Запретный плод на троих

Пролог

Я захлебнулась в визге тормозов, рёве сирен, криках толпы и в той невыносимой тишине, что обрушилась после.

Тебя больше нет. И я больше не верю в «навсегда». Меня оставили. Внезапно. Бесповоротно. Как?! Ненавижу тебя! Ненавижу себя за то, что горечь, как злой яд, пропитала каждую клетку меня. Я существую будто в чужом, сломанном теле.

Психологи лгут, утверждая, что ночью больнее. Полусонная зубрёжка перед экзаменами — вот моё спасение. Вымотанная, засыпаю над книгами. Но утро… Утро — это пытка. Просыпаться в мире, где тебя нет, — это словно бетонная плита раздавила грудь. И в голове навязчивый шёпот: «Алиса, всё из-за тебя…»

Чтобы не чувствовать боль потери, я заморозилась. Расписание учёбы и тренировок в конном спорте — вот мой рецепт. Растяжка, бег, силовые… Минта — моя терпеливая лошадка… И молчаливые прогулки с Диной, всадницей, чьи глаза тоже забыли, как плакать после своей трагедии. На том и совпали. По кусочкам мы с Диной собирали себя, обманывали горе…

Меня поддерживала цель: переехать из Поволжья в Сибирь, поступить в тот самый медицинский университет, о котором были твои мечты. Если я пройду этот путь: стану детским врачом — для твоей души наступит покой? Как мне ещё заслужить

прощение?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1. Точка отсчёта

1 сентября 2021 года, среда

Защемила волосы замкóм дурацкого портфеля!

Уф, и как в таких случаях действовать?!

Ветер хлестал по лицу, только и успевала ловить пряди... Видела же, как однокурсницы предусмотрительно закручивали локоны в пучки перед запуском

первосентябрьских

шариков! Почему я не сделала так же?!

Дура!

Хотела позвать на помощь, но меня опередили!

За спиной раздался заботливый голос:

— Беда? — спросил парень, знакомый по быстрой перекличке одногруппников. — Давай вещи подержу? Или сам попробую тебя выпутать. У меня три сестры с длинными косами!

Мой мозг был переполнен маршрутами нового города: я кое-как пыталась запомнить дорогу от метро до учебных корпусов и больниц, где будут занятия. А имена сокурсников в голове не поместились. Но

его

лицо почему-то сразу врезалось в память.

«Какой ответственный!»

— подумала я, когда он вызвался на роль старосты.

— Да, спасибо… Тимофей?

— Можно просто Тима! А тебя зовут… Так, не подсказывай! Тебя назвали, когда читали список поселенцев в общежитие. Алиса Узвáрчик!

— Мою фамилию часто коверкают. Ударение путают. А ты…

— Я шарю! До медицинского учился в семинарии с уклоном в народную музыку и культуру. И ещё я очень люблю узвáр-компот! — Тима смущённо улыбнулся и опустил глаза на мои несчастные волосы, запутавшиеся в замкé.

Он осторожно наклонился к рюкзаку и попытался освободить прядку, а я тайком стала его разглядывать. Семинария, народная музыка, три сестры с косами…

Что за необычный набор?

Внешность Тимы не из тех, что выделяется смазливостью или нарочитой брутальностью. Скорее, он привлекает какой-то внутренней сдержанностью, спокойствием. Волосы у него тёмно-русые, коротко подстрижены, но лежат как-то… правильно, что ли. Очки такие строгие, прямоугольные, в металлической оправе. Без них, наверное, он выглядел бы более… открытым? Загадочный парень! Ох, а глаза! Синие, как Каспийское море в шторме… Печальные глаза.

Люди с отпечатком разочарования кажутся мне родными, это нормально?! Хотя… Будто я просто ищу повод, чтобы чаще общаться не с «надломленными», как сама, а с «целыми», как он…

— Твои волосы такие мягкие, красивые. И этот цвет золотистый… Знаешь, как будто икона Святой Агнии ожила, — Тимофей немного запнулся, внезапно осознав, что сказал лишнего, но посмотрел прямо и уверенно.

— Это самый необычный комплимент, — я улыбнулась, а щёчки покрылись румянцем. — Правда я никогда не видела Святую Агнию и не слышала о ней…

Тимофей одолел заевший замóк! И торжественно поднял вверх злополучный портфель в знак победы. Жаль, что кончики волос тяжело пострадали в неравной схватке! Им, посечённым, нужен парикмахер. Срочно! Обидно расставаться даже с несколькими сантиметрами моей гордости, которая отросла ниже талии! Я безнадёжно вздохнула:

— Мне надо по карте найти салон с адекватными ценами. Где-нибудь в районе общаги, наверное… Спасибо тебе большое! Побегу!

Тима выпрямился, откашлялся и быстро-быстро заговорил, как бы скрывая, что сейчас особый момент его смелости, несмотря на мандраж:

— Я должен заехать за сестрой. Давай познакомлю вас. Она учится икóнописи. Покажет, как нарисовала Святую Агнию. А потом мы спросим Паню про салон красоты. Подкину тебя…

— Да? Супер! Да! — надеюсь, на моём лице отразилась великая благодарность, потому что в этом городе я совсем одна и новая компания не помешает.

Будет, что рассказать по видеосвязи старой подруге!

Она выбрала вуз в Петербурге, и теперь мы далеко. Перед поступлением и переездом мы с Диной решили всему говорить «да». Тоска пусть остаётся дома. А студенческая жизнь в мегаполисе как переливание крови: поможет смыть прошлое и стать обновлённым человеком.

***

Мы отыскали машину. Блестящий чёрный джип от китайского производителя, элегантный и таинственный, казался чужим в этом квартале. Как гость из другого измерения, джип застыл напротив благородного здания медицинского университета. Здесь, где каждый камень центра города высокомерно напоминал о величие ретро-эпохи, этот блестящий кусок будущего выглядел запретным экспериментом!

— Так и думал, что погоде доверять не стоило. Лучше бы всё-таки нацепил солнцезащитные экраны на стёкла. Хотя бы на лобовое… — Тима забавно сердился на себя. — Закину твои вещи. Не садись пока. Открою окна. Проветрим жару и поедем, ладно?

— Всё хорошо! Не беспокойся, я никуда не тороплюсь! Домашки в первый день нет же, — я хотела его подбодрить, ведь мне он дарил столько заботы, аж тревожно.

В воздухе витали запахи свежего хлеба из пекарни, крепкого кофе из уличных кофеен и сладкого дыма электронных сигарет. Этот микс запахов был визитной карточкой города.

Тимофей достал телефон.

Наверное, звонит сестре?

Чтобы его не стеснять, я стала рассматривать себя в наглухо тонированном заднем стекле. Этот эффект зеркальной поверхности у машины, прям как Тима, давал мельком заглянуть внутрь, но все другие окна только отражали окружающий мир, храня какой-то глубинный секрет.

В отражении на меня глядела хрупкая девушка, притворявшаяся лесной феей: образ поддерживали платье из вискозы, с акварельными цветочными принтами, будто сошедшими с полотен импрессионистов. Обожаю многослойность: сегодня поверх платья надела вязанный кардиган и тренч под старину.

У меня бледноватая кожа.

Может, стоило придать себе яркости?

Хотя нет, минимум макияжа комфортнее. Лучше делать ставку на трогательный взгляд серо-зелёных глаз... Многие говорят, что во мне есть всё от тургеневской девушки, а главное что-то романтичное и ускользающее.

Но в тихом омуте черти водятся?

— Леди Алиса, прошу в карету! — Тимофею вернулось приподнятое настроение, и он пошутил, заметив, как я поправляю причёску.

— Говоришь, у тебя три сестры? — я терпела любопытство, пока Тима выезжал с парковки. — Ты старший или младший?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я родился на 10 минут раньше двойняшки Софьи. Она кстати такая душная, — Тимофей поморщился. — А через два года родилась Паня. Она не просто сестра, а боевая подруга против Софы! Мы едем к Пане, кстати. Только при ней нужно говорить «Параскева», а то она не любит сокращения. И ещё есть Пелагеюшка, она первоклашка. И по ней плачет Голливуд! Если увидишь её, то удивишься, какая она профессиональная актриса! Отыграет любой диалог Леди Баг и Супер-Кота. Такая смехота! — Тима расслабился. — Вот! Значит я старший! А ты? Есть братья-сёстры?

— У меня младший братик. Он родился, когда мне было двенадцать, и я очень мечтала о нём! Даже писала письма Деду Морозу, — я и Тима захихикали.

— Я рад, что не один в семье. Так хоть часть родительских амбиций перепадает на остальных.

Не всё только на меня давят…

— М-да, у моих предков тоже есть представления, какой мне надо быть… — я помолчала немного и снова полюбопытствовала. — А ты сказал, что у всех сестёр длинные косы, это почему? Вроде такая редкость.

— Да… Ну… В общем… — Тима заметно занервничал, постучал по рулю. Хотя, казалось бы, что такого в моём вопросе? — Просто… Наша семья придерживается церковных традиций.

— Поэтому ты оказался в семинарии? — ну не удержалась от вопроса.

— Может, расскажу в другой раз. Вот и приехали к Пане! Читай, Православное Художественно-реставрационное училище, — Тима невинно улыбнулся и подмигнул.

Здание училища будто сошло со страниц античного романа и внушало благоговейный трепет. Потемневший от времени кирпич дышал старославянской историей, а витражи в высоких оконных арках казались порталами в другую реальность — духовный мир.

Вечерние огни города, как светлячки, запутавшиеся в лабиринтах улиц, мерцали в потемневшем небе. Фонари отражались в мокром асфальте, напоминая осколки луны.

***

— Параскева, знакомься, это моя одногруппница Алиса. — Тима обнял сестру. — Алиса, это моя сестричка Паня.

За последнее слово Тимофей получил тычок локтём в рёбра. Он демонстративно закатил глаза, изображая страдание. Мы с Паней прыснули от смеха. И не успела я сказать: «Приятно познакомиться!» — Параскева крепко обняла меня.

Это были не те светские обнимашки «для галочки», а что-то личное и душевное. Она прижалась ко мне, словно хотела поделиться теплом, и положила голову на плечо! Задержалась чуть дольше, чем принято, и я успела уловить аромат эфирных масел. Кажется, апельсин с корицей... Такой уютный и домашний запах! Как и сама Паня.

Параскева! С таким именем я ожидала увидеть строгую сестрицу Тимофея, чуть ли ни в монашеском одеянии. А передо мной стояла улыбчивая девчонка в сарафане и с платочком на голове, с тугой каштановой косой. Единственное, что выдавало её принадлежность к искусству, — это фартук, щедро испачканный разноцветными красками.

— Алиса, ты солнышко! Тимофей рассказал про твои порванные волосы! Очень жаль, — в янтарных глазах Параскевы было столько сочувствия, хотя даже точнее подойдёт определение «милосердия». — И правда у тебя столько сходств со Святой Агнией! Пойдём, покажу!

— Спасибо, Параскева! — пролепетала я, ошеломлённая таким милым приветствием. — У вас семейное, делать необычные комплименты…

Паня взяла меня и Тиму под руки и повела в мастерскую. Но правильнее будет назвать это волшебное место «храмом шедевров»; где пахнет пылью, свечным воском, лаком для дерева и гуашью.

— Только Тимофей немного приукрасил. Эту икону я не писала. Мы здесь её реставрируем…

На древней доске в полный рост была изображена дева Агния. На фоне безмятежного пейзажа, залитого золотым светом, блестели её длинные волосы, цвета спелой пшеницы, обрамляя кроткое лицо. В глазах Агнии мерцал духовный огонь, словно она хранила в себе вселенскую мудрость. Красота её души сияла ярче самых дорогих драгоценностей. Одежды просты и скромны, но сотканы из света звёзд. Она казалась неземным созданием, ангелом во плоти.

И от этого совершенства мне стало невыносимо больно.

Почему я не такая? Почему во мне нет этой веры, этой любви?

У меня внутри поселились страхи и пустота. А тело… тело, как заброшенный дом, в котором давно никто не живёт. Как давно я чувствовала радость и вдохновение? Но сегодня, благодаря Тимофею и Параскеве, будто в моём доме «на краю ночи» зажглась спичка.

— Параскева, мы можем встретиться ещё? — я робко спросила, а потом осмелела и добавила. — У тебя есть соцсети?

— Боялась, ты не спросишь! Да! — Паня захлопала в ладоши. — Тимофей, отправь Алисе мои контакты, пожалуйста. А я пойду переоденусь. Поедем к моему парикмахеру!

— Алиса, сначала продиктуешь свои контакты? — чуть раньше Тима задумчиво наблюдал за мной и Паней, но на словах о соцсетях был почти готов подпрыгнуть. — Запишу твой никнейм и… давай на всякий случай телефон? Я всё-таки староста, вдруг что-то важное нужно будет сообщить!

Слегка волнуясь, я протянула ему свой телефон. Предложила самому вбить номер, оставить контакты Пани и подписаться с моего аккаунта в Нельзяграме. И, судя по смущённой улыбке Тимофея, он воспринял мой жест как флирт. Пусть так! Мне действительно приятно в его компании, и искренне хотелось бы подружиться с его сестрой.

Когда он возвращал телефон, наши пальцы коснулись, и это было похоже на лёгкое касание крыла бабочки. Нежное, трепетное, почти невесомое, но оставившее след. А потом, когда Тима открывал Параскеве и мне двери машины, его ладонь на мгновение накрыла мою, словно согревая. Это было мимолётное прикосновение, но оно растопило что-то внутри меня. Что-то давно забытое. Когда наши взгляды встретились, я почувствовала, как уголки моих губ сами собой поднимаются вверх. Я улыбалась глазами, как первое весеннее солнце после долгой зимы.

***

Впервые за год, вместо зубрёжки учебников до рассвета, я засыпала, прокручивая в голове события прошедшего дня. Паня — просто чудо, солнечный зайчик! А Тима… Тима — настоящий рыцарь. Интересно, как он подписал себя в моём телефоне?

Ха-ха!

«Тимофей скорая помощь» и мигалка с сердечком под пластырем (????❤️‍????). Символично!

Пока парикмахер спасала мои локоны, было весело слушать хулиганские истории из детства, как Параскева и Тимофей «воспитывали» свою занудную сестричку Софью… С Паней и Тимой студенчество обещало быть интересным.

Если, конечно, я не натворю глупостей. Посмотрим, чем меня удивит завтрашний день и этот новый мир!

Глава 2. ТРОЕточие

2 сентября 2021 года, четверг

Ещё вчера утро обрушивалось, как гранитная глыба, а сегодня — что-то переменилось! Я легко проснулась по первому зову будильника! Кинув взгляд на окно, заметила солнечные блики на шторах и улыбнулась, потому что Сибирь сжалилась и сдула дождливые тучи. Потом улыбку вызвала красота вокруг: я мысленно поблагодарила родителей за ремонт и украшение нашей комнаты в общежитии.

Сонные соседки-старшекурсницы уже заваривали себе кофе «три в одном». Очевидно они накопили недосып за несколько лет обучения в медицинской академии… А я бесшумно скользнула в общий душ и даже не постеснялась подпевать песню из депрессивной подборки, которую включила по привычке:

Коснуться рук и сжать в запястьях,

Прижать к груди, к своим губам

И целовать с великой страстью,

И с дрожью биться по зубам.

Ты не обнимешь это тело,

Ты не смахнёшь немую прядь.

Твоя душа осиротела

И будет вечно тосковать…

Я зажмурилась, представляя себя именно что осиротевшей душой, изнывающей и потерянной. Голос эхом отражался в плитке, что даже почудилось, как мои ноты подхватывают бэк-вокалистки.

Завернувшись в полотенце и превратившись в шерстяную гусеницу, я проскользнула к шкафу, чтобы следующими ритуалами определить настроение дня! Если водные процедуры пробуждают жизненные соки, то увлажняющие крема для лица и тела смягчают не только кожу, но и осадок после кошмарных снов. А выбор белья приземляет в ощущение телесности, иначе я могу застрять невесомой и чужой, как будто отдельной от своей человеческой оболочки…

Хм, состояние не слишком игривое, поэтому кружевные комплекты мимо. Спортивные топы и трусы-шортики, как доспехи для борьбы с миром, помогли бы сыграть храбрость. А мне сегодня хочется быть просто… мягкой? Рука сама потянулась к бесшовной линейке.

Теперь вопрос к цвету. Гардероб белья будто спрашивает: «Алиса, какой антураж необходим?» Ну… сегодня мне подойдёт пыльно-розовый, чуть бежеватый комплект. Нужно придать себе уверенного спокойствия.

Считаю, выбор белья важнее макияжа, потому что комфорт женщины — это код к нашей свободе. А тугие резинки трусов и лифы с косточками, которые отправляют нашу грудь в нелепое «путешествие» к подбородку, просто обязаны считаться преступлением!

Фух, завтрак остановил бунтарские размышления. А травяной чай немного успокоил волнение перед вторым учебным днём!

Теперь время макияжа. Сначала идёт в ход самый холодный и светлый консилер, чтобы замаскировать синеву под глазами, оставшуюся как тень утраты любимого человека. Так, кремовые румяна для придания эффекта беззаботной девушки, поцелованной солнцем! Водостойкая тушь винного цвета, чтобы сделать мои серо-зелёные глаза ещё более выразительными! И последний штрих — блеск для губ.

«Ах, брови!» — вздохнула я, ловя в зеркале их вопросительный изгиб. Гель приподнял белокурые волоски. А потом одежда легла вторым слоем кожи: блуза-облачко, брюки-клёш, замшевые балетки с квадратными носиками и ремешками, как у балерины на пуантах.

Третьим слоем наряда будет пудровое пальто. В цвет белья! Но никто не узнает…

Что ж, сегодня предстояло знакомство с одногруппниками. А ещё новая встреча с Тимой! Я распустила волосы, которые влажными заплела на ночь, чтобы утром раскинуть волны и… бросить тихий вызов: «Я готова к приключениям!»

***

Начало учёбы превращалось в экскурсию по достопримечательностям, которые раньше я видела на фотографиях. Лекция в анатомическом театре — исторический центр города. Семинар по химии в новом учебном корпусе, который отстроили среди офисных зданий в современном районе. И пропедéвтика детских болезней, иными словами введение в специальность, в «Доме малютки» на окраине, где младенцы-отказники почти не хныкают, потому что родная душа не придёт.

Как и ко мне…

Чтобы выжить при таком расписании и ограниченном бюджете, нужна компания хотя бы из трёх человек, с кем можно скидываться на такси, чтобы не опаздывать на занятия в разных частях города. Иначе не пустят на пару и запишут в список должников на обязательную отработку пропусков.

Когда я приехала на анатомию, было ещё рано. Я выбрала сесть на среднем ярусе лекционного амфитеатра и как бы заявила: «Не претендую быть отличницей, но и не за последней партой моё место!»

Заранее, но чуть позже меня, приехал Тима! Махнул рукой в дверях и целенаправленно прошагал в мою сторону, чтобы сесть рядом! Ура!

Вокруг нас с ним образовался коллективчик: Марго, Бахтияр и Саида — весёлые разговоры стали неотъемлемой частью перерывов. За обедом мы до кóликов хохотали над тем, что Баха обязательно станет маммологом-суетологом, в чьих руках женская грудь будет как жонглирование мячиками!

Кстати, после утренней лекции Тима предложил нам всем ездить вместе, ведь в его машине как раз четыре вакантных места. Я тут же представила, что

застолблю сидение рядом с водителем

, и больше не могла сдерживать озорные фантазии и улыбку!

После пар нужно было ехать в главный корпус, где обитали приёмная комиссия, администрация и деканат, потому что выложили объявление: «Встреча с куратором для подготовки группы к выступлению на «Дне первокурсника» переносится на шесть часов вечера».

В ожидании назначенного времени, наша компашка вырвалась из оков медицинских халатов. Побросав их, наши пальто и остальные вещи в раздевалке мы отправились пешком обследовать окрестности. Когда гуляли по университетскому парку, я заговорила на неожиданную тему:

— Никак не привыкну к вашей северной речи…

— К нашей? А что не так? Вроде, все по-русски говорим, — сказал Тима смущённо и добавил смешливо. — Ну, только Бáха иногда на казахском ругается!

— По-русски, но кáк! У вас тут, знаете, как будто режим экономии сил, всё коротко. И даже губы как будто не двигаются! — я продолжила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Полная варежка, так и скажи! — поддел Бахтияр, забавно корчась и показывая руками, как будто пытается вытащить что-то невидимое изо рта. Смуглый, пухлый, с лысоватыми бровями и взъерошенными волосами, он выглядел как сладкоежка, который стал директором завода казахстанского шоколада… и отрастил на радостях пузико! Я сама частенько лакомилась этим шоколадным деликатесом: родной город Бахи перетекал в мой приволжский край и тоже соседствовал с Каспийским морем.

— Алис, я поняла, о чём ты! — вступила Марго, бледно-рыжая и кудрявая дюймовочка. — Если сравнивать, то у тебя речь с объёмным звуком, что ли. Даже мелодичная. Ты гласные тянешь.

— Точно! В южных регионах речь как степь — широкая, вольная, напевная. Каждое слово эхом летит далеко-далеко…

— Красиво сказала, — похвалила Саида, похожая на диснеевскую принцессу Жасмин, только более пышную. — А у нас говорят с горячей и неукротимой энергией Кавказских гор!

— Да у нас тут поэты собрались! — подметил Баха. — Тогда я говорю, точно читаю рэп на скаку́! «Эй, я с Казахстана, брат, гостеприимство у нас в крови. Бешбармак, шужук, кумыс. Вот а-а-ат души-и-и!»

Мы опять захохотали! Ребята превзошли все мои ожидания от первого плотного учебного дня. И такие разные, мы создали общую атмосферу с юмором и поддержкой.

— Это так интересно, правда, что с вами можно такое обсудить! — внезапно для себя я разоткровенничалась. — Не ожидала, что так быстро заскучаю по дому. Просто мелодичными, как сказала Марго, голосами у нас бы сейчас в сентябре заклинали купить арбузы и дыни! Сезон…

— Мне нравится у тебя на родине рыбалка, — зажмурился Тима и улетел в фантазию. — Был там. Жаль, до нашего знакомства. Эх, Волга, катер, лотосовые поля… Туда бы сейчас!

Я замедлила шаг, словно боясь спугнуть момент. Поймала его взгляд, и словно прочла между строк: «Я понимаю, что ты чувствуешь…» Ноги будто приросли к земле. Мой ритм дыхания чуть сбился. Тима вглядывался в меня, будто надеялся найти подтверждение, что мы не просто попутчики, что нас связывает что-то бóльшее, чем общий факультет. И главное, на меня ему было не всё равно, это согревало сердце. Он дорисовывал мои скучания своей ностальгией, как бы предлагая разделить тоску по дому на двоих.

— Ребята, сворачиваемся! Нам пора в актовый зал! — Тимофей посерьёзнéл и поправил очки, которые будто бы защищали его глаза от слишком ярких чувств.

***

В актовом зале было тихо, потому что ключ от дверей доверили не куратору, а нашему старосте. Куратор опаздывал! На это сильно злились отличницы, точнее их подвид — высокомерные ходячие энциклопедии. Они с порога выискивали авторитетное лицо, профессора или академика, перед кем будут стелиться и выбивать самые сладкие предложения на статьи, которые повышают статус и рейтинг студента.

Через двадцать минут куратор всё-таки пришёл, и его внешний вид вызвал вторую волну негодования! Наши прихлебательницы науки жутко бесились от тех, кто приносит «зáпах» настоящей медицины с полей. Куратор явно опоздал не просто так, а задержался на практике. Он не успел переодеть хирургическую форму и правда пах продезинфицированной больницей. А ещё было подозрение, что он какой-то винтажный рокер, который случайно переоделся во врача.

— Здрасьте, перваки́! Меня зовут Артур, — он лениво махнул в знак приветствия и сел на край сцены, перед зрительским залом. — Мне не нравится слово «куратор», потому что я не буду за вами бегать с напоминаниями о репетициях. Не буду помогать с адаптацией к универу тем, кто не хочет участвовать в концерте. Просто потому что у нас бáртерные отношения. Если вы мне актёры, то я вам, так уж и быть, жилетка для слёз. «Фестивáльщик» как определение нравится мне гораздо больше. Я, так сказать, бывалый режиссёр номеров «Студенческой Весны» и других мероприятий. Давайте договоримся не портить мне репутацию перед выпуском. Хотелось бы отличиться. Нет, не так. Нам надо выиграть конкурс на лучший номер!

Пока Артур говорил, лица отличниц выражали крайнюю степень отвращения. Тем временем более хулиганская каста одногруппников как будто ещё сомневалась, стоит ли им променять вечера в кальянной на «это ваше КВН». А мои новые приятели оживились, отчего я испытала огромное облегчение, что не ошиблась в том, что мы будем крутой творческой командой!

— Не надо закатывать глаза. Участие в студенческой жизни тоже приносит баллы и повышает рейтинг! — Артур будто прочитал мысли ботаников, ухмыльнулся. Кажется, из-за ухмылки не все поверили его словам.

Я тоже читала людей по мимике и позам, а свои эмоции прятала даже от себя. Я будто понижала ощущения и яркость жизни, как бегунок на экране смартфона, потому что боль могла нахлынуть в любой момент…

— Поднимите руки те, кто хочет петь, танцевать, играть в сценках и, возможно, показывать фокусы! — Артур оценивал шансы на победу. — Пойдёт! Я напишу вам шутки. Но мне нужен сценарий. Не буду же я всё за вас делать. Кто напишет нам пьесу?

Я с опаской решилась нырнуть внутрь себя и узнать свои истинные желания. Например, как сейчас!

— Я! Алиса, — рука подпрыгнула, не дав мозгу передумать и скрыть мой литературный опыт.

— Отлично! Задержись немного, обсудим концепцию. Все остальные на сегодня свободны. Репетиции будут каждый вторник, четверг и субботу в это же время. Я всё сказал. — Артур зевнул и достал из кармана телефон.

Ребята засобирались. Кто-то бубнил про зря потраченное время и домашку. Кто-то намеревался вернуться в так называемую «анатомичку» и зубрить части скелета по настоящим человеческим костям.

— Алис, тебя подождать? — спросил Тима.

— Н-нет, я на метро. — я немного сжалась, но приказала себе успокоиться. — В другой раз.

Артур поманил меня пальцем, приглашая сесть с ним рядом на выступ сцены. Пока я шла, замечала, как предательски подрагивают колени. Артур был воплощением творческой бури,

а я не могла представить свою жизнь без творчества.

— Как найти тебя в мессенджере? Алиса? Пришлю видео с моих выступлений. Точнее с концертов, которые я срежиссировал. И ещё те, которые просто нравятся. Будут тебе хоть какие-то образцы, — Артур не отрывал взгляд от телефона и будто готов был заснуть.

Пока я диктовала свои контакты, пыталась понять, что в нём вызывает такую сильную тягу. Наверное, то, что Артур был воплощением противоречия. И многих, как большинство моих одногруппниц, такой диссонанс и неконфессиональная внешность отталкивали. В лице Артура не было плавных линий: греческий нос с горбинкой, высокий лоб, острые скулы, резкий изгиб чёрных бровей, даже немного вампирские клыки! При этом его угловатость была обрамлена волнистыми тёмно-каштановыми волосами до плеч, круглыми кольцами в ушах и мягким цветом чайно-карих глаз. Кажется, из-под рукавов выглядывали татуировки!

Ох, и эти гусарские усы!

С таким аристократизмом Артуру не хватало драматической огранки в одежде. Например, кожаных штанов и расчётливой геометрии рубашки. Вместо полуспортивного хирургического костюма.

— Чего так смотришь? — на этих словах он стал нагло рассматривать меня, вскинув подбородок.

— Ты мне напоминаешь рок-звезду. Банда распалась, а ты остался в пустом зале один, — мои слова вырвались так, что сознание опять не успело их отредактировать.

Повисло молчание, но не неловкое, а такое, будто щёлкающее какими-то идеями. Артур впервые за вечер очаровательно улыбнулся:

— Что ж, по ходу нам будет интересно! Ты мне напоминаешь мою крёстную фею. Если впечатлишь меня, я вас познакомлю, — он усмехнулся, но на этот раз даже мило.

Но всё равно он какой-то вредный и скрытный тип...

И чего этот Артур так меня растревожил?!

Хочет сценарий — будет! Ну, держись!

Глава 3. Перезагрузка

2 сентября 2021 год, четверг, вечер того же дня

По дороге в общежитие я успела поговорить с мамой по телефону. Сначала она устроила допрос про соседок и одногруппников, дала веские комментарии моему питанию и финансовой грамотности. Мама всего добилась сама, поэтому и во мне хотела воспитать ощущение, что деньги любят умняшек-трудяжек, а никак не транжир.

Конечно, между делом мама вставила свою коронную фразу: «Не фарси в холодрыгу! Одевайся теплее!» Но я показала стальную выдержку, раз не стала с ней ругаться! Хотя она перегнула палку со своими наставлениями.

Спасибо хорошему настроению; я перевела тему на наш общий интерес —

киноманию

:

— Ты уже все трейлеры посмотрела? Сценарии прочитала? Делаем ставки, кто возьмёт «Золотого льва» и Кубки Вольпи? — я скрестила пальцы, чтобы дальше мать-контролёрша смягчилась в словах.

— Котёнок, не разочаровывай меня. Естественно! Я даже заглянула во внеконкурсную программу, — маман в своём репертуаре маньячно бежала впереди паровоза. — Моё мнение не изменилось! Надеюсь, «Золотого льва» возьмёт

не

та… психоделическая… сюрреалистическая фантазия по Фрейду… Как там её? — повисла многозначительная пауза.

— Ты про «Mona Lisa and the Blood Moon»? — я невинно подсказала, хотя догадалась, что эта неугомонная женщина просто проверяет меня!

— Да, точно! Мне уже по трейлеру ясно: эту полнометражку я пропущу, иначе засну, — мама демонстративно потянулась и зевнула, пока смартфон сползал по гладкому столу и портил скрипучим звуком видеосвязь. — А вот Кристен Стюарт в «Спенсере» меня просто сразила! Как она вжилась в роль принцессы Дианы! Невероятно! Акцент, интонации, эти полузакрытые глаза, нервная улыбка... Прямо как в старых английских интервью. Живая женщина в золотой клетке… Легендарно!

— Возможно, теперь её перестанут чихвостить за дёрганые манеры Беллы. Это героиня из вампирской саги «Сумерки», помнишь? — я хмыкнула. Вспомнила, как мы с одноклассницами разделились на два лагеря: фанатки вампира Эдварда и любительницы оборотня Джейкоба — каждая хотела быть на месте Беллы,

между двух невероятных мужчин...

Моя маман же тогда забеспокоилась, что я деградирую с таким кино, поэтому стала брать с собой на закрытые премьеры авторских фильмов.

До санкций.

Каждый сентябрь мы следили за Веницианским кинофестивалем, а потом ждали, когда можно посмотреть в прокате всех номинантов и сверить свои впечатления с оценками жюри. Ставки мы с мамой делали между собой и соревновались.

Хотя это ей больше нравится дух соперничества, а мне важнее обсуждать смыслы фильмов и перемены в зрительских потребностях! Этакая тайная психология, которая на самом деле задаёт тренды моде. А высокая мода, которую мы с мамой обожаем, черпает вдохновение в артхаусных работах.

В сравнении, Оскар и даже Каннский фестиваль уже давно стали массовыми. Только я об этом судила по отсутствию оригинальных сюжетов. А маман, как она говорила, с высоты своих лет могла наблюдать продажность политическим агитаторам… Меня же политика не особо волновала.

Эх, если бы только какой-нибудь политический гигант спонсировал клуб ценителей кино с субтитрами. Мне нужны единомышленники в новом городе… Артхаус просто нельзя смотреть одной, такие фильмы обязательно нужно обсуждать и даже спорить!

«Интересно, режиссёрский взгляд Артура относится только к концертным программам? Или есть шанс, что в придачу к увлечению медициной он ещё и кино-эстет?!»

— наверное, именно эти мысли помогли мне не поссориться с мамой, когда она вставляла свои дурацкие бытовые советы!

И в общем-то я решила не загадывать наперёд, а сначала оценить, сработаемся ли мы с Артуром: он постановщик, я автор. Хотелось бы без кардинальных правок моей задумки.

Всё-таки ощущать себя секретаршей при избалованном мужчине было бы ниже моего достоинства!

Я не должна предать пример мамы

, которая сделала сама модный бизнес!

***

Одна моя соседка по общежитию работала помощницей фельдшера и дежурила в ночь. Другая соседка, кажется, задерживалась на патологической анатомии, одной из самых абьюзивных кафедр (по рассказам студентов постарше) — утром видела учебник на столе бедняжки. Так что в комнате я была одна, а значит пришло время набрать Дину по видеосвязи и посекретничать!

Лучшая подруга была записана в моём телефоне «Дина Завр» в честь нашей локальной шутки: она девчонка, как вымерший вид динозавров, которая одновременно интеллектуалка-олимпиадница и тусовщица!

— Приветик, подруга дней моих суровых! Голубка дряхлая моя! Одна в глуши лесов сосновых…. Давно, давно ты ждёшь меня! — Дина в своей манере подчёркивала, насколько хорошо знает мою лирическую натуру, под соусом пушкинских рифм.

— Ну здравствуй, звезда! Чего такая нарядная? — я так была рада видеть свою веснушчатую напарницу по конному спорту!

— Да я не успела переодеться после пар, сидела конспектики писала… — Дина демонстративно опустила глаза и сделала сосредоточенное лицо. Но хитрая лиса сама себя выдала флиртующей интонацией.

— Конспектики у тебя сегодня в виде стрелок и свежих накрученных локонов? Колись, куда намылилась! — я сложила руки в умоляющем жесте.

— Ну… есть тут один… красавчик-одногруппник. Илья. Помнишь, я писала вчера, что он прям вау? Он… он предложил посмотреть на разводные мосты! — Дина мечтательно откинулась на стуле и покрутила медно-красную прядь.

Лучшая подруга была красива и без косметики, всяких укладок, глубоких декольте. Макияж ей нужен был как боевой раскрас амазонке, а не тюнинг. Дина могла бы стать музой великого творца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вау! На твоём месте я бы тоже хотела обследовать культурную столицу! Ты же только приехала в «Венецию» России… — я закрыла глаза и вспомнила, как уговаривала родителей махнуть на «Алые Паруса» в Петербург. — Мм, а ты готова даже на продолжение романтической встречи?

— Спрашиваешь, побрилась ли я

там?

Да, мохнатики обезврежены! — Дина захихикала. — Как мы с тобой и решили, я готова говорить «да» всему, что мне реально захочется!

— Только без сюрпризов! Предохраняйся! Пожалуйста! Помнишь историю Кати? — на мои слова бесстрашная Дина помрачнела.

— Не хотелось бы подцепить такую инфекцию… — подруга задумалась и вроде снизила градус безбашенности. — Ладно! А ты как? Я соскучилась!!! Тоже расскажи про парней! Только у меня не очень много времени до выхода. Давай самое основное!

С Диной можно было говорить без стыда и зазрения совести. Я рассказала, какой Тима душевный и симпатичный, что кажется, я ему очень нравлюсь, но меня немного настораживает кое-что: будто Тимофей что-то скрывает. Либо это я просто слишком подозрительная... И поделилась своими противоречивыми ощущениями от Артура.

— Твой староста точно зелёный флаг. А вот этот Артур какой-то мутный… Но надо присмотреться к обоим. И не спешить с отношениями. Мы с тобой уже обжигались. Убийственно обжигались! — Дина поставила телефон на стол и ходила перед ним по комнате, рассуждая вслух. — Хотя секрет Тимофея может же быть даже криминальным! Ой, а вдруг он ходит в клуб анонимных наркоманов и тайком курит травку?! Ты знаешь, у меня после того самого есть чуйка на торчков! Пришли фотку твоего Тимати! Нет, лучше видео! На видео будет больше понятно про глаза и речь! Не забудь! — подруга упёрла руки в боки и пригрозила пальцем. — А этот Артур, что скажешь, может прятать внутри себя ласкового зверя?! Ууу! Алис, а ты уже представляла кого-нибудь в роли воришки твоей девственности?! Гарантирую, с Тимофеем будет очень вежливый секс, а Артурчик мог бы завести в тебе мотор секс-машины, о дааааа!

Мы взорвались хохотом! Дина за словом в карман не полезет, иногда её метафоры сбивали с серьёзной ноты даже самого страшного зануду.

— Ну ты сказанула, конечно! Как всегда! Я теперь не смогу избавиться от твоих картинок… — я даже стала икать от смеха, а потом почти прошептала. — Но честно, я очень боюсь…

— Что будет больно? — подруга заботливо всматривалась в камеру.

— Нет. Вдруг я пожалею об этом? — я благодарно смотрела на Дину, потому что она умела слушать и слышать,

не оценивать.

— Знаешь, могу говорить за себя. Как можно жалеть о чём-то, если относиться к событию не как к потере, а как к приобретению? Мы не теряем никакую невинность, а приобретаем первый сексуальный опыт. Так сказать, просто интимный дебют. А ты эротишная прима-балерина! — Дина сияла своим философским изречением.

— Успокаиваешь…

— А то! — Дина отправила мне воздушный поцелуй. — Алисочка, мне пора. Илья написал, чтобы я выходила. Пока, роднуля! Пиши обо всём! А созвоны пусть у нас будут как планёрки по захвату чужих сердец!

— Договорились, искусительница! На связи!!! Напиши, когда будешь дома, чтобы я не переживала за тебя! Даже если я буду спать, во сне всё равно буду думать и ждать, чтобы утром прочитать твой отчёт. И не дури, пожалуйста! — в своих принципах безопасности я была крайне строгой.

— Хорошо, мам! — Дина состроила рожицу и отключилась.

Я смотрела на потухший экран телефона, и моё слово «боюсь» как будто всё ещё висело воздухе.

Боюсь... Я боюсь сделать неправильный выбор, боюсь разочароваться, боюсь… привязаться, всё испортить и снова потерять человека.

Я подошла к окну. Вид стареньких многоэтажек навеял мысли, что любой уважающий себя поэт посвятил хотя бы один стих воспеванию юношеских возможностей… В голове промелькнула мысли:

«А что, если я слишком много думаю и слишком мало делаю?

Что, если секс придумали, чтобы перебивать душевную боль?!

Я устала горевать и запрещать себе наслаждаться жизнью...

»

***

Мне пришло сообщение от Тимы: «Не успел рассказать, я играю на баяне. Это добавит огонька сценарию на Дне первокурсника?»

Вау! Надеюсь, баян, как дань прошлому в православной семинарии и фольклорному уклону, и есть тот самый секрет. Других тайн больше нет?! Тогда загадочность Тимофея не будет меня пугать.

Я ответила: «Удивил! С баяном будет пушка!» —

но не слишком ли сдержанно?

Сообщение Тима прочитал в ту же секунду, но больше не написал. Свой шаг он сделал, так что дальше инициатива за мной… Но я переключилась на переписку с Артуром, чтобы посмотреть видео с концертов, которые он прислал.

Любопытно! Стиль мне нравится! Какое облегчение, что Артур не шаблонный повторюша. А юмористическая часть его номеров вообще отпад! Обнадёживает.

Обычно под ночь я загружаю в себя материал, который моё подсознание обработает во сне и найдёт верный ответ. Так и сейчас я отправила «запрос во Вселенную» с просьбой на сногсшибательную идею для сценария.

Была бы моя воля, метила бы в награду типа «Золотой камеры» — приз ки́ножюри за свежий взгляд и гениальность. Но я готова взять цель на обычный выигрыш.

Хм, всего лишь баттл выступлений среди первокурсников… Заводим «мотор секс-машины», ха-ха!

Если уж цена моей личной победы — запомниться Артуру и стать особенной среди других его знакомых девчонок…

___________________________

СЛОВО АВТОРА:

На этой главе заканчивается Первая Часть книги

—

под названием «Знакомство». Далее начинается Вторая Часть

—

под назнаванием «Флирт»! А потом будет жара-жара-беспредел......)))) Не переключайтесь!

Глава 4. Шёпот

3 сентября 2021 года, пятница

Утром меня ждало сообщение от Дины: «Ночь без проникновений. Но я угостила его чупа-чупсом! Залезла в общагу через окно, не переживай!» — я закрыла глаза, но зря. Этот французский поцелуй Дины с новым членом невозможно развидеть в воображении: как её губы скользят, как он томно прикрывает глаза… Ой, аж в животе защекотало!

Меня разрывало от потока вопросов, и я не подбирала эпитеты: «Коняга! В окно?! Как так вышло, что в твоём списке приоритетов сосать раньше, чем потрахаться??? И как оно было?!» — долго ждать подробностей не пришлось, Дина тоже проснулась к первой паре.

«Мне надо было проверить, зачётный ли у Ильи аппарат! Встала на колени между улочек, в романтичном местечке без фонарей. Вкусно!» — кажется, теперь я весь день буду ждать возвращения в общежитие, чтобы купить большой огурец, включить «тренировочные» видео и оценить возможности моего горла и языка. Меня ждёт научное исследование сосательного и рвотного рефлексов, всё-таки я будущий врач.

Кстати, целоваться я когда-то училась на помидорах — настал следующий уровень!

***

Учебный день летел, как стрела. Хохот нашей компашки не прекращался: физрук дал Тимофею и Бахтияру кличку «

Тимон и Пумба

ха» — теперь они напевали песню «Акуна-Матата», когда становились голодными!

У Тимы бархатная певческая манера… Я заслушивалась его голосом и, смущённая, пряталась в разговорах с Марго и Саидой: они как раз обсуждали День первокурсника и просили записать лезгинку в сценарий. Я поддержала идею, потому что отразить многонациональный колорит нашего коллектива и вообще мéда — задачка в духе аутентичного кинематографа! Мне нравится!

На последней паре и после неё стало происходить кое-что волшебное! Для изучения английского языка группу традиционно поделили на две подгруппы. Буквы алфавита так совпали, или сама судьба определила, что я и Тима оказались в одном кабинете. А остальные друзья отчалили с другим преподавателем.

Наша молодая англичанка производила впечатление путешественницы и эзотерички, плотно сидевшей на йогическом дзене. У преподавательницы явно была любовь к кокосовому маслу и благовониям. Густой запах мог пробиться сквозь самый сильный насморк! А её медленная речь с придыханием и акцентом украшала русский язык выразительно великобританскими интонациями. Наверное, она очень долго жила за границей. Да, я угадала! Ещё в Россию, она призналась, что вернулась с мужем-иностранцем. Так что английский язык стал ей роднее, и она перешла полностью на него во время занятия.

Часть класса включила озвучку на телефоне, чтобы в реальном времени переводить слова англичанки, но гаджет их то и дело подводил. Последние парты заскучали и вообще не обращали внимания на тему урока. Кто-то, как и я, владел языком и даже понимал английские идиомы, например, «идёт дождь кошками и собаками», что означало «льёт, как из ведра». Возможно, фразеологизмы и не были трудными! А вот то, что мне удалось узнать цитаты Шекспира в оригинале, подняло во мне щенячий восторг и гордость за свою эрудицию!

Я так обрадовалась, что не сразу заметила, как положила свою руку на хлопковую рубашку Тимы, сквозь которую чувствовался напряжённый бицепс, и зашептала перевод шекспировских строк ему на ухо: «Так сладок мёд, что, наконец, он горек. Избыток вкуса убивает вкус…» — кажется, я не первый раз уже бесцеремонно вторглась в его личное пространство. Получается, преодолела огромную дистанцию, которая ещё недавно, за общим обедом час назад, ограничивалась лучезарными взглядами!

Тима слегка улыбался, уголки его губ подрагивали, а брови взлетали в моменты, когда моё дыхание щекотало его ухо особой горячностью. Держать лицо профессионального старосты, наверное, уже было выше его сил. Хотя Тим старался: иногда сжимал ладони, но быстро раскрывал их обратно, боясь спугнуть пикантный момент. Вдруг я не так пойму его кулаки? Хотя я видела это и догадывалась, что он пытается не терять самообладание.

В конце пары преподавательница оставила задание: мы должны разбиться на двойки и в следующий раз отыграть сценку «Приём у врача». Нужно было использовать новую медицинскую лексику, подготовить диалог доктора и пациента на пять минут! Идеальная возможность проверить друг у друга пульс и послушать сердцебиение!

— Тима, а у тебя были дальше планы? Может, не будем откладывать, сразу придумаем диалог и отрепетируем? Останется только всё выучить к следующему занятию… — я хотела звучать манко, но и не перегибала с кокетством, чтобы не выглядеть клоунессой.

— Рядом с библиотекой есть читальный зал, — Тимофей посмотрел своими бездонно-синими глазами и уверенно кивнул. Но было такое чувство, что внутри он в тяжёлой битве поборол застенчивость!

***

Читальным залом при библиотеке овладела стерильная тишина, которую нарушал лишь тихий шелест страниц. На столах под холодным светом ламп возвышались стопки учебников и раскрытые физиологические атласы. Мы нашли уединённое местечко. Хотя и здесь нужно говорить шёпотом, иначе акустика помещения эхом могла выдать наглый шум.

— Я с английским не дружу. Может, буду доктором? Выученные вопросы к пациенту и никакой импровизации, — Тима взглянул почти умоляюще.

— Тоже так подумала. Мне будет легко говорить за пациента! По-любому многие возьмут симптомы гриппа. А мы давай выберем что-то не заеженное? И знакомое… Я как-то защемила седалищный нерв, боль была страшная! Не могла сидеть, всё делала только стоя или лёжа… — меня передёрнуло от воспоминаний.

— Мрак! Как умудрилась? — Тима выражал смесь сочувствия и любопытства, даже очки съехали на кончик носа, чтобы вглядываться в меня без преград.

— Неудачно спрыгнула с лошади. Нога зацепилась за стремя, и я упала, — воспоминания нахлынули и ударили свежим трауром.

Странное падение с коня было как раз на следующей день после катастрофы.

— Ты что-то побледнела, как будто прямо сейчас тебя прострелила зубная боль или седалищная. Может, возьмём другую болезнь для задания? Тебе прям не по себе от дежавю с той аварии… — ласковыми движениями Тим стал гладить меня по плечу,

не

придавая этому игривую ноту. Он выглядел сильно встревоженным. Его прикосновение было таким нежным, что на миг я забыла, что мы не одни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Аварию?! Я не говорила про аварию… — мне стало тяжело дышать, будто грудь снова сдавила бетонная плита. Я зажмурилась.

— Я… я… оговорился! Имел в виду падение, тоже своего рода авария. Лошади раньше были вместо машин. Как-то само вырвалось… — голос Тимофея задрожал. Он говорил с виноватым лицом, а его лоб покрылся испариной.

— Да, точно… Скорость автомобилей измеряют лошадиными силами… Моя коняжка Минта очень быстрая… — переключаясь на другие обломки памяти из того злосчастного периода жизни, я стала говорить невпопад и потихоньку возвращаться в реальность.

— Я слышал, про конный спорт тебя расспрашивал Бахтияр. А откуда у тебя такие познания английского языка? — Тима старательно искал другую тему для разговора, чтобы помочь мне выдохнуть.

— Ну, мама с детства наняла мне учителя. Она считает, международный язык открывает любые двери. Я втянулась смотреть мультики, не переведённые на русский. Потом стала постарше, и оказалось, могу смотреть фильмы вообще любой страны с английскими субтитрами. И понеслась… не пропускаю ни один кинофестиваль.

— Воу, в жизни не встречал людей, кто имел бы такое редкое хобби! — Тима заметил, что всё ещё держит меня за плечи, и растерянно опустил руки.

— Кто бы говорил! Сам играешь на баяне! А твоя сестрёнка пишет иконы! Да ещё в твоей семье все носят старорусские имена, — я вопросительно посмотрела на Тимофея, но потом смягчилась, подумав, что если бы он на меня накинулся с допросом, вся симпатия тут же улетучилась бы.

— Ты права, — Тим вздохнул. — Я никак не привыкну, что нахожусь среди светских людей , кто не знает, как устроена жизнь традиционной православной семьи… Отец хотел, чтобы я стал священнослужителем, поэтому с детства я проводил много времени в церкви и воскресной школе. Подростком был алтарником. А потом познакомился с волонтёрами, которые просили почитать молитвы в детской онкологии. Я сначала отказался: «Таким занимается батюшка, мне ещё рано!» Но волонтёры сказали, что детям нужен такой же, как они. Тогда я предложил читать не только молитвы, но и взять баян, спеть им. Повеселить их перед… перед уходом… В общем я до сих пор прихожу радовать детей в том центре. И, возможно, ты скажешь, что это глупо. Но я мечтаю открыть лекарство от рака! Я не хочу, чтобы дети умирали на глазах. Некоторые матери с горя тоже умирают… Я видел! В общем после одиннадцатого класса я твёрдо решил поступать в медицинский. В первый раз не прошёл на бюджет по баллам, и отец не помог с деньгами для коммерческого обучения. Он никогда меня не поддерживал. Сказал, что мне дорога в семинарию — и точка. Я почти поверил в предназначение. Реально пошёл в семинарию, но продолжил учить химию и биологию, чтобы лучше сдать экзамены и перепоступить. Готовился без репетиторов. И с третьей попытки я здесь. Стрёмно, что вам всем по восемнадцать лет, а мне уже скоро стукнет двадцать один. Но что поделать. Кстати, всё это лето отец со мной не разговаривал, но матушка нашла способ нас помирить…

— Нет слов! Я вовсе не считаю твою мечту глупой! По-моему, такие люди, как ты, очень нужны миру! Как здóрово, что ты есть, — я взяла его ладонь, тёплую и немного шершавую, в свои руки и крепко сжала, вкладывая в этот жест своё восхищение.

— Из семьи только Паня меня и поддерживает. Ну, Пелагеюшка не считается, она маленькая. А Софа вообще отвернулась от меня, ещё когда я только стал пропускать церковные службы, задерживаясь в онкологии. Она говорит, что я строю из себя мученика и это мерзко. Типа я должен приносить другие жертвы. Жертвы ради семьи и священного долга, а не ради цирка перед волонтёрами. Как будто я пою ради них! Вообще-то правильно попрощаться с умирающим человеком не лучший ли подарок ему, ведь тогда душа упокоится с миром?! Вера может крепнуть даже в мирскóй жизни! Софа просто тупица! — Тима хмурился и сжимал зубы. Он повысил голос так, что на нас стали шикать не только дальние соседи по библиотеке, но и надутый секретарь.

— Хорошо, что хоть Параскева видит правду! Мне так приятно, что ты и со мной поделился этой историей, — сказала я, ощущая, как внутри меня расцветала симпатия новыми оттенками. — Давай посидим тихо. Я напишу диалог врача и пациента, а ты пока что-нибудь поделай из домашки на завтра. Эти сейчас вокруг успокоятся, а то вылупились. Надеюсь, скоро перестанут…

Тима кивнул. Достал уже давно вибрирующий телефон и стал что-то задумчиво печатать.

***

В голове звенели слова Тимы:

«Правильно попрощаться с умирающим человеком не лучший ли подарок ему, ведь тогда душа упокоится с миром?!»

—

мучительное напоминание, что я монстр.

Накануне трагедии мы поссорились, а значит я в ответе за то, что родная мне душа унесла с собой мои последние слова: «Лучше бы мы никогда не встретились! Хочу стереть тебя из своей памяти! Не пиши! Не звони!»

Я тряхнула волосами, чтобы выпотрошить из головы ядовитые мысли. Не помогло. Но в качестве перезагрузки улыбка Тимы стала гораздо более целительной. Он наклонился ко мне и сказал на ухо:

— Пойдём в коридор! Видеосвязь от Пани, у неё к тебе предложение, — теперь его дыхание горячим шёпотом обожгло мою кожу, и по телу пробежали мурашки.

Новый учебный корпус был оборудован мягкими диванчиками и украшен музейными экспонатами за стеклянными дверцами: старинные хирургические инструменты, пожелтевшие от времени медицинские трактаты, пугающе реалистичные восковые фигуры детей с патологиями развития. Огромные окна прятались в классах, а коридор тусклым искусственным светом защищал реликвии от разрушения под солнцем.

В укромном месте, вдали от библиотеки, цитрусовый аромат Тимы перебивал стойкий запах помытого пола. Под вечер было очень тихо, могла только хлопнуть дверь в далёком компьютерном зале.

— Параскева, привет! Тимофей меня заинтриговал! — я села очень плотно с Тимой, чтобы нас обоих хорошо было видно в камеру. Но тепло под его рубашкой сбивало мысли.

— Тут такое дело, Алиса! Только ты не спеши соглашаться, если тебе затея не понравится! Я не обижусь. Предлагаю только потому, что хочется увидеться. А я могу вырваться из училища очень редко! И тут в общем повод… Я честно сама боюсь обидеть тебя таким преложением! Ничего не подумай плохого, просто… — Параскева даже потёрла рукавом камеру, извиняясь, и сидела в уже знакомой мне мастерской, чуть прячась за банкой краски.

— Да ты что! Не переживай так. Я уже поняла, что дело серьёзное. Обещаю или согласиться, или без обмана сказать, что не смогу помочь. Рассказывай! — я встревожилась от вступления Пани.

— Да там вроде ничего такого страшного. Просто Паня стесняется, — встрял Тима, как бы успокаивая нас обеих.

— В воскресенье будет фотосъёмка для православного журнала «ГлаголЪ». Я буду представлять свои иконы. Для тематических фото в старорусских костюмах нужны ещё девушки… А моя подруга детства заболела ветрянкой… В общем-то вместо неё я хотела пригласить тебя! — Паня аж покраснела, и её голос дрожал от волнения.

Мои мысли скакали галопом: «Существуют православные журналы?! Наверное, технологии шагнули и в духовную жизнь… Увидеться с Параскевой! Примерить необычные наряды! Да я с радостью! Уф, ветрянка… Сочувствую девочке. Все болели в садике, а я подцепила ветрянку перед школьным выпускным. Почти месяц сидела дома. А ещё на спине остались круглые шрамы, из-за которых я комплексую и не ношу открытые вещи…» — но вслух я сказала другое.

— Ты шутишь?! Конечно, я согласна! Увидеть твои иконы! Наряжаться! Да я ЗА! — я похлопала в ладоши в знак тотального одобрения и восторга.

— Серьёзно? Благодарю, Алис! Ты солнышко! — Паня не уставала так говорить. Но я пока не готова была принять это за правду.

«Быть спасительницей хоть в маленьких делах могло бы стать моим искуплением за то неправильное прощание с душой перед смертью?»

— пока я отлетела в рефлексию, Паня успела попрощаться.

Мы остались с Тимой в тишине.

Я обняла его руку и прижалась, опустила голову на мужское плечо. Мы застыли. Слышно было только электрический писк блеклых лампочек и стук сердца. Тим положил свою голову на мою, а затем поцеловал меня в волосы на макушке. Я подняла лицо к нему. Он завернул прядь мне за ухо и задержал ладонь у моей щеки. Своей рукой я накрыла его запястье. Прикоснулась губами к подушечке на внутренней части его ладони, под большим пальцем. Прикрыла веки… Хотелось, чтобы он покрыл меня поцелуями…

Но Тим растерянно отстранился.

Что такое?!

Глава 5. Русалкин дом

4 сентября 2021 года, суббота

Настал день физкультуры и военно-медицинской подготовки. Нужно было выбрать спортивный комплект белья и погладить форму... Воздух общежития помогал настроиться на позитивную ноту: запах мыла смешивался с ароматом свеже поджаренных тостов на кухне.

Тренировки, обучение помощи раненым на поле боя и уход за больными в тылу проходили в ОСЦ — оздоровительно-спортивном центре. Оказывается, с разделением мальчиков и девочек. Сердце ухнуло вниз!

Наша компашка друзей

не будет сегодня тусоваться вместе и ездить между корпусами,

а значит я не послежу за реакциями Тимы!

Может, у Тимофея есть девушка? Что ещё думать?

Симпатия симпатией, это не криминал. А верность превыше мимолётных увлечений. Я дура — размечталась, что у него ко мне какие-то чувства!

А вдруг всё-таки нет никакой девушки?

Он бы сказал?! Марго вот рассказала нам о своём парне! Баха трепался о недавнем расставании. Саида сказала, что отец выберет ей кавказского мужа после выпуска. Правда сама я ничего не говорила о прошлом… И Тима тоже! Значит в теории у него могла быть девушка! И пока он не доказал обратное, лучше держаться в стороне.

Хм, интересно, а как Тима себя поведёт на репетиции ко Дню первокурсника? Будет от меня шарáхаться и молчать так же, как вчера, когда подвозил до общаги? Ну спасибо, хоть не бросил после обломанного поцелуя! Чтоб тебя!

До главного корпуса, где находились деканат и актовый зал, можно дойти пешком за пару минут, значит машина не понадобится. А на обед Тима мог бы слинять с Бахой, потому что парней скорее всего отпустят пораньше, ведь по виду их физрук ленивее…

Так что слежка за Тимофеем откладывается до репетиции.

Сегодня предстоял важный день… Я написала сценарий, и Артур должен внести правки. Мне оставалось надеяться, что он не поломает мою задумку, а только дополнит работу своей юмористической частью.

Иначе я сорвусь от обиды! Эти дурацкие парни!

***

Белые стены актового зала гулко вторили моим шагам. Ряды театрализованных кресел уходили вдаль, к сцене, где над видавшей виды трибуной нависал Артур, как граф Дракула. В воздухе витал запах антисептика и творческого азарта, как вечное противостояние научного геноцида и животворящего бунтарства.

У Артура был вампирский вид — то ли из-за бесформенных чёрных одежд, напоминающих мантию, то ли из-за мрачного воротника-стойки его плаща. Преступление, что он прятал свою королевскую стать за образом палача! Но его лицо не было хмурым. Возможно, это потому, что добрая половина группы пришла на репетицию и расселась на первых рядах.

Артур позвал меня на сцену и шутливо поднял мою руку, как будто мы встали, чтобы поклониться перед вальсом! От неожиданности я потеряла дар речи. Опомнившись, начала обрисовывать сценарий:

— В начале рождается ребёнок-львёнок, он же будущий педиатр! Родители поднимают детёныша вверх, как Симбу, под музыку из «Короля Льва». Эту мелодию исполнит для нас Тимофей на баяне! — я кивнула в сторону Тимы и поймала его взгляд.

Такой сосредоточенный…

виноватый?

Под его очками пролегла тень, которую я не могла расшифровать. — Затем Симба будет расти и знакомиться с животными в сафари! Мы покажем этническое разнообразие танцами! От девочек был запрос на польку и лезгинку. Я ещё включила другую узнаваемую хореографию: греческие сиртаки, калинку-малинку, румбу и китайский танец дракона. Вроде ничего не забыла…

Я поглядывала на Артура и с облегчением замечала его одобрение. Он даже заговорщически улыбался!

— Однажды наш Симба познакомится с гиенами-падальщицами и задумает вылечить их детей от привычки тащить в рот мусор. Поедет в Китай, чтобы учиться у великого целителя Угвэя. Это из «Конг-Фу Панды», помните? Черепаха такая, — я истерически засмеялась, понимая, что всё звучит, как бред шизофреника. — Кстати, китайский танец дракона будет после обучения у мастера Угвэя… Целитель посвятит Симбу в педиатры! И в конце нашего выступления песня. Точнее рэп! И его может исполнить, конечно, только Бахтияр!

На мои последние слова зал одногруппников захлопал вместе с задумчивым Артуром. А в это время чехол от моего смартфона, с которого я подглядывала в сценарий, был мокрым от потеющих ладошек. Телефон чуть не выскользнул из рук, когда я дошла до момента, чтобы зачитать переделанный рэп «Дико, например». Меня смущала сцена и то, что я выбрала трек Фараона, который в оригинале был беспредельно грязным. Я откашлялась и начала:

Самый милый врач на медицинский универ,

Спорим, прячет куклу и детский револьвер?

Спорим, что из мамы тебя вынул акушер?

Не играй своим здоровьем! Детка, ляжешь в диспансер?

Поступаю в педиатры, папа будет мне рад!

Беру документы, иду в деканат!

Сюда я пришёл, документы на стол.

Коллега-стоматолог на меня очень зол!

Эй, детка, на тебя напала белка?

А ты здоров? Или всё же есть проблемка?

А если кто-то из твоих захочет знать,

Я поставлю вам диагноз, чтобы вы могли поспать!

Пригнал на концерт, сегодня я диджей!

Сюда приехал ректор, и нам стало веселей!

Сегодня не лечу, сегодня я качаю бит!

Подхватывай и ты, пока универ не спит!

Эй, мы педиатры, например!

Пау-пау-пау!

Мы лечим дико, например!

Пау-пау-пау!

Вот это вирус, например!

Ты не сумел, а я дико преуспел!

Эй, кхм, извини за прямоту,

Но сколько можно плакать?! Тебе не бьют тату!

Гайморит и отит… Я не знаю, что сказать,

Как же ты не чистил зубки и лёг уже в кровать?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ты вруби им мультяшки и закачай под бит,

Ну а потом лечи-лечи-лечи,

Ваш ребёнок тут чихает — трижды место преступленья,

Я решу проблему быстро, и не будет подозренья!

Эй, мы педиатры, например!

Пау-пау-пау!

Мы лечим дико, например!

Пока я читала, зал притих и даже Артур приоткрыл рот. Когда же я окончила, одногруппники взорвались хохотом! Ребята катались по полу; а Баха, спотыкаясь, поднялся на сцену и так сильно похлопал меня по спине, что лёгкие сбили ритм вдохов. Глаза друга блестели слезами смеха, когда он еле выговорил:

— Может! Может, ты и дальше…! И дальше будешь рэпером, а не я?!

***

Я скинула кроссовки и прилегла на задних креслах актового зала. Сначала Артур распределял роли и раздавал команды, а потом он незаметно и бесшумно подкрался ко мне:

— Отличная работа, напарник! — он защекотал меня по стопам, что я аж подскочила.

— Спасибо! Теперь остаются шутки. Как раз можно обыграть диалоги Симбы со зверями и целителем Угвэем… — я старалась говорить чётко, но сбивалась под взглядом чайно-карих глаз, в которых плескался озорной огонёк.

А от вида гусарских усов Артура вблизи хочется провести пальцем над его верхней губой и ощутить щекотку этих мягких волосиков…

— Саида просто боевая девчонка. Смотри, как дирижирует в моё отсутствие. Думаю, её можно оставить за главную, — он потёр подбородок и закусил нижнюю губу. — Пойдём в кофейню? Вдвоём. Обсудим реплики персонажей и впишем их в сценарий. Они тут справятся без нас.

— Да, давай, — кивнула я, сглотнув слюну и нервно приглаживая выбившиеся прядки.

***

Через какой портал мы прошли, что очутились на курортном диско-рейве? Артур привёл меня в пространство, где всё было пропитано духом сёрфинга: доски, прислонённые к стенам; пальмы в цветочных горшках, плёночные снимки девушек на пляжных вечеринках. Их волосы кудрявились от морской соли, а купальники блестели, как чешуя. Не зря кофейня называлась «Русалкин дом».

Сквозь витражные окна кафе пробивались закатные лучи, облизывая стены из лакированного дерева. Артур прошёл по коврам с винтажными абстракциями и показал «убежище» от других людей. Над самым отдалённом столиком висела неоновая надпись «Sex Propaganda»,

искушая своим светом.

В углу ждали два мягких кресла. Они стояли вплотную друг к другу, приглашая к приватной беседе. И музыка вокруг, как привет из прошлого, накрывала волной и уносила прочь от горестной реальности. Время текло не по минутам, а по битáм песни ABBA «Dancing Queen» и под декоративный шум океана.

— Какой кофе тебе заказать? — вопрос вырвал меня из сна наяву. Артур слегка наклонил голову, изучая меня и мою открытую кожу, где выступали ключицы.

— После кофе я чувствую себя сонной, а не бодрой. Может, лучше лимонад? — я погладила подлокотник кресла, как будто натягивая на него латексный чехол.

Ой, как презерватив…

— А может, тебе как раз стóит расслабиться? — Артур заметил мой случайно пошлый жест и лукаво улыбнулся. — Из всех лимонадов ананасовый с огурцом самый вкусный.

В присутствии Артура моя голова сходит с ума. Меня обожигают воспоминание о недавнем эксперименте с огурцом. А ещё ко мне в мысли лезет Дина с рассказом про вкус мужчины после ананаса… Твою мать!

Остановись, Алиса!

— Доверюсь твоему опыту! — я похлопала ресничками, прогоняя из своей головы дурацкие мысли.

— И правильно! — подмигнул Артур и скрылся за кофейным баром, шурша вампирскими одеждами.

Я достала из сумки зеркальце, чтобы вытереть осыпавшуюся тушь и обновить блеск для губ, который я слизала от волнения, пока мы шли в кафе. Артур застал меня за плетением тоненькой косички у лица.

— Ты знала, что сонная реакция на кофе подтверждает СДВГ? Слышала про такой диагноз? Расшифровывается как синдром дефицита внимания и гиперактивности, — Артур жадно отпил свой кофе из большой керамической кружки. — Я на шестом курсе, а после специалитета иду изучать неврологию и нейрохирургию. СДВГ как раз мой профиль!

— Не знала… У меня и на алкоголь странная реакция. Я не расслабляюсь. Наоборот, с одного глотка обостряется мыслемешалка. Могу словить пани́чку… Доктор, я в порядке?

— Не уверен… Я читал про эксперимент, где микродоза метамфетамина убрала симптомы СДВГ. Если нормотипичной девушке кристалл разогнал бы энергию, то тебе, нейроотличнице, помог бы отдохнуть от неудержимого мозга!.. Но и кофе с этой задачей тоже справляется, — Артур протянул мне свою чашку и жестом предложил выпить. Я сделала глоток и оставила нежно-розовый, блестящий след губной помады поверх его кофейного отпечатка. — Ну вот, а ты хорошая девочка, откисаешь просто на кофеине и в моей компании!

— Вряд ли мне нужен драгдилер. Лучше ты, как невролог, — согласилась я.

Это вообще похоже на флирт?!

И как он меня терпит?!

— Уж я тебя подлечу, — Артур наклонился ближе, его длинные тёмные волосы упали вперёд и пощекотали мне щёчку.

— Кстати, слово «нейроотличница» прозвучало как комплимент, — я неловко толкнула его коленку своей ножкой.

— Так и есть. У тебя красивый мозг. Нейроотличный! Нестандартный! Идейный! Оригинально у тебя получилось со сценарием, — Артур откинулся на кресле, закрыл глаза, как будто представляя рентгеновский снимок моего мозга и восхищаясь электричеством нервных импульсов.

Ранняя профдеформация будущего нейрохирурга!

Затем он приоткрыл один глаз для коварного наблюдения.

— Я претендую не только на победу, но и на приз режиссёрских симпатий, — я положила свою руку на его подлокотник, едва касаясь локтём его локтя.

Он же понимает намёки? Если режиссёр-постановщик он, то я хочу его… похвалы.

— Будет тебе приз, — Артур взял у меня из рук стакан лимонада и нагло выпил оттуда.

— Тебе говорили, что ты похож на панка? Иногда даже в голосе звучит хрипотца! Только одежде можно придать больше соответствия рокерам, — я прищурилась, наивно желая просветить рентгеновским зрением, какие тату скрыты под его чёрной рубашкой.

— Что имеешь против моего стиля? — Артур поднял брови, растерянно замер и превратился в каменное подобие себя.

— Ну, твоя внешность требует повторения в одежде резких линий, контрастов, экспрессии, шалости, грáнжа. Если бы я собирала образы, то ограняла бы тебя в итальянский лоск, но с провокацией! Тебе в гардероб смело можно покупать кожаные вещи, скользящие ткани, дерзкие пиджаки, тяжелые цепи на шею и фэнтезийно сплетённые ремни! Даже глаза можно подводить углём! Гипнотический шарм будет! Ты же просто находка для Vogue! А если тебя облачить в бархат, то будешь сиять аристократическим видом! Ты просто не можешь увидеть себя со стороны как древнегреческую статую! Как искусство…

С этими словами треснула стена моего притворства.

Я же никакая не кокетка, а правдорубка, не управляющая своими эмоциями! Именно эта моя черта приводит к непоправимому…

— Два вопроса. Ответь честно. Откуда разбираешься в фишках от кутюр? И для чего ты это всё говоришь? — Артур сдвинул брови.

Ну вот, Алиса, оправдывайся за свою правду!

— У моей мамы сеть магазинов премиум одежды и ателье, а папа там модельер. Мне нельзя не разбираться в моде, — я напряжённо пригладила волосы. — Мы активно следим за выходами актёров на красные ковровые дорожки. Через свои образы звёзды или их дизайнеры передают публике послания и влияют на психологию людей. Это очень интересно… Говорю только факты... Несправедливо, что ты прячешься за неподходящими вещами.

Повисло молчание. Артур не шевелился и даже как будто не дышал. А потом он сорвался:

— Знаешь, ко мне уже втирались в доверие громкими словами! Но это был обман! Тот же самый человек потом называл ничтожеством и поступал со мной как с ничтожеством… Неважно, — у Артура будто свело челюсть, он прижал кулак к подбородку.

— Важно… Извини… Разговор зашёл куда-то не туда. Я не знала… Я не хотела давить на больное…

— На больное?! Да это в прошлом! Подумаешь, изменили девушки. Первая любовь. И потом вторая «попытка» любить… Подумаешь, — Артур понизил голос и отвернулся. — Я просто не хочу, чтобы повторялись эмоциональные качели. Поэтому предупреждаю: я мало чему верю. И больше я не строю отношения. Никакие. Только бартер.

Повисла тишина, наполненная невысказанными родством. Раньше я и не видела себя и свои перепады настроения так: как «в зеркале».

Что-то внутри надломилось от сочувствия к Артуру.

Наверное, другая девушка расстроилась бы, что ему не нужны отношения. Но мне это признание доставило облегчение. Во-первых, он честен! Не приходится гадать, как с Тимой. Во-вторых, мне нельзя быть отношениях. Из-за меня случаются аварии… В-третьих, Артур тоже не собирается привязываться, а значит он застрахован от того, что я могла бы его ранить. Ну почти…

Хм, почему теперь Артур кажется безопасным?

— Артур, я не сталкивалась с предательством, но переживала убийственное... расставание… Остаться брошенным очень больно. Ты не заслужил, — я перевела дух и сменила тему. — Про стиль не бери в голову. Я просто иногда представляю людей персонажами кино. В фильмах мы не можем прочитать мысли героев, остаётся отражать характер во внешности… Ещё раз прости, что влезла на личную территорию… — я говорила, глядя ему прямо в глаза, стараясь передать всю глубину

виноватости

.

— Хочешь примерить на себя роль моего стилиста? — Артур тряхнул волосами и снова превратился в насмешливого парня.

Он шутит?

— Ты шутишь?

— Нет, я серьёзно. Отвечай за слова! Так сможешь меня приодеть? — Артур посмотрел на меня так строго, что я вздрогнула.

— Спрашиваешь! Я могу устроить сногсшибательный шопинг… Так, а какой бюджет? Насколько я могу разгуляться? Кстати, ты можешь в ТЦ померить выбранные мной вещи, я отфоткаю, а потом найду их на маркетплейсе и скину тебе артикулы. Так будет выгоднее для студента, — я размечталась вслух.

— Деньги не проблема, — Артур хлопнул себя по бедру и встал с кресла. — Что? Про работу в другой раз расскажу. Не всё сразу, Алиса... Давай шопинг как-нибудь после репетиции?.. И, кхм, у нас бартер. Я тебе отплачу за услугу.

— А чуть обновить причёску ты согласен? Хотя бы укоротить длину? И аксессуары тебе выберем? Ну какой полный образ без этого! — я сложила руки в умоляющем жесте.

— Согласен, — Артур отвернулся к двери, высматривая кого-то. — Уже поздно. А у меня ещё дело. Вызываю тебе такси. Куда едешь?

— Общежитие, — я выдохнула. — Но мы не обсудили реплики персонажей сценки.

— С тобой не соскучишься. Реплики персонажей… скину по переписке, — Артур тронул меня за локоть, проскользнул рукой до моего запястья и нащупал пульс с хитрой улыбкой. — А ты уже представляла меня в примерочной без рубашки? Я узнаю, если ты врёшь…

Глава 6. Лирика клирика

5 сентября 2021 года, воскресенье

Меня разбудил не звон будильника, а вибрация смартфона по тумбочке: «Доброе утро, стиляга! Какие планы на день?» — писал Артур. Я прочитала сообщение и запищала в подушку! Благо, соседки спали очень крепко и выглядели уставшими настолько, что их не напугал бы и танк.

Интересно, почему убийственная нагрузка медицинского вуза не оставляет резкие тени под глазами Артура? Это бонус смугловатой кожи? Или он что-то употребляет? О нет! Не последнее, умоляю!!!

«У меня фотосессия для православного журнала. Я буду подменять заболевшую модель и помогать сестре Тимофея. Он на баяне заставку Симбы будет играть, запомнил его?» — ответила я, а потом дописала. — «А ты что сегодня делаешь?»

Вот бы Артур меня куда-нибудь пригласил! Хотя нет, лучше не надо. Обещание подруге дороже встречи с малознакомым парнем. Лишаться друга страшнее, чем терять страсть. Так говорит мама. Смотря на их с папой семейную жизнь, видно, что женская дружба и дружба супругов спасает всех от развода. А романтика моих родителей — это привычка подогревать любовь маленькими жестами и думать о любимом человеке вперёд себя. Хотя папа как будто это делает сильно чаще… Такой расклад меня более чем устроит в будущем!

«Удивлён! А там из тебя монашку не сделают?!» — подшутил Артур.

«Кто бы говорил! Сам вчера был в чёрной рясе, как у католиков, ха-ха!» — я не удержалась и съязвила. Надеюсь, смайлики смягчили мою грубость.

Артур не смутился: «По-моему, это кимоно… Ну правда, я хочу ещё увидеть твои ключицы. Не закутывайся в чадру. Или я тебя украду. Спасу и принесу жертву любым богам!»

«Ловлю тебя на слове!» — после этого сообщения я выкинула телефон под подушку и тупенько лыбилась в потолок, как всегда думая о ерунде.

Ничего так не возбуждает, как рыцарь из кино, который проходит испытания во имя любви, а потом, верный слову, возвращается к принцессе. В этом вопросе Шрек уделает всех диснеевских мальчиков. И шрекс* с ним наверняка натурально мужчинский…

***

Я как будто снова прошла через портал и очутилась в местечке, на которое Пушкин взглянул бы с любовью к осенним пейзажам!

А я была в мрачном настроении Гоголя, поэтому смотрела на мир как Вий, подземное существо и предводитель нечистой силы, взгляд которого убивал...

Сентябрьский воздух, прозрачный, как стекло, и звонкий, как удары колокола, освежал до жути. Мы стояли в парке при храме, где листва поржавела и окровилась, но ещё держалась мёртвенной хваткой за горбатые ветви. Казалось, что только небо хотело вернуть лето и ради нашей фотосессии изгнало чёрные тучи.

Я никогда не держала в руках икон, не знала православных обрядов, но рядом с Параскевой чувствовала, как внутренний голос меняет тон критики на благодарственную молитву.

И тогда настройка фантазии переключила чёрно-белый фильтр на тёплый цветной...

Мы, четыре девы и даже фотограф, примерили на себя роли героинь древней летописи. Моё платье было как русский сарафан, из льняной ткани, выкрашенной в цвет спелой сливы. Оно шуршало голосами первокрещённых предков, а по подолу вились серебряными нитями вышивки колосков. Следующим слоем меня укутала душегрейка из бархата, тяжелого и тёплого, как бабушкины объятия.

Параскева надела белоснежную рубаху-долгорукавку и ярко-синюю юбку. Её каштановые волосы заплели в косу и перехватили лентой с древнерусской вязью.

На фотосессию ворвалась Софья, двойняшка Тимофея, с которой я уже познакомилась заочно. Полненькая и грозная, она напоминала боярыню. Её алый сарафан с милым цветочным рисунком не мешал представлять Софу забытым персонажем картины «Страшный Суд»…

Ещё прибежала Пелагеюшка, третья сестрёнка Тимофея! Первоклашку одели в горчичную рубашечку и юбку цвета мяты. Её русые косички и голубые глазищи влюбляли с первого взгляда.

Даже фотограф Марфа нарядилась: серое платьице и ситцевый платок укутывал её беременный животик. Марфа напоминала добрую сказочницу. Её руки щёлкали фотоаппаратом и бережно переставляли иконы, написанные Паней. Марфа двигалась так мягко, будто она не просто ловила свет для кадра, а ткала пряжу из солнечных лучей.

Парк храма ронял красную листву в лужи. Каждый лепесточек, касаясь земли, тяжелел христианским смирением и замолкал. Где-то вдалеке жгли сухую траву, и ароматы смешивались с восковым дыханием свечей, доносившимся из открытых дверей церкви. Низкое солнце быстро клонилось к закату и превращало наши волосы в золотые реки. Под ногами хрустела увядающая трава, словно тысяча сухих страниц из старопечатных книг.

Миниатюрные иконы мы передавали друг другу, удивляясь ощущениям на кончиках пальцев, словно дерево нагревалось и оживало. Параскева объяснила, что это кипарисовые дощечки, они могли сохранять тепло рук. И, если долго прислушиваться к запаху, то из-под краски исходил аромат смолы и ладана… Для портретного фото мне доверили икону «Спас Златые Власы». Я боялась пошевелиться, как будто от моего дыхания могла потускнеть картина.

Ведь у меня, хоть и под кожей девственницы, кажется, обитает мрак, прячется скорбь и потерянность. Я не достойна Пани и её творчества. Но всё же как хочется узнать, может ли её дружба и духовный путь стать целительными для меня?

Параскева заботливо поправляла складки на наших сарафанах. Пальчики Пани, привыкшей к тончайшим кистям, касались ткани с трепетом и глубоким почтением. «Смотри, — прошептала она, — каждую складку тут клали по обережному знаку. Чтобы зло не пробралось!». Я зажмурилась, представляя, как узоры на моей одежде могли бы превратиться в щит из света.

Но зло уже пробирается в меня? Кто примет меня такую?

Мои мысли прервала Софья. Она, обычно молчаливая, вдруг рассмеялась, когда Пелагеюшка подражала ей: нахмурила бровки и по-царски упёрла кулачки в бока. От смеха Софы могли бы дрожать камни, так раскатисто звучало…

Я вспомнила, как выступала со своей коняжкой Минтой под музыку «Времена года» Вивальди. Но в памяти потерялся мотив осенней части, поэтому в моей голове заиграла партия «Весна».

Символично. Как если где-то внутри меня прячется надежда…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А потом ненастоящую музыку сменило церковное многоголосие. Тогда Марфа попросила нас встать у старой дубравы: «Приготовьтесь, сейчас будет снимок на полароид. На память! У нас одна попытка! Представьте, что вы сами теперь как иконы. А в вас молитвенный блеск!»

Я распахнула глаза на небо, где спряталось солнце и выкатилась луна, и вдруг осознала:

я не верю в Бога, но верю в это мгновение. В золотые купола, в музыку от сердца и в девичьи косы, сплетённые в единую нить времени.

Параскева держала свою икону так, будто это был не деревянный образ, а дитя. Софья же, вопреки своей строгости, улыбнулась — и в её янтарных глазах, как у Пани, отразился весь парк, как в древнем зеркале. Пелагеюшка подняла руку, ловя сорвавшийся с дуба листок, и в этот миг щёлкнул затвор.

Я не переставала думать, как приятно быть за объективом. После школы я должна была ехать за границу. Не зря же с детства учила английский… Сейчас бы обучалась писать настоящие сценарии для кино, а в будущем стала бы снимать картины о сильных женщинах.

Мечту я променяла на медицину.

Ради тебя. Памяти о тебе…

***

Паня пригласила меня остаться на вечернее богослужение и послушать хор, в котором пел Тимофей — раньше, до его ссоры с отцом, до ухода в медицину.

Любопытно и волнительно… Но насколько мне уместно стоять среди чистых душ?

На время службы Параскева завязала яркий цветочный платок, и я заметила, как по этому опознавательному знаку её выцепил взглядом из толпы помощник священника. Юноша подошёл и наклонил перед Паней чашу; он сжимал эту металлическую ёмкость, как птичку, которую страшно спугнуть. Один раз он задержался рядом с нами, вдохновенно крестился, и в его глазах мелькнуло что-то серьёзное, слишком взрослое.

Тихое григорианское пение смешалось со звуками скрипки, будто из оскаронóсного фильма «Список Шиндлера» — что-то вне времени, где скорбь и вера переплетаются в единую мелодию.

Тогда мои щёки умыли тяжёлые слёзы, которые я запретила себе после твоих похорон четыре года назад...

— Это… твой возлюбленный? — вырвалось у меня, когда мы с Параскевой вышли из храма. Напоследок тот парень ей улыбнулся.

— Боюсь говорить. Вроде да. Но это пока не серьёзно! Он же ещё не спрашивал у отца разрешения ухаживать за мной, — Паня раскраснелась. — Мы ещё не гуляли вдвоём. Мой отец может не признать его! Просто Ваня недавно в нашем церковном приходе и делает не самую выдающуюся работу, по меркам отца. Просто помогает… Чтобы свет не погас…

Этот светленький юноша Ваня, наверное, и сам по себе кусочек света — тихий, но упрямый, как зажённая спичка в ветреную ночь.

— А можно не просто гулять? Обниматься? Целоваться? — спросила я и тут же уловила встревоженную нотку в Пане. Я ужаснулась своей ошибке. — Ой, прости, не хотела тебя обидеть. Никак не привыкну, что…

— Ну мы не дикари же какие-то, — Параскева хихикнула и добавила тихим, проникновенным голосом. — Страсть я хочу доверить супругу. Я думаю об отказе от интимных прикосновений как о жертве. Для меня это аскéза. Аскетичность вознаграждается. Добровольный отказ оставляет в душе пустующее место, куда обязательно придёт другое благо. Может, пока я буду только мечтать о поцелуях, Бог откроет мне дарование? Вдруг я напишу чудотворную икону? В общем моя страстность пусть перейдёт в творчество, пока я не выйду замуж…

Сублимация. В учебнике «Введение в когнитивистику» я недавно читала главу «Защитные механизмы психики», когда готовилась к модулю по психологии. Про сублимацию я запомнила, что это как замена одного желания другим. Например, если хочется ударить бесячего человека, то можно такими же активными действиями отдраить полы. Или сходить на пробежку. Или даже нарисовать свою злость…

А Тима??? Его растерянность и отстранённость, когда вот-вот мы могли поцеловаться, — это аскеза? А потом он тоже сублимирует куда-то своё возбуждение? Раз у него подкачаные бицепсы и икры, он играет в дворовой баскетбол? Или как ещё он сбрасывает напряжение?

Или, раз Тима в ссоре с отцом и позволяет себе не ходить в церковь, тогда он всё-таки гуляет с девушками из светского мира? Не буду больше искать ему оправдания!

Вдруг завибрировал смартфон. Тима возобновил нашу переписку: «Алиса, привет! Как прошла фотосессия?» —

лёгок на помине.

Я написала: «Всё нормально. У тебя классные сёстры. Даже Софа была милой!»

Комментарий про «врагиню» Софу его разозлит? Уж надеюсь!

Я даже невольно застучала по лавке, где мы сидели в парке. И это не укрылось от Пани:

— Ты устала? Уже пора в общежитие, да? Спасибо тебе, что столько времени провела здесь. Со мной! Спасибо большое! — Параскева стала гладить меня по плечу и взяла руку, крепко сжала и не отпускала ещё какое-то время. — Приходи ещё, если захочешь! У нас тут для студентов есть молебны специальные…

Я с сомнением кивнула и встала со скамейки. Обняла Паню, попрощалась и пошла к метро. По пути звякнуло новое уведомление от Тимы: «Можем с тобой завтра поговорить?»

«Все вместе с ребятами как раз поговорим завтра, я склеила песни для танцев на концерте!» — ответила я. Хотелось оттолкнуть Тиму, но что-то в нём меня цепляло! Именно поэтому я очень лично восприняла тот несостоявшийся поцелуй…

Надо прийти в общежитие — и срочно в душ. Вода смывает пыл задетого эго. Я не на помойке себя нашла! И не позволю вешать мне лапшу на уши!

«Нужно наедине…» — Тим прислал уточнение.

А я понимала с первого раза! Просто вежливо отказывала: «Не нужно!» — это стало последним сообщением. И внутри меня разбушевались ещё миллионы миллионов вопросов. Как же я от себя уставала! Вот бы выключить мозг из розетки…

И как адекватно общаться с Тимой при наших друзьях?! Как не выдать, что мне нравится его голос?! Будто Тима создан, чтобы петь колыбельные и усыплять плохие догадки...

____________________________________

СЛОВО АВТОРА:

приглашаю вас в Telegram-канал «Романы и цитаты Евы Мяты».

Там целое кино в тему каждой главы. Я сама зачитала на видео рэп (из предыдущей серии)))) Ещё записала подкаст о травме Алисы после потери любимого человека

Глава 7. Соловей

18 сентября 2021 года, суббота

На следующих учебных неделях я филигранно избегала Тимофея. И эти дни тянулись, словно жевательная резинка, прилипающая к нёбу навязчивым ожиданием. Стоило Бахтияру, Маргоше или Саиде оказаться в поле зрения, как я выдыхала с облегчением. Сообщение Тимы: «Можем с тобой поговорить? Наедине?» — висело тяжестью в воздухе, как дым от шавермы на углу общаги…

Этот сибирский мегаполис, пока ещё чужой и холодный, с его широкими проспектами и помпезными зданиями, казался сейчас гигантским лабиринтом, где за каждым поворотом мог поджидать Тим.

Осенний туман стелился по асфальту, врываясь в лёгкие влажной прохладой, предвещая ускоренный приход зимы. В медакадемии, пропахшей хлоркой и мелом, царила привычная суета. Мы, студенты в белых халатах, спешили на лекции и занятия, роняя обрывки шуток и конспекты. Из аудиторий доносились сложные медицинские термины на латыни, звучащие как заклинания в Хогвартсе! Даже пар, поднимающийся от кастрюль с борщом в столовой, казался напряжённым, будто предупреждал о неизбежном разговоре с Тимофеем и последствиях...

Я с нетерпением ждала шопинга с Артуром, уже примерно наметила маршрут по бутикам в торговом центре! Нашла в корейских интернет-магазинах стилёвую хирургическую форму для Арти. Вместо бесформенных балахонов ему нужно нечто вроде медицинского костюма-кимоно, как будто дизайнер пересмотрел самурайских фильмов. Прямые брюки, свободная рубашка с коротким рукавом и V-образным вырезом. Никаких лишних деталей, только чистые резкие линии и приглушённый оттенок слоновой кости. Ни грамма старомодности, только стильный минимализм! Останется дополнить образ парой серебряных колец — и получится не врач, а рок-звезда в маскировке!

Мои фантазии прервало сообщение от Артура: «Сегодня у меня срочное дело. Ты за главную на репетиции. И пусть Саида тебе поможет! Прости, шопинг снова переносится…» —

вот обломщик! Ничем не лучше Тимы!

Может, это всё какие-то знаки? Будто сама Вселенная против моих контактов с парнями. Ну а что! Тимофей морозится, а Артур может присматривать меня для «дружбы с привилегиями». Так себе расклад. Наверное.

Загадочные переписки мне уже поднадоели, хочется больше движухи. Ах если бы свиданий!

С другой стороны: а вдруг парням лучше держаться от меня подальше? Вдруг я снова принесу кому-то несчастье? Ещё одну смерть я вообще не переживу…

***

Очередная репетиция, но на этот раз без командирства Артура, пробила меня чистым электричеством. Каждое движение, каждый звук, каждый взгляд Тимы обжигал, словно обнажённый провод, и я понимала: сопротивляться больше невозможно, что-то произойдёт!

Я должна была уйти сразу, когда репетиция окончилась. Но мои ноги приросли к полу. Я ждала, когда в актовом зале останется только Тима. Как старосте, ему доверяли ключ, поэтому он следил за порядком и всегда уходил последним.

Наконец, дверь за одногруппниками щёлкнула, и в зале повисла тишина, усиленная гулким эхом шагов Тимы, убирающего стулья со сцены. Каждый его звук, каждый вздох отдавался у меня в груди ускоренным сердцебиением. Я старалась дышать ровно, но мне не хватало воздуха.

Он обернулся, и наши взгляды встретились. В его синих глазах я увидела что-то новое — не ту правильность и печаль, к которым привыкла, а… что-то похожее на хмель, готовность к пьяному и рискованному признанию. Тима не был по-настоящему пьян, но его походка выдавала взбудораженность.

— Ты ещё здесь? — спросил он, прозвучав мягко и даже благодарно.

— Да… Я просто… — слова застряли в горле.

— Послушаешь кое-что? — предложил он, кивнув в сторону края сцены, куда я могла сесть у подножия, где Тима прислонил баян.

Тим вынес из-за кулис маленькую колонку, сел на излюбленное место Артура и взял инструмент. Пальцы коснулись клавиш, и зал наполнился лиричной музыкой, смешанной с аранжировкой из колонки. Тима запел, как соловей. И я поняла, что текст и музыку он написал сам!

Для меня...

Словно кадры из плёнки старинной,

Шёпот тайный, глубокий, интимный!

Просьба робкая, еле слышна:

Раздели мои грёзы, молю, до дна!

Стихом утренним, чистым, как свет,

Клянусь в чувствах! Поверь, это не бред!

Во всём мире, под небом любым,

Не найти мне такой, как ты. Поговорим?

Как мало нужно, чтоб счастье накрыло,

Без фальши, без масок — чтоб сердце не ныло.

Нам непонятны порой сердечные нити,

Но это неважно, просто здесь посиди ты.

Я рассыпаюсь к ногам твоим битым стеклом,

Пусть время застынет, не думай о другом.

Говорят, романтика — юности удел,

Но молод тот, кто в поисках горел!

Рано или поздно, судьба так решит:

Счастье найдёт всех, и кто душой грешит…

Орда сомнений в мыслях сквозь зыбь миражей:

Нет радости без печали, нет дней без ночей.

Дрожь в моих руках — это ценный момент,

Живу тобой, словно в плену, как поэт.

Не слушай домыслы тех, кто мнит себя знающим,

Верь сердцу своему, чувствам настоящим.

Тьма меркнет с рассветом, пытаюсь стать мудрым — откуда взялось это бремя?

Ревность гложет, и тот другой рядом с тобой носит повсюду дым сигаретный.

На песке, волной смывая следы,

Твои ангельские крылья — моя сила любви….

Словно кадры из плёнки старинной,

Шёпот тайный, глубокий, интимный!

Просьба робкая, еле слышна:

Раздели мои грёзы, молю, до дна!

Стихом утренним, чистым, как свет,

Клянусь в чувствах! Поверь, это не бред!

Во всём мире, под небом любым,

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не найти мне такой, как ты. Поговорим?

Мотив двух сердец, разбитая тональность,

Взгляды холодные — ищем нормальность.

Взбираемся вверх и бьёмся в стену лжи,

«ДО» и «после» — забудь, шепчет жизнь!

Дозами — проза о небесной любви,

Где её отыскать, Алиса, милая, скажи?

Образ идеальный, из книги страниц,

Приехала в наш город — ты ярче всех жар-птиц!

Или нет тебя, и это всё сон?

Значит, выбросить краски и холст на балкон?

Значит, всё зря: звёзды, луна, восход?

Я пустой дом без тебя — я уличный кот.

Иду за кем-то, кто-то идёт за мной следом,

Желание быть счастливым без тебя кажется бредом!

Сердца молчат? Или тоской полны?

Хочу тебя в объятия, но нити порваны…

Клятву даём, чтоб нарушить её,

Себя не прощаем, но терпим тех, кто врёт!

Грустный конструктор — любовь и эгоизм,

Дуэль с самим собой, и снег хоронит похуизм!

Ночами онлайн, кухня — полнейший бедлам,

Дождь за окном… Надежды росток напополам?

Утром сообщений буквы, но чувства в тюрьме,

Тайны Бога, как завещал философ в книге своей, «Алхимик» Коэльо — например…

Ведь неспроста наши пути пересеклись во тьме,

Другие миры — мы точно встретились во сне!

Хочу обнять тебя, словно последний раз живу на свете,

Давай сыграем, что больше нет никого на планете?

Когда последние ноты затихли, я была не в силах вымолвить ни слова. Текст песни проник в самые глубокие и теневые уголки меня. Каждая строчка была пропитана такой искренностью и отчаянием, что проигнорировать их было бы злодейством. Но и слова не способны были передать, какой внутри меня бушевал ураган эмоций! Я бы назвала их смесью переполоха «Ромео и Джульетты», поклонения гению внутри Тимы и радости побыть его музой.

В голове проносились обрывки мыслей.

Он действительно это чувствует? Ко мне? Не может быть…

Страх, сомнение, но сильнее всего — непреодолимое желание ответить взаимностью. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом, полным надежды и… уязвимости. В этом взгляде была настоящая влюблённость, и все сомнения насчёт его возможной девушки начали таять…

Не знаю, что на меня нашло! Импульс, порыв души, безумство — я не отдавала себе отчёта в том, что делала! Просто потянулась к нему… и робко коснулась его губ своими. Это был невесомый, почти случайный поцелуй, как прикосновение летнего ветерка. Лёгкое и неуверенное касание.

В глазах Тимы отразилось облегчение и восторг! На этот раз он не отстранился, а замер и вытянулся в струну, словно ожидая, как я сыграю дальше. Часть меня хотела врезать пощёчину:

прошлый отвергнутый поцелуй, потом полмесяца неопределённости, сейчас это его неожиданное признание…

Я кипела от обиды и возмущения! Но…

От ненависти до любви один шаг?

Это и правда так! Я больше не могла сдерживать

желание

. Потянулась к Тиме снова, впившись в него и напоследок прикусив нижнюю губу.

— Прости, — прошептала я, готовая провалиться сквозь землю… за страстную инициативу.

Тима молчал, не сводя с меня взгляда. Потом медленно, словно очнувшись, положил баян на пол. Его глаза улыбались каким-то новым, незнакомым мне огоньком куража. Он придвинулся ближе, затем ещё ближе, прямо вплотную. Теперь между нами не осталось пространства. Он осторожно коснулся моей щеки ладонью, большим пальцем нежно поглаживая кожу, обводя контур моих губ.

— Это я должен извиняться, — прошептал Тим в ответ. И затем óн поцеловал меня.

Это был совсем другой поцелуй. Не робкое касание, а уверенное и требовательное прикосновение губ. Он наконец-то распустил руки: притянул меня ближе, обхватил за талию. Но всё равно очень нежно, словно боясь, что я исчезну.

Я почувствовала, как его мышцы дрожат от перенапряжения. Мои же руки взлетели к его плечам и обвились вокруг шеи.

Поцелуй был долгим, глубоким, пронзительным. Сначала осторожным, полным трепета, затем всё более страстным и жадным. В нём был не только голод, но и какая-то отчаянная потребность, словно мы оба тонули и пытались спастись друг в друге. Я чувствовала его сердце, бешено колотящееся в груди, и своё собственное, отвечающее Тиме в унисон.

Наши губы переплетались в медленном и чувственном танце. Он целовал меня так, словно хотел выпить до дна, вобрать в себя всю мою нежность. Я отвечала ему, отдаваясь этому чувству полностью, без остатка.

В голове не осталось ни мыслей, ни сомнений. Только он, его губы, его руки, его дыхание. Запах его кожи, вкус его поцелуя — всё это пьянило, заставляя забыть обо всём на свете. Хотелось, чтобы этот момент длился вечно.

Тима углубил поцелуй, прижимаясь телом ещё сильнее. Потом он приподнял меня, усаживая к себе на колени так, что моя спина ощущала его грудные мышцы. Его руки скользили под блузой, считали мои рёбра и согревали прикосновениями живот, вызывая мокрый эффект на белье.

Я чувствовала его возбуждение. Что-то твёрдое упиралось в меня через джинсы, и это только подливало масла в огонь. Страсть нарастала, но в ней по-прежнему оставалось место для нежности. Он целовал меня сзади в шею, за ушами. И всегда возвращался к губам, словно не мог насытиться.

Иногда пальцы Тимы ныряли в мои волосы и чуть тянули их, показывая мужскую силу и его едва терпимое

вожделение

, которое приказывало взять меня прямо здесь! На краю сцены в актовом зале, куда мог прийти охранник — застать интимный момент. Адреналин закипал в крови.

Мы целовались, пока не закончился воздух. Отстранились, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. Он положил меня на сгиб своего локтя и гулял рукой по моим ключицам. Я смотрела на Тиму снизу вверх и видела отражение собственных чувств —

желание

, трепет и… уязвимость.

Он снова притянул меня к себе, уткнулся лицом в мои волосы, задышал на ушко, из последних волевых усилий останавливая себя от продолжения близости прямо здесь.

— Алиса… — прошептал он. В голосе звучала тоска и ласка, что у меня перехватило дыхание. — Я… я не знаю, что со мной происходит. Но я не могу без тебя…

***

Мы вышли из актового зала, держась за руки. Затем Тим отвёз меня до общежития. Для нас играло радио, но я не слушала. Тима часто поглядывал на меня, будто проверяя, что это не сон; однажды пропустил красный свет светофора.

Он тягуче поцеловал меня на прощание. И я почувствовала, что он весь горит, будто простыл и это лихорадка. Меня и саму в поездке пробрал озноб. Я быстро привыкла к жарким объятиям Тимы и будто соперничала с рулём джипа, которому принадлежали его руки.

Я осталась у входа в здание, чтобы проветрить голову. Проводила взглядом его машину, чувствуя, как внутри меня отступило горе и запульсировало какое-то новое

чувство

!

Я смогла уснуть в ту ночь только после оргазма под струёй ду́ша, мечтая о Тиме. Всё берегла на своих губах вкус Тимы, его прикосновения на талии. Я вспоминала каждую минуту вечера, каждую его улыбку, слова песни.

Я сбита с толку. История непростых выборов только начинается. И в ней нас трое.

Я тянусь к Тимофею, он будто похож на Адама до изгнания из рая… И со дна первобытной тьмы меня манит падший ангел Артур... Как Еве, мне приходится слушать змéя — голос осуждения в моей собственной голове.

Запретный плод на троих…

__________________________

СЛОВО АВТОРА: я записала песню из этой главы и выложила в Telegram-канале «Романы и цитаты Евы Мяты»

. Далее по тексту будут ещё авторские песни!

Как вам эти стихи и предыдущий рэп?)) Пишите в комментариях ;3

Глава 8. Алый шёлк

20 сентября 2021 года, понедельник

Я изрывалась от тревоги, словно та самая репетиция была штукой моего воспалённого воображения.

В памяти ещё пульсировали ощущения от его губ, но в голове роились вопросы.

Вдруг Тимофей будет настаивать, что мы теперь пара?! Вдруг он ещё верен православным традициям и захочет «застолбить» меня?!

Я не боялась поцелуев. Не боялась секса. Мне было страшно от слов «мы», «вместе», «навсегда». Пугало это слияние. Однажды «мы» превратились в одно целое, тогда расставание нас убило: тебя по-настоящему не стало, а я теперь призрак самой себя в живом теле.

Именно поэтому я не могу ничего пообещать Тиме. Не хочу искушать судьбу. Вдруг это я предрекаю любимым людям конец?

Встречу с Тимой я ожидала как казнь! Буквально ощущала, что слова: «не пара», «не готова к клятвам» — могли вырваться в самый неподходящий момент и отравить нежность романтичного вечера.

Но я же, наоборот, хочу сохранить для нас с Тимой райский уголок. Без оков и боли… Как ему объяснить?!

***

Обычно Тимофей приходил на учёбу заранее, занимал места нашей компашке. Но после выходных он не появился даже за пять минут до начала лекции.

Время шло, а Тим так и не пришёл!

С каждой минутой беспокойство нарастало.

Может, что-то случилось? Может, поцелуй показался ему ошибкой, и теперь он переводится в другую группу, чтобы избегать меня?!

Последняя мысль кольнула больнее всех.

Судорожно я стала печатать сообщение на смартфоне: «Ты в порядке? Куда пропал?» — но стёрла его, испугавшись, что Тим появится в сети и специально оставит переписку со мной непрочитанной.

Тогда я напечатала в чатик пятёрки друзей: «А где наш староста? Будет первопроходцем на отработке прогулов? Тим, у тебя всё норм?» — и отправила.

Так получше, как будто я для него самая обычная приятельница.

Ответ от Тимы пришёл только в середине второй пары! Он прислал фотографию, где лежит с капельницей. К фото прилагалась подпись: «Ветрянка. Микстуры не сбивали температуру. Теперь меня капают!»

Новость о Тиме за минуту прокатила меня по всем стадиям принятия.

Отрицание

: «Этого не может быть!»

Гнев

: «Он издевается?»

Торг

: «Может, это не ветрянка, как у их с Паней подруги детства, которая не пришла на фотосессию; а простуда?»

Пустота

…

Депрессия

: «Всё кончено...»

Финал

и

смирение

: «Я и так не должна была ни на что надеяться...» При этом во мне разлилась

вина

: «Тима уезжал с лихорадкой, а я ничего не сделала! Переживала за себя и недоотношения, а не за него и его здоровье! Какая я тварь!»

Опередив вопросы остальных друзей, я написала: «Куда приехать к тебе? Что привезти?»

Иногда вместо тысяч слов нужны только поступки.

«Я дома. Отец вызвал к нам врача, а потом приставил сиделку. Семья с нянькой запретили посетителей. Спасибо, что батя не привязал к кровати…» — написал Тим. Его отца мы знали как деспотичного человека.

Значит просто остаётся ждать минимум две недели до возвращения нашего главаря-старосты и быть с ним на связи, пока он поправляется.

Разговор об отношениях и странных совпадениях явно откладывался. Но мне было не по себе, что Тима борется с осложнениями ветрянки, а я бессильна… Дрожащими руками я набрала текст: «Как ты сейчас себя чувствуешь? Точно никак к тебе не попасть?» — отправила в личные сообщения Тимы и двести раз себя отругала за то, что не написала это ещё два дня назад….

Тим ответил: «Заболел тобой, скучаю безумно. Но ко мне лучше не приезжать. Пусть хоть какая-то часть моей жизни останется подальше от отца. Не хочу давать ему оружие против себя же. Прости!»

Это становится привычкой: просить друг у друга прощения… Теперь я секрет Тимы от его семьи. А общие тайны связывают даже крепче клятв.

______________________________

9 октября 2021 года, суббота

Весь сентябрь я, Бахтияр, Марго и Саида по очереди таскали планшет, через который Тима присутствовал онлайн на лекциях и занятиях. Это не спасало его от отработки пропусков, но сильно повышало лояльность преподавателей. От старосты зависела репутация всей группы, и нам с Тимофеем крупно повезло! А мне повезло вдвойне: после семинаров я и Тима часто зависали на видеосвязи, делая домашку вместе. При этом Тим, как джентельмен, ни разу меня не подколол на тему интима, к тому же и речи не заводил насчёт отношений! Я выдохнула.

Артур пропускал репетиции. Но спасибо, хотя бы признался, что работает, а иногда выручает друга — ведущего кружка «Хирургические ниндзя», где студенты учатся зашивать раны, практикуются на лапароскопических тренажёрах и т.д. Но вот где работает Артур и чем занимается — загадка.

Это дело скорее всего не связано с медициной, иначе бы он поспешил хвастаться. Но неужели работа Артура постыдная, раз он не рассказывает о ней?

В любом случае я была рада, что Вселенная будто дала мне время «протрезветь» от физического влечения к обоим парням! Но я ничего не могла с собой поделать и всё равно предвкушала шопинг с Артуром.

***

Артур залетел в актовый зал

под конец субботней репетиции, на второй неделе октября.

До концерта оставалось не так много времени, но он заверил, что дальше никаких пропусков с его стороны.

Надеюсь, не подведёт.

Артур окинул выступающих оценивающим взглядом, довольно кивнул и обратился ко мне:

— Сегодня мой вечер полностью свободен. Хочешь провести его со мной? Я стану для тебя живой картиной, а ты будешь моей художницей! — Артур театрально откинул волосы со лба и заговорчески облизал верхнюю губу.

— Собиралась предложить тебе роль марионетки. Я буду дёргать за ниточки… Но твой вариант, где ты послушный инструмент, а я повелеваю искусством… тоже не плох! — я подмигнула, но придала себе деловой вид.

Пусть Артур не смеет даже думать, что его чары действуют на меня безотказно. Он так долго пропадал, что теперь ему придётся заслуживать моё расположение!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Веди, капитан! — Артур передразнил моё серьёзное лицо.

В моих планах значились два концепт-стóра: сначала бутик гранжа и рокерской эстетики; затем а-ля модный дом аристократов с налётом мятежного креатива.

Первая точка — «Rust & Rebellion».

«Ржавчина и Восстание» — идеальное название для магазина, где одеваются революционеры и бунтарки!

Стены бутика, обитые потёртой кожей и листами жести, хранили запах старой виниловой пластинки. В воздухе висела музыка — приглушённый рок-н-ролл, будто доносящийся из подпольного клуба эпохи лихих девяностых. Стеллажи, сколоченные из деревянных ящиков, ломились от грубости фактур: кожаные куртки с потрескавшимся лаком, состаренные джинсы, футболки с кричащими принтами вроде «Riot Never Dies». На манекенах — цепи, заклёпки, ремни с массивными пряжками, словно снятые с байкерских доспехов. В углу красовалась гитара с облупившейся краской, её гриф обвивал кожаный браслет с шипами.

Артур присвистнул:

— Ого, да тут прямо красная комната! Ты что, приготовила мне квест с БДСМ?! Чур я придумываю стоп-слово, — Артур с любопытством разглядывал пространство, а затем нагло ущипнул меня за бок. Его пальцы остановились в опасной близости от груди. Сквозь тонкую ткань блузы едва ощущался лиф. От этой дерзости по телу пробежал электрический разряд, грозясь разрушить все мои тщательно выстроенные барьеры...

Пока Артур гулял по магазину, я собрала лот на примерку. Итак, кожаные штаны-гармошка, чтобы подчеркнуть его угловатые линии, будто высеченные резцом. Рубашка-ковбойка из грубого денима с асимметричным вырезом, чтобы оттенять его каштаново-чёрные волосы и гусарские усы. Колье с шипами на тонкой цепи для повторения изгиба «вампирских» клыков Артура. А длинный жилет из искусственно состаренной кожзама должен был стать второй кожей поверх татуировок.

Хочу увидеть их своими глазами… Эти вещи превратят Артура в бунтаря-дэнди. У-ля-ля!

— Заглядывай, — Артур играл мышцами пресса, когда моя голова нырнула в примерочную. — Что, не услышала частицу «не»? Хм, я вроде сказал «

не

заглядывай». А ты так хотела посмотреть на меня голым?

— Пошляк! — я не удержалась и тоже ущипнула его за бок, а затем демонстративно задёрнула штору.

Он великолепен…

Не успела вглядеться во все тату, но заметила под солнечным сплетением древний символ медицины в виде большого рисунка змеи, обвивающей чашу, а ещё какие-то надписи на рёбрах.

На латыни, наверное.

Артур вышел из примерочной, и приглушённый свет бутика — тусклые лампы в сетчатых плафонах, блики на жестяных стенах — внезапно ожил, словно поймал нас в ловушку из теней и металла. Кожаные штаны облегали ноги Арти, подчёркивая резкие линии бёдер, будто выточенных из мрамора, но с трещинами эрозии. Грубый деним рубашки-ковбойки был расстегнут до третьей пуговицы и открывал впадину ключицы — там, где кожа сливалась с тенью, виднелся край татуировки: чёрные крылья, обрывающиеся на груди. Жилет из состаренной кожи висел на нём, как доспехи средневекового наёмника, а колье с шипами касалось горла, повторяя контур улыбки.

Его руки, длинные, с тонкими пальцами гитариста, выглядели парадоксом. На костяшках чернели тату в виде рун, но когда он провёл ладонью по своим волосам, откидывая прядь с лица, движение было мягким, почти женственным. Свет скользнул по волнистым локонам, выхватывая медные отсветы в каштановой гриве, и на миг его чёрные брови стали похожи на мазки туши, как у египетского фараона.

— Подойди, — прошептала я.

Мои пальцы сами потянулись поправить его жилет. Кожа оказалась тёплой, словно он только что снял её с чужого тела; как в фильме «Парфюмер», где главный герой лишал кожи прекрасных девушек, чтобы выжать из них аромат секса и подчинения…

Ох, аромат Артура не уступал!

Запах дублёнки, металла и чего-то древесного, как дым после костра. Моя рука дрогнула, задев колье: холод шипов контрастировал с жаром Артура.

— Ты будто сошёл с полотна Караваджо, — вырвалось у меня. — Там, где святые похожи на бандитов, а свет вырезает их из тьмы, как ножом.

— Значит, я теперь святой? — он рассмеялся.

Его ладонь, та самая с рунами, легла поверх моей, поправляя манжет рубашки. На запястье мелькнула другая тату: ещё одна змея, кусающая собственный хвост.

— Ты... — я запнулась, глотая воздух.

Артур наклонился, и свет упал на его лицо: горбинка носа отбрасывала тень на щёку, а в чайно-карих глазах вспыхнул жёлтый блик, как у хищника в темноте.

— Нравится? — спросил он, и голос звучал глубже обычного, будто через него прошлась наждачная бумага по связкам и получился эротичный хрип.

Я кивнула, не в силах отвести взгляд: жёсткость кожаных складок и нежность вьющихся волос, маскулинные тату на феминно изогнутых пальцах. Он был диссонансом, обёрнутым в гармонию. Как будто сама Вечность решила пошалить, слепив его из обломков истории.

— Покрутись… надо сделать фото… чтобы потом выбрать… что ты точно захочешь купить… — пробормотала я, не в силах оторвать от него взгляда.

— Если фото, то только вместе, — прошептал Артур, притягивая меня к себе. Он закинул руку мне на плечо, так что его зубы оказались в опасной близости от моей шеи. В этот момент мне показалось, что он наклонился, чтобы укусить меня… Но Артур сделал вид, что это всё подходит задумке фото, и стал позировать в зеркало!

Щёлк. И совместное селфи готово.

Второй пункт назначения — «Noble & Nerve».

Это и есть определение сути Артура — «Благородство и Дерзость»!

В модном доме витала магия Old Money: стены цвета венге, полки из матового мрамора, одежда, развешанная с математической точностью. Каждый предмет исследовал контрасты: шерсть и атласные ткани, строгий крой и неожиданные разрезы. Классические пальто-регланы соседствовали с рубашками, где воротник-стойка внезапно переходил в асимметричную вышивку. В центре возвышался манекен в двубортном пиджаке с подкладкой из алого шёлка.

Это намёк на мою едва контролируемую страсть?!

— Наверно, это мой рай…

— Искать твоё отраженье… в предметах чёрного цвета… и слышать в голосе май… — я шёпотом допела песню МакSим, стесняясь, что Артур помнит времена, когда этот девчачий сплин разрывал радио.

Артур восхищённо осматривался, поглаживая одежды, а затем скользнул своей рукой от моего локтя до запястья и бесцеремонно потянул за собой в примерочную.

— Эй, происходит харрасмент! Вы покушаетесь на честь и достоинство своего стилиста! — завозмущалась я.

— Это техническое обследование. Плановый осмотр. Как врач, я не могу допустить вашего профессионального выгорания. Сейчас проверим грудную клетку. Буду говорить «дышите», «не дышите», — Артур так быстро закрутил меня вокруг своей оси, а потом легонько втолкнул в примерочную кабинку, что я оказалась лбом к стенке. Ту мою руку, которую он держал раньше, теперь завёл за спину! А потом Артур нахально прислонился своим ухом к моей лопатке. — Дышите. Не дышите. Говорю, не дышите… А вы, как я слышу, слишком возбуждены, Алиса.

— Кажется, мы договаривались, что это ты подчиняешься, а не я! — свободной рукой я ткнула ему в пупок и засмеялась, высвобождаясь из развратного положения. — Я пойду за одеждой, а ты будь хорошим мальчиком.

Из примерочной я почти вывалилась, вся красная, еле сдерживающая хохот! Подобные диалоги я слышала в дешёвых мелодрамах с элементами боевика. Но магазин в стиле «Форсажа» мы уже прошли, так что теперь лучше бы мне играть роскошную Дейзи Бьюкéнен, сердцеедку из «Великого Гэтсби».

К следующей примерке я собрала вещи с драматическим флёром. Рубашка-хайбрид: спереди у неё белоснежный хлопок, а сзади чёрный геометрический лабиринт, словно отражение двойственности Артура, его чувственности и наглости. Приталенное пальто-фрак из тонкой шерсти, подчёркивающее высокий рост и аристократическую осанку. Брюки с модифицированным клёшем — строгий силуэт вверху, бунтарский разрез у щиколотки. Галстук-шнурок с серебряным наконечником, напоминающим клинок, как намёк на сложный характер.

Хм, эта одежда уже неприлично дорогая. А на что по цене рассчитывает Артур?

— Какая работа покроет траты на шопинг? — бесцеремонно спросила я.

— Я пишу материалы для комиков. Некоторые достаточно известны, но конфиденциальны, — голос из примерочной звучал стальным вызовом и нотами обиды. — Иногда я и сам выступаю. Приходи на мой следующий StandUp.

— Ого! Когда?

— Ноябрьские праздники. В бывший день памяти Октябрьской революции. Мой любимый день в прошлой жизни… Дом культуры «Персефона», — на последнем слове Артур грохотнул кольцами примерочной шторы и вышел.

Чёрт возьми, он безбожно привлекателен!!!

Мой профессиональный интерес угасал: вместо работы над стилем, меня занимала роль детектива. Я фокусировалась на деталях, которые выдавали раненого парня за маской самоуверенности. И я разглядела человека, который тоже прячет свою боль за цинизмом. Только похоже, достижения и деньги стали для Артура той самой спасательной шлюпкой, позволяющей держаться на плаву в одиночестве и избегать серьёзных отношений.

— Ну что? — спросил он, чуть прищурившись, выжидая моей реакции. — Как я тебе?

— Да, — только и смогла выговорить я, с трудом сдерживая желание его потрогать.

Продолжение примерок проходили для меня как в тумане, потому что я всё думала и думала.

StandUp!

Это не просто приглашение, а своего рода испытание. Но какое?!

— Алиса? Алиса, ты где витаешь? — голос Артура вернул меня в реальность. — Я заказываю доставку одежды. Не будем таскаться с пакетами. Прогуляемся, пока на улице нет дождя. Кое-что тебе покажу.

Глава 9. Исповедь

9 октября, суббота,

тот

же

вечер

(

после

шопинга

)

Артур привёл меня на Лебединое озеро, где грациозные белые лебеди, словно царственные корабли, скользили по поверхности, оставляли за собой заметные волны и устремлялись к берегу в надежде, что гости озера предложат им лакомства. Оперение у них блестело в свете жёлтых фонариков... За лебедями, словно верные подданные, неуклюже дрейфовали утки, беспокойно шлёпая ластами по воде и разговаривая о чём-то сенсационном на своём утином языке. Их кряканье разносилось над озером, наполняя воздух летней весёлостью! Присматриваясь, в тихих заводях можно было заметить забавных черепах, лениво проветривающих лапки на корягах. А маленькие черепашата, величиной с монеты, робко выглядывали из-под панциря матерей.

— Как думаешь, — начал Артур, и в его орехово-карих глазах затанцевали искорки озорства.

Или это просто отражение уютных фонариков делало его взгляд хулиганским…

— Как будет называться череПашка, когда вырастет?

— Ниндзя?

— череПавел!

— Интеллектуальный юмор подъехал. Зачёт! — меня захватил не девичий, а конский ржач.

Больше от неожиданности и нарочитой серьёзности Артура, чем от самой шутки!

Пока я боролась с приступом хохота и пыталась отдышаться, StandUp-комик забрался на площадку, вымощенную плиткой, где возвышался уличный телескоп.

Ясный октябрьский вечер замаскировался под романтичные сумерки. Но очень быстро солнце провалилось за чёрный бархат ночи, и небо заулыбалось во все зубы-звёзды. Тогда через телескоп стали видны изгибы луны: и горы, и крáтеры, будто высушенные моря.

Космическая красота не могла же принадлежать только людям? Наверняка существуют какие-нибудь луноптахи…

И я спросила вслух:

— Ты тоже думаешь об инопланетянах, когда смотришь в телескоп? — я глядела в окуляр, ощущая холодок бронзы на щеке.

— Я думаю только о вкуснейших венских вафлях. Живот урчит! — Артур взял меня за плечи и повёл перед собой в сторону вагончика с кофе.

Немецкий микроавтобус был переоборудован в кофейный бар и мини-кухню на колёсах. Из открытого окна тянулся аромат свежемолотых зёрен и выпечки. Запах щекотал ноздри, заставлял желудок нетерпеливо сжаться и сводил с ума, будто бариста раскуривал дурман!

Артур заказал самый крепкий кофе и самую сладкую вафлю: карамелизированный банан, воздушная сливочная пенка, шоколадный топинг и ещё посыпка сверху!

— А попа не слипнется? — я хихикнула.

— А ты сама не сладкоежка? — Артур передразнил меня, удивлённо вздёрнув брови.

Похож на итальянца, которому бы только добавить «Мама миа!»

— Неа. Я поклонница солений и копчений. А иногда даже любительница острых ощущений, — я подмигнула.

— И рифм! Мм… И что закажешь сегодня, о гурманша… шлáдость фарша?! — Артур расплылся в ухмылке. Видимо его забавляло фриковато шутить и доводить меня, чтобы я падала со смеху! Хотя именно такие странности меня в нём и привлекали.

Меня восхищает аутентичность Артура, но смущает его одержимость конкуренцией. Взять хотя бы студенческий концерт. Мне просто ближе фокус на процессе, чем на результате…

Ой, надо выбрать что-то из меню!

— Я буду чай молочный улун. И вафлю с бургерной начинкой. С халапеньо!

Ну а что? Пусть будет острая приправа. Я ведь не собираюсь целоваться…

Во-первых, я ещё не разобралась в своих чувствах к Артуру. Во-вторых, ни один завоеватель в истории не отмечал в мемуарах победу над крепостью, которая покорилась за один день. В-третьих, на всякий случай в сумке валялась мятная жвачка — тайное оружие на случай моей капитуляции!

***

Одну мою ладонь согревал горячий напиток, другую руку занимала венская вафля с пылу с жару! Артур тоже укомплектовался вкусняшками так, что ему приходилось направлять нашу пешую прогулку кивками головы. При этом он ещё вальяжно вскидывал свои волосы, которые то и дело хотели смазать сладкую начинку.

Мы углубились в сосновый лесок позади Лебединого озера. В воздухе витал густой смолистый аромат, смешанный с запахом влажной земли.

Настоящий рай-Дубай для птиц! Так уютно, что хочется здесь свить гнездо и убаюкивать птенцов под шелест сосен…

В парковый лес проникли шпионы-фонарики. Пробиваясь сквозь густые кроны, огоньки рисовали на дорожках причудливые тени. Под ногами хрустели сухие ветки и опавшая хвоя, создавая мелодичную оркестровку нашей прогулке.

— Ты уже много обо мне знаешь. Теперь моя очередь узнавать тебя, — Артур остановился и повернулся ко мне лицом. — Ты сама решила связаться с медициной?

— Не сама, — я вздохнула. Остановилась, перевела взгляд на верхушки сосен, но не нашла там ответ. — У меня был любимый человек с мечтой спасать новорождённых в реанимации. После… после смерти я решила, что стану врачом, чтобы почтить память.

— Если бы медицина тебе подходила, то никаких вопросов к такой мотивации, — Артур погладил свой подбородок, как будто сомневался, стоит ли говорить вслух продолжение. — Быть врачом не твоё. Ты создана для творчества и красоты. Твоё призвание где-то в искусстве.

— А почему медицина мне не подходит?! — я возмутилась и пропустила комплимент мимо ушей. — Что ты знаешь о предназначении? Может, это тебе StandUp подходит больше, чем хирургия?

— Я думаю, призвание шире, чем одна профессия. Но есть и ограничения, — Артур не обиделся и пафосно продолжил. — К своему возрасту двадцати четырёх лет я умудрён опытом, Алиса. Кое-что понял об успехе. Например, я сформулировал про себя, что предназначен ковыряться в чужих мозгах. Нейрохирург удаляет из головы новообразования. Комик обличает злокачественную опухоль в сознании общества и отправляет зрителей на своеобразную реабилитацию после концерта. В обоих случаях я провожу операции безболезненно и снабжаю людей инструкцией, как жить дальше без их болезни. В общем я точно на своём месте.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Так я тоже могу придумать, почему подхожу медицине… — я запротестовала, но голос дрогнул.

Я заткнула себя остатками вафли, нещадно обожглась холопеньо и чаем. С досады порвала салфетки и стаканчик, нервно выбросила их в урну. Зато физическая расправа над бумагой чуть остудила тревогу. Артур молчал.

Мы подошли к самым гигантским соснам в лесу, и Артур зафилософствовал:

— В том-то и дело. Тебе не надо подстраиваться под медицину и ломать себя. Лучше определить место, где будешь как рыба в воде. Сценарии, киношный визуал, стиль… Вообще-то минимум в трёх направлениях внутри сферы искусства ты можешь реализоваться, — Артур улыбнулся.

Надеюсь, он хотел меня подбодрить и вселить уверенность, а не оскорбить.

— Ну я не прощу себе, если… если брошу медакадемию и пойду кайфовать, — я перешла на шёпот из-за дрожи в голосе. Ком перекрыл горло, и нос защипало от того, что

я стояла на грани признания в преступлении.

— Можно пока не бросать вуз. Поучаствуй в каких-нибудь творческих конкурсах. У меня есть наставница в Институте культуры, она просто обожает StandUp… Короче, она рассказывала про фестиваль задумок для корометражный фильмов. Ты бы могла оценить свои силы, — Артур сказал это так невзначай, будто боялся спугнуть меня. А потом сурово добавил. — Если твой бывший парень умер, это не значит, что ты должна ставить на себе крест.

Дыхание перехватило, будто лёгкие ошпарила кислота. Я выкашляла слова:

— Мой бывший парень не умер...

— Поясни, — Артур нахмурился.

Что он сейчас думает? Чувствует? Жаль, я не могу ковыряться в чужих мозгах, чтобы знать наверняка…

— Мой бывший парень не умер. Через несколько встреч я сбежала, потому что подготовка к экзаменам и переезду были важнее… — я нервно сглотнула.

Перевести тему не получается!

— Четыре года назад умер мой соулмейт. Моя подруга… Мы с ней в очередной раз поссорились, и я сказала, что хотела бы изменить прошлое и вычеркнуть наше знакомство. После этого Лера надышалась газа от кухонной плиты. — я говорила, а руки невольно сжались в кулаки, будто ими я могла отбить лавину кошмарных воспоминаний. — Её застал отец. Он успел остановить самоубийство. Устроил взбучку. А потом ушёл на ночное дежурство. И никто на эмоциях не заметил, что газ неплотно перекрыт. Осталась щель. Отрава медленно наполнила квартиру, и Лера с матерью умерли во сне, — я замолчала, ощущая, как холодный пот проступает на лбу. — После похорон отец Леры стал сыпать угрозы, преследовал мою семью и собрал на каком-то форуме неравнодушных, которые тоже писали нам гневные письма, бумажные и электронные. Родители переживали, что у меня начнётся анорексия… Они через суд прекратили эти преследования. А потом отец Леры… он и так выпивал, а после потери жены с дочкой не просыхал от запоя… в общем он пьяный вышел на работу. Машина скорой помощи влетела в столб на большой скорости. Он погиб на месте. Пассажиры выжили… Теперь ты понимаешь, что нельзя так просто отказать мёртвым в их желаниях… Лера думала, что её отец бросит пить, если она исполнит его несбывшуюся мечту стать детским врачом. А я думаю, что моя миссия сделать так, чтобы они все умерли не напрасно. Теперь понимаешь? — я задрожала всем телом, переживая все те события заново.

— Я понимаю, что ты была всего лишь подростком. Сколько тебе было? Тринадцать лет? Четырнадцать? И ты узнала о попытке самоубийства подруги, столкнулась с её случайной смертью, справлялась с потерей, а потом пережила настоящую травлю! И злодей, организатор буллинга, умер из-за последствий своей зависимости, которая была у него и ДО трагедии! Ты ни в чём не виновата! — Артур взял мои руки и сжал ладони, передавая мне свою силу. — Даже в случайных и обидных словах, которые сказала в ссоре. Не виновата. Точка.

— Но ведь из-за меня всё произошло! Если бы я не сказала, что хочу, чтобы Лера исчезла из моей жизни, она бы даже не включила газ! — я вырвала свои ладони из его рук.

Вдруг мои прикосновения убьют любого, кто станет для меня важным?!

— Это то же самое, как если бы ты сказала «пусть исчезнет солнце». Рассвет всё равно наступит. А если солнце не встанет, то никто не будет винить тебя в космическом взрыве! Существует то, что мы просто не контролируем, — Артур снова приблизился ко мне. Похоже готовился обнять, но не торопился. — Знаешь, если бы я умер, то заказал бы на небе попкорн. Смотрел бы сериал, где мои живые знакомые живут свой счастливый фильм. Я бы желал им жить интересно. Чтобы мне было интересно за ними смотреть! Да и вместе с моим телом пропали бы все плохие эмоции, обиды и жажда превосходства. Там уже не захотелось бы кому-то что-то доказывать… Мне кажется, в раю никому в голову не придёт, чтобы пожелать человеку быть мешком для страшного горя и мёртвых амбиций в жизнеспособном теле! Кстати, в ад я не верю… Точнее ад происходит на земле, когда человек не ищет призвание или отказывается от него. Так что жить для себя и есть почитание памяти мёртвых. Это как беречь мир в память о ветеранах. Простые люди же не стремятся обрекать себя на новый страшный бой!

Слёзы предательски подступали к моим глазам.

Такое я слышала первые. Обычно меня просто жалели, поэтому мне было легче перестать рассказывать.

Ведь жалости нет ничего целительного. Жалость убеждает горюющего человека, что он дефективный. Я дефектная.

— А ты к психологу пробовала ходить?

— Недолго. Мне было тяжело слушать, что у Леры была созависимость из-за отца-алкоголика, что у меня синдром спасателя, что мы не были настоящими подругами, а просто сцепились травмами!.. Вдруг если соглашусь со всем этим, то как будто предам её? — я поморщилась. — Сейчас меня лечит решение, похожее на твоё. Не привязываться, чтобы не терять снова.

— Добро пожаловать в клуб невротизированных одиночек, которые избегают повторяющихся сценариев, — Артур грустно улыбнулся и снова взял мои ладони в свои. В его глазах я увидела, что осадок после предательства бывших девушек оставили в нём такую же чёрную дыру.

Если причины боли и разные, то горе всегда одинаковое.

В метро пахло озоном, ржавчиной, резиновыми периллами эскалаторов и пьянящей свежей краской… До метро мы с Артуром шли молча, сцепившись мизинчиками. Мы оба нуждались в тишине, чтобы переварить разговор. Мне стало сильно легче, что Артур не рассматривал под микроскопом мои душевные шрамы, а просто разделял боль.

Вдалеке замерцали фары приближающегося поезда. Как маяк, он указывал, что дорога вперёд точно есть и он отвезёт нас на край боли, где она наконец закончится.

— Есть кое-что, что раньше стояло у меня в плеере на повторе. Послушаешь?.. До разговора с тобой текст песни казался красивой теорией… — я достала запутанные проводные наушники и вставила Артуру в уши.

Когда заиграл трек, Артур притянул меня к себе, сжал в крепких объятиях и положил свой подбородок мне на макушку. Я позволила себе запустить руки под его пальто, обнимать за пояс и с удовольствием вдыхать кофейный аромат, который пропитал даже рубашку.

Это чувство и есть защищённость, когда не нужно притворяться сильной?

Я закрыла глаза. Из вентиляционного отверстия на доисторических наушниках мне были слышны знакомые слова песни.

Но теперь они приобретают совершенно новый смысл.

Мне на лицо упала тень

И уплыла под парусами.

Пришла гроза, и хмурый день

Заплакал горькими слезами.

Деревьев ветви под дождём,

Ссутулившись, бросали листья.

Река серебряным стеклом

Блестела в отраженьи выси.

Устала птица — взмах крыла

Даётся с напряженьем молний.

Душа при жизни умерла,

Но Бог безмолвием исполнен.

И мир застыл в немом кино,

Где нет ни звука, ни движенья.

А захлебнуться, пив вино,

Посмел бы ангел сожаленья?

И в лютом царстве тишины,

Один вопрос, как чёрт, корёжит:

Как я прожил бы без вины?

И заслужил ли кáру божью?

Во тьме мелькнул печальный призрак,

И он поработил меня.

Грызёт за счастья лёгкий признак

И бдит, не пропуская дня.

Но прошлое не изменить,

И боль не смоет время, знаю.

Но может быть, себя простить,

Доверив другу тайну. К чаю?

Откроется другая суть:

Принять себя, свои страданья;

С другим, кто тоже видел жуть,

Но пережил все расставанья.

Артур проводил меня до общежития. Но не отпустил сразу, а долго держал в объятиях. Он гладил меня по волосам, прижимал к себе как самое хрупкое создание на планете. Я тоже не хотела прощаться и уходить в одинокую ночь. Нос защипало от слёз, которые я сдерживала и планировала донести до подушки.

Иначе Артур меня не отпустит.

По дороге в свою комнату я отправила сообщение Дине : «Я запуталась ещё больше. Как могут быть чувства к двум парням сразу?»

Ближе к ночи подруга отписалась: «А что ты в них обоих нашла?»

Я поразмыслила и ответила: «Артур стал мне единомышленником, а Тимофей — забóтушка…»

Дина посоветовала: «Переспи с ними обоими. Поймёшь, кто тебя реально достоин!»

Что-то мне подсказывает, что лучшая подруга заранее приготовила этот бесстыжий вердикт.

____________________

СЛОВО АВТОРА:

На этой главе заканчивается Вторая Часть книги — под названием «Флирт». Далее начинается Третья Часть — под названием «Жара»! Следующие главы дали роману рейтинг 18+…))))

Глава 10. Адреналиновый трюк

27 октября 2021 года, среда

Совет Дины мучал меня три недели. «Переспи с ними обоими!» — слова врезались в голову и провоцировали эмоциональные качели. Я прокатилась по знакомым пяти стадиям принятия.

Отрицание

: «Да это шутка! Дина говорит несерьёзно… Я пока не готова к первому разу. Тем более никогда не собиралась экспериментировать с двумя парнями по очереди! Дичь!»

Гнев

: «Вообще-то был неподходящий момент, чтобы такое мне писать! Подруга называется… Во-первых, несмешно. Во-вторых, обидно! В-третьих, стыдоба. Хотя стопэ, а почему это мне должно быть стрёмно за секс?! Если он по совершеннолетию, моему желанию и взаимному согласию. Моё тело — моё дело! А не положить ли мне болт на любую ханжу, кто посмеет лезть в трусы с непрошенным мнением. Пороть внутреннего критика бляхой!»

Торг

: «Может, не зря девочек пугают с детства, чтобы отбить желание трахаться? Есть от чего защищаться? Или… или Дина права? Можно относиться к интиму легко и просто? Двадцать первый век! У женщин тоже трубы горят! В овуляцию!»

Депрессия

: «Вдруг все меня осудят? Вдруг мои отношения с парнями испортятся? Артур станет закрытым и циничным? Тима отвернётся от меня-грешницы?! Буду девчонкой, которую надкусили, как яблоко. Попробовали — выбросили! Останусь порченой…»

Принятие

: «Я сама выбираю, осуждать себя или нет! Будь, что будет. Я не хочу больше предавать свои желания! Особенно после стольких лет траура с запретом на радость… Хватит быть мертвечиной во плоти!»

Пока мозг только-только сдался под натиском симпатии к Тиме и Арти, тело давно жило по своим правилам. Что-то внутри меня каждое утро бунтовало, заставляя игнорировать привычные бесшовные комплекты нижнего белья и тянуться к кружевам. Сегодня я составила композицию из полупрозрачного белоснежно лифа с узором, словно морозный рисунок на стекле, и шёлковых трусиков бразильяна, которые по форме напоминали сердечко.

Вибрация телефона нарушила магию утра.

Дзынь — новое уведомление!

Писал Тима: «Привет, Алиса! Увидел тебя в списке на пересдачу зачёта по физике клинических аппаратов. Тебе нужна помощь? У меня просто совпадает отработка больничного. Пойдём вместе?»

Я же говорила, он настоящий забóтушка!

В основную дату зачёта меня завалила преподша; она обругала мой внешний вид и даже назвала шалопуткой. Хотя на её семинар я оделась скромно. Но самобытно… Модниц в медакадемии любят обвинять почти что вандализме! А я бы вот упрекнула профессорш советской закалки в мизогинии!

Что ж, сегодня есть шанс попасть на пересдачу к доценту кафедры. А он молодой мужчина, должно быть, лояльный к самовыражению в нарядах, раз взрослел после распада СССР… Перед доцентом, может, будет и преимуществом, если оденусь откровеннее?

Через ажурную вязку персикового свитера чуть просвечивал кружевной бра. При близком рассмотрении можно было заметить паутину серебряных снежинок на белье. Жаль, но эту красоту спрятал лабораторный халат. Но приоткрывающиеся холмики груди могли бы стать приманкой для взгляда в экстренной ситуации, если придётся подглядеть в шпаргалки.

А вот молочная юбка из кашемира, скользящая по бёдрам и ниже колен, обещала утончённо выглядывать из-под подола медицинского халата. Через плечо я перекинула длинную нить невинного жемчуга.

Мама гордилась бы мной. Она не уставала повторять, что я тоже лицо её бренда и обязана соответствовать. Как модный эксперт и владелица сети магазинов дизайнерской одежды, маман видела во мне продолжение своего успеха...

***

Лабораторные часы пробили шесть часов вечера, и стайку однокурсников запустили в класс. Воздух в комнате пересдач висел зловещий, будто страхи студентов прилипли к окнам и не желали выветриваться. Я перебирала конспекты дрожащими пальцами: формулы путались в голове, как нити ЭКГ на мониторе. И тогда подошёл Тимофей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ждала напарника? — его голос был низким, словно гул трансформатора, а в уголках губ пряталась незнакомая хитринка.

Он сел рядом, и скамья внезапно стала тесной. Доцент кафедры, с бандитскими глазами-рентгенами, раздал задания. Тим скользнул взглядом по тому, как я тёрла вспотевшие ладошки о край халата, и осторожно, не шурша бумагой, положил на мои колени свои подсказки по запуску клинического аппарата из моего хитроумного билета. Стрелочками Тима отметил ключевые узлы для запуска прибора!

— Отвлекай, — прошептал он; и я кивнула, не спрашивая как.

Сердце колотилось в такт секундной стрелке. Я подняла руку. Голос дрогнул слишком жалобно, но я вложила в него все свои наблюдения за актёрской игрой в фильмах:

— Профессор, а если электроды перепутать, пациента ударит током? Обратной волной деполяризации?

Препод закатил глаза и двинулся к доске, бормоча про «блондинок, которые могут вылечить только мужскую импотенцию». Сексизм от таких, как он, впрочем в порядке вещей; я привыкла. Но у доцента явно был зуб на девушек, что отказывались «лечить» его упавшее достоинство!

Ну, с такими гаденькими манерами у препода оставалась другая слабость — раздутое эго. Нужна тактика, подчёркивающая его исключительность. Я снова попыталась:

— Ваши лекции… — мой голос звенел, как стерильный скальпель, — они очень глубокие. Даже если я не всё понимаю, я прям не могу оторваться, когда вы что-то рассказываете!

Иногда на лекциях по физике и биохимии я задумывалась: если достаточно разобраться, как работает тело, можно его контролировать? Казалось бы, чувства же просто нейросигналы, а эмоции как случайный побочный эффект. Но чем больше я создавала телесный опыт на практике, а не избегала прикосновений за зубрёжкой теории, тем отчётливее осознавала: гормоны — не следствие, а причина.

Это не мозг управляет телом, а тело искушает мозг!

Гормональная система древнее нервной. Она как матриарх, хранительница первобытных инстинктов. Я только учила их расшифровывать. Но уже знала: дофамин не просто удовольствие, а предвкушение награды; эндорфины как телесное «спасибо» за преодоление боли; а окситоцин… он делал чужое — своим.

Мои ладони вспотевали не от духоты, а от любого взгляда Тимы. Грудная клетка сжималась не от бронхоспазма, а от нежности, потому что он постоянно рядом, как заботливая тень... Тело отвечало за меня, раньше любых выводов!

А что, если я начну доверять этому древнему языку?! Возможно, дружба и любовь действительно вливают новый коктейль гормонов, словно соки жизни в кровь, и смогут воскресить меня после траура?

Доцент прервал мои размышления, харкнув и сплюнув в цветок на подоконнике!

Мерзость!!!

Повернувшись ко мне в пол-лица, его безобразные губы дрогнули в подобии улыбки. Хотя больше это походило на оскал гиены.

— И кто сказал, что студéнтишки способны оценить высокий уровень моих материалов? — пробурчал он, но уже размашисто чертил на доске схемы, демонстрируя всему миру свой «гений».

Тем временем Тимофей под столом, как опытный электрик, прокладывал путь к успешной пересдаче. Он искал для меня ответы на теоретические вопросы и перебирал гармошку шпаргалок, которые клеились изнутри к юбке.

— Ты слишком наигранно льстишь, — прошептал он, и губы коснулись моего бедра. — Он не поверит, что ты всерьёз.

— Да что ты? Сам посмотри, — выдохнула я, чувствуя, как по спине пробежал разряд от прикосновений Тимы. — Самомнение Кирилла Фёдоровича просто не может без источников питания.

Доцент, распираемый комплиментом, увлёкся монологом о «квантовой медицине будущего». Тима тем временем носом касался моих коленей, и от его обжигающего дыхания могло произойти короткое замыкание! Я мысленно благодарила свою предусмотрительность — никакого слоя утеплённых лосин в отапливаемых помещениях. Именно поэтому по коже моих голых ног Тим мог бы даже отстукивать азбуку Морзе…

— Глянь, — Тимофей вынырнул из-под стола и провёл пальцем по строке в моём билете. — Здесь нужно не сопротивление считать, а проводимость. Вот нашёл нужную шпору. Аккуратнее!

— Проводимость? — переспросила я. Меня передёрнул страх, что я не справлюсь, потому что расчёты через интегралы давались с большим трудом.

— Да.

Чем меньше препятствий, тем сильнее ток,

— он посмотрел на меня так, будто мы оба были оголёнными проводами.

Профессор тем временем ставил жирную пятёрку в журнале аттестации, даже не глядя, как однокурсник показывает работу аппарата УЗИ… Воздух звенел, как высоковольтная линия. Следующей должна была отвечать я. Рука Тимы накрыла мою, большим пальцем успокаивающе поглаживая побелевшие костяшки.

— Ты опять дрожишь, — прошептал он.

Не вопрос. Просто констатация факта, что он волнует мои фантазии.

— Это адреналин, — соврала я. Хотя чувствовала, что к этому гормону примешивается

сладость

от воспоминания, как мы целовались в актовом зале, и

горчинка

, что месяц ямскучала в разлуке, пока Тим болел.

Профессор оторвался от доски и обернулся в сторону парт. Мы сидели чинно, при этом наши с Тимой колени под столом соприкасались. Через точку контакта стреляли искры!

Тим незаметно подсунул под юбку памятку по физиотерапии, чтобы я не завалила практику. Оставалось наспех дописать билет, быстренько освежить материал для устного ответа и пощёлкать прибором перед преподавателем.

— Спасибо за помощь, — выдохнула я, ловя взгляд Тимофея.

— Не за что, — улыбнулся он. И эта улыбка была новой интерпретацией закона Ома:

романтическое напряжение растёт, сопротивление падает, и цепь замыкается, позволяя току чувств зажечь лампочку.

— Время подготовки вышло! Алиса Узвáрчик к доске! — прорезал тишину брезгливый голос доцента.

Но я была готова!

А потом и не заметила, как быстро закончилась пересдача.

В коридоре тени от оконных решёток ложились на пол рваной кардиограммой, как при сбитом сердцебиении. Студенты спешили в гардероб. Тим выждал, пока топот последнего однокурсника стих, и киношно припечатал меня к стене возле огнетушителя. Руки Тимы пахли графитом карандаша и чем-то…

опасным?!

Тимофей плюс щепотка риска, я думала, не совместимы. Но благородное жульничество на зачёте, достойное Робина Гуда, кажется, смогло разбудить хулигана в чересчур правильном старосте!

— Знаешь, ты завалила первый вопрос, — сказал он, приглушённо смеясь.

— Знаю. Но благодаря тебе у меня будет четвёрка. И никаких подозрений, что я внезапно подружилась с физикой! —

ох, пульс в висках бьётся громче, чем звучит речь.

Я закусила губу.

Губы Тимы остановились в миллиметре от моих, и весь мир сузился

до потенциала действия — того самого, что заставляет электрические связи нейронов взорвать мозг влюблённостью.

Но мы не поцеловались.

Пока нет.

В воздухе повис разряд, готовый спалить все предохранители! И это электро-сексуальное напряжение лучше было перенести в салон джипа…

Глава 11. Подарок Снегурочки

27 октября 2021 года, та же среда,

поздний

вечер

— Рядом с домом у общежития есть парковка. Там экономят энергию и выключают фонари. Лучше… побыть наедине… там, — слова застряли в горле, когда я осознала, что рушу магию момента планированием. Покраснела, наверное, ярче аварийной лампы в операционной.

— Хорошо придумала! Заранее репетировала? — Тим приподнял бровь. Его подкол меня развеселил! А Тимофею, кажется, очень нравилась мелодия моего смеха. Он взял меня под локоть, чтобы придержать на гололедице рядом с его машиной.

Тим открыл передо мной дверь, и я скользнула на переднее пассажирское сиденье, ощущая, как ткань юбки прилипает к разгорячённым бёдрам. Он закинул мою сумку и свой портфель, наши пакеты с медицинскими халатами и сменной обувью на задние сидения; а затем сел за руль. Тим закатал рукава, оголяя ремешок наручных часов и выступающие вены, словно его машина пропитана сочинской духотой, а не сибирским морозом.

Джип заледенел изнутри, как холодильник, и нужно было разморозить атмосферу перед тем, как тронуться.

И тронуть друг друга…

Я чувствовала, как бегают мурашки — не от холода, а от предвкушения интимных касаний, когда можно будет не сдерживать стоны... На развратных фантазиях я прикрыла веки. А Тима тем временем повернул ключ зажигания, включил печку, перевёл смартфон в беззвучный режим и остановился на плейлисте джаз-фанк музыки. Когда зазвучала Леди Гага, я словила желание танцевать под LoveGame, как сумасшедшая девчонка в беспризорном летнем лагере.

Струи тёплого воздуха нагревали пластик и усиливали дорогой запах кожаных сидений, смешанный с шоколадным ароматизатором. Мы молчали, путаясь в неуверенности и смущении, но электризуя воздух жаждой раздеться... Где-то снаружи скрипел октябрьский снег, как сахарная корка на крем-брюле. И мне хотелось сегодня кое-что на десерт. То, что раньше я не дегустировала у парней.

Рука Тимы сжимала ручник так, как мне бы уже хотелось обхватить его мужское достоинство. Наше молчание гудело громче, чем печка и новый трек Джо Джонаса. Я и Тим с трудом дышали, будто лёгкие наполнял горючий и взрывоопасный эфир, а не кислород.

— Ты уверена, что хочешь этого… здесь? — спросил Тимофей чуть хриплым голосом, выруливая на шоссе.

— А ты уже много раз занимался этим… здесь? — слова обожгли губы. Жар от печки спутался с внутренним пожаром!

Я драматично сдёрнула шапку с шарфиком, швырнула их и свою дублёнку назад к сумкам, ревнуя Тиму к его прошлому. Вместе с раздеванием в машину проник ванильный аромат. Этим эфирным маслом я перебивала въедливый запах бальзамического формалина для «мумий», которые пугали своим видом и смрадом на парах в анатомическом театре.

— Ни разу. Ни разу здесь. И нигде. И ещё ни с кем, — он сжал руль так, что костяшки побелели. Стук пальцев по пластику, как знакомая азбука Морзе, где каждая точка значила:

«Только не смейся».

Его волнение за напускным спокойствием лица выдало резкое нажатие на педаль газа; тогда Тим уточнил. — А ты… знаешь, что делать?

Меня застал врасплох и его ответ, и вопрос! В полумраке салона фары других машин подсветили силуэт Тимы. Спортивные руки, плавный контур носа и неконфликтная линия подборка.

Красивый… Безупречный спасатель для искусственной вентиляции лёгких. И когда он уже вдохнёт в меня жизнь?! Но… если в поцелуях Тима был профи, то его неопытность в сексе должна же пугать?! Он такой загадочный… Но сейчас же честный! Не стал увиливать и врать. Наверное, для парня, которому двадцать лет, быть девственником и признаться в этом очень уязвимо.

Но он новичок. Тогда не совсем подходит для моего первого раза? Или ничего страшного? Или в машине двум новичкам лучше не играть с огнём?!

Я запуталась. Живот сжался от растерянности и досады, как при безвозвратном ускорении самолёта на стартовой полосе.

— У меня… это тоже первый раз, — мой полушёпот прилип к стеклу. Было страшно встретиться взглядами и спалиться в сомнениях. — Я немного боюсь.

— Алис, давай не будем, — голос Тимофея треснул, как лёд на луже под колесом. Тим посмотрел на меня и понял, что задел своим отказом. И тут же потянулся ко мне, положил тёплую ладонь на мою. — Я не потому что не хочу, — его голос стал бархатнее. Он притянул мою руку к своей груди, и через рубашку я почувствовала бешеный стук его сердца. Он поцеловал подушечки моих пальцев и почти шёпотом продолжил говорить. — Ты сводишь меня с ума. Я хочу с тобой… Тебя… И не только секс, конечно! Но… давай не сегодня и не здесь. Я хочу, чтобы первый раз был по-настоящему романтичным. И… — он смущённо улыбнулся, — должна быть контрацепция. Я не запасал такое в бардачок, там только все виды салфеток и многоразовая посуда. Вот такой я скучный!

Я неожиданно фыркнула, как лопнувший шарик, но истерический смешок потонул в шуме проезжающего мимо эвакуатора. Я подарила Тиме робкую доверительную улыбку. Его чуткость и правильность вызывала во мне волну благодарности, такую сильную, что захотелось обнять его и никогда не отпускать. Я вдруг поняла, что он не просто волнуется за себя, он заботится обо мне и о том, чтобы всё было красиво и безопасно.

— Значит, ты ещё и мечтатель, — прошептала я, а он, вместо ответа прижал мою ладонь к щеке. Щетинка кололась, как иглы молодых сосенок под окнами моей комнаты в общаге.

— Да. Свечи, идеальные простыни, лепестки роз… А ты после моей песни не поняла, что я романтик? — Тим засмеялся. — Для девочек первый раз же ещё важнее? У тебя должно быть всё самое лучшее.

Я готова была растаять от счастья после этих слов!

— А это что за новая кнопка? — я нажала. С мягким щелчком по периметру потолка замерцала красная неоновая подсветка, заливая машину интимным светом и делая тени глубже. — И чем не романтика?

— Новый год через два месяца, но праздничное настроение можно создавать и заранее, — в этом свете лицо Тимофея казалось ещё более таинственным. — Хотя время наедине с тобой круче любого праздника.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хорошо придумал! Заранее репетировал? — я игриво передразнила его. Подколы помогали снять градус напряжения. Я нервничала, потому что не привыкла к счастью и ожидала, что после радости случится что-то плохое. Но всё-таки мне удалось переключиться на другие мысли. — Вообще-то кое-что хочется. Хочу сделать тебе приятно…

— Если ты меня поцелуешь перед уходом, это будет приятно, — Тима подмигнул. Его глаза зеркалили всё: неон, снежные хлопья за окном и моё отражение, увеличенное в зрачках. Как будто я занимала всё пространство его мира.

До того как машине нашлось укромное местечко на парковке без фонарей, Тимофей не подозревал, какой сюрприз его ждал.

Я отстегнула ремень безопасности и скинула сапожки. Затем сняла утеплённые лосины, потому что печка уже перегрела салон. Развернулась лицом к Тиме и приготовилась брать на себя инициативу. В конном спорте я привыкла быть ведущей, сильной, первой. Но иногда хотелось передать эту роль другому, позволить себе расслабиться и просто быть рядом с тем, кто тоже может нести ответственность…

Но сегодня я снова была ведущей.

Тима прикрыл веки и потянулся меня поцеловать. Но я приложила палец к его губам. Он удивлённо открыл один глаз, потом второй. В красном свете зрачки стали почти гипнотическими. Я медленно, не отрывая взгляда, запустила руку себе под свитер. Он ахнул. Не словами, а дыханием. Так дышат, когда видят что-то хрупкое и бесценное, вроде уникальной живописи в музее.

— Ты… — начал он, но я перебила.

— Не говори. Просто смотри.

Я нащупала застёжку лифа, расцепила крючки и петли, отстегнула бретели от основания чашки и ловко сняла бра из-под одежды. Кружева скользнула по коже, и я почувствовала, как взгляд Тимы буквально обжигает меня. Внутри разлилось сладкое предвкушение.

Но на несколько мгновений мою смелость омрачило стеснение…

Маркетологи навязывают женщинам странные комплексы: недостаточная белизна подмышек, неидеально ровные мизинчики на ступнях и ещё тысячи мелочей!

У меня же был бзик, что мои соски слишком светлые и нетвёрдые.

Они

не

торчат сквозь одежду, как в рекламе белья! Вдруг Тима заметит ленивые соски и разочаруется?!

Прохладный воздух из щелки приоткрытого окна касался шеи, свитер щекотал грудь, а внутри всё сжималось от неловкости. Но Тима смотрел с восхищением, и все страхи начали таять. Его пальцы дрогнули в воздухе, будто боялись прикоснуться к чему-то священно прекрасному.

— Сегодня можно целовать не только в губы?! — спросил он, и в его голосе было столько нежности и восторга, что невозможно было сдержать смех. Но он переключил меня со смешливой ноты на чувственную. — Ты такая красивая…

Я кивнула, закрывая глаза перед поцелуем. Тим взял моё лицо в руки и начал дразнить, целуя щёки и скулы, обводя языком контур моих губ. Я капризно взяла Тиму за шею и увлекла в глубокий поцелуй, посасывая его нижнюю губу. Храбрея, Тимофей нырнул пальцами в мои волосы, демонстрируя силу, из которой не выпутаться. Но я убрала джентльменские руки из причёски и положила его ладони себе на груди. Сама сжимала мужские плечи, чтобы Тима понял:

«Я хочу, чтобы ты проявил характер!»

Тим перешёл в поцелуях на шею. Его язык оставлял мокрую дорожку от ушей до ключиц. Горячее дыхание по влажным следам вызывало у меня дрожь и мурашки по всему телу. Тим скинул свой пиджак и рубашку. А потом он наконец-то обнаглел и украл с меня свитер! Его губы коснулись соска — сначала случайно, будто капнувшее мороженное. Потом — намеренно. Я вцепилась в подголовник, чувствуя, как жар растекается от груди к животу. Спина выгнулась на встречу языку Тимы. Он выводил круги, будто рисовал схему кровоснабжения. А я… я распадалась на части, как молекула под электронным микроскопом.

Покусывая соски, Тима потянул меня к себе, приглашая сесть сверху и коснуться голой грудью его разгоречённого торса. Кожа к коже — как два проводника, которые замкнут электрическую цепь.

Но у меня на сегодня были другие планы.

Я завязала свои волосы лифом — он заменил резинку. Мои пальцы проникли к ширинке и нащупали каменную эрекцию. Мужское достоинство явно диктовало свои условия, но Тимофей силой воли подавлял желание проникнуть в меня прямо сейчас без защиты...

Я наклонилась и обвела языком стержень. Кожа под губами была солёной, как ветер на Каспийском море. Я водила языком по продольной венке, чувствуя, как пульсирует её ритм… А потом обхватила губами упругий верх и стала посасывать. Тим откинулся на водительском кресле, хватаясь в подоконник, пробуя задержать дыхание. Но громкий выдох вырвался со стоном, и фаллос напрягся сильнее.

Свободной ладонью я обхватила ствол, двигая рукой по кругу вверх-вниз, выводя языком орнамент и посасывая головку. У меня самой не получалось сдержать ахи, причмокивания и ручеёк слюны, который стекал по члену, как липкий сок.

Несколько раз я брала член глубже и касалась горла. Но боялась делать так часто. Боялась закашляться и раскрыть секрет, что предыдущий опыт был тренингом на огурцах под теорию от подруги. Дина проинструктировала, что у мужчин очень чувствительна уздечка, что нельзя забывать про мошонку и лучше совмещать минет с ручной стимуляцией. Последнее нужно, чтобы парень хотя бы отдалённо вспомнил свои собственные агрессивные движения рукой, когда он самоудовлетворяется. Иначе язык и мягкие женские губы будут слабыми — так мужчина не придёт к вулканическому извержению. В моей голове никогда не останавливалась мыслемешалка…

Тима внезапно напрягся, и член увеличился в моей руке. Я ощутила, как его квадрицепсы ног дрожат, словно под ними и правда землетрясение!

— Сейчас… — успел он выдохнуть, и я кивнула, не останавливаясь, а чуть ускоряя темп, посасывая интенсивнее и создавая вакуум.

Первый оргазмический толчок был неожиданным, как удар тока. Сладковато-горький вкус наполнил рот, но я не отвела взгляд. Видела, как лицо Тимы меняется от наслаждения: он кусал губы, а пальцы одной руки впились в кожу сиденья и оставили следы-полумесяцы; его свободная ладонь легонько сжала мой хвост в области лифа-«резинки». Я проглотила семя, будто пенку молока с мёдом, представляя, как оно растекается по горлу, словно я выпила глоток эликсира. Потом облизнулась и провела по губам большим пальцем — медленно, собирая драгоценные капли лекарства.

Тима дышал так, будто только что пробежал марафон. Он потянулся ко мне, дрожа. Гладил талию, сжимал мои бёдра и не мог прийти в себя.

— Ты… это было… — не нашёл слов, просто прижался лбом к моему плечу.

— Тебе понравилось? — прошептала я, целуя его висок, где выступили капельки пота. Запотели и окна. Запах секса стал сильнее шоколадного ароматизатора, моих ванильных духов и мужского дезодоранта.

— Это был самый волшебный вечер в моей жизни… — Тимофей уткнулся лицом в мои колени и остался лежать так, почти что мурлыкая под поглаживания его спинки.

Заиграла песня Рианы. Мысленно я поставила плейлисту зачёт, он отлично помогал держать ритм! На озорной ноте пришла идея: я сняла лиф с волос и пристегнула бретели к ручке над пассажирским окном.

Тима привстал, любуясь, как красный неоновый свет играет на белоснежном бра. Но я не остановилась: запустила руки под юбку и сняла влажные трусики. Оставила их на переключателе скоростей!

— Как… как это понимать? — выдохнул Тим.

— Как подарок от Снегурочки, — я показала на нижнее бельё и погладила кружева, которые теперь украшали «тело» машины. — Новогоднее чудо случается. Для тебя чуть заранее.

Я нырнула голыми ногами в сапожки и вылетела из джипа, опасаясь серьёзных разговоров. Но пришлось задержаться: открыть заднюю дверь и забрать верхнюю одежду, сумку, пакеты. Тима встревоженно наблюдал за мной в зеркало заднего вида. Я дёрнулась, чтобы отправить ему воздушный поцелуй, но остановила себя.

Нельзя оставлять ему надежду на отношения. Нельзя играть его чувствами.

А вдруг дальше всё закончится плохо?!

Глава 12. Лавры

3 ноября 2021 года, среда

Праздничная неделя в честь Дня первокурсника подходила к концу; Артур специально выбил нашей группе выступление последними, чтобы мы красиво завершили фестиваль. Актовый зал грохотал каждый день очередными номерами, частенько исполненными вялыми студентами. Я сбилась со счёта. Что-то про микроскопы, прививки и чуму под гитарные переборы… Однокурсники старались, но большинство выступлений сливалось в пёстрое, слегка неряшливое пятно.

Когда объявили мою группу, я сидела в третьем ряду, закованная в свой чёрный приталенный костюм-доспех. На мне была броня из пиджака с жёстким наплечниками, короткой обтягивающей юбки и остроносых туфлей на каблуках. А под одеждой меня сжимали чулки с тугими подвязками и корсетный лиф — невидимая подпора, чтобы ощущать тонус и хладнокровность. Наряд помогал сохранять нейтралитет, когда Артур и Тимофей рядом.

Нельзя поддаваться чувствам, если они сильнее контролируемой симпатии!

Рядом, в полуобороте ко мне, сидел Артур. Его колено почти касалось моего — деликатное напоминание о его присутствии. После того разговора у Лебединого озера, где я поделилась обломками своего прошлого, между нами возникла странная связь. Глубокое понимание и тихая поддержка. Артур ловил мой взгляд и улыбался уголками глаз, когда на сцене особенно затягивали песню или путали танцевальный шаг.

— Ну что, наш «Симба» скоро выйдет на охоту, — шепнул он, наклоняясь так близко, что я почувствовала запах его парфюма с ноткой дерева. — Львята готовы к триумфу!

Я кивнула, сжав руки на коленях.

Готова ли я? Сейчас задумка кажется ещё безумнее.

Должен родиться львёнок-педиатр под баян Тимофея… Я невольно поискала взглядом Тиму за кулисами… Потом сафари с полькой, лезгинкой, сиртаки, калинкой, румбой и китайской драконьей пляской!

Боже, как мы это всё уместили?!

Затем встреча с гиенами-падальщицами…

Хоть бы никто из ребят не забыл лохматые накидки, которые дошивали вчера в ночи! Кстати, вот они выглядят реально жутко!

Под конец выступления задуманы путешествие и посвящение от мудрого доктора Угвэя… Ну, гигантская картонная черепаха вызвала неподдельный восторг у возрастнóй уборщицы, когда она подсмотрела нашу репетицию.

Надеюсь, деканам тоже понравится…

И финалочка — рэп. Тот самый. Грязный, пошлый, переделанный до неузнаваемости в гимн детским врачам. В исполнении Бахтияра, с жирным намёком на Скриптонита — другую казахскую звезду!

Я мысленно поблагодарила себя, что не поддалась уговорам Саиды и Марго тоже выступать. Моя стихия — тишина кабинета, скрип пера, точнее клавиш ноутбука; а не ослепительные софиты под рёв толпы.

Я и так волнуюсь за одногруппников, по-матерински переживаю, как когда мой братик выступал на утренниках в садике!

На сцену выкатили огромный бумажный шар-«солнце». Началось. Первые аккорды «Circle of Life» в исполнении Тимофея на баяне прокатились по залу, заставив притихнуть даже скептиков на задних рядах. Баян звучал мощно и эпично. И тут я поймала его взгляд. Тим стоял чуть в тени кулис, его пальцы ловко бегали по клавишам, а глаза… Он искал меня в зале. Нашёл. И посмотрел с такой печалью! Даже обречённостью. Наши взгляды скрестились на мгновение — на моей спине проступил холодный пот. Юмористический кусок выступления выпал из памяти, пока я пыталась прочитать мысли Тимы и понять, что скрывается у него на душе…

Сафари взорвалось красками костюмов и ритмами зажигательных танцев. Зал ожил, зааплодировал, засвистел! По людям прокатилась бешеная энергия — искренняя, немного наивная и заразительная! Я благодарно посмотрела на Артура, который воплотил эту феерию и зажёг сердца моих одногруппников!

И вот финал. Бахтияр вышагнул вперёд. Пауза. Зал замер. Первые строки моего «шедевра»:

Самый милый врач на медицинский универ,

Спорим, прячет куклу и детский револьвер?..

Тишина. Потом — взрыв хохота и аплодисментов! Бахтияр зажигал, читая рэп с таким апломбом, будто родился на сцене.

«Эй, мы педиатры, например! Пау-пау-пау!..»

— подхватили зрители. Это был полный, оглушительный успех и бесспорная победа в конкурсе!

Я сидела, опьянённая славой, сжимая холодные пальцы. Рядом Артур переговаривался с другими фестивальщиками и кивал в мою сторону, показывая, кто автор нашего шоу. Слова Артура сливались для меня в успокаивающий ритм голоса, пока он без остановки рассказывал о закрытой вечеринке его друзей, куда теперь приглашают и меня.

Вот это я понимаю признание! От творческих коллег особенно приятно получать отзывы. И всегда любопытно пообщаться с талантливыми людьми!

— Видишь? — прошептал он, его голос звучал глубже обычного, перекрывая овации. — Эти эмоции зрителей ты загадала. И вдохновила актёров, чтобы они подарили залу эти эмоции! Нельзя прятать свой дар. Сегодня на культурной сходке познакомлю тебя с такими же одарёнными.

Артур положил руку поверх моей на подлокотнике — тёплое, твёрдое, ободряющее прикосновение. Я улыбнулась ему, чувствуя, что «доспехи» стали чуть полегче. А потом снова подняла глаза на сцену. Тим, отложив баян, стоял в первом ряду «львят», аплодируя Бáхе. Но его взгляд бродил по мне и Артуру. Тим горел чем-то таким... что заставило сердце сделать неловкий, лишний удар.

Обида? Ревность? Оскорблённость?

Я поспешно переключилась на медитативное звучание Артура. И снова подметила, как мне рядом с ним странно безопасно.

Артур ведь тоже запрещает себе серьёзные чувства. И будто ничего от меня не ждёт. Не требует!

***

Фестивальная суета сменилась уютным вечером. Мы с Артуром прогулялись пешком от главного корпуса до ОСЦ, оздоровительно-спортивного центра, где обычно проходила физкультура и медосмотры. Там же, но на отдельном этаже проходили собрания и тематические кружки от студенческого совета. Туда я ещё никогда не заглядывала… Артур рассказал, что именно из фонда студенческого совета спонсируют закрытые вечеринки для отличившихся ребят.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Спортзал, мне казалось, совсем не подходил для афтерпати. Но над оформлением помещения колдовали настоящие эстеты! Декораторы учли спортзальное эхо и расположили диджейское оборудование так, чтобы музыка равномерно наполняла пространство, вибрировала в теле, но не мешала разговаривать! Приглушённый свет тоже располагал к беседе, а мягкие разноцветные лучи из светящихся колонок добавляли веселья.

В центре гудел танцпол. По краям зала раскинулась композиция спортивных лавок и столов из медицинских кабинетов; только всё это обмотали тканями и украсили зеркальной мозаикой, которая обычно переливается под потолком на дискошарах.

Здесь всё необычно!

Даже импровизированная раздевалка похожа на вход комнаты чудес, какие бывают в парках аттракционов. Когда Артур помог мне снять дублёнку и закинул её вместе со своим утеплённым пальто в жерло гардероба, я испугалась, что вещи бесследно исчезнут. Как будто мы принесли жертву богам, чтобы пир в этот вечер стал поистине магическим.

И пир действительно соответствовал любым голодным фантазиям: фруктовый фуршет, канапе с оливками и сырами, тарталетки с вегетарианскими и классическими начинками соседствовали с вином, шампанским и даже ликёрами; а ещё был «алтарь футболистов» с пиццами и пивом. Фестивальщики и олимпиадники в этом параллельном мире уживались с чемпионами, которые приносили нашему вузу спортивные победы. И каждая из каст студентов выглядела интеллигентно. Кажется, они здесь не стремились напиться в дрова — скорее хотели насладиться вечером и хорошей компанией.

Этот первый опыт молодёжной тусовки обещал сильно отличаться от клубных вечеринок, известных мне только по фильмам.

— Алиса, знакомься. Это Герман, мой друг, вместо него я иногда вёл хирургический кружок. Он ещё и зам председателя студсовета, — сказал Артур.

Мне протянул руку очень высокий и по-паучье худощавый парень. Русоволосый Герман не скрывал судейского взгляда, будто оруженосец, который стоит на страже сердечка своего друга. При всей своей суровости Герман ласково обнимал девушку, у которой была загорелая кожа и контрастное серебряное окрашивание, а половину её лица занимали надутые гиалуроновые губы.

— Алиса, а это Камилла. У неё золотые ручки. Ками украшает закрытые вечеринки для избранных и бал студенческой весны. Наверняка в дизайне у тебя с ней много общего! — продолжил Артур.

Камилла улыбалась нам так, словно давно ждала. Артура она потрепала по плечу, а меня чмокнула в щёку, оставив липкий след блёсток и аромат духов с вишней. За дружественным настроем Камиллы я почувствовала холодок и желание устроить мне тест: насколько я подхожу этому месту и достойна ли внимания Артура.

— Ах вот кто преобразил тебя до неузнаваемости, Артур! Мода обманчива. Не боишься потерять себя в этих помпезных шмотках? — выдала язвочку Камилла.

— Боюсь потерять кучу денег на этих помпезных шмотках. Алиса умеет вдохновлять, я теперь не вылезаю из блогов стилистов, — Артур отбил комментарий Камиллы и взял меня под локоть, показывая, что лучше ей больше не делать выпадов в мою сторону.

— По-моему, мода создана не для обмана, а для разговоров и экспериментов. И через образ можно показать зубы, чтобы все поняли, с кем имеют дело, — мой голос затвердел.

Наряд на мне тоже выглядел воинственно. Но только я знала, что «доспехи» значили: мне пришлось закалять характер в бою со смертью. Раньше это был чёрный траурный костюм, но с новыми аксессуарами я хотела подарить этой одежде и себе новую жизнь.

Если я сегодня была похожа на леди летучую мышь, то Артур выглядел как белый журавль. Молочный двубортный пиджак с широкими лацканами облегал его плечи и плавно сужался к талии, сочетая в себе строгость и лёгкую непринуждённость. Брюки свободно спадали мягкими складками, придавая образу воздушность и изысканный винтажный оттенок. На ногах — коричневые замшевые лоферы с бархатистой текстурой, которые приглушали каждый шаг, добавляя образу тёплую глубину и завершённость.

— Ты потрясно выглядишь! И быстро учишься! Элегантность Old Money тебе идёт, — я шепнула это Артуру на ухо, когда диджей стал перенастраивать пульт, чтобы открыть зажигательную часть вечера.

— Спасибо, сэнсэйка! — Артур шутливо ущипнул меня за щёку, но в его глазах угадывалось большущее удовольствие от комплимента. — Я иду за перекусом. Помню, алкоголь тебе не предлагать.

— Приятно, что помнишь! Я буду тарталетки с рыбной начинкой, если остались. И что-нибудь попробую у тебя, — я задумчиво огляделась в поиске свободного столика.

— Попробуешь у меня

чтооооо?

— рассмеялся Артур. И я расслабилась, когда в наши разговоры вернулся флирт. — Я на охоту. Выбери, где сядем.

Мне нравилось, что он мог относиться ко мне как к хрупкой вазе, но мог и возбуждать витальную, даже дикую часть моей личности, которая жаждала приключений и зажигалась от кокетливых игр.

— Алиса, а как ты отдыхаешь, если не пьёшь алкоголь? — ко мне обратился Герман. Он прищурился, давая понять, что задал не дежурный вопрос. Будто я проходила детектор лжи и сканер сравнения с теми девушками, которые предали Артура по пьяне.

— У себя в родном городе я занималась конным спортом, но и в свободное время тоже много каталась на лошади. Мы с подругой скакали наперегонки к реке, а потом много и долго плавали. Даже для холодной воды у нас были купальные костюмы. На нетуристических пляжах негде покупать алкоголь и снеки. Да и грусти больше, чем радости после спиртного. А ещё страшно утонуть от пьяной судороги. Мы заваривали чай на костре и собирали похожий фуршет на пикник… — пока я говорила, на меня нахлынули приятные воспоминания о времени с Диной. Я представила, как мы приедем к родителям под Новый год и вернёмся к традициям… Лицо Германа смягчилось. А вот Камилла сморщилась, словно я призналась, что занималась чем-то мерзким.

— От лошадей так воняет. Удивительно, что сейчас ты пахнешь прилично, — Камилла выплюнула эти слова, торжествуя, что защитник Артур далеко.

Но я и сама могла за себя постоять:

— Удивительно, что ты говоришь такое вслух. Я теперь думаю, что в вашу закрытую тусовку всё-таки легко попасть. Без высокого интеллекта, — мой доверчивый тон, будто я сочувствующая дурочка, никак не вязался с откровенно оскорбительными словами.

Расчёт на диссонанс. Обескуражить хищницу. Однако нужно быть готовой к её новому удару.

— Девочки, не ссорьтесь. Ками, мы давно не дышали на воздухе. Пойдём? — Герман взял в свои руки лицо Камиллы и будто одними глазами сделал ей прививку от бешенства.

— После еды, — сквозь зубы процедила валькирия.

Вернулся Артур с добычей. Он прихватил и бутылки пива, но поставил их к ребятам; а вместе со мной пил только воду. И этот факт снова добавил мне ощущения безопасности, потому что из некоторых людей даже капля алкоголя делает монстров или самоубийц. Если бы я могла уберечь Леру от пьяной выходки с газом, всё бы могло быть по-другому...

Теперь же мне становится дорог Артур. Это пугает! Но вроде я могу не переживать, что он способен на глупости?! У него всё под контролем.

Он положил руку мне на колено, и вечер потёк интереснее. Между весёлыми историями Германа моё ухо щекотало дыхание Артура. Он шептал разоблачения, где друг приукрашивал факты. Но мне было всё равно. Хотелось прижаться к Арти в танце, чтобы дальше он взял дело в свои руки…

Глава 13. Дофаминовая батарейка

3 ноября 2021 года,

та

же

среда

, поздний вечер

Финальный день фестиваля и тусовку «олимпийцев» я видела как в замедленной съёмке, потому что ощущала, что должна быть в другом месте. На кладбище… Могла бы положить цветы, насыпать крошек для птиц. Это был бы День рождения Леры. Теперь я жила и училась в пяти тысячах километров от дома, далеко от её могилы...

— Теперь пойдём подышать? — Герман разорвал замкнутый круг моих мыслей. Он как будто не находил себе места, его паучьи руки то и дело теребили в руках салфетки, зубочистки или ломали крекеры.

— Гер, дай ключ. Тоже хочу подышать, — Артур встал из-за стол и поймал связку ключей на лету. Наклонился ко мне, чтобы сказать на ухо. — Я мигом. Последи за этими двумя. Пожалуйста.

Я не успела возразить. Артур испарился. Герман и Камилла даже не стали брать верхнюю одежду. А я пулей полетела в гардероб, но не нашла свою дублёнку. Накинула пальто Артура и побежала на улицу. Нашла ребят в уединённом закутке, где не так сильно дул сырой ветер.

Камилла подожгла абсолютно белую длинную сигарету, которая испускала дым, но не пахла. Я удивилась, что за женские сигаретки, которые не выдают тяжёлый запах курева. Но эту «женскую» сигарету с благоговением принял и Герман, будто затяжка должна была стать лекарством от бессмысленной гравитации.

— Попробуешь? — голос Камиллы звучал сладенько. То ли она была курильщицей со стажем, которая добрела от сигареты; то ли в её предложении был какой-то подтекст.

— Ну давай, — согласилась я, думая, что вкус необычной сигареты поможет разгадать скрытый смысл её щедрости и узнать получше девушку, которая была слишком близка к Артуру. Через постель с его лучшим другом.

Надеюсь, ни разу с Артуром.

Как-то в школе я пробовала обычные сигареты и запомнила горький вкус во рту, жуткий кашель, слезящиеся глаза, вонючие пальцы и усыкающихся одноклассников, которые открыли балдёж от курения через все вышеперечисленные препятствия… Но эта сигарета была другая. Во-первых, странно белая, как будто в арт-бумаге. С одной затяжки я учуяла лёгкий запах травяного чая. Но больше ничего не почувствовала. Вторая, третья и даже четвёртая глубокая затяжка тоже не дали эффекта. И я твёрдо решила, что

сигареты не моё.

Камилла явно разочаровалась от моей реакции.

Может, это был её странный способ сблизиться, помириться со мной и навести мосты?

С такими наивными выводами я спросила:

— А куда ушёл Артур? Что хотел принести?

— О, Артур у нас гурман. Кроме сигар и сигарилл ничего не курит. И вот эти свои гурманские замашки исполняет редко. Пару раз в год, после своих побед на фестивалях. Вот и с нами поделится, — Герман прислонился к стене, совсем не боясь холода и простуды. Он выглядел отлетевшим в свои мысли. И это совсем не вязалось с моими нулевыми ощущениями от той же сигареты. — А вот и он!

Артур вальяжно шёл к нам, держа в зубах коричнево-чёрную сигарету, которая немного не дотягивала до размеров киношной сигары. Вокруг вился густой дым, удивительно кофейный и приятный. Сегодня день открытий… Но вкусный аромат

не

привлёк меня снова попробовать что-то курительное.

Может, Артур был прав, и у меня СДВГшный мозг, раз я иначе реагирую на типично расслабляющие смеси?

Артур раздал Камилле и Герману по сигарилле. А мне протянул свою прикуренную, но я отказалась. Остальное время мы стояли молча, думая о своём. При этом я украдкой любовалась Артуром, который открывал для себя свою необыкновенность и теперь вызывал у Камиллы жадность, ревность и зависть. Не то чтобы я злорадствовала… Но да, я злорадствовала. Внимание Артура принадлежало мне.

С улицы я услышала, что музыка в зале сменилась. Техно-лаундж уступил место чему-то плотному, пульсирующему, с глубоким басом, который не просто слышался — он

вибрировал

где-то в районе солнечного сплетения, отзываясь странным, нарастающим теплом во всём теле. Казалось, ритм проник под кожу, в кости, заставил кровь бежать быстрее, горячее. Бит перебивал шум дурацких дум в голове; и я не заметила, как уже оставила в гардеробе пальто Артура, случайно сняв и пиджак. На мне остался только корсетный лиф, который идеально поднимал грудь, подпрыгивающую в энергичном танце.

Ноги сами шли через весь танцпол, который теперь был затемнённым и не полупустым, а живым, колышущимся телом под разноцветными лучами. Свет не просто скользил — он

лился

, как жидкое золото и пурпур, обволакивая фигуры, делая их нечёткими, колдовскими. Каждый луч на коже оставлял след — не просто световой, а

ощутимый

, как прикосновение шёлковой нити.

Я закрыла глаза. И погрузилась в музыку.

Движения пришли сами. Не те, что репетировала перед зеркалом, не осторожные или кокетливые. Это было что-то первобытное, идущее из самого центра, из того самого тепла, что разгоралось с каждой секундой. Бёдра качались с непривычной амплитудой, спина изгибалась, как лук; руки взмывали вверх, рисуя в воздухе невидимые символы. Я чувствовала каждую мышцу, каждое сухожилие — гибкими, послушными, сильными. Воздух вокруг казался густым, наполненным энергией, и я разрезала его, как нож. На губах появилась улыбка — широкая, непривычно свободная. Это было новое тело с какой-то незнакомой и звериной грацией.

И тогда я увидела его. Артура. Он стоял у края танцпола, прислонившись к стене, наблюдал. Его взгляд был прикован ко мне. Не одобрительно, не восхищённо — скорее

изучающе

.

Жар внутри меня вспыхнул ярче, превратившись в настойчивое, требовательное желание. Оно было таким же новым и пугающе сильным, как эта свобода в движениях. Не симпатия, не трепет — чистая животная тяга. Я не думала, не анализировала. Просто двинулась к нему сквозь пульсирующую толпу, словно притянутая магнитом.

Подошла вплотную. Музыка грохотала, но в нашем маленьком пространстве вдруг стало тихо. Я уловила его запах — дерево, кофе, что-то ультра мужское. Он не отодвинулся. Его глаза, в отблесках разноцветных лучей, были тёмными, нечитаемыми.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Танцуешь… нескромно, — проговорил он, его голос едва перекрыл басы, но я услышала все слова, как будто он положил их мне в мозг.

Я не ответила. Вместо этого подняла руки. Не для танца. Обвила ими его шею. Кожа под пальцами была прохладной, такой контрастной моему пылающему телу. Притянула его к себе… Нашла взглядом его губы. Они казались такими близкими, такими…

необходимыми

.

— Алис… — в его голосе прозвучало предостережение, но не отторжение. Скорее… недоверие. Как будто он видел перед собой другого человека. Его руки осторожно легли мне на талию, но не обнимали, а удерживали на дистанции, изучая моё лицо, мой взгляд, который, наверное, горел слишком ярко, слишком

ненасытно

.

Мне было плевать на дистанцию. Жар внутри стал нестерпимым. Я прижалась всем телом, чувствуя каждую линию его торса сквозь тонкую ткань. Провела ладонью по его затылку, впустила пальцы в его длинные волосы. Поднялась на цыпочках так близко, что наши губы почти соприкоснулись. Его дыхание было ровным, слишком ровным на фоне моего прерывистого, учащённого.

— Целуй меня, — прошептала я. Голос звучал хрипло, чужим, налитым той самой дикой смелостью, что пульсировала будто химия в венах. Это была не просьба. Это был приказ, исходящий откуда-то из глубины разгоревшегося пожара внутри. — Сейчас. Здесь.

Он не отстранился. Но и не наклонился. Его руки на моей талии слегка сжались. Взгляд сканировал моё лицо, будто искал трещину в фасаде, пароль к разгадке этой внезапной просьбы. В его глазах было влечение — да, я видела этот огонёк, — но поверх него лежал толстый слой осмотрительности, почти…

тревоги

.

Но под моим напором он сдался.

Его губы обрушились на мои. Глубоко, влажно, с голодным стоном, заглушённым где-то в его горле. Мой язык встретил его в яростном танце, зубы слегка задевали, кусали. Его руки впились в бёдра, прижимая меня к себе. Воздух вырвался из лёгких, но его тут же заменил кофейный вкус.

— Где? — прошептала я, отрываясь на секунду, задыхаясь, пока его усы щекотали мою шею, а зубы заставляли вздрагивать. – Артур, где мы будем одни?

— Третий этаж… — его голос был хриплым, дыхание горячим на моей коже. — Кабинет председателя… Ключ Германа ещё у меня…

Мы рванули вверх, спотыкаясь на ступенях, не в силах оторваться друг от друга дольше, чем на миг. На площадке он прижал меня к стене, его рука под юбкой срывала с меня последние остатки стыда, пальцы скользнули по резинке чулок, выше, к горячей влаге между ног. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Его губы опустились к вырезу лифа, зубы зацепили кружева, обнажая грудь. Холодный воздух и его горячий рот на соске заставили меня выгнуться.

— Артур… — стонала я, чувствуя, как внутри всё сжалось и тут же распустилось волной огня. — Не останавливайся… Пожалуйста…

Дверь кабинета захлопнулась за нами. Полумрак, запах бумаги и душистого мыла. Он снова прижал меня, теперь к массивному деревянному столу. Край врезался в поясницу.

— Алиса, — его голос прозвучал резко, на грани контроля. Он отстранился. Его глаза, тёмные и невероятно серьёзные, впивались в мои. — Ты уверена? Совершенно уверена? Мы можем остановиться. Сейчас. Я хочу тебя… Но я трезв и могу остановиться. Я должен понимать… зачем мы это делаем… Это может всё испортить.

Мои пальцы сами нашли пуговицы его пиджака. Ткань почти рвалась под моим напором. Я услышала тихий стон, когда мои ладони прижались к его горячей коже, напряжённым грудным мышцам. Я скользнула вниз, облизывая тату, растёгивая ремень. Замок ширинки поддался с трудом, я тянула ткань, освобождая его. Твёрдый, горячий, пульсирующий орган под моими пальцами. Я наклонилась, вдохнула его запах — другой… Артур резко вдохнул, схватив меня за волосы, не отталкивая, но и не позволяя углубиться.

— Нет, — прошептала я, поднимая на него взгляд. — Ничего не испортит. Я верю тебе. Я хочу этого. Ты же чувствуешь, что правда хочу… И я тоже не могу... быть в отношениях. Просто секс. Пожалуйста.

Он замер на секунду, потом резко повернулся к другому столу. Наверное, заместителя председателя — Германа. Ящик скрипнул. Он рылся внутри, его напряжённая спина играла мышцами и сводила с ума татуировками, как заклинаниями. Он выпрямился с маленькой серебристой упаковкой в руке. Презервативы. И флакончик лубриканта.

Он порвал фантик зубами, натянул на себя. Звук латекса, щелчок. Потом щедрая струя смазки на латекс. Излишки блестели на его пальцах. Артур повернулся ко мне, его глаза горели в полумраке.

— Последний шанс, Алис, — его голос был низким, хриплым от желания, но в нём всё ещё звенел металл осознанности. — Скажи «стоп». И всё закончится. Сейчас.

Я встряхнула головой, волосы рассыпались по плечам, упали со стола длинющими локонами-сетями русалки. Мои жадные руки потянулись к нему:

— Возьми меня.

Его смазанные пальцы коснулись

там.

Скользнули по вспухшему, невероятно чувствительному клитору. Я застонала, запрокинув голову. Пальцы скользнули ниже, раздвинули малые губы, один — плавно, но уверенно — вошёл внутрь. Глубоко. Исследуя, растягивая. Больно? Скорее нет. Непривычно тесно. Смазка и его движения — круговые, вглубь — быстро превращали намёк на боль в нарастающее, пульсирующее удовольствие. Я закусила губу.

— Артур… — простонала я.

Он вынул пальцы. Встал между моих ног, которые я инстинктивно развела шире, обхватив его бёдрами. Его руки подхватили меня под колени, приподняли выше на столе. Я почувствовала тупой, горячий нажим

там,

у входа.

Он смотрел мне в глаза.

— Не молчи, — прошептал он. — Я хочу слышать ВСЁ.

Он вошёл. Преодолевая невероятное, тугое сопротивление. Острая, рвущая боль пронзила меня насквозь. Я вскрикнула, впиваясь ногтями ему в спину. Слёзы брызнули из глаз.

— Больно? — его голос был напряжённым, он замер. — Алис?

— Нет… — прошептала я сквозь зубы, чувствуя, как слёзы текут по вискам. — Продолжай. Пожалуйста. Просто… медленно.

Он снова двинулся вперёд. Сантиметры за сантиметрами, заполняя, растягивая. Боль смешивалась с невероятным чувством полноты, проникновения. Он вошёл полностью. Замер. Его лицо было искажено наслаждением.

Он начал двигаться. Сначала осторожно, выверенно, находя темп. Его руки подняли мои руки над головой, прижали к прохладной поверхности стола. Его губы снова нашли мои, его язык требовал ответа. Его бёдра бились о мои в нарастающем темпе. Боль уходила, растворяясь в накатывающих волнах страсти и удовольствия.

Я дышала в него. Стонала в него. Артур мастерски подбирал комбинации движений, что каждый новый угол трения зажигал внутри новые искры. Он входил глубоко, выходил почти полностью, снова погружался, заставляя меня стонать громче.

— Там так… узко — прошептал он, отрываясь от моих губ, целуя шею, мочку уха, кусая. — Алис… Я не могу… больше не могу сдерживаться…

— Да! — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается, подчиняясь его власти. — Не останавливайся! Не сдерживайся!

Мои ногти впились в его спину, царапая кожу. Он издал низкий, животный рык, его движения стали резче, глубже, отчаяннее. Он черпал от меня первобытную энергию и двигался с дьявольской силой, от которой скрипел стол. Я чувствовала, как его тело напрягается до предела, как пульсация внутри него становится бешеной.

Он прорычал последний стон, заглушённо, уткнувшись лицом в мою шею. Я почувствовала, как он выгибается в последнем, мощном толчке, заполняя презерватив. Он замер, тяжело дыша, его тело потряхивало дрожью поверх моего.

Постепенно его дыхание начало выравниваться. Он приподнялся, опираясь на руки, всё ещё внутри меня. Его пот капал мне на грудь. Он смотрел на меня, его взгляд был мутным от удовольствия, но проясняющимся.

— В начале… — он выдохнул, проводя пальцем по моей щеке. — Было так тесно… Я даже подумал… что ты… девственница.

Энергия, пьянящая и дикая, которая несла меня весь вечер, вдруг схлынула. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Осталась только глухая, тяжёлая усталость. Голова затуманилась. Слова приходили с трудом.

Тело больше не слушалось, как под седативными лекарствами, будто перегорела дофаминовая батарейка.

— Была… — прошептала я, и мой голос прозвучал вяло, отдалённо, как будто не мой. — До…

Его глаза расширились. Всё остаточное удовольствие сменилось шоком.

— Ты шутишь?! — его голос резко прорезал тишину кабинета.

Странный, хриплый смешок вырвался из моей груди.

— О нет… — я пыталась пошутить и улыбнуться,

но мышцы лица не слушались.

— Меня проткнул… меч короля Артура…

Тьма нахлынула внезапно и безжалостно. Она не была мягкой. Она была как удар. Я успела увидеть, как его лицо, искажённое ужасом и непониманием, поплыло у меня перед глазами. Потом всё провалилось в чёрную, беззвучную пустоту. Моё тело обмякло на столе, как тряпичная кукла.

— Алиса?! АЛИСА! — гром его голоса казался таким далёким. Я чувствовала, как руки хватают мои плечи, трясут.

Потом — звук набора номера на телефоне, резкий, отрывистый. Паника Артура на мгновение вырвала меня из лап синтетического сна: «Герман! Брось всё! Третий этаж, твой кабинет! Сейчас же! Помоги мне, Алисе плохо! Очень плохо!»

Артур оторвал меня от стола. Я безвольно повисла на его руках, пока он бежал к двери, повторяя моё имя. И его голос был последним, что я слышала перед полной, всепоглощающей темнотой обморока.

Глава 14. Лазарет

4 ноября 2021 год, четверг,

утро

перед

зарёй

Тьма отступала медленно, как ядовитый газ, который разрывали молнии воюющего сознания. Я открыла глаза — потолок. Чужой. Белый. С трещиной в углу.

— Где… — мой голос скрипел, будто ржавый гвоздь по стеклу.

Тень у кровати шевельнулась. Артур приподнялся с пола. Он сидел у стены, колени подтянуты к груди, пальцы впились в волосы, будто пытались удержать череп от раскола. А потом вспышка — он стоял уже надо мной. Его лицо — темнеющая маска и нимб из жёлтого света лампы.

— Медпункт на дому, — сказал он. Голос был ровным, клинически бесцветным, но нижняя челюсть подрагивала, как у человека, который сжимает зубы, чтобы не закричать. — Ты под присмотром. Я слежу за состоянием. Скоро всё пройдёт…

Я потянулась к нему рукой — движение далось с трудом, словно меня придавила штанга. Вдруг заметила: капельница. Игла в моей вене, прозрачная трубка, бутыль с жидкостью.

— Что… это?

Артур наклонился, его губы коснулись тыльной стороны моей ладони — сухие, горячие. Поцелуй был осторожный и… молитвенный.

— Я поставил тебе просто физраствор. И глюкозу. Электролитный баланс восстанавливаем, — он говорил чётко, как лектор, но в углу глаза дрожала капелька.

Я попыталась сесть — мир накренился, виски сжало тисками. Организм не слушался.

— Что со мной… — прошептала я. — Разве… из-за того, что мы…?

Артур провёл ладонью по своему лицу, словно стирая невидимые пятна. Когда он снова заговорил, слова сыпались, как камни в обвал:

— Камилла дала тебе косяк. Не просто траву, а какую-то химозную дрянь, непроверенную. Ты никогда не пробовала, поэтому реакция отсроченная. Час, иногда больше. Зависит от вида вещества, нейротоксичности, склонности реципиента к тревожным расстройствам и депрессии… — он замолчал, нервно сглотнул. — У тебя был учащённый пульс во время… близости. Сердце прогнало по сосудам наркотик с бешеной скоростью. И ещё потеря девственности… как ножевое ранение. Из-за этой дурацкой шмали у тебя долго не сворачивалась… кровь.

Его голос треснул на последнем слове. Он отвернулся, сжал кулаки, потом резко разжал — пальцы тряслись.

— Это я виноват. Я не должен был оставлять тебя одну. Должен был… не трогать тебя. Не лезть, не ранить… — он резко вдохнул, будто воздух обжёг лёгкие. — Ты не могла дать согласие. То согласие было бредовое, не настоящее. Я всё испортил.

Он не просил прощения. Не говорил «извини». Вместо этого Артур казнил себя в каждом движении тела: сгорбленные плечи; взгляд, прилипший к полу; голос, который то взлетал до хрипоты, то падал до шёпота.

— Ты должна меня ненавидеть, — сказал он вдруг, жёстко, как приговор. — Я испортил тебя. Первый опыт должен был быть… нежнее. Мягче. Не трахадром в наркотическом угаре.

Я покачала головой — слабо, но он заметил. Его лицо исказилось.

— Алиса, я идиот. Всё из-за меня. У меня было подозрение, что что-то не так. Ты была другая… Экстремальная. Я отключил мозг. И заслуживаю наказание.

Он говорил, словно вгонял в себя осиновый кол вины. Какие-то слова про нейротрансмиттеры и сердечный ритм перемежались с обрывистыми, рваными фразами его самоуничтожения.

— Останься на ночь. Пожалуйста. Я… постелю себе на полу. Надо следить за твоим давлением.

Я протянула руку — еле-еле, кончиками пальцев дотронулась до его запястья.

— Ложись… рядом, — прошептала.

Он замер, будто не поверил. Потом кивнул — резко, как солдат, получивший приказ.

Когда Артур лёг, между нами оставалась пропасть в десять сантиметров — ровно столько, чтобы не коснуться случайно. Я закрыла глаза. Последнее, что запомнила — его дыхание, ровное и нарочито ритмичное, будто он думал, что даже сбивчивый звук мог выдать, как ему страшно.

***

Я проснулась около десяти утра. Одна.

Чужая кровать. Чужие стены. Чужая футболка — душисто пахнет порошком и едва уловимо кофейными зёрнами. Мужские спортивные штаны с завязками болтались на бёдрах, как мешок.

Я выскользнула из комнаты, босая, на цыпочках. В коридоре: две закрытые двери, арка в гостиную и невидимая дорога из аромата бекона на кухню. Слышно шипение масла. И тревожные стуки ложки по краю сковороды.

Ванная. Нашла её интуитивно. Дверь скрипнула. Я закрылась изнутри на замок, чтобы не подпускать к себе ни одно светлое создание. Зеркало показывало её — мою тень. Размазанная тушь, фиолетовые круги под глазами, волосы взлохмаченные, как гнездо испуганной птицы. Я прикоснулась к щеке — липкая, с остатками въедливых блёсток Камиллы…

Грязная я.

Боль при мочеиспускании заставила сжаться.

Ох! Засохшая кровь...

И мои вены под кожей помнили пьянящие вещества, как вселившуюся другую личность. Помнили звероликую обманщицу.

Я умылась, выдавила на палец мятно-лимонную зубную пасту — терпкая пена не перебила вкус клоаки во рту.

Тупица. Вонючая, потная, обдурённая этой Камиллой.

Я потеряла свои «доспехи» и теперь одета Артуром в его домашние вещи.

Из жалости, наверное. С каким ещё чувством он мог меня переодевать?

Футболка Артура вдруг ужалила кожу. Я рванула воротник — снять бы,

но под ней —

потускневшая, убогая, испорченная. Пýгало.

Когда я прошмыгнула на кухню, Артур стоял у плиты. Спина — струна, плечи — камень. На звук шагов не обернулся, только сжал лопатку так, что пальцы побелели.

— Поешь, — голос глухой, будто из-под земли.

— Мне… такси нужно. Какой адрес?

Он дёрнулся, как от удара. Повернулся. Лицо — пепельная бледность. Глаза — синяки.

Кажется, не спал. Не смыкал глаз всю ночь. Считал мои наркошные вдохи.

— Понял, — он кивнул, слишком резко. — Не писать. Не звонить. Ты… меня ненавидешь.

Что?

— Я… помню почти всё, — прошептала я.

Твои руки. Твои губы. Как ты переспрашивал, побеждал «препятствия», сквозь боль делал приятно.

Но

сказала

вслух

другое

. — Это было… волшебно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Но ты уезжаешь, — он бросил лопатку в раковину. Звон. — Значит, на деле хочешь держаться от меня подальше. А ты хотя бы подумала дать мне шанс… всё исправить?!

Я открыла рот, но так и не смогла сказать: «Я просто… не могу тебя обнять в таком паршивом виде, не могу позволить тебе видеть меня такой дефектной…» —

я должна вылеплять из себя нормального человека каждое утро.

А сейчас я огр Фиона без принцéсскиной оболочки.

Никто не должен видеть, что внутри меня живёт монстр.

Артур уже делал заказ в приложении такси. Пальцы тряслись. Челюсть двигалась — стиснул зубы, словно чтобы не зарычать, чтобы не потребовать остаться.

Я стояла посреди его кухни, в его чистой одежде, в своём грязном бессилии.

И между нами теперь пропасть шириной в один позор.

Машина приехала через семь минут. Артур не вышел проводить.

***

Общежитие встретило меня пустой комнатой и запахом больничных постелей. Соседка-фельдшер сутками на вызовах. Даже по праздникам. А другая соседка наверняка уехала в областной городок к семье. Наступили всероссийские ноябрьские выходные, так что если студентам нужно ехать в родной город не через полстраны, то даже на пару дней ребята исчезают, как перелётные птицы. А мой южный край прятался за тридевять земель от сердца Сибири.

Горячий душ смыл с кожи следы бреда. Я скребла себя мочалкой до красных пятен, будто могла оттереть ярость на Камиллу. Вот кто реально испортил мне вечер… Затем ритуал в три слоя увлажняющего крема — и я смягчилась, снизив тягу найти и прибить эту суку.

Нашла заживляющий крем, который спасал от аллергического дерматита кожи и слизистых. Только сейчас я обследовала пальцем вульву и смазывала кремом интимные трещинки. Следом мне нужно было пижамное нижнее белье — хлопковое, уютное, успокаивающее.

И пусть вязаное платье, длинное до щиколоток бережёт тепло, которое помнило небезразличие Артура.

Телефон мигнул — сообщение от мамы. Короткое, повелительное, как всегда: «Свободна до вечера. Жду звонка!» Вчерашнее фото в траурном чёрном костюме сработало как ширма: маман решила, что я в одном из тех своих мрачных состояний, когда ко мне лучше не лезть с допросами.

Я поставила телефон на тумбочку, открыла фронтальную камеру. Лицо на экране — бледное, с чернотой под глазами. Губы — бесцветные. Волосы полумокрые, лежали безжизненными колосками.

Наркотический призрак в невинном шерстяном платье.

Я рванула к косметичке. Консиллер — толстым слоем под глаза. Румяна — повеселее. Помада — смелый розовый. Тушь — один слой, будто я случайно свежая, даже с намёком на естественную красоту.

Теперь зеркало показывало приемлемую версию меня. Я поправила свет, чтобы падал не острыми солнечными лучами, а мягким зáревом через тюль. Отрепетировала позу: плечи расправлены, подбородок чуть приподнят, руки свободны.

Только не сжимайся. Не выдавай себя.

— Голос, — сказала себе вслух.

«Привет, мам! Да-да, фестиваль был огонь! Мы выиграли конкурс!» — слишком бодро. «Нормально всё, просто устала…» — слишком плоско, маман не поверит. «Артур? Да, он вроде рад победе..." — подозрительно незаинтересованно.

Я сделала вдох, представила, как звучат обычные люди. Нажала на кнопку видеосвязи. Пальцы превратились в ледышки.

— Привет, родная! — трубку поднял папа. — Мама сейчас придёт. Как ты?

Простым вопросом папа умел задеть такие струны души, что я готова была в ту же минуту разразиться детсадовским плачем.

Я соскучилась! И… очень хотела отцовской помощи, чтобы разгадать парней. Словно мужчины — другой, противоречивый вид людей!

Например, Артур выдаёт себя за упрямого козла и самоуверенного барана, а потом вдруг волнуется о моей ненависти к нему! Он реально верит, что он может быть противен и никому не нужен?! Вот мой папа тоже в глубине души чувствительный мужчина, но он же прозрачный, понятный человек! Почему так?!

— Я… не очень, — всё-таки призналась. Но решила сказать другую правду, которая сидела глубже недавних переживаний. — Плохо сплю последние дни. Снится Лера. Её День рождения вчера был бы…помнишь? А я не пришла на могилу…

— Помню. Мама сказала, что ты вчера прислала ей фото в траурном костюме… И вообще день памяти придумали не для мёртвых, а для живых. Нужно жить дальше. Нужно ценить и беречь себя. И нужно найти любимое дело, чтобы оно приносило пользу и радость живым людям. В этом весь смысл, — папа доверительно наклонился к смартфону, стараясь рассмотреть, дрожит ли у меня подбородок от скрываемых слёз. — Если тебе важно, то я съезжу к Лере на могилку. А ты покорми птичек хлебными крошками. Они на крылышках унесут в небо твою молитву. И тебя там обязательно услышат… — последние слова папы меня удивили. Он не был религиозным человеком, но верил в могущество природы и круговорот жизни. Благоговение перед природой стало основным мотивом в его деле модельера.

— Котёнок, привет! — мама выглянула из-за плеча папы. — Как закончился фестиваль? Какие планы на праздничные выходные? Делись!

— На фестивале мы дали жару! Выступили просто идеально! Эпично, душевно! У нас первое место, — я увидела, как мама засветилась одобрением. — А на этих выходных меня Параскева позвала на благотворительный мастер-класс. Там она будет вести мероприятие, где мы разрисуем какие-нибудь ткани, одежду или сумки. И… возможно, я пойду на StandUp с Артуром.

— Сходи с ним на какой-нибудь артхаусный фильм. Проверь совместимость, — мама уже давно настаивала, чтобы я жила как обычная юная девушка, которая бегает на свидания.

Так и с бывшим ухажёром маман свела меня, чтобы разбавить «чёрную скуку». Но тот парень реально был ухо-жор: болтал без остановки о себе, названивал… Я быстро сдалась и закончила эту демо-версию романа. Сексом там и не пахло.

— Мам, не начинай…

После видеозвонка родителям дрожащими пальцами я открыла переписку с Артуром. И напечатала: «Вчера был бы День рождения Леры. На кладбище телепортироваться я не могу, но хочу сделать что-то типа церемонии. Покормлю птичек на Лебедином озере. Выезжаю сейчас. Побудешь со мной?»

Ответ пришёл почти мгновенно: «Побуду!»

Поддавшись бессознательному порыву я написала без цензуры весь поток своих мыслей: «Не хочу оставаться одна. Можно заночевать с тобой? Ненависть к тебе просто невозможна. Хочешь всё исправить: давай встретим рассвет вместе, но только теперь на трезвую голову?»

Артур написал: «Я спасён! Встретим с тобой и закат, и рассвет!»

Хоть кого-то я «спасла». Но лучше бы прокатиться на машине времени и стать спасением для Леры…

Я засобиралась и включила на ходу песню из любимого депрессивного плейлиста:

По утру, обратившись к свету,

Услышишь только тишину.

И ты закуришь сигареты,

Порвёшь гитарную струну.

Ты будешь петь, скулить и выть:

«На недостаток есть любитель,

На гордость нет признанья цен…»

Но пустишь гордеца в обитель,

И так не встанешь ты с колен.

Тех сигарет потлéла стая,

Вспых! Запылал древесный пол!

И содрогнулась мастерская,

По потолку прошёл раскол…

Беги, беги, пока есть силы!

Беги, и пусть ты весь раздет.

Спаси себя же от могилы —

И гордость потеряет след.

Заслушанная до дыр песня… а меня от неё передёрнуло. Раньше слушала и думала, что это я гордая сволочь, которая осталась в живых. Но сейчас я открыла новый поворот в лабиринте мыслескорби:

может,

эта

песня

про

гордость

Леры

?! Гордость толкнула её на показушную попытку самоубийства, a это привело к случайной трагедии.

Если бы она не зажигала сигареты от газовой плиты, как балбéсина, истеричная павлинша и раздолбайка!!!

Кто так делает?! Я столько раз говорила, что это НЕ романтично и НЕ смешно! Ууу, как я зла…

Кажется, я впервые была зла на Леру.

____________________

СЛОВО АВТОРА:

Дорогие читатели, в моём Telegram-канале под названием «Романы и цитаты Евы Мяты» (

eva_myata

) выходят

песни

, которые чуть позже я выложу в ВК.Музыку и Яндекс.Музыку. Заглядывайте на огонёк! Я выкладываю и картинки 18+…))))

Вообще на канале одна красота,

можно подглядеть на скриншоте

Глава 15. Эндорфиновый эликсир

4 ноября 2021 года, тот же четверг,

вечер

Артур и я сидели на холодной парапетной плитке, рассыпая хлеб по воде. Лебеди подплывали первыми — белые, невозмутимые, с розовыми клювами, похожими на полированный коралл. Они хватали крошки с воды, не торопясь, с достоинством, будто делали одолжение. А за ними спешили утки — шумные, суетливые, толкались, крякали, хлопали крыльями, поднимая брызги. Одна, особенно наглая, даже ущипнула меня за палец, когда лакомства закончились.

— Лере бы понравилась эта хулиганка. Я даже представляю, как она бы могла назвать стайку уток «пернатыми хамками». Просто они похожи на нас раньше, дерзких подростков в летнем лагере, — я проглотила ком в горле и продолжила. — Мы познакомились в летнем лагере. Всю смену практиковались в разговорном английском. Это был особенный лагерь. Персонал и вожатые приехали из Европы, были носителями языка и вообще не говорили по-русски… Мы с Лерой как-то сразу странно прилипли друг к другу. Мне почему-то постоянно хотелось заслужить её одобрение… Она сказала, что мне не идёт чёлка, и я стала отращивать волосы, чтобы только угодить ей… И так было во всём.

— О чём вы поссорились перед её смертью? — спросил Артур и прибавил. — Тебе надо выговориться, — он взял мою руку. осторожно, как будто боялся, что я рассыплюсь, как хлеб по воде. Его ладонь была тёплой и немного шершавой от крошек.

— Я написала обидный стих, потому что Лера постоянно критиковала моё творчество. Она перешла все берега, не подбирала слов! Мне было так больно! Она мне в душу плюнула!

— Прочти мне, — попросил Артур.

— Стихи злые, так неправильно… — я закрыла лицо руками. Стеснялась рыдать волчим воем, но плечи всё равно дрожали.

— Ещё как правильно. Надо злиться, чтобы выжить и отпусть... Здоровая агрессия вообще-то часть естественного отбора по Дарвину, помнишь? И как ещё стать свободнее от боли?! — Артур придвинулся ближе и укрыл собой, своими объятиями. — Знаю, о чём говорю…

Я уткнулась носом в его пальто, которое пахло овсяным печеньем и чем-то неуловимо милым, как будто питомец заснул на его одежде.

Я набралась смелости…

Ты говоришь писать о чувствах,

Но ты не любишь напоказ,

Когда поэт в своём искусстве

Язык природы передаст.

Ты говоришь писать о чувствах,

Но ты не терпишь о любви,

Когда поэт в своём искусстве

Кричит о муке — весь в крови.

Ты говоришь, что ты устала:

Тебе наскучил разговор.

Ты мнишь, что счастье испытала,

Бросая мрачный гневный взор.

Ты мнишь: тебя не понимают;

Но ты молчишь — и всё яснó,

Твой тусклый мир — то мастерская,

То место, где всегда темно.

Ты излучаешь странный блеск,

Но рядом всё в неясных красках:

То ярости, то ласки всплеск,

Но взгляд твой всё равно неласков.

Ты мне твердишь писать о чувствах,

Но я не знаю как начать:

Ты не прощаешь мне искусства,

Но запрещаешь мне молчать.

— Сильно… — выдохнул Артур и положил голову мне на макушку. Покровительственно и цепко обнимал, как будто чувствуя, что я могу вырваться и сбежать от его поддержки. И мы сидели так, пока фонари не зажглись вдоль набережной, отражаясь жемчужинами в озере.

***

— Я не помешаю твоим соседям по квартире? А то напросилась в гости… — спросила я в прихожей, разрешая Артуру снять с меня дублёнку.

— Они уехали на праздники к семье. Я бы тоже рванул к родне, но у меня StandUp, — Артур взял мой компактный портфельчик, но, судя по лицу, очень удивился его тяжести. — Там кирпичи? Что такого с собой привезла?

— Одежду для дома, одежду на выход, косметику для ухода за кожей и волосами, косметику для макияжа, ноутбук для учёбы, зарядки, ну и всякого по мелочи… — я смущённо прошмыгнула в комнату, где проснулась утром.

— С такой серьёзной экипировкой оставлю тебя не на одну ночёвку, — пошутил Артур, но тут же помрачнел и упёрся лбом в дверь так сильно, что от нескрываемого самоосуждения побелела кожа. — Чёрт… я… В этот раз ничего не будет.

— А если я скажу, что хотела тебя и без допинга? И хочу ещё… — на мою провокацию Артур покачал головой. Я обиженно отвернулась, надеясь, что в интерьере комнаты найду к нему ключик.

В воздухе пахло печеньем, слегка подгоревшим кофе и… кошачьей мятой?!

Письменный стол у окна — деревянный, с потёртостями и пятнами от кружек. На нём компьютер и клавиатура с наклейками мемных котов, три чашки разной степени заполненности: одна с остатками остывшего кофе; вторая с чайным пакетиком, прилипшим к дну; третья с молочным ободком внутри. Рядом стопка конспектов; закладки-стикеры, торчащие, как разноцветные язычки; и тяжёлые наушники, брошенные в спешке. На полке над столом ровными рядами стояли медицинские атласы, но между ними затесался потрёпанный томик со стихами Бродского, а в нём закладка — бывший билет на концерт «Зверей»! Представляю, как Артура качало под хит: «Районы, кварталы, жилые массивы… Я ухожу, ухожу красиво…»

Далее я переключилась на шкаф с зеркальной дверцей, он был приоткрыт. Видно, как аккуратно развешаны хирургическая форма и медицинские халаты — те самые, которые я нашла на корейских сайтах. Но на дне шкафа валялись коробки, словно Артур распаковал ещё не все стильные обновки.

Диван-кровать разложен, но не убран, будто всё осталось в беспорядке после меня... Одеяло сбито в комок, подушки — одна на полу, две другие сохранили форму зажимов коленями во сне.

Окно с римской шторой, приподнятой ровно настолько, чтобы в комнату лился рассеянный звёздный свет. На подоконнике — пустая банка из-под газировки, зажигалка. И книга, раскрытая на середине, — «Нейрореаниматология».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В углу комнаты припрятались мягкие игрушки и кошачья лежанка!

— У тебя здесь котик?!

— Да, Зефир. Но он не гостеприимный. Придёт поздороваться, если решит, что ты своя... А если он даст себя погладить, ууу, ты в дамках! — Артур подмигнул, намекая, что тотемное животное идеально отражает суть своего хозяина, который тоже привык никого не пускать ни домой, ни в сердце.

Судьба — злодейка, раз именно наркотик сорвал с петель «дверь» моей душевной тюрьмы. Спасительная случайность — Артур оказался рядом. Но риск зависимости и её последствия меня жутко пугали… Пример алкоголизма отца Леры, да и пример самой Леры с пристрастием к дыму и… другим нюхательным смесям… всё это примеры самонасилия. Ох, как по-новому я зла на них!

— О чём задумалась? — Артур приблизился, но оставил между нами расстояние подоконника.

— О том, что хотела бы никогда не пробовать тот косяк Камиллы, — я подняла глаза. — И вернуть каждую забытую секунду с тобой.

— Не вернёшь, — голос Артура треснул. Его пальцы впились в собственные волосы, тянули их от корней. — Всё было неправильно. Я травмировал тебя. Слишком много крови…

— Тогда просто поцелуй меня. Пожалуйста… — я облокотилась на край подоконника. — Может, я тоже хочу кое-что исправить? Точнее пережить заново. Но уже осознанно…

Между нами было полметра, но Артур сделал шаг назад. Потом ещё шаг к двери из комнаты. Я резко развернулась к окну, чувствуя, как в носу защипали предательские слёзы.

Разве он не понимает, что сейчас ранит меня сильнее?!

Щёлкнул ламповый выключатель. Погас верхний свет. Артур подошёл ко мне со спины… И обнял за талию! Зарылся лицом в распущенные локоны, вдохнул мой запах. Перекинул послушные пряди на одно плечо и поцеловал меня в шею.

Я повернулась и посмотрела в чайно-карие глаза — в них отражалась луна и блики тревоги, раскаяния, сомнений… Затем я прижалась к его груди, стала гладить крепкую мужскую спину, будто могла развязать путы из самоистязаний.

И мы долго стояли так.

Две травмы. Два одиночества.

Артур разжал руки и поднял за подбородок моё лицо. Его губы накрыли мои — горячие, влажные, исполненные жаждой. Он целовал меня, как измотанный пилигрим, который наконец нашёл оазис в пустыне: сначала осторожно, проверяя, что перед ним не мираж; потом глубже, увереннее, выпивая меня стон за стоном. Его язык скользнул по моей нижней губе, заставив колени подкоситься.

Я запустила ладони под его рубашку и сняла её, чтобы не мешала любоваться татуировками. Я гладила его пушистую тропинку, ведущую от пупка к мужской интимной зоне. Терпкий амбровый запах, путающийся в его волосах, околдовывал меня… Артур дышал часто, а иногда терял вдохи, когда я путешествовала по его торсу и бицепсам, покусывая и посасывая чувствительные участки.

Его руки заскользили по моему вязаному платью, но оно было таким длинным, что, прежде чем освободить меня от одежды, он сел в ногах и стал целовать мои колени, потом внутренние части бёдер и низ живота, у края трусиков. Он снял с меня платье медленно, словно разматывал шёлковые бинты. Провёл шерстью по моей коже, чтобы я запомнила щекотку от ткани и сравнила с возбуждающими прикосновениями усов.

Артур выигрывал. Во всём выигрывал…

Он тёрся своим лицом о мои бёдра, как игривый кот, мечтающий о сметане. А я звала его встать и брала в рот мужские пальцы, сосала их и звала Артура к логическому продолжению.

— Не торопись… — приказал он. Горячее дыхание и влажные поцелуи покрывали каждый открытый участок моего тела, вызывая бешеные мурашки.

Артур заново знакомился с моими изгибами. Каждым новым движением будто извинялся за пропущенную прелюдию для вчерашней девственницы… Моя шея — он впился в неё, как вампир, оставляя засосы от уха до ключицы. Грудь — кончик его носа скользнул между холмиками, наполовину спрятанными лифом. Он играл языком «на берегу», не спеша срывать бельё. Я вцепилась в его волосы, настаивая на тотальной свободе от одежды, но он только подразнивал, растягивая момент. Живот — бархат его усов щекотал меня. И он спускался ниже, ниже, ниже. И каждый поцелуй был как капля раскалённого воска на тело.

— Я схожу с ума… когда ты наглый… — прошептала я. Он поднял голову, в полумраке его глаза искрились огнями фонарей за окном. А в глубине зрачков пряталось желание

обладать

.

Артур выпрямился и прижал меня к себе так свирепо, что я ахнула от неожиданности; пульс ускорился и застучал в горле. Ладони Артура скользнули под мои ягодицы, пальцы впились в плоть. И в следующий момент я уже сидела на подоконнике, чувствуя спиной прохладу стекла.

Он завёл мои руки за спину, плавно роняя с моих плеч бретели лифа и оголяя набухшие груди. Обвёл пальцем контур, но не спешил играть с сосками. Застыл, рассматривая меня.

— Она маленькая… — прошептала я, пытаясь высвободить руки и прикрыть локтями грудь, стесняясь такого долгого взгляда.

Артур только сильнее сцепил капкан на моих запястьях, будто я совершила преступление против его визуального гедонизма. Он строго посмотрел на меня… По очереди лизнул соски, капая слюной, и я выгнулась навстречу его рту.

— Идеальная для твоей фигуры… Настоящая… — его слова впечатались мне на сердце и отключили комплекс.

Сначала ладонями он накрыл обе груди целиком, сжимая, чтобы не причинять боль, но заставить ощутить его власть. Большие пальцы провели по нижней дуге, от подмышки к центру, заставив меня вдохнуть резко и выдохнуть судорожно.

Потом кончиками пальцев Артур описал гипнотические круги вокруг ареол, едва касаясь кожи. Его ногти — коротко остриженные, но оставляющие чёткую линию — царапали по краю чувствительности, открывая новую грань удовольствия и влечения.

— Такие... упругие, — прошептал он. Большие пальцы нажали на сами соски с нарастающим давлением, будто проверяя сопротивление. Они тут же затвердели до скромных бусинок под его прикосновением. — Вот так…

Артур не просто захватил сосок в рот — он втянул его, создав вакуум, и начал играть языком и зубами: быстрые вибрации кончиком, затем плоские, широкие движения по всей поверхности, потом лёгкое посасывание, ритмичное, как сосание конфеты. Одновременно пальцами он крутил и слегка оттягивал второй сосок, создавая двойную волну наслаждения. И я стонала, запрокинув голову, чувствуя, как жар растекается к животу.

— Нравится? — он оторвался, его губы блестели. Я кивнула, отлетая в экстаз, когда мысли затихают и только тело живёт ощущениями.

Руки Артура сорвались вниз, снова схватили мои ягодицы. Пальцы остро врезались в кожу у самого края бикини, оставляя чёткие, жгучие полосы. Боль смешалась с таким острым удовольствием, что я вскрикнула.

— Почувствуй, — велел он низким голосом. В мою промежность врезалась выпуклость в его брюках. Стальной, пульсирующий орган.

Даже через одежду я ощущала его размер, твёрдсть, жар. Артур прижал меня ещё сильнее, утрамбовал своим телом к окну, и начал мелко, ритмично двигать бёдрами, теребя меня через ткань стволом члена о набухший клитор.

— Чувствуешь? Чувствуешь, как я хочу тебя? — его дыхание сбилось. — Но не сегодня. Нужно время на заживление…

Прежде чем я успела возразить, потребовать Артура внутри себя и признаться, что хотела его вчера и мечтала о нём раньше… Его опытные ладони стали шлёпать ягодицы, и я выгнулась навстречу толчкам, желая больше трения с ним. И я отказывалась отпустить Артура, капризно обвивая его коленями.

Мускулистые руки подхватили меня и понесли к кровати. Такие контрасты: то доминирование, то крайняя осторожность — приводили в транс. Я расслаблялась под ним. Рассыпалась, как почва, согласная укрываться пеной приливов и тоскующая во время отливов. Он был моей бурей, солёным цунами. А я была берегом, который проглатывает жизненную влагу и любит любую погоду у океана…

Артур положил меня на простыни. Потом опустился сам — между моих ног, снимая зубами трусики и раздвигая мне ноги. Своими властными ладонями он убеждал сбросить остатки стыда.

Он лёг к моим бутонам… Сначала я почувствовала просто его дыхание — горячее, неровное — в самой эрегированный зоне. Его язык коснулся меня впервые — мягко, похоже на струю дýша, которой я умела удовлетворять себя. Но Артур, не стесняясь, нырнул своим лицом в лоно и захватил больше чувствительных территорий. Плоский язык задви́гался снизу вверх, медленно и оценивающе. А потом, играя с клитором, Артур будто стал вырисовывать буквы. Мои пальцы вцепились в его волосы, спутались в них.

— Боже… — я вцепилась другой рукой в простыни, когда он нашёл идеальный ритм.

Уф, это сильно лучше пульсации струи дýша.

Артур мастерски подчинял меня себе: широкими ласками всей поверхностью языка, точечными круговыми движениями вокруг клитора, вакуумными посасываниями, периодическими лёгкими укусами внутренней стороны бёдер.

Мои томные стоны начинали звучать умоляюще, я переходила на высокие ноты, закусывала губы...

Экстра

возбуждение электрическими разрядами приближало фазу плáто. Сердце разрывало рёбра тысячевольтными ударами. Я ощущала, как простынь впитывает железистый секрет, который щедро смазывал вход во влагалище и дразнил Артура. Он слизывал его и смаковал вкус.

— Не сдерживайся, — его голос был хриплым от желания. — Хочу слышать, как ты теряешь контроль.

Он обхватил мои ягодицы и притянул к себе ещё ближе, обнял за бёдра. Его греческий нос уткнулся в низ живота, когда он углубился и ускорил темп. Потом сильные руки поднялись на талию, не давая мне отодвигаться в смущении.

Волны удовольствия нарастали, и мышцы моих ног начали безудержно трястись. С неловкостью я по привычке попробовала отстраниться и задавить животный импульс, боясь быть некрасивой при нём… Но он не позволил. Отругал хмурыми бровями за бунт!

Артур пригвоздил меня к постели, воруя мои страхи, продолжая пить из меня сок. А я больше не могла сопротивляться: открыла рот и зарычала, издавая звуки «ммм», «ррр», «ууу» — исчез зажим в горле. И трезвый ум открывался бесстыжему блаженству.

— Арти… — его имя сорвалось, когда он взял в рот окружность клитора целиком. Его губы создавали вакуум, пробуждая вулкан внутри.

Я выгнулась — львино содрала простынь с изголовья кровати. И оргазм накатил взрывом, а потом перерос в долгое и тягучее высвобождение. Мурашки прожгли меня всю от поясницы к пальцам ног. Я сбилась со счёта, сколько раз сократилось тазовое дно. Нирвана… Мышцы ног не прекращали тряску, потому что Артур не захотел остановиться!

Он сменил технику и продолжил сводить меня с ума: гулял вокруг распухшего клитора, а затем средним пальцем вошёл внутрь влагалища и нащупал там чувствительную точку на верхней стенке, недалеко от мокрого входа.

— Арти! Я... не могу… — я снова выгнулась, чувствуя, как вторая оргазмическая волна приближается с неистовой силой.

— Можешь. Для меня, — он поднял глаза, тёмные и победоносные. Он снова впился в меня, создавая внутри пульсацию пальцем.

И я смогла. Закричала, пружиня в его руках, прожённая оргазмом до каждой спящей клеточки в организме. Арти будто перезагружал мою нервную систему, как компьютер… Эндорфиновый коктейль, натуральное обезболивающее, разливалось по крови… Комната вертелась перед глазами...

Он поднялся, вытирая подбородок тыльной стороной ладони; а его глаза хитро сверкали.

— Мультиоргазм, — заключил он с ухмылкой. — Я польщён!

Исцеляющее наслаждение превратило моё тело в невесомое облако, и я пропала в дрёме без сновидений и… даже без старых оков скорби.

Глава 16. Корни

5 ноября 2021 года, пятница

Я проснулась с первыми лучами рассвета, которые разрезали щель между шторами. Открыла глаза — и странная, непривычная невесомость наполнила грудь. Тихое, тёплое озеро спокойствия. Ещё вчера я бы назвала себя чёрным и мутным омутом; но этим утром я была как озеро Байкал: с глубиной до центра Земли и миллионом неизведанных уголков придонья с сокровищами…

Я потянулась и ощутила тело удивительно лёгким. Повернула голову на подушке, пропитанной сладострастным запахом, и поймала движение в дверном проёме. На меня смотрели прищуренные и невероятно серьёзные глазищи, как два изумрудных огонька. Серый полосатый призрак — Зефир. Кот увидел, что его заметили, и метнулся з, оставив лишь мелькание пушистого хвостика.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Улыбаясь кошачьему смущению, я осторожно выскользнула из-под одеяла так, чтобы сберечь островок тепла для спящего Артура. Его лицо в полутьме казалось таким беззащитным, морщинка между бровей сгладилась; но веки дрожали, будто к нему в сон постучался кошмар.

— Эй, ты на самом деле большой и сильный, всех победишь. Всё будет хорошо! — прошептала я и словно сдула с его лица сиротливую тень.

Его тень похожа на мою. Тоже тревожная, скорбная и мешающая сближаться с другими. Но иногда

тени искушаются светом

и растворяются в нём.

Мои босые ступни встретили прохладный линолеум.

Пусть и в новой обстановке, утренний ритуал важно начать с освежающего дýша.

Я встала под почти ледяные струи, вымывая стрессовую дурь с позапрошлой ночи. Но с собой в ванную я унесла автограф Артура — засосы на внутренней части бедра, напоминание о вчерашнем… крышесносном куни.

Я забыла полотенце, поэтому так и вышла мокрой, обнажённой на кухню. Там царил спартанский порядок, который разыграл воображение: я, как Елена из поэм Гомера, запуталась между спартанским мужем Менелаем и троянским царевичем Парисом…

Правда, мой голодный желудок больше манили фантазии не о мужчинах, а о холодильнике. Открывшись передо мной, он вздохнул прохладой и… пустотой. Нет, не совсем. У холодильника тоже были яйца. И майонез, который мог брызнуть белым фонтанчиком весьма по-мужчински убедительно. Но, естественно, на кухне не было и намёка на мой типично утренний уют.

Решение созрело мгновенно. Я прокралась обратно в спальню. Присела на край кровати, накрыла ладонью плечо Артура, наклонилась и спросила на ушко:

— Где ключи, Арти?

Он вздрогнул всем телом. Мгновение растерянности — и мощные руки, ещё не до конца проснувшиеся, заключили меня в сильные объятия. Лицо Артура уткнулось мне прямо между сись!

— Ммм… Никуда… — пробормотал он сонным голосом. Я захрюкала от смеха, пытаясь высвободиться, но он держал и всё.

— Я никуда не ухожу! — погладила его. — Добегу до гипермаркета. Куплю вкусняшек, сделаю нам настоящий праздничный завтрак. А ты пока спи. Копи силы на StandUp, — я застенчиво поцеловала его в висок. — Пожалуйста, ключики?

Он заворчал что-то невнятное, но рука потянулась к тумбочке. Достал связку ключей, а следом вынул свою банковскую карту и вложил мне в руку усталым, но решительным жестом.

***

Уличный мороз бодрил и щипал щёки. Я летела в магазин, сжимая в кармане его карту. Сорвала с витрины свежий багет; нашла любимые бренды творожного сыра и малосольной сёмги; захватила горсть рубиновых томатов черри; не забыла про волшебную чесночную соль; отыскала лучший гречишный чай по стойкому аромату ирисок! И для каши выбрала монастырский геркулес и банановое молоко под настроение! Напоследок у кассы добавила капучино в термостакане, надеясь сохранить жар для Артура.

Вернувшись, я наполнила кухню утренней алхимией. Будущая овсяная каша шипела в кастрюльке с банановым молоком, превращаясь в золотисто-кремовый деликатес. На разделочной доске багет рассыпал хрустящие крошки. На ломтики легли облачка творожного сыра, их я украсила сёмгой с помидорками и щедро припорошила душистой солью. В маленькую мисочку Зефира я положила кусочек рыбы, приглашая кота к знакомству и дружбе.

И вот, когда запахи готовки сплелись в один восхитительный гимн утру, в арке кухни возник хозяин квартиры. Босиком, в низко сидящих на бёдрах шортах.

Утренний свет обнажил сложные переплетения татуировок на предплечьях Артура, вдоль рёбер и на ногах: чернильные рисунки змей, восточные узоры, символы, латинские фразы… Он застыл, оглядывая стол, который я накрыла для пира; вдыхал ароматы моего мира, но будто никак не мог проснуться от ночного кошмара. Я поймала его блуждающий взгляд и показала на термопакет, где прятался капучино.

— Кофе пьёшь до трапезы? — уточнила я.

— Точно. Сначала капуч. Кофеин разбудит мои вкусовые сосочки, — Артур небрежно сел на стул и отпил кофе.

Я присела напротив и взяла бутерброд. А то моим вкусовым сосочкам привычнее наслаждаться сначала всем солёным, затем сладкой кашей и только потом напитком. Артур же избегал правил и сочетал несочетаемые вкусы! В этом весь он…

— Ты такая изобретательная не только в еде, но и в словах, — Артур потрогал бутерброд, и его пальцы оставили масляные отпечатки на краю тарелки. Взгляд скользил по мне, будто искал какой-то подвох.

— Ты о чём? — я приподняла бровь. Это был не игривый комплимент с его стороны. Я отложила нож с остатками творожного сыра. От греха подальше….

— В первую ночь ты подшутила, что тебя проткнул меч короля Артура. Теперь называешь меня Арти… — он провёл языком по верхней губе, собирая кофейную пенку, его глаза не смеялись. В них читалось настороженность.

— Да ну тебя, про короля Артура сравнение избитое, как про меня сказать «Алиса в стране чудес». И я была не в себе, — мои пальцы сами собой начали крошить хлеб. И Зефир тут же материализовался под столом, мягко тычась мордой в лодыжки. — Арти… Что тебе не нравится?

— Так меня называли только родные, вот что, — он отодвинул тарелку, и ложка звякнула о фарфор. И на кухне вдруг стало тихо.

Звучал только нервный треск чайника.

— Я не претендую, — мои ладони вспотели, и я вытерла их о салфетку с таким усердием, что бумага порвалась.

— Хорошо.

— Хорошо.

Пауза повисла между нами, густая, как недоваренная каша. Я потянулась к чайнику с чаем, просто чтобы занять руки. Обожглась…

— Раз ты сказал про родных… Позвал их на StandUp?

— Нет, — его пальцы сжались так, что костяшки побелели.

— Почему? — я не удержалась, хотя по его сдавленным челюстям было ясно, что лучше не спрашивать.

— Реально хочешь знать? — Артур вздохнул так. — Или это допрос? Или косолапая вежливость?

— Завтрак тоже хочешь назвать косолапой вежливостью?! — я вспыхнула. Зефир, почуяв напряжение, резко отпрыгнул в сторону, опрокинув свою мисочку.

— Не передёргивай. Про еду я такого не говорил, — Артур нахмурился.

И ПОЧЕМУ он так переменился?!

— К чему этот завтрак, Алиса?

— Для моей семьи утро всегда было особенным, — мои пальцы выписывали круги по краю чашки. — Каждый себе готовил любимое блюдо, а потом мы угощали друг друга. Я пока не знаю, что точно любишь ты, чтобы сготовить и это, но хотела поделиться тем, чем люблю завтракать сама.

— С кофе ты угадала… Всё остальное… необычное. Вроде выглядит вкусно. Но я не могу есть, если это подкуп, — его брови снова сдвинулись в вертикальную морщинку на лбу.

— С чего вдруг?! — я так резко вскочила, что стул заскрипел по полу. Чашка опрокинулась, и чай разлился по столу. — Я тебе душу раскрыла! Мы то, что мы еди... Ещё Гиппократ говорил.

— Знаток философов, я смотрю, — он ловил убегающую каплю чая пальцем, не поднимая глаз на меня.

— Ну я почитала, чтобы быть в курсе, в честь кого названа медицинская присяга. Клятва Гиппократа.

— Выкрутилась, — наконец он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое… не насмешка, а скорее... удивление?

— Эй, ты чего? Что не так я сделала? — мои руки сами собой скрестились на груди, ногти впились в ладони. Хотелось убежать и спрятаться.

— Ничего.

— За что ты тогда нападаешь? — мой голос дрогнул, и я тут же закусила губу. — Мне обидно. Не знаешь, как сказать, чтобы я ушла?

— Нет… Не это… Только не уходи, — он вдруг потянулся через стол, схватив моё запястье. Его ладонь была немного липкой от сёмги.

— А в чём дело тогда?!

— Просто я не умею принимать подарки. Вдруг я зря буду им радоваться? — его пальцы сжали моё запястье чуть сильнее, приглашая снова сесть за стол. — Потому что наше время просто в один момент закончится же. Было бы легче, если… если бы ты не делала ничего заботливого! — Артур резко отпустил мою руку..

— Мне тоже страшно, что всё кончается плохо, — призналась я.

— Мне не страшно! — он резко встал, задев коленом стол. Посуда звякнула в протесте. — Я уже выучил, что в конце выбирают не меня! Я не нужен тем, кто нужен мне! Именно поэтому тебе нельзя проявлять заботу, поняла?! Это слишком. Забота привязывает сильнее, чем секс! — голос Артура сорвался, и он резко отвернулся к окну. Солнечные лучи подсвечивали силуэт ссутулившихся плеч.

— Окей. Нельзя готовить и тому подобное. Что-то ещё? Не спрашивать про родителей? Запретная тема?

— Не запретная, — его голос был таким сдавленным, будто он перерезал себе горло ножом для масла. — Я расскажу, но тебе нельзя предлагать мне помощь! Нельзя жалеть. Ты должна понимать такие просьбы!

На кухне запахло подгоревшей кашей. Я машинально потянулась к конфорке, которую забыла выключить, когда он только вошёл на кухню. Залюбовалась его тату и прессом.

— Артур, я понимаю. Согласна на твои условия, — моя рука дрогнула в воздухе, не решаясь его коснуться. — Про родителей необязательно рассказывать. Мне интересно. Но если это слишком для тебя, то не надо…

Он перебил меня, стукнув кулаком по столу. Вилки звякнули, как испуганные колокольчики.

— А для тебя будет не слишком? Я не хочу, чтобы моя история влияла на то, как ты ко мне относишься, — его ноздри раздулись, будто Артур учуял предательские ноты. Но это всего лишь капал кран в углу кухни. Кап-кап-кап. И я вдруг осознала, что дышу в такт этим каплям.

— Мне кажется… — я облизала пересохший губы. — Не получится относиться к тебе по-другому. Ты не бросишь в трудную минуту, — румянец залил мои щёки, когда я договорила уже шёпотом. — И ты мужчина, которому не всё равно на женское… удовольствие. Это благородное качество…

Артур резко сел обратно, задев ногой соседний стул, который упал с грохотом на пол.

— Я не знаю, с чего начать! — его пальцы впились в собственные волосы, будто он хотел вырвать воспоминания вместе с прядями.

Я осторожно подняла стул и подвинула к нему остывшую кашу с нетронутым бутербродом на краешке тарелки.

— Начни с того, почему никто не может прийти на StandUp? — помогла я.

Он схватил бутерброд, но снова не смог откусить и кусочка.

— У бабули с дедулей летом огород, а осенью саженцы в парниках. Да и жанр им не очень понятен, — внезапно Артур фыркнул. — Бабуля после моего первого выступления сказала: «Артюш, твою речь можно переложить на частушки, не хватает только песни и деда на подпевках!» Короче просто позвоню им после концерта. Как приеду, покажу фотки, — сначала губы Артура дрогнули в подобии улыбки, а потом поникли. — Отец в Италии, а мать…

— Ты рос с бабушкой и дедушкой? У них дом где-то в области? — уточнила я.

— Да, у них дом в области. С пяти лет меня растили они, потому что… итальянская компания, где работал папа, проиграла конкуренцию в торговле, он потерял работу. Сначала он пробовал заниматься турами охоты и рыбалки для итальяшек, подрабатывал гидом-переводчиком для иностранцев в Сибири, но это был нестабильный заработок. Отец решил вернуться в Италию. Они с мамой должны были подготовить всё для моего переезда тоже… Но мама замутила там с начальником папы. Папа не простил очередной роман, и они развелись. Я ждал, что мама вернётся ко мне в Россию или заберёт меня к себе… За мамой хоть на край света, всё бы отдал. А она… то приезжала с дорогущими подарками и жирными пачками долларов, то пропадала на несколько лет и даже не звонила в День рождения. Став старше, я почти перестал надеяться… К отцу езжу на каникулах, мы хорошо общаемся, — Артур выпалил всю историю на одном дыхании, отбивая ритм каждой новой фразы по столу.

— То есть ты говоришь на итальянском языке?!

— Не особо. У папы отличный русский, и мы вместе обычно занимались неразговорчивыми делами. Футбол, плавание… — Артур резко вдохнул, будто ныряя в воспоминания. — Однажды в долине Аосты мы три дня шли по тропе пастухов. Молча. Только костёр трещал по вечерам. Были молчаливые инструкции, как чистить форель… Итальянец-отец, татарская бабуля со своими приколами и весёлый чертяка-дед, он вообще старообрядческий басист, — во набор! Они делали из моего детства конструктор «Лего». Собирали меня по кусочкам, когда мама...

— А где сейчас твоя мама? — я закусила губу, осознав, что поторопилась с вопросом.

— Содержанка, — он выставил это слово, как куклу на витрину магазина. — При каком-то чиновнике… — Артур холодно рассмеялся. — Знаешь, я наивно думал, что начну зарабатывать и куплю ей свободу. И вот сейчас я могу её обеспечить. Но ей нужны не деньги. И просто меня ей недостаточно, — голос сорвался на последнем слове, превратившись в шёпот. — Статус. Разрешение «хозяина» на звонки сыну…

На кухню прорвался вой ветра. Я потянулась, чтобы запереть открывшееся окно и дать нам с Артуром передышку.

— Как думаешь, она всегда была такой? Просто мне хочется верить, что дело не в тебе. Внутри неё давным-давно что-то сломалось. Что-то мешает ей любить. Но это не значит, что ты не заслуживаешь любви… — умоляюще сказала я.

— Может быть… Бабуля сбежала от своего первого мужа, который избивал их с мамой. Они переехали из Татарстана в Сибирь, потеряли связь с родственниками, чтобы только тот бандит их не нашёл. Здесь бабуля встретила моего деда. Он фактически мне не родной, но по духу самый родной… Травму мамы он, наверное, не смог залечить. От насилия она не оправилась.

— Спасибо, что рассказал. Я до конца не представляю… как одиноко без мамы… и жутко! Она вроде жива, а значит может заботиться о ребёнке… но пропадает… Понимаю само горе… Постоянно чувствую эту чёрную дыру, — я осторожно взяла руку Артура, проверяя, насколько он готов к прикосновениям и можно ли его обнять.

Как будто ещё не время. Лучше не обнимать.

Прозвенел будильник, что пора собираться на генеральный прогон концерта. Артур быстро оделся и уехал, оставив мне свои ключи, банковскую карту и билет на StandUp. Меня ожидало место в первом ряду Дома культуры «Персефона».

Глава 17. Мост в Терабитию

5 ноября, та же пятница,

вечер

Дом культуры «Персефона»... Ряды кресел были обиты бордовой тканью, как в старых кинозалах. Повсюду висели канделябры — не настоящие, конечно, а стилизованные под французскую роскошь, со свечками в форме светодиодов. Они отбрасывали тени на стены, где выцветшая лепнина трескалась, как кожа стареющих актёров, не дождавшихся своего звёздного часа.

Сцена была невысокой, без занавеса, но с тёмной рампой по краям; и казалась более исповедальной, чем парадной… Когда Артур вышел к зрителям, он был одновременно частью этого театра и его антагонистом.

На Артуре — горчичная куртка в стиле старых военных архивов: с подплечниками, чуть потёртыми лацканами, будто её до него носил какой-то расхлябанный джазмен с фронтовой травмой. Под курткой — чёрная рубашка без галстука, расстёгнутая на одну пуговицу больше, чем прилично, оголяя тату. На ногах — узкие брюки с идеальной стрелкой и шоколадные казаки, кожаные, блестящие в свете софитов.

Он выглядел так, будто материализовался из прошлого. Воображение дорисовала, как Артур мог бы приехать на мотоцикле без глушителя, привлекая к себе внимание... Он шутил со сцены, придурковато-красивый, вызывающий и…

ранимый, если смотреть слишком долго в глаза.

— … Знаете, на этой StandUp сцене я сделал себе имя, благодаря шуткам про то, что я некрасивый. Да! Да! Удивляетесь, первый ряд? Ага, вижу. Ну да, новички на этом концерте точно думают, что я напрашиваюсь на комплимент. Но частые гости помнят меня в спортивках, когда я пытался встать в ряды с рэперами... И возможно, мои текстá были смешнее, чем сегодня! Но в моей жизни появилась одна девушка и превратила меня в рокера. Украла мою старую харизму!.. Она увидела моё достоинство… Не то, о котором вы подумали! Она что-то такое разглядела и научила украшать себя одеждой… Представьте себе: разглядела что-то ещё, кроме высокого интеллекта… мм, так, смешных шуток… ладно, признаюсь… её впечатлил и мой большой… нос! Кстати сказать, который теперь я не собираюсь присовывать в шаблоны маскулинности! Прикиньте?! Она… типа феминистка… И по ходу я теперь тоже! Моя муза называет своё колдовство со стилем «огранка по типажу»! Говорит, я какой-то там драматик-натурал… Что натурал, это точно, базару ноль! Пацаны-поклонники, сорян! А драматик… Ну, я тоже не прочь мотать сопли на кулак и кричать в караоке песни Анечки Асти:

«Теперь он пьяный по твоей вине… Царица, царица!»

Или вообще винтаж: выть под Таню Буланову, как будто и мне изменил нарцисс! Что, девочки, знакомо?

«Не плачь, ещё одна осталась ночь у нас с тобой! Ещё один раз прошепчу тебе …?»

— Артур перевёл микрофон в зал.

— «ТЫ МОЙ!» —допела какая-то милфа,

наверное, взрослевшая под музыку Булановой.

— Как сказать, как сказать! Сегодня пришёл не один. Но если там не выгорит, я вам позвоню, госпожа! — Артур не сдержал смешок.

Публика захлёбывалась смехом и аплодисментами. А глаза Артура, подведённые угольным карандашом, горели, как у падшего ангела, который спустился в преисподнюю за порцией адского сарказма!

***

Когда концерт окончился, я ждала в фойе. Хитрый и пылающий дьявольским огнём после триумфа, Артур подошёл ко мне, не замечая поклонниц, и его ладонь обвила мою талию:

— Пойдём знакомиться с моей феей крёстной, — его мятное дыхание похолодило ухо. — Только не пугайся, она… торнадо в стразах.

— Ты чего не предупредил?! — вскрикнула я и вытерла мокрые ладошки о платье. — Расскажи побольше про неё, чтобы я не выглядела дурой!

Артур провёл пальцами по виску и откинул чёлку, бросив мимолётный взгляд на своё отражение в тёмном стекле двери. Взгляд на секунду стал серьёзным — таким, какой я редко видела на нахальном лице.

— Она… важна для меня, — добавил он тише. — Она как продюсер, но отношения более личные. Можно сказать, она для меня как другая… мать.

— Вот это да… А в каком плане продюсер?

— Она как спортивный скаут, только ищет таланты для медиасферы. Ещё работает контент-менеджером для бешено известной стриминговой платформы! Zetflex! Но сделай вид, что я ничего не говорил. Об этом нельзя особо распространяться, политика конфиденциальности… Ух, а ещё она приглашённый препод в Институте культуры. У неё свой курс для режиссёров. И я ходил туда зайцем, чтобы быть круче всех фестивальщиков и побеждать в конкурсах студвесны. Только тссс! За победы у меня прибавка к президентской стипендии! Она… сама увидишь!

У колонны стояла женщина, наблюдая за суетой, как чудаковатый балетмейстер за массовкой. Тёмно-рыжие волосы с проседью блестели под люстрами, как расплавленная медь. Кожаный плащ цвета индиго, гигантское серебряное кольцо с чёрным ониксом на указательном пальце. И взгляд, который сканировал меня за секунду, как дорогой спектрометр. Женщина была по возрасту и внешности похожа на маму Дины, только облачена в наряд из параллельной гламурно-апокалиптической вселенной.

— Кира Евгеньевна, это Алиса, — голос Артура звучал редкостно серьёзно. — Моя единомышленница, муза, стилист. Клянусь, Алиса гений сценариев и визуала!

Кира Евгеньевна протянула мне руку в знак приветствия. Её рукопожатие было твёрдым, быстрым, без лишней нежности:

— Милый, я разглядела тебя, как бриллиант в угольной шахте, когда ты выступал на своём первом открытом микрофоне. Ты всковыривал людям язвы. Толпа смеялась, и сдувалась злоба. Вот это я понимаю, талант! Не фантазия, а дар влиять на людей, — её голос был мелодичным и низким, как контрабас. — Мне нужны доказательства, что твоя Алиса тоже неогранённый алмаз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Как она может показать свой талант? Как ей попасть на ваше отделение в институте? — пальцы Артура слегка сжали мой бок. — Алиса теряет время и саму себя в медицине.

Кира Евгеньевна достала папиросу, на самом деле электронную сигарету, но с ярко-красным огоньком на конце, и сделала театральную затяжку:

— Если дело серьёзное, то надо идти в наш Институт, выделяться и стучаться в программу обмена студентов. От нас есть даже дорога в Голливуд, — дымок выдохнулся колечком. — Для поступления в вуз никакого блата. Нужно сдать экзамены. Литература. Русский. Это база, — Кира Евгеньевна драматично затянулась. — Если сдать ещё иностранный язык и историю, будет бонус… Но главное пройти творческий конкурс! Три круга ада. Портфолио, собеседование и показ миниатюр, — она прищурилась, изучая мою реакцию. — Девочка, сейчас ты похожа на загнанного кролика. Дыши.

Я попыталась вдохнуть, но воздух застрял где-то в районе диафрагмы. Мир звенел. Я ещё не проронила ни единого слова. Не думала вообще, что Артур заведёт речь обо мне. И без всяких прелюдий!

Рука Арти на моей талии, была единственной точкой опоры в этом внезапном шторме возможностей. Таком желанном, но предательским для той мечты, перешедшей мне от Леры...

Я так виновата! Плохо стараюсь, чтобы полюбить врачебное искусство…

— Я знаю, чем сразить жюри, — продолжила Кира Евгеньевна. — Научу не лепетать на собеседовании, как школьница на первом свидании. Могу устроить репетиции миниатюр. Но, — она резко ткнула папиросой в мою сторону. — Подготовка к экзаменам на твоей совести. Их нужно сдать идеально! Возьмусь за тебя, если соберёшь нехилое портфолио. Проверим, стоит ли вообще тратить время.

Слова вертелись в голове, спотыкаясь друг о друга. Благодарность Артуру за веру. Ужас перед масштабом задачи. Дикое, неудержимое любопытство к этой новой двери, распахнувшейся в кромешной тьме медицинского будущего. Я собрала всю волю в кулак, выпрямила спину и посмотрела Кире Евгеньевне прямо в глаза, стараясь не моргать:

— Это… невероятный шанс. Спасибо вам за возможность. И… — я повернулась к Артуру, чувствуя, как тепло разливается по щекам, — спасибо тебе. За то, что озвучил мою ценность вслух, что я поверила сама. Портфолио… я сделаю. И напишу что-то новое, если нужно. Сценарии, песни, эссе, даже поэтические переводы в стихах с английского… Я много умею и очень быстро учусь!

Кира Евгеньевна хмыкнула, но в уголках её глаз обозначились лучики одобрения. Артур же смотрел на меня так, будто я выиграла «Оскар». Его подведённые глаза сияли гордостью, смешанной с облегчением.

***

После долгой, почти как кастинг, беседы с «крёстной феей» Артур вдруг свернул не к гардеробной, а к старой фотобудке в углу фойе.

— Культовая точка, чтобы закрыть вечер, — прошептал он. Его пальцы на моей спине будто сказали:

не спорь, тебе понравится.

Будка выглядела так, будто её забыли с девяностых. Вывеска «Photo-moment» облезла, малиновая занавеска выцвела. Пахло фотобумагой, прелой фанерой и почему-то чаем с бергамотом.

Внутри было тесно. Наши колени сразу соприкоснулись. Не эротично — скорее, как в детстве под пледом. Неловко. Тепло. Тишина здания и приглушённый свет делали воздух плотным. Будто что-то невидимое толкало нас быть ближе, чем обычно.

— Люди уже ушли, — сказал Артур и опустил занавеску. — Никто не помешает… сфотографироваться.

Он нажал на кнопку. Вспышка ослепила. Потом ещё одна. И ещё. На третьем кадре он будто хотел что-то сказать. Повернулся ко мне — но промолчал. И этот немой вопрос между кадрами оказался громче всех его шуток на сцене. По мне пробежал холодок, предчувствие, что тяжёлый разговор неизбежен.

Фотомашина выплюнула снимки, но мы остались сидеть. Я решила заговорить первой и перевести диалог в безопасное русло:

— Утром ты сказал, что наше время вместе закончится. Ты имел в виду, что уедешь после выпускного курса?

— Да, — ответил Артур и пожал плечами с натянутой улыбкой. — Я уже давно решил: после шестого курса еду в Москву. Поступаю в ординатуру. Надеюсь, попаду на бюджет… но если что у меня отложено на платку. Нейрохирургия — моя мечта.

— Скоро она исполнится! Ты умный, поступишь! Но надо готовиться ещё и к гóсам, потом к аккредитации… Я пойму, если мы не будем видеться, — прошептала я и уткнулась лбом в мужское плечо.

— Есть одна идея. Но перед этим вопрос. Возможно, зря… Хочу услышать ответ, чтобы понять, сможем ли видеться и дальше без вреда друг для друга. Чтобы… не додумывать лишнего, — выдохнул Артур.

— Ну… Спрашивай.

— После смерти Леры ты отрезала себя от отношений с парнями. Почему? Но у тебя осталась дружба с Диной. А завтра ты идёшь поддержать Параскеву на её мастер-классе! Что было такого у вас с Лерой или… в Лере? Если я чего-то не понимаю, то просто ощущаю обман. Не могу доверять, пока не узнаю правду, — Артур опустил взгляд и провёл пальцем по моей руке, как будто вычерчивал линию между прошлым и будущим.

— Я не формулировала это в слова. Но попробую… Дина мне как сестра. С Паней получается похожая история… А с Лерой мы были нестабильны: сегодня вместе, завтра нет. Надо было бороться за звание её любимого человека, каждый день доказывать свою значимость… С семьёй, сёстрами спокойно... А со всеми остальными нет никаких гарантий, что ли, — я перевела дух и продолжила. — Я не знаю как, но с Лерой мы как будто были не людьми, а костылями друг другу. И… мы так любили «качели», что в один день сорвались с них и упали. Это я виновата. Я захотела соскочить, — в горле встал ком слёз. — Когда она умерла, я потеряла половину себя. Если бы кто-то снял про это фильм, это был бы «Мост в Терабитию». То же по-детски невыносимое горе и невозможностью вернуться в мир грёз на двоих. За мой уход Лера сломала мост к себе, — дыхание сбилось, но я упорно глотала слёзы. — Не хочу ни в ком растворяться... Боюсь, из-за меня умрёт кто-то ещё, если захочу отвоевать личное пространство.

— Значит, я и ты друг другу товарищи по несчастью, — заключил Артур.

— Это хорошо или плохо для тебя?

— Нормально. Главное, что ты не делаешь меня своим зеркалом. А то бывшие уходили… смотреться в другие зеркала, — Артур усмехнулся и поцеловал меня в ресницы.

— Звучит ужасно. Как будто мы были продолжение тех, кого любили. Но была ли это настоящая любовь?

— Это уже философия пошла. Я прогуливал семинары по психологии. Кафедра психов самая добрая! — Арти хмыкнул.

— В итоге мой ответ прошёл твой детектор лжи?

— Да… Поэтому я приглашаю тебя на весенний бал. Репетиции с марта. Мой последний бал, — Артур поиграл бровями.

— Но до марта ещё так далеко…

— Есть ещё вариант. Но тебе, скорее всего, не понравится.

— Говори! — я передразнила приказной тон Артура.

— Можешь ходить на кружок «Хирургические ниндзя». Иногда его веду я. В основном Герман. Но там будет и Камилла… — Артур стиснул челюсти, назвав имя бестии.

— Я не собираюсь из-за неё упускать шанс видеться с тобой. Но мне придётся сдерживаться, чтобы не врезать! — я сжала кулаки и покачала ими с театральной яростью. — Только… я не смогу скрыть, что хожу на кружок, от моей компании. Им будет обидно. Можно моих ребят тоже позвать?

— Хорошо. А при друзьях будет нормально, если я захочу тебя потрогать? — Артур усмехнулся, толкнув меня плечом.

— Как потрогать? — я наивно распахнула глазки.

— Вот так, — прошептал он.

Арти притянул меня ближе, одну руку положил на ягодицы, а другой скользнул под юбку. Его пальцы прошлись вдоль бедра, ощупывая кожу через тонкую ткань колготок. Он знал, где остановиться. Где задержаться. И как надавить. Его ладонь нашла мой центр — горячий, мокрый, набухший. Он начал двигаться — сначала медленно, почти мимолётно, потом увереннее. Пальцы рисовали круги, нащупывали клитор, а от трения по нему в животе вспыхивали короткие, резкие разряды.

Я прикусила губу. Прислонилась лбом к его скуле. Мой стон растворился в темноте, но тело отвечало всё громче — дыханием, дрожью, тем, как я вцепилась ногтями в его плечо. Он улыбнулся, как будто знал, что я вот-вот сорвусь.

— Продолжай… — простонала я.

Снаружи тихо. Люди давно ушли, но сам факт, что мы в общественном месте, будоражил. Я бросила взгляд на малиновую занавеску: она чуть колыхалась от сквозняка. Моя сумка лежала на табурете прямо у входа в фотобудку, намеренно, как сторожевая собака, чтобы никто случайно не отдёрнул ткань:

здесь занято.

Очень занято.

Артур не ответил. Но стал двигаться быстрее, наглее, глубже, добиваясь от меня коротких всхлипов. Он задыхался тоже, как будто моё возбуждение шло по его нервам. Затем, чуть отстранившись, он прикусил мочку моего уха и прошептал:

— Я сведу тебя с ума прямо здесь. Прямо сейчас.

Я выгнулась, прижимаясь к нему бедром, вцепившись в ворот его рубашки. Колготки уже были спущены до середины бёдер — он сам, не отрывая взгляда, стянул их, скользнув пальцами внутрь белья, прямо на кожу. Его движения стали тише, глубже, как будто он изучал меня изнутри — на ощупь, по интонациям стонов, по дрожи.

— Я хочу, чтобы ты кончила на моих пальцах… прямо в этой фотобудке, — прошептал он, и язык его прошёлся по моей шее, вниз, оставляя горячие следы.

Я задыхалась. Бёдра двигались ему навстречу сами, как в танце. В глазах темнело, а тело уже не слушалось разума. Только удовольствие, только жар, только он. Я бы закричала в его губы, когда волна оргазма накрыла, как удар волны в шторм — тёплая, трясущая, раскрывшая меня полностью… Он держал меня, пока я приходила в себя. Целовал в лоб, щёки, подбородок

с тем особенным трепетом, которое бывает только после полного оголения.

Не тéла —

душ

и́.

Глава 18. Окситоциновый нектар

5 ноября 2021 года, пятница,

ночь

Мы ворвались в квартиру, будто за нами гнался апокалипсис, а в прихожей было единственное убежище. Воздух, застоявшийся с утра, всё ещё хранил сладковатый призрак праздничного завтрака — овсяной каши на банановом йогурте, но теперь его перебивал резкий холод с наших одежд и пьянящее тепло, струящееся от наших тел.

Лампу даже не включили. Тьма в прихожей сгущалась, как мёд, обволакивающий простуженных пациентов.

Нас, болеющих прошлым, но выздоравливающих от терапии друг другом.

Артур дышал горячо и прерывисто, словно был фанатиком игр с огнём, а я стала бензином, соблазняющим на поджог. Тактильные контрасты доводили до головокружения: грубая ткань его плаща щекотала моё запястье, а нежный кашемир моего платья скользил по его шее. Наши лица и руки принесли колючий мороз с улицы, и эти ледяные прикосновения к разгорячённой коже пробивали настоящим электрическим током.

Арти захлопнул дверь ногой, и грохот, словно гром, прокатился по подъезду, отдаваясь в тишине квартиры. Он прижал меня к холодной стене прихожей в нашем «бункере». Его губы похитили мой поцелуй, не спрашивая разрешения. Его руки раздевали меня будто в замедленной съёмке, и это было не кокетство, а трепетное обнажение. Каждый сброшенный элемент одежды раскрывал уязвимость слой за слоем.

Я постукивала зубами от дикого волнения, он же сжимал челюсти, пытаясь подавить собственную дрожь. Мои замёрзшие ладони прилипли к его раскалённому прессу, будто к плитке в самую сильную жару. Артур вздрогнул от неожиданного холода, но не отстранился, а только сильнее впился зубами в мою шею.

Арти похож и на вампира, и на охотника на них, как Дин Винчестер из «Сверхъестественного».

Кончик его носа был ледяным, но губы обжигали, когда он дразнил открытые участки кожи между шарфом и воротником моего платья.

Одежда падала на пол, как улики с места преступления. Наши шарфы запутались на локтях, будто верёвки, связывающие сообщников по интимным интригам. Перчатки, пахнущие снегом и городом, шлёпнулись на паркет с мокрым звуком. Моя стилизованная шапка-ушанка слетела, и волосы разлились по плечам, как молоко. Массивный кожаный плащ Артура соскользнул с глухим шорохом, напоминая змею, сбрасывающую шкуру. Вершиной этой горы из одежды стала моя дублёнка, чей каракулевый воротник напоминал заснеженный пик. А моё платье упало к его подножию, словно сошедшая лавина.

И тут нахальное «Мяу! Мяу! Мяу!» разрезало напряжённую тишину. Зефир, привлечённый шумом, грациозно запрыгнул на нашу одежную гору. Он уселся на самом верху, будто судья, объявляющий: «На старт! Внимание! Марш!» Его любопытная мордочка кивала в такт моим неосознанным движениям, трению промежности о твёрдый квадрицепс Артура.

— Я рад, что ты пришла на StandUp… — проурчал Артур, спускаясь к ключицам и нагло выпуская свой язык в вырез белья. Он выдыхал солёным сценическим триумфом. — Умница, что приняла мой совет и будешь учиться у Киры Евгеньевны.

— Спасибо, что веришь в меня… — промурлыкала я.

Я дурачилась, водя кончиком языка по изгибам его ушной раковины, посасывая мочку, слегка покусывая её. По моему телу бежали волны мурашек и тряски, будто я превращалась в восточную танцовщицу, которая иногда забывала о стеснении.

Я стянула с него рубашку, и та, чёрной тенью, накрыла возмущённого Зефира. Его громкое «Мрр!» потонуло в моих причмокиваниях, когда я обхватила губами пальцы Артура, посасывая их, словно они были карамельками.

Свои шоколадные казаки Арти стянул пяткой о пятку, не выпуская меня из объятий ни на секунду. Его ладони барабанили по моим ягодицам, а затем прижали меня так близко, что я почувствовала твёрдый стояк сквозь ткань его брюк. Мы двигались наощупь в полумраке, и в какой-то момент моя попа случайно нажала на выключатель.

Свет вспыхнул, ослепительный и уличающий! Я замерла, мои пальцы замешкались на застёжке лифа. Свет обнажил не только тело, но и все мои тайные страхи. Артур заметил мою тревогу и замер, ослабил хватку. В его голосе появилась хрипотца:

— Честно... я не уверен, что ты готова. Мы не должны... После того раза... — его дыхание сбилось. — Я не прощу себе, если у тебя снова пойдёт кровь.

— Всё зажило. Правда, — прошептала я. — Я использовала специальный крем… заживляющий. Всё в порядке! Я хочу тебя… во мне.

Он взял меня за талию и развернул лицом к свету, заглядывая в самые глубины зрачков. Он изучал мимику, словно сверяя картографию лжи и правды, написанную на моём лице.

— Ты стала закрываться, когда включился свет. Губы говорят «да», но тело сжимается. Ты не хочешь. Боишься, — заключил Арти.

— Просто мои соски… — я закрыла лицо руками. — При свете видно... они не такие, как у моделей.

— Ты в своём уме? — пробормотал он, целуя грудь сквозь ткань, прежде чем снять лиф. Его смех вибрировал у моей кожи. — Ты серьёзно переживаешь из-за...

агрегатного состояния

сосков?! Серьёзно?!

— Да! И из-за попы... Она не бампер, — я еле выдавила слова, пока его зубы оголили ареолы и язык выписывал круги вокруг них. Он капал слюной и вызывал мурашки. Ладони Артура снова шлёпнули ягодицы, и ноги подкосились от удовольствия...

— Ты же не авто для езды! Бампер?! Естественно, что ты не бразильский фетиш, — прошептал он, резко поднимая меня. Мои бёдра обхватили его по бокам, и я прижалась лóном к разгорячённому мужскому торсу. — La bella russa, — пропел он по-итальянски, и его слова влились в мою кровь

как окситоциновый нектар.

Настоящее лекарство от всех комплексов, гормон любви и доверия.

Он отнёс меня на кровать. Его руки, тёплые и чуткие, скользили по моему телу, считая рёбра и родинки, будто пальцы гитариста, перебирающие струны, находящие аккорды, от которых хочется плакать. Когда его губы опустились к моему животу, я почувствовала, как его пламенное дыхание разливается по коже, словно кипяток по фарфоровой чашке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Женский животик… знаешь, я такое обожаю. Мягкая подушечка, к которой хочется прижаться лицом.

— До завтрака он более плоский, — пошутила я. На что «страж здоровой самооценки» упрямо покачал головой и отшлёпал за плохие слова.

— Ещё раз такое скажешь, я устрою тебе пытку! Привяжу к операционному столу, наведу хирургический прожектор и… буду рассматривать каждую складочку, ямочку и шрамик. Пока не привыкнешь, что я ценю… уникальные штрихи, а не идеальную пустоту, — Арти сцепил руками мои запястья и лодыжки, демонстрируя, как я буду обездвижена под его

шоковой

терапией

!

Я вырвалась из-под него! На мне оставались лишь трусики и ажурные колготки,

но...

— Сначала разденешься ты, — прошептала я, усаживаясь перед ним на колени.

Мои пальцы дрожали, расстегивая ремень его брюк. Я приникла к его эрегированному фаллосу. Напряжённый, мощный, он уже выделял капли прозрачной смазки. Головка, словно отполированная ковбойская шляпа, блестела в тусклом свете. Я слизала эту солоноватую влагу, как ловят подтаявшее мороженое с вафельного стаканчика.

— А меня возбуждает не просто тело. Скорее состояние рядом… с тобой.

— А из обнажёнки что нравится? — спросил Артур, наматывая мои волосы себе на руку.

— Вены… Ещё твоя шёлковая дорожка из волос от пупка к пáху… И особенно запах пота… он меня порабощает.

— Поверь, мой тестостерон порабощён каждой клеточкой твоего женского тела. И дело не в размерах и формах.

— А в чём тогда? — я смотрела на него снизу вверх, играя с мужским воображением и членом.

— Достаточно родиться женщиной, чтобы быть желанной, — выдохнул Артур и закусил губу от того, как я прибавила к посасываниям винтообразные движения рукой у крайней плоти.

— Войди в меня… — попросила я.

Теперь лишь кружевные колготки и трусики отделяли нас от главного. Сбросив их, я легла на спину, раздвинула ноги и прикрыла глаза в ожидании.

Но…

У Артура были другие планы! Одним плавным, но уверенным движением он перевернул меня на живот. Его губы начали медленное, вожделенное шествие вдоль моего позвоночника. Каждый его поцелуй оставлял на коже невидимый ожог, будто он выгравировывал на мне руны блаженства.

Когда его пальцы нашли влажность между моих ног, он совершил следующий ритуал: зубами вскрыл фантик презерватива, натянул латекс и щедро накапал лубриканта, чтобы умыть моё лоно защитной смазкой, оберегая каждый миллиметр. Головка его члена коснулась входа, и я почувствовала, как всё моё существо затаило дыхание в ожидании;

словно я была дикой, но юной и неопытной львицей перед первой охотой.

— Говори, если что не так, — приказал Артур.

— Глубже, — выдохнула я, впиваясь когтями в простыни.

Он начал двигаться сначала осторожно, подбирая ритм, словно музыкант, настраивающий нежный инструмент. Но с каждым движением его толчки становились увереннее, настойчивее, сложнее. Он словно дирижировал моим телом, зная его скрытую партитуру. Его руки крепко держали мои бёдра, и я чувствовала, как его ногти оставляют на коже отметины.

— Мы разбудим соседей, — хохотнул он. Наклонился к моему уху, его рука обхватила горло — не сдавливая, а просто фиксируя. Его пальцы чувствовали вибрацию голосовых связок от каждого моего стона.

— У нас зритель… — подала я голос. — Зефир. Мы его чуть не задели.

Моё сердце бешено колотилось, но какая-то часть сознания всё равно сканировала обстановку;

что-то мешало мне отдаться на все сто процентов, отпустить последний тормоз.

— Маленький сталкер! — Артур легонько отпихнул кота ногой, не прерывая ритма.

Я почувствовала, как член стал ещё твёрже. Каждое проникновение теперь отзывалось глухим стуком в низу живота. Фаллос пульсировал, как дуло пистолета на перезарядке. И вот он набух до предела — достиг кульминации! Последний толчок, его низкий стон, больше похожий на рык…

А я… я не кончила вместе с ним. Внутри все сжалось от досады и растерянности.

Как же так?! Что я ему скажу?!

***

Он вернулся из ванной, и первое, что я увидела, — его спокойное, умиротворенное лицо.

— Как ты? — спросил Артур, садясь на край постели.

— Было потрясающе! Но у меня не получилось… Прости! — я поспешно завернулась в одеяло с головой.

— Ну… мы же не в порно. И это всего лишь второе проникновение... Кстати, по опыту, девушки редко кончают, если не помогать рукой.

— Да? — я с надеждой выглянула из одеяла.

— Да, — он кивнул и начал медленно, как шпион, выпутывать меня из моего укрытия. — Но знаешь, я могу протестировать один особый приём. Чтобы ты кончила прямо с членом внутри.

— Секси конг-фу! То, что доктор прописал! — передразнила я.

— Итак, урок прикладной анатомии. Техника «мост»! — Арти состроил комично-серьёзное лицо лектора. — Надо разбудить веееесь твой клитор. У него есть ножки. Они, как подкова, обнимают влагалище изнутри... Если я войду под правильным углом и буду одновременно ласкать головку, ты почувствуешь сцепление как по дуге. Раз-раз и оргазмический фейерверк обеспечен!

— Ты точно идёшь в нейрохирургию после выпуска? — я хохотала до коликов в животе. — Так хорошо разбираешься в женской физиологии. Будь гинекологом!

— Я любитель, а не конвейер для вагин, — Артур тоже рассмеялся и защекотал мой бок. — Готова на второй раунд?

Я кивнула, почти без тени робости. Он встал за новым презервативом, а потом вернулся и устроился за моей спиной. Мы легли, как большая и маленькая ложки. Друг в друге, спина к груди. Его руки обвили меня.

Он вошел заново — и я ахнула:

да, угол был совершенно другим, острым и точным, как наконечник стрелы.

Арти двигался медленно, и я чувствовала, будто он стучится в саму лобковую кость изнутри! Мои большие половые губы казались раскаленным жерлом. В это время его рука скользнула вниз. Указательный и безымянный пальцы нежно гладили набухшие подушечки половых губ, словно художник дорабатывал шедевр мокрой акварели, а его средний палец выводил упругие спирали вокруг бусинки клитора, то сужая, то расширяя радиус.

—

Представь подкову там… Но не думай, чувствуй,

— нашёптывал Артур.

Когда моя спина сама собой прогнулась в предоргазменной волне, он помог мне скрестить ноги, чтобы сузить внутренний тоннель и усилить давление на те самые «ножки». Его требовательная рука продолжала своё дело, сохраняя идеальное напряжение, ведя меня к краю.

И тогда моё тело сжалось в тугую пружину и выстрелило, рассыпавшись бешеным пульсом по всем артериям! Я сорвалась на визг, как пойманная лань, и мой голос смешался с глухим хрустом изголовья, в которое в ярости наслаждения врезался кулак Артура. Он, задержав дыхание, последовал за моим оргазмом, и его басистые стоны были похожи на отдалённый гул мотоцикла. Перед моими глазами плясали белые искры, мир расплылся и собрался заново.

Арти остался лежать рядом, его тяжелая, влажная рука закончила ласки и прижала мой живот — сильной, собственнической хваткой.

Мой организм затопил гормональный водопад, и я перестала понимать, что в этом мире правильно, а что — нет.

«Подумаю об этом завтра!» — как Скарлетт О’Хара.

Сейчас важно только «сейчас».

Глава 19. Агнец

6 ноября 2021 года, суббота

Я проснулась от того, что мне на грудь прыгнул голодный зверь! Одна лапа соскользнула с мягкой сиси, и коготок царапнул подмышку! Тогда хищник спустился с холмиков груди на равнинную область живота: устроился пушистой жопкой между подвздошными костями таза и нагло опустил свой нос в дырочку пупка!!!

— Зефир! — промычала я.

— Утро начинается не с кофе… — пробормотал Артур. Он вытащил из-под меня подушку и положил себе на второе ухо, заглушая кошачий ор. Выглянув из подушенного «бутерброда», Арти добавил. — Всё равно же встаёшь. Котáн Зефирович не отстанет… Покорми его, плиз.

Я подчинилась… Насыпала сухой корм и подкинула в миску кусочек сёмги, оставив два слайса рыбы себе на тост. Котяра затрещал завтраком — напал на еду, как футбольный болельщик на сухарики к пиву. Я же отправилась в ванную, чтобы спустя время позавтракать в тишине.

Нужно привести себя в порядок…

смыть запах секса перед встречей с Паней.

У неё благотворительный мастер-класс.

В ванной я внимательнее стала рассматривать, какой у Артура арсенал собственной косметики для ухода за кожей и волосами.

Ха, даже могла бы не привозить свои средства!

Артур тщательно ухаживал за собой и до знакомства со мной, но шопинг стал последним штрихом его уверенного самоощущения.

Приятно! Не только он меня «лечит»!

Однако завтрак и другая забота запрещены, по условиям Артура. Но как же НЕ оставить его с чувством брошенности? Ведь он проснётся, а я уже уйду и заберу вещи, потому что пора ехать в общагу и готовиться к завтрашнему учебному дню после праздников… Оставлю-ка ему записку! На стишки же запретов не было!

Итак, «Вместо завтрака»:

Из свежих шуток, острых фраз

Слеплю я тесто для оладий настроенья.

Оно для блинчиков из юмора как раз —

Мой способ заменить прикосновенья.

Ты спишь, как воин, но без мушкета и брони.

В тебе гранит, но крепость неприступна,

И я боюсь оставить пустоту в её тени;

Так через рифмы расскажу: с тобой уютно

.

Разбудит кот. Постель… не будет помнить моего следá;

Лишь ароматы секса, сладкие как сказка.

Но не поверь вдруг, что я и есть твоя беда,

Которую забыть и сбросить бы, как маску.

Я — шёлк во льду, а ты — фитиль в огне,

Перед свечой я тáю, как в молитву.

И спать с тобой — дорога в ад. Вполне?

Но я согласна с Дьяволом на битву!

Ты — статуя, но тёплая внутри,

С узорами из вен. Ты — бархат плотский.

Жаль, эти строки не оценит взгляд жюри…

А ты их вложишь как закладку в томик «Бродский»?

И пусть нельзя варить мне кофе, не любя,

Нельзя сготовить завтрак, пачкать символ быта.

За это я тебя всю ночь — не для себя,

А для искусства трогала. Бандитка?

Будь я преступник, я бы точно села

И

на

тебя, и

за

тебя (в тюрьму).

Улыбка и тату… Всё твоё тело

Позволь я расцелую… обниму?

***

Колючий ветер со снегом прогнал меня из церковного парка. Я торопливо оглядывалась и всё-таки нашла скромные, бледные как мел ворота воскресной школы, незаметно очерченные железным контуром. Когда я вошла, воздух пахнул влажной штукатуркой и чуть пригоревшей манкой из трапезной, куда приглашала открытая дверь. Заглянув туда, я увидела Паню. Она мыла

яблоки

и выкладывала их на стеклянный поднос.

— Параскева, привеееет! Нужна помощь?

— Спасибо, солнышко! Я уже закончила, — Паня обернулась, её янтарно-карие глаза засияли. Она вытерла руки о полотенце и взяла мои ладони в свои. — Пойдём. Снимешь верх в гардеробе... Спасибо, что ты пришла, Алиса!!!

Мы двинулись по коридору, где по стенам были расклеены детские рисунки: акварельные кляксы, карандашные штрихи, фломастеровые молнии

— милота!

И ближе к гардеробной аромат изменился: старое дерево и резина от калош ещё сильнее напомнили детский сад!

Мы с Параскевой едва вошли, как из тени стеллажей с вешалками возникла ещё одна фигура.

— Панька, ты где пропадаешь? Софа спрашивает про тюбики акрила. Мы сможем ими работать? — высокая девушка с угольно-чёрными волосами скривилась, увидев меня.

— Алиса, знакомься, это Серафима! Подруга детства, — Паня помогла снять мне дублёнку. — Серафима должна была быть с нами на той фотосъёмке, но заболела ветрянкой.

Я автоматически улыбнулась, готовясь сказать что-то вроде: «Очень жаль! Я болела ветрянкой в школе, месяц валялась дома и ещё месяц восстанавливались. А как твоё самочувствие?» — но Серафима опередила меня. Её глазищи разного цвета закатились от недовольства!

— Алиса? — произнесла она, брезгливо сморщив нос, словно почувствовала гниль. — А что, у тебя нет другого имени? Ведь мы в доме Божьем. Здесь положено использовать имя, данное при крещении. Особенно если то, что в паспорте… такое английское… — Серафима выгнула бровь, будто проверяя, поняла ли я намёк на сказку «Алиса в стране чудес», английского писателя Льюиса Кэрролла.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Но стерпела дурацкий выпад.

Я знаю, как себя отстоять, но не хочется оскорбить Паню в такой важный для неё день.

Лучше гордо промолчать!

— Серафима, дорогая, — вступилась Параскева, взяв меня под локоть. — Имя, данное при крещении, для многих настоящее таинство. Не все готовы раскрывать его. Да и не обязаны. Не будем настаивать, — Паня слегка подтолкнула меня вперёд, к выходу из гардероба, бросив Серафиме хмурый взгляд. — И да, Фима, у меня есть для вас с Софой акриловые краски.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Серафима фыркнула. А Параскева невозмутимо увела меня вперёд по коридору.

Дверь в класс была распахнута настежь. И оттуда повеяло... творчеством. Не церковной строгостью, а буйством красок и жизни. Обычный класс с рядами парт преобразили в художественную мастерскую. Парты накрыли скатертями из грубого льна, защищавшего дерево от красочных атак. А на столах покоились баночки с водой, палитры, кисти всех размеров, гуашь и порошки.

На полу повсюду стояли глиняные кувшины с простыми, но яркими живыми цветами: розовые гвоздики и веточки рябины с гроздьями ягод. Но самым ярким пятном был большой лист ватмана, прикреплённый к стене у входа. На него наклеили фото с той самой осенней фотосессии. Вот Софья-боярыня в рубиновом сарафане. Грозная и величественная на фото, она упёрла руки в боки. Вот Пелагеюшка как ангелок в горчично-зелёных одеждах. Она оттопырила большие пальцы на кулаках и показывала «класс»! Вот сама Параскева в белоснежной рубахе и синей юбке. Паня держала в руках икону и смотрела с восторженной улыбкой.

А вот и я.

На фото в сливовом сарафанчике и бархатной душегрейке. Выгляжу потерянной, будто прокатилась на машине времени и застыла с немыми вопросами:

«Вы видите, что я не отсюда? Но откуда? Где мне место?»

Надпись на ватмане гласила: «Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. (Лк. 12:34)» — буквы вывели золотистой тушью, а вокруг приклеили засушенные листья и маленькие бумажные сердечки.

— Нравится? — спросила Паня, заметив, куда я смотрю. — Марфа напечатала, Пелагеюшка вырезала и оформила. Так старалась! А Тимофей выбрал эту подпись.

— Когда я прочитала фразу, то вспомнила выражение: «Где внимание, там и результат!» А ты как понимаешь эту цитату?

— Это очень важные слова… для Тимы, — Паня вздохнула. — Они о том, что человек всегда будет принадлежать тому, что он любит. Даже если пытается скрыть это от всех. Любовь… она как корень. Её не видно, но она держит всё дерево, — Паня приобняла меня за плечи и добавила. — В том же Евангелии от Луки ещё есть такие строки: «Где будет тело, там соберутся и орлы…», в главе 17, стихах 37. Тоже любимая фраза Тимофея. Он тянется к сокровищу, то есть к свету. И ради своего света готов и страдать, и надеяться. Но страшно, если вдруг путь к свету не одобрят, как его желание стать врачом, например. Тим заперт. Как пленник, отдавший сердце не туда…

— Церковь или отец судит, что или кого правильно любить? — вздрогнула я.

— Не только наш отец… Они думают, что судят из блага, — Паня совсем поникла, как будто говорила и о себе.

Может, отец запретил ухаживания алтарнику Ване, в которого она влюблена?! Но лучше не докучать её расспросами. Не сейчас. Не при всех.

Паня мягко взяла меня за руку и подвела к большому окну в конце класса. Из него открывался красивый вид на храм. Его белые стены, изумрудные и золотые купола, увенчанные крестами, казались такими близкими, почти касающимися стекла. В сером свете дня они не выглядели сияющими, но стояли непоколебимо, как скалы.

— Вот, — Паня указала на стол у окна, где уже лежал чистый холщовый шопер. — Не против, если предложу расписать белую сумку? Чёрную забронировала Пелагеюшка, хочет рисовать Белку и Стрелку в космосе.

— Конечно, пусть будет любая сумка, — успокоила её я. — Спасибо, Параскевочка! — я взяла в руки кисть. Потом обернулась к Пане и прошептала. — Знаешь, Серафима... она меня задела. Про имя. Я... я правда не знаю, какое у меня имя при крещении. Если меня вообще крестили. Мои родители... не из таких.

Паня не выглядела удивлённой. Она взяла тюбик с голубым пигментом и выдавила каплю на мою палитру.

— Это не конец света, Алиса, — сказала она тихо. — Имя при крещении как дар. И его можно принять не только после рождения, но и осознанно, когда будешь готова. Если захочешь креститься, то сможешь себе выбрать сама любое православное имя. То, под которым ты захочешь предстать перед Богом. Его двери всегда открыты, — она хитро улыбнулась и добавила. — Вообще у Серафимы есть кличка. Серебрина. Вот такое не церковное имя, да и с отсылкой на сериал «Сабрина — маленькая ведьма»! Только тссс! Я просто хотела сказать, что она завидует… свободе светских девушек. Поэтому искала, к чему придраться. Как маленькая.

— Знаешь, если буду креститься, то возьму имя Агнии. С той иконы, которую ты реставрировала в нашу первую встречу… Она мученица или блаженная?

— Тебе подходит!.. — задумчиво сказала Паня. — Агния причислена к лику святых как мученица. Она родилась в знатной семье Древнего Рима. В третьем веке люди были язычниками. На христиан устраивали гонения… Юную Агнию заметил глава римской армии и потребовал жениться. Агния хотела нести в мир добро, а этот человек творил войну и зло. Он разгневался, когда Агния отказалась стать его невестой, приказал остричь её налысо и продать в публичный дом. Но чудесным образом у неё отросли длинные пшеничные волосы, как ангельский щит! Бог не оставил её. Поэтому Агнию рисуют с ягнёнком, он символизирует Агнца Божьего… Когда злодей узнал, что даже среди позора и греха, Агния находит свет божий, то приказал сжечь её на костре как чародейку. Но пламень погас, и оковы упали с Агнии. В конце концов её тело разрубили мечом, но душа до сих пор покровительствует девушкам. И особенно Агния защищает тех девушек, которые запутались в любви.

***

Я думала о словах Пани и рисовала вид из окна. Вернее, писала то, какой могла бы быть церковь, если бы не туманный сибирский ноябрь.

Сейчас померкшие стены храма, как и серое небо, угнетали. Золотые купола, тусклые от недостатка солнца, больше напоминали о смерти, чем о вере. Потухший парк тосковал без людей, которым холодно гулять… Поэтому на своей картине я сделала так, будто наступает заря, ласкает лучами густые заросли, полные сочной весенней зелени и нежно-розовых бутонов. Этого не было в реальности, но на холсте я могла дать себе надежду.

Агния могла бы быть моим ангелом-хранителем? Раз Бог создал её покровительницей потерянных девушек, значит он не хочет наказывать нас за опыт? Бог не скинул Агнию в ад после того, как она обслуживала мужчин в трактире куртизанок…

А если Бог бестелесный, значит он может наблюдать за бестелесным в нас — за нашими чувствами? Говорят, Бог и есть Любовь. Если по образу и подобию Он создал нас, то во мне тоже есть Любовь? Вот бы по-настоящему узнать, что это такое... Ещё я слышала фразу: «Любовь не мыслит зла». Надеюсь, это значит, что Бог готовит мне не наказания за грехи, а знания. Вряд ли души взрослеют от безупречности, скорее от прозрения.

Аминь.

Только я закончила мазки — розовые бутоны, дрожащие на ветру моего воображения, — когда дверь в класс распахнулась. И вошёл Тимофей!

Из-за чёрной водолазки и тёмно-синих джинсов его русые волосы казались светлее. Он был похож на вспышку молнии в комнате, наполненной акварельным умиротворением.

— Всем привет, — Тим потрепал за косички Пелагеюшку, которая метнулась к нему. А затем он кивнул Серафиме и сказал. — Пора ехать.

Серафима, только что язвительно комментировавшая какую-то сплетню с Софой, резко подняла голову. Всё её высокомерие мгновенно испарилось, сменившись детской растерянностью.

— Тимоша… ты уже приехал. Я… я сейчас, — Серафима засуетилась, снимая фартук, испачканный охрой.

Тимофей выудил из кармана джинсов ключи от машины, протянул их Серафиме, и металл звякнул, как валяющиеся монеты на дне сумки. Но взгляд Тимы был устремлён мимо, будто мысленно он был в другом месте.

— Ключи. Подождёшь в машине? Я скоро буду, — его тон был ровным, профессионально отстранённым.

Ти

п

а просто друг. Просто водитель?!

Серафима бросила страдальческий взгляд на Параскеву и выбежала из класса, оставив холст с незаконченным рисунком. Паня подошла к Тиме и что-то строго ему высказала. При мне Паня ещё не была такой рассерженной! Весь мой слух настроился на их тихий разговор, но слова перебивало тиканье старых часов над дверью!

Чтоб его!!!

Тимофей оторвал взгляд от пола и нашёл глазами меня. Его присутствие ощущалось кожей, морозом по спине и мокрым ладоням…

— Алиса? — наконец произнёс он, когда Параскева отошла к другим ученицам, делая вид, что увлечена объяснением техники.

Я вышла за ним в коридор.

— Понимаю, как это выглядит… — начал Тим.

— Как? Обманчиво? — поддела я.

— Но это не то, о чём ты подумала…

— А что я должна думать?

— Это долгий разговор… Мне нужно ехать, — вздохнул он. — Паня останется допоздна, закончит с группой. Я… приеду к тебе вечером. К общежитию. Мы поговорим. Нормально поговорим.

— Не приезжай. Не надо.

— Алиса, пойми. С Серафимой мы… семья. С пелёнок. Её семья… они как родные. Мне приходится делать многое… жертвовать для семьи, — он подошёл ко мне, сократив дистанцию до минимума.

— Не переживай. Одобрение папы дороже твоих чувств, если ты о них не соврал. Я как-нибудь справлюсь, — я сделала шаг назад.

— Ты встречаешься с Артуром? — Тимофей сжал челюсть.

— С чего ты это взял? — я сделала ещё шаг в сторону и упёрлась спиной в стену.

— Видел, как ты уходила с ним в ОСЦ на вечер фестивальщиков, — Тим скрестил руки на груди.

Это обвинение? Да он сам мутит с Серафимой!

— Отвечу твоими словами, — я понизила голос для драматичного эффекта. — «Я знаю, как это выглядит. Но это не то, о чём ты подумал…»

Его ладонь непроизвольно поднялась, словно он хотел коснуться моей щеки, чтобы стереть невидимую слезу или поправить выбившийся локон. Но в последний момент он сдержался, сжал пальцы в кулак и опустил руку. Я отвернулась и ушла первой.

В классе живописи ко мне осторожно подошла Паня с виноватым видом.

— Как ты? — спросила она тихо.

— Да нормально, — я заставила себя улыбнуться. — Просто… бесит осенняя сырость. Краски плохо сохнут, — еле выдавила слова и ткнула кистью в тень листвы на шопере.

В голове звенел ключ, который Тимофей отдал Серафиме. Момент врезался в память острым, холодным осколком. Я представила, как она садится рядом с водительским креслом. Там, где я… мы с Тимой… были близки!

Я больше не сяду на переднее сидение его машины! Теперь между лекциями там будет ездить Бахтияр!

— Я вижу, тебе плохо, — сказала Паня и погладила меня по плечам. Она забрала кисть и промыла её в стакане, чтобы я бросила портить рисунок.

— Не знаю… не понимаю, что со мной происходит…

В тот момент я словно растворилась. Сознание вылетело из тела, и я наблюдала за собой со стороны. Я просто нажала паузу — на все чувства, на боль, на себя... Я хорошо умела растворяться в песнях, которые могла пустить по кругу вместо мыслей:

И мир застыл в немом кино,

Где нет ни звука, ни движенья.

А захлебнуться, пив вино,

Посмел бы ангел сожаленья?

____________________

С этой главы

уже

началась новая часть книги — под названием «Испытание».

Что думаете и чувствуете вы?

Жду ваши комментарии❤️

Запись песен вы можете найти в моём Телеграм-канале — «Романы и цитаты Евы Мяты». А скоро появится альбом на Яндекс.Музыке и в ВК!

Глава 20. Дрессировка

6 ноября, суббота,

вечер

Не помню, как вернулась в комнату общежития после мастер-класса живописи... В переписку «постучалась» Дина, но я не ответила.

Звонил

Артур

раз

пять

, если не больше, но я сбросила вызовы... И только от звонка мамы нельзя было отделаться: за игнор — четвертование. Не метафорическое, а вполне реальное, в виде урезанного бюджета или принудительной эвакуации домой в Поволжье.

В панике я начала лихорадочно листать в памяти наш последний разговор.

Надо срочно вспомнить, что я ей врала про ноябрьские праздники! Если маман решит, что я запуталась в показаниях, то снова начнёт свои танцы с бубном вокруг моего неправильного расписания.

Мне же нужно заранее готовиться к блестящей карьере и побыстрее стать звездой с очередью из поклонников; но не увлекаться романтизмом, учёба всё-таки важнее…

Иногда казалось, что маман хотела бы залезть мне под кожу, чтобы прожить мою жизнь по её идеальному сценарию роковой и успешной женщины. Готовая роль, в которой НЕ предусмотрены импровизации, аутентичные реплики, игра без маски…

Три гудка — и на экране возникло её лицо.

— Котёнок, у меня к тебе дело. Я с твоим папой улетаю на первое, второе и третье января. Посидишь с младшим? — вторглась с видеосвязью мама, разрезав тишину жеманными нотами.

Я втянула воздух через нос, будто готовилась к прыжку в прорубь под лёд, и выдохнула через рот, собираясь с силами противостоять планам,

в которых я снова как неживая радионяня.

— Мам, я не знаю, приеду ли вообще на Новый год домой, — начала осторожно, будто ступая по тонкому льду. — Нам, первокурсникам, отменили сессию! Вместо неё будут зачёты по всем двадцати предметам ДО праздников. Последний зачёт аж тридцатого декабря! — я перевела дух и всмотрелась в лицо «инвестора проблем», пытаясь уловить хоть каплю понимания. — На отдых два дня, мам! И сразу с третьего января начнётся экспериментальная практика, начиная с первого понедельника в новом году… — я намеренно перешла на жалобный, почти плаксивый тон, который она вроде как покупала. — После практики нас экзаменуют прямо в больнице или в симуляции с манекенами, чтобы мы показали первую помощь при несчастных случаях!!! Представляешь? — я пристально смотрела в камеру, проверяя: она слушает или уже отвлеклась на письма по работе. Вроде слушала, но взгляд был стеклянным. — И потом только каникулы, мам!!! С первого февраля! И я подумала, может, лучше приеду в феврале?

Мама зевнула, прикрыв рот изящно согнутыми пальцами, будто на светском рауте.

Ей не хватает только веера…

— Не глупи, дочь. Бери билет день в день с финальным зачётом. А на свою практику как-нибудь успеешь, — она махнула рукой, словно отгоняя назойливую мошку. — На крайний случай в последний день перед отъездом оставишь брата с ночёвкой у соседей. Надо их спросить, а то многие в нашем посёлке летят в Куршавель… — и вот теперь маман точно переключила приложение для звонка и набирала кому-то смс, потому что передо мной зависла картинка её недовольного, статичного лица, а в глазах пропала фокусировка.

— Мне кажется, лучше если вы возьмёте с собой…

— Не обсуждается! — отрезала она, даже не глядя в камеру. — Тем более твоя Дина приедет к родителям на Новый год. А ты не приедешь? Не хочешь с ней увидеться?

Вот так всегда.

Какой козырь припрятала в рукаве эта женщина!

Удар ниже пояса, но точный и без промаха.

— Хочу… — пробормотала я, чувствуя, как вся моя оборона рушится за одно мгновение.

— Вот и славно, — её голос прозвенел победой. — Я отправила тебе деньги на билеты. Бери сразу в оба конца. И если будет самолёт ночью третьего января, то покупай его. Тогда твой брат побудет дома всего недолго до моего и папиного возвращения, — закрыла тему маман и, не дав мне опомниться, переключилась на другое. — Как прошёл мастер-класс Параскевы? Что ты нарисовала?

Я поднесла к камере телефона свой новый кастомный шопер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что за надпись такая скучная? «Открой сердце»! — скривилась она. — Лучше бы написала афоризм из «Фореста Гампа» с тем же смыслом… — она настойчиво кивала мне, добиваясь, чтобы я произнесла это вслух, как заученную формулу, и порадовала её уши правильными лозунгами.

Я сдалась, выдавив безжизненным тоном:

— «Мама всегда говорила, что жизнь как коробка шоколадных конфет. Никогда не знаешь, какая начинка тебе попадётся…» Будь открыт.

Маман обожает теорию открытой системы, которая развивается, потому что в неё может попасть всё что угодно. В свою очередь закрытые системы вырождаются. Это физика и девиз мамы. Но вот её девиз тихомолком я называю

«быть пылесосом»,

потому что по мне на деле это выглядит как

«всосу возможность и херню, потом и жопу починю»

… Если б маман узнала мою интерпретацию, месяц точно бы наказывала молчанием. Как ни странно, молчанка мучительнее, чем разговоры с ней.

***

7 ноября, воскресенье,

утро

Меня вырвала из сна не трель будильника, а настойчивый, словно долбёжка по черепу, звонок входящего вызова.

Когда я успела добавить номер Артура в экстренные контакты, которые пробиваются даже сквозь режим «не беспокоить»? Или он как-то сам провёл эту диверсию в моём телефоне?! Но когда?! Подглядывал и выучил пароль?!

— Алло, я внизу! Ты вчера не брала трубку, поэтому так и не узнала, что сегодня мы идём в караоке, — пропел в трубке бодрый голос.

— Чего? Сейчас? Утро же… — я протёрла глаза, пытаясь сфокусироваться на времени. Без пяти девять. Мой мозг напоминал вялый холодец. — Ты меня разбудил… Мне надо в душ и позавтракать… Хотя бы час, чтобы раздуплиться!

— Завтракать не надо, поедим вместе перед караоке… Алло? Ты там заснула, что ли? Алис? Спускайся, скажи вахтёрше, что я свой, а то я тут как суслик на ветру промерзаю.

— Иду.

Вахтёрша посмотрела на меня оценивающим, драконовски сварливым взглядом; ткнула двумя пальцами себе в глаза, потом в меня, говоря на универсальном языке жестов: «Я слежу за тобой, подзаборная давалка!»

Артур ворвался в комнату с запахами улицы, сигаретного дымка и кофе. Он отряхнулся, как мокрый пудель, рассыпая по полу тающий снег, и с издёвкой щедро побрызгал снежинками мне в лицо. Я лишь закатила глаза и отвернулась, молча готовясь к побегу в ванный блок общежития.

— Какая ты сегодня бука! Призрак вселенского пессимизма! Демеееентор, — Артур скорчил рожицу и заглянул мне через плечо, его дыхание пощекотало ухо. — Куда собралась?

— Туда, где течёт горячая вода и нет твоих утренних подвигов.

— В душ? И без меня? — он фыркнул.

— … — вместо ответа я хлопнула дверью.

— Вернись в нормальном настроении, или моё всепрощение быстро закончится! — он прикрикнул мне вслед.

Вода обжигала кипятком кожу, и я жарилась под ней, пока сознание не очистилось от сопливых паутин сна, где Тимофей и Серафима вместе…

Может, я должна побольше благодарить Артура? В отличие от Тимы, Арти на меня НЕ всё равно! С этим плейбоем можно и забыть, как родную мать зовут. Не только о предательстве Тимы.

А Тимофей мне никто! И звать его никак, точка.

Закутанная в махровый халат, я пришлёпала в свою комнату. Влажная кожа парила, и сразу одеваться похоже на истязание. Так что я подождала, пока остыну.

— Отвернись, пожалуйста. Или закрой глаза, — попросила я.

— Я в одном шаге от того, чтобы оскорбиться всерьёз, — нахмурился Артур, с театральным вздохом повалившись на мою кровать и уставившись в потолок.

— А почему именно караоке? Если честно, я так себе пою. Правда очень плохо, совсем мимо нот. Могу подпевать под плюс, и то средне, — призналась я.

— Я тоже не солист рок-группы. Так даже веселее, будем насиловать микрофоны вместе, как два вандала, — усмехнулся он и вскинул ладони, показывая звериные когти.

— Звучит жутко...

— Алис, не преувеличивай.

***

Такси домчало нас в любимый Артуром «Русалкин дом». В тучах сибирского утра кафе выглядело иначе — не сказочным порталом, а люком в преисподнюю. Из-за оставшихся мертвековских украшений после праздника Halloween. Свет сквозь витражи выхватывал из полумрака доски для сёрфинга, стоящие у стены, как молчаливые надгробия забытым волнам.

Хотя бы пахло жизнеутверждающе — свежей выпечкой и творожными сладостями.

Я позавтракала нежными сырниками, драниками с хрустящей корочкой и пузатыми креветками внутри, запив чаем с мятой. Артур заказал двойной эспрессо, а потом мучил вилкой поджаристый край глазуньи, наблюдая, как желтки растекаются золотистой лужей. Пока он чинил расправу над «детьми курицы», я разглядывала кафе и удивлялась, что здесь много закоулков, отделённых перегородками из стекла, соломы или бисерных висюлек. Меня не покидало ощущение, что Артур, как Цербер, сидит рядом со мной и бдит, охраняя тайны этого своего потустороннего мира…

Ещё такси, и вот мы в караоке. Я предчувствовала, что увижу сцену, как в американских фильмах, где люди поют перед пьяными незнакомцами. Вместо ожидаемого шумного зала — лабиринт из комнат, обитых звукопоглощающими панелями, напоминающими гигантские соты. Наше уединённое помещение-«улей» было заставлено мягкими пуфами; а в центре — проектор, отбрасывающий на огромный тканевый экран мерцающую заставку. И в воздухе висел запах нового китайского пластика.

— Очумееееть! — вырвалось у меня, когда я заметила меню с инструкцией, как заказать еду через панель. — Тут блюда должны появиться в этом лифте-кубе! Бесконтактная доставка и полная изоляция от персонала, клааасс!

— Ну наконец-то ты ожила! Значит, надо было покормить и показать технологические диковины? Такой к тебе ключик? — подколол Артур, плюхаясь в кресло.

— Получается так, — смущённо улыбнулась я. — Плюс вкусняшки, минус лишние люди. И то, и другое во славу рóботам!

Я разглядывала зал и аппаратуру, понимая, что караоке-зал больше похож на студию звукозаписи. Возможно, любительскую, но всё же…

— Здесь, кстати, можно не только петь в караоке. Тут ещё записывают кáверы, делают аранжировки. Хочешь попробовать? — его взгляд стал изучающим. — Здесь есть банк мелодий, я могу что-то выкупить для тебя. Будет музыка под твои стихи.

— Ого… Звучит очумительно! В теории… На практике до своих песен вживую я ещё не эволюционировала, — вздохнула я. — Вот поучусь вокалу…

— Понял, принял, — сморщился Артур, но тут же хлопнул в ладоши, растворяя разочарование. — Ладно, надо раскачаться! Споём «Районы-кварталы» Зверей! Войдём в раж!

— «Споём»! Сильно сказано, — рассмеялась я, и напряжение стало потихоньку отпускать плечи. — Горланить и выть, о дааа!

Артур взял микрофон, и его голос преобразился. Он не просто орал — он проживал песню! Его связки вибрировали, как натянутые струны, а низкие ноты выходили с лёгкой, приятной хрипотцой, будто сквозь сипение старого патефона.

— А давай «Вахтёрам»! Вместе? — я подскочила к пульту, внезапно ощутив прилив смелости и желание хоть немного взять контроля над нашим временем. — «Я помню белые обои, чёрная посуда…»

— «Нас в хрущёвке двое, кто мы и откуда?..» — вошёл в дуэт Артур.

И мы пели, вернее, выкрикивали песню, и это было похоже на коллективный экзорцизм! Или сеанс провокативной терапии «антистыд». Наш диссонанс превращался в странную, но живую гармонию.

Музыкальная волна подхватила, и я потянулась к Артуру, когда та же песня без слов заиграла на повтор. Он встретил моё движение полуоткрытыми губами, втянул мой язык, словно заново знакомясь с моим вкусом.

Наверное, в тот миг я была как соль в пересохшем устье, вся влага испарилась от речетатива и смеха.

Но Артур умеет увлажнять…

Дразня, он облизнул языком дёсны, а затем его зубы молниеносно сомкнулись на моей шее.

— Ай! — вырвался у меня короткий, больше удивлённый, чем болезненный, писк.

— Это за то, что ты грубила с утра, — пожурил он, и его следующий поцелуй стал глубоким и сильным, как обезболивающее.

Его руки поползли с моей талии на бёдра, задирая юбку. Затем он легко подхватил меня, понёс в самый тёмный угол студии, за диван, и уложил на пол, устланный шумопоглащающим ковром.

— Постой, Арти, — засмеялась я, когда его усы защекотали мою щёку. — Тут же везде камеры. Они всё равно увидят.

— Мы выключим свет, — пробормотал он, его губы уже скользили под блузкой, а пальцы нащупывали застёжку лифа.

— А вдруг у них стоит инфракрасное видеонаблюдение и прослушка? — пролепетала я, пытаясь поймать его взгляд, но теряясь в его настойчивых ласках. Он снял с меня бра и принялся исцеловывать грудь, параллельно растёгивая на себе рубашку.

В голове пронеслись обрывки мыслей:

а кто сидит за мониторами?

Смотрит ли кто-то за нами прямо сейчас?

Может, это их развлечение записывать гостей и выкладывать их в сеть? И потом шантажировать?!

— Если увидят, то пусть завидуют. Может научатся чему-нибудь, — хохотнул Артур, растёгивая ремень своих брюк.

— Я… я не могу так, — выдохнула я, пытаясь отстраниться. — Нас же арестуют. И у них будет… порно-видео с нами в главной роли. Доказательство.

— Угу… — он взял горячими и влажными губами сосок, затем двинулся ниже, оставляя на моей коже мокрые следы, спускаясь от груди к животу. Его усы кололись, словно он и правда был голодным хищником.

— Давай пойдём хотя бы в уборную… — взмолилась я в последней попытке найти убежище.

— Ты хочешь, чтобы мы занялись этим там? Там же грязно, — его пальцы уже нашли резинки колготок и трусиков.

— Нет, не хочу, где грязно… — я дёрнулась, пытаясь вырваться из его цепких лап.

— Вот и я о том же, глупышка, — его голос прозвучал торжествующе. Но вдруг он замер. — Ладно. Значит, не судьба, — он резко поднялся, оставив меня лежать полуобнажённой.

— Но… — я застыла в ступоре, разрываясь между страхами и неутолённым желанием.

— Прячься, — резко бросил он, заслонив собой одну из камер на потолке. — Или ты всё-таки хочешь, чтобы порно-видео ушло в народ?

— Ты ведёшь себя… плохо. Опасно. Безрассудно.

— Я такой! И лучше тебе не строить иллюзий на мой счёт. Что-то не нравится, дверь там! — он резким движением швырнул мои сапожки в сторону выхода.

— Ты что, выгоняешь меня? Или это извращённая проверка? — я вскочила, хватая сапожки и срывая дублёнку с вешалки. Потянулась к дверной ручке. — Я правда уйду!

— Не уйдёшь, — он упёрся плечом в дверь, его грудь тяжело вздымалась.

— Пусти!

— Куда? В никуда? Подальше от меня? — прорычал Артур.

— Да!

— А у меня для тебя есть подарок, — вдруг сказал он, и его голос смягчился. Он отошёл от двери. — Можешь уйти. А можешь остаться и узнать, что я для тебя сделал.

Любопытство, этот древний и глупый двигатель человечества, оказывается, сильнее моей гордости?!

— Какой ещё подарок?

Он снова включил проектор. На экране замерцала нарезка видеоклипов под музыку. И неожиданно зазвучали слова песни. Мои слова, мои стихи, которые я оставила ему в записке «Вместо завтрака». Они превратились в песню — озорную, смелую, с красивым женским вокалом.

— Ну что? Удивлена? — он наблюдал за моей реакцией.

— А кто… это поёт? — спросила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Одна певичка-студентка из Института культуры. Любит ходить на StandUp, — ответил он, не отводя взгляда.

— И… она записывала это здесь? — кивнула я в сторону укромного местечка за диваном.

— Да. Вчера. Пока ты игнорировала мои звонки.

— Понятно.

— Ты бы могла быть тут со мной. Точнее мы втроём, — добил Артур.

— Не думаю, — отчеканила я.

— Ревнуешь? — в его голосе снова зазвенел ехидный оттенок.

— Нет.

— Совсем нет? — он прищурился.

— Мы ведь договорились. О свободе, — выдохнула я, стараясь говорить ровно.

— Окей, злюка, — он подошёл ближе и протянул мне мизинец. — Тогда мир-дружба-жвачка?

Я кивнула, проигнорировав его жест.

— Лучше бы ты написал для меня свою песню, вот это был бы настоящий подарок. А ты сделал

пародию

, — сказала я.

Намеренно, чтобы унизить его в ответ!

_________________________

СЛОВО АВТОРА:

В Телеграм-канале «Романы и цитаты Евы Мяты» ( @eva_myata ) выходят песни, клипы и настоящее кино по книге. Подписывайтесь!

Глава 21. Ансамбль «Дружба»

29 ноября 2021 года, понедельник

Остаток

ноября

я пыталась выстроить вокруг себя невидимый саркофаг, чтобы не пересекаться с Артуром. Но моя политика избегания, похоже, работала на него, как красная тряпка на быка. Он каждое утро присылал подкаты «два в одном»: комплимент, завёрнутый в колкость. Писал тысяча и один вариант «Твои родители случайно не …?» Например, моё любимое из придумок Артура: «Твои родители случайно не Голлумы? Тогда откуда у них такая прелесть?»

На ночь же Арти заканчивал переписку чем-то типа «Влажных снов! Пусть снятся джунгли и я в роли Тарзана».

Придурок!

А среди дня он требовал обмениваться дурашливыми селфи. Как-то прислал фото из симуляции хирургических операций с подписью: «Жизнь — боль, когда среди ниндзь Алисы ноль». Намёк, что ему не нравится мой отказ ходить в их клуб.

А я вообще-то выделила время, чтобы готовиться к зимним зачётам и собирать портфолио для Киры Евгеньевны!

Так что в ответ на претензию я отправила фото из библиотеки и подписала: «Жизнь несправедлива! Одни режут трупы, другие — судьбы… персонажей кино. (Пишу сценарий для короткометражки))»

Но Артур, кажется, возгорался от отказа, как от топлива. Он выловил Саиду, мою одногруппницу и вожатую нашей пятёрки друзей;

она мечтает стать детским кардиохирургом,

поэтому через неё было легко впихнуть приглашение на встречи клуба «Хирургические ниндзя», включая те, что для старшекурсников.

— Саида! Ладно ещё прийти к начинающим и штопать швы на несчастных апельсинах! А что мы будем делать с выпускниками? Мы будем СИДЕТЬ на скамейке запасных, потому что даже просто стоять и смотреть на операции будут те, кто дорос! — возмущалась я, пока мы толклись в коридоре возле класса химии.

— Представь, что это просто экскурсия! Связи иногда полезнее опыта! — улыбка Саиды была такой широкой, что казалось, вот-вот дотянется до затылка.

Она уже, наверное, видела себя в роли ассистентки, которая сдувает пылинки с перчаток медсестры (даже не врача). Кстати, прислуживать младшему персоналу уже было бы почётно для первогодки.

— Я пас, — меланхолично произнёс Бáха, хрумкая яблоко и страдая из-за новой диеты. — Меня бы в гинекологию на экскурсию… — он икнул, когда Марго всадила ему локоть в мягкое пузико.

— Тимофей, а ты с нами? — спросила Саида, поворачиваясь к нему.

— Нет. Я с волонтёрами. Во все свободные вечера, — он выделил каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку гроба для моей умершей симпатии.

Так я и поверила, что у него нет ни минуты на Серафиму. Ага, щас!

— Саида, я точно в деле! — вписалась в разговор Марго. — Мне как раз нужны связи… Надо же где-то общаться с адекватными парнями. А то на сайтах знакомств одни деграданты и глистогончие дрочеры! — она выплюнула эти фразы с таким убийственным выражением, что я почти пожалела тех, кого она имела в виду… Просто Маргоша недавно рассталась с парнем-одноклассником. Их отношения разбились о «неудобное» расписание медакадемии.

Какой же он трус, что не назвал настоящую причину! Наверняка у него тоже появилась своя «Серафима»!

— Ну, может, я и передумаю! — почесал подбородок Бáха. — А там кормить будут? Хотя бы теми апельсинами, которые мы заштопаем?

— Главное, чтобы заштопали и слопали не тебя, Бах, — Марго прыснула со смеху и, кажется, чуть смягчилась. Плечом она едва задела его, будто случайно, а потом поправила Бахтияру халат, улыбаясь.

Мы с Саидой переглянулись, устроив целый диалог одними бровями!

— Пумба, я лично тебе соберу перекус, чтобы ты охранял наших дам от Артура и ему подобных старшеков, — неожиданно вставил Тимофей без тени улыбки.

— Тимон, ну пошли все вместе тогда! — сник Бахтияр.

— Сорри, бро. Новый год на носу, сейчас волонтёры ездят по хосписам, помогают привести дела в порядок перед праздниками… — вздохнул Тимофей. И как в этом человеке уживаются альтруист и предатель?!

Если Артура можно было держать на расстоянии переписки, то Тимофея я видела КАЖДЫЙ! БОЖИЙ! ДЕНЬ! Он сидел, стоял и дышал рядом, и любой его выдох, когда он наклонялся над общими конспектами и сдувал ненароком мою выпавшую прядку волос, был для меня как соль на рану. И Тим вёл себя как ни в чём не бывало: здоровался, помогал нести тяжёлые вещи, подсказывал на занятиях, делал шпоргалки на зачёты и делился едой… Был вежливым, как робот, запрограммированный на режим «идеального друга».

Но для меня поддерживать с ним разговор было сродни попытке жевать стекло. Я отмалчивалась почти

весь

ноябрь

и превратилась в дементора, как подметил Артур… Марго, Саида и Баха тщетно пытались вернуть наш прежний, весёлый ритм, вовлекая меня и Тиму в свои челленджи, съёмки видео под трендовые звуки в соцсетях и обмен мемами. Я лишь путалась в наушниках и пряталась за учебниками.

И точка кипения случилась в один обеденный перерыв в столовой старого корпуса. Это место было воплощением студенческой безысходности: металлические лотки с мутной похлёбкой, в которой плавали одинокие дольки морковки, похожие на брёвна, выброшенные на берег после кораблекрушения. Суп на моей тарелке пускал пузыри, словно ядовитая биологическая среда в чашке Петри. Воздух был густым коктейлем из хлорки и подгоревшей гречки.

Именно на этот голодный и раздражённый желудок Саида решила вскрыть проблему без подготовительных процедур:

— Алиса, Тимофей, вы чё устроили? — её голос прозвучал визгливо. Она швырнула вилку на поднос, и та страдальчески звякнула. — От электрического напряжения между вами можно заряжать телефоны всей группы! Вы бьётесь током! С вами нормально не поговоришь даже по отдельности!!!

Она оглядела нас, но мы молчали, уставившись в свои тарелки.

— Наша компашка может из-за вас развалиться! Так же нельзя! — Саида продолжила, и её голос сорвался на фальцет. — Во-первых, наша команда для меня единственное спасение от нервного срыва! Эти адские зачёты по всем предметам вместо сессии, это издевательство над новогодними праздниками! И практика сразу после… Мы же подопытные кролики для деканата! Надо держаться вместе, а не как вы! Молча грызёте друг друга!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пластиковые стаканчики с тёмным компотом дрожали в такт её речи. Гул холодильника за спиной накладывался на это выступление, создавая жутковатый саундтрек, напоминающий перистальтику кишечника в животе великана-людоеда.

— Во-вторых, я по вам СКУЧАЮ! — Саида почти орала, и уже многие в столовой не просто оборачивались, а прямо следили за этой сценой. — СКУЧАЮ ПО ВАМ ОБОИМ! Мы же друзья! В-третьих, это уже просто ни в какие ворота не лезет! Вы что, какое-то преступление совершили, а мы не в курсе? Спалили кафедру биофизики на пересдаче? Вот тогда-то вы и выпали в осадок! Ну и?! Кто кого обидел? Вы ведёте себя как враги!

Марго тяжело вздохнула и стукнула по столу миниатюрным кулачком, отчего всё на столе подпрыгнуло, а желе на десерт поплыло по подносу, как растаявший костный мозг. Но первым в разговор встрял Баха:

— Тимон! Мне, конечно, приятно сидеть рядом с водилой, — он недовольно размазал по тарелке своё пюре, по консистенции напоминающее гипс. — Но я мечтал быть диджеем нашей банды, чтобы ВСЕ подпевали, пока мы мотаемся между корпусами и больничками! А Саида с Марго не вывозят атмосферу, потому что из-за вас с Алиской в воздухе висит… запашок, — Баха почесал свои лысоватые брови и уставился на Тимофея с укором. — Тимон, будь мужиком, извинись просто за всё! Заипал…

— Пацаны на словах Львы Толстые, а на деле псы простые, — неожиданно выстрелила Марго, её кукольное личико исказилось гримасой боли, оставшейся от недавнего расставания.

Эта фраза явно предназначается не Тиме, а её бывшему инфантилу.

— Я… не знаю, что сказать по поводу нашей ситуации с Алисой… — голос Тимофея сорвался, словно мальчишеский, и в нём на секунду прозвучала виноватость, от которой у меня внутри всё оборвалось. — Но дальше я буду вести себя «нормально». Обещаю… — он медленно протянул мне через стол мизинчик. — Мир-дружба-жвачка?

Меня передёрнуло от этого жеста.

Серьёзно? Он тоже думает, что старый детский ритуал сможет вернуть обратно нежные чувства? Нихера!

Тимофей выставил вперёд даже два мизинца, сложив их в умоляющем жесте, и распахнул свои красивые синие глаза. Смотреть в них было опасно — они затягивали, как омут памяти Дамблдора, где остались только светлые моменты…

Может, он и правда… не предатель, а просто ставит религиозные традиции выше всего остального? Если я потеряла Тиму как «кавалера», то необязательно же терять его как друга? В конце концов, Артура мы с Диной теперь в шутку зовём «живой вибратор». Можно и Тимофея понизить до какого-нибудь статуса… Скажем, «монах-

ẽбaнax

».

Я молча кивнула, оставив его мизинцы висеть в воздухе без ответа.

Вот прикосновений мне точно не надо...

— У меня есть идея, — начал Тимофей, убирая руки, но в его глазах зажёгся огонёк радости. — Помните, как здорово было, когда мы все вместе репетировали номер к фестивалю первокурсников? Я хочу пригласить вас на волонтёрский ёлочный марафон. Мы каждый декабрь ездим по хосписам. Поможете украсить палаты, подарите немного праздника тем, кому он нужнее всего… Будем петь новогодние песни. У этих детей и их родителей должен быть шанс пожить не в ожидании конца, а с ощущением маленького чуда…

— А какие можно приготовить им подарки? — загорелась Саида, и её лицо сразу посветлело. — Какие лакомства и вещи пропустят?

— Что-то тёплое и красивое завхоз точно пропустит, — Тимофей наконец по-настоящему улыбнулся, и в этой улыбке было столько старой-доброй надежды. — Уютные свитеры, мягкие носочки, милые тапочки… Игрушки и украшения помогают просыпаться с ощущением жизни здесь и сейчас, а не в ожидании…

сами знаете чего.

— Я могу связать носочки! — пропищала Марго, и её глаза заблестели. — Для меня это антистресс во время зачётов. Когда зубрю, руки сами тянутся к пряже. Теперь будет, кому их подарить!

— Моя мать делает казахские обереги. «Тумáры» называются, — сказал Бахтияр. — Можно по одному дарить каждой палате, а детям рассказывать историю, чтоб они вокруг этой сказочной штуковины сплотились. Будет им не так одиноко в четырёх стенах.

Тут и меня осенило! Пробился ручеёк вдохновения!

— А хотите, я напишу нам небольшой репертуар? — предложила я. — Чтобы кроме стандартных песенок, были какие-то игры, может, коротенький спектакль… Что-то простое, чтобы и нам было легко воплотить, и детишек в знакомые сказки вовлечь.

Ребята одобрительно закивали, Саида и Маргоша похлопали меня по плечам, а Бáха подмигнул. И на душе как-то стало чуть теплее, словно щёлкнула старая тускленькая гирлянда.

***

4 декабря 2021 года, суббота

Хоспис встретил нас гулкой тишиной, запахом лекарств и хвои. Иней на стекле рисовал сказочные узоры из серебряных паутинок. Сама природа старалась украсить наш импровизированный зал. Мы натянули яркие жилетки поверх свитеров, повязали платки с оленями и снежинками — наш скромный «артистический» наряд. Над стежками и бусинками на костюмах трудилась, как косметолог-ювелир, Маргоша — хотела сделать нечто вроде амулетов, чтобы сохранять наши улыбки для детей и не рыдать, понимая, что их уже не спасти.

У многих рак четвёртой степени и метастазы…

В палате, куда нас провели, висел тяжёлый воздух, как мокрое полотно. Пластиковые стульчики, бумажные гирлянды были крошечными островками праздника среди арктически-белых стен и медицинских трубок.

Такие сильные и мудрые дети. Не по возрасту. Они сидели в инвалидных колясках, полулежали на кроватях, кутались в пледы, казавшиеся слишком большими для их хрупких тел. У каждого за спиной была длинная жизнь, которая исчислялось не годами, а объёмом боли и непоколебимой надежды...

Мы начали сценку из «Морозко»: я — Настенька в платочке, Тимофей — суровый, но добрый Дед Мороз, Баха — медведь, который рычал так смешно, что даже медсестры ему подмигивали; а Саида с Марго изображали весёлых белочек. Дети смеялись, когда «медведь» случайно наступил на «хвост» одной из «белок»! Но главное — их лица сияли, как ёлочные огоньки. Одна девочка, лет семи, с гладкой, как фарфор, головой после химиотерапии, не сводила взгляда с Тимы. А он будто видел в ней свою сестрёнку Пелагею и горько улыбался… Его пальцы не сфальшивили ни на одной клавише. Он играл для неё на баяне, будто хотел влить в каждую ноту исцеление, которого ей так не хватало.

В конце представления мы запели: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…» — а потом незаметно перешли на песенку: «В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла…» Подпевали хором. Кто громко, кто шепча. Медсестра за нашей спиной украдкой вытирала слёзы. А мама той девочки, которая была похожа на Пелагеюшку, положила руку на грудь, словно хотела поймать и сохранить ускользающее тепло.

Я всё чаще ловила взгляд Тимы на себе. И сама не могла оторваться от него… Немного ссутулившись, он сидел на табурете, весь в звуке, в дыхании баяна. Его руки танцевали на инструменте, а глаза… пели громче голоса. Он не просто дарил радость, он будто искупал тяжесть родителей этих детей через музыку. Он словно обращался к каждому лично и молился за здоровье с какой-то неистребимой верой.

Вот он, прежний Тимофей, который меня очаровал.

Подарки вручили под нежную и грустную песню «Снежинка» из фильма «Чародеи». Дети тянули руки к коробочкам с пряниками, игрушками-талисманами, забавными носочками и тапочками. Один мальчик тихо прошептал:

— Это правда для меня?..

— Конечно. Ты тоже герой сказки. Каждый герой должен получить свой волшебный подарок, — я присела рядом и взяла его ладошку в свои дрожащие руки.

— Фото! Давайте общее фото на память! — позвала медсестра.

— Ансамбль... — Марго заколебалась.

— «Дружба»! — неожиданно твёрдо сказал Тимофей, вставая. Он подошёл ко мне, его плечо коснулось моего. — Ансамбль «Дружба» в сборе!

Когда объектив щёлкнул, я почувствовала, как его рука обвила меня, поглаживая бок. Осторожно. Почти с извинением. Его ладонь задержалась на долгие секунды! И моё сердце бешено и предательски застучало!

Я выбежала на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие, но это не могло стереть из тактильной памяти объятия с детьми и… то мимолётное, жгучее прикосновение Тимы на талии. Пока я пыталась собраться с мыслями, достала из кармана смартфон. На экране:

*пропущенный звонок от Артура*

«Что делаешь?» — в 18:36.

*пропущенный звонок*

«Какие планы на выходные? — в 19:21.

*пропущенный звонок*

«Ты где?» — в 20:14.

*пропущенный звонок*

«Перезвони, я жду!» — в 20:16.

Буквы в переписке с ним превращаются в петлю. С каждым днём он затягивает туже и напоминает маман. С её диким контролем, от которого я сбежала в другой город.

Глава 22. Колыбельная паука

15 декабря 2021 года, среда,

вечер

после

занятий

Я накладывала апельсину внутрикожный косметический шов, как после лапаротомии, когда надо мной склонился Артур. Его пальцы — длинные, сухие, с хищно выпирающими суставами, как у вампира-пианиста, — легли поверх моих. Он чуть повернул мою кисть и скорректировал движение, укоротив стежки до идеальных, почти невидимых.

— Ты не заплатки лепишь, — он прошептал мне на ухо. — А то у тебя из-под рук выйдет ещё один Франкенштейн. Или ты репетируешь костюм для кастинга в Институт культуры?

Я вздрогнула, и игла больно вошла мне под ноготь.

Но мысль о переходе на сценариста вызывала боли побольше. Мне всё чаще казалась, что перепоступление обернётся билетом на минное поле, где каждое слово — ловушка, а каждый шаг — встреча с очередной поклонницей Артура.

— Я представляю, как зашиваю губы Камилле. Её рот не закрывается! Трещит без остановки! Будто пчела, который опыляет своим ядом моих подруг! — вырвалось у меня, и я с силой воткнула иголку в мякоть апельсина. — Марго уже в перерыв выходила с ней в курилку!

— А ты подружкам не рассказала, что Камилла из себя представляет?

— Нет, — я прорычала, вытирая пальцем струйку крови.

— И почему? — Артур не отступал.

— Потому что для этого пришлось бы рассказывать и другие подробности, а я не хочу, — отрезала я, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Я представила, как Камилла может решить сама преподнести историю нашего с ней знакомства.

В ужасном свете, конечно!!! Вдруг Артур держал отчёт перед Германом, а Герман растрепал Камилле о моих секретах? Больше я Артуру не доверяю!!!

— А ты не устала всё замалчивать? — его настойчивость была похожа на стук стоматолога-садиста по больному зубу.

— Личное не замалчивают, а берегут! И я, в отличие от некоторых, не коллекционирую истории для баек в мужской раздевалке! Я не хвастаюсь перед друзьями своими трахоподвигами! — прошипела я, вставая так резко, что стул заскрёб по полу.

— Пошли выйдем, — его рука легла на мою лопатку, и это прикосновение было одновременно и властным, и аккуратным.

Мы зашли в знакомый кабинет председателя, и воздух показался мне законсервированным со времени, когда здесь мы в первый раз занимались…

любовью?

Пахло всеми видами этанола: в маркерах для доски; алкоголем, смешанным с колой; и санитайзером, который висел в каждом кабинете после ковидного карантина. Но под этим спиртным душкóм — призрачный шлейф моих страхов и неопознанных желаний.

Здесь, на этом дубовом столе, несколько месяцев назад я потеряла нечто большее, чем невинность. Я потеряла равновесие. Хотя и приобрела…

точнее вернула обратно,

телесность.

Обрывки воспоминаний — его резкий вход, боль, смешанная с удивлением, и последующая пустота — накатили волной, и я на секунду потеряла дар речи, глядя на дверь, в которую когда-то влетела с пьяной уверенностью девчонки, мечтавшей на самом деле о поцелуях и любви. Но, чтобы перебить горе, согласилась на взрослую роль, к которой не очень была готова.

— Так, за что ты мне предъявляешь? — голос Артура вернул меня в реальность. — С моей стороны не было хвастовства. Если ты думала, что я всем растрезвонил про нас, то нет. Знает только Герман. Так что… хоть убей, не припоминаю за собой такого греха, как «сексуальная самореклама», — он показал кавычки на последних словах.

— А я кто? Вроде тоже друг! Но я не хочу знать, с кем ты ещё проводишь время в горизонтальном положении! — выпалила я, чувствуя, как горит лицо.

— Не понял, — он сделал шаг ко мне, и его тень поглотила меня целиком.

— Ты издеваешься? А как же твой намёк на тройничок? Уже не хочешь повторить с двумя новыми поклонницами? А лучше, может, позвоним и прямо сюда пригласим ту певичку?!

— Ты шуток не понимаешь, Алис?! — он рассмеялся, но смех был сухим, как треск камыша. — И не повышай тон, если хочешь «сберечь» личное! Стены тут тонкие.

— Как хочу громко, так и буду говорить! — я почти крикнула, и эхо отозвалось в пустом кабинете.

— Значит, полтора месяца ты сгорала от ревности и поэтому врала, что занята по выходным? Наказывала меня так?! — в его голосе впервые прорвалась настоящая эмоция, не театр, а что-то живое и колючее.

— Не называй это ревностью! Это скорее брезгливость! — взорвалась я, и все мои страхи выплеснулись наружу. — Думаешь, приятно быть очередной в твоём списке, с которыми ты на студии звукозаписи, как на конвейере, развлекаешься?! Может, и на этом столе ты уже не одну оприходовал?

— Не кипятись так. Друг… — он покачал головой, и на его лице появилась кривая ухмылка. — Что ты хочешь услышать? Извинения? Мм?

— Да!

— С какой стати? Я же вроде не твой парень. Чего ты от меня требуешь? — он развёл руками, и этот жест был таким фальшивым, таким театральным, что вызвал у меня новую волну ярости.

— Последнее время ты ведёшь себя именно как мой парень! Названиваешь, проверяешь, дома ли я! Мне продолжать? — я загибала пальцы, жёстко давя ногтями в себе плоть, чтобы Артур не заметил, как дрожат руки.

— Тебе показалось, — он отвёл взгляд.

— Отлично! Мне не нужен парень. Особенно такой любвеобильный! И у которого пупок развяжется, если он извинится за дурацкие «шутки», — я показала кавычки, передразнивая его.

— Мне не за что извиняться. Тем более… — его ухмылка вернулась, но теперь в ней была какая-то странная, вымученная нежность. — Если тебе так важно быть единственной, то я, так уж и быть, скажу! Дома у меня не бывал ещё никто. И Зефир подружился только с тобой.

— Правда? — мой голос прозвучал тише, сломаннее, чем я бы хотела.

— Правда, — сказал он мягко.

И тогда Артур притянул меня к себе. Не как любовник, а как уставший ребёнок, который ищет утешения. Его объятия были бережными, покачивающими, будто он убаюкивал меня после ночного кошмара. Он прижал мою голову к своей груди, и я услышала, как бешено бьётся его сердце — ритмично и тревожно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И что ты делаешь? — спросила я, едва сдерживая улыбку, но пытаясь вырваться из его…

игры?

Вдруг он не по-настоящему сейчас?

— Гипнотизирую твой вестибулярный аппарат, — он подшутил, но его руки сжались крепче, будто он боялся, что я рассыплюсь в прах, если он отпустит.

И я сдалась. Обняла его в ответ, уткнулась лицом в грудь, вдохнула знакомую смесь запахов — печенья, кошачьей мяты и чего-то неуловимого, что было просто его. Я тихо хихикнула, и часть тяжести внутри меня растворилась.

Признаться было страшно, но стало полегче. Хотя ясности не прибавилось!

И тут он, словно испугавшись этой хрупкой близости, резко сломал всё.

— Фу, телячьи нежности, — он хохотнул и чуть отстранился, но его рука тут же запуталась в моих волосах, откинув мою голову назад. Его взгляд стал тяжёлым, изучающим. Он накрыл поцелуем — не нежным, а осторожным, пробным, как бы проверяя границы дозволенного. — Скучала? — он прошептал это прямо в мои губы, и его дыхание обожгло.

— Возможно, — ответила я, пытаясь заново отстроить оборону, которую зря опустила.

— Продолжим? — он не отступал, напирая всем телом, пока я не ударилась задом в стол Германа.

— Нет, — я оттолкнула Арти, и на этот раз с

силой

. — Сейчас мне были нужны… ТОЛЬКО телячьи нежности.

И я вылетела из кабинета пулей, прячась в соседней аудитории, где царил хаос и слёзоточиво пахло цитрусами. Спасительная толпа «хирургических ниндзя» орудовала над апельсинами и кишками манекенов. И я с головой нырнула в этот предсказуемый беспорядок, подальше от непредсказуемости Артура.

***

После встречи кружка хирургов я спустилась в подземку.

Метро в час пик — это гигантская система кровообращения, где люди вместо эритроцитов. Меня засосало в этот поток и понесло по рельсам-артериям. Вагон качался, как кобра под дудку князя тьмы, а за окном в чёрной мути тоннеля отражалось моё лицо — бледное, с размытыми чертами. Я поймала свой взгляд и не узнала его: в нём была какая-то незнакомая

сила

.

Мысль созрела и требовала действий.

Если с Артуром царила полная ясность мути, то хотя бы о Тимофее можно было докопаться до истины. Но как? Писать ему первой после всего случившегося — всё равно что пытаться вернуть билет на поезд, уже ушедший с перрона.

Оставался один путь — Параскева. Я набрала сообщение: «Привет, чудесница. У меня кое-что наболело… Можно спросить насчёт твоего брата?»

Обычно Параскева делилась фотографиями икон на реставрации или картин, написанных по мотивам сказок. Я же недавно показала ей свой черновой сценарий по мотивам сказки о Чуде-Юде: в моей версии змей был не просто многоголовым чудовищем, а метафорой раздвоенного сознания — его головы спорили на разные голоса, а один, самый тихий, шептал истину, которую никто не желал слышать… Паня тогда подсказала сделать из Чуда-Юда не врага, а заложника собственной природы, чьи головы олицетворяли бы стадии смирения: отрицание, гнев, торг, депрессию, принятие.

Любопытная идея! Но я пока не знаю, как это воплотить, к какому финалу подвести монстра…

Мои творческие потуги и планы на жизнь так-то были под строжайшим секретом. Но учитывая, что Параскева ни разу не обмолвилась о Тимофее и вооооообще не упоминала о нём ничегошеньки, я решила, что она свято хранит любые тайны. Я доверила Пане свою попытку перепоступить в Институт культуры,

и от этого мы стали ещё чаще варить в переписке вдохновение друг для друга!

Девушкам, как мне кажется, нужно быть преданнее сестринству, чем парням, которые себе на уме и не метят в мужья, с кем как «за каменной стеной».

И вот, я нарушила немой договор. До этого мы с Паней негласно отделяли наше общение от её сестринских обязанностей и моих сердечных дел.

Иначе конфликт интересов… Но сил моих терпеть уже нет!

Параскева на мой вопрос отписалась почти мгновенно: «Нужно! А то я сама не хотела лезть, но это всё усложняет!» —

да… Пане тяжелее всего. Она связана с Тимой по крови, при этом не хочет терять подругу. И,

думаю, каждая женщина в глубине души мечтает плюнуть на мужские политику, чтобы не спотыкаться об мальчишеский ТУПИЗМ! МАКСИМАЛИЗМ! И НАРЦИССИЗМ!

С пятой попытки, под аккомпанемент стука колёс, я выдавила: «Что у него с Серафимой?»

Параскева долго набирала сообщение.

Наверняка подбирает слова, будто оттенки цвета.

Спустя долгих десять минут я прочитала: «Наш отец почти выгнал Тиму из дома за то, что он всё-таки бросил семинарию и пошёл учиться на врача. Чтобы папу и Тиму помирить, наша мама посоветовала Тиме готовиться исполнить другой православный долг и порадовать отца ухаживаниями за Серафимой. Она из очень уважаемой семьи иерея. Это значит, что её отец служит литургию, крестит, венчает и проповедует у нас в церкви. Иерей состоит в епархиальном совете, а там решаются дела строительства и другие денежные вопросики… Ты знаешь? Наш с Тимофеем папа как раз в строительном бизнесе…» — и потом Паня дописала: «Но Тима не любит Фиму. И лучше бы он сам всё рассказал. Я просила его!»

Пальцы похолодели, когда я печатала: «А Тим что на твои просьбы?»

Параскева процитировала его: «Не хочу впутывать в это Алису. Кому понравится, когда есть кто-то третий, пусть и фиктивный?»

Я съязвила, и губы сами собой искривились в горькой улыбке: «По классике жанра, фиктивные отношения в кино превращаются в любовь. Так что вопрос времени, когда Тима и Фима будут счастливы вместе!»

Параскева неожиданно ввернула мем: «Инфа сотка!» —

я и представить не могла, что Паня, с её воздушными акварелями и ликами святых, знает такие штуки!

И тут же она добавила: «Давай попробуем больше не обсуждать Тимофея. А то мне не по себе, что я передаю нелегальные послания, вместо того, чтобы вы сами поговорили. Я вам не сова!» —

и снова мем!

Я: «Конечно! Ты не Букля для меня, а настоящая подруга. Обожаю наши разговоры об искусстве. Хорошо, что мы познакомились!»

Параскева: «И я рада! У меня никогда не было подруг из светского мира. Ты меня вдохновляешь! Я тут кстати нарисовала пастелью иллюстрацию к твоему стишку!» — и прислала фото. Каллиграфическим почерком Паня вывела строки:

Скрипачка со взглядом серебряных глаз

Табачного дыма смутилась,

Аккорды сплетала в горячий рассказ,

Но звук под смычком оступился.

И с уст полетели печальные ноты,

Стук сердца был зрителям слышен,

Ладони сводило, и гриф был измотан;

А дым, паутиной нависший,

Венчал, не давая вздохнуть.

На второй половине листа пастелью был изображён рисунок. Скрипачка с огромными, лунными глазами застыла в неестественном изгибе, будто у неё поломан позвоночник. Волосы и лицо скрипачки опутывала паутина, похожая на фату, тонкие нити впивались в кожу, сковывая дыхание. В одной руке она сжимала скрипку, из-под струн которой сочилась кроваво-бурая краска, в другой — сломанный гриф, перемотанный струной, словно верёвкой на виселице. Вся композиция, выдержанная в бледно-лиловых и пепельных тонах, передавала ощущение беззвучного крика.

Непривычно мрачно для солнечной Пани…

У меня в горле встал ком:

слишком точно рисунок передавал боль. И даже при мультяшной в технике!

Идеально для кастинга в голивудскую команду Тима Бёртона! Атмосферно, как в его мультфильме «Труп невесты».

Я набрала сообщение: «Просто вау! Параскевочка, а можешь подарить мне этот лист? Теперь хочу написать полноценный сценарий про скрипачку. Пложу в портфолио твой рисунок как референс для графики мультфильма! А то история про Чудо-Юдо как-то не идёт…»

Паня: «Конечно, дарю! Мне будет очень приятно!»

Я получила и подарок, и даже информацию о Тимофее! Но что теперь делать с этим знанием?! Главное — не выдать Параскеву и себя, не дать понять, что я в курсе их семейной драмы… И всё-таки. Мне есть, на что обижаться! Тимофей мог намного раньше рассказать про свою ситуацию! А то сначала он саботировал первый поцелуй, а спустя пару недель написал песню и всё-таки поцеловал, потом мы почти… Я имела право знать с самого начала!

На этой волне я набросала продолжение к стихам, из которого, возможно, родится сюжет для готической анимации:

Смычок затаился, как крылья в гробу,

Сквозь струны послышалось эхо,

И тени поплыли, шепча наяву

Заклятие грешного смеха.

Над залом вскружились обугленны ноты,

Лампада дрожала, как сердце,

И кто-то незримый приполз на охоту —

Паук с паутиною бывшей,

Скрипачке велел он заснуть.

Спи, моя радость, усни,

В косички вплетутся ремни,

Скрипка затихла в аду,

Дева тонула в пруду.

Месяц на небе блестит,

Гриф твой из сердца торчит.

Глазки скорее сомкни,

В жизни закончились дни.

Глава 23. Серотониновый кокон

30 декабря 2021 года, четверг

Я вырвалась из лап сибирского морóзища. Погода лютовала весь декабрь, и небо будто плакало градом, пока мы с друзяшками-одногруппниками ездили по хосписам с новогодней программой…

Я сдала все зачёты, кроме физики.

Опять!!! По физике будет пересдача аж в феврале, после каникул. Подстава, которая не даёт теперь до конца расслабить булки! А ещё были Артур и Тимофей

— два магнитных полюса моей тревоги, притягивающие противоречивые мысли. Я ждала встречи с Диной, чтобы наконец выгрузить на неё этот хаос и вместе выработать стратегию выживания на романтическом фронте.

На родном юге от меня не отлипали мама, папа и братишка. Чудом вырвавшись на конную прогулку, я жаждала не просто скачки, а настоящего ритуала очищения. И встретиться с Диной наяву, а не через видеосвязь, вдохнуть один воздух и обсудить подробности личной жизни. Моя лучшая подруга тоже приехала к семье на праздники, и я надеялась, что мы сможем ненадолго спрятаться от реального мира.

Поволжье встретило меня пустынным раздольем, где декабрь даже не притворялся зимой. Вместо снега — пожухлая трава, колышущаяся под ветром, будто седая пена уснувшего моря. А Волга… широкая, холодная, с тяжёлыми свинцовыми водами, медленно топила закатное солнце.

В степи пахло горьковатой полынью, солончаковой пылью и безошибочным, щемящим запахом дома. Едва я коснулась каблуками боков лошади, Минта рванула с места, слившись с бескрайним простором в едином порыве. Моя красавица изабелловой масти, будто вылепленная из песка и сливок, неслась по полю, творя самую настоящую медитацию. Ветер выл в ушах, выдувая из головы все мысли об Арти, о Тиме, о несданной физике… Оставался только глухой стук копыт о мёрзлую землю, упругий ритм лошадиной спины подо мной и бескрайнее небо, опрокинутое в зыбкие сумерки.

Мы мчались, и я вдруг вспомнила свои последние соревнования. Тот вальс траурный и величественный, выездка под «Танец рыцарей» Прокофьева. Я тогда была в костюме кавалерист-девицы — тёмно-синий мундир с золотым шитьём, сапоги до колен, цилиндр с вуалью, скрывающей взгляд. Мне всегда казалось, что лошади умеют читать мысли. Минта, словно поймав нить воспоминаний, сама перешла на пассаж — ту самую медленную, гордую рысь, когда она подпрыгивала, словно балерина на пуантах. Потом пиаффе — рысь на месте, её ноги отбивали чёткий ритм, как отлаженный часовой механизм. А когда в памяти должны были бы грянуть первые скрипки, мы перешли на испанский шаг — Минта величественно выносила передние ноги вперёд и вверх, будто маршируя на незримом параде. И наконец — испанская рысь, быстрая, элегантная, с таким высоким выносом копыт, что земля словно уходила из-под ног, и мы парили…

Я пробовала учить номер и посложнее — акробатику на спине у лошади. Репетировала шпагат в галопе, чувствуя, как ветер рвёт волосы. Но до финала с трюками дошла только Дина — её стойки на руках, «ласточки» и сальто на полном скаку сводили зрителей с ума. А я… я тогда выбрала химико-биологический кружок, чтобы поступать в медицинский. Вместо риска. И теперь понимала, что по-настоящему смелой из нас двоих всегда была именно Дина.

Минта сама сбавила ход, фыркнула, выпуская в холодный воздух облачко пара, и я рассмеялась, проводя ладонью по её тёплой, бархатистой шее. На горизонте, поднимая лёгкую пыль, показался знакомый автомобиль отца Дины.

Странно, почему подруга не примчалась на собственной лошади, как мы всегда это делали.

Я уже мысленно слышала её хрипловатый возглас: «Ну что, трусиха, готова к новым безумствам?» — но машина плавно подкатила, и из неё вышла Дина. Не с храбрецкой улыбочкой, а с непривычно скорбным выражением лица. Молча, она достала из багажника бутылку домашнего вина, и её пальцы сжали горлышко так, будто это была не бутылка, а рукоять ятагана.

— Выглядишь… ужасно! Ты не спала? Плакала?! — я спрыгнула с лошади и кинулась обнимать лучшую подругу, чувствуя, как её тело подрагивает.

— Кое-что случилось, — голос Дины сорвался на самой первой ноте, подбородок задрожал.

— Тогда пойдём лучше в дом. Поезжай ко мне, окей? Я Минту в конюшню, и через пятнадцать минут буду. Останешься с ночёвкой! — я не отпускала её, пока та не кивнула, утирая лицо рукавом. Дина убрала вино и села за руль.

Когда я вошла домой через двадцать минут, мой папа уже помогал Дине вытаскивать винную пробку. Он кивнул на бокал, но я отрицательно покачала головой.

После вечеринки фестивальщиков я ещё более

недоверчиво

относилась к любой химозе, меняющей сознание.

Я подготовила для нас с Диной закуски на широкой дубовой доске. Как я скучала в Сибири по этим нашим южным вкусам! Сушёная вобла — тёмно-золотые, перетянутые бечёвкой рыбины, чьи чешуйчатые бока хрустели, как тонкий лёд под сапогом. Щучья икра — крупные янтарные зёрна, присыпанные рубленым луком и плавающие в озёрце растопленного сливочного масла. Пальчики оближешь… Квашеная капуста — румяные лоскуты с тмином, источавшие кислую свежесть мочёных антоновских яблок. Бочковые огурцы — пупырчатые, пропитанные рассолом и вобравшие в себя горечь степных трав. Овечья брынза — солоноватые крошащиеся кубики, пахнущие шерстью и горами. Сыр «Российский» и ржаной хлеб — простые, но любимые жирные ломти. Себе я захватила грушевый лимонад.

Мы понесли этот пир горой на второй этаж. Закуски скрипели у меня в руках, а Дина, чуть-чуть повеселевшая, несла напитки. В моей комнате, под свисающими с люстры бумажными журавликами, мы провалились на кровать, расстелив доску между собой, как карту сокровищ.

— Вот это я понимаю — реанимация души! — Дина с силой вонзила зубы в огурец, и хруст эхом разнёсся по комнате.

— Дай угадаю. Вряд ли из-за сессии, она же в конце января. Тогда… Илья? Или твоя вечно недовольная соседка по общаге? — я вопросительно смотрела на неё, намазывая на хлеб толстый слой икры.

— Всё вместе, — подруга сломала вобле хребет с таким треском, будто это были кости её обидчика.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Илья и твоя соседка… Неужели переспали? — я ахнула.

— Да! Но это было ещё

до

наших отношений. В ссоре это было ужасно узнать, конечно…

— Дин, и ты молчала?!

— Да я не успела даже. Просто случилось кое-что хуже, — Дина стала массировать виски, и к её коже прилипли щучьи икринки. — Я даже не знаю, как про это рассказать. Меня колбасит от воспоминаний!

— Ты меня пугаешь… Узнала что-то ещё? Что? — я перестала жевать.

— ХЕРНЯ ИЗ-ПОД КОНЯ, вот что! — Дина отхлебнула вина, не смакуя. — Случилось самое страшное. Угадай! Сааамое страшное.

— Он тебя… ударил? — выдохнула я.

Её молчание было красноречивее любого крика!

— Он? Тебя? УДАРИЛ?! — я вскрикнула, едва не подавившись хлебом.

— Он… схватил меня за горло… и влепил в стену, — Дина закрыла лицо руками, и её плечи затряслись.

— Как он посмел?! На него надо заявление писать! Нельзя, чтобы это сошло ему с рук! Покажи шею! — я отодвинула доску и прикоснулась к её коже. — Да у тебя синяки! Дина!!!

— Илья… он… просто разозлился, — она говорила, заикаясь и всхлипывая.

— Ему нет оправданий! Что бы ни случилось!!!

— Ему… было, на что злиться. Я за ним следила, — Дина снова глотнула вина, теперь уже прямо с горла.

— Ладно, следила. И что, это повод руки распускать?! — я попыталась поймать её взгляд. — Стой. А зачем вообще следила? Если следила, был повод! Тебя можно понять! И он должен был понять!!!

— Я думала, он мне изменяет! — она выдохнула, и из её глаз снова потекли слёзы. — Хотела застать его прямо в квартире с другой… Но вместо этого застала с травкой. Он был вообще невменяемый. И я… я чуть не поседела. Мне показалось, что я снова там, в тот день, с Владом…

— Поняла… — мне стало холодно внутри.

Я пересела к Дине и обняла её, чтобы она могла уткнуться мне в плечо и выплакаться.

Всё-таки лучше говорить и плакать, чем глотать слёзы и помалкивать, как мы делали это раньше.

Две малышки-подростка. Две трагедии, не по годам случившиеся с нами. Два невосполнимых горя.

Бывший Влад был первой любовью Дины. Его родители часто ездили в командировки и оставляли сына одного. Чтобы не скучать, он начал баловаться солями. Обещал бросить, и Дина верила. Естественно для пятнадцатилетней девочки. И вот, в один день он её ударил. После того, как попробовал какой-то наркотик, поднимающий агрессию: разбил Дине губу, поставил фингал. А она плюнула ему в лицо! Убежала! Не дала себя в обиду!

Только позже Влад свалился с передозом. Был дома один, поэтому никто не вызвал скорую помощь. На следующий день Дина пришла к нему мириться и увидела труп, захлебнувшийся пеной и блевотой.

— В этот раз я не ушла, — прошептала подруга в мою кофту. — Илье было плохо. Я отвезла его в больницу. Сидела рядом, проверяла, дышит ли он. А он утром просыпается — и ни одного «прости», — Дина схватилась за своё горло. — Сказал, что, когда с соседкой тусил, она «мозги не клевала». А я, выходит, клевала. И всё про их наркотношения я тоже тогда узнала.

— Дина… это же кошмар, — я дрожала от возмущения, взяла её руки в свои, чтобы она не царапала себя.

— Всё кончено. Я порвала с ним.

— И правильно! Ещё бы!

— Но мне так плохо, Алис…

— Конечно плохо! Ты пережила ужас. Тебе нужно время. Ты дома, ты в безопасности, — я прижала её крепче.

— Дело не в расставании…

— А в чём тогда? — спросила я тише.

— Я… я всё думаю, — она снова расплакалась. — Если бы Влад выжил тогда… Всё могло быть по-другому. Может, он бы испугался и завязал? А Илью вот откачали, и ему хоть бы хны! Он не боится умереть совсем!

— Боже… — это было страшнее, чем я думала.

— И я вдруг поняла, — Дина свернулась калачиком у меня на коленях, её речь стала заплетающейся и уставшей. — Даже если бы я спасла Влада тогда… он бы не остановился. Он бы врал, пил, бил и нюхал… и всё равно бы умер. Рано или поздно.

Она сказала это не как вывод, а как горькое прозрение, к которому пришла не в теории, а на практике.

— Мне вроде легче, что я это осознала. Но всё равно так паршиво…

— Дин, ты пережила насилие, и оно заставило тебя заново пережить прошлый кошмар. Ты сейчас вся на нервах, — я гладила её по спине. — Но это «паршиво» пройдёт. Я рядом. И ты сильная. Ты ушла. И ты не виновата в том, что они сами выбрали свой путь. Мне так больно за тебя… — я на одном дыхании барабанила слова. Хотелось плакать вместе с подругой, но я нужна была ей опорой.

Мы больше не могли есть, но и бутылку с алкоголем я спрятала подальше, под кровать.

— Я всё равно чувствую себя виноватой.

— Почему?! — я вздрогнула, ощущая, как внутренности меня постоянно поджирает этот червь.

— Не знаю… Может, я могла что-то сделать раньше? До того, как они совсем опустились на дно? Предупредить? — в её голосе снова зазвучала неуверенность.

— А что ты мне говорила про спасательство?

— «Спасение утопающих в руках самих утопающих!» — вспомнила Дина. — В моём-то случае я знала, что наркошам грозила опасность. Но ты-то не предполагала самоубийство Леры!

— Всё, что сказано

до

«но», лошадиное говно… — вставила я нашу любимую фразочку. — Никаких исключений. Их всех было не спасти. Просто потому что они хотели не помощи, а внимания. Мы не виноваты, Дин. Хватит требовать с себя невозможного. Мы просто люди!

Дина всхлипнула. Мы помолчали, а потом она сказала:

— Мне так обидно, что я подпустила этих зараз к себе, что я бегала за ними… Я же старалась быть хорошей! Я не понимаю, за что они так со мной? Разве я заслужила, чтобы меня били, швыряли?! Я их любила. Разве я заслужила, чтобы меня так…

— Нет, — перебила я твёрдо, заглядывая ей в глаза. — Не заслужила. Ни капли. Они мрази. И у мрази нет причин, есть только отмазки. У них нет логики и принципов. Им просто захотелось… Моча в мозг ударила, — я сжимала плечи подруги и смотрела ей в зрачки, чтобы перенести через невидимый чёрный мост «оружие» против самобичевания.

Пора перестать быть себе врагом. Нам обеим внутри головы давно не хватало адвоката.

— А как теперь доверять-то? — её вопрос повис в воздухе, на который у меня не было ответа.

— Не знаю, — честно призналась я. — У меня тоже не получается.

Мы сидели в тишине, прижавшись друг к другу, слушая, как за окном воет степной ветер. Никакие слова уже не были нужны.

Дина уснула первой, её дыхание выровнялось, став тихим и глубоким, как волжский бриз в камышах. Я наблюдала за ней: ресницы, слипшиеся от слёз, тень усталости под глазами, лёгкая дрожь в уголке губ даже во сне. Она была похожа на жеребёнка после долгой скачки — вымотанная, но наконец-то среди родных.

Я тихо встала и сделала то, что превращает любой дом в целебное пространство. Осторожно приподняла тяжёлое стёганое одеяло и укрыла подругу, подоткнув края у плеч, поправив под подбородком, создав плотный, уютный кокон. Не просто чтобы Дина не замёрзла. А чтобы ощутила границы безопасного мира. Тяжесть хорошего одеяла, как крепкие обнимашки, стимулируют давление, которое успокаивает нервную систему, буквально перезагружая тревожные сигналы тела.

Я приглушила свет. Оставила только ночник, и наступил мягкий полумрак — лучший союзник серотонина, гормона покоя и удовлетворения. Ещё поставила рядом стакан воды на случай ночной жажды после винишка. И приоткрыла окно на микро-проветривание. Постукивание веточек в стёкла из-за ветра и тиканье часов в коридоре убаюкивали.

Получился почти осязаемый «серотониновый кокон» — колыбель, сотканная из простых вещей:

откровенность и принятие без оценок, мягкое присутствие, бескорыстная забота и ритуалы детства.

***

Я ворочалась и не могла найти удобную позу для сна. И тут на экране телефона всплыло сообщение от Артура. Он написал: «Ты до сих пор не скинула адрес. Куда я должен отправить новогодний подарок? Волшебной логистикой Деда Мороза не владею. Или всё ещё дуешься на меня?»

Мысленно я насторожилась.

Давать свой домашний адрес?! После того его внезапного визита в общагу? Нет уж. Лучше сказать главное почтовое отделение города...

Мой внутренний параноик, взращённый историей преследований отцом Леры, настойчиво напоминал, что паранойя ещё ни разу не подводила.

Я ответила с холодной практичностью: «Не надо подарков. Через три дня я вернусь на практику. Сможешь вручить лично и исправить то, на что я «дуюсь»

Его ответ пришёл почти мгновенно: «Даже если б я был в городе, я не знаю, что такого сделал. Это ты себе напридумала как обычно…»

Я набрала ещё более холодное сообщение: «Значит, ты не в городе. Надеюсь, надолго. Мне надо от тебя отдохнуть!»

Артур в долгу не остался: «Это мне надо отдохнуть, а то ты все мозги вытрахала. У бабушки в деревне хоть голову проветриваю. И будет, чем руки занять. Остаюсь тут на практику — в областных больницах работы всегда больше, а ты на городской каторге будешь куковать!»

По-моему, ссора себя исчерпала,

поэтому я перевела тему: «Зефир с тобой?»

И последовал оживлённый ответ от Артура: «А как же! У него каникулы: двор, лес, дыгыдыканье…» — всё это сопровождалось парой милых фото и видео. А затем типичное дополнение: «Жду твои фотки!»

Чтобы его подразнить, я выслала сегодняшнее видео с Минтой, на что его реакция была предсказуемой: «У тебя есть лошадь?! Твои родители, случайно, не конюхи? Тогда понятно, откуда в тебе столько прыти, наездница!»

Я не смогла пройти мимо: «Ты же знаешь, что «наездница» — это про насекомых-паразитов? Жук-наездник, жук-навозник, знаешь таких? Твои корешá? Правильно — «всадница»

Он парировал с похабной ухмылкой, ощутимой даже через текст: «Всадница, так всадница… Можно и в сзадницу?»

«Ты неисправим», — констатировала я.

«Я неповторим! И ты первая начала!» — парировал он.

И тут я взорвалась: «Тебе не надоело притворяться хуже, чем ты есть? Зачем этот цирк? Нормально же общались!»

Сообщение от Артура было похоже на захлопывающуюся дверь: «Не выдавай желаемое за действительное. Я даже хуже, чем кажусь, глупышка!»

На этом разговор точно исчерпан. Буду дальше его игнорить минимум неделю. Достал!!!

Глава 24. Сансара

31 декабря 2021 года, пятница

Вечер с Диной подействовал на меня неожиданным образом. Утешая её, я исцеляла раненую себя.

Дина не может исправить и спасти бывшего Илью. Вопрос времени, какая из его следующих выходок станет последней. А главный бывший Влад, первая любовь… он не воскрес бы, даже если получилось бы переиграть сценарий с его «двойником»-торчком Ильёй.

Значит, и я не смогу вернуть Леру. Она не оживёт, даже если я пожертвую своим творчеством и закрою дверь в сценарное искусство. Не то чтобы новость, как что-то и кто-то уходят бесследно. Но я как будто только сейчас осознаю, что ничего не могу исправить. Тупик…

А вдруг Лера и её семья умерли бы не зря, если бы я исполнила их мечту и стала врачом? А вдруг они и так ушли не зря?! Встряхнули многих людей, напомнили или научили своим уходом, что жизнь хрупка и нужно ценить каждый миг, не тратить время на нелюбимое дело или дурацкие отношения…

Может, Артур прав: из другого мира за нами наблюдают с лотком попкорна и желают, чтобы наша жизнь была поинтереснее, как фильм, не как бесконечные дни сурка?

Надеюсь, до рая дошли технологии и через божественный интернет Лера нашла себе новых друзей, парня и ангельскую профессию. Надеюсь, Лера и её родители наконец счастливы. Аминь.

Я тоже хочу быть счастливой…

Может, хватит ждать подходящего момента?!

Пора бы уже показать портфолио Кире Евгеньевне!

И я открыла черновик письма с прикреплёнными файлами, и, не дав себе передумать, нажала заветную кнопку «Отправить».

Кажется, я отпускаю тебя, любимая Лера…

***

Наутро я проснулась от яркого солнышка в окна.

Вот за что люблю юг — даже зимой погода не скупится на тёплый свет.

Каким-то новым взглядом я обвела свою детскую комнату и заметила, что она похожа на стильный гостиничный номер, но никак не на приют в родительском доме. Вроде всё на своих местах, но ощущение от интерьера, будто в красивой обёртке залежалась просроченная конфета.

Бархатные шторы цвета запёкшейся крови точно надо сменить…

Зеркало в раме из чернёного серебра, как портал в пустоту, —

перекрасить!

Стеллажам не хватало мягкой подсветки, чтобы книжные корешки не терялись в полумраке, а блестели и пестрили, как ёлочные украшения. В углу комнаты должен быть торшер с уютной жёлтой лампой.

А то слишком депрессивно…

В носу щекотали приторные интерьерные духи — терпкий запах «засахаренные фиги». Я привыкла к нему настолько, что почти перестала замечать, но теперь он внезапно показался тягостным и минорным —

скукотища, запертая в красивом флаконе. Нужно выветрить всё до последней молекулы! Заменить на свежесть: на лёгкие, почти прозрачные цветочные ноты — сирень, лютики или чуть-чуть лимонной вербены?

А за окном что-то тихо потрескивало — либо провод, либо ветка дерева, но каждый звук вдруг казался слишком раздражающим.

Исправить! Срочно! И нужна умная колонка, которую голосом можно попросить включить музыку...

Так странно, что вчера я наслаждалась, что вернулась в привычную нору, а сегодня мне захотелось переделать драпировку на тёплую цветовую палитру и даже вернуть детские игрушки из коробок на чердаке.

Пальцы коснулись суховатой прохлады пледа — я привезла его из Парижа, куда мы с маман ездили на неделю моды. Выбрала, не глядя, не придавая значения своим ощущениям от ткани. Она была красивой, дорогой, но… отстранённой. Не той, под которую хочется зарыться в поисках утешения. Вся комната, несмотря на внешне опрятный облик, казалась глухой — будто тут подростком я и не жила вовсе; скорее просто ночевала и терялась в поле с Минтой.

И распечатаю фотографии, оформлю ими голые стены. Коллажи из селфи с дорогими людьми и картинки вдохновения окончательно прогонят мрак последних четырёх лет!

Время поменялось!

Или поменялась я.

Смартфон маякнул сообщением.

Ого! Я не ожидала, что Кира Евгеньевна ответит так быстро, да ещё и в канун Нового года!

Она написала: «У тебя определённо есть чутьё и вкус. Возможно даже, талант. К концу января я вернусь из командировки. А с февраля начнём подготовку к собеседованию и конкурсу!»

Я запищала от восторга и подпрыгнула с кровати! Потом снова легла и откинулась на подушки, барабаня по рёбрам. Под солнечным сплетением возникло жжение и расширение, словно я сделала первый живительный вдох после долгого ныряния.

На радостях я написала: «Благодарю!!! Подскажите, а сколько будет стоить ваши консультации для подготовки к поступлению? Мне просто нужно распланировать финансовый план, попросить помощи у родителей…»

Ответ Киры Евгеньевны был ошеломляющим: «Выбери любую сумму, которая будет ощутима для твоего месячного бюджета. Но так, чтобы ты не осталась голодной! Все деньги, что ты мне отправишь, я буду перечислять на специальный инвестиционный счёт. Если ты поступишь, деньги вернутся тебе с процентами. Ты увидишь, что вклад в призвание сильно больше, чем можно ожидать!»

Это очень щедро со стороны наставницы, и я не собиралась с ней спорить. Но всё же спросила: «А как же вы? Всем полагается награда за свой труд. Как я смогу отблагодарить вас?»

Наставница ответила: «Мило, что ты спросила! Для меня благодарность уже измеряется не деньгами (их в избытке), а славой. Слава учеников, превзошедших учителя, ещё дороже. У тебя есть потенциал не просто поступить, а сделать в будущем имя. Я в тебя верю. Сансара!»

Мой шок в шоке! Она либо проповедует буддийские мудрости, либо намекает на песню: «Когда меня не станет, я буду петь голосами своих детей… Таков закон Сансары!» — либо всё вместе.

Кира Евгеньевна как ангел с дипломом экономиста:

она инвестирует в людей, где валюта — добро, а прибыль — преображение души, в котором душа нашла путь к себе настоящей. Вот это я понимаю, смысл жизни…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Шумная возня с коробками: хруст пенопласта, чпоканье пупырчатой плёнки, звон кукольного сервиза и мелодия «говорящих» игрушек с чердака — разбудила Дину. Я выискивала декоративные подушки, покрывала с яркими узорами, чтобы уже сейчас хоть немного преобразить пещерный вид комнаты. Подруга потянулась на кровати и крякнула, как утёнок:

— Будет таблетка от головы? Сорбент? — Дина потёрла глаза и скривила губы, явно ощущая кислятину во рту после выпитого взахлёб вина. — Язык мне кошки ободрали…

— Будет тебе таблетка. И ещё подарочек к Новому году! — объявила я, завязав халат поверх пижамы. И выпорхнула за дверь, чтобы добыть лекарство и достать подарок из чемодана. Сибирский багаж я вчера не стала разбирать и бросила в коридоре.

Первый этаж дома встретил меня праздничной симфонией! На кухне стоял изумительный аромат овсяной каши и фирменных папиных сырников в яблочном джеме. Сам папа, в заляпанном мукой фартуке с надписью «Лучший из пóваров на миллион долларов» (мой подарок на пятидесятилетие) напевал «Любэ». Его руки, тонкие и умелые, ловко переворачивали оладьи на сковороде с аппетитным шипением. Я подкралась и юркнула к нему в объятия, уткнувшись носом в костлявую ключицу. От папы пахло эпоксидкой смолой —

наверное, он снова пробует создать необычный декор для новой коллекции одежды.

Папа ойкнул от неожиданности, но тут же рассмеялся, и его грудь завибрировала под моей щекой.

В гостиной братик валялся вверх тормашками на диване, его босые ноги болтались в воздухе. С экрана неслось: «Кевин!!!» — он смотрел «Один дома» вниз головой, заливаясь смехом, похожим на разгон игрушечного трактора. Я змейкой подползла к нему и пощекотала по оголённому животику — кожа тёплая, упругая, пахла детским кремом и шоколадками. Братишка взвизгнул и попытался укусить меня за палец. Но я легко ущипнула его за язык.

Хулиган оценил мой паркур и скорость реакции! То-то!

У ёлки вышагивала мама, в идеальном костюме цвета морской волны, который идеально подчёркивал её чёрные волосы. Бусины яшмы подпрыгивали на шее в такт страстного спора по телефону. Мама раздавала звездюлей за срыв сроков поставки шёлка. Заметив меня, она не прервавшись, элегантным жестом махнула на живую ёлку. Под ней лежала гора безупречно упакованных подарков: глянцевые ленты, сложные банты, бумага с золотым тиснением. Она показала на свои тонкие часы с бриллиантовыми метками и подняла бровь. Ясно: «Сама ничего не открывай! Жди торжественной церемонии, котёнок. Всё по традиции!» Я послушно кивнула, поймав аромат её дорогих духов, холодных, как степной ветер.

Захватив таблетки, тарелку с пушистыми сырниками, мандарины и свой подарок для Дины, я понеслась обратно наверх. Там Дина уже встала и что-то явно прятала за спиной, лукаво сверкая глазами.

— У меня тоже есть кое-что для тебя! — её улыбка стала шире. — Давай я первая. Эта штуковина буквально перевернула мою жизнь и не раз спасла от позора!

Она торжественно протянула мне миниатюрную коробочку — гладкую и прохладную на ощупь. Я медленно развязала атласный бантик и зашелестела серебристой обёрточной бумагой. Под ней оказалась белоснежная коробка с бирюзовым рисунком.

— Вау! Это менструальная чаша?! — я уже вытаскивала две мягкие, упругие силиконовые чашечки с гибкими хвостиками и матовый стаканчик для стерилизации.

О, и нащупала бархатистый мешочек для хранения.

— Да! И смазка, чтобы мягко вставлять чашу в вагину, — Дина достала из глубины коробки крошечный тюбик, который я не заметила. — С такой же менструальной чашей я ни разу не протекала. С чашей я ходила на тренировки по стрипу, плавала в бассейне и занималась оральным сексом, — Дина хихикнула. — Просто чаша создаёт вакуум внутри тебя, и внутрь не может попасть вода. Всё гигиенично! Кстати, кислород тоже не попадает, поэтому кровь не окисляется и вообще не пахнет… Мне легко ухаживать за чашей, так что подумала, и ты справишься. Носи и балдей!

— Это просто космос! Спасибо, роднуля!!! — я расцеловала Дину в обе щёки и с гордостью прижала её подарок к груди. — А я тебе приготовила кое-что волшебное. Зная твой интерес к архетипам и эзотерическим пляскам с бубнами…

Я вручила ей коробку, завёрнутую в грубый пергамент, который я разрисовала фломастерами.

Символы солнца, луны и стихий получились корявыми, но вроде узнаваемыми.

— Ууу, что же это? Набор свечеварения? — Дина потрясла коробку. — Книга заклинаний? Карта гороскопа и минералы силы каждого Знака Зодиака?! Что там такое большое?! Ну ты и завернула в сто слоёв! — Дина забавно боролась с упаковкой, отгрызая скотч зубами.

— Всё мимо! И спасибо за идеи на будущее, — подмигнула я и стала чистить мандарин, с наслаждением вдыхая цитрусовый запах.

— ЭТО КАРТЫ ТАРО?! — Дина ахнула, вытаскивая колоду. — Вот это да!!! — Дина с восторгом нюхала карты. Запах свежей типографской краски стал конкурировать с мандариновыми «благовониями».

— Вообще это дополнение к онлайн-курсу. Сейчас дам тебе доступ, — прояснила я. — Искала, чтобы были не просто базовые уроки, где пересказывают значения карт. А чтобы ты разобралась с символикой Таро. Без заучивания, а через интуицию и практику. Ну и чтобы ты научилась формулировать запросы. Чтобы ты была больше про психологию, чем про колдовство.

— Алиса… это… бесценно! — Дина выдохнула, и её глаза вдруг заблестели. — Ещё и обучающий курс! Говоришь, мне по нему можно сразу практиковаться в гаданиях! Станешь моей тéстовой «пациенткой»???

— А на что гадать будем, о великая провидица?

— Такая интересная! — Дина заговорщицки усмехнулась. — На твоих парней, конечно!

Лично я к картам Таро относилась с долей здорового скепсиса. Однако

поддержать подругу — дело святое.

Так что я согласилась побыть подопытным кроликом.

Но карты не будут мне диктовать, как общаться с Артуром и Тимофеем. Сегодня я хочу кое-что написать им сама. Будь что будет!

Пока Дина убежала марафетиться в ванную, я взяла телефон и стала набирать сообщения. Написала Артуру: «Привет! Кира Евгеньевна одобрила моё портфолио!!! Она такой оригинальный человек. И очень душевный, хоть и строгий. Ты реально её творческий сын. Спасибо, что познакомил с ней!»

А Тимофей получил от меня фотографию любимой игрушки и вопрос: «Тим, а можно подарить мои игрушки детям из онкологии? Я постираю их и приведу в лучший вид. Просто у меня есть игрушки-путешественники, которые я привезла из заграницы. На фото пингвин из Диснейленда. Я как бы хочу стать донором впечатлений… Не знаю, насколько такое уместно? Что думаешь?»

Я швырнула смартфон на подушку. Кончики ушей пылали, а щёки раскраснелись, будто на мандарины началась аллергия… Я зажмурила глаза так сильно, что под веками заплясали багровые пятна, и накрыла лицо ладонями, прогоняя

плохое

предчувствие

.

Глава 25. Магия вне Хогвартса

1 января 2022 года, суббота

Когда я переступила порог дома родителей Дины, моя кожа ощутила густой и влажный воздух, будто я оказалась не в городской квартире, а в оранжерее. Ступни чуть липли к паркету: мама Дины перед моим приходом колдовала с генеральной уборкой, чтобы показать безупречное гостеприимство. И надо отдать ей должное: запахи чистоты напоминали облачко свежевыстиранного белья, в которое ныряешь лицом и по-щенячьи радуешься!

Из комнаты Дины доносился чуть горьковатый дым благовоний. Я узнала только кедровые ноты среди букета целебных трав... Зыбкие тени от свечей плясали по стенам с шалфейно-зелёными обоями.

Дина даже где-то отыскала цыганский платок с золотыми нитями, мерцающими как чешуя змеи. Она положила его на журнальном столике и села перед ним на колени, сложив руки в йогическом жесте. Лицо подруги было таким таинственным: из-за полумрака зрачки поглотили радужку, а полусонные веки и длинные ресницы придавали глазам особо чарующий эффект.

Я любила бывать у Дины в гостях. Природный интерьер успокаивал. В квартире было много растений в керамических горшках. Правда в комнате подруги фикусы при свечах немного пугали своими чудовищно растопыренными листьями. Плетёное кресло с подушкой было моим излюбленным местом, так что я пристроилась сначала там, подальше от гадательных штучек. Но весь антураж комнаты явно был против логики, и я теряла здравый смысл, хотела верить в чудо. Как ребёнок…

Треск воска в тишине, шуршание карт были похожи на шелест крыльев ночных стрекоз, погружали в транс. Тихий звон то ли от браслета на запястье Дины, то ли от невидимого колокольчика за порогом реальности окончательно растворил мой скепсис.

А всё-таки подсознание и сны говорят на языке образов, и Карл Юнг со своими мистическими теориями архетипов занимает место в науке! Тогда кто я, чтобы сопротивляться метафорическим ловушкам мозга?

Во рту вдруг возник металлический привкус, будто я лизнула батарейку или поймала каплю крови от прикушенной щеки.

Вдруг я узнаю неприятную правду?!

— Знаю, ты не особо веришь в Таро, — усмехнулась Дина, потирая ладони. — Поэтому предлагаю не просить у карт прямые советы. Просто посмотрим под новым углом. Ну как?

— Согласна… Но если ты скажешь мне хоть одно пророчество, я буду сильно переживать из-за этого, — пробормотала я, отодвигаясь от стола ещё дальше.

— Принято! Давай садись поближе, я не кусаюсь. Обещаю, никаких пророчеств! Начнём с Артура, — она перетасовала колоду и ловко откинула свои по-ведьмински рыжие пряди за плечи. — Мне прям зудит спросить… бабник ли он?

— Дина! — я вздрогнула, но пересела на подушки к низкому столу. — Ну он… разборчивый. Мне кажется. Надеюсь…

— Слушай, у него президентская стипендия, блестящие баллы для ординатуры, да ещё и StandUp, который приносит не только деньги, но и поклонниц. Думаешь, они просто так его лайкают? Фанатки скорее всего караулят у дома и шлют интимные фотки без повода! Разве парни могут устоять перед такими соблазнами?! — с этими предположениями подруга выложила три карты. — Так, первая пошла... Перевёрнутый Император, — озвучила она с театральной серьёзностью. — Смотри, тут мужик на троне, в мантии и с короной, типа весь из себя властелин. Но в таком положении он как будто держится еле-еле, чтобы не облажаться. Как будто боится потерять лицо, особенно перед публикой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А тут старик с фонариком… — я прищурилась и прочитала название следующей карты «Отшельник». — Он будто ушёл в горы, чтобы ото всех отгородиться. Идёт медленно, как будто светит фонарём только для себя. Типа «не лезьте, я занят поисками смысла жизни»… А вот последняя карта красивая, — улыбнулась я, глядя на девушку с львом. — «Сила». И дева льву даже пасть не силой разжимает, а лаской. Не подавляет, а как будто укрощает. И знак бесконечности у неё над головой. Будто… нежность мощнее грубой силы...

— Ну вот! Ты и сама могла бы классно интерпретировать! — Дина подвинула карты ближе к свету. — Смотри. Император в перевёрнутом положении говорит, что он не любит терять контроль. Особенно над репутацией. Да, фанаток у него тьмаааа. Но они в основном на расстоянии. Лайки, комментарии, попытки завести переписку. Он не впускает их ближе. Это не про привязанность, это про фасад.

Я нахмурилась, глядя на карту Отшельника. А Дина продолжила:

— У него, похоже, вообще есть какой-то внутренний обет… Ммм, не подпускать к себе людей, которые слишком стремятся к нему. А вот карта «Сила» говорит о сдержанной страсти. Если у него и были связи, то с теми, кто умеет держать дистанцию и кого нужно добиваться. Может, это даже были женщины старше…

Я нашла ладонями край пледа, в который была укутана Дина, и стала теребить бахрому.

Иногда я ощущаю его напор: будто Артур всё время требует моего времени, внимания, взгляда, присутствия. Выходит, я никакая не особенная, его просто заводит игра в кошки-мышки?! Нравится «охотиться»?!

— Следующий вопрос за тобой, — подмигнула Дина.

— Ладно, — я насупилась. — А какая девушка могла бы быть с ним в отношениях?

Дина снова перетасовала колоду. В тишине было слышно, как потрескивают фитили свеч.

— А это уже жутковато, — призналась я, разглядывая новую карту. — «Луна» хмурая, как будто плачет. А вокруг звери и рак, словно всё это из какого-то тревожного сна. Всё зыбко, и не поймёшь, где правда, а где придумки.

— А «Колесо Фортуны» прямо в небе, — заметила Дина. — Вокруг какие-то мифические звери. Типа всё может повернуться куда угодно. Не угадаешь, когда тебя вверх подбросит, а когда вниз. Хм…

— Чувак лежит в храме, — хмыкнула я, увидев карту «Четвёрка мечей». — Словно отдыхает от жизни. Не мёртвый, но и не живой, словно просто выключился. Может, исцеляется или сбежал от всего.

— Хм… — повторила Дина и наклонилась к картам. — У него пока фиксация на таинственных и недоступных. «Луна» показывает влечение к тем, кто сам себя до конца не понимает. Кто путается в чувствах, скрывается в тумане. А «Колесо Фортуны» говорит, что он сам не знает, чего хочет. Его мотает туда-сюда. «Четвёрка мечей» значит, что он мечтает найти не просто девушку, а… убежище. Место, куда можно прийти после грома и софитов сцены, после жёстких смен хирургов и адреналина на опасных операциях. Но это головой он хочет в «домик», а пися реагирует на девушку-роковуху, которую хочется задавить и спрятать в своей тени.

Я замерла. Мозг взрывался!

Значит, ему нужна домашняя, тёплая, спокойная? Не артистка. Не сценаристка. Не та, чья жизнь полна креативного сумасшествия. НО тем не менее, чёрт возьми, Артура тянет всё равно к сумасшедшим!

А я какая?! Лучше просто держаться от него подальше…

— Всё норм? — Дина коснулась моей руки.

— Да. Просто представила и… ради Артура я бы не стала притворяться домохозяйкой. Тупо жертвовать карьерой и творчеством ради парня! — выдохнула я.

Дина кивнула, и в её глазах воспламенилась гордость. Так смотрят женщины на подруг, когда те отказываются быть приложением к мужчине… Подруга бережно сложила карты обратно в колоду и шепнула:

— Хочешь теперь посмотреть расклад на Тимофея? — Дина поправила невидимые очки, пародируя Тиму с видео, которые я ей показывала. — Думаю, вот он-то хороший мальчик. Зря ты с ним не пошла дальше минетов…

— Эй! Минет был всего один раз! — я закашлялась от смеха. — Но… у него же есть Серафима. Вроде как ширма. И всё равно он занят!

— А как же его признание в любви? — нахмурилась Дина.

— Это, конечно, и не даёт мне покоя… — я замялась. И заметила, как подруга с сомнением покачала головой. — Но я не хочу быть третьей лишней!

— А он не третий лишний, когда вы с Артуром ломали кровать? — хохотнула гадалка-аморалка.

— Это другое!

— Ноль процентов осуждения. Сто процентов понимания, — философски изрекла Дина с хитрой улыбочкой.

— Какой Тим на самом деле? Он запутался… или обманщик?

Дина помешала колоду и выложила новые карты.

— Ого, тут прям церковь… Мужчина на картинке похож на Верховного Жреца! — вскрикнула я. — Подписано «Иерофант»… Вижу священника, двое учеников, ключи у ног… Настоящая иерархия. Он как будто кого-то учит или благословляет. Служение, вера, традиции… Догадываюсь, про что это, — я всмотрелась в следующую карту. — А эта «Восьмёрка жезлов» как будто послание из ниоткуда. Просто палки летят по воздуху, без людей, без остановки. Всё мчится, как поток мыслей, пока ты сам не успел ничего понять.

— Дальше только интереснее… — Дина напряжённо провела пальцами по следующей карте. — «Шестёрка пентаклей». Богатый мужик даёт монетки бедным. И весы у него в руке. Типа он считает, кому сколько дать. Но вроде не из жалости, а честно. Как будто умеет помогать, не ставя себя выше других.

— Ну и жуткий этот «Дьявол», — пробормотала я. — Мужчина и женщина прикованы, но цепи тонкие. Как будто могут уйти, но не уходят. Значит, держит их не сила, а… страх, наверное, — я замерла, будто и в меня пробрался тот самый страх с картинки.

От этого расклада ощущалось настоящее магическое поле. Всё внутри трепетало от жутких ощущений, как Тима не просто запутался,

он заперт в клетке!

— Это очень сильная связка, — очнулась Дина. — Смотри. «Жрец», он буквально человек, стоящий на пороге служения. Тимофей бы мог пойти в монахи, принять духовный сан. Но «Восьмёрка жезлов» говорит о стремительном движении, желании действовать. Он увидел, как мало людей даже религиозных семьянинов верят по-настоящему. Не в Бога даже, а в добро. Именно поэтому Тим хочет приносить пользу здесь и сейчас. Делать много добра. Спорить со злом и смертью.

— Поэтому он пошёл в медицину… — прошептала я и обняла подушку.

— Но и это не главное, — продолжила Дина. — «Шестёрка пентаклей» про самоотверженность, жизнь для других. Он прирождённый волонтёр и благотворитель. Не ради имиджа, а потому что не может иначе. Он будто хочет вытащить людей из ямы. Не словами, а делами. Он не обманщик, но… — подруга медленно перевернула «Дьявола», лежавшего на краю. — Но его чувства будто не важны. Есть кто-то, кто его держит, как Дьявол. Кто даёт ему деньги, возможности. Кто говорит: «Ты хочешь спасать всех? Тогда играй по моим правилам». Видимо, кто-то из старших. Авторитетных. Может, отец. Кто-то, кто знает, как больно бить по самым уязвимым точкам. Авторитет играет на совести Тимофея. Возможно даже, его шантажируют.

Я вцепилась ногтями в подушку, аж пальцы побелели. Меня будто облили ледяной водой. Ведь самое страшное быть настолько замороженным, зависимым… быть чужой марионеткой.

— А можно… — мой голос предательски дрогнул. — Можно спросить… как ему помочь?

Дина посмотрела на меня пристально и сказала:

— Слушай, а ты не боишься опять потеряться в спасательстве? Может, ему жизненно необходимо победить самому?

Я судорожно кивнула, хотя пожар сомнений не утихал.

— Тогда давай спросим: кто я для него?

Дина снова разложила карты.

— Вау… — она зависла над картой «Звезда». — Голая женщина наливает воду в пруд и на землю. Над ней огромная звезда, а вокруг… небесные искры! В этом что-то очень… чистое. А «Туз кубков» очень красивый, — прошептала провидица. — Чаша с переливающейся водой… и голубь над ней. Что-то в этом есть про любовь. Как будто она сама людей находит и… через край льётся, не уместить… — заключила Дина. — Продолжи говорить ты, Алис. Что видишь? Твои слова помогают мне соединиться с интуицией. Настроиться на тебя. И точнее перевести язык Таро в обычные слова.

— Этот рыцарь вообще не мчится. Просто сидит на коне, держит монету. Он серьёзный. Не играет, а будто строит план на всю жизнь. Такой, кто не кидается в омут, а сначала построит мост, — я перевела взгляд и задержала дыхание. — А «Влюблённые»… Они голые и уязвимые. За ними ангел. И дерево позади. Между ними будто не просто страсть, а что-то судьбоносное.

— Боже, — Дина ахнула. — Ну ты посмотри. «Звезда» в этом случае точно означает надежду. Ты подала Тиме какую-то не просто призрачную идею… Ты стала для него путеводной звездой. Как свет в конце тоннеля. «Туз кубков» подсказывает, что у него особое к тебе чувство, которое он даже не знает, как вместить. Оно реально льётся через край.

— Но он такой сдержанный…

— А вот «Рыцарь пентаклей» говорит, что Тимофей не спешит. Он изучает, осторожен, подходит с уважением. Он боится всё испортить. Будто ты сокровище хрупкой конструкции. Твоё тело и душа для него священны. Понимаешь?

Моё лицо вспыхнуло. Когда Паня интерпретировала цитату Тимы, которую он выбрал из Евангелия для фотографий со мной и его сёстрами, она тоже говорила про «сокровище». Имея в виду чувства Тимы ко мне?!

— И посмотри сюда, — Дина ткнула пальцем в последнюю карту. — «Влюблённые». Сначала он метался с выбором, что почитать выше: душу или тело, энергию или материю. Но потом Тима понял, что материя и энергия должны быть одним целым. Он… хочет любить телом, чтобы ценить человеческую жизнь. И научить других этому, иначе как люди будут беречь себя и оставаться здоровыми? В здоровом теле здоровый дух… И душе нужен храм на Земле, то есть нужны плоть и кровь.

Меня как будто пронзило смычком скрипачки по струнам ДНК!!!

Дина говорит слишком сверхъестественно, слишком сказочно… Неужели даже сексуальная близость для Тимы нечто священное? «Хочет любить телом!» — звучит как отрицание грехопадения…

Я ощущала мистический привкус чего-то слишком сладкого, почти ядовитого. Карты были не зеркалом, а дверью, за которой прячется древний сюжет.

Запретный плод.

В библейском сценарии — на двоих. В моей истории — на троих... По легенде Ева вкусила яблоко, «плод познания», и разделила его с Адамом; за это их двоих изгнали из рая.

Но что, если бы Адам навечно застрял под крылом Божественного Отца, а Ева ушла — одна? Что, если жил-был третий за пределами райского сада и ждал яблока из рук той, что осмелится выйти сама? Только вот… осталась бы Ева с другим мужчиной, если перед ней открывался целый мир? Зачем вообще ей мужчины?

— Ой, — резко сказала я, встряхнув головой. — Свечки потухли, пока ты махала руками.

Дина засмеялась, понимая, что я сбежала с края эмоционального обрыва и не намерена больше углубляться в гадательные ритуалы.

— Сеанс окончен, и свечи больше не нужны, — торжественно объявила она. — Ну что, теперь съедим все мандарины? И пересмотрим мультфильм «Анастасия»? О, вот ещё хурма!

— Может, уже обсудим план против твоего бывшего? Он должен понести наказание за побои! Надо идти в полицию!

— У меня есть идея получше… — интригующе начала Дина.

__________________________

СЛОВО АВТОРА:

А вы думали Ева Мята отдыхает от работы психологом и арт-терапевтом, написывая роман «Запретный плод на троих»?)) Вот нет, не только! Ещё я увлекаюсь Таро и, как Дина, делаю любительские расклады своим подружкам

Глава 26. Жёлтый глаз

3 января 2022,

понедельник

Недолго я гостила у родителей. Когда под крыльями самолёта остались голые промёрзшие поля Поволжья, я заснула. А проснувшись, любовалась Сибирью: за иллюминатором пейзаж был одет в белую шапку снега и тёмные ёлки.

И сразу из новогоднего тепла — в пахнущий лекарствами холод медицинских палат. Тимофей, конечно, договорился о месте практики, где свободные руки точно пригодятся. Староста, волонтёр со стажем — его слово в деканате что-то значило. Так что мы попали не в больницу, перегруженную студентами, а в онко-хоспис. Мы с друзьями вернулись к знакомым детям. Но не с песнями и подарками, а с тряпками, вёдрами и ощущением лёгкой… растерянности… потому что нескольких из малышей не стало, но здесь смерть обыденна…

Нас-пятерых встретила та самая медсестра, что плакала на нашем концерте. Надежда Петровна с осунувшимся лицом, но бесконечно добрым взглядом. Под её руководством нам выпала честь проходить санитарную практику: обучение уборке и уходу за пациентами;

пока никаких уколов и капельниц — до медсестринской практики первокурсники ещё не доросли.

— Ну, малышата мои педфаковские, — сказала Надежда Петровна без улыбки, но и без упрёка. — Для вас праздники кончились. Работать будем. Для начала святое: генерально навести чистоту в игровых комнатах и палатах... — Она замялась, а потом всё-таки добавила. — Если хотите стать врачами, научитесь уважению. Уважать слабость пациентов. Уважать работу санитаров — именно они обслуживают слабость. Персонал, кто делает грязную работу, тоже спасает жизни! От невидимой заразы, которая начинается с немытого подоконника… Брезгливый врач — плохой врач! Зарубите себе на носу.

Так, санитарки и медсёстры нас учили. Как скручивать грязное бельё в плотные «коконы», чтобы микробы не разлетались. Как правильно вытирать пыль — не просто махать тряпкой, а вести её влажную, плотно прижав, по всем поверхностям, обязательно под кроватями. Как мыть полы особым раствором — не лужицы оставлять, а именно вымывать грязь, чтобы пол скрипел от чистоты. Под пристальным вниманием Надежды Петровны на каждом углу нас поджидал экзамен.

Маргоша сразу прилипла к складыванию пелёнок. Её миниатюрные пальчики ловко формировали идеальные стопки, расправляли крошечные пижамки, будто готовили их к параду. Баха взялся за «логистику» — таскал тяжёлые корзины с использованными простынями к лифту, приносил чистые. Его обычно весёлое лицо было сосредоточенно-серьёзным. Иногда он бормотал себе под нос. «Пыль — это прах, который мы стираем…» — выдал он как-то раз, и Саида чуть не свалилась со стремянки от неожиданности. Саида, вся в энергии и нерастраченном за праздники запале, драила даже потолки в игровых комнатах. Я старалась не отставать. Вытирала тумбочки в палатах, где ещё спали дети после ночных процедур. Их тихое, прерывистое дыхание было фоном моей работы.

А Тимофей… он был везде. Помогал Бахе с корзинами; придерживал Саиде стремянку и выжимал тряпку для потолка; показывал Марго, как красиво складывать уголки на простынях; проверял мои заполненные журналы, его палец скользил по строчкам, оставляя едва заметную влажную полоску. Движения Тимы были точными, выверенными — видно, волонтёрский опыт не прошёл даром.

Когда наши с Тимой взгляды случайно встречались над ведром с тряпкой или над пластиковыми игрушками, в его глазах мелькала какая-то странная эмоция…

похожая на борьбу с самим собой?

Может, он хотел извиниться за то, что не ответил на моё последнее сообщение? Я видела, он печатал! Но мой вопрос: «Могу ли я подарить онко-хоспису мои заграничные игрушки и стать донором впечатлений?» — повис без ответа.

***

4 января 2022 года,

вторник

Потом был следующий уровень. Надежда Петровна объявила, звонко постучав ногтём по металлическому столовому подносу:

— Ладно, ребята. Сегодня поддерживать чистоту после генеральной уборки будут наши санитары. А вы по другому делу со мной! Пойдёмте кормить самых слабеньких. Будете работать в парах, — она говорила тяжёлым голосом, будто обёрнутым ватой.

Сердце ёкнуло.

Надежда Петровна себе на подмогу взяла Саиду, а к Марго подскочил Бахтияр. Остались Тим и я… Рядом с ним дышать было тяжело, как под свинцовым рентгеновским фартуком. А вот Маргоша вся порозовела от новости быть парой Бахи. Правда его казахский флирт подкачал: он облокотился на транспортировочную лежанку позади себя, но забыл обездвижить колёсики и чуть не упал, когда тележка покатилась! Мы с Саидой многозначительно сдержали хихиканье. А Тим наступил на ножнóй тормоз и красноречиво ткнул локтём Бахе в ребро…

Нашей с Тимой первой пациенткой стала девочка лет восьми, Катя. Худенькая и очень бледная, кости почти просвечивали; сама она есть почти не могла. Тим показал, как правильно поддерживать голову, как держать ложку с жидкой кашей, как ловить усталый взгляд Кати и мягко уговаривать: «Ещё ложечку, птенчик, для сил». Я держала чашку с компотом; мои пальцы, такие уверенные на швабре, сейчас слегка дрожали. Я ловила каждое движение Тимы, копировала интонацию. Катя глотала с трудом, с хлюпающим звуком, капризничала, отворачивая личико. Но когда ложка всё же оказывалась у неё во рту, мы хором говорили: «Молодец! Героиня!» — в её глазах на миг вспыхивала слабая искорка.

Кормить… в миллион раз тяжелее уборки. Тяжелее душевно и даже физически.

Вторую половину дня нам разрешали просто

быть

с детьми, кто в силах общаться. Марго устроивалась в уголке игровой с вязанием — к ней полюбил подползать мальчик с яркими носками, кстати, это её же новогодний подарок; и малыш завороженно смотрел на мелькающие спицы с пряжей. Саида анимировала резинового динозавра — его писк вызывал хриплый смех у детишек в инвалидных креслах. А Баха, сидя на полу, тихо рассказывал истории двум девочкам, водя пальцем по узору на своём народном талисмане-тумаре.

А Тимофей и я… Мы сели рядом с Катей. Он тихонько насвистывал песенку «Дорóгою добра», а я дала девочке себя обнять и согреться. Она была очень хрупкой, поэтому я подпёрла рукой ей спину, чтобы не давить своим весом на прозрачное тельце.

И говорить не нужно было. Достаточно было просто сидеть, дышать в такт.

Быть

рядом

.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

К концу первых дней практики ноги гудели, спина ныла, руки пахли дезинфекцией и кашей. Но внутри было странное спокойствие. С нами в хоспис пришла свежесть: не только из-за уборки, а потому что мы много улыбались.

Улыбки заразительны!

***

5 января 2022 года,

среда

Покидая отделение на

третий

день

, наша компания молча собрались у лифта. Марго зевнула, прикрыв рот крошечным кулачком. Саида прислонилась к стене, прижимая к себе дневник по практике и устало зажмурив глаза.

Пумба

ха чавкал печеньем и мычал песенку: «Акуна матата! Моя мудрость проста! Будь свободен и сыт от ушей до хвостааа!» — он не выдерживал траурное молчание остальных.

Тимофей нажал кнопку вызова лифта. Хриплый мотор где-то в шахте ожил. Кабина, старая, видавшая виды, со скрипом открыла двери. Мы впятером втиснулись внутрь. Пахло ржавчиной, машинным маслом и спиртом с остатками больничного воздуха. Двери медленно, неохотно захлопнулись. Тима нажал кнопку первого этажа.

Мотор взревел… и замолчал. Резко. Гулко. Свет моргнул и остался гореть тусклым жёлтым глазом. И наступила гробовая тишина. Глубокая, звенящая. Скрип дверей снаружи стих. Двигатель не подавал признаков жизни.

— Э-э… — неуверенно начала Саида.

Бахтияр потыкал кнопку этажа ещё раз. Ничего. Марго схватила его за руку и замерла в напряжении. Тим вздохнул, потянулся к аварийной кнопке. Его пальцы нажали на красный пластик. Но ничего не произошло.

Только начались какие-то тихие щелчки. Потом скрежет троса!

Потому что лифт ещё немного опустился с того места, где застрял? И этот звук мигающей лампочки…

Тогда меня и накрыло. Мысли понеслись, дикие, неконтролируемые:

«Трос… старый, ржавый… он сейчас лопнет, как гнилая нитка… и мы рухнем вниз… в чёрную бездну… металл сомнёт кости… МЫ УМРЁМ!»

«Или хуже… застрянем тут… воздух кончится… мы будем задыхаться, биться в тесноте, как мухи в банке… и никто не услышит…»

Сердце вырвалось из клетки груди, забилось где-то в горле, потом в висках, как тяжёлый и глухой молот. Голоса вокруг: крик Саиды о помощи, шарканье Бахи в попытках разжать тиски дверей — всё уплывало, заглушаясь адским стуком крови в ушах. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, спина скользнула по холодной металлической стенке лифта. Я осела, как подкошенная. Воздух спёртый — не шёл в лёгкие. Я хватала его ртом, как рыба на берегу, часто и жадно, бесполезными глотками. Грудь сдавило стальным обручем. Темнота сгущалась по краям зрения, даже при тусклом свете жёлтоглазой лампочки.

Сквозь шум в голове, словно из-под толстого слоя воды, пробился голос:

— Алис… Дыши… Мед-лен-нее… Глуб-же… — Тимофей старался поймать взгляд, но моё тело не слушалось. Тогда руки Тимы схватили меня за плечи крепко и больно; эта боль почти единственное, что связывало с реальностью.

Я мотала головой, непроизвольные слёзы жгли щёки, но я их не чувствовала. «Не могу!» — хотелось крикнуть, но из горла вырывался только хрип.

— Пакет! — резко бросил Тим, не отпуская меня. — Бах, пакет!

Бахтияр лихорадочно зашуршал в кармане. Вытащил смятый бумажный пакет из-под печенья. Тима резко натянул пакет мне на нос и рот.

— Дыши в него! Слышишь? В пакет! Не выдёргивай!

Инстинкт кричал: «Убери! Задохнусь!» Я вцепилась в его запястья, пытаясь оторвать эту душащую бумагу. Пальцы дрожали, силы утекали.

— Алиса! Слушай меня! — голос прорезал завесу паники, как нож. — В пакет! Медленно! Попробуй!

Я замерла. На мгновение. Потом… втянула воздух в пакет. Горячий, душистый. Выдохнула. Снова. Бумага надулась-сдулась перед глазами. Ещё раз. Медленнее. Странно, но становилось легче. Даже захотелось спать…

— Вот так… Умница… — голос Тимы стал тише, но твёрже. Он присел рядом, не отпуская пакет, но ослабив хватку. Его рука легла мне на спину. — Продолжай… Глубоко… Не спеши…

Пульс ещё бешено колотился, но стальной обруч на груди чуть ослаб. Я дышала в смятый бумажный мешок, сосредоточившись на этом простом действии: вдох-выдох. Вдох-выдох. Кислородное голодание больше не давало мозгу накручивать дурацкие мысли про смерть.

Тим убрал пакет, и вместо страха меня теперь сотрясали дрожь и стыд. Но их попытались стереть другие прикосновения. Тёплые. Марго опустилась на колени слева, её маленькие ладони легли на мою дрожащую ногу, гладили мягко, успокаивающе.

— Всё будет хорошо, Алиска, всё будет хорошо… — наклонилась Саида и погладила меня по волосам.

Справа пристроился Баха. Он не гладил, а просто положил свою большую ладонь поверх колена, тяжело и надёжно. Саида присела напротив, в глазах стоял её собственный страх. А Тим обнял меня крепче, притянул к себе. Я уткнулась лбом в плечо, вдыхая знакомый цитрусовый запах его свитера.

В тесной, застрявшей коробке, стало тихо. И вдруг глухой удар по металлической двери снаружи! Мы все вздрогнули. Потом ещё один. И крик приглушённый, но ясный:

— Эй! Вы там! Из лифта звали? Застряли?! — сторож-дедок пробил остатки кошмара. Я судорожно вдохнула.

Баха резко вскочил и по-медвежье взревел:

— Да!!! Да, застряли! Пятеро! Помогите!

Дальше всё было, как в ускоренной перемотке.

Спасение из лифта. Дорога на машине Тимы: мы с девочками держались за руки на заднем сидении. Закаливающий душ и тщетные попытки заснуть в опустевшем общежитии:

новогодние праздники продолжались для всех, кроме первокурсников.

Ночью снился заново кошмар в лифте. Но из падающего лифта меня выхватывал Тима:

он выпускал паутину из запястья, как Питер Паркер, человек-паук.

Он спасал, обнимал и что-то говорил…

но на непонятном языке.

Глава 27. Горький цветок

6 января 2022 года, четверг

Обед. Моя очередь. Мы не оставляли детей в игровые часы без внимания, поэтому уходили по одному. Обычно Бахтияр, самый главный чревоугодник-кабанчик

Пумба

ха, шёл есть первым; за ним Марго, потом Саида, и в конце выскальзывала я. А вот Тимофей вообще не брал перерывы на перекус, и насчёт этого с ним было бесполезно спорить.

Мой живот урчал от голода, но это можно потерпеть. А как сводило желудок от вида лифта и жуткого воспоминания о мигающем жёлтом глазе, когда тускнела лампочка, — это я вытерпеть не могла. Отправилась на обед по служебной лестнице. Запах тут был другой: затхлый, бетонный, морозный. Шаги гулко отдавались в пустынном лестничном коридоре. Я спускалась, не смотря вниз и вжимаясь в стену, будто пыталась раствориться в шершавой штукатурке.

Вдруг я услышала шаги сверху. Быстрые, упрямые, со знакомым ритмом. Я не обернулась, лишь ускорилась.

— Алис! Подожди! — голос Тимофея ударился о бетонные пролёты. Я не остановилась. Спустилась на площадку между этажами. Он догнал, перегородив путь вниз. Дышал часто. В глазах тревога и… решимость. — Мы же договорились, — выдохнул он. — Кто-то из нас ходит с тобой. Не только в лифт. Вдруг будет снова паническая атака?!

Я отвернулась к зарешёченному окну, щурясь от слепящего снега во дворе. Попробовала молча обойти Тиму.

Если так хочет, может идти охранять, но не надо ломать трагикомедию...

Тим шагнул наперерез, ловко поймал меня за локоть, требуя ответа. Прикосновение обожгло кожу даже через ткань халата поверх хирургического костюма.

— Это не шутка, — Тимофей сжал губы, его взгляд стал ещё серьёзнее. Он сделал паузу, будто набирая воздух перед прыжком. — Я бы вообще никогда не хотел оставлять тебя одну. Ни в лифте. Нигде.

Пустой желудок сделал сальто: не от страха, а от чего-то другого, острого и сладкого одновременно. Я подняла на него глаза, ища ложь в знакомых чертах, нашла только нервную искренность. И всё же… щемящий червячок сомнения вылез наружу.

— А как же… Серафима? — выпалила я, ненавидя дрожь в собственном голосе.

А вот её имя прозвучало как надо, обвинительно и принципиально!

Тимофей не отвёл взгляда. Не поморщился.

Только змеи́стая тень пробежала по его лицу.

— Она мне не девушка, — сказал он, отчеканивая каждое слово. — Как отец бы ни хотел… как он ни давит… я к ней ничего не чувствую. Никогда не чувствовал.

Воздух замер. Шум из отделения сверху не долетал сюда, поэтому я слышала стук сердца без стетоскопа и прерывистое дыхание Тимы.

— Правда? — прошептала я.

Он не сказал ничего. Просто кивнул. Один раз. Твёрдо. А потом признался:

— Я дурак, что позволил этой неразберихе и фикции происходить. Отец хотел свести меня с Серафимой, чтобы через Фиму влиять на её батюшку-иерея и епархиальный совет… — Тим сжал кулаки. — И, как удобно, приструнить «блудного сына». Это звание я получил после ухода из семинарии… Серафима знала, что она просто щит. Клянусь! — Тимофей перевёл дух и продолжил. — Отец знал, чем взять. Сказал, что без его денег я не смогу совмещать учёбу в медицинском и волонтёрство. Пришлось бы зарабатывать на жильё, ведь из дома он обещал выгнать. Но не это страшно. Он пообещал запретить домашним общаться со мной… Из родных Паня обошла бы запрет отца, конечно. Но матушка… Он мог на ней отыграться. Не физически. У него разные методы наказаний…

— Вот так тебя шантажировал родной отец?!

— Да. Но хватит! Всё закончится сегодня. Сейчас!

— Ты уверен? — ахнула я, не отойдя от шока. — Разве ты можешь это прекратить? Он же сделает всё, что сказал!

— Я планировал. Знаю, что делать, — отрезал Тим. — Всё будет хорошо. Просто верь мне.

Его слóва было достаточно. Достаточно, чтобы плотина моих подавленных чувств рухнула...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он потянул меня к себе. Нежно, но неумолимо. Я не сопротивлялась. Тима погладил мои плечи, обвил спину и прижал крепко. Его тепло растворило остатки дрожи. Его ладонь поднялась к моему пучку, пальцы ловко стянули резинку, и водопад волос рассыпался до ягодиц. Тим глубоко вдохнул, его нос скользнул по моей шее.

— Ты так вкусно пахнешь… — прошептал он, косаясь кожи за ухом. Холодок металлической оправы его очков щекотал чувствительные места.

Мужская рука легла на талию и вжала меня в его пресс; другая ладонь запуталась в моих волосах на затылке, там Тимофей мягко выводил ногтями узоры. Сквозь одежды ощущалось, как мы оба вскипаем от каждого жеста.

Я скучала…

Мои руки тоже зарылись в его волосы, такие мягкие и шелковистые на ощупь. Я прикрыла глаза, боясь ясным взглядом разрушить магию, и приоткрыла рот, желая, чтобы именно Тим преодолел расстояние между нашими лицами.

И он нашёл мои губы безошибочно.

Первый поцелуй, нежный и вопрошающий, превратился в лавину уверенных и глубоких глотков. Он втягивал меня и дразнил языком по зубам. Я мысленно ответила, что хочу ещё больше, прикусив нижнюю губу Тимы и спустив его руки с талии на свои бёдра. Пульс стучал на кончиках пальцев.

Каждая клеточка меня кричала, что тело изголодалось по любви, с которой неравнодушный парень может проникнуть внутрь. Тим оторвался от губ и шепнул на ушко:

— У меня с собой… ключи от машины…

***

Тима нажал кнопки обогревателя и блокировки дверей. Джип отозвался коротким щелчком и глухим стуком запоров. Из бардачка Тимофей достал сложенный чёрный зонтик и три солнцезащитных экрана. Ловко прицепил экраны на лобовое стекло и передние боковые окна — они, в отличие от наглухо тонированных задних, были уязвимы для чужих подсматриваний. В салоне запахло кожаными креслами, плавящимися от печки и наших жарких выдохов.

Я тем временем перелезла на задний диван, мягко пружинящий под моим весом. Расстегнула белый халат, хихикнув:

— Ох, какой осторожный… И ответственный до мелочей, — сказал я, чмокнула его в щёку. — Иди ко мне.

Тим кивнул и, перелезая назад, прихватил с собой зонтик. Я захохотала, глядя на него и выдала:

— Зачем тебе это?! В меня не надо вставлять предметы!

Тим тоже рассмеялся лёгким и звонким смехом:

— Ну шутница! Это всего лишь чехол от зонтика, а внутри… вот! — он вытряхнул из чехла маленькую, ещё не распечатанную картонную упаковку презервативов.

То, чего нам не хватало на октябрьском свидании. Так давно…

— Ага… А есть ещё футляр от очков? Где прячется лубрикант? — я игриво вскинула брови.

— Прости, о нём не подумал… — Тимофей смущённо потёр затылок.

Но я уже наклонилась к переднему пассажирскому креслу, куда сбросила халат и верх хирургички. Хотела, чтобы изгиб спины и округлости попы, обтянутые тонкой тканью моих хб-штанов, возбудили Тиму ещё больше! И он не удержался: его ладони легли мне на ягодицы, он стал их сжимать и заводить большие пальцы в промежность, поглаживая половые губы через «помеху» из хлóпка. Я издала протяжный «ммм», но всё же выпрямилась, торжествующе помахивая маленьким флакончиком:

— У меня есть смазка!

— Стесняюсь спросить… почему это у тебя с собой? — Тим прищурился.

— Мне он нужен, чтобы вводить менструальную чашу. Со дня на день начнётся цикл, — я порозовела. В своё оправдание достала из кармана силиконовую чашу и показала Тиме.

— Ого… Если вставлять в себя такое, то можно не считать себя девственницей! — Тимофей присвистнул. За это я толкнула его попой в плечо, и мы снова засмеялись.

— Дурак! — я отвернулась, пряча глаза и стараясь выкинуть из головы мысли про уже свершившуюся потерю девственности.

С

другим.

Затыкая смешки Тимы, я притянула его лицо к себе поцелуем. Незаметно стянула свои тёмно-синие хирургические штаны, стащив заодно и некрасивые, но практичные менструальные трусы —

в которых было бы не так страшно за протекание, но без слёз на них не взглянешь...

Спасибо Тиме, что безоговорочно отвлекался на засосы и облизывал меня всю с закрытыми глазами. Наощупь он помог снять мой спортивный лиф: его пальцы сразу нашли грудь, стали массировать и взвешивать упругие холмики. Пришлось прерваться, чтобы освободить его от одежды и боксёров. Тим замер на мгновение, глядя на меня, и его голос стал хрипловатым:

— Ты такая красивая… Даже когда такая настырная…

— Как дьяволица?

— Нет. Как дикая кошка…

Я ответила тем, что нагнулась по-кошачьи и соблазнительно вильнула попой. Стала разрывать зубами бумажную упаковку презервативов. Протянула один сверкающий квадратик Тиме. И, пока он разбирался с тем, как его натянуть, я прильнула к мочке его уха. Посасывала и чувствовала, как Тимофей вздрагивает, словно доверчивый щеночек.

Дыхание Тимы горячей волной скользило по моей шее, превращая нéкогда щеночка в зверя. Его волнение испарялось, власть от разума переходила к инстинктам... И ни он, ни я не могли думать о такой ерунде, как выключить печку. Из-за неё мокрые волосы и телá только повышали градус страсти.

Я щедро выдавила прохладный лубрикант на мужские пальцы и направила их к своему лону, дразня, рисуя круги у самого входа. Я кусала его губы, страстно и жадно, запуская руку дальше, чтобы его пальцы проникли внутрь и нащупали влажность.

— Там так горячо… — Тим выдохнул. —

А ты уверена? Уверена, что хочешь здесь… Алис?

Я не ответила словами. Моим ответом стала поза. Я приподнялась над ним и медленно, контролируя каждый сантиметр, опустилась на член в позе всадницы. Сжала ноги и мышцы тазового дна, создавая иллюзию тугого, почти девственного проникновения. Тимофей глухо застонал, его ногти впились в мои ягодицы, помогая сесть глубже, притягивая таз к себе. И я начала двигать бёдрами: плавно вверх-вниз, затем кругами, неторопливо, наслаждаясь трением; выискивая то положение, где клитор бился нарастающим удовольствием… Хотелось довести себя

до края

вместе с ним. Но Тим напрягся раньше. Член внутри резко закаменел и пульсирующе сократился. Тимофей замер, тяжело задышал.

— Прости… Я… не ожидал, что будет так быстро… Можно реванш? — его слова были прерывистыми, полными замешательства.

Я кивнула, не поднимаясь с него. Губами я мягко прикоснулась к его потному лбу, успокаивая. Спустилась поцелуями по щекам. Потом осторожно приподнялась и пересела рядом. Когда я встала, мы оба увидели на прозрачном латексе слизистые волокна бордового цвета. Тим встревоженно спросил:

— Тебе больно? Как у тебя дела…

там?

— Всё-таки твой член сильно толще чаши! — я засмеялась, прогоняя неловкость.

— Значит… твой цветок невинности сорвал всё же я, а не эта силиконовая штучка? — Тим победно просиял и расслабился, откинув голову назад. Он замурлыкал знакомый мотив песни, которую написал для меня.

Словно кадры из плёнки старинной,

Шёпот тайный, глубокий, интимный!

Во всём мире, под небом любым,

Не найти мне такой, как ты. Поговорим?

Дозами — проза о небесной любви,

Где её отыскать, Алиса, милая, скажи?

Или всё зря: звёзды, луна, восход?

Я пустой дом без тебя — я уличный кот…

Горечь моего обмана застряла в горле.

Потом опять полился смех, но стал более истеричным, и я покрылась предательскими румяными пятнами...

Будущий

врач

принял менструальные выделения за кровь девственницы!

ЧТО ХУЖЕ: разрушить счастье, сказав горькую правду, ИЛИ смолчать, охраняя сладкую ложь?!

Глава 28. Судный день

7 января 2022 год, пятница

Знакомый запах лекарств, тихие детские хныканья за стеной, скрип инвалидных кресел — в хосписе всё как всегда. Кроме одного. Тимофей не пришёл на практику.

Мой мозг, как верный старый механик, тут же запустил конвейер

пяти

стадий

принятия

неизбежного…

Отрицание

:

«Просто так Тима не мог пропустить. Волонтёр до мозга костей, староста, фанатик ответственности… Сейчас придёт!»

— и я ошпарилась, когда из-за угла вынырнул медбрат и уронила швабру.

Чтоб его!

Вторая

стадия

. Вспыхнул

гнев

, едкий, словно спирт на порезанной коже:

«Что за злая шутка?! После каждого шага к сближению наступает катастрофа! Первый поцелуй — Тим слёг с ветрянкой! Первое свидание в машине — я испугалась и спряталась за Артура, а потом узнала о Серафиме! И не зря же тогда дала заднюю, получается?! И вот после вчерашнего Тимофей исчезает! Бесит!!! Бесит эта карусель надежды и разочарования!»

— я забыла выжать тряпку и оставила на полу разводы, на которых сама и поскользнулась.

Будет синяк, ааа!!!

— Всё бесит!!! — уже вслух пропыхтела я. Вроде никто не слышал…

Торг

:

«Может, позвонить?»

— мысль обожгла. —

«Может, спросить, всё ли в порядке?.. Но что, если он с отцом? В разгар важного разговора? Вдруг я испорчу момент, когда они что-то улаживают?!»

— я уставилась в окно, где серое небо давило на снежные крыши, и почувствовала, как моя кровь застывает в жилах.

Депрессия

:

«Нет, всё очень плохо…»

Три слова, тяжёлые, как боулинг-шары, покатились по душе, снося все опоры.

«Или с Тимофей попал в дорожную аварию, или он не договорился с отцом и потерял дом…»

— тонкая хлопковая ткань хирургического костюма теперь душила горло.

«Всё из-за меня…»

— повис на груди якорь

вины

. Как всегда,

вины

.

Принятие

? Где же оно?

Пятая

стадия

смирения

наступила не сама. Её принесла вибрация в кармане. Сообщение от Параскевы: «Алисочка, привет! Сегодня Рождество Христово, хочешь побывать на вечерней праздничной службе? Тимофей вернулся петь в хор. Он просил меня позвать тебя, потому что боялся, что ему ты откажешь. Мальчишки…» — и воздух снова пошёл мне в лёгкие.

Обнадёживающие

мысли зашумели в голове:

«Значит это придумал Тим, чтобы задобрить отца! Вернуться к ритуалам, пожертвовать несколькими днями волонтёрства, по праздникам и воскресеньям… Но достаточно ли этого?!»

— вопрос кольнул где-то под рёбрами.

Оставалась одна преграда, о которой важно было спросить: «Параскевочка, привет! Я бы осень хотела прийти и главное увидеться с тобой! Но слышала, что во время менструации нельзя ходить в церковь. Это правда?»

Паня напечатала сообщение, как мудрствующая писательница: «Некоторые всё равно придерживаются консервативных взглядов. Но не я. Ветхозаветные законы ритуальной чистоты отменили. К тому же мой крёстный папа служит в храме и считает, что менструация — это обновление и очищение. А менструальная кровь — это плач женщины. Та что во время кровотечений нам особенно нужна поддержка и вера!» — и потом подруга дописала. — «Да и кто бы стал духовнее, если бы каждый месяц вешал на себя клеймо грязнокровки?»

Я ответила: «Приду!» — и прижала смартфон к подбородку, который чуть подрагивал, как во время плача.

***

Знакомые песочные стены храма тонули в сумерках. В церковном парке огни фонарей походили на замёрзшие капли янтаря — они рисовали на снегу длинные тени от голых ветвей. Мои сапожки проваливались в пушистые сугробы, и шаги трещали, как искорки бенгальских огней.

Паня маячила в тени ворот. Смех выдал её присутствие, а следом от подруги прилетел снежок прямо мне в плечо! Я с визгом рванула в укрытие за ближайшую ёлку, пытаясь слепить снаряды для ответной бомбардировки, но рыхлый снег не хотел липнуть к кожаным перчаткам. Тогда я набрала в ладони горсть искрящейся ледяной пыли с лавочки и, подкравшись к Пане, высматривающей меня в другой стороне, дунула ей в лицо! Морозные кристаллики осели на её каштановых бровях и ресницах, а щёки подружки вспыхнули озорным румянцем. В этот миг Параскева стала живой иллюстрацией к русской сказке, а её смех прозвенел ангельским колокольчиком…

Ещё хихикая и потешно толкаясь, мы подошли к порогу церкви. Паня запрокинула голову, серьёзно взглянула на темнеющие купола и перекрестилась — лоб, живот, правое плечо, левое. Жест был таким естественным, словно подруга взяла свою кисть и оставила изящные мазки на холсте. Затем она отворила перед нами массивную, покрытую замысловатой резьбой дверь; и нас охватило тепло.

Внутри... царство огня. Сотни, тысячи свечей! Они жили повсюду: в огромных люстрах, похожих на перевёрнутые корзины из меди; в маленьких стаканчиках у подножия икон, чьи лики, обычно строгие, сейчас казались загадочными в этом мерцающем свете; в руках у людей, которые тихо подходили к металлическим подсвечникам в форме деревьев с золотыми листьями. Огоньки свечей плясали от дыхания людей, вторивших молитвы за богослужителями.

Воздух был густым и сладковатым: плавился воск, испуская запах медовых сот; дымился ладан в руках алтарника Вани, который влюблённо поглядывал на Паню; смолистый аромат источала хвоя, украшавшая иконостас. Этот букет напоминал мне одновременно чердак со старыми книгами и зимний лес у Лебединого озера... В дублёнке стало невыносимо жарко, а мои перчатки успели оттаять ото льда и даже высохнуть. Я сбросила верхнюю одежду и шапку, а потом остолбенела, смутившись, ведь с собой у меня не было косынки на голову. Паня в этот момент отошла в центр залы и тихо переговаривалась с Ваней.

Из полумрака бокового придела, будто тень, материализовалась Серафима. Её тонкие губы сложились в едкую усмешку:

— Опять нарушаешь наши правила, — фыркнула она и поправила чёрную прядь волос, выпавшую из-под её изумрудного платка. — Зря пришла. Делаешь себе же хуже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не подавись от злобы, — я демонстративно отпрянула, давая понять, что не хочу её слушать.

— Ты портишь Тимошу, — язвительно продолжила Серафима, приближаясь. — Раньше в нём было больше послушания. Теперь осмеливается перечить нашим батюшкам! Какой приворот ты сделала?! — её шёпот стал резким. — Не будет же вечно Тимоша зачарован! Разлюбит и увидит, что ты чушпанка. А я буду рядом, когда тебя вышвырнут!

— В Божьем доме не стыдно плеваться ядом? — процедила я, чувствую, как живот скручивается в петлю.

— Кто бы говорил, Алиссссса бесовщиссссса, — прошипела Серафима. — Ты не годна, чтобы исполнить главный долг православной женщины. Тогда как раз Тимоша бросит тебя и глазом не моргнёт!

— О чём ты? — искренне не поняла я. — Какой долг?

— Вот видишь! Знать не знаешь, а лезешь в чужой монастырь! — её шёпот стал крикливым, привлекая косые взгляды соседей. Серафима наклонилась к моему уху вплотную. — Долг хранительницы очага, покорной роду мужа и традициям. Без всякой новомодной мечты, — зрачки в её серых глазах сузились до змеиных щёлок.

Комок подступил к горлу. Прежде чем я нашлась что ответить, рядом возникла спасительница Параскева:

— Серебрина! А мне расскажешь на ушко секрет? — спросила она нарочито весело, скулы же были напряжёнными. Паня втиснулась между Серафимой и мной, твёрдо взяла меня под руку, её пальцы сжали мою ладонь — мол, держись.

— Ты и так в курсе, — бросила Серафима с брезгливой гримасой. — Не знаю только, зачем эту... распутку опекаешь. Жалеешь? Хотя... сама Прасковья-простаковья, ты всегда была дурой, — резко развернувшись, она хлестнула прядью волос по глазам Пани, и они покраснели до слёз.

И тут я вскипела!

Оскорбления меня проигнорировать можно, но друзей при мне унижать нельзя!!! Я дёрнулась, чтобы догнать Серафиму и приложить ей пощёчину. Или хотя бы незаметный поджопник…

Но Параскева, самая добрая душа из всех мне знакомых, удержала меня.

—

«Кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую…»

— прошептала Паня. А затем она запела молитву в унисон с прихожанами, и я растворилась в хоре голосов.

Шелест одежд, глухие шаги по половицам, лёгкий звон цепочек, на которых качались лампадки перед иконами — все эти звуки убаюкивали и сливались в низкий, успокаивающий гул.

Фон для христианского прощения и покоя души, свободной от насилия в словах и делах.

А надо мной повисло липкое чувство вторжения в сокровенно личную историю. Я еле дышала, как после удара под дых или перед приближением панической атаки… Когда пение стихло, я спросила:

— Она знала, что мы с Тимой занимались…

любовью?

— сдавленно выдохнула я. — Или она просто обозвала меня?

— Не слушай. Злые слова... — проговорила подруга, вытирая слёзы и пытаясь улыбнуться. — Фима бывает грубой... потом кается... Но здесь в храме скандалить… не могу поверить, — Параскева следила взглядом, как Серафима быстро встала в очередь к священнику.

Она спешила на исповедь, чтобы смыть лишь следы своего поступка. Но не его суть.

Параскева прикрыла глаза и словно завела мысленную беседу с архангелами, раскаиваясь вместо Серафимы…

— Параскева, — тихо позвала я, впиваясь ногтями себе в подушечки пальцев. — Разве ты можешь не осуждать меня за…

интим?

Повисла пауза. Подруга вздохнула. Глубоко. Её янтарные глаза наполнились слишком взрослой печалью.

— Любить… не грех, — сказала Паня.

Её ответ освежил воздух, прогнал туман и смешался с музыкой начинающегося песнопения. Её слова не были моим оправданием. Скорее... признанием всей сложности мира, который открылся прамáтери Еве, надкусившей запретный плод познания.

***

Храм наполнился арией церковного хора. Расположившись у клироса в полумраке, певицы в молочных платочках и бородатые дьяконы завершали службу рождественскими гимнами.

Люди стояли так, что их группки образовывали живые острова посреди моря мягкого света. Старушки, похожие на скромных птичек, делали поклоны, их морщинистые лица были сосредоточены и спокойны. Молодые пары держались за руки, их глаза отражали блики мозаик и золотой росписи стен… Моя тревога таяла, как снежинка на ладони, и уступала место странному ощущению, словно я оказалась внутри огромной, живой, дышащей раковины.

А внутри этой ракушки, несмотря на ил и мусор, вызревала жемчужина духовности. Истинной веры. Веры не в догмы, а в нечто бóльшее.

Низкие, утробные басы мужчин, словно фундамент древних стен, подпирали купола; а женские тонкие и бархатные голоса вились поверх них серебряными нитями, как курящая благовониями кадильница. Звук плыл неторопливо, как течение замёрзшей реки…

Внезапно хор расколол голос. Чистый, высокий, юношески звонкий, но несущий в себе неожиданную глубину и силу. Он взмыл под самые своды, опережая многоголосие.

И тут я увидела его. Тимофея! Он подошёл к перилам клироса и засветился огненными отблесками от огромной медной «корзины»-люстры. Его лицо было обращено к изваянию распятого Христа... Тим пел Ему…

О горéла звездá Вифлеéма,

И взвести́ла ми́ру зарю́.

В я́слях Сын Бóжий — младéнческа дрéма,

Мать Тебя́ понеслá к алтарю́.

Пастухи́ Тебя слáвой встречáли,

Мудрецы́ преклоня́лись Тебé,

Áнгелы и́мя Твоё величáли,

Бог-Отéц ждал Тебя́ на столбé.

Сначала в храме воцарилась глухая, ошеломлённая тишина. Даже пламя свечей, казалось, перестало трепетать. Голос Тимы лился, как горный водопад, мощный и заполняющий всё пространство. Паня вздрагивала, широко раскрыв глаза. Я видела, как она уставилась на мужчину у Царских Врат. Отец… Его лицо окаменело. а в глазах бушевало едва сдерживаемое бешенство. Но почему?

О Младéнец, добрó Ты и свéтошь,

Подари́л чи́сту вéру и мир.

Ты прости́л, хоть был прéдан монéтой,

Ты позвáл и Иýду на пир.

О Христóс, на Голгóфском распя́тьи,

Ты страдáнием люд искупи́л.

Гвóзди вби́ли нéкогда брáтьи,

Ты в тернóвом венцé их прости́л.

Воссия́л ты Божéственным ýтром,

Кáмень грóбный скати́лся во тьму.

И воскрéсший Спаси́тель снял пýты,

Бог-Отéц Тебя встрéтил в раю́.

В толпе зашевелились: кто-то из молодёжи тихо ахал и восхищённо улыбался; девушки с горящими глазами хватали друг друга за рукава; интеллигенты переглядывались и кивали — мол, красиво, смело… Но с другой стороны, от группы солидных мужчин в кожаных пальто и их жён в дорогих шубах, доносился неодобрительные шиканья: одна дама резко перекрестилась, как бы отгоняя нечисть; Серафима закрыла рот рукой, а рядом с ней старуха вжала ладони себе в уши.

Голос Тимофея не дрогнул. Он пел, преодолевая нарастающий шум.

Он плыл против течения.

Научи́ нас, о Гóсподи крóткий,

Как Отéц Твой, сынáм доверя́ть,

Бог — Любóвь, без неё мы сирóтки,

И с любóвью Ты ýчишь прощáть.

Ты прости́ нас, Иисýсе, за слáбость:

Мы грешны́ в том, что лю́бим не всех.

Среди чувств просыпáется жáдность,

Но мы ýчимся ви́деть свой грех.

Бог, очи́сти сердцá от горды́ни,

Укрепи́, Óтче, путь к чистотé,

Чтóбы в ми́ре, где мрак и пусты́ни,

Мы несли́ Твой завéт в добротé.

Когда последняя нота замерла, на секунду воцарилось гнетущее молчание. Потом раздались одиночные, но громкие аплодисменты от тех, кто оценил современный стиль песни. Один парень хлопал особенно пылко и тянул Тиме ладонь для рукопожатия, но неизвестного юношу снесла лавина враждебных прихожан.

— Что происходит?! — я тряхнула Паню, выводя её из оцепенения. По спине бежали холодные мурашки.

Паня побледнела, как снег за окном. Она уткнулась мне в плечо, а голос зазвучал хрипло и горестно:

— Это не стихи́ра из канона, Алиса. Все догадались, что Тимофей сам написал слова. А те, кто потоньше слухом и поближе к делам нашим семейным... услышали между строк, как в каждом слове о Боге-Отце, Который ждёт, любит и прощает…. как Тимофей укоряет нашего отца. Что он не такой. Не любящий. И похож на предателя веры Иуду... что он продаёт за монеты веру, как Иуда. Это… бунт. Прямой и публичный вызов.

Я посмотрела на Тимофея. Он стоял, слегка запрокинув голову, глядя куда-то поверх голов возмущённой толпы, прямо на отца. Лицо сына было спокойным, почти отрешённым, но в глазах сверкали молнии.

— И... что теперь будет?! — я смахнула капли пота со лба.

Параскева обвела взглядом храм: багровые лица «старейшин», чопорная рожица Серафимы, растерянность одних людей и восхищение других. Пальцы подруги сжали мою руку так, что стало больно.

— Одно из двух, Алиса, — проговорила она, стуча зубами от нервов. — Либо община изгонит блудного сына. Либо... наш отец лишится здесь уважения и власти.

Чтобы усмирить толпу, хор заревел знакомым напевом.

Но это была уже не прежняя молитва. В церкви словно заиграл похоронный марш…

И заплакал колокол.

Но без надежды на Рождественское чудо.

________________________

СЛОВО АВТОРА:

После этой главы начнётся пятая часть книги —под названием «ЦЕНА»

Рождественская песня Тимофея в Telegram-канале «Романы и цитаты Евы Мяты» (@eva_myata)

Глава 29. Ящик Пандоры

10 января 2022 года, понедельник, вечер

Прошло три дня после Рождества. Липкий пот плёнкой покрыл лоб. Я натянула на себя два одеяла и буквально пеклась под ними, но зубы всё равно стучали от озноба. Свернувшись калачиком, поджав колени к горящему животу, я держала градусник и надеялась, что не придётся ехать в больницу... Температура шпарила изнутри, гланды опухли и при каждом глотке отдавая острой болью в уши. Воздух в комнате казался сухим, как бумага, и царапал ноздри. В горле стоял комок — не только от ангины, но и от невыплаканных слёз после зрелища в церкви, после слов Пани о возможном изгнании Тимы…

Смартфон протяжно завибрировал на тумбочке, дребезжание передалось через деревянную поверхность прямо мне в висок, усиливая головную боль. Я всегда держала гаджеты на беззвучном режиме, протестуя против нарушения этикета, когда звонят без предупреждения. Даже мама заранее планировала со мной время для видеосвязи! Значит звонил либо мошенник, либо конченый эгоист… Я отвернулась к стене, не проверяя имя входящего вызова. После игнора ведь понятно, что не надо больше звонить?!

Но телефон снова забрюзжал! Этот звук, как сверло, ввинчивался в сознание. Кто мог быть таким настойчивым?! Надоедливое поведение делало меня жутко категоричной: чем острее я чувствовала вторжение в личное пространство, тем более избегающей становилась. В ответ на мои мысли тело напряглось, плечи поднялись к ушам в защитной позе. А звонившему было всё равно! Он не остановился и на пятый раз!!! Голова раскалывалась, пульсация в висках совпадала со скрежетом смартфона, и я, с трудом высвободившись из-под одеяла, взяла гаджет в руки, чтобы вырубить вибрацию. Металлический корпус приятно охладил ладонь. И я увидела, что трезвонил Артур!

Сердце ёкнуло: странная смесь раздражения и радости. Всплыло воспоминание,

как я лежу под капельницей, которую Арти поставил; он не отходил от меня всю ту ночь.

Только теперь я не в случайном наркотическом угаре, а в температурном полубредý. И оба состояния выкручивали на максимум

галлюцинации

,

как руки Артура, сильные и уверенные, спускаются с талии ниже и разводят мои ноги. Он кусает шею и оставляет мокрые следы, а его смех, низкий и хрипловатый, щекотит ухо…

Стоп! Тим…

Гланды осуждающе напряглись и сузили горло, почти блокируя дыхательные пути и провоцируя лающий кашель. Я замерла над экраном, сенсор сопротивлялся влажным подушечкам пальцев, но всё-таки я подняла трубку, прижав её к воспалённому уху:

— Алло?

— Разбудил? Ты как там? Чем лечишься? — без приветствий начал Артур. Его голос, такой живой и энергичный, резко контрастировал с моим чахоточным состоянием.

— Откуда знаешь, что я заболела? — просипела я, с трудом выдавливая слова из гнойной глотки.

— Саида сказала, что ты ушла на больничный. Оформи официально всё! Иначе из-за пропусков практики тебя не допустят на экзамен, — типично командирским тоном сказал Артур. И по мне пробежали мурашки….

Он что, волнуется за меня? Как раньше???

— Вы общаетесь с Саидой? Как давно? — я резко спросила и тут же пожалела, потому что мой голос сделался капризным.

Это не ревность! Да ну, к Саиде… Не может быть, чтобы эти двое друг другу нравились. Они больше похожи на вечных соперников; у каждого прирождённая жажда власти.

— Полегче, детектив. Она написала мне с вопросом про кружок «Хирургические Ниндзя», когда стартуем в новом году и кто будет его теперь вести? Герману нужен приемник, а то скоро наш выпуск. В общем Саида просила меня поддержать её кандидатуру на голосовании, — Артур усмехнулся. — Вообще это я собрался тебя допрашивать! Чем лечишься?

— Хлорофиллипт масляный мажу ваткой на гланды. Надеюсь, обойдусь без антибиотиков… — я поморщилась.

— С ангиной шутки плохи! А воды много пьёшь? — Артур с нарочитым сюсюканием продолжил допрос, и я представила его ухмылку. Моё возмущение боролось с предательским чувством, что я соскучилась по доброй версии Арти.

— Ты что пристал? — я фыркнула, маскируя настоящие эмоции, но тут же закашлялась.

— А я думал, тебе нравится, когда я пристаю, — Артур сказал это бархатистым тоном, с опасно возбуждающей хрипотцой. В памяти всплыли его губы на моей груди и ногти, впивающиеся в бёдра… Жар разлился по телу, и уже не только от температуры тела 39℃.

Нет! Так нельзя! Что там было в раскладе Таро… Артур мутный. А Тимофей вот другой!

— Я не в настроении! — я резко оборвала флирт, но интонация, кажется, меня выдала…

— Кусаешься, как Зефир. Я его лечу, а он котяра неблагодарный! — Артур с лёгкостью сменил тему, но голос сохранил игривость.

— Что случилось?! — я напрягалась, представив серо-полосатого красавца в бинтах. Зефир был хоть и малообщительным, но любопытным котиком; как-то раз уже выпрыгивал из окна квартиры на дерево. А теперь Зефир мог поскользнуться на заиндевевших ветках и упасть!

— Бабушка приютила уличного кота, чтоб мышей ловил. Они с Зефиром не подружились. Пару дней назад была драка не на жизнь, а на смерть! Больше его с собой в деревню не возьму… Пока я на практике, приходится Зефира прятать в ванной комнате. Он на меня обижается за то, что теперь постоянно нюхает свой лоток! Отказывается есть в туалете, даже не подходит к своему любимому влажному корму, который я оставляю на время отлучки. Видите ли, у Зефира аристократизм выше крыши!

— Или котя́чий нарциссизм. Весь в хозяина, — хихикнула я.

— Кто бы говорил! Совсем меня забыла. Не пишешь… — Артур снова понизил голос, и в нём зазвучало что-то похожее на упрёк, при этом скорее шаловливый.

— Я… готовлюсь… Скоро с Кирой Евгеньевной начнутся встречи. И вообще я запуталась, как совместить их с учёбой, — я сорвалась на кашель.

— Конечно, запуталась! Надо выбирать: медицина или искусство? Ты не сможешь нормально учиться на врача и готовиться к перепоступлению на сценариста. Какую-то из дверей надо закрыть, — Артур говорил прямо и безжалостно, как гильотина, отсекающая голову за преступление против верности короне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Медицина или искусство. Арти или Тим.

— Я не могу выбрать… Точнее… я хочу быть сценаристкой, но не могу себе простить, что ошиблась с выбором, когда поступила на врача.

— Оставь медицину как подстраховку и иди за мечтой, глупышка, — перебил Артур. — А ты ещё и не попробовала сценаристику! Поэтому трудно выбрать, когда не знаешь, от чего отказываешься.

— Я не поняла. То ты железно предлагаешь выбрать одно и двух, а потом подкидываешь вариант, где есть мечта и запасной аэродром! Это очень тяжёло…

— Мда. Мотаясь между двумя берегами, рискуешь утонуть от усталости посередине реки… — задумчиво изрёк Артур. — Главное вот что. Кончай исполнять чужие мечты. В медицинский ты пришла, чтобы себя починить после смерти Леры. Вот ты и починилась, когда захотела наконец сделать что-то для своей души! Значит миссия выполнена, это и есть конец. Не выпускной из вуза, а знакомство с собой. Нехилый такой результат. Теперь ты можешь идти дальше и не оглядываться! «Запасной аэродром» становится не нужен… Постепенно, если хочешь, — теперь его слова падали, как булыжники, пробивая брешь в моих защитах.

Если бы ты только знал, кто был запасным парнем… Я очень виновата…

— Откуда ты такой? Может, будешь психотерапевтом, а не хирургом? — я попыталась пошутить, но голос задрожал.

— Ты на меня уже все возможные профессии примерила! — Артур засмеялся. — Ты там встать сможешь? Или соседку попросить? Надо спуститься к вахтёрше. Доставка приехала. А курьер не смог до тебя дозвониться.

— Какая доставка?! — я подавилась слюной и закашлялась до слёз. Стыдливые капли обожгли виски и тут же впитались в подушку.

— Мёд, малина, витаминки! Чтоб выздоравливала, поняла?

— Спасибо… Спущусь сама, — сказала я, удивляясь, насколько пропотéла из-за этого разговора, даже озноб пропал. — Пусть Зефирчик тоже поправляется. Купи ему сёмги, как подарок от меня.

— Когда я приеду, сама придёшь в гости и покормишь его! — пожурил Артур.

— Иначе голову с плеч? Мечом короля Артура? — хмыкнула я.

— Именно!

— Пока... — я нажала кнопку отключения вызова.

Откинув одеяла, я резко села, но тут же плюхнулась обратно в кровать, потому что всё тело было непослушным, как желе. Потом всё-таки встала, и прикосновение ступней к прохладному линолеуму вернуло к реальности физического мира. А то, что с третьей попытки нашлись тапочки, стало маленьким подвигом! Я накинула поверх пижамы банный халат и черепашьей походкой отправилась за подарком.

Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как после разговора с Артуром лапы вины сдавливали рёбра. Мои эмоции всегда находили отражение в болезнях. Благодаря ангине я почти избежала личных встреч и серьёзных решений…

***

Из коридора донёсся яростный спор:

— Не положено пускать посторонних! Тем более с какими-то коробками! Вдруг там бомба? — причитала вахтёрша. Её голосина, похожая на визг тормозов, заставила меня остановиться, чтобы не стать следующей мишенью для ругани.

Я высунула только голову из-за стены, проверяя обстановку. И увиденная картина поразила: на входе в общежитие толпились друзья! Тимофей, бледный и с тёмными кругами под глазами, будто не спал всю ночь, сжимал в руках необычный букет. Саида, вся серьёзная и деловая, держала аккуратную упаковку с бенто-тортиком. А Марго с Бахой, перебивая друг друга, пытались развернуть самодельный плакат, где криво-мило нарисовали солнышко, укутанное в одеяло из облаков, в окружении пилюль, шприцов и надписей «Выздоравливай! Поправляйся! Улыбайся!»

Но всё моё внимание приковал Тим, точнее его синие глаза, полные штормового беспокойства. Я вышла к ребятам, и Тима сделал шаг вперёд, бесцеремонно обходя вахтёршу. Его пальцы, холодные от уличного мороза, бережно коснулись моей ладони.

— Проверим температуру, — он поднёс мою руку к своим губам. Его губы, сухие и прохладные, прижались к моим пальцам, задержавшись дольше, чем требовала вежливость. В тайном и тревожном поцелуе.

С Тимофеем можно быть леди. А вот с Артуром мы как Бонни и Клайд, бандитка и подельник.

— Я вам не камера хранения! Забирайте свои посылки и не загораживайте проход! — фыркнула вахтёрша и разрушила магию момента.

Бахтияр, всегда готовый разрядить обстановку, добродушно перехватил крафтовые пакеты, оставленные курьером, и заглянул внутрь:

— О, это что ещё? От родителей? — он потряс упаковку, оттуда послышался звон стеклянных баночек, и от пакета что-то отклеилась.

По спине пробежал холодок, от которого встали дыбом волоски. Всё во мне кричало: «Только не это!!!»

— Ой, я чуть не наступил на записку, прости... «Дар короля Артура», — и Баха тут же осёкся, красный, он понял, что вляпался, прочитав вслух надпись.

Воздух наэлектризовало. Саида и Марго красноречиво переглянулись. Их телепатический разговор друг с другом отразился изгибами бровей и поджатыми ртами. И всё-таки из женской солидарности подруги попытались разрядить обстановку:

— Ой, а мы тут черничный тортик принесли! — слишком громко и бодро вставила Марго. — Ты же любишь всё необычное пробовать! Там крем на основе маскарпоне!

— Да-да, мы выбрали самый редкий, авторский торт! — подхватила Саида, но её взгляд метался между мной, Тимой и несчастной запиской в руках Бахи.

Тим в это время словно окаменел. Он не смотрел ни на кого, его взгляд утонул где-то в узоре на кафельном полу. Его потерянное, отстранённое молчание било больнее, чем любая истерика. Моя голова раскалывалась и отказывалась соображать под температурой.

Что сказать? Как объяснить подарок и дурацкую записку?!

Я потянулась к букету в руках Тимы, мои пальцы слабо коснулись его холодной кожи.

— Какой нежный… — прошептала я, уткнувшись лицом в цветы.

Букет был особенным: не гламурные розы, а композиция из сухоцвéтов, которая могла радовать ещё долгие-долгие месяцы! Пышные метёлочки лаванды, словно сиреневые искорки, источали аромат, напоминающий мне мамину пудру. Соцветия клевера с крошечными шариками-помпонами дарили сладковатый запах лугового разнотравья. Между ними золотились пшеничные колоски, пахнущие хлебом и далёким, беззаботным летом. А веточки мяты дарили резкую, бодрящую, почти ледяную ноту, которая прочищала воспалённое сознание. Но самое сильное впечатление производили нежные лепестки лимонного цвета; как я потом узнала, бессмертники. Их шелковистые на ощупь головки пахли… мёдом, причём густым, липовым, с нотками смолы и горьковатого, лекарственного бальзама.

Я спрятала лицом в этом душистом букете, колючем от колосьев и нежном от лепестков, и он стал моим убежищем. Пряный аромат пробивался сквозь заложенность носа. Вдыхая его, я забыла о тяжёлом взгляде Тимы и пристальном внимании друзей.

— Спасибо, — прошептала я, и в этом слове была признательность не только за цветы, но и за его терпение.

Мои слова, кажется, дали Тимофею какую-то опору. Он выпрямился, осмелел, и, не отводя от меня глаз, спросил так, что слышали все, перекрывая смущённое хмыкание друзей:

— Пойдём на свидание, когда поправишься?

Глава 30. Сибирская сказка

28 января 2022 года, пятница

Я болела

целых

две

недели

от практики, оформила больничный официально, как сказал Артур… К счастью, экзамен я щёлкнула, как орешек, — недолгий опыт в хосписе всё равно оказался весомее классических больниц, переполненных персоналом. Именно поэтому Арти уезжал на практику к бабушке в деревню, где не хватало кадров и было много работы… Пока другие одногруппники стонали об унижениях в городских медпунктах, мы с друзьями берегли в памяти милые и жадные до жизни ладошки детей. За них я будто бы снова держалась, отвечая на вопросы экзаменационного билета.

А Тимофей… Тимофей растворялся в своём волонтёрстве, как аспирин в бурлящем потоке чужой боли. И в этом было его странное обаяние. Он не требовал отчётов и не душил перепиской, пока я болела, — его молчаливое отсутствие было таким же знаком уважения, как и его редкое присутствие. Он ставил на первое место не себя, а тех, кому было хуже. Порицать это — значило отвергать саму суть Тимофея. А ещё эти паузы в нашем общении… они были мне воздухом. Они давали передышку от клаустрофобии близости, нахлынувшей после утраты Леры.

Я словно улитка, высовывающаяся из раковины после дождя, тянулась к свету Тимы; но тут же, испугавшись, что могу слишком привыкнуть, снова пряталась в свой панцирь. У меня никак не получалось прогнать тревожное предчувствие новой потери...

И в долгожданный день после экзамена, считавшимся началом каникул, Тимофей написал заветное сообщение: «Ты хочешь сюрприз или подробный план свидания?»

А он хорошо выучил, что я обожала планирование! Но столько усталости от постоянного контроля… Лучше согласиться на экспромт! Кстати, импровизация никогда не портила музыкальную выездку на моей коняшке Минте; а добавляла жизни и побед на соревнованиях!

И вот сейчас, когда улитка моего любопытства робко выглянула из своего панциря, хотелось довериться Тиме — отдаться неизвестности. Так что я написала: «Сюрприз! Только скажи, что мне надеть?»

Последнюю неделю я только и думала, какая версия меня пойдёт на свидание: уютная милашка или роковая соблазнительница?!

Я заранее собрала два образа! Первый состоял из пыльно-розового спортивного костюма: толстовка и штаны воплощали расслабленность, а пудровый цвет намекал на уязвимость нераскрытого бутона. Второй же образ кричал о скрытой силе через кружевной корсет, длинные жемчужные нити и обтягивающие джинсы.

Тим помог определиться с выбором наряда, ответив: «Одевайся очень тепло, с головы до ног. Если есть балаклава — бери. Сюрприз под кодовым названием

«Сибирская сказка»

Хм, роковой образ решено выгуливать позже. Хотя под спортивный костюм необязательно же надевать простецкое бельё? Под скромной одеждой я могла бы спрятать теневую сексуальность — в атласных трусиках и лифе!

***

Утром джип Тимофея уже ждал у общежития. Я запрыгнула на пассажирское сиденье, принося с собой вихрь предвкушения, искрящегося морозными блёстками. Суетливо отряхнула иней с рукавов, скинула шапку, перебросила пуховик и шарф на заднее сиденье, щёлкнула ремень безопасности. Весь этот ритуал Тимофей наблюдал в сосредоточенной улыбке, будто ловил кадры для внутреннего альбома.

— Чтоооо? — потянула я, чувствуя, как краснею под его взглядом.

— Любуюсь. Хочу запомнить этот момент, как ты врываешься в мой мир, вся такая обворожительная даже в зимней экипировке, — его голос был тихим и тёплым. Он взял мою руку, согрел её дыханием, потом перевернул ладонью вверх и покрыл запястье медленными поцелуями. Его губы, чуть шершавые от холода, выводили на коже тайные узоры, и мурашки побежали до самого локтя.

— Куда едем, мой джентльмен? — спросила я, кокетливо убирая прядь за ухо.

— В горы! Будем кататься на санках, — сказал Тима, заводя мотор.

— Ого! Я каталась в последний раз… в детстве, наверное. И то смутно помню. У нас в Поволжье редко бывает снег. А что потом?

— Пока не скажу! — его глаза блеснули заговорщицки, и он нажал педаль газа.

Сначала в дороге мы молчали под аккомпанемент меланхоличной музыки. Пока Тимофей вглядывался в белую пелену за стеклом, я гладила его по плечу, чувствуя под пальцами упругие мышцы, напряжённые от концентрации. И всё-таки я нарушила тишину и спросила то, что мучило меня и, кажется, довело до ангины:

— Тима… — сама вздрогнув от звука своего голоса, я старалась подобрать правильные слова. — А что было между тобой и отцом после Рождества?

Его пальцы сжали руль, суставы побелели. Он не ответил сразу, и я уже готова была пожалеть, что заговорила на больную тему.

— Ничего экстраординарного, — наконец выдохнул Тимофей, прозвучав устало и отстранённо. — Всё осталось на своих местах. Прихожане немного пошумели, но заняли нейтралитет.

— Но как?! Ты же бросил отцу вызов! Прямо посреди службы!

— Вот так. Наш храм, по сути, обязан папе своим существованием, — Тима говорил ровно, как будто зачитывал давно заученные факты. — В лихие девяностые он разворовывал заводы и

убирал

людей, но приносил деньги в церковь. Отмывал… репутацию… Папа организовал реставрацию храмов, когда после развала СССР больше ничто не мешало религиозным движения. И до сих пор львиная доля пожертвований на всё, от новой посуды до отопления, идёт от него. Люди могут осуждать его методы, но никто не хочет лишаться благотворителя. Никто, — он горько усмехнулся. — Говорят, благими намерениями вымощена дорога в ад. Выходит, грязные деньги могут устилать путь в рай? Забавный парадокс.

Мне стало холодно, и я инстинктивно прижалась к тёплому мужскому плечу.

— Но… «старейшины», они же узнали, как он на тебя давит? Они что, не могут хотя бы защитить тебя и твоих сестёр?!

— Ну… Они боятся. Старейшины могут закрыть глаза на мою выходку с песней. И в этом моя единственная удача, — Тима на секунду отвёл взгляд от дороги, и в его глазах мелькнула стальная решимость. — Хотя бы образ «благочестивого отца » дал трещину... А если я не делаю ничего предосудительного, то есть не пью и не колюсь, а учусь и тем более помогаю нуждающимся, отец не сможет просто вышвырнуть меня из дома. И не сможет запретить видеться с матерью и сёстрами. Из-за того, что об этом все сразу узнают. Так что у меня есть небольшая защита в виде публичности. А папино эго не хочет выглядеть не по-христиански! Так что у нас… ничья.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я смотрела на его профиль, на напряжённую линию скул Тимы, и сердце сжималось от смеси жалости и облегчения за него.

— А почему? Почему для отца так важно, чтобы ты именно служил в церкви?! Сын-доктор тоже вызывает уважение! — запротестовала я.

Тима надолго замолчал, свернул на грунтовую дорогу, ведущую в горы, и остановил машину на обочине. Выключил двигатель. В наступившем безмолвии было слышно только наше дыхание и завывание ветра в соснах.

— Я не сын. Я проект, который он задумал до моего рождения. Я должен быть руками своего отца… Медицина бесполезна. А я должен быль полезным, — Тимофей вздохнул.

— Я не понимаю… Прости, что спрашиваю… — я заёрзала на кресле. — Почему ты полезен в церкви?

— Потому что церковь для него не Божий дом, а маленькое княжество, Алиса. Вера моего отца… в другом. В контроле. Ему нужно где-то править… как царёк, — сказал Тимофей сдавленно. — Папа помешан на том, чтобы никто не мог ему предъявить за воровское прошлое. Он мечтает стереть с себя клеймо грабителя… заглушить слухи, что он был убийцей… Он боится стать изгоем, точнее ничтожеством без власти и уважения. Из-за нового времени, с этой новой этикой… А я, как его старший сын, — главный атрибут статуса. Я должен быть подтверждением, что отец изменился и стал настоящим благодетелем. Ему нужен я, как живое доказательство, что всё у него правильно и богоугодно. Что он не просто заграбастал деньги, а хотя бы построил с их помощью нечто династическое… — Тимофей повернулся ко мне, и в его взгляде читалась агония. — По плану отца, я должен укрепить его положение: либо вернуться в семинарию и стать священнослужителем, либо породниться с другой праведной «династией». Серафима… — Тима взял мою руку и крепко сжал её, как будто ища опоры. — Обе этих дороги, кстати, преумножают его деньги… Давай больше не будем про это!

— Я просто переживаю… — я вгляделась в лицо Тимы и заметила, как он становится мрачнее, и догадалась, что не всё так просто.

— Обещаю, всё будет хорошо. Я уже придумал, как переиграть отца! — Тимофей расправил плечи. Он улыбнулся своей светлой, обезоруживающей улыбкой.

Машина тронулась с места, свернула с шоссе, и мы выехали на сверкающий склон. Джип припарковали у мохнатой ёлки. Тим отстегнул ремень и собрался выйти; но я положила руку на коробку передач, обхватив рычаг так, как уже обхватывала мужское достоинство, и поводила вверх-вниз насаживающими движениями.

— Хочешь? — я подразнила Тиму, приглашая к занятию любовью, которая, по моему опыту, растворяла горе…

— Это на десерт, надо потерпеть! — засмеялся он. — Сначала санки. Нам бы успеть до заката, а то он наступает рано. Потом в тайге темнота такая, что без фонарей можно упасть в обрыв или нарваться на голодного волка!

***

Горы сверкали нетронутой белизной, как груда измельчённого хрусталя, подброшенного к небу. Воздух обжигал лёгкие ледяной свежестью. Тимофей вытащил из багажника двое старомодных, деревянных, похожих на лукошки санок, которые пахли лаком и приключениями.

— Погнали! — крикнул он, и мы, спутавшись в один комок детского счастья, полетели вниз с горки.

Ветер свистел в ушах, слепил глаза слезами восторга, срывал с губ смешинки, которые рвались наружу сами, без спроса. Санки виляли, подпрыгивали на кочках; и мы падали в пушистую толщу снега, захлёбываясь от хохота и пытаясь отплеваться от колючих, холодных объятий зимы.

— Лепим ангела! — просипела я, сбив дыхание, и, раскинув руки-ноги, принялась махать ими, вырисовывая в снегу крылья гигантской бабочки. Тима повалился рядом и проделал то же самое. И мы лежали, глядя в синее, бесконечно высокое небо; и наши пальцы под снегом нашли друг друга и сплелись, горячие даже сквозь варежки.

Потом он перевернулся на бок, опёршись на локоть, и его лицо оказалось так близко, что я видела каждую снежинку, запутавшуюся в ресницах. Весь мир сузился до этого пространства между нашими лицами. В его глазах не было страсти и нетерпения — лишь бездонная, спокойная нежность и отражение моей собственной растерянной радости.

Он медленно, выучив, как легко меня можно спугнуть, приблизился. Его губы, холодные снаружи, коснулись моих, и это было похоже на прикосновение двух кусочков льда, пытающихся оттаять друг в друге. Мы замерли так, в странной, нежной точке, дыша друг в друга тёплым паром. А потом холод сдался, уступая место идущему изнутри теплу; и его губы стали мягкими и увлажнёнными, они шевельнулись, отвечая на мой всхлип.

Мы целовались медленно и тягуче, словно бережно распуская цветок, лепесток за лепестком, в мёрзлой, но живой земле посреди сибирской зимы. Кончики пальцев немели от мороза, но я не могла оторваться, впитывая каждой клеточкой его тепло, его близость. Мы согревали друг друга, не торопясь, забыв о времени, о прошлом, о всех словах, которые ещё предстояло сказать…

Не помню как, мы оказались на заднем сиденье машины. Дверь захлопнулась, отсекая мир суровой Сибири; остались только наши сбивчивые вдохи, густо запотевшее стекло и тело Тимы, внезапно ставшее единственным источником тепла и тяжести. Мы медленно, почти ритуально освобождались от слоёв одежды — не отрываясь от поцелуев, теряя рукавицы, скидывая пуховики, толстовки, оголяя кожу сантиметр за сантиметром. И каждое новое прикосновение его губ было открытием. Тима целовался как турист, рассчитывающий идеальные повороты для экскурсии по моему телу. Его губы поднимались по внутренней стороне запястья, где стучал пульс, к сгибу локтя — нежнейшему месту, о котором редко вспоминали, а там жила потаённая магия.

Тима не спешил заканчивать прелюдию. Он долго бродяжничал по ключицам, обжигался жаром моей талии под его ладонями; а затем он потонул в ложбинке между грудями, поглаживая щеками соски и считая кончиком носа мои родинки. Каждый поцелуй был тихим вопросом, на который моя кожа согласно отвечала мурашками и румянцем.

— В этот раз ты не останешься без удовольствия… — прошептал он, и его голос сорвался на низкой, сдавленной ноте. — Я обещал реванш… Как помочь тебе дойти

до точки?

В его глазах читалась не уверенность опытного любовника, а трепетное, почти мальчишеское желание не ошибиться и угодить. Это обезоруживало сильнее любой мáстерской ласки. Я потянула руку к его пальцам и медленно, глядя ему в глаза, опустила её ниже живота, под резинку моих атласных трусиков.

—

Вот…

— у меня перехватило дыхание, когда его палец коснулся бусинки набухшего клитора. —

Здесь… Чувствуешь?

Я чуть надавила его пальцем, заставив своё тело вздрогнуть, и повела мужскую руку, показывая петляющие круги и зачерпывающие движения. От этого по моей спине пробежал колючий разряд тока, а из горла вырвался сладкий стон.

— Только… я хочу за руль… — выдохнула я, уже почти теряя связь с реальностью. — Чтобы ты был сзади…

Он без дополнительных объяснений понял меня. Переместился на водительское сиденье, откинув его назад. Звук рвущейся упаковки презерватива прозвучал как взмах флага перед заездом гоночных автомобилей, а водопад лубриканта брызгался как шампанское победителей... Я оседлала его, опустилась рывком на член и заполнилась Тимой до самой глубины лóна, жаждущего этого вторжения. Моя спина выгнулась, а разгорячённые, тяжёлые от возбуждения груди легли на ледяную пластмассу руля — контраст температур заставил меня застонать громче.

— Шшш, я так кончу… просто от твоего вида сзади и голоса… — его шёпот обжёг мою шею. — Всадница наоборот… теряю управление…

Но Тим не потерялся! Нашёл пальцами клитор, возобновив ранее выверенные круги; а левая рука запустилась в мои волосы, собрав их в неплотный хвост и слегка оттянув мою голову назад. Но это не было похоже на подчинение, скорее на опору. Снова… И я сама начала двигаться в ритме трения его пальцев, находя свою проверенную амплитуду. Ощущения нарастали, как снежный ком, катящийся с горы, — сначала медленно, потом всё неотвратимее, сметая лавиной всё на своём пути.

— Ммм, Тима, ммм… Я уже почти… да… — я чувствовала, как поднимается судорога от ног к низу живота.

Внутри всё сжалось в спираль экстаза, а потом она разорвалась на триллионы комет, став помутнением в глазах, криком, который заглушил всё. Оргазм прокатился по мне долгой, сладкой, изматывающей дрожью, выжимая из горла беззвучные рыдания. И в этот самый момент, чувствуя, как моё тело сжимается вокруг фаллоса, Тим с громким стоном достиг своего пика; а его пальцы всё продолжали волшебные движения, продлевая моё наслаждение, смешивая эйфорию с его собственным сказочным окончанием. Мы замерли, тяжело дыша, потные и блаженные… Первым очнулся он:

— Я видел мельком в зеркале, как ты…

наслаждаешься…

— его голос был хриплым и прерывистым. — В следующий раз… я хочу

смотреть

на тебя ещё и ещё…

Глава 31. Зажигалка

28 января, та же пятница,

вечер

Темнело стремительно, по-сибирски, словно кто-то невидимый затягивал небо бархатистой сизой тканью, прошитой первыми, робкими бриллиантами звёзд. А внутри машины, наполненной спёртым дыханием и сладковатым запахом кожи, было по-пещерному уютно. Я потягивалась, чувствуя, как по измождённым, гибким мышцам разливается приятная, тягучая усталость — точь-в-точь как после долгих скачек на лошади.

Тимофей приподнялся на локте, и его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на полуприкрытых веках. Занятие любовью превращало правильного Тиму в хулигана. По его лицу я догадалась — задумал что-то интригующее, и от этого по телу разбежались тёплые мурашки.

— Голодная? — его голос пересох от недавних выдохов страсти.

Желудок отозвался урчанием, и я рассмеялась, стесняясь этого звука:

— Кажется, внутри завёлся предатель. Он меня выдал…

— В багажнике есть, чем заморить червячка, — он игриво поцеловал меня в плечо и начал одеваться. — Только не подглядывай. Это вторая часть сюрприза. Вот тебе планшет, может, пока включишь кино?

Пока я лениво листала меню стриминговых сервисов, выбирая что-то чувственное из известных мне фильмов, Тим возился снаружи. Через запотевшее стекло он был похож на режиссёра, готовящего декорации для важной сцены.

Я выбрала французскую драму «Жизнь Адель», засмотренную до дыр. Обычно я включала знакомое кино, чтобы расслабиться, не анализировать, просто раствориться в истории… Но в тот момент сюжет открылся под новым углом. История любви Адель к девушке и мучительное расставание с ней — не выдумка, а клинический кейс. Я смотрела на знакомые экранные страсти, но теперь видела симптомы эмоциональной зависимости… Фильм был страшнее вскрытия трупа на занятиях в анатомическом театре. В кино вместо трупа была душа старшеклассницы, для которой любовь не знала разницы между мужчиной и женщиной. Запретные чувства препарировались скальпелем режиссёрской камеры.

Операция, где героиня вы́резала из себя фривольность, прошла успешно. Остался только шрам на репутации.

Так, про Леру, стыдном шраме моего прошлого, как и про лишение девственности с Артуром да ещё и под наркотиками, Тиме лучше не знать…

За окном, в обрамлении инея, двигался ничего не подозревающий Тимофей. Он разжигал костёр, и первые робкие языки пламени отражались в стёклах машины, оживляя чёрное зеркало ночи. Потом из багажника появилась складная деревянная лавка, на неё он бережно уложил овечьи шкуры — густые, белые, кудрявые, как облака. Каждое его движение было выверенным, экономичным. Ничего лишнего. Он ставил гриль, и это уже не казалось простыми приготовлениями к ужину. Это был ритуал создания альтернативной реальности, непохожей на ту в городе, где Тимофея ждал отец со своими ожиданиями.

Здесь, в горах, мы были беглецами.

И внезапно я поймала себя на мысли, что не наблюдаю свой приступ «клаустрофобии» отношений.

Не

хочется сбежать от Тимы. Наоборот хочется сбежать куда-нибудь

вместе

с ним. Так странно…

Вскоре воздух вокруг джипа наполнился божественными нотами: на огне шипели какие-то копчёности. Дымок смешивался с запахом хвои и снега, создавая новый, опьяняющий аромат. Искры от костра сливались со звёздной россыпью, такой яркой и близкой, будто можно протянуть руку и провести по небу пальцем, оставив след в виде кометы. Это было похоже на панорамный кадр: камера медленно отъезжает, открывая всю громаду и тихую красоту мира.

***

Пока над зимним пикником свершалась магия, меня накрыла полудрёма.

Хруст снега под ногами прогнал сон ещё до того, как Тима торжественно распахнул дверь джипа. Тимофей стоял на пороге, протягивая мне руку, как мистер Дарси, если бы тот был не в романе «Гордость и предубеждение», а в русской сказке «Аленький цветочек». Словно Тимофей приглашает меня в заколдованный сад, ради которого не жалко отдать своё сердце.

— Прошу к столу, солнышко! Кхм… точнее, сударыня жар-птица! Уличный кот поймал добычу! — важно произнёс Тим и стал напевать любимые строки из его песни:

Образ идеальный, из книги страниц,

Приехала в наш город —

ты ярче всех жар-птиц!

Или нет тебя, и это всё сон?

Значит, выбросить краски и холст на балкон?

Значит, всё зря: звёзды, луна, восход?

Я пустой дом без тебя —

я уличный кот.

Я приняла его руку, и он помог мне выбраться из уютного дупла машины на колючие сугробы. Мой взгляд скользнул по импровизированному столу путешественников: к лавке Тима приставил складной столик, постелил молочную скатерть, разложил деликатесы на медные миски и заварил чайник с таёжными травами.

— Накрыл поляну. Итак, экскурсия! — Тимофей обвёл рукой наше убранство. — Вот кедрово-медовый шашлык. Мариновал его с вечера, с толчёными кедровыми орешками. А это домашние сибирские сардельки, в фарш добавил можжевельник по семейной традиции. Так… Квашеная капуста с клюквой — база зимнего барбекю. Малиново-брусничный соус — к мясу… И картошку запёк в углях с лесными грибами! А это чай, настоянный на кедровой шишке!

— Тима, когда ты сказал «заморить червячка», то сильно преуменьшил! Это настоящий пир!!! — я по-детски захлопала в ладоши и кинулась к нему на шею. Повисла, как обезьянка, и рассмешила серьёзного повара.

— Я умираю с голоду! Налетай! — он усадил меня на овечьи шкуры, поближе к костру, заботливо, чтобы ко мне не прорвались коварные порывы ветра.

Я взяла кусочек шашлыка. Мясо таяло во рту — нежное, с хрустящей корочкой.

Вкус был сложным, многослойным, как дорогой парфюм: сначала сладость мёда, потом дымная горечь, и в конце — смолистый кедр, оседающий на нёбе. Я с наслаждением облизывала пальчики и закрывала глаза, позволяя вкусам наполнить меня и растопить остатки напряжения. Я чувствовала, как расслабляется спина, как разглаживаются мышцы на лице.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Знаешь, на кого мы похожи? — хихикнула я. — На тех объевшихся мёдом медвежат, которых рисуют на обёртках конфет «Мишка на Севере».

— Точно! — Тим рассмеялся, его глаза смешились до узких щёлочек. — Кстати, а у вас на Волге чем угощают? Рыбой, наверное?

— Конечно! Уха из трёх видов рыбы, вобла вяленая…

От костра стало даже жарко, так что мы скинули пуховики и остались в наших спортивных костюмах: я в пыльно-розовом, он в тёмно-зелёном — как цветочек и стебелёчек, неразлучные части одного организма… Какое-то время ели молча, вспоминая что-то своё, но посматривая друг на друга.

— Отец как-то раз, лет десять назад, когда ещё не родилась Пелагеюшка, вывез нас с сёстрами на Байкал. На подлёдный лов омуля, — Тим отломил кусок сардельки. — Помню, как мы сидели в палатке, жарили только что пойманного сига на костре. Шницель из этой рыбы такой нежный… никаких специй, до точно готовить на думы, приправляя солью!

Он говорил, и в его голосе не было горечи, лишь ностальгия. Я прикоснулась к его руке и призналась:

— Знаешь, здесь, с тобой… я почти как дома. Такая же вкуснота, та же… беззаботность.

Он повернулся ко мне, и огонь костра заплясал в его зрачках.

— Хочешь, чтобы так было всегда?

Вопрос повис в морозном воздухе, наивный и оглушительный. Я не стала искать подвоха, не стала анализировать. Просто посмотрела ему в глаза и так же просто ответила:

— Да.

Тимофей медленно кивнул, словно чего-то дожидаясь. Потом его взгляд упал на одноразовую зажигалку, валявшуюся на лавке. Он взял её, щёлкнул в воздухе, а затем с лёгким усилием разломил пластиковый корпус. Внутри блеснула маленькая металлическая пружинка. Он подошёл к багажнику, покопался в инструментах, достал плоскогубцы и встал ко мне спиной. Он что-то старательно делал, прикрывая процесс от меня.

— Тим, ты что там мастеришь? — спросила я, сбитая с толку.

Не ответил. Через мгновение он обернулся. В его глазах плясали озорные фейерверки, но было и что-то невероятно серьёзное, почти церемониальное, как на посвящении первокурсников... Тимофей подошёл и стал на одно колено. В пальцах, покрасневших от холода и неловкости, он держал колечко. Оно было сделано из той самой блестящей пружинки, аккуратно согнутой в идеальный круг.

— Алиса, — его голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая морозную тишину. — Станешь моей… су

пру́жинк

ой?

Он сделал паузу, обыгрывая свою речь, и я поняла — он имеет в виду, от слóва «пружи́нка»! Это было до смешного, до слёз гениально! Это остроумное предложение не напугало меня! Ощущалось как единственно верная формулировка, которая олицетворяла наше общее желание побега. И я сказала:

— Да!!!

***

После этого приключения возвращаться в общежитие совсем не хотелось.

Тимофей, будто прочитав мои мысли, предложил остаться ночевать в машине: разложить кресла, укрыться овечьими шкурами и слушать, как метéлица эхом перекликается с елями и ущельями. С нами в джип проникли запахи костра, тайги и малинового мёда.

Мы легли и переплели пальцы. Кольцо-пружинка холодило кожу, словно напоминало, что любая близость требует растяжения, боли, самоотдачи. И вдруг в этом затишье, между нашим дыханием и шорохом ветра, мне стало панически жутко. В горле зашевелился комок тревоги. Глядя в темноту, я почувствовала: если сейчас не произнесу вслух, потом уже не смогу.

— Тима, — мой голос прозвучал глухо, теряясь в шерстяных одеялах, которыми я накрылась до подбородка. — Для меня… для меня твоё предложение означает, что мы будем парой. Ты это имел в виду?

Он медленно повернул голову, и в тусклом свете, идущем от звёзд, я увидела, как напряглись его скулы.

— В целом да. Но я хочу с тобой семью. Я… считаю, что правильно пожениться, — он сделал паузу, словно подбирая слова, чтобы меня не ранить. — Мы грешим, когда занимаемся этим до свадьбы…

Его слова повисли в воздухе, холодные и чужие, как диагноз, который страшно озвучить смертельно больному. Я отдёрнула руку, свернулась калачиком, чувствуя, как стынет кожа на спине.

— Я пока не готова… Я даже не успела стать твоей девушкой. Я хочу побыть невестой какой-то период. А потом уже женой… и всё остальное. Мне нужно время.

— Сколько? — его вопрос был тихим, но настойчивым, как пульс в висках от мигрени. Тимофей приподнялся на локте, всматриваясь в мою мимику, будто хотел измерить правдивость моих слов.

— Хотя бы год, а лучше два… Я не планировала замуж в восемнадцать лет, — я обхватила колени руками, пытаясь стать меньше. — Мне кажется, брак добавляет долга не только перед… супру́жинками, но и перед нашими семьями. Я боюсь, что твой отец будет ждать «наследников». Я не готова, что кто-то ещё… будет лезть мне в трусы! Прости, что я так говорю. Но если врать, то всё разрушится, так?!

Тимофей долго молчал, глядя в потолок. Потом тяжело вздохнул, и этот выдох был похож на подавленный всхлип.

— Я тебя понял. Я готов подождать…

Облегчение, тёплое и расслабляющее, разлилось по мышцам. Я повернулась к нему и пропела с хитрой улыбочкой:

— Тили-тили-тесто, жених и невеста! Помолвка и секс чуть больше сочетаются?

Он фыркнул, однако напряжённость отпустила и его плечи.

— Можно и так сказать… Но нужно познакомиться с родителями… — твёрдо сказал Тимофей.

Холодок снова пробежал у меня по загривку. Я села на кресле, прижалась лбом к холодному окну, наблюдая, как мои выдохи на стекло застилают звёзды.

— Вдруг твои меня не примут?

— А твои меня примут? — парировал Тим.

— Ну, я не собиралась говорить своим родителям о помолвке. Просто в качестве парня они тебя примут. А вот раннюю свадьбу точно не одобрят. На первом месте должна быть учёба, — я говорила быстро, словно оправдываясь перед невидимым судом из православных присяжных.

— Какие у нас разные предки… — изумлённо прокомментировал Тима.

— Я побаиваюсь твоего отца. Я не знаю, как общаться с бандитами.

Тимофей резко сел, коснулся моих рук и сжал в запястьях, прижал к груди, к своим губам… Его лицо в полумраке стало решительным и почти суровым.

— Его надо подготовить для знакомства. Я всё улажу! — он сказал это с такой железной уверенностью, что я поверила. — А маме ты понравишься. Ты добрая… А насчёт отца я надеюсь, что когда он увидит тебя, то поймёт, что ты как копия моей мамы. Если он так хочет, чтобы я был его продолжением, то он должен понять, что такую как ты нельзя упускать.

— Она для него трофейная жена? Птичка в клетке?! Разве так можно… А она любит твоего отца? — слова вырывались сами, подогретые страхом и любопытством.

Тимофей замер, его взгляд ушёл куда-то вглубь себя.

— Она любит своё самоотречение и благородство рядом с ним, — выдавил он наконец и поморщился.

— Звучит как-то фанатично. Женский мазохизм… — заикнулась я, чувствуя, как от мурашек встают на дыбы волосики на руках, словно маленькие копья в оборонительном режиме.

— Это жизнь. В традиционных браках часто женятся не по любви. У моих родителей духовный контракт. Я имею в виду не на бумаге, а на практике. Они нашли в друг друге покой.

Покой. Слово повисло в воздухе, мрачное и безжизненное, как надгробный камень.

— Знаешь, в «Мастере и Маргарита» Мастер желал покой. Это такое место между раем и адом… — я зевнула, легла обратно в кокон из овечьих шкур и прикрыла веки.

— А я думал, покой находится на первом из девяти кругов ада Данте. На Лимбе, где обитали некрещённые младенцы, поэты и философы эпохи до рождения Христа. Без греха грешные, — голос Тимофея прозвучал отдалённо, будто из другого измерения.

— А я после «Божественной комедии» Данте начала писать стихи… — прошептала я уже почти во сне.

— Прочти что-нибудь своё. Хочу послушать, — попросил Тима.

Я проваливалась в тёплые объятия усталости, которая уносила прочь и страх, и споры, и призраков «ветхозаветной» семьи Тимофея. Сквозь дрёму я забормотала стихи:

Ты целовал — и хрупкий иней

Сползал с ресниц моих, дрожа.

И губ твоих костёр малинный

Сменял метели кружева.

Ты жёг меня своим дыханьем:

Горел мечтой, что я жена.

И терпеливым ожиданьем

Ты победил — я влюблена…

Глава 32. Скворечня

29 января 2022 года, суббота, утро

Я проснулась от резкого толчка — будто кто-то вырвал меня из транса за крючок альпинистской верёвки, привязанный к солнечному сплетению. На лобовое стекло джипа с глухим стуком шлёпнулся сугроб, сброшенный с ветки невидимым зверьком. Сердце тут же сорвалось с катушек, забившись в груди, как бубен в руках шамана — отчаянно, рвано, словно вызывало образ чу́дища, который подло кидался снегом…

Взгляд метнулся в сторону Тимы — он лежал на боку и смотрел на меня. Не испуганный, нет, а чуть настороженный и изучающий.

Не говоря ни слова, он медленно перелёг ко мне, заполнив собой всё пространство разложенного кресла машины. Его руки обняли меня, ладонь легла на спину и начала медленно водить вверх-вниз, как по взъерошенному оперению. Никаких вопросов. Только ритмичное поглаживание, растворяющее адреналин в крови. Я прижалась лбом к его груди, вдыхая мужской запах кожи и худи, запомнившего пригарь вчерашнего костра. Я молчала, не в силах выдавить ни звука. Он тоже.

— Ты давно не спал? — мой голос прозвучал сипло.

— Даже не знаю, не смотрел на время, — он отстранился, чтобы видеть моё лицо.

— Что делал?

— Любовался тобой.

— А если правда? — я попыталась улыбнуться, но получилось натужно.

— Правда! — в его глазах не было и тени насмешки.

— И какая я, когда сплю?

— Если честно… нервная. Ты дышала так, будто тебе снился кошмар, где ты убегаешь от маньяка. А ещё ты хныкала: «Пожалуйста, нет, нет, пожалуйста»…

— Не продолжай…

Его слова вскрыли старый нарыв: как отец Леры меня преследовал...

Пусть он и вёл охоту через интернет, но ощущение загнанности то же. Словно нет конца гонке, и мне негде спрятаться…

Я резко села, отворачиваясь; чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец.

— Можно я спрошу? — его голос стал тише.

— Мне снился кошмар, иногда так бывает, — отрезала я, впиваясь взглядом в узоры инея на стекле.

— Ладно, обижулька. Я не хотел тебя расстраивать. Просто беспокоюсь…

Голод и привкус мерзких воспоминаний скрутили живот в тугой узел. Тимофей тем временем сворачивал одеяла, щёлкнул фиксаторами и вернул кресла в изначально правильное положение.

— Мне как-то больше не хочется морозить попу на улице. Может, поéдем и заглянем куда-нибудь, где есть приличный туалет? — попросила я.

— Как раз хотел предложить завтрак. Есть у нас с Параскевой одно любимое местечко, ты просто обязана там побывать! — Тимофей оживился, завёл мотор и включил обогрев. — Надо Пане рассказать про нас, она порадуется! И ей больше не придётся разрываться между тобой и мной…

— Только ей расскажем, ладно? — попросила я. — Счастье любит тишину…

— А как же Бахтияр, Марго и Саида?

— Ну, они и так нас зовут «сладкая парочка». Хотя так пора говорить и о Бáхе с Маргошкой! Ты заметил их мутки?

— Неужели мы такие же со стороны? — Тим состроил гримасу ханжи.

Мы рассмеялись, и напряжение растаяло, словно наледь от огнедышащей машины. Печка делала своё дело: стёкла засияли прозрачностью, а вместе с ними и утро.

— Жаль, нет зубной щётки… — пожаловалась я.

— Пф, ты же меня знаешь! Я запасливый. На! — Тим открыл бардачок и достал пакетик. Ловя мой изумленный взгляд, прокомментировал. — Обычно перед стоматологом, я чищу зубы заранее дома. Но в клинике всё равно выдают одноразовые щёточки. Они уже пропитаны пастой! Вот я и храню их, мало ли что.

Я хихикнула, смягчаясь до своей беззлобной версии.

Хотя на голодный желудок быть добродушной — почти сверхспособность. Особенно когда тебя только что уличили в… неврозе.

Тимофей повернул ключ, мотор заурчал, и джип скользнул по укатанной дороге, оставляя позади белые склоны и ели. Пригорья, где мы катались на санках, медленно таяли в зеркале заднего вида. А впереди раскинулось пустые дороги, как ещё не тронутые страницы моего дневника.

***

Мы въехали в исторический центр: деревянные терема с ажурными наличниками стояли вплотную к каменным купеческим особнякам. Тима припарковался у двухэтажного сруба с кованой вывеской «Скворечня», по которой важно расхаживали силуэты птичек.

«Папе бы тут понравилось!» — мелькнуло у меня. Он обожал антиквариат и музыку «Любэ», их песню про скворцов, что летят в родимый край...

Мне на секунду показалось, будто из-за угла вот-вот донесётся знакóмый мотив.

С фасада, напоминавшего императорские хоромы, мы шагнули внутрь — и попали в нечто среднее между уютным гнёздышком и пиратским трактиром. Интерьер был диковинным гибридом: дух старинного пáба и характер благородной столовой из царского села. Тёмные, пахнущие смолой брёвна стен соседствовали с шёлковыми вишнёвыми скатертями. На столах покоились фарфоровые блюдечки с голубой каёмочкой, в посуде серебряные ложечки; а с ними контрастировали огромные пивные кружки!

— Сбросим якорь! — по-капитански Тимофей указал на стол у печи, которую декорировал медный самовар.

— Пожалуй… буду блинчики со сметаной, — проворковала я, переключаясь на разглядывания орнамента скатерти.

— А я здесь обожаю пшённую кашу с тыквой и курагой. Поделюсь, обязательно попробуешь, — сказал Тима с блеском в глазах.

К нам подошёл «конюх» — весёлый юноша в рубахе с вышитыми лошадками и деревянным подносом. Тимофей, кроме блинов и каши, заказал что-то ещё, показав пальцем в меню и перешептáвшись с официантом.

— Тима, что ты там заказал? Ну скажииии! — я потянула его за рукав.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали! — Тимофей хохотнул.

— Твоя беда, если я стану похожа на Волан-де-Морта! И в горе, в радости, да? — огрызнулась я. Пустой живот провоцировал на голодные капризы.

— Ой злюка! Узвáр-компот я заказал. Для Алисы Узвáрчик! И ещё кое-что… под настроение, — он подмигнул, и на его лице читалось столько щенячьей радости. Даже несмотря на то, что вредничаю…

Вскоре на стол «прикатились» румяные блинчики с узорами, похожими на спицы каретных колёс; рядом упёр ручки в бока глиняный горшок, из которого струился пар и нёс сладкий дух пшена с печёной тыквой. Но главным произведением искусства стала кулебяка: огромный, резной пирог, похожий на расписной ларец. Под его золотистой корочкой скрывался творог, смешанный с брусникой!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я прикрыла веки, пробуя кашу.

Мм, вкус школьных деньков! Как-то мы с классом ездили на экскурсию в Волгоград, гуляли по знаменитым сталинградским бахчевым садам и ели тыквенные сладости! Я и Дина тогда были четвероклассницами, поэтому не стеснялись, засовывали под футболки тыквы в качестве беременного живота и маленькие дыни как груди. Беззаботное время…

— Ну как? — спросил Тимофей.

— Балдёж! — выдохнула я, облизывая его ложку и предлагаю откусить блинчик из моих рук. Затем я отрезала кусочек кулебяки, положила себе в рот, причмокнув пальцами, и угостила Тиму. Во рту взорвался фейерверк текстур: рассыпчатый творог, лопнувшие на зубах ягоды, маслянистое тесто, сметанка…

Чудесный завтрак омрачила тень человека, подкравшегося со спины. Прежде чем я успела обернуться, над нами прозвучал голос, бесстрастный до тошноты.

— Какие люди в Голливуде! — Артур стоял, засунув руки в карманы пиджака. Его поза была нарочито расслабленной, но взгляд, скользнувший по столу, вычислял всё до последней крошки.

Тимофей встал, плавным движением протянул ладонь для рукопожатия, но в нём чувствовалась настороженность.

— Привет, ниндзя. Мы тебя не заметили, — поздоровался Тим.

Артур вяло пожал руку, пальцы едва сомкнулись, словно он брезговал дотронуться до тухлой посудной тряпки. Арти не смотрел на Тиму, его глаза буравили меня.

— Не думал, что увижу тебя в худи и шароварах. Инстадивы такое не носят, нет? — его губы искривились в подобие улыбки. — Да вы оба в спортивках. Откуда такие?

— С ночёвки в лесу, — ответил Тимофей, не дав сказать мне.

Артур медленно перевёл взгляд на Тимофея, и в карих глазах вспыхнул азарт браконьра, нашедшего слабину в охранной сетке.

— Алиса у нас любит ночёвки. Да, Алиса? — он вперил в меня взгляд, требуя ответа, подтверждения, КАПИТУЛЯЦИИ.

В тот же миг Тимофей тоже повернулся ко мне, и я оказалась в перекрёстном огне двух вопросительных взглядов. Один требовал отчёта, другой ждал поддержки.

— Я люблю приключения, — выдавила я, чувствуя, как зашумела кровь в ушах.

— И какие приключения были в лесу? — Артур сделал шаг вперёд, тон стал ехидным. — Что-то, что вы делали ночью? Под одеялом?

Атмосфера сгустилась, стала вязкой, как зыбучие пески. Тимофей сел обратно на наш диванчик и положил руку на моё плечо — твёрдо, оберегающе.

— Да, я делал Алисе предложение. И она сказала «да».

Слова повисли в воздухе. Жидким азотом ошпарили ноздри Артура до гримасы, как если бы ему больно удаляли бородавки. Артур перекатился с цыпочек на пятки, взгляд сфокусировался на моих пальцах. Он увидел экзотическое колечко, дёрнул бровью. И на его лице снова проступила неподдельная эмоция, словно я воткнула ему под ребро распрямлённую пружинку кольца. Он заставил черты своего лица застыть в маске холодной учтивости и сказал:

— Оригинально. Я про кольцо. Совет да любовь, голубки.

— Grazie, ragazzo, — выдал Тимофей по-итальянски. — Будем прощаться? А то мы с Алисой уже уходим.

Тима сделал движение, чтобы выйти из-за стола, а я приросла к дивану, язык будто присох к нёбу, став безжизненным куском плоти.

Сбывался мой ночной кошмар: быть загнанной и застигнутой врасплох!

— Сядь, ragazzo, — Артур бросил это Тимофею, а сам шагнул ко мне. — Алиса, я тут не один. С Кирой Евгеньевной. Подойди, поздоровайся.

— Конечно, я… — я пошла за Артуром неровной походкой, качаясь, как неваляшка. Обернулась, чтобы ответить бровями Тиме на недоумевающий взгляд.

Я сложила руки в молитвенном жесте, заклиная меня понять и обещая пояснить потом, кто такая Кира Евгеньевна. Тим стоял у нашего стола, сжав салфетку в кулаке, и хмуро кивнул. Артур заметил этот немой диалог и фыркнул. От него исходила почти физическая волна гнева.

Сначала Арти шёл быстро, не оглядываясь. А едва мы оказались в относительном уединении у барной стойки, он резко крутанулся на носках, аж я ударилась лбом в его грудную клетку.

— Какого хрена ты переобулась? — его голос был резким и шипящим. —

«Не готова к отношениям»,

— пискляво передразнил он меня. —

«Да, Тимотэй! Я выйду за тебя!»

— снова язвительно изогнулся. — Ты что, меня на дуру разводила? Я думал, мы с тобой одинаковые. А ты!

— Я не специально… Я… — ком застрял в горле.

Самой не объяснить этот стремительный вираж судьбы.

— Смотрите, кого встретил по дороге в уборную. Наша драматургесса, — уже громко объявил Артур, подводя меня к столику, где под огромным окном со старинными ставнями сидела Кира Евгеньевна.

Я протянула обе руки, сжав её аристократичные, морщинистые пальцы в своих ладонях. Они были прохладными и высохшими, как засушенные лотосы. Наставница улыбнулась одними глазами, гусиные лапки вокруг которых стали ещё заметнее, и сделала грациозный поклон, сразу переходя к сути:

— Легка на помине, деточка! Собиралась тебе писать после завтрака! — она отхлебнула из тонкой фарфоровой чашки. Кира Евгеньевна, как художница, изящно намазала масло на ломоть чёрного хлеба и продолжила. — У тебя уже каникулы? Так, предлагаю начать раньше, чем с первого февраля. Лучше уже с этих выходных. Если заниматься каждый день и очно, то заложим хороший фундамент. А потом я опять в отъездах, но будет уже легче работать онлайн. Сегодня сможешь подъехать после четырёх в главный корпус Института культуры? А завтра… — она на секунду задумалась, глядя в окно. — Завтра в двенадцать дня. Насчёт места позже скажу.

Вот от кого Артур научился своему тону — стальному, не терпящему возражений, ставящему перед фактом. Сопротивляться было всё равно что пытаться остановить разлив Волги после зимы: можно только стоять и ждать, пока рéки эмоций и приказов схлынут.

— Кира Евгеньевна, да! Конечно! Супер! Спасибо огромное! — затараторила я, чувствуя, как предвкушение учёбы и горечь от ситуации с парнями смешиваются во рту в опьяняющий коктейль.

Она подняла на меня взгляд, и в её зрачках мелькнула та самая всепонимающая глубина, которая заставляла чувствовать себя рядом с ней как на исповеди.

— Спасибо на хлеб не намажешь, милая, — мягко, но неумолимо произнесла она. — Покажи мне, что я не зря трачу на тебя своё время.

Глава 33. Вампир и оборотень

29 января 2022 года, та же суббота

Тимофей ждал меня в машине. Он расположился на заднем сидении, откинув голову на подголовник, скрестив руки на груди. Его поза была кричаще неестественной, скульптурной. Он как бы имел в виду: «Мы не поедем, пока не поговорим!» И я сорвалась:

— Мы же договорились никому не говорить о помолвке!

— Ты думала, я стерплю его намёки?! — Тимофей побагровел, и синие глаза стали ещё сильнее напоминать шторм. — Он практически назвал тебя... ночной бабочкой. Он унизил тебя! И оскорбил меня!

— И при чём здесь наша тайна?! — я почти кричала, вцепившись пальцами в ремень безопасности. — Давай всему свету раструбим! Выложим во все соцсети!

— Ты его защищаешь? — Тимофей резко выпрямился, а плечи напряглись. — Или тебе так стрёмно, что я твой жених?!

— Думай, что говоришь, — просипела я. — Всё не так.

— А КАК? — он взорвался, ударив кулаком по кожаному сидения водителя впереди. Джип вздрогнул. Я вздрогнула. — Скажи мне, КАК, Алиса! Объясни, БУДЬ ДОБРА, почему мою любовь ты прячешь как скелет в шкафу!

Я не сказала ничего. Слова умерли в горле, их задушили беззвучные рыдания, которые чуть раньше так старательно прятались от Артура. Теперь же слёзы хлынули сами — повышая громкость, вызывая судороги и выворачивая меня наизнанку.

Это были слёзы ярости, совести и беспомощности.

Моё тело затряслось и озябло. Я рыдала, как на похоронах

— захлёбываясь безнадёжностью.

Тимофей замер. Его гнев, такой непривычный и яркий, сломался, столкнувшись с этим животным горем. Он замер, растерянный, а затем его руки потянулись ко мне.

— Прости, — Тима заикался, голос стал сдавленным. — Прости, прости, это всё я... Я виноват… Прости, это я виноват. Шшш… Иди сюда. Не надо так плакать… Шшшш…

Он обнял меня, прижал к себе, и его ладони принялись ласково поглаживать мне спину. Но прикосновения были неуверенными, почти паническими. Он целовал мои виски, щёки, солёные от слёз, шептал извинения, которые тонули в моих рыданиях.

И я ревела ещё яростнее, потому что ненавидела себя в тот момент. Эти слёзы были ширмой, дешёвым трюком, чтобы избежать разговора.

Вдруг в ссоре вскроется ненужная правда, выпадут те самые скелеты из шкафа… Вдруг я и его потеряю?!

Но потóм, сквозь водоворот эмоций, я почувствовала его тепло. Его испуганную нежность. И моё тело стало отвечать само. Я стала реже всхлипывать, моё дыхание выравнивалось.

Я не знала, где кончается утешение и начинается страсть. Я ответила на поцелуи Тимы. Осторожно сначала, а потом с нарастающим аппетитом. Я вцепилась пальцами в его волосы, прикусила его нижнюю губу, почувствовав вкус своей же соли. Он сам бесслёзно всхлипывал, но руки становились решительнее. Тимофей пересадил меня к себе на колени, и я ощутила под собой твёрдые мышцы… и эрекцию… и стала ласкать его рукой через ткань, а потом задвигалась бёдрами, припрыгивая, чтобы Тим мог занырнуть носом между грудей. Не помню, как мы освободили меня от худи и лифа…

— Я хочу, чтобы ты сделал так языком...

вот здесь,

— призналась я, когда он играл языком, посасывая грудь. Взяла мужскую руку и прижала её ладонью к низу своего живота, к центру удовольствия, где зарождалась влажная гроза.

Тимофей впился в мои губы в новом, долгом, ненасытном поцелуе. Спустился засосами по шее снова к соскам и прикусил сначала один, потом второй, дразня языком. А затем оторвался, и в его мимике читалась не просто страсть, а какая-то обжигающая серьёзность вперемешку с желанием покорить новую интимную вершину. Он смущённо спросил:

— Думаешь, у меня получится?

— Мне кажется, это как целоваться... — прошептала я ему на ухо.

— Сядь сверху, — сказал бархатным голосом. — Чтобы я видел, как тебе приятно. И чтобы ты могла... направлять меня...

Он лёг на спину на широком заднем диване джипа, и я, не сводя с него глаз, сняла штаны с трусиками. Холодный воздух салона коснулся кожи, заставив ягодицы покрыться мурашками. Я оседлала его лицо, опираясь коленями о диван, и медленно, очень медленно опустилась лепестками женщины к его влажному рту.

Первые прикосновения языка Тимы были робкими, почти невесомым, как падающие снежинки. Я застонала и задвигала тазом по кругу, знакомя с формой моего удовольствия. Тим повиновался, и его язык стал увереннее, скользя по нежным, набухшим складкам. Я наклонила голову так, что прислонилась щекой к стеклу.

Не

могла держать равновесие и вытянуться к потолку в красивой позе…

— Да...

вот здесь,

— застонала я, когда он интуитивно стал посасывать самую чувствительную жемчужинку. — Не останавливайся…

Он сосредоточился на клиторе, и его движения стали более настойчивыми, ритмичными — то сильными и прямыми, то мягкими, вибрирующими. Ощущения нарастали, как скорость катера по течению: сначала со дна поднималась плита экстаза, а потом обрушилась на меня всей своей тяжёлой, сладкой массой. Внутри всё сжалось в огненный комок, спазм прошёл мурашками с головы до пят и отпружинил в сердце, которое застучало, как зашедший вразнос двигатель самолёта, что терял высоту. Я вскрикнула, когда мир перед глазами поплыл и растрескался на миллионы осколков. Я кончила, бурно и без остатка, чувствуя, как его язык продолжает свои нежные, продлевающие наслаждение движения, пока последние судороги не отпустили моё тело.

Я легла рядом с Тимой, тяжело дыша, вся мокрая, дрожащая и опустошённая. И до меня дошло: вся эта страсть, этот интимный акт отчаяния и примирения...

не

изменил главного.

Конфликта интересов.

И куни теперь стойко ассоциировался с извинениями, так и Артур просил прощения за неаккуратную потерю девственности с ним. А потом после каждой ссоры, которую он драматично начинал, чтобы привлечь к себе больше моего внимания, он делал извинительный куни — «благодарил» за моё терпение и то, что я ему просто подыгрывала, но не ссорилась всерьёз.

Не как сегодня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тимофей же подошёл к «языческим» ласкам иначе. Он будто хотел не только извиниться, но и проставить галочки на каждый эротический эксперимент, в котором считал себя первым… и единственным. Зная, как ему важно любое первенство, я молчала… Противно было осознавать: даже на секс влияло то, что отец Тимофея отбирал у сына главенство в собственной взрослой жизни.

Но я не должна же компенсировать за отца? Или мне так удобно оправдывать свой обман? Фальшивка…

Я села, отстраняясь, и потянулась к своей одежде. Мой голос прозвучал глухо, будто из другого конца туннеля:

— Отвези меня в общежитие, пожалуйста.

***

В общежитии я отмыла себя после ночёвки в лесу и всего остального… Поехала на встречу с Кирой Евгеньевной.

Её кабинет в Институте культуры был как лаборатория искусств. Воздух здесь пах чернилами, ирисовыми духами и театральным гримом — аромат сложный, как сама хозяйка. Книги лежали не только на полках, но и на подоконнике, на массивном дубовом столе, даже на полу, образуя причудливые бумажные сталагмиты. На стене висела репродукция «Девушка с жемчужной серёжкой»

— насмешка Вселенной, учитывая мои собственные попытки сохранить свежесть при хроническом недосыпе и тревожности.

Кира Евгеньевна устроилась в кожаном кресле, похожем на трон, и устремила на меня пронзительный взгляд, который, казалось, сканировал не только настроение, но и пиздострадания по парнями и тайные страхи, выстроившиеся в аккуратный ряд, как трусы в комоде.

— Что ж, собеседование и показ миниатюры. Был опыт? — её интонация кольнула, как шприц с витаминами. Вроде для моего же блага, но больно.

— Нннет... — выдавила я, чувствуя, как краснею до ушей.

— На собеседовании ты должна раскрыться, запомниться и быть такой, чтобы тебя хотели слушать снова и снова. Никакой теории, только правда. С этого и начнём... Представь, что я судья. Алиса, почему вы выбрали сценарное мастерство, а не режиссёрское или актёрское отделение?

Вопрос обрушился на меня без прелюдий и подготовки. Я встретилась со взглядом наставницы — молчаливым, но безжалостным.

— Так сразу?! — я попыталась выиграть секунду, но в ответ получила лишь косое движение брови, говорившее: «Время дорого, девочка». — Я люблю писать.

— Краткость не всегда сестра таланта, но допустим. И почему вы любите писать? — Кира Евгеньевна не отступала.

— Потому что я люблю играть словами, придумывать необычные сравнения, находить описания к неописуемым вещам. Потому что мне нравится великий и могучий русский язык...

— Да что ты. Какая прелесть. А если по правде? — Кира Евгеньевна откинулась в кресле, сложив пальцы домиком. — Твой ответ избитый, он пока не сильно произвёл на меня эффект. Я тебе не верю. Может, ты и хочешь думать, что это истинная причина прийти в сценаристику… но пока в твоей речи нет ни грамма души. Хотя возможно дело в том, как ты испуганно говоришь... Расслабься. Постарайся хотя бы! И загляни внутрь себя! У тебя хорошие тексты, так вот вынырни из них и покажи, какой ты талантливый автор!

Её слова задели какой-то нерв. Я прикрыла веки, пытаясь отыскать в себе этого талантливого автора.

Пока я знакома только со своей демо-версией сценариста. И уж тем более я слабый оратор.

Но Кира Евгеньевна сказала то, что сказала: она считает меня талантливой, потому что познакомилась со мной через портфолио.

Если она в меня верит, то почему я сопротивляюсь?!

— Для меня писательство началось с дневника, — доверительно начала я, погружаясь в ощущения. — Писать… значит думать медленно. Когда я пишу, то наконец успеваю рассмотреть собственные мысли. Как под лупой! После заметок уже невозможно прятаться от чувств. А сценарии… я стала писать, чтобы другие тоже могли подумать и почувствовать об героев.

— Вот хорошо! — в её голосе прозвучали ноты одобрения. — Следующий вопрос. Назовите фильм, который изменил ваш взгляд на жизнь.

— «Крёстный отец», — выпалила я первое, что пришло в голову из «правильных» ответов. На что наставница усмехнулась, но беззлобно.

— Что-то сомневаюсь. Думала, скажешь старый фильм и жюри захлопают в ладоши? — Кира Евгеньевна покачала головой. — Так дальше же спросят, как фильм повлиял на жизнь и какие изменения произошли. Что ты ответишь? Правду, Алиса! Говори правду, какая бы она ни была. Особенно, когда тебя спрашивают в лоб. Себе дороже что-то выдумывать. Тебя закопают!

Я вздрогнула. Речь слишком жёстко обличила то, как я привыкла замалчивать секреты и размножать тайны. Теперь меня мучила совесть ещё больше.

— «Заплати другому», — тихо сказала я. — Этот фильм подарил мне второе дыхание к жизни. Он показал, что добро… не абстракция и не карма, а конкретное действие, которое можно совершить сегодня. Даже если ты сам разбит... Представьте себе: вы оказываете кому-либо существенную услугу и просите этого человека отблагодарить не вас, а трёх других людей, которые, в свою очередь, отблагодарят ещё троих, и так далее… распространяя тепло и доброту в мировом масштабе! Это гениальная идея Тревора МакКини, главного героя из кино «Заплати другому». Он мне очень близок. Тревор пережил много потерь… — я замялась, но всё-таки продолжила говорить правду, о которой обычно предпочитала помалкивать. — После гибели моей подруги я долго жила в чувстве вины, будто не имею права на радость. Но после фильма я поняла: лучший способ искупить вину — запустить цепочку добра. Делать то, чего ждала бы она. С тех пор я стараюсь «платить вперёд». И сначала я думала, что, став врачом, я сделаю много добрых дел... Но лучше, наверное, чтобы я пользовалась… талантом. Моё творчество может дать людям надежду. Может, они будут когда-нибудь плакать над фильмами по моим сценариям. И будут меньше болеть, потому что перестанут заглушать эмоции.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом воды по советским батареям. Притом работали они плохо, я замёрзла в кабинете Киры Евгеньевны; а она предусмотрительно куталась в шикарный меховой кардиган. Наставница посмотрела на меня с новым интересом:

— Отлично! Верю! На сегодня хватит вопросов для собеседования. Давай почитаем что-то для миниатюры. Это может быть монолог или диалог из кино, пьесы. Мм, ещё стихотворная форма. Но поэзия сложнее всего. Нам нужно два отрывка. Один существующий в медиа. Второй собственного сочинения.

— Короткие? На сколько минут? — я напряглась. Если в разговоре я ещё могу почувствовать себя в своей тарелке, то в сцене моя слабость.

— До трёх минут каждое. Лучше по полторы минуты, это идеально, — Кира Евгеньевна задумалась. — Да, комиссия не любит, когда затягивают выступления. Во второй половине дня они будут уже уставшие, так что… чем быстрее, тем лучше.

— Я знаю наизусть диалог из любовной саги «Сумерки». История про вампиров… «Лев влюбился в овечку. Глупая овечка. Ну а лев просто мазохист...» Меня засмеют? — спросила я, сожалея о своей откровенности.

— С чувством, с толком, с расстановкой! И тебя не засмеют. А пока ты очень жалобно читаешь. Закрой глаза! Вспомни детали из фильма, вспомни характеры героев. Вчувствуйся в них! — она произнесла это с такой страстью и даже как будто расколдовала во мне парочку омертвевших осколков личности.

Подпустив эмоции к себе ближе, я наблюдала, как они атакуют тело: скручивают желудок и напоминают о другом отрывке из «Сумерек». Из монолога Беллы в самом начале саги: «Раньше я мало думала о смерти, но, по-моему, отдать жизнь за любимого человека не худшая смерть...» — раньше меня бесило, что Белла строит из себя недотрогу с высокопарными рассуждениями.

А сейчас я похожа на неё… Тогда надо бы переставать так жестоко к себе обращаться, ведь даже киношной Белле я простила всех тараканов и нервные тики.

Итак, теперь нужно вчувствоваться в отрывок про льва и овечку. Эдвард такой приду́рошный и... арту́рошный…

Кстати, Арти такой вампирский, а Тима как оборотень:

ласковый и нежный, но может и озвереть… иногда. Аааа! Поймала себя на том, что снова провожу параллели с собственной жизнью и мысленно накричала: «Делай задание!!!» Ну вот опять я ругаюсь с собой!

— Алиса, живее, ты пока как умирающий лебедь, — покритиковала Кира Евгеньевна, но её тон выдавал благосклонность и даже немного сочувствия.

— Мне кажется, иначе буду орать и кривляться... — призналась я.

— А ты хотя бы попробуй! — она посмотрела на часы. — Так, пора бежать. Что из своего будешь читать?

— «Ты говоришь писать о чувствах...«

— Дома потренируйся. А завтра жду, чтобы ты была смелее!

***

12 февраля 2022 года, суббота

Через

две

недели

плотных

занятий

Кира Евгеньевна решила: пора переходить к сложному уровню подготовки.

Сердце Института культуры — главный концертный зал — билось уставшим ритмом. Казалось, зал не отдыхал ни минуты! И даже перед моим

вечерним

приходом здесь пáхло пóтом после танцевальных репетиций. А на бархатных креслах сверкали конфетти и блёстки — следы более ранних зрелищ. В зале не успевали проветривать и убираться, зато сцену и зрительские места переполняло творческое безумие. Воздух наэлектризован вдохновением!

Я пыталась прочитать со сцены миниатюру, но Кира Евгеньевна внезапно направила в моё лицо прожектор. Свет был ослепляющим, физически болезненным — будто я оказалась на допросе, где мои собственные слова должны были меня изобличить. Я щурилась, пыталась найти точку в темноте зала, чтобы сосредоточиться, но видела лишь свои тревоги, многократно увеличенные этим ослепительным лучом.

— Поделись, как тебе наши занятия? — неожиданно спросила Кира Евгеньевна, выключив наконец театральный фонарь.

— О, они очень полезные. Я узнала, что... — я благодарно заморгала, пытаясь привыкнуть к полумраку.

— Нет, — она резко перебила. — Что ты чувствуешь во время занятий и после?

— Мне всё нравится... — я растерялась. Вопрос застал врасплох. — Здесь какой-то подвох? Есть какой-то правильный ответ?

— Вот именно, Алиса, что ты ищешь, как правильно, а надо чувствовать! — наставница нахмурилась. — Так собеседование не пройти, тогда и твой показ миниатюры отменят, девочка моя. «Нравится» — это слишком мало. Искусством надо дышать, жить, кричать! Разве ты горишь от творчества?

— Не знаю... Но я хочу гореть! Правда хочу! — в моём голосе прозвучала отчаянная нота.

— Тогда нужно убрать всё лишнее. Что тебя отвлекает? — Кира Евгеньевна упёрла руки в бока, её взгляд стал пристальным, диагностирующим.

— Каникулы заканчиваются, мне... нужно справиться с пересдачей зачёта по анатомии, я завалила спланхнологию в том семестре. И ещё... — я начала оправдываться, чувствуя, как мои аргументы выводят наставницу из себя.

— Боже мой, ты что, ещё не взяла академический отпуск?! — воскликнула она с искренним изумлением.

— Нет... просто...

— Милая, надо сделать выбор, — она подошла ко мне, смягчившись, но от этого не перестав быть категоричной. — Ты не сможешь разгореться искусством, если будешь совмещать бешеную нагрузку своей медакадемии и думать о мальчиках. Мой тебе совет: хорошенько подумай, готова ли ты поставить всё на кон, чтобы поступить на сценариста. Если нет, то не стоит и пытаться. В тебе не будет огня и уверенности. Ты что, собиралась не спать вообще, чтобы готовиться к экзамену по литературе после пар?! Ты так быстро закончишься… А дел по горло! Пока ты сделала одно портфолио, а ещё столько всего нужно освоить, чтобы всех победить! А ты можешь победить!

Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые, как приговор. Я молча кивнула, не в силах найти возражений.

— Ступай, на сегодня всё.

Я поплелась к метро. Эскалатор уносил меня вниз, в подземелье, а в голове неотступно звучали слова о выборе. По двум параллельным полосам неслись две жизни: врача и сценариста — которые не смогут пересечься.

Не только в отношениях, но и в учёбе я будто хотела зависнуть на перроне: не выбирать путь, не садиться в вагон. Но поезда уже приближались, и для раздумий

время истекло.

Глава 34. Лазарь

14 февраля 2022 года, понедельник

День Святого Валентина…

Вот бы сегодня мне пришёл какой-нибудь знак: стóит ли брать академ от медицины и делать ставку на сценаристику?

Меня слегка подташнивало. С Тимой мы вчера перешёптывались по телефону перед сном: он просил взять купальник и одеться удобно; сказал, что покажет настоящую сибирскую баню на День всех влюблённых. НО после свидания Тим хочет познакомить меня с матерью. Пока без его отца...

Но от этого не менее страшно!!!

Надеюсь, мама Тимофея не будет спрашивать, что мы друг другу подарили на праздник. По сравнению с грандиозным сюрпризом Тимы, а он умеет делать широкие жесты… у меня для жениха смешной подарок.

После одной из репетиций, пока Кира Евгеньевна громила чью-то мизансцену, я выпросила у техника-сценографа порванную басовую струну. Потом в общаге я вооружилась плоскогубцами для монтажа розеток и скрутила сталь в кольцо; сплавила концы зажигалкой, стараясь повторить грубоватую элегантность моей пружинки на безымянном пальце. И теперь у нас с Тимой будет парный набор причудливых колечек! Символично, хоть и немного диковато. Словно мы не влюблённые, а фанаты «Бойцовского клуба».

Этот кусочек металла лежал у меня в кармане джинсов, как неразорвавшаяся граната. Сегодня — самый неподходящий день, чтобы сообщать Тиме, что я, возможно, сворачиваю с пути врача.

Вот как ему это сказать?! Может, лучше отложить? Переждать? Вдруг я испорчу праздник своей новостью…

После пар я побрела за Марго и Саидой на

хирургический

кружок

.

Во мне боролись две личности: одна хотела извиниться перед Артуром, другая настаивала, что извиняться не за что, ведь мы отдалились и уж тем более не планировали строить отношения.

В его гареме, наверное, и без меня хватает девушек?! Я буду выглядеть глупо, если окажется, что он разыграл бурную реакцию на помолвку. Он тот ещё манипулятор…

Пока шла на кружок, в голове путались мысли — не только про Артура, но и про Тимофея с Бахтияром.

Куда они уехали после пар? Вместе готовят сюрприз? Неужели Баха решился предложить Марго стать его девушкой? И у нас будет двойное свидание?! Как-то жаль Саиду, только она без спутника на День Валентина. Будет странно позвать её с нами? Но ещё неправильнее «выкинуть» подругу из компашки — так нельзя!

***

В аудитории, пахнущей резиновыми манекенами, спиртом и детской присыпкой, ожидала праздничная программа. Не просто шитьё швов на апельсинах, а настоящая «операция» на муляже!

Камилла сияла ярче ёлочной звезды.

Угу, заранее присвоила себе место напарника-хирурга. Крыса!

Махнув рукой, я уступила подругам роль ассистентов и осталась наблюдателем.

От безделья мой мозг заскучал и стал придумывать изящный, шпионский план мести: подменить Камилле её кофе с кокосовым молоком на раф с обычными сливками. Из-за ядрёного карамельного сиропа она даже не почувствует разницы… А непереносимость лактозы сделает своё дело: Камилла обкакается!

Прочувствует на собственной шкуре, каково это — когда тебя подставляют под удар, выдавая шмаль за сигареты!

Но судьба, как самый элегантный сценарист, опередила мои кустарные интриги.

Буквально через пятнадцать минут после первого разреза на муляже, Камилла, держа скальпель, замерла. Её смуглое лицо превратилось в землисто-серое, цвета мокрого асфальта после дождя.

— Герман, — она просипела, — мне плохо...

Она не успела договорить. Ржавые струи рвоты с кусочками непереваренной пищи густо залили искусственные кишки манекена, превращая учебную операцию в сюрреалистичный хоррор. В следующее мгновение, с тихим стоном, Камилла рухнула на руки ошарашенному Герману который закричал, и его голос сорвался на фальцет:

— Господи, Ками! ГОСПОДИ!!!

Аудиторию взорвал хаос, закрутившийся с скоростью нервного мюзикла. Кто-то метался у телефона, вызывая медпункт. Саида, не говоря ни слова, рванула к окну, распахнула его, и в комнату ворвался морозный февральский ветер. Схватив охапку бумаг с ближайшего стола, она принялась отчаянно махать ими, создавая подобие вентиляции.

Артур действовал с выверенной точностью опытного медика: он уже был у аптечки и через секунду навис над Камиллой с флаконом нашатыря.

— Подыши! — скомандовал он, резко поднося ватку к её носу, а его пальцы автоматически нашли сонную артерию на её шее. — Пульс нитевидный! Герман, сколько она дула? Отвечай! СКОЛЬКО ТРАВЫ?!

Но Герман не слышал. Он прильнул ухом к её груди, слушая, не остановилось ли сердце, его лицо было маской ужаса.

И тут же, в эпицентре ада, Марго — наша хрупкая Маргоша — превратилась в эталонную полевую медсестру. Без дрожи, с олимпийским спокойствием, она хватала салфетки и тряпки, методично сметая и впитывая рвотную жижу с манекена и пола. Её размеренные движения были единственной точкой стабильности в этом дурдоме.

А я... я просто стояла. Картинка сузилась до туннеля, края́ которого стремительно темнели. В ушах стояло нарастающее жужжание, словно тысяча перегруженных мусоровозов. Я вжалась спиной в ледяную стену, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

«Только не в обморок,

— бормотала я про себя, впиваясь ногтями в штукатурку. —

Им ещё меня не хватало откачивать. Стой! Терпи, Алиса!»

Я смотрела на бескровное лицо Камиллы и понимала:

моя обида — ничто по сравнению с тем, как она рискует умереть от передозировки.

Камилла сама себя уничтожала... И вместо злости меня накрыла волна жалости. И страха.

«Пожалуйста,

— беззвучно шептали мои губы как мантру. —

Пожалуйста, пусть с ней всё будет хорошо. Пожалуйста, поправляйся!»

Кажется, прошла вечность, прежде чем Камилла судорожно закашлялась, когда к её лицу поднесли кислородную маску. Мы все дружно выдохнули:

она цепляется за жизнь! Боец!

Герман, бледный, но собравший волю в кулак, вытер потный лоб. Все разговоры, всхлипы, советы слились для меня в единый, оглушительный гомон. Мои ноги и руки онемели, будто их наполнили песком, но я приказывала себе держаться… Кто-то крикнул, что увидел в окне, как газель застряла на пропускном пункте, несмотря на мигалку Скорой помощи!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Всем спасибо! — Герман взял свою любимую на руки и, не теряя времени, сам понёс её к медбратьям.

Марго и Саида, кажется, ушли стирать тряпки. Остальные, шокированные, потихоньку разбредались, не заметив странную меня. А я уже сползла по стене и легла на пол, пропав в бессознательной темноте.

***

Я будто всплыла со дна самого мутного аквариума, и первое, что почувствовала — едкий, режущий нос запах мочи. Второе — Артура, сидящего передо мной на корточках, с флакончиком нашатырного спирта в руке.

— Апчхи! — я сотрясла опустевшую аудиторию не девичьим чихом. — Фу, какой тошнóтный запах!

— Доставать тебя из обморока становится привычкой, — уголки губ Артура расплылись в снисходительную усмешку. Учительским тоном он объяснил. — Нашатырь не пахнет. Это заблуждение из-за близости молекулы воды и молекулы аммиака. Отделы мозга, которые отвечают за восприятие влажности, обманывают обонятельный нерв…

— Угу… — я протёрла слезящиеся глаза. — Похоже, сегодня не День Святого Валентина, а день воскрешения Лазаря. Камилла точно восстала из мёртвых… А я… — я с трудом подняла голову с пола. Нащупала стену позади себя и облокотилась, отряхивая волосы.

— Как себя чувствуешь? — его пальцы коснулись моего запястья, проверяя пульс.

— Жить буду, — я отдёрнула руку.

— Рад слышать… — Артур помолчал. Его взгляд скользил по моему лицу, выискивая что-то. — Так, у тебя есть какие-то планы на Валентинов день?

— Да, — я помассировала виски, стараясь звучать уверенно. — Тимофей и я… проведём вечер вместе.

— Что ты вообще в нём нашла? — спросил Артур. Кажется, несколько недель остудили его пыл. В голосе не было прежней ярости; осталось лишь клиническое любопытство.

— Тима с первого дня постоянно рядом. Такой добрый, милый, заботливый. Но ненавязчивый, не перегибает с контролем. Он очень хороший…

— Мальчик. Хороший МАЛЬЧИК, — перебил Артур, и его тон внезапно загрубел, заставив меня сжаться. — Значит, тебе нужен был пёс на привязи?!

— Ты всё выворачиваешь наизнанку! — я подняла на него глаза, чувствуя, как закипаю. — Хочешь, чтобы я почувствовала себя сукой?! Я и так это чувствую! И ты не знаешь Тимофея!!!

— Я знаю ТЕБЯ! — он ударил ладонью по полу, и эхо гулко разнеслось по пустой аудитории. — А он знает?! Сомневаюсь!

— Да неужели?! Высокого ты о себе мнения! — я фыркнула, пытаясь скрыть нарастающую дрожь.

— А чего ты тайком от своего Тимотэя занимаешься с Кирой Евгеньевной? — выстрелил он наугад и, поняв по моему лицу, что попал в цель, продолжить бить. — Видимо, Тимотэй не в курсе, что ты задумала бросить медицину! И он даже не представляет, сколько сил нужно, чтобы перепоступить на сценариста! И где он «рядом»? Вот эту молчанку ты называешь отношениями?! — Артур перевёл дух и нанёс последний, прицельный удар. — А он знает про Леру, мм?

— Я собиралась рассказать! — вырвалось у меня. — Просто не успела…

— А согласиться замуж она успела! — Артур театрально захлопал в ладоши. Каждый хлопок отдавался острой болью в висках. — А вдруг что-то из твоей биографии для него табу? Раз он не знает базы, как ТЫ поймёшь, что он выбрал тебя ВСЮ? Вдруг Тимоти не так добр, а?!

— Хватит! — я встала, еле удерживая равновесие на ватных ногах. Картинка снова поплыла перед глазами.

— Не хватит! Я ещё не всё выяснил, — Артур вскочил, молниеносно развернул меня к себе и схватил за плечи. — Если ты так бережёшь своего женишкá, значит, он так трахается… — он наклонился ближе, и его дыхание обожгло мою щёку, — как Я не смог тебя удивить?!

— ВОТ ЧТО ТЕБЯ ИНТЕРЕСУЕТ НА САМОМ ДЕЛЕ?! — я вырвалась из его хватки, отступив на шаг. — Как он трахается?! Это всё, что тебя волнует?!

— Скорее твои впечатления, глупышка? — он язвительно улыбнулся, и эта улыбка довела меня до белого каления.

— Не называй меня так! Я… я надеялась, что за твоей оболочкой самовлюблённого придурка прячется…

— Кто? Ну кто? — снова перебил он, разводя руками. — Принц? Ромео? Ооо нет, глупышка! У меня внутри матрёшка из придурков! Я король придурков!

— Это не правда! Я видела и хорошие части тебя! — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Придётся развидеть. Ты растоптала остатки Ромео, как и все бывшие до тебя!

— Какого хера ты меряешь меня одной линейкой с ними?! Я тебе не изменяла, как они! Ты сам сказал, чтобы я не надумывала лишнего! Мы с тобой не были парой!

— Просвети, а как назвать твой поступок, если не изменой?! — он шагнул на меня.

— ПОБЕГ ИЗ ГАРЕМА! — прокричала я.

Наступила мёртвая тишина. Артур замер, его лицо исказилось. Он вдавил меня взглядом в пол, пугая злыми глазами с высоты своего роста.

— ЧЕГО, БЛЯХА-МУХА?! — прорычал он.

— Тебе мало фанаток? Иди к своей певичке!!! Или кто сегодня у тебя по расписанию, а?! Зачем ты меня мучаешь?! — я уже не могла остановиться, слова вылетали сами, горячие и горькие. — Хочешь, чтобы я до гроба была тебе благодарна? За знакомство с Кирой Евгеньевной СПАСИБО! ПРАВДА СПАСИБО! Но не надо контролировать каждый мой шаг! Не надо на меня давить! Этим ты всё испортил! ТЫ ДУШИЛ!

— КАК Я ТЕБЯ ДУШИЛ? — он снова схватил меня за руки.

— Своими переписками! Бесконечными «где ты?», «с кем ты?», «что делаешь, пришли фото?» МОЖЕТ, ЭТО ТЫ ХОТЕЛ СЕБЕ ПСИНУ НА ПРИВЯЗИ? В своём гареме послушных сук ту́хло без одной борзóй собаки?!

— АЛИСА, ТЫ ЧТО НЕСЁШЬ? ТЫ БОЛЬНАЯ!

— ДА! Я БОЛЬНАЯ И ХРОМАЯ! КАК ЗАЙЧИК! Я ПОПАЛА В ДОЖДЬ ПОД ТРАМВАЙЧИК! И МНЕ ПЕРЕРЕЗАЛО НОЖКИ! КАК БЕЖАТЬ ТЕПЕРЬ ПО ДОРОЖКЕ? — я невпопад затараторила детский стишок, сотрясаясь от прорвавшихся рыданий. — ЭТОГО ТЫ ОТ МЕНЯ ХОТЕЛ? ЧТОБЫ Я ВСЁ ВРЕМЯ ПОДЫГРЫВАЛА ДОКТОРУ АЙБОЛИТУ? БЫЛА ТЕБЕ ПОДОПЫТНЫМ КРОЛИКОМ? — я закрыла лицо руками. — КСТАТИ, ДОКТОР ФРЕЙД ПЕРЕВЕРНУЛСЯ В ГРОБУ ОТ РАДОСТИ! СПАТЬ С ПАЦИЕНТКАМИ ТАКООООЙ АЗАРТ!

— УСПОКОЙСЯ! — Артур встряхнул меня.

— ОТВАЛИ, НЕ ТРОГАЙ! — я стала вырываться и лупить наотмашь, попадая ему то в нос и скулы, то в рёбра.

Артур поймал меня за запястья, обездвижил, хотя у меня и так иссякли силы кричать и бороться… Он заглянул мне в глаза, и в его взгляде внезапно не осталось ни злости, ни насмешки.

— Слушай, слушай сюда! И не вырывайся, — Артур понизил голос. — Ты меня зацепила, поняла? Я скучал и хотел быть с тобой! — он смягчил хватку и поднёс мои ладони к мужской груди, чтобы я услышала бешеный стук его сердца. — Ты могла просто спросить, если так переживала за «гарем»! Я не спал с другими, когда был с тобой. Всё. Точка. Мне не нужны потрахушки на одну ночь, я же говорил это. Мне нужна ты! — Артур убрал руки и отступил на шаг. — Жаль, что ты не поняла. В караоке была лишь проверка. А ты себя накошмарила и просто ушла в молчание! Как я должен был догадаться, что тебе не всё равно на меня?!

— Не знаю… — всхлипнув, я неожиданно для себя потянулась к нему. Зарыдала, прижавшись лбом к его груди.

— Разве я такой плохой? — его голос прозвучал прямо над моим ухом. — Тем более со мной всё-таки незабываемо трахаться…

— Твоё раненое эго корябает стратосферу! — сквозь слёзы сморозила я.

— Полегче, глупышка. Я выучил твои стихи. В них ты сама всё сказала.

Я только цитирую.

Алиса — шёлк во льду, Артур — фитиль в огне,

Передо свечой ты таешь, как в молитву.

И спать со мной — дорога в ад. Вполне!

Но ты согласна с Дьяволом на битву!

Серьёзное однако заявление!

А дальше, мм? С твоих слов:

Артур, ты статуя, но тёплая внутри,

С узорами из вен. Ты — бархат плотский.

Жаль, эту песню не покажешь Кире и жюри…

Но я стихи вложил закладкой в томик «Бродский»!

Кстати, правда вложил! И финалочка:

Будь я преступник, ты бы точно села

И на меня, и за меня (в тюрьму).

Ха-ха!

Руки в тату и всё моё тело

Желают обнимать тебя одну.

Конец был другой, это я от себя добавил... Такая ты дура, Алиса Узварчик. Я для тебя столько сделал, как можно меня упрекать?!

— Придурок! — истерично засмеялась я, глотая слёзы.

— Да! Но ты скучала по мне? — Артур погладил мои волосы и поцеловал в макушку. — Признавайся!

Ответить я не успела. Раздался третий голос:

— Не думаю, что она скучала.

В дверях стоял Тимофей...

Глава 35. Мелатониновый плен

14 февраля 2022 года, вечер

того

же

понедельника

Голос свидетеля разрезал аудиторию. Тимофей стоял в дверном проёме, очерченный резким светом коридора, будто кадр из криминальной драмы, где герой разоблачает тайного агента в самый неподходящий момент. Хотя Тимофей не выглядел напряжённым, скорее замороженным. Словно не гнев, а жидкий азот циркулировал по его жилам.

— Ждал в машине, — проговорил он, отвечая на мой немой, панический вопрос. Его взгляд не дрогнул, скользнув с моего заплаканного лица на Артура. — Потом увидел, как вышли Саида с Марго, а Алисы всё нет. Решил проверить. И вот такое…

Я сделала шаг назад, отрываясь от Артура, будто выныривая из сна, который начинал требовать крови. Артур же, напротив, расцвёл ядовитой улыбкой, демонстративно вытирая тыльной стороной ладони ту щёку, к которой я только что прижималась.

— У меня дежавю! — с фальшивым смешком произнёс Артур. — Только теперь, смотри-ка, третий лишний уже не я.

Я примёрзла к линолеуму, чувствуя, как пол уходит из-под ног во второй раз за вечер. Язык стал ватным и бесполезным. Мозг, как предатель, лихорадочно анализировал воспоминания и каждый пропущенный шорох:

в какой момент пришёл Тима? Что он слышал?

В попытке найти равновесие я сжала свои ладони так, что короткие ногти впились в кожу, оставляя на ней следы будущих синяков. Но боль была слабым якорем, чтобы остановить потерю сознания.

— Так и будем молча стоять?— зевнул Артур, играя в расслабленность, но его глаза, острые и внимательные, метались между нами.

— Нет, не будем, — отчеканил Тимофей. — Мы с Алисой уходим.

В его словах не было артуровского приказа, но меня кинуло в дрожь. Я машинально, словно пациентка, которая выходит из мелатониновой комы, оглянулась в поисках своей дублёнки и сумки. Из-за тумана в голове, полусонным телом, как после анестезии, я наткнулась на Артура: он поймал меня за плечи. Его насмешливый блеск угас, сменился на научный интерес к развязке этого эксперимента, который он сам и спровоцировал.

***

Не помню, как надела верхнюю одежду, как тяжёлый портфель с учебниками оказался в руках Тимы. Мы шли по бесконечно длинному, ярко освещённому коридору, и уши сотрясала пугающая симфония наших шагов — его ровных, как монастырский чин; и моих, глухих и запаздывающих. Тимофей шёл впереди, не оборачиваясь на меня.

Джип остыл до температуры морозильной камеры.

Значит, Тим ушёл не пять минут назад. Значит, стоял в дверях долго… Насколько долго?

Тимофей повернул ключ зажигания, мотор зарокотал. Он положил руки на руль и рычаг коробки передач, а затем резко оторвал их, и я увидела мокрые следы от его вспотевших ладоней. Тима порывисто выдернул ключ, и гробовая тишина нахлынула снова, теперь уже приправленная густым запахом бензина.

— Нам надо поговорить, — сказал он, глядя прямо на тёмное лобовое стекло, в котором из-за инея отражались наши кривые лица.

— Хорошо, — мой голос прозвучал сипло и неузнаваемо.

— Может, ты сама хочешь что-то сказать? — Тимофей повернулся ко мне. В его очках шевелились блики, пугающе потусторонние.

— Я… не знаю.

— А я теперь, получается, знаю… — он произнёс это задумчиво, как будто разгадывал задачку по физике. — Значит, Артур не шутил тогда, в «Скворечне», про ночёвки? Ты была у него?

Вопрос повис в воздухе. Я сжалась, как Котёнок Гав на высокой крыше.

Почему я думаю о старом мультике? Какой был вопрос?

— Для меня не важно, что было ДО того, как мы с тобой… — собралась с мыслями я.

— Для меня важно всё, — перебил он, и я инстинктивно замолчала. — Ты не ответила на вопрос.

— А что ты хочешь услышать?! — вырвалось у меня, и я закрыла лицо руками.

— Посмотри мне в глаза, — его голос стал тише, от шёпота по коже побежал мороз. — И скажи, что не встречалась с ним. Никогда.

Я опустила руки. Смотрела на его бледное лицо, на хмурые брови и сжатые губы.

Мне было бы легче, если бы Тима вспыльчиво реагировал, как Артур? Артур катает на знакомых качелях, а Тимофей будто завязывает в узел…

— Я не встречалась с ним, когда мы помирились с тобой, — выдохнула я, выбрав техническую правду, без подробностей.

Тимофей нервно заморгал, обрабатывая информацию, и уточнил:

— То есть у вас всё было раньше? До меня?

— Тим… — взмолилась я.

— Я хочу знать, — настаивал он.

— Зачем?! — я отчаянно вжалась в пассажирское кресло.

— Насколько всё было серьёзно! — его голос впервые дрогнул.

— Это было давно… — прошептала я, чувствуя, как слёзы снова подступают.

— Ты целовалась с ним или… — он словно не смог выговорить следующее слово.

— Сегодня НЕТ, не целовалась! — выпалила я, хватаясь за эту соломинку.

— Хорошо, — он кивнул, будто поставил галочку в невидимом протоколе. — Но я не про сегодня.

— Тима, пожалуйста… — я протянула к нему руку, но он не взял её, лишь посмотрел на мои пальцы, как на что-то постороннее. — Давай не будем про это.

— Думаешь, справедливо, — произнёс он, разделяя слова чёткими, ледяными паузами, — если я так и не узнаю… предала ты меня… или нет?

— Ты не имеешь права! — вскрикнула я.

— И почему же? — Тимофей наклонился ко мне и стал физически давящим в тесном пространстве салона.

— Когда мы с Артуром… общались, — я вынула это слово, как занозу, — ты сам был не свободен! Как ты можешь предъявлять мне за то время, когда сам скрывал свои отношения с Серафимой?!

Это же должно было его разбудить, заставить отступить?! Но Тимофей побледнел до серого оттенка, а его взгляд стал ещё острее.

— Это другое! Мои «отношения» были фикцией, обязанностью! А твоя связь с ним… — он выплюнул это, но замолчал на последнем слове.

— Ну? Скажи! Давай, выплесни! — зацепилась я.

— Дрянь! — вырвалось у него сдавленно. — Пошлость! Грязь! Блуд!

Слова ударили, как пощёчины. Внутри меня будто разбился градусник, и ртутные шарики рвали стенки желудка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Такого ты мнения обо мне на самом деле…

— Об Артуре! — брезгливо поправил он. — Не о тебе. О том, во что ОН тебя втянул!

— А чем отличается секс с тобой?! — сорвалась я.

— Я хотел, чтобы ты стала моей женой! — Тимофей сорвал свои очки и бросил их к лобовому стеклу. — Он использовал тебя, ты это не понимаешь?!

— Какая уже разница?! — я била кулаками по своим коленям, чувствуя, как захлёбываюсь истерикой. — Что было, то прошло!

— Большая разница! Я должен знать… с кем и когда ты потеряла невинность? — он вдавил себе ладони в виски.

— Ты сам знаешь, — прошипела я.

— Ответь на вопрос, Алиса! СКАЖИ ВСЛУХ! — Тимофей вцепился пальцами в руль, его суставы захрустели.

— Это что, конкурс для вас?! — закричала я, и смех, сорвавшийся с моих губ, прозвучал дико. — С призом за первое место?!

— Это закон! — он ударил кулаком по клаксону, и протяжный гудок разбудил собак и припаркованные рядом машины, но Тимофея не остановили лай и визг сигнализации. — Из ребра человека Бог создал жену! Девственницу! Ева была создана для Адама невинной! А не… гулявшей!

— Мы живём не в каменном веке! Я в это игру не играю! — отрезала я, отодвигаясь к дверце.

— У тебя нет выбора! — его голос стал металлическим.

— В каком смысле?!

— Если ты не была чиста со мной, этот… грех ещё можно отмыть. Но ты мне мешаешь! Мешаешь понять и простить! — Тимофей придвинулся и навис надо мной, выжимая в дверь джипа так, что я потянулась за ручкой дверцы. Но она оказалась заблокированной!

— Отодвинься…

— Он взял тебя силой?! Скажи! — Тимофей уже холодил своим дыханием моё лицо. — Хочешь, чтобы я был похож на него?

Я увернулась, чтобы скрыться от его синих глаз, которые потемнели до цвета анодированного титана, который вживляют в кости.

— Тима, ты не в себе, — тихо сказала я, чувствуя, как паническая химия крови растворяется. Что за неведомые силы внутри организма?..

— Ты хотя бы жалеешь? — он отпрянул, но настойчиво ловил мой взгляд. — Скажи, что не хотела этого! Скажи, что раскаиваешься!

— Тима, остановись. Сейчас же. Или я уйду, — произнесла я очень чётко, положив ладонь на ручку, как будто дверь могла бы разблокироваться от силы мысли.

— Если ты уйдёшь сейчас, — сказал Тимофей тихо, — я не смогу помочь тебе всё исправить.

— Исправить КАК?!

— Покаяться, — выдохнул Тимофей.

— Перед тобой? На коленях?

— Перед духовным отцом. Я сейчас же отвезу тебя в храм. Успеешь на вечернюю исповедь. Батюшка выслушает, даст епитимью. Это церковное наказание, если ты не знаешь… — он говорил с лихорадочной убеждённостью и даже радостью, как будто нашёл идеальное решение.

— А если я этого не сделаю?

Тимофей отвернулся и сник, за секунду потеряв просветлённое настроение.

— Тогда я не смогу жениться на тебе.

— Мне надо подумать… — автоматически произнесла я.

— Я не могу ждать, — он крутанул шеей, щёлкнув позвонками, и сурово уставился на меня. — У меня нет на это времени.

— Ты куда-то торопишься? — горько усмехнулась я. — Ты же сам давал мне год-два походить невестой! Говорил, что готов ждать!

— Иначе, — он произнёс следующую фразу ровно, без интонации, как зачитывая приговор, — я обвенчаюсь с Серафимой.

Слова выбили меня из эмоционального наркоза, аж перехватило дыхание. Ссора, что была ДО я могла бы забыть, но это…

— Тима, я тебя не узнаю, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Ты думаешь, угрозы сделают наши отношения крепче?!

— Это не угроза, — он покачал головой, и в его движении была усталая отстранённость. — Это факт. Я собирался отменить с ней свадьбу, но матушка меня отговорила. Она сказала, что тебя нужно… испытать. Сначала знакомством с семьёй. Потом совместный Великий пост. А теперь… теперь перед всем этим нужно пройти ритуал очищения. Батюшка определит срок твоего мытарства, ты понесёшь жертву… А я буду молиться… чтобы мне в сердце вернулась любовь к тебе.

Узлы, в которые закручивались мои органы в животе, резко отпустили натяжение, но так, будто я попала в воздушную яму на самолёте.

Я падала, падала и падала, снова выскакивая душой из тела, чтобы ничего не чувствовать…

— Если меня и любил, то какой-то другой Тимофей, — сказала я. — А тебя я не знаю. Ты жестокий.

— Это ещё почему?! Я хочу излечить тебя! И спасти наши отношения!

— Я не больна, Тимофей! А вот у тебя с головой явно проблемы! Ты заставляешь меня расплачиваться за прошлое, которое тебя не касалось! А сам ведёшь двойную жизнь В НАСТОЯЩЕМ, а вот твоё настоящее меня как раз касается! Твои «фиктивные отношения», оказывается, не закончились, а в придачу есть дата свадьбы! Свадьбы с Серафимой! Мне её теперь даже жалко! Потому что знаешь, как это называется?! Двуличие! Ты лицемерная скотина, Тимофей!

Он вздрогнул, как от удара. Его лицо исказилось.

— Ты так говоришь, будто я хотел двух жён! Мне нужна была только одна! Ты могла всё исправить, заслужить одобрение моих родителей… и о Серафиме все забыли бы. Такой был план!

— План? — я засмеялась безумным смехом. — Тимофей, может, как раз ты меня использовал?! А что? Я симпатичная, не глупая, но далёкая от религиозного фанатизма, поэтому открытая к интиму. Что ещё надо молодому парню? Гениально ты придумал! Оправдать свой БЛУД, как ты выражаешься, тем, что хочешь жениться на мне! Благородство какое! И прекрасный способ утереть своему папане нос, помешать его коварной династической стратегии! Хм… А мне оставалось только перед твоей роднёй выиграть сравнительное соревнование, что я лучше Серафимы. И правильно поняла?! Загвоздка такая, чтобы я до последнего не узнала, что являюсь разменной монетой в вашей семейной войне! Зря проговорился, получается!

— Ты всё выворачиваешь! — он схватился за голову. — Я защищал тебя от интриг отца!

— От отца ты защищал СЕБЯ, используя меня! — парировала я.

— Но я влюбился в тебя! По-настоящему!

— Твоя любовь ничего не стоит, раз она испарилась за час! И чтобы вернуть тебе чувства, ты хочешь посмотреть, как я пройду обряд мучения! Ах да, ещё унижения перед твоими родителями! Нет, спасибо. Мне не нужна такая любовь.

— Ты сама всё испортила! Сама виновата, что была… шалавой! — выплюнул Тимофей.

— Катись к чёрту, святоша!!! — я сорвала с безымянного пальца кольцо-пружинку и бросила в него. Стукнула по кнопке разблокировки дверей на руле и выкрикнула. — Ненавижу тебя, Тимофей! — и выскочила из джипа.

Наверняка он наблюдал в зеркало… И без зазрения совести отпустил меня в темноту улицы без фонарей.

***

Сначала я шла, набирая темп и уверенности в ногах, а потом сорвалась на бег. Мышцы требовали движения, любого, лишь бы не стоять на месте, не застывать, как труп в формалине… Мчалась без оглядки и в неизвестном направлении. Бежать по свежему, ещё не расчищенному снегу — задачка со звёздочкой. Когда я выдохлась и упёрлась ладонями в колени, только тогда до меня дошла вся бедственность положения: я сбежала налегке, как героиня дешёвого сериала. Бросила в джипе всё — сумки, кошелёк с наличными и банковскими картами, медицинский халат и вторую обувь, учебники, а ещё проклятый пропуск в общежитие и университет.

Как я попаду в деканат? Ладно, подумаю об этом завтра… Пропади оно всё пропадом!

Только телефон чудом оказался в кармане дублёнки. Я достала его и, не вдумываясь, набрала сообщение Артуру: «Ты дома?»

Ответ прилетел мгновенно: «Да!». Следом он дописал: «Вызвать такси до меня? Где ты?»

Я бежала петлями по частному сектору в историческом центре города, где дома стояли, как пьяные богатыри, завалившись на бок от старости. Нашла табличку с адресом на покосившемся заборе — буквы расплылись от ржавчины, будто тоже плакали. Через пять минут подъехало белое бизнес-такси, и я, скрючившись на заднем сиденье, проехала мимо машины Тимофея. Он всё ещё стоял на парковке, как надгробный камень на могиле наших «сказочных» отношений.

Я вышла из такси и неожиданно наступила в лужу.

Опять прорвало трубу с горячей водой, снег расплавился… О НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ЭТО!

Разворачиваясь, таксист не заметил слякоть и шлёпнул колёсами по жиже

—

волна грязи

окатила меня с головы до ног, щедро испачкав даже лицо и волосы.

Я зарыдала, завыла в голос…

Глава 36. Плацебо

14 февраля,

тот

же

понедельник,

поздний

вечер

Артур отворил передо мной дверь своей съёмной квартиры, и на его лице мелькнуло удивление и даже сочувствие.

Если меня можно отстирать, то дублёнке нужна химчистка или помойка…

Я прошагала мимо Артура прямиком в ванную, оставляя на паркете мокрые следы. За мной почáпал Зефир, приветливо мяукая и рассказывая котячьи новости...

Я вывернула кран до упора, и вода хлынула адовым кипятком, поджаривая грязь, косметику и пот. Но слова Тимофея, как клеймо, впечатались под кожу.

И как я могла думать, что он рыцарь на белом коне? Всего лишь образ, заметающий неудобное под ковёр…

Дверь в ванную открылась, и вошёл Артур, с ухмылочкой. Принёс пушистый халат шоколадного цвета и такое же полотенце.

— Зефиркинс, банный день? Так по Алисе соскучился? — он почесал кота за ухом, но взгляд был прикован ко мне.

Арти скинул футболку и домашние штаны, и через секунду его тело прижалось к моей спине. Но так же быстро он отшатнулся от кипятка из ду́ша.

— Ай! Варёная креветка! Ожоги захотела?

Я не ответила. Меньше всего мне хотелось разговоров. Казалось, если я открою рот, из него снова вырвется не звук, а звериный вой.

Артур, кажется, понял, что ко мне лучше не приставать. Он перенастроил воду на прохладную температуру, а потом он взял шампунь, выдавил на ладонь и запустил пальцы в мои волосы. Его массаж был как санаторная процедура: размеренные движения от висков к затылку, разминание корней.

Похоже на мануальную терапию после тяжёлой травмы...

Я закрыла глаза, позволив шуму воды и силе его рук создать иллюзию безопасности.

Артур смывал шампунь медленно, разглаживая мои волосы по длине спины и аккуратно касаясь кожи, которая теперь болела от слишком горячих, царапающих струй.

— Выйдешь, я намажу раны пантенолом.

— Угу.

Он развернул меня лицом к себе, приподнял подбородок. Его губы были так близко, что я чувствовала их тепло. Но я увернулась и обняла его под плечи, опустив голову на мужскую грудь. Мы застыли так, а потом он сказал:

— Буду ждать в комнате. Она первая от кухни, не перепутай. Соседи по квартире сегодня дома. Надевай халат, — и вышел.

Я нашла среди баночек Артура бальзам для волос. Нанесла на волосы, смыла наполовину, чтобы пригладились непослушные пряди. Зефир внимательно вилял мордочкой, следя за каждым моим движением и даже потянул лапки, как будто хотел помочь мне вытереться насухо полотенцем. Я оделась в халат и взяла кота на руки, на что он сразу замурчал, как трактор.

— Промокни мне волосы полотенцем, — попросила я Артура, когда пришла в спальню. — А то Зефирчик не отпускает мои руки. Мало ты его гладишь, видимо.

Я села на край кровати, спиной к Арти. Он тщательно промокнул кончики волос, а потом приспустил мне халат. Сначала я вздрогнула и обернулась, чтобы остановить его, а потом увидела пантенол от ожогов.

Его пальцы покрыли повреждения кремовой плёнкой. А затем он наглее потянул с меня за халат, снимая его до пояса.

— Не надо, — моя просьба прозвучала хрипло, но чётко.

— Вообще-то я хотел предложить тебе свою шёлковую рубашку, — Артур фыркнул. — Нужно защитить ожоги от травм об махровую ткань халата и от инфекций. Снимай.

— А шёлковые штаны в комплекте? — спросила я.

— А у тебя на попе тоже ожоги? — хохотнул Арти. — Я думал, штаны не понадобятся.

— Я здесь не за этим, — прошептала я.

Артур рылся в шкафу, но продолжал разговор со своим обычным клиническим любопытством:

— Зачем тогда приехала?

— Не ты один устраиваешь проверки, — ответила я, разглядывая его татуировки на спине.

— Я испытываю других. А ты? Испытываешь саму себя? — парировал он.

— Похоже на то.

Артур нашёл комплект и деловито выдал его мне, помогая встать и забирая Зефира к себе на колени, пока я переодевалась.

— Так что произошло с Тимотэем? — Арти откинулся на подушки, сложив руки за голову. Его тон был ровным, но мимика выдавала нетерпение.

— Мы расстались, — я присела обратно на край кровати, и Зефир тут же прыгнул ко мне.

— Кто кого бросил? — продолжил допрос Артур.

— Не знаю. Обоюдно.

— «Обоюдно»?! Это сказка для тех, кому лень копаться в причинах, — отрезал Артур. — Смерть отношений начинается с локального некроза. В любви как в реанимации: сначала один орган перестает пропускать кровь, а всё остальное тело просто дохнет следом, потому что не дождалось кислорода. Так кто из вас первым перекрыл клапан?

— По мнению Тимы, это я, — мне дался горький выдох. — Но он собирался меня... лечить. Его диагноз «ГРЕШНИЦА»! Он хотел, чтобы я ОТМАЛИВАЛА свой «диагноз». И я, дура, почти согласилась на его «терапию». А он меня торопил и кое в чём проговорился! У него запланирована свадьба с другой… И я должна была доказать, что достойна, чтобы он всё отменил…

— Чего?! Не ожидал от нашего тихони такого кульбита! — Артур резко сел на кровати и гаденько передразнил, как Тимофей серьёзно поправлял очки...

— Да!

— А ты думала, то колечко из мусора было верхом романтики и серьёзных намерений? — усмехнулся он. — Интересно, а своей официальной невесте Тимофрик что подарил? Гвоздь из распятия? Или хурму из говна и палок?

— Это сватовство устроили их родители. Но я сама видела, как он ссорился с её отцом! Это была целая драма. Я думала, у них всё кончено…

— А чем закончилась твоя личная драма? — Артур поднял бровь, и в его взгляде читалось предвкушение ещё одного поворота сюжета.

— Я ушла.

— Почему?

— А ты как думаешь, Шерлок?! — взорвалась я.

— Полегче, красотка. Я просто собираю анамнез, — он почесал подбородок, и его лицо стало серьёзным. — Значит, чувства к Тимоти были не такие уж и сильные, раз ты не погрузилась в религиозные дебри. Хотя могла бы побороться.

— Я готова была пройти его дурацкие обряды, потому что… я не должна была… замалчивать о своём прошлом. В этом я накосячила, понимаешь?! И бы это исправила! Но запасная свадьба! За моей спиной!!! После такого увольте… — я поперхнулась, но сипло продолжила. — Бороться за парня?! Это он должен бороться! Если я у него не на первом месте, я любые сильные чувства проглочу и пойду дальше!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тише, тише. Понял. Он свинья, — констатировал Артур.

— Да!

— А здесь, со мной, ты зачем? — он лёг на бок, подперев голову рукой. Его взгляд был слишком пронзительным.

— Я хотела проверить, что осталось у меня внутри… живого.

— И каковы результаты анализа? — он провёл пальцем по моему запястью, нащупывая пульс.

— Онемение, — призналась я. — Опять.

— В смысле «опять»?!

— Это было моим базовым состоянием. ДО переезда сюда. ДО вас всех, — я обхватила себя за плечи, будто мне было холодно. — После смерти Леры… опустошённость была лучше боли. Эмоции где-то там, за толстым стеклом, это помогало не сойти с ума… А потом я вроде ожила, когда с тобой… Но сейчас откат…

— А я не против стать твоим дефибриллятором, — он потянулся ко мне, но я поймала его за нос, как котёнка. На что Артур укусил меня за колено, а потом поцеловал в это место. — Сделаю массаж сердца и не только… И ты снова оживёшь! Разбужу твои чувства, так сказать!

— Лучше не надо, — я покачала головой.

— Это ещё почему? — он закатил глаза.

— Я уезжаю. Завтра напишу заявление на академ. Съезжаю из общежития и возвращаюсь домой.

— А как же сценарный факультет? Кира Евгеньевна? — в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Готовиться к экзаменам можно и дома. А Кира Евгеньевна и так большую часть времени в разъездах, будем онлайн.

— Значит, ты вернёшься сюда, когда поступишь? — уточнил он.

— Если поступлю…

— Поступишь! — он сказал это с такой железной уверенностью, что я вздрогнула от его напора. — И тогда будешь со мной!

— Ты же сам говорил, что не готов к отношениям, — напомнила я.

— Кто бы говорил! Сама переобуваешься в воздухе!

— Артур, а твоя ординатура в Москве? Ты же не останешься здесь. У них лучшая кафедра по нейрохирургии.

— Буду мотаться между городами, — он пожал плечами, как будто речь шла всего лишь о разъездах между учебными корпусами и больницами. — Как ты там сказала… Парень должен бороться.

— А тебе не противно, что я совсем недавно была с… другим? — замялась я.

— С ним у тебя был… ээ… благотворительный секс! Это ничего страшного. Но больше так не делай… Ты просто маленькая и глупенькая!

Я ошеломлённо переваривала его слова… Человек в любой ситуации находит оправдание: себе, ситуациям, людям вокруг. Чтобы избегать боль. А я не хочу притворяться, что с Тимой была «благотворительная акция»…

— Я не маленькая! Мне скоро девятнадцать!

— И когда же?

— Как ты хочешь быть со мной, если не знаешь, когда у меня День рождения?!

— Отлично переводишь тему, Алис! Браво, — захлопал Артур в ладоши. — Кстати, ты никогда не говорила, когда твой День рождения.

— А ты и не спрашивал! — отвернулась я, но всё-таки сказала. — Через четыре дня.

— Восемнадцатого февраля? — уточнил он.

— Да.

— К этому дню Тимферон уже забудется, я это гарантирую! — Артур сел позади меня и обнял за талию. Одной рукой он ещё успевал чесать пузик Зефиру, который задремал на моих коленях.

— Арти, давай останемся друзьями. Лучше не портить то, что осталось… — прошептала я, отстраняясь.

— Ты опять наказываешь себя! Отказываешься от перспектив со мной, — перебил Артур. — Или тут другое? Боишься мне доверять? — он расцепил объятия и скрестил руки на груди.

— Ну извини, наверное, всё вместе….

Мы замолчали. Я гладила мягкую шёрстку Зефира, а он от тишины наоброт проснулся и ловил лапкой мои высохшие пряди.

Артур встал, постоял у подоконника, вышел из комнаты, вернулся с кружкой кофе… Попив свой любимый напиток, Арти оттаял: взял игрушечную удочку и начал дразнить кота. Мы немного «повоевали» за игрушку, и в этой глупой возне словили что-то умиротворяющее.

— Ты чего такой довольный? — спросила я, заметив его улыбку.

— Я победил, — заявил он с прежней, неистребимой самоуверенностью.

— Ну, это очень спорное заявление.

— Вообще-то Тимберли сейчас кусает локти, что потерял тебя. А ты здесь! В моей комнате. В моей одежде. Тискаешь моего кота, — он перечислял, загибая пальцы, и его улыбка превратилась в азартную усмешку.

— Ты неисправим.

— Кстати, ты выбрала искусство. Призвание, к которому я тебя, между прочим, подтолкнул! А ещё чуть-чуть, и ты станешь звездой Института культуры…

— Мне бы твой дикий оптимизм! Он, случаем, не заразен? — сдалась я и рассмеялась.

— Заразен, — кивнул Артур с серьёзным видом. — Передаётся преимущественно половым путём.

Я воспользовалась его гордой расслабленной позой, своровала игрушечную удочку и шлёпнула ей Артура по голове:

— Спасибо за консультацию, доктор-венеролог. У меня, кажется, выработался иммунитет к пошлым шуточкам.

— Ничего не могу с собой поделать, ты меня соблазняешь… — он надул губы, театрально изображая обиду. — Ты только помыться приехала, что ли?

— Попрощаться…

Слово повисло в воздухе. Улыбка медленно сползла с его лица, уступив место какому-то другому, сложному выражению — не гневу, не грусти, а скорее подозрительности.

***

— Я не отпущу тебя в общежитие в таком состоянии. Утром надо проверить ожог. Если не станет лучше, поедешь со мной в больницу!

— Ты добрый, только когда мне плохо…

Артур недовольно зыркнул на меня и ушёл из спальни. А я была слишком усталая, чтобы выяснять отношения…

Но Артур вернулся с надувным матрасом;

кажется, из комнаты ближайшего соседа-видеогеймера, который иногда выкуривал маты во время бешеной схватки с пришельцами…

Арти небрежно бросил матрас-желе на пол и оформил его простынью с пледом. А затем перестелил под меня чистое бельё на постель, которую оставил мне.

В конце концов Артур плюхнулся на свою новую лежанку и позвал кота её оценить; а мне скомандовал:

— Выключай свет. Мне завтра в шесть вставать. В отличие от свободных дамочек в академическом отпуске.

— Его ещё надо оформить, — сказала я, щёлкая выключателем. — А я… я забыла пропуск и документы в машине Тимофея...

— И что будешь делать? — хмыкнул Артур.

— Можно попросить Параскеву… Думаю, она могла бы привезти.

— Так пиши ей.

— Командир, — буркнула я, обнимая его подушку.

— Да ты как потеряшка! И такая вредная!

— Арти… Дай зарядку. Телефон сел.

Он раздражённо замычал, включил фонарик на своём телефоне. Луч света в темноте прорезал комнату, как красный лазер, выхватывая пылинки в воздухе. Артур поднялся, осторожно ступая, чтобы не наступить на Зефира, который никак не мог угомониться и тыгыдыкал по всей комнате.

Я перекатилась к краю кровати, где стояла тумбочка.

— Дай, я тебе посвечу, — протянула я руку.

Он молча передал мне телефон. Свет дрожал в моих пальцах, отбрасывая на его лицо тени, пока он, присев на корточки, рылся в ящике. Звенели ключи, гремели провода. Он вытащил старый переходник, похожий на высохшую пуповину от какого-то забытого гаджета.

— Держи.

— Спасибо, — я рефлекторно чмокнула его в щёку и взяла холодный пластик.

Артур замер. Абсолютно. Словно его вколотили в пол. Потом резко хлопнул ящиком и встал, его тень на стене взметнулась огромной и угрожающей. Я тоже приподнялась, и моя рука сама потянулась к нему с немой просьбой:

«Не уходи…»

— я отодвинула край одеяла.

Артура дважды просить не надо…

Он погасил фонарик, и безлунная ночь спрятала комнату от глаз. Но все другие органы чувств знали о его присутствии рядом… Его тело — тёплое, знакомое, пахнущее кофе и печеньем — заполнило пространство под одеялом. Он нашёл мои ледяные ступни своими и обнял их своими ногами, укутывая в живую грелку. Мы переплелись руками, как корни деревьев. Я прислушивалась к учащённым вдохам; и два сердца стучали, как озорные аплодисменты к запретному спектаклю.

Я нашла его губы. Они были мягкими, чуть приоткрытыми, но неподвижными. Артур не целовал в ответ. Он позволял. Он принимал мои ласки. И я целовала его — медленно, исследуя и пытаясь нащупать, когда закончится моё онемение от эмоций и когда начнётся хотя бы удовольствие… Целовала сначала нижнюю губу, потом верхнюю, чередуя нежные касания и короткие, почти болезненные посасывания.

Я взяла его руку — тяжёлую, расслабленную — и положила себе на грудь, под тонкую шёлковую ткань его же рубашки. Он не шевелился, будто притворялся ленивцем Сидом из «Ледникового периода».

Что это было? Попытка немножко меня проучить за сто отвергнутых попыток к близости? Или он давал почувствовать, что я могу контролировать этот процесс?

Пальцами он нашёл пуговицы, туго застёгнутые на капризной шёлковой ткани, и всё-таки расстегнул их. А потом губы Арти, горячие и влажные, прикоснулись к моему соску. Я выгнулась навстречу ему, и стон сам вырвался из горла. И тут мужская ладонь накрыла мне рот. Резко, плотно. Естественно, когда в квартире мы не одни… Раньше этот жест возбуждал, добавлял остроты запретной игре. Но сейчас это сработало как удар электрошоком. В голове невыносимо ярко, с леденящей точностью, вспыхнуло другое лицо, бледное, с синими глазами.

И прозвучало гадкое, уличное слово: «Шалава!»

Всё внутри мгновенно схлопнулось. Как раковина моллюска, тронутого ножом. Гроши удовольствия испарились, оставив после себя тошноту.

Желание

секса

было

как

плацебо

: на слепой вере могли приглушиться симптомы. Но временно. Боль возвращалась… Я замерла. Стала безразличной под чувственными прикосновениями Артура.

— Что-то не так? — его шёпот прозвучал прямо у уха, сбивчивый, обескураженный. Он обнял за талию, пытаясь вернуть пылкое настроение, притянуть обратно к себе.

— Я не могу… — мой голос дрожал. — Извини... Я сама себя не понимаю. Извини….

Он замер. Его дыхание было слышно в темноте — неровное, горячее. Потом он медленно, очень медленно отодвинулся.

— Мне уйти? На тот матрас? — спросил он, вроде без упрёка, но немного сердито.

— Да… Пожалуйста.

Он беззвучно выскользнул из-под одеяла. Я слышала, как шуршит его матрас, как он устраивается. Потом — абсолютная тишина. Я натянула одеяло до носа, свернулась калачиком, пытаясь занять как можно меньше места. Пустота заполнила меня до краёв, вытеснив стыд и всё остальное.

А сон, когда он наконец пришёл, был кошмаром, а не спасением. Продолжением невысказанных слов, застрявших, как кости, в горле.

Мне снилось продолжение баллады о Скрипачке.

Нужно только потянуться к телефону и записать, пока не забыла… Иначе кошмар повторится… Всё надо оставлять на бумаге, чтобы не имело силы… Прочь из головы!

Скрипачка со взглядом серебряных глаз

Табачного дыма смутилась,

Аккорды сплетала в горячий рассказ,

Но звук под смычком оступился.

И с уст полетели печальные ноты,

Стук сердца был зрителям слышен,

Ладони сводило, и гриф был измотан;

А дым, паутиной нависший,

Венчал, не давая вздохнуть.

Смычок затаился, как крылья в гробу,

Сквозь струны послышалось эхо,

И тени поплыли, шепча наяву

Заклятие грешного смеха.

Над залом вскружились обугленны ноты,

Лампада дрожала, как сердце,

И кто-то незримый приполз на охоту —

Паук с паутиной губившей,

Скрипачке велел он заснуть:

Спи, моя радость, усни,

В косички вплетутся ремни,

Скрипка затихла в аду,

Дева тонула в пруду.

Месяц на небе блестит,

Гриф твой из сердца торчит.

Глазки скорее сомкни,

В жизни закончились дни.

NEW *продолжение*

Смычок распрямился, и звёзды зажглись,

Из пепла струна проросла,

И тени, шептавшие: «Невеста, смирись», —

Разбили паука зеркала.

И не было зрителей, виден мираж —

Призраки бывших невест.

Скрипачка услышала в колыбельной шантаж

И кровью вывела крест:

НЕ БУДУ ТВОЕЙ, НЕ БУДЕТ КОЛЬЦА!

ПОЛЗИ ТЫ В ГНИЛУЮ МОГИЛУ!

Я вырвусь из плена гнилого венца,

Сбросив фату-паутину!

И жизни моей не будет конца!

И сердце не знает покоя!

Живое! Живое! Живое!

Не спи, моя ярость, казни,

В косички ремни расстегни…

Скрипка играет вражду,

Не кланяться мужу в бреду…

Месяц на небе блестит,

Сердце свободой горит!

Серебряных глаз не сомкну,

Готовая к новому дню…

Глава 37. Феникс

15 февраля 2022 года, вторник, утро

Перед сном я написала Параскеве: «Привет, ангелочек. Могу тебя попросить кое о чём? Я забыла свои вещи в машине Тимофея. Там кошелёк с деньгами и картами, пропуск в университет и учебники. Если их не сдать в библиотеку, мне не сделают документы на академический отпуск…. Я уезжаю в родной город. И не хочу видеть Тиму. Пожалуйста, помоги…»

Утром я прочитала ответ Пани: «Твои сумки у меня. Как у тебя дела? Давай приеду в общежитие? Соберём чемоданы вместе?»

На глаза навернулись слёзы. Я до последнего боялась, что Паня примет сторону брата и возненавидит меня. А ещё в голову лезли дурацкие мысли…

А вдруг мы ещё можем помириться с Тимофеем? Хотя бы поговорить. Услышать друг друга на свежую голову. Но что изменится?

Это всё равно что пытаться лечить старую болезнь антибиотиком, к которому у организма уже выработалась резистентность — невосприимчивость! Можно увеличивать дозу слов, нежности или обещаний, но они больше не действуют.

Отвержение, как болезнь, стало сильнее лекарства...

Я напечатала: «Спасибо! Жду тебя!» — и пулей стала собираться. Но тут вспомнила про свою дублёнку, которая перепачканная лежала на полу, как тушка дохлого животного.

Ехать в ней в метро — стать посмешищем. Придётся брать такси. И побыстрее, чтобы обогнать утренние пробки.

С кухни доносился гул голосов, шипение чайника и назойливый фон телевизора, вещавшего о музыкальных чартах. Всё это перемешивалось с запахом подгоревших сосисок. Соседи-геймеры, видимо, отвлеклись от стратегического планирования рейда на бытовые проблемы. Они крикливо спорили о турнире по Доте и кашляли, если давились завтраком во время смеха.

А Артур? Где он?

Дверь в спальню открылась, и он материализовался из пара ванной комнаты. Полотенце, как набедренная повязка, превратила его в Тарзана. А в руках «дикарь» нёс добычу:

— Панини с фокаччей, — объявил Арти, водружая на тумбочку тарелку, от которой повалил соблазнительный запах. Ноты свежего хлеба и расплавленного сыра щекотали нёбо.

— Это типа сэндвич? — у меня невольно потекли слюнки.

— Это не какой-то там сэндвич! — он фыркнул, приглаживая свои усы, как повар из мультфильма «Рататуй». — Это фирменный итальянский бутерброд. Надеюсь, у тебя нет аллергии на Италию.

— А какая начинка, шеф? — подыграла я, уже отламывая хрустящий уголок.

— Моцарелла, салатные листья, хрустящий бекон, базилик. Из напитков в меню апельсиновый сок или кофе. — Артур закатил глаза, заметив мою гримасу. — Ладно, ладно! Принесу английский чай, лэйди Элис. Для депрессивной особы.

Он исчез и вернулся с большой кружкой, от которой пахло бергамотом и мятой. Я ела быстро, почти не жуя, облизывая пальцы от сочного масла и соли. Артур наблюдал, и на его лице было редкое выражение: не похохатывание, а что-то вроде удовлетворения. Как у реабилитолога, удачно сработавшего на выздоровление пациента.

Но пора было выныривать из этой искусственной, тёплой лагуны обратно в бушующее море проблем. Переезд, документы…

— Мне нужно в общежитие. Паня скоро приедет с моими вещами, — сказала я, отодвигая тарелку.

Сияние на лице Артура померкло, сменившись привычной насмешливой маской:

— Так срочно? Не успела поесть, а уже бежишь. Как будто здесь тебя держат в заложниках.

— Артур, не надо. Я просто…

— Что? — он перебил, скрестив руки. — Ты просто боишься, что если задержишься ещё немного, то передумаешь уезжать?

В его словах была неприкрытая провокация. И доля правды. Когда Арти такой милый, уезжать не хочется. Но он уже начал кипятиться, помогая мне вовремя сделать ноги…

— Я боюсь опоздать. Паня не должна ждать на улице, а вахтёрша её не пустит, — ответила я, избегая его взгляда.

Он вздохнул, раздражённо провёл рукой по своим волосам, которые отросли после короткой стрижки до его любимого рокерского причесона. Артур резко взял смартфон и вызвал такси через приложение.

Пока мы ждали машину, стоя в прихожей, атмосфера сгустилась. Артур прислонился к дверному косяку, изучая меня взглядом:

— И что будешь делать, если он там окажется? Тимофраер. В общежитии. Или приедет вместе с сестрой, чтобы «поговорить»? — спросил он, будто задавая вопрос о погоде.

— Он не придёт, — выдохнула я, чувствуя, как кровь отливает от лица и утекает куда-то в пятки. Ноги тяжелили и не хотели идти, чтобы проверить, будет ли Паня одна. Она бы не стала врать? Не стала бы?!

— Сестрица может неловкой почтовой голубкой, — парировал Артур. — Ты готова к этому? К новой сцене? К тому, что Тимотэсла будет стоять у Параскевы за плечом, корчить виноватый вид и говорить что-то про «не так понял» и «давай всё обсудим»?

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Его слова, как пинцет, отрывали засохшую вату от раны. Артур вскрывал мой самый большой страх. Страх не перед новым скандалом, а перед волной жалости к себе и к Тиме, которая могла смыть всю мою решительность.

— Тимофей не придёт, — сказала я, глядя куда-то мимо. — Если придёт, то нам не о чем говорить. Между нами слишком много препятствий. Сценаристика, как новый образ жизни и мечта побывать в Голивуде, тоже не подходит для невесты религиозного зомби.

Артур усмехнулся, но в усмешке не было злости.

Скорее… уважение? Будто он услышал то, что ему очень понравилось.

На улице засигналила машина. Такси.

— Поехала, — бросила я, уже поворачивая защёлку.

— Эй, — он дотронулся до моего локтя, заставив обернуться. — Ты позвонишь? Когда уедешь?

— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное.

Он кивнул и отпустил мою руку.

***

Я вышла из такси. Сердце колотилось, как будто я бежала от ночного хулигана. Каждый прохожий, каждый силуэт в окне — на секунду превращался в него. В Тимофея. Мозг, этот паникёр-режиссёр, уже прокручивал самые нелепые сценарии:

вот он выйдет из-за угла с цветами, вот появится из подворотни с каменным лицом. Готова ли я? Нет.

Но шла вперёд на автопилоте.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И тут я увидела её. Параскева стояла, прижав к груди мою сумки и пакеты с медицинским халатом и другими вещами, как щит от ветра. Её вязанные перчатки, кажется, не помогали от холода. Увидев меня, лицо подруги осветилось — самой тёплой улыбкой.

— Проходи, — позвала я, и мы, как две контрабандистки, проскользнули мимо вахтёрши, чей взгляд буравил нам спины.

В комнате общежития я резко распахнула окно, впуская морозный ветер, который должен был выдуть все сомнения. Я достала два чемодана из-под кровати, щёлкнула замками. Паня без лишних слов подошла, взяла стопку моих футболок и начала аккуратно сворачивать их в плотные рулетики.

— Алис… — её голос прозвучал осторожно, будто она боялась разбить хрупкое стекло тишины. — Расскажешь, что случилось?

Я сосредоточилась на паре брюк, стараясь складывать их по идеальным стрелкам.

— Обучение на врача… мешает готовиться к перепоступлению. Я выбрала Институт культуры. Окончательно.

— Это правильно. Любимое дело должно греть душу, — Параскева кивнула. — Вы поэтому с Тимой… поссорились? Потому что ты уходишь из медицины?

Я замерла с джинсами в руках.

— Это он тебе сказал? — голос дрогнул.

Паня опустила глаза, её пальцы теребили ткань моей кофты.

— Не совсем. Он что-то говорил… но ничего по делу.

— А что именно? — я наступила на мину собственного вопроса, уже зная, что взрыв неизбежен.

— Он сказал… что ты умерла. Для него. — Параскева сказала шёпотом, словно тоже боялась, что силой мысли смерть становится реальностью.

Всё внутри оборвалось. Не больно. Пусто.

Он просто… стёр меня. Он бесчувственный булыжник!!! Так и хотелось взять его и швырнуть!!!

— Он одумается, — тихо сказала Паня, но в её голосе не было уверенности. — Что бы ни произошло… Со всем можно справиться…

— Параскева, — остановила я её. — Всё хуже, чем ты думаешь. Дело вообще не в университете.

Подруга подняла на меня испуганные глаза. В них читался немой вопрос,

но я хотела спрашивать первой:

— Ты знала про свадьбу с Серафимой?

Лицо Пани стало абсолютно бесстрастным, как у иконы. Потом на нём появилась трещина, как лёгкое, едва заметное смятение:

— Я знаю, что прошлым летом матушка договорилась о помолвке, чтобы помирить Тиму с отцом. Но свадьба… свадьба не обсуждалась. И Тимофей хотел её избежать. Потом в Рождество он оскорбил приход, где главенствует отец Фимы. Это был знак расторжения договора… Я думала, всё кончено.

Она говорила убеждённо. Она верила в эту версию. По-настоящему.

— Значит, у тебя устаревшая информация, — выдохнула я. — Не знаю, почему и как… но фиксики пофиксили. Голубки «Тима и Фима» поженятся через два месяца.

— Не может быть! — Параскева ахнула и отшатнулась, будто от удара. Её рука потянулась к горлу, к маленькому крестику на цепочке. — Тимофей мне не говорил. Брат называется… — она медленно опустилась на пол, на ковёр. — Мне кажется, Софа тоже не знает. Сестра задрала бы нос, что Серафима позвала её выбирать свадебное платье, а меня нет…

— Зачем такая секретность? — прошептала я, глядя на её побледневшее лицо.

— Не знаю… — Параскева покачала головой, её пальцы теребили бахрому ковра. Потом она подняла на меня взгляд, полный новой, страшной догадки. — А как же ты?

Мне стало нечем дышать. Я опустилась рядом с ней на пол, спиной к кровати. Холод паркета проникал под кожу даже через махровый ковёр.

— Я не была девственницей с ним, — призналась я, искусав губы до боли. — А правда, что после этого нужно сделать…? Забыла слово… Епитимья, кажется.

Параскева вздрогнула, но не отшатнулась. Её рука нашла мою и сжала её.

— Если ты сама захочешь, — тихо сказала она. — Это антидот для души, который принимают добровольно.

— Я думала, это обязательно… — пробормотала я, глядя на наши сплетённые пальцы.

— Вдовы же как-то выходят замуж во второй и даже третий раз, — она говорила мягко, без осуждения.

— Ну, я же не вдова, — горько усмехнулась я.

— Ты и веру пока не приняла как компас свой, — задумчиво сказала Паня. — Ты пока ищешь свою дорогу. Это нормально.

— Тимофей меня осудил, — мой голос сорвался, и слёзы, наконец, хлынули. — И после епитимьи он бы полюбил меня заново и отменил свадьбу. Он так сказал… Он хотел меня… исправить. А сам…

Параскева обняла меня, прижала к своему плечу. От неё пахло той же мастерской, ладаном и цедрой апельсина.

— Он не имел права, — её голос прозвучал твёрдо. — Ни осуждать, ни ставить условий.

— Почему? — всхлипнула я, уткнувшись лицом в ткань её свитера.

Она отстранилась, взяла моё лицо в ладони и посмотрела прямо в глаза. Её взгляд был ясным и глубоким, как колодец.

—

Фарисеи привели к Иисусу женщину: «Учитель! Эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями. Ты что скажешь?»

— сказала Параскева сказочным голосом. —

Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле. А когда они не отставали, поднялся и сказал: «Кто из вас без греха, первый брось в неё камень…» И стал народ один за другим уходить, обличаем совестью. И остался один Иисус и женщина. Иисус сказал ей: «Женщина! Где твои обвинители? Никто не осудил тебя?» Она отвечала: «Никто, Господи!» Иисус сказал ей: «И Я не осуждаю тебя…»

Это из Евангелия от Иоанна.

Я слушала, затаив дыхание. История была знакома, смутно, из школьных уроков или фильмов. Но в устах Пани она звучала не как древняя притча, а как суровый укор её брату.

— Есть ещё — продолжила Паня, вытирая мои слёзы большим пальцем. —

Иисус сказал Симону-фарисею, который в мыслях осуждал грешницу, омывшую Его ноги: «Прощаются грехи её за то, что она возлюбила много; а кому мало прощается, тот мало любит!» Женщине же Иисус сказал: «Прощаются тебе грехи. Сердце твоё чистое, иди с миром!»

Это уже Евангелие от Луки. Господь милостив, Алиса. Он смотрит в сердце.

Её слова обволакивали…

— Кажется, я не слышу своё сердце, — призналась я. — Иногда мне хочется делать ужасные вещи… причинять боль себе, а иногда и другим, чтобы они знали, как больно мне.

— Ты обычный человек, — Параскева покачала головой, и в её глазах светилась грустная нежность. — Мы все проходим испытания жизнью, её искушения и соблазны. Иногда все мы падаем. Но важно встать. И идти дальше.

— Я восхищаюсь тобой, Паня, — вырвалось у меня. — Ты такая… цельная. Ты дружишь со своим сердцем.

Она смущённо опустила глаза, и на щеках подруги появился румянец.

— Не стоит… Я не такая смелая, чтобы познавать мир, как ты. Я не могу перевыбрать профессию, боюсь жить далеко от семьи. Я много терплю. Надеюсь, у этого есть смысл, — Параскева подняла взгляд, и в нём зажёгся огонёк. — Хотя смысл точно есть! Не награда ли, что я встретила тебя, Алис? Ты стала моей подругой, искренней и одарённой. Я ценю, что через тебя, через наш мостик, я связана с чем-то большим… с целым миром.

«Одарённая».

Слово повисло между нами.

Что она имела в виду? Прямо как «дар»? Прямо что-то сакральное, из тех священных книг, что она цитирует? Нет, наверное. Это было бы слишком высокопарно, слишком не про меня, про мою импульсивность и косячность.

— Тебе надо разучиться себя наказывать, — вдруг сказала Параскева, вставая и отряхиваясь. — А мальчишки не должны вставать между нами, девочками! Даже если один из них… мой брат.

Мы снова обнялись, и в этот раз объятие было крепче,

в нём была какая-то новая, сестринская решимость.

А потом Параскева отошла к вешалке у двери, запустила руку в глубокий карман своей шубки.

— Раз ты уезжаешь, я сделаю тебе подарок на День рождения чуть заранее, — сказала она, и на её лице появилась смущённая улыбка. — Смотри!

— Неужели ты помнишь… — прощебетала я.

— Я написала для тебя карманную икону Агнии! — Паня протянула мне маленькую, тёплую на ощупь дощечку из тонкого дерева. На ней была изображена девушка с ягнёнком, лик был выписан тонко, с такой любовью. Святая смотрела с бесконечной пониманием и печалью. — Не пойми меня неправильно. Я просто заметила, что у тебя сложились свои, особые отношения с этой Святой. Пусть будет твоим оберегом.

— Параскевочка, спасибо! — я взяла иконку, и пальцы мои затряслись. — Это… чудесно.

— Ты же приедешь обратно, когда поступишь? — спросила она, глядя на меня с надеждой.

— Мне нравится, что ты говоришь «когда», а не «если», — хихикнула я, пытаясь сдержать новые слёзы.

— Потому что я в тебя верю! — сказала Паня

просто, как дышать.

***

Лучшая подруга Дина, словно подключившись к моему внутреннему сейсмографу, почувствовала подземные толчки «приключений» и вломилась в мой

вечер

видеозвонком.

— Роднулька, у меня для тебя шок-контент! — началcя разговор без прелюдий, её лицо занимало весь экран. — А у тебя там новости есть, или тишь да гладь?

— О, у меня тут целый сериал вышел… Но давай ты первая! Мне отвлечься как раз, — обрадовалась я, устраиваясь поудобнее на подоконнике.

— Помнишь моего экс-Илью?

— Того долбоящера, что тебя побил? Я его вспоминаю с такой частотой, что у него давно должны были мозги вскипеть от самовозгорания…

— Так вот, довспоминалась! — Дина торжествующе захлопала в ладоши прямо перед камерой. — Он сел! За решётку!

— Серьёзно? Как?!

— Я там за ниточки подёргала… Его со сбытом травушек-муравушек и таблеток взяли. На него завели дело, так что грозит реальный срок!

— Значит, он теперь не только за свои тараканы ответит, но и перестанет заражать других своей гнильцой? Вот это детокс общественный! — выдохнула я с облегчением.

— Не то слово! — Дина откинулась на стуле и стала помещаться в смартфон вместе с руками, которые уже мешали колоду Таро. — Ну что, твоя история способна переплюнуть мой триллер?

— Нууу… — потянула я с нервной иронией. — Сейчас расскажу, а ты сама решишь, что круче: криминальный блокбастер или романтическая трагедия.

И я выложила подруге всё. Про Тимофея и его запасную свадьбу; про Артура и его неожиданное предложение стать парой; про разговор с Кирой Евгеньевной, которая говорила о железном выборе между искусством и медициной; и про поддержку Параскевы.

—

«Бог не Тимошка, видит немножко!»

— вынесла свой вердикт Дина, скривив губы, и мы дружно заржали истеричным смехом.

— И как это расшифровать, о оракул? — еле вымолвила я, давясь смешинками и слезами.

— А так, что ни один из них тебе не нужен. Точка. Они тебя не стоят! ОБА! — Дира рубанула воздух ребром ладони.

— Вспоминаю твои гадания… Карты говорили, что Артур гонится за недоступными мадамами, а Тимофей в полной власти отца. Всё блин, совпало, — пробормотала я, глядя в потолок.

— Да в жопу их обоих! — Дина забарабанила кулаком по столу, и камера затряслась. — Ладно, с чудаками на букву «М» разобрались… А предкам ты уже доложила про академ?

— Пока нет… — я потянулась за кружкой с остывшим чаем.

— И как думаешь, что будет? — Дина прищурилась.

— Папа обрадуется, что я домой приеду. А маман… сама мечтала, чтобы я была ближе к моде. А сфера искусств точно ближе, чем детские врачи. Хотя она готовила меня к поступлению в заграничный вуз.

— Так скажи ей, что можно выбить программу обмена! — оживилась Дина. — Пусть думает, что это стратегический манёвр для покорения Европы.

— Это, кстати, не блеф, — кивнула я. — Кира Евгеньевна о такой программе с европейскими киношколами. Поступлю, затем отличусь на первом курсе. Хорошие оценки, студенческая активность, свой проект к концу первого года… А вот дальше! Что-то типа стажировки под руководством зарубежного сценариста. Могу быть младшим ассистентом. Зря я учила английский, что ли?

— Вот это я понимаю, Алиска! — Дина одобрительно щёлкнула пальцами.

— Остались хвосты с документами… Завтра должна всё закрыть. Хочу с ребятами из группы нормально попрощаться… А потом только подготовка и никаких отвлекающих факторов...

— Долой пацанов! В жопу!

И ты возродишься, как феникс!

— поддакнула Дина и пригрозила кулаком. — Артуру дату вылета лучше не озвучивай, — вдруг серьёзно сказала подруга. — А то я прямо вижу, как он устроит тебе следующее шоу в аэропорту. Не надо тебе этого цирка.

— Хотелось бы… чтобы финал вышел тихим. Без драм, — согласилась я, обнимая колени.

Эпилог

15 августа 2022 года, понедельник

Уведомление высветилось на экране с тихим щелчком, похожим на звук старого дисковода, который подгружал компьютерную игру с Барби…

Сейчас бы отвлечься, как в детстве! Подготовка, экзамены, собеседование с жюри меня измотали.

«Видел тебя среди зачисленных на очное отделение сценаристики! Празднуешь?» — писал Артур,

как будто и не было этих

полгода

затишья

.

Удивительно, что он оставил меня в покое… Я даже уже смирилась, что они с Тимофеем одинаковые: могут легко вычеркнуть меня из жизни.

Я сидела на полу посреди своей новой, ещё полупустой квартиры. Воздух пах краской, свежей штукатуркой и пылью с балкона, где папа как раз колдовал над новыми полками для книжного шкафа.

Пальцы сами потянулись к телефону, чтобы напечатать: «Да, можно сказать, что праздную. Мы с папой оборудуем мне жильё!» — отправила я, глядя, как луч

сибирского

солнца ложится на голые стены, превращая их в гигантский экран для теневого театра.

«Ремонт комнаты в общаге?» — почти мгновенно уточнил он.

«Маман сказала, что в общежитии актёров и других культуристов можно спиться… А я-то переживала за шум! В общем, родители решили, что будет лучше в квартире, и купили хрущёвку недалеко от вуза. Подарок на зачисление!» — я прикусила нижнюю губу, ощущая знакомый привкус металла от легкого волнения, и дописала: «А как у тебя дела? Поступил??»

Три точки печатали так долго, что я уже подумала —

связь прервалась.

Потом пришло объёмное сообщение: «Да! Я теперь ординатор! Но есть проблема. Зефир. К бабушке не отвезу, там злобный деревенский кот его замучил. Мои соседи разъезжаются. А с собой брать кота можно только на съёмную хату, это пока дорого. Я хотел годок в общаге медиков пожить, надо взять подработку в больнице и раскрутиться немного на московской StandUp сцене… Может, ты возьмёшь Зефирчика? Он тебя знает, и мне спокойно, что он с родным человеком…»

Пауза. И ещё одна строчка: «Пожалуйста» — слово висело на экране, лишённое привычной саркастической интонации, голо и уязвимо. Я представила пушистого полосатика с глазами-оливками и, конечно, растаяла.

Как бросить котика? Он же не виноват, что хозяин меня бесит…

«Возьму!» — ответила я.

С Зефиром точно не будет одиноко.

***

Позже, листая ленту в полусне, я наткнулась на фотографию. Алгоритм, как цифровой ясновидец, подсунул мне свадебный кадр, проверяя на прочность только что затянувшиеся швы. Тимофей и Серафима. Он встал под её фату, спрятался от объектива камера за лицо новоиспечённой жены. Как будто даже Тим целовал её в щёку… Казалось, они не позировали: она, гордая, в кокошнике, влюблённая… и он в расслабленной позе. Слишком спокойные.

Либо Тимофей воспылал чувствами, либо маска уже врастала ему в кожу, становясь его новой безвинной мордой. Гипсовая статуя, не иначе! Распотрошить в мелкую пыль!!!

Нужно что-то сделать, чтобы забыть его.

Дыра на сердце лучше, чем тоска по бывшему… В прошлый раз горе перебил Артур. Но не буду же я наступать на те же грабли!

Я плюхнулась на новый диван, который пах ещё заводским полиэстером, и уставилась в потолок. Там уже висела стильная, но бездушная люстра — мамин выбор.

Нужно будет поменять!

Неужели все парни бакланы? Или существуют нормальные, которым можно доверять?

А есть ли нормальные парни среди искусствоведов? По-любому в Институте культуры дурных и голубых больше, чем джентельменов. Что меня ждёт...

_____________________

СЛОВО АВТОРА:

Ева Мята начала писать «Запретный плод на троих 2»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец