Я (не) слышу твое сердце. Заучка для мажора

Глава 1

Я (Не) слышу твое сердце. Заучка для мажора

Мира

Иногда мне кажется, что судьба — это капризная женщина в шелковом платье цвета ночи, та, что с особым удовольствием рассыпает песок надежды в ладонях тех, кто слишком ярко мечтает. У кого мечты не тускло тлеют, а горят, пылают, рвутся в небо золотыми птицами. А у меня... у меня их было столько, что, казалось, каждая новая рождалась из пепла предыдущей — упрямая, неугомонная, жаждущая света. И каждая сияла сильнее другой, как звезды, что вспыхивают на небе перед бурей.

Я сидела на кухне, в старом деревянном кресле с потертым подлокотником, который скрипел подо мной, будто вторил моим сомнениям. Передо мной стоял ноутбук, его экран тускло светился в полумраке, отражая мое напряженное лицо, бледное, как утренний иней. Уже час я вглядывалась в почту, как в бездну, где каждое обновление страницы казалось рывком в пустоту — а вдруг? А вдруг именно сейчас? Но все молчало. Холодно, глухо. Молчание письма становилось тяжелее железа.

Бабушка сидела рядом. Просто клала ладонь на мое плечо и медленно, почти невесомо, поглаживала, как будто могла рукой сдержать бурю, что назревала внутри меня. Ее прикосновение было якорем. Было прошлым. Было домом. Я знала, что она понимает все без слов. Потому что в ее взгляде — том, усталом и мудром, — жила та же боль ожидания, ту же хрупкость веры, что и во мне.

Я мечтала об этом университете, как мечтают о новом дыхании после долгого погружения. Он был моей дорогой — не просто целью, а спасением, возможностью, шепотом, что звал меня вперед. Но год назад я сорвалась с насиженного места, будто лист в осеннем ветре, и теперь моя дорога была не прямой, а рваной, идущей через тернии. Я не поступала впервые — я переводилась. С другого университета, с другой жизни, с другого берега. А значит, надеяться на бюджет было все равно что ловить солнце ладонями.

Я знала: контракт — это приговор. Я не осилю его. Даже если выверну кошелек до последней монеты, даже если отдам все, что копилось годами под подушкой и в шкатулке, даже если продам свою надежду по частям — все равно не хватит. Я была в клетке чисел и возможностей, и ни одно из них не было на моей стороне.

А время шло. Беззвучно, беспощадно. Стрелки часов как будто вгрызались в стены, каждая секунда была как крик — тихий, пронзительный. Я ждала. И с каждым мгновением все сильнее ощущала, как мои мечты, такие яркие, начинают бледнеть. Не умирать — нет. Просто ждать, прижавшись друг к другу, дрожать от неизвестности. И все, что мне оставалось, — это сидеть. Смотреть. Надеяться. И не позволить себе разрыдаться раньше, чем придет ответ.

Бабушка, с ее вечными добрыми глазами, медленно, почти священнодействуя, подвинула ко мне записку. Ее ладони, тонкие, с выступающими венами и трепещущими пальцами, будто шептали: «Не бойся. Я рядом». Бумага чуть дрожала, как осенний лист, готовый вот-вот оторваться от ветки. Я не сразу поняла, что она хочет — мой взгляд все еще цеплялся за монитор, как будто в пикселях могло спрятаться чудо. Но бабушка коснулась моей руки, так мягко, как будто прикасалась к лепестку. Я опустила глаза.

Строчки, выведенные ее неуверенным, но аккуратным почерком, отозвались во мне нежным звоном:

«У тебя все получится, дорогая. Не следует так переживать»

. Простые слова. Теплые, как чашка чая в промозглый день. Они были как тонкая нить, связывающая меня с тем, что я боялась потерять — с верой. С любовью. С миром, в котором я все еще была не одна.

Я улыбнулась — не широко, а чуть, сдержанно, но искренне. Взглянула на нее с благодарностью, в которой пряталась тысяча несказанных слов. И она поняла. Она всегда понимала. Ее улыбка была тихой, как вечерний свет, проникающий сквозь тюль, — мягкой, одобрительной, как если бы она гладила не только меня по плечу, но и мои растрепанные изнутри мысли.

И все же... все же внутри меня кольнула еще одна тоска. Не новая, нет — старая, уже приросшая к сердцу, как шрам. Я мечтала услышать эти слова. Не прочесть. Не угадать по глазам. А

услышать

— голосом, звуком, тем вибрирующим теплом, что заполняет грудь, когда любимый человек говорит тебе, что все будет хорошо.

Но я — тону в тишине. Уже как год. Почти полностью. Мои уши — закрытые створки, за которыми бушует жизнь, недоступная мне. Иногда мне кажется, что я слышу ее — не мир, а саму тишину. Она не просто окружает, она проникает внутрь, становится частью крови, заставляет сердце стучать глуше, как будто в вате. Я слышу, возможно, на один-два процента, и то лишь в самые отчаянные моменты, когда кажется, что даже воздух кричит. И все равно — в этой глухоте, в этом беззвучном пространстве, где не рождаются слова, я стараюсь жить. Стараться — это не значит не страдать. Я страдаю. Бывает, до ломоты в костях, до желания выть, рвать пространство руками, лишь бы прорваться наружу, туда, где звуки, голоса, дыхание мира. Но я учусь. Я цепляюсь за жесты, за губы, за взгляды.

Тишина не отпускает. Но и я не отпускаю себя. И пока в моей груди еще живы мечты — пусть даже хрупкие, будто мыльные пузыри, — я дышу. Сквозь страх, сквозь глухоту, сквозь отчаяние. Я дышу. И верю. Потому что бабушка написала:

у меня все получится

. А она не умеет врать.

И тогда ее ладонь — теплая, знакомая, будто сотканная из самой памяти детства — сильнее сжала мое плечо. Это прикосновение не требовало слов: оно звало, толкало, поднимало из водоворота тревоги. Я подняла глаза. Бабушка кивнула — в сторону ноутбука. На экране вспыхнуло новое письмо. Простая строка. Мгновение. Но в это мгновение мир замер. Вдох застыл в груди. Все остальное — свет, мебель, дыхание, стены, бабушкина рука — исчезло, оставив только меня и эти несколько пиксельных символов. Мое сердце взорвалось где-то в горле и колотилось с такой силой, будто хотело вырваться наружу, добежать вперед меня — к истине.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мои пальцы дрожали. Настолько, что кнопки казались живыми, ускользающими. Ногти едва не впивались в клавиши, ладони вспотели, как у пловца перед прыжком в ледяную воду.

Пожалуйста... пожалуйста...

— я шептала это внутри себя, как молитву, которую уже и не умеешь произносить вслух. И потом — клик. Один. Единственный. Как удар судьбы по хрупкой грани.

О, Боже.

Меня приняли.

Меня приняли.

На

бюджет.

На. Бюджет.

Я не сразу поверила — перечитала. Еще раз. И снова. И снова. Пальцы застыли в полете, глаза затопила влага. Это было, как если бы тебя внезапно вытянули из глубины, где ты почти перестал бороться, и вдохнули в грудь жизнь. Я всхлипнула — беззвучно, но так сильно, что сердце сжалось от боли и восторга одновременно. Как будто душа вспыхнула, как рассвет на фоне долгой и беззвездной ночи.

Я повернула экран к бабушке, не зная — плачу ли я или смеюсь, или делаю все сразу. Мои губы дрожали, но я улыбалась. Просто кивнула ей, не веря, что все это происходит со мной. Смотрела на нее, как будто ждала подтверждения, как будто только ее реакция могла закрепить реальность.

Она вгляделась в экран, и ее глаза, такие ясные, пусть и уставшие, вдруг наполнились слезами. Она прикрыла рот рукой — с тем жестом, в котором было все: и шок, и благодарность, и боль, накопившаяся за все месяцы ожидания. А потом — обняла меня. Так крепко, что я почувствовала, как каждая трещинка внутри меня, каждая незажившая рана, каждый страх — вдруг обнялся вместе с нами. Ее объятия были якорем и небом, землей и домом. Я зарылась в них, в ее плечо, в ее тепло, как ребенок, как человек, который наконец нашел берег после долгого и безнадежного плавания.

Я не могла слышать ее слова, но не нужно было. Я

видела

их в каждом движении, в каждом вдохе, в каждой слезе, стекающей по ее щекам.

Меня приняли.

Меня.

На бюджет.

И это было не просто письмо. Это было новое дыхание. Новый шанс. Новая глава.

***

Утро первого учебного дня не наступило — оно тихо вползло в комнату, как шелковый свет сквозь приоткрытую занавеску, осторожно пробуждая, будто боялось спугнуть. Внутри меня царила буря. Не громкая, нет — тонкая, невидимая, как порыв ветра, гуляющий по внутренним коридорам души. Все было новым, все — пугающе важным. Сегодня начиналась моя новая жизнь, и я должна была встретить ее не с опущенной головой, а с ровной спиной и светом в глазах, пусть даже сдержанным дрожанием губ.

Я встала рано, даже слишком — как будто тело знало: времени нужно больше, чем обычно. Чтобы собраться не только снаружи, но и изнутри. Сначала я долго сидела на краю кровати, прижимая к груди тонкую льняную ткань — мамину белую блузку, ту самую, которую бабушка бережно хранила все эти годы, в плотной коробке, среди засушенных ландышей и старых писем. Я помнила ее запах — не маминым парфюмом, нет, а чем-то бесконечно светлым: утренним воздухом, ласковыми руками, голосом. Блузка была чиста, выглажена, почти невесома — как облако, застывшее между прошлым и настоящим. Надевала я ее так, будто облачалась в молитву.

Застегивая пуговицы у горла, я смотрелась в зеркало и вдруг — улыбнулась. Осторожно, словно боялась испортить момент. Там, по ту сторону стекла, на меня смотрела девушка, которую я еще совсем недавно не знала. Упрямая, уставшая, но несломленная. С живыми глазами. С улыбкой, в которой жило и беспокойство, и тихая решимость. Да, я нервничала — внутри все сжималось тугим комком, и руки предательски дрожали, когда я расчесывала волосы. Но вместе с тем я знала: я справлюсь. Потому что уже дошла до этого дня. Потому что сегодня начинается не просто учеба — начинается путь, который я вырвала у судьбы с боем.

Бабушка вручила мне завтрак в бумажном пакете и поцеловала в висок — нежно, чуть-чуть, с тем трепетом, который не нуждается в словах. И вот — я вышла. В улицу, в город, в этот холодноватый, пахнущий свежестью и тополем воздух. На плечах рюкзак, в груди — сердце, бьющееся с безрассудной частотой.

Когда автобус остановился, и я вышла, передо мной раскинулся университет — величественный, светлый, живой. Он будто дышал, звал, принимал. Его окна отражали солнце, как глаза будущего, а лестница, ведущая ко входу, казалась не просто камнем, а дорогой вверх. Я остановилась. Сердце застучало чаще — не от страха, от восторга. От того, что я здесь. Что это правда.

Я улыбнулась.

И шагнула вперед.

__________________________________________________________________________

Также приглашаю вас в свою новинку - Недотрога для мажора. Я люблю твоего брата

Он - брат моего парня.

Нам нельзя, ведь я люблю Богдана, но каждый раз когда Эрнест смотрит на меня моя кожа покрывается мурашками. Один поцелуй..., но я отказала, а потом он уехал, а когда вернулся, то стал еще красивее, еще соблазнительней и...злее. Он ненавидит меня и каждый день моей жизни превращает в ад, а я... я не знаю, что я к нему чувствую, но это точно не равнодушие. И однажды мы разрушим себя и тех, кто нас любит.

Читать -

Глава 2

Даня

Пахло потом, дешевыми дезодорантами и усталостью, застрявшей между стен спортзала, как плесень. Потолок прогорел от времени, щербатые лампы гудели, как будто собирались сдохнуть посреди тренировки, но держались — упрямо, как и мы. Начало сентября. Воздух вязкий, как кисель из злобы и недосыпа. Плавится даже асфальт за окном, а мы тут — пашем, будто это не универ, а штрафбат. Четвертый курс — значит, поблажек не будет. Ни тебе «ой, ногу потянул», ни «голова болит». Только

играешь или проваливай нахуй

.

— Лето закончилось, девчонки! — орет тренер, охрипший от жизни мужик, который, кажется, орет даже во сне. — Мячи не гладим — ловим! Или вяжите бантики и марш к черлидерам!

Я сглотнул, мяч отскочил от паркета в руку, как будто сам знал, кому надо. Вбок метнулся Макс — низкий, злой, быстрый. Пас — резкий, четкий, чуть в грудную клетку не влетел.

— Проснись, блядь, Даня, — процедил он, не оборачиваясь. — Это уже не летний лагерь с девками и пивом.

— Ты завидуешь, потому что у тебя и летом была только твоя рука, — выдохнул я, в прыжке отвешивая пас влево, Громиле.

Громила — весит как шкаф, и двигается, как гусеница танка. Но если уж войдет в краску — береги все живое. Он поймал, оттолкнул какого-то щуплого бедолагу, и отправил мяч — не в кольцо, конечно, а в стену. Почти в тренера.

— Мать твою, Денис! — зарычал тот, отпрыгивая. — Ты кому там метишь? Мне похороны обговаривать еще рано!

— Да там мяч жирный был, скользкий, как ты, — буркнул Громила и вытер пот о майку, как будто этим можно было стереть факт позора.

— Даня! — орет Макс сбоку, запыхавшись, но не сдаваясь. — Ставь спину, я иду!

Я прыгаю. Спина гудит, мышцы горят, будто кислотой полили. Ловлю пас. Выдох. Поворот. Удар — мяч летит, будто в замедленном, и, о чудо, влетает в кольцо. Сладкий, сраный звук победы. Один из тех, ради которых не жалко выблевать легкие.

— Ну вот же, мать его, умеешь, когда хочешь! — ржет тренер. — Но, сука, как же вас долго разогревать, как холодный борщ на батарее!

Мы падаем на скамейку. Пот стекает по спине, как яд. Сердце стучит в горле. Кто-то матерится, кто-то стонет. Макс склонился ко мне, локтями упершись в колени, голос низкий, хриплый:

***

В раздевалке воняло смесью мокрых кроссовок, дешевой «Axe» и разбитых амбиций. Воздух был вязкий, как будто пот тут не испаряется, а оседает на плитке слоем невидимой плесени.

Мы ввалились внутрь, как после боя. Громила снял майку и с глухим стоном кинул ее на скамью. Майка хлюпнула — она могла бы завести свою экосистему, если ее не постирать прямо сейчас.

— Ну и пиздец, а не тренировка, — буркнул он, хватаясь за бутылку воды и заливая в себя, как будто тушил внутренний пожар. — Я, блядь, думал, мне ахилл оторвет, а вместо этого психику выжгло.

— Ты каждый раз думаешь, Ден, — фыркнул Макс, уже развязывая кроссы. — Вот только мозг твой все еще в отпуске.

— Ага, зато ты со своим на поле ходишь, как с тамагочи. Лелеешь, кормишь, но толку — ноль, — не остался в долгу.

Я присел на край лавки, вытирая лицо полотенцем. Адреналин до сих пор звенел в ушах. Организм после таких нагрузок — как пес на цепи: сорвался, вцепился в кольцо, выложился, а потом сидит, скулит внутри, но виду не подает.

— В кольцо сегодня хотя бы не поцеловать хотелось, а взорвать его нахер, — выдохнул я, глядя в пол, где плитка треснула — будто отражение сегодняшней игры.

Макс усмехнулся, плюнул в урну.

— Ага, особенно когда ты бросал. Я думал, Петрович задумается: это попытка забить или акт агрессии?

— Петрович? — поднял бровь Громила. — Тот дед, у которого глаза разъехались еще в прошлом сезоне? Он бы и пожар не заметил, если б в штанах загорелось.

— Зато на задницы студенток смотрит не мигая, — сказал я, поднимая взгляд. — Прямо в упор. Как на святыню.

— Так он старый, ему простительно.

Там пар стоял такой, что можно было писать роман на запотевшем стекле. Горячая вода лилась по телу, смывая с кожи остатки тренировки. Я стоял под струей, уставившись в плитку, как будто она могла дать ответы.

— На следующей паре у нас та психичка с философии, — напомнил Макс, входя в душ, — которая говорит, что «боль — это метафора самопознания».

— Ага, — откликнулся Ден, — передай ей, что после сегодняшнего я, походу, Просветленный.

***

Футболка прилипала к спине — белая, простая, как пустой лист, на котором давно пора написать что-то важное, но ты все откладываешь, потому что каждый новый день — очередная драка с реальностью. Джинсы сидели грубо, как надо, на плечах — черный бомбер. Волосы еще не до конца высохли, капли медленно стекали по шее — холодные.

Мы вышли из спортзала и влились в универ, как пули в гильзу. Стены — выкрашенные в стандартный "госучрежденческий пепел", потолок — трещины от времени, коридоры — полные тел, шумов, мыслей.

Встали у шкафчиков, облокотившись на холодный металл.

— Слышь, — протянул Макс, жуя жвачку с таким видом, будто он не на филфаке, а на разборе, — у нас же сегодня по традиции движ, не? Первый гребаный учебный день — это ж ритуал.

— Да, блядь, — протянул Ден, — ритуал — нажраться, забыть все, что тебе втирали на первой паре, и проснуться без куска памяти, но с новой историей для тостов. Золотая классика. Мы че, не при делах, что ли?

— Ну раз уж по классике, — бросил я, поднимая взгляд, — то надо взять того пива, от которого утром стыдно пиздец, и где-нибудь на крыше, как нормальные идиоты, выпить за то, что мы снова в этом цирке.

— Только не в общаге у Влада, ну нахер, — скривился Макс. — Я не готов еще раз смотреть, как он бухает водку из баночки от йогурта и читает рэп с цитатами Канта.

— Йогурт и Кант — классная закуска, — усмехнулся Ден. — Но если серьезно, давайте четко: берем пару ящиков, пару нормальных людей, пару часов покоя, и все — первый день не впустую.

— Ну и пару телок, — буркнул Макс, хрустнув пальцами, — а то че мы, блядь, как братство целибата, честное слово. Хотя, зная вас — вам бы мяч да пожрать, и вы уже в экстазе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ден заржал, коротко, почти хищно, и хлопнул меня по плечу:

— Приведи сначала нормальную, а не Лизу с третьего курса, чтоб мы хоть на секунду задумались — мячи или телки. Я до сих пор от ее «пахучих чар» не отмылся. Кинул я.

— О, бляха, вспомнил! АХАХ! — Ден практически согнулся пополам от смеха. — Как она жрала те сосиски на кухне, потом блевала весь вечер на Славика, а потом, сука, лезла к тебе целоваться, как будто мы в "Титанике", и ты — ДиКаприо в финале, в лодке!

Он смеялся, как полный ублюдок, заразительно, так что даже я уголком рта усмехнулся. Хоть и блевотная сцена, а память — теплая.

— Так приведи ты, — кинул Макс, — раз ты тут альфа-самец с прайдом в инстаграме. У тебя ж, по слухам, каждая в распоряжении — бери.

— Неинтересно, брат, — фыркнул я. — Когда все можно, уже не стоит. Мораль такова: чем доступнее — тем скучнее.

— Философ ебаный, — хмыкнул Ден, закатывая глаза.

Макс повернулся ко мне с той своей мерзкой, ехидной полуулыбкой, от которой обычно начинаются неприятности.

— Хочешь веселее? Давай так. Пари.

— Че за пари? — прищурился я, на автомате уже подбирая сарказм.

— Прямо сейчас. Вот дверь. Универ. Первая баба, которая в нее войдет — твоя.

Он сделал паузу, расправил плечи, как будто озвучил не дебильную идею, а госзакон.

— В смысле —

твоя

?

— В прямом. Замути с ней. Серьезно. Отношения, секс, прелюдии, слюни, стоны, все по сценарию. Хочешь драмы — получишь. А нам доказательства. Но ты, сука, делаешь это, не задаешь лишних вопросов и не съезжаешь с трассы, даже если войдет Машка с потным рюкзаком и глазами как у окуня. Или Аня — та, что тебя преследует и фоткает со спины. А может вообще… ну, ты понял.

— Я на полного долбоеба похож? — спросил я, глядя прямо ему в глаза.

— Нет, брат, не похож, — Макс ухмыльнулся, — поэтому и предлагаю. Это что-то новое. Проверка на яйца. Если выигрываешь — я делаю все, что скажешь. Вообще все. Хочешь — станцую стриптиз на лестнице у ректората. Хочешь — солью курсовик с методичками в деканат под твоей фамилией. Скажи — и я сделаю.

— Инфаркт у Валентины Ивановны обеспечен, — добавил Ден.

Макс продолжил, не сбиваясь, будто заранее все просчитал.

— Но если выиграю я — ты делаешь, что скажу я. Без торгов. Без пощады. А ты меня знаешь, Дань. Я придумаю такую хуйню, что тебя этот универ будет помнить в легендах. И твои внуки будут спрашивать: “Дед, а ты правда тогда...?”

Я ухмыльнулся. Хрен с ним. Адреналин после тренировки все еще бурлил, хотелось какого-то безумия. И я видел: он этого добивается.

— Охренеть, придурки, — протянул я. — И зачем мне это?

— Че, ссышь? — прищурился Макс, играя в подначку.

— Ты думаешь, я не смогу? — я выпрямился, подступив ближе.

— Думаю, что будет весело, — ответил он спокойно.

— Серьезно? — протянул Ден, уже с интересом, — Бля, ну это будет жесть.

Макс протянул руку. Я секунду смотрел на нее — как на спусковой крючок. Потом пожал.

Все. Запущено.

И тут за дверью послышались шаги. Кто-то входил.

— И вот сейчас, брат, ты поймешь, что значит “не везет с бабами”, — усмехнулся Макс, не отпуская моей руки.

— Если там сейчас войдет Оксана из буфета — я выхожу из окна, — добавил Ден, на полусогнутых от смеха.

Макс внезапно замер, кинул взгляд мне за спину, и угол его рта дернулся вверх — быстро, хищно. Такой оскал бывает у волка, когда тот чует слабого — не чтобы съесть сразу, а чтобы поиграть, медленно, с удовольствием.

—

Ооооох... еб твою мать,

— протянул он с ленивым смехом, уже заранее празднуя мое поражение, как будто за дверью вошла сама смерть в юбке.

Я выдохнул, медленно обернулся, морально готовясь к тому, что сейчас придется рвать на клумбе ромашки для уборщицы и писать любовные стихи на асфальте перед ректоратом. Варианты в голове мелькали один хуже другого.

Но вошла — не

та

катастрофа.

Нет.

На секунду в универе стало как-то... тише. Или мне показалось. Вошла девчонка. Новенькая, судя по тому, как она оглядывалась, будто зашла не в вуз, а в чужой лес. Светлые волосы — не золотистые, не платиновые, а такие, как утро зимой — холодные, ясные. Глаза — серые, без претензии на драму, но цепляющие. Книга в руке, рюкзак за плечами, походка быстрая, но не уверенная. Серая мышка — вот кто. Без пятен, без лоска. Обычная. Простая. Скучная. Легкая цель. Именно такие и попадают под раздачу.

Чуть прищурился, разглядел угол ее губ, как она закусила нижнюю, задержав дыхание у лестницы. Потерянная. Открытая книга с белыми полями для заметок.

Я обернулся к Максу. Глаза встретились.

— Готовься, брат, — сказал я тихо, почти ласково, как перед выстрелом. — Показывать жопу ректору и целовать пятки Матрене Петровне из уборки.

Макс фыркнул, склонил голову набок, губы искривились в хищной ухмылке.

— Сначала сделай, Дань, — протянул он. — А потом посмотрим, кто кому жопу целовать будет. А то слов у тебя достаточно, а вот дел... ну ты понял.

Я стоял, глядя ей в спину, как она медленно исчезала за поворотом, все еще с этой книгой, как щит от реальности, и понимал: таких, как она, здесь сжирают за неделю. Максимум — две. Универ — не про «добро пожаловать», это не хипстерская кафешка с печеньками и саморазвитием.

И именно поэтому она — идеальный материал. Не для любви, не для каких-то дебильных романтических иллюзий, я не идиот. Она — вызов. Полигон. Что-то чистое, что можно испачкать. А потом посмотреть, останется ли она собой… или станет, как все — дешевой, привычной, предсказуемой. Сломанной.

Плевать, кто она. Как зовут. Что читает. Все это неважно.

Важно то, что она — моя мишень. И насрать на пари, это дело принципа.

Я никогда не проигрываю.

Глава 3

Мира

Университет жил. Повсюду — люди. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто спешил, вплетаясь в эту бесконечную человеческую вязь, где каждый был направлен куда-то, знал, зачем, и главное — слышал. А я шла сквозь это — будто сквозь стекло, отделяющее меня от мира. Искала взглядом цифры на дверях, всматриваясь в них, словно они могли дать ответ на большее, чем просто расположение аудитории. Двадцать третий кабинет. Именно туда сказала прийти куратор.

Я чуть ускорилась, прижимая к себе блокнот, но в следующую секунду…

остановилась.

Резко.

Как будто кто-то нажал на внутреннюю кнопку стоп.

На моем плече легла чья-то рука — теплая, широкая, сильная. Не грубо, нет, но уверенно. Слишком уверенно, чтобы это было случайностью. Тело мгновенно напряглось, будто по спине пробежала молния — короткая, но обжигающая. Я повернулась, резко, не думая, просто подчиняясь этому вспышечному испугу. И врезалась взглядом… в него.

Он стоял слишком близко. Такой высокий, что мне пришлось буквально закинуть взгляд вверх. Минимум на две головы выше. А может, и на три — в этот момент я не считала, я просто замерла. Его глаза... зеленые. Настолько глубокие, что в них можно было бы утонуть, если бы захотелось. Тот оттенок зелени, что бывает у листвы, только-только намокшей под первым весенним дождем. Живые, дерзкие, уверенные. Я не могла отвести взгляд. Не хотела? Или не могла? Уже неважно. На шее и на костяшках пальцев были татуировки.

Он что-то говорил. Его губы двигались — четко. И я, по привычке, сразу опустила взгляд — на его рот. Читать по губам мне за этот год приходилось часто, и если бы за это раздавали медали, моя комната была бы уже увешана победами. Я вчитывалась в движение его губ, словно в строчки чужого письма, от которого зависит все. Но видимо что-то упустила и ничего не поняла.

Он не знал. Он не мог знать. И все же… его взгляд не был оскорбительным, не был жалостливым. Просто — прямой. С интересом, с оттенком насмешки, да. Уголок его губ дрогнул в полуулыбке, которую обычно носят люди, уверенные в себе до безрассудства. Он ждал. Ответа. Реакции. Я ему что, спектакль?

Я моргнула, вздохнула, медленно подняла руку и дважды, уверенно, ткнула себе в ухо. Без слов. Без объяснений. Все, что надо, — он уже должен был понять. И если нет — его проблемы, не мои.

Развернулась и пошла. Не спеша, но не медленно. Не убегая — но отдаляясь. Уверенно, с легкой дрожью в кончиках пальцев, которую сама же и задавила. Потому что сердце стучало уже не от страха, нет. От чего-то другого. Чего-то острого. Как будто он, этот странный парень с дождем в волосах и лесом в глазах, только что сорвал струну внутри меня. И теперь она вибрировала.

Но я шла дальше. Не оглядываясь. Не позволяя себе оборачиваться. Только пальцы сжались крепче на ремешке рюкзака — чтобы никто не заметил, как дрожат руки.

Открыла дверь в кабинет тихо, почти нерешительно, будто боялась потревожить воздух. Пары еще не начались, преподавателя не было, но студенты уже заполнили комнату, как вода заполняет трещины. Кто-то сидел, кто-то стоял у окон, кто-то перелистывал страницы или листал телефон. Я сделала шаг внутрь, и, как только перешагнула порог, мир будто остановился. Замер.

Я сразу почувствовала — взгляд. Нет, не один — десятки. Они пронзили пространство, натянулись на мне, как тонкая ткань. Сквозь. Мгновенно. Мне не нужно было слышать — чтобы понимать: я привлекла внимание. Новенькая. Чужая. Заметная в своей невидимости.

Я переводила взгляд — кто-то смотрел с обычным интересом: лениво, спокойно, без враждебности. Но были и другие.

Три.

Девчонки.

Разные, как героини из подростковой драмы. Одна — с длинными, иссиня-черными волосами, взглядом, острее ножа, и лицом, будто вырезанным из мрамора с прищуром. Вторая — в строгой черной блузке и юбке, русоволосая, с короткой стрижкой и ухоженными руками, держащими айфон как оружие. А третья — с гладким каре и густой прямой челкой, аккуратная, точно из витрины. Они были разными — по стилю, по выражению лиц, но одинаковыми в одном: в этом взгляде. В этом едва заметном, но мерзком презрении. Как будто я — ошибка. Как будто кто-то пустил в их стерильный мир что-то несанкционированное. Они смотрели, как будто только что съели лимон… или дерьмо, — и все еще не могли избавиться от послевкусия. Я отвела глаза, стараясь не поддаться привычному жжению в груди, которое приходило всегда, когда мир напоминал: ты другая. Ты не одна из них.

Я нашла свободную парту у окна, села, стараясь не слишком шуршать. Но спина горела — взгляды все еще были на мне. Я слегка повернула голову и краем глаза увидела, как те трое наклонились друг к другу и зашептались, пряча усмешки в ладонях, словно за занавесом. Их губы двигались быстро, резано, и, хоть я старалась всматриваться, выцепить хоть пару слов, они то отводили лица, то смеялись, прикрывая рот, и читать было невозможно. Словно специально. Словно знали. Гадко защемило внутри, но я уже знала, как с этим быть. Это было не впервые.

Только собралась опустить взгляд, как напротив кто-то сел. Девушка. Светлая, солнечная, с глазами цвета карамели и такими же волосами, волнистыми, будто чуть растрепанными ветром. Она смотрела на меня прямо, спокойно, с легкой улыбкой, не навязчивой — теплой. С ней рядом устроился парень — блондин, с расстегнутой толстовкой, нахмуренный, но не хмурый. А потом — еще одна девочка, в больших наушниках. Они смотрели на меня. Все трое. И девушка с карамельными глазами что-то сказала. Я сразу скользнула взглядом по ее губам —

«Привет»

…

«Как тебя зовут?»

Все было спокойно. Настояще. Без язвы.

Я вытащила из рюкзака тетрадь. Медленно, аккуратно. Развернула чистый лист, достала ручку, и, четко, не торопясь, написала:

«Я — Мира. Я глухая.»

Показала им. Без драматизма. Без объяснений. Просто — как факт. Как часть меня. Они прочитали. Их взгляды слегка изменились. Не жалость. Не испуг. Не паника. Просто… тень. Мгновение чего-то, что я уже привыкла видеть. То, как меняются глаза, когда узнают. Это всегда одно и то же — легкое осознание, пауза, тонкая перемена. Я уже не удивлялась. Я к этому привыкла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но они не начали задавать глупых вопросов. Не полезли с сочувствием. Не отвернулись. Просто переглянулись — и в следующую секунду карамельная протянула мне листок.

«Я — Лина.»

Следом парень:

«Ник.»

А потом — девочка в наушниках:

«Ася :)»

И все трое — улыбались. Не натянуто, не из вежливости, а просто. По-настоящему. Как будто я — не повод для обсуждений. А человек. Новый. Интересный. Доступный.

Не проблема.

Не диагноз.

Я развернула тетрадь, склонившись над строкой, и написала:

«Они… говорят обо мне?»

Я чуть повернула голову, кивнула в сторону трех девчонок, тех, что продолжали что-то обсуждать, бросая взгляды в мою сторону, будто я не человек, а пятно на их глянцевом кафеле. Внутри кольнуло — не больно, но неприятно. Как укол, от которого не истекаешь кровью, но сжимает грудь.

Лина взяла тетрадь. Ее взгляд стал внимательным, чуть напряженным. Она прочитала вопрос, затем обернулась, будто оценивая обстановку с военной точностью, и снова вернулась к письму. Ручка заскользила по бумаге — уверенно, немного торопливо:

«Говорят, видели, как к тебе подходил Даня. Или подкатывал?..»

Потом она чуть подняла взгляд, встретилась глазами со мной и пожала плечами. Легко, как будто это не важно. Как будто ерунда. Но внутри у меня что-то вздрогнуло.

Даня.

Так его зовут.

Он

подкатывал

?

Я машинально опустила взгляд. Увидела строчку — простую, но резонирующую. Неужели то короткое касание, взгляд, едва заметная полуулыбка… правда выглядели как подкат? Или это они так решили? Я не успела углубиться в собственные мысли, как ручка перешла к Асе. Та, не снимая наушников, выдернула их одним движением, будто инстинктивно поняла, что сейчас важно. Начала писать:

«Не обращай внимания. Та с каре — это Дарина. Их третья подружка — посередине Аня. А с длинными черными волосами — Мишель. Сестра Дани.»

Сестра?

Я подняла голову, снова взглянула на Мишель. Да. Теперь вижу. Черные волосы, как ночная смола, зеленые глаза — точно, тот же оттенок. Только в ней этот цвет не притягивал, он обжигал. Как лед, приложенный к сердцу. Неужели… она видела, как он подошел ко мне? И что — решила возненавидеть? Типа… ревнует? Держит брата в своем закрытом мире и никого туда не пускает?

Бред.

Хотя...

Пальцы машинально поглаживали край страницы, пока Ник, сидевший чуть сбоку, не перехватил тетрадь. Его лицо было спокойным, даже ленивым, но взгляд остался внимательным. Он начал писать — строчки были широкими, слегка небрежными, но четкими:

«Он нравится Ане. А Аня — лучшая подруга Мишель. Та пытается их свести. В общем, не парься. Это странная компашка.»

Он дописал и добавил рядом кривой смайлик с высунутым языком — коряво, но так по-человечески тепло, что я вдруг улыбнулась. Настояще, без защиты. Я посмотрела на них — на всех троих. Лина встретила мой взгляд с легкой полуулыбкой, спокойной, как вечернее небо. Ася уже вернула наушники, но кивнула мне — мол, мы рядом. А Ник пожал плечами и как бы без слов добавил:

забей, мир страннее, чем кажется.

И в тот момент я почувствовала, что здесь, в этом зале, полном взглядов, и чужих выводов, нашлось место, где меня не судили. Не анализировали. Не пытались вскрыть под микроскопом. Просто приняли. Сразу. Без условий. Без вопросов.

И я снова посмотрела на тетрадь. Она лежала передо мной, как мост. Между мной — и ними. Между моей тишиной — и их шумной реальностью. И мне, впервые за долгое время, стало чуть-чуть… легче.

В кабинет вошел преподаватель. Его голос,

наверное

, сразу наполнил пространство, как гул дождя по крыше. Остальные моментально сели. Подтянулись. Как будто какая-то невидимая команда прошла по рядам. Дисциплина вшита в воздух университетских аудиторий, как пыль в старые учебники — все само собой.

Я уже сидела, прямая, как натянутая струна. Передо мной — тетрадь, белая, нетронутая, пугающе чистая. Ручка в пальцах, сжата чуть крепче, чем нужно. Я не писала, я держалась. За что-то. За возможность казаться такой же, быть частью, не выделяться. Не быть оголенным нервом в этом зале чужих вздохов. Но это было невозможно.

Куратор заранее предупредила преподавателей. Что будет девочка.

Особенная

. Так они говорят — "особенная", как будто это ярлык, а не реальность. Как будто так проще переварить. Не глухая — особенная. Не изолированная от звуков — просто

немного не такая

. И вот теперь этот преподаватель, этот взрослый, уверенный, занятой человек должен будет писать на доске больше обычного, дублировать, учитывать, замедляться. Ради меня.

Из-за меня.

И мне от этого было не по себе.

Неловкость разлилась под кожей, как яд. Медленно, но повсеместно. Я чувствовала, как тело напрягается, как будто в любую секунду я должна буду встать, извиниться перед всеми и объяснить:

извините, что я такая. Извините, что мне нужно больше. Извините, что вы должны что-то менять ради меня.

Хотя никто ничего еще не сказал. Но я уже чувствовала это, как фантомную боль — заранее, еще до удара.

Мне хотелось исчезнуть. Раствориться в тетради. Стать буквой, чернильным следом. Хотелось спрятаться — не в переносном смысле, а буквально. Под стол. Закрыться руками, ногами, волосами. Чтобы никто не видел, не замечал, не выделял. Я не хотела быть поводом для перемен. Я хотела быть невидимой.

Но я сидела. Ровно. Тихо. И держала ручку, как соломинку, за которую держатся утопающие. Потому что я знала: если я сейчас отведу взгляд, если позволю себе дрогнуть — это станет трещиной. А трещины быстро расползаются.

И все, что мне оставалось — это смотреть на доску. Писать. Не чувствовать. Не показывать.

Как всегда.

Глава 4

Даня

— Ну? Когда начнешь действовать, кобель? — Макс скалился, как будто у него сегодня скидка на идиотские вопросы. — Вроде неплохая ципа, но сразу видно — серая мышь. Книжку держит, будто это ее бронежилет. Прямо заучка. Короче, ты попал, брат.

Я молча бросил взгляд в сторону девчонки. Легкая, почти прозрачная, как будто воздух плотнее нее. Мы с Максом не договаривались ни о сроках, ни о правилах. Просто импульс, дурной азарт. Я мог бы, конечно, сейчас с ухмылкой сказать, что ради победы готов хоть пять лет эту комедию разыгрывать — но, черт, я не настолько голоден. И уж точно не настолько отчаянный, чтобы тратить свое время на мышей, которые сами по себе даже в поле зрения не попадают. Она не стоит этого. Не стоит меня.

И все же ноги понесли за ней. Интерес? Лень? Скука? Или желание доказать самому себе, что могу, когда захочу. Шел за ней, рассматривая — шаги мелкие, осторожные, как у человека, который боится наступить не на ногу, а на чужую территорию. Походка неуверенная, но в этом было что-то... раздражающе притягательное. Либо она такая хрупкая, либо я, сука, перерос всех и ощущаю людей как карликов. Главное — не наступить.

Она остановилась напротив кабинета. Я был прямо за спиной. Близко. Почти касаясь дыханием.

— Новенькая? — кинул я, с полуулыбкой, почти лениво, как будто мне вообще не важно, ответит она или нет.

Молчание.

Ноль реакции.

Я поднял бровь, чуть наклонился, положил ладонь ей на плечо — не грубо, но уверенно. Почувствовал, как она вздрогнула. Дрожь такая, будто в сердце попали снарядом. И это почему-то дернуло внутри меня, отозвалось.

Я ухмыльнулся.

Мышь.

Такая чистенькая, потерянная — и на ладони дергается.

Она обернулась, и мы встретились взглядами. Ее глаза… черт, они были не просто перепуганными. Там было что-то еще. Что-то, что заставило меня чуть дольше задержать взгляд. Не потому что красиво. А потому что цепляет. Потому что не соответствует образу.

— Кабинет потеряла? — спросил я, чуть нагнувшись к ней ближе, — Или просто ждешь принца с табличкой?

Я улыбнулся — уголком губ, как умею. Та самая полуулыбка, с которой у меня обычно все начинается. Работает безотказно.

Но она… посмотрела на мои губы. Потом — в глаза. Без страха. Без кокетства.

Просто — прямо.

Ничего не сказала.

— Как тебя зовут, мышка? — добавил я, чуть тише. Почти шепотом.

И тогда она… подняла палец.

И, глядя мне в глаза, покрутила им у виска.

У виска, мать твою.

Развернулась и ушла. Молча. Без лишних движений, без паники.

Я остался стоять. Не то чтобы в шоке — но, да, подохуел слегка.

Вернулся к Максу и Дену. Те уже ждали. Естественно.

— Она просто покрутила у виска, типа я — дебил, и ушла, — фыркнул я, качая головой. — Серьезно? Даже не удостоила взглядом после этого. Настолько гордая или настолько отбитая?

— Не ее уровень, брат, — заржал Ден, хлопая Макса по плечу. — Может, ей только олимпиадники с очками по душе, а ты тут такой: "Привет, я секс и ошибка твоей молодости".

— Зато самоуверенный, как черт, — добавил Макс, скалясь. — Слушай, пока по очкам ты проседаешь. В сухую.

Я усмехнулся, чуть прищурившись.

— Иди к черту. Я ее все равно сломаю, — сказал я тихо, почти себе под нос. — Заговорит, как миленькая.

***

Пара шла фоном — унылым, серым, как дождь по понедельникам. Препод что-то бубнил спереди, мы, как всегда, заняли последние места, раскинувшись полукругом, будто не на паре, а на привале после вылазки в тыл врага. Макс жевал жвачку с таким видом, будто в ней был весь смысл его жизни. Ден лениво рисовал в тетрадке хреновины, которые напоминали или карты сражений, или его внутреннее состояние. Я просто сидел, закинув ногу на ногу, вжавшись в спинку стула и слушал… нет, не препода — биение времени. Его тиканье, которое капает в мозг, как вода с ржавой трубы.

Все было бы в рамках привычного раздолбайства, если бы препод не подошел. Тихо, бесшумно, как смерть с кофе в руках.

Он швырнул на парту три листа.

Наши фамилии. Наши баллы.

Точнее, их отсутствие.

— В прошлом учебном году я, мягко говоря, закрыл глаза на этот цирк, — начал он холодно, голосом, который вел к инфаркту. — Вы не пришли на экзамен. Причины знать не хочу, срать мне. Оценок нет — потому что вы, господа спортсмены, тогда решили забить. У вас неделя. Пересдача. Не сдаете — про соревнования забудьте. Ясно?

Он не ждал ответа. Просто развернулся и ушел. Легкий, сука, на подъем. Как граната после щелчка. Бросил и ушел.

Повисло молчание. На долю секунды. А потом оно взорвалось.

— Какого хера?! — рванул Ден, вцепившись в бумажку, будто в приговор.

— Ты ж говорил, что он нас автоматом кинет, — Макс уставился на меня, как будто я — расписание пересдач в человеческом обличье.

— Я и думал, — хмыкнул я, подперев щеку кулаком. — Но, видимо, у него проснулась совесть. Или от старости все забыл, и теперь решил отыграться.

Макс кинул бумажку обратно на парту.

— Сука, это из-за того дня…

— Дня? — перебил Макс. — Ты хочешь сказать — того трипа в ад, который ты назвал «моим самым лучшим Днем Рождения»? Где ты задувал свечи не с торта, а с рома?

— Да я вообще не помню, как мы добрались домой, — пробормотал я, усмехаясь. — А потом проснулся с ощущением, что кто-то выжег мне память вместе с печенью.

— Экзамен, мать твою, — выдохнул Ден. — Мы провалили экзамен из-за твоего праздника жизни.

Макс развел руками.

— Извините, что живой. Я, вообще-то, отмечал день рождения, а не просчитывал, как нам не сдохнуть на следующее утро.

— Ну, поздравляю, именинник. Благодаря тебе мы теперь без допуска и с неделей на подготовку к предмету, который я не слушал даже в трезвом состоянии, — я посмотрел на него и скривился. — Готовься, теперь твой торт будет с сюрпризом — паленый кофе, долбаный учебник и мой кулак в придачу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Макс фыркнул, но потом взглянул на бумагу и, кажется, впервые понял, что это не шутка. Это реальность. Неделя. Либо мы сдаем, либо прощаемся с игрой. А я, блядь, не прощаюсь с баскетболом. Никогда.

Я сжал лист пальцами, словно хотел выдавить из него смысл, и выдохнул.

Мы вывалились из кабинета как три хреновых героя после проваленной миссии. Я еще не успел толком выдохнуть, как увидел ее. Мишель. Стояла в коридоре, как королева драмы, вся на пафосе, с прищуром. Уже готовила словесную пощечину, зная ее — не промахнется.

— Я украду у вас его ненадолго, — сказала она с фальшивой улыбочкой, стрельнув глазками в сторону Макса и Дэна, будто заигрывает, а на деле — готовится вонзить вилку в шею.

Я закатил глаза и молча пошел за ней. Те двое, конечно, заржали, но не полезли. С Мишель мы часто зависали вместе, понимали друг друга с полуслова, могли часами сидеть в одной комнате и молчать — и все равно это было больше, чем со всеми остальными. Но была одна херня, которую я не пускал за линию — и это контроль. Особенно за тем, что касается моей личной территории.

Мы отошли чуть в сторону, где никого не было. Она встала напротив, сложив руки на груди, как училка в плохом настроении, и в упор посмотрела на меня:

— О чем ты говорил с той новенькой?

Голос — серьезный, без подрывов. Так она разговаривала, когда я загонялся по жизни, а не когда интересовалась очередной девкой.

— С чего ты решила, что я тебе отвечу? — бросил я сухо, без эмоций. Глаза в глаза. Без смеха.

На секунду лицо у нее смягчилось. Привычно. Но потом снова — напряженная осанка, прищур.

— Она твоя одногруппница? Спросил я.

— С чего ты решил, что я тебе отвечу? — передразнила она, ровно в ту же интонацию.

Я выдохнул и потер переносицу, чувствуя, как начинает нарастать раздражение. Но вместе с ним — и идея.

— Может, она мне понравилась, — протянул я, ухмыльнувшись, медленно, по-скотски, и сунул руки в карманы. — Ты же знаешь, у меня вкус специфический. Вот вдруг захотелось поэкспериментировать — с заучкой, с тишиной, с глазами, которые наивные, но не тупые.

— Во-первых, что?! — Мишель рванула бровью. — Ты меня за идиотку держишь? Чтобы тебе нравилась серая мышь, зажатая и тихая, как тень в библиотеке?! Что ты задумал, Даня?

Вот она, граница. И вот она — каблуками по ней топчет.

Я мог бы ее послать. В грубой, откровенной форме. Но... она мне нужна. Не часто это бывает, но сейчас — да, нужна.

— Да, я кое-что задумал. И ты мне в этом поможешь, сестренка, — сказал я, подходя ближе, понизив голос.

Она фыркнула.

— Не буду я в этом участвовать! Забыл, что я дружу с Аней?! Аня, ДАНЯ! Та, что с первого курса сохнет по тебе! Ты представляешь, как она охуеет, если я начну тебе помогать мутить с новенькой?!

Я пожал плечами.

— Ты же такая хорошая подруга, разберешься. Навешаешь ей лапши на уши, пообещаешь что-нибудь, пофантазируешь. А когда я закончу свое — возможно, приглашу ее на свидание. Ну ей же понравится эта идея?

Мишель прищурилась, но я видел, как угол ее губ дрогнул.

— Возможно? — уточнила она.

— Ладно. Да. — бросил я, и она, чертова актриса, победно хлопнула меня по плечу.

— Договорились, — коротко сказала и уже хотела уходить, но остановилась, резко обернулась, и с той самой улыбкой, от которой хочется или ржать, или бить стены, добавила:

— О, кстати... не знаю, что ты там себе задумал, братец, но учи язык жестов.

Я вскинул бровь, не сразу вкурив, к чему это.

Она выдержала паузу, издевательски медленно добавила:

— Куратор сказала, что эта девчонка глухая. Ты можешь хоть обосраться со своими подкатами — она тебя просто не слышит.

Хлопнула меня по плечу — уже с весельем, — и ушла, оставив меня стоять в коридоре, как идиота.

Глухая?

Я провел рукой по лицу. Медленно. С усилием, будто хотел стереть с себя весь этот фарс.

Ох, черт. Вот почему она не ответила. Она не игнорировала. Она просто тупо не услышала меня.

И вот в этот момент я реально подумал — лучше бы в ту дверь тогда вошла чертова уборщица.

Глава 5

Мира

Вечер упал на город мягко, как старое покрывало — теплое, выцветшее, с запахом воспоминаний. Комната погрузилась в полумрак, только окно отражало в стекле блеклый свет уличного фонаря. Мы с бабушкой сидели за кухонным столом, напротив друг друга, будто два участника немого спектакля, где каждое движение — как слово, каждое прикосновение — как признание.

Я рассказывала ей про свой первый день. Руки двигались плавно, уверенно, язык жестов был не просто способом общения — он был нашей музыкой, нашей родной мелодией, той, что звучала только между нами. Я говорила, что все прошло не так страшно, как я ожидала. Что люди, в целом, оказались нормальными, преподаватели не смотрели на меня как на проблему, а даже улыбались, что я… не чувствовала себя лишней. Не сразу, но к концу дня — точно нет.

Бабушка слушала внимательно. Ее глаза, эти вечные, уставшие, но такие живые глаза, сияли от радости, как будто я только что рассказала ей, что выиграла олимпийское золото. Она медленно подняла руки и, чуть запинаясь на движениях — как всегда, когда ее охватывают сильные чувства, — показала:

"Я так горжусь тобой. Ты у меня умница. У тебя все получится, слышишь? Все."

Я кивнула, улыбаясь, пряча дрожь в пальцах. А потом она добавила еще несколько жестов. Медленных. Плавных. Но таких, что кольнули прямо в грудь.

"Когда придет пенсия... куплю тебе новую рубашку. Обещаю."

На миг я застыла. Словно внутри меня что-то разом сжалось. Скрутилось в комок. Эта фраза ударила сильнее, чем любой упрек, чем любая жалость — потому что была слишком настоящей. Бабушкина пенсия — это не про одежду. Это про хлеб, про молоко, про таблетки, про квитанции, которые она всегда старается открыть первой, чтобы я не успела. Каждая копейка уходит на выживание. И она знает это. Я знаю. Но все равно — обещает рубашку. Белую. Чистую. Новую. Потому что в ее мире я заслуживаю всего, даже если ей самой на еду останется вода и сахар.

Я глотнула воздух, чтобы не задохнуться от этой любви, и, чуть отвернувшись, ответила:

"Нет. Не нужно. Я найду работу. Обязательно. Все наладится. Я справлюсь."

Она покачала головой, показывая:

"Ты и так учишься, не надо на себя все тащить."

Но я уже выпрямила спину. Подчеркнуто спокойно. Уверенно. Глядя прямо ей в глаза.

"Я должна. И хочу. У нас все будет хорошо. Я обещаю."

Она долго смотрела на меня. Очень долго. А потом медленно протянула руку через стол и погладила мои пальцы, как в детстве — когда я боялась темноты или просыпалась от плохих снов. И в этом прикосновении было все: ее согласие, ее боль, ее вера. Все, что держит нас на плаву.

Я улыбнулась. Горько, но по-настоящему. Потому что знала — неважно, сколько будет стоить эта новая рубашка. Мы держимся друг за друга — пока есть руки, пока есть сердце. Пусть даже одно из них давно не слышит.

Зашла в комнату, прикрыв за собой дверь, как будто могла не впустить с собой все то, что крутилось в голове, как листопад в ветреный вечер — беспорядочно, бесцельно, без остановки. Спать не хотелось. Глаза были тяжелыми, но мысли — слишком живыми, острыми, как края рваной бумаги. Я скинула рюкзак на стул, села на край кровати и просто сидела, уставившись в пустоту, в свою тишину, в гул собственных мыслей.

Сколько раз я уже пробовала — и все без толку. Каждое собеседование заканчивалось одинаково. На следующий день — вежливое, отточенное до блеска «Извините, вы нам не подходите». Сухо. Без объяснений. Но я знала причину. Она не менялась. Никому не нужна глухая девочка, которая не услышит заказ, не отреагирует на крик начальника, не примет звонок. Я — неудобная. Обуза. Лишняя головная боль в и без того шумном мире.

Официантка? Нет. Кто будет писать мне заказ от руки? Никто не станет. Бариста? Все то же самое. Любая работа требует слуха. Любая — кроме той, что я смогу построить сама. Своими руками. Своим упорством. Без чужого одолжения. Я нашла онлайн-курс по веб-дизайну. Ютуб — мой университет, экран — мой преподаватель, а надежда — единственный язык, который я все еще слышу внутри. Может, это и есть мой путь. Может, со временем, с десятком бессонных ночей, сотней ошибок и тысячей попыток, я начну зарабатывать. И, может... когда-нибудь, соберу достаточно, чтобы купить себе слуховой аппарат.

А вдруг я успею услышать бабушкин голос? Ее голос... настоящий, не прочтенный с губ, не угаданный по глазам. Ее смех, ее "моя хорошая", ее дрожащие нотки, когда она волнуется. Мне кажется, я уже забыла, как звучит голос любимого человека. Забыла частоты, тембры, тепло. И иногда мне кажется, что это забывание — хуже самой глухоты. Оно как выцветшая фотография, где черты еще угадываются, но душа уже ушла из кадра.

Я подошла к своей гитаре. Она стояла в углу, как молчаливый свидетель всего, что я не говорю вслух. Старая. Пыльная. Несколько струн давно оборвались и висели, как сломанные нервы. Ее подарила мне мама. Когда-то я играла на ней до онемения в пальцах, до слез, до бессонных ночей под аккорды, которые никто не слышал, кроме меня. Она была моим голосом. Моим криком в мир. Моим сердцем, если быть честной.

Провела пальцами по грифу. Сухо. Почти священно. Как будто прикасалась не к инструменту, а к своей прошлой жизни. К себе прежней.

Я не играю больше. Но пишу. Музыку. В голове. В сердце. На бумаге. Это все, что у меня осталось. Все, что держит.

И, может быть, однажды я куплю себе новую гитару. Розовую, с чистыми струнами, с идеальным звучанием. И сыграю. Не для кого-то. Для себя. Чтобы снова услышать — если не звуки, то себя. Потому что музыка — это единственное, что мне не надо объяснять. Она не требует слов.

Она просто есть.

Я еще сидела у гитары, задумчиво водя пальцами по струнам, когда в темноте комнаты замигал экран телефона. Небольшой прямоугольник света выдернул меня из мыслей, будто кто-то осторожно постучал в стекло моей тишины. Я потянулась за ним, все еще не спеша, будто боялась разрушить хрупкое спокойствие, которое только-только осело внутри.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На экране горело:

«Добавление в чат: Глухомонята ????»

Я моргнула. Раз. Потом второй. И непроизвольно улыбнулась, глядя на название беседы.

Ася. Лина. Ник. Они создали общий чат.

Я села на кровать, поджав под себя ноги, и, прижав телефон к груди на пару секунд, глубоко выдохнула. Мелочь. Пустяковая, ничтожная, как утренний луч на занавеске… Но от этой мелочи внутри стало так тепло, будто кто-то зажег в груди свечу.

Пальцы побежали по экрану, как будто давно знали, что писать.

Ася

: Все, мы официально банда ????

Лина

: И чат назвали, как видишь — стильно, дерзко, по существу ????

Ник

: Я вообще предлагал «Мышеловка», но меня закинули тапками!

Ася

: Потому что это тупо, Ник. Как ты вообще живешь с таким чувством юмора?

Лина

: На грани. Как его прическа.

Мира

: ???? «Глухомонята» — звучит как супергеройская команда. Но странная. Очень.

Ник

: Странность — наша сила. Как у Х-менов, только без суперсил, зато с Линой, а это уже угроза человечеству.

Лина

: Осторожно, могу и язык жестов выучить, чтобы тебе показать кое-что без перевода ????

Ася

: Мир, а тебе удобно так? Думаем, в телефоне тебе будет проще, чем с листами туда-сюда.

Мира

: Да, очень удобно. Спасибо вам ???? Быстрее, понятнее и я меньше чувствую себя… как в музее.

Ник

:

Особенно когда Ася начала говорить с тобой после пар.

Ася

: Да отстань, я просто забыла, ладно? ????

Лина

: Мы все забываем. Особенно Ник — про мозг.

Мира

: ???? Мне правда приятно. Я не думала, что так быстро найду кого-то, с кем легко.

Ася

: Значит, мы уже делаем что-то правильно ????

Ник

: Не обольщайся. Я вообще-то тут ради славы и бургеров.

Лина

: Врет. Ради Миры.

Ник

: Я покраснел. Мысленно.

Мира

: А я удивлена. Реально.

Ася

: Привыкай. Мы местами невыносимы. Но свои.

Лина

: И чат будет местом, где можно ныть, ржать, жаловаться и обсуждать людей, которые нас бесят.

Ник

: Особенно Аню.

Ася

:

Особенно

Аню.

Лина

: Кто такая Аня, Мира узнает позже… если решит остаться в живых ????

Мира

: Отлично. Теперь я официально заинтригована.

Я только сейчас заметила, что улыбаюсь. Настояще. Не той натянутой, вежливой улыбкой, которую приучилась носить, как маску, в незнакомых местах. А — искренне, тепло. От переписки. От того, как легко стало вдруг дышать — будто я уже знаю этих ребят целую вечность, а не один день. Как будто мир, столь долго казавшийся мне глухим и закрытым, вдруг приоткрыл дверцу и сказал:

входи, тебе тоже есть место.

Смех внутри все еще легкими волнами отдавался в груди, я снова прочитала пару реплик, машинально улыбнулась — и в этот момент экран мигнул.

Уведомление.

Новая подписка.

Я моргнула, и в следующую секунду сердце мое будто оступилось на ровном месте.

Мишель.

Она. Та самая. С длинными черными волосами и глазами цвета яда. Сестра того парня. Даня. Девушка, что смотрела на меня сегодня так, словно я принесла с собой грязь на идеально вычищенный пол. Не гневно — хуже. С презрением. С холодным, ровным, почти безэмоциональным отвращением, как на жвачку, прилипшую к подошве.

Я сжала телефон крепче, пальцы мгновенно похолодели, как будто во мне выключили весь внутренний свет. Улыбка медленно сошла с губ, будто испугалась чужого внимания. Что ей нужно? Зачем?

Пальцы дрогнули, но не нажали. Я не открыла ее страницу. Не ответила. Просто смотрела в экран, где имя "Мишель" все еще горело, как предупреждение. Мелькнула мысль —

она же сестра того парня

. Того, что подошел ко мне в коридоре, что что-то говорил, но я не услышала. Того, в чьих глазах было что-то слишком дерзкое, слишком уверенное и… слишком опасное. Я не знала, что он хотел. Не знала, зачем заговорил со мной.

Глава 6

Мира

В груди скреблось что-то острое, тревожное, будто острие тонкой булавки застряло между ребрами и с каждой минутой вгрызалось все глубже. Я обошла, наверное, весь университет — каждый коридор, каждый лестничный пролет, заглядывая в пустые аудитории, будто в глаза людям, которые больше никогда не вернутся. Бестолково, обреченно, панически — как человек, потерявший не вещь, а часть себя.

Дневника не было.

Того самого. Моего. Не из магазина, не с цветочками на обложке и пустыми строчками внутри. А — с изрезанными мыслями. С вырванными страхами. С сотнями слов, которые я не могла сказать никому. Ни бабушке. Ни себе. Ни миру, в котором не было звука. Только строчки, написанные ночью, в полутьме, под светом тусклой настольной лампы. И теперь — он исчез. Как будто исчезла я.

Я бы, может, и поверила, что забыла его дома. Мысли бывают рассеянными, особенно с утра. Но нет. Нет, я точно помню, как открывала его на первой паре. Как выводила в нем свои символы, свои шифры, свои попытки быть услышанной хоть как-то — хотя бы собой. Он был со мной. А потом — исчез. Растворился.

И теперь кто-то... возможно, читает его прямо сейчас.

Меня передернуло. От одной этой мысли внутри все сжалось — желудок, легкие, душа. Холодно, мерзко, липко, как будто кто-то чужой залез ко мне под кожу и держит там свои грязные руки.

Там ведь было все.

Про глухоту. Про страх быть нелюбимой. Про бабушку. Про... мою маму.

Про унижение. Про ту самую ночь, когда я впервые по-настоящему осознала: мой мир — тишина.

Там были мои песни, мои стихи, мои шепоты в вакууме.

Кто-то читает это?

Кто-то держит в руках мою боль, как чужую безделушку?

Смотрит на нее с усмешкой, с любопытством, или — что хуже — с жалостью?

Отвращение к себе вскипело горькой пеной — до кома в горле, до жжения в глазах.

Нет. Только не это. Только не он в чужих руках.

Я сжала ремешки рюкзака до боли в костяшках.

Вспомни. Подумай. Где? Где ты могла оставить его?

Коридор между гуманитарным и корпусом Е? Я стояла там утром, на переходе.

Кабинет литературы. Да, я сидела у окна. Возможно, он соскользнул со стола?

Я обошла почти всю библиотеку, как охотник, что потерял след и теперь блуждает, будто в тумане, цепляясь за призрачную надежду. Проверила каждый стол, каждую щель между полками, заглядывала под лавки, сканировала взглядами пространство в поисках хотя бы тени — моего дневника, моего мира, спрятанного на бумаге. И чем тщательнее я искала, тем сильнее сжималось что-то внутри — чувство обреченности, липкое, как страх, давило на грудь и не отпускало.

Я поднялась, едва разгибая спину, и в ту же секунду остановилась, как вкопанная.

Передо мной, всего в шаге, стоял он.

Он.

Даня. Высокий, как каркас чужого мира, темноволосый, с небрежно взъерошенными прядями и взглядом, от которого некуда было спрятаться. Я сразу увидела, что он держит в руке — и мое сердце предательски споткнулось, а потом сорвалось в бездну. Это был он. Мой дневник. Обложка — мягкая, чуть поцарапанная временем, мои страницы — мои мысли, вырванные из сердца, и теперь — в его руках. Его лицо было спокойным, почти равнодушным, но взгляд цепкий, слишком внимательный, как будто он уже все про меня знает, как будто я — давно изученный текст. Он смотрел не на одежду, не на сумку, не на руки, а прямо в меня, сквозь. Тишина вокруг вдруг стала гуще, чем обычно. Я не слышала ничего, как всегда, но в этот момент тишина будто взвыла внутри, гулко, болезненно. Он сделал шаг вперед, не говоря ни слова, и, не задерживаясь, положил дневник на ближайший стол — осторожно, точно, как хрупкий предмет, который не нужно больше держать в руках. А потом... просто развернулся и ушел. Без улыбки. Без фразы. Без взгляда назад.

А я застыла. Меня будто окатило ледяной водой. Он ушел. Я не могла пошевелиться. Я стояла и смотрела на дневник, как на обнаженную рану. Мои пальцы затряслись, когда я дотянулась до него. Я схватила его, прижала к себе всем телом, всем существом, и сразу же спрятала в рюкзак, словно пыталась закопать свою уязвимость подальше, как будто можно было стереть то, что, возможно, уже прочли. Паника подступила горлом, заставив губы побледнеть, а пальцы — сжаться до боли.

Как он узнал, что это мое?

А если он читал?.. Если видел то, что я никогда не собиралась никому показывать — не бабушке, не друзьям, не самой себе вслух?.. Все мои ночные исповеди, мои стихи, мои признания в страхе, в одиночестве, в боли — развернутые, разложенные, наивные и горькие — были у него в руках.

И он ничего не сказал.

Не усмехнулся. Не задал вопроса. Не обронил даже сухого “твой?”. Он просто... отдал. И ушел.

Экран телефона вспыхнул, выдернув меня из вязкой пелены мыслей. Вибрация едва уловимым прикосновением скользнула по ладони, как будто кто-то взял за руку, требуя вернуться в реальность. Я вытащила телефон, и на экране высветилось знакомое — групповая беседа.

Ася:

Мира, ты где? Нас уже двое хотели усадить за свой стол, думают, ты нас бросила.

Лина:

Срочно возвращайся, пока Ник не начал клянчить у чужих картошку фри. Это выглядит жалко.

Ник:

Во-первых, это была не картошка, а соевое мясо. А во-вторых, я защищал вашу честь в этой столовой своим голодом.

Ася:

Он трижды посмотрел на чужой поднос. Я считаю, это предательство.

Я почувствовала, как губы сами собой дрогнули в легкой, усталой улыбке. В груди все еще пульсировало — тревога от недавней встречи, от того, как он просто положил мой дневник, как будто возвращал что-то, чего не должен был касаться. Но я не хотела сейчас делиться этим. Не сейчас. Не в этих строках.

Я:

Я сейчас. Иду. Просто искала... потерянный аппетит. Кажется, он был под пятым столом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лина:

Если он там — прихвати и мой, пожалуйста. У Никиты есть соевое мясо, но оно, по ходу, вегански проклятое.

Ник:

Мясо не виновато, что вы не цените искусство. Это гастрономическая эволюция.

Ася:

Это была траурная котлета.

Я прижала телефон к груди, задержав дыхание. Было тепло. Не от экрана — от этих слов. От этой новой, хрупкой принадлежности, которую я боялась потерять даже больше, чем дневник.

Но все внутри меня продолжало гудеть, как перебитая струна — тонко, напряженно, до онемения в пальцах. Ситуация не выходила из головы, застряла в мыслях занозой, которую невозможно было вытащить. Я могла бы хотя бы кивнуть. Показать что-то. Жестом, взглядом, движением. Я ведь знала, как. Но я растерялась. И в тот момент он просто ушел, а я осталась с гудящей виной — не осязаемой, но липкой, как тень на коже. Он принес мне дневник. Мой. А я даже не поблагодарила.

Мне стало стыдно.

Глупо, щемяще, до горячего комка в горле.

Я взяла телефон и зашла на страничку Мишель. Она подписана на всех и вся, среди прочего — и на него. Мне казалось, что руки трясутся сильнее с каждой секундой, пока я перелистывала ее подписки, будто собираясь вскрыть чужую тайну.

Зачем я это делаю?..

— я не знала. Просто хотела увидеть. Найти. Убедиться, что он настоящий. Что я не придумала себе эту сцену в библиотеке.

И я нашла.

@coldcourt_king

Иронично. Ледяной король корта. Его профиль был почти пустой, и от этого цеплял еще больше — один снимок, где он в прыжке бросает мяч в кольцо, напряженные мышцы, сжатая челюсть. Это был он. Бесспорно. Настоящий. Один Даня в ее подписках.

Я долго смотрела на экран, разглядывала профиль, как будто оттуда могла вытянуть ответ. Хотела ли я, чтобы он прочел тот дневник? Нет. Хотела ли я, чтобы понял — это значило для меня больше, чем просто вернуть вещь? Да. Горько, неловко, до абсурдного напряжения — да.

Медленно, будто кто-то вел мою руку, я открыла переписку. Пустое окно. Никаких «до». Ни одного слова. Только курсор. И я.

Я сделала глубокий вдох, даже не осознав, что задерживала дыхание до этого. Пальцы подрагивали. Это было глупо, я знала. За ним бегают все, так говорили девчонки. Он — тот, кого хотят, кому улыбаются, кого боятся и восхищаются. А тут я. Новенькая. Молчаливая.

Глухая.

Я:

Спасибо, что вернул мой дневник.

Никаких смайлов. Без имени. Просто фраза, в которую я вложила больше, чем смогла бы когда-либо сказать голосом.

Я нажала "отправить".

И, будто спустив курок, сразу отложила телефон. Не глядя. Не дыша.

Глава 7

Даня

Утро началось с того, что я ударился мизинцем о ножку кровати. Если это не знак, что день будет дерьмом — то я понятия не имею, как еще вселенная подает сигналы. Солнце било в окно с такой яростью, будто я задолжал ему деньги, голова еще гудела от вчерашней бессмысленной лекции, а в душе скреблась тупая мысль: пора бы что-то сделать с этой проклятой пересдачей.

Я смотрел на свое отражение — помятый, с растрепанными волосами и этой вечно усталой злостью в глазах. Вид был такой, будто я всю ночь воевал с внутренними демонами… и они, мать их, победили.

Телефон завибрировал где-то на стиральной машине, как дрожащая бомба замедленного действия. Глянул на экран —

тренер

. Конечно. Кто же еще так рано и так настойчиво хочет мне испортить настроение?

— Да? — бросил я в трубку, вытирая лицо полотенцем.

— Даня, ты где, мать твою? — голос тренера был таким, будто он прямо сейчас готов был прошибить стену лбом.

— В раю. Пью мимозу.

— Не до юмора, у нас проблемы. Большие. — Он на секунду замолчал, а потом выдал: — Твой отчет по экзамену. Его нет. Потому что ты не сдавал.

Я прикрыл глаза, вдохнул носом. Ну, началось.

— Ты знал, что будет пересдача. Тебе дали срок — неделю. Если не сдашь, Даня, забудь про игру. Меня тоже никто слушать не будет, понял? Не будет допуска — не будет баскетбола. Ни тренировок, ни выездов, ни, мать твою, капитанства. И я тебе не смогу ничем помочь, даже если сожру протокол.

— Ты как всегда обнадеживаешь, тренер. Прямо утренний мотивационный спикер. Может, мне еще йога-марафон пройти, чтобы мозги прочистить?

— Нет, блядь. Лучше пройди экзамен. — Отчеканил он. — Ты умный. Просто ленивый ублюдок. Соберись. Это не кросс, это пара часов сраного усидчивого мозга. Поднажми, иначе сам себя в гроб закопаешь.

Я закатил глаза и уставился в потолок, где на штукатурке от скуки можно было уже рисовать карту мира.

— Сдам. — бросил я, как выстрел. — Будет отчет. Даже галстук надену, если надо.

— Вот и отлично. Не подведи. Не только себя — команду тоже.

И как только я сбросил трубку с тренером и успел только вдохнуть — телефон снова завибрировал. Я медленно посмотрел на экран, и, конечно, конечно...

Отец

. Как по расписанию. Сначала — кнут, потом — еще один, только завернутый в голос с холодным спокойствием и железной логикой.

— Да вы издеваетесь, блядь... — выдохнул я сквозь зубы и провел ладонью по лицу, отвечая. — Да.

— Даня. — голос был четкий, спокойный, без эмоций, но именно в этом спокойствии таилась вся грозовая туча.

— Привет. — буркнул я и сел на край кровати, смотря в пол.

— Ты знаешь, зачем я звоню.

Я закрыл глаза, сжав челюсть. Конечно знаю. У него информация стекается быстрее, чем у деканата.

— Тренер уже успел пожаловаться? — бросил я, будто наперед обнуляя вину, пытаясь выдать иронию за броню.

— Он не жаловался. Он констатировал. Ты не сдал экзамен. — он делал паузы. Слова звучали, как удары молота. — А ты прекрасно знал, чем это может закончиться.

— Сдам. Неделя есть. Все будет нормально. — бросил я, чуть грубее.

— Ты играешь в баскетбол, Даня. Не ради развлечения. Не ради публики. Ты капитан. От тебя тянется цепь. Если ты падаешь — падает команда. Ты хочешь подвести всех? Или сам себя в первую очередь?

Я промолчал, сжав телефон сильнее. Его голос, даже спокойный, выбивал воздух из груди лучше, чем любой крик. Он умел. В этом был его дар — говорить тихо, но так, что стыд поднимался по позвоночнику.

— Ты умный. Упрямый, ленивый, но не тупой. Я знаю тебя. Но хватит играть на грани. Ты не в зале. Тут не хватит силы удара, если у тебя ничего в голове.

— Я понял. — выдохнул я, будто со скрипом, и, впервые за все утро, без сарказма.

— Сдай. Без героизма. Просто сдай. Ты мне не трофей. Ты — мой сын. И мне не нужен победитель, мне нужен человек, который умеет брать ответственность.

— Я. Сдам.

— Хорошо. Я знаю. — спокойно ответил он и повесил трубку.

Я сидел, все еще держа телефон в руке, глядя в пол, будто там могли вырасти ответы. Голова гудела. Сердце стучало уже по-другому.

Я сдам. Потому что, черт возьми, если и есть человек, перед кем я не хочу просрать лицо — это отец.

***

Я только собрался свернуть в кабинет к преподу, обсудить эту сраную пересдачу, которую повесили на меня, как на последнего раздолбая, — и тут она. Мишель. Как всегда — нарисовалась из ниоткуда, с этой своей фирменной полуулыбкой и выражением лица, будто она держит в руке все козыри.

— Что с лицом, братец? — весело спросила она, наклоняя голову набок.

Я усмехнулся криво, с тем оттенком раздражения, что оставляют недоспанные ночи и новости о проваленных экзаменах.

— Тебя увидел, — бросил я.

— Мило, как всегда, — фыркнула она и вытащила из сумки блокнот. Необычный, нет. Что-то слишком личное, стертое по краям, с наклейкой на уголке. Она сунула мне его в руки с такой уверенностью, будто вручала билет на бал.

Я не взял. Только вскинул бровь, молча. И ждал объяснений.

— Ты же сам просил помочь, — начала она, уже закатывая глаза. — Я этим и занялась. Вот. Дневник твоей заучки. Видимо, она записывает туда все свои гениальные мысли. Прочитай, может узнаешь, какая библиотека ей больше по душе. Или какая у нее поза любимая — для снов, конечно. — Она хихикнула, и в этом звуке было что-то мерзко-пустое.

Я молча забрал у нее блокнот. Ладони сжались на обложке — будто кожа, будто чужое дыхание на пальцах.

— Где ты его взяла? — спокойно, почти холодно, спросил я.

Она дернулась, как будто пощечину словом дал.

— Вместо «спасибо» получаю это? Серьезно? Я тебе в пасть заглядываю, а ты мне — фейсом по асфальту?

Она развернулась и ушла, цокая каблуками, оставив за собой шлейф раздражения и легкого парфюма с запахом клубничного высокомерия.

Я остался стоять. Оглянулся — пусто. В руке —

ее

дневник.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глухая заучка

.

Пари

.

Я ж даже забыл об этом. Я смотрел на обложку, будто она сейчас заговорит. Часть меня — та, мелочная, черная, мерзкая — хотела открыть.

Но я не открыл.

Не потому что я такой правильный. Просто это не мое. Не по правилам. Даже в этой игре, где я сам себе давно хозяин, а совесть давно в изоляции, — есть вещи, которые переходят грань. Это не оружие. Это чужое. Слишком личное.

Я сунул блокнот в рюкзак.

***

Пересдача одобрена. Дата назначена. Хуже самого экзамена — только вот эта беготня с преподами, уговорами и видом приличного мальчика, которому просто не повезло. Хотя по факту — обычный, предсказуемый поебизм. В общем, хотя бы один гемор закрыл.

Но не он давил.

Давил этот долбаный блокнот. Легкий, как бумажка, но будто с кирпичами в обложке. Я мог его выкинуть. В мусорку. В окно. В канализацию, наконец. И, честно — на полпути был. Но что-то внутри, какой-то чертов внутренний цензор, пробормотал:

выбросишь — найдут, прочитают, и будешь ты не просто мудаком, а соучастником в моральной катастрофе

. Представил заголовки:

«Глухая студентка покончила с собой. Нашли дневник. Подпись — Даня, сука-спортсмен». Красиво, ага?

И вот я стою у входа в библиотеку с этим самым блокнотом в рюкзаке. Думал сдать как улики — и смыться. Но нет. Карма решила подкинуть шоу.

Она там. Возле стеллажей. Стоит на коленях у стола и шарит под ним, будто потеряла кусок души. Светлые волосы — спутанный хаос, падают на лицо, мешают, но она их не убирает. Губы поджаты. Брови сведены. Смотрит в пол, как будто пытается глазами прожечь дерево, вытащить хоть намек на то, что ищет. Я знаю, что. Конечно, знаю.

Мышь ищет свой голос, записанный в кожаную обложку. Свои страхи, мечты, то, что она не может прокричать — и, скорее всего, не прокричит никогда.

Она была вся в этом поиске — до кончиков пальцев. Ни грации, ни стиля — ничего, что делают девушки, когда рядом парень. Нет. Просто сосредоточенная заучка, нервно лазающая под столами. Но… именно это почему-то и злило. Потому что она не пыталась нравиться. Не играла. Просто искала свое. Слишком искренне. Слишком хрупко.

Я стоял, глядя на нее, и чувствовал, как в груди растет что-то мерзкое и липкое. Раздражение? Вина? Да хрен его знает. Я — не психотерапевт. Я — Даня. Баскетбол, трах, успех. А тут стою, как идиот, с дневником девчонки, которую должен был

развести

, а вместо этого — вглядываюсь в ее волосы и думаю, что они, черт возьми, выглядят как выцветшее золото. Да пошло оно все…

Она подняла взгляд.

Стояла передо мной — Мышь. Библиотечная. Хрупкая, с глазами, в которых был целый спектр: страх, замешательство, и эта… неуверенность, которая липла к ней, как вторая кожа. Была бы другая — зарычала бы, сцепила зубы. А она… она просто смотрела. Молча. Глаза в глаза. Или — глаза в губы.

Конечно, она пялилась на мои губы. Вглядывалась, как в субтитры. Читала, хотя я ничего не сказал. Пыталась понять, кто я, и что от нее нужно.

А я смотрел, и... хотел, чтоб она хоть

что-то

выдала. Хоть бы ртом повела. Хоть бы выдохнула:

"Ой"

, или

"Чего?"

, или просто...

"пошел нахер"

. Хоть

что-нибудь

, мать твою.

Но тишина.

И я понимаю: она, черт возьми, боится. Или думает, что я пришел добить ее. А я даже не знаю, зачем пришел. С этим тупым блокнотом в руках.

Положил его рядом. Не в руки. Просто — на стол. Как будто оставляю бомбу со снятым предохранителем. И сам — отхожу. Не мое. Не трогаю. Не вскрывал. Не заглядывал. Как бы ни чесались руки — оставил все, как было.

Если бы не это… пари, если бы не Макс и его смех, я бы уже выбросил его к чертям. Подальше от себя.

Но я положил.

Развернулся.

И ушел.

Не прошло и десяти гребаных минут, как телефон завибрировал. Я мельком глянул на экран — и, конечно, ухмылка сама полезла на лицо.

Ага, вот и началось

.

Сообщение было в директе. От нее.

От Мирославы.

Ник — без глупых сердечек. Просто:

Mirа.slv

.

Строго. Просто. И черт знает почему — красиво.

Mirа.slv

. - “Спасибо, что вернул мой дневник.”

Я лениво провел пальцем по экрану, выдыхая через нос.

Я

-“Даже не спросишь, где я его нашел?” — набираю. Отправил.

Смотрю — печатает.

Mirа.slv

. - “На самом деле, вопросов много… но есть один, что не дает покоя.”

О, мышка грызет себя изнутри.

И я знал, какой вопрос она задаст.

Я

- “Я не читал его, если ты об этом.” — ответил сразу.

Просто написал, как есть. Потому что

не читал

. Хотя мог. Хотя чертовски хотелось.

Но не смог.

Ответ не заставил себя ждать.

Mirа.slv

. - “Не читал? Почему? Я имею в виду… всем было бы интересно. Что в нем написано. Чужие секреты, мысли… и все такое.”

Моя челюсть сжалась. Усмешка сползла. Я посмотрел на экран дольше, чем хотел. Потом набрал:

Я

- “Потому что не мое. Это не пачка сигарет, не телефон, чтобы без спроса трогать. Это чужое. И мне не надо знать, что ты там прячешь, чтобы помнить, что у людей есть границы.”

Откинулся на спинку скамейки.

Пусть теперь думает. Пусть крутит у себя в голове: с чего вдруг мудак с четвертого курса не влез в ее нутро, когда мог.

Mirа.slv

.

–

Еще раз спасибо.

Вот и все.

Черт возьми, это все, что она написала.

Смотрю на экран.

Молча.

Секунда.

Другая.

И…

Да ну нахер. Не прокатит.

Мне благодарность в два слова — не чек на кассе. Если уж начинаем игру, то давай по правилам.

Пальцы застучали по экрану:

Я –

Приму “спасибо” в нормальном виде. Например, прогулкой. Со мной. Сегодня вечером.

Отправил. Уверенно.

Хочешь меня поблагодарить — поблагодари.

Уткнулся в спинку скамейки, выдохнул. Ждал.

…Печатает.

Mirа.slv

.

–

Сегодня не получится. Мне нужно помочь бабушке с домашними делами. И вообще… я пока не совсем готова к прогулкам.

Блядь.

Я даже не сразу понял, что именно меня зацепило. Не отказ как факт. А его тон.

Тихий. Мягкий.

Без “ой, прости” и без “может, потом”. Просто… нет.

Она. Сказала. Мне. Нет.

Меня аж передернуло. Это было… впервые за долгое время.

Я откинул голову назад, хмыкнул сквозь зубы.

Отказы не принимаются, мышка.

Глава 8

Мира

Пары закончились, но мысли остались. Они вертелись внутри, будто старая пленка, заевшая на одном кадре: его сообщение, короткое, но резкое, как выстрел — «прогулка». Простое слово, но звучало слишком громко в моей голове, словно я его услышала, а не прочитала. Прогулка. С ним. Зачем? Это попытка узнать меня? Или просто очередная галочка в его каком-то там списке? Не знала. И от этого внутри росло беспокойство.

Я брела вдоль университетской аллеи, мимо торговых ларьков, где витали запахи кофе с ванилью, пиццы и подгоревших сосисок в тесте. За деревьями раскинулась спортивная площадка — справа мяч перелетел из рук в руки в волейболе, дальше — футбол, беготня, чужой ритм, в который я не вписывалась. Я шла, всматриваясь в асфальт, уткнувшись в свои мысли, и в этот момент… удар.

Что-то тяжелое и круглое со всей дури врезалось мне в спину, и мое тело — как пушинка на ветру — полетело вперед. Я рухнула на колени, ладонями вцепившись в грубый, серый асфальт. Боль — резкая, цепкая, оглушающая. На секунду все замерло. Ни мыслей, ни паники — только странное гудение в висках. А потом — чужое прикосновение. Чья-то рука осторожно легла на мое предплечье, мягко, почти извиняющимся жестом.

Я подняла взгляд. Передо мной стояла… Мишель.

Та, на чьем лице в первый день универа были написаны холод и презрение, теперь смотрела на меня с тревогой, глаза ее были расширены и удивленно растеряны. «Ты в порядке?» — я прочитала это по губам. Не ответила, только отвела взгляд. Мои ладони были в пыли, а кожа на коленях — ободрана и жгла.

Она потянула меня вверх, осторожно, словно я могла рассыпаться от ее прикосновения. Я поднялась, чувствуя, как щемит не только тело, но и гордость. И в этот момент мой телефон в кармане завибрировал. Она тоже достала свой. Сообщение.

Мишель:

«Ты в порядке?»

Я сразу же написала:

«Вроде как да».

Она кивнула, а потом снова начала печатать.

Мишель:

«Мне жаль. Егор не рассчитал силу удара, мы просто играли в волейбол…»

Я:

«Ничего страшного.»

Она снова взглянула на меня. В ее глазах не было злости. Только... растерянная мягкость. И я смотрела на нее, пытаясь совместить это лицо с тем, которое уже нарисовали в моей голове чужие слова. Лина говорила, Ася добавляла — мол, стерва, высокомерная, злая. А я... я видела перед собой просто девушку, которая подошла помочь. Которая извинилась.

Так кто из нас ошибался — они, или я?

Или, может, все понемногу.

Мишель:

«Ох… тебе срочно нужно обработать раны.»

Слова, аккуратно выведенные на экране, как шов после пореза — четкие, заботливые. Я взглянула вниз, на свою коленку, с которой тонкой, капризной струйкой стекала кровь, прорисовывая дорожку по коже. Только сейчас пришло осознание боли. Я невольно вскинула бровь.

Обработать раны? Серьезно?

Словно я стою на краю жизни и смерти, а не просто шлепнулась на асфальт. Она что, никогда не летела с роликов через старую клумбу? Не цеплялась штанами за руль велосипеда и не падала носом прямо в гравий? Мир слишком бережет тех, кто никогда не бился об него лицом. Я сдержанно написала:

Я:

«Все в порядке. Всего лишь царапина.»

Внутри мелькнуло что-то колкое: уже весь университет знает, что я глухая? Или только те, кому интересно?

Мишель:

«Возьми хотя бы пластырь.» — написала она и, не дожидаясь отказа, достала из своей стильной сумочки розовую полоску первой помощи. Протянула с виноватой улыбкой. Не той, показной, а такой, где в уголках губ — настоящая искренность, а не дежурная вежливость.

Я взяла пластырь, чувствуя, как странное тепло пробегает по пальцам.

Я:

«Спасибо.» — ответила я ей так же, улыбнувшись. Как-то мягко, по-человечески.

Она замерла на мгновение, будто собиралась уйти, но передумала, потом снова что-то набрала и показала:

Мишель:

«Мы не особо знакомы, но я Мишель.»

Имя, которое я слышала уже много раз. Имя, которое окрашивали в темные цвета чужих мнений, вешая на него ярлыки, как на полках супермаркета. Только сейчас передо мной не было ни надменности, ни холода, ни капли яда — только девушка с грустными глазами и открытым взглядом.

Я:

«Мира

.

»

Она улыбнулась. И ушла, кивнув на прощание:

Мишель:

«Еще увидимся.»

Я осталась стоять, держа в руке пластырь и ощущая странную легкость в груди — как будто только что случилось что-то важное, но я не до конца поняла, что именно.

Ошибались ли Лина, Ася и Ник насчет нее? Похоже, да. Эта Мишель совсем не была похожа на девочку с острыми когтями и ядовитым языком. Она — не змея, она — человек. А значит, может быть и ее брат... нет. Стоп.

Нет, я не пойду с ним никуда. Ни на какие прогулки. Ни под каким предлогом.

Уже одно его присутствие заставляет меня чувствовать себя не в своей коже. Как будто я — это не я, а тонкий лист бумаги, который вот-вот порвется. А что будет, если он заговорит? Если он попытается шутить, говорить быстро, с сарказмом —

я не услышу

. Не отвечу. Все это сведется к переписке, к экрану между нами.

Это странно. Это тяжело.

И я не уверена, что он — из тех, кто хочет и умеет понимать.

***

Сумерки обволакивали город серым ватником, и воздух над асфальтом густел от пыли и дыма. Заброшенная детская площадка за университетом встречала нас своим обычным равнодушием: облупленные качели, заржавевшие горки и застывшая в вечном ожидании карусель, которую давно никто не крутил. Все это стояло среди бетонных стен, покрытых слоями граффити — дерзких, злых, смешных. Кто-то когда-то считал, что красной краской по стене можно изменить мир. И, может быть, на секунду — изменил.

Я оглядела ребят: Ася валялась на старой покосившейся лавке, закинув ногу на ногу, Ник разглядывал граффити, щелкая пальцами в такт музыке из наушника, свисающего из одного уха, а Лина как всегда снимала сторис, выбирая между «грустно, зато красиво» и «бессмысленно, зато честно».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мира:

— Напомните мне, что мы тут вообще делаем? Где экзистенциальный смысл тусовки на детской площадке, забытой Богом и коммунальными службами?

Ник:

— Это наше логово. Здесь выросла моя апатия и расцвела юношеская деградация.

Ася:

— Это место с душой. Правда, душа у него немного пьющая и пахнет мочой, но кто из нас идеален.

Лина:

— Ты звучишь как бывшая этого места. Типа: “мы с ним пережили многое, но он стал качелью для других.”

Мира:

— О боже. Мне нужно больше железа в организме, чтобы выдерживать вас.

Ник:

— А мне нужно меньше совести, чтобы нормально жить. Так что давай меняться.

Я усмехнулась. Экран отражал их язвительные, странно теплые слова, а под ногами поскрипывали камешки — все, что осталось от былой радости этого места. Когда-то тут смеялись дети. Сейчас тут мы — те, кто давно не смеется по-настоящему, но хотя бы умеет делать вид.

Ася:

— Это же почти как исповедальня. Только батюшка — урна с окурками, а прощение — в бутылке лимонада, которую мы забыли купить.

Лина:

— У Миши тут девственность забрали, если что. Место историческое.

Мира:

— Я... не знаю, как на это реагировать. От исповедальни до девственности за два сообщения.

Ник:

— Добро пожаловать, детка.

Я поджала губы, пытаясь не рассмеяться. Удивительно, насколько это место не имело смысла — и именно поэтому было своим. Без чужих взглядов, без навязанного "будь нормальной". Здесь можно было быть собой — странной, молчаливой, с коленями, ободранными в кровь, и с головой, набитой музыкой, которой никто не услышит.

Лина:

— Надо оставить тут свое граффити. Типа: “мы тоже были. не светились — но были.”

Ася:

— А я хочу написать: “оставь надежду, всяк сюда вошедший — и проходи мимо.”

Пальцы замерли над экраном, и я увидела, как они, почти синхронно, подняли взгляды и слегка улыбнулись.

Но почти сразу, все втроем вдруг замерли. Словно чьи-то тени одновременно прошли по их лицам. Лина подняла голову первой, Ник чуть прищурился, Ася резко села ровно, как будто инстинкт спасения врубился на автомате. Взгляды их устремились вправо. Я последовала за ними, обернувшись.

Из полумрака, что тянулся между корпусами и площадкой, шли люди. Не просто шумная компания. Не просто случайные прохожие. Это была... группа. Человек шесть.

Я чуть сдвинула брови, чувствуя, как внутри меня начинает медленно подниматься тревожный холод, липкий, как влага на стекле после дождя. Открыла чат.

Мира:

— Вы кого-то ждете?

Ответ пришел почти сразу.

Лина:

— Нет.

Ася:

— Чеерт… это, кажется, пацаны с четвертого курса.

Ник:

— “Кажется”? Да это ж Данин сброд. Почему они сюда прутся?!

Глава 9

Мира

У меня похолодели пальцы.

Даня

. Имя будто впилось в темечко, вызвав спазм воспоминаний — дневник, библиотека, его взгляд, тот момент, когда он просто положил его передо мной… И ушел, не оставив ни слова, ни эмоции. Как будто знал, что их и не нужно.

Я:

— Это плохо?

Ася:

— Смотря с какой стороны смотреть. Если со стороны здравого смысла — то да, плохо.

Лина:

— Они не просто так пришли. Тут их обычно не бывает. Слишком “ниже их уровня”.

Я скользнула глазами по тем, кто приближался. Один из них уже смотрел в нашу сторону. Черная толстовка, руки в карманах, небрежная походка.

Они подошли — неспешно, будто возвращались туда, где им по праву принадлежало все: воздух, стены, вечер. Один из них крепко, по-братски, пожал руку Нику. Тот, застигнутый врасплох, ответил на жест с запоздалой растерянностью — пальцы его сжались неуверенно, как будто он не был до конца уверен, враг перед ним или просто старый знакомый. Улыбки. Плечевые похлопывания.

Я следила за их лицами. За губами, что растягивались в хищных ухмылках, за глазами, скользящими по нам. Они говорили — быстро, лениво, как будто ради привычки, а не смысла. Лина что-то ответила, лицо ее исказила легкая гримаса. Я не успевала. Не могла уловить ни смысла, ни обрывков слов. Уголки рта смазывались, голова поворачивалась слишком быстро, и мне оставалось только угадывать — интонации, насмешки. В груди зарождался знакомый холод — липкий, беспощадный, расползающийся к сердцу. Паника.

Пальцы вцепились в край лавки. Белели костяшки. Ноги будто вросли в землю. Казалось, еще секунда — и я задохнусь в этой тишине, гулкой, как удар по пустому ведру.

И тут... дрожь в кармане.

Я вытащила телефон и, увидев имя отправителя, выдохнула слишком резко.

Даня.

@coldcourt_king

— Не понимаешь, что происходит?

Сердце сорвалось вниз, как камень в воду. Я подняла глаза, и наткнулась на него. Он стоял напротив, чуть в стороне, облокотившись на бетонную стену, исписанную граффити — как будто сам был ее частью. Словно кто-то нарисовал его тень, и она ожила. Черная толстовка, капюшон, упрямо приподнятый ворот. Он не шевелился. Только смотрел. Прямо. Пристально. И в этом взгляде не было насмешки. Ни игривости, ни улыбки. Только сосредоточенность. Холодная, как лезвие ножа, и странно... внимательная.

Я снова посмотрела на сообщение, пальцы забегали по экрану.

Я:

— Ты путаешь тупость со слухом. Я понимаю. Просто не слышу.

Секунды. Сердце лупит, как молот. Я смотрю на него снова. Он читает. Не улыбается. Только чуть склоняет голову вбок. Словно… оценивает. Или… слышит что-то в моей тишине.

Ответ приходит спустя пару секунд. Короткий. Но весомый, как металлический якорь в воду.

@coldcourt_king

— Хорошо. Тогда слушай глазами. И не отворачивайся, если что-то непонятно.

Я объясню.

Я сжала телефон в ладони. Ощущала, как начинают дрожать пальцы.

Как бы ни резанули его слова, я не хотела делать из них драму. Возможно, он просто объяснял — на своем, непривычном мне языке. Возможно, я услышала между строк то, чего там и не было вовсе.

Я прикусила губу, а потом быстро, с тем странным азартом, который бывает в споре или перед прыжком, настрочила:

Я:

— Не нужно. Просто объясни, зачем вы пришли.

Пальцы дрожали. Не от страха. От того, как много было невысказанного, зажатого, зажатого в горле, в груди, в пальцах, которые не могут озвучить ничего, кроме коротких строк на экране.

Мимо меня прошел один из его друзей — с коробкой, в которой были банки. Пиво. Воздух тут же наполнился смесью сигаретного дыма и дешевого алкоголя. Лина говорила с кем-то, по ее лицу бегали тени замешательства. Ася — кажется, кричала. Кричала? Рот был открыт, лицо перекошено, будто она спорила. Или защищалась? Я не понимала. А Ник — наоборот, выглядел спокойным, он будто знал, как дышать в этом хаосе.

Сообщение.

Я опустила глаза.

От него.

@coldcourt_king:

— Ник, он твой парень?

Бровь сама по себе поднялась вверх.

Парень?

Он это всерьез? Или просто издевается? С чего вдруг? Обсуждают меня? Или это просто его любимый стиль общения — коротко, резко, чтобы ты споткнулась внутри себя?

Я собралась было ответить, набрала первые слова — и экран потух.

Мертв.

Телефон.

Батарейка.

Черт.

Внутри все скрутило в неприятный узел. Паника — не как гром, а как глухой шум, когда ты в воде и не можешь всплыть. Как я теперь напишу? Как объясню, что не игнорирую? Как вообще общаться, если единственный способ у меня — умер?

Я подняла взгляд на него. Он смотрел. Все так же — неотрывно, прямо, будто читал не мой язык, а мои мысли. Я кивнула на телефон, подняла его, показала экран — пустой, черный.

Спрятала телефон в карман, в попытке спрятать и стыд заодно — за то, что, как всегда, оказалась неподготовленной к реальности. Когда снова подняла глаза… его не было.

Он исчез. Как будто испарился. Я обвела взглядом площадку — лица, силуэты, дым, движение, кто-то уже тянулся за пивом. Все заняты, все говорят, пьют, смеются. А его — нигде.

Ася подняла телефон и показала экран, словно подмигнула фразой, которую я не успела прочитать — «зайди в чат», жест, почти телепатический, между нами уже начал выстраиваться этот молчаливый язык пальцев и взглядов, но в тот момент кто-то тронул ее за плечо, отвлек, и экран исчез. Я так и не успела показать ей, что мой телефон умер.

Я уже собиралась жестом привлечь ее внимание, но взгляд скользнул туда, где вдалеке, за оградой и граффити, за полем, заплясали алые и синие отблески. Мерцающие, пронзительные, как капли паники на холодной коже. Сначала просто пятна света. Потом — полная картина.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Копы.

Проклятье. Я даже не знала, что чувствую — глупую панику или злость. Губы вытянулись в беззвучное «черт». Или «бежим». Или «не сейчас». Все тело застыло в тревоге.

Я вскочила, резко, так что мир качнулся. Хотела уже развернуться к Лине, поднять руку, привлечь внимание — но не успела.

Чья-то рука схватила мою. Горячая, сильная, живая, как ток. Меня дернуло вбок, и я чуть не потеряла равновесие.

Глава 10

Мира

Я даже не поняла, как все произошло. Мгновение назад я сидела на холодной лавке, а теперь уже неслась вперед, почти спотыкаясь о собственные ноги, держа равновесие только потому, что он не отпускал моего запястья. Даня. Его рука обжигала кожу — сильная хватка, будто я не человек, а часть чего-то важного, что нельзя потерять в темноте.

Я обернулась лишь на секунду. За спиной — резкий мигающий свет, красно-синий, как тревожный сигнал в чужих снах. Машина подъехала слишком близко. Мои друзья все еще стояли, в панике оглядываясь, пока кто-то не толкнул их, и они тоже сорвались с места. Воздух резал легкие, адреналин гнал кровь быстрее, чем успевало сердце. Я чувствовала, как оно пытается вырваться из грудной клетки, как барабан в пустом зале.

И вдруг перед нами выросло ограждение. Не просто забор — каменная стена около двух метров, старая, облупленная, словно граница между «до» и «после». Я резко затормозила, сердце сжалось, будто тело решило остановиться вместе с ногами. Даня рывком накинул капюшон на голову и посмотрел на меня.

Мир на секунду стал слишком тихим.

Даже для меня.

Только наши взгляды — он и я, дыхание, что вырывалось облачками в холодный воздух. Я не верила, что это происходит: я, он, ночь, мигающий свет и это гребаное чувство, будто весь мир схлопнулся до этой стены.

Он не сказал ни слова. Просто сделал шаг ко мне. И прежде чем я успела понять, его руки сомкнулись вокруг моей талии. Горячие, сильные. Тело вздрогнуло, сердце ударило больнее. Я даже не сопротивлялась — он поднял меня, легко, словно я весила меньше, чем эта паника внутри, и усадил на край бетонной плиты. Холод камня впился в ладони.

Он одним движением потянулся вверх, на руках. Ловко. Слишком ловко. Как будто он здесь всегда и был. Перепрыгнул на другую сторону, и вдруг — он напротив. На секунду показалось, что он не человек, а часть этой стены, этой ночи. Только его руки тянутся ко мне.

Его взгляд. Прямой. Без лишних слов. Он кивнул — едва заметно.

«Прыгай. Я поймаю».

Я сделала вдох. Но не из-за страха высоты. Я не боялась этих двух метров. Я боялась именно этого момента. Его рук, его глаз, своей реакции. Боялась, что запомню это слишком остро.

Мир сжался до одной точки — моего сердца и его ладоней. Я оттолкнулась. Полет. Всего мгновение, но оно тянулось вечностью.

Его руки поймали меня резко, но бережно. Тепло кожи через ткань, сильные пальцы, что сомкнулись на моей спине. Я ударилась о его грудь, плечо — твердое, теплое. Воздух между нами исчез. Мир стал узким, как его дыхание в миллиметре от моего лица.

Наши взгляды встретились слишком близко. Сердце все еще билось в горле, не в груди. Его пальцы задержались на моей талии на долю секунды дольше, чем нужно.

И это мгновение прожглось в памяти глубже любого страха.

Я сделала два шага назад, стараясь восстановить дыхание, которое все еще сбивалось, будто пыталось догнать собственное сердце. За стеной мелькнули красно-синие блики — вспышки тревоги на чужом небе. Полиция проехала мимо, и я увидела, как Даня взглядом проследил их движение, пока свет не исчез влево, растворяясь за углом. Его лицо в этот момент было странно серьезным, будто он не просто прятался от патруля, а проживал какой-то свой собственный, невидимый бой.

И внутри меня родилось ощущение, от которого стало теплее и страшнее одновременно:

он не убежал с ними.

Он не оставил меня сидеть на холодном бетоне, не бросил. Он помог мне сбежать.

Мы едва знакомы.

Я перевела взгляд чуть влево — и мир на секунду качнулся. Сердце ухнуло вниз, а глаза, кажется, попытались вылететь из орбит.

Это была не просто чертова стена.

Это был высокий забор, ограждающий... частную территорию. Мы стояли на аккуратно подстриженной траве чужого двора, а впереди в темноте маячил дом с занавешенными окнами.

Ох черт.

Все внутри сжалось от осознания. Если просто сидеть на заброшенной площадке с алкоголем — это еще грех, который бабушка может переварить, то

это

... Мое проникновение на частную собственность — это уже преступление семейного масштаба. Я даже представила, как бабушка делает это своим тихим голосом на языке жестов:

«Мира, ты не только пьешь с сомнительной компанией, ты теперь еще и закон нарушаешь?»

Я резко выдохнула, поймав себя на том, что все это время он следил за мной. Его взгляд был чуть прищуренным, внимательным, будто он читал каждую эмоцию, мелькающую на моем лице. И именно в тот момент уголок его губ дрогнул, сложившись в дерзкую, наглую ухмылку.

Ему смешно? Серьезно?

Я почувствовала, как по спине пробежал электрический разряд — от злости, от неловкости и от чего-то еще, от чего хотелось одновременно закричать и спрятать лицо в ладонях.

Он достал свой телефон и начал что-то быстро набирать. Я сложила руки на груди, стараясь выглядеть спокойной, но пальцы предательски впивались в локти. Даня печатал сосредоточенно, взгляд скользил по экрану, а потом он протянул мне телефон. Я растерялась на секунду, а он едва заметно кивнул в сторону экрана.

"Ты не ответила на мое сообщение."

Я моргнула, потом резко подняла на него глаза. Он серьезно? Сердце ухнуло вниз от злости и усталости. Я настрочила:

"У меня сел телефон! И вообще, мы с тобой находимся во дворе чужого дома!"

— передала ему обратно.

Он посмотрел на экран, и я видела, как уголок его губ дрогнул, прежде чем он снова начал печатать. Телефон вернулся в мои руки.

"О, кстати, знаешь, на сколько лет садят за проникновение на частную собственность?"

— с легкой ухмылкой.

Я застыла. Холод прокатился по позвоночнику, будто кто-то разлил по мне ледяную воду. Сразу все смешалось — злость, паника, отчаяние. Он что делает?! Я быстро настрочила:

"Почему тебе весело?!"

Он отнял телефон, и, не глядя на меня, написал.

"Потому что это мой дом. А ты забавно выглядишь, когда нервничаешь. У тебя щеки краснеют даже в темноте."

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сжала челюсти так, что скулы заболели. Он не мог сказать это сразу? Сердце все еще билось где-то в горле, а дыхание было коротким, будто я пробежала километр. Я уже хотела ответить, что мне нужно выбраться отсюда, позвонить бабушке, хоть как-то объясниться…

И в этот момент экран в моих руках погас.

Я остолбенела, вцепившись в телефон. Мгновение просто смотрела на него, пока не подняла глаза и не показала экран. Черный. Мертвый.

Его телефон умер.

КАК И МОЙ!

Даня посмотрел. И рассмеялся. Я не слышала — лишь видела, как дрогнули его плечи, как губы сложились в ту самую улыбку, от которой у меня по коже пробежал ток. И вдруг… я поймала себя на том, что отчаянно хочу услышать этот смех. Его голос. Хриплый ли он? Теплый? Или режущий, как стекло?

У нас сели телефоны.

Он взглянул на меня, все еще с той ленивой, дерзкой полуулыбкой. Сделал шаг ближе. Аккуратно, без резкости, забрал свой мертвый телефон из моей ладони и сунул в карман. А потом — его пальцы сомкнулись на моем запястье. Теплые, крепкие. Его взгляд встретился с моим, и на секунду мне показалось, что мы действительно разговариваем — без слов, без букв, просто этой молчаливой связью, что рождается, когда тишина говорит громче любого звука.

Он не отпуская моей руки просто пошел вперед. Спокойно. Уверенно. В сторону дома.

Его дома?

Нет. Стоп. Я резко замерла, дернувшись назад, и он почувствовал это мгновенно. Остановился, посмотрел на меня, чуть вскинув бровь. В ответ я тоже вскинула свою, молча, но выразительно.

Даня усмехнулся уголком губ, вытащил телефон и показал на разъем зарядки, потом ткнул пальцем в мой карман.

Он хочет зарядить мой телефон.

Я выдохнула и вдруг почти беззвучно рассмеялась. Боже. Встретились двое: один не знает языка жестов, вторая — глухая. У обоих сели телефоны. Но, кажется, мы и так прекрасно поняли друг друга.

Глава 11

Мира

Я пошла за ним к дому, чувствуя, как каждая клетка внутри меня шепчет одновременно все и ничего. Ноги двигались почти автоматически, а мысли метались, как пойманные в банку мотыльки. Я знала, что это неправильно. Чужой дом. Чужой человек. И пусть это не первый раз, когда мы пересеклись взглядами, — все равно он оставался кем-то из другой, опасной орбиты.

Вдруг он маньяк?

Смешно. Нет. Мой внутренний голос никогда не умел врать, и сейчас он не шептал ни о страхе, ни о смертельной опасности. Он шептал о другом:

“заряди телефон. Срочно. Пока бабушка не начала поисковую операцию с участковым и собаками”

.

Он открыл дверь, мягко толкнув ее плечом, и жестом пригласил внутрь. Я замерла на секунду, будто на пороге не просто дома, а чужого мира, а потом сделала шаг. Свет щелкнул, разрезав темноту, и передо мной открылся зал. Большой. Не вычурный, но красивый. В нем было ощущение пространства, того редкого воздуха, который есть в местах, где стены хранят не шум, а спокойствие.

Он живет здесь один? С родителями? С сестрой?

— вопросы плавали, не находя ответа.

И в этот момент он снова коснулся моей кожи. Его пальцы сомкнулись на моем запястье, не резко — скорее, будто направляя меня. Я едва заметно вздрогнула от этого тепла, от того, насколько его ладонь большая, охватывающая мою руку, словно полностью перекрывая мое собственное дыхание.

Он повел меня на второй этаж. Я смотрела вниз — на место, где наши руки соединялись, потом взгляд скользнул выше — на его спину. Широкую. Движущуюся уверенно, с этой странной внутренней силой, которая чувствовалась даже в шаге.

А я вдруг поймала себя на мысли: если он оступится… если сорвется назад, прямо на меня… то от меня и мокрого места не останется. Даже мысль прозвучала как-то нелепо и абсурдно, но внутри все равно сжалось. Не от страха. От того, как близко он был сейчас. От того, что каждый шаг отдавался где-то глубже кожи.

Мы вошли в комнату, и свет мягко разрезал темноту, выхватив очертания. Спальня. Просторная, с большой кроватью, аккуратно заправленной серым пледом, с балконом, за стеклом которого тихо дышала ночь. Но не это заставило мое сердце дернуться, словно кто-то резко сжал его ладонью.

В углу стояла гитара. Красивая. Черная. Лаковая поверхность отливала теплым светом лампы. Мои ноги словно сами двинулись вперед, дыхание стало короче. Пальцы вытянулись, почти коснувшись корпуса, но… я остановилась. На расстоянии. Не дотронулась. Слишком больно. Слишком много воспоминаний одним взглядом.

Я медленно повернулась, и, конечно, он смотрел на меня. Его взгляд не был любопытным или насмешливым. Скорее внимательным. Слишком внимательным.

Он подошел, достал зарядку, протянул руку. Я вложила в нее свой телефон, и в этом простом движении было что-то странно интимное. Он поставил его заряжаться, снова встретился со мной глазами и достал свой телефон. Пальцы уверенно скользнули по экрану.

"Ты играла на гитаре?"

Я держала его телефон в руках и на секунду замерла. Все это выглядело слишком просто. Слишком естественно. Он ни разу не попытался заговорить. Не сделал того, что делают почти все — забывают и начинают что-то говорить, словно звук все равно пробьется. Он не делал этого. Сразу — только текст. Как будто это было для него… нормально.

"Да. Пожалуй, это было моим любимым хобби."

— ответила я, невольно мягко улыбнувшись.

Его взгляд на миг скользнул вниз, к моим губам. Легкое движение глаз, мгновение — и снова к моим глазам. Сердце почему-то ухнуло, словно это был секретный жест, который я не должна была заметить.

Он снова начал печатать.

"Могу спросить насчет твоего отсутствия слуха?"

Я замерла, читая эти слова. Не потому, что вопрос был новым. А потому, что он… спросил. Не выстрелил прямым:

«Ты правда глухая?»

Не сделал это, как делают все. Сначала — позволение. Как будто граница. Как будто мое право сказать

«нет»

.

Отсутствие слуха. Не

глухая

. Не ярлык. Просто факт. Почему это вдруг так больно под кожу лезет?

"Задавай."

— коротко набрала я.

Он написал почти сразу.

"Ты глухонемая?"

Ох. Вот этого я не ждала. Не потому, что не думала об этом вопросе. А потому, что это единственное, на что я всегда отвечаю неправдой.

Нет. Я только глухая. Но этого никто не услышит. Потому что стоит сказать правду — и начнется.

«Скажи что-нибудь!»

Услышать голос ради любопытства. Или просто ради шутки. Люди не понимают, что это ранит. Я не готова.

"Да."

— отправила я, и пальцы сжались сильнее, чем нужно.

Может, мне показалось, а может… нет. Но я видела, как он едва заметно сжал челюсти. Как будто это слово — не просто ответ, а что-то большее. Что-то, что резануло его в том месте, где никто обычно не чувствует.

На самом деле он выглядел так, будто разочаровался, когда я написала это слово.

Да.

И пусть. Не знаю, к лучшему это или нет, но сказать правду я не могу. Не потому, что боюсь его реакции. Потому что боюсь своего голоса. Я его не услышу. Не смогу поймать тембр, не смогу контролировать звучание. Для меня это будет просто нелепый шум. Нет. Я не могу.

Я подошла к столу, на котором заряжался мой телефон. Кабель мягко тянулся к розетке, на экране мигнули проценты. Десять. Видимо, у него чертовски хорошая зарядка. Я уже хотела взять его, когда почувствовала… его. Не прикосновение, не звук — а саму тень его присутствия прямо за спиной.

Я подняла взгляд и почти сразу резко обернулась. Он стоял совсем близко. Слишком близко. Пришлось вскинуть голову, чтобы встретиться с его глазами, зелеными, странно глубокими. Между нами было едва ли пара дыханий. Пространство сузилось, как будто стены комнаты отступили, оставив только нас и этот метр… нет, меньше. Полметра.

Он смотрел прямо в мои глаза, пока его взгляд не скользнул ниже. На губы.

Мое сердце рванулось вверх, к горлу. Оно билось так громко, что я почти почувствовала его ударами кожу изнутри. Он слышит его? Это безумное биение? Я вдруг поймала себя на странной, отчаянной мысли — я хочу услышать его сердце. Хочу понять, бьется ли оно так же быстро.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он медленно поставил обе ладони на стол позади меня. По бокам. Рядом с моими бедрами. Теплые, широкие руки обрамляли пространство, превращая меня в пленницу этого миллиметра между нами. Он наклонился чуть ниже, и его губы оказались так близко, что, казалось, стоит мне вдохнуть глубже — и я коснусь их своим дыханием.

Мир стал вязким, липким, как мед. Я боялась шелохнуться.

И именно в этот момент боковым зрением я заметила вспышку экрана. Мой телефон ожил, и в ту же секунду на него начали сыпаться сообщения. Вцепившись в этот спасательный круг, я быстро выскользнула из его полукольца рук, не глядя на него. Сердце еще билось в горле, ладони дрожали, пока я хватала телефон.

Сообщений было много.

Лина:

Мира, ты где?!

Ася:

Мы обыскали весь район! Напиши, что ты дома, пожалуйста!

Ник:

Ты издеваешься? Если ты сейчас где-то в тепле пьешь чай и читаешь это, знай: я поседею в девятнадцать лет!

Я глубоко вдохнула и быстро написала:

"Я недалеко от парка, вы можете меня встретить?"

Ответ пришел почти мгновенно.

Ник:

Господи! Наконец-то! Пропажа, блин… Уже бегу.

Я невольно улыбнулась, и, поворачиваясь к нему, еще держала эту улыбку на лице. Но она исчезла так же быстро, как и появилась.

Он смотрел на меня. Опять. Тот самый взгляд — слишком внимательный, слишком… читающий.

Экран снова мигнул. Сообщение от него.

"Я проведу тебя домой."

На секунду я замерла, пальцы чуть сильнее сжали телефон. Потом набрала:

"Спасибо. Ник уже ждет меня."

Слегка улыбнулась, будто стараясь смягчить слова. Но он не улыбнулся в ответ. Лицо стало жестче, взгляд на миг потемнел, словно эта новость ему не понравилась. И от этого внутри что-то странно кольнуло.

Глава 12

Даня

Это все должно было быть проще. Просто, как выстрел в затылок. Без нервов, без пауз, без этой хуйни с пустыми взглядами и глупыми сообщениями на телефон. Я знал, где она бывает. Знал, с кем. Знал, когда.

Привел ребят. Не собирался сразу ломиться в душу, но и ждать у моря погоды тоже не собирался. А она? Ни шагу назад. Не дрогнула. И да, конечно я вызвал копов. Потому что кто, блядь, отменял старую добрую провокацию. Пока эти идиоты со значками разбирались, кто где родился, я аккуратно увел ее в сторону — к себе домой.

Честно? Думал, будет ломаться. Ну, это стандарт: "я не такая", "я не могу". А она зашла. Спокойно, даже будто интересно ей было. Я открыл дверь, а она уже шагала внутрь, как будто тут у нее что-то осталось. Не боялась — или делала вид, что не боится.

Зашла и сразу — к гитаре. Это меня, сука, выбило. Потому что я не афиширую. Потому что то, как я держу аккорды, знает только бабка и один раз двоюродный по пьяни слышал. А она — подошла и провела пальцами по струнам, будто знает. Будто слышит. А она же не слышит. Ее тишина — это не просто «приглушено». У нее тишина как пепел в легких. Я стоял и смотрел, как она дышит этим воздухом — моим воздухом. Я хотел спросить, что с ней произошло. Но вспомнил, что я тут не для жалости.

Она стояла, а я подошел ближе. Прижал к столу, почти случайно. Между нами сантиметр, меньше, чем мысль. Я не слышал ее — она не слышала меня. Но это был самый громкий диалог в моей жизни. Я смотрел в ее глаза, и, черт возьми, мне показалось, что она понимала. Понимала, что я хочу ее трахнуть. Хотел ее рот, хотел узнать, как он чувствуется под моим. Хотел вцепиться в волосы и согнуть ее над этим чертовым столом, чтобы мир в ее тишине перестал быть таким ровным.

Но я просто стоял.

Стоял, как будто был связан. И смотрел. На губы. На шею. На руки. На то, как она, сука, держится, будто все под контролем. Но я видел — не все. Ее цепляет. И она это знала.

И вот — сообщение. Один звук. Один миг, как удар током. Она посмотрела — и сказала, что за ней пришли. Ник. Ну конечно, блядь. Ник. Я даже вопрос не успел задать — она уже на выход.

Парень он ей, друг, брат, хуй с горы — неважно. Это не играет. Но мне хотелось вырвать ему позвоночник, когда она сказала, что он ее проводит. Не потому, что ревную. А потому что он сорвал мою партию. Все было выстроено. Весь шахматный порядок.

Он просто — мешает. И будет мешать, пока не уберу. Пока не поставлю точку.

***

Баскетбольный мяч ударяется о паркет с глухим, в меру грязным звуком — как будто бью кого-то по башке, но без крови. Пока. Я веду его в сторону, неторопливо. На счетчике идет третья четверть, счет почти равный.

— Давай-давай, пошли! — Артем бросает мне мяч. Противник слишком близко, пахнет потом и азартом. Уходит влево — зря. Я читаю их, как дешевый комикс. Рывок. Проброс. Под кольцо — и вниз с двух рук, с такой злостью, будто ломаю кому-то шею, не мяч забиваю.

Трибуны ревут. Скамейка взрывается.

— Даня, уходим в зону, — кричит кто-то с фланга.

— Сам в зону иди. Я вижу все, — отрезаю, не оборачиваясь.

— Хочешь подставить блок — делай это, а не дрочи в углу, — кидаю Сереге, потому что тот опять провалил момент.

— Ты заебал всех строить, капитан. Может, сам не божество? — бурчит он.

— Хуже. Так что либо играешь по моим правилам, либо пиздуй в кружок макраме, — говорю тихо, но так, что тот сглатывает и отводит взгляд.

Мы выносим команду соперника вчетвером — пятый, Коля, до сих пор думает, как правильно дышать. В конце я беру последний мяч. Просто иду. Сквозь защиту, сквозь шум, сквозь все свои чертовы мысли, которые сжирают изнутри. И когда мяч влетает в кольцо — чисто, без касания, как лезвие.

Лучшее, что может быть после игры — это вкус победы, когда руки дрожат от адреналина, а в голове гудит, будто только что вышел с ринга, где бился не с мячом, а с миром. Мы зашли в раздевалку шумной толпой — потные, вонючие, вымотанные, но чертовски довольные. Кто-то кричал, кто-то уже поливал себя водой из бутылки, кто-то матерился от переизбытка счастья. Все было правильно, все было по делу.

Я открыл шкафчик, сорвал с себя мокрую майку и накинул полотенце на плечо. Спина пульсировала, как двигатель после гонки, и это, сука, было лучше любого секса.

Иногда.

— Нужно было баб позвать на матч, — пробубнил Макс, усаживаясь рядом, весь распаренный, как будто только что не мчался по площадке, а из сауны вылез. — Порадовать, а потом и самому порадоваться хорошему минету.

Он усмехнулся, в голос. Я хмыкнул, не поворачиваясь.

— Кстати, что там с заучкой-мышью? — добавил он, подтягивая бутылку к губам.

Я бросил на него взгляд, ленивый, сквозь плечо.

— Все отлично, — отозвался, копаясь в сумке в поисках сухой футболки. — Ходим в театр, читаем классику в библиотеке, собираем, блядь, урожай у ее бабки в огороде.

Макс расхохотался, хлопнул себя по бедру, как будто я только что рассказал лучший анекдот.

— А если серьезно?

— Все настолько хорошо, — протянул я, выпрямляясь, — что ты скоро будешь плясать с голой жопой перед нами всем. По собственному желанию.

Он хмыкнул.

— Вы про новенькую? — подключился Ваня, все еще стягивая с себя кроссовки, будто у него вены связаны шнурками. — Эту… глухую?

— Ага, про нее, — вставил Ник, потянувшись. — Экзотика, типа.

Я застыл на секунду. Не потому что их слова задели. А потому что воздух как будто сменил состав. Пахло не потом, а железом. И чем-то другим — животным.

— Ну такое себе удовольствие, — продолжил Ваня, не чувствуя границ. — Трахать телку, которая ни звука не издает. Где, блядь, стоны? Где музыка души, так сказать?

Он заржал, самодовольно, как будто отмочил шедевр. Остальные тоже заржали, закивали. Пацанский смех — тупой, но заразительный, как чесотка.

Я не думал. Даже не почувствовал, как руки сжались. Пальцы легли на мяч сами, и в следующую секунду я развернулся и вложил в бросок все. Мяч летел четко, точно, как проклятье. Прямо в цель. И цель, сука, попала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ваня согнулся, хватаясь за яйца, издав хриплый звук боли, как будто у него выдернули гортань вместе с гордостью. Скатился на скамейку, как мешок с говном, и только и выдавил:

— Сука... ты чего?!

Я склонился к нему, не скрывая веселья.

— Ох, Ванек... надеюсь, ты не стонешь так же, когда тебя в зад трахают. А то прям стремненько получается.

Раздался хохот — громкий, безжалостный. Ваня что-то прорычал, как побитая шавка, но встать не смог. И не встанет еще минуты три.

Никому не должно быть дела до ее стонов. Ни одному из этих блядских ртов. Ни одному взгляду, ни одному слову, сказанному в раздевалке, на перемене, на остановке или в курилке за школой. Если она будет стонать — буду слышать только я. Не ушами. Не телом. Эмоциями, блядь. Или чем там эта хуйня, которая у меня внутри и из-за которой я сейчас сжимаю кулаки, чтобы не размазать ебало очередному весельчаку.

Я не романтик. Я не защитник слабых. Я вообще, если честно, по жизни тот еще ублюдок, которому похуй почти на все.

Но не на это.

Не знаю, блядь, почему, но когда Ваня начал свои шутки про нее — как она молчит, как не стонет, как это «странно трахать глухую» — меня перекосило. Не на лице. Внутри. Будто ржавый гвоздь по скуле провели. Я не показал, конечно. Я не из тех, кто вываливает чувства на стол, как пьяные - карты. Но закипело.

И это был не гнев. Это было что-то поглубже. Тот мерзкий зуд под кожей, когда понимаешь: ты не хочешь быть таким, как они. Даже если сам десять минут назад говорил про нее, как про «мышь-заучку».

Да, сука, глухая. Это, блядь, весело, да? Когда тебя обсуждают, а ты даже не узнаешь, что тебя уже раздели, обговорили, оттрахали и выбросили? Может, поэтому и щелкнуло. Может, потому что я не последняя тварь. Хотя бы в этом. Не знаю. Но факт остается: когда они начали обсуждать ее — у меня внутри что-то вцепилось в ребра. Не приятно. Тупо зло.

И я понимаю, что меня это не касается. По идее. Она — не моя. Я ее даже не трогал. Не поцеловал. Ни черта между нами не было. Ни "привет", ни "до свидания", только взгляды. Тишина. Но такая, что орет в башке до сих пор.

Я закрыл шкафчик, схватил мяч, будто собирался еще на одну игру. Хотя знал — если сейчас кто-то еще вякнет про нее, я не в яйца кину. Я — в лицо. Без предупреждения. Без разговоров. Просто, чтоб заткнулись.

Потому что если уж кто и будет говорить про нее — то я. Если кто и будет знать, как она молчит — то я.

Глава 13

Даня

Меня начинала выматывать эта комедия под вывеской «я хороший парень для заучки-мыши». Сначала думал, что проверну все быстро, по своим правилам: пришел, увидел, трахнул — дальше хоть трава не расти. А оно, сука, затянулось. Но с другой стороны — чем дольше, тем веселее. Всегда интереснее растянуть процесс, если знаешь, что в конце все равно получишь свое.

Сегодня решил убить двух зайцев: сдать этот ебучий экзамен и заодно продолжить наш маленький спектакль. Я нашел ее там, где она водится чаще, чем голуби на площади, — в библиотеке. Сидит, как всегда, в своей академической крепости из учебников и тетрадок, в сине-белой клетчатой юбке, белой рубашке и синем пиджаке, будто реклама «идеальной школьницы» с плаката. Светлые волосы — не просто блондинка, а оттенок выгоревшего июльского поля, где каждая прядь блестит, будто в нее кто-то зашил солнце. Мягкие волны, собранные так, чтобы казаться строгой, но с парой выбившихся локонов, которые предательски намекают, что у этой мисс-порядок есть нервы, которые можно расшатать.

Я сел рядом, не торопясь, и видел, как она напряглась — плечи чуть выше, пальцы крепче сжали ручку. Глаза на меня перевела не сразу.

Я показал ей «привет» языком жестов. Просто так. Посмотреть, как отреагирует. Она удивилась — и вот уголок ее губ дрогнул, выдав тонкую ухмылку.

Забавно, блядь. Даже слишком.

Она настрочила в телефон:

Мира:

«Учишь язык жестов?»

Я в своем кругу обычно на такие вопросы отвечаю так, чтобы человек потом неделю подбирал челюсть, но с ней… она должна понять иначе. Поверить, что я играю «по доброму».

— Почему бы и нет? — написал я. — Неплохо, оказывается, знать язык жестов. Вдруг ты при друзьях обсуждаешь меня, а теперь не сможешь это скрыть.

Я добавил коварную ухмылку. Пускай прочитает между строк.

Она ответила почти сразу:

Мира:

«Во-первых, я не обсуждаю тебя с друзьями. Во-вторых, вопрос был риторическим. Я знаю, что ты не учишь язык жестов. Точнее… почти уверена. Потому что… зачем тебе это?»

Мне не понравилось. Не то чтобы обидно — нет, я не из тех, кто обижается. Но это ее «не обсуждаю» прозвучало как-то… уверенно. Слишком чисто. Слишком не по моей логике. На ее месте я бы хвастался. И да, это было бы чем хвастаться. Я серьезно.

— Верно, — написал я. — Сам не знаю. Потому что даже если я не выучу язык жестов, даже если рядом не будет телефонов и блокнотов, я все равно найду способ говорить с тобой. Найду мел — напишу на заборе. Возьму бархат — выведу пальцем. Сниму листья с деревьев и выложу из них буквы. В конце концов, есть сотни способов.

Я отправил сообщение и одновременно положил ладонь на ее руку, что лежала на бедре под столом. Просто медленно начал чертить узоры кончиком пальца по тыльной стороне ее ладони. Круги, линии, петли — как будто записывал на коже слова, которых не слышно.

Она читала мой текст, а я смотрел на то, как у нее слегка приоткрывается рот, как плечи подрагивают при каждом моем движении. Щеки пошли розовым, дыхание стало чуть быстрее. Все без звука. Ни стона, ни вздоха — только этот молчаливый отклик, который я, блядь, слышал лучше, чем если бы она заорала в ухо.

И вот в этом моменте я понял — мне даже не нужен экзамен. Мне нужно, чтобы она научилась отвечать не словами, а кожей.

Мира:

«Зачем тебе это?» — снова выстрелила она в экран, будто этот вопрос мог меня хоть как-то сбить.

Моя ладонь, до этого мирно лежавшая на ее руке, медленно съехала ниже — на внутреннюю сторону бедра. Кожа там тонкая, теплая, уязвимая, как шелк, натянутый на жилы. Я едва касался, лениво водил пальцем круги, и чувствовал, как по ней пошла дрожь, как мурашки поднимают каждую клетку, как она закусила нижнюю губу, явно пытаясь не встретиться со мной взглядом.

— Чтобы общаться, — написал я, даже не убрав руки.

Она резко встала, как будто из-под нее подожгли стул, начала собирать учебники быстрыми, нервными движениями. Я поднялся тоже, но без суеты, и мягко, почти лениво, взял ее за локоть.

Мира:

«Мне пора идти». — Быстро, четко. Как будто сама верит, что рвет момент, а не убегает из него.

Я видел, что ей не нравится, когда я подкатываю так в открытую. Ее это раздражает, но и цепляет, а значит — игра продолжается.

— Заберу тебя сегодня в семь, — написал я, даже не думая ставить вопросительный знак.

Она подняла бровь так, будто перед ней только что начал танцевать пингвин в костюме священника. Смотрела на меня, как на законченного идиота.

Мира:

«В каком смысле заберешь? Я не давала тебе свой адрес. И куда, собственно говоря?!»

Я ухмыльнулся — медленно, с тем самым видом, который всегда бесил людей больше, чем любое слово.

— Твой адрес я и сам найду, — отписал я, глядя прямо в ее глаза, — а поедем мы на гонки. К моему другу.

Мира:

«Что?! Нет».

— Да, — коротко написал, убрал телефон в карман, подмигнул ей и ушел, оставляя ее в этой библиотеке с кучей учебников и с тем самым чувством, которое я люблю оставлять в людях: смесью злости и непрошеного интереса.

Потому что в конце все равно будет так, как я сказал.

Мира

Гонки?.. Звучит как дешевая шутка из американских фильмов, где главный придурок университета везет на заднем сиденье ничего не подозревающую девочку к своим ревущим друзьям на парковку у супермаркета. Только мы с ним едва знакомы, а уже — «гонки». По словам Аси, Никиты и Лины, Даня — самый блатной в универе. Капитан баскетбольной команды, любимчик тренера, у которого все в руках горит и светится. К чему ему привязаться именно ко мне? К глухой.

Всех это всегда отталкивало. Люди не любят, когда их слова ударяются о стену. В лучшем случае они отступают, в худшем — бросают в тебя камни шуток, думая, что ты их не слышишь. И по законам жанра ему тоже должно было стать скучно. Но вместо этого — гонки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сидела в своей комнате и уговаривала себя, что никуда не пойду. Что у меня есть хоть капля здравого смысла, чтобы не ввязываться в это. Но руки сами открыли дверцу шкафа, и я, прищурившись, рассматривала одежду: джинсы, черное платье, кеды, пальто... Нет. Все это было «нет». Я захлопнула дверцу так, будто отрезала мысль.

Вернулась к телефону, и в этот момент экран вспыхнул.

Даня:

«Я под твоими дверьми».

Сердце вздрогнуло и ушло в пятки. Уже? Полчаса раньше?.. Какого черта. Я поднялась слишком быстро, босые ноги скользнули по ковру, ладонь задела холодную стену. Дверь распахнулась, и на пороге — он.

Волосы слегка взъерошены, будто он только что вышел из драки или ветра. На нем черная кожанка — свободная, дерзкая, та самая, в которой байкеры ездят ломать челюсти, — и белая майка под ней. И эта улыбка... самодовольная, как у человека, который всегда получает «да», даже если вначале звучит «нет».

Я вышла, прикрыв за собой дверь, и быстро набрала:

Мира:

«У меня слишком много вопросов, но начну с того, почему ты пришел на полчаса раньше».

Он глянул в телефон, потом на меня, уголок губ дернулся вверх.

Даня:

«Может, впустишь меня?»

Я приподняла бровь и посмотрела так, чтобы даже без слов было ясно:

нет

. Конечно, не впущу. Не в мою маленькую квартиру, где в соседней комнате спит бабушка и где каждая вещь на своем месте.

Я печатаю коротко, сухо:

Мира:

«Жди здесь. Я соберусь и выйду».

Даня:

«Вперед, я жду», — написал он, облокотившись на стену, будто у него в запасе вечность.

Я скользнула по нему недоверчивым взглядом и, не отвечая, зашла обратно в квартиру. Комната встретила привычной тишиной и распахнутым шкафом. Через секунду та самая тишина превратилась в хаос: вещи летели на кровать, как будто я собиралась бежать не на гонки, а из страны. Платье? Плохая идея. Юбка? Да, конечно, и пусть ветер поднимет ее до ушей, чтобы я выглядела, как бесплатное шоу. Нет. Вечер, прохладно.

Я натянула голубые джинсы, белую блузку с длинным рукавом — тонкую. На ноги — кроссовки. Максимум удобства. Захлопнула дверь квартиры и вышла.

Он все так же стоял в том же положении, облокотившись на стену, будто был ее частью. Медленный, ленивый взгляд скользнул по мне сверху вниз, не спеша, без стыда. И я на секунду застыла, потому что в его глазах было то, что люди обычно прячут. Какая-то бесцеремонная проверка на прочность.

Мелькнула мысль: может, здесь вообще есть дресс-код, о котором он забыл предупредить? Но Даня просто нажал кнопку лифта.

Мы зашли внутрь. Обычно я спускалась по ступенькам — лифт для меня как замкнутая ловушка. Если застряну, не смогу вызвать диспетчера, и все, привет панике. Но сейчас я стояла в углу, облокотившись о стену, и напротив — он, высокий, широкоплечий, так близко, что, если протянуть руку, можно коснуться кожанки.

Воздух в кабине вдруг стал плотным, как пар в бане. Дышать можно, но каждый вдох ощущается лишним. Он смотрел прямо, без попыток улыбнуться, как будто прикидывал, сколько я выдержу этот немигающий взгляд.

Высокий настолько, что приходилось чуть задирать голову, чтобы не смотреть ему в ключицы.

И, в этой тесной коробке он казался еще выше, еще сильнее, еще ближе.

Мы просто смотрели друг на друга. Молча.

Дверцы лифта распахнулись, и холодный воздух подъезда лизнул кожу, возвращая в реальность. Мы вышли.

Он шел впереди, не торопясь, уверенный, как человек, которому принадлежит каждая ступенька этого крыльца. Мы вышли во двор, и я увидела ее — черную, блестящую, с злыми фарами, как глаза зверя в темноте. Его машина. Понятно.

Даня обогнул капот, распахнул пассажирскую дверцу и, чуть склонившись, с театральной, почти издевательской улыбкой, показал рукой — мол, садись. Этот жест был как реплика на сцене: громкий, демонстративный, будто он знал, что в моем мире нет спонтанности, и специально ломал ее.

Я села, стараясь не зацепить ни обивку, ни его взгляд, но все равно ощущая его на себе. Он занял место за рулем — уверенно, почти лениво.

Достала телефон. Пальцы чуть дрожали, от того, что я сейчас собиралась сказать. Эту тему я не поднимала с незнакомыми людьми. Никогда. Но если уж я сейчас поеду в его чертовой машине, то должна.

Мира:

«Я боюсь машин, скорости и всего такого. Не едь быстро, пожалуйста».

Пока я писала, сердце колотилось так, что я чувствовала его в горле. Пальцы немели, буквы на экране казались слишком громкими, слишком уязвимыми.

Он взял телефон, пробежался глазами по сообщению и посмотрел на меня. Не быстро, не просто — с тем вниманием, в котором было и непонимание, и интерес, и легкое "а что, если я все-таки поеду, как хочу". Казалось, он собирается спросить. Но не спросил.

Лишь коротко кивнул, завел двигатель, и машина ожила под нами низким глухим рыком, от которого мне захотелось вцепиться в ремень безопасности, даже когда мы еще не тронулись.

Даня

Она вышла из квартиры — простая, вроде бы. Голубые джинсы, белая блузка, тонкая. Без платьев, без юбок — я и не ждал. Это не ее стиль, не про заучку. Но, черт возьми, в этот момент выглядела так, будто именно так и надо. И не тронь, не меняй.

Мы вошли в лифт. Металл дверей сомкнулся, и пространство сразу стало слишком маленьким для двоих. Она встала напротив, облокотившись на стену, и я тоже. Я смотрел, как она дышит — неглубоко, но чуть быстрее, чем надо. Как поднимается грудь, и через тонкую ткань видно, что соски стали твердыми. И это не холод — я видел, как кровь приливает к ее щекам, как она старается отвести взгляд, будто это спасет.

Я чувствовал, как в штанах растет напряжение, тяжелое, как груз. Моментально. В башке мелькнула картинка: прижать ее к зеркальной стенке, сжать бедра, почувствовать это дыхание уже прямо в ухо. Она держалась, но я видел, что она чувствует мой взгляд кожей.

И эти губы… Созданные, чтобы вцепиться, пока она пытается увернуться. Смотрел на них и понимал, что могу потеряться в этом взгляде так же, как в игре, где все решает последний бросок.

Мы стояли так, молча, пока кабина не дернулась, и двери не разошлись. Холодный воздух снаружи вышиб из головы картинки, но не сбил напряжение.

Но больше всего меня зацепило не то, как она выглядела, а ее откровенность. Боится, значит, машин. Боится скорости. И это при том, что мы едем на гонки. Она это знала, когда я ее звал. Знала — и все равно пришла. А если пришла, значит, в глубине где-то уже согласилась. Просто сама себе в этом не призналась.

Раз уж у нас такой поворот событий, грех не воспользоваться. Я вытащил телефон, быстро настрочил Максу:

— Мира прокатится с тобой на гонках, она без ума от скорости.

Отправил и спрятал телефон, будто ничего не было. С Максом у нас своя схема: он понимает с полуслова, а тем более с полуподъема бровей.

Я был уверен, что это не тот страх, от которого люди валятся в обморок. Тут другая история. Девчонки любят придумывать себе опасность — драму, в которой они дрожат, а потом геройски спасенные прячутся в чьих-то руках. И они же любят, когда это «чуть не погибла» оказывается с правильным финалом: живы, целы, но адреналин хлещет из ушей.

Ну что ж, Мира. Сегодня я тебя «спасу». С удовольствием. Даже с радостью. И когда ты выдохнешь, поймав баланс, мы перейдем на следующий этап.

Глава 14

Мира

Мы приехали туда, где воздух был густой, как расплавленный металл, и пах не просто бензином, а самой идеей скорости. Линия старта гудела, вибрировала под ногами — даже без звука я чувствовала это телом, будто все вокруг было одной огромной барабанной перепонкой, а я стояла прямо на ней.

Огни фар резали темноту, цепляясь за лица, превращая их в обрывки масок: чьи-то глаза горели азартом, чьи-то — холодным расчетом. Машины стояли в ряд, словно стая зверей перед броском, каждая с собственным хищным выражением решетки. Их краска блестела под уличным светом, и даже неподвижные они выглядели так, будто готовы разорвать асфальт зубами.

Я вышла из машины, и холодный вечер коснулся щек, вплелся в волосы, но прежде чем я успела отойти, Даня взял меня за руку.

От этого прикосновения внутри все сжалось, остро и приятно, как ток, что проходит через все тело. Я почувствовала его тепло, плотность ладони, как его пальцы чуть сомкнулись, словно проверяя, не дернусь ли. Не дернулась.

Мы двинулись сквозь толпу. Я ловила на себе взгляды — любопытные, оценивающие, некоторые откровенно недовольные. Здесь все знали друг друга, и я была чужой. Но, рядом с ним, с его рукой на моей, я странным образом перестала чувствовать себя лишней.

Толпа была как живое существо — пульсировала, шепталась, кричала, двигалась. И где-то впереди, у самой полосы старта, ждали машины, готовые рвануть в ночь.

В кармане завибрировал телефон —

Ник:

«Привет, заходил к тебе сегодня. Бабушка сказала, что ты уехала. У тебя все хорошо?»

Я машинально улыбнулась. Это было что-то теплое, привычное, безопасное. Пальцы уже набрали первое слово, как вдруг из ниоткуда — рука Дани. Он без предупреждения вытащил телефон прямо из моих пальцев.

Я подняла на него взгляд — растерянный, почти возмущенный. Его глаза были черные. Не теплые. Черные — как асфальт после дождя, в котором отражаются только огни, но не видно дна.

Одна его рука легла на мою талию — уверенно, будто он переставил меня на свое место. Второй он сунул телефон мне в задний карман, не отводя взгляда.

Он чуть качнул головой — отрицательно.

Я поняла, что он имел в виду. Или захотела так понять. Что сейчас я с ним. Что сейчас я не должна отвечать никому. Ни Нику, ни черту, ни ангелу. Только ему. Но, возможно, это было про другое.

Поэтому я, играя, покачала головой в противоположную сторону — утвердительно, с легкой улыбкой. Мол, да, давай, поспорь со мной.

Он приподнял одну бровь. Чуть усмехнулся. А потом — резко, почти грубо — вернул ладонь на мой задний карман. Так резко, что я замерла. И если бы не этот чертов телефон, я бы решила, что это был шлепок. И от этой мысли внутри стало так туго, что дыхание на секунду застряло.

Он снова качнул головой. Потом ткнул в себя пальцем — и утвердительно покачал головой.

Я поняла. И от этого все вокруг будто стало теснее.

Его ладонь по-прежнему лежала на моей талии, и когда пальцы чуть сильнее сжали ткань, у меня внутри будто что-то скрутилось в тугой узел. Это было слишком… необычно. Слишком нереалистично, будто это вообще не со мной происходит. Не на меня так смотрят. Не меня так держат. Я не привыкла к этому, и, может быть, поэтому даже не хотела сейчас знать ответ на вопрос «зачем». Просто хотелось замереть именно в этой секунде, именно в этом прикосновении и остаться там, где он держит, а я позволяю.

Я все же достала телефон и, стараясь не вырваться из этого странного состояния, кивнула ему на его собственный — мол, открой сообщения. Его рука соскользнула с моей талии, и кожа под тканью сразу стала холодной, пустой.

Мира:

«Опиши мне свой голос».

Я прикусила нижнюю губу, уже чувствуя неловкость от того, как это прозвучит. Может, глупо? Может, слишком интимно? Но слова уже были на экране.

Он поднял взгляд. Улыбнулся глазами. Только глазами. И от этого улыбка стала в тысячу раз сильнее любой нарисованной.

Даня:

«Типо… грубый, высокий и нереально сексуальный?»

Я не удержалась и улыбнулась в ответ, смущенно, но по-настоящему. Потому что он тоже улыбался — и эта улыбка была такой ослепительной, что хотелось зажмуриться, чтобы не сгореть в ней.

Даня:

«Я бы хотел услышать твой голос. Я представлял, как он мог звучать. И, честно говоря, эта мысль сводит меня с ума — что я не знаю».

Эти слова прожгли. Он представлял мой голос. Он думал обо мне. И от одного этого осознания внутри все сжалось еще сильнее, как будто сердце стало меньше, но тяжелее.

Он сделал шаг вперед, сокращая и без того короткое расстояние, и его рука осторожно вошла в мои волосы за ухом. Большой палец остался на щеке, скользнул по коже, мягко, почти ласково. Я подняла голову, чтобы встретить его взгляд.

Его глаза. В них было что-то такое, от чего дыхание ломалось, а спина словно сама тянулась ближе. Его тепло исходило от кожи, от тела, от ладони на моей щеке — и мне хотелось уткнуться в него, прижаться, раствориться, хоть на секунду.

Я подняла телефон и написала, пока он не отводил от меня взгляда:

Мира:

«Знаешь… до аварии я никогда не ценила то, что могу слышать важных мне людей».

Я даже улыбалась, пока писала это. Но когда он прочитал — что-то в его взгляде изменилось. Он медленно убрал руку с моей щеки, будто обжегся. И там, где только что было его прикосновение, образовалась пустота, почти физическая.

Даня:

«Авария?»

Он был удивлен. Или задет. Или я сама себе придумала. Я хотела ответить, но в этот момент к нам подошли его друзья. Они хлопнули его по плечу, пожали руки, что-то говорили. Он слушал, но не отпускал меня глазами — напряженно, почти жестко.

Даня:

«Я на минуту отойду», — написал он и ушел в сторону.

Я смотрела ему вслед и не могла понять — что именно в моих словах так на него подействовало. Он вел себя странно. Слишком странно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 15

Даня

Причина ее глухоты — авария. Гребаная, мать ее, авария. И вся эта хрень со страхом машин, скорости — это не бабская истерика ради внимания, не капризы, а самый настоящий страх, прожженный под кожей. Я уже тянусь к телефону, уже почти жму «отправить» Максу:

«Отмена. Ее в гонки не втягивать».

И тут — как назло — вижу Тима с Пашей.

— Ты же говорил, не придешь, — ржет Паша, хлопая меня по плечу.

— Да, мол, дел до хрена, — с усмешкой поддакивает Тим и позволяет себе провести взглядом по Мире с ног до головы. Так, будто оценивает товар на рынке. Чего делать ему, блядь, точно не стоит.

— Поговорим в стороне, — бросаю я, на ходу печатая Мире, что сейчас вернусь.

— Где Макс? — сразу спрашиваю, едва мы отходим. И в ту же секунду отсылаю сообщение.

— Где-то тут, с блондинкой ошивается, — отвечает Паша.

— Кстати, твоя сестра тоже здесь, — добавляет Тим.

Челюсть хрустит так, что самому больно. Моя сестра. Вот кому точно здесь не место. Любит лезть в жопу приключений: пить до потери пульса, курить траву и липнуть к каждому второму.

— Если она много нажрется — отвезешь ее домой, — бросаю холодно.

— Ладно, — усмехается Тим.

Я прищуриваюсь, голос режет воздух, как нож:

— Только пальцем ее тронешь. Или членом своим — я тебе его, нахуй, отрежу.

Тим тут же выравнивает спину, смотрит прямо. Вот так-то, блядь.

А я уже рвусь обратно туда, где оставил одну девчонку, которая, возможно, только что раскрыла мне свою гребаную тайну. И ее нет.

Первая мысль — что она просто ушла. Не стала ждать, пока я отболтаюсь с друзьями. Ну да, логично. Но внутри уже закипает злость.

«Где ты?»

— пишу.

Тишина.

«Если ты захотела домой, могла просто написать. Не устраивать этот цирк».

Я сжимаю телефон так, что пальцы белеют. Сердце долбит. Паника накатывает, как лавина, но злость ее давит, давит все, что внутри. Начинаю искать глазами, двигаюсь вдоль толпы. Она далеко уйти не могла.

— Ты не видел Миру? — возвращаюсь к Паше.

— Это та красотка, с которой ты пришел?

— Видел или нет?

— Чего ты кипятишься? — ухмыляется он, будто специально.

Я хватаю его за шиворот, дергаю на себя так, что его лицо оказывается в сантиметре от моего.

— Улыбаешься? Я похож на того, кто шутит? На моем лице видно, что мне весело от этой гребаной ситуации?

Говорю сквозь зубы, и плевать, что вокруг люди.

— Та ладно тебе… Макс повел ее к тачке. Сказал, ты сам просил.

Сука.

Я резко отталкиваю его в сторону и начинаю рыскать глазами. Красная машина. Макс всегда выбирает красную. Сердце колотится, будто сейчас разорвет грудь.

И тут — свист, толпа взрывается гулом, и две машины вылетают со старта.

— БЛЯДЬ! — вырывается из горла.

Я рвусь сквозь толпу, расталкиваю плечами всех, кто встает на пути. Матерюсь, дышу так, будто легкие горят. Ноги сами несут туда, где уже поздно — где моторы ревут, где огни режут ночь, где она сидит в машине, и я не успел.

Она уже там. Уже в этом чертовом заезде.

Мира

Когда Даня исчез со своими друзьями где-то за углом, я осталась стоять одна, как потерянная. Обернулась к стартовой полосе — там все кипело. Толпа, визжащие девчонки в коротких куртках, байки и тачки, каждая — будто живое существо, с жадным блеском фар. Чертовски быстрые, безжалостные машины, готовые разорвать ночь.

Я сглотнула, пытаясь перевести дух, и вдруг почувствовала на плече тяжелую руку. В груди мелькнула вспышка облегчения — Даня. Вернулся. Но когда резко обернулась, сердце провалилось вниз. Не он. Его друг. Я видела его раньше, рядом с Даней в университете.

— Пойдем! — весело сказал он. Я читала по губам, а он даже не подумал, что я не услышу. Или не знал. Или ему было плевать.

Я не успела даже среагировать, как он схватил меня за запястье и повел вперед. Я обернулась — искала Даню глазами. Его не было. Толпа глотала меня, сжимала со всех сторон. Паника росла. Может, он ведет меня к нему? Но мы остановились у красной машины, стоявшей прямо у линии старта.

Я застыла. Ступор. Ноги не слушались. Он открыл дверцу.

— Нет… — губы раскрылись, но слова не вышли. Голос, которого у меня не было. Я только схватила его за предплечье, пытаясь удержать, остановить, объяснить хоть как-то. Он понял это иначе. Ухмыльнулся, усадил меня внутрь, пристегнул, щелкнул ремнем, закрыл дверь.

Я обеими руками вцепилась в ремень, пальцы побелели. Дышать стало тяжело, как будто воздух вокруг сгущался в бетон.

Мы просто прокатимся. Ничего страшного. Даня наверняка знает. Он сказал ему. Сказал, что я боюсь скорости.

Я пыталась сама себя убедить.

Должно быть сказал. Должно быть…

Но сердце било так, будто готово вырваться, кровь шумела в голове, мир начинал мутнеть от паники. Вокруг было полно людей, но их лица расплывались, становились пятнами света и тени.

Он сел за руль. Слева — еще одна машина, черная, агрессивная. Впереди кто-то поднял руку, сигнал.

И вдруг — рывок. Машина дернулась вперед так резко, что меня вжало в кресло. Воздух вышибло из груди, будто меня ударили. Сердце рухнуло в пятки, тело превратилось в камень, сжатый до предела.

Нет. Нет. Стой. НЕТ!

Я хватала ремень, как утопающий хватается за воздух. Но машина неслась, и каждый метр дороги под колесами рвал меня изнутри, как будто меня снова и снова швыряли в ту чертову ночь аварии.

Год назад

Машина плыла по трассе, фары резали темноту, словно пытались выцарапать дорогу из черного бархата. Мы ехали втроем: я на заднем сиденье, родители впереди. В салоне пахло корицей — мама перед выходом достала из духовки яблочный пирог, завернула его в полотенце, и теперь он дразнил нас запахом, мешаясь с терпким ароматом отцовских сигарет, пропитавших его пальто.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вот скажи, Лена, — папа говорил громко, с той привычной напористостью, будто каждое его слово должно было оставить в мире след, — зачем ты всегда выключаешь радио, когда я за рулем?

Мама усмехнулась, поправила ремень, глянула на него краем глаза.

— Потому что твои «золотые хиты девяностых» — это пытка для барабанных перепонок. Я еще как-то терплю, а вот Мира сзади… — она повернула голову ко мне, и в ее глазах блеснул смешливый огонек, — пожалей ее уши.

— Ее уши? — фыркнул отец, слегка нажимая на газ, будто спор подогревал его. — Да у нее иммунитет выработался. С таким папой, как я, она обязана знать правильную музыку.

— «Правильная музыка» — это когда слова не похожи на набор угроз? — парировала мама.

Я усмехнулась, облокотилась щекой на стекло.

— Пап, твои песни реально звучат так, будто ты кого-то собираешься ограбить.

Он резко повернул голову ко мне, возмущенно, но с тем самым искренним блеском в глазах, который всегда выдавал его игру.

— Ах вот как! Значит, предательство в собственной семье. Ты, значит, на стороне матери?

— Нет, — я изобразила серьезность, — я на стороне человечества.

Мама захохотала, хлопнула ладонью по колену.

— Вот видишь, твоя дочь умнее тебя, признавайся.

Отец покачал головой, притворно вздохнул.

— Вы обе неблагодарные. Я-то думал, вы у меня музыкальные ценители, а вы… предательницы.

— Мам, пап, — я наклонилась вперед между их сидений, — а если бы у вас был шанс, вот прямо сейчас, поехать куда угодно — куда бы вы поехали?

Отец усмехнулся.

— Я? В гараж. У меня там глушитель менять надо.

— Романтик, — закатила глаза мама. — А я — в Париж.

— Париж? — отец фыркнул. — Опять твоя Эйфелева башня?

— Опять, — спокойно ответила мама, глядя вперед. — Потому что каждый раз, когда я думаю о ней, я думаю не о башне, а о том, как мы стоим под ней втроем.

Я замерла. Мне нравилось, как она это сказала. Простая фраза — но в ней было что-то большее.

Отец посмотрел на нее, потом на меня в зеркало. И вдруг, впервые за вечер, в его голосе не было иронии:

— Ну, тогда поедем. Обязательно. Втроем.

Я улыбалась, глядя в окно, и внутри будто пульсировало что-то светлое: Париж, Эйфелева башня, я пою свои песни, ноты падают в небо, а родители смеются, сидят рядом, крошки круассанов на губах, и это — весь мой мир. Чистый, простой, без изъяна. И я уже хотела сказать: «И тогда я…»

—

СТОЙ! ТОРМОЗИ!

Крик мамы прорезал пространство, как нож по живому.

И все случилось слишком быстро.

Фура на встречке — темная махина, безликий монстр на колесах, сорвалась с дороги. Я успела увидеть лишь ослепительный свет фар, которые врезались прямо в нас, как прожекторы из ада. Ее развернуло, и на миг мне показалось, что время остановилось — как в замедленной пленке. Скрежет шин по асфальту, испуганный рывок папиных рук на руле. Машина дернулась, заскользила боком, и в следующий момент удар пришелся прямо в нас.

Металл взвыл, как раненый зверь, искры брызнули, как разорванные вены. Мою голову швырнуло к стеклу, мир вспыхнул белым светом, и сразу же потемнел. Машину закрутило, как игрушечную, бросило на обочину, и она, вращаясь, полетела в кювет. Все внутри превратилось в хаос — стекло летело брызгами, куски приборной панели сыпались, ремень врезался в грудь, в живот, выжимая воздух, будто кто-то сжал меня в кулаке.

Гул в ушах, крики, металл, запах бензина, дым. Я вцепилась в сиденье, ногти впивались в ткань, но это не спасало. Время больше не существовало. Была только дикая, звериная мысль: «Нет. Только не сейчас. Только не они».

И все. Тишина. Густая, мертвая, липкая, как чернила.

Глава 16

Мира

Я распахнула глаза и сразу поняла — мы не едем, мы летим. Машина, как выбитая из пращи игрушка, неслась в пустоту. В голове врезались флешбеки того дня, когда жизнь разделилась на «до» и «после»: падение в кювет, искры стекла, металлический скрежет, и мой последний крик — пронзительный, отчаянный, сорвавшийся из самого нутра. Тогда я кричала так, будто могла перекричать судьбу, но в ответ пришла лишь вечная тишина, которая теперь навсегда поселилась во мне.

Ногти вонзались в сиденье, ткань рвалась под пальцами, но это не давало ни опоры, ни спасения. Слезы текли безостановочно, горячими ручьями по щекам, и я даже не пыталась их сдерживать. Горло было сжато так, что глотать воздух стало невозможно, он будто превратился в бетон, и каждый вдох превращался в агонию.

Мир вокруг — калейдоскоп: вспышки фар, лица в толпе, перекошенные силуэты машин. Но это уже не было реальностью, это был кошмар, оживший из прошлого. Я снова там, в той чертовой ночи, где запах бензина смешивался с гарью, где дым ел глаза, а мои крики глохли в пустоте.

И сейчас — то же самое. Я молча кричала, внутри, так громко, что готова была порвать себя изнутри. Дрожь ломала тело, каждую клетку, мышцы сводило от ужаса. Я чувствовала, как ремень впивается в грудь, оставляя синяк будущего, как если бы он хотел удержать не тело, а душу, чтобы она не вылетела вместе с этим адским ревом.

Нет. Не снова. Я не вынесу.

А машина мчалась вперед, и каждая секунда тянулась, как расплавленный свинец, прожигающий сердце. И в этой гулкой пустоте я понимала: тишина внутри меня стала громче любой аварии.

Я открыла глаза, и мир оказался белым и холодным, как пустой лист бумаги, на который кто-то забыл положить буквы. Боль была в каждом суставе, в каждой жилке — тупая, вязкая, такая, что хотелось разорвать собственное тело, лишь бы перестать чувствовать. Я просто лежала, не в силах даже пошевелиться, и не понимала — где я, живу ли я вообще, или это ад, слишком стерильный, чтобы быть настоящим.

Дверь хлопнула — я увидела, как в палату вбежали врачи. Их рты двигались, слова летели в воздух, я это видела. Но я их не слышала. Ничего. Ни одного звука. Только тишина, бескрайняя, густая, как вязкая смола, прилипшая к мозгу. Я пыталась поймать хоть один звук — гул лампы, стук каблуков, звяканье инструментов — но все исчезло. Они кричали, я видела по лицам, суетились, менялись взглядами, но для меня все это было немым спектаклем, абсурдным кино без звуковой дорожки.

И тут вбежала бабушка. Ее лицо было мокрое, искаженное так, будто оно не выдержало собственного горя. Она что-то кричала или плакала — я не знала. Для меня ее рот двигался в пустоте, слова рассыпались на беззвучные осколки. Я хотела крикнуть ей: «Говори громче! Я не слышу!» — но крик застрял внутри, потому что я поняла: громче уже не будет.

В груди поднялась паника. Волна, тяжелая, как цунами, захлестнула все. Я дергалась, хватала простыню, ногтями вцеплялась в матрас, потому что не могла дышать. Мир рушился, но рушился молча. Даже мой собственный плач был немым. Я не знала, кричу ли я, или просто рвусь изнутри. Врач поднес шприц, игла вошла в вену, и белая стена боли накрыла меня снова.

Когда я очнулась через несколько часов, палата была пустая и тихая — слишком тихая. Рядом сидела бабушка. Она держала меня за руку, пальцы ее дрожали, кожа была сухая, морщинистая, но крепкая, как корни старого дерева. Она смотрела прямо в меня, и в ее взгляде было то, что я никогда не забуду — страх, боль, обреченность.

Она наклонилась ближе. Говорила медленно, четко, так, чтобы я могла читать по губам.

«Их… их не стало. Твоих родителей. В той аварии… они не выжили».

Мир сжался в точку. Все внутри меня рвануло, но ни звука, ни крика не было. Я просто лежала, и по лицу катились слезы. Горячие, бессильные, как кислота.

Она продолжала, голос ее дрожал, губы ломались на словах: «И… ты потеряла слух.».

Я смотрела на нее и чувствовала, как изнутри меня выворачивает. Ужас, шок, боль — все в одно. Так, что тело не выдерживало, и я скручивалась, словно пыталась сама себя обнять, удержать, собрать по кускам. Но никакие объятия не спасали.

Я молчала. Я не могла говорить. Не могла закричать. Внутри рвалось, в голове все еще звучал мой последний крик той ночи, но в реальности он утонул в вечной тишине.

И это было страшнее самой смерти.

Кто-то резко дернул меня за плечо, вернув из вязкого липкого кошмара в реальность. Я подняла взгляд сквозь пелену слез — все вокруг плыло, и только одно было четким: мы все еще стояли на трассе, но машина уже не двигалась. Руки тряслись, вцепившиеся в ремень безопасности до боли, будто это была последняя ниточка, что держала меня здесь. Я повернула голову — и увидела его.

В проеме дверцы стоял Даня. Размытый, неясный, как будто отражение в воде, но он был здесь. Его глаза впились в меня, и в следующую секунду я почувствовала, как его рука скользнула под колени, другая под спину — и одним уверенным движением он поднял меня, выдернул из этого металлического плена, вытащил из ада. Дверцу он захлопнул ногой — резко, грубо, как точку, которую ставят в конце войны.

Я вцепилась в его шею, ногти скользнули по коже, но ощущение было такое, будто все равно я не здесь, не в этом теле, не в этом моменте. Слезы продолжали катиться по лицу, безостановочные, жгучие, но внутри уже не было ни боли, ни страха — только пустота, выжженная до основания. И единственное, что связывало меня с этим миром, были его руки. Даня держал меня крепко, так, будто я не имела права снова исчезнуть.

Как?

— билась в голове мысль.

Как он оказался здесь?

Но ответ был неважен. Главное — он вытащил меня. Вынес из того кошмара, который снова ожил.

Я уткнулась головой в его грудь, вдохнула запах его худи — бензин, табак, теплая ткань, его кожа. Рука сама собой сжала ткань на его груди, будто проверяла: настоящий ли он. Его ладонь крепче обняла меня за талию, и я почувствовала, как напряжение в теле чуть ослабло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы где-то оказались — он сел, а меня усадил к себе. Я устроилась боком на его коленях, мои ноги перекинуты через его, словно я сама позволила себе эту слабость, будто уже было поздно отодвинуться, вырваться. И снова обвила его шею, прижалась, как к последней точке опоры. Мы посмотрели друг другу в глаза. Его взгляд был… странный. Серьезный, тяжелый, но при этом мягкий, будто он и правда жалел меня. И эта смесь в его глазах пробила во мне еще одну трещину.

Он поднял руку и большим пальцем осторожно стер слезу с моей щеки. Движение было неожиданно нежным, почти интимным, чужим для того, каким я привыкла его видеть. Палец скользнул ниже — к губам. Он провел по ним так легко, что я едва почувствовала прикосновение, но именно это почти невесомое касание сделало внутри меня что-то страшное: я вдруг захотела остаться именно здесь, в этом прикосновении, в этой секунде.

Я ближе прижалась к нему, дрожащая, все еще раздавленная воспоминаниями и страхом, но уже с какой-то искрой облегчения. Он был рядом. Он не дал мне провалиться в собственную пустоту до конца. Он вытянул меня.

Его руки держали меня так уверенно, будто я принадлежала ему по праву, а не по глупой случайности. Я чувствовала, как его дыхание касается виска, и от этого тело дрожало мелкой дрожью, как будто я была под током.

И вдруг — рывок. Он наклонился резко, почти хищно, и его губы сомкнулись на моих. Поцелуй был неожиданным, я застыла, замерла, сердце провалилось куда-то в живот, а потом… губы сами приоткрылись. Этот поцелуй не был грубым, он был мягким, но от этого еще более обезоруживающим. В нем не было спешки, только намерение, которое пугало и тянуло одновременно.

Я чувствовала вкус его дыхания, тепло его губ, как будто он вырывал из меня то, что я давно прятала от самой себя. И когда он ухватил мою нижнюю губу, слегка прикусил ее и отстранился, мир вокруг будто перевернулся.

Его глаза… Черные. Темные, как глубина колодца, из которого невозможно выбраться. Он смотрел прямо в меня, и в этом взгляде было слишком много — и жесткость, и притяжение, и что-то необъяснимое, от чего хотелось либо заорать, либо снова потянуться к нему. Губы его были чуть приоткрыты, и это делало его лицо безумно необычным, даже красивым — опасной красотой.

Я сжала бедра, чувствуя, как внутри все скрутилось в тугой, болезненно-сладкий узел. Дыхание сбилось, и я поймала себя на том, что боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Его ладонь крепче сжала мою талию, жестко, властно, так, что я затаила дыхание и перестала существовать — была только я и он, этот взгляд, этот поцелуй, это прикосновение, которое стирало все остальное.

И мне стало страшно не от него, а от себя. От того, как сильно я этого хотела.

Он будто сорвался с цепи. То, что было мягким намеком, превратилось в жадность, в яростный, голодный поцелуй, от которого кружилась голова. Его губы накрыли мои, глубоко, дерзко, с языком. Рука крепко держала меня за талию, прижимала вниз, заставляя выгибаться под его напором, углубляя этот дикий поцелуй так, что внутри все рвалось наружу.

Я потянулась к его затылку, пальцы вплелись в волосы, цепляясь, удерживая его ближе, чем позволял инстинкт. Наши движения стали жестче — поцелуй нарастал, как пожар, захватывал все тело. Его губы крошили мои в укусах, я отвечала, сливаясь в этом безумии, и каждый раз, когда его зубы прикусывали мою губу, по телу проходил разряд.

Вторая его ладонь легла на мое бедро, уверенно, чуть сжав, будто проверяя мою реакцию. От его касания по коже побежали мурашки, и он повел рукой выше, вдоль линии джинсов, задержался на талии, а затем снова опустился ниже. Я замерла — но только на миг. Его пальцы сжали мою задницу, грубо, властно, так, что у меня внутри все скрутилось в узел, сладко-болезненный. Он притянул меня еще ближе, так что между нами не осталось даже воздуха — только жар, только хриплое дыхание и вкус друг друга.

Я задохнулась от этого напора, тело дрожало. И в тот момент, когда он крепче сжал мою задницу и прижал к себе, я отчетливо почувствовала под собой твердое, обжигающе-реальное, упирающееся в меня. На секунду я растерялась, кровь прилила к лицу, дыхание сбилось, но он не дал мне уйти в смущение — снова провел ладонью по бедру, уверенно

.

И от этого движения мне стало так безумно хорошо, что я сама прижалась к нему сильнее, еще ближе, чувствуя, как мое сердце бьется так, будто готово вырваться из груди и врезаться прямо в его черные глаза.

Мы целовались так, будто в этом поцелуе был весь воздух, что оставался на земле. Его губы требовали все глубже, быстрее, яростней, и я отвечала, растворяясь в этом безумии, пока легкие горели от нехватки кислорода. Каждая секунда усиливала накал — ритм становился жестче, напористей.

Его рука крепко держала мою талию, другая жгла бедро, то сжимала мою задницу так, что я вздрагивала, то скользила выше — поднимаясь медленно, почти лениво, под мою футболку. Только кончики пальцев касались кожи, но этого было достаточно, чтобы все внутри скручивалось от напряжения.

И я уже не знала, что страшнее — его рука на моей коже или то, что мне хотелось большего. Я тянулась к нему сама, прижималась ближе, позволяя пальцам скользить под тканью, и каждый раз, когда он сжимал мою задницу, мир сужался до этой точки, до этого мгновения, до нас двоих.

Он резко оторвался, но не так, как будто вырвал — а будто сам испугался, что зашел слишком далеко. На прощание его губы коснулись моих еще раз — мягко, осторожно, как удар током после урагана. Я открыла глаза и встретила его взгляд.

Зрачки распахнутые, темные, хищные. Волосы взъерошенные так, будто я сама вцепилась туда пальцами, и может так и было. Губы припухшие и влажные — картина, от которой у меня внутри снова вспыхнуло. Он выглядел так, что хотелось снова наброситься на него, снова впиться в эти губы, не думая о воздухе, о времени, ни о чем, кроме этого дикого желания. Мы дышали в унисон — хрипло, тяжело, будто после марафона или драки.

Он достал телефон. В ту же секунду экран моего вспыхнул, и я увидела его сообщение:

Даня:

«Еще немного — и я не смогу себя сдерживать. Нам нужно остановиться».

Слова вспыхнули перед глазами, и внутри будто все оборвалось. Я почувствовала, как пылает кожа, как жар пробирается до шеи. Медленно, сгорая от смущения, я соскользнула с его колен и села рядом. Сердце грохотало так громко, что, будь у меня слух, я бы оглохла снова.

И все же взгляд сам упал ниже. Быстро, мимолетно, но достаточно, чтобы заметить. Под тканью джинсов выпуклость, слишком явная, слишком большая, чтобы не понять. Ударило в низ живота так резко, что я сама сжала бедра.

Новый сигнал. Сообщение:

Даня:

«Да. Именно поэтому».

Он криво усмехнулся, поймав мой взгляд и даже не пытаясь сделать вид, что не заметил, куда я смотрела. Я отвернулась, надеясь, что фонари на улице не освещают слишком ярко мои щеки, горели, как огонь. Но я знала — он видел. И, сука, это только подлило масла в тот пожар, который он сам во мне развел.

— Отвезешь меня домой? — быстро написала я, пальцы дрожали, будто каждое слово весило слишком много.

Он бросил взгляд на экран, потом на меня. Его лицо чуть нахмурилось, будто я предложила что-то нелогичное, но он кивнул. И все. Никаких вопросов. А я только сильнее утонула в собственном хаосе.

Мне хотелось домой. В тишину, в стены, где не так страшно сгорать от эмоций. Я сама себе казалась пороховой бочкой, в которую уже кинули спичку. Этот поцелуй… нет, эти поцелуи — они разорвали меня на части. Он поцеловал меня так, будто отрезал все пути назад. И я не знала, как теперь собраться, как дышать, как существовать, если мне хотелось только одного: снова потеряться в нем.

Я никогда такого не чувствовала. Никогда. Даже не думала, что можно — вот так, полностью раствориться, забыть обо всем, о страхе, о людях вокруг, о гонках, о чертовом реве машин. Все исчезло, кроме него. Его губы, его пальцы, его тело — все это впилось в меня, как клеймо. Я хотела снова, еще, до безумия. Хотела, чтобы он не останавливался. Чтобы я могла остаться с ним здесь навсегда, в этом моменте, где я дрожу и горю, но впервые за долгое время чувствую себя живой.

Но в голове бушевало другое. Он ведь крутой парень. Слишком красивый, слишком сексуальный, слишком уверенный в себе, чтобы его держали рамки. У него есть толпы фанаток в университете, девчонки, которые мечтают хотя бы раз поймать его взгляд. Он точно не тот, кто начинает отношения после каждого поцелуя. И я знаю, что я не исключение. Не особенная. Только очередная глупая девчонка, попавшая под его руку.

Хотя, черт возьми… хотелось бы верить в обратное.

Я уткнулась взглядом в окно машины, но внутри все крутилось вокруг одного: его поцелуй отвлек меня от кошмара гонки. Я думала, что больше не смогу прийти в себя, что страх будет давить, пока не раздавит окончательно. Но теперь знала: ближайшее время я буду думать только о его губах. О его руках. О том, как его тело держало меня так, будто я принадлежала ему.

И это было безумие. Я сходила с ума. И от этого безумия мне хотелось еще. Хотелось повторить. Хотелось снова утонуть в нем. Хотелось так сильно, что это пугало до дрожи.

Мы подъехали к дому. Машина мягко остановилась у подъезда, и внутри воцарилась та самая тишина, которую я слышала не ушами, а кожей.

Экран вспыхнул. Сообщение.

Даня:

«Все хорошо?»

Я подняла глаза на него, улыбнулась и кивнула. Хотелось, чтобы он тоже улыбнулся в ответ — хоть краем губ, хоть едва заметно. Но нет. Его лицо осталось серьезным, будто в голове он был где-то далеко.

Мы смотрели друг на друга. Несколько секунд, но они тянулись вечностью. Это был идеальный момент — теплый, липкий, наполненный чем-то, что невозможно игнорировать. Я ждала, что он потянется снова, что между нами вспыхнет то же безумие, что несколько минут назад сжигало изнутри. И, черт возьми, я этого хотела. Но он не двинулся.

Просто смотрел. Тяжело, глубоко, так, будто слова были лишними.

Я первой отвела взгляд. Расстегнула ремень, открыла дверцу и вышла, чувствуя, как прохладный воздух ночи обволакивает меня. На губах все равно оставалась улыбка — упрямая, настоящая, будто я знала: момент был, и он останется во мне, даже если он его отпустил.

Я шагала к подъезду, и каждый шаг отдавался эхом внутри. Но я все равно улыбалась.

Глава 17

Даня

Я оставил ее у подъезда, смотрел, как она выходит, улыбается, будто все еще во рту вкус моих губ. И только когда ее фигура исчезла в темноте, я выдохнул, ударил по рулю и вжал педаль газа сильнее, чем нужно.

Дорога домой превратилась в один длинный, чертов адреналиновый коридор. Машина ревела, а в голове не было ни одной трезвой мысли. Только она. Ее губы, мягкие и горячие, будто я все еще держу их между зубов. Ее дыхание, сбивчивое, когда я вжимал ее ближе, заставляя дрожать. Ее задница в моей ладони — упругая, так, что кровь мгновенно ударила в член.

Я вспоминал, как она раскрылась, как губы поддались, как язык встретил мой — и член снова наливался, упираясь в джинсы, так что ехать становилось мучительно. Я вел одной рукой, второй сжал подлокотник так, будто собирался его переломить.

В голове крутилась одна мысль: я до сих пор чувствую ее вкус. До сих пор держу ее дрожь в ладонях.

Я набирал скорость, внутри было тесно, как в клетке. Машина неслась вперед, а я хотел только одного: снова прижать ее к себе, вдавить в себя, сорвать этот невинный вид и услышать, как ее тело отвечает.

Но вместо этого я был один в чертовой машине, с твердым, как камень, стояком и воспоминанием о ее губах, которые не отпускали меня, даже когда ее рядом уже не было.

Это заходит слишком далеко. Туда, куда я не звал, не просил и, мать его, не хотел. Мне не нужны эти взгляды, эта дрожь ее ресниц, ее губы, от которых до сих пор горит внутри. Мне не нужна эта хрень, что раздирает голову, будто я какой-то влюбленный школьник. Мне просто нужно ее трахнуть — грубо, жестко, так, чтобы наконец поставить точку и выдохнуть. Чтобы выбить ее из своей башки, как выбивают стекло бейсбольной битой.

Я резко тормознул у дома. Шины взвизгнули, будто сама дорога не выдержала моего бешенства. Хлопнул дверцей так, что звук, наверно, прокатился по всему двору, эхом отразился от стен. В груди все еще клокотало, член до боли твердый, пальцы сводило от того, как крепко я держал руль.

Каждый шаг отдавался злостью в висках. Хотелось курить, пить, ебать — что угодно, лишь бы заглушить эту бурю. Лишь бы вытравить из себя ее образ. Потому что если я сейчас закрою глаза, то снова увижу ее губы под моими, ее бедра под моими ладонями, ее дыхание, сбившееся так, будто я был ее последним шансом на жизнь.

Я не могу этого хотеть. Не должен. Я Даня, капитан, лидер, тот, кому всегда плевать, кого тащит за собой толпа фанаток. Я не для того живу, чтобы залипать на одну девчонку.

Мне нужно просто ее трахнуть. И точка.

***

Захожу в раздевалку, и первое, что вижу — Макс, уже натягивающий форму, ухмыляется сам себе, будто только что выиграл мировое первенство по самодовольству. Меня переклинило сразу. Подошел и резко толкнул его в грудь. Он глухо ударился спиной о металлический шкафчик, тот дребезгом отозвался по всей раздевалке.

— Ты чего? — ухмыляется, расправляя плечи.

— Да так, думал, это будет выглядеть круто, — отрезал я, саркастично, даже не глядя толком на него.

Он вскинул бровь, усмехнулся шире.

— Что на тебя нашло, чувак? Не с той ноги встал?

Я скинул худи, достал баскетбольную майку, натягивая ее на голое тело, и ответил спокойно, холодно:

— Разве не круто? Хотел попробовать быть как ты — повыебываться за счет кого-то. Ты ближе всех стоял.

Макс нахмурился, но быстро снова спрятался за ухмылкой:

— Так ты про эту девчонку, глухую? Ты сам просил прокатить ее.

Я вскинул голову, зыркнул на него.

— Я успел отправить тебе сообщение до того, как она села в твою тачку.

— Какое, нахрен, сообщение? Я был без телефона. — Он пожал плечами, будто все так просто.

Мне в этот момент хотелось врезать ему в челюсть так, чтобы он больше никогда не ухмылялся.

— Ты видел, что ей было страшно, и не остановился, — сказал я холодно, в упор.

— Думаешь, я на нее смотрел? — Макс поднял руки, будто сдается. — Я за рулем был, ало! Если бы не моя внимательность, мы бы влетели в ближайший столб.

Я слушал, но не верил ни слову. Какая, к черту, внимательность? Разве можно было не заметить ее? Хотя бы краем глаза. Хоть раз. Ее руки, вцепившиеся в ремень, ее взгляд. Или это только у меня перед глазами стояла эта картина?

— С хера ли ты вообще переживаешь за нее? — хмыкнул он, уже наглее. — У нас пари, брат. Трахнуть ее, а не рыцарем становиться.

Я усмехнулся так, что даже он на секунду потерял запал.

— Пари в силе. И знаешь что? Думаю, мое желание будет — прокатить тебя на капоте твоей же тачки.

Хлопнул его по плечу — сильно, и вышел из раздевалки. Внутри клокотало, но лицо я держал каменным.

Наконец-то я возвращаюсь к баскетболу. Гребаный экзамен сдан, голова свободна, и теперь никто не трахает мне мозг формулами и учебниками. Мой корт, моя игра, мой воздух. Но сегодня на площадке было не то. В игре чувствовалась напряженность, глухая, липкая, как дым после пожара. Особенно между мной и Максом. Каждый раз, когда он оказывался напротив, мы будто переставали играть в баскетбол. Каждый отбор у него был жестче, чем нужно, каждое мое движение плечом — сильнее, чем требовало правило. И он отвечал тем же. Мяч звенел о паркет, а мы будто проверяли друг друга на прочность.

Не знаю, откуда во мне эта злость. Хочется списать на жалость. Так проще — признать, что я сорвался, потому что сам себя презираю за то, что где-то глубоко внутри пожалел ее. А я всегда ненавидел жалость. Она, как ржавчина, пожирает изнутри.

Я никогда не задирал тех, кто слабее. Это ниже меня. Никогда не трогал женщин — тем более тех, кто уже изначально лишен оружия защиты.

Глухая

. За нее все вокруг решают, как будто она кукла. И вот это меня бесит сильнее всего. Возможно, для кого-то я козел из-за пари, возможно, я и есть козел. Но я хотя бы вижу разницу. Одно дело — трахнуть ее, разорвать в клочья и при этом подарить обоим удовольствие. Другое — унизить ее. И вот тут я ставлю границу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но трахнуть ее я хочу так, что это уже болезнь. Пиздец как хочу. Представляю, как сжимаю ее горло, чувствую пульс под пальцами, как она выгибается подо мной, а я резко вхожу в нее. Как держу ее бедра, вбивая себя глубже, и жду — жду этих чертовых стонов. Ее голос. Хоть шепот, хоть хрип. Я хочу услышать, как она теряется подо мной, как зовет меня, как рвется наружу ее звук.

Но этого никогда не будет. Она глухонемая. И эта мысль сводит с ума сильнее любой похоти. Словно я застрял в аду, где мне дали самое сладкое — и вырезали половину наслаждения. И от этого хочется орать, ломать, рвать, лишь бы не думать, что ее молчание будет вечным, даже тогда, когда я заставлю ее гореть.

Выезжал с парковки универа, уже собирался врубить музыку и гнать к черту домой, когда увидел ее. Мишель, довольная как кошка, села в машину, захлопнула дверцу и тут же разлилась своей фирменной улыбочкой — той, что всегда предвещает геморрой. Я закатил глаза, выключил двигатель и повернулся к ней хмуро, молча, так что даже руль казался обозленным вместе со мной.

— Какой-то ты сегодня недовольный, братец, — весело начала она, будто специально щекочет мою злость.

— Меня просто напрягает, когда ты подходишь ко мне с такой улыбкой, — медленно выдавил я, не отрываясь от ее наглой рожи. — Обычно это заканчивается тем, что я достаю тебя из ментовки и молчу об этом в родительском доме.

Ее улыбка моментально съехала, как маска с куклы, и она нахмурилась.

— Это было всего один раз.

— Три, Мишель. Целых три, — холодно поправил я, наслаждаясь тем, как ей неприятно слышать правду.

— Будто ты не попадал в обезьянник, — фыркнула она, пытаясь отыграться.

— Один раз, — спокойно ответил я. — И то, несмотря на то, что логичнее было бы чаще, у меня хватает мозгов быть аккуратным.

— Нет, просто ты знаешь, что отец надерет тебе зад, вот и все, — снова весело фыркнула она, упрямо возвращая свою улыбку, как будто могла этим меня укусить.

— Хорошо, что привело тебя сюда? — устало спросил я, уже не желая тратить нервы.

— У меня кое-что для тебя есть. Ценная информация, — сказала она и прищурилась, как будто держит в руках ключ к бункеру.

Я вскинул бровь, изучая ее, и сразу почувствовал, как внутри что-то дернулось.

— Это связано с Мирой?

— Да, — сразу ответила она, и я напрягся на мгновение, будто кто-то резко включил свет.

— Я слушаю.

— Нет-нет, братец, так не пойдет, — тут же ухмыльнулась Мишель, снова надевая свою игривую маску. — Мы договаривались с тобой о другом. Помнишь? Моя блондинистая подруга. Прогулка.

— А что если твоя информация окажется не настолько интересной, чтобы я тратил время на твою подругу? — сказал я холодно, впиваясь в нее взглядом. Честно говоря, меня всегда тревожило ее рвение свести меня с Аней. Та давно сохнет по мне, а Мишель будто получает удовольствие, толкая нас друг к другу, словно я пешка в ее шахматах.

— Поверь, это как раз то, что тебе нужно, — коварно протянула она, и в ее голосе скользнул яд.

— Говори, — настойчиво повторил я уже холоднее, не оставляя места для игр.

— Сначала пообещай, что ты выполнишь мою просьбу. Сходишь куда-нибудь с Аней. И будешь с ней милым, — произнесла она, наслаждаясь каждой буквой.

Я вскинул бровь, ухмыльнулся без тени радости.

— Не обещаю, — фыркнул и потянулся к ключу зажигания.

Она дернулась к ручке двери.

— Ну как знаешь, — сказала с показной легкостью.

Я заблокировал двери кнопкой, стукнув по ней пальцем так резко, что звук разнесся по салону.

— Хорошо, черт, говори, — раздраженно выдал я.

Она снова радостно обернулась ко мне, словно только этого и ждала.

— Как ты мог заметить, Миры сегодня не было на учебе, хотя не знаю, заметил ли ты — я заметил; стиснул челюсть и пытался избавить глаза от привычки сканировать каждого чертового человека в коридоре в надежде выловить ее силуэт, но мозг предательски возвращал картинку снова и снова, как шрам, что тянет пальцы; это дерьмо не планировалось, я не хотел о ней думать, но пустота ее отсутствия заняла место внутри, делая все вокруг острым и чужим.

— Не суть, — начала Мишель, — куратор передала ее дружкам-крысам, что их подружка поехала проверять... что-то связанное с ушами. Они стали это обсуждать, и краем уха я услышала, где она в поликлинике, — я съездила туда, и да, она там была, с бабушкой.

Я напрягся: авария была не вчера, от таких ударов долго отходят, осложнения, боль — все это могло быть на месте, и мысль, что у нее что-то не так, жгла как кислота.

— Когда они вышли из кабинета, в него зашла я, — продолжила она с той лукавой радостью, которой часто пользуются люди, торгующие чужой жизнью. — Конечно, медсестра не собиралась рассказывать абы кому причину визита Миры, но деньгами ее подкупила — и она все рассказала.

Я ощутил, как внутри все звенит.

— Она не глухонемая, Даня, а просто глухая, — сказала Мишель. — Там была авария, после которой она потеряла слух от сильного удара, а денег на слуховой аппарат у нее нет. Не знаю, поможет ли он вообще...

Эти слова упали мне на ребра, и я почувствовал, как умирает иллюзия, в которой я держал ее — глухота, но не вечная тишина как приговор; это было другое, и от этого в горле встала злость, холод и глупая растерянность вместе. Я понял, что был уверен в одном образе, а правда оказалась сложнее — и в этом было что-то предательское. Мишель хотела продолжать, но я перехватил ее взглядом и резко перебил.

— Что тебе пообещала Аня? — спросил я резко, без предисловий.

Мишель замолкла, ее глаза расширились по-олениному, на секунду в них застыло «а у меня что, нет оправдания?» — она пыталась выкрутиться.

— Что? — прошипела она, и это «что» было пыткой.

— Думаешь, я идиот? — сказал я дальше. — Поверю, что ты все это провернула просто ради подруги?

— Да, вообще-то да, — мямлила она, — ты забыл, что я пытаюсь помочь ей? Ау, она влюблена в тебя!

Эта фраза ударила по странной кнопке внутри: «влюблена в тебя». Ужасно звучало и глупо одновременно, как будто к ней прилагались сразу и жалость, и кокетство.

— И это не взаимно, — ответил я резко, —

ау

, я твой брат, и блядь, я даже не смотрю в ее сторону.

Мишель упрямилась:

— Ты пообещал дать ей шанс.

Тяжело вдохнул, в груди жар от злости, от новой информации.

Я не поверил в ее бред, что она все это мутит ради подруги. Херня. Я более чем уверен — там сидит еще одна причина, что она так рвет на себе шкуру, лишь бы кому-то угодить. И вряд ли Аня имеет на нее такое влияние. Слишком мелкая сошка, чтобы Мишель прыгала выше головы. Тут другое. Что-то личное, что-то, о чем она не скажет. А я ненавижу, когда меня держат в дураках.

— Хорошо, — выдохнул я, потому что знал: спорить с ее словесным штурмом — бесполезно, а действовать — проще.

Мишель радостно выскочила из машины. А у меня в голове стоял один чертов план — поехать и купить этот гребаный слуховой аппарат, хрен с ним; пусть врачи скажут, что шансов мало, пусть скажут, что это пустая трата денег, но хуже всего — не сделать попытку, позволить надежде погаснуть навсегда. Если можно вернуть ей хоть частичку звука — я это сделаю.

Глава 18

Мира

Вечером, когда я наконец выбралась из-под учебников и разложенных по всей комнате конспектов, телефон мигнул, подсвечивая темную комнату, и я увидела знакомое уведомление — наш чат. Ник, Лина и Ася — это троица, которая способна вытащить из меня смех даже тогда, когда внутри пустыня.

Ник:

— Мирка, признавайся, ты уже стала тайным агентом и просто шифруешься? Почему тебя никто не видел весь день?

Лина:

— Ну конечно, агент. Ее прикрытие — библиотека. Суперсекретная миссия: переписать все книги в конспекты.

Ася:

— Ха-ха, и потом продать их нам втридорога. Гениально! Мира, я готова быть твоим менеджером.

Я усмехнулась и настрочила:

Я:

— Отличная идея, только вы все равно не купите, будете ныть, что дорого, и снова прибежите списывать бесплатно.

Ник отозвался почти мгновенно:

Ник:

— Эй! Я вообще-то честный клиент. Максимум… плачу бургером.

Лина:

— Бургером. Ахах. Только если без лука, иначе весь аудиториум узнает, что Ник кого-то «подкупал».

Ася:

— Я готова платить шоколадками. В конце концов, сладкое — универсальная валюта дружбы.

Я приподняла бровь, печатая ответ:

Я:

— Замечательно, у меня будет собственная мафия: Ник — бургерный барыга, Лина — спец по переговорам, а Ася — дилер шоколада. Идеальная схема.

Ник:

— Ага, а ты — наш Босс. Только вместо сигары у тебя будет карандаш за ухом.

Лина:

— И стопка книг в качестве трона.

Ася:

— Все, я уже вижу мем: «Глухая, но страшная».

Я закатила глаза и написала:

Я:

— Прекрасно. Я, значит, таинственный босс, а вы — троица идиотов, которых боятся только первокурсники. Отличная перспектива.

Смех сквозь экран был почти ощутимым, и я поймала себя на том, что улыбаюсь так, будто мир вокруг не ломанный, а вполне живой. Чат с ними всегда был как спасательный круг — с сарказмом, дурацкими шутками и той легкостью, которой иногда так не хватало.

Они еще что-то кидали в чат, Ник подкалывал Лину, Лина ехидничала в ответ, Ася прикручивала к этому весь свой идиотский юмор, и я уже набрала фразу, чтобы влезть в перепалку, как экран мигнул новым сообщением. От него.

Руки замерли над телефоном, сердце сразу ударило сильнее, будто кто-то изнутри разогнал кровь и приказал ей нестись без остановки. Мы с Даней не виделись с того самого дня. С того. Дня, когда его руки были на мне, когда его дыхание резало мне губы, а его рычание будто пряталось у самого горла. Воспоминание накрыло мгновенно, я вспыхнула вся, щеки горели, я даже приложила ладони к лицу — и только тогда поняла, что улыбаюсь. Черт. Улыбаюсь.

Бабушка, увидь она меня сейчас, непременно сказала бы: «Ты влюбилась». И от этой мысли улыбка тут же сползла. Я влюбилась? Серьезно? Я? Ответить себе было так же сложно, как дышать в воде. Я ведь никогда раньше не знала, как это — вот так.

Даня:

Я под твоим подъездом. Выходи.

Я нахмурилась, телефон едва не выскользнул из пальцев. Подъезд? Я дернула шторку и заглянула вниз. Черная машина. И он, облокотившийся на капот, как будто время принадлежит ему одному. Черт. Он выглядел как всегда слишком идеально, будто какой-то режиссер слишком старательно отфотошопил реальность.

Он приехал за мной. Зачем? Погулять? Обсудить тот поцелуй? Но… такое ведь обсуждают? Вдруг он… нет, я не хочу быть той, кто первой начнет этот разговор.

Я:

Ты так уверен, что я дома?

Написала я с улыбкой, которая выдала мое настроение больше, чем хотелось.

Даня:

В твоей комнате горит свет.

Он даже это заметил. Господи.

Я метнулась к шкафу, вытащила первые подвернувшиеся джинсовые шорты, надела белую майку, причесалась наспех. Краситься? Времени нет. Да и зачем — у него и так взгляд прожигает насквозь. Только слегка подкрасила ресницы — и все, хватит.

Когда вышла из дома, увидела его. И коленки будто подкосились. Потому что он не улыбался. Его лицо было серьезным, тяжелым, будто он пришел сюда вовсе не для того, чтобы снова сорвать мне крышу. Может, он действительно хочет поговорить о том поцелуе… только не так, как я наивно надеялась.

Я подошла к нему, сложив руки в задние карманы шорт, с выдавленной легкой ухмылкой, которую держала как маску. Он смотрел на меня в упор — взгляд скользнул с головы до ног, медленный, как если бы он запоминал каждую черту, каждую линию. Мое сердце в этот момент колотилось так, что я всерьез боялась — взорвется.

И вдруг уголок его губ дрогнул. Чуть заметно. Он открыл дверцу машины, молча, театрально пригласив внутрь. Я села, чувствуя, что внутри все скручивается в тугой узел. Он обошел, сел за руль — и просто выехал.

Я понятия не имела, куда мы едем. Но мне было плевать. Хоть на край света — лишь бы с ним.

Смотрела на его профиль, пока он вел машину: линии скул в свете фонарей казались резче, тени ложились на его губы. Его пальцы на руле — сильные, чуть напряженные, сухожилия выделялись под кожей, и от этого зрелища по телу пробежал жар. Я задержала взгляд на его губах, потом на линии шеи, на жестком изгибе ключиц под футболкой.

И в этот момент он резко повернул голову — наши глаза встретились. Его темный взгляд врезался в меня, и я, будто обжегшись, тут же отвернулась к окну, вцепившись пальцами в свои шорты, чувствуя, как горит лицо.

Черт. Только бы он не заметил, что я сейчас чуть ли не задохнулась от собственного сердца.

Будто почувствовав мое смущение, он решил не останавливаться на полпути — его ладонь легла на мое бедро, ближе к внутренней стороне, горячая, тяжелая, и я в ту же секунду перестала дышать. Пальцы слегка сжимали мою кожу, будто проверяя, выдержу ли я это прикосновение, выдержу ли его игру. Ноги хотелось свести вместе, прижать колени… но я не могла. Не могла позволить себе отстраниться. И от этого бабочки в животе взбесились окончательно, носились по венам, врезались в сердце, и я чувствовала — вот-вот оно выскочит из груди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы подъехали к реке. Мягкий вечер уже окутывал город, и там, вдали, над длинным мостом выстраивались цепочкой фонари — как свечи, выложенные в вечность. Вода блестела, как ртуть, отражая все вокруг. Красиво так, что перехватывало дыхание. И только мы двое — здесь, у берега, в тишине.

Он первым вышел из машины, обошел и открыл мне дверь. Я шагнула наружу и замерла, оглядываясь, словно впервые вижу мир. Слишком спокойно. Слишком красиво. Телефон вибрировал в руке.

Даня:

Нашел это место недавно. Подумал, тебе, как и мне, понравится этот вид.

Я подняла на него глаза, улыбнулась искренне, покачала головой и написала:

Я:

Очень нравится.

И тогда уголок его губ дрогнул. Всего ничего, полуулыбка — но, черт, именно от нее у меня срывает дыхание и кружится голова. Как будто весь мой внутренний хаос отражен в этом едва заметном движении его губ.

Он сделал шаг ко мне. Сердце сжалось в кулак, и каждый его удар отдавался по телу. Его руки легли на мою талию — спокойно, уверенно, будто там и было их место. И в следующее мгновение я уже почувствовала, как он легко, почти играючи, поднял меня и посадил на капот. Внутри все скрутилось так, что я едва не застонала от этого внезапного жара, от близости.

Телефон снова мигнул.

Даня:

У меня кое-что есть для тебя.

Он развернулся, пошел к водительскому сиденью. Я осталась сидеть, сжав пальцы в кулаки, вся в предвкушении. Даже представить не могла, что именно он задумал. Не ожидала ничего.

Когда он вернулся, остановился прямо между моих ног. В его руках была небольшая продолговатая белая коробочка. Я, все еще улыбаясь, вскинула бровь, вопросительно глядя на него. Он вложил коробку мне в ладони, кивнул — мол, открывай, — и снова уставился прямо в глаза. Его взгляд был таким прямым, что мне хотелось отвести свой, но я не смогла.

Сердце колотилось так, что гул отдавался в ушах. Руки слегка дрожали. Я медленно открыла коробочку — и замерла.

Все внутри оборвалось. Мир схлопнулся до этого момента.

Внутри белой коробки лежал слуховой аппарат.

И я перестала дышать.

Сердце рухнуло куда-то в пятки, будто земля ушла из-под ног. Кончики пальцев похолодели так, что я едва чувствовала коробочку. Даня смотрел прямо на меня, с той своей легкой, почти издевательской улыбкой, но сейчас в ней читалось ожидание. Он ждал моей реакции, ждал, будто заранее знал, что перевернет мне весь мир этим подарком. А я… я не знала, как реагировать.

Это дорого. Чертовски дорого. Во-первых.

Во-вторых — значит, он узнал. Узнал, что я не глухонемая, а просто глухая. Узнал, что у меня никогда не было возможности позволить себе этот кусочек нормальной жизни.

Его брови чуть сошлись, взгляд стал пронзительным, нетерпеливым, будто он хотел произнести: «Ну же. Давай же».

Мои руки дрожали так, что я едва не выронила коробку, когда достала аппарат. Даня мягко, но уверенно накрыл мои пальцы своей ладонью и взял его. Его прикосновения были спокойные, сосредоточенные, как у человека, который знает, что делает. Он аккуратно надел аппарат мне за ухо, настроил что-то, проверил, и только потом сделал медленный шаг назад.

И я впервые увидела, что он выглядит встревоженным. В его глазах мелькнула тень страха. Будто он боялся, что не получится. Что не поможет. Что все это окажется напрасно.

А я… я слышала только одно — собственное сердце, бешено стучащее в груди, готовое разорвать меня изнутри.

— Мира...

Голос ударил в меня током. Я услышала. Я услышала! Господи… я услышала его голос.

Он продолжал смотреть на меня, полный надежды, пока я молчала, боясь, что это иллюзия, что мое воображение играет со мной самую жестокую шутку.

— Скажи, что ты слышишь меня, — повторил он, тише, но настойчивее, почти умоляя.

Я почувствовала, как по щеке медленно скатилась слеза. Я кивнула, еле заметно, но достаточно.

Он резко выдохнул, как будто только что держал воздух в легких слишком долго, и снова оказался рядом. Одним движением он взял мое лицо в ладони, приподнял его к себе.

Он был так близко. Настолько, что я слышала, как он дышит. Слышала шорох листвы над нами. Слышала мир, который возвращался ко мне лавиной.

— Скажи хоть что-нибудь, — прошептал он мне почти в губы.

И я замерла, вся, до последней жилки, понимая, что если открою рот сейчас — изменится все.

Я сделала глубокий вдох, будто собираясь нырнуть под воду, из которой неизвестно выйду ли.

— Я слышу, — прошептала я.

И замерла. Замерла, потому что услышала собственный голос. Глухой, дрожащий, но живой. По спине прошел ледяной холодок, в горле пересохло так, будто я не пила целый день.

— Я… слышу, — повторила, словно проверяя, не иллюзия ли это. Словно боялась, что все исчезнет, если не закрепить реальностью.

Слезы сами текли по щекам, без остановки. Но я выдохнула и впервые за долгое время улыбнулась так, что щеки заныли.

И вдруг услышала легкий смешок Дани. Боже. Его голос. Его смех. Я словно знакомилась с ним заново, словно до этого он был нарисованным, а теперь стал настоящим, с дыханием, с вибрацией, с тем, что ломает воздух вокруг.

— Проклятье, я боялся, что не выйдет, — выдохнул он и улыбнулся, но в его глазах еще плескалось напряжение.

— Скажи еще что-нибудь. Не молчи. Поговори со мной, — сказал он почти умоляюще и прислонился лбом к моему.

А я впервые не знала, что сказать. Столько мыслей в голове, как рой ос, каждая жалит, а поймать ни одну не выходит. Страх, что это сон, что в любую секунду все оборвется и я снова останусь в тишине. Но нет.

— Спасибо, — выдохнула я, и мой голос дрожал, будто не выдерживал тяжести этого слова.

Даня запустил пальцы в мои волосы, перебирая их медленно, будто наслаждаясь каждым движением.

— Чеерт… никогда не думал, что голос может выбить почву из-под ног, — сказал он, и в его тоне было слишком много правды, слишком много рваного дыхания.

— Ты преувеличиваешь, — усмехнулась я и положила ладонь на его грудь, прямо туда, где билось сердце. Оно грохотало, как барабан, будто тоже не справлялось.

Он слегка сжал мои волосы и отпустил, выдохнув так тяжело, будто сам только что прошел через бурю.

— Ты бы ахринела, если бы знала, насколько я НЕ преувеличиваю, — хрипло произнес он, опускаясь ближе к моей шее.

Я почувствовала, как его дыхание скользнуло по коже, как он вдохнул мой запах, и снова сжал волосы у корней. От этого жеста я тяжело задышала, выгибая спину, как будто тело само знало, чего оно хочет.

Мой голос… мой голос возбудил его? Эта мысль ударила по мне сильнее всего. И от нее рой бабочек вспыхнул внутри с такой силой, что мне захотелось смеяться и плакать одновременно.

— Мне не верится… — выдохнула я, тяжело, с надрывом, когда почувствовала, как его губы коснулись моей шеи. Легкий поцелуй, почти призрак, но от него по коже прокатилось электричество. — Я слышу, — сорвалось с моих губ, и смех вышел истеричным, будто я не знала, смеюсь или плачу.

Он посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде мелькнула тревога… или, что страшнее, жалость. Но затем уголок его губ приподнялся, и это было сильнее любых слов.

— Для меня эта новость не менее радостная, чем для тебя, — хрипло сказал он, и в голосе было столько правды, что сердце у меня подпрыгнуло к горлу.

— И я слышу тебя… — тихо добавил, и на этих словах в груди все сжалось. Я смогу услышать бабушку. Смогу услышать друзей. Смогу не унижаться перед преподавателями, умоляя писать все на доске. Господи, мир снова ожил.

— Спасибо, что сделал это для меня, — прошептала я.

— Это меньшее, что я мог сделать для тебя, — неуверенно ответил он, будто оправдываясь, будто сам не верил, что этого достаточно. Я уже хотела что-то сказать, но он не дал мне ни слова — его губы припали к моим.

Поцелуй был резкий, голодный, жадный. Я сидела на капоте, он стоял между моих ног, и все слилось в один сплошной хаос. Его рука вцепилась в мои волосы, крепко, уверенно, чуть наклоняя мою голову, заставляя раскрыть губы и впустить его глубже. Его язык вторгся в мой рот, горячий, требовательный, и я тут же притянула его ближе, вцепившись в его шею, будто боялась, что он оторвется хоть на секунду.

Вторая его рука скользнула по моей талии, обхватила ее, притянула меня к себе так близко, что между нами не осталось воздуха. Я чувствовала его запах, его дыхание, его жар — все сразу.

И тогда из моей груди вырвался стон. Непроизвольный, рваный, полный напряжения.

На этот звук он ответил рычанием, низким, почти животным, от которого внутри все перевернулось. Его рычание было таким, что я поняла — мой голос, мой стон свели его с ума. И это знание обрушилось на меня еще большей волной, чем сам поцелуй.

Его тело навалилось на меня еще сильнее, и я ощутила, как между моих ног уперлась его твердость. От этого дыхание сорвалось с губ, тяжелое, рваное, как будто мне не хватало воздуха. Каждое его движение будто прожигало меня изнутри, тело отзывалось на него быстрее, чем я успевала что-то осознать.

Его рука, сжимавшая мои волосы, медленно скользнула ниже и обхватила мою шею. Не грубо, но с той силой, которая ясно давала понять — он контролирует каждое мое движение, каждый наклон головы, каждую возможность вырваться или поддаться. Его пальцы едва сжимали кожу, и в этом хвате было что-то пугающе-возбуждающее: власть, притяжение, жажда.

Язык его снова углубился в поцелуй, губы двигались яростно, требовательно, и я уже не знала, кто кем владеет — он мной или я им, потому что в этот момент мы были сплетены так, будто стали одним телом.

Глава 18.2

Мира

Сердце рухнуло куда-то в пятки, будто земля ушла из-под ног. Кончики пальцев похолодели так, что я едва чувствовала коробочку. Даня смотрел прямо на меня, с той своей легкой, почти издевательской улыбкой, но сейчас в ней читалось ожидание. Он ждал моей реакции, ждал, будто заранее знал, что перевернет мне весь мир этим подарком. А я… я не знала, как реагировать.

Это дорого. Чертовски дорого. Во-первых.

Во-вторых — значит, он узнал. Узнал, что я не глухонемая, а просто глухая. Узнал, что у меня никогда не было возможности позволить себе этот кусочек нормальной жизни.

Его брови чуть сошлись, взгляд стал пронзительным, нетерпеливым, будто он хотел произнести: «Ну же. Давай же».

Мои руки дрожали так, что я едва не выронила коробку, когда достала аппарат. Даня мягко, но уверенно накрыл мои пальцы своей ладонью и взял его. Его прикосновения были спокойные, сосредоточенные, как у человека, который знает, что делает. Он аккуратно надел аппарат мне за ухо, настроил что-то, проверил, и только потом сделал медленный шаг назад.

И я впервые увидела, что он выглядит встревоженным. В его глазах мелькнула тень страха. Будто он боялся, что не получится. Что не поможет. Что все это окажется напрасно.

А я… я слышала только одно — собственное сердце, бешено стучащее в груди, готовое разорвать меня изнутри.

— Мира...

Голос ударил в меня током. Я услышала. Я услышала! Господи… я услышала его голос.

Он продолжал смотреть на меня, полный надежды, пока я молчала, боясь, что это иллюзия, что мое воображение играет со мной самую жестокую шутку.

— Скажи, что ты слышишь меня, — повторил он, тише, но настойчивее, почти умоляя.

Я почувствовала, как по щеке медленно скатилась слеза. Я кивнула, еле заметно, но достаточно.

Он резко выдохнул, как будто только что держал воздух в легких слишком долго, и снова оказался рядом. Одним движением он взял мое лицо в ладони, приподнял его к себе.

Он был так близко. Настолько, что я слышала, как он дышит. Слышала шорох листвы над нами. Слышала мир, который возвращался ко мне лавиной.

— Скажи хоть что-нибудь, — прошептал он мне почти в губы.

И я замерла, вся, до последней жилки, понимая, что если открою рот сейчас — изменится все.

Я сделала глубокий вдох, будто собираясь нырнуть под воду, из которой неизвестно выйду ли.

— Я слышу, — прошептала я.

И замерла. Замерла, потому что услышала собственный голос. Глухой, дрожащий, но живой. По спине прошел ледяной холодок, в горле пересохло так, будто я не пила целый день.

— Я… слышу, — повторила, словно проверяя, не иллюзия ли это. Словно боялась, что все исчезнет, если не закрепить реальностью.

Слезы сами текли по щекам, без остановки. Но я выдохнула и впервые за долгое время улыбнулась так, что щеки заныли.

И вдруг услышала легкий смешок Дани. Боже. Его голос. Его смех. Я словно знакомилась с ним заново, словно до этого он был нарисованным, а теперь стал настоящим, с дыханием, с вибрацией, с тем, что ломает воздух вокруг.

— Проклятье, я боялся, что не выйдет, — выдохнул он и улыбнулся, но в его глазах еще плескалось напряжение.

— Скажи еще что-нибудь. Не молчи. Поговори со мной, — сказал он почти умоляюще и прислонился лбом к моему.

А я впервые не знала, что сказать. Столько мыслей в голове, как рой ос, каждая жалит, а поймать ни одну не выходит. Страх, что это сон, что в любую секунду все оборвется и я снова останусь в тишине. Но нет.

— Спасибо, — выдохнула я, и мой голос дрожал, будто не выдерживал тяжести этого слова.

Даня запустил пальцы в мои волосы, перебирая их медленно, будто наслаждаясь каждым движением.

— Чеерт… никогда не думал, что голос может выбить почву из-под ног, — сказал он, и в его тоне было слишком много правды, слишком много рваного дыхания.

— Ты преувеличиваешь, — усмехнулась я и положила ладонь на его грудь, прямо туда, где билось сердце. Оно грохотало, как барабан, будто тоже не справлялось.

Он слегка сжал мои волосы и отпустил, выдохнув так тяжело, будто сам только что прошел через бурю.

— Ты бы ахринела, если бы знала, насколько я НЕ преувеличиваю, — хрипло произнес он, опускаясь ближе к моей шее.

Я почувствовала, как его дыхание скользнуло по коже, как он вдохнул мой запах, и снова сжал волосы у корней. От этого жеста я тяжело задышала, выгибая спину, как будто тело само знало, чего оно хочет.

Мой голос… мой голос возбудил его? Эта мысль ударила по мне сильнее всего. И от нее рой бабочек вспыхнул внутри с такой силой, что мне захотелось смеяться и плакать одновременно.

— Мне не верится… — выдохнула я, тяжело, с надрывом, когда почувствовала, как его губы коснулись моей шеи. Легкий поцелуй, почти призрак, но от него по коже прокатилось электричество. — Я слышу, — сорвалось с моих губ, и смех вышел истеричным, будто я не знала, смеюсь или плачу.

Он посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде мелькнула тревога… или, что страшнее, жалость. Но затем уголок его губ приподнялся, и это было сильнее любых слов.

— Для меня эта новость не менее радостная, чем для тебя, — хрипло сказал он, и в голосе было столько правды, что сердце у меня подпрыгнуло к горлу.

— И я слышу тебя… — тихо добавил, и на этих словах в груди все сжалось. Я смогу услышать бабушку. Смогу услышать друзей. Смогу не унижаться перед преподавателями, умоляя писать все на доске. Господи, мир снова ожил.

— Спасибо, что сделал это для меня, — прошептала я.

— Это меньшее, что я мог сделать для тебя, — неуверенно ответил он, будто оправдываясь, будто сам не верил, что этого достаточно. Я уже хотела что-то сказать, но он не дал мне ни слова — его губы припали к моим.

Поцелуй был резкий, голодный, жадный. Я сидела на капоте, он стоял между моих ног, и все слилось в один сплошной хаос. Его рука вцепилась в мои волосы, крепко, уверенно, чуть наклоняя мою голову, заставляя раскрыть губы и впустить его глубже. Его язык вторгся в мой рот, горячий, требовательный, и я тут же притянула его ближе, вцепившись в его шею, будто боялась, что он оторвется хоть на секунду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вторая его рука скользнула по моей талии, обхватила ее, притянула меня к себе так близко, что между нами не осталось воздуха. Я чувствовала его запах, его дыхание, его жар — все сразу.

И тогда из моей груди вырвался стон. Непроизвольный, рваный, полный напряжения.

На этот звук он ответил рычанием, низким, почти животным, от которого внутри все перевернулось. Его рычание было таким, что я поняла — мой голос, мой стон свели его с ума. И это знание обрушилось на меня еще большей волной, чем сам поцелуй.

Его тело навалилось на меня еще сильнее, и я ощутила, как между моих ног уперлась его твердость. От этого дыхание сорвалось с губ, тяжелое, рваное, как будто мне не хватало воздуха. Каждое его движение будто прожигало меня изнутри, тело отзывалось на него быстрее, чем я успевала что-то осознать.

Его рука, сжимавшая мои волосы, медленно скользнула ниже и обхватила мою шею. Не грубо, но с той силой, которая ясно давала понять — он контролирует каждое мое движение, каждый наклон головы, каждую возможность вырваться или поддаться. Его пальцы едва сжимали кожу, и в этом хвате было что-то пугающе-возбуждающее: власть, притяжение, жажда.

Язык его снова углубился в поцелуй, губы двигались яростно, требовательно, и я уже не знала, кто кем владеет — он мной или я им, потому что в этот момент мы были сплетены так, будто стали одним телом.

Глава 19

Мира

Он оторвался от меня, как будто вырвал себя из сна — резким, дерганым движением, тяжело дыша, с губами, все еще влажными. Воздух между нами дрожал, плотный, горячий, и я чувствовала, как его грудь поднимается — высоко, судорожно, будто он не может вдохнуть достаточно, чтобы остудить то, что горит внутри.

— Мне лучше отвести тебя домой, — выдохнул он. Голос был с хрипотцой, низкий, сорванный, как будто об металл.

Я подняла глаза. Сижу на капоте, холод подо мной жжет сквозь ткань, но я вся — пламя. Он стоит между моих ног, близко, так близко, что я чувствую, как его дыхание касается моей шеи. Резкий, потерянный, сжимающий кулаки, будто только это удерживает его от чего-то, что нельзя.

Я не поняла его. Почему «домой»? Зачем отдаляться, если каждая клетка — тянется, ищет, жаждет? Осторожно, будто через минное поле, я подняла руку и коснулась его щеки. Под пальцами — жара, натянутая, как струна, кожа.

— Ты… хочешь домой? — спросила я тихо, неуверенно.

Он дышал тяжело. Так, будто каждое его дыхание — это борьба. Не с миром. Со мной. С самим собой. Его руки на моих бедрах, горячие, твердые, слишком уверенные, чтобы быть случайными. И в этом было что-то бесстыдно правильное. Природное. Как будто так и должно быть. Как будто я — здесь, на капоте машины, ночью, под срывами ветра — для него. Только для него.

— Ты не хочешь знать, что я хочу, — повторил он, и в этот раз голос был не просто низкий. Он был звериный. Хриплый от напряжения. От слов у меня по спине побежали мурашки, а внутри — опустился теплый, влажный ком, тянущий и ноющий, как боль, от которой не хочется лечиться.

— Хочу, — выдохнула я. — Скажи.

Он провел ладонью по внутренней стороне моего бедра — медленно, нарочно так, чтобы я почувствовала каждый миллиметр. Пальцы оставляли след, будто рисовали на коже огнем. Я чуть выгнулась, губы разошлись сами, и он усмехнулся. Победно. Как хищник, получивший доступ.

— Хочу сорвать с тебя все, — выдохнул он впритык, у самого уха, и я почувствовала, как его дыхание касается моей шеи, и дрожь разлилась по коже, как волна. — Хочу, чтобы ты раздвинула ноги шире и сама впустила меня. С жадностью. Без стыда. Потому что тебе будет нужно. Так, что сама будешь шептать мне, чтоб не останавливался. Чтобы я вбивался в тебя так глубоко, что ты забудешь, как тебя зовут.

Я едва дышала. Он не прикасался к губам, не целовал. Только говорил. И его слова, обжигающе честные, текли сквозь меня, оставляя внутри ожоги. Между ног разливалось электричество — пульсирующее, вязкое, и я чувствовала, как тянет внизу живота. Мелкой, сладкой болью, как голод.

Он провел пальцами вверх по моей талии, под футболку — и ладонь легла на голую кожу живота. Жаркая, твердая. И я резко втянула воздух. Он чувствовал, как я реагирую. Ему это нравилось. Он смотрел прямо в глаза, и я не могла отвести взгляд.

— Я хочу, чтобы ты дрожала у меня под руками. Чтобы мокрая была от желания, не от слов, а от того, что я делаю с тобой. Я хочу трахнуть тебя так, чтобы ты неделю потом чувствовала, как я внутри тебя. Чтобы колени подкашивались при одной мысли обо мне.

Он говорил это, не мигая. Ртом почти касаясь моего. И я почувствовала — реально, физически — как внутри все сжалось. Бабочки? Нет. Это были не бабочки. Это было что-то гораздо глубже. Животное, древнее. Потребность. От его слов, от его голоса, от его жара.

Он прижался ближе, бедром — в центр меня, и я захлебнулась воздухом.

Его ладонь поднялась выше. Под тканью. Шершавые пальцы касались кожи живота, двигались вверх, по дуге ребер, медленно, так, будто он знал, что каждое прикосновение оставляет след не только на теле — на уме, на памяти. Я втянула воздух, он прилип к горлу.

Его ладонь скользнула вверх, почти касаясь нижнего края груди, и я вся сжалась от трепета. Как будто все внутри содрогалось от этих слов, от жара его дыхания, от того, как он говорил — грязно, нагло, уверенно. Как мужчина, который знает, что делает женщине. Который чувствует ее не хуже, чем свое тело.

— Хочу сорвать с тебя футболку, лизнуть сосок, наблюдать, как ты дергаешься от одного прикосновения. Хочу, чтобы ты царапала меня, пока я не заставлю тебя кончить на своих пальцах. А потом — еще. Пока не вымолишь передышку.

Мои губы приоткрылись, дыхание стало сбивчивым, будто внутри стоял пожар, и не было воздуха. Все тело натянулось, пульс ушел куда-то вниз, в точку, что горела, пульсировала, требовала.

И вдруг он… замер.

Его рука легла под грудь. Он посмотрел на меня, и взгляд был прежний — темный, полный желания, но внутри появилась другая искра. Мягкая. Сдержанная.

— Я хочу тебя, — сказал он тише. — Но не здесь. Не в этом чертовом лесу. Не на капоте. Не в спешке.

И он отстранился. Медленно. Как будто бережно. Как будто в этом движении была забота.

Он посмотрел на меня — и, к моему полному шоку,

улыбнулся

. Мягко. Спокойно. Почти нежно. Как будто до этого не произносил всего того, что только что с меня сотворил

одними словами

.

А я... сидела на капоте, щеки горели, дыхание было сбито, и внутри все вибрировало. Я не могла даже пошевелиться. Тело еще звенело от его прикосновений, от этих голосовых раскатов, от его пальцев на моих бедрах, от мысли, что он мог — но не стал.

И он вот так... улыбается?

После того, что сделал со мной одними словами?!

Он открыл мне дверцу машины. Я скользнула внутрь, чувствуя, как кожа до сих пор дрожит от его слов, как будто они все еще висят в воздухе, впились в кожу, оставив невидимые следы. Он сел рядом. Захлопнул дверь. И мы тронулись.

Молчание не тяготило. Оно было осмысленным, как пауза после крика, как перерыв между вдохами, когда легкие все еще не верят, что получили кислород. Я смотрела в окно, стараясь не повернуть голову в его сторону. Не потому, что не хотела. А потому что знала — если встречусь с его взглядом,

все, что внутри, хрупкое, только что склеенное — снова дрогнет

. А голос... Господи. Мой голос бы точно дрогнул.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А он только-только вернулся.

Этот голос. Этот звук. Этот голос внутри меня, снаружи, живущий между «до» и «после», между моей тишиной и его словами.

Мы доехали быстро. Я почти не заметила, как улицы пролетели мимо, как дома растаяли в зеркалах. Его рука лежала на руле, другая — на колене, расслабленная, но пальцы все еще подрагивали. Или мне показалось.

Когда машина остановилась у моего подъезда, я чуть повернулась к нему. Горло было сухим. Слова не хотели выходить. Но я сказала:

— Спасибо… за все.

Он посмотрел на меня. Резко, будто не ожидал. Его глаза метнулись по моему лицу — от глаз к губам, по щекам. И в этот момент он вдруг стал мягким. Как будто в нем что-то осело.

Наклонился и поцеловал меня.

Тихо. Мягко. Но так, что у меня перестало биться сердце на секунду. Не как до этого — не голодно, не властно, не с надрывом. А как прикосновение к чему-то

очень живому

. К чему-то, что не требует объяснений. Просто губы к губам.

И все.

Я вышла из машины с тем же дыханием, что он только что украл из моих легких. Машина еще не отъехала, а я уже шла к подъезду, не чувствуя ни холода, ни асфальта под ногами. Только улыбку. Свою. Абсолютно неуместную, безумную, счастливую. Улыбку, которую не могла — и не хотела — сдерживать.

Дверь в квартиру открылась почти беззвучно. Но теперь я слышала. Не чувствовала. Не догадывалась. А

слышала

.

Как бабушка возится на кухне. Звук щетки по столу. Стук чашки о раковину. Ее вздох. Как она садится — с этим легким, уставшим кряхтением, которое я раньше угадывала по движению воздуха. А теперь — слышу. Как песню. Как самую простую, но такую любимую мелодию.

И это… это согревало душу. Больше любого одеяла, любого кофе, любых объятий.

Потому что

я снова была частью мира

. С ним. С ней. С собой.

Я вошла в квартиру на цыпочках, будто могла спугнуть эту хрупкую, неестественно теплую тишину, с которой еще не знала, как жить. Дверь я прикрыла бережно, чтобы не хлопнула, но... она все равно хлопнула. Щелкнула, как выстрел. Я вздрогнула — не телом, внутри. Потому что

услышала

.

Шаг за шагом, будто пробиралась по льду. А он, лед, трещал подо мной от чего-то нового — от того, что

я слышала бабушку

. Не догадывалась. Не читала по губам. Не наблюдала за движением ее тела. А

слышала

.

Я вошла на кухню. Она сидела, как всегда — в своем выцветшем халате, со знакомой складкой на переносице, с руками, уставшими от дня, но все равно готовыми прижать, накормить, защитить. Увидев меня, она хотела было что-то сказать, но остановилась. Мысли застыли в жесте — ее рука поднялась в воздухе, формируя простую фразу на пальцах. Что-то вроде «Ты дома?», «Как ты?», может, «Ела?». Я не разобрала. Не всматривалась. Потому что уже…

не нужно было

.

Я просто улыбнулась. Широко, до щек, до глаз. А потом — заплакала. Без звука, но со всем нутром. Слезы текли по щекам, горячие, настоящие.

Бабушка замерла. Глаза сузились, пальцы остановились в воздухе. Она встревожилась, нахмурилась, привстала — резко, с пугающим движением, как будто хотела сразу подойти, обнять, понять, но не знала,

что со мной

.

И я… я просто коснулась уха.

Сняла с него локон, подцепила край аппарата пальцами и показала. Просто —

показала

. И прошептала. Не жестом. Не взглядом. А

голосом

.

— Ты можешь сказать. Я услышу.

Секунда. Другая. И бабушка вдохнула. Резко. Глубоко. Как будто кто-то под грудную клетку вбил воздух кулаком. Рот приоткрылся. Лицо исказилось, как будто ее прострелило током. Она сделала шаг — только один. Второй уже был не шагом — броском. Вперед. Ко мне.

— Мирочка… — выдохнула она, и я услышала свое имя, полное боли, радости, страха, неверия. — О боже мой. Милая. Боже, ты... ты слышишь?

Я кивнула, плача уже по-настоящему. Она обняла меня. Тряслась. Вся. Руки, спина, подбородок. Слезы катились по ее щекам, по моим. Мы стояли так долго, переплетенные, как одно сердце.

— Как… как это?.. — спрашивала она снова и снова. А я кивала.

И в какой-то момент, не отпуская ее, не поднимая взгляда, я тихо сказала:

— Это… подарок. От друга.

Она чуть отстранилась, утирая слезы, смахивая их ладонями, мокрыми, дрожащими. Смотрела в глаза, и в ее взгляде было столько чувств, что я не смогла их все принять сразу.

— Какого еще друга? — хрипло спросила она, подозрительно.

Я только пожала плечами, отвела взгляд и чуть улыбнулась. Потому что не знала,

что между нами с Данькой

.

Друг? Нет. Слишком мало.

И это я бабушке не стала говорить. Просто обняла ее крепче. Пусть и это — она услышит.

Глава 20

Мира

Я проснулась не от толчка во сне, не от привычной звенящей тишины, а от звука. Легкого. Едва уловимого. Как будто кто-то прошел мимо. Или капля воды упала в раковину. Мелочь. Но я слышала.

Слышала

. Ухо не болело, аппарат не ныл, он просто… работал. Мягко, как будто всегда был частью меня.

Я не встала. Я

подпрыгнула

, как идиотка. В форме по универу. И да, я включила музыку.

Свою. Самую любимую. Старую песню, которую знала наизусть, по вибрациям, по глазам подруг, по сердцу. Но теперь она была

с голосами

, с ударными, с мелодией.

Нажала «play», и первые ноты — не прогремели, не взорвались, а просто

прошли сквозь меня

. Я замерла у шкафа, держа в руке носок, и все внутри сжалось, затрепетало, словно душа зацепилась за этот бит. И слеза — горячая, медленно потекла по щеке. Я не сдержалась. И не хотела.

Тут же схватила телефон.

Чат. Наш.

Ася

: кто сдох, что ты в сети до восьми утра?

Лина

: Господи, только не срач в чате, я кофе разлила.

Ник

: если опять ваши женские штучки, я в мут.

Я открыла клавиатуру. Пальцы дрожали.

Мира

: Включила музыку. Услышала. Реально услышала.

...пауза. Цифровая. Страшная.

Я видела, как у всех троих появляются «печатает…», и у всех тут же исчезают.

Как будто никто не знает,

что, блядь, говорить

, чтобы это не звучало как жалость или как восклицание из мексиканского сериала.

Первой, конечно, не выдержала Ася.

Ася

: в смысле услышала?? музыку?? уши свои??? через стену??

Лина

: подожди, ты серьезно???

Ник

: Блять, ты врешь. Это развод.

Мира

: Аппарат. Подарок. Работает. Реально слышу. Музыку, капли, тишину. ВСе.

Ася

: ААААААААА

Лина

: МИРА, ТЫ ШУТИШЬ, СКАЖИ Я СОН ВИЖУ

Ник

: ОХУ*ТЕЛЬНО

Ник

: СРОЧНО ВСТРЕЧУ

Ник

: Я НЕ ПРОСТО ЕДУ В УНИВЕР, Я БЕГУ

Ник

: Я ХОЧУ ЭТО УСЛЫШАТЬ. ТВОЙ ГОЛОС. ЖИВОЙ. НЕ ГОЛОСОВУХИ, НЕ ЧТЕНИЕ ПО ГУБАМ. МАТЬ ЕГО, РЕАЛЬНЫЙ ГОЛОС МИРЫ.

Лина

: я плачу

Ася

: я тоже

Ник

: я... возбужден. но по-доброму. как интеллигент.

Мира

: вы сумасшедшие. но я вас люблю.

***

Коридор был пуст, как после взрыва. Ни студентов, ни преподов, ни даже уборщицы с ее верным швабропулеметом. Только гулкий свет ламп и наш ор — неприкрытый, эмоциональный, полный тех самых громких чувств, которые до этого были мне чужды. Иронично. Я слышала каждый вздох, каждый полушепот, каждую хрипотцу в голосах друзей — как будто кто-то прибавил резкость в давно расплывшемся фильме.

Я стояла напротив них — Аси, Лины, Ника. Они глазели на меня, как будто я воскресла после кремации. Реально —

взгляд уровня «ты, блядь, кто?»

— Пожалуйста, скажи еще раз, — выдавила Лина, прищурившись. — Прямо словами. Слогами. Голосом.

— Лина, я, конечно, вернулась из звуковой комы, но не в цирк, — буркнула я. — Чего вы уставились, как будто у меня теперь три головы и все поют?

Они ржали. Неловко, шоково, по-настоящему. Слезы на глазах у Аси блестели — и не от смеха, а потому что она, в отличие от других, понимала масштаб. Лина держала руку на груди — то ли от того, что сердце колотилось, то ли чтоб не вскрикнуть. Ник... ну Ник как обычно — смотрел на меня с выражением вечного недоверия ко всему, что не может потрогать.

— Блин, — выдохнула Ася, — ну у тебя голос, Мира. Такой…

— Что? — прищурилась я. — Разочаровывающе сексуальный?

— Я хотела сказать «низкий и немного с хрипотцой», но, ладно, пусть будет сексуальный, — сдалась она, улыбаясь.

— Как будто ты пачку сигарет перед уроком выкурила, — вставил Ник. — И решила сразу прочитать стихи Бродского. На камеру. В TikTok.

Я закатила глаза.

— Спасибо, Ник. Всегда мечтала звучать как девушка с ником «Готичная_психопатка_666».

Они снова зашумели — перебивая друг друга, цепляясь за каждую мою реплику. А я просто стояла и впитывала — их голоса, звуки, интонации. Это было как будто я вдруг получила бонусный контент к жизни, в который раньше смотрела в немом режиме. Я слышала.

И слышала их. Настоящих.

И вдруг, сквозь смех, как будто выстрелом, Ася спросила:

— Кто подарил, Мира?

Слова замерли. Звуки вытянулись в тонкую нить молчания.

Я сглотнула. Медленно. Будто внутри ком, огромный, непроглатываемый. Ответ застрял в горле. Руки внезапно похолодели. Все смотрели на меня. Трое. Как при допросе. Или у алтаря. Не знаю, что страшнее.

— Э… — начала я. — Ну…

Внутри бурлило. Я не хотела врать. Но и говорить правду было… как раздеться догола при свете дня.

Я отвернулась, потом снова посмотрела на них. И просто сказала:

— Даня.

Опять тишина. Но уже

другая

. Густая. Маслянистая. Та, что предшествует взрыву.

— Даня? — переспросила Ася.

— В смысле… какой Даня? — нахмурилась Лина.

— Подожди, — Ник даже шагнул вперед, — ты имеешь в виду…

брат Мишель?!

— Мира, ты шутишь? — Лина хлопала глазами, как будто я сейчас объявлю, что выхожу замуж за Гитлера.

— Я… я не знаю, — выдохнула я, опуская глаза. — Но что-то происходит.

Молчание. Напряжение. Ник первым нарушил.

Он вздохнул так тяжело, что я услышала, как внутри него все сжалось.

— Мира… — он потер лоб. — Ты уверена, что знаешь, с кем связываешься?

— Даня — он… — начала Лина, но Ник перебил.

— На самом деле он редкостный

мудила

, — процедил он сквозь зубы. — Весь из себя: смазливый, крутой, харизматичный, а внутри — дерьмо. Урод с харизмой. Я видел, как он обращается с людьми.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я покачала головой. Неуверенно. Все внутри клокотало.

— Вам могло показаться, — сказала я. — Вы не знаете его.

— Мира, мы… — начал Ник, но Ася вмешалась, резко, как будто защищала не меня, а границу между чужими жизнями и личным выбором.

— Нет. Все. Угомонись, Ник. Это ее дело. Не твое.

Он замолчал, но лицо его осталось резким, напряженным.

— Это дело нашей подруги, которая не знает, на что способны такие, как он! — рявкнул Ник, резко, как ударом под дых.

Его голос резанул по нервам. И мне это уже начинало пахнуть откровенной херней. Протухшей. Потому что я не знала, что он не поделил с Даней, но с каждым словом становилось очевидно — дело не во мне. Это личное. Какой-то давний, тухлый счет, замаскированный под заботу.

И нет, не надо мне оберточек и соплей на тему «мы просто волнуемся». Не волнуетесь вы — беситесь. Потому что

Даня не такой, как вы его себе накрутили

. Потому что с вами он — один, а со мной... совсем другой. Живой. Настоящий.

— Вы уже... ну... трахались? — в лоб спросила Лина, и я почувствовала, как волной жар захлестнул лицо.

Боже. Ну вот просто —

в лоб

. Ни завуалировано, ни полушепотом. Как диагноз. Как гвоздь в крышку моего спокойствия.

Я вспыхнула, как спичка в бензине, и сделала вид, что не слышала. А тут и коридор вовремя ожил — как будто вселенная решила: «хватит драмы, суки». Смех, шаги, грохот шкафчиков, крики через плечо. Звуки, которые раньше для меня были просто вибрацией, а теперь — как симфония. И в этот какофонический момент я выдала:

— Я не хочу это обсуждать. Я на пару. — Сказала резко, быстро, и пошла по коридору, будто меня ждали откровения, а не тупо первая пара по «Истории психологии».

На самом деле — завернула в уборную.

От себя. От них. От слов, которые уже не выкинешь из воздуха.

Зеркало встретило меня моим же отражением — глазами распаренной, сбитой с толку девчонки, которая еще час назад была на вершине внутреннего Олимпа. Я включила воду, ледяную, и сунула под нее руки, будто могла смыть с себя неуверенность и жар. Дышать стало чуть легче.

И вдруг дверь открылась.

Шаг. Второй.

Отражение в зеркале — знакомое. Кажется,

Аня

. Подруга Мишель. Всегда на фоне. Всегда с выражением «мне скучно, потому что вы все пыль под ногами».

Она бросила на меня взгляд сквозь зеркало и, не остановившись, пошла к кабинке. Но скользнула по мне глазами так, будто увидела мокрое место, а не человека.

— Была крысой, стала шлюхой, — пробурчала она.

И я застыла.

Прямо. Откровенно. Без повода, без здрасьте. Я резко обернулась, будто по щеке ударили.

— Что ты сейчас сказала? — выдавила я, глядя ей в спину.

Она замерла. Обернулась медленно, с пафосом дешевой актрисы из подросткового сериала. Бровь взметнулась в издевательской арке.

Мол, че, не так поняла?

Удивлена, стерва?

Взгляд скользнул вниз, к моему уху, к аппарату. И она ухмыльнулась шире. Я узнала это выражение. Оно пахло грязью и подлостью.

— Тебе послышалось, — с притворной добротой сказала она. — Такое бывает. Слуховой аппарат не всегда все улавливает правильно.

Я подошла ближе. Не потому что хотела скандала — потому что

не могла стоять и молчать

.

— Почему ты назвала меня крысой и шлюхой? — спросила спокойно, но голос внутри дрожал от еле сдерживаемого бешенства.

Она фыркнула, будто это ее позабавило до слез.

— Знаешь, нет. Не так. — Она шагнула ближе. — Ты не просто шлюха. Ты идиотка. Полная. Слух есть — мозгов ноль.

В ней было что-то… странное. Глаза стеклянные, движения дерганые. Я не была уверена, но…

что-то не так

. Поведение неадекватное. Или под чем-то, или просто законченная истеричка.

Я склонила голову, внимательно глядя ей в лицо.

— Мне кажется, тренер твой по волейболу не сильно обрадуется, когда узнает, что его лучший игрок употребляет, да, Аня?

Она напряглась.

Мгновенно.

Глаза сверкнули. Лицо вытянулось, стало жестким.

Она сделала шаг ко мне, и голос стал другим — угрожающим.

— Смеешься? Это ненадолго. Скоро я запишу на свой телефон, как ты будешь плакать, — прошипела она, зло, тихо.

— Ты мне угрожаешь? — спросила я, не отводя взгляда.

— Я? — притворно удивилась она. — Нет. Для этого есть

другой человек

.

С этими словами она повернулась и вышла из уборной, оставив после себя запах чего-то дешевого, сладкого и липкого, как клубничный гель для душа, которым маскируют гниль.

Я осталась. Перед зеркалом. С лицом, в котором было все — злость, боль, недоумение.

Что, черт побери, ей надо? Почему она наехала на меня? Мы даже не общались толком. Ни разу.

Глава 21

Мира

Я выскользнула из уборной быстро, будто спасаясь из клетки с дикой тварью, и мне искренне хотелось верить, что это был просто всплеск чьей-то больной фантазии, не больше. Меня предупреждали — «Аня немного не в себе», «не лезь, она неадекват», «тяжелый человек». Но, черт возьми, я не думала, что она настолько поехавшая, чтобы швыряться угрозами как конфетами на детском утреннике. Я-то где ей дорогу перешла? Где?!

Коридор был пустой. До такой тишины, что слышно, как сердце стучит в груди — не в переносном смысле, а

реально

. Тик-так, будто бомба в груди. Пара уже началась, значит, народу не будет. Я поправила слуховой аппарат, чуть сильнее вдавив его в ухо, словно он был щитом.

Сделала пару шагов — и в следующий миг, чья-то рука вцепилась в мой локоть.

Вдох застрял в горле. Меня дернуло вбок — и прежде чем я успела вскрикнуть, меня затянули в боковой, узкий, темный коридор, который всегда казался просто архитектурной ошибкой, пока сейчас не стал капканом. Меня прижали к стене.

Сердце лупилось, как бешеное, грудная клетка стучала в ритме тревоги, пока я не подняла взгляд…

И не увидела

его

.

Даня.

На его лице — эта хищная, наглая, самодовольная улыбка, как у победителя уличной драки, который знает, что будет сидеть в полиции, но все равно рад, что сломал челюсть ублюдку.

Он держал меня за плечи. Плотно. Надежно. Так, что я почувствовала стену за спиной как вторую кожу. И, черт возьми, я даже не пыталась оттолкнуть его.

Я выдохнула с облегчением, полуулыбнувшись:

— Ты меня до чертиков напуг…

Не успела договорить.

Он

набросился

. По-другому не скажешь.

Как будто за секунду до этого внутри него лопнула последняя нить терпения. Его губы впились в мои — не мягко, не робко, а с таким напором, что я чуть не потеряла равновесие. Я захлебнулась воздухом, но уже не могла думать — потому что язык прошелся по моим губам, ворвался внутрь.

Одна его рука скользнула вверх и вцепилась в мои волосы — не больно, но с нажимом, с собственнической резкостью, чуть дернул.

Вторая рука легла на талию, сжала, как клещи, так, что я почувствовала, как дрожь прошла по позвоночнику. Его тело было близко — слишком близко. А я... Я цеплялась за его худи, сжимая ткань, будто пыталась не упасть. Серьезно. Мне

реально

казалось, что ноги сейчас откажутся держать меня. Потому что все внутри — горело. Пульсировало. Кричало: «еще».

Когда он наконец оторвался, я шумно вдохнула — и не сразу поняла, чье это было дыхание: мое или его. Мы оба тяжело дышали, как после спринта. Его лоб почти касался моего. А глаза… глаза были темными. Слишком.

Я еще держалась за его худи. И не отпускала.

А он улыбался. Зная, что мне это понравилось.

Потому что

понравилось

— даже слишком.

— Ты постоянно вкусно выглядишь. Не мог устоять, — выдохнул он хрипло, с тем самым голосом, что будто бы сдирал кожу изнутри — медленно, намеренно, с нажимом. Его губы чуть тронула ухмылка, глаза были тяжелыми, как натянутая туча перед грозой, и стоило ему приблизиться еще на шаг, как я почувствовала — все, вокруг больше ничего нет.

Я фыркнула, сдавив подступивший смешок, и подняла бровь:

— Вкусно? Ты как будто о еде говоришь, Даня.

Улыбка на губах не доскакала до конца — оборвалась, как будто испугалась собственного смысла. А внутри уже закручивалась воронка. Эта игра, эта его напускная легкость…

— Я еще и голоден, — сказал он тише, медленно, почти шепотом. — Но ни одно, ни второе никак не относится к еде.

Слова проскользнули по воздуху, как масло по горячей сковороде.

И вдруг коридор будто сузилась до его глаз. Зрачки расползлись, стали почти черными, и этот взгляд… в нем было столько сдержанного желания, что мне стало трудно дышать. Как будто он

не смотрел

, а

трогал

— взглядом, кожей, воображением.

Сердце стукнуло, будто изнутри кто-то дал по нему кулаком. А внизу живота — резкая, но томная скрутка, как узел из нервов, предчувствия и… желания.

Но я не дала виду. Только ухмыльнулась. Театрально. И немного по-дурацки.

— Может, ты заболел? Странные у тебя ощущения. — Закусила губу, а затем медленно подняла руку и положила ладонь ему на лоб.

Он не засмеялся. Даже не улыбнулся. Он просто… посмотрел. Тяжело. Пристально. Так, будто я дала ему повод

сломать расстояние окончательно

. Его рука обхватила мое запястье — не резко, нет, наоборот, медленно, уверенно.

И он опустил мою ладонь. Медленно. Мои пальцы коснулись его губ. Теплых. Мягких. Он склонился к ним, не отводя взгляда, и

поцеловал их

.

Он говорил прямо в мою кожу:

— Других вариантов нет. Так ведь?

Голос дрожал от желания, но не терял ни грамма власти. Уголок его губ дернулся вверх — ухмылка, почти насмешка, как будто он уже знал, что будет дальше, и просто ждал, когда я сама шагну за черту.

Я дышала через раз. Мы были слишком близко. Слишком. Я чувствовала его тело, его запах, тепло от его руки на запястье.

— Нет, — сказала я, и сама удивилась, как спокойно прозвучал мой голос.

Он хмыкнул. Не отпуская. Не отступая.

Чуть наклонился, совсем близко, настолько, что я почувствовала, как его дыхание щекочет шею. Легкий, плотный выдох, пахнущий мятой и чем-то теплым, мужским, опасным. Его рука — горячая, уверенная — прошла вдоль моей талии и сомкнулась кольцом, плотным. Он прижал меня к себе, так, что воздух в легких предательски застрял. Грудь к груди. Бедра к бедрам. Тепло к теплу.

А потом — голос. Тихий. Хриплый. Ровно в ухо.

Словно выстрел.

— Я хочу тебя, Мира. До дрожи. Так, как никогда и никого.

Эти слова будто прошли током по позвоночнику, мурашками вдоль рук, плеч, по коже груди, по внутренней стороне бедер — туда, где уже все давно свело в тугой, голодный узел. Сердце сорвалось с ритма. Я не знала, чем дышу. Легкие будто в панике не могли определить, нужен им воздух или он мешает чувствовать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он не дал мне ни секунды, ни вдоха, ни времени осознать, впитать, опомниться. Просто перехватил мое запястье, легко, но властно, и потянул вперед, за собой. Вдоль коридора. По пустым закоулкам, где стены глушили звук шагов, а пульс бился не в висках, а между ног.

— Куда мы? — выдохнула я.

Он повернул голову, не сбавляя шага:

— Поедем ко мне. У меня кое-что для тебя есть.

— Сейчас?.. — Я запнулась. — У нас ведь пары…

Он остановился. Резко. Рывком. И повернулся ко мне, прищурившись, как будто я сказала нечто уморительное. На его лице вспыхнула эта чертова полуулыбка — ленивая, полная самоуверенной беззастенчивости.

— Уверен, они справятся без нас, — сказал он и подошел ближе, почти вплотную, его пальцы все еще сжимали мое запястье.

Сердце стучало, как барабан перед казнью. В голове шумело, в ушах — кровь. Через пару минут мы уже вышли на улицу. Его машина стояла в тени.

Он сел за руль. Завел мотор. Никаких слов. Только мы и этот напряженный, плотный воздух, в котором уже все было сказано.

Мы ехали молча.

Воздух в салоне был плотный, натянутый, как струна, которая вот-вот треснет. Ни один из нас не пытался говорить — не потому что слов не было, а потому что

было слишком много всего между

, и каждое лишнее слово сейчас могло сбить дыхание. Или сорваться с губ в голосе, который уже не прикроешь.

Музыка заиграла негромко. Низкие аккорды, бит с рваным пульсом, как будто подобран под частоту моего сердца. Он кинул короткий взгляд на меня — быстрый, хищный, скользящий. Почти нечестный. Как будто проверял, сгорела ли я уже изнутри.

Я тоже смотрела на него. Не специально, просто не могла иначе. Его профиль резал пространство, как нож. Напряженные скулы будто прорисованы гневом. Пальцы мертвой хваткой сжимали руль — костяшки белели. Было ощущение, что он едет, потому что иначе просто

взорвется от желания

. Или от невозможности

не сделать то, что уже разрывается внутри

.

Мой взгляд невольно скользнул ниже.

И я увидела.

Эм… внушительную выпуклость.

Боже. Как бы я ни старалась выглядеть спокойной, у меня внутри все рухнуло. Я тут же резко обернулась к окну, будто там внезапно начался фейерверк. Щеки вспыхнули, кожа на лице стала горячей до боли. Я старалась дышать ровно, как будто не замечала, как внутри что-то скрутилось в жгут, тугой, тянущий в самый низ живота.

Но, судя по взгляду, который он бросил на меня боковым зрением, и по медленной, ленивой, почти издевательски удовлетворенной ухмылке на его губах,

он все понял

.

Даже если бы я хотела скрыть реакцию — уже было поздно.

Через несколько минут мы свернули в знакомый поворот. Сердце резко толкнулось в грудную клетку, как будто узнало дорогу раньше меня.

Большой, двухэтажный дом вынырнул из-за живой изгороди. Черная кованая ограда, асфальтовая дорожка, широкие окна. Тот самый дом, мимо которого мы однажды пронеслись, тяжело дыша, когда убегали от полиции. Тогда он казался просто точкой на карте — чужим, фоновой декорацией. Сейчас —

местом, куда он везет меня. Целенаправленно.

Машина мягко затормозила. Он заглушил двигатель, обернулся ко мне и задержал взгляд — долго, медленно, будто всматривался не в лицо, а глубже. В то, что со мной происходит, о чем я даже

сама еще боюсь признаться себе

.

Я не шевелилась. Просто смотрела в ответ. Внутри уже все горело.

Глава 22

Мира

— Заходи.

Я вошла.

И замерла.

Его дом... Он был…

Сдержанным. Минималистичным. Строгим. И от этого — безумно эстетичным.

С первого взгляда — вроде бы ничего особенного. Серые стены с матовой фактурой, черный металл, натуральное дерево. Минимум деталей, но каждая — точная, выверенная, как в пощечине.

Прямо от входа открывался вид на кухню. Просторную, с чистыми линиями, гладкими фасадами и огромным островом посередине, как будто здесь больше готовят эмоции, чем еду. Темный камень столешницы поблескивал в мягком освещении.

Слева — гостиная.

Бессовестно уютная, несмотря на очевидную мужскую руку в интерьере. Там, где у других — уютный хлам и подушки с надписями вроде

Home Sweet Home

, у него — один огромный угольно-серый диван. Без цветов. Без намеков на «семейность». Просто монолит — такой, на котором не спят, а ломают друг друга. Напротив — панорамная плазма, таких размеров, что на ней можно показывать суд божий в прямом эфире и каждый грешник увидит свое лицо в 4К.

На полу — гладкий, почти черный ламинат. Никаких ковров. Никакой сентиментальной ерунды. Только одинокий графитовый торшер у окна, словно намек на то, что

в этом доме тоже когда-то читали, а не только грешили

.

Я прошлась вперед, неуверенно, будто оказалась внутри чужого сна.

Каждое движение отдавалось эхом по комнате. Стены будто дышали. Смотрели.

И он — за моей спиной — тоже.

Я это чувствовала, как ощущают взгляд в спину — с изнанки, под кожей, где тоньше всего.

— Ты что, живешь в журнале по дизайну? — пробормотала я, бросив взгляд на подсвеченный резным профилем потолок.

— Нет, — ответил он лениво, усаживаясь на спинку дивана, небрежно. — Это просто удобно. И не отвлекает.

— Не отвлекает от чего?

Он посмотрел на меня — из-под бровей, внимательно, слишком внимательно.

— От всего, — бросил он. — Мне не нравится, когда что-то кидается в глаза.

Я кивнула. Понимающе. Или, скорее, интуитивно, как будто прочла между строк больше, чем он проговорил вслух.

— Красиво, — едва слышно сказала я. Не из вежливости. Из искренности, которая, к черту, становилась слишком частым гостем в его присутствии.

Он усмехнулся, но не с насмешкой, а с чем-то, отдаленно похожим на благодарность.

— Мишель помогала. В этом плане мы очень с ней похожи.

Мишель. Его сестра.

Сначала я подумала, что она резкая, почти колючая, как стекло после шторма, — но чем дольше наблюдала, тем яснее понимала:

это маска

. Не защита — броня. За которой, возможно, пряталось что-то удивительно хрупкое. Такое же, как у него. Просто завернутое в другой упаковке.

Он был из таких, кого редко читают с первого взгляда. И те, кто думают, что поняли — ошибаются. Потому что

чтобы узнать Даню, нужно уметь слушать молчание

, а не только слова. И я слушала.

Он поднялся с дивана и подал мне руку.

Жест — не театральный, не нарочито галантный. Он просто

взял меня

. Как будто это было естественно. Как будто не рассматривалось другой версии событий, кроме как:

пойдем со мной

.

Каждый шаг по лестнице отдавался в груди, как глухой стук. Он не спешил. Я тоже. Мы поднимались, будто в какой-то старинной балладе, где каждый пролет — это отказ от одного из страхов. И когда мы оказались наверху, я заметила, что была лишь одна дверь. Закрытая. Он толкнул ее вперед.

И я увидела.

Спальня

.

Большая. Преступно просторная.

С потолком, в который можно молча кричать свои сны.

С широкой кроватью посреди комнаты, с графитовым изголовьем и темно-серым постельным бельем, которое казалось гладким, как грех.

Окна — от пола до потолка. Закрытые полупрозрачными шторами, через которые просачивался день, мягко касаясь углов комнаты. Тишина здесь была иной. Плотной. Почти интимной. Как кожа, в которую входишь взглядом.

Справа — дверь в санузел. Открытая. Я видела белоснежную плитку, стеклянную душевую кабину, латунные детали.

Он отпустил мою руку — медленно, как будто пальцы все еще держались за мою кожу, даже когда уже отстранились. Его взгляд задержался на мне, пронизывая до самой костной мути, а потом он шагнул в сторону — к встроенному, почти невидимому в темноте шкафу.

— Закрой глаза, — негромко бросил он через плечо.

Я нахмурилась, полуулыбнулась, склонив голову набок. Серьезно?

— Зачем?

Он посмотрел через плечо, и во взгляде не было ни тени улыбки.

— Просто доверься, Мира. Закрой глаза.

Я закатила глаза, но все же сделала, как он сказал.

Почувствовала, как на лицо упало напряжение тишины — звуки стали громче. Слышала его шаги, как скрипнуло дерево пола под весом его тела, как щелкнула дверца шкафа. Шорох ткани. Царапанье по дереву. Мгновения вытянулись в бесконечность, и оттого сердце стучало в горле — не от страха, нет. От... ожидания чего-то, чего я точно не могла предсказать.

— Открывай, — сказал он тихо. Слишком тихо, как будто не хотел разрушить момент громкостью.

Я открыла глаза.

И замерла.

В его руках была

гитара

. Но не просто гитара.

Розовая.

Матовое, насыщенное, дорогое дерево. Черные струны. Идеально отполированный гриф. Без кричащих узоров, но с тонкими металлическими вставками. Изящная, красивая,

неприлично дорогая

. Та, что не покупают «просто так». Та, которую выбирают с руками в карманах, но с сердцем на ладони.

Я не сразу смогла заговорить. Горло стянуло, и слова застряли под языком, как ком.

Я смотрела то на нее, то на него. И у меня было ощущение, что сейчас я что-то

не так скажу, и все сломаю

.

Он шагнул ближе.

— Я говорил про этот подарок, — тихо сказал он, протягивая мне гитару.

Я взяла ее осторожно, как будто держала в руках живое существо, дышащее, чуткое, почти святое.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— О боже... — выдохнула я. — Она ведь... Это так дорого, Даня, я не...

Не успела договорить.

Его пальцы — два, не больше — легли мне под подбородок. Осторожно. Почти нежно. Но с тем самым нажимом, которого было достаточно, чтобы я подняла взгляд. И столкнулась с его глазами.

Темными. Уже почти

черными

.

Глазами, в которых не было ни границ, ни тормозов. Только

взгляд мужчины, которому сейчас нужен не ответ, а действие

.

— Просто поцелуй меня, — хрипло сказал он.

Это не было приказом. А скорей мольбой.

Он говорил это так, будто

нуждался в этом

, как в последнем воздухе.

Аккуратно забрал гитару из моих рук — и, не отрывая взгляда, положил ее на кровать.

И замер.

Он не двинулся больше ни на миллиметр.

Ждал.

Моего ответа. Моего шага. Моего

да

.

Поцелуй, да?

Передо мной не мальчик с дрожащими руками. Передо мной мужчина — вырезанный из камня, черноволосый, с глазами цвета выжженного угля.

Хищник, что ждет сигнала.

Поцелуй, значит.

Я вздохнула медленно — не потому что нервничаю, а потому что воздух стал слишком плотным. Он обволакивал, давил на грудную клетку, будто помещение съежилась, оставив нас вдвоем в клетке, где нет пути назад.

И я сделала шаг.

Не к нему —

в него

. Прямо в орбиту, где даже мысль гаснет, где остается только тело, жар, напряжение и тот тупой зуд, который начинает свербить между ног, стоит только представить,

что

он может сделать.

Я не дотронулась сразу — нет. Это было бы слишком просто. Я провела рукой вверх — медленно, будто лезвием — и положила ладонь ему на шею, туда, где под кожей бился пульс.

Но глаза… Господи, эти глаза.

Они ни на секунду не отвели взгляд. Горели, как керосин. Ни капли смущения. Ни капли уступчивости. Только

ожидание

и что-то…

голодное

. Такое, от чего становится жарко в животе, такое, от чего щекочет позвоночник и щелкает что-то в голове — как будто ты уже не принадлежишь себе.

Я подвинулась ближе, еще чуть-чуть.

Теперь между нами — два сантиметра и один нерв.

И медленно, лениво, почти с вызовом, начала опускать руку вниз — по его груди, над тканью худи, там, где теплая кожа и подрагивающие от напряжения мышцы. Он был горячий, как печка, и твердый, как гребаный бетон даже сквозь ткань. Каждый кубик пресса отзывался под пальцами, как клавиши пианино: я играла — и слышала, как напрягается его дыхание.

Он не сдвинулся. Не сказал ни слова. Но я чувствовала,

как сильно

он держит себя. Держит, как удав, чтобы не сорваться. Его мышцы под моей ладонью были как канаты. Под напряжением, под током. Он был весь — как сжатая пружина, как тетива, готовая рвануть в любой момент.

Я провела рукой чуть ниже, до нижней границы живота — там, где мягкая ткань натягивалась над ремнем.

И остановилась. Намеренно. Без суеты. Просто положила ладонь чуть выше пряжки.

Не дальше.

И тогда он посмотрел на меня.

Как будто всю эту сцену до этого он просто терпел.

А теперь — включился.

Его взгляд стал

глухим

, хищным, как у зверя, который потерял интерес к охоте и решил

вкусить

. Не ласкать, не соблазнять. А

взять

. Без слов.

Глава 23

Мира

— Ты меня дразнишь, — выдохнул он, хрипло, будто голос раздирали наждаком изнутри.

Слова не столько прозвучали, сколько разлились по мне, обожгли позвоночник, забрались под кожу, и я с трудом сдержалась, чтобы не хмыкнуть. Или, хуже того, не застонать, как дура. Закусила нижнюю губу, резко, до боли, до металлического привкуса, который тут же показался сладким. Потому что он смотрел на меня так, будто уже мысленно разорвал на части. Безжалостно.

И в следующую секунду он сорвался с цепи.

Резкое движение — и его ладонь врезалась в мой затылок. Не мягко, не нежно, а с такой злой, сдержанной яростью, что у меня вырвался хрип. Пальцы впились в волосы, рванули голову назад и тут же — к нему. Резко. Бессовестно. Страстно. Он взял мой рот, как будто это его собственность. Как будто я не могла — не имела права — сопротивляться.

Это был поцелуй?

Нет. Это было вторжение.

Язык ворвался, как захватчик. Смешался с моим дыханием, с моим стоном.

А руки…

Господи, его руки.

Они схватили мою талию, как будто собирался раздавить. Сжал до боли. До стона. До того самого "еще", которое я не сказала, но уже вся дрожала изнутри. Он прижал меня к себе так, что воздух вышибло из легких. Его грудь — твердая, тяжелая, давила, как плита. Его дыхание — горячее, резкое, било мне в щеку, в ухо, на шею. Он накрыл меня собой, как шторм. Как зверь, что выждал. А потом — просто взял, как хотел.

Ноги подломились, как в первый раз на льду. Но он поймал. Удержал. Не дал соскользнуть. Не дал даже подумать, что я могу уйти.

Поцелуй становится глубже, медленнее, намереннее, будто он смакует каждый сантиметр моего рта. Он двигается не хаотично, а уверенно, почти лениво, но от этого только хуже — точнее, лучше, но не признаюсь. Его язык ловит мой, цепляется, затягивает внутрь, и у меня снова дрожат колени, как проклятые, будто тело сдает позиции быстрее, чем разум успевает сказать «стой».

Его ладонь скользит вниз по моим ребрам — неторопливо, уверенно, как будто он читает меня кончиками пальцев, изучает, запоминает, требует. Пальцы чуть сжимают бок, будто проверяет, настоящая ли я. Дыхание у меня рваное, смешное, будто я бежала, а он — тихий, размеренный, и от этого меня колотит сильнее, потому что кто ему вообще дал право быть спокойным, когда я практически таю у него в руках?

Он тянет меня ближе, так близко, что его бедро прижимается к моему. Я чувствую силу, жар, эту невыносимую плотность рядом, и меня буквально накрывает волной, будто что‑то внутри внезапно включили — громко, отчаянно, бесстыдно. Он целует ниже — скользит уголком рта по моему подбородку, к шее, оставляя короткие влажные касания. Его дыхание касается кожи, и будто электричество проходит по позвоночнику. Он задерживается у шеи, будто знает, что именно это способно разорвать меня на месте. Он не торопится — нет. Он мучает. Смакуя. Как будто его любимая игра — смотреть, как я таю и бешусь одновременно. Его зубы слегка — едва‑едва — касаются кожи под ухом, не кусают, просто намекают, и у меня вырывается тихий вздох, стыдно‑прелестный, и я сама себя ненавижу за то, как сильно это на меня действует.

— Не смотри на меня так, — шепчу я, хотя сама прилипла к нему, будто магнит.

Он усмехается губами, не отрываясь от моей кожи, голос падает низко, глухо, и это звучит опасно, честно:

— А как, по‑твоему, я должен смотреть?

И тут он снова поднимает взгляд на меня — и в нем та же чертова жадность, тот самый голод, который не прячут. Его рука на моей талии чуть сильнее сжимает ткань, будто хочет сплавить меня в себя. Его большой палец двигается медленно, будто рисует круг по коже под краем футболки, и это маленькое, ничтожное движение сводит меня с ума сильнее, чем любой крик мог бы.

Мне хочется одновременно ударить его, чтобы не чувствовать так ярко, и прижаться еще ближе, чтобы не потерять это ощущение ни за что.

Он снова касается губами моей шеи — медленно, уверенно, как будто забирает себе кусок дыхания.

Мои пальцы судорожно сжались в его худи, потому что земля под ногами уже была больше не моя, а его, и я стояла только потому, что он не позволял мне упасть.

Он шел вперед.

Настойчиво.

Каждый шаг — как толчок, как удар в грудную клетку.

И я шла назад.

Бессильно, податливо, по инерции.

Я не знаю, куда именно мы двигаемся, пока не чувствую, как мои бедра вдруг сталкиваются с чем‑то жестким. Стук — короткий, глухой, и я разрываю поцелуй, резко, резко выдыхая ему в лицо. Воздух — как пар. Я вскидываю голову, пытаясь сообразить, где мы, и вижу: стол. Прямой, деревянный, об который я теперь прижата бедрами. И за ним — зеркало.

Черт.

Зеркало.

На всю стену, от пола до потолка, как будто специально для пытки — чтобы смотреть.

Он не теряет ни секунды.

Разворачивает меня.

Не резко, не грубо — но решительно. Его руки сжимают мои плечи, поворачивают всем телом лицом к зеркалу, и я оказываюсь перед собой — перед нами. Отражение обнажает больше, чем я готова видеть.

Я.

И он.

Позади.

Слишком большой. Слишком реальный. Слишком рядом.

Его грудь подступает к моим лопаткам, тяжелая, жаркая. Его руки ложатся по бокам, не давая мне отступить. Я вижу, как его пальцы крепко держат меня, как его тело заполняет за моей спиной все пространство, как он обрамляет меня собой.

— Раньше я и не задумывалась... — выдохнула я, почти смеясь, — насколько ты больше меня по габаритам.

Фраза вышла как будто между прочим, но в голосе — предательский хрип, будто легкий спазм в горле от осознания: насколько он реально больше. Выше. Шире. Тяжелее. Сильнее. Он — как стена за моей спиной. Массивный, неподвижный. Как броня, за которой я могу спрятаться… или в которой могу захлебнуться.

Уголок его губ дрогнул — не в улыбке, а в усмешке, ленивой, плотоядной, будто он это знал всегда и просто ждал, когда я это скажу вслух.

— Пугает? — спросил он тихо. Голос лег на ухо, как бархат. Спокойный, низкий, выдохнутый сквозь короткое расстояние, но от него внутри все сжалось, как в вакууме.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я смотрела ему в глаза через зеркало. И от того, что не могла отвлечься, ни отвернуться, становилось только хуже.

— Да… — медленно, выдохом. — Но это не та паника, когда бежишь. Это… как смотреть хоррор ночью. Когда тебя колотит, ладони липнут, дыхание сбивается, но ты не выключаешь. Наоборот. Смотришь дальше. Потому что тебе… нравятся те эмоции, которые ты испытываешь.

Он ухмыльнулся. На этот раз по-настоящему. Губы тронула тень удовольствия, в глазах вспыхнул короткий огонь. Удовлетворение хищника, который услышал не просто согласи а подчинение на добровольных началах.

И тогда он двинулся.

Одна рука скользнула вперед, легла на живот, уверенно, поднимаясь под край футболки. Ткань зашуршала, задралась, открывая кожу. Пальцы растопырились чуть шире, и я поняла — он наслаждается этим моментом, тем, как мое тело замирает под его прикосновением.

Я затаила дыхание. Все стало тише.

Он поднимал руку медленно, мучительно. Каждый сантиметр — как затянутая струна. Я прижалась спиной к его груди, настолько плотно, что чувствовала, как двигается его живот, когда он дышит. Дыхание у нас стало тяжелым. Ровным не было уже давно.

Он остановил руку под грудью. Пока еще закрытой. Пока еще не перешел ту грань.

Но она была уже позади.

Я смотрела в зеркало и видела его глаза.

Он не отводил взгляд.

Не моргал. Не дышал, кажется.

Как будто ждал.

Сделал еще один шаг — короткий, но весомый. И этого хватило.

Мои бедра ударились о край стола, я чуть подалась вперед от неожиданности, и в тот же миг он вплотную прижался ко мне сзади. Его руки снова легли на талию, ладони — большие, цепкие — будто вбились в бока. Спина выгнулась сама по себе. И тогда я почувствовала.

Что именно уперлось мне в зад.

Твердый. Напряженный.

Я всхлипнула, выдохнула резко, судорожно, как будто в живот ударили, и почувствовала, как все внутри меня сжалось, в узел, как пружина, как жилка, натянутая до звона.

Он не отпрянул.

Наоборот — вдавил себя еще ближе, пахом к моему заду, рукой сильнее прижал меня к столешнице. Я все чувствовала. Каждую деталь. Каждую чертову грань, через джинсы, через тряпку, как будто он был под кожей.

Я уткнулась взглядом в зеркало.

Мои глаза — огромные, потемневшие. Щеки — раскрасневшиеся. Губы — приоткрыты.

Он медленно провел губами по моей скуле, дыша неровно. Грудь его двигалась тяжело, живот вздымался. Его рука двинулась с талии вверх, снова под футболку — настойчиво, жадно.

— Теперь ты понимаешь, почему я так долго держался, а? — он усмехнулся, но без улыбки, только с тенью зверя. — А у меня, между прочим, мозг уже третий круг по адреналину дает. Я тебя хочу так, что, кажется, меня скоро просто вырубит.

Я не могла ответить. Я сжалась вся, дыхание сбивалось, я дрожала. Но не от страха. Нет. От того, как сильно я хотела, чтобы он не останавливался.

— Чувствуешь меня? — он чуть повел бедрами вперед, ровно на сантиметр, и я зажмурилась.

Я прикусила губу и кивнула. Одним коротким, резким движением головы.

Его руки медленно пошли вверх, собирая ткань футболки в комок. Поднимал ее как нечто запретное, как обертку от тайного, долгожданного подарка. Я чувствовала, как воздух коснулся оголенной кожи — по животу, по ребрам, по плечам. Грудь задрожала от холода и ожидания. Он стянул футболку с меня через голову, и в зеркало я увидела, как осталась стоять в белом лифчике — тонком, с прозрачной вставкой.

Он выдохнул. Глухо, тяжело, будто ударили кулаком в грудную клетку.

— Черт...

Он провел пальцем по бретельке, нежно, почти задумчиво, а потом аккуратно отцепил застежку на спине. Лифчик соскользнул — мягко, бесшумно. И я осталась голой.

Перед зеркалом. Перед собой. Перед ним.

Его взгляд в отражении впился в меня. Он смотрел на мою грудь с такой жадностью, будто никогда раньше не видел ничего подобного, и в его глазах не было ни суеты, ни похабства. Только голод. Тихий, мучительный, осознанный.

Я дрожала. В груди колотилось так, будто выла сирена. Я прикрыла грудь руками, рефлекторно, просто потому что внутри все скрутилось в комок, как пружина: стыд, возбуждение, страх, желание.

Он тут же перехватил мои запястья — не резко, а с каким‑то молчаливым упрямством. Опустил их вниз, легко, но твердо, будто говорил:

доверься

.

И прошептал прямо мне на ухо, хрипло:

— Не закрывайся от меня.

Он наклонился ближе, и его губы скользнули чуть ниже уха — туда, где нежная кожа и бешеный пульс.

— Ты красивая. Настолько, что у меня, блядь, крышу сносит. Сейчас… сейчас я хочу видеть тебя. Всю.

Я дышала коротко, прерывисто, грудь поднималась и опадала — так сильно, что казалось, он чувствует каждое движение. Его ладони обхватили мою грудь, медленно, с ласковой звериной настойчивостью. Он не торопился. Не мял. Он будто изучал. Поглаживал большим пальцем по краю ареолы, едва касаясь, будто проверял чувствительность. И я вздрогнула. От неожиданности. От удовольствия.

Его палец заскользил по соску, поддразнивая, кругами, специально, чтобы свести с ума. Я вцепилась пальцами в край стола, спина выгнулась дугой. Он наклонился ближе, и я почувствовала, как он дышит — горячо, вровень с моей кожей.

Потом — легкое щипание. Быстрое, точное. Он дразнил, но не отпускал. А сразу после — ладонь, теплая, закрыла грудь целиком, будто успокаивал, будто балансировал на грани между лаской и пыткой.

— Такая чувствительная… — шепнул он. — Это даже не честно. Я за одно твое дерганье готов на стены лезть.

Он поцеловал меня в шею, ниже, ближе к плечу.

— Ты знаешь, что сейчас делаешь со мной, м? Или до сих пор думаешь, что ты просто хорошенькая?

Он не отвел взгляда, не моргнул, когда потянулся к пуговице на моих джинсах. Все делал медленно. Знающе. Спокойно. Уверенность в его руках сводила с ума сильнее, чем любой грубый рывок. Щелчок — пуговица расстегнута. Звук молнии, угрожающе интимный. Я чувствовала, как пальцы, чуть прохладные, скользнули под пояс, и ткань тяжелая, плотная, начала сползать вниз по бедрам. Медленно.

Я прикусила губу, пытаясь не застонать. Он присел, стянул джинсы с меня до конца, полностью, до ступней, и отбросил их в сторону. Осталась только ткань трусиков, слишком тонкая, слишком ничего не скрывающая. Я чувствовала себя обнаженной, как на алтаре.

Он поднялся — медленно, вровень с моим телом, прижимаясь грудью к спине, и когда его член вновь уперся в меня, я всхлипнула, не в силах сдержаться. Он стал тверже. Заметнее. Давил, как стена. И дышал уже не просто тяжело — он срывался.

— Почему… перед зеркалом? — выдохнула я.

Он ухмыльнулся. Медленно. Дерзко. Словно заранее знал, как это подействует.

— Потому что я хочу, чтобы ты видела себя, когда получаешь удовольствие от меня, — хрипло сказал он, и каждая буква царапнула изнутри, ударила по животу, пониже. — Чтобы ты видела, как ты выглядишь, когда я свожу тебя с ума.

Я сжала бедра, не выдержав. Пульсация между ног стала почти нестерпимой. Он заметил это. Конечно. Он замечал все.

— Вот так, — прошептал он, прижимаясь сильнее, проводя рукой по моим ребрам, выше — снова к груди. Он сжал ее в ладони, не торопясь, уверенно. Плотно. Подушечка большого пальца прошлась по соску, будто проверяя, на грани ли я.

Я сорвалась дыханием. Оперлась руками о стол. Зажмурилась.

— Открой глаза, — приказал он глухо.

Я подчинилась. Подняла взгляд. В зеркале — я. Вся раскрасневшаяся, напряженная. С приоткрытым ртом.

Его вторая рука опустилась ниже. По животу. Медленно. Легко, будто невзначай. Касаясь кожи там, где она была особенно чувствительной. Где любое прикосновение — как искра. Его пальцы дошли до линии резинки трусиков. Он замер на секунду, будто спрашивал без слов. И когда я не сказала «нет» — он просунул палец под край.

Просто провел по коже, дразняще.

Я выгнулась.

Он двинул бедрами, чуть сильнее. Его член снова уперлась в меня, и я застонала — тихо, сдержанно, но предательски. Вся потерялась. Сбилась.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — хрипло произнес он, и его голос разрезал пространство между нами, как горячее лезвие.

— Я хочу, чтобы ты взял меня, — выдохнула я, не в силах больше сдерживаться.

Его зрачки расширились, будто я ударила в самое нутро. Он замер, как перед броском. Бедра его чуть дернулись — рефлекторно, без сознательного движения. Я видела, как челюсть сжалась, как перекатилось горло, когда он сглотнул. Но он все еще не двигался. Ждал, что я сделаю дальше.

И я сделала.

Я подняла руку, обхватила его за запястье — ту, что лежала у меня на животе, выше линии белья. Медленно. Молча. Смотрела в глаза через зеркало. И медленно, почти по сантиметру, опустила его ладонь ниже. Под резинку. Вглубь.

Его все тело как будто напряглось в одну мышцу. А когда его пальцы коснулись меня там, где я уже горела от желания, он резко сжал. Вся ладонь — вся, до костяшек — вцепилась в меня, властью, жадностью, бешенством, как будто он терпел слишком долго.

Глава 24

Мира

— Чеерт, — выдохнул он, не сдерживаясь.

Он медленно провел пальцами вверх, вдоль горячей кожи, чуть дразня, потом вернулся вниз, снова сжал — и снова замер.

— Ты вообще представляешь, во что ты меня втянула? — прошипел он, вжимаясь в меня сзади бедрами. Его эрекция теперь не просто касалась — она врезалась, через трусики, почти в кожу. — В голове одна мысль — раздвинуть тебя и утонуть. С головой.

Он начал двигаться бедрами, вперед, назад, медленно, обжигающе. Пальцы медленно начали массировать клитор, прошлись по центру, затем кругами — он знал, что делает. Я подалась назад, инстинктивно, полностью прижавшись к нему, и услышала его стон — грубый, с хрипотцой, настоящий.

— Вот так, — шептал он мне в ухо, одной рукой сжимая грудь.

Он двинул пальцами точнее, четче — в точку, где я уже горела. Медленно, давяще, с тонкой, звериной точностью. А другой рукой ущипнул сосок, закручивая его пальцами, на грани боли.

Я вскрикнула, вздрогнула, вцепилась в стол.

Он скользнул чуть ниже, задержался, будто выжидал. И вдруг — один палец, аккуратно, уверенно, вошел в меня.

Я замерла.

Воздух вышел из легких рывком. Все тело напряглось, будто струна под пальцем. Не было боли — только новизна. Острая, сильная, полная неведомого. И стыдная, и прекрасная одновременно.

Он не двигался. Просто смотрел на меня через зеркало, внимательно, без единого лишнего движения. Его глаза — темные, напряженные — ловили каждую эмоцию на моем лице. Он видел, как я прикусила губу, как задрожали плечи. Видел — и ничего не сказал.

Потом медленно — едва ощутимо — вынул палец, и так же медленно ввел его обратно.

Я всхлипнула. Не от боли — от слишком явного ощущения. От того, что он был внутри, пусть и так мало. Это ломало сознание, как реальность, которую не подготовили заранее.

— Ты очень… узкая, — выдохнул он, хрипло, шепотом, будто сам терял самообладание.

— Я… — начала я, почти на вдохе, но не успела договорить.

Он ввел второй палец. Аккуратно. Медленно. Держал мою талию крепко, ладонью. Не давая дернуться. Не позволяя уйти. Я захлебнулась воздухом, сердце ударилось о ребра, будто вылетело.

— Все хорошо? — спросил он. Тихо. Нежно. Почти неживым голосом. И сразу же поцеловал в шею, туда, где бьется пульс.

— Да… — прошептала я. — Да.

Он, кажется, понял. Все. Без слов. Все, что я не могла сказать.

Что до этого не было никого. Что я боюсь, но остаюсь.

Он шептал на ухо:

— Расслабься.

Он целовал меня в плечо, ниже, в лопатку, пока пальцы двигались внутри — медленно, настойчиво, будто учил мое тело.

Даня чуть раздвинул пальцами, и я снова дернулась, но он поймал мое запястье, прижал к столу, к себе.

— Тебе нужно расслабиться, Мира.

Он не торопился. Ни на секунду. Он гладил изнутри, изучал, будто хотел запомнить на ощупь, как именно я раскрываюсь для него. Как реагирую. Как горю.

— Хорошо… — выдохнула я, все еще дрожа, все еще наполовину в каком-то бреду, где не отличить жар от страха.

Он замер на секунду, будто запомнил мои слова. А потом медленно вытащил пальцы.

Тело отреагировало предательски: как только он отнялся от меня, я почувствовала пустоту. Место, где было его прикосновение, стало холодным. Я дернулась чуть назад, чтобы сохранить близость, но он сделал шаг назад.

Я растерялась. Хотела спросить:

почему? куда?

— но в этот момент взглянула в зеркало. И замерла.

Он стягивал худи. Движение — будто снял с себя сдержанность. Под толстовкой открылась его тело, грубое, рельефное, с жесткой грудной клеткой, с прожилками на предплечьях.

Потом — пальцы под резинку боксеров. Плавно, спокойно. И стянул.

Я сглотнула.

Громко для самой себя.

Он был… больше, чем я ожидала. Намного.

Достаточно, чтобы я инстинктивно сжалась, а потом, словно осознав свою реакцию, покраснела.

Он увидел.

И улыбнулся краем губ.

Подошел. Положил ладони на мою талию — уверенно, спокойно, будто я была легкая, как воздух.

И неожиданным рывком поднял меня, легко, будто я ничего не весила, и усадил коленями на стол. Спиной к себе. Лицом — к зеркалу.

Стол был невысокий, я — еще меньше, и теперь, сидя на краю, с коленями перед зеркалом, я почти была с ним ростом. Почти.

Он снова стал позади. Обнаженный. Горячий. Напряженный.

Его ладони легли мне на бедра и слегка сжались.

— Раздвинь ноги. Шире. — Хриплый голос.

Я подчинилась. Медленно. Чуть присела, раздвигая колени в стороны, и все тело залила волна стеснительной оголенности.

В зеркале я теперь видела себя… в этой позе.

Открытой. Готовой. Покорной.

И от этого внутри стало неловко, как будто я подсматривала за чем-то, что нельзя было видеть даже самой себе.

Он наклонился. Поцеловал в шею с прикусыванием.

Я вздрогнула. Глаза сами начали опускаться.

Но он перехватил меня за подбородок, мягко, но с нажимом, повернул лицо к себе.

— Не отворачивайся. Смотри, — прошептал. — Ты даже не представляешь, как ты действуешь на меня… и как ты выглядишь сейчас. Прекрасно.

Я не выдержала. Задыхаясь, я дернулась к нему, и он поймал мои губы своими.

С языком. С хваткой за талию. С его пальцами, снова скользящими по внутренней стороне бедер.

Когда он оторвался, мы оба были в безмолвии. Дышали одинаково — часто, тяжело, хрипло.

А потом он снова повернул мое лицо к зеркалу.

— Если почувствуешь что-то не так — скажи. Я остановлюсь. — Его голос был низким, твердым, без полутонов.

Я кивнула.

Только кивнула.

Потому что голос сгорел в горле.

Он медленно наклонился, грудью коснулся моей спины. Ощущение — будто к телу прижалась горячая скала. Его ладони легли мне на бедра. Плотно. С нажимом.

И я почувствовала, как он взял в руку член — и прижал его к самому центру между моими ногами.

Я вздрогнула почувствовав его головку на клиторе. Губы сами приоткрылись. В горле — хрип.

Он был… огромный, горячий, твердый. И он не входил. Только касался.

Проводил медленно. Скользил вдоль.

По складкам. По коже. По клитору.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Смотри, — выдохнул он. — Смотри, как я тебя хочу.

Он провел им снова, чуть сильнее, и я застонала.

— Блядь, Мира… — Он уткнулся лбом мне в плечо, тяжело дыша. — Ты не представляешь, что ты со мной делаешь. Я держу себя на волоске.

Он провел снова. Вверх. Назад. Туда, где все горело.

— Я хочу войти. Но не просто. Я хочу, чтобы ты почувствовала каждый дюйм. Каждую гребаную эмоцию, которую я в тебя вложу.

Одна его рука скользнула вверх, обхватила талию, крепко. Вторая вела член — медленно, с точностью маньяка. Он толкался чуть вперед, не проникая, а дразня, как будто растягивал пытку.

Он прижал бедра. Сильнее. Скользнул — снова.

Я дернулась, выдохнула, губы дрожали.

— Даня… — прошептала я, не закончив.

Он чуть отступил… и толкнулся вперед.

Не резко. Медленно. С усилием.

Я выгнулась. Всхлипнула. Мир плыл.

Когда он вошел, я замерла.

Никакого звука. Только пульс, который отдался в висках. Только дыхание, сбитое, рваное. И ощущение, что я теперь не одна.

Он был внутри. Плотно. До самой границы, на которую я не заходила раньше ни с кем.

Он не двигался. Просто стоял за моей спиной, удерживая меня на столе, его грудь под моими лопатками, его ладонь на моей талии. Вторая — поднялась к горлу. Не давила, нет. Просто держала. Как будто чувствовала, как стучит сердце. Как будто говорила:

я с тобой. я знаю.

Он наклонился, поцеловал в щеку, потом ниже — в край челюсти.

— Не больно? — хрипло, сдержанно.

Я сглотнула.

— Думала… будет больнее, — выдохнула, не узнавая свой голос.

Он не сказал ничего. Только медленно выдохнул — тяжело, как будто держал внутри бурю. Его грудь дрожала. А я знала: он понял. Понял все.

— Я… — слова вырвались, как вспышка. — Я девственница.

Пауза.

Он вдохнул снова — глубже, сквозь зубы. Его пальцы сжались чуть сильнее, не причиняя боли, а будто принимая мой страх.

Даня не удивился. Не отшатнулся.

Просто двинулся на сантиметр глубже. Медленно. Сдержанно.

Только потом прошептал в ухо:

— Думаешь, я не знал?

Я вздрогнула.

— Я не говорила.

— Тебе не нужно говорить, — его голос был спокойным, глубоким. — Чтобы я это и так понял, с первой секунды. Он снова толкнулся чуть дальше, и я затрепетала.

Он не двигался быстро. Он впитывал каждую реакцию. Улавливал дрожь под кожей, ловил пальцами мое напряжение. И только потом — опустил руку вниз.

К клитору. Туда, где пульс бился сильнее.

Пальцы — мягкие, уверенные — скользнули туда, где горело.

И все изменилось. Я выгнулась, неосознанно, от облегчения, от желания, от его руки.

Его пальцы двигались на клиторе. Сначала — медленно, почти ленивая ласка. Потом — чуть увереннее.

Я задохнулась. Он прижался сильнее сзади, бедром, грудью, дыханием.

Он видел, как у меня дрожат губы. Как я сжимаю бедра, пока он двигается.

И сам — не прятал ни тени на лице.

Голод. Контроль. Тишина перед тем, как срыв.

Он целовал мою шею. Щеку. Касался подбородка пальцами, проводил по коже, как будто вычерчивал мое имя.

А я… уже перестала быть зрителем.

Я раздвинула бедра сильнее, прижималась назад. Отдавалась в каждое движение.

— Вот так, — выдохнул он. — Принимай меня. До конца.

Он не спешил. И в этом было самое мерзко‑сладкое — будто он заранее знал, что я уже не уйду, что вся моя сила осталась где‑то в начале его ладони.

Я судорожно втянула воздух, спина прогнулась сама.

Палец сменил темп — чуть быстрее, наглее, будто пробовал границу, проверял, сколько я выдержу, прежде чем сломаюсь. И когда у меня бедра дрогнули, он второй ладонью поймал талию — не давая упасть, не позволяя закрыться, удерживая ровно там, где я горела сильнее всего.

Его голос опустился ниже, тяжелый, почти срывающийся:

— Ты даже не представляешь… как ты сейчас звучишь.

Я дышала, как будто меня распускали изнутри, как нитку вытягивали — медленно, мучительно, сладко до злости. Его палец стал на долю секунды грубее — чуть больше давления, чуть точнее угол, как будто он нашел кнопку, которую искал, и нажал специально, неотвратимо.

Меня затрясло.

Он услышал это, почувствовал, впился губами в мою шею и, почти мягко, но с хрипом сказал:

— Еще.

Дай мне это.

Полностью.

Я не успевала привыкнуть — не успевала даже прочувствовать, как его палец уже менял угол, добавлял нажим, ускорялся.

Он хрипло выдохнул, будто сдерживался из последних сил, и толкнулся — резко, но глубоко. Его бедра ударились в мои, глухо, с нажимом, и он сразу пошел в темп, будто тело само задало ритм. Толчки были плотные, короткие, сильные.

Прижал пальцы сильнее, просто сжал клитор, так, что я в тот же миг выгнулась, задохнулась и вскрикнула его имя, сорванно, отчаянно, будто оно было все, что держало меня на месте. Оргазм прошел сквозь меня как удар — сильный, тяжелый, с дрожью в коленях, с воздухом, который я не могла поймать, с телом, которое само откинулось назад на его плечо, бессильно, полностью отданное.

Поймал меня — одной рукой крепко прижал к себе, а второй не отпустил ни на секунду. И в этот момент он двинулся — раз, глубоко, со всей силой, потом второй, чуть быстрее, и на последнем резко вдавился в меня до конца, вжал бедра, как будто больше не мог сдерживаться. Он схватил меня за талию, прижал к себе так, что между нами не осталось воздуха, выдохнул глухо, хрипло, как будто сгорел изнутри, и остался там, не двигаясь, только держал меня.

Дыхание его било мне в шею — быстрое, резкое, горячее. Сердце стучало прямо в грудь. А я не могла пошевелиться. Все внутри еще пульсировало, тряслось. Он прижал губы к моей щеке, провел медленно, ничего не говоря, просто остался рядом, удерживая, не позволяя мне упасть или уйти.

Глава 25

Мира

Его рука лежала у меня на талии, пальцы чуть сжаты.

— Не болит? — голос глухой, как будто хрип застрял в горле.

Я медленно повернула голову, чувствуя, как волосы прилипают к щеке, как кожа все еще пульсирует в местах, где он держал крепче, чем стоило бы, дышал ближе, чем позволено.

— Нет, — выдохнула я. — Все хорошо.

Он молчал. Потом приподнялся на локте, чуть склонился надо мной. Его пальцы прошлись по моему лицу — сначала неуверенно, как будто спрашивая разрешения, потом увереннее, заправляя прядь волос за ухо. Мелочь. Но черт возьми, в этой мелочи было больше, чем в любом "люблю". Он не смотрел мне в глаза. Просто лежал рядом, дышал так, как будто борется с тем, чтобы не сказать лишнего. Я это чувствовала. Буквально — спиной. Как его грудь напрягается. Как пальцы чуть дрожат, касаясь ключицы. Как язык подбирает слова, но горло не пускает.

***

Дома было тихо. Я вошла, не включая свет. Прошла в комнату, держа в руках чертову розовую гитару, как будто это был не подарок, а бомба с часовым механизмом. Свое отражение в зеркале увидела боковым зрением — глаза блестят, губы припухшие, волосы в бардаке, будто после пожара, а не поездки. И этот чертов, откровенно девчачий инструмент — блестящий, глянцевый, со струнами, которые только и ждут, чтобы по ним провели пальцем. Я поставила ее у стены, аккуратно, почти с опаской, будто могла спугнуть что-то важное.

Мы не хотели расставаться. Он тормозил у моего подъезда, как будто собирался развернуться. Я не вылезала, потому что каждая секунда с ним была на вес крови. Мы целовались. Он держал меня за лицо, сжал так, что скулы ныло, а я впивалась в его футболку, как в воздух, потому что внутри все выворачивалось от желания остаться еще хотя бы на пять минут, хотя бы на два дыхания.

Теперь я стояла у стены, смотрела на гитару — яркую, блестящую, без стыда розовую — и не могла дышать.

Это был лучший подарок. Конечно, после слухового аппарата — без него я бы вообще не услышала, как он матерится, когда заводит машину, как шепчет мне на ухо нежности, или как бабушка зовет меня с кухни, упрямо, с ворчанием, но с любовью. И все равно, этот... розовый, нелепо-идеальный, как мои эмоции к нему — гитара — была как щелк по лбу: «проснись, девочка, все по‑настоящему».

Я легла, не включая свет. Постель была холодной, и это сразу раздражало. Он только что держал меня за талию, прижимал, будто я могла куда-то деться. А теперь этой тяжести нет. Только пустота рядом, которую ни подушка, ни одеяло не заменят. Сердце колотилось, как придурошное.

Я знала, что завтра мы увидимся. Университет. Пары. Но, черт, я уже скучала. Абсурд. Только что расстались, а уже пусто.

Уткнулась лицом в подушку, нащупала телефон, разблокировала. Открыла диалог. Написала:

«Спокойной ночи»

Ответа не было. И это, наверное, даже к лучшему. Потому что я легла на спину, смотрела в потолок, а потом как-то сама собой вырубилась.

***

Коридоры универа всегда были одинаково шумные, одинаково душные и одинаково бестолковые. Люди — как фон: кто-то ржет, кто-то жалуется, кто-то тащит кофе, который, судя по запаху, сдох еще в кофемашине. Я шла рядом с Асей и Ником, делая вид, что слушаю.

Ася тараторила — быстро, с энтузиазмом. Я кивала в нужных местах, даже пару раз выдала «угу», чтобы не палиться, но взгляд скользил по толпе. Я искала его. Неосознанно. Глазами, дыханием, памятью. Просто хотелось знать, где он.

Я открыла телефон, дернув разблокировку так, будто пыталась раздавить экран пальцем. Сообщение с ночи — то самое: «Спокойной ночи».

Непрочитано.

Просто серые галочки. Молчит. Я выдохнула, сжала зубы, спрятала телефон.

— Так ты пойдешь? — щелчок пальцев перед лицом, и я вздрогнула. Ася.

— Что? Куда? — резко, будто поймали на воровстве.

— Где ты витаешь, Мира? — с усмешкой добавил Ник, облокотившись на шкафчики, глядя на меня снизу вверх, как будто разглядывал диагноз.

— Не выспалась, — выдавила я, надеясь, что голос не дрожит и на лице ничего не написано.

— Ты не болеешь? У тебя щеки красные. — Ася всмотрелась, сузив глаза.

Я дернулась, ладони сами прикрыли лицо, как будто могла спрятать то, что внутри уже полыхает.

— Нет, все хорошо. — резкий выдох, почти оправдание. — Ты о чем говорила?

Ася улыбнулась, чуть виновато, чуть слишком мягко.

— Вечеринка, — выдала, как будто это слово спасает жизни.

Вечеринка. Вот уж слово, в котором сразу и соблазн, и опасность. Как нож с глянцевой ручкой — и красиво, и резать будет.

— Макс устраивает у себя. Там будут… все. Ну, почти. Он такие движи делает — Самойлов нервно курит, — добавил Ник, ухмыльнувшись.

— А нас… ну, нас приглашали? — я сама не заметила, как голос стал тише, как будто я спрашивала не про тусовку, а про свою значимость.

Ася пожала плечами и хитро прищурилась:

— Голубя с письмом не было, но Макс сам ко мне подошел. Сказал: «захвати друзей». Так что, считай, у нас пропуск в VIP.

Я кивнула. Макса я не знала. Но по тому, как она улыбнулась, как чуть‑чуть залилась, стало ясно: этот Макс у нее уже не в друзьях. Хотя бы мысленно.

— Тогда вечером? — спросила я, глядя вперед, а не на нее.

— Я заберу тебя, — бросил Ник, подмигнул, и уже шагал в сторону кабинета.

Я осталась стоять. С телефоном в руке. С телом здесь, а головой — все еще в той машине, где его пальцы касались моей щеки, а губы оставляли метку на шее.

Экран загорелся.

Ноль уведомлений.

Ноль прочтений.

Ноль его.

В универе его не было.

И самое страшное — я чувствовала это кожей.

Пары тянулись как проклятие — не по времени, а по ощущениям. Как будто кто-то выжал реальность и оставил меня сушиться на батарее. Все вокруг звучало приглушенно, через вату: преподаватель что-то говорил, кто-то смеялся сзади, кто-то скрипел ручкой по тетради, а я сидела в этом всем как рыба в аквариуме — вроде бы среди людей, но ни хера не в теме. Я витала в каких-то своих слоях атмосферы, где кислорода не хватало и все держалось исключительно на остатках нервов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В голове крутилось одно и то же, по кругу, как заевший винил —

где он? почему молчит? почему не прочитал? почему, делает вид, что ничего не было?

Я не из тех, кто драматизирует. Но сейчас — я буквально сходила с ума. Потому что это было не просто. Не просто ночь. Не просто секс. Не просто выдох в темноте. Он вчера, черт возьми, разобрал меня по частям, влез в каждый уголок, даже в те, в которые я сама не лазила. А теперь — тишина. Как будто выключили свет. Как будто его не было.

И я могла бы сказать себе: «успокойся», могла бы включить гордость, изобразить безразличие, придумать себе объяснение — но все это трещало по швам, потому что ничего не объяснялось. После такого не исчезают. Не молчат. Не игнорируют сообщение, в котором ты, по сути, раздеваешься второй раз — но уже словами. Он же видел. Чувствовал. Он не дурак. Он знал, что это не просто. Не только для меня. Он держал меня, как будто боялся отпустить. Он трахал меня, как будто внутри него что-то рвалось. Он смотрел на меня после, как будто хотел сказать что-то важное — и не сказал. Но это был не холод. Не механика. Не «спасибо, до свидания».

Или показалось?

Я сидела на паре, тупо уставившись в размытые конспекты, и чувствовала, как внутри поднимается это идиотское, липкое чувство —

неуверенность, злость, разочарование, тревога

, все сразу.

После пары я шла по коридору. Я не видела ни лиц, ни цветов, только ловила взглядом силуэт, фигуру, походку.

Его

. Не так. Не он.

Именно поэтому, когда я заметила Макса, одного, как заголовок к проблеме, — у шкафчиков, с опущенной головой и слишком уверенной осанкой — я почувствовала, как внутри все подсобралось в один короткий импульс: «он может знать». Он ведь его друг.

Хорошо знает.

Может даже слишком хорошо, судя по всему.

Макс выглядел, как и всегда — немного небрежный, немного самодовольный, вечно в своем кино, где он играет роль главного мудака на районе. Таких я обычно обходила стороной: слишком много самоуверенности, дешевого юмора и школьной токсичности. Из тех, кто ржет, если у тебя что-то не получается, и хлопает по заднице в «прикол», когда идешь мимо. Даже если это не прикол — а повод свернуть ему челюсть.

Но сейчас у меня не было времени на свои симпатии и антипатии. Я подошла. Почти врезалась.

— Привет, — выдохнула я, сжав лямку рюкзака так, будто она могла удержать меня от чего-то глупого. Макс медленно поднял голову. Его взгляд был ленивым, скучающим, как будто я его отвлекла от чего-то куда более интересного, чем мое существование.

— Ну, привет, заучка, — протянул он с легкой ухмылкой.

Заучка?

Вот, именно про это я и говорила. Не разочаровал.

Я склонила голову набок, глядя на него устало, почти с жалостью.

— Почему заучка?

Макс пожал плечами и хмыкнул.

— Это не я тебе такую кликуху придумал, если что. — И засмеялся. Не громко, не открыто, а как-то… издевательски. По-мальчишески. Гадко. Словно мне пять, а он спрятал мой рюкзак в туалете.

— Ты не видел Даню? — спросила прямо. Я даже не пыталась быть вежливой.

Улыбка у него изменилась. Ехидная, чуть перекошенная, будто я сама дала ему в руки крючок и теперь только жду, когда он за него дернет.

— С какой целью интересуешься? — хрипло протянул он, пряча телефон в карман, и посмотрел на меня внимательнее. Уже не как на раздражающую отличницу, а как на что-то... новое. Потенциально забавное.

Глава 26

Мира

Я не стала вступать с ним в эту дешевую игру. Его вопрос повис в воздухе, как дым после неудачной шутки, и я просто отсекла его одним ровным, почти холодным:

— Просто ответь. Знаешь, где он, или нет?

Голос держался на тонкой нитке, но не дрожал. Я не позволила ему дрожать. Макс усмехнулся — быстро, криво, будто ему нравилось, что я перестала играть в вежливость.

— Прости, не видел его, — произнес он, даже не моргнув. Улыбка — с тем самым ядом, который выдают те, кто слишком много о себе думает.

Я лишь коротко кивнула. Не удивилась. Вот ровно так и ожидала. И ушла — резко, быстрым шагом, будто если замедлюсь хоть на секунду, могу рассыпаться к черту прямо там, у этих шкафчиков.

Телефон снова оказался в руке. Экран вспыхнул.

Ноль сообщений.

Ноль прочтений.

Ноль его.

Я вцепилась пальцами в чехол так, что костяшки побелели. Оставалось лишь надеяться, что он занят. Что у него день адский. Что он потом напишет. Что позвонит. Найдет. И если нет… то завтра я сама к нему поеду. Прямо домой.

***

Дома пахло едой — бабушка всегда готовила так, будто мы армия. Я вошла на кухню, стараясь стряхнуть с лица остатки этой внутренней паники.

— Ты поздно, Мирочка, — сказала она, обернувшись ко мне. — Садись. Ешь.

Мы пообедали вместе — ее забота укрывала меня теплым пледом, которого я не просила, но без которого, видно, жила бы хуже. Я отвечала на вопросы, кивала, что-то рассказывала про пары, про Асю, про Ника — все ровно, спокойно, будто внутри не шел пожар, который давно вышел из-под контроля.

Когда поднялась в комнату, началась вторая часть цирка:

выбор одежды

. Я перетрясла весь гардероб, устроила погром, примерила все — платье, джинсы, футболки, блузки, даже то, что ненавижу. В каком-то смысле это было пыткой: каждый раз, стоя перед зеркалом, я ловила мысль —

а если он будет там?

И каждый раз меня бросало в разные стороны.

Потому что если он там

будет

, значит… он просто игнорировал меня весь гребаный день. Сознательно. Это удар — не в живот, хуже — в голову.

А если

не будет

, значит… он не избегает. Просто занят. Просто так вышло. И тогда мне станет легче.

Но легче — тоже страшно. Потому что я не хочу, чтобы он растворился в тишине.

Я застыла перед зеркалом, глядя на свое отражение — красные щеки, прикушенную губу, глаза, в которых слишком много, чтобы спрятать.

Могу ли я сказать, что убегаю от самой себя?

Да. Наверное, да.

И все же продолжила искать то самое платье, в котором хочу выглядеть… хорошо. Не для всех.

Для него. Или вопреки ему. Или наперекор себе.

Я все-таки выбрала то, что на мне сидело лучше всего — даже если внутри все скручивалось от мысли, что это выглядит как попытка произвести впечатление.

Белый топ без бретелек — чистый, дерзко-откровенный, как будто бросающий вызов всему, что я сама от себя скрывала. Голубые джинсы — такие, что подчеркивали линию талии и слишком честно заявляли, что я живу в этом теле, а не прячусь в нем. Волосы распустила — тяжелой волной упали на плечи.

Телефон пискнул, когда я еще стояла перед зеркалом.

Ник:

«Ну что, мисс вселенская неопределенность. Я у дома. Не заставляй меня мерзнуть, у меня нежная душевная организация.»

Я закатила глаза. Вот уж кому никогда не грозит умереть от стеснения.

Ответила коротко:

«Через минуту.»

И через эту минуту — ровно, как по внутреннему таймеру — вышла на улицу. Сырой вечерний воздух резко ударил в кожу, но это даже встряхнуло. Ник стоял, опершись на свою машину — руки в карманах, вид важный, как будто пришел забрать меня на красную дорожку. Увидев меня, он вскинул брови. Спокойно. Даже слишком спокойно — как человек, который увидел то, чего ждал, но притворяется, что его этим не удивишь.

— Ого. Ты решила сегодня прям… убить кого-то внешним видом? — протянул он, прищурившись.

— Это ты сейчас что, комплимент делаешь или предупреждение? — ответила я сухо, идя к машине.

— Скорее наблюдение, — фыркнул он, открывая мне дверь. — Типа: «так, внимание, наш ангелок сегодня выглядит так, будто кого-то планирует свести с ума».

— Я не ангелок. — Я скользнула в салон, чувствуя его взгляд на плечах.

— Да? — он хлопнул дверью и сел за руль. — А вид у тебя такой, будто ты сейчас кому-то свет включишь в сердце. Прожектором. В глаза. И скажешь: «живи с этим».

Я усмехнулась, посмотрела в окно, чтобы он не видел, как уголки губ предательски дрогнули.

— Ты странный, Ник.

— Нет, это ты странная, — ухмыльнулся он, заводя двигатель.

Мы ехали, и Ник все это время нес свою фирменную чушьи. Он отпускал саркастические реплики про преподавателей, про то, что Ася наверняка уже обнюхивает каждый коктейль на вечеринке, чтобы выбрать самый «инстаграмный», и про Макса, которому, по его словам, давно пора выдать медаль «За вклад в деградацию студенчества». Я слушала, иногда усмехалась.

Честно говоря, Ник умел балансировать — между грубостью и заботой. Между своим «я все знаю» и «я просто хочу, чтобы ты не думала». И, черт, иногда это помогало.

Когда мы свернули на нужную улицу, стало слышно музыку — громкое, басовое, как пульс огромного организма, который жрет людей и выплевывает их пьяными, счастливыми и безмозглыми. Огни били через деревья — разноцветные вспышки, хаос. Дом Макса рос над нами, освещенный так, будто он сам был рекламой себя.

Машина остановилась у тротуара. Я выдохнула — автоматически, будто готовилась к погружению под воду.

Ник взглянул на меня, приподнял бровь:

— Ну что, ангел смерти, поехали?

— Я не ангел смерти.

— Пока не доказано обратное, — фыркнул он и вылез из машины.

Я вышла следом.

Теплый воздух вибрировал от музыки. На участке толпились люди — слишком много людей: кто-то пил, кто-то орал, кто-то целовался, кто-то едва стоял на ногах. Двор был залит огнями, как рождественская витрина: гирлянды, лампы, какие-то ленты, бассейн подсвечен снизу так, будто сейчас из него вылезет русалка на таблетках.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это было не просто много людей. Это было

слишком

много людей.

Я окинула взглядом толпу и скорее подумала, чем сказала:

у Макса слишком много друзей. Пугающе много.

Хотя слово «друзья» здесь звучало, как «сценические декорации». Красиво, громко, эффектно. Но пусто.

Какие к черту друзья?

Макс — тот тип, который собирает вокруг себя не людей, а зрителей.

Ему нужно не общение, а внимание.

Не связь, а шум.

Не команда, а аудитория.

Он и половину этих лиц в жизни не видел. Другая половина здесь ради того, чтобы сказать, что была «у Макса».

И да, он именно этого и добивается — быть событием, брендом, именем, которое произносят громче, чем думают.

От этого у меня по спине прошел холодный смешок мысли:

так много людей, и ни одного по-настоящему близкого. Наверное, именно поэтому он так старается.

Ник толкнул меня локтем:

— Это всего лишь вечеринка, не вход в ад.

— Очень похоже, — пробурчала я, оглядывая этот кипящий, яркий, липкий хаос.

Глава 27

Мира

— Хочешь выпить? — спросил Ник, когда мы протиснулись внутрь дома, словно нырнули в гудящую пасть какого-то живого организма. Здесь вечеринка кипела не менее яростно, чем во дворе: музыка вибрировала в костях, воздух был густым от жары, алкоголя и чертовой человеческой беспечности. Диван забит телами, кто-то сидел на подлокотнике, кто-то на полу; карты летали по столу, как боевые патроны; пара слева целовалась так, будто хотела задушить друг друга языками; кто-то справа орал в чье-то ухо так, будто это был единственный способ разговора в этом аду.

— Что-нибудь не крепкое, — ответила я, и голос вышел тише, чем хотелось. Я оглядывалась, будто не просто искала кого-то, а ожидала, что из-за угла вылезет правда, которую я не хочу слышать. Наивно? Может. Но внутренний холод сейчас был честнее любой логики.

— Понял, — кивнул Ник, успевая улыбнуться углом губ — слегка, почти тепло, как будто хотел сказать: «расслабься хоть на секунду». И исчез. Растворился в толпе, как человек, который в этом хаосе чувствует себя как рыба в воде.

Я осталась стоять на месте, прижав локти к бокам, будто это могло защитить меня от чужих взглядов или хотя бы от собственных мыслей. Мой взгляд скользил по толпе, словно пытался зацепиться за что-то устойчивое.

Он упал на девушку в углу — она плакала открыто, размазывая тушь по щекам, как будто не знала или не хотела знать, как выглядит со стороны. Перед ней стоял парень, бледный от злости, размахивал руками, что-то ей втолковывая — нет, не объясняя, а именно давя на нее, выжимая словами еще больше слез. Я задержалась на них взглядом, чувствуя неприятное, почти липкое жало узнавания: люди умеют ранить красиво, эффектно, громко.

Чуть левее — другая картина, противоположная по жанру: парень прижимал к себе девушку, и их поцелуи были такими яростными, что казалось, они пытаются друг друга укусить. Как будто любовь — это драка. Как будто страсть — это поле боя. Они не замечали никого вокруг, и от этого было даже завистно.

А потом я посмотрела на стол с напитками — и увидела засранца, который пил пиво, стоя в мостике. Настоящем мостике. Спина выгнута — и бутылка, торжественно прижатая к губам. Я на секунду выдохнула смешок — удивленный, бессильный, такой, который вырывается, когда мозг уже перегружен абсурдом.

— Господи… — прошептала я, обходя его стороной, потому что мой мозг не был готов к такой акробатике социальной деградации.

Я прошла дальше — немного, осторожно, как будто ступала по хрупкому стеклу. Музыка давила в виски, запахи смешивались в один сплошной коктейль из алкоголя, чужих духов, дыма и пота. И среди всего этого хаоса внутри меня росло ощущение, что я здесь — чужая. Не к месту. Не ко времени. Как будто весь этот дом — декорация, а я в ней актриса, которая забыла свою роль.

И все же я шла вперед, оглядываясь через плечо —

искала его

, даже если пыталась убедить себя, что просто смотрю по сторонам.

Мой взгляд зацепился за нее случайно — среди шума, мигающих огней, пьяных тел и чужих драм. Как будто кто-то резко выдернул из общей каши одно лицо и сказал:

смотри сюда.

Мишель.

Черные волосы спутаны, как после драки или бессонной ночи, глаза красные, будто их терли кулаками или плакали на сухую, без слез. Стояла у стены, как выброшенная на берег кукла: тонкая, трещащая по швам и все равно живая. В руке — сигарета, пальцы дрожат. Взгляд пустой, без фокуса. Без смысла. И самое страшное — она была одна.

Я подошла медленно, словно к дикому зверю, который вот-вот бросится — или рухнет.

— Мишель, — позвала я тихо, мягко, почти не дыша.

Она повернула голову так лениво, будто я потревожила не человека, а тень. И посмотрела на меня взглядом, которым смотрят на проблему: скучно, раздраженно, без попытки понять.

— Чего тебе? — бросила она грубо. Не просто холодно — колко, будто могла ранить одним словом.

Я помнила другую Мишель. Ту, что пару раз улыбалась мне — быстро, нервно, но искренне. Ту, что тогда рядом с Даней казалась светлее, живее. Сейчас — будто другое существо.

— У тебя… все хорошо? — спросила я осторожно, чувствуя, как в груди что-то затянулось.

Она окинула меня взглядом — снизу вверх, будто оценивая, взвешивая, решая, стоит ли со мной вообще тратить слова. Потом глубоко затянулась сигаретой, затянулась резко, как будто пыталась вдохнуть дыма больше, чем воздуха — и закашлялась. Сухо, болезненно.

Внутри у меня что-то дрогнуло.

Если это связано с Даней?..

Если с ним что-то случилось?..

— Все отлично, разве не видишь?! — рявкнула она так резко, что я вздрогнула. В ее голосе не было злости — там была боль, натянутая как струна, которая режет пальцы всем, кто прикасается.

— Ты напилась, — сказала я осторожно.

Мишель хрипло усмехнулась, откидываясь затылком к стене.

— Нет, я накурилась, — ответила она абсолютно честно, как будто это была похвальная грамота.

Я подошла чуть ближе, пытаясь заглянуть ей в глаза — не чтобы контролировать, а чтобы понять, что именно в ней ломается. Она не отстранилась, но и не приблизилась. Просто стояла, как трещина в стекле, которая не может решить — расползтись или держаться.

— Хочешь, я вызову тебе такси? Ты бы поехала домой, отдохнула…

На слове «домой» она вдруг посмотрела на меня так, будто я предложила ей утопиться. Взгляд — острый, с отвращением, почти режущий.

— Мне ничего от тебя не надо, ясно? — отрезала она.

Я будто удар получила — не физический, а тот самый, после которого уши звенят.

— Я… ничего не понимаю. Если я тебя чем-то обидела, то просто… — начала я осторожно, стараясь удержать голос ровным.

— Просто что? Сказать? Объяснить? Признаться? — перебила она меня, и смех, который она выдала следом, был истерическим, надломленным, неуместным. Словно у нее под ногами провал, а она смеется, чтобы не завыть.

Смех оборвался резко, и она посмотрела на меня уже другим взглядом — тяжелым, взрослым, будто на миг вернулась та настоящая Мишель, не уничтоженная дымом и страхами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты правда не понимаешь, да? — спросила она тихо.

Без издевки.

— Хочешь выйдем на улицу?

Мишель посмотрела на меня так, словно пыталась понять, шучу я или нет. Потом резко бросила сигарету куда-то в сторону — даже не посмотрела, куда упадет — и сделала шаг ко мне.

— Из-за тебя у меня больше нет подруг, — сказала она, без эмоций, но с подбородком, поднятым так высоко, будто это щит.

Я нахмурилась.

Слова были как ледяной ошпар — непонятные, резкие, нелогичные.

— Я не понимаю… — тихо, почти одними губами.

И тут ее лицо изменилось.

Будто на секунду что-то внутри щелкнуло, и она даже… обрадовалась. Не радостью — а злорадным облегчением человека, который наконец-то отдает кому-то свою боль.

— Ну сейчас поймешь, — сказала она.

И схватила меня за запястье.

Ее пальцы были холодными, цепкими, как крючок.

Я могла вырваться — но не сделала этого. Любопытство, страх, потребность хотя бы

что-то

понять — все смешалось, и я пошла за ней.

Коридор тянулся бесконечно, шум вечеринки глушился стенами, и только наше дыхание стало слышнее.

Она остановилась у белой двери.

Обычной.

Но смотрела на нее так, будто за ней — пушка, направленная в лоб.

— Потом не плачь, а? — сказала холодно. — Слезы никто не вытрет.

И ушла.

Просто развернулась и растворилась в толпе, как дым.

Я осталась стоять.

В ступоре.

В злости.

В больном раздражении — на нее, на этот дом, на музыку, на собственные мысли.

Я повернулась, готовая уйти к черту отсюда, когда вдруг… услышала.

Голос.

До боли знакомый.

— Иди к черту, Макс.

Мое сердце ударило так резко, будто кто-то внутри кулаком сорвал его с места.

Я медленно повернулась к двери.

Поднесла руку.

Чуть приоткрыла.

Комната была маленькая. Полутемная. Тесная.

Диван в углу, на нем Макс, развалившийся как хозяин мира.

Рядом Даня.

И еще несколько парней, девушек — их лица потерялись в шуме, в свете, в чужом присутствии.

Но я видела только его.

Даня улыбался — так легко, так свободно, будто весь день не исчезал, будто не держал меня на игле неопределенности.

Он говорил что-то, отвечал шуткой, запрокидывал голову назад — живой, спокойный, довольный.

С ним все было… хорошо.

Тогда почему он не отвечал?

Почему не написал?

Почему молчал, будто меня не было вовсе?

Он правда… игнорировал?

После всего?

Макс что-то выкрикнул, смеясь:

— Ладно, ну черт возьми, я не думал, что у тебя выйдет!

И Даня тоже улыбнулся — широко, почти победно.

Лицо Ани, подруги Мишель, мелькнуло слева. Она подошла к нему и положила голову ему на плечо — мягко, естественно, будто делала это сто раз.

И в этот момент внутри меня что-то хлестнуло.

Резко.

Как если ледяной гвоздь вогнали между ребер.

— О чем говорите? — спросила она, глядя на них с интересом.

И я внезапно поняла —

про нее говорила Мишель.

Про Аню.

— О Данe, — весело сказал Макс.

Аня улыбнулась и провела рукой по его плечу.

Легко.

Собственнически.

Макс захохотал, наслаждаясь моментом:

— Он наконец-то трахнул ту мышь!

Кто-то другой засмеялся.

Я почувствовала, как кровь уходит из лица.

Пальцы задрожали.

Сердце провалилось куда-то глубоко, так, что его стук превратился в звон.

— Ты трахнул заучку? — переспросил кто-то.

Даня улыбался.

Не отводил взгляд.

Но ничего не говорил.

Тишина вокруг меня стала такой густой, будто залила мне уши.

Только жужжание — низкое, глухое — будто внутри черепа включили лампу, которая перегорела.

А потом Даня сказал.

Весело.

Легко.

Будто озвучивал пустую деталь чужой истории:

— Спор есть спор. Я выполнил свою часть: переспал с Мирой. Теперь твоя очередь, сучонок, плясать под мою дудку.

Я не услышала смеха.

Не услышала музыки.

Не почувствовала пола.

Только его слова.

Как ножи, входящие один за другим.

Спор.

Переспал.

Выполнил.

Дудка.

Мои ноги дрогнули — как будто стали ватными, как будто кости внутри растаяли.

Я резко закрыла дверь — иначе бы рухнула.

Шаг назад получился каким-то болезненно неровным, как после удара.

В груди — не просто боль.

Ломка.

Падение.

Будто внутри все рухнуло разом: и сердце, и гордость, и дыхание.

Мир поплыл, стены дрогнули, в ушах стоял гул, как от взрыва.

Он использовал меня.

Не чувства.

Не ночь.

Не близость.

Спор.

Внутри поднялась волна — ледяная, жестокая. Боль такая сильная, что казалось, она физически разрывает кожу изнутри.

Глава 28

Мира

Я шла по коридору, но будто не ногами — будто меня тянуло какое-то чужое течение, ледяное, безжалостное. Голоса с первого этажа превращались в вязкий гул, тот самый, что бывает под водой, когда ты уже слишком глубоко и понимаешь: туда, наверх, к воздуху, можешь и не успеть.

Я машинально поправила слуховой аппарат.

Может… он сломался?

Может, это все — ошибка?

Может, я

неправильно услышала

?

Но мир не стал чище. Наоборот — в глазах все поплыло, будто кто-то провел по линзам грязной ладонью. И холод… Господи, какой холод. Не по коже — внутри. В груди. Под ребрами. Там, где раньше теплились его прикосновения, теперь было пусто, как в заброшенной квартире, где сорвали батареи.

Я не заметила, как спустилась на первый этаж. Людей стало больше — они смеялись, пели, прыгали под музыку, разливали напитки, обнимались, орали друг другу что-то в ухо. Радость кипела вокруг так шумно, что от нее хотелось вывернуться наизнанку.

Им всем весело.

И только мне казалось, что меня держат за горло.

— Мира!

Я резко обернулась.

Ник.

Он стоял с двумя бокалами шампанского, улыбался, как всегда, ровно на полторы тысячи ватт. Но когда увидел мое лицо — улыбка умерла мгновенно.

— Что?.. Что с лицом?! — спросил он резко, испуганно, так, будто увидел кровь. — Мира, что случилось?

— Нужно… нужно что-то покрепче, — еле выговорила я. Голос предательски дрожал, и я ненавидела себя за это.

— Покрепче? Ты шутишь? Мира, что произошло? — он шагнул ближе, но я уже переставала слышать слова.

Потому что в моей голове, как неисправный кинопроектор, снова и снова вспыхивало одно и то же:

улыбка Дани

.

голова Ани у него на плече.

смех.

“Спор есть спор… переспал с Мирой…”

Меня тошнило этим воспоминанием.

Мир дрожал, как пол под землетрясением.

— Что этот ублюдок сделал? — уже жестко, срывающимся голосом спросил Ник. Он смотрел на меня так, будто был готов бить морды всем в доме.

Я подняла на него взгляд.

На одну секунду.

Но удержать его не смогла — меня просто вывернуло изнутри, и я развернулась, будто от удара, и пошла к выходу.

Мне нужно было дышать.

Жить.

Хоть что-то понять.

А разговаривать — я не могла.

И слышать тоже.

Он подарил мне чертов слуховой аппарат.

Чтобы что?

Чтобы я

лучше услышала, как он обсуждает, как использовал меня ради гребаного спора?

Слезы подступили мгновенно, горячие, как кипяток.

Но я их стерла так резко, будто сдирала кожу.

— Черт… — сорвалось хрипло.

— Мира! — позвал знакомый голос.

Ася.

Стояла у кухни, радостная, с бутылкой виски в руках, как будто это была волшебная палочка. Помахала мне, улыбаясь, ничего не понимая.

Все произошло слишком быстро.

Я не сказала ей ни слова.

Не посмотрела ей в глаза.

Просто подошла, взяла бутылку из ее рук, подняла к губам и сделала несколько жадных глотков.

Алкоголь прожег горло.

Обжег грудь.

Упал в желудок огненным камнем.

Но боль физическая была…

проще.

честнее.

чище, чем та, что рвала меня изнутри.

— Ого, стой, стой! — сказала Ася, уже не радостно, а тревожно.

Но я только закашлялась — резко, болезненно — вернула ей бутылку и, не глядя, пошла дальше.

К выходу.

Подальше от всех.

От этого дома.

От его голоса в моей голове.

— Мира!

— Что это с ней?

Голоса позади были как эхо из другого мира.

Ничего не значили.

Потому что внутри меня в этот момент произошло самое тихое, самое страшное.

Будто кто-то ножницами перерезал последний провод, отвечавший за ту Миру, которая еще вчера смеялась.

И этот провод перерезал Даня.

Я шла к выходу, но казалось, что ноги уводят меня не вперед, а куда-то в провал, в пустоту, в какую-то внутреннюю трещину, которая расширялась с каждым шагом. Музыка гремела, люди хохотали, кто-то споткнулся и залился пьяным смехом — а мне казалось, что это все

обо мне

. Что вот этот парень, что ржет, — ржет надо мной. Что эта девчонка, что поправляет помаду в зеркале, — улыбается мне в лицо, потому что знает. Что каждый взгляд — косой, короткий, скользящий — пронизывает тем самым словом, что так легко вылетело из рта Макса.

Мышь.

И самое страшное — я сама теперь этим словом становилась.

Воздух стал тяжелым, как будто его высосали, и мне приходилось дышать ртом, глубоко, неровно. Внутри все слипалось — сердце билось неравномерно, как сломанный метроном, а в груди росло что-то острое, тупое, пульсирующее. Боль? Паника? Унижение? Все это вместе, в одном комке, который невозможно ни выкашлять, ни проглотить.

Дура. Дура ты, Мира.

Слова звучали не в голове — будто кто-то шепнул их в ухо.

Наивная малолетка, решила, что он мог… что он бы…

Я сжала зубы так сильно, что кольнуло в висках.

Все они улыбались вокруг.

Все.

Эти чужие, веселые лица — будто смеются надо мной одной, будто им тоже рассказали про тот сраный спор, будто я хожу с трафаретом «идиотка» над головой.

Я ускорила шаг.

А внутри голос — резкий, как бритва:

Чтобы Даня взглянул на такую как ты?

Ты реально в это поверила?

Первая ночь — и ты уже строишь надежды?

Я провела рукой по шее.

Потому что вдруг стало трудно дышать.

Словно петля затянулась.

Гребаная удавка, которой нет, но которая давит так, будто оставляет синяки.

Пальцы дрожали, когда я коснулась кожи.

Гладкая. Теплая. Живая.

Значит… это все — в моей голове.

Эта петля.

Эта паника.

Эта боль, от которой хотелось выть.

Но от этого легче не становилось.

Я шла, как слепая, как человек, который уже не выбирает направление — просто движется, чтобы не рухнуть. И тут чья-то теплая ладонь схватила меня за запястье, уверенно, почти грубо — без лишних вопросов, без попытки понять.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я отвезу тебя домой, — сказал Ник.

Он возник будто из воздуха, будто почувствовал, что я вот-вот развалюсь пополам. И даже не дал мне времени ответить — просто развернул и повел к машине. Я не сопротивлялась. Не думала. Не чувствовала ног.

Я села на пассажирское сиденье и застыла. Дверь хлопнула, двигатель загудел, и дом Макса медленно отодвигался прочь — живой, шумный, переливающийся огнями… и такой же лживый, как все, что случилось внутри него.

Я не могла оторвать взгляд от этого дома.

Как будто смотрела на место преступления.

Моего. Его. Нашего.

— Он недостоин твоих слез, — хрипло сказал Ник, не поворачивая головы.

Мне хотелось рассмеяться ему в лицо — истерически, зло, больно.

Не достоин?

Тогда почему я будто тонy? Почему в груди так пусто, что, кажется, туда можно положить весь этот дом — и все равно останется место?

Я надеялась, что алкоголь ударит в голову, заставит все размазаться, заглушит мысли. Но нет — видимо, я и без него уже достаточно отравила себя. Так хорошо, так качественно, что даже виски не смог добить.

Я отвернулась к окну, и пока город проплывал мимо, я закрыла рот ладонью, чтобы звук не прорвался наружу. Слезы текли по щекам — горячие, злые, неизбежные, как кровь. Я ненавидела их. И себя — за слабость. За то, что доверилась. За то, что поверила в его голос, его дыхание, в ту ночь.

Не хотела, чтобы Ник слышал меня.

Не хотела, чтобы видел.

Мне не нужны были ни объятия, ни слова, ни попытки утешить.

Я не собиралась быть чьей-то жалостью.

И будто он действительно умел читать мысли — он молчал. Даже когда я не удержалась и всхлипнула пару раз — быстро, судорожно, как будто тело разрывалось и пыталось собрать себя обратно.

Машина остановилась у моего дома.

Тишина обрушилась.

Я вытерла глаза — ладонью, грубо, будто хотела стереть все лицо.

— Хочешь… просто посидим в тишине? — осторожно, совсем не по-Никовски, спросил он, бросив на меня быстрый взгляд.

Я покачала головой.

Голос едва вышел наружу:

— Спасибо… но я хочу побыть одна.

И прежде чем успела раздумать, я выскочила из машины. Воздух был холодным, резким, но это было даже хорошо — он хоть немного будил, хоть чуть-чуть собирал меня с пола.

Я шла к двери, молясь только об одном:

чтобы бабушка спала.

Чтобы не увидеть ее обеспокоенные глаза, не услышать нежный голос, который разобьет меня окончательно.

К счастью, весь дом был темным.

Тишина.

Ни один свет не горел.

Я прошла в свою комнату.

И первое, что увидела — розовая гитара.

Ее цвет, такой мягкий, почти детский, такой… счастливый, больно ударил в грудь.

Подарок от него.

От человека, который сказал:

переспал по спору

.

Кулаки сами собой сжались — резко, до хруста.

Но тут же разжались, потому что почувствовала, как поднимается новая волна слез.

Горло заболело, словно туда воткнули стекло.

Я не выдержала.

Просто рухнула на кровать, зарывшись лицом в подушки, чтобы никто не услышал, даже стены.

Чтобы тьма приняла меня хоть немного бережнее, чем он.

И наконец позволила себе сломаться.

Глава 29

Мира

Утро не наступило — оно

обрушилось

, как ледяная плита на грудь. Я не проснулась — меня будто выкинули из сна, швырнули в реальность, в ту же самую, от которой я вчера хотела удрать хоть под землю. Глаза болели так, словно кто-то всю ночь наждаком прошелся по векам изнутри. Сухость, жжение, тупая пульсация — следы слез, которых было слишком много, чтобы тело справилось.

И первым, что нахлынуло, были не звуки, не запахи —

ощущения

. Та самая пустота под ребрами. Тот самый холод, растекшийся по диафрагме. Те слова, которые будто выбиты гвоздями на внутренней стороне черепа.

Спор есть спор.

Переспал.

Мышь.

Я сжалась под одеялом, но это ничего не изменило. Воспоминания вгрызались в кожу, как будто хотели оставить шрамы.

Телефон лежал на тумбочке.

Безмолвный.

Но все равно кричащий.

Я дотянулась до него только потому, что инстинкт — проверить время, расписание — еще работал. Экран вспыхнул.

И я увидела.

Несколько пропущенных звонков от Дани.

Не сообщений — потому что я вчера заблокировала его везде, во всем, во всех возможных приложениях, чтобы не дать себе сорваться и написать хоть что-то.

Но звонки…

Он звонил.

Не один раз.

Сердце сжалось так резко, будто его сдавили лезвием.

Горло дернулось.

Живот тоже.

Больно.

Пугающе.

Разрывающе.

Часть меня — слабая, сломанная — хотела нажать и посмотреть время звонков.

Хотела знать:

когда он понял?

Кого он искал? Меня? Или Аню?

Но я заставила себя выключить телефон.

Просто — взять и выключить, пока палец дрожал.

Проглотила эту боль, как ржавый гвоздь.

Я поднялась, ощущая, как тело протестует против реальности, и вышла на кухню. Там, как всегда, все было идеально: накрытый стол, аккуратно разложенные приборы, и маленькое письмо у тарелки — бабушка любила оставлять их, когда выходила рано.

«Мирочка, я на рынке. Куплю яблок. Завтрак оставила. Не спеши. Хорошего тебе дня.»

Я попыталась улыбнуться этому почерку — круглому, аккуратному, доброму. Но улыбка не вышла. Лицо будто забыло, как это делается.

Я села. Взяла ложку.

Поднесла к губам.

И поняла — еда не лезет. Ни грамма. Желудок был сжат, как кулак.

Тогда я просто встала и пошла одеваться. Машинально.

Как робот.

Как человек, у которого нет выбора.

Пальто.

Рюкзак.

Ключи.

Дверь.

С каждым шагом к остановке накрывало новой волной.

Тошнота — от страха увидеть его в университете.

Гул в ушах — от мысли, что он может подойти.

Холод — от понимания, что я не выдержу.

Я

снова

сломаюсь.

Снова упаду.

Снова поверю его голосу, его глазам, его прикосновениям.

И где-то на середине дороги — меня просто парализовало.

Шаг оборвался.

Я остановилась так резко, будто передо мной выросла стена.

Автобус, на который я должна была сесть, подъехал…

Замедлил ход…

И проехал мимо, потому что я даже не подняла руку.

Он уходил, а я стояла посреди тротуара — будто потеряла способность двигаться, думать, дышать.

Потому что идти дальше означало встретиться с ним.

А я была не уверена, что у меня хватит сил хотя бы

сделать вид

, что мне все равно.

Университет сегодня для меня просто перестал существовать — не как здание, не как расписание, а как реальность, в которой я способна находиться. Дом тоже отпадал: если бы я туда вернулась, я бы загнала себя в угол, где мысли жрут изнутри медленно и со вкусом. Поэтому ноги сами понесли меня к озеру — туда, где летом я кормила уток и делала вид, что жизнь проста, а сейчас мне нужна была не простота, а тишина. Глухая. Безлюдная. Такая, чтобы не приходилось ничего объяснять.

Я бросила рюкзак на траву и села у воды. Смотрела, как поверхность чуть дрожит от ветра, как все вокруг живет без меня — и это было почти невыносимо. Я только начала дышать ровнее, когда за спиной послышались шаги. Осторожные.

Я обернулась — и подскочила, будто меня ткнули ножом.

Даня.

— Что ты здесь делаешь?! — вырвалось резко, зло, почти с ненавистью, которой я сама испугалась.

Он стоял спокойно, но это было не расслабленное спокойствие — это было напряжение, загнанное под кожу. Руки в карманах, плечи застывшие, взгляд прямой, тяжелый.

— Ты не отвечаешь на звонки, — сказал он ровно. — Заблокировала меня везде. Я ехал за тобой в универ, увидел, как ты свернула сюда.

Он говорил так, будто все происходящее — просто недоразумение, которое сейчас легко исправить. И это взбесило сильнее всего.

— Мне жаль, — продолжил он, устало выдыхая. — Я пропал, да. Мне нужно было уладить кое-какие дела.

В этот момент во мне что-то окончательно оборвалось. Он правда думал, что дело в этом? Что я сейчас сломана из-за пары часов молчания? Боль резко сменилась яростью — сухой, выжженной.

Я шагнула к нему. Медленно. Смотрела прямо в глаза, в которых было слишком много всего — усталость, злость, напряжение, и что-то еще, более темное.

— Что выиграл? — спросила я тихо.

Он моргнул. Зрачки расширились.

— Что? — переспросил.

— Спор, Даня, — произнесла я уже жестче. — Ты его выиграл. Так скажи — что получил? Деньги? Самоутверждение? Возможность посмеяться над «мышью»?

Его лицо изменилось резко, как от удара. Челюсть сжалась, скулы заострились.

— Мира, — сказал он глухо. — Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Так объясни, — почти рассмеялась я, истерично. — Или это секрет мужского клуба? Переспал — галочку поставил — пошел дальше?

Он сделал шаг ко мне. Я — назад.

— Все было не так, — резко сказал он.

— Я

слышала

, — перебила я. — Своими ушами. Стояла у двери и слушала, как вы меня обсуждаете, как вещь.

Он резко схватил меня за предплечья — крепко, но сдержанно, будто держал не меня, а собственный срыв.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Послушай меня, — сказал он низко. — Я не играл тобой. Я не спал с тобой ради спора. Я вообще не должен был участвовать в этом дерьме, я…

В этот момент во мне что-то щелкнуло. Я сняла слуховой аппарат — резко, демонстративно — и швырнула его в озеро. Он дернулся, попытался поймать, но понял сразу — поздно.

Вода сомкнулась.

Тишина обрушилась.

Я перестала слышать — и это испугало. Но почти сразу пришло другое чувство. Облегчение.

Потому что теперь мне не нужно было слышать ни его слова, ни собственное сердце, которое все еще предательски билось ради него.

Глава 30

Мира

Я поймала на себе его взгляд — и он был не таким, каким я ожидала. Не злым. Не наглым. В нем не было ни капли того самодовольства, которое я так ярко дорисовывала себе в голове, чтобы было проще ненавидеть. В нем была растерянность, густая, вязкая, как грязь под ногами, разочарование — в себе, не во мне, и боль, настоящая, живая, такая, от которой у людей дрожит нижняя губа, даже если они привыкли держать лицо.

Он понял.

Понял, что я

в буквальном смысле

не хочу его слышать.

Настолько, что выбросила слуховой аппарат в воду — как вырывают из себя что-то чужое, ядовитое, как отрезают связь.

И в этом было облегчение. Грязное, резкое, почти сладкое. Тишина накрыла, как толстое одеяло, под которым можно спрятаться от всего мира. Но боль — боль никуда не делась. Она просто перестала быть слышимой и стала телесной, тяжелой, давящей на грудь, как бетонная плита.

Я смотрела на его губы.

Видела, как они двигаются.

Как он зовет меня по имени.

Как говорит что-то важное, наверное, умное, правильное, то самое, которое приходит с опозданием и уже никого не спасает.

Но я

не слышала

.

И не хотела.

Я развернулась и побежала. Он рванул за мной, я видела это краем глаза. Его рука тянулась, схватила меня за запястье, за куртку, за воздух рядом. Он пытался остановить, повернуть мое лицо к себе, чтобы я читала по губам, чтобы понялa, чтобы, черт возьми,

услышала

.

Но все было бестолку.

Я не хотела его видеть.

Не хотела читать.

Не хотела понимать.

Я вырвалась и побежала дальше, пока в глазах не потемнело, пока ноги не стали ватными, пока дом не вырос передо мной, как последнее убежище.

Зайдя внутрь, я сразу почувствовала ком в горле — тяжелый, плотный, такой, что невозможно ни сглотнуть, ни выдохнуть. И снова тишина. Абсолютная. Давящая. Она была такой густой, что казалось — еще немного, и я начну сходить с ума. Потому что я не хочу никого слышать.

Но при этом отчаянно хочу услышать себя.

Как я кричу.

Как падаю на колени.

Как мой крик разлетается эхом по комнате, бьется о стены, возвращается обратно и рвет меня изнутри.

Я не слышала этого.

Но чувствовала.

Слезы текли по щекам, дыхание рвалось, грудь ходила ходуном, будто я задыхаюсь. И в этот момент взгляд упал на нее.

Розовая гитара.

Чертова гитара.

Подарок.

Символ.

Насмешка.

Я не думала. Вообще.

Просто схватила ее — и ударила.

По стене.

По шкафу.

По столу.

Снова.

И снова.

Пластик треснул. Дерево хрустнуло. Струны лопались, как нервы. Я била, пока руки не занемели, пока тело не стало пустым. Пока не увидела, как она ломается —

точно так же, как я

. Разлетается на куски, теряет форму, превращается в обломки, которые уже никогда не соберешь обратно.

Когда от нее почти ничего не осталось, я опустилась на пол среди осколков и просто сидела.

В тишине.

Сломанная.

Даня

— Выглядишь хреново, — бросает Макс, развалившись напротив меня на диване, с бутылкой пива, как с гребаным микрофоном для тупых комментариев.

— Он просто прокручивает в голове желание, которое ты просрал, — ржет Денис, даже не пытаясь скрыть удовольствие.

Макс подхватывает смешок и делает глоток. А я сижу и думаю, что это была самая уебищная идея — прийти сюда. Самая тупая. Самая дорогая.

— Засунь себе в задницу это желание, — хрипло отвечаю я и делаю большой глоток виски. Алкоголь жжет горло, но не так, как память. Память жжет глубже.

— Не понимаю, — Макс прищуривается, — это шутка или ты реально хочешь, чтобы я это сделал?

Я медленно поднимаю на него взгляд.

— Что тебя не устраивает, а? — спрашивает он уже серьезно, наклоняясь вперед. — Я проиграл. Спор есть спор. Какого хрена ты сейчас делаешь из меня гребаного мудака?

А потому что я сам мудак.

Потому что я не должен был соглашаться.

Потому что этот ебаный спор стоил мне больше, чем ты когда-либо проигрывал в своей жизни.

Он стоил мне

ее

.

Я сжимаю бутылку виски так, что стекло жалобно скрипит под пальцами. В голове вспыхивает ее лицо — заплаканное, белое, с этим взглядом, в котором больше нет доверия, только отвращение. Мгновение, когда она сняла слуховой аппарат. Даже не швырнула —

отрезала

. И этот звук — плеск воды — я слышу до сих пор. Он громче любого крика.

— Типа правильным стал? — хмыкает Денис. — Девчонку пожалел?

Я резко встаю. Стул отъезжает назад с визгом.

— Замолчи, — говорю спокойно. Слишком спокойно. — Ты вообще не в курсе, о чем говоришь.

— Да ладно тебе, — тянет он. — Ты же сам…

— Я сам что? — перебиваю. — Переспал? Да. Облажался? Еще как. Но ты, сука, даже близко не представляешь, что я просрал.

В комнате повисает напряжение. Макс смотрит внимательно, уже без усмешки.

— Ты чего… — медленно тянет он. Смотрит внимательно, будто впервые решил рассмотреть меня как проблему. Потом его зрачки расширяются, и он хмыкает, но уже без веселья: — Та ну нахер… Ты что, реально влип?

Влюбился ли я.

Это про ощущение, будто в грудную клетку залили лаву и забыли выключить подачу. Я горю постоянно. Не вспышками — на износ. Я сдыхаю медленно с каждой минутой, пока она меня ненавидит, и задыхаюсь, когда ее нет рядом, как будто воздух становится чужим и разреженным. А с ней… с ней было так, что весь остальной мир становился фоном. Не нужен. Неинтересен. Лишний. И это, черт возьми, пугает сильнее любой потери.

Я делаю еще один глоток. Большой. Виски уже не работает, просто заполняет пустоту, не доходя туда, где реально болит.

— Черт… — Денис говорит это с тем тоном, каким обычно комментируют чужую аварию.

— Столько баб вокруг, — продолжает Макс, лениво, уверенно, как человек, который привык считать людей ресурсом. — Аня по тебе с ума сходит, ее трахнуть каждый хочет, а ты мне тут про мышь глухую… ну ты, сук…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он не договаривает.

И это хорошо.

Кулак входит в его лицо с размаху. Макс отлетает назад, не успевает даже удивиться.

В комнате взрывается хаос.

Макс кидается на меня, я ловлю его за ворот, бью еще раз. Он пытается ударить в ответ, попадает по плечу. Я отвечаю коленом, кулаком, чем угодно. Мат летит во все стороны, мебель скрипит, кто-то орет «хватит», но мне не хватает. Мне нужно выбить из него каждое слово, которое он сказал. Каждое «мышь». Каждое «глухая». Как будто если я разобью ему лицо, мне станет легче.

Денис врывается между нами, хватает меня за плечи, тянет назад.

— Даня, блядь, остановись! — орет он. — Ты себя не контролируешь!

Макс сплевывает кровь, смотрит на меня исподлобья.

— Псих, — хрипит он.

— Еще раз откроешь рот в ее сторону — я тебе зубы сломаю. Медленно.

Вырываюсь из рук Дениса, хватаю куртку и иду к выходу. В голове гудит, в груди пусто и горячо одновременно.

Дверь захлопывается за мной.

И тишина снова наваливается — та самая, в которой

ее

нет.

Выхожу на улицу и ночь сразу бьет в лицо — холодная, сырая. Фонари светят желтым, как прокуренные глаза, асфальт блестит, будто тоже пьян и ему плевать, кто по нему идет и с чем внутри. Иду с бутылкой в руке, и пью прямо из горла, не останавливаясь.

Виски жжет. Царапает глотку, падает в желудок горячим камнем. Но это даже хорошо. Это хотя бы боль, которую я выбираю сам. Не та, что сидит под ребрами и тлеет, как плохо затушенный окурок. Та не спрашивает разрешения.

Я иду и вспоминаю. Как с идиотской, самодовольной ухмылкой рассказывал Максу, что трахнул ее. Как будто говорил о победе, о трофее, о галочке. Как будто это было чем-то, чем можно гордиться вслух, под пиво, под ржач, под этот гребаный мужской хоровод, где чувства считаются слабостью, а молчание — нормой. Я тогда даже не понял, в какой момент стал мразью. Не в момент спора — раньше. Когда решил, что могу говорить о ней таким тоном. Что имею на это право.

Делаю еще глоток. Слишком большой. Челюсти сами собой сжимаются до боли, я матерюсь под нос. В голове снова всплывает ее лицо.

— Даня!!

Голос знакомый, родной до боли, но до меня он доходит как сквозь воду. Перед глазами все плывет, ночь распадается на грязные пятна света, и только одно черное пятно движется ко мне, приближается, набирает форму.

— Какого черта ты трубку не берешь?!

Я останавливаюсь, покачнувшись, и криво хмыкаю, не сразу фокусируя взгляд.

— Любимая сестренка… — тяну с ядовитой нежностью, будто это слово можно выплюнуть и не задохнуться.

Она молча закидывает мою руку себе на плечо, подставляется, как костыль, и ведет куда-то, уверенно, упрямо.

— Боже… сколько ты выпил?! — вырывается у нее, почти со страхом.

— Какая тебе разница, — выдыхаю я и поворачиваю к ней голову.

Она смотрит на меня так, будто видит впервые. И в этом взгляде не осуждение — растерянность и боль.

— Не говори так… — почти шепчет она.

Я только хмыкаю.

Дом встречает тишиной. Я скидываю ботинки прямо у двери и Мишель ведет меня к дивану. Я падаю на него, запрокидываю голову, потолок медленно плывет, как мутное небо перед штормом.

— Ты ведь не из-за нее напился? — осторожно спрашивает она, слишком аккуратно.

— Переживаешь? — усмехаюсь хрипло. — Это ведь ты хотела, чтобы я побыстрее с ней закончил. Чтобы дать шанс твоей подружке.

Я не вижу ее лица, но чувствую, как она замирает. Тишина затягивается.

— Прости меня… — выдыхает она наконец, почти неслышно.

Я едва не смеюсь.

Прости?

Здесь некого прощать, кроме меня самого.

— Забей, — бросаю и делаю последний глоток, но бутылку все равно не выпускаю, будто она — единственное, что еще держит меня в вертикали.

Мишель садится рядом и берет мою руку в свою. Теплая ладонь. Родная. И от этого становится только хуже.

— Я… — ее голос дрожит. — На той вечеринке… это я сказала ей, где тебя найти. Чтобы она услышала ваш разговор.

Внутри что-то обрывается. Не рвется — именно обрывается, резко, сухо.

Я замираю. Потом медленно поворачиваю к ней голову.

— Что ты сказала? — голос низкий, чужой, опасный.

Она плачет. Слезы текут по лицу, она сжимает мою ладонь, будто боится, что я исчезну. Я вырываюсь.

— Прости… прости, я не…

Бутылка летит в стену. С глухим ударом. Стекло разлетается. Я матерюсь сквозь зубы. Мишель вздрагивает и визжит от неожиданности.

Я закрываю лицо ладонями. В голове гул.

— Даня…

— Ну и что? — медленно спрашиваю я, не глядя на нее. — Лучше стало? Довольна собой? Подружка твоя оценила этот жест?

Она не отвечает. Только всхлипывает.

— Просто свали отсюда нахрен, — говорю устало, без злобы. Просто констатирую.

— Я не знала, что делать! — она вскакивает, плачет, смотрит на меня. — Я не знала!

— Плевать. Уходи.

— Нет, не плевать! — срывается она. — Мне тоже тяжело! Не отворачивайся от меня, пожалуйста… у меня никого нет кроме тебя…

Она дрожит, будто сейчас рассыплется. И я сжимаю челюсти так, что сводит скулы. Потому что внутри все разрывается в разные стороны. Потому что это моя сестра. Потому что она сделала это. Потому что я не знаю, как ей вообще это пришло в голову.

— Почему-то ты не подумала, что мы семья, — говорю я жестко, — когда подталкивала Миру к той двери.

— Я не знала, что она важна для тебя! — захлебывается она слезами. — Я просто… я сделала это ради Ани. Мне нужны были друзья. У меня никого не было. Я боялась остаться одной. Я не хотела делать тебе больно…

Она плачет, слова путаются, плечи трясутся. И в какой-то момент во мне ломается последнее сопротивление. Я медленно поднимаюсь, подхожу к ней и притягиваю к себе. Крепко. Без слов.

Она утыкается лицом мне в плечо и рыдает, цепляясь за меня, как за единственный якорь. А я стою и чувствую, как все внутри горит и разваливается одновременно.

Глава 31

Мира

Единственное, что сегодня хоть как-то спасало меня от окончательного развала, — это мысль, что сегодня воскресенье. Глупо, мелко, почти смешно, но факт оставался фактом: мне не нужно было идти в университет. Не нужно было рисковать столкнуться с ним в коридоре, поймать этот взгляд, от которого внутри все либо схлопывается, либо взрывается. Сегодня я могла позволить себе не быть сильной. Не изображать «нормально». Просто существовать.

Я вышла из комнаты медленно, будто заново училась ходить в тишине. Она уже не пугала так остро, как в первые часы, но все равно ощущалась инородной — плотной, вязкой, как туман, в котором легко потерять ориентацию. На столе лежала записка от бабушки: она ушла на базар. Я машинально усмехнулась — иногда мне казалось, что у нее дел больше, чем у меня, хотя, по всем законам мира, должно быть наоборот.

Я только поставила чайник, когда экран телефона вспыхнул, и я увидела имя.

Мишель.

Внутри что-то резко сжалось, как будто кто-то схватил сердце и провернул. Его сестра. Почему она мне пишет? В голове мгновенно начали рождаться версии — одна хуже другой. Я почти физически почувствовала, как мозг начинает разъедать себя догадками, и поэтому просто открыла сообщение, не дав себе времени передумать.

«Открой, пожалуйста, дверь. Нам нужно поговорить».

Я положила телефон обратно на стол слишком резко.

Она здесь?

Почему?

Я могла догадаться. Могла. Но в то же время не понимала ровным счетом ничего.

Когда я открыла дверь, Мишель стояла на пороге — и это была совсем не та Мишель, которую я знала. Не дерзкая, не язвительная, не живая. Передо мной был человек, которого ночь пережевала и выплюнула. Мешки под глазами, серое, уставшее лицо, растянутое худи, свободные штаны. Она выглядела так, будто спала урывками и каждый раз просыпалась с чувством вины.

Я молча сделала шаг назад, впуская ее. Она вошла так же молча и сразу протянула мне небольшую коробку. Руки у нее дрожали. По губам я прочитала одно слово:

— Пожалуйста.

Все внутри замерло.

Я открыла коробку — и на секунду перестала дышать. Внутри лежал слуховой аппарат. Аккуратно уложенный. Рядом — сложенная записка.

Грудь сжало так, что стало больно. Я даже не стала брать бумагу в руки. Не сейчас. Я знала, от кого она. Знала слишком хорошо. Я подняла взгляд на Мишель — и встретилась с самым грустным взглядом, который когда-либо видела. Без защиты. Без оправданий.

Я сжала коробку пальцами, будто она могла рассыпаться. Потом, медленно, почти боясь, достала аппарат и надела его. Поправила. Настроила. Сделала вдох.

И мир вернулся.

Не сразу — осторожно, как будто проверяя, готова ли я. Я услышала, как закипает чайник. Услышала тяжелое дыхание Мишель. Услышала собственное сердце — неровное, но живое.

Звук был не спасением.

Но он был реальностью.

— Спасибо, что надела его, — сказала Мишель тихо, и голос у нее дрожал так, будто каждое слово давалось через усилие.

Я кивнула, но внутри не стало легче. Наоборот — будто кто-то осторожно, но упрямо раздвигал рану, проверяя, живая ли.

— Я верну его. Или деньги, — сказала я твердо, почти сухо, чтобы не дать голосу сорваться.

— Нет, пожалуйста… — она вскинулась. — Это подарок.

— Мне не нужны подарки, — выдохнула я.

Потому что я знала. Потому что этот подарок — от Дани. Даже если он передан чужими руками, его вес, его смысл, его боль — все от него. Я жестом пригласила Мишель за стол, заварила нам чай, села напротив. Мы молчали какое-то время, и это молчание было густым, напряженным, как перед грозой. Чай остывал, а слова все не находили выхода.

— Он не просил меня приходить сюда, — начала она вдруг, сразу, будто предугадав мой вопрос.

Я медленно подняла взгляд.

— Значит, подарок от тебя? — спросила я, показав на аппарат.

Она сжала чашку так, что побелели пальцы.

— Не совсем. Я… я буквально выкрала его у него. Потому что он не знал, как и где с тобой встретиться, что сказать, как не сделать еще хуже. Он застрял. А пока он думал, я решила действовать. Пока он окончательно не сломал себя.

Что-то дернулось во мне на этих словах — неприятно, остро. Я не могла представить Даню сломленным. Того Даню, который с ухмылкой рассказывал друзьям, что делал со мной ночью. Того, для кого это было спором. Мужской шуткой. Развлечением. Мысль о том, что он может «убиваться», казалась абсурдной — почти издевкой.

— Прости меня, — сказала она, опуская взгляд. Голос сорвался.

— За что именно? — хрипло спросила я. — За то, что показала мне, кто на самом деле твой брат? За то, что была со мной дружелюбной из выгоды?

Она вздрогнула.

— За все, — выдохнула. — Я знаю, как это выглядит со стороны. И, возможно, ты права. Но я… я правда не думала, что ты настолько важна для него. Я никогда не видела его таким. Он никогда не убивался из-за девчонки. Никогда не привязывался. Никогда не… любил.

Это слово ударило сильнее, чем я ожидала. Сердце дернулось так резко, будто попыталось вырваться из груди. Я слушала ее — и чувствовала, как внутри все приходит в хаотичное движение, как будто старые опоры рушатся, а новые еще не построены.

— Он и сам не знал, что так получится, — быстро продолжила она, будто боялась, что я перебью. — Я не знаю точно, что он к тебе чувствует. Но в одном могу быть уверена: ты ему чертовски небезразлична.

Я спрятала руки под столом, потому что они дрожали. Потому что меня трясло всю. Потому что я не знала, что сказать. Потому что мне было больно. Потому что мне врали. Потому что на меня, черт возьми, поспорили. И именно эта мысль жгла сильнее всего — как клеймо, которое не смыть никакими объяснениями.

— Я тебя услышала, — сказала я наконец, с трудом удерживая голос ровным. — Если это все, ты можешь идти.

— Это не все! — выпалила она. — Поговори с ним. Прошу тебя. Выслушай. Вам обоим станет проще.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне не станет проще, — резко ответила я, и голос все-таки дрогнул.

Она сжала губы, кивнула.

— Прости, что давлю. Я просто… надеюсь, ты подумаешь о моих словах.

Она встала, направилась к выходу.

— Я верну деньги за аппарат, — сказала я ей вслед.

Она даже не обернулась.

— Можешь даже не пытаться.

Дверь закрылась, и я осталась одна — с чаем, который так и не согрел, с аппаратом, который вернул мне звуки, и с правдой, которая только усложнила все, что я так отчаянно пыталась упростить.

***

Костер горел неровно, иногда резко вспыхивая, иногда почти затухая, и этот рваный свет делал лица взрослее, жестче, честнее. Мы сидели молча минут пять. Ник курил, Ася грела ладони о кружку, я смотрела в огонь и ловила себя на том, что мне наконец-то не хочется ни убегать, ни объясняться.

— Макс, кстати, сегодня опять всех удивлял, — лениво сказал Ник, выдыхая дым в сторону. — Рассуждал о верности. Серьезно. Я чуть не подавился.

Ася хмыкнула без смеха.

— Этот человек меняет девушек чаще, чем носки, но мораль читать любит. Это талант. Или диагноз.

— Скорее компенсация, — пожал плечами Ник. — Чем громче он говорит, тем меньше у него внутри. Знаешь, как бывает: если человек постоянно доказывает, что он король, значит, трон шатается.

— Или короны никогда не было, — спокойно добавила я, не глядя ни на кого.

Ася повернулась ко мне, прищурилась, будто примеряясь.

— Ты сейчас не про Макса.

— Про него тоже, — ответила я. — Просто у Макса это хотя бы смешно.

— В отличие от Ани, — сказала Ася, и в голосе не было злости — только усталость. — Вот у той все тоньше. Улыбка — как визитка. Никогда не знаешь, это приглашение или предупреждение.

Ник кивнул.

Я смотрела на огонь, но видела ее — Аню. Как она на той вечеринке вжималась в Даню, будто это ее законное место. Как ее пальцы цепляли его рукав.

Каждый раз, когда всплывало его имя, меня будто пронзало тысячу тонких ледяных иголок. Холодно, резко. Так, что дыхание становилось коротким, обрывистым.

— Мира, у тебя все хорошо? — голос Ника прорезал тишину костра.

Почему он просто… просто не бросил меня? Почему не сделал, как делают большинство: промолчал бы, дождался пары дней и рассказал друзьям, какая я в постели?

От этой мысли сердце сжалось так болезненно, что я на секунду подумала, что оно реально треснуло. А потом — другая мысль: ему ведь было удобно. Сидеть сразу на двух стульях.

— Мира. — Теперь голос Аси.

Я повернула голову, чуть дернувшись, как будто выдернули из кошмара. Они оба смотрели на меня слишком внимательно. С лишней теплотой. Со слишком ясным пониманием.

— У меня все хорошо, — хрипло сказала я, стараясь не дать голосу сорваться, даже когда он дрожал так, будто стоит на краю.

Но в их взглядах читалось: они слышат. Они видят. Они знают.

Ася поставила кружку на землю, наклонилась чуть ближе.

— Ты не должна молчать, — тихо сказала она. — Мы видим, что с тобой происходит. И прекрасно знаем… из-за кого.

Ком в горле стало трудно проглотить — будто он прирос к стенкам и царапал изнутри. Я сглотнула тяжело, медленно, и это только сильнее выдало меня.

Ник выпрямился, развернулся ко мне полностью, убрал сигарету. Лицо стало серьезным, лишенным его обычной ленивой усмешки.

— Хочешь, я ему морду набью? — спросил он спокойно, без тени шутки. Именно от этого я неожиданно улыбнулась — маленько, почти незаметно.

— Нет, — сказала я. — Не хочу.

Он смотрел на меня пару секунд, оценивая, взвешивая мой ответ, потом кивнул.

— Ладно. Но знай — предложение остается в силе. В любое время.

— Хотя бы дай мне рядом постоять, когда Ник будет его бить, — пробурчала Ася, но уже мягче, чтобы хоть как-то вывесить мою улыбку на своем лице.

Я вздохнула.

И я все еще болела. Все еще дрожала. Все еще была разбита.

Но рядом со мной сидели люди, у которых не было цели забрать у меня что-то. Они просто были. Это, черт возьми… было спасением.

Все это время мой телефон был выключен. Сознательно. Трусливо. Спасительно. Я избегала его так же, как избегала мыслей, воспоминаний, собственных чувств. Избегала почти всех — потому что любое лишнее слово могло сорвать ту хрупкую крышку, под которой я держала себя в относительном порядке. Но в какой-то момент я все же включила его — просто чтобы проверить время. И он взорвался.

Экран мигал, вибрация билась в ладонь, будто сердце, вырванное наружу. Пропущенные звонки. Сообщения. Много. Слишком много. Я почувствовала, как что-то болезненно сжимается внутри, резко, до дурноты. Несколько пропущенных от Дани. И десять сообщений. Руки дрогнули сами — предательски, заметно.

— Он написал тебе?! — резко спросила Ася.

Черт. Почему они меня знают лучше, чем я сама?

Я открыла рот, чтобы сказать «нет», машинально, на автомате, но даже не успела. Судя по их взглядам, по тому, как Ник уже напрягся, по тому, как Ася прищурилась, — у меня, видимо, все было написано прямо на лбу.

— Какого черта он не оставит тебя в покое?! — взорвался Ник, и в его голосе было больше злости, чем я ожидала.

Но я уже не слышала их. Мой взгляд прилип к экрану. К одному сообщению — одному из последних.

«Дай мне просто высказаться. Просто услышь меня, Мира.

В 21:00 я буду ждать тебя у того местечка, где нам обоим казалось, что время остановилось. Где я посадил тебя на капот машины и надеялся, что это не сон. Все, что происходило между нами… ощущалось как сладкий сон. Потому что в то мгновение я понял слишком многое. И надеюсь, у меня будет возможность сказать это тебе лично.

Я жду тебя, Мира.»

Воздух вдруг стал густым, тяжелым. Дышать стало трудно, будто кто-то незаметно положил ладонь мне на грудь и начал медленно сжимать. Внутри все стянулось в узел — боль, злость, тоска, желание. Все вместе. Я перевела взгляд на время.

20:50.

До речки — минимум пятнадцать минут. Даже если бежать. Даже если не думать.

И какого черта я вообще думаю о том, чтобы пойти?

Я резко вспомнила, что я здесь не одна. Оторвалась от телефона — и едва не вздрогнула. Ася и Ник сидели слишком близко. Прям вплотную. Заглядывая то в экран, то в мое лицо, будто пытались прочитать меня быстрее, чем я успевала понять себя сама.

— Где личное пространство?! — вырвалось у меня, голос дрожал от растерянности, и я прижала телефон к груди, будто он мог защитить меня от них… или от самой себя.

Ася не отступила. Наоборот, посмотрела прямо, серьезно — без шуток, без привычной легкомысленности.

— Ты хочешь этого? — неожиданно спросила она.

Я молчала. Потому что меня трясло. Потому что внутри все металось, как зверь в клетке.

— Даже если бы… — голос сорвался, стал почти неслышным, — даже если бы я хотела, я все равно не успею.

А хочу ли я?

Судя по тому, как у меня горит кожа от одной мысли увидеть его. От осознания, что он не сдается. Что ему, черт возьми, не все равно. Судя по этому безумному, болезненному желанию — я сходила с ума.

— ТЫ УСПЕЕШЬ, ЕСЛИ ПОБЕЖИШЬ ПРЯМО СЕЙЧАС! — вдруг выкрикнула Ася.

Я даже растерялась. Такой я ее еще не видела — жесткой, почти злой, будто это касалось не только меня.

Я перевела взгляд на Ника.

Он поднял руки.

— Я, бляха, вообще ничего говорить не буду. Иначе вы меня тут же закопаете.

— Мира, — позвала Ася.

Я посмотрела на нее.

— Как бы ты ни была зла на него… тебе это нужно.

Эти слова повисли между нами — тяжелые, опасные. И я вдруг поняла, что больше всего на свете сейчас боюсь не встречи. А того, что не пойду.

Глава 32

Мира

Ошибка.

Слово короткое, почти безобидное, но на деле — самое жестокое из всех, потому что за ним всегда что-то ломается. Все мы совершаем ошибки, и это звучит как дежурная фраза, пока не понимаешь, что каждая из них имеет цену. Не абстрактную, не философскую — живую. Иногда эта цена измеряется болью, которую ты причиняешь другим. Иногда — болью, которую потом носишь внутри себя, как занозу, вытащить которую невозможно, не разорвав кожу.

Иногда нам приходится быть жестокими, иногда — чересчур мягкими, иногда — закрывать глаза, когда нужно было смотреть, и только потом, когда уже поздно, мы вдруг начинаем понимать, что именно держали в руках. И чем это было на самом деле. Цена приходит не сразу. Она догоняет.

Я никогда раньше не испытывала того, что дал мне Даня. Никогда. Ни с кем. Ни на секунду. И будь это хоть тысячу раз спором, будь это хоть самой грязной, самой мерзкой правдой — я солгу, если скажу, что он делал меня несчастной. Нет. Он был моим воздухом. Моим спасением. Моей иллюзией безопасности в мире, который слишком часто ломает тех, кто верит.

Каждая минута рядом с ним казалась чем-то правильным. Не идеальным — настоящим. И оттого особенно опасным. Потому что именно такие вещи потом больнее всего терять.

Судьба — сука, я всегда это знала. Она любит швырять людей друг в друга, как кости, а потом с холодным интересом смотреть, кто выживет. Но она еще и упрямая. Если уж решила свести — будет сталкивать снова и снова, пока кто-то не сломается окончательно.

Я бегу.

Ноги горят, мышцы ноют, дыхание рвется, но я не останавливаюсь ни на секунду. Асфальт под ногами плывет, воздух режет легкие, сердце бьется так, будто хочет вырваться и побежать впереди меня. Я не думаю о том, как выгляжу. Я не думаю о том, что будет потом. Я думаю только об одном: если это действительно судьба — он дождется. Он будет там. Стоять. Ждать. Как обещал.

А если нет…

Если это просто жестокая шутка мира, если он не придет, если место окажется пустым — мое сердце разобьется окончательно. Не треснет, не надломится — именно разобьется. И тогда я клянусь, я сниму этот чертов слуховой аппарат. Сниму и выброшу. Потому что я больше не хочу слышать, как обманчиво и красиво бьется для меня чье-то сердце.

Его сердце.

Моменты, проведенные с Даней, вертелись в моей голове, как заевшая пластинка — одна и та же мелодия, от которой невозможно оторваться, даже если она начинает резать по живому. Первый поцелуй… я вспомнила его так ясно, будто кожа до сих пор помнила тот удар тока, тот резкий выдох, что вырвался у меня непроизвольно. Он всегда умел выбивать воздух, одним движением, одним взглядом, одной своей теплой, уверенной ладонью.

То, как он удерживал меня в объятиях после гонок, когда руки дрожали, а сердце било так яростно, что казалось — вот-вот порвет грудную клетку. Как прижимал к себе так крепко, будто боялся, что если ослабит хватку хоть на секунду, я рассыплюсь. А я и правда могла бы — если бы не он.

И все эти наши случайные встречи… еще в самом начале, в университете. Какая-то нелепая суета, возвращение моего дневника. Наши пальцы случайно соприкасаются — всего мгновение, но оно врезалось в память куда глубже, чем многие целые разговоры. Тогда я не понимала, почему внутри так странно кольнуло. Сейчас понимаю слишком хорошо.

Я вспоминала его голос — тихий, хрипловатый, каким он становился, когда говорил со мной не наполовину, а полностью, без масок. Его глаза… как они менялись, когда он смотрел прямо в меня, будто видел не внешность, не оболочку, а все, что внутри — даже то, что я сама о себе не знала.

И, черт, я задыхалась от этих воспоминаний.

Не от боли — от переполненности.

От того, что все это было слишком живым.

Слишком настоящим.

От того, что каждый из этих моментов был мной прожит по-настоящему, а теперь — прожигает изнутри, как раскаленное железо.

Добежав до скалы над рекой — той самой, где мы тогда стояли, — я резко остановилась, почти врезавшись в собственную усталость. Воздух рвал легкие, я жадно хватала его ртом, прижимая ладонь к боку, который ныл от бега, от напряжения, от этого безумного рывка через весь город. Но задыхалась я не из-за темпа и не из-за боли в мышцах. Я задыхалась от пустоты.

Его здесь не было.

Эта мысль ударила так резко, что у меня потемнело в глазах. Я медленно оборачивалась, тяжело дыша, скользя взглядом по знакомым очертаниям — камни, темная вода внизу, редкие огни на противоположном берегу, — и с каждой секундой паника росла, поднимаясь из живота к горлу, как волна, которую невозможно остановить. Глаза наполнились слезами сами собой, без разрешения, без предупреждения. Я моргала часто, зло, будто могла их остановить, но они все равно жгли, предательски блестели, делая мир расплывчатым.

Я посмотрела на время и прикусила нижнюю губу так сильно, что почувствовала вкус крови.

21:15.

Опоздала.

Дрожащей рукой я сунула телефон обратно в карман, будто он был виноват во всем этом, и уставилась на город вдали — холодный, равнодушный, раскинувшийся по ту сторону реки. С высоты он выглядел чужим, будто никогда не был моим. Силы уходили стремительно, как вода сквозь пальцы. Казалось, что я всю жизнь делаю что-то не так: прихожу позже, чем нужно, говорю не то, молчу тогда, когда нужно кричать.

Я могла написать ему.

Могла сказать, что бегу.

Могла попросить подождать еще немного.

Но я не сделала этого. Потому что внутри всегда жила эта проклятая надежда: если он правда ждет — он будет здесь. Без напоминаний. Без условий. Он просто…

— Мира.

Тихий, хриплый голос раздался где-то позади, и мир на секунду просто остановился. Я замерла, словно вросла в камень под ногами. Сердце ухнуло вниз, потом рвануло вверх, ударив так сильно, что стало больно. Я не обернулась сразу. Боялась. Потому что если это был обман слуха, если это просто игра уставшего разума — я не выдержу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но голос был настоящим.

Как и он.

Я медленно обернулась.

И сердце сжалось так, будто его стиснули в кулаке.

Он стоял чуть в стороне, на границе света и тени, высокий, слишком настоящий для всех моих страхов. Темное худи с капюшоном, накинутым на голову, делало его почти хищным, скрывало половину лица, но глаза… глаза я узнала бы где угодно. Уставшие, потемневшие, с той самой глубиной, в которой раньше хотелось тонуть. В них было слишком много всего сразу — бессонница, тревога, ожидание. И все равно уголок губ едва заметно тянулся вверх, будто он боялся позволить себе улыбку, но не мог удержать ее до конца.

Мне хотелось ударить его. По-настоящему. За то, что напугал. За то, что заставил бежать. За то, что разрушил, а потом все равно стоял здесь, живой, дышащий, красивый до боли.

И в ту же секунду хотелось шагнуть вперед, вжаться в него, уткнуться лицом в грудь, поцеловать и больше никогда не отпускать.

Но я осталась на месте. Стояла, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Он сделал шаг ко мне — осторожный, будто боялся спугнуть.

— Думал… что не придешь, — тихо сказал он.

Голос был хриплым, надломленным, совсем не тем самоуверенным тоном, который я ненавидела вспоминать. Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как он царапает изнутри.

— Уже собирался уходить? — спросила почти уверенно, хотя внутри все дрожало.

Он ухмыльнулся — криво, устало. И от этого у меня скрутило живот в тугой узел.

Он сделал еще один шаг.

Расстояние между нами стало опасным.

— Вообще-то, — сказал он негромко, — я с палаткой. И собирался ждать еще очень… очень долго.

Я сжала губы, сдерживая улыбку, которая рвалась наружу вопреки всему — боли, злости, здравому смыслу. Он подошел еще ближе и остановился прямо передо мной. Слишком близко, чтобы не чувствовать его тепло. Слишком близко, чтобы дышать спокойно.

Я слегка запрокинула голову, потому что он был выше. Наши взгляды встретились — и мир снова сузился до этого расстояния между лицами, до этого напряженного, натянутого воздуха. Я видела в его глазах не игру и не браваду — только ожидание. Осторожное. Честное. Почти болезненное.

Мы стояли так, не касаясь друг друга, будто любое движение могло либо разрушить все окончательно, либо вернуть то, что мы уже успели потерять.

Но чем дольше мы молча смотрели друг на друга, тем сильнее менялось его лицо. Взгляд, еще минуту назад напряженный и цепкий, постепенно тускнел, будто из него уходили силы. Усталость проступала слишком явно, без защиты, без привычной маски. Он отвел глаза первым — резко, будто зрительный контакт начал причинять боль, и это движение далось ему с трудом.

— Я не люблю вспоминать детство, — начал он тихо, почти шепотом, и в этом голосе было больше правды, чем во всех словах, которые я когда-либо от него слышала. — Но каким бы оно ни было… ближе всех мне всегда была Мишель.

Он смотрел куда-то вперед, мимо меня, будто видел не эту ночь, не реку, не скалу, а что-то старое, выцветшее, давно запертое внутри. Я не перебивала. Я боялась спугнуть это состояние — редкое, оголенное.

— Родители делали все, чтобы мы ни в чем не нуждались, — продолжил он. — Деньги, тачки, шмотки… все это у нас было. Кроме одного. Самого, блядь, важного. Мы не чувствовали любви. Ни заботы. Ни тепла. До такой степени, что начали сходить с ума и делать все, лишь бы притянуть их внимание. А когда и это не срабатывало… мы просто перестали пытаться. И научились держаться друг за друга. По-своему. Иногда как враги. Иногда как лучшие друзья. Иногда — как будто нас вообще не существует друг для друга.

Он прочистил горло, сунул руки в карманы, и я почувствовала, насколько ему тяжело это говорить. Я знала Даню плохо — даже сейчас. Но я никогда бы не подумала, что за его уверенностью, за этой броней, скрывается именно это. Он всегда казался тем самым любимым ребенком, тем, кому все достается легко.

— Наверное, поэтому я вырос козлом, — сказал он вдруг, без злости, почти устало. — Я не дарил любовь и не ждал ее в ответ. Я мог сделать больно. Мог не перезвонить. Мог исчезнуть. Все, лишь бы не привязываться. Это была моя стабильность. Моя защита.

Он снова посмотрел на меня. Взгляд был другим — расширенные зрачки, напряжение, внимание, будто он видел меня впервые, без привычных фильтров.

— А потом появилась ты, — произнес он с едва уловимой иронией, и уголок губ дрогнул. — Такая тихая… но при этом громче всех, кого я когда-либо слышал. Ты все время пыталась оставаться в тени, хотя я не помню ни одного дня, когда мог бы оторвать от тебя взгляд. Ты всегда была в поле моего зрения. Всегда. Ты каким-то образом поселилась в той части моего мозга, которая больше ни о чем не дает думать.

Меня бросило в жар. Слова обжигали, попадали слишком точно, туда, где я была беззащитна. Его рука осторожно легла мне на талию, так, будто он боялся напугать, — и приблизила меня всего на несколько сантиметров. Но этого оказалось достаточно, чтобы мир снова потерял равновесие.

— И я не думал… — выдохнул он, — совсем не думал, что стану настолько зависим от тебя. Что не смогу себе признаться, что открыл кому-то сердце.

Наши носы соприкоснулись. Я даже не заметила, в какой момент он притянул меня так близко. Руки сами нашли его худи, пальцы вцепились в ткань, будто я могла упасть, хотя знала — не упаду. Он держал. И в этот момент я поняла: страшнее всего не то, что он причинил мне боль. Страшнее — что я все еще чувствовала его так же остро, как в самый первый раз.

Я замерла, потому что его слова ударили сильнее порыва ветра, что поднимался со стороны реки. Он смотрел так близко, так прямо, так голо… будто весь этот хрупкий фасад из самоуверенности, колкостей и бравады наконец треснул, и под ним оказалось что-то живое, настоящее, болезненно открытое.

— Я мать его втрескался в тебя по уши, Мира… — хрипло выдохнул он, и его ладонь сильнее сжала мою талию, будто ему нужно было убедиться, что я не исчезну. — И просто не знал, как с этим бороться. Пока не понял… что этому нужно сдаться.

Я почти услышала, как эти слова царапали его изнутри, прежде чем сорваться. И все же он сказал. До конца. Честно.

— Прости, что причинил тебе боль, — произнес он.

Я сглотнула, чувствуя, как по горлу снова проходит горячий, колючий ком.

— И… когда же ты это понял? — спросила я, чуть улыбнувшись краем губ, хотя внутри все дрожало.

Он закрыл глаза и мягко коснулся лбом моего, и я услышала тихий, почти смущенный смешок — настолько редкий, что от него внутри что-то предательски потеплело.

— Наверное… когда мы убегали от копов, — признался он. — Мне понравилось… как ты доверилась мне. Как просто побежала рядом. Как смотрела на меня, будто я — не проблема, а защита. Как улыбалась. Как пыталась говорить, когда ни телефона, ни блокнота. А я, ни черта не понимал язык жестов… но все равно мы поняли друг друга лучше, чем кто-либо когда-либо понимал нас.

Эти слова попали точно в то место, что я пыталась беречь от всего мира. От него — тоже.

Мои руки сами потянулись вверх. Одна легла ему на плечо, другая — в волосы, чуть перебирая их между пальцами. Он тихо, тяжело выдохнул, будто это прикосновение пронзило его до самых глубин, и заключил меня в объятия сильнее — осторожно, но так, что я почувствовала теплом каждую линию его тела. Его нос скользнул к моей шее, едва коснувшись кожи, и это движение было таким интимным, таким отчаянным… что у меня перехватило дыхание.

— Тогда, — прошептал он, голосом низким, темным, слишком честным. — Тогда я влюбился. Даже не осознав этого.

Меня будто ударило током. Я подняла голову. Он — тоже. Наши взгляды снова встретились. И в этот момент все вокруг исчезло: ночь, холод, река, время, воздух.

Были только мы.

— Мира, — сказал он тихо, но так уверенно, будто это самое верное решение в его жизни. — Я люблю тебя.

Слова врезались в меня глубже любого прикосновения. Я сжала губы, чтобы сдержать слезы — не от боли, а от той чистой, обжигающей силы, с которой это прозвучало.

— Я… тоже люблю тебя, — выдохнула я, почти шепотом, но достаточно громко, чтобы он услышал. Чтобы он впитал это. Чтобы это стало правдой, от которой невозможно отвернуться.

Он замер всего на секунду — как перед прыжком, как перед решением, от которого зависит все. А потом…

Он наклонился.

Его губы накрыли мои — горячо, требовательно, так, будто он хотел стереть всю боль, всю обиду. Его рука на моей талии сжалась, прижимая меня к себе. Мой рот открылся сам, впуская его, и наш поцелуй стал глубже, жестче, голоднее. Его язык скользнул по моему, уверенно, жадно, будто он заново учил меня дыханию.

Я тихо выдохнула ему в губы — и он отозвался мгновенно, прикусив мою нижнюю губу так, что у меня подогнулись колени. Его рука поднялась выше — к моей спине, к линии ребер — теплая, сильная, собственническая. Мои пальцы зарылись в его волосы, тянули его ближе, требовали большего.

Он провел языком по моей губе, медленно, почти издевательски, будто хотел запомнить этот вкус на всю жизнь. И поцелуй стал еще более отчаянным — как будто мы оба боялись оторваться, боялись потерять этот миг.

Мы дышали тяжело, рвано, воздух между нами горел.

Эпилог

Пол года спустя

Время, оказывается, умеет лечить не тогда, когда ты сидишь и ждешь, а когда живешь — упрямо, как будто назло всему. За эти шесть месяцев многое успело случиться: мы с Даней научились разговаривать, а не бодаться молчанием; он научился не исчезать, даже когда внутри него поднимается старая привычка «свалить и переварить в одиночку»; я научилась не ломать себя гордостью и не делать вид, что мне «нормально», когда мне не нормально. Мы оба разучились играть в сильных. И это оказалось самым взрослым, что можно сделать.

Сейчас мы сидели у него дома, и мне было смешно вспоминать, как раньше я боялась даже представить себя вот так — не на расстоянии, не в полутени, не украдкой, а открыто. Я устроилась на его коленях боком, спиной упираясь в его грудь. Даня одной рукой держал меня за талию, как будто это не привычка, а рефлекс — проверять: здесь ли я. Другой рукой он лениво листал что-то на телефоне, но по тому, как его пальцы время от времени слегка сжимали мою кожу сквозь ткань, я знала: он не в телефоне. В нашем шумном вечере. В этом странном чувстве дома, которое раньше мне казалось фантастикой.

Самым абсурдным в этой картине была Мишель — не потому что она здесь, а потому что она смеялась. Реально смеялась, громко, свободно, без той вечной внутренней обороны, которая раньше торчала из нее иглами. Она сидела напротив, на полу у дивана, и спорила с Ником так оживленно, будто они делают это всю жизнь. А они, между прочим, встречались всего-то пару недель. И каждый раз, когда я ловила их вместе, мозг все еще пытался выдать ошибку системы: «Ник + Мишель = невозможно».

Если бы кто-то год назад сказал, что Ник — вечный шутник с умным языком и аллергией на драму — начнет встречаться с Мишель, которая умеет кусаться даже глазами, я бы рассмеялась ему в лицо. Потому что у них изначально было не «ой, как мило», а «ой, как опасно». Они начались с войны: Ник однажды попытался пошутить про ее характер, Мишель ответила так, что у него случился редкий приступ уважения. Потом он пару раз подвез ее. Потом они начали переписываться — не милыми смайликами, а короткими колючими сообщениями, в которых каждое слово было как проверка на прочность. Ник, как выяснилось, обожал вызов. А Мишель, как выяснилось, обожала человека, который не боится ее острых углов и не пытается их сгладить — просто держит дистанцию там, где надо, и подходит ближе там, где можно. Их «первое свидание» было похоже на переговоры двух стран: кофе, два часа взаимного троллинга, потом Ник вдруг сказал: «Ты не обязана все время быть в броне», и Мишель замолчала так, будто ей впервые за долгое время стало не нужно кусаться, чтобы выжить. После этого они, конечно, сделали вид, что ничего не произошло. Ровно на неделю. С тех пор мы все тихо офигевали, потому что Ник умудрялся быть для нее одновременно раздражающим и спасительным — идеальная формула, чтобы Мишель не сбежала.

Слева, на кухне, Лина с Асей готовили коктейли, и это был отдельный аттракцион «выживет ли кухня». Лина делала все по рецепту, точными движениями, как хирург. Ася делала все по вдохновению, как человек, который однажды увидел слово «миксология» и решил, что это зов судьбы.

— Ты опять льешь “на глаз”? — спокойно спросила Лина, не повышая голос, но в этой спокойности было больше угрозы, чем в крике.

— Я лью “на душу”, — парировала Ася. — Это художественный подход.

— Художественный подход уместен в живописи, — отрезала Лина. — А здесь мы хотим, чтобы люди проснулись завтра без желания переехать тебя машиной.

— Ты зануда, — Ася обиделась с видом королевы. — Но я тебя люблю. За то, что ты зануда.

Ник, не отрывая взгляда от Мишель, бросил в воздух:

— Так. Если на моей памяти кто-то еще раз скажет «художественный подход» про алкоголь, я официально переезжаю эту компанию трезвостью.

— Попробуй, — Мишель подняла бровь. — Я посмотрю, как долго ты продержишься с нашими друзьями.

Ник усмехнулся.

— Я продержусь, — сказал он. — Я просто буду пить воду и наблюдать, как вы разрушаете свою печень, свой моральный облик и мою веру в человечество.

— Слишком длинное предложение, — лениво заметил Даня мне в волосы. — Он точно трезвый?

Я фыркнула и чуть сильнее прижалась спиной к его груди.

Даня прижался к моей шее так близко, будто хотел раствориться в теплой точке под ухом, и вдохнул — глубоко, медленно, словно читал меня дыханием. От этого прикосновения, от этого интимного, почти трепетного жеста по коже пробежали мурашки, как светлячки, вспугнутые внезапным движением. Его ладонь, лежащая на моей талии, скользнула выше — к животу, туда, где мир всегда казался особенно уязвимым. Он чуть надавил, будто этим одним движением мог подтянуть меня ближе.

Я усмехнулась от этой сладкой, томящей власти, которую он так непринужденно держал надо мной. Даня наклонился к самому уху, его голос прошелся по моей коже так низко и хрипло, будто был создан, чтобы стягивать с меня самообладание тонкими нитями.

— Я когда-нибудь перестану сходить с ума от тебя, мышка? — спросил он, и тень улыбки, едва заметная, коснулась его слов.

Его рука обвила мою талию плотнее, словно очерчивая границы, о которых знали только мы. Большой палец мягко гладил кожу под ребрами — медленно, уверенно, будто выравнивал во мне дыхание, но получалось наоборот: каждое его движение сбивало ритм до состояния сладкого беспорядка. И прежде чем я успела ответить или хотя бы вдохнуть ровно, он оставил поцелуй на моей шее — нежный, почти благоговейный, как будто именно здесь, в углублении между ключицей и линией волос, хранилось что-то священное.

— Ведешь себя непристойно… очень непристойно, — тихо, но весело сказала я, чувствуя, как его грудь за моей спиной дрогнула от сдержанного смешка.

Он наклонился ближе, так что его губы едва коснулись края моего уха.

— Было бы непристойно, если бы моя рука сейчас оказалась между твоих ног, а не на твоей талии, — прошептал он, и в его голосе было столько бархата и хриплой теплотой угрозы, что внутри все сжалось — резко, сладко, почти болезненно. Жар, поднявшийся в груди, расползался по телу, будто кто-то аккуратно расплескал свет под кожей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И вдруг мне показалось — или я почти уверилась, — что нас слышат. Что все взгляды в комнате, все разговоры, смех, движения растворяются, оборачиваясь в нашу сторону, что каждый может прочитать этот огонь, который Даня без стыда и без сомнений выжигает во мне одним дыханием. Но я знала — никто не смотрит. Никто не слышит. Это только мои чувства слишком громкие, слишком живые, слишком предательские для тихой комнаты и непринужденного вечера.

И все же — я горела.

Горела до дрожи в пальцах, до невесомого тумана под кожей, до той опасной точки, где желание превращается в признание, даже если ты молчишь.

В комнате все еще стоял уютный шум — смех, перебрасывание фраз, звяканье ложек о стекло, чьи-то перебежки на кухню и обратно. Казалось, вечер жил своей жизнью, невозмутимо, легко, как будто никто даже не подозревал, что за спинами, в глубине взгляда, в наэлектризованном напряжении между кожей и воздухом зреет нечто куда более тягучее и опасное, чем просто хорошее настроение.

Даня сидел тихо, не вмешиваясь в диалоги, но я чувствовала: он уже не здесь. Его пальцы лежали на моем колене — спокойно, лениво, но в этом было слишком много намерения. Как будто каждый дюйм моего тела он уже примерил в воображении. И в какой-то момент он просто встал. Молча. Взгляд скользнул по моему лицу, и все, что мне оставалось — это положить ладонь в его руку. Теплую, сильную. Его пальцы сжали мои чуть крепче, и мы вышли из комнаты так, словно это не бегство, а необходимость. Никто не обернулся. Никто не спросил.

Коридор встретил тишиной, но стоило нам отойти от общего гула, как он вдруг остановился, развернулся — и прежде чем я успела понять, что происходит, его руки уже сомкнулись вокруг моей талии. Я вскрикнула — удивленно, смеясь, — когда он перекинул меня через плечо, как игрушку. Теплый, дерзкий, слишком уверенный. Мой смех взорвался, пронзительный, срывающийся, — такой, каким он бывал только с ним: беззащитный, живой, полный искрящихся ноток удовольствия и шока.

— Даня! — выдохнула я сквозь смех. — Ты с ума сошел?!

— Я схожу с ума от одной только мысли, что ты сидишь у меня на коленях, — ответил он хрипло, но с веселой тенью в голосе.

Он понес меня по лестнице вверх, уверенно, будто я весила не больше перышка, и каждый его шаг отдавался вибрацией во мне. А потом — шлепок. Громкий, наглый, точный. Я ахнула, уткнувшись лбом ему в спину, а он только усмехнулся — низко, самодовольно.

— Ты невыносимый! — прошипела я, чувствуя, как кожа вспыхивает под тканью.

— А ты потрясающе звучишь, когда злишься, — прошептал он. — Почти как когда кончаешь.

От его слов меня пронзило так резко, что я судорожно вцепилась в его худи, будто это могло вернуть мне дыхание.

Открыл дверь ногой, неся меня внутрь, и я услышала, как замок щелкнул, отрезая нас от остального мира. Тепло его тела, запах — смесь кожаной куртки, сигарет и чего-то собственного, острого — все это окутывало меня как дурман. Он поставил меня на пол, но мои колени дрожали, и я едва успела вдохнуть, как он уже прижал меня к стене.

Поцелуй был не просьбой — требованием. Голодным, глубоким, с нажимом. Его язык тут же нашел мой, влажный, жадный, как будто он хотел стереть границы между нами. Мой рот открылся навстречу, а дыхание оборвалось. Его руки — горячие, жадные — сжали мои бедра, потом скользнули вверх, под одежду, и пальцы легли на кожу, изучая, прожигая.

— Ммм, — выдохнул он, между поцелуями, — ты знаешь, что творишь со мной, да?

— Ты делаешь то же самое со мной.

Он целовал меня в шею с той самой нежностью, которую знал только он. Одна рука легла на мою грудь через ткань, сжала.

— Хочу тебя. Прямо здесь. Прямо сейчас, — выдохнул он мне в ухо, и от этих слов внутри все сжалось в остром, влажном трепете.

— А если нас услышат?.. — прошептала я, но уже без настоящего страха, а из капризничающей игривости.

— То пусть, бляха, услышат..

Наши тела сплелись, руки искали друг друга — неторопливо, но с той жадной точностью, когда каждое прикосновение — не случайность, а сознательное преступление. Его ладонь скользила по спине, по ребрам, по бедрам, будто он хотел запомнить каждую клеточку, запечатлеть мою реакцию. А я в ответ тонула в этом жаре, в этих паузах между словами, в этом напряжении, которое тянуло нутро, как струну, готовую лопнуть.

— Ты сводишь меня с ума, Мира, — шептал он, целуя мои губы, подбородок, шею, и каждая точка, которую он касался, отзывалась током. — А теперь дай мне право окончательно потерять голову.

Я только кивнула, потому что во рту пересохло, потому что мои пальцы уже царапали его плечи, и потому что язык уже не поднимался на отказ. Только на пульсирующее, обжигающее «да».

Он смотрел на меня так, будто минуту назад был человеком, а сейчас — только жаждой. Только инстинктом. Только необратимой, срывающей границы потребностью.

Подошел вплотную — грудь к груди, бедра к бедрам, дыхание к дыханию. И первым делом сорвал с меня кофту. Он рванул за край, и ткань, поскользнувшись по телу, упала на пол с тихим шорохом, будто и она стыдилась мешать. Лямки лифчика тут же оказались у него под пальцами. Он дернул — и застежка сдалась, как и я. Его рука сжала грудь. Сдавила сильно, с нажимом, и я вздохнула, прерывисто, горячо, будто воздух стал слишком густым.

— Смотри на меня, — выдохнул он.

Я посмотрела. И в тот момент во мне рухнуло все.

Он склонился к моей груди, губы прижались к соску, и язык прошел по нему медленно. Не просто касался — он

захватывал

,

впивался

. Его зубы сомкнулись — резко, остро — и я застонала, откидываясь назад, хватаясь за его затылок, ногтями, вгрызаясь, будто это я была хищницей, которая тоже не хочет отпускать.

Сжал вторую грудь рукой — грубо, сильно, с тем особым голодом, который не сдерживает себя. От каждого его движения мое тело выгибалось, как струна. Внизу живота уже пульсировало. Между ног — влажно, болезненно-трепещуще, и он чувствовал это, потому что его бедро прижималось туда, и я инстинктивно терлась о него, как будто могла вымолить прикосновение без слов.

Он усмехнулся в мою кожу. Его губы прошлись вверх по шее — горячо, мокро, влажно. Я почувствовала его зубы — и в следующую секунду он

укусил меня под челюстью

.

— Если я не окажусь в тебе прямо сейчас… я к черту умру, Мира.

Пальцы прошлись по моему животу, спустились ниже — к поясу джинс. Он расстегнул их, глядя мне в глаза. И, не отрываясь от моего взгляда, стянул их с меня вместе с трусиками.

Резко.

Я стояла обнаженная перед ним, дышала, как после бега, дрожала — но не от холода.

Он провел ладонью между моих бедер — уверенно, горячо. Его пальцы скользнули по клитору, вырывая с меня стоны, вошли внутрь — легко, как будто он знал, что там уже все горит. И когда он толкнул их глубже, я задохнулась, уткнулась в его плечо, вцепилась, как в воздух.

Сжал мою попу второй рукой, прижимая к себе. И тогда выдохнул — хрипло, сорвано, с дрожью:

— Блядь.

Я застонала, а он вынул пальцы и поднял меня на руки. Я обвила его ногами, вжимаясь бедрами. Он прижал меня к стене —

быстро, тяжело дыша

, — и прижал к ней спиной, со всей силой, будто хотел вбить меня в бетон.

Моя попа снова оказалась в его руках — и он

сжал ее так сильно

, что я забыла как дышать. Сжимал меня, держал, толкался бедрами, едва не входя. Его член находился прямо у моего входа, большой, давящий. Готовый разорвать меня пополам.

Я терялась. Я была звуком, стоном, телом в огне. Я вцепилась в его волосы, запрокинув голову, и просто

отдавалась

.

Он склонился к моему уху и прошипел:

— Скажи, что я не перегибаю и все хорошо.

Потребовал он тяжело дыша.

— Да… да, все отлично.

Он посмотрел мне в глаза в ту самую секунду, когда кончик его члена коснулся входа.

Мы оба дышали, как будто пробежали марафон. Его грудь поднималась, моя дрожала.

Он медленно,

очень медленно

, начал входить. Не торопясь. Наслаждаясь. Погружаясь. И каждое движение внутрь было как раскаленный клинок — я буквально чувствовала, как он

растягивает меня изнутри

, миллиметр за миллиметром.

До половины.

И он замер. Губы дрогнули.

— Боже… — сорвалось у него, глухо, болезненно.

Я чуть выгнулась, крепче вцепилась ногтями в его спину и, прижавшись губами к его уху, выдохнула:

— Еще… пожалуйста.

Он не сказал ни слова, лишь его тело напряглось от моих слов. Он

вошел до конца

— резко, глубоко,

рывком

, с таким напором, что я

вскрикнула

, чуть не соскользнула с его рук. Он держал. Уперевшись лбом мне в шею, застонал — как зверь. Хрипло. Словно все внутри него наконец разжалось.

Я впилась в его спину ногтями — до царапин, до остроты, до красных линий на коже. Он задвигался. Медленно. Глубоко. Каждый толчок — как удар волны, раскалывающий меня изнутри. Его бедра врезались в мои. Его руки сжимали бедра. Его рот не знал пощады: он целовал меня, кусал, срывался на губы, на шею, на плечо. Его зубы вонзались в мою кожу, как будто он метил территорию.

— Ты… — он прорычал, целуя меня в рот, — моя.

Я не ответила. Я застонала — в его рот, в этот бешеный поцелуй, в этот огонь, который начинал пожирать меня. Он ускорился. Медленные, давящие толчки стали сильнее. Глубже. А потом — быстрее. Ритм рос. Я уже не думала. Не говорила. Только дышала, только кричала ему в губы, снова и снова, с каждым новым толчком, как будто это было больше, чем я могла вынести.

Я откинула голову, врезаясь затылком в стену. Спина выгнулась сама — дугой, как натянутая струна, как тело, просящее больше, глубже, сильнее. Он тут же отозвался. Его руки, до этого сжимающие мои бедра, переместились на талию, крепко, точно, так, будто он врезал в меня якоря. И в этом новом захвате, под другим углом, он толкнулся внутрь с такой силой, что из груди вырвался не звук — крик, сорванный, дрожащий, сломанный.

Он

входил глубже

, снова и снова, пока я не перестала чувствовать воздух — только

его

. Его давление. Его тяжесть. Его влажное дыхание в ямке у шеи, от которого жар расползался, как пожар. Он трахал меня жестче, без перерыва, без остатка — толчки стали резкими.

— Вот так, — прорычал он, сжав мои бока еще сильнее, как будто хотел проникнуть в меня через кости. — Держи меня, держи, черт возьми…

Я держала. Руками — за его шею, ногтями — за его спину, ногами — за его бедра, телом — изнутри. Впитывала его, как воздух, как яд, как проклятие, от которого не хочешь спасения.

Моя грудь подпрыгивала от каждого его толчка, соски горели, тело дрожало, стены внутри сжимались, сжимались,

слишком плотно

, слишком жадно, и он это чувствовал.

— Ох… черт — выдохнул он, задыхаясь.

Я застонала, выгибаясь еще сильнее. Пальцы дрожали, ноги напряглись, бедра дрожали.

Толчки становились не просто быстрыми — безумными. Он терял ритм. Я — сознание. Мы — друг друга. Я ловила каждое движение, каждую вибрацию его тела, и внизу, там, все уже сжималось волнами — в жаре, в боли, в удовольствии. Он чувствовал, как я подбираюсь к краю — и тянул меня туда.

— Ты кончишь на мне, детка… — выдохнул он, кусая мочку уха.

Даня снова вернул руки вниз — на мои бедра, сжал их. Его пальцы врезались в кожу. Я прижалась к нему руками, цепко, отчаянно, обвив его шею, впившись пальцами в затылок, в волосы.

Наши губы встретились — не в поцелуе, а в схватке. С укусами. Он прикусил мою губу, потом — мой язык. Нежно? Нет. Жадно, жестоко, с животной жаждой, как будто хотел вырвать мой голос изнутри. Я всхлипнула в его рот. Он сосал мой язык, рвано, прерывисто, будто хотел втянуть в себя все, что было моим.

Мое тело дрожало, все внутри сжималось и тянуло. Его толчки — резкие, быстрые, и каждый раз, когда он вбивался до конца, я чувствовала, как мой клитор скользит по его телу. От этого каждое движение отзывалось глубоко и снаружи одновременно, как будто все во мне выстраивалось в одну точку — ту самую.

И когда он толкнулся особенно сильно — с рывком, с глухим стоном в моей шее, — я закинула голову назад. И тогда я громко, хрипло застонала, все внутри сорвалось, отпустило, раскрылось и рвануло волнами.

Его бедра продолжали вбиваться в меня с бешеным ритмом, пока не остановились на долю секунды — будто сам замер на грани.

— Блядь… — выдохнул он, глухо, сорвано, в мою губу, — ты станешь причиной моей смерти…

И тогда он сделал еще один медленный, глубокий толчок — до конца. И еще один — такой же. Его руки все так же сжимали мои бедра, тело дрожало, грудь прижималась к моей, горячая кожа сливалась.

И в этот последний, долгий миг он прижался губами к моим, застонал, срываясь дыханием — и все внутри него рвануло, судорожно, сильно, с мощной отдачей.

Я чувствовала, как его тело дернулось, как он сжал меня сильнее, как последний стон прошелся по моей шее и осел дрожью в животе. Мы оба дрожали. Спина липла к стене. Ладони теряли хватку. В комнате было только дыхание, сердце, жар и тишина, наполненная после-взрывом.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, медленно дыша, срывая воздух губами, как будто все еще не могли насытиться. Внутри гудело. Его лоб касался моего. Руки по-прежнему крепко держали меня за бедра, будто он боялся — отпусти хоть немного, и я просто растворюсь. Я чувствовала, как пульсирует внутри меня его тепло, как мышцы его живота все еще подрагивают.

Он чуть отстранился, чтобы увидеть мое лицо — вспотевшее, раскрасневшееся, обессиленное, и с ухмылкой, в которой больше было боли, чем шутки, откинул с моего лба прядь волос. Его пальцы прошли по щеке, как будто он боялся, что я исчезну, если не будет держать хоть часть меня.

— Ты всегда сводишь меня с ума, — выдохнул он хрипло. Голос был низким, севшим. — Но когда кончаешь… и смотришь на меня вот так…

Он провел большим пальцем по моей нижней губе.

— …уставшая, тронутыми глазами… влюбленная до безумия… Мне просто хочется снова и снова это повторять.

Пауза. Его взгляд стал плотнее, как прикосновение.

— Трахать тебя. И снова видеть это. Снова захватывать тебя, и наблюдать, как ты смотришь на меня так.

Я не сразу нашла в себе дыхание. Грудь поднималась от судорожных вздохов. Кожа горела. Ноги все еще дрожали. Я обняла его за шею, медленно, уставшими руками, прижимаясь к нему, как к дому, который чуть не сгорел, но уцелел.

— Я постоянно смотрю на тебя влюбленными глазами, Даня… — прошептала я, прижавшись лбом к его щеке.

— Знаю, — отозвался он, не отпуская. Его ладони лежали на моей спине, скользили вверх-вниз, будто он заучивал форму моего тела заново.

— И это, Мира, — его голос опустился в хрип, — самое сильное твое оружие против меня.

Он прижал меня к себе еще сильнее.

Мне хотелось остаться в этом мгновении.

Навсегда.

Вот так — вплетенной в него, прижавшись кожей к коже, лбом к его щеке, грудью к груди, слушая, как в его теле бьется жизнь, отданная мне без остатка.

Я чувствовала, как быстро и неровно стучит его сердце.

Не просто слышала — чувствовала.

Через ладони. Через его дыхание, пробегающим мимо моего уха. Через дрожь, которая до сих пор оставалась в его мышцах, словно эхо чего-то слишком большого, чтобы уместиться в слова.

И только сейчас я поняла, насколько это важно.

Слышать — это не про уши.

Слышать — это про присутствие. Про близость.

Про то, что ты существуешь не в тишине, а в ком-то.

Мне всегда казалось, что я живу в полу мире — где есть картинка, но нет звука.

Но сейчас, в его руках, в этой дрожащей тишине после шторма, я поняла: я слышу.

Не потому что надела аппарат.

А потому что он рядом.

Потому что его голос — внутри меня.

Его сердце — под моей ладонью.

Его дыхание — мое дыхание.

Слышать — значит чувствовать.

Значит впустить в себя человека так глубоко, что он становится твоим эхом.

И твоим ритмом.

И твоей тишиной.

Я слышу его сердце.

Конец