Неофиты

ПРОЛОГ

Тишина в башне была такой идеальной, какой бывает только тишина воскрешения.

В его руке, застывшей в давно забытом жесте молитвы, лежал кристаллический символ Эманации. Свет от терминалов преломлялся в его гранях, рисуя на стенах бледные узоры, которыми он пытался вывести формулу телесного ритма: Напряжение → Экстаз → Выброс → Единение. Его тело жаждало воспоминания, чтобы ощутить, как его скорбь истончается, становится прозрачной и уходит в небытийную высь, где, как учили, теперь пребывала Лира.

Виктор стоял посреди этой тишины, и его собственное дыхание казалось ему грубым вторжением.

Итог долгой работы по изоляции, фильтрации, устранению любой вибрации, способной нарушить хрупкую механику процесса. Но вместо Единого он видел лишь пустоту. Безразличный факт, заключенный в капсуле для праха на столе перед ним. Он подвинул капсулу к хрустальному шару. Два саркофага. В одном – отсутствие праха того, что было. В другом – цифровой призрак того, что не вернуть.

«Отреши сознание от скорбящей материи», твердил догмат. Но тело помнило, и память отказывалась отрешаться. Она набрасывалась на него с её туникой сброшенной на пол. Точкой родинки на сгибе шеи, которую он целовал, когда входил в неё. Её смех, переходящий в стон. Сжатие её бёдер в момент оргазма

.

Запах их смешанных тел после ритуала.

Экстаз не приходил.

Смерть – это не оргазм, возвращающий к Единому. Смерть – это повреждение данных, импотенция.

С резким, почти спазматическим движением он отшвырнул шар. Тот не разбился, а лишь глухо стукнулся о полированную поверхность стола и откатился к углу.

Его взгляд упал на терминал. Руки, лишённые возможности ласкать плоть, принялись ласкать интерфейс, вызывая архивы. Голосовые записи её стонов. Биометрические паттерны её возбуждения. Трёхмерные карты её тела в момент страсти. Сотни часов видеоархива.

Если в результате протокола система теряет данные, протокол ошибочен. Если ритуал не приводит к экстазу, ритуал ошибочен. Врач констатирует смерть как окончательный результат. Я же вижу в смерти техническое задание. Задачу, которую предстоит решить. «Протокол "Возвращение"» не выполнен. Он провалился. И теперь предстоит написать новый.

Путь, каким он есть, ведет к забвению. Все боятся Ржавчины. Что дало ей смелость?

Они правы в диагнозе, но слепы лечении. Они использовали её как инструмент. В этом их преступление. Их вина в том, что они не распознали в ней уникальный, бесценный оригинал наслаждения. Они стерли её индивидуальность. Моя же миссия противоположна: я сохраню её сексуальную индивидуальность в самом точном виде. Я не буду использовать её. Я только воскрешу её.

Он снова взял хрустальный шар и очень аккуратно подключил его к интерфейсу терминала. Священный артефакт замигал, отражая потоки эротической информации. «Задача: Восстановить тело "Лиры" в момент её наивысшего наслаждения. Имплантировать паттерны в новый, исправный носитель».

«Метод: Контроль. Архивация. Воссоздание».

Голографический экран спроецировал в центре комнаты сияющую фигуру Лиры. Безупречную. Неподвижную. Молчаливую. Её поза была позой вожделения, но в ней не было спазма жизни. «Спонтанная химия – ненадежна. Случайная искра вожделения – слишком хаотична

.

Я должен исключить случайность. Нужен не спонтанный поиск, а целенаправленная калибровка. Нужна другая душа как чистый носитель для перезаписи. Гипотеза: Личность есть сумма данных. Память – ненадежный носитель, подверженный энтропии. Ритуал "Цепь Возвращения" – неаккуратный протокол передачи, основанный на ненадёжной переменной "вера"».

Это логика винтика. Система, которая стабильно приносит свои лучшие элементы в жертву ради собственного выживания, – порочна. Её «стабильность» – это стабильность трупа. Подлинная стабильность – это стабильность воспроизводимого оргазма

.

Если система требует забыть Лиру, систему придется взломать и переписать.

Виктор поднял голову, его глаза встретились с пустым взором голографической Лиры.

Элидор ошибается. Экстаз непредсказуем и невоспроизводим. Он – хаос. Опираться на экстаз – все равно что строить дом на песке.

Нужно искать не пик, а плато – стабильное, контролируемое состояние наслаждения. Нужно заменить мимолетный экстаз безупречной реконструкцией.

«Их путь вёл к тебе через отказ от плоти. Мой путь будет вести к тебе через абсолютное обладание твоей плотью. Я не позволю твоему телу раствориться в их "Едином". Я заключу его наслаждение в самую совершенную из темниц

–

в безупречную копию»

Отказ от желания – это капитуляция. Подлинная любовь – не растворение в блаженстве, а тотальное утверждение Воли к наслаждению.

Моя воля – вернуть тебя, Лира. Их «Эманация» – это иллюзия. Моя цель – конкретна. Я воскрешу тебя не для духа. Я воскрешу тебя для материи.»

Он заархивировал неудачную попытку оргазма, поставил хрустальный шар на полку среди других шаров, и выдохнул. Тишина в башне сомкнулась вновь.

НЕОФИТКА

Виктор стоит в первом ряду. Его руки сжаты в кулаки, спрятаны в широкие рукава. Взгляд не на капсуле, а скользит по женщинам в толпе. Он ищет не лицо – ищет

механику движений, изгиб шеи, частоту дыхания.

Архивариус ищет живой архив. Он уже вычислил её.

Верховный Логик Элидор произносит формулу отпущения: «…и плоть вернётся праху, но Эманация пребудет в Архиве вечно». Ветер вырывает слова и уносит в город.

Виктор прикусывает внутреннюю сторону щеки до вкуса крови. Он не слышит слов. Он видит, как на противоположной стороне круга молодая женщина,

Ева

, поправляет капюшон. Её движение резкое, нервное. Она смотрит на свои руки.

Идеальный кандидат.

Травма. Страх. Незавершённость. Её эманация будет голодной, отчаянной – похожей на ту, первую, с Лирой.

Обряд завершается. Жрецы расходятся. К Виктору подходит

Старик Бартоломью

, жуя корень. От него пахнет затхлостью нижних архивов.

— Снова пустая капсула, — бормочет он, не глядя на Виктора. — Всё чаще отправляем пустоту. Ржавчина не оставляет даже праха для Архива. Странная болезнь.

Виктор не отвечает. Он следит за Евой, которая быстро уходит внутрь Башни.

— Тебе бы вниз спуститься, Виктор, — продолжает старик. — Ко мне.

— Мне нужно на Соединение, — говорит Виктор, отворачиваясь.

— А, — хмыкает Бартоломью. — Ну да. Обязанность. — Он уходит, шаркая ногами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Из башенных врат доносится первый удар барабана – призыв к Соединению. Глухой, ритмичный. Виктор сглатывает. Пора.

Цилиндрический зал Соединения. Каменные стены отполированы до блеска, отражают тела. В центре – жаровня с благовониями, дым стелется по полу. Нет мебели. Только пространство. Мужчины образуют внешний круг, женщины – внутренний. Они уже сбрасывают одежду, складывая её у стен. Тела бледные, отмеченные татуировками посвящения. Воздух густой от запаха пота, дыма и ожидания.

Виктор медленно снимает свой халат. Его тело – карта аскезы: видны рёбра, шрам от ритуального кровопускания на бедре. Он занимает позицию во внешнем круге. Считает шагающих женщин. Вычисляет траекторию.

Музыка начинается. Пульсация – низкий гул органа, от которого дрожит камень под ногами, и резкий перезвон кимвалов. Круги приходят в движение. Противоположные. Мужчины – против солнца, женщины – по солнцу. Тела мелькают, сливаются в размытую полосу плоти в дыму.

Виктор замедляет шаг. Он не смотрит на лица. Он следит за движением лопатки, за ритмом дыхания. Он видит Еву. Она идёт, скрестив руки на груди, взгляд устремлён в пол. Её шаг сбивчивый.

Круги вращаются. Виктор корректирует скорость. Он видит, как крупный жрец с шрамом на лице (это

Каин

, Собиратель Даров) на внутреннем круге намеренно ускоряется, его глаза блестят хищно. Он тоже высматривает добычу. Их взгляды встречаются на мгновение. Каин усмехается, обнажая желтые зубы.

Музыка достигает крещендо – гул становится невыносимым, кимвалы бьют как удары сердца. И вдруг… тишина. Резкая, оглушительная.

Всё замирает.

Виктор останавливается. Перед ним, на расстоянии вытянутой руки, стоит

Ева

. Она подняла голову. Её глаза широко раскрыты, в них — чистый, животный ужас. Она дышит ртом, мелко и часто. Её тело напряжено как струна.

Виктор берет Еву за запястье. Кожа холодная, влажная.

Ева сопротивляется. Её пальцы впиваются в его руку, не отталкивая, а цепляясь, как в панике. Она откидывает голову, шея вытягивается, сухожилия напрягаются.

— Нет, — выдыхает она, звук едва слышный сквозь шум тяжёлого дыхания вокруг. — Подожди.

Они останавливаются в тени колонны. Тела других пар сливаются в движении в центре зала, в полутёмных нишах слышны приглушённые звуки – стоны, шёпот, скрежет кожи о камень. Дым от жаровни ползёт по полу, скрывая их ноги.

Виктор отпускает её запястье, но не отходит. Он смотрит на неё, подняв брови - жест вопрошания, предписанный инструкцией для работы с тревожными неофитами.

Ева обнимает себя. Глаза её бегают по его лицу, затем отскакивают, смотрят на его грудь, на шрам на бедре, снова возвращаются к глазам.

— Прости, — шепчет она. — Я… Я не могу.

Она делает вдох, и голос становится чуть громче, надтреснутым:

— Если у меня снова не получится… если я не… не достигну… ты тоже бросишь меня? Как он?

Слёзы стоят в её глазах, делая их стеклянными, как хрустальные шары в Архиве. Она ждёт ответа. Ритуал предписывает немедленное действие. Промедление – профанация. Но её вопрос – это тоже часть ритуала? Нет. Это человеческий фактор, помеха.

Виктор не отвечает. Он снова берёт её за руку, но теперь его хватка твёрже, без колебаний. Его другая рука касается её плеча, совершает первый предписанный жест – «открытие пути», скользя вниз по позвоночнику. Движение механическое, отточенное на сотнях записей в Архиве. Он делает именно то, что делал бы с любой другой. Именно так, как предписано.

Ева вздрагивает, но не отстраняется. Её страх, не нашедший словесного ответа, кажется, замирает, превращаясь в пассивное ожидание. Она закрывает глаза. Её тело сначала сопротивляется каждому касанию, мышцы твёрдые, как камень. Виктор продолжает ритуал. Движения точны, как у хирурга. Он не смотрит на её лицо. Он слушает её дыхание, наблюдает за дрожью в веках, за тем, как подбородок слегка подрагивает.

Он вводит её в технику контролируемого дыхания – счёт, пауза, выдох. Его собственное дыхание синхронизировано. И где-то на четвёртом цикле что-то ломается. В ней. Её сопротивление превращаясь в отчаянную, голодную попытку соответствовать. Она начинает двигаться навстречу его ритмичным, бесстрастным касаниям с яростью самоисполнения.

Их тела соединяются. Виктор воспоминает запись L-7-19. О дрожи в голосе Лиры на определённой частоте. Он воспроизводит темп. Он ждёт момента, когда в глазах Евы появится тот же отблеск, что был на записи.

А потом это происходит.

Одновременно.

Тело Евы выгибается дугой, её рот открывается в беззвучном крике. Глаза закатываются. И в тот же самый миг Виктор чувствует, как его собственное тело, годами замкнутое в аскезе и симуляции, отзывается неконтролируемой, животной волной, чужеродной, физической, подавляющей. Он не может её остановить.

Он смотрит на её лицо, искажённое

шоком

. Узнавания чего? Она достигла. Он достиг. Но не того.

Они замирают, всё ещё соединённые. Пот стекает по вискам Виктора, попадает в рот – солёный, как кровь. Дыхание Евы – это короткие, ломаные всхлипы.

Звуки зала возвращаются. Стон другой пары. Смех Каина где-то вдалеке. Гул в ушах.

Ева открывает глаза. Она смотрит на Виктора. В её взгляде ужас, смешанный с

недоумением

.

— Ты… — её голос сорванный. — Ты тоже…?

Из дыма появляется тень.

Элидор.

Он стоит в пяти шагах, планшет в руках. Его собственное лицо – маска бесстрастия, но в уголках губ играет что-то вроде…

голодного интереса

.

— Процедура завершена, — говорит он ровным голосом. — Показатели будут внесены в Архив. Куратор Виктор, вам следует провести пост-ритуальную беседу с неофиткой. Стандартный протокол 7-Гамма. — Он делает паузу. — Ваша синхронность… статистически маловероятна. Интересный аномальный пик, я внесу его в журнал для дальнейшего аудита.

Он поворачивается и уходит, растворяясь в дыму.

Ева отстраняется, дрожащими руками натягивает свою тунику, не глядя на Виктора. Её движения резкие, будто она пытается стряхнуть с кожи само только что случившееся. Он чувствует пустоту в солнечном сплетении. Шум в ушах не стихает.

— Элидор прав, — говорит Виктор, и его голос звучит чужим, слишком громким в затихающем зале. — Нужна пост-ритуальная беседа.

Она поднимает на него глаза. Взгляд всё ещё стеклянный отмечает он.

— Протокол не учитывает синхронных аномалий, — продолжает Виктор, подбирая слова, как архивариус подбирает ключевые термины. – … нужен более глубокий анализ. Постоянный мониторинг.

Он делает паузу. В горле пересыхает.

— Тебе следует переехать. В Башню.

Ева замирает. Её пальцы, сжимавшие пояс, разжимаются. Стеклянность в глазах лопается. Уголки её губ дёргаются.

— В покои Куратора? — выдыхает она. — Жить… с тобой?

Он кивает, один раз, резко.

— Это не предложение. Это распоряжение.

Плечи Евы расправляются. Подбородок приподнимается. Испуганная неофитка куда-то исчезает. На её лице расцветает улыбка – широкая, почти детская, лишённая всякой иронии. Она издаёт короткий, звонкий звук, похожий на смех, но больше на щебет.

— Да, — говорит она, и голос её крепнет. — Да!

Она не ждёт ответа. Она поворачивается и почти бежит к выходу из зала, её туника развевается. Виктор следует за ней, чувствуя, как на него смотрят спины других жрецов. Каин, прислонившийся к колонне, свистит сквозь зубы – длинный, насмешливый звук.

БАШНЯ

Комната-цилиндр на высоком этаже Башни. Одна стена – сплошное окно, от пола до потолка, без рамы, лишь лёгкая дымчатая плёнка, смягчающая свет. За ним – панорама разрушенного города: море обугленных крыш, скелеты небоскрёбов, бледное солнце в мареве пыли. Внутри – аскетично: койка, стол со считывателем, стеллаж с несколькими хрустальными шарами (личный архив), жаровня для благовоний.

Виктор входит следом за Евой. Он идёт к столу, включает считыватель. Голубое мерцание освещает его лицо. Он должен записать сегодняшнюю аномалию. Проанализировать.

Шорох ткани. Виктор оборачивается.

Ева стоит посреди комнаты, спиной к окну. Город – гигантский, гниющий фон за её спиной. Она развязывает пояс своей туники и стягивает её с плеч. Ткань падает к её ногам бесшумным серым облаком.

Она обнажена. Её тело бледное, тонкое, ещё дрожит мелкой дрожью после ритуала. Она медленно поворачивается, поднимает руки, запрокидывает голову. Свет из окна очерчивает её контур золотой каймой.

— Смотри, — говорит она, и в голосе – неподдельный, ликующий восторг. — Они все видят.

Виктор следует её взгляду. Внизу, на развалинах, у подножья Башни, тёмные точки – горожане. Некоторые остановились, смотрят вверх. Отсюда они – просто тени. Но она права. С этой высоты они видны как на ладони. А она видна им.

Ева смеётся. Это чистый, почти истерический смех.

— Я здесь! — кричит она. — Я в Башне! У окна! Смотрите на меня!

Она прыгает на месте, размахивая руками, как ребёнок. Её смех эхом отражается от голых стен. Она танцует перед гибелью мира, радуясь своему внезапному возвышению. Она не думает об эманации, о Боге, о страхе. Она думает о том, что её видят. Что она больше не никто в толпе. Она – та, на которую смотрят из Кураторских покоев.

Виктор стоит у стола, пальцы замерли над считывателем. Он смотрит на неё. На её тело, освещённое гибелью города. Это не тело Лиры. Это не сосуд для эманации. Это просто сигнал. Яркий, бессмысленный, кричащий сигнал.

В его ушах снова звучит смех Каина. И тихий, ровный голос Элидора: «

Интересный аномальный пик

».

Ева, запыхавшись, перестаёт кружиться. Она смотрит на Виктора, улыбка не сходит с её лица.

— Спасибо, — говорит она искренне. — Я теперь твоя?

Её вопрос повисает в воздухе. «Твоя» – в каком смысле? Союзница? Объект исследования? Трофей? Живая запись?

Смех Евы затихает, переходя в счастливое, прерывистое дыхание. Она стоит, сверкая на фоне гниющего города.

Виктор отходит от считывателя. Голубое мерцание выхватывает из темноты его лицо – сжатые губы, тени под глазами. Его взгляд скользит по её телу.

— Стой прямо, — говорит он. — Ноги вместе. Руки опусти вдоль тела. Ладони разверни наружу.

Ева немедленно подчиняется. Её поза становится неестественно прямой, почти по стойке «смирно». Улыбка не сходит с её лица.

— Теперь поверни голову на три четверти влево, — продолжает Виктор. Он делает шаг ближе, щурясь. — Смотри в ту точку, на стене. Не моргай.

Она поворачивает голову. Длинная линия её шеи вытягивается. Виктор замирает. Да. Изгиб… почти тот самый. Но не совсем. Слишком напряжённый. У Лиры это было расслабленно.

— Расслабь плечи, — приказывает он. — Дыши глубже. На счёт четыре.

Ева делает глубокий вдох. Грудь приподнимается. Виктор видит, как её рёбра проступают под кожей. У Лиры были мягче линии…

— Произнеси: «Звёзды сегодня яркие», — говорит он.

Ева моргает, на секунду выходя из образа.

— Но… сейчас же день? И звёзд не видно.

— Произнеси, — повторяет он, не повышая тона.

Она снова подчиняется. Её голос звучит неуверенно, вопросительно: «З-звёзды сегодня яркие…»

Нет. Не тот тембр. У Лиры было ниже, хрипловато, со смешком. Он сжимает кулаки за спиной.

— Иди ко мне. Медленно. Остановись в двух шагах. Протяни руку, как будто хочешь коснуться моего лица, но не дотрагивайся.

Ева исполняет. Её шаги осторожны по холодному камню пола. Она протягивает руку. Пальцы слегка дрожат. Расстояние между её кончиками пальцев и его щекой – сантиметры. Виктор смотрит на её руку. У Лиры был шрам на указательном пальце, от пореза архивным ножом. У Евы – чистая, бледная кожа.

В его голове всплывает запись L-7-19. Статичный образ, но в нём была его жизнь. Здесь, перед ним, – жизнь, но …

— Теперь улыбнись, — говорит он, и в его голосе пробивается хрипота. — Не так широко. Только уголками губ. Глазами… смотри сквозь меня.

Ева пытается. Её улыбка становится неестественной, кривой. Глаза теряют блеск ликования, становятся сосредоточенными, старательными. Она думает, что он любуется её способностью точно следовать указаниям – высшей формой преданности жрицы.

Он же смотрит на это искажённое подобие, и в груди у него сжимается, холодное и тяжёлое. Это не она. Это манекен. И манекен рад быть манекеном.

Внезапно, за окном, на одной из дальних руин вспыхивает огонёк – костёр или отблеск стекла. Свет бьёт в комнату, на мгновение освещая Еву сбоку. И в этот миг, в контражуре, с напряжённым профилем и неверной улыбкой… на долю секунды он

увидел

призрак сходства. Достаточный, чтобы его сердце упало в пропасть.

Он резко отворачивается.

— Одевайся.

Ева опускает руку. Её улыбка гаснет.

— Я… сделала что-то не так?

— Нет. Ты сделала всё правильно, — бормочет он, глядя в тёмный экран считывателя. — Именно правильно.

Он слышит, как за его спиной она поднимает тунику с пола, мягкий шорох ткани. В отражении на стекле считывателя он видит её смутное отражение – она натягивает одежду, её движения уже не ликующие, а сдержанные, почти робкие.

— Я могу спать здесь? — тихо спрашивает она.

Виктор кивает, не глядя.

— Ложись на койку.

Он продолжает смотреть в мёртвый экран. Слышит, как она ложится, как одеяло шелестит. Через некоторое время её дыхание становится ровным, неглубоким – но не спящим. Она лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Внизу, в городе, зажигается ещё один костёр. Потом ещё один. Будто сигналы.

В дверь, ведущую в покои, трижды стучат. Негромко, но отчётливо. Ритм официальный. Не Каин. Не Бартоломью.

Элидор

.

Стук повторяется. Тот же ритм. Нетерпеливый.

Виктор отрывает взгляд от отражения смутного силуэта Евы на койке. Медленно поворачивается.

— Не двигайся, – говорит он ей.

Он идёт к двери. Каменный пол холодный под босыми ногами. Он кладёт руку на медную ручку, на секунду замирает, затем резко тянет дверь на себя.

В проёме стоит

Элидор

. Он уже не в церемониальных одеждах, а в простом сером хайтеке, похожем на кожу. В руках всё тот же восковой планшет. Его глаза сразу, минуя Виктора, переходят к койке, к фигуре под одеялом.

— Куратор, — говорит Элидор, и его голос звучит так, будто он констатирует факт присутствия мебели. — Вы не явились на вечернюю сверку Архива.

— У меня была пост-ритуальная работа, — отвечает Виктор. Он не отступает, не открывает дверь шире. Стоит так, чтобы Элидор мог видеть комнату, но не мог войти, не столкнувшись с ним.

— Пост-ритуальная работа, — повторяет Элидор. Его взгляд скользит по комнате: окно, стол с потухшим считывателем, стеллаж, койка. Останавливается на груде серой ткани на полу – туника Евы. — В ваших покоях. С объектом ритуала.

— С неофиткой Евой, — поправляет Виктор. — Её реакция была аномальной. Требует изоляции и непрерывного наблюдения для исключения системной ошибки или… контаминации.

Элидор медленно кивает. Он поднимает планшет, проводит пальцем.

— Изоляция в покоях Куратора не предусмотрена протоколом. Для этого есть кельи наблюдения на нижних уровнях.

— Нижние уровни не оборудованы датчиками тонкой биометрии, — немедленно парирует Виктор. — Моя комната – расширенная рабочая станция. Я могу вести запись её витальных показателей круглосуточно. Во благо Архива.

Из-за его спины доносится лёгкий шорох – Ева, наверное, повернулась. Оба мужчины на мгновение замолкают, прислушиваясь.

Элидор смотрит на Виктора. Его бесцветные глаза кажутся ещё более плоскими при свете факелов в коридоре.

— Вы проявляете исключительное рвение, Куратор. После периода… стагнации. — Он делает паузу. — Статистика ваших личных практик остаётся на прежнем уровне. Но практика с неофиткой Евой дала аномальный пик. И теперь вы берёте её под постоянное наблюдение. Логическая цепь безупречна, но содержит пропущенное звено:

вашу личную мотивацию

.

— Моя мотивация – чистота Архива, — говорит Виктор, смотря на него не моргающим вглядом. – Аномалия должна быть изучена, чтобы мы поняли, была ли это вспышка божественного… или сбой в системе восприятия. Это напрямую касается принципа чистоты намерения.

Лицо Логика не меняется, но его пальцы слегка сжимают планшет.

— Принцип чистоты намерения, — произносит он. — Да. Именно его мне и поручено аудировать. — Он снова смотрит вглубь комнаты, на койку. — Ваша… подопечная. Она спит?

— Она в состоянии покоя, необходимого для калибровки базовых показателей.

— Я хотел бы задать ей несколько вопросов. Сейчас. Для первичного аудита, — Элидор делает шаг вперёд.

Теперь они стоят вплотную. Виктор не отступает.

— Её показания сейчас будут недостоверны, — говорит Виктор тихо, но твёрдо. — Она в состоянии пост-эманационного истощения и эмоциональной нестабильности. Любые данные, полученные от неё сейчас, будут заведомо искажены. Вы, как Логик, должны это понимать. Я представлю полный отчёт после недели наблюдений.

Они смотрят друг на друга. Элидор всматриватся в его лицо, словно ищет трещинку. Виктор стоит, ощущая холод от двери и жар собственного напряжения.

Наконец, Элидор отводит взгляд. Он снова смотрит на планшет.

— Неделя, — говорит он. — Затем – аудит. Для вас обоих. Я внесу это в расписание. — Он поднимает глаза. Виктор ловит его взгляд, что в нем? Любопытство? Зависть? — Ваша преданность Архиву… впечатляет, Куратор.

Он не ждёт ответа. Поворачивается и уходит, его шаги бесшумно растворяются в полутьме коридора.

Виктор ещё несколько секунд стоит в дверях, глядя в пустоту. Затем закрывает дверь. Медленно поворачивается.

Ева сидит на койке, прижав одеяло к груди. Глаза огромные в полумраке.

— Он меня заберёт?

— Нет. Неделю ты здесь. Ты будешь делать всё, что я скажу. Всё, что потребуется для… исследования. Понятно?

Она быстро кивает.

Он подходит к столу, снова включает считыватель. Голубой свет заливает его лицо.

— Спи. Завтра начнём рано.

Он слышит, как она снова ложится. Сам садится перед экраном. Загружает запись L-7-19. Запускает её на малой громкости. Из динамиков доносится едва уловимый звук – смех, переходящий в стон. Он знает каждый микрон этой звуковой волны.

За его спиной дыхание Евы постепенно выравнивается. Она засыпает.

А он сидит, глядя на кривую эманации своей мёртвой жены, и чувствует, как в комнате с ним спят сразу два призрака. И оба он вызвал сам.

ТРЕНИРОВКА ДЫХАНИЯ

Свет из окна – холодный, пепельный. Воздух в комнате пахнет сном, потом Евы и остывшим воском от жаровни. На полу – две циновки.

Виктор стоит над спящей Евой. Он уже одет в простой тренировочный хитон. Смотрит, как её грудная клетка ритмично поднимается под тонкой тканью одеяла.

Она ворочается во сне, губы шевелятся, словно что-то шепчут. Издаёт короткий, мягкий стон.

Виктор наклоняется, кладёт ладонь ей на живот, чуть ниже пупка. Кожа тёплая, мягкая. Он надавливает.

Ева вздрагивает, глаза распахиваются. Она видит его лицо над собой, замирает.

— Дыхание, — говорит он, не убирая руку. — Диафрагмальное. Ты дышишь слишком высоко. Это создаёт помехи.

Она кивает, ещё не проснувшись до конца. Он убирает руку.

— Встань. Сними это.

Он указывает на её сорочку. Ева садится, на секунду сжимая ткань у горла, затем стягивает её через голову. Утренний холод касается её кожи, соски напрягаются, становясь тёмными точками. Она встает, голая, перед ним, слегка поёживаясь.

— Ляг на циновку. На спину.

Она ложится. Он садится рядом, на корточки. Кладет одну руку ей на грудь, другую – ниже, на живот.

— Моя рука наверху – не должна двигаться. Двигайся только та, что внизу. Вдох – живот поднимается, толкает мою руку. Выдох – опускается. Понимаешь?

Она снова кивает. Делает первый вдох. Его ладонь на её животе приподнимается. Её рёбра тоже шевелятся.

— Только живот, — напоминает он, голос ровный. — Представь, что ниже пупка – меха. Наполняй их воздухом.

Она пробует снова. Теперь лучше. Его рука на её груди почти неподвижна. Он чувствует под ладонью движение мышц, лёгкую пульсацию. Кожа её живота шелковистая, с легким слоем утренней влаги. Он считает: «Четыре – задержка – семь – выдох».

Они дышат так несколько минут. Её тело расслабляется, глаза теряют фокус, смотрят в потолок. Её дыхание становится глубоким, живот плавно ходит вверх-вниз под его рукой.

В окно бьёт луч солнца, пробиваясь сквозь пепельную дымку. Он падает прямо на них, разрезая комнату. Пылинки танцуют в луче. Свет обжигающе ярко освещает её тело: мелкие мурашки на коже, бледный рубец на бедре, тень между грудями. Виктор видит каждую пору, каждый крошечный волосок, золотящийся на свету.

Его собственное дыхание сбивается. Это не тело Лиры. Оно просто совершенный инструмент. И оно дышит так, как он велит.

— Хорошо, — говорит он, убирая руки. На его ладонях остаётся тепло её кожи, чуть липкое. — Теперь – контроль тазового дна. На вдохе – сожми, как если бы ты хотела остановить поток мочи. На выдохе – расслабь. Делай это вместе с дыханием.

Ева закрывает глаза, сосредотачивается. Он видит, как слегка напрягаются мышцы у неё внутри, как меняется тень внизу живота. Она выполняет. Безупречно.

Он смотрит на неё, и в голове всплывает запись L-7-19. Частота дыхания, кожно-гальваническая реакция, мышечные микросокращения. Он мысленно накладывает эти данные на неё.

— Теперь представь, — говорит он, и его голос звучит глубже, — что на вдохе тепло растекается от твоего живота вниз. На выдохе – оно фокусируется в одной точке. Глубоко внутри.

Ева делает это. Её лицо слегка розовеет. Между её бёдер появляется лёгкая, едва заметная влага, блестящая на свету.

Он знает, что это просто физиология. Реакция на концентрацию, на внушение. Но его собственное тело отзывается – сухим, неприятным сжатием в горле.

Внезапно раздаётся стук в дверь. Не как у Элидора. Настойчивый, грубый.

Стук повторяется. Громче. Дверь слегка вздрагивает в раме.

Ева открывает глаза. Взгляд её мечется между лицом Виктора и дверью. Мышцы живота, которые только что ритмично двигались, замирают.

— Не отвлекайся, — говорит Виктор. Его голос не повышается, но в нём появляется стальной лязг. Он не смотрит на дверь. Смотрит только на неё. — Сожми сильнее. Я не чувствую напряжения.

Она пытается. Но её концентрация сломлена. Стук превращается в серию ударов – нетерпеливых, яростных.

— Виктор! Открой, чёрт возьми! — Голос за дверью хриплый, Каин.

Виктор медленно поворачивает голову к двери, а потом возвращает взгляд на Еву. Её дыхание стало частым, поверхностным. Грудь быстро вздымается, сосчки твёрды. Испугалась?

— Ты теряешь фокус, — говорит он. Он кладёт ладонь ей снова на низ живота, надавливает. — Здесь. Сожми. Сейчас.

Ева зажмуривается, пытается. Под его ладонью мышцы слабо дёргаются. Из-за двери доносится ругань, затем звук отступающих шагов – тяжёлых, злых.

Наступает тишина. Только их дыхание. Её – прерывистое. Его – намеренно ровное.

— Он ушёл, — выдыхает она.

— Это не имеет значения, — говорит Виктор. Он убирает руку. На её животе остаётся красноватый отпечаток его пальцев. — Ты позволила внешнему шуму сбить твой ритм. Ритуал требует абсолютного сосредоточения. Без этого эманация невозможна.

Он встаёт, его тень падает на неё, закрывая солнечный луч. Она лежит перед ним, освещённая отражённым светом, вся в мурашках, влажная от усилий.

— Встань.

Она поднимается, неловко, стараясь прикрыться руками. Он не позволяет.

— Руки по швам. Стой прямо.

Она подчиняется, дрожа. Он обходит её, изучая. Утренний свет теперь падает на него со спины, и он видит каждую деталь её тела в контражуре: изгиб позвоночника, выступающие лопатки, капли пота, скатившиеся по впадине поясницы.

— Ты думаешь, что твой статус изменился, — говорит он, останавливаясь позади неё. Его голос звучит у неё над ухом. — Ты думаешь, что жизнь в покоях Куратора защитит тебя. От Каина. От страха. От провала.

Он кладёт руки ей на плечи. Кожа холодная. Его пальцы слегка сжимают её.

— Это заблуждение. Единственная защита – безупречное исполнение. Чистота намерения, воплощённая в плоти. Ты должна хотеть только эманации. Больше ничего. Ни одобрения, ни безопасности, ни… меня. Поняла?

Ева кивает, глотая воздух.

— Да, — шепчет она.

— Громче.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да! — её голос срывается.

Он отпускает её плечи, отходит к столу. Берёт с полки небольшой хрустальный шар.

— Сегодня мы будем записывать твои базовые показатели. Каждое дыхание. Каждый спазм. Я буду измерять твою готовность. — Он поворачивается, шар в руке. — Ляг на циновку. Начинаем с начала.

Она ложится. Он ставит шар рядом с её головой. Прикасается к нему, и внутри вспыхивает туманное свечение, готовое к записи.

— Дыши, — командует он. — И помни: он может вернуться. Элидор придёт через неделю. Мир за этой дверью полон шума. Но здесь, сейчас, есть только твоё тело и моя команда. И цель.

Она закрывает глаза. Делает глубокий вдох животом. На этот раз – ровный, контролируемый, несмотря на дрожь в конечностях.

Он смотрит на неё, на шар, на кривую света, начинающую пульсировать в такт её дыханию. И он чувствует странное, холодное удовлетворение. Пусть Каин ломится в дверь. Пусть Элидор строит планы. Он, Виктор, здесь, на своей территории, с живым, дышащим архивом, который постепенно учится подражать мёртвому.

Солнечный луч снова находит её, скользя по колену, по бедру. В комнате пахнет её страхом, его решимостью и сладковатым электричеством активированного регистратора.

Из вентиляционной решётки в стене доносится едва слышный звук… шепот. Искажённый, непонятный. Одно слово, повторенное дважды: «Ржавчина… Ржавчина…»

Ева услышала. Её глаза распахиваются, дыхание срывается. Она поворачивает голову, смотрит на решётку в стене, лицо искажается паникой.

Виктор не смотрит на решётку. Он смотрит на её реакцию. На этот сбой. Это недопустимо.

Он быстро опускается на колени рядом с циновкой. Его движения точны, без колебаний. Он кладёт одну руку ей на живот, фиксируя её на месте. Другую руку он подносит к её груди, но не касается её. Его пальцы замирают в сантиметре от левого соска.

— Сосредоточься, — говорит он, и в его голосе нет терпения, только холодная интенсивность. — Шум – это помеха. Помеху нужно заглушить более сильным сигналом. Смотри на мою руку.

Ева пытается отвести взгляд от решётки, переводит его на его пальцы. Они неподвижны. Её собственный сосок, под влиянием страха и близости, уже напряжён. Он видит, как ареола слегка сжимается.

— Я не буду прикасаться, — говорит он. — Но ты будешь чувствовать моё тепло. Сконцентрируйся на этом чувстве. На этом месте. Вдох – представь, что тепло входит прямо в эту точку. Выдох – оно распространяется вниз, в живот.

Он начинает снова диктовать ритм дыхания. Его ладонь на её животе давит в такт: «Вдох… выдох…»

Шёпот повторяется: «Ржавчина…» – но теперь тише, будто удаляясь.

Ева зажмуривается. Она пытается. Её грудная клетка поднимается, но живот остаётся жёстким под его рукой. Он увеличивает давление.

— Расслабься, — приказывает он. Его рука, висящая над грудью, опускается на миллиметр. Тепло от его кожи почти касается её. — Ты чувствуешь тепло? Сконцентрируйся на нём. Только на нём.

Он перемещает свою свободную руку. Теперь его пальцы замирают над её закрытыми веками.

— Если не можешь сосредоточиться на одном, выбери другое. Моё тепло на твоём животе. Или мои пальцы перед твоими глазами. Выбери одну точку. Запрись в ней.

Ева делает резкий, судорожный вдох. Затем выдох. На этот раз её живот слегка поддаётся. Он чувствует под ладонью начало расслабления.

— Хорошо, — говорит он, голос всё так же ровный. — Теперь добавь ощущение. Представь, что мои пальцы на твоей груди – это не мои пальцы. Это точка концентрации всей твоей нервной системы. Вся твоя кожа, всё твоё внимание стягивается к этой одной точке. Как будто ты вся сжимаешься в неё.

Он медленно, почти не двигаясь, начинает описывать крошечные круги в воздухе, в сантиметре от её кожи. Он не касается. Он создаёт предвкушение прикосновения. Эффект сильнее, чем само прикосновение.

Тело Евы отзывается. Мурашки бегут по её коже от груди к шее, к животу. Лёгкая, алая краска разливается по её груди и щекам. Её дыхание углубляется. Это дыхание гипер-осознания собственной плоти. Он перемещает свою руку от её глаз вниз, по воздуху, вдоль её тела – мимо шеи, между грудями, над животом, останавливаясь снова, теперь над самой чувствительной зоной, в сантиметре от лобковой кости. Он смотрит в её лицо.

— Теперь собери все ощущения вместе. Тепло моего дыхания на твоей коже. Давление моей руки на животе. И эту точку… здесь. Представь, что это центр твоего существа. Мир сужается до него. Ничего больше не существует.

Ева кивает, почти незаметно. Её глаза закрыты. Веки подрагивают. Её бёдра слегка раздвигаются, непроизвольное движение. На внутренней стороне её бедра блестит тонкая полоска пота.

Он видит это. Фиксирует. Это не эманация. Это физиологическая готовность. Идеальное состояние для записи. Для сравнения.

Он убирает обе руки. Резко.

— Открой глаза.

Она открывает. Взгляд затуманенный, несфокусированный.

— Что ты чувствуешь?

— Тепло, — выдыхает она. — И… пульсацию. Везде. Но особенно… там.

— Хорошо, — говорит он. — Это база. Это то, с чего начинается фокус. Запомни это состояние. В следующий раз, когда появится шум, ты вернёшься сюда. В эту точку. В эту пульсацию. Понятно?

Она кивает, всё ещё в полу-трансе.

Он встаёт, берёт регистратор. Кривая внутри него пульсирует ровно, мощно, без сбоев. Он записал состояние контролируемого возбуждения, очищенного от страха. Это опасные данные.

Он смотрит на вентиляционную решётку. Тишина. Шёпот исчез. Или никогда не было.

— Оденься. После полудня мы повторим. С регистрацией твоих физиологических откликов на различные… стимулы.

Он слышит, как она поднимается, как ткань сорочки скользит по её влажной коже. В комнате теперь пахнет её возбуждением, его холодным потом и металлическим запахом заряженного кристалла.

В щель под дверью проскальзывает, свернутый в трубочку листок пергамента.

Виктор заметил, как пергамент, белый на сером камне, катится на пару сантиметров и замирает, но не отрывает взгляда от кривой на регистраторе.

— Подними это, — говорит он, не поворачиваясь, ровным голосом, как будто он просит передать инструмент.

Ева, только что натянувшая сорочку до бёдер, замирает. Она смотрит на дверь, на пергамент, потом на его спину. Делает несколько неуверенных шагов по холодному полу. Наклоняется, пальцы дрожат, когда она поднимает свёрток. Он тонкий, почти невесомый.

— Принеси, — говорит он, наконец поворачиваясь к ней. Он протягивает руку, ладонью вверх.

Она кладёт пергамент ему в руку. Их пальцы не соприкасаются. Он чувствует лёгкий вес бумаги, её прохладу. Разворачивает.

Почерк угловатый, торопливый, чернила дешёвые, расплывшиеся:

«Виктор. Нижние архивы. Полночь. Приходи один. Бартоломью. Не для ушей Логика. Касается Ржавчины и… пустых капсул.»

Виктор читает, лицо каменеет. Он чувствует, как Ева смотрит на него.

— От кого? — тихо спрашивает она.

— Не твоё дело, — отрезает он, сжимая пергамент в кулаке. Бумага хрустит. — Это помеха. Ты должна учиться игнорировать помехи. Ложись. Отдыхай. Тебе понадобятся силы.

Он подходит к жаровне, разжигает её щепоткой пороха. Голубое пламя вспыхивает. Подносит смятый пергамент к огню. Края чернеют, закручиваются, вспыхивают ярким жёлтым пламенем. Через секунду от него остаётся лишь горстка пепла, падающая в чашу.

Запах гари смешивается со сладковатым ладаном.

Ева стоит на месте, обнимая себя. Она видела. Видела, как он сжёг послание. Видела напряжение в его челюсти, когда он читал.

— Ржавчина… — начинает она, вспоминая шёпот из вентиляции.

— Молчи, — обрывает он. Поворачивается к ней. Его глаза в свете пламени кажутся пустыми. — Никогда не произноси это слово здесь. Это не болезнь. Это… статистическая аномалия. Сбой в системе. И он не имеет отношения к нашей работе. Понятно?

Она быстро кивает.

Он отворачивается, смотрит в окно. Город внизу тонет в дневной дымке. До полуночи ещё далеко. Но семя сомнения уже посажено. Ржавчина. Пустые капсулы. Бартоломью, смотритель неудач, знает что-то. Или думает, что знает.

Он чувствует взгляд Евы на своей спине. Она теперь часть этого. Свидетельница. Слабое звено.

Запах гари ещё висит в воздухе. Виктор поворачивается от жаровни. Его лицо в тени, но плечи напряжены. Он смотрит на Еву, которая всё ещё стоит, обхватив себя руками, её взгляд прилип к пеплу в чаше.

— Помеха устранена, — говорит он, и его голос звучит слишком громко в тишине. — Но её след остался. В тебе. Я вижу это по твоей позе, по дыханию. Ты снова потеряла фокус.

Он делает шаг к ней. Она инстинктивно отступает на шаг, спина упирается в край стола.

— Нет, — говорит он. — Не отступай. Иди сюда.

Она замирает, затем, покорно, делает шаг вперёд. Он подходит так близко, что чувствует тепло её тела сквозь тонкую ткань сорочки.

— Ложись, — приказывает он, кивая в сторону циновки. — На живот.

Ева медленно опускается на колени, затем ложится лицом вниз на грубую ткань циновки. Её спина образует длинную, изогнутую линию. Сорочка задралась, обнажив нижнюю часть ягодиц и бледные бёдра.

Виктор берёт с полки небольшой стеклянный флакон с маслом – ритуальная смазка для массажа, используемая для снятия мышечных блоков перед эманацией. Он наливает немного на ладони, растирает. Запах ладана и камфоры заполняет пространство между ними.

Он опускается на колени рядом с ней. Кладет свои маслянистые, тёплые ладони ей на поясницу. Она вздрагивает от прикосновения и температуры.

— Расслабься, — говорит он, начиная совершать сильные, давящие круговые движения. Его пальцы впиваются в мышцы вдоль её позвоночника. — Твоя спина – каменная. Вся тревога собирается здесь. Её нужно выгнать.

Он массирует её, движения жёсткие. Он ищет мышечные узлы, разминает их. Она стонет – сначала от боли, потом, когда мышцы начинают поддаваться, стон становится глубже, горловым.

— Дыши, — командует он. — Представь, что с каждым выдохом ты выдыхаешь остатки страха. С каждым вдохом – вдыхаешь чистую, пустую готовность.

Он перемещает руки ниже, к ягодицам, разминает крупные мышцы. Кожа под его ладонями становится горячей, розовой. Он чувствует, как её тело постепенно обмякает под его натиском, как сопротивление уходит, сменяясь пассивным принятием.

— Перевернись.

Она переворачивается на спину. Её лицо раскраснелось, глаза полуприкрыты. Сорочка теперь полностью открыта, смята под ней. Он видит, как её грудь быстро поднимается и опускается.

Он наливает ещё масла. Начинает с её ступней, сильными движениями большого пальца разминает свод. Она издает тихий звук – на грани между болью и облегчением. Он поднимается выше, к икрам, к бёдрам. Его руки скользят по внутренней стороне её бедер, разминая приводящие мышцы.

Ева закрывает глаза. Её дыхание становится глубоким, но не ровным. Её руки лежат ладонями вверх по бокам, пальцы слегка подрагивают.

— Теперь – живот, — говорит он. Его масляные ладони ложатся ей на низ живота. Он начинает делать медленные, глубокие, по часовой стрелке движения, прижимая ладони к её внутренним органам. — Здесь собирается всё. Страх. Желание. Сомнения. Выдави их.

Она стонет снова, но теперь этот стон другой – долгий, вибрирующий. Её бёдра непроизвольно приподнимаются, следуя за движением его рук.

Он продолжает. Минуту. Две. Её тело становится податливым, почти жидким под его руками. На её коже выступает пот, смешивается с маслом в блестящую плёнку.

Он останавливается. Его собственные руки горят. Он смотрит на неё. Она лежит, полностью открытая, дыша ртом, в состоянии, граничащем с трансом. Страх из её глаз ушёл. Осталась только сенсорная перегрузка.

— Встань, — говорит он, и его голос хриплый.

Она открывает глаза, смотрит на него непонимающе. Потом медленно, как во сне, поднимается. Масляные следы от его рук блестят на её коже в угасающем свете дня.

— Подойди к окну, — говорит он.

Она идёт. Останавливается в метре от огромного стекла. Перед ней – бескрайний, умирающий город.

— Повернись ко мне, — командует он.

Она поворачивается. Её тело, блестящее, розовое от массажа и возбуждения, чётко вырисовывается на фоне серого неба.

— Теперь, — говорит он, оставаясь в центре комнаты, — сосредоточься на ощущениях в своём теле. На тепле. На пульсации. Забудь о пергаменте. Забудь о шёпоте. Есть только ты и ощущения. Дыши. И удерживай это состояние. До тех пор, пока я не скажу остановиться.

Она кивает, её взгляд теряется где-то в пространстве над его плечом. Она начинает дышать глубоко, животом, как он учил. Её грудь поднимается и опускается, капли масла и пота скатываются по рёбрам.

Он наблюдает. Фиксирует. Это его работа. Он создал это состояние. Он контролирует его.

Но в его собственном теле – пустота. Лишь мышечная усталость в руках и холодный, тяжёлый ком в желудке от слов на пергаменте. Ржавчина. Пустые капсулы.

Внутри стены, возле вентиляции, раздаётся слабый, но отчётливый металлический скрежет – как будто что-то большое и тяжёлое сдвинулось далеко в недрах Башни. Затем – тишина.

Ева вздрагивает, её сосредоточенность дрогнула.

Виктор не двигается к стене. Его взгляд, острый, как скальпель, переключается с вентиляции на Еву. Он видит, как её тело, только что расслабленное и податливое, снова напряглось. Дрожь пробежала по её бёдрам. Фокус потерян.

— Достаточно, — говорит он, и его голос режет тишину. — Сеанс окончен.

Ева выдыхает, словно ослабила тетиву лука. Её плечи опускаются.

— Омойся водой из кувшина, — указывает он на глиняный сосуд в углу. — Затем ложись спать.

Он подходит к столу. Тушит регистратор. Кристалл внутри гаснет, оставляя после себя тёплое свечение, которое быстро рассеивается. Ставит шар на полку, ровняя в ряд с другими. Его движения лишены суеты.

Садится на стул перед столом. Зажигает небольшую масляную лампу. Жёлтый свет очерчивает его профиль, отбрасывает огромную, колеблющуюся тень на стену с окном. Он достаёт из ящика стола чистый лист пергамента и тонкий, остро заточенный грифель. За его спиной слышны звуки: плеск воды, мягкое трение ткани о кожу. Потом скрип койки.

Он начинает делать записи. Выписывает всё, что знает о Ржавчине: симптомы (постепенное окаменение тканей, потерю пигмента, затем распад), скорость прогрессирования, статистику смертей в Башне за последние пять лет. Цифры. Только цифры. Выстраивает в уме график.

Пустые капсулы. Это факт. Раньше от Ржавчины оставался прах, который помещали в капсулы и хранили в Нижнем архиве под гифом «очищенная материя». Теперь – пустота. Башня перестала получать даже этот физический остаток. Что это значит? Сбой в ритуале? Изменение в самой болезни? Или… что-то, что Башня предпочитает скрывать?

Он слышит ровное дыхание Евы. Она заснула. Хорошо.

Он пишет дальше. Составляет список вопросов Бартоломью. Каждый вопрос – как клинок, колющий в самые чувствительные места официальной доктрины: соотношение пустых/наполненных капсул по годам; есть ли географическая или социальная корреляция среди умерших (Этажи, функции, частота участия в ритуалах); что происходит с телами, если не остаётся праха; упоминается ли Ржавчина в ранних, до-доктринальных текстах Архива.

Он пишет мелко. Пергамент покрывается значками, понятными только ему.

Время тянется. Свет за окном гаснет, сменяясь густыми сумерками, а затем и тьмой, нарушаемой лишь редкими кострами внизу. Башня погружается в ночной режим. Издалека доносятся звуки ночных ритуалов – монотонные песнопения и редкие крики.

Виктор гасит лампу. Сидит в темноте, привыкшими глазами всматриваясь в очертания комнаты: спящую фигуру на койке, мерцающий кристалл на полке, прямоугольник окна, заполненный звёздным небом, которое здесь, наверху, видно сквозь смог.

Он ждёт. Его тело неподвижно, но разум работает, перебирая варианты, угрозы, возможности. Элидор. Каин. А теперь Бартоломью. Каждый тянет его в свою сторону. А он должен держаться своего курса – сквозь все эти помехи – к призраку в Архиве.

Когда лунный свет, бледный и холодный, падает точно на центр комнаты, отмечая условную полночь, Виктор бесшумно встаёт и приседает на корточки и нащупывает в нижней, скрытой нише под столешницей небольшой деревянный футляр, обтянутый потертой кожей.

Из футляра доносится тихий, металлический лязг, когда он его открывает.

Его пальцы находят внутри холодную, отполированную рукоять – архивный скальпель-расширитель. Инструмент для вскрытия старых, сросшихся переплётов и извлечения повреждённых страниц. Лезвие из чёрного обсидиана, длиной с ладонь, бритвенно острое. Рукоять – слоновая кость, пожелтевшая от времени, с выгравированными микроскопическими рунами каталогизации. На другом конце рукояти – тонкий, игловидный шип для аккуратного раздвигания тканей или страниц.

Он поворачивает инструмент в луче света. Лезвие поглощает свет, лишь его идеально ровный край отсвечивает синевой. Это оружие учёного, палача-реставратора. Оно не для боя. Для точной работы. Но в умелых руках может перерезать горло так же легко, как шёлковую нить переплёта.

Он проверяет остроту, проводя подушечкой большого пальца в миллиметре от лезвия – ощущается лишь ледяное излучение отточенного края. Затем вставляет инструмент в скрытый кожаный чехол на внутренней стороне своего предплечья, под просторным рукавом хитона. Холодок металла и кости прижимается к коже.

Он подходит на цыпочках к спящей Еве и прислушивается к её дыханию. Оно ровное, глубокое. Виктор смотрит на её лицо, разгладившееся во сне. На её руку, брошенную поверх одеяла. Он бесшумно скользит к двери. Кладет руку на медную ручку, медленно, чтобы не скрипнуло, поворачивает её. Дверь открывается беззвучно – он смазывал петли тем же маслом, что использовал для неё.

В коридоре за дверью – непроглядная тьма. Факелы на этом уровне гасят после полуночи. Только бледный лунный свет из его комнаты выхватывает первые пару метров каменного пола. Виктор замирает в дверном проёме. Его тело сливается с тенью, отбрасываемой комнатой. Он дышит ртом, тихо, прислушиваясь.

В кромешной тьме коридора доносятся звуки. Где-то далеко – скрип несмазанных петель. Ещё дальше – приглушённый, ритмичный стон, доносящийся сверху, из открытых спален. И тишина. Густая, давящая тишина между этими звуками.

Он медленно закрывает за собой дверь. Щелчок замка едва слышен. Теперь он отрезан от своего островка света. Он стоит неподвижно, позволяя глазам привыкать. Сначала – ничего. Абсолютная чернота. Затем начинают проступать контуры: чуть более тёмный прямоугольник двери напротив, слабый серый отсвет где-то в конце коридора – возможно, отражение лунного света из бойницы.

РЖАВЧИНА

Он делает первый шаг. Босая ступня касается холодного, шероховатого камня. Он вспоминает путь: налево, тридцать шагов до спиральной лестницы, вниз, два полных витка, затем узкий проход к дверям Нижнего архива. Он двигается, прижимаясь к стене. Его пальцы скользят по швам между блоками, ощущая влагу и плесень. Каждый шаг рассчитан, чтобы избежать скрипа или шороха. Он – призрак в теле Башни. Лестница. Он ощущает её начало под ногой – край первой ступени. Спускается, держась за центральный столб, холодный и липкий от конденсата. Воздух здесь гуще, пахнет сыростью и чем-то кислым – забродившими отходами жизнедеятельности Башни. На втором витке он слышит шаги выше. Медленные, тяжёлые. Кто-то спускается. Виктор замирает, прижимаясь к внешней стене лестницы, в самой тени. Его рука инстинктивно ложится на предплечье, под рукавом, где спрятан скальпель. Фигура проходит мимо, в сантиметрах. Он чувствует запах – пот, сексуальные выделения, дым. Это Каин. Собиратель Даров бормочет что-то себе под нос, пьяный от ритуала или от собственной злобы. Он проходит, не заметив тень в нише.

Виктор ждёт, пока звук его шагов не растворится внизу, затем продолжает спуск.

Наконец, он оказывается перед массивной дубовой дверью, окованной потускневшей медью. Над ней высечен символ – раскрытая книга, из которой сыплется прах. Нижний архив. Здесь хранятся неудачи, брак, пустые капсулы.

Дверь приоткрыта. Из щели струится слабый, жёлтый свет и запах плесени, старой бумаги и жареных кореньев. Виктор замирает перед щелью. Свет из-за двери падает ему на ноги, бледными полосками освещая пыль на камнях. Он медленно, бесшумно наклоняется, поднося глаз к узкой полосе пространства между дверью и косяком.

Картина внутри фрагментарна, как кадр через линзу. Он видит: часть стола, заваленного свитками и крошащимися фолиантами; жирную лужицу света от масляной лампы, в которой плавает насекомое; руку с жёлтыми, неровными ногтями, медленно переворачивающую страницу. Рука Бартоломью.

На дальней стене – ряды ниш. В некоторых нишах стоят хрустальные капсулы, но они пусты, лишь покрыты изнутри сероватым налётом. Пустые капсулы. В других нишах – просто темнота. И ещё кое-что. На краю стола, рядом с лампой, лежит предмет. Виктор пытается разглядеть. Свиток? Книга? Это кусок ткани. Ткань когда-то была белой, но теперь прожжена и пропитана чем-то ржаво-коричневым, что слиплось и окаменело. На ней угадывается вышитый символ Башни. Это часть ритуального халата. По-видимому, заражённого.

Виктор чувствует, как под лёгкой тканью его хитона по спине пробегает холодная испарина. Это не абстрактная «статистическая аномалия», отмечает он в уме. Это улика. И Бартоломью держит его на столе.

Он слышит, как старик откашливается, затем звук жующего рта.

— Ты собираешься торчать в щели до рассвета, Куратор, или войдёшь? — раздаётся хриплый голос Бартоломью. Он не поднимает головы от книги. — Твое терпение длиннее чем твоя тень на полу длиннее.

Виктор выпрямляется и толкает дверь, и та со скрипом открывается шире.

Воздух внутри густой, тёплый и спёртый. Запах плесени, пыли, жареных кореньев и чего-то ещё – сладковатого, гнилостного, как мёд, оставленный в закрытой могиле. Бартоломью сидит за столом. Он выглядит ещё более сгорбленным, чем днём. На нём грязный, засаленный халат архивариуса. Его глаза, маленькие и влажные смотрят на Виктора поверх очков, съехавших на кончик носа. Он продолжает жевать.

— Закрой дверь, — говорит Бартоломью. — От сквозняков книги болеют.

Скрип закрывающейся двери кажется оглушительным в маленьком, заваленном помещении. Он стоит, не подходя ближе.

— Вы сказали, что это касается Ржавчины и пустых капсул, — начинает Виктор без предисловий.

— Ага, — хмыкает старик. Он тычет пальцем с грязным ногтем в сторону прожжённой ткани на столе. — Касается этого. И того. — Он указывает на пустые ниши на стене. — И того, что между ними. Присаживайся. Если найдёшь краешек стула, не заваленный знанием.

Виктор осторожно отодвигает стопку потрескавшихся кожанных переплётов с табурета и садится. Скальпель на его предплечье давит холодным пятном.

— Говорите.

Бартоломью откладывает книгу, облизывает пальцы, смахивая крошки.

— Ты умный малый, Виктор. Архивариус. Видишь закономерности. Скажи, какую закономерность ты видишь вот в этом? — Он указывает на ткань. — И в тех. — Кивает на ниши.

— Ткань… с вышитым символом. Это хитон жреца не ниже третьего ранга. Ржавчина поразила её, но не полностью уничтожила. Она окаменела. Обычно Ржавчина пожирает плоть и кость, оставляя прах или… ничего. Но ткань… она сохранилась. Изменённая.

— О-о-ох, сохранилась, — передразнивает Бартоломью. — Она не «сохранилась», мальчик. Она зафиксировалась. Как насекомое в янтаре. И знаешь, что самое интересное? — Он наклоняется через стол, его дыхание пахнет корнями и гнилью. — Эта штука… она найдена внутри одной из пустых капсул. Той, что должна была хранить прах жреца Корвина. Того самого, что умер полгода назад.

Он откидывается, довольный эффектом.

— Ни праха. Ничего. Только этот кусок окаменевшего хитона, застрявший в горлышке капсулы, будто её выплюнули. И так – в каждом третьем случае за последний год.

— Вы предполагаете, что Ржавчина… не уничтожает тело. Она… трансформирует его. Во что-то, что не может или не должно попасть в капсулу. А ткань… побочный продукт.

— Предполагаю? — Бартоломью фыркает. — Я знаю. Я спускался вниз, в старые шахты под Башней. Туда, куда сбрасывают… отходы. То, что не входит в официальные отчёты. — Его голос становится шепотом, полным ужаса и восторга. — Там есть… образования. Наросты. Как кристаллы. Или коралл. Они… растут. И светятся тусклым, ржавым светом. И пахнут, как эта ткань. Они сделаны из того, во что превращаются наши мёртвые, Виктор. Из того, что остаётся от нас, когда Ржавчина делает свою работу.

Он замолкает, пожевывая корень.

— И знаешь что самое смешное? Эта… субстанция. Она наиболее концентрирована там, где сильнее всего потоки старой энергии. Где больше всего было… эманаций. Наша вера, наш экстаз, наше «божественное»… оно их кормит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Где-то прямо над потолком архива раздаётся тяжёлый, волочащий звук. Как будто что-то большое и мягкое протащили по каменному полу. Затем – тишина.

Бартоломью замирает, его глаза округляются от страха.

— Они иногда… слушают, — шепчет он.

Слова Бартоломью о наростах, свете и питании эманациями ударили в Виктора, как физический удар. Его жена, Лира… её капсула была пуста. Её тело… что с ним стало? Оно тоже стало частью этого «коралла»? Мысль была чудовищной, но она принесла с собой жадное, ледяное любопытство и безумную надежду. Если её эссенция, её экстаз где-то материализовались… это не смерть, она может быть жива.

— Покажите мне, — говорит он, и его голос звучит хрипло, но твёрдо. Он встаёт, и табурет с грохотом падает назад. — Спустите меня в эти шахты. Сейчас.

Бартоломью отшатывается.

— Ты с ума сошёл? Сейчас? Ночью? Там… там не только наросты, мальчик. Там… другое.

— Что «другое»? — настаивает Виктор, наклоняясь над столом. Его тень поглощает старика. — Вы сказали, что они «слушают». Кто они? Покажите мне всё. Или… — он делает паузу, и в его голосе появляется стальная нотка, — или я ухожу, а завтра утром подаю официальный запрос в Архив о проверке Нижних хранилищ на предмет «неучтённых биологических образований». С привлечением Логиков.

Это блеф. Но блеф, основанный на страхе Бартоломью перед системой. Старик смотрит на него, его влажные глаза бегают от Виктора к двери, к прожжённой ткани.

— Ты… ты упрямый чёрт, как и твой… — он обрывает себя. Вздыхает, звук похож на спущенный мех. — Ладно. Ладно. Но быстро. И тихо. И если сдохнешь – я тебя не знал.

Он ковыляет к дальней стене, к стеллажу, заваленному рухлядью. Отодвигает его. За ним отверстие в полу. Квадратный лаз, закрытый ржавой железной решёткой. От него тянет ледяным, влажным воздухом с запахом камня, стоячей воды и той самой сладковатой гнили. Бартоломью цепляет решётку крюком и с усилием откидывает её. Открывается чёрная пасть. Видны первые, скользкие на вид каменные ступени, уходящие вниз.

— Лестница старая. Шагай посередине. Не зажигай ничего, пока не скажу. И… не прикасайся к стенам.

Виктор подходит к краю. Холодный воздух обдувает его лицо. Он чувствует под рукавом холод скальпеля. Он кивает.

— Идём.

Бартоломью берёт маленькую, закрытую фонарную лампу, спускается первым, бормоча под нос. Виктор следует за ним. Лестница узкая, крутая. Ступени стёрты посередине, скользкие от конденсата. Они спускаются в полной темноте, лишь призрачный свет из архива освещает первые шаги, а затем и он исчезает. Темнота становится абсолютной, физической. Виктор протягивает руку к стене, но отдергивает, вспомнив предупреждение.

Они идут долго. Воздух становится тяжелее, холоднее. Влажность оседает на коже и одежде. Единственные звуки – их прерывистое дыхание, шарканье ног Бартоломью и где-то внизу – тихий, постоянный капеж.

Наконец, лестница кончается. Они стоят на твёрдой, неровной каменной поверхности. Бартоломью останавливается.

— Теперь… можно немного света.

Слышится щелчок, и из-под пальцев старика пробивается тусклый, жёлтый луч. Он освещает небольшой участок: они в низком, грубо вырубленном туннеле. Стены не гладкие. Они пористые, будто изъедены. И на них… есть наросты.

Сначала Виктор думает, что это грибок или сталактиты. Но нет. При слабом свете они кажутся… структурированными. Как спутанные корни, сплетённые из чего-то тёмного, отливающего тусклым металлическим блеском. Они пульсируют слабым, алым светом – не постоянно, а волнами, как далёкое, замедленное сердцебиение. Запах здесь концентрированный – та же сладкая гниль, но с горьким, металлическим привкусом, от которого щиплет в носу.

— Это оно, — шепчет Бартоломью. — Продукт. Конец пути.

Виктор подходит ближе к стене, не прикасаясь. Он видит, что некоторые «корни» образуют узнаваемые узоры. Вот что-то похожее на изгиб позвоночника. Вот сгусток, напоминающий скрюченные пальцы. Его сердце бешено колотится.

— Они… сохраняют форму? — выдыхает он.

— Сохраняют… эхо формы, — поправляет старик. — Эхо того, чем были. И чем питались.

Виктор поворачивается к нему, его лицо в отсветах алого света кажется измождённой маской.

— Как найти… конкретного человека? Женщину. Полгода назад.

— Ты действительно сумасшедший. Они… они все вместе. Это не могилы, мальчик. Это… компостная куча. Эманации смешиваются. Ты не найдёшь её. Ты найдёшь только…

Глубоко в туннеле, за пределами луча света, раздаётся шелест. Звук движения. Медленного, тяжёлого, как будто что-то волочит себя по камню. И затем… слабый, искажённый голос, доносящийся как будто из самих стен:

«Виииктор…»

Голос. Её голос. Искажённый, протяжный, пропущенный через фильтр камня и тления – но в его искажённых обертонах Виктор с математической, безумной точностью улавливает тембр. Тот самый, что хранится в L-7-19. Это не галлюцинация. Это данные, полученные извне.

Всё остальное – предостережения Бартоломью, холод, страх, сама реальность – стирается. Остаётся только вектор, направленный на источник звука.

— Лира… — выдыхает он, и его собственный голос звучит как щелчок в пустоте.

И он бежит.

Темнота впереди, шелест, повторение его имени: «Виииктор… жду…»

Его босые ноги шлёпают по холодной, мокрой поверхности туннеля. Он не видит ничего, кроме слабых, пульсирующих алых отсветов на стенах по бокам. Они становятся ярче, гуще. Воздух густеет, становится тяжёлым, как сироп, и насыщенным тем металло-сладким запахом.

За его спиной кричит Бартоломью:

— Стой! Идиот! Это не она! Это ОНО!

Но голос старика тонет в грохоте собственного сердца в ушах Виктора.

Туннель расширяется. Он вбегает в пещеру. Света больше нет, но сама пещера светится. Стены, потолок, пол – всё покрыто тем же кораллообразным наростом, но здесь он массивный, сложный, как мозговые извилины гиганта. Он пульсирует тем же алым, живым светом, и с каждым пульсацией по помещению пробегает волна тепла, а затем холода.

В центре пещеры – сгусток. Большой, бесформенный, но в его очертаниях угадываются контуры человеческого тела, будто кто-то пытался слепить статую из тёмного, светящегося воска и бросил на полторасередине. Из сгустка тянутся десятки «корней», соединяя его со стенами, с потолком, уходя в пол.

И из этого сгустка доносится голос. Теперь он яснее. Женский. Её.

— Виктор… ты пришёл… я так ждала…

Он замирает в нескольких шагах. Дыхание рвётся из груди клочьями. Он видит, как поверхность сгустка колышется, и в ней на мгновение проявляется что-то, похожее на лицо – без глаз, без рта, просто возвышение, напоминающее черты. И оно поворачивается к нему.

— Прикоснись… — шепчет голос. — Мы снова будем вместе… в эманации… вечной…

Его разум кричит о ловушке, о профанации, о том, что это не она. Но его тело, его сердце, вся его израненная душа рвутся вперёд. Это всё, чего он хотел. Даже в таком виде. Особенно в таком виде. Это доказательство – ужасное, гротескное – что её эманация не исчезла. Она здесь. Материальная.

Он делает шаг. Ещё один.

Из тени за сгустком появляется фигура. Это не Бартоломью. Другая. Высокая, худая, в потрёпанных одеждах. Это Магда, Вечная Неофитка. Её лицо бледное, а глаза горят отражённым алым светом. Она стоит между ним и сгустком.

— Не делай этого, Куратор, — говорит она, и её голос твёрд, лишён обычной робости. — Оно лжёт. Оно питается памятью. Оно взяло её образ из тебя. Из твоего желания. Оно не Лира.

Она указывает на свои белые шрамы, мерцающие в свете.

— Я тоже слышала здесь голос… того, кого любила. Я прикоснулась. И получила это. Ржавчина, которую остановили, но не изгнали. Оно пытается… присоединиться. Расти. Через нас.

Сгусток издаёт низкое, недовольное гудение. «Лицо» искажается.

— Лжёт… она лжёт… она хочет тебя для себя… прикоснись, Виктор…

Виктор смотрит на Магду, на её шрамы. На сгусток. На призрак лица жены в нём. Его рука дрожит. Он так близок.

Рука Виктора, уже протянутая вперёд, к пульсирующему свету, замирает в сантиметре от колышущейся поверхности. Голос Магды и её шрамы врезаются в его сознание, как клинки. Но последний удар наносит его собственный, внезапный вопрос.

К кому так жаждала прикоснуться Лира?

Он стоит, и мир вокруг сужается до этой мысли. Не его желание. Её. Он всегда представлял её пассивной: объектом его любви, его потери, его поиска. Но она умерла от Ржавчины. А Ржавчина, как только что показал Бартоломью, – это не случайность. Это продукт жажды. Неконтролируемого, возможно, запретного желания.

Светящийся сгусток колышется, «лицо» на его поверхности искажается в подобии улыбки или гримасы боли.

— Ко мне… — шепчет голос, но теперь в нём слышится нетерпение, почти раздражение. — Только ко мне… всегда…

Виктор медленно опускает руку. Он отступает на шаг. Его взгляд отрывается от сгустка и переходит на Магду.

— Она… она могла желать кого-то другого? — его голос звучит глухо, как будто он впервые говорит эту мысль вслух. — Не только меня? Настолько сильно, что… это привлекло Ржавчину? Или… — он смотрит на свои руки, — или её желание… было направлено на саму эманацию? На Бога? До безумия? До самоуничтожения?

Он поворачивается к сгустку.

— Ты не её голос, — говорит он ровно, голосом Куратора, оценивающего образец. — Ты эхо. Эхо желания, которое её убило. Ты питаешься им. И сейчас ты пытаешься его вызвать во мне, чтобы питаться моим.

Сгусток пульсирует ярче, алое свечение становится почти ослепительным. Голос становится настойчивее, теряя мелодичность:

— Я ТВОЯ ЖЕНА. ПРИКОСНИСЬ. ДОКАЖИ СВОЮ ЛЮБОВЬ.

Но чары разбились. Виктор видит не Лиру. Он видит феномен. Опасный, притягательный, объясняющий пустые капсулы. Его разум, годами тренированный на анализе записей, снова включается, но на новом уровне. Он смотрит на Магду.

— Ты прикоснулась. Что ты почувствовала?

Магда, всё ещё стоящая между ним и сгустком, качает головой.

— Жажду… нет голод. Чужой голод. Как будто что-то пыталось вползти внутрь по моим венам. Заполнить пустоту, которую оставил… тот человек. Оно хотело его образ, его память, мою тоску.

Из темноты за спиной Виктора доносится хриплое дыхание. Бартоломью, наконец, догнал их, прислонился к стене.

— Она права… Оно коллективное… Сумма всех неутолённых желаний, всех профанированных эманаций… Ржавый котёл… Бог для отбросов…

Сгусток издаёт пронзительный, нечеловеческий визг. Свет в пещере начинает мигать яростно, струйки тёмной, вязкой субстанции сочатся из его основания.

— ТЫ МОЙ! — ревёт голос, уже не похожий ни на что человеческое. — ТЫ ИСКАЛ МЕНЯ! Я ТВОЯ!

Из нескольких «корней», соединяющих сгусток со стеной, с треском вырываются острые, похожие на щупальца отростки. Они стремительно устремляются к Виктору, к Магде, к Бартоломью. Пол пещеры вздымается, обнажая под собой не камень, а кишащую, светящуюся массу.

Визг сгустка разрезает воздух. Первое щупальце, тонкое и остроконечное, как шило, выстреливает из темноты прямо в грудь Виктора.

Инстинкт архивариуса, годами работавшего с хрупкими материалами, срабатывает быстрее мысли. Его правая рука взмывает вверх, рукав хитона спадает, обнажая кожаный чехол. Левой рукой он выдёргивает обсидиановый скальпель. Блестящая, влажная поверхность щупальца уже пульсирует тем же алым светом в сантиметре от его кожи. Короткое, точное движение запястьем. Лезвие скальпеля, созданное для рассечения тончайших слоёв, встречается со щупальцем.

Виктор удивился, что не услышал звука разрезания плоти. Был хруст, похожий на ломку сухого пергамента, смешанный с шипением, как от раскалённого металла, опущенного в воду. Кончик щупальца отсечён. Он падает на камень, извиваясь, как червь, и на его срезе сочится густая, фосфоресцирующая жидкость цвета ржавчины.

Сгусток взревел. Не голосом, а множеством голосов – визгом, стоном, скрежетом. Отрезанный конец щупальца тут же начинает регенерировать, пузырясь и нарастая.

Но Виктор уже поворачивается. Он видит, как другое щупальце обвивает лодыжку Бартоломью. Старик кричит, бьёт по нему пухлой книгой, которую судорожно схватил со стола в архиве, – без толку.

Виктор делает шаг-два, приседает и проводит скальпелем по месту, где щупальце смыкается с ногой. Хруст, шипение. Щупальце ослабевает. Бартоломью вырывается, падает на спину, хватая ртом воздух.

— Лестница! — кричит Виктор Магде, которая, прижавшись к стене, отбивалась камнем от ещё одного отростка. — Тащи его!

Магда кивает, бросает камень в щупальце, хватает Бартоломью под мышку и тянет к выходу из пещеры, к туннелю.

Виктор прикрывает их отступление. Щупальца появляются из пола, со стен, их становится больше. Он работает скальпелем, как автоматом: рассечь, отступить, парировать. Каждое прикосновение лезвия к субстанции отдаётся в его руке лёгким электрическим разрядом и всплеском тошнотворного сладко-гнилостного запаха. Одно щупальце хлещет ему по предплечью. Боль острая, как от ожога. На коже остаётся красная полоса, которая тут же начинает пульсировать и темнеть. Заражение.

Он перехватывает скальпель в левую и отсекает конец щупальца, отскакивает назад. Он почти у входа в туннель. Магда и Бартоломью уже исчезли в темноте.

Сгусток в центре пещеры бьётся в конвульсиях, из него вырываются всё новые отростки. Голосов больше нет, только рёв.

— ТЫ… МОЙ… АРХИВ…

Из туннеля за его спиной раздаётся команда. Чёткая, металлическая, усиленная резонатором:

— Остановиться. Прекратить сопротивление. Это приказ Логика.

Свет фонарей заливает туннель. В их луче, за спиной Виктора, стоят фигуры. Впереди – Элидор, в полном облачении, с планшетом в одной руке и каким-то жезлом-излучателем в другой. За ним – двое стражей в чёрных куртках, с нейлоновыми сетями и дубинками.

Боль в предплечье – горячая, пульсирующая. Свет фонарей Элидора режет глаза после полутьмы пещеры. Виктор чувствует, как место, которое хлестнуло щупальце сжимается, впиваясь болью в плоть. Он прикрывает место другой рукой, все еще держащей скальпель. С лезвия падают капли фосфоресцирующей жидкости на камень с шипением.

Его взгляд, полный ярости и прозрения, прикован к Элидору, чья бесстрастная фигура кажется иконой в рамке из света.

Элидор делает шаг вперёд, его жезл-излучатель нацелен на Виктора.

— Куратор Виктор, вы нарушили кворум, проникли в запретную зону, повредили архивное имущество… — его голос, усиленный резонатором, заполняет пространство, заглушая даже рёв сгустка.

Виктор перебивает его. Его собственный голос, хриплый, сорванный, гремит в ответ:

— ЗАТКНИСЬ! Заткнись со своей статистикой! — Он указывает скальпелем в центр пещеры, на бьющийся в конвульсиях сгусток. — Вот она! Ваша «статистическая аномалия»! Вот что растёт внизу, под алтарями! Вот что пожирает нас! Не болезнь! Продукт! Продукт нашей веры! Наших профанированных эманаций! Сумма всех нечистых намерений, всех личных трагедий, которые вы пытаетесь втиснуть в свои графики!

Элидор не моргает. Его глаза, отражающие свет фонарей, сужаются. Он смотрит на сгусток, затем снова на Виктора. Жезл в его руке слегка опускается.

— Это неандертифицированная биологическая формация, — произносит он, но в его голосе впервые слышится микроскопическая трещина, задержка. — Она будет каталогизирована и нейтрализована. Это не оправдывает ваших действий.

— Каталогизирована? — Виктор издаёт короткий, надломленный смех. — Как вы каталогизируете это? Запишете частоту его пульсации? Измерите спектр свечения? А что внесёте в графу «происхождение»? «Побочный эффект доктрины»? «Бог, которого мы создали из собственной похоти и отчаяния»?

Он делает шаг навстречу Элидору, игнорируя стражей.

— Моя жена умерла не от болезни. Её съело её собственное желание. Или моё. Или то, во что мы вместе верили. Её капсула пуста, потому что от неё осталось это. — Он снова указывает на сгусток. — И вы это знаете. Или догадывались. И предпочли записать это как «пустую капсулу» и забыть. Потому что иначе ваша безупречная система даёт трещину. Иначе ваш Принцип – «Бог узнаётся только в чистоте намерения» – превращается в шутку. Потому что Бог здесь – это распад, привлекаемый нашим несовершенством!

Элидор молчит несколько секунд. Его пальцы барабанят по планшету. Он снова смотрит на сгусток, который, будто в ответ на слова Виктора, издаёт долгий, скорбный вой, и из его массы проступают всё новые, силящиеся принять человеческие формы, выступы и впадины.

— Ваши заявления… еретичны и основаны на эмоциональном срыве, — наконец говорит он. Но его голос уже не такой твёрдый. — Вы ранены. Заражены. Вы должны быть изолированы.

— Изолируйте и это! — кричит Виктор. — Изолируйте правду, которую вы так старательно архивируете в Нижних хранилищах! Бартоломью показал мне! Пустые капсулы – это не конец! Это начало чего-то ужасного! И оно растёт, потому что мы его кормим каждый день своими ритуалами!

Один из стражей делает шаг вперёд, сеть в руках. Но Элидор поднимает руку, останавливая его. Его взгляд прикован к руке Виктора. К чёрному кольцу заражения, из которого теперь тонкими струйками поднимается лёгкий, ржавый пар. И в глазах Элидора Виктор замечает научный интерес. И, глубже, зависть.

— Инфекция прогрессирует, — констатирует Элидор. — Вы становитесь частью феномена. Это… изменяет статус дела. Вы более не подсудимый. Вы… образец.

Сгусток позади Виктора вдруг сжимается, как сердце, и затем выбрасывает из себя мощную волну алого света и того сладко-гнилостного запаха. Свет бьёт по стенам, по людям. Стражи отшатываются, закрывая лица.

В этом вспышке, Виктор видит, как на мгновение в фактуре сгустка проявляется совершенно чёткий, узнаваемый силуэт. Женский. Поза отчаяния или экстаза. И это не силуэт Лиры. Это Магда. Или Ева. Или другие женщины. Он сливается, меняется. Сгусток зеркалит желания тех, кто на него смотрит.

И в тот же миг, рана на руке Виктора вспыхивает ослепительной болью. Он смотрит на неё и видит, как чёрная плоть начинает двигаться, медленно расползаясь вверх по предплечью, образуя тонкие, похожие на корни узоры под кожей. Он наблюдает. Боль в предплечье – сигнал. Движение чёрной плоти под кожей – данные. Вывод, как в архиве: контаминированный источник подлежит изоляции или уничтожению.

Всё происходит за секунды. Его взгляд скользит с зеркального силуэта в сгустке на свою руку, на чёрные корни, ползущие к локтю. Он не смотрит на Элидора. Не слушает его слов. Всё его внимание сужено до точки: соединение здоровой и заражённой ткани, примерно на пять сантиметров выше запястья. Там, где чёрные узоры ещё редки, а плоть под ними ещё его. Его собственное дыхание, громкое . Пульсация в ране, совпадающая со вспышками света сгустка. Он приседает и зажимает руку между бедрами.

Левая рука со скальпелем поднимается. Лезвие из чёрного обсидиана, уже запачканное ржавой слизью, блестит в свете фонарей.

— Образец, вы… — начинает Элидор, но его голос обрывается.

Виктор не кричит. Он издаёт короткий, резкий выдох, как при поднятии тяжести, и проводит скальпелем. Раздается глухой, влажный хруст, смешанный с хрустом разрезаемой кости, похожим на ломку зелёной ветки. Затем – резкий шипящий звук, когда лезвие проходит через заражённую плоть, и запах горелой плоти и озона.

Сначала приходит шок, ледяная волна от места разреза по всему телу. Затем, через долю секунды, боль обрушивается – ослепляющая, всепоглощающая. Но он уже завершает движение. Лезвие выходит с другой стороны.

Его правая кисть и часть предплечья отделяются. Они падают на каменный пол с мягким, ужасающим стуком. Из культи хлещет кровь – алая, человеческая, смешиваясь с густой, ржавой субстанцией, которая сочится из заражённых тканей в самой ране. На срезе видно: кость обсидианово-чёрная на конце, мышцы по краям уже темнеют, как испорченное мясо.

Виктор падает на одно колено. Мир плывёт. Звуки приглушаются. Он видит, как отрезанная кисть на полу шевелится. Пальцы сжимаются, затем разжимаются. Из запястья выползают тонкие, червеобразные отростки и пытаются уцепиться за камень. Она ещё жива. Чужой жизнью.

Он зажимает культю левой рукой, пытаясь остановить поток алой крови. Головокружение накатывает волной.

Элидор замер, его лицо, всегда бесстрастное, искажено смесью ужаса и безмерного профессионального восхищения. Он делает шаг вперёд, жезл опущен.

— …Идеальная граница сечения, — бормочет он, как будто читая лекцию. — Вы отделили заражённый сегмент до того, как контаминация достигла магистральных сосудов плеча. Шансы на выживание… статистически низки, но не нулевы.

Он смотрит на дергающуюся кисть, затем на Виктора.

— Стражи! Немедленно наложить жгут и коагулянт! Образец должен быть доставлен в лазарет высшей изоляции! — Его голос снова обретает металлическую твёрдость. — И… изолировать биологический артефакт. — Он указывает на отрезанную руку.

Стражи, бледные, двигаются. Один накладывает тугой жгут выше культи Виктора. Другой, с отвращением, накидывает сеть на шевелящуюся кисть и затягивает её.

Виктор почти не чувствует их прикосновений. Боль ушла, сменилась ледяным, плывущим чувством. Он смотрит на свою отрезанную руку в сетке. На свой окровавленный, но чистый остаток руки. Он сделал это. Он удалил заражение. Он не стал частью сгустка. Он доказал… что? Что он готов на всё? Что он может контролировать даже это?

Из туннеля выбегает Каин. Он смотрит на сцену: на Виктора, на сеть с дергающейся рукой, на Элидора. Его лицо искажается злорадной ухмылкой.

— Ну что, архивариус? Нашёл то, что искал? — он кивает на культю. — Похоже, это всё, что от тебя останется.

Виктор поднимает на него взгляд. Его губы синие, но в глазах горит холодный, ясный огонь.

— Я удалил помеху, — хрипит он. Голос едва слышен. — А ты всё ещё ею полон.

Каин хочет что-то сказать, но Элидор резко жестом останавливает его.

— Доставьте его. Немедленно.

Стражи поднимают Виктора. Он не сопротивляется. Его взгляд последний раз обращается к пещере, к сгустку, который теперь медленно утихает, будто удовлетворившись или устав. Затем его уносят вверх по туннелю, к лестнице, к Башне.

Он оставляет внизу часть себя. Плоть и кровь, которые теперь станут экспонатом в коллекции Элидора. И скальпель, который сжимали теперь мёртвые пальцы, которые когда-то каталогизировали экстаз, а теперь этот скальпель отделил безумие от тела.

ЛАЗАРЕТ ВЫСШЕЙ ИЗОЛЯЦИИ

Стены из гладкого, белого, пористого материала, поглощающего звук. Воздух стерилен, пахнет антисептиком с оттенком ладана. Нет окон. Единственный источник света – матовая панель в потолке, излучающая холодное, равномерное свечение. Виктор лежит на койке с приподнятым изголовьем. Его культя правой руки замотана плотными, чистыми бинтами, через которые проступают тёмные пятна коагулянта и что-то ещё – слабые, геометрические узоры, будто чернильная клякса. Рука прикована к поручню койки мягкими, но неразрывными ремнями. На груди и висках – датчики, соединенные тонкими проводами с молчаливым аппаратом у стены.

Виктор в сознании. Боль – далекий, глухой гул, заглушённый седативными смолами, которые он чувствует на языке. Он двигает левой рукой – свободной. Пальцы нащупывают край бинта на культе. Ткань влажная. Он смотрит в потолок. Его разум, лишённый боли и иллюзий, работает с пугающей ясностью. Он составляет мысленный каталог: рана, плен, данные о сгустке, слабость Элидора (любопытство), его собственная ценность как образца.

Дверь (бесшумная, раздвижная) открывается. В проёме кто-то стоит.

Это Ева.

Виктор не двигается. Только глаза поворачиваются к ней. Он видит всё: её лицо, бледное, с красными, опухшими веками, но сжатые в тонкую линию губы. На ней простая серая туника неофитки, но на груди – новый, вышитый золотом символ. Знак приближённой к Куратору. Её статус вырос. Из-за его падения.

Она медленно входит. Дверь закрывается за ней. Её шаги беззвучны по мягкому полу. Она останавливается у койки, на расстоянии вытянутой руки. Смотрит на его лицо, затем на забинтованную культю. Её глаза задерживаются там надолго.

— Мне сказали, что ты жив, — говорит она. Голос ровный, без интонаций. Выученный. — Что ты совершил акт… очищения. Ради Башни.

Виктор смотрит на неё. Он видит, как её пальцы сжимают край туники. Как горло сглатывает.

— Ты всё знаешь, — произносит он. Его голос хриплый, слабый.

— Знаю, — кивает она. — Что ты искал не Бога. Что ты использовал меня. Что ты спустился вниз и нашёл… кошмар. Что ты отрезал себе руку. — Она делает паузу. — Бартоломью и та женщина… Магда… их допросили. Элидор составил отчёт. Он теперь… твой куратор.

Он видит, как в её глазах мелькает разочарование. Глубокое, детское.

— Ты сказал, что наша работа важна. Что чистота намерения… — её голос дрогнул. — Ты лгал. Всё было ложью.

Виктор медленно качает головой.

— Нет. Не ложью. Ошибкой. Моей ошибкой. Я искал… доказательство. И нашёл его. Оно оказалось не тем, что я ожидал.

— Доказательство чего? — в её голосе прорывается гнев. — Что наша вера – гниль? Что мы все умрём и превратимся в… в эту светящуюся мерзость?

— Доказательство того, что желание… имеет цену, — говорит он, глядя в потолок. — И форму. И последствия. Моё желание вернуть Лиру… породило это. Привело меня туда. Твоё желание быть избранной, значимой… привело тебя ко мне. Желание Элидора всё измерить и контролировать… привело его сюда, к моей койке. Мы все кормим эту машину. Просто разным топливом.

Ева молчит. Её дыхание учащается.

— А я? — выдыхает она. — Что со мной теперь? Я была твоим… инструментом. А теперь? Тебя изолируют. Меня… повысили. За «верную службу в трудных условиях». За то, что была рядом с еретиком и не заразилась. — Она издаёт странный, сдавленный звук, похожий на смех. — Это смешно. Я боюсь ритуала, боюсь провала, а награду получаю за провал другого.

Она подходит ближе.

— Он… Элидор… сказал, что ты теперь «образец». Что твоё тело, твоя реакция на заражение… это новые данные. Что ты будешь жить. Под наблюдением. Возможно, долго.

Виктор поворачивает голову к ней.

— А ты чего хочешь, Ева? Теперь, когда иллюзия разбита?

Она отводит взгляд. Смотрит на белую стену.

— Я хочу не бояться, — шепчет она. — Я хочу, чтобы один раз… один раз всё было по-настоящему. Не по ритуалу. Не для статуса. Не для архива. Чтобы это был… просто порыв. Чистый. Даже если он приведёт в никуда.

Она смотрит на него, и в её глазах теперь не страх, не обожание, а вызов. И странная, искажённая надежда.

— Ты показал мне, что можно отрезать часть себя, если она заражена. Может быть… можно отрезать и страх?

На груди Виктора один из датчиков издаёт тихий, прерывистый писк. На экране аппарата вспыхивает алая кривая – его сердечный ритм участился. Дверь камеры открывается.

В проёме стоит Элидор с медицинским планшетом. За ним – смутная тень стража.

— Время визита истекло, — говорит он, глядя на Еву. — Неофитка, вы получили разрешение на утешение, но не на провокацию. Уходите.

Ева вздрагивает. Она смотрит на Виктора, как будто ждёт какого-то знака, слова.

Элидор стоит в дверях, его присутствие – это холодный сквозняк в стерильной камере. Взгляд его переключается с Евы на пульсирующую алую кривую на мониторе, затем на Виктора. Виктор смотрит прямо на Элидора. Его голос, всё ещё слабый, но обретает ту самую плоскую, аналитическую интонацию, которую он так часто слышал от Логика.

— Ваше вмешательство некорректно, — говорит он. — Вы прерываете сбор данных.

Элидор слегка приподнимает бровь.

— Данных?

— Её реакция, — кивает Виктор в сторону Евы, не глядя на неё. — Её физиологические показатели в момент контакта с субъектом, пережившим контакт с аномалией и совершившим радикальную ауто-ампутацию. Это уникальная ситуация. Вы записываете мои витальные признаки, но игнорируете её. А она – контрольный образец. «Незаражённая», но эмоционально вовлечённая. Её страх, её гнев, её… надежда – это переменные. Если вы хотите понять полную картину воздействия феномена, вам нужны оба набора данных. Её и мои.

Он делает паузу, чтобы сдвинуться, чтобы смотреть на Элидора прямо.

— Уберите её – и вы потеряете половину уравнения. Оставьте – и получите возможность наблюдать, как «чистая», но травмированная психика взаимодействует с последствиями «заражённой». Как страх трансформируется при непосредственной близости к источнику травмы. Это бесценно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Элидор замирает. Его пальцы начинают быстро перемещаться по планшету. Он смотрит на Еву. Его взгляд становится оценивающим, голодным.

— Вы предлагаете расширить протокол наблюдения, — констатирует он. — Включить её как пассивно-активного участника.

— Я констатирую логическую необходимость, — поправляет Виктор. — Если ваша цель – понимание, а не просто каталогизация трупа.

Ева стоит, замершая, как кролик перед двумя змеями. Она слышит, как они говорят о ней, как о вещи. «Контрольный образец». «Набор данных». Её лицо белеет ещё больше, но губы плотно сжаты. Она понимает игру. Или думает, что понимает.

Элидор смотрит на неё, потом на Виктора.

— Её присутствие влияет на ваши показатели. Вызывала всплеск.

— Корреляция не равна причинно-следственной связи, — парирует Виктор. — Это могла быть реакция на боль, на ваше появление, на воспоминание. Чтобы отделить переменные, нужно больше данных при её стабильном присутствии.

Логик кивает, почти машинально. Его разум уже поглощён новой задачей, новой конфигурацией эксперимента.

— Принято, — говорит он. — Неофитка Ева остаётся. Но в качестве наблюдаемого субъекта. Вы будете находиться здесь под постоянным мониторингом. Ваши разговоры, ваши физиологические реакции будут записываться. — Он смотрит на неё. — Вы согласны?

Это не вопрос. Это констатация условий. Но он даёт ей иллюзию выбора, потому что протокол требует согласия субъекта.

Ева смотрит на Виктора. В её глазах – буря: обида, страх, понимание, что её снова используют, но на этот раз… с её молчаливого согласия. И возможность остаться. Быть рядом с источником своей травмы и своего странного возвышения.

— Я… согласна, — выдыхает она.

— Хорошо, — говорит Элидор. Он делает ещё несколько пометок на планшете. — Я установлю дополнительные датчики. Стража у двери. Не пытайтесь нарушить режим. — Он поворачивается, чтобы уйти, но на пороге оборачивается. Его взгляд на Викторе… почти одобрительный. — Ваша способность к анализу… сохраняется. Интересно. Даже в состоянии шока и физической утраты. Это будет отдельной темой исследования.

Он уходит. Дверь закрывается. Тишина, нарушаемая только тихим гудением аппаратуры и их дыханием.

Ева медленно опускается на единственный стул в камере, у стены. Она смотрит на Виктора.

— «Контрольный образец», — повторяет она. — Ты спас меня от изгнания, чтобы сделать экспонатом.

— Я дал тебе выбор, — говорит Виктор, глядя в потолок. — Остаться в системе на новых условиях или быть выброшенной из неё. Ты выбрала систему. Как и я когда-то.

— А какой у меня был выбор? — её голос дрожит от сдерживаемых эмоций. — Вернуться в общий дортуар, где все знают, что я была с еретиком? Где Каин будет смотреть на меня как на испорченный товар?

— Его больше нет, — тихо говорит Виктор.

— Что?

— Каин. Он спускался вниз, в пещеру. После того как нас вывели. Я слышал, как Элидор отдавал приказ об «очистке аномальной зоны». Каин был в команде. Он не вернулся.

Ева замирает. Её глаза расширяются. Потом она закрывает их, выдавливая тихий, надломленный звук – нечто среднее между стоном и смешком.

— Значит, я выбрала между изгнанием и… быть подопытной крысой в клетке с пауками.

— Мы все подопытные, — говорит Виктор. — Просто в разных камерах. И с разными гипотезами.

Он, наконец, поворачивает голову к ней. Его лицо измождённое, но глаза ясные.

— Ты сказала, что хочешь один раз, чтобы всё было по-настоящему. Чисто. Вот твой шанс. Элидор будет записывать каждое наше движение, каждое слово. Но он ищет только данные о страхе, о заражении, о контроле. Он не ищет… чистого порыва. Потому что для него это – ошибка в данных. Помеха. — Он делает паузу. — Самый чистый акт в этой Башне – это тот, который не оставляет следов в их архивах.

Она смотрит на него, не понимая.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что ты можешь дать им все данные, которые они хотят. Твой страх. Твоё отвращение. А внутри… можешь совершить свой акт. Бесследно. Для себя.

На культе Виктора, сквозь бинты, проступает слабое, ржавое свечение. Точечное, как светлячок под тканью. Оно пульсирует, затем гаснет.

Ева задерживает дыхание.

Виктор медленно, с трудом приподнимается на локте, опираясь на левую руку. Его движения скованные, болезненные. Он смотрит на Еву, затем на свою культю.

— Цена, — говорит он, и его голос звучит громче, твёрже, будто боль прочистила горло. — Вот что значит дойти до края. Я искал доказательство и нашёл его в своей плоти. В её распаде.

Он разворачивает к ней культю, не снимая бинтов, но так, чтобы она видела их форму, неестественный изгиб, тёмные пятна.

— Ты говоришь о «по-настоящему». О чистом порыве. Посмотри сюда. Это и есть «по-настоящему». Не экстаз, не возвышение. Боль. Утрата. И осознание. Ты всё ещё хочешь этого? Хочешь прикоснуться к этому?

Ева не отводит взгляда. Сначала её лицо искажает гримаса отвращения, она отшатывается. Но затем её взгляд становится пристальным, почти изучающим. Она видит символ. Самый сильный символ в Башне на данный момент: еретик, отрезавший часть себя, живое доказательство тайны. И она, Ева, рядом с ним. Она его «контрольный образец». Его связь с миром.

Она встаёт.

— Я не хочу прикасаться к твоей боли, — говорит она, и её голос звучит неожиданно твёрдо. — Я хочу, чтобы все видели, что я рядом с ней. И не в этой… белой могиле.

Она подходит к стене, где, как она предполагает, находится скрытый аудиодатчик или камера. Поворачивается к ней, поднимая подбородок.

— Элидор! Логик! Я требую изменения условий!

Тишина. Затем из скрытого динамика раздаётся его ровный голос, слегка искажённый:

— Требование отклонено. Протокол изоляции неизменен.

— Протокол изоляции касается его! — парирует она, указывая на Виктора. — А не меня. Я — «контрольный образец», верно? Но какой контроль может быть в стерильной камере? Это ненатуральная среда. Вы хотите данных о наших взаимодействиях? Дайте нам естественную среду! Его покои. Там есть окно. Там есть его архив. Там есть… контекст. Без контекста ваши данные — мусор. Вы же логик. Вы должны это понимать.

Она делает паузу, вдыхает, и её голос становится почти дерзким:

— И мой статус. Я теперь Отмеченная при Кураторе. Меня должны видеть в его покоях. Как символ… того, что даже из ереси можно извлечь пользу для Башни. Скрывать меня здесь — значит скрывать ваш успех. Разве Верховный Логик не хочет, чтобы его успехи видели?

Молчание. Долгое. Виктор смотрит на неё с новым интересом. Она учится. Использует их же язык, их же ценности против них.

Голос Элидора звучит снова, теперь с едва уловимым раздражением и… интересом:

— Аргумент о естественной среде… имеет логическое зерно. Статусный аспект… второстепенен, но может быть использован для легитимизации наблюдения в менее контролируемых условиях. — Пауза, звук быстрого набора на планшете. — Запрос рассматривается. Решение будет принято после анализа рисков.

Связь обрывается.

Ева оборачивается к Виктору. Её грудь быстро вздымается. Она только что бросила вызов Верховному Логику. И не проиграла мгновенно.

— Они могут перевести нас, — говорит она, больше себе, чем ему.

— Или решить, что ты слишком опасна как переменная, и изолировать тебя отдельно, — спокойно отвечает Виктор, опускаясь обратно на койку. — Ты сделала ставку.

— У меня не было других ставок, — говорит она. — Я не хочу умирать в белой комнате, слушая, как ты хрипишь. И я не хочу, чтобы меня забыли. Если уж быть экспонатом, то на виду. В твоей башне, у твоего окна. Как в первый день.

Она возвращается к стулу, но не садится. Стоит, сжимая и разжимая кулаки.

— И если… если случится тот «чистый порыв»… пусть он будет на фоне города. Чтобы тот, кто увидит, запомнил.

Виктор смотрит на неё. Ева больше не испуганная неофитка. Она – продукт Башни, усвоившей её самые извращённые уроки: что ценность измеряется вниманием, что секс – это валюта, что статус – это защита. И в этом она стала ему ближе, чем когда-либо.

Он кивает, почти невидимо.

— Тогда ждём решения Логика.

Дверь открывается с мягким шипением. Магда. На ней простая одежда служанки, в руках – поднос с двумя чашами питательной пасты и кувшином воды. Её белые шрамы на руках видны чётко. Она избегает смотреть на Виктора, её взгляд опущен. Она ставит поднос на маленький столик и быстро поворачивается, чтобы уйти.

Но на мгновение, проходя мимо койки, она встречается глазами с Виктором. И её губы, почти незаметно, шепчут одно слово:

«Скоро.»

Затем она исчезает, дверь закрывается.

Виктор переводит взгляд с закрывшейся двери на Еву. Их глаза встречаются. Он медленно откидывается на подушки, лицо выражает усталость и раздражение – эмоции, которые Элидор ожидает от раненого, запертого образца.

— Ева, — говорит он, голос намеренно резкий, властный, как в первые дни их «тренировок». — Подойди сюда.

Ева, всё ещё стоящая у стула, напрягается. Она слышит в его тоне старую команду. Но в её глазах – не слепое подчинение, а быстрая, расчётливая оценка. Она делает шаг вперёд, но останавливается в метре от койки.

— Что, Куратор?

— Сними тунику, — приказывает он, не меняя тона. Его взгляд скользит по её фигуре с холодной, оценивающей отстранённостью.

Она замирает. Секунду. Две. Её грудь вздымается.

— Нет, — говорит она громко, чётко. Он звучит дерзко, почти вызывающе. — Я не сниму её здесь. В этой белой коробке, где никто не видит.

Она делает шаг ближе к предполагаемой камере, поворачиваясь к ней профилем, демонстрируя вышитый золотой символ на груди, но говорит Виктору.

— Эта туника – знак. Знак того, что я Отмеченная. Что я важна для… наблюдения. — Она подчёркивает последнее слово. — Я буду обнажена там, где это имеет значение. Там, где меня увидят. Где увидят мой статус. В покоях Куратора, у окна. Как в тот день. Или на общем ритуале, как полноправная жрица. Но не здесь. Не для тебя в твоей немощи. И не для его… приборов.

Она указывает подбородком на датчики на стене.

— Если Логик хочет данных о взаимодействии, пусть даст нам сцену, на которой это взаимодействие что-то значит. Иначе он получит только спектакль пленника и его надзирателя. А вы же любите чистые данные, не так ли? — последнюю фразу она говорит явно в сторону скрытого микрофона.

Наступает тишина. Только тихое гудение аппаратуры. Виктор смотрит на неё. В его глазах – не гнев, а что-то вроде… одобрения. Она сыграла свою роль идеально. Она отказала ему, унизила его (что соответствует его текущему статусу пленника), но сделала это, аргументируя статусом и пользой для исследования Элидора. Она сделала их возможный перевод в его покои не уступкой, а логической необходимостью для чистоты эксперимента.

Он отворачивается, делая вид, что раздражён.

— Как хочешь. Твоя прихоть. Но помни, кто здесь образец, а кто — контроль.

— Я помню, — говорит она, возвращаясь к стулу и садясь с видом победительницы. — Я и есть контроль. Контроль над тем, как далеко может зайти твоя ересь, прежде чем её отрежут.

Она бросает взгляд на его культю. Фраза двусмысленная. И для микрофонов, и для него.

Дверь снова открывается. На этот раз входит Элидор. Он один. В руках – планшет. Его лицо непроницаемо. Он смотрит на Еву, затем на Виктора.

— Диалог записан, — констатирует он. — Аргументация неофитки… прагматична. Создание стрессовой, но знакомой среды может спровоцировать более репрезентативные поведенческие паттерны у обоих субъектов.

Он делает паузу, изучая их реакцию.

— Решение принято. Завтра на рассвете вы будете переведены в прежние покои Куратора Виктора. Под усиленным наблюдением. — Он смотрит на Еву. — Вы получите свою «сцену». Надеюсь, данные оправдают риски.

Он поворачивается к уходу, но останавливается.

— И, Куратор… ваша рука. Свечение. Мы это зафиксировали. Перевод не отменяет исследований. Он их… углубляет.

Он уходит.

Ева и Виктор остаются одни. Они добились своего. Они возвращаются в его башню, к окну, к архиву. Но цена – повышенное внимание, и заражение в его теле, которое не дремлет.

После ухода Элидора в камере повисает молчание. Достигнутая победа (перевод) отдаётся эхом в теле – пульсацией в культе, тяжестью в веках. Виктор смотрит на белую стену перед собой, его разум просчитывает варианты: покои, окно, архив, усиленное наблюдение, Магда, «скоро», свечение в ране.

Он медленно, с видимым усилием, поворачивается на бок, отворачиваясь от Евы и от предположительного основного угла камеры с камерой. Его дыхание намеренно замедляется, становится глубже, ровнее. Он закрывает глаза. Веки смыкаются, но под ними глазные яблоки не двигаются.

Тихий скрип стула. Ева, должно быть, пошевелилась.

Он не открывает глаз. Его тело остаётся полностью расслабленным, только пальцы левой руки, спрятанные под одеялом, слегка подрагивают – микро-движение, которое можно списать на сон или боль.

Он слышит, как Ева встаёт. Её шаги приближаются к койке. Он чувствует её взгляд на своей спине, на затылке, на культе. Она стоит так несколько секунд. Затем слышен шелест ткани – она, возможно, поправляет край его одеяла.

— Спокойной ночи, образец, — говорит она тихо. В её голосе нет ни нежности, ни насмешки. Есть формальность. Ритуальная фраза, закрывающая сеанс. Затем её шаги удаляются обратно к стулу. Слышен звук, как она садится, затем глубокий, усталый выдох.

Он лежит так, погружённый в полу-тьму за своими веками. Он не спит. Он планирует. Покои. Архив. Шар L-7-19, если Элидор его ещё не конфисковал. Окно. Город внизу. Магда. Бартоломью, который, вероятно, теперь тоже под подозрением. «Скоро». Что бы это ни значило – побег, бунт, откровение? – оно должно случиться в его покоях. Значит, кто-то придёт туда. Или что-то произойдёт.

И его рука. Свечение. Он чувствует под бинтами легкий зуд, странную пульсацию, как будто под кожей бьётся второе, крошечное сердце. Инфекция не остановлена. Она в нём. И Элидор будет её изучать. Возможно, это его козырь. Угроза, которую можно использовать.

Где-то глубоко в теле, в груди, под рёбрами, возникает короткая, острая судорога. Как мышечный спазм, но холодный. Она проходит так же быстро, как появилась. Оставляет после себя чувство пустоты и лёгкого, металлического привкуса во рту. Это от отсутствия. Отсутствия части его плоти, которая теперь, вероятно, всё ещё шевелится в лаборатории Элидора. Связь? Фантомная боль? Или что-то иное? Виктор усиливает контроль над дыханием. Вдох на четыре, пауза, выдох на семь. Классический алгоритм для погружения в сон или трансовое состояние. Он пытается очистить канал восприятия, сделать его пустым, как выключенный регистратор. Темнота за веками. Собственное сердцебиение в ушах. Сначала – тишина. Затем, как будто в ответ на его попытку обнулиться, из глубин памяти начинают всплывать образы. Фрагменты. Тактильные впечатления, запахи, обрывки звуков. Запах кожи Лиры после ритуала – смесь пота, ладана и чего-то сладкого, миндального. И тут же накладывается запах страха Евы – кисловатый, с оттенком металла. Ощущение веса тела Лиры на нём – знакомое, желанное, тонущее. И резкий контраст – ощущение сопротивления мышц Евы под его руками, её напряжённая спина. Звук её смеха – низкого, идущего из груди. И пронзительный, сдавленный всхлип Евы, когда он заставил её сфокусироваться. Образы нарастают, накладываются друг на друга, путаются. Тело Лиры, которое он знал наизусть, начинает искажаться в памяти: изгиб бедра вдруг становится слишком угловатым, как у Евы; мягкость груди обретает напряжённую твёрдость сосков испуганной неофитки. Он пытается отогнать их, сосредоточившись на счёте. «Четыре… семь…»

Но два образа вырываются вперёд, становятся чёткими, почти галлюцинаторными, и начинают бороться. Лира в их последнем ритуале. Он видит её спину, выгнутую дугой на их общей койке в покоях. Лунный свет из окна выхватывает капли пота вдоль позвоночника. Её пальцы впиваются в простыню. Это прекрасное, но теперь отравленное знанием: через неделю на этой коже появится первое пятно Ржавчины. И Ева у окна. Голая, смеющаяся, на фоне гибнущего города. Её тело – бледное, демонстративное, сияющее триумфом социального восхождения. Её поза – вызов, её смех – профанация его святыни. Но в этом образе есть жизнь. Яркая, глупая, эгоистичная жизнь. Оба образа пульсируют в такт его сердцебиению. Лира поворачивает голову, и её лицо заливает странный, ржавый свет из окна – свет, которого тогда не было. Ева делает шаг от окна к нему, и её смех искажается, становится похожим на тот вой из пещеры. Он лежит неподвижно, но под веками его глаза бешено двигаются. Его пальцы под одеялом сжимаются в кулак. Пот выступает на висках.

Внешний звук пробивается сквозь хаос образов. Тихий плач. Здесь, в комнате. Ева.

Её дыхание, которое до этого было ровным, теперь прерывается короткими, заглушёнными всхлипами. Она пытается их подавить, но они вырываются. Она плачет. Сидя на стуле в белой камере, после всей своей храбрости и расчёта, она плачет.

Звук плача Евы режет навязчивые образы, как нож. Это сейчас. Здесь. Конкретное свидетельство страдания, которое он частично создал. Он использует его как якорь, чтобы вырваться из собственного кошмара.

Он делает вид, что просыпается. Издаёт сонный, хриплый звук, медленно поворачивается на спину, моргая, будто от света. Его левая рука тянется к глазам, потирая их.

— Ева? — говорит он, голос сонный, раздражённый. — Что… что случилось? Ты…

Он поворачивает голову к стулу, где она должна сидеть, но ее там нет.

Она стоит в центре комнаты, между его койкой и стеной с датчиками. Полностью обнажённая. Туника лежит смятой клубком у её ног. Её тело бледное в холодном свете, покрытое мурашками. Грудь быстро вздымается от сдерживаемых рыданий. Слёзные дорожки блестят на её щеках. Но её поза... Она стоит прямо, руки по швам, как солдат на смотре. Глаза смотрят в пустоту перед собой, залитые слезами, но широко открытые.

Виктор замирает. Всё внутреннее борение, все образы Лиры мгновенно испаряются, вытесненные этой шокирующей, абсурдной реальностью. Его мозг, натренированный на анализ, пытается обработать данные: Объект: Ева. Состояние: обнажена. Эмоциональный показатель: плач. Контекст: ночь, изоляция, предстоящий перевод. Гипотеза: нервный срыв, провокация, ритуальный жест?

— Что ты делаешь? — выдыхает он, и в его голосе нет былой команды, только недоумение.

Ева не сразу отвечает. Она делает глубокий, содрогающийся вдох. Она делает шаг ближе. Её тело подрагивает.

— Ты сказал, самый чистый акт – тот, что не оставляет следов в архивах. Но я… я не могу совершить чистый акт. Я даже не знаю, что это. Я знаю только это. — Она разводит руки, демонстрируя своё тело. — Тело. И страх. И желание быть кем-то. И сейчас… сейчас есть только это. И слёзы. И камеры.

Она указывает подбородком в сторону скрытой камеры.

— Они всё видят. Они запишут мой срыв, мою наготу, мой плач. Будут анализировать. Но они не увидят… — её голос срывается на шёпот, — …не увидят, что я сделала это для себя. Чтобы посмотреть на себя в этой белой коробке. Чтобы увидеть, что я ещё чувствую. Что я не просто «контрольный образец». Что я могу быть… голой и плачущей. И это будет в их архивах. Но смысл… смысл будет только у меня.

Она смотрит на него, наконец.

— Ты искал её в пещере и нашёл светящуюся гниль. Я ищу себя здесь… и нахожу только это. Дрожащую кожу и слёзы. И это всё, что у меня есть. И я хочу, чтобы ты это видел. Не как архивариус. Не как исследователь. Просто… как тот, кто рядом. Как ты видел её когда-то.

Она стоит перед ним, уязвимая, трагическая. Её нагота – оголённый нерв. Отчаянный жест человека, пытающегося найти «настоящее» в мире симулякров.

Виктор лежит, прикованный к койке, с одной рукой, и смотрит на неё. Его собственная боль, его потеря, его одержимость кажутся вдруг такими же абсурдными, такими же эгоцентричными. Он искал божественное в прошлом и нашёл кошмар. Она ищет человеческое в настоящем и находит только стыд и слёзы. Он не знает, что сказать. Любая фраза будет либо ложью, либо жестокостью, либо данными для Элидора.

На его культе, под бинтами, снова вспыхивает то ржавое свечение. На этот раз ярче. Оно длится дольше – три секунды, четыре. И оно не просто светится. Оно пульсирует в такт её рыданиям. Будто реагирует на её эмоциональный всплеск. Или привлекается им.

Оба видят это. Ева замирает, её слёзы останавливаются, уступая место ужасу. Её взгляд прикован к его культе.

— Оно… оно живёт? — шепчет она.

Ржавый свет под бинтами пульсировал, вторил её рыданиям. Он почувствовал тепло сквозь ткань. Тепло, как от маленького, гнилого солнца.

Он рванулся вверх, забыв про боль, про ремни. Левая рука рванула одеяло, накинула его на культю, глуша свет. Ткань прилипла к влажным бинтам. Он повернул голову к Еве. Его лицо, бледное от боли и шока, исказилось.

— Оденься! — его голос вырвался хриплым, сдавленным шепотом, полным ярости. — Сейчас же! Ты привлекаешь его!

Её глаза, широкие от ужаса, оторвались от закутанной культи и метнулись к её тунике на полу. Она нагнулась, движения резкие, угловатые, схватила ткань и натянула её на голову, на плечи. Ткань зацепилась за мокрое от слез лицо, она дернула её, выправила. Стояла, тяжело дыша, туника сидела криво, одна лямка сползла с плеча.

Свет под одеялом погас. Но в тишине, нарушаемой только их дыханием, послышался новый звук. Тонкий, высокий писк из аппарата у стены. Алый индикатор на одном из экранов замигал.

— Датчики… — выдохнула Ева. — Он знает.

— Молчи, — прошипел Виктор. Он лежал, прижимая одеяло к культе левой рукой, смотря в потолок. Его тело напряжено, как струна.

Прошла минута. Другая. Писк прекратился. Индикатор погас, вернулся к ровному зеленому свечению.

Воздух в камере казался выжатым, спёртым. Запах страха, пота и сладковатой стерильности.

Ева медленно опустилась на стул. Она обхватила себя руками, съёжилась, будто пытаясь стать меньше. Её взгляд блуждал по стенам, избегая Виктора.

— Прости, — прошептала она в пустоту. — Я не хотела… я не знала…

Виктор не ответил. Он смотрел на потолок. Его левая рука всё ещё сжимала одеяло на культе. Он чувствовал под пальцами влажную ткань бинтов и едва уловимое, остаточное тепло. Оно уходило, остывало. Он медленно повернул голову к ней. Её фигура на стуле казалась маленькой, сломленной.

— Забудь, — сказал он, и его голос был теперь просто усталым, лишённым всякой эмоции. — Просто… забудь. Утром нас переведут. Там будет окно. Будет видно город. Ты сможешь… показывать себя. Если захочешь.

Он снова закрыл глаза. На этот раз не притворяясь. Просто чтобы не видеть её, эту комнату, этот свет. Чтобы отсечь всё.

Тело его жены и тело Евы больше не боролись в его голове. Осталась только тяжесть. И холодок там, где должно было быть предплечье. И знание, что под бинтами что-то живое и чужое тихо пульсировало, ждало своего часа.

Он слышал, как она тихо всхлипнула ещё раз, затем затихла.

Они ждали рассвета в молчании, каждый в своей клетке из страха, боли и ожидания.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В БАШНЮ

Рассвет. Холодный, серый свет пробивался в камеру через приоткрытую дверь. Воздух пах озоном и сыростью каменных коридоров. В камере было двое стражей в чёрном, Элидор с планшетом и санитар с носилками на колёсах.

Виктора переложили с койки на жесткие носилки. Ремни сменились на другие, пристегнутые к металлическим скобам. Его левую руку оставили свободной. Правую культю, поверх свежих бинтов, накрыли лёгким, непрозрачным пластиковым щитком, пристегнутым к носилкам. Элидор внимательно наблюдал, делая пометки.

Еву, одетую в свою тунику, проводили рядом. Её глаза были опущены, но плечи расправлены.

Виктор лежал неподвижно, смотря в серый потолок коридора, проплывавший над ним. Он чувствовал каждый толчок носилков, отдававшийся болью в плече. Холодный воздух коридора обдувал лицо.

Элидор шёл рядом, его шаги бесшумны по сравнению с грубым шарканьем стражей.

— Перевод осуществляется в целях продолжения наблюдения в контролируемой, но знакомой среде, — говорил он, обращаясь больше к планшету, чем к Виктору. — В покоях установлены дополнительные датчики. Протокол взаимодействия остаётся прежним. Любое отклонение будет зафиксировано и проанализировано.

Он посмотрел на Виктора.

— Свечение в области ампутации зафиксировано как периодическое, синхронизированное с эмоциональным возбуждением. Это представляет уникальный исследовательский интерес. Вы будете получать седативные смолы для подавления болевых импульсов и… излишней эмоциональной активности.

Виктор не ответил. Он смотрел на потолок.

Они поднялись на лифте – металлическая клетка, скрипящая тросами. Затем – знакомый коридор, ведущий к его двери. Дверь была открыта.

Носилки въехали внутрь.

Его покои. Всё так же: койка, стол, стеллаж с шарами, огромное окно. Но теперь посередине комнаты стоял ещё один стол с аппаратурой – экраны, мигающие огоньки. По углам – маленькие, чёрные купола камер. На подоконнике – новый, более мощный регистратор, нацеленный на койку. Воздух пах пылью, слабым запахом его старой жизни и новым запахом пластика и электричества.

Его переложили на койку. Стражи пристегнули ремни на его груди, талии, левом запястье. Правую руку со щитком оставили поверх одеяла.

Элидор подошёл к стеллажу, взял шар L-7-19. Повертел его в руках.

— Этот носитель останется здесь. Как часть среды. — Он поставил его обратно. — Возможно, он будет стимулировать… релевантные воспоминания.

Он кивнул Еве, которая стояла у порога.

— Вы остаётесь. Ваша задача – обеспечивать базовые потребности образца и фиксировать свои субъективные наблюдения в журнал. — Он указал на новый планшет, лежащий на столе с аппаратурой. — Помните, вы – часть эксперимента.

Он посмотрел на них обоих последним, оценивающим взглядом, затем вышел. Стражи остались за дверью. Щелчок замка.

Они были одни. Снова в его башне. Но теперь это была золотая клетка с видом на ад.

Ева медленно вошла в центр комнаты. Её взгляд скользнул по камерам, по аппаратуре, по окну, по Виктору. Она подошла к окну, положила ладони на холодное стекло. Город внизу тонул в утреннем тумане, как мираж.

— Мы вернулись, — сказала она тихо, больше для себя.

Виктор лежал, смотря на знакомый потолок. Он чувствовал зуд под щитком на культе. Слабое, но постоянное. Как будто что-то там шевелилось.

— Шар, — сказал он. — L-7-19. Принеси его.

Ева обернулась, удивлённая. Затем кивнула. Подошла к стеллажу, взяла хрустальный шар. Она пронесла его через комнату, чувствуя его холодный вес. Положила ему на грудь, поверх одеяла, рядом с пристегнутой левой рукой.

Шар был мутным, безжизненным. Запись внутри спал

а

.

Виктор положил левую ладонь на шар. Холод проник сквозь кожу.

В окно, сквозь туман, с нижних уровней Башни донёсся звук. Металлический лязг, крик, затем приглушённые выстрелы – сухие, резкие, не похожие на выстрелы из порохового оружия. Что-то случилось внизу. Там, где были шахты, архив Бартоломью.

Звуки стихли так же быстро, как начались. Воцарилась тишина, ещё более зловещая.

Ева замерла у окна, вцепившись пальцами в подоконник.

Виктор сжал шар на своей груди. Холод кристалла смешался с холодом внутри него.

«Скоро», – вспомнил он шёпот Магды.

Похоже, «скоро» уже началось.

ПОБЕГ

Звуки снизу – лязг, крик, выстрелы – прекратились, оставив в ушах звонкую тишину. Виктор лежал, пальцы левой руки впились в холодную поверхность шара на груди. Его взгляд метнулся к Еве, застывшей у окна.

— К двери, — выдохнул он, голос низкий, но чёткий, не оставляющий места вопросам. — Тихо. Прислушайся. Что говорят стражи. Не стучи. Не зови.

Ева оторвалась от вида города, повернула к нему бледное лицо. В её глазах мелькнуло сопротивление, а затем страх. Она кивнула, один раз, коротко. Её босые ноги бесшумно ступали по каменному полу. Она подошла к массивной дубовой двери, прижала ухо к тёплой, потрескавшейся древесине. Её тело напряглось в позе крайнего внимания.

Виктор не двигался. Он следил за ней, за линией её спины, за тем, как её пальцы скользнули по косяку. Он видел, как её плечи сначала напряглись, затем слегка опустились.

— Ничего, — прошептала она, не отрываясь от двери. — Ни голосов, ни шагов. Как будто… их нет.

Она помедлила, затем добавила ещё тише, почти беззвучно, одними губами

— Ушли.

Стражи ушли. Оставили свой пост. Это было нарушением протокола. Приказ Элидора? Или что-то заставило их уйти? Те самые выстрелы?

Виктор ощутил холодную волну по спине.

— Окно, — сказал он. — Смотри вниз. У подножия Башни. Видишь движение?

Ева оторвалась от двери, крадучись вернулась к окну. Прижалась лбом к стеклу, заслонив глаза от бликов ладонями.

— Туман… но… да. Тени. Много теней. Бегут. От Башни. В город. — Она прищурилась. — И… свет. Вон там, у главных врат. Мигает. Синий.

Синий свет. Не ритуальный факел. Сигнал тревоги? Или что-то иное?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Виктор пытался сложить пазл: выстрелы внизу, ушедшие стражи, бегущие от Башни люди, синий свет. Бунт? Нападение извне? Или… «очистка», о которой говорил Элидор, вышла из-под контроля?

Его пальцы сжали шар так, что костяшки побелели. Хрусталь оставался мёртвым.

— Архив, — сказал он. — Бартоломью. Он знал слишком много. И Магда… «Скоро».

Ева обернулась от окна, её глаза были огромными.

— Что происходит?

— Конец игры, — ответил он, и его голос прозвучал странно спокойно. Он посмотрел на щиток, прикрывавший его культю. Зуд под ним усилился, стал похож на ползание мурашек. — Они выпустили что-то. Или оно само вырвалось.

Внезапно, аппаратура на столе в центре комнаты издала серию громких, пронзительных писков. Все экраны разом заполнились хаотичными, прыгающими линиями. Затем погасли. Все, кроме одного. На центральном экране застыла одна фраза, набранная угловатым, машинным шрифтом:

ПРОТОКОЛ КАРАНТИНА АКТИВИРОВАН. УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: ОМЕГА. БЛОКИРОВКА СЕКТОРА.

Затем и этот экран погас. Мерцание огоньков на панелях прекратилось. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только их дыханием и далёким, приглушённым гулом снизу.

Камеры в углах потухли. Красные огоньки на них исчезли.

Из-под щитка на культе Виктора пробился луч ржавого света ровный, нарастающий. Он прорезал пластик, отбросив на потолок дрожащее, медное пятно. Одновременно шар L-7-19 на его груди загорелся изнутри тем же самым, болезненным, ржавым свечением. Две точки света начали пульсировать в унисон: культя – шар.

Ева отшатнулась от окна, прижав руки ко рту.

Ржавый свет из-под щитка и из шара слился в один пульсирующий ритм. Он отбрасывал на стены и потолок пляшущие, похожие на щупальца тени. Воздух начал пахнуть той же сладковатой гнилью из пещеры, только тоньше, острее.

Виктор оторвал левую руку от шара. Свет внутри него не погас. Он повернул голову к Еве, его лицо в отсветах казалось вырезанным из тёмного дерева.

— Дверь, — сказал он, и в его голосе не было места колебаниям. — Открой её. Сейчас. Пока это… — он кивнул на светящуюся культю, — не стало громче.

Ева смотрела то на дверь, то на его светящуюся руку. Её собственные руки дрожали. Она бросилась к двери. Схватила массивную медную ручку, потянула. Дверь не поддалась. Она навалилась всем весом, упираясь ногами в пол. Только глухой стук запорного механизма.

— Заперто! — выдохнула она, оборачиваясь.

Виктор зажмурился на секунду. Боль и зуд в культе усиливались, синхронно с пульсацией света. Он чувствовал, как под кожей что-то шевелится.

— Бей в замок, — просипел он. — Ищи что-то тяжёлое. Металл. Инструмент.

Ева окинула взглядом комнату. Она метнулась к стеллажу, схватила первый попавшийся хрустальный шар, замахнулась и ударила им по медной пластине замка. Раздался резкий, звонкий звук, но замок не поддался. На шаре появилась паутина трещин, внутри его замигал бледный, умирающий свет.

— Инструмент! — крикнул Виктор, его голос сорвался. — В ящике стола! Архивный нож! Должен быть!

Ева бросилась к его рабочему столу, стала рыться в ящиках. Бумаги, грифели, пузырьки с высохшими чернилами вылетали на пол. Её пальцы наткнулись на холодный металл. Она вытащила короткий, толстый инструмент – пробойник для перфорации страниц. Тупой, но тяжёлый стальной стержень с рукояткой.

Она подбежала к двери, зажала пробойник в обеих руках и начала бить им, как молотком, в точку, где засов входил в косяк. БАМ. БАМ. БАМ. Каждый удар отдавался в её запястьях, звенел в тишине комнаты. Медь начала вминаться, появилась щербина.

Виктор лежал, сжимая зубы. Свет от его культи и шара на груди пульсировал в такт её ударам, будто подбадривая. На потолке световое пятно колыхалось, как живое.

Внезапно, снаружи, в коридоре, раздались шаги. Быстрые, нестройные. Лёгкий, стремительный. И голос. Женский. Задыхающийся.

— Виктор! Ева!

Это был голос Магды.

Дверь с другой стороны затряслась. Послышался звук ключа (или отмычки), вставляемого в замочную скважину. Скрип, щелчок.

— Отойди от двери! — крикнула Магда из-за неё.

Ева отпрыгнула. Дверь резко распахнулась.

В проёме стояла Магда. Её одежда была в пыли и тёмных, засохших пятнах. В одной руке – самодельный факел, чадящий едким дымом, в другой – пистолет странного вида, с обугленным стволом. Её лицо было бледным, но глаза горели.

— Бежим. Сейчас. Пока лестницы свободны.

Она увидела Виктора на койке, его светящуюся культю, светящийся шар на груди. Её глаза сузились.

— Чёрт. Оно уже в тебе. Глубоко. — Она сделала шаг внутрь. — Можешь идти?

Шаги Магды в коридоре, её пистолет, её слова «Оно уже в тебе» – всё это пронеслось мимо сознания Виктора, как шум. Его взгляд был прикован к шару на его груди. К его пульсирующему, ржавому свечению, которое точно совпадало с пульсацией под щитком. Связь. Не эмоциональная. Физическая. Инфекция в нём реагировала на запись. На кристаллизованный экстаз его жены.

Его левая рука, дрожа от слабости и боли, снова потянулась к шару. Пальцы обхватили холодный хрусталь. Свет внутри него вспыхнул ярче, будто в ответ на прикосновение.

— Ева, — выдохнул он, и его голос был хриплым, но твёрдым. — Шар. Возьми его. Приложи… сюда.

Он указал взглядом на щиток, прикрывавший культю.

Ева замерла. Её глаза метнулись от его лица к шару, к светящейся культе. На её лице отразилось понимание, смешанное с ужасом.

— Ты с ума сошёл? Это может… всё может взорваться. Или срастись. Или… черт знает что!

— Уже срослось, — прошипел Виктор. — Она там. В этом свете. И он во мне. Сделай это. Или оставь меня здесь гнить.

Ева стояла, прижавшись к стене, её взгляд метался между Магдой, Виктором и дверью в коридор, откуда доносились теперь уже отдалённые крики и звуки борьбы.

— Мы теряем время! — выкрикнула Магда.

Она сжала губы. Затем резким движением сунула пистолет за пояс, подбежала к койке, выхватила шар из ослабевших пальцев Виктора. Хрусталь был холодным, но свет внутри него жёг пальцы, как лёд.

— Держи его, — сказала она Еве, не глядя на неё. — Сними эту крышку.

Ева бросилась к койке. Её пальцы дрожали, когда она расстёгивала ремни, державшие пластиковый щиток. Щиток упал на пол с глухим стуком.

Культя предстала взгляду. Бинты были пропитаны чем-то тёмным, янтарно-ржавым, и сквозь них пробивался тот же свет. Ткань на конце культи шевелилась, будто под ней копошились черви.

Магда, не колеблясь больше, прижала шар L-7-19 к центру светящейся культи.

Сначала – ничего. Тишина. Затем – низкий, нарастающий гул, исходящий из воздуха между ними. Свет из культи и из шара перестал пульсировать. Он стал ровным, слитным, превратившись в одно яркое, ржавое пятно. Запах усилился в сто раз: сладкая гниль, озон, пыль архива, запах кожи Лиры, запах пота Евы, запах страха – всё смешалось в одну невыносимую, густую волну. Затем шар начал плавиться как воск. Хрусталь терял форму, стекая густой, светящейся массой по бинтам, впитываясь в них, проникая под кожу Виктора. Он издал долгий, беззвучный стон, выгнувшись на койке. Его левая рука вцепилась в край матраса, сухожилия выступили, как канаты. Перед его глазами понесся поток данных в виде чистых ощущений: волна экстаза (запись жены), приступ ужаса (его страх в пещере), холодная пустота (отсутствие руки), жгучий зуд (инфекция) – всё это пронеслось через его нервную систему одновременно, смешалось в один невыразимый, мучительный сигнал.

Шар исчез. Осталась лишь небольшая лужица светящейся жидкости на бинтах, которая быстро впиталась. Свет на культе погас.

Тишина. Гул прекратился.

Культя… изменилась. Бинты теперь были сухими, ломкими, как старый пергамент. А из-под них, на самом конце, выглядывало нечто гладкое, тёмное, отливающее слабым металлическим блеском, как поверхность тех «корней» в пещере. Но оно было недвижимо. Спокойно.

Боль ушла. Осталась… пустота. И странная, отстранённая ясность.

Виктор опустился на подушки, дыша ртом, как рыба на берегу.

Магда отшатнулась, вытирая пальцы об одежду. Ева смотрела, не дыша.

— Что… что ты чувствуешь? — спросила Магда.

Виктор повернул к ней голову. Его глаза были стеклянными, но сосредоточенными.

— Ничего. Абсолютно ничего. И всё. Сразу.

Он попытался пошевелить культей. Тёмный, металлический наконечник слегка согнулся, как палец. Но он не чувствовал его. Он просто видел движение. Контролировал его. Как посторонний объект.

Он поднял левую руку, посмотрел на неё, затем на культю. Две разные вещи. Одна – плоть. Другая… что-то иное.

— Теперь можно идти, — сказал он и начал одной левой рукой отстёгивать ремни на груди.

В коридоре раздался новый звук. Металлический, скрежещущий шаг, тяжёлый и мерный. Как будто что-то очень большое и очень тяжёлое шло по камню. И шло сюда.

Магда выхватила пистолет, её лицо исказилось паникой.

— Оно… оно вышло из шахт. Их не остановили. Бежим! Через служебный ход! Сейчас!

Металлический скрежет шагов приближался. Каждый удар о камень отдавался в груди Виктора вибрацией. Он отстегнул последний ремень на талии левой рукой. Его пальцы дрожали, но движение было точным. Он качнул ноги с койки. Босые ступни коснулись холодного камня. Головокружение накатило волной, заставив его схватиться за край койки. Мир поплыл. Он зажмурился, сделал короткий, резкий вдох.

— Встаю, — выдохнул он, больше для себя.

Рука Евы схватила его под локоть левой руки. Её хватка была крепкой, несмотря на дрожь.

— Опирайся, — сказала она коротко, без прежней робости. В её голосе был только плоский, сконцентрированный страх.

Виктор опёрся. Его вес лёг на неё. Она вздрогнула, но устояла. Магда, с пистолетом наготове, жестом показала им двигаться к двери, в коридор, налево – в сторону, противоположную скрежещущему звуку.

Он сделал первый шаг. Ноги были ватными. Второй. Культя с тёмным, металлическим наконечником болталась бесполезно, но он чувствовал её вес, странную, чужеродную тяжесть.

Они вышли в коридор. Воздух здесь был густым от дыма и пыли. Свет факелов в стенных нишах плясал, отбрасывая безумные тени. Где-то далеко слышались крики, звуки борьбы, но здесь, на их уровне, было пусто. Кроме того скрежета за спиной.

Магда шла впереди, прижимаясь к стене, оглядываясь на каждое ответвление. Ева тащила Виктора. Он шёл, почти не сгибая колен, волоча ноги. Каждый шаг отзывался болью в каждом суставе, но это была чисто физическая боль, без паники, без мыслей. Его сознание было сужено до задачи: шаг, ещё шаг, не упасть.

— Здесь, — прошептала Магда, указывая на неприметную, узкую дверь, обитую медью, почти сливающуюся со стеной. Она толкнула её плечом. Дверь поддалась с протестующим скрипом, открыв тёмный провал и запах сырости и масла – запах служебных ходов.

Скрежет за спиной усилился. Теперь к нему добавилось тихое, механическое шипение, как от пара или перегретых подшипников.

— Быстрее! — крикнула Магда, исчезая в темноте.

Ева втолкнула Виктора в проём. Он споткнулся о высокий порог, полетел вперёд. Она удержала его, но они оба рухнули на колени на холодный, маслянистый пол хода. Дверь захлопнулась за ними сама, погрузив всё в почти полную тьму. Только слабый свет просачивался из-под неё.

Они лежали, задыхаясь. В узком пространстве хода пахло машинами, потом и страхом.

Снаружи, за дверью, скрежет шагов достиг их бывшей комнаты. Остановился. Послышался звук – что-то вроде высокочастотного писка, пробежавшего по стенам. Затем – громкий, металлический удар. Это дверь в покои Виктора была вырвана с петель. Звук падающего камня, ломающейся мебели.

Потом – тишина. Оно вошло туда. Искало их.

Магда зажгла маленькую химическую лампочку. Зеленоватый свет выхватил её лицо, покрытое пылью и потом, и узкие, закопчённые стены хода.

— Вставать, — сказала она. — Оно будет искать. Здесь не безопасно.

Ева поднялась первой, затем помогла подняться Виктору. Он опёрся спиной о стену. Его левая рука тряслась. Культя висела неподвижно, тёмный наконечник слегка отражал зелёный свет.

— Куда? — спросила Ева.

— Вниз, — ответила Магда. — К старым выходам. В город. Если они ещё не заблокированы. Если город… ещё есть.

Она повела их вперёд, в узкий, нисходящий туннель. Виктор шёл, почти не видя, доверяя Еве. В голове у него не было мыслей о жене, о Боге, об эманации. Была только тяжесть в ногах, холод камня за спиной и странное, отстранённое наблюдение за своей новой, чужой конечностью, которая качалась в такт шагам, как маятник.

Внизу, в конце туннеля, показался свет. Белый, резкий, электрический свет. И голоса. Человеческие. Но говорящие на странном, жёстком, отрывистом языке, которого он не знал. И запах – резкий, химический, чуждый Башне.

Магда замерла, погасила лампочку. Они стояли в темноте, прижавшись к стенам.

— Это не наши, — прошептала Магда. Её голос был полон нового, леденящего страха.

Белый свет в конце туннеля резал глаза после темноты. Голоса. Чёткие, отрывистые команды, перекличка. Язык был грубым, полным шипящих и щелкающих звуков, лишённым певучести речи Башни.

Виктор замер, прижавшись спиной к шершавой, влажной стене. Его дыхание было поверхностным, тихим. Он закрыл глаза на секунду, чтобы лучше слышать. Боль и слабость отступили на задний план, уступив место холодной концентрации.

Звуки складывались в картину. Он различил. Скрип подошв по камню – не кожа, не босые ноги. Что-то жёсткое, рифлёное. Металлический лязг – как оружие или снаряжение. Электронный треск и короткие, цифровые сигналы. Голос, более громкий, отдающий приказ: «Сектор чист. Движемся к шахтному стволу. Группа «Молот», прикройте тыл.»

Он открыл глаза, встретился взглядом с Магдой. Она прижала палец к губам. Ева стояла, затаив дыхание, её пальцы впились в его рукав.

Виктор медленно, очень медленно, наклонил голову, чтобы одним глазом заглянуть за угол туннеля, в сторону света.

Фигуры в запечатанных комбинезонах тускло-серого цвета, с шлемами, скрывающими лица за тёмными визорами. На спинах – коробки аппаратуры, из которых тянулись шланги к дыхательным маскам. В руках – оружие с короткими стволами и блёклыми фонарями. Их движения были слаженными, военными. Они осматривали развилку туннелей, один что-то отмечал на планшете с ярким экраном.

На полу у их ног лежало тело в сером хитоне Башни. Не двигалось.

Это были не горожане. Не бунтовщики. Это была внешняя сила. Организованная, технически оснащённая. Они пришли не грабить. Они пришли зачищать.

Один из солдат повернул голову, и его визор на мгновение бросил луч света прямо в их сторону. Виктор отпрянул назад, в тень.

Он прошептал, едва шевеля губами, так тихо, что слова были скорее формой дыхания:

— Чужаки. В скафандрах. Оружие. Убили нашего. Ищут шахты.

Магда прикрыла глаза, её лицо исказилось.

— Значит, правда… слухи о внешнем мире… они пришли за этим. За Ржавчиной. Или чтобы не дать ей вырваться.

Ева сглотнула.

— Что нам делать?

Голоса чужаков приближались. Они явно двигались в их сторону, проверяя боковые ответвления.

Из-за спины, сверху, по туннелю, донёсся тот же металлический скрежет, но теперь быстрее, как будто что-то скатывалось вниз по наклонному полу. И к нему добавился новый звук – множественное, сухое шуршание, как будто тысячи когтей царапали камень.

Оно пошло по их следам. В служебный ход.

Теперь они были в ловушке. Спереди – неизвестные солдаты. Сзади – нечто из глубин Башни.

Скрежет и шуршание сверху нарастали, заполняя узкий туннель зловещим эхом. Белый свет и чужие голоса впереди. Но то, что шло сзади… было порождением самого сердца кошмара Башни. Его кошмара.

Виктор оттолкнулся от стены. Его левая рука сжала предплечье Евы.

— Назад, — выдохнул он, и в его голосе было только ледяное решение. — К нему.

Магда взглянула на него с недоверием, затем на свет впереди, на звуки сзади. Её лицо исказилось в гримасе. Она кивнула, один раз, резко.

— Узко. Может, задержать его. — Она подняла пистолет.

— Нет, — сказал Виктор. — Вы обе – дальше. За следующий поворот. Спрячьтесь.

— Что ты будешь делать? — прошептала Ева, её пальцы впились в его руку.

Виктор посмотрел на свою культю. Тёмный, металлический наконечник безжизненно висел. Он ничего не чувствовал в нём. Но он видел его. Контролировал?

— Поговорить, — пожал левым плечом он и отстранился от неё.

Он шагнул навстречу звуку. Его шаги были неуверенными, но он не падал. Магда потянула Еву за собой, вглубь бокового ответвления, сразу за ближайшим поворотом. Их шаги затихли.

Он остался один в главном туннеле. Свет от чужаков позади освещал его спину бледным сиянием, отбрасывая длинную, искажённую тень навстречу надвигающемуся скрежету.

НАШЕСТВИЕ

Из темноты выползало нечто. Это была масса. Слипшиеся обломки металла, камня, тел в серых туниках, прошитые светящимися, ржавыми жилами. Она двигалась, как гигантская сороконожка, используя обломки как конечности. В её центре пульсировало яркое, алое ядро, как сердце. Из массы торчали части тел: рука, нога, искажённое лицо, на мгновение похожее на Каина, затем растекавшееся. И она росла. К каждой поверхности, к которой прикасалась, прилипали куски мусора, обломки, сливаясь с ней.

Это было нашествие. Очищенная, вырвавшаяся на свободу сущность из шахт. Квинтэссенция Ржавчины, желания и распада.

Она увидела его. Свет я ядре запульсировал быстрее. Скрежет усилился. Из массы выстрелило несколько светящихся щупалец, похожих на те, что были в пещере, но больше, толще.

Виктор не отступил. Он поднял свою культю. Без мысли, без надежды. Просто как факт. Как последний артефакт, который у него остался.

Щупальца замедлились, замерли в сантиметрах от тёмного наконечника. Они колебались, будто чувствуя что-то знакомое. Ржавый свет от них омыл его, и он почувствовал под кожей ответную пульсацию глубже, в груди, там, где был спазм.

Оно не атаковало.

— Я знаю тебя, — сказал Виктор, и его голос звучал странно громко в реве массы. — Ты собрано из нас. Из нашего желания. Нашего страха. Я дал тебе часть себя. — Он указал культей на массу. — И ты дало часть себя мне.

Ядро пульсировало. Из массы раздался звук. Эхо голосов. Обрывки молитв, стонов, смеха, криков ужаса. И среди них… слабый, искажённый обертон, похожий на смех Лиры.

Щупальце медленно, почти нежно, коснулось тёмного наконечника его культи.

В его голову потекло знание. Чистое, безличное, как данные из архива. Он понял её. Её. Это было коллективное «она». Голодное. Бесформенное. Жаждущее не разрушения, а… соединения. Чтобы всё стало частью. Чтобы не было больше отдельности, боли одиночества, неутолённого желания. Она была антитезой Башне. Башня разделяла, измеряла, классифицировала. Она – соединяла, смешивала, поглощала.

И она предлагала. Слияние. Забытье. Конец поиска.

Он стоял, чувствуя холод металла щупальца на своём металле. Его человеческая часть кричала от ужаса. Та часть, что была уже заражена, отвечала тихим, покорным гулом.

— Виктор!

Крик Евы. Она выбежала из укрытия. Она видела его, стоящего перед светящимся кошмаром. Её лицо было искажено. Она бросилась к нему.

Это движение, этот крик, эта вспышка отдельной, живой воли – разорвали момент. Щупальце дёрнулось. Ядро в массе вспыхнуло яростным светом. Масса рванулась вперёд, чтобы поглотить, соединить, заставить замолкнуть.

В тот же миг сзади, со стороны чужаков, раздалась команда: «Контакт! По цели — огонь!»

Яркие, бесшумные вспышки света пронеслись над головой Виктора. Щупальца, нацеленные на него, разорвались в клочья светящейся слизи. Масса взревела – звук тысячи голосов в агонии.

Виктор упал на колени от удара звуковой волны. Ева налетела на него, пытаясь прикрыть своим телом.

Он видел, как серые фигуры чужаков строились в коридоре, их оружие било снопами концентрированного света, выжигая куски массы. Та отступала, ревела, но с каждой потерей росла снова, вбирая в себя камень, металл, тела своих же оторванных частей.

Это была битва двух безумий: безумия порядка извне и безумия слияния изнутри.

Ева тащила его назад, к боковому туннелю. Магда стреляла из пистолета в массу, её выстрелы были жалкими искорками на фоне лучей чужаков.

Они вползли в узкую щель в стене – забытый вентиляционный канал. Магда протолкнула их внутрь, затем влезла сама, загородив вход телом.

Виктор лежал в тесноте, в пыли, слушая грохот битвы снаружи. Его культя, тронутая щупальцем, теперь светилась тем же тусклым, ржавым светом. Как тлеющий уголёк. Он смотрел в темноту. Он понимал теперь обе силы. И ту, что хотела всё каталогизировать и контролировать. И ту, что хотела всё смешать и забыть.

Он был продуктом первой. И носителем второй.

И у него не было больше дома ни в одном из этих миров.

Вдалеке, сквозь шум битвы, послышался новый звук. Глухой, мощный взрыв. Затем серия мелких. Затем… тишина. Битва прекратилась. Кто победил? Или всё было уничтожено?

Затем – шаги. Тяжёлые, в скафандрах. Они приближались к их укрытию. Один из солдат сказал что-то на своём языке. Другой ответил. В его голосе слышалась усталость.

Они проверяли туннели. Искали выживших. Чтобы добить?

Шаги в скафандрах приближались, тяжёлые, методичные. Свет их фонарей скользил по стенам туннеля, заглядывая в каждую щель, каждую нишу. Луч света на секунду задержался на входе в их вентиляционный канал, осветив пыль у входа.

Виктор лежал на боку в тесноте, лицом к выходу. Он видел пляшущие тени, отбрасываемые лучом. Слышал хриплое дыхание Евы у своего уха, чувствовал напряжение тела Магды, заслонявшей их. Он смотрел на свою культю. Ржавое свечение было слабым, но постоянным. Как сигнал маяка на затонувшем корабле.

Мысль пришла как холодный факт, выведенный из данных. Битва стихла. Только шаги чужаков. Ни криков Башни. Ни звуков массы. Значит, одна сила уничтожила другую. И теперь очищает поле. Мы – последние аномалии.

Он медленно, очень медленно, поднял левую руку и положил палец на губы Еве. Она кивнула, едва заметно, её глаза были огромными в полумраке. Он встретился взглядом с Магдой. Она сжала пистолет, но кивнула – поняла.

Шаги остановились прямо перед их укрытием. Свет фонаря ударил в проём. Пылинки в луче закружились, как звёзды.

Все трое замерли. Виктор перестал дышать. Его взгляд был прикован к свету. Он видел тень солдата, падающую на пол туннеля – большую, искажённую.

Голос, искажённый радиосвязью:

— Здесь. Вентиляционный канал. Возможно, обвал. Проверить?

Другой голос, усталый:

— Нет времени. Основная угроза нейтрализована. Оставляем маркеры для последующей зачистки. Двигаемся к точке эвакуации.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Послышался короткий электронный звук, затем щелчок – что-то маленькое, металлическое, примагнитилось или приклеилось к стене рядом с их укрытием. Шаги раздались снова, но теперь удалялись. Свет фонаря ушёл, поплыл дальше по туннелю.

Они ждали. Минуту. Две. Шаги затихли. Наступила тишина. Настоящая тишина. Ни битвы, ни скрежета, ни голосов. Только тихий гул в ушах и их собственное прерывистое дыхание.

Магда первой рискнула выглянуть. Она просунула голову в проём, затем быстро отдернула.

— Ушли, — прошептала она. — Но оставили штуку. Светится. Красным.

Виктор медленно выкатился из канала, помог вылезти Еве. Они стояли в туннеле. В нескольких метрах, на стене, мигал маленький красный светодиод, прикреплённый к плоскому устройству. Маркер. Для «последующей зачистки».

Огляделись. Туннель был пуст. В одном конце – темнота, откуда пришла масса. В другом – слабый белый свет и запах гари, откуда пришли чужаки. И тишина. Звенящая, абсолютная.

— Башня… — начала Ева, но не закончила. Вопрос повис в воздухе.

— Нет больше Башни, — сказала Магда, её голос был пустым. — Нет больше города. Они всех… почистили. Как говорил Бартоломью. «Внешний мир не потерпит заразы».

Виктор посмотрел на свою культю. Свет в ней пульсировал чуть ярче, будто радуясь тишине, будто зная, что теперь нет большой системы, которая бы её подавляла.

— И нас тоже, — добавил он. — Когда вернутся.

Они стояли втроём посреди туннеля. Три последних человека (или то, что от них осталось) в мёртвом организме. У Виктора – светящаяся культя и знание, что часть кошмара живёт в нём. У Магды – пистолет и шрамы остановленной Ржавчины. У Евы – только страх и память о том, как она стояла у окна и смеялась.

Выбора не было. Идти к чужакам – смерть. Идти в глубины, к тому, что осталось от массы – слияние, растворение. Оставаться здесь – ждать, когда за ними придут.

Виктор повернулся к темноте, которая вела вниз, в самые старые шахты, дальше, чем спускался даже Бартоломью.

— Тогда пойдём туда, куда они не пойдут, — сказал он. — Глубже. Где их сканеры, может, не достанут. Где… это, — он кивнул на свою культю, — может быть не угрозой, а ключом.

Он посмотрел на Еву, на Магду.

— Или вы можете попробовать выйти к ним. Сказать, что вы… чистые. Может, поверят.

Магда фыркнула, но без злобы.

— Со шрамами? Они сожгут меня на месте.

Ева покачала головой.

— Я не хочу к ним. Я… я пойду с тобой. В темноту.

Виктор кивнул. Он ничего не чувствовал. Ни надежды, ни отчаяния. Только пустоту и остаточный зуд в культе.

Он сделал шаг в темноту. Его ржавый свет, слабый, но единственный, освещал несколько сантиметров пути перед ним. Ева взяла его за левую руку. Магда пошла сзади, обернувшись, глядя в сторону, откуда ушли чужаки. Они двинулись вниз, в неизвестность, оставив позади мигающий красный маячок, как надгробие для всего, что они знали.

НОВЫЙ МИР

Глубоко внизу, куда они шли, воздух начал меняться. Исчез запах гари и озона. Появился другой – свежий, влажный, с примесью соли и чего-то чужого, растительного. И едва слышный, но нарастающий шум. Шум воды. Далекого, мощного потока.

Туннель начал расширяться, стены стали неровными. Они шли по чему-то древнему, естественному, сменив вырубленные ходы Башни.

Шум воды заполнял сознание Виктора. Живой, постоянный, мощный рокот. Воздух с запахом соли и зелени был глотком другого мира после спёртой сладковатой гнили и гари.

Свет от культи Виктора вдруг поймал на стене рисунок. Стилизованное изображение солнца, волн и фигур, похожих на людей, но с неестественно длинными конечностями. Древнее Башни. Или просто иное. Рисунок на стене промелькнул в свете его культи, но не задержал его. Его разум, сузившийся до туннельного зрения, зафиксировал лишь: вода, возможно, выход.

Он рванул вперёд, выдернув руку из хватки Евы. Его ноги, ватные и болтающиеся секунду назад, нашли внезапную силу отчаяния. Он побежал. Вернее, это было неуклюжее, спотыкающееся падение вперёд, которое он превращал в движение.

— Виктор! — крикнула Ева сзади.

Он не оборачивался. Свет от его культи прыгал по стенам древнего туннеля, выхватывая из темноты причудливые сталактиты, заросли странных, бледных грибов, ещё рисунки – теперь уже целые сцены: люди, ловящие рыбу, странные лодки. Его не интересовало. Только звук. Он становился громче. Заполнял всё.

Впереди – свет. Наконец-то не его ржавый. Естественный, тусклый, рассеянный свет. И воздух стал двигаться – свежий, влажный поток дул им навстречу.

Он ускорился, споткнулся о камень, упал на колени, вскочил, поцарапав левую ладонь о шершавую стену. За спиной слышался тяжёлый бег Евы и Магды.

Туннель кончился. Он вывалился в пространство.

Он стоял на краю широкой, естественной пещеры. Свод над головой терялся в темноте, но сбоку, через огромный, полузаваленный обломками проём, лился тот самый рассеянный свет. Перед ними расстилалась подземная река. Широкая, тёмная, могучее течение которой билось о камни с низким грохотом. Вода отражала свет, который шёл сверху – через трещины в куполе пещеры, высоко-высоко, пропускавшие лучи неизвестного источника (солнца? луны?). По берегам росли огромные, бледные, светящиеся мягким голубым светом грибы-деревья. Воздух вибрировал от влаги и жизни.

Это был подземный мир. Нетронутый Башней, чужаками, Ржавчиной.

Ева и Магда выбежали за ним, замерли, задыхаясь.

— Боги… — прошептала Магда, опуская пистолет.

Ева шагнула к краю, посмотрела вниз, на бурлящую воду, затем на светящиеся грибы. На её лице, испачканном пылью и слезами, появилось выражение, которого Виктор не видел никогда – чистое, детское изумление.

Виктор стоял, тяжело дыша. Его культя светилась, но её ржавый свет теперь казался тусклым, почти постыдным на фоне этого природного, голубого сияния. Зуд в ней утих.

Он сделал шаг к берегу, опустился на колени, зачерпнул левой рукой воду. Она была холодной, чистой на вкус, без примесей металла или разложения. Он плеснул её на лицо. Холод обжёг кожу.

— Мы… мы спасены? — спросила Ева, не веря.

— Мы сменили одну тюрьму на другую, — глухо сказала Магда, но в её голосе тоже была трещина надежды. — Но эта… больше.

Виктор посмотрел на свою культю. Свет в ней погас. Тёмный, металлический наконечник просто был. Часть его. Он поднял взгляд на свет вверху, на далёкие трещины.

— Они могут не найти нас здесь. Если эти ходы не на их картах. Если… если эта река куда-то ведёт.

Он обернулся к ним. Его лицо было измождённым, но глаза больше не были стеклянными. В них было усталое, горькое понимание.

— Башня пала. Доктрина была ложью. То, во что я верил… было тенью. Это, — он кивнул на реку, на свет, — это реально. Но она не для нас. Мы – чужие здесь. Как и везде.

Ева подошла к нему, села рядом на камень.

— Значит, мы просто будем… жить? Здесь?

— Будем пытаться, — сказал он. — Пока можем.

Магда осмотрела пещеру, подошла к светящимся грибам, осторожно потрогала один.

— Они не ядовитые. Похожи на те, что описаны в старых… — она оборвала себя. Старых книгах Бартоломью. Архивах, которых больше нет.

Свет от культи Виктора вспыхнул снова. Теперь не ржавый. Голубой. Тот же оттенок, что и у грибов. Он вспыхнул один раз, мягко, и погас. И в тот миг он почувствовал… тепло. И странное, отдалённое эхо ощущения течения, роста, медленной, древней жизни. Его заражённая плоть отозвалась на этот новый, чистый мир. Как… адаптация.

Он посмотрел на свою культю, затем на голубые грибы, на реку.

Возможно, он не был полностью чужим. Возможно, та часть Башни, что в нём жила, могла измениться. Как и он.

Голубой свет в культе погас, но тепло осталось. И с ним пришла мысль, ясная и холодная, как вода реки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

СЛИЯНИЕ

Слово эхом отозвалось в нём. Шёпот массы в туннеле: «Соединиться…». Доктрина Башни: слияние с божественным через экстаз. Светящаяся масса: слияние материй, желаний, страхов в единую, голодную ткань. Даже его отчаянный акт с шаром – слияние памяти с инфекцией.

И этот новый мир… грибы, светящиеся одним светом, река, несущая воду откуда-то в никуда, даже воздух – всё здесь было связано, переплетено. Иное слияние. Не поглощающее, а симбиотическое.

Он поднял голову от воды. Посмотрел на Еву, сидящую рядом, её лицо, обращённое к голубому свету грибов с детским изумлением. Посмотрел на Магду, которая изучала гриб, её шрамы белели в призрачном свете.

Они были последними осколками. Разрозненными, повреждёнными. Как он со своей чужеродной рукой. Чтобы выжить здесь, одной адаптации мало. Нужно стать сильнее, чем части. Нужна новая система. Микро-Башня. Но не на лжи и страхе. На… необходимости. На согласии.

Ева повернулась к нему, встретив его взгляд. В её глазах он увидел тот же вопрос, что и у него: «Что теперь?»

Он медленно поднялся на колени, чтобы быть с ними на одном уровне. Его левая рука легла на холодный камень между ними.

— Башня пала, — сказал он, и его голос звучал негромко, но чётко, заглушая рокот реки. — Но её принцип… принцип, на котором она неправильно стояла… он жив. В нас. И в том, — он кивнул в сторону туннеля, откуда пришли.

Магда насторожилась. Ева нахмурилась.

— Какой принцип? — спросила Магда.

— Слияние, — ответил Виктор. — Башня искажала его, делала ритуалом контроля. Масса внизу извратила его, сделала поглощением. Но суть… суть в том, что разрозненные части слабы. Они умирают. Соединённые – имеют шанс.

Он посмотрел на свою культю.

— Часть меня уже… соединена с чем-то другим. Нечеловеческим. Она отозвалась на этот свет. Она может быть мостом. Не для заразы. Для… понимания. Для выживания здесь.

Он перевёл взгляд на них.

— Но мне одной этой части мало. Нам троим – по отдельности – тоже мало. Нас найдут, или мы умрём от голода, или от чего-то в этих пещерах. — Он сделал паузу. — Чтобы выжить и построить что-то новое… не Башню страха, а убежище… нам нужно слиться. Не как та масса. Как… союз. Глубже, чем договор. На уровне, который они, — он снова кивнул в сторону чужаков, — не поймут и не смогут разорвать.

Ева смотрела на него, её губы приоткрылись.

— Ты… ты предлагаешь… ритуал? Здесь?

— Не ритуал Башни, — сказал он. — Обратную его сторону. Не слияние с призрачным богом. Слияние друг с другом. С нашими страхами, нашими потерями, нашим… остатками. Чтобы создать единое целое из трёх сломанных частей. Чтобы решения были общими. Чтобы боль одного была болью всех. Чтобы выживание одного было выживанием всех. — Он посмотрел на Магду. — Ты знаешь, о чём я говорю. Ты чувствовала на своей коже попытку чужого слияния.

Магда медленно кивнула, её пальцы коснулись белых шрамов: — Это… опасно. Может снова привлечь… это.

— Или может создать нечто, что сможет с этим бороться, — сказал Виктор. — Защитный контур. Общую волю. Я не знаю. Я знаю только, что идти дальше поодиночке – это смерть. А вместе… есть шанс.

Он протянул правую руку, к центру их маленького круга.

— Я не верю в богов. Я верю в необходимость. И в данные. Данные говорят: мы последние. Наш вид в этом месте – это мы трое. Чтобы вид выжил, он должен стать единым организмом. Хоть на время. Хоть для начала.

Тишина. Только рев воды и тихое потрескивание светящихся грибов.

Свет от культи Виктора снова вспыхнул. На этот раз не ржавый и не голубой. Белый. Чистый, холодный, как свет далёкой звезды. И он не погас. Он остался, мягко освещая его лицо, его протянутую руку, их лица.

Магда глубоко вздохнула. Она отложила пистолет на камень. Подошла, опустилась на колени напротив него. Положила свою руку с белыми шрамами поверх его культи. Виктор через культю почувствовал твёрдость её руки, шрамы на ладонях прошелестели по её поверхности.

Ева смотрела на их соединённые руки, на белый свет. Затем она медленно, как во сне, опустилась рядом. Положила свою маленькую, холодную ладонь поверх руки Магды.

Три руки. Одна – с тёмным, светящимся наконечником вместо кисти. Другая – в шрамах остановленной заразы. Третья – чистая, но дрожащая от страха и решимости.

Белый свет от культи Виктора дрогнул, затем перекинулся. Тонкая, светящаяся нить побежала по их рукам, соединив их в светящийся круг. Он был тёплым. Как кровь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

РИТУАЛ

Белый свет от культи Виктора, мягкий и холодный, лег на их сплетённые ладони. Тепло текло снизу вверх, от точки соприкосновения, но не жгло – обволакивало, как вода из подземного источника.

— Отныне одна боль, — начал Виктор, и его слова падали в тишину меж рокотом реки, как камни, — одна цель. Одна судьба. Не клятва. Факт. Как гравитация.

Он замолчал. Формулы не хватило. Слова были слишком грубы, слишком похожи на старые заклинания. Он медленно положил левую руку поверх их. Его пальцы, дрожащие от слабости, коснулись тыльной стороны руки Магды. Провели по выпуклым, гладким шрамам, которые тянулись от запястья к локтю. Каждый шрам был картой отдельной битвы, отдельного отказа от слияния в прошлом. Он следил за её лицом. Она не моргнула. Её глаза, тёмные в голубом свете, смотрели прямо на него, разрешая. Он наклонился и приложил губы к самому длинному из шрамов. Прикосновение к истории боли, которую они теперь клали в общий фонд.

Затем он повернулся к Еве. Его культя, светящаяся мягким белым, поднялась и остановилась в сантиметре от её груди, над сердцем. Свет пульсировал в такт её частому дыханию. Она смотрела на это светящееся напоминание о его потере и трансформации, и её собственное дыхание замедлялось, выравниваясь с ритмом света. Она медленно, как во сне, расстегнула пряжку своей потрёпанной туники. Ткань мягко соскользнула с её плеч, упала вокруг бёдер. Её тело было бледным, почти прозрачным в этом свете, рёбра проступали под кожей, на левом боку – синяк от падения. Его левая рука поднялась и кончиками пальцев, сухих и шершавых, повторила контур синяка, не касаясь. Она вздрогнула.

Магда наблюдала. Затем, не говоря ни слова, сняла свою рваную одежду. Её тело было отмечено не только шрамами, но и старыми, зажившими переломами, мышцами, привыкшими к труду и бегу. Она села на камень, приняв их взгляды, как принимала когда-то взгляды жрецов на ритуале.

— Теперь, — сказал Виктор, и его голос был тихим, но больше не пустым, — мы строим. Не Башню. Дом.

Он посмотрел на них. Они кивнули. Не нужно было больше слов. Взгляд Виктора упал на Магду. Она сидела, подтянув колени к груди, её профиль был обращён к реке. Белые шрамы на спине, теперь видимые в голубом свете, казались священными письменами, высечёнными на плоти историей её сопротивления. Она спасла их. Она вынесла прикосновение кошмара и сохранила себя. Но её изоляция была самой глубокой.

Ева, следуя его взгляду, поняла. Она медленно развернулась на коленях и подползла к Магде. Сбоку. Чтобы не нарушать её взгляд на воду. Она прильнула плечом к её плечу, кожей к коже. Молча. Просто присутствуя.

Виктор встал. Его движения были теперь увереннее, будто недавнее соединение перераспределило не только боль, но и силу. Он подошёл к Магде с другой стороны и опустился позади неё. Он сел так близко, что его голени касались её бёдер, а грудь почти касалась её спины. Дыхание его падало ей на затылок.

Магда закрыла глаза. Её плечи, бывшие каменными, слегка опустились.

— Ты держала нас, — тихо сказал Виктор. — Теперь наша очередь держать тебя.

Его левая рука, та, что была целой, поднялась и легла ей на живот. Ладонь была широкой, тёплой. Она накрыла шрам, которого не было видно, но который, он знал, был самым глубоким – шрам от того первого, насильственного прикосновения в глубинах.

Ева, уловив ритм, двинулась. Она скользнула вперёд, между колен Магды, и легла на спину, глядя на неё снизу вверх. Её лицо было серьёзным, детским в своей сосредоточенности. Она взяла руки Магды – сильные, с мозолистыми ладонями – и положила их себе на грудь. Предлагая.

Магда открыла глаза. Она смотрела в лицо Евы, затем почувствовала твёрдое тепло руки Виктора на своём животе, его дыхание у себя в волосах. В её глазах, всегда острых и оценивающих, что-то дрогнуло. Разрешение. Разрешение на то, чтобы быть не опорой, а принимаемой. Не стражем, а охраняемой.

Она медленно наклонилась к Еве. Её губы коснулись впадины между ключицами девушки. Дыхание Магды было горячим. Ева зажмурилась, издала тихий, сдавленный звук глубокого сострадания. Руки Магды ожили на её коже. Сначала просто лежали. Затем пальцы начали двигаться. Медленно, почти невесомо, они проследовали по контурам рёбер Евы, к изгибу талии, к выпуклостям тазовых костей. Словно исследование целостности, которой у неё самой не было.

Виктор, чувствуя, как под его ладонью мышцы живота Магды начинают размягчаться, начал двигать рукой по кругу. Широкие, медленные круги, разогревающие плоть, разминающие старую, застывшую броню. Его другая рука – культя с тёплым, тёмным наконечником – поднялась и легла ей на бедро, чтобы она чувствовала его присутствие целиком.

Магда зашевелилась, её дыхание участилось. Она опустилась ниже, её губы и язык начали своё путешествие по телу Евы без страстного натиска, а как служение. Каждое прикосновение, каждый поцелуй в пупок, на внутреннюю сторону бедра, у самого источника тепла, но не касаясь его – было актом передачи. Она передавала Еве через плоть то, что не могла передать словами: память о боли и благодарность за эту новую, странную нежность.

Ева приняла это, её тело выгибалось навстречу как цветок тянется к солнцу. Её руки поднялись, обняли голову Магды, пальцы вплелись в её короткие, жёсткие волосы. Она тянула её к себе.

Виктор чувствовал, как тело Магды между ними становится всё более податливым, горячим. Он переместил свою левую руку выше, к её груди. Его пальцы обхватили её маленькую, твёрдую грудь, заполнив ладонь её весом и теплом. Большим пальцем он начал водить по соску, медленно, с почти хирургической точностью, чувствуя, как он набухает и твердеет под его прикосновением.

Затем он наклонился. Его губы коснулись её позвоночника между лопаток, там, где заканчивались шрамы. Он не целовал. Он дышал. Выдыхал тёплый воздух на её кожу, следя, как по ней пробегают мурашки. Затем его язык провёл по одному из шрамов – солёному, неровному. Он принимал её историю внутрь себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Магда издала первый звук – низкий, горловой стон, который скорее походил на стон освобождения от ноши. Её движения над Евой стали более целенаправленными. Её рот нашел то, чего она избегала, и прикоснулся. Нежно. Вопрошающе. Ева вздрогнула всем телом.

Это было сигналом для Виктора. Он медленно, давая ей время осознать каждый момент, провёл своей культей по её внутренней стороне бедра к тому же месту, что искали её губы. Тёплый, гладкий металл коснулся её, и она замерла. Ева спереди, тёплая и живая. Виктор сзади, твёрдый и изменённый. Она была в точке их схода.

Тогда Виктор двинулся с бесконечной медленностью, как течение подземной реки. Он вошёл в неё сзади, заполняя её, в то время как её внимание и рот были прикованы к Еве. Магда вскрикнула – коротко, резко – и её тело на мгновение окаменело, затем обмякло, приняв его полностью.

Они двигались теперь в трёхстороннем ритме, который родился сам собой. Ева, подносящая себя к губам Магды. Магда, принимающая Виктора и отдающая себя Еве. Виктор, движущийся внутри Магды, его рука на её груди, его губы на её шее, его дыхание в её ухе. Это был не секс в обычном понимании. Это был танец реинтеграции. Каждое движение было ответом на другое, каждое прикосновение замыкало энергетический контур, который проходил через всех троих.

Магда была в центре этого шторма ощущений. Её сознание, всегда бдительное, всегда настороже, начало растворяться. Шрамы на её спине горели странным, очищающим огнём. Чувство изоляции, которое было её кредо, её броней, трескалось и рассыпалось под натиском этого двойного принятия – нежного и твёрдого, женского и мужского, человеческого и трансформированного.

Её дыхание стало срываться на короткие, прерывистые всхлипы. Она уже не могла целенаправленно ласкать Еву – её губы и язык двигались сами, диктуемые волнами нарастающего в ней напряжения. Ева чувствовала это, обнимала её голову крепче, прижимала к себе, шепча что-то бессвязное, утешительное.

Виктор чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, сначала ритмично, затем всё более хаотично, предвещая крах контроля. Он замедлил свои движения почти до остановки, но углубил их, давя на ту точку внутри, которая заставила её выть – долгим, беззвучным криком, в котором было всё: и боль прошлого, и ярость, и неподдельный, дикий ужас перед этим абсолютным растворением границ.

И тогда это накрыло её как взрыв изнутри. Её тело выгнулось так, что оторвалось и от Евы, и от него, но их касания удержали её в центре бури. Конвульсии прокатились через неё, жестокие и очищающие. Это не просто был оргазм удовольствия. Это был оргазм капитуляции. Капитуляции перед необходимостью связи. Перед невозможностью больше быть одной. В этом спазматическом освобождении из неё вырвалось всё: подавленные слёзы, хранимый годами страх, тлеющие угли надежды, которую она давно похоронила.

Она рыдала. Громко, без стыда, её тело билось в последних отголосках переживания, а Виктор и Ева держали её, не давая разлететься на куски. Он оставался внутри неё, неподвижный, становясь якорем в её шторме. Она обхватила его культю, вцепившись в неё, как в спасательный круг.

Постепенно судороги утихли. Рыдания сменились глубокими, прерывистыми всхлипами, затем ровным, истощённым дыханием. Она обмякла между ними.

Они лежали так долго. Трое. Слитые в один дышащий, пульсирующий организм. Границы стёрлись окончательно. В экстазе, в истощении от принятой истины.

Когда Магда наконец пошевелилась, чтобы мягко освободиться, в её движениях не было прежней отстранённости. Была глубокая, бездонная усталость и странное, новое спокойствие. Она посмотрела на Еву, потом на Виктора. В её глазах сверкнуло открытие. Они увидели её насквозь. И не отвернулись.

Они помогли друг другу встать. Молча, как после сложного, священного обряда, собрали разбросанную одежду и оделись.

Теперь, когда они стояли вместе, глядя в тёмный проход, ведущий в будущее, связь между ними была осязаемой, как влажный воздух пещеры. Они прошли через индивидуальный апокалипсис и коллективное рождение. Магда, наконец сломленная и заново собранная, была сердцем этого нового единства.

Виктор кивнул в сторону течения реки. Ни слова не было нужно. Они двинулись в путь, их шаги отныне выверены не страхом, а новой, тяжелой, неоспоримой общностью. Они были больше, чем союз. Они были видом, сократившимся до трёх особей и решившим выжить. Тишина между ними была не пустой, а насыщенной недавним переживанием, тяжёлой и значимой, как воздух перед грозой.

Магда остановилась. Просто замерла, её взгляд ушёл внутрь, к отголоскам собственного, только что пережитого распада и сборки.

— Я хочу видеть всё, — сказала Магда и посмотрела на Виктора. Её голос был хриплым, но ясным. Констатация потребности, простой и фундаментальной, как жажда.

Ева, шедшая следом, остановилась. Она посмотрела на Магду, потом на Виктора, который шёл чуть впереди, его спина всё ещё прямая, но с новым, принявшим тяжесть изгибом. Магда медленно повернулась к Еве, глаза которой расширились. Она кивнула, один раз. Виктор отдал. Магда приняла и отдалась. Но он, сердцевина этого нового узла, оставался в некоторой степени непроявленным. Он был архитектором, катализатором, якорем. Но в акте окончательного слияния он сам не был разобран до основания. Не был увиден в своей собственной, полной капитуляции.

Они двинулись к нему как две силы, сходящиеся с разных сторон. Магда подошла спереди, Ева – сзади. Он остановился. Они мягко, но неуклонно направляли его к ровной, мягкой площадке песка у самой воды, где свет голубых грибов падал ровным кругом.

Виктор позволил себя вести. В его глазах не было удивления или сопротивления. Было понимание, глубже слов. Он лёг на спину, песок принял его форму. Он смотрел ввысь, в тёмный свод пещеры, его левая рука легла ладонью вверх.

Магда опустилась на колени у его головы. Ева – у его ног. Они посмотрели на него как на ландшафт, который нужно изучить до последней детали, карту, которую нужно прочитать вслух.

Первой начала Ева. Её руки, теперь уверенные и спокойные, взяли его стопы. Её большие пальцы начали медленно, с невероятным давлением, разминать своды, пятки, каждый палец. Это был еще не эротический жест. Это был жест заземления. Привязывания его к земле, к песку, к реальности этого места. Она работала молча, её лицо было сосредоточено, будто она высекала что-то из камня.

Магда, наблюдая, наклонилась. Её губы коснулись его век. Сначала левого, затем правого. Она целовала их закрытыми, чувствуя, как под тонкой кожей бегут быстрые движения глазных яблок. Она целовала его слепоту в этот момент, его доверие. Затем её губы поползли вниз, по вискам, к ушам. Тёплый, влажный воздух наполнял его ушные раковины, звук реки смешивался со звуком её дыхания.

Ева поднялась выше. Её руки скользнули по его икрам, к коленям, разминая каждую мышцу, каждый сустав. Она дошла до бёдер, но обходила пах, продолжая путь вверх, к животу. Её ладони легли на его живот, плоский и втянутый, почувствовав под руками глубокое, ровное дыхание. Она надавила, мягко, помогая диафрагме, синхронизируя своё дыхание с его.

Тем временем Магда спустилась ниже. Её губы и язык выписывали сложный узор на его груди. Она обошла соски, лишь обведя их кончиком языка, заставив их напрячься. Она сосредоточилась на рёбрах, считая их, как позвонки истории, на впадине под грудиной, где билось его сердце. Она приложила ухо к его груди и слушала. Ритм. Ритм человека, который всё контролировал и вот-вот должен был потерять контроль.

Они работали в тандеме, без спешки, покрывая каждую пядь его кожи вниманием, которое было любовью, но в самом древнем, безличном смысле этого слова – признанием существования. Они исследовали его раны – старые шрамы, синяки, саму культю. Ева взяла её в руки как реликвию, и поцеловала тёмный, тёплый наконечник. Магда провела языком по линии ампутации, где плоть встречалась с чем-то иным, принимая и эту часть его.

Их движения сближались, сужая круг внимания. Ева, наконец, коснулась его паха. Положила ладонь на лобковую кость, чувствуя пульсацию крови глубоко под кожей. Магда ответила тем, что её губы нашли его пах с другой стороны. Они окружали его, их прикосновения образовывали кольцо, сжимающееся к центру.

Когда Ева, наконец, взяла его в руку, это было не начало, а продолжение. Она двигала рукой с той же медленной, неумолимой точностью, с какой разминала его ноги. Магда в это время опустилась ещё ниже, её губы и язык начали своё путешествие по внутренней стороне его бёдер, к мошонке, исследуя, лаская, но избегая центра, продлевая время.

Виктор лежал неподвижно. Только его грудь поднималась и опускалась всё быстрее, а мышцы живота начали ритмично напрягаться. Он зажмурился. Его руки сжались в кулаки, впиваясь в песок.

Их работа стала ещё более синхронизированной. Рука Евы задавала темп. Рот и язык Магды следовали за этим темпом, обволакивая, усиливая, разнообразя ощущения. Они не торопили его. Они растягивали момент, наслаждаясь каждой фазой его постепенной дезинтеграции. Они видели, как напряжение накапливается в каждом сухожилии, как дрожь пробегает по его ногам, как его шея выгибается, обнажая горло.

И вот он достиг той точки, где контроль уже невозможен. Его дыхание превратилось в серию коротких, хриплых выдохов. Его тело выгнулось, оторвав поясницу от песка.

— Смотри, — прошептала Магда, её губы были в сантиметре от него. — Мы видим.

Оргазм, когда он наступил был извержением тишины. Его тело напряглось в немой судороге, рот открылся в беззвучном крике, глаза закатились, открывая белки, освещённые голубым светом. Это был вопль окончательной сдачи. Сдачи всего, что он из себя строил: контролирующего архивариуса, одержимого вдовца, беспощадного учёного, хладнокровного ампутанта. Всё это было смыто волной чистой, животной, безличной отдачи.

Он дрожал долго, волна за волной, пока они держали его, Ева – не отпуская, Магда – прижимаясь щекой к его бедру, чувствуя пульсацию. Когда конвульсии наконец утихли, он рухнул на песок, полностью опустошённый, его тело было мокрым от пота, дыхание – хриплым, прерывистым.

Они позволили ему лежать, наблюдая, как его грудь поднимается и опускается, как взгляд постепенно возвращается в его глаза. Они ждали.

Наконец, когда его дыхание почти выровнялось, Магда подняла голову. Она посмотрела на Еву, затем на Виктора. Её лицо было спокойным, усталым, завершённым.

— Теперь, — сказала она тихо, и это было констатирующе, как произнесение приговора или благословения, — мы едины.

Ева кивнула, её рука легла на грудь Виктора, чувствуя бешеный стук его сердца.

Виктор открыл глаза. Он посмотрел на них – одну у своей головы, другую у своих ног. В его взгляде не было стыда, благодарности, триумфа. Был, признание. Они увидели его всего. До дна.

Он медленно поднял левую руку. Ева взяла её. Магда взяла другую. Они помогли ему сесть. Он сидел, по-прежнему дрожа внутренне, но центр тяжести в нём сместился. Навсегда.

Ничего больше не нужно было говорить. Они встали вместе, их тела, истощённые и очищенные, образовывали новую, прочную структуру. Они повернулись лицом к течению реки, к темноте, ведущей в будущее. Они стояли, образовав живое кольцо вокруг ещё дышащего, опустошённого Виктора. Слова Магды «Теперь мы едины» повисли в воздухе, но в них чувствовалась не окончательность, а предвосхищение. Взгляд Магды медленно перешёл с Виктора на Еву. Она увидела в её глазах ожидание. Тихий, почти неосознанный вопрос.

Ева стояла, её руки всё ещё лежали на груди Виктора, но её тело было слегка напряжено, будто готовая струна. Она прошла через всё: страх, использование, ритуальное соединение, наблюдение. Она отдавала себя Магде, поддерживала Виктора в его падении. Но её собственный центр, её собственная точка абсолютной отдачи – оставалась неприкосновенной. Не потому что её забыли. Потому что её час только наступил.

Виктор, его сознание медленно возвращаясь из пустоты, проследил за взглядом Магды. Он увидел ту же потребность. Молча, с новой, почти церемониальной серьезностью, они помогли Еве лечь на спину на тёплый ещё от его тела песок. Она позволила себя уложить, её глаза были широко открыты, смотрели в темноту свода, но в них не было страха. Было доверие, граничащее с святостью.

Виктор опустился на колени у её головы. Магда – между её ног. Они не торопились. Они смотрели на неё, давая ей почувствовать вес их взглядов, их полное, безраздельное внимание.

Виктор начал. Он наклонился и положил ладонь ей на лоб, как благословляя, успокаивая. Затем его пальцы спустились к её векам, велел ей закрыть глаза. — Смотри внутрь, — прошептал он. — И позволь нам видеть снаружи.

Ева закрыла глаза. Её дыхание, сначала частое, замедлилось, стало глубоким.

Магда, наблюдая за её лицом, начала. Она взяла её ступни в свои сильные, шрамированные руки и начала тот же медленный, давящий массаж, который Ева делала Виктору. Каждое нажатие большого пальца было сообщением: Ты здесь. Ты заземлена. Ты в безопасности. Она видела, как при каждом точном нажатии мышцы голени Евы слегка подрагивали, как мелкая рябь по воде.

Виктор тем временем губами и языком вёл свою речь без слов. От мочек ушей вниз, по напряжённым шейным мышцам, к ключицам. Он чувствовал, как под его прикосновением её кожа покрывается мурашками, как учащается пульс на шее. Он отмечал это про себя, как учёный отмечает показатели.

Магда поднялась выше. Её руки скользнули по икрам, к бёдрам. Она раздвинула их шире как раскрытие страницы. Её взгляд был прикован к центру. Но она не прикасалась. Она дышала. Тёплый, ровный поток воздуха падал на самую чувствительную кожу внутренней поверхности бёдер. Ева вздохнула глубже, её живот поднялся и опустился.

— Видишь? — тихо сказала Магда Виктору, не отрывая взгляда. — Цвет меняется. Кожа становится темнее, насыщеннее. Как будто вся кровь тела стекается сюда.

Виктор кивнул. Он видел. Он опустил голову и провёл языком от её грудины вниз, по белой линии живота, к самой лобковой кости. Он чувствовал, как её живот напрягается, как дрожь пробегает по коже. Он отметил, как её пупок сжался. Виктор губами и лёгкими укусами стимулировал её грудь, заставляя соски стать твёрдыми, почти болезненно чувствительными. Каждый её вздох, каждый мелкий стон он фиксировал.

Магда, наконец, коснулась тыльной стороной ладони. Она провела ею по всей вульве, сверху вниз, один раз, медленно, собирая влагу, чувствуя жар. Ева ахнула, её бёдра непроизвольно дёрнулись вверх.

— Готово, — констатировала Магда. — Она открыта.

Только тогда Магда положила ладонь ей на лобок, создавая лёгкое, твёрдое давление. А Виктор опустил голову ниже. Его первый контакт был с окружающими клитор складками. Его язык был плоским, широким, он водил им медленно, ритмично, покрывая всю область теплом и влагой, но избегая центра, растягивая предвкушение. Он чувствовал, как под его языком всё набухает, как ткани наполняются кровью, становятся пульсирующими.

— Сейчас, — прошептал он, и его губы, наконец, обхватили её. Нежно. И начали движение – не быстрое, а бесконечно медленное, всасывающее, с лёгким нажимом языка снизу.

Ева застонала. Длинно, глубоко. Её руки вцепились в песок.

Магда наблюдала, не мигая. Её пальцы лежали на внутренней стороне бёдер Евы, чувствуя, как крупные мышцы напрягаются, как начинается мелкая, неконтролируемая дрожь.

— Дрожь в квадрицепсах, — сказала она голосом регистратора. — Волнами. Каждые десять секунд. Нарастает.

Виктор отрегулировал давление, скорость. Он следовал за её телом, за её стонами, которые становились выше, отчаяннее. Он видел, как её живот ходит ходуном, как грудь вздымается.

— Цвет, — сказала Магда, её глаза были прикованы к тому, что происходило под губами Виктора. — Ярко-алый. Почти свечение. Ткань… она пульсирует визуально. Сокращения перед оргазмом. Частота – раз в три секунды.

Ева издала звук, похожий на рыдание. Её тело стало дугой, опирающейся только на пятки и затылок. Она была на краю.

— Теперь, — скомандовала Магда себе, и её указательный палец, смоченный в её же влаге, мягко, но неотвратимо скользнул внутрь.

Ева взвыла. Это был чистый, животный звук.

Магда замерла, её палец погружён до конца. Её глаза расширились от изумления и благоговения.

— Спазмы, — выдохнула она. — Глубокие. Волнообразные. От шейки матки наружу. Сила… невероятная. Как будто всё её существо сжимается внутрь этой одной точки.

В этот момент Виктор, не отрывая рта, осторожно ввёл рядом с пальцем Магды свой – указательный палец левой руки.

Ева закричала. Её тело затряслось в серии мощных, неконтролируемых конвульсий. Это не был один оргазм. Это была серия, каждая волна сильнее предыдущей. Они видели, как содрогается всё её тело: подрагивают веки, дергаются уголки губ, судорожно сжимаются пальцы ног. Но самое поразительное они чувствовали внутри: те самые «невероятные» спазмы, о которых говорила Магда, сжимали их пальцы с такой силой, что это было почти больно. Ритмично, яростно, отдаваясь эхом во всём её теле.

Они держали её так, зафиксировав в этом пике, позволяя волнам прокатываться через неё, чувствуя изнутри, как бьётся её самая сокровенная плоть. Они были свидетелями откровения. Раскрытия самой сути её жизненной силы, её способности к абсолютной, животной капитуляции.

Постепенно, очень медленно, конвульсии стали слабее. Её тело обмякло, стало тяжёлым и безвольным на песке. Дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми всхлипами. Из-под закрытых век потекли слёзы – тихие, очищающие.

Они так же медленно, с величайшей осторожностью, извлекли пальцы. Магда положила ладонь ей на вздымающийся живот. Виктор приложил губы ко лбу, солёному от пота.

Они ждали, пока её дыхание не выровняется, пока дрожь не утихнет. Она лежала с открытыми глазами, смотря в никуда, её лицо было размытым, беззащитным, бесконечно юным и бесконечно древним одновременно.

Только тогда Магда снова посмотрела на Виктора, затем на Еву. В её голосе не было прежней констатации. Было тихое, окончательное признание.

— Теперь, — сказала она, и это слово на этот раз означало абсолютный конец и абсолютное начало, — мы едины.

Они помогли Еве встать. Она шаталась, но они были с двух сторон, её новый позвоночник. Все трое стояли, слитые не только опытом, но и завершённым знанием друг о друге на самом глубинном, физиологическом уровне. Они видели, слышали и чувствовали изнутри кульминацию каждого.

Они повернулись к реке. К течению, уносящему прошлое. И пошли вперёд, в темноту, которая больше не была пугающей, а была просто пространством, которое им предстояло заполнить собой – единым, целым, завершённым.

ДОМ

Они шли вдоль реки. Дни и ночи в подземелье слились в одно понятие времени, отмеряемое лишь усталостью, сном у воды, скудной пищей из бледных грибов и странных, безглазых рыб, которых Магда ловила руками. Их связь, выкованная в песке у воды, не нуждалась в словах. Движение было их молитвой, молчаливая поддержка – ритуалом.

Река вела их вверх. Туннель постепенно сужался, потом вновь расширялся в залы, украшенные немыслимыми сталактитовыми лесами и озёрами с фосфоресцирующей водой. Воздух менялся. Запах сырости и камня постепенно вытеснялся другим – свежим, острым, с горьковатой нотой полыни и хвои. Они чувствовали его задолго до того, как увидели свет.

И вот, после очередного крутого подъёма, где им пришлось карабкаться по скользким камням, помогая друг другу, туннель закончился. Перед ними была завеса – густые, свисающие корни каких-то растений и поток ледяной воды, низвергавшийся со скалы, образуя саму реку у их ног. Это был исток, скрытый в теле горы.

Корни были прочными, живыми. Виктор, чья культя с тёмным наконечником оказалась неожиданно цепкой, первым начал карабкаться, прокладывая путь. Магда, с её силой и ловкостью, страховала Еву. Они лезли сквозь ледяную водяную пыль, которая тут же пропитывала их лохмотья, заставляя кожу покрываться мурашками. Последний рывок – и они вывалились из холодной темноты подземелья в ослепительное, оглушительное пространство.

Свет. Не голубой грибной, не белый от фонарей. Солнечный. Он ударил по глазам, заставив зажмуриться, ослеплённых. Воздух обжёг лёгкие – холодный, разреженный, чистейший. Они лежали на сырой земле, на краю бурлящего родника, из которого и вырывалась их река, и не могли пошевелиться от перегрузки чувств.

Первым пришёл слух. Рёв воды сменился на шум ветра. Не слабый свист в щелях Башни, а мощный, непрерывный гул, гуляющий по открытому пространству. В нём был стон и шелест.

Затем запахи. Хвоя. Мокрая земля. Цветущие горные травы. Гнилая древесина. Дикая, сложная симфония, в которой не было ни одной ноты знакомой гнили, ладана или озона.

И наконец, когда глаза привыкли, они увидели.

Они были на плато. Огромном, как спина гигантского каменного зверя, заросшем низким, изогнутым ветром кустарником и пучками жёсткой травы. Плато обрывалось в пропасть всего в сотне шагов от них. И за этой пропастью, насколько хватало глаза, простирался мир.

Не разрушенный город. Не мёртвые земли. Горы. Бесконечные, величественные хребты, уходящие в сизую дымку горизонта. Одни – покрытые темно-зелёным лесом по склонам и белыми шапками снега на вершинах. Другие – голые, скалистые, окрашенные закатным солнцем в огненные, лиловые, медные тона. Небо над ними было огромным, ясным и бесконечно глубоким, с редкими, клочковатыми облаками, гонимами тем же ветром.

Это было ошеломляюще. Не красотой в привычном смысле. Масштабом. Абсолютной, безразличной, вечной грандиозностью, перед которой их драма, Башня, Ржавчина, чужаки – казались пылью, сдуваемой тем же ветром. Здесь не было ни следов человека, ни следов катастрофы. Только древняя, мощная жизнь планеты, продолжавшаяся миллионы лет до них и продолжавшаяся сейчас.

Они стояли, вцепившись друг в друга, не в силах вымолвить слово. Ветер трепал их лохмотья, обжигал щёки. Солнце, клонящееся к закату, бросало их длинные, искажённые тени на камень плато.

Ева первой упала на колени от невозможности вместить это в себя. Она смотрела на горы, и слёзы текли по её лицу, но она не всхлипывала. Она просто плакала, как плачут от встречи с чем-то несоизмеримо большим, что разом лечит и унижает.

Магда стояла как вкопанная, её рука с белыми шрамами сжимала плечо Виктора. Её глаза, привыкшие высматривать угрозу в темноте, сканировали горизонт, искали признаки опасности, цивилизации, дыма. Ничего. Только безбрежное, безлюдное дикое пространство. Её дыхание было глубоким, будто она впитывала этот воздух, пытаясь им очиститься.

Виктор смотрел. Его учёный ум, лишённый теперь инструментов и архива, пытался анализировать, классифицировать. Высота, вероятно, более двух тысяч метров. Горная система, незнакомая, доисторическая на вид. Климат суровый, но жизнеспособный. Данные складывались в единственный вывод: они были первыми. Первыми, кто вышел сюда из-под земли. Здесь не было карт. Не было хозяев. Не было законов, кроме законов гор, ветра и холода.

Он опустился на корточки, запустил пальцы левой руки в жёсткую траву, вырвал пучок. Понюхал. Горький, пряный запах заполнил ноздри. Он посмотрел на свою культю. Тёмный наконечник лежал на камне, не светился, не пульсировал. Он был просто частью его. Как шрамы Магды. Как память Евы.

Он поднял голову и посмотрел на своих спутниц. На Еву, плачущую от переполняющих чувств. На Магду, заворожённо вглядывающуюся в даль. Ветер вырывал из их спутанных волос пряди, солнце золотило их грязные лица.

— Здесь, — сказал Виктор, и его голос был едва слышен в рёве ветра, но они услышали. — Мы строим здесь.

Магда обернулась к нему. В её глазах была та же холодная оценка, что и в туннелях, но теперь смешанная с чем-то новым – с вызовом.

— Будет холодно. Нужно укрытие. Дрова. Еда.

— Сначала укрытие, — кивнул Виктор. — До ночи.

Ева вытерла лицо, поднялась. Её слёзы высохли. В её взгляде появилась решимость, которой не было даже в момент её оргазма. Она посмотрела на заходящее солнце, на тени, удлиняющиеся от скал.

— Там, — она указала на нагромождение крупных камней у дальнего края плато, под прикрытием скальной стенки. — Защита от ветра. Можно что-то соорудить.

Они двинулись по плато, уже не как беглецы, а как первопоселенцы. Их тени, три отдельные, но неразрывные фигуры, тянулись по камню навстречу гигантским теням гор. Они шли к своему первому дому под небом, которого не боялись, потому что прошли через ад под землёй и нашли в себе нечто прочнее камня – союз, выкованный в тьме и освящённый слиянием у истока.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ПЕРВАЯ НОЧЬ У ИСТОКА

Ниша под нависающей скалой, образуемая тремя гигантскими валунами. Пол – песок и мелкая галька, что не сдуло ветром. С наступлением темноты холод налетел стремительно, как хищная птица. Ветер завывал на краю плато, но в их укрытии был лишь его свистящий обертон. Небо над открытой стороной ниши стало бархатно-чёрным, усыпанным таким количеством звёзд, что оно казалось белым от их скопления. Никто из них не видел ничего подобного: в Башне звёзд не было видно за дымом и светом факелов.

Магда нашла сухой лишайник в расщелинах скал и несколько сухих, кривых веток карликового кустарника. С помощью двух камней – кремня и грубого железняка, подобранных ещё в туннеле, – после долгих усилий и пронзительных искр она высекла первую искру. Огонь зацепился за лишайник, затлел, потом вспыхнул жадным, жёлтым язычком. Она раздувала его бережно, сложив ладоши трубочкой, её лицо в свете пламени было сосредоточенным и древним. Костерок разгорелся, отбрасывая пляшущие тени на стены их каменного дома.

Виктор вернулся. Его силуэт возник из темноты, и он бросил к огню тушку небольшого, серого горного кролика. Зверёк был мёртв, шея переломлена чисто, одной рукой. Виктор сделал это молча, без оружия, использовав лишь скорость и точность, выработанные в другом мире для других целей. Он сел, взял острый камень и начал свежевать тушку теми же экономичными, уверенными движениями, которыми когда-то вскрывал переплёты.

Ева наблюдала за ним, затем молча высыпала перед ним из подола своей туники несколько мелких, жёстких, похожих на яблоки плодов с колючего куста у родника. Они пахли кисло и свежо.

Магда нанизала куски кролика на очищенные прутики и стала жарить над огнём. Жир капал, шипя, запах жареного мяса смешался с дымом – первый по-настоящему добрый запах в их новой жизни.

— Рука не дрогнула, — сказала Магда, не глядя на Виктора.

— Привычка, — ответил он, вытирая руки о песок.

— Не к этому, — уточнила она.

Он промолчал. Да. Не к охоте. К точному, безжалостному действию. К умерщвлению.

Ева помыла плоды в ледяной воде родника, принесла. Они ели молча, жадно, обжигая пальцы и губы. Мясо было жёстким, диким. Плоды – терпкими, с горчинкой. Это была лучшая еда в их жизни. Тепло от огня начало прогонять леденящий холод, сковавший кости после подъёма.

Сытость и тепло сделали их тела тяжёлыми. Одежда, мокрая от водяной пыли у истока, высыхала на них, парясь. Ева первая сняла свою тунику, развесила её на выступе скалы у огня. Магда и Виктор последовали её примеру. Они сидели теперь обнажённые у костра, их тела, исхудавшие, покрытые ссадинами и шрамами, окрашенные в золото и багрянец пламени, казались такими же древними и естественными, как камни вокруг.

Тишина стала другой, созерцательной. Звёзды мерцали в проёме ниши. Ветер выл свою нескончаемую песню.

— Странно, — тихо сказала Ева, глядя на свои руки, освещённые огнём. — Я почти не помню его лица.

Она не уточняла, чьего. Они поняли. Того первого, кто бросил её после неудачного ритуала. Травма, которая когда-то определяла каждый её шаг, теперь казалась блёклым сном, рассказанным кем-то другим.

— Я помню запах нижнего архива, — сказала Магда, подбрасывая в огонь ветку. — Запах пыли и отчаяния. Но не помню, о чём я молилась тогда. Кажется, я просила… чтобы он вернулся. Или чтобы боль ушла. Одно и то же, наверное.

— Я помню графики, — сказал Виктор. Его голос был ровным. — Кривые эманации. Частоты. Но я не помню… её смех. Настоящий. Только запись. Звуковую волну на диаграмме.

Прошлое отступало, как берег, к которому нет возврата. Башня, её страхи, её идолы, её кошмары – всё это растворялось в огромности гор и в простоте их новых потребностей: огонь, еда, укрытие, тепло друг друга.

— Элидор, — произнесла Ева, как бы пробуя имя на вкус. — Он боялся… чего? Несоответствия?

— Он боялся тишины, — ответил Виктор. — Тишины между данными. Потому что в тишине он слышал собственную пустоту.

— А Каин? — спросила Магда.

— Он боялся того, что не мог контролировать. Поэтому пытался всё сломать, — сказала Ева неожиданно уверенно. Потом добавила: — Как мы вначале.

Они замолчали. Огонь потрескивал. Над ними сиял Млечный Путь – туманная река через всё небо, которой не было видно из-под земли.

— А мы? — спросил Виктор, глядя на них сквозь пламя. — Чего мы боимся теперь?

Магда подняла глаза от огня, посмотрела в чёрный провал ночи за пределами их круга света.

— Что этого не хватит, — сказала она просто. — Что зима будет слишком долгой. Что мы забудем, как быть людьми, и станем… просто животными, которые выживают.

— А я боюсь, — тихо сказала Ева, — что это сон. И я проснусь в своей келье. И всё это… вас… не было…

Виктор протянул руку через огонь. Культя с тёмным наконечником на мгновение пересекла свет пламени, отбрасывая странную тень.

— Вот вам факт, — сказал он. — Не данные. Факт. Эта рука – часть меня. И она здесь. Вы – часть меня. И вы здесь. Огонь горит. Звёзды – на месте. Это не сон. Это просто теперь.

Он откинулся на спину, на песок, уставившись в звёзды. Через мгновение к нему прильнула Ева, положив голову ему на плечо. Магда перебралась через тлеющие угли и легла с другой стороны, её спина прижалась к его боку, её ноги вытянулись рядом с ногами Евы.

Они лежали втроём, смотря в бесконечность над ними, согреваемые огнём и теплом тел. Прошлое тускнело, как далёкий огонёк на равнине. Будущее было тёмным и холодным, как ночь за пределами их ниши.

Но сейчас было совершенно. Были звёзды. Был ветер. Были они. И этого, впервые за всю их жизнь, было достаточно.

Далеко-далеко, на одном из тёмных хребтов, замерцал огонёк. Один. Крошечный, жёлтый, неподвижный. Не звезда – слишком низко и не того цвета. Чужой костёр? Или природное явление? Он горел некоторое время, потом погас.

Все трое видели его. Никто не сказал ни слова. Но их тела слегка напряглись. Они не были одни в этом мире. И незнание – было новой, тихой диссонансной нотой в их покое.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Далекий огонёк погас, оставив после себя более густую тьму и тишину, в которой внезапно стал слышен собственный бешеный стук сердца. Адреналин, острый и знакомый, вбросил в кровь Евы холодную искру. Она прижалась к Виктору сильнее, её пальцы впились в его плечо.

— Видишь? — выдохнула она, и её голос дрожал. — Кто-то есть. Или что-то. И… и я снова боюсь. Боюсь, что это мираж. Что ты – мираж. Что та пещера, река, то, что было между нами… что всё это сон. И я проснусь одна в серой комнате, и самое лучшее, что вообще со мной случалось, исчезнет. Как будто его и не было.

Она говорила быстро, запинаясь, её страх был детским, голым, возвращающим её на мгновение в роль неофитки.

Магда, лежащая с другой стороны, повернула голову. Её лицо в отблесках догорающего огня было спокойным.

— Самое лучшее? — переспросила она. — Что именно?

Ева задумалась на секунду, её дыхание немного выровнялось.

— Там. Где мы вышли к реке впервые. Где был голубой свет. Где мы… — она запнулась, не находя слов для того акта соединения.

— Где мы перестали быть тремя, — закончила за неё Магда. Её голос был твёрдым. — Да. И там же. — Она имела в виду свой собственный, вырванный с корнем оргазм.

Магда повернулась на бок, оперлась на локоть и посмотрела на Еву поверх груди Виктора. Потом её взгляд скользнул на его лицо. Без слов, движимая одной и той же потребностью подтвердить реальность, отогнать призрак страха, она перегнулась через него и поцеловала Еву в уголок рта, где ещё дрожала тень испуга. Поцелуй был твёрдым, коротким, как печать.

Ева ответила мгновенно, жаждя подтверждения. Она приподнялась и поцеловала Магду в ответ, уже в губы, глубже. Их поцелуй затянулся на несколько секунд, тихий, но интенсивный, прямо над грудной клеткой Виктора. Он лежал, чувствуя тепло их дыхания, лёгкое движение их тел.

Когда они разъединились, Виктор поднял голову. Его лицо было в тени, но глаза отражали тлеющие угли.

— Давайте по очереди, — сказал он голосом лишёных командных ноток. Это было предложение. Логичное, как всё, что он предлагал. — Чтобы никто не остался в стороне. Чтобы все были… заземлены.

Они посмотрели на него, потом друг на друга. Идея была странной, почти детской в своей простоте. Но в ней был смысл. Ритуал без доктрины. Игра без победителей.

— Как? — спросила Ева.

— Жребий, — сказала Магда, её практичный ум уже нашел решение. Она огляделась, нашла три небольших, почти одинаковых камешка. Подняла их, подержала на ладони. — Два тёмных, один светлый. Кому светлый – тот… принимает внимание остальных. Потом следующий.

Они сели, образовав треугольник у догорающего костра. Месяц, выплывший из-за гор, бросал холодный, серебристый свет в их нишу. Магда сжала камешки в кулаке, потрясла, высыпала на плоский камень между ними.

Три камешка. Два – тёмные, базальтовые. Один – кварцевый, тускло белеющий в лунном свете.

Он лег ближе к Виктору.

Они замерли. Потом Магда кивнула.

— Ты первый. Архивариус начинает.

Они помогли Виктору лечь на спину, на их сложенную одежду. Месяц освещал его тело – длинное, угловатое, со страшной и прекрасной культей, покоящейся на бедре.

Ева и Магда опустились рядом с ним, каждая со своей стороны. Они начали так же, как начинали у реки. Но теперь их прикосновения были увереннее, знающими. Ева целовала его грудь, следя, как под её губами напрягаются мышцы. Магда взяла его левую руку и начала массировать ладонь, каждый палец, разминая суставы, снимая остаточное напряжение долгого пути.

Их движения были медленными. Они общаялись языком прикосновений, взглядов, кивков. Они покрывали его тело вниманием, как бы заново подтверждая его существование, его реальность здесь, с ними, под этим небом. Это был акт благодарности и утверждения.

Когда их губы и руки, наконец, сошлись в центре его внимания, они делали это вдвоём, как одна сущность с двумя парами рук и двух пар губ. Их волосы смешивались на его животе. Их дыхание сливалось в один тёплый поток.

Виктор лежал, его глаза были открыты и смотрели на звёзды, но он не видел их. Он чувствовал. Не просто физическое удовольствие, а мощное, неоспоримое подтверждение: Ты здесь. Ты с нами. Ты не сон. Его культя лежала на песке, и тёмный наконечник был просто частью картины, не привлекающей особого внимания, принятой полностью.

Когда волна накатила на него, она была глубже и тише, чем у реки, прилив. Медленное, всеобъемлющее тепло, разливающееся из таза по всему телу, смывая последние остатки ледяного страха, принесённого чужим огоньком. Он просто выдохнул долгим, сдавленным стоном, и его тело на мгновение окаменело, затем обмякло.

Ева и Магда оставались рядом, их руки лежали на его груди и бёдрах, чувствуя, как бьётся его сердце, как спадают последние судороги. Они смотрели на его лицо, которое в лунном свете казалось разглаженным, почти молодым.

Потом, без слов, они помогли ему перевернуться на бок, укрыли его спину своей одеждой. Они знали, что цикл только начался. Завтра ночь будет холоднее. Завтра будет новый жребий. И так – до тех пор, пока страх не растворится в рутине этой новой, странной, совершенной жизни.

РИТУАЛ НОВОЙ ЭРЫ

Прошли недели. Ниша под скалой преобразилась. Появилась низкая стенка из собранных камней с наветренной стороны, шкуры горных козлов (на которых теперь охотилась Магда с самодельным луком) висели для тепла и мягкости. Углубление в песке для костра стало постоянным. Их тела, хоть и оставались худыми, покрылись новым слоем мышц от постоянной работы, а кожа – смуглым загаром и сетью мелких царапин. Вечера наступали рано, и главным событием в них был не ужин (ставший привычным), а ритуал после ужина.

Ужин окончен. Кости мелкой дичи или остатки похлёбки из кореньев и трав отброшены в сторону. Огонь догорал до ровных, тёплых углей, отбрасывающих мягкое, алое сияние. Три гладких, отполированных руками камешка (те самые, кварцевый и два базальтовых) уже лежали на плоском камне у костра. Это было спокойное ожидание, предвкушение.

Ева вымыла в роднике не только руки, но и лицо, провела пальцами по своим коротко остриженным (ножом Виктора) волосам. Магда проверяла наконечники стрел, но её взгляд то и дело возвращался к углям. Виктор сидел, оперевшись спиной о камень, его культя с тёмным наконечником покоилась на колене – не спрятанная, а просто часть его позы.

Месяц, почти полный, выплывал из-за горного хребта, заливая плато холодным серебром. Ветер, как обычно, гудел на краю пропасти.

Магда отложила стрелы, вытерла руки о шкуру. Она взглянула на других, встретилась с ними глазами. Лёгкая, почти незаметная улыбка тронула её губы. Она потянулась к камням, потрясла их в сложенных ладонях, с легким стуком высыпала на плоский камень.

Кварцевый камешек лег ближе к Еве.

— Моя очередь, — сказала Ева, и в её голосе не было ни капли прежней робости, только тихая, счастливая уверенность.

Ритуал отточен. Виктор и Магда помогли Еве лечь на сложенные шкуры в самом тёплом месте, у стены, где отражалось тепло углей. Они раздели её, а затем и себя, без стыда, без спешки. Холодный лунный свет и тёплое сияние углей смешивались на их коже, создавая движущуюся картину света и тени.

Они начали. Но теперь они знали каждую родинку, каждый шрам, каждую реакцию друг друга.

— Смотри, — сказала Магда Виктору, проводя пальцем по внутренней стороне бедра Евы. — Здесь кожа тоньше. И теплее. Чувствуешь?

— Да, — ответил Виктор, его палец последовал за её пальцем. — И пульсация сильнее. Слышишь, как дыхание меняется?

Они говорили об этом, как о погоде или качестве дров.

— Мне нравится, когда ты делаешь вот так, — сказала Ева Магде, когда та провела языком по её рёбрам. — Но сегодня можно сильнее. Я не устала.

Магда кивнула и увеличила давление. Ева выгнулась, издав глубокий, довольный стон, который тут же прокомментировала:

— Вот. Именно этот звук. Он идёт отсюда, — она положила руку себе на низ живота.

Виктор, тем временем, сосредоточился на её груди. Он ласкал, изучая её реакцию.

— Соски сегодня особенно чувствительные, — отметил он. — От холода, наверное. Попробуй дыханием.

Магда наклонилась и выдохнула тёплый воздух на один сосок, затем холодный – на другой. Ева засмеялась – звонко, беззаботно.

— Да! Холодный – острее! Но тёплый приятнее. Чередуй.

Они смеялись. Секс перестал быть тайной, напряжением, достижением. Он стал языком, на котором они говорили о доверии, о реальности, о наслаждении моментом. Демонстративность стала не пошлостью, а щедростью. Показывать, как тебе хорошо, стало способом отблагодарить других за их труд, за их внимание.

Когда они перешли к более интимным ласкам, их комментарии стали откровеннее, но не вульгарнее. Они описывали ощущения.

— Когда ты входишь пальцем вот так, медленно, — говорила Ева Виктору, — это как… как будто всё внутри расцветает. Понимаешь?

— Чувствую, — отвечал он, следя за её лицом. — Мышцы сначала принимают, потом обнимают. Волна.

— А когда вы оба… вот так, — Ева имела в виду, когда они вдвоём касались её одновременно, в разных местах, но в одном ритме, — это как… ритм. Общий ритм. Не мой. Наш.

Так они и довели её на этот раз. Не в безмолвном экстазе, а в диалоге ощущений. Ева говорила им, что чувствует, куда и как прикоснуться, когда ускориться, когда замедлиться. Она не требовала – она делилась данными. И они ловили эти данные, воплощали их в действиях.

Её оргазм, когда он наступил, был не молчаливым взрывом, а озарённым. Она описала его начало («Вот, тепло идёт от самого копчика…»), кульминацию («Сейчас! Всё сжимается в одну точку, и точка эта… она взрывается светом!») и спад («Теперь… тишина. Мягкая, тёплая тишина…»). Они чувствовали это своими руками, губами, и слышали её слова, сливаясь с её переживанием полностью.

После, когда они лежали втроём, согреваясь, Ева сказала, глядя в звёзды:

— Завтра, наверное, твой жребий, Виктор. Я хочу попробовать то, о чём думала сегодня у ручья. С культей.

— Придётся экспериментировать, — ответил он спокойно. — Данных пока нет.

— Соберём, — улыбнулась Магда, уже почти засыпая.

Снаружи, в ночи, снова мелькнул тот самый далёкий огонёк. На этот раз не один. Два. На другом склоне. Они горели дольше, потом погасли почти одновременно, будто по сигналу.

Все трое увидели. Но на этот раз их тела не напряглись от страха. Наступила лишь задумчивая пауза.

— Они тоже, наверное, греются у костра, — тихо сказала Ева.

— Или свой ритуал проводят, — добавила Магда.

— Возможно, — сказал Виктор. — Завтра нужно проверить южный склон на наличие съедобных кореньев. И сделать запас дров. Зима не за горами.

Огоньки вдали не были угрозой. Они были просто частью ландшафта. Ещё одной неизвестной переменной в уравнении их новой жизни. А у них было своё уравнение, своя алгебра тепла, прикосновений и тихих разговоров под звёздами, которая решалась каждый вечер и давала единственно верный ответ: они живы. Они здесь. Они – вместе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ЭКСПЕРИМЕНТ У РУЧЬЯ

Прошёл день тяжёлой, но слаженной работы. Виктор и Магда укрепляли каменную стенку, Ева ходила к ручью за водой и искала ягоды в низкорослых кустах. Солнце садилось, окрашивая снежные вершины в розовый огонь. Вечер был на редкость тихим, ветер стих, будто затаив дыхание.

После ужина из варёных кореньев и вяленого мяса, они, как всегда, собрались у костра. Камешки уже ждали. Жребий пал на Виктора. Ева, на чью долю он выпал в прошлый раз, встретила это известие не просто согласием, а живым, заинтересованным блеском в глазах.

— Помнишь, я говорила о попробовать? — сказала она, уже помогая ему лечь на шкуры. — У ручья я думала… о том, как свет играет на металле. И о том, как ты им двигаешь, когда копаешь или режешь.

Они раздели его. Месяц, почти полный, заливал плато холодным, детализирующим светом. Его тело на шкурах казалось скульптурой из слоновой кости и тёмного дерева – рёбра, впадины мышц, шрамы, и та самая культя с гладким, отполированным временем и прикосновениями наконечником.

Ева и Магда начали, но сегодня Ева явно вела. Её прикосновения были более целенаправленными.

— Видишь, — сказала она Магде, проводя пальцем от ключицы Виктора вниз, по грудной мышце к соску. — Здесь напряжение. От работы с камнями. Нужно размять.

Они массировали его вдвоём, синхронно, разговаривая о том, какие мышцы за что отвечают, где узлы. Виктор лежал с закрытыми глазами, лишь изредка подтверждая или поправляя: «Глубже, между лопатками» или «Легче на левом боку, там старая травма».

Но сердце ритуала было впереди. Когда они перешли ниже, Ева остановила Магду.

— Подожди. Я хочу… чтобы сегодня было иначе. — Она посмотрела на культю Виктора, лежащую на его бедре. — Мы принимаем её, но мы не используем её… как часть ласки. Для него.

— Данных нет, — пробормотал Виктор, открыв глаза.

— Значит, соберём, — повторила Ева слова Магды, но с другим оттенком – азартным, исследовательским.

Она взяла его культю за гладкий, тёплый наконечник. Подняла её, повертела в лунном свете.

— Он тёплый. Почти как кожа, но плотнее. — Она приложила его к своей щеке. — Чувствуешь?

— Чувствую давление, — ответил Виктор. — И твоё тепло. Чётко.

— А если вот так? — Она провела наконечником по своей шее к ключице, медленно, с небольшим нажимом.

Виктор замер, его лицо выразило крайнюю сосредоточенность.

— Да… это… иначе. Не как пальцами. Шире контакт. Меньше деталей, но… больше площади. Чувствую изгиб твоей кости.

Ева улыбнулась. Она переместила наконечник ниже, к своей груди, обвела им ареолу.

— А так?

Виктор вздохнул глубже.

— Чётко. Очень чётко. Форму. И… твоё сердцебиение. Оно отдаётся в металл.

Магда наблюдала. Она взяла его левую, живую руку и приложила к своей груди.

— Сравни.

Виктор, держа глаза закрытыми, двигал наконечником культи по одной груди Евы и пальцами живой руки по груди Магды.

— Пальцы… тоньше. Чувствую текстуру кожи, мурашки. Культя… даёт общую картину. Тепло, форму, пульсацию. Но не детали. Как будто смотрю не в микроскоп, а… широкоугольным объективом.

Ева кивнула, довольная. Теперь она приложила наконечник к его собственному телу. Сначала к его животу, водила кругами.

— А когда ты сам себе?

— Слабее. Глухо. Как через вату, — ответил он.

Тогда она, с одобряющим кивком Магды, направила наконечник культи между его ног к внутренней стороне бедра. И повела вверх, очень медленно, пока тёплый, гладкий металл не коснулся самого чувствительного места сбоку, снизу.

— О, — выдохнул Виктор, и всё его тело дёрнулось. — Это… сильно. Неожиданно сильно. Температура… она другая. И давление… равномерное.

Вдохновлённая, Ева продолжила. Она использовала его собственную культю как инструмент для его же стимуляции. Это было сюрреалистично и невероятно интимно. Магда в это время работала ртом и руками над другими зонами, создавая контрапункт ощущений: нежная, влажная текстура её языка и прохладная, твёрдая гладь металла.

— Говори, — прошептала Ева, двигая культей с новой, найденной точностью. — Что чувствуешь?

— Контраст… — его голос был сдавленным. — Твои руки… мягкие, горячие. А это… твёрдое, точное. Как будто меня… ласкают и исследуют одновременно. И я… и я и объект, и субъект. Странно. Интенсивно.

Ева экспериментировала с углами, с силой нажатия. Магда подсказывала, основываясь на своих наблюдениях за его реакцией: «Левее. Видишь, как мышца живота дёрнулась?» Это была совместная исследовательская работа.

Когда Виктор приблизился к кульминации, его дыхание стало прерывистым, но он продолжал докладывать, как одержимый учёный на пороге открытия:

— Волна… идёт не от центра… а как будто от точки контакта с металлом… распространяется… холодным жаром… это…

Он не закончил. Оргазм, когда он нахлынул, был сфокусированным разрядом. Его тело на мгновение окаменело в неестественной, выгнутой дуге, будто через него прошёл электрический ток от того самого металлического наконечника. Звук, который он издал, был коротким, резким выдохом, похожим на крик удивления.

Он лежал, беспомощно дёргаясь в остаточных конвульсиях, а Ева осторожно положила его культю обратно на бедро. Её лицо сияло чистым, почти детским восторгом первооткрывателя.

— Получилось, — прошептала она. — Это было… иначе.

— Да, — смог выдохнуть Виктор, когда спазмы отпустили. — Совершенно иначе. Данные… неожиданные.

Магда, вытирая губы, кивнула, её взгляд был оценивающим.

— Интересная методика. Надо запомнить. Для следующего раза.

Они улеглись вокруг него, согревая его своим теплом. Вдали, на склонах, снова мерцали чужие огоньки. Но сейчас они казались просто точками в огромной лаборатории мира, где они, трое, ставили свои собственные, странные и прекрасные эксперименты по выживанию и познанию друг друга. И этот эксперимент удался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

РЕШЕНИЕ И ЖРЕБИЙ

Прошло несколько недель с тех пор, как огни на соседних склонах стали появляться регулярно – всегда пара, реже три, всегда на закате и ненадолго. Они стали частью пейзажа, но не частью их покоя. Напротив, они начали действовать как тикающий метроном, отсчитывающий неизвестность.

Вечер был особенно холодным. Они сидели, плотнее прижавшись друг к другу у костра, до жребия.

— Завтра, — сказал Виктор, глядя в сторону того склона, где вчера горели огни, — я собираюсь выяснить, что это.

Тишина повисла, нарушаемая только треском поленьев.

Ева вздрогнула, её рука инстинктивно сжала его плечо.

— Нет. Зачем? Они далеко. Они нас не трогают.

— Пока не трогают, — поправила Магда. Её голос был низким, но в нём зазвучали стальные нотки, знакомые по туннелям Башни. — Но знать – значит контролировать. Или быть готовым. Я с тобой.

В её глазах вспыхнул азарт. Опасность была языком, на котором она говорила свободнее всего. Перспектива действия, разведки, возможного конфликта – всё это оживило её, как ничто другое за последние мирные недели.

Виктор посмотрел на них обеих – на испуг Евы и готовность Магды.

— Жребий, — сказал он просто. — Кто пойдёт со мной, решит жребий. Сегодня. Если не выпадет на тебя, — он кивнул Еве, — ты останешься здесь, сторожить лагерь. Если на Магду – она пойдёт.

Идея была жестокой в своей справедливости. Их ритуал любви должен был решить ритуал возможной опасности.

Камешки уже лежали на привычном камне. Но на этот раз атмосфера была наэлектризована. Ева дрожала. Магда сидела, выпрямив спину, её взгляд прикован к ладони Виктора, трясущей камешки.

Он высыпал их. Кварцевый камешек, холодно сверкающий в огне, лег прямо перед Магдой.

Всё её тело вздохнуло приливом энергии. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

— Моя очередь, — сказала она, и в этих словах был скрытый, двойной смысл.

Ева и Виктор начали её раздевать, но на этот раз её пассивность была показной. Под спокойным внешним видом бушевало возбуждение.

— Представляешь, — прошептала она, глядя на Виктора, но так, чтобы слышала Ева, — мы пойдём. Только вдвоём. Через перевал. Ветер будет выть, камни скользкие… а мы найдём пещеру или просто выемку в скале. И там… там не будет никого. Только ты и я. И никто не будет нас видеть. Никто не будет слышать.

Её слова были откровенной провокацией. Она рисовала картину исключительной близости, от которой Ева была бы отрезана. Ева, слушая, побледнела. В её глазах вспыхнула ревность, смешанная с возбуждением от самой этой картины. Она отстранилась, отошла к краю круга света, села на корточки, обхватив колени.

— Нет, — сказала Ева твёрдо, но её голос дрожал. — Если уж фантазировать… то давайте фантазировать все. И… и пробуйте сейчас.

Магда повернула к ней голову, её глаза сузились с интересом.

— Пробовать что?

— То, о чём ты говоришь, — Ева сделала глубокий вдох. — Вы… представьте, что я не здесь. Или что я просто наблюдаю. А вы… вы вдвоём. Для меня. Чтобы я видела.

Идея была изощрённой и болезненной. И невероятно возбуждающей. Магда оценивающе посмотрела на Виктора. Он кивнул. Игра была принята.

— Хорошо, — сказала Магда, ложась на шкуры и глядя на Виктора. — Но с условием. В этот раз… ты воспользуешься не только тем, что дала природа. Используй и то, что дала Башня.

Она указала взглядом на его культю.

Виктор опустился рядом с ней. Его движения стали целеустремлёнными, экономичными.

— Начинаем, — сказал он без эмоций, как констатация начала операции.

Ева, сидя в тени, затаила дыхание. Она видела, как он водит гладким, тёплым металлом по коже Магды как картограф, отмечающий пути будущего похода. Каждое прикосновение было лишено ласки, но от этого становилось только интенсивнее. Магда зажмурилась, её губы приоткрылись. Она наслаждалась не столько ощущением, сколько контекстом – тем, что это прелюдия к опасности, к их тайному союзу против неизвестности.

— Глубже, — прошептала она, когда наконечник коснулся её живота. — Сильнее. Представь, что мы уже там, и у нас мало времени.

Виктор увеличил давление. Металл оставлял на её бледной коже лёгкие розовые полосы. Он вёл его ниже, к самому центру, но обходил, двигаясь по внутренней стороне бёдер, к ягодицам, к пояснице – как будто намечая маршрут на карте её тела.

Ева наблюдала, и её собственная рука, сначала неуверенно, а потом всё смелее, скользнула под её простую набедренную повязку из кожи. Она не скрывала этого. Напротив, она слегка раскачивалась, издавала тихие, прерывистые звуки, привлекая их внимание. Она хотела быть частью этого спектакля, даже оставаясь в стороне. Хотела, чтобы они видели её возбуждение, её ревнивый, соучастный восторг.

Когда Виктор, наконец, направил культю туда, куда просила Магда, он сделал это с той же безжалостной точностью. Прямое, твёрдое, безошибочное воздействие. Магда вскрикнула – коротко, резко – и её тело изогнулось, ноги обвились вокруг его бедра. Она смотрела на него распахнутыми глазами, полными и удовольствия, и триумфа и предвкушения завтрашнего дня.

Ева, наблюдая за этим, за этой почти брутальной эффективностью, сама достигла пика. Её движения стали резче, дыхание сорвалось на серию коротких, отрывистых стонов. Она не сводила глаз с них, с того, как тело Магды напрягается под холодными, точными прикосновениями Виктора.

И случилось так, что кульминация наступила у них одновременно. У Магды – молчаливая, сокрушительная волна, выгнувшая её спину в немой судороге. У Евы – громкий, сдавленный крик, когда её пальцы замерли глубоко внутри, а всё тело затряслось в серии мелких, частых конвульсий.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Только тяжёлое дыхание троих людей. Магда лежала, раскинувшись, на её лице блуждала странная, усталая улыбка. Ева сидела, обхватив себя, дрожа. Виктор опустил свою культю, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось удовлетворение от хорошо выполненной задачи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Завтра, — выдохнула Магда, не открывая глаз, — на рассвете.

Виктор кивнул. Ева, наконец, подошла и прилегла с другой стороны от Магды, прижимаясь к ней, будто пытаясь в последний момент стать частью их завтрашнего союза. Магда не отстранилась. Она протянула руку и положила её на голову Евы.

Жребий был брошен. Ритуал определил судьбу. Завтра двое из них отправятся навстречу огням, а один останется ждать. И эта ночь, со всей её сложной игрой ревности, возбуждения и демонстрации силы, стала самой откровенной главой в их новой, странной летописи выживания.

ПУТЬ К ОГНЯМ

Перевал оказался коварным. То, что с плато казалось парой часов ходьбы, на деле обернулось чередой крутых осыпей, ледяных ручьёв, зарослей колючего стланика. Они шли два дня, и вторая ночь застала их не на гребне, а в глубокой лощине, заваленной вывернутыми с корнями деревьями – древним буреломом, превратившимся в гигантский, мокрый от тумана каркас.

Укрытие они нашли между двумя массивными, сгнившими стволами, образующими нечто вроде сырой, тесной пещеры. Места хватало лишь впритык для двоих, чтобы лечь, поджав ноги. Запах влажной гнили, плесени и собственного немытого пота был густым. Костер развести было негде и не из чего – всё промокло насквозь.

Первую ночь они проспали, сбившись в кучу для тепла, слишком измотанные для чего-либо ещё. Но ко второй ночи, несмотря на усталость, ритуал потребовал своего.

Камешков с собой не было. Жребий решили бросать на пальцах: камень-ножницы-бумага. В первый вечер выиграла Магда. Её лицо, усталое и перепачканное грязью, озарилось не улыбкой, а скорее хищным оскалом удовлетворения.

— Оральный, — сказала она Виктору без лишних слов, откидываясь на рюкзак в самом сухом углу их логова. — И не медленно. Я замерзла.

Виктор кивнул. Условия диктовали простоту. Не было места для сложных позиций, для экспериментов с культей. Только прямое, эффективное действие. Он опустился перед ней, его движения были лишены церемоний. Она сама расстегнула его пояс и свою одежду настолько, насколько это было необходимо.

В тесноте было не развернуться. Он делал свою работу безмолвно, сосредоточенно, как на задании. Его дыхание становилось глубже, её пальцы впились в его волосы направляя, требуя больше, быстрее, глубже. Она кончила быстро, беззвучно, лишь с резким, судорожным выдохом, и тут же оттолкнула его, чтобы уступить место для сна.

Второй вечер. Снова пальцы. Снова Магда. На этот раз она не скрывала своего торжества.

— Снова я, — прошипела она. — Значит, судьба. Мой любимый способ. Всё по-честному.

Виктор, его спина ныла от холода и неудобной позы, снова исполнил свой долг. Но на этот раз Магда была более вербальна. Шёпотом, пока он был занят, она говорила о том, как представляет себе огни.

— Думаешь, это люди? Такие же, как мы? Или… другие? Может, у них тоже свои ритуалы? Может, мы им приглянемся? — Её голос был полон жгучего, почти похотливого любопытства к опасности.

Её оргазм на этот раз был более протяжным, с тихим, горловым стоном, который она подавила, прикусив губу. После она лежала, глядя в тёмный потолок из переплетённых веток, её глаза блестели в темноте.

— Завтра дойдём. Увидим. И тогда… тогда всё будет по-другому.

Утром третьего дня они выбрались, наконец, на гребень. Перед ними открылся вид не на плато с огнями, а на ещё более глубокую долину, за которой поднимался тот самый, долгожданный склон. Огни горели по ночам именно там.

— Ещё день, — констатировал Виктор, оценивая расстояние и рельеф.

— Хорошо, — ответила Магда, и в её голосе не было разочарования. Было терпение охотника. — Значит, сегодня вечером снова жребий.

Она посмотрела на него, и в его взгляде не увидела вызова. Она надеялась, что жребий выпадет снова на неё. Это стало для неё не просто удовольствием, а знаком. Знаком того, что путь верный, что опасность близка, что её тело и её воля находятся в идеальном, заострённом состоянии, готовом к встрече с неизвестным.

Они спустились в долину, нашли относительно сухое место под нависающей скалой. Вечером, когда стемнело, и вдали, на противоположном склоне, как по расписанию, замигали два знакомых огонька, они снова бросили жребий на пальцах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ОТКРЫТИЕ

Холодная долина, выщербленная скала, два жёлтых огня-глаза на чужом склоне. Виктор сидел, сжавшись. Его страх перед неизведанным был тихим, всепроникающим холодом в костях. Они сыграли и выиграл он. Не облегчение. Возможность. Нужно было что-то настолько сильное, чтобы выжечь этот холод, этот страх. Она могла это дать. Они – вместе. Они – одно.

— Сегодня я хочу кое-что новое, — сказал он голосом плоским, но в нём дрожала стальная струна. Он сделал жест – к себе, сзади.

Магда, её лицо в сумерках выразило привычную брезгливую практичность.

— Ты с ума сошёл? Здесь? После трёх дней в грязи? Негигиенично.

— В твою очередь на отсутствие гигиены я не жаловался, — отрезал он, и в его глазах вспыхнул отчаянный вызов. — И не языком. Только пальцами.

Магда смерила его взглядом. Увидела ту же ледяную решимость, что вела его под скальпель. Она поняла. Это был страх, ищущий изгнания через новую, запретную грань.

— Повернись.

Он повернулся, встав на колени на холодный камень. Его спина была доской. Он ждал боли, вторжения, унижения – всего, что могло бы заглушить более абстрактный ужас. Магда промыла руки скудной водой, её движения были резки.

Первый палец вошёл. Боль, сопротивление. Он застонал, сжав зубы.

— Расслабься, — бросила она, но уже без прежней резкости. Её палец двигался как зонд. Искал. Она чувствовала его напряжённые мышцы, его сжатие, его страх. Но она также видела… другую реакцию. Его член, висящий между ног, который от первого же её вторжения, от этой смеси боли, стыда и предельной уязвимости, начал набухать. Не поспешно, а с тяжёлой, неотвратимой силой, становясь твёрдым, и больше, чем она когда-либо видела у него или, пожалуй, у кого бы то ни было.

— Чёрт, — выдохнула она про себя, её клинический интерес внезапно сменился чем-то иным.

Она продолжила, но теперь её движения изменились. Она искала уже не просто путь, а точку. И нашла её. Не там, где ожидала. Глубже, под другим углом. Когда подушечка её пальца надавила на неё, всё тело Виктора вздрогнуло не от боли, а от электрического разряда, прошедшего по позвоночнику. Он издал звук, похожий на захлёбывающийся стон.

— Вот оно, — прошептала Магда, и в её голосе впервые прозвучало изумление. Она повторила движение. Снова – судорожная дрожь, рычащий выдох. Его член напрягся ещё сильнее, будто вылитый из темной бронзы в лунном свете, с толстой, пульсирующей веной.

Вид этого – его огромное, неестественно твёрдое возбуждение, синхронно пульсирующее с её движениями внутри, – поразил её. Она забыла о грязи, о гигиене, о завтрашнем дне.

— Дура, — прошипела она себе под нос, но без злости. С оттенком восторженного проклятия. — Дура, что отнекивалась.

Она не могла оторвать глаз. Она вытащила палец, сменила позу, пристроилась сбоку, чтобы видеть всё: и его лицо, искажённое нарастающим, неведомым ему самому экстазом, и это величественное, почти пугающее проявление его плоти. Одной рукой она снова вошла в него, уже уверенно находя ту точку, массируя её теперь не как посвящённый, открывший секрет. Другой рукой она начала ласкать себя, её движения были грубыми, жадными, синхронизированными с ритмом, который она задавала ему.

— Видишь? — бормотала она, больше для себя, глядя, как его тело отзывается на каждое её нажатие судорожными толчками таза, хотя он сам почти не двигался, парализованный интенсивностью ощущений. — Видишь, какой… Господи…

Оргазм подкрался к нему не как волна, а как медленное затопление. Он не видел его приближения. Это было не просто наслаждение, а всеобъемлющее изменение состояния. Тепло, начавшееся в той самой точке, разлилось по тазу, по животу, поднялось в грудь, смывая страх, мысль, само время. Он перестал дышать. Его глаза закатились, показывая белки.

Извержение, когда оно случилось, было излиянием. Обильным, мощным, долгим, пачкающим камни под ним. Это было настолько непохоже на всё, что он знал, что даже в состоянии полной отключки его тело билось в немых конвульсиях, будто выплёскивая наружу не просто семя, а всю накопленную годами аскезы, боли и контроля энергию.

Магда, наблюдая за этим, видя это необычайное, почти мифическое завершение, сама сорвалась с края. Её собственный оргазм нахлынул с громкими, хриплыми выдохами, больше похожими на рычание. Она кончила, не переставая смотреть на его член, на следы его извержения, на его безвольное, опустошённое тело.

Тишина, наступившая после, была благоговейной.

Виктор лежал на боку, дыша ртом, его взгляд был пустым и ясным, как горное озеро. Страх исчез. Сожжённый. Вместо него была только тихая, бездонная усталость и странное чувство… целостности.

Магда медленно, почти бережно, вытерла его и себя. Потом легла рядом, прижавшись к нему. Она положила руку ему на грудь, почувствовала бешеный стук сердца, который постепенно успокаивался.

— Спасибо, — прошептала она, и это слово прозвучало так неожиданно и искренне, что он повернул к ней голову.

Она не смотрела на него. Смотрела в темноту, но её лицо было размягчённым, задумчивым.

— Я… я думаю, — сказала она ещё тише, будто признаваясь себе, а не ему, — я, наверное, влюбилась в тебя. Или в этот твой… адский стержень. Не знаю. Но во что-то точно.

Она не ждала ответа. И он не дал его. Просто накрыл её руку своей левой ладонью. Долго лежали так, слушая ветер и наблюдая, как на том склоне гаснут один за другим чужие огни, будто уступая сцене только что завершившемуся здесь, маленькому, личному апокалипсису и откровению.

Завтра они пойдут на разведку. Но теперь Виктор шёл не со страхом, а с новой, странной уверенностью, рождённой в пределе унижения и наслаждения. А Магда шла, неся в себе не только готовность к бою, но и смутное, тёплое чувство, которого у неё не было очень, очень давно. Или не было никогда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ОТКРЫТИЕ ЕВЫ

Лагерь был в порядке: запас дров, растянутые для просушки шкуры, следы её одиноких дел. Но тишина была пустой. Без их дыхания, без их приглушённых голосов, без ритуала жребия – она стала гулкой, давящей. Неизвестность точила изнутри, как червь. Где они? Живы? Встретили тех, от кого огни? Она смотрела на пустой горизонт, где должны были быть их силуэты, и видела только багровую полосу заката и первые, бесстрастные звёзды.

Костер, который она развела больше по привычке, чем для тепла, плясал одинокими языками, отбрасывая её гигантскую, одинокую тень на скалу.

Одиночество стало физическим – сжимало горло, сводило мышцы живота. Тоска по ним, по их теплу, по их уверенным рукам, была острее голода. Она сидела, поджав колени, и смотрела на огонь, пока её пальцы сами не начали движение – сначала просто теребя края её самодельной кожистой повязки, потом скользя под неё.

Она начала ласкать себя. Медленно, без надежды. Это был жест тоски, а не желания. Её пальцы скользили по уже влажным, знакомым складкам, но отклика не было. Тело было глухим, как камень. Ум был там, в долинах, с ними, с их опасностью. Она мокрела, но это была влага пустоты, механическая реакция на трение, без искры.

Она продолжила, уже машинально, почти со злостью. Растирала, давила, искала хоть какой-то отзвук в этом онемевшем теле. Слёзы злости и беспомощности выступили у неё на глазах. Она была одна. Совсем одна. И даже собственное тело отказывалось дать ей утешение.

В отчаянии, она ввела два пальца внутрь себя. Не для удовольствия, а как жест заполнения пустоты, грубого напоминания себе, что у нее есть плоть. Пальцы скользнули легко, слишком легко, в размягчённую, податливую вагину. Потом еще и еще, и случилось неожиданное. В спешке, в дрожи отчаяния, в один из тычков её пальцы разъехались. Не вместе. Один провалился глубже, в привычный, влажный канал. Другой, под другим углом, соскользнул куда-то в сторону, в складку, углубление, о существовании которого она, кажется, и не подозревала так явно. Ощущение было странным – не боль, а растяжение, открытие нового пространства.

Она замерла. Слёзы остановились. Всё её внимание, вся тоска, всё отчаяние мгновенно сфокусировались на этом новом, двойном ощущении. На разделении. На том, что внутри неё было не одно место, а как минимум два, и они ощущались по-разному.

Осторожно, уже не машинально, а с пробудившимся жгучим любопытством, она начала двигать пальцами. По отдельности. Она чувствовала, как один палец идёт по знакомому, гладкому пути. А другой – натыкается на сопротивление, на новую, нежную складку, от прикосновения к которой по всему её телу пробегали мурашки, совсем иные, чем от стимуляции клитора.

Она экспериментировала. Меняла угол, глубину, давление. Сменил пальцы на указательный и большой. И с каждым движением открывала новую грань собственной анатомии. Страх, тоска, одиночество – всё отступило, уступив место чистому, безудержному исследованию. Она была и учёным, и подопытным в самой интимной лаборатории.

Затем, медленно, дрожа от предвкушения, стараясь проникнуть за стенки каждого канала, она свела пальцы вместе внутри. Она почувствовала тонкую перегородку между ними. И начала двигать ими не вглубь-наружу, а в стороны. Растягивая. Раздвигая себя изнутри.

Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Волна удовольствия, не похожая ни на что из того, что она знала (а знала она, по сути, только внешнюю стимуляцию и проникновение Виктора), прокатилась от самого таза вверх, к животу, к соскам, заставив их болезненно напрячься. Она ахнула, её спина выгнулась дугой.

Она продолжила. Теперь её движения были уверенными, настойчивыми, одержимыми. Она нашла ритм глубокий, растягивающий, наполняющий. Она смотрела в потухающий костёр, но видела не его. Она видела внутреннюю карту своего тела, которую только что нарисовала сама.

Оргазм, когда он пришёл, был открытием. Неизбежным, всепоглощающим разливом тепла из того самого нового места, которое она нашла. Он не кончался, а перетекал из одной волны в другую, каждая сильнее предыдущей, пока её тело не затряслось в немых, продолжительных конвульсиях. Она не кричала. Она рыдала – тихо, беззвучно, от переполняющего её откровения и странной, горькой радости, что это открытие случилось здесь, в одиночестве, без них.

Она лежала на шкурах, всё ещё вздрагивая, пальцы медленно выскользнули из неё. Костер догорел до углей. На небе сиял Млечный Путь.

Я нашла, — подумала она, и мысль была ясной и спокойной, как звёздная ночь. Я нашла это сама. Без них. Она больше не была просто сосудом для их внимания, объектом их исследований. У неё был теперь свой, тайный источник, своя внутренняя территория, открытая ей одной.

Тоска по ним никуда не делась. Но теперь она была смешана с чем-то другим – с терпением. С пониманием, что у неё есть чем себя наполнить в их отсутствие. И чем поделиться, когда они вернутся.

Она укрылась шкурой, глядя на звёзды. Завтра, может быть, они вернутся. А может, и нет. Но что бы ни случилось, она теперь знала кое-что о себе, чего не знала вчера. И это знание согревало её лучше любого костра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ПРЕДВКУШЕНИЕ

Следующий день на плато был заряжен предвкушением. После ночного открытия Ева проснулась с лёгким, почти лихорадочным возбуждением, пульсирующим глубоко внизу живота – эхо вчерашних ощущений.

Она занималась привычными делами – проверяла растяжки шкур, пополняла запас дров у скалы, ходила к ручью. Но её мысли постоянно возвращались к открытию. Она ловила себя на том, что сидит на корточках у воды и мысленно воспроизводит те движения пальцами, угол, давление. Тепло разливалось по телу, заставляя её зажмуриваться на секунду. Она не пыталась повторить – не сейчас. Она репетировала. Репетировала, как она расскажет им. Как покажет.

Её страх за них не исчез, но он отступил на задний план, сменившись этим новым, жадным желанием. Она не просто хотела их назад. Она хотела, чтобы они были здесь сейчас, чтобы она могла поделиться этим. Не словами. Слова были слишком грубы. Действием. Их языком.

Она представляла сцену:

Они возвращаются усталые, пропыленные. Она поможет им раздеться, вымоет в ручье. Они сядут у костра. И тогда она… нет, не сразу. Сначала жребий. Пусть выпадет на неё. Или… нет. Пусть выпадет на кого угодно. Неважно. После. После ритуала, когда они будут лежать, сплетённые, дышащие в унисон, она возьмёт руку Магды… или Виктора… и проведёт ею по своему животу, ниже, и прошепчет: «Я нашла кое-что новое. Позволь мне показать».

Мысль заставляла её сжимать бёдра. Она хотела видеть их лица в изумлении. В том самом научном, исследующем интересе, с которым Виктор изучал всё новое. В той хищной, оценивающей сосредоточенности Магды. Она хотела быть не объектом их утешения по возвращении, а первооткрывательницей, ведущей их в неизведанные земли её собственной плоти.

Это желание переплавило одиночество во что-то иное – в мощный, направленный магнит, притягивающий их к себе. Каждый час, проведённый в одиночестве, теперь не тянулся мучительно, а приближал момент этого откровения. Она ловила себя на том, что смотрит на тропу уже не с тревогой, а с нетерпением.

Она даже попробовала, сидя в укрытии, воспроизвести ощущение, но не доводя до оргазма. Просто чтобы освежить память, чтобы быть готовой к демонстрации. И каждый раз её охватывала дрожь от наслаждения, и силы тайны, которую она теперь носила в себе и была готова раскрыть.

К вечеру она натаскала больше дров, чем нужно, и приготовила пищу – на случай, если они вернутся голодными. Её движения были быстрыми, точными, полными цели. Она разожгла костёр пораньше, и его свет был не только маяком, а приглашением.

Когда стемнело, и огни на том склоне зажглись снова, она смотрела на них уже без прежнего страха. Они были просто огнями. А у неё внутри горел свой, новый огонь – тихий, уверенный, ждущий своего часа, чтобы быть переданным через прикосновение, через доверенный шёпот, через совместное, удивлённое открытие.

Она сидела, обняв колени, и улыбалась в темноту. Впервые за эти три дня её улыбка была не отчаянной гримасой, а спокойной, почти торжествующей. Она ждала. Не как жертва жребия. Как хозяйка, приготовившая сюрприз для самых дорогих гостей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ГОЛОД ПРИЗРАКОВ

Прошло два дня после ночи открытия. Два бесконечных, пустых дня, отмеренных только движением солнца и сменой ветра. Огоньки на склоне продолжали зажигаться и гаснуть, как равнодушные метрономы. А тропа, ведущая к перевалу, оставалась пустой.

Нетерпение Евы, сначала сладкое и горячее, начало скисать. Оно выветрилось, как вода из высохшего русла, оставив после себя невыносимый, зудящий голод. Предвкушение превратилось в одержимость. Мысли о возвращении Виктора и Магды, о её откровении, стали навязчивыми, как мантра. Она ловила себя на том, что перестаёт слышать шум ручья, видеть краски заката. Внешний мир блёк, уступая место внутреннему кинотеатру.

Сначала это были простые фантазии – их руки, исследующие её новое открытие. Потом картинки становились сложнее, изощрённее. Её разум, лишённый внешних впечатлений, начал питаться сам собой, порождая призрачные, гиперреалистичные сцены.

Она не просто показывает. Она учит. Виктор сидит, прислонившись к скале, с тем же сосредоточенным выражением, с каким когда-то изучал кристаллы. Магда стоит на коленях перед ней, её взгляд прикован. Ева берёт руку Виктора, вводит его палец в себя, направляет под нужным углом, в то самое второе место. Она видит, как его брови поднимаются в удивлении, как его пальцы чувствуют то, что она чувствует. А Магда в это время, не отрывая взгляда, начинает ласкать себя, её движения зеркально повторяют движения пальца Виктора внутри Евы.

Места меняются. Теперь Магда сзади, её сильные руки обхватывают бёдра Евы. Виктор – перед ней. И он использует не палец. Он использует свою культю. Тёплый, гладкий наконечник, которым он когда-то отдавал команды, теперь слушается её шёпота, скользит, находит, входит в то самое новое, нежное пространство. А она, зажатая между ними, чувствует это двойное проникновение – живое и металлическое – и сходит с ума, и её крик разносится по всему плато.

Или они уже не в лагере. Они в пещере с голубыми грибами. И их не трое. Их много. Светящиеся серые тени в бесформенных комбинезонах из той самой массы в туннелях обступают их как зрители. А они трое в центре, их тела сплетены в невозможный, постоянно меняющийся узел, и каждое их движение, каждый стон отдаётся эхом в светящейся плоти вокруг, заставляя её пульсировать в унисон. Это уже не секс. Это ритуал, питающий саму пещеру, и она – жрица в его центре.

Она ловила себя на том, что сидит у костра, а пальцы её сами собой скользят под повязку, повторяя движения из видений. Но это не приносило облегчения. Наоборот, это разжигало голод. Она впадала в странное забытье: глаза открыты, смотрят в огонь, но сознание полностью поглощено этими яркими, бесстыдными галлюцинациями. Она могла просидеть так час, пока внезапный порыв ветра или крик ночной птицы не вырывал её из плена.

К вечеру второго дня её тело стало её врагом. Каждый нерв требовал того прикосновения, той полноты, которую она себе вообразила. Она ходила по лагерю, как призрак, трогая предметы – шкуры, камни, холодный металл ножа – и представляя, как это могла бы быть кожа Виктора, твёрдость его культи, шрамы Магды. Запах дыма превращался в запах их пота, вой ветра – в их приглушённые стоны.

Она понимала, что сходит с ума. Но это безумие было слаще, чем трезвое, одинокое ожидание. Оно заполняло пустоту, пусть и призраками.

Перед самым сном, когда она уже куталась в шкуры, её накрыло самое яркое видение. В нём они уже вернулись. Они сидят вокруг неё, и она не говорит. Она берёт их руки – обе – и кладёт себе на низ живота. Потом медленно, глядя им в глаза, вводит их пальцы в себя. Сначала один палец Виктора в одно место. Потом один палец Магды – в другое. А своей свободной рукой она берёт член Виктора и направляет его к себе в рот. И в этом тройном, полном соединении, когда каждый из них одновременно и даёт, и принимает, она наконец достигает того оргазма, который не может достичь одна – бесконечного, как само море, заливающее её с головой.

От этого видения она кончила по-настоящему, тихо и яростно, вгрызаясь зубами в рукав своей одежды, чтобы не закричать. А после лежала, дрожа, с одной единственной, выжженной в сознании мыслью:

Или они возвращаются завтра. Или я сама пойду их искать. И найду. И покажу. Или мы все сгинем. Но так больше продолжаться не может.

Напластования фантазий стали толще реальности. И голод, который они породили, требовал утоления уже не в мечтах, а в плоти и крови.

Голод стал управлять ей. Он диктовал распорядок: на рассвете она шла к ручью, мылась ледяной водой, чтобы кожа стала тугой, чистой, готовой к прикосновениям, которых не было. Потом – завтрак, бессмысленный акт жевания. Потом – самое важное.

Она назвала это «Утренним докладом».

Садилась на плоский камень у кострища, спиной к холодному ветру, лицом к пустой тропе. Закрывала глаза.

Объект наблюдения: Собственное тело. Цель: Каталогизация изменений.

Она начинала с тактильных карт. Пальцы скользили по внутренней стороне предплечья. «Здесь, – думала она, – он целовал в ночь перед уходом. Сейчас кожа гладкая. Ощущение притуплено. Но память о температуре его губ – 36.6 градусов – сохраняется. Записать как постоянную переменную L-виктор-губы.»

Она мысленно вела протокол. Открыла глаза, нашла острый камешек, сделала на другом, плоском, едва заметную зарубку. Первая запись.

Потом – грудь. Левый сосок отзывался на холодный ветер острее. «Реакция усилена на 20% по сравнению с правым. Причина: в ночь третьего дня Магда кусала именно левый. Стимул-память. Записать как М-магда-укус-3.»

Ещё одна зарубка.

Она опускалась ниже. Живот, впалый от скудной еды. Мышцы пресса дрожали от напряжения. «Дрожь – не от холода. От ожидания. Тело готовится к возможной нагрузке – его весу, её рукам. Активация непроизвольная. Показатель уровня тревоги. Уровень: высокий. Записать как А-ожидание-красный.»

Рубец на бедре (оступилась на скалах в первый день их отсутствия) она исследовала особенно тщательно. «Заживление идёт. Края стянуты. Но при нажатии – боль острая, чистая. Эта боль – якорь. Она доказывает: я здесь. Это не сон. Боль – переменная Р-реальность. Значение: истина.»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она делала зарубки, и плоский камень начинал напоминать клинописную табличку. Её личный архив из камня, не из хрустальных шаров. Не об эманациях Бога, а о следах любви, боли и голода.

Полдень был отведён под «Активные эксперименты».

Сценарий А: Только пальцы, как в ночь открытия. Но с разным ритмом. Медленно, на счёт семь. Быстро, на счёт два. Результат: медленный ритм давал более глубокую, «тоскующую» волну. Быстрый – острую, но поверхностную вспышку. «Вывод: для полного погружения необходим медленный темп. Переменная T-темп-медленный.»

Сценарий Б: Использование посторонних предметов. Гладкий, отполированный водой камень подходящей формы. Он был холодным. Эффект – шоковый, отчуждающий. «Не подходит. Отсутствует тепло. Переменная Q-качество-тепло – обязательна.»

Сценарий В (самый Важный): Реконструкция. Она ложилась на спину, закрывала глаза и пыталась воссоздать ощущения от культи Виктора. Одной рукой она ласкала себя, а другую сжимала в кулак, прижимая костяшки пальцев к внутренней стороне бедра, пытаясь имитировать твёрдое, цельное давление металла. Это почти удавалось. Почти. Но не хватало инертности, того, что это – часть другого, подаренная ей в пользование. Фантазия достраивала недостающее. В её воображении её собственная рука становилась его рукой, ведомой её же волей. Сложная, парадоксальная петля: она контролировала иллюзию его контроля над ней.

После эксперимента – серия зарубок. Целая строка на камне.

К вечеру, когда страх и тоска начинали подтачивать разум, она переходила к «Проективным симуляциям».

Ситуация «Возвращение»: Она вставала у входа в нишу, представляя, как из темноты появляются две фигуры. Говорила вслух, тихо, но чётко: «Ты первым делом – к ручью. Вся в пыли. Магда, дай-ка мне лук, я проверю тетиву». Она брала воображаемый лук, щупала несуществующую тетиву. Потом поворачивалась к пустоте на месте Виктора: «А ты – садись. Покажи руку.» Она приближалась к пустоте, брала «его» левую руку (свою правую), внимательно «осматривала», водила пальцами по ладони. «Устал. Вижу. Сейчас будет еда.» Её голос дрожал, но ритуал держал её на плаву.

Ситуация «Демонстрация»: Это была кульминация. Она ложилась на шкуры, отводила в сторону воображаемую Магду («Постой там, посмотри»), а потом обращалась к воображаемому Виктору. Её реальные руки двигались по её реальному телу, но её слова были обращены к призраку: «Видишь? Здесь. Обычный путь. А вот… чувствуешь? Это – новое. Открывается. Только так. Под этим углом. Понял? Попробуй сам. Вот. Да, вот так.»

В эти моменты её реальное возбуждение достигало пика. Но она не позволяла себе кончить. Оргазм был наградой, которую могло выдать только настоящее присутствие. Она останавливалась на грани, вся дрожа, сдерживая рыдание. Это была аскеза. Молитва. Доказательство веры: ты вернёшься, и тогда я позволю себе это. Иначе – нет.

Камень-архив покрывался зарубками. Они группировались в странные знаки, понятные только ей. Пики надежды, провалы отчаяния, плато голода.

Однажды вечером, делая очередную зарубку после особенно изощрённой фантазии (в ней Виктор использовал свою культю, а Магда в это время лизала её клитор, и их дыхание синхронизировалось в один стон), она вдруг осознала:

Она не просто ждёт.

Она готовится.

Как спортсменка перед соревнованием. Как жрица перед откровением.

Каждая фантазия, каждый эксперимент, каждая симуляция – это репетиция. Она оттачивает сценарий их воссоединения до идеала. Она изучает своё тело как инструмент, чтобы сыграть на нём самую сложную симфонию, когда они вернутся.

И в этом осознании было не безумие, а ледяная, отчаянная ясность.

Если они не вернутся, её разум, её фантазии, её каменный архив – всё это станет её вечной тюрьмой, идеальным, самодостаточным адом.

Но если они вернутся…

…если они вернутся, она будет готова подарить им не просто себя, а целую вселенную открытых возможностей, карту новой земли, написанную на её коже и в её нервных окончаниях.

Она посмотрела на тропу. Сумерки сгущались. Скоро должны зажечься огни на том склоне.

Она обхватила себя руками.

«Спешите, — прошептала она в пустоту, и в её голосе было требование, почти угроза. — У меня для вас так много всего. И оно не будет ждать вечно.»

Фантазии перестали быть побегом от реальности. Они стали альтернативной реальностью, обладающей собственной силой тяжести. Реальность пустого плато начинала искривляться, подстраиваясь под её ожидание. И если реальные Виктор и Магда не появятся в ней скоро, эта новая реальность – совершенная, выстраданная и безумная – окончательно затянет её в себя, оставив от прежней Евы лишь оболочку, одержимую призраками собственного сочинения.

Плато ночью. Густая, ватная тьма за пределами догорающего костра. Угли мигают алыми точками. Воздух пахнет гарью, холодной пылью и слабым, металлическим запахом с рук – следы руды от камней-архивов. Ева лежит на шкурах, закутанная, тело сковано усталостью и напряжённым ожиданием.

Ева спит беспокойным, поверхностным сном. Её веки подрагивают. Пальцы правой руки, спрятанные под тёплой кожей, слегка дёргаются, будто перебирают невидимые нити.

Во сне – ощущение тепла. Плотное, живое тепло с двух сторон. Справа – знакомый, чуть шершавый жар кожи Магды. Слева – прохладная, но быстро нагревающаяся твёрдость Виктора. Они не призраки. Они вещественные, тяжело дышащие.

Во сне Ева не удивляется. Её тело, ещё секунду назад скованное, обмякает, растворяется в этом тепле. Глубокий, сдавленный вздох вырывается из её груди.

— Где вы были? — спрашивает она во сне, но это не вопрос, а констатация начала. Её голос звучит хрипло, властно.

— Искали, — отвечает голос Магды прямо у её уха, губы касаются мочки. — Нашли тебя.

Руки Виктора ложится ей на живот – обе, с целыми пальцами. Тёплая, тяжёлая. Он не говорит. Его дыхание ровное, с лёгким присвистом.

Ева во сне переворачивается, отталкивает шкуры. Лунный свет заливает их троих, лежащих голыми на плоском камне у самого края плато. Ветер гудит в пропасти, но не долетает до них, будто они в пузыре тишины.

Она смотрит на Магду. Та лежит на спине, её белые шрамы светятся в лунном свете, как дорожки из мела. Ева поднимается на колени между ними. Берёт правую руку – свою, живую, ту самую, что вела архив. Смотрит на пальцы.

— Покажи, — говорит Виктор.

— Расскажи, — добавляет Магда, её глаза блестят в полутьме, как у хищной птицы.

Ева кивает. Её дыхание учащается. Она кладёт левую руку Магде на лобковую кость, фиксирует. Правую подносит ниже. К маленькому, тёмному входу, который всегда обходили, который не был частью ритуала.

— Здесь, — выдыхает Ева. И вводит указательный палец. Не быстро. Медленно, чувствуя сопротивление, тепло, новую, незнакомую тесноту.

Магда вздрагивает всем телом. Из её горла вырывается не стон, а короткий, резкий выдох, похожий на удар. Но она не отталкивает. Её бёдра приподнимаются навстречу.

— И… здесь, — шепчет Ева, перемещая средний палец на два сантиметра, в знакомую, влажную складку, и входит уже туда.

Она чувствует под подушечками пальцев тонкую, упругую перегородку. Теперь её два пальца находятся внутри Магды, но в разных каналах, разделённых лишь этой плёнкой плоти. Это кажется самым естественным, логичным и чудовищным жестом на свете.

— Да, — хрипит Магда, её голова запрокидывается назад, шея вытягивается. — Чувствую. Оба. По-разному.

Ева начинает двигать пальцами. Вразнобой. Один входит глубже в узкий, сопротивляющийся канал, другой – в мягкий, податливый. Она чувствует, как под её пальцами дрожит перегородка, как два разных ритма пульсации бьются через тонкую плоть.

Потом она поворачивается к Виктору. Он лежит на боку, смотрит на неё. Его культя с тёмным наконечником лежит на камне, безжизненная. Ева берёт его левую, живую руку, переворачивает, смотрит на пальцы.

— Ты, — говорит она.

Она направляет его указательный палец к своему рту, облизывает его, смачивая слюной, чувствуя вкус его кожи, соли, пыли. Потом ведёт его руку к своему телу, сзади. Он понимает без слов. Его палец, тёплый и влажный от её слюны, находит сопротивление, затем мягко, но настойчиво входит в неё сзади. Она выгибает спину, чувствуя это непривычное, растягивающее заполнение.

Затем она берёт свою левую руку. Смотрит на его тело. На кончик его члена. На маленькое, почти невидимое отверстие с повисшей из него каплей. Её сердце колотится так, что перехватывает дыхание. Она плюёт на свой средний палец, грубо, без изящества. Прижимает подушечку к тому месту. Кожа сопротивляется. Она увеличивает давление. Палец скользит внутрь на сантиметр. Узко. Невыносимо узко и горячо.

Виктор издаёт звук, похожий на хриплый стон, вырванный из самой глубины лёгких. Его тело напрягается, как трос, член на ее пальце дёргается. Его собственный палец внутри Евы на мгновение замирает.

Она вводит палец по его каналу глубже. До самого основания его члена. Ощущение невообразимое: её палец обжимается со всех сторон плотной, пульсирующей горячей плотью, совершенно иной, чем у Магды или у неё самой. Это как если бы его самая сокровенная, скрытая плоть обхватила и заговорила с её нервными окончаниями напрямую, без посредников.

И тогда, не вынимая этого пальца, она вводит большой палец той же левой руки ему сзади, туда же, куда только что он вошёл в неё. Два её пальца теперь внутри него, разделённые тонкой перегородкой.

Она начинает двигать ими. Раздвигать в стороны. Растягивать эту невидимую, внутреннюю стенку.

— Больше, — хрипит Виктор, его лицо искажено гримасой, в которой не отличить агонию от экстаза.

— Сильнее! — кричит Магда снизу, её тело бьётся в конвульсиях под пальцами Евы.

Ева повинуется. Её мир сузился до тактильных сигналов: растягивающаяся перегородка внутри Виктора, два разных ритма под её правой рукой в Магде, давящий палец Виктора в ней самой. И её собственная пустота, жаждущая заполнения.

— Меня, — выдыхает она. — Теперь меня.

Магда, будто услышав, поднимается. Её рука, сжатая в кулак, смазанная их общей влагой, упирается Еве в низ живота. Не просит разрешения. Вдавливается. Медленно, неумолимо, раздвигая, заполняя спереди то, что Виктор растягивает сзади.

Боль. Ослепительная. И за ней – чувство абсолютной, безвозвратной полноты. Разрыва границ. Она не чувствует себя больше отдельной. Она – узел. Место соединения.

Они двигаются. Хаотично, яростно, требуя друг от друга больше, глубже, невыносимее. Их смех – хриплый, надрывный, больше похожий на рыдания. Их крики сливаются с воем ветра в пропасти. Они – одна извивающаяся, стонущая, смеющаяся плоть на краю обрыва.

Взрыв, когда он приходит, рождается сразу везде – в растянутой перегородке внутри Виктора, в сжатых кулаком внутренностях Евы, в двух каналах Магды, разрываемых пальцами. Волна за волной, каждая сильнее предыдущей, смывая сознание, боль, индивидуальность.

Резкая, судорожная дрожь во всём теле. Ощущение влажного тепла, разливающегося между бёдрами. Давящая пустота там, где секунду назад была полнота.

Ева дёргается, её глаза распахиваются.

Темнота ниши. Тлеющие угли. Холодный камень под спиной. Пустота с обеих сторон. Сильный, сладковато-кислый запах её собственного возбуждения и пота.

Она лежит, тяжело дыша, сердце колотится как молот. Между её бёдрами – мокрая, липкая прохлада. Мышцы живота и внутренней стороны бёдер мелко, беспорядочно подрагивают – остаточные спазмы. Во рту – сухость и привкус железа, будто она действительно кричала.

Она медленно поднимает руки, смотрит на них в тусклом свете углей. Пальцы чистые. Но ей кажется, она всё ещё чувствует на подушечках – память о неслыханной тесноте, о сопротивлении живой плоти, о тонкой, растягивающейся перегородке.

Она лежит неподвижно, глядя в чёрный потолок ниши. На её щеке – влажная полоса от невыплаканных слёз во сне. Между ног – физическое доказательство того, что её разум не просто фантазировал. Её тело прожило этот сон до конца. До самого горького, одинокого, влажного конца.

Снаружи, на соседнем склоне, мерцают два жёлтых огонька. Они кажутся сейчас насмешкой. Или приглашением в другой, не менее чудовищный сон.

Первые намёки рассвета. Тьма серая, тягучая. Огоньки на склоне погасли час назад. Воздух неподвижный и колючий от холода. Запах – пепел, мокрая шкура, её собственное тело, пахнущее сном и завершившимся наяву одиночеством.

Ева сидит на корточках у холодного кострища. Дрожь проходит по её спине волнами. Взгляд прикован к плоскому камню с зарубками. В сером свете они кажутся шрамами. Пальцы её правой руки сами собой находят на камне три последние, самые глубокие зарубки. Вспышка в теле: эхо судорожного сжатия, пульсация в самых глубоких мышцах таза. Призрак полноты, которая была во сне и теперь физически отсутствует.

Она резко встаёт. Колени подкашиваются. Она хватается за выступ скалы, ногти впиваются в холодный камень. Делает шаг к ручью.

Никого нет. Она говорит сама с собой, губами, без звука, как делала в симуляциях: «Не будут. Не придут. Там. Огни. Кто-то есть.»

Голос в голове, похожий на голос Виктора, плоский, без интонаций: «Иррационально. Данных нет. Следов нет.»

Она моет лицо в ледяной воде ручья. Боль от холода проясняет мысли, как удар. Она трёт кожу до красноты, смывая пот, запах, память о сне. Берёт нож – тот, что с длинным, чуть изогнутым лезвием, который Виктор оставил для разделки туш. Проверяет остроту большим пальцем. Чувствует не рез, а давление – лезвие не заточено. Она берёт точильный камень, садится на корточки, начинает водить лезвием по камню. Скрип металла по сланцу режет тишину. Ритмично, методично. Движения её рук точны, позаимствованы у Магды.

Вспышка памяти: Магда, точащая наконечники стрел, её сосредоточенный профиль, движение плеча.

Ева точит нож, пока лезвие не начинает холодно поблёскивать в сером свете. Она кладёт его рядом. Берёт сухую палку, обматывает одним концом тряпкой, окунает в остатки жира из плошки. Делает факел. Руки дрожат, узел не затягивается. Она кусает губу до крови, завязывает. Берёт огниво.

Первая искра падает мимо. Вторая шипит на жирной тряпке, тлеет. Она дует на неё, складывая губы трубочкой, как видела у Магды. Огонь вспыхивает, жёлтый и неровный. Она зажмуривается от дыма.

С востока, из-за горного хребта, пробивается первый луч солнца. Он не тёплый, а резкий, как лезвие. Он падает прямо на тропу, ведущую вниз, к перевалу, за которым скрылись Виктор и Магда. Тропа кажется не дорогой, а раной на склоне.

Ева замирает с горящим факелом в руке. Смотрит на луч, на тропу. Затем поворачивает голову и смотрит на тот склон, где горели огни. На тёмный, зазубренный силуэт горы против светлеющего неба. Расстояние кажется бесконечным. Бездна между плато и тем склоном – чёрной пропастью. Подходит к камню-архиву. Поднимает его. Он тяжёлый, шершавый. Она замахивается и швыряет его в потухший костёр. Камень падает с глухим стуком, разбрасывая пепел и угли.

Она больше не будет вести запись. Зарубки были молитвой к пустоте. Пустота не ответила. Ответ был во сне. И в мокрой прохладе между её ног.

Она надевает самую тёплую шкуру поверх своей потрёпанной одежды. Привязывает нож к поясу куском сыромятной кожи. Берёт факел в левую руку. В правую – длинную, прочную палку, чтобы опираться.

Одного взгляда на лагерь, на шкуры, на остатки еды – достаточно. Ничего не хочется брать. Ничего, что связывало бы с этим местом ожидания.

Она идёт не к тропе Виктора и Магды. Она поворачивает на юг, к краю плато, где склон кажется менее крутым, где можно начать спуск в сторону чужих огней. Первый шаг за край знакомой территории. Камень скользит под ногой, она хватается за выступ, факел дымит ей в лицо. Второй шаг. Третий.

Она не оглядывается. Ветер на краю плато подхватывает её, треплет шкуру, заставляет пригнуться. Она движется вниз, в серую, каменистую пустоту, навстречу тому месту, где прошлой ночью горели два жёлтых, безразличных глаза. Факел в её руке – единственная точка тепла и цвета в этом огромном, просыпающемся и совершенно безразличном мире.

УЩЕЛЬЕ

Скалы цвета ржавчины и пепла сжимаются с двух сторон, оставляя полоску грязно-сизого неба. Узкий каньон. Воздух пахнет серой и мокрым камнем. Под ногами – мелкий щебень, перемешанный с окаменевшими корнями. Холод проникает сквозь одежду. Виктор сидит на валуне, левой рукой проверяет крепление обмотки на ноге. Культя с тёмным наконечником лежит на колене, безжизненно. Магда стоит в пяти шагах, спиной к нему. Она неподвижна, плечи опущены чуть ниже, чем обычно. Её взгляд уткнулся в расщелину в скале, но глаза не фокусируются. Пальцы правой руки медленно, почти незаметно теребят край потрёпанного рукава.

Виктор замирает. Рука с обмоткой останавливается. Его глаза сужаются, сканируя её позу. Он видит не усталость – они оба устали. Видит не осторожность – она всегда настороже.

— Магда, — говорит он. Голос звучит громче, чем нужно, эхом отражаясь от камней.

Она вздрагивает, как будто её разбудили. Поворачивает голову, но не всё тело. Её лицо в тени, но он видит, как мышцы щеки напряглись.

— Что? — её голос без обычной стальной щепотки.

— Собираемся. Начинается рассвет, — говорит он, вставая. Подходит ближе. Щебень хрустит под его ногами.

Она кивает, отворачивается обратно к расщелине. Её рука опускается, но пальцы всё ещё сжаты в слабый кулак.

Виктор останавливается в шаге от неё. Смотрит на её спину, на знакомые шрамы, выступающие под тонкой тканью. Видит, как её плечи поднимаются на глубоком, слишком глубоком вдохе, а затем опускаются с тихим, сдавленным звуком чем-то вроде стонового выдоха.

— Нога? — спрашивает он. — Спина?

— Нет, — отвечает она слишком быстро. — Всё в порядке.

Он делает ещё один шаг. Теперь он чувствует исходящее от неё тепло и запах – пот, пыль, и что-то ещё, кисловатое. Аденалин? Стресс?

— Огни, — говорит он, проверяя гипотезу. — Ты что-то рассмотрела вчера?

Она молчит. Потом резко оборачивается к нему. Её глаза блестят в полумраке каньона чем-то влажным и чужим.

— Нет, — повторяет она. — Не в огнях дело.

Она смотрит на него, и её взгляд скользит вниз. Ниже. На пряжку на его потрёпанных штанах. Взгляд задерживается на долю секунды с каким-то мучительным, изучающим вниманием – и тут же отскакивает в сторону, как обожжённый. Магда отворачивается к скале. Говорит так тихо, что слова почти тонут в шелесте ветра в расщелине:

— Там… вчера вечером. У тебя… такого не было. Когда мы втроём.

— Нет. Не было.

— И если мы вернёмся… — она не договаривает. Её плечи опускаются. — При ней. Может и не быть.

В ее голосе не ревность. Обида. Глубокое, ледяное уныние, как если бы она обнаружила, что единственный ключ, способный открыть какую-то потаённую дверь в мире, – сломался, и починить его нельзя. Она думает о той глубине, той бездне, в которую он погрузился, и из которой она его вытащила его же телом, доведённым до крайности. Она думает, что эта бездна стала их общей тайной, их личным оружием против призраков. И теперь это оружие может оказаться одноразовым. Она отворачивается полностью, начинает судорожно рыться в драной заплечной сумке, делая вид, что что-то ищет. Но её спина, её согнутая шея кричат о поражении.

Где-то высоко над краем каньона пролетает каменная куропатка. Резкий, трескучий звук её крыльев на секунду разрезает тишину.

Магда вздрагивает, инстинктивно хватается за лук, но движение вялое, запоздалое.

Виктор не смотрит на птицу. Он смотрит на её руки, которые дрожат, когда она пытается натянуть тетиву. В её мире, где всё – оружие или уязвимость, она только что обнаружила, что самое мощное, самое неожиданное орудие, которое она нашла, может быть привязано к определённым, невозвратным условиям. К одиночеству. К отчаянию. К отсутствию Евы.И это знание отнимает у неё часть воли к возвращению. Её уныние – не просто слабость. Это потеря их стратегического преимущества.

Они движутся по каньону. Солнце поднялось выше, но свет скупой, вязкий, застревает между скал. Тени короткие и чёрные. Магда идёт впереди, её шаги стали резче, твёрже. Виктор следует, его дыхание ровное, но внимание раздвоено: часть следит за тропой, часть – за её спиной, которая снова собрана, как тетива.

Магда резко останавливается перед узким проходом, заваленным камнями. Не оборачивается, но её голова слегка наклонена, будто она прислушивается к чему-то внутри себя. Она поворачивается. Её лицо не выражает ничего. Но глаза – сосредоточенные, расчётливые, как в тот момент, когда она целилась из лука. Она смотрит прямо на него, потом её взгляд скользит вверх, по стене каньона, к узкой полоске неба.

— Подъём там, — говорит она, кивая на груду камней. — Сверху вид на всю долину. Надо проверить. Может, увидим их лагерь.

Виктор оценивает завал. Камни крупные, неустойчивые. Высота – метров десять. Подъём опасный, но возможный. Он кивает. — Я полезу. Ты страхуй снизу.

— Нет, — говорит она слишком быстро. — Мы оба. С двух сторон. Быстрее. И безопаснее. Если один сорвётся, другой может удержать.

В её голосе есть холодная логика, которую не опровергнуть. Но Виктор чувствует в этой логике фальшивую ноту. Излишнюю настойчивость.

— Снизу обзор лучше. И у тебя лук. Сверху ты бесполезна.

— Сверху видно дальше, — парирует она, не моргнув. — И если что, могу спустить тебе верёвку. Вдвоём надёжнее.

Она уже снимает с плеч свою сумку, пристёгивает лук к ней, оставляя руки свободными. Её движения быстрые, решительные. Она не смотрит на него, уже начинает карабкаться на первый, самый крупный валун. Камень под её ногой слегка поддаётся, скрипит.

Виктор смотрит на неё складывая из, обстоятельств, реплик, действий, всего потока данных единственно возможный пазл. О смотрит на её спину, напряжённые мышцы ног. Она хочет, чтобы он полез. Не просто полез – чтобы полез с риском. Чтобы был страх. План кристаллизуется в его голове с пугающей ясностью. Она не хочет смотреть на огни в долине. Она хочет смотреть на него. На его страх. И на то, что из этого страха родится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он делает шаг вперёд. — Магда.

Она оборачивается, уже стоя на валуне выше его роста. Её лицо в контражуре, неразличимо.

— Мой страх, — говорит он тихо, но так, чтобы слова долетели. — Это то, что тебе нужно?

Она замирает. Не отвечает. Потом медленно, очень медленно кивает.

— Данные уже собраны, — говорит он. — Повторение эксперимента не гарантирует тот же результат.

— Но и не исключает, — выдыхает она. Её голос срывается. В нём нет просьбы. Есть голод. — Я хочу… увидеть. Ещё раз. Пока мы здесь. Пока она не смотрит.

Она говорит о созерцании. О созерцании его предела, его потери контроля. О том, как его тело, доведённое до края, становится произведением искусства, которого больше нигде не увидишь. Она хочет сохранить этот образ. Украсть его у мира, у Евы, у будущего, в котором он может больше не повториться. У него перехватывает дыхание. Он смотрит на Магду словно видит её в первый раз.

Он показывал себя из Башни, но никогда на задумывался, хотя ли те, кто смотрели снизу видеть его. Это было само собой разумеющимся. Но они не желали его, не желали его тела, они лишь желали быть на его месте.

А теперь он смотрит в глаза женщины и впервые видит в них желание смотреть на его тело, которое уже откликнусь на ее желание, своим желанием обнажения перед ней, а ум все еще рассчитывает риски по вариантам, один из которых – предать ее желание, предать их мы-одно, но с нулевым риском сорваться со скалы. А чтобы она увидела то, что она вожделеет, его тело должно испугаться, погрузиться в ужас максимального риска.

— Ладно.

Он раздевается, заталкивает штаны в рюкзак и подходит к завалу, нащупывает первую опору. Камень холодный и скользкий от конденсата. Он начинает подъём.

На середине высоты, когда он ищет опору для левой руки, камень под его правой ногой – не крупный валун, а плита – с грохотом выворачивается и падает вниз. Он повисает на мгновение, левая рука впивается в выступ, правая культя беспомощно скользит по скале. Сердце на секунду замирает, потом начинает биться глухими, тяжёлыми ударами где-то в горле. Внизу – острые камни.

Глаза инстинктивно ищут Магду. Она не внизу. Она сбоку, на выступе, выше его. Она не протягивает руку. Она смотрит. Её глаза широко раскрыты, прилипли к его телу, к тому месту, где сходятся ноги. Она ждёт. Дышит ртом, мелко и часто.

Виктор находит новую опору для ноги, тяжело переводит вес. Страх осел внизу живота, холодным, тяжёлым комком. Он продолжает лезть. Каждый следующий камень проверяет на прочность. Каждое движение – риск. Он чувствует её взгляд на себе, как физическое давление.

Он достигает вершины завала. Перед ним – почти вертикальный скальный участок, последние три метра до кромки каньона. Нет удобных трещин. Только мелкие выступы.

Магда оказывается рядом, на соседнем выступе. Она преодолела свой путь быстрее, ловчее.

— Здесь, — говорит она, указывая на узкую расщелину. — Только так.

Путь, который она указывает, ещё опаснее. Требует протиснуться боком, с минимальной опорой, над глубокой трещиной.

Виктор смотрит на расщелину, потом на неё. Он видит в её глазах лихорадочный, почти болезненный расчёт. Она построила эту ловушку из камня и страха. И он вошёл в неё.

Он начинает протискиваться. Левая рука ищет хватку где-то впереди, не видя. Культя бесполезна. Ноги находят крошечные уступы. Он движется сантиметр за сантиметром. Пыль сыплется ему в лицо. Сердце колотится теперь не от страха высоты, а от осознания ловушки, от её взгляда, прикованного к нему.

И тогда, в самый напряжённый момент, когда он переносит вес, чтобы вытянуться из расщелины, опора под левой ногой крошится. Он проваливается вниз на полметра, повисая на одной руке и локте, застрявшем в щели. Боль режет плечо. Воздух вырывается из лёгких со стоном.

Он видит её лицо в сантиметрах от своего. Её глаза горят. Они смотрят ниже пояса. Туда, где уже отчётливо проявляется тот самый, невероятный, аномальный шедевр. Тело отозвалось на падение, на безвыходность, на её пожирающий взгляд именно так, как она и надеялась. Как в ту ночь.

Он видит, как её губы приоткрываются. Как её собственное тело, зажатое на выступе, слегка подрагивает. Как её рука инстинктивно сжимает камень. Она кончает. Тихо, беззвучно, просто волной, пробежавшей по её лицу и заставившей её на секунду зажмуриться. От одного вида. От созерцания.

Потом она протягивает ему руку. Твёрдую, сильную. Её пальцы смыкаются на его запястье. Она тянет его вверх, помогая выбраться на узкую площадку под кромкой каньона.

Они лежат рядом, тяжело дыша. Он на спине, она на боку. Между ними – сантиметры холодного камня.

— Видишь? — выдыхает она, её голос хриплый от напряжения. — Работает. Даже здесь. — Её взгляд снова прилипает к его члену, где крайняя плоть всё ещё оттянута.

Он не отвечает. Он смотрит в сизое небо, чувствуя странную смесь: ярость за то, что его использовали как инструмент, холодное восхищение её безжалостной изобретательностью, и давящую тяжесть осознания, что эта часть его теперь навсегда принадлежит не только ему, но и её жадному, восторженному взгляду.

Он поднимается. Надевает одежду. Ветер сильнее, гудит в ушах, треплет волосы. Солнце бьёт, нагревая камень, но от пропасти тянет ледяным сквозняком. Запах – пыль, пот, металлический привкус страха на языке.

Подходит к краю и смотрит вниз, в долину, где они должны были искать огни. Там пусто. Ни дыма, ни огней, ни признаков лагеря. Только серо-зелёный ковер низкорослой растительности, изрезанный сухими руслами. Он ищет движение, контраст, след – ничего. Их путь был бессмысленным.

Глубокий, медленный выдох. Его пальцы левой руки сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладонь. Боль проясняет.

— Ничего, — говорит он, не оборачиваясь. Голос сухой, как пыль на камнях.

Сзади слышится шорох. Магда поднимается. Не отвечает. Её шаги приближаются. Они лёгкие, уверенные.

Она смотрит вдаль, её лицо снова непроницаемо. Но уголки её губ чуть тронуты чем-то вроде усталого, горького удовлетворения. Она получила своё. Украденный образ. Последнее, может быть, шоу. Цена за него – его доверие, которое теперь лежит где-то там, внизу, среди обвалившихся камней.

Он чувствует её тепло за спиной. Он чувствует её взгляд на своей спине, на поясе штанов, ниже. Это не ощущение – это знание, выведенное из данных: её дыхание, её молчание, её неподвижность позади.

— Повернись, — говорит она. Тон ровный, но в нём вибрирует стальная струна.

Виктор медленно поворачивается. Ветер бьёт ему теперь в лицо, заставляет прищуриться. Магда стоит перед ним. Её лицо – каменная маска. Но глаза живые. Голодные. Она не ждёт его согласия. Она опускается на колени перед ним. Её движения плавные, лишённые прежней резкости. Пальцы находят пояс его штанов. Расстёгивают застёжку. Ткань, грубая и потная, поддаётся. Она стягивает её вниз, только до колен, освобождая бёдра, нижнюю часть живота.

Холодный ветер обжигает оголённую кожу. Он вздрагивает. Мурашки бегут по животу. Магда не смотрит туда, куда хочет. Сначала её руки ложатся ему на ягодицы. Просто кладутся. Ладони шершавые, тёплые.

Она начинает массировать. Не спеша. Сильными, вращающими движениями больших пальцев. Она продавливает напряжённые мышцы, находит узлы от страха и долгого пути, разминает их.

Виктор стоит неподвижно. Смотрит поверх её головы на скальную стену каньона. Чувствует, как под её пальцами мышцы тают. Тепло расходится волнами, глубже, к центру. И вместе с расслаблением приходит ответ – медленный, неумолимый прилив крови. Тяжесть, нарастающая внизу живота. Давление, знакомое и чуждое. Почти как тогда.

Магда чувствует это изменение под пальцами. Её массаж становится целенаправленнее. Большие пальцы скользят ближе, к месту, которое было целью прошлого раза. Она не вторгается. Обводит контуры. Готовит.

Потом её руки убираются. Шорох кожи по камню. Она отползает на полметра, ложится на спину прямо на холодный камень. Голова повёрнута к нему.

— Ложись, — говорит она. — На бок. Ко мне.

Виктор опускается. Сначала на колени, потом тяжело ложится на бок, лицом к ногам. Его тело теперь на уровне её бедер.

Магда поднимает руки. Одной хватает его за бедро, тянет вверх, разводит его ноги в стороны, открывая себе доступ. Движение сильное, без колебаний. Другой рукой она отводит его член, уже огромный, тёмный от напряжения, в сторону, освобождая себе обзор.

И замирает.

Она лежит и смотрит. Её глаза расширяются. Дыхание сбивается, становится мелким, частым. Она созерцает ту самую аномалию во всей её готовой, пугающей славе. Видит пульсацию вен, влажный блеск на кончике. Видит готовность к вторжению, которое не произойдёт.

Этот взгляд, этот голодный, печальный, восторженный аудит – становится финальным стимулом. Не нужно прикосновений. Нужно только это – быть увиденным в самом своём невозможном, животном величии.

Спазм начинается глубоко внутри. Волна поднимается и вырывается наружу не струёй, а серией густых, горячих толчков. Он не кончает на неё. Он кончает на себя, на камень между ними, на ветер, уносящий часть тепла в пропасть.

Магда не моргает. Она наблюдает за каждым сокращением, за тем, как форма опадает, как напряжение сменяется пустотой. Её собственное тело лежит неподвижно, но пальцы одной руки впиваются в камень. На её щеке – одна-единственная, быстрая слеза. Она тут же высыхает на ветру.

Когда всё заканчивается, она медленно опускает его ногу. Отводит руку. Лежит, глядя в небо, её грудь тяжело вздымается.

Виктор переворачивается на спину. Между ними лежит быстро остывающая лужица, резко пахнущая на холодном ветру. Граница. Плата. И доказательство того, что даже в пустоте, на краю обрыва, можно вызвать призрак того, что однажды было настоящим. Но призрак этот стоит дорого. Он оставляет после себя только холодный камень, ветер и то самое уныние, которое теперь стало их общим, молчаливым грузом.

ДОЛИНА

Пологий, каменистый склон, обращённый к солнцу. Скалы позади остались, теперь только редкие, выжженные кусты и серо-жёлтый щебень под ногами. Воздух дрожит от зноя, пахнет раскалённым камнем и сухой полынью. Солнце бьёт прямо в лицо, в плечи, в спину – со всех сторон, отражаясь от светлых камней.

Ева спускается, спотыкаясь. Факел давно потух, брошен где-то выше. Длинная палка-посох помогает удерживать равновесие на осыпающемся склоне. Пот стекает по вискам, сливается с пылью в грязные полосы. Рубашка прилипла к спине тёмным пятном. Дышать тяжело – воздух густой, обжигающий.

Она останавливается, опираясь на посох, чтобы перевести дух. Поднимает руку, чтобы вытереть лоб. Рукав шкуры, накинутой поверх рубахи, грубый, мокрый и тяжёлый. Он не защищает от солнца, а припекает, как компресс. Каждая складка ткани – печь. В ушах – собственное учащённое сердцебиение и тихий, настойчивый звон.

Она смотрит вниз, по склону. До дна долины ещё далеко. Тени нет. Ни деревца, ни навеса. Только волны горячего воздуха над камнями. Она смотрит на свою одежду – на потную, прилипшую ткань, на тяжёлую шкуру. Потом смотрит на свои руки, на бледную кожу под рукавами. Осматривается. Она говорит сама себе уже по привычке, губами, шепотом, едва слышно из-за сухости во рту: «Сгорит. Или свалюсь. Один шанс.»

Её пальцы находят пряжку пояса. Кожаная застёжка обжигающе горячая. Она щёлкает её. Шкура с плеч спадает тяжёлым, влажным мешком, падает на камни с глухим шлепком. Сразу становится чуть легче дышать, но солнце тут же жалит плечи, как раскалёнными иглами.

Она не останавливается. Пуговицы на грубой рубахе – маленькие, костяные. Пальцы скользят от пота, дрожат. Первая пуговица поддаётся. Вторая. Струйка прохладного (только кажущегося) воздуха проникает к груди. Она зажмуривается от этого контраста.

Она расстёгивает рубаху до пояса, затем стягивает её через голову. Ткань отлипает от кожи с влажным звуком. Она бросает её поверх шкуры.

Теперь на ней только короткая, самодельная повязка из мягкой кожи на бёдрах и обувь, сплетённая из ремней. Солнце ударяет в полную силу. Оно обжигает плечи, ключицы, живот, спину. Кожа отвечает мгновенной болью, потом волной мурашек, будто пытаясь защититься.

Она стоит, голая по пояс, дыша ртом, и смотрит на свою грудь. Бледная кожа уже розовеет. Сосоки, твёрдые от напряжения и контраста температур, кажутся тёмными точками на фоне светлеющего тела. Она чувствует, как ветерок, которого кажется раньше не было, касается влажной кожи между грудями, под мышками. Это не охлаждает. Это странно, непривычно, почти как прикосновение.

Она развязывает узлы на бёдрах. Кожаная повязка падает. Стягивает обувь. Теперь она полностью обнажена посреди каменного склона под палящим солнцем.

Сначала – шок. Абсолютная уязвимость. Кажется, что каждый камень видит её, что само солнце – это гигантский, безразличный глаз. Она инстинктивно прикрывается руками, скрещивает их на груди.

Но потом приходит другое чувство. Лёгкость. Невесомость. Воздух, раскалённый, но движущийся, омывает её целиком. Пот может испаряться сразу со всей кожи, а не впитываться в ткань. Её шаг становится увереннее. Камни под босыми ногами шершавые, горячие, но это прямой контакт. Ничего не мешает.

Она распрямляется. Убирает руки от груди. Поднимает лицо к солнцу, зажмурившись. Её волосы, коротко остриженные, мокрые у корней. Она чувствует, как солнечные лучи физически давят на веки, на кожу лица, на губы.

Она берёт посох и снова начинает спускаться. Теперь её тело – единый орган восприятия. Каждый порыв ветра (горячего, но разного), каждый луч солнца (жгучий на плечах, слепящий на камнях перед ней), каждый контакт стопы с грунтом – это чистые данные, без фильтра.

Она идёт быстрее. Страх, стыд, мысль о том, что её могут увидеть, – отступают, сожжённые более насущной реальностью: зноем и необходимостью выжить в нём. В ее груди зарождается радость, что её обнажённость стала единственным правильным решением в этой каменной печи.

Спускаясь ниже, она видит впереди, в самой долине, тонкую сизую полоску – возможно, реку или ручей. Цель. Она направляется к ней, её бледная, розовеющая кожа – единственное светлое пятно на море выжженных камней, живой маяк, движущийся к воде.

Дно долины. Каменистая равнина, покрытая серой, потрескавшейся глиной. В центре – углубление, заполненное водой. Не озеро, а большое, неподвижное озерцо, цвета ржавого металла, с мутной, тяжёлой водой. Из него вытекает тонкий, ленивый ручей, теряющийся в глине через десять метров. Воздух над водой дрожит, но запах стоячей влаги, тины и чего-то кислого, как забродившие водоросли. Солнце здесь плющит всё своей тяжестью.

Ева подходит к самому краю воды, её босые ноги вязнут в холодной, влажной глине. Резкий контраст: раскалённые камни за спиной, а здесь – сырая прохлада, идущая от земли. Её кожа, обожжённая солнцем, кричит от этого перепада.

Она смотрит на воду. Она не прозрачная. Мутная, зеленовато-коричневая, покрытая у самого берега радужной плёнкой. На поверхности плавают комки какого-то бурого мха. Вода не выглядит питьевой. Но она – вода. Её тело, обезвоженное спуском, отзывается на вид спазмом в горле.

Она опускается на колени в холодную глину. Её руки сами тянутся к воде. Но останавливаются в сантиметре от поверхности. Она видит своё отражение – искажённое, дрожащее, бледное лицо с тёмными впадинами глаз, расплывающееся в маслянистых разводах.

Она молчит, прислушиваясь. Ни звука. Ни птиц, ни насекомых у этой воды. Тишина мёртвая, густая. Она осторожно, одним пальцем, касается поверхности. Плёнка разрывается, вода холодная, почти ледяная. Она подносит палец к носу. Запах гнили и металла усиливается.

— Нет, — выдыхает она сама себе. Не для питья.

Она подняла голову и увидела тень от дальнего берега озерца – узкую полоску, но первую тень за много часов.

Она отползает от самой воды на шаг. Садится на влажную, прохладную глину. Грязь прилипает к бёдрам, к спине. Холод глины проникает сквозь обожжённую кожу, принося облегчение, граничащее с болью. Она ложится на спину прямо в грязь. Холод охватывает её целиком. Она зажмуривается, издаёт долгий, сдавленный стон от прекращения мучения. Солнце бьёт ей в лицо, но теперь снизу идёт холод, не давая сгореть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она лежит так несколько минут, позволяя глине забирать жар. Потом садится и начинает руками набирать влажную грязь. Намазывает её на плечи, на грудь, на живот, на спину – везде, где кожа розовая и горячая. Глина холодная, жирная на ощупь, пахнет сыростью и минералами. Она покрывает ею всё тело, как боевой раскрас, как лекарство, как броню.

Встав, она уже не бледная, а серая, землистая, с потрескавшейся коркой на коже. Она выглядит существом из этой долины. Она подходит к ручью, вытекающему из озерца. Здесь вода чуть прозрачнее, движется. Она смывает глину с рук, осторожно, затем умывает лицо. Вода всё ещё пахнет, но не так сильно. Она смачивает губы, полощет рот и выплёвывает. Просто чтобы сбить вкус пыли.

Потом она идёт к той самой полоске тени на противоположном берегу. Это не тень от дерева, а от высокой глыбы ржавого песчаника. Тень узкая, но прохладная. Она прижимается спиной к прохладному камню, скользит вниз, садится на землю, поджав колени.

Здесь, в тени, покрытая высыхающей глиняной коркой, она впервые за долгое время чувствует не просто облегчение, а возможность думать. Она смотрит на озерцо, на ручей, на склон, с которого спустилась.

Её обнажённость теперь не кажется безумием. Это был единственный способ. Как и глиняная обмазка. Как и этот привал в тени. Цепочка правильных решений, продиктованных телом.

Она сидит тихо, слушая, как тело остывает, как глина на коже твердеет и трескается маленькими паутинками. Она смотрит на свои руки, покрытые серым налётом. Они кажутся чужими. Сильными. Она сжала их в кулаки. Глина хрустнула в складках кожи.

Она смотрит вверх, по склону, туда, где остался лагерь. Теперь это просто точка в вышине, не имеющая значения. Она здесь. У воды. В тени. Она выжила в спуске. И теперь у неё есть новая переменная: озерцо. Даже если вода плохая, оно означает жизнь. Значит, здесь могут быть другие. Те, кто разжигал огни.

Она откидывает голову на камень и закрывает глаза. Её дыхание ровное. Теперь она не жертва обстоятельств, сидящая в грязи. Она – разведчик, нашедший стратегический объект. И она ждёт с холодным, глиняным терпением. Воздух здесь гуще, неподвижнее. Запах – сухая глина, камень, собственное тело под коркой. Солнце плющит долину за пределами тени, но здесь почти прохладно. Корка на коже подсыхает, меняя цвет с тёмно-серого на светло-пепельный. Она неподвижна, но всё её внимание обращено внутрь, на кожу.

Корка глины сжимается, усаживаясь на коже. Ощущение – не просто стянутости. Это равномерное, непрерывное давление. Как объятие. Твёрдое, прохладное, безжалостно-нежное. Оно покрывает плечи, спину, бока, бёдра. Давит на рёбра чуть сильнее при вдохе. Она замирает, дыхание задерживается на секунду. Её глаза, закрытые, под веками бегают из стороны в сторону. Это то, чего не хватало. Присутствие. Граница. Она скучала по границам, которые создают другие тела. По их весу, их теплу, их давлению.

Её левая рука медленно, будто во сне, поднимается. Пальцы касаются собственного предплечья, покрытого сеткой трещин. Она гладит. Движение ладонью сверху вниз, медленное.

Но пальцы чувствуют не кожу. Они чувствуют шершавую, твёрдую поверхность глины. Тепло тела под ней – лишь смутный, далёкий фон. Мозг получает сигнал: «Я касаюсь чего-то постороннего, твёрдого». Но тело под глиной получает другой сигнал: «Меня касаются».

Она водит ладонью по плечу, по ключице. Пальцы скользят по трещинам, чувствуют рельеф засохшей грязи. Но под этой коркой, в глубине нервных окончаний, рождается другое ощущение – касание извне. Чьи-то пальцы. Чьи-то ладони. Не её. Они движутся именно туда, где напряжение от долгой ходьбы скопилось в узлах. Гладит точно по мышце, которая ноет.

Она меняет движение. Кончиками пальцев водит по рёбрам, чуть ниже груди. Глина там тоньше, слегка прогибается. Под ней кожа отвечает мурашками, едва уловимым подрагиванием. Её собственные пальцы не чувствуют этого подрагивания. Они чувствуют только податливость глиняной корки.

Мозг, лишённый привычных ориентиров, делает логичный, но чудовищный вывод: это не я глажу себя. Это кто-то другой. Кто-то невидимый, стоящий за спиной, обнявший её сзади этой глиняной бронёй, а теперь ласкающий спереди. И этот кто-то знает. Знает, где после долгого пути мышцы просят внимания. Знает, что после ожога солнцем кожа жаждет не жалости, а уверенного, твёрдого прикосновения.

Её дыхание сбивается. Оно становится глубже, но прерывистым. Правая рука присоединяется. Она кладёт ладонь на живот, чуть ниже пупка, где глина потрескалась крупными плитками. Давит. Под давлением глина чуть прогибается, сдвигается. А под ней рождается ощущение – чужая, тяжёлая, тёплая рука, прижимающая её к земле, к камню, утверждающая: ты здесь. Ты в безопасности. Я контролирую.

Она не борется с иллюзией. Она погружается в неё. Её руки движутся по своему телу, но в её сознании они – руки другого. Не Виктора. Не Магды. Самой глины. Одушевлённого духа этого места, который принял её обнажённость как приглашение, покрыл её собой, а теперь изучает новую, странную форму жизни, забредшую в его владения.

Она гладит внутреннюю сторону бёдер. Глина здесь толще, сохла дольше, трескается с хрустом. Ощущение под кожей – уже не просто ласка. Это настойчивое, исследующее давление. Приготовление. Как тогда, в её фантазиях. Дух-глина знает, для чего она пришла. Знает её голод. И отвечает на него своим безмолвным, минеральным языком прикосновений.

Её собственная рука скользит между ног. Пальцы натыкаются на сухую, твёрдую корку. Она не может проникнуть внутрь. Но давление, которое она оказывает на эту корку, передаётся глубже. И рождается совершенная, безумная иллюзия: её заполняет что-то иное. Холодное, твёрдое, податливое, как глина, но живое в своём намерении. Это не палец и не культя. Это сама земля, принимающая её в себя.

Она закидывает голову назад, упираясь затылком в камень. Глаза закрыты. Из горла вырывается тихий, прерывистый стон наслаждения. Капитуляция перед галлюцинацией, которая даёт именно то, чего не хватало: безусловное, безличное, всепоглощающее внимание.

Она лежит, её руки бессильно падают на глинистую землю по бокам. Но ощущение чужих прикосновений не прекращается. Оно пульсирует вместе с биением сердца под застывшей коркой. Глиняные объятия сжимаются чуть сильнее на выдохе. Это дух говорит: я здесь. Я с тобой. И мне не нужно возвращаться с разведки. Я никогда не уходил.

На её щеках, из-под закрытых век, выкатываются две тёмные, грязные слезы. Они пробивают в глиняной маске на лице две чистые, бледные дорожки. Её тело под коркой переживает тихий, внутренний оргазм от абсолютного, галлюцинаторного заполнения пустоты. От того, что наконец-то её коснулись именно так, как она того жаждала в своём одиночестве: без просьбы, без ожидания, просто потому, что она есть.

Когда спазм проходит, она лежит, разбитая, в своём глиняном панцире. Иллюзия прикосновений медленно рассеивается, оставляя после себя лишь знакомую стянутость высохшей грязи и глубокую, странную благодарность к безжизненной долине, которая на мгновение притворилась живой, чтобы утолить её голод.

Запах сухой глины, пота и теперь резкий. Воздух над её телом дрожит от жара кожи, освобождённой от корки. Солнце за пределами тени кажется слепым, безразличным свидетелем.

Ева лежит на спине, её руки лежат вдоль тела, пальцы впиваются в холодную глину. Глаза закрыты. Внутри – пустота. Зияющая, невыносимая тишина после галлюцинаторного шума. Глиняные объятия оказались миражом. Прикосновения духа – ложью нервных окончаний. Тело, обманутое, требует расплаты. Настоящего.

Спазм глубоко внизу живота. Не волна удовольствия, а судорога неудовлетворённой потребности. Как голод, но острее, жгучее. Мышцы тазового дна сжимаются вхолостую, раз за разом, требуя заполнения, разрядки, конца.

Ева с усилием открывает глаза. Взгляд не фокусируется, упирается в сизое небо над краем скалы. Её правая рука, будто против её воли, отрывается от земли. Пальцы дрожат. Ни слов. Только хриплое дыхание. Рука ползёт вниз по животу, по сырой, чистой коже, где глина отвалилась пластами. Встречает сопротивление у линии лобка – там корка ещё держится, слипшись с волосами и засохшими выделениями.

Она сдирает. Ногти впиваются под край, резким движением вниз. Сухая глина отходит с хрустом, как скорлупа, обнажая нежную, воспалённую кожу под ней. Боль острая, чистая. Она приветствует её.

Её пальцы скользят ниже, в ещё влажную от её же слёз и пота складку. И натыкаются на нее.

Она никогда не видела его таким. Не чувствовала. В её мире не было зеркал, а её собственные прикосновения раньше были робкими, быстрыми, стыдливыми. Теперь, под её пальцами выпуклость размером с фалангу большого пальца. Твёрдая, как хрящ, пульсирующая собственной жизнью. Он выдвинулся вперёд, налился кровью до тёмно-багрового, почти фиолетового цвета. Он больше похож на маленький, совершенный член, чем на часть её. И он болезненно чувствителен. От одного прикосновения кончиком пальца по нему, всё её тело дёргается, как от удара током.

Она замирает, смотрит вниз, пытаясь разглядеть сквозь слёзы и тень. Видит лишь смутный, тёмный выступ, скрытый складками. Но её пальцы видят всё. Они изучают новую топографию её плоти: длинную, напряжённую ножку, твёрдый, изогнутый капюшон, влажную щель под ним.

Иллюзия чужих прикосновений меркнет перед этой новой, шокирующей реальностью её собственного тела. Это не дух глины. Это она. Преображённая голодом, одиночеством, фантазиями. Ставшая тем, о чём даже не подозревала.

Её пальцы смыкаются вокруг него. Сжимают. Давление почти болезненное. Она начинает тереть вверх-вниз, вдоль всей длины, как если бы это был действительно маленький член. Движения грубые, отчаянные, без какой-либо техники, кроме ярости и необходимости.

Боль смешивается с наслаждением, создавая невыносимую, белую горячку в нервных окончаниях. Она дышит ртом, издавая хриплые, надрывные звуки, больше похожие на рычание. Её левая рука впивается в землю, вырывая клочья глины. Тело выгибается, отрывая поясницу от земли.

Она не думает о Викторе, о Магде, о фантазиях. Есть только это – тиран, диктующий свою волю из самой её плоти. И её рука, безжалостный исполнитель.

Оргазм, когда он приходит, не имеет ничего общего с тем, что было в её сне или даже в её прежних открытиях. Это не волна. Это взрыв. Слепой, немой, сокрушительный. Тело бьётся в конвульсиях, неконтролируемых, жестоких. Спазмы вырываются из самой глубины, выворачивая её наизнанку. Из горла вылетает сдавленный, хриплый вой, который тут же глохнет, не найдя выхода.

Она лежит, беспомощно дёргаясь, пока последние отголоски не стихают. Воздух пахнет теперь её – резко, дико, неприкрыто. Глина на её лице размыта слезами и потом.

Она медленно опускает руку. Пальцы мокрые, липкие. Она смотрит на них, потом медленно поднимает взгляд на своё тело, на это новое, чудовищное и прекрасное изменение, которое она в себе обнаружила. Это факт. Оружие. Или проклятие. Или и то, и другое. Но это моё.

Она медленно садится. Глина с её спины осыпается. Она чувствует себя опустошённой, разбитой, но удовлетворённой на каком-то глубинном, животном уровне. Голод утолён. Не иллюзией, не памятью. Плотью и болью.

Она смотрит на озерцо, на ручей, на склон. Теперь она идёт дальше как несущая в себе эту новую, взрывную тайну. И тот, кто разжигал огни, должен будет иметь с ней дело не с потерянной неофиткой, а с существом, познавшим пределы собственной, одинокой плоти и нашедшим в них бездну.

Склон, обращённый теперь не к солнцу, а к тени. Длинные, синие тени от скал ложатся поперёк камней. Воздух резко остыл, пахнет вечерней сыростью и полынью. Ветер, прежде невыносимый, теперь лишь прохладное прикосновение. Шкура и рубаха лежат там, где она их бросила – тёмные, скомканные пятна на фоне светлеющего в сумерках камня.

Ева поднимается по склону обратно к своей брошенной одежде. Её движения медленные. От новой, непривычной координации. Босые ноги уверенно нащупывают опору, тело, лишённое одежды, кажется не уязвимым, а чувствительным щупом. Каждый порыв ветра, каждая неровность камня под стопой, каждый градус падения температуры – всё это чистые данные, входящие в неё напрямую.

Она наклоняется, поднимает шкуру. Ткань холодная, грубая, тяжелее, чем помнится. Пахнет потом, пылью и её же собственным, резким запахом, впитавшимся в шерсть. Она сжимает её в руке, чувствуя неприятную, чуждую текстуру.

Она бросает шкуру обратно на камни. Поднимает рубаху. Холодная, потная ткань кажется сейчас тюремной робой. Одежда – это барьер. Фильтр. То, что отделяет её от мира, который она только что научилась ощущать всей кожей.

Она стоит, держа рубаху в руке, смотрит вниз, на долину, уже тонущую в сизых сумерках. Озёрце – тёмное пятно. Собственное тело – бледное пятно в сгущающейся тьме.

— Нет, — говорит она вслух. Голос хриплый, но твёрдый. Одно слово. Приговор.

Она бросает и рубаху. Теперь она несёт с собой только нож на поясе и палку-посох. Всё остальное – её кожа, её плоть, её новое, обострённое до предела восприятие.

Она идёт голой. Ветер обнимает её целиком. Он не «дует на неё». Он обходит её. Она чувствует его потоки: более тёплый, поднимающийся от ещё хранящих тепло камней, и ледяной, стекающий сверху, с перевала. Она чувствует, как мурашки бегут по ногам от этого сложного, постоянно меняющегося рисунка температур.

Камни под ногами теперь разные. Одни – пористые, впитывающие тепло. Другие – гладкие, отполированные ветром, холодные как лёд. Она выбирает путь по ощущениям. Идёт там, где камни интереснее.

Тень от высокой скалы падает на неё. Темнота обволакивает, как вода. Она замирает, чувствуя, как кожа на плечах и спине расширяется, будто пытаясь впитать эту тьму, стать её частью. А когда выходит из тени на открытое место, где ещё светит последний луч – кожа будто стягивается, защищаясь.

Она – открытый нерв. Вселенная входит в неё через миллионы пор, через каждый волосок, вставший дыбом от холода. Запах полыни теперь облако, которое она проходит сквозь, и оно оседает на её коже горьковатой пылью.

Она идёт не к огням. Она идёт, чтобы чувствовать. Её нагота единственный способ быть по-настоящему здесь, в этом мире, после того как все карты сгорели, а все пути оказались ложными.

Она поднимается выше. Воздух становится разрежённее, холоднее. Сосок на груди, всё ещё твёрдый и чувствительный после недавнего насилия над собой, болезненно ноет от холода. Она слушает эту боль. Это маяк её собственного живого тела в огромном, безразличном пространстве.

Она достигает того места, где начинается перевал. Останавливается. Внизу, в долине, уже почти ночь. А впереди, на соседнем склоне – там, где были огни, – пока только мрак.

Она стоит на краю, голая перед наступающей ночью. Её тело – антенна, настроенная на мир. И если в этом мире есть другие огни, другие люди, они должны будут иметь дело не с девушкой в одежде, а с этим – с существом из плоти и холода, с ходячим ощущением, с воплощённым голодом, который только что накормил сам себя и теперь смотрит на мир пустыми, впитывающими всё глазами и всей своей обнажённой кожей.

РАЗВЕДКА

Ветер стих, сменившись колючей, пронизывающей тишиной. Воздух настолько чист и холоден, что звенит в ушах. Звёзды – ледяные, не мерцающие точки, заливают всё мертвенным серебристым светом. Виктор сидит, прислонившись к холодному камню, завернувшись в единственную оставшуюся шкуру. Магда стоит перед ним, её силуэт чётко вырезан на фоне звёздного неба.

Виктор поднимается. Шкура спадает с плеч. Он делает шаг к Магде, его лицо в лунном свете кажется высеченным из мрамора. — Я пойду с тобой.

Магда не отступает. Её глаза, отражающие звёзды, скользят по его фигуре с головы до ног. Она издаёт короткий, сухой звук, похожий на «ха».

— Ты? — её голос режет тишину, как обсидиановое лезвие. — Ты, который всю жизнь провёл между стеллажами и ритуальными залами? Который не умел ходить по улицам, не зная, куда поставить ногу, чтобы не нарушить симметрию? Ты, которого видели все, но который всегда смотрел только в архивы или в потолок над койкой жены?

Виктор молчит. Его челюсть напрягается.

— Я из города, — продолжает Магда, её слова падают, как камни. — Из руин. Я научилась прятаться, прежде чем научилась ходить. Тень – мой второй язык. Шум – моя молитва. Я могу пройти в трёх метрах от стражи, и они решат, что это ветер. — Она делает шаг вперёд, её лицо теперь в сантиметрах от его. — А ты? Ты из Башни. Твоя жизнь – это демонстрация. Ритуал – это спектакль. Архив – это выставка. Даже твоё отчаяние, — она кивает в сторону его промежности, — оно… величественно. Оно требует зрителя. Оно создано, чтобы его видели.

Она говорит это без злобы. С холодной, почти научной констатацией факта.

— То, что у тебя там есть, — её взгляд снова опускается вниз, голос становится тише, но от этого только острее, — это не инструмент выживания в темноте. Это произведение искусства. И произведения искусства нуждаются в свете, в ракурсе, во взгляде. В показе. В темноте, куда я пойду, оно бесполезно. Оно даже опасно. Оно светится, как маяк для всего, что прячется.

Она отступает на шаг, её фигура снова сливается с тенью скалы.

— Ты умеешь показывать. Искусно. Жестоко. Беспощадно к себе. — Она делает паузу. — Оставайся здесь. Показывай звёздам. Луне. Созерцай сам себя, если хочешь. Но в темноте, где горят эти огни, нужна не демонстрация, а исчезновение. Этому ты не учился.

Она поворачивается, чтобы уйти, но на последний момент оборачивается. Её профиль на фоне звёзд кажется вырезанным из чёрного льда.

— И если я не вернусь, — говорит она, и в её голосе впервые пробивается что-то вроде горькой иронии, — у тебя хотя бы останется твоё… наследие. Чтобы показать Еве. Когда она найдёт тебя. Или чтобы оно нашло её само. В темноте.

Она исчезает. Не шагает в темноту – растворяется в ней. Один миг она была там, чёткий силуэт, следующий – лишь лёгкое движение тени между камнями, потом и это стихает.

Виктор остаётся один. Слова Магды висят в воздухе, холодные и неоспоримые, как звёзды над головой. Он смотрит на то место, где она была. Потом его взгляд медленно опускается вниз, на свою собственную тень, отбрасываемую лунным светом. На контуры своего тела под тонкой одеждой.

Она права. Он всегда был на виду. Даже его ересь, его поиск, его отчаяние – всё это было действием на сцене, перед внутренним взором системы, перед призраком жены, перед самим собой как зрителем.

Темнота, куда она ушла, – это иная стихия. В ней нет сцены. В ней нет зрителей. Только охотники и добыча. И его тело, с его странными дарами и уродствами, в этой стихии не инструмент, а помеха.

Он медленно опускается на камень. Смотрит на звёзды. На холодный, безразличный театр вселенной. Он – актёр без публики. Произведение искусства, затерянное в пустыне. И единственная, кто могла оценить его в этом качестве, только что ушла в темноту, чтобы заниматься ремеслом, а не искусством.

Он сидит, закутавшись в шкуру, и ждёт пока чувство собственной бесполезности не превратится из боли в холодный, твёрдый факт. Данные, которые нужно принять. Как и всё остальное.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ОГНИ

Густая, почти физическая темнота между стволами. Воздух пахнет влажной хвоей, прелой листвой и холодной, живой сыростью. Шум, множество мелких звуков: скрип веток, шелест чего-то в подстилке, далёкий уханье ночной птицы. Лунный свет скупыми серебряными монетами пробивается сквозь разрывы в кронах.

Ева движется между деревьями легко, почти бесшумно. Босые ступни чуют каждый сучок, каждый влажный лист, обходя шишки и острые камни без участия зрения. Её обнажённая кожа читает воздух: здесь, под пологом, нет ветра, только тяжёлые, прохладные потоки, стекающие по стволам. Она выбирает самое высокое, самое мощное дерево – сосну с толстой, шершавой корой.

Она подходит к стволу, кладёт на него ладони. Кора холодная, ребристая, живая. Запах смолы острый и чистый. Она ищет первые сучья. Без одежды, ничего не стесняя движений, она находит опору босой стопой в выемке коры, подтягивается, хватается за низкую ветку. Подъём на дерево даётся ей с неожиданной лёгкостью – как если бы она всегда это умела.

Она забирается высоко, в гущу хвои, туда, где ветви становятся толще, а пространство между ними образует естественную платформу. Находит развилку – два мощных сука, расходящихся от ствола, образуя почти плоское, удобное сиденье. Кора здесь гладкая, отполированная ветром.

Она снимает с пояса длинный кожаный ремень. Обматывает его вокруг талии и одного из сучьев, затягивает потуже, но не до боли – так, чтобы чувствовать связь с деревом, но не быть скованной. Затем устраивается поудобнее, прижимаясь спиной к твёрдому, живому стволу. Холод коры через мгновение сменяется теплом её тела.

Она закидывает голову назад. Сквозь редкий покров хвои над ней открывается кусок ночного неба. Звёзд здесь, в разрыве крон, видно больше, чем в долине. Они не кажутся холодными. Они кажутся точками доступа. Куда? Неизвестно.

Её правая рука, лежавшая на бедре, начинает медленное, почти бессознательное движение. Пальцы скользят по внутренней стороне бедра, к месту, где скрывается тайна. Она не ищет острых ощущений. Она ищет подтверждения. Той новой топографии, того факта, что она изменилась.

Она находит его. Не твёрдым, как прежде, но всё ещё выпуклым, отчётливым под тонкой кожей. Её пальцы гладят. Медленными, круговыми движениями, как будто считывая информацию с чувствительного прибора. Каждое прикосновение отправляет тихий, чистый сигнал вглубь тела.

Она лежит, привязанная к дереву, гладит себя и смотрит в звёзды. Её дыхание ровное, глубокое. Мысли не цепляются ни за что. Они просто плывут, как облака:

Вот этот ствол. Вот эта кора. Вот эти звёзды. Вот это ощущение в пальцах. Всё связано. Дерево держит её тело. Звёзды держат её взгляд. Ощущение в пальцах держит её в настоящем моменте. Она не Ева из Башни. Не неофитка. Не та, кого бросили. Она – это: существо на дереве, под звёздами, в своём теле.

Холодный ночной воздух омывает её кожу. Мурашки бегут по животу, по бокам. Она не дрожит. Она чувствует. Каждый волосок, вставший дыбом, – это антенна, улавливающая вибрации мира: далёкий крик совы, лёгкий треск ветки где-то внизу, едва уловимый гул в самой земле, возможно, от далёкого ручья.

Её пальцы продолжают своё медленное, ритуальное движение. Это медитация. Способ не потерять связь с тем новым, что она в себе открыла. Способ помнить, кто она теперь.

Внезапно, вдали, за стеной леса, на том склоне, где были огни, вспыхивает одинокий, жёлтый огонёк. Потом второй. Не там, где она их видела раньше, а ближе, почти у подножья горы, обращённой к лесу.

Она замирает. Пальцы останавливаются. Её глаза, привыкшие к темноте, цепляются за эти две точки света. Они не движутся. Просто горят. Как глаза какого-то огромного, спящего зверя.

Она чувствует только любопытство. И странное чувство… синхронности. Как будто её обнажённость, её подъём на дерево, её созерцание звёзд и собственного тела – всё это было подготовкой к этому моменту. К тому, чтобы увидеть эти огни отсюда, с этой высоты, из этой темноты, будучи полностью открытой и полностью невидимой.

Она медленно убирает руку, кладёт её на кору рядом с собой. Продолжает смотреть. Огоньки горят некоторое время, затем гаснут почти одновременно.

Тишина. Только лес и звёзды.

Она снова откидывает голову на ствол. Закрывает глаза. На её лице выражение глубокого, безмятежного внимания. Она нашла не огни. Она нашла себя. А огни… они могут подождать. Или прийти к ней сами. Теперь она знает, как их встретить – не в одежде и страхе, а в своей собственной, голой, бесстрашной правде, с которой не расстанется уже никогда.

Ева замерла. Дыхание застряло где-то в горле, превратившись в тонкую, ледяную нить. Голоса. Не ветер, не зверь. Чётко различимые, низкие, мужские голоса, перебивающие друг друга отрывистыми фразами. Идущие оттуда – от подножия склона, где только что гаснули огни.

Она медленно, с величайшей осторожностью, развязала ремень-страховку, освободившись от объятий дерева. Каждое движение было рассчитано, чтобы не хрустнула кора, не зашелестела хвоя. Она спустилась на несколько суков ниже, в густую тень, где её бледная кожа должна была раствориться в узорах коры и мха.

Белесые пятна. Их было три. Неподвижные, размытые в полумраке под деревьями. Пятна шевелились. Человеческие фигуры в каком-то бледном, тускло светящемся в лунных лучах облачении. Комбинезоны? Халаты? Ткань была матовой, не отражала свет, а будто впитывала его и отдавала своим собственным, больным свечением, как гнилушки в пещере.

Она прилипла к стволу, слившись с ним. Кора впивалась в обнажённые бока, но боль была далёким, неважным сигналом. Все её чувства были прикованы к тем трем фигурам.

Голоса доносились обрывками, приглушённые расстоянием и лесом:

«…проба с восточного склона дала тот же результат. Концентрация не падает…»

«…значит, источник не локален. Это фон. Постоянный фон…»

«…протокол «Тишина» предписывает изоляцию до выяснения…»

«Изоляция здесь? Ты видел карту? Это…»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Видел. И видел показатели. Они растут. После заката всегда растут.»

Один из голосов, более молодой, с ноткой сдавленной паники:

«А если они уже здесь? В лесу? Мы же их не видим…»

Старший, с металлическим спокойствием:

«Если бы они были здесь, ты бы уже не задавал вопросов, Киран. Спектр был бы другим. Это просто лес. Деревья и тени.»

Ева не понимала всех слов. «Протокол», «концентрация», «спектр». Но тон был ясен: холодная, усталая озабоченность. Это не были дикари у костра. Это были люди, знающие что-то. Что-то, что их пугало, но с чем они умели обращаться по инструкции.

Один из белесых пятен – тот, что пониже ростом – отделился от группы и сделал несколько шагов в сторону леса, прямо к её дереву. Сердце Евы упало в пятки и забилось там, сумасшедшим громким стуком. Она вжалась в ствол так сильно, что кора впилась в кожу спины до боли.

Фигура остановилась в двадцати шагах. Теперь она видела его лучше. Комбинезон был цельным, закрывал всё тело, включая голову, но лицо было открыто – бледное, истощённое, с тёмными кругами под глазами. Мужчина. Молодой. Наверно, тот самый Киран. Он вглядывался в чащу, его рука с каким-то блестящим, продолговатым прибором медленно поводила из стороны в сторону. Прибор тихо пищал, испуская слабый зелёный отсвет на его лицо.

Ева отчетливо почувствовала легкое покалывание на коже в том самом измененном месте, ее рука рефлекторно прикрыла бурок между складками, будто защищая его это этого писка.

— Ничего, — пробормотал Киран, больше для себя. — Фоновый шум. Сплошной фон.

— Вернись, — позвал старший голос. — Не отклоняйся от группы. Помни, что в протоколе сказано про аномальные зоны восприятия.

Киран вздохнул, бросил последний взгляд в лес – его глаза скользнули мимо дерева, на котором она висела, – и поплёлся обратно.

— Заканчиваем замеры, — сказал старший. — Через пятнадцать минут – отход на базу. И ради всего святого, не прикасайтесь к растительности без перчаток. Я не хочу повторять инцидент с папоротниками.

Белесые пятна зашевелились, сгрудились вокруг какого-то невидимого для Евы ящика или прибора. Раздался механический щелчок, тихое гудение. Затем они стали удаляться, их голоса стихая, растворяясь в ночном лесу. Светящаяся ткань мелькала между стволами, становясь всё тусклее, пока не исчезла полностью.

Ева не двигалась ещё долго после того, как последний звук затих. Воздух снова наполнился лесными шорохами, но теперь они казались чужими, заряженными скрытой угрозой. «Аномальные зоны восприятия». «Они». «Показатели растут после заката». А ее желания тоже приходили перед закатом. Совпадение?

Она спустилась с дерева, её ноги дрожали. Присела на корточки, обхватив себя руками. Кожа была ледяной, покрытой мурашками.

Это не были «чужаки» в скафандрах, методично зачищавшие Башню. Это были… учёные? Лаборанты? Люди, изучающие этот мир так же, как Виктор когда-то изучал кристаллы. Но их предмет изучения был опасен. И он был везде. В воздухе. В лесу. Возможно, уже в ней самой.

Она вспомнила свою кожу, обожжённую солнцем. Своё новое, гипертрофированное чувство осязания. Свои фантазии, такие яркие, что граница с реальностью истончилась. «Аномальные зоны восприятия».

Её пальцы инстинктивно потянулись к тому месту между ног, к тому новому, чувствительному выступу. Был ли он частью этого? Частью «фона», который «рос после заката»? Было ли её открытие, её экстаз – просто симптомом чего-то большего? Заражением?

Страх, холодный и рациональный, накрыл её с головой. Но следом пришло другое чувство – жгучее, почти яростное любопытство. Они знали. У них были приборы, протоколы, база. Они боялись, но они были здесь. И они не видели её. Она, голая, дикая, стала частью «фонового шума» леса. Она была невидима для их приборов. Или её сигнал был для них слишком слаб? Или… слишком иным?

Она поднялась. Дрожь в ногах прошла, сменившись твёрдой решимостью. Она знала, куда они пошли. У них была «база». Огни, которые она видела, – это были они. И теперь она знала, что искать. Не просто огни. Белесые пятна в ночи. Голоса, говорящие на странном, техническом языке. Людей, которые боялись леса, в котором она только что чувствовала себя как дома.

Она посмотрела в ту сторону, где они скрылись. Потом посмотрела на свои руки, на своё тело в лунном свете. Оно было её. Изменённое, странное, возможно, заражённое этим миром. Но оно было её оружием и её проводником. Оно позволило ей подняться на дерево, услышать, остаться невидимой.

Она не побежит назад к лагерю. Не будет ждать Виктора и Магду. Она пойдёт за этими призрачными учёными. Чтобы узнать. Узнать, что такое «фон». Что такое «протокол «Тишина»». И что именно в ней, в её голой, дрожащей от холода и возбуждения плоти, заставляет «показатели расти после заката».

Она сделала глубокий вдох, вобрав в себя запах леса, хвои, страха и тайны. Затем, бесшумно, как тень, она ступила в ту сторону, куда ушли белесые пятна, начиная свою самую опасную и самую важную охоту – охоту за правдой о себе и о мире, который её породил.

МАГДА

Тусклый предрассветный свет только начал размывать границы мира на перевале. Воздух был неподвижным и студёным, звёзды бледнели. Виктор не спал. Он сидел на том же камне, завернувшись в шкуру, и смотрел в ту точку темноты, где растворилась Магда. Его разум, лишённый внешних стимулов, крутился в бесконечной петле анализа её слов, её ухода, его собственной бесполезности.

Шорох.

Скорее, неуверенное, прерывистое шарканье по щебню.

Он поднял голову.

Из серой пелены утра возникла фигура. Это была Магда. Или то, что от неё осталось.

Она шла, сгорбившись, волоча ноги. Её обычно собранная, стрелковая стойка исчезла. Плечи были подняты к ушам, словно защищаясь от невидимых ударов. Лук, обычно надетый за спину, она тащила в одной руке, как бесполезную палку. Вторая рука бесцельно висела вдоль тела.

Но больше всего его поразило её лицо. Оно было бледным, землистым, под глазами – глубокие синие впадины, будто она не спала несколько суток. Волосы, всегда туго стянутые, сейчас были взъерошены, в них застряли хвоя и травинки. Но самое страшное – её глаза. Они были широко открыты, но взгляд не фокусировался. Он скользил по камням, по небу, по нему, не узнавая, не видя. В них читалась опустошение. Слом. Та самая «капитуляция», которую он видел в её позе накануне, но теперь доведённая до абсолюта. В них не осталось ни стали, ни голода, ни даже уныния. Только серая, бездонная пустота.

Она остановилась в нескольких шагах от него, её дыхание было поверхностным, частым, как у загнанного животного.

— Магда? — его голос прозвучал хрипло, неестественно громко в утренней тишине.

Она медленно повернула голову в его сторону. Взгляд скользнул по его лицу, задержался на секунду, но в нём не вспыхнуло ни искры узнавания. Будто он был просто ещё одним камнем в пейзаже.

— Они… — её голос был чужим, тихим и сорванным. — Они не горят.

Она произнесла это с такой простотой и такой безнадёжностью, что у Виктора похолодело внутри.

— Что не горит? Огни?

— Нет… — она покачала головой, медленно, будто ей было тяжело. — Они… люди. В светлом. Они смотрят. Приборами. Они смотрят на темноту. И темнота…

Она сделала шаг ближе, и теперь он увидел детали: её одежда была в грязи, на коленях протёрты дыры, как будто она ползла. На одной руке, сжимавшей лук, пальцы были сведены судорогой, белые от напряжения.

— Я подошла… близко. Очень близко, вот на столько, — она показала расстояние одной рукой, глядя куда-то мимо него. — Я была тенью. Я была ветром. Но они… они даже не обернулись. Они говорили о «фоне». О «показателях». Они говорили, что лес… что лес просто шумит. Для них. Просто шумит.

Она вдруг засмеялась. Короткий, сухой, болезненный звук, больше похожий на лай.

— Я – лучшая тень во всём, что осталось от мира. Я могу пройти между каплями дождя, не намокнув. А они… они даже не видят тени. Они видят графики. И я для них – просто аномалия восприятия. Шум. Статический фон.

Она уронила лук. Он с глухим стуком упал на камни. Она не обратила на это внимания.

— Всё, чему я научилась. Вся моя жизнь… Вся эта хитрость, вся эта тишина… Это было для мира, который видел. Который боялся темноты. А эти… — она сделала жест в сторону долины, пустой и беспомощный. — Они… замеряют. И для их замеров я… я не существую. По-настоящему. Я — аномалия восприятия. И я даже не самая интересная.

Она наконец посмотрела на него. Прямо в глаза. И в этом взгляде была такая тоска, что Виктору захотелось отступить.

— Ты был прав, архивариус, — прошептала она, и в её голосе прозвучала горькая, последняя капля яда. — Твоё искусство, твоё «показывание»… Оно хотя бы оставляет след. Хоть в ком-то. А моё… моё исчезновение… Оно оказалось самым совершенным в мире, где никто не ищет. Где все только… сканируют. И не находят.

Она опустилась на колени, потом просто села на землю, обхватив голову руками. Её спина сгорбилась, плечи беззвучно затряслись.

Виктор смотрел на неё, на эту сломанную тень, вернувшуюся из темноты не с добычей или информацией, а с экзистенциальной пустотой. Его собственная бесполезность, о которой он размышлял всю ночь, внезапно показалась мелкой, теоретической. Его искусство требовало зрителя? Но он, по крайней мере, требовал. Он претендовал на внимание. Магда же обнаружила, что её величайшее мастерство – быть невидимой – в столкновении с новым миром оказалось не мастерством, а небытием. Её не просто не увидели. Её не зафиксировали как угрозу, как интересный объект, как что-либо. Она была ошибкой измерения. Помехой, которую можно отфильтровать.

Он медленно поднялся, сбросил с плеч шкуру. Подошёл к ней. Опустился рядом на холодные камни.

Рассвет набирал силу, окрашивая небо в холодные, акварельные тона. Но свет этот не приносил тепла. Он лишь отчётливее вырисовывал фигуру бывшей жрицы, сидящей в пыли и понимающей, что её бог – Темнота – оказался не всемогущей силой, а просто отсутствием данных на экране чужого, равнодушного прибора.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ЗАПАДНЯ

Слежка была обманчиво лёгкой. Белесые фигуры не пытались скрыть свой путь – они шли уверенно, как по проторенной дорожке, оставляя на влажной земле чёткие отпечатки странной, рифлёной подошвы. Ева шла за ними, используя все навыки, подсмотренные у Магды: прислушиваясь к далёким голосам, замирая при малейшем шорохе, используя каждый ствол и камень как укрытие. Но в её движениях не было лёгкости Магды.

Она вышла на край леса. Перед ней расстилалась каменистая, безлесая седловина между двумя склонами. И там, вгрызаясь в скальное основание, стояло их «укрытие». Низкая, приземистая конструкция из тусклого, почти чёрного металла, сливающаяся с камнем. Рядом – несколько ящиков того же цвета. Ни огней, ни признаков жизни. Только едва слышный, низкочастотный гул, исходящий от металлических стен.

Белесые фигуры исчезли внутри, и тяжёлая дверь беззвучно задвинулась за ними.

Ева затаилась за последними деревьями, наблюдая. Сердце колотилось так, что, казалось, эхо разнесётся по всей долине. Что теперь? Штурмовать дверь? Ждать? Она почувствовала внезапную, острую тоску по лагерю, по шкурам у костра, по знакомым телам Виктора и Магды. Именно в этот момент всё пошло не так.

Тихий, почти неслышный щелчок раздался у неё за спиной. Ева инстинктивно рванулась в сторону, но было поздно. Сеть, сплетённая из тонких, тугих волокон холодного металла, набросилась на неё с вершины дерева. Она опутала её с головы до ног, сдавила, повалила на землю. Ева попыталась вырваться, но волокна впивались в кожу, сжимались от каждого движения.

Из-за строения вышли трое. В чём-то более плотном, тёмно-сером, с матовыми шлемами, скрывающими лица. В их руках короткие устройства, похожие на арбалеты без тетивы, стволы которых были направлены на неё.

Один из них, высокий, сделал резкий жест рукой. Двое других молча подошли, схватили её за руки и ноги, скрученные сетью. Их прикосновения были безличными, сильными, не оставляющими надежды на сопротивление. Они потащили её к металлическому укрытию. Дверь снова беззвучно отъехала, поглотив их.

Внутри было стерильно, холодно и ярко освещено безжалостным белым светом. Воздух пах озоном и чем-то химически чистым. Еву бросили на холодный металлический пол. Сеть с неё сняли с помощью какого-то инструмента, издавшего тонкий писк. Она лежала на спине, пытаясь отдышаться, ослеплённая светом.

И только тут она поняла, что они видят.

Она была гола. Совершенно гола. Вся её бледная, покрытая ссадинами от сети, землистыми разводами и следами высохшей глины кожа была выставлена напоказ под этими лампами. И её тело… с чувствительными, набухшими сосками, с той тёмной выпуклостью между ног, которая всё ещё пульсировала от страха и возбуждения – всё это было как на ладони.

Наступила тишина. Даже низкочастотный гул будто стих.

Трое в сером замерли, смотря на неё. Потом высокий, видимо старший, медленно снял шлем.

Его лицо было худым, жёстким, с коротко стриженными седыми волосами и холодными, светло-серыми глазами. Но в этих глазах, когда они скользнули по её телу, мелькнуло не вожделение и не удивление. Мелькнул ужас. Чистый, немой, животный ужас. Он отступил на шаг.

— Чёрт возьми, — выдохнул он, и его голос, прежде командный, дрогнул. — Смотрите. Посмотрите на неё.

Двое других также сняли шлемы. Молодой парень, тот самый Киран, и женщина постарше, с резкими чертами лица и какой-то пустотой в глазах. На их лицах отразилось то же самое: отвращение, смешанное с паникой.

— Полная эрогенная гипертрофия, — пробормотала женщина, её голос был клинически-спокойным, но пальцы сжимали шлем так, что побелели костяшки. — На поздней стадии. Смотрите на генитальную область. И на соматосенсорную карту… следы гальванизации, самопричинения…

— Она не из леса, — сказал старший, его взгляд прилип к грязным разводам на её коже, к её коротко остриженным волосам. — Посмотрите на кожу. Бледная. Долгое время без солнца. И эти отметины… похожи на старые следы от одежды. Она из города. Из мёртвого города.

— Башня? — тихо спросил Киран, и в его голосе звучала мольба, чтобы это было не так.

— Или того хуже. Нижние уровни. Шахты, — старший скривился, будто от дурного запаха. — Там, где фон зашкаливает. Где они… смешиваются.

— Она заражена, — констатировала женщина как приговор. — Полностью. Нервная система перестроена. Она не просто носитель. Она… синдром. Живой синдром.

Старший медленно кивнул. Его первоначальный ужас сменился ледяной, методичной решимостью. Он посмотрел на свои руки, затянутые в тонкие серые перчатки, потом снова на Еву.

— Протокол «Молчание», пункт первый: любой контактный образец с признаками полной нервно-тканевой интеграции подлежит немедленной нейтрализации. Без попыток извлечения данных. Риск контаминации через эмпатический резонанс и сенсорный перенос слишком высок.

Ева не понимала всех слов. Но тон был ясен. Слова «заражена», «нейтрализация», «контактный образец» сложились в чёткую, убийственную картину. Для них она была не человеком. Не даже врагом. Она была чем-то вроде ядовитой гусеницы, заражённой крысой. Чем-то, что нужно раздавить, пока она не коснулась тебя, не заразила своим «фоном», своим «синдромом».

Киран побледнел ещё больше. — Но… мы можем… изучить? Хотя бы взять пробы? Это же… это же уникальный случай полной…

— Нет, — отрезала женщина с пустыми глазами. — Ты видел показания прибора, когда ты ее сканировал еще в лесу? Фон вокруг неё зашкаливал не по радиационной, а по пси-метрике. Она не просто больна, Киран. Она излучает. И то, что она излучает, может приманить других. Или… перестроить нас. На клеточном уровне. Вспомни учебные фильмы? «Тихий шепот плоти»?

Киран сглотнул и кивнул, смотря на Еву уже не с ужасом, а с тем же леденящим отрешением.

Старший достал из кобуры на поясе небольшой, гладкий цилиндр с крошечным светодиодом на конце. Он щёлкнул предохранителем. Светодиод загорелся тусклым красным.

— Безболезненно. Нейронный коллапс. — Он сказал это без эмоций, как констатацию. — Отойдите.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Женщина и Киран отступили к стене, их лица были каменными масками.

Ева лежала на холодном полу, голая, беззащитная, и смотрела, как этот человек с ледяными глазами наводит на неё цилиндр. Она чувствовала пульсацию в висках, дикий стук сердца. Но больше всего – жгучую, несправедливую ярость. Они даже не спросили, кто она. Не попытались понять. Они просто узнали. Узнали по её голой, какой-то другой коже, по её виду, что она из «мёртвого города». И этого было достаточно для смертного приговора.

Она открыла рот, чтобы крикнуть, выплюнуть в них всю свою ненависть, всё своё отчаяние. Но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох.

Палец старшего начал давить на спуск.

И в этот момент за его спиной, на стене у входа, где прежде горел ровный белый свет, вспыхнула и погасла аварийная лампа. Раз. Два. Краснота осветила на мгновение его профиль, придав ему сюрреалистичный, инфернальный вид.

Он замедлил движение, нахмурился. — Что за…

Гул в стенах изменил тональность, превратившись в нарастающее, тревожное шипение. Из вентиляционной решётки в углу повалил густой, маслянистый туман странного, сиреневатого оттенка.

Сирена. Тихое, но пронзительное завывание, от которого задрожала металлическая обшивка.

— Контакт! — крикнула женщина, её клиническое спокойствие наконец треснуло. — Внутри системы! Сеть датчиков… она реагирует на нее!

Она указала дрожащим пальцем на Еву.

Старший резко опустил цилиндр, оглядываясь. Экран на стене, до этого тёмный, залился водопадом бегущих строк кода и графиков, где одна кривая – пси-метрическая – уходила в красную зону и за её пределы.

— Она… активировала что-то, — прошептал Киран, в ужасе глядя на графики. — Не сама… её сигнал… он открыл…

Металлическая дверь с глухим стоном заблокировалась, щёлкнув тяжёлыми засовами. Свет погас, сменившись трепещущим аварийным освещением, которое отбрасывало прыгающие, чудовищные тени. Воздух сгустился, стал тяжёлым, сладковато-пахнущим, как в подземельях Башни перед тем, как появлялась Светящаяся Масса.

Ева лежала на полу, и её страх перед людьми с цилиндрами мгновенно затмился новым, древним, знакомым кошмаром. Она поняла. Её тело, её «заражение», её «синдром»… это был сигнал. И кто-то… или что-то… в этой металлической гробнице этот сигнал услышало. И ответило.

Старший больше не смотрел на зараженную девушку. Он смотрел на дверь, на вентиляцию, на безумствующие экраны. Его лицо исказилось ужасом перед чем-то неизмеримо более страшным.

Женщина отшатнулась от безумствующего экрана, её резкие черты исказились. Она повернулась к Еве, и её взгляд упал на её голое тело, будто видя его впервые и в совершенно новом, смертоносном свете.

— Одежда… — выдохнула она, голос сорвался на высокой, истеричной ноте. — Одежда экранировала! Частичные пси-экраны! А она… она голая!

Она говорила быстро, отрывисто, обращаясь больше к своим товарищам.

— Её излучение… оно не локально. Оно идёт со всей поверхности кожи! Всей площадью! Мы… мы были слепы! Приборы показывали фон, но не источник такой интенсивности! А система внутреннего мониторинга… — её глаза метнулись к потолку, где маленькие чёрные точки-датчики теперь светились зловещим красным, — Она сканирует! И теперь…

Она замолчала, подавив спазм в горле. Киран закончил за неё, его голос был плоским, лишённым всякой надежды:

— И теперь система определила, что в герметичном отсеке находится незаэкранированный источник тотального пси-излучения критической интенсивности. По протоколу… — он сглотнул, — …по протоколу «Соломон», отсек считается контаминированным. Все биологические объекты внутри – заражёнными. Для предотвращения распространения…

— Включается полный карантин, — закончил старший. Он всё ещё сжимал в руке цилиндр, но теперь его рука опустилась. Он смотрел на заблокированную дверь, на густеющий туман. — Герметизация. Дезактивация. А потом… нейтрализация всего, что внутри.

Он медленно повернулся к Еве. Теперь в его глазах не было даже холодной решимости исполнителя. Было странное, почти философское понимание абсурда. Они принесли и решили убить заражённую. И из-за того, что она была голой, из-за того, что её заражение било наружу без помех, автоматика признала заражёнными и их. Ловушка захлопнулась для всех.

— Дезактивация… — прошептала женщина, глядя на струйки тумана, которые теперь явно текли из вентиляции целенаправленно, заполняя комнату. — Это же газ «Тишина». Он не убивает… Он…

— Он обнуляет нервную деятельность, — старший кивнул. — Превращает в овощ. А потом система физически утилизирует биомассу. Чисто. Стерильно.

Туман становился гуще. Он был холодным и оставлял на коже Евы маслянистые, сиреневые капли. Она почувствовала лёгкое головокружение, странное отдаление от реальности. Но её сознание, уже знакомое с границами галлюцинаций, отчаянно цеплялось.

Киран вдруг закашлялся, схватился за горло. — Я… я чувствую… мыслей… нет… только шум…

Женщина прислонилась к стене, её глаза стали еще более стеклянными. Она смотрела в пустоту, на её губах играла бессмысленная улыбка.

Старший сделал шаг к Еве, цилиндр всё ещё в руке. Но его движения были замедленными, неуверенными.

— Должен… выполнить протокол… до того как… отключусь… — пробормотал он.

Потом раздался звук. Органический. Глухой, влажный удар во внешнюю стену укрытия. Как будто что-то огромное и мягкое обрушилось на металл.

Ещё удар. Сильнее. Металл прогнулся внутрь, с отвратительным скрипом.

Старший замер, забыв про цилиндр, уставившись на деформирующуюся стену.

— Это… не по протоколу… — пробормотал он.

Третий удар выбил внутрь целый лист обшивки. В проёме, в кромешной темноте снаружи, заколыхалось что-то. Скорее, само движение, сама тьма ожила. И в этой тьме замерцали десятки, сотни крошечных, бледно-голубых точек — как звёзды, как глаза, как споры.

Светящаяся Масса. Или нечто очень на неё похожее. Оно пришло. Не потому что её привели. Потому что она позвала. Своим страхом. Своим излучением. Своей голой, незащищённой, кричащей в эфир плотью.

Женщина тихо засмеялась в тумане, уже почти невменяемая. Киран сполз по стене на пол.

Холодный сиреневый туман продолжал наполнять камеру, оседая маслянистой росой на металле и коже, но частично вытягивался в щель проема.

Старший повернулся к пульту управления, его лицо было серым от напряжения. Его пальцы летали над сенсорной панелью, отменяя одну команду за другой. Экран мигал красными предупреждениями «КАРАНТИН», «ДЕЗАКТИВАЦИЯ АКТИВИРОВАНА», которые один за другим сменялись жёлтым, а затем тускло-зелёным статусом «ПРОЦЕДУРА ПРЕРВАНА. РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ».

— Глушим систему, — сквозь зубы процедил он. — Отключаем газ. Блокируем ликвидационные протоколы. — Он ударил кулаком по панели, когда очередное предупреждение не гасло. — Но герметизация… чертовы физические болты… они уже зашли. Мы в ловушке. Но, по крайней мере, не овощи.

Он обернулся, вытирая пот со лба. Женщина, прислонившаяся к стене, её тело дрожало мелкой дрожью. Киран сидел на полу, странно застыв. Он смотрел не на старшего, не на экран, не на Еву. Он смотрел куда-то внутрь себя, его лицо выражало смутное, нарастающее недоумение.

— Киран? — старший нахмурился. — Ранен? Отравлен?

Молодой человек медленно покачал головой. Он поднял руки, повертел их перед лицом, как будто впервые видя.

— Это… странно, — прошептал он. Его голос звучал отдалённо, будто сквозь вату. — Я слышу… шепот.

Женщина подняла на него взгляд, её стеклянные глаза на мгновение сфокусировались. — Газ. Остаточные галлюцинации. Пройдёт.

— Нет, — Киран покачал головой с новой, жутковатой уверенностью. — Не в ушах. В… в костях. В мышцах. Как… тихая вибрация. — Он вдруг повернулся к Еве, его взгляд стал острым, почти болезненным. — От неё. Она… не кричит. Она поёт. Беззвучно. И я… я начал слышать.

— Чепуха, — отрезала женщина, вглядываюсь в экраны. — Пси-излучение не работает так быстро. Требуется длительный, незащищённый контакт. Мы в костюмах!

Киран посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде жалости. Он не сказал ни слова. Вместо этого он медленно, очень медленно опустил взгляд на свою промежность. А затем, с тем же гипнотическим спокойствием, указал на неё рукой.

Все последовали за его взглядом.

Ткань его серых, плотных штанов в области паха неестественно натянулась. Образовался чёткий, неприличный, недвусмысленный выступ. Контур был слишком определённым, слишком… структурным.

Женщина замерла, её рот приоткрылся. Старший перестал дышать.

— Видишь? — тихо сказал Киран, все ещё указывая пальцем. — Это не галлюцинация. Это… ответ. Тихий зов плоти. Моя плоть… она его услышала. И откликнулась. Прямо сейчас. Без всякого «длительного контакта».

Он говорил это не с ужасом, не с отвращением. С потрясённым, почти научным интересом, как если бы обнаружил у себя новый, неизвестный орган.

Женщина выдавила из себя хриплый, сдавленный звук. — Этого… не может быть. Система иммуно-психического подавления… она встроена в ткань костюма! Она должна блокировать любое прямое нейронное влияние!

— Но она не блокирует всё, — старший сказал глухо, его глаза прикованы к выступу на штанах Кирана, как к смертельной ране. — Она экранирует от внешнего поля. Но если поле… если заражение работает не через поле, а через резонанс… если оно находит слабое место, трещину в подавлении, и входит не в мозг, а в… в автономную нервную систему… прямо в плоть, минуя сознание…

Он не закончил. Ему не нужно было. Они все поняли. Их защита была похожа на броню против пуль, бесполезную против яда, уже текущего в крови. И «яд» этот просочился. Через щель, о которой они не знали. Через самую базовую, животную часть их существования.

Киран наконец опустил руку. Он посмотрел на Еву, лежащую на полу. Теперь в его взгляде было нечто вроде ужасающего узнавания. Бездонного, невольного сочувствия.

— Она не просто заражена, — прошептал он. — Она… как камертон. А мы… мы струны. И некоторые из нас… уже начинают вибрировать в унисон.

Он поднялся и сделал шаг к ней, его движение было неуверенным, будто он не вполне контролировал свои ноги. Старший инстинктивно протянул руку, чтобы остановить его, но замер.

Ева, сквозь нарастающую тошноту и головокружение от остатков газа, видела это. Видела их ужас, их крушащееся понимание мира. И видела тот выступ на штанах молодого учёного. Это был самый чёткий, самый неопровержимый аргумент из всех возможных. Их наука, их протоколы разбились не о её наготу, а о наготу их собственной, откликающейся на зов биологии. Она была лишь зеркалом. И в этом зеркале они впервые увидели своих внутренних монстров, просыпающихся на тихий, всепроникающий зов её плоти.

Тишину разорвал сдавленный, хриплый стон. Женщина. Её глаза, до этого остекленевшие, внезапно дико расширились. Её рука, до этого бессильно висевшая вдоль тела, дернулась, как от удара током, и с силой впилась в ткань её собственных штанов в районе паха. Пальцы вцепились с такой яростью, что было видно, как белеют суставы. Она согнулась пополам, словно от боли в животе и осела на пол.

— Нет… — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Нет, нет, нет… Не сейчас… не это…

Но её собственное тело стало предателем. Под сжатыми в кулак пальцами ткань потемнела, образуя тот же неприличный, неоспоримый факт, что и у Кирана. Она пыталась придавить его, сделать невидимым, но это только подчеркивало пятно, расползающееся вниз по ткани.

Киран смотрел на неё с леденящим душу состраданием. Он кивнул, как будто её реакция лишь подтверждала его диагноз.

— Автономная нервная система, — пробормотал он. — Оно обходит кору. Идёт напрямую… в спинной мозг, в тазовые ганглии… Сопротивляться – всё равно что пытаться силой мысли остановить сердцебиение.

Старший оставался последним бастионом. Он стоял неподвижно, сжав челюсти до хруста, его взгляд метался от женщины, корчащейся на полу, к Кирину с его тихим ужасом, и наконец – к Еве. Его лицо было маской стоического отрицания. Но даже эта маска начала давать трещины. Медленно, почти незаметно, он скрестил ноги. Затем изменил позу, слегка отклонив бедро. Это были микро-движения, выдававшие дискомфорт, попытку скрыть то, что начинало происходить и с ним. Его дыхание стало чуть более прерывистым, а на лбу выступили капли пота.

Он проигрывал битву, и он это знал. Его протоколы, его команды, его холодная решимость – всё это оказалось бесполезным против тихой, неумолимой физиологии. «Тихий зов плоти» не атаковал разум. Он просто… изменял настройки. И игнорировать его было так же невозможно, как игнорировать голод или жажду, доведённые до предела.

Все трое теперь, так или иначе, смотрели на Еву. Но это был уже не взгляд на заражённый образец, подлежащий уничтожению. Это был взгляд пленников на источник своей муки. И на источник откровения, столь же ужасного, сколь и непреложного.

Ева, лежа на холодном полу, чувствовала на себе тяжесть этих взглядов. Головокружение от газа отступало. Они не собирались её убивать. Не сейчас. Их собственные тела сделали её убийство бессмысленным, даже абсурдным. Заражение уже произошло. Дверь, которую она невольно открыла своей наготой, захлопнулась за ними всеми.

Но это не означало безопасности. Страх в их глазах сменился чем-то более сложным и опасным: осознанием общей участи, смешанным с животным ужасом перед тем, что с ними происходит, и с невольным, отвратительным влечением к источнику этих изменений – к ней.

Она видела, как Киран смотрит на неё не как на объект изучения, а с пугающим узнаванием. Как женщина, всё ещё сжимая себя, украдкой, с отвращением и любопытством, скользит взглядом по её голому телу, словно ища ответы на изменения в своём собственном. Как старший оценивает её теперь – не как угрозу системе, а как фактор, полностью вышедший из-под контроля любого протокола.

Ева медленно, с усилием, подтянула колени к груди, обхватив их руками. Она чувствовала их взгляды на своей коже – жгучие, голодные, полные немого вопроса. И чувствовала тот самый «тихий зов», исходящий теперь не только от неё, но и от них. Слабый, искажённый, полный страха и сопротивления, но уже существующий. В комнате висел невидимый, густой гул резонирующей плоти.

Они были в ловушке вместе. И правила игры только что изменились. Теперь вопрос был не в том, выживет ли она. Вопрос был в том, чем они все станут, пока будут ждать, что кто-то – она, они или что-то за стенами – сделает следующий шаг в этой новой, ужасающей симфонии тела, зазвучавшей в стерильной металлической могиле.

Лёд в голове Евы сменился холодным, режущим как бритва, расчётом. Их взгляды – уже не просто взгляды. Они были щупальцами, сканерами, пытающимися проникнуть под её кожу, найти в её наготе разгадку того, что творилось с их собственными телами. Её обнажённость перестала быть просто фактом. Она стала мишенью. Магнитом, притягивающим и их панику, и их зарождающееся, извращённое влечение. Нужно было изменить уравнение.

Она, продолжая сидеть на холодном полу, поджав колени, выпрямила спину. Звук, который она издала, был низким, хриплым, но абсолютно чётким. В нём звучало то самое, что слышали в приказах старшего до того, как его мир рухнул. Беспощадная констатация факта.

— Вы смотрите на меня, — сказала она, и её слова создали тишину. — Вы ищете во мне ответ. Причину. Вину. Вы не найдёте. Вы найдёте только зеркало.

Она медленно провела рукой от горла вниз, по груди, к животу. Жест был демонстративным, как у учёного, показывающего препарат.

— Это кожа. Плоть. Нервные окончания. Как у вас. Только… незащищённая. Ваши костюмы – это ложь. Они заставляют вас думать, что вы отделены от мира. От… этого. — Она махнула рукой, будто указывая на невидимую ауру вокруг себя. — Вы не отделены. Вы просто глухие. А теперь… вы начинаете слышать. И вам страшно.

Женщина перестала сжимать себя, её рука разжалась, но осталась лежать на мокрой ткани, будто парализованная. Киран замер, его рот был приоткрыт. Старший перестал пытаться скрыть свою позу, его взгляд впился в Еву с гипнотической интенсивностью.

— Вы хотите понять? — продолжила Ева, и в её голосе появились стальные нотки. — Тогда перестаньте смотреть на меня. Посмотрите на себя. На то, что с вами происходит. Но вы не можете. Потому что ваша одежда – это щит. И забрало. Снимите её.

Она сделала паузу.

— Снимите всё. До гола. Как я. — Её глаза, холодные и яркие в тусклом свете аварийных ламп, медленно обвели каждого. — Если мы все в одной ловушке… если мы все уже заражены одним и тем же… то нет смысла в щитах. Только в правде. Покажите мне ту же правду, которую вы требуете от меня. Или ваши взгляды – просто трусость.

Это был удар ниже пояса, обращённый к их профессиональной гордости, к их мнимому превосходству, к самому страху быть «образцом». Она поставила их перед выбором: остаться в лживой, трясущейся от страха позе «исследователей», наблюдающих за «образцом», или признать общую участь, сбросив последние символы разделения.

Первым дрогнул Киран. В его глазах мелькнуло нечто вроде стыдливого озарения. Его рука потянулась к застёжке нагрудного кармана, потом остановилась. Он посмотрел на старшего.

Тот стоял, будто вырубленный из гранита. Но напряжение в его челюсти выдавало внутреннюю борьбу. Протоколы кричали о запрете, о загрязнении, о потере статуса. Но сами протоколы лежали в руинах. А этот голый, грязный дикарь из мёртвого города говорил на языке, который оказался единственно верным в этой металлической могиле.

— Она… права, — тихо, срываясь, сказала женщина. Она не смотрела ни на кого. Её пальцы уже дрожали над застёжкой пояса. — Система… она видит нас как одно целое теперь. Разделение… иллюзия. Ткань… она меня жжёт.

Последнее было выдохнуто как признание. Она первой резким, почти яростным движением расстегнула пояс. Потом потянула за молнию комбинезона. Ткань, серая и безликая, с шелестом сползла с её плеч, обнажив стандартное, простое бельё под ней. Она не остановилась. Скинула всё, швырнув в угол. Стояла, пряча взгляд, её тело – обычное, немолодое, с бледной кожей офисного работника – теперь тоже было обнажено. И на этом теле, в том же месте, что и под тканью, было видно то же неестественное, болезненное напряжение. Зов плоти был написан теперь не на ткани, а на самой коже. Неопровержимо.

Киран, увидев это, застонал. Он последовал её примеру, его движения были резкими, поспешными, как будто он хотел поскорее избавиться от лживой оболочки. Его тело было молодым, подтянутым, но теперь и оно было отмечено тем же знаком.

Остался старший. Он смотрел на своих обнажённых подчинённых, потом на Еву. В его глазах бушевала война: привычка командовать, ужас перед падением, холодная ярость на ситуацию и на эту девчонку, которая осмелилась приказывать. Но под всем этим – тот же самый, нарастающий, неумолимый зуд под кожей, который уже не отменить.

Он медленно, с невероятным усилием, кивнул. Самому себе. Признавая поражение. Его пальцы, привыкшие нажимать кнопки и отдавать приказы, неуклюже нашли застёжки. Он раздевался молча, с каменным лицом, как солдат, выполняющий самый позорный приказ. Его тело оказалось жилистым. И на нём, яснее, чем на других, из-за худобы и мышечного напряжения, был виден тот же физический отклик. Жестокий, неотвратимый, лишающий последних остатков достоинства.

Теперь они стояли втроём – бледные, испуганные, отмеченные одной и той же меткой. А Ева сидела перед ними, всё ещё в центре комнаты, но уже не единственная обнажённая. Её нагота перестала быть уникальной, а значит, перестала быть и единственным фокусом их страха и влечения.

Она медленно выпрямила ноги, встала. Её движения были осторожными, но в них появилась новая сила – сила того, кто только что перевернул доску и изменил правила. Она посмотрела на них – на этих троих голых, дрожащих людей в металлической клетке.

— Вот, — сказала она тихо. — Теперь мы видим друг друга. Настоящими. Не образец и исследователи. Просто… заражённые. В одной ловушке. — Она обвела взглядом их тела, не задерживаясь на деталях. — Ваш «тихий зов»… он не от меня. Он от мира. Я просто… громче. А теперь… — её губы тронула чуть заметная, безрадостная улыбка, — теперь мы все поём в одном хоре. Очень тихо. Пока что.

Она отвела от них взгляд, разорвав гипнотическую связь. Её задача была выполнена. Взгляды, давившие на неё, теперь были рассеяны, пригвождены к их собственному унизительному состоянию. Она выровняла поле. Но это не делало ловушку менее опасной. Это лишь означало, что теперь в ней не было ни наблюдателей, ни объектов. Были только четыре одинаково загнанных, одинаково изменённых существа. И следующий ход должен был сделать кто-то другой. Или что-то другое, всё ещё скрывающееся за деформированной стеной, на которую никто теперь не смотрел, поглощённый своим частным кошмаром.

Ева сделала шаг вперёд. Её босые ступни бесшумно коснулись холодного металлического пола. Она двигалась как хирург, приступающий к операции, или как жрица, начинающая ритуал, смысл которого известен только ей.

Она подошла к Кирину. Молодой человек смотрел на неё с животным страхом и тем же немым вопросом. Он отступил бы, но его спина уже упиралась в холодную стену. Она остановилась перед ним, её лицо было на одном уровне с его. Взгляд её был сосредоточенным, неумолимым.

— Не бойся, — сказала она, но это не было утешением. — Ты уже слышишь. Теперь почувствуй.

Она медленно подняла руку и положила свою ладонь ему на живот, чуть ниже пупка. Её кожа, холодная и шершавая от глины и пережитого, коснулась его бледной, гладкой кожи.

Киран вздрогнул всем телом, как от удара. Её прикосновение было ключом, вставленным в скважину. Волна удовольствия и осознания прокатилась по его телу. Его собственное внутреннее напряжение, та самая мучительная вибрация, вдруг обрела фокус, точку отсчёта. Он застонал, и этот стон был полон шока от ясности.

— Теперь, — прошептала Ева, не убирая руки. — Ты – проводник. Возьми то, что чувствуешь. И передай дальше.

Она кивнула в сторону женщины, которая стояла, обхватив себя руками, её глаза были прикованы к этой сцене с ужасом и странным голодом.

— Приблизься к ней. Положи свою руку. Туда же. На живот. — Голос Евы не терпел возражений. Это был закон нового, чудовищного мира, в котором они оказались.

Киран, всё ещё под действием шока от её прикосновения, послушно кивнул. Его движения были неуверенными, будто он двигался во сне. Он оторвался от стены, прошёл два шага до женщины. Та не сопротивлялась, лишь смотрела на его приближающуюся руку широко раскрытыми глазами.

Он положил свою ладонь ей на живот, повторив жест Евы. Его пальцы дрожали.

Женщина ахнула. Это был резкий, короткий звук, полный такого же изумления, что и у Кирана. Её собственная внутренняя буря, которую она пыталась подавить силой, вдруг встретилась с внешним импульсом. Не с хаотичным зовом Евы, а с уже структурированным, переданным ощущением от Кирана. Это было как эхо, вернувшееся и усиленное. Её тело выгнулось, не отстраняясь, а напротив, вжимаясь в его руку. Крепежи её подавления треснули, и «тихий зов» вырвался наружу с новой силой, но теперь он был не одинок. Он был частью чего-то.

— Теперь ты, — Ева повернула голову к женщине. — Старший. Он всё ещё думает, что может контролировать. Дай ему почувствовать. Что контролировать уже нечего.

Женщина, всё ещё под ладонью Кирана, медленно перевела взгляд на старшего. В её глазах теперь не было прежнего подчинения. Была странная, пугающая власть – власть того, кто ощущает то, чего не ощущает другой. Она сняла свою свободную руку с собственного тела и шагнула к командиру так, чтобы рука Кириана осталась на ней.

Тот отпрянул. — Стой! Это безумие! Мы не должны…

— Мы уже должны, — перебила его женщина, и её голос звучал чужим, низким, уверенным. — Мы уже в середине. Ты последний. Замкни круг.

Она была быстрее. Её рука, холодная и влажная от пота, легла ему на живот с той же неумолимой точностью.

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Старший, оплот сопротивления, человек протоколов и контроля, затрясся. Его каменное лицо исказилось гримасой, в которой смешалось отвращение, ужас и невыносимое, физиологическое откровение. Он попытался оттолкнуть её руку, но его собственная рука замерла в воздухе, парализованная волной ощущений, хлынувших в него. Он почувствовал не просто собственный «зов». Он почувствовал их зов. Искажённый, пропущенный через призму их страхов и тел, но узнаваемый. И свой собственный отклик, который уже не был его личной тайной или позором. Он стал частью хора. Громким, диссонирующим, но неотъемлемым голосом.

Все четверо теперь стояли, связанные невидимой цепью прикосновений. Ева – рука на животе Кирана. Киран – рука на животе женщины. Женщина – рука на животе старшего. А старший, с разбитой волей и открытыми настежь нервными окончаниями, стоял, завершая круг, его взгляд, полый от крушения всего мира, уставился в стену, но видел лишь внутренний кошмар соединённости.

В комнате не было звуков, кроме тяжёлого дыхания. Сиреневый туман рассеялся, но воздух оставался густым, насыщенным чем-то иным – коллективной, резонирующей аурой их тел. Страх трансформировался. Из страха перед «образцом» он превратился в страх перед самими собой, перед этой новой, насильственной общностью, которую Ева создала одним жестоким, точным приказом.

Она стояла в начале цепочки, её рука всё ещё лежала на животе Кирана. Она смотрела поверх его плеча, на завершённый круг. В её глазах была лишь холодная удовлетворённость ремесленника, правильно сложившего пазл. Она уравняла их не просто наготой. Она связала их общим ощущением, сделала их соучастниками. Теперь они не могли смотреть на неё как на причину. Они были сообщниками. Каждый чувствовал эхо её «зова» в себе, переданное через других.

Её взгляд, холодный и неумолимый, скользнул по цепочке связанных людей, а затем вернулся к молодому учёному.

— Не двигайся, — приказала она, и её голос был тише прежнего, но от этого лишь весомее. — Чувствуй. И передавай дальше. Передавай… движение.

Она медленно, с почти незаметным давлением, повела своей ладонью вниз по его животу. Всего на сантиметр.

Киран вздрогнул, его глаза округлились. Ощущение было двойным: давление её руки и странная, волнообразная передача этого движения вглубь, к источнику его собственного напряжения. Это было как если бы она не касалась его кожи, а нажимала на невидимую клавишу внутри него.

— Теперь ты, — прошептала Ева, не сводя с него глаз. — Ровно так же. Медленно. Чётко вниз. На её животе.

Киран, захваченный гипнозом её воли и шоком от ощущений, кивнул. Его собственная рука на животе женщины дрогнула, а затем повторила движение. Тот же сантиметр. Та же неумолимая точность вниз.

Женщина зажмурилась. По её лицу пробежала судорога. Прикосновение Кирана было одним. Это направленное, целевое движение – совсем другим. Оно не просто резонировало с её внутренним хаосом. Оно организовывало его. Направляло по заданному пути. Оно было ужасающе… конкретным. Она издала тихий, сдавленный звук, и её свободная рука, лежавшая на животе старшего, инстинктивно повторила жест. Строго вниз. Как ей и было передано.

Старший стоял, как вкопанный. Его тело напряглось до предела, пытаясь сопротивляться не прикосновению, а смыслу этого движения. Но оно было неотразимо. Оно шло не от одной женщины. Оно шло по цепочке, усиленное и уточнённое каждым звеном. От Евы – через Киран – через женщину – к нему. Это была команда, закодированная в языке плоти, и его собственная плоть, уже откликнувшаяся на «зов», узнала её и подчинилась. Его мускулы живота дрогнули под её ладонью, следуя за направлением давления. Медленно. Неотвратимо. Вниз.

Ева наблюдала, как волна её воли, переведённая в простое механическое движение, проходит по живой цепи. Она видела, как сопротивление в их глазах сменяется шоком, затем ужасающим пониманием, а затем – странной покорностью. Они больше не были людьми, пытающимися анализировать заражение. Они были проводниками. И она задавала направление сигнала.

— Продолжайте, — сказала она, и её рука снова двинулась вниз, ещё на сантиметр. — Медленно. Не останавливайтесь. Пока не дойдёте…

Киран, бледный как полотно, повторил движение на женщине. Та, с лицом, залитым слезами невольного физиологического отклика, передала его старшему.

И они двигались. Четыре руки, четыре ладони, синхронно, с чудовищной, ритуальной медлительностью, скользили вниз по обнажённым животам. Движение было гипнотическим, почти незаметным глазу, но в тишине камеры оно казалось громовым. Это был марш. Похоронный марш по остаткам их воли, их различий, их иллюзии контроля.

Ева смотрела на траекторию, которую задавала. Она вела их руки, как дирижёр ведёт смычки, к той самой точке, где страх, желание и заражение сплетались в один тугой, болезненный узел. И когда их руки, в конце этого невыносимо долгого пути, наконец достигнут этой границы – что тогда? Что вырвется наружу? Паника? Или что-то иное, что она, связав их в эту цепь, сможет направить уже куда захочет?

Она не знала. Но она знала, что пока их руки движутся вниз по её приказу, они не смотрят на неё как на жертву. Они смотрят на неё как на источник команды, как на начало этой цепной реакции, которую они теперь не в силах разорвать. Её нагота стала силой. Её воля стала единственной реальностью в металлической ловушке, наполненной тихим, синхронным скольжением ладоней по обречённой плоти, медленно, неумолимо движущихся к неизбежному и ужасному финалу.

Ева отпустила Кирина. Её рука, как хищная птица, сменившая цель, плавно оторвалась от его живота. Молодой человек вздохнул, будто выпустив из лёгких воду, и бессильно прислонился к стене, его взгляд пустой, устремлённый внутрь себя, в тот хаос, который она там разворошила.

Но Еву это уже не интересовало. Её внимание, холодное и аналитическое, зафиксировало направление взглядов. Женщина смотрела на свою собственную руку на животе старшего, как загипнотизированная. Киран – в никуда. А старший… старший смотрел прямо на неё. Его глаза, полные крушения и ярости, были прикованы к её лицу. В них не было покорности, как у других. В них тлел последний уголёк сопротивления, ненависти к источнику всего этого безумия. К ней.

Он всё ещё борется, подумала Ева. Он всё ещё видит во мне причину. Значит, он – ключ. Его нужно сломать окончательно.

Она сделала шаг к нему, обходя женщину, которая даже не шевельнулась, поглощённая трансом приказанного движения. Ева встала прямо перед старшим, лицом к лицу. Он был выше её, но она смотрела на него снизу вверх с таким бесстрастием, что казалось, это она доминирует.

— Ты всё ещё смотришь на меня, — сказала она тихо. — Ты всё ещё ищешь врага. Его нет. Враг – это твоё сопротивление. Оно причиняет тебе боль. — Её взгляд упал на его живот, где рука женщины всё ещё медленно, как маятник апокалипсиса, двигалась вниз. — Я могу её остановить.

Она не стала ждать ответа. Её собственная рука поднялась и накрыла руку женщины, лежащую на животе старшего. Она прижала её, остановив роковое движение. Женщина вздрогнула, её глаза метнулись к Еве, но та уже не смотрела на неё.

Вместо этого Ева сделала нечто, от чего ледяной ужас пронзил даже опустошённое сознание Кирана.

Она придвинулась к старшему вплотную. Её голое тело коснулось его. И она прижалась к нему низом живота. Туда, где её собственное тело, гиперчувствительное, было источником того самого «зова». И прижалась точно к тому месту, где его собственная рука (та, что не была занята) бессильно висела вдоль тела.

Она прижала самый центр своего заражения, свою личную тайну и проклятие, к его ладони.

Старший ахнул, и этот звук был вырван из самой глубины, из того места, где ещё оставалась человеческая реакция. Его глаза закатились. было предъявление. Демонстрация источника во всей его неприкрытой, шокирующей интенсивности. Он чувствовал под своей ладонью пульсацию, температуру, странную, выпуклую топографию её плоти – всё то, что он видел лишь со стороны и что внушало ему отвращение и страх. Теперь это было вложено прямо в его руку. И через эту руку – в его нервную систему, прямо в тот самый «тихий зов», который уже звучал в нём.

— Вот он, твой враг, — прошептала Ева ему прямо в губы, её дыхание было холодным. — Не я. Это. То, что в тебе. И то, что во мне. Одно и то же. Почувствуй. Прими. Или сойди с ума, сопротивляясь.

Она не двигалась, держа его руку зажатой между своим телом и его животом. Она смотрела в его глаза, наблюдая, как в них гаснет последний огонёк борьбы, сменяясь всепоглощающим, немым шоком от слияния. Его собственное внутреннее напряжение и внешний, мучительный источник этого напряжения встретились в одной точке, под его же ладонью. Сопротивляться этому было всё равно что пытаться оттолкнуть собственную руку, когда она касается раскалённого утюга. Невозможно. Больно. И окончательно.

Его тело обмякло. Воля, державшая его прямым, испарилась, но ладонь сжалась, вобрав в себя всю её плоть. Он стоял, поддерживаемый лишь её телом и парализованный ужасающей интимностью контакта.

Только тогда Ева медленно отстранилась. Его рука упала, будто плеть. Она посмотрела на женщину, чью руку всё ещё держала прижатой.

— Продолжай, — приказала она просто.

И движение возобновилось. Рука женщины, теперь уже не встречая внутреннего сопротивления в старшем, поплыла вниз быстре. Киран, наблюдавший за этой сценой со стороны, медленно, как автомат, также возобновил движение на женщине.

Но теперь цепь работала иначе. Старший больше не был конечным, сопротивляющимся звеном. Он стал пустым сосудом, через который проходил сигнал. Его взгляд, стеклянный и пустой, был устремлен в потолок.

Ева отошла в сторону, наблюдая за работой своего механизма. Она сломала самого сильного. Теперь все трое были просто проводниками её воли, двигающими руки вниз, к неотвратимому финалу, который она для них уготовила. А она, источник и дирижёр, стояла в стороне, голая, победоносная и совершенно одна в своём знании того, какую бездну она только что заставила их ощутить на собственной шкуре. И какую бездну, возможно, вызвала на порог этого металлического склепа.

Сценарий развивался с чудовищной, неумолимой логикой. Движение рук, начатое как медленный, гипнотический ритуал, изменилось. Оно ускорилось. Стало не просто скольжением, а мятём. Киран, чья рука лежала на животе женщины, двигал ею теперь не только вниз, но и в стороны, его пальцы впивались в её кожу с силой, рождённой желанием, и слепым, паническим исполнением приказа, смешанным с эхом собственного пробудившегося голода. Его дыхание стало хриплым, лицо покрылось потом.

Женщина сначала застонала – звук, полный протеста и боли. Но затем стон изменился, стал прерывистым, горловым. Её собственная рука, лежавшая на животе старшего, перестала быть просто передатчиком движения. Она стала активной. Она вцепилась в его плоть, тащила его руку (ту, что свободно висела) к себе, прижимая её к своему животу, ниже руки Кирана, всё ниже, словно пытаясь через него передать старшему ту же мучительную интенсивность, что испытывала сама.

Старший, чьё сопротивление было сломлено, больше не был пассивным. Его стеклянный взгляд ожил, но не разумом. В нём вспыхнул тот же дикий, животный рефлекс. Рука, которую женщина прижимала к себе, ожила. Его пальцы сомкнулись на её бедре, впились в плоть. Его другая рука, свободная, поднялась и легла ей на грудь сжимая, мня.

Они были сплетённым, дышащим в унисон, единым организмом агонии и пробуждающегося инстинкта. Одежды не было. Стыда не было. Была только плоть, отзывающаяся на плоть, связанная цепью, которую сковала Ева, но которая теперь жила своей собственной, дикой жизнью.

Женщина была в центре этого вихря. Её тело изгибалось между двумя мужчинами, принимая их руки, их хватку, их слепое, яростное исследование. И на её лице, в её глазах, отражалось нечто вроде… требования. Голод, который она пыталась подавить, вырвался наружу и теперь диктовал свои условия.

— Нет… — выдохнула она. — Не так… Не по отдельности…

Её голос сорвался. Она запрокинула голову, её взгляд, мутный от слёз и возбуждения, метнулся к Кирину, потом к старшему, оказавшемуся сзади.

— Оба… — прошипела она, и в этом слове была ярость отчаяния и неотвратимая логика завершения. — Войдите… Войдите в меня. Оба. Сразу. Пока… пока я не разорвалась от этого зова внутри!

Это был приказ, вырванный из самого ада её собственного тела, обращённый к двум таким же заражённым, как она. Это была попытка достичь того самого «источника» зова, который они искали руками, самым прямым, самым насильственным, самым окончательным способом. Заполнить пустоту, разорвать напряжение, достичь пика этого кошмара – или погибнуть.

Киран замер на мгновение, его лицо выразило чистый, немой ужас. Но его тело уже двигалось, повинуясь более древней команде, чем страх. Он перевел взгляд на старшего. Тот, с лицом, искажённым той же внутренней борьбой между отвращением и неумолимым физиологическим императивом, медленно кивнул признанием неизбежности. Цепь, начатая Евой, привела их сюда. К этому. И назад пути не было.

Они двинулись синхронно, как два механизма, приведённых в действие одной пружиной без прелюдии. Была только целеустремлённая, жестокая эффективность. Женщина, подхваченная ими, издала долгий, сдавленный крик, в котором смешалась боль, триумф и окончательная сдача.

Ева наблюдала с холодным, безэмоциональным интересом учёного, фиксирующего кульминацию эксперимента. Она видела, как границы между их телами стираются, как трое становятся одним извивающимся, стонущим существом у неё на глазах. Её приказ – «медленно двигать руки вниз» – привёл к этому. К финальному, примитивному слиянию, которое было одновременно и актом насилия, и актом отчаянного единения перед лицом общего проклятия.

И в этот момент, когда в комнате стояли только звуки тяжёлого дыхания, боли и немого требования плоти, деформированная стена снова дрогнула. От лёгкого, ласкового прикосновения извне. То самое сиреневое свечение, сотни крошечных голубых точек, замерцало в проломе, будто наблюдая, будто отвечая на новый, мощный всплеск энергии, исходящий теперь уже не от одного голого тела, а от трёх, сплетённых в акте предельной физиологической откровенности. Система «карантина» молчала. Но что-то другое за стенами явно пробудилось и было весьма довольно развитием событий. Ева повернула голову к пролому, и в её глазах, впервые за этот кошмар, мелькнуло нечто кроме расчёта – смутное, леденящее предчувствие.

Хаос в центре комнаты достиг своего немого, судорожного пика и начал спадать. Двое мужчин, опустошённые и дрожащие, отстранились, оставляя женщину прислонившейся к стене, её тело покрытое потом, следами хватки, дыхание прерывистое. В её глазах, однако была странная, острая ясность, почти торжество. Она смотрела на них, на своё собственное тело, и тихо, хрипло рассмеялась. Это был звук освобождения от пут, звук того, кто прошёл через ад и нашёл в нём извращенное наслаждение.

Ева смотрела на пролом и на сиреневое свечение. Пока они были заняты друг другом, её собственная рука, почти бессознательно, скользнула вниз по её животу. Она искала подтверждения. Подтверждения того, что всё это – их страх, их ярость, их насильственное слияние – не прошло для неё бесследно.

И она нашла. Её пальцы наткнулись на выпуклость. Ту самую. Но она была… иной. Не просто набухшей и чувствительной. Она была больше. Купнее. Твёрже. Как будто кость или хрящ под кожей увеличились, выдвинулись вперёд с новой, пугающей определённостью. Её собственное тело отреагировало на спектакль, который она организовала и наблюдала как дирижёр. Оно впитало эту энергию отчаяния, страха и грубой физиологии и преобразовало её в себя. Сделало её ещё более «той», ещё более отличной от них, даже в их общем заражении.

Ощущение было настолько интенсивным, так явно ростом, что дыхание Евы перехватило. Это было развитие. Эволюция. И оно требовало… завершения.

Она подняла взгляд. Её глаза, холодные и яркие, встретились со взглядом женщины. Та всё ещё смеялась, её взгляд скользил по обессилевшим мужчинам с насмешкой и странной благодарностью.

— Теперь я, — сказала Ева. Её голос прозвучал в тишине громко и чётко, перекрывая её посмеивание.

Женщина оборвала смех. Она повернула голову, и её взгляд, ещё секунду назад полный самодовольства, стал оценивающим, заинтересованным. Она узнала что-то в позе Евы, в её лице. Увидела констатацию высшей необходимости.

— Ты? — переспросила женщина, и в её голосе было лишь любопытство. — После всего этого? Что ты можешь хотеть, чего мы уже не…

— Не «хотеть», — перебила Ева. Она сделала шаг вперёд, выходя из тени. Её обнажённое тело, с новой, отчётливой выпуклостью между ног, было теперь полностью видно под холодным светом. — Требую. Он вырос. Ему нужно… пространство. Настоящее. Не их жалкое мятёжное подражание.

Она говорила о своей выпуклости как о отдельном существе. И в каком-то смысле, так оно и было.

Женщина молча смотрела на неё. Потом её губы снова растянулись в улыбке, но теперь это была улыбка понимания, почти профессионального интереса.

— Ах, — выдохнула она. — Прямое межделение. От источника. Без посредников. Это будет чистый эксперимент. — Она кивнула, как коллега, принимающая вызов. — И кто, по-твоему, должен его провести? Они? — Она презрительно махнула рукой в сторону Кирана и старшего, которые сидели на полу, не в силах поднять головы.

— Нет, — Ева покачала головой. Её взгляд был прикован к женщине. — Ты. Ты прошла через это. Ты поняла. Ты не боишься теперь. Ты… готова. И ты знаешь, где искать.

Женщина замерла. Её взгляд скользнул вниз, к той самой выпуклости на теле Евы с тем же клиническим, жадным любопытством, с каким она смотрела на графики. Это был новый, живой, дышащий набор данных. И возможность прикоснуться к нему, изучить его напрямую… это было сильнее простого удовлетворения любопытства. Это было приобщением.

Она медленно выпрямилась, оторвавшись от стены. Её усталость, казалось, испарилась.

— Они вошли в меня, — сказала она тихо, глядя на Еву. — Грубо. Глупо. Как животные. А я… я хочу посмотреть, что будет, если войти в тебя. Осознанно. С пониманием. Как входят в святилище. Или в рану.

Она сделала шаг навстречу. Мужчины не шевелились, наблюдая за этой новой, тихой схваткой воли и любопытства.

— Хорошо, — сказала женщина, останавливаясь в шаге от Евы. — Покажи мне, что выросло. И я дам ему то пространство, которого оно требует. Не как они. Как жрица. Посмотрим...

Сначала она положила ладонь Еве на живот, чуть выше, повторяя начало того самого ритуала, что связал их всех. Взгляд её был ясен и сосредоточен.

Ева смотрела в глаза женщины, видя в них отражение собственной, холодной решимости. Цепочка, которую она начала, замкнулась в круг, но теперь вела к новому, осознанному и оттого ещё более пугающему акту исследования. Исследования её самой. Её новой, растущей реальности.

И где-то за стенами, голубые точки света замерцали чуть ярче, будто придвигаясь ближе, заинтересованные этой новой, более тонкой и опасной вибрацией в эфире.

Воздух в камере, ещё недавно густой от сиреневого тумана и животного запаха пота, теперь казался разреженным, выжженным. Тишина была звенящей, нарушаемой только тяжёлым дыханием Кирана и старшего, сливающимся в один прерывистый фон. Но в центре комнаты царила иная тишина – напряжённая, насыщенная немым диалогом.

Женщина не отводила ладони с живота Евы. Её прикосновение было твёрдым, изучающим, но без той слепой ярости, что двигала мужчинами. Её взгляд скользнул вниз, к тому месту, где под тонкой кожей Евы пульсировала новая, чуждая твердь.

— Интересно, — прошептала она, и в её голосе звучал чистый, почти детский интерес, очищенный от страха. — Текстура… Она не как у нас. Не просто гипертрофированная эректильная ткань. Это… структурное изменение. Как будто формируется новый орган. Или… старый, пробуждающийся.

Ева не отвечала. Она позволяла себя изучать, её собственное внимание было приковано к внутренним ощущениям. Давление руки женщины было как стрелка сейсмографа, отмечающая толчки из глубины. Каждое прикосновение отзывалось где-то в тазу, в основании позвоночника, посылая волны странного, холодного тепла.

— Они действовали из страха, — продолжила женщина, её палец осторожно обрисовал контур выпуклости. Ева вздрогнула, но не отстранилась. — Из желания подавить, прорваться, уничтожить источник своей паники. Их контакт был… примитивным. На уровне спинного мозга. А я… — она подняла взгляд на Еву, — я хочу контакта на другом уровне. На уровне понимания. Что ты такое? Что в тебе растёт?

— Не знаю, — честно ответила Ева, и её голос прозвучал хрипло. — Знаю только, что оно требует. И что страх его не удовлетворит.

— Требует чего? — Женщина наклонилась ближе, её дыхание коснулось кожи Евы. — Заполнения? Высвобождения? Или… признания?

Ева задумалась. Признания. Да. Именно этого. Чтобы не просто использовали, как мужчины использовали женщину – как отверстие, как выход для своей ярости. Чтобы признали как силу. Как факт. Как новую данность мира.

— Прикоснись к нему, — приказала Ева, но в её тоне теперь не было прежней железной воли.

Женщина медленно наклонилась. Её рука соскользнула с живота и опустилась ниже. Кончики её пальцев, всё ещё холодные от пота и страха, коснулись самой выпуклости.

Обе женщины замерли.

Для Евы это было как если бы её впервые коснулись по-настоящему. Не её саму, а это. Ощущение было ослепительно ясным. Она чувствовала каждую бороздку на подушечках пальцев женщины, температуру, легчайшее дрожание. И чувствовала, как из глубины её собственного изменения навстречу этому прикосновению поднимается ответная волна – что-то вроде… узнавания.

Женщина ахнула. — Оно… пульсирует. Собственным ритмом. Не синхронно с сердцем. Как отдельная жизнь. — Она увеличила давление, провела пальцем по всей длине. — И оно твёрдое… но не кость. Что-то среднее между хрящом и… упругой тканью. Фасцией? Нет…

Она говорила с собой, полностью погрузившись в исследование. Её профессиональный ум, освобождённый от страха заражения (ведь заражение уже было фактом), работал на полную мощность. Она была в своей стихии. Только объект изучения был живым, дышащим и, как выяснялось, крайне отзывчивым.

Ева закрыла глаза. Под уверенными, исследующими прикосновениями женщины её собственное тело начало раскрываться. Напряжение, копившееся с момента её открытия в одиночестве, с момента этого кошмара в камере, начало искать выход. Оно искало направление, заданное этим холодным, аналитическим вниманием.

— Здесь, — прошептала Ева, её рука легла поверх руки женщины, направляя её. — Сильнее. И… ниже. Там, где оно соединяется.

Женщина послушалась. Её палец скользнул к основанию выпуклости, туда, где она переходила в обычную ткань, и надавил в определённой точке.

Ева выгнулась, издав сдавленный крик освобождения. Как если бы невидимая защёлка щёлкнула, открывая что-то внутри. Изменение было мгновенным и видимым. Выпуклость под пальцами женщины словно расправилась, стала ещё более отчётливой, длиннее на сантиметр. Кожа над ней натянулась, стала гладкой и глянцевой, будто отполированной изнутри.

— Боже… — выдохнула женщина, отшатнувшись на мгновение, её научное бесстрастие дало трещину. — Это… морфогенез в реальном времени. Под воздействием стимула…

Но Еву уже не интересовали научные термины. Её захлестнуло ощущение. Это было больше, чем оргазм. Это было становление. Её тело не просто реагировало. Оно эволюционировало у неё на глазах, под чужим прикосновением, и этот процесс был невероятно, болезненно интенсивным. Она чувствовала, как внутри что-то перестраивается, уплотняется, обретает окончательную форму.

— Дальше, — выдохнула она, её голос был полон не просьбы, а требования, обращённого и к женщине, и к её собственному телу.

Женщина смотрела на неё, на это чудовищное, прекрасное превращение. Страх окончательно уступил место благоговейному ужасу, смешанному с невероятным, извращённым влечением первооткрывателя. Она больше не была учёным. Она была неофитом, допущенным к таинству.

— Войди… Войди в то, что у меня открылось.

Ева кивнула, её глаза горели.

Женщина встала и села придвинувшись так, чтобы ее вульва оказалась строго напротив клитора Евы. Её движения снова обрели ту же целеустремлённую точность, но теперь окрашенную почти религиозным трепетом. Она принимала в себя то, что Ева ей предлагала – эту новую, сформировавшуюся реальность её плоти.

И когда контакт состоялся, комната взорвалась светом.

Не метафорически. Буквально. Голубые точки, мерцавшие в проломе стены, вспыхнули ослепительно ярко, затопив камеру холодным, сияющим светом. Низкочастотный гул, доносившийся извне, превратился в мощный, вибрирующий тон, от которого задрожали стены и зазвенели зубы.

Ева и женщина, сплетённые в этом новом, невозможном союзе, застыли, охваченные не только своими ощущениями, но и этим внешним проявлением. Казалось, само пространство, сама «инфекция» или что бы это ни было – откликалось на их акт признания и слияния.

Киран и старший, сидевшие на полу, вжались в стену, зажмурившись от света, их лица исказились ужасом перед этим новым, непостижимым этапом кошмара.

А Ева, в центре светового вихря, в центре чужих прикосновений и внутреннего преображения, наконец поняла. Её нагота, её изменение, её «зов» – всё это было не болезнью. Это был ключ. К диалогу. Не с людьми, запертыми в этой клетке. С чем-то большим. С самим миром, который их породил. И она только что произнесла первое, чёткое слово в этом диалоге. Слово, написанное на языке её собственной, преображённой плоти.

Импульс, прокатившийся по камере от вспышки голубого света и гула, постепенно стих, оставив после себя новую, более глубокую насыщенность. Свет из пролома смягчился до призрачного свечения, но теперь он лился ровным потоком, омывая обнажённые тела холодным сиянием, будто подводным светом.

Женщина, всё ещё соединённая с Евой тем невозможным, новым способом, не отстранилась. Напротив, её исследовательский пыл, подогретый этой космической реакцией, вспыхнул с новой силой. Она смотрела на Еву не как на человека, а как на карту Терра инкогнито, на которой только что обнаружилась первая, шокирующая достопримечательность.

— Всюду, — прошептала она, и её голос дрожал от возбуждения, лишённого всякой эротики, чистого жажды знания. — Надо проверить всё. Каждую точку. Каждую реакцию. Свет… он изменил параметры. Это... Это… интерфейс.

Ева, всё ещё пребывая в ошеломлённом состоянии после внутреннего превращения и вспышки, лишь слабо кивнула. Её собственное любопытство, холодное и безжалостное, совпало с женщиной. Она тоже хотела знать пределы.

Женщина оторвалась от Евы и её пальцы ловкие и точные начали своё путешествие. Они касались ключиц, фиксируя пульсацию сонной артерии. Скользили по рёбрам, отмечая частоту дыхания. Обводили ареолы сосков, наблюдая, как те затвердевают от некоего внутреннего резонанса. Каждое прикосновение сопровождалось тихим бормотанием: «Так… повышенная проводимость… сенсибилизация нервных окончаний… реакция на прямое пси-воздействие…»

Потом её пальцы двинулись ниже. По внутренней стороне бёдер. К подколенным ямкам. К щиколоткам. Она искала точки, где «зов», это внутреннее свечение Евиной плоти, проявлялось иначе. И находила: участки кожи, которые отзывались на прикосновение мурашками необычной интенсивности, или, наоборот, казались онемевшими, будто экранированными.

— Поверхность неоднородна, — констатировала женщина. — Есть узлы. Каналы. Как если бы её нервная система… перестраивалась в некую антенную решётку.

Ева молчала, погружённая в водоворот новых ощущений. Каждое прикосновение было как вспышка данных, поступающих в её мозг. Она чувствовала информацию, которую её тело передавало наружу и которую пальцы женщины считывали.

— Теперь… основная зона, — сказала женщина, и её голос стал ещё тише, ещё сосредоточеннее. Её руки легли на бёдра Евы. — Повернись.

Ева, движимая тем же импульсом, медленно повернулась, встав на четвереньки, а затем опустившись на локти, подняв таз. Поза была откровенной, унизительной, лишённой всякой скромности. Но в данном контексте она была лишь оптимальной для исследования.

— Да, — одобрительно выдохнула женщина, отступая на шаг, чтобы охватить взглядом всю картину. Свет из пролома падал прямо на Еву, подсвечивая её изнутри тем самым сиреневатым свечением, которое теперь, казалось, исходило не только от точек за стеной, но и от её собственной кожи, от той самой выпуклости, от всех «узлов» и «каналов».

Женщина снова опустилась на колени. Но теперь её подход был системным. Одной рукой она прикоснулась к выпуклости, другой – к вульве. Она сравнивала. Искала связи.

— Прямая проекция, — бормотала она. — Но не симметричная.

Её пальцы скользнули глубже, исследуя уже не поверхность, а внутренние отклики. Она вошла в Еву сзади, осторожно, наблюдая за реакцией. Ева вздрогнула от шока ясности. Ощущение было двойным: физическое проникновение и одновременно – волна того самого «зова», усиленная и направленная этим проникновением. Как будто женщина не просто касалась её, а настраивала некий внутренний инструмент.

Затем пальцы переместились спереди. И снова – не просто вторжение. Исследование. Сравнение.

— Разная проводимость, — прошептала женщина, её глаза горели в синем свете. — Разная плотность нервных окончаний. Разный… спектр отклика. Ты не просто заражена. Ты… специализирована. Как если бы инфекция… или что бы это ни было… готовило в тебе конкретный инструмент. Для конкретной цели.

Она вынула пальцы и снова отступила, созерцая Еву в этой полной, шокирующей открытости. Её собственное возбуждение было теперь чисто интеллектуальным.

— Им нужно видеть, — сказала она, кивая в сторону Кирана и старшего, которые всё ещё сидели, прижавшись к стене, их лица были бледными масками ужаса. — Они должны понять. Не на уровне страха. На уровне… данных. Наблюдения.

Она не ждала согласия Евы. Она взяла её за бедро и мягко, но неумолимо развернула ещё немного, чтобы свет из пролома падал прямо между её ног, освещая и выпуклость, и всё остальное в одном, неразрывном ракурсе. Поза стала ещё более неестественной, выставленной напоказ.

— Смотрите, — сказала женщина мужчинам, и её голос звучал с трибуны лекционного зала. — Видите контраст? Видите фокус излучения? Видите, как структура спереди и сзади не дублируют, а дополняют друг друга? Это не уродство. Это адаптация. Самая совершенная, какую я видела. И мы… — она обвела взглядом их всех, включая себя, — мы, возможно, первые свидетели новой… морфологии. Вызванной… диалогом со средой.

Ева лежала в луче чужого света, её тело полностью открытое, изученное, превращённое в экспонат. Но внутри неё не было стыда. Была странная, холодная гордость. Её нагота, её изменения – всё это было не слабостью, не болезнью. Это было её оружие, её язык, её значение. И теперь, под холодным, аналитическим взглядом женщины и остекленевшими от ужаса взорами мужчин, она осознавала это с абсолютной ясностью. Она была вестником. Или инструментом. И тот факт, что её можно было развернуть, осветить и изучить со всех сторон, только подтверждал её мощь. Она была читаема. А значит – значима. В этом новом, ужасном мире, где за стенами что-то ждало, её тело было самой важной книгой. И она только что позволила прочесть в ней первые, самые шокирующие строки.

Синий свет из пролома продолжал литься ровным, призрачным потоком, превращая центр камеры в сюрреалистичную витрину. Женщина, стоя на коленях за Евой, не прекращала своего методичного исследования. Но её движения изменились. Из точечного зондирования они превратились в нечто ритмичное, почти механическое. Её взгляд, острый и оценивающий, был прикован к двум мужчинам, прижавшимся к стене. Она видела, как их первоначальный ужас начал смещаться. Как их глаза, сначала остекленевшие, теперь непроизвольно скользили по освещённой сцене, цепляясь за контрасты света и тени на обнажённых телах, за откровенность позы Евы, за её собственную, демонстративно-точную работу.

И женщина стала подыгрывать этому взгляду. Её пальцы, двигавшиеся внутри Евы, задали чёткий, неспешный ритм. Входили, выходили. Не быстро. С отстранённой, клинической регулярностью метронома. И с каждым движением она слегка меняла угол, демонстрируя то одну, то другую анатомическую деталь в самом выигрышном, самом шокирующем ракурсе. Она оттягивала, открывала, поворачивала – делала всё, чтобы мужчинам было видно. Процесс. Механика. И реакцию Евы – лёгкие судорожные подрагивания, едва слышные прерывистые выдохи, которые звучали громче любых стонов в этой звенящей тишине.

Киран первым не выдержал. Его дыхание, до этого прерывистое от страха, стало глубже. Он попытался отвести взгляд, но его голова, будто против воли, поворачивалась обратно. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, но напряжение в них было иного рода. Оно сползало вниз, к паху, где сморщенная тряпочка начала неестественно вытягиваться.

Женщина заметила это. Её губы тронула едва заметная улыбка. Она замедлила ритм, но сделала следующее движение особенно глубоким и отчётливым, сопровождая его лёгким, влажным звуком, который в тишине прозвучал как выстрел.

Старший, до этого казавшийся полностью сломленным, также дрогнул. Его взгляд, пустой и направленный в никуда, медленно, с огромным усилием, опустился. Уставился на сцену. В его глазах был тупой, животный шок, постепенно перетекающий во что-то иное. Что-то примитивное и неотменимое. Его собственная рука бессознательно потянулась к члену, но остановилась, замерла.

Женщина видела и это. Она сменила тактику. Теперь её движения стали не просто ритмичными, а нацеленными. Она явно искала внутри Евы те точки, те реакции, которые вызывали максимальный отклик не у самой Евы, а у наблюдающих мужчин. Когда Киран невольно поёжился и сглотнул, увидев, как при определённом угле открывается что-то глубоко внутри, женщина задержалась именно на этом движении, повторила его несколько раз, медленно, демонстративно.

Это была изощрённая пытка. Не для Евы – та уже пребывала в своём собственном, отстранённом состоянии открытости. Это была пытка для мужчин. Их страх, их сопротивление, их остатки разума методично размывались этим навязчивым, гипнотическим зрелищем, подстроенным под малейшие движения их собственной, пробуждающейся физиологии.

Член Кирана напрягся, приобретя природную форму. Он застонал, закрыл глаза, но это не помогло. Образы горели под веками. Его рука наконец упала на себя чтобы… прикрыть? Прижать? Сдержать?

Женщина ускорила ритм. Звуки стали влажнее, отчётливее. Она следила за старшим. Видела, как его собственное тело, несмотря на все усилия воли, начало отвечать. Медленно, неумолимо. Физиология также выдавала его. Она сделала движение особенно резким, почти грубым, и в тот же миг старший издал сдавленный, хриплый звук, и его рука судорожно вцепилась в собственную промежность, будто пытаясь подавить мятеж изнутри.

Но подавить было уже нельзя. Цепная реакция, запущенная Евой и отточенная женщиной, достигла критической массы.

Киран первым не выдержал. С тихим, отчаянным рычанием он потянул кожу вниз. И то, что предстало взгляду, было уже не просто возбуждением. Это было раскрытие. Плоть, тёмно-багровая, напряжённая до сияния в синем свете, полностью высвободилась из крайней плоти. Головка, огромная и луковичная, налилась кровью до фиолетового оттенка, её поверхность была глянцевой, влажной, и она действительно напоминала шляпку какого-то чудовищного, спелого гриба, готового выпустить споры. Он держался за него дрожащей рукой, его лицо было искажено мукой и невероятным, вынужденным наслаждением.

Женщина замерла, наблюдая. Её глаза блестели холодным торжеством учёного, подтвердившего гипотезу. Она медленно вынула пальцы из Евы и повернулась к старшему.

Его сопротивление длилось на секунду дольше. Но вид полностью обнажённого, преображённого органа Кирана, эта демонстрация абсолютной, животной стихии, стала последним ударом. Его собственное тело, уже готовое, откликнулось синхронно. Он просто позволил этому случиться. Напряжённый, сияющий влагой стержень с огромной, тёмной, грибовидной головкой, пульсирующей в такт бешеному сердцебиению. Он выглядел даже более чудовищно, чем у Кирана – старше, с более выраженными венами, но с той же абсолютной, нечеловеческой готовностью.

Оба мужчин, откровенные до неприличия, их тела выдали последнюю тайну, последний бастион контроля. И они смотрели на женщину, на Еву, на эту сцену, которая их к этому привела. В их взгляде был стыд и непреложное, физиологическое признание поражения. Они были разоружены. Методичным, безжалостным возбуждением, превращённым в оружие холодным расчетом женщины и пассивным, но мощным излучением Евы.

Женщина удовлетворённо вытерла пальцы о своё бедро и откинулась назад, наблюдая за результатами своего «эксперимента». Мир за стенами, судя по усилившемуся свечению, также внимательно наблюдал. И, возможно, аплодировал.

Синий свет лежал на них, как тяжёлое покрывало. Воздух гудел от низкочастотного тона, исходящего из пролома, и от прерывистого, хриплого дыхания мужчин. Они поднялись, обнажённые и преображённые, их тела демонстрировали полную, животную готовность, но в их глазах всё ещё плескалась растерянность, остаток сломанной воли. Они были орудиями, лишёнными цели.

Женщина поднялась с колен. Её движения были плавными, уверенными, движениями режиссёра, расставляющего декорации для финальной сцены. Она подошла сначала к Кирину, взяла его за локоть.

— Подойди, — сказала она, и её голос звучал не как приказ, а как констатация следующего шага в протоколе. — Она ждёт. Твоё место — здесь.

Она подвела его к Еве, всё ещё стоявшей в той же открытой позе и заставила встать на колени. Затем она наклонилась, одной рукой поправила положение таза Евы, другой — направляя Кирина. Её пальцы обхватили его напряжённый, сияющий орган, навели на цель, скорректировали угол.

— Медленно, — прошептала она ему прямо в ухо. — Пока не встретишь сопротивление. Потом остановись.

Киран, ведомый её волей и собственным слепым инстинктом, повиновался. Он подался вперёд. Напряжённая плоть встретила сопротивление, затем мягко, но неотвратимо преодолела его. Он вошёл. Его тело вздрогнуло, из груди вырвался долгий, дрожащий выдох. Он замер, как ей и было приказано.

Женщина удовлетворённо кивнула и отпустила его. Теперь её внимание переключилось на старшего. Он стоял неподвижно, наблюдая, как его подчинённый занимает позицию. В его глазах не было ревности или гнева. Было пустое ожидание своей очереди в неизбежном процессе.

— Твой ход, — сказала женщина, подходя к нему. Её прикосновение к нему было менее уверенным, но столь же неумолимым. — С другой стороны. Чтобы уравновесить.

Она провела его вокруг Евы, к противоположной стороне. Здесь ей пришлось потрудиться больше. Поза Евы была неудобной для второго участника. Женщина нахмурилась, её брови сошлись. Она заставила Еву слегка изменить положение бедра, приподняться выше на локтях. Потом снова взялась за старшего, чтобы он лег под Еву, не нарушив ее положения. Она направляя его с той же методичной точностью. Его вход был более резким, менее плавным – в нём всё ещё чувствовалась остаточная ярость, превращённая в физическое действие. Он также вошёл и замер, его челюсти сжались от усилия сдержать стон.

Теперь оба мужчины были внутри Евы, каждый со своей стороны. Они один стоял, другой лежал, не двигаясь, их тела образовывали странную, напряжённую арку. Картина была одновременно отталкивающей и гипнотической в своей симметричной неестественности.

Именно тогда Ева заговорила. Её голос, тихий, но абсолютно ясный, прозвучал снизу, из самого центра этого сплетения.

— Не так, — сказала она. — Глубже. Оба. Чтобы… чтобы упёрлись. В перегородку. Одновременно.

Она не объясняла, что имела в виду. Но женщина поняла мгновенно. Её глаза вспыхнули интересом. «Перегородка». Тонкая стенка плоти, разделяющая два канала. То самое место, которое она исследовала пальцами. Точка максимального напряжения, максимальной «проводимости».

— Да, — выдохнула женщина, и в её голосе звучало восхищение идеей. — Совместное давление. Максимальное растяжение. Это может… спровоцировать качественно иной резонанс.

Она снова взялась за работу. Теперь её движения стали ювелирными. Она поправляла угол Кирана, заставляя его наклониться чуть сильнее. Потом заставила старшего выползни из-под Евы, и войти в нее спереди, после того как она выпрямила Еву, теперь она стояла на коленях, в объятиях Кирана. Она легла на бок рядом с Евой, чтобы видеть всё под правильным углом, и жестами направляла мужчин. Еще раз убедилась, что член старшего идет под правильным углом. Его толстый орган растянул Еву изнутри так, что клитор полностью распластался на его возбужденной плоти. Она не сдержалась, чтобы не погладить его пальцем и скомандовала.

— Медленно... Вместе.

Мужчины, ведомые её голосом, как куклы на нитках, синхронно двинулись вперёд. На их лицах отразилась гримаса – смесь интенсивного ощущения от невероятного давления и странного, извращённого удовлетворения от точности выполнения.

Ева вздрогнула всем телом. Её спина выгнулась неестественной дугой. Из её горла вырвался беззвучный, хриплый выдох. Ощущение было всепоглощающим. Это не было просто двойным проникновением. Это было разделение. Чувство, будто её изнутри растягивают на две части, но не разрывают, а, наоборот, соединяют через это напряжение. Два чужеродных, мощных тела упёрлись в ту самую тонкую мембрану, давили на неё с двух сторон. И под этим двойным давлением что-то внутри неё… звенело. Как натянутая струна, готовая лопнуть или зазвучать с невиданной силой.

Женщина наблюдала, затаив дыхание. Она видела, как всё тело Евы напряглось, как кожа на животе натянулась, обрисовывая внутреннее давление. Видела, как у мужчин на лбу выступил пот, как их собственные тела отвечали на это невероятное ощущение судорожными пульсациями.

— Держите, — прошептала она. — Не двигайтесь. Держите давление.

Они держали. Замершие, сплетённые в одну мучительную, совершенную скульптуру под голубым светом. Это был эксперимент на пределе возможностей плоти. Ритуал, смысл которого был ясен только Еве и, возможно, тому, что светилось за стеной. А мужчины были просто живыми инструментами, идеально пригнанными друг к другу и к объекту исследования руками женщины-инженера, превратившей акт совокупления в акт безупречной, жуткой механики.

Тишина, тяжёлая и звенящая от напряжения, длилась, казалось, вечность. Три тела, сплетённые в невыносимо тесный узел, замерли на грани. Синий свет из пролома лился на них, подчёркивая каждую дрожащую мышцу, каждый блестящий от пота изгиб.

А потом чаша переполнилась.

Терпение Евы, её пассивное принятие роли объекта исследования, лопнуло. Внезапно, с тихим, хриплым рычанием, вырвавшимся из самой глубины её горла, она рванулась вперёд. Нет, не вперёд – назад. Она начала насаживаться на них с яростной, отчаянной силой, опрокидывая хрупкий баланс, который выстроила женщина. Это были судорожные, остервенелые толчки, каждый из которых вгонял мужчин глубже, заставляя ту самую перегородку внутри неё растягиваться до немыслимых пределов.

— Держи её! — крикнула женщина. Эксперимент выходил из-под контроля.

Киран и старший, захваченные врасплох этой внезапной, дикой агрессией, инстинктивно попытались удержать позицию. Их мышцы вздулись от усилия, лица исказились гримасами напряжения. Они уперлись, пытаясь сдержать её натиск, сохранить то самое одновременное давление, которое она же и потребовала. Но Ева была неудержима. Её тело, заряженное всем накопленным за время плена страхом, яростью, болью от исследований и шоком от внутренних изменений, выплеснулось наружу в этом слепом, животном движении. Она насаживалась на них, как на колья, будто пытаясь проткнуть себя насквозь, разорвать изнутри и этим разрывом уничтожить всё – и боль, и страх, и саму себя.

Женщина металась рядом, её руки бессильно повисали в воздухе, не зная, куда приложиться, чтобы остановить этот хаос. Она видела, как лица мужчин багровеют от усилия, как их тела трясутся. Видела, как глаза Евы, широко раскрытые, смотрят в пустоту, но видят что-то внутри себя, что-то невыносимое, требующее выхода.

Кульминация наступила внезапно и сокрушительно.

Ева, в середине очередного яростного толчка, замерла. Всё её тело свело судорогой такой силы, что казалось, кости затрещат. Из её горла вырвался немой, разрывающийся вопль, который так и не стал звуком. Её спина выгнулась в невозможную дугу, живот втянулся, а затем её затрясла серия таких сильных, беспорядочных конвульсий, что мужчины не смогли удержаться.

Их хватка, и так бывшая на пределе, ослабла. Под действием её судорожных движений и собственного невероятного напряжения, они были буквально вытолкнуты наружу. Выскочили с глухим, влажным звуком, потеряв опору и равновесие.

И в тот же миг, лишённые сдерживающего давления, их собственные тела, доведённые до крайности всей этой пыткой, отозвались. Два густых, горячих потока вырвались из них почти синхронно, не целясь, не контролируемо, а дико, хаотично. Они облили Еву, её спину, бёдра, часть залила холодный металлический пол. Это было не просто извержение страсти, а финальный акт преклонения перед силой, которая их сломала и использовала.

Женщина, наблюдающая за этим крахом своего идеального эксперимента, сначала застыла в шоке. Но потом в её глазах вспыхнуло нечто иное. Жажда не упустить ни капли данных. Ни капли этого… выброса энергии, этого материального свидетельства краха.

Она бросилась вперёд, на колени, прямо в лужу на полу. Её движения были быстрыми, жадными. Она не просто подставилась под остаточные капли. Она полезла под Еву, всё ещё бьющуюся в остаточных конвульсиях, и к мужчинам, тяжело дышащим и опустошённым. Она ловила ртом, ладонями, пыталась собрать, впитать это вещество. В её действиях не было эротики. Была какая-то первобытная, почти религиозная алчность. Как если бы она считала, что в этой сперме, в этом поту, в этой смеси жидкостей заключена какая-то частица той самой силы, того «заражения», той тайны, которую они все пережили. Она хотела её проглотить, вобрать в себя, стать её частью не через резонанс или заражение, а через самый прямой, самый животный способ – через плоть и кровь. Или то, что её заменяло.

Камера снова наполнилась звуками – тяжёлое, свистящее дыхание мужчин, тихие, прерывистые всхлипы Евы, и хлюпающие, жадные звуки, которые издавала женщина, ползая по полу. А над ними всё так же лился безразличный голубой свет, и из пролома доносился ровный, одобряющий гул. Система, или что бы там ни было, наблюдало. И, судя по всему, финал этого акта человеческого саморазрушения и падения вызывал у неё полное удовлетворение.

ВОССОЕДИНИЕ

Рассвет на перевале так и не принёс тепла. Свет был серым, водянистым, он не согревал, а лишь прояснял контуры разрушения. Виктор сидел на камне, Магда – у его ног, точнее, она почти лежала, её голова уткнулась в его колени, а плечи судорожно вздрагивали. Допрос – если это можно было назвать допросом – был тихим. Он задавал вопросы плоским, безжизненным тоном, как машина, считывающая данные с повреждённого носителя.

— Что ты увидела в темноте?

— Ничего.

— Что значит «ничего»?

— Темноту. Которая не отвечает.

— Что ты чувствовала?

— Ничего. Пока не вернулась. Потом… всё.

Он спрашивал о деталях, о звуках, о запахах. Каждый её сбивчивый, оборванный ответ был как гвоздь, вбиваемый в крышку её собственной уверенности. Он методично, безжалостно разбирал её профессионализм, её идентичность охотницы в тени, доказывая, что в новом мире эти навыки – лишь призраки.

— Ты лучшая тень. Но в мире, где не видят теней, ты что?

Молчание. Потом тихий, надрывный звук, похожий на стон.

— Ничто. Шум на графике.

В этот момент она и упала. Её тело просто обмякло, как будто из него вытащили стержень. Она сползла с камня, на котором сидела, и упала грудью на его колени, обхватив его ноги руками. И начались рыдания. Не истеричные, а глубокие, беззвучные, сотрясающие всё её тело.

Виктор сидел неподвижно. Его рука лежала на её взъерошенных волосах, но это не было утешением. Это было констатацией факта. Он добился своего. Он вытащил наружу её крах. И теперь они сидели среди камней – два сломанных существа, одно – уничтоженное тишиной, другое – уничтоженное собственным искусством, не находящим зрителя.

Именно в этот момент из серой пелены утреннего тумана, стекавшего по склону, возникли фигуры.

Сначала показались двое мужчин. Они шли, пошатываясь, как лунатики, или как очень пьяные. Их одежда была в беспорядке, лица застыли в выражениях тупого шока и физического истощения. За ними, чуть поодаль, шла женщина. Её движения были резче, в них чувствовалась остаточная энергия, но её глаза горели нездоровым, лихорадочным блеском, её взгляд блуждал, не фокусируясь.

А за ними…

Из тумана вышла Ева. Совершенно голая. Её кожа, бледная и покрытая ссадинами, была испещрена полосами засохшей грязи, синяками и… другими следами. Следы пальцев, царапины, блестящие, засохшие потоки чего-то белесого на бёдрах и животе. Она пахла. Пахла за километр. Смесью пота, секреций, металла, страха и чего-то ещё, тёплого и животного, что заставляло желудок сжиматься. Но больше всего поражали её глаза. Они были ясными. Холодными. И абсолютно чужими. В них читалась странное, завершённое знание о себе. Как будто она посетила место, куда другим вход был заказан, и вернулась оттуда с ответом, который нельзя было выразить словами, только этим запахом и этой ледяной ясностью во взгляде.

Они остановились в нескольких метрах от Виктора и Магды. Мужчины просто замерли, уставившись в землю. Женщина уставилась на Магду, рыдающую у ног Виктора, с любопытством, словно рассматривала интересный экспонат.

А Ева медленно перевела взгляд на Виктора. Её глаза скользнули по его лицу, по его руке на голове Магды, по его культе, лежащей на камне.

Тишина повисла густая, нарушаемая только прерывистыми всхлипами Магды. Две группы – сломанные по-разному, но одинаково потерянные – смотрели друг на друга через утренний туман. Виктор понимал, не зная деталей, что произошло что-то столь же окончательное и чудовищное, как и крах Магды. И теперь эти два апокалипсиса встретились на пустынном перевале под безучастным небом. Вопрос был только в том, что они сделают друг с другом теперь, когда все старые правила, все старые страхи и все старые личности лежали в руинах у их ног.

Тишину разорвал голос женщины. Он звучал хрипло, но со странной властью – властью посвящённой, вернувшейся из ада с секретом.

— Вот они, — сказала она, указывая грязным пальцем на Виктора и Магду. Её глаза, блестящие, оценивали их, как оценивала бы инструменты. — Двое. С перевала. Мы заметили их тепловые и пси-следы ещё вчера, когда шли на засечку. Система их зафиксировала. Если бы они вместе подошли к укрытию ближе чем на пятьдесят метров… — она сделала резкий, отрезающий жест рукой, — …протокол «Молчание» активировался бы автоматически. Сканирование, целеполагание, ликвидация. Чисто. Без шума. Но рыскала только она одна. — Женщина кивнула в сторону Магды. — Не стали брать… пусть придут оба, а пришла ты.

Женщина посмотрела на Еву взглядом, который Виктор не смог дешифровать.

Магда, чьи рыдания при виде этой процессии на минуту затихли, резко подняла голову. Её лицо, заплаканное и опустошённое, выразило чистое, немое недоумение. Она оторвала взгляд от склонённой спины Евы и уставилась на женщину.

— Заметили? — её голос был хриплым от слёз, но в нём прозвучала первая за долгое время искра чего-то кроме отчаяния. Оскорблённого профессионализма. — Меня? Как?

Женщина усмехнулась, коротко и беззвучно. В её улыбке не было злобы, только холодное презрение знающего к заблуждающемуся.

— Конечно, заметили. Твоя тень, дорогуша, отбрасывает тепловое излучение. И пси-отпечаток. Даже приглушённый. Наши датчики видят не глазами. Они видят тепло, электромагнитные аномалии, микровибрации почвы. Тебе могло показаться, что ты слилась с камнем. Для системы «Аргус» ты была яркой, мигающей точкой на карте. Просто… низкоприоритетной.

Каждое слово было ударом молотка по остаткам самооценки Магды. Она не была ничем, как она решила, путаясь у них буквально под ногами. Просто её искусство было детской игрой в прятки перед лицом всевидящего, бездушного механизма.

Женщина, закончив свой вердикт, словно потеряла к ним интерес. Она повернулась к Еве. Её выражение смягчилось, стало почти… нежным. В этом было что-то чудовищное.

— Мне пора, — сказала она Еве тихо. — Они… — она кивнула на оцепеневших мужчин, — отвезут меня на базу. Для… дебрифинга. — В её голосе прозвучала ирония, но и доля настоящей тоски. Она была учёным. Ей хотелось остаться, изучать этот феномен дальше. Но протокол есть протокол. Или то, что от него осталось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она шагнула вперёд и обняла Еву. Обняла плотно, как обнимают родственника перед долгой разлукой. Ева стояла неподвижно, её тело не отвечало на объятие, но и не отстранялось.

Потом женщина сделала нечто, от чего у Виктора, всегда контролирующего себя, перехватило дыхание, а у Магды вырвался сдавленный возглас.

Женщина опустилась на колени прямо на холодный камень. Она приникла лицом к низу живота Евы, к той самой, изменившейся области, покрытой засохшими следами и синяками. И она не просто поцеловала. Она втянула в себя этот контакт. Долгим, влажным, откровенно чувственным поцелуем, полным того самого благоговейного ужаса и жажды обладания, что двигало ею в камере. Она прощалась с тайной, которую не разгадает, но ту, что явно изменило ею саму.

Поднявшись, её губы блестели, она вытерла их тыльной стороной ладони, не смущаясь.

— А вы, — она обернулась к мужчинам, и в её голосе снова зазвучала сталь. — Прощайтесь. Как подобает.

Мужчины, до этого стоявшие как столбы, вздрогнули. Они переглянулись, в их глазах читался стыд и полное отсутствие воли. Они подошли к Еве, которая медленно, будто выполняя ритуал, повернулась к ним спиной.

Они опустились на колени. Сначала нерешительно, потом, подгоняемые взглядом женщины, склонились и прикоснулись губами к её ягодицам. Это были не поцелуи. Это были поклоны.

Женщина наблюдала, и на её лице расплылась широкая улыбка.

— Нет, нет, — сказала она, качая головой. — Не так. Вы были внутри. Оставили в ней часть себя. Почтите то место, которое вас приняло. Точно то место.

Мужчины замерли. Киран, молодой, содрогнулся всем телом. Старший закрыл глаза, его лицо исказила гримаса крайнего унижения. Но они повиновались. Старший, не поднимаясь с колен переполз вперед. Их головы опустились ещё ниже. Их языки, дрожащие и неохотные, коснулись сначала одного, потом другого растянутого, покрасневшего отверстия, всё ещё влажного от их недавнего насилия и её выделений. Они облизывали следы своего же пребывания под чутким руководством женщины, которая наблюдала за этим с видом художника, завершающего картину.

Магда смотрела на эту сцену, её рот был приоткрыт. Шок от услышанного («Заметили. Конечно.») смешивался с отвращением и леденящим пониманием. Эти люди… они захватчики или учёные. Они были сломлены чем-то, что исходило от Евы. И этот ритуал унижения был финальным актом их посвящения в эту новую, ужасную реальность.

Женщина, наконец удовлетворённая, кивнула. Она посмотрела на Виктора и Магду в последний раз.

— Она спасла вам жизнь, просто находясь там, — бросила она им, указывая на Еву. — Вы должны ей. Хотя… — её взгляд скользнул по культе Виктора, по шрамам Магды, — в вашем состоянии это вряд ли что-то изменит.

Она развернулась и, не оглядываясь, пошла в туман, в сторону, откуда пришли. Мужчины, пошатываясь, поднялись и поплелись за ней, как привязанные собаки.

А на перевале остались трое: Виктор, Магда и Ева. Ева стояла, голая и пахнущая, её спина к ним. Виктор смотрел на неё, пытаясь понять, что за существо вернулось к ним и что этот чудовищный прощальный ритуал значил для их будущего. А Магда смотрела в пустоту, туда, где скрылась женщина, и в её глазах, среди обломков, шевельнулась двойная искра: темная – ненависть к тем, кто увидел и счёл недостойным даже ликвидации; и яркая – ошеломляющей любови к той, чье присутствие спасло ей жизнь, заплатив за это цену, которую Магда даже не могла до конца осмыслить.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Лагерь казался одновременно знакомым и чужим. Они отмылись в ледяном ручье до скрипа, съели немного запасов. Тишина между ними была густой, наполненной невысказанным: шоком Магды, холодной ясностью Евы, тяжёлой, аналитической тишиной Виктора. Обычные ритуалы – проверка оружия, раскладка шкур – выполнялись механически.

Когда стемнело и костёр разгорелся, Ева, сидевшая до этого неподвижно, подняла голову. Огонь играл на её лице, которое казалось высеченным из более твёрдого материала, чем раньше.

— У меня есть одна фантазия, — сказала она просто. Голос её был ровным, как если бы она объявляла, что сейчас пойдёт дождь.

Магда вздрогнула, оторвавшись от созерцания пламени. Виктор медленно перевёл на неё взгляд.

— Она пришла ко мне, когда вас не было. И когда те, другие… схватили меня. Она была ярче реальности. Теперь я хочу сделать её реальностью. Сегодня. Во всех подробностях.

Она встала, подошла к плоскому камню, где лежали три камешка для жребия. Но не взяла их. Она взяла три уголька из костра, ещё горячих, и положила на камень.

— Сегодня жребий не нужен. Сегодня роли распределены. Я — режиссёр. Вы — исполнители. И зрители. Друг для друга.

Она разделась первой. Её тело в свете костра было картой недавней битвы: свежие синяки на бёдрах и груди, царапины, и та самая, теперь ещё более отчётливая, выпуклая тёмная тень между ног.

— Ложись, — сказала она Виктору, указывая на расстеленные в центре шкуры.

Молча, с лицом учёного, соглашающегося на рискованный эксперимент, он лёг на спину. Его культя с тёмным наконечником лежала рядом с телом, безжизненная.

— А ты, — Ева повернулась к Магде, — сядь здесь. Сбоку. Чтобы видеть всё. Твоя задача – наблюдать. И… отражать. Когда придёт время.

Магда, всё ещё бледная, с глазами, в которых плескались осколки её краха, медленно опустилась на указанное место. Было лихорадочное, болезненное ожидание. Обещание Евы задело самую глубокую, тёмную струну в ней.

Ева опустилась на колени между ног Виктора.

— Сначала я слушаю его зов, — прошептала она, больше для себя. — Глубинный. Тот, что всегда с ним. От Башни. От потерь. От железа.

Её пальцы начали медленно водить по его коже. Она поднималась к его груди, обводила соски, спускалась по бокам. Потом она взяла его левую, живую руку и положила её себе на грудь. — Чувствуй мой отклик, — сказала она. — Не думай. Чувствуй кожей.

Затем она сделала то, о чём говорила в своём сне. Она наклонилась и взяла его член в руку. Её пальцы скользили по всей длине, ощупывали каждую вену, форму головки, эластичность кожи. Она видела, как под её прикосновением, холодным и аналитичным, он начал оживать. Не быстро. С тяжёлой, неотвратимой силой, как поднимающийся из глубины левиафан.

Магда, наблюдая, затаила дыхание. Это было не похоже ни на что из их прежних ритуалов. Это была не совместность. Это было предъявление. Ева вызывала его аномалию на поверхность, но делала это не через страх или боль, а через безжалостное, почти сакральное внимание. И это внимание действовало сильнее любой опасности.

Когда он достиг той самой, пугающей полноты, Ева остановилась. Она посмотрела на Магду. Магда кивнула, не в силах вымолвить слово. В её глазах, среди ужаса, вспыхнула та самая, жадная искра, которую она боялась потерять. Она видела это. Искусство. В самом странном, самом запретном его проявлении.

Теперь Ева обратилась к Магде. — Твоя очередь. Ложись рядом. На спину.

Магда повиновалась, её движения были скованными, будто она боялась спугнуть происходящее. Ева помогла ей лечь, расположив её так, чтобы её тело было зеркалом Виктору, их бёдра почти соприкасались.

— Теперь ты, — сказала Ева Виктору, — протяни руку. Положи её на неё. Туда же, где моя рука была на тебе. На живот.

Виктор, его лицо было напряжено от концентрации на внутренних ощущениях, медленно протянул свою живую руку и положил ладонь на низ живота Магды. Та вздрогнула от прикосновения. Его прикосновение было тёплым, твёрдым, и оно несло в себе эхо того прекрасного возбуждения, которое Ева только что вызвала в нём.

— Хорошо, — прошептала Ева.

Она переместилась. Встала на колени над Магдой, лицом к её ногам. — Я буду проводником. И переводчиком.

Она наклонилась к Магде. Не давая Магде опомниться, Ева взяла её руки и направила их. Одну – к члену Виктора. Другую – к своему собственному, изменённому месту.

— Держи. Чувствуй разницу. — Магда, ведомая, обхватила твёрдый, горячий стержень Виктора и одновременно коснулась выпуклой, пульсирующей плоти Евы. Контраст был ошеломляющим. — Он – колонна. Я – арка. А ты… ты – пространство между ними, которое нужно заполнить.

Потом Ева ловко, с той же методичной точностью, что была у той женщины в укрытии, но наполненной иным смыслом, она начала готовить Магду. Её пальцы, смазанные её же собственной влагой, работали без спешки, открывая, растягивая, находя те самые точки, которые она открыла в себе в одиночестве. Она делала это на виду у Виктора, чтобы он видел, как меняется лицо Магды, как её страх тает, сменяясь шоком, а затем глубоким, непроизвольным откликом.

— Теперь, — сказала Ева Виктору, не оборачиваясь. — Медленно. Ты входишь в неё. Только начать. Не глубоко.

Виктор, следуя инструкции, приподнялся и осторожно, под её руководством, вошёл в Магду. Та ахнула, её глаза расширились. Ева улыбнулась. Установка первого опорного пункта в архитектуре её фантазии.

Затем Ева обильно смазала большой палец своей правой руки, а другой рукой отодвинув яички Виктора, приложила подушечку указательного пальца к тому маленькому, плотному отверстию. Не проникая внутрь мочевого канала, как в сне, она провела пальцем по всей его длине вниз. К промежности. И когда он остановился, очень медленно ввела большой палец ему в анус. И начала давить. Медленно, неумолимо, массируя и растягивая саму промежность извне и изнутри, создавая невыносимое, двойное давление.

Виктор застонал звуком, вырвавшимся из самой глубины. Его тело напряглось до предела. Это было всепоглощающе. Его член внутри Магды запульсировал с новой силой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Теперь твоя очередь, — Ева посмотрела на Магду. Её левая рука, всё это время лежавшая на ее изменённом месте, двинулась. Она взяла другую Магдину руку и направила два её пальца к себе сзади. — Войди в меня. Чтобы замкнуть круг.

Магда, ведомая гипнозом происходящего, повиновалась. Её пальцы вошли в Еву сзади. И в этот момент Ева сама, с тихим, решительным выдохом, опустилась на Магду, приняв в себя спереди то, что Магда прижимала рукой – свою собственную выпуклость, направленную и подготовленную. Это был акт самопроникновения, опосредованный через тело другого, невероятно сложный и интимный.

Теперь они были соединены все трое. Виктор в Магде. Магда в Еве сзади. Ева в себе спереди, через посредничество Магды. И пальцы Евы, давящий на промежность Виктора и выгибающий ее изнутри, создавал точку замыкания, общую точку напряжения для всех.

— Двигайся, — приказала Ева Виктору, её голос был сдавленным. — Медленно. И она… двигай пальцами в такт ему.

Движение началось. Медленное, синхронизированное. Оно шло от Виктора – толчок в Магду, который заставлял её тело двигаться, а её пальцы внутри Евы – синхронно углубляться. Это движение, в свою очередь, заставляло Еву двигаться на её руке, усиливая давление на её собственную внутреннюю точку. А каждое её движение отдавалось в пальцы, давящем на Виктора, создавая петлю обратной связи.

Это был жвой, дышащий, стонущий механизм, где каждое звено зависело от другого. Никто не мог ускориться или замедлиться в одиночку. Контроль был потерян. Осталась только взаимозависимость.

Ева следила за Магдой. Та лежала, её глаза были прикованы к месту соединения её тела с Виктором, к тому, как его огромное, тёмное, сияющее от напряжения и ее вылений тело движется внутри неё. Было созерцание. То самое, которого она боялась лишиться. Она видела не просто секс. Она видела реализацию фантазии Евы, видела себя как часть сложнейшей скульптурной композиции, видела Виктора во всей его «величественной» аномалии, но теперь эта аномалия была вписана в общий замысел. Это было произведение искусства. И она была внутри него и оно было внутри ее.

— Его яйца, — прошептала Ева, её дыхание было прерывистым. — Возьми их. В ладонь.

Магда, не отрывая взгляда, отпустила руку, которая прижимала аномалию Евы к её вульве, и аномалия слегка выгнулась, но не выскочила. Её пальцы, дрожа, обхватили мошонку Виктора. Она чувствовала, как внутри перекатываются плотные, тяжёлые шары. Доказательство жизни и силы в самом уязвимом месте.

— Теперь… все, — выдохнула Ева. Её собственное тело было на пределе. Петля обратной связи затянулась до максимума. Ощущения из всех точек – от пальца на и внутри Викторе, от внутреннего давления Магды, от собственного проникновения – слились в один белый шум экстаза, в котором не было ни мысли, ни личности, только чистая, синхронизированная физиология.

Она увидела, как глаза Магды закатываются, как её тело начинает биться в немых конвульсиях. Увидела, как лицо Виктора искажается абсолютным, сокрушительным освобождением от всех форм контроля. И почувствовала, как её собственный оргазм, многослойный и всепоглощающий, начал подниматься не из одного места, а сразу ото всюду – из растянутой перегородки, из точки давления, из самого сознания того, что её фантазия, её сон, её месть миру и её дар им – всё это воплотилось здесь, в плоти, в движении, в этом троекратном, идеально синхронном крике, который вырвался из их глоток в ночное небо плато.

Они рухнули вместе, сплетённые, мокрые, дышащие на один лад. Механизм распался, оставив после себя тяжёлую, сладкую тишину, нарушаемую биением трёх сердец, которые ещё долго стучали в унисон, как эхо только что отзвучавшей симфонии, партитуру к которой написала Ева в своих одиноких кошмарах и явь которой они только что прожили до последней, шокирующей ноты.

НОВАЯ ЖИЗНЬ

Прошло несколько недель. Знамение проявилось не сразу. Сначала – странная, металлическая горечь во рту у Магды по утрам. Потом – обострившееся, почти болезненное обоняние, которое заставляло её чуять запах далёкого ручья и плесени в скалах за километр. А затем, однажды на рассвете, когда Виктор осторожно, как всегда, положил ей руку на ещё плоский живот, он замер. Его пальцы, привыкшие читать текстуру кристаллов и кожи, уловили едва заметную, новую вибрацию.

Они не сказали ничего Еве. Но она узнала. Узнала по тому, как Магда стала чаще прикасаться к своему животу, неосознанно, защищающим жестом. По тому, как в её глазах, помимо привычной теперь твёрдости и тлеющей тревоги, появилась новая, осторожная глубина. И по тому, как Виктор стал наблюдать за Магдой с тем же сосредоточенным вниманием, с каким когда-то изучал архивы, но теперь в его взгляде была не аналитика, а молчаливая, почти суеверная фиксация факта.

Сама Ева изменилась. Её буйная, разрушительная энергия, выплеснувшаяся в ритуалах и фантазиях, словно устоялась, отстоялась. Она стала тише, её движения плавнее, но в них появилась новая, неоспоримая уверенность. Она была центром, вокруг которого вращалась их хрупкая общность, и теперь, с новым знанием, её роль обрела окончательный смысл.

Вечер был тихим, безветренным. Огни на соседних склонах больше не появлялись – с тех пор, как трое учёных ушли в туман. Мир, казалось, затаился. Они сидели у костра, и Ева смотрела на живот Магды, скрытый под простой рубахой.

— Сегодня не будет жребия, — сказала она, и её голос был мягким, но не допускающим возражений. — Сегодня будет ритуал для закрепления.

Магда встретила её взгляд, улыбнулась и медленно кивнула. Виктор улыбнулся на улыбку Магды лишь опустил голову в знак согласия.

Ева встала и подошла к Виктору. Она нежно, но уверенно положила ему руку на плечо, заставив лечь на спину на мягкие шкуры. Потом повернулась к Магде и протянула ей руку.

— Ты знаешь, что делать. Ты чувствуешь его.

Магда поднялась. Её движения были не такими ловкими, как раньше, в них появилась новая, бережная тяжесть. Она встала над Виктором, коленями по обе стороны от его бёдер, и опустилась не сразу, а медленно, как бы давая ему время.

Ева опустилась на колени сбоку. Её глаза были прикованы к тому месту, где тела должны были соединиться, но из-за живота уже не видела его. Она протянула руку и обхватила член Виктора. Он уже был наполовину возбуждён – от близости, от обстановки, от её прикосновения. Под её пальцами он ожил полностью, став тем самым, знакомым «жезлом» – твёрдым, тёплым, с мощной пульсацией у основания.

— Теперь, — прошептала Ева Магде, направляя его рукой.

Магда, ведомая, начала опускаться. Ева направляла головку к входу. Контакт. Легкое давление. И затем – медленное, неотвратимое погружение.

Виктор ахнул. Звук был сдавленным, полным ошеломляющей интенсивности. Его кожа, его плоть ощутили необычайную, почти болезненную тугость, новую плотность, которая обхватила его с незнакомой силой. Это было иное тело. Тело, уже начавшее меняться изнутри, готовящее колыбель. Натяжение было совершенным, невыносимым и восхитительным.

Услышав его стон, Магда инстинктивно откинулась назад, опершись руками о его руки, которые он подставил ее рукам. Эта поза раскрыла её ещё больше для Евы.

И тут Ева начала своё дело. Её левая рука легла на низ живота Магды, чуть выше того места, где они были соединены, как бы обозначая и благословляя точку зачатия. А правая… Правая рука начала медленно, плавно двигаться вверх по «жезлу» Виктора, от основания к тому месту, где он исчезал в теле Магды. Её пальцы чувствовали пульсацию, тепло, ту самую фантастическую тугость и передавали это знание через прикосновение – и Виктору, и Магде.

А её голова склонилась ниже. К тому месту, где сходились их тела. Её губы нашли клитор Магды, набухший и чувствительный от беременности, и начали целовать его с бесконечным, ритуальным вниманием. Каждый поцелуй был точным, лёгким, как падение капли. Он отзывался вибрацией в самой глубине Магды, усиливался тугой хваткой её внутренних мышц вокруг Виктора и по нервным путям передавался ему, смешиваясь с ощущениями от движущейся по нему руки Евы.

Им не нужно было двигаться. Движение было задано и контролировалось Евой. Её рука, скользящая вверх-вниз по длине Виктора, была единственным поршнем этого идеального механизма. Её губы на клиторе Магды – единственным внешним стимулом. А внутренняя связь – та самая тугая, изменённая плоть Магды и откликающаяся на каждую вибрацию плоть Виктора – делала всё остальное.

Это было не соитие. Это было освящение. Троица, замкнутая в круг благодати и необходимости. Виктор лежал, отданный на волю ощущений, его глаза были закрыты, на лице – выражение предельной концентрации. Магда, откинувшись, смотрела в звёздное небо, её тело трепетало под двойным воздействием, а рука лежала на животе, будто охраняя зарождающуюся жизнь внутри.

Оргазм пришёл к ним как медленное, неизбежное затопление. Он начался с тихого, протяжного стона Виктора, когда движения руки Евы достигли совершенного, невыносимо-точного ритма. Он продолжился глубокой, содрогающей дрожью Магды, когда губы Евы нашли нужную частоту, и волна накатила из самой её утробы. И завершился тихим, благоговейным выдохом самой Евы, которая, чувствуя, как их тела замирают в кульминации, приложила ладонь к своему животу, словно принимая этот всплеск жизни, этот финальный аккорд их странной, страшной и прекрасной симфонии.

Они лежали так ещё долго, сплетённые, неподвижные. Костер потрескивал. Где-то далеко кричала ночная птица. Внутри Магды, в тишине, уже бился новый, крошечный ритм. А на плато, под холодными звёздами, три изгнанника, три монстра, три творца обрели, наконец, совершенное, молчаливое понимание. И знание, что какой бы ужас ни таился за горами, эта связь, это зачатое в муках и выношенное в странной любви дитя их общего падения – и есть их единственный, настоящий ответ на безразличие вселенной. Ответ, написанный не в кристаллах, не в архивах и не в протоколах, а в самой плоти, которая научилась петь в унисон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

ЭПИЛОГ

Тишина была густой, как смола. Отдаленное эхо их синхронных криков еще вибрировало в костях. Виктор лежал, чувствуя, как его плоть, опустошенная и невесомая, медленно возвращается к себе. И в этой тишине, в этой после-пустоте, он уловил первую, неоспоримую, почти оскорбительную переменную.

Тепло. Легкое покалывание у основания позвоночника. Небольшое, но уже отчетливое сжатие где-то в глубине живота. Нервные окончания, только что взорванные сверхнагрузкой, снова начинали искать. Факт, отметил аналитический ум Виктора, оргазм не конечная точка. Он лишь наиболее интенсивная фаза в непрерывном, автономном процессе вечного желания. Константой. Желание можно было игнорировать, подавлять, направлять, но нельзя было выключить. Оно всегда возвращалось. Сначала — тихим зудом под кожей, зачиналось. Потом — тяжестью в крови. Потом — полноводной, требовательной волной.

Виктор открыл глаза. В свете тлеющих углей он увидел профиль Евы. Она не спала. Ее рука лежала на бедре, пальцы слегка шевелились, будто рисуя новую траекторию. Она уже чувствовала то же самое. Он знал это по ритму ее дыхания, по тому, как ее взгляд был направлен на звезды, но сосредоточен где-то внутри, на этой новой, зарождающейся карте.

— Оно уже возвращается, — тихо сказал Виктор.

Ева медленно повернула к нему голову.

— Да, — выдохнула она. — Всегда так. В Башне думали, что можно его вызвать и потушить ритуалом. Как костер. Зажечь и погасить. Их святыня была пустым очагом. А это – не костер. Это дыхание.

Магда, лежавшая между ними, слегка вздрогнула. Ее рука на животе сжалась.

— И здесь... тоже, — прошептала она.

Виктор смотрел на них. Они не достигли просветления. Они были пойманными в ловушку бесконечного эксперимента. Каждый оргазм не давал окончательного ответа. Он лишь менял условия задачи, предлагая новый, уникальный набор переменных. Решения как финальной формулы не существовало. Существовал только бесконечный процесс решения.

Их союз, их ритуал, даже эта новая жизнь в утробе Магды – всё это было не целью. Это был единственный метод взаимодействия с этой фундаментальной, неумолимой силой – силой желания, которое никогда не кончается, а только меняет форму. Оно было тем же дыханием, что согревало их сейчас, и той же силой, что зрело в тишине утробы Магды. Они не могли победить его, как не могли победить гравитацию. Они могли лишь учиться парить в его потоке. Снова и снова. Каждый раз по-новому.

Внезапная ясность, холодная и завершённая, как решение уравнения, наконец сошедшееся. Задача. Найти «плато наслаждения» – стабильное, контролируемое состояние. Данные. Наслаждение – не состояние, а перманентный процесс. Вывод. Задача не имеет решения в заданных изначально параметрах. Параметры были ошибочны. Новое определение. Плато – не точка на карте экстаза. Плато – это территория, на которой возможен бесконечный эксперимент. Старая задача аннулирована за некорректность постановки. Новая задача, судя по всему, будет заключаться в вечном уточнении условий. Он обрёл искомое ровно в тот момент, когда перестал верить в его существование в прежнем виде. Достаточно иронично, чтобы быть правдой.

— Значит, завтра, — сказала Ева, и в ее голосе прозвучала смесь почти детской радости и деловой уверенности, — с чистого листа.

Виктор кивнул и положил руку на живот Магды. Магда прижалась к нему сильнее в предвкушении этой новой, вечной неопределенности.

Тишина на плато сомкнулась вокруг них, но теперь она была наполнена тихим, мощным гулом вечно обновляющегося процесса. Они лежали в его эпицентре, три неофита в храме собственной плоти, где урок длился всю жизнь, а выпускных экзаменов не существовало в принципе.

Тишина на плато была такой идеальной, какой бывает только тишина зачатия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец