Тень прошлой любви или Рассказы о любви

Глава 1

Анна.

Ночь снова пробудила во мне голод. В темноте кухни лишь тускло светил экран планшета, открытый на очередной любовный роман. Я сидела на подоконнике, укутавшись в плед, и читала очередной любовный роман. Откровенные сцены пробуждали во мне похоть. Закрыв глаза, я полностью погрузилась в роль главной героини.

В моём воображении Серкан схватил меня за волосы, страстно кусая шею, ласкал мой клитор. Он готовился ворваться в меня, но продолжал играть на моих нервах.

Моя рука сама потянулась в трусики. Сердце начало бешено колотиться, а между ног выступила влага. В голове пронеслась мысль: «Готова». Схватив заранее приготовленную косметичку, я одним рывком открыла её и достала свой маленький секрет — вибратор.

Одним нажатием кнопки он ожил. Недолго думая, я впустила его в своё раскалённое тело. Внутри меня «мальчик» делал свою работу, и я начала тихонько стонать.

В мире грёз Серкан властно бросил меня на кровать.

— Раздвинь ноги, — строго приказал мой повелитель, развязывая галстук. — Я хочу смотреть на тебя. Видеть то, что принадлежит мне.

Пальцы переключили вибратор на вторую скорость, а рука интенсивнее заработала. В фантазии он схватил меня за бедро и притянул к себе.

— Можно и не смачивать, — с усмешкой произнёс он и, дёрнув, насадил меня на себя. Он брал меня жёстко и властно, доводя до оргазма.

Буквы в книге поплыли. Откинув планшет в сторону, я полностью отдалась утехам. Переключила на третью скорость и зажала рот рукой, чтобы не закричать. Дыхание сбилось, я не могла сосредоточиться, будто душа на время покинула тело. Волна тепла и успокоения накрыла с головы до ног. Я замерла, желая лишь насладиться этим мигом.

Спустя некоторое время я вышла на балкон и закурила. «Ну вот, Аня. Дожила. Ублажаешь себя под покровом ночи, пока твой муж…» Мне всего двадцать один год, а жизнь уже затягивает на дно, и никто не подаст руку помощи. А я ведь мечтала о другом. Сама виновата. Теперь принц на белом коне будет оставаться лишь в книгах и снах.

С детства я обожала читать. Сначала сказки, потом классику, а в юности — любовные романы. С каждой книгой я верила в истинную любовь. Верила, что мужчина может отдать жизнь за возлюбленную, что можно пройти все преграды бок о бок. Теперь же я горько улыбнулась — жизнь показала мне иную сторону.

В семнадцать я встретила Рому. Тот день запомнился навсегда. Шёл проливной дождь, и мне пришлось, вместо любимого парка, пряталась с книгой в кафе. В углу, за столиком у декоративного дерева, я погрузилась в чтение, не замечая ничего вокруг, пока ко мне не подошёл мужчина.

— Прошу прощения, — вежливо сказал он. — Можно присесть? Свободных мест нет, а мне бы просто согреться и выпить кофе.

Я осмотрелась — кафе и правда было забито.

— Конечно, присаживайтесь, — кивнула я, указывая на стул, и снова уткнулась в книгу.

— «Падая за тобой», — прочёл он вслух название. — Интересно?

Стало ясно,читать не удастся. Я отложила книгу.

— Очень. Про любовь.

— Все женщины любят такие книги. А они вас чем-то мотивируют?

— Конечно. Каждая хочет, чтобы её мужчина был хоть немного похож на героя из романа, — я засмущалась. Зачем я это сказала?

— А меня Роман зовут, — он протянул руку для рукопожатия.

— Анна, — улыбнулась я в ответ.

Мы проговорили ещё немного. Я узнала, что ему двадцать семь и он автослесарь. Рассказала о себе честно — что учусь в выпускном классе. Странно, но это его не смутило. Я оставила ему свой номер, сама не зная почему, и ушла.

Весь день я думала о нём. В голове крутились странные, пьянящие мысли. Я, перечитавшая романов, уже представляла его в главной роли. Помню эти первые чувства — волнение, «бабочки» в животе, уносящие мысли в запретные фантазии.

Вечером телефон зазвонил. Неизвестный номер. Сердце замерло. Я знала, кто это. Дрожащими руками я ответила.

— Привет, красавица. Не спишь ещё?

Так и начались наши тайные отношения. Я не рассказывала родителям о возлюбленном. Разница в десять лет — не то, о чём мечтает мать для своего ребёнка.

Вместо чтения я теперь летела в парк, окрылённая ожиданием встречи. Мир казался идеальным. Рома дарил цветы, сорванные с клумбы, но мне было неважно — дороже было его внимание. Мы часами гуляли или просто сидели на лавочке, молча любуясь друг другом.

Через неделю он пригласил меня к себе. Атмосфера была продуманной: свечи, вино, музыка... От бокала вина и нежных поцелуев голова пошла кругом. В тот вечер я впервые занялась сексом. Боли я почти не почувствовала, лишь красное пятно на простыне и лёгкое жжение дали понять — я стала женщиной.

Наша история длилась три месяца. Встречи для секса проходили у него. Из поз у нас было только две: миссионер и оральный секс — разумеется, с моей стороны. О других позах из книг мы даже не пробовали, а мне так хотелось. Но я боялась сказать, боялась разрушить идиллию, которой, как оказалось, и не было.

Я стала ловить себя на мысли: а бывает ли у меня оргазм? Нет ярких вспышек, темноты в глазах, растекающегося тепла, спазмов. Лишь небольшое удовлетворение. «Наверное, авторы всё это придумывают», — думала я с горькой усмешкой.

Одним утром я почувствовала головокружение и тошноту. Я прекрасно понимала, что это может быть. Но мы же предохранялись презервативами! Риска нет. Однако на душе было неспокойно. Когда у меня были последние месячные? Боже, два месяца назад.

Дрожащими руками я полезла в интернет. И вот что я вижу: презервативы защищают на 98%. Шанс остаётся — 2%. От этой мысли стало только хуже. Нужно поговорить с Ромой и купить тест.

После занятий я помчала к нему. Он вышел из душа в халате, с влажными волосами. Он был готов к «любовным играм».

— Моя девочка, я так скучал! Его руки потянулись к моей талии,губы ласкали шею. —Иди в душ, — он прижался ко мне, давая почувствовать эрекцию. — Я больше не могу терпеть.

— Рома, подожди, — я убрала его руки и отступила. — Нам надо поговорить.

— Не может подождать?

— Нет. Срочно.

Мы прошли на кухню.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну, говори, что случилось.

Я не знала, как лучше произнести правду, которая была в моей голове. Как он себя поведёт? Обрадуется новости или нет? Я знала одно: тянуть больше не было времени.

— Возможно, я беременна.

Рома остолбенел. Он сидел неподвижно минуты две, перебирая мысли.

— Ты можешь что-нибудь сказать? — робко спросила я.

Он вдруг ударил кулаком по столу, вскочил и подошёл к окну.

— Как такое возможно? — прошипел он в ярости. — Мы предохранялись! С чего ты взяла?

Моё прозрение было мгновенным. Он либо так же напуган, либо... никакой любви не было, а я была всего лишь игрушкой.

— У меня задержка два месяца, — тихо сказала я, опуская голову. — Головокружение, тошнит, грудь болит...

— Это невозможно!

— Презервативы эффективны на 98%! — оправдания лились с губ, будто я была виновата.

Рома резко оказался рядом, грубо схватил меня за подбородок, заставив вскрикнуть от боли, и повернул моё лицо к себе.

— И чего ты теперь от меня хочешь?

В его глазах читались ярость и злость.Это был не мой добрый принц. Это был незнакомый, чужой человек. Во мне поселился страх.

— Нужно сделать тест. Тогда точно узнаем. Голос предательски дрожал,по щеке скатилась слеза.

— Почему до сих пор не сделала? — закричал он.

— Мне страшно покупать его в аптеке! — закричала я в ответ. Слезы душили, началась истерика. Страх и ужас атаковали меня. Мир, еще вчера казавшийся страницей из моего романа, вдруг порвался на куски, как дешёвая бумага. Я сидела на его кухне, и от былой сказки не осталось ничего, только горький вкус пепла и громкий звук лопнувшей иллюзии. Боже, что я скажу маме? Она убьет меня!

— Ладно, не реви! — он сдался. — Схожу, куплю тест.

Дальше — как в тумане. Я рыдала на кухне, а он, одеваясь, материл меня на чём свет стоит. Я слышала, как он звонил кому-то:

— Мишка, ты в аптеке? Отлично. Я подскочу.

Его не было минут тридцать. Вернувшись, он швырнул коробку на стол.

— Иди, делай.

Я прочитала инструкцию и сделала всё по правилам. Через пятнадцать минут на тесте проступили две полоски. Всё. Это конец. Я беременна. Что делать дальше — понятия не имею.

Мои размышления прервал стук в дверь.

— Долго еще тебя ждать?

Я вышла из ванной. Молча протянула тест Роме и, с диким криком, разрыдалась, сползая по стене на пол.

Глава 2

— Я не совсем уверен, что это мой ребёнок, — Рома швырнул мне тест на беременность.

— Ты что такое говоришь? Это твой ребёнок! — в истерике кричала я.

Он ринулся ко мне, впился пальцами в руку так, что хрустнули кости, и рывком швырнул меня на ноги. Его руки, словно стальные клещи, сдавили мои плечи, и я почувствовала, как по коже поползли багровые синяки. Его дыхание, горячее и злое, обжигало лицо.

— Нет, дорогая. Этого выродка ты мне не навесишь. Да, я согласен, я был у тебя первым, но откуда я могу знать, что кроме меня у тебя никого не было? Мы с тобой предохранялись. А вот где ты таскалась и с кем - это ещё надо проверить. Скажи, так сильно понравилось кувыркаться в постели, что пошла по мужикам?

Я была в ужасе. Вот истинное лицо моего "Ромео". Где были мои глаза раньше? Почему я свято верила в нашу любовь? Вот оно как в жизни бывает. Ладно, где-то мы совершили ошибку, всякое бывает, но выход из этой ситуации мы должны найти вместе, а не я одна.

У Ромы зазвонил телефон.

— Да. Миша, что тебе надо? — кричал в трубку благоверный.

Миша — старый друг Ромы. Работает фармацевтом в аптеке. Это ему он звонил, чтобы приобрести тест на беременность. Скорее всего, у Ромы включилась громкая связь, так как я отчётливо слышала голос собеседника в трубке.

— Ну что, Ромка, подтвердился тест? — со смехом говорил друг.

— Да. Две полоски.

— Слышишь, друг, я же тебя предупреждал, что те презервативы, что мы списывали, они бракованные, не прошли аттестацию. А ты с жадностью их все забрал. Ну вот тебе и результат.

— Да пошёл ты! — дико крикнул Рома, швыряя телефон об стену. Звон стекла разнёсся по тихой кухне.

Воцарилась мёртвая тишина. Тиканье часов на стене звучало как удары молота. Я подняла на него глаза. Он стоял, тяжело дыша, его взгляд метался по комнате, не в силах встретиться с моим. Он был пойман. Он знал.

— Бракованные... — прошептала я, и само это слово показалось мне отвратительным. — Ты... ты знал?

Вместо ответа он с силой ударил кулаком по столу.

— Мало ли что он там болтает! — зарычал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности, только злоба и страх. — Это ничего не меняет! Ты поняла? Ни-че-го!

Я сидела на краю дивана в гостиной, сгорбившись, будто стараясь стать меньше, незаметнее. Мама метала молнии глазами, папа смотрел в пол, тяжело вздыхая. Мою новость приняли так, как я и боялась — тихим ужасом и сдержанным взрывом. Это и так понятно. Несовершенная дочь беременна неизвестно от кого. Мама в ярости хотела бежать в полицию и писать заявление, но мудрость моего отца её остановила.

— Не спеши, — говорил он, — давай поговорим с парнем. Зачем губить ему жизнь? Мы же совсем ничего о нём не знаем. Может, это любовь. Надо хоть с ним познакомиться.

— Да какая там любовь, — пречитала мама, — у них разница в десять лет. Разве не понятно, что он просто использовал нашу дочь? Он даже не пришёл к нам домой рассказать о случившемся, а просто отправил Аню одну. И ты мне после этого хочешь сказать, что он её любит?

Тем не менее знакомство с Ромой состоялось. Ну как знакомство, это, наверное, громко сказано. Я привела маму в квартиру, где мы проводили встречи. Она настояла быть одна, так как знала, что мягкий характер отца сейчас не поможет.

— Ну здравствуй, зять, — прозвучал ледяной, отточенный голос мамы, едва Рома приоткрыл дверь. Его лицо сперва выразило привычную наглость, но, увидев её, мгновенно обмякло. Он отступил на шаг, и мама, не дожидаясь приглашения, вошла в квартиру, сняв пальто и с видом хозяйки повесив его на вешалку. Её движения были чёткими и спокойными. Она вела его на кухню, как полицейский ведёт задержанного.

— Я не буду спрашивать глупые вещи о ваших отношениях, — начала беседу мама, — Мы с тобой взрослые люди, знаем, как это происходит. Но ваши встречи принесли за собой последствия. Ну что? Как проблему решать будем?

Рома стоял, не двигаясь.

— Я могу оплатить аборт.

— Нет. У моей дочери это первая беременность, и прерывать её мы не будем, так как это может повлиять на дальнейшую бездетную жизнь дочери.

— И что вы хотите этим сказать?

— Через три месяца Аня заканчивает школу. Вы поженитесь. Ты примешь этого ребёнка и будешь хорошо относиться к своей семье. Или, в противном случае, ближайшие лет пять, а может, даже и больше ты проведёшь за решёткой, так как моя дочь несовершеннолетняя. Ну а там как уже преподнести, обоюдно это было или насилие, а ты сам знаешь, как в тюрьме относятся к насильникам. Так что посмотрим, сможешь ли ты досидеть свой срок до конца.

Рома хотел что-то возразить, но мама подняла руку перед собой, давая понять, чтобы он замолчал.

— Не надо мне рассказывать о том, что это не твой ребёнок. Я уже слышала. Так вот. Хочешь, мы дождёмся, пока Аня родит, сделаем тест ДНК, но тогда мы поступим по первому сценарию. После этого теста ты сядешь в тюрьму. Решай, это твой ребёнок или мы ждём тест ДНК.

Деваться ему было некуда. Через три месяца мы молча, как два врага, заключившие перемирие, расписались в ЗАГСе. Без друзей, без белого платья, без улыбок. Так начался мой брак. Не со слов любви, а с тихого щелчка печати в паспорте. А потом родилась Ксюша — единственный свет в этом царстве отчуждения.Семейная жизнь, конечно, у нас не сложилась. Отец нашего семейства постоянно был чем-то недоволен. То ребёнок достал плакать по ночам, то я приготовила невкусный ужин. Но вот последние упрёки меня совсем выбивают из себя. Видите ли, я перестала его возбуждать как женщина, поэтому наша интимная жизнь перестала существовать. Я знаю, что у Ромы на стороне появилась очередная молоденькая пассия, хоть он, конечно, пытался это скрыть, но у него получалось это очень плохо. Могу сказать, что урок он усвоил с моей истории, теперь у него не школьницы, а студентки, которым исполнилось за восемнадцать.

Я стояла на холодном балконе и докуривала бычок от сигареты. Едкий дым щипал глаза, но это ощущение было хоть каким-то чувством, кроме вечного онемения. "Такой жизни ты для себя хотела, Аня? — стучало в висках. Ублажать себя под покровом ночи, потому что больше некому? В кого ты превратилась?"

Я окинула взглядом себя саму — через запылённое стекло балконной двери увидела свое отражение. Распущенные волосы, давно не видевшие краски и ножниц. Поношенный, растянутый домашний халат. Я и правда стала серой, невзрачной тенью. Тенью той девчонки, которая когда-то верила в любовь.

Только и делаю, что убираю, стираю, глажу, готовлю еду, хожу за продуктами, вожусь с ребёнком. А ведь я... я даже не помню, когда последний раз покупала себе что-то просто потому, что это красивое. Не необходимое, не по акции, а красивое. В парикмахерской последний раз была перед выпускным. Вся моя жизнь уместилась в стенах этой убогой однушки и детской поликлиники.

Я получила свой урок. Жестокий, выжигающий душу. «Учиться на ошибках» — звучало так по-школьному, пока ошибка не стала звать его папой.

Нет. Стоять на этом балконе и медленно тлеть — это не выход. Это смерть при жизни. Ксюша пошла в садик.Значит, у меня есть пять полных дней. Пять дней, чтобы перестать быть жертвой. Пять дней, чтобы самой обеспечить себя и своего ребёнка. Чтобы однажды хлопнуть дверью этой квартиры-тюрьмы и никогда не оглядываться.У нас в России шестьдесят процентов первых браков несчастливы. Значит, я не одна в этой яме. Значит, выбраться можно.Решено. Завтра же начну искать работу. Любую. Лишь бы она стала моим первым шагом из этого ада.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Утром по обычному сценарию я приготовила завтрак. Ещё с ночи вынашивала план, как мне завести разговор о том, что я выхожу на работу. Сердце колотилось — не от страха, а от злости, что мне приходится это обсуждать, как будто я прошу разрешения на свободу.

— Доброе утро, — Рома зашёл на кухню, шумно уселся за стол, даже не глянув в мою сторону.

— Как спалось? — непринуждённо начала я разговор, сжимая в кармане халата кулаки. Буду постепенно переходить к сути.

— Как обычно. Спал без задних ног. Так умаялся на работе, чтобы семью прокормить, — пробурчал он, уткнувшись в телефон.

Вот она, моя ниточка. Лови момент, Аня.

— Конечно, понимаю, как тебе тяжело, — сказала я, ставя перед ним тарелку с яичницей так, что она чуть звякнула о столешницу. — Я тут подумала... Может, мне устроиться на работу?

Рома медленно поднял на меня взгляд, пережёвывая. В его глазах читалось не удивление, а мгновенный расчёт.

— А что тут такого? — я не выдержала и, как вошедшее в привычку, начала оправдываться. — Ксюша пошла в садик. Поэтому у меня появилось свободное время. Устроюсь на работу на пятидневку. Будем говорить честно, денег нам не хватает. Да и вообще, восемьдесят процентов семей в нашей стране работают оба родителя.

Он отложил телефон, тяжело вздохнул, сделав вид, что обдумывает.

— Да я как-то не запрещаю, — развёл он руками, и по его тону было ясно, что он уже всё для себя решил. — Хочешь, иди работай. Чего дома сидеть? И мне легче будет семью тащить.

У меня ёкнуло внутри от облегчения, но оно длилось ровно секунду.

— Давай только договоримся сразу, — его голос стал твёрдым, деловым. — Твоя работа не должна мешать моему привычному графику. Ты работаешь в свободное время. Ребёнок и дом также остаются на тебе. А то я знаю вас, женщин. Пойдёшь на работу — и дом запустишь. Ужин чтоб был вовремя.

От его слов по телу поползла ледяная волна. Не благодарность, не поддержка. Сделка. Ещё и условия ставит, не мешать ему с «привычным графиком». А я-то прекрасно знала этот график: после работы — в бар с мужиками или к очередной студентке, на которую не надо тратиться, а только получать «по полной программе». Мог бы хоть ради приличия сделать вид, что предложение о работе — не лучший вариант, что он мужчина и может прокормить семью сам. Но нет. Не прошло и двух минут, как он с радостью скинул с себя часть финансовой ответственности. Вот она, наша «дикая любовь». Договор аренды с правом эксплуатации.

— Хорошо, — тихо сказала я, разворачиваясь к раковине, чтобы он не увидел дрожь в руках и презрение на лице. — Как скажешь.

Глава 3

Вернувшись после садика, я сбросила куртку на стул и принялась листать свежую газету, купленную по дороге. Полосы пестрели вакансиями, но каждая вторая требовала диплом, которого у меня не было. Я чёркала карандашом офисные предложения с чувством лёгкой досады. График работы на пятидневку мне точно не заполучить без высшего образования.

Были и другие виды работ: продавцы, кассиры в супермаркет, официантки в кафе с графиком «два через два». Но и это не подходило — Ксюшу надо забирать из садика, а Рома этого делать точно не станет, чтобы не потревожить свой «привычный график». В итоге круг сузился до «уборщиц» и «дворников». Нет, я ещё не настолько опустилась, чтобы мести улицы в двадцать с небольшим. Хотя...

Мысль о высшем образовании мелькнула и погасла, словно искра — красиво, но неосуществимо. Слишком дорого. Взгляд скользнул по газетной полосе и вдруг зацепился за строчки: «Курсы маникюра. Трудоустройство». Сердце ёкнуло — наконец-то луч надежды в этом беспросветном списке.

Пальцы сами набрали номер.

— «Стиль», добрый день! — в трубке прозвучал сахарный голос. — Чем могу помочь?

— Здравствуйте, меня зовут Анна. Я по поводу курсов из газеты... Маникюр, трудоустройство... Это актуально?

— Абсолютно! — девушка щебетала, словно сорока. — Обучаем, выдаём сертификат, помогаем с устройством. Правда, курсы платные.

В груди что-то упало и разбилось. Конечно, платные. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

— А если я вначале пройду курсы, а потом отработаю? — выдохнула я, уже почти зная ответ.

— Увы, нет, — голос на другом конце мгновенно стал сухим и казённым. — Только предоплата.

Я молча положила трубку. Ещё одна дверь захлопнулась. Ещё один тупик. «Ничего, Аня, — прошептала я себе. — Ты только начала искать. Всё ещё впереди».

Я уже собиралась выбросить газету, как заметила на первой полосе жирный заголовок: «НОЧНОЙ КЛУБ "СПЕКТР" НАБИРАЕТ ПЕРСОНАЛ». Официантки, охранники... Ночной клуб. Казалось бы, совсем не моё.

От безысходности заварила чай, размышляя, что ещё можно сделать. Может, взять кредит? Кто мне его даст? В банке попросят справку о доходах, а брать мне её негде. Просить у Ромы? Он и так еле вытягивает. Остаются родители. Папа добрый, точно согласится одолжить. Но мама... У нас с ней непростые отношения. Она сломалась, когда я осеклась со своей «любовью». Её слова до сих пор звонят в ушах: «Сама выбрала — сама и расхлёбывай». Так она меня до сих пор наказывает или пытается научить выкарабкиваться самостоятельно — я уже и сама не знаю.

Ладно, делать нечего. Попробую позвонить в клуб. Может, всё-таки есть работа и днём. За спрос не бьют.

— Добрый день. Клуб "СПЕКТР". Чем могу помочь?

— Я по поводу вакансии официантки, — выдавила я.

Девушка на том конце была немногословна и деловита:

— График в основном ночной: пятница, суббота плюс одна смена в неделю по договорённости. Зарплата — проценты с бара и кухни, чаевые ваши. Если интересно, приходите сегодня в три на собеседование. Адрес скину. Извините, занята.

В трубке загудели гудки. Я даже опомниться не успела. Ночные смены... Не идеально. Но смс с адресом уже пришло. Что ж, хоть на пару месяцев... Заработаю на курсы — и сбегу. Потом с курсов — на высшее образование. Осталось лишь уговорить родителей посидеть с Ксюшей в выходные. Кажется, другого выхода у меня просто нет.

Точность — вежливость королей, и я, хоть и не королева, всегда старалась быть пунктуальной. Ровно в три я уже стояла перед массивными дверьми клуба «СПЕКТР», чувствуя себя букашкой на пороге чужого, слишком глянцевого мира. Днём заведение напоминало уснувшего хищника — грозного, но безмолвного. Никакой охраны, лишь моё отражение в затемнённом стекле: испуганные глаза, простая куртка, давно не крашеные волосы, собранные в хвост.

Пришлось сдаться и набрать номер из смс.

— «Спектр», слушаю вас, — тот самый знакомый голос, что и утром.

— Добрый день, я Анна... на собеседование, — голос прозвучал тише, чем хотелось. — Я у центрального входа.

— Вижу вас на камере, — без эмоций констатировала она. — Слева арка, там разгрузка. Видите?

— Да, — выдохнула я, сжимая телефон.

— Заходите туда. Прямо, никуда не сворачивая. Справа дверь с вывеской «Персонал». Я вас жду у барной стойки.

Арка действительно вела в другой мир — мир закулисья, где пахло моющими средствами и свежими овощами. Грузчики, громко перекликаясь, перетаскивали ящики с бутылками, звонко бренчавшими при каждом неосторожном движении. Я пробралась мимо, стараясь быть незаметной, и толкнула входную дверь с потёртой табличкой.

И обомлела.

Я ожидала увидеть закопчённую кухню с засаленными стенами. Вместо этого передо мной открылось стерильно-белое, просторное царство из нержавеющей стали и гранита. Бесконечные столешницы сверкали, как хирургические инструменты, массивные холодильники гудели ровным, деловым гулом. Ни пылинки, ни намёка на беспорядок. Даже воздух здесь был другим — чистым, прохладным, пахнущим озоном и свежестью. Это был не цех для готовки, а лаборатория, где каждое движение было выверено, а чистота возведена в культ.

Следующая дверь вывела меня из этого царства порядка прямиком в храм роскоши.

Я замерла на пороге, ослеплённая. Днём, без неонового безумия и толп, «Спектр» был пугающе прекрасен. Гладкий, как зеркало, мраморный пол отражал приглушённый свет софитов. Дорогие кожаные диваны и столики из тёмного дерева стояли в идеальном, почти музейном порядке. Массивная барная стойка из полированного тёмного дерева и хрома сияла, словно только что сошла со страниц журнала. Тишина стояла гулкая, торжественная, нарушаемая лишь ровным гулом кондиционера. Это место дышало холодными, большими деньгами, и каждый его сантиметр напоминал мне, насколько я здесь чужая.

У стойки, как и обещали, стояла она. Девушка в идеально сидящем строгом костюме, с безупречной укладкой и таким же безупречным, отстранённым выражением лица. Она изучала бумаги, и её маникюр с бежевым лаком выглядел так, будто его только что сделали.

Я сделала неуверенный шаг вперёд, и скрип моих подошв по идеальному полу прозвучал как выстрел.

— Простите, — мой голос сорвался на шёпот, словно в библиотеке. — Я... на собеседование.

Девушка за стойкой подняла голову. В этот момент я ощутила широкую пропасть между нами.

Она была воплощение холодной, отточенной гламурности. Идеальные волосы уложено в каре. Макияж, подчёркивающие черты, но не кричащий о себе - только лёгкий шиммер на веках и идеальная стрелка.

Шелковая блузка кремового цвета, ни единой складочки. Тонкая золотая цепочка на шее и такие же серьги-гвоздики. Ее маникюр был безупречным: неброский телесный лак, ни одной сколотой чешуйки. Она пахла дорогим цветочно-древесным парфюмом.

Я же была её полной противоположностью. Выцветшие джинсы, простенькая кофта, которая от частых стирок стала немного пушистой. Мои волосы давно не видели хорошей краски, были собраны в простой хвост, чтобы не мешались. На лице – ни капли макияжа, только усталость под глазами и легкое смущение на щеках. Мои руки, привыкшие к стирке и уборке, слегка шершавой кожей нервно теребили ручку моей дешёвой сумки из искусственной кожи.

Ее профессиональный, сканирующий взгляд скользнул по мне, фиксируя каждую деталь моего не подходящего вида.

— Анна? — произнесла она, сделав несколько шагов в мою сторону. Голос был ровным, вежливым и абсолютно безразличным, словно финал собеседования уже предрешён, и я его заведомо провалила. — Меня зовут Екатерина Сергеевна. Я администратор данного заведения. «Спектр» — клуб элитный, и требования к персоналу у нас соответствующие. Я так понимаю, вы пришли на собеседование на вакансию официантки?

— Да, — неуверенно произнесла я.

— У вас есть опыт работы в подобных заведениях?

— Нет, — еле выдохнула я, чувствуя, как горит лицо.

— Ваше последнее место работы?

— Я... после школы сразу ушла в декрет, поэтому опыта у меня нет, но я очень быстро учусь! — попыталась я вставить хоть что-то в своё оправдание.

Екатерина Сергеевна ещё раз медленно осмотрела меня с ног до головы, и её безразличный взгляд сказал всё за неё.

— Мне очень жаль, но вы нам не подходите.

Я знала это с самого начала. Я была серой мышкой в этом храме роскоши, и это было очевидно.

— У вас случайно нет вакансий в дневную смену? — уже почти машинально спросила я, чувствуя, как последняя надежда тает.

Администратор начала заученный текст вежливого отказа. Я уже почти не слушала, понимая, что этой работы мне не видать. Мой взгляд упал на идеально отполированную поверхность барной стойки, в которой, как в зеркале, отражался второй ярус.

Там, у перил, стояла парочка. Высокий, коротко стриженный парень в джинсах и простой белой футболке, которая подчёркивала его накаченое телосложение. Милая беловолосая девушка целовала его шею, что-то шепча на ухо. Со стороны это выглядело как идиллическая сцена из чужой, счастливой жизни — та самая любовь, о которой я когда-то читала в романах.

Парень нежно положил руку на талию девушке, и они двинулись к лестнице. И в этот момент его взгляд в отражении встретился с моим.

Он замер на месте, словно вкопанный. Его лицо расслабленное и улыбчивое, исказилось гримасой абсолютного, всепоглощающего шока. Он резко отстранился от девушки, его рука бессильно опустилась.

Я испуганно отвела глаза, уставившись в пол, делая вид, что внимательно слушаю Екатерину Сергеевну. Сердце бешено колотилось в груди. Я слышала быстрые, решительные шаги, приближающиеся по мраморному полу.

— Катя, что тут происходит? — раздался новый, низкий и теперь натянутый, как струна, голос.

Я рискнула поднять глаза. Он стоял прямо передо мной, полностью игнорируя администратора и свою спутницу. Его пронзительный взгляд, полный какого-то немого ужаса и невероятной надежды, впился в меня.

— Кто вы? — выдохнул он, и в его голосе звучала не вежливость, а какая-то животная потребность узнать ответ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4

Вадим.

Я сидел в кабинете, вглядываясь в отчёт о доходах. Неплохие цифры за месяц. Решение купить ночной клуб определённо сыграло мне на руку. Надо было давно закрыть эти никчёмные магазины одежды и уйти в более прибыльную отрасль. Внезапный стук в дверь отвлёк от дел.

— Привет, котик. Не отвлекаю?

В дверях стояла Света. Длинные ноги, короткая юбка, высокий каблук. Обтягивающая кофта была надета на голое тело, открывая округлость груди и очертания сосков. На лице — лишь лёгкий макияж.

— Зачем пришла? — грубо спросил я, не отрывая глаз от документов. — Я тебя разве звал?

Она вошла, повернула ключ в замке и демонстративно бросила его на полку. Подошла вплотную, взяла мою руку и прижала её к себе между ног.

— Нет, не звал, — прощебетала она игриво. — Но ты два дня не звонил. Решила, что могу пригодиться.

— Был занят. Дела.

Место Светы в моей жизни находилось где-то между домашней зверушкой и содержанкой, но уж точно не любовницей. Я звоню — она является. Всё. Между нами не было ничего, кроме жёсткого секса. Она мастерски делала минет — с этого обычно и начинался наш акт, чтобы хоть как-то меня завести. Потом я просто использовал её для своего удовольствия. Я поднялся из-за стола, нависая над ней.

— На колени, — бросил я приказным тоном.

Усмехнувшись, она медленно опустилась передо мной. Расстегнула ремень, затем ширинку, высвободила мой член. Кончик её языка медленно провёл по нему, прежде чем она взяла его в рот целиком. Из моей груди вырвался стон. Сука. Как же она это делает. Пожалуй, только ради этого я и терпел её рядом. Я вцепился ей в волосы и двинулся навстречу, чувствуя, как она подаётся глубже, и начал задавать ритм, становясь всё жёстче. Она жадно глотала, не отводя с меня взгляда. Достал презерватив из верхнего ящика, одним движением натянул. Она тем временем стянула с себя трусики, ожидая следующего приказа.

— Развернись и обопрись о стол.

Я обычно трахал её сзади. Так было проще не видеть лица. В такие моменты перед глазами всегда вставала она — другая. Та, о ком остались лишь воспоминания. Илона…

Я резко вошёл в Свету. Она застонала от наслаждения. Схватил её за волосы — она выгнулась ещё сильнее, предоставляя себя полностью в моё распоряжение. Я знал, что ей нравится моя жёсткость, и она позволяла мне всё. Я шлёпнул её пару раз по заднице — наказание за самовольный визит. Сама навязалась — вот и получай. Я не останавливался, пока она не рухнула на стол, содрогаясь в конвульсиях и крича от оргазма.

— Молодец, — хрипло похвалил я, шлёпая её по мягкому месту. — Удовлетворила, как всегда. Но если явишься без зова ещё раз — выпорю ремнём.

Достал из партмоне несколько купюр и швырнул на стол.

— Возьми. Купи себе что-нибудь. А теперь уходи. У меня работа.

Света подошла сзади, обняла и принялась целовать шею. Знала, змея, что это мой слабый нерв. От этого простого жеста у меня перехватывало дыхание, и я был готов на всё. Так всегда делала Илона.

— Котик, не сердись. Я просто соскучилась. Ты не приезжал. Мне скучно. Совсем меня забыл.

— Я буду приезжать, когда захочу, — отрезал я, давая понять, кто здесь главный. — Не приезжал — значит, были дела.

— Когда мы увидимся снова?

Я поднял на неё взгляд. Она-то тут ни при чём, просто у меня скверный характер.

— Завтра в клубе встреча с друзьями. У них будут девушки. Можешь прийти. Составишь компанию.

Света обрадовалась — это я понял по её поцелуям.

— Хорошо, дорогой. До завтра. Надену то самое кружевное бельё… чтобы тебе было что срывать.

Она подбежала к двери и кокетливо спросила:

— Может, я всё-таки заслужила, чтобы ты меня проводил?

Я поднялся и направился к выходу. Ладно, так уж и быть. Сегодня она хорошо поработала. Света возилась с замком, который сама же и заперла.

— Вадим, мне нужно в уборную. Подожди, пожалуйста?

— Жду у лестницы, — бросил я уже из корридора.

Я стоял, оперевшись о перила, и ждал девушку, которая меня совершенно не интересовала. Все мысли были лишь об Илоне. Вернее, о призраке прошлой любви, что навсегда поселился в памяти.

Тогда мы были студентами, и это были лучшие годы жизни. Правда, учились в разных институтах. Илона из богатой семьи, избалованная отцом, который не отказывал ей ни в чём. Новый айфон, «Бентли» с личным водителем и обеды не в столовке, а в дорогих ресторанах говорили сами за себя. Она училась на менеджера — для галочки, чтобы потом войти в дело отца.

Но судьба-злодейка распорядилась иначе и в это время на её пути встретился я.

Моя семья — самая обычная, среднестатистическая. Жили не бедно, но и без роскоши. Мать работала педиатром, отца мы потеряли, когда мне было пять. После этого мама так и не вышла замуж — её сердце навсегда осталось с ним. Ещё есть старшая сестра Вика. Она была нашей семейной гордостью: золотая медалистка, поступила на бюджет в мединститут, стала врачом-гинекологом. Окончила его с отличием. Сначала работала в обычной больнице, позже открыла свою клинику — и тут есть моя заслуга. Теперь у неё безупречная репутация.

А кто же был я? Обычный дворовый мальчишка. Постоянно пропадал с друзьями, вечно влипал в какие-то истории. Дома меня за это не ругали — мама лишь вздыхала, что я весь в отца. Признаться, школу я закончил неплохо, но лишь благодаря Вике. Поступил на финансы — мама настояла, надеялась, что высшее образование сделает из меня человека. За что ей спасибо — в жизни пригодилось. Именно в тот период я и встретил её. Мою жизнь. Мою любовь. Мою капризную девочку с запросами, которые мне было не потянуть.

Чтобы маме было легче оплачивать мою учёбу, я подрабатывал в охране. Устроился в агентство, и меня бросали на подмену куда придётся. Как-то на выходных меня закинули на смену в загородный клуб. Там собирались устроить уик-энд местные мажоры. Ехать мне, честно говоря, не хотелось — наслушался рассказов о том, как богатые детки самоутверждаются, заставляя прислуживать себе. Но выбора не было. Работа есть работа. Радовало лишь одно — платили за такие выезды куда щедрее обычного.

Рано утром в субботу нас привезли на объект. По дороге куратор в двух словах объяснил задачу: в клубе есть своя охрана, а мы — скорее, группа поддержки на всякий случай. К полудню, мол, начнут подтягиваться гости. Сначала будут бултыхаться в бассейне, а к вечеру приедет какой-то раскрученный диджей — тогда и начнётся настоящий ад.

Переступив порог клуба, я наконец понял, что такое настоящая роскошь. Длинная кипарисовая аллея вела к главному зданию — белоснежному поместью в колониальном стиле. Вокруг расстилались идеально подстриженные газоны, словно зелёный бархат. У бескрайнего бирюзового бассейна с водопадами официанты в белых кителях бесшумно скользили между шезлонгами, разнося коктейли в хрустальных бокалах. Видимо, первые гости уже прибыли. Воздух здесь был густым и сладким — пахло деньгами, дорогим парфюмом и свободой. Неподалёку от бассейна стоял коттедж. Нам, конечно же, вход туда был воспрещён — по всему было видно, что это VIP-зона для особо важных персон.

Всё пошло по плану. К полудню действительно наехала остальная толпа. Веселье началось. Большинство кучковалось у бассейна, но некоторые разбрелись по полям для гольфа и теннисным кортам. Все наперебой хвастались новыми приобретениями — гаджетами, часами, ключами от машин. В целом, до вечера всё было относительно спокойно.

Но к вечеру основная масса переместилась на танцевальную площадку. По периметру стояли столы, в углу красовалась барная стойка, а рядом — ломившийся от яств фуршетный стол. Диджей выкручивал звук на полную, толпа пьянела, танцевала и отрывалась по полной.

Мой взгляд выхватил в толпе сцену: парень грубо тащил за руку кричащую девушку в тёмный угол за танцполом. Её вопли тонули в рёве музыки. Я рванул на помощь.

— Стас, отпусти! — вырывалась она.

— Думаешь, я буду молча смотреть, как ты со всеми флиртуешь? — злобно рычал он, прижимая её к стене. — Я всё для тебя готов отдать, а ты даже не смотришь в мою сторону!

Он повалил её на землю, срывая с себя футболку.

— Думаешь, это сделает тебя круче? — раздался мой голос у него за спиной. — Девушка сказала — отпусти.

Парень по имени Стас обернулся. Его взгляд был мутным от алкоголя и злости.

— Ты что тут делаешь, придурок? — он хрипло рассмеялся. — Свали, пока цел.

— Я сказал — отпусти её, — я не отступал, сжимая кулаки.

— Ну сам напросился! — он рывком бросился на меня.

Я отпрыгнул влево, и он, промахнувшись, тяжело рухнул на пол. Видимо, выпитое дало о себе знать.

— Ты у меня поплатишься за это! — просипел он, поднимаясь.

Не сказав больше ни слова, он скрылся в толпе. Я обернулся к девушке, ожидая увидеть слёзы или шок.

— С вами всё в порядке? Вы не пострадали?

Ответ поверг меня в ступор. Она смеялась, прикрывая лицо руками.

— Вам плохо? — недоуменно спросил я.

— Вовсе нет! — она опустила руки, и на её лице играла улыбка. — Ты и правда придурок.

— Я не понимаю.

— Это была игра, — она поднялась, отряхивая платье. — Ролевая. Мы так заводим друг друга. Трахаться здесь собирались. Теперь понял?

У меня отвисла челюсть. Мажоры совсем едут крышей. Теперь я ещё и виноват, что помешал их больным фантазиям.

— Прошу прощения, что вмешался, — пробормотал я, разворачиваясь. — Со стороны это выглядело как насилие.

Я уже хотел уйти, как к нам устремилась толпа во главе с охраной и Стасом.

— Вот он! Напал на нас! — завопил тот, сразу перевирая суть.

— Всё было не так! — попытался я объяснить. — Я не так всё понял!

И тут случилось неожиданное. Девушка вышла вперёд и чётко, громко, чтобы слышали все, заявила:

— Стас, хватит врать. Ты действительно пытался надо мной надругаться. Если бы не он, всё могло кончиться плохо. Я готова замять это дело только если мы все сделаем вид, что ничего не было. Иначе подниму записи с камер — и твоим папиным связям тебя не спасти.

Стас побагровел от бешенства, его взгляд перебегал с неё на меня.

— Так и было? — сурово спросил старший охраны.

— Не совсем. Но я не буду это комментировать, — проскрежетал зубами Стас.

— Значит, инцидент исчерпан? — девушка говорила с лёгкой, побеждающей усмешкой.

Толпа стала расходиться. Я направился к своему посту, как вдруг услышал за спиной быстрые шаги на каблуках.

— Эй, постой! Не уходи так быстро!

Я обернулся. Ко мне бежала та самая девушка.

— Вам что-то нужно? — я старался говорить сдержанно, не зная, чего ждать от этой компании.

— Не злись. Я хотела сказать спасибо.

— За что? Я же испортил ваш... вечер.

— Я вот подумала... а вдруг это была бы не игра? Ты не испугался и помог. Спасибо.

— Не за что. Я рад, что помог.

— Меня, кстати, Илона зовут. — Она встала на цыпочки и легонько поцеловала меня в щёку. — Это в знак благодарности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5

Я не заметил, как пролетела половина ночи. Мы с Илоной сидели на террасе под звёздным небом, и она рассказывала о себе. Папина дочка, привыкшая получать всё и сразу. Но мне почудилось, что за этой маской скрывается не просто избалованность, а что-то большее, что она сама не хочет признавать.

Она небрежно откинула прядь волос, и в лунном свете обнажилась её утончённая шея. Я, словно вампир, заворожённо следил за пульсацией вены у неё на шее. Её шея сводила меня с ума — мне страстно хотелось прикоснуться к ней губами, ощутить её вкус. От алкоголя она стала раскованнее, и это безумно заводило. Всё во мне рвалось к ней.

— Скажи, я тебе нравлюсь? — внезапно спросила она, глядя прямо в глаза.

Сдерживаться становилось невыносимо. Любой мужчина на моём месте сгорал бы от желания. Молодая, ослепительная девушка, от которой пахло дорогим, пьянящим парфюмом и которая всем видом показывала свою доступность.

Внезапно Илона запрыгнула на меня, обвив ногами.

— Поцелуй меня, — прошептала она умоляюще.

— Нет, — я упёрся, как последний идиот. — Ты пьяна. Утром ты будешь жалеть.

— Ты лишил меня сегодня удовольствия, — заявила она, прижимаясь ко мне. — Теперь ты мне его компенсируешь. Сексом. Готов?

— Нет, — продолжал я стоять на своём, хотя каждая клетка тела рвалась к ней. — Я не уверен, что завтра ты не выставишь меня виноватым, как того Стаса.

Она рассмеялась, ловко вытащила телефон из моего кармана, намеренно задев рукой моё возбуждение.

— Включи видеозапись. Направь на меня, — приказала она.

Я, будто загипнотизированный, подчинился.

— Меня зовут Илона, — чётко проговорила она в камеру, — нахожусь в трезвом уме и твёрдой памяти. Я добровольно прошу Вадима переспать со мной. Никаких претензий к нему предъявлять не буду.

Отбросив телефон, она впилась в мои губы страстным поцелуем. Даже отчётливый запах алкоголя не мог заглушить вкус её губ — сладкий, как малина. Я сдался. Ответил ей с той же дикой страстью, впиваясь в неё пальцами так, что она тихо застонала.

— Не здесь, — прошептала она мне на ухо. — Идём ко мне.

Мы провели бурную, сладкую, безумную ночь. Именно тогда я понял навсегда: она — не случайная встреча. Это моя судьба. То самое чувство, о котором пишут в книгах — любовь. Я влюбился как мальчишка за одну ночь. Мне её было мало, я не мог насытиться, не мог остановиться. Я не мог дышать без её прикосновений. Может, она ведьма, и она меня околдовала? Пусть так. Лишь бы она была рядом.

Но наша сказка закончилась утром. Вернее, уже днём, когда я проспал свою службу. Она, холодно глядя на меня, швырнула мою одежду на кровать:

— Спасибо, ночь была удивительной. Но это всё. Больше мы не увидимся.

Я застыл, не в силах понять. Она прочла моё недоумение по лицу.

— А что ты хотел? Покувыркались и разошлись. Ты кто, и кто я? Мы из разных миров. Не строй иллюзий.

Она буквально выставила меня за дверь, не дав сказать ни слова. Вернувшись на пост, я снова и снова прокручивал в голове моменты той ночи. Слава богу, моего отсутствия никто не заметил. Проходя мимо, она поймала мой взгляд и подмигнула — мол, наш секрет. Но я уже поклялся себе, когда уходил от неё: я сделаю всё, чтобы она была не просто со мной. Чтобы она полюбила меня так же безумно, как я её.

Уже к вечеру я знал о ней всё. Её отец — богатый чиновник, владелец строительной компании с безупречной репутацией. Матери не было, и он баловал дочь как мог. Я нашёл её соцсети (сделал это за пять минут) и узнал институт. В моей голове уже складывался план. План того, как я завоюю её. Навсегда.

Мои мысли прервала Света, бегущая ко мне. Я стоял на втором этаже клуба, опёршись спиной о перила. Она подбежала, обняла и прошептала на ухо:

— Моё бельё стало совсем мокрым после тебя... поэтому я его сняла.

Я автоматически положил руку на её талию.

— Идём, провожу тебя.

Мы направились к лестнице, но мои мысли всё ещё были там, в прошлом, с ней. Я перевёл взгляд на администратора. Рядом с Катей стояла какая-то девушка — видимо, на собеседовании. И сквозь отражение в полированной стойки я увидел её черты. Сердце ёкнуло. Что за чёрт? Я видел её наяву. Это была Илона.

Резко убрав руку со спины Светы, я ринулся вниз.

— Катя, что здесь происходит? — прорычал я, сходя с лестницы.

Я боялся, что видение исчезнет. Я подошёл вплотную. Девушка стояла, опустив глаза. Это была она. Моя Илона. Но когда она подняла на меня взгляд, я увидел разницу. Более юное, наивное лицо. Взгляд — мягкий, испуганный, лишённый привычной для Илоны дерзкой уверенности. Точная копия, но не она.

— Кто вы? — спросил я с ещё большим нетерпением, потому что теперь я должен был о ней всё узнать.

— Вадим Олегович... — Катя попыталась объяснить, но я резко поднял руку, давая понять — сейчас её очередь молчать. Мой вопрос был не к ней.

— Меня зовут Анна, — её голос был прекрасен. Бархатный, звонкий. Я тут же растворился в нём — он был один в один, как у неё. — Я пришла устраиваться на работу официанткой, — она робко перевела взгляд на администратора, — но, кажется, не подхожу.

— Екатерина Сергеевна, в двух словах — почему Анна не прошла собеседование? — не отрывая от новой гостьи испепеляющего взгляда, обратился я к администратору.

— Вадим Олегович, у девушки совершенно нет опыта в сфере обслуживания. Сомневаюсь, что есть медицинская книжка. И, конечно, она... не соответствует нашему формату по внешнему виду. Это видно невооружённым глазом.

Я окинул Анну оценивающим взглядом. Выцветшие джинсы, простенькая кофта, похожая на пушистый комок. Ни капли макияжа, руки, давно не видевшие мастера. Но в этой простоте была своя, природная красота. Её безупречная кожа без тонны кремов светилась румянцем смущения, что делало её ещё милее.

Я почувствовал на себе взгляд. Света. Её глаза были ледяными. В них читалась готовая вспыхнуть ярость. Она уже готова была наброситься на эту девушку лишь за то, что та привлекла моё внимание.

— Света, ты свободна. Можешь идти, — отрезал я.

Ей, понятное дело, это не понравилось. Но перечить она не посмела. Лишь бросила на Анну уничтожающий взгляд, в котором читалось всё: от ревности до предупреждения. Затем громко чмокнула меня в щёку, демонстративно, чтобы обозначить свои «права». Развернулась и ушла, громко стуча каблуками.

Анна стояла, будто вкопанная, боясь пошевелиться.

— Мне, наверное, тоже стоит идти, — тихо и неуверенно проговорила она, — извините за беспокойство.

— Анна, эта работа вам точно нужна, — почему-то резко вырвалось у меня. Я сам не понял, почему забеспокоился при мысли, что она уйдёт, но мне нужно было её остановить.

— Очень нужна, но... я вам явно не подхожу. Это очевидно.

— А я так не считаю. Здесь решаю я, — отрезал я, чувствуя, как во мне просыпается азарт охотника. — Вот что мы сделаем. Нам срочно нужен официант. Завтра вам позвонит моя помощница и поможет подготовиться. Во-первых, пройдёте медкомиссию. Во-вторых, отправитесь за покупками и в салон. Договорились?

— Я не уверена... Сколько это будет стоить? — её голос дрогнул.

— Разберёмся за счёт заведения. Я уверен, вам нужна работа, и я готов помочь. Вы согласны?

— Хорошо, — тихо согласилась она.

После этих слов Аня, не поднимая глаз, поспешила покинуть заведение. Я повернулся к администратору.

— Завтра пришлёшь к ней Ольгу. Пусть подготовит её к вечерней смене. И поставь Ольгу её наставником.

— Хорошо, Вадим Олегович. Всё будет сделано.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Анна.

Выйдя из клуба, я наконец смогла вдохнуть полной грудью. Коктейль из страха, стыда и дикого возбуждения будоражил кровь. Что это было? Вадим Олегович… Его взгляд, полный любопытства и какой-то животной жажды. Он смотрел на меня, как лев на добычу. О таком я читала только в своих любовных романах.

Я шла домой, пытаясь осмыслить случившееся. Сама не понимала, как дала согласие. Всё было как в тумане. Почему он решил дать мне шанс? Что во мне такого увидел? А та девушка, Света… Я ей явно не понравилась. А кому понравится, когда твой мужчина так смотрит на другую? Мне даже стало смешно от этой мысли. Вот умора: у самой муж на стороне гуляет, а я переживаю из-за взгляда чужого парня. Ладно, все эти вопросы подождут. Сейчас главное — родители. Они должны помочь с Ксюшей. А вечером будет разговор с «благоверным».

Родители выслушали мой выбор спокойно. Даже мама, к моему удивлению, поддержала.

— Тебе давно пора выбираться из этого ада, Аня. Ты на правильном пути, — она положила руки мне на плечи, и от этого старого, почти забытого жеста стало так тепло.

— Конечно, мы посидим с Ксюшей. Не переживай. Она же наша внучка, — одобрительно кивнул папа.

К вечеру, как всегда, был готов ужин. Я ждала возвращения мужа с его «гулянок». Ксюша беззаботно играла в комнате, а у меня сердце сжималось от тревоги перед разговором. Как по расписанию, без пяти девять его величество явилось домой. Ни поцелуя, ни цветочка — сразу на кухню, к еде. Подав ему тарелку, я решилась:

— Я нашла работу.

— Ну и кем ты у нас планируешь работать? — пробурчал он, не отрываясь от тарелки.

— В клубе. Официанткой.

Рома застыл с ложкой на полпути ко рту.

— Что, жопой перед мужиками крутить будешь? — бросил он, смотря на меня исподлобья.

— Я иду туда работать, а не гулять.

— Другой работы не нашла?

— График подходящий. Как ты и велел — не помешает твоему «привычному распорядку», — язвительно парировала я. — По пятницам и субботам ночью ты теперь свободен как ветер. Можешь даже не отчитываться, что пропадал на «работе».

Возможно, я перегнула палку. Но Рома не нашёлся что ответить. Сама не понимала, откуда во мне взялась такая дерзость. Но, видимо, сегодняшний день перевернул во мне всё с ног на голову.

Глава 6

Не успела я закрыть за Ромой дверь, как зазвонил мобильный.

— Алло?

— Привет. Это Анна? Меня зовут Ольга. Я от Вадима Олеговича. У нас сегодня много дел. Ты готова?

Я растерялась. Не думала, что звонок раздастся так скоро.

— Мне нужно сначала дочку в садик отвести...

— Прекрасно. Успеешь к девяти подъехать к медцентру? Нужно пройти осмотр для санитарной книжки.

Я мысленно прикинула время.

— Да, конечно, буду.

— Не забудь паспорт. До встречи.

Ровно в девять я стояла у входа в клинику. Набрала номер Ольги. Прямо за моей спиной раздался звонок. Обернувшись, я увидела молодую красивую девушку лет двадцати пяти. Светлые волнистые волосы, уложенные с явным мастерством. Лёгкий макияж подчёркивал выразительные черты лица. Одежда — не кричаще дорогая, но явно не из масс-маркета. Меня пронзила мысль: я чужак в этом мире денег и блеска.

— Привет. Я Оля. Ты, наверное, Анна?

Я кивнула. Девушка с лёгкостью завела беседу, словно мы были старыми знакомыми.

— План на день: сначала — быстрая медкомиссия. Потом — салон, тебя приведут в порядок. Затем — магазин, подберём тебе одежду. И в конце — фото на бейдж и забираем готовую книжку.

— Разве анализы так быстро готовятся? — неуверенно спросила я.

— За деньги можно и быстро, — улыбнулась Ольга. — В общем, дел много. Потом я тебя отпущу, чтобы ты отдохнула перед сменой — вечером придётся много бегать. Ну, побежали, времени в обрез!

В регистратуре Ольга протянула мой паспорт и, пока его оформляли, выложила на стойку солидную пачку купюр.

— Сейчас пройдём всех врачей, а фото принесём, когда всё будет готово.

Я двинулась по кабинетам. Не знаю, то ли потому, что клиника элитная, то ли сумма подействовала на персонал, но меня пропускали везде без очереди. Я везде была первой. Вспомнилось, как я с Ксюшей проходила врачей в детской поликлинике — очереди, утомительное ожидание... А здесь — всё быстро и чётко.

С медкомиссией управились мгновенно. Дальше — спа-салон.

— Ты когда-нибудь была в салоне с полным абонементом? — спросила Оля без намёка на презрение, скорее с любопытством.

— Если честно, нет, — я опустила глаза. — По мне, наверное, и так видно.

— Не смущайся. В этом нет ничего такого. Я, если честно, тоже нет. Но благодаря тебе сегодня и я впервые попробую все эти процедуры.

— Почему? — осторожно спросила я. Мне и самой было жутко интересно, почему Вадим решил мне помочь — и не просто помочь, а оплатить всю эту роскошь. Меня это даже немного насторожило.

— Что «почему»? — переспросила собеседница.

— Вадим Олегович всегда так помогает с работой?

— Не знаю, — пожала плечами Ольга. — Со мной он точно так не поступал. Мне поручила это Екатерина Сергеевна. А в награду разрешили пройти все процедуры вместе с тобой.

Дверь в спа-салон бесшумно растворилась, и нас окутало облако тёплого, влажного воздуха, пахнущего ароматами экзотических цветов, морской солью и чем-то неуловимо дорогим. Здесь было настолько тихо, что звенело в ушах, после уличного шума и гомона поликлиники.

Всё вокруг было выдержано в спокойных, природных тонов: цвета песка, слоновой кости, приглушённого зелёного. Мягкий, приглушённый свет исходил откуда-то свыше, отражаясь в гладкой поверхности бамбукового пола и чёрного гранита. Звучала едва слышная, медитативная музыка с переливами арфы и пением птиц.

Мне стало жутко неловко в своих выцветших джинсах. Я чувствовала себя грибком, занесённым в стерильную лабораторию.

Нас встретила девушка с безупречной улыбкой и в белоснежном халате. Ольга что-то ей сказала, и нас провели по длинному коридору в отдельный кабинет для процедур.

Первым делом — обёртывание. Мне предложили снять одежду и лечь на кушетку, покрытую мягкой плёнкой. Было дико стеснительно. Девушка-косметолог, боже, её руки были такими нежными и тёплыми, нанесла на моё тело тёплую, пахнущую мёдом и травами массу. Потом она быстрыми, точными движениями обернула меня в плёнку и укрыла тёплым одеялом. Я лежала, закутанная, как кокон, и слушала, как стучит моё сердце. По телу разливалось приятное, согревающее тепло. Кожа слегка пощипывала. Я закрыла глаза. Такого ощущения расслабления и странной беспомощности я не испытывала никогда в жизни.

Потом был массаж. Это было что-то нереальное. Крепкие, но плавные руки массажистки разминали каждый зажатый мускул на моей спине — мускулы, привыкшие таскать тяжёлые сумки и ребёнка на руках. Сначала было больно — непривычно и больно. Я вжималась в стол, стараясь не вскрикнуть. Но потом боль сменилась чувством глубокого, почти болезненного облегчения. Казалось, из меня буквально выжимали усталости, стресса и серых будней. В горле встал комок — мне захотелось плакать от этой незнакомой нежности.

Затем — уход за лицом. На моё лицо наносили какие-то прохладные, желеобразные маски, пахнущие огурцом и зелёным чаем. По лицу водили каким-то прибором, который приятно вибрировал. Я лежала с ватными дисками на глазах и не могла думать ни о чём. Мысли утекали, как вода. Оставалось только ощущение собственной кожи, которая постепенно становилась натянутой, гладкой и невероятно чистой.

В перерывах между процедурами нам подавали травяной чай в прозрачных фарфоровых чашках и маленькие пирожные такие красивые, что их было жалко есть. Мы молча пили чай, наслаждаясь непривычным чувством расслабления.

— Вот это я понимаю — перезагрузка, — нарушила тишину Ольга, с наслаждением потягиваясь. — Теперь я твёрдо решила: буду баловать себя так хотя бы раз в полгода. Имею же право. Дорого, конечно, но ничего — не зря же я работаю.

— Оля... меня точно готовят в официантки? — не удержалась я, всё ещё не веря в происходящее.

Девушка рассмеялась — не злорадно, а по-доброму, по-дружески.

— Не переживай. Точно в официантки. Знаешь, я даже могу понять, почему Вадим Олегович сделал для тебя такой жест.

Любопытство во мне пересилило осторожность.

— Ну и почему же мне так повезло?

— Вообще-то, мне не положено об этом распространяться, — Ольга вдруг помрачнела. — Да и я не уверена, что это правда...

— О чём ты? — не поняла я.

— Говорят, Вадим Олегович не всегда был богачом. Он из простой семьи. Чтобы заработать денег и выбиться в люди, он... дрался. На подпольных боях. Без правил. Где богатые платят за зрелища. Это, конечно, легенда, которая у нас в клубе ходит... Но мне кажется, он просто увидел в тебе... себя самого тогдашнего. И решил помочь.

Я больше ничего не спрашивала. Всё встало на свои места. Он просто помог — потому что понимает, что такое нужда. Значит, он благородный человек. А я-то уже успела нафантазировать себе всякого... что я могла ему понравиться. Смешно. Где я — и где та девушка, что была с ним тогда? Мы с ней — с разных планет.

Мы вышли из салона через три часа. Кожа дышала и пахла дорогим кремом. Тело было лёгким, ватным и абсолютно послушным. В голове — приятная пустота. Я посмотрела на своё отражение в зеркале лифта — щеки порозовели, глаза сияли, а волосы... с ними только предстояло что-то сделать.

В этом новом теле и с этой новой кожей я уже не чувствовала себя такой уж чужой в мире Ольги и Вадима Олеговича. И это было самой опасной переменой из всех.

Меня усадили в просторное кресло. Справа мастер маникюра бережно взяла мою руку, а слева парикмахер уже деликатно перебирал пряди моих волос. Я никогда не думала, что можно делать два дела одновременно, но здесь, оказывается, ценилась каждая минута.

Процесс был похож на таинство. Вместо грубых пилок — лёгкие, щекочущие прикосновения щёточки для кутикулы. Вместо резкого запаха ацетона — нежный аромат лаванды от масла для рук. Пока одна рука погружалась в тёплую ванночку, другая уже была на стадии идеального покрытия — не яркого, а изысканного телесного оттенка с матовым финишем.

С волосами творилась магия. Мастер не рубил мою длину, а лишь виртуозно поработал ножницами, убрав сеченые кончики и придав форме лёгкость и объём. Он не менял цвет, а лишь подчеркнул его естественные глубинные оттенки с помощью тонирующего бальзама, чтобы волосы сияли здоровьем. Укладка была лёгкой, почти невесомой — просто идеально высушенные и уложенные крупными мягкими волнами волосы, падающие на плечи.

Когда всё завершилось, мне предложили взглянуть в зеркало. И я замерла.

Из зеркала на меня смотрела не я. А незнакомка невиданной, утончённой красоты. Это было моё лицо, но... очищенное, сияющее. Мои волосы, но... послушные и сияющие, как шёлк. Мои глаза, но... подчёркнутые идеальной формой бровей, казались больше и выразительнее. Даже линия губ, подкрашенная лёгким блеском, казалась более чёткой и соблазнительной.

Этот образ был идеален своей кажущейся простотой. Ничего лишнего, ничего кричащего. Только ухоженность, чистота и та самая женственность, о которой я, казалось, забыла, пока носила растянутые халаты и закалывала волосы в пучок, чтобы не мешались.

Я не могла отвести взгляд. Это была всё ещё я — но лучшая версия себя. Та, о существовании которой я давно забыла.

Предпоследним пунктом в нашем списке стал бутик. Могу сказать, что это не имело ничего общего с моими походами на рынок или в дешёвые магазины с табличкой «Распродажа».

Здесь я боялась даже взглянуть на ценники. Но от моего мнения ничего не зависело. Ольга порхала между стеллажами, выбирая наряды и сваливая их в мои руки горой, после чего заталкивала в примерочную.

В итоге мы приобрели не так много, но и за это я была невероятно благодарна — давно уже не баловала себя такой роскошью. Несколько стильных платьев, пару блузок, юбку и брюки. Но главной покупкой стали балетки на низком ходу. Оля настояла, чтобы я пришла на работу именно в них. Униформу, по её словам, мне должны были выдать уже в клубе.

Последним этапом стали фото на документы и готовая медкнижка.

— Ну вот, теперь ты полностью готова, — произнесла Ольга, окидывая меня с ног до головы одобрительным взглядом. — Мне очень нравится твой новый образ. Мы сегодня здорово поработали. Я и не думала, что ты такая красавица.

Я не могла не улыбнуться. Мне и самой этот день невероятно понравился. Со мной никогда ничего подобного не происходило.

— У нас осталось три часа до начала смены. Тебе нужно отдохнуть. Главное — не забудь, быть в клубе к шести. До встречи!

Дома отдохнуть у меня так и не получилось. Волнение перед новой работой брало верх над всеми эмоциями. Да, я боялась. Но первый шаг был сделан, и обратного пути не существовало. «Я справлюсь со всеми препятствиями», — твердо решила я. Эта мысль не выходила у меня из головы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7

Я прибыла в клуб на двадцать минут раньше положенного. Прошла через уже знакомую дверь заднего входа и оказалась на кухне. Там уже кипела работа: пришли первые повара, готовились заготовки на вечер. Наблюдать со стороны за этим слаженным хаосом было завораживающе.

На кухню вошла Екатерина Сергеевна — видимо, для контроля. Её взгляд сразу же упал на меня.

— Анна. Что ты здесь делаешь?

— Я только пришла... — первым порывом было начать оправдываться.

— Днём этот вход для сотрудников, сейчас — нет. Выйди и зайди через главный вход. Там на тебя уже готов пропуск. Забери его, отметься у охраны и найди меня у барной стойки. Я всё объясню.

У меня сложилось ощущение, что я ей не очень нравлюсь. Впрочем, неудивительно — она изначально была против моего найма. Придётся быть благодарной боссу.

У главного входа охранник выдал мне пропуск, проверил металлоискателем, я расписалась в журнале и направилась искать Екатерину Сергеевну.

В клубе ещё не было посетителей. Лишь несколько официанток расставляли приборы и поправляли скатерти.

— Анна, — раздался её голос у барной стойки, — ко мне.

Я глубоко вздохнула и подошла.

— Слушай внимательно, я повторять не буду. Это твоя униформа, — она протянула мне свёрток в чёрном пакете. — С гостями не болтать и уж тем более не заигрывать. Заказы с кухни не задерживать — подаём всё горячим. По сторонам не смотреть. Твоя задача — работать быстро и незаметно. В наставники тебе назначают Ольгу — вы знакомы, так что легче найдёте общий язык. Во всём её слушайся. Изучи меню — у тебя есть пара часов, чтобы выучить его наизусть. Надеюсь, всё поняла. И да... Не думай, что босс обеспечит тебе поблажки. Здесь все работают по моим правилам, и неповиновения я не потерплю.

Закончив инструктаж, Екатерина Сергеевна удалилась. Ко мне тут же подлетела Ольга.

— Аня, я так рада тебя видеть! — она обняла меня, словно мы были старыми подругами. — Молодец, что в балетках, ноги сегодня будут гудеть безбожно. Потом привыкнешь, а пока потерпи.

Оля отвела меня в раздевалку, показала мой шкафчик.

— На «Моль» сильно внимание не обращай.

— На кого? — не поняла я.

Моя новая подруга рассмеялась так заразительно, что я произвольно засмиялась в ответ.

— Это мы Екатерину Сергеевну так зовём — Мольева её фамилия. Вообще-то она неплохая, просто любит всё контролировать, вот и ругается постоянно. Молчи, кивай и говори «Поняла» или «Исправлюсь». Главное — не спорь.

Я надела униформу. Элегантное чёрное платье-футляр чуть выше колена подчёркивало фигуру, сохраняя сдержанность. На пояс я повязала серебристо-розовый фартук с названием клуба «Спектр». Я заметила, что моя форма не такая открытая и вульгарная, как у других. Волосы я собрала сзади, оставив несколько прядей.

— Выглядишь отлично! — одобрила Ольга. — Пошли покорять заведение.

Мы вышли в зал, и тут всё завертелось. Пошли первые посетители. Клуб постепенно наполнялся людьми из богатого общества. Грохот музыки нарастал, заглушая всё вокруг. Мне приходилось переспрашивать заказы, повышая голос. Мигающие огни резали глаза, а запахи дорогой еды, алкоголя и парфюма смешались в одно дурманящее облако. Но клиентам, похоже, нравился этот хаос. На танцполе девушки в эротических танцах соревновались в пластике и уверенности. Сомнений не оставалось — многие уходили отсюда с новыми «друзьями».

— Аня! — окликнула меня Ольга. — Ты где пропадаешь? Твой заказ на кухне остывает! Да и приборы не забудь! Они на серванте!

Я совсем растерялась. Забыла, где что лежит. Пробивалась к кухне, меня толкали со всех сторон. В спешке перепутала заказ. У серванта какая-то незнакомая официантка грубо отчитала меня за неуклюжесть и бестолковость. Она была права. Мне следовало начать с простой столовой, а не лезть сразу в князи.

Ко мне подошёл парень.

— Привет, я Коля, бармен. Мы не познакомились. Пойдём, тебе нужно передохнуть.

Он увёл меня от этого безумия в кладовую.

— Постой тут, приди в себя. Давай заказы — я их разнесу. Не переживай, у всех сначала так. Потом сама над собой смеяться будешь. Даю тебе пятнадцать минут. Больше не смогу.

Я стояла в тихой, прохладной кладовке. Здесь было хорошо. Музыка едва долетала, свет был нормальным, не было давящей толпы. «Вот твоё место, а не там», — шептал внутренний голос.

Нет, Аня. Нет.

— Ты справишься, — твёрдо сказала я себе вслух. Взяла себя в руки и вышла в зал.

Я подбежала к барной стойке, где Николай готовил коктейли.

— Коля, спасибо! Я готова, — крикнула я, едва переведя дух.

— Ты уверена?

— Да, всё хорошо.

— Тогда бери эти два коктейля и неси к восьмому столику.

С подносом в руках я пробиралась сквозь толпу. Внезапно чья-то мощная рука обвила мою талию и буквально швырнула меня на колени какому-то посетителю.

— Привет, красавица. Познакомимся? — просипел он пьяным, сиплым голосом.

— Отпустите меня! Что вы себе позволяете? — попыталась вырваться я.

— Да ладно тебе... Хватит ломаться. Хочешь, я тебя чем-нибудь угощу?

Резким рывком я высвободилась из его хватки. В руке у меня всё ещё был один из коктейлей. Не думая, я выплеснула ему прямо в лицо холодную липкую жидкость. Если он не понимает по-хорошему, пусть освежится.

Облитый клиент вскочил. Его пальцы впились мне в запястье с такой силой, что кости затрещали. От боли я непроизвольно вскрикнула.

— Я тебя сейчас, сука, здесь на куски порву! — зарычал он.

Мне стало до ужаса страшно.

— Ну, попробуй, если ты такой смельчак.

Я обернулась на голос. За моей спиной стоял Вадим Олегович. Его лицо было каменным и абсолютно бесстрастным. В голове мгновенно всплыли рассказы о подпольных боях. Он смотрел на обидчика не моргая. Скала. Ни один мускул не дрогнул на его лице. С другой стороны уже бежала охрана. А с третьей — мчалась Екатерина Сергеевна. «Всё, я пропала», — пронеслось у меня в голове. Охрана и босс — это ещё куда ни шло, но «Моль» мне этого точно не простит.

— Что здесь происходит? — крикнула администратор, окидывая взглядом мокрого и буйного гостя.

— Что у вас тут за обслуживание?! — орал тот не своим голосом. — Я вас засужу! Ты хоть знаешь, кто я такой?!

— Простите, мы сейчас всё уладим! — защебетала Екатерина Сергеевна.

Вадим молча отодвинул меня и администратора за свою спину.

— Ну и кто ты такой? Очередной папин мажорик, который ищет проблем? На сегодня ты уже наигрался. Охрана, выведите его. Пока это не сделал я.

Он развернулся и ушёл, не удостоив меня ни взглядом. Охрана скрутила хама и поволокла к выходу. Екатерина Сергеевна тут же вцепилась мне в руку и потащила к кухне.

— Ты что себе позволила?! В нашем заведении подобное недопустимо!

— Но он домогался до меня! Это по закону...

— Послушай, дорогая, — её голос стал ледяным. — Твоя задача была позвать охрану, а не устраивать цирк! Дальше разбираются они.

— Я не знала... Извините.

— Лишаю тебя половины зарплаты за сегодня. Будешь умнее. А теперь — бегом на рабочее место!

Слова Екатерины Сергеевны ударили как пощёчина. Ползарплаты... За то, что я защищалась. В горле встал ком обиды и несправедливости, но я сглотнула его. Слёзы предательски наворачивались на глаза, но я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

«Нет, — прошептала я себе, заставляя ноги двигаться в сторону зала. — Они не увидят моих слёз. Никогда».

Да, меня наказали. Но это их правила. И если я хочу здесь остаться, мне придётся по ним играть. Я сделала глубокий вдох и мысленно возвела стену между собой и происходящим. Теперь это был не клуб, а поле боя. А на войне нужны хладнокровие и расчёт, а не эмоции.

Я вышла в зал с абсолютно бесстрастным лицом. Подошла к Ольге.

— Оль, научи меня, как незаметно вызывать охрану. И расскажи все главные правила, которые нельзя нарушать.

Ольга удивлённо подняла брови, но объяснила. Я слушала, как прилежная ученица, впитывая каждое слово. Запоминала жесты, взгляды, условные сигналы.

А внутри всё кипело от ярости. Ярости к тому хаму, к несправедливой «Моли», ко всему этому миру, где правых наказывают. И всю эту ярость я направила в работу.

Я не просто брала заказы — я прожигала их взглядом, фотографируя в памяти. Не просто носила подносы — я летала между столиками, как ураган, легко уворачиваясь от назойливых рук. Мои движения стали отточенными, резкими, почти механическими. Я перестала улыбаться — моё лицо застыло в каменной маске. Но я работала. Быстро, чётко, безупречно.

Я ловила на себе удивлённые, а где-то даже испуганные взгляды других официанток и короткий, оценивающий взгляд Николая из-за бара. Они ждали, что я сломаюсь, а я лишь стала твёрже. Каждый правильно принятый заказ, каждый довольный клиент был моим молчаливым протестом. «Смотрите? Я могу. И вы меня не сломите».

Наконец клуб опустел, остались лишь несколько столиков, досиживавших последние минуты. Я не чувствовала ни злости, ни радости — лишь оглушающую, выжигающую пустоту. Я посмотрела на своё отражение в зеркале — и увидела не себя, а чужую маску. Первый слой брони был надет.

Мои мысли прервала Ольга.

— Анюта, тебя Вадим Олегович к себе вызывает.

— Что я ещё натворила? — вырвалось у меня.

— Не переживай. Всё плохое уже позади. Что может быть хуже?

— Меня уволят после этого случая...

— Пока не сходишь, будешь гадать. Его кабинет на третьем этаже.

Пока я поднималась по лестнице, в голове крутились лишь самые чёрные мысли. Ещё один бой. И проиграть я его не имею права.

У его кабинета я столкнулась со Светой. Она медленно окинула меня с ног до головы пренебрежительным взглядом, на её губах играла язвительная усмешка.

— О, смотрите-ка, кто выиграл в лотерее «минутка внимания от хозяина». Не обольщайся, милая. Он всех новеньких так вызывает — для вводного инструктажа. Чтобы сразу поняли, кто тут хозяин. Потом ты будешь видеть его только со спины, как и все. Ты думаешь, он тебя защитил? Он свой бизнес защитил от скандала. А тебя сейчас вызовут и объяснят, что в следующий раз ты будешь молча терпеть, пока тебя за ягодицы щупают, лишь бы клиент был доволен. Таковы правила.

Она ушла, оставив после себя ядовитый шлейф и открытую рану на душе. Значит, увольнения не избежать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 8

Вадим.

Всю ночь я не находил себе места, думая об Анне. Она — точная копия Илоны. Уже к вечеру у меня были все данные о ней. Теперь это оказалось куда проще, чем в первый раз. Деньги творят чудеса.

Она замужем. У неё есть ребёнок. Этот факт не выходил у меня из головы. Но главный вопрос был в другом: она совсем не выглядела счастливой. Уставшие глаза, руки, не видевшие мастера, одежда... Вся она кричала об одной лишь усталости и безнадёжности. Она измотана этой своей «семейной жизнью».

Я узнал о её муже всё: кто он, где работает. Выяснил и про его «друзей», и про любовниц. Только как, скажите на милость, можно иметь других, когда с тобой живёт такой ангел? Интуиция меня не подвела. Анне нужна помощь. Я более чем уверен — любви там нет. И я вырву её из лап этого несчастного брака. Судьба даёт мне второй шанс, и на этот раз я им воспользуюсь.

У неё есть маленькая дочка? Ну и что? Илона пропала, а ведь она была на третьем месяце беременности от меня. Значит, и эту девочку я буду растить как свою. Игра только начинается. И Анна будет моей.

Я набрал номер Кати.

— Ты договорилась с Ольгой об услугах?

— Конечно, Вадим Олегович, не переживайте. Она всё сделает, как вы просили. К вечеру Анна будет совершенно другим человеком.

Я положил трубку. Очень надеюсь, что сегодняшний день покажет её настоящую — женщину, а не домработницу для своего ничтожного мужа. Пусть расслабится. Ей это необходимо.

Весь день прошёл в томительном ожидании, время будто остановилось. Я ждал вечера. Ждал, чтобы увидеть её снова. Но кого именно я хотел видеть больше — Анну или призрак Илоны, — я сам ещё не понимал.

Изначально я планировал провести вечер с друзьями, расслабиться после тяжёлой недели. Но планы пришлось менять. Во-первых, встретиться мы должны были в клубе. Во-вторых, я не хотел, чтобы ребята видели Анну. Нет, я её не скрываю — просто не хочу пугать ни их, ни её. А в-третьих... я должен был наблюдать. Чтобы у неё всё было хорошо. Согласно данным, она нигде раньше не работала — это её первый опыт. И я должен быть рядом в этот момент.

Мой кабинет находится на третьем этаже. Он чем-то напоминает комнату для допросов в полиции — бывал я в таких частенько. Передо мной — огромное панорамное стекло. Я вижу весь клуб сверху донизу, а гости внизу видят лишь красивые зеркала, созданные для дизайна и иллюзии пространства.

Я стоял у окна и ждал, когда Анна войдет в зал. Минуты тянулись мучительно медленно. Я налил себе виски, чтобы заглушить нервозность. Первый глоток... второй... По телу разлилась тёплая, обжигающая волна. Но тревога не уходила.

Она вошла в зал — и у меня перехватило дыхание.

Это была она. Илона. Та самая, с того рокового вечера. Та же утончённая шея, тот же размах бровей, тот же изгиб губ. Тот призрак, что я годами пытался загнать в самые тёмные уголки памяти, теперь стоял здесь, в сиянии огней моего клуба, дыша и двигаясь.

Но чем дольше я вглядывался, тем яснее видел различия. Там, где у Илоны в глазах всегда плескалась дерзкая самоуверенность, у этой девушки таилась глубокая, животная неуверенность. Илона несла себя как королева, которой мир обязан. Анна же двигалась с осторожностью испуганной лани, будто боялась задеть воздух. В её осанке читалась не гордость, а привычка сжиматься, становиться меньше.

Платье-футляр, выбранное мной, сидело на ней идеально, подчёркивая те самые изгибы, что когда-то сводили меня с ума. Но на ней оно выглядело не как доспехи охотницы, а как временное, чужое укрытие. Она ещё не поверила в эту новую кожу.

А потом она подняла глаза — и наши взгляды встретились через стекло. Конечно, она не видела меня, лишь своё смущённое отражение. Но в её взгляде я прочитал не пустую жеманность Илоны, а целую вселенную: надежду, вопросы и самое главное — страх перед вечером. Такой же страх когда-то был и в моих глазах. Все мы смелы на словах, но когда дело доходит до действия, лишь сильные не ломаются.

Память, как удар ножом, вскрыла старую рану.

Тогда, после той ночи, я поймал кураж. Решил, что завоюю её. Но как? На мою стипендию и жалкие гроши с охраны нам была бы доступна только шаурма в парке. А ей требовались рестораны, куда меня не пустили бы без пиджака.

Илону было не купить. Но можно было попытаться её ослепить. Окружить роскошью, к которой она привыкла. И я нашёл способ. Глупый. Отчаянный. Смертельно опасный.

Подпольные бои.

Грязные подвалы, воздух, густой от сигаретного дыма, дешёвого пива и злобы.Рёв толпы, сливавшийся в единый безумный гул. Я вытирал кровь с лица, чувствуя, как распухла губа, а под ребром ныла тупая боль — след удара, который не успел уклониться. «Держись, чертёнок! Ещё раунд — и твоя взяла!» — кричал кто-то из зала.

Я не видел их лиц. Я видел только противника. И её лицо — где-то там, далеко, в мире хрусталя и бархата. Я представлял, как дарю ей серьги, как её глаза загорятся не удивлением, а восхищением. Тобой.

Я стал их зверем. Диким, безжалостным. Я дрался не для славы. Я дрался за каждый рубль, на который потом покупал цветы, а она их забрасывала на заднее сиденье «Бентли». Я ломал кости, чтобы оплатить ужин в ресторане, куда она меня привела «приобщиться к прекрасному».

Я думал, она увидит мою жертву. Поймёт, какой я сильный. Что ради неё я спущусь в ад и выйду победителем.

А она лишь смеялась: «Вадик, ты опять в синяках! Опять эти твои дурацкие разборки?» Она так и не поняла, что каждое её «спасибо» было написано на окровавленных деньгах. Она не хотела видеть цену. Ей был важен результат — блеск, а не грязь, в которой он рождался.

Звонок выдернул меня из пучины воспоминаний. На экране — Света. Я совсем забыл, что пригласил её на сегодняшний вечер, который сам же и отменил.

— Слушаю, — ответил я, не отрывая взгляда от Анны.

— Привет. Решила приехать пораньше, чтобы снять с тебя напряжение перед вечеринкой. Скоро буду.

— Всё отменил, — резко оборвал я. — Появились срочные дела. Ты сегодня не приезжай.

Не став ничего объяснять, я положил трубку и спустился в зал.

Я устроился в углу за столиком, наблюдая за Анной. Мне было интересно всё: как она двигается, как говорит, как справляется. Сможет ли выдержать эту первую ночь в новой жизни?

Нет. Не смогла. У неё ничего не получалось. Она путала заказы, терялась в толпе. Я видел её панику, эту щемящую неловкость. Не привлекая внимания, я подошёл к Коле и шепнул ему помочь ей, дать передохнуть, прийти в себя.

И вот она снова вышла в зал. Уверенно несла два коктейля. И тут... какой-то урод хватает её за талию! Пальцы сами сжались в кулаки, но я не двинулся с места. Я ждал. Верил, что она сама справится — позовёт охрану, и всё закончится. А если нет? А если ей... понравится это внимание?

Я сидел, как на иголках, и наблюдал. И вот оно — она молча выплёскивает коктейль в лицо нахалу! Меня охватила волна дикой гордости. Она оказалась не такой хрупкой, как казалось. Моя девочка смогла постоять за себя. От этой мысли по моему лицу промелькнула улыбка. Но радоваться пришлось недолго.

Придурок вскочил и схватил её за руку. Я резко поднялся и рванул вперёд. Пусть только посмеет её тронуть... Я был готов разорвать его голыми руками. Но всё обошлось без крови. Вернувшись к столу, я увидел, как Катя грубо уводит Анну. Я знал, что её ждёт разнос, но пока решил не вмешиваться — не хотел пугать её своим чрезмерным вниманием.

Но то, что началось потом, повергло меня в лёгкий шок. Анна... расцвела. Она бегала по залу с подносом, ловко уворачиваясь от гостей, чётко принимала заказы. Неужели человека можно так преобразить, просто загнав в угол? Что Катя сделала — пригрозила увольнением или лишила части зарплаты? Неважно. Сработало. Оказалось, она — боец.

Я заворожённо следил за её грациозными движениями, за тем, как она ускользает от назойливых взглядов. «Как только я её завоюю, работать здесь она точно не будет», — твёрдо пообещал я себе.

Клуб окончательно опустел, погрузившись в звенящую, уставшую тишину после ночного угара. Я медленно поднялся на третий этаж, в свой кабинет. По пути встретил взгляд Екатерины — одного моего властного жеста было достаточно, чтобы она без слов последовала за мной.

Я опустился в кресло за массивным столом. Как же мне хотелось сейчас видеть не её, а другую. Услышать не отчёт, а живой голос. Узнать, о чём она думает за этой маской покорности.

— Вы вызывали, Вадим Олегович? — голос Кати был ровным, но в нём читалась настороженность.

— Какое наказание получила Анна? — спросил я, глядя куда-то мимо неё.

— Я лишила её половины зарплаты. За нарушение устава.

Да, Екатерина могла быть жёсткой. Но не в этот раз. Не с ней.

— Я отменяю твоё решение. Анна получит полную зарплату. Как все.

По лёгкому, почти невидимому сужению её зрачков я понял — моя идея ей категорически не понравилась. Но спорить с хозяином — не в её правилах.

— Хорошо. Я могу быть свободна?

— Иди. И пошли ко мне Анну.

Дверь закрылась, и я остался в глухой тишине. Я ждал. Впервые за долгое время я ждал кого-то с таким нетерпением, следя за стрелкой часов. Каждый скрип за дверью заставлял сердце биться чаще. Вот он... щелчок ручки.

Дверь открылась — и моё настроение рухнуло. На пороге стояла Света.

Первым пришёл шок, потом он сменился обжигающей злостью.

— Что ты здесь делаешь? — мой голос прозвучал тихо и опасно.

— Просто... соскучилась. Решила заехать.

— Ты стала появляться слишком часто. И всегда незваной.

— А ты стал забывать обо мне совсем! — в её голосе впервые прозвучала не игривая обида, а настоящая, острая ревность.

Я медленно поднялся из-за стола, опираясь на него пальцами.

— Я тебе что-то обещал, Света? — спросил я, и каждый звук в моей фразе был отточен, как лезвие. — Когда-нибудь?

Её глаза наполнились слезами, но она отчаянно старалась их сдержать, глотая воздух. Вид её страдания оставлял меня холодным.

— Я... я по тебе скучаю...

— Света, — я произнёс её имя с ледяным спокойствием, за которым клокотала ярость. — У меня много дел. Ты прекрасно знаешь правила. Между нами — только секс. Больше ничего. И повторю в последний раз: являешься, когда я зову. А сейчас — уходи.

Она вышла, прикрыв дверь так тихо, как только могла. Воздух в кабинете снова застыл. И я снова остался один. Всё в том же томительном ожидании. Но теперь к нему прибавилось предвкушение — сейчас она войдёт. Та, ради которой всё это началось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9

Анна.

Я постучала в массивную дверь, и мои пальцы дрожали.

— Войдите.

Собрав волю в кулак, я нажала на ручку. Вадим стоял ко мне спиной, глядя в огромное окно. И тут моё дыхание перехватило. То, что я приняла за декоративные зеркала под потолком, оказалось панорамным остеклением его кабинета. Весь клуб — как на ладони. Каждый столик, каждый уголок. Значит, он всё видел.

— Вы меня вызывали? Я пришла.

Он медленно повернулся, подошёл к столу и облокотился на него, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. Он водил им по моему лицу, фигуре, будто пытался прочитать скрытый текст. Это был не гневный, а... пристальный взгляд мужчины, разглядывающего женщину. Я гордо подняла подбородок, пряча страх за маской безразличия.

Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Сломала её я.

— Вы меня уволите?

Он проигнорировал мой вопрос, как будто не услышал.

— Анна, что привело тебя именно на эту работу? — его голос был спокоен и глух.

— Я... не понимаю. Как и всем, мне нужны деньги.

— Для чего? — он мягко нажимал, как следователь.

Каждый его вопрос был точным ударом, заставляя внутренне сжиматься. «Что за допрос? Какое ему дело?»

— У меня маленькая дочь. Её нужно содержать.

— Тебе понравился сегодняшний вечер? — он сменил тему с резкостью щелчка пальцев.

— Не совсем. Я не понимаю, что вы имеете в виду.

Тут он оттолкнулся от стола и сделал несколько шагов ко мне. Он нарушил границу моего личного пространства, подойдя так близко, что я почувствовала лёгкий запах его парфюма — древесный, холодный. Его взгляд пригвоздил меня к месту. Под этим взглядом я таяла, ноги становились ватными. Но я держалась, впиваясь ногтями в ладони.

— К тебе сегодня приставал пьяный посетитель. — он произнёс это тихо, почти интимно. — Дочь стоит этих унижений? Как твой муж смог отпустить тебя в такое место?

Что-то во мне оборвалось. Комок обиды и несправедливости подкатил к горлу. Я не смогла сдержаться — несколько предательских слёз покатились по щекам. Это была не истерика, а сдача обороняющейся крепости.

— Я здесь для того, — голос мой дрогнул, но я заставила себя выпрямиться и посмотреть ему прямо в глаза, — чтобы заработать денег и уйти от мужа со своей дочерью. И если вы ещё раз спросите, «понравилось» ли мне, что меня лапают, я отвечу: нет. Но ради будущего своего ребёнка я готова терпеть. Если я не пройду этот путь сейчас, её жизнь будет несчастной позже.

— Неужели не было других вариантов? — в его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес, даже на уважение.

— У меня нет образования. Поэтому я здесь. Чтобы обеспечить его себе и жить потом спокойно.

Вадим медленно отошёл к столу.

— Увольнять я тебя не собираюсь. Ты — боец. А бойцы мне нужны. Но я не могу позволить своим сотрудникам терпеть унижения. У меня для тебя есть предложение.

— Какое? — сжавшись внутри, спросила я.

— Контракт. Ты работаешь здесь три месяца. Исправно. За это время мои юристы тихо подготовят твой развод с правом оставить себе дочь и достойные алименты. Я оплачиваю всё. А после — ты получаешь документы и рекомендацию на любую приличную работу. Без этого «унижения». Или, скажем, я оплачу тебе институт. Решим позже.

— ...А что нужно вам? — выдохнула я, чувствуя подвох.

— Тебе не понравится ответ.

— Всё равно. Говорите.

— Мне нужно, чтобы ты была рядом. На моих глазах. Пока я не пойму, что ошибся. Я предоставлю тебе и дочери крышу над головой. Вы переедете ко мне.

— Я буду вашей любовницей? Или рабыней? — мой голос дрогнул.

Он откинулся в кресле, его взгляд медленно скользнул по моей фигуре. На его губах играла уловимая улыбка. Было ясно, что в его голове проносятся определённые мысли.

— Любовницей? Нет. Рабыней? Не скрою, идея заманчива. Такого доминанта, как я, ещё поискать. Если ты о сексе... Нет. Но если я пойму, что не ошибся, я сделаю всё, чтобы ты сама попросила меня овладеть тобой. Без твоего согласия — ничего не будет.

— Ещё условия? — мой голос предательски дрожал.

— Как сказал: не трону без твоего желания. Но я буду прикасаться к тебе, когда захочу. Не волнуйся, твоя дочь... Ксюша, кажется?... она ничего не увидит. В её глазах ты не упадёшь.

Откуда он знает имя дочери?

— И да, вот ещё что...

Вадим молча достал из стола конверт и положил его передо мной.

— Прежде чем решать о будущем, взгляни на настоящее. Твой муж, Роман, вчера вечером был не на работе. И позавчера — тоже. Он содержит не только вас двоих.

Я машинально раскрыла конверт. Фотографии... Её мир рушился на глазах, снимки подтверждали худшие подозрения.

— Зачем вы это показываете? — прошептала я, отводя глаза.

— Чтобы ты поняла: твой «путь унижений» — тупик. Ты не вытянешь всё одна. У тебя два выхода. Продолжать бороться в одиночку и проиграть. Или принять мою помощь. Без лишних вопросов. Я дам защиту. А ты... просто будешь жить. Решай. Жду ответа к началу смены.

Я вышла из его кабинета, вся дрожа. Напротив, словно тень, стояла «Моль», держа в руках конверт.

— Это твоя зарплата, — она протянула мне его. — Вадим Олегович отменил наказание, так что тут полная сумма. Но не расслабляйся. Я буду за тобой следить.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и ушла. Я разжала пальцы. Заглянула внутрь... и ахнула. Сумма была неслыханной за одну смену. Рядом лежала визитка Вадима. Всё стало ясно — на случай, если я решусь раньше.

Возвращалась домой в первом утреннем трамвае. В голове стучала одна-единственная мысль, как навязчивый ритм: «Пока я не пойму, что ошибся». Что это значит? Почему я так важна для него? Всю дорогу меня преследовали воспоминания: его горящий взгляд, скользивший по моему телу, его дыхание, когда он подошёл так близко... Я, кажется, сходила с ума. Но почему-то меня неудержимо тянуло к нему.

Я зашла в квартиру. Рома ещё спал. Молча бросила сумку и побрела на кухню готовить завтрак. Мысли о контракте не отпускали. Я могу вырваться отсюда. Раз и навсегда. Но страх перед Вадимом был сильнее. Снова и снова в голове звучали его слова: «Я не прикоснусь к тебе, пока ты сама не захочешь». «Такого доминанта, как я, ещё поискать». И от этих воспоминаний по телу разливалось предательское, стыдное возбуждение. Он был грубым, властным... И в этом была его опасная сила.

— Ну, опять грохот! Ты не можешь тише? — раздался с порога сонный, раздражённый голос Ромы.

Он зашел на кухню и, впервые не садясь за стол, направился ко мне. Его взгляд был стеклянным от непонимания. Он привык видеть меня в засаленном халате, а тут я стояла в элегантной форме, уставшая, но с макияжем, который еще хранил следы вечернего шика.

— Ты это... что на себя напялила? — просипел он, приближаясь. Пахло перегаром и вчерашним потом. — Прямо как шлюха уличная. Кому это ты там так наряжаешься, а? На «работе»?

— Оставь меня, Рома. Я смертельно устала. Это просто форма.

— Я тебя спрашиваю!

Его пальцы впились мне в руку выше локтя — точно в то же место, где уже остались синяки от клиента и, кажется, от хватки "Моли". Боль, острая и знакомая, вырвала у меня стон.

Я попыталась вырваться,но он с силой прижал меня к холодильнику. Дверца звякнула.

— Молчишь? Значит, уж нашла кого-то получше? А я тут пашу как волк, кормлю тебя с дочерью, а ты... под работой прикрываешься! Наверняка, всю ночь на боку лежала!

— Пусти. Ты делаешь мне больно.

— А мне разве не больно?! Смотреть на то, во что ты превратилась! Шлюха!

— Ты хоть понимаешь, что несешь? — голос мой задрожал от ярости и бессилия. — У нас с тобой давно ничего нет общего, кроме счетов за квартиру! У тебя самого есть любовница! Или ты думал, я слепая?

Вместо ответа он попытался грубо, с силой прижать свои губы к моим. Это не было поцелуем — это было унижение, акт агрессии. Я с отвращением оттолкнула его.

Рома не ожидал этого,пошатнулся и с размаху ударился поясницей о край стола. Изумление на его лице сменилось животной яростью.

— Ты... ты меня толкаешь?! — зарычал он. — Я тебя, мразь, кормлю, а ты!..

Он замахнулся для удара. Я инстинктивно зажмурилась, готовясь к боли... но ее не последовало. Раскрыв глаза, я увидела, как он с дикой усмешкой стаскивает с себя штаны.

— Ладно... Пора исполнить супружеский долг. Начнем, как обычно, с миньета.

Что-то во мне щелкнуло. Без единой мысли, на чистом отчаянии, я схватила с плиты тяжелую чугунную сковороду.

— Не подходи ко мне. — прозвучал мой голос, но я его не узнала. Он был низким, чужим и абсолютно спокойным.

На удивление, он остановился. Усмешка сползла с его лица, сменившись недоумением. Поколебавшись секунду, он натянул штаны.

— Хочешь знать, почему я к тебе не прикасаюсь? — его голос снова стал сиплым, но уже без уверенности. — Так знай: ты и твоя мамаша испортили мне всю жизнь. Я жил себе спокойно, а тут появились ты и ребенок. А потом... ты мне стала противна. В твоих глазах пропала та самая искорка, что меня когда-то привлекла. Превратилась в замурзанную бабуху.

— Нет, Рома, — вырвалось у меня. Горький ком подкатил к горлу. — Это не я превратилась. Это ты меня превратил. С тобой я забыла, что значит — быть женщиной.

— А я смотрю, кто-то тебе об этом напомнил, — язвительно бросил он. — И это только первая смена! Что же будет дальше? Вижу, я тебя слишком распустил. С сегодняшнего дня вся эта движуха с клубом — окончена. Будешь сидеть дома, как собачка на цепи. Поняла? Хочешь работать — ищи другую. А сегодня вечером я вернусь, и чтобы ты выглядела точно так же. Пора напомнить, кто в этом доме муж.

Он бросил взгляд на яичницу, размазанную по полу.

— Завтракать не буду.

Развернулся и ушел, хлопнув дверью.

Я не сразу смогла пошевелиться. Опустившись на пол, я сидела, прислонившись к холодильнику, и смотрела на жирное пятно на линолеуме. Я была загнана в угол. Одна. И понимала: выхода нет. Вернее, он был всего один. Может, и глупый, может, опасный, но другого не существовало. Всю жизнь за меня решали другие — мать, Рома. Пора было решать самой.

Сердце бешено колотилось, когда я достала из кармана визитку. Бумага была теплой от дрожи моих пальцев. Набрала номер.

— Слушаю, — узнался тот самый, спокойный и властный голос.

— Это... Анна.

— Ты приняла решение?

— Да.

— И каков твой вердикт?

Я сделала глубокий вдох, глотая слезы.

— Я согласна. На контракт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10

Через час Вадим был уже у меня дома. Вещи, собранные в коробки с балкона и в пакеты, скромно ждали в прихожей.

— Анна, я говорил собрать необходимое. Я имел в виду документы, — оценивающим взглядом окинул он моё добро. — Весь этот старый хлам тебе не понадобится. Мы купим всё новое.

— Но тогда выходит, мне и брать-то нечего, — тихо возразила я.

— Вот именно. Так и должно быть. Чистый лист.

Я протянула ему самый аккуратный пакет.

— Здесь вещи, которые мы выбирали с Ольгой. Думаю, этого пока хватит. И еще я возьму немного дочкиных вещей и её любимые игрушки.

После недолгого перебора осталось всего три коробки и маленькая коробка с моим личным бельём. Да, он обещал новое, но уж нижнее бельё он покупать мне не станет. Куплю потом с зарплаты, а это — на первое время.

Пока Вадим спускал коробки, я стояла в пустом коридоре, прощаясь со старой жизнью. Прощалась без сожаления — гордиться здесь было нечем. Кроме Ксюши.

— Ты готова? Ничего важного не забыла? Поехали.

В моих руках оставалась лишь одна, самая маленькая коробка.

— Давай я помогу, — предложил Вадим.

— Не надо, спасибо. Она лёгкая. Я сама.

— Хватит упрямиться, — его голос не терпел возражений. Он взял коробку не со злостью, а с твёрдым намерением показать, кто здесь главный.

И в этот миг дно картонной коробки подвело. Оно расходилось, и всё содержимое с тихим шуршанием вывалилось на пол. Это было моё скромное нижнее бельё. Простые хлопковые трусики, никаких кружев. Но самым ужасным был предмет, который, казалось, светился позором на грязном линолеуме — мой вибратор. Небольшой, неприметный, но все эти годы служившим моим единственным и самым надёжным «мужчиной».

Взгляд Вадима упал именно на него. А мои щёки вспыхнули таким жаром, что, казалось, можно обжечься.

Я бросилась собирать вещи, но его рука мягко, но неумолимо остановила меня.

— Не торопись.

Он медленно наклонился, и его пальцы, длинные и уверенные, подняли с пола сначала ажурные трусики, затем лифчик. Он складывал их со странной, почти ритуальной аккуратностью. Потом его взгляд снова скользнул на вибратор. Он взял его, повертел в пальцах, изучая, как будто это был не постыдный артефакт моей несчастливой жизни, а некий важный экспонат.

— Неудивительно, — произнес он наконец, и его голос звучал низко и густо. — После всех этих лет с тем ничтожеством... тебе нужно было хоть какое-то напоминание о том, что ты — женщина.

В его глазах читалось не осуждение, а скорее понимание, и от этого становилось ещё неловче.

Вадим не смотрел на меня с насмешкой.Его взгляд был аналитическим, как у учёного, нашедшего недостающее звено. Он протянул мне сложенное бельё, но вибратор оставил у себя, опустив в карман пиджака.

Лёгкий удар пластика о шёлковую подкладку кармана прозвучал как приговор. «Отныне это моё», — говорило это молчаливое действие.

— Поехали, у нас не так много времени, — его тон снова стал деловым и отстранённым, будто только что ничего значительного не произошло.

Его квартира находилась в самом центре города, в новом элитном комплексе. «Рай для богатых», — мелькнула у меня мысль, пока мы проезжали мимо витрин бутиков, развлекательного центра и кинотеатра. Вадим представил меня охране на въезде — мне выдали временный пропуск, пообещав через пару дней заменить на именной.

— Как ты догадалась, тут живу я? — едва заметно улыбнувшись, Вадим показал через стекло на монолитное высотное здание. — Это главный вход. Отсюда ты будешь выходить, и такси всегда будет ждать у ворот. Таковы правила: чужим машинам въезжать на территорию запрещено. Не говоря уже о незваных гостях. Но сегодня мы заедем через подземную парковку.

Парковка оказалась огромным, идеально освещенным пространством, где на своих местах замерли дорогие автомобили. Вадим элегантно помог мне выйти, взял часть вещей и направился к лифту.

Лифт бесшумно растворился, и меня будто ударило тишиной. Не той, что бывает в пустой квартире, а густой, глухой, вобравшей в себя все звуки мира. Я ступила на пол — черный, отполированный до зеркального блеска камень, в котором тонули мои стоптанные балетки.

— Осмотрись, а я пока принесу остальные вещи из машины.

Пока Вадим ушёл, я замерла на месте, боясь пошевелиться. Мой взгляд скользил по интерьеру, который с моими мерками можно было назвать только золотым дворцом. Не чета нашей однокомнатной клетке с Ромой.

Прямо передо мной открывалась гостиная, от которой перехватило дух. Вся стена была из стекла, и за ним, как на ладони, лежал дневной город. «Какая же красота должна открываться здесь ночью...» — пронеслось в голове.

Щелчок открывающейся двери вывел меня из оцепенения. Я быстрыми шагами направилась навстречу Вадиму.

— Осмотрелась? — спросил он с лёгким, изучающим любопытством.

— Я только увидела гостиную. Не люблю шастать по чужому дому без разрешения.

— Пойдём, я покажу тебе вашу комнату.

Я последовала за ним по коридору. Он открыл дверь, и я заглянула внутрь. Комната была огромной, пугающе пустой и идеально чистой. Серая угловатая мебель, низкий диван, похожий на скалу, и ни одной лишней вещи. Ни ковра на полу, ни картин на стенах. Только в угоду стояла странная металлическая скульптура, напоминающая замерзшее пламя. Пахло холодом, дорогим деревом и чужой, абсолютно безразличной ко мне жизнью. Это была не комната. Это был выставочный зал, где экспонатом внезапно стала я.

— Здесь решать тебе, как обустроить пространство, чтобы вам было комфортнее. Сегодня привезут кровать для Ксюши и телевизор. Дальше — всё в твоих руках. Напомни, когда ты должна забрать дочь?

— Завтра к вечеру, — тут же ответила я.

— Хорошо. Располагайся. Вот ванная, рядом санузел. Прими душ. Скоро привезут обед. Потом надо выспаться перед работой. Кухня — по коридору направо. Я буду ждать тебя там.

Ванная комната оказалась настоящими хоромами султана. В этом дворце я почувствовала себя наложницей, которую только что привезли и теперь обмывают перед тем, как представить повелителю. Я прислонилась к прохладному кафелю, пытаясь перевести дух. Пространство было выдержано в тех же тонах, что и вся квартира: матовый серый камень, хромированная сталь. Вода хлынула мощными струями, и пар медленно начал заполнять комнату, смягчая острые углы и смывая с кожи пыль старой жизни.

И тут сквозь шум воды я услышала его шаги.

Они были негромкими, уверенными. Он остановился прямо за дверью. Я замерла, рука с гелем застыла в воздухе. Я не видела его, но чувствовала каждым нервом — он там. Он слушал. Его молчаливое присутствие было осязаемым, как прикосновение. Оно обволакивало плотнее пара, заставляя сердце бешено колотиться не только от страха, но и от мучительного, запретного ожидания. «Он сказал, что не войдет. Но он не говорил, что не будет стоять рядом».

Шаги так же мягко удалились, оставив меня наедине с рёвом воды и собственными противоречивыми чувствами.

Выйдя после душа, я ощутила чудовищную усталость. Бессонная ночь, преображение, первая смена в клубе и бегство из старой жизни — всё это навалилось разом. Но урчание в желудке напоминало: я еще и дико голодна.

Кухню я нашла быстро. На столе уже стояли контейнеры с едой.

— Это ты готовил? — первое, что пришло в голову.

— Я что, похож на повара? — ответил он вопросом на вопрос. — Нет. Еда из ресторана. Садись, нам нужно подкрепиться перед отдыхом.

Несмотря на то, что еда была не домашней, она оказалась невероятно вкусной. Ароматный шашлык и запечённые овощи исчезали с тарелки с пугающей скоростью.

— Вообще-то я давно не ел домашнюю еду, — раздался его голос, нарушая тишину. — Поэтому попрошу тебя взять готовку на себя. Два раза в неделю приходит уборщица, так что тебе не придется мыть полы или гладить. С посудой тоже разберешься, — он кивнул в сторону посудомоечной машины.

Я молчала, боясь раздавить эту хрупкую тишину. Да и что, собственно, можно было сказать?

— Позвони родителям. Скажи, что переехала к подруге. Не дай бог, твой «благоверный» явится к ним с требованием вернуть дочь.

— Почему именно к подруге? Ты боишься, что они узнают, где я на самом деле?

Вадим посмотрел на меня с искренним, почти детским удивлением.

— Я? Боюсь? Ты серьезно?

Мне стало не по себе, но противоречить я не стала.

— Нет, Анна. Я не боюсь. Страх — для слабых. Я не из их числа. Просто они всё узнают через неделю, когда к ним приедет Ксюша. Дети не умеют хранить тайны, ты и сама это знаешь. Если сейчас заявишь, что живешь с незнакомым мужчиной, вопросов будет больше, чем нужно. В следующие выходные, если захочешь, вместе отвезем Ксюшу к твоим родителям.

— Можно вопрос? — наконец вырвалось у меня.

— Слушаю.

— Что означает ваша фраза: «Пока я не пойму, что ошибся»?

Лицо Вадима на мгновение окаменело, но тут же смягчилось. Он перевел на меня спокойный, но непроницаемый взгляд.

— Не забивай себе голову. Это просто слова. А теперь убери посуду в посудомойку и иди отдыхать. Вечером снова бегать с подносом по залу.

Я проснулась от тихого стука в дверь. За окном уже сгущались сумерки.

— Анна, через сорок минут выезжаем, — послышался ровный голос Вадима из-за двери.

Осознание, что мне предстоит снова войти в тот адский круговорот, сжало желудок. Но деваться было некуда. Я надела свою новую форму — ту самую, элегантную и чужую. Вышла в коридор и замерла: Вадим, уже одетый в идеально сидящий костюм, ждал, прислонившись к стене. Его взгляд скользнул по мне с головы до ног — быстрая, но тотальная проверка.

— Готова? — спросил он, направляясь к лифту. Я кивнула и последовала за ним.

У ворот в комплекс, как и обещал, ждало такси. Дорога до клуба прошла в молчании. Я смотрела в окно, пытаясь собраться с духом, приготовиться к новым унижениям. Но когда машина остановилась у служебного входа, Вадим вышел первым, а затем, обойдя машину, открыл мне дверь. Прежде чем я успела сделать шаг, его пальцы мягко, но неуклонно обвили моё запястье.

— Не отпускай мою руку, — тихо приказал он. Его прикосновение было тёплым и властным, не оставляющим пространства для спора.

Он не просто вёл меня — он вёл её, свою ставку, свою загадку. Мы вошли в клуб, и мир замер. Бармены, официантки, администратор — десятки глаз уставились на нас, на наши соединённые руки. Шёпот, словно змеиный шелест, пополз по залу. Я чувствовала, как горят мои щёки, но отпустить его руку уже не могла — да и не хотела. В этом жесте была странная, порочная защита.

Он провёл меня прямо к администратору. Её лицо было каменной маской.

— С сегодняшнего дня Анна переходит в вип-зал, — заявил Вадим, не повышая тона. Его голос был спокоен, но звучал так, будто высечен на камне.

— Но, Вадим Олегович, у неё нет опыта, а в вип-зале... — начала Екатерина Сергеевна, но он её перебил.

—Всё необходимое она узнает. Или вы сомневаетесь в моём решении?

— Конечно нет, — её голос дрогнул.

В этот момент я встретила взгляд Ольги, стоявшей чуть поодаль. В её глазах не было ни зависти, ни злорадства — лишь лёгкая, почти незаметная улыбка и одобрительный кивок. Она была единственным живым человеком в этом заледеневшем царстве.

Вадим наконец разжал пальцы.

— Иди на пост. И запомни, — он наклонился так, что его слова были предназначены только мне, — сегодня ты здесь не служанка. Ты — моё лицо. Веди себя соответственно.

Он развернулся и ушёл в сторону своего кабинета, оставив меня одну в центре всеобщего внимания. Но теперь я стояла не с опущенной головой, а с выпрямленной спиной. Страх никуда не делся, но его оттеснило жгучее, дерзкое чувство — я не просто официантка. Я — часть игры, в правила которой мне только предстояло понять.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11

Вадим.

Наконец первые лучи рассвета позолотили горизонт. Я ждал этого момента всю ночь, наблюдая за ней с камер — за её усталой спиной, за тенью улыбки гостю, за тем, как она, стиснув зубы, несла тяжелый поднос. Всё это время я мечтал об одном — остаться с ней наедине и, наконец, прикоснуться.

Спускаясь вниз, я застал картину: Анна и Ольга, притулившись у барной стойки, о чем-то шептались и смеялись. Эту легкость на её лице я видел впервые. Подойдя к бару, я взял заранее заказанные два кофе с собой. Спрятал их в темный пакет — не хотел, чтобы она что-то заподозрила заранее. Мой сюрприз должен был стать полной неожиданностью.

— Анна, ты готова? — спросил я, подходя.

— Да, я, кажется, уже здесь не нужна.

— Отлично. Поехали.

Девушки обменялись прощальными взглядами, и Аня направилась ко мне. У самого выхода я взял её за руку. Её пальцы были холодными от усталости. Я поднес её кисть к своим губам, позволив им на миг прикоснуться к тонкой коже на внутренней стороне запястья — туда, где пульс выбивал частую, тревожную дробь. Это был не просто жест. Это была печать. Моя метка. Пусть все видят, кому она принадлежит. Пусть завидуют этой тени права, которое я позволил себе взять.

Такси ждало у входа. Я помог ей сесть в машину и устроился рядом, чувствуя исходящее от неё напряжение.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказал я, когда машина тронулась. — После такой смены нужно прийти в себя. Я отвезу тебя в место, где стирается вся усталость.

Мы ехали молча. Я наблюдал за ней украдкой. Она сидела, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и её уставшее отражение в окне было прекраснее любой картины. За окном поплыли утренние пейзажи, и я видел, как её глаза оживают, следя за мелькающими огнями и силуэтами просыпающегося города. Она была заворожена, и этого было достаточно.

Когда мы подъехали к смотровой площадке, я увидел, как в её глазах вспыхнули настоящие звёзды. Она ахнула, и этот тихий звук был для меня дороже любой похвалы. Я снова взял её за руку, и мы молча подошли к самому краю.

Мы стояли над спящим городом, утопающим в утренней дымке. Золотой рассвет разливался по крышам, и это зрелище заставляло сердце биться чаще.

Достав из пакета кофе, я протянул один стаканчик ей.

— Я часто приезжаю сюда после ночных смен, — сказал я тихо. — Это место — мой личный ритуал. Здесь, на высоте, ты остаешься наедине с собой. Шум в голове стихает, и остается только ты и город. И понимание, что всё в твоей власти.

— Здесь так красиво... — прошептала она, и её голос дрогнул. — Почему... почему именно сюда?

Она не успела ответить. Я подошёл к ней сзади, совсем близко, не касаясь. Мои руки легли на холодный парапет по обе стороны от неё, заключая её в невидимые объятия.

— Потому что я хотел разделить эту власть с тобой, — мои губы почти коснулись её кожи, и я почувствовал, как она вздрогнула. — И потому что я больше не мог ждать.

И тогда я наклонился и прикоснулся губами к её шее. Это не был поцелуй. Это было посвящение. Долгий, влажный след в том месте, где билась её жизнь, такой хрупкая и такая желанная. Её кожа пахла кофе, ночным клубом и чем-то неуловимо своим, только её. И в этот миг я понял, что моя власть над городом ничего не значит по сравнению с властью над этой дрожью в её теле.

Я чувствовал, как она дрожит — мелкой, частой дрожью, что исходила из самой глубины. Но это была не дрожь холода. Это было сопротивление тела, которое предавало свою хозяйку, откликаясь на каждое прикосновение, на каждый мой поцелуй на её шее. Она пыталась бороться с этим возбуждением, запирая его внутри, но её тело кричало правду. И я его слышал.

Я знал, что поступаю неправедно. Что ломаю её волю, довожу до того самого края, где смешиваются боль и наслаждение. Но в этом безумии была искра того, что я не чувствовал много лет — не просто желания, а любви. Той всепоглощающей, опасной и желанной силы, ради которой можно потерять голову.

Неожиданно из её ослабевших пальцев вырвался стаканчик. Он кувыркнулся в бездну, исчезая в утренней дымке, словно символ рухнувших между нами барьеров. В звуке его падения было что-то освобождающее.

Я резко развернул её к себе, заставив встретиться взглядом. Её глаза с вызовом смотрели на меня — в них горел огонь, но всё её тело выдавало дикий, животный страх. Эта борьба в ней сводила меня с ума.

— Ты обещал не прикасаться ко мне без моего согласия, — выдохнула она, и в её голосе была не уверенность, а мольба, смешанная с отчаянием.

Моя рука скользнула по её щеке, заставив её снова вздрогнуть.

— Я обещал, что не трону тебя, — мои слова прозвучали тихо, но весомо, как обет. — Но прикасаться к тебе я имею полное право.

И прежде чем она смогла что-то ответить, я накрыл её губы своими.

Это не был поцелуй. Это было поглощение.

Жестокий, яростный, безудержный. В нём была вся ярость тех лет, что я прожил в пустоте, и вся боль от её сопротивления. Я пил её стоны, её предательский ответный трепет, её слёзы, что подступили к глазам. Она пыталась оттолкнуть меня, её кулаки уперлись в мою грудь, но это длилось лишь мгновение — тело предало её снова, и пальцы вцепились в мой пиджак, притягивая меня ближе, а не отталкивая.

Мы стояли так, на краю пропасти, и другая бездна разверзлась между нами — бездна того чувства, которое мы оба так отчаянно пытались отрицать. Когда я наконец оторвался, чтобы дать ей вздохнуть, её губы были разбиты, глаза сияли лихорадочным блеском.

Я прижал лоб к её лбу, наши дыхание сплелось в одно целое.

— Вот видишь, — прошептал я, и мой голос был хриплым от страсти, — я не тронул тебя. Это ты сама прикоснулась ко мне. Всей своей ложью. Всем своим страхом. Всей этой бурёй, что бушует в тебе. И я принимаю это. Всё.

Мы вернулись обратно в такси и машина тронулась. В салоне повисло густое, оглушительное молчание. Воздух был тяжёлым, наполненным солёным вкусом её слез и моим желанием. Каждый мускул в моём теле был напряжён, каждый нерв кричал о ней. Она сидела, прижавшись лбом к стеклу, её дыхание ещё не выровнялось. Я видел отражение её разбитых губ в зеркале заднего вида.

— Ты ненавидишь меня сейчас? — сорвалось у меня. Голос прозвучал чужим, сдавленным.

Она медленно покачала головой,не отрываясь от окна.

— Я не знаю, что я чувствую. Я... никогда так не целовалась.

Эти слова ударили меня сильнее, чем любая ненависть. Это была чистая, незащищённая правда. И она была моей.

Мы ехали, и тишина между нами снова начала меняться. Теперь она была наполнена не неловкостью, а шоком. Шоком от того, что случилось. Шоком от той силы, что вырвалась наружу.

Я взял её руку и сжал в своей.

— Сейчас приедем и ты немного отдохнешь. В обед вместе поедем за ребёнком.

После обеда мы поехали за Ксюшей. Я припарковался у подъезда и остался в машине, дав Ане время собрать дочь. Я ждал, наблюдая за дверью, в которой вот-вот должны были появиться они — мои девчонки. Так странно было осознавать, что это слово теперь имело для меня конкретный адрес и два имени.

Но вместе с этой новой, непривычной теплотой в груди когтями скреблась тревога. Весь день телефон Ани разрывался от звонков и сообщений. Её бывший, Рома, не унимался. Я чувствовал его ярость на расстоянии, как животное чует бурю. Я был более чем уверен — он появится. И я был к этому готов. Никто и никогда не посмеет снова причинить им боль. Никто.

Чтобы унять внутреннее напряжение, я бросил взгляд на заднее сиденье. Там, идеально подобранное и надежно закрепленное, стояло новое детское автокресло. Контраст был поразительным: этот символ заботы и безопасности в моём, привыкшем к скорости и одиночеству, автомобиле. Ксюша должна была стать первым ребёнком, которого я повезу. И от этой мысли по телу разливалось странное, почти отеческое тепло.

Мои предчувствия, увы, не обманули. На горизонте, рассекая пространство размашистыми, агрессивными шагами, появилась знакомая фигура. Рома. Он шёл прямо к подъезду, и по его лицу и осанке было ясно — он пришёл не для разговора.

Холодная волна ярости накатила на меня, сменив мимолётную нежность. Мои пальцы сомкнулись на руле. Наконец-то. Я давно ждал этого разговора.

Я вышел из машины так же неторопливо, как выхожу в своём клубе — полный хозяин положения. Дверь закрылась с тихим щелчком, звучавшим как курок в тишине. Я встал между Ромой и подъездом, заслонив собой ту дверь, за которой были мои девчонки.

Он остановился в паре шагов, сжав кулаки. От него разило дешёвым пивом и злобой.

— А это ещё кто? — сипло процедил он, окидывая меня презрительным взглядом. — Новый кавалер? Анна быстро, сука, нашла себе замену.

Я не ответил. Просто скрестил руки на груди и смерил его взглядом с ног до головы — холодным, оценивающим, как смотрят на неопрятное пятно на дорогом костюме. Моё молчание действовало на него сильнее крика.

— Отойди от подъезда. Я пришёл за своей женой и дочерью, — он сделал шаг вперёд, пытаясь запугать.

Я не дрогнул.

— Жены у тебя больше нет, — мои слова упали, как обледеневшие камни. — А дочь ты не заслужил. Единственное, что ты можешь сделать — уйти. Пока можешь идти сам.

Его лицо исказилось гримасой ярости. Он рванулся вперёд, замахнувшись для удара. Это была его главная ошибка.

Я даже с места не сдвинулся. Левой рукой я блокировал его жалкий удар, а правой — с силой вцепился в его горло, прижав к стене подъезда. Он захрипел, его глаза полезли на лоб от нехватки воздуха и шока.

— Послушай меня внимательно, ничтожество, — мой голос прозвучал тихо, но с такой ледяной ненавистью, что он замер. — Ты больше никогда не подойдёшь к ним. Не позвонишь. Даже не посмотришь в их сторону. Ты — мусор, которого в их жизни больше нет. Я сотру тебя, как никчёмную пыль. Уловил суть?

Я чуть ослабил хватку, позволив ему кивнуть, задыхаясь.

— Если я ещё раз увижу тебя ближе чем за километр от них, — я наклонился к его уху, — ты проснёшься в таком месте, откуда не возвращаются. Или не проснёшься. Это не угроза. Это — обещание.

Я отпустил его. Он, давясь кашлем, осел по стене.

— А теперь исчезни с моего горизонта.

Он пополз прочь, не в силах выдержать мой взгляд. Я не смотрел ему вслед. Я достал телефон и отправил заранее заготовленное сообщение юристу: «Запускайте процедуру. Полный запрет на приближение.»

Только тогда я обернулся к подъезду. В окне первого этажа я увидел Аню. Она стояла, прижимая к себе Ксюшу, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них был не страх. В них было облегчение. И, возможно, нечто большее.

Я кивнул ей, давая понять, что всё кончено и они могу выйти из подъезда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 12

Мы отправились в магазин — в моей холостяцкой берлоге, кроме кофе и коньяка, особых запасов не водилось. Ксюша держалась на расстоянии, цепляясь за полу маминой куртки. Это не удивило: ребенок только что видел, как я бил ее отца. Всё внутри меня сжалось от одного этого воспоминания. Вернуть бы время назад, только ради того, чтобы избавить её от этого зрелища.

Пока Аня изучала полки, девочка шла рядом, изредка бросая на меня быстрые, настороженные взгляды. Мне нужно было хоть как-то разрушить эту стену. Не для себя — для неё.

— Ксюша, — мягко начал я, присев на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — А почему ты себе ничего не выбираешь? Разве не хочется сладкого? Или, может, игрушку?

Она перевела глаза сначала на маму, потом снова на меня. Её голосок прозвучал тихо, но очень чётко, как заученный урок:

— Когда у мамы будут денежки, она мне разрешит выбрать шоколадку. Если она ничего не говорит, значит сейчас у неё нет возможности купить мне. Правильно, мама?

Я поднял взгляд на Анну. В её глазах читалось всё: смущение, жгучий стыд и усталая покорность судьбе. Сердце во мне упало и разбилось о ледяное чувство ярости.

— Да, солнышко, — голос Анны дрогнул. Она поймала мой взгляд и, кажется, сделала над собой усилие, чтобы выпрямиться. — Сегодня у мамы... у нас есть деньги. Можешь выбрать себе что захочешь. Я вышла на работу, теперь мы сможем позволить себе шоколадку. Не считая.

Она произнесла это, глядя прямо на меня. Этот взгляд — полный унижения от собственной «милостыни» — добил меня. Они экономили на ребёнке. На куске шоколада. Под одной крышей с тем ничтожеством. Челюсти свело так, что заиграли желваки. Я встал, переводя дух, чтобы прогнать черноту.

— Нет, — сказал я твёрдо, обращаясь уже к Ксюше и изо всех сил сглаживая интонацию. — Так дела не пойдут. Я вас пригласил, значит, плачу я. Поэтому вот наш план: сначала — в кондитерский отдел за самым большим и красивым тортом. Потом — в детский мир за самой лучшей куклой. Какую захочешь. Договорились?

Ксюша замерла, широко раскрыв глаза. Медленно, как заворожённая, она повернулась к маме.

— Мамочка... можно?

Анна молча кивнула, и на её губах дрогнула слабая, беззащитная улыбка. А Ксюша... Ксюша издала такой тихий, счастливый писк, что что-то твёрдое и ледяное внутри меня треснуло и растаяло. В этом восторге, в этих сияющих глазах была такая простая, чистая правда, что я захотел одного: видеть это каждый день. Любой ценой.

Анна.

После магазина мы вернулись. Не в гости, а домой. В наш новый дом с дочкой и... мужчиной, который всё ещё оставался для меня загадкой. Тайна висела в воздухе между нами, густая и ощутимая. Я была в этом уверена на все сто. Оставалось лишь понять — какая.

— Отнесу продукты на кухню, — бросил Вадим, разгружая пакеты. — А ты покажи дочке вашу комнату.

Мы вошли. Комната заставила меня замереть. Роскошная детская кровать, телевизор на стене, а в углу — огромный, яркий кукольный домик. Возле гардеробной громоздились пять больших брендовых пакетов. Заглянув внутрь, я ахнула: новая одежда. Не просто вещи, а тщательно подобранный гардероб — джинсы, платья, кофты... и нижнее бельё. Тонкое, соблазнительное, из тех кружев, что носят не для себя. Щёки вспыхнули огнём. Он явно хочет видеть это на мне. Значит, я всё-таки нужна ему только для постели?

— Мамочка, это мне?! — пронзительный крик Ксюши отвлёк меня. Она уже мчалась к кукольному домику, забыв про всякую осторожность.

Когда он всё успел? Он ведь не отходил от нас ни на шаг.

Сжав зубы, я надела новые обтягивающие джинсы и майку. Хочет видеть меня такой? Хорошо. Пусть видит. Вернувшись на кухню, я принялась распаковывать продукты, пытаясь сосредоточиться на простых действиях: мясо, овощи, зелень...

На пороге возник Вадим.

— Спасибо за комнату. Она... чудесная. — Я поймала себя на том, что перешла на «ты». Сама не поняла, когда это случилось. Может, после того поцелуя на рассвете. Или когда он встал между нами и Ромой. — Но когда ты всё успел?

Он подошёл. Не просто приблизился, а сократил расстояние до нуля, заполнив собой всё пространство. Сердце тут же сорвалось в бешеную скачку. Опять это дурацкое возбуждение, эта слабость в коленях. Тело предательски вспоминало его прикосновения, готовое подчиниться снова. Чтобы не выдать себя, я опустила глаза.

Его пальцы мягко, но неотвратимо взяли меня за подбородок и заставили поднять голову.

— Глаза опускают в двух случаях, Анна. В молитве. Или в спальне, — его голос звучал тихо, но каждая буква врезалась в сознание. — Когда любимый мужчина приказывает. Когда он доминирует. Когда он — твой хозяин, а ты — его рабыня. Всё остальное время — смотри в глаза. И будь уверена. Ты поняла меня?

Я кивнула, не в силах выдавить ни звука. Горло пересохло намертво.

Вадим отпустил меня, отошёл к холодильнику и достал банку пива.

— Долго думал, выделить ли Ксюше отдельную спальню. Но решил, что вам обеим сейчас будет спокойнее вместе.

— Спасибо, — прошептала я, наконец найдя голос. — Так действительно лучше. И... пожалуйста, хватит покупать нам вещи. Теперь я работаю, могу сама...

— Анна. — Он перебил меня, и в его тоне не было места для дискуссии. — Я скажу это один раз. Если я хочу сделать подарок женщине, меня никто не остановит. И не будет указывать, как мне тратить свои деньги. Этот разговор закрыт.

— Я поняла, — сказала я, заставляя себя держать его взгляд.

Я вернулась к готовке, пытаясь выбросить из головы его слова и собственное предательское тело. Внезапно он снова оказался сзади, вплотную. Крючок его пальца зацепил поясную петлю моих джинсов и резко притянул меня к себе. Всей спиной я ощутила его напряжение, жёсткое и неоспоримое.

— Я смотрю на тебя и понимаю, что мой вкус безупречен, — его губы почти коснулись моего уха, голос стал низким, интимным. — Вещи сидят на тебе идеально. Интересно, а то бельё из пакета... ты тоже надела?

В этот момент в кухню ворвался спасительный топот. Ксюша вбежала, размахивая новой куклой.

— Мамочка, тебе помочь?

Вадим мгновенно отстранился, и его лицо преобразилось. Он подхватил дочку, легко подбросил в воздух и закружил, вызывая визг восторга.

— Неужели ты маме на кухне помогаешь?

— Конечно! Мы вместе готовим! Она меня учит!

— Какая ты умница, — он поставил Ксюшу на пол, подошёл ко мне и уже обычным, чуть насмешливым тоном добавил: — Напомни купить ей ещё игрушек. Лучше таких, что надолго увлекут.

Он говорил о Ксюше, но его взгляд, скользнувший по мне, говорил совсем о другом.

Ужин прошёл на удивление тихо и мирно. Со стороны мы могли сойти за идеальную семью: заботливый мужчина, счастливая мать и довольный ребёнок. Вадим шутил с Ксюшей, находил с ней общий язык, и в эти минуты иллюзия была настолько полной, что я сама почти в неё поверила.

— Спасибо, — сказал он, отодвинув тарелку. — Давно не ел домашнего. Готовишь отлично.

— Это малость по сравнению со всем, что ты для нас сделал.

Вадим усмехнулся, и его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул по мне.

— Теперь хочу десерт.

В ушах зазвенело. Слова прозвучали как приговор и обещание одновременно. Я застыла, не в силах оторваться от его глаз.

— Анна, — он медленно выдержал паузу, — я имею в виду торт, который мы купили.

— Ура! И я хочу торт, мамочка!

От нелепости ситуации я внутренне сжалась. Он играл со мной, как кошка с мышкой.

— Хорошо. Ксюша, давай уберём со стола и накроем для десерта.

Торт оказался нежным и воздушным. Мы давно не позволяли себе такой роскоши.

— Ты можешь завтра оставить Ксюшу дома? — спросил Вадим, отпивая кофе.

— Могу. А зачем?

— Когда вы в последний раз были с ней на аттракционах? В парке?

— Давно, — честно призналась я.

— Вот и я подумал. В выходные в клубе аврал, а завтра — отличный день. Только если пропуск садика ей не навредит.

Я невольно улыбнулась. Этот жест заботы, пусть и продуманный, растрогал меня.

— Нет, не навредит. Я предупрежу воспитателя.

После ужина мы с Ксюшей загрузили посуду в посудомойку — ещё один атрибут чужой, «правильной» жизни — и отправились готовиться ко сну. Вот она, жизнь богатых: техника моет, люди прибирают, а ты лишь наслаждаешься. Или делаешь вид.

Уложив дочку, я осталась наедине с нависшей тишиной. Близость между нами сгущалась, как туман. Он приближался неуклонно, и его намёк за столом, и это бельё — всё кричало об одном. Хватит спорить с собой, Анна. Ты уже сделала выбор. Из двух зол выбрала то, что блестит. С одной стороны — муж, который унижал и пытался растоптать. С другой — хозяин, который осыплет бриллиантами и вниманием, но будет видеть в тебе зверушку для забавы. Интересно, что дороже: душа или тело? И сколько он заплатит за одно, чтобы получить другое?

Ладно. Проверим.

Я подошла к гардеробу и вытащила один из тех трофейных пакетов. Шёлк и кружева холодили кожу, но внутри всё пылало. Надела. Сверху накинула прозрачный пеньюар, последнюю ширму стыдливости. И направилась в комнату хозяина.

У его двери я замерла. Ещё три минуты битвы: разум кричал «беги», тело дрожало в ожидании, а гордыня шептала: «Он заплатил. Он ждёт. Доведи сделку до конца».

Я постучала. Не давая себе ни секунды на отступление, не дожидаясь ответа, повернула ручку и вошла в его спальню.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 13

Вадим.

В спальне стояла тишина, густая и тяжёлая, как всегда после шумного дня. Я откинулся на подушки, позволив темноте смыть маску контроля. В руке — стакан виски, в голове — одно и то же лицо. Её лицо.

Нет, не её. Анны.

Но в полумраке, когда сознание теряет бдительность, границы стирались. Я видел её улыбку за ужином — сдержанную, но настоящую. Слышал её смех, когда Ксюша рассказывала ерунду. И снова, как проклятие, всплывала другая. Илона. Её смех был звонче, наглее. Её улыбка — вызовом, который я так и не смог принять до конца.

Чёрт. Рука сама потянулась вниз, к наполненной, болезненной тяжести в паху. Мысли сплетались в один тугой узел желания и ярости. Я хотел её. Не призрак, не память. Ту, что за стеной. Ту, что пахнет детским шампунем и домашней едой, а не дорогими духами и предательством.

Я сжал себя, представив, как срываю с Анны эти джинсы, купленные мной. Как впиваюсь губами в её шею, чувствуя, как бьётся её пульс — не от страха, а от того же дикого, животного притяжения, что разрывает и меня. А потом… потом в её глазах, синих, как у той, но глубоких, как колодец, я видел бы не насмешку, а…

Стук в дверь.

Резкий, неуверенный. Я замер, рука непроизвольно сжалась. Что? Ксюша? Нет, ребёнок не стал бы стучать.

Прежде чем я успел отозваться — дверь открылась.

И в проёме, залитая светом из коридора, стояла она.

Анна вошла и закрыла за собой дверь. Заломившаяся щёлка замка прозвучала громче выстрела.

И тогда она сделала это.

Не сразу. Сначала её пальцы — тонкие, немного дрожащие — нашли узел пояса пеньюара. Она не сводила с меня глаз, будто бросая вызов и себе, и мне. Шёлк с глухим шорохом соскользнул с её плеч, задержался на сгибе локтей, а затем пал к её ногам, оставив на ковре призрачное шелковое озеро.

И предстала.

Чёрное кружево, которое я выбирал, представляя её кожу под ним, дышало на ней. Оно не просто сидело — оно жило. Обвивало, подчёркивало, обещало. Бретели врезались в белоснежные плечи. Чашечки лифа, будто лепестки тёмной розы, едва сдерживали упругую полноту её груди. А ниже... тонкая полоска кружев стекала по плоскости живота, скрываясь в тайне между бёдер. Она стояла, залитая светом луны, в этом ореоле собственной наготы и красоты.

Дыхание у меня перехватило.

Господи Иисусе.

Это было не просто тело. Это была плоть, превращённая в желание. Каждый её нерв, каждая мышца были напряжены, как тетива. В её позе читалось всё: и стыд, и отчаянная смелость, и вызов, и мольба. «Вот он я. Бери. Обещанный десерт».

Во мне всё воспламенилось. Кровь ударила в виски, а в паху сжалось до боли. Я хотел. Боже, как я хотел. Сорвать это проклятое кружево зубами, пригвоздить её к моей кровати и заставить выкрикивать моё имя так, чтобы забыла имя любого другого мужчины. Чтобы от неё остались только эта кожа, этот запах, этот податливый, дрожащий под моими руками теплый шёлк.

Но в самый пик этого животного урагана мыслей пронеслась ледяная игла. Она не смотрела на меня с желанием. Она смотрела с решимостью. С той же решимостью, с какой подписывает смертный приговор. Это был не жест страсти. Это был жест платёжного средства.

Весь мой пыл, жаркий и мгновенный, накрыло волной яростного, горького разочарования. Мой член, готовый взорваться секунду назад, будто сжался от холода. Злость оказалась сильнее похоти.

Она решила, что наши отношения — простая арифметика. Кровать за безопасность. Тело за будущее. Она опустила всё до уровня той грязи, из которой я её вытащил.

Я медленно, с преувеличенным, почти театральным спокойствием, поставил стакан на тумбочку. Поднялся с кровати. Моя собственная очевидная возбуждённость, скрытая тканью штанов, теперь казалась мне нелепой и оскорбительной.

— Ты что вытворяешь? — мой голос прозвучал хрипло от сдержанной ярости. Я приближался медленно, неумолимо, загоняя её к стене. Каждый шаг отдавался гулом в висках. — Я же сейчас разорву тебя от своего возбуждения.

Она вжалась в стену, но подняла подбородок.

— А разве не этого ты хочешь?— её голос дрожал, но в нём змеилась горькая усмешка. — Ты думаешь, я не понимаю, что тебе от меня надо?

Этот удар — точный, в самое больное место — сорвал все предохранители. Рука сама потянулась к ней. Я схватил её и прижал к холодной поверхности, обвив ладонью её шею. Не чтобы причинить боль, а чтобы ощутить — её пульс, её жизнь, её близость. Я впился губами в чувствительную кожу под ухом, вдыхая её запах, и прошептал прямо в жаркое тело:

— Я безумно тебя хочу и схожу с ума, когда ты рядом и так чертовски далеко.

Её тело дрогнуло.

— Вот она я. Бери, —выдохнула она, и по её щеке скатилась первая предательская слеза. Соль на моих губах.

И это сломало всё. Это слеза не желания, а капитуляции. И я понял — если я возьму её сейчас, это будет не победа, а поражение. Пир над сломленной, а не завоеванной.

Я оторвался, отпустил её шею. Вдохнул полной грудью, пытаясь загнать обратно дикое животное, рвущееся наружу.

— Анна, —сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в память. — Я говорил: буду прикасаться, когда захочу. Но возьму тебя — целиком, до последнего вздоха — только когда ты сама этого захочешь. Не из долга. Не из страха. А потому что будешь гореть.

Я услышал за своей спиной тихий, сдавленный всхлип. Не оборачиваясь, нагнулся, поднял с пола тёплый ещё шелк пеньюара и протянул ей через плечо.

— Накинь. Или я и вправду не сдержусь. И выбрось из головы, что мне нужно твоё тело в уплату за цацки и защиту.

Она медленно взяла ткань. Я обернулся. Она стояла, накинув пеньюар, но не застегнув его, и смотрела на меня полными слёз, но уже иначе горящими глазами.

Я сделал последний шаг. Нежно, почти без нажима, положил ладонь ей на грудь, на то место, где под тонким кружевом билось её сердце.

— Пока вот здесь, —я прижал ладонь чуть сильнее, заставляя её почувствовать этот жест, — ты не захочешь… ничего не будет. Уходи.

Я отвёл руку и отвернулся к окну, к темноте ночного города. Слышал, как она, не сказав ни слова, вышла и тихо прикрыла дверь.

Только тогда я позволил себе сжаться кулаками. Проклятье. Она не понимала. Она не понимала, что её желание — это единственная валюта, которой она может расплатиться со мной. И я буду ждать, пока она не обанкротится полностью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Анна.

Утро после.

Всю ночь я не смыкала глаз. Мысли кружились в одной проклятой петле: «Что я натворила? Какая же я дура. Как теперь смотреть ему в глаза?» Я пыталась найти в его поведении хоть каплю низости — и не нашла. Вадим оказался… благородным. В своём извращённом, диком понимании, но — благородным. А я? Я предложила себя, как платёж, и была отвергнута. Со стороны это выглядело так, будто я пыталась купить его снисхождение телом. Жар стыда сжигал изнутри.

Но сколько ни прячься — мы под одной крышей. Рано или поздно встретимся.

Я вышла на кухню готовить завтрак, стараясь двигаться как можно тише. Но едва я взяла сотейник, в проёме появился он.

Вадим. В простых спортивных штанах и чёрной футболке, подчёркивающей рельеф груди и плеч. Он молча, не глядя на меня, прошёл к кофемашине. Его спина была напряжена, будто вытесана из гранита.

— Доброе утро, — прозвучал мой голос, хриплый от бессонницы. — Извини, если разбудила?

Он обернулся, и его взгляд, тяжёлый и усталый, скользнул по моему лицу.

— Я всю ночь не спал. Вижу, ты тоже. Круги под глазами. Прорыдала?— спросил он без тени насмешки, скорее с какой-то усталой констатацией.

Это была правда. Слёзы лились сами, тихие и горькие, и я ничего не могла с ними поделать.

— Я хотела извиниться. За вчерашнее. Я всё… неправильно поняла.

Он отвернулся к кофемашине, и её урчание заполнило паузу.

— Забудь. Всё в прошлом.Он взял чашку. — Но ни холодный душ, ни сотня отжиманий мне так и не помогли.

От этих слов во мне что-то ёкнуло. Он мучился. Из-за меня. Мысли смешались: стыд, вина, и странное, тёплое чувство облегчения — значит, я не оставила его равнодушным. Он сел за стол, откинувшись на спинку стула, и принялся наблюдать за моими движениями. Его взгляд был физически ощутим на коже.

— Что у нас на завтрак?

Я, стараясь не дрожать, принялась объяснять:

— Ксюше — каша. Нам — французский омлет. И… ещё оладьи. С джемом.

— С каким джемом? — переспросил он, и в его тоне появилась едва уловимая живая нота.

— Черничным. Хочешь попробовать?

Он медленно отпил кофе, не сводя с меня глаз. Потом поставил чашку.

— Да. Только на твоих губах.

Воздух на кухне внезапно стал густым и сладким, как сам этот джем. Его слова пронеслись эхом от того поцелуя на рассвете. И мне захотелось. Не извиниться. Не загладить вину. А повторить. Ощутить тот же жар, ту же потерю контроля, но на своих условиях. Как шаг навстречу, а не как оплата.

Сердце заколотилось. Не от страха. От вызова. Я взяла ложку, зачерпнула тёмно-фиолетовый джем и медленно, не отрывая от него взгляда, нанесла его на свои губы. Чувствуя, как они становятся липкими, сладкими, приглашающими.

Он замер. В его глазах промелькнула буря — удивление, одобрение, жадность. Он медленно встал из-за стола и подошёл. Не спеша. Давая мне время отступить. Я не отступила.

Он остановился в сантиметре. Его дыхание смешалось с моим, пахнущим кофе и черникой. Он нежно, почти без нажима, взял моё лицо в ладони. Большие, тёплые пальцы легли на скулы. И он наклонился.

Его поцелуй не был таким, как тогда, на смотровой. Тот был яростным, поглощающим. Этот… этот был вопросом и обещанием. Сначала он лишь коснулся моих губ, собрав сладость джема. Потом глубже, мягко, исследуя. Его язык скользнул по моей нижней губе, унося последнюю каплю черники, и я невольно открыла рот, впуская его вкус — кофе, мужчина, желание. Он вёл этот танец без спешки, лаская, дразня, заставляя моё тело откликаться мурашками и дрожью. В этом поцелуе не было насилия. Была нежность, от которой таяли кости, и власть, от которой перехватывало дух.

Когда он наконец оторвался, мы оба дышали неровно. Он прижал лоб к моему, его глаза были тёмными, бездонными.

— Вот так я хочу, —прошептал он хрипло, его губы вновь коснулись моих, уже без джема, но со всей страстью. — Твоё желание. Твоё дыхание. Твою потерю контроля. И добьюсь я этого, Анна. До последнего вздоха.

Он отступил на шаг, его взгляд ещё раз, медленно и оценивающе, скользнул по моим распухшим от поцелуя губам.

— А теперь — готовь завтрак. И… спасибо за дегустацию.

Он развернулся и вышел, оставив меня одну на кухне с бьющимся сердцем, сладким вкусом на губах и полным осознанием: игра только началась. И правила пишет он. Но теперь я готова в неё играть.

Глава 14

Воздух в парке был густым от смеха, криков и сладкого запаха жареной сахарной ваты. Для Ксюши это был лучший день в жизни. Она тащила меня за руку от одного яркого аттракциона к другому, её пальцы липли от сладостей, а глаза сияли, как два маленьких солнца.

— Мама, смотри, колесо обозрения! Папа, мы покатаемся?

Она обернулась к Вадиму,и это «папа», вырвавшееся у неё машинально, повисло в воздухе на секунду. Он не поправил её. Только усмехнулся, том самым своим, чуть кривым уголком губ, и кивнул.

— Конечно, покатаемся. Только после карусели.

Он играл роль. Играл безупречно. С его стороны это был щедрый, продуманный жест — подарить моей дочери день нормального детства. Но для меня каждый его взгляд, каждое прикосновение к моей спине, чтобы мягко отвести от толпы, было дополнительным вопросом. После той ночи и того утра на кухне правила изменились. И я до сих пор не знала, какие они теперь.

Я ловила его взгляд на себе. Он был не таким, как раньше — не оценивающим товар, не пожирающим добычу. Он был... заинтересованным. Как будто ставил эксперимент и с интересом наблюдал за реакцией. Когда Ксюша заливисто хохотала на карусели, а я невольно улыбалась её смеху, я видела, как он смотрит не на неё, а на меня. И в его глазах было нечто непривычное: тихое, почти удивлённое одобрение. Как будто он открывал для себя, что я могу испытывать простую, светлую радость. Это смущало и волновало сильнее любой его угрозы.

Вадим купил нам всем по шарику мороженого. Мы сидели на лавочке, Ксюша, размазывая шоколад по щеке, взахлёб рассказывала ему о чём-то. Он слушал, кивая, задавая короткие вопросы. Со стороны мы должны были выглядеть как идеальная молодая семья: красивая пара и счастливый ребёнок. Иллюзия была настолько плотной, что я сама в неё почти поверила. Почти забыла, что скрепляет нас — не любовь, а договор. Не брак, а осада.

Он поймал мой взгляд над головой Ксюши. И медленно, настолько, чтобы только я заметила, подмигнул. Как будто говорил: «Видишь? Может быть и так». Сердце ёкнуло, и я поспешно отвела глаза, делая вид, что рассматриваю карту парка. Он позволял себе расслабиться. Позволял этой идиллии существовать. В этом была его роковая, хотя я тогда ещё не знала этого, ошибка.

Именно в этот момент, когда его защита — вечная маска контроля — на миг ослабла, из пестрой, шумной толпы к нам прорвалась молодая женщина. Она шла целенаправленно, её лицо было бледным от шока, а глаза, широко раскрытые, были прикованы ко мне. Ко мне.

Я ещё не знала, что мир, который мы только что строили из сладкой ваты и смеха, вот-вот рухнет.

Толпа вокруг была просто фоном — цветным, шумным, не имеющим значения. Пока она не расступилась.

Женщина. Лет тридцати, в дорогой, но практичной ветровке, с сумкой через плечо. Она шла быстро, почти бежала, и её лицо было искажено такой смесью чувств, что я не смогла сразу их расшифровать. Шок. Неверие. Дикая, болезненная надежда. Она не сводила с меня глаз.

— Илона? — её голос прозвучал сдавленно, как будто ей перехватило горло.

Я замерла. Ледяная волна прошла от макушки до пят.

Она была уже в двух шагах. Её пальцы впились в мои плечи, она вглядывалась в моё лицо, сканируя каждую черту. Её глаза наполнились слезами.

— Илона! Боже правый, ты жива?! — её крик прозвучал на всю площадь. Люди обернулись. — Это невозможно... Вадим! — она перевела взгляд на него, стоявшего рядом, окаменевшего. — Как так?! Ты что, всё это время... и молчал?!

Вадим не стал хватать её. Он сделал один быстрый, плавный шаг и мягко, но неуклонно взял девушку за плечи, слегка отводя от меня. На его лице не было ярости, только глубокое, почти отеческое сожаление и железная решимость. Он наклонился к ней, понизив голос до интимного, тёплого тембра, который я слышала только в редкие моменты.

— Вика, солнышко, остынь, — произнёс он ласково, но так, чтобы слышала я. — Ты ошиблась. Это не Илона.

Он повернул её ко мне, держа за плечи. Его пальцы слегка сжались — не угрожающе, а скорее, успокаивающе.

— Знакомься. Это Анна. И её дочка, Ксюша. Анна, это моя сестра, Вика. Она врач.

Вика заморгала, словно выныривая из глубокой воды. Она вытерла ладонью непослушные слёзы и посмотрела на меня с новым, пристальным интересом, смешанным с остатками шока. Щёки её покрылись краской смущения.

— Ой, божечки, — затараторила она, хлопая себя по лбу. — Ну я и дура, простите ради Бога! Вы... вы просто... ну копия! Я чуть в обморок не упала, честное слово! Анна, да? И Ксюша? Ой, какая прелесть!

Она наклонилась к Ксюше, которая испуганно прижалась ко мне, и заулыбалась, пытаясь сгладить ситуацию.

— Здравствуй, красавица! Дядя Вадя тебе, наверное, уже полпарка купил?

Но её взгляд снова возвращался ко мне. Не враждебно, а с каким-то жадным, аналитическим любопытством.

Вадим наблюдал за этой сценой, его рука всё ещё лежала на плече сестры. Его лицо было спокойным, даже дружелюбным. Но я видела напряжение в его челюсти. Видела, как он одним почти незаметным жестом — прижиманием пальцев — дал Вике понять: «Хватит. Остановись».

— Раз уж так вышло, — сказал Вадим своим обычным, уже лишённым той ласковости голосом, — прогуляемся вместе.

Он взял меня под локоть, его прикосновение было твёрдым и властным — якорь в этом внезапно перевернувшемся мире. Его взгляд, брошенный на меня, говорил: «Держись. Ничего не спрашивай сейчас».

Мы пошли. Ксюша, немного оправившись, снова заговорила, показывая Вике свой шарик. Вика оживлённо поддерживала беседу с ней, будто пытаясь загладить свою оплошность. Но я была вне этого.

Внутри меня бушевал один и тот же вопрос, бившийся, как птица о стекло: «Почему она назвала меня Илоной? Кто эта женщина, чьё имя заставляет плакать его сестру? И почему все, судя по её крику, думали, что она мёртва?»

Каждый смех Вики, каждый её взгляд, украдкой брошенный на меня, был ещё одним шипом в моё сознание. Я шла рядом с Вадимом, чувствуя тяжесть его руки на своей руке, и понимала: та стена, которую он выстроил между нашим настоящим и своим прошлым, дала трещину. И через эту трещину теперь дул ледяной, полный тайн ветер. Я поняла. Я похожа на его бывшую любовь. Вот он этот секрет, который он скрывает. Я должна узнать больше о ней. Он мне помогает только потому, что мы похоже. И это её он хочет по ночам, а не меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тишина в квартире после шумного дня давила на уши. Я стояла на кухне, бессмысленно протирая уже сухую столешницу, а в голове, как заезженная пластинка, звучало: Илона. Илона. Илона.

Шаги в коридоре заставили меня вздрогнуть. Вадим прошёл к холодильнику, достал бутылку пиво. Его спина, широкая и неприступная, была повёрнута ко мне. Стена. Всегда эта стена.

— Вадим.

Он обернулся,пригубив из бутылки. В его глазах читалась усталость, но не было готовности к разговору.

— Мм?

Я вдохнула, собираясь с духом. Голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Кто такая Илона?

Он замер. Не на долю секунды, а на несколько полных, тяжёлых тактов. Потом медленно поставил бутылку. Его лицо не исказилось от гнева, не дрогнуло. Оно просто... закрылось. Стало гладким и холодным, как полированный гранит.

— Это не имеет значения, — произнёс он ровно. Без интонации. — Забудь.

— Как я могу забыть? — голос мой окреп от его холодности. — Твоя сестра приняла меня за мёртвую женщину! Она плакала! «Ты жива» — кричала она! Это... это ненормально! Я имею право знать, чьим призраком я для всех являюсь!

Он сделал шаг вперёд. Не угрожающе, но так, чтобы его физическое присутствие, его рост стали ответом.

— Ты ничьим призраком не являешься. Ты — здесь. И она ошиблась. Точка.

— Но почему она так подумала? Что случилось с той...

— Анна. — Он перебил меня. Одно только имя, произнесённое этим тоном — низким, властным, не терпящим возражений, — заставило меня замолчать. — Есть вещи, которые остаются за дверью. Эту — я для тебя не открою. Не проси. Не пытайся. Ты — моё настоящее. И если ты дорожишь тем, что у нас сейчас есть... не пересекай эту черту.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было места для диалога. Только приказ. Потом развернулся и ушёл в гостиную. Через мгновение я услышала приглушённые звуки телевизора. Разговор окончен.

Я осталась одна. Его слова «ты — моё настоящее» должны были утешить. Но они жгли. Потому что звучали как заклинание, которое он повторял в первую очередь для самого себя. Чтобы убедить. Чтобы забыть.

Ночь втянула городские огни в свои чёрные глубины. Я лежала без сна, вглядываясь в узор теней на потолке. Мысли метались, цепляясь за обрывки фраз, за взгляды Вики. «Она врач», — сказал он тогда в парке. Мелькнула, как искра, память: где-то в прихожей, на полочке, я видела разбросанные визитки... от клиник, ресторанов...

Тихо, крадучись, словно совершая преступление, я выскользнула из комнаты. В свете уличного фонаря, падавшего в прихожую через окно, блеснул уголок пластиковой карточки. Я подняла её. «Клиника "Эйфория". Виктория Р. (Вика), врач-гинеколог, УЗИ-диагност. Личный приём по записи». Ниже — номер телефона и адрес.

В пальцах картонка вдруг стала раскалённой. Гинеколог. Словно сама судьба подталкивала меня, нашептывая, что ответы лежат именно там, в кабинете, где ставят диагнозы, видят самое сокровенное.

Я вернулась в комнату, к кровати, где сладко посапывала Ксюша. Прижалась щекой к её тёплой головке. Страх холодной змейкой скользнул по спине. «Не пересекай черту». Он ясно дал понять, что правда может разрушить хрупкое равновесие, в котором мы существовали.

Но что это за равновесие, построенное на лжи? На моём незнании? Я была уставшей от роли марионетки, от жизни в тени чужой драмы.

Я сжала визитку в кулаке, пока края не впились в ладонь. Решение пришло не как озарение, а как тяжёлый, неотвратимый камень, лёгший на дно души.

Завтра. Завтра я всё узнаю. Какой бы горькой ни была правда.

Глава 15

Утро пришло холодное и ясное, вымыв ночные страхи в стерильный, безжалостный свет. Я стояла у столешницы, вдавливая вилку в мякоть спелого авокадо. Зеленоватая паста ложилась ровными, безжизненными бороздами на поджаренный хлеб. Каждый звук — скрежёт ножа, глухой стук вилки о керамику — казался невыносимо громким в утренней тишине. За моей спиной царила тишина, густая и плотная, как холодец.

Он сидел за столом. Я чувствовала его взгляд на своей спине, между лопатками — тяжёлый, пристальный, как прикосновение сканера. Вчерашние слова — «Не пересекай черту» — висели между нами невидимой, колючей проволокой. Мы не ссорились. Мы замолчали. И это было в тысячу раз хуже.

Ксюша, единственный лучик в этом ледяном доме, болтала ногами и доедала кашу.

— Мам, а мы сегодня тоже куда-нибудь пойдём?

— В садик, солнышко, — ответила я слишком бодро, заставляя голос звучать нормально. — У тебя занятия.

Я поставила перед Вадимом тарелку. Он кивнул, не глядя, продолжая листать что-то на экране планшета. Его пальцы двигались резко, отрывисто. Он был не просто задумчив. Он был собран. Как перед важным, неприятным разговором.

Я села напротив, поджав под стул ноги, будто пытаясь стать меньше. Пила кофе, и горечь разъедала не только язык. Каждый глоток был напоминанием: я собираюсь его обмануть. Соврать в глаза тому, чья проницательность всегда меня пугала.

Он отложил планшет. Звук стука о стеклянную столешницу заставил меня вздрогнуть. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его взгляд, наконец, встретился с моим. В нём не было вчерашней ледяной стены. Был холодный, аналитический интерес. Он изучал мое лицо, ища в нём следы бессонницы, колебания, страха. И, чёрт побери, находил.

Он не спросил «как спалось». Он не сказал «доброе утро». Его первый утренний вопрос был прямым, как удар.

— Итак, Анна, — его голос был ровным, деловым. — Чем планируешь заняться сегодня?

Я была готова к этому вопросу. Вернее, не спала пол-ночи, прокручивая в голове возможные ответы, оттачивая интонации, как актриса перед премьерой. Я знала, что он спросит. И теперь мой голос должен был звучать ровно, без дрожи.

— Сначала в садик, — сказала я, слишком быстро, и тут же сделала небольшую, естественную паузу, будто обдумывая планы. — А потом... заеду к маме. Она вчера звонила, беспокоится. Надо успокоить, показать, что всё в порядке.

Его взгляд просканировал меня — не как глаза, а как холодный луч рентгена, выискивающий трещины в фасаде. Внутри всё сжалось в один комок ледяного страха: «Раскроет. Сейчас же раскроет». Но я держала его взгляд, стараясь дышать ровно.

— Хорошо, — наконец произнёс он, и я едва сдержала вздох облегчения. Он достал из кармана чёрную, матовую кредитную карту и протянул её через стол. — Бери. Не хочу, чтобы ты тратила свои кровные. Расплачивайся ей. На что захочешь.

Его пальцы отпустили карту ровно в тот момент, когда мои коснулись её. Жест был щедрым. Но мы оба понимали его истинную цену: каждая транзакция — метка на карте, смс-отчёт на его телефон. Невидимый поводок. Он покупал себе спокойствие и информацию одновременно.

«Хорошо, — пронеслось в голове. — Играем. Но я не настолько глупа».

— Ты обещал помочь с адвокатом для развода, — сменила я тему, убирая карту в кошелёк. Лучшая защита — нападение. Перевести разговор на его обязательства.

— Не переживай, всё в процессе. Запрет на приближение Ромы уже оформлен. Через пару дней поедем к юристам вместе, ты подпишешь документы, — его ответ был гладким, как отчитанная лекция. Дело почти решённое. Ещё одна ниточка, связывающая меня с ним.

Наступило молчание. Я взяла свою чашку, сделала глоток остывшего кофе. И задала свой вопрос, зеркально отразив его, стараясь, чтобы звучало как естественное любопытство, а не допрос:

— А ты чем сегодня займёшься?

Он отпил из своей чашки, его взгляд на миг стал отстранённым, будто он мысленно уже был не здесь.

— Буду в клубе. Сводить отчёты за выходные. Бумажная рутина.

Война тишины и полуправд продолжалась. И я только что сделала в ней свой первый тактический ход.

Такси остановилось у садика. Я, стараясь не дрожать, приложила к терминалу чёрную карту Вадима. Звук успешной оплаты прозвучал как первый гвоздь в крышку её алиби. «Такси. Сад "Солнышко"» — это сообщение теперь полетит к нему. Пусть думает, что я тут.

— Подождите, пожалуйста, — сказала я водителю, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Отведу ребёнка и поедем дальше.

Проводив Ксюшу до самых дверей группы и получив её влажный поцелуй в щёку, я вернулась в машину. Вторая точка маршрута должна была выглядеть естественно.

— Теперь на Комсомольскую, 15, — назвала я адрес матери.

Дорога заняла не больше десяти минут, но каждая из них была наполнена леденящим страхом. Я ловила себя на том, что смотрю в зеркало заднего вида, выискивая в потоке чёрные внедорожники. Паранойя. Но в мире Вадима она была лишь здравым смыслом.

У знакомого пятиэтажного дома я снова протянула ту же карту. Второй писк терминала. Второе смс для Вадима: «Такси. Комсомольская, 15». Логичная цепочка: сад -> дом матери. Идеально.

— Спасибо, всё, — бросила я таксисту и почти выпрыгнула из машины.

Сердце колотилось, как бешеное, когда я скрылась в темном подъезде. Я не поднялась к матери. Вместо этого я, как в детстве, проскочила через грязный, пахнущий сыростью и котом проходной двор. Через две минуты я уже была на соседней улице, где меня не ждал никто. Ни такси, ни Вадим, ни прошлая жизнь.

На остановке, ёжась от внезапного порыва ветра, я поймала автобус. Села у окна, достала из кошелька смятые купюры — наличные, свои, ничем не привязанные к нему. Автобус тронулся, увозя меня прочь от выстроенной лжи и прямо навстречу правде, которую я уже не могла не услышать.

Автобус выплюнул меня на безликой остановке перед сияющим стеклянным фасадом «Эйфории». Название клиники резало глаза своей иронией. Какая уж тут эйфория.

Я вошла. Внутри пахло дорогим антисептиком и тревожной тишиной. Белый мрамор, мягкий свет, беззвучно скользящие в белых халатах женщины. Я почувствовала себя чужой, грязной, неправильной. Как будто принесла сюда весь уличный смрад и свои тёмные тайны.

— Вам к кому? — спросила девушка на ресепшене, её голос был таким же бесцветным, как интерьер.

Я открыла рот, но голос застрял в горле. В этот момент из коридора вышла она. Вика. Не в уличной ветровке, а в белом медицинском халате, который делал её строгой и отстранённой. Увидев меня, она не удивилась. Её лицо не дрогнуло. Она лишь слегка кивнула, будто ждала меня.

— Анна, — произнесла она моё имя, и оно прозвучало в этой тишине как диагноз. — Проходи.

Она не стала предлагать пройти в зал ожидания. Она развернулась и пошла вглубь коридора, уверенная, что я последую. Я шла за ней, слыша лишь шуршание её халата и стук собственного сердца в ушах.

Она открыла дверь в кабинет. Не уютный, а функциональный: стол, компьютер, кушетка, гинекологическое кресло, затянутое стерильной плёнкой. Оно стояло в углу, немой укор и напоминание о том, какие тайны здесь обычно раскрывают.

Вика закрыла дверь. Звук щелчка замка был окончательным. Мы остались одни в этой белой, звуконепроницаемой коробке.

Она обернулась, оперлась о край стола и скрестила руки на груди. Её взгляд был уже не любопытным, как в парке. Он был усталым, печальным и безжалостно честным.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она тихо. — После вчерашнего... да я бы на твоём месте прибежала сломя голову. Садись.

Она махнула рукой на стул для пациентов. Я опустилась на него, чувствуя, как подо мной хрустит одноразовая салфетка. Я была здесь как пациентка, пришедшая на болезненную, но необходимую процедуру.

Вика села напротив, откатилась на своём кресле поближе. Между нами теперь было только расстояние стола, но оно казалось пропастью.

— Спрашивай, — выдохнула она, глядя мне прямо в глаза. — Ты за правдой пришла? Она у меня есть. Но предупреждаю — назад пути не будет. Услышишь — уже не сможешь сделать вид, что не знаешь. Готова?

Она не предлагала чай, не пыталась смягчить удар. Она была врачом, готовым вскрыть нарыв. И ждала моего согласия на операцию.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 16

— История была красивой, — начала Вика, её голос в тишине кабинета звучал глухо, как отзвук давнего эха. — Как в кино. Только вот... как это обычно и бывает, любил один. А второй — просто позволял себя любить.

Вадим с детства был... простым. Озорным, дворовым мальчишкой. С друзьями хулиганили, но по-мелкому, без криминала. Мама не ругала, наоборот — поддерживала и любила обоих безумно. Вика, как старшая сестра, подтягивала его с учёбой. Он и в институт поступил. Страха в нём не было никогда. А вот благодарность семье — была, до кончиков пальцев. Чтобы матери и сестре было легче с оплатой, пошёл на подработки — охраником.

А потом, в одни выходные, его отправили работать за город, в какой-то элитный клуб для богатых. Он уехал обычным парнем. А вернулся... сам на себя не похожий.

Она поднялась, подошла к своей сумке и достала оттуда пачку сигарет и зажигалку.

— Вообще-то я не курю,— сказала она с кривой, усталой усмешкой, ловя мой взгляд. — Так, балуюсь в тяжёлые дни. И прости за вчерашнее... в парке. Сейчас сама поймёшь, почему я тогда чуть с катушек не съехала.

Она чиркнула зажигалкой, прикурила и сделала первую, глубокую затяжку. Дым медленно пополз к потолку, растворяясь в стерильном воздухе.

— И Вадику не вздумай говорить,что курю, — она фыркнула, и в этом смешке было что-то детское и беззащитное. — Мне тридцать, а я до сих пор побаиваюсь, как бы младший брат не отчитал.

Её откровенность была заразительной. Мои собственные нервы были натянуты до предела.

— Знаешь,я никогда не курила, — выдохнула я честно. — Но сейчас... мне кажется, я готова на всё, что угодно, лишь бы успокоиться. Говорят, помогает.

Вика без слов протянула мне пачку. Мои пальцы дрожали, когда я взяла тонкую сигарету. Первая затяжка обожгла горло, вырвав спазматический кашель. Потом дым, едкий и горький, проник глубже. В глазах помутнело, в висках закружилось. Но уже со следующей затяжкой стало... легче. Как будто я разделила с ней не просто никотин, а часть того груза, который она сейчас собиралась сбросить.

Я кивнула, готовая слушать. Дым вился между нами, стирая границы между врачом и пациенткой, между сестрой и двойником. Теперь мы были просто две женщины в комнате, где вот-вот должна была воскреснуть призрачная, но очень реальная третья. А в основе всего — простой, благодарный и бесстрашный парень, который однажды уехал на работу и не вернулся прежним.

Он стал пропадать. Не просто на работу — на целые сутки. Возвращался с пустыми карманами, но с дикой усталостью во взгляде. А потом... стал приходить побитым. Не в синяках от дворовой драки. С разбитыми губами, с опухшими скулами, однажды — со сломанной рукой. Он говорил, что упал, что на него напали, что зацепился с кем-то в клубе. Но мать и сестра не дуры были.

Мать плакала, умоляла сказать, куда он ходит. Вика кричала, требовала правды. А он... он молчал. Стискивал зубы, давал себя перевязать и на следующую ночь снова уходил. В его молчании была такая железная, непробиваемая решимость, что стало страшно. Как будто простой, озорной парень куда-то ушёл, а вместо него пришёл кто-то другой. Кто-то, кто готов был терпеть любую боль, лишь бы они об этом не спрашивали.

Потом деньги пошли. Сначала — на оплату института. Потом — на новую плиту. Потом — на дополнительные курсы. Они не знали, радоваться или сходить с ума. Он молчал, а суммы росли. Они боялись самого страшного — наркотиков, воровства, бандитских разборок. И однажды, загнав его в угол, выбили из него правду.

Узнав, они не успокоились. Они ужаснулись. Понять, что твой сын и брат ломает себя в подпольных боях — это не облегчение. Это приговор. Это знание, что каждая купюра в доме пахнет его кровью и болью. Они плакали, умоляли остановиться. Но к тому моменту в его жизни уже была она. Илона.

Он влюбился. Безумно, безоглядно, как может влюбиться только человек, для которого любовь стала первой и последней отдушиной после адской работы. И не в кого-нибудь — в золотую девочку из того самого мира, куда его впускали только как прислугу.

Она поначалу не замечала его. Совсем. Он был для неё тенью у стены, частью обстановки. И чтобы купить себе один её взгляд, минуту внимания, он шёл туда, где платили настоящие деньги. На подпольные, закрытые бои. Где слышен был хруст костей, а не звон бокалов. Там он продавал свою боль, свою ярость, своё здоровье. А потом нёс добытые кровью деньги в ювелирные бутики и к флористам.

Он одаривал её бриллиантами, которые, наверное, стоили ему сломанного ребра. Осыпал цветами, за каждый букет заплатив парой сотрясений. Он пытался подняться до её уровня, купить себе право стоять рядом. Но её мир нельзя было купить — только родиться в нём.

Они успокоились лишь в одном: это не наркотики. Но какое уж тут успокоение. Каждый раз, видя новый синяк, новую скованность в движениях, они знали — он опять там. В том аду. Где можно не просто покалечиться, а не вернуться. Их мальчик, который хулиганил во дворе, теперь бился насмерть в чужих подвалах — ради улыбки девушки, которая даже не знала, как пахнет настоящая боль.

Через полгода он ворвался в дом, как мальчишка — с сияющими глазами и улыбкой, которой не было с самого детства. Он добился своего. Точнее, добился её. Они теперь вместе. Он хотел познакомить семью с Илоной.

Мать и Вика, конечно, согласились. Но их согласие было приправлено жгучим любопытством и скрытым гневом. Им отчаянно хотелось увидеть ту, ради чьей улыбки их мальчик превращал себя в груду синяков.

Они накрыли шикарный стол, отложили лучший сервиз — ждали принцессу. Но встреча не состоялась. Вадим вернулся один. Его лицо было искажено не яростью, а леденящим, холодным бешенством. Оказалось, у Илоны есть отец. Богатый. Влиятельный. И он, узнав о «нищеброде-охраннике», наложил категорический запрет.

Этот запрет не остановил Вадима. Он лишь добавил огня. Вскоре он вырвал Илону из-под отцовской опеки. Нет, точнее — она сама собрала вещи и ушла, хлопнув дверью перед носом родителя, с криками о любви и вере в своего избранника. Она верила, что он поднимется. Что станет тем, кем должен быть.

Её приняли в семье Вадима уже по-другому. Сквозь неловкость и былую обиду пробивалось уважение. Девушка оказалась не капризной куклой, а решительной. А Вадим... Вадим в их глазах вырос. Он сражался и победил. В прямом и переносном смысле. Любовь, казалось, преодолела всё.

Счастье в доме матери длилось недолго. Через неделю молодая пара сняла квартиру в центре — первую ступеньку в обещанную Илоне новую жизнь. Потом появился первый магазин Вадима. Он бросил бои, вложил все накопленные кровью деньги в легальный бизнес. Вроде бы всё налаживалось.

Но это было обманчивое затишье. Было не так.

Идиллия длилась ровно до того момента, пока не закончился медовый месяц бунта. Илона оказалась именно той, кем и родилась: избалованной девочкой, для которой мир существовал, чтобы подстраиваться под её «хочу». В новой квартире всё должно было быть по её — от цвета штор до марки кофе. Малейшее отклонение от её идеала, любая задержка, любое «нет» (а Вадим, выросший в труде, иногда говорил «нет») вызывали обиду, холодность, а потом — скандал.

Они ругались. Не по-семейному, а как два чужих человека из разных вселенных: он — прямолинейно и яростно, она — язвительно и свысока, тыча ему в лицо его же «недостаточность». Каждая ссора была ударом по той самой вере, что заставила её уйти из отчего дома. Он бился, чтобы «подняться», а она, кажется, ждала, что он уже родится наверху, волшебным образом превратившись в принца из её круга.

В его глазах тускнел тот самый восторг победителя. Его победа — девушка в его квартире — оборачивалась ежедневной, изматывающей войной за своё же право на существование в этом пространстве. Он строил бизнес, а дома его ждал не покой, а новый фронт.

Одним вечером друг детства Вадима, Сергей, отмечал свой день рождения, сняв целый лофт в центре. Здесь были и их старые дворовые друзья, уже разбогатевшие на стройках или в бизнесе, и новые знакомые Сергея — люди в дорогих часах, говорящие на странном, гладком языке успеха. Для Вадима это был важный рубеж. Он пришёл сюда не просто как гость. Он пришёл как равный. Владелец растущего бизнеса. Он вёл под руку Илону, сияющую в новом платье, купленном им в бутике, который ещё полгода назад даже не пустил бы его на порог.

Всё шло хорошо. Пока не начались тосты. Сергей, уже изрядно выпивший, поднял бокал. Он говорил о дружбе, о том, как они «выбивались из грязи», о первом подвале, где они с Вадимом когда-то ремонтировали машины. Говорил искренне, по-братски, с матерщиной и смехом.

И Вадим не выдержал. Его переполнили чувства: гордость за пройденный путь, благодарность другу, любовь к этой, новой, но такой хрупкой жизни рядом с Илоной. Он взял слово. Его речь не была пафосной. Она была грубоватой, прямой, настоящей. Он говорил о цене победы, о синяках, которые были не только на его лице, но и на его сердце. Он посмотрел на Илону и сказал что-то вроде: «И ради такого света стоит пройти через любую тьму». Это было не поэтично. Это было по-мужски.

Зал друзей одобрительно зашумел, застучал по столам. А Вадим поймал взгляд Илоны. И в нём не было света. Там было ледяное, смертельное смущение, переходящее в ярость.

Вадим позже, уже когда всё рухнуло, рассказал обрывками. Он произнёс тост. Искренний, от души. А она... она не оценила. Они поссорились. Впервые по-настоящему. Он сказал, что она хочет уехать одна, а он впервые в жизни сказал ей «нет». Настоял, чтобы осталась. Но она не послушалась.

Он видел, как она выбежала на улицу и села в такси. Он звонил — она не брала трубку. Поехал домой — её там не было. Потом... потом начался кошмар. Её отец забил тревогу. Через три дня нашли таксиста. На окраине. Мёртвого. А Илона... Илона исчезла.

Следствие считало, что это могло быть похищение с целью выкупа (всё-таки дочь богача), которое пошло не по плану. Или месть её отцу через неё. Были версии и о том, что она сама... ну, знаешь, инсценировала всё, чтобы сбежать. Но её вещи, паспорт, деньги — всё осталось дома.

А Вадим... Вадим с тех пор не прежний. Он уверен, что это его вина. Если бы не та ссора, если бы он не дал ей уехать... Он ищет её до сих пор. Тратит безумные деньги на частных детективов, на взятки. И всё — впустую. Она будто в воду канула.

Вика сделала последнюю затяжку и раздавила окурок в пепельнице. Достала из сумочки фотографию и протянула мне. На карточки я и Вадим стояли обнимая друг друга и были счастливы.

— Я думаю, когда он увидел тебя, в первую секунду ему показалось, что это призрак. Или что она нашлась. А потом... он просто не смог тебя отпустить. Ты для него теперь — и напоминание, и наказание, и, возможно... новый шанс. Хотя сам он в этом никогда не признается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17

Я ехала в клуб «Спектр», и мир за окном такси был размытым, не имеющим значения пятном. Внутри меня бушевала тихая, совершенная ярость. Она не кричала. Она кристаллизовалась, превращая страх в лезвие, а боль — в стальную решимость.

Всё встало на свои места, и от этого осознания меня разорвало изнутри.

Каждый его взгляд, который я принимала за страсть, был сверкой. Он искал в моих чертах её черты.

Каждое его прикосновение,от которого я таяла, было проверкой. Он вспоминал, какое на ощупь было её тело.

Каждый подарок— эта дурацкая одежда, это бельё — был не для меня. Это был костюм для призрака. Он наряжал в них не меня, а воспоминание об Илоне, пытаясь воскресить её хоть в чужих силуэтах.

Он использовал меня. Моё лицо, моё тело, мою жизнь — как пластырь для своей старой, гниющей раны. Как живое зеркало, в которое он смотрел, чтобы увидеть другую. Всё, что было между нами, оказалось ложью. Не романом, не сделкой, а похоронами, где я невольно играла роль покойницы.

Таксист что-то пробормотал о пробке. Я не ответила. В ушах стоял звон — отзвук слов Вики: «…он продавал свою боль… ради улыбки девушки, которая даже не знала, как пахнет настоящая боль». А я? Я знала. Я знала, как пахнет безысходность и унижение. И он использовал это, моё настоящее, живое горе, чтобы залатать свою старую, гнилую рану.

Мы подъехали. «Спектр» возвышался, как стела из чёрного стекла и света. Его мавзолей. Его золотая клетка для горя. Раньше это здание пугало меня своей холодной мощью. Сейчас я смотрела на него и видела лишь большое, жалкое заблуждение. Игрушку травмированного мальчика, который возвёл дворец на костях своих страданий и теперь пытался заселить его призраками.

Я расплатилась своими деньгами. Скомканные купюры, пахнущие потом моей честной работы. Его чёрная карта — этот символ контроля, этот электронный поводок — осталась в кармане. Пусть лежит. Её время кончилось.

Парадный вход был наглухо закрыт. Тяжёлые створки отражали моё лицо — бледное, с горящими глазами. Хорошо. Если не через парадную — значит через чёрный ход. Я резко развернулась и направилась к служебному входу в глубине арки. Мои каблуки отбивали по асфальту чёткий, сердитый ритм.

Тишина была густой, непривычной. И в этой тишине, посреди пустого зала, стояла она. Екатерина Сергеевна. «Моль». Вытирала стойку и смотрела на меня так, будто я была пятном, которое забыли оттереть с ночи.

— Ты куда? — её голос проскрипел, как ржавая дверь. — Ты не можешь приходить когда тебе вздумается.

Я даже не повернула голову. Я шла прямо, глядя только на лестницу, что вела наверх. К нему. Мои шаги гулко отдавались в пустом пространстве, заглушая её писк.

Я уже поднималась по ступенькам, хватаясь за холодные перила. Каждый шаг вверх был как удар кулаком по стене его лжи. «Сиди тихо. Будь удобной. Не задавай вопросов». Нет. Сегодня вопросы задаю я. И ответы у меня уже есть.

Я оказалась перед его дверью. Тёмное дерево. Немая преграда. За ней сидел человек, который думал, что купил себе молчаливую тень.

Во мне не осталось ни страха, ни сомнений. Только тяжёлая, свинцовая ярость. Она заполнила всё, вытеснила даже воздух из лёгких.

Я не постучала.

Я толкнула дверь плечом и ворвалась внутрь.

Он сидел за своим массивным столом, спиной к панорамному окну, залитый холодным дневным светом. В руке у него была ручка, на экране ноутбука — какие-то цифры. Он не вздрогнул. Не поднял глаз. Он закончил ставить точку в документе, и только потом его взгляд медленно, нехотя, оторвался от экрана и поднялся на меня.

В этом взгляде не было ни удивления, ни вопроса. Была усталая, леденящая предсказуемость, будто он ждал этого визита с самого утра. С самого момента, как я ушла из дома.

Воздух в кабинете стал густым, как сироп. Моё дыхание, прерывистое и громкое после бега по лестнице, казалось, единственным звуком во Вселенной.

— Я была у Вики, — выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло, чужим. — Я всё знаю. Про Илону. Про бои. Про то, как она исчезла.

Он отложил ручку. Совершенно спокойно. Поставил её ровно параллельно краю стола. Потом сложил ладони перед собой, сцепив пальцы. Его лицо было каменной маской, но в уголке глаза — та самая крошечная, едва заметная подергивающаяся мышца, которую я видела лишь раз, когда он сдерживал ярость.

— Продолжай, — произнёс он. Всего одно слово. Низкое, ровное, без единой нотки интереса. Как будто я должна была отчитаться. Как будто это был очередной рабочий день, а не конец всего, что было между нами.

Это спокойствие обожгло меня сильнее крика. Во мне что-то сорвалось с цепи.

— Ты смотришь на меня и видишь её! — голос сорвался на крик, но я не могла остановиться. — Каждый твой подарок, каждый взгляд — это не мне! Это ей, призраку! Я для тебя что? Живой манекен? Удобная замена, которую можно нарядить в её платья и целовать, когда вспоминается?!

Он молчал. Просто смотрел. Его молчание было плетью. Оно било по мне, заставляя выпаливать дальше, обнажая самое больное.

— Ты купил меня! Так же, как покупал ей внимание! Только вместо синяков — крыша над головой! Вместо бриллиантов — защита от Ромы! Торговался! И я, дура, думала… думала…

Голос сломался. В горле встал ком. Я стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как ярость начинает смешиваться с чем-то другим — с унизительной, предательской обидой. А он всё сидел. Неподвижный. Молчаливый. Холодный идол в своём стеклянном храме.

— Я никогда не буду ей! — выдохнула я, чувствуя, как слёзы, наконец, пробиваются сквозь ярость. — Я не капризная девочка из твоего прошлого. Я — другая. И я не хочу быть твоим лекарством или твоим наказанием!

Я развернулась, чтобы уйти. Чтобы выбежать из этого кабинета, из этой лжи, из его жизни. Сделала первый шаг к двери.

И тогда за моей спиной раздался стук отодвигаемого кресла.

— Стой! — властно прозвучало у меня за спиной. — И не смей уходить, пока я тебя не отпустил.

Я замерла, будто вкопанная. Ноги стали ватными, а сердце бешено колотилось в груди. Что это со мной происходило? Почему его голос имел такую власть над моим сознанием, даже сейчас, когда я знала всю правду? Я почувствовала, как его мощный торс вплотную прижался к моей спине, а сильные руки обхватили талию, не оставляя шансов на бегство.

— Повернись и посмотри мне в глаза.

Почти машинально я развернулась и встретилась взглядом с его глазами — дикими, полными ярости и неистовой страсти. Но теперь я видела в них не только это. Я видела боль. Ту самую, старую, про которую рассказывала Вика.

— Если ты сейчас скажешь, что я для тебя ничего не значу, — монотонно и спокойно произнес Вадим, — я отпущу тебя. И наши дороги разойдутся навсегда.

В его голосе не было угрозы. Была усталая готовность принять приговор. И это пугало больше всего.

— Но ведь у нас контракт... — прошептала я уже без прежней уверенности.

— Я его разорву. И верну все выплаты которые обещал. А ты будешь свободна, — ответил он, не отрывая от меня взгляда. — Выбирай. Сейчас.

В голове пронесся вихрь. Уйти? Нет. Тысяча раз нет. Меня тянуло к нему магнитом, хотелось вжаться в ту самую грудь, по которой сейчас била кулаками, вырываясь из его хватки. Я отступила вглубь кабинета, не к двери — чтобы остаться. Чтобы дать нам обоям последний шанс.

— Мне нужна правда, — сказала я, сжимая руки, чтобы они не дрожали. — Настоящая. Без игр.

Он стоял, не двигаясь, но по напряжённым жилам на его шее, по мертвенной хватке, в которую он сжал свои пальцы, я видела — его контроль трещит. Ещё чуть-чуть.

— Что именно ты хочешь знать? — его голос всё ещё был ровным, но в нём появилась опасная, металлическая нота.

— Ты выбрал меня потому, что я — её копия? — я уже почти кричала, не в силах сдержать боль. — Ответь! Да? Ты хотел заменить её мной? Сделать из меня живой памятник?!!

Он молчал. А потом что-то в нём сорвалось. Не тихо, а с грохотом, как плотина.

— ДА! — его рёв потряс стёкла. Он сделал шаг вперёд, и всё его каменное спокойствие разлетелось в прах. — Да, черт возьми! Сначала — да! Я увидел тебя и думал, что схожу с ума! Что она вернулась! Что это кара!

Он мчался через комнату, его лицо было искажено такой мукой, какой я никогда не видела.

— Но ты — не она! Ты пришла и всё сломала! Ты заставила меня чувствовать то, что я похоронил годами! Ты заставила меня дышать, хотя я давно решил, что мне нечем! Ты со своей дурацкой заботой, со своей упрямой честностью, с этой... этой жизнью в глазах!

Он остановился в двух шагах, его грудь ходила ходуном.

— Я люблю тебя, Анна! — выкрикнул он, и в этих словах не было триумфа, а была агония. — И я ненавижу себя за это! Потому что любя тебя, я предаю её память! А боясь потерять тебя — снова теряю себя! Понимаешь ты теперь? Какой я монстр? Какую цену я за тебя плачу каждый день? Это не сделка! Это пытка!

Он замолчал, задыхаясь. Маска окончательно упала. Передо мной стоял не владелец «Спектра», не хозяин, не доминант. Стоял израненный, виноватый, безумно уставший мужчина, который только что вывернул свою душу наизнанку.

Во мне что-то щёлкнуло. Оборвалась последняя нить сомнений, страха, обиды. Осталось только это — оглушающее понимание, жалость, которая острее любой страсти, и ясность, ударившая, как молния: он мой. И я его. И чёрт со всем остальным.

Я не подошла. Я ринулась к нему, сметая оставшееся расстояние.

Мои руки впились в его плечи, пальцы вцепились в ткань рубашки. Я поднялась на цыпочки и притянула его лицо к своему — не для вопроса, а для приговора.

Наш поцелуй не был нежным. Он был битвой и капитуляцией, причастием и проклятьем. В нём была соль моих слёз и горечь его признания. Я кусала его губы, а он отвечал той же яростью, подхватив меня, вдавливая в себя, словно пытаясь вобрать в свою пустоту всё тепло, всю жизнь, что во мне была.

Мы дышали друг в друга, сбиваясь, спотыкаясь. Никаких мыслей. Только жар, только вкус правды на губах, только отчаянная, животная потребность доказать, что мы здесь. Что мы — живые. Что он — не призрак, а я — не тень.

Когда мы на секунду оторвались, чтобы глотнуть воздух, он прижал лоб к моему. Его дыхание обжигало кожу.

— Анна... — прошептал он хрипло, и в этом одном слове был весь мир — и мольба, и предупреждение, и обет.

Я не дала ему договорить. Я снова поймала его губы своими, заглушая слова тем, что было сильнее любых слов. Мои пальцы распахнули его рубашку, встретив шрамы и горячую кожу под ней.

Мы не доползли до дивана. Мы рухнули на него, сплетясь в один клубок боли, гнева и внезапно обрушившейся, всепоглощающей нежности. Его руки срывали с меня одежду, а я помогала ему, торопясь, сжигая всё, что было «до» в этом огне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18

Вадим.

Во мне сорвало предохранитель. Зверь, загнанный вглубь лет на десять, разорвал клетку контроля одним рыком. Я не снимал её одежду — я её рвал. Ткань рвалась под моими пальцами с тем же звуком, что и все мои запреты. Мне нужно было добраться до сокровища. Не до тела — до неё. Настоящей. Живой. Сейчас.

Мои губы не целовали её шею — они заново открывали её для себя, оставляя на ней отметины, как первобытный охотник: моя, моя, моя. Я впился в её грудь, а она в ответ вцепилась в мои волосы, не отталкивая, а притягивая сильнее. Её тихий стон, полный не терпения, а жадности, сводил меня с ума.

Ждать больше не было сил. Ни у кого из нас. Я выдернул ящик дивана, нашёл презерватив, надорвал упаковку зубами и натянул — одним резким движением. Ритуал, ставший необходимостью.

Я вошёл в неё. А если быть точнее — ворвался. Анна выгнулась, как лук у стрелка, и её крик — чистый, животный, лишённый всякой фальши — зазвенел в кабинете. Это был звук не боли. Это был звук освобождения.

Я двигался жёстко, глубоко, почти безжалостно, и она принимала каждый толчок, отзываясь на него судорожным сжатием. Она зажала рот ладонью, пытаясь заглушить себя, но я оттянул её руку.

— Не сдерживайся, — прохрипел я прямо в её губы. — Я хочу всё слышать.

Её новый стон, громкий и бесстыдный, ударил мне в живот волной желания. Вот оно. Сокровище. Её тело было таким тугим, нетронутым, что разум, даже в этом безумии, отметил: «Если б не знал про ребёнка — не поверил бы». Это было тело, забывшее о прикосновениях. Её тело. И оно отзывалось только на меня.

Я видел, как нарастает в ней волна. Глаза закатились, дыхание спёрлось. Она начала биться в сладких конвульсиях подо мной, и это было сигналом. Мы рухнули в пропасть вместе. Без разницы в долю секунды. Её спазм выжал из меня всё, до последней капли, до последней мысли.

Когда отзвуки стихли, я отстранился. Не потому что хотел — мне было мало. Она была наркотиком, от которого я не мог насытиться. Но я увидел её — запыхавшуюся, ослеплённую, дрожащую — и понял главное. Это был её первый раз. Не первый в жизни. Первый — настоящий. Без страха, без долга, без лжи. Тот, что сносит крышу.

Пока она лежала с закрытыми глазами, ловя воздух, я смотрел на неё и знал: всё только начинается. Мы переписали все правила. Мы будем другими людьми.

Я поцеловал её в макушку, притянув ближе. Её кожа пахла мной, собой и нашим общим потопом.

— Как ты? Я... не причинил боли?

Она обняла меня рукой,и её смех прозвучал тихо, счастливо, чуть смущённо.

— Я читала про такое в романах... но думала, это выдумка. Оказывается, бывает.

— Это был твой первый оргазм по-настоящему? — спросил я, уже зная ответ.

Она подняла на меня глаза,в которых мелькнула тревога.

— Ты как догадался? Если я вела себя... неловко, пожалуйста, не смейся.

— Что ты, — я прижал её лоб к своим губам. — Это было лучшее, что случалось со мной. И самое страшное. Обещай мне одно — больше не стесняйся. Тебе ещё предстоит открыться мне полностью.

Я поцеловал её ещё раз — уже не в макушку, а в губы, медленно, заново открывая их вкус. Потом встал с дивана и голым направился к рабочему столу.

— Ты куда? Не уходи, — её голос прозвучал тихо, почти по-детски.

Я обернулся.

— Никогда. Даже не думай. Теперь ты моя. И я не оставлю тебя в покое. В любом смысле, — я взял телефон. — Позвоню Кате, пусть принесёт еду. Хочу кормить тебя. А лучше — есть с твоего тела.

— Не надо, — она умоляюще посмотрела на меня. — Не хочу, чтобы потом все шептались. И чтобы это как-то повлияло на мою работу...

— Ты здесь больше не работаешь, — сказал я твёрдо, видя, как в её глазах вспыхивает страх. Я тут же смягчил тон. — Не потому, что я тебя увольняю. Потому что ты теперь моя девушка. А моя женщина не работает в ночном клубе. Ещё позвоню в бутик, пусть привезут тебе всё, что нужно. Тебе же не во что одеться.

Я кивнул на лоскутья её одежды на полу.

Сделав короткий звонок, я вернулся к ней.

— Во сколько нужно забрать Ксюшу?

— С четырёх до шести.

— Хорошо. Я уже соскучился по ней, — сказал я, и это была чистая правда. — Но больше всего я хочу, чтобы ты уложила её спать... а потом пришла ко мне. В нашу спальню.

Мы выходили из «Спектра», когда в дверях появилась она. Света. В коротком платье, с вечерним макияжем, будто только собиралась на работу. Её взгляд скользнул по мне, по Анне, по нашим сплетённым пальцам — и застыл. В её глазах мелькнуло неверие, потом щемящая, глупая надежда, и наконец — холодное, ёдкое понимание.

Я почувствовал, как пальцы Анны слегка дрогнули в моей руке. Она узнала её. Напряглась.

— Вадим, — Света сделала шаг вперёд, игнорируя Анну полностью. Её голос дрожал от наигранной обиды. — Ты совсем меня забыл. Не звонишь, не пишешь. Я думала, может, ты заболел…

— Я здоров, — перебил я её, не повышая голоса. Достаточно было интонации — плоской, безразличной. — Как видишь.

Её взгляд снова метнулся к Анне, будто пытаясь найти в ней изъян, смешок, что-то, что докажет — это шутка.

— Я слышала слухи… но не поверила. Подумала, сплетни.

— Слухи верны, — сказал я, не давая ей закончить. Я поднял нашу с Анной сплетённые руки, сделал этот жест намеренно медленно, чтобы она всё поняла. — Это Анна. Моя девушка. Все вопросы ко мне закончены. С тобой — тоже.

Света побледнела. Её губы задрожали, но злость уже закипала в глазах, вытесняя притворную нежность.

— Так быстро нашёл мне замену? — прошипела она, и её взгляд, полный ненависти, наконец упал на Анну. — Интересно, надолго ли её хватит?

Я почувствовал, как Анна делает вдох, чтобы что-то сказать. Я мягко сжал её руку, давая понять: «Моя очередь».

Я сделал шаг вперёд, закрывая Анной собой лишь на полкорпуса — не чтобы спрятать, а чтобы обозначить границу.

— Света, — произнёс я так тихо, что она инстинктивно наклонилась. — Ты мне не нужна. Ни как девушка, ни как проблема. Если у тебя хватит ума исчезнуть прямо сейчас и никогда больше не появляться — ты уйдёшь с деньгами на новую жизнь. Если твоё следующее слово будет обращено к ней, — я кивнул на Анну, — или если я просто замечу тебя в радиусе километра от неё или её ребёнка, ты узнаешь, на что я способен, когда меня действительно злят. Выбрала?

Она смотрела на меня, и в её глазах читалась борьба: гордость, страх, злоба. Она хотела выкрикнуть что-то едкое, но увидела в моём взгляде то, что всегда её останавливало — абсолютную, безэмоциональную готовность стереть её в порошок.

Она сглотнула, отвела глаза, резко развернулась и, не сказав ни слова, зашагала прочь, высоко задрав подбородок. Но в её спине читалось унижение и ярость. Она не простит. Она просто выбрала другую тактику.

Я обернулся к Анне. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Не бойся, — сказал я, проводя пальцем по её щеке. — Это конец истории. Точка.

Но мы оба знали — это была не точка. Это было объявление войны. И теперь мне предстояло защищать своё счастье от той, кого сам же и приучил к роскоши и вседозволенности.

— Поехали за Ксюшей, — сказал я, открывая дверь машины для неё. — Нас ждёт настоящая жизнь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 19

Мы подъехали к садику. Я выключил двигатель и повернулся к Анне.

— Я хочу зайти вместе с тобой.

Она кивнула,улыбнувшись, но в глазах читалась лёгкая тревога — новая жизнь, новые правила. Я вышел из машины, чувствуя странную, почти отцовскую спешку. Соскучился, чёрт возьми. За пару часов.

Я вошёл в здание. Анна остановилась на улице рассматривая подделки детей. В холле у раздевалки стояла воспитательница — та самая, строгая женщина лет пятидесяти. Увидев меня, её лицо не просто нахмурилось — оно исказилось чистым, неприкрытым страхом и злостью.

— Вы! — она сделала шаг вперёд, загораживая путь в группу. — Уходите! Сейчас же! Или я вызову милицию!

Я замер, мгновенно анализируя. Что? Узнала из новостей? Света успела накропать донос? Мои руки непроизвольно сжались в кулаки, но я заставил себя дышать ровно.

— Я за Ксюшей, — сказал я предельно спокойно.

В этот момент в дверь вошла Анна. Она услышала последнюю фразу и ускорила шаг.

— Марья Ивановна, что случилось? Это Вадим, мой… парень. Он пришёл со мной.

Воспитательница перевела взгляд с меня на Анну, и её выражение сменилось с ужаса на горькое понимание.

— Аня, дорогая… Ты предупреждала утром, письмо от юристов приходило. Мы всё знаем. И поэтому, когда час назад пришёл он — твой бывший — мы, конечно, ребёнка не отдали. Но, милая, он был не один!

Она понизила голос, кивнув в сторону окна, выходящего на улицу.

— С ним двое… таких, — она сжала губы. — Лица злые, всё время оглядывались. Говорили, что заберут девочку, раз вы, Аня, «забываете о материнском долге». Наш охранник, Юра, — спасибо ему, мужчина крепкий, — вышел, поговорил. Они постояли, погрозились и ушли. Но я так перепугалась за Ксюшу и за других детей!

Всё внутри меня застыло, а потом взорвалось ледяным пламенем. Рома. Он не просто не ушёл. Он пришёл с подкреплением. К ребёнку. К моему ребёнку.

Я увидел, как Анна побледнела, как её рука инстинктивно потянулась ко мне. Я накрыл её ладонь своей, давая опору, но мой взгляд уже был прикован к воспитательнице.

— Вы абсолютно правильно сделали, — мой голос звучал ровно, как стальной лист. — Спасибо вам и Юрию. С этого момента безопасность садика — моя забота.

Я достал телефон,не отводя глаз.

— Завтра к открытию здесь будут дежурить три дополнительных лицензированных охранника из моего агентства. Они будут работать в смену, пока садик открыт. Все расходы — на мне. И свяжитесь, пожалуйста, с заведующей. Я хочу оплатить установку дополнительных камер по всему периметру.

Я закончил звонок, глядя в окно на пустынную сейчас площадку. Ты перешёл черту, Рома. Ты полез к ребёнку. Теперь у нас с тобой не бракоразводный процесс. Теперь у нас — война.

Я обернулся к Анне,которая смотрела на меня большими, полными страха глазами.

— Всё под контролем, — сказал я, и это была не утешительная ложь, а клятва. — Никто и никогда не посмеет подойти к нашей дочери. Никто.

Анна.

Мы вернулись домой. Вадим нёс Ксюшу на руках, не выпуская ни на секунду, а та, прижавшись щекой к его плечу, тараторила что-то на своём тарабарском, смешивая слова про зайку, кашу и злую тётю из соседней группы. Он кивал, серьёзно вникая в этот поток сознания, и время от времени бросал на меня взгляд — тёплый, владеющий ситуацией, успокаивающий. Со стороны мы, наверное, выглядели как идеальная картинка: сильный мужчина, ребёнок и уютный дом.

Но внутри у меня всё сжималось в холодный ком. Картинка была с трещиной — той самой, что оставили сегодня у садика.

Я ушла на кухню, пытаясь раствориться в привычных движениях: вода, овощи, нож. Шум воды заглушил шаги, и я вздрогнула, когда его руки обхватили меня сзади, а губы коснулись чувствительной кожи под ухом.

— Я вижу, как ты дёргаешься от каждого шороха, — прошептал он, и его голос был густым, как мёд, и твёрдым, как сталь. — Хватит. Выдохни. Я здесь. И пока я дышу, ни одна сволочь даже не посмотрит в вашу сторону. Ни в твою. Ни в сторону нашей дочки.

От его слов, от этого «нашей», что прозвучало так естественно, стало легче. На миг. Но паника была умнее утешений. Она затаилась где-то под рёбрами, готовая вырваться с новостью о звонке или тени под окном.

После ужина я, как в ритуале, поиграла с Ксюшей, прочла сказку, уложила. Каждый поцелуй в лобик был одновременно прощением себе за то, что впутала её в эту историю, и молитвой о защите.

Дверь в его спальню была приоткрыта, пропуская полоску мягкого света. Он ждал. Я знала, что он хочет не просто близости. Он хочет стереть сегодняшний день, переписать его на себя — на защитника, на того, кто способен дать покой.

И мне, о Боже, как же мне этого хотелось. Забыться. Не думать о Роме, о чужих взглядах, о завтрашнем дне. Утонуть в нём, в его силе, в этой иллюзии полной безопасности, которую он создавал вокруг себя просто фактом своего существования. Хотя бы на одну ночь.

Я сделала шаг в свет. Навстречу ему. Навстречу временному забвению.

Он ждал меня.

В спальне царил полумрак, озаряемый лишь приглушённым светом бра. Он стоял посреди комнаты — обнажённый, мощный, будто высеченный из мрамора. В его руках, контрастируя с бледностью кожи, я заметила шёлковую ленту. Увидев меня на пороге, он сделал медленный, властный шаг вперёд.

— Ты доверяешь мне? — Его голос прозвучал низко, не оставляя места для лжи.

Вопрос пронзил меня, заставив замереть. Доверяю ли? Страх, холодный и цепкий, сжал горло. Но под ним, глубже, жила другая правда — та, что привела меня сюда.

— Да, — мой собственный голос показался мне чужим. — Я доверяю тебе.

— Тогда позволь мне изучить тебя, — он приблизился так, что я почувствовала исходящее от него тепло. — Без страха. Без стыда. Я не причиню тебе боли. Только удовольствие.

Шёлковая лента мягко легла на мои глаза, погрузив мир в бархатную, алую тьму. Он взял мою руку, его пальцы уверенно сомкнулись вокруг запястья.

— Иди.

Я позволила вести себя. Слышала шелест ткани, когда он снял с меня пенюар. Потом — щелчок застёжки на лифчике, и прохладный воздух коснулся обнажённой кожи. Я стояла, затаив дыхание, чувствуя на себе тяжесть его взгляда, изучающего каждый изгиб, каждую родинку.

— Я схожу с ума от твоего вида, — его признание прозвучало как сдавленный стон, обнажая ту самую животную одержимость, которую он обычно так тщательно скрывал.

Его ладони охватили мою шею — не сжимая, а просто утверждая своё право на меня. Поцелуй, который последовал, был не яростным, а медленным, исследующим, пьянящим. Моё тело откликнулось предательским трепетом, волной тепла, смывающей последние границы. Я была уже мокра, и это знание жгло меня изнутри.

— Я доведу тебя до предела, — пообещал он, и в его голосе сквозила не угроза, а торжественная клятва.

Я почувствовала, как он опускается на колени. Его губы проложили тропу жгучих поцелуев по моему животу, к краю кружевных трусиков. Он снял их медленно, почти церемониально. Теперь я стояла перед ним полностью обнажённая, уязвимая до мурашек, и только повязка на глазах спасала от окончательного смущения.

Он подвёл меня к кровати, положил на прохладную простыню. Мои руки мягко, но неуклонно отвел за голову. И тогда я почувствовала холодное, неумолимое прикосновение металла. Лёгкий щелчок наручников, защёлкнувшихся на моих запястьях, прозвучал в тишине оглушительно громко.

— Теперь ты полностью в моей власти, — его шёпот обжёг ухо. — Просто расслабься. Доверься.

Я замерла, стараясь не дышать. Страх, древний и безмолвный, накрыл с головой.

— Отныне ты только моя, — прошептал он, и в этих словах не было злорадства, а лишь твёрдое, почти фаталистичное признание. — Никто другой не посмеет к тебе прикоснуться.

Его губы снова нашли мою грудь, но на сей раз в его прикосновениях не было той яростной, помечающей жадности, что была прежде. Была невыносимая, исследующая нежность. Он поклонялся, а не завоёвывал. Каждый поцелуй, каждый вздох был вопросом и утверждением одновременно.

Он двигался ниже, к животу, и его губы, коснувшиеся чувствительной кожи ниже пупка, вырвали у меня сдавленный стон.

— Тише, — он приказал мягко, почти с улыбкой в голосе. — Я ещё не добрался до самого главного.

Его руки мягко развели мои бёдра. И тут инстинкт, глубже и старше любого доверия, заставил меня резко сомкнуть ноги, пытаясь спрятать последнюю, самую сокровенную уязвимость.

Вадим замер. Тишина стала гнетущей. Потом он издал низкий, предостерегающий звук, больше похожий на рык раненого зверя, чем на голос человека. Мне не понравилось его реакция.

— Анна, — его голос прозвучал с непривычной, ледяной чёткостью. — Ты стесняешься меня?

Слова застряли в горле комом страха и стыда.

— Мне… некомфортно, — выдавила я, чувствуя, как горят щёки под повязкой.

Наступила пауза, напряжённая, как струна.

— Почему? — спросил он. И в этом одном слове не было гнева. Было требование понять. Докопаться до корня. Это был самый страшный вопрос из всех возможных.

Я проглотила комок, застрявший в горле. Слова, робкие и обрывочные, поползли наружу, будто из глубокого подвала моей души.

— Я… я никогда этого не пробовала. Не знаю… как это — вот так полностью. Боюсь, что не справлюсь с этими… эмоциями. Они слишком сильные. Я утону.

В темноте под шелковой лентой его молчание было густым и значимым. Потом я ощутила тепло его ладони на моей щеке, большой палец провёл по скуле, стирая воображаемую слезу.

— Я здесь. Я с тобой. Рядом, — он говорил тихо, но так, будто каждое слово вбивал гвоздем в реальность. — И ты должна испытать это. Всё лучшее, что только может быть. Со мной. Потому что это твоё. Ты заслужила это чувство.

Его слова стали мостом через пропасть страха. Но за ней затаилась другая, более глубокая и тёмная. Стыд.

— Есть… есть ещё кое-что, — прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает холодная испарина.

— Что, Анна? — его голос стал мягче, но не потерял своей требовательной силы.

Я сжалась внутри, мое тело, предательски откликавшееся на его ласки, теперь казалось мне чужой, постыдной территорией.

— Мне… мне стало стыдно, — выдавила я, и голос сорвался на самом страшном признании.

— Анна, — в его интонации появилась сталь. — Ты должна говорить мне правду. Всю. Здесь и сейчас. Между нами не может быть лжи. Особенно этой.

Воздух обжёг лёгкие. Я сказала это, будто делая последний шаг в бездну:

— Я… я там… очень мокрая. Мне стыдно до ужаса.

Признание повисло в воздухе, горячее и неловкое. Я ждала усмешки, снисходительного смешка, всего того, что подтвердило бы мою «испорченность» в глазах мужчины. Но вместо этого услышала лишь его сдавленный вдох.

И тогда Вадим заговорил. Его голос, низкий и бархатный, обволок меня, как тёплое одеяло, в котором тонул весь холод стыда.

— Твоя влага, Анна, — начал он, и каждое слово было похоже на поцелуй, произнесённый вслух, — это не повод для стыда. Это овация. Это стоячая овация твоего тела в мою честь. Это твой самый честный, самый искренний ответ, которого я ждал. Он дороже любых слов.

Я замерла, не веря ушам. Его губы снова коснулись моего живота, чуть ниже пупка, в том самом чувствительном месте, от которого всё внутри сжималось и плавилось.

— Я чувствую этот аромат, — продолжил он, и его дыхание смешалось с его словами, — сладкий, терпкий, чистый. Он сводит меня с ума. Он говорит мне, что я делаю всё правильно. Что ты — здесь, со мной, а не в своих страхах.

Одна из его рук мягко, но неуклонно легла на моё внутреннее бедро, ладонью вверх, в немом вопросе и обещании одновременно.

— И если это твоё тело поёт от моих прикосновений, — его голос стал шепотом, полным тёмной нежности, — то представь, какой симфонии оно добьётся, когда я коснусь его там, где оно уже зовёт меня. Дай мне эту музыку, Анна. Позволь мне быть её дирижёром.

Его слова не просто успокоили — они переписали реальность. Они превратили постыдное — в прекрасное, животное — в искусство, а мою уязвимость — в силу. И в этой новой реальности, связанная и ослеплённая, я впервые почувствовала себя по-настоящему… свободной. И готова была на всё, что он захочет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 20

Утренний свет, нежный и настойчивый, пробивался сквозь плотные шторы, рисуя золотые полосы на полу и на широкой кровати. Я потянулась. Время на стене показывало безжалостные цифры: семь. Мы уснули всего три часа назад, потеряв счёт времени в водовороте прикосновений, шёпотов и тишины, которая была громче любых слов. Тело отозвалось на движение тянущей, приятной болью — там, между ног, ныло и гудело, напоминая о каждой минуте прошедшей ночи. Это не было болью. Это было свидетельство. Отголосок той самой «симфонии», которую он обещал.

Я поднялась с кровати, и ноги на миг подкосились. На полу лежал мой пенюар — жалкий, прозрачный щит от стыда, который мне больше не был нужен. Поднимая его, я увидела запястья. На нежной коже четко проступали красные полосы — следы от наручников, как две браслета. Я провела по ним пальцами. Ни капли сожаления. Только странная гордость. Эти отметины были татуировкой этой ночи, доказательством того, что я отдалась полностью. Впервые за долгие годы я чувствовала себя не выживающей, не тенью. Я чувствовала себя Женщиной. Расколдованной, желанной, настоящей.

— Моё сокровище так быстро покидает сокровищницу? — его голос, хриплый от сна и страсти, прозвучал из глубины кровати.

Я обернулась. Он лежал, подперев голову рукой, и смотрел на меня таким взглядом — спокойным, владеющим, насыщенным — что по спине пробежали мурашки. Его глаза, обычно такие жёсткие, сейчас были тёплыми, как коньяк на свету.

— Сокровищу пора возвращаться к обязанностям, — парировала я, пытаясь сохранить лёгкость, хотя внутри всё пело.

Он молча откинул край одеяла. Приглашение было понятнее любых слов. Я колебалась секунду, но ноги сами понесли меня обратно. Его теплое, твердое тело встретило меня, а его рука тут же легла на талию, прижимая так, чтобы наши тела соприкасались по всей длине.

— Ещё пять минут, — прошептал он, и в его голосе внезапно прозвучала нотка, которую я никогда раньше не слышала — почти детская, просящая. Мой ночной рыцарь, повелитель и защитник, в лучах утра оказался просто мужчиной, не желающим отпускать тепло. — Расскажи, какие такие неотложные обязанности?

— Ты же знаешь, — я уткнулась носом в его грудь, вдыхая его запах. — Скоро проснется Ксюша. Как мы ей объясним, что мама спит в другой комнате? Ещё нужно завтрак приготовить, собрать её в садик... Материнство, Вадим, его никто не отменял.

При имени дочки его выражение стало серьёзным, мягким.

— Ксюша — святое, — сказал он без тени сомнения. — Да, да, не смотри на меня так удивлённо. Я вчера понял: она — мой маленький ангел. И только с этим ангелом я готов делить своё сокровище.

От этих слов что-то ёкнуло и растаяло глубоко внутри. Я поднялась на локоть и коснулась губами его губ — коротко, но искренне, без страсти, с чистой нежностью. Это было спасибо. За всё.

— Ну вот, началось, — он глухо засмеялся, но его руки не отпускали меня. — Я снова тебя хочу. Кажется, мой аппетит к тебе ненасытен. Но... ради нашей маленькой принцессы я потерплю. Отправим её в садик, — его глаза сверкнули знакомым, хищным огнём, — и тогда, Анна, тебе не отвертеться до самого вечера.

Я заставила себя подняться, чувствуя, как каждый мускул напоминает о вчерашнем. Надела пенюар — теперь это был не щит, а просто лёгкая ткань, скользящая по коже, пробуждая память о его прикосновениях.

— Я тут кое-что обдумал, — его голос остановил меня у двери. Я обернулась. Он сидел на кровати, и утренний свет лепил из его торса скульптуру силы и покоя. — Может, пора Ксюше отдать ту комнату окончательно? А ты... переедешь сюда. Ко мне.

Вопрос повис в воздухе, густой и значимый. Это был не просто вопрос о мебели. Это был вопрос о статусе, о будущем, о том, станем ли мы настоящей семьей не только в его голове, но и в быту.

— Я... подумаю над твоим предложением, — тихо сказала я, встречая его взгляд. И впервые эти слова не были отговоркой или страхом. Они были обещанием. Обещанием всерьёз обдумать наше общее «завтра».

Неделя пролетела как один длинный, сладкий, лишённый времени день. Если бы меня раньше спросили, как выглядит сказка, я бы, наверное, рассказала про принцев на конях. Теперь я знаю: сказка — это привычка к счастью. К его ритму, его запаху, его тактильности.

Вадим не просто не отходил от меня. Он будто растворил границы между нами. Его прикосновения стали новым языком, на котором мы общались. Он мог остановить меня посреди комнаты, всего лишь обхватив ладонью мой локоть, — и этого было достаточно, чтобы всё внутри затихло и замерло в ожидании. А потом следовал поцелуй — не всегда страстный, иногда быстрый, утверждающий, как печать: «ты моя». Или долгий, исследующий, как будто он снова и снова сверял карту моего тела с оригиналом.

Секс перестал быть «актом». Он стал воздухом, языком, способом существования. Утром, когда будильник ещё не прозвенел, и сквозь шторы только пробивался сизый свет, его руки уже находили меня во сне, и я просыпалась не от звука, а от волны густого, тёплого желания, исходившего от него. Днём, когда Ксюшу отвозили в садик, мы не могли оторваться друг от друга. А, ночью… о, ночи были бесконечными. Мы открывали друг в друге новые территории: робость сменялась дерзостью, а потом он, сжав мои запястья над головой, шептал что-то хриплое и властное, и мир снова сужался до точки нашего соприкосновения.

Моё тело, которое я годами игнорировала или стыдилось, расцвело. Оно пело. Каждая клетка помнила его ладони, губы, вес. Я ловила себя на том, что смотрю в зеркало не с критикой, а с любопытством: вот здесь он оставил след, здесь я особенно чувствительна, а эта новая лёгкость в походке — всё его работа. Я ожила.

И сквозь эту липкую, сладкую дымку страсти проступал другой, не менее важный слой сказки — Ксюша. Её счастье было таким оглушительно громким, таким простым, что иногда от него сжималось сердце. Вадим не играл в отца. Он им стал. Он научился заплетать ей дурацкие, торчащие в стороны хвостики. Он серьёзно обсуждал с ней важность блёсток на футболке. Он ввел ритуал «вечернего полёта» — подбрасывал её к потолку под визги восторга, от которых дрожали стёкла, а я, замирая от ужаса и умиления, думала: «Боже, она больше никогда не будет бояться мужских рук».

Однажды вечером, укладывая её, я услышала шепот:

— Мам, а папа Вадим теперь навсегда?

— Навсегда, — без тени сомнения ответила я. И поняла, что это правда.

— Ура! — она прошептала и тут же уснула, сжимая в руке подаренного им плюшевого динозавра.

Это была странная, идеальная алхимия. Пока мы с Вадимом выжигали прошлое в пламени новой страсти, он одновременно выстраивал для моей дочери тихую, крепкую гавань. И я, наблюдая за ними, наконец-то перестала чувствовать вину. Я чувствовала благодарность. И лёгкость. Такую головокружительную лёгкость, будто с меня сняли тяжеленный, невидимый плащ, который я таскала на плечах все эти годы.

Но всем известно — сказке приходит конец. Рано или поздно в её позолоченные стены стучится реальность.

Мы ужинали. Спокойная, почти домашняя тишина прервалась голосом Вадима.

— Я не хочу держать тебя в золотой клетке, — начал он, отложив вилку. Его взгляд был сосредоточенным, деловым. — Хотя желание спрятать тебя ото всех, чтобы ты принадлежала только мне, растёт с каждым днём. Но так нельзя. Нужно двигаться вперёд.

Моё сердце сжалось,будто в ледяной тисках. Я боялась поднять на него глаза. Опять. Конец. Он наигрался и теперь... Мысли путались, превращаясь в панический шум. Я сидела, уставившись в тарелку, ожидая приговора.

— Анна, ты меня слышишь?

Я медленно перевела на него взгляд.

— Я не понимаю. Что ты хочешь сказать?

— Я говорю о том, что ты хотела получить высшее образование. Давай обсудим, на кого ты планируешь поступать. Какая профессия тебе интересна?

От сердца отхлынула ледяная волна,сменившись приступом такого головокружительного облегчения, что я, кажется, слышно выдохнула.

— Сокровище моё, что ты себе надумала? — в его голосе проскользнула уловимая только мной усмешка.

— Ничего.

— Анна, — он произнёс моё имя уже другим тоном — низким, властным, без права на ложь. — Я разбираюсь в людях. И на сто процентов уверен, какие мысли только что пронеслись у тебя в голове.

— Я... я просто думала сегодня, что у всякой сказки есть срок. И что скоро...

Он не дал договорить.

— И ты решила, что я тебя отпущу? — его взгляд стал пронзительным, пригвоздившим к месту.

Я молчала,не в силах возразить. Он перевёл взгляд на Ксюшу, доедавшую пюре, потом неспешно поднялся, обошёл стол сзади. Его движение выглядело будничным — он тянулся за салфеткой из держателя позади меня. Но когда он наклонился, его губы почти коснулись моего уха, а голос, тихий и густой как смола, прошептал так, чтобы не услышала дочь:

— Ты моя. Навсегда. Я люблю тебя и никогда не отпущу. Если бы здесь не было нашего ангела, я бы наказал тебя прямо сейчас за эти мысли. Но тебе повезло. Я жду тебя в спальне. И там я выбью эту дурь из твоей головы. Каждым своим прикосновением. Поняла?

Он выпрямился, взяв салфетку, и вернулся на место с видом человека, просто попросившего передать соль. Ксюша даже не отвлеклась от мультика на телефоне.

— Так что насчёт института? — продолжил он, как ни в чём не бывало.

— Пока... никаких конкретных мыслей.

— Почему?

— Ты же знаешь, для учёбы нужны деньги. А у меня их...

— У тебя есть деньги, — оборвал он.

— Это не мои деньги, Вадим. Я хочу... я хочу сама. Добиться чего-то своими силами.

— И каков план?

— Давай обсудим это позже, — попросила я, чувствуя, как тема натягивает между нами невидимую струну.

— Хорошо. Но есть два вопроса, которые мы не отложим. Первый: я хочу познакомить тебя со своей семьёй. И мне пора познакомиться с твоей. Я думаю устроить встречу в хорошем ресторане.

Я кивнула,понимая, что спорить бессмысленно и, честно говоря, не желая этого.

— Второе: завтра вечером приём у одного моего знакомого. Мы приглашены. Пора тебе познакомиться с моими друзьями.

Его тон не предлагал,а констатировал. Сказка кончилась. Начиналась другая история — со своими правилами, битвами и испытаниями на прочность. И первым из них предстояло стать этому вечеру среди чужих, оценивающих взглядов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 21

Вадим.

Сегодня званый вечер. Устраивает его Мишка — друг, которого не выбирают. Он рос вместе со мной, вместе мы лазили по деревьям и дрались в грязных подворотнях. Он был свидетелем. Всё видел: первые жалкие заработки, первую кровь на кулаках. Он видел, как в мою жизнь ворвалась Илона — ослепительная, как фейерверк, и такая же обжигающая. И видел, что осталось после неё — холодный пепел и сломанные рёбра, которые заживали дольше, чем душа.

Теперь этот приём — его идея. Благовидный предлог. Всё моё окружение гудит, как растревоженный улей: у Вадима появилась девушка. Не содержанка, не мимолётная интрижка, а девушка. И они жаждут разглядеть её, оценить, прикинуть на вес золота и цинизма. Они не знают, кто она. Но я знаю, что увидят они первым делом: лицо Илоны. Почти точную копию.

Моя задача сегодня — не представить Анну. Моя задача — разделить их в их глазах. Доказать, что за этим поразительным сходством скрывается не призрак, а живая женщина. Совершенно другая. Моя.

В соседней комнате уже два часа студийные стилисты колдуют над моим сокровищем. Я запретил им делать из неё гламурную куклу. «Подчеркните её, а не замаскируйте», — сказал я. Слышу сдержанные голоса, шелест тканей. Каждый звук отдаётся напряжённым пульсацией где-то под рёбрами.

Ксюшу на вечер оставили с няней — первоклассной, проверенной, с безупречными рекомендациями и ледяным взглядом телохранителя. Технически всё учтено, всё под контролем.

Но контроль — иллюзия. Волнение, тупая и тревожная зудящая точка, точит изнутри. Не за себя — за неё. Справится ли? Выдержит ли этот цирк? Выдержит ли взгляды, эти смеси любопытства и скрытой насмешки, эти вопросы-ловушки, приправленные дорогим коньяком?

Она выдержала Рому. Выдержала мои игры. Вынесла вторжение в свою жизнь. Но этот мир… Мой мир. Он отполирован до блеска и оттого ещё более жесток.

Я поймал себя на том, что сжимаю кулаки. Разжал. Глубоко вдохнул.

Она справится. Потому что я буду рядом. Не перед ней, как щит. И не сзади, как надсмотрщик. Рядом. Рука об руку. И если кто-то посмеет поднять на неё голос или бросить косой взгляд…

Мысль оборвалась. Нет. Сегодня не будет грубой силы. Сегодня — другая битва. Битва на поле светских условностей и намёков. И я должен вести её так, чтобы она не почувствовала себя солдатом. Чтобы чувствовала себя королевой, которой просто представляют свиту.

Дверь в комнату приоткрылась. Старший стилист, человек с лицом усталого ангела, встретился со мной взглядом и едва заметно кивнул: готово.

Всё. Поезд тронулся. Пора выводить своё сокровище в свет и показывать волкам, что это не добыча. Это — моя территория. Моя законная, выстраданная победа.

И пусть сегодня все, особенно Мишка, увидят разницу.

Призрак остался в прошлом.

В будущее со мной идёт живая женщина. Её имя — Анна.

Чёрный внедорожник бесшумно остановился у подъезда лофта, залитого светом. Из открытых окон лилась приглушённая, дорогая музыка, смешиваясь с гомоном голосов. Я вышел первым, и мой силуэт в идеально сидящем тёмном костюме сразу попал в луч света. Меня узнали. Кивки, сдержанные приветствия.

Я обошёл машину и открыл дверь.

И тогда она вышла.

Весь свет, казалось, собрался на ней. Стилисты послушались моего указания: они не спрятали её, а высветили. Платье — не кричащее, а изумрудно-тёмное, из тяжёлого шёлка, которое облегало её фигуру не как оболочка, а как вторая кожа, лишь подчёркивая каждую линию, которую я так хорошо знал. Никаких блёсток, только глубокий цвет, делающий её кожу фарфоровой, а глаза — огромными и тёмными. Волосы были убраны в, казалось бы, небрежный, но безупречный узел, открывая шею — ту самую, на которой я оставлял поцелуи. На ней были только серёжки-капли — бриллианты, холодные и чистые, как её сейчасшний взгляд. Она не была одета.Она была облачена. В ауру, которую я для неё создал.

Она положила свою руку на мою протянутую ладонь. Её пальцы были холодными. Я сжал их, передавая своё тепло, свой напор.

— Дыши, — тихо сказал я, не глядя на неё, ведя её к входу. — Они все здесь уже проиграли. Они просто ещё не знают об этом.

Анна не ответила, лишь подняла подбородок. И в этом движении — не высокомерия, а собранности — я увидел ту самую силу, которая заставила её выжить. Моё сердце сжалось от гордости и чего-то острого, почти болезненного.

Мы шагнули в шум и свет. Десятки глаз повернулись к ним. Я почувствовал, как волна шёпота покатилась впереди нас. Я не отпускал её руку, мой захват был твёрдым, якорным.

«Смотрите, — говорил каждый мой жест. — Смотрите все. Вот она. Не трофей. Не воспоминание. Она — мой выбор. И мой приговор вашему мнению».

Но в гуле уже были обрывки, которые я ждал:

«…Боже,это же…»

«…Не может быть,она ведь…»

«…Вадим,ты где это раздобыл?..»

И я вёл её дальше, к центру зала, где уже стоял, широко улыбаясь, Мишка, а рядом — с каменными лицами — Сергей и остальные. Мои пальцы снова сжали её руку, на этот раз не для поддержки, а как сигнал: «Внимание. Начинается».

— Вадим, брат! — Мишка широко развёл руки, и его медвежье объятие сжало меня на секунду. От него пахло дорогим коньяком и искренней радостью. Он отстранился, и его влажные от умиления глаза уставились на Анну. Лицо его сначала расплылось в улыбке, а потом вдруг исказилось неподдельным, животным шоком. — Я не верю своим глазам… Как Ило…

Слово повисло в воздухе, отравленное и звенящее. Я увидел, как вздрогнули плечи Анны. Всё замедлилось. Я успел заметить, как Олег замер с бокалом у губ, а Сергей прикрыл глаза, будто от резкой боли.

Я шагнул вперёд, встал почти плечом к плечу с Анной, перекрывая её собой от Мишкиного взгляда. Мой голос прозвучал не громко, но с такой ледяной, режущей чёткостью, что даже громкая музыка где-то позади будто стихла.

— Миша, — я положил руку ему на плечо. Сжал. Не как друг, а как начальник. Как тот, кто может сломать кость одним движением. — Позволь отвлечь тебя. И представить тебе — и всем собравшимся, — я обвёл взглядом замолкший круг, — главную женщину в моей жизни. Мою избранницу. Моё настоящее. Анну.

Я чётко выговаривал каждое слово, вбивая его, как гвозди, в сознание каждого. Моё настоящее.

Мишка моргнул, будто вынырнув из ледяной воды. Его взгляд метнулся с моего лица на Анну и обратно. В его глазах читалась не просто ошибка, а паника. Паника человека, который наступил на спусковой крючок мины.

— Прости… — он прохрипел, откашлялся. — Прости, ошибся. Солнце в глаза било. Очень… очень рад видеть вас, Анна.

Он протянул руку, и я почувствовал, как Анна, сделав крошечную, невидимую другим паузу, мягко вкладывает в неё свои пальцы. Её рукопожатие было твёрдым. Она держалась.

Но шепоток уже пополз по кругу, как змеиный шорох в траве. «Илона…», «…точно как…», «…он что, с ума сошёл?».

Рядом с Мишкой, как его неотъемлемая тень силы и спокойствия, стояла его жена Кира. Отважная женщина с умными, тёплыми глазами, которая прошла с ним через всё — от первой обшарпанной квартиры до этого блестящего зала. Я всегда завидовал им белой, чистой завистью. Их любовь была маяком в моём собственном море неурядиц, и я тихо мечтал, что когда-нибудь...

И сейчас, как всегда, именно она пришла на выручку.

— Михаил, — её голос, ровный и твёрдый, разрезал неловкую паузу, — прекрати смущать девушку. У нас весь вечер впереди, чтобы познакомиться поближе.

Она сделала шаг вперёд, мягко отстранив мужа локтем, и взяла обе руки Анны в свои. Её прикосновение было не оценивающим, а принимающим.

— Я очень рада тебя видеть, Анна, — Кира говорила тихо, так, чтобы слышали только мы вчетвером. — Меня зовут Кира. Мы с этим болваном, — она кивнула на Мишку, — самые старые и, надеюсь, лучшие друзья Вадима. Я уверена, мы с тобой обязательно подружимся.

Её слова были не просто формальностью. В них была та самая женская солидарность и простая человечность, которой так не хватало в этом зале. Анна, кажется, почувствовала это. Её плечи, до этого застывшие, слегка опустились.

— Спасибо, — ответила она, и в её голосе впервые за вечер прозвучала не просто вежливость, а лёгкое, тёплое облегчение. — Мне тоже очень приятно.

Затем Кира перевела взгляд на меня. Её глаза, мгновение назад такие тёплые, сверкнули игривой, но совершенно искренней яростью. Она наклонилась ко мне и прошептала так, что слышал только я:

— А тебя, Вадим, я закопаю. Вместе с твоим сюрпризом. Надо было хоть словечко бросить! Мы с Мишкой голову сломали, гадая, кто же эта загадочная девушка, а теперь стоим тут как идиоты и чуть не сорвали твой же выход. Но больше всего, — её шёпот стал серьёзным, — я переживаю за Аню. Эти шёпоты за спиной... они до добра не доведут. Ты же понимаешь?

— Пусть только кто-то посмеет её обидеть, — мои слова вышли низкими, почти рычанием. — Не позволю.

Кира покачала головой, но в уголке её губ дрогнуло подобие улыбки. Она всё поняла.

Я мягко, но властно обнял Анну за талию и отвёл её на шаг в сторону, создав иллюзию уединения. Наклонился к её уху. От неё пахло чем-то лёгким, незнакомым — новым парфюмом, который выбрали стилисты. Но под ним был её запах, тот самый, домашний и родной.

— Дыши, — прошептал я, и мои губы почти коснулись её мочки уха. — Ты держишься превосходно. Я горжусь тобой.

Дальше всё шло… нормально. Слишком нормально. Анна освоилась, шёпоты стихли, заменившись дежурными комплиментами. Я даже на минуту расслабился, видя, как она говорит с Сергеем — он слушал, что редкость.

Именно в эту минуту ложного успокоения я её и увидел. Света.

Она стояла у высокой колонны, прильнув к немолодому, но щеголеватому мужчине в итальянском костюме — очередному «папику» из её бесконечной коллекции. Она что-то шептала ему на ухо, томно играя прядью его волос, но её глаза — холодные, как лезвие, — были прикованы к нам. К моей руке на талии Анны. К её улыбке. В том взгляде не было ни капли былой страсти. Только расчётливая, ледяная сверка. Как у змеи, оценивающей дистанцию для броска.

Она встретилась со мной глазами. И вместо того, чтобы отвести взгляд, медленно, вызовом, подняла свой бокал в нашу сторону. Её губы растянулись в улыбку, которая никогда не достигала глаз.

Я не дрогнул. Просто чуть плотнее притянул Анну к себе, всем видом показывая: «Смотри. Это — моё. Твои игры бессильны». Но внутри всё сжалось.

Сказка для гостей продолжалась. Но я только что получил чёткое напоминание: на этом балу, среди блеска и смеха, танцевали не все. Некоторые просто выжидали свою минуту в тени.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 22

Вечер продолжался. Музыка стала приглушённым фоном, разговоры — гулом, в котором я вылавливал лишь нужные ноты. Анна держалась рядом, её ответы становились увереннее, но я чувствовал её усталость — она излучала её, как едва уловимое тепло.

— Мне надо отлучиться, — она наклонилась ко мне, и её шёпот был тёплым пятном на моей щеке.

Инстинкт сжал всё внутри. Оставить её здесь одну, даже на минуту, казалось безумием.

— Я с тобой, — сказал я, уже делая шаг.

Её пальцы мягко, но настойчиво сжали моё запястье.

— Нет. Всё хорошо. Я справлюсь, — она посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде была не просьба, а уверенность. Та самая, которую я в ней взращивал и которой сейчас почти испугался.

Она улыбнулась — маленькой, приватной улыбкой только для меня — и развернулась. Я смотрел, как её изумрудная спина удаляется, растворяясь в толпе у входа в коридор. Защитный купол, который я выстроил вокруг нас, треснул.

Он продержался ровно три секунды.

— Ну что, командир, — тягучий голос Олега прозвучал прямо у моего уха. Он подошёл с бокалом в руке, его глаза блестели азартом охотника, почуявшего слабину. — Отпустил боевую единицу на перекур? Или на перегруппировку?

Я медленно повернулся к нему, давая ему прочитать в моём взгляде всё, что я о нём думаю. Но он был лишь первым.

Сергей прислонился к стойке бара рядом, его молчание было красноречивее любых слов. Мишка, виновато потупившись, жался к Кире, но и его взгляд был полон немого вопроса.

Круг сомкнулся. Не физически. Ментально. Я оказался в центре тихого, но беспощадного судилища.

— Что, пацаны, — я произнёс первым, не давая им начать. Мой голос звучал спокойно, почти скучающе. — У вас вид, будто на похоронах. Или на премьере плохого триллера.

— Похороны, Вадим, — хрипло вставил Мишка, не выдержав. — Похороны здравого смысла. Ты что, с ума сошёл?

И понеслось.

— Она точная копия Илоны, — произнёс Сергей. Не как вопрос. Как приговор. Его холодный, аналитический взгляд буравил меня, выискивая трещины. — Фактически, двойник.

Воздух в лёгких стал тяжёлым. Копия. Двойник. Слова, которые я боялся услышать больше всего.

— Она не Илона, — мой голос прозвучал резко, как удар хлыста по натянутой коже. — Её зовут Анна. И она — совершенно другой человек.

— Да мы видим, — встрял Олег, его циничная ухмылка не сходила с лица. — Она её полная противоположность. Ангел с лицом… — он запнулся, поймав мой взгляд, и его улыбка на миг сползла.

— Ты хотел сказать — с лицом демона? — я произнёс это тихо, но так, что Олег невольно отступил на полшага. — Не смей так говорить. Ни о ком. Я любил Илону. И я не позволю поливать её грязью, даже память о ней. Понятно?

В тишине, наступившей после этих слов, зазвучал только гул вечеринки, словно доносящийся из другого измерения.

Они не понимали. Никогда не поймут. Им нужны были простые ярлыки: «замена», «комплекс», «сходство». Они не видели главного.

— Вы не правы, ребята, — голос сорвался у меня ниже, стал хриплым от нахлынувшей, незнакомой даже мне самому откровенности. — Да, внешне… да, похожа. Но это не так. Я люблю Анну. Не её лицо. Её душу. Она… — я искал слова, которые никогда не произносил вслух. — Она как… мягкий, ранимый цветок, который пророс сквозь асфальт. Сколько дерьма ей пришлось вынести… А она не сломалась. Она просто цвела в темноте, пока я её не нашёл. Я полюбил не тень. Я полюбил свет. Её свет.

Мои слова повисли в неловкой, оглушительной тишине. Мишка смотрел на меня с открытым ртом, Сергей — со смесью скепсиса и чего-то, отдалённо похожего на уважение. Олег просто потягивал коньяк, избегая моего взгляда.

— Чувак, — наконец выдавил Мишка, его лицо было искренне испуганным. — Ладно, любовь, цветы… Но если ты сорвёшься, как в тот раз после… после Илоны… Мы тебя во второй раз уже не вытащим. Ты это понимаешь?

Это был не упрёк. Это был крик души друга, который видел меня на дне. Я кивнул, сжав челюсти. Понимал. Каждый день.

И тогда, в эту напряжённую паузу, вмешалась Кира. Она положила руку на плечо Мишке, но смотрела на всех троих.

— А я за Вадима рада, — её голос, тёплый и твёрдый, разлился бальзамом по обожжённым нервам. — Мне надоело быть единственной девушкой в вашей четвёрке волков. Вы все тут умничаете, осуждаете, носы воротите. А когда вы последний раз были по-настоящему влюблены? Когда вы нашли человека, а не «подходящий вариант»? — Она обвела их взглядом. — Так что хватит завидовать его счастью, если своё создать не можете. Или, может, просто боитесь?

Анна.

Я закрыла за собой тяжёлую дверь дамской комнаты, и мир резко изменился. Гул музыки и голосов превратился в приглушённый, далёкий грохот, будто я спустилась на дно океана, а на поверхности бушует шторм. Воздух здесь пах ненастоящей свежестью — ароматизатором «морской бриз» и дорогим табаком.

Я подошла к огромному зеркалу в золотой раме. Отражение в нём было чужим. Та самая женщина. Та, из-за которой замирали голоса и в чьи глаза тыкали пальцами, будто в экспонат. Я пристально всматривалась в свои черты, пытаясь найти в них ту самую Илону. Не находила. Видела только усталость, легкую дрожь в уголках губ и слишком яркий блеск в глазах — смесь страха и адреналина.

Я наклонилась, чтобы плеснуть водой на лицо, как вдруг почувствовала — я не одна.

Дверь открылась беззвучно. В зеркале, рядом с моим бледным отражением, появилось другое. Идеальное, отполированное до глянцевого блеска, как страница журнала. Света.

Она не подошла к раковине. Она остановилась прямо позади меня, скрестив руки на груди. Её глаза в отражении встретились с моими. В них не было ни капли того светского интереса, что был в зале. Там была шоковая, необработанная ярость.

— Ну что, — её голос прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным лезвием. — Поздравляю с успешным выходом в свет. Все в восторге. Особенно от… сходства.

Я заставила себя выпрямиться и повернуться к ней лицом к лицу. Бежать было некуда.

— Я не знаю, о чём вы, — сказала я, и мой собственный голос показался мне слабым.

— О, не начинай, — она фыркнула, сделав шаг ближе. Её парфюм, тяжёлый и удушливый, накрыл меня волной. — Ты прекрасно знаешь. Ты же видела их лица. Слышала шёпотки. Илона. Тебя зовут Анна, да? Скажи, Анна, ты всегда была на неё похожа? Или это… специальный проект? — Она остро, ядовито рассмеялась. — Дорогостоящая пластика, чтобы заполучить такого сахарного папочку? Работа кропотливая, признаю. Почти не отличить.

Её слова били, как плети. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки, но внутри закипало что-то новое — не страх, а возмущение.

— Я не знаю, кто такая Илона, — повторила я, уже твёрже. — И моё лицо — моё собственное. Не проект.

— Не знаешь? — Света изобразила преувеличенное удивление. — О, бедняжка. Значит, он тебя даже не посвятил в свою самую любимую сказку? Про принцессу, которую он не смог удержать? — Она снова шагнула вперёд, теперь мы стояли почти вплотную. Её взгляд сканировал моё лицо с ненавистным любопытством. — Боже, это сходство… оно противоестественное. Ты как ходячий памятник. Напоминание о его самом большом провале. И знаешь что самое смешное?

Она наклонилась ко мне, и её шёпот стал змеиным, ядовитым.

— Он тебя никогда не полюбит. Ты — пластырь. Красивый, душистый пластырь на ране, которая никогда не заживёт. И знаешь, что происходит с пластырем, когда рана затягивается? Его отклеивают. И выбрасывают. Как выбросил меня. Как выбросит тебя, когда наиграется в «спасителя» и «семьянина».

Слова Светы висели в воздухе, ядовитые и липкие, как паутина. Я не могла пошевелиться, не могла найти ответ. Она видела это и улыбалась — холодно, торжествующе.

И тут дверь снова распахнулась.

Вошла Кира. Не спеша, как будто зашла попудрить носик. Но её взгляд, когда он упал на нас, был острым, как скальпель. Она оценила картину за секунду: моё бледное лицо, агрессивную позу Светы, напряжение, режущее воздух.

— О, — произнесла Кира, её голос звучал непринуждённо, почти лениво. — А я думала, тут только зеркала для самолюбования. А вы, оказывается, исторический кружок устроили.

Она подошла к соседней раковине, открыла кран и начала неспешно мыть руки, глядя на Свету через отражение в зеркале.

— Только, знаешь, Света, в чём загвоздка, — продолжила Кира, вытирая руки бархатным полотенцем. — В исторических спорах нужно хоть немного разбираться в предмете. А ты… — она медленно обернулась, и её улыбка стала ледяной. — Ты же даже Илону не знала. Не так ведь? Ты появилась в жизни Вадима… что, через год после того, как всё случилось? Наслушалась сплетен в курилках, насмотрелась на его мрачное настроение и решила, что теперь ты — главный эксперт по его душевным ранам и больным местам.

Света замерла. Её уверенность дала первую трещину. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Кира не дала.

— И теперь, — Кира сделала шаг вперёд, и в её движениях появилась та самая, железная властность хозяйки положения, — наслушавшись этих сплетен, ты решила ударить по самому больному? Не по нему — он тебя уже не видит. А по ней? — Кира кивнула в мою сторону. — Потому что увидела, что у него появилось что-то настоящее. И это тебя бесит больше, чем любое прошлое.

Света побледнела. Её идеально подведенные глаза сузились.

— Ты не понимаешь…

— Я понимаю всё, — отрезала Кира. — Я понимаю, что твоё время вышло. Что ты здесь лишняя. И что если ты сейчас же не перестанешь портить воздух и не уйдёшь, я не постесняюсь позвать сюда Михаила и твоего нынешнего… спутника. И устрою небольшой сеанс правдотерапии при всех. О твоих «бизнес-проектах» и о том, куда на самом деле ушли деньги из его сейфа за последнюю неделю. Думаю, ему будет интересно.

Это был не блеф. Это был приговор, вынесенный спокойным, ровным голосом. Света поняла это. Ненависть в её взгляде сменилась чистым, животным страхом. Она бросила на меня последний взгляд — уже не ядовитый, а просто злой, бессильно-злой.

— Это не конец, — прошипела она уже в пространство, разворачиваясь к выходу.

— Для тебя — ещё как конец, — тихо, но чётко бросила ей вслед Кира.

Дверь закрылась. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тихим шипением вентиляции. Я облокотилась о раковину, чувствуя, как трясутся колени.

— Тише‑тише, — мягко проговорила Кира, подхватывая меня под локоть. Её пальцы были твёрдыми, уверенными — как у человека, привыкшего поддерживать других.

— Нет‑нет, всё хорошо, спасибо, — я выпрямилась, сглотнула ком в горле. — Я знала, что так будет. Готовилась… морально. Но принять это — сложно.

Она не отпустила мою руку. Просто стояла рядом, давая мне время собраться. В зеркале отражались наши лица: моё — бледное, с расширенными зрачками, её — спокойное, с лёгкой складкой между бровей.

— Не обращай на неё внимание, — повторила Кира, но теперь в её голосе звучала сталь. — Света — это просто шум.

— А на других? — я кивнула в сторону двери, за которой гудел зал. — Все видят во мне Илону. Меня — настоящую — они просто не замечают.

Кира повернулась ко мне, взяла за плечи и заставила посмотреть в глаза.

— Плевать на них. Скажи: ты счастлива?

Я замолчала. В голове пронеслись кадры: Вадим, который держит меня за руку на рассвете; его взгляд, когда он впервые назвал Ксюшу «моей девочкой»; тишина в его спальне, где мы оба наконец можем дышать.

— Когда с Вадимом… да, — тихо призналась я. — Но только тогда, когда мы вдвоём. В его клубе… меня практически все ненавидят.

— Ну, во‑первых, не все, — она слегка улыбнулась. — Во‑вторых, ненависть — это просто страх. Они боятся того, что ты меняешь его. Того, что он меняется рядом с тобой.

Я хотела возразить, но она продолжила:

— Я с удовольствием проведу с тобой день. Поговорим, погуляем, развеемся. Тебе предстоит многое преодолеть, и важно не потерять себя в этом вихре. Но сейчас… — она взглянула на дверь, — нам надо вернуться. Вадим за тебя сильно переживает. Даже меня отправил за тобой.

Я глубоко вдохнула, провела ладонью по лицу, как будто стирая следы слёз.

— Хорошо. Пойдём.

Мы вышли в зал. Музыка ударила по нервам, свет ослепил. Я поискала глазами Вадима — он стоял у колонны, сжимая бокал так, что пальцы побелели. Когда он увидел меня, его плечи расслабились.

Он сделал шаг навстречу.

И в этот момент я поняла: неважно, что говорят другие. Важно только то, что происходит между нами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 23

Я проснулась от солнечного луча, который, словно золотая стрела, пробил щель между тяжёлыми шторами и лёг мне прямо на лицо. Он прочертил резкую границу между миром кошмара и реальностью. Реальностью, которая казалась хрупкой, как тонкий лёд.

Сердце колотилось, отдаваясь в висках эхом вчерашних слов: «Пластырь… Копия…» Я села, обхватив колени, пытаясь унять дрожь не в теле, а где-то глубже — в самой душе. В голове крутились лица: язвительная ухмылка Светы, шокированный взгляд Мишки, холодная аналитика Сергея. И моё собственное отражение в том огромном зеркале — бледное, с глазами, полными немого вопроса.

Из кухни доносились звуки — размеренные, бытовые, но от этого ещё более тревожные. Шипение кофеварки, звон керамики. Он был там. И его одно присутствие, даже за стеной, создавало в воздухе то самое напряжение, которое я научилась чувствовать кожей, — как перед ударом молнии.

Я накинула халат — мягкий, дорогой, купленный им, но так и не ставший по-настоящему своим. И вышла.

Он стоял у плиты спиной, в чёрной футболке, обтягивающей знакомый рельеф плеч. В воздухе витал густой аромат свежего кофе. Казалось, картинка идиллии. Но спина у него была слишком прямая, плечи — слишком напряжённые.

— Проснулась? — он обернулся, не дожидаясь, пока я сделаю шаг. Его глаза, обычно такие властные, сейчас были насторожёнными, сканирующими. — Кофе?

— Да, — я опустилась на стул, сжимая в кулаках мягкую ткань халата. — Ты рано.

— Не спалось, — он поставил передо мной чашку. Пар клубился над ней, рисуя призрачные узоры. — Как ты?

Я посмотрела на него, на свои руки, на эту стерильно-красивую кухню. Всё было чётким, ярким, но будто под стеклом. Я была внутри аквариума под названием «его жизнь».

— Я думала о том, что сказала Света, — слова вырвались сами, тихо, но чётко. — О том, что я… копия. Пластырь на твоей ране.

Вадим замер. Тишина в кухне стала плотной, звонкой. Он не отвёл взгляд.

— Анна, — его голос был низким, сдавленным. — Я знаю, кто ты. И кто — не ты.

— Но иногда ты смотришь на меня так, будто ищешь в моих чертах кого-то другого, — голос предательски дрогнул. — И я боюсь, что однажды ты найдёшь то, что искал. И поймёшь, что я — ошибка.

Он медленно сел напротив, положил ладони на стол. Расстояние между нами было в полметра, но казалось — пропасть.

— Иногда я боюсь того же, — он признался так тихо, что я едва расслышала. — Боюсь, что моё прошлое искажает взгляд. Что я вижу то, чего нет. Но… — он поднял глаза, и в них, сквозь привычную сталь, проглянула уязвимость, которую я видела лишь несколько раз. — Когда ты рядом, я чувствую не боль. Я чувствую… покой. Тишину. Это не то, что было с ней. Это совсем другое. И это — настоящее.

Я сжала раскалённую чашку, позволяя жжению отвлекать от кома в горле.

— Мне нужно знать, что я — это я. Для тебя. Не тень. Не эхо.

— Ты — Анна, — он сказал твёрдо, без тени сомнения. — Женщина, которая заставила меня снова захотеть будущего. Не прошлого.

Я хотела верить. Отчаянно. Но в глубине, как заноза, сидел холодный голос Светы: «Он тебя никогда не полюбит». И этот шёпот был сильнее всех его слов.

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить его. И тогда почувствовала его прикосновение. Сначала — пальцы на моей щеке, стирая воображаемую слезу. Потом — губы на моих. Не страстно, не властно. Искупающе. Этот поцелуй был не огнём, а белым флагом, молчаливой мольбой о доверии.

На миг всё остальное исчезло. Яд Светы, осуждающие взгляды, страх — всё растворилось в тепле его ладони на моей шее, в ритме нашего дыхания. Я позволила себе обмякнуть, прижаться к нему, поверить в эту хрупкую иллюзию нормальности.

И в этот самый миг мир взорвался.

Пронзительный, безжалостный звонок разорвал тишину. Вадим вздрогнул так, будто его ударили током. Он отстранился одним резким движением, рука метнулась к карману. Он взглянул на экран — и его лицо окаменело. Все мягкие черты, все следы утренней уязвимости исчезли, замещённые ледяной, хищной собранностью.

— Извини, — это прозвучало как автоматная очередь. Он поднялся и вышел в коридор, прижимая телефон к уху.

Я осталась одна. С остывающим кофе. С разбитым ощущением только что родившегося затишья. Из-за двери доносились обрывки фраз, произнесённых низким, жёстким тоном, которого я раньше не слышала:

— …Проверить всё. Немедленно. Никаких исключений… Садика тоже… Да, я понимаю…

Когда он вернулся, это был уже другой человек. Не тот, что целовал меня минуту назад. Это была воплощённая угроза. Его движения были резкими, экономичными, взгляд — прицельным.

Он остановился в проёме, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели.

— Слушай внимательно, — его голос звучал ровно, металлически. — С этого момента ты без сопровождения никуда не выходишь. Ни в магазин, ни к матери. Если нужно — будет охрана. Без них — ни шага.

Я медленно поставила чашку. Звон фарфора о стекло стола прозвучал невыносимо громко.

— Вадим, что происходит?..

— Это не обсуждение, — он перебил, шагнув вперёд, но не сокращая дистанцию между нами. — Я не могу рисковать. Не после того, что началось…

Его голос на миг дрогнул. И в этой микроскопической трещине я увидела то, что он так яростно прятал: первобытный, животный страх. Не за себя. За нас.

От этого стало больно. Острая, режущая жалость пронзила меня. Он, всегда такой непробиваемый, стоял сейчас, будто пытаясь удержать руками рушащиеся стены нашей новой жизни.

— Скажи мне правду, — я осторожно протянула руку, коснулась его сжатого кулака. — Кто звонил?

Он зажмурился, сжав переносицу пальцами. Боролся с собой. С желанием оградить меня. И с пониманием, что больше — нельзя.

— Отец Илоны, — он выдохнул эти слова, словно признаваясь в смертельном грехе. — Он знает о тебе. О Ксюше. Он… он требует встречи. Говорит, что ты… что вы с Ксюшей… — он с силой сглотнул, не в силах выговорить эту чудовищную мысль вслух, — …что вы должны быть с ним. Что это его «долг».

Воздух вырвался из моих лёгких. Комната поплыла.

— Что?.. — мой собственный голос прозвучал как эхо из глубокого колодца. — Зачем? Почему?

Вадим посмотрел на меня, и в его взгляде была вся та бездна боли и вины, которую он носил в себе годами.

— Потому что для него ты — не Анна. Ты — единственный шанс вернуть то, что он потерял. Исправить ошибку. Мою ошибку. — Он произнёс последние слова с такой горькой горечью, что мне захотелось его обнять, забыв про собственный ужас.

Тишина поглотила кухню. За окном сияло солнце, жизнь шла своим чередом. А в нашем идеальном, стерильном мире только что прозвучал смертный приговор спокойствию.

— И что теперь? — прошептала я, цепляясь взглядом за его лицо, ища в нём хоть крупицу уверенности.

Он снова сделал шаг, на этот раз преодолевая пропасть. Его руки опустились на мои плечи — нежно, но с той неумолимой силой, что означала: «Я не отдам».

— Теперь — война, — сказал он просто. — И я её выиграю. Но для этого тебе придётся довериться мне. Полностью. Даже если ты будешь ненавидеть правила. Даже если будешь бояться. Ты готова?

Я посмотрела в его глаза — в эти стальные, бездонные глаза, полные решимости и той самой, непобедимой любви, в которую я так отчаянно хотела верить. Страх сдавил горло. Но под ним, глубже, зарождалось что-то новое. Не покорность. Вызов.

— Я готова, — сказала я. И впервые за всё утро мой голос не дрогнул.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вадим.

Я ехал в машине по дороге, которую давно забыл. Знакомые очертания пригорода то появлялись, то растворялись в серой пелене дождя. Капли ритмично стучали по крыше, будто отсчитывали секунды до встречи, которой я столько лет избегал.

В зеркале заднего вида — размытые огни фар. Вперёд, назад, мимо — жизнь текла своим чередом, а я словно завис между прошлым и настоящим. В голове крутились одни и те же вопросы: «Что он скажет? Чего потребует? И как далеко готов зайти?»

Руки крепко сжимали руль. Я старался дышать ровно, но внутри всё сжималось. Олег Михайлович… Даже имя его будило воспоминания — холодные взгляды, сдержанные реплики, негласное осуждение во время редких встреч. А потом — тишина. Долгая, тяжёлая тишина после гибели Илоны.

Сейчас эта тишина треснула. Он позвонил — без предисловий, холодным, режущим тоном:

— Я заберу Анну. И Ксюшу.

Эти слова ударили, как пощёчина. В голове мгновенно вспыхнули образы: Анна с Ксюшей, их смех, тёплые вечера на кухне. Всё, что я пытался защитить, вдруг оказалось на кону.

Дорога виляла между деревьями, обнажёнными осенним ветром. Я вспоминал тот последний разговор — в этом же доме, где теперь он хочет меня видеть. Тогда он смотрел на меня как на причину всех бед. Теперь, видимо, решил взять реванш.

Я сбросил скорость. Впереди — знакомые кованые ворота, массивные, словно ворота крепости. Дом за ними — каменный, строгий, с высокими окнами, будто следящими за каждым шагом.

Сделал глубокий вдох. Выдохнул.

Пора.

Ворота плавно раскрылись, и я въехал на частную территорию. Передо мной раскинулся ухоженный парк — строгая симфония линий и форм. Аккуратно подстриженные кустарники выстраивались в геометрические узоры, а вековые липы, словно почётный караул, высились вдоль широкой подъездной аллеи.

В конце пути, на небольшом возвышении, стоял дом — монументальный, из серого камня с белоснежной отделкой. Большие окна отражали серое небо, придавая зданию почти мистический вид. По периметру — кованые фонари в старинном стиле, сейчас потушенные, но от этого не менее внушительные.

Я остановил машину у парадного входа — массивные дубовые двери с резными узорами выглядели так, будто могли выдержать штурм. Перед ними, как два безмолвных стража, стояли охранники в строгой униформе.

Вышел из машины. Холодный ветер тут же пронизал пальто, напомнив, что я в логове врага.

Охранник подошёл с портативным сканером, быстро провёл им вдоль моего тела.

— Проходите, — наконец произнёс первый, отступая в сторону. — Олег Михайлович ждёт в кабинете.

Я сделал шаг к дверям, чувствуя, как под подошвами хрустит гравий. Каждый звук здесь будто подчёркивал: это не мой мир. Это мир Олега Михайловича — мир правил, контроля и холодной расчётливости.

Я переступил порог — и оказался в просторном холле. Потолок уходил вверх, словно в соборе: два яруса, лепнина, массивная люстра с хрустальными подвесками, пока спящая в дневном полумраке. Пол из полированного камня отражал свет, льющийся через высокие арочные окна, задрапированные тяжёлыми бархатными шторами.

В центре холла — широкая лестница с резными балясинами, ведущая на второй этаж. По бокам — двери в смежные комнаты, каждая подчёркнута строгой бронзовой ручкой и тонким орнаментом. Воздух здесь был особенный: прохладный, с лёгким запахом воска и старых книг. Всё дышало порядком, выверенным до мелочей, — как механизм, где нет места случайностям.

Я не стал задерживаться. Я хорошо знал этот дом — не по‑дружески, а по вынужденным визитам, когда‑то давно. Поворот направо, короткий коридор, дверь с матовым стеклом. Кабинет Олега Михайловича.

Толкнул дверь без стука.

Кабинет встретил меня тяжёлой тишиной. Огромные книжные шкафы из тёмного дерева заполняли стены, между ними — портреты в позолоченных рамах, строгие лица предков, наблюдающие с высоты. В центре — массивный стол с зелёным сукном, за которым сидел Олег Михайлович.

Он даже не поднял глаз, когда я вошёл. Медленно отложил перо, аккуратно пристроил его на подставку, затем медленно, будто взвешивая каждое движение, сложил ладони перед собой. Только после этого поднял взгляд.

— Ну вот мы и встретились, — голос низкий, ровный, без тени волнения. — Я ждал тебя.

Глава 24

Тишина в кабинете была густой, как смола. Она впитывала каждый звук: тиканье маятника в старинных напольных часах, далёкий скрип паркета за дверью, собственное дыхание. Олег Михайлович не сводил с меня взгляда, его глаза, цвета промёрзшего озера, изучали каждую детять — от мокрых от дождя плеч пальто до напряжения в скулах.

— Присядь, Вадим, — он, наконец, произнёс, сделав едва заметный жест рукой в сторону тяжёлого кожанного кресла напротив. Приглашение звучало как приказ. Как проверка на покорность.

Я не двинулся с места. Мои ноги, будто вросли в полированный паркет.

— Я постою, — мой голос прозвучал ровно, без вызова, но и без тени уступки. Я не собирался устраиваться в его логове. Я пришёл слушать ультиматум, а не пить чай.

Уголок его тонких губ дрогнул — не улыбка, а скорее признание: «Как и ожидал. Всё тот же упрямый бык».

— Как знаешь, — он откинулся в своём кресле, сложив пальцы домиком. — Я ждал этого разговора. Правда, думал, он случится раньше — Олег Михайлович слегка наклонился, его пальцы коснулись края стола. Без спешки он потянул на себя тонкую, ещё пахнущую типографской краской газету, которая лежала рядом с блокнотом.

Он положил её на зелёное сукно ровно, тщательно разгладил ладонью, будто это была не бульварная пресса, а важный государственный документ.

— Как хорошо, что в наше время остались источники, столь щепетильно фиксирующие светскую жизнь, — произнёс он с лёгкой, ядовитой задумчивостью. Его взгляд скользнул по заголовку, а затем медленно поднялся на меня. — «Тайная пассия владельца «Спектра» шокировала бомонд сходством с погибшей невестой». Колоритно. И фотография… весьма выразительна.

Он слегка повернул газету ко мне. Чёрно-белое фото, сделанное, судя по всему, из-за чьего-то плеча, было зернистым, но узнаваемым. Анна, бледная, с широко раскрытыми глазами, в момент, когда Мишка чуть не выпалил имя Илоны. Я стоял рядом, моя рука на её талии была не защитой, а скорее — приковывающей цепью. Выражение моего лица на снимке читалось однозначно: первобытная, готовая к убийству ярость.

Я стоял. Не двигался. Каждый мускул был сведён таким напряжением, что, казалось, кости вот-вот треснут. Внутри всё горело бешеным, немым пламенем.

Он наблюдал за мной. Ждал какой-то реакции — вздрагивания, попытки схватить газету, оправдания. Не дождался.

— Информация, конечно, поверхностная, — продолжил он, отводя взгляд от меня обратно к газете, как будто разочаровавшись. — Но из неё можно извлечь любопытные детали. Например, что твоя новая… спутница, — он снова избежал имени, — произвела эффект разорвавшейся бомбы. Или что твои же друзья, — он сделал многозначительную паузу, — были шокированы не на шутку. Это создаёт определённый… информационный фон. Очень удобный для того, чтобы задаться вопросами. О ней. О её прошлом. О ребёнке.

Он откинулся в кресле, вновь сложив пальцы. Газета лежала между нами, как обвинительный акт.

— Так что, Вадим, давай не будем делать вид, что я в неведении. Я знаю, что ты привёл в свой круг. Осталось понять, зачем. И решить, что с этим делать.

Он откинулся в кресле, вновь сложив пальцы. Газета лежала между нами, как обвинительный акт.

— За утро, пока ты ехал, я кое-что собрал об… Анне, — он произнёс её имя с лёгким, едва уловимым пренебрежением, будто о некачественной копии. — Могу сказать, я удивлён. Ты, что называется, подобрал её с самого дна. Из когтей ничтожного мужа, из жизни, которую и жизнью-то назвать сложно. Облагородил, привёл в свой дом. Скажи честно, — его голос стал тише, но от этого только опаснее, — ты видишь в ней Илону? В этой… твоей благотворительности?

Вопрос повис в воздухе, отравленный ядом старой боли и нового цинизма.

Я не дрогнул. Слово «благотворительность» обожгло, но я не подал виду.

— Анна, — я произнёс её имя твёрдо, отчеканивая каждый звук, как гвоздь в его теорию, — не Илона. Она никогда ею не была и не будет.

Он усмехнулся — сухо, беззвучно.

— Не ври себе, Вадим. Хотя бы себе. Ты взял её не как женщину. Ты взял её как мою дочь. Как то, что ты потерял и за что до сих пор держишь ответ. Как живую искупительную жертву для своей совести. Ты не спасал её. Ты спасал себя. Через неё.

Его слова били с каменной точностью, попадая в самые тёмные, самые глубокие сомнения, которые я сам в себе хоронил. И от этого внутри всё взорвалось белой, чистой яростью. Не потому, что он был прав. А потому, что он осквернял всё, что между нами было настоящего.

Я сделал шаг вперёд. Руки по-прежнему были сжаты за спиной, но теперь это было не просто напряжение, а готовность. К чему — я и сам не знал.

— Вы ошибаетесь, — мой голос прозвучал низко, но в нём впервые зазвенела сталь, которую он, наверное, давно не слышал. — Я забрал её не из ямы. Я дал ей руку, чтобы она сама из неё вышла. И то, что она взяла её, — её выбор. Не моя благотворительность. Не ваша больная фантазия о замене. Я не покупал суррогат своей вины. Я нашёл человека. И если вы не способны увидеть разницу между живой женщиной и тенью вашей дочери, то это ваша трагедия. Не моя. И уж точно не её.

В кабинете воцарилась тишина. Даже тиканье часов будто замерло. Олег Михайлович смотрел на меня, и в его ледяных глазах что-то дрогнуло — не смягчение, а скорее холодная переоценка противника. Затем он медленно кивнул, будто приняв неизбежное решение.

— Я хочу её забрать, — произнёс он просто, как констатацию погоды. — И девочку. Они будут в безопасности. В достойной семье.

— Нет, — мой ответ прозвучал ровно, без колебаний. Одно слово. Стена.

Он не стал спорить. Он лишь наклонился вперёд, и его голос приобрёл странную, почти исповедальную интонацию, от которой стало ещё страшнее.

— Ты заменил ей Илону. Понимаешь? Ты взял и заполнил пустоту её образом. Я… — он сделал паузу, и впервые за весь разговор его взгляд на миг стал не острым, а уставшим, — я тоже хочу видеть в ней дочь. Хочу слышать в доме смех. А внучка… Я даже не мечтал. Это шанс. Шанс всё исправить. И я хочу уберечь её. От тебя. От твоего мира, который однажды уже погубил моё дитя.

В его словах была извращённая, страшная логика. Логика безумца, который уверен, что спасает.

— Разговор окончен, — я произнёс, разворачиваясь к выходу. Каждая секунда в этом кабинете отравляла. — Я сказал «нет».

— Отказываешься, — его голос догнал меня, уже без тени усталости, снова стальной и безжалостный. — Не хочешь по-хорошему. Прекрасно. Тогда мы будем играть по-твоему. По-грязному.

Я остановился, не оборачиваясь.

— Деньги, Вадим, творят чудеса. Особенно когда их больше, чем у оппонента. Твои юристы ещё тебя не предупредили? — он позволил себе короткую, ледяную паузу. — Мои — уже начали дело. О пересмотре условий развода твоей Анны с её бывшим мужем. Романом, кажется?

Кровь ударила в виски. Я медленно повернулся.

— И, как ты понимаешь, — продолжил он, наслаждаясь эффектом, — я теперь на стороне Ромы. Я купил его гнев, его амбиции и его подпись на десятках бумаг. За мои деньги и гарантии, что он останется на плаву и получит то, что хочет… он готов сражаться за свою «заблудшую жену» до последнего. И с нашей помощью, поверь, он будет выглядеть в суде куда убедительнее, чем мать-одиночка, сбежавшая к владельцу ночного клуба.

Он поднялся из-за стола, впервые за весь разговор.

— Ты думаешь, ты построил крепость? Ты построил песочный замок, Вадим. И сейчас я покажу тебе, как на него находит прилив. Первая волна — завтра, в опеке. Вторая — послезавтра, в твоём клубе. А потом… мы посмотрим, сколько времени понадобится твоей Анне, чтобы понять, что быть с тобой — значит быть в осаде. И захочет ли она этой участи для своей дочери.

Он подошёл к окну, спиной ко мне, демонстративно показывая, что аудиенция окончена.

— Выход ты знаешь. Подумай над моим предложением. Оно было щедрым. Следующее будет жёстче.

Его слова повисли в кабинете, тяжёлые и окончательные, как приговор. Воздух, и без того ледяной, стал совсем недвижимым. Каждая молекула в нём кричала об угрозе, о деньгах, о юристах, о Роме, превращённом в оружие.

Я не ответил. Не кивнул. Не бросил угрозы в ответ.

Просто развернулся и пошёл к двери. Каждый шаг по полированному паркету отдавался в тишине гулким эхом, словно я уходил не из кабинета, а из склепа. Моя спина была прямой, плечи — расправленными. Я не позволю ему увидеть ни тени сомнения, ни признака того, что его слова достигли цели.

Но внутри... внутри всё было огнём и льдом. Его фразы крутились в голове, складываясь в чёткий, беспощадный план атаки. Опека. Налоговая. Рома. Он не блефовал. Он давно всё просчитал.

Я толкнул массивную дверь и вышел в коридор. За спиной не последовало ни звука. Он даже не обернулся. Уверенность всесильного человека, который уже считает игру выигранной.

Холл встретил меня тем же безмолвным великолепием. Тот же запах воска и пыли. Те же портреты на стенах, чьи пустые глаза теперь казались не просто равнодушными, а знающими. Они наблюдали за тем, как я проиграл первый раунд.

Охранник у входа молча раскрыл передо мной дубовую дверь. Холодный, промозглый воздух с дождём ударил в лицо, отрезвляя. Я шагнул наружу, и дверь с глухим стуком захлопнулась за мной, отрезая меня от этого мира выверенной жестокости.

Я сел в машину, не сразу завёл двигатель. Руки лежали на руле, но я их не чувствовал. В ушах всё ещё звенела тишина его кабинета и отголоски его голоса: «...сражаться за свою жену... песочный замок... прилив...»

Он был прав в одном. Мне нужно было думать. Не просто реагировать. Думать. Потому что правила игры только что сменились. И противник играл не на моём поле и не по моим понятиям.

Я резко повернул ключ зажигания. Двигатель взревел, нарушая гнетущую тишину поместья.

Песочный замок... Может быть. Но у меня в этом замке было нечто, чего не мог купить ни один его миллиард. Была Анна. И её выбор. И моя готовность снести к чёртовой матери всё на своём пути, чтобы защитить это.

Я выжал сцепление и тронулся с места, оставляя за спиной каменную громаду дома. Впереди была дорога, стучащие по крыше капли и единственная мысль, которая вытеснила все остальные:

«Я объявляю войну».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 25

Кабинет в «Спектре» с выключенным основным светом и только настольной лампой, отбрасывающей жёсткие тени, был идеальным местом для военного совета. Я созвал его по дороге из особняка, тремя короткими звонками.

Я стоял у окна, глядя на свой клуб. Запах дорогой кожи кресел, пыли на бумагах и едва уловимый — холодного оружия, которое, я знал, было у Мишки за поясом.

За моей спиной три фигуры, ждущие моего слова.

Сергей сидел в кресле, откинувшись, пальцы сложены шпилем. Его лицо было маской спокойствия, но глаза, прищуренные, сканировали пространство, раскладывая ситуацию по полочкам. Мишка сидел на краю стола, его массивная фигура казалась ещё больше от напряжения; он теребил зажигалку, и щелчок-щёлчок был единственным звуком, помимо моего голоса. Игорь Львович, мой юрист, человек с лицом бухгалтера и душой ледорубного палача, делал пометки на планшете, его перо скрипело по стеклу.

— Итак, — я обернулся к ним, не отходя от окна. Моя тень легла на стол. — Ситуация. У нас появился противник. Не бандит с района. Олег Михайлович Громов. Отец Илоны.

Мишка замер, зажигалка замолкла. Сергей лишь слегка приподнял бровь. Игорь Львович продолжил писать.

— Его цель — Анна и её дочь Ксюша. Он считает их… компенсацией за потерю. Его методы — не кулаки. Деньги. Влияние. Юриспруденция. — Я сделал паузу, давая этому осознаться. — Он уже вложился в её бывшего мужа, Романа. Готовит через него иск об определении места жительства ребёнка и пересмотре развода. Параллельно давит через свои каналы: будет — опека с проверкой, а так же — налоговая с аудитом клуба. Информационная война уже началась. — Я кивнул на свежий экземпляр гадкой газеты, лежащий на столе.

Сергей первым нарушил тишину.

— Мотивы? Только эмоции? Или есть практический интерес к самому ребёнку, к женщине?

— И то, и другое, — отрезал я. — Боль от потери и желание контролировать то, что, как он считает, должно было быть его. Плюс демонстрация силы. Мне. Чтобы показать, что даже спустя годы я в его долгу.

— Слабое место — его эмоциональная вовлечённость, — тихо констатировал Сергей. — Он действует не из холодного расчёта, а из боли. Это делает его предсказуемым в целях, но опасным в методах. Он не остановится перед огромными расходами.

— Моя задача, — вступил Игорь Львович, не отрываясь от планшета, — сделать так, чтобы никакие расходы не принесли результата. Романа мы раздавим в зародыше. У меня уже есть на него материал: долги перед сомнительными лицами, два неисполненных штрафа за побои, которые я могу раздуть до уголовного дела о систематическом насилии. Опека получит от нас досье раньше, чем переступит порог: характеристики с садика, справки из частной клиники о здоровье ребёнка, заключение психолога о травме от общения с биологическим отцом. Квартира будет выглядеть как образцово-показательный детский рай. Вопрос по налогам… потребует времени, но мы справимся.

— Хорошо, — кивнул я. — Игорь, твой фронт — закон. Сделай так, чтобы каждый их шаг увязал в юридической трясине. Сергей, — я перевёл взгляд на него, — мне нужна информация. Всё, что можно найти на Громова. Не только официальный бизнес. Теневые партнёры, старые суды, незакрытые конфликты, болезни, слабости. Кто его настоящие враги? Его финансовая сеть. Я хочу карту, на которой будут не только его крепости, но и трещины в стенах.

Сергей молча кивнул. Этого было достаточно.

— Миш, — я посмотрел на друга. — Твоё — безопасность. С сегодняшнего дня у Анны и Ксюши круглосуточная охрана. Невидимая, но железная. Никто не должен к ним подойти без моего разрешения. Ни журналист, ни курьер, ни, тем более, кто-то из людей Громова или Ромы. Также найди самого Рому. Поговори с ним. Не как с врагом. Как с… разочарованным бизнес-партнёром. Объясни, что его новый спонсор использует его как расходный материал. И что после того, как он выполнит свою роль, его выбросят к обочине ещё быстрее, чем он к ней скатился. Предложи альтернативу. Если не согласится… тогда уже действуй как с врагом.

Мишка тяжело поднялся, зажигалка исчезла в кармане.

— Понял, шеф. Он завтра же пожалеет, что связался.

— Не завтра, — поправил я. — Послезавтра. Завтра у него должен быть шанс проявить благоразумие.

Я обвёл взглядом всех троих.

— Это не защита. Это — контратака. Он думает, что напал на меня врасплох. Ошибка. Он разбудил меня. И теперь я иду на него. Всеми доступными средствами. Вопросы?

В кабинете повисла тишина. Потом Игорь Львович аккуратно закрыл крышку планшета.

— Вопросов нет. Будет сделано.

Совет был окончен. Машина войны, тихая и смертоносная, начала раскручивать свои шестерни.

Я припарковался у дома чуть резче, чем обычно. Двигатель замолк, а я ещё несколько секунд сидел, глядя на знакомые окна. Свет в них горел — тёплый, жёлтый, как маяк в серой хмари вечера.

Вышел из машины и отправился домой. Дверь в квартиру распахнулась.

— Вадим! — Ксюша стрелой метнулась ко мне.

Я едва успел присесть — она врезалась в меня, обхватила руками за шею, смеясь. Её волосы пахли детским шампунем и чем‑то домашним, безопасным.

— Я тебя ждала! А ты долго!

Я прижал её к себе, закрыв глаза. На секунду весь мир сузился до этого тепла, до её дыхания у моего уха. Никаких угроз, никаких планов — только это.

— Прости, — прошептал я, целуя её в висок. — Больше не буду так долго.

Поднялся с ней на руках. Анна стояла в проёме — в домашнем платье, с распущенными волосами, слегка растрёпанными, как после долгой игры с Ксюшей. Она улыбнулась — не натянуто, не для вида, а по‑настоящему, той улыбкой, от которой у меня всегда что‑то сжималось в груди.

Она подошла, легко коснулась губами моей щеки.

— Ты весь мокрый, — тихо сказала она, проводя ладонью по моему плечу. — Дождь?

Я кивнул, не отпуская Ксюшу. В её объятиях я чувствовал себя… целым. Как будто всё, что ждало меня за пределами этого дома, вдруг стало неважным.

— Пап, а ты мне что-нибудь принёс? — Ксюша отстранилась, заглядывая в глаза.

В груди что‑то тепло дрогнуло. «Пап». Это короткое, домашнее слово всегда пробивало броню, которую я накидывал на себя за пределами этого дома. Там — Вадим, бизнесмен, противник, боец. Здесь — просто пужина.Иногда она вдруг переходит на «Вадим» — видимо, повторяет за кем‑то из детского сада или подхватывает из разговоров взрослых. Но каждый раз, когда звучит это «пап», я чувствую: здесь, в этих стенах, я на своём месте.

— Принёс, — я достал из кармана маленькую фигурку единорога, которую купил по пути. — Но только потому, что ты самая лучшая.

Её визг радости ударил по нервам, но в хорошем смысле — как укол счастья, который заставляет дышать глубже.

Анна наблюдала за нами, и в её взгляде было что‑то… осторожное. Она знала. Чувствовала, что что‑то не так.

— Пойдём в гостиную, — сказала она, беря Ксюшу за руку. — Я чай приготовила. Ты, наверное, голодный.

Я шёл за ними, глядя на их силуэты в тёплом свете коридора, и понимал: вот ради чего я буду драться. Не ради мести, не ради принципа. Ради этих шагов по паркету, ради запаха чая, ради смеха Ксюши, ради того, как Анна смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю.

В гостиной я сел в кресло, притянув Ксюшу к себе на колени. Анна накрывала стол для ужина.

— Расскажи, — её голос был тихим, но твёрдым. — Что случилось?

Я посмотрел на неё. На Ксюшу, которая уже увлечённо разглядывала единорога. На огонь в камине, на тени, танцующие по стенам.

И понял: я не могу рассказать всё. Не сейчас. Но и молчать нельзя.

— Есть… сложности, — начал я осторожно. — Но я разберусь. Обещаю.

Анна не отвела взгляда. В её глазах — ни страха, ни паники. Только ожидание. И доверие. То самое, которое я не могу предать.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Но не беги вперёд, Вадим. Мы справимся. Вместе.

Мы пили чай. Ксюша, утомлённая впечатлениями и новым единорогом, начала клевать носом у меня на коленях. Я отнёс её в спальню, уложил, долго сидя рядом, пока её дыхание не стало ровным и глубоким. Анна убрала со стола. В квартире воцарилась тишина, насыщенная невысказанным.

Когда я вышел из детской,она стояла у окна в гостиной, обняв себя за плечи, глядя в темноту за стеклом. Свет от лампы мягко очерчивал её силуэт сквозь тонкую ткань домашнего платья. Она обернулась. В её взгляде не было вопросов. Было понимание. Понимание того, что слова сейчас — лишние, что за моей сдержанностью скрывается буря.

Она не сказала ничего. Просто подошла, взяла мою руку и повела за собой. Не в гостиную. В нашу спальню.

Дверь закрылась с тихим щелчком,отсекая остальной мир. Здесь пахло ею — её кожей, её шампунем, тем самым, родным запахом, который для меня стал синонимом слова «дом».

Я остановился посреди комнаты,всё ещё неся на себе тяжесть сегодняшнего дня — холодный взгляд Олега Михайловича, его угрозы, ледяную уверенность в его голосе.

Анна обернулась ко мне. Её пальцы нашли пуговицы моей рубашки. Она расстёгивала их медленно, одну за другой, и каждый щелчок разъединял не ткань, а тот панцирь, в который я заковался с момента звонка.

— Я читала, — прошептала она, не поднимая глаз, — что… грубая близость помогает заглушить слишком громкие мысли.

Когда рубашка упала на пол,её ладони легли мне на грудь — прямо на кожу, над бешено колотящимся сердцем. Её взгляд поднялся на мой.

— Сегодня я буду жёсткой, — сказала она.

— Ты не понимаешь, на что себя обрекаешь, — мои слова прозвучали хрипло, как предупреждение.

— Значит, ты признаёшь, что не всегда был таким сдержанным, — парировала она, отпуская ремень моих брюк и переходя к ширинке.

— Анна, остановись… — я чувствовал, как контроль ускользает. — Иначе отступать будет уже поздно.

Её пальцы освободили ремень, а затем — ширинку моих брюк. Ткань упала к ногам, и я замер, чувствуя на себе её взгляд — тяжёлый, изучающий, полный твёрдого намерения.

— Может, я хочу, чтобы было поздно, — её шёпот был одновременно вызовом и мольбой.

Она медленно опустилась на колени. Я видел, как свет от бра скользит по её опущенным ресницам, по упрямо сжатым губам. Она не торопилась. Её ладонь обхватила меня сначала легко, почти невесомо, заставив всё тело содрогнуться от предвкушения. Потом её пальцы сжались — уже увереннее, сильнее, ведя от основания к кончику и обратно, устанавливая свой, медленный, мучительный ритм.

Но этого ей было мало.

Она наклонилась, и её губы коснулись меня — сначала лишь кончиком языка, жгучим и влажным, как поцелуй. Она водила им вокруг, лаская, исследуя каждую прожилку, доводя до безумия, но не давая главного. Это была пытка. Искусная, выверенная. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах читался не страх, а власть — власть над моим телом, над моим дыханием, которое теперь срывалось на хрип.

— Анна… — моё предупреждение прозвучало как стон.

В ответ она лишь глубже взяла меня в рот, но снова не полностью, лишь на треть, заставив меня выгнуться от невыносимого напряжения. Её язык играл под самой чувствительной головкой, её щёки втягивались, создавая вакуум, от которого темнело в глазах. Она отступала, чтобы снова нанести удар губами, и снова отступала, оставляя в ледяной пустоте, прежде чем вернуть тепло.

Это была не просто ласка. Это была осада. Она методично разрушала все мои внутренние укрепления, каждым движением говоря: «Я вижу твою ярость. Я не боюсь её. Выпусти её. Дай мне».

— Либо возьми меня полностью, либо остановись, — я прошипел, чувствуя, как терпение и контроль вот-вот лопнут, как струна.

— Или что? Что будет за мою провинность? — она бросила взгляд снизу вверх, полный дерзкой непокорности.

И тогда во мне что-то оборвалось. Рука сама вцепилась в её волосы, не грубо, но неумолимо, направляя её движение. Я притянул её к себе, заставив принять меня полностью, до самого основания, ощутив, как её горло сжалось вокруг. Она подавилась, слеза брызнула на ресницу, но она не отпрянула. Её глаза, полные слёз и вызова, смотрели прямо на меня. Она подчинилась напору, но не сдалась — её язык продолжал свою работу уже в новом, безраздельном ритме, который она теперь диктовала вместе со мной.

Этот акт подчинения, добровольного и полного, стал последней искрой. Всё внутри взорвалось. Я поднял её, как перышко, и прижал к высокой тумбочке. Кружевные трусики были сорваны одним движением. Я вошёл в неё резко, властно, без прелюдий. Анна вскрикнула, но её тело тут же ответило мне, сжимаясь в спазме наслаждения.

Её тихие стоны,полные одобрения, свели меня с ума окончательно. Я держал её за волосы, заставляя выгибаться в немой просьбе, и мои ладони обрушивались на её бёдра, оставляя алые отпечатки, — не в наказание, а в каком-то диком ритме этой яростной близости. Дьявол, которого я держал в клетке весь день, вырвался на волю. Я не помнил себя, не контролировал силу, лишь слушался животного рева, который вырывался из моей груди.

Кульминация настигла меня внезапно и сокрушительно— волна, смывающая всё, кроме ощущения её тела подо мной и её прерывистого дыхания у моего уха. Только откатившись от неё, я осознал две вещи: облегчение, как будто я действительно вышвырнул из себя все яды этого дня, и…

И то,что я не был защищён. Я вошёл в неё без презерватива и кончил внутри неё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 26

Анна.

Мы лежали на полу, всё ещё сплетённые, на расстеленном пледе — где‑то под спиной угадывалась шероховатость деревянного пола, но это уже не имело значения. Воздух пах кожей, потом, теплом. В комнате царил полумрак.

Я приподнялась на локте, глядя на него. Вадим лежал с закрытыми глазами, грудь медленно поднималась и опускалась. В этом свете его лицо казалось мягче, без привычной брони, без той жёсткой складки между бровей, что появлялась, когда он думал о делах.

— Теперь ты готов со мной поговорить? — голос звучал тихо, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал отчётливо.

Он приоткрыл глаза, улыбнулся — медленно, лениво, как кот, который только что поймал самую жирную мышь.

— Так только для этого ты меня так вымотала? — прошептал он и потянулся ко мне, коснулся губами уголка рта.

Я легонько толкнула его в плечо.

— У тебя голова должна быть светлой. Я серьёзно.

Он вздохнул, провёл ладонью по моему плечу, задержался на ключице, будто запоминая её очертания.

— Я люблю тебя больше жизни. Готов говорить. Спрашивай.

Я набрала воздуха, собираясь с мыслями. Всё это время я держала вопросы внутри, боялась их озвучить — потому что ответы могли всё изменить. Но сейчас, вот так, рядом с ним, чувствовала: пора.

— Что ты собираешься делать с Олегом Михайловичем? — наконец спросила я. — Ты думаешь, он остановится?

Вадим замер. Улыбка исчезла, взгляд стал острым, собранным. Я знала этот взгляд — взгляд человека, который мгновенно переключается с личного на деловое.

— Он не остановится, — ответил он ровно. — Но и я не отступлю.

— А если он пойдёт до конца? Если задействует все связи? Ты понимаешь, что он может…

— Понимаю, — перебил он, не давая договорить. — Понимаю, что он готов на всё. Но и я готов.

Я провела пальцем по его груди, ощущая биение сердца под кожей.

— Ты говоришь «готов», но я вижу, как ты устаёшь. Каждый день — новые угрозы, новые ходы. Ты не можешь сражаться со всем миром в одиночку.

Он взял мою руку, прижал к своей щеке.

— Не в одиночку. У меня есть ты. Есть Ксюша. Это не просто поддержка — это причина. Если бы не вы, я бы давно сдался.

Я молчала, пытаясь уложить в голове его слова.

— А что, если… — я запнулась, но заставила себя продолжить, — что, если мы уедем? Хотя бы на время. Пока всё не уляжется.

Вадим резко сел, посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на испуг.

— Уехать? Ты предлагаешь бежать?

— Нет, — я тоже приподнялась, встретив его взгляд. — Не бежать. Перевести дух. Дать себе шанс. Мы не железные. Ксюша… она чувствует напряжение. Сегодня спросила, почему ты такой хмурый.

Он опустил голову, провёл рукой по волосам.

— Я не могу оставить всё. Не сейчас. Он ждёт, что я дрогну. Если мы уедем — это будет знак слабости.

— Это будет знак, что мы ценим то, что у нас есть, — тихо сказала я. — Вадим, я не прошу тебя отказаться от борьбы. Но прошу подумать: как ты будешь сражаться, если не останется сил? Если не останется нас?

Он долго молчал. Потом медленно притянул меня к себе, уткнулся лицом в волосы.

— Я боюсь, — прошептал он. — Боюсь, что если сделаю шаг назад, всё обрушится.

Я обняла его крепче.

— Мы не отступаем. Мы просто выбираем другой путь. Вместе.

В комнате стало совсем тихо. Только наше дыхание, только стук сердец, синхронизировавшихся в одном ритме.

Наконец он поднял голову, посмотрел на меня — и в его взгляде я увидела не только усталость, но и что‑то новое. Что‑то, похожее на надежду.

— Хорошо, — сказал он, проводя пальцем по моей руке. — Давай подумаем, как это сделать. Но только через пару дней. Нам ещё опеку принимать, чтобы выиграть бой. После опеки уедем в мой скромный домик. Про него никто не знает.

Я приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо. В полумраке спальни черты казались мягче, а взгляд — откровеннее.

— Домик? — переспросила я. — Где он?

Вадим улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня всегда теплело внутри.

— В трёх часах от города. На берегу небольшого озера, в лесу. Когда‑то дед построил его для рыбалки, потом отец приезжал туда… А я в последние годы почти не бывал. Но дом жив: печка топится, вода из колодца, электричество от генератора. Тишина такая, что слышно, как листья падают.

Я невольно улыбнулась, представив.

— Звучит как сказка.

— Это не сказка, — он перевернулся на бок, лицом ко мне. — Это убежище. Там нет ни телефонов, ни почты, ни чужих глаз. Только лес, озеро и мы. Я даже Ксюше про него не рассказывал — боялся сглазить, что ли. Как будто если произнесу вслух, всё рассыплется.

Я провела рукой по его плечу, ощущая под пальцами тепло кожи.

— Почему именно туда?

— Потому что там я был счастлив. В детстве. Мы с отцом ездили на рассвете ловить щуку, разводили костёр, варили уху… Там время останавливается. И я хочу, чтобы вы с Ксюшей узнали это место. Хочу показать вам ту тишину, которую помню.

В комнате стало совсем тихо. Только наше дыхание и далёкий шум дождя за окном.

— А если они нас найдут? — тихо спросила я.

— Не найдут. Дорога — грунтовка, после дождя её и не видно. Дом стоит в низине, со стороны озера не разглядеть. Да и кому придёт в голову искать нас там? Для всех мы будем в городе. А мы… будем просто жить.

Я закрыла глаза, представляя: утренний туман над водой, запах хвои, смех Ксюши, бегущей по траве.

— Ты правда думаешь, что это сработает? — прошептала я.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Но я знаю, что нам нужно передышка. Хотя бы неделя. Чтобы дышать. Чтобы вспомнить, зачем мы сражаемся.

Он прижал меня к себе, и я почувствовала, как его сердце бьётся в том же ритме, что и моё.

— Ладно, — сказала я наконец. — Давай попробуем. Но обещай: если что‑то пойдёт не так, ты мне всё будешь рассказывать.

— Обещаю, — его голос звучал твёрдо. — Но сначала — озеро. Утро. Кофе на крыльце. И ты, в моём старом свитере, с чашкой в руках.

Я рассмеялась.

— Откуда ты знаешь, что я люблю кофе на крыльце?

— Я много чего знаю, — он поцеловал меня в макушку. — Иначе зачем я вообще нужен?

И в этот момент, в этой темноте, я вдруг поверила: у нас получится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Утро было тихим, солнечным. Мы завтракали на кухне — простой омлет, кофе, Ксюша что-то увлечённо рассказывала про единорога и лужу в садике. В этом была обыденность, которую я уже начала считать своим новым, хрупким счастьем.

И тут зазвонил телефон Вадима. Не обычный звонок — особенная, резкая вибрация, от которой он мгновенно насторожился. Он посмотрел на экран, и всё его тело сгруппировалось, как у атлета перед стартом.

— Да, — произнёс он в трубку, голос ровный, без интонаций. Слушал не больше минуты, лишь изредка вставляя: «Понял», «Через сколько?», «Хорошо».

Он положил телефон на стол. Звук был тихий, но в тишине кухни он прозвучал как выстрел. Я замерла с вилкой в руке. Ксюша, почувствовав смену атмосферы, притихла.

Вадим поднял на нас взгляд. В его глазах не было паники. Была ледяная, отточенная ясность.

— Битва началась, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в воздухе. — Мои связи сообщают: через два часа выезжает комиссия из опеки. Не по графику. Внезапная проверка.

Я побледнела. Вилка дрогнула в моей руке.

— Но… как? Мы же…

— Неважно, как, — перебил он, уже вставая. Его движения были быстрыми, точными, без единого лишнего жеста. — Важно — что. Ксюша в садик сегодня не идёт. Я уже сообщил воспитательнице, что у неё лёгкое недомогание.

Он обошёл стол и присел перед Ксюшей на корточки, положив ей ладони на плечи. Его голос, обращённый к дочке, стал мягче, но оставался невероятно собранным.

— Солнышко, сегодня у нас с тобой особенный день. Будут гости, серьёзные тёти. Они захотят посмотреть, какая у нас умная и красивая девочка. Ты поможешь маме показать им свои игрушки?

Ксюша, широко раскрыв глаза, кивнула. Она ловила его тон и понимала — это важно.

— Анна, — он поднялся и посмотрел на меня. — Всё, что мы обсуждали с Игорем, — сейчас в силе. Только в ускоренном режиме. Ты справишься. Я рядом.

Он вынул свой телефон, набрал номер.

— Сергей, запускай протокол «Тихий дом». Да, они уже в пути. Присылай сюда Игоря и команду. У нас полтора часа.

Повесил трубку,повернулся к нам.

— Через пятнадцать минут здесь будет человек пять. Они всё сделают: протрут каждую поверхность, разложат игрушки «естественным» образом, проверят холодильник и аптечку. Твоя задача, Анна, — быть хозяйкой. Не техником. Ты даёшь указания, где что лежит. Ты — центр.

Он подошёл к окну, одним движением поправил идеально ровную штору.

— Мишка уже сканирует район. Если они попытаются подбросить что-то или приедут раньше — мы узнаем первыми.

— Хорошо, — сказала я твёрдо. — Ксюша, идём выбирать, в каком платье ты сегодня будешь хозяйкой. А потом покажем гостям, как мы умеем строить замок из кубиков.

Я взяла дочь за руку и повела её из кухни. Вадим смотрел нам вслед, и в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки — гордой, почти невесомой.

— Видишь? — тихо сказал он мне, будто я была здесь физически. — Ты — мой самый сильный тыл.

Я повернулась и одарила его улыбкой.

Затем он снова поднял телефон.

— Игорь, слушай сюда. Помимо плана А, готовь план Б: если они начнут задавать вопросы о моём доходе и жилплощади, сразу переводи на тему психологического благополучия ребёнка. У нас есть все документы. Пусть тонут в наших бумагах, а не мы — в их догадках.

Он говорил, а его взгляд был прикован к окну, за которым разворачивался обычный городской утренний пейзаж. Но для нас этот пейзаж только что стал полем боя. Первый бой в той войне, которую нам объявили. И мы были готовы его принять.

Тихий, солнечный завтрак кончился. Начался отсчёт последних полутора часов перед визитом.

Глава 27

Тиканье больших напольных часов в гостиной отбивало секунды, каждая из которых звенела в висках натянутой струной. Семьдесят три минуты. Ровно столько прошло с того звонка, что перевернул утро с ног на голову.

— Мам, а это платье? — тоненький голосок Ксюши вырвал меня из оцепенения.

Я стояла перед открытой дверцей гардероба в её комнате— нет, не комнаты, а святая святых, которую через час будут препарировать чужие, оценивающие взгляды. На полке аккуратными рядами, как солдатики на параде, лежали сложенные кофточки и джинсы. Слишком аккуратно. Слишком идеально. Не так, как бывает в жизни, где после игры всё валяется в радостном хаосе.

— Нет, солнышко, это слишком нарядное. — Я присела перед ней, поправляя бант на её светлых волосах. Мои пальцы дрожали. Я сжала их в кулаки, спрятав за спину. — Давай наденем то синее, в горошек. Оно… твоё самое домашнее.

«Домашнее». Слово, которое сейчас значило всё. Нужно было выглядеть не безупречно, а естественно. Как мама и дочь в их уютном, любящем доме. А не как актрисы на съёмочной площадке, где каждая игрушка лежала под определённым углом, а в холодильнике пахло не вчерашним супом, а свежесмолотым кофе — специально оставленным на видном месте, как декорация.

— А папа Вадим тоже будет с нами? — спросила Ксюша, доверчиво заглядывая мне в глаза.

— Конечно, будет. Он в своём кабинете, всё проверяет.

Я попыталась улыбнуться, но губы слушались плохо. Он всё проверяет. Это означало, что где-то рядом, невидимые, двигались его люди. Миша с командой следили за каждым подозрительным автомобилем в радиусе километра. Игорь Львович, наверное, в сотый раз перебирал папки с документами. А сам Вадим… Вадим был тихим эпицентром этой бури. Я чувствовала его присутствие сквозь стены — сконцентрированное, холодное, готовое к удару.

Я повела Ксюшу в гостиную, к полке с игрушками.

— Вот, помнишь, мы репетировали? Покажешь тёте свои любимые?

— Куклу Лену и мишку Тёму, — кивнула она, серьёзная, будто готовилась к экзамену.

— Да. И расскажешь, как вы с папой Вадимом в него играете.

Внутри всё сжалось в комок. Мы учили дочь правильным ответам. Это было самое отвратительное. Превращать нашу, такую новую и хрупкую, реальность в выученную роль.

Из приоткрытой двери кабинета донёсся низкий, ровный голос Вадима. Он говорил по телефону, отдавая короткие, чёткие распоряжения. Никаких эмоций. Только сталь. Потом связь прервалась, и наступила тишина — та самая, гулкая, перед боем.

Я подошла к окну, чуть раздвинула тяжёлую портьеру. Улица внизу была пустынна и безмятежна. Слишком безмятежна. Ни одного случайного прохожего, ни одной задержавшейся машины. Миша поработал на славу. Нас очистили от посторонних, как операционное поле. От этого становилось ещё страшнее.

Запах кофе, навязчивый и искусственный, плыл из кухни. Он должен был говорить «уютное утро», а говорил «тщательная подготовка». Я вдруг дико захотела открыть окно, впустить настоящий, свежий, может быть, даже холодный ветер. Смыть эту стерильную, пахнущую паранойей атмосферу. Но нельзя. Всё должно оставаться в кадре.

Из кабинета вышел Вадим. Он был в тёмных брюках и простой светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Никаких костюмов, никакого официоза. Образ уверенного, но расслабленного хозяина. Только взгляд выдавал его. Глубокий, собранный, как у хищника, замершего перед прыжком.

Он нашёл мои глаза и задержался на секунду. Ни слова. Просто короткий, едва заметный кивок. «Я здесь. Мы справимся».

И в этот момент в тишине оглушительно прозвенел домофон.

Сердце упало в пятки, а потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Ксюша инстинктивно прижалась к моей ноге.

— Практически минута в минуту, — произнёс Вадим, и в его голосе прозвучало что-то вроде холодного удовлетворения. Враг действовал предсказуемо. — Анна, дорогая, будь добра.

Его спокойный тон был приказом и броней одновременно.

Я сделала глубокий вдох, выпрямила плечи. Натянула на лицо тёплую, гостеприимную улыбку, которую репетировала перед зеркалом. Моя роль начиналась прямо сейчас.

«Добро пожаловать в наш дом», — пронеслось в голове. «Добро пожаловать на войну».

Вадим двинулся открывать. Его походка была спокойной, почти ленивой — походка человека, который ждёт гостей к кофе, а не штурм своей крепости. Он бросил нам через плечо короткий взгляд — не тревожный, а контролирующий. «Стойте. Молчите. Дышите».

Щелчок замка прозвучал невероятно громко.

Голоса в прихожей были приглушёнными. Деловыми.

— Добрый день. Вы кого-то ожидаете? — спросил Вадим, и в его тоне была лёгкая, почти дружеская ирония. Он играл в игру «вежливый хозяин», и играл блестяще.

Послышался неразборчивый ответ, звук шагов. И вот они вошли в гостиную.

Их было трое.

Первый — мужчина лет пятидесяти, в строгом, но немодном костюме. Лицо — как высеченное из серого камня: ни намёка на эмоции. Он нёс увесистую кожаную папку и сразу же, едва кивнув в нашу сторону, начал осматривать комнату взглядом геодезиста, снимающего план местности. Главный формалист, — промелькнуло у меня.

Вторая — женщина помоложе, с узким, напряжённым лицом и острым взглядом. В её руках был планшет. Она щёлкнула пером, и её глаза, быстрые, как у птицы, выхватывали детали: игрушки на полке, цветы на столе, моё лицо, лицо Ксюши. Фиксатор, — определила я про себя. Её задача — записать всё, что отклонится от нормы.

И… третья.

Моя взгляд задержался на ней дольше. Женщина примерно моего возраста, может быть, чуть старше. В очках в тонкой металлической оправе. У неё не было ни папки, ни планшета — только небольшая дипломат в руке. И выражение лица… не нейтральное. Внимательное. Она не сканировала комнату, а смотрела прямо на нас. На меня, на Ксюшу, потом на Вадима. И в её взгляде не было холодной оценки. Была… сосредоточенность.

— Проходите, пожалуйста, — голос Вадима был тёплым и гостеприимным. Он сделал широкий жест рукой. — Мы, честно говоря, немного волнуемся. Для нас очень важно, чтобы вы увидели всё как есть. Как мы на самом деле живём.

Он говорил это, глядя на каменнолицего мужчину, но я видела, как его взгляд на долю секунды скользнул к женщине в очках. И тогда произошло странное.

Уголок губ Вадима дрогнул. Почти неуловимо. Не улыбка облегчения или радости. Скорее… признание. Едва заметный, мгновенный сигнал, который я поймала только потому, что знала каждую его микромимику. Он её узнал. Или увидел в ней то, что давало надежду.

Женщина в очках в ответ едва кивнула, такой же сдержанный, профессиональный кивок. Но в её глазах, мне показалось, промелькнуло что-то живое. Понимание? Подтверждение?

— Спасибо, — произнёс главный, каменнолицый. — Мы начнём с осмотра жилого помещения. Стандартная процедура.

Он уже делал шаг вперёд, но Вадим мягко, но уверенно перехватил инициативу.

— Конечно. Позвольте представить. Это Анна, моя невеста. И наша дочь, Ксюша.

Я почувствовала, как по моей спине пробежали мурашки от слова «невеста». Это была игра, часть легенды. Но Ксюша, услышав «наша дочь», инстинктивно потянулась к Вадиму. Он негромко положил ей руку на плечо.

Женщина в очках первой улыбнулась. Не официально, а по-человечески.

— Здравствуйте, Ксюша. Какое красивое платье.

Её голос был спокойным, ровным, без слащавости. И в нём прозвучало то самое, чего так не хватало в этой стерильной атмосфере — нормальность.

Я заставила себя улыбнуться в ответ, чувствуя, как маска «идеальной хозяйки» трещит по швам, уступая место настоящей, дрожащей надежде.

«Кто ты?»— пронеслось у меня в голове, пока я наблюдала, как трое незнакомцев начинают свой обход.

И на чьей ты стороне на самом деле?

Мы прошли на кухню. Инспекторы двигались размеренно, будто сканировали пространство невидимыми лучами. Каменнолицый мужчина открыл холодильник, бегло осмотрел полки. Я стояла прямо, стараясь дышать ровно.

— Ксюша любит овсянку с ягодами, — сказала я, беря в руки её любимую чашку с зайчиком. — Вот из этой пьёт каждое утро.

Женщина с планшетом что‑то отметила, а каменнолицый молча кивнул.

В гостиной Ксюша, словно по негласному сигналу, потянула женщину в очках к полке с игрушками:

— Это мой домик для кукол! А это — набор доктора, я лечу мишку Тёму, когда он болеет.

— Это ты рисовала? — спросила женщина, указывая на яркие рисунки, развешанные на стене.

Ксюша гордо закивала:

— Да! Это мама, это папа Вадим, это наш котик.

Я поймала взгляд Вадима — он стоял у двери, руки в карманах, лицо спокойное, но глаза следят за каждым движением.

Когда мы вошли в комнату Ксюши, она сама повела инспекторов к кровати, показала плюшевого медведя, кубики, коробку с красками.

— А во что ты больше всего любишь играть? — поинтересовалась женщина с планшетом, приседая на корточки.

— В доктора! — выпалила Ксюша. — И ещё мы с папой Вадимом строим башни из кубиков. Он высокий‑высокий делает, а я маленькую, чтобы упала. Ещё мы катаемся на карусели. Папа нас с мамой катает, и мы смеёмся.

Я невольно улыбнулась, вспомнив тот день: Вадим в светлой рубашке, Ксюша в ярком сарафанчике, оба заливисто хохочут, пока карусель кружится под весёлую музыку. Фото стояло на тумбочке — живое, ненаигранное, с неподдельными улыбками.

— У вас есть это фото? — спросила женщина в очках, заметив снимок.

— Да, вот оно, — я взяла рамку. — Это мы на аттракционах месяц назад. Ксюша тогда впервые прокатилась на карусели. Было так весело.

Инспектор с папкой присмотрелся к фото:

— Папа часто бывает дома?

Я ответила спокойно, глядя ему в глаза:

— Каждый вечер. Мы вместе ужинаем, читаем сказки перед сном. Для Ксюши это очень важно. Она знает: папа всегда вернётся домой.

Вадим тихо шагнул вперёд, но не перебивал — лишь чуть склонил голову, подтверждая мои слова. Его молчание было громче любых речей: он здесь, он часть этого дома, этой жизни.

Я смотрела, как инспекторы переглядываются, записывают что‑то, и внутри росла странная уверенность: мы выдержим. Потому что всё, о чём я говорила, — правда. Не легенда, не роль. Наша реальность.

Инспекторы завершили осмотр, обменялись короткими репликами и направились к выходу. Я следовала за ними, внутренне сжавшись в ожидании финального вердикта. Вадим держался чуть позади, его лицо оставалось непроницаемым.

Когда все уже стояли в прихожей, женщина в очках, будто случайно задержавшись у двери, незаметно протянула мне сложенный клочок бумаги. Её взгляд на мгновение встретился с моим — спокойный, ободряющий.

— Спасибо за сотрудничество, — произнёс каменнолицый инспектор, застёгивая папку. — Мы изучим материалы и свяжемся с вами в течение недели.

— Будем ждать, — ровным голосом ответил Вадим. — Для нас главное — благополучие Ксюши.

Как только дверь за ними закрылась, я развернула записку. Строчки, написанные чётким почерком, гласили:

«Всё хорошо. Мы прошли проверку. Через день они направятся к Роме — в его квартиру. Ремонт там сделали за два дня, апартаменты шикарные. Будьте готовы».

Я подняла глаза на Вадима. Он уже смотрел на меня, и в его взгляде читалось облегчение.

— Это Лена, подруга Киры, — тихо пояснил он. — Мы подключили её в последний момент. Слава богу, всё сработало.

Я выдохнула, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает мышцы. Ксюша, всё это время молча наблюдавшая за происходящим, потянула меня за руку:

— Мама, а мы теперь можем пойти играть?

Вадим улыбнулся — впервые за последние часы по‑настоящему, без маски хладнокровия.

— Конечно, солнышко. Иди, выбирай, во что будем играть.

Когда Ксюша убежала в гостиную, он подошёл ко мне вплотную, взял за руки.

— Видишь? — прошептал он. — Мы справились. Теперь осталось только дождаться отъезда.

Я кивнула, сжимая его ладони. В голове крутилась мысль: «Мы прошли первый рубеж. Дальше — домик у озера».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 28

Я проснулась не от света или звука, а от прикосновения. От тепла его губ на моих — настойчивого, но нежного, как будто он хотел украсть меня из сна и забрать с собой в реальность.

— Пора вставать, — прошептал он, его голос был низким от сна, но в нём уже чувствовалась привычная стальная пружина собранности. — Начинаем собираться.

Я потянулась, ещё не до конца освобождаясь от объятий тёплого одеяла и остатков сновидений.

— А что мы скажем всем? Куда мы едем? — спросила я, приоткрыв один глаз. — Про домик в лесу… ведь никто не должен знать.

Он сел на край кровати, и матрац прогнулся под его весом.

— Конечно, нет. Это наше место. — Он провёл рукой по моим волосам. — Ребята знают, что мы уезжаем отдыхать. Куда — моя забота. Телефоны остаются здесь.

— Все? — я невольно представила себя в информационном вакууме, и стало немного не по себе.

— Все. Только «звонилка» для экстренной связи со мной. Миша и Игорь будут знать номер. — Его взгляд стал твёрже. — Твоя задача — позвонить в садик. Скажи, что уезжаете на оздоровление, семейные обстоятельства. И… твоим родителям. — В его голосе вдруг прозвучала редкая, почти неуловимая нота сожаления. — Извини, что так вышло. Хотел познакомиться по-человечески, а не сбегать под шумок.

Я дотронулась до его руки. Это было важно — это сожаление.

— Они поймут. Будь уверен. Главное — что мы делаем это ради нас.

Он наклонился и поцеловал меня снова — уже не для пробуждения, а как печать на договоре, как обещание. В этом поцелуе была вся наша общая решимость.

— Тогда пора, родная. Время пошло.

В детской Ксюша ещё спала, зарывшись носом в плюшевого медведя. Я смотрела на неё, и сердце сжималось от любви и той острой ответственности, что приходила с этим побегом. «Мы даём тебе не отдых, солнышко, а передышку между войнами». Я принялась аккуратно складывать в небольшой рюкзак самое необходимое: тёплые колготки, любимую пижаму, пару книжек с картинками и ту самую чашку с зайчиком — крошечный островок привычного мира.

Из гостиной донёсся приглушённый, но уверенный голос Вадима. Он уже звонил кому-то, вероятно, Мишке, отдавая последние распоряжения голосом, лишённым всяких эмоций. «Да. Полная тишина. Вышлите отчёт по объекту прямым каналом, как будет готово. Нет, не беспокойте. Сам выйду на связь». Я замерла на секунду, слушая. Объект. Это, конечно, про Рому и его шикарную квартиру. Даже здесь, собираясь в наше тайное убежище, он вёл войну на другом фронте.

Когда я вернулась в спальню с рюкзаком, он уже заканчивал звонок.

— Всё, — сказал он, откладывая свой смартфон в сторону на комод. Рядом уже лежали наши телефоны, сложенные вместе, как пара отслуживших своё гаджетов. — Теперь твоя очередь. Садик. И родителям.

Я взяла стационарную трубку в гостиной. Звонок в садик прошёл гладко.

— Мы в семье спонтанно решили взять мини-отпуск, увезти дочку на природу, — сказала я заведующей, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкая, счастливая суета. — Неделю, может, чуть больше. Свежий воздух, знаете ли.

На том конце проявили понимание, пожелали хорошего отдыха. Проще, чем я думала.

Следующий звонок был к маме. Тут я позволила себе быть искреннее.

— Мам, мы с Вадимом уезжаем. Ненадолго. Просто… нам нужно побыть одним, втроём, — и в моём голосе само собой прозвучала та тихая, счастливая серьезность, которую не подделаешь.

Мама молчала секунду, а потом тихо сказала:

— Поезжайте. Отдохните. Вы всё заслужили. И, Анна… — она сделала паузу, — будьте счастливы.

Этих слов было достаточно. Они были лучшим напутствием.

Когда я повесила трубку, Вадим стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку. Он держал на руках уже почти проснувшуюся Ксюшу, которая обнимала его за шею.

— Всё в порядке? — спросил он, и в его глазах читался не контроль, а участие.

— Всё идеально, — улыбнулась я, чувствуя, как последнее напряжение покидает плечи. — Мир отпустил нас.

Он протянул мне тот самый старый кнопочный телефон — наш теперь единственный якорь.

— Тогда мы свободны, — сказал он просто. — Поехали домой.

И в этом слове — «домой» — применительно к месту, которого я никогда не видела, не было ничего странного. Потому что дом — это было не место. Это было состояние. Состояние, в котором мы были сейчас все трое, готовые шагнуть за порог и исчезнуть в своём собственном, новом мире.

Машина Вадима ждала в подземном гараже — не парадный внедорожник, а неприметный, тёмный универсал с тонированными стёклами.

— Прощай, крепость, — прошептала я, глядя, как закрывается дверь лифта.

— Здравствуй, свобода, — так же тихо ответил Вадим, усаживая Ксюшу в детское кресло. Он не говорил громких слов, но каждый его жест — уверенный, точный — был наполнен сосредоточенным спокойствием.

Сначала мы ехали по знакомым улицам, и я ловила себя на том, что непроизвольно вглядываюсь в лица прохожих, ищу знакомые машины в потоке. Старая привычка. Но по мере того, как городские кварталы сменялись спальными районами, а те — промзонами и, наконец, открытыми полями, что-то внутри начало отпускать.

Стекло было слегка приоткрыто, и в салон врывался ветер, пахнущий не выхлопами и бетоном, а пылью, травой и далёкой водой. Ксюша, сначала притихшая, стала оживлённо показывать на коров в поле, на одинокую церковь на холме, на ястреба, кружившего в вышине. Её смех, чистый и беззаботный, был лучшей музыкой для этой дороги.

— Далеко ещё? — спросила я, когда асфальт сменился ровной, но уже пустой грунтовкой.

— До точки невозврата — около получаса, — улыбнулся Вадим, одной рукой уверенно вращая руль, другой нащупывая мою ладонь на центральном подлокотнике. — Точка невозврата — это когда кончается любая связь и начинается настоящий лес.

И он оказался прав. Проселочная дорога нырнула в чащу. Столетние сосны и ели сомкнулись над нами, создавая зелёный, мерцающий в солнечных пятнах туннель. Воздух стал гуще, пахнуть смолой, влажным мхом и тишиной. Тишиной, которая была не отсутствием звука, а его иной, полнозвучной сутью: шорох шин по хвое, трель невидимой птицы, отдалённый стук дятла.

— Всё, — сказал Вадим, и машина плавно остановилась на небольшой поляне перед… ничем. Перед стеной леса. — Дальше — пешком. Недалеко.

Мы вышли. Воздух ударил в лёгкие, как ледяной, пьянящий напиток. Я вдохнула полной грудью, и мне показалось, что с этим вдохом из меня вышли последние частички городской пыли и страха. Вадим легко взвалил наши скромные сумки на плечо, взял за руку Ксюшу, которая уже пританцовывала от нетерпения, и кивнул мне:

— За мной.

Тропинка была узкой, едва заметной, петляющей между стволами. И вот, сделав последний поворот, мы вышли из-под сени крон.

Озеро.

Оно лежало перед нами огромное, тёмное, почти чёрное от отражавшегося в нём леса и высокого неба. Его поверхность была зеркально-гладкой, лишь кое-где подёрнутой рябью от падающей хвои. А на самом берегу, под косматыми лапами огромной, склонившейся над водой сосны, стоял он. Домик.

Не дом. Именно домик. Небольшой, бревенчатый, почерневший от времени и непогоды, с крошечным крылечком и печной трубой. Он выглядел так, будто вырос здесь вместе с соснами, был их частью. Никакого намёка на роскошь или даже обычный комфорт. Только прочность, тишина и принадлежность этому месту.

Я замерла, чувствуя, как что-то щёлкает внутри. Это была не разочарование. Это было узнавание. Таким и должно было быть наше убежище. Не похищенной роскошью, а этой честной, суровой простотой.

— Вот он, — сказал Вадим, и в его голосе прозвучала та самая, редкая нота — что-то вроде благоговения. — Мой… наш тыл.

Ксюша вырвалась и побежала к воде, к небольшому, скрипучему причалу, где была привязана старая, зелёная лодка.

— Папа, смотри! Лодка! Мы будем рыбу ловить?

— Обязательно будем, — он подошёл ко мне, обнял за плечи, и мы молча смотрели, как наша дочь исследует берег. — Видишь вон тот мысок? — он указал подбородком на каменистую косу, вдававшуюся в озеро. — Там самое клёвое место. Окунь, плотва, бывало, и щука шла. Отец говорил, что там подводный ключ бьёт, рыбу манит.

Я слушала его и смотрела на воду. На её тайную, скрытую жизнь. И представляла, как завтра, на рассвете, мы будем сидеть в той лодке, он будет забрасывать удочку, а я — просто слушать плеск воды о борт и наблюдать, как туман поднимается с озера. Не как беглецы, а как хозяева этой тишины.

— Давай зайдём внутрь, — тихо сказал он, и его рука на моём плече стала чуть тяжелее, направляя. — Нужно растопить печь. Иначе к вечеру замёрзнем.

Я позволила ему вести себя к низкой дубовой двери с грубой железной скобой вместо ручки. Всё в этом месте требовало простых, физических действий. Растопить. Принести воды. Разжечь костёр. Поймать рыбу. Здесь не было места сложным психологическим играм или призракам прошлого. Здесь было только здесь и сейчас. И я была готова в этом раствориться.

Мы вошли внутрь, и я на миг застыла на пороге. Моя сказка оказалась реальнее, чем я смела мечтать.

Внутри было не просто уютно. Было по-домашнему. Прямо с порога мы попали в главную комнату — просторную, с низкими потолками из темных брёвен. В её центре, царила огромная печь-голландка, сложенная из шершавого кирпича, — сразу видно, душа этого места. Возле единственного большого окна, в которое лился теперь золотой лесной свет, стоял грубый деревянный стол с четырьмя такими же прочными стульями. В углу, чуть фыркая, уже заводился старый, но бодрый холодильник. А посредине комнаты, притягивая взгляд, ждал глубокий, потертый диван, застеленный домотканым покрывалом. На нём, казалось, можно было проспать сто лет самых сладких снов.

Повсюду лежал тонкий слой пыли, серебрившийся в солнечных лучах, но она не раздражала. Она была частью этой истории, тихим свидетельством ожидания.

— Ты уже выбрала, где наша комната, а где — Ксюшина? — спросил Вадим, ставя сумки на пол.

Я только улыбнулась в ответ, окидывая взглядом два одинаковых проёма у печи. Заглянула в оба. Две небольшие комнатушки-кельи. В каждой — кровать с высоким периной, шкаф-стенка из тёмного дерева, тумбочка и маленький столик с табуреткой. Скромно, аскетично и до слез прекрасно. В этой простоте не было ничего лишнего, что могло бы напомнить о прошлом.

— Пока нет. Пусть Ксюша выберет первую, — наконец ответила я.

Вадим подошёл к щитку у двери, щёлкнул парой тумблеров, и помещение ожило. Загорелась лампочка под потолком, мягко осветив бревенчатые стены. Холодильник загудел увереннее.

— Не такое уж и допотопное царство, — усмехнулась я.

— Недавно притащил сюда генератор и немного цивилизации, — пояснил он, уже снимая куртку. — Совсем без света и холода — подвиг, на который я тебя пока не готов обречь. Я займусь печкой. Ты — пылью и раскладкой провизии. Потом занесу остальное.

Мы разделились, и тишину наполнили правильные, хозяйские звуки. За стеной послышался мерный, уверенный стук топора — Вадим колол припасённые поленья. Я нашла в углу чистое, хоть и грубое полотенце, смочила его водой из принесённой бутылки и принялась смахивать серебряную пыль со стола, полок, подоконника. Каждое движение было ритуалом освоения. Ксюша, конечно, прилипла к Вадиму, с восхищением наблюдая, как из цельного полена рождаются аккуратные щепки, и поднося ему самые маленькие лучинки для растопки.

Пока я разбирала продукты, наполняя холодильник нашими скромными запасами, Вадим сходил к машине. Когда он вернулся, в его руках, среди прочего, я увидела два неожиданных предмета.

Первый — современный планшет в защитном чехле.

— Для нашей принцессы, — пояснил он, ловия мой удивлённый взгляд. — Заряда хватит надолго. Там закачаны мультики, аудиосказки и пара развивающих игр. Без интернета работает. Не могу же я лишить её всего и сразу, — в его голосе звучала смесь заботы и здравого прагматизма.

Второй предмет был больше и завёрнут в ткань. Развернув, Вадим показал мне холст с уже нанесённым контуром. «Картина по номерам. Озеро в лесу».

— Нашей новой крепости не хватает фамильного герба, — сказал он, и в его глазах мелькнула та самая, редкая игра. — Решил, тебе здесь может понадобиться… антистресс. Чтобы руки были заняты, а голова отдыхала.

Этот жест — не цветы, не драгоценность, а забота о моём душевном покое здесь и сейчас — тронул меня глубже любых слов.

Вечер мы завершили тихой, почти мистической идиллией. Поели простой еды при свете керосиновой лампы (печь уже дружелюбно потрескивала, наполняя дом сухим теплом). Уложили набегавшуюся и надышавшуюся лесом Ксюшу в её выбранной комнатке — она заснула, едва коснувшись щекой подушки.

И вот, наконец, мы остались вдвоем. Я принесла два грубых шерстяных пледа, и мы устроились на том самом диване, спиной к тёплой печи, лицом к чёрному квадрату окна, за которым стояла беспросветная, живая лесная темень.

Вадим обнял меня, и я прижалась к его плечу, слушая тройной ритм: треск поленьев, глухой стук его сердца под курткой и бескрайнюю тишину мира за стенами. Здесь не нужно было говорить. Мы были дома. Впервые — по-настоящему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 29

Вадим.

Тишина после дня, наполненного звуками, была особенной. Не пустой, а плотной, осязаемой, как тёплое одеяло, под которым мы сейчас прятались с ней от всего мира. Её голова лежала у меня на плече, дыхание было ровным, но я знал — она не спит. Она слушает. Слушает тишину и моё сердце, которое, кажется, впервые за долгие годы билось не в такт тревожным планам, а в унисон с этим потрескиванием поленьев в печи.

Её волосы пахли дымом и чем-то своим, простым — мылом с травами, которое она купила ещё в городе. Я вдохнул этот запах, позволяя ему смешаться с запахом старого дерева и горящей сосны. Безопасность. Это слово наконец-то обрело смысл.

— Ты знаешь, — начал я тихо, и мой голос прозвучал непривычно громко в этой тишине, — я почти не помню его. Отца.

Она не шевельнулась, только её пальцы, лежащие у меня на груди, слегка сжали ткань моей футболки. Прикосновение-вопрос. «Расскажи, если хочешь. Я здесь».

— Помню обрывки. Сильные руки, которые подбрасывали меня к потолку в этой самой комнате. И запах. Этот запах — мокрых брёвен, дыма и рыбы. Он для меня и был отцом. Мне было пять, когда его не стало.

Я замолчал, глядя на языки пламя за чугунной дверцей печки. Внутри не горело ничего, кроме этих воспоминаний.

— После… всё стало серым и громким. Город, чужие квартиры, попытки матери свести концы с концами. Этот домик, это озеро — стали как сон. Красивой сказкой, в которую я перестал верить. Думал, придумал. Что такого места не бывает.

Анна мягко прижалась ко мне чуть сильнее. Её молчание было лучшим слушанием.

— А потом, когда мне было лет пятнадцать, приехал дядя Витя, младший брат отца. Грубый, молчаливый мужик с татуировками и вечно нахмуренными бровями. Ни с того ни с сего говорит: «Собирайся, племянник. Надо тебе одно место показать. А то совсем от рук отбился».

Мы ехали сюда полдня. Я злился, бурчал под нос. А потом… вышел на эту поляну. И меня будто кулаком в солнечное сплетение ударило. Оно существовало. Не сон. Озеро, сосна, этот почерневший от времени сруб. Всё, как в том самом обрывке памяти. Я стоял и не мог двинуться. А дядя Витя хмыкнул, закурил и сказал: «Он тебе его оставил. Ключи в старосте деревни. Сказал, если что со мной — вези парня сюда. Пусть знает, откуда корни».

Я почувствовал, как по щеке скатывается что-то горячее и быстрое. Чёрт. Я не плакал с тех самых пор, с пяти лет.

— Он привёз меня сюда, бросил удочку в руки и сказал: «Рыбачь. И слушай тишину. В ней всё ответы есть». Мы просидели тут три дня. Не говорили почти ничего. Но это были самые важные три дня в моей жизни. Я нашёл не дом. Я нашёл координаты самого себя. Место, где я был последний раз по-настоящему счастлив и целостен.

Я обнял Анну крепче, прижимая к себе, словно боясь, что и это окажется сном.

— Я никогда никого сюда не приводил. Ни Илону, никого. Это место было… слишком священным. Слишком своим. Пока не появилась ты.

Я повернул её лицо к себе. В глазах, отражавших огонь, не было жалости. Было понимание. Глубокое, бездонное.

— И вот теперь ты здесь. И она, наша девочка, спит в соседней комнате. Отец оставил мне карту, чтобы я смог привести сюда свою семью, когда она появится. Чтобы корни продолжились.

Я замолчал, потому что слова кончились. Осталось только это — тепло её тела, треск огня, тихий стон старого бревна в срубе и абсолютная, всепоглощающая правда момента. Мы были не в бегах. Мы вернулись. Я вернул себе своё прошлое, чтобы построить на нём будущее.

И в этой тишине, под аккомпанемент нашего дыхания и сердца озера за стеной, не нужно было ничего больше добавлять. История была рассказана. Дар — передан. А значит, завтра можно начинать жить с чистого листа. С этим озером, с этой тишиной и с этой женщиной в моих руках.

Утром я встал, не потревожив её. Воздух в комнате был холодным и прозрачным — печь ещё хранила ночное тепло, но оно таяло с каждым движением теней по стенам.

Я накинул куртку, взял два пустых ведра у порога и бесшумно вышел. Рассвет только-только начинал раскалывать чёрный бархат неба над лесом розовой трещиной. Воздух резал лёгкие, как лезвие, чистый и острый, пахнущий хвоей и обещанием дня.

Тропа к роднику была мне известна с пятнадцати лет, каждый камень, каждый корень. Она вилась вниз, к подножью холма, где из-под нависшей плиты песчаника бил студёный ключ. Вода здесь была на вкус как жидкий лёд с привкусом камня — единственная в мире, настоящая.

Путь к роднику был моим утренним ритуалом. В эти минуты, пока мир спал, я возвращался в то состояние, в котором жил здесь с дядей Витей. Простота. Шаги. Звук собственного дыхания. Задача: принести воду. Никаких контрактов, интриг, врагов. Только я, ведра и источник.

Я присел на корточки, опустил ладони в ледяной поток. Вода обожгла кожу, смывая остатки сна и все городские налёты. Это было очищение. Потом наполнил ведра — медленно, чтобы не взбаламутить песок на дне. Полные, они стали тяжёлыми, уравновешенными в руках. Я повернулся, и в этот момент луч солнца пробился сквозь чащу, ударив прямо в зеркальную поверхность воды в ведре. Она вспыхнула, как расплавленное золото. Знак. Добрый. Я понёс этот свет вверх по тропе.

Когда из-за деревьев показался наш домик, я остановился. На крыльце, облитая первым утренним солнцем, стояла она. В моей старой, потертой кофте, которая болталась на ней, как на вешалке, делая её хрупкой и бесконечно своей. В руках она держала две кружки, от которых поднимался лёгкий пар. Она смотрела мне навстречу, и на её лице не было тревоги от моего отсутствия. Была уверенность. Уверенность в том, что я вернусь. Что это — мой дом, мой долг, моё место.

Этот взгляд ударил в меня сильнее, чем любая страсть. Это была тихая благодарность вселенной за то, что у меня теперь есть не только место, куда возвращаться. Есть человек, который ждёт. Который доверяет настолько, что может просто стоять и смотреть, как я несу воду в наш дом.

Я подошёл ближе, поставил ведра на землю. Глаза её улыбались.

— Я слышала, как ты ушёл. Решила, тебе понадобится подкрепление, — она протянула одну кружку. Аромат крепкого, только что сваренного кофе смешался с запахом леса.

Я взял кружку, обхватив её холодные пальцы своими, шершавыми от ручек ведер.

— Ты в моей кофте, — констатировал я, и в моём голосе прозвучала не претензия, а глубокая, животная удовлетворённость. Знак собственности, который не имел ничего общего с захватом. Это было племенное, древнее чувство: «Моя женщина в моей одежде у порога моего дома».

— Мне было холодно, — просто сказала она, и её губы тронула та самая, чуть виноватая улыбка, которая сводила меня с ума.

— Холодно? — я сделал глоток обжигающего кофе, не отрывая от неё взгляда. — Сейчас будет горячо. Я принёс не только воду. Я принёс целый день. А в нём — и рыба на уху, и солнце, и тишина. Всё, что нам нужно.

Войдя в дом с вёдрами и Анной за руку, я ощутил это странное, новое чувство — полноту бытия. Не воинскую собранность и не деловую целеустремлённость, а именно полноту. Дом пах теперь не только деревом и дымом, но и тёплым хлебом, растопленным маслом и её кофе.

Ксюша уже сидела за столом, серьёзно намазывая на хлеб густой лесной мёд, который я привёз ещё в прошлый раз. Увидев нас, она просияла.

— Папа, ты принёс воду? А мы с мамой уже завтрак сделали! Без тебя.

— Без меня никуда, — усмехнулся я, ставя вёдра в угол. — Вижу, справляетесь. Но главное блюдо ещё впереди.

— Рыба? — её глаза округлились.

— Рыба, — подтвердил я. — Но сначала надо подкрепиться.

Мы сели за стол. Простая еда — яичница на сале, хлеб, мёд, кофе — казалась пиром. Анна сидела напротив, доедая свой кусок, и её взгляд то и дело находил меня. В её глазах я читал то же, что чувствовал сам: недоверие к этой простоте и восторг от неё. Мы оба, как закалённые в боях солдаты, с подозрением относились к внезапному перемирию, но жадно вдыхали воздух мира.

После завтрака я занялся снастями. Разобрал удочки, проверил лески, насадил на крючки тесто и червей, которых накопал у ручья ещё на рассвете. Ксюша вертелась рядом, задавая миллион вопросов, на которые я старательно отвечал. Анна убирала со стола, но её внимание было приковано к нам. К этому ритуалу, который был для неё в новинку.

— Готовы? — спросил я, поднимая собранную удочку.

— Готовы! — хором ответили мои девочки.

Мы вышли к озеру. Утро уже полностью вступило в свои права. Вода, ещё недавно чёрная, теперь отсвечивала серебром и бирюзой, слепя глаза. Лодка поскрипывала у причала, будто торопя нас.

Я помог Анне и Ксюше устроиться на скамьях, сам оттолкнулся от берега и взял вёсла. Лодка плавно заскользила по зеркальной глади, оставляя за собой расходящийся след, который моментально сглаживался. Тишина здесь, на воде, была ещё глубже. Только плеск вёсел да редкий крик чайки нарушали её.

Я вёз их к тому самому мыску — месту силы, о котором говорил отцу. По мере приближения вода под лодкой стала темнее, глубже.

— Здесь, — сказал я тихо, закрепив вёсла. — Самое сердце озера клюёт прямо под нами.

Я показал Анне, как держать удочку, как почувствовать поклёвку. Её пальцы были неуверенными, но послушными. Ксюше я дал короткую, детскую удочку-«махалку», поставив её между своими коленями.

— Теперь тишина и терпение, — проинструктировал я. — Рыба не любит суеты.

Мы замерли. Солнце пригревало спины. Вода лениво покачивала лодку. Анна сидела, устремив взгляд на поплавок, и её профиль на фоне воды и леса был настолько совершенным, что у меня перехватило дыхание. Она была частью пейзажа. Частью этой истории. Моей историей.

И тогда случилось чудо. Её поплавок дёрнулся, затем резко ушёл под воду.

— Тяни! — скомандовал я, забыв о тишине.

Она дёрнула удочку, и на конце лески, сверкая на солнце чешуёй, запрыгал серебристый окунь. Не большой, но бойкий, полный жизни. Анна вскрикнула от неожиданности и восторга, а Ксюша захлопала в ладоши.

— Мама, ты поймала! Ты поймала рыбку!

Я помог завести добычу в подсак, снял с крючка. Анна смотрела на трепещущую в её руках рыбу с таким изумлением и гордостью, будто одержала величайшую победу. В её глазах стояли слёзы. Не от жалости. От простого, чистого счастья.

— Это твоя первая рыба в этом озере, — сказал я, и голос мой сорвался. — Теперь ты здесь своя. Озеро тебя признало.

Она подняла на меня взгляд, и в нём было всё: благодарность, удивление, любовь и та самая, хрупкая надежда, которую мы вместе выхаживали все эти недели.

В тот день мы поймали ещё несколько рыбин. Ксюша под моим руководством вытащила плотвичку и была на седьмом небе. Но главный улов был не в лодке. Главный улов витал между нами — ощущение нормальной семьи, которая может вот так, просто, ловить рыбу, смеяться над брызгами и молча радоваться солнцу.

Когда мы вернулись к берегу, я понял: я не просто привёз их в своё убежище. Я прошёл инициацию заново, но уже в новой роли — не мальчика, которого ведёт дядя, а мужчины, который ведёт свою семью. И озеро, и домик, и тень отца — всё это приняло их. Значит, и я могу, наконец, отпустить прошлое и просто быть. Здесь. С ними.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 30

Анна.

Три дня в домике у озера научили меня новому измерению времени. Оно текло не по часам, а по ритму простых, ясных дел: по утреннему скрипу двери, когда Вадим уходил за водой; по плеску вёсел, уносящих нас на середину зеркальной глади; по сладкому запаху хвои, смешанному с дымом от печи и жареной рыбы.

Мы прожили не семьдесят два часа, а бесконечную вереницу совершенных моментов. Ксюша загорела, её волосы выцвели на солнце, и она теперь знала, как отличить окуня от плотвы. На моём холсте медленно, цифра за цифрой, рождалось озеро — то самое, за нашим окном. Вадим… Вадим стал другим. Не проще, нет. Но глубже. Напряжение в его плечах растворялось с каждым вдохом лесного воздуха. Он смеялся громко и свободно, подбрасывая Ксюшу к самым ветвям сосны.

Мы стали единым организмом, дышащим в такт этому месту. Я знала, когда ему нужно уйти вглубь леса просто посидеть в одиночестве — и не спрашивала, зачем. Он чувствовал, когда мне требовалась тишина не внешняя, а внутренняя, и уводил Ксюшу «на разведку» за земляникой. Даже ночи здесь были другими — не для страсти (хотя она была, тихая и уверенная), а для долгих разговоров у потухающих угольков или просто для молчания, когда достаточно было держаться за руки.

Но даже в этом новом раю была одна трещина. Чёрный, неуклюжий кнопочный телефон, лежавший на полке у двери. Он был нашим единственным якорем к миру, который остался за стеной леса. И его молчание за эти три дня было слаще любой симфонии и… страшнее. Потому что мы оба знали — тот мир не забыл о нас. Он лишь затаил дыхание, готовясь к новому удару.

И на исходе третьего дня, когда солнце клонилось к вершинам елей, окрашивая озеро в цвет расплавленной меди, якорь дёрнулся.

Резкий, пронзительный трель прозвучал неожиданно громко в вечерней тишине, заставив меня вздрогнуть. Вадим, который в этот момент чинил дверцу печи, замер. Его спина выпрямилась мгновенно, все мышцы пришли в тонус, как у животного, уловившего запах опасности.

Он не спеша отложил инструмент, вытер руки о брюки и подошёл к полке. Взгляд его был абсолютно пустым, отрешённым. Он взял трубку, посмотрел на экран и, не произнося ни слова, вышел на крыльцо, плотно прикрыв за собой дверь.

Я осталась стоять посреди комнаты, внезапно почувствовав ледяной холод, которого не было ни минуту назад. Идиллия закончилась. Её аккуратно отрезал этот пронзительный звонок. Мир за стенами леса напомнил о себе. И теперь всё зависело от того, какие слова прозвучат за дверью.

Через несколько минут, которые показались вечностью, дверь скрипнула. Вадим вошел обратно. Он не хлопнул дверью, не сделал резких движений, но всё в нём изменилось. Тихая буря. Воздух вокруг него словно сгустился, стал тяжелее.

Он медленно положил телефон на полку, повернулся ко мне. Взгляд был не яростным, а ледяно-сосредоточенным. Таким, каким он бывал, принимая самые жёсткие решения.

— У нас возникли трудности, — произнёс он ровным, лишённым интонаций голосом. Голосом не мужа, а стратега, который переключает режимы.

Сердце у меня сделало болезненный кувырок где-то в районе горла.

— Что случилось? — спросила я, и мой собственный голос прозвучал слишком громко в наступившей тишине.

— Звонил Игорь Львович.

Двух слов было достаточно, чтобы по спине пробежал холодок. Адвокат не стал бы звонить на «тревожную» линию из-за пустяков.

— И?.. — выдохнула я, чувствуя, как пальцы холодеют.

— Отдых заканчивается. Завтра с утра — выезд.

Его слова упали, как камни. Я вцепилась взглядом в его лицо, ища хоть намёк на шутку, на преувеличение. Но там была только сталь. Наша крепость пала, даже не выдержав осады. Нас нашли.

Я сделала глубокий вдох, заставляя себя не дышать часто, не показывать, как внутри всё сжалось в тугой, дрожащий комок страха. Я — мать. Я должна быть сильной. Хотя бы видимо.

— Вадим, объясни, пожалуйста. Что именно произошло? — попросила я, и в голосе, к моему удивлению, не дрогнуло ни одной нотки.

Он пристально посмотрел на меня, как бы оценивая мою готовность услышать, и коротко выдохнул:

— Рома подал встречный иск. Требует отменить судебный запрет на приближение к Ксюше. Формально — хочет установить порядок общения. «Отец хочет видеть дочь».

Во рту у меня появился горький привкус. Лицемер. Негодяй.

— Но он же… он никогда по-настоящему…

— Я знаю, — резко оборвал он. Глаза его метнули искру чистой, нефильтрованной ярости. — Он не сам. У него нет ни денег на хорошего юриста, ни, чёрт возьми, такой настойчивости. Это ход Олега Михайловича. Он бьёт по самому больному. Через ребёнка. Через твоё прошлое. Чтобы раскачать лодку, вытащить нас из укрытия и дожать.

Он подошёл ближе, взял меня за руки. Его ладони были тёплыми, но в их хватке чувствовалась вся та же стальная решимость.

— Завтра утром Игорь Львович ждёт нас у себя. Нужно выработать контрстратегию. Быстро и жёстко. Поняла?

Я кивнула, сжимая его пальцы в ответ. Страх никуда не делся. Но его сменило другое чувство — холодная, ясная ярость. Они тронули моего ребёнка. Они покусились на наш только что обретённый покой. Значит, война. Так война.

— Поняла, — сказала я твёрже, чем ожидала сама. — Значит, завтра. А сегодня… сегодня у нас ещё есть вечер. Последний тихий вечер. Давай сделаем его хорошим для Ксюши.

В его глазах, на миг, промелькнуло что-то похожее на боль. На сожаление о разрушенной идиллии. Но он лишь кивнул.

— Сделаем. А потом покажем им, что с нашей семьей шутить нельзя.

Дорога обратно была полной противоположностью побегу. Не предвкушение, а тяжёлое, молчаливое возвращение в строй. Лес, пропуская нас сквозь свою зелёную гущу, словно нехотя расставался. Ксюша, чувствуя напряжение, притихла и почти всю дорогу проспала, прижавшись к своему мишке.

Мы ехали не в нашу квартиру. Машина Вадима без лишних слов свернула в подземный паркинг бизнес-центра в центре города. Крепость Игоря Львовича.

Лифт поднял нас на один из верхних этажей в полной тишине. Двери открылись прямо в просторный, выдержанный в стиле хай-тек приёмной кабинет адвоката. Здесь пахло дорогой кожей, кофе и холодной, бездушной уверенностью. Никаких лишних деталей. Только власть и цена за неё.

Игорь Львович ждал нас за огромным стеклянным столом. В своём безупречном костюме, с взглядом хищной птицы, он напоминал скорее генерала, чем юриста.

— Присаживайтесь, — сказал он без предисловий, указывая на кресла. — Времени в обрез.

Мы сели. Вадим откинулся на спинку, приняв привычную позу хозяина положения, но я видела, как напряжена его челюсть. Я же села прямо, положив руки на колени, чтобы они не дрожали.

— Ситуация, — начал Игорь, щёлкая пультом. На стене загорелся экран с выдержками из документов, — развивается по худшему из прогнозируемых сценариев. Роман, действуя через уважаемое (и очень дорогое) адвокатское бюро «Фемида-Консалт», подал ходатайство об отмене обеспечительных мер и установлении порядка общения. Основания: эмоциональная привязанность отца к ребёнку, стабильность его нового положения и… — Игорь сделал театральную паузу, — сомнения в психологическом климате вокруг ребёнка по новому месту жительства.

Меня будто ошпарили.

— Это что значит? — тихо спросила я.

— Это значит, Анна, — адвокат посмотрел на меня прямо, — что они будут рисовать вас как нестабильную, инфантильную особу, сбежавшую от «нормального» мужа к… — его взгляд скользнул к Вадиму, — к человеку с небезупречной, скажем так, репутацией. Акцент — на внезапность переезда, смену окружения ребёнка, и вы Анна официально без работы.

В груди закипела ярость. Чистая, беспримесная.

— Он унижал меня! Постоянно! Издевался, что я ничего не стою, что я — обуза! И изменял, причём даже не скрывал этого особенно! — вырвалось у меня, и голос задрожал от несправедливости и стыда за то прошлое «я», которое всё это терпело. — Денег на самое необходимое не хватало, а он... он тратил их на других женщин!

— Понимаю ваши чувства, Анна, — холодно парировал Игорь Львович. — Но эмоции в суде — не аргумент. Доказательства? Свидетели измен? Финансовые отчёты трёхлетней давности? Ваша мать, увы, будет воспринята как заинтересованное лицо. А его нынешняя жизнь… — Он щёлкнул пультом.

На экране появились фото. Рома в идеально сидящем дорогом костюме, выходил из ресторана с ухоженной женщиной в вечернем платье. Я узнала её сразу. Света. На другом снимке он с деловым видом изучал документы в современном, стильном офисе. Ещё одно фото — благотворительный гала-ужин.

— …выглядит образцом респектабельности и социальной успешности, — продолжил Игорь голосом, лишённым эмоций. — Новый, легально оформленный бизнес в сфере консалтинга. Участие в благотворительных фондах. И, что важно, стабильные, публичные отношения с женщиной, которая, как мы знаем, имеет безупречную (на бумаге) репутацию. Его образ выстроен и вылизан до блеска. Они рисуют картину человека, который остепенился, достиг успеха и теперь «искренне хочет воссоединиться с дочерью», в то время как его бывшая жена сбежала в неизвестном направлении с ребёнком.

Меня охватило леденящее чувство бессилия. Они не просто врали. Они переписывали реальность, делая из мучителя — жертву, из жертвы — ветреную истеричку, а из спасителя — похитителя. Это была война, где правда не имела никакого значения. Имели значение только деньги, влияние и хладнокровная, циничная ложь.

Вадим до сих пор молчал. Но сейчас он медленно выпрямился, и его голос прозвучал тихо, почти ласково, что было страшнее любого крика:

— Игорь. Откуда дровишки? Кто стоит за бюро «Фемида»?

Адвокат кивнул, будто только этого и ждал.

— Проследить сложно. Но косвенные признаки указывают на фонд «Возрождение», который, в свою очередь, связан с холдингом Олега Михайловича. Старик не просто финансирует. Он лепит идеального истца. Вашего мужа, Анна, буквально пересобрали за месяц. У него теперь есть история, где он — жертва.

— Значит, бьют по трем точкам сразу, — резюмировал Вадим. Его лицо было непроницаемой маской, но глаза метали молнии. — По Анне как по матери. По мне как по сомнительной фигуре. И заводят Рому в суд как идеального отца. Чисто.

— Совершенно верно, — кивнул Игорь Львович. — Их тактика — выиграть в информационном поле до первого заседания. Создать у судьи устойчивое мнение.

— А что у нас? — спросила я, заставляя голос звучать твёрдо. Мне было важно не быть просто пассивным наблюдателем.

Адвокат перевёл на меня взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то вроде уважения.

— У нас, Анна, пока только гипотезы и одно направление для удара. Квартира. Та самая шикарная квартира, которую ему сделали за два дня. Если мы докажем, что её финансирование связано с Олегом Михайловичем, и что это прямая плата за подачу иска — это серьёзный удар по его репутации «остепенившегося бизнесмена». Это моя работа. Я уже запустил механизм.

— А моя работа, — вмешался Вадим, его взгляд стал острым, аналитическим, — найти другие ниточки. У этого пафосного бюро должны быть слабые места. У Ромы, каким бы вылизаным он ни был, должны остаться старые привычки, долги, связи. Мишка уже копает. Мы ударим не по фасаду, а по фундаменту.

В его словах не было бравады. Была холодная, железная уверенность. Это успокаивало.

— А мне? — снова спросила я. — Я просто жду?

— Ваша задача сейчас, Анна, — сказал Игорь, — самая важная. Быть идеальной матерью и невестой в глазах внешнего мира. Никаких нервных срывов на публике. Никаких сцен. Мы займёмся вашим официальным трудоустройством — хотя бы формальным, для отчётности. Вам нужно создать образ стабильности. Вы не сбежали. Вы построили новую, здоровую семью.

Мы встали. Вадим молча протянул мне руку, и я взяла её. Его ладонь была твёрдой и тёплой. Якорь в этом новом, чужом и опасном поле битвы, на которое мы только что вышли.

— Домой? — тихо спросила я его, когда лифт понёс нас вниз.

— Домой, — ответил он, глядя прямо перед собой. Но в его взгляде уже не было бессильной ярости. В нём горел расчётливый огонь предстоящей схватки. — Теперь это наша территория. И мы её не отдадим.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 31

Утро перед судом было неестественно тихим. Даже город за окном, обычно такой назойливый, будто притих, притаился, выжидая. Я стояла перед зеркалом в спальне, держа в руках два платья. Одно — строгое, тёмно-синее, почти деловое. Другое — чуть мягче, пастельного оттенка. Оружие выбора. Каждое из них было моей броней, моей маской для сегодняшнего спектакля, где я должна была играть роль, которую ненавидела: идеальную, стабильную, безупречную мать.

— Синее, — раздался сзади голос Вадима.

Я обернулась. Он уже был готов. Тёмный костюм, белая рубашка без галстука — не вызов, но и не полная капитуляция перед формальностью. Он стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, и наблюдал за мной. В его взгляде не было обычной уверенности или страсти. Была сосредоточенная, холодная ясность. Взгляд хищника, оценивающего ландшафт перед решающей схваткой.

— Слишком сурово? — спросила я, всё ещё сомневаясь.

— Идеально, — ответил он коротко. — Ты не идешь на свидание. Ты идёшь на поле боя, где главное — не показать ни единой слабины. Синее — это серьёзно. Это надёжно.

Я кивнула и надела платье. Ткань была прохладной и тяжёлой. Как кольчуга.

За завтраком мы молчали. Ксюшу на день оставили у моей матери, под усиленную, но невидимую охрану Миши. Тишина между нами была не пустой — она была густой, наполненной невысказанными мыслями. Я ловила себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове фото со вчерашнего совещания: Рома и Света, выходящие из ресторана. Этот образ резал глаз своей фальшивой, отточенной гармонией.

— Я всё не могу отделаться от одной мысли, — наконец сказала я, откладывая ложку. — Света. Зачем она ему? Что ей с этого? Ненавидеть меня — одно. Но ввязываться в это… публично?

Вадим медленно отпил глоток кофе. Его лицо было непроницаемым, но в глазах шевелились тени быстрых расчётов.

— Она ему не нужна. Она нужна им. Точнее, тому, кто стоит за Ромой, — произнёс он отрывисто. — Одинокий отец, даже «исправившийся», — это трогательно, но неубедительно. Отец, который создал новую, публичную, респектабельную пару — это уже история. История о зрелости, стабильности и, самое главное, о здоровой семейной среде, которую он может предложить дочери. В противовес нашей «сомнительной» ситуации.

Его слова, холодные и точные, как скальпель, вскрывали суть.

— Ты думаешь, это… Олег Михайлович свел их? — прошептала я, и меня бросило в холод. Мысль о том, что этот мстительный старик может так тонко и цинично играть людьми, как фигурами на доске, была леденящей.

— Кто ещё? — Вадим отставил чашку. Звук был громким в тишине кухни. — Он не просто даёт деньги. Он конструирует реальность. Реальность, в которой Рома — жертва обстоятельств и твоих импульсивных решений, а ты — безответственная мать, сбежавшая к опасному мужчине. Света в этой реальности — идеальный глянцевый штрих. Женщина с безупречной (на бумаге) биографией, которая «смирилась с прошлым» и «ведёт его к свету».

Он встал и подошёл к окну, глядя на серое утро.

— Сегодня в суде мы увидим не Рому. Мы увидим продукт. И судья будет судить не человека, а документы, справки и картинки. Наша правда, наша боль… для них это просто шум.

В его голосе не было сомнения. Было предвидение поражения. И это было страшнее любой бравады. Мы шли не для победы. Мы шли, чтобы увидеть масштаб ловушки и понять, где у неё слабое место.

Я подошла к нему, встала рядом.

— Значит, сегодня мы проиграем? — спросила я прямо, глядя на его профиль.

Он повернул голову, и его взгляд был тяжёлым, как свинец.

— Скорее всего, да. Первый раунд. Они выиграют право на «общение». Но это не конец, Анна. Это начало настоящей войны. Потому что после сегодняшнего дня они покажут свои карты. И мы увидим, за чем именно они охотятся.

Он взял моё лицо в ладони. Его прикосновение было твёрдым, ободряющим.

— Запоминай каждое слово, каждый взгляд. Твоя ярость — наш козырь, но сегодня её нужно спрятать глубже, чем когда-либо. Ты — гранит. Поняла?

— Поняла, — выдохнула я, чувствуя, как страх сжимается в груди в твёрдый, холодный комок решимости. — Я — гранит.

Мы вышли из квартиры. Дверь закрылась с тихим щелчком, словно за нами захлопнулась клетка. Мы шли не на защиту. Мы шли в разведку. И цена провала в этой разведке была выше, чем я могла себе представить.

Мы стояли в гулком, выложенном холодным мрамором коридоре у самых дверей зала судебных заседаний. Цифра на табличке — 407 — пылала перед глазами, как приговор. Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно, но я стиснула пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала держать себя в руках. Помогала не позволить страху размыть зрение, не пропустить ни одной детали.

Вадим стоял рядом, плечом к моему плечу. Не прикасаясь ко мне, но его присутствие было плотным, как щит. Он был неподвижен, как скала, только взгляд, холодный и острый, методично сканировал пространство.

Их шаги раздались раньше, чем мы их увидели. Четкие, уверенные, отбивающие такт по каменному полу. Из-за угла показалась «злосная команда», как мысленно окрестила их я. Впереди — Рома. Не в моей памяти потрёпанный домашней одежде, а в безупречном, темно-сером костюме, с короткой стрижкой и выражением оскорблённой добропорядочности на лице. Рядом с ним шагала Света — воплощение холодного, дорогого шика, её взгляд скользнул по мне, не задерживаясь, как по неодушевлённому предмету.

Но мой взгляд, как и взгляд Вадима, прошёл сквозь них. Он упёрся в фигуру, шедшую на шаг позади, в тени своей же свиты.

Олег Михайлович Громов.

Он был ниже Вадима, суховат, но в его осанке чувствовалась железная пружина невероятной внутренней силы. Тёмное пальто, трость с набалдашником, седые волосы, зачёсанные назад. И лицо… лицо, высеченное из старого, пожелтевшего мрамора. Ни морщины не дрогнули.

Две группы остановились друг напротив друга у самых дверей. Воздух между ними сгустился, стал вязким, как сироп. Вадим медленно, почти незаметно повернул голову. Его взгляд встретился со взглядом Громова.

Это длилось всего две, от силы три секунды. Ни один мускул не дрогнул ни на одном лице. Не было ненависти, вызова, ярости. Было только абсолютное, леденящее взаимное признание. Признание равных противников на поле боя. Молчаливый подсчёт сил. В этом взгляде не было места ни мне, ни Роме, ни Свете. Это была дуэль титанов, и ставка в ней — моя дочь.

Громов первым опустил взгляд, но это не было отступлением. Это было презрительное завершение осмотра. Он слегка кивнул своему адвокату, и тот шагнул вперёд.

В ту же секунду тяжёлая дверь зала №407 с глухим стуком открылась изнутри.

— Суд идёт. Прошу пройти в зал, — сухо произнёз судебный пристав.

Идиллия кончилась. Театр закончился. Война по правилам началась прямо сейчас. И мы, затаив дыхание, переступили порог.

Зал заседаний оказался меньше, чем я представляла. Тесный, пропахший старыми книгами, пылью и формальностью. Всё здесь было бурым и серым: стены, скамьи для публики (пустые, кроме нашей охраны и пары безразличных стажёров), столы. Наш стол, стол «ответчиков». Их стол, «истцов».

Мы сели. Игорь Львович разложил перед собой папки с тихим, уверенным шуршанием. Вадим сел рядом со мной, положив руку мне на колено под столом — один тяжёлый, тёплый, обездвиживающий палец. Его молчание было громче крика: «Сиди. Смотри. Молчи».

С той стороны стола расселись Рома, его адвокат — молодой, с безупречной улыбкой и дорогими часами, — и Света. Она выбрала место чуть позади, как и полагается «поддержке», но её присутствие было таким же аргументом, как и любой документ. Олег Михайлович Громов не вошёл в зал. Он остался за дверью, но его власть витала здесь, как холодный сквозняк.

— Встать! Суд идёт!

Все поднялись. В комнату стремительно вошла судья — женщина лет пятидесяти, с жёстким, уставшим лицом, на котором я прочла лишь одно желание — провести всё это побыстрее и потише. В её взгляде не было места нашим драмам. Только статьи, процедуры и тягомотина.

Слушание началось.

— Слушается гражданское дело № 2514 по иску Свитлицкого Романа к Свитлицкой Анне об устранении препятствий к общению с несовершеннолетней дочерью и установлении порядка общения, — её голос, металлический и безличный, навеки связал моё имя с его в этом противоестественном противостоянии. Свитлицкая. Звучало как приговор моей прошлой жизни.

Адвокат Ромы заговорил первым. Его речь была медом, пропитанным цианидом.

— Уважаемый суд, мой доверитель, господин Свитлицкий, осознал свои прошлые ошибки в построении семьи и стремится их исправить. Он обеспечил себе стабильность, — на экране поплыли фото офиса, благотворительного вечера, — создал новые, здоровые отношения и всем сердцем желает дать дочери возможность общаться с отцом в обстановке эмоционального благополучия и семейного уюта.

Его взгляд скользнул по Свете. Она кивнула, играя роль живого аргумента.

— В то же время, мы вынуждены выразить обеспокоенность резкой сменой окружения ребёнка. Мать, официально не трудоустроенная, проживает с мужчиной, чей социальный статус и род занятий вызывают обоснованные вопросы. Не подвергается ли психика ребёнка излишнему стрессу?

Каждое слово было ударом. Они не врали. Они перевирали. Моя правда тонула в этом гладком потоке.

Игорь Львович парировал фактами, сухо и жёстко:

— Уважаемый суд, стабильность истца — фикция, оплаченная третьей заинтересованной стороной. Мы представим доказательства финансирования его нынешнего образа жизни. Что касается участия в жизни ребёнка, до момента подачи иска оно было нулевым. — Он попытался зачитать мои старые показания.

— Протестую! — вскочил адвокат Ромы. — Голословные обвинения на почве личных обид. Мы обсуждаем права ребёнка, а не супружеские склоки.

— Протест удовлетворён, — отрезала судья, даже не взглянув на меня. Моя боль была объявлена вне игры.

Потом выступил свидетель — какая-то женщина, якобы наша бывшая соседка. Она с жалостью в голосе рассказывала, как «бедный Роман» пытался наладить контакт, а я «грубо его отшивала». Это была полная чушь. Но она звучала убедительно.

Кульминацией стало заключение судебно-психологической экспертизы, заказанной ещё до слушания. Психолог, сухая дама в очках, зачитала вывод: «...у ребёнка наблюдается эмоциональная привязанность к фигуре отца, сформированная в раннем возрасте. Полное лишение общения может нанести психологическую травму. В то же время, резкая смена социального окружения со стороны матери также является стрессогенным фактором. Рекомендовано постепенное возобновление контактов в присутствии специалиста».

Они не просто выигрывали. Они закрывали все лазейки, делая наше сопротивление выгляделым эгоизмом, вредным для Ксюши.

Судья удалилась для вынесения решения. Эти пятнадцать минут были пыткой. Вадим не двигался, но я чувствовала, как по его руке, лежащей на колене, бегут мелкие, сдерживаемые судороги ярости.

— Встать! Оглашается решение.

Мы поднялись. Голос судьи не дрогнул ни на йоту.

— Исковые требования Свитлицкого Романа удовлетворить частично. Запрещающее определение отменить. Установить следующий порядок общения отца с несовершеннолетней дочерью Ксенией: еженедельно, по выходным дням, с десяти утра субботы до восемнадцати часов воскресенья. Место проведения встреч — по месту жительства отца или в иных согласованных сторонами местах, соответствующих интересам ребёнка. Первое общение состоится в предстоящие выходные.

Мир поплыл. Они выиграли. Законно, гладко, безупречно. Рома не смог скрыть торжествующей усмешки. Его адвокат собирал бумаги.

Когда мы вышли в коридор, Рома нагнал нас. Его лицо было искажено мелким, злобным триумфом.

— Ну что, Анечка, закон есть закон, — прошипел он. — Буду забирать дочурку. И в эти выходные у нас особая программа. Поедем в гости. К дедушке. В его особняк. Он очень ждёт встречи с внучкой.

Лёд пронзил меня до костей. Дедушка. Особняк. Всё встало на свои места с ужасающей ясностью.

Вадим повернулся к нему медленно. Его лицо было абсолютно спокойным, но глаза излучали такой холод, что Рома невольно отступил на шаг.

— Передай Громову, — тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, как клеймо, произнёс Вадим, — что его внучка познакомится с ним очень близко. Ближе, чем он может себе представить.

Он взял меня под локоть и повёл к выходу, оставив Рому бледнеть в мраморном коридоре. Битва была проиграна. Но война, настоящая, без правил, только что началась. И теперь мы знали, где искать главного врага.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 32

Вадим.

Мы вернулись с заседания домой. Тишина в квартире была гулкой, мёртвой, как после взрыва. В голове навязчиво, с идиотской чёткостью, звучала одна фраза, словно заевшая пластинка: «Мы поедем в особняк дедушки… Мы поедем в особняк дедушки…» Каждое слово — отдельная заноза, вбитая в сознание. Холодная, чужая, пропитанная лакейской фальшью и непрошибаемым самомнением старого упыря.

Я был не просто зол. Во мне кипела первородная ярость, та, что стирает границы разума и инстинкта. Мы проиграли. Не в драке, не в бизнесе. Мы проиграли бумажную битву, где наша кровь, наши слёзы, наша правда весили меньше, чем отполированный блеск купленных справок. И теперь мою дочь, мою Ксюшу, по закону должны были отвезти в каменный мешок к тому, кто возомнил себя её дедушкой. В его мире всё было товаром: привязанности, воспоминания, души. Но Ксюша — не товар. Она была нашим воздухом. Нашим завтра. И они покусились на наше завтра.

Анна стояла у окна, спиной ко мне, сжимая в руках какой-то платок так, что костяшки пальцев побелели. Её плечи слегка подрагивали — не от рыданий, а от той ледяной, внутренней дрожи, когда страх становится слишком тяжёлым, чтобы вырваться наружу, и оседает в костях тяжёлым свинцовым грузом. Я подошёл бесшумно, встал рядом, не касаясь. Давая ей пространство, которого у неё не осталось.

— Как ты? — спросил я. Глупый, беспомощный вопрос, за которым зияла пропасть всего невысказанного.

Она повернулась. Глаза были сухими, широко открытыми, и в них плавала такая бездонная, тихая боль, что у меня сердце сжалось в комок.

— Мне страшно, — сказала она просто, без тени пафоса или надрыва. Чистая, оголённая правда. От неё стало ещё больнее.

— Я знаю, — выдохнул я и наконец обнял её, притянув к себе, вживив в своё тело, как щит. Крепко, почти жестоко. Я здесь. Мы здесь. Ты не одна.

Её голова уткнулась мне в плечо. На секунду мир сжался до размеров этого тихого трепетания двух сердец, бьющихся в унисон против всего остального хаоса.

— Мы не отдадим её, — прошептал я ей в волосы, и это была не надежда, а клятва, выжженная на кости. — Слышишь? Не отдадим.

Она кивнула, не поднимая головы. Но в этом кивке не было покорности. Была окаменелая решимость, та самая, что превращает страх в сталь.

В этот момент в кармане жёстко и безжалостно завибрировал телефон. Я отстранился, вынул его. Экран светился назойливо. ГРОМОВ.

Кровь ударила в виски. Я вышел в коридор, сжимая аппарат так, что стекло затрещало.

— Чего тебе, ублюдок? — бросил я в трубку, даже не поздоровавшись. Вежливость для этого человека была слабостью.

— Вадим, дорогой, не надо грубостей, — его голос тек, как застарелое масло, спокойный и сладковатый. — В проигрыше надо сохранять достоинство.

— Это не игра, — прошипел я. — Ты перешёл черту. Зачем звонишь?

— Я почти уверен, что ты сейчас с Анной и вышел из комнаты, — продолжал он, игнорируя мой вопрос. — Вернись. И включи громкую связь. Мне нужно поговорить с вами обоими.

Это был не просьба. Это был ультиматум, обёрнутый в шёлк.

— Или что? — вызвал я его.

— Или Ксения приедет ко мне в эти выходные одна. Без материнского плеча. В чужом доме. — В его тоне не дрогнула ни одна нота, но каждое слово было отточенной стальной иглой.

Я замер. Он бил в самую точку. В нашу общую, незаживающую рану. Я вернулся в комнату. Анна смотрела на меня, её взгляд стал острым, вопрошающим. Я молча положил телефон на стол, нажал кнопку и отступил на шаг, давая ей пространство для манёвра.

— Анна, добрый день. Это Олег Михайлович Громов. Вы меня слышите? — его голос заполнил комнату, стал третьим, незваным присутствием, холодным и всевидящим.

Анна выпрямилась. Вся её дрожь куда-то испарилась. В глазах вспыхнул не страх, а чистая, концентрированная ярость.

— Я вас слышу, — сказала она. Её голос был ровным, ледяным. — Говорите.

— Вы, наверное, уже догадались, что в эти выходные Ксения приедет вместе с отцом в мой дом.

— Догадаться было нетрудно, — отрезала Анна. — Вы оставляете слишком жирный след.

— Я прекрасно понимаю, что ребёнку будет тревожно в незнакомом месте, — продолжал Громов, и в его интонации прозвучала фальшивая, отвратительная забота. — Поэтому я приглашаю и вас, дорогая Анна. Приезжайте. Будьте рядом с дочерью. Я гарантирую вам полную безопасность и… комфорт.

— Нет, — вырвалось у меня раньше, чем мозг успел обработать весь цинизм этого предложения. Это была ловушка. Прозрачная, как стекло, и смертельная, как паутина.

Но Анна посмотрела на меня. Не умоляюще. Приказавше. Её взгляд был твёрдым, как гранит, и в его глубине горел холодный, расчётливый огонь, которого я раньше не видел. Она медленно подняла руку и сжала мою ладонь. Сжала так сильно, что стало больно. Это не было просьбой о поддержке. Это был сигнал. «Молчи. Доверься. Это мой ход».

— Я буду, — чётко, не оставляя места для возражений, произнесла она в сторону телефона.

В трубке на секунду воцарилась тишина. Даже Громов, видимо, не ожидал такого прямого и быстрого согласия.

— Я буду, — повторила Анна, и её голос приобрёл металлический оттенок. — А теперь извините, у нас дела.

И она, не глядя на меня, нажала большим пальцем на алую кнопку отбоя.

Тишина, которая наступила, была громче любого крика. Она давила на уши. Я смотрел на Анну, пытаясь разгадать ребус, который только что предложила мне жена.

— Ты не можешь туда ехать, — наконец выдавил я, чувствуя, как внутри всё сопротивляется. — Это самоубийство. Он заманивает тебя в ловушку, чтобы иметь рычаг давления на нас обоих.

Она повернулась ко мне всем корпусом. В её позе не было и тени неуверенности.

— Я могу. И я должна, — сказала она тихо, но так, что каждое слово било, как молот. — Ксюша не останется там одна. Я не позволю ей чувствовать себя брошенной в стае волков. Не позволю ему шептать ей в ухо свои отравленные сказки. Я буду между ними. Я — её стена. И ты это знаешь.

Её пальцы всё ещё сжимали мою руку. И в этом жесте, в её взгляде, в этой новой, титанической решимости я вдруг увидел не уязвимость, а силу. Силу, которая была во сто крат опаснее моей ярости. Силу матери, вставшей на пути урагана.

— Ты понимаешь, что он будет давить? Издеваться? Пытаться сломать? — спросил я, уже не пытаясь отговорить, а проверяя её готовность.

— У меня нет слабостей, когда дело касается Ксюши, — ответила она, и в её голосе не было бравады. Была простая, неоспоримая констатация факта. — Я знаю, что делаю. Это не порыв. Это тактика.

Я глубоко вдохнул, вбирая в себя этот новый, горький воздух нашей реальности. Мир рушился, но в его обломках мы стояли не жертвами, а союзниками. Равными. И если её тактика — войти в самое логово, моя задача — обеспечить ей тыл.

— Хорошо, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, чтобы она увидела не страх, а абсолютную, безоговорочную поддержку. — Но ты не поедешь одна. Я буду рядом. Не в том доме. Я буду за каждой стеной, в каждой тени, в каждом эхе этого проклятого особняка. Он не сделает и шага, которого я не увижу. Не произнесёт слова, которое я не услышу.

Она улыбнулась. Впервые за этот бесконечный день. Улыбка была безрадостной, усталой, но в ней сияла та самая, непобедимая внутренняя мощь.

— Знаю, — прошептала она, и её пальцы наконец расслабили хватку, переплетаясь с моими. — Поэтому я и согласилась. Потому что идём мы не на жертвоприношение. Мы идём на разведку боем. И нам нужны все данные об этой крепости. Изнутри.

И в тот момент я понял: мы не просто пара, которую пытаются разлучить. Мы — команда. И наш противник только что совершил роковую ошибку, пригласив самого опасного своего врага — мать, защищающую своё дитя, — прямо к себе в сердце. Теперь нам оставалось только не ударить в грязь лицом.

— А теперь, пока мы одни... и пока я ещё не должна быть железной для всех, — Анна отошла от меня на шаг и медленно, с намеренной театральностью, начала расстёгивать блузку. Каждое движение было вызовом. Не соблазном, а испытанием на прочность. — Я хочу чувствовать твои ласки. Но не нежность. Мне нужна... жёсткость. Граница, которую ты проведёшь. Чтобы всё это — этот суд, его слова, эта беспомощность — выгорело. Сгорело от твоего прикосновения.

Она сбросила блузку на пол и стояла передо мной в одном лишь белье, но в её позе не было ни стыда, ни покорности. Была требовательная уязвимость. Она доверяла мне свою боль и просила помочь её трансформировать.

— Мне это нужно, любимый. Прошу тебя, — её голос дрогнул, но не от страха, а от напряжения всей этой сдерживаемой бури внутри.

Я знал этот код. В ситуациях, где слова становились пустышками, а эмоции грозили взорвать изнутри, мы находили спасение в другом языке. В языке тела, доведённого до предела, где боль и страсть сливались в очищающий пожар. Это был не просто секс. Это был ритуал выживания.

— Мне не за что тебя наказывать, — сказал я тихо, но твёрдо. Моя ярость была направлена не на неё, а на того, кто довёл её до такого состояния. — Ты не сделала ничего, чтоб выйти из самоконтроля.

В ответ она молча подошла к тумбочке, открыла ящик и достала оттуда шёлковую верёвку. Не грубую, а ту самую, мягкую и прочную. Она протянула её мне. Это был не аксессуар. Это был символ. Символ передачи контроля. Абсолютного доверия в момент абсолютной слабости.

Я взял верёвку. Шёлк был прохладным на ощупь.

— Ты уверена? — спросил я, глядя ей прямо в глаза. — Сегодня это будет не игра. Сегодня это будет... выжигание.

Она кивнула, не отводя взгляда. В её глазах читалась не просьба, а необходимость.

— Да. Я уверена. Мне нужно выйти из себя. Из этой дрожащей, загнанной в угол женщины. Помоги мне. Сделай это. Напомни мне, чья я. Напомни телом, разум уже не верит словам.

Я обвил верёвку вокруг её запястья, не затягивая, лишь обозначив касание.

— Слово «стоп» — всегда работает, — напомнил я, как мы договаривались когда-то.

— Знаю, — она выдохнула, и её плечи наконец расслабились на миллиметр. В этом было облегчение — возможность перестать держать оборону. — Поэтому я и прошу. Потому что с тобой... я могу позволить себе сломаться. Чтобы завтра собраться заново. Из того, что останется.

Я притянул её к себе, и наш поцелуй в этот раз не был нежным. Он был захватом, знакомством, битвой. В нём была вся наша ярость на мир и безумная благодарность друг другу за то, что мы есть. За то, что в этой войне мы — не жертвы. Мы — союзники, готовые пройти через ад, чтобы отстоять своё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 33

Я вёл её к кровати, не разрывая поцелуя. Наши движения были резкими, почти грубыми, но в этой грубости не было агрессии. Была острая необходимость — стереть, перезаписать, сжечь дотла весь тот яд, что влили в неё сегодня.

Когда её спина коснулась прохладного шелка простыни, я оторвался, чтобы посмотреть на неё. Её глаза были широко открыты, в них не было страха. Было доверие, налитое до краев болью и решимостью. Я продолжил обвивать шёлк вокруг её второго запястья, связывая их вместе не для обездвиживания, а для освобождения. Чтобы ей не нужно было ни за что держаться. Чтобы могла упасть.

— Сегодня всё по-настоящему, — прошептал я, и мои губы коснулись её плеча, оставляя не поцелуй, а укус-клеймо. — Будешь чувствовать каждый мой след. Каждый будет говорить тебе одно: ты здесь. Ты со мной. Ты живая. И эта жизнь — наша, а не их.

Она вскрикнула, но не от боли. От облегчения. Слёзы, которые не вырвались в коридоре суда, покатились по вискам, смешиваясь с потом. Я не вытирал их. Они были частью ритуала.

— Ненавижу их, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы, когда мои руки, жёсткие и требовательные, исследовали её тело, будто заново составляя карту, которую пытались перечертить чужими чернилами. — Ненавижу его лицо, его голос...

— Не им, — перебил я её, прижимая ладонь к её губам, а потом перемещая её ниже, к тому месту, где бился её пульс — дикий, неистовый. — Мне. Ненавидь, злись, кричи — но мне. Я вынесу всё. И превращу в топливо.

И она позволила. Её тело, сначала напряжённое, словно струна, под моими прикосновениями, которые балансировали на грани боли и наслаждения, начало сдаваться. Не в слабость. В силу другого рода. В ту животную, инстинктивную мощь, которая не знает слов «не могу» и «проиграно». Она выла, кусала моё плечо, царапала спину, и в каждом её жесте было не сопротивление, а соучастие в этом безумном, необходимом акте взаимного разрушения и созидания.

В самый пик, когда мир сузился до вспышек за закрытыми веками и звука нашего сбитого дыхания, она не закричала. Она прошептала, обжигая мою кожу губами:

— Я... не боюсь. С ним. Потому что ты... всегда за спиной. Даже когда тебя нет.

Это было не признание. Это было обретение новой истины. Не «я сильная, потому что должна». А «я неуязвима, потому что ты — моя слабость, превращённая в броню».

Когда буря улеглась, и в комнате остался только тяжёлый, насыщенный воздух и тихий трепет в мышцах, я освободил её запястья. На коже остались алые следы — не раны, а напоминание. Она подняла руку, коснулась их пальцами, а потом прижала эту ладонь к моей груди, над сердцем.

— Всё, что там было, — сказала она тихо, глядя в потолок, — оно... сжалось. Стало маленьким и далёким. А это... — она надавила ладонью сильнее, — это большое. И настоящее.

Я обнял её, притянул к себе, чувствуя, как её тело, ещё несколько минут назад горевшее в огне, теперь мягко и полностью расслаблено, доверчиво прильнуло ко мне.

— Завтра, — прошептал я ей в волосы, — ты войдёшь в его дом не как жертва. Ты войдёшь как моё оружие. Самое острое, какое у меня есть. И я буду в каждом атоме воздуха, который ты вдохнёшь в тех стенах.

Она ничего не ответила. Просто кивнула, и её дыхание постепенно выровнялось, погружаясь в глубокий, исцеляющий сон — первый по-настоящему спокойный сон после дня суда.

А я лежал рядом, глядя в темноту, и чувствовал, как на смену ярости приходит не холод, а кристально чистая, безжалостная решимость. Ритуал завершился. Воин был готов. Теперь оставалось только продумать детали вторжения.

Анна.

Утро было неестественно тихим, словно город затаился перед грозой. Мы стояли втроем у тяжелых кованых ворот нашего комплекса — Вадим, я и Ксюша, сжимавшая мою руку так, что костяшки побелели. Мы ждали не такси. Мы ждали врага, который сегодня прибывал под личиной отца.

Черный внедорожник притормозил у тротуара, бесшумно, как хищник. Из него вышел он. Рома. Одетый с непривычной, чужой дороговизной, купленной на деньги другого.

— Доченька! Папочка так соскучился! — голос его прозвучал слащаво и фальшиво. Он широко раскинул руки, ожидая, что Ксюша бросится к нему.

Она не двинулась с места. Лишь сильнее вжалась в мою ногу, маленький пальчик вцепился в шов моих джинсов. Я почувствовала, как ее плечо задрожало.

Первой шаг сделала я. Один твердый шаг вперед, отгораживая дочь собой.

— Мы готовы, — произнесла я ровно, глядя ему прямо в глаза. В моем тоне не было ни страха, ни вызова. Была констатация факта. Мы идём на эту казнь, и ты — лишь палач по найму.

И тогда случилось то, от чего у Ромы на лице дрогнула маска уверенности. Ксюша отпустила мою ногу и бросилась не к нему, а к Вадиму. Она вцепилась в него, обвивая его шею руками, и спрятала лицо у его плеча.

— Папочка… — ее голосок, тихий и полный мольбы, прорезал утренний воздух. — Ты… ты ведь с нами поедешь?

Это был не вопрос. Это была последняя попытка найти спасение.

Вадим, не отпуская моей руки, другой ладонью крепко прижал к себе нашу девочку. Его взгляд, тяжелый и спокойный, скользнул по Роме, прежде чем вернуться к Ксюше.

— Родная моя, — сказал он, и в его низком голосе была такая непоколебимая твердость, от которой у меня самой перехватило дыхание. — Я буду рядом. На каждом шагу. Ты меня не увидишь, но ты будешь знать — я тут. И мама с тобой. Я никогда тебя не брошу. Никогда.

Он поцеловал ее в макушку, а потом легонько, с нежностью, которую я видела только в их общении, потрепал по щеке. Этот жест был намного отцовственнее, чем все театральные объятия Ромы.

Я подошла к Вадиму ближе. Он наклонился ко мне, и я положила ладонь ему на щеку, заставив посмотреть только на меня.

— Ты помнишь наш план, — прошептала я так, чтобы слышал только он. Мои пальцы дрожали, но голос — нет. — Твой «командный пункт» на колёсах у их ворот. Каждые четыре часа — сигнал. Если я его не подам… ты входишь. Без правил.

Он кивнул, коротко и ясно. Его глаза говорили: «Я снесу эти ворота бульдозером, если понадобится».

И тогда, на глазах у побелевшего от злобы Ромы, я совершила не просто прощальный жест. Я совершила акт публичного заявления. Я притянула Вадима к себе и поцеловала. Не нежно. Страстно, долго, с владением. Это был поцелуй не на прощание, а на утверждение. Поцелуй женщины, которая знает, чьей она вернется. Чьей она является сейчас.

Отрываясь, я увидела в его глазах ту самую, знакомую ярость, обернутую в железную волю.

— Всё кончится сегодня, — тихо сказал он мне в губы.

Я кивнула, отпустила его, развернулась и взяла Ксюшу за руку. Не оглядываясь на двух мужчин — одного, ставшего моей скалой, и другого, ставшего всего лишь препятствием на пути, — я повела дочь к черному внедорожнику.

Мы шли на разведку. Но мы уходили из крепости, зная, что ее стены и ее страж — с нами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 34

Машина катилась по бесшумному асфальту закрытого посёлка. Рома сидел впереди, изредка бросая в зеркало заднего вида взгляды, в которых читалось не столько торжество, сколько нервное напряжение наёмного актёра. Ксюша прижалась ко мне, её пальцы вцепились в подол моей куртки. Камень на душе не давил — он ледяной глыбой врастал в грудь, напоминая: сейчас мы пересечём черту, из‑под которой нет быстрого отступления.

Особняк Громова возник за высоким забором неожиданно — огромный, каменный, с редкими узкими окнами, похожими на бойницы. Не дом, а цитадель. Охранник у ворот, безэмоциональный, как робот, заглянул в салон, его взгляд скользнул по мне и Ксюше, будто считывая штрих‑код, и кивнул. Ворота поползли в сторону.

Мы ехали по идеально прямой аллее, обсаженной стрижеными туями, которые казались одинаковыми до скуки. Всё здесь кричало о контроле. О праве перекраивать живую природу под линейку.

Машина остановилась у входных дверей. Первым выскочил Рома, поспешно распахнув дверь — не мне, а скорее ожиданию того, кто наблюдал из‑за тяжёлых дубовых створок. Я вышла, помогая Ксюше. Она не отпускала мою руку, её маленькая ладонь была влажной от страха.

На пороге стоял он. Олег Михайлович Громов. В дорогом свитере, небрежно‑элегантный, с лицом, на котором застыла вежливая, ничего не значащая полуулыбка. И за его плечом, чуть в тени, — Света. Одетая с гламурной небрежностью, но в её позе читалась не уверенность, а подобострастная скованность. Что она здесь делает? Какая новая роль в его спектакле?

— Анна, Ксения. Я рад, что вы приняли моё приглашение, — его голос был тёплым, гостеприимным, и от этого стало ещё холоднее. Он сделал шаг вперёд, протягивая руку не для рукопожатия, а как бы приглашая войти в его владения. — Прошу, не стесняйтесь. Это ваш дом на сегодня.

Я не подала руки. Не ответила. Вместо этого мой взгляд, тяжёлый и неспешный, перешёл с него на Свету, задержался на ней на секунду, полную немого вопроса и презрения, и вернулся к Громову. Этот взгляд сказал всё: Я вижу вашу расстановку сил. И мне противно.

— Что, удивлена? — фальшиво‑бодро вступил Рома, пытаясь перехватить инициативу, которой у него никогда не было. — У людей бывают новые страницы в жизни. У меня — новая.

Я повернула к нему голову, будто только сейчас заметив.

— Меня твоя «личная жизнь» не интересовала, когда она была моей проблемой. Не интересует и теперь, когда она стала чьим‑то проектом, — мой голос прозвучал ровно, почти скучно. Потом я снова посмотрела на Громова, повысив тон так, чтобы слова прозвучали чётко и ясно, как объявление. — Вообще поразительно, Олег Михайлович, как быстро меняется ландшафт. Ещё недавно я видела Светлану в обществе человека, который, кажется, владел сетью автосалонов. А теперь она здесь, с моим бывшим мужем. Прямо как в плохом сериале, где все куклы дергаются за одни ниточки. И даже не нужно быть провидцем, чтобы увидеть, чья рука эти ниточки дергает.

Я позволила паузе повиснуть в сыроватом воздухе, давая ему вползти под кожу всем присутствующим.

— Обычно так поступают те, кто боится честной борьбы, — закончила я, глядя прямо в его светло‑серые, ничего не выражающие глаза. — У кого много денег, но мало достоинства.

Улыбка на лице Громова не дрогнула. Она лишь стала чуть более интересующейся, как у учёного, увидевшего неожиданную реакцию подопытного.

— Прямота — это, конечно, редкое качество, — мягко произнёс он, и его взгляд на миг скользнул по Роме и Свете, будто оценивая два неудачно подобранных аксессуара. — И иногда… излишнее. Если вы хотите, Анна, этот фон вам не помешает. Роман, Светлана, можете подождать в гостевом флигеле.

— Но… Олег Михайлович, я хочу побыть с дочерью! — Рома не выдержал, и в его голосе прозвучала уже не обида, а животный страх — страх потерять благосклонность хозяина.

Громов медленно, очень медленно повернул к нему голову. Он не нахмурился, не повысил голос. Он просто посмотрел. И в этом взгляде была такая ледяная, абсолютная тишина, такое обещание неотвратимых последствий, что Рома физически сник, будто воздух из него вышел. Слова застряли у него в горле.

В наступившей тишине заговорила я. Спокойно, раздельно, обращаясь уже не к марионеткам, а прямо к кукловоду.

— Олег Михайлович, они ведь до сих пор не поняли, — мои слова падали, как капли, в мертвую тишину. — Они думают, что играют в свою игру. Что они — участники. А они всего лишь реквизит. Декорация, которую ставят и убирают по вашему усмотрению. И да… — я сделала шаг вперёд, слегка выдвигая вперёд плечо, за которым пряталась Ксюша. — Я настаиваю, чтобы этот реквизит покинул сцену. Наша беседа, если она вообще состоится, не требует зрителей. Особенно таких жалких.

Наступила тишина, густая и звенящая. Взгляд Громова, всё ещё устремлённый на Рому, был приговором. Без единого слова тот потупился, кивнул Свете, и они, два жалких силуэта, поспешно ретировались к чёрному внедорожнику, будто спасаясь от невидимой бури.

Дверь захлопнулась. Мотор заурчал. И вот мы остались втроём на этом безупречном, бездушном крыльце: я, прижавшая к себе Ксюшу, и он — хозяин каменного царства.

Лёгкая, почти невидимая тень досады скользнула по его лицу и тут же растворилась, сменившись привычной, вежливой маской.

— Простите за этот… ненужный спектакль, — произнёс он, и в его голосе вновь зазвучали сладковатые нотки гостеприимства. Он отступил на шаг, широким жестом приглашая нас внутрь. — Проходите, пожалуйста. Добро пожаловать.

Мы переступили порог. Воздух внутри был прохладным, стерильным и пахнул старыми деньгами, древесным полиролем и тоской. Интерьер поражал не роскошью, а именно отсутствием жизни: дорогие антикварные шкафы, картины в тяжёлых рамах, всё — на своих местах, как в музее, куда посетителей не пускают.

Холл был огромным, с дубовыми панелями и мраморным полом, который звенел под шагами ледяной пустотой. И тут, прямо напротив входа, во всю высоту стены, она.

Портрет. Масло. Илона.

Не фотография, а художественная работа, где она была чуть старше, чем на тех снимках, что я видела. Она смотрела с полотна с лёгкой, надменной полуулыбкой, в глазах — вызов и скука. Платье из зелёного бархата. Волосы, уложенные в сложную причёску, которую мне так навязчиво предлагали стилисты Вадима.

Это была я. И это была не я.

Воздух вырвался из лёгких, будто меня ударили под дых. Я замерла, чувствуя, как Ксюша инстинктивно прижимается ко мне, почуяв внезапное напряжение.

Моё отражение в огромном, тёмном зеркале рядом с портретом было пародией на этот идеал. Призрак и его тень. Оригинал и грубая копия.

Я почувствовала на себе взгляд. Медленный, тяжёлый, перемещающийся с портрета на меня и обратно. Громов не говорил ни слова. Он стоял чуть сбоку, наблюдая. Оценивая. Сравнивая штрихи художника с чертами моего лица, холодный блеск нарисованных глаз — с тревожным огнём в моих. В этой тишине звучал громче любого крика его немой вопрос: «Ну что? Понимаешь теперь, ты моя дочь.»

Это длилось вечность. Две-три секунды.

Потом я сделала то, чего он, наверное, не ожидал. Я не опустила глаза. Не отвернулась. Я подняла подбородок и встретилась взглядом уже не с портретом, а с ним. И в моём взгляде не было ни страха, ни восторга. Было холодное понимание. И вызов.

Я вижу вашу боль, старик. Ваш музей. И мне почему-то его стало жалко.

Я первая нарушила тишину, повернувшись к нему, как будто только что заметила портрет краем глаза.

— Осмелюсь предположить, что семейная реликвия, — сказал я ровным, лишённым всяких интонаций голосом. — Очень… красиво.

Его губы дрогнули — не в улыбку, а в нечто, напоминающее гримасу.

— Да, — коротко выдохнул он, и его взгляд наконец оторвался от меня, вернувшись к лицу на портрете. В нём на миг мелькнуло что-то настоящее, неистребимое и ужасное. — Напоминание о… более светлых временах. Прошу, дальше.

И он повёл нас вглубь дома, оставив портрет охранять вход в его застывшее прошлое. Но теперь это знание висело между нами. Тяжёлое, невысказанное и ставшее частью оружия в нашей игре.

— Я приготовил для вас комнату на втором этаже. Уютную, светлую. Вы сможете отдохнуть после дороги, — его речь была плавной, отрепетированной. Он вёл нас по длинному, устланному глухим ковром коридору. Его шаги были бесшумными. — А после, если позволите, я приглашаю вас в столовую. Повар приготовил кое‑что… особенное. Надеюсь, Ксения не против десерта? — Он попытался улыбнуться Ксюше, но её взгляд был прикован к узору на ковре, а пальцы лишь сильнее впивались в мою ладонь.

Мы поднялись по широкой лестнице.

— Вот здесь, — Громов остановился у одной из немногих открытых дверей. Комната была действительно красивой: большая кровать, балкон, вид на парк. И абсолютно безличной, как номер в дорогом отеле. Без единой пылинки. Без намёка на то, что здесь кто‑то когда‑то жил, смеялся или плакал.

— Осмотритесь, располагайтесь. У вас есть час, — сказал он, задерживаясь в дверном проёме. Его фигура казалась чужеродным, тёмным пятном на фоне этой светлой, мёртвой комнаты. — Затем мы встретимся внизу. Надеюсь, вы дадите мне шанс… исправить первое впечатление.

Он кивнул, повернулся и удалился. Его шаги затихли на лестнице.

Я подошла к двери и мягко, но чётко щёлкнула замком. Только тогда позволила себе выдохнуть. Первая битва — за то, чтобы отсечь его приспешников — была выиграна. Теперь начиналась настоящая война: тонкая, тихая, где оружием будут улыбки, намёки и ледяное терпение.

Я опустилась на колени перед Ксюшей.

— Всё хорошо, родная. Мы вместе, — прошептала я, обнимая её. Она молча кивнула, уткнувшись носом мне в шею.

Её тихое «Я хочу домой» было громче любого крика.

У нас был час. Час перед обедом, который по ощущениям будет походить на последнюю трапезу.

Я достала из сумочки обычный телефон. Палец дрогнул над иконкой «Вадим». Я нажала.

Он ответил почти мгновенно. Не «алло», а тихим, тёплым: «Родная».

Слёзы, которых я не позволяла себе весь день, вдруг подступили к горлу.

— Всё… всё нормально, — сказала я, и голос мой на секунду сломался. — Просто… скучаю. И Ксюша скучает.

С той стороны линии послышался его спокойный, глубокий вдох.

— Я знаю. Я тоже. Мы рядом. Всё под контролем, — он говорил не как командир, а как муж, как стена. — Через четыре часа позвони снова. Или раньше, если захочешь просто послушать моё дыхание.

Я фыркнула сквозь слёзы, вытирая щёку.

— Глупость.

— Самая разумная вещь на свете, — парировал Вадим. — Иди на обед. Держись. Помни, за кем ты возвращаешься.

— За тобой, — выдохнула я, и камень в груди наконец рассыпался в песок. Страх не ушёл, но его отодвинуло что-то большее. Уверенность. Тоска по дому.

Мы сбросили. Я посидела ещё минутку. Потом встала, поправила платье.

— Всё хорошо, солнышко. Пошли поедим.

Мы вышли в коридор. Внизу, в столовой, ждал Громов. Но теперь я шла не с пустотой внутри, а с тихим, тёплым эхом его голоса в сердце: «Мы рядом».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 35

Столовая была такой же огромной и бездушной, как и весь дом. Длинный полированный стол, за которым мы втроём терялись, как муравьи. Громов ждал нас во главе, неподвижный, как монумент.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — его жест был широким, будто он даровал нам право присутствовать в его храме. — Надеюсь, вы проголодались.

— Спасибо, — ответила я, выбирая тон вежливой, но непреодолимой дистанции. Это была не оборона, а новая тактика: наблюдение с позиции гостя, а не пленника.

Служанки в бесшумных передниках внесли супницу. Тишину нарушал лишь стук фарфора. Ксюша ела, уткнувшись в тарелку, чувствуя тяжесть взрослых взглядов.

Супу хватило на три ложки, прежде чем тишина стала невыносимой.

— Олег Михайлович, давайте отбросим церемонии. Зачем мы здесь? Скажите честно. — Мой голос был спокоен, но в нём не было вызова. Был запрос. Как будто я спрашивала правила игры, в которую уже села играть.

Он медленно поднял на меня взгляд. В его светло-серых глазах не было ни гнева, ни удивления. Было… удовлетворение. Как будто он ждал этого вопроса.

— Честно? — он откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. — Я не буду юлить, Анна. И не буду с тобой «честен» в том смысле, как ты ждёшь. Я буду откровенен. Я вижу в тебе свою дочь. И я безмерно… благодарен судьбе, что теперь у меня есть внучка. После стольких лет пустоты это — дар.

Его слова были тихими, но каждое падало, как камень, в тишину зала. Он не требовал. Он констатировал. Как факт природы.

— Но я — не Илона, — сказала я твёрдо, но без агрессии, будто поправляя незначительную ошибку в документе. — Я — другой человек. С другой жизнью, с другой душой. И Ксюша — не «подарок судьбы». Она — моя дочь.

— А разве одно другому мешает? — Он слегка склонил голову, и в его взгляде на миг мелькнуло что-то почти человеческое, такое хрупкое и оттого ещё более опасное. — Анна, родная… я всего лишь старик, который хочет иметь дочь и внучку рядом. Разве это не единственная радость, на которую имеет право человек в моём возрасте? Забыть о деле, о деньгах… просто быть семьёй.

И тут он сделал свой гениальный ход. Он не давил. Он просил. Искусно, виртуозно играя на самой глубокой струне — на человеческом сочувствии. Его слова «старик», «радость», «семья» висели в воздухе, обволакивая сознание, как сладкий яд.

И это… сработало. Не то чтобы я поверила. Но во мне дрогнула та самая, предательская струна, которую я сама в себе ненавидела. Жалость. Мгновенная, острая мысль: А что, если он действительно просто одинокий, сломленный горем человек?

Именно этого он и ждал. Этой микроскопической трещины.

Я сделала глубокий вдох, меняя тактику. Если он играет в семью, я сыграю в дипломатию.

— Вы знаете, Олег Михайлович, — голос мой стал мягче, почти тёплым, но ум оставался ледяным и бдительным. — У моей дочери уже есть дедушка. И бабушка. Скоро она познакомится с бабушкой и тётей Викой со стороны Вадима. И, знаете… — я позволила себе маленькую, осторожную улыбку, глядя на Ксюшу, которая при этих словах подняла на меня глаза. — Я уверена, она не будет против, если в её жизни появится ещё один дедушка. Человек, который будет интересоваться её жизнью, дарить ей мудрость, а не игрушки.

Я сделала паузу, дав словам осесть, а потом медленно перевела взгляд на него, прямо и открыто.

— Но это… всё. Всё, что может быть между вами. И это будет зависеть только от вас. От того, сможете ли вы увидеть в ней — Ксению, а не замену. А во мне — Анну, а не отражение.

Я отдала ему мяч. Но не как уступку, а как условие капитуляции. Я обозначила границу: ты можешь быть дедом, но не хозяином. Ты можешь быть в нашей жизни, но не вместо неё. И теперь смотрю, что ты выберешь: принять мои правила или показать свои когти.

Он слушал, не двигаясь. Его лицо было непроницаемой маской. Но в глубине глаз, казалось, бушевала буря — между бешенством оттого, что его раскусили, и искушением принять эту хрупкую, обманчивую иллюзию близости.

– Так вы готовы услышать мои условия? – произнесла я, отставляя ложку. Фарфор звонко стукнул о тарелку. Больше не было места для супа и светских бесед.

Громов медленно изучал меня. В его глазах вспыхнул не гнев, а живой, хищный интерес. Игра менялась, и это его заводило.

– Выкладывай, Анна. Мне любопытно, чего же ты хочешь.

– Первое. Если вы в самом деле желаете мне добра – уберите свои грязные кукловодческие игры. Я говорю о Роме и Свете. Решать свои дела через таких… инструменты – это низко. Вы ведь знаете, что мне пришлось пережить, живя с человеком вроде Ромы? – Мой голос дрогнул не от страха, а от старой, засевшей в костях горечи.

– Конечно, я наводил справки о твоей жизни, – ответил он спокойно, будто говорил о погоде. – Детально.

– Тогда зачем вы пошли этим путём? – в голосе вновь зазвенела сталь. – Чтобы напомнить мне, каково это – быть бесправной? Чтобы я была благодарна, что теперь мой тюремщик – более изысканный?

На его губах дрогнула тень улыбки.

– Я не буду спорить с тобой о методах. Мне нужно было заманить тебя сюда. Они сработали.

– План выполнен. Теперь прошу – отпустите их. Рому – я ещё могу понять, ваша пешка в суде. Но Света? Зачем вам эта… кисейная барышня с черным пятном вместо души?

Он внимательно посмотрел на меня, оценивая.

– Это она, после той вечеринки, слила компромат в редакцию. Её месть была направлена на Вадима. А я… просто воспользовался готовым инструментом, который ненавидит твоего избранника так же, как и я.

Ледяная ясность ударила в виски. Так вот откуда ветер дул.

– Я поняла, – выдохнула я. Картина сложилась. Света – не союзник, а орудие, которое и ему удобно.

– А что на втором месте в твоих условиях? – спросил он, будто мы составляли деловой контракт.

Я сделала паузу, вбирая в себя весь воздух комнаты. Это было главное.

– Вы должны примириться с Вадимом.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Маска на лице Громова треснула. В глазах вспыхнула первобытная, ничем не прикрытая ненависть.

– Нет. Никогда. Он украл у меня дочь.

– Я его люблю. – Мои слова прозвучали тихо, но с такой необратимой окончательностью, что он замер. – И буду с ним всегда. Неужели вы всерьёз думаете, что я выберу вас, а не его? Вы предлагаете мне роль в своём мрачном музее, а он даёт мне жизнь.

Я видела, как сжимаются его челюсти. Но я не остановилась. Я пошла в самое сердце его боли, потому что только так можно было его ранить.

– Илона и Вадим любили друг друга. Сильно, отчаянно. И ваша главная ошибка, Олег Михайлович, не в том, что вы мешали. А в том, что вы так и не поняли: вы отняли у дочери не парня, а счастье. Вы воевали с её выбором, а нужно было защищать её право на этот выбор.

Он побледнел. Я задела живую, гноящуюся рану.

– Если вы хотите видеть во мне дочь, а не портрет на стене, – продолжала я, уже почти шёпотом, но каждое слово было отчеканено из стали, – то пора зарыть топор этой войны. Потому что иначе вам придётся видеть его рядом со мной каждый день. На каждом семейном празднике. В каждом нашем общем будущем. Вы готовы к этому? Или ваша гордыня для вас дороже даже призрачного шанса на семью?

Я закончила. В столовой повисла тяжёлая, звенящая тишина. Я только что поставила на кон всё. И теперь ждала, взорвётся ли он от ярости или в его холодных глазах начнёт пробиваться тусклый свет хоть какого-то прозрения.

Громов съёжился. Отвернулся, его взгляд упёрся куда-то в пространство за моей спиной, в собственное прошлое. Когда он заговорил, его голос был другим — без стального стержня, только усталость. Такая человеческая, такая искренняя, что у меня на мгновение сжалось сердце. Ловушка? Или правда?

— Ты выиграла этот раунд, Анна, — произнёс он тихо, будто разговаривал сам с собой. — Твоя прямота… обезоруживает. Словно бьешь не в броню, а прямо в рану. И это… заставляет слушать.

Он поднял на меня взгляд. В его обычно пустых глазах плескалось что-то сложное: усталость, горечь и… непонимающее уважение. Это было страшнее ярости.

— Хорошо. Рома и Света уедут. Сегодня же. Они своё отработали. — Он махнул рукой, сметая их со стола, как соринки.

Затем пауза. Длинная, натянутая. Он собирался с духом для главного.

— А что до Вадима… — его губы скривились, будто от вкуса полыни. — Дружбы не будет. Не проси о невозможном. Но… перемирие. Прекращение огня. Возможно. При одном условии.

Он замолчал, давая словам впитаться, стать соблазном.

— Вы остаётесь здесь. На неделю. Без него. Дай мне эти семь дней. Семь дней, чтобы попытаться… — он с трудом выговорил, — увидеть в тебе тебя, а не её. Чтобы Ксения перестала бояться. А после… решим. Все вместе. Как жить дальше.

Предложение повисло между нами — сладкое, отравленное, идеально отточенное под мою слабость: жажду спокойствия для дочери. Всего неделя. Всего лишь неделя, — шептал внутренний голос, уставший от войны. Но другой голос, холодный и бдительный, кричал: «Слишком гладко! Он покупает твоё время, чтобы разлучить с опорой!»

Я не сказала ни «да», ни «нет». Я совершила простой, бытовой жест — положила салфетку на стол. Этот звук фарфора вернул мне почву под ногами.

— Это серьёзное предложение, Олег Михайлович, — заговорила я, и мой голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Оно касается не только меня. Оно касается моей дочери и… моего будущего мужа. — Я сделала ударение на последнем слове, вбивая его, как гвоздь. — Я обязана обсудить это с Вадимом. Он — часть этой семьи. Его мнение, его безопасность для меня не менее важны. Я не могу решать одна.

В глубине его глаз, в той самой трещине, мелькнула искорка. Досады? Злости от того, что план не сработал мгновенно?

— Я выслушаю его ответ, — продолжала я, вставая. Ксюша тут же прильнула ко мне, её маленькая рука искала опору. — И только тогда дам вам свой. А сейчас мы устали. Мы пойдём в свою комнату.

Я взяла дочь за руку. Мой ответ был не отказом. Это был перенос поля боя. Я не позволила загнать себя в угол, не дала решить всё здесь и сейчас. Я выиграла время и, главное, показала ему, что его попытка разговаривать со мной наедине, минуя Вадима, провалилась.

Громов медленно кивнул. Его лицо снова стало маской, но в уголке губ застыла горькая складка.

— Как пожелаешь. Я буду ждать твоего… вашего… решения.

Последнее слово он выдохнул с таким трудом, будто это было поражение. Мы вышли из столовой, оставив его одного в холодном, пустом великолепии, с его призраками и несбыточной, ядовитой надеждой.

Я вела Ксюшу по коридору, крепко сжимая её руку. Первый раунд за нами. Теперь — звонок Вадиму. Настоящий совет войны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 36

Комната была тихой гробницей. Даже дыхание Ксюши, уснувшей на огромной кровати, казалось, поглощалось толстыми стенами. Я стояла у окна, сжимая в ладони телефон. На экране горело его имя. Вадим. Одного этого слова хватало, чтобы камень в груди дал трещину и по ней хлынуло облегчение. Я нажала вызов.

Он снял трубку на первом же гудке. Ни «алло», ни «родная». Только тяжёлое, сдавленное дыхание и один выдохнутый вопрос, в котором была вся его сжатая в кулак тревога:

— Целы?

— Целы, — выдохнула я, прикрывая глаза. Его голос был якорем. — Всё… в зелёной зоне. Но нужен твой совет. Выслушай до конца. Без эмоций.

И я рассказала. Чётко, как доклад разведчика. Про согласие убрать Рому и Свету. Про «перемирие». Про коварное, обволакивающее предложение недели в обмен на призрачный мир. Я сделала акцент на его игре — на этой маске уставшего, одинокого старика, под которой я углядела холодный расчёт.

На другом конце линии воцарилась тишина. Такая густая, что я услышала, как у меня в ушах стучит кровь.

— Нет.

Одно слово. Обточенный, как лезвие, камень.

— Вадим…

— Нет! — его голос рванулся сквозь тишину, срываясь на хриплый шёпот, полный такой ярости, что я невольно отшатнулась. — Ты слышишь меня? Никаких недель. Ни дня. Ни часа. Я сейчас вышибу эти проклятые ворота и…

— Вадим! — властно перебила я, заставляя голос звучать твёрдо, хотя всё внутри дрожало. — Остановись. Дыши. И подумай. Если мы сбежим сейчас — что он сделает?

— Мне плевать! Пусть пытается!

— Он пойдёт в суд! — в моём голосе зазвенела уже моя собственная, холодная сталь. — Мы нарушим график. Я стану «неадекватной матерью», которая срывает свидания дочери и прячется. Он вернёт Рому, удвоит давление, и эта война никогда не кончится! Мы отдадим ему все козыри на блюде!

Снова пауза. Я слышала, как он борется с собой. Слышала этот знакомый, едва уловимый хруст — он сжимал что-то в кулаке так, что трещали костяшки.

Когда он заговорил снова, ярость в голосе уже кипела под слоем ледяного анализа.

— И ты предлагаешь играть в его игры? Сидеть тут, как приманка?

— Я предлагаю превратить его ловушку в нашу разведку, — ответила я, и слова полились сами, выстроенные чёткой логикой, которая родилась у меня, пока я шла по коридору. — Он показал свою слабость, Вадим. Не власть. Не деньги. Тоску. По Илоне. По семье. Тебе тоже требовалось время понять, что я не она.

Я услышала, как он замер. Дыхание выровнялось. В нём проснулся не защитник, а стратег. Тот, кто умел просчитывать ходы на десять вперёд.

— Ты хочешь использовать его боль.

— Да, — без тени сомнения подтвердила я. — Он хочет видеть во мне дочь? Пусть видит. Но на наших условиях. Неделя — это много. Слишком.

— Три дня, — он отрубил мгновенно. — Максимум. Это не обсуждается.

В углу моих губ дрогнуло подобие улыбки. Он вошёл в игру.

— Согласна. Три дня. И моё условие: Рома и Света уезжают не «когда-нибудь», а при нас. Мы должны видеть, как они исчезают.

— И мои условия, — его голос стал деловым, жёстким. — Записывай. Первое: связь. Каждый вечер, ровно в девять. Полноценный разговор. И кодовое слово на экстренный случай. «Озеро». Услышишь — я уже буду ломать дверь.

«Озеро». Наше озеро. Тихое, глубокое, спрятанное от всего мира. Идеальный пароль.

— «Озеро». Поняла.

— Второе. Я каждый день в шесть вечера буду у ворот. Просто постою. Чтобы он знал. Чтобы ты знала.

От этих простых слов в горле встал ком. Он будет рядом. Даже так.

— Хорошо.

— Третье. Ксюша — только с тобой. Никаких ночных чаепитий. Ставишь наш походный замок на дверь. Тот, что с озера.

— Это само собой разумеется, — кивнула я, хотя он этого не видел.

— И главное, Анна, — его голос опустился до напряжённого шепота, в котором была вся его власть и вся его забота. — Ты не гостья. Ты — оперативник на задании. Слушай. Смотри. Запоминай. Но ни шагу в сторону. Никакого личного героизма. Твоя задача — глаза и уши. Атаковать буду я. Ясно?

— Ясно, — выдохнула я, чувствуя, как страх окончательно кристаллизуется в холодную, ясную решимость. — Разведка. Не бой.

Наступила короткая тишина. Когда он заговорил снова, в его голосе прорвалось то, что он сдерживал всё это время: сдавленная гордость и животный, непереносимый страх.

— Умница. Моя чёртова умница. Я… так горжусь тобой. И так боюсь, что готов спалить это место вместе с ним.

— Не надо жечь, — прошептала я, прижимая телефон к щеке, как будто могла через него коснуться его. — Надо выиграть. Ради нас. Ради нашего дома.

— Возвращайся ко мне, — это был уже не приказ, а клятва, просьба, молитва. — Целой. Обещай.

— Обещаю, — голос мой сорвался на шёпот. — Я всегда возвращаюсь к тебе. Я твоя.

Связь прервалась. Я опустила телефон, долго стояла, прислушиваясь к тишине, которая теперь была не враждебной, а наполненной смыслом. План. Было чёткое, жёсткое, наше общее решение.

Я подошла к кровати, мягко потрясла Ксюшу за плечо.

— Вставай, солнышко. Пора заканчивать этот визит. У нас есть что сказать дедушке.

Она потёрла глазки, но в её взгляде, когда она села, уже не было прежнего ужаса. Было усталое доверие ко мне. Я взяла её за руку и мы вышли в коридор.

Мы шли объявлять о капитуляции. Только не нашей. Его. Потому что теперь он будет играть не с испуганной женщиной, а с частью команды, у которой за спиной — железная воля и холодный ум моего мужчины.

Дверь в кабинет Громова была приоткрыта. Он ждал. Как и предполагалось.

Мы не постучали. Я просто толкнула тяжёлую дверь его кабинета. Громов сидел в кресле у камина, в котором, несмотря на погоду, тлели угли. Он не читал, не работал. Он ждал. Как хищник у водопоя, уверенный в своей добыче.

— Проходите, — сказал он, не оборачиваясь, будто наш приход был прописан в его графике. — Надеюсь, вы всё обдумали.

Я подвела Ксюшу к массивному кожаному дивану, усадила её и дала понять одним взглядом: «Сиди, слушай, молчи». Она прижалась к спинке, широко раскрыв глаза, но не плакала. Она училась.

Я не села. Я осталась стоять посреди кабинета, между его креслом и дверью, сохраняя дистанцию и психологическое преимущество.

— Мы обсудили, — начала я, и мой голос прозвучал в тишине комнаты непривычно громко. — Я говорила с Вадимом.

На его спине, обращённой к нам, не дрогнул ни один мускул. Но я заметила, как побелели его пальцы, сжимавшие подлокотник.

— И каково же мнение вашего… покровителя? — он произнёс слово с лёгкой, ядовитой примесью, но я проигнорировала укол.

— Мнение моей семьи, — поправила я чётко. — Мы согласны. Но не на ваших условиях. На наших.

Он медленно повернулся в кресле. Его лицо было маской спокойствия, но глаза… глаза были как ледяные озёра, в которых клубился шторм.

— Интересно, — протянул он. — У вас, выходит, есть условия ко мне? В моём доме?

— В любом месте, где решается судьба моей дочери, у меня есть условия, — парировала я без вызова, с холодной констатацией. — Первое: Рома и Света уезжают. Не «сегодня», а сейчас. Мы должны видеть, как они садятся в машину и уезжают за ворота. Никаких «задержек» и «неожиданных возвращений».

Он смерил меня долгим взглядом.

— И если я откажусь?

— Тогда наш разговор окончен. Мы уезжаем сейчас, а вы нарушаете собственное обещание «исправить первое впечатление». И теряете всякий шанс на какой-либо диалог в будущем. — Я сказала это абсолютно уверенно, зная, что Вадим уже ждёт у ворот, готовый к любому исходу.

Громов беззвучно выдохнул. Он понял, что игра пошла не по его сценарию.

— Хорошо. Через десять минут они будут у ворот. Вы можете проводить их взглядом с балкона. Дальше.

— Второе: не неделя. Три дня. Сегодняшний вечер считается за первый. Это максимум.

На его губах дрогнула тень улыбки — недобрая, расчётливая.

— Три дня, чтобы узнать друг друга? Смешно. Этого не хватит даже на то, чтобы перестать пугать ребёнка, — он кивнул в сторону Ксюши.

— На то, чтобы понять, есть ли смысл в дальнейшем общении, — возразила я. — Три дня — это проверка. Ваша и наша.

Он задумался, постукивая пальцами по дереву.

— Принимаю. Что-то ещё?

— Да. В эти три дня я остаюсь на связи с Вадимом. Ежедневно в девять вечера — звонок. Это не обсуждается. Вы не будете ограничивать мою связь с внешним миром. — Я произнесла это так, будто оглашала статью конституции.

— Наблюдение? — усмехнулся он.

— Гарантия безопасности, — поправила я. — Как для нас, так и для вас. Чтобы не было… недопониманий.

Он кивнул, уже почти механически, отдавая дань моей наглой, железной логике.

— Что-то ещё?

— Ксюша спит только со мной. В нашей комнате будет стоять дополнительный замок. Изнутри. Это не недоверие, Олег Михайлович, — я смягчила голос, но не взгляд. — Это правило. Для моей дочери после всего, что было, границы — это синоним безопасности. Вы хотите быть её дедушкой? Начните с уважения к её границам.

Он смотрел на меня долго-долго. В его взгляде была странная смесь: ярость, которую он сдерживал, досада, и… что-то ещё. Что-то похожее на то самое, неуловимое уважение.

— Вы очень изменились, Анна, — наконец произнёс он. — С того дня в клубе. Вы больше не та испуганная девочка.

— Я и не была ею. Я была загнанной в угол. А сейчас у меня есть тыл, — ответила я просто. — И он даёт смелость быть прямой.

Громов медленно поднялся с кресла. Он казался вдруг меньше, старше. Не тираном, а уставшим человеком, который вынужден принимать правила чужой игры.

— Всё будет так, как вы сказали. Через десять минут они уедут. Ваши три дня начинаются сейчас.

Он подошёл к письменному столу и нажал кнопку звонка.

— Иван, попросите господина Свитлицкого и его спутницу немедленно собраться и покинуть территорию. Они уезжают. Личные вещи отправьте им позже.

Он отпустил кнопку и повернулся ко мне.

— Удовлетворены?

— Это начало, — сказала я. — Спасибо.

Я взяла Ксюшу за руку и повела её к двери, к балкону, с которого мы должны были увидеть отъезд. На пороге обернулась.

— Обед, кстати, так и не состоялся. Но ужин, думаю, можно попробовать. Без зрителей.

Впервые за весь день я увидела на его лице не маску, а искреннюю, неподдельную эмоцию. Удивление. А затем — кивок. Краткий, деловой, но в нём было согласие.

Мы вышли. Первая битва за установление новых правил была выиграна. Теперь начиналась самая сложная часть — три дня в пасти дракона, где каждый шаг, каждое слово и каждый взгляд должны были стать частью нашей разведки.

Я крепче сжала руку Ксюши. «Держись, солнышко, — подумала я. — Папа ждёт. И мы всё делаем правильно».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 37

Первая ночь в каменном мешке прошла на удивление спокойно. Не от безопасности, а от истощения. Проснувшись, я первым делом прикоснулась губами к виску Ксюши — она спала, разметавшись, с разжатыми кулачками, будто и правда забыла, где мы. Её детское доверие было и укором, и оберегом.

Накинув халат, я вышла на балкон. Утренний воздух был прохладным, прозрачным и пахнул скошенной травой — идеальная, почти насмешливая идиллия. Солнце золотило верхушки стриженых туй, и на секунду можно было забыть, что эта красота — всего лишь декорация тюрьмы, безупречный фон для игры в семью, в которую мне предстояло вступить.

Сегодняшний день был критичным. Нужно было не просто выживать. Нужно было входить в доверие. Мягко, незаметно, нащупывая путь к самой старой и гноящейся ране Громова — к Илоне. Но как? Слишком сильное давление — и он захлопнется. Слишком слабое — и я потрачу один из трёх драгоценных дней впустую.

Мои мысли прервал тихий, почти неслышный стук в дверь. Не настойчивый, а подобно страстной выжидающий. Я на мгновение замерла, инстинктивно глянув на спящую дочь.

— Кто там? — спросила я, и мой голос в утренней тишине прозвучал громче, чем хотелось.

— Это служанка, сударыня, — донеслось из-за дубовой толщи. Голос был безличным, отрепетированным. — Велено узнать, во сколько вам будет угодно завтракать, чтобы подать к столу.

«Велено». Кем велено? — пронеслось в голове. Каждый шаг здесь был частью сценария. Я подошла к двери, щёлкнула нашим походным замком — маленьким, но символичным актом суверенитета — и приоткрыла её ровно настолько, чтобы увидеть девушку в строгом чёрном платье и белом переднике. Её лицо было опущено, взгляд устремлён в пол.

— Спасибо за заботу, — сказала я, стараясь, чтобы в голосе звучала не подозрительность, а благодарность. — Мы будем готовы через сорок минут. И, пожалуйста… если есть возможность, фруктовый сок для девочки. Спасибо.

Она молча кивнула, не поднимая глаз, и бесшумно удалилась. Я закрыла дверь, снова щёлкнула замком. Этот короткий диалог был первым ходом в сегодняшней партии. Не отказ, не вызов, а вежливое принятие правил с лёгкой, почти незаметной поправкой в свою пользу (сок для Ксюши). Так, шаг за шагом, нужно было обозначать своё присутствие не как угрозу, а как… данность.

Я повернулась к Ксюше. Сорок минут. Ровно столько, чтобы разбудить её, одеть, настроить на новый день и самой подготовиться — не к бою, а к тончайшей, изнурительной работе по разминированию чужой души.

Мы спускались к завтраку, когда до нас донёсся отчётливый, нестройный шум со двора: рёв мотора, звон металла, сдержанные окрики. Сердце на секунду замерло и рванулось вперёд, в груди закололо. Первая, дикая мысль — Вадим. Он ломает ворота, он идёт за нами, что-то пошло не так…

Я заставила себя сделать глубокий, тихий вдох, цепляясь за логику. Мы только что говорили. Угрозы не было. Он не нарушит план без кодового слова. Это не штурм. Это что-то другое.

— Доброе утро, — поздоровалась я, входя в столовую, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ксюша молча прижалась ко мне, настороженно вслушиваясь в непонятные звуки. — Не помешаете нам узнать, что происходит на улице? Звучит довольно… масштабно.

Олег Михайлович отложил газету. На его лице играла лёгкая, самодовольная улыбка человека, который приготовил сюрприз.

— Надеюсь, это не помешало вам встать с хорошим настроением? — спросил он, и в его тоне звучала забота, но в глубине глаз светился холодный, оценивающий огонёк. — Это… готовят детскую площадку для Ксении. Вы же не планируете просидеть все три дня взаперти? Девочке нужен воздух, движение.

Так вот оно что. Не атака, а осада добротой. Он не забирает силой, он покупает, соблазняет, создаёт идеальные условия, в которых отказ будет выглядеть безумием. Опаснее любого крика.

— Конечно, нет, — ответила я, заставляя губы растянуться в улыбку, которую он, несомненно, ждал. — Спасибо вам огромное. Ксюше будет очень весело. — Я посмотрела на дочь, гладя её по голове: Видишь? Всё под контролем. Это просто игра.

— Также, — продолжил он, смакуя эффект, — из магазина игрушек ей привезут… гостинцы. Чтобы было чем заняться в дождь. Я приказал выбрать всё самое лучшее.

Моя улыбка застыла, но не исчезла. Интересно, он это делает, чтобы купить лояльность ребёнка, или в этой показной щедрости есть крошечная, искренняя трещина — попытка наверстать то, что недодал Илоне? Разобраться в этом было моей задачей.

— Вы очень… предусмотрительны, — произнесла я, намеренно избегая слова «щедры». Щедрость подразумевает бескорыстие. А здесь был чёткий расчёт. — Спасибо.

После завтрака мы вышли осматривать новое «владение» Ксюши. Я не буду обманывать себя. Это было превосходно. Не просто качели и горка, а целый игровой комплекс из натурального дерева, песочница с белым кварцевым песком, даже маленький домик на дереве. Работа кипела, и через пару часов всё должно было быть готово.

Ксюша, забыв на секунду об осторожности, с тихим возгласом бросилась к уже собранным качелям. Мы остались одни — я и Громов, наблюдая, как она потихоньку осваивается.

— Нравится? — спросил он, не глядя на меня, следя за каждым движением девочки с таким напряжённым вниманием, будто пытался прочесть в них что-то очень важное.

— Ей нравится, — осторожно поправила я. — Это главное. И… это очень мило с вашей стороны.

Теперь, когда Ксюша была на виду, но не слышала нас, наступил момент для первого, аккуратного зондирования. Он начал игру. Пора было отвечать. Но как подступиться к ране, не спугнув?

Тишина длилась несколько секунд, наполненная лишь отдалённым стуком молотков и смехом Ксюши. Я смотрела не на него, а на площадку, давая себе и ему время собраться.

— Олег Михайлович, — начала я, голос был спокоен, почти задумчив, будто вопрос родился только что. — Можно задать вам один вопрос? Не как гость, а как… человек, который оказался в самом центре этой бури.

Он медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах не было прежней закрытости — лишь усталая настороженность.

— Спрашивай, дочка, — произнёс он, и это слово — «дочка» — упало между нами не как ласковый ярлык, а как тяжёлое, выстраданное признание. Оно обожгло не только его. Оно обожгло и меня. В нём была вся его мучительная надежда и вся моя новая, невыносимая ответственность.

И в этот миг озарение ударило меня, как молния. Я всё время думала, как выстоять, как защититься, как выиграть эту войну. А ответ был в другом. Войну нельзя выиграть, её можно только прекратить. И ключ к прекращению лежал не в силе Вадима и не в моём сопротивлении, а в этой старой, отравленной ненависти между ними.

Моя задача изменилась. Я была здесь не для того, чтобы выиграть суд или переждать осаду. Я была здесь, чтобы примирить их. Или, по крайней мере, попытаться. Даже если шансов почти нет. Потому что иначе эта тень прошлого будет вечно нависать над нашим будущим.

— Расскажите мне, пожалуйста, — произнесла я тихо, но очень чётко, поворачиваясь к нему всем корпусом и встречая его взгляд без тени вызова, — за что вы так его ненавидите? Не как соперника по бизнесу или недостойного парня для дочери. А как человека. Что он сделал лично вам, Олег Михайлович, что эта ненависть жива до сих пор?

Я задала не вопрос о фактах («что произошло?»), а вопрос о чувствах. О самой сути его боли. Я приглашала его не к оправданиям, а к исповеди. И в этой разнице был весь риск и вся возможная победа.

Тишина после моего вопроса повисла тяжёлым свинцовым колоколом. Громов отвернулся, его взгляд утонул где-то вдали, за стенами парка, в прошлом. Когда он заговорил, голос его был глухим, лишённым привычной гладкости. Не оправдывался. Признавался.

— Он не был достоин её. — Фраза вырвалась, как давний, заученный приговор. — Когда я узнал, что Илона встречается с… голодранцем, я запретил. Резко, жёстко. Что он мог ей дать? Грязь из подворотен да синяки? Я думал — блажь. Каприз избалованного ребёнка, который пройдёт.

Он сделал паузу, и в ней слышалось первое колебание.

— Потом я навёл справки. Узнал, что он дрался на подпольных боях. За деньги. И… я понял. Он делал это ради неё. Чтобы купить ей те самые дурацкие безделушки, от которых её глаза загорались. — Он произнёс это с каким-то горьким, изумлённым презрением к самому себе. — В его дикой, звериной готовности ломать кости за её улыбку была какая-то… отвратительная правда. Но это ничего не меняло! Всё равно — голодранец. Всё равно — недостоин.

Его голос окреп, в нём снова зазвучали стальные нотки хозяина жизни.

— Я нашёл ей партию. Достойную. Сын моего партнёра. И да, можешь презирать меня сейчас, — он бросил на меня быстрый, испытующий взгляд, — это был не просто брак. Это был слияние активов. Заключение стратегического альянса. Я предлагал ей не мужа, а будущее. Империю. А он что мог предложить? Квартиру в хрущёвке и вечный страх, что его убьют в очередной дыре?!

В его рассказе появилась трещина, из которой хлестнула личная, непрощающая обида.

— А она… она ушла к нему. Бросила всё: дом, семью, будущее. Ради этого… зверя с деньгами в кулаке. Я от неё отказался. Не финансово — я всегда платил. Я отказался здесь. — Он ударил кулаком в грудь, и звук был глухим, болезненным. — Вычеркнул. И его возненавидел не за то, кем он был. А за то, кем он заставил быть мою дочь. Предательницей.

И тут голос его сорвался. Впервые за весь разговор в нём послышалась не сдерживаемая ярость, а настоящая, леденящая агония.

— А потом… она пропала. Исчезла. И этот… этот герой её любви, который рвал глотки за её блажь, не смог её защитить. Не уберёг. Он был рядом, когда она была ему выгодна, а когда стало по-настоящему страшно — он оказался никем. Пустым местом. И я… я ненавижу его не за то, что он её забрал. Я ненавижу его за то, что он не сберёг. Понимаешь? Он взял на себя право быть её целым миром — и обрушил этот мир ей на голову. Потом я начал ему мстить. Да, — голос его, прежде ровный, дал первую трещину. — К тому моменту он уже поднялся. Стал… состоятельным, влиятельным. И наши разногласия превратились в открытую войну. Я вставлял палки в колёса, а он мне. Охота стала взаимной. — Его пальцы вцепились в скамейку стоявшая рядом, будто он пытался удержать не равновесее, а ускользающий контроль над собственным рассказом, над собственной ролью жертвы. — Так мы и зацементировали свою вражду. На века.

Я молчала. Не просто слушала, а впитывала, давая тишине между его фразами стать частью исповеди. Мой взгляд — спокойный, неосуждающий, но и не сочувственный — был как зеркало, в которое он невольно смотрелся, и это заставляло его говорить дальше, глубже.

— Вы не думали, — спросила я так тихо, что слова почти слились с шёпотом листвы, — что ваша дочь могла его полюбить? Не как прихоть. А по-настоящему.

Громов резко вскинул голову, будто его ударили хлыстом по старому шраму. В его глазах вспыхнуло не гневное пламя, а тусклый, холодный огонёк незаживающей обиды.

— Нет. — Отрывисто, как щелчок затвора. — Этого точно не было. Это было… влечение. Восстание против правил. Она была избалована до предела, ей всё было можно. А тут — нельзя. Вот она и пошла наперекор. Как ребёнок, который ломает самую дорогую игрушку, лишь бы доказать, что он тут есть. Что его «хочу» важнее любого «надо». Ушла к нему, отказалась от выгодного брака… чтобы проучить меня.

Он произнёс это с ледяной, почти клинической убеждённостью, годами выстраивая эту теорию, чтобы не допустить и мысли, что он мог не понять самое главное в жизни собственной дочери.

Я не стала спорить. Не стала защищать Вадима. Сейчас это было бы взрывом, который захлопнул бы все щели. Я просто тихо сказала, глядя ему прямо в глаза, ту самую страшную, неоспоримую правду:

— Вы искали её. Ведь тело Илоны так и не нашли.

Он содрогнулся — всем телом, резко, как от разряда тока. Воздух вырвался из его лёгких с глухим, стонущим звуком.

— Искал, — выдохнул он, и это слово прозвучало как признание в полном поражении. — Нанял лучших. Бросал деньги в бездну. Тело таксиста нашли. А её… нет. Ни следа. Ни намёка. Только… тишина. Абсолютная.

В его голосе не осталось ни власти, ни ярости. Только окаменелое, беспросветное бессилие. То самое, перед которым равны и царь, и нищий. И в этот миг что-то дрогнуло и во мне. Не оправдание его поступков. Не прощение. А понимание масштаба катастрофы, в которой он застрял. Боль не оправдывает тирана, но она объясняет монстра.

— Мне искренне жаль, что вам пришлось через это пройти, — сказала я. И это не была ни уловка, ни слабость. Это была констатация чужого ада, который теперь отбрасывал тень и на нашу жизнь. — Потерять своего ребёнка так… не простившись, без ответов… Это невыносимо.

Громов уставился на меня. Долгим, пронизывающим взглядом, который пытался заглянуть за мои слова, под кожу, прямо в душу, чтобы найти там фальшь, расчёт, насмешку. И не находил. Это, кажется, смутило его больше, чем ярость.

В его лице шла борьба. Между привычной подозрительностью и шокирующим ощущением, что его видят — не как силу, не как врага, а как израненного человека.

И вот оно, кульминационное движение. Он медленно откинулся назад, и вся его поза изменилась. Из исповедующегося старика он снова, на мгновение, стал хозяином положения, оценивающим угрозу.

— Всё так, — отрезал он, и его голос вновь приобрёл металлический оттенок, но теперь в нём звучала не злоба, а холодная, хитрая настороженность. — Но теперь вопрос от меня, Анна. Зачем? Зачем ты всё это выспрашиваешь? Что тебе здесь надо? Чего ты пытаешься добиться?

Он поставил точку в своём прошлом и перевёл стрелки прямо на меня. Игра в одни ворота закончилась. Теперь настала моя очередь раскрывать карты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 38

Вопрос Громова повис в воздухе, острый и неожиданный. «Чего ты пытаешься добиться?»

Он настиг меня врасплох. Я была так поглощена тем, чтобы его услышать, что не готовила красивых речей. В голове пронеслись обрывки мыслей: солгать? уклониться? Но любая ложь сейчас разобьётся о его проницательный, уставший взгляд.

Я сделала глубокий вдох, глядя ему прямо в глаза, и сказала то, что созрело во мне за эти минуты его исповеди. Голос мой звучал тихо, но абсолютно чётко.

— Я пытаюсь добиться прекращения огня, Олег Михайлович. Не на неделю. Навсегда.

Я увидела, как в его взгляде мелькнуло недоверие, и поспешила продолжить, пока он не прервал меня сарказмом.

— Вы только что показали мне пропасть. Пропасть между вами и Вадимом. И я поняла, что мы с Ксюшей — не третья сторона в этой войне. Мы — мостик через эту пропасть. Хотите вы того или нет. Потому что я люблю его. А она — моя дочь. И если эта война продолжится, она разорвёт нас на части.

Я сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, на которую он когда-то сам позволил мне приблизиться.

— Вы ненавидите его за то, что он «не сберёг». А я… я боюсь, что вы, сами того не желая, не сбережёте шанс, который вам даётся сейчас. Шанс не на дочь — я ей не стану. А на внучку. На простую человеческую близость, в которой вы можете быть не «Олегом Михайловичем», а просто дедушкой, который учит её ловить рыбу или читает сказку.

Он молчал, но его напряжённая поза выдавала, что каждое слово находит в нём отзвук — то ли гневный, то ли болезненно-тоскливый.

— Поэтому я хочу одного, — выдохнула я, выкладывая на стол свою самую дерзкую и, возможно, безумную карту. — Я хочу, чтобы вы встретились. С Вадимом. Здесь. При мне.

Я подняла руку, предвидя его взрывную реакцию.

— Не для примирения. Вы правы, это невозможно за один раз. А для того, чтобы высказать. Всю ту боль, которую вы только что вылили на меня. Скажите это ему. Пусть он выслушает. И пусть он скажет вам — за что он ненавидит вас. Чтобы эта язва, наконец, прорвалась и очистилась, а не отравляла вас обоих и всех, кто рядом.

Я замолчала, давая ему впитать эту идею. Мой план был не дипломатической сделкой, а предложением хирургической операции без наркоза. Болезненно, смертельно опасно, но это был единственный шанс вырезать опухоль ненависти.

— Вы звали меня «дочкой»… — тихо добавила я, глядя на играющую Ксюшу. — Если в этом слове есть хоть капля правды, а не только тень Илоны… дайте мне попробовать. Дайте нам попробовать остановить это безумие. Не ради прошлого. Ради будущего этой девочки.

Я закончила. Теперь всё было в его власти. От его ответа зависело, превратятся ли эти три дня в новую надежду или в окончательное погружение в войну.

Взрыва не последовало. Громов смотрел на меня долгим, непроницаемым взглядом, в котором бушевала буря — обида, усталость, расчёт. Потом он медленно, почти устало, покачал головой.

— Нет, Анна. Не так. Не здесь и не сейчас.

Его голос был не гневным, а уставшим от власти. Как будто мое предложение было не дерзостью, а наивной детской игрой, в правила которой он не намерен играть.

— Ты хочешь быть мостиком? Хочешь остановить войну? — Он усмехнулся, но в усмешке не было злобы. Была горечь старого волка, который знает цену каждому движению на поле боя. — Хорошо. Но мосты строят с двух берегов. И проверяют на прочность на нейтральной почве.

Он откинулся на спинку скамьи, и его поза вновь обрела вид хозяина, диктующего новые правила уже своей игры.

— Я знаю, что ты и Вадим готовитесь знакомить ваших родителей. Твою мать и… его семью. — Он произнёс это так, будто речь шла о погоде, но в его глазах вспыхнул холодный, оценивающий огонёк. — Я хочу присутствовать там.

Мир на секунду поплыл у меня перед глазами. Он что, следил за нами? Или это догадка? Но суть была не в этом. Суть была в том, что он соглашался на контакт, но на своих, чудовищно сложных условиях. Не приватная встреча врагов, а публичное явление на самое важное, интимное для нас событие — объединение семей. Это было в тысячу раз рискованнее.

— Вы… хотите прийти на нашу семейную встречу? — переспросила я, пытаясь осмыслить масштаб этого шага.

— Не как гость. Как заинтересованная сторона, — поправил он. — Как дедушка Ксении, который имеет право знать, в какую семью входит его внучка. И которого, кстати, вы пока что от этой семьи упорно отсекаете.

В его тоне звучала не обида, а железная логика, против которой трудно было возразить. Он взял моё желание «семьи» и использовал его против меня.

Мои мысли лихорадочно заработали. Это ловушка. Он хочет увидеть Вадима в его «естественной среде», оценить слабости, возможно, спровоцировать скандал перед самыми важными для нас людьми. Риск был колоссальным.

Но…

Сквозь панику пробилась упрямая, ясная мысль. А если это не ловушка? Если это его способ сделать шаг, не теряя лица? Публично, при свидетелях, где он гарантированно будет в безопасности и под контролем… И где Вадим будет вынужден сдержаться.

И главное: Я смогу уговорить Вадима.

Эта мысль вспыхнула во мне не надеждой, а уверенностью. Я знала его. Знаю, как он сжимает кулаки, когда дело касается нашей безопасности. Но он также умеет мыслить стратегически. Он поймёт. Он должен понять. Это шанс. Страшный, сумасшедший, но шанс.

Я медленно кивнула, глядя ему прямо в глаза, в которых читался вызов.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Вы можете присутствовать. При одном условии: не как «заинтересованная сторона», а как… родственник. Без провокаций. Без упрёков. Вы приходите познакомиться с семьёй вашей внучки. Только так. Иначе эта встреча не имеет смысла.

Я поставила своё условие. Непроходимое. Мы смотрели друг на друга — он, оценивая, насколько я готова отступить; я, показывая, что отступать не намерена. В тишине было слышно, как Ксюша смеётся на качелях.

Наконец, уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

— Без провокаций, — повторил он, как будто пробуя это странное слово на вкус. — Ладно. Договорились. Сообщи мне время и место. Я буду… корректным.

Он подчеркнул последнее слово, давая понять, что это максимум уступки, на которую он способен.

Сделка была заключена. Цена — невообразимый риск. Приз — призрачный шанс на первый шаг к миру.

Я кивнула и, не говоря больше ни слова, пошла к Ксюше. Мне нужно было немедленно позвонить Вадиму. И приготовиться к самой сложной битве в моей жизни — уговорить его добровольно впустить волка в наше самое сокровенное, семейное логово.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вадим.

Эти три дня тянулись, как три года. Каждый час я проживал дважды: один — здесь, пытаясь работать, другой — там, в её голове, пытаясь угадать, что происходит за этими проклятыми стенами. Анна каждый вечер звонила, её голос был спокоен, уверен. Она говорила «всё хорошо», и я верил ей умом. Но сердце не верило. Оно билось где-то там, рядом с ней, как тревожный маяк в чужом море.

Я не находил себе места. Наша квартира, наша постель остыли без неё. Пространство, которое всегда было крепостью, стало пустой казармой. Я мог коснуться её по голосу, но этого было мало. Душа изголодалась по её взгляду, по теплу её кожи, по тому самому, немому языку тел, который мы выучили наизусть.

А потом пришёл её звонок. С предложением. Нет, с условием Громова. Чтобы тот явился на нашу семейную встречу. На самое святое, что у нас сейчас есть.

Ярость была первой. Дикая, слепая. Как он смеет? Как он смеет влезать в это? Потом пришло холодное понимание её стратегии. Она пыталась строить мост. Она хотела примирить. В её усталой, но твёрдой интонации я слышал не наивность, а отчаянную материнскую решимость закончить войну для своей дочери.

И всё равно — я знал этого человека. Знал его лучше, чем кто-либо. Я знал, что за каждым его жестом, за каждой «уступкой» скрывается расчёт, ловушка или удар. Он не хочет мира. Он хочет контроля. И его присутствие на встрече — это способ получить его: оценить слабости, посеять сомнения, поставить себя в положение «старшего в роду».

Я пытался ей это объяснить. Говорил о рисках, о провокациях. Но сквозь телефон я чувствовал её несгибаемую волю. Она уже приняла решение. И я… я согласился. Ради неё. Потому что увидеть страх в её голосе, когда я сказал бы «нет», было бы для меня невыносимее, чем лицемерная улыбка этого старика за нашим столом. Я продал часть своей гордости и безопасности за её спокойствие. И чувствовал себя при этом одновременно и рыцарем, и предателем самого себя.

И вот я стою у ворот, в последний раз. Час, назначенный для «освобождения». Сердце колотится не от ярости, а от нетерпения, смешанного со страхом. Вот она откроется, и я увижу — целы ли они? Не изменились ли? Не оставила ли на них эта каменная гробница невидимых шрамов?

Ворота с скрипом поползли в сторону.

Первой я увидел Ксюшу. Она метнулась вперёд, как выпущенная из клетки птичка, с криком «Папочка!» влетела в мои распахнутые руки. Я вжал её в себя, вдохнул её детский, чистый запах — единственное противоядие от яда этого места. Всё внутри сжалось и тут же расправилось.

— Я здесь, моя милая, — прошептал я ей в волосы, и это была клятва, выжженная в костях. — Никогда больше. Я никому тебя не отдам.

Потом я поднял взгляд и увидел их. Анну и его. Они стояли вместе, как две фигуры на шахматной доске после сложной партии. Моя Анна. Она смотрела на меня, и в её глазах я прочёл всё: усталость, триумф, любовь и просьбу: «Держись. Сейчас».

Она, с присущей ей выдержкой, которой я всегда восхищался, повернулась к Громову и пожала ему руку. Этот жест, вежливый и окончательный, резанул мне душу. Но я молчал.

Потом она подошла ко мне. Медленно, будто преодолевая последний рубеж. И коснулась моего лба своим лбом. Этот жест был древнее и интимнее любого поцелуя. «Я дома», — говорил он.

— Я скучала, — выдохнула она, и в этих трёх словах был весь её тяжёлый путь.

— И я скучал, родная моя, — ответил я, обнимая её свободной рукой, вживляя в своё тело. — Всё. Всё позади.

Мы стояли втроём, единым живым щитом против всего мира. Я был счастлив, что они вернулись. Но над этим счастьем уже нависала тень будущего испытания — того самого ужина, на котором мне предстояло делить хлеб с человеком, которого я ненавидел всей душой.

Они были дома. Но война ещё не была окончена. Она просто переместилась на новую, куда более опасную территорию — территорию нашей семьи.

Глава 39

Я не отпускал Анну всю ночь. Не мог. Каждое её дыхание, каждый вздох — всё это было доказательством. Она здесь. Живая. Моя. Сначала это была ярость, выплеснутая в грубом обладании — будто хотел вбить её в матрас, сделать частью этого пространства. Потом пришла другая жажда — мучить её медленно, нежно, до дрожи, до немого шёпота моего имени. Не отпускать.

Я выматывал её, как будто в этом изнурении плоти таился секрет вечного удержания. Только под утро, когда первые щели рассвета прорезали тьму, я позволил нам сомкнуть глаза. На час.

И вот она зашевелилась. Едва уловимое напряжение мышц.

— Ты куда?

Голос прозвучал хрипло, резко. Не вопрос — выстрел. Инстинкт сработал раньше мысли. Она снова исчезнет.

— Уже утро, — её шёпот был похож на шелест простыни. — Надо готовить завтрак. Ксюша скоро проснётся.

Завтрак. Банальное, домашнее слово. Оно обожгло. Потому что это она думала о нашем быте.

— Ты думаешь, я не позаботился об этом? — я притянул её обратно, чувствуя, как под ладонью вздрагивает её кожа. — Мы только час назад сомкнули глаза. Через час приедет доставка. Всё уже заказано. Давай… давай полежим ещё.

Я не просил. Я почти что приказывал, но голос дал трещину, обнажив нужду.

— Я соскучился.

За эти часы разлуки во сне. За всю ту вечность без неё.

Она сдалась. Не с покорностью, а с тихим, усталым выдохом, когда понимаешь, что сопротивление бессмысленно и… не совсем нежеланно. Её тело обмякло, влилось в контуры моего. Тепло разлилось по груди. Я закрыл глаза. Вот он. Дом.

И какое-то время он существовал. Завтрак на кухне под смех Ксюши. Солнечный свет на скатерти. Взгляд Анны через стол — тёплый. Искренний. Мы были семьёй. Наконец-то.

Идиллию разбил не звонок телефона. Разбил резкий, требовательный гудок домофона. Чужеродный звук, врезавшийся в ткань утра. Моя рука сама сжала вилку. Тревога проснулась мгновенно — острая, холодная, знакомая.

Идилия кончилась.

Завтрак пах корицей и кофе. Солнце лежало на столе длинными полосами. Ксюша что-то болтала, размахивая ложкой, а Анна улыбалась ей через стол — той самой улыбкой, которую я ещё не научился принимать как должное. Тихая, настоящая. Мы ели. Смеялись. На мгновение я позволил себе поверить, что вот он — тот самый кусок мира, который мне удалось отвоевать и огородить высокой стеной.

Идиллию разбил не звонок телефона — он был на беззвучном. Разбил резкий, безжалостный гудок домофона. Чужеродный звук, врезавшийся в нашу кухню, как пуля в стекло.

Моя рука сама собой сжала кружку. Кофе расплескалось. Тревога — та самая, прикорнувшая в уголке сознания, — взметнулась мгновенно, острая и знакомая.

Анна встрепенулась.

— Кто бы это… — она направилась к панели.

Я уже встал, инстинктивно заслоняя её от двери. Но она быстрее. Нажала кнопку.

— Кто там? — спросила она в домофон.

— Курьер. Письмо для Анны Свитлицкой, — безликий голос из щели.

Лёд пробежал по позвоночнику. Письмо. Сюда. На её имя.

— Не открывай, — вырвалось у меня. Но она уже нажала кнопку открытия.

Я видел, как она вышла в прихожую, как взяла из рук курьера небольшой квадратный конверт. Как вернулась, разглядывая его. Простой конверт. Без марок. Только её имя, написанное от руки.

— Что это? — мой голос прозвучал как скрип ржавого механизма.

— Не знаю, — Анна пожала плечами, но в её глазах читалась та же настороженность.

Она вскрыла конверт ногтем. Вытащила не письмо — фотографию. Посмотрела на неё. И замерла. Всё её тело окаменело. Цвет сбежал с лица, оставив матовую бледность. Она уставилась на снимок, будто видела призрак.

— Анна? — я шагнул к ней. — Что там?

Она не ответила. Медленно, как в трансе, перевернула фотографию. На обороте был текст. Она прочла его, и её губы беззвучно сложились в какое-то слово.

Потом она подняла на меня глаза. В них был такой ужас, такая потерянность, что у меня сердце упало в пятки. Она протянула мне и фотографию, и конверт. Руки у неё тряслись.

— Вадим… — она просто прошептала моё имя.

Я взял фотографию. Увидел лицо. И мир рухнул.

Это было лицо Анны. Но — не Анны. На нём та же улыбка, те же глаза… но в них была другая жизнь. Дерзость. Вызов. Илона.

Я перевернул снимок. Почерк. Её почерк. Каллиграфический, острый, как лезвие. Слово за словом, строчка за строчкой, они впивались в мозг:

«Анне, моему зеркальному отражению. Ваша точность стала пугающей. Вы так усердно копировали меня, что даже мой отец дрогнул. Вы играли мою роль для Вадима — это простительно. Но вы затронули мою семью — это непростительно. Освободите моё место. Оно никогда не будет вашим по праву. Помните: оригинал всегда ценнее копии. Особенно когда оригинал… жив.»

Конверт зашелестел в моей внезапно онемевшей руке. Я не слышал больше ни смеха Ксюши, ни тиканья часов. Слышал только рёв крови в ушах и этот голос — её голос — звучащий с фотографии, из прошлого, из могилы, которая оказалась пустой.

Она. Жива.

Первые секунды мозг отказывался понимать. Не верил. Потом информация вломилась тараном — и мир рассыпался на осколки. Все эти годы. Вся эта боль. Вина, что грызла изнутри каждую ночь. Поиски, на которые ушли состояния. Вся моя жизнь, выстроенная вокруг её могилы — оказалась колоссальной, чудовищной ложью.

Она не просто жива. Она сбежала. От меня. От отца. Оставила нас гнить в этом аду неведения, пока мы возводили ей алтари из собственных страданий.

Из горла вырвался звук — не крик, а хриплый стон зверя, попавшего в капкан. Я сжал фотографию так, что хрустнул кости на моих пальцах. В глазах потемнело.

И тут я увидел Анну.

Она стояла, прижавшись к косяку, и смотрела на меня. Не двигалась. Но в её глазах читался целый мир катастрофы. Ужас. Предательство. И тот самый вопрос, который висел в воздухе, отравляя его.

— Анна. — Мой голос был чужим, пересохшим от ярости. — Не думай того, что думаешь. Не смей. Она жива. Но это ничего не меняет.

По её щеке скатилась единственная, идеально круглая слеза. Она даже не моргнула.

— Это меняет всё, — прошептала она. Голос был тихим и бездонным, как прорубь. — Ты наконец нашёл то, что искал. Так кого ты выберешь? Свою прошлую любовь? Или нас?

Этот вопрос обжёг, как раскалённое железо. "Выберешь". Будто что-то нужно выбирать. Будто она — предмет на полке.

— Как ты смеешь?! — рявкнул я, делая шаг к ней. Она вздрогнула, но не отпрянула. — После всего, что было? После озера? После каждой ночи? Ты до сих пор не веришь, что ты для меня — единственная? Что ты — это всё?

Она смотрела на меня, и в её молчании была такая рана, что моя ярость дала трещину, обнажив ледяную, смертельную решимость.

— Мне нужно к Громову, — выдавил я, уже отворачиваясь. Не мог больше видеть эту боль на её лице. Это сводило с ума.

— Забавно, — её голос настиг меня, полный горькой иронии. — Вчера он был врагом. А сегодня ты бежишь к нему по первому зову её тени.

Я резко обернулся.

— Я бегу не к нему. Я еду разрушить его. Он знал. Я в этом уверен. Он знал, что она жива, и всё это время водил меня за нос, как щенка. Играл в своё больное шоу. — Я подошёл к ней вплотную, впиваясь взглядом. — Но тебя здесь не будет, когда это случится. Я позвоню Кире. Она будет с тобой, пока я не вернусь. Ты не останешься одна.

Она ничего не ответила. Просто стояла, превратившись в статую горя и недоверия.

Мне потребовались все силы, чтобы оторваться от неё, развернуться и выйти. Дверь захлопнулась, отсекая меня от того единственного, что в этом мире было по-настоящему моим. Но я шёл. Потому что чтобы защитить этот хрупкий мир, мне сначала нужно было сжечь дотла старый.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 40

Я мчался к врагу. Давил на газ так, что резина визжала в поворотах. Спидометр зашкаливал, но я не видел цифр. Перед глазами стояло её лицо — Анны. Не Илоны. Её. С тем самым взглядом, полным ужаса и недоверия. Это ранило глубже, чем сама записка.

Она не верит. После всего. После озера, после ночей, после каждой битвы, которую мы прошли плечом к плечу — она усомнилась во мне. Испугалась, что я выберу призрак. Она не понимает... она и есть тот свет, который выжег из меня эту тень. Она — моя семья. А я... я сейчас мчусь в логово старого хищника, чтобы доказать это.

Ворота особняка растворились перед моей машиной, едва я подъехал. Охраник лишь кивнул. Значит, ждал. Предчувствовал. Это заставило насторожиться, но ярость пересилила осторожность.

Я влетел в его кабинет, сметая с пути дубовую дверь. Воздух здесь, как всегда, пах деньгами, стариной и холодом.

— Ты всё знал! — мой голос грохнул, сорвавшись с кулаков, которыми я врезался в столешницу. — Всё это время ты водил меня за нос! Заставлял жить с этой виной! Ты обвинял меня в смерте Илоны!

Олег Михайлович Громов сидел за своим имперским столом, статуя из льда и морщин. Его сдержанность всегда была опаснее любой истерики. Но случилось невероятное. При последних моих словах он взорвался. Не вскочил — он сорвался с места, как пантера, и его спокойствие разбилось вдребезги.

— Ты осмелился ворваться ко мне?! — его рёв был низким, хриплым от ярости. — Если ты надеешься, что Анна нас примирит, ты — глупец! Я могу соблюдать дистанцию, но хамства не потерплю! Теперь сядь. И объясни, каким боком тут моя покойная дочь.

Это было не то. В его ярости не было лукавства. Была подлинная, дикая вспышка. Моё сердце ёкнуло. Я выдернул из кармана смятое фото и швырнул его по столу. Бумага проскользила и остановилась перед ним.

— Это получила Анна сегодня утром. От «покойной» дочери.

Он взял фотографию. Медленно. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрогнули. Он развернул её, прочёл строчки на обороте. И на его лице, впервые за все годы нашего знакомства, что-то надломилось. Ледяная маска треснула. Его глаза, такие же пронзительные, как у Илоны, расширились. Не просто от удивления. От шока. От того самого щемящего, животного узнавания, которое не подделать.

Он поднял на меня взгляд. И в этом взгляде уже не было ни власти, ни ненависти. Была та же пустота, что и у меня в груди. Пустота человека, которого только что предали самым жестоким образом.

— Она... жива? — его голос был едва слышен. И в нём звучал не вопрос, а приговор.

Я впился в него взглядом, пытаясь найти в этих стальных глазах ложь, игру, хотя бы тень расчёта. Но там была только пустота, выжженная тем же шоком, что грыз и меня. Его молчание давило тишиной целой эпохи.

— Не молчи! — мой голос ударил по стенам кабинета, эхом отскочив от книжных шкафов. — Ты знал. Скажи, что знал.

— Нет. — Его ответ был тихим и страшным в своей простоте. — Я… шокирован. Так же, как и ты.

В его голосе прозвучала хрупкость — та самая, что прячут за тоннами власти. Мой гнев споткнулся об эту неожиданную стену. Он не врал.

— Как это… вообще возможно? — слова выходили с трудом. Я терял почву под ногами. Если не он… то кто?

Громов медленно опустился в кресло. Весь его вид говорил о том, что он вмиг постарел на десять лет. Он провёл ладонью по лицу, смахивая несуществующую пыль усталости.

— Расскажи мне всё, — его голос приобрёл новую, непривычную интонацию — не приказа, а просьбы. — От первого до последнего слова. Что случилось сегодня утром?

И я выложил. Без прикрас, без злости. Звонок. Конверт. Фотографию. Записку, полную яда и превосходства. Слова «зеркальное отражение» и «освободите моё место» заставили его веко дёрнуться. Я видел, как по его челюсти пробежала судорога.

Когда я закончил, в кабинете воцарилась гробовая тишина. Он смотрел в одну точку перед собой, перемалывая информацию.

— Есть только два варианта, — наконец произнёс он, и его голос вновь обрёл привычную, аналитическую твёрдость. Но теперь в ней не было угрозы мне. Она была направлена вовне, на проблему.

— Может, поделитесь догадками? — спросил я, и в этот момент мы впервые смотрели не как враги, а как люди, оказавшиеся по одну сторону баррикады.

— Моя дочь пропала. Тела не нашли. Через год мы поставили памятник. Но между нами, Вадим… юридически она до сих пор считается пропавшей без вести. До признания умершей — годы. Первый вариант — она могла выжить.

— А второй? — моё сердце сжалось.

— Кто-то очень умный и очень жестокий играет на наших самых больных ранах. — Его взгляд стал острым, как скальпель. — У нас, как оказалось, могут быть общие враги. Кто-то, кто хочет видеть, как мы разрываем друг друга на части, когда настоящая угроза притаилась в тени.

— Вы думаете на… Свету и Рому? — имя бывшей любовницы вылетело с трудом.

— Я узнаю, — он отрезал коротко, и в этих двух словах звучала непоколебимая воля. — Обещаю. Сегодня же подниму всех, кто её искал. Каждый след, каждый намёк за эти годы будет перевёрнут.

— Я подключу своих, — сказал я, и это было уже не противостояние, а координация усилий. — Мы должны докопаться до правды. Вместе.

Именно в этот момент, когда наше временное перемирие оформилось в тихий союз, мой взгляд упал на фотографию, лежавшую между нами. Я взял её, чтобы снова вглядеться в знакомые-незнакомые черты. И увидел. В углу, мелким, но чётким шрифтом, стояла дата.

Не десять лет назад.

Два дня назад.

Кровь отхлынула от лица. Я поднял на Громова глаза и медленно, чтобы он понял всю тяжесть каждого слова, развернул к нему снимок.

— Олег Михайлович… Дата на фотографии. Она свежая.

Я сделал паузу, давая ему осознать.

— Илона жива. И она здесь.

Анна.

Я ждала Киру.

Казалось, это единственная твёрдая точка в рушащемся мире: вот она приедет, сядет на этот диван, скажет что-то здравомыслящее и тёплое, и всё встанет на свои места. Я цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг.

Но внутри всё было сметено ураганом. В голове — карусель из одних и тех же картинок: её почерк, её слова. «Оригинал всегда ценнее копии». И его лицо. Вадима. То, каким оно было, когда он читал эти строки. Не любовь. Не тоску. Ярость. Белую, беспощадную ярость, которая оказалась сильнее всего, что было между нами.

Он выбрал её. Он всегда выбирал её. Эта мысль впивалась в сознание острым крюком. Да, он кричал, что я — всё. Но он уехал. К ней. Вернее, к её тени. К её отцу. В тот самый мир, из-за которого мы чуть не потеряли всё. Значит, эта тень всё ещё сильнее.

Живот сжался спазмом — тупым, глубоким, отдающим в поясницу. От нервов. Всё от нервов. Я сделала глоток воды, но во рту остался горький привкус страха.

Меня начало мутить.

Сначала лёгкая дурнота, волна тепла, накатывающая откуда-то изнутри. Потом слюноотделение — обильное, противное. Я встала, пытаясь отдышаться, обмахнула лицо ладонями. Бесполезно.

Карусель в голове раскрутилась быстрее. Даты. Наши ночи. Озеро. Его слова у печки: «Я никогда никого сюда не приводил». И сразу за ними — холодная строчка: «Освободите моё место».

Ещё один спазм, уже нестерпимый. Горло сдавило. Я побежала, едва успевая добежать до белоснежной двери гостевого санузла, рухнула на колени перед унитазом. Тело выкручивало судорожной, пустой волной. Из глаз брызнули слёзы — от физического усилия, от унижения, от беспомощности.

Когда всё стихло, я осталась сидеть на холодном кафеле, прислонившись лбом к ободу. Дышала ртом, сгоняя с губ солёную влагу. И только тогда, в этой ледяной, обеззараживающей тишине, до меня докатилась простая, чудовищная мысль.

Месячные.

Я замерла, затаив дыхание. Стала лихорадочно считать в уме. Дни, недели, даты отъезда на озеро, наши первые ночи… Сбой. Задержка. Небольшая, но уже…

Сердце не заколотилось — оно, кажется, остановилось. Потом рванулось вперёд с такой силой, что в висках застучало. Не может быть. Не сейчас. Не в этот ад.

Я медленно подняла голову и встретила в зеркале своё отражение: бледное, с синяками под глазами, с влажными от слёз и испарины висками. В глазах этой женщины читался уже не просто страх потерять мужчину.

Читался смертельный ужас — принести в этот мир новую жизнь. Жизнь, которая могла родиться не в любви, а в тени чужого имени. В разгар войны, где её отцу предстояло сделать окончательный выбор.

И звонок в дверь, возвещающий о приезде Киры, прозвучал не как спасение. Он прозвучал как отсчёт последних секунд тишины перед боем, в который я вступала с новой, непосильной ношей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 41

Дверь открылась. На пороге стояла Кира. Не просто подруга — союзница. Та самая, что однажды в дамской комнате элитного клуба встала между мной и ядом Светы, не зная меня вовсе. В её присутствии была та же твёрдая, несуетная уверенность.

— Я вижу, тебя не просто трясёт, — сказала она, не дожидаясь приглашения, переступая порог. Её взгляд — быстрый, оценивающий — скользнул по моему лицу, по бескровным кулакам, в которые я вцепилась. — Ты выглядишь так, будто только что увидела призрак.

Она сняла пальто, повесила его на вешалку с привычным жестом человека, который чувствует себя здесь своей. И в этом жесте было больше поддержки, чем в десятке правильных слов.

— Ты… наверное, уже всё знаешь? — мой голос прозвучал хрипло. Мне отчаянно нужно было понять, на чьей я стороне в этой новой реальности. Насколько глубоко уже просочилась информация.

— Мне позвонил Вадим, — Кира повернулась ко мне, откровенно изучая. — Он сказал три слова: «У нас ЧП. К Анне. Она не должна быть одна». Его голос… я такого у него не слышала. Он не волновался. Он был на грани. Что случилось?

В её глазах читалась не праздная любопытность, а готовность к бою. Это придало мне сил выговорить невозможное.

— Илона вернулась.

Кира замерла. Не на долю секунды — на целую вечность. Всё её спокойствие, вся светская вышколенность слетели, обнажив чистое, немое изумление.

— Что? — её губы едва шевельнулись. — Это… не может быть. Ты уверена?

Я просто кивнула, чувствуя, как подкатывает новая волна тошноты от одной этой констатации.

— Я сама не могу в это поверить. Но это правда.

Кира сделала глубокий вдох, будто собираясь с силами. Потом её взгляд стал собранным, решительным. Она указала на диван в гостиной.

— Садись. И расскажи мне всё. С самого начала. Не пропуская ни одной детали.

И я рассказала. Словно вскрывала нарыв. Звонок домофона. Конверт. Фотографию, на которой я и не я. И эти строки, выжженные в памяти: «Освободите моё место. Оригинал всегда ценнее копии… жив».

Я ждала шока, недоверия. Но Кира слушала, не перебивая, и её лицо становилось всё строже, а во взгляде загорался холодный, ясный огонь — огонь понимания и гнева.

— Ты больше всего боишься, что он… передумает? Что она перевесит всё, что было между вами?

Я не ответила. Потому что боялась, что голос сломается. Потому что этот страх был таким огромным, что его нельзя было облечь в слова, не рассыпавшись в прах.

— Анна, послушай меня, — её голос стал мягче, но в нём не было сюсюканья. Была та самая твёрдость, на которую можно опереться. — Он любит тебя. Не твоё сходство с призраком. Твоё сердце. Твою силу. Ту семью, которую вы построили из пепла. Ты думаешь, человек, прошедший через ад, захочет променять своё спасение на воспоминание о пожаре?

— Хочу в это верить… — прошептала я, глядя в пол. — Но будем честны. Я — тень. Она — оригинал. История всегда на стороне оригинала.

— Полнейший бред! — Кира встала, и её движение было резким, полным энергии. — Ты не тень. Ты — живая женщина, которая вытащила его из прошлого. Тень исчезает на свету. А ты — и есть его свет. И он это знает. Поверь мне.

Она подошла ко мне, опустилась на корточки, чтобы поймать мой взгляд.

— Сейчас нам нужно не гадать, а дождаться его. И послушать, что он скажет. Не надо бежать впереди паровоза — ты его не обгонишь, только собьёшься с пути. Нужно дать ему сделать свой ход и быть готовой встретить его здесь. Дома.

Её слова звучали разумно. Слишком разумно для моего взвинченного состояния. Воздух в квартире стал густым и тяжёлым, как сироп. Стены давили.

— Хорошо, — сдалась я, поднимаясь. Голова слегка закружилась. — Но я не могу здесь сидеть. Мне нужен воздух. Я задыхаюсь.

— Понимаю, — Кира кивнула, уже доставая телефон. — Отличная идея. И Ксюше полезно прогуляться. Собирайся, а я предупрежу Мишу. Пусть организует пару ребят нам в тень. Чтобы потом не пришлось краснеть перед Вадимом и объяснять, почему мы в такой день гуляли без прикрытия.

В её тоне не было паники — лишь деловая, привычная предусмотрительность жены человека из этого круга. Пока я шла за куртками, до меня наконец-то начало доходить: я уже не одна. У меня есть тыл. И этот тыл действует.

Воздух был холодным и колючим, но он пах свободой, а не затхлым страхом квартиры. Я глотала его большими глотками, ведя за руку Ксюшу. Кира шла рядом, её присутствие было плотным и надёжным, как бронежилет. В десяти шагах сзади не спеша следовали двое в тёмных куртках — «тень» от Миши.

Мы шли молча. Мои мысли метались между фото Илоны и спазмами в животе. Нужно было отвлечься. Действие. Любое действие.

— Голова раскалывается, — сказала я, больше себе, чем Кире, указывая на вывеску аптеки через дорогу. — Нужно купить таблеток.

— Идём, — просто кивнула Кира, без лишних вопросов, оценивающим взглядом сканируя подходы к зданию.

Внутри пахло стерильной чистотой и лекарственной тоской. Я направилась к стойке с анальгетиками, на секунду задержавшись у витрины. Сердце колотилось так, будто я шла на ограбление. Краем глаза я видела, как Кира пристроилась у полок с витаминами, давая мне пространство.

Только бы не увидела.

Я быстрыми шагами свернула в узкий проход, где стояли те самые полки. Розовые, голубые, белые коробки. «Струйный». «Ультрачувствительный». «С первого дня задержки». Мир сузился до этого выбора. Я схватила первую попавшуюся, бросила в корзинку, сверху накрыла упаковкой обезболивающего и бутылкой воды. Глупо. Прозрачно. Но мозг отказывал.

Очередь двигалась мучительно медленно. Я стояла, уставившись в пол, чувствуя, как горит затылок. Кира негромко что-то спрашивала у фармацевта о витаминах для детей, её голос был единственной точкой опоры в этом плавучем кошмаре.

И вот я уже у кассы. Поставила корзинку на конвейер. Кассирша, жуя жвачку, лениво проводила сканером. Бип. Анальгетик. Бип. Вода. Она потянулась к следующему предмету. Её пальцы взяли ту самую розовую коробку.

В этот момент Кира, отойдя от стойки с витаминами, оказалась рядом. Её взгляд, по привычке оценивающий обстановку, скользнул по ленте и… застыл.

— Ох… — короткий, перехваченный выдох вырвался у неё. Непроизвольный. Настоящий. Она тут же кулаком прижала его к губам, но было поздно. Звук, полный такого шока и понимания, что его не спутать ни с чем.

Я услышала. Время остановилось. Я медленно, как на эшафоте, подняла на неё глаза. Наши взгляды встретились в холодном свете люминесцентных ламп — в моём читалась паника дикого зверя, загнанного в угол, в её — стремительная смена картинок: шок, догадка, тревога, а потом — холодная, стальная решимость.

— Анна, — начала она, делая шаг ко мне, её рука инстинктивно потянулась, чтобы прикрыть коробку от посторонних глаз.

Но я отшатнулась, готовая бросить всё, вырваться и бежать без оглядки.

— Не сейчас, — выдавила я, и мой шёпот был похож на предсмертный хрип. — Пожалуйста. Не здесь.

Кира закусила губу. Её взгляд метнулся на скучающего охранника у входа, на кассиршу, уже поднявшую бровь, на стеклянные двери, за которыми была улица и наша охрана. Не место. Она резко кивнула, отступив на полшага, давая мне пространство. Но её лицо стало непроницаемой маской, за которой я с ужасом видела, как работает мощный аналитический ум, перебирая даты, возможные сроки, риски и последствия этого открытия.

Кассирша пробила тест. Бип. Звук прозвучал как приговор.

— Шесот двадцать семь рублей, — безразлично протянула она.

Мир не рухнул. Он просто стал другим. Теперь в нём, кроме меня, эту страшную тайну знал ещё один человек.

Мы вышли из аптеки в колючий воздух, и тайна в кармане горела, как раскалённый уголь. Кира ничего не спрашивала. Она просто шла рядом, её молчание было не тягостным, а сосредоточенным. Она не лезла с вопросами, а будто возвела вокруг меня невидимый барьер, за которым можно было перевести дух. Это её качество — умение быть рядом, не давя — в тот момент ценилось мной больше любых слов.

Мы гуляли ещё два часа. Я механически кивала Ксюше, отвечала на вопросы Киры о кафе, но мозг был там, в кармане, рядом с ключами. И с мыслью, что я не одна в этом знании. Теперь нас было двое.

И тут зазвонил мой телефон. Я вздрогнула. На экране — Вадим.

Сердце провалилось куда-то в пятки, а потом рванулось вперёд с такой силой, что в горле пересохло. Я отвела Ксюшу к Кире, отошла на пару шагов.

— Алло, — мой голос прозвучал странно ровно.

— Где вы? — его голос был низким, сдавленным, как будто он говорил сквозь зубы. В нём не было паники — было ледяное, сконцентрированное бешенство, которое страшнее любого крика. — Почему не дома?

— Мы… в парке. Гуляем с Ксюшей, — я обернулась, ища взглядом нашу «тень». Охранник у киоска невозмутимо пил кофе.

— Почему меня не предупредили? — он почти прошипел. — Вы понимаете, какая сейчас ситуация? Это не прогулка, это опасность.

— Я знаю, — тихо сказала я, глядя на золотые листья под ногами. — Не переживай. Кира попросила Мишу дать охрану. Мы не одни.

С другой стороны трубки повисла пауза. Густая, тяжёлая. Я слышала, как он дышит.

— Молодцы, — наконец произнёс он, и в его голосе появилась первая, едва уловимая трещина усталости. — Хоть это сделали правильно. Теперь слушай меня внимательно. Возвращайтесь. Сейчас же. Я дома.

И он положил трубку. Коротко. Чётко. Без «скучаю», без «как ты». Как отдавая приказ.

Я опустила телефон, долго смотрела на потухший экран. Фраза «я дома» висела в воздухе, обрастая новыми смыслами. Он дома. А что он принёс с собой? Правду? Новую войну? Или приговор нашему будущему?

Я медленно повернулась к Кире. Она уже смотрела на меня, всё понимая без слов. В её взгляде не было вопросов. Было твёрдое: «Поехали. Разберёмся».

Я взяла за руку Ксюшу, и мы пошли к машине. Навстречу ему. Навстречу разговору, который определит всё. А в кармане, рядом с телефоном, безмолвно лежало наше возможное будущее — розовая коробочка, о которой он пока не знал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 42

Дверь закрылась за нами с тихим щелчком, отрезав от мира. В прихожей пахло его одеколоном и напряжением — тяжёлым, как свинец.

Вадим стоял, прислонившись к косяку гостиной. Он не бросился к нам. Не обнял Ксюшу. Он смотрел. Его взгляд, чёрный и непроницаемый, скользнул по мне с ног до головы, будто проверяя на сколы и повреждения, а потом задержался на лице. В нём не было ярости из телефонного разговора. Была усталость, выжженная дотла, и какая-то новая, осторожная резкость.

— Спасибо, что приехала, — его голос, обращённый к Кире, был низким и ровным, но в нём слышалась благодарность не за прогулку, а за то, что она была щитом. — Посиди, пожалуйста, с Ксюшей ещё немного. Нам нужно… обсудить детали.

— Конечно, — Кира кивнула, её взгляд мельком встретился с моим. В нём читалось: «Держись. Я здесь». Она взяла за руку мою дочь. — Пойдём, солнышко, покажем твоему папе Вадиму новый рисунок.

Они ушли в детскую. Дверь прикрылась. Мы остались одни в гостиной, где утром царила идиллия, а теперь висел невысказанный приговор.

— Садись, — сказал он не приказом, а скорее констатацией. Сам опустился в кресло напротив, положил локти на колени. В свете лампы я увидела тонкие морщины усталости вокруг его глаз и плотно сжатый рот.

— Ну? — прошептала я, не в силах выдержать эту тишину. — Что сказал Громов?

Вадим провёл рукой по лицу.

— Она жива. Это факт. Фото свежее. — Он сделал паузу, впиваясь в меня взглядом. — И самое главное — он не знал. Все эти годы… он был так же обманут, как и я.

От этих слов что-то ёкнуло внутри. Не облегчение. Что-то другое.

— И что теперь? Вы… друзья? — в моём голосе прозвучала горькая ирония, которой я не планировала.

— Союзники, — поправил он резко. — На время. Пока не найдём её и не получим ответы. У нас общий враг теперь, Анна. Не он. Она.

Слово «враг», применённое к Илоне, обожгло. Но не согрело.

— И как вы будете её искать? — спросила я, машинально прижимая ладонь к животу, где затаилась моя собственная, новая тайна.

— Уже ищем. Команда в работе. У Громова есть старые связи, намётки. — Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал отстранённым, аналитическим. — Есть версия, что ей кто-то помогал. Деньги, документы…

— Света? — вырвалось у меня.

Его глаза вспыхнули. Он кивнул, почти невесомо.

— Первый кандидат. Сергей уже копает в эту сторону.

В комнате снова повисло молчание. Он говорил о поисках, о тактике, о врагах. Но ни одного слова — о нас. О том, что было в его глазах утром. О том выборе, который, как кричала мне каждая клетка, он уже сделал там, в кабинете Громова.

— А мы? — голос мой предательски дрогнул. — Что… насчёт нас?

Вадим замер. Потом медленно поднялся, подошёл ко мне. Он не сел рядом, а остановился в двух шагах, будто боялся, что его касание сейчас будет неправильно истолковано.

— «Мы» — это единственная причина, почему я вообще пошёл на этот союз, — сказал он тихо, но так, что каждое слово било, как молот. — Чтобы раз и навсегда выкорчевать это прошлое. Чтобы оно никогда — ты слышишь, никогда — не встало между нами снова. Я ехал туда не за ней, Анна. Я ехал за нашим будущим. Которое начинается сейчас. С её полным исчезновением.

Он смотрел на меня, и в его глазах наконец-то появилось то, чего мне не хватало: неугасимая, хищная убеждённость. Он не просил верить. Он заявлял. Он строил план, где не было места Илоне. И в этот план он вписывал меня. Но видел ли он в нём ещё кого-то? Того, чьё существование сейчас было лишь смутной догадкой и розовой полоской в кармане моей куртки в прихожей?

— Я… я поняла, — выдохнула я, опуская глаза.

Он сделал шаг ближе, наклонился, чтобы поймать мой взгляд.

— Нет, не поняла. Но поймёшь. Когда всё закончится. А сейчас мне нужно, чтобы ты была сильной. Как тогда, на проверке опеки. Можешь?

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. Сильной. Да. Чтобы вынести и это ожидание, и эту тайну, и этот страх, что наше «будущее» может оказаться для него слишком большим сюрпризом.

Он выпрямился, и снова стал командиром, отдающим приказы.

— Хорошо. Иди к Ксюше. Проведи с ней время. Я спущусь в кабинет — нужно координировать поиски. И, Анна…

— Да?

Он снял с мизинца своей правой руки массивный, но изящный серебряный перстень с тёмным камнем.

— Дай руку.

Я, не понимая, протянула. Он надел кольцо на мой указательный палец — оно оказалось на удивление хорошо по размеру.

— В камне — микрофон и передатчик. Если почувствуешь малейшую опасность, поверни камень к себе и дважды нажми на него. Мы всё услышим. Это не украшение. Это твой тихий крик о помощи, который всегда долетит до меня.

Он задержал мою руку в своей на секунду, его большой палец провёл по холодной поверхности камня. Потом отпустил, и его взгляд снова стал отстранённым, деловым.

— Иди к дочери.

Он развернулся и ушёл в кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Тишина, которая воцарилась после этого, была оглушительной.

Я стояла, глядя на перстень. Он был тяжелее, чем казалось. Тихий крик о помощи. От кого? От Илоны? От мира? Или… от него самого, от этой всепоглощающей, удушающей заботы?

Мои пальцы сами потянулись к карману куртки, висевшей в прихожей. Розовая коробочка. Теперь, когда его приказ отдан и его внимание переключено на войну, пришло время узнать мою правду.

Я зашла в детскую, где Кира и Ксюша рисовали.

— Всё в порядке? — тихо спросила она, поймав мой взгляд.

— Да, — соврала я.

Я закрылась в гостевой ванной, включила воду, чтобы заглушить любой звук. Дрожащими руками вскрыла упаковку. Инструкция расплывалась перед глазами. Одна полоска — нет. Две полоски — да. Мир сузился до пластиковой полоски и трёх минут, которые стали вечностью.

Я поставила таймер на телефоне, села на крышку унитаза и уставилась в белую плитку. В голове пронеслись обрывки: его ярость утром, холодное спокойствие сейчас, вес перстня на пальце, слова Киры: «Ты — его свет». А что, если этот свет теперь придётся делить? Не с призраком прошлого, а с живым будущим внутри меня?

Таймер завибрировал. Сердце замерло. Я медленно подняла тест.

И увидела.

Не одну.

Две.

Чёткие, ясные, розовые полоски. Они смотрели на меня, не оставляя места сомнениям.

Воздух вырвался из лёгких бесшумным стоном. Я схватилась за край раковины. В глазах потемнело, а в ушах зазвенело. Это было не радостное потрясение. Это был сокрушительный, всепоглощающий ужас, смешанный с каким-то диким, первобытным трепетом.

Беременна.

В разгар этой войны. Под тенью живой Илоны. С мужчиной, который только что ушёл планировать операцию по уничтожению своего прошлого, даже не подозревая, что наше будущее уже пустило корни во мне.

Я подняла глаза на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, огромные глаза. И на пальце — его перстень, тёмный камень которого теперь будто смотрел на меня с новым смыслом. Он дал мне устройство, чтобы кричать о помощи. Но как я закричу о этом? Как скажу: «Останови войну, в нас растёт новая жизнь»?

Я спрятала тест на самое дно мусорного ведра, зарыв под салфетками. Вымыла руки, будто могла смыть с себя эту новость. Перстень холодно блестел на моей коже.

Я вышла из ванной, чтобы вернуться к Ксюше, к Кире, к видимости нормальной жизни. Но внутри всё было иначе. Я была уже не просто Анной. Я была полем битвы, где сходились его прошлое, наше настоящее и чья-то хрупкая, новая будущность. И тихий крик о помощи застыл у меня в горле, не в силах пробиться сквозь тяжесть серебряного кольца-жучка на моём пальце.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вадим.

Дверь кабинета закрылась, отсекая мир гостиной с её тихими голосами и хрупким покоем. Здесь, в тишине, пахшей старым деревом и холодным металлом, властвовал другой закон. Тишина была рабочей, натянутой как тетива, готовая выпустить стрелу.

На столе оживал цифровой командный центр: три монитора, на одном из которых пульсировала аудиоволна из гостиной, на другом — карта города с парой светящихся точек. Я нажал клавишу на гарнитуре, и тишину разрезал едва слышный щелчок открытого канала.

— Сергей. Доклад. По Свете.

Его голос отозвался мгновенно, ровный и безэмоциональный, как голос бортового компьютера. Лучший звук в этой тихой войне.

— Есть подвижки. Проанализировал финансовые потоки за пять лет. Аномалия. Регулярные переводы на фирму-однодневку в Риге. Суммы скромные, но стабильные. Раз в квартал. Первый платёж — через восемь месяцев после исчезновения Илоны.

Восемь месяцев. Значит, не сразу. Сначала — паника, бегство, адаптация. Потом — поиск инструмента. Или инструмент сам нашёл её.

— Получатель? — спросил я, чувствуя, как в висках застучал знакомый, тяжёлый пульс. Мы были на волосок от прорыва.

— Фирма «Северный ветер». Номиналка — подставное лицо. Но если копнуть глубже… все переводы консолидируются и уходят на приватный счёт в Цюрихе. Владелец — Светлана Р. С. Полное имя. Инициалы совпадают.

Ледяная волна уверенности — острой и безжалостной — разлилась по жилам. Первый твёрдый след. Не догадка, а цифровой отпечаток.

— Текущая локация?

— Час назад покинула салон на Пречистенке. Такси. Сейчас — в районе своей квартиры. Движения нет.

Я перевёл взгляд на второй монитор. Там мигал другой маячок — зелёная, наглая точка. Тот самый моячок, что Миша установил на её ауди месяц назад, после вечеринки. Просто на всякий случай. Осторожность — вторая натура. Точки совпадали. Она дома.

— Держи её на нуле. Каждые пятнадцать минут — подтверждение. И копай глубже. Мне нужна связь между её счетами и любой недвижимостью за городом за последние три года. Дачи, коттеджи, гаражи. Всё.

— Уже в процессе. Есть короткий список. Сужаю.

— Жду.

В наушниках возникла лёгкая пауза, не пустота, а то самое напряжение, которое бывает перед разрядом.

— Есть ещё кое-что, — голос Сергея приобрёл оттенок сухой, почти клинической констатации.

— Говори. Не томи.

— Догадаешься, кто физически отнёс конверт в службу доставки. Тот, кто передал фотографию в материальный мир.

Мозг выдал первое, очевидное имя. Но Сергей не стал ждать.

— Нет, не Света. Слишком палевно для неё. Подумай, кто сейчас стоит в одной связке с ней? Кто второй «заинтересованный» враг?

И тут всё встало на свои места. Просто, грубо, по-бытовому грязно.

— Рома, — выдохнул я, и имя это прозвучало как плевок.

— Бинго. Они действуют в тандеме. И логично предположить, что за этим тандемом — Илона. Потому что фотография… свежая. Это не архив. Это настоящее.

Мир в кабинете сжался до размеров экрана. Света. Рома. Илона. Треугольник ненависти, зависти и манипуляций. И в центре — моя семья.

— За Ромой слежка? — спросил я, уже зная, что ответ будет неудобным.

— Тут нюанс. Мы поставили жучок на его старую «японку». Но после того как он стал «успешным бизнесменом» на деньги Громова, он на ней не ездит. Пересел на новенький кроссовер. А на него выйти незаметно… времени не было.

Время. Его всегда не хватает. Особенно когда враги уже сделали свой ход.

— Понял. Рекуешь ресурсы. Рома становится приоритетом номер два после Светы. Найди его. И дай мне всё, что есть по его новым привычкам, маршрутам. Всё.

— Уже делаю.

Канал отключился с тихим щелчком. В тишине кабинета зазвучало только моё дыхание и едва уловимый гул системного блока. Я откинулся в кресле, уставившись на карту. Две светящиеся точки. Одна — Света, в своей клетке из стекла и бетона. Другая — Рома, тень, выскользнувшая из фокуса.

И где-то между ними, невидимая для всех датчиков, была она. Илона. Дирижирующая этим оркестром из обид и амбиций.

А в гостиной, за дверью, тихо пульсировала аудиоволна. Спокойная. Пока что.

Глава 43

Три дня. Семьдесят два часа. Именно столько прошло с того утра, когда мир раскололся надвое. Снаружи всё казалось замершим: Вадим и его команда вели свою невидимую войну в тишине кабинета, а мы с Ксюшей существовали рядом, в хрупком пузыре показной нормальности. Я пыталась быть опорой — готовила кофе, которые он забывал выпить, отвечала на его редкие, скупые фразы. Но это была поддержка глухой стены о глухую стену. Настоящая битва бушевала внутри меня, и я проигрывала её в одиночку.

Сегодня у меня был свой план. Свой фронт. Пока Вадим охотился на призраков прошлого, я должна была обеспечить будущее. Будущее, которое пока представляло собой лишь две розовые полоски и всепоглощающий, животный страх.

Визит к гинекологу. Мне нужна была уверенность. Не та, что в словах «Мы — семья», а та, что в цифрах, в заключении УЗИ, в стуке маленького, живого сердца. Потому что слова — ненадёжны. Особенно когда в любой миг из небытия может вернуться она — живое воплощение всех его «никогда». А что, если его «никогда» окажется сильнее нашего «навсегда»? Нет. Говорить ему сейчас — нельзя. Не время приносить новую жизнь на поле битвы, не зная, кто в итоге победит.

Я отвела Ксюшу в садик, целуя её особенно крепко, как будто прощалась. Затем — к машине, где у руля уже ждал суровый, немногословный Тимофей, один из «ребят» Миши. Моя постоянная тень.

— Клиника «Эйфория», — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Хочу навестить Вику. Не предупреждала, хочу сюрпризом.

Легенда была проста, как гвоздь. Виктория, сестра Вадима, работала здесь гинекологом. На первом этаже. Моя же запись была к другому врачу — на втором. Это давало мне алиби и пространство для манёвра. После приёма я действительно зайду к Вике — для конспирации, чтобы любые вопросы разбились о простое женское: «Да вот, зашла поболтать, пока рядом была».

Тимофей кивнул, не задавая лишних вопросов. Но в его взгляде, мельком брошенном в зеркало заднего вида, читалась привычная бдительность. Он вёл машину, а я сжимала в ладони телефон и тот самый перстень. «Тихий крик о помощи». Как иронично, что сегодня я кричала о помощи молча, скрывая от всех главного защитника.

Клиника «Эйфория» выросла впереди, холодным стеклянным строением. То самое место, где Вика когда-то выложила мне всю правду об Илоне. И теперь я входила сюда, чтобы узнать правду о себе. О нас. С новой тайной, которую, возможно, придётся хранить так же долго и мучительно.

«Всё будет хорошо», — попыталась убедить себя я, выходя из машины. Но внутри, на месте, где должно было быть облегчение, зияла только ледяная пустота и щемящий вопрос: а что, если «хорошо» для меня и для Вадина — с этого момента будут совершенно разными вещами?

Я сидела на холодном пластиковом стуле в стерильной тишине коридора, пытаясь мысленно ухватиться за хрупкую нить надежды внутри. Вдруг телефон в руке взорвался вибрацией и мелодией, резкой, как сигнал тревоги.

На экране — Оксана Юрьевна, заведующая садом.

Лёд пробежал по спине. Заведующие не звонят просто так в середине дня.

— Алло? — мой голос прозвучал чужим, тонким.

— Анна, милая… — её голос дрожал, в нём слышалась паника, плохо скрываемая под слоем формальности. — Ксюшу… её… забрали. Мы сами не понимаем, как это вышло.

Мир перевернулся. Коридор поплыл перед глазами. Воздух перестал поступать в лёгкие.

— Что?.. Что вы говорите? — я прошипела, вскакивая. — Как это могло случиться?! Вы же там!

— Приходил Роман! — залепетала она. — У него же решение суда, право на встречи! Он сказал, что просто хочет увидеть дочь, побыть с ней часок. Мы не могли отказать по закону! Он… он вышел с ней на прогулку во внутренний дворик, а потом… их просто не стало.

В этот момент на экране наложился второй вызов. Неизвестный номер. Горло сдавило спазмом. Я смахнула первый вызов, едва не уронив телефон, и нажала «Ответить».

— Дорогая, — в трубке раздался голос. Его голос. Ромы. Но не тот, что я помнила. В нём была слащавая, ядовитая нежность, от которой свело желудок. — Ну и мамочка же ты. Любой проходимец может увести нашего ребёнка из-под носа у целого садика. Прямо стыдно за тебя.

— Рома, — мой голос сорвался на хриплый шёпот, полный чистой, неразбавленной ненависти. — Что тебе нужно? Где моя дочь?

— Со мной, — отрезал он, и вся притворная нежность исчезла, сменившись ледяной, торжествующей жестокостью. — Уютненько устроилась. Пока что. Но её комфорт… целиком зависит от твоего поведения, бывшая.

Я прислонилась лбом к холодной стене, пытаясь не рухнуть. В ушах гудело.

— Если ты тронешь хоть волос на её голове… — начала я, но он грубо перебил.

— Угрозы оставь своему новому качку. Они сейчас бесполезны. Ты будешь слушать и делать в точности, что я скажу. Поняла? Ни полиции, ни своих охранников, ни особенно твоего Вадима. Это разговор строго между нами. Как в старые, добрые времена.

Я молчала, сжимая телефон так, что трещал пластик. Перстень. Он был на пальце. Надо нажать. Дважды. Но… «Никакого Вадима». А если он что-то услышит, бросится сюда, и Рома…

— Чтобы убедиться, что ты не глухая, — продолжил он, и на заднем плане я услышала тихий, всхлипывающий звук. Детский. Ксюшин. — Повтори адрес, который я сейчас скажу. Ошибёшься в цифре — у нас будет долгий разговор о твоей родительской невнимательности.

Он продиктовал адрес. Какой-то промышленный район, улица, которой нет на картах в приличных частях города. Я повторяла механически, губами, выцарапывая каждую цифру ногтем на ладони, будто могла вбить их в плоть.

— Молодец, — с издевкой протянул он. — Теперь слушай главное. Ты приезжаешь. Одна. Если я увижу в радиусе километра хоть одну подозрительную тачку, хоть тень твоего телохранителя — наше свидание закончится, так и не начавшись. Понятны условия?

Во рту был вкус крови — я прикусила губу.

— Понятно.

— Прекрасно. У тебя час. Не заставляй дочку скучать. И, Анна… — он сделал драматическую паузу. — Будь умницей. Не пробуй быть героиней. Героини в нашей истории всегда кончают плохо.

Связь прервалась.

Я стояла, прижавшись к стене, и мир вокруг рассыпался на пиксели. Паника, чёрная и липкая, поднималась по горлу. Но сквозь неё пробивался холодный, острый шип ярости. Он взял мою дочь. Он дышал ей в лицо своей злобой.

Мой взгляд упал на перстень. Тёмный камень смотрел на меня, как слепой глаз. Вадим сказал: «Нажми, если опасность». Но эта опасность была особой. Это была ловушка, рассчитанная именно на его реакцию.

«Никакого Вадима».

Я глубоко, с дрожью, вдохнула. Потом медленно, очень медленно, повернула камень перстня на себя. И... НЕ НАЖАЛА. Я просто посмотрела на него. Это был мой выбор. Мой расчёт. Я поеду туда. Одна. Но я не оставлю его в полной тьме.

Я рванула вниз по лестнице, сметая слёзы тыльной стороной ладони. У меня был час. Чтобы добраться. Чтобы решить, как играть. Чтобы понять, смогу ли я стать той самой героиней, которой он только что запретил быть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 44

Я вылетела из клиники, не оглядываясь. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться через горло. В глазах стоял туман паники, но сквозь него пробивался холодный, острый луч ярости. Он был моим компасом.

Тимофей, увидев моё лицо, мгновенно вышел из машины.

— Анна Викторовна, что случилось?

— В садике… Ксюшу… — я сделала вид, что задыхаюсь от рыданий, ухватившись за дверцу. Это не было сложно. — Мне нужно срочно ехать! Сейчас же!

— Садитесь, — он был уже за рулём, заводя мотор. — Адрес?

Вот он — момент выбора. «Одна. Никаких охранников». Слова Ромы звенели в ушах вместе с Ксюшиным всхлипом.

— Домой, — выдохнула я, плюхаясь на сиденье. — Просто… домой. Быстрее.

Он кивнул, и машина рванула с места. Я впилась взглядом в боковое зеркало, следя за знакомыми улицами. Мой мозг, загнанный в угол страхом, работал с незнакомой прежде скоростью. План. Мне нужен был план.

Через семь минут мы свернули на нашу улицу. Я увидела вход в подземный паркинг.

— Тимофей, остановитесь у входа, пожалуйста. Мне… меня сейчас вырвет. Откройте, пожалуйста, багажник, там вода.

Он, нахмурясь, выполнил просьбу. В его глазах читалась тревога, но не подозрение. Я выскочила, сделала вид, что копаюсь в багажнике, а потом, пока он смотрел в другую сторону, рванула.

Не к дому. В сторону. В узкий проход между гаражами. Я слышала его оклик: «Анна Викторовна!» — но уже не оборачивалась. Я бежала, спотыкаясь о выбоины асфальта, чувствуя, как грудь разрывает от нехватки воздуха. Я сбросила каблуки, побежала босиком по холодному бетону. Боль была ничто. Ничто по сравнению с мыслью, что он держит её где-то там, в своей власти.

Я выбежала на соседнюю улицу, оглянулась. Ни души. Сердце выпрыгивало из груди. Я подняла руку, и первая же попутка резко остановилась. Это был потрёпанный седан, водитель — мужчина с усталым лицом.

— Промзона, — выдохнула я, вваливаясь на сиденье. — Улица Заводская, 15-й километр. Я… я доплачу. Вдвое. Только быстрее.

Мужик что-то проворчал, но тронулся. Я вытащила телефон, отключила геолакацию и данные. Рома мог отслеживать. Я не могла рисковать. Перстень на пальце холодно жёг кожу. Вадим. Что он сейчас видит на своей карте? Движущуюся точку, покинувшую клинику и застывшую у дома? Или уже тревогу?

Я сжала кулак, чтобы не нажать на камень. Ещё нет.

За окном мелькали уродливые коробки складов, ржавые заборы, разбитые дороги. Воздух здесь пах гарью и одиночеством. То самое место, где можно бесследно исчезнуть.

— Налево, потом сразу за бетонными блоками, — скомандовала я, узнавая ориентиры из голоса Ромы. Таксист бросил на меня странный взгляд, но свернул.

И вот он. Адрес. Заброшенная автобаза. Полуразрушенное здание диспетчерской, разбитые окна, по территории валялись остовы грузовиков. Абсолютная, мёртвая тишина. Идеальное место для преступления.

Машина остановилась. Я расплатилась наличными, которые нашлись в кармане, и вышла. Дверь такси захлопнулась, и оно уехало, оставив меня одну посреди этого бетонного ада.

Ветер свистел в разбитых стёклах. Я стояла, прислушиваясь. Где-то здесь. Моя дочь. И он.

Я сжала перстень. Теперь… теперь можно. Медленно, чтобы движение не было резким, я повернула камень и нажала на него. Дважды.

Тихий щелчок был почти не слышен. Но для меня он прозвучал как выстрел стартового пистолета. Сигнал подан. Игра началась. Теперь мне нужно было купить время. Пройти вглубь. Увидеть её. Убедиться, что она жива.

Я сделала шаг вперёд, к тёмному проёму, который когда-то был дверью.

— Рома! — мой голос, хриплый, но твёрдый, разнёсся по пустырю. — Я здесь! Одна! Покажи мне дочь!

Тишина была мне ответом. Но я знала — он меня слышит. И, возможно, не только он.

Тёмный проём проглотил меня, и я замерла, давая глазам привыкнуть к полумраку. Воздух пах плесенью, пылью и… дорогими духами. И тут я их увидела.

Как я и предполагала, Рома был не один. Справа от него, прислонившись к ржавой колонне, стояла Света. Её взгляд был полон такой ядовитой ненависти, что её почти можно было потрогать. Но это было ничто по сравнению с тем, что я увидела слева.

Она. Илона.

Она стояла в луже бледного света, падающего из разбитого окна, как живая статуя. Та самая улыбка с фотографии. Те же глаза. Но вживую сходство было не просто поразительным — оно было кошмарным. Я смотрела на собственное отражение, искажённое холодной жестокостью и абсолютной уверенностью в своей власти. Всё, как и говорил Вадим. Треугольник ненависти был собран.

— Я пришла одна. Где Ксюша? — мой голос прозвучал в тишине гулко, но без дрожи. Ярость сковала страх сталью.

— Наша дочь спит, — ответил Рома, и в его голосе прозвучала непривычная, показная важность, будто он наконец-то получил свою роль в спектакле. — Успокоительное. Пока здесь всё не закончится, она будет спать. Тише воды.

Сердце сжалось в комок, но я не подала виду. Успокоительное.

— Вблизи ты… просто поразительна, — голос Илоны был низким, мелодичным и ледяным. Она сделала шаг вперёд, изучая меня, как редкий экспонат. — Как будто смотришь в кривое зеркало. Видишь себя, но всё не то. Всё… дешевле.

Я проигнорировала укол. Моя цель была другой.

— Что вам нужно от меня? Денег? Чтобы я исчезла? Говорите.

— Вопросы буду задавать я, — мягко поправила она, и её рука плавным, почти элегантным движением вынула из складок пальто компактный пистолет. Он был маленьким, почти игрушечным, но дуло, направленное прямо в центр моего лба, выглядело совершенно серьёзно. — Присядь, Анна. Нам предстоит… содержательный разговор.

Передо мной стоял пыльный, сломанный стул. Я медленно опустилась на него, не спуская глаз с неё. Мои ладони вспотели. Я знала. Я дала доступ. Перстень работал. Где-то там, в эфире, наши голоса уже текли в наушник Вадима. Каждое слово. Каждая пауза. Значит, моя задача — тянуть время. Разговорить её. Заставить её говорить, хвастаться, изливать душу. Чтобы он успел. Чтобы он всё услышал.

— Я перед тобой ни в чём не виновата, чтобы оправдываться, — сказала я, глядя прямо в её холодные глаза. — И если ты убьёшь меня — всё вскроется. Ты станешь не призраком, а самой разыскиваемой преступницей.

Илона замерла на секунду, а потом тихо рассмеялась. Это был звук без единой капли веселья.

— Анна, милая, кто вообще узнает, что здесь происходит? — она обвела рукой с пистолетом наш затхлый, бетонный склеп. — Мы в пустоте. А в пустоте… всё дозволено. В планах у нас кое-что поэффектнее твоего скромного исчезновения.

Её взгляд стал пронзительным, изучающим. Мне нужно было ухватиться за эту нить. Заставить её говорить. Для него.

— Почему? — выдохнула я, и в голосе прозвучала не притворная, а самая настоящая боль от непонимания. — За что? Что такого сделали те, кто любил тебя? Что сделал Вадим? И твой отец?

Вопрос, наконец, попал в цель. Не в рациональную часть её, а в ту, где копилась ярость. Её лицо на мгновение исказила судорога — старая, знакомая гримаса обиды.

— Ты… действительно хочешь это знать? — она прошипела, наклоняясь ко мне. В её глазах вспыхнул тот самый «огонь понимания и гнева», о котором говорила Кира. Но это был огонь, испепелявший её саму изнутри.

— Да, — твёрдо сказала я. Это была правда. — Но больше всего я хочу знать, чего ты хочешь от меня. Сейчас. Здесь.

Она откинулась назад, оценивающе разглядывая меня. Пистолет в её руке покачивался, будто маятник, отсчитывающий время до выстрела.

— Хорошо, — наконец произнесла она, и в голосе появилась странная, театральная величественность. — Я расскажу. Но с одним условием. После нашего разговора… ты воссоединишься с Ромой. Возьмёте вашу дочь и уедете. Далёко-далёко. Тебя не должно быть рядом с моей семьёй. Ни с одним из них. Никогда.

Сердце ёкнуло. «Моей семьёй». Она говорила о Вадиме и отце как о своей собственности, которую я временно украла. Я не стала долго раздумывать. Моё согласие сейчас ничего не стоило. Это была цена за время. За её историю. За его подсказки.

— Хорошо, — кивнула я, глядя ей прямо в глаза. — Я согласна. Но от тебя я жду только правды. Всю. Без прикрас.

Илона медленно, почти небрежно, убрала пистолет, но не спрятала его — положила на колени, сохраняя дистанцию убийцы. Она взяла второй стул, скрипящий и пыльный, и села напротив, создав иллюзию беседы. Свет из разбитого окна падал на её профиль, и в этот миг она снова стала той девушкой с фотографии — красивой, трагичной, полной тайн.

— Правду? — она усмехнулась, и в усмешке этой была бездна горечи. — Хорошо. Держи свою правду.

Илона начала свою исповедь. Историю не любви, а плена. Не страсти, а предательства.

Она откинулась на спинку стула, и её взгляд стал отстранённым, будто она разглядывала не ржавые стены, а картины в галерее.

— Я всю жизнь получала всё, что хотела, — начала она, и в голосе не было ни благодарности, ни радости. Была скука констатации факта. — Отец любил меня настолько слепо, что никогда не отказывал. Ни в чём. И я усвоила этот урок: мир — это бесконечный каталог, где у меня есть ключ от каждой витрины. Но знаешь, что происходит, когда тебе в десять лет дарят «всё»? Всё мгновенно становится ничем.

Она помолчала, давая мне прочувствовать эту пустоту.

— Тогда я начала создавать свои миры. На его деньги, конечно. Он был щедрым инвестором, даже не подозревавшим, во что вкладывается. Деньги текли рекой, а он никогда не считал — лишь радовался, что дочь «находит себя». А я нашла. Я нашла… красоту в обмане.

Она сделала паузу, её взгляд на мгновение стал остекленевшим, будто она видела не нас, а полотна в лучах софитов.

— Искусство — это ведь не талант, Анна. Это — легенда. Я поняла это раньше всех. Я находила нищих, но амбициозных художников в задрипанных мастерских. Платила им копейки за подражание великим мастерам — голландцам, импрессионистам. Потом создавала безупречную историю: «неизвестный шедевр, найденный на чердаке», «потерянная работа мастера». А потом продавала это богатым снобам, жаждущим купить себе не картину, а исключительность. Цены были баснословными. Отец, конечно, считал, что у меня «врождённое чутье». Смешно.

Она нервно провела рукой по волосам, и в этом жесте впервые проглянуло не холодное величие, а что-то другое — напряжение.

— Но любая легенда рано или поздно трескается. Мне нужен был тот, кто знает все стороны холста. И он нашелся. Стас. — Она выдохнула это имя с горькой усмешкой. — Он был моими руками, моей тенью в мире поставщиков, поддельников и чёрного рынка. Он обожал эту игру даже больше меня. И, кажется, влюбился в неё. В саму игру. Или в меня как в её символ. Это стало… опасным.

Её голос понизился.

— А потом отец начал задавать вопросы. Не о деньгах — он ими никогда не интересовался. О… моём «окружении». О Стасе. Он чувствовал запах лжи, исходящий от моей безупречной жизни. И я испугалась. Не разоблачения — его разочарования. Быть изгнанной из своего же рая. И тут… появился он. Вадим. Грубый, настоящий, с кровью на костяшках и огнём в глазах. Он был полной противоположностью фальшивому миру, который я создала. Он был правдой. И я бросилась к этой правде, как к спасению. Я думала, он станет моим новым, неподдельным шедевром.

Она замолчала, и её лицо исказила гримаса, в которой было и сожаление, и злость.

— Но правда оказалась слишком неудобной. Она пахла потом, болью и… его упрямой любовью, которую нельзя было купить. Наш мир с отцом раскрылся, всё рухнуло. Отец был в ярости. Стас, отвергнутый, стал угрозой. А я… я поняла, что есть только один способ закончить партию, которая зашла в тупик. Исчезнуть. Стереть картину. И снова мне помог Стас — из мести, из последней одержимости. Он знал все ходы. Он организовал это «похищение», эту… сцену. И я ушла. Оставив всех в своей прекрасной, драматичной лжи.

Она посмотрела на меня, и в её глазах снова вспыхнул холодный огонь, но теперь в нём читалась усталость.

— А теперь я вернулась, чтобы собрать осколки. Чтобы вернуть то, что было моим по праву рождения и по праву созданной мной иллюзии. Вадим — мой. Отец — мой. И даже этот жалкий мир, построенный на деньгах, — мой. Ты же, Анна… ты случайный блик на грязном стекле. И я даю тебе шанс стереться. Самостоятельно. Пока я не стерла тебя методично, как стирают неудачный эскиз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 45

Её слова висели в ледяном воздухе цеха, и с каждой новой фразой мир, в котором я жила последние месяцы, давал новую трещину. Вадим, Громов, их боль, их война — всё это оказалось лишь декорациями в чьей-то безумной пьесе. Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль помогала не потерять связь с реальностью. Где-то здесь, в этой темноте, была Ксюша. Ради неё я должна была слушать, запоминать и выиграть время.

— Так твой отец всё знал? — мой голос прозвучал удивительно спокойно, будто не мой. — Зна́л о твоих махинациях с самого начала? И та история о браке по расчёту — тоже ложь?

Илона усмехнулась. В полумраке её ухоженное лицо, так похожее на моё отражение в кошмарных снах, казалось маской. Красивой и абсолютно бездушной.

— Не совсем ложь. Отец хотел выдать меня замуж. Но не для бизнеса, Анна. Это было наказание. За оплошность. За то, что я обокрала именно его будущего партнёра. — Она сделала театральную паузу, изучая мою реакцию. — Как ты думаешь, я смогла бы прожить в доме человека, которого обманула? Смотреть ему в глаза каждый день? Я бы сгорела. А тут появился он... мой «принц», такой честный в своей ярости и так отчаянно жаждущий любви. Я просто ушла. И дала отцу понять, что он больше не указчик моей жизни.

Во мне всё сжалось от ярости. Она говорила о Вадиме как о вещи, о трофее, которого выбрала из каприза. «Чокнутый принц». Именно так он и остался для неё в прошлом — персонажем её сказки, а не живым человеком со своей болью.

— А исчезновение? Как тебе удалось провернуть это?

Мне нужно было вытянуть из неё детали. Каждое слово могло стать уликой, козырем, если смогу от сюда выбраться.

— Когда наша афера с картинами стала всплывать в определённых кругах, мы со Стасом решили не дожидаться развязки. Я специально спровоцировала ссору с Вадимом на той вечеринке. Эмоциональную, громкую. Чтобы все запомнили. — Она говорила методично, с гордостью стратега. — Таксист был свой. Мы ему хорошо оплатили. Он ждал меня за углом.

— Но его нашли мёртвым, — я выпалила, и голос дрогнул. Не от страха перед ней. От ужаса перед тем, на что она способна.

— Верно. — В её голосе не дрогнула ни одна нота. Будто она говорила о списанном активе. — Молчание — товар, который со временем дорожает. Он захотел больше. Гораздо больше. Пришлось... пересчитать наши отношения. Окончательно.

Меня слегка затошнило. Я медленно перевела взгляд на Свету. Та стояла, мрачная и напряжённая, как сторожевой пёс, который уже получил команду «фас». Её ненависть ко мне теперь обрела контекст — это была просто ревность подчинённой, которая слишком вжилась в свою роль.

— А она? Как Света связана с тобой?

— Люди считаются пропавшими без вести пять лет, Анна. У меня был чёткий план — вернуться до истечения этого срока. К отцу, который соскучился. К Вадиму, который не смог меня забыть. — В её глазах вспыхнул холодный, хищный блеск. — Как ни крути, а к этому чокнутому принцу я прикипела. Свету я отправила приглядывать. Чтобы он не заскучал в одиночестве. И чтобы рядом... никого не оказалось. Это была её работа. Я платила щедро.

— Пока не появилась я, — тихо проговорила я, больше для себя.

— Пока не появилась ты, — Илона сделала ударение на слове, и в нём послышался змеиный шип. — Мне пришлось сдвинуть все сроки. Ты не хочешь спросить про Рому? Он такой... выразительный персонаж.

— С ним всё ясно. — Я выпрямилась, чувствуя, как по спине разливается волна холодной, ясной решимости. — Сначала им манипулировал твой отец, чтобы досадить Вадиму. Потом он переметнулся к тебе. Он всегда был пешкой. Меня интересует другое. Где Стас?

На лице Илоны, впервые за весь разговор, промелькнула живая тень. Что-то вроде досады или старой, затаённой обиды.

— Он никуда не пропадал. За месяц до моего «исчезновения» один неосторожный, но очень похожий парень улетел в Дубай по документам Стаса. Наши люди помогли. Когда исчезла я, настоящий Стас улетел уже по документам того дурачка. Больше мы не виделись. — Она махнула рукой, отрезая эту тему, как ненужную сноску. — Ну вот. Ты всё узнала. Считай, получила ответы на все вопросы. Готова теперь уйти с моей дороги? Добровольно.

Её тон не оставлял сомнений. Она считала игру выигранной. Я посмотрела ей прямо в глаза, стараясь, чтобы в моём взгляде не читалось ничего, кроме ледяного презрения.

— Ты действительно веришь, что можешь просто вернуться? — Каждое слово падало, как камень. — Что твой отец, узнав, что ты годами лгала, устраивала его жизнь и наблюдала за его горем, обнимет тебя? Что Вадим, которого ты предала и над чьей болью издевалась, снова станет твоим? Ты думаешь, время стирает всё?

Илона надменно подняла подбородок. В её позе читалась непоколебимая уверенность прирождённой манипуляторши, привыкшей, что мир вращается вокруг её желаний.

— Я всё ещё его любимая дочь. Ты думаешь, он не обрадуется, что я жива? Что вся его скорбь была напрасна? А Вадим... — её губы растянулись в улыбке, от которой стало холодно, — он полюбил меня. А ты была лишь тенью. Удобной, милой... но всего лишь тенью. Не спорю, ты далеко зашла в своей роли. Но спектакль окончен. Теперь ты вернёшься к своему мужу. К своей старой жизни. Это будет лучше для всех. Особенно для твоей дочки.

Пистолет в её руке совершил лёгкое, почти небрежное движение, указывая то на меня, то в сторону темноты, где притаился Рома. В кармане моей куртки серебряный перстень казался обжигающе холодным. Я почти физически ощущала тихий вес микрофона внутри.

И в этот момент, прямо за спиной Илоны, в груде металлолома что-то громко скрипнуло и упало.

Её на мгновение отвело. И из темноты позади неё прозвучал голос. Негромкий, медленный, налитый такой леденящей ненавистью и болью, что мурашки побежали по коже.

— «Любимая дочь»... глубоко ошибается.

В проёме разрушенной двери, залитый тусклым, мертвенным светом уличного фонаря, стоял Олег Михайлович Громов. Лицо его было каменной маской. А за его мощным плечом, в самой тени, я различила знакомый, несгибаемый силуэт. Вадим. Он стоял неподвижно, но вся его поза излучала такую готовность к взрыву, что воздух, казалось, затрещал от напряжения.

Взгляд Илоны метнулся от отца ко мне и обратно. В её глазах, впервые за весь вечер, промелькнуло нечто настоящее и неотрежиссированное — панический, животный страх.

Война в пустоте только что перешла в свою финальную, и самую опасную, фазу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вадим.

Мы собрались в моем кабинете в «Спектре» — штабе, ставшем крепостью. Воздух был густым от напряжения и кофе. Моя команда — Игорь Львович, Миша, Сергей — докладывали о проделанной работе по кропотливому выслеживанию нитей, ведущих к Илоне. Мы давно вышли на связь Светы с ней, но это был тупик. Следы обрывались, как будто за ними стоял кто-то, кто знает наши методы. Мы топтались на месте, а каждая минута промедления жгла мне нутро.

Дверь резко распахнулась без стука. На пороге стояла Кира, бледная, с телефона в мертвой хватке.

— Дорогая, что ты здесь делаешь? Мы заняты, — первым поднялся Миша, в его голосе сквозь усталость пробилась тревога. — Я же просил…

— У тебя телефон выключен! — перебила она, и её голос, обычно такой спокойный, дрогнул. — И Вадиму не дозвониться. Это срочно.

Всё внутри меня натянулось, как струна. Я медленно поднял на неё взгляд.

— Что случилось, Кира?

— Анны нет дома. И её телефон недоступен. У меня… очень плохое предчувствие. Вадим, ты знаешь, где она?

Я одним движением развернул к себе ноутбук Сергея, где в реальном времени висела карта с отслеживанием. Маленькая метка — маячок, вшитый в ту самую серебряную серьгу, что я подарил Анне на днях, — стояла неподвижно. Не доезжая до садика. Замерла посреди дороги. Холодная волна прошла по спине.

Я схватил свой телефон. Экран был чёрным. Мёртвым. Я нажал кнопку питания — ничего. Ни вспышки, ни вибрации. Полный кирпич.

— Что за идиотизм? — прорычал я, швыряя бесполезный аппарат на стол. Моя личная, зашифрованная линия.

В дверь, не стучась, ворвался Тимофей. Его лицо было землистым от ужаса, на лбу блестел пот. Он даже не нашёл слов, чтобы поздороваться.

— Я… я не мог никому дозвониться! — он выпалил, задыхаясь. — Анна Викторовна… она сбежала. От меня.

В комнате повисла гробовая тишина.

— Нас заглушили, — тихо, но с такой силой, что слова прозвучали как приговор, произнёс Миша. Он встал, и всё его тело выражало готовность к бою. — Кто-то поставил «глушилку». Не просто вырубил связь — отрезал нас от сети. Идеально. Профессионально.

Ярость, чёрная и всепоглощающая, закипала у меня в груди. Но я вдавил её внутрь, превратив в лед. Страх за Анну и Ксюшу, дикий, животный, бился под этим льдом, но я не дал ему вырваться. Я должен был думать. Действовать.

— Громов? — с ледяной логикой предположил Игорь Львович, снимая очки.

Я покачал головой, почти машинально. Мозг работал с бешеной скоростью.

— Нет. Не сейчас. Он заинтересован в другом. И он знает, что связываться со мной сейчас — подписывать себе приговор.

Я повернулся к Тимофею. Мой взгляд, должно быть, был страшен, потому что он отступил на шаг.

— Тимофей, — мой голос прозвучал низко и тихо, но в нём была сталь. — Расскажи всё. С самого начала. Как она от тебя ушла? И куда?

Тимофей сглотнул, собираясь с мыслями. Стыд и злость на самого себя боролись в его глазах.

— Мы вышли из клиники. Она… она вылетела оттуда, будто её преследовали. Лицо — белое как полотно. Сказала, что из садика звонили, что с Ксюшей что-то случилось. Потребовала срочно ехать. Голос дрожал, она чуть не плакала. Я повёз.

Он замолчал, пытаясь выстроить события в голове.

— Она сказала ехать домой. Но когда мы подъехали к вашему дому, она попросила остановиться у входа в паркинг. Сказала… что её сейчас вырвет от нервов. Попросила открыть багажник, сказала, там вода. Я открыл. Она сделала вид, что ищет бутылку… а потом просто рванула. Не к подъезду. В сторону, между гаражами. Я крикнул, но она уже скрылась в проходе. Я бросился за ней, но там лабиринт служебных дворов… След простыл.

Он опустил голову.

— Я сразу попытался доложить. Но связь… её не было. Вообще. Как будто мы в вакууме. Я сел в машину и рванул сюда.

Хитрость. Не похищение. Побег. Она его обманула. Она солгала про Ксюшу, чтобы он отвёз её куда нужно, и ускользнула, когда он ослабил бдительность. Или это правда. Моя Анна. Моя умная, отчаянная Анна, которая решила, что должна спасать дочь в одиночку. От этого стало ещё страшнее.

Я перевёл взгляд на Сергея. Тот уже лихорадочно работал на клавиатуре, подключаясь к городским камерам.

— Точка стоит на месте, но она не в машине, — сквозь зубы процедил я. — Сергей, парковка и все прилегающие дворы. Пешеходные камеры, магазины, подъезды. Ищи её. Она одна. И где-то рядом с ней уже наверняка они.

— Босс, — голос Сергея прозвучал неестественно глухо. — У нас не просто «глушилка». Нас вырезали из сети. Мобильная связь мертва, интернет — тоже. Это не бытовая помеха. Это точечный, мощный удар.

Стационар. Мысль ударила, как ток. В клубе есть проводной телефон. Старая, забытая линия на случай крайнего случая. Я сорвался с места, опрокинув кресло, и рванул к сейфу в углу кабинета. Пальцы, не слушаясь, прокручивали код. Чёрная трубка лежала на полке, как артефакт из прошлого века.

Я снял трубку. В динамике — мертвая тишина, но не прерывистый гудок «занято», а именно тишина вакуума. Они додумались и до этого.

— Проводную тоже режут, — констатировал Игорь Львович. Его лицо стало маской ледяного расчёта. — Это уровень спецслужб или очень дорогих частников. Цель — полная информационная блокада. На время.

— На время чего? — вырвалось у Миши.

Ответ пришёл сам, инстинктивно. Я бросил трубку и повернулся к Кире.

— Твой телефон. Он работал, когда ты ехала. Ты последняя, у кого была связь с внешним миром. Позвони в садик. Сейчас.

Кира, не задавая вопросов, достала телефон. Все замерли, следя за её лицом. Оно менялось — от сосредоточенности к растерянности, а затем к абсолютному, леденящему ужасу. Она опустила руку с телефоном.

— Ксюшу… час назад забрал Рома. Он просто с ней гулял, а потом они пропали.

Удар был точным и молниеносным. Так вот зачем Анна сбежала. Ей позвонили. Или она сама дозвонилась и получила этот приговор. «Одна. Никаких охранников». Это были не просто слова Ромы. Это был ультиматум.

— Миша, Сергей, — мой голос звучал хрипло. — Глушите эту глушилку. Ценой чего угодно. У нас нет времени на изящные решения.

Они кивнули, и кабинет превратился в командный пункт. Сергей вскрывал панель розеток, ища точку физического входа в сеть здания. Миша рылся в своём «чёрном чемоданчике». Игорь Львович строчил что-то на бумаге — вероятно, варианты правовых действий, которые уже казались абсурдными в этой войне.

— Я поеду, — сказала Кира тихо, но твёрдо. — Я знаю район. Я найду её.

— Ты останешься здесь, — отрезал я. — Пока не появится связь, ты — наш единственный канал. И… — я запнулся, глядя на неё. В её глазах читалось что-то ещё. Не только страх за подругу. Что-то личное, болезненное. — Кира. Что ещё?

Она отвела взгляд, потом встретилась с ним вновь.

— Я не имею права этого говорить. Это должна сказать она. Только она. Но… ты должен знать. Чтобы не навредить. Чтобы… беречь её вдвойне. Вадим, она… беременна.

Слово повисло в воздухе, перевешивая все остальные угрозы. Оно не принесло радости. Оно обрушилось на плечи новой, невыносимой тяжестью. В её теле — наше будущее. И она одна в аду, на который я её обрёк своей войной с прошлым.

В этот момент Сергей выдохнул: «Есть!» На экране его ноутбука, в углу, замигал значок сети. Слабый, но живой сигнал пробил блокаду.

И почти одновременно, на главном экране с картой, рядом с неподвижной меткой Анны, вспыхнул и загорелся красным второй, тревожный маячок. Сигнал «SOS» с её перстня. Он двигался. Уезжал из города. В сторону промзоны.

Я не услышал собственного рыка. Я уже мчался к двери, срывая с вешалки кожанку. Миша и Тимофей — моя тень. Позади оставались Игорь Львович с бумагами, Сергей у экрана и Кира с её страшной, молчаливой тайной.

— Координаты в навигатор! — бросил я через плечо. — Все свободные машины — туда. Без сирен. Тишина. И... — я обернулся на пороге, поймав взгляд Киры. — Сообщите Громову. Пусть тоже выезжает.

Глава 46

Машина вырвалась на пустой ночной проспект, ревя двигателем. Я вдавил педаль в пол, чувствуя, как асфальт сливается в чёрную ленту под колёсами. В голове билась одна мысль, перекрывая даже адреналин ярости: беременна. Она беременна. Во мне бушевали два урагана: слепая, всепоглощающая радость и леденящее душу чувство предательства — не её, а самого себя. Почему она не сказала? Потому что я был слишком занят войной с призраками. Потому что не создал того пространства тишины и безопасности, где такая новость могла бы стать праздником, а не ещё одной миной на нашем пути. Я был счастлив и растерян, яростно счастлив и смертельно испуган — для неё, для Ксюши, для этого хрупкого будущего, которое сейчас находилось в пасти у льва.

В салоне царила гробовая тишь, нарушаемая только рёвом мотора и статикой в динамиках. Миша, сидевший рядом, не сводил глаз с планшета, где пульсировала красная точка.

— Сергей, — я бросил команду в микрофон гарнитуры, и мой голос прозвучал хрипло от сдержанных эмоций. — Включи громкую связь. Должен быть звук с датчика.

Секунда тишины, и затем из колонок полился звук — приглушённый, с помехами, но чёткий. Сначала — шум ветра, скрип железа, собственное учащённое дыхание Анны. А потом — голоса.

Голос Илоны. Холодный, высокомерный, отточенный. И голос Анны — в ответ. Спокойный. Слишком спокойный. Она не кричала, не плакала. Она разговаривала. Вытягивала из неё информацию, ниточку за ниточкой.

Я слушал, и каждая деталь этого чудовищного пазла, которую складывала Илона, вонзалась в сознание, как нож. Но острее всего была гордость. Безумная, огненная гордость за свою женщину. Она, одна в логове врага, не теряла головы. Она вела свою игру, покупая нам время и вскрывая правду, которая, я теперь понимал, была нужна ей не меньше, чем нам.

— Она выпытывает у неё всё, — тихо, но с тем же оттенком уважения произнёс Миша, не отрываясь от экрана. — Умная девчонка. Железные нервы.

Я не ответил. Я лишь прибавил газу, мысленно умоляя светофоры гореть зелёным, а время — растянуться и остановиться одновременно. Каждое её слово, каждый её вздох, доносящийся из динамиков, были теперь бесценны. И самым ценным — самым страшным — был тот факт, что она всё ещё может их говорить.

— Босс, — голос Сергея прозвучал в наушниках. — Громов выехал. Его кортеж движется по параллельной улице. Будет на месте почти одновременно с нами.

Хорошо. Пусть будет. Пусть услышит всё своими ушами. Пусть увидит, во что превратилась его «погибшая» дочь. Сегодня мы закроем все счёты разом.

— Миша, — я бросил взгляд на своего силовика. — Готовься к входу. У них может быть оружие. Первая цель — обезопасить Ксюшу и Анну. Вторая — нейтрализация угроз. Громов и его люди — на нашей стороне, но следи за ними. Доверяй, но проверяй.

Миша кивнул, уже проверяя обойму. Его лицо было стальным, как у хирурга перед сложной операцией.

Из динамиков снова донеслась откровенная, циничная исповедь Илоны. Я слушал, стиснув зубы, планируя каждый свой шаг на эти семь минут вперёд. Каждое её слово было гвоздём в крышку её же гроба.

— Босс, приехали, — тихо доложил водитель.

Машина резко затормозила у края полуразрушенного здания автобазы. В двадцати метрах сиял чёрным провалом дверной проём цеха. Рядом, почти невидимая в темноте, стояла другая машина — длинный чёрный лимузин. Громов. Он уже здесь.

Я уже рванул к двери, когда Миша железной хваткой схватил меня за руку.

— Вадим, стой! — его шёпот был резким, как удар. — Не зная расклада — спровоцируем бойню. Ксюша внутри. Анна внутри.

Он был прав. Эта простая, чудовищная мысль пригвоздила меня к месту. Я был готов разнести всё к чертям, но рисковать ими — нет. Я кивнул, давая себе три секунды на оценку. Тишина. Из цеха — ни звука. Значит, там уже всё решилось. Или решается прямо сейчас.

Я медленно переступил порог цеха, вливаясь в ледяную темноту, пахнущую ржавчиной и страхом. Громов стоял, прислонившись к бетонной колонне, невидимый из глубины помещения. Он слышал всё. Каждое циничное слово своей «воскресшей» дочери доходило до него без помех. Я встал рядом, плечом к холодному бетону. Он, не поворачивая головы, медленно поднёс палец к губам. Тише. Не спеши. Всё под контролем.

Контроль. Это слово резануло меня по живому. Внутри всё рвалось вперёд, к Анне, к Ксюше, но разум цеплялся за холодную логику: ему это было нужно больше, чем мне. Ему нужно было услышать приговор из её собственных уст. Чтобы рухнула последняя иллюзия.

Я кивнул, стиснув челюсти. Краем глаза видел, как мои ребята — бесшумные тени — растворялись в периметре. Миша сместился вправо, в зону видимости Ромы и Светы. Тимофей и ещё двое — влево, перекрывая дальние выходы. Каждый занял свою позицию. Сеть затянулась. Мы были готовы.

И в этот момент Громов выпрямился. Он сделал шаг из тени в полосу тусклого света от уличного фонаря. Казалось, не он двинулся, а сама тьма отступила перед его немой яростью.

— «Любимая дочь»... — его голос, низкий и тяжёлый, раскатился по пустому цеху, перекрывая последние слова Илоны, — ...глубоко ошибается.

Илона вздрогнула, будто её ударили током. Она резко обернулась, и в её широко раскрытых глазах, освещённых теперь этим жестоким светом, было не чтение — там был взрыв. Страх. Чистый, животный, неотрежиссированный страх. Её пистолет, секунду назад уверенно направленный в пространство, дрогнул и опустился.

Это был наш сигнал.

Я не стал ждать ни секунды. Пока Громов своей ледяной глыбой присутствия приковывал всё её внимание, пока Рома застыл в нерешительности, я рванул вперёд не к Илоне, а по диагонали — к Анне. Моё движение было резким, быстрым, рассчитанным на опережение.

— Миша! Рома и Света! — бросил я через плечо.

Позади раздался короткий, сдавленный крик и звук тяжёлого тела, бьющегося о бетон. Работа Миши. Я не оборачивался. Всё моё существо было сфокусировано на ней.

Анна стояла, прижавшись спиной к стене, её взгляд метался между Илоной и тёмным углом, где, как я теперь ясно видел, на груде старых брезентов лежала маленькая, свёрнутая калачиком фигурка. Ксюша.

Я преодолел оставшиеся метры и оказался перед ней, заслоняя её собой от всего цеха — от Илоны, от Громова, от этого кошмара.

— Анна, — её имя сорвалось с моих губ шёпотом, полным такого облегчения, что у меня сжалось сердце.

Я не говорил ничего. Просто схватил её за плечи, резко, почти грубо, проверяя на прочность, убеждаясь, что она цела, жива, здесь. Мои пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань куртки. Потом мой взгляд устремился за неё, к темноте.

— Ксюша там, — она выдохнула, кивнув в сторону угла. — Спит. Её укололи.

Ярость, чёрная и беспощадная, хлынула с новой силой. Но сейчас ей не было места. Я кивнул, отпустил её и сделал шаг в сторону дочери.

Анна шла за мной следом, и мы вместе опустились на колени возле маленького, свёрнутого калачиком тельца, заслоняя Ксюшу собой от всего этого кошмара. Я приложил ладонь к её щеке — тёплая. Дышла ровно, под действием снотворного. Живая. Целая. Глубокий, до дрожи выдох облегчения вырвался у меня из груди.

Только тогда я поднял взгляд, чтобы оценить обстановку. Илона была обездвижена двумя крепкими мужчинами из охраны Громова. Её пистолет валялся на полу. Сам Олег Михайлович стоял перед ней вплотную. Не кричал. Не жестикулировал. Его спина была прямая, а лицо — высечено из гранита, но в глазах бушевала такая буря боли и презрения, что было страшно смотреть.

— У нас будет серьёзный разговор, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово прозвучало как приговор. Он не взглянул на нас, лишь сделал отточенный жест рукой своей свите: забираем. уходим.

Они вывели Илону — она уже не сопротивлялась, шла, понуро опустив голову, — и скрылись в темноте, оставив после себя гробовую тишину и запах дорогого одеколона, смешанный со страхом. В цеху остались мы, наши люди, и двое жалких соучастников — Света, прижавшаяся к стене в истерическом молчании, и Рома, которого Миша держал в смирительной стойке.

— Босс, что с ними? — тихо спросил Миша, не ослабляя хватки.

Действительно, что? По факту… по факту ничего. Анну не похищали — она приехала «добровольно» по ультиматуму. Ксюшу забрал отец, имеющий по решению суда такое право. Света… Света просто «оказалась не в том месте». Юридически мы бессильны. Ярость клокотала во мне, требуя отмщения, но холодный расчёт был сильнее. Любое обвинение сейчас обратится против нас самих.

Я медленно поднялся, не отпуская плеча Анны.

— Отпусти его, — сказал я Мише. Тот, нахмурившись, ослабил хватку. Рома откашлялся, в его глазах мелькнула трусливая надежда. Я подошёл к нему вплотную. — Вы с ней, — я кивнул на Свету, — берёте свои вещи и исчезаете. Из города. Из нашей жизни. Навсегда. Вы напишете расписку, что добровольно отказываетесь от каких-либо претензий и контактов. Если ваша тень когда-либо снова появится на нашем горизонте… — я сделал паузу, давая словам впитаться, — я найду способ утопить вас в тюрьме. Даже если для этого мне придётся вас в чём-то… подставить. Вам понятен выбор?

Рома, бледный, закивал с идиотской поспешностью. Света просто рыдала, не в силах вымолвить ни слова. С ними разберутся. Сейчас это было не важно.

Я вернулся к Анне, которая уже подняла на руки спящую Ксюшу. Я прижал их обеих к себе — как можно крепче, но с бесконечной осторожностью, боясь хоть как-то повредить тому, что было теперь самым ценным. Потом я опустил ладонь ей на живот. Там, под тонкой тканью, билась тихая тайна, наше будущее.

— Как ты себя чувствуешь? — мой голос сорвался на шёпот. — Как… наш малыш?

Анна вздрогнула и подняла на меня широко раскрытые глаза. В них плескались усталость, боль, но и что-то новое — изумление.

— Откуда… откуда ты знаешь? — её шёпот был едва слышен.

Я притянул её ближе, прижав лбом к её виску, вдыхая знакомый запах, смешанный с пылью цеха.

— Не важно. Я знаю, что люблю тебя. И что не могу без тебя. Я люблю Ксюшу, — я посмотрел на спящее личико дочери у неё на плече, — и скоро у нас появится ещё одна маленькая радость. Это… — голос на мгновение дрогнул, — это моя семья. Которую я так долго ждал. И которую больше никто и никогда не отнимет.

Она не ответила словами. Просто прильнула ко мне, и её тихие слёзы промочили мою рубашку. Это были слёзы конца войны. И начала чего-то нового.

Мы стояли так посреди разрухи, трое — скоро четверо, — и этот заброшенный цех впервые за многие годы наполнялся не скрипом ржавчины, а тишиной обретённого мира.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог

Анна.

Я стояла на крыльце нашего дома у озера, опершись спиной о тёплое дерево столба, и смотрела, как Вадим и Ксюша пытаются поймать ветер. Воздушный змей, ярко-красный, мечется в воздухе, а их смех — один низкий и уверенный, другой звонкий и восторженный — долетает до меня через поляну. Я положила ладони на округлившийся живот, под тонкой тканью платья. Через четыре месяца ты появишься на свет, наша девочка. Мы тебя уже любим. Мы тебя ждём.

Многое изменилось за эти месяцы. Тишина, которая теперь нас окружает, — не пустота, а насыщенное, драгоценное пространство, которое мы отвоевали.

Света уехала в Прагу. Денег, заплаченных ей Илоной, хватит надолго, но я больше чем уверена: она уже ищет новый «кошелёк». Это её природа, и с этим покончено.

Рома… Рома подписал всё, что от него требовалось: развод, отказ от прав на Ксюшу. Он исчез так же бесследно, как и появился в нашей жизни с новыми амбициями. Где он сейчас — не знаю. И, если честно, мне неинтересно. Главное, что его тень больше не падает на порог нашего дома.

С Олегом Михайловичем Громовым мы не общаемся. Пути не пересекаются. Он простил Илону. Кто бы мог его осудить? Он — отец, который годами хоронил дочь в сердце. Его выбор — принять живую, пусть и сломанную, лгунью. Её восстановили из пропавших без вести без лишнего шума. Дело об убийстве таксиста… замяли. Деньги, как оказалось, могут стереть даже кровавый след. Правда, я слышала, что теперь Громов держит её в ежовых рукавицах. Никаких безграничных возможностей, никаких миллионов на карманные расходы. Он вернул себе дочь, но лишил её всего, что она ценила больше семьи. В этом — его суд.

А ещё… вы помните, Илона была беременна, когда исчезала? Она утверждает, что сделала аборт. Я видела, как Олег Михайлович сжал кулаки, узнав об этом. Он потерял не только дочь тогда, но и внука. Теперь дочь вернулась, но внука ему не вернуть. В этой утрате — вся горькая ирония их истории.

А потом, когда буря окончательно улеглась, мы наконец-то собрались в том самом ресторане, о котором говорили когда-то. Познакомили наших родителей. Мама Вадима, женщина с усталыми, но добрыми глазами, обняла меня и Ксюшу так, будто мы всегда были частью её жизни. Вика сияла — её брат нашёл покой, а она теперь мой врач и с особым, тёплым рвением печётся о здоровье будущей племянницы. Мои родители... папа крепко жал руку Вадиму, а мама смотрела на меня с тем самым молчаливым пониманием, в котором читалось: «Видишь? Твой путь, хоть и жестокий, привёл тебя сюда. К этому человеку. К этому счастью».

И там же, за этим столом, под взглядами самых близких, Вадим встал. Не на колени — это было бы не в его стиле. Он просто взял мою руку, положил в ладонь тот самый серебряный перстень, который когда-то был тревожной кнопкой, а теперь сверкал новым, чистым бриллиантом.

— Анна, — сказал он, и в его голосе не было ни тени былой властности, только твёрдая, тихая уверенность, — давай закончим эту историю правильно? От начала и до конца.

Конечно же, я согласилась. Свадьбу мы сыграли через месяц — тихую, нашу, здесь, у озера. Ксюша была самой счастливой цветочницей на свете.

Теперь мы строим новый, большой дом на опушке. Наш дом навсегда. А пока живём здесь, в нашем райском домике, где каждое утро начинается не со страха, а с пения птиц и запаха сосен.

Лёгкий ветерок донёс до меня обрывок фразы Ксюши: «Папа, выше! Запусти ещё выше!»

Я подняла голову. Вадим что-то говорил ей на ухо, и она залилась счастливым смехом. Потом он обернулся, и его взгляд нашёл меня на крыльце. Не с тревогой. А с безмолвным вопросом: «Всё в порядке?»

Я кивнула и улыбнулась ему в ответ. Всё было более чем в порядке.

И в этот момент, словно в подтверждение, девочка внутри меня толкнулась — сильно, уверенно, заявляя о своём присутствии здесь и сейчас. Я прижала ладонь к тому месту, чувствуя этот дивный, живой импульс, этот стук будущего, которое мы с Вадимом создали вопреки всему.

Тень прошлой любви наконец растворилась в свете нашего общего утра.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец