Вспомни нас, Ангел!

Пролог

Все события, герои, названия организаций, заведений и иных объектов являются вымышленными. Любое совпадение с реально существующими людьми или местами — случайность.

В тексте присутствуют откровенные сцены, эмоциональные моменты и нецензурная брань.

Автор не преследует цели пропаганды нетрадиционных отношений. И подчеркивает, что произведение является художественным вымыслом.

Предыстория: "Ангел для демонов"

— У меня кончается терпение…

Голос бьет по нервам, как удар хлыста. Низкий, властный, не терпящий возражений.

— Я понятия не имею… — выдавливаю из себя снова, и ненавижу, как дрожит мой голос. Как предательски подгибаются колени от одной только интонации.

— Хочешь сказать, ты действительно ничего не помнишь?

В его тоне — недоверие, смешанное с чем-то еще. Разочарованием? Злостью? Не могу разобрать.

— Хочу сказать, что понятия не имею, кто вы!

Слова вылетают почти криком. Руки судорожно вцепляются в край стола позади — костяшки белеют от напряжения. Мой кабинет, мой безопасный мирок, где я знаю расположение каждой папки, каждой ручки, вдруг становится клеткой. Слишком маленькой. Слишком тесной для нас троих.

Они стоят передо мной — двое мужчин, которых я никогда не видела. Или видела? Черт, да откуда они вообще взялись?! Высокие, широкоплечие, с той особенной уверенностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших получать все, что хотят. Они не похожи на обычных постояльцев нашей гостиницы. Слишком... опасные, что ли. Появились из ниоткуда, как призраки, и сразу начали задавать вопросы. Мои вопросы их, похоже, вообще не волнуют.

— Я не знаю вас, — повторяю упрямо, пытаясь унять дрожь. — Уходите. Немедленно.

Один из них — тот, что ближе — усмехается. Короткий взгляд на напарника, и у меня все внутри обрывается. В этом взгляде столько всего — понимание, насмешка, что-то хищное. Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Медленно, словно проверяя, побегу ли я.

Ноги сами пятятся назад, пока поясница не упирается в стол. Дальше некуда.

Он останавливается совсем близко. Слишком близко. Я чувствую запах его парфюма — что-то дорогое, с нотками кедра и специй. Улыбка на его губах острая, как лезвие. Он наклоняется, и его ладонь ложится на стол позади меня, отрезая путь к отступлению.

— Мы можем помочь ей вспомнить, как это было между нами... — голос льется, как тягучий мед. Итальянский. Мягкий, певучий, но с опасными нотками.

Я понимаю каждое слово. Второй качает головой, но в его глазах пляшут чертики:

— Она против, — переводит мой мозг автоматически.

— Это всего лишь вопрос техники, и она не будет против.

Кровь закипает. Как они смеют?! Эти слова, этот тон, эта уверенность, что я — какая-то игрушка, которую можно… Нет!

И тут из меня вырывается — резко, яростно, на чистейшем итальянском:

— Io sarò contraria!*

Эффект потрясающий. Оба замирают, как громом пораженные. Глаза расширяются, челюсти отвисают. На их лицах — чистейший, неподдельный шок. Будто я только что превратилась в дракона у них на глазах.

— Подожди… — выдыхает тот, что стоял ближе. Он даже отшатывается на шаг. — Ты… недавно выучила итальянский?

Я выпрямляюсь, находя в их растерянности силы для сопротивления.

— Я выучила его в десятом классе, — чеканю каждое слово, продолжая говорить по-итальянски. Пусть знают, что я все понимаю. — Когда мне была интересна Италия. Данте, Петрарка, вся эта романтика...

Повисает тишина. Такая плотная, что, кажется, можно потрогать руками. Слышно только мое сбивчивое дыхание и стук крови в ушах. Мужчины переглядываются, и на их лицах написано что-то большее, чем удивление. Словно весь их мир только что перевернулся с ног на голову.

— Это невозможно, — голос первого звучит хрипло, потерянно. — Ты не знала итальянский три года назад. Ни слова. Мы проверяли…

Проверяли?! Что за чертовщина?!

Я вижу их в первый раз!

— Я знала, — отрезаю, стараясь не показать, как меня пугают его слова. — Мне двадцать с хвостиком, — вообще-то я не люблю разговорчики про возраст, но они не оставляют мне выбора! — Десятый класс был… давно. Значит, знала. Всегда знала.

Они отступают еще дальше. В их взглядах больше нет той хищной уверенности. Только растерянность, смятение. Будто они заблудились в темном лесу и вдруг поняли, что карта врет.

И тут во мне просыпается какая-то безумная смелость:

— А в чем, собственно, проблема?

Они смотрят на меня так, будто я только что спросила, почему небо синее. Долго. Мучительно долго. А потом первый произносит — тихо, но в голосе звенит сталь:

— В том, что ты не знала итальянский три года назад. Совсем. Ни единого слова.

Мурашки пробегают по спине ледяной волной. Он говорит это с такой уверенностью... Будто знал меня. Близко знал. Три года назад…

Хм… Именно тогда все случилось…

— Значит, все же обе сестры водили нас за нос… — бросает второй, и в его голосе слышится горечь.

Сестры?!

Слово бьет под дых. Я открываю рот, но вопросы застревают в горле комом. Сердце колотится так бешено, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. В кабинете вдруг становится холодно. Пахнет страхом — моим страхом.

Я стою, вжатая в стол, и медленно, с ужасом осознаю: эти люди знают обо мне что-то. Что-то важное. Что-то, чего не знаю я сама.

И от этой мысли хочется бежать. Далеко и без оглядки.

___

*Я буду против!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

1 глава

За некоторое время до…

Последняя галочка. Клик мышки — и все, готово. Плечи словно сами собой опускаются, выдыхаю накопившееся за день напряжение. Господи, какой же это был день! Собирала этот чертов заказ поставщикам, потом регулировала у девочки стажерки количество заказанного… Письма, звонки, бесконечные уточнения…

«Салфетки с логотипом готовы?»

«Да, но макет утвердите»

«Цвет не тот!»

«Сроки горят!»

Голова гудит от этой веселой карусели, но все — наконец-то все отправлено, подтверждено, закрыто.

Взгляд машинально скользит по календарю, и пальцы уже сами набирают новую заметку. Черт, завтра же звонок той компании про тимбилдинг! Срочно напомнить про гостиницу — количество гостей опять не бьется с номерами. Знаю себя — буду ворочаться полночи, прокручивая в голове все варианты, а утром снова вгрызаться в каждую мелочь, выцарапывая идеальный результат.

Компьютер гаснет с таким тихим, усталым щелчком — будто тоже отработал смену. Свет выключается следом, и кабинет мгновенно становится чужим. Холодным. Пустым. Больше не моим — просто комнатой с мебелью. Хватаю сумку, на автомате проверяю святую троицу: ключи от машины и от дома, телефон. Все на месте. Дверь закрывается с глухим, тяжелым звуком. Этот щелчок электронного замка…

День окончен.

Пальто ложится на плечи тяжело. От кашемира пахнет свежестью и чем-то чужим — наверное, из химчистки. Поправляю волосы, поднимаю воротник повыше. Делаю первый шаг в коридор.

Он тянется передо мной бесконечно — длинный, пустой, с холодным светом и длинным ковром вдоль всего коридора. Каблуки отстукивают глухой ритм, эхо разносится по стенам. Всегда в такие моменты чувствую себя героиней какого-то странного сна — иду и иду, а коридор все не кончается…

И вдруг — резкий, пронзительный сигнал лифта прорезает тишину. В самом конце коридора металлические двери разъезжаются с механическим вздохом. Изнутри выходят двое.

Мужчина и девушка.

Хватает одного взгляда, чтобы понять в каком он состоянии. Он покачивается, глаза блестят тем особенным, расфокусированным блеском. Пьян. Она виснет на его локте, заливается смехом — слишком громким, слишком наигранным, слишком старательным. Их шаги неровные, но в них есть какая-то наглая уверенность тех, кому море по колено.

Первая мысль врезается в сознание: «Боже, как вульгарно». Но тут же одергиваю себя — стоп. Не твое дело. У каждого свой вечер, свои развлечения. Кто с кем и зачем приходит в гостиницы — меня не касается.

Опускаю глаза, иду дальше.

Пытаюсь вернуться к своим мыслям. Завтрашние звонки, списки, надо выспаться наконец… Но что-то — какое-то странное предчувствие — заставляет поднять взгляд.

Он смотрит на меня.

И в этом взгляде — что-то такое, что разбивает вдребезги весь мой аккуратно выстроенный день. Секунду назад он был просто пьяным незнакомцем, расхлябанным, чужим. И вдруг… замирает. Весь. Полностью. Даже воздух вокруг него словно застывает. Девушка продолжает щебетать, не замечая, как его рука опускается, бросая ее. Она что-то говорит, смеется, оборачивается к нему.

Но он уже не с ней.

Сердце делает странный кульбит.

Он толкает ее. Резко. Решительно. Делает шаг ко мне. Второй. Девушка оборачивается с возмущенным возгласом, но уже поздно. Он идет на меня — прямо, целенаправленно, словно сейчас его ничто не может остановить.

Где-то сбоку пищит ключ-карта. Щелкает замок. Дверь в номер открывается.

Я не успеваю ни вдохнуть, ни отшатнуться, ни даже подумать о чем-то. Он врезается в меня всем телом, подхватывает, втягивает в открытую комнату. Все происходит в один момент. Спина с глухим стуком ударяется о дверь, замок защелкивается за спиной.

И сразу — его губы.

Он целует так, словно я могу исчезнуть в следующую секунду. Жадно. Отчаянно. Глубоко. Никаких вопросов, никаких разрешений — просто берет то, что ему нужно. Его ладони сжимают мои плечи с такой силой, что больно, но эта боль почему-то кажется единственной реальной вещью во всем происходящем. Воздух заканчивается, легкие горят, сердце колотится так бешено, что, кажется, весь этаж слышит его удары.

И тут — шепот. Прямо в мои губы, горячий, рваный:

— Господи… ты жива… ты жива…

Эти слова пронзают меня насквозь. В них столько всего намешано — радость, отчаяние, страх, облегчение — что я не могу разобрать. Руки дрожат, колени подгибаются, но я не отталкиваю его. Не могу. В глазах темнеет от его близости, от напора, от того, как отчаянно вцепились его пальцы в мои плечи — будто он правда думал, что потерял меня навсегда…

И в этот момент весь мой аккуратный, распланированный мир рассыпается в прах. Все исчезает. Остается только он. Его сбивчивое дыхание на моей коже. Вкус его губ. Его голос, срывающийся на хрип, словно он произносит эти слова в последний раз в жизни.

Я понимаю, что не знаю, что страшнее: то, что он здесь, вот так, сейчас... или то, что творится у меня внутри в ответ на его прикосновения.

И не понимаю, кто он такой и почему думал, что я мертва…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Первая часть

А пока предлагаю вам окунуться в мир первой части! Это полноценная книга, и тут много всего произошло… Все то, что сейчас не помнит наша малышка, увы…

Ангел для демонов

— Скинь нимб, Ангелочек, игра окончена.

Откуда они знают мое прозвище?

— Я правда не понимаю, чего вы добиваетесь! Я вас впервые вижу!

— Ага, конечно! — шипит другой, опасно щуря невероятно красивые глаза. — Надеялась улизнуть? Я обещал, что мы тебя из-под земли достанем?!

— Хватит зря сотрясать воздух, — слышу рядом хриплое. — Если Аля «забыла», как каждую ночь срывала себе голос всю ту неделю… придется освежить ей память.

Что?..

***

Они приехали поздно вечером. От них веет холодом и ненавистью именно… Ко мне. Встретившись взглядом с одним, я поняла, что мне не показалось. И едва они поднимаются в свой двухместный номер, тут же поступает вызов администратора…

Я никогда и никого не предавала. Не обманывала. Жила свою спокойную жизнь, зарабатывала деньги себе на хотелки администратором гостиницы.

Но они считают, что я должна им огромные деньги. И если я их не отдам, они возьмут свое… Иначе...

Книга тут:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

2 глава

Я даже вдохнуть не успеваю. Он прижимает меня к двери всем телом — отчаянно, неловко, словно боится, что я сейчас исчезну. От него несет перегаром — тяжелым, густым. Сразу понятно: напился в хлам.

Его губы находят мои — жадно, беспорядочно. В поцелуе смешалось все: пьяная нежность, отчаяние, страх. И от этой смеси мне становится по-настоящему страшно.

— Ты… ты здесь… — бормочет он, заплетающимся языком. — Я думал…

Не договаривает. Слова рассыпаются, а пальцы только крепче вжимают меня в дверь. Спина болит от удара, воздуха не хватает. Хочу сказать "отпусти", но из горла вырывается только сдавленный звук.

Он снова тянется к моим губам — целует так, будто тонет, а я — последний глоток воздуха. Только этот воздух пропитан алкоголем и чужой болью. Он цепляется за меня как утопающий за соломинку.

И тут внутри что-то щелкает. Страх превращается в злость. Я не вещь. Не спасательный круг. И точно не его собственность.

— Хватит! — выкрикиваю и бью коленом.

Попадаю точно. Он сгибается пополам, хватается руками за пах, хрипит. Наконец-то могу дышать.

Секунду смотрю на него — лицо искажено болью, он что-то мычит. Но мне все равно. Рывком открываю дверь и бегу.

Коридор тянется бесконечно. Каблуки стучат по полу, в глазах все плывет от слез. Я даже не заметила, осталась та девочка, что была с ним, или ее уже нет.

Кажется, он сейчас догонит, схватит, потащит обратно… Лечу вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

В холле администратор что-то спрашивает — не слышу. Мимо, скорее, к выходу. Холодный воздух бьет в лицо, и только тут понимаю — я рыдаю, захлебываясь слезами.

Руки трясутся так, что ключи от машины едва не падают. Забираюсь на водительское сиденье, вцепляюсь в руль.

Дыши, просто дыши.

Но внутри все дрожит мелкой дрожью.

Боже, кто он такой?!

Еду как в тумане. Фары встречных машин слепят, музыка раздражает. Слезы катятся сами, периодически стираю их тыльной стороной ладони, пытаясь внимательно смотреть на дорогу.

Звонит телефон. Папа. Сердце сжимается, но беру трубку.

— Доченька, как дела? Освободилась уже? Все хорошо? — его голос такой родной, теплый.

— Да, пап, все отлично, — удивляюсь, как ровно звучит мой голос. — Еду домой. Устала просто.

Сама не верю — говорю так спокойно, будто не убегала только что в панике.

— Хорошо, моя дорогая…

Хочется спросить, может он знает этого товарища… Может, это кто-то из того года, который выпал из моей жизни?

Но я молчу. И быстро с ним прощаюсь, едва он закончил рассказывать как у них дела с его женой.

Дома тишина. Хорошо так… Скидываю туфли, пальто падает прямо на пол. Я как натянутая струна — тронь, и лопну.

На столе — цветы. Огромная корзина белых роз, наверное, штук сто. Их нежный аромат заполняет комнату — такой контраст с тем запахом перегара… Трогаю лепестки дрожащими пальцами. Такие мягкие, чистые, настоящие.

Телефон пищит. Сообщение.

"Надеюсь, цветы дошли. Для самой красивой девушки этого города. Ты улыбнулась?"

Это он. Мой новый поклонник. Увидел на работе и теперь засыпает подарками. Успешный, уверенный, галантный. Я даже подумываю принять его ухаживания и…

Перед глазами внезапно встают глаза того пьянчуги. Там не было ни капли вожделения… Там было вселенское горе и облегчение одновременно…

Боже мой…

Набираю ответ:

"Спасибо. Очень красивые. Ты умеешь удивлять"

Глажу белые лепестки, пальцами. Этот образ — состоятельного мужчины, который меня обожает — как бальзам на только открывшиеся раны. Пусть это игра, но мне сейчас так нужно спрятаться хоть во что-то…

Он отвечает быстро:

"Ты свободна завтра вечером? Поужинаем? Только мы вдвоем".

Смотрю на экран. На миг сомневаюсь. Но воспоминание о том, что случилось в отеле, накрывает новой волной. И вдруг понимаю — да, хочу забыться. Стереть этот страх. Почувствовать себя желанной, а не затравленным зверьком.

"Да. Конечно.”

Падаю на диван прямо в платье. Рядом — сотня белых роз. Их сладкий запах окутывает, успокаивает. Глажу лепестки, находя в них утешение. Завтра будет новый день. Новый вечер. Новый мужчина. И может, я смогу стать новой — без этого липкого страха под кожей.

Все хорошо. Все позади. Ты в безопасности…

Ровно так же, как шептал папа, когда я проснулась тогда…

***

Спешу вас позвать в свою еще одну новиночку)

Я преподам вам урок!

— Мне кажется, или ты нас ненавидишь? Брось, это была всего одна ночь.

Я едва удержалась, чтобы не скривиться и не выпалить лишнего. Сжимаю кулак, что прижат над головой сильной рукой.

— Что вам от меня сейчас-то нужно?

— Чтобы ты держала язык за зубами и делала вид, — другой мужчина облокотился о стену рядом, — что ты не знаешь нас.

Как же я хочу того же!

***

Мой мир треснул по швам в тот момент, когда они вошли в аудиторию.

Три года назад моя жизнь рухнула. Я готова была на все, чтобы спасти свою маму и когда у меня получилось, мы сбежали так далеко, чтобы нас не смогли найти.

Но судьба обожает злые шутки.

Два новых преподавателя в моем университете. И с ними нас связывает одна ночь. Страсть, от которой до сих пор горит кожа.

Только вот они вовсе не те, за кого себя выдают. Они вовсе не преподы и, кажется, приехали сюда не просто так. Пока я пряталась от прошлого, оно нашло меня само. Потому что именно эти двое виновны в смерти моего отца. Именно они превратили мою прежнюю жизнь в руины.

Зачем они здесь? Совпадение? Или охота на меня и мою семью только началась?

Книга тут, скорее бегите:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

3 глава

Я замерла перед зеркалом, словно боясь встретиться взглядом с собственным отражением. Девушка, смотревшая на меня в зеркале, была похожа на меня и одновременно казалась чужой. Алая помада делала губы слишком яркими, почти вызывающими. Пальцы мелко подрагивали, когда я поправляла серьги. А в глазах... в глазах плескалась не радость предвкушения, а какая-то щемящая тоска, прикрытая тушью и тенями.

Я медленно провела ладонями по талии, спустилась к подолу платья. Воздушная ткань откликнулась на прикосновение, пышная юбка закружилась, словно облако. Это платье я выбрала специально — оно придавало мне той трогательной женственности, того невинного очарования, которое, казалось, давно покинуло меня.

Я после универа стала настоящей бизнес-леди, холодной стервой, которая не желала отвлекаться на отношения.

Но мысли предательски возвращались туда… в полумрак гостиничного номера.

К жесткому удару спиной о прохладную дверь. К обжигающим губам, крадущим мое дыхание. К его сорванному, хриплому шепоту:

«Ты жива...»

Господи… В том поцелуе было что-то неправильное, запретное. Не просто страсть, не банальное желание. Это было чистое, неразбавленное отчаяние. Словно он искал меня целую вечность. Словно потерял когда-то давно, а теперь вдруг, невероятным образом, нашел.

Я до сих пор чувствовала терпкий аромат его парфюма, смешанный с запахом виски. Помнила, как дрожали его пальцы на моей талии — он держал меня так, будто боялся, что я растаю, исчезну, окажусь миражом.

И эта мучительная уверенность не давала покоя — он узнал меня. Узнал, и потому вел себя как безумный.

Мелодия звонка разорвала кокон воспоминаний.

— Я уже здесь, красавица. Жду тебя.

На экране высветилось имя — «Павел». Он представился именно так, и само это имя звучало солидно, основательно. Павел умел ухаживать с той отточенной элегантностью, которая приходит с опытом и уверенностью. С ним было легко, почти комфортно. Почти…

Я подхватила клатч, в последний раз взглянула на свое отражение и вышла из квартиры.

У подъезда мерцал лаком черный седан. Водитель в безупречном костюме галантно распахнул дверь. В глубине салона меня ждал Павел — статный, подтянутый, с тем особым взглядом успешных мужчин, которые привыкли получать желаемое.

— Ты восхитительна, — его голос обволакивал, как дорогой коньяк. — Это платье… Оно словно создано для тебя…

Я смущенно разгладила складки на юбке, чувствуя, как шелковистая ткань ласково скользит по коленям. Он смотрел с таким неприкрытым восхищением, что на мгновение мне захотелось поверить — да, я действительно прекрасна.

— Спасибо… — прошептала я, опуская глаза.

Он продолжал осыпать меня комплиментами, и часть меня расцветала под этим его вниманием. Но другая часть упрямо тянулась назад, в полутьму гостиничного коридора, где пьяный незнакомец целовал меня так, словно это был его последний глоток воздуха.

Машина плавно скользила по вечернему городу. Водитель впереди молчал всю дорогу. Огни фонарей расплывались в стеклах. Вот он — идеальный вечер. Рядом мужчина, готовый осыпать меня всеми благами мира.

Ресторан встретил нас симфонией ароматов и приглушенным светом. Белоснежные скатерти, трепещущее пламя свечей, хрустальный звон бокалов. Нас проводили к столику у панорамного окна, где город расстилался внизу россыпью огней. Все было безупречно — даже официант двигался беззвучно, словно призрак в смокинге.

Павел говорил красиво, с той отточенной легкостью светского льва. Он рассказывал забавные истории из деловой жизни, иногда наклонялся ближе, и его пальцы невесомо касались моей руки. Его взгляд говорил, что в этом зале полном людей он видит только меня. И я старательно улыбалась в ответ, кивала в нужных местах, смеялась его шуткам.

Но с каждой минутой во мне разрасталось другое чувство. Тоска.

Не просто мимолетная грусть, а глубокая, почти физическая боль. Словно я играла чужую роль в чужой пьесе. Да, я сидела здесь — в красивом платье, в мерцании свечей, напротив галантного кавалера. Но душа моя рвалась к другому — к тому, чьи губы искали мои с отчаянной жадностью, чьи руки дрожали, когда он шептал:

«Ты жива»

.

К тому, кого я, возможно, любила…

Кто же он такой?..

Я подняла бокал, наблюдая, как играет свет в гранях хрусталя, как искрится вино цвета темного рубина. И вдруг осознала: этот вечер — самый роскошный из всех, что мне дарили. Но в нем не было главного. Не было того электричества в воздухе, когда от одного взгляда перехватывает дыхание и кружится голова…

О чем я всегда так мечтала…

Вместо этого — идеальная картинка. Неживая.

Я продолжала улыбаться Павлу, позволяла ему галантно касаться моих пальцев, внимала его изысканным комплиментам. Но внутри все стыло и покрывалось инеем. И чем дольше тянулся этот безупречный вечер, тем острее я понимала: мое сердце все еще ждет того, кто смотрел на меня, как на чудо. Как на воскресшую…

И от этого осознания тоска становилась просто невыносимой, заполняя меня до краев, грозя выплеснуться слезами прямо здесь…

Днем еще одна будет, возможно со встречей второго нашего красавчика, если вы насыпите мне сердечек в комментариях)))

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

4 глава

Приезжаю на работу вовремя — как всегда. Во дворе еще свежо после ночи, на плитке блестят капли росы. Пахнет соснами и свежескошенной травой. Обожаю эти утренние часы — комплекс просыпается размеренно, но четко, как хорошо настроенный механизм.

Люблю пройтись по нему именно в такое время.

Рация на поясе изредка потрескивает, внизу у озера развеваются белые флаги, шелестят тенты над террасами. Иду по дорожке к коттеджам и машинально отмечаю десятки мелочей: ровно ли разложены подушки, чистые ли окна, вовремя ли привезли свежее белье.

— Доброе утро, Ангелина Александровна! — главная по хозяйству перехватывает меня у четвертого домика. — Ароматизаторы поменяли, как вы просили. Мини-бары проверены. В двадцать втором номере была трещина на бокале — уже заменила.

Она смотрит внимательно, выжидающе. Я мысленно ставлю галочку — не забыть про награду в конце недели.

— Отлично. И проверьте влажность в номерах — к обеду будет жарко, — бросаю на ходу.

По пути все докладывают о своих участках: садовник показывает новые клумбы, банщики уточняют время прогрева саун для корпоратива, менеджер по мероприятиям суетится с планшетом — приедут гости с детьми, нужны дополнительные зонты на детской площадке. Слушаю, даю короткие распоряжения, и в этой суете есть особое удовольствие — когда десятки разных процессов сливаются в единый ритм. Иногда кажется, что весь комплекс — живой организм, и я чувствую его пульс.

Столько дел, столько голосов и деталей, что вчерашний вечер с Павлом кажется чем-то далеким. Вспоминается только блеск его черной машины и мое торопливое «мне пора» после ресторана. Да, я сбежала — глупо, без объяснений, спряталась в лифте, задыхаясь от смеси стыда и облегчения. Сейчас, шагая по каменным ступеням на смотровую площадку, даже смешно становится — взрослая женщина, а веду себя как девчонка. Но работа — мое спасение. Погружаюсь в нее с головой, и снова все хорошо.

У северных коттеджей пахнет свежим кофе — бариста тестируют новый сорт. Беру маленький стаканчик, делаю глоток, и память, как всегда, уносит к папе. Раньше мы жили в одном городе, все было проще. По выходным я приезжала к родителям — бассейн во дворе и отдыхала у них. Этот папин заразительный смех, когда он брызгался водой…

Я валялась на шезлонге и никуда не торопилась. Теперь видимся редко — то у них дела, то у меня очередной сезон, проверки, мероприятия… Сама выбрала такой темп жизни, и он мне нравится. Но иногда так хочется вернуться в те ленивые выходные, когда не нужно держать на плечах целый мир.

Да и папа не часто меня звал, будем откровенны. Я выросла, он нашел новую жену…

У каждого своя жизнь.

Улыбаюсь своим мыслям, допиваю кофе. В голове уже крутятся графики поставок, план совещаний — через час встреча с охраной, потом отбор новых сотрудников в спа. Я все же хорошо живу.

И почти мимоходом всплывает привычная мысль: полтора года жизни стерты из памяти. Уже не пугает — просто факт, с которым научилась жить. Как старый шрам — не болит, но чувствуется под пальцами. И не мешает двигаться дальше.

Спускаюсь к главному корпусу, по пути снимаю с подоконника нелепую фарфоровую статуэтку (кто опять поставил эту безвкусицу?) и мысленно добавляю в список для разбора полетов. Ветер усиливается, от озера тянет прохладой. На площадке у входа стоит владелец комплекса с двумя мужчинами. Хозяин в светлом льняном костюме, расслаблен — с той особой уверенностью человека, для которого все это место не мечта, а давно достигнутая цель.

Притормаживаю — если босс на площадке с гостями, жду, пока он меня позовет. Но происходит странное. Двое мужчин поворачиваются почти одновременно и замирают. Застывают на полуслове. Смотрят так, что под кожей пробегает электрический разряд.

Первого узнаю не головой — телом. Горло сжимается. Это он — тот, кто позавчера вцепился в мои губы пьяно и отчаянно, словно я была его глотком воздуха. Наглый, бесцеремонный поцелуй без спроса. И все же в том безумии было что-то... от чего по спине бежали мурашки. Сейчас он трезв. Резкие черты лица, впалые щеки, на виске бьется жилка. Смотрит как на призрака, словно боясь спугнуть.

Второй — полная противоположность. Выглядит как герой итальянского кино: идеально сидящий темный костюм, узкий галстук, белоснежный платок в нагрудном кармане. Красивое жесткое лицо, тяжелый взгляд человека, привыкшего добиваться своего. В нем чувствуется скрытая сила и власть, умение занимать пространство. Настоящий сицилийский мафиози — если верить стереотипам. Хотя стереотипы иногда оказываются правдой.

— Ангелина, — владелец замечает меня и подзывает жестом. — Как раз хотел вас позвать.

Подхожу ближе. Сердце колотится, но шаг ровный — годы практики. Я директор, у меня стальной стержень внутри. Мужчины стоят неподвижно, и в этой неподвижности есть что-то хищное — как у зверей перед броском. Выпрямляю спину еще больше.

— Доброе утро, — говорю, глядя на владельца, потом коротко киваю гостям. — Готовы обсудить логистику? К обеду приедет подрядчик по ремонту пирса.

Тот, что целовал меня, тяжело вздыхает. Губы едва заметно дрожат. Его взгляд скользит по моему лицу — от глаз к губам и обратно. В глазах не радость — отчаянная надежда, от которой хочется отступить. Но я стою на месте. Спокойным тоном добавляю:

— У вас все в порядке? — и сама слышу, как холодно это звучит.

Итальянец слегка наклоняет голову в приветствии. Его взгляд скользит по моему костюму, задерживается на бейдже с именем, на рации. Уголок губ чуть приподнимается.

— У вас прекрасное место, — говорит он. Русский у него безупречный, с мягким бархатным тембром. — Мы хотим заключить долгосрочные отношения с вами и потому приехали сюда в гости.

Простые слова, но я вспоминаю, как утром поправляла вазу в холле и передвигала кресла на террасе для лучшего обзора. Меня трогают не комплименты, а точность наблюдения. Киваю сдержанно:

— Спасибо. Мы стараемся.

По сути мне все равно, кто будет тут важно ходить и командовать всеми. Но от этих мне не по себе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рядом с ним второй незнакомец сжимает кулаки так, что белеют костяшки. Молчит, и от этого молчания становится душно. Где-то в горле поднимается паника — я не готова к этому разговору. Не готова к воспоминаниям. И точно не готова снова стоять так близко, что слышу его дыхание.

— Мы обсуждаем долгосрочную аренду северной линии коттеджей, — вмешивается владелец, возвращая меня в реальность. — Ангелина, покажите господам территорию. Пусть все увидят своими глазами. Это важные гости.

«Важные», — эхом отдается в голове. Улыбаюсь идеально отработанной улыбкой. Внутри все дрожит, но снаружи — полный штиль.

— Конечно, — отвечаю и жестом приглашаю следовать за мной.

Идем по территории. Ветер шелестит в листве, высокая трава у озера колышется волнами, на воде играют солнечные блики. Рассказываю привычные вещи — про автономные системы отопления, мощности электросетей, опыт работы с VIP-клиентами, уровень сервиса. Говорю и одновременно слушаю шаги за спиной: у итальянца походка пружинистая, выверенная; у второго — тяжелее, словно каждый шаг дается с трудом.

— Ангелина, — владелец прерывает мой монолог, — как у нас с выходом к озеру после ремонта?

— Установим новые причалы, — отвечаю без запинки. — Работы займут десять дней, график согласован так, чтобы не мешать вечерним мероприятиям.

Итальянец слушает внимательно. Его взгляд иногда касается моего профиля — не липко, а с интересом и... узнаванием? Пытаюсь выстроить логическую цепочку и снова упираюсь в пустоту: полтора года провала в памяти. Может я и знала их в то время? Да, ну… И забыть таких мужчин?

Я приняла это как данность — словно закрытая комната, к которой нет ключа. Даже замка. Но эти двое словно стоят на пороге той самой комнаты.

У беседки на мгновение теряю нить разговора. Ветер приносит знакомый аромат — бергамот с пряными нотами. Я не просто чувствую его — помню всем телом, как помнят холод после ледяной воды. Господи, он почти сносит с ног…

— Здесь мы проводим вечера живой музыки, если не запланированы мероприятия, — наконец выдавливаю и показываю на сцену на территории ресторана.

Итальянец смотрит туда, куда указываю. Второй — только на меня. И снова перестает дышать. Мне становится холодно под полуденным солнцем.

— Вы… — он едва шевелит губами. Обрываю его:

— Прошу за мной. Дальше спа-зона и медицинский кабинет, если вашим гостям важны осмотры и восстановление после перелетов.

Итальянец чуть улыбается — оценил маневр. Идет рядом, чуть позади, и я чувствую его внимание. Странное ощущение защищенности. А вторая тень за спиной обжигает нервным напряжением.

Возвращаемся к главному корпусу. В стеклянных дверях мое отражение — собранные волосы, светлый костюм, прямые плечи. Я — сама деловитость. Но внизу живота скручивается тугой узел. У входа владелец отвлекается на документы, потом на звонок. Мы остаемся втроем. Воздух становится густым. Шелест листьев кажется оглушительным.

— Ангелина, — первым говорит итальянец, и мое имя в его устах звучит слишком мягко. — У вас настоящий талант. Таких мест единицы. Уж поверьте…

Открываю рот для вежливого ответа, но второй делает резкий шаг вперед. Слишком близко. Голос срывается:

— Скажи… ты правда

ничего

не помнишь?

Внутри все сжимается. Делаю глубокий вдох. Ответ выверен до буквы:

— Я помню достаточно для работы. Разве я ошиблась в чем-то?

Повисает тишина. Итальянец переводит взгляд с него на меня. В глазах — понимание и грусть.

— Тогда не будем мешать и мы, — говорит мягко и делает шаг назад, давая мне выдохнуть. — Мы увидели достаточно. Детали обсудим с вашим хозяином.

И вдруг его пальцы едва касаются манжета моего пиджака — будто поправляет складку. Жест почти случайный, но от прикосновения по телу проходит дрожь. Он смотрит коротко, пронзительно. В этом взгляде — обещание. Не угроза, не давление.

Кто они такие?..

Скидки на свежие подписки!

Опасная для Босса:

Секретарша для двоих:

И подписку, которая скоро завершится!

Если ты меня не любишь…:

И на предателя:

5 глава

Я ухожу быстро. Очень. Почти сбегаю. Но стараюсь делать вид, что просто «решила прогуляться».

Просто чтобы никто не подумал обо мне… Лишнего.

Лифт слишком медленный, как мои попытки объяснить подругам, почему я не хочу замуж или почему чаще отказываю даже состоятельным ухажерам. Я рванула по лестнице — будто за мной гонятся адские псы. Сжала кулаки. Ногти впились в ладони.

Больно. Да. Но боль — хоть что-то настоящее. За нее можно ухватиться, когда внутри все рушится.

И я даже не понимаю почему!

Я же Ангелина.

Я всегда держу лицо и всегда оставляю разум холодным. Я всегда знаю, как поступить и как выйти из трудного положения.

А эти двое… Они — как внезапная яма под ногами. Один шаг — и ты уже не знаешь, куда ступить. Внутри все обрывается. Под ребрами ноет.

Как они смеют? Смотреть на меня так — будто знают, какой у меня чай по утрам, какие песни в душе, сколько раз я перечитываю сообщения перед ответом? Будто видят меня настоящую. Без масок. Без заготовленных фраз.

Коридоры прохладные, пахнут чистотой — полиролью, свежим бельем. Стоит тишина. Дежурная машет — я киваю на ходу. Остановиться не могу. Мне нужно в мой кабинет.

Закрыться.

Выдохнуть.

— Все хорошо, — шепчу себе, как мантру. — Все под контролем.

Но тело предает: колени чуть дрожат, под ключицей дергается мышца — противно, как иголкой тыкают. Я злюсь. На них. На себя. На мир, который вдруг затрещал по швам. И да — я цепляюсь за эту злость, как за последнюю ветку над пропастью. Потому что для меня лучше злиться, чем рыдать.

В кабинете идеальный порядок. Здесь каждая папка на месте, каждый стикер — где надо. Здесь мои правила. Мои границы.

Закрываю дверь. Опираюсь спиной. Три глубоких вдоха. Сердце успокаивается — больше не колотится так бешено. Улыбаюсь — еле заметно, уголком губ.

— Ну ты даешь, Ангелина, — шепчу себе. — Ты же не школьница!

И тут — щелк.

Ручка дергается. Один раз.

Щелк.

Второй.

Дверь распахивается.

Они. Оба.

Тот самый итальянец — от его уверенной походки мурашки по спине. И второй — с таким взглядом, что кожа сразу же покрывается мурашками.

На секунду воздух становится густым — будто мы втроем застряли в лифте между этажами.

Щелк-щелк.

Ключ в замке. Изнутри.

Они запирают нас. В моем кабинете.

— Итак, Ангел…

Это прозвище больно стреляет в голову. Меня так раньше называли только в студенчестве, но я уверена, что они никаким образом не могли учиться со мной в одном университете.

— Расскажи, как ты? Ты жива. Почему ты сейчас стоишь живая и невредимая, пока как я видел своими глазами свидетельство о смерти?

Что-что ты видел? Господи, да у этого итальянца не все в порядке с головой!

— У меня кончается терпение…

Голос бьет по нервам, как удар хлыста. Низкий, властный, не терпящий возражений.

— Я понятия не имею… — выдавливаю из себя снова, и ненавижу, как дрожит мой голос. Как предательски подгибаются колени от одной только интонации.

— Хочешь сказать, ты действительно ничего не помнишь?

В его тоне — недоверие, смешанное с чем-то еще. Разочарованием? Злостью? Не могу разобрать.

— Хочу сказать, что понятия не имею, кто вы!

Слова вылетают почти криком. Руки судорожно вцепляются в край стола позади — костяшки белеют от напряжения. Мой кабинет, мой безопасный мирок, где я знаю расположение каждой папки, каждой ручки, вдруг становится клеткой. Слишком маленькой. Слишком тесной для нас троих.

Они стоят передо мной — двое мужчин, которых я никогда не видела. Или видела? Черт, да откуда они вообще взялись?! Высокие, широкоплечие, с той особенной уверенностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших получать все, что хотят. Они не похожи на обычных постояльцев нашей гостиницы. Слишком... опасные, что ли. Появились из ниоткуда, как призраки, и сразу начали задавать вопросы. Мои вопросы их, похоже, вообще не волнуют.

— Я не знаю вас, — повторяю упрямо, пытаясь унять дрожь. — Уходите. Немедленно.

Один из них — тот, что ближе — усмехается. Короткий взгляд на напарника, и у меня все внутри обрывается. В этом взгляде столько всего — понимание, насмешка, что-то хищное. Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Медленно, словно проверяя, побегу ли я.

Ноги сами пятятся назад, пока поясница не упирается в стол. Дальше некуда.

Он останавливается совсем близко. Слишком близко. Я чувствую запах его парфюма — что-то дорогое, с нотками кедра и специй. Улыбка на его губах острая, как лезвие. Он наклоняется, и его ладонь ложится на стол позади меня, отрезая путь к отступлению.

— Мы можем помочь ей вспомнить, как это было между нами... — голос льется, как тягучий мед. Итальянский. Мягкий, певучий, но с опасными нотками.

Я понимаю каждое слово. Второй качает головой, но в его глазах пляшут чертики:

— Она против, — переводит мой мозг автоматически.

— Это всего лишь вопрос техники, и она не будет против.

Кровь закипает. Как они смеют?! Эти слова, этот тон, эта уверенность, что я — какая-то игрушка, которую можно… Нет!

И тут из меня вырывается — резко, яростно, на чистейшем итальянском:

— Io sarò contraria!*

Эффект потрясающий. Оба замирают, как громом пораженные. Глаза расширяются, челюсти отвисают. На их лицах — чистейший, неподдельный шок. Будто я только что превратилась в дракона у них на глазах.

— Подожди… — выдыхает тот, что стоял ближе. Он даже отшатывается на шаг. — Ты… недавно выучила итальянский?

Я выпрямляюсь, находя в их растерянности силы для сопротивления.

— Я выучила его в десятом классе, — чеканю каждое слово, продолжая говорить по-итальянски. Пусть знают, что я все понимаю. — Когда мне была интересна Италия. Данте, Петрарка, вся эта романтика...

Повисает тишина. Такая плотная, что, кажется, можно потрогать руками. Слышно только мое сбивчивое дыхание и стук крови в ушах. Мужчины переглядываются, и на их лицах написано что-то большее, чем удивление. Словно весь их мир только что перевернулся с ног на голову.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это невозможно, — голос первого звучит хрипло, потерянно. — Ты не знала итальянский три года назад. Ни слова. Мы проверяли…

Проверяли?! Что за чертовщина?!

Я вижу их в первый раз!

— Я знала, — отрезаю, стараясь не показать, как меня пугают его слова. — Мне двадцать с хвостиком, — вообще-то я не люблю разговорчики про возраст, но они не оставляют мне выбора! — Десятый класс был… давно. Значит, знала. Всегда знала.

Они отступают еще дальше. В их взглядах больше нет той хищной уверенности. Только растерянность, смятение. Будто они заблудились в темном лесу и вдруг поняли, что карта врет.

И тут во мне просыпается какая-то безумная смелость:

— А в чем, собственно, проблема?

Они смотрят на меня так, будто я только что спросила, почему небо синее. Долго. Мучительно долго. А потом первый произносит — тихо, но в голосе звенит сталь:

— В том, что ты не знала итальянский три года назад. Совсем. Ни единого слова.

Мурашки пробегают по спине ледяной волной. Он говорит это с такой уверенностью... Будто знал меня. Близко знал. Три года назад…

Хм… Именно тогда все случилось…

— Значит, все же обе сестры водили нас за нос… — бросает второй, и в его голосе слышится горечь.

Сестры?!

Слово бьет под дых. Я открываю рот, но вопросы застревают в горле комом. Сердце колотится так бешено, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. В кабинете вдруг становится холодно. Пахнет страхом — моим страхом.

Я стою, вжатая в стол, и медленно, с ужасом осознаю: эти люди знают обо мне что-то. Что-то важное. Что-то, чего не знаю я сама.

И от этой мысли хочется бежать. Далеко и без оглядки.

Листаем)

6 глава

Даниель

Она говорит — и у меня внутри что-то обрывается. Итальянский. Чистый, резкий, настоящий — как удар под дых.

Мир становится слишком громким. Я слышу все: как щелкают жалюзи, как гудит кондиционер за стеной, как собственная кровь стучит в висках.

Если она говорит так… хорошо на итальянском, значит, она его знала. Слышала. Понимала. Значит, она слышала иногда и то, что ей не следовало бы слышать…

Впрочем, сейчас это уже не играет особой роли.

Сейчас все иначе.

— Повтори, — прошу я. Голос чужой, хриплый. — Скажи еще что-нибудь. На итальянском.

Она поднимает глаза. Смотрит прямо — не прячется, не играет. Просто смотрит. И отвечает спокойно, как будто сообщает прогноз погоды:

— Я говорю на четырех языках. Итальянский, английский, русский, испанский. Могу продолжить на любом.

Меня качает. Рядом Демьян резко вдыхает — я знаю, он чувствует то же. Три года мы жили по расписанию: встать, поработать, поесть, не думать о ней, заснуть. Три года все было разложено по полочкам — было больно, но понятно.

А теперь…

— Ладно, — говорю я и первым сажусь на диван. Надо заземлиться. Успокоиться. — Хватит стоять. Садись за свой стол, Ангел. — Старое имя вырывается само. — Никто к тебе не подойдет. Мы просто… поговорим.

Демьян садится рядом. Собранный, спокойный — он всегда такой, когда внутри буря. Сначала дело, чувства — потом.

Хотя… Кажется, с ней он все же не может себя контролировать.

Это реально сложно, учитывая то, что мы оба ее…

Ее…

Ох, не важно это.

Я киваю на ее кресло. И вижу, как она удивляется — по-настоящему, без маски. На секунду ее лицо становится таким открытым: растерянность, осторожность, недоверие… Но она слушается. Обходит стол. Садится. Спина прямая, руки на стол в замочек. Она спустя три года такая другая… Но все еще та же. Я узнаю эти жесты. Даже без памяти о нас, она остается собой.

Держу руки на коленях. Крепко. Чтобы не потянуться к ней. Чтобы не выдать, как сильно скучал. Смешно — три года учился не плакать, а сейчас готов разреветься, как мальчишка.

Она жива…

В отличии от настоящей смерти моей семьи, она жива.

Я считал, что потерял все. Что у меня остался один Дем. И то, он тоже на год уезжал, избегал меня…

Эти пару лет нас помотали.

— Ты правда не помнишь нас? — говорю тихо. Это больно риторический вопрос. Это... понимание. Слово «нас» царапает горло, но по-другому не скажешь.

Мы были…

Она сжимает губы. Кивает. Один маленький кивок — и у меня внутри все переворачивается.

— Я не понимаю, что я должна помнить…

Закрываю глаза. И меня накрывает — все, что я так старательно прятал, кажется, читается у меня на лице.

Та ночь на берегу, когда вода была теплая, как парное молоко, а ты смеялась и путала мне все мысли одним прикосновением…

Утро, когда ты спала у меня на груди, а я боялся дышать — вдруг разбужу…

И как ты сияла, когда проводила этими пальцами по цветам и счастливо улыбалась…

Я все еще помню твой вкус губ. И вкус твоего тела.

Я схожу с ума.

Теперь мне снова плохо.

А Демьян рядом готов себя связать, чтобы сейчас не испортить эту встречу.

Мы…

Мы оба попали в тот день, когда ты сказала, что ты не Алевтина. Кажется, мы сошли с ума именно тогда, когда поняли, что ты такая сладкая и светлая. Что все время искали именно тебя.

И тот последний день…

Жизнь продолжается…

Но она не продолжалась. Я просто… существовал. Вставал, работал, ложился. Как робот с севшей батарейкой.

Три года. Три чертовых года. Иногда боль затихала — становилась фоном, белым шумом. Иногда била так, что дышать было больно. Я плакал — тихо, по ночам, когда никто не видит. Как подросток, которому стыдно за свои слезы. Носил твое имя внутри…

А теперь ты сидишь напротив. Живая. Взрослее, серьезнее, жестче, с пустотой вместо наших воспоминаний, но — живая… И смотришь тем самым прямым взглядом, который меня пленил.

Вдыхаю. Смотрю на тебя — и не могу говорить. Горло сжимает.

— Знаешь, — наконец выдавливаю. Удивляюсь, что голос звучит почти нормально. — Я не буду спрашивать то, на что ты не можешь ответить. Не сейчас. Но... — Наклоняюсь вперед, упираюсь локтями в колени. Так проще удержаться. Не броситься к ней. — Ты жива. Этого достаточно. Все остальное — потом.

— Да. Это верно. Достаточно того, что ты сейчас жива и в безопасности.

Но я впервые за три года говорю:

— Я рад, — это слово вырывается само. Я ничему не был так рад за это время. — Даже если ты нас не помнишь. Даже если никогда не вспомнишь. Я просто... рад тебя видит

Она моргает. Не защищается, не нападает — просто смотрит. Изучает. Проверяет на прочность. И впервые за весь разговор в ее глазах тает лед. Появляется что-то живое. Усталость. Растерянность.

Боль.

— Что вы от меня хотите? — спрашивает она. Тихо. Без вызова.

Вдыхаю. Медленно. Глубоко.

— Ничего. Ты сейчас ничего и не дашь, — улыбаюсь. — Разве что… Поужинай с нами.

Демьян добавляет — спокойно, по-деловому:

— Мы не станем давить. Верно, Даниель? Нам важно, чтобы ты была в безопасности, потому обещаю, что никто не узнает о том, что ты тут.

Она выпрямляется. Я узнаю этот жест — так она всегда собиралась перед важным решением. Думает. Взвешивает. И кивает:

— Уж не знаю, почему я должна оставаться в безопасности, если из всей опасности у меня… Не знаю, не заправить машину вовремя… Но ладно, — она обходит стол и садится на край, изучает нас.

Я улыбаюсь. Чуть-чуть. Больше нельзя — сорвусь.

— Договорились.

Встаем одновременно. Я не подхожу ближе. И Демьян не решается. Не трогаю. Не имею права.

— Тогда сегодня в восемь?

— Я… Мне нужно переодеться после работы… — растерялась она.

Я опускаю взгляд. Она шикарно выглядит. Деловое приталеное платье с небольшим вырезом, пиджак сверху, тонкая цепочка на шее и высокие каблуки на ногах. Она выглядит просто, но…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне кажется, ты выглядишь шикарно, — хрипло произносит Демьян.

7 глава

Демьян

Я до сих пор не могу поверить. Она говорит по-итальянски. Свободно, красиво, с легким акцентом, который делает каждое слово особенным. Она сказала несколько фраз, но так четко, что…

Господи, сколько же она лишнего слышала…

А сколько раз слышала как мы ее оба хотим? Мы ведь это обсуждали только на итальянском.

Но как? Я же помню как три года назад, когда она пыталась заказать кофе. Тогда она психанула и перешла на английский… Она краснела и злилась на себя за каждую ошибку.

А теперь? Теперь она говорит как на родном…

И тут меня осеняет. Как она замирала, когда мы с Даном переключались на итальянский. Как прислушивалась, чуть наклонив голову — я думал, ей просто интересна мелодика языка. Как задерживала дыхание, когда я в сердцах бросал Дану пару крепких словечек на его родном языке.

Она все понимала. Все время понимала каждое слово.

Для ужина с ней мы выбрали красивое место — отдельная беседка, увитая виноградом, белая скатерть на столе, свечи в стеклянных подсвечниках. Вокруг тихо играет живая музыка — где-то в глубине сада музыкант играет то джаз, то что-то лирическое.

У меня в руке стакан с виски. У Дана — то же самое.

— Может, заберем ее домой? — предлагает Дан с той своей фирменной ухмылкой. — Ко мне. Я там смогу ее защитить. Там спокойно во всем разберемся.

— Даже не думай, — обрываю его резче, чем хотел.

Дан удивленно приподнимает бровь, а потом усмехается:

— Что такого? Там безопаснее будет выяснить правду… И она теперь не сможет сбежать…

Я делаю большой глоток виски. Алкоголь обжигает горло, но не может заглушить тревогу.

— Ты серьезно думаешь, что отец просто так позволит нам увезти ее? — говорю тихо, но жестко. — Он столько лет прятал ее, заставил всех поверить, что она мертва. Если узнает, что мы снова рядом с ней…

Не договариваю, но Дан понимает.

Он нас обставил красиво. Мы считали что за тот год потеряли всех дорогих нам людей.

Даже Алевтину нашли мертвой в ее унылой небольшой квартирке.

А тут…

Она жива…

Я отворачиваюсь, пытаясь справиться с эмоциями, и тут замираю.

По дорожке между беседками идет она. Ангелина.

Мое сердце пропускает удар.

Она изменилась. Стала взрослее. Похудела еще больше — теперь она не похожа на фарфоровую куклу, которую боишься сломать одним прикосновением. Скорее, она сама тебя сломает…

На ней платье цвета шампанского — шелк струится по ее фигуре, подчеркивая каждое движение. Высокие каблуки-шпильки делают ее ноги длиннее визуально, тонкие лодыжки хочется попробовать на вкус. Как и ее саму. Раньше она пахла нежно и сладко, а теперь как?

Светлые волосы уложены в небрежные локоны. На тонкой шее — нитка жемчуга.

Она идет уверенно, с высоко поднятой головой. Каждый ее шаг выверен и точен. Мужчины за соседними столиками оборачиваются ей вслед, но она их не замечает — или делает вид, что не замечает.

Я тоже не могу отвести взгляд. Просто сижу и пожираю ее глазами, пока она приближается к нашему столику.

И вот она останавливается. Секунду смотрит на нас, а потом садится напротив. Даже не спрашивает разрешения.

Официант тут же оказывается рядом.

— Бокал Шабли, пожалуйста, — говорит она, и ее голос звучит ниже, чем я помню.

Взрослее.

Я наконец нахожу в себе силы заговорить:

— Ты теперь пьешь вино?

Она поворачивается ко мне, и на ее губах играет дерзкая улыбка. Раньше она так не улыбалась. Раньше она вообще была другой — мягкой, застенчивой, осторожной в словах.

Безумно нежной и сладкой…

— А почему бы и нет? — она откидывается на спинку, скрещивает ноги. — Мне много годиков. Я вполне могу позволить себе бокал хорошего вина.

Ее тон — с вызовом. Она дразнит меня, проверяет границы. И, черт возьми, это неожиданно… притягательно.

— Ты изменилась, — выдыхаю я, не в силах скрыть растерянность.

Официант приносит вино. Она берет бокал, делает маленький глоток, прикрывая глаза от удовольствия.

— Может, я всегда была такой? — говорит она, глядя мне прямо в глаза. — Просто вы не знаете меня? Или знали другую меня?

Дан хмыкает, разваливается в кресле:

— Мне нравится. Смелые женщины — это интересно.

Я стискиваю кулаки под столом. Хочется врезать ему за ответные вызовы, но сдерживаюсь. Весь мой мир сейчас сосредоточен на ней — на том, как она держит бокал, как накручивает на палец прядь волос, как кусает нижнюю губу, когда задумывается.

— Ты правда ничего не помнишь? — спрашиваю тихо, почти умоляюще.

Она ставит бокал на стол. Долго молчит, разглядывая игру света в вине. Потом поднимает на меня глаза — в них холод и грусть одновременно.

— А что я должна помнить? — спрашивает она ровно. — Кажется, в тот год все же что-то случилось. И верно, я до потери памяти была немного другой… Если верить вашим ожиданиям, то да, мы встретились именно тогда, когда я все еще была папиной дочкой.

Эти слова — как пощечина. Как удар под дых.

Мне хочется схватить ее за плечи, встряхнуть, заставить вспомнить. Вспомнить наши ночи на Сицилии. Вспомнить, как она смеялась, запрокинув голову, когда я рассказывал глупые истории.

Вспомнить наш первый поцелуй…

Но я просто сижу. Смотрю на нее. И понимаю — она боится. За этой дерзостью, за этой новой уверенностью прячется страх. Она не доверяет нам. Возможно, не доверяет вообще никому.

— Пока я сегодня собиралась, внезапно вспомнила, что папа не смог мне однозначно ответить, почему я так же не помню как лишилась девственности. Может… Может, вы оба знаете — как?

— Знаем, — ответил я. — С нами.

— Обоими? — хохотнула Ангел. — Как такое возможно?

— Я был твоим первым мужчиной, — кивнул Дан по итальянски. Она вздрагивает от смены языка, я выпиваю виски, вспоминая ту ночь. — Мы считали, что ты достойна лучшего мужчины, но ты говорила, что любишь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Кого я люблю? — опешила Ангелина.

— Нас. Нас обоих.

Она моргает удивленно.

— Мне папа вообще ничего такого не говорил… Есть ли у вас хоть какие-то доказательства?

Я не сдерживаю смешка.

Тысячи фотографий с камер и сделанных погибшей сестрой Дана, ее забытые вещи в его доме, воспоминания его рабочих…

Комната с ее фотографиями.

И наши воспоминания…

Которые сейчас причиняют только боль.

Скидки!

Отец моего парня. Я тебя хочу!:

Развод. Одержимость Шахова:

Промокод Все равно будешь нашей: seVsrsss

8 глава

Ангел

Я сижу с ними в беседке, потягиваю вино и вдруг понимаю — мне спокойно. Настолько спокойно, что это даже пугает.

С Павлом вчера все было иначе. Идеальный ресторан, идеальные манеры, идеальные комплименты. И я весь вечер улыбалась, как кукла. Каждое слово продумывала заранее, следила за осанкой, за тем, как держу вилку. Играла роль успешной девушки на крутом свидании с заряженным мужчиной. К концу вечера челюсть болела от натянутой улыбки.

А здесь… Хоть и они тоже не бедные люди… Господи, да эти двое должны меня пугать после того, как все началось! Но нет. Я расслабляюсь. Плечи опускаются сами собой, дыхание становится глубже. Терпкое вино греет изнутри, и я ловлю себя на том, что просто... существую. Не играю никакой роли. Просто я.

Странное чувство.

Но что-то все время царапает изнутри. Они явно что-то скрывают.

Стоит разговору подойти к чему-то важному — к тому самому «что было между нами три года назад» — и они тут же сворачивают. Ловко так, почти незаметно. То Демьян вдруг спросит про вино, то Даниель пошутит о чем-то постороннем. И вот мы уже говорим совсем о другом…

Я пару раз пыталась спросить прямо. Бесполезно. Они не грубят, не отмахиваются. Просто… не отвечают.

Вежливо, но наглухо закрыты.

Зато наблюдают за мной постоянно. Замечают каждую мелочь — как я сжимаю бокал чуть сильнее, когда нервничаю, как задерживаю дыхание, обдумывая ответ. Читают меня, как открытую книгу. А сами — две запертые двери.

Иногда между нами проскакивает искра. Секундная, острая. От нее внутри все переворачивается. А потом — снова вежливая дистанция. Как будто меня приглашают войти, а потом закрывают дверь перед самым носом. Обидно и непонятно.

Мы почти ничего не едим. О прошлом говорим только когда я спрашиваю — и то по касательной.

В конце концов мое терпение заканчивается. Не хотят играть честно — и не надо.

— Мы отвезем тебя домой, — говорит Демьян, когда я собираюсь уходить домой.

Не спрашивает — утверждает. Я на секунду задумываюсь и киваю. Почему-то сейчас я больше доверяю своим ощущениям, чем логике.

У входа ждет машина. Черная, дорогая, с тонированными стеклами. Внутри пахнет кожей и чем-то еще — властью, что ли. Салон больше похож на кабинет директора банка, чем на автомобиль.

Демьян садится вперед, к водителю. Даниель едва заметно кивает ему — мол, держись. Или не сорвись.

Странно.

Хотя, судя по его реакции там, в гостинице, совсем и не странно…

Даниель устраивается рядом со мной. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела и аромат парфюма — что-то древесное, пряное. Сердце почему-то начинает биться чаще.

Он поворачивается ко мне и вдруг заговаривает по-итальянски. Голос становится бархатным, тягучим.

У меня мурашки по рукам идут и я вздрагиваю.

— Так ты правда выучила итальянский? В совершенстве? — спрашивает он.

Я улыбаюсь. Мне вдруг становится весело, озорно даже.

— Точно, — отвечаю на чистом итальянском. — Я смотрела фильм «365 дней» и влюбилась в язык. Вот так и выучила.

Даниель давится воздухом. Глаза круглые от шока. Впереди Демьян закашливается — резко, словно поперхнулся.

Я смеюсь. Искренне, от души — как давно не смеялась.

— Что? Ждали, что скажу снова про Данте и высокую поэзию?

— Ты… ты серьезно? — Даниель переходит на русский, но в голосе все еще слышны итальянские нотки.

— Абсолютно. Мы с подругой были без ума от главного героя. Я пересматривала сцены, залипала на его необычной красоте… Язык красивый, мелодичный. Вот и втянулась. Потом были сериалы, подкасты. Теперь иногда даже думаю по-итальянски.

А еще глупо утверждать, что я не нахожу общего между тем актером и Даниелем. Они внешне разные. Но шатает одинаково.

— Боже… — Даниель отворачивается, но я слышу улыбку в его голосе. — Никогда бы не подумал, что у Ангела были такие мысли…

Слово «Ангел» бьет под дых. Он произносит его не как прозвище, а как имя. Как что-то личное, интимное. Как секрет…

По спине бегут мурашки. Я пытаюсь сохранить спокойствие.

— А почему нет? — спрашиваю и смотрю в окно. За стеклом мелькают огни ночного города. — У всех есть фантазии. Безопасные студенческие фантазии. Они живут в голове и никому не мешают.

— Безопасные… — Даниель словно пробует слово на вкус. — Ты всегда выбирала только безопасное…

Всегда? Я резко поворачиваюсь к нему. Он смотрит серьезно, внимательно. И… бережно. Будто боится спугнуть.

— Хочешь спросить что-то важное? — вдруг говорит он тихо. — Про нас?

— Спрашивала уже. Вы мастерски уходите от ответов. Танцуете вокруг правды, но не говорите ее. Я не буду бегать за теми, кто не хочет быть пойманным.

Он улыбается, прикрывая глаза.

— Мы не бежим от тебя. Мы… — обрывает себя. — Просто… Не сегодня. Не сейчас.

Я смотрю на Демьяна. Его профиль напряжен, челюсть сжата. Он сидит прямо, словно палку проглотил. Кажется, он держит себя в руках из последних сил.

Машина едет бесшумно, плавно. В салоне так тихо, что хочется говорить шепотом.

— В ресторане мне было хорошо с вами, — признаюсь я. — Это странно. Обычно мне некомфортно с незнакомыми людьми.

— Мы не совсем незнакомцы, — ровно отвечает Демьян, не оборачиваясь.

В его голосе столько невысказанного, что воздух становится тяжелым.

— Для меня вы — незнакомцы.

— Если тебе так проще — пусть будет так. Сегодня этого достаточно.

Сегодня. Только сегодня. Я цепляюсь за это слово.

— У меня ощущение, что вы одновременно пытаетесь доказать, что между нами что-то было, и делаете вид, что ничего не было. Это… странно.

— Это не странно, — тихо говорит Даниель. — Это больно. Но мы стараемся не сделать больнее тебе.

Я не знаю, что ответить. В горле ком. Внутри все перемешалось — страх, злость, любопытство.

Вспоминаю вчерашний вечер с Павлом. Все было идеально, стерильно. Я чувствовала себя манекеном в витрине.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А здесь… Здесь все по-настоящему. Пугающе настоящее.

И мне нравится столько чувствовать.

— Вы же понимаете, что я не игрушка? У меня есть своя жизнь. Работа. Планы.

— Никто не собирается тебя похищать, — резко отвечает Демьян. Потом тише: — Я… сорвусь, если буду слишком близко. Поэтому сижу здесь. Подальше от соблазна.

Эта честность обезоруживает. Он признается не в желании — в своей слабости. И от этого внутри что-то тает.

— Так все-таки, — Даниель поворачивается ко мне с озорной улыбкой, — какие фразы из фильма ты учила? Не стесняйся.

— Хочешь список? — улыбаюсь в ответ. Вижу, как напрягается Демьян впереди. — Я повторяла все, что звучало красиво. Неважно, что означало — важно, как это звучало. Хотя иногда и смысл цеплял. Особенно дерзость. Смелость. Ощущение, что каждая фраза — обещание чего-то большего.

— Обещания — это яд в красивой упаковке, — Даниель говорит очень тихо. — На них легко подсесть.

Я отворачиваюсь к окну. Город проносится мимо — неоновые вывески, темные переулки.

— Скажите честно. Вы правда думаете, что правда мне поможет вспомнить?

Долгая пауза. Наконец Демьян отвечает:

— Я думаю, тебе сейчас нужна безопасность. Все остальное — когда будешь готова. Если захочешь.

— А если никогда не захочу?

— Тогда будем жить своими жизнями… но попытаться нужно, согласись, — Даниель пожимает плечами. — Каждый со своими воспоминаниями. Только мы, в отличие от тебя, забыть не можем. Наша память — это буквально клеймо и бремя. Юыло бы легче просто забыть тебя…

От его слов становится холодно. Я смотрю на свое отражение в темном стекле. Что-то внутри меня меняется — медленно, но необратимо.

— Я ничего не обещаю. Ни вам, ни себе.

— Не нужно, — отвечают они одновременно.

Машина останавливается у моего дома. Дан осторожно расстегивает мой ремень. Его пальцы едва касаются меня, но даже от этого прикосновения горит кожа.

— Спасибо за вечер.

— Спасибо, что позволила быть рядом, — отвечает Демьян, не оборачиваясь. В зеркале заднего вида вижу его лицо — напряженное, закрытое. Будто он сдерживается из последних сил…

Скидки!

Все равно будешь нашей:

Не идеальная жена для предателя:

9 глава

Дверной звонок врезается в утреннюю тишину так резко, что я вздрагиваю всем телом. Чашка выскальзывает из пальцев, остатки чая растекаются по столу темной лужей.

Смотрю на часы. Без пятнадцати девять, воскресенье. Кто может прийти в такую рань? Никого не жду. Сердце делает неловкий кульбит — будто споткнулось на ровном месте и покатилось кубарем вниз.

Босые ноги липнут к холодному полу. В глазок ничего не видно, видимо, не сработал датчик движения.

Открываю дверь — и весь воздух разом выходит из легких.

Папа.

Стоит на пороге в своей любимой темной ветровке — той самой, что я подарила на день рождения два года назад. От него пахнет дорогим парфюмом с нотками бергамота и табака, хотя он не курит уже лет десять. Кожаная сумка через плечо потерта на углах — он таскает ее везде, как талисман. И новые не носит, хотя мы с Таней ему дарили новые.

Обычно он предупреждает, звонит заранее, просит сделать что-то вкусненькое. Но сегодня — ничего. Просто стоит, и в карих глазах — не привычная теплота, а что-то жесткое, решительное. Взгляд человека, который уже все для себя решил и пришел ставить точки.

— Привет, крошка, — улыбается, но улыбка не доходит до глаз. Морщинки в уголках остаются неподвижными.

У меня сразу теплеет под ребрами — предательское тепло, которое всегда появляется рядом с ним. Папа — моя крепость, мой тыл, человек, который вытаскивал меня из всех передряг.

— Можно? — спрашивает, хотя уже переступает порог.

— Конечно, — отступаю, чувствуя, как пересыхает во рту. — Ты… чего так рано? И без предупреждения?

— Решил навестить тебя, — спокойно отвечает он, стягивая куртку. Вешает ее на крючок. — Подумал, загляну. Кофе выпьем.

Вранье. Я знаю, когда папа врет — у него чуть дергается левая бровь. Сейчас дергается. Но спорить не хочется. Язык прилип к небу. Папа никогда не приходит просто так, без причины. И уж точно не с таким каменным лицом.

На кухне он движется по привычному маршруту. Моет руки — долго, тщательно, намыливая каждый палец. Вода шумит, брызги летят на фартук раковины. Находит любимые кружки — синюю с котом для себя, желтую с солнышком для меня. Достает из сумки мое любимое овсяное печенье.

Делает вид, что все как обычно, но я вижу — плечи напряжены, челюсть сжата. Кофе варит в турке — медленно, не спеша, помешивая серебряной ложечкой. Пена поднимается, он снимает с огня, ждет, снова ставит.

Его ритуал.

Медитация.

Способ собраться с мыслями.

Я наблюдаю и понимаю, как безумно соскучилась по нему. По его кофе. По его дурацким анекдотам про строителей, по тому, как он ворует печенье из моей тарелки, приговаривая «папин налог». Но сегодня нет этой игры. Нет легкости. Он даже не улыбается, разливая кофе по кружкам.

И зачем ему было отправлять меня в соседний город? Я могла бы найти хорошую работу и у нас…

Он тогда так резко настоял на том, чтобы я пошла стажироваться в этот комплекс. И даже квартиру тут мне нашел сам. Я тогда была чуть потеряна и спрашивала у него о том, что произошло за тот год. Он же отмахивался только.

Только из-за моих вопросов?

Вряд ли.

Садится напротив. Стул скрипит под его весом. Сцепляет пальцы в замок — костяшки белеют от напряжения. На правой руке старый шрам от стройки — белая полоска через всю ладонь. Молчит секунду, две, десять. Потом поднимает глаза — и от этого взгляда у меня все переворачивается внутри.

— Ангел, — говорит серьезно, и мое детское прозвище звучит как набат. — Что происходит? К чему все эти странные вопросы, что ты начала задавать сейчас?

И все.

Вот почему он приехал.

— Я познакомилась с двумя мужчинами, — слышу собственный шепот и не узнаю его. Голос дрожит, срывается. — Они… они говорят, что знают меня. Слишком много знают. Детали, которые… Папа, они знают, как я пью кофе, какую музыку люблю, как закусываю губу, когда нервничаю. Говорят, что у нас с ними было «что-то».

Делаю судорожный вдох. Воздух царапает горло.

Я же могу ему доверять?

Конечно, могу.

— И… один из них… он поцеловал меня в отеле. Пьяный. Но… — язык заплетается, слова застревают, как кости в горле. Щеки горят от стыда. — Как будто боялся, что потеряет снова. Как будто это не первый раз. Как будто мы…

Не договариваю. Не могу.

Папины пальцы на мгновение напрягаются так сильно, что слышно, как хрустят суставы. Ноздри раздуваются. Челюсть становится каменной. Он почти сразу берет себя в руки — выдох, еще один, плечи опускаются, — но я успеваю заметить эту крошечную трещину в его броне. Секундную слабость. Для папы, который всегда держит лицо, это очень много.

— Имена? — спокойно спрашивает он, но я слышу сталь под бархатом голоса.

— Даниель. И… Демьян, — отвечаю. Имена странно перекатываются на языке, оставляя привкус тайны. — Пап, они действительно знают детали. Смешные мелочи. И они уверены, что я не знала итальянский, хотя я его знаю давно. Они знают так много… Мои привычки, жесты… И… — закрываю глаза, потому что смотреть в его лицо невыносимо. — Они зовут меня «Ангелом».

Это имя между нами всегда было особенным. Только папа называл меня так. Его Ангел. Его любимая дочка.

Он тяжело выдыхает — звук похож на сдувающийся шарик. Опускает взгляд на стол, где все еще видно пятно от пролитого чая. Медленно берет салфетку и протирает стол.

— В чем конкретно они уверяли тебя? — не повышает голос, но каждое слово взвешено.

— Что я... — слова застревают, приходится откашляться. Горло сухое, как наждачка. — Была с ними близка. Что любила. Что мы... — глотаю воздух, как рыба на берегу. — Что я встречалась с обоими. Одновременно.

В кухне повисает тишина. Слышно все: как капает кран, как за стеной кашляет сосед, как наверху двигают мебель — скрежет по полу. Холодильник гудит на низкой ноте. Часы на стене отсчитывают секунды.

Папа резко встает — стул чуть не падает — и уходит в комнату. Без единого слова. Шаги тяжелые, решительные. Я слышу, как он роется в своей сумке — молния скрипит, что-то шуршит. Возвращается с телефоном в руке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Номер, — говорит коротко, как выстрел.

Дрожащими руками нахожу номер, который сохранила вечером. Диктую, голос дрожит. Папа записывает в телефон, быстро набирая одним пальцем. Экран отсвечивает ему в лицо холодным светом.

— Ты собираешься им звонить? — спрашиваю, и во мне поднимается волна тревоги. Ладони мгновенно становятся влажными.

— Да, — произносит ровно, без эмоций. — Встречусь. Задам пару вопросов.

— Я поеду с тобой! — вырывается быстрее мысли. Вскакиваю, опрокидывая кружку. Остатки кофе льются на стол, капают на пол. Да что ж такое! — Папа, это же… Я имею право…

— Нет.

Одно слово. Но произнесено таким тоном, который я слышала всего пару раз в жизни. Когда мне было семь, и я хотела погладить бродячую собаку с бешеными глазами. Когда в пятнадцать собралась на ночную вечеринку в заброшке. Абсолютное, категоричное «нет». Без права обжалования.

— Это разговор между мной и этими людьми, — добавляет чуть мягче, но непреклонность остается.

— Но почему? Пап… — подаюсь вперед, хватаю его за руку. Кожа горячая, сухая. Чувствую, как бьется пульс на запястье. — Ты хоть скажи, что происходит! Что ты знаешь? Почему ты так реагируешь?

Он смотрит на меня долго, внимательно, будто проверяет на прочность. В карих глазах — калейдоскоп эмоций. Тревога, злость, нежность, решимость. И еще что-то, чего я никогда раньше не видела.

Страх?

— Нет, — повторяет тише, но тверже. И впервые — совсем впервые — ничего не объясняет. Не смягчает отказ шуткой. Не обнимает, не треплет по волосам, не обещает «потом все расскажу, крошка». Просто смотрит в глаза, ждет, пока я приму его решение.

— Ты останешься дома. Закроешь дверь на все замки. Никому не откроешь. Даже если начнется конец света. Я вернусь — и мы поговорим.

Во мне взрывается фейерверк вопросов. Зачем? Почему такие меры предосторожности? Кто они такие? Что ты от меня скрываешь? Но его взгляд — эта бескомпромиссная прямота — стопорит все слова. Как стена. Как стоп-кран.

Киваю. Что еще остается?

Он чуть расслабляется, плечи опускаются. Набирает номер. Я слышу гудки — длинные, тягучие. Потом мужской голос в трубке, но слов не разобрать.

— Это отец Ангелины, — представляется папа жестко, официально, как на деловых переговорах. — Нам нужно встретиться. Сейчас. — Пауза. Слушает ответ. — Нет, не у вас. Кафе «Венеция». Через сорок минут. Оба.

Вешает трубку. Убирает телефон в карман.

— Я поеду, — бросает коротко.

— Я… — открываю рот, но он наклоняется, целует меня в макушку. Губы сухие, горячие. Пахнет кофе и мятной жвачкой. Быстрый поцелуй, почти формальный, но в нем столько невысказанной нежности, что хочется плакать.

— Все будет хорошо, — говорит, натягивая куртку.

Но это не успокоение. Это звучит как клятва. Как обещание самому себе. Как приговор тем двоим.

Дверь закрывается с тихим щелчком. Поворот ключа. Шаги удаляются по лестнице — глухие, решительные. А я остаюсь одна в квартире, где пахнет кофе и папиным парфюмом.

Я на автомате убираю разлитое, чашки в раковину. Хочется догнать и поехать с ним.

Первые десять минут я просто хожу по квартире, как тигр в клетке. Комната — кухня — коридор — ванная — снова комната. Пять шагов туда, разворот, пять обратно. Босые ноги шлепают по полу.

Телефон молчит. Экран черный, безжизненный. Проверяю — не села ли батарея, не отключился ли звук. Все в порядке. Просто тишина.

На стене тикают часы. Каждая секунда — как удар молотка по наковальне. Я ловлю себя на том, что считаю: пятнадцать минут… шестнадцать… семнадцать…

И тут, на восемнадцатой минуте, меня пронзает мысль.

Проверить.

Если они говорят правду, если я действительно была в Италии, встречалась с ними — должны остаться следы. Фотографии, билеты, переписки. Что-то. Хоть что-то.

Хватаю телефон — руки дрожат, приходится вводить пароль дважды. Открываю мессенджер с папой. Начинаю листать вверх — быстро, лихорадочно. Вчерашние сообщения, позавчерашние, неделя назад, месяц... Пальцы мелькают по экрану. Год назад — мои фотки с работы, папины голосовые про стройку. Два года — стикеры, мемы, «не забудь поесть». Три года...

Стоп.

Фото из самолета. Но ни одного билета. Обычно я скидывала билеты, чтобы он знал когда я приземлюсь.

Папино сообщение под ним:

«Удачи, крошка!»

Дата — 3,5 года назад. Аккурат в моем провале. В той черной дыре, где память отказывается работать.

Горло пересыхает мгновенно. Язык как кусок картона. Открываю «Фото», пальцы дрожат так, что промахиваюсь мимо иконки. Ищу по дате. Листаю, листаю...

И нахожу.

Телефон сам создал альбом «Италия». Больше ста фото.

Хотя раньше… Этой папки не было. Кажется.

Первое — селфи в самолете. Я в белой футболке и розовых штанах, наушники в ушах, улыбаюсь сонно. Под глазами круги, но взгляд счастливый. Сиденье похоже на бизнес-класс.

Листаю дальше. Витрины бутиков, отражения в стеклянных дверях. Кафе, круассаны, капучино с сердечком из пенки. Архитектура, соборы, узкие улочки.

И вдруг — фото из примерочной.

Я в шелковом белье цвета шампанского. Кружево, тонкие бретели, все это стоит безумных денег — я вижу ценник в отражении. Смеюсь, запрокинув голову. Волосы рассыпались по плечам. Одна рука тянется куда-то за кадр, другая держит телефон. Щеки горят румянцем. Глаза блестят. Я выгляжу… счастливой. Невероятно, неприлично счастливой.

Следующее фото из той же примерочной. Темно-синий шелк струится по фигуре. Глубокое декольте, открытая спина. На шее — жемчуг, три нити. Фон размыт, но угадывается ресторан — свечи, белые скатерти, хрусталь.

Свайпаю дальше — и замираю.

Я в вечернем платье, стою спиной к камере. Платье с открытой спиной до самой поясницы. И на талии — мужские руки. Смуглые, с длинными пальцами. На безымянном — перстень с черным камнем. Лица не видно, только эти руки, обнимающие меня собственнически, уверенно. Как будто имеют право. Как будто так было всегда.

В животе все сжимается в тугой узел.

Приглашаю в НОВИНКУ от меня и А. Черно!

После развода. Спаси меня

Год назад мы развелись, потому что я хотела семью, а он считал, что важнее сейчас построить карьеру. Но сейчас мне нужна его помощь и взамен на нее он запросил слишком высокую цену.

Книга тут:

10 глава

Листаю дальше, уже медленнее, боясь того, что могу найти. Коробки из бутиков. Ужин при свечах, на столе устрицы и белое вино. Набережная, закат, я сижу на парапете, ветер треплет волосы.

И потом — то фото, от которого у меня подкашиваются ноги.

Селфи. Две головы в кадре, прижались друг к другу. Я — растрепанная, счастливая, без макияжа. И рядом — девушка.

Брюнетка. Безупречная, как с обложки Vogue. Острые скулы, миндалевидные глаза, идеальные брови. Волосы блестят, как в рекламе шампуня. И черты лица...

Господи.

Она похожа на Даниеля. Не просто похожа — это семейное сходство бросается в глаза. Тот же разрез глаз, та же линия подбородка, та же чуть кривоватая улыбка. Даже родинка у виска.

На фото она обнимает меня за плечи, прижимается щекой к щеке. На ней черное платье-футляр, бриллианты в ушах. Мы обе смеемся — искренне, от души. Подпись под фото на итальянском: «Mia amata sorella».

Это в переводе: «Моя любимая сестра».

Руки трясутся так, что телефон выпадает. Подхватываю, сажусь прямо на пол, спиной к холодной стене.

Кто она? Сестра Даниэля? Почему мы так близки? Почему я называю ее сестрой?

Листаю дальше, уже лихорадочно. Мы в ресторане, смеемся над чем-то. Мы в спа, в белых халатах, с масками на лицах. Мы на где-то у бассейна — я в красном купальнике, она в черном, на фоне лазурного моря. На ее руке тату — тонкая надпись на ребрах, не разобрать.

Видео. Нажимаю play дрожащим пальцем.

Пляж, закат. Я бегу по кромке воды, босиком, подол платья подобран. Смеюсь, оборачиваюсь к камере. За кадром мужской голос говорит что-то по-итальянски — низкий, с хрипотцой. Я что-то кричу в ответ, но ветер уносит слова. И тут меня подхватывают на руки другой мужчина — камера дергается, слышен смех, мое визжание, потом изображение переворачивается, показывая небо…

Ставлю на паузу. Перематываю. Снова. И снова. Пытаюсь разобрать голос, но качество не позволяет.

Возвращаюсь к переписке с папой. Ищу даты поездки. Вот — мое сообщение: «Приземлилась! Все хорошо». Папа: «Хорошо, солнце. Работай».

Работай…

Потом были обычные переписки, а потом… Потом я ему не отвечала около месяца…

Боже мой, что же произошло?

Открываю паспорт трясущимися руками. Листаю страницы — вот он, штамп. «Repubblica Italiana». Дата въезда совпадает. Дата выезда — через два месяца.

Два месяца. Я была там два месяца.

И все. Больше ничего.

Поднимаюсь на негнущихся ногах. Иду на кухню, наливаю воду — промахиваюсь мимо стакана, лужа растекается по столу. Пью жадно, вода течет по подбородку.

Снова беру телефон. Открываю фото с брюнеткой. Вглядываюсь в ее лицо, пытаясь вспомнить хоть что-то. Как ее зовут? Чем пахнут ее духи? Какой у нее смех?

Ничего. Пустота.

Но тело помнит. Когда я смотрю на фото, где мы обнимаемся, что-то теплое разливается в груди. Мышечная память. Телесная. Я скучаю по человеку, которого не помню.

Набираю папе: «Где ты? Что происходит?»

«Прочитано» появляется сразу. Три точки — он печатает. Исчезают. Снова появляются. Потом просто: «Скоро буду».

Ставлю чайник — нужно чем-то занять руки. Насыпаю Пуэр, тот самый, что папа привез из Китая. Заливаю кипятком, смотрю, как раскрываются листья. Пар поднимается. Вдыхаю — но запаха не чувствую. Все чувства будто отключились.

Снова вибрация. Папа: «Открой дверь».

Бросаюсь в прихожую, распахиваю дверь прежде, чем он успевает вставить ключ. Он стоит на пороге — усталый, постаревший за этот час лет на пять. Волосы взъерошены, воротник рубашки расстегнут.

— Ну? — выдыхаю, не в силах ждать ни секунды.

Он проходит мимо, закрывает дверь, поворачивает все замки. Потом оборачивается — и я вижу в его глазах то, чего никогда раньше не видела. Поражение.

— Садись, — говорит тихо. — Нам нужно поговорить. И... — он трет лицо ладонями, — прости меня, Ангел. За все прости.

Ноги подкашиваются. Я опускаюсь на стул, вцепляюсь в край стола. Папа садится напротив, берет мои руки в свои — теплые, шершавые, надежные.

— Они говорят правду, — произносит он глухо. — Ты была с ними. Целых два месяца… Я отпустил тебя на стажировку, и не знал, кто они такие… Ты мне не говорила… Не говорила, что любила их, но они клянутся, что перед тем, как ты пропала, ты им это говорила… И они... — голос срывается, — они клянутся, что любят тебя. Но я, дурак старый…

Мир качается. Звуки становятся ватными. Я вижу, как шевелятся папины губы, но слова доходят с опозданием:

— У тебя была сестра. Если хочешь, можешь сама спросить у них, что было между ними, я и знать ничего не хочу… Но твоя сестра была сущим дьяволом. Иначе бы она не сделала такого с тобой… Ты чуть не погибла. Врачи сказали — амнезия, может быть временная, может навсегда. Я… я решил увезти тебя домой. Начать сначала. Без них. Думал, так будет лучше. Безопаснее. Я им соврал, сказал, что ты умерла, что сердце не выдержало эмоциональных потрясений, мол у тебя была полная амнезия… Я в общем… подкупил врачей, и еще некоторых людей… Но они нашли тебя. И теперь... — он сжимает мои руки сильнее, до боли, — теперь тебе решать, Ангел. Хочешь ли ты вспомнить. Готова ли. Потому что если начнешь — пути назад не будет. Это очень опасные люди, малышка. Это очень большие проблемы и деньги… Ты уверена, что действительно хочешь этого?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

11 глава

Папа уехал.

Я стою у двери и слушаю, как затихают его шаги в коридоре. Лифт скрипит, увозя его вниз, и потом — тишина. Такая густая, что, кажется, можно потрогать руками.

Ноги не держат. Прислоняюсь спиной к двери, медленно сползаю на пол. Холодный линолеум через тонкое платье, но мне все равно.

Они говорят правду…

Правду? Какую правду? Что у меня была другая жизнь? Что я любила этих двоих? Что моя сестра… Что-то сделала со мной?..

Встаю на непослушных ногах, иду на кухню. Руки дрожат, когда наливаю воду. Стакан стучит о фильтр-кран. Пью жадно, но вода не помогает. В горле все равно сухо, как в пустыне.

Сажусь за стол, обхватываю голову руками. Виски пульсируют. Перед глазами — лица Даниеля и Демьяна. Такие знакомые и такие чужие одновременно. Будто я смотрю на них через мутное стекло, и вот-вот оно очистится, и я все вспомню.

Но ничего не происходит. Только сердце колотится, как сумасшедшее.

Смотрю на телефон. Палец зависает над кнопкой вызова. Позвонить? Не позвонить? А что я им скажу?

В итоге пишу короткое:

"Приезжайте оба. Сегодня. Вечером"

Ответ приходит мгновенно:

"Будем в семь"

До вечера еще четыре часа. Я мечусь по квартире, как зверь в клетке. Протираю и так чистую пыль, переставляю чашки в шкафу, поправляю подушки на диване. Руки должны быть заняты, иначе я сойду с ума.

В шесть принимаю душ. Горячая вода льется по плечам, по спине, но не смывает напряжение. Смотрю на свое отражение в запотевшем зеркале — размытое, нечеткое. Как моя память.

Одеваюсь в простые лосины и мягкий свитер. Ничего особенного. Не хочу выглядеть так, будто старалась. Хотя переодевалась три раза.

Ровно в семь — звонок.

Они пунктуальные.

Иду открывать на ватных ногах. Рука дрожит на дверной ручке. Еще можно не открыть. Сказать, что передумала. Что не готова.

Но я открываю.

Они стоят в дверях. Даниель — элегантный даже в простом пальто, с идеально уложенными волосами. Демьян — взъерошенный, в кожанке, будто только что с мотоцикла слез. И оба смотрят на меня так... внимательно. Осторожно. Будто я хрустальная ваза, которая может разбиться от громкого слова.

— Привет, — выдыхаю я.

— Привет, солнце, — отвечает Демьян, и от этого "солнце" что-то екает в груди.

— Проходите.

Они входят, а квартира сразу становится меньше. Их присутствие заполняет все пространство — запах парфюма Даниеля (дорогой, с нотками дерева и специй), запах кожи от куртки Демьяна и также его древесный парфюм, их тепло…

Демьян сразу идет на кухню, как к себе домой. Открывает кран, начинает мыть виноград, который вытащил из пакета. Его руки уверенные, сильные. На костяшках виднеются старые шрамы.

Даниель достает из сумки бутылку вина. Открывает штопором — профессионально, красиво. Разливает по бокалам, которые сам же находит в моем шкафу.

Они двигаются синхронно, не мешая друг другу. И мне вдруг становится ясно — они делали это раньше. В другом месте, но точно со мной…

Они ухаживали и заботились обо мне?

Садимся за стол. Вино темное, почти черное в свете кухонной лампы. Пахнет вишней и чем-то копченым. Делаю глоток — терпкое, согревает.

— Что было между вами и моей сестрой? — выпаливаю я, не в силах больше молчать. — Папа сказал... сказал, что она сделала со мной что-то ужасное. Что из-за нее я потеряла память. Я хочу знать правду. Всю.

Они переглядываются. В этом взгляде — целый разговор без слов. Потом Даниель отставляет бокал, сцепляет пальцы в замок.

— Хорошо, — говорит он тихо. — Но это будет… тяжело. Для всех нас.

Демьян придвигается ближе, будто готов поймать меня, если я упаду.

— Мы познакомились с Алевтиной пять лет назад, — начинает Даниель. Голос у него ровный, но я вижу, как напряжена челюсть. — Мы… Заказали на неделю девушку в сопровождение. Вплоть до… постели.

— Она играла с нами, — добавляет Демьян, и в его голосе слышится горечь. — Искусно. Натравливала даже друг на друга. И усыпляла бдительность…

Я представляю их — молодых, влюбленных, ревнующих. Сердце сжимается.

— Потом она украла из моего сейфа в доме деньги, — продолжает Даниель.

Он замолкает, теряясь в воспоминаниях. Демьян сжимает кулаки так, что белеют костяшки.

— Она исчезла, — говорит он глухо. — Просто испарилась. Мы искали ее… но тщетно…

В его голосе столько боли, что мне хочется взять его за руку. Но я не двигаюсь.

— Мы искали ее как сумасшедшие, — Даниель трет переносицу. — Нанимали детективов, искали за пределами Италии. Следы вели то в Париж, то в Барселону. Как будто она специально водила нас за нос.

— А потом мы увидели тебя, — Демьян смотрит мне в глаза. — В холле отеля на моей родине. Ты выглядела точно так же как и она… Такая же фигура, такие же волосы, даже голос похожий. Мы думали, у нас крыша поехала.

— Сначала мы решили, что это она, — признается Даниель. — Что Алевтина вернулась под другим именем. Мы были в бешенстве. Хотели устроить скандал, вызвать полицию...

— Но ты оказалась другой, — Демьян улыбается краешком губ. — И мы увидели тебя настоящую. Ты совсем другая. В твоих глазах не было той… жестокости, что у нее. Ты была как она, но… светлее, что ли…

Я сглатываю ком в горле. История кажется выдумкой, но их лица, их голоса — все настоящее.

И я верю

— Ты согласилась нам помочь, — продолжает Даниель. — И мы улетели в Италию. Мы решили использовать тебя, — Даниель говорит это прямо, глядя мне в глаза. — Думали, через тебя выйдем на Алевтину. Но…

— Но ты оказалась другой, — заканчивает Демьян. — Настоящей. Искренней. Ты правда хотела помочь. И нам, и ей.

— Три недели мы искали ее вместе, — Даниель наливает себе еще вина. Рука чуть дрожит. — Цепляли знакомых на тебя, пытались узнать у них информацию…С Алевтиной хотело встретиться много людей, но все они натыкались на мою охрану. И они не спешили что-то рассказывать. Потому что ничего не знали. Чаще всего это оказывались люди, которым она или мать должны были денег. И мы искали дальше. Но ничего не выходило… А мы с каждым днем… Все больше… Погибали…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он не договаривает, но я понимаю. С каждым днем они влюблялись. Не в сестру-обманщицу, а в меня.

— Ты говорила, что чувствуешь связь между нами, — Демьян смотрит на свои руки. — Что не можешь выбрать. Что любишь обоих. Мы думали, ты шутишь. А потом поняли — нет.

Любишь обоих.

Эти слова эхом отдаются в пустоте моей памяти. Возможно ли такое? Как можно любить двоих?

— Что было потом? — спрашиваю шепотом.

Они снова переглядываются. Теперь в их взглядах — страх.

— Потом Алевтина вернулась, — говорит Даниель тихо. — И все пошло к черту.

Я жду продолжения, но они молчат. В кухне слышно только тиканье часов. Тик-так, тик-так — как обратный отсчет до взрыва.

— Что она сделала? — спрашиваю, хотя боюсь ответа.

— Она завидовала тебе. Она хотела бы такую жизнь, как у тебя…

— Но для этого ей нужно было быть… тобой. Что невозможно.

Скидочки (вы же любите у меня все мои мжм, и фантастические тоже):

Пленница варваров:

Халазия, или на Земле тоже можно жить:

Землянка для властных Альф:

12 глава

— Ну что? — голос Дана разрезает минутную тишину. — Ты... вспомнила хоть что-то?

Я сижу на самом краешке стула и сжимаю руки, чтобы они не так явно дрожали. В голове гудит от всего, что они мне рассказали. Я была с ними? Любила их? Потеряла память? И еще сестра, о которой я ничего не знала и не знаю… Это слишком много.

Слишком.

Качаю головой.

— Ничего, — шепчу, и голос предательски дрожит. — Совсем ничего. Пустота.

Дан резко встает. Стул скрипит по полу, и от этого звука мурашки бегут по спине. Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Я не успеваю ни отодвинуться, ни отойти… Даже отреагировать хоть как-то…

Его горячие ладони ложатся мне на плечи. В следующую секунду он поднимает меня со стула — легко, будто я ничего не вешу — притягивает к себе и целует.

Без предупреждения. Без разрешения. Просто целует.

Мир сжимается.

Его губы требовательные, настойчивые, отчаянные. Как будто он ждал этого три года — нет, целую вечность. Он целует так, словно боится, что я сейчас исчезну, растаю, снова забуду. В этом поцелуе столько боли и тоски, что у меня перехватывает дыхание.

Секунду я стою столбом, не понимая, что делать. Куда деть руки? Как дышать? Можно ли вообще дышать? Но пальцы сами находят его плечи — твердые, напряженные. Я хватаюсь за них, как утопающий за спасательный круг.

И вдруг что-то внутри меня ломается. Или просыпается. Тело помнит то, что забыла голова.

Я отвечаю на поцелуй. Сначала неуверенно, потом смелее. Он тихо стонет мне в губы, и от этого звука по телу проходит волна жара. Где-то на краю сознания мелькают образы: шелковые простыни, свечи, ветер в волосах, соленый привкус моря… Вспышки. Я не вижу лиц, но эти руки — боже, эти руки я узнаю…

Его ладони скользят с плеч на шею, потом на талию. Он прижимает меня к себе так близко, что между нами не остается даже воздуха. Я таю. Плыву. Падаю. И не пытаюсь остановиться.

Тугой комок боли под ребрами, который мучил меня все эти дни, вдруг распускается. Становится легче дышать.

Когда воздух заканчивается окончательно, я отрываюсь от его губ. Мир медленно возвращается: тиканье часов, шорох одежды, чье-то дыхание совсем рядом.

Демьян.

Я и забыла, что он тоже здесь. Стоит в двух шагах, смотрит так внимательно, что хочется спрятаться. Немного стыдно даже…

Но прятаться поздно.

Он подходит и мягко разворачивает меня к себе — так естественно, будто мы делали это тысячу раз. Его большие ладони ложатся на талию, и я вдруг остро осознаю, насколько он выше, сильнее. Инстинктивно обвиваю руками его шею — иначе упаду.

Дан не отходит. Стоит за спиной, и от его тепла кожа покрывается мурашками.

Демьян целует совсем иначе.

Медленно. Бережно. Не так рьяно, как тогда в номере. Как будто спрашивает разрешения каждым прикосновением губ. Его поцелуй — как глоток воды после долгой жажды. Он не торопится, дает мне время привыкнуть, принять, ответить.

И я отвечаю. Тихо стону ему в губы, когда Дан за спиной наклоняется и касается губами моей шеи. От двойного прикосновения голова идет кругом.

— Дыши, — шепчет Демьян, не отпуская. — Просто дыши, ангел.

Ангел. Они называют меня ангелом. И от этого что-то теплое снова разливается в груди.

Дан касается носом моего виска — коротко, почти невинно, но от этого простого жеста по телу проходит дрожь. Они оба здесь, оба со мной, и это не пугает. Наоборот — кажется правильным. Как будто так и должно быть.

Время теряет смысл. Минуты тянутся как часы. Мы целуемся — то с одним, то с другим. Дан страстный, требовательный, жадный. Демьян нежный, терпеливый, внимательный. И между поцелуями — маленькие касания, от которых кружится голова. Дан стирает большим пальцем след поцелуя с моей губы. Демьян убирает прядь волос с моего лица.

— Я... — пытаюсь что-то сказать, но голос не слушается. — Я не понимаю, что происходит.

— Тише… Ты не гонишь нас… — говорит Дан, и его дыхание обжигает кожу. — Это главное. Единственное, что сейчас важно.

— Ты в безопасности, — добавляет Демьян, и я верю. Впервые за долгое время по-настоящему верю.

Мы замираем. Я чувствую, как ровно дышит Дан за спиной, как спокойно бьется сердце Демьяна под моей ладонью. Наши дыхания постепенно синхронизируются.

И тут случается чудо.

Вспышка. Яркая картинка на долю секунды: каменная терраса, теплый ветер, какая-то тонкая цепочка на моей шее. Я смеюсь, запрокинув голову. Дан целует меня, а Демьян что-то шепчет на ухо. И я счастлива. Невероятно, до слез счастлива.

Видение исчезает так же быстро, как появилось. Но я хватаюсь за него, как за спасительную соломинку.

Открываю глаза.

— Кажется... — улыбаюсь растерянно. — Кажется, я что-то вспомнила. Совсем чуть-чуть, но...

Дан прижимается лбом к моему виску. Демьян ищет мой взгляд и кивает. Они оба кивают. Как будто знали, что так и будет — долго, трудно, но я обязательно вспомню.

— Мы никуда не торопимся, — говорит Демьян.

— И никуда не денемся, — добавляет Дан.

— Даже если я так ничего и не вспомню? — спрашиваю тихо.

— Даже если, — отвечают они хором.

Еще какое-то время мы стоим вот так. Потом Дан медленно отступает на шаг. Демьян тоже ослабляет хватку. Мне снова приходится стоять на своих ногах, но я уже не боюсь упасть.

— Полетели в Италию? — предлагает Дан. — В моем доме так пусто… Там нет никого уже долгие месяцы… Но мне кажется, если ты туда приедешь, у нас снова появится дом.

— А сейчас его нет?

— Сейчас там пусто. Он есть. Но там… Там…

Он не договаривает. Вероятно есть что-то, что до сих пор у него болит. И я осторожно беру его руку, потому что мне тоже становится больно.

Может, правда начинается не с воспоминаний? Не с фактов и дат. А с того момента, когда ты перестаешь бороться с собственным сердцем? Когда позволяешь себе просто быть? Здесь. Сейчас. С теми, кто готов ждать столько, сколько потребуется.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Девочки, сегодня скидочки есть на книги:

Я преподам вам урок!:

Сталкеры для невинной:

Тайный Санта. Письмо с сюрпризом:

Секретарша для миллионеров:

Помощница на двоих:

Приглашаю в мой тг-канал, чтобы быть в курсе всех моих личных и творческих новостей: tommyglubln

Там еще сейчас появится арт с этой главы)

13 глава

Складываю в чемодан последнюю вещь — легкое платье, которое купила на распродаже год назад и ни разу не надела. Руки дрожат. Не от холода — от волнения, которое не отпускает с того момента, как я сказала «да».

Италия. Я лечу в Италию с двумя мужчинами, которые утверждают, что мы были... чем? Любовниками? Семьей? Я даже слова подобрать не могу.

Закрываю чемодан и сажусь на кровать. В груди тяжело, будто камень положили. Что я вообще делаю? Может, это самая большая глупость в моей жизни? Или наоборот — единственное правильное решение?

Телефон вибрирует. Папа. Конечно, кто же еще.

— Ангелина, — его голос напряженный, сразу без приветствий. — Я узнал, что ты собираешься с ними в Италию.

— Папа…

— Нет, послушай меня! Это опасно. Ты не знаешь этих людей. Не помнишь их. Что если они...

— Что если они что? — перебиваю резче, чем хотела. — Сделают мне больно? Папа, они все эти годы действительно думали что я мертва и им было так плохо…

— Именно это меня и пугает. Такая одержимость не может быть здоровой.

Встаю, начинаю ходить по комнате. Нужно двигаться, иначе взорвусь.

— Они меня защитят, — говорю тихо, но уверенно. — Дем и Дан… они оба меня защитят. Я это чувствую.

— Чувствуешь? — в голосе папы горечь. — Ангелина, чувства могут обманывать.

— А могут и не обманывать. Папа, я им доверяю. Не знаю почему, не могу объяснить, но доверяю. И поеду.

Долгая пауза. Слышу, как он тяжело дышит.

— Хорошо, — наконец сдается. — Но обещай мне звонить каждый день. И если что-то пойдет не так…

— Я сразу вернусь домой, — заканчиваю за него. — Обещаю.

После разговора долго сижу с телефоном в руках. Может, папа прав? Может, я совершаю ошибку? Но вспоминаю вчерашний вечер — их поцелуи, объятия, ощущение абсолютной правильности происходящего — и понимаю: я должна попробовать. Иначе буду жалеть всю жизнь.

Ночь проходит в полузабытьи. То засыпаю, то просыпаюсь от собственного сердцебиения. Снятся обрывки чего-то теплого и светлого — солнце, море, чей-то смех. Но лица размыты, и я не могу понять, сон это или воспоминания…

В пять утра звонит будильник. Душ, легкий завтрак, который не лезет в горло. Последний взгляд в зеркало — бледная, с темными кругами под глазами, но решительная. Беру чемодан и выхожу.

У подъезда ждет черный Мерс с тонированными стеклами. Водитель молча забирает чемодан, открывает дверь. Сажусь на мягкое кожаное сиденье и понимаю — обратной дороги нет.

Город за окном еще спит. Редкие машины, пустые тротуары, серое небо. А я еду навстречу неизвестности. Страшно до дрожи в коленях, но останавливаться поздно.

Когда машина сворачивает не к главному терминалу, а куда-то в сторону, сердце пропускает удар. Но потом вижу шлагбаум, охрану, которая пропускает нас без вопросов, и понимаю — мы едем прямо на летное поле.

Конечно. Чего еще я ожидала?

Мерс останавливается рядом с небольшим белым самолетом. Элегантный, обтекаемый, явно очень дорогой. На борту нет опознавательных знаков, только регистрационный номер.

Выхожу из машины и не могу сдержать улыбки. Личный самолет. Ну разумеется. Дан и Дем именно такие — из тех, у кого есть личный самолет. Удивительно, как я вообще могла подумать, что мы полетим обычным рейсом.

Они стоят у трапа. Даниель в темных джинсах и кожаной куртке, Демьян в строгом костюме без галстука. Оба улыбаются, но в глазах читается напряжение. Они волнуются не меньше меня.

Подхожу медленно, чемодан уже забрали. В животе порхают бабочки размером с птеродактилей.

— Привет, — говорю тихо.

Дан первым делает шаг навстречу. Обнимает коротко, но крепко, и шепчет на ухо:

— Спасибо, что согласилась.

Когда отпускает, смотрит так странно — с грустью и нежностью одновременно. Качает головой.

— Плохо, что ты не помнишь... — голос у него хрипловатый, будто он всю ночь не спал. — Сейчас такая ностальгия накрывает, ты бы знала…

— Ностальгия? — переспрашиваю.

— Мы уже однажды проживали такое утро, — объясняет Демьян, подходя ближе. — Ты тогда летела на стажировку… И помогать нам поймать Алевтину.

— Я... я хочу вспомнить, — признаюсь честно. — Правда хочу. Но не знаю, получится ли…

— Получится, — Дан берет меня за руку. — А если нет — создадим новые воспоминания. Еще лучше прежних.

— Полетели? — спрашивает Демьян, заправив прядь волос мне за ухо.

Смотрю на самолет, на них, на свои руки в ладони Дана. Страх никуда не делся, но теперь к нему примешивается что-то еще. Предвкушение? Надежда? Или просто готовность рискнуть?

— Полетели, — киваю.

Поднимаемся по трапу. Внутри самолет больше похож на дорогой номер в отеле — кремовая кожа, полированное дерево, мягкий свет. Сажусь в широкое кресло у иллюминатора, они устраиваются напротив.

Самолет начинает движение, и я инстинктивно хватаюсь за подлокотники. Дан замечает и пересаживается рядом, накрывает мою ладонь своей.

— Ты раньше тоже боялась взлета, — говорит тихо.

— И что я делала?

— Держалась за мою руку, пока я сходил с ума от того, насколько ты невинна…

Мои дорогие, вечером еще выпущу, проду, ставьте +, если хотите 2)

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

14 глава

Самолет набирает высоту, и я наконец отпускаю подлокотник. Дан все еще держит мою руку, поглаживает большим пальцем костяшки, и от этого простого жеста по коже бегут мурашки.

— Можно уже не бояться, — говорит он с улыбкой. — Мы в воздухе.

— Я не боюсь, — отвечаю и понимаю, что это правда. Страх взлета прошел, но руку высвобождать не хочется.

Демьян встает, достает из мини-бара бутылку шампанского и три бокала.

— За возвращение, — произносит он, разливая игристое.

— Я еще не вернулась, — напоминаю, принимая бокал.

— Но ты здесь, — Дан смотрит так пристально, что становится жарко. — С нами. Это уже чудо.

Делаю глоток, пузырьки щекочут горло. Откидываюсь в кресле, и ловлю на себе их взгляды — изучающие, восхищенные, голодные.

— Что? — спрашиваю, чувствуя, как горят щеки.

— Ты изменилась, — Демьян садится в кресло напротив, не сводя с меня глаз. — Стала... Боже, даже слов не подберу.

— Роскошной, — подсказывает Дан, и в его голосе столько откровенного желания, что у меня перехватывает дыхание. — Раньше ты была милой девочкой, а теперь...

— А теперь? — провоцирую, делая еще глоток.

— А теперь от тебя невозможно отвести взгляд, — он наклоняется ближе, и я чувствую запах его парфюма — терпкий, с нотками кожи и табака. — Знаешь, сколько раз я захотел только сегодня тебя поцеловать?

— И что тебя останавливает?

— Демьян, — смеется Дан, косясь на друга. — Он боится, что мы тебя напугаем… Или наделаем глупостей.

— Каких глупостей? — интересуюсь, поворачиваясь так, чтобы видеть обоих.

— Таких, которые заставили бы тебя сбежать от нас навсегда, — Демьян качает головой. — Дан иногда бывает… чересчур настойчивым.

— Я просто знаю, чего хочу, — Даниель пожимает плечами и снова смотрит на меня. — И сейчас я хочу...

— Что? — шепчу, облизывая внезапно пересохшие губы.

Его взгляд прослеживает это движение, зрачки расширяются.

— Лучше не спрашивай, — голос становится ниже, грубее. — А то я покажу.

Между нами повисает такое напряжение, что, кажется, воздух искрит. Демьян откашливается, но я не отвожу взгляд от темных глаз Дана.

— Покажи, — бросаю вызов.

Он замирает. Секунду. Две. А потом резко подается вперед, и его губы накрывают мои — требовательно, жадно, так, будто он умирал от жажды, а я — единственный источник воды в пустыне.

Отвечаю с не меньшим энтузиазмом, хватаюсь за его плечи, притягиваю ближе. Он стонет мне в губы, язык скользит в мой рот, и мир вокруг перестает существовать. Есть только жар его тела, вкус шампанского, руки, которые зарываются в мои волосы.

Целуемся так, будто завтра не наступит. Жадно, отчаянно, со всей страстью, которая копилась — у него годами, у меня с прошлого вечера. Кусаю его нижнюю губу, он рычит и притягивает меня почти на свои колени.

— Достаточно, — голос Демьяна прорезается сквозь туман страсти.

Дан нехотя отстраняется, дыхание сбитое, глаза почти черные. Я не лучше — сердце колотится, губы горят, а внизу живота разливается томление.

— Это было... — начинаю и осекаюсь, не находя слов.

— Давно пора, — заканчивает Дан, поглаживая большим пальцем мою припухшую нижнюю губу.

Поворачиваюсь к Демьяну, ожидая увидеть осуждение или ревность, но в его глазах — такой же голод, такая же темная жажда.

— Не смотри на меня так, — предупреждает он. — Я тоже не железный.

— А если я хочу, чтобы ты тоже не сдерживался? — спрашиваю, удивляясь собственной смелости.

Демьян издает звук, похожий на стон, закрывает глаза.

— Ангел, ты играешь с огнем. Ты нас сейчас совсем не знаешь… Ты не готова сейчас ко всему этому.

— Может, я хочу сгореть… — шепчу.

Дан притягивает меня обратно к себе, целует шею прямо под ухом, и я вздрагиваю всем телом.

— Мы заставим тебя пылать, — обещает он хрипло. — Но не здесь. Не в самолете. Ты заслуживаешь большего, чем быстрый секс на кожаном кресле.

— Хотя идея заманчивая, — добавляет Демьян, и в его голосе столько неприкрытого желания, что у меня подрагивают колени. Хорошо, что я сижу.

— Сколько лететь? — спрашиваю, стараясь взять себя в руки.

— Четыре часа, — Дан убирает прядь волос с моего лица, касается так нежно, что контраст с недавним поцелуем сводит с ума. — Четыре долгих, мучительных часа.

— Можете пока рассказать мне о нас, — предлагаю, отодвигаясь на безопасное расстояние. Нужно остыть, иначе я сама на них наброшусь. — О том, какими вы были. Со мной…

Демьян наливает всем еще шампанского, руки у него чуть подрагивают. Приятно знать, что не только меня колотит от напряжения.

— Мы были... сложными, — начинает он. — Ты появилась в нашей жизни как ураган. Молодая, дерзкая, бесстрашная до безрассудства.

— И невинная, — добавляет Дан с кривой улыбкой. — Господи, какой же ты была невинной. Мы оба сходили с ума.

— В каком смысле невинная? — уточняю, хотя догадываюсь.

— Ты была девственницей, — просто говорит Демьян. — И мы... мы оба тебя хотели. Это чуть не разрушило нашу дружбу.

Смотрю на них, таких разных и таких притягательных, и понимаю — история повторяется. Только теперь я не невинная девочка. Теперь я точно знаю, чего хочу.

И я хочу их обоих.

Девчоночки, новый мжм от меня!

Кто чей сталкер?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ника:

Я никогда не мечтала оказаться с ними в одной комнате. Вообще-то, я предпочитала наблюдать издалека. Я знаю, что это неправильно. Знаю, что нормальные девушки не сохраняют сотни чужих фотографий и не учат наизусть расписание парней, с которыми никогда не разговаривали. Но я не могу остановиться. И теперь, когда мы заперты втроем, мои секреты могут раскрыться…

*

Арс:

Честно? Я до сих пор не понял, какого черта я делаю в этой гребанной библиотеке. Но знаете, что самое забавное? Я заперт с тихоней, которая уверена, что до сих пор я не знал о ее существовании… Милая, я знаю о тебе все: от того, какие книги ты читаешь, до цвета твоих носочков с единорогами. Так что давай сыграем в открытую. Ночь длинная, а секретов у нас, похоже, хватит на троих.

*

Артем:

Если бы мне дали выбор, я бы лучше всю ночь дебажил код или готовился к экзамену по матану. Что угодно, только не это — сидеть запертым с отличницей, которая вечно прячет лицо за волосами и ложится спать в десять, под мультфильмы, и Арсением Беляевым, с которым у нас весьма натянутые отношения… Но раз уж мы здесь… возможно, пора выяснить, кто за кем следит на самом деле.

***

Три сталкера. Одна ночь. Ноль шансов скрыть все свои секреты.

Что же будет после, когда они выйдут и станет ли это началом чего-то… Нового?

Книга тут:

15 глава

— Расскажите, — прошу, устраиваясь поудобнее в кресле. Шампанское приятно расслабляет, но напряжение между нами никуда не исчезает — просто трансформируется во что-то более управляемое. — Как мы... как это вообще началось?

Дан и Демьян переглядываются, и в этом взгляде столько невысказанного, что у меня сжимается сердце.

— Мы сначала вообще не были уверены, что между нами что-то будет, — начинает Демьян, вертя в руках бокал. — Ты была... слишком хорошей для нас.

— Слишком чистой, — добавляет Дан с кривой усмешкой. — Мы же были… мягко говоря не теми, кто тебе подходит…

— Но ты... — Демьян смотрит на меня так тепло, что становится трудно дышать. — Ты появилась и все изменила. Моя семья... — голос Дана становится мягче. — Мама, отец, Бианка — они тебя обожали. Особенно Бианка. Говорила, что ты единственная девушка, которая достойна ее братьев-идиотов.

— Братьев? — переспрашиваю, чувствуя, как что-то холодное скользит по позвоночнику.

— Демьян практически жил у нас, — объясняет Дан. — Родители относились к нему как к сыну.

— Я встречусь с ними? — спрашиваю, не понимая, почему оба вдруг становятся такими мрачными. — С твоей семьей?

Тишина затягивается. Дан допивает шампанское одним глотком, ставит бокал так резко, что удивительно, как стекло не трескается.

— Их убили, — говорит он глухо. — Всех. Маму, отца, Бианку.

Мир вокруг будто останавливается. Смотрю на него, не веря своим ушам.

— Ох… Как?

— Автокатастрофа, — Демьян выдыхает — Но это не был несчастный случай. Ее подстроили.

— Когда? — шепчу, хотя что-то внутри уже знает ответ.

— Ровно после того, как мы потеряли тебя, — Дан смотрит в иллюминатор, челюсть напряжена. — В тот год мы потеряли все. Сначала тебя, через пару месяцев — их.

Тянусь к нему, но он отстраняется.

— Не надо, — качает головой. — Я справился. Мы справились. Просто... это было сложно. Очень сложно.

— Кто это сделал? — спрашиваю, чувствуя, как внутри поднимается злость.

— Конкуренты отца, — отвечает Демьян. — Дан унаследовал все и... отомстил. Всем до единого.

Смотрю на Дана — на его идеальный костюм, холодные глаза, жесткую линию губ. Вижу человека, которого сломала жизнь и который собрал себя заново.

— А твоя семья? — поворачиваюсь к Демьяну, пытаясь сменить тему.

Он криво усмехается.

— У меня нет семьи, Ангел. Никогда не было.

— Но…

— Я вырос в детдоме, — говорит он спокойно. — Родителей не помню. Меня подкинули младенцем, даже имени не оставили. Демьян — это воспитательница придумала. Сказала, что у меня всегда был взгляд, как у демона.

— Боже, — выдыхаю, и теперь уже я тянусь к нему.

Он позволяет взять себя за руку, переплетает наши пальцы.

— Семья Дана стала моей семьей, — говорит тихо. — А потом появилась ты. И впервые в жизни я понял, что значит иметь дом…

— Мы были счастливы, — Дан смотрит на наши сплетенные руки. — Недолго, но были. А потом все рухнуло.

— Но сейчас ты здесь, — Демьян сжимает мою ладонь крепче. — И неважно, что ты не помнишь. Мы создадим новые воспоминания.

— Лучше прежних, — добавляет Дан, и в его глазах снова загорается тот темный огонь. — Обещаю.

Чувствую одновременно их боль и силу. Они прошли через ад. Потеряли все. Но выжили. И теперь я снова с ними…

— Расскажите еще, — прошу тихо. — О нас. О том, какой я была.

И они рассказывают. О первых поцелуях и о том, как я сама разрешила им все. О том, как было жарко нам в те ночи. О том, как я безумно любила, но они этого не поняли вовремя…

С каждой историей я все острее чувствую пустоту в памяти. Но также чувствую и то, что между нами сейчас — это электричество, это притяжение, это невидимые нити, которые связывают нас крепче любых воспоминаний…

Может, я и не помню прошлого. Но будущее... будущее я готова создать заново.

Девчоночки, скидки на мои подписки!

Я преподам вам урок!:

Опасная для босса:

И на свежую завершенку!

Двойной подход для пышки:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

16 глава

Самолет касается взлетной полосы так мягко, что я даже не сразу понимаю, что мы приземлились. За иллюминатором — ослепительное итальянское солнце, заливающее все вокруг медовым светом.

— Добро пожаловать домой, — говорит Дан, и в его голосе звучит что-то новое. Что-то властное и абсолютно уверенное.

Когда трап опускается и мы выходим, меня буквально ослепляет яркость. Прикрываю глаза ладонью, привыкая к свету, и застываю.

У подножия трапа выстроились машины. Не просто машины — идеальная вереница черных внедорожников и лимузинов, блестящих под солнцем. Считаю быстро — шесть, семь, восемь... Теряю счет. Рядом с каждой стоят мужчины в черных костюмах и темных очках, неподвижные как статуи.

— Господи, — выдыхаю. — Это все...?

— Это за нами, верно, малышка, — Демьян кладет руку мне на поясницу, направляя к лестнице. — В Италии Дан не просто влиятельный человек, Ангел. Он здесь… ну, скажем так, очень важная персона.

Спускаемся, и в тот момент, когда нога Дана касается земли, все мужчины одновременно — словно по команде — склоняют головы в знак приветствия. Зрелище завораживающее и пугающее одновременно.

К нам подходит мужчина постарше, седой, в безупречном сером костюме.

— Добро пожаловать домой, Дон Монтелли, — его голос полон почтения.

Даниель кивает, обменивается с ним рукопожатием, что-то говорит по-итальянски — быстро, уверенно, с такой скоростью, что я не понимаю ни слова, только общее. Спросил, кажется, как дела, да и все…

Но чувствую власть в каждом его слове.

Он здесь совсем другой. Не просто богатый бизнесмен. Он здесь — король.

— Пойдем, — Дан протягивает мне руку, и я вижу, как все эти мужчины смотрят на меня с любопытством и... уважением? — Нам еще ехать до Сицилии.

Нас ведут к центральному лимузину — огромному черному монстру, который выглядит одновременно элегантно и угрожающе. Водитель распахивает дверь, и я забираюсь внутрь. Салон пахнет кожей и дорогим одеколоном. Сиденья мягкие, белые, как облака, оттенок — кремовый, контрастирующий с черным экстерьером.

Дан садится рядом со мной, Демьян — напротив. Двери закрываются практически беззвучно, и кортеж трогается.

Выглядывая в тонированное окно, наблюдаю, как машины выстраиваются вокруг нас — три впереди, остальные сзади. Едем медленно, почти торжественно. Люди на улицах оглядываются, некоторые отступают, освобождая дорогу.

— Впечатляет, — говорю, не отрываясь от окна.

— Здесь так принято, — отвечает Дан коротко.

Италия за окном разворачивается как открытка. Узкие улочки сменяются широкими проспектами, старинные здания с выцветшими фасадами соседствуют с роскошными виллами. Солнце окрашивает все в теплые золотистые тона. Виноградники на холмах, кипарисы вдоль дорог, где-то вдалеке — синева моря.

Красиво. До боли красиво.

Но внутри нарастает напряжение. Вопросы, которые я игнорировала последние часы, требуют ответов.

— Дан, — начинаю осторожно. — Кто ты такой? На самом деле.

Он смотрит на меня, приподняв бровь.

— Ты знаешь, кто я.

— Нет, — качаю головой. — Я знаю, что ты богатый. Влиятельный. Но это... — киваю на окно, на кортеж вокруг нас. — Это не просто деньги. Почему у тебя столько охраны? Чем ты занимаешься?

Тишина. Демьян и Дан переглядываются.

— Я управляю семейным бизнесом, — говорит Дан наконец. — Унаследовал его от отца.

— Какой именно бизнес требует восьми машин охраны? — настаиваю.

— Прибыльный, — его голос становится холоднее. — И опасный.

— Насколько опасный?

— Достаточно.

Смотрю на него в упор, не отступая.

— Это законно? То, чем ты занимаешься?

Усмешка скользит по его губам — жесткая, циничная.

— Законность — понятие относительное, Ангелина. Особенно в Италии.

Сердце колотится быстрее. Поворачиваюсь к Демьяну.

— А ты?

— Я с ним, — отвечает просто. — Теперь я перенес весь бизнес в Италию.

— И мне безопасно с вами? — спрашиваю прямо, глядя Дану в глаза.

Он наклоняется ближе, и я чувствую его запах — дорогой парфюм с нотками чего-то темного, опасного.

— Ты под моей защитой, — говорит тихо, но с такой уверенностью, что мурашки бегут по коже. — Никто не посмеет тронуть тебя. Никогда. Ты в большей безопасности рядом со мной, чем где-либо еще в этом мире.

— Даже если то, что ты делаешь, незаконно?

— Особенно поэтому.

Откидываюсь на спинку сиденья, переваривая информацию. За окном проплывают оливковые рощи, залитые солнцем.

— Раньше я таких вопросов не задавала? — интересуюсь после паузы.

Дан усмехается, и его лицо смягчается.

— Нет. Ты доверяла нам слепо.

— Наверное, была молодой и глупой, — говорю. — И боялась вас.

— Боялась? — переспрашивает Демьян с любопытством.

— Ну а как еще? — пожимаю плечами. — Два опасных, влиятельных мужчины, явно связанных с чем-то криминальным. Молодая девчонка, влюбленная по уши. Конечно, боялась. Боялась потерять вас, боялась разочаровать, боялась задавать неудобные вопросы.

— А теперь? — голос Дана звучит напряженно.

Смотрю на него, потом на Демьяна. Вижу силу, опасность, власть. Вижу мужчин, которые прошли через ад и выжили. Которые потеряли все и отстроили империю заново. Которые мстили за свою семью и, судя по всему, победили.

Должна бояться. Любая разумная женщина боялась бы.

Но странное дело — не боюсь.

— А теперь я старше, — отвечаю спокойно. — И умнее. И если я с вами, то хочу знать, во что ввязываюсь. Не хочу жить в неведении.

— Опасная позиция, — замечает Дан.

— Опасные мужчины, — парирую. — Похоже, опасность — это моя судьба.

Демьян негромко смеется.

— Она всегда была дерзкой. Рад, что хоть это не изменилось.

— Так безопасно со мной или нет? — повторяет Дан мой вопрос, и в его глазах вспыхивает что-то темное. — Наверное, нет, Ангелина. Наверное, тебе следовало бы бежать от нас как можно дальше.

— Но ты не побежишь, — добавляет Демьян тихо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет, — соглашаюсь, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие. — Не побегу.

— Почему? — Дан смотрит пристально, изучающе.

Задумываюсь. Почему действительно? Я ничего не помню о них, о наших отношениях. Знаю их всего несколько дней — в этой новой реальности. Должна быть осторожной, подозрительной, испуганной.

Но вместо страха чувствую... узнавание. Как будто душа помнит то, что забыл разум.

— Потому что не боюсь, — говорю честно. — Должна бояться, наверное. Но не боюсь. Совсем.

Дан протягивает руку, убирает прядь волос с моего лица. Прикосновение нежное, почти благоговейное.

— Храбрая девочка, — шепчет. — Моя храбрая девочка.

— Наша, — поправляет Демьян с усмешкой.

— Наша, — соглашается Дан, не отводя взгляда.

Девчоночки! У меня шикарные скидки на студенческие романчики)

Я преподам вам урок!:

Ты мне дашь, Сергеевна!:

Мои ночные кошмары:

Сладкое на ночь - вредно!:

Все равно будешь нашей:

17 глава

Особняк появляется на горизонте как мираж.

Сначала вижу только высокие кованые ворота — черное железо, переплетенное в сложные узоры, с золотыми вставками, сверкающими на солнце. Ворота открываются бесшумно, и мы въезжаем на территорию.

Перехватывает дыхание.

Аллея из кипарисов ведет к главному зданию — огромному, величественному, словно сошедшему со страниц учебника истории. Античная архитектура, колонны, арки, мрамор цвета слоновой кости. Здание раскинулось широко, разделяясь на три части — центральную, самую высокую и внушительную, и два боковых крыла, чуть ниже, но не менее роскошных.

Вокруг — безупречно ухоженные сады. Фонтаны, статуи, клумбы с цветами всех оттенков радуги. Где-то вдалеке виднеется бассейн, его голубая гладь отражает небо. За особняком, на холме, различаю виноградники, спускающиеся террасами к самому горизонту.

— Это... — начинаю и замолкаю, не находя слов.

— Мой дом, — Дан говорит просто, но в его голосе слышится гордость. — Вообще, я бы хотел сказать, что это наш дом. Но пока ты не готова к такому.

Кортеж останавливается перед центральным входом. Водитель открывает дверь, и я выхожу, задирая голову, чтобы охватить взглядом все здание целиком.

Колонны вздымаются ввысь, поддерживая массивный портик. Широкая мраморная лестница ведет к двустворчатым дверям из темного дерева, украшенным резьбой. По обе стороны лестницы — каменные львы, застывшие в вечной охране.

— Сколько ему лет? — спрашиваю тихо, чувствуя тяжесть истории, исходящую от каждого камня.

— Основная часть построена в семнадцатом веке, — отвечает Демьян, подходя сзади. — Но семья Дана владеет им уже пять поколений. Реставрировали, расширяли, модернизировали внутри. Но фасад сохранили.

Смотрю на боковые крылья — они тянутся в стороны, создавая полукруглую площадь перед центральным входом.

— Три сектора, — объясняет Дан, следуя за моим взглядом. — Раньше левое крыло принадлежало Бианке, правое — нам, а центральная часть — родителям. Теперь же… Левое крыло — гостевое. Правое — служебное, там кухни, комнаты персонала, технические помещения. Центральное — жилое. Мы живем здесь.

— Мы, — повторяю, пробуя слово на вкус.

— Мы, — подтверждает он и протягивает руку. — Пойдем. Покажу тебе твою комнату.

Поднимаемся по лестнице. Мрамор под ногами гладкий, отполированный веками. Двери открываются — видимо, кто-то изнутри следил за нашим приездом — и мы входим.

Холл захватывает дух. Высоченные потолки с фресками, огромная люстра из венецианского стекла, мраморный пол с инкрустацией. Широкая лестница раздваивается, ведя на второй этаж. Повсюду — антикварная мебель, картины в золоченых рамах, статуи в нишах.

— Господи, — выдыхаю. — Это не дом. Это дворец.

— Для принцессы и нужен дворец, — усмехается Демьян.

Идем через холл к центральной лестнице. Дан что-то говорит по-итальянски невысокой женщине в строгом черном платье — видимо, экономке. Она кивает, бросает на меня любопытный взгляд и исчезает в одном из коридоров.

Поднимаемся на второй этаж. Коридор широкий, светлый, с огромными окнами, выходящими в сад. По стенам — портреты, наверное, предков Дана. Суровые мужчины и красивые женщины смотрят с холстов, и почему-то мне кажется, что их взгляды следят за мной.

Останавливаемся перед массивной дверью.

— Твоя комната рядом с моей, — говорит Дан, толкая дверь. — Демьян через коридор…

Не дослушиваю.

Потому что в этот момент поворачиваю голову налево и вижу другой коридор. Узкий, ведущий к боковому крылу. И там, в конце, дверь. Обычная дверь, ничем не примечательная.

Но вид этой двери взрывает что-то в моей голове.

Вспышка.

Ослепительная, болезненная вспышка памяти.

Я бегу по этому коридору. Спотыкаюсь, почти падаю. Слезы застилают глаза, дыхание рваное, в груди ком, который не дает вдохнуть. Хватаюсь за стену, оставляя влажный след от ладони. Добегаю до двери, распахиваю ее, и солнечный свет ударяет в лицо. Выбегаю наружу, едва сдерживая рыдания. Сопли, слезы, размазанная тушь. Больно.

Так больно, что хочется умереть.

Вздрагиваю, хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

— Ангел? — голос Демьяна, встревоженный. — Что случилось?

Смотрю на эту дверь, не отрываясь. Сердце бьется так сильно, что кажется, вот-вот выскочит из груди.

— Я... — голос дрожит. — Я помню.

Тишина. Тяжелая, напряженная.

— Что ты помнишь? — Дан рядом, его рука на моем плече.

Показываю на дверь дрожащей рукой.

— Я выбегала оттуда. Плакала. Я... господи, я рыдала так, что не могла дышать. Я убегала отсюда.

Оборачиваюсь к ним, ищу в их лицах ответы.

— Что случилось? Почему я убегала? Вы говорили, что между нами не было драмы, но я... я точно помню. Это было здесь, в этом доме. Я выбегала из той двери и...

Не договариваю. Потому что вижу, как они переглядываются. Быстрый, почти незаметный взгляд. Но я ловлю его.

— Это была не эта дверь, а в правом крыле… — говорит Дан осторожно.

— Почему я плакала? — настаиваю, чувствуя, как внутри все сжимается. — Почему убегала?

— Возможно, — Демьян подходит ближе, его голос мягкий, успокаивающий, — это было, когда твоя сестра тебя обидела. Помнишь, мы говорили о ней?

Смотрю на него. Потом на Дана. Их лица спокойны, выражения озабоченные, но не виноватые.

А должны быть.

Потому что я знаю — чувствую нутром — что они лгут.

— Моя сестра? — переспрашиваю медленно. — Я плакала из-за своей сестры?

— Да, — кивает Дан. — Она могла сказать что-то... жестокое. Алевтина бывала резкой. Ты принимала это близко к сердцу.

Но и тут он врет. Они часто переглядываются, словно что-то в моих словах их напрягает.

Хочу поверить. Хочу принять это объяснение и забыть эту вспышку памяти, это ощущение боли, разрывающей грудь изнутри.

Но не могу.

Потому что в том воспоминании, коротком и обрывочном, я чувствовала не обиду. Я чувствовала предательство. Глубокое, всепоглощающее предательство.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Точно сестра? — спрашиваю тихо, глядя Дану прямо в глаза.

Он выдерживает мой взгляд. Не отводит, не моргает.

— Точно, — говорит уверенно. — Между нами все было хорошо, Ангелина. Я же говорил — мы были счастливы.

Ложь.

Не знаю, как я это знаю, но знаю. Чувствую ложь в каждом его слове, в напряжении его плеч, в том, как Демьян отводит взгляд.

Они что-то скрывают.

Что-то важное.

Что-то, связанное с тем, почему я тогда убегала, рыдая и едва дыша.

— Хорошо, — говорю наконец, отпуская тему. Пока. — Наверное, ты прав. Просто... странное ощущение.

Дан расслабляется — едва заметно, но я вижу.

— Память возвращается фрагментами, — объясняет он. — Не всегда в правильном контексте. Скорее всего… Ты можешь помнить событие, но не помнить, что привело к нему.

— Да, — киваю, изображая согласие. — Наверное, так и есть.

Демьян обнимает меня за плечи.

— Не переживай, Ангел. Все хорошо. Ты дома. В безопасности.

Прижимаюсь к нему, но взгляд все еще прикован к той двери в конце коридора.

Дверь, что дала мне первые подсказки.

И что бы они ни говорили, какие бы объяснения ни придумывали…

Они лгут.

Вопрос только — о чем именно? И смогу ли я вынести ответ, когда он всплывет?

— Пойдем, — Дан берет меня за руку. — Покажу тебе все же комнату. Ты устала с дороги.

Позволяю ему увести себя, но оглядываюсь через плечо.

Дверь остается позади, хранящая секреты.

Но я узнаю. Рано или поздно — узнаю.

Что бы это ни стоило.

Девочки, у меня проходят скидки!

На мои мжм:

Я преподам вам урок:

Двойной подход для пышки:

Мои ночные кошмары:

Сладкое на ночь вредно:

Все равно будешь нашей:

Два босса для матери-одиночки:

И на многие другие, как мжм, так и нет:

18 глава

Лежу без сна, уставившись в потолок. В темноте проступают смутные очертания лепнины — виноградные лозы, переплетенные с незнакомыми цветами, словно чьи-то застывшие в гипсе объятия. Постель слишком мягкая — тело проваливается в нее, как в облако. Слишком большая — можно раскинуть руки и не достать до края. Слишком пустая — холод чужого пространства обволакивает кожу, заставляя ежиться под шелковым одеялом.

После приступа меня трясло еще несколько часов. Мелкая дрожь пробегала по телу волнами — от затылка к кончикам пальцев. Дан уложил меня сам, его руки были осторожными и теплыми. Укрыл одеялом, подоткнув края, как делают с детьми. Сидел рядом на краешке кровати, и матрас прогибался под его весом, создавая иллюзию защиты. Ничего не спрашивал — только держал за руку, поглаживая большим пальцем костяшки.

И это было хуже всего.

Потому что я вспомнила. Не все, не целиком — обрывками, вспышками. Что-то больное пульсировало в груди. Что-то сильное сжимало горло невидимыми пальцами. Что-то удушающее, от чего хотелось кричать, но крик застревал где-то между ребрами.

Теперь сон не идет. Веки горят, но стоит их закрыть — и в темноте начинают плясать тени воспоминаний, которые я не могу поймать.

Ворочаюсь с боку на бок. Шелковые простыни скользят по коже — непривычно гладкие, прохладные, чужие. Они пахнут лавандой и чем-то еще — дорогим, незнакомым. В моей прежней жизни были такие же простыни?Память упрямо блокирует это.

Поднимаюсь. Босые ноги касаются мягкого ковра — он такой густой, что пальцы утопают в ворсе. Подхожу к окну. Луна заливает сад серебром, превращая мраморные статуи в бледных призраков, застывших в вечном танце. Тени от кипарисов ложатся на дорожки черными полосами. Где-то далеко ухает сова — одинокий, тоскливый звук.

Красиво. Настолько красиво, что сердце сжимается.

И жутко одновременно. Как декорации к фильму ужасов — слишком идеальные, слишком неестественные.

Возвращаюсь в постель. Простыни уже остыли, и приходится заново согревать их теплом тела. Закрываю глаза. В висках пульсирует кровь — тук-тук-тук. Пытаюсь не думать о том, почему я бежала.

От кого?

Куда?

Сон приходит под утро — рваный, беспокойный. Снятся бесконечные коридоры, двери, которые не открываются, чьи-то шаги за спиной — все ближе, ближе...

Просыпаюсь от солнечного луча, светившего прямо на лицо. Теплый, почти осязаемый, он пробивается сквозь щель между шторами.

Какое-то время просто лежу, моргая, привыкая к реальности. Сердце еще колотится после кошмара, но утренний свет успокаивает. Комната залита мягким золотистым сиянием, и сейчас она кажется почти уютной. Высокие потолки создают ощущение воздуха и простора. Бледно-голубые стены цвета утреннего неба. Белая мебель с золотой отделкой поблескивает в солнечных лучах. На туалетном столике — свежие цветы в хрустальной вазе. Белые розы и что-то сиреневое, нежное. Кто-то принес их, пока я спала. От этой мысли по коже бегут мурашки.

Встаю. Ноги подгибаются — слабость после вчерашнего. Босые ступни утопают в пушистом ковре — приятно, но чужое. Все здесь чужое.

В гардеробной — одежда. Много одежды. Платья, юбки, блузки — все примерно моего размера. Моя? Чья-то еще? Не помню, чтобы что-то такое привозила и разбирала вчера свой чемодан.

Провожу пальцами по шелковой блузке — холодная, скользкая, как змеиная кожа. Выбираю простое платье — кремовое, легкое, до колена. Оно пахнет свежестью, будто только что из прачечной.

Привожу себя в порядок у зеркала. В ванной все необходимое — расчески, заколки, даже косметика. Новая, нераспечатанная. Будто кто-то готовился к моему приезду.

Отражение смотрит на меня настороженно. Бледная кожа почти прозрачная, под глазами фиолетовые тени — следы бессонной ночи. Волосы спутались, приходится долго и терпеливо расчесывать, распутывая узелки. С каждым движением расчески вспоминаю что-то... чьи-то пальцы в моих волосах? Нежные или грубые? Память ускользает.

«Ты справишься. Со всем справишься», — говорю себе беззвучно, глядя прямо в глаза отражению. Оно выглядит неубедительно.

Выхожу в коридор.

Тишина обволакивает, как вата. Даже шаги по мраморному полу звучат приглушенно. Утренний свет льется через высокие окна, отбрасывая на пол золотые прямоугольники. Пылинки танцуют в солнечных лучах — медленный, завораживающий танец. Портреты на стенах выглядят менее зловещими днем — просто старые картины в тяжелых рамах, просто неизвестные мне люди…

Спускаюсь по лестнице, крепко держась за перила. Мрамор прохладный под пальцами, отполированный. Сколько людей спускались по этим ступеням?

В столовой накрыто к завтраку. Длинный стол из темного дерева, белоснежная скатерть с вышитыми по краям виноградными листьями, тонкий фарфор с золотой каймой, серебро, которое слепит глаза бликами. Все это великолепие — для троих человек? За столом пусто. Тишина звенит в ушах.

Сажусь на стул с высокой спинкой. Бархатная обивка мягкая, но что-то колет между лопаток — тревога?

Предчувствие?

Что еще должно произойти?

Жду. Минута. Две. Пять.

Появляется молодая служанка — юная, может, восемнадцать лет. Темные волосы собраны под белым чепцом, россыпь веснушек на носу делает ее похожей на испуганную школьницу. Она несет серебряный кофейник и вдруг застывает на пороге, увидев меня.

Кофейник дрожит в ее руках. Мелкая дрожь, но я вижу, как подрагивают ее пальцы.

Ее глаза расширяются. В них — не удивление. Ужас. Чистый, животный ужас.

— Buongiorno, — говорю неуверенно. Голос звучит хрипло после бессонной ночи.

Девушка не отвечает. Смотрит на меня так, словно увидела призрака. Или хуже — того, кто должен был стать призраком. Ее губы беззвучно шевелятся, будто она молится. Она делает шаг назад, потом еще один, почти пятится. Ставит кофейник на стол — фарфор звякает о серебряный поднос — и почти выбегает из комнаты. Слышу, как стучат ее каблучки по мрамору коридора. Быстро, панически быстро.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Что это было?

Сердце колотится. Наливаю себе кофе сама. Руки подрагивают, приходится держать чашку обеими ладонями. Кофе обжигающе горячий, крепкий, с легкой горчинкой. Итальянский, настоящий.

Появляется другая служанка — постарше, полная, с мягким, добрым лицом. Материнский тип. Несет корзинку с выпечкой — круассаны, булочки с изюмом, что-то с корицей, судя по запаху. Видит меня — и роняет корзинку прямо на стол. Круассаны раскатываются по скатерти, один падает на пол с мягким шлепком.

— Боже мой, — выдыхает она на итальянском, прижимая пухлую руку к груди, к тому месту, где под черным передником бьется сердце. Лицо белеет, на лбу выступает испарина.

Я медленно опускаю чашку. В груди все сжимается.

— Что-то не так? — мой голос звучит слишком высоко, слишком тонко.

Женщина качает головой — резко, отрицающе. Но пятится к двери, не сводя с меня глаз. Ее взгляд прикован к моему лицу, словно она боится отвернуться. Словно я — что-то опасное. Хищное. Или больное — заразное.

Или...

Мертвое.

Холодок пробегает по спине, поднимается к затылку, где волоски встают дыбом.

Женщина исчезает за дверью. Слышу ее тяжелое дыхание в коридоре, потом — удаляющиеся шаги.

Остаюсь одна. В огромной столовой, за огромным столом. Кофе остывает в чашке, покрывается тонкой пленкой. Откусываю круассан — слоеное тесто с маслом, должно быть вкусно, но я не чувствую вкуса. Только текстуру — сухую, царапающую горло.

Шаги. Мерные, уверенные.

Оборачиваюсь так резко, что шея хрустит. Кто еще решил на меня поглазеть?

В столовую входит та самая женщина в черном — экономка, которую я видела вчера. Невысокая, сухощавая, с прямой спиной и поджатыми губами. Лет пятьдесят, может, больше. Седые волосы собраны в тугой пучок, ни одного выбившегося волоска. Лицо строгое.

Но глаза...

В глазах — страх. Нет, больше. Ужас, загнанный глубоко внутрь, придавленный годами службы, но все еще живой, все еще жгучий.

Она быстро оглядывается — проверяет, что мы одни. Взгляд мечется по углам, задерживается на дверях. Потом подходит ко мне — быстро, решительно, как человек, прыгающий в холодную воду. Хватает за руку. Пальцы у нее ледяные и цепкие, ногти впиваются в кожу.

— Уезжайте, — говорит она на итальянском, быстро, сбивчиво, почти шепотом. Слова слипаются, но я понимаю. — Прошу вас, синьорина. Уезжайте отсюда как можно скорее. Сегодня. Сейчас.

Пытаюсь вырвать руку — не получается. Хватка железная, отчаянная. Кости запястья ноют.

— Что? Почему? — в горле пересохло, слова царапают.

— Не доверяйте им, — продолжает она, и в ее голосе — мольба. Глаза блестят, на них наворачиваются слезы. — Обоим. Ни синьору Даниелю, ни синьору Демьяну. Они не те, за кого себя выдают. Вы не понимаете, во что вы вляпались. В прошлом вы тоже этого не понимали, пока не стало слишком поздно, и…

— Сильвия.

Голос Демьяна — холодный, спокойный — разрезает воздух.

Экономка отпускает мою руку так резко, словно обожглась. Отступает на шаг. Лицо ее мгновенно становится каменным, непроницаемым.

— Синьор Демьян, — она склоняет голову. Спина выпрямляется еще больше, если это вообще возможно. — Синьор Даниель. Доброе утро. Завтрак готов, как вы просили.

— Вижу, — Дем входит в столовую, и за ним — Дан.

Оба в светлых рубашках с закатанными рукавами. Выглядят отдохнувшими, расслабленными. Домашними. Дан улыбается, Дем спокоен как всегда. Утреннее солнце играет в их волосах.

Красивые. Оба невозможно красивые.

И от этого еще страшнее.

Контраст с тем, что я только что услышала, бьет под дых, выбивает воздух из легких.

— Сильвия, — Дан улыбается, но улыбка не достигает глаз. Они остаются холодными, внимательными. — Можешь идти. Мы сами справимся.

Экономка кланяется и выходит. Быстро. Не оглядываясь. Но в дверях на мгновение замирает, и я ловлю ее взгляд — полный отчаяния и жалости.

Потом дверь закрывается.

Дан садится справа от меня, его колено касается моего под столом. Дем — напротив, и я чувствую его взгляд на себе, тяжелый, изучающий.

Как ни в чем не бывало.

— Как спала? — спрашивает Дан, накладывая себе омлет из серебряного блюда. Движения плавные, расслабленные.

Смотрю на него. На Дема, который режет круассан с хирургической точностью. На дверь, за которой скрылась Сильвия.

«Не доверяйте им обоим».

«В прошлом вы тоже этого не понимали, пока не стало слишком поздно».

— Нормально, — отвечаю и отпиваю остывший кофе, чтобы скрыть дрожь в руках.

Девочки, скидки!

Двойной подход для пышки:

Сладкое на ночь вредно:

Все равно будешь нашей:

19 глава

Завтрак проходит в молчании.

Но не в том уютном молчании, когда люди просто наслаждаются едой и компанией друг друга. Это молчание — натянутая струна. Вибрирующая. Готовая лопнуть.

Дан намазывает масло на тост. Нож скребет по хрустящей поверхности — звук, от которого сводит зубы. Дем пьет кофе маленькими глотками, глядя в окно. Солнце золотит его профиль, делает острые скулы еще острее.

Я ковыряю омлет. Он идеальный — пышный, с травами и сыром, который тянется нитями при каждом движении вилки. Но каждый кусок застревает в горле, и приходится запивать соком. Апельсиновый, свежевыжатый. Кислинка обжигает язык.

«Не доверяйте им обоим».

Слова Сильвии крутятся в голове, как заевшая пластинка.

«В прошлом вы тоже этого не понимали».

Смотрю на Дана. Он улыбается чему-то своему, откусывая тост. Крошки падают на тарелку.

«Пока не стало слишком поздно».

Смотрю на Дема. Он ловит мой взгляд — и я поспешно отвожу глаза. Чувствую, как горят щеки.

Вилка звякает о фарфор. Слишком громко в этой звенящей тишине.

— Что-то не так? — Дан наклоняет голову, изучая меня. — Ты почти не ела.

— Не голодна. Нет аппетита.

Ложь. Желудок сводит от голода. Но есть невозможно — внутри все скручено в тугой узел.

Тишина возвращается. Тяжелая, давящая. Солнечные лучи ползут по столу, высвечивая пылинки в воздухе. Где-то в глубине дома тикают часы — мерно, неумолимо. Птицы поют за окном.

Не выдерживаю.

— Что она имела в виду?

Голос звучит громче, чем я хотела. Резче. Дан замирает с чашкой у губ. Дем медленно поворачивает голову.

— Кто? — спрашивает Дан. Невинно. Слишком невинно.

— Сильвия. — Сжимаю салфетку в кулаке, ткань мнется. — Она сказала, чтобы я уезжала. Чтобы не доверяла вам. Что в прошлом я уже…

Замолкаю. Горло перехватывает.

— Сильвия пожилая женщина, — говорит Дем ровно. — Иногда она путает…

— Не надо. — Голос срывается. — Не надо мне врать. Я видела ее глаза. Она не путала. Она боялась. За меня.

Они переглядываются. Быстро, почти незаметно.

Поднимаюсь. Стул скрежещет по мраморному полу — противный, режущий звук.

— Почему служанки смотрят на меня как на призрака? — Голос дрожит, но я не могу остановиться. Слова рвутся наружу, обжигая губы. — Почему я вспоминаю только боль? Почему каждый раз, когда память пытается вернуться — только страх, только… что-то удушающее…

Руки трясутся. Сжимаю край стола так, что костяшки белеют.

— Вы говорите, что я вас любила. — Смотрю на них, перевожу взгляд с одного на другого. — Что мы были близки. Что я была здесь счастлива. Но все — все вокруг — кричит о другом. Тело помнит боль. Сердце помнит страх. Прислуга смотрит с ужасом и жалостью…

Пауза. Тяжелая, вязкая.

— Так кто из вас лжет? — Голос ломается на последнем слове. — Они? Или вы?

Тишина.

Солнце бьет в окна, заливая столовую золотом. Пылинки танцуют в лучах — беззаботно, равнодушно. Где-то капает вода — размеренно, монотонно.

Кап.

Кап.

Кап.

Дем смотрит на друга. Лицо непроницаемое, но в глазах — что-то темное, тяжелое.

Дан опускает взгляд.

Его пальцы сжимаются на салфетке — медленно, до побелевших костяшек. Челюсть напрягается. Он молчит так долго, что я уже думаю — не ответит. Проигнорирует. Переведет тему.

Но потом он поднимает голову.

И я вижу его глаза.

В них — вина. Глубокая, застарелая, разъедающая изнутри. Вина, которую прятали годами, заталкивали на самое дно — но она никуда не делась. Только гнила там, отравляя все вокруг.

— Потому что мы отказались от тебя.

— Что? — шепчу. Едва слышно.

Дан проводит рукой по лицу. Жест усталый, надломленный. Куда делся этот солнечный, легкий и веселый человек? Передо мной кто-то другой. Кто-то, кто несет груз, слишком тяжелый для одних плеч.

— Ты призналась нам в любви, — говорит он тихо. — Обоим. Три года назад. Здесь, в этом доме.

Сердце пропускает удар. Потом еще один.

— И мы… — Дан сглатывает. Кадык дергается. — Мы отказали. Не просто отказали. Мы…

Он замолкает. Слова застревают, не желая выходить наружу.

— Мы не приняли тебя и… — заканчивает Дем.

Голос ровный. Бесстрастный. Но когда я смотрю на него — в его глазах та же вина. Глубже запрятанная, тщательнее замаскированная. Но живая.

— Мы не поверили, — продолжает Дан. Голос хриплый, надтреснутый. — Тебе было всего-то двадцать один. Мы думали... думали, это юная влюбленность… Глупость. Что ты не чувствуешь так на самом деле. Или по крайней мере, не любишь обоих.

— И решили ускорить процесс, — добавляет Дем. Горько, почти с отвращением к себе. — Жестоко. Чтобы наверняка.

Опускаюсь обратно на стул. Ноги не держат. В груди — пустота. Звенящая, оглушающая.

— Мы смеялись, — Дан закрывает глаза. — Говорили, что ты путаешь это с другими чувствами. Что… Слишком наивна. Что путаешь дружбу с любовью. Что это мило, но...

— Жалко, — обрываю его. Слово всплывает само — из глубин памяти, из темноты, которую я так боялась. — Вы сказали, что это жалко…

Дан вздрагивает. Смотрит на меня — в его глазах вспыхивает надежда и страх одновременно.

— Ты помнишь?

— Нет. — Качаю головой. — Только... ощущение. Как будто... как будто мир раскололся пополам…

Кладу ладонь на грудь. Там, под ребрами, пульсирует что-то темное, больное. Старая рана, которая так и не зажила.

— Вот почему, — шепчу. — Вот почему тело помнит боль. Вот почему служанки смотрят с жалостью.

— Они были здесь, — говорит Дем тихо. — Когда это случилось. Когда ты потом… уехала… и когда тебе было плохо.

— Почему? — Голос еле слышен. — Почему вы так поступили?

Дан открывает рот — и закрывает. Нет ответа. Или ответ слишком страшный.

— Потому что мы были трусами, — говорит Дем наконец. Просто. Без оправданий. — Потому что ты предлагала то, чего мы боялись. И вместо того, чтобы признать это...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мы сделали больно тебе, — заканчивает Дан. — Чтобы не было больно нам.

Молчу. Смотрю на свои руки

— И после этого, — произношу медленно, — вы ждете, что я вам поверю? Что я останусь?

Они переглядываются снова.

— Нет, — говорит Дан тихо. — Мы не ждем. Мы просто... мы хотим попытаться все исправить.

Горький смешок вырывается сам.

— Исправить? Как можно исправить то, чего я даже не помню?

— Может, в этом и есть шанс, — Дем наклоняется вперед, его глаза — темные, серьезные — ловят мои. — Узнать нас заново. Без груза прошлого. Увидеть, кем мы стали. Решить самой.

Девчоночки, приглашаю в мою новинку! Знаю, не все еще дошли))

Новиночка тут:

20 глава

Три дня.

Три дня я брожу по особняку как призрак. Заглядываю в каждую комнату, открываю каждый шкаф, изучаю каждую полку. Ищу себя. Ищу доказательства того, что я здесь была. Что я здесь жила. Любила. Страдала.

Ничего.

Гостевые спальни — безликие, словно номера дорогого отеля. Библиотека — сотни книг, ни одной, даже в любимых, ни одной с моими пометками на полях. Гостиная — фотографии в серебряных рамках, но на них только Дан и Дем. На яхтах, на горных склонах, на каких-то приемах…

Меня нет. Нигде.

Словно кто-то старательно вычистил все следы моего существования. Или — страшная мысль — я никогда здесь и не была. По-настоящему.

А может, я была лишь эпизодом в их жизни? И просто могу вспомнить, что им не понравится? Может, я просто много всего знаю?

Провожу пальцами по корешкам книг. Пыль. Тонкая, едва заметная. Солнечный луч выхватывает ее — золотистые частицы кружатся в воздухе.

— Вы что-то ищете, синьорина?

Вздрагиваю. Одна из служанок — молодая, с испуганными оленьими глазами — замерла в дверях.

— Нет. Просто… смотрю.

Она кивает. Поспешно уходит. Стук каблуков по мрамору — быстрый, нервный.

Они все так. Вежливые, предупредительные — и напуганные. Смотрят сквозь меня. Отводят глаза, когда я пытаюсь заговорить.

Призрак. Я здесь — призрак.

Дан и Дем исчезают с рассвета. Возвращаются затемно. Деловые встречи у них кажется бесконечные. Важные переговоры…

Понимаю. Все важнее, чем я…

Завтраки в одиночестве. Обеды в одиночестве. Ужины — если они все-таки появляются — проходят в натянутых разговорах ни о чем. Погода. Еда. Виды из окна.

Как дела? Хорошо. Выспалась? Да. Тебе что-нибудь нужно? Нет.

Ложь, ложь, ложь.

Зачем я здесь?!

Мне нужны ответы. Мне нужно понять — кто они такие. Почему мое тело помнит боль, а разум отказывается их вспоминать.

Но они ускользают. Каждый раз.

Четвертый вечер.

Сижу в гостиной. За окном — закат. Небо полыхает оранжевым и розовым, тени удлиняются, заползают в комнату. Камин не горит — пока что слишком тепло.

Книга в руках. Какой-то роман — взяла наугад из библиотеки. Уже полчаса перечитываю одну и ту же страницу. Слова скользят мимо, не цепляя.

«…она ждала его каждый вечер, глядя на дорогу…»

Фыркаю. Захлопываю книгу. Корешок хрустит.

Ждала. Да. Как идиотка.

Они говорят — хотят исправить все, что было. Хотят шанса. Хотят, чтобы я узнала их заново.

И при этом — избегают меня. Прячутся за работой. Оставляют одну в этом огромном пустом доме.

Злость поднимается откуда-то из живота. Горячая, колючая. Сжимаю подлокотник кресла — ногти впиваются в бархат.

Шаги в коридоре. Голоса — приглушенные, деловитые.

Поднимаю голову.

Дан и Дем. В костюмах. Дан застегивает запонку на ходу — серебро блестит в свете люстры. Дем поправляет галстук — темно-синий, почти черный.

Они направляются к выходу. Мимо меня. Даже не повернув головы.

Что-то внутри щелкает.

— Вы куда?

Голос звучит неожиданно громко. Они замирают. Оборачиваются.

— В клуб, — отвечает Дан. Улыбка — легкая, отстраненная. — Деловая встреча. Приятели по бизнесу. Ничего интересного.

— Мы вернемся поздно, — добавляет Дем. — Не жди.

Не жди.

Встаю. Книга падает на пол — глухой стук. Не поднимаю.

— Подождите.

Дан поднимает бровь.

— Что-то случилось?

— Я еду с вами.

Не вопрос. Не просьба. Утверждение.

Дем и Дан переглядываются. Быстро, почти незаметно. Как тогда, за завтраком.

— Ангел, — Дан начинает терпеливо, тоном, которым говорят с капризными детьми, — это деловая встреча. Скучные разговоры о контрактах и поставках. Тебе не понравится. И будет скучно.

— Мне и здесь не нравится. И скучно.

Обхожу кресло. Подхожу ближе. Каблуки стучат по мрамору — четко, решительно.

— Ангел…

— Десять минут, — обрываю его. — Ждите.

— Ангел… Безопаснее, если ты будешь тут…

Делаю шаг мимо Дана. Плечо почти касается его — чувствую тепло, запах парфюма. Дорогой, терпкий.

Не даю ему шанса прололжить.

— Или вы берете меня с собой, — голос холодный, — или я завтра улетаю. — Останавливаюсь на лестнице. Оборачиваюсь. — Вы не обращаете на меня внимания? Отлично. Теперь у вас не будет шансов — не обратить.

Если хотите главу от Дана, ставьте +в комментариях)

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

21 глава

Дан

Провожаю ее взглядом, не в силах отвести глаз.

Спина идеально прямая, плечи развернуты с почти королевским достоинством. Каблуки отстукивают по мрамору четкий, яростный ритм — каждый шаг звучит как приговор. Она не оборачивается, даже не думает обернуться. Поднимается по лестнице, и шелк домашнего халата струится за ней невесомым шлейфом.

Провожу рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Щетина царапает ладонь — забыл побриться. Забыл нормально поесть. Забыл обо всем на свете, кроме работы и бесконечных попыток не думать о ней каждую чертову секунду. И вот результат — она здесь, она хочет ехать с нами, а я совершенно не готов.

Охранник вырастает из тени бесшумно, как и положено профессионалу.

— Синьор?

— Свяжись с Лукой. Пусть выведет дополнительную группу на сегодняшний вечер. — Мой голос звучит ровно и деловито, хотя внутри бушует настоящий шторм. — Ангелина едет с нами. Охранять внимательно. Если хоть один волос упадет с ее головы…

Я не заканчиваю фразу, но в этом нет необходимости. Марко понимающе кивает и растворяется в полумраке так же беззвучно, как появился.

Дем стоит у высокого окна, скрестив руки на широкой груди. Его взгляд — тяжелый и непроницаемый — буравит меня насквозь.

— Это плохая идея, Дан.

— Я знаю.

— Клуб — не место для нее. Особенно сейчас и сегодня. Там будет Саймон, будет Контарини. Люди, которые только и ждут момента, чтобы…

— Я знаю, — повторяю я, направляясь к бару. — Но попробуй ее останови и выживи.

Хрусталь мелодично звенит, когда я снимаю тяжелую пробку с графина. Виски льется в стакан. Наливаю второй и протягиваю Дему.

Он не двигается с места, продолжая буравить меня взглядом.

— Мы можем ее остановить…

— Нет, не можем.

— Дан…

— Нет. — Делаю глоток, и виски обжигает горло привычным жаром, возвращая ясность мыслям. — Ты сам слышал ее. Либо мы берем ее с собой — либо она улетает. И что тогда? Скажи мне, как долго мы еще продержимся без нее? Как долго мы вообще будем существовать?

Тишина повисает между нами, тяжелая и вязкая.

Наконец Дем отлипает от окна, подходит ближе и забирает стакан из моей руки.

— Мы могли бы...

— Что? — Я резко разворачиваюсь к нему лицом. — Запереть ее в этом доме? Снова солгать? Снова принять решение за нее, не спрашивая? Мы уже пробовали этот путь, помнишь? Три года назад. И к чему это привело?

Удар ниже пояса — я вижу это по тому, как дергается его челюсть, как темнеют глаза, наливаясь болью и виной.

— Тогда было другое время.

— Было то же самое, — возражаю я, чувствуя, как горечь поднимается в груди. — Мы решили, что знаем лучше. Что она слишком молода, слишком наивна. Что ее чувства — всего лишь детская влюбленность, которую нужно вылечить, вовремя отпустить. И что мы в итоге сделали?

Тишина становится невыносимой, давит на плечи непомерным грузом.

— Сломали ее, — произношу я то, что мы оба знаем.

Дем молчит, уставившись в свой стакан. Янтарная жидкость покачивается мелкими волнами — он сжимает хрусталь так сильно, что, кажется, вот-вот раздавит.

— Она приняла решение вернуться. — Мой голос звучит тише, усталость просачивается сквозь каждое слово. — Тогда мы не смогли принять ее выбор — и причинили ей невыносимую боль. Теперь мы не будем даже пытаться встать у нее на пути.

Дем поднимает на меня взгляд. Между нами повисает долгая пауза, наполненная невысказанным. Потом он коротко кивает.

— Ладно.

Он подходит ближе и встает рядом — плечо к плечу. Мы оба смотрим на лестницу.

Минута тянется за минутой.

Пять минут.

Десять.

Допиваю виски и наливаю себе еще, молча предлагая Дему. Он качает головой.

— Нам нужно договориться, — произносит он наконец, понизив голос почти до шепота.

— О чем?

— О ней.

Я прекрасно понимаю, о чем он говорит. Чувствую то же самое, что и он — этот голод, который невозможно утолить никакой едой, эту жажду, которую не зальешь никаким виски.

Три бесконечных года без нее. Три года пустоты и ожидания. И вот теперь она здесь — живая, настоящая, пахнущая ванилью и весенними цветами. Этот аромат такой нежный и теплый, что от него сжимается что-то в груди…

— Сегодня мы ее не трогаем.

Дем фыркает — звук больше похож на сдавленный горький смешок.

— Думаешь, это так просто?

— Нет. — Я ставлю стакан на барную стойку, хрусталь глухо стукается о темное дерево. — Думаю, это будет настоящей пыткой. Но мы справимся с этим. Мы должны справиться.

— А если она…

— Даже если она будет... — я замолкаю, подбирая нужное слово.

— Собой? — подсказывает Дем с горечью в голосе.

— Да. Даже тогда.

Мы снова погружаемся в молчание. Старинные часы в холле отбивают время мерно и безжалостно, отсчитывая секунды нашего ожидания.

Пятнадцать минут.

Двадцать.

И тогда раздаются шаги.

Сначала едва слышные. Потом все громче и отчетливее — каблуки цокают по мраморным ступеням лестницы. Я поднимаю взгляд и забываю, как дышать.

Она спускается медленно, словно наслаждаясь каждым мгновением. Ее рука скользит по резным перилам изящно и почти лениво. Волосы собраны наверх в элегантную прическу, открывая тонкую беззащитную шею, и я не могу отвести глаз от этой хрупкой дьяволицы.

Платье на ней черное и короткое. Ткань облегает ее тело как вторая кожа, повторяя каждый изгиб, каждую линию с мучительной точностью — я различаю даже тени между ребрами под тонким шелком. Декольте глубокое, но без малейшего намека на вульгарность — лишь изящные ключицы, волнующая тень между грудей, теплая кожа, золотящаяся в мягком свете люстры.

Поверх платья небрежно накинут длинный кардиган, края которого почти касаются пола. Этот контраст между строгим и соблазнительным, закрытым и открытым сводит меня с ума.

Она останавливается на последней ступеньке и смотрит на нас снизу вверх. Одна бровь насмешливо приподнята.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну что? Мы едем или будем стоять и пялиться? И, надеюсь, мне там все-таки нальют шампанского?

Ее голос звучит ровно и спокойно, словно она не разнесла только что вдребезги все мои благие намерения одним своим появлением.

Не трогать ее сегодня. Да, отличный план. Просто замечательный.

Бросаю взгляд на Дема. Он смотрит на нее, не отрываясь. Его челюсть напряжена до предела, скулы заострились еще сильнее. Пальцы сжимают хрустальный стакан с такой силой, что костяшки побелели.

Он думает о том же, что и я. Чувствует то же самое.

Мы оба в аду.

И она — его безраздельная владелица.

22 глава

Ангел

Медленный, тяжелый бит проникает под кожу, куда-то глубоко внутрь, туда, где зарождается желание. Свет приглушенный, золотисто-красный, мягко отражается в сотнях зеркальных поверхностей.

Я танцую посреди танцпола в черном платье, которое выбрала с таким тончайшим расчетом. Ткань облегает тело плотно, почти жестоко, подчеркивая каждую линию, каждый вдох, каждое едва заметное движение. Декольте открывает изящные ключицы и впадинку между грудей — ровно столько, чтобы притягивать взгляды, и ровно столько, чтобы не перейти грань вульгарности. Я прекрасно знаю, как это работает, знаю правила этой игры, даже если не помню нашего прошлого. И я точно знаю, что они смотрят на меня прямо сейчас.

Сначала я танцую одна, наедине с музыкой и собственным отражением в зеркалах.

Мои руки поднимаются медленно, почти невесомо, пальцы скользят по разгоряченной шее, по затылку, собирают тяжелые волосы и отпускают их, позволяя рассыпаться волной по обнаженным плечам. Бедра покачиваются в такт глубокому басу — не вызывающе, а плавно и сладко, отдаваясь ритму без сопротивления. Я чувствую, как чужие взгляды прилипают к моей спине, к изгибу талии, к длинным ногам в высоких каблуках. Но два конкретных взгляда я ощущаю особенно остро — они жгут мою кожу сильнее всех остальных, прожигают насквозь.

Дан стоит у массивной колонны слева от входа в зал. Приглушенный свет падает на него косо, безжалостно высвечивая резкую линию волевой челюсти и напряженные до предела скулы. В его руке бокал с виски, но он не делает ни глотка, забыв о нем. Просто смотрит на меня, не отрывая потемневших глаз. Его пальцы сжимают тонкий хрусталь с такой силой, что я различаю побелевшие костяшки даже с этого расстояния.

Дем расположился у высокого столика возле затянутой бархатом стены, рядом со своими какими-то партнерами. Его сильные руки скрещены на широкой груди, поза кажется обманчиво расслабленной и небрежной. Но я вижу, как напряженно дергается сухожилие на его шее каждый раз, когда кто-то из мужчин в зале подходит ко мне слишком близко.

Пусть сойдут с ума и все мне расскажут! Пусть провалят эти чертовы встречи и переговоры, пусть смотрят только на меня!

Я улыбаюсь. И позволяю одному из мужчин — высокому темноволосому красавцу-итальянцу в безупречно сидящем темно-синем костюме — подойти ближе и уверенно взять меня за талию.

Он ведет умело, но без излишней настойчивости, без наглости. Держит дистанцию ровно такую, какая нужна, чтобы наш танец выглядел прилично в глазах окружающих. Его широкая ладонь ложится на мою поясницу. Я позволяю ему вести, позволяю притянуть меня чуть ближе к его телу. В ноздри проникает запах его дорогого одеколона — ноты специй с освежающим оттенком цитруса. Он наклоняется к моему уху, его губы почти касаются мочки, когда он произносит какие-то слова, но они тонут в грохочущей музыке, и мне совершенно все равно, что именно он говорит.

Главное — чтобы они видели каждое мое движение.

Я медленно поворачиваю голову, чтобы поймать взгляд Дана через весь переполненный зал. Наши глаза встречаются, и между нами будто протягивается невидимая раскаленная нить. Его красивое лицо мгновенно каменеет, превращаясь в застывшую маску. Бокал в его руке опасно наклоняется, и янтарная жидкость едва не выплескивается через край на безупречный пиджак.

Тогда я запрокидываю голову назад, позволяя волосам тяжелой шелковой волной скользнуть по обнаженной спине, и плавно поворачиваюсь к партнеру спиной. Мои руки поднимаются и ложатся ему на плечи, пальцы чуть сжимают дорогую ткань пиджака. Я двигаюсь медленнее, глубже, чувственнее, позволяю тонкой ткани платья натянуться на бедрах, когда томно прогибаюсь в пояснице.

Брюнет мгновенно понимает мой молчаливый намек. Его ладони скользят ниже по моему телу — уже не на талии, а там, где заканчивается спина, на самой границе приличия. Я не отстраняюсь сразу, хотя его прикосновение ничего не пробуждает во мне. Даю ему еще несколько томительных секунд. Даю им еще несколько секунд, чтобы прочувствовать каждое мгновение.

И тогда я ощущаю, как сам воздух в зале становится тяжелее и гуще.

Дан делает шаг вперед — один короткий, резкий, почти хищный шаг — и тут же замирает на месте, потому что Дем возникает словно из ниоткуда и кладет ладонь ему на предплечье. Хватка не сильная, но достаточная, чтобы остановить. Они застывают так на несколько бесконечно долгих мгновений. Дан — напряженный до предела, как натянутая до звона тетива, готовая вот-вот сорваться. Дем — внешне неподвижный и спокойный, но я вижу даже отсюда, как предательски подрагивает уголок его твердо сжатых губ.

Я смотрю прямо на них обоих через весь зал. На моих губах расцветает улыбка — медленная, холодная, почти презрительная. Затем я мягко отстраняюсь от брюнета, на прощание касаюсь его щеки кончиками пальцев в знак благодарности за танец и ухожу с танцпола, не оборачиваясь назад, чувствуя затылком его растерянный взгляд.

И почти физически ощущая, но не видя этого, как этого бедного парня скручивают и выводят из клуба.

Когда я поворачиваюсь, его и правда выводят куда-то в коридоры. Надеюсь, его не убьют?

Мое сердце колотится так отчаянно и сильно, что кажется, его стук слышен даже сквозь грохочущую музыку, сквозь бас, сотрясающий стены.

Я подхожу к длинной барной стойке из темного полированного дерева. Кожа пылает, словно охваченная невидимым огнем. В горле пересохло так, что трудно сглотнуть.

— Виски. Чистый. Двойной, — говорю я бармену, и мой голос звучит хрипло.

Он понимающе кивает и быстро наполняет стакан. Толстое стекло приятно холодит разгоряченные ладони, когда я обхватываю его обеими руками. Делаю первый глоток, и крепкая жидкость обжигает пересохшее горло, спускается ниже по пищеводу и разливается мягким теплом где-то глубоко в груди, успокаивая бешено бьющееся сердце.

Тут лучше, чем одной в том огромном и пустом особняке.

И тогда они появляются рядом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

С двух сторон одновременно, словно по какому-то молчаливому, только им понятному сигналу.

Дан встает слева от меня. Дем занимает место справа.

Оба молчат, не произнося ни единого слова.

Я чувствую жар их тел с обеих сторон — как две непроницаемые стены, как два пылающих костра. До меня доносится запах Дана — терпкий, густой, с волнующими нотками древесного дыма и дорогой кожи. И запах Дема — чище, прохладнее, с едва уловимой горчинкой свежесваренного кофе и чем-то металлическим, острым.

Они стоят так близко ко мне, что я ощущаю тепло их дыхания на своей обнаженной коже — на плече, на изгибе шеи, на чуть оголенной спине. Мурашки бегут по позвоночнику.

Никто не произносит ни слова.

Я делаю еще один медленный глоток виски и неторопливо ставлю стакан обратно на отполированную стойку. Мои пальцы оставляют влажные следы на холодном стакане.

Тишина между нами троими звенит, несмотря на грохочущую вокруг музыку. Она густая, почти осязаемая, ее можно потрогать рукой. В этой тишине заключено все невысказанное между нами: застарелая злость, удушающее желание, глубокая незажившая боль, и то обещание, которое мы все трое так боимся произнести вслух.

Я медленно поворачиваю голову сначала к Дану, потом к Дему. Смотрю им в глаза по очереди, позволяя своему взгляду задержаться на каждом.

Они не отводят глаз и не отступают.

Воздух между нами дрожит и вибрирует от напряжения — такого плотного и густого, что кажется, еще одно мгновение, еще один вздох — и что-то неизбежно лопнет, разлетится на осколки.

Но никто из нас не решается сделать первый шаг навстречу.

Я беру стакан, допиваю остатки обжигающей жидкости одним решительным глотком и ставлю опустевший бокал на стойку, тихий стук стекла о дерево звучит в моих ушах как удар гонга.

И только тогда, очень тихо, почти одними губами, я произношу:

— И долго вы еще собираетесь просто стоять и смотреть на меня?

23 глава

Луна висит низко над горизонтом, огромная и серебряная, настолько яркая, что кажется почти осязаемой — протяни руку и коснешься ее холодной сияющей поверхности. Лунный свет ложится длинными мерцающими дорожками на темную воду далеко внизу, там, где скалы обрываются в море. Сад под террасой погружен в тишину, и лишь изредка тяжелая листва старых кипарисов начинает шелестеть, когда ночной ветер проходит сквозь их густые кроны, принося с собой запах хвои и йода.

Я слышу их шаги еще до того, как вижу самих мужчин — слух обострен до предела, каждый звук отпечатывается в сознании с болезненной четкостью. Первым появляется Дан — его походку я узнаю мгновенно, она всегда чуть быстрее, нетерпеливее, хоть и даже в ней ощущается его плохо скрываемая власть. Следом раздаются шаги Дема — тяжелые, размеренные, словно он взвешивает каждое движение, прежде чем его совершить. Они выходят на террасу одновременно с разных сторон.

Никто из нас не садится. Мы стоим втроем на открытом воздухе, разделенные всего несколькими метрами холодной каменной плитки, но мне кажется, что между нами пролегают целые километры непреодолимого пространства, заполненного невысказанными словами и застарелой болью.

Я первой нарушаю эту звенящую тишину, и мой голос звучит тверже, чем я себя чувствую.

— Хватит молчать. Хватит делать вид, что между нами ничего не происходит и не происходило. Я хочу услышать правду, всю правду, без ваших красивых недомолвок и этих заботливых взглядов, которыми вы меня одариваете. Говорите. Сейчас.

Дан резко выдыхает через нос, словно пытается справиться с чем-то, что рвется наружу. Проводит рукой по темным волосам. Его взгляд устремляется куда-то в сторону, туда, где лунная дорожка теряется в бескрайней темноте моря, потом он опускает голову. Широкие плечи тяжело опускаются, словно на них давит невидимый груз.

— Три года назад... — голос у него уже хриплый, надломленный, хотя он только начинает говорить, и от этого что-то болезненно сжимается у меня в груди. — Тогда было все не так, как сейчас… Тогда было как-то легче. Ты… Просто делала все, как чувствовала и всего за несколько недель свела нас с ума настолько, что мы с Демом просто сошли с ума. Мы отдыхали с моей семьей и моя сестра тебя наряжала и пыталась показать, какое сокровище прямо перед нами. Ты была с нами честна и откровенна. Ты… Была ангелом.

Он замолкает на мгновение, тяжело сглатывает. Я вижу, как напряженно двигается его кадык под загорелой кожей.

— Ты сказала нам, что любишь. Обоих. По-настоящему любишь, всем сердцем. И что хочешь быть с нами обоими... вместе. Не выбирая между нами. Все и сразу, без компромиссов.

Я стою совершенно неподвижно, словно статуя, боясь спугнуть его. Что-то внутри меня сжимается тугим узлом, но пока не больно — просто тесно, словно грудная клетка резко стала слишком маленькой для того, что в ней находится.

— Мы испугались, — продолжает он еще тише, и каждое слово дается ему с видимым трудом. — Сначала мы подумали, что ты шутишь, разыгрываешь нас. Потом поняли, что нет, что ты говоришь абсолютно серьезно. И тогда... тогда мы решили, что эту мысль нужно вырвать с корнем, сразу и жестко, чтобы ты никогда больше к ней не возвращалась.

Он наконец поднимает на меня взгляд, и я вижу, как блестят его глаза. От боли и сожаления, которые он так долго держал взаперти.

— Мы сказали, что это невозможно. Что ты слишком молодая, слишком наивная и глупая, чтобы понимать, о чем говоришь. Мы решили отправить тебя домой. К отцу. Чтобы ты расслабилась, поняла, что не любишь. Мы даже зажили как раньше, не считая большой боли внутри… Но

— Но после мы узнали, что Алевтина тебя выкрала и лишила твоей памяти. Все происходило сумбурно. Через какое-то время мы узнали, что ты мертва. Уже после похорон Алевтины и ее матери. Вашей.

Последнее слово Демьян буквально выдавливает из себя с мучительным усилием, словно каждый звук физически царапает его горло. Потом резко отворачивается от меня, упирается ладонями в холодные каменные перила и наклоняется вперед всем телом, словно пытается выдохнуть накопившуюся боль.

Только море далеко внизу продолжает шуметь ровно и размеренно.

Дем стоит, засунув руки глубоко в карманы брюк, его взгляд опущен к холодным плитам под ногами.

— Мы искренне думали, — произносит он тихо, очень ровно и взвешенно, но я слышу, как под этим спокойствием клокочет что-то темное и горячее, — что если причиним тебе сильную боль сразу, одним ударом, то потом будет легче. Что ты быстрее оправишься и забудешь. Что мы сами быстрее сможем забыть о том, чего никогда не должно было случиться. Мы жестоко ошиблись во всем.

Больше он не добавляет ни слова. Просто смотрит на меня — долго, пристально, серьезно, и впервые за все время в его обычно непроницаемых глазах нет никакой защиты. Он стоит передо мной полностью открытый, уязвимый, и это зрелище почти невыносимо.

Я не знаю, сколько времени проходит в этой звенящей тишине. Может быть, всего минута. Может быть, целых десять. Время потеряло всякий смысл.

Я чувствую на щеках слезы, но не спешу их вытирать.

Они не двигаются с места. Не подходят ближе, не пытаются меня утешить прикосновениями или словами. Просто смотрят на меня, каждый по-своему переживая этот момент — Дан все еще стоит у перил, его широкие плечи сгорбились под невидимой тяжестью; Дем застыл чуть ближе ко мне, но тоже совершенно неподвижен.

Потом я медленно разворачиваюсь к ним спиной. Мои босые ступни касаются ледяных камней при каждом шаге. Я иду к стеклянным дверям в дом, не оглядываясь назад. Черное платье хочется снять, растрепанные волосы липнут к мокрым от слез щекам.

— Дайте мне время. Я не знаю, смогу ли я вас когда-нибудь простить. И не знаю, захочу ли вспоминать вообще что-нибудь…

Я ухожу в темный дом, оставляя их на террасе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

24 глава

Утро серое и сырое. За окном туман, и кажется, что небо так и не решило — будет сегодня дождь или нет. Я просыпаюсь с тяжестью в груди, с ощущением, что что-то не так, но не могу понять, что именно.

Дан и Дем уехали еще до рассвета.

Без них дом кажется слишком большим. Слишком тихим. Мои шаги гулко отдаются от стен, и эта пустота давит.

После вчерашнего я не могу прийти в себя.

Я брожу босиком. Пол холодный, и от этого по ногам бегут мурашки, но мне почему-то не хочется надевать тапочки. Может, этот холод помогает не думать?

Я иду из комнаты в комнату без всякой цели — гостиная, столовая, библиотека, длинный коридор с портретами. На портретах люди, которых я не знаю. Или не помню. Их замершие глаза смотрят на меня, и от этого взгляда немного не по себе.

А потом я почему-то иду к кабинету. Сама не понимаю зачем.

Дверь тяжелая, деревянная, с красивой резьбой. Я толкаю ее, и она открывается легко, без скрипа.

Внутри пахнет старым деревом и книгами. Свет еле пробивается сквозь плотные шторы, и в этих полосках света медленно кружится пыль. Здесь тихо и как-то торжественно, как в музее.

Я подхожу к столу. Он огромный, темный, явно очень старый и очень дорогой. Провожу пальцами по гладкой поверхности — дерево теплое, приятное на ощупь. Потом опускаюсь на колени и выдвигаю нижний ящик.

Внутри несколько папок, старый ежедневник в кожаной обложке, связка ключей. И маленький ящичек с замочком.

Ключ торчит прямо в замке. Маленький, бронзовый, потемневший от времени. Как будто кто-то забыл его вытащить. Или специально оставил…

Я поворачиваю ключ. Тихий щелчок.

Внутри лежит фотография. Одна. Старая, с пожелтевшими краями.

На ней две маленькие девочки, едва есть по году, скорее всего. Максимум, два. Но улыбаются на руках у родителей так счастливо, так беззаботно, что у меня сжимается сердце.

Меня накрывает странное чувство. Тревога, растерянность, что-то еще — я не могу подобрать слово. Воздух становится тяжелым, и мне трудно дышать.

Я смотрю на этих девочек и не понимаю.

Которая из них — я?

Папу я узнала, конечно… А это… моя мама? И сестра?

Та, что наклонила голову? Или та, у которой тоненькая косичка растрепалась? Я вглядываюсь в их лица, пытаюсь узнать себя, но не могу. Они слишком похожи. Они одинаковые.

Руки дрожат. Фотография трясется в моих пальцах.

Я сажусь прямо на пол, прислоняюсь спиной к столу. В висках стучит. Голова раскалывается.

И вдруг я чувствую, что за мной кто-то наблюдает.

Резко оборачиваюсь.

Никого. Просто пустая комната. Пыль в солнечных лучах. Тишина.

Но ощущение не уходит.

Я сжимаю фотографию крепче.

— Кто из нас кто? — шепчу я.

Тишина.

Холодный пол под ногами. Запах старых книг. И чувство, что я только что открыла что-то, что уже невозможно закрыть обратно.

Буквально открыла ящик пандоры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

25 глава

Солнце почти село. Небо горит оранжевым и розовым, когда за воротами появляется черный «Майбах» с наглухо тонированными стеклами. Машина замирает на несколько секунд, потом медленно въезжает на подъездную аллею.

Я смотрю на это из окна гостиной на втором этаже. В руках у меня чашка с остывшим чаем. Не помню, когда я ее взяла. Сегодня я весь день пытаюсь все вспомнить. И у меня это получается отвратительно. Голова забита попытками вспомнить, потому я сейчас вряд ли могу точно сказать, что я ела на завтрак.

Дверь машины открывается, и из нее выходит мужчина лет пятидесяти пяти. Высокий, седой, в дорогом темно-синем костюме. Я узнаю его — видела на старых фотографиях в кабинете. Он всегда стоял рядом с отцом Дана и Дема, чуть в стороне, со спокойной полуулыбкой.

Он обходит машину и открывает заднюю дверь.

В этот момент внизу хлопает входная дверь. Дан и Дем вернулись. Слышу их быстрые шаги по мрамору, голоса — раздраженные, напряженные. Они явно не ждали гостей.

Я ставлю чашку на подоконник и бегу к лестнице.

Когда спускаюсь, они стоят в холле втроем.

Незнакомец посередине. Спокойный, невозмутимый.

Дан слева — бледный, глаза широко раскрыты.

Дем справа — застыл, но кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

Виктор смотрит на Дана и говорит негромко:

— Ты просил меня об этом одолжении… это было сложно и она пыталась меня купить, купить моё молчание. Но…

Он отступает в сторону.

И тогда в дом входит она.

Свет фонарей падает на ее лицо, и у меня перехватывает дыхание.

Мое лицо. Мои скулы. Мой подбородок. Мои губы.

Только глаза другие — светло-серые, холодные, с жестким блеском.

На ней длинное черное пальто. Пепельные волосы собраны в тугой узел. Она похожа на меня, но словно более острая версия. Более жесткая.

Она останавливается у порога.

— Алевтина... — выдыхает Дан.

Дем молчит. Только вена на виске пульсирует.

Алевтина смотрит сначала на них, потом на меня на лестнице. И медленно улыбается.

— Привет, сестренка, — говорит она мягко. — Я вернулась.

Мужчина отступает назад. Я медленно спускаюсь, пока Дан мне не запрещает, взглядом и коротким взмахом руки не останавливает.

Дан резко поворачивается к нему:

— Виктор, зачем привез ее сюда?

— Потому что твои парни порвали бы ее даже без твоего приказа, дорогой, — отвечает Виктор ровно.

Он коротко кивает и уходит. Никто его не останавливает.

Алевтина идет ко мне. Шаг. Еще один. Еще.

Останавливается совсем близко. От нее пахнет дорогими духами — что-то тяжелое, сладковатое.

Она поднимает руку и касается моей щеки. Пальцы холодные.

— Ангел, — шепчет она нежно. — Моя маленькая девочка. Ты не представляешь, как я скучала.

Я не могу пошевелиться. Просто стою и смотрю в свое собственное лицо — только словно старше, жестче, холоднее.

Дан издает какой-то сдавленный звук.

Рука Дема тянется к кобуре под пиджаком — автоматически, словно гонимый инстинктами.

Алевтина не смотрит на них. Только на меня.

— Они думали, что избавились от меня, — говорит она тихо. — А я ждала. Ждала, когда ты вспомнишь. И вот я здесь.

Она улыбается шире.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

26 глава

— Я очень рада тебя видеть, сестренка… ты не помнишь, наверное, но ты меня сильно любила. А эти двое любят меня… наверное, потому память и заблокировала твои воспоминания, чтобы не было так больно…

Вспышка воспоминания бьет под дых.

— Это не правда… Убирайся…

— Если не хочешь пулю в голову, пройди пожалуйста добровольно с охраной, — произносит Демьян, направив на нее дуло пистолета.

— Убирайся… — говорю я тихо, но твердо, каждое слово выталкиваю с усилием, словно оно весит тонну. — Сейчас же.

Слова еще дрожат в воздухе, когда воспоминания обрушиваются на меня целиком — не отдельными вспышками, а мощной, холодной волной, которая смывает все на своем пути. Все возвращается разом, яркое, живое, невыносимо настоящее.

Я хотела, чтобы они принадлежали только мне.

Чтобы их взгляды, их улыбки, их тепло — все это было только моим.

Чтобы ее не существовало вовсе.

А они… они отвергли меня. Жестоко. Смеясь над моей болью, над моей жаждой быть единственной…

Колени подкашиваются внезапно, будто кто-то выдернул из-под меня опору. Я падаю на пол. Тело сотрясает крупная дрожь, зубы стучат так громко, что я слышу этот звук внутри собственной головы. Пальцы цепляются за край ковра, скользят по ворсу, не находят опоры. Слезы текут горячие, неудержимые, соленые — заливают щеки, подбородок, капают на ткань платья темными пятнами.

Они привезли меня сюда.

Сейчас.

Не из любви.

Не чтобы спасти или исправить.

А потому что я — их собственность.

Если не их — то ничья.

Отпустить меня — значит потерять навсегда.

Я зажмуриваюсь изо всех сил, пытаюсь остановить этот поток воспоминаний, но он не стихает. Болит все: ребра, горло, виски, а особенно — сердце. Оно сжимается так сильно, будто кто-то медленно, безжалостно выкручивает его в груди.

Внезапно волосы на затылке вспыхивают острой болью. Алевтина хватает меня за них — резко, яростно — и рвет вверх, заставляя голову запрокинуться. Я вскрикиваю, но звук выходит хриплым, надломленным, почти неслышным.

— Это ты во всем виновата! — кричит она, наклоняясь так близко, что ее горячее дыхание обжигает мою кожу. — Если бы ты не была такой сладкой, такой невинной, такой идеальной маленькой куколкой — все было бы проще! Ты свела их с ума! Обоих! Они смотрели на тебя, как на святую, а на меня — как на шлюху, которую можно купить и выбросить! Это ты сделала их такими! Это ты!

Ее пальцы сжимаются сильнее, тянут, рвут волосы у самых корней. Боль режет, пульсирует, но я даже не сопротивляюсь. Только плачу — тихо, беззвучно, слезы текут по вискам, смешиваясь с болью, с горечью, с отчаянием.

И вдруг хватка исчезает.

Меня подхватывают сильные руки — под спину, под колени — и прижимают к теплой, твердой груди. Запах дыма, кожи, знакомого одеколона обволакивает меня мгновенно. Дан. Он поднимает меня легко, будто я ничего не вешу, прижимает так крепко, что я чувствую каждый удар его сердца — быстрый, неровный, почти в такт с моим собственным. Его тепло проникает сквозь ткань, успокаивает дрожь, хотя бы немного.

В тот же миг раздается глухой удар. Я открываю глаза — Алевтина отшатывается назад: Дем толкает ее в грудь. Она спотыкается о край ковра, но удерживается, хватаясь за спинку кресла. Ее лицо искажено злостью и болью.

Дем стоит между нами — спина прямая, плечи напряжены до предела, кулаки сжаты так, что костяшки белеют. Его лицо бледное, с резкими тенями под глазами, тяжелый взгляд.

Он смотрит на нее сверху вниз.

— Сколько тебе нужно денег, — спрашивает он тихо, но каждое слово падает тяжело, как камень в воду, — чтобы ты оставила нас в покое? Тебе же мало… Назови сумму. Прямо сейчас.

Алевтина медленно выпрямляется. Проводит рукой по растрепанным волосам, приводя их в порядок с наигранным спокойствием. Улыбается — медленно, криво, с тонкой струйкой крови на губе от прикушенной кожи.

— Деньги? — переспрашивает она почти ласково, но в голосе сквозит яд. — Деньги у меня есть, Демьян. Много. Больше, чем ты можешь себе представить… Я все еще живу на ваши денежки, спасибо…

Она делает шаг к нему — осторожно, плавно, как кошка, которая знает, что когти у нее всегда наготове.

— У меня нет тебя. А я очень тебя люблю.

Я утыкаюсь лицом в плечо Дана. Он не отпускает, только прижимает меня еще сильнее, словно боится, что я растворюсь, исчезну прямо у него на руках. Его дыхание горячее на моей макушке, успокаивающее, несмотря на бурю внутри. Одной рукой он массирует мне голову.

— Что ты несешь, боже? Какая любовь?

— Такая! Я люблю тебя, Демьян!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

27 глава

Дан все еще держит меня на руках — крепко, почти до боли, словно боится, что я растворюсь в воздухе, если ослабит хватку хоть на миг. Его тепло обволакивает меня, смешивается с запахом дыма и кожи, но сердце колотится так сильно, что кажется — оно вот-вот разорвет нас обоих.

Из коридора доносится звук быстрых, рваных шагов. Кто-то бежит в нашу сторону. Я успеваю только повернуть голову.

Это одна из служанок — та самая молодая девушка с россыпью веснушек на щеках и огромными, всегда испуганными глазами, которую я заметила еще в первый день за завтраком. Теперь она летит прямо на меня. В ее руке кухонный нож — длинное, узкое лезвие блестит холодным серебром в свете настенного бра. Лицо искажено не страхом и не безумием — это слепая, звериная решимость, от которой кровь стынет в жилах.

Время растягивается.

Дан разворачивается всем телом, подставляя себя между мной и ею. Он не кричит, не отталкивает меня в сторону — просто делает шаг вперед, закрывая меня собой, как живой щит. Его спина становится стеной между мной и смертью.

Я едва удерживаюсь на ногах, вцепившись в его плечи.

Нож входит в него с глухим, влажным звуком — где-то под ребрами, слева. Я чувствую, как его тело вздрагивает от удара, как воздух резко вырывается из легких сквозь стиснутые зубы. Короткий, болезненный выдох.

А потом он начинает падать.

Медленно. Тяжело. Все еще не отпуская мою руку, но хватка слабеет с каждой секундой, пальцы разжимаются против воли.

Мы падаем вместе на ковер. Я падаю рядом на колени. Кровь уже течет из раны. Она пропитывает его белую рубашку, мою кожу, тонкую ткань платья. Растекается по ковру темно-красными лужами.

Крики охраны доносятся откуда-то издалека — приглушенные, будто из другого мира. Раздается выстрел. Один. Второй. Служанка падает где-то в стороне, но я даже не смотрю туда. Все, что существует сейчас, — это Дан рядом со мной. Его лицо — бледное, почти прозрачное. Глаза широко распахнуты, но взгляд уже плывет, расфокусирован.

— Дан… — мой голос моментально хрипит и садится. Я ловлю его лицо.. — Дан, нет… пожалуйста…

Я пытаюсь зажать рану. Руки скользят по мокрой ткани, по горячей коже, по крови. Она течет между пальцами. Я давлю сильнее, всем весом тела, но она все равно сочится, пропитывает ладони, стекает по пальцам горячими струйками.

Он смотрит на меня. Пытается улыбнуться — уголок рта слабо дергается, но вместо улыбки выходит только гримаса боли, острая и беспомощная.

— Не… плачь… — шепчет он хрипло, еле слышно. — Все… нормально…

Голос тает с каждым словом, становится тише, слабее.

Я не замечаю, как подбегает Дем. Он падает на колени рядом, отталкивает мои руки, но я цепляюсь, не отпускаю. Тогда он хватает меня за плечи — сильно, почти грубо — и оттаскивает назад, чтобы самому прижать рану ладонями.

Он что-то кричит.

Его пальцы дрожат. Я вижу это ясно — крупная, неконтролируемая дрожь пробегает по кистям, по предплечьям, даже когда он пытается держать руки неподвижно. Он кричит на охрану — коротко, резко, отдает приказы: врач, машина, кровь, быстрее. Голос твердый, командный, но руки — дрожат, выдают все его состояние.

Я смотрю на них обоих и не могу пошевелиться. Только плачу — беззвучно, открытым ртом, слезы текут по щекам, падают на пол.

Алевтина исчезает.

Краем глаза я вижу, как она отступает назад, в тень коридора — медленно, спокойно, пока все кричат и стреляют. Она не бежит — просто делает шаг в темноту, и ее будто никогда здесь не было. Никто не останавливает. Никто даже не замечает в этот миг.

Отдаленно я слышу выстрел. Где-то оттуда. Откуда-то из глубин особняка, и вздрагиваю всем телом, словно ощутив чью-то невероятную боль.

Кровь Дана уже повсюду — на мне, на Демe, на полу. Она пахнет железом, солью и чем-то горьким, металлическим. Этот запах заполняет легкие, горло, всю меня изнутри. Чуть подташнивает, но я держусь. Все, что я вспомнила, теперь не дает мне так просто их оставить. Я рядом лягу, если он попросит… Только бы жил…

Я тянусь к нему снова — протягиваю руки, пачкаю его волосы, лицо, шепчу бессвязное: «не уходи», «пожалуйста», «я все вспомнила»… Но он уже не отвечает. Глаза закрываются медленно, веки тяжелеют, как будто кто-то тянет их вниз.

Дем прижимает рану, говорит что-то. Я чувствую только, как его дрожь передается мне через воздух, через холодный камень под нами, через это месиво из ужаса и отчаяния.

Я сижу на коленях в луже его крови, и впервые в жизни понимаю, что значит по-настоящему бояться потерять кого-то навсегда.

Не вспоминать.

Не подозревать.

А знать — вот сейчас, прямо сейчас, он может уйти.

И ничто на свете уже не вернет его обратно.

Финал ночью!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

28 глава

Дем

Я устало провожу ладонью по лицу, ощущая под пальцами холодную, неприятно липкую от нервного пота кожу.

Мы в ее спальне. Сейчас она лежит и смотрит в потолок, иногда прерывисто дыша. Кажется, я буквально слышу, как она вспоминает все наше прошлое.

— После того, как ты уехала от нас... после того, как мы произнесли тебе те страшные, жестокие слова... мы искали вас обеих. Потому что в какой-то момент мы окончательно перестали понимать, кого именно из вас мы потеряли в ту ночь. Кого мы на самом деле предали своими словами. Кого мы... любили…

Последнее слово выходит из моего горла с огромным трудом, почти беззвучно срывается с пересохших губ.

Тишина снова тяжело ложится между нами.

Ангелина наконец медленно поворачивает голову на подушке, и ее взгляд встречается с моим. Ее глаза покраснели и припухли от непролитых слез, но остаются сухими, словно она запретила себе плакать. Она смотрит на меня долго, очень долго, и в этом взгляде я читаю столько всего — боль, усталость, недоверие, и где-то в самой глубине — крохотную искорку надежды.

Потом она спрашивает — тихо, почти без интонации, ровным севшим голосом:

— А сейчас вы знаете, кого любите на самом деле?

Я не отвожу глаз от ее лица, не позволяю себе спрятаться от этого вопроса. Хочу, чтобы она ясно увидела, что я не лгу, что каждое мое слово — чистая правда.

— Теперь знаю, — отвечаю я так же тихо, и мой голос звучит хрипло от сдерживаемых эмоций. — Но я смертельно боюсь, что осознание пришло слишком поздно. Что мы упустили свой шанс.

Она не отвечает мне ни слова. Только медленно закрывает глаза, опуская тяжелые веки. Одна-единственная слеза все-таки выкатывается из-под густых ресниц — она медленно скатывается по ее виску, оставляя за собой влажную блестящую дорожку на бледной коже, и исчезает в спутанных волосах.

Я не двигаюсь с места, не решаюсь прикоснуться к ней, хотя каждая клетка моего тела кричит об этом. Просто сижу рядом с ней в полумраке — одновременно так близко, что слышу ее дыхание, и так бесконечно далеко, словно между нами пролегли непреодолимые мили.

Впервые за всю свою сознательную жизнь я с абсолютной ясностью понимаю, что правда может оказаться неизмеримо тяжелее любой, даже самой чудовищной лжи.

Потому что правду уже невозможно спрятать обратно в тень.

И ее уже никак нельзя отменить, переписать, сделать иной.

Она просто есть — и с ней придется жить дальше.

Мы с Даниелем однажды упустили свой шанс, оттолкнули ее. Но если вспомнив нас, Ангел все еще остается тут, в Италии, это… Что-то да значит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

29 глава

Утро приходит тихо, почти украдкой. Легкий ветерок просачивается через приоткрытое окно, шевелит тонкие шторы и приносит с собой соленый, свежий запах моря и сладковатый аромат цветущих кипарисов.

Я открываю глаза в своей постели и сразу чувствую его тепло рядом. Дем лежит на боку, лицом ко мне. Его рука покоится на моей талии поверх простыни — тяжелая, надежная, родная. Он не спит. Просто смотрит. В темных глазах — усталость, но за ней проступает что-то новое: хрупкое, почти обнаженное, словно он впервые позволил себе быть уязвимым.

Ночь после его признания мы оба почти не спали. Я ворочалась, пытаясь уложить все по полочкам, а он молча сидел рядом иногда касался моей руки кончиками пальцев, будто напоминал, что он все еще здесь.

Я придвигаюсь ближе, не раздумывая. Мои пальцы ложатся на его щеку — щетина колется, но под ней кожа горячая, живая. Он не отстраняется. Только на мгновение прикрывает глаза, когда я провожу большим пальцем по его нижней губе — медленно, словно запоминая ее очертания. А потом он наклоняется и целует меня. Нежно. Без спешки. Будто пробует меня заново, впервые за очень долгое время. Его губы мягкие, чуть солоноватые, и от этого простого вкуса внутри все сжимается сладко и болезненно.

Я отвечаю, приоткрываю рот, позволяю языку встретиться с его. Его ладонь медленно соскальзывает с талии ниже, на бедро. Пальцы скользят по коже под простыней — легко, почти невесомо, но от этого по всему телу разбегаются мурашки. Тепло рождается где-то глубоко внизу живота. Я прижимаюсь ближе, моя грудь касается его груди через тонкую ткань рубашки, которую он так и не снял ночью. Сердце колотится — его и мое — в разном ритме, но одинаково сильно.

— Ты такая теплая, — шепчет он прямо в мои губы. Голос низкий, хриплый от недосыпа и желания. От этих слов по спине пробегает дрожь, горячая и сладкая. Я запускаю пальцы в его волосы, слегка тяну, заставляя запрокинуть голову, и прижимаюсь губами к шее — туда, где под кожей быстро, неровно бьется жилка. Целую ее, ощущая вкус его кожи, его пульс на своих губах.

Он осторожно переворачивает меня на спину. Накрывает своим телом — не всей тяжестью, а ровно настолько, чтобы я чувствовала его тепло, его защиту, его желание. Руки скользят под мою сорочку, пальцы проходятся по ребрам, по животу, поднимаются выше. Он ласкает мою грудь медленно, круговыми движениями, большим пальцем нежно касается сосков, которые мгновенно отзываются, твердеют, тянутся к нему. Я выгибаюсь навстречу, дыхание сбивается, становится прерывистым.

Он опускается ниже — губами касается ключицы. Его рука скользит еще ниже, между бедер. Сначала он испытывает меня легкими касаниями, потом увереннее, круговыми, медленными движениями, от которых дыхание вырывается громким, дрожащим вздохом прямо в его шею. Я чувствую, как он напряжен, тверд, горяч — через ткань брюк, когда прижимаюсь к нему бедром. Начинаю двигаться в такт его руке — медленно, жадно растягивая каждое мгновение.

Я расстегиваю его рубашку дрожащими пальцами, провожу ладонями по груди, по напряженному животу, опускаюсь ниже. Коснувшись его через ткань, ощущаю жар, твердость, пульсацию. Он тихо стонет, прижимается сильнее, но не торопит — просто отдается моим движениям: вверх-вниз, медленно, чувствуя каждый мой жест.

Мы движемся вместе — его рука на мне, моя на нем. Дыхание сплетается, губы находят губы, шею, плечи. Жар нарастает, становится почти невыносимым. Тело дрожит, натягивается, как струна. И вот она — волна. Медленная, глубокая, накрывающая с головой. Я выгибаюсь, прикусываю его плечо, чтобы заглушить крик, и оргазм проходит через меня мощными, пульсирующими толчками, заставляя мышцы сжиматься вокруг его пальцев.

Через несколько мгновений он следует за мной. Тело напрягается, дыхание обрывается, горячий стон тонет в моих волосах, а я чувствую тепло на своей ладони.

Мы лежим, тяжело дыша. Его голова покоится на моей груди, моя рука перебирает влажные пряди его волос. Слова не нужны. Мы просто есть.

Потом он поднимает голову, целует меня в лоб — медленно, почти благоговейно.

«Нам нужно ехать, — шепчет он. — К Дану».

Я киваю. Мы встаем, одеваемся молча, но между нами теперь другая тишина. В машине он берет мою руку в свою. Пальцы переплетаются, большой палец медленно гладит мою кожу. Я смотрю в окно, но всем сердцем остаюсь с ним.

Они тогда ошиблись.

Я же хочу дать им второй шанс. Хочу, чтобы они были рядом…

Хочу быть с ними.

В больнице Дан уже приходит в себя. Он лежит на подушках, бледный, с капельницей в руке, но глаза ясные. Улыбается нам слабо, но так знакомо.

— Выглядишь ужасно, — говорит Дем.

Дан переводит взгляд на меня.

— А ты… в порядке?

Я подхожу, сажусь на край кровати, беру его холодную руку в свои.

— Да, — шепчу я. — Благодаря тебе.

Мы говорим недолго — он еще слаб, но пытается шутить, чтобы стало чуть легче и проще. Дем стоит у окна, скрестив руки, но я вижу, как его плечи медленно опускаются, как напряжение уходит.

Я вздыхаю.

— Я прощаю вас, — говорю, и голос дрожит, но держится. — Обоих. Но если вы еще раз мне причините боль, я навсегда исчезну из вашей жизни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог

Одиннадцать месяцев спустя.

Сицилия прекрасно в любое время года. Начинается осень, солнце еще греет, но уже не душит. В воздухе витает запах спелого инжира, морской соли и дымка от костров в долине. Особняк на скале словно парит над морем, и каждое утро бирюзовая вода радует глаз.

Ангелина сидит на веранде в невесомом шелковом халатике небесного цвета. В ладонях большая белая чашка — горячий зеленый чай с тончайшей жасминовой нотой, чуть горьковатый, обжигающий кончик языка. Она смотрит вниз, на тренировочную площадку: черные футболки охраны, глухие звуки ударов, пот, блестящий на спинах в утреннем свете. Все как всегда. Все спокойно.

Босые шаги по нагретой солнцем плитке. Она чувствует его приближение еще до прикосновения — по воздуху, по легкому шагу. Руки Дана ложатся на ее плечи — сильные, теплые, родные до дрожи в позвоночнике. Он наклоняется, губы касаются шеи — сначала едва, словно пробуя на вкус, потом жестче, с легким прикусом, от которого по коже разбегаются мурашки.

Ангелина улыбается в чашку, но сказать ничего не успевает. Одним движением он поднимает ее и разворачивает ее к себе. Чай опасно плещется, несколько горячих капель падают на запястье. Дан смотрит снизу вверх — глаза темные, голодные, с той самой искрой, от которой у нее всегда замирает дыхание. Он забирает чашку из ослабевших пальцев, ставит на столик, а потом притягивает ее к себе и целует — глубоко, жадно, с низким рычанием в горле. Язык вторгается, руки сжимают ягодицы сквозь тонкий шелк, прижимая так сильно, будто хочет вобрать ее в себя целиком.

Она отвечает мгновенно — пальцы в его волосах, зубы на его нижней губе, ответный стон. Он рычит еще раз — низко, почти по-звериному, — подхватывает ее на руки и несет внутрь, не разрывая поцелуя. Дверь спальни распахивается от удара плечом.

Он опускает ее на кровать — не слишком аккуратно, но бережно. Сразу накрывает собой. Халатик расходится от одного движения — шелк соскальзывает с плеч, открывая грудь, живот, бедра. Дан стягивает с себя шорты, раздвигает ее ноги коленом и входит одним мощным, глубоким толчком — до самого предела.

Ангел выгибается, впивается ногтями в его спину. Первый стон вырывается громко, почти криком. Он движется жестко, ритмично, каждый раз доходя до конца, каждый раз заставляя ее тело отвечать сладкой дрожью. Его дыхание обжигает шею, губы находят ее губы, шею, грудь — кусают, целуют, оставляют влажные горячие следы.

От ее стонов просыпается Демьян.

Он спал на краю кровати, уткнувшись лицом в подушку. Теперь медленно переворачивается, открывает глаза, видит их — и в следующую секунду уже рядом. Его ладонь ложится на ее щеку, мягко поворачивает лицо к себе. Целует — медленно, глубоко, почти мучительно нежно, пока Дан продолжает двигаться внутри нее, ускоряя темп.

Демьян отстраняется лишь на мгновение — чтобы стянуть футболку, сбросить брюки. Потом прижимается к ее боку, сильная рука скользит по ее шее…

Она кричит в губы Демьяна, впивается пальцами в плечо Дана, чувствуя, как оргазм накатывает огромной, долгой волной — мышцы сокращаются вокруг него, сжимают, не отпускают. Дан кончает следом — резко, с низким рыком, вжимаясь в нее всем телом, заполняя до краев.

Демьян ждет, пока она перестанет дрожать. Потом мягко переворачивает ее на бок, лицом к себе. Входит медленно, давая ей время снова привыкнуть к нему. Дан прижимается сзади, его ладони ложатся на ее грудь, губы находят затылок. Демьян движется плавно, глубоко, каждый толчок сопровождается тихим, почти болезненным стоном — его и ее одновременно.

Когда она кончает во второй раз — тише, но дольше, растянуто и безумно сладко, — он наконец позволяет себе отпустить контроль и догоняет ее с долгим, хрипловатым выдохом.

Они лежат втроем — мокрые, тяжело дышащие, переплетенные руками, ногами, дыханием. Пот медленно остывает на коже. Сердцебиение постепенно успокаивается. За окном все так же ласково шумит море, внизу продолжается тренировка охраны…

Но вот уже почти что год Ангел безуспешно пытается усмирить двух демонов.

Признаться честно, у нее это плохо получается, и скорее Ангел превратится в дьяволицу.

Но и это совсем другая история…

***

Конец истории Ангела и Демонов!

Эта история получилась сложной, потому что я только потихоньку оттачиваю грани детектива/криминала.

Как же я давно не писала от третьего лица, дорогие! Как вам эпилог от третьего лица? Я хотела, чтобы мы чуть подсмотрели за этой троицей, хих)

Комментарии к этой книге закрыты. Я считаю, что история получилась невероятной, но так как я ранимый автор, которому эта история далась сложно, читать ваши недовольства я не хочу. Не стоит нести свой приготовленный негатив под другие книги, я их там удалю.

Если вам не нравятся мои книги, вы можете выбрать другого автора)

Если вам не нравится ХЭ в мжм… Что вы тут делаете?

Приглашаю также в свой тг-канал tommyglubln, я там очень активна)

***

А еще приглашаю всех в свою новинку!

Как я перепутала номера, попав в руки к практически незнакомцам. Возможно, я не перепутала, и меня толкнула сама судьба в руки тех, кого я толком не знала?

Книга тут,

бесплатно

:

*

Я беременна, мальчики!

— Почему ты не сказала сразу о беременности?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я кладу вилку. Вытираю губы салфеткой — медленно, чтобы выиграть пару секунд. Улыбаюсь.

— А что бы это изменило, Кир? Все было случайно. Одна ночь. О которой мы договорились забыть. Никто никому ничего не должен. У тебя через три недели международные. Ты должен быть в лучшей форме. А у тебя, Артем… передача бизнеса в самом разгаре. Договоры, встречи, ночи без сна. У вас обоих нет времени на… — запинаюсь, подбирая слово, — ...на все это. И я не хочу быть той, кто испортит вам жизнь.

***

Одна ночь с ними положила начало чему-то большему. Тому крохе, что сейчас бьется у меня под сердцем. Однако, я не хочу, чтобы они о нем вообще знали.

И даже если узнают, я все равно против, чтобы они участвовали в жизни малыша и моей. Потому что ни один из них не сможет стать идеальным партнером…

Или… Могут оба?

Книга тут:

Конец