Новое начало (Панель машка начало)

Пролог

— Раздевайся!

Я вздрогнула всем телом, когда его тяжёлый, как удар молота, голос разорвал тишину комнаты. Никогда раньше я не видела его таким — глаза полыхали яростью, губы сжаты в тонкую линию, а кулаки так стиснуты, что костяшки побелели. Слёзы жгучей комом стояли в горле с того самого момента, как он грубо схватил мою челюсть своими большими пальцами, впиваясь в кожу, словно хотел раздавить. Боль пульсировала, оставляя красные следы на нежной коже, но я не позволю ему увидеть мою слабость. Пусть он давится своим гневом сам — я не дрогну, не скажу ни слова. Хочет, чтобы я разделась? Ладно, разденусь, и с этого мига — обет молчания. Ни звука, ни взгляда, ни мольбы. Только холодное подчинение, чтобы он задохнулся от своей собственной ярости.

Мои пальцы, предательски дрожащие, как осиновые листья на ветру, потянулись к пуговицам блузки. Я стояла посреди комнаты спиной к нему, чувствуя его взгляд, как раскалённый клинок на коже. Каждый вдох давался с трудом, воздух казался густым, пропитанным его присутствием. Ноги подкашивались, колени вот-вот подогнутся, но нет — это не страх, это равнодушие. Мне уже всё равно. Пусть делает, что хочет; его желания читаются в каждом его вздохе, в каждом движении. Я знаю, чего он жаждет, и это знание жжёт внутри, как кислота, разъедая остатки воли. Мои пальцы скользнули по ткани, расстёгивая пуговицу за пуговицей, и лёгкий шелест блузки эхом отдавался в тишине. Кожа под одеждой горела, будто от невидимого прикосновения, и я чувствовала, как по спине пробегает дрожь — не от холода, а от того, как его глаза пожирают каждый открывающийся дюйм.

Блузка соскользнула с плеч, обнажая плечи и спину, и я услышала его резкий вдох — он был так близко, что этот звук резанул по нервам. Я не обернулась, но представляла, как его взгляд скользит по изгибу моей талии, по мягким линиям лопаток, где кожа такая тонкая, что видны жилки под ней. Ткань упала к ногам, и теперь я стояла в юбке и белье, чувствуя, как воздух ласкает обнажённую кожу, вызывая мурашки, которые распространялись волнами от шеи вниз, к бёдрам. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, он слышит его стук, и это предательство тела только усиливало внутренний конфликт — разум кричал "нет", но кожа жаждала тепла его взгляда.

— Всё снимай, — прорычал он, когда я осталась в одном белье, его голос вибрировал от едва сдерживаемой злобы, низкий и грубый, как прикосновение шершавой ладони.

Я подчинилась без колебаний — куда денешься? Стыд? Его нет. Он видел меня всю, каждую клеточку, и это воспоминание только усиливает пустоту внутри. Пальцы зацепили резинку трусиков, и я медленно стянула их вниз, чувствуя, как ткань скользит по бёдрам, оставляя кожу обнажённой и уязвимой. Воздух в комнате казался электризованным, каждый миллиметр тела отзывался на невидимый ток — соски напряглись от внезапного холода, а низ живота сжался в сладкой, запретной пульсации. Бельё полетело на широкую кровать, шурша тканью, и я стояла полностью обнажённая, спиной к нему, чувствуя, как его присутствие давит, как тяжёлая тень. Шаги раздались сзади — тяжёлые, уверенные, каждый приближающийся звук заставлял сердце подпрыгивать. Через мгновение его горячее, прерывистое дыхание обожгло мой затылок, и я замерла, не в силах пошевелиться.

Он стоял так близко, что я чувствовала жар его тела через тонкий слой одежды, который ещё отделял нас. Кожа покрылась мурашками, мурашками не от холода — в комнате было душно от тепла камина, и воздух был насыщен запахом его кожи, мускусным и терпким, который кружил голову. Он наклонился, вдыхая запах моих волос, его нос почти касался кожи, скользя по шее, и я почувствовала, как его губы приоткрылись, выдыхая тепло прямо на ухо. Дыхание учащалось, становилось хриплым, и я понимала: вот-вот он схватит меня, нагнёт, и всё случится. Я не хочу этой близости — после того договора, после его жестоких слов, после всех этих дней унижения и боли. Не хочу его. Но тело предаёт: соски затвердели, как камни, низ живота сладко ноет в предвкушении, губы приоткрылись сами, ловя воздух, а между бёдер собирается влажный жар, который я отчаянно пытаюсь игнорировать. Чёрт, он не должен заметить! Не должен понять, как моё тело реагирует на него, как оно жаждет вопреки разуму. Я сжала зубы, борясь с этим предательским жаром, моля, чтобы он не коснулся меня, но в то же время чувствуя, как каждый мускул напрягается в ожидании.

Его рука поднялась — я почувствовала движение воздуха, — и пальцы едва-едва скользнули по моему плечу, не касаясь, а лишь намекая на прикосновение, вызывая новую волну мурашек, которая пробежала по спине до самых ягодиц. Он потёрся мускулистой грудью о моё плечо, ткань его рубашки задела кожу, и это лёгкое трение было как искра, разжигающая огонь внутри. Я закусила губу, чтобы не вырвался стон, чувствуя, как его дыхание опускается ниже, по позвоночнику, словно невидимый поцелуй. Тело дрожало, каждый нерв был натянут, как струна, и я знала, что ещё миг — и я сломаюсь, поддамся этому магнетизму, этой смеси гнева и желания, которая витала в воздухе. Но он не пошёл дальше. Лишь схватил мои вещи с кровати, ткань зашуршала в его руках, и ушёл. В дверях замер, повернулся, и его голос ударил, как хлыст...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1. Знакомство. Первый взгляд.

1.1 Леся

Стою перед стеклянными дверями высокого здания, сверкающего в лучах утреннего солнца. В груди стучит сердце, ладони холодеют. Сегодня решается всё: встреча с генеральным директором. Компания появилась на рынке совсем недавно, но уже успела стать одной из самых обсуждаемых. На собеседовании глава отдела кадров одобрила мой красный диплом и небольшой, но уверенный опыт, сказав, что всё теперь зависит от финального согласия руководства. С тех пор волнение не отпускало ни на минуту, а сейчас накрыло с новой силой. Говорят, директор строг, требователен и безжалостен, поэтому сотрудники между собой называют его монстром. Эту деталь я подслушала в разговоре секретарши, пока ждала своей очереди у кабинета отдела кадров.

Я глубоко вдыхаю, толкаю тяжёлую дверь и оказываюсь внутри. Воздух пахнет кофе и свежей бумагой, пол блестит, как зеркало, а где-то вдалеке звенит телефон. Подхожу к ресепшен, сообщаю свою фамилию и цель визита. Девушка в строгом костюме быстро находит моё имя в списке и жестом указывает на лифт.

Пальцы дрожат, когда нажимаю нужный этаж. Пока кабина плавно поднимается вверх, смотрю на своё отражение в зеркальной стенке. Вижу ту же самую девушку, которая вчера полвечера репетировала ответы на возможные вопросы, и всё равно выглядит неуверенной. На нужном этаже двери открываются с лёгким звоном, и я выхожу в просторный коридор.

У таблички «Приёмная генерального директора» останавливаюсь, собираю всю решимость и стучу. За столом сидит девушка в ярко-красной блузке с глубоким вырезом, который никак не вписывается в строгую офисную атмосферу.

— Доброе утро, я на собеседование, — произношу вежливо, стараясь скрыть волнение.

— Доброе утро, подождите минуту, я уточню у Марка Андреевича, сможет ли он вас принять, — отвечает она с профессиональной улыбкой, плавно поднимается из-за стола и исчезает за углом коридора.

— Хорошо, — шепчу уже в пустоту, где ещё секунду назад звенели её каблуки.

Пока секретарша сообщала о моём визите, я успела осмотреться и немного прийти в себя. Последние четыре этажа здания занимала фирма, в которую я так отчаянно стремилась попасть. Всё вокруг дышало деньгами и властью: зеркальные стены, мягкий ковролин, строгие линии мебели. Сам кабинет генерального располагался на самом верхнем этаже. Рядом — офис его заместителя и ещё одна стеклянная дверь, за которой, вероятно, находился зал для совещаний.

— Можете заходить. Удачи, — с едва заметной ехидцей произнесла секретарша, бросив на меня взгляд, в котором сквозило нечто вроде любопытства.

Я свернула за угол и остановилась перед дверью цвета густых чернил. В этом офисе всё было выдержано в чёрно-белых тонах, но именно эта дверь казалась чужеродной, как вход в бездну. Глубоко вдохнула, сжала пальцы на ручке сумки, пытаясь унять дрожь. Это всего лишь собеседование, всего лишь шанс. Не получится — пойду дальше, найду что-то другое. Хотя в глубине души понимала: другого такого шанса, возможно, уже не будет.

Выдохнув, я расправила плечи и постучала.

— Входите, — раздалось из-за двери раздражённым, уставшим голосом. Я вздохнула, собрала остатки смелости и толкнула дверь.

— Доброе утро, меня зовут Алеся Лебедева, вчера я... — начала было говорить, но закончить не успела.

— Да-да, в курсе, — перебил меня мужчина, даже не взглянув в мою сторону.

Его голос звучал уверенно и холодно, без намёка на интерес. Он сидел за массивным столом, заваленным бумагами и папками, и что-то быстро просматривал, делая пометки ручкой. От него исходило ощущение силы и контроля, словно этот человек привык командовать и не терпит ни промедлений, ни лишних слов.

Пару минут ничего не происходило — мужчина был погружён в работу, и я не решалась отвлекать. Тогда позволила себе рассмотреть его внимательнее. Он действительно производил сильное впечатление: высокий, широкоплечий, с той мощной статностью, что чувствуется даже в тишине. Пиджак сидел на нём идеально, но при этом казалось, стоит ему чуть повернуться — ткань натянется и может не выдержать. Его присутствие заполняло собой пространство, и рядом с ним всё вокруг будто становилось меньше.

— Итак… — произнёс мужчина, взяв со стола бледно-голубую папку — мою папку. — Лебедева Алеся, двадцать семь лет. Высшая Школа Экономики, специальность "Логистика и управление цепями поставок", красный диплом. Опыт работы — один год… — его голос стал сухим, деловым, но каждое слово резало по нервам. Вот он — мой приговор, причина, из-за которой мне снова придётся услышать вежливый отказ. — Это что вообще такое? — раздражённо произнёс. — Куда смотрела Нина? — С этими словами папка захлопнулась с глухим хлопком и полетела на край стола. Он поднялся, и воздух будто стал плотнее. — Девушка, не тратьте моё время... — начал он, но, наконец взглянув на меня, осёкся. Взгляд застыл. На долю секунды выражение лица изменилось — в нём мелькнуло нечто между удивлением и интересом.

Мужчина поднял глаза и медленно окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы. Я, не желая выглядеть растерянной, позволила себе сделать то же самое. Высокий, широкоплечий, с сильной фигурой, будто выточенной из камня. Чёрные волосы аккуратно уложены в модную стрижку «канадка», лёгкая щетина подчёркивает линию челюсти, а массивный подбородок и высокие скулы придают лицу мужественность. Густые брови оттеняют тёмно-серые глаза — внимательные, тяжёлые, будто видящие тебя насквозь. Красивый. Но этот мужчина не из тех, кто старается понравиться — в нём всё говорит о власти и уверенности.

— Извините, как получилось, что в двадцать семь лет и с красным дипломом вы имеете всего один год опыта работы? — спросил он с лёгкой, почти насмешливой иронией.

— Обстоятельства... семейные, — коротко ответила я, решив не углубляться в подробности.

Он молча посмотрел на меня ещё несколько секунд, будто взвешивая решение, потом присел и откинулся на спинку кресла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ладно. Месяц испытательного срока. Не справитесь — вылетите как пробка, — наконец произнёс он и, не дожидаясь моей реакции, продолжил: — Работа непростая. Мой ассистент должен быть на связи двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

— Я в курсе, Нина Степановна всё объяснила. И графика я не боюсь, — спокойно ответила я. — Уже два года живу в таком режиме.

— Тогда идите в отдел кадров и оформляйтесь, — сказал он, глядя на экран монитора. — Завтра утром, когда я войду в офис, вы должны быть на месте. Я прихожу в восемь. Всё ясно?

Я кивнула.

— Тогда свободны, — холодно заключил он и вернулся к документам.

— До свидания, — тихо произнесла я, позволяя себе лёгкую улыбку, и вышла из кабинета, ощущая, как дрожь в пальцах наконец отпускает.

Неужели меня действительно приняли? Ещё минуту назад я была уверена, что услышу отказ. Когда он встал из-за стола, я уже приготовилась к неприятным словам, но всё оказалось иначе. Неожиданно. Интересно, что заставило его сделать такой выбор — симпатия, интуиция или просто случай? Ответа не будет, и спрашивать я точно не рискну.

В отделе кадров меня встретили тепло. Несколько подписей, печать, короткий инструктаж — и испытательный срок оформлен. С чувством облегчения я покинула здание, не веря, что завтра уже стану частью этой компании.

1.2 Марк

Я вышел из лифта и на секунду застыл, словно воздух в коридоре сгустился от неожиданности. У своего стола, склонившись над стопкой бумаг, стояла моя новая ассистентка — Лебедева, о которой я, честно говоря, уже и думать забыл в суете утра. Её платье облепляло фигуру как вторая кожа, подчёркивая изгибы талии и бёдер с такой точностью, что это граничило с провокацией. Поза, в которой она наклонилась — спина слегка прогнута, волосы рассыпались по плечам, — выглядела слишком соблазнительной, чтобы быть случайной. На миг в голове мелькнула мысль: "Это что, проверка на прочность с первого дня?" Сердце чуть ускорило ритм, и я почувствовал лёгкий прилив раздражения — не на неё, а на себя, за то, что заметил это так остро.

— Кхм-кхм, — кашлянул я, чтобы обозначить своё присутствие, и звук вышел резче, чем планировал. Она вздрогнула всем телом, как от внезапного порыва ветра, выпрямилась и обернулась. На её щеках проступил лёгкий румянец, делая лицо ещё более выразительным — зелёные глаза вспыхнули, губы слегка приоткрылись в удивлении. Впечатление было таким, будто я поймал её в интимный момент, и это только усилило моё внутреннее напряжение.

— Доброе утро, Марк Андреевич, — произнесла она, стараясь звучать уверенно, но в голосе скользнула нотка неуверенности, которая почему-то задела меня. Она пыталась скрыть смущение, но оно было видно — в лёгкой дрожи рук, в том, как она сжала губы.

— Лебедева, вы теперь личный ассистент генерального директора, — ответил я холодно, не меняя выражения лица, хотя внутри кипело что-то иное: смесь авторитета и странного, неуместного интереса. — Ведите себя сдержаннее и не ставьте себя в неловкое положение с первого дня. Это не подиум, а офис.

— Я не… — начала она, но я перебил, не давая договорить, потому что не хотел слышать оправданий — они только бы усилили это дурацкое напряжение.

— Кофе. Без сахара, — бросил я и направился к себе в кабинет, чувствуя, как её взгляд следует за мной. Дверь закрылась за спиной с тихим щелчком, и я на миг задержал дыхание, опираясь ладонью о стол. Чёрт, сложно было не заметить — она красивая, чертовски красивая. Ещё вчера, во время собеседования, я отметил её выразительные зелёные глаза, которые смотрели прямо и смело, длинные волосы, падающие волнами, и эту уверенную осанку, которая говорила о внутренней силе. Но теперь, в этой обстановке, от неё веяло чем-то большим — энергией, которая притягивала и одновременно отталкивала, как магнит с противоположными полюсами. Возможно, именно это и заставило меня дать ей шанс, вопреки здравому смыслу и предупреждениям HR. "Посмотрим, как она поведёт себя дальше, — подумал я, — насколько всерьёз настроена остаться здесь, или это просто очередная игра в карьеру?"

Кофе всё не появлялся, и это начало раздражать — я успел просмотреть три отчёта, подписать пару документов, а в голове крутились мысли о ней, мешая сосредоточиться. Впечатление от её вида не отпускало: эта смесь невинности и скрытой страсти, которая, кажется, вот-вот прорвётся. Я нажал кнопку селектора, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Лебедева! Где кофе? — напомнил я, и в тоне невольно скользнула нотка нетерпения.

— Извините, не сразу разобралась с кофейным аппаратом, — отозвалась она через динамик, и по интонации я почти увидел, как она торопливо оправдывается, щеки снова заливает румянец, а пальцы нервно сжимают поднос. "Ну конечно, раньше-то сама кофе не готовила, — подумал я с лёгкой иронией. — Папик, наверное, всё делал за неё."

Через минуту дверь открылась, и она вошла, неся чашку. Движения чуть скованные, но она старалась держаться спокойно — голова высоко поднята, взгляд прямой. Аромат кофе смешался с лёгким, свежим запахом её парфюма — что-то цветочное, с ноткой ванили, — и это неожиданно ударило в голову, усиливая сердцебиение от её близости.

— Садись, — бросил я, не отрываясь от бумаг, но краем глаза наблюдая за ней. Она наклонилась чуть ближе, чтобы придвинуть чашку, и рукав блузки едва скользнул по поверхности стола. Я отметил, как близко она стояла — всего в паре дюймов, — и то, что пуговицы на её строгой блузке застёгнуты до самого верха, создавая иллюзию скромности. "Недотрогу из себя строит, — мелькнуло в голове. — Умно, но не удивила. Это только добавляет интриги." Сердце снова стукнуло сильнее, и я почувствовал лёгкий жар в груди — смесь раздражения и влечения, которое я пытался подавить.

— Итак, твои обязанности... — начал я, но она перебила.

— Я знаю...

— Во-первых, слушай и не перебивай, — остановил я резко, чтобы вернуть контроль над ситуацией. Внутренний голос снова скользнул куда-то не туда: "Папик купил красный диплом, наверное. Или она просто привыкла, что все вокруг подстраиваются под неё." Впрочем, внешне я оставался холоден и собран, как всегда — маска идеального босса.

— Функциональные обязанности ассистента генерального директора, — продолжил я ровным тоном, хотя внутри бурлили эмоции: любопытство, скепсис и это проклятое влечение, — это организация рабочего дня руководителя: расписание, встречи, подписание документов, деловые поездки. Обеспечение порядка на рабочем месте, контроль за входящими письмами, звонками, ведение переговоров, перевод, снабжение канцелярией и всем необходимым. В документах указано знание иностранных языков — надеюсь, это не просто формальность. Вопросы есть?

— Нет, — тихо ответила она, и в её голосе послышалась нотка решимости, которая неожиданно впечатлила меня. Не сломалась, не заплакала — держится.

— Хорошо, — кивнул я и вернулся к монитору, стараясь не смотреть на неё. — Тогда за работу, Лебедева.

— Отлично, я рад, что вы поняли с первого раза. Можете приступать к своим обязанностям, — сказал я, откинувшись в кресле, и это вышло чуть мягче, чем планировал.

Она кивнула, молча поднялась и направилась к двери. Взгляд сам собой скользнул по ней: ровная осанка, плавная походка, юбка, подчёркивающая форму бёдер, — всё в ней будто создано, чтобы отвлекать, чтобы будить фантазии. Я почувствовал, как пальцы сжались на подлокотнике, пытаясь вернуть себе контроль. Что за чёрт? Полночи провёл с женщиной из клуба, думал, выплеснул всё до последней капли, а тело всё равно реагирует — лёгкий жар внизу живота, ускорённый пульс. Это раздражало до чёртиков, как будто она специально испытывала мою выдержку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сосредоточься, Марк. Это работа, не клуб. Но в глубине души я знал: с ней будет непросто — она уже оставила впечатление, которое не стереть одним кофе.

1.3 Леся

Ну что ж, знакомство с боссом прошло отлично — встретила его не лицом, а пятой точкой. Браво, Леся, вот уж действительно удачный старт, просто аплодисменты стоя. Этот мужчина, похоже, с первых минут решил, что я полная бездарность, а заодно и пустое место. Ни улыбки, ни вежливости, ни намёка на человечность. Но он начальник, а мой удел молча кивать, выполнять поручения и выглядеть безупречно. Что ж, справлюсь. У меня такая нервная система, что хоть в шторм ставь, не дрогну.

— Лебедева, расписание на остаток дня, — раздалось пару часов спустя из селектора, твёрдый и безэмоциональный тон.

— Отправила вам на почту, Марк Андреевич, — ответила я, стараясь, чтобы в голосе не сквозила раздражённость.

Часы показывали полдень. Живот напомнил о себе, но я до сих пор не знала, где тут обедают сотрудники и вообще можно ли мне покидать этаж. Может, у него ассистенты обедают стоя, держа планшет в руках? В конце концов, решила уточнить, прежде чем нарушить какой-нибудь негласный закон.

— Войдите, — донёсся голос из-за чернильной двери.

— Извините, Марк Андреевич, я хотела уточнить насчёт обеда… Мне можно...

— Можете идти у вас полчаса, — произнёс он, не поднимая головы.

— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как напряжение спадает.

Вот только идти-то куда? Ну и ладно, разберусь сама. На первом этаже вроде было кафе — сойдёт и для начала новой жизни, и для первого нервного перекуса.

А босс, похоже, и правда живёт работой. Глаза потеряет на этом идеальном столе, где всё лежит под линейку, и ни одной лишней бумаги. Вот уж кто действительно не знает, что такое расслабиться.

Зашла в уютное кафе на первом этаже, где витал ароматом свежей выпечки. За стеклом лениво тянулся городской день, а внутри тихо играла музыка, будто созданная для того, чтобы снять напряжение. Я выбрала себе салат и порцию курицы, добавила зелёный чай и уселась у окна. Хотелось немного тишины после утреннего марафона.

Смотрю на своё отражение в стекле и впервые за долгое время ловлю себя на мысли, что мне нравится то, что вижу. За последние годы я поправилась, но не в худшую сторону. Нет, худеть я не собираюсь. Моё тело наконец стало женственным, с мягкими линиями, тонкой талией и формами, за которые раньше стеснялась бы, а теперь даже горжусь. Когда-то я была худенькой, незаметной, будто прозрачной, а сейчас чувствую себя настоящей женщиной.

Перед тем как взяться за еду, достала из сумки мой старенький, но надёжный белый телефон, и набрала самый знакомый номер.

— Привет, мам! Как вы там? — спросила, и в голосе невольно появилось тепло.

— Иришка… ой, прости, прости, Леся! — засмеялась мама. — Всё хорошо, мы уже столько всего успели. А ты как? Как прошёл первый день?

— Пока спокойно, — ответила, улыбаясь. — Только полдня прошло, а кажется, что неделя. Шеф, конечно, непростой — холодный, сдержанный, будто всё время держит всех на расстоянии. Думаю, у него просто такой стиль — минимум эмоций, максимум контроля. Главное, что не орёт. Вы поели?

— Да, поели. Сейчас будем отдыхать, — ответила она усталым, но довольным голосом.

— Хорошо, я вечером позвоню, — сказала, чувствуя, как в груди теплеет.

— Пока, милая.

— До вечера, мам.

Я положила телефон рядом с тарелкой и на секунду задержалась, глядя в окно. Люди спешили по своим делам, солнце отражалось в витринах, жизнь текла привычным чередом. Спокойствие — вот что я чувствовала. Такое редкое, почти забытое ощущение. Всё ещё было сложно, впереди ждала неизвестность, но мои родные были в порядке, мама смеялась, а я впервые за долгое время начинала верить, что у нас действительно всё получится.

— Алеся, да? — услышала я знакомый голос и подняла глаза. Передо мной стояла секретарь Нины Степановны, с подносом и любопытным блеском в глазах.

— Да, Алеся. А вы, простите?.. — я и вправду не запомнила её имени, да и, кажется, она сама тогда не представилась. В порыве страстных сплетен, видимо, было не до формальностей.

— Я Оксана, — она села напротив, придвигая к себе чашку кофе. — Ну что, как тебе работается с нашим монстром?

— Я ещё не успела понять, — честно ответила я. — А почему “монстр”?

— Как почему? — Оксана выразительно округлила глаза. — Потому что только монстр может уволить отличного сотрудника за одну-единственную ошибку.

— Серьёзную?

— Да, перепутала папки для совещания с иностранцами. Но Машка ведь была его ассистенткой с самого открытия компании. Всё держала под контролем, он ей доверял, как себе. И вдруг — одно неверное движение, и всё. Уволил в тот же день.

— Жёстко, конечно, но если ошибка стоила контрактов, то, наверное, причина серьёзная, — заметила я.

— Серьёзная, не спорю. Но всё равно несправедливо. Она просто плохо себя чувствовала, а заменить её было некому. И к тому же, говорят… — она понизила голос и наклонилась ближе, — между ними были не только рабочие отношения.

— Говорят? — я приподняла бровь.

— Ага. Все, кому не лень. Правда, Машка всё отрицала, но ты же понимаешь — кто признается, что спит с боссом?

— Интересно у вас тут, — протянула я, стараясь скрыть улыбку.

— Ой, не то слово, — хмыкнула Оксана, поднимаясь. — Если что-то захочешь узнать — приходи ко мне. Я тебе всё расскажу. Ну всё, побежала, дел невпроворот! — крикнула она, уже удаляясь.

Я проводила её взглядом и усмехнулась. Когда она только успела поесть, если рот у неё, похоже, не закрывается ни на минуту?

Позже, уже поднимаясь на лифте к своему рабочему месту, я размышляла: то ли людям действительно скучно, то ли работы у них слишком мало. Сплетни дело обычное в любой компании, но чтобы так без колебаний раскрывать «великую тайну» о личной жизни босса первой встречной, этого я понять не могла.

Сев за свой стол, нажала кнопку селектора и сообщила, что вернулась.

— Зайдите, — раздался в динамике его голос. Чёткий, уверенный, и почему-то в селекторе казался ещё суровее, чем вживую.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Встала и направилась в кабинет. В голове всё ещё вертелось прозвище «монстр», но я тут же мысленно отмахнулась: он мне ничего плохого не сделал, чтобы я так его называла.

— Марк Андреевич? — осторожно заглянула я в кабинет.

— Вот список малых компаний, которые хотят сотрудничать с нами, — сказал он, не поднимая глаз от экрана. — Изучите каждую, найдите максимум информации и сделайте пометки, у какой из них самый высокий доход. Завтра утром доложите в деталях. Поняли?

Он наконец посмотрел на меня, и взгляд был такой, будто я школьница, которая сейчас ответит у доски. Я кивнула.

— Я доволен, что вы не тараторите, как сорока, — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Но рот открывать иногда всё же стоит.

— Я всё поняла, Марк Андреевич, просто вы сказали не перебивать вас, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Внимание у вас хорошее, — кивнул он. — Но, если я спрашиваю — отвечайте.

— Хорошо, простите.

Он хмыкнул с лёгкой иронией.

— Что у меня по расписанию во второй половине дня?

— Через два часа встреча в банке, после неё — ничего вне офиса.

— Отлично. Если вопросов нет, можете идти.

— Вопросов нет, — ответила я, мысленно добавив:

никак нет, товарищ генерал

.

— Тогда свободны.

Я вышла из кабинета, и, закрыв за собой дверь, впервые позволила себе выдохнуть. Несмотря на насыщенные чёрные оттенки мебели и дверей, кабинет выглядел удивительно светлым — огромные окна от пола до потолка наполняли пространство мягким дневным светом.

Села за свой стеклянный стол, устроилась в кожаном кресле и принялась за список компаний. Работы оказалось немало, но именно это придавало уверенность — чем больше занята, тем меньше думаю о глупостях вроде «монстра» и чужих сплетен.

— Меня сегодня уже не будет, — услышала я холодный голос прямо над головой. Вздрогнула, едва не уронив ручку.

— Я такой страшный, Леся? — он стоял совсем рядом, смотрел прямо в глаза, и от этого взгляда я на миг забыла все слова. Только покачала головой.

— По вашему взгляду не скажешь, — усмехнулся он. — До свидания.

С этими словами Марк Андреевич развернулся и вышел, оставив после себя лёгкий аромат дорогого парфюма.

Я, наконец, выдохнула и закрыла глаза. Испугалась не его, скорее себя. Настолько погрузилась в работу, что даже не услышала, как он вышел из кабинета. Список фирм оказался небольшим, но серьёзным, и облажаться в первый день я не имела права. Поэтому, собрав документы, я решила закончить всё дома. Пусть лучше буду спать меньше, чем выглядеть непрофессионально.

1.4 Марк

— Брат, в таком месте не сидят с такой кислой рожей. Расслабься, — Олег, мой старый друг со времён института, откинулся на спинку кожаного дивана, обитого чёрным бархатом, и уставился на девушку в коротком блестящем платье, которая грациозно извивалась под пульсирующим светом стробоскопов. Атмосфера клуба била в виски: низкие басы музыки вибрировали в груди, воздух был пропитан смесью дорогих парфюмов, алкоголя и лёгкого дыма от кальянов, а вокруг мелькали силуэты — полуголые тела, смех, вспышки телефонов. Олег выглядел как всегда расслабленным, с этой своей фирменной ухмылкой, которая говорила: "Жизнь — это вечеринка, и я в ней главный". — Что-то не так? Ты выглядишь, будто только что из ада вернулся.

— Да нет, — ответил я, глотнув виски, и почувствовал, как обжигающая жидкость скользнула по горлу, оставляя горький привкус, который идеально отражал моё настроение. Виски был хорошим — выдержанный, с нотками дыма и ванили, — но даже он не мог полностью заглушить тугой ком в груди. Я уставился в стакан, где лёд таял, размывая золотистый цвет, и подумал: "Почему сегодня всё так навалилось?" — Просто думаю о новой ассистентке. Она засела в голове, как заноза.

— Уже интересно. Хорошенькая? — Олег наклонился ближе, глаза его загорелись любопытством, и я увидел в них ту же искру, что и в студенческие годы — смесь братской заботы и лёгкой зависти к моим "приключениям".

— О, ещё какая, — усмехнулся я, но усмешка вышла кривой, с ноткой раздражения. Вспомнил её фигуру — идеальные изгибы, которые платье обрисовывало с такой точностью, что это граничило с искусством. Впечатление от неё было как от удара током: внезапное, острое, оставляющее лёгкий озноб. — Фигура — загляденье. И движется так, будто знает, какое впечатление производит. Каждый шаг — как вызов, каждое движение — намёк. Но это не просто красота, брат, это что-то... опасное.

— Ну и? Пощупал уже? — Олег ухмыльнулся шире, явно ожидая типичный ответ, и хлопнул меня по плечу, от чего я чуть не расплескал виски. Его глаза искрились от предвкушения сплетен, как в старые времена, когда мы делились историями о девушках после лекций.

— Нет. К таким лучше не приближаться, — сказал я, отводя взгляд в сторону, на танцпол, где тела сплетались в ритме музыки. Внутри всё сжалось от воспоминаний — смесь злости и горечи, которая всегда накатывала при мыслях о таких "типажах". Я чувствовал себя уязвимым, как будто снова оказался в той ловушке, из которой еле выбрался.

— К каким? — уточнил он, поднимая бровь, и в его голосе скользнула нотка серьёзности, разбавляя шутливый тон. Он знал мою историю, знал, как глубоко она задела.

— К таким, как Катя, — только произнёс имя, и внутри всё сжалось ещё сильнее, как кулак, готовый к удару. Вспомнил её — идеальную внешность, холодный расчёт в глазах, и как она манипулировала, словно играла в шахматы, где я был всего лишь фигурой. Эмоции нахлынули волной: гнев, смешанный с стыдом за свою слабость, и лёгкая тошнота от воспоминаний о тех ночах, когда она шептала обещания, а наутро исчезала с моими секретами.

— С чего ты взял, что она такая же? — Олег чуть посерьёзнел, отставив бокал и наклонившись вперёд, его лицо осветилось мигающим неоном, подчёркивая морщинки от усталости — следы наших общих баталий в бизнесе.

— Да просто вижу. Одежда вся брендовая, с иголочки, фигура под ножом хирурга — идеальная, слишком идеальная, чтобы быть натуральной. Сразу вопрос — зачем девушке с такими данными место ассистентки? Что ей тут делать, кроме как искать себе покровителя? — Я говорил быстро, слова вылетали с горечью, и я почувствовал, как кулаки сжались под столом. Впечатление от Леей было двойственным: притяжение, как магнит, и отторжение, как от яда в красивой упаковке. Она казалась воплощением всего, что я ненавидел после Кати — фальшивой красоты, скрытых мотивов.

— Тогда зачем ты вообще взял её? — спросил он, нахмурившись, и в его глазах мелькнула тревога — настоящая, братская, та, что спасала меня не раз в прошлом.

— Не знаю, — честно признался я, глядя в пол, где отблески огней плясали, как насмешка. — В тот момент думал не головой. Увидел — и всё, будто заклинило. Её глаза, осанка, эта уверенность... Это как удар под дых — внезапно и сильно. Теперь жалею, но поздно.

— Только не повторяй старых ошибок, — сказал он спокойно, но с подтекстом, который резанул по нервам. — Та сука ведь тебе жизнь чуть не сломала. Помнишь, как ты тогда выглядел? Как тень.

Я усмехнулся безрадостно, но внутри кольнуло — воспоминания о Кате были как рана, которая не заживала: предательство, скандалы, потерянные деньги и доверие. Эмоции накатывали: злость на неё, на себя, и лёгкая грусть по утраченной наивности.

— Месяц назад она “случайно” оказалась в ресторане, где я ужинал с мамой. Мама её взглядом чуть не испепелила, думал, бросится прямо за столом. Атмосфера была такой напряжённой, что воздух казался электризованным, — рассказал я, и голос дрогнул от воспоминания. Мама, с её стальным характером, смотрела на Катю как на врага, и я чувствовал себя между двух огней — стыд и облегчение, что это прошло.

— Ну ты держись подальше, — сказал Олег с явной тревогой, его рука сжала моё плечо, передавая поддержку. — Не дай ей снова подлезть. Ты слишком много построил, чтобы рушить из-за такой.

— Всё нормально, брат, не парься, — ответил я, делая глоток, но виски вдруг показался пресным. Внутри бурлила смесь уверенности и сомнений — прошлое тянуло назад, но я знал, что не поддамся. — Это всё в прошлом. Я изменился.

— Ладно, — Олег хлопнул меня по плечу сильнее, пытаясь разрядить атмосферу, и поднял бокал. — А как твою новую зовут?

— Леся. Мой личный помощник, — сказал я, стараясь говорить ровно, но имя само по себе вызвало вспышку — воспоминание о её аромате, о том, как она наклонялась над столом. — Формы у неё, конечно, идеальные, но я уверен — не свои. Кто-то оплатил ей хорошего хирурга. Это видно — слишком симметрично, слишком вызывающе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Какая разница, свои или нет, — ухмыльнулся Олег, но в ухмылке скользнула нотка понимания. — Хочешь — бери, только без глупостей. Ты же знаешь, как это заканчивается.

Я усмехнулся, чувствуя, как раздражение перемешивается с усталостью, и волна тепла от алкоголя наконец разошлась по телу, смягчая края. Но внутри всё равно тлело — интерес к Лесе, как запретный плод, и страх повторить ошибку.

— Знаешь, пока я с такими не связываюсь. Хватило одного раза. После Кати я стал осторожнее — теперь вижу насквозь эти игры.

— Ладно, Орлов, — сказал он, поднимая бокал выше, и стекло звякнуло о моё. — За встречу. Мы месяц не виделись, ещё месяц не увидимся. Так что расслабься хоть на вечер. Забудь о бабах, работе и всём этом дерьме.

Олег был моим партнёром по бизнесу — мы вместе создали «Frorlov Transport Logistics». Познакомились ещё в Лондоне, где учились в престижном университете, полном амбициозных ребят из богатых семей. Те годы были полны адреналина: вечеринки, лекции, первые идеи о своём деле. После выпуска не поехали по накатанным дорогам — папины компании, готовые должности, — а решили рискнуть: открыть своё. Было тяжело: бессонные ночи за компьютером, проваленные сделки, которые жгли душу, бесконечные переговоры, где каждое слово могло стоить миллионов, долги, что давили как гири, риски, от которых мурашки по спине, недосып, когда кофе становился единственным другом. Но мы выстояли, и это наполняло гордостью — той тихой, внутренней, которая греет в трудные моменты. Через десять лет наша компания вышла в лидеры по транспортировке грузов в Европе. Олег остался в Лондоне управлять головным офисом, наслаждаясь видом на Темзу и английским порядком, а я вернулся в Москву и открыл здесь филиал, который быстро стал основным — хаотичным, но полным энергии. План был амбициозным: охватить всю страну, а потом и выйти за её пределы, завоевать Азию, может, даже Америку. Это давало ощущение мощи, контроля над судьбой.

Но сейчас я сидел в клубе, и бизнес был последним, о чём хотелось думать. Слишком многое навалилось, слишком напряжённым выдался день — переговоры, отчёты, а в голове крутилась ассистентка: эта девчонка с правильной осанкой, холодным взглядом и телом, которое словно создано, чтобы рушить самообладание. Я злился на себя за это, но раздражение лишь подогревало интерес, как огонь под котлом. На танцполе заметил девушку — яркую, уверенную, свободную, с волосами, развевающимися в ритме музыки. Таких в клубах полно, но сегодня мне нужно было именно это: простое отвлечение, сброс напряжения, возможность не думать хотя бы пару часов. В голове всё перемешалось — работа с её бесконечными дедлайнами, усталость, что накапливалась неделями, злость на прошлое и неясное влечение к настоящему. Впрочем, это было лучше, чем продолжать прокручивать в голове чужие изгибы и собственные слабости.

Глава 2. Притяжения

2.1 Леся

Ненавидела просыпаться в тишине. В такой, где не скрипнет половица, не загремит посуда, не раздастся ни единого звука — будто дом вымер. Я к этому не привыкла. Раньше всё было иначе: телевизор гремел с утра до вечера, из каждой комнаты доносился смех, возня, бесконечные «мам!» и «смотри!». И главным в этом шуме был он — мой мальчик.

Как же не хватало его рядом. Маленького тельца, которое по утрам ёрзало возле меня, пытаясь занять как можно больше места. Тёплых ручек, что гладили меня по щеке, пока я делала вид, что сплю. Поцелуев в лоб, неловких, детских, от которых сердце таяло. Боже, как же я скучала. Слёзы потекли сами собой, привычно, без надрыва — как часть утреннего ритуала.

«Так, всё, Леся, хватит. Поплакала — стало легче. Теперь соберись и иди на работу», — мысленно приказала себе, вытирая глаза.

Встала, пошла в душ, долго стояла под прохладной водой, пока кожа не покрылась мурашками. Умылась, посмотрела в зеркало — лицо опухшее, глаза красные. Пришлось снова прикладывать холодное полотенце. Надо прекращать плакать, всё ведь хорошо: все живы, здоровы, а остальное переживётся. Тем более в пятницу вечером я увижу своего сына. Эта мысль грела сильнее любого кофе.

Три года назад я сделала выбор, который перевернул мою жизнь. Может, будь я смелее тогда, всё сложилось бы иначе. Не пришлось бы жить в страхе и оглядываться через плечо. Но если бы я тогда поступила по-другому — у меня не было бы Давида. А без него я уже не представляла себя. Наверное, всё действительно к лучшему.

Я надела узкое тёмно-синее платье до колен, собрала волосы в хвост, накрасила глаза чуть ярче, чем обычно, добавила помаду — ту, что когда-то сочла бы слишком смелой. Обула туфли на каблуках и, посмотрев на своё отражение, кивнула: вполне. Женщина, которая держит себя в руках.

На работе я была уже в половине восьмого. Пока босс не пришёл, успела привести его кабинет в порядок: разложила документы по папкам, открыла окно, чтобы впустить свежий воздух, сменила воду в графине, полила фикус в углу кабинета. Здесь всё дышало сдержанностью — ровные линии, дорогая мебель, чёрный и белый, никакого тепла. Только порядок и тишина.

Я подошла к окну. За стеклом просыпался город: машины, первые пешеходы, солнце пробивается сквозь высотки, окрашивая стекло золотом. Я улыбнулась, осознавая, что этот момент стоил утренней спешки. Как лучи медленно заполняли пространство, делая строгий кабинет чуть живее, чуть теплее. Так увлеклась видом, что не услышала шагов за спиной.

Очнулась только, когда тёплые мужские руки легли на мою талию.

— Доброе утро… Леся, — прошептал он мне прямо в ухо.

От его тёплого дыхания по коже пробежали мурашки. Мужской аромат — свежий, с лёгкими нотами морского бриза обволок, а твёрдая грудь, прижавшаяся к моей спине, заставила сердце пропустить удар. Я даже чуть не откинула голову ему на плечо, ловя это непривычное ощущение…

БОСС!

Сознание вернулось мгновенно. Я отстранилась, сделав шаг к окну, будто, между нами, должна была стоять не прозрачная дистанция, а бетонная стена.

— Доброе утро, Марк Андреевич, — еле узнала собственный голос. — Простите, я просто…

Он посмотрел на меня… нет, не просто посмотрел, а будто изучил, медленно, сверху вниз, не торопясь.

— Вы что, Леся… Сергеевна? — его голос стал ниже, почти бархатным, а моё имя прозвучало иначе — слишком мягко, слишком лично. Он сделал шаг ближе.

— Я только привела кабинет в порядок перед началом рабочего дня, — быстро объяснила я, стараясь не выдать дрожь в голосе.

— Молодец, Леся Сергеевна, — произнёс он с лёгкой улыбкой.

Вчера была просто Лебедева, а сегодня уже Леся Сергеевна. Продвижение за ночь, не иначе.

— Я пойду? — спросила я, отступая, чувствуя, как пульс отзывается где-то внизу живота.

— Конечно, — тихо сказал он, но не двинулся с места.

Поспешно отступила, рывком оказавшись у двери.

— Буду на своём месте, — бросила через плечо и, выскользнув наружу, прикрыла за собой дверь.

Прислонилась к ней спиной, пытаясь выровнять дыхание. Что это вообще было? Как теперь смотреть ему в глаза? И почему ноги стали ватными?

А его руки… тёплые, уверенные, будто знали, куда ложиться. И голос… низкий, чуть хриплый, такой, что его тембр ещё долго отдавался эхом где-то внутри.

Так, Леся! — мысленно дала себе пощёчину и села за рабочее место. Нужно собраться. Хватит вести себя как школьница, у которой сердце вылетает при каждом взгляде босса. Что дальше? Распоряжений на сегодня я не получила, а сидеть без дела — худшее, что можно сделать в первый месяц. Проверю расписание, систематизирую встречи, отправлю обновлённый график Марку Андреевичу на почту.

Пальцы быстро заскользили по клавиатуре. Всё чётко, аккуратно, как учили: ни одной опечатки, идеальное форматирование. Сообщение ушло. И ровно через минуту ожил селектор.

— Лебедева, кофе, — голос в селекторе звучал холодно, без намёка на эмоции, будто десять минут назад он не стоял за моей спиной, не прижимал к себе, не шептал у самого уха.

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Спокойно. Работа есть работа. Всё, что было, просто случайность, импульс. Надо просто делать то, что должна.

Встала, выровняла платье, убрала со стола пару лишних бумаг и направилась к небольшой кухне в конце коридора. Пока аппарат медленно наполнял чашку ароматным паром, я смотрела на чёрную жидкость и пыталась привести в порядок мысли. Сердце всё ещё било слишком быстро. Казалось, запах свежемолотого кофе перемешался с его утренним ароматом — тем самым, от которого по коже до сих пор бегали мурашки.

Проверила, чтобы блюдце было идеально чистым. Всё идеально. Вдох-выдох. Нацепила на лице маску безупречной сдержанности, постучала и повернула ручку двери.

Он сидел за столом, сосредоточенный, словно вообще не помнил, что произошло утром. На лице спокойствие, в каждом движении чувствуется контроль. Только лёгкий запах его парфюма напомнил о том, что всё это не сон. Не монстр. Скорее человек, умеющий спрятать всё под ледяной маской.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Лебедева, отчёт по вчерашнему заданию где? — спросил он, не поднимая головы.

— В синей папке, Марк Андреевич, — ответила я, стоя у стола.

Он поднял взгляд, коротко посмотрел на папку, потом на меня. Задержал взгляд чуть дольше, чем следовало, и хмыкнул.

— Что-то не так? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ничего, — ответил он ровно. — Кофе можешь поставить на стол. Или мне пить его из твоих рук? — я сдержанно выдохнула, заставив себя улыбнуться уголком губ.

— Конечно, на стол, — произнесла тихо, но твёрдо, и в его глазах мелькнула тень усмешки.

— Возьми с первой полки все папки и рассортируй их по годам.

— Хорошо, — кивнула я, подходя к стеллажу. — Что-то ещё?

— А тебе мало? — спросил он, приподняв бровь.

— Простите? — обернулась я, не понимая, к чему он клонит, а он хмыкнул и откинулся обратно.

— С этим разберись, Лебедева.

Я молча кивнула и вышла. Кажется, я всё-таки поторопилась с выводами о нём.

Вернувшись за свой стол, я опустилась в кресло, уставилась на экран ноутбука и сделала глоток воздуха вместо кофе. Внутри всё дрожало, но снаружи ни тени эмоций. Главное не думать о том, как просто он умеет выводить меня из равновесия одним взглядом.

2.2 Марк

Какого чёрта на меня нашло?

Она просто стояла у окна, любовалась видом, а солнце падало на неё так, будто это не она — а само светило. Волосы переливались золотом, тонкое платье подчёркивало линии фигуры, и на секунду показалось, что в этом черно-белом кабинете она — единственный живой цвет.

Бля, Марк, остановись. Не вздумай попасться в те же сети, что уже однажды затянули. Даже если она выглядит, как с обложки — с тем самым выражением лица, где невинность и провокация сплетены в идеальную ловушку.

А ведь ей понравились мои прикосновения. Я это почувствовал, когда она замерла и не сразу отстранилась. Только потом опомнилась — видно было по тому, как резко ушла. Рано, значит. Или умно.

Знаю я таких. Холодные снаружи, тёплые внутри. Не первый раз вижу, как играют «сдержанных профессионалок», пока не получат, что нужно. Не вздумай, Марк, не повторяй старых ошибок.

Получив от неё расписание дня по почте, решил проверить, как она справилась с заданием, которое поручил вчера. Открыл документы — и нахмурился.

Всё чётко. Подробно расписано про каждую компанию: плюсы, минусы, финансовые показатели, выводы. Структурно, грамотно, без единой воды.

Удивительно. Даже немного раздражает — я привык, что первые отчёты всегда сырые, требующие правки. А тут будто профессионал с опытом лет десять. Может, и не такая уж она «блондинка», хоть и явно крашеная.

Мысль застряла где-то между одобрением и раздражением, когда на столе зазвонил телефон. Олег.

— Да, — бросил я коротко.

— Что делаешь? — в голосе привычная ухмылка.

— Работаю, представь себе. Не то, что некоторые.

— Между прочим, эти «некоторые» по твоей просьбе раз в месяц приезжают к тебе на два дня, — ответил он, смеясь.

— Ну так... — начал я, но он перебил.

— Один-один, Орлов. Ладно, пообедаем?

— Без проблем, только здесь, в кафе бизнес-центра. Не хочу тратить время на дорогу.

— Да мне всё равно, где обедать.

— Тогда звони, когда будешь, — сказал я, уже возвращаясь к делам.

— Замётано, — отозвался он и отключился.

Положил трубку, взглянул на монитор. Ну что, Леся Сергеевна… грамотный отчёт, чёткая работа. И всё же не даёт покоя ощущение, что за этой идеальностью что-то прячется. Такая девушка могла бы получить любого — внешность у неё редкая, взгляд осознанный, и, кажется, с головой у неё тоже всё в порядке. Может, и правда, диплом заслуженный, а не купленный, как я сперва подумал.

Улыбнулся уголком губ и достал из ящика стола красную папку — документы по сотрудничеству с немецкой компанией. Вещь серьёзная: контракт, который может вывести московский филиал на новый уровень. Вчитался в условия, отметил детали, где можно сыграть на процентах и сроках. Работа затянула. Не заметил, как пролетело два часа. Телефон снова завибрировал. Сообщение от Олега:

«Я в кафе. Надеюсь, ты ещё не успел сесть за немецкий барьер без меня».

Я усмехнулся. Немцы подождут. Олег ждать не любит.

Вышел в приёмную и на мгновение забыл, зачем вообще сюда вышел. На стеклянном столе моей ассистентки аккуратные ряды папок, выложенные почти с ювелирной точностью. А под столом…

Я бы пожал руку тому, кто придумал прозрачные столешницы.

Платье Лебедевой задралось чуть выше, чем позволено дресс-кодом, и теперь открывало слишком много. Длинные стройные ноги, идеально выгнутые колени, ровная линия бёдер. А ещё у неё на носу появились очки.

Что, чёрт возьми, со мной происходит? Взрослый, уравновешенный мужчина, десятки подчинённых, миллионы на счетах, и при этом реагирую на собственную ассистентку, как пятнадцатилетний мальчишка на первую мини-юбку. Вены в висках пульсируют, дыхание сбивается. Нужно взять себя в руки. Срочно.

— Лебедева! — позвал я громче, чем хотел. Она вздрогнула, словно я застал её за чем-то постыдным. Может, стоит быть мягче? Хотя бы иногда.

— Да, Марк Андреевич? — спросила она, вскидывая глаза из-за стекла. Голос спокойный, но руки всё ещё сжимают бумаги, как спасательный круг.

— Я на деловой обед, — сказал я, чуть сдержаннее.

— Так у вас нет… — она запнулась, стала нервно перебирать листы в папках. — В расписании делового обеда. Или я что-то перепутала?

Смотрю, как прядь выбивается из её идеально собранного хвоста и падает на щёку. Она машинально заправляет её за ухо, и этот жест почему-то выглядит… слишком домашним. Неуместно нежным для офиса. А ей, оказывается, идут эти очки. Придают строгость, но не отнимают женственности.

— Успокойся, Лебедева, — сказал я мягче. — Ничего ты не перепутала. Работай.

Она кивнула, облегчённо выдохнув, а я направился к лифту.

Двери закрылись, и я поймал себя на том, что до сих пор думаю не о встрече с партнёром, а о ней.

Может, стоило похвалить её отчёт. Или лучше не стоит — ещё подумает, что мне и правда не всё равно.

— Ну как дела в компании? — спросил Олег, когда мы устроились за столиком и сделали заказ.

— Всё хорошо, — ответил я, привычно откидываясь на спинку стула. — Начал изучать предложение немцев. Думаю, стоит устроить встречу с их представителями на следующей неделе.

— Это отличная идея, — кивнул он. — Я читал о них. Кажется, они давно ищут, с кем закрепиться на московском рынке. Они ведь сами предложили сотрудничество?

— Да, сами, — ответил я, чуть нахмурившись. — А что?

— А то, что ты можешь смело диктовать им условия, — сказал Олег с уверенностью, как будто вопрос был решён заранее.

— Откуда такая уверенность?

— Оттуда, Марк, что мы входим в тройку лидеров по транспортировке в Европе. А эти ребята на рынке недавно. Им нужно имя, надёжный партнёр, а сотрудничество с нами даст им репутацию. Так что теперь мяч на твоей стороне.

— Чёрт, — усмехнулся я. — Даже не подумал об этом.

— Теряешь хватку, брат, — с усмешкой сказал Олег, внимательно глядя на меня. — В чём дело?

Я пожал плечами, не находя внятного объяснения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не знаю, ни в чём конкретно. Просто… — начал было я, но замолчал.

В тот самый момент в кафе вошла Леся.

Всё вокруг будто на секунду притихло. Она прошла между столиками, ловя взгляды мужчин, и направилась к стойке, чтобы взять кофе. Платье подчёркивало фигуру, волосы блестели в лучах дневного света, осанка — ровная, уверенная.

— Что? — спросил Олег, проследив за моим взглядом. Потом ухмыльнулся. — Ого. Это кто?

— Это моя ассистентка. Леся, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Брат, да это же порно-звезда, — хмыкнул он, откинувшись в кресле.

— В смысле? — я посмотрел на него с раздражением.

— Да не заводись, — рассмеялся Олег. — Я не про то. А о том, что она выглядит… м-м-м, слишком сексуально для обычного офиса. Ты уверен, что справишься с таким отвлекающим фактором?

— Спасибо за заботу, но справлюсь, — я скрестил руки на груди, пряча непрошеную усмешку.

— Ну смотри, — сказал он, глотнув воды. — Я просто предупредил. Такие девушки — как магнит. Стоит подойти ближе — и всё, назад дороги нет.

Я перевёл взгляд на Лесю. Она взяла кофе, повернулась — и на секунду наши глаза встретились.

Улыбнулась вежливо, как и положено ассистентке, и направилась к выходу.

Олег, конечно, продолжал что-то говорить про рынок, контракты и стратегию, но я уже почти не слушал. Проклятье. Кажется, я теряю хватку не только в переговорах.

2.3 Леся

Не успела я сесть за столик в кафе, как рядом появилась Оксана вся на позитиве, как всегда, и с ней какой-то парень. Симпатичный, в голубой рубашке, которая сидела на нём так, что сразу было ясно: спортзал он не пропускает. Очки придавали ему интеллигентности, а глаза — ярко-голубые, чистые, как летнее небо. В Москве что, все такие подтянутые?

— Привет, Леся! Как дела? — спросила Оксана с той самой улыбкой, с которой обычно начинается бесконечный поток разговоров. Похоже, маме я сегодня за обедом не позвоню.

— Привет. Всё хорошо, а у тебя? — ответила я, хотя внутри уже готовилась слушать очередную сплетню. Может, хоть сегодня что-то новенькое про босса выудить.

— Да у меня всё как обычно, — отмахнулась она. Странная фраза, будто я в курсе, что у неё «обычно». — Это, кстати, Макс, — добавила она и указала на парня. — Глава отдела программирования.

Хм. А я почему-то представляла программистов по-другому — бледных, с ноутбуками и в растянутых свитшотах, а не вот таких, от которых пахнет хорошим парфюмом и уверенностью.

— Приятно познакомиться, я Леся, — сказала я, пожимая протянутую руку.

— Макс, — ответил он, улыбнувшись открыто и по-человечески тепло. — Мне тоже приятно. Как тебе у нас, нравится?

— Я тут всего второй день, но вроде всё хорошо. Коллектив дружелюбный, — ответила я честно, стараясь не задумываться о том, какие «мягкие руки босса» мелькнули в памяти в этот момент. Так, Леся, соберись.

— Он тебя ещё не достал? — спросила Оксана, заговорщицки подмигнув. — Машка рассказывала, что у него требований — выше крыши. Мог позвонить посреди ночи и начать спрашивать что-то по работе.

— Ну… в принципе, это и есть обязанности личного помощника, — спокойно ответила я. — Работа не из лёгких, но я знала, на что иду.

— Вот это настрой! — одобрительно кивнул Макс. — Так и надо. Главное не ныть. Кто сдался, тот уже проиграл.

— Согласна, — улыбнулась я. — Иногда всё решает именно отношение.

Дальше разговор пошёл сам собой: Макс оказался отличным рассказчиком. Шутил, делился забавными историями из офиса, как кто-то случайно перепутал презентации, как один из сотрудников умудрился отправить любовное признание не жене, а начальнице отдела продаж. Мы с Оксаной смеялись до слёз, а я впервые за долгое время почувствовала, что просто отдыхаю. Без напряжения, без страха, без мыслей о том, что кто-то наблюдает.

Но это чувство длилось недолго. В какой-то момент я ощутила на себе чей-то пристальный взгляд. Первое, что мелькнуло — страх. Сердце будто сжалось. Я оглянулась.

И замерла.

У окна, за отдельным столиком, где сидел Марк Андреевич, а рядом с ним мужчина — немного моложе, с волосами чуть длиннее и светлее, тоже спортивного телосложения. Они разговаривали, но оба явно следили за нашим столиком. Точнее за мной.

В груди что-то ёкнуло. На секунду стало не по себе: будто меня поймали на чём-то запретном. Я быстро отвела взгляд, стараясь сделать вид, что ничего не заметила.

— И вот он ей говорит: «Так это не клиент, это наш бухгалтер!» — закончил очередную историю Макс, и Оксана залилась смехом.

Я улыбнулась, кивая, хотя уже плохо слышала, о чём они говорят. Всё внутри было напряжено не от страха, а от какого-то странного чувства, будто воздух между мной и Марком Андреевичем снова стал слишком плотным.

И всё же я выпрямила спину, повернулась к коллегам и продолжила разговор, делая вид, что ничего не произошло. Хотя спиной чувствовала, что его взгляд не отводился ни на секунду.

Вернувшись на своё рабочее место, я решила воспользоваться тем, что босс всё ещё в кафе, и наконец-то позвонить маме. Работы на сегодня хватало, но мысль услышать Давида перевесила всё остальное.

— Алло, Леся, как дела? — голос мамы, как всегда, тёплый, родной.

— Привет, мам. У меня всё хорошо, — ответила я, улыбаясь. — Жду пятницу. А вы как?

— Мы тоже ждём пятницу, — засмеялась она. — У нас всё хорошо. Ты же позвонишь вечером по видео?

— Конечно. Не буду пропускать, — уверила я.

— Хорошо, а то Давид ждёт.

— Как он там? Не разбойничает? — спросила я, представив его озорные глаза и волосы, которые никогда не лежат как надо.

— Нет, — засмеялась мама. — Ты ведь знаешь, он только внешне на отца похож, а по характеру — весь ты.

— Это да… — начала я, но не успела закончить. Двери лифта распахнулись, и оттуда вышел Марк Андреевич. Чёрт.

— Мам, мне нужно идти, — быстро сказала я. — Передай Давиду, что я его люблю. Я вечером позвоню.

— Хорошо, Лесечка. Целую, — услышала я и успела только нажать «отбой», прежде чем он приблизился.

— Лебедева, — голос холодный, ровный. — Личные разговоры веди в нерабочее время.

Он прошёл мимо, даже не посмотрев на меня. Но возле двери своего кабинета остановился и обернулся.

— Работу выполнила?

— Да, Марк Андреевич, — ответила я спокойно, хотя внутри всё уже сжалось.

— Всю? — уточнил он, смотря так, будто я только что его подставила на переговорах, а не поговорила с матерью.

— Всю, — отчётливо произнесла я, не опуская глаз.

Он прищурился, и в уголках губ мелькнула тень чего-то похожего на усмешку.

— Тогда прошу в мой кабинет, Леся… Сергеевна.

Вот оно — снова. Эти издевательские нотки в голосе, от которых у меня моментально вскипает кровь. Говорит будто ласково, но так, что хочется метнуть в него степлером.

Я вошла вслед за ним, и, когда он начал проверять мою работу, не удержалась от лёгкой, почти невинной улыбки. Как же приятно было наблюдать за тем, как меняется его выражение лица: от снисходительного до откровенно удивлённого.

Он пролистывал страницы отчёта, нахмурившись, потом снова смотрел уже внимательнее, будто не верил собственным глазам. Каждая таблица, каждый анализ, всё на месте, выверено и системно.

А я стояла, скрестив руки на груди, и внутри кипела от удовольствия. Что, не ожидал, Марк Андреевич? Думал, раз блондинка значит, только по магазинам да по салонам?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И вообще, я не блондинка. Никогда ею не была, если уж быть точной.

2.4 Марк

Моя ассистентка снова не оправдала ожиданий, в хорошем смысле этого слова. Задание, которое я дал ей вчера — подготовить отчёт по логистике с анализом рынка и прогнозами, — она выполнила не просто качественно, а молниеносно и без единой ошибки. Я сидел за столом, перелистывая страницы, ища хоть какую-то зацепку, чтобы придраться к мелочам — опечатке, неточности в данных, слабому выводу. Но нет, всё идеально: графики чёткие, аргументы логичные, даже стиль изложения лаконичный, как я люблю. Внутри шевельнулось странное чувство — смесь удивления и облегчения, с лёгким оттенком раздражения на самого себя. "Чёрт, она справляется лучше, чем ожидал", — подумал я, и это почему-то задело эго. А ещё Олег прав: может, стоит перестать искать в ней подвох и перестать сравнивать с Катей. Леся совсем другая — в ней нет той фальшивой сладости, той расчётливой улыбки, которая скрывает кинжал. Хотя… откуда у «простой» девушки такие вещи? Явно дорогие, из тех, что не купишь на обычную ассистентскую зарплату. Ткань её платья — мягкий шёлк с идеальной посадкой, аксессуары — не бижутерия, а что-то из бутиков на Тверской, детали кроя говорят о вкусе и деньгах, которые не падают с неба. Это будит подозрения: кто она на самом деле? Дочь богатого папы? Или есть спонсор? Впечатление от неё двоякое — притягательное и настораживающее, как красивая обёртка, под которой может скрываться сюрприз.

А ещё этот телефонный разговор, который я случайно подслушал, когда проходил мимо её стола. Кому она там говорила, что любит? Голос был тёплый, настоящий, с той искренней нежностью, которая не подделывается — лёгкий смех, паузы, полные тепла, и это "я тебя люблю" прозвучало так, будто это единственная правда в мире. Не фальшь, не заигрывание, а что-то глубокое, личное. Внутри кольнуло — ревность? Нет, скорее любопытство, смешанное с лёгкой завистью к той простоте отношений, которой у меня давно нет. Всё же, не моё дело. Пусть работает. Главное, чтобы не тратила рабочее время на личные звонки, хотя в этот раз я промолчал — не хотел портить момент.

Но, чёрт возьми, сегодня я впервые увидел её улыбку. Не вежливую, не рабочую — настоящую, от души. Когда мы зашли в кафе на ланч, чтобы обсудить детали переговоров, она засмеялась над какой-то моей шуткой про кофемашину, и глаза её заблестели, как изумруды под солнцем. На секунду всё вокруг стало будто ярче: шум улицы затих, аромат кофе смешался с её лёгким парфюмом — свежим, с нотками цитруса и цветов, — и я почувствовал лёгкий прилив тепла в груди. Простая. Настоящая. Таких сейчас мало — в мире фальшивых улыбок и инстаграмных поз она казалась глотком свежего воздуха. Это впечатление застряло в голове, как приятный послевкусие, и я поймал себя на мысли, что хочу увидеть эту улыбку снова.

Вечером я отдал Лесе распоряжения на завтра — список встреч, документов для подготовки, — и уехал в аэропорт провожать Олега. Дорога была забита, как всегда в час пик, воздух в машине пропитан выхлопами и моим раздражением от пробок, но мысли о Лесе немного сглаживали углы. В аэропорту, среди гула толпы и объявлений о рейсах, мы стояли у выхода на посадку, и Олег, как всегда, не мог уйти без шуток.

— Смотри, не тяни с немцами, — сказал он, поправляя рюкзак на плече, его глаза блестели от усталости после долгого дня, но с той же энергией, что и в студенческие годы.

— На этой неделе всё решу, и устрою встречу, — ответил я, кивая, и внутри шевельнулась уверенность: переговоры с немцами — ключ к расширению, и я не подведу.

— Что там твоя звезда? — ухмыльнулся он, и в ухмылке скользнула нотка поддразнивания, которая всегда выводила меня из равновесия.

— Работает без лишних слов, даже не спрашивает, если что-то непонятно, — сказал я и сам поймал себя на мысли, что в этом есть что-то… странно приятное. Нет суеты, нет глупых вопросов — только эффективность, которая вызывает уважение, смешанное с лёгким удивлением.

— А я тебе что говорил? Присмотрись. Девка — огонь. С таким тазом тебе за час родит футбольную команду, — заржал Олег, и его смех эхом отразился от стен терминала, привлекая взгляды прохожих.

— Олег! — рыкнул я, сжимая зубы, и внутри вспыхнула злость — острая, как укол, смешанная с неловкостью. Это было слишком грубо, слишком близко к тому, что я стараюсь не думать: Леся и что-то личное, дети — даже звучит дико, абсурдно, и это кольнуло в самое уязвимое.

— Прости, брат, не подумал, — поднял он руки в защитном жесте, всё ещё усмехаясь, но в глазах мелькнула вина. — Дай хоть обниму, пока не улетел.

Я кивнул и притянул его к себе в крепкие объятия — запах его одеколона, хлопок по спине, и на миг нахлынула ностальгия по тем временам, когда всё было проще. Не держал зла, но внутри всё равно неприятно шевельнулось, как осадок после шторма.

На следующий день я пришёл в офис раньше обычного, когда город ещё дремал в предрассветной дымке, а улицы были пустыми и тихими. Хотел спокойно вчитаться в документы, подготовиться к переговорам с немцами — контракты, цифры, стратегии, которые требовали полной концентрации. Леси на месте, естественно, не было, ведь только семь утра, рано для ассистентов. Решил сам сделать кофе, и это было плохой идеей — не потому, что не умею обращаться с кофемашиной (я вполне справляюсь), а потому что, возвращаясь к столу с чашкой в руках, споткнулся о край ковра. Горячая жидкость плеснулась на брюки и рубашку, обжигая кожу и оставляя тёмные пятна. Боль была резкой, но терпимой, а вот раздражение нахлынуло волной — отличное начало дня, кофе — ноль, настроение — минус сто. "Чёрт, как будто проклятие какое-то", — подумал я, чувствуя, как злость кипит внутри, смешиваясь с досадой на свою неуклюжесть.

Раздражённый, я направился в личную комнату при кабинете, где всегда держу запасной костюм — удобство, которое спасает в таких ситуациях. Снял промокшую одежду, бросил её в корзину для стирки, и встал под душ. Холодная вода хлестнула по коже, остужая не только тело, но и эмоции — поток смывал остатки кофе, раздражения и вчерашних мыслей, оставляя ощущение свежести и контроля. Пар заполнил комнату, воздух стал тёплым и влажным, с лёгким ароматом геля для душа — цитрусовым, бодрящим.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Через несколько минут я вышел, накинув полотенце на бёдра и вытирая вторым волосы, капли воды стекали по плечам, оставляя прохладные следы. В комнате пахло чистотой и паром, и я почувствовал себя обновлённым, готовым к дню. Подошёл к шкафу, открыл дверцу, потянулся за чистой рубашкой — и в тот момент заметил движение в кабинете через приоткрытую дверь.

У стола стояла Леся, спиной ко мне, сосредоточенно перебирая бумаги — её силуэт в утреннем свете из окна был чётким, волосы собраны в хвост, платье обрисовывало фигуру. "Как приятно начинать утро с сюрпризов", — подумал я с лёгкой иронией, и какого-то чёрта подошёл ближе, не одеваясь, — может, чтобы проверить её реакцию, или просто из любопытства.

— Доброе утро, — произнёс я спокойно, но, видимо, не настолько тихо, потому что в следующий момент получил папкой по лицу — удар был неожиданным, острым, оставляющим лёгкий жгучий след на щеке.

— Марк Андреевич! — ахнула она, отшатнувшись, и её глаза расширились от шока, щёки тут же запылали ярким румянцем, делая лицо ещё более выразительным. Впечатление было комичным и волнующим одновременно: она выглядела как пойманная врасплох, но в этом было что-то живое, настоящее.

— Да, Лебедева, Марк Андреевич, — сказал я, потирая щёку и усмехаясь, хотя внутри вспыхнул лёгкий азарт. — Ты чего бьёшься-то? Это же офис, не тёмный переулок.

— А кто так пугает? — возмутилась она, но голос дрогнул, и взгляд её уже скользнул ниже — по моему торсу, по полотенцу, и в глазах мелькнуло что-то — удивление? Интерес? Огоньки в зрачках выдали всё: смесь смущения и невольного восхищения.

Стояла, не отводя глаз, и я молча наблюдал, как она рассматривает меня, будто пытается понять, на кого вообще наткнулась — мускулы, мокрые волосы, пар от кожи. Внутри шевельнулось triumph — приятно видеть, как она теряет контроль, как румянец ползёт по шее.

— Нравится? — не выдержал я, чуть усмехнувшись, и это вышло с ноткой вызова, которая только усилила напряжение в воздухе.

Она вскинула взгляд, покраснела ещё сильнее — цветом спелой вишни, — и, не сказав ни слова, почти бегом вылетела из кабинета, оставляя за собой лёгкий шлейф парфюма.

Я усмехнулся, чувствуя, как адреналин пульсирует в венах. Надо почаще устраивать ей такие «представления». Уж больно приятно видеть, как она теряет самообладание — это будит во мне что-то первобытное, азартное. Хотя, если быть честным… я теряю его тоже. Эта девчонка проникает под кожу глубже, чем ожидал, и это пугает и манит одновременно.

Глава 3. Разочарование.

3.1 Леся

Пятницу я ждала, как дети ждут Деда Мороза. Рабочее время официально до семи, а босс уехал ещё час назад. Можно выдохнуть. Ровно в семь я выключила свет, закрыла офис и, не раздумывая, взяла с собой увесистую папку с документами — хотела спокойно изучить их дома. Судя по утреннему разговору, Марк Андреевич сегодня отдыхает. Надеюсь, ему и вправду ничего не понадобится: последние два дня я задерживалась до девяти, разбираясь с материалами к предстоящей встрече с немцами.

Домой заехала на минуту, схватила заранее собранную сумку с вещами на выходные и поспешила на вокзал. Давида, конечно, уже увижу спящим, но это неважно. Главное лечь рядом, обнять это тёплое, родное чудо и впервые за неделю выдохнуть.

— Ириш, как работа? — раздался знакомый голос едва я переступила порог дома.

— Мама, — вздохнула я. — Я понимаю, что мы наедине, но тебе всё равно придётся привыкать к моему новому имени.

— Ну как тут привыкнешь? — мама развела руками. — Ты была Иришка ещё с тех пор, как я только узнала, что беременна двадцать семь лет назад… — голос её дрогнул, и слёзы снова блеснули на глазах.

— Мам, — я обняла её, прижимая к себе. — Ты же понимаешь, что иначе нельзя. Это нужно не только мне, но и вам с Давидом.

— Это всё из-за меня, — всхлипнула она, опуская голову.

— Хватит, — мягко, но твёрдо сказала я. — Пожалуйста, не начинай. Тебе нельзя волноваться. И мы же договорились — больше не возвращаемся к этой теме. Всё так, как должно быть.

— Давай лучше я тебя накормлю, — мама вытерла глаза и вдруг улыбнулась. — Наверняка с работы опять пришла голодная.

— Не успела поужинать, — призналась я. — Но ничего страшного. Я купила кое-что по дороге, завтра схожу в магазин.

— Не нужно, — покачала она головой. — У нас всё есть. Да и мы с Давидом почти каждый день гуляем до магазина, ему нравится.

— Завтра я сама с ним схожу, а ты отдохни, ладно? — предложила я, ставя сумку у стены. — Как соседи, не задают вопросов?

— Как это не задают! — мама усмехнулась. — Посёлок маленький, тут каждый новый человек на виду. Но я говорю всё, как ты велела: мол, на пенсии, захотелось воздуха, да с внуком поиграть. Все верят.

— Хорошо, мам, — я кивнула. — Потерпим немного, как только соберу денег уедем ещё дальше.

— Ох, дочка… — начала она, но не успела договорить: мой телефон завибрировал на столе.

На экране высветилось:

Марк Андреевич

и я нахмурилась. Десять вечера. Что ему могло понадобиться в такое время?

— Алло! — ответила я, едва сдерживая раздражение.

— Лебедева, мне нужен файл из зелёной папки с моего стола. Отправь через факс, — голос холодный, сухой, будто не десять вечера, а середина рабочего дня. Ни тебе «добрый вечер», ни «пожалуйста».

— Я… как бы не в офисе, Марк Андреевич, — произнесла я осторожно, но с лёгким намёком на недоумение. Он вообще на часы смотрит?

— Как это — не в офисе? А где ты? — в его голосе нарастало недовольство, и я почти видела, как он нахмурился.

— Простите, но сейчас моё личное время… — начала я, стараясь говорить спокойно, но договорить не успела.

— Лебедева, ты на испытательном сроке! Какое, к чёрту, личное время? — рявкнул он так, что я отодвинула телефон от уха.

— Но вы не предупреждали… — ответила я уже тише, хотя внутри всё кипело.

— Я и не должен предупреждать, — отчеканил он. — Ты работаешь двадцать четыре на семь, забыла свои обязанности?

Вот же козёл. Я сжала зубы и вздохнула сквозь них.

— Ладно, дуй в офис и отправь мне файл, — приказал он.

— Эм… я не могу, — осторожно сказала я, понимая, что сейчас разразится вторая волна.

— Лебедева, ты начинаешь меня раздражать! — почти прорычал он.

Взаимно

, подумала я.

— Почему это ты не можешь выполнять свои обязанности? — голос стал ледяным.

— Потому что меня нет в городе. И, между прочим, сейчас десять часов вечера, Марк Андреевич, — наконец не выдержала и в трубке повисла короткая пауза.

— Как десять? Уже?.. — в голосе прозвучало искреннее удивление.

— Да, — сухо ответила я, не давая ему шанса снова перейти в наступление.

— До понедельника, Лебедева, — произнёс он наконец, и в этих словах было достаточно стали, чтобы я поняла: в понедельник меня ждёт

очень

«весёлое» утро.

Я отложила телефон, вздохнула и глянула на маму.

— Ну вот, мама, говорила же — работа мечты, — усмехнулась я, хотя внутри уже готовилась морально к предстоящему понедельнику.

Провела два дня с Давидом, стараясь не думать о том, что в понедельник могу остаться без работы. Всё это время пыталась убедить себя, что не так уж и виновата: я ведь не обязана сидеть в офисе круглосуточно. Но Марк Андреевич явно другого мнения.

Монстр

, — думала я каждый раз, когда вспоминала его раздражённый голос в трубке. Нет бы предупредить заранее, что могу понадобиться на выходных. У меня ведь тоже жизнь есть.

Документы, которые взяла с собой, всё же разобрала. Если покажу, что не тратила время впустую, может, смягчится. Хотя… кого я обманываю? Этот человек не смягчается.

В понедельник я пришла раньше обычного, в семь утра. Перед дверью в его кабинет замешкалась. А вдруг он опять там… без одежды? Одно воспоминание заставило щёки вспыхнуть. Рельефный торс, по которому медленно стекали капли воды, тёмные от влажности волосы, широкие плечи, грудь, к которой хотелось прикоснуться… И эта тонкая линия волосков, спускающаяся вниз по животу, скрывающаяся под полотенцем. Да уж, у него есть чем гордиться.

Я резко встряхнула головой. Так, Леся, хватит. Это твой босс, а не персонаж из романа. И всё же как я раньше не заметила дверь в личную комнату? А главное зачем вообще туда сунулась? Впрочем, удивительно, что после того инцидента с папкой он меня не уволил. Чудо, не иначе.

Вздохнув, я вошла в кабинет, привела в порядок бумаги, открыла окно и приготовила всё для начала рабочего дня. Уже почти успокоилась, начала составлять план на неделю, когда в приёмной послышались шаги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Марк Андреевич как всегда пунктуальный вошёл точно в половине восьмого. Остановился, посмотрел на меня внимательно, и я внутренне подобралась, готовая к выговору.

— Лебедева, если будешь встречать посетителей с таким лицом, к нам больше никто не придёт, — сказал он ровно, без тени раздражения. — Всё, что есть на этих немцев, ко мне на стол.

Я кивнула, даже не пытаясь возразить, и почувствовала, как с души свалился камень. Пронесло

.

Собрала все документы, что нашла по немецкой фирме, аккуратно разложила их в порядке дат и отнесла боссу, стараясь не смотреть ему в глаза.

3.2 Марк

Немцы хотят провести встречу у себя, но нет уж, не на этот раз. Всё будет по моим условиям, в моём городе и в моём офисе. Если им действительно нужно сотрудничество, пусть подстраиваются под нас — это мой бизнес, мои правила. Внутри шевельнулось чувство триумфа, смешанное с лёгким раздражением: эти европейцы всегда пытаются диктовать, но на этот раз я не уступлю ни дюйма. Впечатление от их предложения было как от слабой попытки перехвата инициативы — предсказуемо, но бесполезно.

Леся утром принесла всю собранную информацию по компании — аккуратно, пункт за пунктом, с анализом и предложениями, которые оказались неожиданно толковыми. Работает чётко, это надо признать: документы разложены логично, с пометками, где нужны уточнения, и даже с парой идей, которые я сам не сразу бы подумал. Я перелистывал страницы, ища подвох, но вместо этого почувствовал лёгкий прилив уважения — редкое ощущение в отношении ассистентов. Она не просто выполняет, а думает наперёд, и это впечатляет, хотя и заставляет задуматься: откуда такая хватка у девчонки, которая выглядит как модель? Сегодня окончательно решим вопрос с договором, и я не собираюсь отвлекаться ни на что постороннее. Хотя… мысль о пятнице всё равно зудит где-то в голове, как назойливый комар. Исчезла из города, телефон взяла не сразу, отвечала сухо, а потом вообще выключилась. И ведь не скажешь ничего, формально она ничего не нарушила — выходные её личное время. Формально. А всё же интересно куда ездила и главное с кем? Это будит подозрения, смешанные с странным уколом ревности — не моё дело, но мысли крутятся, рисуя картины: она с кем-то, улыбается так же искренне, как в кафе. Разберусь. Позже. Не хочу, чтобы это отвлекало, но оно уже отвлекает.

Обед я заказал прямо в офис: времени терять не хотелось, да и еда здесь куда лучше, чем в ближайших ресторанах — свежие салаты, горячие блюда из любимого сервиса, с ароматом специй и трав, который сразу разжигает аппетит. Раздался лёгкий стук в дверь, и в кабинет вошла Леся с пакетом, от которого тянуло аппетитным теплом свежей еды — пар поднимался, смешиваясь с её лёгким парфюмом, создавая уютную, почти интимную атмосферу в строгом офисе.

— Марк Андреевич, обед принесли, — произнесла она тихо, стараясь не встречаться взглядом. Голос мягкий, почти ласковый, и от этого внутри будто что-то дрогнуло — лёгкий жар в груди, как от неожиданного прикосновения. Она казалась такой уязвимой в этот момент, с лёгким румянцем на щеках, и это контрастировало с её обычной собранностью.

— Разложите всё на столике, Леся, — сказал я и, подойдя к дивану, сел, наблюдая за ней краем глаза. Она ловко расставила контейнеры, стараясь двигаться как можно тише, но каждое движение — наклон, поворот — подчёркивало грацию её фигуры, и я поймал себя на том, что смотрю дольше, чем нужно. Аромат еды смешался с её запахом — свежим, с нотками цветов и чего-то сладкого, — и это создало странное впечатление уюта, как будто мы не в офисе, а где-то вдали от работы.

— Садитесь, Леся.

Она замерла, будто я предложил ей не пообедать, а признаться в преступлении — глаза распахнулись от удивления, губы слегка приоткрылись, и выражение лица стало по-настоящему забавным, почти милым, вызывая во мне лёгкую усмешку.

— Что? — её голос дрогнул, и в нём скользнула нотка паники, смешанной с любопытством.

— Работы много. Пообедаем здесь и сразу вернёмся к делам. Не вижу причин есть в одиночку.

— Может, я… у себя? — смущённо уточнила она, опуская взгляд на пол, и румянец усилился, делая её щеки розовыми, как у девчонки на первом свидании.

— Лебедева, — сказал я чуть твёрже, с ноткой авторитета, чтобы скрыть собственное лёгкое волнение, — сядьте и не делайте мне нервы. Это не предложение, а распоряжение.

Она послушно села напротив, но так и не прикоснулась к еде, просто ковыряла вилкой салат, избегая взгляда, и это молчаливое напряжение повисло в воздухе, как густой туман, заставляя меня чувствовать себя одновременно властным и неловким. Её близость будила эмоции — смесь интереса и раздражения: почему она так закрыта?

— Может, расскажете что-нибудь о себе, Леся? — нарушил я тишину, которая повисла между нами, как невидимая стена, и это вышло естественнее, чем планировал, с лёгким любопытством в голосе.

— Зачем? — удивлённо вскинула глаза, будто я попросил её о чём-то личном, а не о банальном разговоре за обедом, и в её взгляде мелькнуло недоверие, смешанное с уязвимостью.

— Потому что вы мой личный ассистент. Мне стоит хоть немного знать человека, с которым провожу больше времени, чем с кем-либо другим. И, например, интересно, где вы были за городом на выходных, — после моих слов она чуть заметно напряглась, плечи застыли, и опустила взгляд, избегая прямого контакта. Это задело — её секретность только подогревала мой интерес, как запретный плод.

— Все мои данные есть в личном деле, Марк Андреевич, — ответила коротко, но сдержанно, с ноткой вызова, которая неожиданно впечатлила меня.

Хм. Я ведь так и не дочитал её личное дело до конца — лень было копаться в бумагах, но теперь это казалось упущением. Её ответ вызвал лёгкое раздражение: почему так отгораживается?

— Это другое, — спокойно сказал я, стараясь не показать эмоций. — Я слушаю, Леся, — она вздохнула, чуть прикусила губу, и этот жест — невольный, интимный — кольнул внутри, вызывая волну тепла.

— Ну… я…

Но тут зазвонил телефон, прерывая момент. Я раздражённо выдохнул — чёрт, как некстати! — и жестом дал понять, чтобы подождала, чувствуя досаду от упущенной возможности заглянуть за её фасад.

– Алло, – ответил я на незнакомый номер, голос вышел резче, чем хотел.

– Марк Андреевич, добрый день, это Марина, секретарь Олега Ивановича.

– Да, Марина, слушаю, – вспомнил эту тихую девчонку из приёмной в Лондоне, вечно путающую бумаги, и её неуверенный тон вызвал лёгкую улыбку — контраст с Лесей был разительным.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Олег Иванович просил передать, что немцы заинтересованы в сотрудничестве и с главным офисом. Он уже вылетел к вам, переговоры проведёте вместе.

– Отлично. Спасибо, Марина.

Повесил трубку и позволил себе короткую улыбку — удовлетворение разлилось по телу, как глоток хорошего виски: немцы клюнули, теперь они будут подстраиваться под нас. Это победа, маленькая, но сладкая, и она подогрела настроение.

Леся молча сидела напротив за кофейным столиком, ковыряя вилкой салат. От неё пахло чем-то лёгким, свежим, немного сладким — аромат кружил голову, смешиваясь с паром от кофе. Голос Марины, её неуверенные интонации — и рядом тихое дыхание Леси, ровное, но напряжённое. Контраст был почти смешным, подчёркивая, насколько Леся выделяется: уверенная, но загадочная.

– Марк Андреевич? – произнесла она, не поднимая глаз, и в голосе скользнула нотка нерешительности.

– Что, Лебедева? – отставил чашку с кофе, чувствуя лёгкое нетерпение.

– Можно мне отлучиться на десять минут? Вы ведь всё равно обедаете.

– Это срочно? — спросил я, вскидывая бровь, и внутри шевельнулось любопытство: куда она так рвётся?

– Марк Андреевич, это всего лишь десять минут. А у меня по графику положен час на обед, – тихо ответила, но в голосе слышалось напряжение, как натянутая струна, и это вызвало во мне смесь раздражения и желания настоять на своём.

– Не забывайтесь, Лебедева, — сказал я строго, чтобы напомнить о субординации, но внутри кольнуло — её упрямство было привлекательным.

– Простите, – она сразу опустила голову, пальцы чуть сильнее сжали вилку, и это "простите" снова резануло: вечное извинение, как маска, за которой прячется что-то настоящее.

– Идите уже, – сказал я, чуть смягчив тон, и почувствовал лёгкую досаду от того, что отпускаю её.

Девушка поднялась, аккуратно сложила салфетку и вышла из кабинета. От её духов остался лёгкий след — тонкий, почти невесомый, но он висел в воздухе, напоминая о ней. А раздражение почему-то осталось, зудя внутри: это её вечное «простите» начинает сводить с ума, как будто она специально держит дистанцию, чтобы меня заинтриговать.

День выдался продуктивный. Лебедева связалась с представителями немецкой компании, грамотно изложила наши условия — без лишних слов, с точными формулировками, которые не оставляли лазеек. Работает без ошибок, спокойно, без суеты. Я ждал, что начнёт теряться под давлением, но нет — держится профессионально, и это вызывает уважение, смешанное с удивлением. Может, я поспешил с выводами о ней: не охотница за спонсорами, а просто компетентная девушка? Это впечатление успокаивало, но и будило новый интерес — кто она такая на самом деле?

Поздно вечером меня отвлекает тихий стук — лёгкий, почти робкий.

– Да.

– Марк Андреевич, я всё закончила, – сказала она, стоя у столика. На лице усталость — тени под глазами, но взгляд уверенный, с лёгким блеском удовлетворения от выполненной работы.

– Хорошо, Лебедева, на сегодня всё, – она кивнула, чуть улыбнулась, будто впервые за день позволила себе выдохнуть, и эта улыбка — тёплая, искренняя — кольнула внутри, вызывая желание задержать её.

– Хорошего вечера, Марк Андреевич.

Я посмотрел на часы. Почти десять. В голову тут же влезла ненужная мысль — как она поедет домой? Одна, поздно. Автобусом? Или кто-то ждёт? Сам себе поморщился от этой заботы — не моё дело, но эмоции не унимались: лёгкая тревога, смешанная с желанием контролировать.

Собрал бумаги и вышел в приёмную. Она ещё была там, застёгивала пальто — движения грациозные, но усталые, и в полумраке офиса она казалась ещё более хрупкой.

– Лебедева, поздно уже. Я вас подвезу, – сказал я, и это вышло естественно, но внутри шевельнулось волнение: близость в машине, ночь за окном.

– Не стоит, Марк Андреевич, у вас, наверное, свои дела, — она подняла глаза, заметно растерялась, и в растерянности мелькнуло что-то милое, уязвимое.

– За вами кто-то приедет?

– Нет.

– Тогда не вижу причин для отказа. Или вам в удовольствие трястись в автобусе в десять вечера? — настаивал я, чувствуя, как её сопротивление только усиливает мой интерес.

– Нет, но…

– Не обсуждается. Так будет быстрее и комфортнее. Не хочу видеть завтра перед собой сонное чучело.

Она вскинула брови, едва заметно прикусила губу — жест, который снова задел, вызывая лёгкий жар, — но промолчала. Только коротко кивнула, и в этом подчинении было что-то волнующее.

Живёт она далеко, почти за городом — дорога тянулась в темноте, огни города таяли за спиной. В машине молчала, смотрела в окно, свет фонарей отражался в её глазах, делая их загадочными. Казалась спокойной, но по сжатым пальцам на коленях я видел — напряжена, и это будило во мне смесь заботы и желания разрядить атмосферу.

Когда зевнула, тихо прикрыв рот, я поймал себя на том, что отвёл взгляд слишком поздно — её профиль в полумраке, лёгкий вздох — всё это впечатляло, оставляя след в мыслях. Странная. Сдержанная. И всё же в ней есть что-то, что заставляет думать о ней дольше, чем нужно — притяжение, которое растёт, как снежный ком, и это пугает и манит одновременно.

3.3 Леся

– Спасибо, Марк Андреевич, – поблагодарила я каменного босса, стараясь не выдать усталость.

– Не опаздывай, Лебедева, – как всегда без тени эмоций, будто с машиной разговаривает.

– Не буду, – буркнула себе под нос. Как будто хоть раз опаздывала.

Дорога домой показалась вечностью. Как только закрыла за собой дверь, первым делом скинула туфли. Ноги гудят, спина ломит, будто я мешки таскала, а не бумаги сортировала. Приняла душ, быстро, почти на автомате, и рухнула в кровать.

Уснула мгновенно.

А потом… приснился он. Мой босс. Голый. В душе. В моём душе.

Вода стекала по его коже, капли блестели на плечах, и почему-то это казалось до неприличия красиво. Марк стоял рядом, и вдруг его руки легли мне на плечи — тёплые, уверенные, сильные. Он медленно массировал мышцы, потом наклонился, коснулся губами моей шеи… от этого по телу прошла дрожь. Его пальцы двигались ниже, всё ниже…

Я резко проснулась вся в холодном поту, дыхание сбилось, сердце стучало как сумасшедшее. Простыня сбилась в ком, а тело будто всё ещё помнило прикосновения.

– Присниться же такое… кошмар, – пробормотала я, закрывая лицо руками. – Ужас.

Села на кровати, пытаясь успокоиться. Влажное бельё неприятно липло к коже.

– Господи, что со мной? – выдохнула я и встала.

В ванной умылась ледяной водой, глядя на своё отражение. Щёки пылают, глаза блестят, будто я застукана на месте преступления.

– О чём ты вообще думаешь, Леся? – прошептала и глубоко вздохнула, будто могла выдохом стереть все глупости из головы.

В офис приехала раньше обычного, надеясь успеть привести себя в порядок хотя бы внутренне. Но стоило открыть дверь приёмной, как там уже кто-то сидел. Мужчина, высокий, в дорогом костюме, уверенно расположился в кресле напротив моего стола.

– Доброе утро, вам кого? – спросила я, поставив сумку на стол.

Мужчина повернулся, и я сразу его узнала — тот самый, с кем босс обедал на прошлой неделе.

– Доброе утро. Леся, да? – улыбнулся он, подходя ближе. – Я Олег, – протянул руку.

– Да, Леся. Приятно познакомиться, – ответила я, пожимая руку. Тёплая ладонь, уверенное рукопожатие, редкость для тех, кто привык командовать.

– Как вам работается с Марком, Леся? – спросил он, прищурившись, словно заранее знал ответ.

– Неплохо, – коротко ответила, стараясь не выдать усмешку.

Это мягко сказано,

— мелькнула мысль.

– Так я вам и поверил, – усмехнулся Олег. – Я-то его знаю. Но то, что вы его не сдаёте похвально.

Он улыбнулся шире, с той самой лёгкостью, что делает мужчину обаятельным без усилий.

– Марка Андреевича ещё нет, – сказала я, посмотрев на часы. – Кофе хотите?

– Только если выпьете со мной, – ответил он, не сводя с меня взгляда.

– А я не откажусь, Олег…?

– Просто Олег, – уточнил он, всё так же улыбаясь, и подмигнул.

Я взяла две чашки, налила кофе и аромат наполнил приёмную, немного согрев настроение. Мы устроились за кофейным столиком в углу. Разговор шёл легко. Олег рассказывал истории из Лондона, шутил, и я смеялась искренне, впервые за долгое время чувствуя себя непринуждённо.

Он был тем типом мужчин, с которыми рядом становится спокойно, будто весь мир на паузе. Может, потому что он не пытался произвести впечатление. Или просто потому, что не Марк.

Дверь кабинета открылась, и я сразу почувствовала, что босс пришёл.

Марк Андреевич стоял на пороге, нахмурившись, взгляд холодный и тяжёлый. Его глаза на секунду скользнули по чашкам, потом по Олегу, а затем остановились на мне.

Я сделала вид, что ничего не заметила, и снова улыбнулась собеседнику. Хмурый взгляд босса на меня уже не имел силы, не после того, как ночью он снился мне голым и слишком настоящим.

– Доброе утро, Марк Андреевич, – поздоровалась я с боссом и поднялась из кресла.

– Доброе, Лебедева, – коротко ответил он, даже не взглянув. Голос холодный, взгляд усталый. – Кофе мне сделай. Олег, пройдём в мой кабинет.

И мужчины скрылись за дверью, оставив после себя запах дорогого парфюма и звенящую тишину.

– Кофе мне сделай, – передразнила я шёпотом, скривившись.

Ну и утро. Не дам этому «боссу» испортить мне настроение. Приготовила кофе, отнесла в кабинет, где уже вовсю шуршали бумаги, и вернулась за стол. Взялась за сортировку документов по степени важности, моя работа, слава богу, не требует общения.

Так прошло всё утро. Шеф с другом не выходили, обсуждали немцев, то и дело переговариваясь на повышенных тонах. Я только пару раз заносила им по чашке кофе. Оба погружены в дело, будто кроме контракта в мире больше ничего не существует. Но я видела, как они листают папки, делают пометки, кивают. Наверное, эти переговоры и правда важны. Хотя, если честно, эти немцы ведут себя так, будто мы должны быть счастливы, что они вообще обратили на нас внимание. Смешно. Их фирма среднего уровня, а ведут себя, как монополисты.

Когда стрелки часов подошли к часу, я заглянула в кабинет.

– Марк Андреевич, я иду на обед, – он лишь коротко кивнул, даже не поднимая головы.

Ну и ладно.

В кафе на первом этаже уже сидели Оксана и Макс. Я подсела к ним, потому что уже привычная компания, привычные разговоры. Оксана, как обычно, делилась свежими сплетнями.

– А кто этот Олег? – решила я хоть раз спросить о том, что действительно интересно.

– Олег Иванович – партнёр Марка Андреевича. Они вместе открыли фирму в Лондоне ещё лет десять назад, – гордо сообщила Оксана, будто рассказывала о знакомом актёре.

– Ого, – удивилась я. – То есть фирма и правда с историей.

– Да, – подхватила она. – Они вместе учились в престижном университете. А отец Марка вообще миллионер. Владельцем крупнейшего банка страны считается Королёв, слышала?

– Конечно. Но у нас же Орлов…

– Ну, всё просто, – вмешался Макс, допивая кофе. – Он взял фамилию матери. Не хотел, чтобы успех связывали с именем отца. Среди своих все знают, кто он, но официально – Орлов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Интересно, – заметила я, обдумывая услышанное.

– Вот именно, – улыбнулась Оксана. – Наш босс монстр, но талантливый и справедливый. И, между прочим, платит отлично.

– Тут не поспоришь, – ответила я. – Но насчёт монстра... не уверена, что он такой уж страшный.

– Это пока, – фыркнула Оксана. – Побудешь тут дольше, узнаешь.

Я только усмехнулась. Глупости. Он просто строгий, и всё. Никакого монстра я пока не вижу.

Рабочий день закончился ближе к семи. Я вышла из здания и потянулась, спина ныла, ноги просили покоя. На улице уже темно, хотела перейти дорогу, когда рядом плавно остановился ярко-жёлтый «Ford Mustang». Стекло опустилось, и из-за руля выглянул Макс.

– Садись, подвезу, – сказал он, улыбаясь.

– Может, я не ту профессию выбрала? Надо было программистом стать, – пошутила я и села в машину.

– Не спеши со сменой карьеры, – усмехнулся он. – Это подарок.

Мы оба рассмеялись, и мотор рычанием ожил. Машина плавно тронулась с места, оставляя позади шумный вечер и офис с его холодным, вечно недовольным боссом.

3.4 Марк

Чёрт, я почти убедил себя, что Лебедева хорошая девушка — компетентная, искренняя, без подвоха. А она в ответ садится в «Мустанг» какого-то мальчишки, с этой его ухмылкой и дорогой тачкой, и уезжает, будто ей всё дозволено, будто офис и я — всего лишь декорации в её игре. Может, она просто играет роль? Или я ей слишком большая рыба, чтобы сразу раскрыться? Внутри всё кипело — смесь ревности и разочарования, как кислота, разъедающая изнутри. Я стоял у окна, глядя, как красные огни машины тают в вечерней темноте, и чувствовал себя идиотом: зачем я вообще подвозил её вчера? Чтобы что? Увидеть это?

— О своей ассистентке думаешь? — прервал меня Олег, его голос вырвал из мыслей, как холодный душ. Он сидел напротив, с бокалом в руке, и в глазах мелькнула смесь любопытства и беспокойства — он всегда чуял, когда я на взводе.

— Вижу, в какую машину села. Скажи, что я ошибаюсь, — ответил я, и в горле закипело раздражение, слова вылетели хрипло, с ноткой злости, которую не смог сдержать. Впечатление от сцены жгло: она улыбается этому парню, садится в машину, как ни в чём не бывало, и это резануло по самолюбию сильнее, чем ожидал.

— Может, это просто знакомый, — попытался сгладить он, но в его тоне скользнула неуверенность, и это только подлило масла в огонь — даже он не верил своим словам.

— Друг с толстым кошельком, — буркнул я, чувствуя, как кулаки сжимаются в карманах. — Ладно, едем в клуб. Нужно развеяться, иначе взорвусь.

Почему это меня так бесит? Какая мне разница, с кем она водится? Но мысль упорно не уходила: она улыбается кому-то другому, ездит по загородам на выходные, словно ей всё можно, словно её жизнь — сплошной праздник, а я — всего лишь босс, которого можно игнорировать. Это подпитывало только злость, как огонь, разгорающийся от ветра, и внутри росло желание поставить её на место, показать, кто здесь главный.

В VIP-ложе нас быстро окружили девушки — яркие, уверенные, с запахом дорогих духов и блеском в глазах, ищущих лёгких денег или приключений. Мы с Олегом выпили бутылку виски — обжигающий, с дымным послевкусием, который на миг заглушил хаос в голове, — и разошлись по отелям, я таких домой не вожу, слишком много воспоминаний о Кате. Ночь выдалась горячей: тела, стоны, пот — я позволил себе выплеснуть раздражение в грубом ритме, в хватке, которая оставляла следы, но в голове всё равно крутилась она, Леся, её улыбка в кафе, её фырканье вчера. Раздражение лишь росло, как снежный ком, и наутро я проснулся с похмельем и решимостью: хватит.

— За обедом смеёшься с этим очкариком из бухгалтерии, строишь глазки Олегу, уезжаешь на выходные за город, катаешься на дорогих машинах… — мрачно повторял я про себя, лёжа в постели, и каждая мысль жгла, как сигарета на коже.

— Что? — тихо спросила та, что была рядом, её голос сонный, с ноткой любопытства, но я даже не посмотрел на неё.

— Ничего, — отрезал я резко, вставая и одеваясь. Она не стоила объяснений.

Я понимаю одно: так оставлять нельзя. Не кулаками, не выплеском в клубе — у меня есть другие рычаги, более изощрённые. Я не разрешу, чтобы меня использовали или чтобы кто-то по-прежнему распоряжался моим вниманием и ресурсами. Пусть она покажет, на что способна под давлением работы — тогда и решу, кто она на самом деле: искренняя или просто хитрая манипуляторша. Внутри шевельнулось что-то тёмное, удовлетворение от плана — я устрою ей такие рабочие дни, что на «игры» времени не останется, и это даст мне контроль, которого так не хватало.

И проявил я своё коварство уже на следующий день, как только вошёл в приёмную, где воздух был пропитан ароматом кофе и её парфюма. Лебедева сидела за стеклянным столом, потягивала кофе из чашки, листала документы и даже не заметила, как я подошёл — её поза расслабленная, волосы слегка растрёпаны, и это только усилило мою злость: как будто она здесь на пикнике.

— Работы мало, Лебедева, что наслаждаешься кофепитием? — сказал я холодно, с ноткой сарказма, и увидел, как она вздрогнула, кофе чуть не расплескался. Вот и хорошо — пусть привыкает. К концу недели ты, Лебедева, будешь дрожать, едва услышав мой голос, и это даст мне преимущество.

— Я просто сделала паузу, — попыталась возмутиться она, в голосе скользнула нотка раздражения, но глаза опустились, избегая моего взгляда.

— Кофе мне, — оборвал я её резко, не давая договорить. — И займись делами. Никаких пауз без моего разрешения.

Она чуть заметно вздохнула, кивнула и встала — движения скованные, но послушные. Вот и кивни, Лебедева. Ты у меня теперь только кивать будешь, и это вызвало лёгкий триумф внутри, смешанный с guilt, который я быстро подавил.

Весь день я гонял её без передышки: каждое поручение — срочно, с дедлайном в час, каждую мелочь — переделать, перепроверить, пересчитать до копейки. Смотрел, как сжимается у неё челюсть от напряжения, как пальцы слабо дрожат, когда она печатает на клавиатуре, и это будило во мне противоречивые эмоции — удовлетворение от контроля и лёгкую жалость, которую я гнал прочь. Крепкая девчонка, ничего не сказала, не сорвалась, только взгляд становился всё более усталым, с тенями под глазами. До самого вечера, пока стрелки не перевалили за десять, терпела молча, и воздух в офисе казался густым от напряжения. Олег бросал на меня косые взгляды — в них читалось осуждение, но он держал язык за зубами. Он знал, что сейчас любое слово лишнее, взорвусь. К концу недели я сам устал от собственного же рвения — мышцы ныли от сидения за столом, голова гудела от цифр, — но останавливаться не собирался: это была моя битва.

— Завтра чтобы была в офисе, — бросил я, когда она наконец собралась уходить, и увидел, как она застыла.

— Завтра суббота, Марк Андреевич, — тихо ответила она, даже не поднимая головы, голос усталый, с хрипотцой, и это кольнуло — не жалостью, а раздражением на её упрямство.

— Я знаю, какой завтра день. Вот тебе из архива коробку принесли. Введёшь все старые бумажные файлы в систему. Это займёт время, но ты справишься.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Зачем? — спросила с усталостью, не споря, но и без покорности, и в глазах мелькнуло что-то — вызов? Усталость? Это только подстегнуло меня.

— Так надо. И не задавай глупых вопросов. Или ты думаешь, что здесь можно выбирать?

— Может, я займусь этим в понедельник? — голос хриплый, словно сдерживает раздражение, и она наконец посмотрела на меня — глаза блестят от усталости, но не сломлены.

— Тебе не нравится работа, Лебедева? — я подошёл ближе, чуть склонился, глядя прямо в глаза, чувствуя её дыхание — лёгкое, прерывистое, и аромат её парфюма ударил в ноздри, усиливая напряжение. — Хочешь, покажу, где дверь? Ищи себе другого "друга" с Мустангом.

— Нет.

Глаза блеснули — не слезами, а упрямством, и это впечатлило, несмотря на злость: уставшая, но не сломанная. И не смей, девочка, не пытайся играть на жалости — не куплюсь, это только разожжёт огонь.

— Вот и не испытывай моё терпение, — сказал я ровно, хотя внутри всё кипело от смеси гнева и странного влечения.

Она тихо фыркнула, отвернулась и пошла собирать вещи. Я услышал это фырканье, хоть она и думала, что нет — лёгкое, презрительное, и оно резануло, как нож, усиливая решимость.

— Ты не думаешь, что перегибаешь? — спросил Олег, когда мы зашли в лифт, и двери закрылись с тихим гудением, оставляя нас в полумраке.

— Нет, — отрезал я резко, глядя в пол, где отражались огни.

— Конечно, перегибаю. Но она меня разочаровала, — подумал я про себя, но вслух не сказал. Внутри бурлил конфликт: злость на неё и на себя за то, что она так задела.

— Кажется, ты к ней неровно дышишь, — тяжело вздохнул Олег, вглядываясь в меня, и его слова ударили в цель, вызывая вспышку раздражения.

— Не неси чушь. В клуб поедем? Нужно развеяться.

— Мы туда теперь каждый вечер ездим, брат.

— И что? С каких пор тебе клубы не по душе? — огрызнулся я, чувствуя, как напряжение нарастает.

— С тех пор, как на тебя тёлки жалуются, что ты ведёшь себя как зверь и постоянно кого-то отчитываешь. Интересно, кого ты имеешь в виду? — его тон был серьёзным, с ноткой заботы, которая только бесила.

— Кажется, у кого-то язык слишком длинный, — хмыкнул я, но без юмора, внутри кольнуло — он прав.

— Тебе надо выдохнуть, Марк. Что ты к этой девушке прицепился? Она просто ассистентка, а ты ведёшь себя, как будто она тебе изменила.

— Всё в норме, Олег, — раздражённо ответил я, выходя из лифта.

— Ну да, видно, — пробормотал он вслед, и его слова эхом отозвались в голове.

Я отвернулся, шагая к машине. Он прав, конечно — это не просто проверка, это что-то личное. Но признать это — последнее, что я готов сделать. Пусть лучше она сломается первой, чем я признаю, что она засела в голове глубже, чем должна.

3.5 Леся

— Мама, я не приеду на эти выходные, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, но он предательски дрогнул на последнем слове, выдавая всю усталость, накопившуюся за неделю. В горле стоял ком, и я сжала телефон так сильно, что пальцы побелели, — боялась, что если расслаблюсь, то разрыдаюсь прямо в трубку.

— Почему, дочка? Мы соскучились, — в её голосе слышалась печаль, такая знакомая, теплая, как объятия, которых мне так не хватало. Я представила её лицо — морщинки у глаз, мягкую улыбку, которая всегда успокаивала меня в детстве, и сердце сжалось от вины и тоски. Как же я хотела оказаться дома, в той уютной кухне с запахом свежих пирогов, где всё просто и безопасно.

— Я тоже по вам скучаю. Но работы много, — тяжело вздохнула я и посмотрела на коробку с документами, стоящую у стола как напоминание о моём аде. Она была тяжёлой, набитой пожелтевшими бумагами, и от одного вида её внутри всё переворачивалось — символ бесконечного, бессмысленного труда, который высасывал все силы. — Похоже, и в воскресенье придётся работать. Босс... он не даёт передышки.

— Что за работа такая, что без выходных? — возмутилась мама, и в её тоне скользнула та материнская ярость, которая всегда защищала меня от мира. Я услышала, как она шуршит чем-то на кухне — наверное, ставит чайник, чтобы успокоиться, — и это простое, домашнее действие кольнуло в самое сердце, вызывая волну ностальгии по нормальной жизни.

— Выбирать не приходится, мама. Я не могу остаться без работы, не сейчас, — ответила я честно, и голос мой стал тише, почти шёпотом, потому что правда жгла внутри: запасы кончаются, я уже на всём экономлю, считая каждую копейку на еду и автобус. Хотя хорошо, что взяла с собой платья и костюмы из дома — те, что мама шила когда-то с такой любовью, — иначе пришлось бы срочно покупать приличную одежду для офиса, а на это денег нет. Впечатление от собственной уязвимости было унизительным: я, взрослая женщина, мать, вынуждена считать гроши, чтобы не рухнуть в пропасть.

— Ладно, не расстраивайся. Позвонишь по видеосвязи, — успокоила она, и её голос стал мягче, как тёплое одеяло, обволакивающее душу. — Насчёт нас не переживай, у нас всё есть. Давид спрашивает о тебе каждый день, рисует тебе картинки.

— Поцелуй Давида от меня. Я вас люблю, — прошептала я, и слёзы уже жгли глаза, но я сдержалась, чтобы не расстроить её ещё больше. Представила сына — его кудрявые волосы, смех, маленькие ручки, обнимающие меня, — и сердце разрывалось от боли: он ждёт меня, а я здесь, в этом холодном офисе, как в клетке.

Положила трубку и заплакала: тихо, по привычке, чтобы никто не услышал, — слёзы текли по щекам, горячие и солёные, оставляя следы на блузке. Собиралась быстро, судорожно запихивая вещи в сумку, скоро последний автобус, и, если его пропущу, придётся ночевать в офисе на жёстком диване, среди бумаг и тишины, которая давит как пресс. Как я устала — тело ныло от бесконечного сидения, ноги гудели от каблуков, а душа... душа была измотана до предела. Что я ему сделала? За неделю прошла все круги ада: унижения, придирки, бесконечные переделки, которые казались бессмысленными пытками.

«Ты слепая? Я что просил, Лебедева?» — звучал в голове его голос, резкий, как удар хлыста, и каждый раз от воспоминания внутри вспыхивала боль.

«Что это за помои, Лебедева? Я, кажется, кофе просил» — и это после того, как я варила его три раза, чтобы угодить его капризам, чувствуя себя служанкой, а не ассистенткой.

«Час на обед — это роскошь. Полчаса хватит» — и я глотала еду на бегу, чтобы не опоздать, с комом в горле от спешки и обиды.

«Не буду ждать весь день документы, потому что ты на каблуках» — как будто моя обувь виновата в его нетерпении, и это кололо, унижая до слёз.

«Веди себя прилично. Не строй глазки посетителям» — и это после невинной улыбки коллеге, которая была просто вежливостью, а он увидел в ней бог знает что.

Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Это слово пульсировало в висках, как барабан, разжигая огонь внутри — не тихая обида, не жалость к себе, а настоящий пожар ярости, который обжигал лёгкие и заставлял кулаки сжиматься. Хочется кричать, рвать бумаги в клочья, бросать коробки в стены, забыть, что имя этого человека Марк Андреевич, и увидеть, как его идеальный мир рушится. Чтобы у него не было покоя: бессонница, которая мучает ночами, раздражение от каждой мелочи, пробки, где он застрянет на часы, разлад в делах, чтобы он почувствовал, что значит жить без передышки, без глотка воздуха. Пусть ощутит эту беспомощность, эту усталость, которая ломает кости и душу.

«Скотина», — прошептала я, и слово вырвалось с горечью, как яд. «Идиот бесчувственный, нелюдь, монстр». Впечатление от него было как от холодной стены — непробиваемой, безжалостной, и это только усиливало огонь: он думает, что может ломать людей, как игрушки, но я не сломаюсь.

Но я не он. Я не плюну в его кофе и не опущусь до его уровня — это было бы глупо и бесполезно, только дало бы ему повод уволить меня, а я не могу потерять эту работу, не сейчас, когда от неё зависит всё. Лучше выстоять, показать, что меня не сломать — стиснуть зубы, поднять голову и делать своё дело с достоинством. Пусть знает: я есть, я упряма, и мой сын меня ждёт дома, с его рисунками и объятиями, которые дают силы. И ради него я выдержу ещё один ад, ещё одну неделю, ещё один удар — потому что в конце этого туннеля свет, а его тьма поглотит только его самого.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4. Стёртые границы.

4.1 Леся

Месяц испытательного срока закончился. Последние недели были похожи на бесконечный ад, где каждый день тянулся, как пытка, а сына я вижу только по видеосвязи — его маленькое личико на экране, смех, который разрывает сердце, и вопросы "Мама, когда приедешь?", на которые я отвечаю с улыбкой, скрывая слёзы. Босс меня громко мучает — его придирки, как удары, эхом отдаются в голове, — а я его тихо ненавижу, глотая обиду, как горькую пилюлю, чтобы не сорваться и не потерять всё.

На этом этаже только один нормальный человек — Олег, временно обосновавшийся в кабинете замдиректора. Он всегда улыбается по-настоящему, спрашивает, как дела, и в его глазах нет той холодной стали, что у Марка. Так что кофе я ношу в два кабинета: в один с улыбкой, которая рождается сама, от лёгкого тепла в груди, в другой с презрением, которое жжёт внутри, как кислота, и заставляет руки слегка дрожать.

Немцы молчат, и это как затишье перед бурей. Из-за этого Марк раздражён ещё сильнее — его шаги по коридору стали тяжелее, голос резче, а взгляд пронизывает насквозь, как рентген. Не то чтобы ему прямо не терпелось заключить сделку, но чем дольше эти упрямцы тянут, тем больше он злится и хочет подмять их под себя, как будто весь мир должен склониться перед его волей. Одно радует, что пришла зарплата — эти цифры на счёте, как глоток воздуха в душной клетке, дают надежду на передышку. И пусть босс подавится собственной злостью, но я поеду к сыну. Хоть раз не позволю ему распоряжаться моими выходными, не позволю украсть у меня эти драгоценные часы с Давидом, его объятиями и смехом, которые исцеляют все раны.

В семь вечера я решилась. Последние недели приучили меня бояться даже его взгляда — он мог одним словом раздавить, одним жестом унизить, — но сейчас было плевать, я слишком устала, и слишком соскучилась по Давиду, по его теплу, которое могло стереть всю эту грязь. Постучала и вошла, чувствуя, как колени слабеют, а сердце колотится, как барабан в тишине кабинета.

— Марк Андреевич, можно? — мой голос предательски дрогнул, выдав всю внутреннюю бурю — страх, смешанный с решимостью, которая горела внутри, как последний уголёк.

— Что тебе, Лебедева? — холодно ответил он, и этот тон был как плеть по коже, оставляющая жгучий след. Он даже не поднял глаз от бумаг, как будто я — всего лишь помеха, насекомое, которое можно смахнуть.

Я сглотнула ком в горле, всё тело дрожало от напряжения, но отступать не собиралась — образ сына стоял перед глазами, давая силы.

— Я на этих выходных не могу работать, — произнесла я, стараясь звучать твёрдо, но голос вышел тише, чем хотела.

— Нет, — выдал он просто, как приговор, и даже не поднял глаз, продолжая перелистывать страницы, словно мои слова — пустой звук.

Я сглотнула снова, чувствуя, как жар поднимается к щекам, а внутри вспыхивает огонь — не страх, а ярость, которая копилась неделями. Всё тело дрожало, но отступать не собиралась, цепляясь за эту искру решимости, как за спасательный круг.

— Это был не вопрос, Марк Андреевич, — произнесла твёрже, чем ожидала от себя, и слова повисли в воздухе, как вызов, от которого воздух в комнате сгустился.

Он медленно поднял голову, и его взгляд — стальной, прямой, прожигающий насквозь — впился в меня, как клинок. В нём мелькнуло что-то — удивление? Злость? — и это заставило сердце подпрыгнуть, но я не отвела глаз.

— Лебедева… — спокойно, слишком спокойно произнёс он, и это спокойствие было хуже крика, как затишье перед штормом. — Ты кем себя возомнила? — он встал из-за стола, и шаги эхом отозвались в моей груди, каждый приближающийся звук заставлял пульс ускоряться. — Здесь правила диктую я. Что значит — «это не вопрос», а? — я сделала шаг назад, чувствуя, как спина упирается в стену, и воздух между нами сжимается, становясь электризованным.

— Я имею право на отдых, — выдохнула я, чувствуя, как пересыхает горло, а голос дрожит, но в нём сквозит упрямство, которое не даёт сломаться. Внутри бушевала буря: страх смешивался с гневом, а воспоминания о Давиде давали силы стоять прямо.

Он шёл ко мне, не спеша, уверенно, как хищник, загоняющий добычу, и его присутствие давило — жар тела, запах одеколона, мускусный и терпкий, кружил голову.

— Ты испытываешь моё терпение, Лебедева, — голос стал ниже, почти рычание, и от него по коже пробежали мурашки, не от страха, а от чего-то другого, запретного.

— Я должна уехать, — слова застревали в горле, но я произнесла их, чувствуя, как дыхание сбивается от его близости.

— Куда? — он приблизился ещё, и я вжалась в стену, не зная, куда деваться, сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его стук.

— Это моё личное дело, Марк… — он вдруг поставил руки по обе стороны от меня, перекрыв путь к отступлению, его тело так близко, что я чувствовала жар через ткань одежды, — …Андреевич.

— Я так не думаю, Лебедева, — прошептал он прямо у губ, и его дыхание обожгло кожу, вызывая волну мурашек, которая пробежала от шеи вниз, к животу. Его глаза — тёмные, полные чего-то первобытного — впились в мои, и воздух между нами искрился, как перед грозой.

— Марк Андреевич… — едва выдохнула я, не узнавая свой голос — он стал хриплым, полным смеси страха и неожиданного жара, который разливался внутри, предательски.

— Что, Лебедева? — его губы почти касались моих, взгляд тянул вниз, туда, где бьётся пульс на шее, и я почувствовала, как тело реагирует вопреки воле: кожа горела, соски напряглись под блузкой, а низ живота сладко заныл.

— Что вы… делаете? — спросила я, когда его ладонь легла мне на талию, тёплая и тяжёлая, скользя по изгибу, вызывая новую волну мурашек, которая распространилась по всему телу, как электрический разряд.

— Молчи, — хрипло сказал он, и, прежде чем я успела отстраниться, его губы накрыли мои — властно, требовательным натиском, но с подтекстом странной нежности, которая растапливала сопротивление.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мир будто растворился в этом поцелуе: его вкус — солоноватый, с ноткой кофе и чего-то запретного — кружил голову, губы двигались настойчиво, заставляя отвечать. Я должна была оттолкнуть его, должна, но не смогла — тело, словно забыв обо мне, само потянулось навстречу, руки обвились вокруг его шеи, пальцы запутались в волосах. Его поцелуй был как шторм: властный, требовательный, но в нём сквозила странная нежность, от которой перехватывало дыхание, и я растаяла, как лёд под солнцем, отвечая ему с неожиданной страстью, которая пугала и манила одновременно.

Его ладони скользили по моему телу, словно изучали каждую черту, каждый изгиб — по спине, по бёдрам, вызывая искры на коже, горячие и беспощадные, которые разжигали огонь внутри. Он сжал мою грудь чуть сильнее, чем следовало, через ткань блузки, и от этого прикосновения по спине прошла волна жара, соски отозвались болезненно-сладкой пульсацией, а дыхание сбилось в неровный ритм. Когда его пальцы запутались в моих волосах, заставив наклонить голову, чтобы углубить поцелуй, я едва не застонала — губы приоткрылись сами, ловя его вкус, а тело прижалось ближе, чувствуя твёрдость его мышц, жар, который проникал сквозь одежду.

Его губы нашли шею, горячие и нетерпеливые, скользя по коже, оставляя след из лёгких укусов и поцелуев, от которых у меня подкашивались ноги, а низ живота сжимался в сладкой, запретной пульсации. Я чувствовала, как мир вокруг сжимается до точки, где остались только он, его дыхание — прерывистое, хриплое, — руки, сжимающие меня с такой силой, что это граничило с болью, но только усиливало желание, и запах — мускусный, мужской, который кружил голову, вызывая мурашки по всему телу. Каждый нерв был натянут, как струна, тело дрожало в предвкушении, вопреки разуму, который кричал "остановись", но голос его тонул в вихре ощущений.

Резкий звонок телефона разорвал воздух, как нож. Он с хриплым выдохом отстранился, словно вернулся в реальность, глаза его потемнели от чего-то — сожаления? Злости? — а я вырвалась, будто из плена, схватила сумку и бросилась к двери, чувствуя, как щёки горят, а тело всё ещё дрожит от его прикосновений. Коридор, лифт, улица — всё слилось в смазанную линию, ветер хлестал по лицу, остужая кожу, но не огонь внутри.

Боже, какой стыд. Что я наделала. Как могла так легко поддаться — его поцелуй ещё горел на губах, руки помнили тепло его ладоней, а тело предавало, ноя от неутолённого жара. Это было как падение в пропасть: страшно, но притягательно, и теперь я чувствовала себя разбитой, уязвимой.

Но ведь я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда. Одно его прикосновение перевернуло всё внутри — смесь ненависти и желания, которая жгла, как яд в венах, заставляя сердце биться чаще при одной мысли о нём.

Нет. Нельзя. Я не должна позволить этому повториться. Я знаю таких, как он: пользуются, выжимают все соки, выбрасывают, как использованную вещь. Для них женщины просто отвлечение, красивая деталь на фоне скучных будней, трофей в коллекции. Я не стану одной из них — у меня есть сын, жизнь, которую я строю сама, и я не позволю ему сломать меня окончательно.

Слава богу, сегодня пятница. Завтра не придётся смотреть ему в глаза, видеть этот стальной взгляд, который теперь будет напоминать о поцелуе. А к понедельнику, может быть, всё это просто забудется. Хотя бы на время. Но внутри я знала: этот огонь не погаснет так легко, он будет тлеть, напоминая о себе в самых неподходящих моментах.

4.2 Марк

Не успел я отойти от того момента в кабинете, как она сбежала — дверь захлопнулась за ней с тихим, но резким щелчком, оставляя меня в тишине, пропитанной её ароматом и моим собственным хриплым дыханием. Если бы знал, что звонит Олег, ни за что не полез бы за телефоном — этот звонок, как холодный душ, вернул меня в реальность, где я стоял, сжимая кулаки, с губами, ещё горящими от её вкуса, и телом, которое предательски отзывалось на воспоминание. Последние недели я изводил её как мог — придирками, бесконечными заданиями, холодным тоном, который должен был поставить её на место, — но сегодня её решительный голос, смешанный со страхом в глазах, пробудил во мне что-то новое: не просто злость или контроль, а вихрь эмоций — желание, смешанное с уважением, и лёгкий укол вины, который я гнал прочь, как назойливую муху. И тогда, когда она твёрдо произнесла «это не вопрос», внутри всё перевернулось — как будто она нажала на скрытый рычаг, и вся моя выдержка треснула, выпуская наружу то, что я прятал даже от себя.

Порыв прикоснуться к ней, поцеловать, возник внезапно, как вспышка молнии в ясном небе, и я не смог ему сопротивляться — её губы были мягкими, тёплыми, с лёгким вкусом кофе и чего-то сладкого, запретного, что кружило голову. Не помню, чтобы когда-то испытывал к кому-то подобное: это было не просто влечение, а что-то глубокое, первобытное, как будто её близость разжигала огонь в венах, заставляя забыть о контроле. И она не оттолкнула. Не сопротивлялась, её тело отзывалось на прикосновение — дрожало под моими ладонями, прижимаясь ближе, и это только усиливало вихрь внутри: победа от её сдачи и странное тепло от того, что она отвечает с той же страстью. Её формы были настоящими, живыми — мягкие, отзывчивые под пальцами, без той искусственной симметрии, которую я привык видеть у других. Это бросалось в глаза и било по привычке, по моим стереотипам: не ожидал такого от неё, от этой "охотницы", как я её мысленно окрестил. Редко встретишь женщину, чья внешность не ставит крест на разуме — в ней была сила, упрямство, которые только подогревали интерес, делая её не просто объектом желания, а загадкой, которую хочется разгадать. Странно, если она действительно искала «папика», зачем терпела мои придирки, мои бесконечные тесты на прочность? Могла уйти в другую компанию, у неё хватило бы ума и сил — я видел это в её глазах, в том, как она держится под давлением. Впрочем, моё эго отказывалось принять такое объяснение: проще было думать, что она играет, чем признать, что я, возможно, ошибся.

Я ждал понедельника, как важного контракта — с нетерпением, смешанным с тревогой, которая не давала покоя. Всё выходные думал о ней, представлял, с кем она проводит время: улыбается ли так же искренне, как Олегу, или прижимается к тому парню из Мустанга? Стоило вообразить её в объятиях другого мужчины — его руки на её талии, губы на шее, — как внутри вспыхивала ревность, острая, как нож, и в кабинете раздался звонкий треск. Ваза не выдержала и разлетелась на мелкие осколки, отражая мой внутренний хаос — стекло по полу, как мои мысли, разбросанные и острые. Домой из клуба я поехал один и сам не понял, почему не остался с кем-то ещё — девушки вокруг были, как всегда, готовые на всё, но их прикосновения казались пустыми, фальшивыми, не трогали так, как один взгляд Леся. Мысли о ней не отпускали: её поцелуй, дрожь тела, и это проклятое "Марк Андреевич" на выдохе, которое эхом отдавалось в голове, вызывая новый прилив желания.

Когда двери лифта открылись в понедельник утром, я увидел её у стола — она сосредоточенно перебирала бумаги, чуть согнув спину, и свет из окна обрисовывал силуэт: изгиб талии, ровную осанку, которая говорила о внутренней силе. На ней были строгие брюки и каблуки, подчёркивающие силу и уверенность, и это зрелище кольнуло внутри — смесь восхищения и раздражения: как она может выглядеть так собранно после всего? Хотел бы я отвлечься, позволить себе поддаться импульсу, подойти и схватить за эту манящую, слишком живую линию талии, прижать к себе, почувствовать, как она тает снова, но сдержался — офис, работа, контроль. Нельзя терять голову здесь, где каждый шаг на виду.

Она выводила меня из себя, и это было мягко сказано — её присутствие, как постоянный ток под кожей, заставляло нервы вибрировать. Вместо грубой реакции я выбрал холодный расчёт: просмотрю её личное дело, проверю, откуда у неё то, что вызывает вопросы — брендовые вещи, эта уверенность, — дам задания, которые покажут, как она держится под давлением, ещё сильнее, чем раньше. Посмотрим, выдержит ли ритм, сломается ли под натиском, или докажет, что я ошибался. Если нет, сама себя покажет — уйдёт или сорвётся. Если да, придётся признать, что моя подозрительность была ошибкой, и это пугало: значит, она настоящая, и моё влечение — не просто прихоть.

И всё же я не позволю, чтобы личное мешало делу. Ни вспышки ревности, которые жгут внутри, ни внезапные реакции, как тот поцелуй. Это офис, а не арена для страстей — здесь я хозяин, и всё должно быть под контролем.

Я сделал шаг вперёд, почти поддавшись порыву подойти к ней, схватить за эту манящую, слишком живую линию талии, когда она вдруг выпрямилась — застыла, словно почувствовала мой взгляд на спине, и воздух между нами сгустился. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга через отражение в окне — её глаза в стекле были полны смеси неловкости и решимости, мои — тёмными от невысказанного желания.

— Доброе утро, Лебедева, — произнёс я спокойно, будто между нами не существовало ничего, кроме рабочих отношений, хотя внутри бушевал шторм: хотелось сорвать эту маску, прижать её к окну и продолжить то, что прервал звонок.

— Доброе утро, Марк Андреевич, — ответ прозвучал тихо, в нём сквозило волнение и неловкость, как лёгкий трепет в голосе, и я уловил это, неожиданно почувствовав себя мерзко из-за того, как вёл себя с ней последние недели — изводил, чтобы защитить себя, но только усилил хаос внутри.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сделайте мне кофе и начинайте подготовку документов, — сказал я мягче, чем собирался, и это вышло само, как будто её присутствие смягчало края моей злости. Она удивлённо подняла на меня глаза, словно не поверила, что услышала именно это — без придирок, без сарказма, — и только кивнула, с лёгким румянцем на щеках, который только подогрел огонь внутри.

В кабинете стояла тишина, прерываемая только шорохом бумаг. Я опустился в кресло, откинулся назад и закрыл глаза, пытаясь собраться. Чёрт, я хотел её. Хотел почувствовать её тело под руками, её дыхание на коже, услышать, как она теряет контроль, пока я держу её крепко, не давая вырваться — представил, как её губы приоткрываются в стоне, тело изгибается, и желание било по венам, мешало думать, заставляя пульс ускоряться. Я ненавидел себя за то, что не мог избавиться от этого — она засела в голове, как заноза, и каждый раз, когда я пытался выдернуть, только глубже вонзалась.

Дверь распахнулась, и в кабинет без стука вошёл Олег — его шаги были уверенными, как всегда, и он уселся напротив с фирменной ухмылкой.

— Утро доброе, — бросил он, усаживаясь напротив. — Ты что такой мрачный с утра? Выглядишь, будто ночь провёл в аду.

Я с трудом отвёл взгляд от папки на столе и сдержал раздражение — если бы он знал, как у меня внутри всё кипит от мыслей о Лесе, от ревности и желания, которые не дают покоя.

— Не выспался, — коротко ответил я и потянулся за ручкой, делая вид, что углубился в работу, хотя буквы плыли перед глазами.

Лёгкий стук в дверь, и Леся вошла с подносом — аромат кофе заполнил кабинет, смешиваясь с её парфюмом. Я наблюдал, как она идёт: спокойная, собранная, в каждом движении точность и сдержанность, но под этой маской — та же женщина, которая таяла в моих руках. Волосы аккуратно убраны в строгий пучок, белая блузка чуть свободна в плечах, застёгнута на все пуговицы, у горла — тонкий бант, похожий на бабочку, который неожиданно манил развязать. И эти очки в чёрной оправе... Они сводили меня с ума больше, чем нужно — представил, как оставляю на ней только очки и этот бант, как её колени касаются холодного пола, губы приоткрыты, и сердце пропустило удар, тело отозвалось жаром внизу живота.

— Спасибо, Лесечка, — произнёс Олег, и я чуть не поперхнулся от удивления — эта фамильярность резанула, как нож. Ему она улыбается. Мило, по-настоящему, с теплотой в глазах, от которой комната будто стала светлее, а внутри у меня вспыхнула ревность, острая и иррациональная. Почему только не мне? Почему ему — эта улыбка, а мне — холодная маска?

— Не за что, Олег, — ответила она мягко, с лёгкой теплотой в голосе, которая кольнула ещё сильнее. Что за чёртова фамильярность? Он — просто партнёр, а она позволяет ему такое?

Она поставила чашку передо мной, и наши взгляды встретились — в её глазах мелькнуло напряжение, будто она знала, что я собираюсь сказать, но молчала, держась с достоинством. Одним взглядом я дал понять, что разговор всё равно состоится — о поцелуе, о нас, — и увидел, как улыбка исчезла, лицо снова стало непроницаемым, но в глубине глаз мелькнуло что-то — страх? Желание? Леся быстро вышла, а я ещё долго смотрел на дверь, пытаясь отвлечься от того, как её фигура двигалась в каждом шаге — грациозно, уверенно, вызывая новый прилив фантазий.

— Марк, — позвал меня Олег. Его голос был спокоен, но в нём звучало недвусмысленное понимание, как будто он читал мои мысли. — Ты раздел её взглядом. И, судя по всему, мысленно уже довёл до конца. Это видно по твоему лицу — напряжённому, как струна.

— Угу, — пробормотал я, не отрывая взгляда от двери, где ещё витал её силуэт. Мысли путались, как будто тело и разум жили отдельно — желание боролось с контролем, и я чувствовал себя на краю.

— Марк! — голос стал жёстче, вырывая меня из транса.

— Что? — я повернулся к нему, раздражённый этим вторжением в мои мысли.

— В твоих глазах было не только желание, — сказал он спокойно, но с подтекстом, который резанул по нервам. — Она тебе нравится. Больше, чем ты готов признать. Это не просто похоть — это что-то больше.

— Глупости, — ответил я, но фраза прозвучала неуверенно, как эхо сомнения внутри. В груди что-то сжалось — признание Олега попало в цель, и это пугало: если она нравится, то это не просто игра, а что-то, что может сломать мою броню.

— Ты ведь изводил её последние недели, — продолжал он, не давая уйти от темы. — И всё потому, что она не твоя. Не пытайся отрицать, ты всегда так реагируешь, когда не можешь контролировать ситуацию — давишь, чтобы сломать или подчинить.

Я сжал кулаки и отвёл взгляд, чувствуя, как его слова раздражают именно потому, что попадают в точку. В глубине всё сжалось в комок противоречий: хотелось отрицать, уговаривать себя, что всё просто — желание, которое пройдёт после одной ночи. Я просто хочу её. Хочу почувствовать, что она принадлежит мне. Разве это не так? Трахну — и отпущу. Так всегда бывает. Или нет? Эта мысль кольнула сомнением, и внутри шевельнулось что-то новое — страх, что с ней всё иначе, и это пугает больше всего.

4.3 Леся

Я встретила его взгляд в отражении стекла и, к своему удивлению, не почувствовала стыда, хотя снова стояла в нелепой позе, наклонившись над столом, с бумагами в руках, чувствуя, как спина слегка ноет от напряжения. Вместо привычного жара смущения внутри шевельнулось что-то иное — лёгкий трепет, как будто его глаза не осуждали, а ласкали, оставляя след на коже. В его взгляде мелькнуло что-то новое, неуловимое — не холодная сталь, к которой я привыкла, а тёплый блеск, от которого внизу живота ожил рой бабочек, хаотично порхающих, разгоняя кровь по венам. Спокойный, низкий голос только ускорил их бешеный полёт, эхом отдаваясь в груди, и я почувствовала, как щёки теплеют, а дыхание сбивается — что со мной происходит? Почему его присутствие, которое раньше пугало и раздражало, теперь вызывает этот странный, сладкий озноб?

Он коротко попросил кофе и ушёл в свой кабинет, оставляя за собой шлейф одеколона — мускусный, с нотками дерева и чего-то острого, который кружил голову, напоминая о поцелуе в пятницу. А я выдохнула с облегчением, когда в приёмной появился Олег — его улыбка, как глоток свежего воздуха в душном офисе, рассеивала напряжение, и я почувствовала, как плечи расслабляются, а внутри теплеет от простой человеческой теплоты.

— Лесечка, и мне сделай, пожалуйста. Ой, прости, — он улыбнулся с привычной теплотой, глаза его искрились добротой, которая была как бальзам на раны после недель ада. — Доброе утро, Леся, сделай и мне кофе, если не трудно.

Мы тихо рассмеялись, и этот лёгкий, искренний смех разрядил атмосферу, как солнечный луч в пасмурный день, напоминая, что не все мужчины в этом мире — монстры. Он скрылся за дверью босса, и я подумала: слава богу, появился вовремя. Значит, неловкого разговора с Марком можно будет избежать, по крайней мере, на время — не придётся смотреть в его глаза, где таится воспоминание о поцелуе, и чувствовать, как тело предаёт, реагируя вопреки разуму.

Выходные с мамой и сыном помогли отвлечься от того властного, почти жестокого поцелуя в пятницу — днём я думала о доме, о привычных заботах: как Давид бежит ко мне с рисунком в руках, его смех звенит, как колокольчик, а мама обнимает, шепча "всё будет хорошо". Эти моменты были как якорь, удерживающий от падения в пропасть. Но ночи… Ночи были другими — тёмными, полными теней и воспоминаний. Я чувствовала его губы на своих, жёсткие и требовательные, его дыхание, обжигающее кожу, его руки, сжимающие талию с такой силой, что это граничило с болью, но только разжигало огонь внутри. Те места, которых он касался, всё ещё помнили тепло — лёгкий озноб пробегал по спине, соски напрягались от одного воспоминания, а между бёдер собирался влажный жар, который я отчаянно пыталась игнорировать, переворачиваясь в постели. Господи, что со мной не так? Почему этот поцелуй, полный гнева и желания, засел в голове, как заноза, и каждую ночь я просыпалась с учащённым сердцебиением, чувствуя пустоту рядом?

Когда я поставила чашку кофе перед Марком, наши взгляды пересеклись — его глаза были тёмными, полными невысказанного, и в них читалось твёрдое намерение: разговор всё равно состоится, только вопрос — когда, и от этой мысли внутри всё сжалось, бабочки снова взвились, смешиваясь со страхом и странным предвкушением. Олег остался в кабинете, и я молилась, чтобы они обсуждали дела как можно дольше — чтобы отсрочить неизбежное, дать себе время собраться с силами, не дать ему увидеть, как его присутствие всё ещё будит во мне этот запретный огонь.

В этот момент зазвонил рабочий телефон — резкий, настойчивый звук, как спасательный круг в бурю.

— Ассистент Марка Андреевича Орлова, Алеся Сергеевна. Чем могу помочь? — произнесла я ровным, профессиональным голосом, стараясь, чтобы он не выдал внутреннего волнения, и почувствовала лёгкий прилив уверенности: я на своём месте, я справляюсь.

— Добрый день. Это Питер Шульц из «Вагнер Транспорт», — послышался акцентированный русский, с лёгким немецким оттенком, и внутри шевельнулось удовлетворение: наконец-то, после недель ожидания.

— Слушаю вас, господин Шульц, — мой голос стал холоднее, с ноткой превосходства, которую я не смогла сдержать — это был мой маленький реванш за все задержки. — Мы ждали вашего звонка, и, честно говоря, уже начали сомневаться в вашей заинтересованности.

— Я хотел бы поговорить с господином Орловым. Это касается переговоров, — вежливо ответил он, но в тоне скользнула нотка нетерпения, которая только подогрела мою решимость.

— Я уполномочена ответить на любые вопросы, — произнесла я спокойно, почти ледяным тоном, чувствуя, как внутри растёт сила — это был мой момент контроля. — Если ваше предложение покажется мне достаточно серьёзным, чтобы отвлекать Марка Андреевича от дел, я передам информацию. Он решит, стоит ли тратить на вас время. Что именно вы хотите обсудить, господин Шульц? — слова вылетели с лёгким вызовом, и я удивилась своей смелости: откуда это? Может, от накопившейся злости на Марка, которая перетекла в эту холодную уверенность.

— Моё руководство готово принять все условия, — сказал он после паузы, и в его голосе мелькнула нотка капитуляции, которая вызвала лёгкое торжество внутри — мы победили. — Мы хотели бы назначить встречу в любое удобное для вас время.

— Я передам Марку Андреевичу, — ответила я, не скрывая удовлетворения в голосе. — Он примет решение, и мы свяжемся с вами. Хорошего дня, господин Шульц, и впредь не затягивайте с ответами — время дорого.

Я положила трубку и почувствовала лёгкое удовлетворение, как после маленькой победы: будете знать, кто здесь главный, и это ощущение разогнало тени в душе, дав передышку от мыслей о Марке.

Откуда во мне эта уверенность? Наверное, от усталости — просто надоело, что эти немцы думают, что могут диктовать условия, тянуть время, как будто мы в их власти. Это был мой реванш за все недели ожидания, за напряжение в офисе, и внутри шевельнулось что-то новое — сила, которая росла, как трава сквозь асфальт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я встала из-за стола и направилась к кабинету босса. За дверью слышались приглушённые голоса и какой-то шорох бумаги — низкий гул разговора, прерываемый шелестом листов. Постучав и услышав короткое «войдите», я открыла дверь — и на мгновение застыла, чувствуя, как воздух в комнате сгущается от неожиданности.

Марк и Олег стояли у стола, сжимая в руках какие-то документы, и выглядели так, будто я застала их за чем-то постыдным — лица напряжённые, взгляды метнулись ко мне резко, как у пойманных на горячем, а в воздухе повисла неловкая пауза, густая, как туман. Я вдруг почувствовала себя лишней, словно вторглась туда, куда не следовало — в их мужской мир секретов и планов, и это кольнуло внутри: что они скрывают? Почему такая реакция?

— Марк Андреевич, Олег, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри шевельнулось любопытство, смешанное с лёгким беспокойством. — Звонили из «Вагнер Транспорт». Они готовы принять наши условия и провести переговоры. Голос Шульца был почти покорным — приятное впечатление после их задержек.

— Хорошо, Леся Сергеевна, — ответил Марк, удивительно ровным тоном, будто заранее знал, о чём я скажу, и в его глазах мелькнуло что-то — облегчение? Раздражение? — что-то настороженное, как будто за этим спокойствием пряталась недосказанность, готовая вырваться в любой момент. — Мы с Олегом обсудим детали, выберем день и сообщим вам. Передадите немцам, что встреча состоится по нашему решению. И никаких компромиссов — они подождут.

Он говорил спокойно, даже слишком — это не было похоже на его обычную резкость, и от этого внутри шевельнулось подозрение: что-то здесь не так, как будто я прервала не просто разговор, а что-то личное.

— Эм… хорошо, Марк Андреевич, — кивнула я и поспешила выйти, чувствуя их взгляды на спине. Когда дверь за мной закрылась, я услышала тихий, облегчённый вздох изнутри — от кого? От Марка? От Олега? Это только усилило странное впечатление: что они там делали? Почему выглядели так, словно я помешала чему-то важному, секретному? В голове закрутились мысли — документы? Планы? Или что-то, связанное со мной? Это кольнуло паранойей, но я отогнала её, фокусируясь на работе.

К концу дня я связалась с Питером Шульцем и сообщила, что переговоры состоятся в нашем офисе в четверг — мой голос был твёрдым, с ноткой превосходства, и его "спасибо" прозвучало почти униженно, вызывая лёгкое удовлетворение. После этого принялась составлять предварительные документы и список необходимых согласований — стопки бумаг росли, как снежный ком, и я понимала, что до четверга придётся видеть Марка ежедневно: его кабинет, его голос, его присутствие, которое теперь будило не только ненависть, но и этот проклятый жар внутри.

А значит ещё больше взглядов — пронизывающих, как рентген, — случайных касаний, когда он берёт документы из рук, и неловких моментов, от которых сердце почему-то начинало биться быстрее, пульс ускорялся, а тело вспоминало поцелуй, предавая разум. Это пугало и манило одновременно, как огонь, к которому тянет, зная, что обожжёшься, и я молилась, чтобы выдержать, не сорваться, не дать ему увидеть эту слабость.

4.4 Марк

Три дня мы работали как одержимые. Подготовка к переговорам с немцами требовала времени и внимания, а параллельно навалились другие дела, куда более значимые — отчёты по филиалам, корректировка контрактов, анализ рынка, который не терпел отлагательств. Но эту фирму я заберу. Во что бы то ни стало. Если они не умеют работать, как положено, пусть уступят место тем, кто умеет — таким, как мы, с нашей командой, где каждый знает своё место и не тянет время зря. Впечатление от этих дней было как от марафона: усталость накапливалась в мышцах, в голове гудело от цифр и стратегий, но внутри росло возбуждение — предвкушение победы, которая была так близко, что я чувствовал её вкус на языке.

Леся с каждым днём раскрывалась всё сильнее. Она знала своё дело, действовала уверенно и точно, и это поражало — её анализ документов был острым, как нож, предложения логичными, без лишней воды, а скорость, с которой она обрабатывала информацию, заставляла задуматься: откуда в ней эта хватка? Особенно тот разговор с Шульцем. Я стоял за дверью, слушал, как она говорит, и не мог поверить, что эта женщина работает у меня ассистенткой — в её голосе звучала твёрдость, холодная рассудительность, сила, которая ставила на место, не повышая тона. Она поставила меня выше этих партнёров, словно знала, что мне нужно услышать, и ведь я даже не просил её не соединять меня с ним. Она поняла всё сама, интуитивно, и это кольнуло внутри — смесь уважения и странного тепла, как будто она не просто ассистентка, а партнёр, который видит на шаг вперёд.

Мы с Олегом как раз шли в кабинет, когда услышали её разговор по телефону. Замерли у двери, слушая каждое слово — её тон, уверенный и ледяной, заставил нас переглянуться с лёгкой усмешкой: "Молодец, девчонка". А потом едва успели разойтись, когда послышался стук её каблуков — мы нырнули в сторону, как два заговорщика, и выглядело это комично, но внутри шевельнулось что-то — гордость? Восхищение? Выглядели мы тогда как двое школьников, застигнутые на месте преступления, с глупыми улыбками на лицах, и Олег шепнул: "Твоя ассистентка — огонь".

К вечеру среды в офисе остались только мы двое. Я заметил, как изменилась наша атмосфера — воздух стал гуще, пропитанным усталостью и чем-то ещё, неуловимым: лёгким напряжением, как перед грозой. За эти дни я перестал на неё давить, не повышал голос, не придирался к мелочам — наоборот, начал благодарить, говорить спокойно, без раздражения, и это было как переключатель: она словно расцвела, глаза её заблестели, плечи расправились, а улыбка стала тёплой и живой, каждый раз, когда я её видел, внутри словно что-то таяло, как лёд под солнцем. Между нами рушился тот ледяной барьер, который я сам выстроил неделями раньше, и теперь на его месте росло что-то новое — притяжение, которое я чувствовал в каждом взгляде, в каждом случайном касании рук при передаче документов.

Сегодня она вошла в кабинет без стука — смелый шаг, который в другое время разозлил бы, но сейчас только усилил пульс. Вид у неё был уставший, но красивый: пара выбившихся прядей обрамляла лицо, придавая ему мягкость, глаза чуть потемнели от недосыпа, но в них мелькал блеск решимости, а губы — слегка припухшие, как будто от недавнего укуса, — манили прикоснуться. Захотелось снять с неё всё напряжение, почувствовать её рядом, уткнуться в плечо, вдохнуть запах её кожи — свежий, с нотками цветов и лёгкой сладости, который кружил голову, оставляя мурашки на затылке.

— Марк Андреевич, подпишите этот документ, пожалуйста, — сказала она, подходя к столу и протягивая папку, её голос был тихим, но в нём скользнула нотка теплоты, которая кольнула внутри.

Я взял документ, но взгляд невольно скользнул по ней — она стояла так близко, что воздух между нами казался плотным, почти ощутимым, пропитанным её теплом и моим растущим желанием. Её строгие брюки подчёркивали изящество фигуры — изгиб бёдер, стройность ног, — и именно эта сдержанная недоступность сводила меня с ума, заставляя тело напрягаться, а дыхание учащаться. Между нами так и не поговорили о той пятнице — о поцелуе, который жёг воспоминаниями, — и, кажется, уже не было смысла: всё и так ясно, висит в воздухе, как электричество перед разрядом.

Я обхватил Лесю за талию и усадил к себе на колени, быстро накрыв её губы своими, чтобы она не успела вырваться или сказать слово — поцелуй был жадным, требовательным, с привкусом отчаяния, которое копилось днями. Она попыталась сопротивляться, но лишь на мгновение — руки её дрогнули, но потом обвились вокруг моей шеи, и она ответила с такой страстью, что я едва сдержался, чувствуя, как её губы приоткрываются, язык скользит, встречая мой, в вихре тепла и вкуса — сладкого, с лёгкой солью от её слёз или пота. Она попыталась отстраниться, но я прижал её крепче, чувствуя, как её тело прильнуло к моей груди, мягкие формы груди прижались через ткань, вызывая волну жара внизу живота, и мурашки пробежали по спине от её тихого стона, который вибрировал в моём рту.

Мои руки скользнули к её бёдрам, сжав их с силой, пальцы впились в ткань брюк, чувствуя тепло кожи под ней, и она издала хриплый стон, который лишь сильнее разжёг во мне огонь — тело её изогнулось, прижимаясь ближе, и я почувствовал, как её соски напряглись под блузкой, трущиеся о мою грудь. Я начал медленно поднимать её блузку, пальцы дрожали от нетерпения, скользя по гладкой, горячей коже живота, оставляя след из мурашек, и когда ткань задралась, обнажая кружевной лифчик, я едва не застонал от вида — её кожа была шелковистой, с лёгким румянцем, и я провёл пальцами по рёбрам, чувствуя, как она вздрагивает под моим прикосновением. Леся откинула голову назад, открывая шею — нежную, уязвимую, с бьющимся пульсом под кожей, — и я провёл языком по ней, от ключицы вверх, к мочке уха, чувствуя вкус соли и её парфюма, который кружил голову, вызывая новый прилив желания. Она покрылась мурашками, тело её выгнулось, и тихий вздох слетел с губ, заставляя меня сжать зубы, чтобы не потерять контроль слишком рано.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что ты со мной делаешь, Лебедева? — выдохнул я, не в силах сдержать стон, голос вышел хриплым, полным голода, и мои пальцы скользнули ниже, к застёжке брюк, намекая на продолжение.

— Марк Андреевич, — прошептала она, вцепившись в мои волосы и притянув меня ближе, её дыхание обожгло ухо, вызывая волну мурашек по шее, и она прикусила мою мочку, лёгким укусом, который послал искры по всему телу. Чёрт, она сводит меня с ума — эта смесь невинности и страсти, которая бьёт под дых.

Я не хотел терять ни секунды — тело горело, каждый нерв был натянут, как струна, и её близость только усиливала это. Подняв её на руки, не отрываясь от её пухлых губ — поцелуй стал глубже, языки сплелись в ритме, который отражал наше дыхание, — я понёс её в свою личную комнату, чувствуя, как её ноги обвивают мою талию, прижимаясь ближе, и это трение через одежду было пыткой, сладкой и мучительной. Хотел бросить её на кровать, сорвать с неё всё и взять прямо там, грубо, чтобы выплеснуть накопившееся, но, взглянув в её глаза — потемневшие от желания, с лёгким трепетом страха, — услышал внутренний голос: «Нет, она заслуживает большего». Странно? Не то слово — это было не похоже на меня, но я послушался этого голоса, опустив её на кровать мягко, как сокровище.

Сев на кровать, я начал медленно расстёгивать пуговицы её блузки — пальцы дрожали от нетерпения, но я заставил себя замедлиться, наслаждаясь каждым дюймом открывающейся кожи: бледной, гладкой, с лёгкими мурашками от прохладного воздуха и моих касаний. Она дрожала, и в её глазах мелькнули страх, а затем удивление — от моей нежности, которая прорывалась сквозь обычную грубость. Сняв с неё блузку, я, неожиданно для себя, поцеловал её в щёку, потом в другую — лёгкие, тёплые касания, которые вызвали у неё тихий вздох, и её руки потянулись ко мне, обнимая за плечи. Откуда во мне эта нежность? Леся, словно обретя смелость, начала расстёгивать мою рубашку, не отводя взгляда от моих глаз — её пальцы были тёплыми, чуть дрожащими, скользя по моей коже, оставляя след из мурашек, и это невинное прикосновение бросило меня в жар, заставляя тело напрячься сильнее. Я прогнал дурацкие мысли о том, что она якобы охотится за богатыми мужиками — это бред, она здесь, со мной, и её глаза говорят правду.

Откинув её на спину, я расстегнул молнию её брюк и скользнул рукой под ткань — пальцы нашли кружево трусиков, влажное и горячее, и она вздрогнула, выгнувшись навстречу, её дыхание стало прерывистым, а стон — низким, вибрирующим. Коснувшись её, я почувствовал, как она напряглась, тело изогнулось, словно струна, и укусила мою нижнюю губу до крови — острая боль смешалась с удовольствием, посылая искры по венам. Она была такой влажной… только для меня, и это знание разожгло огонь сильнее — пальцы скользили, лаская, надавливая на чувствительные точки, кружа вокруг клитора, то нежно, то настойчиво, чувствуя, как она пульсирует под моим прикосновением, бедра прижимаются ближе, а стоны становятся громче, прерывистыми. Я продолжал ласкать её, одной рукой касаясь её груди — через кружево лифчика, сжимая сосок, который отозвался твёрдостью под пальцами, кружа большим пальцем вокруг, лаская легко, вызывая её вздохи, — а губами спускаясь к другой, целуя через ткань, затем отодвигая кружево, чтобы взять сосок в рот, посасывая, покусывая нежно, чувствуя, как она выгибается, и её ногти впились в мои плечи, оставляя жгучие следы. Я добавил палец внутрь, медленно, растягивая, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг, и она задрожала сильнее, бедра задвигались в ритме моих движений, стоны перешли в крики, тело напряглось, и волна оргазма накрыла её — мышцы сжались, тело выгнулось дугой, глаза зажмурились, а губы приоткрылись в беззвучном стоне, и я, глядя на неё, был на грани, чувствуя, как собственное тело пульсирует от желания, член напряжён до боли, требуя облегчения.

— Я хочу тебя, — прошептал я, сбрасывая с неё брюки и свою одежду — ткань шуршала, падая на пол, обнажая кожу, и её взгляд скользнул по мне, полный смеси страха и восхищения, вызывая новый прилив жара. Надев защиту из ящика у кровати, я устроился между её ног , чувствуя, как её бедра дрожат от предвкушения, и провёл членом по её влажности, дразня, скользя по клитору, вызывая её тихие стоны, тело изгибается навстречу.

Она снова задрожала, тело напряглось, как будто в ожидании боли. Чего она боится? Когда я коснулся её, она вцепилась в мои плечи, зажмурила глаза, словно готовясь к чему-то неизбежному. Что за чёрт?

— Леся, — я взял её лицо в ладони, целуя её губы, щёки, лоб — нежно, успокаивающе, чувствуя вкус соли от её пота. — Леся, не бойся. Я не сделаю тебе больно, слышишь? Посмотри на меня.

Открыла глаза и кивнула, доверчиво глядя на меня, и этот взгляд — полный уязвимости и желания — кольнул в самое сердце, заставляя замедлиться. Я медленно начал, входя дюйм за дюймом, чувствуя тесноту, которая обволакивала, обжигая каждый нерв, и она ахнула, тело напряглось, но потом расслабилось, принимая меня, стенки сжались, пульсируя в ритме. Я замер, давая ей привыкнуть, целуя шею, грудь, шепча что-то успокаивающее, и когда она кивнула, начал двигаться — медленно, глубоко, чувствуя, как она встречает каждый толчок, бедра поднимаются навстречу, стоны сливаются с моими. Ускорив темп, я вошёл глубже, руки сжали её бёдра, приподнимая, чтобы войти под другим углом, и она выкрикнула моё имя, тело сжалось в конвульсии, стенки запульсировали теснее, сжимая меня, и это стало последней каплей: я не сдержался и, сделав пару мощных движений, последовал за ней, волна оргазма накрыла, тело взорвалось жгучим удовольствием, пульсирующим в каждом мускуле, и я выдохнул её имя, падая рядом.

— Лебедева, это было невероятно, — выдохнул я, падая рядом с ней, чувствуя, как пот стекает по коже, а дыхание постепенно выравнивается.

Обняв её, я притянул её к себе и вдруг почувствовал влагу на своей груди — слёзы? Она плачет?

— Что случилось? — я приподнял её подбородок, заглядывая в глаза, полные смеси эмоций — блеск слёз, румянец на щеках. — Я сделал тебе больно?

Она покачала головой, губы дрогнули в слабой улыбке.

— Тебе не понравилось?

— Что… это… было? — её голос дрожал от всхлипов, но в нём сквозила не боль, а удивление, как будто она открыла новый мир.

— Леся, это оргазм, — я смотрел на неё, не веря своим ушам, и внутри шевельнулось что-то — нежность, смешанная с шоком. — Подожди, ты что, раньше не испытывала оргазм?

Пожала плечами, и в её глазах мелькнул стыд — лёгкий, уязвимый, — и я обнял её крепче, накрыв нас одеялом, поцеловал в висок, чувствуя запах её волос — свежий, успокаивающий.

— Отдыхай, — прошептал я, гладя по спине, и она быстро заснула на моей груди, дыхание ровное, спокойное.

А я… не мог сомкнуть глаз — мысли кружились, как вихрь: какой же я идиот, считал её расчётливой, манипуляторшей, а она… такая невинная, открытая, с этим удивлением в глазах, которое трогало до глубины души. Её теснота наводила на мысли, что она едва ли не девственница — тело отзывчивое, но неопытное, и что за идиоты были у неё до меня, если она не знала, что такое оргазм, не чувствовала этого взрыва? Глядя на мирно спящую Лесю — щёки румяные, губы приоткрыты, — я подумал: «Откуда ты такая, Алеся Лебедева?» И внутри шевельнулось что-то новое — не просто желание, а забота, которая пугала своей силой, заставляя пересмотреть всё, что я о ней думал.

4.5 Леся

Пробуждение было восхитительным. Я не спала так сладко уже очень давно. Его грудь, тёплая и крепкая, спокойно поднималась и опускалась под моей щекой. От него исходил едва уловимый аромат тепла, кожи и чего-то мужского, надёжного. Он идеален. То, что он сделал вчера… я едва не потеряла сознание. Это было не просто страсть — это было что-то за гранью. Я будто растворилась в воздухе, взлетела в небо и рассыпалась звёздами.

Он был нежным, внимательным, будто боялся причинить боль. Каждое прикосновение, каждый поцелуй прожигали кожу, а в груди рождалось то странное, тёплое чувство, которое я боялась назвать. Я плакала — не от боли, а от того, что внутри всё переворачивалось. От переполняющих эмоций. От того, что он смотрел на меня так, словно я единственная.

Но любить мне нельзя. Не его. Не сейчас. Он мой босс. Господи, я переспала с боссом! Я не смогла устоять перед ним, перед его теплом, перед тем, как он прикасался ко мне. Меня тянуло к нему уже давно, и не зря он приходил ко мне в снах.

Последние дни он стал другим — спокойным, мягким, почти заботливым. Может, я просто перестала защищаться?

Я повернула голову к окну. На улице было светло.

— Марк Андреевич! — вырвалось у меня, когда я поняла, что солнце уже давно взошло.

Он сразу приподнялся, сонно моргнул и улыбнулся. И только тогда до меня дошло — я голая! Схватив одеяло, я торопливо завернулась в него, чувствуя, как щеки вспыхивают. И ещё через секунду поняла, что он тоже… без одежды. Чёрт. Я зажмурилась, будто это могло что-то изменить.

— Что ты такая стеснительная, Лебедева? — усмехнулся он, подходя ближе. Его рука легла мне на плечо, и я почувствовала, как тело предательски реагирует на прикосновение. Он поцеловал меня в губы, и я, сама не понимая почему, ответила.

— Марк Андреевич… — выдохнула я, едва оторвавшись от него.

— Что, Леся Сергеевна? — спросил он с коварной улыбкой.

Я попыталась сосредоточиться, но всё внимание отвлекало его близкое дыхание, а потом я поняла, что именно упирается мне в живот. Покраснела ещё сильнее.

— Переговоры… — пролепетала я, чувствуя, как пульс стучит где-то в горле.

— Чёрт, который час? — вдруг спохватился он.

— Не знаю, телефон в приёмной.

— Принеси мой из кабинета, — сказал он, но тут же хмыкнул. — Хотя стой, ты ведь голая.

— А вы… тоже, — пробормотала я. — И на мне хотя бы одеяло.

Он рассмеялся и наклонился ко мне.

— Во-первых, не «вы», а «ты». Во-вторых, я уже в трусах, — произнёс он, легко коснувшись губами моего лба, и вышел в кабинет.

Я осталась одна, растерянная и всё ещё обжигаемая ощущениями прошедшей ночи. Начала собирать одежду с пола. Всё мятое, не глаженное — как и я. Отлично. Как теперь идти на переговоры?

Сев на кровать, я тяжело вздохнула. Придётся вызвать такси, заехать домой, принять душ и переодеться. А потом делать вид, что ничего не случилось.

— Мне нравится, когда ты так серьёзно о чём-то размышляешь, — босс, скрестив руки на груди, застыл у входа в комнату и с улыбкой смотрел на меня.

— А вы что такой спокойный, Марк Андреевич? — склонила голову на бок. — Который час?

Он в два шага оказался на кровати и притянул меня к себе на колени.

— Я тебе, Лебедева, выговор сделаю и порку устрою, если ещё раз выкнешь мне, — он сильно сжал мои ягодицы, и у меня вырвался тихий стон, а босс рыкнул и уткнулся носом в мои волосы. До чего приятны эти простые прикосновения мужчины!

— Хо-р-о-ш-ш-о, Марк! Который час? — а почему и нет, даже если я стану для него очередной галочкой — пусть. Я имею право почувствовать себя желанной, а он меня желает, я это чувствую. И он меня не обидит, точно знаю. И я его хочу, после этой ночи уже не сомневаюсь в этом ничуть.

— Только восемь, успеваем…

— Привести себя в порядок, — прервала я его.

— Это после, — и он нежно укусил меня за шею.

— Нет, нет. Мне нужно домой съездить, душ принять и одежду поменять.

— Душ тут есть, а одежда... один звонок, и тебе привезут полмагазина, — с серьёзным лицом сказал мой босс.

— Нет, я лучше домой, я быстро, — вырвалась из его объятий, а он зло на меня посмотрел.

— Лебедева! — встал грозно с кровати. Ой-ой.

— Марк Андреевич! — я попятилась назад.

— Лебедева! — а мне страшно становится, по-настоящему.

— Марк Анд… Марк, я лучше домой… ну правда, у меня есть своя одежда, не нужно мне полмагазина, — не хватало ещё, чтобы он мне таким образом за секс заплатил.

— Леся, я видел, где ты живёшь, тебе туда и обратно ехать, да ещё душ и все остальное… вернёшься в обед. А как я тут до обеда без тебя? А? — сделал обиженную гримасу.

— Хорошо, одно платье, и за него плачу я. Иначе я еду домой, — поставила условие я.

— Ладно, сдаюсь, вредина. Но у меня тоже есть условие.

— Какое? — Марк взял меня на руки — я вскрикнула — уложил на кровать. — Очень приятное, — сказал мой босс, скинул с меня одеяло, посмотрел на моё голое тело и с хищными глазами рыкнул как зверь.

— Время… — пискнула я и в тот же момент ахнула. Рука Марка накрыла моё лоно и начала ласкать большим пальцем мой бугорок.

— Ш-ш, Лебедева, — он накрыл мои губы своими, наши языки сплелись в страстном танце, я вцепилась в его плечи.

Его пальцы двигались так уверенно, что я потеряла контроль над дыханием. Всё тело отозвалось на это прикосновение, и я больше не могла сдерживаться. Отстранилась от его губ, откинула голову назад, чувствуя, как каждая клеточка внутри горит. Из груди вырвался протяжный стон, и в тот момент весь мир сузился до этого ощущения тепла, нарастающего волной, обрушившегося на меня, словно вспышка света.

— Ты прекрасна, Леся, — прошептал он, коснувшись губами моей щеки. Его голос был низким и мягким, и от этой нежности у меня защипало глаза.

Но расплакаться я не успела, он наклонился, поймал мой взгляд и вошёл в меня, медленно, будто боялся причинить боль. Я вцепилась в его плечи, прижимаясь ближе, чувствуя, как между нами исчезает всё лишнее. Он был сильным, горячим, требовательным, а я потерянной в этом ритме, в его дыхании, в звуках, которые вырывались у нас обоих. Всё смешалось — нежность, желание, дрожь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И когда накатила новая волна, я просто позволила ей унести меня. Мир вокруг исчез, остался только он.

Босс первым ушёл в душ, уверенно заявив, что женщинам нужно больше времени, потом переоделся тёмно-синий костюм, которых у него, кажется, целый гардероб, и направился в кабинет. Когда из душа вышла я, в белом халате, на кровати уже лежало тёмно-зелёное платье-футляр и кружевное бельё в тон. Я надела бельё и невольно улыбнулась: как он угадал с размером, глаз-алмаз. Платье село идеально, будто сшито на заказ. Длина до колен, рукава до локтя, строгий силуэт без декольте. Только вот косметика… где моя сумка? В приёмной? Нет, вот она тут, но я ведь сюда без неё зашла. Даже об этом подумал. Какой мужчина.

Когда вышла к нему, Марк поднял глаза от бумаг, встал и, не скрывая восхищения, произнёс, что я выгляжу очаровательно, подошёл ближе и обнял меня за талию.

— Спасибо, босс, — я улыбнулась, а он закатил глаза.

— Как ты угадал мой размер? — спросила я, стараясь говорить спокойно, но сердце уже выбивало ритм где-то в горле.

— На ощупь, — усмехнулся он и слегка провёл ладонью по моей спине. — Тебе нравится?

— Очень, только… Марк Андреевич, ценник, что вы с платья сняли, я бы хотела его увидеть.

— Лебедева, ты прямо просишь, чтобы тебя наказали, — усмехнулся он и прижал меня к себе.

Слово «наказали» неприятно отозвалось где-то внутри, я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, и он сразу это заметил.

— Ты чего, а? — нахмурился он и стал мягче. — Из-за платья? Хорошо, дам тебе этот ценник, если тебе так важно.

— Всё нормально, — улыбнулась я, стараясь не показать, как всё это во мне отзывается. — Давай лучше готовиться к переговорам.

— Прости, если обидел, — сказал он тихо и поцеловал меня в губы.

— Я пойду готовить конференц-зал, — ответила я, коснувшись его щеки, и поспешила уйти, пока не передумала.

Переговоры тянулись долго, громко и напряжённо. И Марк, и Олег злились — это читалось по лицам. Но каждый раз, когда Марк ловил мой взгляд, его черты смягчались. От этого внутри появлялось странное чувство, будто я действительно для него важна. В итоге контракт подписали полностью на наших условиях.

Когда немцев проводили, Марк сказал, что всем нужно отдохнуть и до понедельника в офис не приходить. Мы поужинали с Олегом в кафе, а потом Марк предложил заехать к нему. Я сначала пыталась отказаться, но он, как всегда, сумел меня уговорить.

Дом у него оказался просторным, современным, видно, что ремонт делали недавно. Вечер четверга и почти весь день пятницы мы провели вместе, и это были, пожалуй, самые счастливые двадцать четыре часа в моей жизни.

— Солнце, я завтра еду к маме, — сказал Марк, когда мы подъезжали к моему дому. — Увидимся в воскресенье вечером?

— Давай лучше в понедельник утром, — ответила я, пряча улыбку.

— Почему? — он нахмурился.

— А то не высплюсь и на работе буду выглядеть как чучело, — напомнила его же слова, и Марк усмехнулся, глядя на меня, как на упрямого ребёнка.

— Ах ты… Ладно, примите мои извинения, госпожа Лебедева.

— Я подумаю, Марк Андреевич, — я легко поцеловала его в губы и, выходя из машины, бросила через плечо: — До понедельника, босс.

Он что-то крикнул мне вслед, но я уже не услышала. Быстро приняла душ, собрала сумку и побежала на последнюю электричку. Сердце стучало радостно и тревожно одновременно. Хотелось только одного — скорее обнять сына.

Глава 5. Счастье.

5.1 Марк

Провёл с Лесей почти два дня и понял, как же я ошибался на её счёт. Даже платье оплатила, упрямая до безумия — её глаза вспыхнули решимостью, когда она протягивала карточку продавщице, и это не было игрой: она действительно не хотела, чтобы я подумал, будто ей нужно что-то от меня, будто она из тех, кто висит на шее. А ведь стоит оно недёшево — ткань переливалась под светом ламп в бутике, идеально облегая её фигуру, подчёркивая изгибы, которые я помнил на ощупь, и я увидел, как она скривилась, когда увидела ценник на экране, лёгкий морщинка между бровей, румянец на щеках от внутреннего конфликта. И это было не напускное: она действительно не хотела принимать от меня ничего, кроме того, что заработала сама, — гордость в чистом виде, такая редкая в нашем мире фальшивых улыбок и расчётов. Это впечатление кольнуло внутри — смесь уважения и лёгкого раздражения: почему она не позволяет себе расслабиться? Ничего, потом всё равно сделаю ей премию, официально — «за успешные переговоры». Она заслужила — её вклад в подготовку был не просто механическим, а с душой, с той точностью, которая спасла нас от ошибок.

Она чертовски сексуальна, но не это зацепило — не только формы, которые манили прикоснуться, не только то, как она двигалась, грациозно и уверенно, заставляя пульс ускоряться. За два дня я понял, какая она настоящая: простая, нежная, живая, с этой искренностью в каждом жесте, в тихом смехе, который разливался теплом внутри меня. Смеётся тихо, будто боится вспугнуть момент, прикрывая рот рукой, глаза искрятся, и в эти секунды она кажется такой уязвимой, такой близкой. И всё время старается держать дистанцию — шаг назад, когда я подхожу слишком близко, лёгкий отвод взгляда, — но глаза... эти глаза могут сказать больше, чем слова: в них мелькает то тепло, то тень грусти, которая заставляет задуматься. И да, то, что они часто на мокром месте, тревожит — слёзы, которые она смахивает быстро, не давая им упасть, как будто прячет боль, и это будит во мне желание защитить, узнать, что скрывается за этой маской. Что-то в ней прячется, что-то, что я не понимаю — тайна, которая манит разгадать, но надо будет спросить, аккуратно, не давить, чтобы не спугнуть эту хрупкую связь, которая только-только начала теплеть.

— Маркуша, ты здесь? — голос мамы вернул меня в реальность, мягкий, но настойчивый, как всегда, когда она замечала, что я ушёл в свои мысли.

— Да, мама, прости, задумался, — выдохнул я, закрывая ноутбук с тихим щелчком, и почувствовал лёгкий укол вины: она сидит напротив, с чашкой чая в руках, а я здесь, но мыслями — с Лесей, с её улыбкой, которая не даёт покоя.

— Опять о работе? — она посмотрела с прищуром, глаза её, такие же, как мои, — тёмные, проницательные, — впились в меня, и в них мелькнула забота, смешанная с лёгким упрёком. Атмосфера в гостиной была уютной — запах свежей выпечки, потрескивание камина, — но внутри меня бушевала буря: мысли о Лесе не отпускали, как цепкие корни.

— Мам, не начинай, — хмыкнул я, стараясь звучать легко, но в голосе скользнула нотка раздражения — не на неё, а на себя, за то, что не могу выкинуть из головы эту женщину. — Женюсь на женщине, не переживай, а не на работе.

— Женишься? Так у тебя кто-то появился? Она хорошая или как та… — её глаза расширились от удивления, и в тоне мелькнула надежда, но потом тень — воспоминание о Кате, которая оставила шрамы не только на мне, но и на ней.

— Мама! — раздражённо перебил я, чувствуя, как внутри вспыхивает старый гнев — на Катю, на себя за слабость, и лёгкий страх, что с Лесей может быть то же самое. — Не начинай снова про Катю. Это прошлое, и оно не вернётся.

— Ты взрослый мужчина, Марк, но я твоя мать. И мне больно смотреть, как ты страдаешь, — её голос стал тише, полным той материнской боли, которая всегда трогала меня до глубины, и я увидел, как она сжимает чашку сильнее, пальцы белеют.

— Всё прошло, год уже, — сказал я, хотя сам не был уверен, что действительно прошло — воспоминания о предательстве Кати иногда всплывали, как тени, заставляя рвать всех вокруг. Может, если бы забыл, не цеплялся бы за Лесю с первого дня, не навешивал бы ярлыков, не изводил её, чтобы защитить себя от новой боли. Это впечатление от прошлого жгло внутри, как незажившая рана, и Леся — с её искренностью — была как бальзам, но и как риск.

— Ладно, не буду, — мама положила ладонь мне на плечо, тёплую, успокаивающую, и я почувствовал лёгкий прилив тепла — её прикосновение всегда возвращало в детство, где всё было просто. — Но будь осторожен. Ты у меня один, и я всегда буду за тебя переживать, даже если ты миллионер и большой босс.

— Знаю, — я слегка сжал её руку, чувствуя лёгкую вину за то, что редко приезжаю, редко делюсь, — всё хорошо, мам. Обещаю.

Вышел в сад, вдохнул холодный воздух — свежий, с нотками хвои и земли, — который прочистил голову, развеял туман мыслей, и достал телефон. Позвонил Лесе — не ответила, гудки тянулись, как вечность, и внутри шевельнулось раздражение: где она? Второй раз тоже — тишина, и это кольнуло сильнее: занята? Или просто игнорирует после всего? Отложил телефон, открыл ноутбук и заставил себя погрузиться в работу — цифры, графики, — чтобы не строить глупых догадок, не представлять её с кем-то другим, но мысли упорно возвращались, как бумеранг.

Прошло больше двух часов — время тянулось, как резина, пока экран не загорелся её именем, и внутри дёрнулось что-то — облегчение? Радость?

— Алло, — ответил я сухо, хотя сердце стукнуло сильнее, и голос вышел ровнее, чем чувствовал.

— Босс?! — её голос прозвучал так тепло, будто между нами не было этого молчания, с лёгкой ноткой удивления и радости, которая разогнала тени внутри. И сразу нахлынуло раздражение и одновременно облегчение — она здесь, отвечает, и это почему-то трогало.

— Издеваешься, Лебедева? Почему не брала трубку? — я слышал, как мой голос стал жёстче, чем хотел, с ноткой упрёка, который маскировал беспокойство.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не слышала, честно. Прости. Ты что, злишься? — её тон смягчился, стал ласковым, как прикосновение, и я почти улыбнулся, чувствуя, как напряжение спадает.

— Беспокоился, — соврал, даже не задумываясь, и это вышло естественно, хотя внутри кольнуло: когда я начал беспокоиться о ком-то так сильно?

— Обо мне? — она звучала так искренне удивлённо, с ноткой неверия, которая заставила меня почувствовать себя уязвимым — да, о тебе, чёрт возьми.

— О ком же ещё, Лебедева, — сказал я с лёгкой усмешкой, чтобы скрыть собственное волнение, и представил её лицо — румянец, улыбку. — Я заеду за тобой в семь. Оденься красиво. Поужинаем в ресторане.

— Но я… — в голосе мелькнула неуверенность, может, даже страх, и это кольнуло — чего она боится? Меня? Или чего-то другого?

— Это не обсуждается, Лебедева, — оборвал я мягко, но твёрдо, и отключился, чувствуя прилив адреналина: вечер с ней, без офиса, без масок — это пугало и манило одновременно.

Попрощался с мамой, пообещал заехать в следующий раз — её объятия были тёплыми, полными любви, которая всегда успокаивала, — и уехал, ветер в лицо через приоткрытое окно машины развеял остатки сомнений. Принял душ — горячая вода стекала по коже, смывая усталость, оставляя ощущение свежести, — выбрал костюм потемнее, строгий, привычный, чтобы не выдать, что внутри всё пульсирует от ожидания, ткань облегает тело, напоминая о контроле. По дороге остановился у цветочного магазина — воздух там был пропитан ароматом роз и лилий, — купил большой букет белых роз, нежных, как её кожа, с каплями росы на лепестках. Не знал, почему именно белые — может, потому что она у меня ассоциируется с чем-то чистым, настоящим, без фальши, и это впечатление грело внутри, как редкий луч солнца в пасмурный день.

В половине седьмого уже стоял у её подъезда — старый дом, с облупившейся краской, но уютный, — и звонил Лесе, чувствуя лёгкий трепет в груди, как перед важной встречей.

— Солнце, какой номер квартиры? — спросил, глядя на окна и ловя себя на том, что улыбаюсь, как идиот, букет в руках слегка дрожит от нетерпения.

— В каком смысле? — удивилась она, голос дрогнул от растерянности.

— В прямом. Я у твоего дома. Скажи номер, я поднимусь, — сказал я, и представил, как она стоит, бледнеет и смотрит на телефон, глаза расширяются.

— Ты же говорил, что в семь заедешь! — голос стал растерянным, почти возмущённым, и это вызвало лёгкую усмешку: она не ожидала, но в тоне скользнула нотка радости?

— Леся! — сказал я так, чтобы не звучать слишком строго, но дать понять, что спорить бессмысленно, — упрямая, но это только манит.

— Уф… третий этаж, квартира тридцать три, — сдалась она, и в "уф" мелькнула улыбка, которую я почувствовал даже через телефон.

— То-то же, — усмехнулся я, поднимаясь по лестнице — ступеньки скрипели под ногами, воздух в подъезде был прохладным, с лёгким запахом пыли, — и чувствуя, как сердце стучит быстрее обычного, предвкушая её близость, её реакцию на букет, на меня.

5.2 Леся

Ну вот, почему он пришёл так рано? Я ведь только вернулась из душа, с мокрыми волосами, ещё не высохшими после быстрого ополаскивания, и воздух в комнате был пропитан паром и моим лёгким шампунем с ароматом лаванды. Сумка всё ещё не была разобрана и валялась у двери, на виду, как напоминание о выходных — внутри лежали вещи Давида, его любимая игрушка, которую он сунул мне "на память", и пара фотографий, которые я не успела спрятать. Сердце кольнуло тревогой, острой, как игла, — если бы он заметил, начал бы спрашивать, копать глубже, а мне пришлось бы выкручиваться, плести паутину лжи, которая и так уже трещала по швам. Впечатление от этой мысли было как от холодного ветра в спину: страх, смешанный с виной, потому что скрывать сына — это не просто тайна, это часть меня, которую я не готова делить с ним, пока не пойму, кто он для меня на самом деле.

Я подошла, спотыкаясь о собственные тапки — мягкие, домашние, с потрёпанными помпонами, которые Давид когда-то назвал "зайчиками", — и торопливо пнула сумку под кровать, будто прячу доказательство своей маленькой лжи, слыша, как внутри что-то тихо звякнуло — наверное, ключи или игрушка. Ещё одно движение — и фотография с мамой и Давидом исчезла в тумбочке, засунутая под стопку старых журналов. Она будто обжигала пальцы — на снимке мы втроём, улыбаемся на фоне дачи, Давид с его кудряшками и ямочками на щеках, мама с той заботливой улыбкой, которая всегда греет душу. Но оставлять её на виду было нельзя — Марк не должен был знать, пока нет, пока я не готова к вопросам, которые разобьют эту хрупкую иллюзию между нами. Эмоции нахлынули волной: вина за то, что прячу самое дорогое, страх, что он узнает и отвернётся, и лёгкая грусть по выходным, которые были такими тёплыми, полными смеха сына и маминых объятий.

Зазвенел звонок, и сердце подпрыгнуло, как будто подбросили на батуте — Серьёзно? Так быстро? Он что, бежал ко мне по лестнице, не дожидаясь лифта? Я выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках, пригладила волосы — мокрые пряди липли к шее, оставляя прохладные следы, — и пошла к двери, чувствуя, как пол слегка скрипит под ногами, а в животе порхают бабочки — смесь волнения и предвкушения, потому что, несмотря на всё, я скучала по нему, по его присутствию, которое заполняло пространство. Открыла — и мир будто на секунду замер, воздух сгустился, а время замедлилось, как в кино.

На пороге стоял мужчина, от которого у меня подкашивались колени — свет из коридора мягко ложился на его лицо, выделяя чёткие черты: высокие скулы, лёгкую щетину, которая делала его ещё привлекательнее, как будто добавляла нотку опасности к его идеальной внешности, и волосы, аккуратно уложенные, с парой непослушных прядей, падающих на лоб. На нём безупречно сидел чёрный костюм, подчёркивая широкие плечи и сильные руки, будто созданные не для деловых встреч, а чтобы прижимать к себе, защищать или... владеть. Белая рубашка была расстёгнута на пару пуговиц — ровно настолько, чтобы мелькнула смуглая кожа и вырисовалась линия груди, с лёгким намёком на мускулы под ней, и это зрелище кольнуло внутри жаром, воспоминанием о том, как эти мышцы напрягались под моими пальцами. От него пахло дорогим парфюмом — древесным, с нотками сандала и мускуса, — и чем-то ещё, тёплым, мужским, до невозможности родным, как будто этот запах уже впитался в мою кожу.

А в руках был огромный букет белых роз — лепестки нежные, как шёлк, с каплями росы, сверкающими под лампами, и аромат их — свежий, чистый, с лёгкой сладостью — ударил в ноздри, смешиваясь с его запахом. Я застыла, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения — бабочки в животе взвились вихрем, сердце стучало так, что, казалось, он слышит, а щёки запылали румянцем. Это был не просто букет — это был жест, неожиданный, трогательный, от которого ком встал в горле: он подумал обо мне, выбрал именно белые, как символ чего-то чистого, и это впечатление было как тёплый свет в холодной комнате, заставляющий забыть о страхах.

— Солнце, я знаю, что от меня сложно оторвать взгляд, но, может, впустишь? — его голос, низкий и уверенный, будто прошёлся по коже током, с лёгкой усмешкой в уголках губ, которая делала его ещё неотразимее, и я почувствовала, как ноги слабеют, а внутри вспыхивает огонь — смесь смущения и желания.

— Простите, босс, — я виновато улыбнулась, отступила в сторону, чувствуя, как воздух между нами искрится, и он вошёл, заполняя пространство своим присутствием — высоким, мощным, как будто комната стала меньше. — Заходи. Не ожидала так рано.

— Держи, — он протянул букет, обнял за талию одной рукой — тёплой, сильной, сжимая так, что я почувствовала жар его тела через халат, — и поцеловал так, что у меня перехватило дыхание: губы жадные, но нежные, с привкусом мяты и чего-то запретного, язык скользнул, встречая мой, в вихре, который закружил голову. — Я скучал, — прошептал он, отрываясь, и его дыхание обожгло щёку.

Я подняла взгляд и увидела, что он говорил искренне — в глазах мелькнуло тепло, настоящее, без маски, и это даже немного сбило с толку: Марк, который изводил меня неделями, теперь смотрит так, будто я — центр его мира? Эмоции нахлынули: удивление, смешанное с радостью, и лёгкий страх — а вдруг это иллюзия?

— Я тоже, — ответила я, чуть смутившись, чувствуя, как румянец ползёт по шее, и прижалась ближе на миг, вдыхая его запах. — Спасибо за цветы, это… неожиданно. Они прекрасны, такие чистые, как снег.

— Леся, подарить цветы такой женщине, как ты, — самое меньшее, что я мог сделать, — произнёс он, и я улыбнулась, стараясь не думать, скольким женщинам он говорил то же самое — эта мысль кольнула, как иголка, но я отогнала её, не желая портить момент.

— Ты не знаешь, какая я женщина, Марк, — тихо призналась я, чувствуя укол вины за то, что скрываю от него правду о сыне, о своей жизни — это жгло внутри, как незажившая рана, и хотелось рассказать всё, вылить душу, но страх остановил: а вдруг он не поймёт, отвернётся?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это поправимо, — его губы тронула лёгкая улыбка, глаза потемнели, с намёком, который вызвал мурашки по спине. — Ты расскажешь мне кое-что о себе за ужином. Так что собирайся, а то этот халатик заставляет меня забываться — ткань тонкая, облегающая, и без ничего под ним, я знаю, и это зрелище — ты в нём, с мокрыми волосами — будит во мне воспоминания о той ночи, заставляя тело напрячься.

Боже… я ведь действительно была ещё в халате, ткань липла к влажной коже, подчёркивая формы, и от его взгляда, скользящего по мне, внутри вспыхнул жар — соски напряглись под тканью, низ живота заныл сладко, и я почувствовала, как краснею до корней волос.

— Я постараюсь быстро, — произнесла я, пряча улыбку от его комплимента, который тронул, и схватила платье со спинки дивана. — Проходи, садись, где удобно.

Я взяла со спинки дивана приготовленное синее платье — ткань гладкая, переливающаяся, как ночное небо, — зашла в ванную, где зеркало запотело от пара, и надела кружевное бельё в тон — чёрное, тонкое, с лёгким кружевом, которое ласкало кожу, вызывая мурашки от предвкушения. Сделала лёгкий макияж — тушь, чтобы подчеркнуть глаза, помада нюдового оттенка, чтобы губы казались полнее, — немного подкрутила волосы для объёма, и пряди упали волнами на плечи, ещё влажные, с ароматом шампуня. В зеркале увидела отражение женщины, которая пыталась убедить себя, что всё под контролем — платье облекло фигуру идеально, подчёркивая талию и изгиб бёдер, но внутри бушевала буря: волнение от ужина, страх раскрыться, и это притяжение к нему, которое не давало покоя.

Я вернулась в комнату к нему. К своему мужчине — мысль мелькнула внезапно, кольнув теплом в груди: он сидел на диване, расслабленный, но взгляд его был пристальным, как будто он ждал именно этого момента.

Не знаю, как это объяснить, но меня тянуло к нему с какой-то неестественной силой — как магнит, который не отпускает. Я действительно за эти два дня успела соскучиться по его ласкам, по поцелуям, по тому, как он просто смотрел на меня — пронизывающе, но теперь с теплотой, которая грела душу. Хотела почувствовать его рядом, его руки на коже, его дыхание на шее — воспоминания о той ночи вспыхивали, вызывая жар внизу живота, и тело реагировало, вопреки разуму. И нет, я не ждала воскресенья, чтобы поскорее вернуться, ведь я была с другим, с самым важным мужчиной в моей жизни — Давидом, его объятиями, его "мама, поиграй со мной", которые лечили все раны. Но, как ни странно, мне хотелось, чтобы и Марк был там, рядом — эта мысль пугала своей абсурдностью, но была честной: он внёс в мою жизнь искру, которая разжигала огонь, и я не знала, как с этим быть. И, кажется, он испытывал то же — по крайней мере, его тянуло ко мне, к моему телу, к тому, что между нами вспыхивало, когда мы просто смотрели друг на друга, глаза в глаза, и воздух искрился. И, наверное, неважно, сколько это продлится — пока оно есть, оно живое.

— Я готова, — сказала я, и голос вышел мягче, чем планировала, с ноткой волнения.

Марк повернул голову, и его глаза буквально полезли на лоб — взгляд скользнул по мне, от волос до каблуков, задерживаясь на вырезе платья, на изгибе талии, и в нём мелькнуло что-то — голод? Восхищение? — от чего внутри вспыхнул жар.

— Что? — спросила я, чувствуя, как румянец ползёт по щекам.

— Ты так никуда не пойдёшь, — произнёс он таким тоном, что я почувствовала себя словно в пещере с медведем — низкий, рычащий, с ноткой ревности, которая кольнула приятным теплом.

— Почему? — уточнила я, прищурившись, и сделала шаг ближе, чувствуя, как его взгляд обжигает кожу.

— Потому что, если ты выйдешь в этом платье, я кого-нибудь убью, — он нахмурился, глаза потемнели, и в них мелькнула possessive искра, которая заставила сердце стукнуть сильнее. — На тебя же все мужики пялиться будут, а я не вытерплю этого. Ты выглядишь... слишком соблазнительно, как будто создана, чтобы сводить с ума.

Неужели ревность? Или всё-таки чувство собственности? Эта мысль кольнула, но и тронула — он заботится? Или просто метит территорию? Внутри смешались эмоции: радость от его реакции и лёгкий страх от интенсивности.

— Я же буду с тобой, — ответила я, обняла его и поцеловала в щёку — губы коснулись щетины, оставляя лёгкий озноб. — Пусть все тебе завидуют. — Поцелуй в другую щёку, чувствуя его тепло. — А меня не интересуют никакие другие мужчины, — и закрепила свою речь крепким поцелуем в губы — страстным, но нежным, с привкусом его парфюма, и он ответил, прижимая ближе.

— Уломала, — он тяжело вздохнул, но в глазах мелькнула улыбка, и рука скользнула по моей спине, оставляя мурашки. — Но это последний раз. Больше я не поддамся на твои чары так легко.

— Угу, — я коварно улыбнулась, чувствуя прилив игривости. — Идём? Ресторан ждёт.

— Да. Это твоя квартира? — спросил он, когда я отвернулась, чтобы взять сумочку, и его взгляд скользнул по комнате — скромной, с парой книг на полке, фото без лиц, и это кольнуло: он замечает детали.

— Нет, снимаю. А что? — ответила я, стараясь звучать небрежно, но внутри шевельнулось беспокойство: а если он спросит больше?

— Просто спросил, — ответил он, оглядывая гостиную с лёгким интересом, и в его тоне мелькнула нотка, которую я не разобрала — любопытство? Или что-то ещё? Я улыбнулась, чтобы скрыть волнение, и мы вышли, его рука на моей талии — тёплая, хватка собственническая, и это ощущение грело всю дорогу.

5.3 Марк

Ревность… странное чувство. Казалось, я знал его раньше — вспышки ярости, когда Катя флиртовала с кем-то на вечеринках, или лёгкое раздражение от чужих взглядов. Но это было другое, не вспышка, не раздражение. А тихий, вязкий огонь, который прожигал изнутри, медленно, но неотвратимо, заставляя кулаки сжиматься под столом и взгляд метаться по залу, как у охотника в засаде. Я сидел в ресторане с женщиной, от одного её взгляда у меня терялось самообладание — Леся, в этом синем платье, которое обтекало её тело, как вода, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, от которой внутри вспыхивало желание, — и не мог толком насладиться вечером. Вместо того чтобы слушать, что она говорит — её тихий голос, с лёгкой хрипотцой от усталости, рассказывающий о чём-то простом, как выходные, — я сканировал зал, выискивая глазами тех, кто посмел смотреть на неё слишком долго. В голове мелькала мысль: кому сегодня надоело жить? Этот официант, который задержал взгляд на её декольте на секунду дольше, чем нужно? Или тот тип за соседним столиком, который улыбнулся, проходя мимо? Впечатление от них было как от насекомых — раздражающих, но легко раздавить, и внутри кипело: она моя, и никто не имеет права даже думать о ней.

Такого со мной ещё не случалось. Меня бесило всё мужское вокруг — официанты с их фальшивыми улыбками, случайные гости, которые бросали взгляды исподтишка, даже парень за соседним столиком, просто посмотревший в её сторону, когда она смеялась над моей шуткой. Его глаза задержались на ней, и я почувствовал, как мышцы напрягаются, готовые к действию, — еле сдержался, чтобы не встать и не сказать что-то резкое. Это было иррационально, глупо, но неконтролируемо: ревность жгла, как кислота, разъедая изнутри, заставляя видеть угрозу в каждом, кто осмеливался заметить её красоту. На Лесе не было ничего вызывающего — платье выглядело скромно, если не считать чуть открытую спину, где кожа казалась такой нежной, что хотелось провести пальцами по позвоночнику, и длину, едва короче офисной, открывающую стройные ноги ровно настолько, чтобы завораживать. Но оно так обтягивало её тело, что я ловил себя на мысли: любая деталь, каждый изгиб — от округлости бёдер до линии талии — вызывали во мне первобытное желание спрятать её от чужих глаз, укрыть от мира, чтобы только я мог наслаждаться этим.

Я попытался отвлечься, спросить что-то нейтральное, просто чтобы не сойти с ума от того, как она на меня смотрела — глаза её, зелёные, с золотистыми искрами под светом ламп, лучились теплом, и это только подливало масла в огонь ревности.

— Скажи, почему у тебя так мало опыта в работе? Ты ведь умная, толковая, в этом деле разбираешься не хуже других, — спросил я, стараясь звучать спокойно, но внутри кипело любопытство, смешанное с желанием узнать её ближе, пробить эту стену тайн.

Она чуть вздрогнула, взгляд метнулся вниз, на скатерть, где пальцы нервно комкали салфетку, и в этом движении мелькнула уязвимость, которая кольнула меня — не злостью, а лёгкой болью за неё.

— Семейные обстоятельства, — ответила тихо, почти шёпотом, и голос её дрогнул, как струна, готовая порваться.

— Я это уже слышал. Расскажи подробнее, — настаивал я, сам не понимая зачем — просто чувствовал, что за её словами что-то скрывается, какая-то тень, которая не даёт покоя, и это будило во мне смесь заботы и подозрения.

— Мама заболела. Мне пришлось бросить работу, чтобы ухаживать за ней, — произнесла она, и глаза её заблестели, но она моргнула, отгоняя влагу, стараясь держаться ровно, как всегда.

Она говорила спокойно, но глаза бегали — то на бокал с вином, то на мои руки, — и внутри всё сжалось от неприятного предчувствия: врёт? Или просто боится сказать лишнее, открыть рану? Это кольнуло — не ревностью, а чем-то глубже, желанием защитить, но и страхом, что она скрывает что-то важное.

— Значит, что-то серьёзное, если ты так долго не работала. Давай, не замыкайся, — подтолкнул я мягче, чувствуя, как мой тон смягчается вопреки воле, потому что видеть её такой — уязвимой, с дрожью в голосе — было невыносимо.

— Да, потребовалась операция, — её голос дрожал, и я увидел, как слеза скатилась по щеке, оставляя мокрый след, и в глазах появились новые, блестящие, как роса.

В тот момент я почувствовал себя последним идиотом — зачем давил, если видел, что это больно? Вина кольнула остро, как нож, и я пожалел о каждом слове, которое вынудило её открыться.

— Прости, — сказал я, взял её за руку — пальцы её были холодными, дрожащими, — провёл пальцами по коже, чувствуя нежность подушечек, и поцеловал ладонь, губами ощущая лёгкий солоноватый вкус. — Не хотел сделать тебе больно. Давай оставим это.

— Ничего. Просто не будем об этом, — попросила она с мольбой в голосе, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, и я кивнул, чувствуя облегчение, что тема закрыта, но и лёгкую тревогу — что же там скрывается, что вызывает такие слёзы?

Дальше мы говорили ни о чём — о погоде, о блюдах, о забавных случаях на работе, — она постепенно успокаивалась, улыбка возвращалась на губы, робкая, но искренняя, а я нет: внутри всё ещё кипело от ревности, от этих чужих взглядов, которые казались мне угрозой. Я ловил себя на том, что хочу знать о ней всё: где живёт на самом деле, с кем делит жизнь, что скрывает за этими слезами, кто ранил её раньше, оставив шрамы на душе. Хотел вытянуть из неё всю правду, но понимал, что если начну копать слишком глубоко, могу разрушить то хрупкое, что только начинало рождаться между нами — доверие, тепло, которое грело внутри, как редкий огонь в холодной ночи.

Чтобы вернуть ей улыбку, я заказал десерт — клубничное пирожное вместо шоколадного пудинга, мелочь, но я помнил, как она упоминала о любви к ягодам, и это было как маленький жест заботы. Официант принёс его быстро, и она ела, с лёгким стоном удовольствия от первого кусочка, и я просто смотрел — на эти мягкие движения губ, на её улыбку, которая освещала лицо, на то, как уголки губ дрожали, когда она смеялась над моей шуткой о немцах. Это зрелище успокаивало ревность, но разжигало желание — видеть её такой, счастливой, и знать, что это благодаря мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Неприятный разговор остался позади, и в тот момент я понял: меня пугала не её ложь, если она была, а то, что я слишком быстро начинал к ней привыкать — к её присутствию, которое заполняло пустоту внутри, к её голосу, который успокаивал, к её телу, которое манило, и это пугало, потому что значило уязвимость, которую я не мог себе позволить после Кати.

Мы вышли из ресторана — воздух ночи был прохладным, с лёгким ветром, который играл с её волосами, — я взял у парковщика ключи и сунул ему в руку чаевые, не глядя. Подошёл к машине, открыл дверь своей даме и, подав руку, помог ей сесть — её пальцы в моей ладони были тёплыми, и это касание кольнуло электричеством по венам.

— А давай ко мне? — вдруг сказала Леся, едва мы двинулись с места, её голос тихий, но с ноткой смелости, которая удивила.

— Почему не ко мне? — её квартирка, конечно, была миленькая — уютная, с личными штрихами, которые делали её "её", — но там и повернуться негде, теснота, которая контрастировала с моей просторной квартирой. Интересно, за сколько она её снимала? Мысль мелькнула, и я снова почувствовал укол — почему не поручил службе безопасности узнать о ней всё, прежде чем обвинять её во всех грехах? Это было упущением, которое теперь жгло, как напоминание о моей глупости.

В очередной раз убедился, что я идиот — мог бы давно всё проверить, но вместо этого строил домыслы, изводил её и себя.

— Потому что нам завтра в офис, а я не могу идти в этом платье. А если зайду утром к себе, чтобы переодеться, мне придётся встать в пять утра, чтобы не опоздать. А то знаешь, босс у меня строгий, будет ругаться, — сказала она это с таким серьёзным видом, но в глазах мелькнула игривость, которая заставила меня не выдержать и рассмеяться — громко, от души, чувствуя, как напряжение спадает.

— Так давай заедем сейчас к тебе, ты возьмёшь одежду на завтра, и всё решим, — предложил я, как мне казалось, идеальный вариант, логичный, чтобы провести ночь у меня, в комфорте.

— Нет, милый, — сказала она спокойно, и это "милый" застало врасплох — нежное, искреннее, как прикосновение, и внутри что-то таяло, как лёд под солнцем. Не потому что она так сказала, а потому что прозвучало по-настоящему, без фальши, и это кольнуло в самое сердце.

— А как же я? — спросил, пытаясь не выдать, насколько растаял от этого слова, и голос вышел softer, чем планировал.

— А у тебя в офисе есть чистые костюмы, — парировала она мгновенно, с лёгкой улыбкой, которая осветила лицо, и это было так умно, так практично, что я не смог спорить.

— Так уж и быть, сдамся. В очередной раз, прошу заметить, — вздохнул я с притворным смирением, но внутри грело: она диктует условия, и мне это нравится, потому что значит — она не боится, доверяет.

Оставшуюся дорогу Леся молчала. Смотрела в окно, пальцем проводила по стеклу, будто рисовала что-то невидимое — узоры, сердца? — и её профиль в свете фонарей казался таким задумчивым, с лёгкой грустью в глазах, что мне стало не по себе. Мне показалось, что её что-то тревожит — плечи слегка напряжены, дыхание ровное, но прерывистое, как будто мысли уносят далеко.

Когда мы уже подъезжали к её дому — старому зданию с потрёпанным фасадом, но с уютными огнями в окнах, — я всё же решил спросить, не выдержав этой тишины, которая давила, как туча:

— Леся! — ноль внимания, всё так же смотрела в окно, не шелохнувшись, как будто в другом мире. — Ле-сс-я-я! — протянул я, чтобы привлечь, и она вздрогнула, будто очнулась от сна, и посмотрела на меня испуганными глазами, полными смеси удивления и вины.

— Что? — голос дрогнул, и в нём мелькнула нотка паники.

— В чём дело? О чём задумалась? — спросил я, заметив на её лице явное беспокойство — морщинка между бровей, губы сжаты, — и внутри шевельнулось желание обнять, защитить от того, что её грызёт.

— Ничего важного, — ответила она, но я не поверил ни на секунду — глаза отвела, голос стал тише, и это только усилило подозрение: что-то скрывает, опять.

— Лебедева, — я взял её руку в ладони — пальцы холодные, слегка дрожащие, — спросил уже мягче, стараясь не давить. — Скажи мне, что случилось? Ты выглядишь так, будто мир рухнул.

— Просто всё слишком… ванильное, всё как-то быстро происходит, — произнесла наконец, и слова вылетели с вздохом, как будто она долго их держала внутри. Её глаза заблестели, но не от слёз, а от эмоций, которые бурлили. — На прошлой неделе ты на меня орал на весь офис, а я хотела плюнуть тебе в кофе…

— Что?.. — я не выдержал и громко расхохотался — от неожиданности, от этой честности, которая была так на неё похожа, но она смотрела на меня с таким серьёзным лицом, что смех мгновенно оборвался, и я понял: для неё это не шутка.

— …а сейчас мы ведём себя как обычная пара, как будто вместе уже не первый год, — закончила свою мысль, и в голосе скользнула нотка уязвимости, которая кольнула меня — страх? Сомнение?

— И что в этом плохого? — спросил я, искренне не понимая, где она видела проблему — для меня это было естественно, как дыхание, это притяжение, которое росло с каждым днём.

— Плохого, в принципе, ничего. Просто… — видно, что явно не знала, как подойти к тому, что хотела сказать, слова застревали, глаза метались, — …мне хорошо с тобой, Марк. Не знаю, сколько это продлится…

Это что ещё значило? Внутри кольнуло — страх потери? Или она намекает на что-то своё? Я почувствовал лёгкий укол ревности к неизвестному, но подавил его.

— Леся, — перебил я её, не давая наговорить глупостей, и слова полились сами, честные, без фильтров. — Я хотел тебя с первого взгляда. Буду честен: я бесился, когда ты улыбалась другим, когда смеялась, когда строила глазки кому-то. А на меня смотрела как на врага народа. Меня злит, что я не знаю, куда ты ездишь за город. И, честно говоря, я думал, что просто хочу… трахнуть тебя, и меня отпустит. Но это не произошло. Сам не понимаю почему, но я хочу тебя не только затащить в постель. Это нечто большее.

И пока я это говорил, понимал, что признавался не только ей, но и себе — слова жгли горло, но были правдой: она засела внутри, не просто телом, а душой, и это пугало своей глубиной. Впечатление от этого открытия было как от удара — внезапного, но освобождающего, и я увидел в её глазах отражение своих эмоций: удивление, тепло, и лёгкую улыбку, которая осветила лицо, развеивая тени.

5.4 Леся

Я ожидала услышать что угодно, но не то, что только что услышала. Не знаю, откуда вдруг взялись эти мысли… хотя, что значит «откуда»? Просто вернулась в реальность. И, возможно, это были правильные мысли. Всё происходило слишком поспешно. Он слишком быстро изменился — из тирана, который изводил меня придирками и холодом, в мужчину, который смотрит так, будто я — центр его мира. И я слишком быстро перестала сопротивляться, позволила себе растаять в его руках, забыть о стенах, которые строила годами. Впечатление от этого было как от падения без парашюта: страшно, но захватывающе, и внутри бурлили эмоции — радость от его слов, страх от собственной уязвимости, и лёгкая грусть от того, что это может быть иллюзией.

А если подумать, то я, наверное, подсознательно сама хотела этой близости. Что для меня уже странно — после всего, что было в прошлом, после боли и одиночества, я не думала, что способна на такое. Он снился мне не одну ночь в одном полотенце, с этой наглой усмешкой и взглядом, от которого невозможно уйти — глаза тёмные, пронизывающие, обещающие что-то запретное, и в снах я таяла, чувствуя жар его тела, даже не просыпаясь полностью. Эти видения оставляли после себя влажный след между бёдер и учащённое сердцебиение, заставляя краснеть по утрам.

И то, что я постепенно влюблялась в Марка, было, пожалуй, худшим из возможных сценариев. Я не хотела стать для него очередной галочкой в списке — той, кого он завоёвывает, использует и забывает, как трофей на полке. Его репутация, слухи в офисе, его прошлое — всё это шептало: "будь осторожна", но сердце не слушало, билось чаще при одной мысли о нём.

И вот он говорит мне такие слова… Верить ли? Они звучали искренне, с хрипотцой в голосе, с этим взглядом, который не лжёт, но после того, как я уже обжигалась сильно — однажды доверилась мужчине, который обещал небо, а оставил только боль и ответственность в одиночку, — не хотелось снова наступать на те же грабли, чувствовать, как мир рушится под ногами.

Он смотрел на меня пристально, будто выжидал ответ, а я не могла выдавить ни слова — горло сжалось, слова застряли комом. В голове спорили две Леси: одна шептала, что стоит попробовать, открыть сердце, потому что это тепло — настоящее, другая требовала бежать, спрятаться за стенами, чтобы не разбиться снова.

Но всё же я решилась задать вопрос, может, самый глупый из всех возможных — слова вырвались сами, дрожащим голосом, полным сомнений.

— Почему я должна верить, что я не очередная галочка в твоём списке? Что все твои слова просто отработанная схема? — спросила и тут же пожалела, чувствуя, как щёки горят от стыда. Зачем? Ведь я ведь и сама не могла ему ничего обещать, ничего открыть — тайна о Давиде жгла внутри, как уголь, напоминая, что я тоже скрываю правду. Какая же дура, Леся. Неправильно требовать честности, когда у самой столько тайн, которые могут всё разрушить.

— Лебедева, ты меня вообще слушала? — Марк усмехнулся, но в голосе слышалось раздражение, лёгкое, как дым, и глаза потемнели, с ноткой упрёка. — Я только что сказал, что у меня к тебе не просто желание тебя поиметь.

Я открыла рот, но не нашла, что ответить — слова его резанули, прямолинейные, как всегда, и внутри шевельнулось смущение, смешанное с теплом: он не лжёт, но эта прямота пугала, заставляя чувствовать себя обнажённой.

— Давай просто наслаждаться друг другом и не забивать голову ерундой. Хорошо? — его голос стал мягче, глаза смягчились, и он взял мою руку, погладив большим пальцем по ладони, оставляя мурашки.

Я кивнула — молча, потому что слова не шли, но внутри что-то оттаяло: в принципе, почему бы и нет? Он вёл себя нежно, бережно, так, как не ожидала от него — касания лёгкие, взгляд заботливый, и это грело душу, давая надежду на передышку от одиночества.

— Успокоилась? — спросил он, и в тоне мелькнула забота, которая кольнула сердце.

Я снова кивнула — надо было избавляться от этой привычки молчать и кивать, как кукла, но в тот момент это было проще, чем говорить.

— Можем подняться к тебе? — предложил он, и я огляделась: машина стояла у подъезда, огни города мерцали за окном, а я даже не заметила, как мы приехали.

— А мы что, уже приехали? — удивилась я, а Марк кивнул и чуть улыбнулся, уголки губ дрогнули, смягчая черты лица.

— Лебедева, не замечал раньше за тобой такой невнимательности, — поддразнил он, и в голосе скользнула игривость, которая вызвала мою улыбку.

— Меня начальник на работе замучил, вот и стала рассеянной, — сказала я лукаво, и мы рассмеялись — тихо, но искренне, разряжая напряжение.

— Завтра же поговорю с твоим боссом и дам ему в морду за то, что мучает мою женщину, — он нахмурил брови, но глаза искрились юмором, и это "мою женщину" кольнуло теплом в груди, заставив сердце стукнуть сильнее.

Я не удержалась и рассмеялась — громко, от души, чувствуя, как слёзы от смеха щиплют глаза. Он вышел из машины, обошёл с моей стороны, открыл дверь и подал мне руку — галантно, как в кино, и его ладонь была тёплой, сильной, обволакивающей мою, как будто обещая защиту. Когда я встала, он не сразу отпустил — пальцы переплелись, и мы пошли к подъезду, рука об руку, как пара, и это ощущение было таким правильным, таким уютным.

Зашли в лифт — тесный, с потрёпанными стенами и тусклой лампой, — я нажала кнопку нужного этажа, а Марк опёрся о стенку, положив руки в карманы брюк, и его поза была расслабленной, но взгляд... он пожирал меня взглядом, чёртики похоти в его глазах прыгали без остановки, скользя по моему платью, по ногам, по губам, оставляя след жара на коже.

— Что? — не выдержав пристального взгляда, тихим голосом спросила я, чувствуя, как щёки теплеют, а внутри вспыхивает ответное желание. Он посмотрел в мои глаза и медленным шагом направился ко мне — шаг, другой, и лифт показался ещё теснее.

— Ты очень красивая, Лебедева, — сказал это таким голосом, что я почувствовала, как мои бабочки в животе просыпаются, вихрем взвиваясь. Обнял нежно за талию, прижав меня к своей твёрдой груди — мышцы под рубашкой напряглись, тепло тела проникало сквозь ткань, — уткнулся носом в мою шею и еле ощутимо прошёлся тёплыми губами по дрожащей коже, оставляя мурашки, которые распространились волнами вниз, к бёдрам. — Ты сводишь меня с ума, Лебедева, — его тяжёлое дыхание опалило моё плечо, горячее, прерывистое, и от таких невинных и нежных прикосновений я так размякла, что забыла, где мы находимся, тело прижалось ближе, руки обвились вокруг его шеи, и я почувствовала, как его возбуждение упирается в меня через брюки. Благо двери лифта открылись с тихим звоном, и мы очнулись — он отстранился с хриплым вздохом, а я поправила платье, чувствуя, как щёки горят.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я взяла его за руку — пальцы переплелись сами, тёплые и сильные, — и направилась в сторону своей квартиры, открыла дверь дрожащими руками, и как только мы зашли, Марк впечатал меня спиной в стену — резко, но не больно, его тело прижалось плотно, руки по обе стороны от головы, перекрывая пути, — и накрыл мои губы страстным и зверским поцелуем: губы жадные, язык вторгся, сплетаясь с моим в ритме, который заставил забыть обо всём, вкус его — солоноватый, с ноткой вина от ужина. Я обвила его шею руками и прижалась к мускулистой груди своего босса, чувствуя, как сердце стучит в унисон с его, а он подхватил меня за бёдра — пальцы впились в кожу через ткань платья, сжимая сильно, вызывая лёгкую боль, смешанную с удовольствием, — тем самым заставляя меня обвить ногами его талию, прижимаясь ближе, чувствуя твёрдость его возбуждения через брюки, которая терлась о меня, разжигая огонь внизу живота.

— Спальня где? — прервался он, отрываясь от губ с хриплым выдохом, глаза потемнели от желания, дыхание тяжёлое, горячее на моей коже.

— Налево, — тихо ответила я, голос дрогнул от предвкушения, и он в два шага оказался в спальне — маленькой, уютной, с мягким светом лампы на тумбочке, — не отпуская меня из своих объятий, сел на мою небольшую кровать, которая скрипнула под нашим весом.

Его поцелуи стали ещё жёстче и напористей — губы кусали, язык исследовал, оставляя след жара, — руки всё сильнее сжимали мои бедра — следы останутся наверняка, красные отпечатки пальцев на коже, но мне всё равно, боль только усиливала желание, заставляя стонать громче. Мои стоны становятся громче, они всё чаще врываются в его губы, а он глотает их с удовольствием, рыча в ответ, вибрация его голоса отдаётся в моей груди. Его руки переместились к моей груди — пальцы сжали через ткань платья, нащупывая соски, которые напряглись, отзываясь болезненно-сладкой пульсацией, и он с рычанием порвал моё платье пополам — ткань разорвалась с треском, обнажая кожу, кружевное бельё, и прохладный воздух коснулся разгорячённого тела, вызывая мурашки. Я только возмущённо ахнула и всё — платье жалко, но в тот момент плевать на всё, я хочу этого мужчину, до одури хочу, он за каких-то пару дней подарил мне самое сладкое наслаждение в жизни. Наслаждение, что мне было неведомо до того, как мой босс открыл мне мир секса в ярких красках — цвета взрывались внутри, тело трепетало от каждого касания, и я таяла, сдаваясь полностью.

В эту ночь Марк перешёл к более непристойным действиям, чем удивил меня невероятно, вот только я не была готова к этому — его руки скользнули ниже, по животу, оставляя след из мурашек, пальцы зацепили резинку трусиков, стягивая их вниз по бёдрам, и я замерла, чувствуя, как воздух ласкает обнажённую кожу, влажность между ног, которая выдала моё желание.

— Я хочу попробовать тебя на вкус, — прошептал он хрипло, глаза потемнели от голода, и его губы начали дорожку поцелуев: сначала на губах — глубокий, влажный поцелуй, язык сплетается с моим, — потом вниз, по шее, оставляя лёгкие укусы, которые жгли сладко, по ключице, к груди — он взял сосок в рот, посасывая, покусывая нежно, кружа языком вокруг, вызывая стоны, которые вырывались сами, тело выгнулось навстречу, руки запутались в его волосах, прижимая ближе. Он прошёлся языком по животу, целуя каждый дюйм, оставляя влажный след, и его тёплое дыхание остановилось прямо у моего лона — жаркое, прерывистое, обжигающее чувствительную кожу, и я резко вскочила, отошла к спинке кровати, чувствуя, как щёки горят от смущения, а тело дрожит от смеси желания и страха.

— Ты что делаешь? — с тревогой спросила я, как только поняла, что он имел в виду, когда сказал, что хочет попробовать меня — это было так интимно, так запретно в моём представлении, что внутри вспыхнула паника.

— Тише, ты чего так вскочила? Тебя что, не целовали никогда там? — спросил он, поднимаясь на локтях, взгляд удивлённый, но в нём мелькнула искра возбуждения от моей невинности, и я со стыдом отрицательно покачала головой, чувствуя, как румянец ползёт по шее вниз.

Марк округлил глаза так, что они стали как два шарика от пинг-понга — шок в его взгляде был искренним, и он замер, переваривая. Минуту он молча смотрел куда-то в пустоту, потом посмотрел на меня изучающим взглядом и спросил:

— Сколько мужчин у тебя было? — теперь от этого вопроса у меня глаза стали размером с теннисный мяч, внутри всё сжалось от страха и стыда — это было слишком личное, слишком уязвимое.

— Зачем ты о таком спрашиваешь? — напряглась я, голос дрогнул, и я прижала колени к груди, пытаясь спрятаться.

— Отвечай! — вот он вроде спокойно «приказал», но врать не хотелось совсем и страшно стало от его тона, который стал жёстче, с ноткой ревности.

— Один, — сказала незнакомым мне голосом, тихим, как шёпот, и у него брови на переносице свело, взгляд потемнел.

— Не ври мне, Алеся! — а вот моё имя прозвучало грубо, и глаза такие грозные, что я начинаю дрожать, чувствуя себя под прицелом.

— Я не вру, Марк, — почти шёпотом сказала я, и слёзы навернулись на глаза — от стыда, от воспоминаний о прошлом, от страха, что он не поверит и отвернётся.

Он встал с кровати, сделал пару шагов из одного угла в другой, одновременно потирая лоб двумя пальцами — жест, который выдавал его замешательство, и воздух в комнате сгустился от напряжения. Я прикрывалась порванным платьем, насколько это было возможно, ткань липла к влажной коже, и ждала сама не знаю чего — крика? Упрека? Или понимания?

— То есть, ты хочешь сказать, что за двадцать семь лет ты спала только с одним мужчиной? — он навис надо мной в ожидании ответа, взгляд пронизывающий, и я кивнула, вжав голову в плечи, чувствуя себя маленькой и уязвимой.

Почему ему этот факт кажется таким странным? Ведь для меня это была правда — один мужчина, один разрыв, один сын, и годы одиночества, которые научили осторожности. Но рассказывать об этом сейчас, в этот момент, было слишком страшно — тайна жгла внутри, напоминая, что правда может всё разрушить.

5.5 Марк

Я офигел и это было мягко сказано. Её тело реагировало так остро, с такой неожиданной теснотой и чувствительностью, что это сбивало с толку. За всю жизнь у меня не было женщины, которая отзывалась на каждое касание с такой искренней, почти невинной интенсивностью. А их было немало, особенно за последний год, когда я пытался заглушить пустоту после Кати случайными связями — они были яркими, но пустыми, как фейерверк без эха. Но в двадцать семь лет иметь опыт только с одним мужчиной? Это за гранью моих представлений о мире, где все спешат жить на полную. Чем дальше, тем меньше я понимаю: кто она такая, эта Леся, которая выглядит как воплощение уверенности, но в постели раскрывается как цветок, не знавший солнца? Крошечная квартира со старой мебелью, растерянность в постели, слёзы после первого раза, сегодняшняя реакция на простые ласки, которых я даже не успел начать… и эта простота, будто чуждая её внешности, с её идеальными формами и взглядом, который может сжечь. Всё рушит моё прежнее мнение о ней — ту, которую я считал расчётливой охотницей, а на деле она как чистый лист, полный тайн. Вопросов становится всё больше, и они жгут внутри, как неутолённое любопытство, заставляя копать глубже, чтобы понять, что скрывается за этой стеной.

— Кто забирал тебя с работы на жёлтом мустанге? — я подался вперёд, опершись локтями о колени, и наблюдал, как в её взгляде мелькнуло замешательство, лёгкая тень, которая кольнула меня — ревность? Или просто защитная реакция?

— Макс, — она ответила коротко, едва заметно дёрнув плечом, и это движение — нервное, но контролируемое — только усилило моё любопытство.

— Какой ещё Макс? — я нахмурился, чувствуя, как раздражение поднимается волной, горячей и вязкой, сжимая в груди.

— Из нашей фирмы. Глава отдела программирования, — она выпрямилась, будто защищаясь, но голос оставался ровным, с ноткой упрямства, которая мне нравилась, несмотря на всё.

— Я что, так много плачу своему компьютерщику? — фыркнул я, криво усмехнувшись, но внутри кольнуло: тачка не из дешёвых, и это не вязалось с образом простого сотрудника.

— Он сказал, что это подарок бывшей любовницы, — слова прозвучали спокойно, но руки предательски сжались на ткани платья, оставляя складки, и это выдало её напряжение.

— Хорошая любовница, — я усмехнулся, но без тени улыбки, внутри вспыхнула ревность — острая, как нож, представляя, как этот Макс улыбается ей, открывает дверь машины. — У тебя с ним что-то было? — голос стал жёстче, чем хотел, с подтекстом, который резанул даже меня.

— Нет, конечно. За кого ты меня принимаешь? — она сжала губы, глаза блеснули обидой, чистой и искренней, и это кольнуло вину внутри — я опять давлю, как идиот.

— У тебя кто-то есть, Леся? — я поднял взгляд, не отпуская её глаз, чувствуя, как сердце стучит чаще от страха услышать "да".

— Ты думаешь, я бы спала с тобой, если бы у меня кто-то был? — её голос сорвался, а в глазах вспыхнула злость, смешанная с болью, которая ударила меня под дых — она права, и это только усилило мою вину.

Я на секунду опустил глаза, чувствуя, как стыд жжёт щёки — да, я перегибаю, опять строю стены из подозрений.

— А куда ты ездишь за город? — спросил я ровно, но внутри снова закипало подозрение, как старый вулкан, готовый извергнуться.

— К чему этот допрос, Марк? Ты мне не доверяешь? — плечи её дрогнули, дыхание стало неровным, и в голосе мелькнула уязвимость, которая кольнула меня — не злостью, а желанием обнять.

— Доверяю, — я провёл рукой по лицу, выдыхая, будто сбрасывал раздражение, и это было правдой: несмотря на вопросы, внутри росло доверие, как росток сквозь асфальт.

— Я скажу, куда езжу, когда придёт время, — она опустила голову, глядя в пол, голос тихий, но твёрдый.

— Ты ездишь туда каждую неделю? — я подался вперёд, голос стал твёрдым, но внутри шевельнулось беспокойство — что там такого, что она скрывает?

— Да. Так надо. Поверь, у меня нет другого мужчины. Просто нужно время. Я всё объясню. Если не хочешь ждать и решишь уйти, я пойму. Оставим между нами только работу, — голос дрогнул на последней фразе, но взгляд остался прямым, полным решимости, и это впечатлило: она не сломалась, не заплакала, а предложила выход, который кольнул болью — потерять её? Нет.

— Хорошо, Леся, — я поднялся, шагнул ближе, стерев расстояние между нами, чувствуя её тепло, аромат кожи, который кружил голову.

Она чуть отступила, сжала платье на груди, глаза заблестели — страх? Обида?

— Я поняла… — губы дрогнули, глаза наполнились влагой, и это было как удар — она подумала, что я ухожу?

— Что ты поняла, глупышка? — я обнял её за талию, притянул ближе, сел и усадил её к себе на колени — тело её было тёплым, дрожащим, прижимаясь ко мне, и это вызвало волну тепла внутри. — Дам тебе время. Верю тебе. Только не ври, хорошо? — я провёл ладонью по её спине, чувствуя гладкость кожи под ладонью, успокаивая.

Она обняла меня за шею, спрятала лицо на груди и тихо заплакала — слёзы горячие, мокрые, пропитывали рубашку, и внутри кольнуло — боль за неё, вина за допрос.

— Ну чего ты опять плачешь? — я погладил её по волосам, стараясь говорить мягче, голос вышел хриплым от эмоций.

— Почему ты такой добрый? — голос дрожал, слёзы скользили по шее и груди, оставляя мокрые дорожки.

— Я не добрый. Просто ты мне небезразлична. Мне с тобой хорошо. Очень. И я никуда не уйду, пока сама не попросишь. И то не факт, что послушаю, — я усмехнулся, чувствуя, как она расслабляется в моих объятиях, тело прижимается ближе.

— Успокойся, а то нас скоро утопишь, — я скользнул пальцами по её щеке, вытирая слёзы, и она слабо рассмеялась сквозь всхлипы, звук тихий, но искренний, разряжающий воздух.

— Посмотри на меня, — я вытер слёзы большим пальцем, чувствуя солоноватый вкус на коже. — Я подожду столько, сколько нужно, — она посмотрела, долго, не мигая, глаза мокрые, но полные тепла. — Поняла? — я склонил голову, удерживая её взгляд, и она кивнула. — Леся, хватит кивать всё время. — Я усмехнулся, глядя на её покрасневшее лицо, слёзы ещё блестели на ресницах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Прости. Я поняла. — Голос стал тихим, почти детским, и это тронуло — такая уязвимая, но сильная.

— И перестань просить прощения без причины, — я коснулся её губ пальцем, заставив замолчать, чувствуя их мягкость. — Всё, хватит разговоров, — поднял её на руки, чувствуя лёгкость её тела, тепло, которое проникало сквозь одежду.

— Куда ты? — она вцепилась мне в плечи, пытаясь не выронить платье, глаза расширились от удивления.

— В душ. Надо освежиться, — я шагнул в крошечную ванную, прижимая её к себе, и усмехнулся: теснота, запотевшее зеркало, запах её шампуня — всё это было таким... домашним. — Как ты тут вообще помещаешься, малышка? — я усмехнулся, чувствуя, как она краснеет у меня на руках, щёки горят.

Я помог Лесе подняться, осторожно снял с неё остатки изодранного платья — ткань соскользнула с плеч, обнажая кожу, бледную и гладкую, с мурашками от прохлады, — а затем и кружевное бельё, пальцы зацепили резинку, стягивая медленно, наслаждаясь видом: тело её дрожало, соски напряглись от воздуха, низ живота сжался в предвкушении. Лёгкий шлепок по бедру — игривый, но с намёком, — и я мягко подтолкнул её к душевой кабинке, чувствуя, как собственное тело реагирует на её наготу — жар внизу, пульс ускоряется. Быстро сбросив с себя одежду — рубашка полетела в угол, брюки соскользнули, — я шагнул следом. В тесном пространстве кабинки наши тела оказались так близко, что это только усиливало притяжение — кожа к коже, тепло смешивалось, вода из душа хлестнула горячими струями, стекая по нам, смывая усталость и оставляя только желание. Взяв мягкую зелёную мочалку — простую, как и вся её ванная, — я намылил её пеной с ароматом лаванды, и начал нежно скользить по бархатистой коже Леси — по плечам, где мышцы напряглись от прикосновения, по спине, чувствуя изгиб позвоночника под пальцами, по животу, где кожа дрогнула, и ниже, к бёдрам, оставляя след пены и мурашек. Её большие глаза, полные удивления, следили за мной, зрачки расширились, дыхание сбилось.

— Что ты делаешь? — хрипловато спросила она, её голос дрожал от неожиданности, и в нём скользнула нотка волнения, которая только подогрела меня.

— Разве не понятно? — улыбнулся я, чувствуя, как её тело реагирует на мочалку, скользящую по груди, кружа вокруг сосков, которые отозвались твердостью. — Мою тебя. Разве тебе не нравится? Это же просто забота.

— Нравится, — тихо ответила она, но я уже почувствовал её реакцию, когда мочалка скользнула по её груди, а пальцы ощутили твёрдость её сосков — она вздрогнула, бедра прижались ближе, и тихий стон слетел с губ.

Бросив мочалку, я прильнул к её губам, горячим и податливым — поцелуй был глубоким, языки сплелись, вкусы смешались с пеной и водой, — тёплые струи воды стекали по нашим телам, усиливая жар между нами, капли скатывались по её шее, по груди, оставляя блестящие дорожки. Моя рука скользнула вниз, к её сокровенному месту — пальцы нашли влажность, не от воды, а от желания, и начали ласкать, кружа вокруг клитора, надавливая нежно, затем настойчиво, чувствуя, как она пульсирует под касаниями, тело выгибается, стоны тонут в моём рту. Её тонкие пальцы обвили мою шею, запутались в волосах, притягивая ближе, ногти слегка царапали кожу, оставляя жгучие следы. Я крепче обнял её за талию, продолжая ласкать её — пальцы скользили внутрь, медленно, растягивая, чувствуя тесноту и жар, и она задрожала сильнее, бедра задвигались в ритме, стоны стали громче, прерывистыми.

Её стоны разжигали во мне огонь, и я уже не мог — да и не хотел — сдерживаться, тело напряглось до предела, желание пульсировало в венах. Подхватив Лесю под бёдра — пальцы впились в кожу, сжимая сильно, оставляя красные следы, — я вынес её из душа, вода стекала по нам на пол, оставляя лужи, и бережно опустил на кровать — простыни смялись под нашим весом, мокрые от воды. Устроившись между её ног, я коснулся языком твёрдых розовых бусинок её груди — соски отозвались, напрягшись сильнее, и я взял один в рот, посасывая, кружа языком, покусывая нежно, чувствуя, как она выгибается навстречу, руки в волосах прижимают ближе. Она притянула меня за волосы и жадно поцеловала, оставляя на моих губах сладкую боль — поцелуй был яростным, зубы слегка прикусили губу, вызывая вкус крови, смешанный с её вкусом.

— Хочу чувствовать тебя... пожалуйста, — прошептала она, глаза потемнели от желания, голос хриплый, полный мольбы, и её слова подействовали лучше любого афродизиака — тело отозвалось жаром, член напрягся до боли.

Не медля ни секунды, я вошёл в неё одним движением — теснота обволакивала, жаркая и пульсирующая, заставляя застонать от удовольствия, и наши стоны слились в мелодию страсти, эхом отдаваясь в комнате. Я чувствовал, как её тело отвечает мне, сжимаясь вокруг, усиливая мою эйфорию — каждый толчок отзывался в ней стоном, тело выгибалось, встречая меня, ногти впивались в спину, оставляя жгучие дорожки. Я двигался в ней, словно одержимый, ускоряя темп, чувствуя, как она сжимается сильнее, стоны переходят в крики, и понимал, что никогда не смогу насытиться этой женщиной — её теплом, её реакцией, её искренностью. Леся обвила мою талию своими изящными ногами, двигаясь в такт со мной, бедра прижимались, усиливая трение, и когда её тело сжалось в конвульсии, стенки запульсировали теснее, я понял, что она на грани — волна оргазма накрыла её, крик сорвался с губ, тело задрожало, и это стало катализатором: я излился в неё с низким рыком, волна удовольствия прокатилась по венам, оставляя тело обессиленным, и уткнулся лицом в её влажные волосы, вдыхая её запах.

— Спокойной ночи, — прошептал я, обнимая её крепче, чувствуя, как дыхание выравнивается.

— Спокойной ночи, Босс, — с лёгкой насмешкой ответила она, и эта её игра только заставила меня улыбнуться — игривая, несмотря на всё, и это тронуло, добавив тепла в груди.

Глава 6. Неожиданные встречи.

6.1 Леся

Я проснулась без будильника, и впервые за долгое время утро не было омрачено слезами — лучи солнца пробивались сквозь тонкие шторы, золотистыми полосами ложась на деревянный пол, отражаясь в пылинках, танцующих в воздухе, и создавая ощущение тепла, которое проникало в душу. Аромат его кожи — мускусный, с лёгкой ноткой парфюма, смешанный с запахом постельного белья — обволакивал, как уютное одеяло, и это успокаивало, разгоняя тени ночи. Тоска по сыну всё ещё сжимала сердце, как холодная рука, напоминая о Давиде — его кудряшках, которые я люблю расчёсывать, его смехе, звонком, как колокольчик, и вопросах "Мама, когда вернёшься?", которые разрывают душу по видеосвязи, — но просыпаться не одной в своей маленькой квартире оказалось неожиданно утешительно, как глоток свежего воздуха после долгого заточения. А когда ты открываешь глаза, лёжа на тёплой, мускулистой груди мужчины, к которому начинаешь испытывать глубокие чувства, мужчины, который унёс тебя к звёздам прошлой ночью — его дыхание ровное, глубокое, рука небрежно обнимает за талию даже во сне, пальцы слегка сжимают кожу, — это в сто раз приятнее, чем одиночество, которое стало нормой, холодным и пустым. Впечатление от этого было как от пробуждения в новом мире: тело ныло приятно от воспоминаний о ночи — лёгкая усталость в мышцах, следы его пальцев на бёдрах, которые жгли сладко, — и внутри вспыхивало тепло, смешанное с лёгкой эйфорией, как будто мир на миг стал ярче, полным надежды.

«Мужчина, с которым у тебя нет будущего», — холодной вспышкой мелькнула мысль, как ледяной ветер в летний день, остужая радость и оставляя озноб на коже. Даже если он полюбит меня, наш путь обречён — я уеду отсюда, рано или поздно, назад к маме и сыну, к той тихой жизни в маленьком городке, где нет места для больших амбиций и роскоши, а ему нет смысла бросать всё и следовать за мной: его компания, его власть, его мир здесь, в этом городе огней и амбиций, где каждый день — битва. «Хватит, не думай об этом, — одёрнула я себя, чувствуя укол грусти, который кольнул в груди, как игла. — Просто наслаждайся моментом, тем, что ты желанна для такого мужчины, что его прикосновения дарят забвение». С этой мыслью я тихо выскользнула из постели — простыни шуршали мягко, его рука соскользнула с талии, оставляя прохладный след на коже, но он не проснулся, только вздохнул во сне, — и направилась в ванную, чувствуя прохладу пола под босыми ногами, лёгкий озноб от утреннего воздуха, который бодрил, прогоняя остатки сна.

Оставив за собой лёгкий аромат весенних цветов — мой любимый, он в каждом моём средстве для ухода, шампуне с нотками лаванды, геле для душа с эхинацеей, лосьоне для тела с лотосом, свежий и нежный, как воспоминание о даче в мае, — я отправилась на кухню, чтобы приготовить для спящего принца настоящий итальянский кофе — зёрна молола вручную, аромат их, насыщенный и бодрящий, заполнил маленькое пространство, смешиваясь с запахом свежих фруктов на столе, и это создавало ощущение уюта, как будто я не одна в этом мире. А потом пошла его будить, чувствуя лёгкий трепет в груди от предвкушения его улыбки, его взгляда, который мог растопить лёд внутри.

Марк спал, уткнувшись лицом в подушку, одной рукой обнимая её, как меня ночью, — одеяло сползло до пояса, открывая вид на его сильную, мужественную спину: мышцы рельефные, как выточенные из камня, кожа смуглая, с парой родинок, разбросанных как звёзды на ночном небе, и лёгкими следами от моих ногтей — красными дорожками, которые напоминали о страсти. Это зрелище кольнуло желанием — провести пальцами по позвоночнику, почувствовать тепло под ладонью, мурашки под кончиками пальцев, — и я замерла, любуясь им, чувствуя, как внутри вспыхивает огонь, тело реагирует, соски напрягаются под халатом, а низ живота ноет сладко. Я присела на край кровати и наклонилась к нему, вдыхая его запах — смешанный с моим, интимный.

— Марк, просыпайся, — тихо шепнула ему на ухо, губы почти коснулись мочки, оставляя лёгкий озноб на его коже, и он что-то невнятно промычал, повернул голову и сонно улыбнулся — глаза полуприкрыты, веки тяжёлые, волосы растрёпаны, и это делало его таким уязвимым, таким близким, без маски босса.

— Доброе утро, — его голос, ещё хриплый ото сна, согрел меня, словно я и правда была тем самым солнцем, что дарит тепло всему миру, и внутри шевельнулось тепло, как от ласкового луча, разливающееся по венам.

— Доброе утро, «Босс», — с лёгкой насмешкой ответила я, и он прищурил один глаз, перевернулся на спину и, схватив меня за руку, одним движением притянул к себе — я только успела вскрикнуть от неожиданности, оказавшись сверху, его тело твёрдое, горячее подо мной, и его возбуждение упёрлось между моих бёдер через ткань халата, вызывая волну жара внизу живота, мурашки по спине, и тело отозвалось, влажность собираясь между ног.

— Дразнишь меня, да? — спросил он, сжимая мои ягодицы — пальцы впились в кожу через ткань, сильно, но приятно, оставляя следы, которые жгли сладко, — и притягивая меня для страстного поцелуя: губы жадные, язык вторгся, сплетаясь с моим в ритме, который заставил забыть о времени.

— Марк, — выдохнула я, вырвавшись из плена его губ, чувствуя, как дыхание сбивается, а щёки горят, тело прижимается ближе вопреки словам, — я опоздаю на работу. Помнишь, какой тиран мой босс?

— Я же обещал набить морду этому индюку, — подыграл он, и я рассмеялась — искренне, от души, чувствуя, как напряжение спадает, как его юмор разряжает воздух.

— Хотела бы я это увидеть, — ответила я, нежно взяв его лицо в ладони — щетина колола пальцы, глаза его тёмные, полные тепла и желания, — и поцеловав мягко, с лёгким касанием языков, чувствуя вкус сна на его губах. — Вставай, кофе стынет.

— Иду, вредина, — притворно обиделся он, но тут же поднялся и направился к столу, голый, уверенный в своей наготе, и это зрелище — мышцы играют под кожей, спина широкая, ягодицы упругие — кольнуло желанием, но я сдержалась, отводя взгляд.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Почему это вредина? — вскинула я брови, удивлённо улыбаясь, и села напротив, чувствуя аромат кофе и яичницы, который дразнил аппетит.

— Потому что… ого, вот это сервис! — Он вдохнул аромат яичницы с беконом — золотистой, с хрустящей корочкой и лёгким дымком, — поднёс к губам кружку с кофе, пар поднимался, обволакивая лицо, и сделал глоток, глаза зажмурились от удовольствия. — Это что, настоящий итальянский? Аромат как в кафе в Риме, крепкий, с лёгкой горчинкой.

— Да, — скромно кивнула я, боясь, что ему не понравится — вдруг не так сварила, не угадала с крепостью, — но его довольная улыбка — глаза искрятся, губы растянуты — согрела меня изнутри, как будто я сделала что-то важное, трогательное.

— Спасибо, — он потянул меня к себе, усадив на колени — тело твёрдое, теплое, и его возбуждение всё ещё ощущалось подо мной, вызывая мурашки и лёгкий жар между ног, — и поцеловал в шею, губы скользнули по коже, оставляя след. — Мне никто не готовил завтраки. Ты первая.

— Как это никто? А мама? — хотела спросить про бывших, почувствовав укол ревности к неизвестным женщинам, которые могли быть в его жизни, но вовремя остановилась, не желая портить момент.

— Мама не считается, — улыбнулся он, глаза потеплели, с лёгкой ностальгией. — Ты первая, и точка.

— Рада стараться, — я поцеловала его и пересела напротив, чувствуя лёгкий румянец от его слов — они тронули, как комплимент, искренний и неожиданный.

— Давай завтракать, а то опоздаем, — сказала я, и мы принялись за еду в тишине, прерываемой только звяканьем вилок и его довольными вздохами, которые грели душу.

— Ммм, как вкусно, — Марк закрыл глаза, смакуя каждый кусочек — вилка медленно подносилась ко рту, и он жевал с наслаждением, — это не просто яичница. Это шедевр, потому что из твоих рук. Ты готовишь как шеф-повар, с душой.

— Хватит, а то мои уши до потолка вырастут, — рассмеялась я, чувствуя, как сердце наполняется теплом от его похвалы — мою стряпню, кроме мамы и сына, никто не хвалил, а готовить я любила и умела, вкладывая частичку себя в каждое блюдо.

За квартал до офиса я попросила Марка остановить машину — улицы уже просыпались, люди спешили с кофе в руках, машины сигналили, и я не хотела привлекать внимание, стать объектом сплетен.

— Почему? — удивился он, хмурясь, брови сошлись на переносице.

— Не хочу, чтобы весь офис судачил, что я приехала с тобой. Мне это ни к чему, — я представила, как Оксана уже готовит новую сплетню — её глаза, полные зависти и яда, шепотки в коридоре, — и внутри шевельнулось беспокойство, как холодный ком в желудке.

— Пусть болтают, тебе-то что? — он пожал плечами, но в голосе мелькнула нотка раздражения, как будто моя осторожность задела его.

— Нет, мне важна моя репутация. Давай не будем делать из наших отношений сенсацию года, — умоляюще посмотрела я, и он вздохнул, но кивнул, глаза смягчились.

— Хорошо, как скажешь, — он остановил машину у обочины, наклонился и поцеловал меня так, словно хотел оставить на мне свой след — глубоко, с языком, который сплёлся с моим, оставляя вкус кофе и его самого, руки сжали талию, прижимая ближе. — Встретимся в офисе, и не опаздывай, ассистентка.

Я вышла из машины и направилась в сторону офиса, Марк ещё долго смотрел мне вслед — я чувствовала его пожирающий взгляд на себе, как прикосновение, оставляющее мурашки по спине, жар внизу живота, — но не обернулась, чтобы не выдать, как сильно он на меня действует, как ноги слабеют от одного воспоминания о поцелуе. Шаги эхом отдавались в голове, мысли кружились вихрем: что дальше? Но в тот момент это не важно — утро было добрым, полным тепла, и это главное, как редкий подарок судьбы.

6.2 Марк

Я смотрел вслед Лесе, не в силах оторвать взгляд от её грациозной походки и гордой осанки — каждый шаг был как танец, лёгкий и уверенный, бедра слегка покачивались под тканью юбки, обрисовывая изгибы, которые я помнил на ощупь, и это зрелище кольнуло внутри жаром, воспоминанием о её теле под моими руками. Она шла вперёд, не оборачиваясь, спина прямая, волосы волнами падали на плечи, отражая утренний свет, и от этого внутри шевельнулось что-то — смесь восхищения и желания, которое не угасало, а только разгоралось с каждым днём. Каждый день она открывается мне с новой стороны, и я всё больше удивляюсь — эта женщина, которую я в первый день принял за неумеху, не знающую, как включить кофемашину, способна приготовить такой напиток: ароматный, крепкий, с лёгкой пенкой, который разливался теплом по венам, напоминая о её заботе, о том, как она стояла у плиты в халате, ткань облепляла влажную кожу после душа, намекая на формы под ней, и это впечатление грело душу, заставляя забыть о подозрениях. Я обещал дать ей время, ждать, пока она сама раскроет свои тайны, но терпение — не моя сильная сторона: внутри зудело любопытство, смешанное с беспокойством, как будто эти секреты могли унести её от меня. Достав телефон, я уже собирался набрать Кирилла, моего шефа безопасности, чтобы наконец развеять туман, но меня отвлёк звонок Олега — вибрация в кармане резанула по нервам, как напоминание о реальности.

— Алло! — ответил я, стараясь звучать ровно, но в голосе скользнула нотка раздражения от прерванных мыслей.

— Ты где? — раздалось с той стороны, голос Олега бодрый, как всегда по утрам, с лёгким эхом, будто он уже в офисе.

— И тебе доброе утро, Олег, — усмехнулся я, чувствуя, как напряжение спадает от знакомого тона. — Подъезжаю к офису, пробки как всегда.

— Заходи в кафе на первом этаже, выпьем кофе, — предложил он, и в фоне послышался шум кофемашины, аромат которой я почти почувствовал через телефон.

— Я, знаешь, уже пил, но ладно, кофе лишним не бывает. Жди, — согласился я, вспоминая утренний кофе от Леси — его вкус всё ещё на языке, горьковатый с ноткой заботы, и это кольнуло теплом внутри.

Припарковав машину на своём месте — асфальт ещё блестел от ночного дождя, отражая огни зданий, — я всё же позвонил Кириллу, чувствуя лёгкий укол совести, но любопытство пересилило.

— Марк Андреевич! — прогремел в трубке его низкий голос, басовитый, как эхо в пещере. Кирилл — бывший военный, как и его отец, Виктор Кириллович, который всю жизнь служил в охране моего отца, верный, как собака, и надёжный, как скала. Я знаю Кирилла с детства, и, когда открыл филиал в Москве, сразу взял его к себе — его опыт, его интуиция спасали не раз.

— Ты один? — спросил я, переходя на «ты», чтобы разговор стал проще, без формальностей.

— Нет. Что-то важное? — отозвался он, голос стал тише, осторожнее, и в фоне послышался шорох, будто он отходит в сторону.

— Да. Мне нужно всё, что можно найти про мою ассистентку, Алесю Лебедеву, — сказал я ровно, но внутри шевельнулось беспокойство: а вдруг найду то, что не хочу знать? Но тайны жгли, как незажившая рана.

— Сделаю, Марк Андреевич, — если Кирилл сказал, значит, сделает — его слово как бетон, твёрдое и надёжное.

— Только, Кирилл, чтобы никто не знал, — последнее, что мне нужно, это потерять доверие Леси, увидеть в её глазах разочарование или страх.

— Конечно, всё будет чисто, без следов, — заверил он, и я почувствовал облегчение — он мастер в таких делах.

— Спасибо, друг, — я отключился и направился в кафе, где уже ждал Олег, чувствуя лёгкий прилив адреналина от шага, который мог изменить всё.

— Привет, — он махнул официанту, заказывая кофе — аромат свежесмолотых зёрен заполнил пространство, смешиваясь с запахом выпечки, и это создало уют, как в старые времена.

— Привет. Как дела? — спросил я, усаживаясь за столик у окна, откуда виднелся город, просыпающийся в утреннем тумане.

— У меня всё отлично, отдохнул на выходных от души — пляж, солнце, пара коктейлей, — он улыбнулся, глаза искрились воспоминаниями. — А ты как? Выглядишь... по-другому, будто выспался наконец.

— Всё супер, — ответил я уклончиво, не готов делиться подробностями — Леся была моей тайной, моим открытием, и делить её с кем-то, даже с Олегом, казалось преждевременным.

— Не сомневаюсь, — Олег прищурился, и я понял, что он что-то заподозрил — его взгляд, проницательный, как всегда, впился в меня. — У тебя взгляд изменился… с четверга, кажется. Не хочешь рассказать? Я же тебя знаю, врать бесполезно, брат.

— Мы с Лесей… скажем так, перешли на новый уровень, — признался я, чувствуя лёгкий румянец — странно, но говорить о ней вызывало тепло внутри, как будто она уже часть меня.

— Я так и знал! — Олег расплылся в широкой улыбке, хлопнул по столу от радости. — Значит, я был прав? Она стоящая девушка? Не зря я тебе говорил присмотреться.

— Похоже, ты был прав, — кивнул я, и внутри шевельнулось признание: она не просто стоящая, она — как воздух, без которого трудно дышать. — Она удивительная. Но что-то всё же скрывает, и это не даёт покоя.

— Спрашивал напрямую? — он нахмурился, глаза стали серьёзными, как у друга, который знает все мои слабости.

— Да. Просила дать ей время, обещал ждать, — ответил я, и слова жгли — ждать не в моём стиле, но для неё... для неё я готов.

— Ну и правильно, — официант принёс кофе — пар поднимался, аромат бодрящий, но не такой, как у Леси, — и Олег сделал глоток, морщась от горечи. — Ты ведь не нарушишь обещание? Не полезешь копать, как в прошлый раз?

Я молча отпил кофе — вкус пресный, без той искры, которую добавляла её забота, — и внутри кольнуло: да, я уже позвонил Кириллу, но это не нарушение, просто... предосторожность.

— Ты неисправим, Марк, — Олег покачал головой, уловив моё молчание, и в его тоне мелькнула нотка упрёка, как у старшего брата.

— Ты же знаешь, ждать — не моё, — честно ответил я, чувствуя лёгкий укол совести, но подозрения жгли, как незажившая рана.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Она тебе правда нравится? Признай, я был прав, когда сказал, что ты к ней неравнодушен, — он не упустил случая поддеть меня, глаза искрились юмором.

— Ладно, признаю. Нравится — это ещё слабо сказано, — ответил я, и слова вырвались сами, честные, без фильтров — она засела внутри, не просто влечением, а чем-то глубже, что пугало и манило.

— Постой, ты что, влюбился? — Олег удивлённо вскинул брови, чашка замерла в воздухе.

Я задумался — можно ли влюбиться так быстро? Опыт твердил, что нет, это иллюзия, но сердце колотилось сильнее при одной мысли о Лесе — о её улыбке, которая освещает комнату, о её теле, которое тает в моих руках, о её тайнах, которые хочется разгадать.

— Кажется, да, — тихо ответил я, и это признание кольнуло внутри, как открытие новой территории.

— Я рад за тебя, брат, — Олег похлопал меня по плечу, рука тёплая, поддерживающая. — Надеюсь, на этот раз ты будешь по-настоящему счастлив. Это главное, после всего того дерьма с Катей.

— Надеюсь, — кивнул я, чувствуя лёгкий прилив тепла от его слов — у мужчин тоже есть сердце, что бы там ни думали женщины, и оно может болеть, может любить. — Поднимемся в офис? Мне ещё переодеться надо, костюм помялся.

— Ты что, дома не ночевал? — ухмыльнулся он, глаза заискрились поддразниванием. — Молодец! Кстати, я зачем звал… Немцы устраивают годовщину фирмы, пригласили нас. Заодно отметим контракт.

— Когда? — спросил я, чувствуя интерес — поездка могла быть шансом на что-то новое с Лесей.

— Через две недели, в Берлине.

— Почему бы и нет? Надо спросить у Леси про загранпаспорт — если возьму её с собой, это будет как мини-отпуск, возможность узнать её ближе.

— Хочешь взять её с собой? — удивился он, но улыбнулся одобрительно.

— А почему нет? Она заслужила — её вклад в переговоры был ключевым.

— Я не против, — Олег рассмеялся, бросая взгляд в окно. — А у неё нет симпатичной подруги? Для баланса.

— Спроси сам, — я улыбнулся, чувствуя лёгкий прилив ревности — даже шутка о подруге кольнула, но это было глупо.

Олег бросил деньги за кофе на стол — купюры шуршнули, официант кивнул благодарно, — и мы направились к лифту, шаги эхом отдавались в холле, полном утренней суеты.

Мы вышли из лифта на наш этаж — воздух здесь был пропитан ароматом кофе и бумаг, знакомый, как дом, — и я сразу заметил Лесю за её рабочим столом: она поднялась с кресла, приветствуя нас, осанка прямая, но в глазах мелькнула тень — грусть? Беспокойство? — которая кольнула внутри.

— Доброе утро, Марк Андреевич, Олег, — она кивнула другу, но её голос звучал сдержанно, без той теплоты, которую я слышал утром, и это насторожило: что изменилось?

— Доброе утро, Лесечка, — ответил Олег, и я бросил на него недовольный взгляд — эта фамильярность резанула, как нож, хотя знал, что он безобиден.

— Леся, что-то случилось? — спросил я, заметив тень грусти на её лице — глаза чуть потемнели, губы сжаты, и это кольнуло беспокойством, как будто что-то ускользнуло от меня.

— Всё в порядке, Марк Андреевич, — ответила она, но я почувствовал, что это не так — голос ровный, но с ноткой напряжения, и внутри шевельнулось желание обнять, развеять эту тень. Что могло измениться за полчаса? Может, сплетни? Или что-то личное?

— Вас ждут в кабинете, — добавила она, и это кольнуло — кто? Почему не сказала сразу?

— Кто? У меня была назначена встреча? И почему в моём кабинете, а не в конференц-зале? — спросил я, чувствуя лёгкое раздражение от неожиданности.

— Это ваша невеста, — её голос дрогнул, как струна, готовая порваться, и в глазах мелькнуло что-то — боль? Разочарование? — почти обвинение, которое ударило под дых. Невеста? Какой абсурд! Олег фыркнул, а я поймал взгляд Леси — в нём читалось разочарование, почти обвинение, и мне стало паршиво, хотя я был чист, как стёклышко — как она могла поверить в эту чушь после всего, что между нами было, после ночей, когда мы таяли друг в друге?

— Плохо подумала, Леся, — холодно отрезал я, но внутри кольнуло вину за резкость, и направился в кабинет, чтобы разобраться с этой «невестой», чувствуя, как злость кипит внутри.

Открыв дверь, я замер — воздух в кабинете сгустился, как перед бурей.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — мой голос прозвучал резче, чем я ожидал, эхом отразившись от стен.

— Привет, Маркуша, — ответила Катя с наглой улыбкой, сидя в моём кресле, как будто это её кабинет, и от одного её тона меня передёрнуло — фальшивого, сладкого, как яд в меду.

— Вон! — я указал на дверь, чувствуя, как кулаки сжимаются. В этот момент вошёл Олег, невозмутимо закрыл за собой дверь и устроился на кожаном диване, скрестив ноги, как зритель в театре.

— Какие гости к нам пожаловали, — саркастично заметил он, скрестив руки на груди, взгляд его был холодным, как лёд.

— И тебе привет, Олег, — Катя даже не посмотрела на него, обращаясь ко мне, её глаза — тёмные, с наигранной нежностью — впились в меня. — Марк, можем поговорить наедине?

— Нам не о чем говорить, — я обошёл её и сел за свой стол, чувствуя, как злость пульсирует в висках. — Повторяю: убирайся.

— Марк, пожалуйста, — она умоляюще посмотрела на меня, но в глазах мелькнула расчётливость, которую я знал слишком хорошо. Я кивнул Олегу, и тот, бросив на Катю испепеляющий взгляд, вышел, оставляя нас наедине.

— Какого чёрта ты назвалась моей невестой? — я старался держать себя в руках, но голос вышел как рычание, низкий и опасный.

Она уселась напротив, закинув ногу на ногу, демонстрируя свои длинные ноги в откровенно вульгарном наряде — мини-юбка едва прикрывала бедра, декольте открывало больше, чем нужно, и это вызвало только отвращение, как будто передо мной была карикатура на женщину.

— Да пошутила я, — хмыкнула она, но в хмыке скользнула нотка злости. — Твоя секретарша не хотела меня пускать, вот я и ляпнула, чтобы пропустила.

— Следи за языком, — я смерил её тяжёлым взглядом, чувствуя, как внутри кипит ярость — не смей трогать Лесю, даже словом.

— А что такое? Ты что, с ней спишь? — в её голосе сквозило презрение, глаза сузились, как у кошки, готовой к прыжку.

— Ты — никто, чтобы задавать вопросы. Леся — хороший человек. Чего ты хочешь? — я откинулся в кресле, стараясь казаться спокойным, но кулаки сжались под столом.

— Маркуша, давай забудем прошлое и начнём сначала, — она наклонилась ближе, и её парфюм — тяжёлый, приторный — ударил в ноздри, вызывая тошноту, а я не сдержал горький смешок — абсурд, чистой воды.

— Ты серьёзно? Это что, стендап? С чего ты вообще это придумала? — спросил я, чувствуя, как смех переходит в злость.

— Ты же меня любишь, я знаю, — её голос был полон уверенности, но я видел в этом только безумие — фальшивые глаза, наигранная улыбка, которая когда-то обманула меня.

— Катя, хватит комедии. Зачем пришла? — я уже терял терпение, голос стал холоднее, как лёд.

— Мне нужна работа, — заявила она, и я снова рассмеялся — искренне, от абсурдности.

— Ты и работа? — с издёвкой переспросил я, вспоминая, как она всегда предпочитала лёгкие пути. — Что за чушь? Твои навыки всегда были… специфическими. Вот и иди туда, где их оценят, в клубы или куда ты там ходила.

— Я и пришла, — она поднялась и шагнула ко мне, глаза её загорелись знакомым блеском — расчётливым, хищным. — Хочешь, прямо сейчас устрою тебе… собеседование? — её рука потянулась к моему плечу, но я перехватил её, сжав запястье, не больно, но твёрдо.

Я вскочил с кресла, едва сдерживая отвращение — внутри всё перевернулось от её близости, как от яда.

— Ты совсем разум потеряла? Ты мне омерзительна. Даже если бы ты была последней женщиной на земле, я бы к тебе не прикоснулся. Дела так плохи, что ты пришла унижаться? Убирайся, пока я не перекрыл тебе все пути в этом городе. Я ясно выразился? — слова вылетели как пули, резкие, без жалости.

Она посмотрела на меня своими тёмными глазами, но я уже не видел в них ничего, кроме пустоты и злости — маска спала, обнажив истинное лицо.

— Ясно? — повторил я, повышая голос, и он эхом отразился от стен.

— Да поняла я, не ори, — огрызнулась она, но в голосе мелькнула нотка страха. — Это из-за твоей секретарши? Ты с ней спишь, да?

— Не смей её трогать. Ты — грязь под её ногами. Убирайся, или я вызову охрану, — я шагнул ближе, и она отступила, глаза сузились.

— Ты ещё пожалеешь, Марк, — бросила она с напускной уверенностью, но голос дрогнул, и, гордо задрав подбородок, вышла из кабинета, дверь хлопнула за ней, оставляя эхо.

Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться — воздух в кабинете казался тяжёлым, пропитанным её парфюмом, и внутри кипела злость, смешанная с облегчением: она ушла, но оставила осадок, как грязь на ботинках. Вызвал Лесю к себе — нужно объясниться, развеять эту тень в её глазах, которую я увидел утром.

6.3 Леся

Олег вышел из кабинета Марка всего через пять минут, но эти минуты показались мне вечностью. Я сидела за своим столом, уставившись в экран компьютера, но буквы расплывались перед глазами. В голове крутились образы той женщины — высокой, с идеальной фигурой, словно сошедшей с обложки глянцевого журнала. Её уверенная улыбка, её слова: "невеста Марка". Сердце сжималось от ревности, которую я пыталась подавить, напоминая себе, что у нас с Марком нет никаких обязательств. Просто страсть, просто приключение. Но почему тогда так больно?

— Лесечка, ты же не поверила, что эта… женщина и правда невеста Марка? — голос Олега вырвал меня из размышлений, заставив вздрогнуть. Он стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с лукавой улыбкой, но в глазах мелькала тревога.

Его вопрос застал меня врасплох. Честно говоря, я поверила. И очень сильно. У меня не было причин сомневаться: Марк — успешный, харизматичный мужчина, владелец крупной компании. Почему у него не могло быть такой невесты? Она идеально вписывалась в его мир — мир роскоши, влияния и совершенства. А я? Обычная девушка с прошлым, которое тянется за мной, как тень.

— Прости, Олег, но да, поверила, — призналась я, не поднимая глаз от стола. Мои пальцы нервно теребили край блокнота, а щеки горели от стыда. Я чувствовала себя уязвимой, словно раскрыла свою слабость перед посторонним.

— Да как… — начал он, повышая голос от удивления, но его прервал громкий голос Марка из кабинета. Слова были неразборчивы, но отдельные фразы долетали до нас сквозь закрытую дверь: "…прекрати это…", "…не смей…". Тон был резким, полным раздражения, даже гнева. — Слышишь? — Олег кивнул на дверь, его брови сдвинулись. — На невест так не кричат и такими словами не называют. Это же очевидно.

Я прислушалась, и внутри что-то шевельнулось — смесь облегчения и любопытства. Голос Марка эхом отдавался в коридоре, и я представила его лицо: сжатые челюсти, вспыхнувшие глаза. Это не было похоже на разговор влюбленных. Но почему тогда она так уверенно представилась?

— Тогда почему она представилась его невестой? — спросила я, пытаясь понять логику. Мой голос дрожал чуть заметно, выдавая внутренний хаос. Ревность жгла, как кислота, разъедая уверенность в себе.

— Потому что она… неумна, скажем так, — хмыкнул Олег, отводя взгляд. В его тоне сквозила насмешка, но и нотка осторожности. — Прости, больше не могу сказать, не имею права. Это не моя история.

— Я и не спрашивала, мне неинтересно, — соврала я, чувствуя, как щеки предательски краснеют. Ложь далась с трудом; любопытство жгло изнутри, а ревность добавляла масла в огонь. Я хотела знать всё: кто она, откуда взялась, почему Марк так зол.

— Ага, конечно, — Олег улыбнулся шире, его глаза искрились. — Будто я не вижу, какие искры между вами. Они летают, как фейерверк, каждый раз, когда вы рядом.

Я хотела возразить, сказать, что это всего лишь мимолетное влечение, но слова застряли в горле. Искры? Да, они были. Каждый взгляд Марка, каждое случайное прикосновение вызывало во мне бурю эмоций — от трепета до страха. Но признавать это перед Олегом? Ни за что.

В этот момент дверь кабинета резко распахнулась, и "невеста" вышла. Её каблуки стучали по паркету, как выстрелы. Она бросила на меня презрительный взгляд — холодный, оценивающий, словно я была досадной помехой. Затем повернулась к Олегу, её губы искривились в фальшивой улыбке.

— До встречи, Олежка.

— Не дай бог, — отрезал он резко, демонстративно перекрестившись. Его жест был театральным, но искренним, и я не сдержала улыбку — она вырвалась сама, облегчая напряжение в груди. Женщина фыркнула и скрылась в лифте, оставив после себя шлейф дорогих духов и ауру неприязни.

Я наконец выдохнула, чувствуя, как плечи опускаются. Воздух в офисе казался чище, свежее. Но облегчение было недолгим.

— Леся, зайди ко мне, пожалуйста, — раздался голос Марка через селектор. Глубокий, бархатистый, он проникал в каждую клеточку тела, вызывая мурашки. Этот голос всегда действовал на меня так — как ласковый ветер, обещающий тепло.

— Я у себя, — бросил Олег и скрылся в своём кабинете, оставив меня одну.

Я взглянула на себя в маленькое зеркало на столе — вроде бы следов ревности не видно: глаза не красные, губы не дрожат. Но внутри бушевала буря. Гордо подняв голову, я вошла в кабинет Марка, стараясь держаться уверенно.

— Марк Андреевич? — обратилась я официально, закрыв дверь за собой. И тут же поймала его раздражённый взгляд. Он сидел за столом, пальцы барабанили по дереву, а в глазах плескалась смесь гнева и усталости.

— Леся, мы же договорились, что ты перестанешь мне "выкать"? — его голос был спокоен, но в воздухе витало напряжение, густое, как дым. Оно обволакивало нас, делая атмосферу кабинета душной.

— Мы на работе, Марк Андреевич, — я опустила взгляд на свои руки, переплетая пальцы, чтобы скрыть дрожь. Формальность была щитом, за которым я прятала уязвимость.

— Мы в моём кабинете, одни. Садись, — он кивнул на кресло напротив, и его тон смягчился чуть-чуть. Я села, чувствуя, как кожа кресла холодит кожу сквозь ткань юбки. — Ты ведь понимаешь, что это… недоразумение никакая мне не невеста?

— Это не моё дело, — тихо ответила я, хотя внутри всё кричало от ревности. Голос предал меня — он вышел хриплым, полным боли. Я представляла их вместе: её в его объятиях, её смех в его ушах. Это жгло, как огонь.

Марк встал, подошёл ко мне медленно, развернул кресло так, чтобы я смотрела прямо на него. Затем опустился на корточки, взял мои руки в свои. Его ладони были теплыми, сильными, и это прикосновение растопило часть льда в моей душе.

— Солнце, ты же умная. Как ты вообще могла поверить? Неужели ты мне совсем не доверяешь? — его глаза смотрели так искренне, с такой мольбой, что я растерялась. В них отражалась моя собственная боль, смешанная с нежностью.

Молчать? Скрыть свои мысли? Но что это даст? После недолгих раздумий, когда сердце стучало в ушах, я решилась на честность. Это было страшно — обнажить душу, но и необходимо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Марк, ты владелец крупной компании, молод, богат, привлекателен — очень. Почему я не могла поверить, что у тебя есть такая девушка? Я ведь почти ничего о тебе не знаю. Мы провели вместе всего пару ночей. Я не устраивала сцен, не требовала клятв в вечной любви. Так что… не переживай.

Мои слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Я видела, как его лицо меняется: брови сдвигаются, губы сжимаются. Ревность, которую я пыталась скрыть, прорвалась наружу, окрашивая каждое слово.

— Хватит, — резко оборвал он, но в его голосе не было злости, только боль, глубокая и искренняя. — Я, кажется, ясно дал понять свои намерения. Я не играю в игры, Леся. Ты для меня больше, чем просто ночь.

Его слова тронули что-то внутри, но страх не отступал. Я боялась верить, боялась падать в эту бездну чувств.

— Да, но давай не будем загадывать наперёд, — мягко возразила я, стараясь звучать разумно. — Мы взрослые люди, в сказки не верим. Давай просто попробуем быть вместе, без обещаний. Посмотрим, что получится.

Он долго смотрел на меня, обдумывая мои слова. Его глаза изучали мое лицо, словно ища трещины в броне. В кабинете повисла тишина, прерываемая только тиканьем часов на стене.

— Про "невесту" можешь не волноваться. Твой крик и слова Олега всё прояснили.

— Что он тебе сказал? — встревожился Марк, его хватка на моих руках усилилась слегка.

— Ничего особенного, только что не стоит верить той… женщине.

— Хорошо, — он кивнул, расслабляясь. — Я согласен на твоё предложение. Но с одним условием: пока мы вместе, никаких других мужчин, никаких других машин.

Его слова ударили, как пощечина. Я вскочила, раздражённая, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— За кого ты меня принимаешь? — голос сорвался на крик. — Я что, дала повод? Это оскорбительно!

— Нет, прости, солнце, — он тут же смягчился, вставая и обнимая меня. Его объятия были крепкими, успокаивающими. — Просто я не хочу тебя ни с кем делить. Не хочу чувствовать себя дураком. Я ревную, Леся. Ты сводишь меня с ума.

— Не переживай, — буркнула я, всё ещё обиженная, но его тепло растапливало лед. Он обнял меня крепче, притянул к себе, и его тёплые руки скользнули по моей спине, вызывая мурашки. Злость ушла, сменившись теплом.

— Не обижайся, солнышко. Тебе это не идёт, — он поцеловал меня так страстно, что я забыла обо всём на свете. Его губы были мягкими, требовательными, а вкус — смесью кофе и желания. Мир сузился до нас двоих.

— Мне нужно работать, — выдохнула я, отстраняясь с трудом. Сердце колотилось, дыхание сбилось.

— И мне, — он улыбнулся, поцеловал ещё раз и отпустил, но его взгляд обещал продолжение.

Я направилась к двери, но Марк окликнул:

— Леся, у тебя есть загранпаспорт?

— Да, а зачем? — я замерла, оборачиваясь.

— На следующих выходных летим в Берлин. Немцы устраивают приём, нас пригласили.

Я слегка опешила, но кивнула и закрыла дверь. Мысль о поездке взволновала и напугала одновременно. Я снова не увижу родных — маму и Давида, моего сына. Это тяготило, как груз на плечах. Но, поразмыслив, я решила, что в другой стране встретить знакомых почти невозможно. К тому же, путешествие с Марком обещало быть приятным — новые впечатления, его компания. Афишировать наши отношения не хотелось, но я решила довериться течению событий, позволить себе хоть немного счастья.

Наши отношения с Марком развивались стремительно, как горная река, уносящая всё на своём пути. Я и не заметила, как в его ванной появилась моя зубная щётка, шампунь и гель для душа с ароматом весенних цветов — нежным, свежим, напоминающим о пробуждении природы. А в гардеробе — запасной брючный костюм и платье, простое, но элегантное, которое он сам выбрал для меня. В моей маленькой квартире тоже поселились следы его присутствия: его зубная щётка с жёсткой щетиной, гель с терпким мужским ароматом — мускусным, с нотками сандала — и костюм в шкафу, висящий как напоминание о нём. Марк предлагал переехать к нему, его голос был полон надежды, но я отказалась, объяснив, что не стоит торопиться. Он слегка обиделся — губы поджались, глаза потемнели, — но я быстро вернула ему улыбку поцелуем и ласковыми словами.

Я счастлива, как никогда раньше. Каждое утро я просыпаюсь в крепких объятиях любимого мужчины, чувствуя его теплое дыхание на своей шее, его руки, обнимающие меня так, словно я — самое ценное в его мире. Каждый день он осыпает меня ласковыми словами — "солнце мое", "моя радость" — и они эхом отдаются в душе, заполняя пустоту, которую я давно привыкла игнорировать. А ночи уносят нас к звёздам: его прикосновения, поцелуи, шепот в темноте — всё это вызывает дрожь экстаза, смешанную с глубокой нежностью. Я влюбилась — безнадёжно, по уши, утопая в этом чувстве, как в океане.

Любовь ли это? Что ещё может заставлять сердце биться так сильно, что кажется, будто грудь вот-вот разорвётся от переполняющих эмоций? Что ещё вызывает дрожь от лёгкого прикосновения его тёплых, сильных рук, от его взгляда, полного желания и заботы? Да, это любовь — чистая, всепоглощающая, заставляющая мир сиять ярче.

Я не мечтала встретить такое чувство, считая его выдумкой романтиков. Но теперь, когда оно пришло, я благодарна судьбе за этот подарок. Осознание, что у нас нет будущего — из-за моего прошлого, моих секретов, — отзывается горечью в сердце, острой, как нож. Но я счастлива, что Марк навсегда останется в моей памяти: его улыбка, его голос, его сила. Моё сердце принадлежит ему, и никому другому я его не отдам, даже если мне суждено оставить его с разбитыми надеждами, с болью предательства.

Вчера ночью, после очередной волны страсти, когда наши тела сплетались в ритме желания, а воздух был пропитан ароматом пота и любви, он посмотрел мне в глаза. Его взгляд был глубоким, уязвимым, словно он обнажал душу.

— Я люблю тебя, Алеся Лебедева. Люблю, как никого в этой жизни.

Слёзы хлынули сами — горячие, солёные, катясь по щекам. Никто и никогда не признавался мне в любви так искренне. Я коснулась его щеки, чувствуя щетину под пальцами, и тихо ответила:

— Я тоже тебя люблю, Марк. Всем сердцем, всей душой.

Когда-нибудь он возненавидит меня за мой уход, за секреты, которые я храню. Но сейчас я хочу, чтобы он знал, как сильно я его люблю. Мы уснули, обнявшись, в его большом доме, где я чувствую себя в безопасности — защищённой от мира, от прошлого.

Сегодня в обед мы летим в Берлин. Приём назначен на завтра, но Марк хотел, чтобы мы отдохнули и сменили обстановку, забыли о рутине. Я встала рано — мысли не давали уснуть, крутились в голове, как вихрь: о поездке, о семье, о будущем. Взяв телефон с тумбочки, я направилась на кухню, босиком по прохладному паркету. Семь утра. Мама с Давидом уже проснулись — мой сын всегда встаёт в это время, полный энергии, требуя завтрак и игр.

Поговорив с ними по видео, услышав смех Давида и заботливые слова мамы, я почувствовала укол вины. Я скрываю от Марка свою жизнь — сына, семью. Но после возвращения из Германии я решила: познакомлю Марка с ними. Ничего не скажу заранее, просто представлю их друг другу. Не знаю, как он отреагирует — шок, разочарование? Но Марк, которого я знаю, не отвернётся от меня из-за сына. Особенно если его чувства искренни. Это даст нам шанс на настоящее.

Я приготовила наш любимый итальянский кофе — крепкий, ароматный, с пенкой, который Марк теперь покупает только такой, зная мои предпочтения. Для себя сделала фруктовый салат — свежие ягоды, бананы, яблоки, политые йогуртом. Для него — овощной, с помидорами, огурцами, зеленью, и омлет с сыром, золотистый, тающий во рту. Накрыв стол на террасе, где солнце пробивалось сквозь шторы, я вернулась в спальню, чтобы разбудить своего мужчину. Обычно мы завтракаем в итальянском кафе по дороге в офис, где Марк заставляет меня пробовать их фирменные пирожные — кремовые, с шоколадом, и всегда шутит, что они делают меня ещё слаще.

— Любимый, просыпайся, — я легонько поцеловала его в щёку, чувствуя запах его кожи — теплый, мужской. Он потянулся, не открывая глаз, и улыбнулся сонно.

— Я бы всё отдал, чтобы каждое утро меня будили так сладко, — пробормотал он, обнимая меня и поцеловав в лоб. Его губы были нежными, а объятия — крепкими, как якорь в шторм.

Я счастливо улыбнулась, чувствуя тепло в груди.

— Вставай, завтрак готов. И у нас самолёт.

— Не хочу, давай полежим ещё минут десять, — пробормотал он, как ребёнок, которого будят в школу, зарываясь лицом в подушку.

— Завтрак остынет, — возразила я, но всё же осталась в его объятиях. Эти минуты рядом с ним были слишком драгоценны — его дыхание, его тепло, его присутствие. Я гладила его волосы, наслаждаясь моментом.

Мы позавтракали на террасе, болтая о мелочах: о погоде, о планах на Берлин. Затем приняли душ вместе — вода стекала по нашим телам, смешиваясь с поцелуями и смехом. Собрали небольшие чемоданы — мой с платьями и косметикой, его с костюмами и гаджетами — и поехали в аэропорт. Там встретились с Олегом, который ехал с нами по работе. Он подмигнул мне, но не сказал ни слова о той женщине. Вместе мы полетели в Берлин, и в самолёте Марк держал мою руку, шепча на ухо шутки, заставляя меня смеяться.

В отеле нас поселили в просторном номере с видом на центр города — огни Берлина мерцали за окном, как звёзды. Распаковав вещи и отдохнув после перелёта — я прилегла на кровать, чувствуя усталость в мышцах, — мы отправились гулять. Берлин очаровал сразу: старинные здания с резными фасадами соседствовали с современными стеклянными башнями, монументы и фонтаны создавали удивительную атмосферу — смесь истории и современности. Мы с Марком, одетые в джинсы и кеды, неспешно бродили по улицам, держась за руки, наслаждаясь свободой и друг другом. Ветер трепал волосы, а солнце грело кожу.

— Ты бывала в Берлине раньше? — спросил он, когда мы присели на лавочку у фонтана. Вода плескалась, разбрызгивая капли, и вокруг витал свежий запах влаги.

— Нет, впервые, — ответила я, умолчав о Мюнхене. Прошлое оставалось в тени.

— Нравится?

— Очень. Всё такое… необычное. Улицы, здания, люди, — я улыбнулась, разглядывая прохожих: семьи с детьми, пары, туристов с картами. Берлин пульсировал жизнью, и это заражало энергией.

Марк смотрел на меня с теплотой, его глаза светились.

— Что? — спросила я, заметив его взгляд, и почувствовала, как краснею.

— Ничего. Просто мне нравится, как ты восхищаешься мелочами, на которые другие не обращают внимания. Мы прошли мимо бутиков и ювелирных магазинов, а ты даже не взглянула.

— Это плохо? — удивилась я, чувствуя лёгкий укол.

— Нет, — он обнял меня за плечи, притягивая ближе. — Ты особенная. Ты видишь красоту в простом, а не в блеске.

Я положила голову ему на плечо, вдыхая его аромат.

— Я обычная. Просто мне это неинтересно. Деньги — не главное.

— Хочешь чего-нибудь? — спросил он через минуту, гладя мою руку.

— Мороженого. Я видела вагончик неподалёку.

— Пошли, сделаем тебя ещё слаще, — он улыбнулся, и мы направились за мороженым. Я выбрала ванильное с ягодами, он — шоколадное. Мы ели, сидя на ступеньках, и смеялись над каплями, тающими на пальцах.

Вечером мы поужинали в ресторане отеля — попробовали национальные блюда: сосиски с квашеной капустой, ароматные, с хрустящей корочкой, и немного белого вина, лёгкого, фруктового. Как влюблённые молодожёны, мы вернулись в номер, где любили друг друга до изнеможения почти всю ночь. Его прикосновения были нежными и страстными, тело отзывалось на каждое движение, а душа — на шепот любви. Утро встретило нас усталыми, но счастливыми, готовыми к новому дню в этом волшебном городе.

6.4 Марк

Я сидел в номере, уставившись в окно на Берлин — город шумел внизу, машины сновали по улицам, как муравьи, огни небоскрёбов мерцали в полдень, отражаясь в стекле, но всё это казалось далёким, нереальным, как фон в кино. Леся после завтрака ушла выбирать вечернее платье и готовиться к приёму — её шаги эхом отозвались в коридоре, дверь закрылась с тихим щелчком, оставляя меня в тишине, пропитанной её ароматом — свежим, с нотками лаванды и чего-то тёплого, домашнего. Я хотел пойти с ней, бродить по бутикам, видеть, как она примеряет наряды, как ткань облегает её фигуру, подчёркивая изгибы, которые я знал на ощупь, но она категорически отказалась — глаза её вспыхнули упрямством, губы сжались в тонкую линию, и она сказала: "Нет, Марк, я сама. Не хочу, чтобы ты подумал..." — и замолчала, но я понял: не дай бог я захочу оплатить её покупки, как будто это сделает её зависимой, как будто она из тех, кто ищет лёгких путей. Удивительная женщина! Какой же я был глупец, считая её одной из тех, кто ищет богатого покровителя — воспоминание о моих подозрениях кольнуло вину, как нож в старой ране: я изводил её, придирался, чтобы защитить себя, а она держалась с достоинством, не сломалась, и теперь это только усиливало мою любовь, делая её сильнее, чище.

Ей ничего не нужно: ни кольца от Tiffany с их холодным блеском бриллиантов, ни шубы из норки, мягкой и роскошной, ни розового Mercedes, который мог бы сверкать на парковке, привлекая завистливые взгляды. У неё даже нет социальных сетей, что в наше время кажется почти невероятным — никаких инстаграмных фото с фильтрами, никаких сторис о "идеальной жизни", только реальность, которую она держит при себе, как сокровище. Я люблю её — так сильно, как никогда никого не любил, даже Катю в лучшие наши дни, когда казалось, что мир принадлежит нам, но то было иллюзией, фальшивкой, а с Лесей всё настоящее, живое, бьющее в сердце. И дело не только в страсти — не в том, как её тело тает под моими руками, как стоны слетают с губ, заставляя забыть обо всём. Я ошибался, думая, что, оказавшись с ней в постели, перестану о ней думать — нет, это только усилило: я хочу засыпать рядом, чувствовать тепло её тела, прижимающееся во сне, обнимать её каждую ночь, чтобы её дыхание ровным потоком успокаивало мои демоны, и просыпаться от её нежных поцелуев — лёгких, как перышко, на щеке или плече. Её «любимый» по утрам заставляет моё сердце таять, как лёд под солнцем, и это пугало своей силой — я, который всегда контролировал всё, вдруг стал уязвимым, зависимым от её улыбки.

Я вижу любовь в её изумрудных глазах — в них отражается счастье, радость от простых мелочей: от утреннего кофе, от случайного касания, от шутки, которая вызывает тихий смех. Любовь… Она не спрашивает разрешения, она просто бьёт в сердце, и ты в её плену навсегда, без шанса на побег, и это одновременно страшно и прекрасно, как прыжок с парашютом — адреналин и свобода.

Раз Леся оставила меня одного — её отсутствие кольнуло лёгкой тоской, как будто часть меня ушла с ней, — я решил позвонить Олегу — может, пообедать вместе? Она вернётся не раньше трёх, и эти часы тянулись бы вечностью в пустом номере, полном её аромата и воспоминаний о ночи.

— Алло, — сонно пробормотал Олег, голос хриплый, как после бессонной ночи, и в фоне послышался шорох простыней.

— Хватит спать, давай кофе выпьем, — сказал я, стараясь звучать бодро, но внутри шевельнулось любопытство: что он там делал всю ночь?

— Сейчас выйду, — буркнул он, и в тоне мелькнула нотка раздражения, но я знал — это от недосыпа.

Олег снял номер на том же этаже — удобство отеля в Берлине, где каждый номер как мини-квартира, с видом на город. Я оделся — рубашка свежая, брюки идеально отглажены, — постучал в его дверь, и он открыл почти сразу, уже собранный: волосы зачёсаны, костюм сидит как влитой, но глаза красные, помятые, как после буйной ночи.

— Пошли? — спросил я. Он кивнул, зевая.

— Пил всю ночь? — уточнил я, заметив его помятый вид — щёки осунувшиеся, взгляд тусклый.

Олег снова кивнул, и мы спустились в лифте, молча, но комфортно — дружба не требует слов.

— Выпьем кофе, придёшь в себя, — сказал я, хлопнув его по плечу.

— Ты почему один? — хрипло спросил он, когда мы спустились к ресторану, воздух которого был пропитан ароматом свежей выпечки и кофе.

— Леся пошла за платьем и за чем-то ещё, — ответил я, чувствуя лёгкую улыбку на губах при упоминании о ней. У женщин свои ритуалы перед мероприятиями — салоны, макияж, — хотя Леся не из тех, кто часами наводит марафет: она красива естественно, без слоёв косметики.

Мы сели на террасе ресторана — солнце пробивалось сквозь листву, ветерок шевелил салфетки на столе, — и Олег спросил, потягивая воду из стакана:

— Как дела у вас? Выглядишь... счастливым, как будто выиграл лотерею.

— Отлично. Только не сглазить бы, — я улыбнулся, но в душе был серьёзен — всё слишком хорошо, почти подозрительно: её улыбки, наши ночи, это тепло внутри. Может, так и должно быть, когда двое искренне любят друг друга? Но опыт шептал: ничто не вечно.

Олег рассмеялся — громко, от души, откидываясь на стуле:

— Знаю, ты не веришь в такие штуки — сглазы, приметы. Рад за тебя. Пора бы уже жениться, остепениться. Что там с её секретом? Не даёт покоя?

— Пока молчит. И Кирилл ничего не нашёл — его отчёт пришёл вчера, сухой, как пустыня: ничего подозрительного, но и ничего глубокого.

— Странно. Кирилл же спец в таких делах — роет, как крот, ничего не упускает.

— Не то слово. Её биография — как чистый лист: родилась в какой-то деревне, жила с матерью, училась в Москве на отлично, после учёбы работала всего год, и где — неизвестно, следы теряются, как в тумане.

— И как ты её вообще на работу взял? Без проверки?

— Тогда я не дочитал её личное дело до конца — собеседование, её глаза, уверенность, и я решил рискнуть, — признался я, чувствуя лёгкий укол вины за импульсивность. — А теперь… Кирилл копает глубже, но говорит, что её биографию, похоже, кто-то тщательно подчистил — как будто стёрли следы, оставив только основные данные.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Значит, скрывает что-то серьёзное, — Олег нахмурился, брови сошлись, и в глазах мелькнула тревога, как у друга, который помнит мои прошлые ошибки.

Я кивнул, чувствуя лёгкий холодок внутри — что, если это что-то, что сломает нас?

— Что будешь делать? — спросил он, отпивая кофе, пар поднимался, обволакивая лицо.

— Брат, я влюбился, как мальчишка. Мне плевать на её прошлое. Она любит меня, и это главное. С остальным разберёмся — вместе, если нужно, — ответил я, и слова вырвались с теплом, которое грело душу, заставляя верить в лучшее.

— Смотри сам, — Олег пожал плечами, но улыбнулся одобрительно. — Я сразу понял, что она хорошая. Но если выяснится, что она, скажем, кого-то убила… — пошутил он, но в шутке мелькнула нотка серьёзности.

— Не неси ерунды, — перебил я, чувствуя лёгкий смех, но и укол: — Ты её видел? Она вздрагивает от громких звуков, как птичка от выстрела. Думаешь, она способна на такое? Нет, она нежная, как цветок, но сильная внутри.

Олег лишь пожал плечами, и мы сменили тему — перешли к бизнесу, чтобы развеять тени.

В ресторане мы задержались надолго: обсуждали контракт с немцами — детали поставок, риски, прибыли, — поставки из Италии, где задержки могли стоить миллионов, новые предложения о сотрудничестве от азиатских партнёров, которые сулили расширение. В итоге и пообедали — стейк сочный, с гарниром из овощей, вино красное, терпкое, — и кофе выпили — несколько чашек, бодрящих, с пенкой. Договорились встретиться через час и вместе отправиться на приём — вечер обещал быть насыщенным, с речами и танцами.

В номере меня ждал приготовленный костюм — чёрный, строгий, с белой рубашкой, идеально отглаженный, — и Леся — в лёгком халате, ткань облепляла тело, намекая на формы под ней, с крупными локонами, струящимися по спине, как водопад. На её лице был лишь лёгкий макияж, подчёркивающий её природную красоту — глаза ярче, губы полнее — она выглядела свежей, как утренняя роса.

— Ты уже вернулась? Почему не позвонила? — спросил я, подходя и обнимая её за талию — пальцы скользнули по ткани халата, чувствуя тепло тела под ней, и она прижалась ближе, её аромат — цветочный, нежный — ударил в ноздри.

— Не хотела отвлекать, — улыбнулась она, глаза искрились теплом. — Чем занимался?

— Пообедал с Олегом, обсудили дела — контракты, поставки, ничего интересного, — ответил я, чувствуя лёгкую улыбку от её заботы.

— А отдохнуть нельзя? — она чуть склонила голову, и я не удержался — наклонился, поцеловал в шею, губы коснулись кожи, оставляя мурашки.

— Можно, но только с тобой, — прошептал я, и направился в душ, чувствуя её взгляд на спине.

Час спустя я сидел в кресле, ожидая Лесю — время тянулось, как резина, но когда она вышла, я замер, дыхание перехватило: на ней было платье цвета её глаз — глубокого изумрудного оттенка, ткань переливалась под светом ламп, как драгоценный камень. Длинное, закрытое, но облегающее каждый изгиб её тела — талию, бёдра, грудь, — оно выглядело невероятно соблазнительно, подчёркивая грацию, как будто создано для неё одной.

— Ты хочешь свести меня с ума? — выдохнул я, чувствуя, как пульс ускоряется, взгляд скользит по ней, не в силах оторваться.

— Почему? — она невинно хлопнула ресницами, но в глазах мелькнула игривость.

— Потому что ты чертовски красива, а я жуткий ревнивец — мысль о чужих взглядах на неё кольнула внутри, как шип.

— Ну, я же с тобой, — мягко ответила она, подойдя ближе, и её рука коснулась моей щеки.

— Всё равно все мужчины будут пялиться, — проворчал я, чувствуя лёгкий укол ревности заранее.

— Пусть завидуют, — она улыбнулась, и я не нашёл, что возразить — её улыбка будоражила, как всегда.

— Как тебе удаётся мной манипулировать? — я покачал головой, усмехаясь. — Пошли, Олег заждался.

При виде нас Олег округлил глаза — взгляд его скользнул по Лесе, задержавшись на миг, но тут же поймал мой взгляд, полный предупреждения.

— Челюсть подбери, — бросил я полушутя, но с ноткой ревности. Он поднял руки в знак капитуляции и лишь кивнул Лесе в знак приветствия, улыбаясь тепло.

В зале нас встретили радушно — шампанское в бокалах искрилось, как звёзды, официанты в униформе сновали, как тени, вручая напитки, и проводили к столу с важными гостями — немцы в строгих костюмах, с улыбками, полными деловой вежливости. Мы общались с партнёрами — рукопожатия твёрдые, разговоры о рынке, о перспективах, — знакомились с новыми людьми, чьи визитки ложились в карман стопкой. Леся держалась с достоинством настоящей аристократки — и это в девушке, выросшей в деревне: осанка прямая, улыбка спокойная, слова точные, без лишнего, и я даже не хотел гадать, откуда в ней эта грация — врождённая? Или жизнь научила? Это впечатление грело гордостью: она рядом, моя, и все вокруг это видят.

После очередного танца — музыка лёгкая, вальс, её тело в моих руках таяло, прижимаясь ближе, — к нам подошёл Питер Шульц, с бокалом в руке, и предложил познакомиться с его новым партнёром — вежливо, с немецкой точностью. Мы устали от бесконечных знакомств — рукопожатия, улыбки, фразы "рад встрече", — но отказать было невежливо, и мы последовали за ним через зал, полный шума голосов и звона бокалов.

— Это Алексей Белянцев, представитель фирмы из Санкт-Петербурга, с которой мы заключили контракт, — представил Шульц худощавого молодого мужчину — высокий, в дорогом костюме, с холодной улыбкой, которая не доходила до глаз.

Я пожал ему руку, представившись — хватка твёрдая, но в глазах мелькнуло что-то — расчёт? — но когда он повернулся к Лесе, её лицо изменилось: она побледнела, кожа стала как бумага, в глазах мелькнул страх, будто она увидела призрак из прошлого, и это кольнуло внутри — тревогой, острой, как нож.

— Госпожа, — начал Алексей, внимательно её разглядывая, взгляд его был пристальным, как сканер. — Мы раньше не встречались? Вы выглядите знакомо.

Леся молчала пару секунд — время растянулось, как резина, её дыхание сбилось, — затем, высоко подняв голову, ответила, голос ровный, но с лёгкой дрожью:

— Не думаю.

— Алексей, — он протянул руку, но в его взгляде сквозила какая-то насторожённость, как будто он знал больше, чем говорил.

— Алеся, — коротко ответила она, кивнув, но руки не подала, и это движение — отстранённое, защитное — кольнуло меня: что здесь происходит?

Я вежливо извинился, приобнял Лесю за талию — пальцы сжали ткань платья, чувствуя тепло её тела под ней, — и мы отошли, но внутри кипело: кто он? Почему она так реагирует?

— Всё в порядке? — спросил я, заметив, что она всё ещё бледна, щёки без румянца, губы сжаты.

— Да, всё хорошо. Просто устала, — её голос звучал неуверенно, глаза отвела в сторону, и это кольнуло подозрением — ложь? Или страх?

— Хочешь уйти? — предложил я, чувствуя желание увести её отсюда, защитить от того, что её тревожит.

— Нет, это будет невежливо. Не волнуйся, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной, как маска, и это только усилило беспокойство внутри.

— Хорошо, побудем ещё час и вернёмся в отель, — предложил я, и она кивнула, но взгляд её был далёким, как будто мысли унесли её далеко.

К нам подошёл Олег, потягивая виски — янтарная жидкость в бокале искрилась под светом люстр, — и улыбаясь какой-то гостье — блондинке в красном платье, которая хихикала, но его глаза были серьёзными, когда он повернулся ко мне.

— Что-то не так? — спросил он, заметив моё напряжение, голос тихий, чтобы не привлекать внимание.

— Не знаю. Показалось, что они с этим Алексеем знакомы, но она ничего не сказала, — ответил я, чувствуя лёгкий озноб — что, если это из прошлого? Что-то, что она скрывает?

К нам присоединились ещё двое мужчин — партнёры из Италии, с акцентом и улыбками, — и мы погрузились в разговоры о бизнесе и политике — цены на логистику, санкции, перспективы рынка, — но я то и дело бросал взгляды в сторону коридора, ведущего к туалетам, где Леся ушла "припудрить носик". Минуты тянулись, как часы, и беспокойство росло — где она? Не выдержав, я извинился — слова слетели механически, — и пошёл проверить, сердце стучало чаще, как барабан перед битвой. В коридоре — тихом, с приглушённым светом ламп и ковром, глушащим шаги — я увидел, как этот Алексей прижал Лесю к стене — рука на её плече, тело слишком близко, — и что-то угрожающе шепчет, голос низкий, полный злости. Она стояла неподвижно, с испуганным взглядом — глаза расширенные, как у загнанного зверя, губы дрожат, — и это зрелище ударило под дых, ярость нахлынула волной, красной и горячей.

— Отойди от неё. Немедленно, — мой голос прозвучал твёрдо, как удар, эхом отразившись от стен.

Они оба повернулись ко мне — его глаза сузились, как у волка, её — полные облегчения и страха.

— Мы просто разговариваем, — спокойно ответил Алексей, отступая на шаг, но в тоне скользнула фальшь, как масло на воде.

— Леся, иди ко мне, — я протянул руку, чувствуя, как кулаки сжимаются. Она посмотрела на него с тревогой — взгляд дрогнул, как будто он держал её в плену слов, — затем медленно направилась ко мне, шаг неуверенный, но решительный. — Что тебе нужно? — спросил я его, голос низкий, полный угрозы.

— Ничего. Просто общаемся, — его тон был нарочито расслабленным, но я чувствовал в нём фальшь, как запах дыма перед пожаром.

— Не похоже, что разговор обоюдный, — отрезал я, прижимая Лесю ближе, чувствуя, как она дрожит в моих объятиях, её дыхание прерывистое на моей груди.

Леся прижалась ко мне и прошептала — голос тихий, дрожащий, как лист на ветру:

— Пойдём, пожалуйста.

Дрожь в её голосе заставила моё сердце сжаться — боль за неё кольнула остро, как нож, и ярость вспыхнула сильнее: кто он такой, чтобы пугать её? Я кивнул, но не ушёл молча.

— Не подходи к моей женщине, если жизнь дорога, — бросил я, глядя ему в глаза — твёрдо, без колебаний, полный решимости защитить.

— Ты уверен, мужик? — его голос стал громче, в нём появилась насмешка, как вызов, и глаза загорелись злостью.

Я повернулся, чувствуя, как Леся дрожит сильнее, её рука в моей сжата до боли, и мы пошли прочь, но он не унялся.

— Что? — спросил я, стараясь держать себя в руках, но внутри кипело, мышцы напряглись, готовые к драке.

— Уверен, что это твоя женщина? — он ухмыльнулся, в его взгляде мелькнула злость, и торжество, как будто он знал что-то, чего не знаю я.

Я посмотрел на Лесю — её глаза были полны грусти, почти извинения, слёзы блестели на ресницах, и это кольнуло болью: что происходит? Я знал, что хочу сказать, знал, что чувствую — она моя, и никто не отнимет, — но в этот момент её лицо изменилось: взгляд стал холодным, чужим, как маска, и она произнесла слова, которые выбили из меня весь воздух, как удар в солнечное сплетение:

— Я не его женщина.

Твёрдо, уверенно, без дрожи в голосе, она развернулась и ушла ровной походкой — спина прямая, шаги быстрые, как будто убегает от меня, от нас. А я замер, не в силах сделать шаг — мир вокруг поплыл, шум зала стал далёким гулом, сердце стучало в ушах, как барабан, и внутри всё сжалось от боли, острой и внезапной: что это значит? Почему? После всего — ночей, поцелуев, признаний — она отрицает меня? Это было как предательство, как нож в спину, и ярость смешалась с замешательство, оставляя меня стоять посреди коридора, как идиота, пока Алексей ухмылялся в стороне. Я развернулся, шагнул к нему, но остановился — не время для драки, не место, — и пошёл за ней, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Глава 7. Сломанные души.

7.1 Марк

Я замер, словно парализованный, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Этот тип — Алексей, как она его назвала? — прошёл мимо, демонстративно фыркнув, и его насмешливая ухмылка кольнула меня в самое сердце, как отравленный шип. Время замедлилось: я видел каждую черту его лица — острый подбородок, холодные глаза, полные презрения, и эту улыбку, которая казалась издёвкой над моей жизнью. Очнувшись от шока, я рванул в зал, как одержимый. Ноги несли меня вперёд, а в голове пульсировала одна мысль: нужно найти Лесю — немедленно! Что за безумие только что произошло? Что значат её слова? Они эхом отдавались в голове, разрывая душу на части: "Я не его женщина". Как она могла это сказать? После всех наших ночей, полных страсти и нежности, после признаний в любви, объятий, которые казались вечными? Это предательство? Иллюзия, которую я сам себе придумал? Или что-то гораздо темнее, что скрывается в её прошлом — тайна, которая теперь вырвалась на свет, угрожая уничтожить всё?

В зале её не было — ни следа, ни намёка. Толпа гостей кружилась в вихре шампанского и фальшивых улыбок, смех и музыка сливались в оглушительный гул, от которого голова шла кругом. Я метался, как загнанный зверь, проталкиваясь сквозь толпу, игнорируя удивлённые взгляды и шёпот за спиной. "Где она? Куда исчезла?" — мысли бились в виски, как молот. Проверил дамские комнаты, врываясь туда без стука, — возмущённые крики женщин эхом отразились от кафельных стен, но Леси там не оказалось. Её парфюм — тот лёгкий, цветочный аромат, который всегда кружил мне голову, — не витал в воздухе. Сердце колотилось в горле, страх смешался с яростью, жгущей изнутри, как раскалённый уголь. "Неужели она ушла? С ним? Или от меня?" На балконе, в прохладном ночном воздухе Берлина, пропитанном запахом дождя и городских огней, я наткнулся на Олега. Он стоял, опираясь на перила, и выдыхал сигаретный дым, который клубился в свете уличных фонарей.

— Марк, что с тобой? Ты бледный, как призрак, — спросил он, выдыхая дым, и его глаза сузились от тревоги. В его голосе сквозила искренняя забота, но я едва слышал его — мир сузился до поисков Леси.

— Лесю не видел? — мой голос дрожал, пропитанный паникой, которая нарастала с каждой секундой. Руки вспотели, а в груди рос ком, мешающий дышать.

— Нет. Я думал, вы вместе. Она казалась такой... счастливой, — Олег отложил сигарету, его брови сдвинулись. — Ещё час назад вы танцевали, и она смотрела на тебя, как на единственного мужчину в мире.

— Были, — я положил руки на бёдра, оглядываясь в отчаянии. Куда ты исчезла, Леся? Что я сделал не так? Или это не обо мне? Мысли вихрем кружились: почему ты это сказала? Кто этот человек, от которого ты побледнела, как от привидения? Что связывает вас — тайна, боль, угроза? Ревность жгла, как кислота, разъедая уверенность. А если это старая любовь? Или что-то хуже — долг, шантаж, прошлое, от которого она бежит?

— Что случилось? — Олег шагнул ближе, его рука коснулась моего плеча, но я уже сорвался обратно в зал, чувствуя, как мир сжимается вокруг меня, давя на грудь.

Почему ты это сказала? Кто этот Алексей? Что у вас было — любовь, которая не угасла, предательство, что оставило шрамы, или секрет, способный разрушить всё, что мы построили? Я должен всё выяснить. Раз Леси нет, найду его. Пусть он ответит, пусть расскажет, что скрывается за его ухмылкой. Я пробирался сквозь толпу, разыскивая знакомое лицо — острые черты, насмешливый взгляд. Но удача отвернулась: Питер, хозяин приёма, с вежливой улыбкой, но ноткой удивления в голосе, сообщил, что Алексей уехал — внезапно, без объяснений. "Уехал? Один?" — спросил я, и Питер пожал плечами. Мысль, что они могли уехать вместе, пронзила меня, как кинжал в спину. "Нет, она не могла. Не могла ведь?" — повторял я про себя, но сомнение уже отравляло кровь, вызывая тошноту. А если да? Если всё это время я был слеп, а она — лишь мираж, красивая иллюзия, скрывающая ложь? Сердце сжалось от боли, такой острой, что дыхание перехватило.

Я решил вернуться в отель. Она хотела уйти, жаловалась на усталость — её глаза были усталыми, но полными тепла, когда она смотрела на меня. Наверняка ждёт меня в номере, с объяснениями, с объятиями, которые развеют этот кошмар. Другого объяснения быть не может — иначе мир рухнет, и я останусь в руинах. На выходе меня остановил Олег, его рука легла на плечо, как якорь, удерживая от безрассудства.

— Ты куда так спешишь? — его голос был твёрдым, но в глазах мелькнула тревога.

— В отель. Леся, наверное, там. Она устала, хотела отдохнуть.

— Нам ещё надо поговорить с одним человеком. Марк, ты выглядишь так, будто увидел привидение. Что стряслось?

— Сам не справишься? — огрызнулся я, но внутри всё кричало от боли. Руки дрожали, а в горле стоял ком.

— Марк, что произошло? — в его голосе сквозила настоящая забота, и на миг я почувствовал себя уязвимым, как никогда. Друг, который всегда был рядом, теперь казался единственной опорой в этом хаосе.

— Не знаю, Олег. Чёрт, я ничего не знаю! — я тяжело выдохнул, чувствуя, как слёзы жгут глаза, грозя прорваться. — Леся... она сказала что-то странное. Этот парень... Алексей. Она отреклась от меня при нём. Как будто я никто.

— Это из-за Леси? Она... — Олег замолчал, подбирая слова, но его взгляд говорил больше: он видел мою боль, мою растерянность.

— Я разберусь. Сам. Не хочу втягивать тебя.

— Хотя бы попрощайся с немцами. Не порти вечер. Это бизнес, Марк. Соберись.

— Ладно, — буркнул я, но мысли уже были далеко, в номере отеля, где, надеялся, ждала она.

Я извинился перед хозяевами приёма, поблагодарил за приглашение — слова вылетали механически, как из автомата, улыбка была фальшивой, а в глазах, наверное, плескалась тьма. Они кивали, жали руку, но я едва замечал их лица. И, поймав такси, помчался в отель. Дорога казалась вечностью: огни Берлина мелькали за окном, как размытые пятна, сердце стучало, как барабан, а в голове роились вопросы, каждый острее предыдущего. Что, если она ушла навсегда? Что скрывает её прошлое — тёмные секреты, которые она прятала от меня? И почему именно сейчас всё рухнуло, когда я думал, что нашёл своё счастье? Вспоминались наши моменты: её смех, её прикосновения, её шепот "я люблю тебя". Неужели всё ложь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ворвавшись в номер, я позвал Лесю — голос эхом отразился от стен, но ответом была гнетущая тишина. Пустота ударила, как кулак в живот. Её чемодан исчез, вещи пропали, как будто она никогда здесь не была — ни зубной щётки, ни платья в шкафу, ни того лёгкого шарфа, который она любила накидывать на плечи. Только изумрудное платье — то самое, в котором она сияла, как богиня, на приёме, подчёркивая её грацию и заставляя меня гордиться ею, — одиноко лежало на полу в спальне, смятое, брошенное. Символ предательства? Или прощания, полного боли? Я поднял его, прижал к лицу — запах её парфюма ещё витал, свежий и мучительный, вызывая слёзы. Я набрал её номер — снова гудки, потом тишина. Телефон выключен. "Как она могла уйти? Куда? Неужели с этим Алексеем? Или в одиночестве, скрываясь от чего-то, что вот-вот настигнет нас обоих?" Мысли кружились, как вихрь, смешивая любовь с отчаянием, ревность с страхом потери.

Смятение и боль сдавили грудь, как тиски, не давая вздохнуть. Я рухнул на кровать, чувствуя, как мир рушится. Чтобы заглушить этот хаос, я вытащил все бутылки из мини-бара — виски, водку, что угодно — и, глуша разум алкоголем, пытался утопить вопросы, на которые не было ответов. Жгучая жидкость обжигала горло, но не приносила облегчения. Но они только множились, шепча в темноте: это конец? Или начало чего-то гораздо страшнее? Что ждёт меня впереди — правда, которая сломает меня окончательно, или шанс вернуть её, понять, простить? Я должен узнать. Должен. Иначе эта пустота поглотит меня целиком.

7.2 Леся

Я смотрела в иллюминатор, как самолёт отрывается от земли, унося меня всё дальше от Берлина, от Марка, от той жизни, которую я на миг позволила себе вообразить возможной. Земля внизу уменьшалась, превращаясь в размытое пятно огней и теней, а слёзы текли по щекам, оставляя солёный привкус боли на губах. Каждая капля казалась предательством — не только ему, но и самой себе. Поступила ли я глупо? Возможно. Нет, определённо. Но оставаться рядом с ним в моём положении — чистое безумие, смертельный риск, который я не могла себе позволить. Не для себя, а для него. Сердце разрывалось от одной мысли, что я потеряла его навсегда, но выбора не было. Не после того, что произошло. Воспоминания о той встрече в коридоре нахлынули, как волна, топя меня в страхе и сожалении. Как я могла быть такой наивной? Как могла поверить, что прошлое отпустит меня, позволив начать заново?

Когда Лёша поймал меня в коридоре, страх сковал меня, как ледяные оковы, проникая в каждую клеточку тела. Мои ноги онемели, дыхание перехватило, а сердце заколотилось так яростно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Его голос, пропитанный злобой и триумфом, разрезал все мои надежды, как острое лезвие, оставляя глубокие раны:

— Твой муж знает, что ты живёшь, как ни в чём не бывало, Ира? — каждое слово било, как удар, эхом отдаваясь в голове. Имя "Ира" — моё настоящее имя, которое я похоронила под слоем лжи и новой жизнью, — прозвучало как приговор. Оно вернуло меня в тот кошмарный мир, от которого я бежала, полный насилия и контроля.

Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и бледной. Мир вокруг сузился до его лица — знакомого, ненавистного, с той же кривой ухмылкой, которая преследовала меня в ночных кошмарах. Как он нашёл меня здесь, в Берлине, на этом приёме? Совпадение? Или судьба решила добить меня окончательно?

— Вы меня с кем-то перепутали, — я стиснула зубы, не позволяя себе дрогнуть, хотя внутри всё дрожало. Голос вышел хриплым, слабым, но я заставила себя смотреть ему в глаза, скрывая панику за маской равнодушия.

— Думаешь, перекрасила волосы и стала другим человеком? — он шагнул ближе, его дыхание обдало меня запахом алкоголя и сигарет, вызывая тошноту. Его глаза горели ядовитым торжеством, словно он только и ждал этого момента, чтобы разрушить мою хрупкую иллюзию безопасности. — Как думаешь, что скажет твой дорогой муж, когда я обрадую его новостью? Он же ищет тебя, Иришка. Ищет с таким рвением...

Боже, за что мне это? Как я могла согласиться на эту поездку? Как могла поверить, что моё прошлое останется в тени, зарытое глубоко в воспоминаниях? Я задыхалась от ужаса, чувствуя, как стены коридора сжимаются вокруг, давя на грудь, не давая вдохнуть. В голове мелькали образы: Слава, его кулаки, его ярость, его обещания "найти и наказать". А теперь Лёша — его верный пёс, его информатор — стоял здесь, в двух шагах от Марка, и мог одним словом разрушить всё. Мои руки вспотели, пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя следы боли — реальной, осязаемой, в отличие от той, что жгла внутри.

— Я не понимаю, о чём вы говорите. Отпустите, — мой голос дрожал, но я старалась держать голову выше, не сгибаясь под его взглядом. Я попыталась вырваться, но его хватка была железной, как напоминание о прошлом, от которого не уйти.

Услышав голос Марка, приближающийся из зала, я выдохнула с облегчением — коротким, мимолётным, как вспышка молнии. Но оно испарилось в ту же секунду. Я поняла, к чему это может привести: Марк увидит, вмешается, и тогда Лёша узнает, кто он. А Слава... Слава не простит. Если бы Лёша просто отпустил нас, если бы он промолчал… На что я вообще надеялась? Он не из тех, кто держит язык за зубами. Он всегда был болтливым, всегда рад услужить Славе, особенно если это сулит выгоду. А я… я сделала хуже, гораздо хуже. Зачем я сказала, что не его женщина? В тот момент, когда Марк подошёл, его глаза полные заботы и ревности, я не могла посмотреть ему в глаза — знала, что не выдержу. Его взгляд, полный боли и непонимания, разорвал бы меня на части. Я просто развернулась и ушла, чувствуя, как нож вонзается в моё собственное сердце, оставляя кровоточащую рану. Каждый шаг от него был пыткой — ноги подкашивались, слёзы жгли глаза, но я шла, потому что знала: это единственный способ защитить его.

В отеле я сбросила изумрудное платье, словно сдирая с себя кожу, — ткань, ещё хранящая тепло его прикосновений, упала на пол, как символ рухнувших надежд. Оно было таким красивым, таким подходящим для той ночи, когда мы были счастливы, танцевали под музыку, и его рука лежала на моей талии, обещая вечность. А теперь оно лежало смятым, брошенным, как и наша любовь. Я схватила чемодан, не заботясь о том, чтобы аккуратно сложить вещи — просто запихнула всё внутрь, дрожащими руками, и выбежала к такси. Дождь хлестал по улицам Берлина, смывая огни города, а я сидела на заднем сиденье, уставившись в окно, и чувствовала, как холод проникает в душу. В аэропорту мне невероятно повезло — я успела на последний рейс до Москвы, купив билет в последнюю минуту, выложив все сбережения. Всё время оглядывалась, ожидая увидеть Марка: его силуэт в толпе, его голос, зовущий меня. Его звонки не прекращались, телефон вибрировал в кармане, как напоминание о боли, которую я причинила. Каждый раз, видя его имя на экране, сердце сжималось — я представляла его лицо, его недоумение, его гнев. Наконец, я выключила телефон, и мир стал тише, но пустее. Слёзы текли рекой с того момента, как я покинула ресторан, и не останавливались — они жгли кожу, смешиваясь с дождём на щеках, и я не могла их унять.

Что мне делать дальше? Как жить с этой пустотой в груди, которая разрастается, как чёрная дыра, поглощая всё светлое? Слава найдёт меня в этом я не сомневаюсь. Это лишь вопрос времени — его сеть слишком широка, его влияние слишком велико. Договориться с Лёшей? Бесполезно. Он сдаст меня при первой возможности, если уже не сделал этого — наверное, уже набирает номер Славы, хвастаясь своей "находкой". Остаться с Марком значит поставить его под удар. Я не переживу, если с ним что-то случится. Да, у него есть охрана, да, он сын одного из самых влиятельных людей страны, с деньгами и связями, которые могли бы защитить кого угодно. Но Слава… Слава не остановится ни перед чем. Его тень преследует меня, как кошмар, от которого не скрыться — он жесток, мстителен, и для него нет границ. Я видела, на что он способен: побои, угрозы, сломанные жизни. А Марк... он слишком чистый, слишком добрый для этого мира теней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мама и сын пока в безопасности. В том захолустье, где я их спрятала — маленьком городке на краю страны, с фальшивыми документами и новой жизнью, — их не найдут без моей помощи. И я буду молчать любой ценой, даже если меня будут пытать. Но уехать мы не можем. Денег нет, совсем — билет из Берлина стоил целое состояние, и я до сих пор не понимаю, как решилась на этот безумный шаг, взяв кредитку в последний момент. Иррационально, глупо, но оставаться было нельзя. Каждая минута рядом с Марком приближала его к опасности, делая его мишенью. Я видела в глазах Лёши интерес — он учуял добычу, и теперь Марк в его прицеле.

Надо уволиться. Как можно скорее. Найти другую работу, исчезнуть из его жизни, пока всё не стало хуже. Если Лёша спросит у Шульца, с кем я была, он узнает про Марка — и тогда Слава придёт за мной, а заодно и за ним. А Марк… он переживёт. Он слишком хорош для меня — найдёт кого-то, кто не тащит за собой груз прошлого, кто не прячется от теней. В понедельник подам заявление об уходе. Если он спросит про нас, я совру. Скажу, что чувств не было, напомню, что мы ничего не обещали друг другу. Даже если каждое слово будет жечь, как раскалённое железо, оставляя ожоги на душе. Даже если я умру внутри, произнося это, видя боль в его глазах. Но лучше так, чем видеть его сломленным, раненым из-за меня.

Боже, как больно! Я не хочу его терять. Не хочу расставаться. Я люблю его так сильно, что кажется, будто моё сердце бьётся только ради него — каждый удар эхом отзывается его именем. Воспоминания о наших ночах, о его поцелуях, о его шепоте "я люблю тебя" — они жгут, как огонь, не давая забыть. Но именно поэтому я должна уйти. Ради него. Его жизнь слишком ценна, слишком полна света, чтобы рисковать из-за моих ошибок, моих грехов. Я — яд, который отравит его, если останусь.

— Прости меня, любимый. Прости, — прошептала я, задыхаясь от слёз, которые текли, как бесконечный дождь, смачивая воротник блузки. Самолёт уносил меня всё дальше, ввысь, в холодную пустоту неба, но душа осталась там, в Берлине, с ним — в его объятиях, в его мире. Что ждёт меня впереди? Сможет ли Слава найти меня раньше, чем я придумаю, как спастись? И как жить, зная, что я разбила сердце мужчины, который подарил мне любовь, о которой я даже не мечтала? Эта боль — вечная, как небо над нами, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь её пережить.

7.3 Марк

Я добрался до аэропорта, словно в тумане, с гудящей головой после вчерашнего. Нажрался в хлам, пытаясь заглушить боль алкоголем, но она только вгрызалась глубже, разъедая душу, как кислота. Каждый глоток виски обжигал горло, но не приносил облегчения — только тошноту и ещё большую пустоту внутри. Спасибо Олегу — он буквально вытащил меня из номера, тряся за плечо, пока я не пришёл в себя, и позаботился, чтобы я не пропустил рейс. Без него я бы, наверное, остался в той проклятой комнате, уставившись в потолок, пережёвывая воспоминания. Надеяться, что Леся появится в офисе, глупо, но эта мысль всё равно цеплялась за сердце, как последний лучик света в кромешной тьме. Она не могла просто исчезнуть, не могла бросить всё, что у нас было. Или могла? Эта неопределённость мучила, как открытая рана, заставляя кровь стучать в висках.

В самолёте я сидел у окна, глядя на облака внизу, но видел только её лицо — бледное, испуганное в том коридоре. Ночью я перебирал в голове всё, что произошло, пытаясь сложить осколки в хоть сколько-нибудь понятную картину. Кто такой этот Алексей? Самое очевидное — её бывший. Наверняка их разрыв был болезненным, полным драм и предательств, а вчера… Чёрт, как я мог так ослепнуть, поверив в её искренность? Влюблённый дурак, попавшийся на крючок её изумрудных глаз, её улыбки, которая освещала комнату, её прикосновений, которые заставляли забыть о мире. Я вспоминал наши ночи в Берлине: её тело, изгибающееся под моими руками, её шепот "я люблю тебя", полный страсти и нежности. Неужели всё это было фальшью? Или она просто испугалась прошлого, которое настигло её внезапно?

— Ты как? — голос Олега вырвал меня из потока мыслей. Он сидел рядом, просматривая документы, но его взгляд был полон заботы — той братской, которая не требует слов.

— Бывало лучше, — ответил я, чувствуя, как в груди давит что-то тяжёлое, неподъёмное. И дело не в похмелье — боль была глубже, словно кто-то вырвал кусок души, оставив зияющую дыру. Дыхание перехватывало, а в горле стоял ком, который не проглотить.

— Что у вас произошло? — Олег смотрел с тревогой, но я сам едва понимал. Его вопрос повис в воздухе, как дым от сигареты, которую он не курил в самолёте.

— Старые чувства, похоже, всплыли, — выдавил я, цепляясь за единственное объяснение, которое хоть как-то укладывалось в голове. Она призналась мне в любви, клялась, что любит. Неужели всё это было игрой? Неужели в ней умерла такая гениальная актриса, способная обмануть даже меня, кто привык читать людей как открытую книгу?

— Какие ещё чувства? — не унимался Олег, его брови сдвинулись, образуя складку на лбу.

— Этот Алексей — её бывший. Они встретились, и, видимо, всё вспомнили, — я почти рычал от раздражения, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой. Ревность жгла изнутри, как раскалённый металл, заставляя кровь кипеть.

— Чушь какая-то. Она так сказала? — он прищурился, явно не веря, и это только сильнее бесило. Его скепсис был как соль на рану — я хотел верить в свою версию, потому что альтернатива была ещё хуже.

— Нет, — огрызнулся я. — Это я предположил. Она сбежала, не сказав ни слова. Просто исчезла, как призрак.

— С ним? Уверен? — Олег смотрел с сомнением, и это только усилило мою ярость. Его слова заставили меня усомниться в себе, но я отогнал эту мысль — лучше злость, чем неопределённость.

— Они исчезли одновременно. Какие тут могут быть сомнения? Всё, оставь меня в покое. — Мой голос сорвался на крик, но в самолёте никто не обратил внимания — все были погружены в свои дела.

— Ладно, до приземления не трогаю. Поспи, — бросил он, но я знал, что сон не придёт. Стоило закрыть глаза, и я видел Лесю рядом с этим типом — его ухмылку, полную превосходства, её побледневшее лицо, полное страха и вины. Это сводило с ума, вызывая волны тошноты и гнева. Я представлял, как он касается её, как она улыбается ему, и кулаки сжимались до боли в суставах.

Из аэропорта я рванул к ней домой, цепляясь за слабую надежду, как утопающий за соломинку. Вдруг она там? Может, ждёт меня, с объяснениями, с слезами, с объятиями? Телефон всё ещё выключен — гудки эхом отдавались в ушах, как насмешка. Послушав Олега, который советовал не рубить с плеча, я решил спросить напрямую, посмотреть ей в глаза, заставить объясниться. Дорога казалась вечностью: пробки, сигналы машин, запах выхлопа — всё раздражало. Но дверь никто не открыл. Я стучал, пока кулаки не заныли, пока костяшки не покраснели, кричал её имя, но ответом была тишина. Наконец, соседка не высунулась с недовольным видом, её лицо в бигуди и халате казалось карикатурой: "Не видела Лесю уже пару дней. Может, уехала куда?" Её слова ударили, как пощёчина, подтверждая худшие опасения.

Раздавленный, я поехал домой. Душ не помог смыть тяжесть с души — горячая вода стекала по телу, но внутри оставался холод. Лёг в постель, всё ещё хранящую её запах — аромат весенних цветов, нежный и свежий, который я так любил, который теперь казался ядом. Закрыв глаза, я на миг вернулся в то утро: её тёплое тело в моих объятиях, её пухлые губы, приоткрытые в сонной улыбке, её нежная кожа под моими пальцами, гладкая, как шёлк. Это воспоминание вызвало волну тепла, но тут же сменилось яростью — я представил, как другой касается её, целует, обнимает, и гнев накрыл с головой, слепящий, всепоглощающий. Я сорвал бельё с кровати, швырнул его в мусор, словно это могло стереть её из моей жизни, из моей памяти. Ткань полетела в корзину, смятая, как мои надежды. Лёг на голый матрас, набрал её номер и снова тишина. Абонент недоступен. Так и уснул, сжимая телефон, как последний якорь в шторме, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но не давая им вырваться.

Будильник вырвал меня из забытья в шесть утра. Спал я пару часов, но физически чувствовал себя сносно, если бы не тонна камней, давящая на грудь, не дающая вздохнуть полной грудью. Бросил взгляд на изумрудное платье, которое зачем-то притащил из Берлина и повесил на вешалку, как трофей или напоминание о предательстве. Оно висело там, переливаясь в утреннем свете, такое красивое и такое болезненное. С презрением отвернулся, принял душ — холодный, чтобы прогнать остатки сна и боли, — надел костюм, строгий, как моя решимость, и поехал в офис, всё ещё цепляясь за безумную надежду. Может, она придёт? Может, это был просто кошмар, и всё наладится?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Офис был пуст в семь утра, слишком рано. Или она не придёт? "Идиот, на что ты надеешься?" — ругал я себя, но всё равно сел за стол, пытаясь работать. Бумаги, письма, цифры — всё расплывалось перед глазами, мысли возвращались к ней, как бумеранг. Через полчаса в приёмной послышался стук каблуков — знакомый, ритмичный, заставивший сердце подпрыгнуть. Это она. Я сдержал порыв броситься к ней, решив дать ей шанс объясниться самой. Десять минут я буравил взглядом дверь, чувствуя, как напряжение нарастает, как мышцы деревенеют. Пока не раздался лёгкий стук. Наконец-то.

— Войдите, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри бушевала буря.

— Марк Андреевич, доброе утро, — её тон был холодным, официальным, как нож в спину. Она подошла к столу, не поднимая глаз, и протянула лист бумаги. Её руки дрожали слегка, выдавая внутренний хаос. — Вот.

— Что это? — я взял его из её дрожащих рук, пробежал глазами и замер. Заявление об увольнении. Слова на бумаге казались нереальными, как в кошмарном сне. — Что это значит, Леся? — я встал, чувствуя, как кровь стынет в жилах, а сердце пропускает удар.

Она вздохнула и подняла взгляд. Её глаза — опухшие, красные, но пустые, словно в них погас свет, который я так любил, который зажигал во мне огонь. Это было хуже всего — видеть её такой, сломленной, но отстранённой.

— Я хочу уволиться, Марк Андреевич, — её голос был ледяным, чужим, не тем, что шептал мне "любимый" по утрам, не тем, что стонал от удовольствия в наших ночах.

— Это всё, что ты можешь сказать? — я шагнул ближе, чувствуя, как воздух между нами искрит от напряжения. — Что происходит, Леся? Куда ты ушла?

"Скажи, солнце, скажи, что это ошибка, что ты просто испугалась!" — мысленно умолял я, но её лицо оставалось каменным.

— Какая разница, куда я ушла? — она опустила взгляд, и это добило меня окончательно. Её равнодушие было как удар под дых, выбивающий воздух из лёгких.

— Отлично. Кто этот тип? Твой бывший? Ты с ним уехала? — я должен знать, даже если правда раздавит, даже если она разобьёт меня на куски.

— Это не ваше дело, — она смотрела в пол, избегая моих глаз, и это только разжигало огонь внутри.

— Отвечай, Леся, — я повысил голос, чувствуя, как ярость смешивается с отчаянием, как слёзы подступают, но я их давлю.

— Марк, мы провели вместе время. Хорошо провели. Давай останемся в нормальных отношениях. Подпиши заявление, и закончим этот разговор, — её слова звучали, как приговор, холодный и окончательный.

— Ты не ответила. Кто он? — я пропустил её слова мимо ушей, сосредоточившись на главном.

— Никто. Он просто обознался, — она лгала, я чувствовал это каждой клеткой — её голос дрогнул, глаза забегали.

— Что за цирк, Леся? — я уже еле сдерживался, кулаки сжались, ногти впились в ладони.

— Никакого цирка. Мы ничего не обещали друг другу, — её голос был холоден, но в нём дрожала едва уловимая трещина, как лёд под ногами.

— Ты призналась мне в любви! — выкрикнул я, чувствуя, как голос срывается. — Пару дней назад, Леся! Ты смотрела мне в глаза и говорила, что любишь. Это что, всё ложь? Те ночи в Берлине, наши поцелуи, наши объятия — всё фальшь?

— Ты признался мне, я ответила. После такого… секса можно и не такое сказать, — она пожала плечами, но её голос дрогнул, выдавая её. Её слова ударили, как хлыст, оставляя жгучий след на душе.

— Что ты хочешь этим сказать? — я шагнул к ней, надеясь поймать хоть искру правды в её глазах, хоть намёк на то, что она чувствует то же, что и я.

— У меня к тебе нет чувств, — твёрдо произнесла она, но её пальцы сжались в кулаки, ногти побелели. Врёт. Я знаю, что врёт. Никто не может так сыграть любовь, которую я чувствовал в её прикосновениях, в её взгляде, в её стонах. Это было настоящее — или я сошёл с ума?

— Убирайся, — сказал я слишком спокойно, хотя внутри всё кипело, как вулкан, готовый взорваться.

— А заявление? — она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула тень неуверенности, может, даже боли.

— Я рассмотрю. Свободна, — я сел в кресло, натянув маску безразличия, хотя сердце разрывалось на части, кровоточа.

— А…

— Кофе принеси, — бросил я, когда она уже была у двери. Она замерла, её плечи напряглись, но всё же вышла, тихо закрыв дверь.

Уйти захотела? Чувств у тебя нет? Плюнула мне в душу? Нет, Лебедева, так просто ты не уйдёшь. Я не отпущу тебя. Ты моя, и мне плевать на твои игры, на твоё прошлое, на этого Алексея. Не захотела по-хорошему, значит будет по-моему. Я найду правду, даже если она меня уничтожит — разрою все твои секреты, перерою весь мир, но узнаю, что скрываешь. И я не отдам тебя никому — ни ему, ни твоим тайнам. Ты будешь моей, чего бы мне это ни стоило. Эта мысль, тёмная и одержимая, принесла странное облегчение, как якорь в шторме. Я не сдамся. Не теперь, когда люблю тебя так сильно, что готов сгореть в этом пламени.

7.4 Леся

Я вышла из кабинета Марка, балансируя на грани обморока, сердце колотилось так, будто вот-вот разорвёт грудную клетку, вырвется наружу и разлетится на тысячу осколков. Каждый удар отдавался в ушах громом, эхом отдаваясь в висках, а дыхание сбивалось, короткое и прерывистое, как у загнанного животного. Я сделала это. Смогла выдавить эти холодные, лживые слова, отрекаясь от всего, что между нами было — от наших ночей, полных страсти и нежности, от его поцелуев, которые заставляли мир исчезать, от его взгляда, который зажигал во мне огонь. Каждое слово, слетевшее с моих губ, было как яд, отравляющий мою собственную душу, оставляющий горький привкус на языке. Господи, пусть он подпишет заявление, пусть возненавидит меня — так ему будет легче забыть, легче стереть меня из своей жизни, как ненужную помарку в идеальном плане. Слёзы хлынули беззвучно, горячие и солёные, катясь по щекам, оставляя мокрые дорожки, которые жгли кожу, как кислота. Я едва сдерживала рыдания, которые рвались из груди, сжимая горло, заставляя глотать воздух судорожными глотками. Боль была невыносимой, словно дикие кошки раздирали душу когтями, царапая изнутри, пока грудь сжималась, выдавливая воздух и заставляя задыхаться. Никогда ещё я не чувствовала себя так разбито, так пусто, будто жизнь вытекла из меня, оставив лишь эхо любви, которую я сама уничтожила своими руками. Это было предательство не только ему, но и себе — я убила часть своей души, чтобы спасти его, и теперь эта пустота внутри росла, как чёрная дыра, поглощая всё светлое, что осталось.

Вытерев слёзы рукавом блузки — ткань пропиталась влагой, оставив тёмные пятна, — я на ватных ногах вернулась в кабинет с чашкой кофе. Она дрожала в моих руках, звеня фарфором, как предательский сигнал моего состояния, выдающий внутренний хаос. Аромат свежесваренного кофе — горький, с нотками ореха — обычно успокаивал, но сейчас он казался насмешкой над моим состоянием, напоминая о тех утрах, когда я готовила его для нас двоих, с улыбкой на губах. Я застыла в дверях, не решаясь подойти ближе к Марку — его близость была одновременно спасением и пыткой, магнитом, притягивающим и отталкивающим. Его силуэт за столом, освещённый мягким светом лампы, вызывал дрожь: я видела напряжённые плечи, сжатые челюсти, и это ранило глубже, чем слова.

— Что стоишь? Поставь чашку и иди работай, — его голос, холодный, как сталь, резанул по сердцу, оставляя глубокий порез. В его глазах, где ещё недавно горела нежность, теплая и всепрощающая, теперь пылала неприкрытая ненависть — острая, как лезвие ножа. Этот взгляд проникал в самую душу, заставляя корчиться от боли. Нет, я не смогу оставаться рядом с ним — это убьёт меня медленно, день за днём, выжигая остатки сил.

Я молча поставила кофе на стол, чувствуя, как пар от чашки касается кожи, горячий и обжигающий, и вышла, чувствуя, как воздух между нами искрит от напряжения, тяжёлого, как грозовая туча, готовая разразиться молниями. Чтобы не сойти с ума от этой тишины, от этой стены, которую я сама возвела между нами, я утонула в работе: отвечала на звонки, записывала клиентов, составляла графики встреч. Рутинные задачи — клики мышью, стук клавиш, шелест бумаг — стали спасением, барьером от мыслей, которые роились в голове, как рой ос. Марк не выходил из кабинета, не говорил со мной — только его низкий, тяжёлый голос доносился через селектор, когда я соединяла его с клиентами. Каждое его слово было как удар, напоминающий, что я потеряла его навсегда: его интонации, раньше ласковые, теперь резкие, как хлесткие удары, эхом отзывались в груди, вызывая новую волну слёз, которые я глотала, не давая им вырваться.

На обед я не пошла — аппетит пропал напрочь, желудок скрутило в узел, а мысль о еде вызывала тошноту. Да и мысль столкнуться с Оксаной, этой сплетницей из бухгалтерии, которая тут же начнёт выпытывать, почему у меня опухшее лицо и красные глаза, была невыносима. Я представляла её любопытный взгляд, полный фальшивого сочувствия, и это только усиливало панику. Страх, что Марк не подпишет заявление, смешивался с предчувствием надвигающейся беды — холодным, липким, как пот на ладонях. Что, если Лёша уже рассказал всё? Что, если Слава уже идёт по моему следу, его тень удлиняется, приближаясь? Эта мысль сковывала лёгкие, заставляя дышать чаще, отчаяннее, как будто воздух в офисе стал разреженным, а стены — ближе.

Ближе к концу дня, когда я вносила новых клиентов в базу — пальцы летали по клавиатуре, но мысли были далеко, в Берлине, в его объятиях, — селектор ожил. Холодный, как зимний ветер, голос Марка прозвучал, проникая в каждую клеточку тела:

— Пригласи главного юриста ко мне.

Никаких "пожалуйста", только приказ, сухой и безжалостный, и связь оборвалась с щелчком, оставив меня в тишине. Я набрала номер Юрия Ивановича, стараясь звучать ровно, но голос предал — вышел хриплым, дрожащим.

— Алло, — его голос, спокойный и тёплый, как летний вечер, был как глоток воздуха в этой душной атмосфере.

— Добрый вечер, Юрий Иванович, это Леся из приёмной Марка Андреевича.

— Лесенька, что случилось? — в его тоне была искренняя забота, мягкая, отеческая, и на миг я почувствовала себя чуть менее одинокой, как будто кто-то протянул руку в темноте.

— Ничего, всё в порядке. Марк Андреевич просил вас зайти.

— Хорошо, сейчас поднимусь.

— До встречи, Юрий Иванович.

Через пятнадцать минут из лифта вышел Юрий Иванович — высокий, статный, в строгом сером костюме, который подчёркивал его уверенность. Как всегда, с улыбкой, теплой и искренней, он достал из кармана плитку чёрного шоколада — горького, с орехами, как он знал, что я люблю... или думал, что люблю.

— Это тебе, Лесенька, — подмигнул он, протягивая сладость, и его глаза, полные доброты, на миг растопили лёд в моей душе.

— Спасибо, — я выдавила улыбку, хотя сердце сжалось от грусти. Его доброта была как луч света в этом мраке, но даже она не могла прогнать холод внутри, не могла заполнить пустоту. — Можете заходить, он ждёт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он постучал и, услышав "войдите", скрылся в кабинете. Я бросила шоколадку в ящик стола, к другим таким же подаркам — стопка плиток лежала там, нетронутая, как символ моей лжи. Аллергия на шоколад не позволяла мне их есть, но отказываться от знаков внимания было бы невежливо, раскрыло бы слишком много. Ящик был полон — как символ того, как сильно я старалась быть "правильной", не выдавая себя, пряча настоящую себя под слоем масок.

Юрий Иванович провёл в кабинете больше часа — время тянулось, как резина, и я то и дело бросала взгляды на дверь, гадая, о чём они говорят. Когда он вышел, его лицо было хмурым, брови сдвинуты, а взгляд, которым он окинул меня, — полным сожаления, почти сострадания, как будто он знал что-то, чего не знала я. Это кольнуло в сердце, вызвав новую волну страха. Он коротко попрощался и ушёл, оставив меня в одиночестве с мыслями. Я попыталась убедить себя, что это из-за моего увольнения, но в груди зрело чувство, что всё гораздо серьёзнее. Что они обсуждали? Неужели Марк что-то узнал? Или это связано с Алексеем, с моим прошлым, которое вот-вот вырвется наружу? Мысли кружились, как хищники, готовые растерзать, шепча худшие сценарии, заставляя руки дрожать.

К восьми вечера офис опустел — шаги коллег затихли в коридорах, свет в кабинетах погас, оставив только гул кондиционера и тишину, которая давила на уши. А Марк так и не дал никаких указаний. Я решилась постучать в его дверь, но, не дождавшись ответа, вошла осторожно, как в логово зверя. Он сидел, откинувшись в кресле, с расстёгнутым воротом рубашки и снятым галстуком, глаза закрыты. На его лице застыла маска безразличия, но я чувствовала бурю, скрытую под ней — напряжённые мышцы, сжатые губы, лёгкую дрожь в руках. Я подумала, что он спит, но его голос — резкий, высокий, как натянутая струна — разрушил иллюзию, заставив вздрогнуть.

— Что тебе, Лебедева? — он открыл глаза, и его взгляд, полный презрения, прошёл сквозь меня, как ледяной клинок, замораживая кровь в жилах.

— Я могу идти? Или у вас есть задания? — я старалась говорить ровно, но голос дрожал, выдавая мою слабость, мою уязвимость перед ним.

Он наклонил голову, и на миг в его глазах мелькнула искра — восхищение? боль? нежность, которую он пытался скрыть? — но тут же исчезла, сменившись холодом, непроницаемым, как стена. Это мелькание эмоций ранило, вызывая надежду, которую я тут же давила.

— Можешь идти. Завтра в семь будь здесь, — он отвернулся, взяв телефон, и начал что-то набирать, его пальцы летали по экрану. — Иди, Лебедева.

Я застыла, не в силах двинуться. Хотелось броситься к нему, обнять, прижаться к его груди, почувствовать тепло его тела, вдохнуть его запах — терпкий, мужской, с нотками сандала и кофе, — и рассказать всё: про страх, который грызёт меня изнутри, про Славу, его угрозы, его кулаки, про то, как я люблю его так сильно, что готова на всё, чтобы защитить. Но я лишь развернулась и вышла, чувствуя, как его запах — терпкий, родной, дурманящий — окутывает меня, как призрак утраченного счастья, заставляя слёзы подступить снова.

Слёзы хлынули, едва дверь кабинета захлопнулась с тихим щелчком. Я схватила сумку и почти бегом бросилась к лифту, каблуки стучали по паркету, эхом отдаваясь в пустом коридоре. Мечтая поскорее оказаться дома, спрятаться под одеялом, смыть этот день тёплым душем, почувствовать, как вода смывает слёзы и усталость. Его взгляд, полный ненависти, жёг сильнее, чем я могла вынести — как клеймо на душе. Я сделала ему больно — я, которая клялась себе защищать его любой ценой. Его чувства были настоящими, я никогда в них не сомневалась, они горели в каждом прикосновении, в каждом слове, но как объяснить, что я ломаю нас ради его же жизни? Как заставить его понять, что моя ложь — единственный способ спасти его от тени, которая уже дышит мне в затылок, холодная и неотвратимая? Что, если Слава уже знает? Что, если Лёша рассказал всё, и теперь часы тикают, отсчитывая время до катастрофы? И что задумал Марк, вызывая юриста? Эта неизвестность пугала сильнее всего, сжимая горло, заставляя сердце биться в панике, и я знала: время на исходе. Скоро всё раскроется, и тогда я потеряю не только Марка, но и всё, что мне дорого — маму, сына, свободу. Эта мысль, тёмная и тяжёлая, как свинцовые тучи, нависла надо мной, обещая бурю, от которой не укрыться.

Глава 8. Новый план.

8.1 Марк

Я сидел на красном кожаном диване в этом проклятом клубе, где воздух был густым, пропитанным похотью, потом и запахом дешёвых духов — сладких, приторных, как фальшивые обещания. Громкая музыка пульсировала в висках, басовые удары отдавались в груди, а неоновые огни мелькали, отражаясь в потных лицах танцующих. Люди приходили сюда за одним — за быстрым, пустым сексом, за иллюзией близости, которая испаряется с рассветом, оставляя только похмелье и пустоту. И я, кажется, был одним из них. После всего, что произошло с Лесей, я хотел утопить боль в чём угодно — в алкоголе, в чужом теле, в забвении. Но внутри всё сопротивлялось, шепча, что это не поможет, что это только усугубит рану, раздирающую душу.

Хорошенькая брюнетка в бордовом платье, едва прикрывающем её тело — тонкая ткань облепляла формы, подчёркивая каждый изгиб, — строила мне глазки, извиваясь в такт музыке, чтобы привлечь моё внимание. Её движения были рассчитанными, соблазнительными: она кружила бедрами, откидывала волосы, посылая мне улыбки, полные обещаний. И она его получила — я ведь за этим сюда и пришёл. Раз уж я свободен, почему бы не утопить боль в чьих-то объятиях? Почему не попробовать забыть Лесю, её нежную кожу, её смех, который эхом отдавался в моей голове? С VIP-зоны открывался вид на весь первый этаж — море тел, сливающихся в ритме, вспышки стробоскопов, бармены, ловко мешающие коктейли. Я лениво поманил её пальцем, наблюдая, как она, покачивая бёдрами с грацией пантеры, направляется ко мне, словно хищница, уверенная в своей добыче. Её глаза блестели от возбуждения, губы изогнулись в победной улыбке. Но внутри меня всё кричало: это не то, не она. Не Леся с её искренним взглядом, с её теплом, которое проникало в самую душу. Это была подделка, дешёвая замена, и от этой мысли тошнота подкатывала к горлу.

Не заметил, как ко мне подсела другая женщина — Виктория, администратор клуба. Её присутствие было как лёгкий порыв ветра в душной атмосфере: она всегда появлялась незаметно, с профессиональной грацией.

— Добрый вечер, Марк Андреевич, — голос Виктории был мягким, но с привычной профессиональной слащавостью, как сироп, скрывающий горький привкус. Ей около сорока, фигура всё ещё точёная — результат фитнеса и, возможно, хирургии, — но её улыбка казалась мне фальшивой, как всё в этом месте: наигранная, рассчитанная на чаевые и лояльность.

— Добрый, Вика, — я кивнул, сделав глоток виски, обжигающего горло огнём, растекающегося по венам теплом, но не приносящего облегчения. Мой взгляд остался прикован к брюнетке, хотя мысли были где-то далеко — в офисе, в Берлине, в тех моментах, когда Леся была моей.

— Вас давно не было, — с довольной улыбкой заметила она, её глаза скользнули по мне оценивающе. Ещё бы — я оставлял в этом клубе такие суммы, что мог бы уже купить его с потрохами, с его фальшивым блеском и скрытыми комнатами.

— Дела, Виктория, — буркнул я, не желая тратить слова на пустую болтовню. В груди нарастало раздражение — её присутствие только подчёркивало, как я здесь не к месту. — Надеюсь, в следующий раз мой столик будет свободен, — добавил с холодной ноткой, не глядя на неё, чтобы она поняла: я не в настроении для светских бесед.

— Конечно, вы же не предупредили, — она уловила моё настроение, извинилась с лёгким поклоном и удалилась, виляя бёдрами в облегающем платье. Я проводил её взглядом, и в груди закипела злость — острая, жгучая, как виски в глотке. Все они одинаковы — лживые, корыстные, готовые продать себя за правильную цену, за статус, за деньги. Больше я не поведусь ни на одну. Никогда. Леся научила меня этому уроку — её предательство, её ложь о чувствах, её бегство. Или это не предательство? Эта мысль мучила, как заноза под кожей, но я отгонял её, фокусируясь на злости.

Брюнетка уже подошла к моему столу, её парфюм — тяжёлый, мускусный — смешался с запахом клуба, вызывая лёгкую тошноту. Я жестом предложил ей сесть и подозвал официанта, не тратя времени на церемонии.

— Что будешь пить? — спросил я, не особо вслушиваясь в ответ, мой взгляд скользил по её лицу, но видел только Лесю — её изумрудные глаза, её улыбку.

— Мохито, — её голос был мягким, почти писклявым, с наигранной кокетливостью, которая раздражала, как фальшивая нота в музыке.

Я озвучил заказ официанту и повернулся к ней, заставляя себя улыбнуться — холодно, расчётливо.

— Как зовут, девочка? — имя её не интересовало, но я всё ещё пытался играть роль воспитанного человека, хотя внутри бушевала буря.

— Майя, — она улыбнулась, обнажив белоснежные зубы, и хихикнула. — А ты Марк, да?

Я прищурился, чувствуя укол подозрения.

— Мы знакомы? — её лицо не вызывало ни малейшего отклика в памяти, оно было одним из многих — красивым, но пустым.

— Нет, просто видела статью про тебя в журнале, — она хихикнула снова, явно гордясь своей осведомлённостью, её глаза блестели от предвкушения.

— Идём? — я поднялся, не желая тратить время на пустые разговоры. Пить будем в отеле, где никто не увидит, где я смогу забыться на час-два.

— Куда? — она сделала вид, что удивлена, округлив глаза в наигранном шоке.

— Девочка, не строй невинность. Ты знаешь, куда, — мой голос был резким, и она, не споря, встала, следуя за мной. Конечно, знает, кто я. Они все знают — богатый, влиятельный, разбитый. Это делает меня лёгкой добычей.

По пути к выходу я остановил официанта с нашим заказом, сунул ему купюру с тремя нулями — щедрые чаевые, чтобы не задавал вопросов, — и направился к машине. Мой водитель, Василий, мирно дремал за рулём — время давно перевалило за полночь, городские огни мерцали за окном, как далёкие звёзды. Я вызвал его после отпуска, в который отправил, чтобы самому водить машину, пока мы с Лесей… Чёрт, опять она. Её образ вспыхнул перед глазами — её улыбка, её запах, её голос, шепчущий "любимый" в темноте. Боль сжала грудь, как тиски, выдавливая воздух, заставляя сжать зубы. Почему она? Почему её предательство жжёт так сильно?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Давай, девочка, садись, — я открыл дверь, и Майя скользнула на заднее сиденье, её платье задралось, обнажив бедро, но это не вызвало ничего. Я устроился рядом, чувствуя холод кожи сиденья. — Вася, в отель.

Машина тронулась плавно, и я уставился в тёмное окно, где отражалось моё собственное лицо — усталое, пустое, с тёмными кругами под глазами. "Как я так попался на крючок этой ассистентки?" — вопрос жёг изнутри, но ответ был ещё хуже: я знал, что она меня любит. Чувствовал это в каждом её взгляде, в каждом прикосновении, в дрожи её тела под моими руками. Её холодные слова в офисе, её ложь про "нет чувств" — всё это было маской, фальшивкой, которую она надела, чтобы оттолкнуть меня. Но зачем? Почему она ушла? Что скрывает? План удержать её в офисе уже созрел, и завтра я дам ей последний шанс всё объяснить. Но сейчас… зачем я еду с этой Майей? Её откровенное платье, её манящие движения — всё это не вызывало ничего, кроме пустоты. Ни искры, ни желания, только отвращение к себе. Кого я пытаюсь обмануть? Себя? Её призрак?

— Вася, меняем маршрут, — я повернулся к брюнетке, чувствуя внезапный прилив решимости. — Куда тебя подвести?

— В смысле? — её глаза округлились от возмущения, губы скривились. — А отель?

— Передумал, — отрезал я, не тратя эмоций. — Назови адрес, или выходи прямо здесь.

— Ты нормальный? — она скрестила руки, фыркнув, её лицо исказилось от обиды.

— Адрес или вон, — мой голос был спокойным, но твёрдым, как сталь, не оставляющим места для споров.

— В клуб верни, — буркнула она, отвернувшись к окну, её плечи напряглись.

— Василий, слышал? — водитель кивнул, разворачивая машину с лёгким скрипом шин.

— Козёл, — бросила она, выходя, хлопнув дверью, но я даже не посмотрел в её сторону. Мне было всё равно — она была всего лишь тенью, мимолётной попыткой заполнить пустоту.

— Куда теперь, Марк Андреевич? — спросил Василий, взглянув в зеркало заднего вида, его глаза полны понимания, но без лишних вопросов.

— Домой, Вася. Домой.

Я вытащил телефон и набрал Кирилла — моего старого друга, бывшего следователя, который теперь работал на меня в частном порядке. Он ответил после второго гудка, его голос был бодрым, несмотря на поздний час.

— Марк!

— Привет, Кирилл. Что-то есть? — я затаил дыхание, надеясь на хоть какую-то зацепку, на нить, которая приведёт меня к правде.

— Немного, но уже кое-что, — он сделал паузу, будто взвешивая слова, и я услышал шорох бумаг на фоне. — Её биографию подчистили, и подчистили профессионально. Это похоже на работу одной организации — про них ходят слухи. За большие деньги они создают новую личность, так, что ни к чему не придраться. Документы, история, всё выглядит идеально, но если копнуть глубже, видны швы.

Моё сердце пропустило удар, кровь застыла в жилах. Новая личность? Это что, даже её имя — ложь? Леся... или кто она на самом деле? Эта мысль ударила, как молния, вызывая смесь ярости и страха. Что она скрывает? От кого бежит?

— Можешь копнуть глубже? — спросил я, стараясь держать голос ровным, хотя внутри бушевала буря.

— Сложно, но я попробую. Это займёт время. И, Марк, возможно, её имя — не настоящее. Там могут быть слои, которые не так просто снять.

— Не удивлюсь, — горько усмехнулся я, чувствуя вкус желчи во рту. — Узнай, куда она ездит по выходным. И приставь к ней человека. Пусть следит за каждым шагом, незаметно, но тщательно.

— Сделаю, — ответил Кирилл с привычной уверенностью, его тон был твёрдым, как всегда. — Если что, могу взять отпуск, но всё равно найду. Ты знаешь, я не отступлю.

— Бери, оплачу. Деньги не проблема, — я должен знать всё. Каждую деталь её прошлого, каждую тайну, каждую ложь. — Держи в курсе.

— Конечно, Марк.

Я отключился, когда машина подъехала к дому — большому, пустому, холодному, чужому без неё. Войдя внутрь, я вдохнул воздух, всё ещё хранящий её запах — тот самый, весенний, свежий, с нотками цветов, что сводил меня с ума, заставлял сердце биться чаще. Но теперь он был как напоминание о предательстве, о боли, которую она нанесла. Или о том, что я ещё не потерял её? Завтра я заставлю её говорить. Она не уйдёт, пока я не узнаю правду. И если её прошлое — это стена, я разобью её вдребезги, не жалея сил. Она моя, и я не отдам её ни её тайнам, ни этому Алексею, ни кому бы то ни было. Но что, если правда окажется страшнее, чем я готов принять? Что, если она скрывает не просто бывшего, а что-то, что может уничтожить нас обоих? Эта мысль, тёмная и гнетущая, как ночное небо за окном, не давала уснуть, заставляя перебирать варианты, строить планы, пока рассвет не пробрался в комнату, обещая новый день борьбы.

* Все персонажи, события и диалоги вымышлены, любые совпадения с реальными людьми случайны; показанные в книге действия и привычки (курение, алкоголь и т.п.) опасны для здоровья и не предназначены для лиц младше 18 лет.

*

©

Ронни Траумер, 2019. Все права защищены. Любое использование материалов книги без согласия автора запрещено.

8.2 Леся

Плохое предчувствие преследовало меня с самого утра, как тёмная тень, вцепившаяся в душу, не отпускающая ни на миг. Оно накрыло меня ещё в постели, когда я открыла глаза в полумраке комнаты, и воздух казался густым, тяжёлым, пропитанным тревогой. Сердце сжималось в комок, а в груди росло ощущение надвигающейся беды — холодное, липкое, как предрассветный туман. Я проснулась с тяжёлым сердцем, и ни малейшего желания прихорашиваться не было — зачем? Для кого? Всё, что осталось от той, кем я была с Марком, — лишь воспоминания, жгущие изнутри. Натянула серые брюки, белую блузку и бежевые балетки — безликая униформа, чтобы раствориться в толпе, стать незаметной, как серая мышь в огромном городе. Волосы собрала в тугой хвост, макияж и вовсе проигнорировала — зачем маскировать то, что и так видно? Зеркало отражало бледное лицо с тёмными кругами под глазами — следы бессонных ночей, полных слёз и кошмаров, где Слава преследовал меня, а Марк уходил, не оглядываясь. Я больше не та женщина, что сияла в изумрудном платье, танцуя в Берлине под его взглядом, полным любви. Та женщина умерла в Берлине, оставив лишь пустую оболочку — хрупкую, измотанную, готовую рухнуть от малейшего дуновения ветра.

Я вылетела из автобуса, как пуля, опаздывая на час. Проклятая авария на дороге — визг сирен, блеск мигалок, хаос из машин и людей — создала пробку, в которой время тянулось, как вечность, а моё сердце колотилось всё сильнее от страха, нарастающего с каждой минутой. Я сидела в душном салоне, уставившись в окно на неподвижный поток автомобилей, и мысли кружились вихрем: "Что скажет Марк? Как посмотрит?" Он и без того на грани из-за меня, а теперь ещё это опоздание. Я представляла, как его взгляд, полный гнева и боли, прожжёт меня насквозь, оставив ожог на душе. Но это было не самым страшным. Самое страшное ждало меня у входа в бизнес-центр — внезапное, как удар под дых.

Телефон зазвонил в кармане, вибрируя настойчиво, и я, не глядя на экран, ответила, уверенная, что это кто-то из офиса — может, Олег или даже Марк, чтобы отчитать за опоздание.

— Алло.

— Здравствуй, дорогая, — низкий, зловещий голос Славы парализовал меня, как удар тока, пронизывающий каждую клеточку тела. Я окаменела на месте, пальцы сжали телефон до боли, ногти впились в ладонь, оставляя красные следы. Не может быть. Этот голос — грубый, с хрипотцой, полный скрытой угрозы — я узнала бы его из тысячи, он преследовал меня в снах, в воспоминаниях о тех ночах, когда его кулаки оставляли синяки на моей коже. — Ждала моего звонка? — его тон сочился ядовитой насмешкой, как змеиный яд, медленно растекающийся по венам. — Вижу, что да. Рад, что ты жива и здорова… И так хорошо устроилась.

Мир вокруг замер: шум улицы, гул машин, шаги прохожих — всё отступило, оставив только эхо его слов в голове. Сердце забилось в горле, дыхание перехватило, а в груди вырос ком, мешающий вдохнуть. Как он нашёл мой номер? Как вышел на меня? Лёша... Конечно, Лёша. Эта встреча в Берлине была не случайностью — она была началом конца.

— Что тебе нужно? — мой голос дрожал, но я уже не видела смысла притворяться. Если он нашёл мой номер, значит, знает всё — знает, где я работаю, знает о Марке, знает, что я жива и пытаюсь жить новой жизнью. Страх сжал виски, как тиски, вызывая тошноту.

— Потерпи, дорогуша. Скоро встретимся. Жди. Я иду за тобой, — он бросил трубку с сухим щелчком, оставив меня в звенящей тишине, где эхом отдавались его слова, как приговор.

Ноги подкосились, я прислонилась к холодной стеклянной стене здания, хватая ртом воздух, которого вдруг не стало. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна, мир качнулся, как в лихорадке. Это не кошмар, это реальность — жестокая, неотвратимая. Слава нашёл меня. Сколько у меня времени? Час? День? Неделя? Бежать некуда — он везде, его сеть слишком широка, его влияние слишком велико. Спрятаться в захолустье, где мама и сын, — значит подставить их под удар, сделать мишенью. Я сделала всё, чтобы отрезать связь с тем местом: ездила разными маршрутами, платила наличными, обходила камеры, меняла телефоны, жила в постоянном страхе, оглядываясь через плечо. Но этого мало. Надо передать маме те крохи денег, что я скопила — жалкие сбережения, отложенные на чёрный день, — и продать колье — мой последний козырь, спрятанный в тайнике, подарок от прошлого, который я ненавидела, но хранила как страховку. Этот день настал — чёрный, как бездонная ночь. Их безопасность — главное, единственное, что имеет значение. А что будет со мной? Будь что будет. Я готова — к боли, к унижениям, к тому, что он сделает со мной. Но не с ними.

Но сначала я должна исчезнуть из офиса и разорвать все нити, связывающие меня с Марком. Если он подпишет заявление об увольнении, я получу расчёт — хоть какие-то деньги, чтобы передать маме. Если нет, уйду с пустыми руками, но уйду. Лишь бы Слава не добрался до Марка. Кто знает, что творится в голове этого мафиози? Его ревность, его ярость — они не знают границ, и если он узнает о нас, Марк станет следующей целью. Его тень уже нависла надо мной, холодная и удушающая, и я не могла допустить, чтобы она поглотила и Марка, чтобы его жизнь — яркая, успешная, полная будущего — оборвалась из-за моих ошибок.

Я вытерла слёзы рукавом блузки, чувствуя, как ткань намокает, и, собрав остатки воли в кулак, вошла в бизнес-центр. Лифт казался клеткой, поднимающей меня на эшафот, а каждый этаж — шагом ближе к неизбежному. Добравшись до рабочего места, поставила сумку на кресло, выпила стакан воды из кулера — холодная жидкость обожгла горло, но не уняла дрожь во всём теле, которая била мелкой дрожью, как озноб. Постучалась к Марку и вошла, чувствуя, как сердце бьётся в горле, готовое выскочить.

— Лебедева! — его голос резанул, как клинок, острый и беспощадный, а взгляд, полный ярости, пригвоздил меня к месту, заставив замереть. В нём плескалась буря — гнев, смешанный с болью, которая эхом отзывалась в моей душе. — Ты что…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Простите за опоздание, авария на дороге… — начала я, но он не дал договорить, его слова обрушились, как удар.

— Кто тебе разрешил говорить? — рявкнул он, и я вспомнила его властный тон, от которого в первые дни работы замирала душа, чувствуя себя маленькой и уязвимой. — Я неясно выразился, когда сказал не перебивать?

— Простите, — прошептала я, опустив глаза на пол, как в те времена, когда была просто его ассистенткой, а не женщиной, которую он любил.

— Выговор за опоздание, — в его голосе смешались ненависть и что-то ещё — надежда? боль? Я знала, на что он надеется: на то, что я сломаюсь, признаюсь, вернусь. Но не могла дать ему этого. Его жизнь важнее его чувств, важнее моего сердца, которое разрывалось на части.

"Спокойно, Леся," — шепнул внутренний голос, пытаясь удержать меня от пропасти. Я сглотнула ком в горле, подавляя слёзы, которые жгли глаза. Плакать буду потом, в одиночестве. Сейчас — только увольнение, только разрыв.

— Что насчёт моего заявления, Марк Андреевич? — я вложила в голос весь холод, на который была способна, хотя внутри всё кричало от боли, от желания броситься в его объятия.

Он встал медленно, его глаза сузились, и в них мелькнула искра — та самая, что когда-то зажигала меня изнутри, заставляла таять от одного взгляда.

— Я даю тебе последний шанс передумать, — его голос был твёрдым, но в нём дрожала мольба, искренняя, разрывающая душу.

— Я не передумаю, — отрезала я, стараясь не смотреть в его глаза. Если посмотрю, рухну — утону в их глубине, в той любви, которую видела там раньше.

— Леся, — он шагнул ближе, и его голос стал мягче, почти умоляющим, проникающим в каждую клеточку. — Скажи, что происходит? Правда.

Я задохнулась от его близости — его запах, терпкий и мужественный, окутал меня, как воспоминание о наших ночах; его тепло, излучаемое телом, манило прикоснуться; его губы, которые я так любила целовать, были так близко. Воспоминания о наших утрах, о его руках, ласкающих меня нежно, о наших завтраках, когда мы смеялись, как дети, забыв о мире, хлынули потоком, грозя утянуть меня в пропасть. Слёзы жгли глаза, горло сжалось, а сердце билось так сильно, что казалось, он слышит его. "Нельзя, Леся!" — взревел разум, напоминая о Славе, о угрозе. Я сжала кулаки, чтобы не броситься к нему, ногти впились в ладони, принося реальную боль, чтобы заглушить душевную.

— Ничего не происходит. Я уже всё сказала, — мой голос был ледяным, но внутри всё горело, как в аду.

Он стиснул челюсти, мышцы на лице напряглись, и вдруг прижал меня к стене — резко, но не грубо. Его близость была невыносима — я чувствовала жар его тела сквозь ткань одежды, видела боль в его глазах, смешанную с отчаянием. На миг я замерла, дыхание сбилось, а тело предательски отозвалось на его прикосновение, вспыхнув воспоминаниями о страсти. Но, собрав остатки сил, сделала то, чего моё сердце не хотело — то, что разрывало меня на части.

— Отпусти! — почти крикнула я, толкнув его в грудь. Он не шелохнулся, как гранитная стена, его хватка была крепкой, но не причиняющей боли. "Давай, Леся, ты сможешь," — подбодрила я себя и толкнула снова, сильнее, вкладывая в это всю злость на судьбу, на Славу, на себя. — Не трогай меня! До тебя не доходит? Я не хочу иметь с тобой ничего общего! Я никогда ничего к тебе не чувствовала! Мне нужны были только твои деньги и статус, но есть мужчины побогаче и повлиятельнее. Подпиши это чёртово заявление, или я уйду так!

Его глаза потемнели, как ночное небо перед бурей, в них бушевали ярость и боль — такая глубокая, что я едва не сломалась, не закричала правду. Я видела, как его губы дрожат, как кулаки сжимаются, и это ранило меня сильнее, чем что-либо. Я не выдержала, вырвалась из кабинета и, задыхаясь от слёз, которые хлынули потоком, вбежала в туалет. Сползла по стене на холодный кафель, разрыдавшись, как ребёнок — громко, надрывно, не сдерживая рыдания, которые рвались из груди. Слёзы текли по щекам, горячие и солёные, смачивая блузку, а тело тряслось от спазмов. Он простит. Когда-нибудь поймёт и простит, поймёт, что я сделала это ради него. А если нет, пусть ненавидит меня вечно, но останется жив — здоровым, успешным, счастливым с кем-то другим. Господи, за что мне это? Где я так согрешила? Почему я должна терять его, зная, что люблю сильнее жизни, что без него мир тускнеет, становится серым и пустым? Не надо было поддаваться чувствам, не надо было начинать эти отношения. О чём я только думала? О счастье, которое длилось миг, а теперь приносит только боль?

Я умылась ледяной водой, чувствуя, как она обжигает кожу, пытаясь смыть следы слёз, красные глаза, опухшие веки. Зеркало отражало разбитую женщину, но я заставила себя выпрямиться, нацепить маску спокойствия. Вернулась к столу, чувствуя, как ноги подкашиваются. "Зачем ты ещё здесь, Леся?" — спрашивала я себя, но ответа не было — только пустота внутри. Погрузившись в работу — звонки, письма, графики — я пыталась заглушить боль, но она пульсировала в каждой клетке, как открытая рана. Двери лифта открылись с тихим звоном, и на этаж вышел Юрий Иванович — без своей привычной улыбки, с хмурым лицом, которое обычно было добрым и открытым.

— Добрый день, Леся, — его голос был тихим, почти скорбным, как на похоронах. Он подошёл к столу и достал из папки лист бумаги, его движения были медленными, неохотными.

— Это увольнение? — я затаила дыхание, надежда вспыхнула в груди, как искра в темноте. Он кивнул, и я мысленно выдохнула с облегчением — наконец-то. Марк понял, отпустил. Подписала, не глядя, чувствуя, как гора падает с плеч, освобождая место для новой тревоги — но хотя бы одной меньше.

— Прости меня, Леся, — сказал он с таким сожалением, что я замерла, сердце снова сжалось.

— За что? — я подняла взгляд, и в его глазах увидела тень вины, глубокую и искреннюю. Кинула взгляд на бумагу, и сердце остановилось, кровь застыла в жилах. "Расписка… я, Алеся Лебедева, обязуюсь отработать долг в размере двухсот тысяч долларов…" Юрий Иванович вырвал лист из моих рук, но я успела понять: это не увольнение. Это ловушка — хитрая, подлая, рассчитанная.

— Что это? — мой голос дрожал, слёзы снова подступили к глазам, жгучие и неконтролируемые. — Юрий Иванович, это шутка? Я ничего не брала! Ни копейки!

— Прости, — только и сказал он, его плечи поникли, прежде чем скрыться в кабинете Марка, оставив меня в полной растерянности, с гулом в ушах, как после взрыва.

Я осталась одна, в полной растерянности, с гулом в ушах, где эхом отдавались слова расписки. Что я только что подписала? Какой долг? Что задумал Марк — месть за мои слова, за то, что я оттолкнула его? Или он знает больше, чем я думаю, раскопал моё прошлое? Мысли вихрем закружились, смешиваясь со страхом перед Славой, который уже дышит мне в затылок, его дыхание ощущается на коже, как холодный ветер. Если Марк втянет меня в свои игры, Слава найдёт его — через меня, через эту связь. И тогда всё, что я делала, чтобы защитить его, будет напрасным — его жизнь, его мир рухнут из-за меня. Что скрывается за этой распиской? И как далеко зайдёт Марк, чтобы удержать меня, не понимая, что этим он подставляет нас обоих под удар? Время истекает, тикает, как бомба, а я в ловушке — между прошлым, которое гонится за мной с неумолимой яростью, и мужчиной, которого я люблю, но должна потерять, чтобы спасти. Эта ловушка сжимается, душит, и я не знаю, как из неё выбраться, не потеряв всё.

8.3 Марк

— Подписала? — сразу спросил я, когда дверь моего кабинета скрипнула, и в проём шагнул Юрий, мой верный юрист, с усталым блеском в глазах. Он выглядел измотанным — лёгкие морщины вокруг глаз углубились, а плечи слегка сутулились, как будто ноша, которую он нёс, была слишком тяжёлой не только физически, но и морально. Я сидел за столом, пальцы барабанили по полированной поверхности, а внутри всё кипело от смеси предвкушения и вины — острой, как игла, вонзающаяся в сердце.

— Да, — ответил он как-то грустно, почти с ноткой сожаления, которая резанула меня неожиданной остротой. Он аккуратно положил договор на полированный стол передо мной, его пальцы слегка дрожали — видимо, он чувствовал, что это не просто бумага, а бомба с часовым механизмом, готовая взорваться в любой момент и разнести чьи-то жизни в клочья. В воздухе повисла тишина, тяжёлая, как свинец, пропитанная невысказанными вопросами и моим собственным напряжением. Я смотрел на документ, но видел не буквы, а Лесю — её глаза, полные боли, её губы, шепчущие ложь о чувствах. Это было местью, но почему тогда внутри росло это проклятое сомнение?

— Отлично, спасибо. И ещё: настаиваю, чтобы этот договор остался строго между нами, — я посмотрел на него серьёзно, пронизывая взглядом, чтобы подчеркнуть вес слов. Мои глаза встретились с его — в них мелькнула тень колебания, но я не дал ей разрастись. Это моя тайна, моя игра, и никто не должен вмешиваться.

— Конечно, Марк Андреевич, — он чуть замешкался, переминаясь с ноги на ногу, и вдруг спросил: — Можно узнать... зачем вы так с ней? — Юрий уставился в мои глаза, ища хоть намёк на объяснение. Его голос был тихим, почти осторожным, как будто он ступал по минному полю. Мы были в хороших отношениях — он знал меня не один год, видел, как я строю империю, но сейчас в его взгляде сквозила жалость, смешанная с недоумением. Но я не собирался делиться своими демонами с юристом, даже если он был надёжным. Это моя война, моя боль, моя любовь, переродившаяся в одержимость.

— Нет! — отрезал я твёрдо, как удар ножа, чувствуя, как в груди вспыхивает раздражение. Мои слова повисли в воздухе, острые и окончательные. Юрий кивнул, опустив взгляд, и повернулся к двери. — Можете быть свободны, Юрий Иванович. Благодарность перечислю вам на карту.

Дверь закрылась с тихим щелчком, оставляя меня наедине с эхом моих мыслей — громким, навязчивым, как барабанная дробь в голове. Я откинулся в кресле, чувствуя, как кожа скрипит подо мной, и уставился в потолок, где лампы отражались холодным светом. Всё шло по плану, но почему тогда внутри росло это гнетущее чувство? Как будто я не мстил, а сам себе рыл яму. Нет, Марк, соберись. Она заслужила это — её слова, её бегство, её ложь. Я схватил телефон и набрал главного бухгалтера, пальцы дрожали от адреналина. Сердце стучало чаще — план входил в финальную фазу, и от этого внутри разливалось странное возбуждение, смешанное с горечью.

— Марк Андреевич? — раздался слегка хриплый женский голос после первого гудка. Дарья — настоящая жемчужина, молодая, но с хваткой акулы. Несмотря на её юный возраст — всего двадцать восемь, — она была лучшей в своём деле, способной спрятать следы в финансовом лабиринте так, что даже самые дотошные аудиторы не найдут ни ниточки. Её голос был уверенным, но с лёгкой ноткой усталости — наверное, работала допоздна, как всегда.

— Дарья, вы выполнили мою просьбу? — спросил я, и довольная улыбка невольно расползлась по моему лицу, хотя в груди всё ещё жгло от сомнений. Я представлял, как Леся узнает, как её мир рухнет — и это приносило странное удовлетворение, как глоток виски после долгого дня.

— Да, Марк Андреевич. Сумма перечислена на новую карточку, счёт открыт задним числом — в том банке, о котором вы знаете. Документы отправить по почте или распечатать и передать вашей помощнице? — её тон был деловым, но в нём сквозила лёгкая осторожность, как будто она чувствовала подвох в этой операции.

— Нет-нет. Распечатайте и принесите мне в кабинет, — ответил я быстро, не давая ей времени на размышления. Документы не должны попасть к Лесе раньше времени. Не хочу портить сюрприз — этот сладкий момент, когда её мир рухнет, когда она поймёт, что в ловушке. Я представил её лицо — бледное, с расширенными глазами, полными ужаса, — и внутри вспыхнула искра триумфа, но тут же угасла, сменившись уколом совести. Что я творю? Это любовь или безумие?

— Я поняла, Марк Андреевич.

Всё, Леся. Теперь ты в моей ловушке, и никуда не денешься. Ты так уверенно твердила, что тебе интересны только мои деньги? Что ж, вот они, твои деньги — двести тысяч долларов, перечисленные на твой счёт задним числом, с поддельными следами, которые никто не разоблачит. А отрабатывать их будешь своим телом — когда, где и как мне вздумается. Каждый раз, когда я буду обладать тобой, я буду шептать твои же слова, как проклятие: "Мне нужны были только твои деньги и статус". Это будет твоя вечная пытка, напоминание о твоей ошибке, о том, как ты плюнула мне в душу. Но в глубине души я знал: это не только месть. Это способ удержать тебя, потому что без тебя мир пуст — холодный, без цвета, без смысла. Я люблю тебя, Леся, но твоя ложь сделала меня монстром.

Только собрался нажать кнопку на интеркоме, чтобы вызвать помощницу и обсудить следующие шаги, как зазвонил мобильник — вибрация прошла по столу, как электрический разряд. Кирилл. Сердце ёкнуло — надеюсь, с хорошими новостями, иначе весь план пойдёт прахом, рухнет, как карточный домик. Я схватил телефон, пальцы скользнули по экрану.

— Да, Кирилл!

— Марк, я, кажется, нащупал жирную нить к той самой организации. Все следы ведут в Питер. Мне нужно уехать на какое-то время. На своём месте оставлю Михаила — он справится безупречно, — его голос был возбуждённым, с ноткой охотничьего азарта, который я так ценил в нём.

— Без проблем. Перечислю деньги на расходы. Делай, что считаешь нужным. А что насчёт слежки за Алесей? — я должен знать каждый её шаг, каждое дыхание. Она — ключ к чему-то большему, чем просто месть. Её тайны — это головоломка, которую я разберу по частям, даже если это сломает меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Человек за ней следит со вчерашнего вечера. Пока ничего не докладывал. Я распоряжусь, чтобы отчёты шли прямо тебе во время моего отсутствия.

— Отлично. Жду новостей. И, Кирилл, пусть твои парни остаются в тени, — я никогда не отпускал охрану. Сын миллиардера, место в "Форбс" — это требует бдительности, постоянной, как тиканье часов. Но с детства ненавидел этих теней в чёрных костюмах, маячащих на виду, как напоминание о паранойе отца. Они должны быть невидимками, призраками, невидимыми для всех, кроме меня.

— Конечно, как всегда, — он попрощался, и связь прервалась с лёгким писком.

Через пару минут в интеркоме раздался любимый голос секретарши, оповещающий о приходе Дарьи — спокойный, профессиональный, как всегда. Она вошла — худенькая, с чёрными волосами в короткой стрижке, которая подчёркивала её острые черты лица, протянула папку с документами. Её глаза скользнули по мне с лёгким любопытством, но она молча удалилась после моего "спасибо", не задавая вопросов. Профессионал до мозга костей — именно за это я её ценил.

Я вызвал Лесю пять минут назад — и она не торопится. Девушка явно тянет время, проверяя нервы, заставляя меня ждать, как в каком-то садистском танце. Хотел нажать кнопку снова, но дверь распахнулась без стука, с грохотом, эхом отразившимся от стен. В кабинет ворвалась Леся — вихрь ярости и красоты, с глазами, пылающими ненавистью, как два зелёных пламени. Её волосы были собраны в хвост, лицо бледное, без макияжа, но даже в этом простом виде она была ослепительна — хрупкая, но сильная, как дикий цветок, который не сломать.

— Присядь, — приказал я спокойно, видя, как она застыла у двери, словно готовая к бегству, плечи напряжены, кулаки сжаты. Она подошла с ненавидящим взглядом, который резал по живому, села напротив, скрестив руки на груди, как щит от меня, от всего мира.

— Вот, ознакомься, — я протянул договор, чувствуя, как пульс ускоряется. Она пару секунд сверлила меня холодным взглядом, полным презрения, потом резко вырвала бумагу из моих рук и начала читать. — Вслух читай, — добавил я приказным тоном, откинувшись в кресле, скрестив руки. Хотел насладиться зрелищем: как её уверенность тает, как маска сползает с лица, обнажая истинные эмоции.

Леся окинула меня очередным взглядом, полным яда — острого, как кинжал, — устало вздохнула и начала читать вслух, её голос был ровным, но с лёгкой дрожью, выдающей внутренний хаос. Я наблюдал, упиваясь каждым изменением: от дерзкой уверенности к растерянности, от растерянности — к чистому ужасу. Её лицо побелело, губы задрожали, пальцы сжали бумагу так, что она смялась.

«

Расписка. Я, Алеся Лебедева, обязуюсь отработать долг в размере двухсот тысяч долларов. Я добровольно вступаю в полное распоряжение господина Марка Андреевича Орлова и соглашаюсь выполнять все его распоряжения в течение года. В случае невыполнения данного договора я обязываюсь возвратить долг в двойном размере в течение двадцати дней со дня отказа от своих обязанностей...»

Она не дочитала — зря. Мелкий шрифт скрывал настоящие жемчужины: детали, которые сделают её жизнь адом — полная подчинённость, отсутствие права на отказ, штрафы за неповиновение. Леся подняла глаза, полные слёз, но с усилием прогнала их, покачав головой. Гордая. Это только заводит меня сильнее — её сила, её упрямство, которое я сломаю, но не уничтожу.

— Ты не можешь... это рабство! Это незаконно! — взорвалась она, голос эхом отразился от стен, полный отчаяния и гнева.

— Могу, Леся. Я всё могу. Ты подписала — и точка. Обсуждению не подлежит, — я улыбнулся лукаво, чувствуя вкус победы на языке, сладкий и горький одновременно.

— Ты обманул меня! Я никаких денег не брала у твоей компании!

Не переживай, детка. Я обо всём позаботился. Каждый шаг был рассчитан — фальшивые переводы, поддельные отчёты, всё, чтобы сделать это реальным в глазах закона.

— Брала, — сказал я и швырнул на стол зелёную папку, как приговор, полный доказательств. — Там всё: когда, куда, сколько. Подробно.

Она схватила папку, открыла дрожащими руками. Я снова наблюдал за метаморфозой: шок, неверие, отчаяние. Её лицо побелело ещё сильнее, губы задрожали, слёзы всё же прорвались, катясь по щекам. Аргументы кончились, любовь моя. Ты в моей паутине, и нити слишком крепкие, чтобы порвать.

— Зачем, Марк? — прошептала она, закрывая папку и бросая её обратно на стол с лёгким стуком. Голос сломался, как хрупкий хрусталь, полный боли, которая эхом отзывалась во мне.

— Затем, что не стоит играть со мной, Алеся Лебедева! Такие игры не остаются безнаказанными. И впредь учись читать, что подписываешь. На сегодня свободна. Не пытайся бежать — я найду тебя раньше, чем ты шагнёшь за порог. Договор и документы возьми с собой. Изучи внимательно. Пойми, что тебя ждёт: год в моей власти, год ада... или рая? — она слушала, стараясь сдержать дрожь, но тело выдавало — страх пульсировал в каждой вене, в каждом вздохе.

— Ты монстр! Я тебя ненавижу! Ты понятия не имеешь, на что подписался, — выпалила она, вставая и направляясь к двери. Её слова повисли в воздухе, как угроза, острая и загадочная. Что она имела в виду? Ещё одна тайна в этой игре? Ещё один слой лжи, который я должен разоблачить?

— И я тебя люблю, милая, — бросил я вслед, чувствуя, как слова жгут горло. Дверь захлопнулась с громким ударом, эхом отразившимся в пустоте кабинета. Я чувствовал себя отвратительно — смесь триумфа и вины разъедала изнутри, как кислота, оставляя горечь. Это победа? Или я только что разрушил то, что любил больше всего? Но отступать поздно. С сегодняшнего дня Леся моя. Целиком. Но эта её фраза... она сеет сомнения, как семена в плодородную почву. Что скрывается за её глазами? Организация? Прошлое? Интрига только начинается, и я не остановлюсь, пока не узнаю правду, даже если она уничтожит нас обоих.

8.4 Леся

Я вышла из кабинета Марка в состоянии, близком к истерике — ярость кипела во мне, как вулкан, готовый взорваться в любой момент, извергая лаву боли и гнева. Сердце колотилось так яростно, что казалось, оно вот-вот разорвёт рёбра и вырвется наружу, а в ушах стоял гул, как от надвигающейся бури. Как он мог так поступить? Подсунуть эту проклятую расписку под видом увольнения, заманить в ловушку долга, которого никогда не было? Его глаза, полные холодного триумфа, его улыбка — лукавая, как у хищника, поймавшего добычу, — жгли меня изнутри, оставляя ожоги на душе. Я сунула документ в папку, а ту в сумку, чувствуя, как бумага жжёт пальцы, как напоминание о предательстве, и быстрым шагом скрылась за створками лифта, чувствуя, как стены здания сжимаются вокруг меня, давя на грудь, не давая вздохнуть. Не хочу его видеть, не хочу дышать одним воздухом с ним — с этим мужчиной, которого я любила так сильно, что готова была умереть за него, а теперь он стал моим тюремщиком. Он не понимает, что подписал себе приговор. Если с ним что-то случится из-за меня, из-за Славы, я не переживу — вина раздавит меня, как пресс, оставив лишь пустую оболочку. Я сама задушу его первой… или себя. Этот хитрец провернул всё так грамотно: открыл счёт задним числом, перевёл деньги, подговорил юриста — всё продумано, как шахматная партия, где я — всего лишь пешка. Как же он меня взбесил! Ничего, дома я разберу этот договор по косточкам, найду лазейку, чтобы вырваться. Должен быть выход. Должен — иначе я сойду с ума в этой клетке, которую он для меня построил.

Я вылетела из здания, как из тюрьмы, и побежала к остановке, чувствуя, как ветер хлещет по лицу, острый и холодный, смешиваясь с солёными слезами, которые жгли кожу, как кислота. Слёзы текли неудержимо, размывая мир вокруг — огни города, лица прохожих, шум машин — всё сливалось в размытое пятно отчаяния. Нужно срочно заехать домой, взять колье, снять все деньги и отправить маме. Может, удастся договориться с водителем автобуса — он передаст конверт, и они будут в безопасности хотя бы на время, пока я не придумаю, как спасти нас всех. В автобусе, пока город проплывал за окном в размытом пятне — серые здания, мигающие неоновые вывески, толпы людей, спешащих по своим делам, — я залезла в телефон, пальцы дрожали на экране, скользили по стеклу, оставляя мокрые следы от слёз. Искала ломбард поблизости — от дома или по пути к вокзалу. К счастью, нашла один, с хорошими отзывами, но радость была недолгой: каждая минута приближала Славу, его тень уже витала где-то рядом, шепча угрозы в ухо, заставляя озираться по сторонам, искать в толпе знакомые лица — его людей, его глаз. Страх сжимал горло, как невидимая рука, не давая вздохнуть полной грудью, а в голове пульсировала одна мысль: "Беги, Леся, беги, пока не поздно".

Дома я переоделась в чёрный спортивный костюм — удобный, не сковывающий движения, обула кеды — чтобы быть готовой бежать, если придётся, если вдруг услышу шаги за дверью или увижу тень в окне. Засунула в рюкзак всё необходимое: документы, фальшивые и настоящие, немного еды — батончики, бутылку воды, конверт с деньгами — тонкий, но такой тяжёлый от ответственности. Колье в кармане жгло, как напоминание о прошлом — подарок от Славы, символ моей глупости, моей ловушки, когда я думала, что его "любовь" — это безопасность, а не цепи. Камни сверкали холодно, отражая свет лампы, и я ненавидела их — за то, что они связывали меня с ним, за то, что теперь от них зависела жизнь мамы и сына. Я побежала в ломбард, сердце стучало в унисон с шагами — быстрыми, отрывистыми, эхом отдающимися в пустых улицах, где вечерний город уже окутывался сумерками, а фонари зажигались один за другим, как глаза хищников в темноте.

— Сколько??? — я ошарашенно уставилась на низенького старичка за стеклом, его слова ударили, как пощёчина, острая и унизительная, оставив жжение на щеках.

— Девушка, вы понимаете: никаких гарантий, что это не краденое. Это всё, что я могу предложить. Соглашайтесь или забирайте, — его голос был усталым, но твёрдым, глаза подозрительно щурились, изучая меня, как товар на прилавке. Он сидел за потрёпанной стойкой, окружённый витринами с часами, кольцами и гаджетами — чужими историями, чужими трагедиями.

— Но это подарок, — прошептала я, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза, горячие и неудержимые, катясь по щекам. Колье стоило в три раза дороже — я помнила цену, которую Слава хвастливо называл, когда дарил его, с ухмылкой, полной превосходства. Это был мой последний шанс, моя подушка безопасности, а теперь она таяла, как снег под солнцем.

— Знаете, сколько таких "подарков" здесь пытаются сбагрить? — он снял очки, протёр их тряпкой и посмотрел на меня с жалостью, которая только усилила мою боль, сделала её острее, как нож в ране. Его глаза, выцветшие от лет, видели слишком много таких, как я — отчаянных, сломленных, ищущих спасения в чужих вещах. — Ладно, накину пару тысяч сверху. Больше не могу, простите.

Я увидела в его глазах отражение своей отчаянности — бледное лицо, дрожащие руки, слёзы, которые я пыталась смахнуть рукавом. Это сломило меня окончательно, но я кивнула, взяла деньги — смятые купюры, пахнущие чужими руками, — бормоча "спасибо" сквозь слёзы, которые душили, не давая говорить. Хорошего вечера? Какое там. Вечер был пропитан страхом — густым, вязким, как туман, обволакивающим всё вокруг, заставляющим озираться на каждый шорох.

По пути к вокзалу остановилась у банкомата — холодный металл экрана отразил моё лицо, искажённое усталостью и слезами. Сняла всё до копейки — сумма приличная, но на побег — жалкие крохи, которые растают, как дым. На продукты, одежду для мамы и сына хватит на пару месяцев, плюс выручка от колье — скудная, но лучше, чем ничего. А дальше? Что-нибудь придумаю. Или нет — судьба решит. За себя не боюсь — протяну на хлебе и воде, буду работать где угодно, прятаться в тени. Главное — они. Мои родные, моя единственная опора в этом аду, где каждый день — борьба за выживание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Хотела позвонить маме сразу, но передумала: лучше сначала передать деньги, чтобы не рисковать. Водитель автобуса согласился — не за спасибо, конечно, его глаза блеснули жадностью, когда я сунула ему купюру. В наше время никто не помогает просто так — все эгоисты, лицемеры, гоняющиеся за деньгами и статусом, надевающие маски счастья, а внутри — пустота, холодная и бездонная. Люди забыли, зачем дана жизнь: любить, помогать, жить с душой, а не прожигать время в погоне за миражами — роскошью, властью, иллюзией успеха. На старости они будут жалеть, глядя в пустоту, вспоминая упущенные моменты, а я… я уже жалею. О каждой минуте с Марком, о каждой лжи, которую произнесла, о том, что не могу защитить тех, кого люблю, не могу просто обнять сына, почувствовать его маленькие ручки на своей шее, услышать его смех — чистый, как ручеёк в лесу.

Набрала номер мамы, сердце сжималось от тоски, от желания услышать её голос, как в детстве, когда она укачивала меня, шепча сказки. Сказать правду или соврать? Её слабое сердце не выдержит правды — оно и так трепещет от забот, от одиночества в том далёком городке.

— Алло! — её голос, тёплый, как объятия, мгновенно растопил лёд внутри, но слёзы всё равно хлынули, горячие и неудержимые.

— Мамочка, как дела? — я так скучала, так хотела утонуть в её руках, почувствовать запах домашнего пирога, обнять сына, услышать его смех, его вопросы: "Мама, когда ты приедешь?"

— Всё хорошо, доченька! Давид — молодец, помогает во всём, болтает на своём, поёт из мультиков, — её слова резанули по сердцу, и я едва сдержала рыдания. Мой мальчик растёт без меня, учится ходить, говорить, смеяться — а я даже не вижу этого, не могу поцеловать его в макушку, вдохнуть его детский запах.

— Мам, я в командировку. На неопределённое время. Крупный контракт, нужно быть с директором, — ложь жгла горло, как раскалённый уголь, но я проглотила её, заставив звучать убедительно. — Отправила конверт с деньгами через водителя автобуса. На пару месяцев хватит, потом ещё пришлю.

— Леся, у тебя точно всё хорошо? — её интуиция матери била в цель, проникая сквозь расстояние, и я почувствовала, как слёзы текут по щекам, капая на экран телефона.

— Конечно, мам. Просто устала, много работы, мало сна, — на самом деле, кошмары мучают каждую ночь: Слава, его кулаки, Марк с презрением в глазах, кровь на полу, тьма, которая поглощает всё.

— Береги себя, доченька. Питайся хорошо. Мы тебя любим.

— И я вас. Сообщи, когда конверт заберёшь. Поцелуй Давида, — я отключилась, чувствуя, как мир рушится вокруг, как земля уходит из-под ног.

Когда это кончится? Когда я смогу спать без страха, без видений, где Слава хватает меня за горло, а Марк смотрит с презрением, отвернувшись? Почему так? Живёшь тихо, никого не трогаешь, стараешься быть хорошей — и вдруг судьба бьёт под дых, превращая тебя из наивной девочки в женщину, сражающуюся с демонами прошлого и настоящего. А если Слава уже знает про Марка? Если его люди следят, прячась в тенях, фиксируя каждый шаг? Что, если моя ложь только ускорит катастрофу, сделает её неизбежной? С такими мыслями, утопая в слезах, которые жгли глаза и душили горло, я приехала домой, приняла душ — горячая вода стекала по телу, смывая пот и страх, но не облегчая боль в душе, — и свалилась на кровать, как мешок картошки. Усталость и эмоции взяли верх, едва голова коснулась подушки, как я провалилась в сон — тяжёлый, беспокойный. Но даже там меня ждали кошмары: тени Славы, ползущие по стенам, гнев Марка, как молния в темноте, крик сына, эхом отдающийся в пустоте. Что принесёт завтра? Спасение или конец? Я знала одно: время истекает, тикает неумолимо, и тайны вот-вот вырвутся на свободу, уничтожая всё на пути — мою жизнь, мою любовь, мою надежду.

Глава 9. Следующий шаг.

9.1 Леся

Я проснулась рано, а если вспомнить прошедшие ночи, то это я ещё долго спала — обычно кошмары будили меня задолго до рассвета, оставляя в холодном поту и с колотящимся сердцем. Разбудил меня, собственно, странный сон: будто я еду на дорогой иномарке, гладкой и мощной, с кожаным салоном, пропитанным ароматом новой машины и роскоши. У меня на заднем сидении красуется большая сумка, набитая деньгами — пачки купюр, хрустящие, зелёные, как символ свободы, которую я так отчаянно ищу. На большой скорости по ровной дороге гоню автомобиль, почему-то ярко-красного цвета — алого, как кровь, как страсть, как опасность. Ветер врывается в открытое окно, принося запах асфальта, нагретого солнцем, и адреналина, который бурлит в венах, заставляя кожу покалывать. Сердце стучит в унисон с мотором — мощным, рычащим, как зверь, выпущенный на волю, а в зеркале заднего вида маячит тень преследователя: чёрный внедорожник, массивный и угрожающий, всё ближе, всё настойчивее, его фары сверкают, как глаза хищника в темноте. Я жму на газ, ветер хлещет по лицу, развевая волосы, а страх смешивается с эйфорией — я лечу вперёд, но знаю, что это не конец, что погоня неизбежна.

Куда я так летела, да ещё с такими деньгами, остаётся только самой додумывать: это всего лишь сон, плод разыгравшегося воображения, подстёгнутого реальными страхами. А вот чёрный автомобиль за мной может быть вполне реальным — тенью из прошлого, которая вот-вот материализуется. Слава, скорее всего, следит за мной, его люди могли быть повсюду: в толпе на улице, в машине за углом, в отражении витрины. Странно, что он ещё не объявился на моём пороге — не постучал в дверь среди ночи, не схватил за руку на улице. Может, наслаждается моей паникой, как охотник, загоняющий добычу в угол, наблюдая, как она мечется, теряя силы? Эта мысль сжимает грудь, как тиски, заставляя дыхание стать прерывистым, коротким, как будто воздух в комнате стал разреженным, а стены — ближе, давя на меня со всех сторон. Я села в постели, обхватив колени руками, и уставилась в темноту, где тени плясали на стенах, напоминая о надвигающейся буре.

Нехотя встала с тёплой кровати: на часах только пять утра, за окном ещё царила ночь, пронизанная холодом осени, а в комнате витал запах кофе из кухни — вчерашний, остывший, но успокаивающий. Умылась ледяной водой, чувствуя, как она обжигает кожу, прогоняя остатки кошмара, оставляя покрасневшие щёки и ясность в голове — холодную, как вода из крана. Приготовила одежду на сегодняшний день — простую, неприметную: серые брюки, белую блузку, чтобы слиться с толпой, не привлекать внимания. Взяв кружку с горячим кофе — ароматный, крепкий, с лёгкой горечью, как моя жизнь сейчас, — уселась на свой старенький диван, обитый потрёпанным вельветом, который помнил лучшие времена. Аромат кофе обволакивал, как утешение, тёплый и знакомый, но оно было ложным — внутри всё равно бушевала буря, не давая расслабиться. Раз уж время есть, то изучу договор и документацию из банка: эти бумаги жгли руки, как раскалённые угли, полные яда, и я откладывала их, но теперь откладывать нельзя — нужно знать врага в лицо.

За полчаса я прочла весь этот ужас два раза, и всё равно не могла поверить глазам — слова плясали перед глазами, как насмешка судьбы. Марк купил меня, он купил моё тело, это не рабство, это хуже — это унижение, полное подчинение, где я становлюсь вещью, игрушкой в его руках. То, что любимый мною мужчина собирается сделать со мной в течение года: это чудовищно — каждое предложение в договоре резало по живому, вызывая тошноту, которая подкатывала к горлу, и слёзы, которые жгли глаза, капая на страницы. Связывание, покорность, приказы — БДСМ, одним словом, но без согласия, без любви, только с гневом и местью. А мелкий шрифт — это вообще ад: переезд в его дом, хождение без белья по его прихоти, молчание до разрешения говорить, наказания за "плохое поведение" — взаперти, как в клетке. Каждое слово было как удар хлыстом по душе, вызывая волну отвращения и страха, который сжимал виски, заставляя голову гудеть. Как он мог? Тот Марк, который шептал "моё солнышко" по несколько раз в день, его голос тогда был мягким, как шёлк, обволакивающим душу, успокаивающим все страхи? Тот, кто любил меня до потери сознания, доводя до пика, где мир исчезал в вихре ощущений — его прикосновения, нежные и страстные, его дыхание на моей коже? Тот, кто был нежен и ласков, у которого ни разу за время, проведённое вместе, не вырвалось ни одного плохого слова в мой адрес? Не верю, что он может быть способен на такое! Это как если бы солнце внезапно погасло, оставив мир в вечной тьме, холодном и безжалостном.

Не исключаю, что люди способны даже на большее — я видела, как добрые лица превращаются в маски монстров, как любовь корёжит ревность, но не Марк. Разве человек, который любит, может причинить вред любимому? Я так не думаю — любовь должна исцелять, а не разрушать. Или любовь слепа, и я просто не видела монстра под маской, не замечала тени в его глазах? Эта мысль терзала, как шипы, впивающиеся в сердце, заставляя кровоточить каждую минуту. "А что ты, собственно, о нём знаешь, Леся?" — спросила саму себя, глядя в пустоту комнаты. Я ведь ничего не знаю ни о его семье, кроме того, кто его отец — влиятельный магнат, чья тень нависла над всем, — ни о его прошлых отношениях, вообще ничего о его прошлом. Может, там скрыты тени — предательства, потери, которые сделали его таким, способным на эту жестокость? "Он о тебе тоже ничего не знает": шепнул мне мой внутренний голос, ехидный и правдивый. Но это другое: у меня есть причины скрывать своё прошлое и даже настоящее — Слава, его кулаки, его угрозы, мой сын, которого я прячу, как сокровище. Не зря его монстром в офисе называют — шепотки в коридорах, взгляды коллег, полные страха. Правда, Оксана говорила, что босс в последнее время смягчился, ни на кого не наезжает, не кричит и всем всегда доволен — улыбается, шутит, как будто мир стал ярче. Может, это я изменила его? Мои прикосновения, моя любовь растопили лёд? Или это была лишь иллюзия, и теперь маска спала, обнажив истинное лицо — холодное, расчётливое, безжалостное?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В этом чёртовом договоре мелким шрифтом написано, что я полностью должна ему подчиняться и без сопротивлений выполнять все его прихоти. А прихоти там такие, что глаза на лоб лезли, пока читала: покорность, связывание, подчинение — слова, которые вызывали мурашки по коже, холодный пот на спине. БДСМ, одним словом, но не по взаимному согласию, а как наказание, как способ сломать меня. А ещё я должна переехать в его дом — в тот большой, холодный особняк, где раньше чувствовала себя в безопасности, а теперь он станет тюрьмой; ходить без белья, когда он будет это приказывать — унижение, которое жжёт щёки даже от мысли; молчать, пока он не разрешит говорить — как будто я вещь, без голоса, без воли. А если я буду плохой девочкой — да-да, так и написано в официальном договоре, эти слова вызвали тошноту, — то буду сидеть взаперти, пока он не подсчитает, что мой срок отбывания наказания закончился. Каждое предложение было как удар хлыстом по душе, вызывая волну отвращения и страха, который сжимал горло, не давая вздохнуть. Что, если это не шутка? Что, если Марк всегда был таким, а я просто не видела — ослеплённая любовью, его улыбками, его лаской?

А то, что я это подписала — слепо, в спешке, в надежде на свободу, — закрывает мне полностью путь отступления. Нет, это шутка, он просто издевается, он просто хочет напугать меня, заставить вернуться. Не верю: это же Марк, мой любимый Марк — тот, кто носил меня на руках, шептал признания в любви под звёздами Берлина. Или тот Марк был иллюзией, а этот — настоящим, скрытым под слоем обаяния? Нет! Нет! Нет! — кричало внутри, но сомнения росли, как сорняки в саду души.

В документах из банка ничего страшного: на моё имя открыт счёт недельной давности, внушительная сумма поступила на счёт два дня назад — цифры на бумаге казались насмешкой, холодными и безжалостными, — и другие формальности, бюрократические мелочи, которые делали всё это реальным. Но, конечно же, банковской карты, номера счёта или других способов снять деньги в папке не было — Марк подумал обо всём, заперев меня в финансовой клетке. Мне, в принципе, это и не нужно, я не собираюсь ни копейки брать у него — эти деньги: как клеймо, напоминание о цене моей свободы, о том, как я продалась, пусть и по обману.

В состоянии шока, злости, обиды и многих других эмоций — вихря, который кружил голову, вызывая тошноту, — я собралась на работу. Ехала в офис, не замечая ничего вокруг: ни людей, с их безразличными лицами, спешащими по своим делам, ни машин, ревущих моторами в утреннем трафике, ни хорошей погоды, что в конце сентября не может не радовать — солнце золотило листья, небо было ясным, но сейчас всё казалась насмешкой судьбы, фальшивым блеском над пропастью. Очнулась всего лишь на минуту, когда поняла, что проехала свою остановку — автобус унёс меня дальше, в незнакомый район, где дома были старыми, а улицы — узкими. Придётся возвращаться два квартала пешком, потому что, дожидаясь автобуса, я потеряю ещё больше времени — каждая минута на счету, когда Слава дышит в затылок. Направилась неровным шагом в сторону офиса и утонула вновь в круговороте моих не заканчивающихся проблем, где каждый шаг отдавался эхом страха: что, если Слава уже ждёт меня там, в тени здания? Что, если Марк знает больше, чем показывает, и его договор — не просто месть, а часть чего-то большего?

— Красавица, тебя подвести? — послышался совсем рядом знакомый голос, вырвавший меня из пучины мыслей. Остановилась и посмотрела туда, откуда шёл звук — на блестящую машину, медленно ползущую рядом.

— Макс! Ты что здесь делаешь? — наш программист на своей крутой машине — серебристой, с низким гулом мотора — медленно двигается рядом со мной, его улыбка была тёплой, как неожиданный луч солнца.

— Я? — недоуменно спрашивает меня программист, его брови взлетели вверх. — Это мой привычный маршрут к любимой работе. А вот ты что делаешь в этой стороне города? — его вопрос повис в воздухе, и я почувствовала укол вины — опять ложь.

— Были кое-какие дела, — соврала я: в последнее время «враньё» становится частью моей жизни, как дыхание, необходимое для выживания.

— Садись, подвезу, а то опоздаешь, — посмотрела по сторонам, и поняла, что я недалеко отошла от остановки, а казалось, что я пешком шла достаточно много времени — мысли унесли меня дальше, чем ноги.

Посмотрела на часы: уже восемь, опоздала. Это для моих коллег рабочий день начинается в восемь тридцать, но не для меня — Марк ждёт в семь, и это опоздание будет ещё одним гвоздём в гроб моих нервов.

На машине дорога занимает не больше пятнадцати минут — ветер за окном свистит, город мелькает, как в ускоренной съёмке. Макс припарковал свой автомобиль у входа в бизнес-центр, и я хотела было выйти из машины, но Макс остановил меня мягким жестом.

— Подожди, — я не сразу поняла, почему, но парень вышел, обошёл автомобиль с грацией, открыл дверь с моей стороны и подал мне руку — сильную, тёплую. — Я же джентльмен, — сказал Макс и подмигнул, его глаза искрились добротой. Я невольно расплылась в улыбке — первой за день, искренней, хоть и краткой, — и, положив свою руку в его раскрытую ладонь, вышла из машины. Его прикосновение было невинным, но тёплым, как напоминание, что в мире ещё есть добрые люди.

Моя улыбка исчезла в тот момент, когда мои глаза встретились с тяжёлым чёрным от злости взглядом моего босса… «хозяина», — шепнул мой внутренний голос, ехидный и жестокий, — «Теперь он твой хозяин, он тебя купил, и ты его собственность». Марк стоял у входа, его силуэт — высокий, напряжённый, в строгом костюме — казался тенью надвигающейся бури. Он сжигал меня… нас, он сжигал нас с Максом глазами — ревность полыхала в его взгляде, как пламя, пожирающее всё на пути. Я застыла, как статуя, не шевелилась до того момента, пока Марк не обернулся резко и не направился ко входу в здание, его шаги — тяжёлые, гневные — эхом отдавались в моей голове.

Я поняла, что меня ждёт тяжёлый разговор наверху — крики, упрёки, может, даже хуже. А в договоре написано: если мой «хозяин» посчитает прибытие на работу с другим мужчиной поступком «плохой девочки» — меня ждёт заключение, как в тюрьме, взаперти. Боже, какой же это бред. Мы что, в средневековье? Время рыцарей и замков, где женщины — собственность? Эта мысль вызвала волну отвращения, смешанного со страхом, но я заставила себя идти вперёд, шаг за шагом.

Вышла из лифта на своём этаже, готовая к претензиям и крику своего босса — воздух в коридоре казался густым, пропитанным напряжением. Дверь его кабинета была открыта, как пасть зверя, и как только я поставила свою сумку на свой рабочий стол — с тихим стуком, эхом отразившимся в тишине, — то услышала стальной злой голос...

— Ко мне, быстро, — приказал он, несмотря на злость, тон его был слишком спокойным, и это пугало ещё больше — как затишье перед бурей, когда ветер стихает, а небо темнеет. Я замерла на миг, чувствуя, как холод пробегает по спине, но пошла — медленно, но неизбежно, как на эшафот.

9.2 Марк

День не задался с самого утра. Парень, которого я поставил следить за Лесей, упорно молчал, не давая о себе знать ни словом, ни сообщением. В груди нарастало раздражение, как зудящая рана, и я, с тяжёлым вздохом, решил потревожить Кирилла. "Надеюсь, он не облажался", — пронеслось в голове, пока я набирал номер.

— Да! — ответил он сразу, голос бодрый, но с ноткой насторожённости.

— Кирилл, доброе утро. Как дела? — Моё настроение было ни к чёрту: злость кипела внутри, как вулкан на грани извержения, но я не собирался срываться на друга. Улыбнулся в трубку, хотя губы кривились в гримасе.

— Пока всё тихо, только осваиваюсь. Что-то случилось? — В его тоне сквозила забота, но я чувствовал, что он уже догадывается.

— Не то, чтобы случилось, но мне это важно. Твой человек молчит, а мне нужно знать всё. Он надёжный? — Я сжал кулак, вспоминая, как строго наказывал Кириллу передать распоряжение: докладывать лично мне, без промедлений. "Если он забыл, то это не простительно", — подумал я, борясь с желанием рявкнуть.

— Парень молодой ещё. Я сейчас же свяжусь с ним и разберусь, — успокоил друг, и его уверенный тон немного остудил мою ярость.

— Хорошо, буду ждать.

Я отключился, чувствуя, как напряжение в плечах чуть спадает, но не полностью. Надел костюм — строгий, идеально сидящий, как доспехи для битвы, — и направился в кухню. Оттуда доносился манящий аромат свежесваренного кофе и тёплой выпечки с корицей, который обычно успокаивал, но сегодня только подчёркивал пустоту внутри. Лариса, по моей просьбе, вернулась к привычному графику: с раннего утра до позднего вечера. Когда у нас с Лесей начались отношения, я урезал её рабочее время — она приходила, когда нас уже не было, и уходила до нашего возвращения. А ещё она не готовила. Я предпочитал водить свою женщину в рестораны или любоваться, как она с энтузиазмом хлопочет на кухне, готовя ужин для нас двоих. Ее вкусные, полезные завтраки по выходным... Она будила меня нежными поцелуями пухлых губ, шёпотом мягкого голоска, и мир казался идеальным. "Как же я жил без этого раньше? Обыденно, пусто. Тебе, Леся, видимо, не хватало. Так теперь будет больше — намного больше. Я дам тебе всё, но и возьму всё", — подумал я с мрачной решимостью, чувствуя укол ревности.

— Доброе утро, Марк, — Лариса поставила на стол чашку с дымящимся кофе и тарелку с парой румяных булочек, посыпанных корицей. Ее лицо, морщинистое от лет, но доброе, осветилось тёплой улыбкой.

— Доброе утро, Лариса. Приготовьте сегодня одну из гостевых спален наверху. Постельное бельё поменяйте, желательно на новое, помойте всё там... Ну, вы и сами всё знаете, — Я знал Ларису с детства: она работала в нашем доме, когда родители ещё жили вместе, а я бегал под столом. Ее надёжность была как якорь в бурю.

— Конечно, Марк, всё сделаю. У тебя будут гости? — поинтересовалась она, приподняв бровь с лёгким любопытством.

— Можно и так сказать. Девушка одна... — Я усмехнулся уголком рта, но внутри бушевала смесь предвкушения и гнева. Лариса кивнула, не задавая лишних вопросов, и вышла из кухни.

Я сделал глоток кофе — горячий, крепкий, но... "Черт, кофе, который варила Леся, был лучшим. Нежный, с ноткой ванили, как её поцелуи". От булочек отказался: до Леси я вообще не завтракал, она приучила меня к этому ритуалу, а без неё еда казалась пресной, как и жизнь моя. "Ты меня изменила, Леся. И теперь без тебя ничего не хочется".

— Доброе утро, Марк Андреевич, — поприветствовал меня Василий, как только я подошёл к автомобилю. Его лицо было, как всегда, невозмутимым, но глаза выдавали готовность к любому приказу.

— Доброе утро, Вася. Поехали, — Я устроился на заднем сидении, открыл почту на планшете и... ничего. Ни сообщения с распорядком дня. Обычно Леся отправляла его ровно в семь сорок пять утра, как часы. "Чем она так занята? Что скрывает?" — Мысль кольнула, как игла, разжигая подозрения.

Ответ на свой вопрос я получил на офисной парковке, как только вышел из машины. "Она страх потеряла? Какого черта она приехала в офис с этим компьютерщиком?!" Ярость взорвалась внутри, как фейерверк: сердце заколотилось, кулаки сжались. Кинул на них гневный взгляд — испепеляющий, полный угрозы, — и увидел, как Леся побледнела. По её лицу — напряженным губам, опущенным глазам — было видно, что она поняла свой прокол. "Правильно, Лесечка. За это ответишь, и мало не покажется. Как и этому ловеласу, который посмел подкатить".

Я зашёл в свой кабинет и специально оставил дверь открытой — ловушка для неё. Как только послышались шаги — лёгкие, но неуверенные, — спокойно приказал:

— Войди.

Медленным шагом прошёл за свой рабочий стол, сел в кресло, скрестив руки. Внутри бушевал ураган ярости: руки дрожали, так и хотелось схватить её, впечатать в стену и вытрясти всю эту дурь. Но я сцепил зубы, держа гнев в узде, как дикого зверя на цепи. "Терпи, Марк. Покажи, кто здесь хозяин".

Девушка уверенно шагнула в кабинет, но бледность на её лице — как маска страха под слоем уверенности — выдавала все. Леся стояла посередине, крутя телефон в руках, пальцы нервно переплетались. Я смерил ее взглядом сверху вниз: сегодня она впервые пришла без каблуков и косметики. "Боже, как она хороша без этой маски. Милое личико, свежее, молодое... Она очень красивая, определённо моложе без всей этой химии, которая меняет ее до неузнаваемости". Вспомнил, как она однажды проболталась: раньше почти не красилась. Тогда я не обратил внимания, но теперь, припоминая догадки Кирилла, подумал: "Может, она скрывает своё лицо под слоем штукатурки? От кого? Почему?"

— Что это было? — спросил я как можно спокойнее, хотя голос дрожал от напряжения.

— Ты о чём? — с невинным лицом спросила она, но глаза — широко распахнутые, с искрой вызова — выдавали игру.

— Какого черта ты приехала на работу с этим? — я очень сильно надеялся, что они встретились по дороге, но внутри все кипело.

Если нет... О, она пожалеет.

— Тебе какое дело? — Ни фига себе, сколько в ней отваги! Ответ взбесил меня, как красная тряпка быка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты охренела? — Я резко встал с кресла, она инстинктивно шагнула назад, глаза расширились от страха. — Ты принадлежишь мне! — Упёрся руками в стол, чтобы сдержать порыв схватить ее. — Что тебе было непонятно в договоре? — Не дал ей ответить, ярость хлестала, как плеть. — Это прямое нарушение, и ты за это ответишь.

— В договоре нет... — начала она, но мой телефон прервал ее — резкий звонок, как сигнал тревоги.

Посмотрев на экран, увидел: Кирилл. "Только не сейчас", — подумал я, но взял трубку.

— Секунду подожди, — сказал другу. Затем повернулся к Лесе, голос стал стальным: — Сегодня же собираешь свои вещи и переезжаешь в мой дом.

Она хотела возразить — я увидел это по вспыхнувшим глазам, по приоткрытым губам, — но я предупредил:

— Иди и займись своими обязанностями, Лебедева.

Она пару секунд ещё смотрела в мои глаза — вызов, смешанный со страхом, — и вышла, громко хлопнув дверью. Звук эхом отозвался в моей голове, разжигая новый виток гнева.

— Да, Кирилл, что у тебя? — обратился я к другу и сел в кресло, пытаясь унять дрожь в руках.

— Марк, в общем... прости, это мой косяк... — его голос был виноватым, и я напрягся всем телом, как струна.

— Ты о чём? — насторожено спросил, чувствуя, как холодок подозрения ползёт по спине.

— Я о парне, что следит за твоей ассистенткой. Молодой ещё, посчитал, что ничего нет в ее действиях такого, чтобы отчитываться. Короче, я поставил более опытного следить за ней, — блядь, я уже на взводе, ярость накатила волной.

— Что она сделала? — не терпелось узнать, чем она занималась вне офиса. "Если что-то серьёзное, она заплатит вдвойне".

— В общем, вчера утром перед офисом ей позвонил кто-то, кто явно напугал ее, потому что она повела себя соответственно: лицо побелело, руки задрожали. После работы она поехала домой, но провела там не более двадцати минут, потом зашла зачем-то в ломбард, сняла все деньги с карточки и поехала на вокзал. Но, очевидно, не собиралась никуда ехать.

"А если бы уехала? Этот сопляк должен был позвонить сразу! Что за придурок?!" — подумал я, сжимая телефон так, что костяшки побелели.

— Что насчёт сегодняшнего утра? — Надеялся, он не прошляпил ее передвижения, сердце стучало в висках.

— Сегодня она почему-то вышла из автобуса на другой остановке и пошла пешком в сторону офиса, но ее подобрал парень из нашей компании, — камень с души упал: слава богу, не из дома с ним. Но облегчение было кратким.

— У неё кто-то есть? — задал волнующий вопрос, голос стал хриплым от ревности.

— Ты ведь знаешь, что мы недавно за ней следим. Пока нет никаких признаков, посмотрим дальше. Может, за эти дни они и не встречались.

Легче не стало, но мысль, что с сегодняшнего дня она будет в поле моего зрения — под моим контролем, — немного успокаивала. "Она не уйдёт. Никогда".

— Ладно, спасибо. Парень должен докладывать мне каждый ее шаг, — чуть грубо сказал я, не в силах скрыть раздражения.

— Конечно. У Виталика большой опыт слежки. Не беспокойся.

Опыт — это хорошо, но я все равно чувствовал тревогу.

— Спасибо, Кирилл. До свидания, — Друг попрощался и отключился.

Я на пару часов ушёл головой в работу, пытаясь заглушить хаос мыслей отчётами и звонками. Но вдруг — звонок с незнакомого номера. "Кто это? Неужели..." — Сердце ёкнуло.

— Орлов, слушаю, — ответил я, голос ровный, но внутри напряжение.

— Здравствуйте, это Виталик. Звоню сообщить, что объект слежения только что зашла в филиал банка «Корона».

Услышанное удивило не на шутку: "Что она там забыла? Деньги? Побег?" Я мигом встал, вышел в приёмную. Леси нет на месте, как и ее сумки. "Куда она рванула без предупреждения? Это конец ее свободе".

— Виталик, глаз с неё не спускай. Что она там делает — я сам узнаю.

Парень дал понять, что распоряжение ясно, и отключился. А я набрал директора этого самого банка, пальцы летали по экрану, а в голове крутилась мысль: "Леся, что ты скрываешь? Скоро я все узнаю — и тогда... Тогда ты будешь моей полностью".

9.3 Леся

Через час после того, как Марк выгнал меня из своего кабинета, не дав даже шанса возразить против его поспешного решения — переезда в его дом, — зазвонил телефон. Сердце ёкнуло: на экране высветилось "Мама". "Только не сейчас, не в этом хаосе", — пронеслось в голове, но я не могла игнорировать. Дрожащими пальцами нажала на приём.

— Да, мам! — ответила я, стараясь не показать своё состояние, голос вышел слишком высоким, как натянутая струна.

— Дочка... — дрожь и испуг в её голосе заставили моё сердце стучать в тревожном ритме, как барабан в груди, готовый вырваться. Я замерла, чувствуя, как холодок страха ползёт по спине. — Я только из нашего магазина. То есть, я так и не дошла до магазина, потому что недалеко от здания увидела жутко знакомую машину... — о, господи, только не это! Мысли вихрем закружились: "Как? Как он их нашёл? Это конец..." — Дочка, это точно он, это его люди, он нас нашёл.

— Они вас видели, мам? — спросила я, голос дрогнул, а в глазах защипало от подступающих слез. "Как он добрался до них? Марк? Нет, это не он... Это тот, от кого я бегу". Я прикусила губу, чтобы не всхлипнуть.

— Нет, я думаю, что нет. Я быстро вернулась домой. Боже, мы пропали... — мама всхлипнула, и это разорвало мне душу. Я встала и отошла от двери Марка, ноги подкашивались, а в голове пульсировала паника.

— Мама, я прошу тебя успокоиться, тебе с твоим сердцем нельзя волноваться... — произнесла я, стараясь звучать твёрдо, но внутри все кипело от беспомощности, кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

— Как не волноваться? — перебила меня встревоженная мама, ее голос сорвался на крик. — Если они ворвутся в дом, что я смогу сделать? — она начала всхлипывать, и каждый звук был как нож в сердце. — Если они заберут Давида, как я буду? Божеее...

— Мама... — держусь из последних сил, горло сжало, как в тисках, слезы жгли глаза, но я моргнула их прочь. — Выпей, пожалуйста, свои таблетки и побольше воды. Сейчас, я подожду, — услышала в трубке, как льётся вода в стакан, и это дало миг передышки.

Так, что мне делать? Где взять деньги и как вытащить их оттуда? Прокрутила в голове варианты — один безумнее другого — и пришла к единственному выходу на данный момент. "Банк. Деньги. Машина. Успеть..."

— Мама, слушай меня внимательно. Закрывай дверь на ключ и никому не открывай, если что, собери только необходимые вещи, документы и жди меня дома. Ни в коем случае не выходи на улицу. Ты меня поняла? — спросила я, голос стал стальным, но внутри был ураган страха.

Надеюсь, я успею, я должна успеть. Ради них.

— Д-да, поняла. Когда будешь? И как ты с ними справишься? — её голос дрожал, и я представила ее лицо — бледное, с морщинками тревоги.

— Не волнуйся, пожалуйста, и доверься мне. Я постараюсь как можно быстрее. Всё, ждите, — ответила я, стараясь звучать уверенно, хотя сердце колотилось, как сумасшедшее.

Я отключилась, чувствуя, как мир сжимается вокруг. Взяла свою сумку и буквально побежала к лифту, каблуки стучали по полу, как метроном судьбы. Из здания офиса вышла нормальным шагом, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание, но внутри все кричало: "Беги! Спасай их!" Поймала такси, махнув рукой, и плюхнулась на заднее сиденье, дыхание сбивалось.

— Ближайший филиал банка «Корона», быстрей, пожалуйста, — сказала я водителю, голос вышел хриплым от напряжения.

Водитель вскинул бровь вверх, скептически оглядев меня в зеркало.

— Я заплачу любые деньги, — убедила я его, доставая кошелёк, и мы тронулись с места, с визгом шин.

Тяжело дыша, зашла в банк и разочарованно выдохнула: очередь небольшая, но у меня каждая минута на счету, и таксист ждёт снаружи, мотор урчит. Не теряй времени, Леся. Думай! Решив не тратить секунды зря, залезла в интернет на телефоне, пальцы летали по экрану, ища ближайший автомобильный салон, где можно арендовать машину. Пока искала, дошла моя очередь — быстро сохранила номер найденного салона и села на стул, ноги дрожали.

— Добрый день, чем могу помочь? — с дежурной улыбкой поприветствовала меня совсем молоденькая девушка по ту сторону стола, ее глаза были ясными, без тени подозрения.

— Здравствуйте... — посмотрела на бейджик, — Елена. Я хочу снять деньги со счёта без карточки, — выдавила из себя милую улыбку, хотя внутри все кипело от нетерпения и страха.

— Конечно, паспорт и номер счёта, — не переставая улыбаться, попросила она документы, протягивая руку.

— Тут такое дело... — начала я и чуть тише выдала заученную по дороге сюда ложь, стараясь звучать убедительно. — Мой молодой человек решил меня наказать за большие траты и забрал у меня бумажку с номером счёта. Но я хочу извиниться и сделать ему подарок. Помогите, пожалуйста, вы должны меня понять: я уже неделю не хожу на шоппинг, — для достоверности сделала измученное лицо, опустив плечи и вздохнув, хотя куда уж хуже — я и так на грани.

— Девушка, вы понимаете, что я так не могу?.. — начала работница, нахмурив брови, но я её перебила, не давая шанса отказать.

— Елена, пожалуйста, счёт ведь на меня, я не прошу выдать мне чужие деньги, — умоляюще произнесла я, наклонившись ближе, глаза в глаза.

Давай, у меня не так много времени. Мама ждёт...

— Ох... — вздохнула девушка и начала вводить мои данные в компьютер, пальцы застучали по клавишам. — По данным паспорта... странно, — пробубнила она себе под нос, прищурившись на экран.

— Что? — спросила я встревожено, сердце подпрыгнуло к горлу.

— Информация обо всех операциях с вашим счётом приходит на личный номер... другого человека, — ну конечно, кто бы сомневался. Марк... Он все контролирует. Черт! — Вы можете сказать мне имя вашего молодого человека?

— Марк Андреевич Орлов, — без замедлений ответила я, стараясь не показать паники, хотя внутри все замерло.

— Хорошо, вы понимаете, что он моментально узнает, что вы сняли деньги со счёта? — настороженно спросила девушка, ее улыбка померкла, глаза стали серьёзными.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Конечно, я потом разберусь, — успокоила её я, махнув рукой.

Даже представить боюсь, как я с этим разберусь, но он и так купил меня, так пусть я буду отрабатывать срок не зря. Ради мамы и Давида.

— Сколько хотите снять? — спросила она, и я мысленно перекрестилась, отвечая уверенно.

— Пятьдесят тысяч, — произнесла я, и девушка резко оторвала взгляд от монитора, глаза расширились от удивления.

— Не переживайте, подарок ему понравится... — начала я, но зазвонил стационарный телефон на столе. Девушка ответила, но кроме «алло» она больше ничего не сказала, только внимательно слушала, потом кинула на меня взгляд — пронизывающий, полный сомнений, — и, сказав «хорошо», закончила разговор.

— Это ваше дело, — как-то грустно сказала девушка, вздохнув.

Наверное, думает, как мне повезло. Не дай бог кому-то такое везение.

— Как предпочитаете: в валюте или в рублях? — спросила она.

— В валюте, пожалуйста, — ответила я, и она кивнула, распечатала нужные бумаги. Я их подписала, рука дрожала, но ручка скользила по документам.

— Идёмте за мной, — произнесла она, и мы вместе направились в закрытую комнату, там девушка достала нужную мне сумму в крупных купюрах. Благо, у меня сумка большая — я запихнула пачки, чувствуя их вес, как груз ответственности.

Поблагодарив девушку быстрым кивком и улыбкой, я пулей вылетела из банка, сердце колотилось в ушах, и села в такси, хлопнув дверью. Сказала таксисту адрес автосалона, он завёл автомобиль, а я набрала номер, который сохранила, пальцы все ещё тряслись.

— Алло! — ответили не сразу, голос мужской, деловой.

— Здравствуйте, я хочу арендовать машину на пару часов, — огласила я мотив своего звонка, стараясь звучать спокойно, хотя адреналин бурлил в венах.

— Девушка, на пару часов не выдаём, только на сутки, — ответил он, и я подумала, что мне без разницы, лишь бы скорее.

— Хорошо, на сутки. Я скоро буду у вас, можно сразу приступить к оформлению? Я очень тороплюсь? — спросила я, а голос стал настойчивым.

— Да, без проблем. Ваше имя? — спросил парень.

— Лебедева Алеся, — ответила без раздумий, хотя внутри кольнуло: Алеся? Леся... Сколько имён ещё придётся менять?

— Хорошо, мы вас ждём.

— Спасибо, — ответила я, отключаясь, и уставилась в окно: город проносился мимо.

В голове крутилась мысль: "Успеть. Должна успеть. Что дальше? Марк узнает... Но сейчас только они важны.

9.4 Марк

— Алло, — коротко бросили в трубке, голос был сухим, как осенний лист, хрустящий под ногами в безветренный день. Я узнал его сразу — Роман Ильич, человек, чья интонация всегда была такой: лаконичной, без лишних эмоций, как будто каждое слово взвешивалось на аптекарских весах.

— Роман Ильич, это Орлов. Нужна услуга, — без лишних вступлений сказал я, глядя в окно, где тускло отражалось моё лицо — напряженное, с плотно сжатыми губами, как будто я уже знал, что день превратится в хаос, полный неожиданных поворотов и ударов по самолюбию. За окном Москва просыпалась — огни небоскрёбов мерцали в утреннем тумане, машины внизу ползли, как муравьи, а я чувствовал себя пауком в центре паутины, ждущим, когда муха запутается в нитях.

— Марк Андреевич, здравствуйте. Я вас слушаю, — ответил он уравновешенно, с лёгкой усталостью в тоне, но все таким же надёжным, как стальной сейф, запертый на несколько замков. Роман Новиков — человек, который стоял рядом с моим отцом с первого дня основания банка. Когда отец официально "ушёл на пенсию", всем управлять остался он, хотя никто и не сомневался, кто в действительности держит нити власти в своих руках — отец, из тени, как кукловод. Я усмехнулся уголком рта, вспоминая, как отец всегда говорил: "Роман — это моя тень, но с острым умом". Эта фраза эхом отдавалась в голове, напоминая о семейных узах, о том, как бизнес строится на доверии и хитрости.

— Я открыл счёт на имя Алеси Лебедевой, — произнёс я спокойно, хотя внутри все кипело от нетерпения, пальцы барабанили по столу, оставляя лёгкие следы на полированной поверхности. Мысль о Лесе — о её попытке уйти, о её лжи — жгла, как раскалённый уголь в груди. Я представлял, как она сейчас сидит за своим столом, нервно теребя край блузки, планируя следующий шаг. Но я опередил её — всегда опережу.

— Да, я в курсе, — подтвердил он без лишних вопросов, и я кивнул сам себе, чувствуя облегчение, теплое, как глоток виски после напряжённого дня. Роман всегда был в курсе — его сеть осведомителей в банке работала как часы, тикая без сбоев.

— Отлично. Тогда слушайте внимательно. Скорее всего, она попытается снять деньги. Ни карточки, ни номера счёта у неё нет. Разрешите выдать любую сумму, какую попросит. Без карточки — возможно, но без счёта — вряд ли. Не в нашем банке, — приказал я, голос стал твёрже, как гранит, не терпящий трещин. Я представлял, как Леся стоит у стойки, нервно теребя сумку, её глаза — зелёные, как изумруды, — полны отчаяния. Эта картина вызывала во мне смесь торжества и боли — почему она не доверяет мне? Почему бежит?

— Принято, — ответил он, как всегда, без эмоций, и это меня успокоило — надёжность в чистом виде, без примесей сомнений или жалости. Я отключился, откинувшись в кресле с тяжёлым вздохом, чувствуя, как плечи опускаются, но напряжение не уходит. "Что ты задумала, Леся? Деньги — это твой билет к свободе? Не выйдет. Ты не уйдёшь от меня так просто".

Через несколько минут на экране высветилось уведомление: со счёта сняли пятьдесят тысяч долларов. Я замер, уставившись на цифру, брови сдвинулись в хмурую складку, а в груди что-то сжалось — не гнев, а что-то острее, как укол ревности. Меньше, чем я ожидал. "Странно. Почему так мало, Лесечка? Что ты задумала? Решила бежать, не дожидаясь разговора? Или эти деньги для кого-то другого?" Неприятное чувство осело в груди, будто кто-то медленно сжал сердце пальцами, холодными и безжалостными. Ревность смешалась с гневом, как яд в вине — яд, который отравляет мысли, заставляя видеть тени там, где их нет. Я набрал Виталика, пальцы дрожали от напряжения, скользнули по экрану.

— Слушаю, — ответил он мгновенно, голос бодрый, готовый к действию, как у верного пса, ждущего команды.

— Где она? — спросил я резко, прищурив глаза, представляя ее лицо — бледное, но решительное, с той упрямой складкой между бровями, которая всегда появлялась, когда она нервничала.

— Еду за машиной. Она приехала в банк на такси, потом пересела... минуту… — в трубке послышалось движение, шум улицы, потом короткая пауза, и я затаил дыхание, кулак сжался до боли в суставах. — Она вышла у автосалона. Таксиста отпустила.

— Автосалон? — повторил я тихо, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, как волна, готовая захлестнуть и утопить всё разумное. "Машина? Куда ты собралась, Леся? От меня не убежишь. Никуда". Голос в голове шептал: "Она уходит, Марк, уходит навсегда". — Следи за ней. Только не впритык. Пусть думает, что всё идёт по её плану. И возьми с собой людей.

— Да я и сам справлюсь, — хмыкнул он, с ноткой самоуверенности, которая обычно меня забавляла, но сейчас только раздражала.

— Это не обсуждается. Малейшее изменение маршрута — сразу мне, — приказал я стальным тоном, не терпящим возражений, чувствуя, как вены на шее пульсируют от напряжения.

— Принято, босс, — ответил он, и я отключился, швырнув телефон на стол с лёгким стуком.

Я положил телефон, сжал пальцы в кулак и провёл ладонью по лицу, будто мог стереть раздражение вместе с усталостью, которая наваливалась, как тяжёлый плащ, пропитанный дождём. "Соберись, Марк. Ты хозяин ситуации". Нужно было собраться — через полчаса переговоры с директором склада. Встретить его должна была она — Леся, с её точностью, с её улыбкой, которая разряжала атмосферу. Подготовить документы, проверить расчёты, как всегда — её рука, лёгкая и уверенная, на клавиатуре. Но, видимо, у Леси появились дела поважнее — бегство, тайны, которые она прячет от меня, как драгоценности в сейфе. "Ответит. За все ответит, с процентами". Я набрал Нину, начальника отдела кадров, пальцы летали по экрану, как будто могли ускорить время.

— Пришлите ко мне свою секретаршу, — сказал без приветствия, голос вышел грубым, как наждак, царапающий металл.

— Сейчас, Марк Андреевич, — ответила она, и я услышал в ее тоне нотку удивления, но не стал вникать — не до того.

Оксана — вечная болтушка и любительница чужих тайн, с её яркой помадой и любопытными глазами. Думают, я не замечаю, кто с кем шепчется у кофемашины, кто переглядывается в коридорах. Замечаю всё — в моей компании нет ни одной стены без ушей, ни одного угла без глаз. И всё же именно в приёмной я оказался слеп — Леся всегда умела скрываться, как будто вокруг неё воздух плотнее, чем у всех остальных, как будто она окутана невидимым туманом, который рассеивается только под моим взглядом. "Как тень в тумане. Но я развею этот туман, Леся, даже если для этого придётся разжечь пожар". Она вошла, постучав робко — молодая, с яркой помадой, которая кричала о желании привлечь внимание, и нервной улыбкой, — и я жестом указал на стол: "Подготовь документы для встречи". Её руки дрожали слегка, но она справилась — быстро, хоть и не так идеально, как Леся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Через тридцать минут я вошёл в переговорную — просторную комнату с большим столом из дуба, где воздух был пропитан ароматом кофе и бумаг, — но телефон снова завибрировал в кармане, как назойливая оса, впивающаяся в кожу. Извинившись перед гостем — коротким кивком и фальшивой улыбкой, которая не коснулась глаз, — вышел в холл и ответил, сердце стучало в ритме тревоги, ускоряясь с каждым гудком.

— Что у тебя? — спросил я, голос низкий, полный предвкушения, как у охотника, учуявшего след.

— Она взяла машину напрокат и выехала за город, — доложил Виталик, и я представил ее за рулём — ветер в волосах, развевающий пряди, глаза полны решимости, губы сжаты в упрямую линию.

— С кем? — уточнил я, прищурившись, ревность кольнула, как игла, острая и внезапная, заставляя кровь кипеть.

— Сама. Но я не один, со мной двое, — ответил он уверенно, и я кивнул, хоть он и не видел.

— Отлично. Держи меня в курсе. И сделай пару снимков, — приказал я, усмехнувшись хищно, хотя внутри все кипело — гнев, ревность, страх потери смешивались в коктейль, который жёг горло.

— Принято, — подтвердил он, и я отключился, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках, заставляя мир вокруг пульсировать в унисон.

Я вернулся за стол, но слушал собеседника на автомате, кивая механически, слова о поставках, аренде, процентах пролетали мимо, как пейзаж за окном поезда. Мы обсуждали сроки поставок, аренду, проценты, а я видел только одно — как она выходит из банка, садится в машину, смотрит в зеркало заднего вида и улыбается — загадочно, как будто знает секрет, который мне не ведом. "Почему ты улыбаешься, Лесечка? От чего тебе так легко? От мысли о побеге? Или о ком-то другом?" Гнев нарастал, как ком в горле, но я держал маску — спокойный, уверенный босс, с улыбкой, которая не доходила до глаз.

Через полтора часа встреча закончилась — рукопожатия, фальшивые улыбки, обещания сотрудничества. Я вернулся в кабинет, устало опустился в кресло, плечи поникли под весом дня, который казался бесконечным. Секретарша принесла кофе, поставила чашку с тихим стуком и вышла, виляя бёдрами — её попытка привлечь внимание была очевидной, но раздражающей. В воздухе остался запах молотых зёрен и дорогих духов — приторный, навязчивый, как воспоминания о Лесе. Телефон коротко пискнул — одно сообщение. Одно фото. Леся с ребёнком на руках — маленьким, кудрявым, прильнувшим к ней, как к спасению. Рядом женщина лет шестидесяти, подтянутая, ухоженная, с дорожной сумкой в руках. Они выходят из двора старого дома — потрёпанного, но уютного, с цветами в окнах. "Кто она? Чей ребёнок? Куда ты собралась, Лесечка?" Я замер, уставившись на экран, сердце сжалось в тисках шока и ревности — острой, как нож, вонзающийся в грудь. Мысли вихрем: "Твой? Наш? Или... от кого-то другого? Это меняет всё" — от радости до ярости, от любви до подозрения. Ребёнок? Мой? Её от прошлого? Эта новость ударила, как гром среди ясного неба, заставляя переосмыслить каждое слово, каждый взгляд.

Я долго сидел неподвижно, не отрывая взгляда от экрана, пальцы сжимали телефон так, что костяшки побелели, пока не зазвонил Виталик, вырывая из оцепенения, как холодный душ.

— Андреевич, они приехали в аэропорт, — доложил он, и всё стало ясно, как удар молнии: сбежать. Решила просто исчезнуть, унести с собой тайны, ребёнка, всё.

Внутри всё задрожало — злость, тревога, предвкушение, как перед охотой, когда адреналин бурлит в крови, делая мир ярче. Я отключился, поднялся, бросил взгляд на окно, где уже сгущались сумерки, тени ползли по стеклу, как мои мысли — тёмные, запутанные. Вышел из кабинета, шаги эхом отдавались в коридоре, пустом и холодном. "Нет, солнце, не уйдёшь. Не в этот раз. Ты моя — навсегда". Эта мысль, одержимая и твёрдая, как сталь, принесла странное облегчение — я не потеряю её, даже если для этого придётся перевернуть мир. Но ребёнок... Это меняет всё, добавляет новый слой в эту загадку, которую я разберу по частям, даже если она разобьёт меня.

Глава 10. (Не)обдуманное решение.

10.1 Леся

— Откуда эта машина, дочка? — спросила мама, едва мы выехали за пределы посёлка. Её голос дрожал, как осиновый лист на ветру, полный беспокойства и неуверенности. Глаза, широко раскрытые и полные тревоги, метались по салону, словно в поисках скрытой угрозы — то на приборную панель, то на заднее сиденье, то на меня. Я видела, как её пальцы нервно сжимают край сумки, костяшки белеют от напряжения. Мама всегда была такой — чуткой к малейшим изменениям, и теперь эта тревога передавалась мне, как электрический разряд.

— Напрокат взяла, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и уверенно, но внутри всё кипело от адреналина. Сердце стучало так громко, что, казалось, эхом отдавалось в ушах. Я бросила быстрый взгляд в зеркало заднего вида, и оно ёкнуло, как от удара: "Кажется, меня преследуют... Или это всего лишь паранойя, разыгравшаяся от страха? Тот чёрный седан позади — простое совпадение, или он действительно следует за нами? Его фары мелькают в зеркале, как глаза хищника в темноте. Нет, Леся, дыши глубже, не паникуй зря".

— А деньги? И вообще, куда мы едем? — озадаченно спросила мама, прижимая к себе моего сына Давида. Её руки обхватили его маленькое тельце крепче, словно щит от всего мира. Я заметила, как она инстинктивно оглядывается назад, её плечи напряжены, а дыхание учащённое. Если нас остановят гаишники — штраф за отсутствие детского кресла мне обеспечен. Я никогда не давала взяток, но в такой момент... как говорится, всегда бывает первый раз. "Лишь бы доехать без проблем, — подумала я, сжимая руль так сильно, что костяшки пальцев побелели, а ладони вспотели от напряжения. Дорога впереди кажется бесконечной, а каждый поворот — потенциальной ловушкой".

— Мам, не беспокойся. Продала кое-что из того, что оставила специально на такой случай, — ответила я, заставив себя улыбнуться в зеркало заднего вида. Но улыбка вышла кривой, полной горечи и усталости, как маска, которая вот-вот треснет. "Не говорить же правду, что я продала... себя... опять. Несмотря на то, что на этот раз это вышло неосознанно, о таком упоминать нельзя. Это моя ноша, моя тёмная тайна, и я не хочу, чтобы она отравляла их жизни. Пусть думают, что всё под контролем, даже если внутри меня раздирает на части".

— Как он нас нашёл? — не унималась мама, её брови сдвинулись в хмурую складку, а губы поджались тонкой линией, выдавая страх, который она отчаянно пыталась скрыть за маской спокойствия. Её глаза, обычно такие тёплые, теперь блестели от невыплаканных слёз, и я чувствовала, как её тревога накапливается, как грозовая туча.

— Мама, я не знаю, — ответила я немного грубо, голос сорвался на повышенный тон, и я тут же пожалела об этом. Жгучая вина кольнула в груди. — Прости, мам, я на взводе, — добавила мягче, опустив плечи и сделав глубокий вздох, чтобы унять дрожь в голосе. "Да чёрт, возьми себя в руки, Леся. Нельзя срываться на неё — она и так на грани. Она не виновата в том, что моя жизнь превратилась в кошмар". — Это же Слава, я удивляюсь, что он раньше не явился, — произнесла я, стараясь звучать уверенно, но внутри всё сжималось от воспоминаний о его жестокости. "Наверняка прощупывает почву: чужой город, он здесь никто, без своей привычной свиты. Но это точно не остановит этого подонка и его громил. Он как тень — всегда на шаг позади, поджидая момента, чтобы ударить. Его лицо в воспоминаниях — холодное, безжалостное, с той ухмылкой, от которой мурашки по коже".

После этого мама замолчала, её лицо застыло в напряжённой маске, глаза уставились в окно, где мелькали деревья, размытые от скорости. Их стволы сливались в зелёную полосу, а ветер за окном завывал тихо, как далёкий шёпот. Давид уснул, его маленькая головка склонилась на плечо бабушки, дыхание ровное и спокойное, как у ангела. Это зрелище немного утихомирило бурю внутри меня — его невинность была как якорь в этом хаосе, напоминание о том, зачем я всё это затеяла. А я так и ехала, оглядываясь каждые несколько секунд в зеркало, сердце колотилось в ритме подозрений, каждый проезжающий автомобиль казался угрозой. "Нет, вроде никто не едет за нами. Хорошо, что не поддалась на уговоры консультанта в автомобильном салоне и не взяла ту ярко-красную машину — она бы светилась, как маяк. Уж больно всё это напоминает мой сон: преследование, сумка с деньгами при мне, и ощущение, что каждый чёрный автомобиль едет именно за мной. Паранойя? Или инстинкт выживания, который уже не раз спасал мне жизнь? Дорога петляет, как мои мысли, и каждый километр приближает к неизбежному".

Наконец, мы остановились на парковке в аэропорту. Я заглушила двигатель, и тишина обрушилась на нас, как тяжёлое одеяло. Взяла сына на руки — он только сильнее прижался к моей груди, его тёплое тельце излучало такое спокойствие, что ком в горле перекрыл кислород, а слёзы жгли глаза, грозя прорваться. "Не сейчас, Леся, плакать при них нельзя. Держись, ради них. Его дыхание на моей шее — как напоминание о чистоте, которую я хочу сохранить любой ценой". Аэропорт шумел вокруг: голоса людей, объявления по громкой связи, запах кофе и дезинфекции — всё это создавало фон для нашего прощания.

— Сынок, просыпайся, — шепнула я Давиду и поцеловала его в висок, губы дрожали от сдерживаемых эмоций. Он поморщился, нахмурив бровки, и открыл свои красивые глазки — ясные, невинные, полные доверия ко мне. В этот момент моё сердце разрывалось на части, как будто кто-то тянул его в разные стороны. "Как же я буду без тебя, мой маленький? Твои глазки — это весь мой мир".

— Мама, идём, — произнесла мама, взяв небольшую сумку. Её шаги были тяжёлыми, как будто каждый нёс вес прощания и неопределённости, и она пошла за мной, бросая нервные взгляды по сторонам, словно ожидая, что Слава вот-вот выскочит из толпы.

Я прошла к свободной кассе, не спуская сына с рук — его вес напоминал о том, за что я борюсь, о той ответственности, которая жжёт изнутри. Толпа вокруг сновала, как муравьи, но я чувствовала себя отрезанной от мира, в своём собственном пузыре боли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Здравствуйте, девушка, нам два билета в Сочи на ближайший самолёт, — положила паспорта на стойку и улыбнулась сыну, стараясь, чтобы улыбка вышла тёплой и искренней, но внутри всё кричало от боли, как раненый зверь.

— Как, два билета? — спросила мама с широко открытыми глазами, полными шока и отчаяния. Её губы задрожали, а лицо побледнело, как будто вся кровь отхлынула. "Она понимает... Она всегда понимала меня лучше, чем я сама".

— Я не могу, мама, — ответила я, ком в горле увеличивался, голос стал хриплым, как будто слова застревали в горле, отказываясь выходить. "Я должна остаться и любыми способами не дать Славе добраться до вас. Это моя война, моя битва, и я не могу втягивать вас в неё глубже".

— Ты что, вздумала с ним тягаться? Ты ведь знаешь, что он дьявол, он тебе... — начала мама, её глаза наполнились слезами, руки задрожали, и она схватилась за стойку, чтобы не упасть. Её голос дрожал, полный материнской боли, и я видела, как воспоминания о прошлом мучают её, как старые раны.

— Ничего не сделает, — прервала я маму резко, но с ноткой уверенности, которую сама не чувствовала. Внутри меня бушевал ураган сомнений, страх смешивался с решимостью, как масло с водой.

— Да как ты можешь быть такой наивной? Ты что, думаешь, что он изменился за это короткое время? — произнесла мама, её голос сорвался, руки начали дрожать сильнее, а это плохой знак — её сердце не выдержит такого напряжения. Я знала, как оно стучит неровно в такие моменты, и это пугало меня больше, чем Слава.

— Мама, мамочка, — прошептала я, обняла её за плечи и уткнулась носом в её шею, вдыхая знакомый запах дома — лаванды и выпечки, запах тепла и безопасности, которого так не хватало. — У меня есть страховка, он меня не тронет, — солгала я, сама в это не веря, но маму надо было успокоить любой ценой. Её слёзы жгли мою кожу, как кислота, и я гладила её по спине, хотя внутри всё разрывалось на куски. "Прости меня, мама, за эту ложь. Но если я скажу правду, ты не улетишь".

— Ваши билеты, — отвлекла нас девушка за кассой, её голос был ровным, с дежурной улыбкой, которая казалась такой далёкой от нашей драмы. — Время вылета и терминал увидите на билете. Удачного полёта, — произнесла она, и я взяла билеты, кивнула с улыбкой, стараясь не показать дрожь в руках. Бумага казалась тяжёлой, как приговор.

— Мама, у нас есть ещё время, давай перекусим где-нибудь, — обратилась я к маме после того, как посмотрела на билеты. Голос вышел мягким, но внутри часы тикали, как бомба с обратным отсчётом, каждый тик приближал разлуку.

Мы сели в ближайшее кафе аэропорта, запах кофе и свежей выпечки витал в воздухе, но он не радовал, а только подчёркивал горечь момента, как соль на ране. Сделав заказ — кофе и бутерброды, которые казались безвкусными, — я начала инструктировать маму, наклонившись ближе, чтобы никто не услышал наш шёпот в шуме толпы.

— Я забронировала вам номер в неприметном отеле на пару дней, но тебе придётся найти жильё обязательно в какой-нибудь глуши, подальше от больших городов, — произнесла я тихо, мама внимательно меня слушала, её глаза — сосредоточенные, но полные страха и грусти — не отрывались от моих. Я видела, как она кивает, но в глубине зрачков мелькает отчаяние. — Дай мне свою сумку, — попросила я, и она протянула небольшую дамскую сумочку, рука дрожала, как в лихорадке. — Вот деньги, должно хватить на приличное время, — сказав это, положила пачку денег во внутренний карман сумки, чувствуя их вес, как груз вины и ответственности. Шелест купюр под пальцами напоминал о цене, которую я заплатила. — Я потом что-нибудь придумаю, ведь ты не можешь взять с собой больше десяти тысяч долларов без вопросов на таможне.

— Нам хватит, мы не так много тратим на двоих. А как же ты? У тебя хоть какие-то деньги есть? — спросила мама, её брови сдвинулись, заботливо хмурясь, и я только что не хмыкнула от иронии: "Есть, да ещё сколько, только чужие. Или нет? Марк... Его деньги теперь моя клетка, золотая, но с шипами".

— Есть, мам, не волнуйся. И я тебя прошу: принимай регулярно таблетки, — строго посмотрела на неё глаза в глаза, чтобы подчеркнуть важность. Её здоровье — это всё, что у меня осталось от нормальной жизни.

— Буду... ты прошла через весь этот кошмар из-за меня, поэтому так просто не следить за здоровьем я не собираюсь, — ответила она с давно забытой мною интонацией — твёрдой, как в молодости, когда мама была сильна духом, позитивным живым человеком, полным энергии и смеха. А потом... "Потом всё сломалось. Из-за него, из-за Славы, который отравил нашу жизнь, как яд. Но сейчас она пытается быть сильной ради меня, и это разрывает душу".

«Объявляется посадка на самолёт Москва...» — раздался голос по громкой связи, и время сжалось, как кулак, ударяя в грудь. "Как быстро время пролетело, хорошо, что успели поесть, хоть немного оттянуть неизбежное", — подумала я, вставая с места. Ноги казались ватными, а сердце — свинцовым.

— Давай, мам, пойдём к терминалу, — произнесла я, и мы нехотя направились в нужную сторону, шаги эхом отдавались в душе, каждый — как прощание с частью себя.

У терминала я целовала и изо всех сил сжимала Давида в своих объятиях: его маленькое тельце, запах молока и детства — кто знает, когда мы увидимся снова. Маленький ничего не понимает, и слава богу, его глазки моргали сонно, полные доверия. Обняла маму, сдерживая слёзы из последних сил, её тело дрожало в моих руках, как осенний лист. Проследила за тем, как они прошли контроль. Помахали ручками друг другу — Давидик улыбнулся, махая ладошкой, его улыбка была как луч света в темноте, — и как только они скрылись за дверями, я дала волю эмоциям. С тяжёлым вздохом и болью в сердце я почувствовала, как по щекам потекли солёные ручейки, мир расплылся в тумане слёз. Грудь сжималась от рыданий, которые я пыталась подавить, но они рвались наружу, как река через плотину.

С пеленой на глазах я направилась к выходу из аэропорта, ноги несли меня автоматически, а мысли кружились вихрем: "Они в безопасности. Это главное. А я... я справлюсь". Но вдруг я застыла в паре метров от дверей, дыхание перехватило, как будто воздух выкачали из лёгких. Прямо передо мной, со спрятанными в карманы брюк руками, с глазами, которые метали молнии — тёмные, полные ярости и чего-то ещё, неуловимого, может, разочарования или боли? — стоял в напряжённой позе сам Господин Орлов. Его челюсть была сжата, плечи расправлены, как у хищника перед прыжком, а весь вид излучал власть и угрозу. Ветер от дверей шевелил его волосы, но он стоял неподвижно, как статуя, ожидая моего шага.

"Ну что же, Марк, давай, возьми меня, свяжи, закрой где-нибудь в подвале — я готова. Главное, что я обезопасила свою семью. Я сегодня перешла черту, но тебе никогда не понять причины. Твоя игра — моя тюрьма, но я не сломаюсь. Не в этот раз".

10.2 Марк

Гнал автомобиль с бешеной скоростью, шины визжали по асфальту, оставляя чёрные следы на дороге, а ветер за окном ревел, как разъярённый зверь. В голове крутилась только одна мысль, пульсирующая, как открытая рана: "Не дать ей ускользнуть". И дело не в деньгах — похрен на эти пятьдесят тысяч, они — пыль, мелочь, ничто по сравнению с ней. Она проникла в меня глубже, чем я мог представить: её образ жжёт изнутри, как огонь в венах, её отсутствие — как удушье в вакууме. Я не могу, я просто не готов отпустить её от себя. Она нужна мне рядом, как воздух для дыхания, как кровь для жизни, и мне абсолютно плевать, согласна она на это или нет. Если надо будет — света белого не увидит, пока не смирится с тем, что она моя. Полностью, без остатка, без права на отступление. Эта мысль кружит в голове вихрем, подгоняя педаль газа, и каждый километр приближает меня к ней, к тому моменту, когда я смогу её удержать.

В аэропорт влетел, запыхавшись, сердце колотилось в ушах, как барабан в разгар битвы, отдаваясь эхом в висках. Пот стекал по спине, пропитывая рубашку, а адреналин бурлил в крови, заставляя мышцы дрожать от напряжения. Не замечая никого вокруг — толпу людей, как размытый фон, — я чуть не сбил кого-то в дверях: толкнул плечом, даже не извинившись, не оглянувшись. Вдруг меня остановил за локоть какой-то мужик, его хватка была крепкой, как тиски, пальцы впились в ткань рукава, и я резко развернулся, готовый к драке.

— Андреевич, — обратился ко мне мужчина, и я узнал его — Виталик, мой человек, его лицо, сосредоточенное, с лёгкой тенью усталости под глазами, осветилось узнаванием. Он стоял твёрдо, как скала, в этом хаосе аэропорта, где гудели объявления и сновали люди.

— Где она? — спросил я резко, голос хриплый от бега и ярости, это единственное, что меня волновало в тот момент. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони, оставляя следы. "Если она улетела... Нет, не думать об этом. Она не могла уйти так просто".

— У терминала, она никуда не летит, — понял мужик, что должен меня успокоить, его тон стал ровным, успокаивающим, как будто он говорил с разъярённым зверем, готовым сорваться с цепи. — Она купила два билета в Сочи для женщины и мальчика. Они уже прошли контроль, но она осталась.

— Кто они? — немного отдышавшись, спросил я, вытирая пот со лба рукавом, дыхание всё ещё сбивалось, а в голове вихрь вопросов: "Семья? Тайные родственники? Кто этот ребёнок? Её сын? Или что-то хуже? Почему она скрывает? Сколько ещё секретов в этой женщине?" Сердце сжалось от ревности, как будто кто-то вонзил нож — острый, холодный.

— Пока не выяснили ничего конкретного. С объектом их ничего не связывает: фамилии разные, да и никаких сведений о родстве нет в базах. Женщина — единственный родственник мальчика, по документам. Мои парни ищут, найдём, — ответил он уверенно, но с ноткой осторожности в голосе, его глаза — прищуренные, как у охотника — скользнули по толпе, выискивая угрозы. "Сколько тайн у этой женщины? Она как айсберг — видимая часть мала, а под водой бездна, полная опасностей. Но я раскопаю всё, вытащу на свет каждую деталь".

— Хорошо, — всё, что смог выдавить из себя, горло сжало от напряжения, как в тисках. Я кивнул, стараясь унять дрожь в руках, но внутри всё кипело.

Двадцать минут ещё ждал в паре метров от выхода, прислонившись к холодной стене, скрестив руки на груди, чтобы скрыть, как они дрожат. Время тянулось, как резина, каждые секунды казались вечностью, а мысли кружили: "Что она задумала? Почему не улетела с ними? Блеф? Или она знает, что я здесь?" Толпа текла мимо, запах кофе из ближайшего кафе смешивался с потом и парфюмом, но я ничего не замечал, кроме выхода. И вот она появилась — Леся шла медленно, вытирая слёзы со щёк, бледных и мокрых, её глаза покраснели от плача, плечи поникли, как у человека, сломленного судьбой. Остановилась, когда увидела меня, замерла, как олень в свете фар, зрачки расширились от шока. Какое-то время мы смотрели друг на друга — я в бешенстве, глаза мои горели яростью, брови сдвинуты в грозную складку, челюсть сжата так, что мышцы болели; она в испуге, губы дрожали, лицо исказилось смесью страха и отчаяния. Я был готов рвануть за ней, парни так же ждали наготове, мышцы напряжены, как пружины, готовые к прыжку. Но она как-то хитро ухмыльнулась — уголки губ изогнулись в саркастической улыбке, полной вызова и горечи, — и уверенным шагом пошла прямиком ко мне. "Что ж, неожиданно. Играет? Или сдалась? Или просто понимает, что бежать бесполезно? Эта ухмылка... Она меня заводит ещё больше".

Я следил за каждым её шагом, смотрел, как она приближается — грациозно, но с внутренней дрожью, заметной в лёгком подрагивании плеч, — и испытывал какое-то облегчение, как будто камень с души свалился, но смешанное с гневом. Она остановилась в полуметре от меня, пристально и с каким-то безразличием посмотрела в мои глаза — холодно, как лёд, проникающий в душу, — потом скрестила руки и вытянула их вперёд, ладони вверх, как в наручниках, имитируя арест.

— Что, связывать не будешь? — тихим, но истеричным голосом спросила она, её тон дрожал от смеси страха и злости, глаза блестели от невыплаканных слёз, заставив меня ещё больше взбеситься, кровь закипела в жилах, как лава.

Я взял Лесю за локоть — крепко, пальцы впились в кожу через ткань, но не до боли, чувствуя, как она вздрагивает под моим прикосновением, — и резко притянул так близко, что почувствовал её испуганный вдох прямо у своей шеи, её грудь вздымалась быстро, неровно, от волнения. Её запах — лёгкий, цветочный, смешанный с солью слёз — ударил в ноздри, усиливая мою одержимость.

— Играть со мной вздумала, — больше констатировал, чем спрашивал, голос низкий, полный угрозы, глаза в глаза, пытаясь прочитать в её зрачках правду. Повернулся к выходу и потащил девушку к своей машине, шаги спотыкались от спешки, но она шла, не сопротивляясь, хотя я чувствовал, как её тело напряжено. — Принеси её вещи из той машины, — обратился я к одному из парней Виталика, кивнув в сторону арендованного авто, стоявшего неподалёку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Посадил Лесю на переднее сидение — толкнул слегка, но твёрдо, она с лёгкостью поддалась, не сопротивляясь, села, уставившись в пол, плечи опущены. Пристегнул ремень безопасности, пальцы скользнули по её плечу, ощущая тепло кожи, и закрыл дверь с громким хлопком, эхом отдавшимся в голове.

— Машину верни в салон, — отдал приказ Виталику, голос стальной, не терпящий возражений. Другой парень протянул мне сумку Леси, открыв её, я заскрипел зубами и грозно посмотрел на неё — глаза сузились в щели, ярость вспыхнула заново. "Не дай бог, увидел бы кто-то эту сумку — нашли бы её труп где-нибудь в канаве. Дура! Деньги на виду, как мишень, как приглашение к беде. Она даже не понимает, в каком мире живёт".

— Едешь к ней на квартиру, собираешь все её вещи и привозишь ко мне домой, — протянул ключи от её квартиры, кулак сжался вокруг металла, как будто я мог раздавить их.

— Будет сделано, — ответил Виталик, кивнув резко, его лицо осталось бесстрастным.

— Ты едешь с ним, — сказал парню, что принёс сумку, указав пальцем. — А ты за нами, — обратился ко второму, все кивнули и уселись по машинам, двигатели взревели, как рычание стаи.

Всю дорогу Леся смотрела только в одну точку перед собой — стеклянный взгляд, губы плотно сжаты в тонкую линию, — и не проронила ни слова, пока я не разрушил эту угнетающую тишину, воздух в салоне был тяжёлым, как перед грозой, пропитанный напряжением и невысказанными словами.

— Кто они? — спросил я и кинул быстрый взгляд на неё, глаза мои — полные подозрения и ревности — скользнули по её профилю, по линии шеи, по волосам, разметавшимся от ветра.

— Не твоё дело, — ответила она сквозь зубы, и я почувствовал на себе её гневный взгляд — острый, как нож, полный ненависти и отчаяния.

Я сжал руль так, что пальцы побелели, костяшки хрустнули от силы, а в груди разгорелся пожар.

— Моё, — постарался сказать спокойно, но вышло не очень, голос дрогнул от ярости, как натянутая струна. — Теперь всё, что касается тебя — моё дело, — с нажимом в голосе сказал я, подчёркивая каждое слово, чтобы оно врезалось в её сознание.

— Конечно, — фыркнула она, сарказм сочился, как яд, отравляя воздух, — чуть не забыла, что ты теперь мой хозяин, а я твоя игрушка, — блядь, она меня окончательно решила вывести из себя, внутри всё закипело, как вулкан на грани извержения.

— Не забывайся и не испытывай моё терпение... — предупредил я, голос стал низким, угрожающим, брови сдвинулись, а взгляд впился в дорогу, чтобы не сорваться.

— А то что?! — заорала она вдруг, повернувшись ко мне, глаза полыхнули яростью, лицо покраснело от гнева, щёки вспыхнули. — Закроешь меня в подвале, свяжешь, что? Может, бить будешь? Так давай, чего ждёшь? — да кем она себя возомнила? Эта вспышка — как удар хлыстом по нервам. Я резко нажал на тормоза так, что она подалась чуть вперёд, ремень врезался в плечо, шины взвизгнули по асфальту, оставляя запах жжёной резины.

— Ещё раз, — я повернулся к ней, взял её за подбородок одной рукой, сжал сильно, но точно не больно, пальцы дрожали от гнева, чувствуя нежность кожи, — поднимешь на меня голос — связывание и подвал покажутся тебе раем, — толкнул её голову назад, достаточно грубо, может, перегнул, но сорвался, блять, внутри бушевал ураган эмоций: гнев, желание, ревность. "Она меня доводит до края, но я не сломаюсь. Она должна понять — я не шутки шучу".

Завёл машину и поехал дальше, больше на неё не смотрел и не заговаривал, но ненависть, которая исходила от неё — как волны жара от раскалённого металла, — чувствовал каждой клеткой своего тела. "Никогда не поднимал руку на женщину и не собираюсь делать этого когда-нибудь, но она должна запомнить, что я не потерплю, чтобы на меня орали. Она моя — и точка. Её бунт только разжигает огонь, но я его укрощу".

Приехав домой, я потащил её за руку прямиком в подготовленную комнату — хватка железная, пальцы впились в запястье, чувствуя биение её пульса, ускоренное от страха, — она не успевала за мной, ноги путались в спешке, но шагала, не открывая рта, губы дрожали от сдерживаемых слёз или слов. Лариса поздоровалась из кухни, её глаза — удивлённые, полные вопросов — скользнули по нам, но я не обратил внимания на неё, открыл дверь и подтолкнул Лесю в комнату, а потом, закрыв за собой дверь с громким щелчком, как запор тюрьмы, приказал:

— Раздевайся! — произнёс я низким, хриплым голосом, глаза мои горели предвкушением и гневом, брови сдвинуты, кулаки сжаты так, что вены вздулись. "Теперь разберёмся по-настоящему. Она увидит, кто здесь хозяин, и, может, наконец, сдастся". Комната осветилась тусклым светом лампы, отбрасывая тени на стены, и воздух здесь был пропитан ожиданием, как перед бурей.

10.3 Леся

Я вздрогнула всем телом, когда его тяжёлый, как удар молота, голос разорвал тишину комнаты. Никогда раньше я не видела его таким — глаза полыхали яростью, губы сжаты в тонкую линию, а кулаки так стиснуты, что костяшки побелели. Слёзы жгучей комом стояли в горле с того самого момента, как он грубо схватил мою челюсть своими большими пальцами, впиваясь в кожу, словно хотел раздавить. Боль пульсировала, но я не позволю ему увидеть мою слабость. Пусть он давится своим гневом сам — я не дрогну, не скажу ни слова. Хочет, чтобы я разделась? Ладно, разденусь, и с этого мига — обет молчания. Ни звука, ни взгляда, ни мольбы. Только холодное подчинение, чтобы он задохнулся от своей собственной ярости.

Мои пальцы, предательски дрожащие, как осиновые листья на ветру, потянулись к пуговицам блузки. Я стояла посреди комнаты спиной к нему, чувствуя его взгляд, как раскалённый клинок на коже. Ноги подкашивались, колени вот-вот подогнутся, но нет — это не страх, это равнодушие. Мне уже всё равно. Пусть делает, что хочет; его желания читаются в каждом его вздохе, в каждом движении. Я знаю, чего он жаждет, и это знание жжёт внутри, как кислота.

— Всё снимай, — прорычал он, когда я осталась в одном белье, его голос вибрировал от едва сдерживаемой злобы.

Я подчинилась без колебаний — куда денешься? Стыд? Его нет. Он видел меня всю, каждую клеточку, и это воспоминание только усиливает пустоту внутри. Бельё полетело на широкую кровать, шурша тканью, а сзади раздались шаги — тяжёлые, уверенные. Через мгновение его горячее, прерывистое дыхание обожгло мой затылок. Кожа покрылась мурашками, мурашками не от холода — в комнате было душно от тепла камина. Он стоял так близко, что я чувствовала жар его тела, и это пугало... и манило одновременно.

Он наклонился, вдыхая запах моих волос, его нос почти касался кожи. Дыхание учащалось, становилось хриплым, и я понимала: вот-вот он схватит меня, нагнёт, и всё случится. Я не хочу этой близости — после того договора, после его жестоких слов, после всех этих дней унижения и боли. Не хочу его. Но тело предаёт: соски затвердели, как камни, низ живота сладко ноет в предвкушении, губы приоткрылись сами, ловя воздух. Чёрт, он не должен заметить! Не должен понять, как моё тело реагирует на него, как оно жаждет вопреки разуму. Я сжала зубы, борясь с этим предательским жаром, моля, чтобы он не коснулся меня.

Я уже приготовилась — к боли, к натиску, к неизбежному. Но нет. Он лишь потёрся мускулистой грудью о моё плечо, вызывая новую волну мурашек, схватил мои вещи с кровати и ушёл. В дверях замер, повернулся, и его голос ударил, как хлыст:

— Иди в душ. Я проверю.

Проверит? Как? Нюхать меня будет, как собаку? Или... Мысль кольнула страхом, но я обняла себя руками, пытаясь унять дрожь, и оглядела комнату. Она была чужой, незнакомой — раньше мы встречались только на первом этаже, в его холодном кабинете или гостиной. По дому я не бродила, но роскошь била в глаза: современный ремонт в стиле минимализма, дизайнерская мебель из тёмного дерева и хрома, огромные окна с тяжёлыми шторами. Меня это не впечатляло — я видела и роскошнее, в домах, где роскошь маскировала пустоту. А на второй этаж я и вовсе не поднималась ни разу. Теперь это моя тюрьма?

Ходить голой по комнате было невыносимо — кожа зудела от уязвимости. Я юркнула в ванную, чтобы смыть с себя этот день, эту грязь унижения. Там меня ждала огромная ванна, как бассейн для одной. Я включила воду, и она зажурчала, наполняя пространство паром. На полке — бутылочки с гелями, все с ароматом весенних цветов: лёгким, свежим, почти невинным. В шкафчике — белые пушистые полотенца и халат из того же комплекта. Всё пахло новизной, фабрикой, как будто только что распаковано. Он готовился? Или эта комната — для таких, как я? Ежемесячных "гостей", дурочек, подписавших договор о рабстве без оглядки? Мысль ужалила, как оса, и я сжала губы, борясь с подступающей тошнотой.

Налила пену — густую, ароматную — и погрузилась в воду по самое горло. Горячая вода обняла тело, мышцы расслабились, напряжение ушло, приятный запах убаюкал, и я обмякла в тишине. Но это блаженство коснулось только тела. На душе — как ножом по живому: давит, режет, жжёт. С выдохом из глаз брызнули слёзы, горячие, солёные. Я обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и разрыдалась навзрыд, выпуская боль, что копилась внутри, как яд. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с водой, а я всхлипывала, вспоминая его прикосновения, его слова, его власть. Почему я здесь? Почему не ушла раньше?

Сидела так, пока вода не остыла, превратившись в прохладную лужу. Помылась быстро, сполоснула лицо холодной водой, чтобы унять опухлость, но зеркало не обманешь: глаза красные, как у кролика, веки припухли. Он заметит, чёрт. Надела халат — мягкий, обволакивающий, как ложная забота — и вышла. Обыскала все шкафы, комоды, ящики: пусто. Ни одежды, ни вещей. Надеялась зря, но вдруг? Подошла к двери, дёрнула ручку — заперто. Истерический смех вырвался из горла: конечно, он не шутил в том договоре. Козёл! Я здесь взаперти, как в клетке.

В комнате — только мебель, шторы, лампы. Даже в отеле больше уюта. Села в кресло у окна — оно оказалось невероятно удобным, обнимающим тело. Но вид — на глухую стену. Встала, с усилием повернула его к окну, случайно нажав на рычаг: выдвинулась подставка для ног, спинка откинулась. Устроилась в этой роскоши, вытянула ноги, расслабила спину... Чудесно. Большое окно открывало вид на сад, ещё зелёный, полный листвы и тайн. Это будет моё убежище в... заточении. Единственный кусочек свободы.

Через пару минут щёлкнул замок — сердце подпрыгнуло. Вошёл Марк; я не видела его, но его аромат — мускусный, мужской, с ноткой дыма — ударил в нос, как воспоминание. Он молчал, я тоже — обет молчания помнила. Через секунду он поставил что-то на столик в углу: по звуку и запаху — поднос с едой, аромат супа дразнил ноздри. Но я не повернулась, уставившись в окно, сжав кулаки под халатом.

— Ты должна поесть, — сказал он, голос ровный, но с подтекстом приказа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мне нужны мои вещи, — вырвалось у меня, игнорируя его слова и забыв про молчание. Голос дрожал от злости.

— У тебя здесь всё, что нужно.

Я не выдержала — вскочила с кресла, развернулась к нему. Глаза его были холодны, как лёд, брови сдвинуты.

— Здесь ничего нет! — прокричала я, вставая перед ним, грудь вздымалась от ярости. — Мне что, голой ходить по дому?

Он толкнул меня на кровать — резко, сильно. Халат соскользнул, оголив ноги и край груди. Сердце заколотилось, страх смешался с гневом.

— Не ори, — зашипел он, нависая надо мной, лицо искажённое злобой. — Чтобы это было в последний раз. Повторять не буду.

Я не испугалась — или сделала вид. Вскочила с кровати, не думая, язык опередил мозг:

— Пошёл на хрен!

Щёки залились краской — никогда в жизни я не ругалась так матерно, но нервы сдали. Стыд обжёг, да поздно уже.

В тот же миг поднос полетел на пол — суп разлился лужей, ложки звякнули. Я подпрыгнула, инстинктивно отшатнувшись. Марк прожигал меня взглядом, дырой в душе, переступил через лужу и встал вплотную. Схватил за подбородок, сжал так, что слёзы навернулись от боли, и прошипел сквозь зубы, дыхание, обжигающее губы:

— На хрен пойдёшь ты. Даже не сомневайся. Я твой рот займу чем-то полезным.

Он отпустил, развернулся и вышел в два шага, захлопнув дверь с такой силой, что штукатурка посыпалась с потолка. Ключ щёлкнул в замке.

А я рухнула на пол, закрыла лицо трясущимися ладонями и заплакала снова — горько, отчаянно. Слёзы жгли кожу, тело тряслось.

"Он всегда был таким? — подумала я, сжимаясь в комок. — Когда мы были вместе, это была только маска? Или я сама слепая дура, не видевшая правды? Что ждёт меня дальше — боль, унижение... или что-то хуже?"

10.4 Марк

Закрыв за собой дверь кабинета с такой силой, что она задрожала в косяке, я скинул пиджак прямо на пол, не заботясь о складках — пусть валяется, как моя выдержка. Руки дрожали от ярости, когда я открыл бар, схватил бутылку виски, плеснул себе полстакана янтарной жидкости и выпил залпом, чувствуя, как огонь обжигает горло и растекается по венам. "Как она меня бесит! Специально играет на нервах, сука? Что она творит? Посылать меня на хуй? Да она охренела! Никто в жизни не бесил меня так... и не возбуждал одновременно. Чёрт, не знаю, как сдержался — не сорвал этот чёртов халат, что так соблазнительно сполз, открыв вид на её длинные ноги. А грудь... блядь, чуть не выпрыгнула, когда она вскочила, как ошпаренная. Воздержание плохо на меня влияет, сводит с ума."

В кабинете я просидел долго, часами, уставившись в одну точку, пока бутылка виски не опустела почти полностью. Перед глазами всё плыло в алкогольном тумане, голова гудела, а возбуждение не ушло — оно пульсировало в висках, внизу живота, как неутолимая жажда. Всё из-за неё. Она оккупировала мои мысли, как захватчик, и я ненавидел её за это! Ненавидел за то, что явилась в мою компанию, перевернув всё вверх дном; за это идеальное тело, которое манит, как запретный плод; за то, что завладела моим сердцем, заставив почувствовать себя уязвимым. Она разбудила во мне всю палитру эмоций — от эйфории до агонии, показала, что значит быть любимым, пусть и в её красивой игре. Рай в её объятиях — и ад в её словах, режущих по живому снова и снова, как острый нож.

Нет, она не уйдёт безнаказанной. Должна почувствовать мою боль на все сто процентов, ощутить, каково это — когда с тобой играют не по твоим правилам. Никто не имеет права так поступать со мной, особенно если правила не придумал я сам. В мою пьяную голову, кружившуюся от виски, забралась коварная идея, змеёй свернувшаяся в мозгу. "А что, если проверить, на самом ли деле у тебя нет чувств ко мне, Лесечка? Давай посмотрим, как ты отреагируешь на это..."

Взял телефон, пальцы скользили по экрану от нетерпения, порылся в контактах, нашёл нужный номер и набрал, сделав заказ с ленивой ухмылкой. Расслабился на диване, откинувшись назад, и прикончил остатки виски, чувствуя, как алкоголь размягчает тело, но разжигает огонь внутри. Полчаса — и заказ прибыл: в дверях стояли две полураздетые девицы, их силуэты в полумраке холла казались вызывающими. Я окинул их взглядом с ног до головы, медленно, оценивающе: длинные загорелые ноги на высоченных каблуках, мини-юбки из кожи, еле прикрывающие задницы, груди, едва скрытые под розовыми топами, — элитные проститутки, готовые к горячей, хорошо оплачиваемой ночи. Но меня не зацепило. Ни искры, ни желания — только пустота. В отличие от охранника, что проводил их до двери: его глаза горели похотью, и это развеяло мои сомнения. Мысль "зря это затеял" ушла, уступив место решимости.

— Заходите, — открыл дверь шире, пропуская их внутрь, и они зашли, цокая каблуками по паркету, как кошки на охоте. — Саша, — позвал уходящего охранника, и он обернулся с вопросом в глазах. — Я сейчас отправлю одну к парням, а ты со второй пойдёшь наверх.

Парень довольно кивнул, не задавая вопросов — верный пёс, — и направился в дом охраны. Предоставил девкам выбор, кто куда пойдёт, предупредив с ухмылкой, что ночь будет длинной и я доплачу за "переработку". Они решили меняться, а мне было плевать: я не собираюсь участвовать. Через пять минут в дом зашёл Саша, забрал первую проститутку и отправил её в руки одного из парней Виталика, ждавшего у двери с предвкушающей ухмылкой. Затем я кивнул Саше на вторую девушку: — Иди с ней на второй этаж, в комнату рядом с Лесей.

— Саша, постарайся как можно громче, — бросил ему вслед, и он ухмыльнулся, понимая намёк.

"Спокойной ночи, Лебедева", — подумал я с мстительной усмешкой и пошёл в свою спальню, чувствуя, как адреналин смешивается с алкоголем.

Скинул с себя всю одежду, оставшись в полной наготе, и шагнул в душ, встав под холодные струи воды. Прохлада отрезвила, прочистила мозг, и сомнения нахлынули: "С чего я решил, что её это заденет? Может, ей плевать?" Но менять что-либо было поздно. Надел спортивные штаны, вышел из комнаты — и в пустом доме эхом разнеслись охи и ахи, стоны удовольствия, громкие, как выстрелы. Если так ясно слышно на первом этаже, то через стену Леся слышит всё в деталях. Сердце кольнуло — от победы? Или от вины? Взял бутылку воды из холодильника и вернулся в комнату: спать хочется, может, удастся уснуть под этот "саундтрек" мести.

Пробуждение было кошмарным: виски элитный, но целая бутылка сжимала мозг тисками, пульсируя болью в висках. Взбодрился холодным душем, вода хлестала по коже, как плеть, прогоняя похмелье. Одевшись в привычное — рубашку и брюки, — зашёл на кухню за дозой кофеина. Сел за стол, где уже был накрыт завтрак: аромат кофе манил, пар поднимался от чашки. Уткнулся носом в телефон, проверяя почту, — работа не ждёт, даже в хаосе личной жизни. Через пару минут в кухню зашла Лариса, наша домработница, с подносом в руках.

— Доброе утро, Марк, — поздоровалась она спокойно, но с ноткой осуждения в голосе. Я поднял взгляд. — Ваша гостья отказывается есть, — добавила, указывая на поднос с нетронутой едой.

Я тяжело вздохнул, качая головой — ну что за капризы? Она ведь вчера не ужинала, по моей вине, чёрт. Не позволю в моём доме упрямства и истерик; ей нужно питаться, чтобы... чтобы быть в форме для этой игры.

— Я разберусь, Лариса, — взял поднос и пошёл наверх, шаги эхом отдавались в коридоре. Ключ лежал на комоде прямо у двери — положил поднос, открыл и вошёл в комнату к этой упрямице.

Леся, как и вчера, сидела в кресле в одном халате, уставившись в окно. Волосы распущены, волнами падают на плечи; ноги почти оголены, руки сцеплены на согнутом колене — она здесь телом, но душой где-то далеко, в своём мире боли. Не заметила моего появления, лишь когда поднос с завтраком звякнул на столике, она вздрогнула, как от удара, и повернула голову, глаза полные злости.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Доброе утро, — сказал я, стараясь звучать нейтрально, но с подтекстом.

Она кинула на меня злой взгляд — молния в глазах — и отвернулась к окну, сжав губы.

— Ты должна поесть, — строго добавил, нависая над ней.

— Мне нужны мои вещи, — опять эта пластинка. — Ты должен...

Я хмыкнул: "Должен"? Я?

— Я тебе ничего не должен, запомни это, — отрезал, и она закрыла глаза, словно собирая силы.

— Встань с этого кресла и поешь.

— Баб своих корми, — выплюнула она, и вот оно — ревность, как яд в словах.

— Ревнуешь, девочка? — спросил, слегка склонив голову набок, с ехидной улыбкой, не в силах скрыть победу.

— Я тебе не девочка, — возразила, вставая с кресла резко, и я вынужден согласиться: никакая не девочка — женщина, полная огня. — Делать мне нечего, как ревновать мужчину, на которого мне глубоко плевать.

Вот я бы сейчас рассердился, если бы это была правда, но она так мило злится — щёки розовеют, глаза сверкают. Ревнует, ещё как ревнует, и это греет внутри, как виски.

— Да-да, — кивнул, будто соглашаясь, но довольная улыбка не сходила с лица. Она зло вздохнула, ноздри раздулись.

— Верни мне хотя бы телефон, — почти попросила, голос дрогнул.

— Зачем? — спросил, любуясь её невыспавшимся личиком — круги под глазами, но всё равно красива, чёрт.

— Мне должны позвонить, — ответила, и я напрягся, кулаки сжались инстинктивно.

— Кто? — спросил, а в голове уже роились мысли: вырвать пальцы любому, кто осмелится.

— Это моё личное дело, — отрезала, и я выдохнул устало: "Ну что опять за хрень?"

— Нет! — отчеканил и уже собрался выйти, развернувшись.

— Ты бесчувственный монстр, — бросила дрожащим голосом, и это кольнуло.

— Абсолютно с тобой согласен, — посмотрел в её гневные глаза, полные слёз. — Поешь и поспи. Ночи нынче шумные бывают, — подмигнул с сарказмом и закрыл дверь, слыша, как ключ щёлкает.

Какое-то двоякое чувство наполняло меня: радость, что вчерашняя затея удалась — она ревнует, значит, любит; и червяк вины, скребущий душу. Если она ревнует, значит, слышать, как твой любимый трахает какую-то тёлку всю ночь, — это больно? Вот блядство, теперь кошки на душе скребут! Больно от того, что больно ей. Но проучить надо. Потом, когда всё вернётся как прежде — а в этом нет сомнений, — я признаюсь во всём, буду каяться на коленях, а пока... продолжим эту игру. Интересно, сколько она выдержит?

Глава 11. Секреты и побег.

11.1 Леся

Проснулась я сегодня почти выспавшаяся — впервые за эти адские дни, — глянула на часы и ахнула, зажав рот ладонью: уже десять утра! Уснула поздно, всю ночь ворочалась, прислушиваясь к тишине за стеной, ждала, что вот-вот раздадутся эти довольные вздохи и стоны, которые последние несколько дней мучили меня, как пытка. Я высохла вся изнутри, словно пустыня — столько слёз пролила за эти дни, за всю жизнь столько не плакала, глаза опухли, а в горле постоянный ком, что не проглотишь. Слёзы жгли щёки, оставляя солёные дорожки, и я ненавидела себя за эту слабость, но остановиться не могла.

Я не могу поверить, что он может быть настолько жестоким — за что он так со мной? Лучше бы он выполнял всё то, что написано в этом чёртовом договоре, лучше бы он... да я даже не знаю, что лучше! Если после первой ночи его разврата я кипела от злости, глаза сверкали яростью, и мне хотелось швырнуть в него тем самым подносом, чтобы услышать, как он разобьётся вдребезги, то после нескольких дней я хотела просто умереть, лишь бы не слышать, как ему там хорошо, как он стонет от удовольствия, пока я тут корчусь от боли в сердце, сжимаясь в комок под одеялом. Эта боль — как нож в груди, поворачивающийся с каждым вздохом за стеной, и я шептала в подушку: "Почему? Почему ты так мучаешь меня?"

Он больше ко мне и не заходил, кроме того вечера, когда отчитывал меня, нависая надо мной с хмурым лицом, брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию, и угрожал, что если я не буду есть, то он меня насильно покормит. Как он собирался это делать — кормить с ложечки, как ребёнка, или хуже? — никакого желания проверять не было, страх холодной волной пробегал по спине. Аппетита не было вовсе, желудок сжимался от тошноты при одной мысли о еде. Поэтому я только пила кофе, чай и всё, что можно было пить, а остальное тайком смывала в унитаз, глядя, как еда исчезает в водовороте, и чувствуя себя полной идиоткой. Глупо? Несомненно, но мне и вправду не хотелось есть, особенно слушать Марка или видеть его довольное лицо — румяное, с лёгкой ухмылкой, — после таких бурных ночей. "Он наслаждается, а я умираю здесь, — думала я, сжимая кулаки. — Зачем он это делает? Чтобы сломать меня окончательно?"

Я бы давно выбросилась из окна — иногда даже видела в воображении очертание тела на асфальте, нарисованное белым мелом, как в криминальных фильмах, и эта картинка пугала, но манила своей простотой. Но нет, только не из-за мужчины! Просто мне всё так надоело: надоела моя жизнь в бегах, как загнанный зверь; надоело натыкаться на таких мужчин, как на мины; надоело бороться за каждый глоток воздуха... Но я не могу себе позволить такой лёгкий путь — сдаться. Мне надо жить, мне есть для кого бороться — ради мамы, ради тех, кто верит в меня. Потому вчера ночью, поняв, что ночь будет тихой, без этих проклятых звуков, я начала думать, как мне выбраться отсюда, строя в голове планы, один безумнее другого: подкупить Ларису? Выбить окно? Или... притвориться?

Я так же сижу взаперти — нет, это не клетка, а роскошная комната со всеми удобствами: мягкая кровать, ванная с ароматными средствами, но это всё равно тюрьма, где стены давят, а тишина оглушает. Каждый день Лариса меняет мне полотенца и халат, глядя на меня глазами, полными сожаления — грустными, с морщинками в уголках, — но не говорит ничего, только вздыхает тихо. Однажды я осмелилась, схватила её за руку и прошептала: "Пожалуйста, дайте телефон", на что она только отрицательно покачала головой, губы дрогнули, и сказала короткое: "Простите". Больше я не заговаривала — наверняка она докладывает всё ему, и эта мысль жгла, как предательство.

Я с ума схожу в неведении: как там мои родные? Да и мама, наверное, сходит с ума от беспокойства, что на звонки не отвечаю — представляет худшее, плачет ночами. О, господи, она наверняка думает, что Слава до меня добрался, что он нашёл меня и... Нет, нельзя об этом! Мысль кольнула паникой, сердце заколотилось, и я сжала виски, пытаясь отогнать ужас.

Встала с постели, ноги подкашивались от слабости — от голода и слёз, — и пошла в душ, ища в голове способ добраться для начала до какого-нибудь средства связи: телефона, компьютера, хоть записки! Закуталась в пока ещё вчерашний халат, мягкий, но уже пропитанный моим отчаянием, вошла в комнату и чуть не вскрикнула от неожиданности, зажав рот: в моём кресле сидел Марк, хмурый и задумчивый, брови сдвинуты, взгляд в пол, но как всегда красивый — чёрт, невыносимо красивый! Особенно в домашних трениках и белой футболке, что облепляла его крепкое тело, подчёркивая мускулы, и я невольно сглотнула, борясь с тоской.

— Доброе утро, — сказал он мне, даже не посмотрев в мою сторону, голос ровный, но с ноткой усталости. Сердце ещё сильнее сжалось, как в тисках, и слёзы навернулись на глаза.

Я посмотрела на него с ненавистью — глаза сузились, губы сжались — и... тоской, что жгла внутри, как огонь. Да, я скучаю, очень сильно по нему скучаю, по его прикосновениям, по его улыбке, когда он был нежным. Я его люблю, и нет смысла врать самой себе — это чувство сидит глубоко, как шип, и не вырвешь. Но я его ненавижу за то, что спит с другой женщиной — или женщинами? — ненавижу за эти стоны за стеной. Нет, я понимаю, что я сама разорвала наши отношения не самым лучшим образом, кинув ему в лицо правду, как пощёчину. Но он ведь говорил, что любит меня, шептал это в ухо, целуя шею! А разве человек, который любит, может так поступить? Может спать с кем-то почти на моих глазах, зная, что я слышу каждое движение? Нет. Значит ли это, что он не любил? Скорее всего, да, и эта мысль резала по живому, как нож.

Разговаривать с ним не хотелось — горло сжало, слова застряли, — поэтому я не ответила на его приветствие, молча прошла, села на кровать, поджав ноги, и так же стала смотреть в окно, пытаясь спрятать слёзы. Листья на деревьях уже окрасились в жёлтый и оранжевый цвета — осень переливалась красками в нашей окрестности, как насмешка над моей серой реальностью, и я подумала: "Скоро всё пожелтеет и опадёт, как моя надежда".

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты можешь сегодня выйти, — перебил моё любование садом Марк, голос твёрдый, но с лёгкой хрипотцой. — Я принёс тебе одежду.

На кровати лежали три коробки с фирменным логотипом и ценами в три раза выше, чем моя зарплата в его же фирме — роскошь, которую я не заслужила, или подачка? — Завтракать будешь в столовой, переодевайся и спускайся, — с этими словами он вышел из комнаты, и я в первый раз не услышала звука закрывающегося замка. Сердце подпрыгнуло — свобода? Или ловушка?

В одной коробке оказались три комплекта нижнего белья — кружевного, нежного, — и этим вещам я была более чем рада, чувствуя облегчение: ходить в одном халате ещё можно, а вот без белья было как-то уж очень неловко, уязвимо, как будто обнажена перед миром. В другой коробке нашла стильные спортивные штаны цвета хаки с карманами и толстовку такого же цвета — удобные, но с намёком на его вкус. Белые лёгкие кроссовки нашлись в третьей коробке. Всё это моего размера — он помнит? Или просто угадал?

Взялась за ручку двери, пальцы дрожали, и тяжело задышала: голова с утра кружилась от слабости, а сейчас так вообще перед глазами стало темнеть, как перед обмороком. Волна неприятных воспоминаний и страха накатила на меня, как летний ливень — внезапный, холодный. Я все эти дни пыталась заглушить всплывающие картины прошлого: кулаки Славы, его крики, боль... которые больно напоминали мне, кто я такая — жертва, беглец. "Нет, Марк — не он, — шептала я себе, сжимая ручку. — Марк, какой бы плохой ни был, не дойдёт до того, что вытворял Слава. Не ударит, не сломает..." Кое-как успокоившись, дыша глубоко, я вышла из комнаты, вдохнула воздух коридора — свежий, с ноткой кофе снизу — и поплелась к лестнице, что вела на первый этаж, ноги тяжелели с каждым шагом.

Спускаясь по ступенькам, я так и не дошла до последней — сердце бешено заколотилось, как барабан, когда глаза наткнулись на мужской силуэт в светло-сером костюме. Он стоял возле окна, спиной ко мне, облокотившись одной рукой о стену, его лысина блестела в свете дня, как предупреждение. Мужчина начал поворачивать голову в мою сторону, медленно, и страх парализовал: "Слава? Нет, нет, нет!" Только лицо увидеть я не успела — ноги подкосились, как соломинки, рук вообще не чувствовала, в глазах повисла чёрная пелена, мир закружился, и я провалилась в темноту, падая в бездну ужаса.

11.2 Марк

Я сидел в своём кабинете и... злился — кипел от ярости, кулаки сжимались так, что костяшки побелели, а в висках пульсировала злость, как барабанная дробь. Злился на то, что она молчит, упорно, как стена, хотя несколько дней я устраивал ей эти звуковые представления моих "бурных ночей" — стоны, вздохи, скрип кровати за стеной. Я к этим девкам и пальцем не притронулся: парни из охраны были только рады поразвлечься с элитными проститутками бесплатно, их глаза загорались похотью, когда я отдавал приказ. Виталик спросил, зачем мне это надо, да ещё и именно в той комнате — его брови поднялись в недоумении, голос с ноткой беспокойства. Ответом я его не удостоил, только грубо рявкнул: "Не задавай вопросов, выполняй приказ!" — и отвернулся, скрывая раздражение.

Я ждал, что она взорвётся: будет скандалить, обвинять меня в разврате, кричать, что я подонок, или хотя бы плакать навзрыд, слёзы катятся по щекам, а глаза полны боли. Но ничего — тишина, как в могиле. Лариса докладывала, что она в порядке, ведёт себя тихо, ест, спит, не жалуется — её голос был ровным, но в глазах мелькало сочувствие. И я понял, что ошибся в то утро, когда решил, что она ревнует: наверное, она просто была зла за то, что не выспалась, круги под глазами, раздражение в каждом движении. Я к ней больше не заходил... днём — не мог смотреть в её глаза, полные холода. Но ночью, когда актёры моего театра заканчивали спектакль и покидали дом, шаркая ногами и тихо переговариваясь, я крался к её двери, как вор.

Я стоял и смотрел, как она сладко спит: свернулась калачиком на середине кровати, одна рука спрятана под подушкой, ресницы трепещут во сне, а губы чуть приоткрыты, посапывая мирно, как ребёнок. Мне хотелось лечь рядом, притянуть её хрупкое тело к себе, зарыться носом в её волосы, вдохнуть этот нежный аромат — смесь цветов и тепла — и наконец обрести покой на душе, который она отняла у меня. Но всё, что я позволял себе, это наполнить лёгкие её ароматом, наполнить сердце этим приятным теплом, как лучик света в темноте, и вернуться в свою холодную спальню, где простыни казались ледяными, а мысли — вихрем хаоса. "Почему ты молчишь, Леся? Почему не борешься? — крутилось в голове, кулаки сжимались от бессилия. — Я хочу, чтобы ты кричала, ненавидела, любила... хоть что-то!"

Я хочу любить её — обнимать, целовать каждую клеточку — и в то же время прибить, встряхнуть за плечи, чтобы она наконец ожила. Вызвать хоть какие-то эмоции, хоть чего-то от неё добиться, но не могу — руки опускаются, слова застревают в горле. Ничего не могу, и не знаю, что делать дальше — планы рушатся, как карточный домик. Надеюсь, что она примет мой шаг навстречу: я дал ей одежду, дал волю ходить по дому, не запирая дверь. Я ведь закрыл её, чтобы она не убежала, чтобы была если не рядом, то где-то здесь, в этих стенах — чтобы подумала, наконец, и рассказала, что происходит в её жизни, вывалила все секреты, как камни с души. "Расскажи мне, Леся, — мысленно умолял я. — Доверься, и я всё исправлю."

Из мыслей меня выдернул звонок Виталика: он сегодня на воротах, его голос в трубке был деловым, как всегда.

— Да, Виталик, — ответил я мужику, кстати, он единственный с проститутками не развлекался. Сказал, что единственная женщина, которую он хочет, ждёт его дома — в его глазах была твёрдость, и я уважал это.

Я его прекрасно понимаю: я за эти дни не задержался в офисе ни на минуту, даже если с Лесей не разговариваем, и даже если я вижу её только ночью, крадучись. Но знать, что в доме любимая — это очень приятно, как тихий огонь в камине, греющий душу.

— Андреевич, к тебе Михаил. Я пропускаю его в дом? — спросил Виталик.

— Да, конечно. Я в кабинете, — сказал я и положил трубку, откинувшись в кресле.

Через две минуты в дверь постучали — тихо, но уверенно.

— Можно? — спросил Миша, заглядывая, его лицо было серьёзным, в руках папка с документами.

Я хотел кивнуть, но отвлёкся на трель мобильника: звонил Олег. В последнее время мало общаемся — жизнь разводит, но его звонок кольнул ностальгией.

— Подожди в зале, Миша, пожалуйста, — попросил я заместителя Кирилла, махнув рукой.

— Олег, что-то срочное? — спросил я, но ответ друга я не услышал: из холла раздался негромкий грохот — как будто что-то упало — и крик Ларисы, пронзительный, полный ужаса.

— Что у вас там происходит? — спросил Олег, голос встревоженный.

— Не знаю, — ответил я, сердце подпрыгнуло. Вышел из кабинета и не совсем понял, что случилось — сцена перед глазами замерла, как кадр из фильма.

Миша и Лариса возле лестницы суетятся, лица бледные, руки дрожат.

— В чём дело? — спросил я, голос хриплый от волнения. Они оба затихли и посмотрели на меня, открыв мне вид на лежащую на полу Лесю — неподвижную, как сломанная кукла.

— Тут это... — начала Лариса испуганно, глаза полные слёз.

Я бросился к Лесе и упал возле неё на колени, сердце колотилось, как молот.

— Что случилось? — спросил я Ларису. — Скорую вызовите! — крикнул я, и Миша тут же взялся за телефон, пальцы летали по экрану. — Лариса, я слушаю, — обратился к экономке, а сам стал осматривать Лесю, даже не зная, что пытаюсь увидеть — синяки? Кровь? Ничего.

— Она спускалась по лестнице и замерла на последней ступеньке, потом просто упала, — выдала Лариса на одном дыхании, голос дрожал.

— Леся, Лесечка, — взял лицо любимой в свои ладони, гладил щёки, пытаясь привести её в чувство, но ничего не получалось — глаза закрыты, дыхание еле заметно.

Она была как кукла — безвольная, бледная. Я только взял её на руки и положил на диван обездвиженное и почему-то чересчур лёгкое тело — "Почему она такая хрупкая? — кольнуло в мозгу". Сердце грозит выскочить наружу, паника охватывает с ног до головы, пот выступил на лбу. Леся никак не реагирует, пульс слабый, дыхание слишком медленное — еле уловимое. До приезда скорой я думал, что сам грохнусь в обморок от беспомощности, ноги подкашивались, руки тряслись.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Отойдите, — услышал я с правой стороны. Мужчина в тёмно-синем костюме и с чемоданом обращался ко мне, лицо строгое. Я молча встал на ноги и отошёл на метр, сжимая кулаки.

— Что случилось? — спросил мужчина.

— Потеряла сознание, — большего я и сам не знал, голос сорвался.

Врач что-то там проверял, крутил, трогал пульс, светил фонариком в глаза, а я дрожал в стороне, как в лихорадке. Потом он сделал ей укол — игла блеснула, и я вздрогнул — и обратился ко мне.

— Мы её забираем, вы ей кто? — задал вопрос, на который я и сам не знал ответ, растерянно моргнул.

— Я... — замешкался я, — какое это имеет значение? Я поеду за вами, — ответил немного грубым басом, скрывая панику.

— Её документы возьмите, — как-то недовольно сказал врач, но это меня никак не тронуло. Плевать на всех — только она важна.

Я никогда в жизни не испытывал такого сильного страха — он сжимал горло, как тиски, мысли метались: "А если она не очнётся? Если я потеряю её навсегда?" Не знаю, что эти врачи целый грёбаный час делают и почему не пускают к ней в палату — хорошо, что в лучшую клинику, мою, но я схожу с ума, мечусь по коридору туда-сюда, шаги эхом отдаются, кулаки стучат по стенам.

— Простите, — послышался совсем рядом женский голос, мягкий.

— Да? — посмотрел на молодую медсестру, глаза красные от напряжения.

— Можете пройти к главному врачу в кабинет, — наконец-то. Кивнул девушке и зашёл к врачу без стука, дверь хлопнула.

— Проходите, садитесь, — указал седой мужчина на стул, лицо спокойное, но серьёзное.

— Что с ней? — спросил я в нетерпении, не садясь, нависая над столом.

— Уже всё хорошо. У вашей спутницы истощение, утомление и повышенный гормон стресса. Она у вас что, на какой-то диете? — спросил врач, а я не могу понять, откуда у неё истощение — она же ела!

— Да нет, она всегда следила за питанием, — что за херня? Лариса же говорила, что она кушает. Мысль кольнула: "Обманула? Или... не ела из-за меня?"

— Анализы говорят об обратном. В её организме кроме кофеина нет ничего, зато есть дефицит витаминов, а также брадикардия. Она не жаловалась на тошноту, головные боли? — я только пожал плечами: может, жаловалась, было бы кому. — А агрессивность не проявляла? — задолбал, не знаю я. Не знаю! Вина жгла внутри, как кислота.

— Скажите, что надо делать, может купить что-то надо? — я вконец растерялся, голос дрогнул.

— Отдыхать и хорошо питаться, всё, что нужно, мы уже дали. Вы ей кто? — заладили все: "кто, кто".

— Муж я, — раздражённо ответил я. На что врач неодобрительно на меня посмотрел, брови сдвинул. — Будущий, — добавил через зубы, сжимая челюсть.

— Господин Орлов... — врач тяжело вздохнул. — Ваша жена... будущая подвергалась насилию ранее? — что, блядь, это вопрос, не бью ли я её что ли? Гнев вспыхнул. — Или, может, в аварию попадала?

— Нет... я, — а вообще-то, я не знаю. У неё столько секретов, как слои луковицы. — К чему такой вопрос? — прищурился я, голос стал стальным.

— Рентген... вы просили сделать абсолютно все анализы, — пояснил врач. Я кивнул. — Снимки показали, что у неё была сломана правая рука и с той же стороны рёбра. А также, у неё была травма головы, — у меня кровь закипела, ярость хлестнула, как плеть. Мою девочку кто-то избивал! Эти мысли разрывают мне сердце, кулаки чешутся — найду скотину, убью нахрен, заживо на куски порежу, медленно, чтобы он молил о пощаде. Я думал, что меня удивить уже нечем, но врач продолжал, голос ровный.

— Организм молодой, но это не значит, что за ним не нужно следить: от правильного питания и отдыха зависит почти всё, в первую очередь репродуктивные функции. Она ведь хочет родить ещё ребёнка? — вот опять офигел, глаза расширились.

— В смысле "ещё"? — спросил я с глазами на лбу, сердце замерло.

— Ваша жена... будущая родила ребёнка около двух лет назад, — я, тяжело вздохнув, спрятал лицо в ладонях и помотал головой, мир закружился. "Ребёнок? Её? И она молчала?" — Мысли вихрем: шок, ревность, боль. — Вы точно...

— Я забираю её домой, — перебил я врача и пошёл к двери, не слушая.

— Она под капельницей, и ей вкололи снотворное. Лучше до завтра оставить её у нас, — хрена с два, ярость кипела.

— Нет! — рявкнул я на вышедшего за мной врача, развернувшись.

— Господин... — завёлся, блядь. Я остановился прямо у двери в палату Леси и резко повернулся к доктору, глаза полыхали.

— Я. Забираю. Её. Домой, — зло посмотрел на него, кулаки сжаты, и вошёл в палату.

Снял с крючка капельницу, взял свою женщину на руки — лёгкую, хрупкую — и аккуратно понёс к выходу под ворчание врача, игнорируя всех.

Сел на заднее сидение, отдал водителю приказ и устроил Лесю поудобнее на своих коленях, осторожно, чтобы не задеть иглу в её руке, гладя волосы.

— Вася, едешь плавно и спокойно. Ясно? — Вася кивнул в зеркало заднего вида, лицо серьёзное.

"Что у тебя за прошлое, Алеся Лебедева, и почему ты всё скрываешь? — смотрел в бледное лицо этого нежного создания, сердце ныло. — Ребёнок... сломанные кости... Кто посмел? Почему ты не доверяешь?" Так значит, ребёнок, которого она отправила в Сочи, может быть её. Кирилл давно не звонил, новостей никаких, столько тайн, и почему так проблематично что-то выяснить? Гнев и нежность боролись внутри, как буря.

— Я тебя в обиду не дам, тебя больше никто и пальцем не тронет. А того, кто сделал всё это с тобой, я найду. И будь уверена: он пожалеет, что на свет родился, — шепнул я Лесе и поцеловал в прохладный лоб, губы дрожали.

Уложил её в кровать, дождался, чтобы капельница закончилась, вытащил иглу осторожно, накрыл Лесю одеялом и улёгся рядом с ней — наконец-то. Наполненный внутренней теплотой и полный душевного спокойствия, я уснул в блаженстве рядом с самым любимым источником тепла. Моим личным солнцем, которое, кажется, начинает таять лёд в моей душе.

Меня разбудили блуждающие руки на моём теле — нежные, робкие прикосновения, скользящие по груди, и сладкий голосок, полный мольбы.

— Марк, любимый... прости меня... — прошептала она, и моё сердце замерло: "Это сон? Или... наконец-то?" Интрига повисла в воздухе — что дальше? Признание? Секреты? Или новая буря?

11.3 Леся

Открыла глаза и не смогла сразу понять, что происходит — веки тяжёлые, как свинцовые, а голова гудит от путаницы. Огляделась вокруг: знакомые стены "своей" комнаты — нет, камеры, как я мысленно окрестила это место. Поморщилась, губы скривились в гримасе отвращения, и чуть не расстроилась до слёз, но вдруг вспыхнуло воспоминание о ночном сне, теплом и манящем, как запретный плод. Оно обволокло меня, как шёлк, и я невольно улыбнулась, щёки вспыхнули румянцем.

В этом сне я попросила у Марка прощения — голос дрожал, слёзы жгли глаза, — и он простил, обнял так крепко, что я почувствовала себя в безопасности впервые за долгое время. Простил и любил меня страстно, сладко, нежно — его губы скользили по моей коже, оставляя огненные следы, руки ласкали каждую клеточку, а глаза горели голодным огнём. Он говорил, что любит, повторял это хриплым шёпотом, целуя меня всё время — в губы, в шею, в плечи, — обещал, что не даст меня в обиду, что никто меня не тронет. И я поверила, поверила в его любовь всем сердцем, потому что в том сне она была реальной, осязаемой, как его дыхание на моей коже. Он доказал мне это своими прикосновениями — нежными, требовательными, сводящими с ума.

Он спал рядом со мной, я чувствовала его крепкое тело, тёплое и твёрдое, как скала, его сильные руки прижимали меня к мускулистому торсу, и я таяла в этом объятии, забывая о боли. Я понимала, что виновата перед ним — разрушила то хрупкое, что было между нами, своими секретами, своим бегством, — поэтому я, не задумываясь, просила прощения, хотя бы во сне мне нужно было это сделать, выплеснуть накопившуюся вину, как яд из раны.

— Ты меня прости, солнышко, прости за всё, прости за слёзы и за боль, — шептал он, тёрся носом о мою щёку, его щетина колола кожу, но это было приятно, интимно. — Я больше не позволю ни себе, ни кому-либо обидеть тебя, — я больше не сказала ничего, только погладила его лицо, покрытое щетиной, пальцы дрожали от нежности, потянулась к желанным губам и поцеловала совсем нежно, как прикосновение бабочки.

Он сжал меня сильнее, ответил на поцелуй с такой страстью, что дыхание сбилось, руки блуждали по моему телу, вызывая мурашки и жар внизу живота.

— Я люблю тебя, Леся, — шепнул он мне в губы, его голос хриплый, полный желания. — Я хочу тебя, я безумно скучал, солнце, — его глаза горели в темноте, как звёзды, губы дрожали от нетерпения, а сердце билось в бешеном ритме — так близко, что я чувствовала его эхом в своём. Если бы не это сумасшедшее биение, я бы не поверила, что это реальность.

— Я тоже тебя люблю и никогда не перестану любить, — шепнула я, голос сорвался, и нащупала резинку его треников, пальцы скользнули вниз, он блаженно вздохнул, глаза полуприкрыты от удовольствия.

Через пару мгновений на нас не было никакой одежды — ткань шуршала, падая на пол, а тела сплелись в одно. Он накрыл моё тело своим, тяжёлым и горячим, я обвила его ногами, раскрываясь перед ним полностью, без остатка. Почувствовав его каменное желание, твёрдое и пульсирующее у входа, я ждала в предвкушении, затаив дыхание, когда он заполнит меня своей мощью. Он не переставал целовать меня — губы, шею, плечи, — и когда он втянул мои твёрдые розовые горошинки в рот, посасывая и покусывая, я со свистом застонала, выгибаясь дугой. Одна его рука спустилась ниже, накрыла мою промежность, растирая мою влагу по мягким складкам, пальцы скользили, дразня, проникая, и я вцепилась в его плечи ногтями, изогнувшись вперёд, поддаваясь ласкам, как волна приливу. Я была на грани — тело дрожало, дыхание рвалось, — когда он убрал руку и одним мощным движением с рычанием вошёл в меня во всю длину. Это было настолько мощно, заполняющее, что я не могла полноценно дышать, воздух застрял в горле, а мир сузился до нас двоих.

— Люблю... тебя... никому не отдам, — говорил он, целуя мою шею, губы жгли кожу, а я только стонала, сжимая всё сильнее руками его плечи, оставляя следы от ногтей.

Мы взорвались одновременно — оргазм накрыл, как цунами, исчез весь мир, мы рванули в космос, летели среди звёзд, окружённые разноцветными фейерверками вспышек удовольствия. Это было невероятно, это было сладко, и это... был сон. Всего лишь сон, хоть и очень реалистичный, оставивший послевкусие на коже, как настоящее.

От воспоминаний между ног стало мокро и тянуло сладкой болью, низ живота ныло от неутолённого желания, я сжала бедра, пытаясь унять жар. Обнаружила, что я обнажённая — простыни спутаны, тело липкое от пота, — и, вставая с кровати, ноги подкосились от слабости, попыталась вспоминать вчерашний день. И меня накрыла паника — холодная волна ужаса пробежала по спине: я вспомнила мужской силуэт в сером костюме, лысину, блеснувшую в свете, и сердце заколотилось, как в ловушке. Но если бы это был он — Слава, — то я бы проснулась не в своей комнате, а где-нибудь в подвале, в цепях, с болью во всём теле. "Нет, это не он, — шептала я себе, дыша глубоко, чтобы унять дрожь. — Просто паранойя, Леся, дыши."

Приняла душ — горячая вода стекала по коже, смывая напряжение, но не страх, — и, выйдя из ванной, завёрнутая в полотенце, приятно удивилась: на полу стояли коробки, знакомые, с запахом моей старой квартиры. Заглянула в одну — вещи! Мои вещи, аккуратно сложенные. Сердце подпрыгнуло от радости, губы растянулись в улыбке. Переоделась в удобную домашнюю одежду — мягкие штаны и свитер, облегающие, как вторая кожа, — подошла к двери, взялась за ручку с замиранием сердца, и она поддалась. Я больше не взаперти! Свобода? Или иллюзия? Интрига кольнула — что дальше?

— Доброе утро, — услышала я бодрый голос Ларисы, как только зашла в кухню, аромат кофе и свежей выпечки ударил в нос, вызывая голодный спазм в желудке. — Садитесь, я вас покормлю. Вы должны хорошо питаться: Марк дал распоряжение следить за этим, — сказала Лариса, а я впервые вижу её в таком хорошем настроении — глаза блестят, улыбка тёплая, не как раньше.

— А Марк... — начала я, голос дрогнул, но меня перебили.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он уехал час назад. Вы можете гулять в саду, свежий воздух поможет восстановить силы, — передо мной поставили дымящуюся чашку с зелёным чаем, пар поднимался ароматными завитками, овсяную кашу с ягодами, тарелку блинчиков, золотистых и аппетитных. — И последнее: Марк сказал, что вы его любите, — я изумлённо подняла глаза, не сразу понимая о чём речь, брови взлетели. Поняла только после того, как увидела миску с фруктовым салатом — ярким, как напоминание о сне.

— Спасибо вам, но я столько не съем, — с улыбкой сказала я, тут завтрак на троих, желудок заурчал предательски.

— Ничего не знаю. Мне приказали, я выполняю, — я с грустью на неё посмотрела, она вздохнула, но улыбнулась. — Кашу и фрукты хотя бы покушайте, таблетки должны приниматься после еды, — я округлила глаза, моргнула в недоумении.

— Какие таблетки? — спросила я в недоумении, сердце ёкнуло.

— Те, что вам в больнице прописали, — я что, в больнице была? Мир качнулся.

— Где, простите? — что происходит? Голос сорвался на шёпот.

— Вы что, не помните? — я покачала головой, паника нарастала. — Вас вчера скорая забрала: переутомление, истощение и много чего ещё, я не всё запомнила. Вам капельницу поставили и снотворное вкололи, чтобы организм отдохнул, — вот это новости! Воспоминания вспыхнули: обморок на лестнице, тьма... "Значит, это из-за голода и стресса? — подумала я, щёки вспыхнули от стыда. — Из-за меня Марк беспокоился?"

— Простите, а мужчина в сером костюме, что вчера был здесь... — я замолкла: страшно спрашивать, ещё страшнее услышать ответ, горло сжало.

— Михаил что ли, он к Марку приехал. Он человек из службы безопасности, — неужели я схожу с ума и мне померещилось? Облегчение нахлынуло, как волна.

— Вы его давно знаете? — сердце торопливо забилось, пальцы сжали край стола.

— Да, где-то лет пять, наверное, он раньше на отца Марка работал, — сказать, что камень с души упал — это ничего не сказать. Я выдохнула, плечи опустились.

Я нехотя справилась с кашей и фруктами — ложка за ложкой, вкус сладкий, но мысли вихрем, — Лариса глаз с меня не спускала, как страж, пока я не закончила. Дала две таблетки — белые, безвкусные, — которые я запила чаем и только потом, извинившись, покинула кухню, оставив меня одну с мыслями.

Вернулась в свою комнату и начала искать телефон среди своих вещей — руки дрожали от нетерпения, коробки шуршали. Гаджет нашёлся в той самой сумке, что была набита деньгами когда-то — старой, потрёпанной. Включила телефон — зарядки мало, экран мигнул предупреждением, но позвонить матери хватит. Набрала номер и затряслась: только бы ответила, только бы голос услышать, слёзы навернулись.

— Дочка... — услышала взволнованный голос мамы, дрожащий, полный тревоги.

— Мама, как у вас дела? — из глаз брызнули слёзы, горячие, солёные.

— Дочка, господи, я чуть с ума не сошла. Почему у тебя телефон был выключен? Почему не звонила? Он добрался до тебя? — и что сказать? Правду? Сердце сжалось.

— Нет, мама, всё в порядке, прости, я просто... телефон потеряла, — что за чушь я несу, голос дрогнул от лжи. — Правда, всё хорошо, как вы? Устроились?

— Да, всё хорошо, нашла маленький домик на окраине города, — слава богу, облегчение тёплой волной. — Дочка, скажи, что ты собираешься делать? Ты говорила про страховку, — вот чёрт, страховка! Мысль кольнула, как игла.

— Ээм... я пока не решила как, но не беспокойся, я постараюсь разобраться со Славой раз и навсегда, — это должно закончиться, кто-то должен его остановить, гнев вспыхнул внутри.

— Не лезь в это, дочь, он же убьёт тебя и глазом не моргнёт, — возможно, но попробовать стоит, кулаки сжались.

— Не переживай, я буду осторожна, — телефон запиликал, оповещая о том, что скоро выключится, паника кольнула. — Мама, я должна идти, целую. Я вас люблю.

— И мы тебя любим. Береги себя.

Я поставила телефон на зарядку — провод нашёлся в коробке, — и быстро начала рыскать в коробках, что привезли из моей квартиры. Перевернула всё — вещи летали, как в вихре, — и не нашла то, что искала, а это значит только одно: то, что мне нужно, там же, где я это оставила. В старой квартире? Или... "Чёрт, Марк забрал? — подумала я, хмурясь. — Нет, он не знает." Осталось придумать, как выбраться из этой крепости, что кишит охранниками — откуда они только взялись? Никогда раньше не замечала их дома или рядом с Марком, а теперь они везде, как тени.

Час я блуждала по дому и двору: повсюду камеры, мигающие красными глазками, люди в черных костюмах — строгие, бдительные, переглядывающиеся. План нарисовался у меня в голове — рискованный, но единственный, сердце стучало в ушах от адреналина. Осталось только набраться смелости и перейти к действиям — руки дрожали, дыхание участилось. Убедилась, что Лариса на втором этаже, охранники только на улице — их шаги удалялись, — перекрестилась, шепнув: "Господи, помоги", и сделала то, что должно помочь мне сбежать. Что, если поймают? Что, если Марк узнает? Интрига повисла — побег удался? Или это начало новой беды?

11.4 Марк

Пришёл в офис в отличном настроении — улыбка не сходила с лица, глаза блестели, как у мальчишки, получившего долгожданный подарок. Я провёл ночь в объятиях любимой, любил её, как никогда раньше — страстно, самозабвенно, с такой нежностью, что каждый вздох её отзывался эхом в моей душе. Она была такой хрупкой, как фарфоровая статуэтка, что я боялся сломать что-то в ней одним неловким движением, и это только разжигало огонь внутри. Думал, крышу сорвёт от такого мощного оргазма — тело дрожало, мир взорвался вспышками, а её нежные ручки до сих пор приятно греют места, которых касались, оставляя фантомные мурашки на коже. Вкус её пухлых губ чувствую до сих пор — сладкий, как мёд, с привкусом соли от слёз счастья, а её аромат, нежный и цветочный, кажется, витает в воздухе вокруг меня, пропитывая каждый вдох.

Я не знаю, что у неё случилось, но после того, как она попросила прощения — голос дрожал, глаза полны раскаяния, — сказала, что любит, с такой искренностью, что сердце сжалось, я больше не поверю в обратное. "Это правда, — подумал я, сжимая кулаки от волнения. — Наконец-то правда." Сегодня же поговорю с ней, как-нибудь мягко, без нажима, заставлю рассказать всё — обниму, поцелую в висок, и пусть выльет душу, как реку в океан. Вот на хрен я затеял эту дурацкую игру с договором — вина грызла внутри, как червь, — и простит ли она эти извращённые ночи, в которых я, кстати, не участвовал, но которые мучили её, как пытка? "Если узнает правду, простит ли? — мелькнуло в голове, холодея спину. — Или это конец?" Сделаю быстро все дела и вернусь домой к своей любимой женщине прощения просить — на коленях, если надо, с цветами и обещаниями.

Очень трудно было утром: не хотелось отпускать её из объятий — руки не разжимались, тело протестовало, — и покидать тёплую постель, где ещё витал запах нашей любви. Но бизнес есть бизнес — контракты не ждут, а время тикает. К тому же сегодня я должен провести собеседование: нужно взять кого-то на место Леси. На работу она не вернётся, по крайней мере пока не восстановится — бледная, хрупкая, с кругами под глазами, — и точно не будет личной помощницей. У неё мозги работают на большее, чем бумажки перебирать и кофе приносить — она умница, с искрой в глазах, способная на большее, и я помогу ей взлететь.

Олег позвонил за десять минут до начала собеседования — телефон завибрировал в кармане, и я улыбнулся, увидев имя. Нам вчера так и не удалось поговорить нормально — хаос в голове, эхо стонов из сна. Да и вообще, в последнее время я был занят слежкой за Лесей — вина кольнула, — а ещё работой и новыми контрактами, что жрали время, как голодный зверь.

— Слушаю тебя, Олег, — принял звонок, голос бодрый, как у победителя.

— В чём дело? Давно не слышал твой бодрый голос, — спросил друг удивлённо, с ноткой любопытства.

— Всё хорошо, — довольно сказал я и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как мышцы расслабляются.

— Наладил отношения с Лесей, да? — хотелось кричать во весь голос "да!", кулак сжался от триумфа, но не стал — скромность, или суеверие?

— Наладил, всё даже очень хорошо, — не сглазить бы, подумал я, скрестив пальцы мысленно.

— А как она после вчерашнего? — искренно спросил Олег, голос полон заботы.

— Уже лучше, Лариса должна следить, чтобы она хорошо кушала и принимала таблетки, что прописал врач вчера, — очень надеюсь, что Лариса не подведёт на этот раз, иначе... брови сдвинулись от беспокойства.

— Рад за вас, я же говорил, что не может быть правдой вся та хрень, что она тебе наговорила, — ну, если Олег не будет тыкать меня носом, то кто? Усмехнулся, но внутри кольнуло — да, он прав.

— Говорил, но у неё что-то происходит, и ещё я вчера узнал то, что мне очень сильно не понравилось, — то ли ребята плохо работают, то ли она так хорошо скрывает, ярость вспыхнула в груди. Ещё и Кирилл куда-то пропал — молчание от него нервировало.

— Ну ок, я через пару дней прилечу. Давай, — друг попрощался и отключился, оставив эхо в трубке.

— Оксана, давайте начнём, — сказал я в селектор, голос твёрдый, и через минуту в кабинет зашла высокая брюнетка в тёмной юбке выше колен — слишком короткой, на мой вкус, — и белой блузке с расстёгнутыми пуговицами, обнажающими декольте.

— Садитесь, — указал на стул по ту сторону стола, девушка улыбнулась, показав мне белые зубы, в которых блеснул камушек — фальшивый, как её интерес. Всё ясно — типичная охотница.

Все претендентки на одно лицо — ярко накрашенные губы, силиконовые формы, томные взгляды, — не выбрал ни одной, раздражение нарастало, как ком в горле. Распорядился, чтобы мне нашли парня на эту должность: ярко накрашенные и наполненные силиконом девицы мне ни к чему — хватит с меня фальши.

Моё хорошее настроение испортил звонок Виталика — телефон завибрировал, как предупреждение, и я нахмурился.

— Виталик! — ответил я, голос напряжённый.

— Андреевич, тут такое дело, — что опять, блин? Сердце ёкнуло. — Она сбежала.

— Как, чёрт возьми, сбежала? — в ярости встал с кресла, кулак ударил по столу, бумаги разлетелись.

— Она в гостиной разбила стулом окно, что выходит на задний двор, — что за на хер? Ярость хлестнула, как плеть. — Мы все помчались туда, а она вышла через ворота, — вот же ж... — Мы разделились с парнями, ищем её по посёлку, — но зачем, зачем сбежала? "После ночи? После всего?" — мысль резанула, как нож.

— Как давно? — может, недалеко ушла, голос дрожал от злости.

— Где-то час, — вот блядство, кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

— Отправь кого-нибудь в её квартиру, я сейчас же туда направлюсь, — куда ей идти без денег и документов, если не туда? Паника смешалась с гневом.

Набрал её номер, как только Виталик отключился: долгие гудки и ничего больше — тишина, как насмешка. Вышел из кабинета, шаги эхом отдавались в коридоре.

— Оксана, отмени все встречи, меня сегодня не будет, — дал приказ временной секретарше, голос стальной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Но... — я грозно на неё посмотрел, глаза полыхнули. — Я поняла, Марк Андреевич, всё сделаю.

Спустился на парковку, не переставая звонить Лесе — гудки, как пытка. Ну вот что опять, почти всё решили ночью, что заставило её сбежать? "Что я сделал не так? — крутилось в голове, сердце колотилось."

— Вася, можешь быть свободным, — сказал водителю и, сев за руль, надавил педаль газа в пол, автомобиль с рычанием выехал на дорогу, шины визжали на поворотах.

К её квартире я приехал раньше парней — адреналин бурлил в венах, пять минут я таранил звонок и дверь кулаками — тишина, как могила. Набрал в очередной раз её номер, и за дверью послышалась знакомая мелодия: она там! Облегчение смешалось с яростью.

— Леся, открой, я же знаю, что ты там, — звонок сбросили, и это разозлило ещё больше. — Леся, я снесу эту дверь к чертям собачим, если сама не откроешь, — раздражённо крикнул я, кулак снова ударил по дереву.

Послышался щелчок замка, дверь открылась, и на пороге показалась Леся — бледное испуганное лицо, как у привидения, дрожащие руки, сжатые в кулаки, и глаза красные, готовые в любой момент превратиться в плачущие фонтаны.

— Марк, уходи пожалуйста, — сквозь зубы сказала она, голос дрожал, губы побелели.

— Почему? В чём дело, Леся? Мне показалось, или ночью всё встало на свои места? — она округлила глаза, будто в первые об этом узнала, зрачки расширились от шока.

— Н-н-ночью? — губы задрожали, и она пару раз моргнула, чтобы отогнать выступившие слёзы, щёки вспыхнули.

— Ночью, Леся. Хватит игр, поехали домой и спокойно всё обсудим, — я взял её за локоть, пальцы нежно сомкнулись.

— Никуда я с тобой не поеду, — вырвала она руку, голос сорвался на крик. — Уходи, — твёрдо сказала она и украдкой посмотрела вправо от себя, глаза метнулись, как у загнанного зверя.

— Леся! — рыкнул я на неё, брови сдвинулись, ярость кипела. — Поехали, я по-хорошему прошу, — постарался спокойно, но внутри буря.

— Нет, уходи и забудь обо мне, — да что несёт эта женщина? Я сделал шаг: хотел взять её на руки и унести домой, как в кино. Но...

— Дорогая, кто там? — раздался противный хриплый голос с правой стороны, как скрежет металла. Леся вздрогнула и затряслась ещё больше, плечи опустились, лицо исказилось страхом. Она открыла рот, но, видимо, смелости не хватило что-то сказать, губы дрожали.

К нам подошёл высокий хорошо сложенный мужик лет сорока пяти, в сером костюме, лысый и с противной рожей — ухмылка кривая, глаза холодные, как у змеи.

— Ты кто? — спросил я, голос низкий, угрожающий.

— Я? — хмыкнула эта рожа, усмехаясь. — Я её муж, — сказал этот и обнял МОЮ женщину за талию, пальцы впились в ткань. Леся сжала пальцы и опустила голову, плечи сгорбились.

— Какой на хрен муж? — сделал шаг в их сторону, кулаки сжались, ярость слепила. — Леся? — она вздохнула и подняла на меня глаза, полные боли и... отчаяния?

— Да, Марк, это мой муж, — её слова как нож вонзились в сердце, резанули по живому, кровь застыла в жилах.

— Мужик, мы немного повздорили, и дорогая моя жена сделала себе вот такой неординарный отпуск, — я прожигал Лесю глазами, ища правду в её взгляде. — Мы отдохнули друг от друга и очень сильно соскучились, — продолжала эта тварь говорить, а я вспомнил про переломанные рёбра и руку Леси, и во мне закипела кровь, как лава. — Так что, уходи, а то не терпится уже... ну, ты меня понял, — ухмыльнулся и подмигнул, глаза блеснули похотью. Я уже был готов наброситься на него и выбить ему все зубы, а потом заставить их проглотить — кулаки чесались, мышцы напряглись.

— Уходите, Марк Андреевич, — прервала мои мысли Леся, голос тихий, но твёрдый. И я увидел в её глазах, что она и вправду хочет, чтобы я ушёл — боль, страх, мольба. Я ещё минуту смотрел на неё, пытаясь прочесть правду, сердце рвалось на части, потом развернулся и молча ушёл, шаги тяжёлые, как гири. То, что я зря это сделал, я пойму потом, но будет поздно — интуиция шептала "останься", но гнев заглушил.

Вышел из подъезда и зашёл в бар через дорогу: что-то покурить захотелось, больше года не курил, с тех пор, как случилась та хрень с Катей — воспоминание кольнуло, как старая рана. И вот опять дошёл до состояния, когда хочется отравиться никотином, затянуться глубоко, чтобы дым заглушил боль в груди. Только на этот раз больнее и в миллион раз хреновей — сердце кровоточит, мысли вихрем: "Муж? Ложь? Или... правда? Что скрывает эта женщина, и почему я ушёл, как дурак?" Интрига повисла — что дальше? Месть? Правда? Или конец всему?

Глава 12. Начало.

12.1 Леся

Четыре года назад

Я чуть ли не вприпрыжку зашла в наш большой дом, что достался нам от бабушки с дедушкой — старенький, с потрёпанными временем стенами, но пропитанный теплом любви и заботы, как уютный плед в холодный вечер. Сердце колотилось от радости, щёки горели румянцем, а в глазах плясали искорки предвкушения. Поднялась наверх, в свою старую комнату, где половина пространства забита книгами — стопками пожелтевших страниц, хранящих секреты миров и историй. Открыла окно: утром перед выходом забыла это сделать, и теперь здесь очень душно, воздух густой, как сироп, от жары. На улице сегодня тоже пекло — по телевизору передали, что температура взлетит выше двадцати шести градусов, что для Санкт-Петербурга уже настоящее лето, заставляющее кожу липнуть и мысли таять. "Наконец-то хорошие новости, — подумала я, улыбаясь своему отражению в пыльном зеркале. — Сегодня всё изменится к лучшему."

Мы живём в живописном посёлке, окружённом густым лесом с одной стороны — шёпотом листвы и ароматом хвои — и серебристой речкой с другой, где вода искрится под солнцем, как драгоценные камни. Наш домик кажется антиквариатом рядом с новыми коттеджами — блестящими, как игрушки богачей, — но на нас никто свысока не смотрит, брови не хмурит. Здесь считается достойным, что кто-то может поддерживать такой старый дом в хорошем состоянии — с любовью полировать полы, чинить скрипящие двери. И петербуржцы, все как один интеллигенты — с манерами, как из старых романов, — так что с соседями мы в хороших отношениях, даже с новыми, что приезжают с шумными машинами и чужими акцентами.

На первом этаже у нас кухня с потрёпанным столом, где собирались за чаем; гостиная с выцветшим ковром; одна спальня и ванная, пропахшая мылом и воспоминаниями; а ещё большая веранда с выходом в сад, где летом цветут яблони, а осенью шуршат листья под ногами. На втором — две спальни: одна моя, с видом на реку, где я часами мечтала; вторая стала маминой с тех пор, как бабушка с дедушкой умерли. Их не стало три года назад — слёзы навернулись на глаза при воспоминании. У бабушки был инфаркт, внезапный, как удар молнии, и она не смогла пережить его — ушла тихо, с улыбкой на губах. А дедушка не оправился от смерти бабушки: прожить столько лет душа в душу, делить каждый вздох, и потерять её в один день — это стало для него тяжёлым ударом, как нож в сердце. В общем, дедушка покинул нас через месяц — горе высосало из него всю энергию, его так и нашли без дыхания у могилы бабушки, с рукой на холодном камне. С тех пор мы с мамой остались одни, держась друг за друга, как два дерева в бурю.

Меня они вырастили втроём: отца я никогда не знала — его образ в голове размытый, как старое фото. Мама говорила, что он попал в больницу, когда она проходила интернатуру — молодой, красивый, с искрящимися глазами и заразительным смехом. В Питер приехал к другу на новогодние праздники, напился и искупался в ледяной реке, чем заработал воспаление лёгких — глупое решение, что чуть не стоила ему жизни. Вскружил маме голову, она влюбилась по уши, с бабочками в животе, и он говорил, что любит её, шептал обещания под луной, и что вернётся за ней обязательно, увезёт в свой мир.

Он был москвичом, учился на экономиста, и звали его Иван — имя простое, но в маминых рассказах оно звучало как музыка. Они были вместе почти месяц — вихрь страсти, прогулок по Невскому, поцелуев под снегом, — потом он уехал, после чего мама узнала, что беременна мною. Она больше никого не полюбила — сердце заперто на замок, — а на него зла не держала: верила, что он вернётся, а если нет, то у него на это есть веские причины, скрытые в тумане судьбы. Родители её поддержали — обняли, шептали слова утешения, — и через девять месяцев родилась я: Ирина Ивановна Бахтеева, фамилия мамина, как эхо её силы.

Переодевшись в лёгкое платье, что льнуло к коже от жары, я спустилась в кухню: скоро мама должна вернуться с ночной смены, уставшая, с кругами под глазами, и я хочу порадовать её вкусным обедом и хорошей новостью — сердце трепетало от предвкушения её улыбки. Она у меня кардиолог, потому что всегда хотела им стать, чтобы самой заботиться о больном сердце бабушки — мониторить каждый удар, как страж. И она заботилась, не смыкая глаз, пока Всевышний не решил пополнить ряды своих ангелов — забрал бабушку тихо, оставив пустоту. Правда, больное сердце передалось и маме — генетика, как проклятие, — и теперь она переживает, морщинки в уголках глаз углубляются, что и меня затронет эта болезнь, как тень над будущим.

— Дочка, я дома, — мама вернулась как раз, когда я накрывала на стол, аромат еды витал в воздухе, дразня ноздри.

— Ого, сколько блюд, по какому поводу пир? — спросила мама, когда увидела стол — глаза её заискрились от удивления, губы растянулись в усталой, но тёплой улыбке.

— Сюрприз, иди мой руки и садись за стол, — мама кивнула и пошла в ванную, шаркая ногами от усталости.

Я приготовила её любимую картошку с грибами — золотистую, ароматную, — и запечённую индейку, сочную, с хрустящей корочкой, а на десерт пожарила блинчиков и завернула в них творог с изюмом — сладкие, как воспоминания детства.

— Давай рассказывай, — начала мама, как только сели за стол, глаза её сияли любопытством.

— Меня приняли на работу, — я вернулась из Москвы пару недель назад, где закончила «Высшую школу экономики» с красным дипломом — гордость переполняла, щёки пылали.

— Поздравляю, Ириш, где? — сейчас мама ещё сильнее обрадуется, подумала я, сжимая вилку от волнения.

— В «Соколов&Белянцев», — это одна из первых фирм в городе среди компаний по перевозкам, престижная, как билет в большой мир.

— Это же здорово, дочь. Я всегда знала, что ты у меня многого добьёшься, — искренне порадовалась мама, глаза заблестели от слёз счастья.

— Я пока просто личная помощница одного из генеральных директоров на испытательном сроке, — я не переживаю, внутри теплилась уверенность. Мне очень повезло, что меня взяли в первую фирму, и я прошла собеседование — нервы тогда плясали, но улыбка не подвела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это ничего, я уверена, что ты быстро пробьёшься и будешь главой какого-нибудь отдела, — мама всегда в меня верила, учила не останавливаться на полпути и ни в коем случае не опускать руки, если что-то не получается — её слова, как якорь в шторм.

— Спасибо, мамочка, — я обняла своего ангела и поцеловала в висок, чувствуя тепло её кожи, аромат больницы и дома.

Посмотрела ещё раз в зеркало и увидела там высокую стройную девушку: рыжие волосы заплетены в тугую косу, свободная белая блузка и чёрная юбка до колен, чёрные балетки и такая же черная сумка. Тут пиджак хорошо подошёл бы, но на улице конец июля, будет жарко в пиджаке — пот струйками по спине. Протёрла вспотевшие ладони — нервы, как всегда, — и вышла из дома, шаги лёгкие, как ветер.

В офисе я подписала контракт — пальцы дрожали на ручке, — и меня проводили на моё рабочее место — в просторную приёмную на втором этаже здания, светлую, с видом на улицу, которую я буду разделять со Светланой. Света работает на второго директора Алексея Леонидовича — милая, болтливая, с копной светлых волос. Я же буду работать на Мирослава Маратовича — приятного мужчину сорока лет, с доброй улыбкой и строгим взглядом. За час собеседования он был очень вежлив и тактичен, сказал, что с удовольствием помогает молодым специалистам — слова грели душу. Я устроилась в удобном кресле, мысленно пожелала себе удачи — "Ты справишься, Ира, — шепнула себе, — это твой шанс", — и погрузилась в новый мир, полный бумаг, звонков и интриг.

12.2 Леся

Конец марта, на улице туман и слякоть — серый, как настроение, лужи под ногами, холод пробирает до костей. Я уже три часа как занимаюсь своими обязанностями на рабочем месте — пальцы стучат по клавиатуре, глаза горят от экрана. Светка уехала со своим шефом на деловую встречу — зависть кольнула, но быстро ушла. Мирослав Маратович попросил кофе для него и его гостя — аромат свежесваренного напитка разнёсся по приёмной. Отнесла им напиток — руки чуть дрожали от волнения, — и, сделав себе чай, продолжила готовить отчёты к завтрашнему совещанию — цифры плясали, мысли сосредоточились. И тут меня отвлёк звонок на мой сотовый с незнакомого номера — мелодия резанула тишину, сердце ёкнуло.

— Алло, — ответила я, голос ровный, но внутри тревога.

— Ирина, это тётя Оля, — я узнала голос маминой коллеги — хриплый, от усталости.

— Да, тёть Оля, что-то случилось? — спросила я, вдруг маму ищет, которая наверняка опять оставила телефон где-то — привычка, как проклятие.

— Случилось, Ириш, — я заволновалась, кулаки сжались. — Миле опять стало плохо, — что значит, опять? Сердце заколотилось, как барабан. — Но на этот раз намного хуже, — о, господи, моё сердце сейчас выскочит, слёзы навернулись.

— Тёть Оль, что с ней сейчас, и сколько у меня времени? Такие операции наверно дорого стоят? — спросила я и мысленно прикинула, что продать, ведь у нас, кроме дома, никаких ценностей — паника нарастала, как волна.

— Сейчас она в палате, под капельницей. И да, такого рода операция дорого стоит, а если учесть, что она тянула долго, и клапан повреждён очень сильно, и ещё реабилитация... это будет где-то шестьдесят тысяч евро, — о, господи, дрожь во всем теле охватила меня, как озноб, мир закружился.

— Я поняла, тёть Оль. Спасибо, — я отключила звонок и тихо заплакала — слёзы текли ручьями, солёные, жгучие. Что мне делать? "Мама, только не уходи, — шептала я, сжимаясь в комок. — Я найду способ, обещаю."

Мирослав Маратович вышел провожать своего гостя, когда я уже выплакала всю жидкость из себя — глаза опухли, нос красный.

— Ирина, что случилось? — спросил шеф, брови сдвинулись от беспокойства.

— Ничего, простите Мирослав Маратович, — вытерла красные глаза и шмыгнула распухшим носом, пытаясь улыбнуться, но губы дрожали.

— Так, давай выпей водички, я сейчас провожу Николая и вернусь. Хорошо? — я кивнула. Мой шеф всегда был добр ко мне, хотя с другими сотрудниками был очень строг — голос суровый, взгляд пронизывающий.

Шеф вернулся через две минуты, мы прошли в его кабинет — воздух пропитан сигарами и властью, — и сквозь слёзы я рассказала ему всё — слова рвались, голос срывался.

— Что же, — он барабанил пальцами по столу, глаза задумчивые. — Я могу тебе помочь, Ирина, — я моментально перестала всхлипывать, затаив дыхание.

— Я не знаю, как смогу вернуть вам такую большую сумму. Лучше я продам дом и постараюсь кредит взять. Спасибо, но не надо, — я так всю жизни буду работать в счёт долга, страх кольнул.

— Я не сказал, что ты должна будешь вернуть эти деньги, — я ещё больше округлила глаза. — Я дам тебе нужную сумму на операцию и на реабилитацию, и на другие траты, — я его не понимаю и не знаю, что сказать, рот открылся от шока. — Но не просто так, у меня есть условие, — я и не думала, что его не будет, сердце замерло.

— Какое? — спросила я хриплым дрожащим голосом, пальцы сжали подлокотник.

— Ты выйдешь за меня замуж, — тут я чуть со стула не упала, мир качнулся.

— Как, замуж, я же... — замолкла: я к такому не готова. Да у меня и отношений серьёзных-то не было, сходила пару раз на свидание, пока училась, но не более: учёба всегда была на первом месте, сердце стучало в панике.

— Ты пойми, я уже немолодой, — ну как сказать, в сорок лет он выглядит вполне себе ничего — подтянутый, с сединой в висках. — И женатых бизнесменов больше уважают. Времени на поиски хорошей девушки нет, а ты умная, приличная и вполне подходишь на эту роль, — я входила в ступор с каждым его словом, щёки горели. — Ты у нас работаешь почти год, и я не замечал за тобой развязности, — воспитание не позволяет, да и не интересны мне прокуренные и полные пьяных людей заведения. — Ты не переживай: трогать или требовать от тебя чего-то не буду, мне просто нужна скромная красивая женщина, с которой я смогу выйти в свет.

— Вы меня ошарашили, Мирослав Маратович, — не отводя от него пристального взгляда, сказала я, голос дрожал.

— Не принимай решение прямо сейчас, подумай, но недолго. На кону ведь жизнь твоей матери, — я кивнула, не в состоянии сказать что-то ещё, мысли вихрем. — Можешь идти домой сегодня, твоими обязанностями займётся Светлана. Отдыхай и подумай хорошенько, — я в очередной раз кивнула и на деревянных ногах поплелась домой, ноги подкашивались.

И я решилась — сердце разрывалось, но выхода не было. Или я становлюсь женой богатого человека для публики — фиктивной, как маска, — или теряю маму — единственного дорогого человека в моей жизни, свет в темноте. Я могла, конечно, продать дом — воспоминания уйдут с ним, — взять кредит, и после того, как маму выпишут, жить на вокзале, ведь родственников у нас никаких — пустота. Мама была единственным ребёнком своих детдомовских родителей — история грустная, как осенний дождь. Нет, я спасу маму! К тому же он сказал, что не тронет меня: я буду почти фиктивной женой, думала я, убеждая себя, слёзы текли по щекам.

Мирослав оплатил половину денег за операцию — сердце подпрыгнуло от облегчения, — и в тот же день мы расписались — в загсе, холодном и официальном, кольцо на пальце жгло, как клеймо. После операции он оплатил оставшуюся часть, и я несколько дней просидела рядом с мамой в больнице — держала за руку, шептала слова любви, слёзы смешивались с улыбками. Когда ей стало лучше, и она уже могла вставать и даже гулять — шаги слабые, но уверенные, — у нас с... мужем начались фотосессии и интервью для разных журналов — вспышки слепили, вопросы резали, как ножи. Он отвёл меня в салон и расплёл мою косу — волосы рассыпались волнами, — мне впервые сделали макияж — яркий, чужой, — а ещё он полностью поменял мой гардероб — платья облегающие, каблуки высокие, как пытка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Потом я переехала в его огромный дом в одном из лучших районов города — стены холодные, как его взгляд, роскошь била в глаза. Туда привезли и маму на время восстановления, и Мирослав нанял сиделку — заботливую, с мягкими руками, — чтобы мамочка всегда была под присмотром. Всё было как в сказке: я вернулась на работу — рутина успокаивала, — мама выздоравливала, цвет возвращался на щёки, мы жили в роскошном доме, где были прислуга и повар — ароматы еды витали, но аппетит пропал. Это было немного странно, потому что его фирма была среди первых, но не настолько, чтобы иметь такой огромный роскошный дом — с колоннами и бассейном, несколько люксовых машин — блестящих, как трофеи, да и охраны было слишком много — тени в чёрном, с холодными глазами. Его партнёр и лучший друг Алексей жил через дорогу в не менее роскошном особняке, у них и машины были одинаковые, только разных цветов — как близнецы.

Меня не интересовало, куда он пропадает по ночам — шаги удалялись, дверь хлопала, — и кто эти мужчины, что каждое воскресенье приходят в наш дом — голоса грубые, смех хриплый. "Пусть, — думала я, сжимаясь в комок. — Главное, мама жива."

Один раз он разозлился — глаза полыхнули яростью, губы сжались в тонкую линию.

— Чтобы я больше не видел на тебе эти тряпки! Или сама их выбросишь, или я сожгу их, — прорычал он, указав на мою старую одежду — простую, но любимую. Да, это были не дорогие брендовые вещи, а скромные, купленные на мои личные деньги, но в хорошем состоянии — с воспоминаниями о свободе. Пришлось отдать их одной нуждающейся семье — сердце сжалось от потери. Тогда я впервые увидела его в гневе — кулаки сжаты, лицо искажено.

12.3 Леся

Далее он всё чаще начал повышать голос на меня: его всё время что-то не устраивало — то причёска не та, то улыбка фальшивая. Я не должна была выходить из дома некрашеная и не в парадном виде — макияж, как маска, каблуки, как оковы, — он уволил меня, то есть, сказал как-то вечером, голос холодный: "Ты больше на работу не выйдешь". Я просто кивнула, соглашаясь — страх сковал, мысли замерли.

Однажды вечером он пришёл очень пьяным — глаза мутные, дыхание перегаром, — ворвался в мою комнату и прорычав: "Ты моя законная жена, и я должен тебя трахнуть", накинулся на меня, как зверь. Я сопротивлялась — руки били, ноги упирались, — плакала навзрыд, кричала, слёзы жгли щёки, била его кулаками, пока не получила такую пощёчину, что чуть не потеряла сознание от звона в ушах — мир поплыл. Сознание я потеряла потом, когда он, не беспокоясь о том, что я была девственницей и вообще не готова к половому акту — боль резанула, как нож, — ворвался в меня, причиняя нестерпимую боль, разрывая душу и тело.

Это продолжалось каждую ночь, независимо от того, пьяный он или трезвый — шаги в коридоре, дверь скрипит, страх сжимает горло. Я не могла смириться с таким звериным обращением — каждый раз боролась, как в аду, — я всё равно сопротивлялась каждый раз, я кричала, что он обещал не трогать, не требовать — слова рвались, как мольбы. Каждый раз моё сопротивление заканчивалось пощёчинами, а их становилось всё больше и больше — кожа горела, синяки расцветали, как синие цветы. После таких ночей я из дома не выходила, даже к маме не ездила, чтобы она не заметила синяков — "Мама, не волнуйся, я в порядке", — шептала в трубку. А синяки у меня были везде, и отпечатки его рук были повсюду: он не соотносил свою силу и моё хрупкое тело — боль пульсировала, как напоминание.

Я ходила с ним на разные мероприятия — огни слепят, музыка гремит, — он заставлял одеваться роскошно, показывать всем своё тело, чтобы все видели, какая у него жена — платья короткие, как вызов, декольте глубокие. На публике он выглядел как любящий муж — рука на талии, улыбка фальшивая, — а я — как любящая жена: улыбалась всё время, губы растянуты в гримасе, и вела себя как настоящая женщина из высшего общества — манеры выверенные, слова отточенные. Мне не нравились короткие платья — ткань липла, как вторая кожа, — высокие каблуки — ноги болели, как в пытке, облегающая одежда — уязвимость жгла, но я не могла ничего сделать. Я была его куклой, как он сам говорил — "Ты моя кукла, и будешь сиять", — и это слово резало, как оскорбление.

Один раз я заикнулась о разводе — голос дрожал, глаза умоляли, — так он ударил — кулак в лицо, боль взорвалась, — а потом толкнул меня так сильно, что я упала и ударилась об каркас кровати — хруст костей, крик застрял в горле. Тогда я сломала руку и рёбра — боль пронзила, как молния, мир потемнел. И нет, меня не отвезли в больницу — "Не выноси сор из избы", — прошипел он. Он вызвал врача на дом и заплатил, чтобы тот молчал — деньги шуршали, как предательство. Я не могла понять, как человек, на которого я работала почти год, который всегда был добрым и милым — улыбка тёплая, слова поддерживающие, — мог оказаться таким чудовищем — глаза холодные, руки жестокие.

Потом я забеременела и испугалась — тест дрожал в руках, две полоски, как приговор. Испугалась, что он заставит сделать аборт или забьёт меня до выкидыша — страх сжал горло, слёзы текли. Но и молчать не могла — "Скажи, или взорвёшься", — подумала я.

— Отлично, — первое, что он сказал про мою беременность, глаза блеснули торжеством. — Теперь меня ещё больше зауважают, — у меня камень с души упал, облегчение нахлынуло. — Иди, я найду врача, — показал на выход из своего кабинета. Я кивнула, ведь мне можно было говорить только, когда он разрешал — правило, как цепь.

За время беременности он меня не трогал, в том смысле, что не бил — кулаки сжаты, но не в ход. Врач разрешил заниматься сексом — слова врача эхом, — поэтому он не пропускал ни одну ночь, и его не волновало моё плохое самочувствие — тошнота, слабость, слёзы. Сопротивляться я перестала — силы ушли, дух сломлен. А его забавляло, когда я просто молча терпела — "Хорошая девочка", — шипел он. Кроме боли и противного дискомфорта я ничего не чувствовала, но ему этого было мало — глаза горели садизмом. Он начал меня связывать просто так, забавы ради — верёвки впивались в кожу, — его возбуждала моя боль — пару раз он вывихнул мне руку, ту самую, что была сломана, крик рвался, но я кусала губы.

Я родила мальчика, пухленького и самого красивого на всём белом свете — крошечные пальчики, глазки, как звёздочки, сердце переполнилось любовью. Он устроил огромную вечеринку, куда были приглашены его друзья, партнёры и все журналисты города — шампанское лилось, смех гремел. На ней муж хвастался сыном — "Мой наследник!", — кричал, но это был первый и последний раз, когда он брал малыша на руки — потом отмахивался, как от мухи. Я всегда держалась подальше от него, так как его раздражал плач ребёнка — "Заткни его!", — рычал.

Роды у меня были тяжёлые — боль разрывала, крики эхом, — я не могла даже сидеть нормально, тело ныло. Но его не остановило ни это, ни мои рыдания во время секса — слёзы текли, мольбы рвались, ни кровь, что шла из меня — алые пятна на простынях. Но про тот раз я не жалею — "Это цена за сына", — шептала себе.

— Ты стала как мешок. Фу! — сказал он, надевая штаны, глаза полны отвращения. С того вечера он не прикасался ко мне, ему стало противно, а я была только рада — облегчение, как глоток воздуха.

Он престал замечать меня — взгляд скользил мимо, как по мебели, — зато я стала наблюдать за ним — глаза настороже, уши ловят каждый шорох. Осторожно просматривала его документы — пальцы дрожали над бумагами, — начала собирать копии — тайком, в тишине, копалась в его компьютере — пароли угадывала, сердце стучало. Он был уверен, что его дом — это крепость, поэтому камеры были только на улице — слепые зоны, как лазейки. И мне это очень помогало: я сумела найти кое-что интересное про него — грязные секреты, как яд.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я поняла, что он занимается грязными делами — торговля оружием, подкуп, тени в углах. Мне удалось спрятать диктофон у него в кабинете — крошечный, незаметный, — и я начала узнавать, кто те мужчины, что приходят по воскресеньям — грубые голоса, сигаретный дым, — и о чём они разговаривают. Оказывается, он торгует оружием, и у него вся власть в этом городе подкуплена — судьи, полицейские, как марионетки. Под прикрытием фирмы он увозит и привозит оружие — контейнеры, как гробы.

Когда сыну исполнилось два года — глазки сияют, смех звенит, — он закатил очередную вечеринку, как всегда, пригласив журналистов и друзей-бандитов — шампанское, смех, фальшь. В тот вечер со мной заговорил парень, которого я раньше не видела среди его знакомых — молодой, с обаятельной улыбкой. Парень был приятным, а я должна была разговаривать со всеми, кто ко мне подходил — правило, как цепь. И я разговаривала — слова лились, смех вырывался. Парень позволил себе стоять слишком близко ко мне — дыхание тёплое, но меня это не пугало: Славе было плевать на меня, так что сцен ревности я не боялась. Мой собеседник хотя бы смешил меня — шутки искрились, он и вправду украсил тот вечер, как луч света в темноте.

Но через день муж приехал домой в ярости — дверь хлопнула, как выстрел, глаза полыхали. Я поняла это, как только он вошёл в гостиную — кулаки сжаты, лицо искажено.

— Вера, уложи мальчика спать, — приказал он грозно, не сводя с меня яростного взгляда, голос вибрировал от злобы.

Вера взяла Давида — сыночек хныкал, ручки тянулись, — и увела наверх в его комнату. А Слава бросил мне в лицо газету — бумага шаркнула, ударила по щеке, — и прорычал:

— Смотри, сучка, что ты сделала, — я в испуге и непонимании взяла газету в руки, пальцы дрожали.

На первой полосе большими буквами было написано: «Жена Соколова изменяет мужу у него под носом». И моя фотография с тем парнем, сделанная с такого ракурса, что кажется, будто мы целуемся — интрига, как нож в спину.

— Ты понимаешь, как ты меня опозорила, — он не спрашивал, голос рычал. — Тебя убить за такое мало, — он всё приближался, а я не могла сдвинуться с места, ноги приросли.

— Я ничего такого... — договорить мне не дала его пощёчина — боль хлестнула, щека загорелась. Первая.

— Мне похуй, трахайся хоть с бомжами, но, чтобы этого никто не знал, — и в ход пошли кулаки — удары сыпались, как град, боль взрывалась.

Он бил меня в основном по лицу и голове, не жалея ни чуточки — кровь текла, мир кружился. После чего меня, всю в крови — солёная, липкая, — закрыли в подвале без воды, еды и в полной темноте — холод полз по коже, страх сжимал. Я просидела на холодном каменном полу три дня — слёзы высохли, мысли о сыне жгли. Я боялась только одного: умереть и оставить сына с ним — "Давид, мамочка вернётся", — шептала в темноту.

После подвала я пролежала ещё неделю — тело ныло, голова гудела. Не знаю, что им двигало — совесть? — но он вызвал врача. Врач констатировал у меня сотрясение мозга и воспаление лёгких — слова эхом, как приговор. Встала быстро на ноги, потому что я боролась, я должна была встать — "Для сына, для мамы", — твердила себе, сжимая зубы.

Во время очередного прослушивания записи с диктофона — сердце стучало, как воровка, — я услышала то, что подтолкнуло меня на радикальные меры — страх ледяной волной.

— Что решил? — спросил Алексей, голос низкий.

— Я давно перевёл все грязные деньги на неё. Так что не переживайте, — ответил им Слава, усмехаясь.

— И ты думаешь, кто-то поверит? — незнакомый голос, подозрительный.

— За деньги и не в такое поверят. Им нужен козёл отпущения — они его получат. Вопросов задавать не будут, — успокаивал их Слава, уверенно.

— Ты обещал отдать её нам перед облавой, — это был голос Лёши, похотливый.

— Отдам. Можете собрать побольше парней. Эта тварь должна запомнить надолго, что значит позорить меня на весь город. Две недели потерпите, — то, что они говорили про меня, я не сомневалась с самого начала разговора, ужас сжал горло.

Я испугалась и заплакала — слёзы жгли, тело дрожало. Что будет с мамой и Давидом, когда меня не станет? Если они воплотят в реальность то, о чём говорили — а я не сомневаюсь, что так и будет — я умру, я не выдержу таких издевательств — боль, унижение, конец. "Нет, я не дамся, — подумала я, сжимая кулаки. — Побег — единственный шанс."

На следующий же день, как обычно в четверг, меня повезли в салон — зеркала слепят, ароматы душат. И я на свой страх и риск спросила свою единственную и лучшую подругу — Алису, с тёплыми глазами:

— Мне нужно сбежать из этого города, твой брат может помочь? — я знала, что брат Алисы тоже занимается не совсем законными делами. Но со Славой у них ничего общего, и я знала, что могу доверять Алисе — голос дрожал, глаза умоляли.

— Ты уверена? — я кивнула: она знает про весь ад, в котором я живу — синяки, слёзы, ночи ужаса. — Всё настолько плохо, или терпеть стало невозможно? — спросила подруга шёпотом, глаза полны тревоги.

— Хуже уже не будет: если я не сбегу, то он меня убьёт, и времени у меня очень мало, — про остальное промолчала, горло сжало.

— Подожди тут, я позвоню сейчас же Жене, — и подруга скрылась в туалете, а я осталась сидеть в кресле для педикюра, ногти впивались в ладони.

— Ну что? — спросила я Алису, как только она подошла, сердце стучало в ушах.

— Он отправит номер, ты позвонишь и спросишь, цветочный ли это магазин, — цветы тут причём? Брови взлетели. — Это пароль, и номер будет задом наперёд, — пояснила подруга, поняв моё недоумение, улыбка ободряющая.

Через двадцать минут я договорилась встретиться завтра, потому что завтра я еду к маме, там и пройдёт встреча — план в голове, адреналин в венах.

Не спав всю ночь — мысли вихрем, слёзы на подушке, — я одела сына — крошечные ручки обнимают, глазки сияют, — и поехала к маме. К ней муж всегда разрешал ездить самой на отвратительном красном мерседесе — ярком, как сигнал опасности, — он считал, что именно так все должны понять, чья жена по городу едет — статус, как клеймо.

Парень в униформе доставщика пиццы постучал в дверь ровно в оговорённое время — стук эхом, сердце подпрыгнуло, — и, не теряя ни минуты, он сразу объяснил условия сделки — голос деловой, глаза холодные.

— Мы делаем вам абсолютно новые законные документы и убиваем вас, — я не совсем поняла, что за бред он несёт, брови сдвинулись.

— В каком смысле, убиваете? — спросила парня, который даже имя своё не назвал, голос дрогнул.

— Слушайте, я повторять не буду. План такой: мы находим бездомных или уже мёртвых, сажаем их в вашу машину, спускаем с трассы, машина врезается в дерево и загорается. Таким образом, якобы ваши тела сгорят вместе с документами. А вы становитесь другими людьми и исчезаете из города, — объяснил парень, и мне показалось это нереальным — шок, как удар.

— А где вы трупы найдёте? А как же экспертиза? А если... — парень абсолютно спокойно перебил меня, голос ровный.

— Никаких «если», мы работаем чисто, у нас везде свои люди, — уверил он меня, уверенность в глазах.

— А вы знаете, чья я жена? — спросила я парня, страх кольнул.

— Конечно, это ничего не меняет, — ну, и слава богу, выдохнула.

— Сколько это будет стоить? — задала я главный и важный вопрос, пальцы сжали.

— Много, очень много. У нас все документы законные, мы ваши биографии подчистим и напишем новые: вы сможете жить полной жизнью, — это вряд ли, я уже никогда не смогу, грусть кольнула.

— Хорошо, у меня есть украшения дорогие, вот этот дом — покрутила пальцем в воздухе, глаза обвели стены. — И... жаль, что машину придётся сжечь, ей всего год, — почти расстроилась, что не хватит денег, губы дрогнули.

— Машину мы можем поменять, и остальное тоже принимается. Мы понимаем и знаем, что вы не сможете продать сама что-то, — я обрадовалась, глаза заискрились. — Если вас всё устраивает... — я быстро кивнула пару раз. — Отлично, давайте я вас сфотографирую, и обговорим детали.

Через два часа я знала где, когда и как умрут Ирина Бахтеева и её близкие — план в голове, страх и надежда смешались.

Пятница, тот самый день — сердце стучит, как часы судьбы. Я с утра положила в багажник три чемодана — вещи шептали прощание. На вопрос охранника, что там, сказала, что это вещи, которые я не буду больше надевать и отвезу их маме — голос ровный, но внутри буря. Тот поверил, идиот! Приехав к маме, вытащила самый большой чемодан и отдала ключи от машины тому самому парню без имени — руки дрожали. Через дорогу нас ждала другая машина — скромная, незаметная, — мы быстро в неё сели и рванули с места — ветер в лицо, свобода манит. По дороге на вокзал нам вручили новые документы — паспорта свежие, как новая жизнь, — и билеты до Москвы, а дальше — свобода, неизвестная, пугающая, но желанная.

В поезде у нас было отдельное купе — тесное, но своё, — где мы с мамой перекрасили волосы друг другу — краска щиплет, слёзы смеха и слёз, — и с небольшим, но всё же облегчением, выдохнули — плечи опустились, улыбки робкие. У нас получилось! "Новая жизнь, — подумала я, глядя в окно на убегающие пейзажи. — Но что ждёт впереди? "

В Москву приехали Алеся Лебедева и Анна Нефёдова со своим внуком, на которого у неё оформлено опекунство — новые имена, как маски. И у этих двух женщин ничего общего, кроме совместной поездки из Питера в Москву — случайные попутчики в вихре жизни. Главное сделано, а дальше я всё решу и с проживанием, и с работой — решимость горела в груди. Денег мало, и надо заработать немного, пока будем отсиживаться в огромном городе — анонимном, как океан. "Мы выживем, — шепнула я сыну, целуя в макушку. "

Глава 13. Ошибка.

13.1 Леся

Наши дни

Я швырнула стул в окно со всей силы — мышцы напряглись до предела, адреналин хлестнул по венам, как удар тока, — и стекло со звоном разлетелось на острые осколки, сверкая в лучах солнца, как разбитые мечты. Сердце колотилось в ушах, как барабан войны, а ноги сами понесли меня к открытой входной двери — не оглядываясь назад, не глядя по сторонам, только вперёд, в неизвестность. Вылетела за ворота, ветер хлестнул по лицу, слёзы навернулись от страха и облегчения, и я понеслась к выходу из коттеджного посёлка, где меня должно было ждать такси, которое я вызвала тайком, дрожащими пальцами на экране телефона. "Дурацкая привычка совать сдачу в карман, от которой я так и не смогла избавиться, — подумала я, сжимая губы в тонкую линию, — пришлась кстати. Пошарила по карманам и нашла достаточно, чтобы добраться до своей квартиры и забрать сумку с доказательствами. Наконец-то!"

В столице я найду не подкупленного прокурора — кого-то честного, с огоньком в глазах, кто не боится тени Славы, — и кто-то да должен упечь моего «мужа» за решётку, где он сгниёт, как заслужил. А потом я с чистой совестью объясню всё Марку — сяду напротив, посмотрю в его глаза, полные боли, и выложу правду, как карты на стол. Надеюсь, он поймёт — его брови сдвинутся, губы дрогнут, но в глубине души вспыхнет искра прощения. А если нет — что же, значит так тому и быть, сердце сожмётся, но я переживу. Я в любом случае благодарна ему за то, что показал, какой может быть жизнь — тёплой, полной нежности, без кулаков и страха. И то, что он устроил все эти глупости с договором, с ночными... в общем, я зла на него не держу — воспоминания о стонах за стеной кольнули, но быстро ушли, сменившись теплом от его прикосновений.

Сама виновата: я ведь знала, что он бы меня не тронул — его глаза никогда не горели зверством, как у Славы, каким бы рассерженным он ни был, в них всегда была искра заботы, даже в гневе. Может, Марк и не любил по-настоящему — или любил? — но я ему была дорога, это чувствовалось во всём: в том, как он смотрел, как касался, как защищал. И сколько бы он не грозился сделать со мной это или то — я уверена, что он бы не перешёл черту, его кулаки сжимались, но не в ход, а губы кривились в улыбке, скрывая нежность. "А теперь? — кольнула мысль, как игла. — Что, если он не простит? Что, если это конец?"

Ключа у меня не было, но запасной лежал, спрятанный над дверью — старая привычка, как спасательный круг. Потянулась на цыпочках, пальцы скользнули по пыльной поверхности, достала ключ — холодный, металлический, — и открыла дверь, сердце стучало в висках, дыхание участилось. Не успела я зайти, перешагнуть порог, как меня взяли за локоть — хватка железная, боль пронзила, — и потянули со всей силы так, что я с криком врезалась в мужскую грудь, почувствовав до ужаса знакомый запах — табака, алкоголя и злобы, как яд в воздухе.

— Привет, жёнушка, — с противной улыбкой сказал мой муж, глаза его горели ненавистью, губы искривились в ухмылке, от которой мурашки побежали по коже, как ледяные иглы. — Соскучилась? — он смотрел на меня с такой яростью, что у меня кожа покрылась мурашками, сердце замерло в ужасе. — Пойдём-ка, присядем, поговорим, помянем... тебя, — он притащил меня в гостиную, пальцы впивались в руку, как клещи, и толкнул со злостью на диван — тело ударилось, боль отдалась в спине.

А я не могла пошевелиться, открыть рот — просто смотрела на него, глаза расширились от страха, мысли вихрем: "Как он нашёл? Как выжил? Это конец?" — и ждала, затаив дыхание, слёзы жгли в уголках глаз.

— Дверь запри, — приказал он кому-то, голос рычащий. Я посмотрела по сторонам: здесь ещё трое мужчин с такими же бандитскими рожами — шрамы, холодные глаза, как у волков, — как и у самого Славы, они ухмылялись, переглядываясь.

Мой телефон заиграл мелодию — звонкая, как насмешка, — я потянулась к карману, чтобы выключить, пальцы дрожали, но не успела — сердце подпрыгнуло.

— Дай сюда, — сказал Слава и вытащил телефон из кармана толстовки, пальцы грубые. — Марк Андреевич, — прочитал он имя звонящего, брови взлетели. А я мысленно молилась, слёзы навернулись: "Пожалуйста, перестань звонить, Марк, уходи!" — Что это кто? — спросил он, глаза сузились.

— Никто, — еле узнала собственный голос, хриплый, дрожащий.

— Как и ты, да? — рассмеялся он мне в лицо, дыхание обдало перегаром, и его головорезы поддержали его веселье — хохот грубый, как наждак. — Ты меня круто развела, тварь, — вдруг стал он серьёзным, лицо исказилось злобой. — Откуда только мозгов хватило, ведь ты — ничтожная букашка, не способная и муху раздавить, — он приблизил своё лицо к моему, обдал меня неприятным запахом алкоголя и табака, ноздри раздулись. — Знаешь, что я с тобой сделаю? — он стиснул зубы и выругался матом, когда мой телефон опять громко запел — мелодия резанула тишину. — Никто, говоришь? И что же этот никто такой настырный? — я не знала, что сказать, но и молчать нет смысла: он всё равно меня убьёт, мысли метались: "Скажи что-нибудь, отвлеки!"

— Не важно, оставь его... в смысле, телефон, — но Слава понял прекрасно, что я имела в виду, глаза полыхнули.

— Ёбаря нашла, как интересно, — телефон он и вправду оставил, взял стул и сел прямо передо мной, колени почти касались моих. — Ты мне кое-что должна, шлюха, — сплюнул на пол у моих ног, слюна шлёпнулась, как оскорбление.

— И что же? — стараясь сдержать свой страх внутри, я выпустила всю смелость — голос твёрдый, но внутри буря.

— Мне тут птичка напела, что у тебя есть кое-что на меня, — интересно кто? Мысль кольнула: "Кто предал? Лариса? Или...?"

— Начал с птичками разговаривать? — разошлась я, и зря — кулак врезался под дых, воздух вышибло, боль взорвалась, как бомба.

— Смелая стала, тварь, да? Я тебя быстро на место поставлю, — я пыталась восстановить дыхание, хрипя, слёзы текли. — Где мой сын? — смотрите-ка вспомнил про сына, ярость вспыхнула в его глазах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— С чего вдруг такой интерес? — да что же мне так смелость в голову ударила? Губы дрогнули в усмешке.

— Не умничай, дорогуша, — разговор прервал громкий стук в дверь на пару с трелью звонка — кулаки били, как в барабан. Слава тут же встал, его головорезы вытащили пистолеты — чёрные, угрожающие, — глаза настороже. — Закрой рот, — зашипел он мне в лицо, дыхание горячее.

В дверь колотили несколько минут — удары эхом, страх сжал горло, — потом мой телефон опять зазвонил, и в тишине полупустой квартиры мелодия отдалась громким эхом — пронзительным, как крик. Марк закричал по ту сторону двери — голос полный ярости и беспокойства: "Леся, открой!" Слава отключил звонок и что-то грозно сказал себе под нос, его громилы были наготове, пальцы на курках. Я испугалась до смерти: если Марк выбьет эту дверь, то выйдет отсюда в чёрном мешке — "Нет, нет, нет! — мысленно кричала я. — Уходи, любимый!"

— Открой и скажи, чтобы он уёбывал отсюда, если хочешь, чтобы он остался в добром здравии, — шепнул мне Слава, тыча в меня своим пистолетом — холодный металл упёрся в бок, мурашки по коже.

Я молча встала с дивана — ноги подкашивались, как у куклы, — и открыла дверь, собрала всё самообладание и безразличие, что смогла найти в себе — губы сжаты, глаза холодные. Сердце грозилось вырваться из грудной клетки, руки дрожали как при морозе в минус десять градусов, в висках давило, и по спине побежал озноб — ледяной, парализующий. Страх, дикий страх за любимого — он один, а в квартире четыре пушки, и они готовы выпустить все пули по приказу этого тирана. "Держись, Леся, — шептала себе, сжимая кулаки. — Сделай всё, чтобы обезопасить его жизнь, заставь его уйти. Потом можешь грохнуться в обморок."

Выгнала. Не хотел уходить — глаза Марка полны боли, брови сдвинуты, губы дрожат. Сказал про ночь — воспоминания кольнули, жар в щеках: "Это был не сон? О боже..." Ком в горле давит, слёзы жгут. Дрожь при появлении мужа рядом — тень Славы нависла, как смерть. Тёмные точки в глазах пляшут. Боль во взгляде Марка после слов Славы — как нож в сердце. Ноги подкашиваются, мир кружится.

Ушёл: подавлен, разбит — плечи опущены, глаза потухли, — зол, обижен — кулаки сжаты.

Я упала на пол, не в силах больше держаться — колени подогнулись, тело обмякло, слёзы застили взор, горячие потоки по щекам.

— Молодец, дорогуша, а теперь вставай и поехали, — пнул ногой мне в бедро, как бродячую собаку — боль прострелила, крик застрял в горле.

— Куда? — спросила я, всхлипывая, голос сорвался.

— Туда. Где то, что у тебя на меня есть? — не отдам ни за что, подумала я, сжимая зубы.

— В полиции, — он встал на корточки, поднял мою голову вверх пистолетом — холодный металл упёрся в подбородок, страх парализовал.

— В твоих же интересах, чтобы это оказалось блефом, — он внимательно смотрел в моё лицо, искал хоть какие-то доказательства лжи — глаза буравили, как сверла.

— Нет, не блеф, — вложила в эти слова всю искренность и для убеждения рассмеялась, правда смех вышел какой-то истерический — надрывный, как у безумной.

Он взял меня за локоть и подтащил вверх — хватка железная, боль в руке.

— Ты за это заплатишь, — он поверил: я отличная актриса, талант зарываю. О чём я только думаю? Мысль мелькнула, как насмешка.

— У меня денег нет, — выпалила я и покачала головой. Нет. У меня точно крыша едет, паника нарастает.

— Ооо, мне твои деньги не нужны. Ты будешь ложиться под всех бомжей Питера до последнего вздоха. Ты у нас ведь мёртвая, а ходишь такая бодрая, — он сам от своих угроз кайфует, изверг — глаза блестят, губы кривятся в усмешке.

— Я с тобой никуда не поеду, — сказала и плюнула ему в лицо — слюна попала на щеку, ярость вспыхнула в его глазах. Тяжёлая рука ударила меня по лицу в тот же миг, и я встретилась с полом, увидев при этом разноцветные звёздочки — боль взорвалась, кровь во рту.

— Я тебя и не спрашивал, — сказал он, наклонившись ко мне, дыхание обожгло. — Машину ко входу подгони, — обратился он к одному из своих преданных псов.

Сидя на полу, вытираю рукавом тёплую жидкость, что льётся из трещины на губе — солёная, металлическая. Я сделала ошибку: не надо было соваться в эту квартиру, надо было с кем-то поговорить сначала — мысли вихрем: "Марк, прости..." Но я ведь не хотела, чтобы кто-нибудь пострадал — вина жгла, как кислота.

Слава с другими двумя мордоворотами о чём-то разговаривал — голоса низкие, угрожающие, — один из них достал что-то из кармана и вручил Славе в руки — шприц блеснул, ужас сжал сердце. Мне не спастись, а терпеть всё, что он собирается со мной сделать, я не смогу — "Нет, лучше смерть!" Я посмотрела на окно: третий этаж, внизу асфальт — холодный, смертельный. Прикинула расстояние, рывком вскочила и побежала со всех ног к окну — лучше умереть сейчас, ветер в ушах, свобода в падении.

Не успела, не смогла — поймал, как добычу.

Взял за талию своей грязной рукой, сжал сильно — боль пронзила, рёбра заныли.

— Ну, уж нет, сучка, вздумала лишить меня забавы, — шипел он, пока я брыкалась, извивалась, махала руками и ногами, цепляя всё вокруг — лампа упала, разбилась вдребезги, крики рвались из горла. Что-то падало на пол, разбиваясь, я кричала, но мне закрыли рот — ладонь грубая, душная. — Я знал, что просто не будет, — сказал он, и в мою шею вонзилось что-то острое — укол жгучей боли, как яд.

Через пару секунд ноги и руки повисли без движения — тело обмякло, как тряпка, в глазах потемнело — тьма навалилась, как волна, а дальше — страшная темнота, полная неизвестности и ужаса. "Марк... Давид... простите..." — последняя мысль угасла, оставив эхо в пустоте.

13.2 Марк

Зашёл в этот убогий бар — тёмный, пропахший перегаром и дешёвым табаком, с тусклыми лампами, что еле разгоняли сумрак, — и сел за такой же убогий стол, скрипнувший под моим весом, как старая кость. Кулаки сжались до боли, лицо исказилось гримасой ярости и отчаяния, глаза сузились, уставившись в одну точку на потрёпанном столешнице. "Какого хрена? — вихрь мыслей бушевал в голове, как шторм. — Муж? Эта тварь — её муж? Нет, это не может быть правдой, или я сам себя обманываю?"

— Виски, — обратился к молодому бармену, голос хриплый, как наждак, полный едва сдерживаемой злобы. — И пачку сигарет, — добавил после того, как передо мной поставили стакан, янтарная жидкость плескалась, маня забытьём.

— Не продаём, — огорчил меня парень, пожав плечами с равнодушной улыбкой, и это кольнуло, как ещё один удар.

— Отлично, блядь, — ругнулся я тихо, губы искривились в саркастической усмешке, кулак стукнул по столу, виски плеснулось.

— Могу угостить, — парень протянул пачку, глаза его блеснули сочувствием, или мне показалось? Я кивнул, взял одну сигарету дрожащими пальцами — нервы на пределе, как натянутая струна.

Он оставил пачку на барной стойке и вытащил из кармана зажигалку — пламя вспыхнуло, как вспышка воспоминаний.

— Спасибо, — я поблагодарил, голос смягчился на миг, и сделал первую затяжку, чувствуя, как дым наполняет мои лёгкие, горький, обжигающий, как моя боль. "Какой муж, блядь? Она просто развлеклась? — мысли кружили, как вороньё над падалью. — Нет, не хочу в это верить. Муж может быть вполне настоящим, а в остальное верится с трудом. И она не выглядела счастливой — бледная, глаза полны страха, губы дрожат, ни намёка на радость на её лице. Если бы всё было так, и они просто устроили себе паузу, то к чему чистить свою биографию? Что за тайны она прячет, и почему я чувствую, что это не конец, а начало чего-то страшного?"

Вышел из бара после трёх порций виски — огонь в горле, туман в голове, — и пяти выкуренных сигарет, пепел которых осыпался, как мои иллюзии. Надо бы вызвать Васю, за руль уже не сяду — ноги подкашиваются, мир слегка качается. Достал телефон, направляясь к своему авто, пальцы скользили по экрану, сердце ныло от предчувствия беды.

— Марк Андреевич, — окликнул меня парень из моей охраны: я забыл, что они должны были присоединиться — лица напряжённые, глаза настороже. — Кажется, мы опоздали, — скорее помешали, подумал я, брови сдвинулись в хмурую складку. — Квартира пустая, и признаки борьбы несомненны, — я прищурился, положил телефон обратно в карман, кулаки сжались до хруста.

— Уверен, что признаки именно борьбы? — может в порыве страсти... мысль кольнула ревностью, но быстро ушла, сменившись холодным ужасом. — И как это: квартира пустая? — дошли до меня его слова, голос дрогнул.

— Мы только вышли оттуда. Никого, — я в баре провёл не больше получаса, как они так быстро смылись? Паника нарастала, как волна.

— Квартира что, открыта? — мозг вообще не хочет работать, мысли путаются, как в паутине.

— Ну, я же говорю, мы только оттуда, — прищурил парень глаза, лицо озабоченное. — Шеф, вы в порядке? — хрен его знает, подумал я, качая головой.

— В норме. Вы обыскали квартиру? — раз оставили квартиру открытой, значит ушли в спешке. А когда собираешься в спешке, кое-что да забывается, надежда вспыхнула, как искра.

— Нет. Обыскать? — кажется мозги не только у меня не работают, раздражение кольнуло.

— Конечно, давай быстро, — грубо сказал я, голос рычащий. Парни зашли в подъезд, а я пошёл за ними, шаги тяжёлые, как гири.

В квартиру зашёл последним — воздух пропитан страхом и хаосом, — в глаза бросились разбитый торшер, осколки каких-то декоративных статуэток, и... кровь — тёмные пятна на полу, как обвинение. Все три порции алкоголя мигом вылетели из головы, мир прояснился, ярость хлестнула, как кнут.

— Обыщите каждый уголок! — приказал я, голос стальной, и пошёл осматривать спальню, ноги несли сами.

Я очень сильно надеюсь, что кровь принадлежит не Лесе — мысль кольнула ужасом, кулаки сжались, — чтобы там ни было, я не потерплю, что её кто-то смеет обижать. В спальне ничего, одна вмятина на кровати, будто кто-то долго сидел — след борьбы? Сердце сжалось.

— Шеф, — крикнул один из парней, голос возбуждённый. — Тут какая-то сумка, — я вышел в гостиную, и он протянул небольшую сумку — потрёпанную, но полную тайн.

— Откуда достал? — спросил я, пальцы дрожали, беря её.

— Там в ванной дыра за зеркалом, там и нашёл, — что же ты не взяла её с собой, Леся? Мысль кольнула вину.

Открыл сумку и впал в ступор — глаза расширились, дыхание перехватило: тут копии документов о транспортировке оружия, нелегальных транзакций, фиктивных фирм, счета в разных банках и флэшка. Всё на каких-то Мирослава Соколова и... Белянцева Алексея — знакомое имя, как удар. Это тот самый Алексей из Берлина, которого я принял за бывшего Леси — ярость вспыхнула, кулаки сжались. Во что ты вляпалась, Леся? "Это компромат? Ты собрала это на него? — мысли вихрем. — И этот ублюдок — её муж? Чёрт, она в опасности!"

— Что-то ещё нашли, парни? — обратился я к ребятам, голос хриплый от напряжения.

— Нет, шеф, больше ничего, мы тут всё перевернули, — доложил самый старший, как я понял, лицо сосредоточенное.

— Хорошо, уходим, — сказал я, и мы вышли из квартиры, закрыв её найденным на кухонном столе ключом — щелчок замка эхом.

— Соседей опросить? — спросил один из парней, глаза настороже.

— Как тебя зовут? — спросил я. В лицо я своих охранников знаю, а по именам нет, я всегда предпочитал, чтобы они оставались в тени, и мне этого было достаточно — теперь жалею.

— Макс, — озвучил своё имя парень, кивнув.

— Макс, насколько я знаю, на этом этаже только одна старушка, и она не очень разговорчивая. Но попробуй разговорить её, если что, денег предложи, — Макс кивнул и пошёл к старушке, мы с остальными вышли на улицу, воздух свежий, но в груди тяжесть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Один из вас сядет за руль, я выпил, — обратился я к парням, те кивнули молча, лица серьёзные.

Набрал Кирилла: всё ведёт в Питер, что там у них происходит? Опять абонент вне зоны — гудки, как насмешка, ярость нарастала. Надеюсь, с ним всё в порядке, он за себя может постоять — крепкий парень, но кто знает, что он там нашёл — мысли кольнули страхом.

Блядство, что за хрень происходит? "Леся в беде, — подумал я, сжимая телефон до хруста. — Этот ублюдок её забрал? Кровь... чья? Если её — я разорву его голыми руками."

— Шеф, — подошёл Макс ко мне, лицо разочарованное. — Соседка сказала, что ничего не видела, даже дверь не открыла, — неудивительно, старушка осторожная.

— Поехали, — мы сели по машинам и поехали к дому, скорость на пределе, мысли мчатся впереди.

Я закрылся в кабинете — дверь хлопнула, эхо в тишине, — и вставил флэшку в компьютер, одновременно изучая более пристально папку с документами — пальцы летали по клавишам, глаза впивались в строки. На флэшке обнаружил целые часы записи с разговорами каких-то мужланов — голоса грубые, слова грязные, как болото. Всё содержимое этой сумки — огромный компромат на Соколова, Белянцева и чиновников из органов городской власти — взятки, сделки, оружие, как паутина коррупции. "Это бомба, — подумал я, кулаки сжались, ярость кипела. — Леся собрала это? Рисковала жизнью? Почему не сказала мне? Доверяла ли?"

Набрал в очередной раз Кирилла, опять безуспешно — гудки, пустота. Если Леся со всем этим связана, и Кирилл начал рыться в этой грязи, задавая лишние вопросы... его может и не быть уже в живых — мысль кольнула ужасом, холод по спине. Вся эта хрень очень серьёзна, это самый настоящий криминал, и если в этом участвует ещё и глава города, то не так-то трудно догадаться, на что они способны — убийства, подставы, тени в ночи. А Леся... если она... НЕТ! И думать о таком не буду — сердце сжалось, слёзы жгли глаза, но я моргнул их прочь.

Взял телефон и с трудом набрал Виталика — руки тряслись, как у наркомана при ломке, пальцы скользили по экрану. Зачем я её оставил там с этим? Какой же я идиот и полный придурок — вина жгла, как кислота, лицо исказилось гримасой самоотвращения. От злости и обиды не видел ничего дальше своего растоптанного эго — "Ты ушёл, как трус, Марк, — корил себя мысленно. — А она... в опасности из-за тебя?" Это была моя самая большая ошибка — интрига кольнула: "Что, если поздно? Что, если этот ублюдок уже... Нет, она жива, я чувствую!"

— Виталик, срочно вызови Михаила, и оба ко мне, — отдал приказ, голос рычащий, полный решимости, и не дожидаясь ответа, отключился — трубка полетела на стол.

Надо срочно растоптать этот улей, полный грязных тварей — ярость кипела, кулаки сжались до боли, — и забрать свою девочку домой, обнять, защитить, никогда не отпустить. "Я найду тебя, Леся, — подумал я, глаза полыхнули огнём. — И этот Соколов заплатит за каждую слезинку."

13.3 Леся

Голова гудит так, что грозит взорваться — пульсирующая боль в висках, как молот в кузнице, бьёт без остановки, заставляя морщиться и сжимать зубы. Во рту пустыня — сухость, как наждачная бумага, царапает горло, губы щиплет и жжёт, словно их натёрли солью. Кожу на подбородке неприятно тянет, как будто она растянута на барабане, готовом лопнуть. Напрягла слух, затаив дыхание, и поняла, что вокруг меня слишком тихо — мертвенная тишина, прерываемая только моим хриплым дыханием и далёким капанием воды где-то в углу. Прислушалась к своему телу, попробовала пошевелиться — и больно застонала, выгнувшись дугой: всё тело ноет, как после пытки, запястья горят огнём, словно их опоясали раскалённой проволокой, в ногах какая-то тяжесть, как гири на цепях. Взяла себя в руки — пальцы дрожат, слёзы жгут глаза, — и открыла веки, моргая в полумраке.

Все мои страхи, все мои кошмары стали явью — сердце сжалось в комок, как от удара, дыхание перехватило, и я зажмурилась на миг, моля, чтобы это был сон. Я в до боли знакомом подвале — сыром, холодном, с запахом плесени и отчаяния, что въелся в стены, как яд. На глаза моментально навернулись слёзы — горячие, солёные, текут по щекам, оставляя жгучие дорожки. "Боже, почему? Почему я не воспользовалась этой чёртовой папкой раньше? — мысли вихрем, как ураган в голове. — Я ведь глубоко в душе понимала, что он всё равно найдёт меня когда-нибудь?! Этот монстр, этот дьявол в человеческом облике... Если бы после той встречи с Лёшей в Германии я бы что-то предприняла... Какая же я дура... влюблённая дура! И где гарантия, что после моей кончины все они будут в порядке? Где гарантия, что он не доберётся до Марка — его сильные руки, его взгляд, полный заботы... А Давид? Сын ему не нужен, но если он захочет, то найдёт — его глазки, его смех... Теперь-то он знает, что мы все живы, мёртвых искать незачем, а живых... О, господи, что будет с ними?" Паника накатывала волнами, грудь сжимало, слёзы душили, но я сглотнула ком в горле, пытаясь собраться.

Из положения лёжа с трудом села — мышцы протестовали, боль прострелила в спине, как молния, заставив закусить губу до крови. Это тёмное холодное помещение освещает маленькое окошко под потолком — грязное, зарешеченное, такое маленькое, что и кошка не пролезет, лучик света пробивается, как насмешка над моей надеждой. Руки туго связаны верёвкой — грубой, впивающейся в кожу, оставляющей красные следы, — ноги в наручниках, холодный металл жжёт лодыжки, а наручники пристёгнуты к цепи, что тянется к стене, как оковы раба. Как дикий зверь в клетке — унижение жгло внутри, слёзы снова навернулись, губы задрожали.

Значит, я вернулась... домой — какое "счастье", сарказм в мыслях, как яд. Видимо, в отключке я была достаточно долго — место на шее, где в меня воткнули иглу, сильно чешется, как свежая рана, пальцы невольно потянулись, но верёвка не пустила. Пить хочется невыносимо — горло саднит, губы трескаются, но молить о глотке воды не буду — "Может, умру быстрей, — подумала я, сжимаясь в комок. — Пусть жажда заберёт меня раньше, чем он."

Послышался звук отодвигающейся железной шторки — скрежет металла резанул по ушам, как нож по стеклу, — дверь открылась с лязгом, в подвал попало немного света — ослепительного, режущего глаза. Посмотрела на дверь: в проёме стоит сам дьявол — силуэт чёрный, угрожающий, но я знаю, что это он, по запаху — перегара, табака и злобы. От него разит кровью, чужой болью, самой смертью — мурашки по коже, сердце заколотилось в панике. Он наверняка продал душу дьяволу и на протяжении своей гнилой жизни снабжает ад невинными душами — мысль кольнула, как игла, губы задрожали от отвращения.

— Очухалась, — подал свой противный голос муж, хриплый, как карканье ворона, и я не заметила, как начала трястись — тело предательски дрожит, слёзы жгут глаза. Страшно, сколько бы я ни храбрилась, всё равно страшно — внутри всё сжимается, как пружина. — У тебя есть долг, — он ехидно усмехнулся, губы искривились в мерзкой гримасе. — Я дал слово своим партнёрам, что они тебя оттрахают хорошенько, — я помню тот разговор: он мне ещё долго снился, кошмарами, от которых просыпалась в поту. — Ещё несколько месяцев назад обещал, а я своё слово держу, — он присел на корточки передо мной, дыхание обожгло лицо, глаза его горели садистским огнём. — Выглядишь ты, конечно, прям, фу, — твоими стараниями, козёл, подумала я, сжимая зубы, но вслух не сказала, страх сковал.

— Я очень рада, что тебе нравится, — от сухости во рту голос совсем хриплый, и в горле першит, как от песка, но я выдавила сарказм, глаза сузились в вызове.

— Ты стала слишком разговорчивой, — в его глазах пылает огонь, брови сдвинулись, губы сжались в тонкую линию. — Может тебе рот зашить? — я невольно напряглась всем телом, мурашки по спине, слёзы навернулись. — Нет, в таком случае ты сосать не сможешь, — он прошёлся взглядом по мне, похотливым, оценивающим, как по товару. — Красивая тварь, даже грязная и в крови, хотя, кровь — это возбуждающий атрибут, — я всегда знала, что он получает удовольствие, причиняя кому-то боль, садистский блеск в глазах кольнул ужасом.

— Убей меня сразу, и покончим с этим, — решила я испытать удачу, голос дрогнул, но глаза смотрели в упор, с вызовом.

— У-убить? — сквозь смех выдавил он из себя, хохот грубый, эхом от стен. — Я похоронил тебя, своего сына и твою конченую мамашу, — сцедил он через зубы, взяв меня за горло — пальцы сжались, воздух перекрыло, паника вспыхнула. — Я стоял на кладбище и принимал соболезнования. Я был вынужден строить из себя страдающего папашу перед журналюгами всего города, — его пальцы всё сильнее сжимали моё горло, я взялась связанными руками за его лапищу — бесполезно, ногти впились в кожу. Но увидев, как мои глаза уже закрываются, зрение мутнеет, он оттолкнул меня так, что моя голова встретилась со стеной — удар, боль взорвалась звёздами, мир поплыл. Боль, которая и так пульсировала, усилилась, и перед глазами замелькали тёмные круги, слёзы потекли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это самое малое из того, что ты заслуживаешь, — "Закрой рот", зашептал мой здравый смысл. Поздно. Звон, и щека пылает огнём — пощёчина хлестнула, как плеть.

— Не провоцируй меня, сучка, — зло шепнул он, дыхание обожгло ухо. — Я не могу подложить под своих партнёров такой испорченный товар. Посидишь тут пару дней, потом устрою тебе сладкую жизнь, — я со всех сил старалась сдержать выступающие слёзы — не дам ему насладиться моими страданиями, губы сжаты, глаза полны ненависти. — И ты мне ещё спасибо должна сказать за то, что я привёз тебя в эти роскошные апартаменты, — я тихо фыркнула, сарказм в носу. — Если я тебя выпущу, то тебя сразу менты загребут. Ведь благодаря моим стараниям, ты у нас та ещё преступница. А в тюрьме условия... — он цокнул языком и покачал головой, усмехаясь, как демон.

Он замахнулся — кулак взвился, я инстинктивно подняла руки, защищаясь, тело сжалось, — но он погладил меня по волосам — прикосновение мерзкое, как змея по коже.

— Тихо, — издал тихий смешок, полный садизма. — Мне нравится новый цвет твоих волос, — он встал и вышел из подвала, дверь лязгнула, эхом отозвавшись в душе.

Я, само собой, взорвалась в громкий плач — рыдания рвались из груди, как крики души, тело тряслось в конвульсиях. В истерических рыданиях и не в состоянии сидеть от тупой боли — голова раскалывается, как от молота, — я легла на бок, свернувшись калачиком, как эмбрион, ища защиты в себе. Сквозь всхлипы, задыхаясь от слёз — горло саднит, грудь жжёт, — я молилась всем богам, шептала мольбы в пустоту: "Пожалуйста, заберите меня, пусть это кончится..." Я просила о смерти, я искренне желала умереть — "Лучше ничего, чем это ад", — мысли вихрем, слёзы смешивались с пылью на полу.

В этом состоянии я отключилась — тьма навалилась, милосердная, — а когда снова пришла в себя, обнаружила рядом с собой картонный стакан с водой — мутной, но манящей. Я подумала, что жажда воды ускорит мой путь на тот свет — "Пусть высушит меня, как пустыню", — но инстинкт самосохранения оказался сильнее: опустошила стакан в два глотка, вода холодная, как облегчение, но горькая, как судьба.

Сколько ни старалась успокоиться — всё равно не смогла перестать плакать, хотя голова и так разрывалась от боли — пульсация в висках, как барабан казни. "Сколько времени прошло? Казалось — вечность. Вечность в мучениях, в страхе не столько за себя, сколько за любимых. За сына, которому Слава наверняка устроит адскую жизнь, напоминая обо мне — его глазки, полные слёз... За маму, жизнь которой оборвётся в тот же миг, когда Слава встретится с ней лицом к лицу — её улыбка, её тепло... А он точно захочет сделать это сам, с садистской ухмылкой. За Марка... Слава о нём не напоминал ни разу за всё это время. Но если мужу в голову ударит, то он и до Марка доберётся — его сильные руки, его поцелуи... Нет, только не он!"

Синяки и раны на моём теле начали исчезать, оставляя только зеленоватые следы — как напоминание о времени, что истекает. А это значит, что скоро Слава исполнит своё обещание — страх сжал сердце, как тиски, дыхание участилось. Я готовлюсь, морально готовлюсь к тому, что мне предстоит испытать — "Выдержу ли? Или сломаюсь окончательно?" — мысли шептали отчаяние. "Ну ты и идиотка", — засмеялся мой внутренний голос, ехидный, как демон. — "Как к такому можно вообще подготовиться? Это ад, чистый ад..."

Меня выдернули из очередной отключки — больно сжимая плечо, пальцы впились, как когти, — я вскрикнула, глаза распахнулись.

— Твой звёздный час, дорогуша, — оповестил меня голос моего мужа, хриплый, полный предвкушения. До чего же противно осознавать, что он всё ещё мой муж! — слёзы навернулись, губы задрожали.

Меня потащили из подвала на деревянных ногах — колени подкашивались, боль в мышцах взрывалась с каждым шагом, яркий свет резал глаза, которые уже привыкли к темноте — слёзы потекли, моргая судорожно. Пришлось несколько раз моргнуть, и надавить до боли на глаза, пока зрение не привыкло к свету — ослепительному, как насмешка. Из гостиной слышались голоса, много мужских голосов — грубый смех, мат, как предвестники ада, мурашки по коже.

— Умойся тщательно и надень вот это, — запихивая меня в ванную комнату, приказал он, голос рычащий, и бросил в меня какой-то красной прозрачной тряпкой — ткань шлёпнулась на пол, как оскорбление. Дверь закрылась с той стороны, защёлкнулся замок — лязг эхом, как приговор, — а я включила воду и зашла под горячие струи воды — пар обволакивал, смывая грязь, но не страх.

"Раз уж я выбралась из подвала, надо хотя бы попытаться сбежать, — мысль вспыхнула, как искра надежды, сердце заколотилось. — Дверь заперта, но окно? Или... спрятать что-то острое? Нет, он ждёт, он знает... Но я не сдамся без боя!" Вода стекала по телу, смешиваясь со слезами, а в голове роились планы — отчаянные, рискованные. "Что, если прыгнуть? Или закричать? Но соседи... Нет, это Москва, никто не услышит. А если услышит — не поможет. Думай, Леся, думай!" Интрига повисла — побег удался? Или это ловушка, ведущая в ещё больший ад?

13.4 Марк

Лежу и смотрю в потолок, уставившись в трещины на белой штукатурке, как в карту своих разбитых надежд — они паутиной расползаются, как моя боль. Моя команда подсыпала мне что-то в кофе и силой отправила меня спать — кулаки сжимаются от воспоминания, как они держали меня, шепча: "Шеф, отдохните, иначе сломаетесь". Не знаю, сколько дней прошло, не знаю даже какое число сегодня — время слилось в сплошной туман отчаяния, часы на стене тикают, как бомба в голове. Самое страшное время в моей жизни — сердце колотится, как в клетке, пот холодный по спине, никогда не испытывал такого страха, такого жгучего желания загрызть зубами, порвать голыми руками одну конкретную тварь — глаза сузились, губы искривились в гримасе ярости, пальцы впились в простыню, представляя, как они впиваются в горло Соколова. "Эта мразь заплатит за каждую слезинку Леси, — подумал я, сжимая челюсти до хруста. — Я разорву его, медленно, чтобы он молил о пощаде."

За это время мы выяснили всё о Мирославе Соколове по кличке «Сокол» — но это в своём криминальном мире, где он король теней, с ухмылкой на роже, как у волка. Он со своим дружком и по совместительству партнёром Алексеем Белянцевым ("Белым") — авторитетные твари в Питере, их имена шепчут с трепетом, а глаза отводят. Уже много лет они перевозят оружие, а с недавних пор и наркотики из разных точек мира — контейнеры, как гробы с ядом, рассекают океаны под прикрытием фирм. И если бы не поддержка и покровительство местной власти — подкупленные чиновники с жирными карманами, полиция с закрытыми глазами, — их давно бы пустили по миру, или под пули. "Как они смеют жить в роскоши на крови? — ярость кипит внутри, кулаки белеют. — Я разобью эту паутину, и они сдохнут в ней, как мухи."

Эта гнида и вправду муж моей девочки — сердце кольнуло, как ножом, брови сдвинулись в хмурую складку, губы задрожали от отвращения. Как оказалось, она вовсе не Алеся Лебедева, и теперь всё встало на свои места — пазл сложился, но картинка кошмарная, слёзы навернулись на глаза, но я моргнул их прочь. Теперь я многое понял: то, как она шарахалась от любого звука — глаза расширялись, тело сжималось, как пружина; то, что она лила слёзы по любой мелочи — щёки мокрые, плечи дрожат; её неопытность — робкие прикосновения, как у ребёнка; её страх — дыхание прерывистое, руки холодные; то, как она в первый наш раз готовилась к боли — губы сжаты, глаза полны ожидания удара; то, что она не знала, что такое оргазм — удивление в глазах, как открытие мира. "Моя бедная девочка, — подумал я, сжимая кулаки до боли, слёзы жгут. — Сколько ты вынесла? Почему не сказала? Я бы защитил, разорвал бы этого ублюдка раньше!"

Ирина Ивановна Бахтеева — так зовут мою девочку, имя нежное, как её душа, но полное боли. Она вышла замуж за этого урода три года назад после восьми месяцев работы в его компании — фото из интернета всплыли в памяти, её глаза потухшие, улыбка фальшивая. То, что именно в это время её маме сделали дорогостоящую операцию на сердце, которую оплатил этот Сокол, объясняет всё — шантаж, как цепь на шее. "Она жертва, а не предательница, — осенило меня, кулаки разжались на миг, облегчение смешалось с гневом. — Она спасала маму, а он сломал её."

Они заключили брак в тот же день, когда была оплачена операция — подпись в загсе, как приговор. Было опубликовано множество статей, интервью и фотографий счастливого семейства, по крайней мере, так всем казалось — глянцевые страницы, фальшивые улыбки. Но глаза не врут, глаза моей девочки на каждой из этих фотографий полны боли и страха — зрачки расширены, взгляд отведён, как у загнанного зверя. Я смог это увидеть, потому что я знаю, как сияют глаза моей любимой — яркие, как звёзды, полные жизни, когда она счастлива, когда улыбается мне. "Теперь я вижу правду, — подумал я, губы дрогнули в горькой усмешке. — И это разрывает душу."

Я даже представлять не хочу, что он с ней делал — мысли кольнули ужасом, как иглы, тело напряглось, кулаки сжались до хруста, — если она решила сбежать таким способом — инсценировать смерть, исчезнуть в тени. Мои ребята нашли кучу статей о страшной аварии более трёх месяцев назад, в которой погибли жена, ребёнок и свекровь Соколова — фото обгорелой машины, заголовки кричащие, как обвинители. "Она рискнула всем, чтобы спастись, — восхищение смешалось с болью. — Моя храбрая девочка..."

Сын... у неё есть сын — сердце сжалось от ревности и нежности, глаза зажмурились на миг. Которого она вместе с мамой отправила в Сочи — тайно, как сокровище. И я уже понял, что это к ним она ездила каждые выходные — глаза полны тепла, улыбка загадочная. За ними в Сочи ведётся наблюдение, и парни готовы в любой момент броситься на их защиту — "Никто не тронет их, — подумал я, кулаки сжались. — Я позабочусь." Миша с Виталиком хорошо поработали за эти дни, выяснили всё до мелочей, и мы готовимся — карты на столе, планы в голове, оружие готово.

Встал с постели — мышцы ныли от неподвижности, но решимость гнала вперёд, — принял душ, вода хлестала по коже, смывая усталость, но не страх, и вышел из комнаты, шаги твёрдые, как приговор.

— Доброе утро, Марк, — в холле меня встретила Лариса, глаза её полны жалости, губы дрогнули в улыбке. — Подать завтрак? — она с жалостью посмотрела на меня, морщинки в уголках глаз углубились.

— Мне только кофе, Лариса, — не до еды вообще, желудок сжался в комок.

— Марк, ты что, хочешь свалиться с ног? Ты и так почти ничего не ел за эти дни. Так нельзя, — я только кивнул, взял кружку с кофе — аромат бодрящий, но горький, как моя реальность.

— Поем, Лариса, только потом, — направился в свой кабинет, который стал похож на разведывательное управление: набитый до потолка компьютерами и другой техникой — экраны мигают, провода змеятся, — полон подготовленных и способных на всё солдат — лица сосредоточенные, глаза горят.

— Доброе утро, — поприветствовал я присутствующих, голос ровный, но внутри буря.

— Доброе... отдохнул? — спросил Миша, оторвавшись от плана особняка Соколова, брови взлетели в иронии.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я вам это ещё припомню, — угрожающе ткнул пальцем в них, губы криво усмехнулись. — Как обстоят дела? — спросил молодого паренька в очках, который наблюдает за особняком, глаза сузились.

— Пока картина только снаружи. Тот, кто установил видеонаблюдение в доме — отличный специалист. Но я работаю, — доложил парень, пальцы летали по клавиатуре.

— Работай лучше, — задолбал всех, но не могу по-другому, раздражение кольнуло. — От Саши что-то есть? — спросил Виталика, брови сдвинулись.

— Да, от Саши есть. Кирилл в больнице с огнестрелом, — вот же ж, чёрт, кулаки сжались, ярость вспыхнула. — Пришёл в себя пару часов назад, рассказал Саше всё, что мы и так знаем, — Виталик забегал глазами, и я понял, что есть что-то ещё, интуиция кольнула.

— Выкладывай всё, — грозно приказал я, голос рычащий.

Дальше мои мозги скрутились до давящей боли в висках — информация хлестнула, как плеть, глаза расширились от шока. Это уже однозначно мёртвое существо издевался над моей девочкой все три года их совместной жизни — ярость кипела, кулаки белели, губы задрожали от гнева. Такое зверство в отношении хрупкого создания... блядь, да он и не человек вовсе! Я лично займусь им, лично — "Разорву на куски, медленно, чтобы он молил", — подумал я, сжимая челюсти.

Через час все были готовы — лица напряжённые, оружие проверено, планы отточены, — мы выдвинулись спасать мою девочку в надежде, что она не сдалась и верит в меня — "Держись, любимая, я иду", — шептал я мысленно, сердце ныло. «Я еду за тобой, любимая» — мысль грела, как огонь в темноте.

Мы собрали всё, что нужно для операции — рюкзаки с экипировкой, карты, гаджеты, — и сели по машинам, что отвезут нас в частный аэропорт отца — двигатели ревели, как моя ярость. Оттуда со спецгруппой летим в Питер — элита, лица как маски, готовые к бою. Как только машины вышли за ворота, мой взгляд упал на высокую брюнетку — стоящую у обочины, с ухмылкой на губах, волосы развеваются. Её появление вызвало только удивление — брови взлетели, губы сжались в тонкую линию. Остановился и вышел, шаги тяжёлые.

— Ты что здесь делаешь? — спросил я абсолютно спокойно Катю, голос ровный, но внутри холод.

— К тебе приехала, — накручивая прядь волос на палец, ответила она, глаза кокетливо блеснули. Она что, флиртует? Смешно, у меня даже ненависть к ней прошла, не говоря уже про остальное — все чувства умерли в тот момент, как я услышал ту самую фразу, сердце кольнуло воспоминанием.

— Исчезни, по-хорошему прошу, — она слишком зло улыбнулась, губы искривились в ехидной гримасе. Похрен, нет времени, а для неё никогда и не будет. Даже думать не стану, зачем она тут появилась — "Может, шантаж? Или месть? — мелькнула мысль, но я отогнал её, как муху. — Не сейчас, не время для призраков прошлого."

Сел обратно в машину и поехал, а в голове стали всплывать неприятные воспоминания — тени прошлого нахлынули, как волна, глаза сузились от боли. Те самые воспоминания, из-за которых я начал вешать ярлыки на женщин — "Все они лгуньи, все предают", — шептал внутренний голос, и из-за которых я не мог поверить ни одной из них — недоверие, как броня. "Катя... та ложь, тот предательство... Но Леся — нет, она другая, — подумал я, сжимая руль до хруста. — Или опять обман? Нет, на этот раз я спасу её, и правда выйдет наружу."

Глава 14. Корни.

14.1 Марк

Три года назад

Вышел из ресторана встретить маму, которая должна была подъехать с минуты на минуту — сердце слегка трепетало от предвкушения, щёки горели от свежего вечернего воздуха, а в глазах плясали огни города. Сегодня банк отца справляет юбилей — двадцать пять лет со дня открытия, солидная дата, как веха в жизни. Происходит это мероприятие в лучшем ресторане города, который представляет собой величественный особняк в самом центре — с колоннами, что возносятся к небу, как стражи роскоши. Декор заведения поражает сразу: хрустальные люстры искрятся, как звёзды, золото на стенах блестит, а ковры под ногами такие мягкие, что кажется, ступаешь по облакам. Очень внимательный персонал — официанты скользят бесшумно, с улыбками, полными учтивости, подача блюд выше всех похвал — каждое блюдо как произведение искусства, с ароматами, что кружат голову. И здесь вся элита города: вся администрация в строгих костюмах, все бизнесмены с цепкими взглядами — в общем, цвет общества, где каждый рукопожатие — как сделка, а улыбка — маска.

Отец у меня не тот, кто будет пускать пыль в глаза — он простой, с твёрдым взглядом и крепким рукопожатием, но статус требует, ничего не поделаешь, брови его хмурятся, когда он сетует на это, но следует правилам. С мамой они в разводе десять лет уже, но разводились они мирно, без скандалов и драм — остались в отличных отношениях, как старые друзья, что делят секреты у камина. До сих пор просят совета или помощи друг у друга — мама звонит отцу по ночам, если тревога гложет, а он мчится, если она в беде. Они очень дорожат этими отношениями: мама была рядом с ним с самого начала, поддерживала и помогала во всём — её глаза сияли верой в него, руки гладили по плечу в моменты сомнений. Вместе построили этот банк, теперь уже их сеть по всему миру — империя, где каждый филиал как крепость, и мама равноправный партнёр с отцом. Пятьдесят на пятьдесят — честно, как их любовь когда-то.

Отец долго злился, что я не хочу заниматься его банком — брови его сдвигались грозовой тучей, голос гремел: "Ты мой наследник!", — а когда я сменил фамилию на мамину, так и вообще был в бешенстве, глаза полыхали, кулаки сжимались. Но я хотел построить своё дело, заработать своим трудом — упрямо, с огнём в глазах, не опираясь на отцовские плечи, — и у меня получилось, компания росла, как дерево под солнцем. Тогда он перестал злиться — плечи опустились, взгляд смягчился, — и пожал крепко мою руку, с теплотой в ладони: "Молодец, сын". Даже извинился, губы дрогнули в редкой улыбке, и начал всем хвастаться: что у него умный сын, что он не пользуется отцовским статусом, не калечит людей в пьяном состоянии, гоняя на машине по городу и так далее — гордость в голосе, как медаль на груди.

И я тоже горжусь собой — грудь расправляется, улыбка трогает губы: вместе с лучшим другом построил свою фирму, и уже семь лет мы одни из лучших, контракты сыплются, как дождь. Правда, в Лондоне — туманный, с дождями и амбициями, — но это пока. Я вернулся в Россию и намерен открыть филиал в Москве — сердце стучит от возбуждения, планы в голове вихрем. Олег приехал со мной — верный, с ехидной улыбкой и острым умом. Во-первых, его отец дружит с моим ровно двадцать лет — крепкая дружба, как виски в бочке. Во-вторых, он будет помогать на самых первых этапах открытия — его глаза горят, руки готовы к делу. После чего вернётся в Лондон и будет управлять главным офисом нашей компании — "Держи фронт, брат", — сказал он, хлопнув по плечу.

За все годы, что я жил в Лондоне — сером, с Биг Беном и вечными зонтами, — в Россию приезжал только в гости к родителям — обнимал маму, жал руку отцу, ностальгия кольнула. Как только отец узнал, что я собираюсь остаться — глаза его заискрились, губы растянулись в улыбке, — вручил мне ключи от нашего старого дома, где мы жили одной семьёй — воспоминания нахлынули, как волна: детский смех, запах маминых пирогов. После развода отец перебрался в пятикомнатную квартиру в самом центре Москвы, как и мама, только она в другом престижном районе — роскошь, но без души.

— Прекрасно выглядишь, Маркуша, — голос мамы раздался совсем рядом, тёплый, как объятие, с ноткой гордости.

— Как и ты, мама, — прошёлся взглядом по её изящному вишнёвому платью, что облегает фигуру, как вторая кожа. По внешнему виду и не скажешь, что этой женщине пятьдесят: всегда умела выглядеть достойно — глаза сияют, осанка королевская, улыбка освещает зал.

— Спасибо, милый, — мама поцеловала меня в обе щёки, губы мягкие, и положила свою руку мне на локоть — нежно, как в детстве. — Где отец?

— В зале где-то, наверняка обсуждает курс доллара, — мы с мамой тихо рассмеялись, глаза встретились в понимании, и вошли в большой зал, набитый важными шишками — воздух пропитан парфюмом и интригами.

Подошли к отцу, и мама поздоровалась с ним — поцелуй в щёку, улыбка тёплая, — все удивляются их отношениям, брови взлетают, шепотки: "Как они ладят после развода?" И мало кто верит, что они по-настоящему ладят друг с другом — но это правда, как их общие воспоминания. Они больше ни с кем не вступали в серьёзные отношения, по крайней мере, до женитьбы точно не дошло — сердца заперты, но полны тепла друг к другу.

Из скучных финансовых диалогов отца и его знакомых — цифры, проценты, как зевота, — меня вывели прекрасные карие глаза стройной брюнетки в длинном тёмно-синем платье — оно облегает фигуру, как ночь звёзды, глаза её искрятся, губы трогает улыбка. Чем-то она отличалась от остальных девушек в этом зале — не фальшивая, не охотница, стояла, беседовала с каким-то парнем, держа в тонких пальцах бокал шампанского, и мило улыбалась — искренне, как лучик в тумане. Заметив мой взгляд — сердце подпрыгнуло, — она отсалютовала мне бокалом, игриво, с искоркой в глазах, я ответил, улыбнувшись уголком рта, и отвлёкся на вопрос мамы — но мысли вернулись к ней, как магнит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Девушку я потерял из виду — зал кружил, как вихрь, — но ближе к концу мероприятия, после речей, поздравлений — аплодисменты гремят, — благодарной речи отца всем присутствующим — голос его твёрдый, полный гордости, — и, конечно, после его обращения ко мне со сцены — "Мой сын, Марк, вернулся, чтобы строить будущее!" — что привлекло ещё больше внимания к моей персоне — шепотки, взгляды, как прожекторы, — девушка опять попала в поле моего зрения — стоит у окна, волосы блестят под светом. Долго не думал — ноги несли сами, сердце стучит, — и подошёл к ней, улыбаясь уверенно, но с теплотой в глазах.

— Добрый вечер, — поздоровался с красивой брюнеткой, голос низкий, с ноткой интриги.

— Добрый вечер, — приятный голос, как шёлк, и милая улыбка, что осветила лицо, глаза встретились, искра проскочила.

Девушка оказалась милой и умеющей поддержать разговор — слова лились легко, смех искренний, позволила проводить её до дома — ночь тёплая, звёзды над головой, — и даже согласилась на встречу в более тихой обстановке — "С радостью", — шепнула она, губы дрогнули. "Кто она? — подумал я, сердце трепетало. — Что-то в ней особенное, как загадка."

Удивился и зауважал Катерину, когда за время нашего свидания — в уютном кафе, с ароматом кофе и её парфюма, — не было разговоров о моём статусе и деньгах — глаза её сияли интересом ко мне, а не к моему кошельку. А также, не было откровенных намёков на то, что она была бы не против оказаться подо мной — скромность, как вуаль, манила. Девушка оказалась моделью нижнего белья — фото в портфолио, тело идеальное, — о чём при её поведении и не догадаешься: обычно девушки из этой сферы деятельности более высокомерные и доступные — носы вздёрнуты, улыбки фальшивые. В одной постели с Катей мы оказались, когда у меня появились к ней какие-то чувства — нежность в груди, желание обнимать, — вызвала она их своей скромностью, робкими взглядами.

Я открыл фирму, и она вовсю набирала обороты — контракты сыплются, офис гудит, как улей. Сделал ремонт в своём доме — свежий, с ароматом краски и новых надежд, — и после полугода наших отношений с Катей предложил ей переехать ко мне — "Будь со мной всегда", — шепнул, целуя в висок. Маме она почему-то не понравилась — брови сдвинуты, губы поджаты: "Якобы она только с виду такая скромная". А мне так не казалось — "Мама, ты ошибаешься", — подумал я, и потом, не скажешь же маме, что в постели она просто бомба — страсть кипит, тело тает, — или что она мило хлопает ресничками, когда чего-то хочет — глаза невинные, губы надуты. И у неё было всё: машина блестящая, украшения сверкающие, деньги на карточке, салоны красоты с ароматами масел и лучшие брендовые вещи — шуршание пакетов, улыбки на лице.

— Кать, может наденешь что-то другое? — спросил я её, когда в очередной раз она надела слишком откровенное платье — декольте глубокое, ткань облегает, как вторая кожа, — брови сдвинулись в беспокойстве.

— Зачем? — было ощущение, что ей плевать на то, как отреагируют окружающие меня люди на её откровенный наряд, глаза равнодушные.

— Ну, Кать, там будут важные люди, а ты выглядишь как... — я заткнулся, чтобы не обидеть, губы сжались.

— Как проститутка, да? Ты это хотел сказать? — начинается, в последнее время она всё время находит причины для скандала — глаза полыхнули, губы задрожали от злости. — Тогда можешь идти без меня, — бросила она и вышла из дома, дверь хлопнула, как выстрел.

Ну и ладно, я начинаю привыкать — плечи опустились, вздох вырвался. Я не уверен, но кажется я... люблю её — сердце теплеет при мысли, но сомнения кольнули. Может это любовь, ведь я не знаю, какой она должна быть — бурной, как океан, или тихой, как река? Но мы живём вместе несколько месяцев, спим в одной постели — тела сплетаются, дыхание сливается, — мне с ней комфортно, как в старом кресле. И вот эти её истерики с обидами и прогулками с подругой Машей, которую я по её просьбе взял к себе в помощницы — болтливая, с ехидной улыбкой, — меня не удивляют уже. Куплю очередную дорогую безделушку — блестит, как звезда, — и перестанет дуться, глаза заискрятся.

Но её поведение начало всё больше меняться: она вела себя более раскованно — смех громкий, жесты смелые, — много времени проводила в компании своих друзей — вечеринки, клубы, ароматы чужих парфюмов на одежде. Я был поглощён работой, новыми контрактами — цифры пляшут, переговоры как битвы, — и продвижением Московского филиала — амбиции горят. Списывал всё на то, что ей просто не хватает внимания — "Прости, милая, скоро всё уладится", — шептал, целуя в лоб, — ведь остального ей хватало с избытком — роскошь, как кокон.

В одно утро она вышла из нашей спальни с кислом лицом — глаза потухшие, губы поджаты, — подошла к столу, где я пил свой утренний кофе — аромат бодрящий, пар поднимается.

— Марк, — начала она осторожно, голос дрожит, глаза опущены. — Я беременна, — сказала и посмотрела в мои глаза в ожидании реакции, зрачки расширились. А я был в шоке: не планировал так рано, но ребёнок... мой ребёнок — сердце подпрыгнуло, глаза заискрились.

— Это здорово, милая, — сказал я после долгой паузы, голос сорвался от волнения. Встал со стула и обнял её — тело тёплое, но напряжённое. — Ребёнок — это же прекрасно, — она улыбнулась, но что-то было не так в этой улыбке — фальшивая, как маска. — Всё в порядке? — спросил я с опаской, брови сдвинулись.

— Да... просто неожиданно, — замялась она, глаза отвела.

— Ничего, мы справимся, — успокоил её, поцеловал в висок и отправился на работу, мысли вихрем: "Отец, сын... Семья!"

Заказал столик в ресторане — романтичном, с свечами и видом на реку, — по дороге к офису зашёл в ювелирный и купил обручальное кольцо — бриллиант сверкает, как звезда. У моего ребёнка должна быть полноценная семья — решимость горела в груди. Сказал своей будущей жене готовиться к вечеру — "Будет сюрприз", — шепнул по телефону.

Она приняла моё предложение с радостными воплями на весь ресторан — глаза сияют, руки обнимают, — после чего мы провели вместе бурную ночь — страсть кипит, тела сплетаются, дыхание рвётся.

Когда я в первый раз услышал биение сердца моего ребёнка — крохотный, быстрый ритм, как барабан жизни, — то понял, что это лучшая мелодия, которая только может быть — слёзы навернулись, горло сжало от счастья. Крохотный комочек осчастливил меня до слёз, но не сказал бы, что на Катю это подействовало так же — глаза равнодушные, губы сжаты. Врач успокоил тем, что это гормоны и переживания о переменах в привычном ритме жизни — "Пройдёт", — сказал он, улыбаясь. Три месяца она вела себя как самая большая истеричка — крики, слёзы, капризы, — я терпел и потакал ей во всём — "Любимая, что тебе нужно? Всё будет хорошо", — шептал, обнимая.

Вышел из переговорной, где провёл последние два часа со сложным клиентом — голоса гудят в голове, цифры пляшут. Зайдя в свой кабинет, я первым делом проверил телефон, что остался в кабинете — экран мигает. На экране гаджета не меньше десяти пропущенных звонков от моей экономки Ларисы — сердце ёкнуло, паника кольнула, перезвонил в тот же миг, пальцы дрожат.

— Марк, — запыхавшись ответила Лариса, голос встревоженный.

— Что случилось? — спокойно спросил я, но моё спокойствие сошло на нет, кулаки сжались.

— Катю забрала скорая, у неё кровь шла... — дальше я слушать не стал — мир сузился, ярость и страх смешались, телефон полетел в карман.

Выбежал из кабинета, не реагируя на голос своей помощницы Маши — "Шеф, что..." — эхо в коридоре. По дороге к больнице позвонила мама, может, Катя ей и не нравилась, но ради внука она сдалась — голос её дрожал: "Сынок, что стряслось?" Сказал маме, что случилось, и она обещала приехать — "Я мчусь". Не знаю, где она была, но встретились мы на входе в больницу — обнялись крепко, глаза полны тревоги. Узнал номер палаты и рванули туда — шаги эхом, сердце стучит, как молот. Тихо открыли дверь и застыли, увидев Катю возле окна спиной ко входу, разговаривающую по телефону — голос тихий, но слова режущие, как ножи.

— Я не могла больше ждать: срок и так большой был... больно, но терпимо... я заплатила врачу круглую сумму, не станет он трепаться... не нервничай, любимый: он всё равно женится на мне, пожалеет... Мне отпрыск этот не нужен был, я бы избавилась от него раньше, но надо было его хорошо промариновать... Не знаю, может явиться скоро... Таблетки подействовали быстро... Да... и я тебя люблю... потерпи ещё, и потом будем жить, как короли...

Я был в шаге от инфаркта... она убила моего ребёнка... всё ради денег — сердце разрывалось, слёзы жгли глаза, кулаки сжались до хруста, мир потемнел. "Как? Как она могла? — мысли вихрем, ярость кипела, как лава. — Мой ребёнок... кроха, что бился в ней..." Мама от услышанного уронила сумку — шорох, как гром в тишине, — и это заставило Катю повернуть голову — глаза расширились от шока, лицо побелело.

— М-М-Марк... я... это... не то... — испуганный взгляд, трясущиеся руки, губы дрожат.

— Заткнись! — рявкнул я, голос сорвался в рык, и рванул к ней — ярость слепила, кулаки чесались. — Я тебя собственными руками задушу, — меня остановила мама, рука на плече, как якорь.

— Не стоит, сынок, не марай руки этой дрянью, — я постоял так ещё с минуту, сжигая её своими злыми глазами — взгляд прожигал, как лазер, — развернулся и ушёл из палаты, шаги тяжёлые, как гири. Вышел на улицу и прикурил сигарету — дым обжёг лёгкие, пиная всё, что попадалось под ноги — банка полетела, звякнула.

Какая же она мразь, убить ни в чём не повинного ребёнка, у которого уже всё развито, который уже всё чувствует... моего, мать её, ребёнка — слёзы текли по щекам, кулаки били по воздуху, ярость душила. Я уничтожу эту тварь! — решимость горела, как огонь.

Лариса собрала её шмотки и выкинула за ворота — пакеты полетели, как мусор, — Катя кружила вокруг и молила о прощении — слёзы фальшивые, голос дрожит: "Марк, прости..." Я ушёл в загул: алкоголь лился рекой, клубы гудели, как ад, и каждый день новая тёлка — грубо, больно, без капли сожаления, тела сплетаются, но душа пустая. "Они большего не заслуживают, все, как одна, гонятся за деньгами и не брезгуют убивать невинные души", — думал я, сжимая зубы, глаза холодные, как лёд.

Вытащил меня из этого разврата Олег — приехал, как спаситель, взял на время офис в свои руки — "Держись, брат", — сказал, хлопнув по плечу, — а потом вправил мне мозги — разговор по душам, глаза в глаза: "Ты сильнее этого, Марк. Не дай ей сломать тебя." "Но как жить дальше? — подумал я. — С этой пустотой в груди? Что, если все женщины — предательницы?

Глава 15. Надежда.

15.1 Леся

Под душем я стояла долго: горячая вода стекала по коже, обжигая, но не смывая тот липкий ужас, что осел внутри, как грязь в трещинах. Хотелось смыть с себя всё — подвал, цепи, его прикосновения, — и оттянуть неизбежное, растянуть эти минуты, как последнюю нить надежды. Слёзы смешивались с водой, солёные, жгучие, губы дрожали от рыданий, что рвались из груди, но я кусала их, чтобы не выдать слабость. "Ещё немного, Леся, подумай, — шептала я себе, сжимая глаза. — Дверь заперта, но зеркало? Или кран? Что-то острое... Нет, он услышит. Беги, когда выйдешь, кричи, кусайся... Но их слишком много." В дверь постучали — громко, раздражённо, кулак бил по дереву, как по моему сердцу, — и с раздражением поторопили: "Шевелись, тварь!" Я вышла, вытерлась полотенцем — грубым, царапающим кожу, — и надела эту тряпку — красную, прозрачную, как насмешка над моей наготой, ткань липла к мокрому телу, вызывая тошноту. Он с кровожадными глазами — зрачки расширены, губы искривлены в садистской ухмылке — ждал за дверью, прислонившись к стене, как хищник в засаде.

— Иди давай, тебя уже заждались, — и, взяв меня за локоть — пальцы впились, как клещи, боль прострелила руку, — потащил в сторону голосов, грубых, похотливых, эхом отдающихся в коридоре.

— Не надо, Слава, — попыталась я достучаться до него сквозь выступавшие слёзы, голос сорвался на шёпот, губы дрожали, глаза умоляли, но внутри всё сжималось от отвращения. "Пожалуйста, хоть раз в жизни прояви человечность, — подумала я, слёзы жгли щёки. — Ты же был нормальным когда-то... или это маска?"

— Закройся, а, — сказал он, приблизил меня к себе — дыхание обожгло лицо перегаром и злобой, глаза его полыхнули, как угли, — и прошипел: — Надо было раньше думать, до того, как ты в офис мой пришла, — я не совсем поняла и испуганно на него смотрела, зрачки расширились, сердце замерло. — Раздвинула бы ноги сразу, может, и не было бы всего этого.

С силой втолкнул в гостиную — толчок в спину, как удар, я споткнулась, но устояла, — где сразу все притихли, как стая волков, почуявших добычу. Воздух пропитан табаком, алкоголем и похотью — тошнота подкатила к горлу, слёзы навернулись.

— Вот и обещанный десерт, — сказал Слава, голос полный победы, губы растянулись в ухмылке, глаза блеснули садизмом, и я подняла взгляд, мысленно ахнула, сердце упало в пятки.

На диване развалились старые противные дядьки — жирные, потные, с красными лицами, если не ошибаюсь, чиновники — глаза их масляные, губы облизывают. За небольшим столом с закусками — бутылки звенят, тарелки с остатками еды — стояли Лёша и ещё пара мужчин помоложе — мускулистые, с шрамами, как бандиты. Я их помню, они приходили каждое воскресенье — грубые смешки, переглядывания. В углу, в креслах сидели начальник полиции нашего города — лысый, с холодным взглядом, — и прокурор — толстый, с потными щеками. Они все прошлись похотливыми взглядами по мне — глаза буравили, как сверла, губы кривились в ухмылках, — а я стояла, как брошенный котёнок, мокрый и маленький, на которого собаки собираются нападать — тело дрожит, слёзы текут, руки сжаты в кулаки. В каком-то смысле так и было, хотя этих животных даже собаками называть нельзя: собаки подобрее будут — мысль кольнула отвращением, желудок скрутило.

Слава подтолкнул меня в центр комнаты — рука в спину, как пинок, я споткнулась, но устояла, — и я почувствовала, как все вокруг пожирают меня глазами — голодными, жадными, мурашки по коже, тошнота подкатила. Прокурор с трудом встал с дивана — тело колышется, как желе, лицо красное от алкоголя, — и пингвиньей походкой подошёл ко мне — шаги шаркающие, дыхание тяжёлое. Я сделала шаг назад — ноги подкашиваются, сердце стучит в ушах, слёзы жгут глаза. Этот старый лысеющий маразматик приложился своей лапой к моей ягодице с таким шлепком — боль хлестнула, кожа загорелась, — что я подпрыгнула на месте, а к горлу подступила тошнота — желудок скрутило, слёзы навернулись.

— А что, мне нравится, — сказал толстый козёл, голос хриплый, полный похоти, и притянул меня к себе за талию — хватка липкая, потная, тело его воняет потом и алкоголем.

Я посмотрела на Славу с мольбой в глазах — слёзы текут, губы дрожат: "Пожалуйста, останови это..." — но он только легонько качнул головой, глаза его полыхнули злобой, губы искривились в усмешке, и я поняла: он жаждет крови, моей крови, моего унижения. "Ну что же, крови так крови, — подумала я, решимость вспыхнула внутри, как огонь в темноте. — Сбежать мне всё равно не удастся: их тут много, и ещё охранники в коридоре — глаза настороже, пистолеты в кобурах. В таком случае есть только один выход — смерть, быстрая, на моих условиях." Я увидела рядом с собой столик, на котором стояли бутылки со спиртным — стекло блестит, как оружие. У старикашки в руках стакан, и от него воняет алкоголем так, что дышать тяжело — тошнота усилилась. "Была не была, — подумала я, сердце заколотилось. — Посмотрела ещё раз на Славу: он нахмурился, понял что-то — брови сдвинулись, глаза сузились. Да пошёл ты, извращенец!"

Подтолкнула стакан у прокурора в руке — движение резкое, и жидкость в нём выплеснулась прямо ему в лицо — он закашлялся, глаза зажмурились, ругнулся матом. Нащупала рукой бутылку с этого столика — пальцы сжали горлышко, адреналин хлестнул, — и с размаху разбила её об голову прокурора — стекло хрустнуло, осколки полетели, кровь брызнула, он завыл, как раненый зверь. Все сразу засуетились и подскочили со своих мест — крики, топот, глаза расширились от шока. У меня в руках осталось горлышко от бутылки с острыми краями стекла — зазубренными, как нож, пальцы дрожат, но сжимают крепко. "Защищаться я не смогу: со всеми не справлюсь, да и охрана забежала в комнату — пистолеты наготове, лица злые. Нет, это конец", — подумала я, слёзы жгут глаза, но решимость не угасла.

Они все стояли с выпученными на меня глазами — рты открыты, лица искажены, — начальник полиции подбежал к прокурору и положил полотенце на кровоточащую рану — кровь течёт, стонет. Я не сводила глаз со Славы — взгляд в упор, полный ненависти и триумфа: "Хотел крови, Слава? Получай!" — и сделала правильный выбор, как мне казалось на тот момент. Я почти ничего и не почувствовала — шок, как анестезия, слёзы текут, губы дрогнули в улыбке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— СУКА! — крикнул Слава, лицо исказилось яростью, глаза полыхнули, кулаки сжались, а я довольно улыбнулась, заметив его искажённое лицо — почувствовала вкус победы в груди, несмотря на боль. — Вызови кого-нибудь, что стоишь? — крикнул он охраннику, голос сорвался в рык.

Ноги подгибаются — колени ослабли, как соломинки, — руки немеют, холод ползёт по венам, кусок стекла падает из моей дрожащей руки — звякнул на пол. Я смотрю, как ручеёк багрового цвета стекает по белому ковру, оставляя алые пятна — красивые, как розы в снегу, мир плывёт. Я чувствовала, как вытекает моя жизнь — тёплая, липкая, силы уходят, как песок сквозь пальцы, — а по щекам льётся солёная жидкость — слёзы смешиваются с кровью.

"Прости меня, сынок, прости, что мама такая слабая. Прости, что не смогла защитить себя — твои глазки, твой смех... Будь счастлив, Давид, живи за нас.

Прости, мама, что заставила тебя пройти через весь этот кошмар — твои руки, твоя любовь... Спасибо за всё, живи долго.

Прости, Марк, прости, любимый, что разбила твоё доброе сердце — твои объятия, твои поцелуи... Я любила тебя по-настоящему, будь счастлив без меня.

Я вас всех очень люблю. Я буду оберегать вас и всегда буду рядом" — мысли шептали, как молитва, образы плыли перед глазами — улыбающиеся, счастливые лица. "Может, сейчас вы заживёте нормальной жизнью", — подумала я, губы дрогнули в улыбке.

Я упала в огромное красное пятно — тело обмякло, боль угасла, — перед глазами плыли образы любимых — счастливые, улыбающиеся, как в раю. Всё стало стихать — ни голосов, ни шума, только тихий гул в ушах, как далёкий океан. В глазах белая пелена, а потом и вовсе темнота — мир угас, как свеча на ветру. "Это конец? Или начало? Что ждёт за гранью — покой или новая битва?"

15.2 Марк

По прибытии нас встретил Саша — лицо его бледное, глаза бегают, губы сжаты в тонкую линию, — и отвёл всех в штаб-квартиру, тесную комнату в заброшенном здании на окраине Питера, где воздух пропитан пылью и напряжением, а на столах разложены карты, экраны мигают холодным светом. На месте обнаружился ещё примерно десяток подготовленных ребят — мускулистые, с холодными взглядами, в чёрной экипировке, они проверяли оружие с тихим лязгом, переглядываясь молча, как волки перед охотой. Штурм запланирован в полночь — время тикает, как бомба в груди, каждый миг приближает к неизбежному, но внутри меня буря: "А если поздно? Если она уже... Нет, держись, Марк, она ждёт тебя."

— Как обстоят дела? — спросил Виталик Сашу, брови его сдвинулись в хмурую складку, голос твёрдый, как сталь. Тот подозрительно на меня покосился — глаза сузились, губы дрогнули в нервной усмешке, — и я почувствовал укол тревоги, как игла в сердце: "Что-то не так, чёрт, что он скрывает?"

— Саша? — с нажимом в голосе, Виталик сделал шаг к нему, кулаки сжались инстинктивно, лицо напряглось.

Парень замялся — плечи опустились, глаза забегали по полу, как загнанный зверь, — и я понял: что-то не так, да все уже поняли, воздух в комнате сгустился, как перед грозой, дыхание перехватило.

— В особняке собрались все лица, участвовавшие в этих делах... — начал Саша, голос дрожит, губы кривятся в нервной гримасе.

— Так-то лучше, возьмём всех сразу, — сказал глава группы из Москвы, Илья, усмехаясь уголком рта, глаза блеснули триумфом, но внутри меня холод: "Все? Значит, она там, в этом аду..."

— Вечеринка у них обломалась, — продолжал парень и посмотрел на меня, а я почувствовал нехорошее — сердце сжалось в комок, как от удара, дыхание участилось: "Что с ней? Говори, чёрт тебя дери!"

— Мы видели Алесю Сергеевну...

— Как она? — бросился я к нему, кулаки сжались до хруста, глаза расширились от паники, голос сорвался на крик. — С ней всё в порядке? — спросил я парня, дрожь пробила моё тело до костей, слёзы навернулись, но я моргнул их прочь: "Пожалуйста, скажи, что жива, скажи, что борется..."

— Простите, Марк Андреевич, — парень покачал головой, глаза опустились, плечи сгорбились, и я понял — мир рухнул, как карточный домик.

— Что значит, простите? — почти крикнул я и взял его за шиворот куртки — ткань хрустнула в кулаке, ярость хлестнула, как плеть.

— Марк! — послышался голос Миши, но я не слышал, кровь стучала в ушах.

— Отвечай! — не отпуская парня, я с силой впечатал его в стену — удар эхом, его глаза расширились от шока.

— Марк! — крикнул Миша и оттащил меня — руки крепкие, как тиски, — я дёрнулся, но сдался, дыша тяжело, слёзы жгут глаза. — Рассказывай, — спокойно приказал он Саше, пока я пытался восстановить дыхание, нервно потирая подбородок — кожа горела, мысли вихрем: "Нет, нет, это не может быть..."

— Три часа назад к особняку начали припарковаться машины, мы вычислили всех его подельников. Они тихо сидели в гостиной Соколова — обычные посиделки. Но потом Соколов привёл полураздетую женщину, мы узнали в ней Алесю Сергеевну, тогда стало ясно, что будет дальше, — парень говорил, а у меня потихоньку закипал мозг, ярость кипела, как лава, сердце грозилось взорваться от бешеного ритма: "Полураздетую? Этот ублюдок... Я разорву его!"

— Почему не доложили сразу? — спросил Виталик своего подчинённого, брови сдвинулись грозой, голос рычащий.

— Мы как раз в тот момент и собрались, но Алеся Сергеевна ударила бутылкой местного прокурора, — моя бедная девочка борется за свою жизнь, даже не зная, что есть кому её спасать — гордость кольнула сквозь боль, слёзы навернулись: "Моя храбрая... Она сражалась..." — Там все опешили, но не успели и глазом моргнуть, как девушка вскрыла себе вены куском бутылки, — моё сердце сжалось и остановилось, мир поплыл, как в тумане.

НЕТ! — крик внутри, слёзы хлынули, кулаки сжались до боли, тело обмякло.

Ноги стали ватными, и я опустился по стене на пол — удар о бетон, но я не почувствовал, только пустота внутри, как бездна: "Нет, нет, нет... Леся, любимая, почему? Ты не могла... Ты ждала меня..."

— Она... — голос мой звучал хрипло, как из могилы, слёзы текут по щекам, губы дрожат.

— Думаю... да, — этот парень резал меня острым ножом, слова как кинжалы в сердце.

— Так ты точно не знаешь? Что там было? — спросил Миша, голос твёрдый, но в глазах тревога.

— Крови было много, она просто упала, Соколов кинулся к ней, но больше мы её не видели, — это было последнее, что мозг сумел осмыслить, мир закружился, слёзы жгли, как кислота.

Голова кружилась, в висках больно пульсировало — как молот по наковальне, из глаз покатилась одинокая слеза, за ней вторая, третья: "Не успел. Не смог. Не защитил. Как мне жить без неё? Я не хочу, не смогу. Почему не дождалась? Почему не боролась? Почему оставила меня? Оставила сына?" Сын... я должен, и я буду заботиться о нём — мысль кольнула, как якорь в бурю: "Давид... Он её часть, я не брошу его."

— Марк, — позвал кто-то и положил мне руку на плечо — тёплое, успокаивающее.

Я с трудом поднял голову — глаза мутные от слёз, мир плывёт: Миша сидел передо мной на корточках, глаза полны сочувствия, губы сжаты.

— Соберись, ещё неизвестно точно, — этот сукин сын не позаботится о ней, ему на Лесю наплевать. Выбросит в какую-нибудь яму и закопает, как собаку — мысль резанула, ярость вспыхнула сквозь слёзы: "Нет, она жива, она борется!"

НЕТ! — крик внутри, но я встал, но слишком резко и чуть не плюхнулся обратно на пол — мир качнулся, Миша подержал моё обмякшее тело — руки крепкие, как опора, — и дал стакан воды — холодная, освежающая, но горечь в горле не ушла.

— Наступаем сейчас, — приказал я, голос хриплый, но твёрдый, глаза полыхнули решимостью, и зашёл в ванную комнату — дверь хлопнула, эхо в тишине.

Плеснул несколько раз холодной водой на лицо — капли стекали, как слёзы, кожа горела, но прояснило разум: "Я ещё никогда не чувствовал себя таким потерянным, таким неуверенным и слабым. Я понимаю, что за дверью этой ванной двадцать подготовленных человек, что пути назад не может быть ни в коем случае. Такие твари должны кормить червей, причём лучше заживо. Одну из них я лично закопаю!" Я и представить не могу, что он творил с моей хрупкой девочкой, что она решила лишить себя жизни — слёзы навернулись, кулаки сжались до хруста, ярость кипела: "Но если мы не успеем... «Хватит!» — сам себя отрезвил, хлестнув ладонями по лицу — щёки загорелись, глаза прояснились. «Она жива, ты бы почувствовал, если бы она не дышала уже. Соберись, она где-то там» — и я вышел из ванной, шаги твёрдые, как приговор.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Готовы? — спросил голосом, полным уверенности, глаза обвели лица — напряжённые, но решительные.

— Ты как? «Может, подождёшь здесь?» — спросил Миша, брови сдвинулись в беспокойстве, губы сжаты.

— Нет. И это не обсуждается, — отрезал я, голос рычащий, и приблизился к столу, пальцы впились в край. — Какой план? — спросил, глядя на Виталика, глаза сузились.

— В доме много людей: прислуги пять человек, восемь дружков-гостей и охрана — трое в доме и ещё с десяток на территории, — доложил Саша, голос ровный, но глаза опущены.

— Справимся, было б лучше ночью... — начал Илья, губы криво усмехнулись.

— Начинаем сейчас, — перебил я его, даже не посмотрев в его сторону, кулаки сжались, ярость вспыхнула.

— Как скажете, Марк Андреевич, — отступил парень, плечи опустились. — По возможности брать всех живыми. В случае чего, стрелять на поражение. Обслуживающий персонал не трогать. Больше живых — больше информации, — приказал Илья всем присутствующим, голос твёрдый, как команда.

— У нас и так достаточно информации для приговора «расстрел». Их руки в крови по локти, — сказал мужик из местной группы захвата, глаза полыхнули злобой.

— Мы сторонники справедливости, поэтому без надобности не убиваем, — продолжал Илья, брови сдвинулись.

— А там по-другому не будет, они не откроют и не предложат вежливо зайти, — с ухмылкой ответил мужик, и напряжение между этими двумя повисло в воздухе, как электричество перед грозой.

— Успокоились, — рявкнул Миша, голос громовой, глаза полыхнули. — Мы здесь не в песочнице играем, и вы оба правы. Они заслужили смерть, но мы не они. Мы не имеем права решать: кому жить, а кому нет, — мужчины опустили головы, плечи сгорбились. — Всем всё ясно? — спросил Миша с нажимом, и все молча кивнули, даже я. Я знал, что Миша был строгим и правильным воякой — шрамы на руках, взгляд стальной, — но видеть его в деле не доводилось ещё — уважение кольнуло.

Через пять минут все уселись по двум микро-фургонам — двери хлопнули, двигатели зарычали, — готовые к любому развитию событий — лица сосредоточенные, кулаки сжаты, воздух пропитан адреналином. Все уверены в себе, без капли страха на лице — глаза горят, губы сжаты, — одеты в чёрное с головы до ног, в бронежилетах и с оружием — лязг металла, как музыка битвы. А я... я боялся не за себя — слёзы навернулись, но я моргнул: "За неё, за Лесю... Если не успею, мир рухнет." Сидя с закрытыми глазами, откинувшись в кресле автомобиля — вибрация дороги, гул мотора, — думал и молил свою девочку потерпеть и не сдаваться — "Держись, любимая, я иду, я спасу тебя..." И у меня или крыша поехала, или я услышал её мягкий голос, который сказал короткое: «прости, любимый» — эхо в голове, слёзы жгут глаза. Я подорвался с кресла, как ошпаренный — тело напряглось, глаза расширились.

— Нам надо поторопиться, — сказал я Илье, голос сорвался, кулаки сжались, паника кольнула.

— Марк? — Илья посмотрел на меня пару секунд, брови сдвинулись в недоумении, потом велел водителю поддать газу — мотор зарычал громче, скорость выросла.

«Нам надо поторопиться». Повторил я про себя, тревога выросла втрое — сердце стучит, как барабан казни, слёзы навернулись: "Она зовёт меня? Или это галлюцинация? Нет, она жива, она борется!" Я её теряю — мысль резанула, как нож, мир потемнел, но решимость вспыхнула: "Нет, я не дам! Я вытащу её из этого ада, даже если придётся пройти через преисподнюю. Но что, если опоздаю?

15.3 Леся

Смачная пощёчина хлестнула по щеке, как удар плети, обжигая кожу огнём и вырывая меня из спасительной тьмы — мир вспыхнул ослепительной болью, слёзы навернулись на глаза, губы задрожали от шока и внезапного возвращения к реальности. "Почему? Почему я ещё жива? — мысль кольнула, как нож в сердце, отчаяние сжало грудь тисками, дыхание перехватило, как будто воздух стал густым и неподатливым. — Я же должна была уйти... Навсегда, в ту пустоту, где нет боли, нет страха, только покой". Голова гудела, как после удара колокола, а тело отзывалось эхом агонии — каждый нерв пульсировал, напоминая о неудачной попытке самоубийства, о том, как я решилась на этот шаг, чтобы вырваться из ада.

— Очнись, сучка, — услышала я ненавистный голос Славы, хриплый, полный злобы, как рычание загнанного зверя, и внутри всё сжалось от ужаса, холодный пот проступил на спине: "Почему я ещё его слышу? Почему не тьма, не вечный покой? Почему судьба так жестока, возвращая меня в этот кошмар?" — Вздумала уйти так легко? И не надейся, я своими руками тебя туда отправлю. Потом верну и опять отправлю, пока не надоест, — я только тяжело застонала, выгнувшись от боли: левую руку вообще не чувствую, онемение холодной волной растекается по пальцам, как лёд в венах, бедро сильно жжёт, будто меня кто-то резал раскалённым лезвием, слёзы жгут глаза, губы кривятся в гримасе агонии, а в голове кружится вихрь отчаяния. Комната — или подвал? — пахнет сыростью, пылью и металлическим привкусом крови, воздух тяжелый, душный, как в могиле.

— Зачем? — еле слышно шепнула я, голос сорвался на хрип, губы дрожат, слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью, которая солёная на вкус, тошнотворная: "Зачем мучить? Просто убей и покончи с этим кошмаром... Дай мне уйти, чтобы не чувствовать эту муку, эту беспомощность". Каждая клеточка тела кричит от боли, но в душе — пустота, выжженная годами страданий, и только слабая искра упрямства не даёт сломаться окончательно.

— Зачем?.. ммм... — он театрально задержал интригу, губы искривились в садистской ухмылке, глаза блеснули злобным триумфом, как у демона, наслаждающегося пыткой жертвы, его дыхание — тяжёлое, прерывистое — обдало меня волной перегара и злости. — А уже и не важно. Ты меня достала, одни проблемы из-за тебя, — он больно схватил меня за плечи — пальцы впились в кожу, как когти хищника, боль прострелила до костей, заставив вздрогнуть всем телом, — и рывком поднял на ноги, мир закружился в вихре тошноты, голова тяжёлая, как свинец, в глазах туман, слёзы застилают зрение, а ноги подкашиваются, как у новорождённого. Пол холодный, бетонный, царапает ступни, и я чувствую, как кровь капает с раны на бедре, теплая и липкая. "Он наслаждается этим, — подумала я, сердце сжимаясь от отвращения. — Моя боль — его удовольствие, его месть за то, что я посмела сопротивляться".

— Ты представляешь, кого ты бутылкой по голове шарахнула? — он тряхнул меня так сильно, что голова качнулась назад-вперёд, шея хрустнула, боль взорвалась в висках, как фейерверк, слёзы брызнули из глаз, смешиваясь с потом на лице. — Да он за это с меня кучу бабла потребует, и это в лучшем случае, — он был зол, очень зол — ноздри раздуваются, глаза полыхают яростью, как раскалённые угли, губы сжаты в тонкую линию, кулаки дрожат от еле сдерживаемого гнева, а вены на шее вздулись, как верёвки. Его лицо — маска ярости, искажённая, с красными пятнами на щеках, и я вижу в нём не человека, а монстра, которого сама когда-то любила, слепо и глупо.

— Мне всё равно, — выдавила я из себя, голос слабый, но полный вызова, слёзы текут ручьями, губы кривятся в горькой усмешке, которая маскирует внутренний ужас: "Пусть злится, пусть бьёт — это лучше, чем жить в страхе". И он тут же с силой бросил меня на пол — тело ударилось о бетон, как мешок с костями, боль отозвалась во всём: заныли плечи, спина, голова, каменный пол царапнул щёку, оставив жгучую ссадину, которая пульсирует, как открытая рана. "Почему я такая слабая? — мысль резанула, как нож по живому, отчаяние сжало горло, как петля. — Даже убить себя не смогла полноценно... Дура, трусиха... Теперь он добьёт, медленно, наслаждаясь каждой секундой моей агонии, растягивая муку, как пытку в средневековье".

— Как ты меня заебала... даже трахать тебя не буду... ничтожество, — услышала, как клацнула застёжка ремня, что противоречило его же словам — звук эхом отозвался в голове, как приговор, слёзы навернулись: "Сил нет ни на что, пусть делает, что хочет... Всё равно конец, всё равно эта жизнь — сплошной ад". Зря я так подумала — ремень со свистом приложился к моему бедру, боль хлестнула, как молния, кожа загорелась огнём, крик вырвался из горла непроизвольно, звёзды в глазах взорвались ослепительным светом, слёзы хлынули потоком, смешиваясь с потом и кровью. Тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой, а в голове — только эхо боли, оглушающее, не дающее думать.

— Вставай, блядь, — он опять поднял меня на ноги — рывок за волосы, боль, как тысячи игл в корнях, мир поплыл в красном тумане. — Какого хуя ты явилась в мою жизнь, — он сам с собой вёл диалог, глаза блуждали безумно, губы кривились в злобной гримасе, как у сумасшедшего, бормочущего проклятия. — Разрежу на кусочки и скормлю собакам... Да, именно так, чтобы и следа не осталось от твоей жалкой жизни.

— Одни слова, — перебила его я, голос слабый, но полный презрения, слёзы текут, губы дрожат в усмешке, которая скрывает внутренний ужас и боль. Мой голос разума только языком цокнул в голове, мол: «Ты безмозглая дура, зачем провоцируешь?». И не зря: удар — кулак в лицо, боль взорвалась, как бомба, мир потемнел на миг, и я опять у его ног, тёплая жидкость с запахом металла брызнула из носа, во рту почувствовала вкус крови — солёный, тошнотворный, вызывающий рвотный позыв. Щека онемела, глаз заплыл, и слёзы смешиваются с кровью, капающей на пол каплями, как дождь.

— Закрой уже свой поганый рот, — крикнул он, взяв меня за волосы — пальцы впились, боль в корнях пронзила, как электрический разряд, слёзы хлынули неудержимо, — после чего больно ударил головой о бетонный пол — удар эхом отозвался в черепе, как треск ломающейся кости, мир закружился в вихре, слёзы смешались с кровью, а в ушах зазвенело.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я почувствовала, как теряюсь в небытии — тьма наваливается, как тяжёлая волна, душная и неотвратимая, и вообще не понимала, как я ещё держусь — тело обмякло, как тряпичная кукла, слёзы жгут щёки, дыхание рвётся прерывистыми всхлипами. Сквозь ресницы полуоткрытых глаз — веки тяжёлые, как свинцовые, зрение мутное, расплывчатое — видела, как Слава ходил туда-сюда и нервно тёр переносицу — шаги тяжёлые, гулкие по бетону, лицо искажено яростью, глаза полыхают безумием, губы кривятся в бормотании ругательств. Он в бешенстве, он до такой степени зол, что не знает, как мне ещё больнее сделать — кулаки сжимаются-разжимаются с хрустом, ноздри раздуваются, как у разъярённого быка, готового к атаке, а в воздухе висит запах его пота, смешанный с агрессией.

В какой-то момент послышался далёкий громкий звук — будто что-то металлическое упало, лязг эхом прокатился по коридору, как предупреждение или сигнал беды, — Слава тут же остановился на месте и прислушался — уши навострились, тело напряглось, как струна, глаза сузились в подозрении, а дыхание затаилось. Я почему-то пошевелилась и подняла голову — инстинкт выживания вспыхнул, как искра надежды в темноте: "Что это? Помощь? Или просто ветер, играющий с дверью? Но... вдруг Марк? Нет, он не придёт, он думает, что я предательница, что я украла его деньги и сбежала... Он меня ненавидит теперь, и это больнее, чем удары Славы". Слёзы навернулись свежей волной, губы дрогнули от этой мысли, разрывающей сердце на части.

— Даже не думай, — сказал он, заметив моё движение, глаза полыхнули злобой, как вспышка молнии, губы искривились в ухмылке, полной садистского удовольствия, и подарил мне ещё один удар — кулак в висок, боль взорвалась звёздами перед глазами, мир поплыл в хаосе, слёзы хлынули неудержимо, — который окончательно отправил меня в темноту — тьма навалилась, как океанская волна, тяжёлая и всепоглощающая, мысли угасли, оставив эхо: "Это конец? Или... спасение? Что там, за этим звуком — смерть или надежда? Если Марк... Нет, не мечтай, Леся, он не придёт. Ты одна в этом аду". Тело расслабилось, сдаваясь, и сознание уплыло в бездну, где боль наконец-то отступила, оставив только тишину.

15.4 Марк

Играть, прятаться или чего-то ещё ждать не стал — адреналин хлестнул по венам, как удар тока, кулаки сжались до хруста, глаза полыхнули решимостью: "Сейчас или никогда!" Первый фургон с разгона влетел в металлические ворота — грохот металла, как гром в ночи, ворота с грохотом повалились на землю, искры полетели, пыль взвилась клубами, как дым от взрыва. Пока на той стороне начали понимать, что случилось — крики удивления, суета, глаза расширяются от шока, руки тянутся к оружию, — наши вышли, и уже послышались выстрелы — резкие, как хлыст, эхо в темноте, вспышки осветили лица. Я взял в руки пистолет, который мне вручили ещё на квартире — холодный металл в ладони, тяжёлый, как моя ярость, палец на спусковом крючке дрожит от нетерпения, — и со второй группой отправился в дом, шаги быстрые, сердце стучит в ушах, как барабан войны.

Справляясь с внешней охраной — выстрелы трещат, крики боли рвутся в ночь, тела падают с глухим ударом, кровь брызжет, — ребята из первой группы пошли за нами, лица сосредоточенные, оружие наготове, дыхание ровное. Я пёр вперёд как танк — ярость слепит, мысли только о ней: "Леся, держись, я иду!" Выстрел... меня за локоть повалили на пол — удар о мрамор, боль прострелила плечо, но адреналин глушит, мир качнулся.

— С дуба рухнул? Куда прёшь? — зашипел мне в лицо Виталик, глаза полыхают яростью, губы сжаты в тонкую линию, дыхание горячее. — Ты не спец, за нами иди, — Виталик прицелился — глаз прищурен, палец на курке, — и выстрелил в того, кто только что выпустил пулю в мою сторону — выстрел эхом, тело упало с хрипом, кровь плеснула.

Виталик вышел из-за угла с ещё двумя парнями — движения точные, как машина, глаза сканируют пространство, — остальные разбились на группы и пошли в разные стороны — шаги эхом по коридорам, шёпот команд, лязг оружия. Я быстро рванул за Виталиком в ту самую гостиную — сердце стучит, как молот, ярость кипит внутри, слёзы навернулись от предчувствия. Пусто. Красное пятно на белом ковре и кусочки стекла в каплях крови — мои ноги остолбенели, мир замер, как в стоп-кадре, слёзы хлынули: "Нет... Леся..."

Я встал как каменный, мгновенно впустил корни в мраморный пол — тело парализовано, глаза прикованы к пятну, как к приговору, слёзы жгут щёки. Перед глазами вдруг возникла Леся: улыбающееся лицо моей девочки — глаза сияют, губы трогает нежная улыбка, — и хрупкое тело в белом свободном платье в пол — ткань развевается, как в мечте. Красные пятна крови выглядели, как распустившиеся цветы маков на белом фоне — красиво и трагично, сердце разрывается на части, слёзы текут ручьями. — «Уходи» — шепнул её голос, эхом в голове, как прощание, слёзы хлынули сильнее. Стало так тихо, в ушах один только пищащий шум, глаза остекленели — мир поплыл, мысли угасли, только пустота и боль, как бездна.

— Ложись, — крикнул кто-то и прыгнул сверху, впечатав меня носом в то самое пятно — удар, запах крови ударил в ноздри, металлический, тошнотворный, мир прояснился, и я очнулся, я пришёл в себя — ярость вспыхнула заново, кулаки сжались, слёзы высохли от гнева.

— Ты или берёшь себя в руки, или я отправляю тебя в фургон. У нас одна цель, я не могу ходить за тобой, пока ты тут засыпаешь, — Виталик был в бешенстве, глаза полыхают, губы сжаты в линию, дыхание рвётся.

Через какое-то время охрана была обездвижена — тела на полу, стоны боли эхом, кровь лужами, — кто-то связан на полу в центре гостиной — верёвки тугие, ругательства матом сквозь зубы, — кто-то истекал кровью на территории особняка — лужи алые под луной, как напоминание о цене.

— Мы нашли их в комнате наверху, — сказал кто-то и втащил в комнату двух толстых мразей — тела колышутся, лица красные от злобы и страха, пот стекает по щекам.

— Вы, ребята, понятия не имеете, с кем связались, — сказал тот, что был с разбитой башкой, голос хриплый, глаза сузились в угрозе, губы кривятся.

— Заткнись, — сказал Миша и ударил эту мразь по голове рукояткой автомата — удар глухой, стон боли, кровь брызнула. — Где Соколов? — спросил он второго толстяка, голос рычащий, глаза полыхают яростью.

— Где-то в доме, — даже не раздумывал толстяк, глаза бегают, губы дрожат от страха. — Возится со своей шлюшкой-женой, — я в тот же момент влепил ему ногой в морду — удар точный, хруст носа, кровь хлынула, тот упал без сил на пол, стон заглушен ковром.

— Молодец, Марк, — сцедил через зубы Миша, губы криво усмехнулись, глаза блеснули одобрением. — Кто теперь на вопросы ответит? — тяжело вздохнул и повернулся к ребятам, брови сдвинулись в хмурую складку. — Остальные где? — спросил он парней, голос твёрдый, как команда.

— Мы нашли только их, — ответил один из них, лицо сосредоточенное, пот на лбу. — Сейчас свяжусь с другими, — парень отошёл, взяв рацию в руки — треск эфира, шёпот: "Группа два, отзовитесь..."

С другой стороны комнаты послышался шум — топот ног, крики, лязг металла, — и двое парней вмиг оказались у двери — оружие наготове, глаза настороже, дыхание ровное. Выстрелы — резкие, эхом по залу, вспышки осветили лица, запах пороха ударил в ноздри. Все в гостиной подняли оружие — лязг затворов, лица напряжённые, как маски, — двое приблизились к выходу и, обмениваясь какими-то знаками между собой — кивки головы, жесты рук, — резко открыли дверь — скрип петель, как крик боли. В ту же секунду там показались те парни, что вышли две минуты назад, они тащили Соколова — тело обмякло, кровь на одежде алой лужей, лицо искажено болью и злобой, стонет сквозь зубы.

— Он один? — спросил их Виталик, брови сдвинулись, глаза сузились.

— Охранник один... был, — ответили ему, и Виталик кивнул, губы криво усмехнулись, глаза блеснули триумфом.

Соколов был ранен — нога в крови, простреленная, стонет от боли, корчится, — его бросили на пол, и он сморщился от боли — лицо кривится в гримасе, глаза полыхают ненавистью, губы сжаты. Миша с Виталиком посмотрели на меня и глазами указали на Соколова, давая понять, что я волен делать с ним всё, что хочу — кивок головы, как молчаливое разрешение. Я как бы и не собирался спрашивать у кого-то разрешения, но молча кивнул, шаги тяжёлые, как приговор, приближаясь к нему, ярость кипит внутри.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Где она? — спросил эту тварь, взяв за шиворот рубашки — ткань хрустнула в кулаке, брызги крови на нём не прошли мимо моих глаз, слёзы навернулись: "Леси? Эта кровь... её?" Ему выстрелили в ногу, так что кровь на рубашке явно не его — сердце сжалось в тисках, дыхание перехватило.

— По пути к дьяволу, — рассмеялся этот мерзавец мне в лицо, хриплый смех, как карканье, за что получил кулаком в нос пару раз — хруст костей, кровь брызнула, стон боли вырвался.

— Отвечай, тварь. Где. Она? — я кипел, не мог сдерживаться, я хотел разбить его мерзкую рожу, сломать ему все кости — кулаки чесались, ярость слепила глаза, слёзы жгут. И я не стерпел, я ударил его... не знаю, сколько раз — удары сыпались, как град, кровь на кулаках, стоны смешиваются с хрипами. Меня оторвали от него, силой оттолкнули в сторону — руки крепкие, как тиски, голоса: "Хватит, Марк!"

— Ты его убьёшь и хрен чего от него добьёшься, — спокойным голосом сказал Миша, но глаза полыхают яростью, губы сжаты. — Успокойся.

— Я не могу, — крикнул я, голос сорвался в рык, и со всей силы швырнул на пол что-то, с громким звоном разбившееся вдребезги — осколки полетели, как моя надежда, слёзы хлынули.

— Командир, там потайная дверь, она ведёт в подвал, — громко сказал вошедший парень, глаза расширились от возбуждения, голос взволнованный, и мы рванули туда — шаги топотом по коридору, сердце стучит в ушах, как молот: "Подвал? Она там? Жива ли?"

Потайной подвал оказался в кабинете: за банальной полкой с книгами — пыльными, как забытые грехи, — обнаружилась железная дверь — ржавая, с лязгом открылась. Парни приготовили оружие — затворы клацнули эхом, лица напряжённые, как маски, — и приготовились сами — дыхание ровное, глаза сканируют тьму. Двое кивнули друг другу и открыли дверь — скрип петель, как стон души, — свет из кабинета пополз по лестнице вниз, как робкий луч надежды, и остановился на полу, на красном комочке с пятном светлых волос — слёзы навернулись, сердце замерло: "Леся... Нет..."

— Плед принесите, — крикнул я, голос сорвался, и со всех ног бросился вниз — ступеньки пролетели, как в падении, колени ударились о бетон. — Леся... Любимая, — проверил пульс: слабый, но есть — облегчение хлынуло волной, слёзы текут по щекам, губы дрожат от радости и боли: "Жива! Она жива, чёрт возьми!"

Я взял её на руки — тело лёгкое, хрупкое, как фарфор, она даже не шевельнулась, руки повисли безжизненно, голова откинулась назад, слёзы жгут глаза, горло сжало. Сердце сжалось, когда мои глаза увидели её бездыханное тело — вся в крови, ссадинах, царапинах, как после пыток ада, кожа бледная, как призрак, синяки расцветают, как синие цветы. "Господи, что он с тобой сделал? Эта мразь... Я уничтожу его!" — подумал я, кулаки сжались, ярость смешалась с нежностью, слёзы текут. Я вышел с ней на руках из подвала — шаги тяжёлые, но твёрдые, на меня все смотрели с сожалением и сочувствием — глаза опущены, губы сжаты в молчаливом горе. Виталик смотрел на Лесю с болью в глазах — морщинки углубились, плечи опустились, руки дрожат, Миша стоял с пледом в руках, не зная, что делать — глаза полны тревоги, губы сжаты.

— Она жива, — сказал я, поняв их ступор, голос сорвался от волнения, слёзы хлынули. Я бы тоже не понял, если бы не прощупал пульс — слабый, как шёпот, но упорный. — Скорую вызовите, — Миша кинул плед, накрывая изувеченное тело моей любимой женщины — ткань мягкая, но кровь проступает алым, бедро кровоточит, бинт на левой руке окрасился красным, губа разбита, пол-лица синее и опухшее.

Это я виноват! Я не защитил её! Я не доверял ей! Я оставил её там! В квартире! С ним! Я виноват!!! — вина жгла внутри, как кислота, слёзы хлынули рекой, кулаки сжались до боли, тело тряслось.

Я сел с ней на руках на диван — тело дрожит от рыданий, качался и шептал ей, что всё будет хорошо — "Любимая, держись, врачи едут, они спасут тебя..." Всё должно быть хорошо, она не может так поступить, не может оставить меня одного — "Пожалуйста, не уходи, Леся, борись за нас..." «Борись, милая. Пожалуйста, борись. Я здесь, я рядом» — шептал я, припав губами к её лбу — холодному, липкому от пота и крови, и закрыл глаза, не давая влажности в них затуманить взор — слёзы текут по щекам, сердце разрывается на части: "Я люблю тебя, Леся, вернись ко мне... Что дальше? Если она выживет, я никогда не отпущу её, буду оберегать, как сокровище. Но если нет... Мир кончится.

Глава 16. Новое начало.

16.1 Леся

Всем известная мелодия Шопена тихо звучит в моих ушах — траурные ноты похоронного марша проникают в сознание, как холодные иглы, вызывая мурашки по коже и ком в горле. Ощущение, что я лёжа летаю — тело невесомое, парящее в пустоте, но режущий до костей холод окутал моё обессиленное тело, проникая в каждую клеточку, заставляя дрожать от озноба и страха. Через страшные ноты похоронного марша слышны вопли, всхлипы и громкий плач — душераздирающие, эхом отдающиеся в голове, как крики потерянных душ, и я невольно сжимаюсь, слёзы жгут глаза, хотя я ещё не открыла их. "Это сон? Или... конец? — мелькает мысль, паника сжимает сердце, дыхание учащается. — Нет, пожалуйста, не сейчас..." Открываю глаза: тёмное небо нависло надо мной, грозовые тучи клубятся, мигающие молнии разрезают тьму, как вспышки боли, но в воздухе не пахнет дождём — свежим, очищающим, — пахнет... лекарствами, стерильным, больничным, что вызывает тошноту и смятение. Меня куда-то везут — медленно, плавно, рядом в медленном темпе проплывают обнажённые деревья, их ветви тянутся, как костлявые пальцы, царапающие небо, и я невольно вздрагиваю, слёзы навернулись: "Куда? Зачем? Это реальность или бред умирающего разума?"

Руки не поддаются, не хотят размыкаться — пальцы скрещены на груди, как в молитве, но онемевшие, прилипшие, слёзы жгут глаза от бессилия. Я привстала — усилие даётся с трудом, тело дрожит, как осиновый лист на ветру, чёрное платье скрывает меня всю, облегает, как саван, холодная ткань липнет к коже, вызывая озноб. «Почему чёрное? — мысль кольнула ужасом, сердце замерло, дыхание перехватило. — Это... траур? Мой траур?» Я... в гробу, в белом красивом гробу — полированное дерево блестит, как насмешка над жизнью, внутри атлас мягкий, но холодный, как могила, слёзы хлынули ручьями, губы задрожали в беззвучном крике. Посмотрела направо: «Мама!» — крикнула я мысленно, но рот мой не открылся, губы сжаты, как запертые, руки не потянулись — они прилипли к груди, пальцы онемели, слёзы жгут щёки, паника накатывает волной: "Мама, помоги! Почему я не могу пошевелиться?"

«Кто все эти люди?» — мысль вихрем, глаза бегают по процессии, сердце стучит в ушах, как барабан судьбы. Мама идёт рядом с гробом и тихо плачет в платок — плечи её дрожат, глаза красные, опухшие, губы сжаты в гримасе горя, слёзы текут по щекам, и я невольно тянусь к ней мысленно: "Мама, не плачь, я здесь!" Оксана держится за локоть Макса, нашего программиста, и вытирает мокрые щёки — глаза её полны слёз, губы дрожат, плечи опущены, как от тяжёлой ноши. Алиса тоже идёт рядом со своим братом — лицо бледное, глаза заплаканные, губы сжаты в тонкую линию, рука сжимает его локоть, как спасательный круг. Тётя Оля с двумя гвоздиками поддерживает маму — глаза её красные, морщинки углубились от горя, губы шепчут молитву. Позади них медленно шагает Олег, он подавлен — плечи сгорблены, глаза потухшие, губы сжаты, руки в карманах, как будто несёт весь мир на плечах. А больше я никого не знаю — лица незнакомые, слёзы на щеках, но кто они? "Почему они здесь? — паника сжимает горло, слёзы жгут глаза. — Это мои похороны? Нет, нет, это сон, кошмар... Проснись, Леся!"

Марк! — он идёт последним, руки в карманах белых брюк... он в белом... с головы до ног — костюм сияет, как призрак, лицо бледное, глаза стеклянные, губы сжаты в тонкую линию, и сердце моё сжимается от боли: "Марк, любимый, почему в белом? Ты скорбишь? Или... злишься?" Он остановился, и все встали будто по сигналу, как безжизненные манекены в магазинах — лица замерли, глаза пустые, слёзы застыли на щеках, и холод пробежал по спине, мурашки по коже. Марк поднял глаза на меня, смотрел долго — взгляд пронизывающий, но холодный, как лёд, его стеклянные глаза ничего не выражали — пустота, как бездна, слёзы навернулись: "Марк, что с тобой? Узнай меня!"

— Почему? — спросил его холодный голос, эхом в голове, это было странно: его губы не шевелились, но я чётко услышала его голос, полный обвинения, слёзы хлынули. — Почему ты это сделала? — прозвучал его голос в моей голове, обвиняющими нотками, как кинжал в сердце, а на его лице никаких эмоций — маска, холодная, как мрамор.

«Прости меня», — хотела я сказать, губы дрогнули, но не открылись, слёзы текут ручьями, сердце разрывается от вины и любви: "Марк, я не хотела, я боролась за вас..."

— Я бы приехал, я бы спас тебя, — продолжал голос, обвиняющими нотками, как судья на приговоре, слёзы жгут щёки. — Ты не подумала о нас? Тебе было за что бороться, Ира...

«Ира?» — он назвал меня моим именем, настоящим, слёзы навернулись от шока, сердце замерло: "Он знает? Всё знает? О боже..."

«Я думала, я только о вас и думала. Услышь же меня. Пожалуйста» — я кричала в голос внутри, но звука не было, слёзы душили, губы дрожат, руки тянутся, но прилипли, паника сжимает: "Марк, послушай! Я любила тебя, боролась!"

— Мамочка, — услышала я голос своего сына, нежный, как шелест листьев, и резко повернув голову — шея хрустнула от боли, слёзы брызнули, — я увидела его, моего мальчика — глазки сияют, ручки тянутся, улыбка освещает лицо, сердце сжалось от любви и ужаса. Он сидел рядом со мной... в гробу — крошечное тельце в белом костюмчике, слёзы хлынули, крик застрял в горле.

НЕЛЬЗЯ! — паника взорвалась внутри, слёзы текут ручьями, губы дрожат: "Нет, сынок, нет! Ты не должен быть здесь!"

«Выходи из гроба, немедленно!» — мысленно кричала я, пытаясь дотянуться, но руки прилипли, слёзы жгут, сердце разрывается.

— Мамочка, не уходи, пожалуйста, — сказал мой мальчик очень ясно, хотя он не умеет говорить так хорошо — голосок звонкий, глазки полны слёз, ручки тянутся, слёзы навернулись: "Давид, солнышко..." — Мне не нравится эта кроватка, мамочка, давай встанем из неё, — он протянул свою маленькую ручку — пухлую, тёплую, слёзы хлынули, сердце сжалось от нежности, я приняла её — пальчики сжали мои, тепло разлилось, сын встал, улыбнулся — глазки сияют, как звёздочки, и... исчез, растворился в воздухе, как дым, слёзы жгут глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«ДАВИД!» — крикнула я внутри, слёзы хлынули рекой, и прыгнула в пустоту — тело рванулось, боль взорвалась во всём, как фейерверк агонии, мир закружился в вихре.

Резкая боль во всём теле заставила открыть глаза... Свет... яркий, режущий, как нож, слёзы навернулись, мир плывёт в белом тумане... голос... незнакомый, но мягкий...

— Тише, девушка, — с трудом различила слова, голос заботливый, руки нежные на плечах. — Не нужно таких резких движений... — сказала девушка... медсестра — лицо доброе, глаза полны сочувствия, губы трогает улыбка, слёзы жгут мои щёки.

— Давид, — шепнула я осевшим голосом, хриплым, как после крика, слёзы навернулись: "Сынок, где ты? Это был сон? Кошмар..."

— Я сейчас врача позову, — врач? Я огляделась — больничная палата, белые стены, запах антисептика, мониторы пищат, слёзы хлынули от облегчения: "Я в больнице. Это всё было неправдой... ужасный сон, всего лишь сон!" — ...И вашего мужа, — перепугала меня медсестра, слова как удар, паника сжала сердце, слёзы навернулись.

— Нет, не надо, — взмолилась я, пытаясь подняться — тело рванулось, боль прострелила, слёзы хлынули, руки дрожат, но мне не удалось — слабость навалилась, как волна.

— Девушка, лежите, вам нельзя вставать, — с нотками строгости сказала девушка, брови сдвинулись, но глаза полны заботы, и, погладив мои плечи — прикосновение тёплое, успокаивающее, — повернулась и вышла за дверь, шаги эхом.

Не успела я окончательно прийти в ужас — паника сжимает горло, слёзы текут, мысли вихрем: "Муж? Слава? Нет, только не он! Он найдёт, он добьёт..." — как дверь в палату резко отворилась — скрип петель, как нож по сердцу, — и зашёл Марк — лицо бледное, глаза полны боли и облегчения, губы трогает улыбка, слёзы навернулись от шока. Шок и облегчение разогнали страх — сердце подпрыгнуло, слёзы хлынули радостью: "Марк? Ты здесь? Это ты... спас меня?"

— Солнышко, — Марк с улыбкой, но глазами полными слёз, сел на колени возле кровати — колени хрустнули, лицо близко, тепло его дыхания обдало, — и, взяв мою руку в свои горячие ладони — пальцы дрожат от эмоций, — начал целовать её, согревая тёплым дыханием, губы нежные, слёзы навернулись: "Он здесь, он не бросил..." — Ты как? — спросил он, гладя меня по волосам — пальцы ласковые, глаза полны любви и вины, слёзы жгут мои щёки.

— Марк, — с вздохом произнесла я, голос слабый, слёзы покатились по щекам, сердце сжалось от нежности и облегчения, губы дрогнули в улыбке.

— Тише, солнце моё, не плачь. Всё хорошо, я рядом, — он улыбался, но глаза были наполнены болью, сожалением и усталостью — морщинки углубились, веки опухли от бессонных ночей, слёзы навернулись у него, но он моргнул их прочь.

— Прости, — шепнула я сквозь душащие слёзы, голос сорвался, губы дрожат, сердце разрывается от вины: "Прости за всё, за секреты, за боль..."

— Не надо. Тебе не за что просить прощения. Это ты меня прости, что я так долго, — он вновь поцеловал мои слабые дрожащие пальцы — губы тёплые, слёзы хлынули, и в палату зашёл врач — шаги уверенные, лицо серьёзное.

— Здравствуйте, — мужчина в возрасте обошёл кровать и устроился на стуле с другой стороны — глаза добрые, но строгие, морщинки в уголках от опыта. — Как самочувствие? — спросил врач, изучая что-то в папке — страницы шелестят, перо скрипит.

— Не знаю ещё, — честно ответила я, голос слабый, слёзы текут, губы дрожат. — Болит... всё, — сказала то, что успела почувствовать, тело ноет, как после битвы, слёзы жгут.

— Вы потеряли много крови и получили травмы... — врач скривился, и я успела поймать в его взгляде сожаление — глаза опустились, губы сжаты, слёзы навернулись: "Что со мной? Насколько плохо?" — Мы сделали вам переливание, ваши лёгкие лечим антибиотиками, — врач продолжал перечислять все мои увечья — слова как приговор, слёзы текут. — Сотрясение головного мозга... как я понял, не первое... голову надо беречь... — негромкое покашливание Марка заставило врача замолчать на секунду — глаза его дрогнули, губы сжаты в гримасе вины. — В общем, раны и синяки мы обработаем ещё, порезы на руке и на бедре будут затягиваться дольше, но пройдут, — с доброй улыбкой врач погладил меня по руке — прикосновение тёплое, успокаивающее, слёзы навернулись от благодарности. — Показатели в норме, вы идёте на поправку. Медленно, но это и к лучшему, а то организм сильно истощён, восстановление потребует много сил, — заключил врач и встал со стула, глаза полны надежды. — Я вас оставлю, вам нужно поговорить, — это врач сказал Марку, и тот грустно кивнул, губы дрогнули в улыбке, слёзы в глазах блеснули. "Что он хочет сказать? — мысль кольнула, интрига сжала сердце. — О нас? О прошлом? Или... о конце?"

16.2 Марк

Врач покинул палату, оставив меня с тяжёлым грузом и болью в сердце — его слова эхом отдавались в голове, как приговор, кулаки сжались до хруста, а горло перехватило от невыносимой тяжести: "Как сказать ей? Как не сломать окончательно? Она и так прошла через ад, а эта новость... Раздавит ли её?" После трёх дней без сознания моя девочка очнулась — эти дни были настоящим адом, я не спал, не ел, только сидел у её постели, держа за руку, которая казалась такой хрупкой и холодной, шепча мольбы сквозь сжатые зубы: "Вернись ко мне, Леся, пожалуйста... Без тебя мир пустой, как выжженная земля". Я привёз её в крайнем состоянии — она почти уже не дышала, тело холодное, как лёд, губы синие, и сердце моё сжималось от ужаса, пока я нёс её на руках, крича врачам сквозь ком в горле: "Спасите её! Не дайте ей уйти!" Глубокий порез на бедре кровоточил — алая струя стекала по ноге, пропитывая одежду липкой теплотой, и каждый капля казалась мне потерей части её жизни, часть меня самого: "Не уходи, любимая... Ты — моя жизнь, мой воздух". С помощью Виталика туго перевязал рану — руки дрожали, как в лихорадке, ткань пропиталась кровью мгновенно, но мы старались хоть как-то остановить этот поток до приезда скорой, пот смешивался с отчаянием: "Слава богу, что не была затронута жизненно важная артерия, иначе... Нет, не думай об этом, Марк, она выживет! Должна выжить, ради нас!"

Врачи были в шоке, привезённое тело девушки выглядело как труп — бледное, в синяках и ранах, как после пыток инквизиции, их глаза расширились от ужаса, голоса дрожали, полные профессионального отчаяния: "Как она ещё жива? Это чудо, что сердце бьётся". Из-за крови на всём теле было трудно найти раны — они лихорадочно работали, разрезая одежду ножницами, которые лязгали в тишине операционной, а я стоял за дверью, кулаки сжаты до боли в костяшках: "Спасите её, умоляю... Не отнимайте у меня то единственное, что делает жизнь смысловой". После долгих процедур и убийства большого количества моих нервных клеток — я мерил шагами коридор, потирая виски, где пульсировала боль, мысли вихрем кружились: "Если она не выживет, я не переживу... Мир без неё — пустыня, где нет места для меня" — врач добил меня окончательно, его лицо помрачнело, губы сжались в тонкую линию, глаза опустились, избегая моего взгляда, полного отчаяния.

— Девушка была беременна, — ... «была» ... — сердце сжалось в тисках, дыхание перехватило, как от удара под дых, кулаки сжались так, что ногти впились в ладони: "Беременна? Наш ребёнок... Нет, нет, это не может быть правдой". — Срок очень маленький, удалось это обнаружить только после анализа крови. Но вы понимаете, что после такого... у плода не было никаких шансов, — последняя фраза дошла до меня через жужжание в ушах, мир поплыл в тумане, ноги подкосились, и я опёрся о стену: "Ребёнок... Наш малыш... Умер? Из-за меня? Из-за этого ублюдка, которого я не успел разорвать на куски? Вина жжёт внутри, как кислота, разъедая душу".

— Как она? — спросил я врача после того, как медсестра по просьбе врача вручила мне стакан воды — руки дрожали, вода плескалась по стенкам, — и я залпом его опустошил, горло саднило от сухости, но это не утолило жажду вины, которая душила меня.

— Врать не буду. Плохо, — я кивнул два раза, понимая, что другого ответа и не могло быть, губы задрожали, но я сжал челюсти: "Плохо... Но жива, это главное. Она борется, и я буду бороться за неё". — Но мы делаем всё возможное...

— Делаете больше, — перебил я его, не поднимая глаза от пола, где виднелись следы моих шагов, голос сорвался на рык, кулаки сжались до хруста: "Не потеряю её, не после всего... Она — моя крепость, мой смысл".

— Мы не боги. Её жизни уже ничего не угрожает, но состояние оставляет желать лучшего, — врач похлопал меня по плечу — прикосновение тяжёлое, как груз ответственности, который он перекладывал на меня, — и встал с кушетки: "Терпения и сил," — сказал он и ушёл, оставив меня в тишине палаты ожидания, где мысли вихрем кружились: "Беременна... Потеряли ребёнка... Как сказать? Разобьёт ли это её окончательно? Она и так хрупкая, как стекло после бури".

Сейчас я должен решить: сказать Лесе про ребёнка или подождать ещё — сердце ныло от вины, глаза жгло от невыплаканных эмоций, губы сжаты в тонкую линию, кулаки сжимались невольно: "Она и так сломана, а эта новость... Добьёт? Но скрывать — предательство. Нет, она заслуживает правды, но когда? Когда она окрепнет, когда сможет выдержать этот удар? Я не могу потерять её снова". Палата пахла антисептиком и надеждой — слабой, но упорной, — а за окном шёл дождь, стуча по стеклу, как напоминание о времени, которое утекает.

— В чём дело, Марк? — её слабый голос вырвал меня из мыслей, как спасательный круг в буре, сердце сжалось от радости: "Она говорит... Жива! Голос хриплый, но такой родной".

— Всё в норме, солнце, — я слабо улыбнулся, губы дрогнули, но глаза полны боли: "Как солгать? Но не сейчас, не ранить её... Пусть сначала окрепнет".

— Врёшь, — раскусила она меня, глаза её сузились, губы задрожали в слабой усмешке: "Она видит насквозь... Всегда видела, и это делает её ещё дороже".

— Слава? — спросила, и её голос стал дрожать, глаза расширились от страха: "Он... жив? Придёт за мной?" — Он...

— Он мёртв, солнце, — Леся облегчённо выдохнула, плечи опустились, слёзы хлынули от облегчения, губы дрогнули в улыбке. — Его застрелили при попытке сбежать. Жаль, что тот, кто выпустил ему пулю в башку, был не я, — с удовольствием бы размазал его мозги по его же мраморному полу, при чём не пистолетом, подумал я, кулаки сжались до хруста, ярость вспыхнула в глазах, как пламя, жгущее воспоминания о его жестокости.

— Не это главное, — сказал мой лучик света, голос слабый, но полный тепла: "Ты всё знаешь?" — спросила она с опаской, глаза опустились, губы задрожали. Я кивнул, сердце сжалось: "Знаю, и люблю тебя ещё сильнее. Ничто не изменит этого". Она повернула голову и глубоко вздохнула, плечи опустились от тяжести прошлого.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Меня это не пугает. Ты должна была сказать всё с самого начала, я бы помог, — я осторожно взял её лицо в свои ладони — кожа холодная, но живая, посмотрел в её глаза — полные боли и надежды, слёзы текут. — Я не сержусь, мне только больно, что тебе пришлось пройти через всё это в одиночку, — её глаза опять наполнились слезами, слёзы хлынули, губы задрожали от рыданий, сердце моё разрывалось на части: "Моя бедная... Сколько ты вынесла? Сколько боли в этих глазах, и я не смог защитить раньше?"

— Мой сын... — начала она, голос сорвался, глаза полны тревоги.

— Они в безопасности. Я приказал парням привезти их в мой дом, — я сделал это пару часов назад, сердце сжалось от мысли о мальчике: "Твой сын... Наш сын теперь? Я приму его, как своего, обещаю".

— Нельзя, — попыталась она встать, чуть не выдернув капельницу — тело рванулось, боль исказила лицо, губы задрожали. — Мама не поверит, она подумает...

— Хочешь позвонить ей? — спросил я, понимая, что она не успокоится: "Да и она вполне права: с чего её мать должна довериться чужим людям?" — голос мягкий, глаза полны заботы.

— Да, — ответила моя девочка, я тут же достал телефон и вложил его в её маленькую руку — пальцы дрожат.

Она с трудом набрала номер — пальцы скользят по экрану, глаза полны тревоги, слёзы текут, — и я вышел, оставив её поговорить с матерью — дверь тихо закрылась, шаги эхом в коридоре, сердце ныло: "Пусть успокоится, пусть услышит голос мамы, это даст ей силы". А сам направился к дежурной медсестре, сказать, чтобы принесли обед в палату — "Она должна есть, набираться сил, для нас, для будущего", — подумал я. Когда зашёл обратно к Лесе, она ещё разговаривала по телефону — голос слабый, но полный любви, слёзы на щеках, я взглядом спросил: «можно ли», и она кивнула, губы дрогнули в улыбке.

— Мам, они заберут вас, и вместе с ними приедете, — сказала Леся матери, голос дрожит. — Да, можешь не беспокоиться. Я вас люблю. Пока, — закончила разговор и вручила мне телефон, глаза полны облегчения, губы трогает слабая улыбка.

— Всё хорошо? — спросил Лесю, взяв её за руку — пальцы тёплые, сердце сжалось от нежности.

— Нормально, — она попыталась повернуться на бок, но сморщилась от боли и отчаянно вздохнула: "Бедная, сколько она вынесла... Тело в шрамах, душа в ранах". — Она беспокоилась очень. Еле убедила её, что со мной всё в порядке.

— Я приказал Ларисе приготовить комнаты для них, — я погладил её по щеке — кожа мягкая, а она опустила голову на мою ладонь и потёрлась об неё, как котёнок, сердце сжалось от умиления. На её лице читались спокойствие и блаженство — глаза полуприкрыты, губы трогает улыбка: "Я, наверное, светился изнутри, понимая, что эмоции, отображающиеся на её лице, дарю ей я. Это — моя награда".

— Давид не спит один. Им хватит одной комнаты, — сказала моя девочка и закрыла глаза, губы дрогнули в улыбке.

— Хорошо. Я скажу Ларисе, — она смотрела на моё лицо, она изучала каждую чёрточку, словно не верила, что я рядом — глаза полны любви и недоверия. Я сжал её руку чуть сильнее — пальцы дрожат: "Я всегда буду рядом," — шепнул я, и она слегка кивнула.

Медсестра с подносом зашла, когда мы смотрели друг на друга, словно в первый раз — глаза в глаза, сердца стучат в унисон, время застыло в этом моменте.

— Извините. Я принесла обед, — девушка поставила поднос на прикроватный столик — ароматы еды витали, но аппетит отсутствовал. — Мне остаться? — спросила девушка, зная, что Лесю надо будет кормить, глаза полны заботы.

— Нет, я сам. Спасибо, — девушка кивнула и удалилась, дверь тихо закрылась.

— Я не хочу есть, — озвучила мои мысли Леся, голос слабый, глаза полны усталости.

— Тебе надо поесть, — как знал, что будет капризничать: "Она должна набраться сил, для нас... Для будущего, которое мы построим вместе".

— Честное слово, я не хочу, — продолжала она, пока я брал тарелку супа с подноса — аромат бульона дразнит, но для неё, сердце сжимается от нежности, — и усаживался рядом с ней.

— Лебедева! — грозно, но с улыбкой обратился я к ней, на что она тоже улыбнулась: "Моя сильная девочка... Даже в боли находит силы улыбнуться". — Ты ведь хочешь поскорей увидеть сына? — достал я свой козырь, сердце сжалось от мысли о мальчике.

— Хочу, — сразу стала серьёзной, глаза заискрились надеждой.

— Ну вот. А если ты не будешь есть, не наберёшься сил, будешь долго поправляться... ты сама отложишь этим вашу встречу — я говорил медленно, в то же время нажимая на пульт и поднимая кровать в удобное для Леси положение — механизм зажужжал. — Так что, вредина, кушать будем?

— Будем, — она улыбнулась, и позволила мне себя покормить — ложка за ложкой, глаза её сияют доверием, сердце моё переполнилось теплом.

"Как же я её люблю! — подумал я, губы трогает улыбка. — Она — моя жизнь, мой свет. Теперь всё будет хорошо, я обещаю. Я защищу её от всего мира, если нужно".

16.3 Леся

Сегодня утром мой трёхлетний сын назвал Марка папой — его глазки сияли от восторга, ручки тянулись вверх, а голосок зазвенел чисто и уверенно, как колокольчик. Тот чуть не расплакался — глаза его заблестели влагой, губы дрогнули в попытке сдержать эмоции, а лицо застыло в изумлении, как у человека, увидевшего чудо. Минуту он просто стоял как статуя — плечи напряжены, дыхание прерывистое, взгляд прикован к малышу, — а потом взял нашего сына на руки, крепко обнял и закружил его по кухне под радостный визг и смех. А я не смогла сдержать слёз — они хлынули горячими ручьями по щекам, сердце сжалось от переполняющей нежности и счастья, любовалась этой парочкой — сильным мужчиной и крошечным сорванцом, что так похожи в своей радости, — и вытирала лицо, как и моя мама, чьи глаза тоже заблестели, губы тронула улыбка сквозь слёзы. "Как же мы счастливы, — подумала я, сжимая кулаки от переизбытка эмоций. — После всего ада... это как награда свыше. Но что, если счастье хрупко? Что, если тени прошлого вернутся?"

Прошло чуть больше года с того дня, когда мы начали жить заново в спокойствии и любви — год, полный исцеления, где каждый день был шагом от тьмы к свету, но с эхом боли в душе. Кошмары мучили меня ещё очень долго — ночами я просыпалась в поту, крича от видений цепей и ударов, слёзы жгли щёки, тело дрожало, как осиновый лист, но я сильная — повторяла себе, сжимая кулаки, глядя в зеркало на свои шрамы: "Ты выжила, Леся, ты победила." После того, как я уже смогла передвигаться на своих двоих, не держась за стены и за всё, что попадалось под руку — ноги подкашивались, но воля гнала вперёд, слёзы навернулись от первой самостоятельной прогулки по коридору, — мы вернулись домой. Точнее, в дом Марка, где меня ждали Давид и мама — дверь открылась, и их лица осветились радостью, слёзы хлынули у всех, объятия крепкие, как спасение. Марк сразу нашёл общий язык с моим сыном — его глаза сияли теплом, когда он опускался на колени, чтобы поиграть в машинки, и они вдвоём пытались успокоить двух слишком эмоциональных плакс — мама и я рыдали навзрыд, слёзы текли ручьями, сердца переполнены. Марк словами — "Всё хорошо, мои девочки, мы вместе", голос дрожит от эмоций, — а Давид конфетками — его крошечные ручки тянут сладости, глазки полны детской заботы: "Мама, не плачь, кушай!" Это было настолько мило, что мы продолжали плакать, но уже с улыбками — слёзы смеха и счастья, губы дрожат, сердца тают: "Как же я люблю эту семью... Но что, если прошлое вернётся, как тень?"

Новость о том, что я потеряла ребёнка от любимого человека, разбила мне сердце — слова врача эхом: "Плод не выжил...", слёзы хлынули, как водопад, грудь сжало в тисках, дыхание перехватило, мысли вихрем: "Наш малыш... Почему? За что?" Марку было очень тяжело сообщить мне эту болезненную информацию — его глаза потухли, губы дрожали, руки сжимались в кулаки, слёзы навернулись: "Прости, солнце, я не смог защитить..." Это было заметно по его уставшим глазам — мешки под ними, морщинки углубились от бессонных ночей, но мы справились, потому что вместе, потому что любим — объятия крепкие, слёзы смешиваются, шёпот: "Мы пройдём через это, любимый." И обещали друг другу, что у нас обязательно будут дети, и как можно больше — глаза сияют надеждой, губы трогает улыбка сквозь слёзы: "Мы создадим семью, полную смеха и любви." "Но что, если страх потери вернётся? — кольнула мысль, интрига сжала сердце. — Смогу ли я снова поверить в счастье?"

Мама долго не могла поверить, что Мирослава Соколова больше нет, что он получил по заслугам — её глаза расширялись от шока, губы дрожали: "Он мёртв? Навсегда?" Несмотря на то, что Марк всё твердил, что он слишком просто распрощался с жизнью — глаза его полыхали яростью, кулаки сжимались: "Я бы сделал это медленнее, чтобы он страдал..." Возможно, но надеюсь, «там» с ним делают то, что он делал со мной и с другими несчастными людьми — мысль кольнула мстительным удовлетворением, слёзы навернулись от воспоминаний, но я отогнала их: "Прошлое ушло, пусть гниёт в аду."

Когда взяли всех его подельников, то некоторые, более трусливые, были готовы на сотрудничество и выдали все тайны — глаза их бегают, голоса дрожат, слёзы страха: "Мы расскажем всё, только пощадите..." Открылось очень много: Слава шёл по трупам уже очень много лет, и, само собой, не своими руками — кровь на его совести, как река, слёзы невинных. Оружие, что он провозил, распространялось повсюду — смерти, разрушенные семьи. В последние годы от наркотиков, что он продавал, умерли десятки подростков по всей территории страны — слёзы навернулись от ужаса, сердце сжалось: "Чудовище! Сколько боли он принёс..." Чудовище! — подумала я, сжимая кулаки, слёзы жгут глаза.

Но всё в прошлом, всё прошло, и слава богу — облегчение нахлынуло, как волна, слёзы навернулись от благодарности, губы трогает улыбка: "Новая жизнь, без теней."

— Леся, — мама выдернула меня из неприятных воспоминаний, голос её мягкий, но встревоженный, глаза полны заботы, губы трогает улыбка. — Я лучше дома останусь, — сказала она мне, плечи опустились, слёзы навернулись в её глазах от усталости.

— Как хочешь, мам, я сама понимаю, что ходить с Давидом по магазинам — это то ещё испытание, — мы с мамой хихикнули, глаза встретились в понимании, слёзы навернулись от тепла: "Моя мама... Сколько она вынесла из-за меня?"

— Ты как себя чувствуешь? — этот вопрос последние четыре месяца звучит по десять раз на дню, и семь из них от Марка — глаза его полны тревоги, губы сжимаются, слёзы навернулись от его заботы.

— Хорошо, мама. Всё хорошо, — успокоила её поцелуем в лоб — кожа тёплая, слёзы навернулись, сердце сжалось от любви.

— Солнце, мы готовы, — в гостиную вошёл Марк с Давидом на руках — глаза его сияют, губы трогает улыбка, слёзы навернулись от вида этой парочки.

— Папа обещал купить машинку, — довольно похвастался сын, глазки блестят от предвкушения, ручки тянутся к Марку, слёзы навернулись от счастья: "Папа... Он принял его, как родного."

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— У тебя и так куча машин, сынок, — я встала с дивана и подошла к ним, слёзы навернулись, губы трогает улыбка.

— Папа сказал, а с мужчиной не спорят, — сказал этот маленький манипулятор, глазки хитро прищурены, слёзы навернулись от его слов. Мы с мамой сначала рты открыли от удивления, потом долго смеялись — слёзы смеха текут, животы болят.

— Да, правильно, сын, — вклинился в разговор Марк, глаза у него горят от счастья, и улыбка с лица не сходит — слёзы навернулись, сердце переполнилось теплом.

Марк привязался к Давиду, как и сын к нему, но вот кто такой «папа», мой сын не знал — его раньше ни один мужчина не баловал так, не играл с ним до одышки, не покупал огромное количество игрушек — слёзы навернулись от воспоминаний. Его раньше ни один мужчина не баловал так, не играл с ним до одышки, не покупал огромное количество игрушек. Этим занималась я, ведь Славе было всё равно — тень прошлого кольнула, слёзы навернулись, но я отогнала её: "Теперь всё иначе." И вот, когда Марк каждый вечер после работы вручал Давиду игрушку — глазки сына сияют, ручки тянутся, — и когда он забирал его из детского сада — смех эхом, объятия крепкие, — мальчик начал понимать, что это папа, который его любит. А вот назвал его папой только сегодня — слёзы навернулись от воспоминания, сердце сжалось от счастья, мы не настаивали, не учили его говорить так или иначе, мы ждали, когда ребёнок сам поймёт и сам решит — глазки его сияли, губки трогает улыбка. Это только говорят, что они маленькие и ничего не понимают, но это не так — слёзы навернулись, губы трогает улыбка: "Мой умный мальчик..."

— Давай помогу, — предложил свою руку Марк после того, как устроил сына в детское кресло на заднем сидении — глаза заботливые, слёзы навернулись.

— Милый, я пока, и сама могу, — я легко поцеловала его в губы — тёплые, нежные, слёзы навернулись от любви, и села в машину, сердце трепещет.

Я беременна, и эта новость поначалу нас пугала — тест в руках дрожал, две полоски, как приговор, слёзы навернулись от страха: "А если опять потеря?" Мы оба переживали и поддерживали друг друга — объятия крепкие, шёпот: "Мы вместе, любимый", слёзы смешиваются. Потеря ребёнка оставила свой отпечаток — шрамы в душе, слёзы навернулись от воспоминаний, и страх накрывал нас, но сейчас всё хорошо — слёзы навернулись от счастья, сердце поёт. Четыре месяца нашей крошке, и мы счастливы до невозможности — глаза сияют, губы трогает улыбка: "Ещё один малыш... Наша семья растёт."

— Хочу трактор, — крикнул Давид, глазки блестят, ручки хлопают, слёзы навернулись от его энтузиазма.

— Трактор, так трактор, — и Марк включил песенку про трактор — мелодия весёлая, слёзы навернулись от тепла.

Это надо видеть: взрослый мужчина, иногда грозный и строгий — брови сдвинуты, голос, рычащий в переговорах, — ездит в своём чёрном внедорожнике и поёт вместе с сыном детскую песенку — голос его низкий, но игривый, глаза сияют, слёзы навернулись от умиления. Я в эти моменты всегда плачу — слёзы текут ручьями, сердце переполнено, на что Марк ругается — глаза полны заботы, губы кривятся в улыбке: "Не плачь, солнце, это же радость!" Потом я и сама начинаю с ними петь — голос дрожит, слёзы смеха, сердце поёт: "Моя семья... Моё счастье. Но что, если тени вернутся? Нет, мы сильные, мы вместе. Интрига жизни — что ждёт впереди? Ещё дети, ещё смех... Да, точно."

В торговом центре Давид выбрал самую большую машинку — глазки загорелись, ручки тянутся, слёзы навернулись от его радости, сел в неё и приказал идти за мороженым для сестрёнки — голосок командный, но милый, слёзы навернулись.

— Сынок, мама лопнет от такого количества сладкого, — сказала я сыну, когда мы сели за столик в кафе — ароматы ванили и шоколада дразнят, слёзы навернулись от тепла.

— Не лопнешь, — уверенно ответил он, глазки серьёзные, слёзы навернулись от его слов. — Все девочки любят сладкое, а тебя две, — и откуда только у него в голове всё это? Слёзы навернулись от умиления, сердце тает.

— Полностью с тобой согласен, сын, — поддержал его Марк, глаза сияют, губы трогает улыбка, слёзы навернулись.

— Вы хотите, чтобы я как шар стала, да? — обиженно спросила я, губы надуты, слёзы навернулись от шутки.

— Не станешь, не переживай, — Марк обнял меня за плечи и поцеловал в висок — губы тёплые, слёзы навернулись от нежности. — А если и станешь, то мы всё равно будем любить тебя больше всего на свете. Правда, сын? — обратился он к милой и уже испачканной вовсю мордашке, слёзы навернулись.

— Угу, — всё, пока не доест и слова не скажет, слёзы навернулись от его сосредоточенности.

— Я тебя люблю, солнце, — Марк положил ладонь на уже кругленький животик — тепло разливается, слёзы навернулись от счастья.

— И я тебя люблю... Марк Андреевич, — он прищурил глаза, слёзы навернулись от шутки, а я тихо хихикнула, спрятав лицо у него на груди — аромат его парфюма обволакивает, сердце поёт: "Мой Марк... Моя семья.

16.4 Марк

После возражений и споров мы с нашим сыном — потому что он наш, сердце сжалось от этой мысли, переполненной любовью и гордостью — уговорили нашу маму на покупку пары новых платьев. Её глаза заискрились от радости, мимика полна смущения: "Давно не баловала себя..." Внутри меня вспыхнуло тепло, как будто что-то давно забытое ожило — эта простая радость семьи, которую я так ценю. И вот, держа за ручку нашего мальчика — его пальчики тёплые, маленькие, но такие надёжные в моей ладони, — медленным шагом идём к выходу из торгового центра. Воздух пропитан ароматами еды и парфюма, гул голосов сливается в фон, а внутри меня разливается ощущение полноты, как будто мир наконец-то встал на место. Но вдруг меня окликает знакомый женский голос — звонкий, но с ноткой ехидства, и внутри всё напряглось от предчувствия беды.

— Марк? — я повернулся в попытке узнать, кому принадлежит голос, так как мозг никак не мог вспомнить его обладателя. Мысли вихрем закружились: "Кто? Знакомый, но... неприятный, как старый шрам, который вдруг заныл". — Здравствуй, — поздоровалась Маша, моя бывшая помощница и по совместительству подруга Кати. Глаза её блеснули фальшиво, губы искривились в улыбке, мимика полна притворства, и внутри меня вспыхнул гнев, как искра в сухом лесу.

— Здравствуй, Маша, — Леся осторожно переводила глаза с меня на девушку и наоборот. Её брови сдвинулись в недоумении, губы сжаты: "Кто она? Почему Марк напряжён?" Я почувствовал её беспокойство, как эхо своего собственного, и это только усилило раздражение — не хочу, чтобы прошлое касалось моей семьи.

— Как дела? — спросила Маша и неприятным взглядом осмотрела мою семью. Глаза сузились в презрении, губы кривятся, мимика полна зависти, и кулаки мои невольно сжались от желания отгородить своих от этого яда.

— Тебя вряд ли это волнует, Маша, — желания с ней общаться нет ни малейшего. Кулаки сжались, губы сжаты в тонкую линию от воспоминаний прошлого. Она та, кто знала всё о планах Кати, и она вылетела вместе с ней из моего круга общения — предательница, которая не заслуживает даже взгляда.

— Не говори так, я тебе ничего не сделала, — мягким голосом выдала она, на что я только усмехнулся и посмотрел в другую сторону. Губы кривятся в сарказме от этой лжи, которая висит в воздухе, как дым.

— Я бы так не сказал, — абсолютно спокойно сказал я, голос ровный, но внутри буря эмоций — гнев, разочарование, отвращение. — Прощай, Маша, очень надеюсь не встретиться с тобой больше, — и я потянул своих к выходу, рука сжала ладонь Леси крепче, от желания защитить их от любого яда прошлого.

— Всё хорошо? — спросила Леся, когда мы сели в автомобиль. Глаза полны тревоги, губы дрожат от беспокойства.

— Всё отлично, солнце, — она прищурила глаза, пытаясь понять, так ли это на самом деле. Мимика полна сомнения, и я почувствовал укол вины — не хочу, чтобы она волновалась из-за моих теней.

— Ты ведь знаешь, что я пойму и не обижусь? — пыталась она подтолкнуть к открытому разговору, глаза полны любви, но в этом нет необходимости. "Она права, но прошлое — пыль, не стоит тревожить, — подумал я, сердце сжалось от её заботы".

— Леся правда, всё отлично, — я положил руку на её коленку и легко погладил. Кожа тёплая, нежная, и внутри разливается волна нежности. — Всё давно прошло, просто неприятно встретиться вдруг с такими людьми, — у нас нет больше секретов друг от друга — ни одного. Мы знаем друг о друге абсолютно всё, и это нормально, так и должно быть. Сердце поёт от этой близости, от доверия, которое крепче любых стен.

Выходные в кругу любимых пролетели незаметно — смех эхом разносится по дому, объятия крепкие, как якорь в шторме. Моих родителей Леся сразу очаровала — её улыбка сияет, глаза полны тепла, мимика полна обаяния: "Она само обаяние, как будто создана для нашей семьи". Поэтому, когда у них есть свободное время, они заваливаются к нам в гости — двери открыты нараспашку, ароматы чая и пирогов витают в воздухе. Отец поладил с Давидом: мальчик вообще со всеми идёт на контакт — глазки сияют, ручки тянутся, и в такие дни мы устраиваем семейные посиделки — смех гремит, истории льются рекой. Мужчины в одну сторону — разговоры о футболе, пиво пенится в кружках, — девушки в другую — секреты, смех тихий, но искренний. И я невероятно счастлив, что родители приняли Лесю и её близких и старались не расспрашивать её о том, что она пережила. Глаза их полны такта, мимика полна заботы: "Они понимают, не ранят душу лишними вопросами". Это уважение трогает до глубины, укрепляя нашу связь.

Утром очень не хотелось оставлять моих спящих девочек одних в кровати — тела тёплые, дыхание ровное, и сердце сжалось от нежности, от желания остаться в этом коконе тепла. Но на моих плечах компания, а на работе предстоит открытие новых филиалов — мысли вихрем закружились от ответственности, от видений будущего. Да и семья у меня большая, а у них должно быть всё самое лучшее — решимость вспыхнула внутри, как огонь: "Для них я горы сверну, переверну мир, если нужно". Но как я уже знаю, девочки долго одни не будут: скоро должен проснуться Давид, а как только это произойдёт, он мигом ляжет рядом с мамой и будет её будить поцелуями — глазки сияют, губки чмокают. Сердце сжимается от умиления при этой картине, которая повторяется каждое утро.

Раздался стук, и дверь кабинета приоткрылась без приглашения — так делает только Олег. Глаза его сияют, мимика полна дружеского тепла, и внутри меня вспыхнула радость от встречи.

— Привет, брат, — поздоровался друг и плюхнулся на диван. Тело расслабленное, улыбка трогает губы.

— Игорь, две чашки кофе, — приказал я в селектор своему помощнику и сел в кресло напротив друга, чувствуя, как напряжение дня спадает от его присутствия.

— Как дела? Как семья? — спросил он с улыбкой, глаза полны искреннего интереса.

— Всё отлично, друг, даже не верится, что это всё правда, — честно ответил я, сердце поёт от счастья, от этой реальности, которая лучше любой мечты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Рад, очень рад, — искренне порадовался Олег, глаза сияют. — Как Леся себя чувствует?

— Слава богу, всё в порядке, — потеря двух неродившихся детей внушает огромный страх, но я держу себя в руках. Кулаки сжались от воспоминаний, но я не даю им власти.

— Хорошо, — в кабинет постучали. Игорь поставил две чашки кофе на столик и вышел — аромат бодрящий, разливающийся по комнате. — Скоро отец приезжает, — продолжил Олег, сделав глоток бодрящего напитка, мимика полна радости.

— Как у него сложилось? — отец Олега — Иван Михайлович держит крупную компанию по строительству. Последний год он провёл на севере страны, где у него был очень крупный проект, и он лично пожелал всё контролировать. Внутри вспыхнуло уважение к этому человеку — сильному, упорному.

— Было непросто, но процесс пошёл, и его присутствие больше не требуется, — радостно ответил друг: за этот год они редко виделись, а отношения у них очень тёплые.

Его мать, к сожалению, умерла, когда ему было семь лет: машина сбила. Сердце сжалось от грусти этой истории. Они не жили вместе. Отец Олега и не знал о существовании мальчика, пока его не нашёл муж матери Олега, рассказав всё и вручив семилетнего сына. Иван Михайлович взял ребёнка, вырастил его в одиночку и искренне любил. Он и не женился, чтобы, не дай бог, кто-то не обидел его сына. Сердце сжимается от этой преданности, от силы отцовской любви.

Поговорив ещё какое-то время про компанию, про новые филиалы и всякие мелочи, Олег ушёл к себе отдохнуть. Договорились устроить на следующих выходных шашлыки у нас, соберёмся мы всей семьёй и он с отцом. Внутри вспыхнуло предвкушение — запах дыма, смех, близкие люди.

За обедом решил позвонить своим — сердце сжалось от тоски, от желания услышать их голоса. Леся не взяла трубку, как и Людмила Константиновна. Наверное, спорят с Давидом, который пошёл в маму и капризничает каждый раз, когда надо покушать. Сердце сжимается от умиления этой картинке. Но вот после часа не отвеченных звонков я уже начал сильно напрягаться. Кулаки сжались от паники, от растущего беспокойства.

Набрал Ларису: она-то должна ответить.

— Алло, — ответила женщина, трудно дыша, мимика полна тревоги в голосе.

— Лариса, как дела? Я Лесю набираю уже больше часа, она трубку не берёт, — вывалил я на одном дыхании, сердце стучит от беспокойства.

— Мы в саду снеговика лепили с Давидом, потом курьер принёс твой подарок, и она пошла в дом, — ошарашила меня Лариса.

— Какой подарок? — спросил я, точно зная, что ничего не отправлял, внутри вспыхнуло предчувствие беды.

— Я вот сейчас в дом захожу, — по ту сторону послышались шорохи и звук открывающейся двери. — Ах, вот нашла...

— Что? — не терпелось мне, кулаки сжались от напряжения.

— Торт, красивый такой, — какой ещё торт? Паника сжала горло. — В форме сердца, его прямо ложкой попробовали, — продолжила Лариса, а я начал волноваться уже не по-детски.

— Лариса, торт какой? — голос начал дрожать, сердце колотится как барабан.

— Шоколадный, Марк, — как молния ударили её слова, я резко встал с кресла и, взяв своё пальто, направился к выходу. Ярость вспыхнула внутри, смешанная с ужасом.

— Найди Лесю. И Виталика вызови, пусть скорую вызовет. У неё аллергия на шоколад, — почти крикнул я в трубке, паника сжала горло. — Трубку не бросай, я жду.

— О, господи, — встревожилась Лариса, голос дрогнул.

— Быстро, Лариса, — я выбежал из кабинета, сердце стучит в висках.

— Меня нет, — бросил я Игорю и скрылся в лифте — двери закрылись. Руки дрожат: «Только не опять... Леся, ребёнок. Это проклятие какое-то», — мысль резанула, как нож, кулаки сжались от беспомощности.

— Леся... Леся... — услышал голос Ларисы — минута тишины, ожидание как пытка. — Марк, она в порядке, просто спит, — обрадовала меня женщина, и облегчение хлынуло волной.

— Дай ей трубку и иди за Виталиком, — приказал я, голос дрожит от напряжения.

— Алло, — услышал я сонный голос моей любимой, и на душе стало легче — сердце оттаяло от радости.

— Солнце, как ты меня напугала, — с выдохом сказал я, губы трогает улыбка облегчения.

— Прости, я просто устала, пока снеговика лепили, прилегла и уснула, — ох, какое облегчение, сердце поёт от её голоса.

— Торт... — начал я, тревога всё ещё грызёт внутри.

— Я не ела. Я по запаху поняла, что там есть шоколад... — сердце сжалось от её ума, от любви к этой женщине, которая всегда на шаг впереди беды.

— Молодец, девочка моя. Я скоро буду, — сказал и вышел из лифта, шаги быстрые, решительные. Не сделав и шага, застыл от шока.

— Привет, Марк, — зловеще улыбнулась мне убийца детей Катерина. Глаза её блеснули безумием, губы искривились в ехидной гримасе, мимика полна злобы, и внутри вспыхнуло отвращение, как яд.

— Ты что здесь делаешь? — а не странно ли, что после встречи с Машей, моей жене отправляют шоколадный торт, якобы от меня, и в тот же момент Катя появляется на пороге моей компании? Кулаки сжались от подозрения, от растущей ярости.

— Ты о чём? — наиграно спросила она, глаза прищурены, мимика полна притворства. — О моём подарке? — быстро она призналась, да ещё и громко посмеялась — хохот истерический, полный безумия.

— Надеюсь, они сдохнут! — выпалила она, продолжая смеяться, мимика искажена безумием, и гнев вспыхнул во мне, как пожар.

— Саша, — окликнул я своего охранника, голос рычащий от ярости. — Задержите её и вызовите полицию, — приказал я парню, и тот тут же выполнил приказ — руки крепкие, надёжные. А Катя даже не сопротивлялась: продолжала смеяться — хохот эхом разносится по холлу.

— Ты доигралась, — шепнул я ей, глаза полыхают яростью.

— Я тебя ненавижу, — начала орать она на весь холл, голос визгливый. — После тебя у меня всё пошло на хер, ты испортил мне жизнь, — извивалась она в руках Саши, мимика полна злобы.

— Ты сама себе её испортила, — бросил я и вышел на улицу, где сел в автомобиль и сказал Васе ехать домой, к моей семье. Сердце стучит от облегчения: "Домой, к ним... Всё хорошо. Наконец-то эта тварь получит по заслугам".

Эпилог

Горячие, сильные руки моего мужа на моём теле помогли мне проснуться с широкой улыбкой на лице. Я стараюсь максимально не показывать своё пробуждение, но приятная дрожь и мурашки по всему телу выдают меня с потрохами. Его пальцы скользят по моей коже с голодной настойчивостью, сжимая бедро так, что я невольно выгибаюсь, чувствуя, как жар между ног разгорается мгновенно.

— Солнце моё… — шепнули мягкие губы прежде, чем укусить мочку моего уха, вызвав острый всплеск удовольствия, что отдаётся пульсацией внизу живота.

Тёплая ладонь Марка прошла путь от бедра и сейчас уверенно направляется выше, изучая каждый уголок с такой интенсивностью, что мои мышцы напрягаются от предвкушения. Он губами делает дорожку нежными, но требовательными поцелуями от шеи и, спускаясь ниже, кусает меня за плечо — лёгкий укус переходит в сосание, оставляя следы, которые будут напоминать о нём весь день. Я еле сдерживаю стон, впиваясь зубами в губу, пока его рука наконец достигает цели, пальцы проникают внутрь, дразня и растягивая, заставляя меня извиваться от нарастающего жара.

— Я уже понял, что ты не спишь, солнце моё, — он резко просунул под меня руку и, обхватив мою талию железной хваткой, переместил моё тело на себя, прижимая так, что его твёрдость упирается прямо в меня, вызывая волну желания, что заставляет бёдра инстинктивно тереться о него.

Я вскрикнула, когда оказалась на его твёрдом торсе, чувствуя каждую мышцу под собой, его возбуждение пульсирует сквозь ткань, дразня моё влажное лоно.

— Т-ш-ш-ш, если ты всех разбудишь, то мы на этом и закончим, — прошептал он хрипло, но его глаза горят голодом, а рука уже сжимает мою грудь, пальцы теребят сосок, заставляя меня выгибаться и тихо стонать в его рот.

«Аргумент», — подумала я и, прикусив нижнюю губу до лёгкой боли, повернулась в его объятьях, и мы оказались лицом к лицу. Его взгляд пожирает меня, дыхание тяжёлое, а я чувствую, как его член упирается в меня, требуя большего.

— Доброе утро, Босс, — с хитрой улыбкой сказала я. В его глазах в тот же момент забегали искры. Бесится — и это заводит меня ещё сильнее.

— Это прямое приглашение мужской руки к привлекательной попке… Лебедева, — в доказательство его слов одна рука подняла вверх мою ночную сорочку, а вторая шлёпнула по ягодице с такой силой, что боль смешалась с удовольствием, заставив меня ахнуть и прижаться ближе.

— Прошу прощения, большой босс, что отвлекаю, — я остановила его руку на полпути, сжимая бёдрами его талию, на что он вопросительно поднял одну бровь, но в глазах — чистый огонь. — Я… — с трудом сдерживая смех и стон от его пальцев, что снова скользнули между ног, сделала серьёзное лицо. — Я уже много лет как Орлова, так что…

— Не будем терять времени, так как и я давно не твой босс, — сказав это, мой любимый муж быстро избавил меня от всех преград к моему телу, разрывая сорочку одним рывком, ткань трещит, обнажая меня полностью, и его глаза пожирают каждый сантиметр.

Эти любимые руки со зверским голодом начали сминать мои изгибы — пальцы впиваются в грудь, бедра, ягодицы, оставляя красные следы, что жгут кожу и разжигают огонь внутри. Желанные губы оставляли горячие возбуждающие следы на моей коже, спускаясь всё ниже — поцелуи переходят в укусы, сосание, он впивается в соски зубами, заставляя меня выгибаться и стонать сквозь сжатые губы. И вот я уже выпадаю из реальности, кусаю губы до крови, чтобы заглушить стоны, что рвутся из горла. То, что вытворяют его губы там… это божественно: язык проникает глубоко, пальцы добавляют ритм, я извиваюсь, выгибаюсь, сминаю в руках простыни до хруста в пальцах, бедра трутся о его лицо, требуя больше. И так же, как с того момента, когда Марк показал, какой бывает интимная жизнь, и что такое взаимная любовь… я взрываюсь и растворяюсь в космосе среди звёзд, тело конвульсирует, стоны рвутся сквозь зубы, млея от наслаждения в крепких руках любимого мужа.

Отдышаться мне не дали: Марк впился губами в мои, толкаясь внутрь языком агрессивно, переплетая наши в страстном, почти грубом танце, его вкус — соль и желание — сводит с ума. Ещё не до конца остывшее желание новой волной разбудило всех моих бабочек — жар внизу живота пульсирует, бедра трутся о него инстинктивно. Возбуждение Марка было невозможно не ощущать, оно приятно давило на ещё пылающий огнём бугорок, его член твёрдый, как камень, трётся о меня, вызывая новые стоны. Марк с рычанием покусал мои твёрдые горошины груди, впиваясь зубами сильнее, заставляя кричать от смеси боли и удовольствия, после чего подул на них холодным воздухом — контраст жжёт, тело выгибается дугой.

— Не мучай меня, — шепнула я хрипло, вцепившись твёрдой хваткой в его плечи, ногти впились в кожу, оставляя следы.

— Как прикажете, госпожа Орлова, — после этих слов он одним мощным толчком вошёл в моё мокрое и желающее его лоно, заполняя полностью, заставляя ахнуть от ощущения полноты.

Как всегда бывает, мы достигли вершину удовольствия вместе, на одном выдохе, на одной волне, на том же пушистом облаке, что всегда готово принять наши обмякшие тела, тела дрожат в конвульсиях, стоны сливаются, пот смешивается.

— Ты великолепна, солнце, — муж откинулся на спину и, подтянув моё обессиленное тело ближе, уложил на своей груди. — Я люблю тебя, Алеся Орлова.

— А я люблю тебя до безумия, — поцеловала его мокрую грудь.

— Можем ещё поспать… пока тихо, — сказал муж, когда я уже была на пути к Морфею.

— Папа-а-а, — раздался громкий визг нашей дочери из глубины дома.

— Поспали, — вдохнул Марк, а я рассмеялась, не открывая глаз. — Ты что смеёшься, а, вредина? — поднял он мой подбородок вверх и укусил за нос.

— М-м-м… иди, — открыла глаза и посмотрела в его тёмно-серые омуты, что сияли счастьем. — По тону чувствую, что твоя дочь очень зла, — хихикнула и спрятала лицо.

— Да, понял уже. В кого она такая?! — я опять хихикнула и выбралась из его объятий.

— В тебя, в кого же ещё. В гневе она самый страшный кошмар, — я направилась в сторону ванной, и когда уже залезла в душ, опять услышала голос Лили.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Папа-а-а, — уже совсем близко.

«Кому-то не поздоровится» — позлорадствовала я.

Наша младшая — самая энергичная и строгая, ей пять лет, а она всех на место ставит, и скажи потом, что не в отца пошла.

Давид весь в меня, спокойный и тихий мальчик… такой взрослый уже. Если нашёл, чем заниматься, то может часами не выходить из своей комнаты.

Старшая дочь взяла от обоих понемножку: она может быть такой тихой, что и не заметишь её, а если наступишь ей на хвост, то жди скандала. Не верится, что она сформировавшаяся личность.

Вообще, не верится, что мы уже столько лет вместе. Мы счастливы, у нас трое прекрасных детей (это пока), и сегодня мы всей нашей большой семьёй будем праздновать годовщину нашей свадьбы.

Эпилог 2

Надел первые попавшие шорты и вышел на голос своей принцессы — звонкий, требовательный, полный детской упрямости, что эхом разносился по коридору, заставляя улыбнуться сквозь сонную дымку.

— Папа! — руки в боки, ножкой топает… характер точно мой, спорить не буду. Но красота мамина: тёмно-рыжие волосы, изумрудные глаза, пухлые губки, надутые в комичной гримасе обиды, что делает её похожей на маленькую фурию с ангельским личиком.

— Что успело случиться в такую рань? — спросил я, сев на корточки перед дочерью, чтобы наши глаза были на одном уровне, и почувствовал, как её крошечные пальчики нетерпеливо дёргают меня за руку.

— Ты обещал, что покажешь, где растут мои цветы, — какая же она милашка, когда так злится: глазки прищурены, щёчки надулись, как у хомячка, полный решимости не отступать ни на шаг. Я обещал показать ей цветы Лилии, в честь которых её назвали, — те нежные белые бутоны в саду, что расцветают под солнцем, как её улыбка.

— Обещал, — я взял её на руки, чувствуя, как её тёплое тельце прижимается к груди, и вдохнул запах детского шампуня, смешанный с утренней свежестью. — Ты позавтракала?

— Нет ещё, — помотала головой, волосики поласкали щеку, заставляя меня усмехнуться.

— Ну вот, а дом на уши поставила уже. Откуда в тебе столько энергии?! — сказал это в пустоту с радостной улыбкой, чувствуя, как её хихиканье вибрирует в моей груди.

— От бабушки, — вот это поворот, её глазки заискрились хитростью, и я не удержался от смеха.

— Доброе утро, сын, — нам навстречу вышел отец, его глаза теплели от умиления, голос бодрый, как всегда, по утрам. — Цветочек, ты лучший в мире будильник, с тобой проспать нереально, — отец начал её щекотать, и Лиля, заливаясь звонким смехом, перебралась к нему на руки, её ножки болтались в воздухе, а ручки обхватили его шею.

Я, заказав завтрак — аромат свежих круассанов и кофе уже витал в воздухе, дразня аппетит, — вернулся в свою комнату: нужно принять душ, пока дочь занята, вода зашумела, смывая остатки сна и оставляя ощущение свежести.

— Ну что, жив? — спросила уже освежившаяся и одетая в лёгкое летнее платье жена, её глаза искрились лукавством, а платье обрисовывало все изгибы, заставляя задержать дыхание.

— Пока да, — я окинул её взглядом с ног до головы, чувствуя, как внутри разгорается знакомый огонь.

Полная грудь, тонкая талия, круглые бёдра и длинные ножки — идеальна. Моя и только. Её тёмно-рыжие волосы волнами спадают на спину, изумрудные глаза больше не блестят от слёз, только от счастья, что делает её ещё неотразимее, как магнит, притягивающий взгляд.

День, когда я взял её на работу, был самым лучшим в моей жизни — вспышка воспоминаний, как удар тока, сердце сжалось от тепла. Она очень сильная женщина: «сломанная и потерянная девушка», как она всё время твердила, не справилась бы со всем тем кошмаром — её упорство, как сталь, что не гнётся под ударами судьбы. Кому расскажешь — не поверят, не бывает такого, чтобы столько испытаний на одного человека — каждый раз, вспоминая, внутри вспыхивает гордость за неё, за нас. Но вершиной этого всего стал обычный выходной много лет назад — день, что перевернул всё, как ураган, оставив после себя новую жизнь.

Субботнее утро, готовимся к обеду, отец с матерью уже приехали — воздух пропитан ароматом свежей выпечки и кофе, создавая уют, что обволакивает, как тёплый плед. Мама играет во что-то с Давидом — их смех звенит, как музыка, глазки сына сияют от восторга, ручки тянутся к игрушкам. Папа готовит всё для шашлыков в беседке на заднем дворе — дымок вьётся, мясо шипит на углях, аппетит разыгрывается от одного вида. Людмила Константиновна с Ларисой готовят закуски на кухне — ножи стучат ритмично, овощи хрустят под лезвиями, ароматы специй дразнят ноздри. Леся (моя девочка предпочла оставить себе это имя, оставив себе только отчество: то имя слишком напоминает о многом) готовит свой фирменный кофе — аромат бодрящий, с ноткой корицы, что вызывает улыбку. А я вышел встречать Олега и его отца и сразу же повёл их в беседку к папе — шаги по траве шуршат, разговоры льются легко.

Все уже присоединились к нам, в ожидании горячего мяса познакомил жену и сына с Иваном Михайловичем, и он в свою очередь поздоровался с моей мамой — рукопожатия крепкие, улыбки искренние, атмосфера теплеет. Последней в беседку зашла Людмила Константиновна — шаги лёгкие, но уверенные. Зашла и застыла у входа, в секунду побледнела, как полотно, руки заметно задрожали, и тарелка с овощной нарезкой упала на пол с громким звоном, осколки разлетелись, как конфетти, но не радостные.

— Мама! — Леся подбежала к ней, как и мы с мамой — паника в голосе, глаза расширились от тревоги. — Что? Сердце? — обеспокоенно спросила Леся, мимика полна страха.

— Лариса, принеси таблетки, — приказал я, голос твёрдый, но внутри волнение.

— Не надо, — сказала тёща, и я, как и все остальные, только сейчас заметил, что она впилась взглядом в Ивана Михайловича — глаза полны шока и узнавания. Тот стоял, как статуя, и в его глазах читалось удивление и боль — мимика застыла в изумлении.

Тишина окутала всех, и все наблюдали за двумя взрослыми людьми, которые сверлили друг друга взглядом — напряжение висит в воздухе, как электричество.

— Мила, — нарушил молчание Иван Михайлович, голос дрогнул от эмоций.

— Ваня, — ответила тёща, голос слабый, но полный тепла.

То, что они знакомы, ясно, как белый день — интрига кольнула, любопытство вспыхнуло.

— Мама! — обратила Леся внимание к себе, голос дрожит.

— Дочка… познакомься с… отцом, — ошарашила всех Людмила Константиновна, слова повисли в воздухе, как бомба.

А ведь и вправду, моя девочка Ивановна. Шок охватил всех — глаза расширились, рты приоткрылись. Я обнял свою жену: в её положение мало ли что может случиться — рука крепко на талии, успокаивая.

День прошёл в воспоминаниях, рассказах и раскаянии — голоса дрожат от эмоций, объятия крепкие, воздух пропитан ностальгией и теплом. Эти двое любят друг друга всю жизнь — их глаза сияют, когда смотрят друг на друга, мимика полна нежности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он не вернулся за ней, думая, что не нужен ей с ребёнком — сожаление в голосе, глаза опущены. Она не знала о нём ничего, кроме имени, и верила, что он появится — вера в глазах, мимика полна надежды.

Шок прошёл, не сразу, но прошёл — улыбки вернулись, объятия стали теплее.

Так у моей девочки появилась полная семья — радость в глазах, мимика полна счастья. И заодно мне стало понятно, почему Олег и Леся так хорошо ладили и так быстро нашли общий язык: они брат и сестра — открытие как вспышка, улыбки на лицах.

И вот, этим составом мы уже несколько лет подряд собираемся на маленьком острове в огромном собственном особняке, который купили все вместе — смех эхом, ароматы моря и шашлыков. А сегодня приехали, чтобы отпраздновать нашу с женой годовщину свадьбы — предвкушение в воздухе, улыбки сияют.

— Милый, — окликнула меня жена перед выходом к завтраку, голос нежный, как шёлк. — У меня есть для тебя маленький подарок, — она кокетливо покачивалась со спрятанными за спиной руками, глаза искрятся лукавством.

— Интересно, — я сделал шаг к ней и заключил её в своих объятьях — тело прижалось, тепло разливается. — Весь во внимании, — она достала длинную коробочку с бантом и протянула мне, поджав губы в милой гримасе.

Я открыл и офигел — тест с двумя полосками сияет, как звезда, сердце подпрыгнуло от радости.

— Это правда? — от волнения задал тупейший вопрос, голос дрогнул, глаза расширились.

— Похоже на шутку? — с улыбкой спросила она, мимика полна нежности.

Я помотал головой и, взяв её на руки, покружил в воздухе — смех её звонкий, радость переполняет.

— Ей-й, меня сейчас стошнит, — я быстро поставил её на ноги, но из кольца своих рук не выпустил — объятия крепкие.

— Какой срок?

— Шесть недель, плюс-минус, — ещё один ребёнок… это невероятное счастье. — Надеюсь, это будет мальчик, — поцеловал её маленький носик.

— А если девочка? — вопрос был со слишком серьёзным лицом.

— А если девочка, то будем рожать, пока у нас не появится ещё один сын, — глаза у неё стали, как ёлочные шарики.

— Тогда я буду молиться, чтобы родился мальчик, — я рассмеялся.

— Посмотрим, — я не против ещё одной дочери, которая будет бегать по дому и напоминать всем, какая у неё красивая мама.

Мы поцеловались и вышли к родным. Сначала завтрак с сюрпризом для всех — восклицания, объятия, потом экскурсия к цветам с дочерью — её глазки сияют от восторга, и вечером праздничный ужин всей нашей большой семьёй. Осталось Олега женить на хорошей девушке, а то он тянет, да и что-то скрывает.

Спасибо судьбе за тот день, что изменил мою жизнь.

Я счастлив

Конец