Звери

Инстинкты

Скрипнула дверь, и в квартиру ворвался промозглый ветер, принеся с собой запах мокрого асфальта и чего-то неуловимо-городского. Я замер на пороге, чувствуя, как холод пробирается сквозь тонкую ткань куртки. Панельный дом, моя крепость и моя клетка, встретил меня привычной тишиной. Только гул холодильника нарушал эту гнетущую пустоту.

Я снял ботинки, стряхнул с себя снег, который, казалось, прилип к каждой клеточке моего тела. Руки… руки были холодными. Не просто холодными, а как будто чужими, деревянными. Я попытался пошевелить пальцами, но они отозвались тупой болью, словно их набили ватой. Обморожение. Черт.

На кухне было тепло, но это тепло казалось каким-то ненастоящим, искусственным. Я включил свет, и он ударил по глазам, заставив меня зажмуриться. На столе стояла полупустая пачка сигарет и зажигалка. Я машинально взял одну, поднес к губам. Дым, едкий и горький, прошелся по легким, принося кратковременное облегчение.

Я сел за стол, уставившись в окно. За ним — бесконечная череда таких же окон, таких же панельных домов. Люди там, наверное, тоже сидят на кухнях, пьют чай, курят. Или не курят. Или пьют что-то покрепче. Каждый в своей маленькой вселенной, отделенной стеной, но такой похожей на мою.

В этот момент я почувствовал себя зверем. Не в плохом смысле. Просто… животным. Инстинкты. Холод — надо согреться. Боль — надо залечить. Голод — надо поесть. Все так просто и так сложно одновременно. Мы, люди, такие же, как они, звери. Только мы научились строить дома, писать книги, изобретать всякую ***ню. Но внутри… внутри мы все те же.

В дверь постучали. Три коротких, настойчивых удара. Я знал, кто это.

Повязки и Разговоры

Дверь открылась, и на пороге появилась она. Ее глаза, всегда полные какого-то внутреннего света, сейчас были обеспокоены. Она увидела мои руки.

«Еба*ь, ты совсем еба*улся? » — ее голос был резким, но в нем слышалась забота.

Я только пожал плечами. «Немного увлекся. »

Она прошла на кухню, не дожидаясь приглашения. Взяла чайник, поставила на плиту. Я наблюдал за ней, за ее движениями. Она достала из сумки аптечку. Вата, бинт, какой-то крем. Начала аккуратно обрабатывать мои пальцы. Боль была острой, но я старался не показывать. «Ну ты и долбоеб, » — пробормотала она, но уже без злости.

Я только хмыкнул. «Да пошла ты. Сам виноват, знаю. Не надо было лезть туда, куда не просят. »

Дым заполнил кухню, смешиваясь с паром от чая.

«Вот именно. Не надо. Но ты же у нас особенный. Тебе же надо доказать всему миру, что ты можешь. Что ты не такой, как все эти… муравьи» — она махнула рукой в сторону окна

Она хмыкнула, сосредоточенно накладывая повязку на большой палец. «Ну, ты скорее на медведя похож. Такой же неуклюжий и вечно куда-то лезешь, куда не надо. А потом сидишь и ноешь. »

«Не ною я, » — возразил я, хотя в ее словах была доля правды. «Просто размышляю. Вот смотри. Мы живем в этих бетонных коробках, каждый в своей норе. У каждого свои запасы, свои ритуалы. Утром — на охоту, вечером — обратно, в свою берлогу. И все это под прикрытием цивилизации, бля*ь. »

Она подняла на меня глаза, в которых мелькнула ирония. «И что, ты хочешь сказать, что мы все тут, как крысы в лабиринте? Бегаем по кругу, ищем сыр? »

«Ну, не совсем крысы, » — я затянулся сигаретой, выпуская дым в потолок. — «Скорее, как стая. Только стая эта какая-то разобщенная. Каждый сам за себя. Вот ты, например, сейчас мне помогаешь. Это инстинкт? Или что-то большее? »

Она закончила с повязкой, аккуратно закрепив ее пластырем. «Это потому что ты мой друг, придурок. И потому что я не хочу, чтобы ты остался без пальцев. А инстинкт… ну, может, и инстинкт. Инстинкт заботы о ближнем. У зверей тоже такое бывает, знаешь ли. Мать-медведица за медвежонка порвет любого. »

«Вот именно! » — я хлопнул по столу здоровой рукой, отчего она вздрогнула. — «Мы все равно возвращаемся к этому. К базовым вещам. Любовь, ненависть, страх, голод. Все это движет нами, как и любым животным. Только мы придумываем себе всякие оправдания, чтобы не признавать этого. Мы строим города, чтобы не чувствовать себя частью природы, а потом сидим в этих городах и страдаем от одиночества, бля*ь. »

Она налила себе чаю, отхлебнула. «Ты сегодня особенно философски настроен. Что, опять начитался какой-нибудь хй*ни? »

«Нет, просто холодно было, » — я улыбнулся. — «И пальцы отмерзали. А когда тебе больно, начинаешь думать о всяком. О том, что жизнь — это такая штука, где ты постоянно борешься. С холодом, с голодом, с другими людьми, с самим собой. И все это ради чего? Чтобы выжить. Чтобы оставить потомство. Чтобы… ну, чтобы просто быть. »

Она посмотрела на меня долгим, проницательным взглядом. «Ты прав. В чем-то. Мы все боремся. Но мы еще и любим. И смеемся. И создаем что-то красивое. Звери так не умеют. »

«А ты уверена? » — я поднял бровь. — «Вот птицы поют. Это не красиво? Или павлины свои хвосты распускают. Это не искусство? Просто у них свои формы выражения. А у нас — свои. Мы просто более изощренные в своей звериной натуре. »

Она покачала головой, но в ее глазах уже не было иронии, только задумчивость. «Ты меня сегодня прямо в тупик ставишь. Но знаешь, что? Даже если мы и звери, то ты — мой любимый зверь. И я не дам тебе обморозить свои лапы до конца. »

Те же Самые

Она начала аккуратно разматывать бинты. Мои пальцы стали еще хуже, чем я думал. Синева стала глубже, появились какие-то темные пятна.

«Бля*ь, это пиз*ец, » — вырвалось у меня.

«Тише, тише. Не паникуй. Все будет хорошо. Просто надо потерпеть. » Она говорила спокойно, ее руки двигались уверенно, профессионально. Она всегда умела успокаивать, даже когда сама была на грани.

«Терпеть. Это все, что мы умеем, да? Терпеть и ждать, пока все само собой рассосется. »

«А что еще остается? Мы же не звери, чтобы драться за каждый кусок мяса, за каждую самку. »

Я усмехнулся. «А разве нет? Посмотри вокруг. Что мы видим? Те же самые звери, только в другой обертке. Вот этот сосед сверху, который постоянно сверлит по выходным. Он что, не зверь? Он метит свою территорию, показывает, кто здесь хозяин. А бабка с первого этажа, которая постоянно ругается на детей, что они шумят? Она защищает свое логово, как волчица своих щенков. »

Она молча слушала, сосредоточенно накладывая мазь на мои пальцы. Ее брови были сведены, губы поджаты.

«А ты? Ты что, не зверь? » — спросил я.

Она подняла на меня глаза. «Я? Я скорее лиса. Хитрая, осторожная. Знаю, когда надо спрятаться и когда надо действовать. Я не лезу на рожон, как ты. Я наблюдаю, анализирую, ищу слабые места. И когда приходит время, я наношу удар. Точечный, точный, без лишних движений. »

«То есть, ты считаешь себя умнее всех? »

«Я считаю себя более приспособленной. В этом мире выживает не самый сильный, а самый умный. Или самый хитрый. Или самый наглый. А ты, мой дорогой, слишком прямолинеен. Как медведь, который ломится сквозь чащу, не замечая ловушек. »

Боль немного утихла, но ощущение онемения осталось. Я смотрел на нее, на ее сосредоточенное лицо, на ее руки, которые так умело справлялись с моей болью.

«А что насчет любви? Это тоже звериное? »

Она отложила ватный диск. «Любовь… Это сложнее. Это инстинкт продолжения рода, да. Но это и что-то большее. Это привязанность, забота, желание защитить. Это то, что отличает нас от большинства животных. Хотя, знаешь, я видела и у животных такую преданность, такую самоотверженность, что порой удивлялась. Может, мы и не так уж сильно от них отличаемся. »

«Вот ты, например. Почему ты полез туда, куда полез? Что тобой двигало? »

Я пожал плечами. «Не знаю. Просто… не мог пройти мимо. Видел, что там несправедливость. Что кого-то обижают. Вот и полез. »

«Ага. Благородство. Это тоже, наверное, какой-то звериный инстинкт. Защищать слабых. Или просто глупость. »

«Может, и глупость. Но я не жалею. »

«Я знаю, что не жалеешь. Ты же у нас такой. Неисправимый. » Она улыбнулась.

Благодарность

Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов на стене и отдаленным шумом машин за окном. Кухня была маленькой, тесной, но в ней было уютно. Запах чая, сигарет, мази — все это создавало какую-то особую атмосферу. Атмосферу нашего с ней мира, который существовал отдельно от всего остального.

«Знаешь, » — начал я, — «вот мы сидим здесь, в этой коробке. И вокруг нас еще миллион таких же коробок. И в каждой коробке — свои люди. Свои звери. Свои драмы. »

«И что? » — спросила она, не отрываясь от сигареты.

«А то, что мы все одинаковые. Все хотим одного и того же. Счастья, любви, безопасности. Но каждый идет к этому своим путем. Кто-то тихо сидит в своей норе, кто-то рыщет по лесу в поисках добычи, а кто-то строит свою паутину. »

«И ты думаешь, что кто-то из нас действительно находит то, что ищет? »

«Не знаю. Может, и нет. Может, мы просто гоняемся за миражом. Как собака за хвостом. А может, сам процесс погони и есть то, что делает нас живыми. Если бы мы все сидели на месте, ничего бы не происходило. Было бы скучно. »

«Скучно? Мне вот сейчас не скучно. Мне больно. И я думаю о том, как я мог быть таким идиотом. »

«Ну, зато теперь у тебя есть история. И ты можешь рассказывать ее своим внукам. Как дедушка, который боролся с морозом ради… чего, кстати? »

Я задумался. «Ради справедливости, наверное. Или просто потому, что не мог иначе. »

«Вот именно. Потому что не мог иначе. Это и есть наша звериная сущность. Делать то, что заложено в нас природой. Или воспитанием. Или судьбой. Как ни назови. »

Она встала, подошла к окну. «Смотри. Там, внизу, люди идут. Куда они идут? На работу? Домой? В магазин? Мы никогда не узнаем. Но каждый из них — это целый мир. Со своими страхами, желаниями, мечтами. »

Я тоже встал, подошел к ней. Мы стояли рядом, смотрели на серый двор, на серые дома.

«И все мы — звери, » — повторил я, но уже с другим оттенком, не с циничным, а с каким-то задумчивым. «Только одни — хищники, другие — жертвы, третьи — падальщики. И каждый играет свою роль в этой ебучей экосистеме. »

Она кивнула, не отрывая взгляда от окна. «Иногда мне кажется, что мы просто декорации. В огромном, бессмысленном спектакле. Где каждый день повторяется одно и то же. Просыпаешься, ешь, работаешь, спишь. И так до бесконечности. Пока не сдохнешь. »

«Пессимистично, » — заметил я.

«Реалистично, » — поправила она. «Ты же сам говоришь, что мы звери. А у зверей какая цель? Выжить и размножиться. Все остальное — это уже наши человеческие примочки, которые мы сами себе придумали, чтобы не сойти с ума от этой бессмысленности. »

Я посмотрел на свои забинтованные пальцы. Боль снова начала нарастать, пульсируя в кончиках. «А что насчет смысла? Есть ли он вообще? »

Она повернулась ко мне, ее глаза снова встретились с моими. «Смысл… Смысл в том, чтобы найти свой собственный смысл. Для кого-то это семья, для кого-то — работа, для кого-то — искусство. А для кого-то — просто выжить еще один день. И это тоже смысл. Не хуже других. »

«А твой смысл? » — спросил я.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, что заставило меня замолчать. Что-то неуловимое, глубокое, как бездна. «Мой смысл… Мой смысл в том, чтобы быть рядом с теми, кто мне дорог. И помогать им, когда они в беде. Даже если они сами виноваты в своей беде. » Она легонько ткнула меня пальцем в грудь. «Как ты, например. »

«Спасибо, » — сказал я, и это было искренне.

«Не за что. Просто не делай больше таких глупостей. А то я устану тебя бинтовать. »

Мы снова замолчали. За окном уже совсем стемнело. В окнах соседних домов зажигались огни, создавая причудливый узор из желтых квадратов. Каждый квадрат — это чья-то жизнь, чья-то история, чья-то борьба.

«Знаешь, » — сказал я, — «вот мы сидим здесь, в этой кухне. И вроде бы ничего особенного не происходит. Но в то же время, происходит все. Мы говорим о жизни, о смерти, о смысле. О том, что мы — звери, но звери, которые умеют любить, страдать, мечтать. »

Она кивнула. «И это, наверное, самое главное. Неважно, кто мы — волки, лисы, медведи или муравьи. Важно то, что мы чувствуем. Что мы переживаем. Что мы оставляем после себя. »

Я посмотрел на нее. На ее усталое, но такое родное лицо. На ее глаза, в которых отражались огни ночного города.

«А что ты оставишь после себя? » — спросил я.

Она пожала плечами. «Не знаю. Может быть, пару хороших историй. Или пару спасенных жизней. Или просто воспоминание о том, что я была. И что я жила. По-своему, но жила. »

Я улыбнулся. «По-моему, это уже немало. »

Берлога Для Волка.

Ветер за окном усилился, заставляя тонкие стекла дрожать. Казалось, вся панелька стонет под его натиском, словно огромное, старое животное, которому тоже холодно и одиноко. Я смотрел на свои пальцы, уже обернутые в плотные слои бинта, и чувствовал, как под ними зарождается новая жизнь. Слабая, но упрямая. Как трава, пробивающаяся сквозь асфальт.

"Знаешь," – сказал я, нарушая тишину, – "вот мы говорим о зверях, о наших инстинктах. А ведь это все так просто. Мы – часть природы. И все, что мы делаем, так или иначе связано с выживанием. Даже эта наша болтовня на кухне. Это тоже своего рода ритуал. Успокоение перед бурей. Или просто попытка понять, кто мы такие в этом огромном, непонятном мире."

Она кивнула, прикуривая новую сигарету. Дым снова заполнил пространство, но теперь он казался менее едким, более мягким. "Да. Мы пытаемся найти свое место. Свою нишу. Как птица, которая ищет ветку для гнезда, или как крот, который роет свою нору. Мы ищем безопасность, тепло, возможность продолжить свой род. И все наши сложные мысли, наши амбиции, наши страхи – это лишь надстройка над этим базовым инстинктом."

"А любовь?" – спросил я, вспомнив наш предыдущий разговор. "Это тоже инстинкт?"

"Любовь – это самое сложное. Это и инстинкт, и нечто большее. Это когда ты готов защищать другого так же, как себя. Вот ты, например. Ты полез туда, где было опасно, потому что увидел, что кто-то нуждается в защите. Это не просто инстинкт. Это выбор. Выбор быть сильным, когда другие слабы. Выбор быть смелым, когда другие боятся."

"Но я же обморозился," – возразил я.

"И что? Даже самый сильный зверь может получить ранение. Важно не то, что ты получил ранение, а то, как ты с ним справляешься. И то, что ты готов идти дальше, несмотря ни на что." Она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел отражение огней соседних домов, словно там, в глубине, мерцали целые города. "Мы все живем в этих коробках, в этих панельках. И каждый из нас – это целый мир. Со своими радостями и печалями, со своими победами и поражениями. И мы, как звери, пытаемся найти свое место в этом лесу из бетона и стекла."

Я снова посмотрел на свои пальцы. Боль утихла, сменившись легким покалыванием. "Спасибо," – сказал я, и это слово прозвучало по-новому. Не как благодарность за перевязку, а как благодарность за все.

"Не за что," – ответила она, и в ее голосе не было ни тени пафоса, только привычная хрипотца и легкая усталость. – "Просто помни, что даже самые сильные звери нуждаются в отдыхе. И в том, чтобы кто-то иногда залечивал их раны. Иначе они просто сдохнут от истощения или от инфекции. А ты нам еще нужен, герой."

Я усмехнулся. "Нужен? Кому это я нужен?"

Она пожала плечами. "Мне, например. Кто еще будет мне рассказывать про зверей в панельках? Кто еще будет лезть в драки, чтобы потом я могла его бинтовать? Это же целый ритуал, понимаешь? Наша с тобой маленькая традиция."

Я посмотрел на нее, и в этот момент мне показалось, что я вижу ее насквозь. Вижу все ее страхи, все ее надежды, всю ее скрытую нежность, которую она так тщательно прятала за маской цинизма и похуизма. Она была такой же, как я. Такой же одинокой, такой же потерянной в этом мире, но при этом такой же сильной и упрямой.

"А ты," – сказал я, – "ты тоже нужна. Мне. И, наверное, не только мне. Ты – тот маяк, который светит в темноте. Тот голос разума, который иногда пробивается сквозь мой собственный шум в голове. Ты – та, кто напоминает мне, что я не просто зверь, а что-то большее."

Она опустила глаза, и я заметил, как легкий румянец тронул ее щеки. Это было редкостью. Она всегда держалась так, будто ничто не могло ее задеть.

"Ну, хватит тут сопли разводить," – сказала она, пытаясь скрыть смущение. – "Чай остыл. Может, еще по кружке? Или ты уже готов идти спать, чтобы твои обмороженные пальцы могли спокойно восстанавливаться?"

Я покачал головой. "Нет. Не готов. Хочу еще посидеть. Поговорить. Послушать, как ветер воет за окном. Почувствовать, что я здесь. Что я жив. И что рядом со мной есть кто-то, кто понимает."

Она улыбнулась. На этот раз улыбка была искренней, без тени кривизны. «Хорошо. Будем слушать ветер. И думать о том, что мы — звери. Но звери, которые умеют пить чай и курить сигареты. И это, наверное, самое главное отличие. »

Я кивнул. "Да. Самое главное. Потому что это означает, что мы не просто выживаем. Мы живем. По-своему, но живем. И это уже немало."

Она встала, чтобы поставить чайник. Я смотрел на ее спину, на ее волосы, которые падали на плечи, на ее движения, которые были такими привычными, такими родными. И в этот момент я понял, что все эти разговоры о зверях, о выживании, о смысле – это все было лишь способом выразить то, что на самом деле было внутри. То, что было слишком сложно облечь в простые слова.

Она поставила чайник, и я понял, что даже в этом холодном, панельном мире, среди звериных инстинктов и обмороженных пальцев, есть место для тепла. Ее присутствие, ее слова, ее забота — это и был мой смысл. И пока есть такие люди, как она, даже самый одинокий волк может найти свою берлогу