переживших жестокость и выбравших разные способы выжить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18.3

Первое, что я потеряла в Риме — ощущение времени.

В квартире Франчески дни не отличались друг от друга. Утро приходило не светом, а звуками — лифт, который скрипел на третьем этаже, хлопок двери у соседей, редкие шаги во дворе. Я просыпалась раньше них всех — не потому что боялась, а потому что больше не умела спать глубоко.

Безопасность оказалась тише страха.

И куда более изматывающей.

Франческа больше не задавала вопросов. Это было удобно. И тревожно. Люди либо интересуются, либо отдаляются. Она делала второе. Приносила еду, оставляла на столе деньги, говорила коротко, по делу, словно между нами была не договорённость, а срок.

— Документы задерживаются, — сказала она на четвёртый день, не глядя на меня. — Не по моей вине.

Я кивнула.

Конечно, не по её.

Вечерами я выходила ненадолго — всегда в одно и то же время, всегда по одному маршруту. Меняла обувь. Меняла одежду. Не меняла выражение лица. Люди запоминают не внешность, а поведение. Я старалась быть незаметной, как фон.

Но город начал смотреть в ответ.

В первый раз я заметила это у лавки с фруктами. Продавец, пожилой, с вечно усталым лицом, задержал на мне взгляд дольше обычного. Не заинтересованно. Оценивающе. Как будто сверял что-то в голове.

Во второй раз — соседка Франчески. Женщина лет пятидесяти, с резким голосом и привычкой курить у подъезда. Она поздоровалась. Я не ответила — сделала вид, что не услышала. Она улыбнулась. Не дружелюбно.

На третий день Франческа задержалась дольше обычного.

— Ты должна понимать, — сказала она наконец, — что Рим — это не место, где можно раствориться. Здесь либо тебя не видят вовсе, либо видят слишком хорошо.

— Ты хочешь, чтобы я ушла, — сказала я.

Она помолчала.

— Я хочу, чтобы ты понимала цену времени.

Я поняла. Цена росла.

Ночью мне приснился дом в Катании. Не Алекс — дом. Коридоры, в которых я научилась ходить тихо. Комнаты, где каждое окно смотрело не наружу, а внутрь. Я проснулась с ощущением, что снова считаю шаги. Только теперь — свои.

На шестой день пропали деньги.

Не все. Только часть. Небольшая сумма, которую Франческа оставляла на кухне — на еду, на мелочи. Она не сказала об этом вслух, но я увидела — конверт стал тоньше.

— Ошибка? — спросила я.

— Возможно, — ответила она слишком быстро.

В тот же вечер у дома стояла машина. Ничего особенного. Тёмная. Без номеров, которые бросались бы в глаза. Она простояла минут десять и уехала. Я видела её из-за шторы, не шевелясь.

Мне стало не страшно. Мне стало ясно.

Это не поиск. Это ожидание.

Я вдруг отчётливо поняла — Алекс не идёт по моему следу. Он стоит впереди. Там, куда я всё равно приду, если продолжу.

На восьмой день Франческа сказала:

— Завтра тебе лучше не выходить.

— Почему?

— Потому что сегодня спрашивали.

Она не уточнила — кто. И я не стала.

Ночью я сидела на диване в темноте и впервые за всё это время позволила себе подумать не о побеге, а о выборе. Не между "остаться" и "уйти". А между тем, кем я выйду из этой истории.

Жертвой.

Или стороной.

Я ушла рано утром. Не сказав Франческе. Оставив ключи и всё, что могла оставить. Я не бежала. Я шла туда, где знала, что меня заметят. Потому что прятаться больше не имело смысла.

***

Алекс слушал отчёт молча.

— Она ушла сама, — сказал Том. — Рано утром. Без сумки. Без паники.

— Куда? — спросил Алекс.

— В сторону центра. Пешком. Камеры потеряли её через три квартала.

Алекс кивнул.

— Значит, поняла.

— Что именно?

— Что безопасность — это не стены, — ответил он. — Это договор. А она больше не хочет быть в долгу.

Он посмотрел на часы.

— Она выйдет на контакт.

— И что ты сделаешь?

Алекс взял пиджак, спокойно, без спешки.

— Я иду за ней, — сказал он.

Он вышел, оставив за собой тишину — не как паузу, а как завершённый ход.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 19.

Я выбрала площадь.

Не из-за красоты — из-за открытости. Здесь нельзя было исчезнуть и невозможно было быть схваченной. Здесь любое движение становилось публичным. Если он придёт, он придёт лицом, а не тенью.

Я села за столик уличного кафе, заказала кофе и поставила сумку у ног. Люди вокруг жили своей жизнью — разговаривали, смеялись, листали телефоны. Никто не знал, что я сижу на границе. И никто не должен был знать.

Я не смотрела по сторонам. Алекс не появлялся внезапно. Он не выслеживал. Он приходил.

Он появился через пятнадцать минут.

Без охраны. Без спешки. В тёмном пальто, которое не выделялось, но меняло плотность воздуха вокруг. Люди не оборачивались — они просто инстинктивно освобождали ему путь.

Он остановился напротив меня.

— Ты выбрала шумное место, — сказал он.

— Ты не любишь шум, — ответила я.

Он сел, не спрашивая разрешения. Как будто этот стул был частью его маршрута.

— Я не люблю хаос, — сказал он. — А шум — всего лишь его маска.

Официант подошёл слишком быстро. Алекс заказал воду. Не глядя в меню.

— Ты пришёл за мной, — сказала я.

— Нет, — спокойно ответил он. — Я пришёл напомнить, что ты существуешь не в вакууме.

Я усмехнулась.

— Ты всегда так начинаешь разговор?

— Обычно я начинаю его иначе, — сказал он. — Но сейчас я иду пешком за девушкой, которая решила проверить пределы системы.

Я подняла взгляд.

— Ты следишь за мной вместо того, чтобы вести войну?

Он посмотрел прямо. Взгляд был холодным, точным.

— Да.

Без оправданий. Без паузы.

— Картель Гольфо активизировался на юге, — продолжил он. — Люди гибнут. Деньги сгорают. Территории требуют решений. И вместо того чтобы быть там, где проливается кровь, я здесь. В Риме. Иду за тобой.

Это не звучало как признание. Это звучало как обвинение.

— Я не просила, — сказала я.

— Я не делаю ничего по просьбе, — ответил он. — Я делаю то, что считаю необходимым.

Он наклонился чуть ближе.

— Ты понимаешь, что это значит?

Я молчала.

— Это значит, что твой побег уже стал фактором. — Он говорил тихо. — Когда глава клана меняет приоритеты, система это чувствует. И начинает шататься.

— Значит, я проблема, — сказала я.

— Нет, — сказал он. — Ты — точка напряжения.

Он выпрямился.

— Ты могла бы исчезнуть тише. Уехать дальше. Спрятаться глубже. Но ты вышла в центр. Села здесь. Это не страх. Это вызов.

— Я устала прятаться, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он. — Поэтому я здесь.

Пауза между нами была плотной.

— Ты хочешь забрать меня, — сказала я.

— Я хочу закрыть вопрос, — сказал он. — Вопросы, которые остаются открытыми, начинают решаться без моего участия. И тогда тебе точно не понравится, как именно.

— А если я уйду сейчас? — спросила я.

— Ты можешь, — сказал он. — Сегодня. Здесь. Я не трону тебя на этой площади.

Он смотрел спокойно. Уверенно.

— Но тогда, — добавил он, — следующая встреча будет не в кафе. И не при свете дня. И не со мной одним.

Это не было угрозой. Это было знание.

Я посмотрела на кофе. Он остыл.

— Ты говоришь так, будто выбора нет.

— Выбор есть всегда, — сказал Алекс. — Просто иногда он между плохим и худшим.

Я медленно встала.

— Если я пойду с тобой, — сказала я, — это не будет означать, что ты снова решаешь за меня.

Он поднялся следом. Не сразу ответил.

— Это будет означать, что ты перестаёшь быть слепой зоной, — сказал он. — А я перестаю тратить ресурсы впустую.

Он протянул руку.

Не как жест нежности. Как предложение входа.

— Идём, Лейла.

Я посмотрела на его ладонь.

Он не торопил. Не давил. Он знал, если я возьмусь — это будет мой шаг.

И я поняла, что именно это и делает его самым опасным человеком из всех, кого я знала.

Я вложила руку в его.

Не потому что он победил. А потому что война уже шла — и я больше не собиралась делать вид, что меня в ней нет.

***

Мы не поехали в аэропорт.

Машина свернула к частному терминалу за городом — туда, где нет очередей, табло и случайных взглядов. Только бетон, стекло и тишина, в которой всё уже решено.

Алекс не говорил со мной в дороге. Не потому что игнорировал — потому что не нуждался в словах. Его молчание не было пустым. Оно было рабочим.

Самолёт оказался небольшим. Не роскошным — функциональным. Кожа сидений, приглушённый свет, запах топлива и металла. Всё было рассчитано не на комфорт, а на контроль.

Я села у иллюминатора. Он — напротив.

— Куда мы летим? — спросила я.

— Домой, — ответил он.

Я не стала уточнять, куда именно.

Когда самолёт оторвался от земли, я почувствовала не страх, а странное облегчение. Как будто решение, каким бы оно ни было, наконец перестало висеть в воздухе.

Алекс открыл папку. Документы. Телефон. Сообщения, которые он читал быстро, без эмоций. Война никуда не делась. Она просто временно шла без него.

— С этого момента, — сказал он, не поднимая взгляда, — ты больше не исчезаешь без объяснений.

— Это приказ? — спросила я.

Он посмотрел прямо.

— Это правило.

Я молчала.

— Второе, — продолжил он. — Ты не принимаешь решений, которые влияют на безопасность, не сообщив мне.

— А если решение касается только меня?

— Таких решений больше нет, — сказал он спокойно.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Ты забрал меня, чтобы лишить свободы?

Он откинулся в кресле.

— Я забрал тебя, потому что свобода без защиты — это миф, который хорошо продаётся тем, кого потом хоронят.

— Значит, я под защитой, — сказала я. — Или под надзором?

— Это одно и то же, — ответил он. — Разница только в том, кто контролирует процесс. Сейчас — я.

Самолёт вошёл в зону турбулентности. Лёгкая дрожь. Алекс даже не отреагировал.

— Есть ещё правила? — спросила я.

— Да.

Он закрыл папку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты не убегаешь. Даже мысленно. Если тебе нужно выйти — ты говоришь. Если ты злишься — ты говоришь. Если ты думаешь, что я ошибаюсь — ты говоришь.

— И если я скажу «нет»? — спросила я.

Он задержал взгляд на секунду дольше обычного.

— Тогда мы будем говорить дольше, — сказал он. — Но ты не исчезнешь.

Это было не обещание. Это была граница.

— А ты? — спросила я. — У тебя есть правила?

Он усмехнулся едва заметно.

— Я не в том положении, чтобы их иметь.

— Значит, всё решаешь ты.

— Нет, — сказал он. — Я беру на себя последствия.

Я отвернулась к иллюминатору. Внизу — тьма, редкие огни. Мир, который продолжал жить без нас.

— Ты понимаешь, — сказал он тише, — что война с Гольфо не остановилась из-за тебя.

— Тогда зачем я здесь? — спросила я.

Он встал, сделал шаг ко мне, остановился на расстоянии, которое нельзя было назвать интимным — но и безопасным тоже.

— Потому что я не веду войны с открытыми тылами, — сказал он. — А ты — мой открытый тыл.

Это прозвучало хуже любого признания.

Он вернулся на место.

— Когда мы приземлимся, — добавил он, — ты будешь жить там, где я скажу. Не потому что ты вещь. А потому что ты фактор.

Я сжала пальцы.

— И если я не соглашусь?

Он посмотрел спокойно. Без угроз. Без эмоций.

— Тогда у нас будет первый настоящий конфликт, — сказал он. — И поверь, Лейла, на твоём месте, я предпочёл бы его избегать.

Самолёт пошёл на снижение.

Я вдруг поняла — это не клетка.

Это переговорная, в которой ставки выше, чем я думала.

И самое опасное было не то, что он установил правила.

А то, что он оставил место для моего "нет" —

и явно собирался проверить, осмелюсь ли я им воспользоваться.

***

Катания встретила их жарким, плотным воздухом и запахом моря. Никакой угрозы. Никакой драмы. Только ощущение, что город живёт своей жизнью — и ей в нём места не отведено.

Когда машина въехала на территорию виллы, внутри у неё что-то окончательно опустело.

Она смотрела на дом без эмоций. Не с ненавистью. Не со страхом. Как на уже знакомый объект, с которым больше не нужно бороться.

Внутри всё было прежним. Те же лица. Те же маршруты. Те же взгляды, в которых не было любопытства — только фиксация факта её присутствия.

Дон Антонио ждал в гостиной.

Он поднялся ей навстречу сам — без демонстраций, без лишних движений. Спокойный, прямой, собранный.

— Ты была здесь раньше, — сказал он. — А значит, знаешь, что отсюда не уходят без последствий.

Он говорил с ней на «ты». Не как с ребёнком. Как с частью системы, которая уже дала согласие, даже если не осознала этого.

— Ты выглядишь уставшей.

— Я в порядке, — ответила она машинально.

— Это не имеет значения, — спокойно сказал Антонио. — Здесь важнее другое — выдержка.

Он перевёл взгляд на Алекса.

— Ты отсутствовал дольше, чем планировал.

— Были приоритеты, — ответил тот.

Антонио кивнул. Он не уточнял.

— Иди, — сказал он Лейле. — Приведи себя в порядок.

Это было не заботой. Это было управлением.

Спальня была та же.

Она сразу поняла это — по расположению мебели, по свету, по ощущению пространства. Здесь ничего не изменилось. И не должно было.

Она положила сумку у стены и села на кровать, не раздеваясь. Мысли не шли. Эмоций не было. Только тяжёлая, вязкая пустота, в которой не хотелось ни плакать, ни бунтовать.

Позже Алекс зашёл.

— Мы живём здесь, — сказал он, закрывая дверь. — В одной комнате.

Лейла не спросила «почему».

Они не смотрели друг на друга.

— Картель Гольфо усилился, — сказал Алекс. — Пока ты исчезала, они решили, что я ослаб.

Она молчала.

— Я был в Риме вместо того, чтобы закрывать сделки и расставлять людей, — продолжил он. — Это не жалоба. Это констатация.

Он повернулся к ней.

— Тогда зачем я тебе здесь? — спросила она. Не с вызовом. Пусто.

— Потому что я контролирую то, что принадлежит мне, — ответил он. — И потому что война не отменяет порядок.

Он подошёл ближе, но не коснулся её.

— Свадьба будет, Лейла.

Она подняла глаза.

— Через неделю, — добавил он. — Это не обсуждается. Не как чувство. Как решение.

Она не ответила. Не потому что не хотела — потому что внутри больше не было слов.

Апатия не накрыла её резко.

Она просто начала заполнять пространство — медленно, равномерно, без боли.

Как тишина, в которой больше не нужно сопротивляться.

Глава 19.2

Свадьбу перенесли на неделю.

Алекс сообщил об этом так же спокойно, как говорят о смещении графика или изменении маршрута. Без объяснений. Без вопроса. Просто как факт.

Неделя.

Слово, которое раньше что-то значило, теперь было пустым.

Комната, где мне делали пробный образ на свадьбу, была залита светом. Не праздничным — рабочим. Белые стены, зеркала, столы с инструментами, запахи косметики и лака для волос. Здесь не создавали момент. Здесь проверяли, как он будет выглядеть.

Я сидела перед зеркалом в простой светлой накидке, пока на мне примеряли будущий образ. Лицо и волосы. Версия меня, которая должна была подойти для церемонии.

Я смотрела в отражение без интереса.

Не потому что не узнавала себя.

А потому что мне было всё равно, какой вариант выберут.

— Лейла, — осторожно сказала женщина за моей спиной. — Подними подбородок. Нужно понять, как ляжет линия.

Я подчинилась. Не сразу. Без раздражения.

Пальцы в волосах, щелчки заколок, приглушённые обсуждения оттенков и текстур — всё происходило рядом, но не со мной. Я была частью процесса, а не его участницей.

Это была репетиция. И я чувствовала себя именно так — как на прогоне перед тем, что уже решено.

Я не думала о свадьбе. Не думала о побеге. Не думала о будущем.

Внутри была ровная пустота. Не боль. Не страх. Просто отсутствие отклика.

Дверь открылась без стука.

Я увидела Алекса в зеркале раньше, чем услышала шаги.

Он остановился у входа. Прямой. Собранный. В чёрной рубашке, без пиджака. Комната мгновенно притихла — как всегда, когда он входил.

— Выйдите, — сказал он.

Никто не стал задавать вопросов.

Когда дверь закрылась, тишина стала плотной.

Алекс подошёл ближе. Я видела его лицо в отражении — жёсткое, сосредоточенное, с тем напряжением, которое он обычно держал под контролем.

— Это всего лишь репетиция, — сказал он. — А ты сидишь так, будто всё уже закончилось.

Я пожала плечами.

— Для меня — да.

Он сжал челюсть.

— Ты не сопротивляешься, — продолжил он. — Даже здесь.

— А здесь это нужно? — спросила я спокойно.

Он обошёл кресло и встал передо мной, перекрывая зеркало. Теперь я смотрела только на него.

— Ты ведёшь себя так, будто тебя уже нет, — сказал он. — Будто ты решила исчезнуть заранее.

— Я просто устала, — ответила я.

Это была правда.

Он наклонился ко мне, упёрся руками в подлокотники кресла

— Это не усталость, — сказал он. — Это отказ.

Я подняла на него взгляд.

— А у меня есть другой вариант?

Он выпрямился резко.

— Не играй в это, — отрезал он.

— Я не играю, — сказала я. — Я правда ничего не чувствую.

Он смотрел на меня так, словно я сказала что-то недопустимое.

— Это хуже, чем ненависть, — сказал он. — Ненависть можно направить. А это — пустота.

Я кивнула.

— Значит, так.

Он отвернулся, прошёлся по комнате, остановился.

— Репетиция закончена, — сказал он.

Алекс посмотрел на меня.

— Ты будешь готова.

Он вышел.

А я осталась сидеть перед зеркалом, с наполовину уложенными волосами и чужим лицом в отражении, понимая, что, репетиция нужна была не мне.

Меня уже утвердили.

***

До свадьбы оставалось четыре дня.

Алекс знал это так же точно, как знал количество людей под своим контролем, маршруты поставок и точки, где картель Гольфо пытался зайти на его территорию.

Дата не вызывала эмоций. Она была частью графика — как встреча, как операция, как неизбежный шаг.

Утро началось с докладов.

Во дворе виллы стояли машины. Люди говорили коротко, без лишних слов. Карты лежали на столе, прижатые пепельницами. Телефоны звонили редко — всё важное уже было сказано лично.

— Гольфо двигаются через порт, — сказал Том. — Проверяют реакцию. Малые объёмы. Разведка.

— Пусть думают, что я занят свадьбой, — ответил Алекс. — Усиль юг. Тихо. Потери?

— Пока нет.

Алекс кивнул. Пока — приемлемо.

Он принимал решения быстро. Не потому что спешил — потому что не видел смысла затягивать. Люди уходили сразу после слов. Никто не переспрашивал.

Лейла наблюдала издалека.

Она стояла у окна на втором этаже, в тени, почти не двигаясь. Иногда он чувствовал её присутствие, даже не поднимая головы. Это не мешало. Это давило.

Она больше не задавала вопросов. Не просила. Не возражала. Выполняла всё, что требовалось, без сопротивления и без интереса.

Её апатия стала фоном — ровным, постоянным, опасным.

— Она не выходит почти, — сказал Том позже, когда они остались вдвоём.

— Она под охраной, — ответил Алекс.

— Да. Я не про безопасность.

Алекс посмотрел на него.

— Ты хочешь сказать, что она ломается?

— Я хочу сказать, что она уходит внутрь, — осторожно ответил Том. — И оттуда её не достать силой.

Алекс не ответил.

Во второй половине дня пришла информация — Гольфо убрали одного из его людей на границе влияния. Не показательно. Чисто. Как сообщение.

Алекс выслушал, не меняя выражения лица.

— Ответить сегодня.

Вечером он нашёл Лейлу в комнате.

Она сидела на кровати, с книгой в руках, но не читала. Страница была та же, что и утром.

— Завтра в городе будет шумно. Не выезжай никуда, — сказал Алекс.

— Хорошо, — ответила она.

Без вопроса «почему».

Он остановился в дверях.

— Ты знаешь, что сейчас происходит?

Она подняла глаза.

— Война, — сказала она спокойно. — И свадьба.

Он смотрел на неё внимательно.

— Тебя это не пугает?

— Нет, — ответила она после паузы. — Это просто фон.

— Ты — не фон, — сказал Алекс жёстко.

— Тогда не ставь меня рядом с войной, — сказала она. — Я всё равно не участвую.

Он подошёл ближе.

— Ты участвуешь уже тем, что здесь, — сказал он. — И тем, что молчишь.

— Я молчу, потому что всё уже решено, — ответила она. — И ты это знаешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он не нашёл, что возразить.

Ночью он отдавал приказы.

К утру Гольфо потеряли точку, два канала и одного человека. Ответ был выверенным. Без лишней крови. Но понятным.

Алекс стоял на террасе, глядя на темнеющее море, когда понял — он контролирует войну, он контролирует клан, он контролирует дату свадьбы.

Но Лейлу — нет.

Не потому что она сопротивлялась.

А потому что она перестала быть точкой давления.

И это было единственным, что выходило за рамки расчёта.

Глава 20.

Подвал находился ниже уровня земли.

Не тюрьма — техническое помещение старого крыла. Камень, бетон, трубы под потолком. Запах сырости и металла. Здесь не кричали — звук глох сразу, будто стены умели молчать.

Предатель сидел на стуле, прикрученном к полу. Руки заведены назад, наручники врезались в запястья. Рот был сухим. Язык ныл от постоянного сглатывания.

Он знал, кто придёт.

Дверь открылась без скрипа.

Алекс вошёл не сразу — сначала в проёме показался свет из коридора, потом тень, и только потом он сам. Спокойный. Собранный. Не в спешке. Не в ярости.

Это было хуже.

— Ты долго думал, — сказал Алекс, останавливаясь напротив.

Голос ровный, почти усталый. Ни угрозы. Ни интереса.

— Алекс… — мужчина попытался повернуть голову, но цепь ограничила движение. — Я не хотел…

Алекс поднял руку.

— Не начинай с лжи, — произнёс он. — Ты хотел. Просто рассчитывал, что тебя не поймают.

Он медленно снял часы и положил их на металлический стол у стены. Аккуратно. Как перед операцией.

— Сколько тебе заплатили? — спросил он.

— Я… — мужчина закашлялся. — Они угрожали моей жене. Детям…

Алекс посмотрел на него внимательно. Слишком внимательно.

— Ты работаешь на клан двенадцать лет, — сказал он. — Ты знаешь, что я делаю с теми, кто угрожает семьям моих людей.

Он сделал шаг ближе.

— Значит, ты выбрал их.

Мужчина задёргался.

— Я думал, ты договоришься… — выдохнул он. — Ты всегда договариваешься…

Алекс взял со стола папку и открыл её.

— Маршрут с Катании на Палермо, — начал он читать. — Время. Состав охраны. Номера машин.

Мужчина молчал.

— Ты даже не знал, кого сдаёшь, — продолжил Алекс. — Ты просто продавал цифры. А цифры привели их слишком близко.

Он закрыл папку.

— Ты не предал меня, — сказал он тихо. — Ты предал порядок.

Алекс взял со стола резиновую перчатку и медленно надел её на правую руку. Пальцы расправились без спешки.

— Встань, — сказал он.

— Я не могу… — прошептал мужчина.

Алекс кивнул Алонзо.

Тот молча подошёл, отстегнул цепь от пола и резко дёрнул стул. Ноги заскрипели по бетону. Мужчина застонал.

Алекс схватил его за волосы и заставил поднять голову.

— Ты умрёшь не за предательство, — произнёс он. — А за глупость.

Он ударил.

Не резко. Не с замахом. Коротко. Точно. В живот. Воздух вышел из лёгких со свистом. Мужчина согнулся, но Алекс не дал ему упасть.

— Смотри на меня, — сказал он.

Второй удар пришёлся выше. Потом ещё один. Ритмично. Без эмоций. Это было не избиение — это было выполнение решения.

Когда мужчина уже не мог стоять, Алекс отпустил его. Тот рухнул на колени.

— Ты знаешь, что самое отвратительное? — спросил Алекс, присаживаясь перед ним. — Ты думал, что я буду кричать. Ломаться. Мстить.

Он наклонился ближе.

— А я просто исправляю ошибку.

Алекс выпрямился, снял перчатку и бросил её на пол.

— Кончай, — сказал он Алонзо.

Он отвернулся, когда раздался сухой звук. Без пафоса. Без последнего слова.

Когда всё закончилось, Алекс стоял неподвижно, глядя в стену.

— Семье — деньги, — сказал он. — Скажут, что он погиб, выполняя приказ.

Пауза.

— Его имя вычеркнуть.

Алонзо кивнул.

Вечером Алекс вышел во внутренний сад дома отца.

Антонио сидел за круглым столом под апельсиновым деревом. Перед ним — графин с вином, два бокала, тарелка с нарезанным сыром. Без охраны. Без бумаг.

— Садись, — сказал дон.

Алекс сел напротив. Налил себе вина, но не пил.

— Нашёл? — спросил Антонио.

— Да.

— Старый? — уточнил он.

— Да.

Антонио вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Значит, система дала трещину, — произнёс он. — Старые всегда опаснее новых.

— Он сливал картелю Гольфо, — сказал Алекс. — Не напрямую. Через посредников. Это он слил местонахождение Лейлы, он же слил цифры.

Антонио кивнул.

— И ты закрыл вопрос?

— Полностью.

Между ними повисла тишина. Вечер был тёплым. Где-то стрекотали цикады.

— Ты выглядишь уставшим, — сказал Антонио.

Алекс усмехнулся.

— Я не сплю, — ответил он честно.

— Из-за неё.

Это был не вопрос.

Алекс не стал отрицать.

— Она пуста, — продолжил дон. — Я видел таких. Это хуже истерики. Это тишина перед решением.

— Я держу её под контролем, — сказал Алекс жёстко.

Антонио повернулся к нему.

— Нет, — спокойно возразил он. — Ты держишь её рядом. Это не одно и то же.

Он сделал глоток вина.

— Свадьба уже завтра, — сказал дон. — После неё ты станешь доном. Формально и фактически.

Алекс кивнул.

— Но если она не придёт в себя, — добавил Антонио, — тебе придётся выбирать.

Он посмотрел сыну в глаза.

— Клан не потерпит правителя, у которого внутри незакрытая рана.

Алекс сжал бокал так, что побелели пальцы.

— Я не позволю ей исчезнуть, — сказал он.

Антонио усмехнулся.

— Вот именно это и делает тебя опасным, — произнёс он тихо. — И сильным. И уязвимым.

Он встал.

— Завтра мы объявим тебя доном, — сказал отец. — И пусть все знают — ты готов.

Когда Антонио ушёл, Алекс остался сидеть один.

Апельсиновое дерево отбрасывало тень на камень.

Вино так и осталось нетронутым.

Он думал не о клане.

Не о предателе.

Не о власти.

Он думал о Лейле, о её пустом взгляде, о тишине, в которой она жила, и о том, что даже страх уже не держит её рядом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 21.

Я проснулась ещё до рассвета.

Не потому, что волновалась.

Не потому, что боялась.

Просто сон больше не держал.

Я лежала неподвижно, глядя в потолок спальни, и чувствовала странную пустоту — ровную, вязкую, как туман. Мысли не цеплялись друг за друга. Ничего не болело. Ничего не хотелось.

Это и было страшнее всего.

Сегодня я выходила замуж.

И мне было всё равно.

Комната наполнялась светом медленно. Тёплым, золотым. Он скользил по стенам, по мебели, по белоснежным тканям, приготовленным для меня. Всё вокруг было слишком красивым, слишком продуманным — как декорация, где не предполагается человеческая слабость.

Дверь открылась тихо. Белла вошла почти бесшумно.

— Доброе утро, — сказала она.

Я повернула голову и посмотрела на неё. Она улыбалась — осторожно, будто боялась, что я рассыплюсь.

— Доброе, — ответила я автоматически.

Голос был ровным. Спокойным. Чужим.

Платье висело у окна.

Я долго смотрела на него, прежде чем ко мне пришли, чтобы помочь одеться. Белый шёлк, кружево, длинный шлейф. Идеальное. Такое, в котором выходят замуж женщины, уверенные в своём «навсегда».

Меня одевали медленно. Бережно. Почти благоговейно.

Я позволяла.

Тело слушалось. Душа — нет.

Когда на меня надели платье полностью и убрали волосы, я подошла к зеркалу.

Оттуда смотрела красивая женщина.

Спокойная. Собранная. Без трещин на поверхности.

Только глаза выдавали — в них не было ожидания. Ни счастья. Ни ужаса. Только принятие.

— Ты невероятна, — сказала Белла шёпотом.

Я кивнула.

***

К алтарю меня вёл Антонио.

Его рука была твёрдой и уверенной. Он не спрашивал, готова ли я. Он знал ответ заранее — в этом доме вопросы не были уместными.

Сад был залит светом.

Белые арки, живые цветы, лепестки под ногами. Всё пахло жасмином и розами. Гости сидели ровными рядами — дорогие костюмы, украшения, приглушённые голоса.

Я шла медленно, чувствуя, как ткань платья скользит за мной, как взгляды цепляются за каждое движение.

И всё это казалось нереальным.

Антонио наклонился ближе.

— Ты очень красива, Лейла, — сказал он тихо. — Алекс гордился бы этим моментом, если бы не был таким, какой он есть.

Я не ответила.

Я смотрела вперёд.

Алекс ждал.

Он стоял у алтаря, прямой, спокойный, будто этот день был не кульминацией, а очередным пунктом в его жизни. Чёрный костюм сидел идеально. Взгляд был прикован ко мне.

Когда наши глаза встретились, что-то внутри меня дрогнуло.

Не страх. Не радость.

Осознание.

Когда Антонио передал мою руку Алексу, его пальцы сомкнулись на моей ладони сразу. Крепко. Уверенно. Так, будто он не собирался больше отпускать — ни сегодня, ни когда-либо.

— Береги её, — сказал Антонио.

Алекс кивнул.

— Я знаю, — ответил он коротко.

Церемония шла, как в тумане. Слова, клятвы, голоса — всё звучало глухо, будто из-под воды. Я говорила «да» ровно. Без паузы. Без дрожи.

Когда Алекс сказал своё «да», в его голосе не было ни капли сомнения.

Священник кивнул.

— Можете поцеловать невесту.

Алекс не стал тянуть время.

Он притянул меня к себе резко, почти грубо. Его ладонь легла на мою талию, пальцы впились в ткань платья, словно ему было плевать на взгляды, на церемонию, на приличия.

Его губы накрыли мои жадно. Властно.

Этот поцелуй не был символическим.

Не был показным.

Он был заявлением.

Я ахнула от неожиданности, и Алекс тут же воспользовался этим — углубил поцелуй, забирая воздух, выбивая из меня остатки апатии. Его вкус, его напор, его злость и желание — всё смешалось.

На секунду мир исчез.

Я вцепилась пальцами в его пиджак, сама не заметив, как это произошло.

Он отстранился только тогда, когда посчитал нужным.

И в его взгляде я увидела не торжество.

Я увидела собственничество.

Аплодисменты взорвались вокруг нас, но я слышала только собственное дыхание.

На приёме я снова стала тенью.

Улыбки. Поздравления. Бокалы. Музыка.

Я стояла чуть в стороне, пока не увидела Мартину.

Сестра держала на руках своего сына.

И в этот момент что-то во мне ожило. Сердце ёкнуло.

Я подошла сама. Без разрешения. Без оглядки.

— Можно? — спросила я.

Мартина кивнула и осторожно передала мне ребёнка.

Он был тёплым. Тяжёлым. Реальным.

Я прижала его к себе, чувствуя, как он сжимает мой палец, и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.

— Он такой… живой, — прошептала я.

Я знала, что за мной наблюдают.

Алекс стоял неподалёку. Он смотрел молча, внимательно, будто запоминал этот момент.

Ему не нравилось, что я оживаю не рядом с ним.

Мартина наклонилась ближе.

— Он приходил ко мне, — сказала она тихо. — В Риме. Когда искал тебя.

Я замерла.

— Вручил мне пригласительное письмо и ушёл. Он был страшный, Лейла, — продолжила она. — Не потому что угрожал. А потому что был слишком спокойным.

Я посмотрела на Алекса.

Да.

Именно таким он и был.

— Он сказал, что не злится, — добавила Мартина. — Что ждёт тебя.

Я закрыла глаза.

Теперь я была здесь.

Его жена. Его выбор.Его территория.

И этот поцелуй у алтаря был не обещанием любви.

Это было предупреждение.

***

Музыка была медленной.

Слишком медленной для того, что происходило у меня внутри.

Алекс положил ладонь мне на талию уверенно, будто этот жест был не началом танца, а финальной точкой. Его рука чувствовалась даже сквозь плотную ткань платья — тяжёлая, контролирующая, знающая своё место. Моё тело отреагировало раньше, чем я успела подумать — напряглось, но подчинилось движению.

Мы двигались синхронно. Идеально.

Как пара, которой восхищаются. Как муж и жена.

Гости исчезли где-то на периферии. Остался только он. Его запах — кожа, дорогой парфюм, что-то тёплое и опасное. Его дыхание рядом с моим ухом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты красивая, — сказал Алекс негромко.

Я не ответила.

Он слегка наклонился, будто танец позволял близость, которая в другое время выглядела бы слишком интимной.

— Ты думаешь о побеге даже сейчас, — добавил он. Не вопрос. Утверждение.

— Я думаю о себе, — ответила я.

Его пальцы на талии чуть сжались.

Мы сделали поворот. Моё платье скользнуло по его ногам. Аплодисменты где-то вдалеке. Камеры. Улыбки.

И тогда он спросил — слишком спокойно, слишком вовремя:

— Ты хочешь детей, Лейла?

Я сбилась с шага.

Не остановилась — Алекс не позволил бы. Он просто сильнее повёл, возвращая ритм, но вопрос уже был брошен, как нож.

— Я хочу учиться, — резко сказала я. — Я хочу колледж. Нормальный. С лекциями, библиотекой и будущим, которое выбираю сама.

Он молчал.

Я почувствовала, как в нём поднимается злость — не взрывная, а тяжёлая, плотная, как давление перед штормом.

— А детей… — я вдохнула глубже, — детей я хочу от обычного мужчины.

Он остановился на полудвижении. Почти незаметно для окружающих. Только я почувствовала, как его тело стало жёстким.

— От мужчины, — продолжила я тихо, но отчётливо, — который будет любить меня. И уважать моё мнение.

Я посмотрела ему в глаза.

— Не как контракт. Не как собственность.

В его взгляде что-то вспыхнуло.

Не обида.

Не удивление.

Гнев.

Музыка продолжала играть, но Алекс уже не танцевал — он держал меня.

— Ты выбрала не лучшее время, — сказал он сквозь зубы.

— А ты выбрал не ту женщину, — ответила я.

Это было последнее, что я успела сказать.

Он притянул меня резко, так, что я ахнула, и в следующую секунду его губы накрыли мои.

Этот поцелуй был злым.

Не мягким.

Не праздничным.

Он целовал так, будто хотел стереть мои слова, вдавить их обратно в меня, заставить замолчать. Его губы были горячими, требовательными, не терпящими сопротивления. Он не спрашивал — он брал.

Я упёрлась ладонями в его грудь, но он только сильнее прижал меня к себе. Его рука сжала мою талию так, что дыхание сбилось. Он углубил поцелуй, выплёскивая всё, что копилось — контроль, раздражение, собственничество.

Мир снова исчез.

Были только его губы. Его дыхание. Его злость, обжигающая меня изнутри.

Когда он отстранился, я едва дышала.

— Ты моя жена, — сказал Алекс тихо, почти ласково. — И ты ещё узнаешь, чего ты на самом деле хочешь.

Я посмотрела на него.

— Я уже знаю, — ответила я так же тихо.

Мы продолжили танец.

Для всех — идеально.

Для нас — как поле боя.

****

Музыка стихла слишком резко.

Будто кто-то выключил не звук, а воздух.

Алекс отпустил меня первым. Его ладонь с моей талии исчезла, как будто её там никогда и не было. Он отступил на полшага, уже снова собранный, закрытый, недоступный. Мужчина, который не принадлежит моменту — момент принадлежит ему.

Я осталась стоять.

В платье. В статусе. В браке.

Антонио Росси вышел вперёд, и зал мгновенно изменился.

Мужчины выпрямились.

Голоса стихли.

Даже свет, казалось, стал холоднее.

Антонио был спокоен. Уверен. Его возраст чувствовался не слабостью, а фундаментом. Он смотрел на собравшихся так, как смотрят на тех, кто уже всё понял.

— Сегодня, — сказал он, — мой сын завершает путь наследника.

Я стояла рядом с Алексом и чувствовала, как он стал ещё неподвижнее. Не напряжённым, а собранным до предела. Хищником перед прыжком.

— С этого дня Алекс Росси — дон, — продолжил Антонио. — Дон Коза Ностры.

Слова легли в зал тяжело. Как печать.

Мужчины склонили головы. Кто-то коснулся груди. Кто-то сжал кулаки. Это был не жест уважения — это было признание власти.

Я смотрела на Алекса.

Он не улыбался.

Он принимал.

Аплодисментов не было. Только глухой, низкий шум — как дыхание зверя, который узнал нового вожака.

И в этот момент я окончательно поняла — я вышла замуж не за человека.

Я стала частью структуры.

После этого всё пошло быстро.

Мужчины подходили к Алексу, говорили коротко, тихо, по делу. Его называли "дон". Не Алекс. Не по имени. Статус отрезал прошлое.

Женщины исчезали — растворялись, будто их здесь никогда и не было. Как декорации после спектакля.

Антонио наклонился ко мне.

— Ты держалась достойно, — сказал он негромко. — Ты красивая не из-за платья. Запомни это.

Я кивнула.

Мне было всё равно.

Когда последний из мужчин вышел, Алекс подошёл ко мне. Уже не как жених. И не как муж.

Как дон.

— Жди меня, — сказал он спокойно. — Это займёт время.

Я посмотрела на него снизу вверх. Его лицо было жёстким, почти чужим.

— Сегодня у нас первая брачная ночь, — добавил он. Не угроза. Констатация.

Что-то внутри меня окончательно опустело.

Не боль. Не страх. Пустота.

— Ты можешь делать со мной что угодно, — сказала я ровно. — Теперь это официально.

Он замер.

На долю секунды — слишком короткую, чтобы кто-то ещё заметил.

— Ты думаешь, это капитуляция? — спросил он тихо.

— Я думаю, — ответила я, — что больше не собираюсь бороться вслух.

Он смотрел на меня долго. Внимательно. Будто пытался понять, что именно сломалось — и сломалось ли.

— Не говори так, — сказал он наконец.

— Почему? — я подняла глаза. — Ты же этого хотел. Контракт. Брак. Власть. Тишину.

Он приблизился на шаг.

— Я хотел тебя, — сказал Алекс. — Не куклу без реакции.

Я слабо усмехнулась.

— Поздно.

Он резко развернулся и ушёл, не оглянувшись.

Я осталась одна в огромном зале.

Белое платье казалось чужим. Тяжёлым. Как оболочка.

Где-то в доме начиналась ночь дона Росси.

А у меня — апатия, в которой больше не было ни бегства, ни надежды.

Только ожидание.

Глава 22.

Ночь была выбрана не случайно.

Не из-за мистики — из-за тишины.

Коза Ностра всегда предпочитала тишину крикам.

Старый винный погреб под Катанией жил дольше, чем большинство фамилий, которые сегодня имели значение. Камень впитал в себя клятвы, страх, кровь — и не отпускал. Здесь не звучали лишние слова. Здесь их взвешивали.

Алекс стоял в центре круга.

Без пиджака. Без часов. Без оружия.

Белая рубашка плотно облегала плечи, рукава закатаны. Он знал — это не унижение. Это демонстрация — ему нечего скрывать.

Вокруг — мужчины. Старшие. Те, кто пережил трёх донов и похоронил пятерых. Они стояли молча, не приближаясь. Их взгляды не выражали ни одобрения, ни сомнений.

Только проверку.

Антонио Росси вышел вперёд.

Он не спешил. Дон никогда не спешит.

В руках у него была тонкая кожаная папка. Потёртая. С тиснением, едва заметным в полумраке.

— Это законы, — сказал он, не поднимая голоса. — Не традиции. Не легенды. Законы.

Он поднял глаза на Алекса.

— Ты знаешь их.

— Да, — ответил Алекс.

— Знать недостаточно, — Антонио сделал шаг ближе. — Их нужно принять.

Он раскрыл папку.

Голос Антонио был ровным, почти будничным — от этого слова резали сильнее.

— Дон не принадлежит себе. Дон принадлежит структуре. Дон не выбирает семью — он ею становится.

Он сделал паузу.

— Дон не оправдывается. Дон не объясняет. Дон не сомневается публично.

Алекс не отвёл взгляда.

— Дон отвечает за каждую смерть, даже если не отдавал приказ. Дон отвечает за каждую ошибку, даже если её совершил другой. Дон — последний, кто выходит из войны. И первый, кто в неё входит.

Антонио закрыл папку.

— Ты готов принять это?

— Да.

Антонио не удовлетворился.

— Ты готов отказаться от личного? — уточнил он. — От слабостей. От жалости. От иллюзий, что тебя могут любить просто так.

Алекс сделал вдох.

— Да.

В круг вышел старший капо. В руках — маленькая металлическая коробка.

Антонио взял её, открыл.

Внутри — игла. Тонкая. Слишком тонкая, чтобы боль была быстрой.

— Кровь дона не льётся случайно, — сказал Антонио. — Но она должна быть готова литься всегда.

Он взял левую руку Алекса. Развернул ладонь вверх.

Не спрашивая.

Не уточняя.

Игла вошла медленно.

Боль была резкой, тянущей, неприятной — не героической. Такой, которую невозможно романтизировать.

Капля крови выступила на коже.

Антонио сжал его руку сильнее, выдавливая кровь.

— С этого момента, — произнёс он, — каждый приказ, который ты отдашь, будет иметь цену. И платить за него будешь ты.

Он провёл большим пальцем по капле крови и прижал его к груди Алекса — прямо к сердцу.

— Здесь ты держишь холод. Здесь — страх. Здесь — ответственность.

Антонио посмотрел на мужчин вокруг.

— Вы признаёте его?

Молчание длилось секунду.

Потом один за другим они склонили головы.

Не как подчинённые.

Как те, кто признаёт власть.

Антонио снова повернулся к сыну.

— С этого момента ты не имеешь права быть слабым публично, — сказал он тихо. — Но ты имеешь право быть живым наедине.

Он убрал руку.

— Ты дон, Алекс Росси.

Не аплодисменты. Не крики. Только тяжёлая тишина.

Алекс опустил взгляд на проколотую ладонь.

Кровь уже остановилась. След останется.

Он поднял голову.

Внутри не было эйфории. Не было гордости.

Только ясность.

И понимание, что теперь каждый его шаг — это не просто шаг. Это решение, за которое будут платить другие.

И он.

***

Была глубокая ночь.

Дом Антонио Росси жил в этом промежутке — когда тени не исчезают, а свет лишь обозначает их контуры. Старое крыло особняка было закрыто для всех. Даже слуги туда не заходили без прямого приказа.

Антонио сидел у окна в небольшой гостиной. Не в кабинете — это было важно. Кабинет принадлежал власти. Это место принадлежало семье.

Алекс вошёл без стука.

Он всё ещё чувствовал слабое жжение в ладони — прокол напоминал о себе при каждом движении пальцев. Антонио заметил это сразу, но ничего не сказал.

На столе между ними стояла узкая бархатная шкатулка тёмно-зелёного цвета. Потёртая по углам. Слишком старая, чтобы быть просто украшением.

— Сядь, — сказал Антонио.

Алекс сел напротив.

Несколько секунд они молчали. Не потому что не знали, что сказать. Потому что оба понимали вес момента.

Антонио положил ладонь на шкатулку.

— Эти вещи не покупались, — начал он спокойно. — Их не выигрывали. И не отбирали. Их передавали.

Он открыл крышку.

Внутри лежали драгоценности, которые невозможно было спутать с современными — массивное колье из тёплого золота с тёмными изумрудами, серьги с каплями старых бриллиантов. И кольцо — простое на первый взгляд, но тяжёлое, с выгравированным гербом семьи Росси с внутренней стороны.

— Это принадлежало моей матери, — продолжил Антонио. — Потом — твоей матери.

Он взял кольцо. Подержал его в пальцах дольше, чем нужно.

— Она получила его в день венчания. И в тот же день поняла, что назад дороги нет.

Антонио поднял взгляд на сына.

— Эти драгоценности не про красоту. Они про статус. Про признание. Про клеймо, если хочешь.

Он протянул кольцо Алексу.

— Ты отдашь их Лейле.

Алекс взял украшение. Металл был холодным, вес — ощутимым.

— Она станет частью семьи, — сказал он.

— Нет, — тихо возразил Антонио. — Она будет признана семьёй.

Он закрыл шкатулку и придвинул её ближе к Алексу.

— Пока женщина дона не носит фамильные драгоценности, она гостья. Даже если живёт под нашей крышей. Даже если носит твоё имя.

Антонио слегка прищурился.

— После этого — к ней будут относиться иначе. Её будут бояться. Её будут защищать. И спрашивать с неё тоже будут иначе.

Алекс сжал пальцы на шкатулке.

— Она не просила этого, — сказал он ровно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Антонио усмехнулся — без веселья.

— Ни одна из них не просила, — ответил он. — Но это не имеет значения.

Отец встал и подошёл к окну.

— Ты сделал её своей женой, — продолжил он. — Теперь ты обязан сделать её частью структуры. Иначе она всегда будет уязвима.

Антонио обернулся.

— Ты хочешь, чтобы её считали слабым местом?

Алекс поднял глаза.

— Нет.

— Тогда не щади её иллюзиями, — жёстко сказал Антонио. — Эти украшения — не подарок. Это предупреждение миру. И ей тоже.

Алекс поднялся.

— Я отдам их ей сам.

Антонио кивнул.

— И ещё, — добавил он, когда Алекс уже направился к выходу. — Она может их не принять.

Алекс остановился.

— Что тогда?

Антонио смотрел на сына долго.

— Тогда тебе придётся решить, — сказал он тихо, — будешь ли ты доном… или мужем.

Алекс вышел, не ответив.

Шкатулка была тяжёлой в его руках.

Не из-за золота.

Из-за того, что теперь он нёс её не как наследник, а как мужчина, который понимал цену того, что собирался отдать.

Глава 23.

Гости разошлись.

Мужчины уехали для проведения обряда. Женщины и дети — домой. Мартина с сыном отправились в отель.

Остались лишь охранники.

Я сидела в саду на каменном бортике фонтана в свадебном платье и не шевелилась.

Юбка была слишком тяжёлой. Корсет сдавливал грудь так, что каждый вдох давался с усилием. В этом платье нельзя было ни убежать, ни упасть, ни спрятаться. Оно было создано, чтобы стоять.

В руке — бутылка вина.

Не бокал. Бутылка.

Я пила прямо из горла. Не торопясь. Словно это была последняя разрешённая мне вольность. Вино было терпким, кислым, и жгло горло — но именно это ощущение держало меня в реальности.

Сначала я просто сидела.

Потом заметила, что пальцы дрожат.

Потом — что дыхание сбивается.

А потом, внутри что-то рухнуло.

Не красиво. Не драматично. Не как в кино.

Просто — больше не выдержало.

Звук вырвался сам. Резкий, хриплый, почти звериный. Я попыталась его остановить, зажать рот ладонью, но было поздно. Слёзы хлынули сразу, без паузы, без возможности собраться.

Я рыдала вслух.

Громко. С надрывом.

Плечи тряслись. Горло болело. В груди жгло так, будто туда залили кислоту. Вино проливалось на платье, тёмными пятнами расползаясь по белой ткани — и мне было плевать.

— Ненавижу… — сорвалось вслух. — Ненавижу…

Я не знала, кого именно.

Его. Себя. Этот дом. Этот день. Эту жизнь, в которой я больше ничего не выбирала.

Чьи-то руки легли мне на плечи.

Большие. Тёплые. Тяжёлые.

Я вздрогнула, но не отпрянула.

Алекс.

Он сел рядом. Не спрашивая. Не предупреждая. Просто — занял место, как будто оно всегда было его.

Он обнял меня.

Не мягко. Не бережно. Не утешающе.

Так, как обнимают, когда не умеют говорить с болью, но знают, что если отпустить — человек развалится окончательно.

И меня накрыло сильнее.

Я повернула голову. Увидела его лицо.

Тёмный костюм. Расстёгнутый ворот. Следы усталости, которые он не скрывал. Взгляд — прямой, тяжёлый, лишённый всякой праздничности.

В нём не было радости. Только завершённость.

И это сломало меня окончательно.

— Поздравляю… — выдохнула я с истерическим смешком, который тут же сорвался в рыдание. — Дон Коза Ностры…

Слова путались.

— Со свадьбой… — я всхлипнула. — И со всем остальным…

Я рассмеялась и заплакала одновременно — некрасиво, судорожно, задыхаясь.

— Ты получил всё, да? — я ударила ладонью ему в грудь. Слабо. Бесполезно. — Власть. Имя. Дом. Людей, которые целуют тебе руку…

Я ударила снова.

— Жену!

Голос сорвался.

— А я? — почти закричала я. — А я где во всём этом, Алекс?!

Он резко сжал меня сильнее, почти болезненно, прижимая к себе, не давая отстраниться, не давая упасть.

— Замолчи, — сказал он низко. Жёстко. Не просьба. Попытка удержать ситуацию под контролем.

— Нет! — я вырвалась на полдвижения и снова ударила его в грудь. — Не сегодня! Ты не имеешь права говорить мне "замолчи" сегодня!

Слёзы текли по щекам, падали на его пиджак, на мои руки, на белую ткань платья.

— Я старалась! — выкрикнула я. — Я держалась! Я улыбалась! Я делала всё, как ты хотел! Я стояла рядом! Я сказала "да"! Я стала твоей женой!

Я задыхалась.

— А внутри у меня пусто, понимаешь?! Пусто!

Он смотрел на меня сверху вниз. Его лицо было каменным. Только желваки ходили — резко, напряжённо.

— Ты в безопасности, — сказал он холодно. — Ты моя жена. Этого достаточно.

Я рассмеялась — резко, почти безумно.

— Для тебя — да! — выкрикнула я. — Для меня — нет!

Он выхватил бутылку из моей руки и отбросил её в сторону. Стекло глухо ударилось о камень и покатилось.

— Хватит, — сказал он резко. — Ты не утонешь в этом сегодня.

— А ты что сделаешь? — я подняла на него глаза, опухшие, злые, пустые. — Прикажешь мне не чувствовать?

Он наклонился ближе. Так близко, что я чувствовала его дыхание.

Он снова обнял меня.

Крепко. Неподвижно. Как якорь.

Я рыдала у него на груди, цепляясь пальцами за ткань его пиджака, за единственное твёрдое, что осталось у меня в этот вечер.

Я ненавидела его.

Я нуждалась в нём.

И это было самым унизительным, самым страшным и самым честным чувством из всех, что я испытала в день собственной свадьбы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 24.

Лейла сделала первый шаг сама.

Это не выглядело как решение — скорее как сбой. Словно внутри неё что-то окончательно перегорело, и тело пошло вперёд без разрешения разума. Она отстранилась от Алекса всего на полшага, подняла на него лицо — заплаканное, покрасневшее, с дрожащими губами и стеклянным взглядом.

— Смотри на меня, — вырвалось у неё хрипло. — Просто смотри.

Алекс не ответил.

Но в его взгляде исчезла привычная жёсткая отстранённость. Контроль, который всегда держал его в рамках, дал трещину. Там появилась тьма — живая, опасная, слишком внимательная.

Лейла не дала ему времени.

Она резко схватила его за ворот пиджака и потянула к себе. Неумело. Почти зло. Их губы столкнулись жёстко, без подготовки, без согласия, без намёка на нежность.

Это не был поцелуй. Это было нападение.

Лейла целовала его так, будто пыталась доказать себе, что она ещё существует. Что она не стала пустой оболочкой, красивой декорацией для его титула. Она кусала его губы, вжималась в него всем телом, цеплялась за плечи, словно если отпустит — исчезнет.

Алекс замер. Ровно на одну секунду.

А потом сорвался.

Он ответил так, что у Лейлы перехватило дыхание. Его руки резко сомкнулись на её талии, притягивая ближе, вдавливая в себя без остатка. Поцелуй стал глубже, грубее, требовательнее — без обещаний, без мягкости.

Камень фонтана оказался холодным под ладонями Лейлы, когда Алекс развернул её и прижал спиной к бортику. Где-то совсем рядом тихо плескалась вода, равнодушная к их надлому, к их ярости, к их слабости.

— Ты понимаешь, что я не смогу остановиться? — проговорил он ей в губы, голос был глухим, напряжённым.

— Да, — ответила она сразу.

Уже в следующую секунду девушка была усажена на бортик фонтана.

Обхватив лицо Лейлы ладонями, Росси очертил её губы пальцами, чтобы в следующий момент впиться в них.

Лейла подалась вперёд, отвечая на его жадный поцелуй. Ногами обхватив его талию, она заставила Алекса прижаться к ней ещё плотнее.

Губы мужчины блуждали по её шее, впиваясь и облизывая.

Проведя ладонями, по её спине, Алекс остановился и прорычал:

— Нужно снять это чёртово платье.

Подхватив Лейлу на руки, Алекс понес её в дом.

Игнорируя взгляды охранников.

Взгляды тех, кто смотрел на них, когда он нёс её в спальню.

Дверь закрылась за ними глухо.

Комната была погружена в мягкий полумрак. Тяжёлые шторы скрывали сад, и ночь казалась запертой вместе с ними.

Там он опустил девушку на ноги, чтобы снять с себя пиджак. Аккуратно, быстро. Он положил его на спинку кресла. Снял запонки. Его движения были спокойными.

Лейла стояла у кровати, не двигаясь.

Платье всё ещё было на ней. Белое. Слишком белое для того, что должно было произойти.

— Сними, — сказал он.

Не приказал. Не попросил. Просто обозначил следующий шаг.

Она медлила секунду. Может, две. Потом потянулась к застёжке. Пальцы слушались не сразу. Ткань соскользнула с плеч, оставляя кожу открытой, уязвимой.

Алекс смотрел молча.

Его взгляд не был жадным. Он был оценивающим. Как будто он видел не тело, а границы, которые сейчас предстояло стереть.

Когда платье упало к её ногам, он подошёл.

Его ладонь легла ей на шею, не сжимая, но так, что Лейла сразу почувствовала — он может. Большой палец скользнул под подбородок, вынуждая поднять голову.

— Посмотри на меня, — сказал он тихо.

Она посмотрела.

В его глазах не было нежности. И не было злости. Там было решение.

Он наклонился, но не поцеловал. Его губы остановились в сантиметре от её кожи. Она чувствовала его дыхание — медленное, уверенное. Сердце билось где-то в горле.

— Ты думаешь, я возьму тебя, потому что имею право? — спросил он.

Она не ответила.

— Я беру, потому что ты уже здесь, — продолжил Алекс. — Потому что ты не ушла. Потому что ты выбрала стоять.

Он поцеловал её. Так, будто ставил подпись.

Поцелуй был медленным, тягучим, лишающим опоры. Он не позволял забыться — он заставлял чувствовать каждую секунду. Его рука скользнула ниже, притягивая её ближе, не оставляя расстояния, где можно было бы спрятаться.

Лейла вздрогнула — не от прикосновения, а от того, как легко тело предало её намерение оставаться холодной.

Соски затвердели, а внизу живота приятно заныло.

Алекс почувствовал её возбуждение сразу.

Он развернул её спиной к себе. Его ладонь легла на её поясницу, уверенно, направляюще. Она подчинилась этому движению раньше, чем успела подумать.

Кровать приняла её мягко.

— Войди в меня... — прошептала Лейла.

Но мужчина не торопился. Его губы исследовали её тело. Он целовал всё, до чего мог дотянуться.

Шею, лопатки, линию позвоночника, поясницу...

Чувствуя, как кожа покрывается мурашками, Лейла ещё больше прогнулась в спине.

Алекс положил ей ладони на ягодицы, стянув с неё кружевное белье.

В следующее мгновение, он приставил головку члена к её половым губам, провел по ним, собирая смазку, и вошёл.

Резко. До искр в глазах. Заставляя Лейлу застонать и впиться в простыни ногтями.

Он двигался быстро. Нетерпеливо. Так, словно его тело истосковалось по ней.

Он вбивался в неё до упора. Иногда замирал на несколько секунд и продолжал движения.

От ощущений внизу живота, скользящего в ней члена, Лейла сходила с ума.

Она терялась в пространстве.

Стонала.

Выгибалась, как кошка, впивалась в подушку зубами.

Росси наблюдал за ней.

Наблюдал за тем, как его член появляется и исчезает в ней вновь. Чувствовал, как стенки её лона крепко сжимают его.

Смотрел на её спину, по которой рассыпались темные пряди волос.

Он чувствовал её запах.

Она пахла морской волной и чем-то сладким.

Порой, он ловил себя на мысли, что именно её тело подходило для него больше всего. Во всех смыслах.

Почувствовав, что Лейла приближается к оргазму, Алекс вышел из неё. Словно тряпичную куклу, он перевернул её спиной на простыни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ему хотелось видеть её лицо, когда она кончает.

Упираясь в кровать двумя руками по обе стороны её головы, он вновь вошёл в неё.

Он смотрел на лицо Лейлы. На приоткрытые губы, которые ему хотелось целовать, и из которых сейчас вылетали стоны.

На глаза цвета шоколада. На нежную грудь.

Когда Лейлу настиг оргазм, она прогнулась в спине и прикрыла глаза.

Её губы коснулись его руки по правой стороне от головы.

Она не осознавала, что гладит его и прижимается ближе, в поисках ещё большего контакта.

Алекс ускорил движения, следуя за Лейлой.

Прижавшись губами к её, он чувствовал, как пульсирует лоно, принимая его семя...

Он упал рядом спустя минуту и посмотрел на свою... жену.

Лейла уже спала...

Глава 25

Я проснулась не сразу — сначала было ощущение тепла. Чужого. Тяжёлого. Уверенного. Как будто ночь не закончилась, а просто сменила декорации.

Потом я поняла.

Рука Алекса лежала на моей талии.

Не случайно. Не небрежно. Так, как кладут руку на то, что принадлежит. Я не пошевелилась. Боялась, что если сделаю хоть одно движение, всё, что я так старательно вытесняла, обрушится разом.

Голова болела. Тело — помнило.

Слишком многое.

Я закрыла глаза, но это не помогло. Память возвращалась не картинками — ощущениями. Холод камня под кожей. Вкус вина на губах. Его дыхание — близко. Момент, когда я перестала сопротивляться не потому, что захотела, а потому, что больше не могла.

Мне стало стыдно.

Не перед ним.

Перед собой.

Я осторожно повернула голову.

Алекс спал.

Это было почти несправедливо — видеть его таким. Спокойным. Собранным даже во сне. Он выглядел так, будто ночь ничего не изменила. Будто он не вторгся. Будто не пересёк черту, за которую мне теперь придётся отвечать самой с собой.

Я попыталась отодвинуться.

Его рука сжалась сильнее.

— Уже утро, — сказал он хрипло, не открывая глаз.

Я вздрогнула.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. И в этом взгляде не было ни раскаяния, ни смущения. Только внимательность. Холодная, опасная ясность.

— Не смотри на меня так, — сказала я тихо. — Просто… не смотри.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Отвращение к себе иногда выглядит именно так, — ответила я и резко села, прижимая простыню к груди.

Он медленно приподнялся, опираясь на локоть.

— Ты сама захотела этого, — сказал он спокойно. — Сама.

Слова ударили сильнее пощёчины.

— Замолчи, — прошептала я. — Пожалуйста.

Я вскочила, схватила халат и почти побежала в ванную. Захлопнула дверь. Заперлась. Только тогда позволила себе вдохнуть.

Зеркало смотрело на меня безжалостно.

— Ты сломалась, — сказала я отражению. — На одну ночь.

Вода в душе была горячей до боли, но даже она не могла смыть ощущение его рук. Его присутствие. Того, как легко я позволила себе забыть, кто он...

Когда я вышла, он всё ещё был в спальне.

Одет. Собран. Алекс Росси — дон, муж, хозяин положения. Никакой ночи. Никакой слабости.

— Бегаешь от меня, как будто я призрак, — сказал он.

— Это ты ворвался, — ответила я. — Везде.

Он молча взял шкатулку и протянул мне.

— Это твоё.

Я открыла её и сразу поняла — это не подарок. Фамильные драгоценности семьи Росси.

— Говорят, — сказала я глухо, — что ты убил свою мать.

Он не моргнул.

— Говорят много чего, — ответил он. — Её убили враги моего отца. Она не предала. Она осталась до конца.

Я закрыла шкатулку.

— Тогда почему ты не защищаешь её имя?

— Потому что мёртвым не нужна правда, — сказал он. — А живым — страх.

Он подошёл ближе.

Я не успела отступить.

Алекс наклонился и поцеловал меня.

Его губы накрыли мои медленно, но без сомнений. Он не торопился — как будто знал, что я не вырвусь. Давление было точным, уверенным, почти жестоким. Его дыхание смешалось с моим, и я почувствовала, как внутри снова поднимается то самое чувство — злость, стыд, слабость, всё сразу.

Он не целовал меня, чтобы утешить.

Он целовал, чтобы напомнить.

Его губы задержались дольше, чем нужно. Дольше, чем позволительно. Я почувствовала, как тело реагирует вопреки разуму, и это было самым унизительным.

Когда он отстранился, я не сразу смогла открыть глаза.

— Привыкай. Это твоя реальность. — сказал он тихо и вышел.

Я осталась одна — с тяжёлой шкатулкой, чужой фамилией и пониманием, от которого стало по-настоящему страшно.

Я больше не знала, где заканчивается моё сопротивление и где начинается привыкание к нему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 26.

Алекс вернулся поздно.

Он прошёл внутрь дома молча, не спрашивая, где она. Его шаги были ровными, тяжёлыми, будто он шёл не по мрамору, а по земле, которую собирался присвоить.

Лейла сидела в библиотеке.

Окно было открыто, но воздух не двигался. Сад за стеклом темнел, фонари отбрасывали жёсткие тени. Она сидела боком к двери, поджав ноги, в тёмной одежде, без украшений, без попытки выглядеть "женой дона". В руках — чашка с чаем, забытая, холодная.

Она не обернулась сразу.

— Ты поздно, — сказала она.

Не вопрос. Не упрёк. Отметка времени.

— Я был занят, — ответил Алекс.

Он не подошёл. Остался в дверях, как человек, который не входит туда, где его и так ждут.

Молчание растянулось. Лейла знала — если не начнёт сейчас, он сам задаст вопросы. И они будут не теми, на которые хочется отвечать.

— Я не буду ходить вокруг. Давай поговорим обо всем в первый же день после свадьбы. — сказала она. — Мне нужно, чтобы ты услышал.

Он слегка наклонил голову.

— Ты говоришь так, будто у тебя есть право требовать, — произнёс он спокойно. — Это опасный тон.

Она повернулась.

В её взгляде не было дерзости.

Это было хуже — усталое, выстраданное спокойствие человека, который больше не боится потерять.

— У меня есть условие, — сказала Лейла. — Я буду учиться.

Алекс медленно прошёл внутрь комнаты.

— Повтори.

— Я поступаю в колледж, — чётко сказала она. — Официально. Не когда станет спокойнее. Сейчас.

Он остановился напротив неё.

— Ты замужем за мной, — сказал он. — Не за своей мечтой.

— Именно поэтому, — ответила она. — Если я останусь здесь без цели, без движения, без будущего — ты получишь пустую оболочку. А не жену.

Он смотрел на неё долго. Слишком долго.

— Учёба — это маршруты, — сказал он. — Люди. Привычки. Всё, что делает исчезновение проще.

— Я не говорю об исчезновении, — спокойно ответила Лейла. — Я говорю о том, чтобы не умереть внутри твоей безопасности.

Он сделал шаг ближе.

— Ты думаешь, я держу тебя здесь из страха? — спросил он тихо.

— Нет, — ответила она. — Ты держишь меня здесь, потому что можешь. Потому что так проще контролировать риски.

Алекс усмехнулся — коротко, без тени юмора.

— Ты стала слишком умной для своей же пользы.

Он развернулся, прошёлся по комнате, коснулся пальцами корешков книг, которые читал очень давно.

— Где? — спросил он.

— Катания, — сказала она сразу. — Я знаю границы.

Он кивнул.

— Хорошо.

Слово прозвучало, как приговор, а не согласие.

Лейла выдохнула — едва заметно.

— Есть ещё, — сказала она.

Вот теперь он обернулся резко.

— Говори.

— Этот дом… Вилла... — она замолчала, подбирая слова. — Она давит. Мне кажется, я в ней растворяюсь. Мне нужно уехать. Ненадолго. Сменить обстановку.

Тишина стала острой.

— Ты хочешь дистанцию, — сказал Алекс. — Время. Пространство, где меня нет.

— Я хочу дышать, — ответила она. — Если ты боишься, что я сбегу, значит, ты сам понимаешь, что удерживаешь меня не тем, что во мне остаётся.

Он подошёл вплотную.

— Ты нарушаешь границы, — сказал он глухо. — Осторожно.

— Я их строю, — ответила Лейла. — Потому что если этого не сделать сейчас, потом я просто окончательно сломаюсь.

Он смотрел на неё сверху вниз. С холодным расчётом.

— За границей ты никто, — сказал он. — Без моего имени. Без моей защиты. Без языка и понимания правил. Ты это осознаёшь?

— Да.

— И всё равно просишь?

— Да.

Он отвернулся, подошёл к окну, долго смотрел в темноту сада.

— Ты думаешь, что я разрешу тебе исчезнуть из-под моего взгляда? — спросил он наконец.

— Я думаю, что если ты не разрешишь, — ответила она, — я перестану быть человеком рядом с тобой.

Он медленно повернулся.

— Ты поедешь, — сказал он.

Лейла замерла.

— Со мной, — добавил он жёстко. — Никаких отдельных маршрутов. Никаких «побыть одной». Ты рядом — или ты остаёшься здесь.

— Это не свобода, — сказала она.

— Это максимум, — ответил он. — И не путай их.

Она молчала несколько секунд.

— Хорошо.

Алекс подошёл ближе.

— Не думай, что это доверие, — сказал он тихо, наклоняясь так, чтобы она слышала каждое слово.

— А колледж? — спросила Лейла.

— Ты поступишь, — ответил он. — Я уже сказал.

Он выпрямился.

— Но запомни, Лейла, — добавил он холодно. — Ты не выходишь из-под моей защиты. Ты расширяешь её. И если ты когда-нибудь решишь проверить, где заканчивается моя терпимость — мир за этой дверью будет куда жестче, чем я.

Алекс развернулся и вышел, не оглядываясь.

Лейла осталась одна.

Она получила всё, что просила.

***

— Я еду в Швейцарию с Лейлой.

Алекс сказал это сразу. Без вступлений. Без объяснений.

Антонио Росси медленно поднял взгляд от чашки эспрессо.

Он не удивился.

И это было важнее любой реакции.

— На сколько? — спросил Антонио.

— Две недели.

Антонио поставил чашку на стол. Аккуратно. Размеренно. Как человек, который не суетится, потому что всё уже взвешено.

— Ты не спрашиваешь разрешения, — заметил он.

— Я дон, я докладываю, — ответил Алекс. — Разница принципиальная.

Антонио усмехнулся краем губ.

— Да. Уже да.

Он откинулся в кресле, сложил руки на животе.

— Швейцария, значит… — протянул он. — Не Париж. Не Лондон. Закрытая территория. Контроль. Деньги любят тишину.

— И я тоже, — холодно сказал Алекс.

Он сделал шаг ближе. Встал так, чтобы между ними не было стола. Это был разговор равных. Давно уже.

— Лейла на пределе, — продолжил он. — Этот дом давит на неё. Люди. Стены. Взгляды. Она либо начнёт ломаться, либо снова побежит. Второго я больше не допущу.

Антонио внимательно смотрел на сына.

— Ты думаешь, она всё ещё хочет уйти?

— Я думаю, — ответил Алекс, — что она ищет воздух. А люди без воздуха совершают глупости.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А ты не боишься, что Швейцария станет для неё новой попыткой? — спросил Антонио спокойно. Без подвоха.

Алекс даже не задумался.

— Если она попробует — я буду рядом, — сказал он. — И это будет уже не побег.

Антонио кивнул.

— Значит, ты едешь с ней, — произнёс он. — Не отправляешь. Не отпускаешь.

— Она не уедет без меня, — жёстко сказал Алекс. — Никогда.

Несколько секунд они молчали. В саду щебетали птицы. Слишком мирно для такого разговора.

— Все дела остаются на мне, — сказал Антонио. — Порты, люди, контракты. Я держу фронт. Ты — тыл.

— Я буду на связи каждый день, — ответил Алекс. — Любые движения Гольфо — докладывают сразу. Если они дёрнутся…

— …мы не отвечаем, — закончил Антонио. — Пока.

Алекс посмотрел на отца внимательно.

— После возвращения — да, — продолжил Антонио уже жёстче. — После твоего возвращения войны не избежать. И ты не должен её откладывать.

— Я и не собираюсь, — сказал Алекс. — Я просто выбираю момент.

Антонио поднялся. Подошёл ближе. Встал напротив сына — так близко, что между ними остался только воздух.

— Клан Гольфо уже нервничает, — сказал он. — Они чувствуют, что ты не реагируешь. А когда зверя не бьют сразу — он начинает метаться.

— Пусть мечутся, — холодно ответил Алекс. — Мне не нужны переговоры. Мне нужна чистка.

Антонио положил руку ему на плечо. Тяжело. По-мужски.

— Ты готов, — сказал он. — Я в тебе не сомневаюсь. Ни как в доне. Ни как в главе семьи.

Алекс кивнул. Без эмоций.

— Когда я вернусь, — сказал он, — клан Гольфо перестанет существовать как структура.

Антонио усмехнулся.

— Ты стал жёстче, чем я в твоём возрасте, — заметил он. — И это правильно.

Он убрал руку.

— Забирай свою жену, — добавил он. — Дай ей иллюзию покоя. Потому что потом…

— …покоя не будет, — закончил Алекс.

Он развернулся, направляясь к дому.

— Я вернусь, — бросил он через плечо. — И тогда мы закроем этот вопрос окончательно.

Антонио остался на террасе, глядя ему вслед.

— Именно поэтому ты и дон, — произнёс он тихо. — Потому что даже когда любишь — ты выбираешь войну.

Глава 27.

Я поняла, что мы действительно уехали, только когда самолёт начал снижаться.

До этого момента всё казалось временным. Очередным перемещением между точками, которые выбирала не я. Как будто кто-то просто менял декорации, не меняя сути.

Катания, Рим, снова Катания — города, где у меня не было пространства для дыхания. Я сидела в кресле, смотрела в иллюминатор и ловила себя на том, что не думаю о побеге. Не строю план. Не считаю минуты.

Это пугало больше всего.

Алекс сидел напротив. Ровный. Сосредоточенный. Он держал в руках телефон, иногда быстро отвечал на сообщения, иногда просто смотрел в экран, словно проверял сам факт контроля над реальностью. Его присутствие ощущалось физически — как давление воздуха. Как что-то неотвратимое, к чему нельзя привыкнуть, но и игнорировать невозможно.

Иногда его взгляд поднимался на меня. Коротко. Оценивающе. Не ласково.

И этого было достаточно, чтобы я не чувствовала себя свободной.

Но я чувствовала себя… живой.

Когда мы вышли из машины у дома, первое, что я ощутила — тишину. Она была не пустой. Не тревожной. Она была плотной, устойчивой, как покой, которому не нужно оправдываться за своё существование.

Я сделала шаг вперёд — и остановилась.

Дом стоял так, будто всегда здесь был. Не выстроенный, а выросший. Камень, дерево, стекло. Он не пытался выглядеть уютным — он был надёжным. Таким, каким бывает оружие, созданное не для красоты, а для точного применения.

А потом я увидела горы.

И что-то во мне сорвалось.

— Алекс… — выдохнула я, и голос предательски дрогнул.

Я засмеялась. Сначала тихо. Потом резче. Потом — слишком громко, слишком открыто. Я даже не успела подумать, как это выглядит.

— Ты это видишь?! — я повернулась к нему, широко улыбаясь, как ребёнок, которому впервые разрешили бежать, не оглядываясь назад.

И только в этот момент осознала, что улыбаюсь по-настоящему. Не вежливо. Не в ответ. А так, как давно себе не позволяла. От этого стало неловко. И сразу — страшно.

Он стоял спокойно. Руки в карманах брюк. Лицо закрытое.

— Вижу, — сказал он.

И я поняла — он видел не горы.

Он видел меня такой.

Это отрезвило быстрее, чем пощёчина.

Я резко отвернулась и пошла к краю террасы, будто могла убежать от собственного выражения лица. Свежий горный воздух ударил в грудь. Я вдохнула слишком глубоко, словно пыталась вытолкнуть из себя то, что только что вырвалось наружу.

Смех сорвался снова — короткий, резкий.

И я тут же замолчала.

Слишком много. Слишком открыто. Я словно распахнула дверь, которую не собиралась открывать.

— Ты ведёшь себя странно, — сказал Алекс за моей спиной.

Я обернулась уже другой. Собранной. Почти закрытой.

— Я веду себя живо, — ответила я. — Это разные вещи.

Он подошёл ближе. Не торопясь. Его присутствие сразу вернуло мне ощущение границы. Даже здесь. Даже сейчас.

Я поймала себя на том, что сделала полшага назад. Почти незаметно. Почти автоматически.

— Не забывайся, Лейла, — сказал он тихо. — Это не отпуск. Это пауза.

— Я знаю, — кивнула я. — Но пауза — тоже часть жизни.

Он не ответил.

Внутри дома было светло. Большие окна стирали грань между пространством и пейзажем. Горы будто входили внутрь, становились частью интерьера. Каменный камин. Простые линии. Никаких лишних вещей.

И всё равно я шла осторожно. Почти на цыпочках. Словно боялась оставить здесь слишком много себя.

Первую ночь я почти не спала.

Не из-за тревоги. Наоборот — тишина звенела в ушах, как непривычная роскошь. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как Алекс дышит рядом. Его дыхание было ровным, глубоким. Он спал так, как спят люди, привыкшие к опасности — чутко, без суеты.

Иногда он поворачивался. Его рука ложилась мне на живот или на талию. Не обнимая — удерживая. Как будто проверял, на месте ли я.

Я не убирала его руку.

***

Я торопилась, готовя завтрак.

В этом доме мы были вдвоём.

И это ощущалось почти нереальным.

Я чувствовала себя замечательно, стоя у плиты и готовя омлет с грибами. Не потому, что готовила его для Алекса. А потому, что делала это сама. Без разрешений. Без расписаний. Без чьих-то шагов за спиной.

На вилле за меня решали.

Во сколько завтрак.

Где его подадут — на террасе или в столовой.

Меня спрашивали о предпочтениях в еде. Но я всегда отвечала односложно:

— Мне всё равно, что есть.

Сегодня — не было "всё равно".

Сегодня я сама выбирала, что подам на завтрак.

И именно этого мне не хватало — свободы выбора в мелочах.

Я ловила себя на том, что улыбаюсь, пока режу грибы. Что двигаюсь легко. Что не думаю о том, как выгляжу со стороны.

Я мечтала о том, что когда-нибудь у меня будет свой дом.

Своя кухня.

Свои правила.

Место, где я не буду чьей-то территорией.

Погрузившись в эти мысли, я не сразу услышала, как хлопнула дверь на втором этаже. Очнулась только тогда, когда нажала кнопку кофеварки.

Запах кофе наполнил кухню.

Я переложила омлет на тарелки, поставила их на стол и села, поджав под себя ноги. Почти по-домашнему.

Алекс зашёл на кухню молча.

Он остановился у стола, посмотрел на тарелку. Я поймала себя на мысли, что затаила дыхание. Мне показалось, что сейчас он отодвинет её — не из вредности, а просто потому, что не привык есть так.

Но он взял вилку.

Это было странно приятно.

Я заговорила первой, чтобы не дать этому ощущению разрастись.

— Я знаю, что здесь мы побудем недолго, — сказала я. — Поэтому хочу использовать всё возможное от… так называемой "паузы".

Я намеренно повторила его слово.

Он ел молча. Спокойно. Внимательно.

— После завтрака я хотела бы пойти в горы, — продолжила я. — Я вчера читала, что неподалёку есть горное озеро. Говорят, оно выглядит так, будто его придумали, а не нашли.

Я говорила ещё — про Альпы, про маршруты, про воздух, про тишину. Слишком много. Слишком живо. Пока вдруг не вспомнила, с кем именно разговариваю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Алекс не реагировал.

Он просто слушал.

Я осеклась и опустила взгляд в тарелку. Омлет больше не лез в горло.

Мне вдруг показалось, что ему всё равно. Что моя радость — шум, который он терпит.

Он допил кофе, встал из-за стола.

— У тебя есть полчаса, чтобы собраться, — сказал он спокойно. — Не забудь купальник.

И вышел.

Я подскочила так резко, что стол едва не опрокинулся. Посуда жалобно

зазвенела.

— Господи… — выдохнула я.

И тут же замерла.

Слишком легко.

Слишком радостно.

Я заставила себя вдохнуть глубже и пошла наверх — собираться, напоминая себе, что это не свобода. Это разрешение.

Глава 27.2

Мы шли к озеру медленно.

Тропа уходила вниз между мягких склонов, покрытых травой и редкими камнями. Под ногами было упруго, земля тёплая, будто за день успела впитать солнце и теперь не хотела его отпускать. Ветер почти не чувствовался. Только лёгкое движение воздуха, которое касалось кожи и сразу исчезало.

День был ровным. Не жарким, не прохладным — таким, в котором не хотелось ни ускоряться, ни останавливаться. Солнце не давило. Оно лежало на плечах спокойно, как ладонь, к которой уже привыкли.

Мы шли рядом, не касаясь друг друга. Иногда наши шаги совпадали, иногда расходились. Я слышала его дыхание — спокойное, ровное. Это почему-то действовало сильнее любых слов.

Озеро открылось неожиданно.

Тропа закончилась, и перед нами просто появилась вода — тёмная, гладкая, неподвижная. Она не сверкала и не играла светом. Она была глубокой и тихой, как место, которому не нужно ничего доказывать.

Воздух у воды был другим. Более плотным, влажным. Казалось, здесь всё дышит медленнее.

Я остановилась первой.

Сняла обувь и ступила на траву. Она была тёплой, мягкой, немного влажной у самой кромки. Алекс остался рядом. Мы не переглядывались, но я чувствовала его присутствие так же ясно, как чувствовала землю под ногами.

Я опустила ладонь в воду.

Она обхватила пальцы мягко, без резкого холода.

— Тёплая, — сказала я.

Он кивнул. Стянул с себя футболку и брюки.

И шагнул в озеро первым.

Вода поднялась ему до колен, потом выше. Он двигался уверенно, не проверяя глубину, будто знал, что здесь безопасно. Я разделась до купальника и пошла следом. Вода сразу приняла тело — плотная, обволакивающая, тёплая. Она не отталкивала. Не заставляла привыкать.

Мы остановились друг напротив друга.

Слишком близко, чтобы это было случайно.

Солнце отражалось на его коже. Капли воды медленно стекали по плечам. Он смотрел на меня внимательно, без спешки, будто запоминал. Я чувствовала, как между нами движется вода, как она касается ног, как стирает границу между телами.

Алекс поднял руку и коснулся моего лица.

Медленно. Уверенно. Его пальцы были тёплыми, и в этом прикосновении не было вопроса. Только проверка — здесь ли я. Настоящая ли.

Он наклонился и поцеловал меня.

Поцелуй был глубоким и спокойным. Не резким. Не требовательным. Его губы не торопились. Он держал меня за талию, и я почувствовала, как вода колыхнулась между нами, усиливая каждое движение. Я ответила сразу, без паузы, будто ждала этого момента с самого первого шага по тропе.

Он поцеловал меня ещё раз. Потом ещё.

Его ладони скользнули ниже, прижали меня ближе к нему. Наши тела соприкоснулись, и тепло воды сделало это ощущение почти нереальным — будто границы стали мягче, податливее.

Я почувствовала его дыхание у своей щеки. Медленное. Сдержанное.

Мы вышли из воды вместе, держась за руки.

Молча. Как будто это было продолжением того же движения, которое началось ещё в горах.

Трава под ногами была тёплой. Камни рядом нагрелись на солнце. Я чувствовала это кожей, спиной, ладонями. Алекс остановился, посмотрел на меня, и в его взгляде не было сомнений. Ни колебаний. Только решение.

Он притянул меня к себе и поцеловал снова — уже иначе. Глубже. Жёстче. Его тело было рядом, полностью, без дистанции. Всё происходило просто. Без слов. Без объяснений. Без мыслей о том, что будет дальше.

Алекс стянул с меня остатки мокрой ткани. Резко, нетерпеливо.

Потом уложил меня на одежду, которую мы сняли с себя перед тем, как зайти в озеро.

Через платье, через его футболку, я чувствовала под спиной лишь мягкую траву.

Алекс опустился на меня, целуя мои плечи, обхватывая грудь ладонями, лаская соски.

Я обнимала его за плечи, чувствуя под пальцами его мышцы и влагу, которая ещё не высохла после озера.

Когда Алекс вошёл в меня, я застонала, чувствуя приятную наполненность внутри себя.

Алекс двигался медленно, без резких движений. Словно боялся причинить боль.

— Скажи, если тебе будет некомфортно, - проговорил он.

Сначала я не поняла, про что он говорил.

Потом, когда он подложил ладонь под мою голову, я догадалась, что он защищал меня от камней, которые под нами. От земли, которая была жёсткой, пусть и устеленная травой.

Он не хотел причинять боль.

Эта мысль заставила меня на мгновение замереть...

Он. Не хотел. Причинять. Боль. Мне.

Алекс продолжал двигаться во мне, заставляя мысли в голове уходить прочь.

Осталось только удовольствие.

Я неосознанно подняла руку и прикоснулась ладонью к щеке Росси.

Он, на мгновение, замер. Посмотрел мне в глаза. В них я не увидела ярости или раздражения на мои действия. Лишь спокойствие.

Он оторвал мою ладонь от своего лица и поцеловал её.

Его губы словно пустили импульс по всему моему телу.

Я чувствовала, как удовольствие нарастает, и позволила ему захватить себя.

Мои стоны стали громче, а внутри живота скрутился узел, который, через мгновение, словно разорвался, доводя до высшей степени наслаждения.

Алекс последовал за мной. Сжав мою талию руками, он до упора вошёл в меня последний раз, и замер, прикрыв глаза.

Когда всё закончилось, мы лежали рядом, плечо к плечу. Озеро оставалось спокойным, гладким, будто ничего не видело и ничего не запомнит. Солнце медленно уходило за склон, и свет становился мягче.

Алекс молчал.

И мне не нужны были слова.

Мы оделись позже. Не торопясь. Спокойно. Как люди, которым не нужно ничего доказывать — ни друг другу, ни себе.

Когда мы уходили, вода за спиной оставалась тёплой.

То, что произошло между нами, не требовало названия.

Оно просто было.

А мир не исчез.

Он просто перестал мешать.

_______

От автора: Уважаемые читатели, я беру несколько дней перерыва. Книга не будет обновляться.

Могу сказать одно — сейчас моя книга написана полностью и я её редактирую, поэтому, после моего мини-отпуска, она будет выходить с той же скоростью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 27.3

Две недели.

Мы будто выпали из времени на две недели.

Сначала я ещё пыталась считать дни. Утро — первый. Вечер — второй. Потом сбилась. В какой-то момент стало неважно, какой сегодня день и что будет завтра. Важно было только одно — он рядом. И моё тело, которое всё время тянулось к нему, даже когда я сидела спокойно и ни о чём не думала.

Мы почти не разговаривали.

Не потому, что нам нечего было сказать. Просто слова стали мешать. Они были слишком медленными для того, что происходило между нами. Всё понималось без них. Он подходил — и я уже знала, как именно. Я поднимала на него взгляд — и он читал это безошибочно.

Секс перестал быть действием.

Он стал состоянием.

Как дыхание.

Как жажда.

Как фоновое напряжение, которое не исчезает даже во сне.

Мы просыпались — и ещё до того, как открыть глаза, я чувствовала его. Тепло его тела. Вес руки. Его дыхание где-то рядом. Иногда он даже не шевелился — просто лежал так близко, что мне казалось, будто мы дышим одним ритмом.

Иногда всё начиналось медленно. Лениво. Почти неосознанно. Его ладонь скользила по спине, задерживалась, и этого было достаточно, чтобы мир снова сузился.

Иногда — резко. Без подготовки. С тем коротким, властным движением, после которого не остаётся места для сомнений.

Алекс не спрашивал.

Он не уточнял, не искал подтверждений. Он просто брал — спокойно, уверенно, так, как берут то, что считают своим. В этом не было мягкости в привычном смысле. Но было внимание. Точное. Почти болезненно сосредоточенное. Он чувствовал малейшую реакцию, каждый вздох, каждое напряжение тела.

Иногда он останавливался просто чтобы посмотреть.

Долго. Молча. Так, что я чувствовала себя раздетой ещё до прикосновений. Под этим взглядом невозможно было играть. Невозможно было прятаться. Он видел меня слишком ясно.

— Иди сюда, — говорил он.

Без приказа. Без просьбы.

И я шла.

Мы забывали поесть. Не потому, что не хотели — просто это перестало быть важным. Вспоминали о еде только тогда, когда становилось слишком пусто внутри. Готовили что-то простое. Быстро. Иногда ели стоя, иногда прямо на кухонной столешнице. И почти всегда кто-то из нас первым не выдерживал — и всё начиналось снова.

Мы не всегда доходили до спальни.

Иногда это случалось у окна, где горы были так близко, что казалось, они смотрят. Иногда — на террасе, когда вечерний воздух ещё держал тепло. Иногда — прямо на полу гостиной, где солнце днём оставляло светлые полосы.

Сон стал рваным.

Мы засыпали переплетёнными и просыпались так же. Его рука почти всегда лежала на мне — на талии, на бедре, на животе. Даже во сне он не отпускал контакт. Как будто проверял, что я здесь. Что не исчезла.

Иногда я просыпалась среди ночи и чувствовала, что он не спит. Его дыхание менялось. Тело было напряжено. И мне не нужно было ничего говорить — он знал, что я проснулась.

Иногда мы выходили из дома.

Шли в горы. К реке. По узким тропам, где трава касалась ног, а солнце грело кожу. Эти прогулки были почти странными — будто мы играли в обычную жизнь. Мы шли молча. Иногда он шёл впереди, иногда рядом. Иногда я чувствовала его руку у себя за спиной — коротко, почти незаметно, но так, что сразу становилось ясно —он здесь.

Возле реки я опускала ноги в воду. Он стоял рядом. Не касался. Просто смотрел. Потом мог притянуть к себе — резко, крепко, на секунду. Без продолжения. Как будто ему было важно зафиксировать меня в этом моменте.

Возвращаясь, мы почти не обсуждали увиденное.

Горы оставались горами.

Река — рекой.

Всё главное происходило между нами.

Ночами мы обнимались.

Иногда крепко, так, что невозможно было пошевелиться. Иногда, едва касаясь — нога к ноге, спина к спине. Но всегда так, чтобы чувствовать присутствие. Я знала — даже если отвернусь, он рядом. И он знал, что я чувствую то же самое.

И в этом было что-то опасное.

Слишком спокойно.

Слишком правильно.

Слишком похоже на иллюзию.

Я почувствовала это не через слова.

Через его спину.

Однажды вечером он сидел на краю кровати неподвижно, слишком собранно. В этом жесте не было расслабления. Он снова стал тем, кем был всегда.

Я поняла всё ещё до того, как он сказал хоть слово.

— Нам нужно возвращаться, — сказала я.

Он не вздрогнул. Не повернулся резко. Просто кивнул.

— Да.

Я села рядом.

— Я хочу вернуться сюда, — сказала я тихо. — Потом.

Он посмотрел на меня. Взгляд был жёсткий, ясный, без обещаний, которые нельзя выполнить.

— Вернёмся, — сказал он. — Когда всё закончится.

Я позволила себе вдохнуть глубже.

— И будем делать здесь то же самое?

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Но голос остался ровным.

— Да.

Пауза.

— Но сейчас мне пора быть не только мужем, — добавил он. — Мне пора быть доном. Война не ждёт.

Я не спорила.

Я знала – именно поэтому эти две недели были возможны. И именно поэтому они закончились.

Мы уехали спокойно.

Без драм. Без обещаний на прощание. Дом остался стоять в горах — тёплый, тихий, хранящий то, что между нами произошло.

А эти две недели остались внутри меня.

Как вкус.

Как зависимость.

Как место, куда нельзя вернуться просто так.

Но которое уже невозможно забыть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 28.

Их встретили не тишиной — ожиданием.

Это было нечто, что Алекс чувствовал кожей. Люди двигались быстрее, говорили тише, охрана стояла плотнее, чем он оставлял. Воздух был натянут, как струна.

Он понял это ещё до того, как машина остановилась.

Лейла вышла первой. Она сделала это уверенно — иначе, чем раньше. Не оглядываясь, не сжимаясь. В Швейцарии что-то в ней выпрямилось. Она не стала свободной — нет. Но она стала цельной. И Алекс это видел.

И это раздражало.

— Не уходи далеко, — сказал он, не повышая голоса.

Она обернулась. Посмотрела прямо.

— Я дома, — ответила она спокойно.

Эта фраза ударила сильнее, чем вызов.

Он не ответил.

Алекс поднялся в кабинет почти сразу. Не переодеваясь. Не касаясь её. Это было не избегание — это была попытка вернуться в форму. В Швейцарии он позволил себе слишком многое — замедлиться, не просчитывать, смотреть, а не оценивать.

Здесь за это убивают.

Антонио ждал его уже внутри. Сидел, как всегда, спокойно. Без лишних слов. Рядом — Том. Карты, планшеты, сводки. Красные метки. Слишком много.

— Докладывай, — сказал Алекс.

Том начал говорить сразу. Без предисловий.

— Пока тебя не было, люди Гольфо дважды проверяли периметр. Не напрямую. Через третьих. Сегодня утром — попытка выйти на колледж.

Алекс поднял взгляд.

— Повтори.

— Колледж. Где она подаёт документы.

В этот момент он встал.

Не резко. Не в ярости. Просто поднялся — и это движение было опаснее любого крика.

— Почему я узнаю об этом сейчас?

— Потому что до факта не дошло, — ответил Антонио. — Мы сняли их раньше.

Алекс молчал.

Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то холодное и плотное. Не гнев. Решение.

— Кто дал команду?

— Рауль Бруно, — сказал Том. — Косвенно. Но слишком чисто, чтобы быть совпадением.

Алекс кивнул.

— Он проверяет границы, — сказал он. — Он хочет понять, насколько она важна.

Антонио посмотрел на сына внимательно.

— И насколько?

Ответ должен был быть холодным. Просчитанным. Без колебаний.

Но Алекс не сказал ничего сразу.

И это было ошибкой.

— Ты стал осторожнее, — продолжил Антонио спокойно. — Это хорошо. Но осторожность, порой, выглядит как сомнение.

Алекс резко поднял голову.

— Я не сомневаюсь.

— Тогда не делай пауз, — сказал отец. — Их чувствуют.

Том кашлянул, переводя разговор обратно в цифры, маршруты, даты. Говорил быстро. Чётко. Но Алекс больше не слышал.

Перед глазами стояла Лейла. Не в крови. Не в страхе. А в том виде, в каком она вышла из машины — прямая, спокойная, уверенная, что стены её защитят.

И вдруг он понял — она уверена в нём.

Мысль была неприемлемой.

— Подготовьте удар, — сказал он резко. — Не показательный. Рабочий. Я хочу, чтобы они поняли — Италия закрыта.

— Это обозначит войну, — сказал Том.

— Она уже идёт, — ответил Алекс.

Антонио смотрел на него долго.

— А если следующий шаг будет не разведкой?

Алекс не колебался.

— Тогда я уничтожу всё, что приблизится к ней.

Фраза повисла в воздухе.

Том первым понял, что было сказано не так.

— К ней? — переспросил он. — Не к Коза Ностре.

Алекс медленно повернулся.

— Ты меня услышал.

В этот момент дверь кабинета открылась.

Лейла стояла на пороге.

Она не подслушивала — она просто пришла. В руках — папка с документами. Она замерла, увидев напряжение, карты, лица.

— Я… — начала она. — Мне сказали, ты здесь.

Алекс сделал шаг вперёд автоматически. Слишком быстро. Слишком явно.

— Иди к себе, — сказал он.

— Я не ребёнок, — спокойно ответила она. — Я понимаю, что происходит.

Антонио поднялся.

— Лейла, — сказал он мягко. — Сейчас не время.

Она посмотрела на Алекса.

— Это из-за меня?

Тишина стала опасной.

Если бы он солгал — она бы почувствовала.

Если бы сказал правду — он признал бы слишком много.

Он выбрал третье.

— Это из-за войны, — сказал он. — А ты — её часть.

Она побледнела. Но не отступила.

— Тогда я имею право знать, — сказала она.

И вот здесь всё рухнуло.

Потому что Алекс понял — если он скажет «нет», если отправит её наверх, в безопасную клетку, если снова закроет — он потеряет не контроль.

Он потеряет её доверие.

— Выйдите, — сказал он, не оборачиваясь.

Том замер.

— Алекс…

— Сейчас.

Том и отец вышли.

Остались только они вдвоём.

— Тебя проверяют, — сказал он. — Не потому что ты слабая. А потому что ты — точка давления.

— На тебя, — сказала она тихо.

Он кивнул.

— Тогда почему ты не отталкиваешь меня? — спросила она. — Почему не спрячешь?

Он подошёл ближе. Слишком близко.

— Потому что если я спрячу тебя, — сказал он низко, — они поймут, куда бить.

— А если оставишь рядом?

— Тогда я буду там первым.

Она смотрела на него долго.

— Ты выбрал меня, — сказала она.

Он не ответил сразу.

А потом сказал то, что уже нельзя было вернуть.

— Я сделал выбор ещё до того, как понял, что это он.

И в этот момент Алекс России перестал отрицать.

Не любовь.

Ответственность за слабость.

И с этого момента война стала личной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 29.

Лейла подумала, что сладкое — это глупость.

Не слабость. Не каприз. Просто глупость.

После Швейцарии мир будто стал ярче — и одновременно опаснее. Она чувствовала это кожей. Слишком много воздуха. Слишком много ощущений. Дом снова начал давить — не стенами, а воспоминаниями. Здесь всё напоминало о контроле, о правилах, о том, что её жизнь — не совсем её.

Сладости были маленьким бунтом. Почти детским.

Она сидела за кухонным столом, поставив коробку перед собой, и смотрела на неё несколько секунд, прежде чем открыть. Плотная бумага. Аккуратная лента. Всё выглядело… нормально. Слишком нормально.

Она достала одну конфету. Подержала в пальцах. Сжала — твёрдая, без запаха.

"Не параной, — сказала она себе. — Ты не в подвале. Ты дома".

Конфета растворилась на языке медленно. Вкус был мягким, сливочным. Привычным. Почти уютным.

Вторая — уже без сомнений.

Через пару минут Лейла ощутила, что что-то изменилось.

Не боль. Не резкий страх.

А сдвиг.

Как будто реальность сделала шаг в сторону, а она — нет.

Она моргнула. Мир слегка поплыл. Не резко — как при усталости. Она подняла руку к виску, потерла его.

— Чёрт… — пробормотала она.

Голова стала тяжёлой. Мысли — вязкими. В груди появилось странное давление, будто сердце вдруг вспомнило, что оно — мышца, и решило работать слишком усердно.

Она встала.

И тут пол ушёл из-под ног.

Стул с глухим звуком упал. Лейла схватилась за край стола, ногти впились в дерево. Сердце заколотилось — слишком быстро, слишком громко.

Это не было похоже на обморок.

Это было похоже на вмешательство.

— Нет… — выдохнула она, и в этот момент всё внутри похолодело.

Яд.

Слово не вызвало истерики. Оно легло в сознание, как диагноз. Спокойно. Без эмоций. Как будто часть её давно этого ждала.

Она сделала шаг к двери — и ноги отказали. Колени подогнулись, плечо ударилось о стену. Боль была тупой, далёкой.

Она сползла вниз.

Дыхание стало рваным. Воздуха не хватало, но грудь будто была переполнена. Тошнота накатила резко, скручивая внутренности.

Лейла попыталась позвать кого-нибудь — охрану, Алекса, хоть кого-то.

Голос не вышел.

Телефон лежал на столе. Смешно близко и одновременно недосягаемо.

— Твою ж мать… — прошептала она, не зная, слышит ли себя.

Сознание начало распадаться. Кусками. Вспышками.

Она чувствовала холод пола щекой. Вкус сладкого стал металлическим, отвратительным. Сердце билось так, будто пыталось вырваться.

"Вот так, — мелькнула мысль. — Вот так всё и закончится".

Темнота накрыла её резко.

Боль.

Она приходила в себя рывками.

Свет — слишком яркий.

Голоса — обрывками.

Руки — чужие, уверенные, безжалостные.

— Давление падает… Время приёма неизвестно… Промывание немедленно…

Её перевернули. Горло обожгло. В животе вспыхнуло пламя. Она закашлялась, задыхаясь, слёзы потекли сами собой.

Боль была повсюду.

Лейла попыталась вдохнуть — и не смогла. Паника накрыла волной. Она дёрнулась, но её удержали.

— Тихо, — сказал кто-то. — Дыши.

"Я не хочу умирать" — подумала она отчаянно.

Мысль оборвалась.

Темнота снова забрала её.

***

Антонио, обнаруживший Лейлу, лежащую на полу в столовой без чувств, и вызвавший ей скорую, позвонил Алексу сразу.

— Она в больнице, — сказал он жёстко.

На том конце линии стало слишком тихо.

— Повтори, — голос Алекса был ровным, опасно ровным.

— Интоксикация. Отравление. Через еду.

Пауза длилась секунду. Может, меньше.

— Она жива?

— Пока.

Алекс выдохнул медленно.

— Где?

***

Машина неслась по улицам, но в голове Алекса было холодно и ясно.

Он не думал о если. Он думал о когда и кто.

Сладости. Доставка. Его разрешение.

Каждая деталь вставала на место, как части механизма, который он должен был предусмотреть.

"Моя ошибка" — признал он. Не вслух.

Руки сжались на руле.

***

Запах стерильности и хлорки ударил в лицо.

Алекс прошёл по коридору, не останавливаясь. Его пытались задержать — он даже не повернул голову.

Палата была белой. Слишком чистой. Слишком спокойной.

Лейла лежала неподвижно. Бледная. Почти нереальная. Капельницы, провода, монитор с ровным, но тревожным ритмом.

Алекс остановился у двери.

Впервые — не сразу подошёл.

Он смотрел.

На её руку. На синяк у ключицы. На губы, лишённые цвета.

— Состояние? — спросил он.

— Стабилизировали, — ответил врач. — Но яд сильный. Она без сознания.

— Она выживет?

Врач замялся.

Алекс посмотрел на него.

— Она выживет, — повторил он.

Врач кивнул слишком быстро.

Алекс подошёл к кровати и взял её руку. Холодную.

— Слышишь меня? — сказал он тихо.

Никакой реакции.

Его челюсть сжалась.

— Ты не имеешь права умереть, — сказал он. — Не после всего.

Это было требование.

Он наклонился ближе.

— Я найду их, — добавил он спокойно. — И мир станет меньше.

Монитор продолжал ровно пищать.

Алекс не отпустил её руку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 30.

Лейла очнулась резко.

Без красивого возвращения в реальность, без медленного света и облегчения. Сознание ударило в тело, как холодная вода — сразу и беспощадно. Первое, что она почувствовала — боль. Не острую, а тянущую, вязкую, расползающуюся изнутри. Горло жгло. Во рту был металлический вкус. Тело казалось чужим.

Она попыталась вдохнуть — и задохнулась.

Паника накрыла мгновенно.

— Тихо, — раздался голос. — Лейла. Смотри на меня.

Она повернула голову.

Алекс сидел рядом с кроватью.

Не спал. Не откинулся на спинку стула. Он сидел прямо, локти на коленях, руки сцеплены в замок. Его лицо было неподвижным — слишком спокойным для больничной палаты. Глаза — тёмные, сосредоточенные, будто он смотрел не на неё, а через неё.

И именно тогда она заплакала.

Не сдержанно. Не красиво.

Слёзы хлынули сами — горячие, неконтролируемые. Тело задрожало, дыхание сбилось. Она закрыла лицо ладонями, будто пыталась спрятаться от самой себя.

— Я… — голос сорвался. — Я не знала… Я просто заказала…

Она задыхалась словами.

Алекс не сразу пошевелился.

Он смотрел, как она плачет, и внутри у него не было жалости. Жалость — это слабость. Но было другое. Гораздо опаснее.

Ярость.

Он встал медленно. Подошёл. Осторожно, но твёрдо убрал её руки от лица. Его пальцы были тёплыми и слишком сильными.

— Смотри на меня, — приказал он.

Она подчинилась.

Глаза покрасневшие, мокрые, потерянные. В этот момент она была не женой дона. Не фигурой в игре. Просто живым человеком, которого почти убили.

— Ты ни в чём не виновата, — сказал он.

Тон был ровный. Абсолютный.

— Это моя ошибка, — добавил он. — И я её исправлю.

Она всхлипнула.

— Они… они хотели, чтобы я умерла?

Алекс наклонился ближе. Его лоб почти коснулся её виска.

— Они хотели проверить, насколько далеко могут зайти, — сказал он. — Теперь они знают.

Он встал, открыл дверь и позвал охрану.

— Ни на секунду не оставлять её одну, — приказал он вошедшим людям. — Если кто-то приблизится без моего разрешения — стрелять.

Он посмотрел на Лейлу в последний раз.

— Я вернусь, — сказал он. — И больше никто к тебе не прикоснётся.

Она кивнула, всё ещё дрожа.

Алекс вышел из палаты.

И как только дверь закрылась — лицо его изменилось.

Не резко. Не демонстративно. Просто исчезло всё человеческое.

Он шёл по коридору больницы быстрым, точным шагом. Люди расступались. Кто-то пытался заговорить — он не слышал.

Телефон оказался в руке ещё до выхода на улицу.

— Собрать всех, — сказал он. — Сейчас.

— Где? — спросил Том.

— Старый склад. — Пауза. — И приведи тех, кто отвечал за поставки еды в дом. Всех.

***

Через час они стояли перед ним.

Те же бетонные стены. Те же лица. Но воздух был другим — густым, тяжёлым, пропитанным страхом.

Алекс не сел.

— Лейлу отравили, — сказал он без вступления.

Кто-то сглотнул. Кто-то отвёл взгляд.

— Сладости. Доставка. Подмена на этапе, где контроль должен был быть абсолютным.

Он медленно обвёл взглядом всех присутствующих.

— Это значит, что кто-то из вас либо продался, либо оказался настолько туп, что позволил себя использовать.

Он сделал шаг вперёд.

— Я не буду искать виновного долго.

Он щёлкнул пальцами.

Двух мужчин вывели вперёд. Связанные. Побитые. Один уже не держался на ногах.

— Этих проверили, — сказал Том. — Они чисты.

Алекс даже не посмотрел на них.

— Проверяйте дальше, — сказал он. — До последнего.

Он наклонился вперёд, опираясь ладонями о стол.

— А теперь слушайте внимательно, — продолжил он. — Картель Гольфо перестаёт существовать.

В подвале стало тихо.

— Не частично. Не ослабленно. — Его голос стал ниже. — Полностью. Деньги — забрать. Людей — убрать. Контакты — сжечь.

Он поднял голову.

— Я хочу, чтобы Рауль Бруно проснулся в мире, где у него нет ни одного безопасного места.

Кто-то открыл рот, чтобы задать вопрос.

Алекс посмотрел на него.

И тот закрыл.

— И ещё, — добавил он. — Найдите предателя. Я хочу знать его имя до рассвета.

Он выпрямился.

— Потому что если кто-то из вас решил, что может использовать мою жену как инструмент давления, — его голос стал ледяным, — я сделаю так, что смерть покажется ему привилегией.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 31.

Сицилия не взорвалась.

Она истекала кровью медленно.

Война, которую начал Алекс Росси, не выглядела как серия громких ударов. Это было похоже на то, как человек вскрывает чужую жизнь слой за слоем, не торопясь, не отвлекаясь, не позволяя боли закончиться быстро.

Сначала исчезло чувство безопасности.

Люди Рауля Бруно ещё ходили по улицам, ещё сидели в знакомых барах, ещё проверяли оружие по вечерам. Но что-то изменилось. Воздух стал плотным. Разговоры — короткими. Телефоны — опасными.

Каждый звонок мог быть последним.

Первым пал склад под Катанией.

Не штурмом — зачисткой.

Люди Росси вошли глубокой ночью, когда даже сторожевые собаки уже привыкли к тишине. Камеры погасли за минуту до входа. Двери не выбивали — их открыли.

Внутри началась резня.

Без предупреждений.

Без требований лечь на пол.

Без права объяснить.

Выстрелы были короткими. Очереди — прицельными. Тела падали туда, где стояли. Кровь текла по бетонному полу, смешиваясь с пылью и маслом. Кто-то кричал — недолго. Кому-то ломали руки, прежде чем задать вопрос. Ответы редко устраивали.

Когда всё закончилось, в помещении остались только мёртвые и умирающие.

Один — живой.

Его привели к Алексу под утро.

Он не кричал. Не просил. Он уже видел, что бывает, если умолять.

— Где Рауль? — спросил Алекс.

Человек попытался соврать.

Алекс даже не дослушал.

Через минуту ложь вытекала из него вместе с кровью.

После Катании началась паника.

Люди Гольфо стали исчезать десятками.

Их вытаскивали из домов.

Из машин.

Из постелей рядом с женщинами, которые потом не могли говорить.

Некоторых находили позже.

Изуродованных.

Разложенных так, чтобы было понятно — это предупреждение.

Других не находили никогда.

Рауль Бруно метался.

Он сменил три укрытия за пять дней.

Каждую ночь просыпался от звуков, которых не было.

Каждый шаг за дверью казался последним.

Он пытался собрать людей — но люди не приходили.

Пытался договориться — но трубку не брали.

Сицилия перестала быть его территорией.

Она стала его ловушкой.

Рауль, всё же, попытался ударить в ответ.

Взрыв у бара в Палермо был грязным, непрофессиональным, отчаянным. Погибли случайные. Это должно было напугать.

Но это приговорило.

Алекс узнал о взрыве утром.

Он стоял у окна больничного коридора, глядя на двор клиники. Лейла спала. Её дыхание было ровным. На мониторе пульс наконец перестал прыгать.

Он смотрел на неё и понимал — теперь не будет границ.

— Начинаем второй этап, — сказал он в телефон. — Без шума. Без следов. Пусть у него не будет ни одного места, где он может выдохнуть.

Он наклонился и коснулся пальцами руки Лейлы.

— Я скоро вернусь, — сказал он тихо.

И ушёл убивать дальше.

***

Сиракузы.

Старый ангар у воды.

Там держали людей — временно.

Теперь — держали смерть.

Когда люди Росси вошли, началось настоящее месиво.

Стреляли в упор.

Резали.

Ломали.

Кровь была везде — на стенах, на потолке, на лицах тех, кто ещё пытался дышать. Крики тонули в выстрелах. Кто-то пытался убежать — его догоняли и стреляли в спину.

Один из людей Гольфо выжил достаточно долго, чтобы понять — Рауль их бросил.

Когда Алекс пришёл, он увидел то, что хотел увидеть: страх, переходящий в пустоту.

— Он был здесь, — сказал Том.

— Я знаю, — ответил Алекс. — Он всегда приходит слишком рано и уходит слишком поздно.

Рауль ушёл за часы до штурма.

Бросил деньги.

Оружие.

Людей.

Он уехал в горы.

Там, где нет камер.

Где тропы знают только пастухи.

Где можно исчезнуть.

Но даже там его искали.

Люди Росси прочёсывали деревни.

Говорили с теми, кто видел. Платили, угрожали, убивали.

Рауль спал в холоде.

Ел украденное.

Слушал каждый звук.

Он больше не был главой картеля.

Он был добычей.

Между боями Алекс возвращался к Лейле.

Всегда без предупреждения.

Всегда ненадолго.

Она постепенно приходила в себя. Начинала говорить. Иногда — улыбалась. Иногда — плакала.

Он сидел рядом и держал её за руку.

Молча.

От него всё ещё пахло порохом и кровью.

— Ты снова уходишь, — сказала она однажды.

— Да, — ответил он.

— Вернёшься?

Он посмотрел на неё.

— Всегда возвращаюсь.

И уходил.

Рауля не нашли.

Пока.

Но его мир был разрушен.

Каждый день без сна. Каждый день — бегство. Каждый день — ожидание.

Алекс стоял ночью на крыше виллы и смотрел на огни Сицилии.

— Мы его возьмём, — сказал Том.

— Нет, — ответил Алекс. — Он будет жить. Пока не поймёт, что бежать некуда.

Он развернулся.

— И тогда он сам выйдет.

Война не закончилась.

Она только вошла в фазу охоты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 32.

Меня выписывали не как пациента.

Меня возвращали.

Я поняла это ещё до того, как в палате появился врач с папкой и натянутой улыбкой. Слишком много людей в коридоре. Слишком тихо. Больница жила своей обычной жизнью — где-то плакали дети, где-то спорили медсестры, но вокруг моей палаты было пусто. Контролируемо пусто.

Алекс стоял у стены, скрестив руки на груди.

Не рядом со мной.

Не касаясь.

Он не смотрел на меня, пока врач говорил о показателях, анализах, возможной слабости, необходимости наблюдения. Алекс смотрел на врача — и от этого взгляда тот сбивался, подбирал слова осторожнее, чем нужно.

— Она уходит сегодня, — сказал Алекс до того, как врач закончил.

— Формально… да, — кивнул тот. — Но я бы рекомендовал...

— Я знаю, что вы рекомендуете, — перебил Алекс. — И знаю, что ей нужно на самом деле.

Он не повысил голос.

Но врач замолчал.

Когда мне разрешили встать, Алекс подошёл сразу. Не спросил, готова ли. Просто положил ладонь мне на спину — ниже лопаток — и поднял, удерживая весь вес, будто моё тело было задачей, которую он уже решил.

Меня повело.

Я вцепилась в край кровати.

— Дыши, — сказал он тихо, почти у самого уха. — Медленно.

Я сделала вдох. Потом ещё один.

Его рука не дрогнула.

Он не ослабил хватку.

И почему-то именно это удержало меня от паники.

Мы выходили из больницы через служебный вход. Машина стояла вплотную. Двое охранников открыли двери, ещё четверо — по сторонам. Я не чувствовала себя важной. Я чувствовала себя мишенью, которую забирают с открытого пространства.

Алекс сел рядом. Его плечо касалось моего. Это было не утешение — это был якорь. Его присутствие давило, но в этом давлении было что-то устойчивое.

— Тебя больше не оставят одну, — сказал он.

Не обещанием. Фактом.

Я кивнула.

Дом встретил меня иначе, чем раньше.

Он был тем же — камень, тень, простор. Но внутри всё изменилось. Камеры. Тени охраны. Запах оружейного масла в воздухе.

И... цветы в вазах.

Я остановилась в спальне.

Цветы были повсюду.

Не нежные, не пастельные. Тяжёлые букеты, плотные, тёмные, почти хищные. Они не украшали комнату — они занимали её. Как знак. Как метка.

Я коснулась одного из стеблей и вдруг ощутила, как горло сжимается.

Это не было "Прости" или "Я скучал".

Это было "Ты здесь", "Ты дома".

Алекс вошёл позже. Я услышала его шаги — уверенные, тяжёлые. Он остановился за моей спиной.

— Они не для красоты, — сказал он. — Они для того, чтобы ты помнила — никто больше не прикоснётся к тебе без моего разрешения.

Я повернулась.

— Это звучит… пугающе.

Он смотрел прямо.

— Это и есть безопасность, Лейла.

Ужин был тихим.

Я почти не ела. Аппетит исчез, как будто тело ещё не верило, что можно расслабиться. Алекс ел спокойно, но я замечала — он следит. За каждым моим движением. За дыханием. За тем, как я держу стакан.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Мне всё ещё нехорошо, — ответила я.

— Я знаю, — кивнул он. — Поэтому ты сегодня никуда не пойдёшь. И никто к тебе не придёт.

— А ты?

— Я здесь.

В спальне свет был приглушённым. Цветы пахли густо, почти тяжело. Я легла первой — тело устало так, будто меня долго держали под водой. Алекс подошёл позже. Он не спешил. Снял часы. Пиджак. Остался в чёрной майке.

Он сел рядом.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Я подняла взгляд.

И он поцеловал меня.

Сразу.

Без предупреждения.

Его губы были тёплыми, настойчивыми, требовательными. Он не целовал осторожно — он целовал так, будто проверял, выдержу ли. Его ладонь легла мне на шею, большой палец — под подбородок, фиксируя.

Я ответила — медленно, неуверенно.

Алекс углубил поцелуй.

В этом не было нежности. Там была злость, страх, сдержанная ярость и что-то ещё — слишком личное, чтобы называть.

Я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание.

— Алекс… — прошептала я, чувствуя, как низ живота приятно тянет.

Он остановился резко и прижался своим лбом к моему.

— Я не трону тебя. Не сейчас, — сказал он глухо. — Ты ещё не восстановилась.

— Мне не больно, — возразила я.

— Я сказал — не сейчас.

Это было жёстко.

Окончательно.

Он лёг рядом, притянул меня к себе, как будто закрывал от мира. Его рука лежала на моей талии — тяжёлая, уверенная.

Мы молчали.

Я слушала его дыхание. Ровное. Контролируемое. Человека, который привык держать мир за горло.

— Ты злишься, — сказала я тихо.

— Я думаю, — ответил он.

— Обо мне?

— О том, что ты теперь — граница, — сказал он. — И если её перейдут ещё раз, я уничтожу всё, что за ней стоит.

Я лежала в его объятиях и думала о том, что Алекс стал опаснее.

Потому что теперь ему было что терять.

— Мне с тобой спокойно, — сказала я неожиданно даже для себя.

Он замер.

Потом его рука сжалась сильнее.

— Это ненадолго, — ответил он. — Но пока — спи.

И я уснула, зная, что за дверью — война.

А здесь — человек, который не умеет любить иначе, кроме как защищая до последней крови.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 33.

Сад был тихим.

Трава тёплая, ещё не выжженная солнцем, пахла землёй и водой. Лейла лежала на спине, раскинув руки, в простом чёрном купальнике, словно пыталась занять как можно меньше места в этом мире и одновременно — раствориться в нём. Глаза закрыты. Небо над ней было чистым, почти неприлично спокойным, без единого намёка на то, что внутри этого дома когда-то принимались решения, от которых рушились города.

Она дышала медленно. Осторожно. Тело всё ещё помнило боль — не острую, а глубокую, вязкую, оставшуюся после больницы, капельниц, чужих рук и собственного бессилия. После яда внутри неё словно поселилась тень. Не страх, нет — память о том, как легко можно исчезнуть.

Тишина длилась недолго.

Шаги.

Сначала глухие, уверенные — Алекс. Она узнала бы их даже во сне. Потом более лёгкие, чуть неуверенные — Том. И, наконец, тяжёлые, размеренные, как будто сам воздух расступался — Антонио.

Голоса появились раньше, чем они сами.

— Катания ещё не оправилась, — говорил Антонио. — Половина складов уничтожена. Люди Гольфо ушли, но оставили после себя пустоту.

— Пустота — это пространство, — спокойно ответил Алекс. — Мы его займём. Но не быстро. Сейчас важнее удержать юг.

— Рауль сбежал, — вставил Том. — Это создаёт нервозность. Люди боятся, что он вернётся.

Лейла нахмурилась, не открывая глаз.

— Пусть боятся, — сказал Алекс. — Страх — полезен.

Она резко выдохнула и села, не дожидаясь, пока разговор дойдёт до деталей.

— Чёрт возьми, — сказала она вслух, голос прозвучал резче, чем она ожидала. — Вы можете обсуждать разрушенные города и трупы где-нибудь ещё?!

Тишина обрушилась мгновенно.

Трое мужчин остановились, словно наткнулись на невидимую стену.

Лейла поднялась на ноги. Солнце скользнуло по её коже, по плечам, по бёдрам. Волосы были собраны небрежно, лицо — спокойное, но глаза злые, живые, слишком настоящие для этого разговора.

Том посмотрел первым.

Не специально. Почти автоматически.

И этого хватило для дона Коза Ностры.

Алекс даже не повысил голос.

— Ещё один взгляд, — сказал он спокойно, — и я тебя убью.

Том дёрнулся, будто его ударили. Он тут же отвёл глаза, неловко кашлянул.

— Я… я не… — начал он, но Антонио поднял руку, останавливая.

Старый дон смотрел на Лейлу внимательно, без удивления, без раздражения. В его взгляде было что-то изучающее, тяжёлое.

— Ты должна быть в доме, — сказал он наконец.

Лейла усмехнулась.

— Я должна была умереть, — ответила она. — Но, как видите, не вышло.

Антонио прищурился, но ничего не сказал.

Алекс подошёл ближе. Его тень легла на траву, накрывая её ступни.

— Ты ещё слаба, — сказал он.

— Со мной все в порядке, — парировала она.

Он смотрел на неё сверху вниз, молча, долго. В этом взгляде не было нежности, но было что-то другое — признание факта, который нельзя отменить.

— Продолжим позже, — сказал Алекс, не оборачиваясь к остальным.

Антонио кивнул. Том уже делал шаг назад, явно стараясь не смотреть в её сторону.

— Пойдём в дом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 33.2.

Мы вошли в дом молча.

Не потому что сказать было нечего — наоборот. Слова стояли между нами плотной стеной, но ни один из нас не собирался делать первый шаг. Алекс шёл впереди. Я — на полшага позади. Всегда на полшага. Это было не правило, а привычка. Его.

Когда дверь закрылась, тишина ударила сильнее, чем его голос в саду.

Я всё ещё чувствовала тепло солнца на коже. Трава оставила на мне запах — живой, зелёный, упрямый. Купальник под пледом казался вызывающе тонким, будто я нарочно бросила вызов дому, его стенам, его правилам.

Плед он накинул на меня ещё во дворе.

Резко. Без слов. Шерсть скользнула по плечам, укрыла ключицы, грудь, живот — движение было больше собственническим, чем заботливым. Как будто он не согревал меня, а стирал чужие взгляды.

— Ты вообще понимаешь, что ты сделала? — его голос разрезал тишину, когда мы миновали холл.

Я остановилась.

Он нет.

— Алекс.

Он обернулся медленно. Это было хуже, чем если бы он рявкнул.

— Ты вышла из дома без охраны, — сказал он. — После покушения. После того, как я стер половину Сицилии в попытке понять, кто полез к тебе. И ты лежишь в траве. В купальнике.

— Я лежала, — спокойно сказала я. — Не бегала. Не скрывалась. Не звала Рауля на чай.

Он подошёл ближе. Практически вплотную.

— Ты была видна, — сказал он. — Открыта. Доступна.

— Я отдыхала, дышала, — ответила я. — И мне это было нужно.

Его челюсть дёрнулась.

— Тебе нужно быть под защитой.

— Я не вещь.

— Ты — моя жена.

Фраза прозвучала, как приговор.

Я шагнула к нему.

— Ты злишься не из-за охраны, — сказала я тихо. — И не из-за территории.

Алекс не ответил.

— Ты злишься, потому что Том посмотрел, — продолжила я. — Потому что кто-то кроме тебя увидел меня.

Я видела, как он напрягся. Как внутри него что-то сместилось — не крик, не удар. Гораздо глубже.

— Это не ревность, — сказал он.

— Это именно она, — ответила я.

Мы стояли почти вплотную. Плед соскользнул с одного плеча, обнажив кожу. Я не поправила его.

— Молчи. — отрезал Росси.

— Нет, — возразила я. — Потому что ты смотришь на меня так же.

Он схватил меня.

Не грубо. Не больно. Но без возможности отступить. Его ладони легли на мою талию, сжали так, что дыхание сбилось.

— Ты не будешь говорить мне, что я чувствую, — произнёс он низко.

— Тогда покажи, — прошептала я.

Он не ответил словами.

Алекс толкнул меня назад — не резко, но настойчиво, пока я не почувствовала спиной дверь спальни. Она закрылась за нами.

Он сорвал с меня плед.

Ткань упала на пол, забытая, ненужная.

Его взгляд прошёлся по мне — медленно, без стыда.

— Ты делаешь это нарочно, — сказал он. — Проверяешь, где предел.

— Я изучаю тебя, — ответила я.

Он наклонился и поцеловал меня.

Не в губы.

Сначала — в шею. Жёстко. Глубоко. Так, что я ахнула, не удержав звук. Его губы были горячими, требовательными. Он целовал не нежно — он метил. Каждый поцелуй был как подпись — "здесь, здесь, здесь".

— Ты моя, — сказал он между поцелуями. — И ты больше не выходишь из дома так.

Его губы скользнули ниже. К ключицам. К плечу. По коже, ещё тёплой от солнца.

Я закрыла глаза.

— Ты ревнуешь, — прошептала я.

Алекс замер на долю секунды.

А потом продолжил — ещё жёстче. Его руки уверенно двигались, удерживали, прижимали. Он целовал меня так, будто пытался стереть весь мир за пределами этой комнаты. Каждый взгляд. Каждый шанс.

Я вцепилась в его плечи.

— Алекс…

— Молчи, — сказал он.

Я замолчала.

Его поцелуи были повсюду. Не спешные. Не аккуратные. Он не спрашивал, можно ли. Он знал — можно. Потому что я не отталкивала. Потому что моё тело отвечало раньше мыслей.

Он поднял меня на руки легко, будто я ничего не весила, и положил на кровать. Его взгляд был тёмным, сосредоточенным. В нём не было мягкости. Было решение.

— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Я не могу позволить, чтобы тебя трогали. Даже взглядом.

— А я не могу перестать жить, — ответила я.

— Тогда живи рядом со мной, — сказал он. — И не выходи из-под моей руки.

Его губы снова нашли мои.

И я ответила.

Не потому что должна.

А потому что в этот момент — между ревностью, контролем, страхом и яростью — я чувствовала себя в безопасности.

Алекс продолжал меня целовать, обдавая кожу тёплым дыханием.

Пальцами, он поддел лямки моего купальника, опуская его вниз по плечам.

Там где касались его руки, кожа начинала гореть огнём.

Когда грудь оказалась на свободе, его губы опустились на нее. Моё дыхание сбилось.

Каждое его прикосновение ощущалось отчётливо, почти болезненно.

Я чувствовала его вес, тепло, силу.

От поцелуев Алекса, моя кожа словно стала тоньше...

— Подожди... — прошептала я, касаясь его щеки, когда он собирался встать, чтобы раздеться.

Он уже стянул мой купальник, и я была полностью обнажена перед ним.

Его взгляд скользнул по моему телу и остановился на лице. В глазах Росси я увидела то, что ему не удалось скрыть... Страсть, желание и... злость...

Скорее всего, он ждал, что я буду говорить о ситуации в саду. Но...

Сегодня мне хотелось другого...

Я привстала на колени, чувствуя, как матрас кровати прогнулся подо мной.

— Сядь... — проговорила я, — Пожалуйста...

Росси, на удивление, услышал меня и не встал.

Настороженно, он смотрел на меня, когда я приблизилась к нему и забралась на колени.

Когда мои руки потянулись к его шее, он жёстко перехватил их.

— Что ты задумала? — проговорил он, сквозь зубы.

— Я хочу раздеть тебя... Сама...

После моего ответа, Алекс отпустил мои запястья...

Хотя, в его глазах ещё сохранялось недоверие.

Я вновь потянулась к нему. Расстегивая пуговицы на рубашке, я губами касалась его шеи, оставляя на ней легкие, почти воздушные поцелуи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда рубашка была расстегнута, я забралась под неё руками, аккуратно проводя ногтями по груди.

Залюбовалась на его красивый торс.

Сильный. Крепкий. Стальной.

Мне нравилось касаться его теплой кожи.

Отбросив ненужную вещь на пол, я надавила на его грудь, вынуждая Алекса лечь на кровать.

Его руки сжимали мои бедра, а глаза, не переставая, следили, за каждым моим движением.

Свет упал на Росси так, что я увидела шрамы на его животе. Их было несколько

Ножевые — тонкие и длинные. И пулевые — маленькие и круглые.

Проведя, по ним пальцами, я опустилась к его животу губами, целуя каждое напоминание о былых ранах.

Мышцы его пресса, напряглись, а грудь стала вздыматься быстрее.

Мои руки скользнули ниже, на ширинку.

Его член выпирал через ткань брюк.

Казалось, ещё немного, и он порвёт их.

Пряжка ремня брякнула с характерным звуком, когда я расстегнула её.

Потом, я коснулась молнии и потянула её вниз.

Освободив возбужденный член, я обхватила его ладонями.

Провела пальцами по пульсирующей вене на нём и коснулась губами.

Обхватив его огромный орган ртом, я услышала судорожный вдох Росси.

Казалось, он сдавался, позволяя мне взять над ним власть.

Но я знала, что это не так. В любой момент Алекс мог прекратить свою пытку.

Но он этого не делал...

Я скользила губами и языком по основанию его члена.

Руки мужчины накрыли мою голову. Впервые, не подчиняя...

Он просто гладил мои волосы.

Я получала удовольствие, слушая, как сбивается его дыхание. Ласкала языком головку и спускалась ниже.

— Хватит! — прорычал он внезапно, — Иди сюда.

Алекс заставил меня подняться выше. Я уселась на него ровно так, чтобы его член оказался у моих половых губ.

В следующее мгновение, Росси вошёл в меня, заставляя содрогнуться от глубины проникновения.

Он начал двигаться, поддерживая меня под попу. А я стонала, чувствуя, как приливает кровь к низу живота.

Моё дыхание прерывалось. Казалось, ещё чуть-чуть и я задохнусь...

Но в этот момент, Алекс потянул меня к себе, вынуждая наклониться и поцеловал.

Жёстко. Подчиняя. Заставляя дышать.

Это был словно спасительный глоток воздуха.

Он двигался. И в его движениях было что-то холодно-выверенное, будто он точно знал, сколько нужно, чтобы я перестала держаться.

Я сходила с ума от силы его рук, которыми Росси сжимал мою талию, от тепла кожи.

Он контролировал ритм и мои реакции, усиливая их.

Я пыталась сохранить самообладание. Но оно все больше покидало меня.

Алекс чувствовал это и не останавливался.

Внизу живота нарастало напряжение. Не сладкое. Острое, как натянутая стрела.

Я ловила себя на мысли, что жду каждого толчка. И это ожидание было почти невыносимым.

Я позволила себе капитулировать. Мир сузился до дыхания, до тепла... Когда тело перестаёт слушаться и просто следует...

В этот момент меня накрыло не вспышкой, а глубоким тянущим чувством, словно я потеряла границы. И я позволила этому чувству вести себя...

Потом я, содрогаясь всем телом, упала на Алекса, чувствуя, как он следует за мной...

Глава 34.

Лейла спала.

Не притворялась, не дремала — именно спала, глубоко, тяжело, так, как спят люди, у которых наконец отпустило тело. Простыни были смяты, сбиты к краю. Её кожа ещё хранила тепло, не остывшее после близости, и от этого казалась почти живой — не телом, а дыханием.

Алекс лежал рядом, опираясь локтем о матрас.

Он не спал.

Он никогда не спал сразу после.

Его взгляд медленно, внимательно скользил по ней — не как у любовника, а как у человека, привыкшего оценивать, фиксировать, запоминать уязвимости. Он видел, как её грудь поднимается и опускается, как дрожит ресница, как пальцы непроизвольно сжимаются, будто тело всё ещё не до конца отпустило напряжение.

Он протянул руку.

Пальцы легли на её бок — не ласково, не нежно. Скорее, проверяюще. Он провёл ладонью вверх, по ребрам, задержался, ощущая, как кожа отвечает. Не от прикосновения — от него.

Её тело знало его.

Это знание было пугающе точным.

Под его рукой дыхание Лейлы изменилось. Не резко — едва заметно. Глубокий вдох стал чуть короче, выдох — тише. Она не проснулась, но тело среагировало так, как реагируют вещи, которые принадлежат месту — без вопроса, без сопротивления.

Алекс стиснул челюсть.

Это было неправильно.

Он наклонился ближе, провёл костяшками пальцев по её животу, ниже, проверяя реакцию. Её бедро медленно, почти лениво, прижалось к его руке. Неосознанно. Привычно.

Он отдёрнул руку.

Слишком быстро.

Ему не нравилось это ощущение. Не нравилось, что её тело принимает его даже во сне. Не нравилось, что она становится мягче — не слабой, нет, но… доверчивой. Распущенной рядом с ним. Такой, какие в его мире долго не живут.

Он жил в мире, где мягкость — это срок.

Где привязанность — это список имён, которые однажды используют против тебя.

Он знал это лучше всех.

Алекс встал, медленно, стараясь не потревожить её. Посмотрел сверху вниз. Лейла лежала, повернув голову в его сторону, губы слегка приоткрыты, волосы разметались по подушке. Он видел следы своих пальцев на её коже — не как отметки, а как память.

Он должен был уйти.

Телефон завибрировал на столе. Звонил Том.

Алекс взял трубку сразу.

— Говори, — тихо сказал он.

— Мы нашли его, — голос Тома был ровным, рабочим. — Того, кто подменил сладости. Он жив. Пока.

Алекс отвернулся от кровати.

— Где?

— Старый цех у порта. Он ждёт тебя. Мы ничего не делали, как ты и сказал.

Пауза.

— Хорошо, — ответил Алекс. — Я выезжаю.

Он отключил связь и сделал шаг к двери.

— Алекс…

Голос был слабым. Хриплым. Сонным.

Он обернулся.

Лейла проснулась.

Она смотрела на него снизу вверх, ещё не до конца здесь, но уже понимая главное — он уходит. Простыня сползла с плеча, обнажая кожу, и он на мгновение увидел, как её пальцы сжались, будто она хотела удержать что-то в воздухе.

— Не уходи, — сказала она.

Он молчал.

— Пожалуйста… — добавила она тише. — Не сейчас. Только… один день.

Он подошёл обратно.

Сел на край кровати. Посмотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание. Не мягко. Не утешающе. Жёстко. Внимательно.

— Ты понимаешь, о чём просишь? — спросил он.

Она кивнула.

— Я знаю, что ты всегда уходишь, — сказала она. — Но сегодня… останься.

Её рука легла ему на запястье.

Он почувствовал это прикосновение как удар.

Не из-за силы. Из-за смысла.

Алекс закрыл глаза на секунду.

Один день. Всего один.

Он знал, что это ошибка.

Знал, что за это заплатит позже. Что за каждую минуту рядом с ней ему придётся платить кровью — своей или чужой.

Но он остался.

Он лёг рядом, не раздеваясь, позволив ей прижаться. Она закинула на него ногу, тяжело, доверчиво, как делают те, кто уверен, что их не оттолкнут. Её дыхание выровнялось почти сразу.

Он поцеловал её в висок.

Она не проснулась. Только крепче прижалась.

Алекс смотрел в потолок.

Она стала его слабым местом. И ему это не нравилось.

Но он знал абсолютно, бесповоротно —

что убьёт за неё любого.

И миру, в котором любви не было места,

придётся запомнить это.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 35.

Прошло два месяца — и суть их отношений перестала быть вопросом.

Они были неправильными.

Напряжёнными, как оголённый провод под током.

Алекс больше не говорил Лейле, что она должна.

Он просто выстраивал мир так, чтобы у неё не возникало желания спорить.

Охрана теперь не следила за ней — она сопровождала ее.

Двери не закрывались, но она знала — если выйдет за периметр без предупреждения, он узнает об этом раньше, чем она сделает второй шаг.

Он перестал прятать её. И начал ставить рядом.

На ужинах клана она сидела по правую руку от него.

Не как трофей. Как точка равновесия.

Мужчины клана сначала смотрели с настороженностью, потом — с уважением.

Алекс не объяснял. Он один раз положил ладонь ей на спинку стула — и этого оказалось достаточно.

Между ними исчезли резкие столкновения.

Остались трения.

Он стал говорить с ней коротко, но честно.

Без подробностей — но без лжи.

— Сегодня будет грязно... Не жди... Если услышишь стрельбу — оставайся внутри.

Она научилась читать его состояние по дыханию, по тому, как он снимает пиджак, по молчанию за ужином.

Он — по тому, как она перестаёт спорить.

Ночи изменились сильнее всего.

Между ними не было спешки.

Была жадность — медленная, осознанная.

Он мог просто лежать, положив ладонь ей на бедро или на шею, и молчать.

Иногда она ловила его взгляд в темноте — тяжёлый, напряжённый, задумчивый.

Он стал жёстче со всеми, кроме неё. И это пугало клан сильнее всего.

Если раньше он срывался, уходя в работу, теперь он возвращался.

Поздно. Уставший. В крови.

И всегда находил её.

В спальне, гостиной, библиотеке, в зимнем саду.

Приходил и забирал её к себе.

Контроль Алекса никуда не делся. Он стал глубже.

Он проверял, ела ли она. Кто привёз еду. Кто смотрел слишком долго в её сторону.

Она знала, что если кто-то позволит себе лишнее — она об этом даже не узнает. Человек просто исчезнет.

Однажды она сказала:

— Ты меня охраняешь или держишь?

Он ответил не сразу.

— Я делаю так, чтобы ты проснулась утром, — сказал он наконец. — Всё остальное — вторично.

Любовью это никто из них не называл.

Но Алекс начал планировать будущее, не задавая вопросов, хочет ли она быть в нём.

***

Однажды Алекс пришёл домой раньше обычного.

Весь его вид выдавал усталость. Сильную. Непомерную.

Это было видно сразу. По походке — тяжёлой, будто каждый шаг требовал усилия. По плечам — напряжённым, словно он так и не смог сбросить с них груз последних недель. По глазам — тёмным, выжженным, в которых ещё плескалась кровь чужих решений.

После падения картеля Гольфо грязи оказалось больше, чем он ожидал.

Наркотики.

Кокаин. Героин. Марихуана.

Покупатели, посредники, «партнёры», которые слишком много знали и слишком мало стоили.

Кого-то пришлось убрать.

Он вошёл в дом, как всегда, беззвучно.

Лейлы не было в зимнем саду.

Это насторожило. Потому что каждый вечер он видел её там.

Алекс прошёл по коридору и толкнул дверь спальни.

Картина, которую он увидел, ударила сильнее любого выстрела.

Лейла лежала на их постели. Босая. Спокойная.

Беззаботно болтала ногами и что-то напевала себе под нос.

Её пальцы быстро, уверенно стучали по клавиатуре.

По его ноутбуку.

Тому самому. Где хранились имена, маршруты, деньги, мёртвые и будущие мёртвые.

Ярость вспыхнула мгновенно.

Он пересёк комнату в два шага и захлопнул крышку ноутбука с такой силой, что Лейла едва успела убрать пальцы.

— Что ты делаешь?! — воскликнула она, резко приподнявшись.

Алекс навис над ней.

— Это ты что делаешь в моём ноутбуке? — произнёс он медленно, чеканя каждое слово.

— Я искала кое-какую информацию.

— Интересно, — холодно ответил он, потирая переносицу. — И какую же?

— Сразу скажу — ничего, что могло бы навредить твоему клану. Я искала одного человека. Том сказал, что у тебя есть обширная база.

Имя Тома отозвалось раздражением.

Алекс резко стянул пиджак, отбросил его на кресло и лёг рядом с ней на кровать.

Не расслабленно — настороженно. Как хищник, который решил не нападать… пока.

Он смотрел ей в глаза долго. Давя. Проверяя.

Лжи не было.

— Том, значит, — прорычал он, представляя, как разбивает другу нос. — И почему ты не пришла ко мне?

Лейла вздохнула.

Подвинулась ближе. Уложила голову ему на грудь. Прижалась так естественно, будто делала это тысячу раз — и тысячу раз именно так.

Рука Алекса сама, против воли, скользнула в её волосы. Погладила. Задержалась.

— Я хотела… — тихо сказала она. — Честно... Но ты был выжат. Совсем.

Он открыл рот, чтобы возразить.

— Не спорь, — перебила она мягко, но твёрдо. — Ты дон Коза Ностры. Да. Но ты всё равно человек. Сильный. Жёсткий. И имеющий право устать.

Её пальцы коснулись его шеи.

Ногти легко прошлись по коже, к вороту рубашки. Она расстегнула верхнюю пуговицу, ослабила галстук.

— Я зашла утром в твой кабинет. Думала, ты ещё дома… Потом увидела ноутбук. Он был включён. Я правда ничего лишнего не смотрела. Можешь проверить.

— Я тебе верю, — сказал он коротко.

И это прозвучало весомее любой клятвы.

— Но всё же, — добавил он, — кого ты искала?

Лейла перекинула ногу через его торс и села сверху. Её ладони упёрлись в его грудь.

Руки Алекса легли на её бёдра. Тяжело. Собственнически.

— Я ищу свою маму.

Он замер.

— Насколько я знаю, она числится пропавшей без вести.

— Да. Фабио говорил, что она сбежала к любовнику. Но мы с сестрой в это не верим. Она исчезла за один день. Несколько лет назад. И больше не вышла на связь.

Лейла говорила спокойно, но в голосе звенела боль.

— Она любила нас. И никогда бы не оставила нас… на отца.

Её пальцы продолжали расстёгивать его рубашку — машинально, словно это помогало держаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Алекс резко притянул её ближе, заставив наклониться над собой.

— Я найду её, — сказал он глухо. — Живой или мёртвой.

Лейла замерла на секунду.

— Живой или мёртвой, — повторила она.

В следующее мгновение, Лейла оказалась под Алексом.

Не ожидая, что мужчина перевернётся, поджав её под себя, девушка взвизгнула.

Громко. А потом звонко засмеялась.

Усмехнувшись, Алекс впился в её губы.

Это были те редкие мгновения, когда он не целовал её украдкой, торопясь по делам клана.

Сейчас он наслаждался каждым мгновением.

Каждым ответным движением.

Каждым прикосновением её рук к своему лицу.

Он чувствовал, как сбивается её дыхание.

Как учащается сердцебиение.

Как её руки обхватывают его плечи в попытках стать ещё ближе.

Приподняв её бедро, Алекс заметил, как вниз по нему скатилась её ночнушка.

Под которой не было ничего.

Ни единого кусочка ткани, который смог бы сейчас остановить его.

Коснувшись пальцами её лобка, мужчина не без удовольствия обратил внимание на то, Лейла уже намокла.

Для него. Из-за него.

Его поцелуи становились настойчивее, а её — всё нетерпеливее.

— Ты хочешь, чтобы я вошёл в тебя? Скучала по мне? — прохрипел он, облизывая мочку её уха.

— Ты ведь и так знаешь все знаешь...

Чувствуешь...

Таков был ответ Лейлы.

Но его он не устраивал.

— Я хочу услышать от тебя....

Алекс продолжал эту пытку, задрав ночнушку Лейлы девушки и лаская её мокрые складки.

Он целовал её грудь.

Облизывал соски.

Поцелуями спускался к животу. Возвращался обратно, к губам.

Лейла упрямо молчала. Принимала ласки. Ласкала в ответ.

— Не мучай меня больше... — простонала она, наконец.

Сдалась.

Алекс усмехнулся. В следующий момент отстранился от неё, чтобы снять с себя одежду.

Откинув рубашку, мужчина мельком взглянул на Лейлу, которая оставалась на постели.

Замер.

И уже не смог отвести глаз.

Она лежала спокойно, почти беззащитно, раскинув темные пряди по подушке, с чуть поджатыми ногами, будто и не замечала, как он на неё смотрит.

Кожа тёплая, нежная, с тем оттенком, который Алекс узнавал даже в полумраке.

Оголенная грудь вздымалась от дыхания.

В ней не было показной красоты.

Она не старалась нравиться ему.

И именно это сводило его с ума сильнее всего.

Её ключица, тонкая линия шеи, изгиб плеча — всё выглядело так, будто мир однажды ошибся и позволил чему-то слишком хрупкому выжить рядом с таким, как он.

Алекс сел на край кровати, положив руку на её бедро.

— Ты даже не понимаешь, — сказал он глухо, не отрывая взгляда, — Что со мной сделала... Я привык забирать, ломать, решать. А ты просто смотришь на меня — и все встаёт на место.

Он наклонился к ней. Его голос стал ниже. Жестче.

— Ты во мне засела глубже, чем разум. Все мои решения опираются на тебя. Даже когда я делаю вид, что это не так. И это опасно.

Лейла улыбнулась и протянула руку, чтобы погладить его волосы.

— Я знаю, что ты любишь меня. Хоть никогда и не произнёсешь этого вслух. Но... Я тоже тебя люблю. — прошептала она.

Больше Алекс не сдерживался. Буквально сорвав с себя последние куски ткани, он подтянул Лейлу за бедра. Ближе к себе. Провел ладонью по её горячим бёдрами.

Она почувствовала, как осторожно он начал вводить в неё свой член, который с легкостью проскользнул в неё из-за большого количества смазки.

До упора. До её первого вскрика.

Лейла хотела было прикрыть глаза, но тут же услышала жёсткий приказ:

— Смотри только на меня.

Алекс задвигался, постепенно наращивая темп.

Он двигался резко. Жёстко. Ненасытно.

Его взгляд был направлен только на неё.

Он контролировал. Как всегда.

Чтобы она не смела закрыть глаза.

Закинув ногу ему на спину, Лейла тем самым открыла ещё больший доступ к своему телу.

Член вошёл глубже.

Рука Росси крепко сжала её колено.

В комнате было слышно лишь их частое дыхание. Шлепки совокупляющихся тел от резких толчков мужчины. Стоны.

Крепкая деревянная кровать нещадно заскрипела, вызвав у Лейлы смешок.

Девушка почувствовала, что между ног начинает гореть.

От наступающего пика наслаждения.

Алекс ускорялся, сильнее сжимая Лейлу в своих руках.

Она чувствовала, как сильно бьётся её сердце. Казалось, сейчас выпрыгнет из груди.

Она задыхалась под ним.

Впивалась пальцами в его плечи.

Вскоре, движения Росси стали ещё жёстче, чем в начале.

Он шумно задышал, разрывая зрительный контакт и утыкаясь лицом в шею девушки.

Он кончал в неё, покрывая её плечи и лицо влажными поцелуями.

Вскоре, Алекс остановился, но не спешил выходить из неё. Восстанавливал сбившееся дыхание.

Его горячие руки касались талии, бёдер, спины, оставляя за собой трепет в её теле...

Глава 36.

Кабинет Алекса был погружён в полумрак. Плотные шторы отсекали вечерний свет, оставляя лишь настольную лампу — холодный круг над бумагами.

Алекс сидел за столом, неподвижный, собранный. Перед ним лежала карта — не географическая, а живая. Имена, связи, пометки красным.

Клан после падения Гольфо ещё не пришёл в равновесие.

Том стоял сбоку, опираясь плечом о книжный шкаф. Виски в стакане он уже не пил — просто держал, забыв про него.

Антонио, как всегда, занял место у окна.

— Мы вычистили всё, что всплыло после Гольфо, — начал Том. — Людей, деньги, каналы. Но Рауль Бруно… его нет.

Алекс не поднял головы.

— Он есть, — спокойно сказал он. — Просто перестал быть видимым.

Антонио медленно кивнул.

— Рауль умеет ждать, — произнёс он. — И он знает цену тишины.

Алекс перелистнул страницу в папке.

— Он не ждёт момента для удара, — сказал он. — Он ждёт, когда про него забудут. Когда решат, что он больше не угроза.

Том усмехнулся, но без веселья.

— Ты не забудешь.

— Никогда, — ответил Алекс.

В этом слове не было эмоций. Только приговор.

Он отложил папку и впервые посмотрел на отца.

— Есть ещё один вопрос.

Антонио обернулся.

— Лейла, — сказал Алекс. — Она ищет свою мать.

Том напрягся. Он знал это имя, но никогда не слышал, чтобы Алекс произносил его вслух в деловом разговоре.

— Злату, — уточнил Антонио.

— Да.

Антонио молчал дольше обычного. Затем подошёл к столу и сел напротив сына. Сейчас в нём было меньше дона и больше мужчины, которому пришлось пережить слишком многое.

— Ты уверен, что хочешь открывать эту дверь? — тихо спросил он.

Алекс даже не задумался.

— Я уже её открыл.

Том поставил стакан на полку.

— Фабио замешан, да? — спросил он прямо.

Антонио усмехнулся — сухо.

— Фабио всегда был замешан. Вопрос только — насколько глубоко.

Он посмотрел на Алекса.

— Мы с ним были друзьями, — сказал он. — До того, как власть стала важнее людей. Злата была для него разменной монетой.

— Она не сбежала, — сказал Алекс.

— Нет, — подтвердил Антонио. — И не исчезла случайно.

В кабинете стало холоднее.

— Это было решение, — продолжил Антонио. — Холодное. Выверенное. И принято оно было не Златой.

— Фабио, — произнёс Алекс.

Антонио кивнул.

— Только он знает, где она. Жива ли. Или что от неё осталось.

Том медленно выдохнул.

— Он не заговорит, — сказал он. — Никогда. Не по доброй воле.

Алекс встал. Его движения были спокойными, но в этом спокойствии чувствовалась опасность.

— Значит, вспомнит, как это — говорить правду.

Антонио внимательно посмотрел на сына.

— Лейла — моя жена. Её прошлое — моя ответственность. А значит, и Фабио — тоже.

Он взял пиджак со спинки кресла.

— Найдите его, — сказал Алекс. — Без шума.

Том кивнул.

— А Рауль Бруно?

Алекс остановился у двери.

— Рауль подождёт, — сказал он, не оборачиваясь. — Он думает, что спрятался.

Пауза.

— Но когда я за ним приду, — добавил Алекс тихо, — у него не будет ни времени, ни выбора.

Дверь кабинета закрылась.

Антонио долго смотрел ей вслед.

— Мой сын стал хорошим доном, — сказал он наконец.

Том усмехнулся.

— Да, — ответил он. — И он стал опаснее.

***

Фабио жил не там, где прячутся те, кто боится смерти.

Он жил там, где прячутся те, кто боится смотреть себе в глаза.

Небольшой дом на окраине.

Алекс, как и всегда, вошёл без стука.

Фабио обернулся — и сразу понял, кто перед ним.

Он побледнел не от страха. От узнавания.

— Алекс… — выдохнул он. — Я узнал, что ты ищешь меня. Знал, что придёшь.

— Нет, — холодно ответил Росси. — Ты надеялся, что я не приду.

Он закрыл за собой дверь. Медленно. Намеренно.

Фабио сглотнул.

— Я ничего не сделал Лейле, — поспешно сказал он. — Клянусь.

Удар был резким. Коротким. Без замаха.

Фабио отлетел к стене и сполз вниз.

— Я задал вопрос? — спокойно уточнил Алекс.

Он подошёл ближе. Навис.

— Где Злата?

Фабио молчал. Слишком долго.

Второй удар пришёлся в живот. Воздух вырвался из лёгких с хрипом.

— Где она?

Фабио закашлялся, прижимая ладонь к полу.

— Она… — он запнулся. — Она хотела уйти.

Алекс замер.

— Повтори.

Фабио поднял на него взгляд. Впервые — честный.

— Она сказала, что заберёт дочерей. Сказала, что хочет начать новую жизнь. Что я — ошибка.

Что она больше не будет жить в страхе и нищете.

Алекс медленно выпрямился.

— И ты решил, что имеешь право...

Фабио истерично усмехнулся.

— Я был её мужем. Я ударил её... Она упала... Неудачно... Ударилась головой об угол стола...

Удар в лицо. Резкий. Жёсткий.

Фабио упал на бок, захлёбываясь болью.

Алекс схватил его за ворот рубашки и поднял.

— Ты был никем, — прошипел он. —

Ты был человеком, которого она терпела. И ты не выдержал, что тебя больше не выбирают.

Фабио всхлипнул.

— Я не хотел… Я просто… Она сказала, что уйдёт завтра… Я был в ярости...

Следующий удар пришёлся сбоку, в челюсть.

Фабио рухнул снова.

Алекс бил молча. Без слов. Точно. Выверенно.

Как уничтожают не врага, а ошибку.

Каждый удар был за Злату. За её попытку выбрать свободу. За годы, которые она не прожила. За боль Лейлы.

Фабио захрипел, закрывая лицо руками.

— Хватит… — прохрипел он. — Пожалуйста…

Алекс остановился.

Не потому что устал. Не потому что пожалел.

Он увидел Лейлу. Её глаза. Её голос. Её лицо, если она узнает, что он сделал.

Алекс медленно выпрямился. Отпустил ворот.

Фабио остался лежать на полу, сломанный, униженный, живой.

— Ты будешь дышать, — сказал Алекс холодно. —

Каждый день. И помнить, что ты сделал.

Он наклонился, так близко, что Фабио почувствовал его дыхание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Если бы не твоя дочь, — тихо произнёс Алекс, — ты бы уже был мёртв.

Он сделал шаг назад.

— И запомни, Фабио.Ты не заслужил смерти.

Ты заслужил жить с этим.

Фабио хрипел на полу, но в какой-то момент его дыхание стало ровнее. Слишком ровным.

Он закашлялся, сплюнул кровь — и вдруг усмехнулся. Криво. Гадко.

— Знаешь… — выдавил он, с трудом приподнимая голову. — Самое смешное?

Алекс замер.

— Закрой рот.

— Ты любишь ее, — Фабио хихикнул, и от этого звука стало тошно. — Мою дочь. Лейлу.

Алекс сделал шаг.

Фабио поднял руку, будто защищаясь, но в глазах не было страха — только мерзкое удовлетворение.

— Я ведь всё сделал правильно, да? — продолжил он сипло. — Воспитал. И отдал тебе. Удачно, я бы сказал. Такой мужчина… дон Коза Ностры. Лучше и придумать нельзя.

Удар. Резкий. В висок.

Фабио снова рухнул, но Алекс не остановился.

Он схватил его за ворот и поднял так, будто тот ничего не весил.

— Ты не "отдавал" её. Ты продал её за свои долги, — процедил Алекс. — Ты её недостоин даже называть дочерью.

Фабио засмеялся — булькающе, сквозь кровь.

— А она знает, кого выбрала? — прошептал он. — Моё отражение.

Ты ведь такой же, Алекс. Просто с деньгами и властью. Несчастная Лейла...

Ещё один удар. Кулак в живот. Фабио согнулся, задыхаясь.

— Ты не имеешь права произносить её имя.

— Имею, — прохрипел Фабио. — Я её сломал. А ты… ты её добьёшь. Просто позже.

Рука Алекса сомкнулась на горле Фабио.

Сильнее. Ещё сильнее

— Ты думаешь, я боюсь быть таким, как ты? — тихо спросил он. — Нет. Вот только я никогда не предам её. Никогда не убью свою жену.

Фабио начал хрипеть, глаза закатились.

— Она… всё равно… моя… дочь... — выдавил он. — И ты… уже мой должник…

Алекс замер.

На долю секунды — тишина.

Потом он резко отпустил.

Фабио рухнул на пол, задыхаясь, кашляя, рыдая.

Алекс стоял над ним, холодный, выжженный изнутри.

— Ты не отец, — сказал он спокойно. — Ты ошибка. И единственное, что тебя спасло, — это то, что Лейла не хотела бы твоей смерти.

Он наклонился.

— Но если ты когда-нибудь позволишь себе подумать о ней… Я сделаю так, что твоя смерть будет выглядеть как несчастный случай, который длился слишком долго.

Алекс развернулся и вышел.

Глава 37.

Я была беременна. Догадывалась об этом.

Не по тесту. Не по календарю. По телу.

Оно будто стало чужим — капризным, живущим по своим правилам.

Утро начиналось с тошноты, которая поднималась резко, без предупреждения, как удар. Запахи резали. Кофе — невыносимо. Мясо — сразу рвотный спазм. Иногда меня накрывало так, что темнело в глазах, и я просто сидела на холодном полу ванной, прижав лоб к кафелю, считая вдохи.

Я убеждала себя, что это стресс. Последние месяцы были адом.

Покушение. Напряжение.

Я сказала Алексу не сразу. Потому что боялась.

Потому что знала, если это правда — всё изменится. А если нет… я не хотела видеть его взгляд зря.

В тот вечер меня снова вырвало.

Он услышал.

Алекс вошёл в ванную. Его присутствие сразу заполнило пространство — тяжёлое, властное, требовательное.

— Сколько раз? — спросил он глухо.

Я не сразу поняла вопрос.

— Что?..

— Сколько раз за день тебя рвёт, Лейла? — повторил он жёстче.

Я выпрямилась, опираясь ладонями о раковину.

— Это не твоё дело.

Он подошёл вплотную. Слишком близко.

— Всё, что связано с тобой — моё дело, — холодно сказал он. — Говори.

Я сглотнула.

— Несколько раз. Утром. Днём. Иногда ночью.

Его челюсть дёрнулась.

— Сколько это продолжается?

— Почти две недели.

Тишина стала густой.

— Почему я узнаю об этом сейчас? — спросил он слишком спокойно.

Я посмотрела на него.

— Потому что… я думаю, что беременна.

Слова повисли между нами. Хрупкие. Опасные.

Он не ответил сразу.

А потом он резко развернулся и ударил ладонью по мраморной столешнице. Глухо.

— Ты с ума сошла? — прорычал он. — Две недели, Лейла. Две грёбаные недели ты блюёшь, теряешь вес, бледнеешь — и молчишь?!

— Я не была уверена! — вырвалось у меня. — Я не хотела…

— Ты не имела права решать это одна, — перебил он. Его голос стал ниже, опаснее. — Не в этом доме. Не со мной.

Он шагнул ко мне, схватил за подбородок — не больно, но жёстко, заставляя смотреть ему в глаза.

— Ты понимаешь, что если с тобой что-то случится? — процедил он. — Если ты упадёшь в обморок, если обезвоживание, если… чёрт возьми, если это правда?

Я почувствовала, как дрожат колени.

— Я боялась твоей реакции, — тихо сказала я.

Это его взбесило сильнее всего.

— Ты боялась меня? — он усмехнулся коротко, зло. — Поздно.

Он отпустил меня и сразу же подхватил за талию, будто только сейчас понял, что я могу упасть.

— С этого момента, — сказал он отрывисто, — ты не решаешь ничего одна. Ни симптом. Ни мысль. Ни страх.

— Алекс…

— Нет, — отрезал он. — Если ты носишь моего ребёнка — ты под моим контролем. Полным.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Взгляд был яростным, но под яростью — что-то другое.

Страх?

— Мы едем к врачу. Сейчас.

— Ночь…

— Мне плевать, — сказал он жёстко.

Он наклонился ближе, его лоб коснулся моего.

— Если ты беременна, Лейла… — голос Алекса дрогнул, но он тут же взял себя в руки, — мир подождёт. А ты — нет.

***

Мы ехали молча.

Машина разрезала ночной город, фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, редкие фонари, пустые перекрёстки. Я сидела, вжавшись в сиденье, сжимая ладони на коленях, потому что любое движение отзывалось тошнотой. Горло жгло, во рту стоял металлический привкус.

Алекс был за рулём сам.

Это случалось редко.

Его пальцы сжимали руль слишком сильно. Костяшки побелели. Челюсть была сведена так, что я слышала, как он скрипит зубами.

— Скажи, если будет тошнить, — бросил он, не глядя на меня.

— Уже тошнит, — тихо ответила я.

Он резко перестроился, замедлился.

В клинике нас ждали.

Меня провели внутрь почти бегом. Холодные стены, запах антисептика, белый свет, от которого мутило ещё сильнее.

Алекс не отходил ни на шаг — его присутствие ощущалось физически, как броня и угроза одновременно.

Врач попросил его выйти на пару минут.

— Говори при мне, — сказал он холодно.

Врач кивнул.

Анализы. Капельница. УЗИ. Я лежала, глядя в потолок, стараясь дышать ровно, пока внутри всё сжималось от страха.

— Беременность подтверждена, — произнёс врач спокойно, почти буднично. — Срок небольшой. Примерно шесть недель.

Я не сразу поняла смысл слов.

А потом почувствовала, как Алекс напрягся. Не двинулся — именно напрягся, будто внутри него что-то резко встало на боевой взвод.

— Токсикоз выраженный, — продолжал врач. — Уже есть признаки обезвоживания. Это опасно. Вам нельзя было тянуть.

Я закрыла глаза.

— Я… думала, что справлюсь, — прошептала я.

Тишина стала тяжёлой.

— Вы не справлялись, — жёстко сказал врач. — Ещё немного — и мы бы говорили о госпитализации.

Алекс не сказал ни слова. До тех пор, пока врач не вышел.

Дверь закрылась и воздух будто стал плотнее.

— Ты с ума сошла, — произнёс Алекс тихо. Это было хуже крика. — Обезвоживание. Шесть недель. И ты молчала.

— Я не хотела паниковать…

— Ты не имела права терпеть такое состояние. — перебил он резко.

Он подошёл ближе, навис надо мной. Его взгляд был тёмным, злым, переполненным.

— Ты понимаешь, что могла навредить себе? — процедил он. — Моему ребёнку?

Я вздрогнула.

— Я боялась, — сказала я честно. — Я знала, что ты…

— Что я что? — резко спросил он. — Запрещу? Закрою?

Он провёл рукой по лицу, будто сдерживая ярость.

— Я злюсь не потому, что ты беременна, — сказал он глухо. — А потому что ты решила быть сильной в одиночку. В моём доме. С моим ребёнком внутри тебя.

Я почувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Я не хотела быть слабой.

Он наклонился ко мне, упёрся ладонями по обе стороны от моих плеч.

— Ты не имеешь права быть сильной, — сказал он жёстко. — Ты должна думать о себе и ребёнке.

Он выпрямился, уже собирая себя обратно — в того самого Алекса Росси, от которого содрогается мир.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— С этого момента ты под наблюдением, — отчеканил он. — Врачи. Капельницы. Сон. Еда по часам. И ни одного симптома — мимо меня.

— Алекс…

— Это не просьба, Лейла, — сказал он холодно. — Это приказ.

А потом, тише, почти неслышно:

— Я не позволю тебе снова терпеть в тишине. Никогда.

Он взял меня за руку. Крепко. Надёжно.

И впервые за всё это время мне стало не страшно.

***

Алекс отменил все дела за один звонок.

Я слышала, как он говорил по телефону, стоя у окна спальни:

— Нет, — коротко.

Пауза.

— Перенеси.

Ещё пауза.

— Мне плевать, кто там ждёт. Я сегодня никуда не еду.

Он сбросил вызов и убрал телефон, будто только что отказался не от встреч, а от целого мира.

Я лежала, свернувшись калачиком, с холодным полотенцем на лбу. Тошнота накатывала волнами — то отпускала, то сжимала так, что дыхание перехватывало. В теле была ватная слабость, голова кружилась.

Алекс подошёл ближе.

— Как сейчас? — спросил он, уже опускаясь рядом.

— Как будто меня медленно, методично отравляют, — выдохнула я. — Очень изобретательно.

Он не улыбнулся.

Положил ладонь мне на спину — тяжёлую, тёплую. Его прикосновение было якорем.

— Воду пила?

— Пыталась. Она меня ненавидит.

Он взял стакан с тумбочки, поднёс к моим губам.

— Маленькими глотками.

Я сделала пару глотков, поморщилась, но удержала.

— Слушай, — пробормотала я, закрывая глаза. — Ты так смотришь, будто собрался воевать с моим желудком.

— Уже воюю, — сухо ответил он. — Он проиграет.

Я усмехнулась. Сил на большее не было.

— Ты же понимаешь, что дальше будет только веселее? — сказала я, пытаясь говорить легко. — Я начну требовать странную еду, плакать из-за глупостей… А потом вообще. Представь. Ты. В родзале.

Я ожидала раздражения. Или хотя бы сарказма.

Но Алекс даже не моргнул.

— Я буду с тобой, — сказал он спокойно.

Я приоткрыла глаза.

— Что?

— Когда ты начнёшь рожать, — повторил он так же ровно, будто говорил о встрече с адвокатами. — Я буду рядом.

Я рассмеялась. Слабо, хрипло.

— Алекс, это была шутка. Ты же… ты — ты! Дон Коза Ностры. Врачи, кровь... Крики.

— Я видел кровь, — перебил он. — И слышал крики. Не в этом дело... Ты не будешь там одна, — сказал он жёстко. — Ни минуту. Ни до. Ни после.

Я сглотнула.

— Ты серьёзно…

— Я всегда серьёзен, когда речь идёт о тебе, — отрезал он.

Он осторожно убрал прядь волос с моего лица.

— Я отменил всё, — добавил он. — Пока тебе плохо, мир подождёт.

— Они тебя за это возненавидят, — прошептала я.

— Пусть, — пожал плечами он. — Живыми останутся — привыкнут.

Я закрыла глаза, позволяя себе слабость. Позволяя себе лежать и знать, что он никуда не уйдёт.

— Алекс… — тихо сказала я. — Спасибо.

Он ничего не ответил.

Просто лёг рядом, притянул меня к себе так, чтобы я могла дышать, и остался.

Глава 38.

Токсикоз не исчез сразу.

Он просто перестал быть главным.

Сначала я поняла, что могу пить воду, не считая глотки. Потом, что запах еды больше не вызывает паники. Потом, что утро начинается не с тошноты, а с тупой, тянущей усталости.

Алекс заметил это раньше меня.

— Ты не бледная, — сказал он однажды за завтраком.

Я подняла на него глаза.

— Комплимент?

— Наблюдение, — отрезал он. — И ты доела.

Я действительно доела. И только тогда поняла, что он следил не за тарелкой — за мной.

С того дня он стал другим. Не мягче. Не заботливее в привычном смысле.

Он стал точным.

Он знал, во сколько мне хуже. Во сколько лучше.

Когда я замолкаю не потому, что устала, а потому что что-то не так.

Он отменял встречи без объяснений. Выходил из кабинета посреди разговоров. Люди ждали — я нет.

— Ты слишком много на себя берёшь, — сказала я однажды.

Он посмотрел холодно.

— Я уже взял. Теперь несу.

Живот менялся незаметно. Не округлялся — утверждался.

Я ловила себя на том, что держу спину ровнее. Хожу осторожнее. Словно внутри появилось что-то, требующее пространства.

Я стояла у окна, когда Алекс подошёл сзади.

— Уже видно, — сказал он.

— Совсем чуть-чуть.

— Достаточно, — ответил он.

Его ладонь легла мне на живот без вопроса. Не резко — уверенно. Так он касался вещей, которые считал своими.

— Скажи, если будет неприятно.

— Не будет.

Мы стояли молча. Он не двигал рукой. Не гладил. Просто держал.

И тогда — толчок.

Резкий. Неожиданный. Внутренний.

Я вдохнула.

Алекс напрягся мгновенно. Как хищник, почувствовавший движение.

— Это… — он замолчал.

— Да.

Он выдохнул через нос. Медленно. Тяжело.

Ладонь на животе стала жёстче. Пальцы слегка сжались.

— Ещё раз, — сказал он негромко. Не просьба. Почти приказ.

Движение повторилось. Сильнее.

Алекс замер.

Я видела его профиль — челюсть сжата, взгляд зафиксирован, дыхание контролируемое. Он не позволял себе реакции.

Но тело реагировало.

— Значит, он уже здесь, — сказал он глухо.

Он убрал руку, посмотрел на меня.

— Ты чувствуешь это каждый день?

— Иногда. Чаще к вечеру.

Он кивнул.

— Тогда вечером я буду рядом.

— Ты и так рядом.

— Нет, — коротко ответил он. — Раньше я был возле. Теперь — в зоне поражения.

Я усмехнулась.

— Ты так и всё называешь?

— Только то, что важно.

Он снова положил ладонь мне на живот. Уже осознанно. Будто проверяя границы реальности.

Я накрыла его руку своей. Внутри снова шевельнулось.

Алекс закрыл глаза на секунду. Только на одну.

— Он живой, — сказал он. — И он мой.

Он наклонился ближе ко мне, касаясь губами волос.

— Я не буду для него хорошим, — произнёс он спокойно. — Я буду тем, кто вытащит его из любого ада.

***

Они были на приеме у врача.

Алекс стоял у стены, скрестив руки на груди. Не сидел. Не расслаблялся.

Лейла лежала на кушетке, чуть напряжённая, с привычной для него упрямой складкой между бровей. Он видел её такой каждый день — но сейчас смотрел иначе. Не как на жену. Не как на женщину, за которую готов убивать.

Как на мать своего ребёнка.

Врач говорил что-то ровным голосом. Термины, показатели, сроки. Алекс слышал, но не слушал. Его внимание было приковано к экрану.

Он видел движение ребёнка. Чёткое. Уверенное.

— Сердцебиение хорошее, — сказал врач. — Развивается по сроку.

Алекс кивнул. Это он уже знал. Он не сомневался. Его мир редко давал сбои — и если давал, он их исправлял.

— Хотите узнать пол?

Лейла посмотрела на него. В её взгляде был вопрос. Не просьба — проверка.

Алекс ответил сразу:

— Да.

Без паузы. Без колебаний.

Врач улыбнулся — привычно, профессионально.

— У вас будет девочка.

Слова прозвучали просто. Обыденно.

Как приговор, который меняет всю архитектуру жизни.

Алекс не моргнул.

Девочка.

Не наследник. Не будущий дон. Не оружие, которое однажды придётся закалять в крови.

Девочка.

В голове вспыхнули образы — не мягкие, не сентиментальные. Жёсткие, резкие, как вспышки выстрелов.

Маленькие пальцы. Глаза, которые будут смотреть на него — и видеть не дона, а отца.

Хрупкое тело в мире, который он сам сделал жестоким.

Он медленно выдохнул.

— Вы уверены? — спросил он.

Врач кивнул, показывая на экран.

— Абсолютно.

Алекс посмотрел туда снова. Маленькое тело. Движение. Жизнь.

Девочка.

И в этот момент он понял — не словами, не эмоциями, а чистым, ледяным осознанием —

если раньше он был готов уничтожить всех, кто приблизится к Лейле, то теперь мир стал слишком маленьким для его ярости.

Он посмотрел на Лейлу.

Она улыбалась. Тихо. Почти осторожно. Будто боялась спугнуть этот момент.

— Ты рада? — спросил он.

— Да, — ответила она сразу.

Он кивнул.

— Хорошо.

Это было всё, что он сказал вслух.

Но внутри что-то сдвинулось. Не сломалось — перестроилось.

Девочка.

Он уже видел, как будет проверять каждый дом, в который она войдёт. Каждого человека, который поднимет на неё взгляд. Каждое слово, сказанное ей — или о ней.

Ни один мужчина в этом мире не подойдёт к ней без его тени за спиной.

Ни одна опасность не успеет стать угрозой.

Он не станет мягким отцом. Он станет стеной.

Когда врач вышел, Алекс подошёл ближе к Лейле. Встал так, чтобы закрывать её от всего остального мира — инстинктивно.

— Значит, девочка, — сказал он низко.

— Ты разочарован? — спросила она тихо.

Он посмотрел на неё так, что вопрос умер, не дожив до ответа.

— Нет, — сказал он жёстко. — Я зол.

— На что?

— На этот мир, — ответил он. — Потому что теперь у меня есть то, что он попытается отнять.

Он положил ладонь на её живот. Не осторожно — уверенно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Запомни, — сказал он. — Она никогда не будет слабой. Потому что её отец — я.

Глава 39.

Я была в детском магазине.

Выбирала пижамку.

Глупую, с маленькими звёздами.

Держала ткань между пальцев и думала, что Алекс наверняка фыркнет и скажет, что их дочь будет спать только в чёрном — "чтобы сразу привыкала к реальности" .

Я улыбнулась сама себе.

Кто-то коснулся моего локтя — легко, почти вежливо.

— Синьора, машина готова.

Голос был чужой.

Я подняла глаза.

Не мой охранник.

Я не успела сказать ни слова.

Резкий рывок назад. Чья-то ладонь на губах — пахнет кожей и металлом. Запах, который не перепутаешь ни с чем.

Другой рукой меня прижали к животу — не ударили, нет. Наоборот. Осторожно. Слишком осторожно.

— Тихо, — прошептал голос мне в ухо. — Ради ребёнка.

Я перестала дышать.

Меня буквально вынесли из магазина. Не волокли, не тащили — именно унесли, как неудобную, но ценную вещь. Люди вокруг продолжали ходить. Кто-то смеялся. Кто-то спорил у кассы.

Никто не закричал. Никто не посмотрел.

Меня посадили в машину. Дверь захлопнулась с глухим щелчком, от которого внутри что-то оборвалось.

Я ударила ладонями по стеклу.

— Алекс! — сорвалось с губ, прежде чем я успела себя остановить.

Ответа не было.

Машина тронулась.

Я пыталась вспомнить, как дышать. Считать. Не паниковать. Не дать телу взять верх над разумом.

"Ты должна быть спокойной. Ради неё. Ради него".

— Куда вы меня везёте? — спросила я, и мой голос предательски дрогнул.

Мужчина рядом посмотрел на меня.

У него были пустые глаза. Не злые. Не жестокие. Просто пустые.

— Не задавай вопросов, синьора, — сказал он. — Так будет легче.

— Для кого? — выдохнула я.

Он не ответил.

Мы ехали долго. Или мне так показалось. Окна были затемнены, и время потеряло форму. Я не знала, день сейчас или уже вечер.

Я положила ладонь на живот.

Она была там. Живая. Моя дочь.

— Всё будет хорошо, — прошептала я. — Папа заберёт нас.

Машина остановилась.

Меня вывели. Уже грубее. Но всё ещё аккуратно. Как хрупкий груз.

Помещение было холодным. Каменным. Пахло сыростью и чем-то старым.

Дверь захлопнулась за моей спиной.

И тогда я осталась одна.

Я села на пол. Медленно. Осторожно. Спиной к стене. Обняла себя руками, будто могла закрыть от всего мира.

В голове было только одно имя.

Алекс.

Я знала его. Знала достаточно, чтобы понимать — он уже знает.

И от этой мысли стало не легче.

Потому что если дон узнавал, что у него забрали — он не искал компромиссов.

Он приходил за своим.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 40.

Лейла исчезла не сразу.

Сначала пропал звук её присутствия — тот почти незаметный фон, к которому Алекс привык за месяцы — сообщения, короткие звонки, раздражённые вздохи, когда ей снова становилось плохо, редкие улыбки, которые она не умела прятать от него даже через экран.

Он не сразу понял, что именно не так. Он просто почувствовал пустоту.

Телефон молчал слишком долго.

Алекс стоял в кабинете, опираясь ладонями о стол.

— Где она? — спросил он, не повышая голоса.

Том поднял взгляд.

— В детском магазине. Северный район. С ней четыре человека.

Алекс кивнул, но не сел.

— Проверь.

Прошла минута. Потом ещё одна.

Том не поднимал головы слишком долго.

— Алекс… — начал он и тут же замолчал.

— Говори.

— Камеры на парковке отключились на шестьдесят секунд. Машина стоит. Охраны нет. Связь оборвалась.

Алекс медленно выпрямился.

В комнате стало тесно. Воздух будто сжался.

— Когда? — спросил он.

— Двадцать семь минут назад.

Алекс взял пиджак. Не торопясь. Слишком спокойно.

— Ты поедешь туда? — осторожно спросил Том.

Алекс посмотрел на него, как на идиота и молча вышел из комнаты.

Парковка возле магазина встретила его мёртвой тишиной.

Ни сирен. Ни криков. Ни суеты.

Просто асфальт, солнце и ощущение, что сердце выдрали, но тело ещё не поняло этого.

Он увидел ее сумку сразу.

Она лежала на боку, ремешок порван.

Алекс опустился и поднял её.

На ней не было следов крови.

Жива.

Это было единственное, что удерживало его от немедленной резни.

— Где вы были? — спросил он охрану.

Четыре человека.

Дышат. Стоят. Смотрят в пол.

— Дон Росси… — начал один. — Всё произошло слишком быстро…

Алекс не дал ему закончить.

Первый удар — короткий, сухой. Кулак в лицо.

Охранник рухнул, ударившись затылком об асфальт.

— Быстро — это когда ты спасаешь её, — сказал Алекс тихо. — А не когда теряешь.

Второй сделал шаг назад.

— Нас отвлекли. Сказали, что в нашу машину врезались на парковке… Я и Майк... Мы пошли проверить... Но с ней были Винс и Джордано... Их вырубили...

Выстрел прозвучал глухо.

Тело упало рядом с машиной.

Остальные даже не вздрогнули — они знали...

— Убрать, — бросил Алекс. — И молиться, чтобы она была жива.

Он сел в машину.

Руки не дрожали. Лицо — каменное.

Телефон зазвонил через десять минут.

Неизвестный номер.

Алекс ответил сразу.

— Ты опоздал, Росси, — раздался голос. Насмешливый. Спокойный. — Я уже начал думать, что ты не заметил пропажи.

Алекс не ответил.

— Твоя жена красивее, чем на фотографиях. — продолжил Рауль Бруно. — Хрупкая. Особенно сейчас.

Мир не рухнул.

Он перекосился.

— Если ты её тронул, — сказал Алекс ровно, — я буду резать тебя медленно.

Рауль рассмеялся.

— Ты всегда был таким прямолинейным.

Я пока не начинал. Но время — штука капризная.

Алекс закрыл глаза.

— Говори условия.

— Мне нравится, как ты это сказал. Ты передаёшь власть над кланом моему человеку. Публично. Без игр. А я оставляю Лейлу целой. Пока.

— Пока? — переспросил Алекс.

— Пока ты не начнёшь хитрить. И не тяни. Я человек творческий. Могу начать… с рук. Она так часто ими держится за живот — ты бы видел.

Воздух в груди Алекса стал стеклянным.

— Ты уже мёртв, — сказал он спокойно. — Просто ещё не понял этого.

— Возможно, — ответил Рауль. — Но сначала ты выберешь.

Связь оборвалась.

Алекс смотрел в пустоту.

Внутри не было паники.

Только холодная, выжженная ясность.

Он вернулся в дом.

— Найти его, — сказал он людям. — Не убивать. Пока.

— Алекс… — начал Том. — Если ты уступишь…

Алекс посмотрел на него.

— Он думает, что я буду торговаться, — сказал он. — Я просто убью его.

Он развернулся.

— Передайте всем: если Лейле причинят боль — я вырежу всё, что связано с именем Бруно.

Рауль Бруно уже был мёртв.

Он просто ещё ходил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 41.

Я знала, что Рауль Бруно идёт ко мне.

Услышала его шаги раньше, чем увидела.

Медленные. Уверенные.

Дверь открылась без скрипа.

Он вошёл так, будто это была не камера, а его личный кабинет.

Пальто нараспашку, руки свободны, охраны рядом — ни одного человека. Ему не нужно было прикрываться.

Он осмотрел меня внимательно. Не с интересом. Не с вожделением. Как осматривают вещь, цену которой уже знают.

— Значит, это ты, — сказал он наконец. — Жена Росси.

Я не ответила.

Он усмехнулся и сделал шаг ближе.

— А ещё — та самая девочка, которая застрелила моего брата.

Воздух в груди стал тяжёлым, как свинец.

— Ты помнишь его? — продолжил он спокойно. — Джованни. Глупый, слишком самоуверенный. Он считал тебя слабой.

Рауль наклонил голову, рассматривая мой живот.

— Ошибся.

Я сжала пальцы в кулаки.

— Он хотел меня убить, — сказала я тихо. — Я защищалась.

Рауль рассмеялся. Негромко. Почти весело.

— Все так говорят.

Он выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза.

— Но знаешь, что самое забавное? Мне всё равно.

Он подошёл ближе. Слишком близко.

— Я не пришёл за справедливостью, Лейла. Я пришёл за балансом.

Он медленно опустился на корточки передо мной, чтобы мы были на одном уровне.

— Алекс Росси отнял у меня всё. Мой картель. Моих людей. Моё имя.

Он чуть улыбнулся.

— Теперь я заберу у него будущее.

У меня перехватило дыхание.

— Ты беременна, — продолжил Рауль почти ласково. — Девочка. Я проверил.

Пауза.

— Такая же красивая будет, как ты. Такая же упрямая. Такая же… опасная.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Не смей… — прошептала я.

Он резко схватил меня за подбородок и заставил поднять голову.

— Смею, — сказал он тихо. — И буду.

Его лицо оказалось слишком близко.

— Если Росси не передаст власть тому, кого я укажу, — он наклонился к моему уху, — я начну присылать ему тебя по частям.

Я задрожала.

— Сначала пальцы, — продолжал он ровно. — Потом зубы. Потом что-нибудь, без чего ты ещё сможешь дышать.

Я закрыла глаза.

— А когда он всё равно откажется… — Рауль выпрямился. — Я сделаю с вашей дочерью то же, что ты сделала с моим братом.

Я закричала.

Не громко. Не вслух. Внутри.

— Ты чудовище, — выдавила я.

Рауль усмехнулся.

— Я хуже, Лейла.

Он направился к выходу, но у самой двери остановился.

Вернулся, схватил меня за руку и снял обручальное кольцо с пальца.

— Передам Алексу. — бросил он, — Намекну, что время пошло.

И добавил спокойно:

— И пусть он не думает, что ты у него единственное слабое место. Теперь вас двое.

Дверь захлопнулась.

Я осталась сидеть на полу, прижимая ладони к животу и повторяя про себя одно и то же:

"Он придёт. Он успеет. Он не позволит".

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 42.

Когда телефон зазвонил, Алекс уже знал, что это не новости.

Такие звонки не звучат — они давят.

Экран загорелся неизвестным номером.

Он взял трубку мгновенно.

— Говори, — бросил он.

Ответа не было.

Пришло сообщение.

Файл. Фото.

Он открыл его и перестал дышать.

Палец.

Отрубленный. Неровно. Мясо ещё тёмное, не застывшее.

На нём — обручальное кольцо Лейлы.

Алекс выронил телефон.

Звук удара о мраморный пол показался оглушительным.

Он стоял, не двигаясь. Не моргая.

Грудь сжало так резко, будто кто-то вдавил ребра внутрь. Воздух перестал доходить до лёгких. Он вдохнул — и не смог выдохнуть.

— Нет… — вырвалось хрипло.

Колени подкосились. Он упёрся рукой в стол, но пальцы не слушались. Сердце билось слишком быстро. Слишком громко. Так, будто пыталось вырваться.

Перед глазами поплыло.

"Это не может быть её... Нет... Не так... Не сейчас".

Он снова схватил телефон дрожащими руками. Увеличил фото.

Кольцо было её. Он узнал бы его среди тысячи

Царапина с внутренней стороны. Его вина. Он тогда слишком резко сжал её руку.

В висках застучало.

— Алекс… — осторожно сказал Том, появляясь в дверях. — Что случилось?

Росси не ответил.

Он согнулся пополам, хватая воздух ртом, как утопающий. Руки задрожали сильнее. Холодный пот выступил на спине.

— Дон… — голос охранника дрогнул. — Сядьте.

— ЗАТКНИТЕСЬ! — сорвался Алекс.

Он резко выпрямился, но тут же ударил кулаком по стене.

Раз.

Второй.

Костяшки лопнули, кровь потекла по мрамору, но он не чувствовал боли.

— Я убью его… — выдохнул он. — Я вырву ему сердце и заставлю смотреть.

Телефон снова завибрировал.

Сообщение.

"Это только начало. Подумай хорошо".

Алекс вновь смотрел на экран, и вдруг что-то не сошлось.

Он резко приблизил изображение ещё раз. Медленно. Холодно.

Ноготь. Форма фаланги. Размер.

— Стоп, — сказал он глухо.

Том подошёл ближе.

— Что?

Алекс поднёс экран к свету.

— Это не её палец.

В комнате повисла тишина.

— Что? — не понял Том.

— Не её, — повторил Алекс уже спокойнее. Слишком спокойно. — У Лейлы другой изгиб. И ноготь короче.

Он стиснул челюсть.

— Это чужой.

Он закрыл глаза на секунду. Глубоко вдохнул.

Контроль начал возвращаться. Медленно. Жёстко.

Паника отступала, оставляя после себя чистую ярость.

— Он блефует, — сказал Алекс. — Пугает.

Он поднял взгляд.

— Но кольцо он снял с неё.

Пальцы снова сжались в кулаки.

— Найти его, — произнёс он тихо. — Мне плевать, кого вы сотрёте с карты.

Голос стал ледяным.

— Если с Лейлой что-то случится… я превращу этот мир в мясо.

Он посмотрел на окровавленные руки и вдруг прошептал, не для них:

— Держись, слышишь… Я иду.

И в этот момент Алекс Росси перестал быть просто доном.

Он стал охотником.

***

Алекс не метался.

После паники всегда наступала эта стадия — самая опасная.

Тишина внутри. Чистый расчёт.

Он сидел в подземном кабинете виллы, где стены глушили связь, а камеры смотрели даже в тени.

Перед ним — стол, уставленный экранами. Люди не говорили без разрешения. Даже дышали тише.

— Начинайте сначала, — сказал он ровно. — С момента похищения. Каждую деталь. Каждый сбой.

Том стоял сбоку, с планшетом в руках. Лицо жёсткое, без привычной иронии.

— Магазин. Они схватили её там. Когда ваша жена... Выбирала костюм ребёнку, — начал он. — Потом машина. Белый фургон. Подменные номера. Сработали глушилки. Но…

— Но, — повторил Алекс.

— Они включили их слишком рано. За квартал до магазина.

Алекс поднял глаза.

— Почему это важно?

— Потому что камеры в детском магазине успели зацепить сигнал. Всего две секунды. Но достаточно, чтобы понять модель глушилки.

Он наклонился вперёд.

— И?

— Она старая. Военная. Такие больше не используют. Но…

Том сделал паузу.

— Но Рауль их любил. Он покупал списанные партии во времена Гольфо. Мы нашли следы закупок через третьи руки.

Алекс кивнул. Это было похоже на Рауля — цепляться за старое, за «проверенное». За то, что когда-то давало ему власть.

— Дальше.

— Кровь, — вмешался один из аналитиков. — Не Лейлы. Та, что была на асфальте возле магазина. Мы проверили ДНК по нашим базам.

Алекс медленно выпрямился.

— Чья?

— Один из людей Рауля. Матео Греко. Ранее охранял его личные убежища.

Пальцы Алекса медленно сомкнулись.

— Где он сейчас?

— Мёртв, — ответили сразу. — Тело нашли на окраине порта. Пулевое. Контрольный в голову. Убрал свои же следы.

Алекс усмехнулся. Коротко. Без юмора.

— Значит, Рауль где-то рядом с портом. Он всегда убирает хвосты в зоне, которую считает своей.

Он встал.

Комната будто стала меньше.

— Что с сигналом телефона Лейлы?

— Выключен. Но… — техник замялся. — Был краткий всплеск. На секунду. Слишком короткий, чтобы отследить, но…

— Но? — голос Алекса стал опасно тихим.

— Он прошёл через старую ретрансляционную вышку. Заброшенную. За промышленной зоной.

Тишина стала плотной.

Алекс медленно улыбнулся.

— Он хочет, чтобы я пришёл.

— Это ловушка, — сказал Том.

— Конечно, — спокойно ответил Алекс. — Рауль никогда не умел иначе.

Он подошёл к карте на стене. Провёл пальцем по отмеченной зоне.

— Здесь, — сказал он. — Старые склады. Воды рядом. Шум. Можно кричать — никто не услышит.

Он повернулся.

— Подготовьте людей. Всех, кто ещё дышит и умеет стрелять.

Пауза.

— Но сначала я поеду сам.

— Алекс… — начал Том.

— Он взял мою жену, — перебил Росси. — Моего ребёнка.

Его голос стал низким, почти спокойным.

— Это не операция. Это казнь.

Он надел пиджак. Застегнул пуговицу.

Руки больше не дрожали.

— Рауль думает, что контролирует игру, — произнёс он на выходе. — Пусть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он сделал шаг к двери.

— Я просто напомню ему, чем всегда заканчивается встреча с Росси.

***

Алекс ехал один.

Не потому что был безумен — потому что был точен.

Рауль ждал этого. Одинокого дона, ослеплённого яростью. Он рассчитывал на импульс.

Но Росси ехал с холодной головой.

Телефон лежал на соседнем сиденье. Экран был чёрным, но Алекс видел его так же отчётливо, как собственные руки.

Он знал — Рауль снова выйдет на связь. Ему нужно говорить. Ему нужно, чтобы Алекс слышал голос.

И он не ошибся.

Вибрация. Один короткий сигнал.

— Ты уже близко, — голос Рауля был ленивым, почти весёлым. — Я чувствую это.

Алекс не ответил.

— Она жива, — продолжил Рауль. — Пока. Очень старается быть послушной. Знаешь… беременные женщины удивительно хрупкие. Я даже не трогаю её — она ломается сама.

Пальцы Алекса сжали руль. Кожа побелела.

— Говори адрес, — сказал он ровно.

Рауль рассмеялся.

— Ты правда думаешь, что я позволю тебе просто прийти и забрать её? Нет, дон. Ты сначала отдашь всё мне. Клан. Имя. Людей. А потом… потом я, возможно, верну тебе то, что останется от твоей семьи.

— Ты много говоришь, — ответил Алекс. — Это значит, что ты боишься.

Тишина. Всего на секунду.

— Ты не изменился, — прошипел Рауль. — Всё ещё думаешь, что контролируешь игру.

— Я её закончу, — сказал Алекс. — Сегодня.

Он сбросил вызов.

Машина свернула с трассы. Промзона. Ржавые контейнеры. Запах воды и металла. Старые склады Гольфо — место, которое Рауль когда-то считал неприступным.

Алекс остановился в тени.

Через минуту подъехали остальные.

Без сирен. Без фар.

Люди Росси двигались молча, как хищники.

— Он внутри, — сказал Том, подходя ближе. — Тепловизоры показывают два сигнала. Мужчина и женщина. Ещё трое охраны.

Алекс надел перчатки.

— Женщину не трогать, — сказал он. — Остальных — не жалеть.

Он пошёл первым.

Дверь склада была приоткрыта. Свет внутри — тусклый, жёлтый. Запах крови и сырости ударил сразу.

Алекс увидел Лейлу.

Она сидела на стуле. Связанная. Лицо бледное, но глаза — живые. Она смотрела прямо перед собой. Держалась.

И Рауль.

Он стоял позади неё, держа нож у её горла. Улыбался.

— Вот и он, — сказал Рауль. — Дон, который потерял всё.

Алекс остановился в нескольких метрах.

— Отпусти её, — сказал он.

— После того, как ты подпишешь бумаги, — Рауль кивнул на стол сбоку. — Власть. Клан. Всё, что ты строил годами. Обмен честный.

Алекс смотрел не на Рауля.

Он смотрел на Лейлу.

И она всё поняла. Он не будет торговаться.

— Ты ведь знаешь, — продолжил Рауль, наслаждаясь моментом, — что даже если ты согласишься, я всё равно её убью. Просто потому что могу. Как она убила моего брата.

Лейла вздрогнула.

Алекс сделал шаг вперёд.

— Ты уже мёртв, — сказал он тихо. — Ты просто ещё не понял этого.

Рауль рассмеялся — и в этот момент прогремел выстрел.

Не со стороны Алекса.

С крыши.

Пуля вошла Раулю в плечо, вырвав нож из руки. Лейла закричала. Алекс рванулся вперёд одновременно с людьми.

Дальше всё произошло быстро.

Кровь. Крики. Выстрелы.

Алекс оказался рядом с Лейлой за секунду. Перерезал верёвки. Прижал её к себе.

— Я здесь, — сказал он жёстко. — Дыши.

Она вцепилась в него, как в единственную реальность.

Рауль упал. Раненый. Живой.

Алекс подошёл к нему медленно.

Рауль смотрел снизу вверх. Уже без улыбки.

— Ты не убьёшь меня, — прошептал он. — Она не позволит.

Алекс наклонился.

— Ты прав, — сказал он спокойно. — Она не позволит мне убить тебя быстро.

Он выпрямился.

— Уведите его, — приказал он. — Я хочу, чтобы он жил. Пока.

Он вернулся к Лейле. Обнял её так крепко, будто мир всё ещё мог её отнять.

— Всё кончено, — сказал он ей в волосы. — Больше никто к тебе не прикоснётся. Никогда.

Глава 43.

Я проснулась от ощущения тяжести в руке.

Не боли — веса.

Будто на мне лежало что-то огромное, живое, дышащее. И только через несколько секунд я поняла — это он.

Алекс сидел на полу у кровати, упершись лбом в край матраса, и держал мою руку так, словно она была последней вещью, удерживающей его в реальности. Его пальцы сжимались слишком сильно — почти больно. Но я не вырвалась.

Я боялась, что если пошевелюсь резко, он исчезнет. Или сломается.

— Алекс… — позвала я тихо.

Он вздрогнул. Не резко — всем телом. Как человек, которого выдернули из кошмара.

Он поднял голову. Я никогда не видела его таким.

Не дона. Не убийцу. Не хищника.

Мужчину, у которого отняли почву под ногами.

Глаза красные, взгляд тяжёлый, будто он не спал вечность. На скулах — следы напряжения, челюсть сведена.

— Ты здесь, — выдохнул он. Не вопросом. Констатацией, в которую он всё ещё не до конца верил.

— Я здесь, — повторила я. — Смотри на меня.

Он смотрел. Долго. Пристально. Как будто заново запоминал моё лицо.

Потом резко поднялся, сел рядом со мной на кровать и притянул к себе. Без предупреждения. Без осторожности. Его руки обхватили меня так крепко, что я на секунду перестала дышать.

— Ты хоть понимаешь, — сказал он глухо мне в волосы, — Что было бы с тобой, если бы я не успел...

Я почувствовала, как дрожит его грудь.

Алекс Росси дрожал.

Я подняла руку и положила ладонь ему на шею. Почувствовала пульс — бешеный, рваный.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала я честно. — Даже когда было страшно… я знала.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Я не готов был хоронить тебя. Не готов даже думать об этом.

— Ты не потеряешь меня, — ответила я.

Он усмехнулся. Криво. Зло.

— Я не теряю своё.

И поцеловал.

Сначала резко. Почти грубо. Его губы требовали, проверяли, убеждались. Этот поцелуй был не про нежность — про отчаяние и ярость, смешанные в одно.

Я ответила сразу. Потому что знала, если оттолкну — он закроется. А если приму — останется.

Его рука легла мне на затылок, пальцы вплелись в волосы. Он держал меня так, будто я могла снова исчезнуть.

— Ты знаешь, что ты со мной делаешь? — прошептал он между поцелуями. — Ты выворачиваешь меня наизнанку. Я не должен быть таким. Не имею права.

— Но ты такой, — сказала я. — Со мной.

Он замер. Лоб коснулся моего.

— Только с тобой, — тихо подтвердил он. — Больше ни с кем.

Мы сидели так долго. Я чувствовала его дыхание, его вес, его реальность. Он не отпускал меня, даже когда напряжение понемногу отпускало.

— Если бы они причинили тебе боль… — начал он и замолчал.

Он посмотрел на меня так, как смотрят мужчины, которые уже сделали свой выбор — и пути назад нет.

— Ты моя, — сказал он спокойно. Без угрозы. Без пафоса. — И это единственное, что во всей этой жизни я не отдам и не обменяю.

Я поцеловала его. Вложила в этот поцелуй всю нежность.

Любовь.

Он отстранился первым.

Я почувствовала это сразу — не телом, а чем-то глубже. Как будто воздух между нами стал плотнее.

Алекс встал выпрямился, медленно, собранно, и в этом движении было то самое — решение, принятое без слов.

— Мне нужно идти, — сказал он тихо.

Не "я хочу". Не "я должен". Нужно — как приговор.

Я села, подтянув к себе ноги, и посмотрела на него снизу вверх.

— Сейчас? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Он кивнул.

Челюсть напряжена, взгляд снова стал холодным, отточенным.

Тем самым взглядом, которым он смотрел на мир, когда собирался убивать.

— Рауль ещё дышит, — произнёс он. — И пока он дышит, ты не в безопасности.

Я протянула руку и схватила его за запястье прежде, чем он успел сделать шаг.

Сильно. Намеренно.

— Алекс, — сказала я. — Подожди.

Он замер. Не вырвался — просто остановился, будто мой голос был стеной.

— Я не могу ждать, — ответил он. — Каждый час — риск.

— Я знаю, — сказала я. — Я знаю, кто ты и что ты собираешься сделать. Но посмотри на меня.

Он посмотрел. С неохотой. С раздражением. С болью.

— Ты сейчас не тот, кто нужен нашей дочери, — я кивнула вниз, к своему животу. — И не тот, кто нужен мне.

Он выдохнул сквозь зубы.

— Лейла, не делай этого.

— Я уже делаю, — ответила я. — Я прошу тебя остаться. Не навсегда. Не сбежать. Просто… сейчас побудь рядом.

Он шагнул ближе, почти навис надо мной.

— Ты не понимаешь, что со мной происходит, когда я знаю, что он где-то там, — сказал он глухо. — Я не могу сидеть и ждать. У меня внутри всё рвётся.

— А у меня внутри — она, — сказала я спокойно.

И положила его ладонь себе на живот.

Он дёрнулся — инстинктивно, резко. Как будто прикоснулся к огню. Но я не отпустила. Прижала его руку крепче.

— Почувствуй, — сказала я. — Просто почувствуй.

Секунду ничего не было.

А потом — движение.

Маленькое. Неловкое. Настоящее.

Я увидела, как Алекс застыл. Как его пальцы напряглись, а потом — медленно расслабились.

— Чёрт… — выдохнул он.

Ещё одно движение. Чуть сильнее.

Он опустился на край кровати, не отрывая ладони от моего живота, будто боялся, что если уберёт руку — это исчезнет.

— Она толкается, когда ты злишься, — сказала я тихо. — Я это заметила.

Алекс сглотнул. Его дыхание стало глубже, ровнее. Плечи, которые были подняты, как перед ударом, начали опускаться.

— Я должен был защитить вас лучше, — произнёс он. — Я допустил, чтобы это произошло.

— Ты пришёл, — сказала я. — Ты нашёл меня. Ты здесь.

Он покачал головой.

— Этого недостаточно.

— Сейчас — достаточно, — ответила я. — Если ты уйдёшь таким… ты не остановишься. Ты не вернёшься прежним.

Он посмотрел на меня.

— Я не хочу, чтобы ты видела, каким я стану, — сказал он.

— Я уже вижу, — ответила я. — И всё равно выбираю тебя.

Он молчал. Долго.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ребёнок снова пошевелился. Сильнее. Будто напоминал о себе.

Алекс закрыл глаза.

— Чёрт возьми, — прошептал он. — Ты знаешь, что это нечестно?

— Я знаю, что это работает, — сказала я.

Он усмехнулся — устало, почти горько.

— Я останусь на ночь, — наконец сказал он. — Одну.

Я кивнула.

— Этого достаточно.

Он наклонился и прижался лбом к моему животу. Не как жест — как необходимость. Его ладони всё ещё были там, и теперь в них не было дрожи.

— Клянусь, — сказал он тихо, — я закончу это. Но не сегодня. Сегодня… я с вами.

Я положила руку ему на голову и закрыла глаза.

И впервые за долгое время мне показалось, что он действительно здесь.

Глава 44.

Рауль был привязан к батарее в одном из старых промышленных цехов Коза Ностры.

Толстые ржавые трубы тянулись вдоль стены, ещё со времён, когда здесь работали станки, а не умирали люди.

Металлические хомуты впивались Раулю в запястья и грудь, кожа под ними была содрана до мяса. Он дышал тяжело, рвано — каждый вдох отдавался болью в сломанных рёбрах.

Подвал был залит тусклым жёлтым светом одной лампы. Пол — бетонный, холодный, мокрый от крови. Его крови.

Алекс стоял напротив.

Без пиджака. В закатанной рубашке. Руки в крови — уже не свежей, потемневшей. Лицо неподвижное, как камень. В этом лице не было ни ярости, ни спешки.

— Ты знаешь, почему ты здесь, — сказал он негромко.

Рауль хрипло рассмеялся, закашлялся, выплёвывая кровь.

— Потому что ты не смог меня остановить, Росси, — прохрипел он. — Потому что я добрался до неё.

Алекс сделал шаг ближе.

Первый удар был не кулаком.

Он взял металлический прут, лежащий у стены, и без размаха опустил его Раулю на колено.

Хруст был отчётливым. Мокрым.

Рауль заорал так, что эхо заметалось под потолком.

— Это за то, — сказал Алекс спокойно, — что ты пытался уничтожить Коза Ностру.

Второй удар пришёлся в другую ногу. Кость не выдержала. Рауль повис на хомутах, крича, захлёбываясь, теряя голос.

Алекс не остановился.

Он бил методично.

Не туда, где смерть. Туда, где боль.

Живот. Плечо. Рёбра. Снова и снова.

Рауль плакал. Настоящими слезами. Он умолял. Обещал деньги, информацию, остатки людей.

— Я всё отдам… — сипел он. — Всё… только…

Алекс наклонился к его лицу.

— Ты прислал мне палец, — произнёс он тихо. — Ты говорил, что будешь присылать мою жену по частям.

Он ударил снова. В лицо. Зубы хрустнули, один вылетел и отскочил по полу.

— Ты вспоминал своего брата, — продолжил Алекс. — Говорил о моей дочери.

Он сменил прут на нож.

Медленно провёл лезвием по груди Рауля, не разрезая сразу — оставляя тонкую, жгучую линию.

— Я хочу, чтобы ты понял одну вещь, — сказал он. — Ты не проиграл войну.

Он вонзил нож глубже. Рауль закричал так, что сорвал голос.

— Ты проиграл жизнь.

Алекс резал его медленно. Не торопясь. Оставляя его в сознании. Следя, чтобы тот не потерял его слишком рано.

Кровь стекала по батарее, капала на бетон, собираясь в тёмные лужи.

Рауль уже не говорил. Он только хрипел, дёргался, бился в хомутах, пока силы не начали уходить.

Алекс остановился лишь тогда, когда понял — всё.

Он подошёл ближе. Посмотрел Раулю в глаза.

— Это за Лейлу, — сказал он глухо. — И за ребёнка, которого ты хотел убить.

И перерезал ему горло.

Кровь хлынула сразу, горячая, густая. Рауль захлёбывался ею, глаза его стекленели, тело дёрнулось в последний раз — и обмякло, повиснув на батарее, как сломанная кукла.

Алекс стоял и смотрел, пока всё не закончилось окончательно.

Только тогда он отступил на шаг.

Руки дрожали. Не от усталости.

От того, что внутри всё ещё бушевало.

— Всё, — тихо сказал Том за спиной.

Алекс не ответил.

Антонио подошёл ближе, положил руку ему на плечо.

— Ты сделал то, что должен был, — сказал он.

Алекс развернулся.

— Везите меня к ней.

И больше не посмотрел назад.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог.

Наша дочь родилась летом.

Это был день рождения Алекса — день, который он никогда не праздновал.

Он говорил, что не видит в этом смысла. Что годы для него — не повод. Что в его мире выживают, а не отмечают.

Но именно в этот день мир всё-таки решил сделать ему подарок.

Роды были долгими. Тяжёлыми. Я кричала так, как никогда раньше не кричала — даже тогда, когда думала, что умираю. Алекс был рядом всё время. Не отходил ни на шаг. Не сел. Не отвернулся. Он держал меня за руку так крепко, будто только это и удерживало меня здесь.

В какой-то момент я услышала голос врача. Потом — крик. Тонкий. Настоящий. Живой.

И всё исчезло.

Боль. Страх. Прошлое.

Осталась только она.

Алекс не плакал. Я знала, что он не заплачет.

Он просто замер, когда ему протянули её — крошечную, сморщенную, кричащую на весь мир.

Замер, как человек, который слишком долго жил в темноте и вдруг оказался на солнце.

— Это… моя? — спросил он хрипло, будто не верил, что ему разрешили прикоснуться.

Я кивнула.

Он взял её неловко. Осторожно. Слишком осторожно для человека, чьи руки привыкли ломать, а не держать. Она тут же сжала его палец крошечной ладонью — и Алекс выдохнул так, будто до этого не дышал всю жизнь.

— Всё, — сказал он тихо. — Теперь всё.

Это было его признание. Не мне — миру.

Он назвал её сам. Не советуясь. Не обсуждая.

Имя было простым. Сильным. И удивительно светлым — совсем не таким, как его жизнь.

После роддома он не устроил праздника.

Не позвал клан. Не поднял бокалы. Он просто закрыл дом, отменил встречи, отключил телефоны.

Мы были втроём.

Иногда я просыпалась ночью и видела, как он сидит в кресле с дочерью на руках, не включая свет. Просто смотрит. Часами. Будто боится моргнуть и потерять это.

— Ты не спишь, — шептала я.

— Я охраняю, — отвечал он. — Впервые — по-настоящему.

Алекс стал тише. Не мягче — нет. Жёсткость никуда не делась. Она просто сменила направление. Теперь весь его гнев, вся его ярость были направлены наружу. От нас.

Он больше не говорил о будущем, как о войне. Он говорил о нём, как о территории, которую нужно удержать любой ценой.

Иногда он клал ладонь мне на плечо и говорил почти буднично:

— Ты — мой дом. Она — моя причина. Всё остальное — работа.

Я знала, что это и есть любовь в его исполнении.

Без красивых слов. Без обещаний.

С кровью под ногтями.

С миром, вырванным у судьбы силой.

Наша дочь родилась в день, который Алекс никогда не праздновал.

И с того дня он больше не говорил, что не верит в подарки.

Конец.

____

Уважаемые читатели, вот и закончилось моё произведение. На замечательной ноте. На вере в светлое будущее.

Я очень надеюсь, что вам также, как и мне, чуточку грустно прощаться с главными героями.

Это был моя первая работа. Хочу верить, что вам она понравилась. Буду рада вашим комментариям.

Я с вами не прощаюсь! Передохну, вновь возьмусь за работу и порадую вас новыми историями.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец