Адвокат моей мечты

Пролог

Всё начинается со звука. Не с крика, не с грома, а с едва уловимого, деликатного щелчка. Звука блокировки экрана моего служебного ноутбука в половине седьмого вечера в пустом офисе.

В тот вечер я задержалась, чтобы дописать колонку. Марк заглянул в мой кабинет, опершись о косяк. «Работаешь до потери пульса, как всегда. Боишься, что без тебя мир рухнет?» Улыбка у него была такая — с искоркой вызова, которую я тогда принимала за восхищение. Он принес два кофе. Его — черный, мой — с миндальным молоком, без сахара. Он запомнил.

Мы говорили о деле, о последнем расследовании, которое взорвало информационное поле. Говорили о будущем, о том, как издание может стать главным голосом в стране. Его слова были прямыми инвестициями в моё тщеславие, и я, успешная и циничная Алёна Воронина, скупила их по номиналу. Он сел на край моего стола, нарушая все корпоративные субординации. Расстояние между нами сократилось до сантиметров, заполненных запахом его парфюма (дорогого, древесного) и напряжением, которое вдруг перестало быть профессиональным.

«Ты заслуживаешь большего, чем эти четыре стены», — сказал он тихо, и его взгляд скользнул по моим губам. И в этот момент его телефон, лежавший рядом, завибрировал. На экране вспыхнула фотография: он, улыбающаяся женщина и двое детей на фоне Альп. Идиллия в рамке.

Он, не меняясь в лице, перевернул гаджет экраном вниз. Этот жест был красноречивее любых слов. Он был не про преданность семье. Он был про то, что неудобную правду можно просто… отложить в сторону. Спрятать.

Я должна была увидеть в этом красный флаг размером с полотнище на параде. Услышать тревожный гул сирены. Но вместо этого я услышала лишь тихий, предательский шепот собственного сердца: «Он выбрал тебя. В этот момент — тебя».

Я подняла на него глаза. И улыбнулась. Это и был тот самый щелчок. Не в компьютере. Во мне. Моральный компас, сбившийся с курса. Сигнал опасности, проигнорированный сломя голову.

Я не знала тогда, что этот щелчок через несколько месяцев отзовется оглушительным грохотом. Грохотом захлопывающейся двери в приёмной главного редактора. Грохотом падающей на пол чашки с кофе в руках его жены, когда она выяснила правду. Грохотом моего собственного имени, молотком вбиваемого в позорный столб соцсетей.

Я продала свою репутацию — нет, даже не продала, променяла — на чашку кофе с миндальным молоком и на взгляд, полный лживого обещания. И теперь мне предстоит платить по счетам. С процентами.

Но я еще не знала главного. Что на пути к отступничеству меня будет ждать единственный, кто заставит меня снова захотеть бороться. Не за правду в статье, а за правду о себе. И что его помощь будет стоить дороже, чем просто деньги.

Она будет стоить мне сердца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1

Звонок разорвал субботнее утро, как нож – шёлк. Не с телефона, а с домофона. Резкий, неумолимый, не сулящий ничего хорошего. Я, наливая себе третью чашку кофе, вздрогнула, и горькая жидкость обожгла пальцы.

Через глазок – никого. Только искажённый рыбий глаз пустого лифтового холла. Я уже было решила, что это ошибка, как заметила конверт. Белый, без марки и надписи, просто лежащий на полу у порога.

Ледяная полоса пробежала по спине. Я осторожно открыла дверь, оглянулась, подняла конверт. Он был тяжёлым, нестандартным. Внутри, вместо письма, лежал… смартфон. Старая, потрёпанная модель. И прикреплённая к ней стикер-закладка с напечатанным текстом: «СМОТРИ. ПОНЕДЕЛЬНИК, 9:00».

Пальцы похолодели. Я нажала кнопку питания. Экран ожил, показав единственный файл в галерее – видео. Я заперла дверь на все замки, отнесла телефон на кухню и, сделав глоток ледяного кофе, запустила запись.

Качество было плохим, снято на ту же камеру, дергано, из-за угла. Но места я узнала мгновенно: панорамный ресторан на крыше небоскрёба «Силуэт». Наше место. Тот самый ужин три недели назад, когда Марк сказал, что начал процедуру развода. На записи я сидела спиной, но по характерному жесту – я поправляла серебряную цепочку на шее – себя узнать было легко. Марк сидел напротив, его лицо было видно частично. И его рука лежала поверх моей на столе. Не как у коллег. Как у влюблённых.

Камера дрогнула, приблизившись. И я увидела то, чего не заметила тогда: в дальнем углу зала, за пальмой, сидела женщина в больших тёмных очках. Ольга. Она не ела. Она смотрела. И снимала.

Видео обрывалось. Экран погас, отразив моё бледное, искажённое ужасом лицо.

Это был не просто намёк. Это был ультиматум. Понедельник, 9:00 – время планерки у Марка. Время, когда он обычно выступал перед всем департаментом.

Телефон выскользнул из дрожащих пальцев и со звонком упал на кафель. В тишине квартиры этот звук был оглушительным. Мозг лихорадочно работал. Она знала всё. И вместо сцены на кухне, вместо приватного разговора, она выбирала публичную казнь. Она хотела не просто наказать меня. Она хотела уничтожить. На моей же территории. На глазах у всех, чьё мнение для меня что-то значило.

Первой мыслью была паника: бежать. Собрать вещи, взять Алиску… но Алиска была с Ликой на даче. Следующей – позвонить Марку. Но что он скажет? Он уже показал, на что способен, перевернув телефон той ночью. Он спасёт свою шкуру. Он найдёт способ представить всё так, будто я сама его преследовала, будто это я свела его с ума. Он уже, наверное, готовил речь.

По лицу потекли горячие, бессильные слёзы. Не от любви – её не было уже давно, только от глупой, запоздалой иллюзии. Слёзы от яростного стыда. Стыда за то, что позволила себя обмануть. За то, что сейчас кто-то другой держал пульт от моей жизни и собирался нажать на красную кнопку.

Я уткнулась лицом в ладони, пытаясь заглушить рыдания. Нет. Нет, чёрт возьми. Я не та девчонка, которую можно затравлить. Я – Алёна Соколова. Я делала карьеру, пробивая стены лбом и талантом. Я не позволю сломать себя из-за подлого романа с ничтожеством в дорогом костюме.

Я подняла голову, вытерла лицо. Слёзы сменились холодной, знакомой яростью. Яростью борца. Она ошиблась, думая, что я буду безропотной жертвой.

Я встала, подошла к окну. Город жил своей жизнью, не подозревая о буре в моей квартире. У меня было двое суток. Двое суток до публичной порки.

Первым делом я подняла с пола чужой телефон, завернула его в полиэтиленовый пакет – отпечатки. Доказательство. Потом взяла свой, настоящий, и нашла в контактах номер, на который никогда не звонила по-настоящему серьёзно. Только для поздравлений с днём рождения или по совету для статей.

«Лика, — мой голос звучал хрипло, но твёрдо. — Мне срочно нужна помощь. Не моральная. Юридическая. Лучшая, какая есть. У меня… началась война».

А потом я села за ноутбук. Не чтобы писать прощальные письма. Чтобы начать своё расследование. Первое в жизни – о себе самой. Я должна была знать всё о своём противнике. Всё об Ольге Беловой. Каждый её шаг, каждую слабость. Чтобы в понедельник, в 9:00, встретить удар не с опущенной головой, а с готовым ответом.

Война была объявлена. Что ж. Я всегда лучше работала в условиях жёсткого дедлайна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2

Поняла, что в состоянии шока, только когда набрала пароль от почты в четвёртый раз, и система снова выдала ошибку. Пальцы не слушались, отказываясь складывать знакомые буквы в нужную последовательность.

Мне нужен был не адвокат, а пожарный расчёт, чтобы потушить этот костёр, готовый спалить дотла всё, что я строила годами. Но адвокат был ближайшим аналогом. И пока Лика «решалa вопрос», как она загадочно ответила, я делала то, что умела лучше всего: собирала информацию.

Ольга Белова. Жена Марка. До этого момента — просто абстрактное понятие, силуэт на семейных фотографиях, имя, которое он с раздражением произносил, откладывая телефон. Теперь — мой личный вулкан, извергающийся прямо в мой мир.

Я погрузилась в её цифровые следы. Instagram*(запрещен на территории РФ) — приватный, но на аватаре улыбка, слишком идеальная, чтобы быть настоящей. Facebook*(запрещен на территории РФ) — несколько постов пятилетней давности о благотворительных гала-ужинах. LinkedIn — профиль скудный: «управление домохозяйством», диплом элитного экономического вуза, запылившийся в небытии. И… Pinterest. Вот где пряталась её настоящая сущность. Доски с говорящими названиями: «Идеальная жизнь», «Мой стиль», «Как сохранить брак». Коллажи из картинок с безупречными интерьерами, дорогими платьями, счастливыми семьями на яхтах. И цитаты. О боге, о верности, о том, как «настоящая женщина» должна прощать и хранить очаг. Искусственный, тщательно сконструированный мир, где каждая деталь должна была кричать о благополучии.

Именно поэтому мой роман с Марком был для неё не просто изменой. Это был акт вандализма. Взлом её идеального фасада. Она не защищала мужа. Она защищала эту картинку. Свой проект под названием «Семья Беловых». И я стала угрозой номер один.

Мой телефон завибрировал. Лика.

«Встреча в 17:00. Адрес пришлю. Он самый лучший, но… будь готова. Он не из мягких».

Лучший. Не из мягких. Звучало как диагноз и предупреждение одновременно. Я посмотрела на время. До встречи — шесть часов. Целая вечность и ничтожно мало.

Я попыталась работать, открыла черновик новой колонки. Курсор мигал на пустом месте, упрекая меня своей бесполезностью. Все слова казались плоскими, фальшивыми. Какая я теперь журналистка, если не смогла разглядеть обман в паре метров от себя?

К полудню я не выдержала и позвонила Марку. Не с рабочего, а с заблокированного номера. Он ответил на третий гудок, голос напряжённый, деловой.

«Алёна. Не сейчас».

«Ольга знает, — выпалила я, не давая ему оборвать связь. — У неё есть видео. С ужина. Она прислала мне телефон с записью. Ультиматум на понедельник».

Молчание на той стороне было густым, тяжёлым. Потом я услышала, как он закрывает дверь.

«Что именно на видео?»

«Ты держишь меня за руку. В ресторане. Это выглядит… не по-рабочему».

Он тяжело вздохнул. Звук раздражения, а не страха.

«Идиотка. Я говорил тебе быть осторожнее».

Это «идиотка» повисло в воздухе, холодное и острое, как лезвие. Не «что нам делать», не «я помогу». Идиотка

«Что ты собираешься делать?» — спросила я, уже ненавидя себя за эту травинку надежды в голосе.

«Что я собираюсь? Алёна, это твои проблемы. Я ничего не знаю о каком-то видео. На работе наши отношения были строго профессиональными. Если у моей жены появились какие-то… фантазии на почве ревности, это печально. Но ко мне это не имеет отношения. Постарайся не выносить сор из избы. Всем будет лучше».

Щёлк. Гудки.

Я сидела, прижав телефон к груди, и тупо смотрела в стену. Он уже выстроил линию обороны. «Сумасшедшая ревнивая жена» и «назойливая сотрудница, неправильно понявшая внимание начальства». Классика. И в этой версии я была главной злодейкой — или жалкой дурочкой.

Ярость, на этот раз белая, беззвучная, выжгла остатки страха и стыда. Хорошо. Отлично. Теперь я точно знала, на чьей я стороне. На своей.

В 16:30 я стояла перед зеркалом в чёрном строгом костюме, с собранными в тугой пучок волосами и слоем тонального крема, маскирующим следы бессонницы. Я выглядела как версия себя на важные переговоры. Холодной, собранной, неуязвимой. Такой я и должна была прийти к этому «лучшему» адвокату.

Офис Кирилла Орлова располагался не в стеклянной башне в Сити, а в отреставрированном старинном особняке в тихом переулке. Дорого, но без показной роскоши. Самоуверенно.

Меня провели в кабинет, который скорее напоминал библиотеку джентльмена-клуба: тёмное дерево, кожаные кресла, запах старой бумаги и хорошего кофе. За массивным столом никого не было.

Я услышала шаги и обернулась. Он вошёл не через дверь из приёмной, а через потайную дверь в стеллаже с книгами, застёгивая манжет рубашки. Кирилл Орлов. Он был моложе, чем я ожидала, лет тридцати пяти. И… да, чертовски привлекательным в своём самообладании. Высокий, с идеальной линией плеч под тёмно-серым костюмом, с пронзительным, оценивающим взглядом, который скользнул по мне с ног до головы за полсекунды. Он смотрел не как на потенциального клиента, а как на интересный, но неприятный экспонат.

«Алёна Соколова», — произнёс он, не протягивая руки. Его голос был низким, бархатистым и абсолютно лишённым тепла. — «Садитесь. У нас есть сорок минут. Рассказывайте. Только факты. Опустите сантименты и оправдания. Меня интересует, что произошло, кто что знает и что у вас есть в качестве доказательств вашей версии».

Он занял место за столом, сложив руки перед собой. На его лице не было ни капли сочувствия. Только холодный, острый интерес хирурга, рассматривающего сложный случай. И в этом взгляде было столько немого презрения к моей «глупости», что мне захотелось встать и уйти. Но я сжала пальцы на коленях и начала говорить. Чётко, без дрожи, как отчёт. Про Марка. Про ужин. Про телефон с видео. Про звонок Марку.

Он слушал, не перебивая, лишь изредка делая пометки на листе бумаги идеальным почерком. Когда я закончила, он отложил ручку.

«Идиотизм высшей пробы, — констатировал он без эмоций. — Запрещённые отношения на работе, с женатым начальником, без какой бы то ни было страховки. Вы – ходячая мишень для шантажа. И теперь вас хотят не просто уволить, а растоптать публично. Правильно я понимаю цель госпожи Беловой?»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я кивнула, сглотнув ком в горле.

«Хорошо. Тогда вот ваша реальность, мисс Соколова. Ни один суд не примет всерьёз историю про «неправильно понятую руку». Это – сфера общественного мнения. Вам объявили медийную войну. Вы – журналист. Должны понимать, как это работает».

Он откинулся в кресле.

«Я могу сделать две вещи. Первое – попытаться потушить пожар до понедельника. Но с вашими «доказательствами» в виде анонимного телефона и голословных заявлений – шансы минимальны. Второе – готовить контратаку. Но для этого вам придётся сделать то, что вы, судя по всему, ненавидите больше всего».

Он посмотрел на меня прямо, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жестокое любопытство.

«Вам придётся перестать быть жертвой. И начать быть клиентом. А это значит – беспрекословное следование моим инструкциям, полная прозрачность и никаких самостоятельных геройств. Вы на это способны? Или вы предпочитаете выйти отсюда и встретить понедельник с гордо поднятой, но разбитой головой?»

Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. Он не предлагал помощи. Он предлагал контракт. С дьяволом в идеально сшитом костюме. И у меня, как я с ужасом понимала, не было выбора.

Глава 3

«Я способна», — услышала я собственный голос, ровный и твёрдый, словно он принадлежал кому-то другому. — «Что мне делать?»

Кирилл Орлов не изменился в лице. Его удовлетворение, если оно и было, осталось глубоко спрятано.

«Правильный выбор. Для начала — перестаньте паниковать. Эмоции — это роскошь, которую вы сейчас не можете себе позволить. Вам нужна холодная голова снайпера, а не горячая — мученицы».

Он взял со стола блокнот, перелистнул несколько страниц.

«Сейчас воскресенье вечер. У нас есть ночь и утро. План следующий. Первое: вы отдаёте мне этот телефон с видео. Я передам его на экспертизу для установления подлинности записи и возможного выявления источника. Второе: вы пишете подробную хронологию ваших отношений с Марком Беловым. Даты, места, свидетели, переписка, всё. Без прикрас. Особое внимание — на любые его обещания, касающиеся развода или вашего карьерного роста».

Я кивнула, чувствуя, как во мне просыпается знакомый механизм — режим сбора информации.

«Третье, и самое главное, — он пристально посмотрел на меня. — Вы ничего не делаете. Не пишете оправдательных постов. Не звоните друзьям. Не выходите в эфир. Полное информационное молчание. Вы — призрак. Вас не существует для публичного поля. Понятно?»

«А что будет в понедельник? На планерке?»

«В понедельник, — он отложил блокнот, — будет то, что мы не сможем предотвратить. Ольга Белова, очевидно, не станет сама выбегать на сцену с криками. Она умнее. Она, скорее всего, анонимно «слила» видео кому-то из ваших коллег или отправила на общий рабочий чат. Эффект будет тот же: к 9:15 о вашем романе будет знать каждый сотрудник, а к полудню — вся медийная тусовка».

От его слов по коже пробежали мурашки. Он описывал это так спокойно, как будто говорил о прогнозе погоды.

«Значит, мы ничего не можем сделать?»

«Мы можем управлять последствиями. Наша цель — не остановить утечку. Это невозможно. Наша цель — контролировать нарратив. История, которую узнают люди, должна быть нашей. Не её. Не Марка. Нашей».

Он встал и подошёл к окну, глядя в темнеющий переулок.

«Вы — не первая и не последняя, кто оказывается на моём кресле с подобной проблемой. Публичные казни — мой хлеб. Жена Белова совершает классическую ошибку: она верит, что общественное мнение — это монолит, который всегда на стороне «оскорблённой жены». Но это не так. Общественное мнение — это стая пираний. Они с готовностью разорвут любого, но клюют в первую очередь на кровь и слабость. Она показывает вашу слабость. Нам нужно показать её».

Я замерла. «Показать её слабость? Как?»

Он повернулся, и в его глазах зажёгся холодный, расчётливый огонь.

«Пока рано говорить. Сначала — экспертиза и ваша хронология. Но будьте готовы к тому, что для победы в этой войне вам придётся оголить не только её жизнь, но и свою. Вам придётся признать свой роман. Публично. И представить его в нужном нам свете».

Мысль о таком публичном признании заставила меня содрогнуться. Это было хуже, чем любое обвинение. Это было добровольное унижение.

«Есть другой путь?» — спросила я почти шёпотом.

«Есть. Сдаться. Уволиться по собственному желанию. Уехать из города на полгода. Вернуться, когда всё забудется. Но, судя по тому, как вы вошли в этот кабинет, этот вариант вас не устраивает. Вы хотите бороться. А значит — платить цену».

Он вернулся к столу, сел и написал что-то на визитке.

«Моя ассистентка, Вера. Она будет вашим единственным контактом. Пришлите ей хронологию до полуночи. Завтра в 7 утра будьте здесь. У нас будет два часа до начала рабочего дня в вашем офисе. И запомните: с этого момента вы не принимаете ни одного решения без моего ведома. Ни звонка, ни сообщения, ни публикации в соцсетях. Вы — солдат. Я — генерал. Нарушите приказ — контракт будет расторгнут немедленно, и вы останетесь один на один с вулканом. Ясно?»

«Ясно», — сказала я, принимая визитку. Она была тяжёлой, с матовым тиснением.

«Хорошо. На сегодня всё. Не теряйте времени».

Это было откровенным указанием убираться. Я встала, ощущая странную смесь опустошения и прилива адреналина. Я вышла из кабинета в тихий холл, где меня уже ждала та же самая секретарша, чтобы проводить к выходу.

На улице уже стемнело. Прохладный воздух обжёг лёгкие. Я шла по брусчатке переулка, сжимая в кармане визитку и пытаясь осмыслить только что заключённую сделку. Я продала свою волю, свою приватность и, возможно, последние остатки самоуважения — за шанс выстоять. За шанс не быть стёртой в порошок.

Дома, заварив крепкий чай, я села за ноутбук. Курсор снова мигал на чистой странице. Но теперь у него была цель. «Хронология отношений с М.Б.», — вывела я в заголовке. И начала печатать. Вспоминать каждую встречу, каждый знак внимания, каждую двусмысленную фразу. Это было болезненно, как вскрывать старый, гноящийся порез. Но вместе с болью приходила и ясность. Я видела схему, паттерн его поведения. Лёгкий флирт, проверка границ, намёки на недовольство браком, небольшие профессиональные поблажки, затем — более смелые намёки, первое прикосновение, первый ужин «для обсуждения проекта»...

Печатая, я поняла главное. Он не соблазнял меня. Он тестировал. И я, со своим голодом по признанию и верой в собственную неуязвимость, прошла этот тест на отлично. Я была не жертвой страсти, а жертвой собственного тщеславия и глупой веры в то, что я умнее всех.

Я закончила и отправила документ Вере как раз к полуночи. Всё, что я могла сделать сегодня, было сделано.

Лёжа в темноте, я смотрела на потолок. Завтра в 7 утра я снова увижу холодные глаза Кирилла Орлова. Завтра начнётся мой понедельник. И, возможно, последний день моей карьеры в том виде, в каком я её знала.

Но где-то глубоко внутри, под пластами страха и стыда, тлела крошечная, упрямая искра. Искра того самого «солдата», которого он в ней разглядел. Искра, которая отказывалась сдаваться без боя. Даже если этот бой придётся вести плечом к плечу с дьяволом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4

Будильник прозвенел в шесть утра, разрезая короткий, беспокойный сон. Голова гудела, будто после долгого перелёта. Я встала под ледяной душ — не для бодрости, а чтобы стереть с себя остатки ночных кошмаров и липкое чувство беспомощности. Вода обжигала кожу, возвращая в реальность, суровую и конкретную.

Я не позволяла себе думать о том, что будет через три часа. Мысли были роем ос, но я гнала их прочь, сосредоточившись на алгоритме: одеться, собраться, выйти. Чёрный костюм, белая рубашка, минимум макияжа. Броня. Волосы — снова в тугой пучок, не оставляющий ни единой возможности для мягкости. В зеркале на меня смотрела не Алёна, а её тень — бледная, с тёмными кругами под глазами, но с поджатыми губами и прямым взглядом. Я кивнула своему отражению. «Солдат», — прошептала я про себя, повторяя его слово.

В 6:45 я уже стояла у тяжёлой дубовой двери его офиса. Ощущение было сюрреалистичным: город только просыпался, а я готовилась к битве в библиотеке какого-то викторианского детектива. Меня впустила всё та же немая секретарша и проводила в кабинет. Он уже был там.

Кирилл Орлов стоял у стола, просматривая распечатанные листы. На нём была другая рубашка — голубая, но тот же безупречный серый костюм. Он выглядел так, будто провёл здесь всю ночь, и это его нисколько не утомило.

«Пунктуальность — хорошее начало, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Ваша хронология на столе. Сядьте».

На столе перед «моим» креслом лежала папка. Рядом — стакан воды и таблетка. Я удивлённо посмотрела на него.

«Ибупрофен, — пояснил он коротко. — От головной боли. У вас будет. Пейте».

Это не было заботой. Это было техническим обеспечением клиента, как заряженный ноутбук. Я молча проглотила таблетку и сделала глоток воды. Она была ледяной.

«Изучил ваши записи, — начал он, наконец подняв на меня взгляд. Его глаза были ясными, без намёка на усталость. — Картина ясна. Белов выстраивал отношения по классической схеме развода на рабочем месте, используя служебное положение и ваши амбиции. Это наша версия номер один: вы не соблазнительница, а сотрудница, подвергшаяся неподобающему вниманию со стороны начальника, которое поначалу трактовала как профессиональное доверие».

Он говорил быстро, чётко, как на брифинге.

«Версия номер два, для внутреннего пользования: вы допустили ошибку, вовремя её осознали и прекратили любые неформальные контакты. Видео с ужином — это ловушка, попытка жены шантажировать вас и выставить вас козлом отпущения за проблемы в их браке. Вы — не причина, а удобная мишень».

Я слушала, пытаясь впитать каждое слово. Он перекраивал реальность, как портной — ткань, создавая из лоскутов моих ошибок новый, более прочный костюм защиты.

«Ваши действия сегодня, — он отодвинул папку и сложил руки. — Вы идёте на работу как обычно. Голову — высоко. Вы ничего не знаете ни о каком видео. Если вас спросят напрямую — вы смотрите человеку в глаза и говорите: «Я не комментирую слухи и личную жизнь. Моя работа говорит сама за себя». Если кто-то попытается показать вам видео — вы отказываетесь смотреть и просите соблюдать корпоративную этику. Вы — воплощение профессионализма под ударом. Любая эмоция — гнев, слёзы, оправдания — это поражение. Вы поняли?»

«Поняла, — голос мой звучал глухо. — А если… если она сделает это публично? На планерке?»

«Тогда вы встаёте и, не дожидаясь конца, спокойно выходите из зала. Без комментариев. Идёте в свой кабинет, закрываетесь и звоните мне. Не Вере. Мне. Лично. Вот мой прямой номер».

Он протянул мне ещё одну визитку, на этот раз с рукописным номером на обороте. Его почерк был таким же безупречным, как и всё остальное.

«До того момента вы не реагируете. Вы — скала. На вас могут литься потоки грязи, но вы не дрогнете. Это психология. Тот, кто сохраняет спокойствие, выглядит невиновным. Тот, кто кричит — виноват в глазах толпы».

Он подошёл к окну, отдернул тяжёлую портьеру. На улице светало.

«Ещё один момент. Ваши соцсети. Мы их уже почистили. Никаких намёков, старых фото, двусмысленных цитат. На ближайшее время — полный нон-грат. Вы — призрак в цифровом поле».

«Почистили?» — я не смогла сдержать удивления.

«Вера — специалист по цифровой гигиене. Это входит в пакет услуг. Не беспокойтесь, ничего криминального не удаляли, только привели в соответствие с нашей стратегией».

Он говорил о моей жизни, как о проекте. И в каком-то смысле так оно и было.

«У вас есть вопросы?»

Я хотела спросить, уверен ли он, что это сработает. Хотела спросить, что будет, если я не выдержу и сорвусь. Но вопросы звучали бы как слабость. А слабости мне сегодня было не позволено.

«Нет вопросов», — сказала я.

«Отлично. Тогда последнее. Ваша сестра, Лика, просила передать, что вы всегда можете переночевать у них, если почувствуете, что небезопасно возвращаться домой. Я не рекомендую бегство, но как запасной вариант — приемлемо».

Упоминание Лики вызвало внезапный ком в горле. Стыд — не только перед ней, но и перед Матвеем, перед Алиской. Они строили свою крепкую, честную жизнь, а я втащила в их мир этот вонючий скандал. Я лишь кивнула, не в силах вымолвить слова.

«Всё. Вы свободны. Удачи. И помните: не геройствуйте. Ваша задача — выстоять сегодняшний день. Не победить — выстоять».

Я вышла из кабинета, чувствуя себя как солдат после инструктажа перед высадкой в Нормандии. Страх никуда не делся, но его теперь обрамляла чёткая инструкция. Алгоритм действий. Это было лучше, чем парализующий ужас.

Дорога до офиса в час пик прошла в тумане. Я видела лица людей в метро, но не видела их. Слышала гул голосов, но не различала слов. В голове стучал только один ритм: «Скала. Призрак. Профессионализм».

Я вошла в знакомое здание, поздоровалась с охраной обычным тоном, проехала на лифте. Каждый шаг от двери лифта до моего кабинета давался с усилием. Я ждала, что на меня вот-вот обрушатся взгляды, шепот, усмешки. Но в коридорах было пустынно. Слишком рано.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мой кабинет показался чужим. Всё было на своих местах, но воздух в нём был другим — напряжённым, выжидающим. Я села за стол, включила компьютер. Монитор загорелся, и первое, что я увидела, — напоминание о планерке в 9:00. Сердце ёкнуло, но я сделала глубокий вдох. Вы ничего не знаете. Вы — призрак.

Я открыла почту. Ничего необычного. Стандартные рассылки, письма от PR-агентств. Никаких анонимок, никаких угроз. Затишье перед бурей было самым мучительным. Каждая минута растягивалась, наполняясь леденящим ожиданием.

В 8:55 я встала, поправила пиджак и вышла в коридор. Пора было идти в конференц-зал. Навстречу мне шли коллеги. Кто-то кивнул, кто-то улыбнулся как обычно. Никакого намёка на то, что они в курсе. Или они просто мастерски скрывали это?

Я зашла в зал и заняла своё привычное место — не в первых рядах, но и не на галёрке. Марк уже стоял у экрана, проверяя презентацию. Он посмотрел в мою сторону, и наш взгляды встретились на долю секунды. В его глазах я не увидела ни угрызений совести, ни страха. Только холодное, предупреждающее равнодушие. Не вздумай, — говорил этот взгляд. Играй по моим правилам.

Я отвела глаза, уставившись в блокнот. Пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели. Внутри всё кричало, но лицо оставалось каменной маской. Скала. Я была скалой. И ждала удара волны.

Глава 5

Планёрка началась как обычно. Марк говорил о квартальных отчётах, планах на новый проект, скрипел маркером у флипчарта. Я сидела, стараясь дышать ровно, уставившись в кончик своей ручки. Каждую секунду я ждала, что экран презентации сменится кадрами из того рокового ресторана. Каждое движение в зале заставляло меня внутренне сжиматься.

И вот, когда Марк перешёл к обсуждению бюджетов, в корпоративном чате, доступном у всех на телефонах, началось.

Сначала один, потом другой, третий телефон на столах коллег тихо завибрировал. Люди украдкой бросали взгляды на экраны. Я видела, как лица меняются: от любопытства до лёгкого шока, от шока до усмешки. Шёпот, сначала едва слышный, пополз по залу, как ядовитый газ. Кто-то кашлянул, кто-то резко отодвинул стул.

Марк, почуяв неладное, сделал паузу. «Есть вопросы по бюджету?» — спросил он, но его взгляд был острым, сканирующим.

И тут Игорь из отдела продаж, вечный провокатор и сплетник, поднял руку. Не дожидаясь разрешения, он сказал громко, с плохо скрываемым злорадством:

«Марк, а у нас тут в чате интересное видео гуляет. Не к рабочему процессу относится, конечно, но… рейтинги зашкаливают. Может, прокомментируете? Для командного духа, так сказать».

В воздухе повисла гробовая тишина. Все взгляды метались между Игорем, Марком и мной. Я чувствовала жар этих взглядов на своей коже. Внутри всё обрывалось, но тело помнило инструкцию. Скала.

Марк нахмурился, изобразив полное непонимание.

«Игорь, мы на рабочем совещании. Личные развлечения оставьте на обеденный перерыв».

«Да дело-то не в развлечениях, — не унимался Игорь, уже доставая телефон. — Тут, знаете ли, наши коллеги фигурируют. Очень… душевно».

В этот момент я встала. Ровно, без резких движений. Стул отодвинулся с тихим скрипом, который прозвучал в тишине как выстрел.

«Извините, — сказала я голосом, который, к моему удивлению, не дрогнул. — У меня срочный созвон с источником».

Я не посмотрела ни на кого. Развернулась и пошла к выходу. Спина была прямой, шаг – твёрдым. Я слышала, как за спиной взрывается шёпот, но не оборачивалась. Дверь конференц-зала закрылась за мной, отсекая гул голосов.

В коридоре было пусто. Ноги вдруг стали ватными, в ушах зазвенело. Я почти побежала к своему кабинету, едва не сбив стажёрку с подносом кофе. Заскочив внутрь, я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Первая волна накрыла. Я её пережила. Не сломалась.

Через минуту, отдышавшись, я подошла к столу. Руки всё ещё дрожали, когда я взяла ту самую визитку с его прямым номером. Набрала. Он ответил на втором гудке.

«Говорите».

«Они… они слили видео. В рабочий чат. Сейчас. На планерке».

«Ваша реакция?» — его голос был спокойным, будто я докладывала о погоде.

«Я встала и вышла. Сказала, что у меня созвон».

«Хорошо. Ждите. Не выходите из кабинета. Ни с кем не говорите. Через пять минут вам позвонит Вера».

Он положил трубку. Всё. Ни слова поддержки, ни оценки. Только «хорошо» и инструкция. И почему-то именно это «хорошо» подействовало на меня лучше любого сочувствия. Значит, я сделала правильно. Значит, я ещё в игре.

Ровно через пять минут зазвонил мобильный. Незнакомый номер.

«Алёна, это Вера, ассистент Кирилла Анатольевича. У вас есть возможность говорить?» — женский голос был ровным, безэмоциональным.

«Да. Я одна».

«Отлично. Слушайте. В течение ближайшего часа на портале «ГовориПравду» выйдет материал. Эксклюзивное интервью с вами».

«С… со мной?» — я остолбенела. — «Но я же…»

«Вы его не давали, — голос Веры звучал так, будто она читала инструкцию по сборке мебели. — Это – подготовленный нами текст от вашего лица. В нём вы коротко и с достоинством объясняете ситуацию. Ключевые моменты: вы стали объектом нежелательного внимания со стороны начальника, пытались сохранить профессиональные отношения, попали в ловушку, и теперь против вас ведётся травля. Акцент – на вашей работе и репутации, которые сейчас под угрозой из-за личной мести. Вы не оправдываетесь. Вы – констатируете факт и выражаете сожаление, что личная жизнь коллеги выливается в такие грязные методы».

Я молчала, пытаясь переварить. Они написали за меня интервью. Без моего ведома.

«Это… законно?»

«Это – превентивный удар. Пока Ольга Белова празднует победу в вашем офисе, мы занимаем информационное поле. Текст уже согласован с Кириллом Анатольевичем. Вам остаётся только не отрицать его, если вас спросят. А спросят. Ссылка появится в 10:30. После публикации отключите телефон. Всё. Удачи».

Она положила трубку. Я сидела в полной тишине, глядя на тёмный экран компьютера. Война вышла на новый уровень. И мой адвокат только что запустил контрнаступление, даже не поставив меня в известность. У меня не было выбора, кроме как принять это. Я была солдатом. А солдатам не всегда объясняют все манёвры генерала.

Ровно в 10:30 я обновила страницу портала «ГовориПравду». И увидела его. Крупный заголовок: «Журналистка Алёна Воронина: «Моя карьера не должна быть разменной монетой в чужом бракоразводном процессе». Под ним – моя официальная фотография с корпоративного сайта. Я открыла материал и начала читать. Каждое слово било в цель. Это был ясный, резкий и беспощадно логичный текст. В нём не было ни капли той паники и стыда, которые грызли меня изнутри. Там была только уверенная, оскорблённая профессионалка. Почти что я сама, какой я хотела бы быть в этой ситуации.

В этот момент в дверь кабинета постучали. Три резких, настойчивых удара. Я поняла: первая волна отбита. Теперь начинается вторая. И я, всё ещё солдат в этой чужой войне, должна была снова надеть маску. Маску той самой женщины из интервью, которая уже появлялось в чатах и на стенах моих «друзей» в соцсетях.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6

Стук повторился, более требовательный. Я распрямила плечи, сделала глубокий вдох и подошла к двери. Открыла.

В проёме стояла Марина, HR-директор. Её лицо было маской корпоративной вежливости, но глаза выдавали напряжение. За её спиной мелькнули любопытствующие взгляды из открытого пространства.

«Алёна, можно тебя на пару минут?»

«Конечно, Марина, проходи».

Она вошла, закрыла дверь и сразу же заняла позицию у окна, оставив между нами пространство моего кабинета, как буферную зону.

«Ты, наверное, уже в курсе, — начала она, не глядя прямо на меня, — что в коллективе… распространяется некая информация личного характера. Видео».

Она сделала паузу, ожидая моей реакции. Я молчала, следуя инструкции. Молчание — тоже ответ.

«Это создаёт крайне нездоровую атмосферу, — продолжила Марина, нервно поправляя оправу очков. — И, конечно, бьёт по репутации компании. Мы получили письмо от юристов Марка Белова».

Моё сердце на секунду замерло. Его юристы. Он действовал быстро.

«В письме говорится о клевете и попытках очернить его репутацию. Имеется в виду, — она, наконец, посмотрела на меня, — тот материал, который только что вышел на «ГовориПравду». Ты давала такое интервью?»

Вопрос был ловушкой. Признание означало бы нарушение корпоративной политики о согласовании публичных высказываний. Отрицание — враньё, которое легко проверить.

«Марина, — сказала я ровным тоном, который мы репетировали с Орловым мысленно. — Я сейчас в очень сложной ситуации. Моя личная жизнь стала предметом публичных спекуляций. Я считаю, что у меня есть право на защиту своей репутации. Все детали этого неприятного инцидента сейчас находятся в компетенции моего адвоката. Я не могу комментировать ни само видео, ни содержание каких-либо публикаций, чтобы не навредить процессу».

Я говорила заученными, почти юридическими формулировками. Это было странно — слушать, как мои собственные слова звучат чужим, отстранённым голосом.

Марина вздохнула, села в кресло для гостей, сняв маску строгого рекрутера.

«Алёна, смотри. Я понимаю, что это ужасно. Но с точки зрения компании… Марк — один из топ-менеджеров. А этот твой… адвокат, — она с лёгким пренебрежением произнесла это слово, — он явно играет на обострение. Компания не хочет скандала. И тем более — суда».

Она помолчала, глядя на меня оценивающе.

«Есть предложение. Мы оформляем тебе оплачиваемый административный отпуск. Месяц, два — пока всё не уляжется. Ты отдыхаешь, ситуация остывает, а мы тем временем проводим внутреннюю проверку. По её итогам… можно будет подумать о твоём возвращении в другой отдел или на другую позицию».

Предложение звучало разумно. Заботливо. И было отравленной пилюлей. «Административный отпуск» — это элегантный способ убрать человека с глаз долой, не оформляя увольнение. Через два месяца меня «не смогут» вернуть из-за «оптимизации штата» или «закрытия позиции». А в моём резюме появится дыра и слабый намёк на то, что я была проблемным сотрудником.

«Спасибо за заботу, Марина, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает холодная злость. — Но я не считаю, что мне нужно куда-то уходить. Я не нарушала трудовой договор. Моя рабочая эффективность за последний квартал — лучшая в департаменте. Я готова продолжить работу и считаю, что внутренняя проверка только подтвердит мою профессиональную состоятельность. Если компания решит иначе — все вопросы ко мне должны направляться через моего представителя, Кирилла Анатольевича Орлова. Его контакты я пришлю тебе официальным письмом».

Марина замерла, её лицо выдавало смесь изумления и раздражения. Она явно ожидала слёз, оправданий или, на худой конец, покорного согласия. Не этой холодной, отточенной решимости.

«Алёна, ты понимаешь, на что идёшь? Это война. И компания не будет воевать за тебя с одним из ключевых руководителей».

«Я ни с кем не воюю, Марина. Я просто защищаю своё право на работу. Всё остальное — личные проблемы Марка Белова и его семьи, в которые я втянута против своей воли».

Разговор был исчерпан. Марина встала, кивнула холодно.

«Как знаешь. Но учти — следующее письмо от юристов будет уже о нарушении тобой трудовой дисциплины и созданию недружелюбной рабочей среды. И тогда административный отпуск покажется тебе подарком судьбы».

Она ушла, оставив за собой шлейф тяжелой, угрожающей тишины. Я опустилась в кресло, дрожь наконец прорвалась наружу. Они перешли к угрозам. Официальным, корпоративным.

Мой телефон снова завибрил. Сообщение от Веры: «Первый ход сделан. Ожидайте эскалации в течение 2-3 часов. Не покидайте помещение. Заказ на обед будет доставлен к вам».

Они думали обо всём. Даже об обеде. Это было одновременно пугающе и… обнадёживающе. Я была не одна в этой осаде. У меня была целая команда, работающая в тылу. Пусть и за большие деньги Лики и Матвея.

Я попыталась заняться работой, открыла черновик колонки. Но мысли не клеились. Вместо текста я видела лица коллег — одни с любопытством, другие с осуждением. И лицо Марка — холодное и расчётливое. Он знал, что делает. Он ставил на то, что компания предпочтёт избавиться от рядовой журналистки, а не от топ-менеджера, приносящего прибыль.

Около часа дня доставили обед — лёгкий салат и сэндвич. Я ела, не ощущая вкуса, глядя в экран. В корпоративном чате вовсю кипели страсти. Кто-то делился ссылкой на моё «интервью», кто-то возмущался, что личные проблемы выносят на публику, кто-то ехидно спрашивал, не пора ли открывать букмекерскую контору на тему «кто кого». Я вышла из всех чатов одним движением. Информационная гигиена.

А потом пришло второе письмо. На этот раз — на мою рабочую почту. Официальное уведомление от HR и юридического отдела компании. «В связи с распространением информации, порочащей деловую репутацию компании и создающей обстановку психологического дискомфорта в коллективе, вам предписывается приостановить выполнение служебных обязанностей до завершения внутренней проверки. Доступ к корпоративным системам будет временно ограничен».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это было уже не предложение. Это был приказ. Мягкое отстранение. Мой пароль перестал работать через пять минут после получения письма.

Я сидела в своём кабинете, отрезанная от рабочей почты, редакторской системы, облака с материалами. Офис внезапно стал просто дорогим интерьером вокруг меня. Всё, что было моим рабочим инструментом и смыслом последних лет, оказалось заблокировано. Осталась только тишина, стук сердца и осознание, что первая битва, возможно, проиграна. Они вытеснили меня с поля боя. Теперь у них было время и все административные ресурсы, чтобы подготовить окончательный вердикт.

Я посмотрела на часы. Было три часа дня. До конца рабочего дня — ещё два часа. Сидеть здесь, в золотой клетке, не имея доступа даже к своим файлам, было пыткой.

Я взяла личный телефон, чтобы написать Вере о новом развитии событий. Но прежде чем я успела это сделать, на экране всплыло уведомление из новостной ленты. Заголовок одного из светских пабликов, за которым следила вся наша тусовка, заставил моё сердце остановиться:

«Жена медиамагната даёт отпор: Ольга Белова подаёт в суд на журналистку за клевету и вторжение в частную жизнь».

Под заголовком — её официальное заявление для прессы, полное праведного гнева и боли «оскорблённой жены и матери». И короткая, но убийственная фраза: «Я исчерпала все способы решить этот грязный конфликт приватно. Теперь это дело совести, чести и закона».

Война только что перешла из корпоративных коридоров в зал суда. И мой «отпуск» внезапно обрёл новое, зловещее значение. Мне была нужна не просто защита репутации. Мне была нужна защита от уголовного дела.

Глава 7

Отстранение, суд, публичная травля — всё это слилось в один сплошной гул паники в голове. Но паника была роскошью. Её нужно было сжигать в топке действий. Я уже протягивала руку к телефону, чтобы позвонить Кириллу, когда он сам позвонил мне. Видимо, его система мониторинга работала быстрее моей нервной системы.

«Вижу, вас отстранили, — прозвучал в трубке его ровный голос. — Ожидаемо. Беспокоиться не о чем. Это даёт нам время».

«Время? Мне только что пригрозили судом за клевету!» — вырвалось у меня, и я тут же пожалела об этом всплеске эмоций.

«Именно поэтому нам нужно время, — его тон не изменился. — Суд — это процесс, а не приговор. У нас есть неделя, чтобы подготовить ответ. А пока — перестаньте читать новости. Вы только что получили ценный ресурс — вы выпали из информационного поля вашей компании. Теперь ваша задача — не отслеживать каждый чих, а работать».

«Работать над чем?»

«Над разоблачением. Ольга Белова совершила ошибку. Она вывела конфликт на уровень уголовного дела. Это значит, что теперь всё, что касается её и её семьи, перестаёт быть частной жизнью. Это становится предметом судебного разбирательства. А значит, и нашим легальным полем для исследования».

Он сделал паузу, и я услышала, как он что-то печатает на другой стороне провода.

«Вы журналист-расследователь. Включите свои навыки. Но теперь вы копаете не для статьи, а для вашего досье. Всё, что может характеризовать Ольгу и Марка Беловых как лиц, способных на ложь, манипуляции и ведение небезупречного образа жизни. Не этические суждения, а факты. Долги, судебные иски, скандалы с партнёрами, недвижимость в офшорах, — он перечислял это так же спокойно, как список продуктов. — Вы не трогаете детей. Только их».

Меня охватило противоречивое чувство. С одной стороны, это была знакомая территория — расследование. С другой — цель была мутной и грязной. Я не хотела опускаться до их уровня.

«Это… ответный чёрный пиар?» — неуверенно спросила я.

«Это сбор информации для построения защиты, — поправил он резко. — В суде можно будет задавать неудобные вопросы только в том случае, если у нас есть основания их задавать. Эти основания нужно найти. Или вы предпочитаете просто ждать, пока она вас размажет по стенке, прикрываясь образом страдалицы?»

Его слова были как удар хлыста. Он был прав. Это уже была не дуэль на reputation, а борьба на выживание. И в этой борьбе все средства, остающиеся в правовом поле, были хороши.

«Хорошо. С чего начать?»

«Вера пришлёт вам доступ к нескольким закрытым базам данных и список направлений. Работайте от дома. Не встречайтесь ни с кем из коллег. Если будут вопросы — только через меня. И, Алёна, — его голос на секунду стал тише, но не мягче, — копайте глубоко. Семья, которая так яростно защищает фасад, обычно имеет очень интересный фундамент».

Он положил трубку. Через минуту пришло письмо от Веры с логинами, паролями и чётким, как военный приказ, списком: проверка имущества, история судебных разбирательств с их участием (не только между собой), кредитная история, возможные связи с сомнительными фондами или НКО, которые она возглавляла как «благотворительница».

Я собрала вещи — несколько личных безделушек с рабочего стола — и вышла из офиса, не глядя по сторонам. На этот раз мне не пришлось притворяться сильной. Я была сосредоточена. У меня была миссия.

Дома я превратила свой стол в командный пункт. Открыла ноутбук, подключилась к базам. Мир сухих фактов и цифр был моим убежищем. Здесь не было места эмоциям — только связи, даты, суммы.

Первые часы не принесли ничего сенсационного. Чистые кредитные истории, дорогая, но официально оформленная недвижимость в России, пара мелких судебных исков к подрядчикам по ремонту их загородного дома. Картина идеальной, скучной благополучной семьи.

И тогда я решила копнуть в сторону не их, а их окружения. Брат Ольги, её родители, школьные и университетские друзья Марка. И вот здесь картина начала трескаться.

Её младший брат, Антон, фигурировал в нескольких полицейских протоколах пять-семь лет назад — драки, хулиганство. Ничего серьёзного, дела были закрыты. Но в одном из протоколов в качестве лица, оказавшего «содействие в примирении сторон», упоминался некий «авторитетный предприниматель» с криминальным прошлым, чей сын учился с Антоном в одном вузе. Связь тонюсенькая, как паутинка. Но она была.

Я углубилась в дела этого предпринимателя. И обнаружила, что несколько лет назад его компания выиграла крупный тендер на поставку оборудования для одного из холдингов, в совет директоров которого как раз входил Марк Белов. Совпадение? Возможно. Но уже интересно.

Потом я наткнулась на историю с благотворительным фондом Ольги. Фонд, официально помогавший детям-сиротам, регулярно получал крупные пожертвования от трёх аффилированных между собой фирм-однодневок. Эти же фирмы, как выяснилось из базы госзакупок, были подрядчиками в сомнительных сделках с муниципалитетами. Схема была не нова: отмывание денег через благотворительность. Доказательств у меня не было — только цепочка имён и цифр, складывающаяся в неприятную картину.

Я сохраняла всё, что находила, в отдельную папку. Сердце колотилось уже не от страха, а от азарта охотника. Это было то, что я умела делать лучше всего — находить связи, видеть систему.

Поздно вечером, когда глаза слипались от усталости, я решила проверить последнюю точку — старого университетского друга Марка, с которым, судя по редким совместным фото в соцсетях, он поддерживал отношения. Его имя вывело меня на историю банкротства небольшого IT-стартапа три года назад. Инвестором в этот стартап, как утверждалось в одном из расследований делового издания, был Марк Белов через подставное лицо. Стартап лопнул, инвесторы потеряли деньги, а Марк, судя по всему, вышел сухим из воды. Бизнес-риск? Или заранее спланированная афёра?

Я откинулась на спинку стула, растирая переносицу. Передо мной лежала не картина «несчастной жены», а портрет семейства, крепко стоящего на ногах в мире серых схем, полезных знакомств и умения всегда оставаться в тени. Ольга была не просто хранительницей очага. Она была частью этой системы. И её атака на меня была не истерикой, а холодным, расчётливым актом по устранению угрозы этому хрупкому, но прибыльному фасаду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я отправила отчёт Вере с пометкой «предварительные данные, требуют проверки и легализации». Через десять минут пришёл ответ: «Принято. Завтра в 10 утра в офисе. Будет присутствовать цифровой детектив. Приготовьтесь к подробному брифингу».

Я выключила компьютер. В голове гудело от информации, но на душе было странно спокойно. Страх отступил, уступив место жёсткой, холодной решимости. Они развязали эту войну, решив, что я — слабая цель. Они ошиблись.

Я была не просто жертвой скандала. Я была журналисткой. И я только что нашла ниточки, потянув за которые, можно было обрушить весь их карточный домик. И теперь у меня был адвокат, который знал, как эти ниточки использовать. Война только начиналась. И следующая атака будет нашей.

Глава 8

Встреча в офисе Орлова на следующий день была похожа на штабное совещание перед крупной операцией. Кроме Кирилла и меня, присутствовал ещё один человек — «цифровой детектив». Его представили просто как «Лева». Молодой парень в мешковатом худи, с невидящим взглядом человека, привыкшего смотреть не на лица, а на экраны. Он кивнул мне, уткнулся в свой ультратонкий ноутбук, и его пальцы сразу же замерли над клавиатурой в готовности.

Кирилл, стоя у большого монитора, на который была выведена структура связей Беловых, кратко подвёл итог.

«Ваши находки, Алёна, — хорошее начало. Они подтверждают главное: эта семья живёт не на одну зарплату топ-менеджера. Им есть что терять, помимо репутации. Лева, твой ход».

Лева, не отрываясь от экрана, заговорил монотонным, быстрым голосом, будто зачитывал отчёт ИИ:

«Подтверждаю. Благотворительный фонд «Светлый путь» — классическая помойка. Пожертвования от фирм-призраков, нулевая отчётность, расходы на «административные нужды» составляют восемьдесят процентов. Есть пересечения с теневыми схемами по госзакупкам в трёх регионах. Я вывел цепочку бенефициаров. Конечное звено — офшор на Кипре. Номинальный владелец — двоюродная сестра Ольги Беловой».

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Они нашли это так быстро.

«А история с провальным стартапом?» — спросил Кирилл.

«Более мутная, — Лева щёлкнул пальцем по тачпаду, выведя на экран сложную схему с фотографиями. — Марк Белов был не просто инвестором. Он был тем, кто привёл в проект «правильных» партнёров из числа своих контактов. Когда стартап рухнул, эти партнёры вывели активы через серию сделок купли-продажи. Сам Белов формально вышел из проекта за месяц до краха. Убытки понесли миноритарные вкладчики и фонд развития. Системная схема, доказать в суде сложно, но для медийного фона — идеально. Пахнет некомпетентностью, если не мошенничеством».

Кирилл кивнул, его лицо озарилось холодным удовлетворением.

«Отлично. Значит, у нас есть не просто «несчастная жена», а соучастница в потенциально сомнительных финансовых схемах. И муж, чья деловая репутация может не пережить детального разбора его инвестиционных провалов». Он повернулся ко мне. «Ваша задача, Алёна, — не делать из этого расследование. Мы не журналисты сейчас. Мы собираем досье. Лева подготовит для вас серию конкретных, острых вопросов для Ольги Беловой, которые можно будет задать в суде или использовать в ходе переговоров. Вопросы, на которые у неё не будет удобных ответов. Вы их изучите, чтобы понимать логику атаки».

«А что насчёт её иска о клевете?» — спросила я.

«Это наш козырь, — ответил Кирилл. — Она, подавая иск, даёт нам законное право копать в её жизни. Мы отвечаем встречным иском о защите чести, достоинства и деловой репутации. И в рамках подготовки к процессу запрашиваем у неё массу документов — по фонду, по источникам её доходов, по переписке, касающейся её отношений с мужем и её… осведомлённости о его поведении на работе. Каждый её отказ что-то предоставить будет играть против неё. Мы затянем этот процесс, сделав его для неё максимально неприятным и затратным. Не в деньгах — в нервных клетках».

Он говорил с таким ледяным расчётом, что мне стало почти жаль Ольгу. Почти. Потом я вспомнила телефон с видео на пороге и ту ненависть в её заявлении для прессы.

«И когда мы всё это обрушим на неё?»

«Не мы, — поправил Кирилл. — Информация найдёт свой путь к публике сама. Нам нужно лишь подготовить почву. Через пару дней один очень популярный телеграм-канал о деньгах и власти, который любит копаться в грязном белье элит, получит анонимную наводку на фонд «Светлый путь». Они сделают всё сами. Нам останется лишь наблюдать и направлять повестку».

Лева тихо усмехнулся, его пальцы затанцевали по клавиатуре. «Уже в работе. Цепочка утечки будет чистой, без обратного следа».

Я смотрела на них и понимала, что играю в лиге, правила которой мне не до конца понятны. Это была не справедливость. Это была геополитика на микроуровне, где информационные утечки были ракетами, а судебные иски — дипломатическими нотами.

«А что мне делать сейчас? Ждать?»

«Сейчас, — Кирилл сел за стол и взял блокнот, — вы идёте на очную ставку. Не в суде. В кафе. Через час у вас встреча с Марком Беловым».

От этой новости у меня перехватило дыхание. «С Марком? Зачем? Кто её назначил?»

«Я, — коротко сказал Кирилл. — Через его адвоката. Официальная причина — обсуждение возможности досудебного урегулирования. Реальная причина — посмотреть ему в глаза и дать понять, что игра изменилась. Вы не будете вести переговоры. Вы просто передадите ему кое-что от меня».

Он открыл ящик стола и достал тонкую, немаркированную папку.

«Здесь распечатка первой страницы отчёта Левы по фонду его жены. Без имён, только схемы потоков денег и выводы. Этого достаточно, чтобы он понял, что мы копаемся не только в его постели, но и в его кошельке. Вы отдадите это ему. Скажете, что это — «привет от вашего адвоката». И добавите, что следующая порция информации будет уже не такой анонимной».

Я взяла папку. Она была лёгкой, но в моих руках казалась неподъёмной.

«А если он… выйдет из себя? Набросится?»

«Он не настолько глуп. Он — прагматик. Он уже проиграл битву за общественное мнение в компании — вы отстранены, но не уволены, а скандал воняет и на нём. Теперь он увидит угрозу своему финансовому благополучию. Прагматики в такой ситуации ищут пути отхода, а не эскалации. Ваша задача — держаться так же, как в офисе. Спокойно, холодно, без эмоций. Вы — всего лишь курьер. Донесите посылку и уходите».

Час спустя я сидела в затемнённом углу претенциозного кофейни, куда раньше мы иногда заходили с Марком после работы. Папка лежала на столе передо мной рядом с недопитым эспрессо. Сердце колотилось, но разум, закалённый последними днями, был ясен. Я не жертва. Я посланник.

Он вошёл точно в назначенное время. Выглядел уставшим, постаревшим. Дорогой костюм сидел на нём не так безупречно, как раньше.

«Алёна, — произнёс он, садясь без приветствия. Его голос был хриплым. — Я надеюсь, это не очередной спектакль твоего клоуна-адвоката».

«Это предложение, Марк, — сказала я, удивившись своему спокойному тону. — Предложение прекратить войну, в которой не будет победителей. Только проигравшие».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он презрительно фыркнул. «Ты уже проиграла. У тебя нет работы, скоро не будет репутации, а теперь ещё и суд. Ты хочешь сдаться? Объявить, что всё выдумала? Я могу договориться с Ольгой об отзыве иска… за определённые условия».

«Это не от меня, — я отодвинула от себя папку и легонько толкнула её через стол к нему. — Это от моего адвоката. Посмотри».

Он нахмурился, открыл папку. Его глаза пробежали по первой странице. Сначала с недоумением, потом с растущим напряжением. Цвет лица из серого стал землистым.

«Что это за чушь?» — пробормотал он, но голос уже потерял всю уверенность.

«Это — первый слой, Марк. Тот, что касается «Светлого пути». Дальше будет глубже. Про стартапы. Про твоих «партнёров». Мой адвокат просил передать: следующая порция информации выйдет за пределы этого стола. И он сомневается, что образ «жертвы морального монстра» устоит, когда ваше общее финансовое… творчество станет достоянием общественности».

Он молчал, уставившись в бумаги. Его пальцы сжали листы так, что они смялись.

«Это шантаж», — выдавил он наконец.

«Нет, — я встала, оставляя папку у него. — Это демонстрация возможностей. Ты начал эту игру, Марк, когда решил, что я — просто развлечение. Твоя жена продолжила, решив, что я — козёл отпущения. Мы просто показываем, что правила изменились. Решай, что для тебя важнее — продолжать эту войну на два фронта или найти способ замять всё это тихо. Мой адвокат ждёт звонка твоего адвоката. До 18:00 сегодня».

Я не стала ждать его ответа. Развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. Но в этом взгляде уже не было презрения. Там был страх. Холодный, липкий, настоящий страх.

На улице я сделала глубокий вдох. Воздух был холодным и свежим. Впервые за много дней я почувствовала не хрупкую надежду, а твёрдую почву под ногами. Мы перестали обороняться. Мы перешли в контратаку. И первый выстрел, сделанный мной как простым курьером, попал точно в цель.

Глава 9

Звонок от Марка поступил в 17:58. На прямую линию Кирилла. Мы сидели в его кабинете — я, он и Лева, который мониторил цифровую активность семьи Беловых в реальном времени. Кирилл включил громкую связь.

«Орлов», — произнёс он, его голос прозвучал как стальной затвор.

«Говорит адвокат Марка Белова, Платон Костин», — ответил на том конце бархатистый, усталый голос. — «Мы получили ваше… сообщение. Мой клиент хочет понять, каковы ваши условия для прекращения этой эскалации».

Кирилл обменялся с Лева быстрым взглядом. На мониторе детектива светилась карта связей, и одна из линий — та самая, что вела к офшору на Кипре, — вдруг замигала красным. Лева беззвучно постучал пальцем по экрану. Значит, они уже начали что-то проверять, суетиться.

«Условия просты, — ответил Кирилл, не меняя интонации. — Первое: ваш клиент обеспечивает немедленное и полное прекращение любой травли в адрес моей доверительницы со стороны его супруги. Это включает удаление всех порочащих постов, прекращение рассылок, публичное опровержение обвинений в клевете и отзыв иска. Второе: моя доверительница возвращается на свою должность в полном объёме с официальными письменными извинениями от HR за вынужденный простой и компенсацией за моральный вред. Третье: Марк Белов подаёт заявление об уходе из компании по собственному желанию. Срок — две недели».

В трубке повисло тяжёлое молчание. Я слышала, как на той стороне кто-то тяжело дышит. Вероятно, сам Марк слушал разговор рядом со своим адвокатом.

«Это… неприемлемо, — наконец выдавил Костин. — Увольнение Марка — это заведомо проигрышный для него сценарий. У него есть обязательства, контракт…»

«У него был контракт и обязательства вести себя как профессионал, а не как хряк на случке, — холодно оборвал его Кирилл. — Он его нарушил. Теперь он платит. Это не обсуждение. Это ультиматум. У вас есть ночь на размышление. Если завтра к 10 утра я не увижу начала выполнения первого пункта, телеграм-канал «Грош» опубликует расследование о фонде «Светлый путь». И мы перейдём от разговоров о работе к разговорам о возможных признаках соучастия в отмывании денег. Удачи в размышлениях».

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только тихим гулом системного блока Левы.

«Думаешь, они согласятся?» — спросила я, нарушая тишину. Голос звучал чужим.

«Они согласятся на первое и второе, — ответил Кирилл, откидываясь в кресле. — Потому что это вопрос их репутации. На третье — нет. Не сразу. Они будут торговаться. Предложат тебе огромные отступные, чтобы ты ушла тихо. Возможно, даже попытаются продавить вариант с переводом в другую компанию их уровня с повышением».

«А что нам делать?»

«Держать курс. Наша цель — не отступные. Наша цель — ваше полное восстановление в правах и публичная капитуляция Ольги Беловой. Его увольнение — важный символ. Без этого вся история останется «бытовухой», где виноваты все понемногу. С его уходом станет ясно, кто на самом деле злоупотребил служебным положением».

Лева постучал по столу, привлекая внимание. «Шеф, движ. Супруга только что удалила все посты про Алёну из своих соцсетей. Полностью очистила инсту. И… о, интересно. Она сменила аватарку. Было фото с Марком на яхте, теперь — просто пейзаж».

Кирилл усмехнулся — коротко, беззвучно. «Страх — лучший мотиватор. Они уже начали. Теперь ждём официального шага. Лева, будь наготове. Как только появится опровержение, мы запускаем нашу волну».

«Какую волну?» — не удержалась я.

«Волну поддержки, — объяснил он. — Пока Ольга будет отступать, несколько уважаемых в медиасреде персон, которые нам… обязаны, выскажутся в твою поддержку. О профессиональных качествах, о недопустимости травли. Мы сменим нарратив с «скандальной любовницы» на «талантливого профессионала, пострадавшего от патриархальных интриг». Это важно».

Меня вдруг охватила странная слабость. Не от усталости, а от осознания масштаба этой машины, которая ради меня пришла в движение. Машины, состоящей из холодного расчёта Кирилла, цифровой магии Левы и денег моей сестры.

«Спасибо, — выдохнула я, глядя на Кирилла. — Я не думала, что… что можно так бороться».

Он посмотрел на меня оценивающе, без одобрения, но и без прежнего презрения.

«Не благодарите. Это работа. И она ещё не закончена. Идите домой. Попробуйте поспать. Завтра будет день, когда всё решится. Вам понадобятся силы, чтобы не упасть в обморок от счастья, когда вы получите официальное письмо о возвращении на работу».

Я послушалась. Дома не было сил даже на разогрев еды. Я свалилась на кровать в одежде и провалилась в тяжёлый, безсновидный сон, в котором не было ни скандалов, ни адвокатов, ни чувства стыда — только густой, чёрный покой.

Утром я проснулась от вибрации телефона. Не будильника. Сообщений. Десятков. От коллег, от знакомых журналистов, от людей, с которыми не общалась годами. Я села на кровати, с головокружением открывая мессенджер.

Первое, что бросилось в глаза, — скриншот официального заявления Ольги Беловой в её телеграм-канале (да, у неё оказался канал о «семейных ценностях», о котором я и не подозревала). Заголовок: «Прошу прощения». В тексте, выверенном, вероятно, тем же адвокатом Костиным, она говорила о «непростом периоде в жизни семьи», о «неверно истолкованной информации», которая привела к «несправедливым обвинениям в адрес коллеги моего мужа». Она «отзывала все свои претензии» и «сожалела о причинённых неудобствах». Никакого моего имени, никаких признаний лжи — но это и не требовалось. Это было белым флагом.

Пока я это осмысливала, пришло официальное письмо на мою личную почту от HR. Много воды о «ценности каждого сотрудника», «внутреннем расследовании, не выявившем нарушений с моей стороны», и «приглашении вернуться к исполнению обязанностей с немедленным вступлением в силу». К письму была приложена копия приказа о прекращении моего «административного отпуска». Всё. Ни слова про Марка.

И в этот момент зазвонил телефон. Кирилл.

«Вижу, вы в курсе, — сказал он. — Поздравляю с первой победой. Теперь готовьтесь ко второму раунду. Они приняли условия один и два. Сейчас поступит звонок от Костина с предложением об отступных вместо увольнения Белова. Ваша задача — выслушать и сказать, что вы передадите предложение мне. И всё. Не вступайте в дискуссию».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Как по расписанию, через пять минут позвонил неизвестный номер. Костин. Он говорил мягко, убедительно, предлагая «полюбовно урегулировать конфликт» с «компенсацией, которая позволит вам безбедно искать новое место приложения сил». Сумму он назвал такую, что у меня перехватило дыхание. Годовая зарплата. Два годовых оклада. Это были деньги, которые решали бы многие проблемы.

Я, как и велели, сказала, что передам предложение своему адвокату. Костин, казалось, ожидал этого и попросил дать ответ до конца дня.

«Ну? — спросила я Кирилла, перезванивая ему. — Что делаем?»

«Отказываем, — ответил он без колебаний. — Деньги — это временно. Восстановление репутации и демонстрация того, что на вас нельзя нападать безнаказанно — это навсегда. Мы держим курс. Сегодня в 18:00, если мы не получим заявление об уходе Белова, «Грош» публикует материал. Передайте это Костину. Только факты».

Я передала. В трубке повисла тишина, а затем Костин, сбросив бархатные интонации, сказал жёстко: «Вы понимаете, на что себя обрекаете? Вы сделаете из него врага на всю жизнь».

«Он сам сделал этот выбор, — услышала я собственный, новый голос. Спокойный, почти как у Кирилла. — До 18:00».

В шесть вечера, когда я в сотый раз обновляла страницу «Гроша», ничего не произошло. Никакого материала. Но в 18:07 на корпоративный портал моей компании пришло письмо от Марка Белова. «В связи с пересмотром карьерных приоритетов и необходимостью сосредоточиться на личных проектах я принял решение покинуть пост…» Копию письма прислала мне Вера с лаконичной пометкой: «Пункт 3 выполнен».

Я сидела в тишине своей квартиры и смотрела на эти строки. Не было радости. Было опустошение, смешанное с холодным, металлическим чувством завершённости. Враг капитулировал. Его карьера в этой компании была разрушена. Его жена публично извинилась. Я вернула свою должность.

Война была выиграна. Ценой, которую я только начинала осознавать. И подозревала, что счета ещё придут. Но сейчас, в этот вечер, я позволила себе впервые за две недели выдохнуть. И тихо, про себя, поблагодарить дьявола в идеально сшитом костюме, который оказался самым эффективным адвокатом моей мечты.

---------------------------

Создала канал в тг @lionel_books

подписывайтесь и делитесь более подробно своими впечатлениями, жду всех своих любимых читатетелей!!

Глава 10

Тишина после битвы оказалась громче криков. Я вернулась в офис, и меня встретили как человека, пережившего радиационное заражение, — с опаской, вежливыми улыбками и быстрым отводом глаз. Письмо Марка об уходе висело в воздухе неоспоримым фактом. Я победила. И все знали, какой ценой. Я была не героем, а минным полем, которое лучше обойти стороной.

Работа не приносила прежнего удовлетворения. Слова в колонках казались пустыми, расследования — бессмысленными. Я ловила себя на том, что сканирую каждое совещание на предмет скрытых угроз, анализирую интонации коллег. Паранойя, поселившаяся во мне за время войны, не спешила уходить.

Кирилл Орлов закрыл дело с сухой, исчерпывающей отчётностью. Его финальный счёт был таким же внушительным, как и его победа. Лика, передавая его, лишь вздохнула: «Он того стоил, сестрёнка. Ты цела. Это главное». Матвей кивнул, его одобрение, выраженное молчанием, значило больше любых слов. Я чувствовала себя вечным должником.

Прошла неделя. Я пыталась встроиться в старую жизнь, но щели были слишком велики. И тогда позвонил он. Сам. Не Вера.

«Алёна. Завтра в десять. Мой офис. Приходите».

«Дело закрыто. Зачем?» — спросила я, и в голосе прозвучала невольная дерзость.

«Есть предложение, — ответил он коротко и положил трубку, не дав спросить что-либо ещё.

На следующий день я стояла перед знакомой дубовой дверью, испытывая странное чувство дежавю. Всё то же самое: дорогой запах старых книг, бесшумная секретарша, тяжёлая тишина кабинета. Но на этот раз он сидел не за столом, а в одном из глубоких кресел у камина (декоративного, но атмосферного). На низком столике стояло два кофе-макиато. Он кивнул на свободное кресло.

«Как ощущения победителя?» — спросил он, и в его тоне не было насмешки. Был профессиональный интерес, как у врача, спрашивающего о самочувствии после сложной операции.

«Пусто, — честно призналась я, удивившись сама себе. — И… грязно. Кажется, я отмылась от скандала, но осадок остался».

Он кивнул, как будто ждал именно этого.

«Это нормально. Вы прошли через публичную психологическую экзекуцию и применили ответное силовое воздействие. Чувство опустошения — плата за победу, достигнутую не творчеством, а разрушением. Вам нужно новое дело. Не расследование. Миссия».

Я смотрела на него, не понимая.

«Я журналист. Моя миссия — искать правду».

«Именно, — он отпил глоток кофе. — Но вы теперь знаете, как легко правду можно исказить, скрыть или превратить в оружие. Ваш опыт — уникален. И он слишком ценен, чтобы тратить его на колонки о коррупции в муниципалитетах».

Он поставил чашку и выложил на стол тонкую папку.

«У меня есть клиент. Некоммерческая организация, занимающаяся правовой защитой жертв харассмента и моббинга на рабочих местах. Им нужен не просто юрист. Им нужен медиа-стратег. Человек, который понимает обе стороны медали: как создаётся информационная атака и как от неё защищаться. Как превратить историю жертвы в убедительный публичный нарратив. Как работать с доказательствами и выстраивать коммуникацию до, во время и после суда. Вы идеально подходите».

Я молчала, переваривая. Он предлагал мне работу. Работу у него. Или с ним.

«Я… не юрист. И не пиарщик».

«Вы — живое доказательство эффективности правильной стратегии. Вы прошли этот путь на своей шкуре. Вы знаете, что чувствует человек по ту сторону экрана, когда на него выливают ушат грязи. Этому не учат в университетах. Вам будут платить. Хорошо. И это будет работа, где ваш недавний ад не будет слабостью, а станет главным козырем».

Он смотрел на меня своим пронзительным, оценивающим взглядом, но на этот раз в нём читался не холод, а вызов. И что-то ещё… Уважение? Нет, скорее, признание равного по боевым качествам.

«Почему вы предлагаете это мне?» — спросила я.

«Потому что вы справились, — ответил он просто. — Вы не сломались, когда нужно было быть скалой. Не наговорили глупостей, когда нужно было молчать. Вы выполнили все инструкции, даже самые неприятные. Вы — эффективный ресурс. А я ценю эффективность. И ненавижу, когда хорошие ресурсы пропадают зря».

Это был, пожалуй, самый искренний комплимент, который я когда-либо слышала. И самый циничный. Но сейчас цинизм звучал как глоток чистого воздуха после месяцев сладкой лжи Марка.

«А что с моей нынешней работой?»

«Оставьте её. Она вас больше не питает. Более того, она вас травит воспоминаниями. Вам нужен чистый старт. На новых условиях. С новыми союзниками».

Он был прав. Каждый уголок моего офиса напоминал о провале, об унижении, о том, как меня выставили на посмешище. Даже победа не могла отмыть эти стены.

«Я подумаю», — сказала я, беря папку.

«Не долго, — предупредил он, снова становясь тем самым беспощадным Орловым. — Мне нужен ответ к понедельнику. Если откажетесь — я найду кого-то другого. Обижаться не стоит».

Я вышла из его офиса с папкой в руках и кашей в голове. Солнце слепило глаза. Я шла по улице, не видя пути, и наткнулась взглядом на витрину дорогого бутика. В отражении я увидела себя: женщину в строгом костюме, с собранными волосами, с лицом, на котором читалась усталость, но уже не страх. И в глазах — не прежняя самоуверенность, а новая, жёсткая ясность.

Я вспомнила его слова: «Вы — эффективный ресурс». Месяц назад они бы оскорбили меня. Сейчас — нет. Потому что это была правда. Я выжила. Я научилась воевать. И, возможно, пришло время направить это умение не на защиту себя, а на защиту таких же, как я.

Я открыла папку. Внутри лежало не только описание вакансии, но и первое дело — история молодой девушки из IT-сферы, которую начальник травил после отказа сходить с ним на ужин. Запутанная, грязная, бездоказательная история. Та самая, в которой я была бы обречена месяц назад.

Я закрыла папку и набрала номер Лики.

«Сестрёнка, — сказала я, и в голосе впервые за долгое время прозвучала не тревога, а решимость. — Кажется, мне нужен твой совет. И твой вкус. У меня… намечается собеседование на новую работу».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А в кармане пальто лежала визитка Кирилла Орлова. Та самая, с прямым номером. Я провела по ней пальцем. Враг, ставший генералом. Генерал, предложивший стать союзником. Мир перевернулся с ног на голову. Но, возможно, теперь он стоял на твёрдой, пусть и неудобной, земле. Я была больше не жертвой. Не победительницей. Я была специалистом по выживанию. И это было начало новой истории.

Глава 11

Работа в правозащитном проекте под крылом Орлова оказалась не спасением, а новой формой ада. Высокооплачиваемого, осмысленного, но ада. Кирилл относился ко мне с той же холодной, требовательной эффективностью, что и во время моего дела. Я была «ресурсом». И ресурс должен был работать без сбоев.

Наше первое крупное совещание по стратегии защиты той самой девушки из IT превратилось в поле боя. Кирилл, опираясь на сухую логику, предлагал жёсткую тактику: публично обвинить компанию в создании враждебной среды, давить на слабые места в корпоративной политике, не брезгуя утечками компрометирующей информации о руководстве.

«Мы не можем опираться только на её слова, — я пыталась вставить своё мнение, чувствуя, как нарастает раздражение. — Она в шоке, её показания противоречивы. Если мы пойдём ва-банк и проиграем, её карьере конец. Нужно сначала собрать железные доказательства, найти свидетелей, возможно, предложить компании тихое урегулирование с её переводом в другой отдел с сохранением репутации».

Он посмотрел на меня поверх стопки документов, и в его глазах мелькнуло знакомое презрение — то самое, что было в нашей первой встрече.

«Тихое урегулирование? — его голос стал опасным, тихим. — Это что, благотворительность? Ваша сентиментальность уже стоила вам карьеры однажды, Алёна. Не повторяйте ошибок. Здесь мы выигрываем дела, а не утешаем жертв».

Что-то во мне ёкнуло и надломилось. Словно та самая «скала», которой он учил меня быть, дала трещину от внутреннего давления.

«Моя «сентиментальность», как вы это называете, — это понимание, через что проходит человек! — мой голос зазвучал громче, чем я планировала. — А ваша «победа любой ценой» оставляет после себя выжженную землю! Вы не защищаете людей, вы используете их истории как топливо для своей репутации гениального манипулятора!»

В кабинете повисла гробовая тишина. Даже Вера, печатавшая в углу, замерла. Кирилл медленно поднялся из-за стола. Его лицо стало непроницаемой маской, но по напряжённой линии скул я поняла — я задела его. Глубоко.

«Повторите, — тихо произнёс он.»

«Вы слышали, — я тоже встала, не в силах больше сидеть. Накопленная злость за его высокомерие, за этот вечный холод, за ощущение себя винтиком в его безупречной машине, вырвались наружу. — Вы наняли меня, потому что я «эффективный ресурс», прошедший через ад? Отлично. Так вот вам ресурсное мнение: ваш метод — это тупой каток. Он давит всех: и виновных, и пострадавших. Вы не даёте людям опомниться, не даёте им шанса на нормальную жизнь после всего этого кошмара! Вы просто собираете свои трофеи в виде выигранных дел и идёте дальше, оставляя за собой руины!»

Он сделал шаг вперёд, и пространство кабинета внезапно сжалось.

«Вы позволяете себе слишком много, — его слова резали воздух, как лезвия. — Я нанял вас для работы, а не для морализаторства. Если вам не нравятся методы — двери открыты. Мне не нужен сотрудник, который ставит под сомнение мои решения на основе своей… повреждённой психики».

«Моей повреждённой психики? — я фыркнула, и в звуке была дикая, почти истерическая смесь смеха и ярости. — Да я только благодаря этой «повреждённой психике» вижу то, что вы никогда не увидите за своими юридическими схемами! Я вижу в этой девушке себя! А вы видите лишь очередной кейс для своего портфолио!»

Мы стояли друг напротив друга, разделенные лишь шириной его массивного стола. Воздух наэлектризовало ненавистью и чем-то ещё, острым и невысказанным.

«Всё, — он отрезал, резко махнув рукой. — Контракт расторгнут. С сегодняшнего дня. Вера подготовит расчёт. Убирайтесь из моего офиса. И… — он сделал паузу, и в его глазах, впервые за всё наше знакомство, я увидела не холодный расчёт, а искренний, человеческий гнев, — …и я не хочу вас больше видеть. Ни как сотрудника, ни как клиента. .»

Его слова должны были ранить. Должны были добить. Но вместо этого они стали спичкой, брошенной в бензин. Вся моя подобострастная благодарность, весь страх перед ним испарились.

«Отлично, — сказала я, и мой голос вдруг стал ледяным и чётким, точь-в-точь как его собственный в самые безжалостные моменты. — Потому что я тоже не хочу работать на человека, который забыл, что за каждым «кейсом» стоит живой человек. Вы можете насмехаться над моей «сентиментальностью». Но именно она делает меня профессионалом в этом деле, а не бездушной юридической машиной, как вы. Вы выиграли моё дело? Да. Но вы никогда не понимали, чего мне это стоило. И, похоже, не хотите понимать, чего это будет стоить другим. Ваш расчёт готовьте к понедельнику. А пока — наслаждайтесь своим безупречным, стерильным миром, где люди — это просто «факторы» и «ресурсы». Мне в нём больше не место.»

Я развернулась и пошла к двери. Моя спина была прямой, плечи — расправленными. Я не просто уходила с работы. Я выходила из-под его контроля. Из-под его всевидящего, оценивающего взгляда. Я слышала, как он что-то начал говорить мне вслед, но не стала разбирать слов.

Я вышла в приёмную, прошла мимо замершей Веры, и, не останавливаясь, распахнула тяжёлую дубовую дверь. И захлопнула её за собой. Не хлопнула. Не прикрыла. Именно захлопнула. Громко, резко, на весь тихий, пахнущий деньгами и властью коридор. Звук был таким же окончательным, как щелчок предохранителя.

Спускаясь по лестнице (я не могла ждать лифт, мне нужно было движение), я ждала паники, страха, сожаления. Но их не было. Была только странная, оглушительная пустота и лёгкость. Я перерезала последнюю верёвку, которая связывала меня с тем кошмаром. Да, ценой будущего. Но у меня снова был выбор. И впервые за долгое время этот выбор был полностью моим. Даже если он вёл в неизвестность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 12

Две недели в новой компании текли как тёплый мёд после ледяной бури. Не правозащитный фонд, а крепкое, уважаемое маркетинговое агентство с фокусом на медиа-аналитике и стратегиях репутации. Моя новая роль — старший аналитик кризисных коммуникаций. Ирония судьбы была настолько очевидной, что даже смешно. Я превратила свой горький опыт в востребованный навык. И платили за это действительно хорошо.

Коллеги были молоды, амбициозны и не знали моего прошлого. Для них я была просто крутой Алёной, которая видит насквозь любой пиар-пожар и знает, как его тушить. Лёгкость, с которой я вписалась, была почти пугающей.

И вот пятница. Кто-то из команды предложил отметить успешный запуск проекта. Не посиделки в баре, а именно клуб. Тот самый, модный, с бешеным битом, заоблачными ценами на коктейли и толпой красивых, уверенных в себе людей.

Я надела чёрное платье-комбинацию, которое годами пылилось в шкафу — слишком откровенное для прежней жизни. Надела каблуки, сделала смоки-айс и распустила волосы. В зеркале смотрела на меня не жертва скандала и не солдат Орлова, а просто привлекательная женщина, вышедшая развлечься. Это чувство было головокружительным.

Музыка в клубе была такой громкой, что вытесняла все мысли. Мигающий свет, танцующие тела, сладковатый запах коктейлей и дорогого парфюма. Мы заказали столик в ложе, и я, впервые за многие месяцы, позволила себе выпить мартини. Не чтобы забыться, а чтобы почувствовать вкус настоящего, легкомысленного веселья. Я смеялась шуткам коллег, танцевала, ловила на себе восхищённые взгляды незнакомцев. Это была не маска. Это была я — освобождённая, живая.

Именно в этот момент, когда я вернулась со танцпола, слегка запыхавшись, с сияющими глазами, я увидела его. Сквозь дым и мигающие стробоскопы, в противоположной ложе, отделённой от нашей всего лишь барьером и полумраком.

Кирилл Орлов.

Он сидел не один. С ним была женщина — эффектная, в лаконичном платье, явно из его мира. Он что-то говорил ей, слегка наклонившись, его лицо было оживлённым, но всё таким же контролируемым. Он был не в костюме, а в тёмной рубашке с расстёгнутым воротом, и это делало его чуть более человечным, но не менее опасным.

Мой желудок сжался в ледяной комок. Весь тёплый хмель моментально испарился. Инстинкт кричал: отвернуться, спрятаться, слиться с толпой. Но я не двинулась с места. Я смотрела прямо на него. И в этот момент он поднял голову, и его взгляд, будто наведённый радаром, нашёл меня в полутьме.

Наши глаза встретились через шум и толпу. На его лице сначала промелькнуло привычное холодное оценивание, затем — лёгкое, едва уловимое удивление. Он увидел не ту затравленную, вымотанную Алёну в строгом костюме. Он увидел эту — с распущенными волосами, в чёрном платье, с бокалом в руке и вызовом во взгляде.

Он на мгновение замер. Потом его губы тронула едва заметная, непонятная гримаса. Не улыбка. Скорее, осознание. Он медленно, почти невежливо, отвернулся от своей спутницы и продолжил смотреть на меня. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, но в нём не было прежнего вселенского презрения. Был интерес. Чистый, неотфильтрованный интерес.

Один из моих коллег, парень из IT-отдела, встал рядом, обнял меня за плечи, что-то крича на ухо о следующем раунде. Я автоматически улыбнулась ему, не отводя глаз от Кирилла. И сделала то, что раньше никогда бы не сделала. Я подняла свой бокал в его сторону. Не для тоста. Для констатации. Смотри. Я здесь. Я жива. И ты для меня больше не босс, не спаситель, не кукловод.

Он увидел этот жест. И, к моему изумлению, медленно кивнул. Всего один раз. Сухо. Затем он что-то сказал своей спутнице, встал и, не оглядываясь, направился к выходу из ложи, растворившись в толпе у бара.

Напряжение спало, оставив после себя странную пустоту и лёгкое головокружение. Коллега тянул меня обратно на танцпол, и я позволила. Музыка снова накрыла с головой, тело вспомнило ритм. Но где-то на задворках сознания щемяще стучала одна мысль: он увидел меня. Настоящую. И не остался равнодушным. Это был не конец. Это было новое начало какой-то другой, ещё непонятной игры. И впервые я чувствовала, что правила в этой игре могу диктовать не только он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 13

Музыка была какофонией, в которую хотелось провалиться с головой. Я пыталась поймать тот самый кайф от лёгкости, что был до его появления, но теперь каждый нерв был натянут. Я танцевала, чтобы убежать от собственных мыслей, слишком отчаянно, слишком резко.

И тут его запах накрыл меня раньше, чем я увидела лицо — дешёвый алкоголь и дерзкая самоуверенность. Крупный парень в модной, но мятый рубашке прилип ко мне сзади, его руки скользнули по моим бёдрам.

«Эй, красотка, расслабься! Танцуешь как на минном поле!» — проорал он мне в ухо, перекрывая бас.

Я резко вывернулась, оттолкнув его.

«Отстань».

«Ой, завелась!» — он засмеялся, не отлипая, и снова попытался обнять. Его дружок рядом ухмылялся.

В этот момент из толпы, будто тень, материализовался Кирилл. Он был рядом так быстро, что я даже не заметила, как он подошёл. Его лицо было каменным, только глаза горели холодным синим пламенем. Он не сказал ни слова. Просто положил ладонь на грудь навязчивого парня и отстранил его с такой спокойной, непререкаемой силой, что тот отшатнулся на пару шагов.

«Ты чего, мужик?» — зарычал тот, уже набирая обороты для драки.

«Леди сказала «отстань». Это последнее предупреждение», — голос Кирилла был тихим, но он прорезал грохот музыки, как лезвие. В нём не было ни капли страха, только абсолютная уверенность в том, что его послушают.

Парень не послушал. Он качнулся, занося кулак. И всё завертелось. Кирилл уклонился от удара с грацией, которая выдавала недюжинную физическую форму, и ответил коротким, жёстким апперкотом в солнечное сплетение. Наглец согнулся пополам с булькающим звуком. Его друг рванул вперю, но Кирилл, не выпуская из виду первого, блокировал его руку и резко толкнул локтем под дых. Всё заняло секунды. Ни криков, ни шума — только эффективная, молчаливая нейтрализация угрозы.

Охрана подоспела мгновенно. Кирилл что-то коротко сказал вышибале, кивнув в сторону столика, где сидела его спутница. Та, с широкими глазами, уже собирала сумочку. Он повернулся ко мне, схватил за руку выше локтя — не грубо, но так, чтобы не было смысла сопротивляться, — и поволок к выходу.

«Пусти! — зашипела я, вырываясь, когда мы выскочили на прохладный ночной воздух переулка позади клуба. — Что ты себе позволяешь?! Ты испортил мне весь вечер!»

Он остановился, развернулся ко мне. Его дыхание было чуть учащённым, на костяшках правой руки краснела ссадина. Он всё ещё не выпускал мою руку.

«Я испортил? — его голос наконец сорвался на саркастическую, злую ноту. — Ты, в своём дешёвом платьишке, привлекаешь внимание каждого алкоголика в радиусе мили, а я испортил? Может, стоило оставить тебя разбираться с ними самой? Уверен, твои новые «друзья» из маркетинга отлично бы помогли!»

Я рванула руку на себя, и он наконец отпустил.

«Дешёвое платьишко?! — я чуть не задохнулась от ярости. — А ты что здесь делаешь, святой отец? Спасаешь грешные души в перерывах между тем, как разоряешь жизни своим клиентам? Или просто искал, к кому бы применить свои навыки боксёра-любителя?»

«Я делал то, что должен был сделать любой адекватный человек! — он шагнул ко мне, и я почувствовала жар, исходящий от него. — В отличие от тебя, которая, кажется, совсем забыла, что такое опасность! Или тебе так понравилось быть жертвой, что ты ищешь новых приключений?»

«Лучше быть жертвой, чем палачом в дорогом костюме! — крикнула я ему в лицо. — Ты знаешь, что я почувствовала, когда ты меня вытащил оттуда? Мне было СТЫДНО! Стыдно, что ты снова увидел меня в унизительной ситуации! Стыдно, что опять нуждаюсь в защите! Я хотела забыть! Забыть всё, что связано с тобой! А ты… ты всегда появляешься, чтобы напомнить!»

Мы стояли нос к носу в темноте переулка, оба дышали часто, оба с глазами, полными взаимных упрёков и какой-то дикой, невысказанной боли. Он смотрел на меня, и в его взгляде бушевала буря — гнев, раздражение, что-то ещё, более тёмное и неконтролируемое.

«Забыть? — он прошептал с ледяной яростью. — Ты думаешь, я могу забыть? Ты ворвалась в мой отлаженный мир как ураган глупости и эмоций, устроила мне сцену в кабинете, хлопнула дверью так, что у меня до сих пор звенит в ушах, а теперь танцуешь тут, как будто ничего не было! Ты… ты невыносима!»

«Тогда зачем ты подошёл?! — выкрикнула я, и слёзы злости выступили на глазах. — Зачем влез? Оставь меня в покое наконец!»

И в этот момент неконтролируемой ярости, он наклонился и прижал свои губы к моим.

Это не был поцелуй. Это была атака. Жесткое, безжалостное, яростное столкновение. В нём не было ни капли нежности, только гнев, отчаяние и та самая животная потребность доказать, заставить замолчать, подчинить. Я вскрикнула от неожиданности, мои руки сами упёрлись ему в грудь, чтобы оттолкнуть. Но что-то внутри… дрогнуло. Взрывная химия нашего конфликта, вся накопленная ненависть и странное, не признаваемое влечение, сплелись в этом жестоком поцелуе.

Длилось это всего несколько секунд. Он оторвался так же резко, как и начал. Его глаза были дикими, губы приоткрыты. На его лице читался шок — от его собственного поступка, от моей реакции, от всего этого безумия.

Ни слова не сказав, он резко развернулся и зашагал прочь, его силуэт быстро растворился в темноте.

Я осталась стоять одна, прижав пальцы к губам. Они горели. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. В ушах стоял гул. Вокруг пахло ночным городом, пивом из клуба и… его парфюмом.

Он поцеловал меня. Исходя из ненависти. И этот поцелуй обжёг сильнее, чем все его ледяные слова. Потому что за яростью сквозила страсть. И это было страшнее всего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 14

Утро после клуба началось с тяжёлого похмелья от эмоций, а не от алкоголя. Губы всё ещё помнили грубое, почти враждебное прикосновение его губ. Я заварила кофе покрепче, пытаясь выжечь из памяти этот взрыв безумия, но он въелся в кожу, как татуировка.

И тут в домофон раздался резкий, требовательный гудок. Я вздрогнула, разлив кофе. На панели высветился номер квартиры — в моём доме знали только Лику, Матвея и пару самых близких подруг. Сердце ёкнуло с тревожным предчувствием.

Я подошла к панели, не поднимая трубку.

«Кто?»

«Алёна. Это я. Орлов».

Его голос, даже искажённый плохим динамиком, прозвучал как удар током. Он здесь. Под моим домом.

«Что вам надо? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.»

«Мне нужно поговорить. Откройте дверь».

«Нам не о чем говорить. Уходите».

«Алёна, пожалуйста». В его тоне, обычно железном, прозвучала несвойственная ему нота. Не просьба, а… настойчивая необходимость. «Я не уйду».

Я посмотрела в глазок. Он стоял в пустом холле, одетый не в костюм, а в тёмные джинсы и простую чёрную водолазку. В его руках была не папка с документами, а… букет. Не роскошные розы, а скромные, но элегантные белые пионы. Те самые, что были у меня в свадебном букете у сестры. Совпадение? Не думаю. Он помнил. Это осознание ударило сильнее, чем его появление.

Ярость, приглушённая ночным шоком, вспыхнула с новой силой. Как он смеет? После вчерашнего унижения, после того поцелуя-атаки, явиться с цветами, как какой-нибудь провинившийся школьник?

Я резко отщёлкнула замок и распахнула дверь, но не приглашая войти, а блокируя собой проход.

Он стоял в полуметре от меня. Выглядел… не спавшим. Под глазами были тени, лицо напряжённое. Он протянул цветы.

«Я принёс это. Чтобы…»

Я не дала ему договорить. Резким движением я выхватила букет из его рук. Стебли хрустнули. Не глядя на него, я развернулась, сделала три шага к мусорному ведру под раковиной на крохотной кухне-нише и швырнула туда пионы. Зелёные стебли торчали из-под крышки, белые бутоны жалко смялись о пластиковый бак.

Я повернулась к нему снова. Он не двинулся с места, застыв в дверном проёме. На его лице промелькнуло что-то, похожее на настоящий, глубокий шок. Он, Кирилл Орлов, которого никто и никогда не осмеливался унизить, только что увидел, как его попытку примирения выбросили в помойку.

«Всё, — сказала я ледяным тоном. — Вы сказали, что не уйдёте, пока не поговорите. Говорите. У вас есть ровно минута».

Он проглотил, его взгляд оторвался от мусорного ведра и вернулся ко мне.

«Вчерашнее… моё поведение было непрофессиональным. Неприемлемым. Я перешёл все границы. И с дракой, и с… последующим. Я приношу извинения».

«Извинения приняты, — отрезала я. — Теперь уходите. Ваша минута истекла».

«Алёна, выслушайте…»

«Выслушала! — голос мой сорвался. — Вы извинились за «непрофессиональное поведение». Отлично. Но вы знаете, за что я вас ненавижу в этот момент? Не за поцелуй. Поцелуй был лишь следствием. Я ненавижу вас за то, что вы снова вломились в мою жизнь без спроса. За то, что снова решили, что знаете, как мне будет лучше. Защитить от каких-то придурков в клубе? Я сама прекрасно справляюсь! Я не та Алёна, которая дрожала в вашем кабинете! Вы не дали мне шанса разобраться самой! Вы снова поставили меня в позицию жертвы, которой нужен рыцарь! И эти цветы… — я кивнула в сторону ведра, — это верх цинизма. Вы думаете, что всё можно купить или загладить красивым жестом? Вы не понимаете, что натворили! Вы не сломали мой вечер, Кирилл. Вы сломали мою веру в то, что я наконец вырвалась из-под вашего контроля!»

Он слушал, не перебивая, и по мере моей тирады его лицо менялось. Шок сменился пониманием, а потом — тем самым холодным, острым вниманием, с которым он изучал сложные дела.

«Вы правы, — тихо сказал он, когда я замолчала, переводя дух. — Я поступил как эгоистичный идиот. С дракой, с цветами… Я пытался исправить одну ошибку, совершив кучу других. Я не хотел ставить вас в позицию жертвы. Я хотел…»

Он запнулся, впервые за всё время, что я его знала, подбирая слова.

«Я хотел стереть этот поцелуй. Стереть то, как я выглядел в ваших глазах в тот момент. Но это невозможно. И я понимаю, что своим появлением только всё усугубил».

Он сделал шаг назад, за порог.

«Я уйду. И больше не появлюсь. Вы… вы были правы тогда, в кабинете. Про палача в дорогом костюме. Про руины. Я не знаю, как быть другим. И, видимо, мне не стоит учиться этому на вас».

Он повернулся, чтобы уйти. И что-то во мне дрогнуло. Не жалость. Не прощение. Что-то другое. Что-то в его признании «я не знаю, как быть другим» прозвучало не как оправдание, а как горькое, редкое прозрение. Но я не остановила его.

«Кирилл, — позвала я, уже когда он дошёл до лифта. Он обернулся. — Спасибо за цветы. Они были красивыми. Жаль, что вы их принесли».

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, его лицо было нечитаемым. Потом кивнул, один раз, коротко, и скрылся в кабине лифта.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Из кухни доносился сладковатый запах пионов, смешанный с запахом мусора. Я не чувствовала триумфа. Я чувствовала ту же пустоту, что и после выигранного дела против Беловых. Только теперь в ней было больше горечи.

Он ушёл. По-настоящему. И я сама этого добилась. Это была победа. Так почему же на душе было так чертовски одиноко?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 15

Судьба, похоже, была садистом с извращённым чувством юмора. Через месяц после выброшенных в мусорку пионов наш клиент — крупный фармацевтический холдинг, попавший в жерло скандала с подтасовкой клинических испытаний, — нанял для своей защиты лучших. Со стороны компании — наше маркетинговое агентство, чтобы выстраивать коммуникацию и работать с общественным мнением. Со стороны юридической защиты — команда Кирилла Орлова.

Когда мой директор, сияя, объявил на планерке: «И, конечно, мы будем тесно координировать все шаги с юридической командой Орлова. Алёна, ты как наш эксперт по кризису, будешь ключевым контактом с их стороны», — у меня во рту пересохло.

Это была профессиональная необходимость. Самый важный проект в моей новой карьере. Бежать было невозможно. Пришлось собирать в кулак всю свою гордость и холодную решимость, выкованную в огне прошлых сражений.

Первая общая стратегическая сессия проходила в его офисе. Я вошла последней, с ноутбуком под мышкой, в безупречном строгом костюме цвета стали. Профессионал до кончиков ногтей. Кирилл сидел во главе стола. Наша встреча у двери моей квартиры словно испарилась. Он кивнул мне так же, как и остальным — сухо, деловито. «Алена, садитесь».

Но Вера, его тень и правая рука, не могла удержаться. Пока мы обсуждали временные линии и точки входа в информационное поле, она, передавая Кириллу документы, громко, на всю комнату, сказала:

«Кирилл Анатольевич, вы ведь помните, как мисс Соколова в своё время отстаивала «гуманный подход» к пострадавшим? Надеюсь, её сантименты не повлияют на жёсткость нашей общей стратегии. Мы же не благотворительный фонд».

В воздухе повисла неловкая пауза. Все знали мою историю, но вслух её не произносили. Кирилл, не глядя на Веру, пробурчал: «Дело, Вера».

Но она не унималась. В течение всей встречи её комментарии были отточенными иголочками: «О, Алёна предлагает смягчить формулировку? Ну конечно, у неё же большой опыт в роли обвиняемой», или «Нам нужны факты, а не эмоциональные оценки. Некоторые здесь, кажется, путают эти понятия».

Я молчала. Сжимала пальцы под столом, но лицо оставалось каменным. Я отвечала только по делу, чётко, аргументированно, игнорируя её уколы. Я видела, как Кирилл всё чаще бросает на Веру короткие, неодобрительные взгляды, но сдерживается.

Перелом наступил во время обсуждения ключевого пресс-релиза. Я настаивала на том, чтобы в текст было включено признание ошибок и чёткий план их исправления, а не просто голое отрицание.

«Это сделает компанию уязвимой для исков! — парировала Вера, обращаясь уже не ко мне, а к Кириллу. — Это стратегия проигравших. Нам нужна жёсткая линия. Как всегда. Или у нас теперь в команде работают дилетанты с обострённым чувством жалости к себе?»

Это было уже слишком. Кирилл медленно поднял голову. Он не повысил голос. Он даже не повысил тон. Но каждое его слово упало в тишину комнаты, как отточенная стальная глыба.

«Вера. Вы только что назвали ключевого стратега наших партнёров, чьи расценки за этот проект покрывают твой годовой оклад трижды, дилетантом. Вы позволили себе непрофессиональные, личные выпады на протяжении всей встречи, саботируя рабочий процесс. Ваша задача — обеспечивать административную и информационную поддержку, а не высказывать своё невежественное мнение о стратегиях, в которых вы некомпетентны».

Вера побелела. «Кирилл Анатольевич, я просто…»

«Вы просто испортили атмосферу и потратили время дорогостоящих специалистов впустую, — он перебил её, и в его голосе впервые зазвучала не просто холодность, а леденящая ярость. — Соберите свои вещи. Вы уволены. С сегодняшнего дня.Расчёт получите по почте».

В комнате воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Даже я замерла, не веря своим ушам. Вера, его незаменимая, преданная Вера, которая была частью его механизма с незапамятных времён. Он выгнал её. На месте. Публично. Из-за меня.

Вера, с трясущимся подбородком и глазами, полными слёз ярости и унижения, выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью.

Кирилл перевёл взгляд на ошеломлённую команду.

«Приношу извинения за непрофессионализм моего бывшего сотрудника. Продолжим. Алёна, ваши аргументы по пресс-релизу имеют вес. Предлагаю включить ваш вариант, но усилить его юридическими гарантиями во втором абзаце. Вы согласны?»

Он смотрел на меня. В его глазах не было ни извинения, ни намёка на личное. Только чистый, отстранённый профессионализм. Но этот поступок был громче любых слов. Он только что сжёг один из самых важных мостов в своей профессиональной жизни. Ради чего? Ради деловой этики? Или…

Я собралась с мыслями, проглотила ком в горле.

«Согласна. Я подготовлю правки и согласую с вашей новой… ассистенткой, когда она появится».

Совещание продолжилось, но напряжение в воздухе висело до самого конца. Когда все стали расходиться, Кирилл остановил меня на пороге.

«Алена. На счёт личных… моментов. Это больше не повторится. Вы получите полное профессиональное сотрудничество с моей стороны. Я гарантирую».

Я посмотрела ему в глаза. В них не было ни капли того смятения, что было у моего порога. Только железная решимость.

«Я никогда в этом и не сомневалась, Кирилл, — ответила я таким же ровным тоном. — В конце концов, мы оба профессионалы. И нам предстоит выиграть это дело».

Я вышла из его офиса, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он выгнал Веру. Ради чистоты рабочего процесса? Или ради того, чтобы доказать что-то мне? А может, и самому себе? Это было опасно. Потому что это уже не было войной. Это было что-то другое. Что-то сложное, невысказанное и чертовски пугающее в своей непредсказуемости. И я больше не могла просто выбросить это в мусорное ведро, как букет пионов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 16

Дело было выиграно. Не триумфально, но достойно — скандал удалось локализовать, репутацию компании спасти, а главное, добиться реальных изменений в протоколах испытаний. Наш совместный проект с Орловым оказался блестящим тандемом холодного расчёта и стратегической эмпатии.

В честь победы моя команда предложила сходить в бар — не пафосный клуб, а уютное заведение с хорошим виски и джазовой музыкой. Кирилл, к моему удивлению, кивнул: «Почему нет? Заслужили». Его новая ассистентка, строгая девушка по имени Софья, отказалась, сославшись на планы. Мы остались вшестером: трое моих коллег, я и Кирилл.

Первые полчаса были вполне деловыми. Обсуждали детали проекта, делились впечатлениями. Кирилл держался с привычной сдержанностью, пил один виски со льдом, изредка вставляя точные, меткие замечания. Но с третьим бокалом виски (а он сменил виски на более крепкий односолодовый) в нём начало происходить что-то странное. Лёд в его стакане таял быстрее, взгляд стал менее сфокусированным, а уголки губ изредка дёргались в подобии улыбки.

И вот, когда мои коллеги отошли к бильярдному столу, он подвинул свой стул ближе ко мне. Не настолько, чтобы нарушить личное пространство, но достаточно, чтобы я почувствовала исходящий от него лёгкий жар и запах кожи с нотками дуба и дыма.

«Знаешь, Соколова, — начал он, и его голос, обычно такой чёткий, приобрёл низкие, бархатистые обертона. — Ты сегодня утром на финальном брифинге... Ты смотрела на презентацию так, будто разгадывала шахматную партию в десять ходов вперёд. Это было... впечатляюще.»

Я подняла бровь, отхлебнув свой коктейль. «Спасибо. Но обычно вы говорите «эффективно» или «логично». «Впечатляюще» — это что-то новое».

Он усмехнулся, и этот звук был непривычно тёплым. «Забей. Сегодня можно. Сегодня мы выиграли.» Он наклонился чуть ближе, его взгляд скользнул по моему лицу, остановившись на губах. «И знаешь что ещё впечатляет? Тот твой аргумент про общественное доверие. Ты его подала не как слабость, а как актив. Гениально. Абсолютно гениально. Почему я раньше не видел в тебе этого?»

«Потому что раньше вы видели во мне проблемного клиента, а потом — проблемного сотрудника», — парировала я, но в голосе уже не было прежней колкости. Его внезапная... открытость сбивала с толку.

«Ошибочное восприятие, — проворчал он, отпивая виски. — Грубая ошибка анализа. Я её признаю.» Он поставил стакан и посмотрел на меня уже без намёка на иронию. «Ты сложная. Как... многоуровневый пазл. Сначала кажется, что видишь картинку, а потом оказывается, что это только первый слой. И под ним — ещё десять.»

От этих слов у меня по спине пробежали мурашки. Это был не просто комплимент. Это было признание. И сказано оно было с такой пьяной, обезоруживающей искренностью, что у меня перехватило дыхание.

«Вы, кажется, перебрали, Орлов, — осторожно сказала я. — Па́злы, слои... Завтра вы этого не вспомните.»

«Вспомню, — он тряхнул головой, будто пытаясь прояснить мысли. — Я всё помню. И как ты выбросила мои цветы. И как хлопнула дверью. И как танцевала в том чёрном платье...» Его голос стал тише, интимнее. «Ты знаешь, за что я тебя... не выношу иногда?»

Я замерла. «За что?»

«За то, что ты единственный человек, который не боится мне хлопать дверью. И выкидывать мои подарки в мусорку. И смотреть на меня так, будто видишь насквозь. Это... невыносимо. И чертовски притягательно.»

Он произнёс это последнее слово почти шёпотом, и его взгляд упал на мой стакан. Его палец, длинный и изящный, медленно провёл по конденсату на стекле, совсем рядом с тем местом, где лежали мои пальцы. Прикосновения не было, но кожа на руке загорелась.

«Кирилл, — начала я, чувствуя, как теряю почву под ногами. — Вы пьяны.»

«Да, — согласился он без колебаний. — И это единственная причина, по которой я это говорю. Потому что завтра я снова буду тем самым Орловым. А сегодня... сегодня я просто мужчина, который выиграл сложное дело с самой блестящей, самой безумно раздражающей и самой невероятной женщиной, которую он когда-либо встречал.»

Он откинулся на спинку стула, его взгляд снова стал немного затуманенным, но в нём горел огонь, которого я никогда раньше не видела. Огонь интереса. Чистого, незамутнённого профессиональными барьерами интереса.

«И знаешь что? — продолжил он, снова наклоняясь. — Мне это нравится. Нравится, как ты споришь. Как защищаешь свою точку зрения. Даже когда она идиотская. Особенно когда она идиотская. Это... заводит.»

Последнее слово повисло в воздухе между нами, заряженное электричеством и алкоголем. Я не могла отвести взгляд. Этот пьяный, откровенный, сбросивший все маски Кирилл был в тысячу раз опаснее того холодного циника. Потому что он был настоящим. И его интерес был абсолютно, животно настоящим.

Мои коллеги, смеясь, возвращались к столу. Кирилл мгновенно отодвинулся на прежнее расстояние, и его лицо снова стало чуть более отстранённым, хотя румянец и блеск в глазах никуда не делись.

Но его последний шёпот, прежде чем все сели, я услышала отчётливо:

«Подумай об этом, Алёна. Пока я ещё достаточно трезв, чтобы жалеть, что это сказал. И недостаточно трезв, чтобы остановиться.»

Он отвернулся, чтобы ответить на вопрос моего коллеги, оставив меня сидеть с бокалом в онемевших пальцах и с хаосом в голове. Он был пьян. Это были слова, не обдуманные его безупречной логикой. Но именно поэтому в них не было лжи. И это было самым шокирующим, самым пугающим и самым... заманчивым признанием из всех, что я когда-либо слышала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 17

Домашняя тишина после шумного бара оглушала. Но в голове гудело сильнее любой музыки. Слова Кирилла, его пьяная, обезоруживающая откровенность, жгли изнутри. «Это заводит». «Самая невероятная женщина». Алкогольный туман в его глазах давно рассеялся бы, а эти фразы — нет. Они въелись в память.

Я налила в ванну почти кипяток, добавила морскую соль с запахом лаванды — попытка смыть напряжение. Пар застилал зеркала, горячая вода обволакивала кожу, но мысли не утихали. Он завтра снова станет ледяным циником. А сегодняшний вечер останется странным сном. Этим нельзя было позволить просто испариться.

Бездумно, почти на автомате, я взяла телефон. Зеркало было запотевшим, свет — приглушённым, отбрасывающим мягкие тени. Я не строила из себя соблазнительницу. Просто сделала один снимок: угол ванны, пена, и моя рука, лежащая на краю, от локтя до кончиков пальцев, с каплями воды на коже. Ничего откровенного. Но кадр получился… интимным. Полным тишины, тепла и недосказанности.

И прежде чем разум успел остановить, я отправила фото ему. Без подписи. Просто в пустоту цифрового пространства, как вызов, как вопрос, как продолжение того неоконченного разговора в баре.

Ответ пришёл почти мгновенно. Не голосовым, не стикером. Текст.

К.О.: Это компенсация за выброшенные пионы?

Сердце ёкнуло. Он не спал. И он трезв настолько, чтобы остроумничать.

А.В.: Считай предупреждением. Не присылай больше цветов. Реакция может быть непредсказуемой.

К.О.: Допустим, меня предупредили. А что, если реакция мне понравится?

А.В.: Это ты сейчас так говоришь. А завтра скажешь, что это была «тактическая ошибка, обусловленная эмоциональной усталостью после дела».

К.О.: Завтра — завтра. А сейчас я прекрасно отдаю отчёт в том, что рассматриваю фотографию твоей руки и думаю, как именно она сжала стебли тех пионов. С какой силой.

От его слов по коже побежали мурашки. Он не игнорировал намёк, он его подхватил и раскрутил.

А.В.: Осторожно, Орлов. Вы скатываетесь в непрофессионализм.

К.О.: Мы не в офисе. И проект закрыт. Профессиональные отношения приостановлены. Остаются… личные.

А.В.: У нас нет личных отношений.

К.О.: Есть. Ненависть — это очень личное. Желание доказать, что ты не права — невероятно личное. И дикое, иррациональное желание узнать, на что ещё способна эта рука, кроме как хлопать дверьми и рисовать гениальные стратегии — вне всяких сомнений, личное.

Я замерла, прижав телефон к груди. Он срывал все покровы. Говорил то, о чём мы оба молчали с самого начала.

А.В.: Вы забываете про поцелуй. Тот, что был похож на нападение.

К.О.: Я ничего не забываю. Я каждый день об этом помню. И жалею только об одном — что он был продиктован гневом, а не… чем-то другим.

Воздух в ванной стал густым и обжигающим. Я медленно опустила телефон ниже, под воду, и сделала ещё один кадр — размытый, сквозь пену и искажение воды, силуэт согнутого колена.

Отправила.

На этот раз пауза затянулась. Минута. Две. Я уже начала нервничать, что переступила какую-то невидимую черту.

К.О.: Это уже не предупреждение. Это объявление войны.

А.В.: И каковы мои шансы на победу?

К.О.: Равны нулю. Потому что я не собираюсь сопротивляться.

И следом пришло его фото. Не его, а… его руки. Та самая рука с характерной линией сухожилий и идеально подстриженными ногтями, лежащая на тёмном шерстяном пледе у него на паху. Расслабленная, но полная скрытой силы. На втором плане — нечёткий силуэт бокала с остатками виски.

К.О.: Вот мое белое знамя. Капитуляция на твоих условиях.

А.В.:Каких условиях?

К.О.: Любых. Ты командуешь парадом. Я лишь с интересом наблюдаю, куда ты меня поведе́шь. Хотя догадываюсь.

Я улыбнулась в потолок, заполненный паром. Адреналин и что-то остро-сладкое пульсировали в висках. Он был на крючке. Искусно пойман своей же собственной решимостью. Не время заканчивать игру. Время её усложнить.

А.В.: Догадки — это не по-вашему. Вы привыкли иметь все данные.

К.О.: У меня есть одно ключевое данное. Ты — невыносима, непредсказуема и сводишь меня с ума. И я хочу знать, на что это похоже — сойти с ума окончательно. С тобой.

Это было уже слишком. Слишком прямо. Слишком честно. Слишком… просто. Я набрала сообщение, стерла, набрала снова.

А.В.:Капитуляция принимается.

К.О.: И что дальше?

А.В.: Я все еще не простила вас за ваши слова, так что с вас завтра у меня в 8 вечера извинения в любом формате)))

К.О.: Это самый сложный кейс в моей жизни. И единственный, который я горю желанием проиграть. Буду ждать твоих координат. Надеюсь, это будет ад. Мне кажется, в аду с тобой будет очень интересно.

Переписка оборвалась. Я вылезла из остывшей ванны, завернулась в полотенце и стояла, глядя на свой отражение в протёртом зеркале. На щеках горел румянец, в глазах — азарт и холодная, выверенная сила. Мы только что пересекли черту. Но поле битвы теперь было моим. И все правила — тоже.

Завтра. Я выберу место, где ветер будет выть в стёкла, а свет будет резать глаза. Где нельзя будет спрятаться за тактиками и намёками. Где останется только он, я и эта невыносимая, пьянящая честность.

И впервые за долгое время я с нетерпением ждала не его прихода, а следующего хода. Своего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18

Ветер рвал дыхание, а его поцелуй был не капитуляцией, а перемирием — хрупким, временным, полным невысказанных оговорок.

Он оторвался первым, оставив на губах привкус холодного воздуха и виски. Его глаза, еще секунду назад бездонные, снова обрели знакомую остроту, аналитический блеск.

— Чистый лист, — произнес он, и в голосе появилась привычная суховатая интонация. — Согласен. Но давай определим правила этого... эксперимента.

Я отступила на шаг, чувствуя, как реальность с ее условностями и страхами возвращается, смывая хмель момента. Ладонь, которую он только что держал, вдруг замерзла.

— Какие правила, Орлов? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал так же нейтрально, как и его.

Он засунул руки в карманы плаща, его фигура снова стала замкнутой, почти отстраненной.

— Никаких обязательств. Никаких обещаний на будущее. Никаких «встречаемся» или «встречаемся ли мы». Мы — два взрослых человека, которых невыносимо тянет друг к другу. Давай исследуем это. Без ярлыков. Без сцен ревности. Без вторжений в личное пространство за пределами... этого.

Он жестом очертил пространство между нами. Оно снова стало дистанцией, но теперь — добровольной, оговоренной.

— То есть, — уточнила я, и в горле запершило, — когда нам обоим этого хочется. И пока это не мешает работе, амбициям, личной жизни. Свободное посещение.

— Вход и выход свободны, — кивнул он. — Без объяснения причин. Без последующих претензий. Честность в моменте. Никаких иллюзий.

Это было разумно. Это было безопасно. Это было именно то, чего я, казалось, всегда хотела — близость без последствий, страсть без боли. Почему же тогда внутри заныла тупая, холодная пустота?

— Звучит... цивилизованно, — сказала я.

— Именно, — он почти улыбнулся. — Мы же цивилизованные люди. У нас есть химия. Давать ей взрывать все на свете — иррационально. Дава́ть ей тихое, контролируемое горение — логично.

*Контролируемое горение.* Словно мы говорили не о том, что только что произошло, а о регулировании температуры в лабораторной печи.

— Договорились, — выдохнула я, ощущая, как последние остатки тепла от его прикосновений испаряются под порывами ветра. — Тогда на сегодня эксперимент окончен. Данные получены.

Он смотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то — разочарование? Облегчение?

— Не совсем, — сказал он. — Прежде чем начнем, хочется удостовериться, что мы точно подходим друг другу.

— В каком смысле?

— Дай мне 60 секунд и если ты за это время кончишь, тест будет пройден.

— 60 секунд? у тебя там что волшебный член?

— А я говорил про член?

— Пальцы?

— Лучше и в разы приятнее, только предлагаю войти внутрь чтоб ты не отморозила себе что нибудь, согласна?

— Ддаа.

У меня кружилась голова, подкашивались ноги, и я не понимала, как оказалась здесь. Как вообще на это согласилась. Один раз. Шестьдесят секунд. Что может пойти не так? Скорее всего, у него ничего не получится, и тогда я смогу дразнить его этим до конца жизни. Но он меня удивил. Когда его губы нашли мои, я невольно раскрыла рот, и его язык скользнул внутрь. Я не ожидала поцелуя.

Это был, без преувеличения, лучший поцелуй в моей жизни. А я вообще-то никогда особо не любила целоваться. Одна его рука скользнула по передней части моего тела и остановилась на талии. Другая — аккуратно запрокинула мою голову назад, пока его язык исследовал мой рот в самом эротичном поцелуе, какой мне только доводилось испытать. Это было чувственно. Жарко. Чертовски сексуально. Как он стонал мне в губы. Как прижимался бедрами, давая понять, как сильно он меня хотел. Его губы двинулись ниже - вдоль линии челюсти, к шее. Он целовал мою кожу, облизывал, покусывал. И все мое тело вспыхнуло огнем. Прежде чем я успела осознать, что происходит, он опустился на колени, осыпая поцелуями мой живот, а потом запрокинул голову и посмотрел на меня снизу вверх.

— Ты даже не представляешь, насколько ты красива, — сказал он. — Если бы у меня было больше времени, я бы не спешил.

— Шестьдесят секунд. Не больше,— выдохнула я. Надо было держать себя в руках. Сохранять ясность ума, даже если все, чего я хотела — утонуть в нем без остатка.

Я никогда не чувствовала себя настолько потерянной. Настолько дикой. Мне хотелось поддаться этому безумству. Он нашел подол моей юбки и задрал его вверх, прежде чем уткнуться лицом прямо в кружево моих трусиков, вдохнув меня, как человек, делающий последний ГЛОТОК воздуха. Господи. Это было чертовски возбуждающе.

— Я бы сдернул с тебя эти чертовы трусики, если бы не думал о том, что тебе придется выходить туда без всего под этой маленькой юбкой, — прошептал он, отодвигая ткань в сторону и стягивая их с меня, прежде чем закинуть мои бедра себе на плечи, легко подхватывая меня и удерживая вес.

Я не могла дышать. Не могла соображать. Клянусь, я была на грани потери сознания, когда его пальцы скользнули по самой чувствительной точке.

— Как я и думал. Ты до черта мокрая.

Я застонала, когда он наклонился и коснулся меня языком, дразня и сводя с ума. Мои ноги дрожали так сильно, что я была благодарна за то, как он держал меня. Я опустила руки вниз и запуталась пальцами в его волосах. Это было и слишком, и недостаточно — одновременно. Я застонала, когда его язык проник внутрь, двигаясь вперед и назад. Ничего в жизни не ощущалось так хорошо. Я потянула его за волосы, мои бедра рванулись ему навстречу. Хотела больше. Нуждалась в этом.

Его рот творил какую-то чертову магию, доводя меня до безумия. Большой палец скользнул к клитору, и он надавил ровно настолько, чтобы я задохнулась, пока его язык продолжал двигаться внутри меня в самой эротичной манере, какую я только могла себе представить. Мой рот распахнулся, глаза плотно зажмурились, когда по телу прокатилась волна, настолько сильная, что, казалось, все внутри вспыхнуло. Я вцепилась пальцами в его густые волосы и закричала его имя голосом, который едва узнала. Меня накрыло. Полностью. Тело затряслось, я задыхалась, ловя каждую последнюю искру удовольствия. Когда дыхание более-менее выровнялось, а бедра перестали дергаться, я разжала пальцы в его волосах. Он поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это было охренительно. Между ног ты гораздо слаще, чем в жизни.

Я была слишком обессилена, чтобы смеяться так, как хотелось, но хриплый смешок все же сорвался с моих губ, пока он медленно опускал мои ноги на пол, поправляя мои трусики, а потом и юбку.

В этот момент на телефоне прозвучал сигнал таймера.

Он справился меньше чем за шестьдесят секунд. Отнес меня туда, куда не доходил ни один мужчина. Он поднялся на ноги, взял мой телефон и выключил таймер, после чего снова

посмотрел на меня.

— Лучше, чем то, что ты делала сама?

— Да, — призналась я. — Это было чертовски потрясающе. Лучшие шестьдесят секунд в моей жизни. Так что спасибо.

Его губы тронула улыбка — та самая уверенная, чертовски сексуальная, от которой я тут же сжала бедра, пытаясь остановить новую подступающую снова. волну желания, Господи. Что, черт побери, со мной происходит?

— Рад был показать на что я способен. А теперь, я пойду, увидимся.

Он пдмигнул, повернулся и пошел к выходу с крыши, не оглядываясь. Его плащ развевался, как черное знамя. Я осталась одна под воющим небом. Пальцы сами потянулись к телефону в кармане. Инстинкт — отправить ему что-то. Колкое. Игривое. Чтобы продолжить. Чтобы зацепить. Но я остановилась. Новые правила.

«Вход и выход свободны. Без последующих претензий».

Сегодня был «вход». Завтра... завтра мог быть «выход». С любой стороны.

Я спустилась с крыши, села в машину и долго просто сидела, глядя на стучащие по стеклу капли начавшегося дождя. Адреналин угас, оставив после себя странную, щемящую опустошенность. Мы выиграли. Мы избежали хаоса, обязательств, возможной боли.

Мы создали идеальную, стерильную клетку для того дикого, иррационального зверя, что рычал между нами. И теперь предстояло посмотреть, умрет ли он в этой клетке от тоски... или однажды сорвет дверь с петель, сметая все наши цивилизованные правила.

Глава 20

Трещина оказалась не просто щелью. Это был разлом.

Сообщение «Не должно повториться» повисло в воздухе невыполненной угрозой. Оно повторялось. Снова и снова. Сначала редко, под благовидными предлогами.

К.О.: У меня осталось твое виски. Вернуть? Или выпьем здесь и сейчас? Приложение: фото бутылки у него на столе в полумраке кабинета.

Потом предлоги стали тоньше, почти прозрачными.

К.О.: Встречал идиота, который напоминает твоего босса. Нужен антидот в виде твоего сарказма. Выпьем кофе?

И наконец, исчезли вовсе.

К.О.: Скучно.

Это «скучно» пришло в три часа ночи. Я проснулась от вибрации телефона и, не думая, ответила.

А.В.: Не спишь?

К.О.: Не могу. Мешаешь.

А.В.: Чем?

К.О.: Существуешь.

От этих слов сердце сделало что-то нелепое и болезненное в груди. Я позвонила. Он взял трубку сразу, без приветствия.

— Приезжай, — сказала я в темноту.

— Я уже в машине, — ответил он, и на фоне послышался тихий рокот двигателя.

Он приехал не через пятнадцать, а через десять минут. Волосы были растрепаны, на нем были мягкие треники и темный свитер, в котором он выглядел опасно домашним. Мы не пили виски. Мы сидели на моем диване, и он, откинув голову на спинку, смотрел в потолок, а я — на профиль его лица в свете уличного фонаря. Расстояние между нами было меньше метра, но казалось, мы находимся в разных вселенных тишины.

— Это уже не эксперимент, — наконец произнес он, не поворачивая головы.

— Нет, — согласилась я.

— Правила не работают.

— Да.

Он повернулся ко мне. В его глазах не было ни победы, ни поражения. Только усталое признание факта.

— Я не хочу просто входить и выходить, Ален. Я хочу знать, что буду возвращаться. Всегда. И я хочу, чтобы ты ждала. Это уже обязательство. Самое страшное из всех.

Мое горло сжалось. Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

— И я ненавижу себя за это, — он усмехнулся, но в звуке не было веселья. — За эту слабость. За эту потребность. Ты… ты стала необходимостью. Как воздух. И это отвратительно.

— Для меня тоже, — прошептала я.

Он протянул руку, не чтобы притянуть, а просто коснуться. Кончики его пальцев легли на мою щеку. Это был самый нежный жест за все время нашего знакомства.

— Что будем делать? — спросил он.

— Нарушим все оставшиеся правила, — сказала я, прижимаясь щекой к его ладони. — Последовательно и безжалостно.

Он закрыл глаза, как будто принимая приговор.

— Тогда с самого начала. Здравствуй. Меня зовут Кирилл. И я, кажется, влюбился в тебя. Противно, иррационально и безвозвратно.

Воздух перестал поступать в легкие. Мир сузился до точки прикосновения его кожи к моей.

— Привет, Кирилл. Я Алена. И я, кажется, тоже. Хотя ненавижу тебя за это каждой клеткой.

Он открыл глаза и потянулся ко мне. Поцелуй в этот раз не был ни перемирием, ни взрывом. Это было обручение. Скрепление новой, страшной и прекрасной сделки. Без правил, без гарантий, только с этой ошеломительной, неудобной правдой.

Он не уехал той ночью. И на следующее утро. Мы лежали, сплетенные конечностями, и слушали, как за окном просыпается город. Клетка была пуста. Зверь вырвался на свободу и лег у наших ног, тихо посапывая. Он был нашим теперь. Нашей общей опасностью, нашей общей силой.

— Завтра будет сложно, — пробормотал он в мои волосы.

— Потому что мы больше не враги?

— Потому что мы теперь одно целое. А целое уязвимее, чем две отдельные, непримиримые части. За него можно бояться.

Я знала, что он прав. Страх был новым, неизведанным ингредиентом в нашей гремучей смеси. Но было и другое.

— А еще за него можно драться, — сказала я. — Не друг с другом. А за него. Вместе.

Он обнял меня крепче.

— Это звучит как самое безнадежное и самое правильное дело в моей жизни.

— Добро пожаловать в ад, — усмехнулась я.

— Ты здесь, — он поцеловал меня в висок. — Значит, это рай.

И мы засмеялись оба — тихо, с облегчением и ужасом, потому что поняли: настоящая игра только начинается. И ставка в ней — всё.

-------------

Создала канал в тг @lionel_books

подписывайтесь и делитесь более подробно своими впечатлениями, жду всех своих любимых читатетелей!!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 19

Первые недели это работало с пугающей, почти механической точностью. Сообщения приходили лаконичные, без эмодзи и лишних слов. «Вторник, 19:00. Мой адрес.» Или: «Пятница. У тебя. Буду в 21.» Ответ был таким же: «Жду.» Или: «Ключ под ковриком.»

Мы встречались. Занимались невероятным, изнуряющим, молчаливым сексом. Взрыв, который уносил все мысли, все вопросы, всю тоску. Он знал мое тело лучше, чем я сама. Каждую реакцию, каждую точку напряжения, каждый сдерживаемый стон. Я изучала его – резкую линию челюсти в момент наивысшего наслаждения, тихий хриплый вздох у меня на шее, железную хватку пальцев на моих бедрах. Мы говорили языком прикосновений, и он был красноречивее любых слов.

После – тишина. Иногда душ. Чаще – он просто одевался. Без поцелуев на прощание. Без нежностей. «Контролируемое горение» в действии. Пламя зажигали, давали ему выжечь всё дотла, а затем тушили до следующего раза. Казалось, мы достигли совершенства.

Пока не пришло первое сообщение, нарушившее протокол.

Не от него. От меня.

Это случилось поздно вечером, после особенно тяжелого дня. Я провалилась в проект, полный безнадежных бюрократических проволочек. Коллеги раздражали, начальник давил, в горле стоял ком бессильной злости. Я пришла домой, выпила бокал вина, уставилась в темный экран телевизора и поняла, что хочу одного – чтобы он здесь. Не для секса. Чтобы его спокойная, циничная уверенность растворила мою раздраженную усталость. Чтобы он сказал что-то язвительное про моего босса и заставил меня усмехнуться. Чтобы просто… был рядом.

Мои пальцы сами набрали: «Ты свободен?»

Отправила. И тут же похолодела. Это было нарушение правила номер один: «Без вторжений в личное пространство за пределами этого». «Это» – означало заранее оговоренные встречи для секса. Не поддержку. Не общение. Не «просто потому что грустно».

Ответ пришел через двадцать минут. Вечность.

К.О.: Выезжаю с совещания. Что случилось?

Он не ответил «да» или «нет». Он спросил «что случилось». Деловой, настороженный тон. Я сглотнула ком стыда и разочарования.

А.В.: Ничего. Неважно. Забей.

К.О.: Алена. Что случилось?

Меня передернуло от того, что он использовал мое имя. В наших текстах не было имен. Только инициалы или вообще ничего.

А.В.: Просто тяжелый день. Хотелось… компании. Нарушаю правила. Прости.

Пауза. Затем:

К.О.: Адрес совещания в двух кварталах от тебя. Буду через 15.

Он не спросил, хочу ли я его видеть. Он констатировал факт. И я не стала возражать.

Он пришел не в плаще, а в том самом темном костюме, в котором, наверное, был на совещании. Галстук ослаблен. Во взгляде – усталость и вопросы.

— Ну? — спросил он, переступив порог. — Кто умер?

— Моя вера в человечество, — буркнула я, отступая вглубь квартиры.

Он молча снял пиджак, повесил его на спинку стула, расстегнул манжеты и закатал рукава. Все движения были медленными, будничными. Затем подошел к моей мини-барной стойке, нашел виски, налил два бокала. Поднес один мне.

— Рассказывай.

И я рассказала. О тупом проекте, об идиотских решениях, о своей ярости. Он слушал, попивая виски, изредка вставляя колкие, точные комментарии, которые обнажали абсурдность ситуации лучше любой моей тирады. Я не просила советов. Он не давал их. Он просто… присутствовал. И этого оказалось достаточно. Гнев растаял, сменившись усталым облегчением.

Когда я замолчала, в квартире повисла тишина. Не та напряженная, что была между нами раньше, а спокойная, почти домашняя.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Не за что, — он отставил бокал. — Это входит в расширенный пакет услуг? Или придется выставить счет?

Я фыркнула. Он улыбнулся уголком губ. И в этот момент что-то щелкнуло. Пропасть между нами, которую мы так тщательно оберегали, дала трещину.

— Ты останешься? — спросила я, и голос прозвучал хрипло от неожиданной уязвимости.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— На ночь? — уточнил он. Это был уже не протокольный вопрос. Это был риск.

— Да.

Он медленно кивнул.

— Ладно.

Он остался. Мы не занимались сексом. Мы легли в мою постель, спина к спине, разделенные сантиметрами простыни. Я чувствовала тепло его тела, слышала его ровное дыхание. И поняла, что это опаснее любой интимной близости. Потому что я не хотела, чтобы он уходил. И это было страшнее любого желания.

Утром он ушел до того, как я проснулась. На кухонном столе стоял пустой бокал от виски, а в телефоне лежало новое сообщение.

К.О.: Вчерашнее — вне протокола. Не должно повториться.

Сухо. Жестко. Стена снова на месте.

А.В.: Согласна.

Но мы оба солгали. Клетка дала трещину. И дикий зверь внутри нее, почуяв свободу, уже начал тихо, едва слышно скрестись когтями по железным прутьям. Правила еще действовали. Но счетчик тикал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 21

Свидание должно было стать первым «официальным». Кирилл забронировал столик в модном, но не пафосном ресторане с видом на ночной город — «чтобы было видно звезды и мрак в твоих глазах», как он пошутил. Алена надела то самое черное платье, которое он как-то назвал «смертельным оружием в шелке». Все было идеально: легкий флирт, его рука на ее талии, чувство новизны и хрупкого счастья.

Идиллию разрушил звонкий, как хрустальный колокольчик, голос прямо за спиной Алены.

— Кирилл? Боже, какой сюрприз! Я не думала, что ты все еще ходишь сюда!

Они обернулись. Перед ними стояла хрупкая блондинка в белом деловом костюме, который сидел на ней безупречно. Ее улыбка была ослепительной, а взгляд — оценивающим, скользнувшим по Алене от каблуков до макушки за доли секунды. Вероника. Бывшая. Не просто бывшая, а та самая — карьеристка, выбравшая предложение в Лондоне, из-за которой Кирилл, как он сам однажды обронил, «на два года ушел в нелюдимость».

Кирилл встал. Его лицо стало профессионально-вежливым, маска опустилась мгновенно.

— Вероника. Привет. Да, место проверенное.

— И компания, я вижу, новая, — Вероника протянула Алене тонкую, холодную руку. — Вероника. Мы с Кириллом когда-то вместе закрывали сделки покрупнее, чем этот столик.

Алена пожала ее руку, ощущая ледяное скользкое кольцо на ее пальце. Улыбка Алены стала чуть шире, глаза — чуть холоднее.

— Алена. Рада познакомиться. Кирилл как-то упоминал, что у него был бесценный опыт работы с… прости, не вспомню, в какой именно сфере ты его так вымотала?

Легкая тень пробежала по лицу Вероники. Кирилл едва заметно кольнул Алену коленом под столом.

— В M&A, — четко сказала Вероника. — Мы были отличной командой. Жаль, что пути разошлись. Хотя, Кирилл, ты, кажется, нашел достойную… замену. Вы вместе работаете?

— Нет, — ответил Кирилл, но Алена его перебила, ее голос зазвучал медово-сладко.

— О, нет. Мы в совершенно разных областях. Кирилл, знаешь, предпочитает разбирать компании на запчасти. А я… — она сделала театральную паузу, глядя прямо в глаза Веронике, — я специализируюсь на сборке разобранного. И на реабилитации после токсичных… партнерств.

Кирилл откашлялся. Вероника на секунду потеряла дар речи, но быстро взяла себя в руки.

— Как интересно. Звучит… многозадачно. Кирилл всегда ценил в женщинах целеустремленность. Помнишь, как мы сутками могли сидеть над презентацией? Только кофе и работа. Романтика, — она ностальгически вздохнула.

Алена наклонила голову, делая вид, что рассматривает салфетку.

— Да, он иногда делится воспоминаниями. Особенно про тот случай, когда его «романтичная» партнерша улетела в Лондон, даже не дождавшись результатов их общего тендера. Оставила ему одни угли да опыт. Очень… закаляющий опыт.

Кирилл под столом схватил ее за руку, сжимая так, что кости хрустнули. Его лицо было каменным.

— Вероника, извини, но у нас подан ужин. Было приятно тебя видеть.

— Конечно, конечно, не буду мешать, — Вероника сделала шаг назад, ее взгляд снова пробежал по Алене, на этот раз с нескрываемой неприязнью. — Удачи тебе, Алена. С ним… не соскучишься. Он требует полной отдачи. Во всем.

— Спасибо за предупреждение, — парировала Алена с ледяной учтивостью. — Но, знаешь, я как раз обожаю сложные проекты. Особенно те, где предыдущие менеджеры завалили все дедлайны и сбежали, спасая свою репутацию.

Вероника замерла, ее улыбка окончательно застыла. Она кивнула Кириллу и, не сказав больше ни слова, удалилась, оставив за собой шлейф дорогих духов.

Наступила тяжелая тишина. Официант поставил перед ними блюда, но аппетит исчез.

— Ну что, — наконец сказал Кирилл, отпуская ее руку и отхлебывая вина. — Поздравляю. Ты только что скальпелем провела микрохирургическую операцию по вскрытию моего прошлого. Удовлетворена?

Алена откинулась на спинку стула, дрожа от внутренней дрожи. Ревность, злая и едкая, клокотала внутри.

— Очень. Особенно понравилась часть про «кофе и работу». Мило. Вы, должно быть, были неразлучны.

— Мы были партнерами, Ален. Это было давно.

— И выглядела она так, будто не прочь пересмотреть условия партнерства. «Достойная замена» — это, считай, комплимент? Я чуть не рассыпалась в благодарностях.

— Ты вела себя как ревнивый подросток, — его голос стал низким, опасным.

— А ты — как бывший, который до сих пор не знает, куда девать глаза при виде «бесценного опыта»! Ты даже встал, Кирилл! Как перед королевой!

— Это называется вежливость! А твоя «вежливость» была приправлена чистым цианидом!

— Мне что, должно быть приятно, что твоя идеальная карьеристка смотрит на меня сверху вниз? Что она напоминает тебе о ваших «сутках над презентацией»? Извини, что я не в белом костюме и не летаю в Лондон. Я просто та, кто собирает осколки после таких, как она!

Она говорила слишком громко. За соседним столиком замолчали. Кирилл смерил ее взглядом, полным ледяного бешенства.

— Ты сейчас идеально собираешь осколки нашей сегодняшней вечеринки. Поздравляю. Ты выиграла дуэль с призраком. Надеюсь, победа стоила того.

Он отодвинул стул, встал и, бросив на стол несколько купюр, вышел из ресторана, не оглядываясь.

Алена осталась одна посреди шикарного зала, с холодным стейком и чувством полнейшей, оглушающей пустоты. И осознанием, что ее колкие слова, как бумеранг, вернулись и ударили ее же по лицу. Победа над призраком обернулась поражением в реальности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 22

Она не стала бежать за ним. Гордость, ядовитая и знакомая, сжала горло и заставила доесть этот проклятый стейк, выпить вино до дна и даже заказать кофе. Она платила медленно, тщательно, давая ему время уехать, раствориться в ночи. Когда вышла на улицу, холодный воздух обжег разгоряченные щеки.

Телефон молчал. Она села в такси и всю дорогу смотрела в окно, видя не огни города, а его каменное лицо и спину, уходящую от нее. «Ревнивый подросток». Самый точный, самый болезненный удар. Он видел ее насквозь, видел эту жгучую, нелепую слабость, которую она сама в себе ненавидела.

Дома ее ждала пустая, тихая квартира. Он не приехал. Не позвонил. Она скинула «смертельное оружие» на пол, приняла душ, но вода не смыла ни злости, ни стыда. Она легла в постель, и тишина стала невыносимой. Прокручивала диалог с Вероникой, его реакцию, свои слова. Да, она напала. Но он… он защищал ту ситуацию. Он встал.

В три часа ночи телефон наконец завибрировал. Одно сообщение.

К.О.: Открой дверь.

Сердце упало куда-то в пятки. Она встала, накинула халат и босиком вышла в коридор. Открыла дверь.

Он стоял на площадке. Без плаща, в том же свитере, что и в ресторане. В руках держал… огромный, нелепый букет ярко-оранжевых гербер, завернутый в коричневую бумагу. Вид у него был изможденный и решительный одновременно.

— Это что? — спросила она хрипло.

— Цветы, — ответил он просто. — Ты сказала не присылать пионы. Про герберы запрета не было.

— Ты… купил это в три ночи?

— Разбудил флориста. Он был не в восторге. Но сумма его утешила.

Он протянул букет. Она не взяла.

— Зачем?

— Потому что я ушел. И это была ошибка. Потому что ты вела себя как ревнивая фурия, а я — как идиот, который вместо того, чтобы сказать «это моя девушка, и она великолепна», начал оправдываться за прошлое, которого уже нет.

Она молчала, глядя на него.

— Я встал, — продолжал он, глядя ей прямо в глаза, — потому что меня воспитали считать это правильным. Не потому что у меня до сих пор что-то к ней. Я вышел, потому что твои слова задели самое больное — мою гордость. И потому что я испугался.

— Испугался? Чего?

— Той силы, с которой ты ревнуешь. Это значит, что тебе не все равно. Это значит, что я для тебя — не просто «контролируемое горение». Это настоящий, дикий пожар. И я не знаю, смогу ли его контролировать. Смогу ли выдержать, если ты будешь смотреть на меня такими же глазами каждый раз, когда на горизонте появится какое-нибудь мое прошлое.

Он сделал шаг вперед, переступив порог. Запах ночного холода, виски и этих дурацких ярких цветов смешался.

— Вероника была тактической ошибкой в моей жизни. Сделка, где я проиграл. Ты… ты капитуляция, в которую я влюбился. Ты — мое настоящее. И, черт возьми, возможно, будущее, если мы перестанем стрелять друг в друга из пушек по каждому поводу.

Он наконец сунул букет ей в руки. Она машинально обняла его, ощутив влажную прохладу стеблей.

— Я не извиняюсь за свою ревность, — тихо сказала она, уткнувшись лицом в цветы. — Она была уродливой и колкой. Но она была. И она есть.

— Я знаю, — он приподнял ее подбородок. — И мне даже… отвратительно приятно. Потому что я тоже ревную. К каждому, кто на тебя посмотрит. К твоей работе. К твоим мыслям, когда они не обо мне. Я просто лучше это скрываю.

Это признание обезоружило ее больше любых цветов.

— Значит, мы оба идиоты, — прошептала она.

— Да. Но теперь мы — пара идиотов. Со всеми вытекающими: с ревностью, сценами, дурацкими цветами в три ночи и обязательствами, от которых у меня до сих пор сводит живот. Ты согласна на такие условия?

Она отложила букет на тумбу у зеркала, яркие пятна цветов отразились в темном стекле.

— Условия ужасны, — сказала она, делая шаг к нему и хватая его за свитер. — Никакого контроля. Один сплошной хаос.

— Пусть, — он притянул ее к себе, и его губы коснулись ее лба. — Зато наш.

И на этот раз поцелуй был не взрывом, не перемирием и не обручением. Это было возвращение домой. К ссорам, к невыносимой честности, к этой мучительной, прекрасной, неконтролируемой связи, которую они больше не пытались заключить в клетку. Они просто отдали себя ей на волю.

-----------------------------------------

Не забываем ставить лайки, вам несложно, мне приятно☺️

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 23

Дверь захлопнулась сама, со щелчком, отрезав их от всего мира — от холодной лестничной клетки, спящего города, прошлого. Они стояли в темном коридоре, прижавшись друг к другу, и дыхание их выравнивалось, сливаясь в один неровный ритм.

Он первым нарушил тишину, глухо рассмеявшись ей в волосы.

— Эти герберы… они ужасны, правда?

— Чудовищны, — она уткнулась носом в его свитер, вдыхая знакомый, а теперь смешанный с ночью и дорогим виски запах. — Яркие, как аварийные огни. Нарочито не романтичные.

— Я искал не романтику. Я искал правду. А она часто бывает нелепой и кричащей.

— Ты нашел, — она отстранилась, чтобы взглянуть на него. При тусклом свете бра, горящего в гостиной, его лицо казалось усталым, но спокойным. Не осталось и следа от каменной маски из ресторана. — Заходи. Хочешь чаю? Или того виски, что от тебя пахнет?

— Только если ты со мной.

Она повела его на кухню, оставив тот нелепый букет на тумбе. Оранжевые пятна отражались во всех темных поверхностях, как напоминание о взрыве, который только что произошел. Они молчали, пока она ставила чайник, а он смотрел, как она двигается в своем халате, босиком по холодному полу. Простая, бытовая магия, которая оказалась сильнее всех ссор.

— Знаешь, что самое ужасное? — сказала она, поставив перед ним кружку. — Когда ты ушел, я думала не о том, что мы разругались. Я думала: «Вот и все. Все закончилось так и не начавшись». И от этой мысли… мне стало так холодно, как будто я самолет, который отказывается от посадки и уходит в пике. Намеренно.

— Я не дам тебе уйти в пике, — он обхватил ее запястье, не сильно, но так, чтобы она почувствовала. — Даже если придется разбиться вместе. Даже если придется будить флористов каждую ночь.

Она улыбнулась, впервые за этот бесконечный вечер — искренне, без горечи.

— Это очень непрактично. И совершенно безумно.

— Зато честно, — он притянул ее руку к губам, поцеловал костяшки. — Мы заключаем новый договор. Без правил приличия. Без оглядки на прошлое. Только ты, я и этот хаос между нами. Все остальное — внешний шум.

Они допили чай в тишине. Неловкость испарилась, оставив после себя странное, новое чувство — не зыбкий мир, а глубокое понимание. Они увидели друг друга без прикрас, в самом худшем свете, и все равно стояли здесь. Это было надежнее любой клятвы.

Когда они легли в постель, уже под утро, он обнял ее сзади, прижавшись лицом к ее шее.

— Завтра, — пробормотал он сквозь сон, — я объясню все с Вероникой. Каждую деталь. Пока тебе не станет скучно. А потом ты расскажешь мне, к кому ты ревнуешь. На всякий случай.

— Ни к кому, — она прижалась к его теплу. — Теперь — точно ни к кому.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 23.1

Она засмеялась в темноте, и звук этот был теплым и влажным, как дыхание после дождя.

— Объяснять скучно. Лучше придумай другую историю. Ту, где она — безупречный робот-шпион, а ты — гениальный, но слегка глуховатый физик, который так и не понял ее истинной миссии.

— Она хотела похитить формулу моего безалкогольного виски, — мгновенно отозвался он, и она почувствовала, как дрожит его губа у ее уха от сдерживаемого смеха. — А я думал, что она просто ценит тонкие ноты дубовой щепы. Я такой идиот.

— Самый лучший, — она перевернулась к нему, их носы почти соприкоснулись в полумраке. — Значит, твоя теория подтверждается. Правда нелепа и кричаща. Роботы-шпионы и дубовая щепа.

— А твоя ревность? Кто он? — его пальцы медленно прочертили линию вдоль ее позвоночника. — Тот самый бариста с татуировкой астронавта? Я видел, как он смотрит на тебя, когда делает твой латте с сиропом.

— Не бариста, — она сделала вид, что задумалась. — Тот парень из химчистки. Он возвращает мои платья с таким благоговением, будто вручает священные реликвии. И пахнет он не виски, а… чем-то невыразимо чистым. Страшный соблазн.

Он фыркнул, притягивая ее ближе.

— Завтра же сожгу эту химчистку. Построю на ее месте оранжерею. И выращу там самые нелепые, самые кричащие цветы во всем мире.

— Герберы?

— Хуже. Кактусы. В ярких горшках. Чтобы ты ревновала к кактусам.

— Договорились, — она закрыла глаза, растворяясь в этом абсурде, в этом тепле. Диалог тихо сменился ровным дыханием, но между ними все еще висели невысказанные фразы, как невидимые нити. Они знали — утром он, может, и правда начнет объяснять про Веронику. Или, может, она спросит о том звонке, который он не взял неделю назад. Но это было уже не важно. Важно было то, что теперь, среди этого хаоса, у них был общий, тихий язык. И на нем можно было молчать. Или говорить бесконечно. Или просто смеяться в темноте, зная, что тебя слышат.

---------------------

Всё, теперь точно спят

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 24

Утром свет падал на оранжевые герберы, и они уже не казались кричащим вторжением, а больше походили на двух неловких, но преданных сторожа. Она варила кофе, когда его телефон завибрировал на столе, осветив экраном имя «Вероника». Он не потянулся к нему, а просто поднял взгляд на нее, держа в руках две кружки.

— Выбора нет, — сказал он спокойно. — Или я разбиваю его прямо сейчас, или мы звоним вместе. На громкой связи. И ты задаешь первый вопрос.

Она протянула руку, но не к телефону, а к его ладони, забрала одну из кружек.

— Не стоит разбивать хорошие телефоны. И не стоит звонить до кофе. Правило новое. Первый вопрос будет мой, но позже.

— Какой?

— Самый важный. Я еще не придумала, — она сделала глоток и скривилась. — Ты снова забыл сахар.

— Потому что ты вчера сказала, что хочешь начать вести здоровый образ жизни.

— Вру. Я такого не говорила. Ты спутал меня с Вероникой. Она, наверное, и правда пьет кофе без сахара.

Он ухмыльнулся, и в этом утреннем свете его усталость наконец растворилась, сменившись чем-то легким, почти мальчишеским.

— Еще одно обвинение. В мой список. Значит, так: я глуховатый физик, путаю женщин и не помню, кто как пьет кофе. Ты прощаешь?

— Временно. До первого твоего звонка флористу. Если закажешь кактусы — прощение станет бессрочным.

Они закончили завтрак, и мир за окном — спящий город, прошлая жизнь — снова казался не отрезанным, а просто отодвинутым на паузу. Он собрался уходить, застегивая куртку в коридоре. На прощание он обнял ее, и его губы коснулись виска.

— Я приду сегодня. С пиццей и сахаром. И… историей про шпионку. Полной версией.

— С нетерпением жду, — она улыбнулась, чувствуя, как по телу разливается странное, новое спокойствие. Не из-за обещаний, а из-за их тона. Не «я должен», а «я приду».

Дверь за ним закрылась не со щелчком, а с тихим, мягким щелчком. Она осталась стоять, глядя на эти яркие, нелепые цветы. Теперь они напоминали ей не аварийные огни, а маяки. Глупые, кричащие, абсолютно неромантичные маяки в тумане их общего, только что родившегося хаоса. И это было идеально.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 25

Ключ щелкнул в замке ровно в девять. Он вошел не с пиццей, а с двумя огромными бумажными пакетами, из которых пахло свежей выпечкой и чем-то химически-чистым.

— Я обошел пять пекарен, — объявил он, сбрасывая куртку. — И нашел булочки с корицей, которые пахнут твоим детством, как ты говорила. А в желтом пакете… не благодари.

Она заглянула в пакет и рассмеялась. Там лежал новый, немыслимо-яркий флакон дорогого кондиционера для белья с надписью «Аромат альпийских лугов».

— Чтобы ты не скучала по химчистке, — пояснил он, уже расставляя тарелки на кухонном столе с деловым видом. — А теперь садись. История.

Они ели булочки, липкие от глазури, и он рассказывал. Не про Веронику, а про абсурдный тендер на поставку лабораторного оборудования, который свел их вместе, про ее маниакальную любовь к Excel-таблицам и полное равнодушие к дубовой щепе. Это была история не о романе, а о взаимной полезности, о двух одиночествах, которые приняли друг друга за союзников. Он говорил без пауз, глядя ей прямо в глаза, будто выкладывал на стол детали сложного механизма.

— И последний звонок, — он отломил кусочек булочки, покрутил его в пальцах. — Она предлагала встетиться. В ресторане. Я согласился, потому что хотел все закончить офисно-деловым языком, на котором, как я думал, мы и общались. А вместо делового языка получился истеричный скандал с тобой и букет ужасных цветов.

Он умолк. В комнате пахло корицей, альпийскими лугами и тишиной, в которой больше не было трещин.

— Мой черед? — спросила она тихо.

— Только если хочешь.

Она встала, подошла к окну. Город загорался вечерними огнями.

— Бариста с татуировкой астронавта… он однажды спросил, не из Москвы ли я. А парень из химчистки… он действительно возвращал платья в идеальной упаковке. Но ни один из них, — она обернулась к нему, — ни один из них никогда не заметил, что я две недели ходила с одной сережкой, потому что потеряла вторую на его лестнице в ночь нашего первого дождя. Ты заметил наутро. И нашел ее под половиком.

Он не ответил. Просто встал, подошел и, все еще в молчании, достал из кармана джинсов маленькую, блеснувшую в свете лампы серебряную серьгу-гвоздик.

— Не под половиком. В щели между ступеньками. Просто… боялся отдавать. Как амулет.

Она взяла серьгу, и холод металла смешался с теплом его ладони.

— Значит, договор в силе, — прошептала она. — Ты, я и хаос. Без прошлого.

— И с одной общей серьгой на двоих, — он наклонился и прижался лбом к ее виску. — Это новый пункт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 26

Она рассмеялась, отстраняясь ровно настолько, чтобы всунуть ему в руку липкую от глазури тарелку.

— Отлично. Тогда мой пункт: мытьё посуды — исключительно твоя задача. И я буду контролировать процесс через вот это окно. — Она указала на темное отражение в стекле духовки.

— Жестко. А моя экспертиза в области безалкогольного виски?

— Пригодится, когда будем выбирать средство для мытья этой самой посуды. Там, говорят, тоже есть нота дубовой щепы. — Она прыгнула на столешницу, свесив босые ноги. — Так что? Начинаешь структурировать наш кухонный хаос?

Он с преувеличенной покорностью взял губку.

— Только если ты продолжишь рассказ. Про то, что было после дождя. Когда ты нашла свою серьгу.

— Я не нашла. Ты нашел. А я… пошла и купила такие же, но с фианитами. Потому что подумала: если он не заметит разницы, значит, он смотрит не на уши.

— И?

— И ты заметил. В тот же вечер. Сказал: «Похоже, твоя вторая половинка мутировала в бриллиантовую». Помнишь?

Он выключил воду и обернулся, опершись о раковину мокрыми руками.

— Помню. И помню, что ты тогда не стала отвечать. Засмеялась и перевела разговор на погоду.

— Потому что испугалась. Подумала: «Вот он, человек, который видит не только дыру в моем ухе, но и то, чем я ее заполнила. Это… слишком».

— А теперь?

— А теперь, — она спрыгнула со столешницы и подошла к нему вплотную, отбирая мокрую губку, — теперь я думаю: «Вот он, человек, который моет посуду в моей кухне и помнит про мои сережки двухлетней давности. И это… достаточно». Более чем достаточно.

Он вытер руки о полотенце, потом — ее липкие пальцы.

— Значит, твой главный вопрос, тот, что нужно задать после кофе… он уже не нужен?

— Нужен. Просто я уже знаю на него ответ.

— И какой же он?

Она подняла на него глаза, и в них отразились оранжевые пятна гербер, свет бра и все невысказанное за эти долгие месяцы.

— Вопрос был таким: «Что ты почувствовал, когда понял, что я ухожу из ресторана? Не думал, а почувствовал?»

Он замер. Потом медленно, будто вспоминая точную формулировку, сказал:

— Как будто земля… не ушла из-под ног. Наоборот. Она вдруг стала твердой, холодной и абсолютно реальной. А до этого я парил где-то в разреженном воздухе. Было страшно. И… правильно.

— Правильно?

— Да. Потому что только стоя на этой холодной, твердой земле, я мог сделать шаг. Не к тебе. К себе. Чтобы потом дойти до тебя. Если, конечно, ты еще будешь там.

— Я была, — она прошептала. — Я ждала. И думала: «Вот и земля. Наконец-то. Общая».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 27

Звонок в дверь разрезал тишину квартиры. Алена застыла посреди гостиной, машинально поправляя подушку на диване. «Глупо, — мысленно отругала себя она. — Это не пресс-конференция, ты у себя дома». Кирилл вышел из кухни, вытирая руки о полотенце.

— Ну что, малышка? — спросил он, и в уголке его глаза дрогнула смешинка. — План спасения на вечер готов? Или будем импровизировать?

— Твой брат – адвокат, твой отец – судья в отставке, мать – ходячий протокол. Импровизация – плохая идея, — Алена вздохнула. — Будем придерживаться фактов. Только факты, и наш хаос.

Он подошел, притянул её к себе и крепко поцеловал в висок.

— Ты – лучший факт в моей жизни. Иди открывай.

Первыми, как и договаривались, были его родители и брат. В дверях возникла идеальная картинка: Александр Леонидович, прямой, в пальто с кашемировым воротником, Элеонора Витальевна в элегантном костюме и Артем, младшая, чуть более резкая копия Кирилла, с презентом в фирменной бумаге.

— С днем варенья, брат, — Артем первым переступил порог, похлопал Кирилла по плечу. Взгляд его тут же нашел Алену. — Алена. Рады видеть. Выглядите… хорошо. Отдыхали где-то? Нет, ну правда, после всех этих ваших историй с журналистами и нервных срывов клиентов – надо же восстанавливаться.

«Историй». Не «работы», не «проектов». «Историй». Как будто она не кризис-менеджер, а сплетница. Алена почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но улыбка не дрогнула.

— Спасибо, Артем. Работа – лучший отдых. Особенно когда удается предотвратить срыв, а не разгребать его последствия. Проходите, пожалуйста.

Элеонора Витальевна, снимая каблучки, окинула прихожую оценивающим взглядом.

— Квартира у тебя, Кирилл, стала… живее. Эти цветы, — её взгляд упал на герберы, — смелый выбор. Я бы сказала, даже вызывающий. На любителя. Хотя, конечно, у каждого свой вкус. У кого-то – на яркое и дешёвое, у кого-то – на классическое и выдержанное.

Кирилл, помогая матери снять пальто, не поднял глаз.

— Спасибо, мама. «Вызывающий» – это как раз то, что мне сейчас нужно. Надоела палитра оттенков серого. И знаешь, эти «дешёвые» цветы пережили уже три дня и не думают вянуть. В отличие от некоторых капризных орхидей.

Александр Леонидович прошел в гостиную, осматривая книжные полки.

— Так-так. Уголовный кодекс, процессуальные своды… И… «Психология массовых коммуникаций»? — Он взял книгу Алены с полки, полистал. — Интересное соседство. Кирилл, ты наконец решил разбавить железную логику чем-то… эфемерным? Или это твоя попытка понять сферу деятельности Алены? — Он повернулся к ней, и в его глазах светилась вежливая, но неумолимая профессорская ирония. — Скажите, Алена, а ваши методы… кризисного менеджмента, кажется? Они ведь часто основаны на манипуляции сознанием толпы? Журналистское прошлое дает о себе знать? Там ведь главное – подача, а не суть.

Алена чувствовала, как почва уходит из-под ног. Её профессию только что аккуратно приравняли к шарлатанству.

— Александр Леонидович, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как во время брифинга, — манипуляция – это как раз то, с чем мы боремся. Мы работаем с правдой. Просто упаковываем её так, чтобы её услышали и приняли, а не отвергли с порога. Это как в суде: важна не только буква закона, но и то, как её донести до присяжных.

— О, сравнение с судом! — оживился Артем, удобно устраиваясь в кресле. — Мило. Только в суде есть четкие правила, доказательства, процедуры. А в вашем мире… что? Слухи против слухов? Правда одного дня против правды другого? Интересно, как вы там вообще что-то доказываете. Или там действует принцип «кто громче крикнул – тот и прав»? У вас же был такой случай, кажется, с тем банкиром? Там ведь именно так все и было: шум, крики, скандал в прессе…

Он говорил о деле, которое закончилось для её прошлого начальника полным крахом. И о котором, она была уверена, Артем знал все детали. Это был удар ниже пояса.

В этот момент в дверь постучали с той энергией, от которой казалось, что она вот-вот слетит с петель. И прежде чем кто-то успел подойти, дверь распахнулась, и в квартиру ворвался ураган по имени Алиса.

— Мы пришли-и-и! Дядя Киря! Я тебя нарисовала! Вот! — И сунула ему в руки смятый лист бумаги с фигуркой, отдаленно напоминающей человека.— Она, неся букет нелепых воздушных шаров в виде зверей, бросилась обнимать Кирилла, едва не опрокинув вазу с герберами. За ней, улыбаясь, вошел Матвей с бутылкой шампанского в каждой руке и моя сестра Лика.

Ледяная, выверенная атмосфера, созданная семьей Кирилла, треснула, как тонкое стекло. Алиса, заметив яркие цветы, тут же подскочила к ним.

— Ой, какие огоньки! Мама, смотри!

Элеонора Витальевна инстинктивно вытянулась в струнку.

— Девочка, осторожно! Ваза дорогая! Хрусталь!

— Да ну, что вы, она недорогая! — весело парировала Анжелика, скидывая куртку прямо на вешалку поверх пальто Элеоноры Витальевны. — Я такие в «Икее» видела. И ваза ничего, если разобьется, главное – ребёнок не порезался. Алена, привет, солнце! О, гости уже здесь! Здравствуйте! Я Анжелка, сестра, это Матвей, муж, а это наша ракета – Алиска. Вы, наверное, родители Кирилла? Очень приятно! Я так много о вас слышала!

Она пожала руку ошеломленному Александру Леонидовичу и обняла застывшую Элеонору Витальевну, которая не успела даже отпрянуть. Артем наблюдал за этой экспансией с выражением человека, которого только что высадили на незнакомую, слишком шумную планету.

— Простите за наш маленький десант, — улыбнулся Матвей, здороваясь более сдержанно. — Алиса всегда несется впереди паровоза. Но торт у нас, надо признать, отменный.

За столом две реальности окончательно столкнулись. С одной стороны – идеально разложенные приборы, темы для разговора, намеченные, как план переговоров. С другой – Алиса, требовавшая «только желтую картошку», Анжелика, взахлеб рассказывавшая анекдот про садовника, и Матвей, пытавшийся налить всем шампанское, не задев при этом цветы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Именно за десертом Артем, оправившись от первого шока, вернулся в атаку. Он отхлебнул вина и обвел взглядом стол.

— Ну, Алена, раз уж собралась такая… разношерстная компания, — он слегка подчеркнул слово, — расскажите, как вы с Кириллом познакомились? Он все как-то скупо: «на общем проекте». А детали опускает. Вы же журналист по духу – должны любить детали.

Кирилл положил вилку.

— Артем, не надо.

— Что «не надо»? Мне интересно. Брат нашел спутницу жизни, а мы, самая близкая семья, почти ничего о ней не знаем. Кроме, конечно, общей информации, — он сделал паузу, давая всем вспомнить, что эта «информация» включала скандальный роман с бывшим боссом. — Так где же было это знаменательное событие?

Алена отпила воды, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— На конференции по медиаправу, Артем. Я выступала с докладом о защите репутации в эпоху цифрового линчевания. Кирилл задал вопрос. Очень острый и очень правильный. Мы поспорили. Потом пошли это обсудить за кофе. И… застряли в этом споре, кажется, навсегда.

— На конференции, — повторил Артем с легкой усмешкой. — Романтично. А я слышал другую версию. Что вас свела вместе одна… деликатная история. Та самая, из вашего прошлого. И что Кирилл, как адвокат, даже консультировал вас по некоторым вопросам. Это правда? Получается, он вам сначала как клиенту помогал, а потом… перешел в другой статус? Немножко смешение ролей, не находите? Не конфликт интересов?

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Анжелика перестала жевать. Матвей нахмурился. Элеонора Витальевна смотрела на сына с немым укором: «Вот до чего ты докатился».

Кирилл медленно встал. Он не повысил голос, но в его тишине была такая сила, что даже Алиса притихла.

— Хватит, Артем. Твои намёки понятны. Давай я их озвучу, раз ты любишь говорить экивоками. — Он перевел взгляд на родителей. — Вы считаете, что Алена – человек со скандальной репутацией, которая может бросить тень на меня, на нашу фамилию. Что её прошлое – это клеймо. Что она каким-то образом мной манипулирует или пользуется моими связями. Вы думаете, я слепой? Или дурак, которого можно обвести вокруг пальца?

— Сын, никто так не думает, — попытался вставить Александр Леонидович, но Кирилл его перебил.

— Думаете. Я вижу по вашим лицам. Слышу по вашим вопросам. Так вот. Позвольте мне, как адвокату, представить вам факты. Факт первый: я взрослый, состоявшийся профессионал, и моё суждение о людях я считаю более чем обоснованным. Факт второй: Алена пережила в своей карьере то, что сломало бы многих. И вышла из этого не сломанной, а сильнее. Она не бежала от своего прошлого – она его переработала и построила на этом новую профессию. Это не слабость. Это стальной стержень. Факт третий, и главный: она – единственный человек, который видел меня в самом худшем свете, в самой безнадежной ситуации, и не отвернулся. Наоборот. Она встала рядом и сказала: «Разбираем по косточкам. Ищем выход». Она – не моя слабость. Она – моя единственная по-настоящему надежная линия обороны.

Он обернулся к Алене, и его взгляд смягчился.

— И нет, мы не познакомились на конференции. Мы познакомились по настоящему когда вели общее дело и тогда меня осенило, что я глупец упустил такую девушку. Но хорошо что, понял это вовремя и сейчас она здесь ос мной.— Он накрыл мою руку своей, и большим пальцем начал водить по ноге успокаивающе.

В комнате стояла гробовая тишина. Даже воздух, казалось, не двигался. Арсений смотрел в тарелку, покраснев. Элеонора Витальевна прикрыла глаза. Александр Леонидович тяжело вздохнул.

И тут Алиса, которой наконец надоело молчание, громко спросила:

— Мама, а когда торт? Я уже скушала всю картошку!

Нервное, сбивчивое хихиканье Анжелики разрядило обстановку.

— Вот именно, когда торт? Я его, между прочим, сама украшала, весь кремировала… то есть, кремировала… Ой, замучило меня это кондитерское дело!

Все засмеялись – с облегчением, с неловкостью. Лед был не сломан, но в нём появилась первая большая трещина. Когда Алена принесла торт со свечами, а Алиса затянула нестройное «С днём рождения тебя!», Кирилл искал взгляд отца. И Александр Леонидович, глядя на сына, который одной рукой помогал Алене держать торт, а другой – поглаживал Алису по голове, медленно, очень медленно кивнул. Это не было «одобряю». Это было «я принял к сведению твои аргументы».

Позже, когда гости разошлись, и они остались вдвоем среди горы грязной посуды, Алена обняла Кирилла сзади, прижавшись щекой к его спине.

— Ты сегодня был… блестящим. Как на самом главном процессе.

— Это не был процесс, — он повернулся и обнял её. — Это было представление доказательств. Самых важных в моей жизни. И, кажется, судья начал вникать в материалы дела.

— А ты не боишься, что «дело» слишком сложное? Слишком грязное?

— Любое стоящее дело – сложное, — он поцеловал её в макушку. — А грязь мы отмоем. Вместе. Как всегда.

Глава 28

Разбросанная по гостиной упаковочная бумага, пустые бокалы и крошки от торта напоминали о поле битвы, на котором, однако, воцарилось шаткое перемирие. Последние «до свидания» отзвучали в подъезде. Алена, прислонившись к закрытой двери, выдохнула с таким чувством, будто только что провела многочасовые переговоры с террористами.

— Выжили, — прошептала она.

Кирилл, уже снимая пиджак и расстегивая воротник рубашки, шагнул к ней. В его глазах читалась та же усталость, смешанная с облегчением.

— Не просто выжили. Отстояли позиции. Ты держалась блестяще. Особенно когда Арсений полез с вопросами про «конфликт интересов».

— А ты… когда говорил про «стальной стержень», — она улыбнулась, проводя пальцами по его щеке. — Я чуть не расплакалась. Адвокатская защита на высшем уровне. Спасибо.

— Это не защита, — он поймал её руку и прижал к губам. — Это констатация фактов. И главный факт… что я безумно хочу остаться с тобой наедине.

Он поцеловал её — долго, медленно, смакуя вкус прошедшего дня: сладость торта, терпкость вина и горьковатый привкус семейных разборок. Когда они наконец разомкнулись, чтобы перевести дух, Алена прикусила губу.

— Кстати, о фактах. У меня для тебя есть… материальное доказательство. Подарок. Точнее, дополнение к основному.

— Герберы были основным? — он приподнял бровь. — Тогда я жду продолжения с трепетом.

Она взяла его за руку и повела в спальню. На краю кровати, аккуратно свёрнутый в тонкую шёлковую бумагу, лежал небольшой пакет из того самого дорогого бельевого бутика, мимо которого они как-то проходили, и Кирилл в шутку заметил: «Выглядит как штаб-квартира заговора против мужской рассудительности».

— Открывай, — сказала Алена, вдруг почувствовав лёгкую дрожь в коленях. Это был не просто подарок. Это был жест. После сегодняшнего дня, когда его семья копалась в её прошлом, словно в грязном белье, она хотела подарить ему что-то новое. Совершенно новое. Интимное. Их общее.

Кирилл развернул бумагу. Внутри лежал комплект нижнего белья: не кричаще-соблазнительный, а утончённый. Шёлк цвета тёмной ночи, почти чёрный с отливом тёмного индиго, с тончайшими кружевными вставками цвета старого серебра. Линии были безупречными, строгими и бесконечно соблазнительными.

Он замер, рассматривая ткань, скользящую между его пальцами. Потом поднял на неё взгляд. Всё напряжение, вся усталость последних часов растворились в его глазах, сменившись тёплым, густым, как мед, вниманием.

— Это… — он обрывочно выдохнул. — Это гениально. И совершенно несправедливо.

— Что несправедливо? — она смутилась.

— То, что я сейчас получил в подарок, а единственный человек, который может по-настоящему его оценить — это ты. Это как подарить шедевр живописи слепому. Он может чувствовать фактуру холста, но не видеть всей красоты.

— Ну, я планировала быть… твоим гидом, — тихо сказала Алена, и её щёки залились румянцем. — И ты не слепой. Просто… смотри иначе.

Он встал, всё ещё держа в руках шёлковую ткань.

— Тогда я принимаю этот вызов. Но по моим правилам. Твоя очередь получать подарок.

— Что?

— Закрой глаза.

Она подчинилась, услышав, как он отходит к шкафу, шелестит бумагой. Потом мягкий шёлк коснулся её запястий — не как путы, а как нежное приглашение.

— Никакого стресса, — его голос прозвучал очень близко, губы почти касались её уха. — Никаких оценок посторонних. Только ты, я и этот новый лот вещдоков по делу «Самое красивое, что я когда-либо видел». Расследуем?

Он вёл её за собой, не развязывая шёлковых «повязок», через комнату. Она чувствовала под босыми ногами прохладный паркет, потом мягкий ковёр в спальне. Ощущения обострились до предела: звук его дыхания, запах его кожи, смешанный с тонким ароматом нового белья, тепло его рук на её талии.

— Можно открыть? — спросила она шёпотом.

— Подожди.

Он остановил её, и через мгновение она почувствовала, как прохладный, невесомый шёлк скользит по её коже, заменяя прикосновение его пальцев. Он снимал с неё одежду с почтительной медлительностью, заменяя хлопок и джинс на ту самую ткань, что лежала в коробке. Каждое прикосновение, каждое движение застёжки было обдуманным, почти ритуальным.

— Теперь, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, счастливая дрожь. — Открывай.

Она открыла глаза. Они стояли перед большим зеркалом в спальне. В его отражении она увидела себя — затянутую в тот самый тёмный шёлк, который идеально подчёркивал каждую линию, а рядом — его. Он стоял сзади, обняв её, его подбородок лежал у неё на плече, а глаза в зеркале встретились с её глазами. В них не было и тени усталости. Только чистое, бездонное восхищение.

— Вот видишь, — прошептал он, проводя ладонью по её боку, и шёлк зашелестел. — Я же говорил. Я слепой. Потому что никакая красота в мире не сравнится с той, что передо мной сейчас. Это лучший подарок. Не вещь. А то, как ты в ней выглядишь. Как в ней чувствуешь себя.

Она повернулась к нему, обвила руками шею.

— А я думала, ты оценишь качество кружева.

— Я оцениваю. На высший балл, — он поцеловал её в основание горла, там, где бился пульс. — Оно идеально оттеняет твою кожу. Как ночное небо — звёзды. Но, Алён… — Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. — Ты не должна была. После всего, что они сегодня говорили… Ты не должна была что-то доказывать. Мне — тем более.

— Я не доказывала, — она покачала головой, и серьги-гвоздики (те самые, одна из которых была найдена в щели ступеньки) блеснули в полумраке. — Я отмечала. Наше. Новое. Чтобы у тебя в памяти этот день заканчивался не их словами. А… этим.

Он рассмеялся, тихим, счастливым смехом, и притянул её к себе.

— Миссия выполнена. Блестяще. Их слова стёрты. Полностью. Осталось только… — Он снова поцеловал её, уже без тени осторожности, а с голодом, накопленным за долгий, тяжёлый день. — …провести инвентаризацию подарка. Самую тщательную. С соблюдением всех процессуальных норм.

— Только без свидетелей, — прошептала она в ответ, уже теряя нить мыслей.

— Абсолютно конфиденциально, — пообещал он, снимая с себя пиджак и позволяя хаосу, их личному, тёплому, желанному хаосу, наконец поглотить их целиком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сначала он нежно провел рукой вдоль тела по кружевам, потом рука шла ниже и ниже, и вот его пальцы начали провдить по клитору через трусики, трение было таким сильным, что Алена начала хныкать жажадя пбольшего. Тогда Кирилл аккуратно отодвинул трусики и провел большим пальцем, услышав первый стон, он не мог больше ждать, встал на колени и снял с нее трусики. Уложив ее на кровать, он провел языков по соскам нежно лаская клитор, он был уже влажным, как будто она весь вечер жаждала этого момента. Он не хотел спешить, хотел насладиться каждой секундой. Его рука скользнула между моих ног, его палец скользнул внутрь. А потом он убрал руку, поднял палец к губам, и его взгляд потемнел до уголнь-черного. Он пососал палец и застонал, словно смакуя. Я выгнулась навстречу когда его язык провел дорожку по моей шее и груди, опускаясь между моими грудями. он обвел по кругу, заигрывая с каждым снова и снова, пока я не начала двигать бедрами в желании большего.

— Кирилл... — простонала я , словно задыхалась — Это слишком..

Глава 28.1

Моя рука скользнула между ее бедер, и я сразу почувствовал, насколько она влажная. Я снова накрыл ее грудь губами, язык заигрывал с напряженным соском, а палец погрузился внутрь, чувствуя, как ее стенки сжимаются вокруг меня. Мой большой палец нащупал ее клитор, и она резко дернулась, когда я начал двигать пальцем внутри нее, а затем добавил второй. Мои губы жадно ласкали ее грудь, пока она не начала содрогаться подо мной.

— Боже мой... - прошептала она.

Она извивалась подо мной, пальцы вцепились в мои волосы, дергая с такой силой, что я слышал, как она вновь и вновь судорожно выдыхает. Я не останавливался, позволяя ей прожить до конца каждую секунду удовольствия. Обожая те тихие звуки, что вырывались из ее сладкого рта. Я поднял голову — мне нужно было увидеть ее. Ее глаза были прикрыты, губы приоткрыты в попытке отдышаться. Волосы растрепались, а кожа покрылась легкой испариной. Я никогда не видел ничего прекраснее.

То, как Алена разрывалась от удовольствия подо мной, было, черт побери, лучше всего, что я когда-либо переживал. Когда ее дыхание стало ровнее, я медленно убрал руку и откинул с ее лица прядь волос.

— У тебя идеальная грудь.

— У тебя идеальные пальцы. И идеальные губы.

Я усмехнулся, подался вперед и лег рядом с ней. Она устроилась головой у меня на груди,а я обнял ее, вдыхая ее запах.

Я зашипел, когда она расстегнула пуговицу, потянула за молнию и тут же просунула руку в мои трусы, будто не могла ждать ни секунды. Я сдернул джинсы и белье, позволив своему члену вырваться наружу, пока ее рука продолжала двигаться вверх-вниз по стволу.

Мои губы снова нашли ее — мы жадно поцеловались, языки сплелись в дикой, ненасытной жажде.

— Малышка, - выдохнул я, отстраняясь. - Мне нужно быть в тебе. Прямо. Сейчас.

Она кивнула, дыхание снова стало прерывистым и тяжелым. Я вскочил на ноги, спустил джинсы и трусы до щиколоток и скинул их в сторону.

Алена приподнялась на локтях и смотрела на меня. Ее язык скользнул по нижней губе, и мне стало еще труднее - в прямом и переносном смысле. Я резко открыл ящик прикроватной тумбочки,

вытащил презерватив, разорвал упаковку и натянул его как можно быстрее, стараясь не повредить.

Я вернулся на кровать, нависая над ней, не отводя взгляда от ее глаз.

— А ты - чертовски красива. Я хочу, чтобы ты села сверху. Задала темп. Делай так, как тебе приятно.

— Все, что мне нужно, — это чувствовать, как твоя киска сжимает меня. Я хочу, чтобы ты взяла контроль на себя.

— С удовольствием, — ответила она, ее голос был сплошным соблазном.

Я перекатился на спину, утягивая ее за собой. Теперь я лежал под ней, а она устроилась сверху, расставив ноги по обе стороны от меня. Черт возьми, идеально. Круглая грудь, длинные волосы, падающие на плечи и спину... Мои пальцы скользнули вниз между ее грудей, по плоскому животу, прежде чем крепко обхватить ее бедра, когда она начала двигаться, прижимаясь ко мне, дразня и сводя с ума. Я застонал от напряжения. Она обхватила мой член и провела им по входу, прежде чем медленно опуститься на него, впуская меня внутрь. Ее взгляд не отрывался от моего. Лунный свет давал достаточно, чтобы я мог видеть в ее глазах все. Абсолютно все. Темный сапфир, изумруд, вспышки золота. Она принимала меня — сантиметр за сантиметром божественного удовольствия.

Я не мог отвести глаз. Я был, черт возьми, заворожен ею. Она замерла, выдох сорвался с ее идеальных губ. Привыкала к моему размеру. И это было до неприличия возбуждающе.

— Дыши, — прошептал я, и она посмотрела мне прямо в глаза. - Ты справишься, королева. Вся до последнего.

Мои руки скользнули вверх, обхватили ее грудь, пальцы заиграли с сосками — я знал, что ей нужно. Ее голова откинулась назад, и она медленно опустилась до самого основания, принимая меня целиком. Из моей груди вырвался хриплый, почти звериный стон, когда я почувствовал, как она сжимает меня. Эта женщина будто была создана для меня. Она начала двигаться, находя свой ритм.

Мне было мало. Безумно мало. Мы нашли общий ритм, и ничего в жизни не ощущалось так правильно. Она встречала мои толчки своими, и мы ускорялись. Становились резче. Жаднее.

Я поднял руку, запустил пальцы в ее волосы и притянул ее губы к своим. Мне нужно было почувствовать, как она выкрикнет мое имя прямо в мой рот, когда кончит. Она продолжала ездить на мне, унося нас обоих в небытие. Я почувствовал, как она начала сжиматься вокруг меня, и наш поцелуй превратился в смесь стонов, тяжелого дыхания и отчаянной жажды. Но я держал ее крепко.

Мне нужно было все. И она простонала мое имя, прижавшись к моим губам, прежде чем ее голова откинулась назад, и она разлетелась на кусочки - в самом чертовски красивом оргазме, который я когда-либо видел. Ее грудь подскакивала, волосы скользили по моим бедрам, и я вцепился ей в бедра, вогнавшись в нее еще трижды, прежде чем рухнуть вместе с ней в бездну.

— Черт... - прошипел я, пока мы продолжали выжимать из этого каждую последнюю каплю удовольствия.

Это было чистое, безумное блаженство. Я бы даже сказал, что в тот момент это ощущалось... как нечто, способное изменить всю жизнь.

Она рухнула вперед, уткнувшись в меня всем телом, и единственным звуком в комнате осталось наше тяжелое, синхронное дыхание. Я перекатил ее на бок и откинул все эти шелковые темные волосы с ее лица. Ее губы были приоткрыты, а глаза сияли золотом, когда она посмотрела на меня — и мы просто лежали так, глядя друг на друга несколько долгих секунд.

— Это было... впечатляюще, — произнесла она, голос бархатный, хриплый, до безумия сексуальный. Я медленно вышел из нее, чувствуя, как тут же скучаю по ее теплу. Черт, это было ненормально — я обычно уже в этот момент продумывал, как бы поскорее свалить.

Но сейчас я хотел только одного — чтобы она осталась.

Чтобы снова и снова быть внутри нее.

— По-моему, слово «впечатляюще» совсем не передает того, что между нами только что произошло, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Лучший подарок на день рождение!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

-----------------------------------

Если понравилась глава, жду лайки и комменты

Глава 29

Утро после дня рождения было тихим и медленным, как густой сироп. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в шторах, нашел Алену. Она лежала, прислушиваясь к ровному дыханию Кирилла и к собственным ощущениям: тело было тяжелым, расслабленным, а на коже ещё хранились отзвуки его прикосновений и шелеста нового шёлка.

Он пошевелился, и его рука инстинктивно потянулась к ней, даже сквозь сон, нащупывая её талию.

— Который час? — голос его был хриплым от сна.

— Не знаю. Поздно. Или рано. Неважно, — она прижалась спиной к его теплу.

— Важно, — он обнял её крепче, уткнувшись носом в её волосы. — У меня в голове гоняются две мысли. Первая — повторить инвентаризацию. Вторая — каким магическим образом ты умудрилась выбрать именно то, что…

Он не договорил, но его рука легла ей на бедро, и сквозь тонкую ткань ночной рубашки (той самой, что была под шёлком) она почувствовала его восхищение.

— …что мне нравится? — закончила она за него, улыбаясь в подушку. — Профессиональная деформация. Кризис-менеджер. Я изучаю объект, анализирую его сильные стороны и скрытые потребности, а затем предлагаю оптимальное решение.

— Объект, — он фыркнул и ущипнул её за бок. — Вот сейчас ты спровоцировала кризис доверия. Признавайся, шпионила за мной?

— Может быть, — она перевернулась к нему лицом. Его утреннее лицо, небритое, помятое, было бесконечно дорогим. — Помнишь, мы проходили мимо того бутика? Ты замедлил шаг ровно на три секунды дольше обычного, когда в витрине была похожая модель. Плюс, ты всегда выбираешь тёмно-синий костюм, когда тебе предстоит самое важное заседание. Значит, этот цвет для тебя — цвет концентрации и уверенности. Я просто соединила факты.

Он смотрел на неё с немым изумлением, а потом рассмеялся — громко, искренне, так, что кровать затряслась.

— Боже. Я вчера защищал тебя перед семьёй как человека с безупречной логикой и стальным стержнем. А ты, оказывается, не просто сталь. Ты — целая разведка. Настоящий оперативник. Меня раскусили по витрине.

— Не раскусили, — она провела пальцем по его скуле. — Прочитала. Ты для меня — самый интересный текст. И иногда в нём попадаются очень красивые… знаки препинания.

Он поймал её палец, прикусил его, приглашая к игре. Но в этот момент в тишине квартиры громко и деловито заурчал его желудок. Алена засмеялась.

— А вот это, кажется, комментарий от самого организма. Требует продолжения банкета. Или хотя бы яичницы.

— Организм подождёт, — заявил Кирилл, но его руки уже ослабили хватку, предательски выдав интерес к пище.

— Не будет, — Алена выскользнула из-под одеяла, и прохладный воздух комнаты заставил её вздрогнуть. Она натянула его большую футболку, валявшуюся на стуле. — Ты именинник. Тебя положено кормить. А то вдруг ты ослабнешь, и не хватит сил на… повторную инвентаризацию.

Он лениво поднялся на локте, наблюдая, как она, тонущая в его футболке, исчезает в дверях. Через минуту с кухни донесся запах кофе и звук взбиваемых яиц.

«Текст, — подумал он, с глупой улыбкой глядя в потолок. — С красивыми знаками препинания. Чёрт, она даже думает красиво».

Когда он вышел на кухню, она уже ставила на стол две тарелки с пышной яичницей. На ней всё так же была только его футболка, и этот вид — домашний, простой, бесконечно свой — ударил его в грудь с новой силой. Сильнее, чем вчерашний шёлк.

— Ты выглядишь… как моя, — брякнул он неожиданно для себя, садясь.

Алена замерла с кофейником в руке.

— Это комплимент высшей пробы? — спросила она, приподняв бровь.

— Да. Самый высокий. Это значит — так правильно. Так и должно быть.

Они ели молча, украдкой улыбаясь друг другу, обмениваясь взглядами, которые говорили больше слов. Оранжевые герберы на столе казались теперь не вызовом, а символом этой новой, хрупкой и прочной одновременной, реальности.

— Знаешь, о чём я подумал? — сказал Кирилл, отодвигая пустую тарелку. — О том, что мы так и не обсудили… ну, планы. После вчерашнего. После всей этой истории с моими.

— Какие планы? — Алена насторожилась. — Ты хочешь составить график наших следующих визитов к ним? С почасовым таймингом и списком безопасных тем?

— Нет. Хотя, это не самая плохая идея. Но я не об этом. — Он взял её руку. — Я о… масштабе. Мы всё время тушим пожары. Мой, твой, общий. Отбиваем атаки. Доказываем. А что, если… перестать обороняться и начать просто жить? Например, съездить куда-нибудь. Далеко. Туда, где нет ни адвокатов, ни журналистов, ни намёков. Только море. Или горы. Или просто другая страна. На неделю. На две.

Он говорил это так, словно предлагал нечто несбыточное и волшебное — украсть кусок времени из другой, идеальной жизни.

Алена смотрела на него, и в её глазах медленно вспыхивало то же самое волшебство, смешанное с лёгкой тревогой.

— А работа? У тебя же процесс по делу «Восток-Сервиса»…

— Отложится. Или Арсений поковыряется. Ему полезно. У тебя — горящая консультация?

— Сейчас нет. Но может появиться…

— Появится. Всегда появляется. Вот в чём фокус, — он наклонился вперед, и его глаза горели азартом. — Нужно успеть убежать между «сейчас нет» и «появится». Поймать этот промежуток. Как ловишь паузу между вздохом и выдохом. Согласна на дерзкий побег, мой кризис-менеджер?

Она медленно улыбнулась. Улыбкой, которая начиналась где-то глубоко внутри и разливалась теплом по всему телу.

— Это же против всех правил управления рисками, — прошептала она.

— Ага. Самый большой риск — так и не решиться, — он поймал её взгляд и удержал. — Закрой глаза и скажи первое, что придёт в голову. Куда?

Она закрыла глаза. И перед внутренним взором возник не образ моря или гор, а картина: они вдвоем на маленькой кухне где-то в чужом городе, у плиты, он режет овощи, а она обнимает его сзади. Простота. Бытовуха. Никакого пафоса.

— В маленький город, — сказала она, открывая глаза. — Где нет ничего примечательного. Только рынок, пекарня и речка. Чтобы не было соблазна «осматривать достопримечательности». Чтобы достопримечательностью было… вот это вот всё. Утро. Кофе. Ты. Я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кирилл смотрел на неё, и его лицо озарилось пониманием.

— Это гениально. Абсолютный побег от всего. Даже от необходимости быть «на отдыхе». Договорились. Я найду такой город. Ты — заблокируешь две недели в календаре. Мы уезжаем через… через месяц. Максимум.

Он говорил с такой уверенностью, как будто уже купил билеты. И эта уверенность была заразительна. Впервые за долгое время Алена почувствовала не тревогу перед будущим, а щемящее, сладкое предвкушение. Не план по преодолению кризиса, а чистый, ничем не обусловленный план счастья.

— А пока… — он встал, забрал у неё из рук кофейную кружку и поставил в раковину. — Пока у нас есть этот день. И нераспечатанная коробка дорогого чая от моих родителей. И… — он обнял её, прижимая к столешнице, — …острая необходимость завершить вчерашнюю инвентаризацию. Я, кажется, пропустил один важный элемент.

— Какой? — она обвила его шею руками, уже зная ответ.

— Элемент неожиданности, — прошептал он, целуя её в шею. — Мы ведь не проверили, насколько тихо застёгивается эта застёжка. А это критически важный параметр для будущих… операций.

Смех Алены потонул в его поцелуе. А за окном медленно плыл обычный городской день, не подозревая, что внутри одной из его квартир только что приняли решение о самом важном побеге — не от проблем, а навстречу друг другу.

Глава 30

Прошёл ровно месяц. Две недели отпуска были заблокированы у обоих в календарях жирным, радостным «НЕДОСТУПЕН». Билеты на самолёт в маленький прибрежный городок в Хорватии лежали в верхнем кармане рюкзака Кирилла. В прихожей стояли уже собранные чемоданы. Вечером — вылет.

Алена закончила последний рабочий звонок, закрыла ноутбук и потянулась от удовольствия. Завтра в это время они уже будут слышать шум моря. Её телефон завибрировал. Незнакомый номер. Обычно она бы проигнорировала, но что-то внутри дрогнуло — профессиональное чутье, сработавшее на опасность.

— Алена? Это Марк. Марк Белов.

Голос в трубке был спокойным, ровным и от этого ледяным. Её бывший начальник. Тот самый. Тот, из-за которого рухнула её прежняя карьера в журналистике и чьё имя в её прошлом было самым тёмным пятном. Тот, чья история и стала тем самым «скандалом», который так любили поминать родители Кирилла.

— Откуда у тебя мой номер? — её собственный голос прозвучал механически.

— Это неважно. Важно, что мне нужна твоя помощь. Вернее, помощь твоего Кирилла. Он же теперь лучший друг и защитник, да?

Алена почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она медленно опустилась на стул.

— У меня нет к тебе никаких дел, Марк. И у Кирилла — тем более.

— Ошибаешься. Дело есть. Большое. И очень грязное. И если твой блестящий адвокат не возьмётся за мою защиту, то очень скоро в моих показаниях всплывёт одно очень старое, очень пикантное обстоятельство. Касающееся тебя. Не напрямую, конечно. Но достаточно, чтобы красивая картинка твоего настоящего… дала трещину. Особенно в глазах его уважаемой семьи. И в глазах прессы, которая обожает, когда падают звёзды адвокатуры через грехи их подруг.

Он говорил методично, выверяя каждый удар. Это был не просящий. Это был шантажист.

— Ты сошел с ума, — выдохнула Алена. — Вы думаете, Кирилл испугается?

— Нет. Я думаю, он полезет в драку. Будет защищать тебя до последнего. И погрязнет в этом дерьме по уши. Его репутация, его карьера… Всё, что он строил. Всё ради того, чтобы отмыть твоё прошлое, которое, как оказалось, не такое уж и прошлое. Красивая жертва, да? Но ты же не захочешь быть для него жертвой, Алён? Ты же кризис-менеджер. Ты просчитываешь риски. Посчитай этот.

Щелчок в трубке. Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Он знал, что семя брошено.

Алена сидела, уставившись в стену, пальцами впиваясь в край стола. Весь воздух казался отравленным. За окном плыл тот самый «промежуток» между вздохом и выдохом, который они так хотели поймать. А теперь в этот промежуток ворвался призрак, способный разрушить всё.

Ключ повернулся в замке. В прихожей послышался звук, который она ждала и боялась одновременно — тяжёлые шаги Кирилла, сброшенные ключи на тумбу.

— Всё, я свободен как ветер! — раздался его голос, полный ожидания и радости. — Забегаю в душ на десять минут, и мы… Алён? Ты где?

Он появился в дверях кухни, ещё в пальто, с лицом, сияющим от предвкушения. И его улыбка умерла, не родившись. Он увидел её лицо.

— Что случилось? — его голос стал тихим и острым, как лезвие. Он мгновенно скинул пальто и шагнул к ней. — Говори. Сейчас же.

Она посмотрела на него. На его ясные глаза, в которых уже плескалась тревога. На его сильные руки, которые сейчас хотели обнять её и защитить от всего мира. И поняла, что Виктор был прав в главном: Кирилл полезет в драку. Будет сражаться. И может проиграть всё.

— Звонил Белов, — выпалила она, не в силах тянуть. — Он в серьёзных проблемах. Ему нужен адвокат. Ты. Он шантажирует. Говорит, если ты не возьмёшь его дело, то обнародую́т детали… обо мне. Из прошлого. Такие, которые бросят тень и на тебя.

Она ждала вспышки гнева, немедленных вопросов, решительных действий. Но Кирилл замер. Он не двинулся с места. Просто смотрел на неё, и в его глазах шла сложная, быстрая работа. Он не спросил «Что за детали?». Он спросил:

— Чего он хочет? Конкретно.

— Чтобы ты стал его защитником. Сейчас. Иначе — публичная грязь.

— Хорошо, — тихо сказал Кирилл.

Алена почувствовала, как сердце упало куда-то в пятки.

— Что… «хорошо»?

— Хорошо, что он позвонил тебе. Значит, он паникует. Значит, у него нет других козырей, кроме угроз. Значит, мы не в безвыходной ситуации. Мы — на поле боя. А на поле боя я как дома.

Он подошёл к столу, сел напротив неё, взял её ледяные руки в свои тёплые.

— Слушай меня внимательно. Мы ничего не отменяем. Наш отпуск — святое. Но сегодня вечером мы не летим. Я беру его дело.

Она резко дёрнула руками, пытаясь высвободиться.

— Ты что, с ума сошёл?! После всего, что он сделал! После того, как он…

— Я беру его дело, — повторил Кирилл с железной чёткостью, глядя ей прямо в глаза. — Потому что это единственный способ контролировать ситуацию. Если я его защитник, у меня есть доступ ко всем материалам. Я буду знать каждое его движение. Каждую его попытку гадить. Я буду между ним и тобой. Между ним и его угрозами. Я зажму его в рамках закона так, что он и пикнуть не сможет лишнего. Это не капитуляция, Алён. Это тактика.

В его голосе звучала та самая непоколебимая уверенность, с которой он выигрывал безнадёжные процессы. Но сейчас она не успокаивала, а пугала.

— А если это ловушка? Если он хочет затянуть тебя, утопить вместе с собой?

— Тогда он сильно недооценил своего адвоката, — уголок губ Кирилла дрогнул в подобии улыбки. — И переоценил силу своих «компроматов». Твоё прошлое — это твоё прошлое. Оно не имеет ко мне никакого юридического отношения. А моя репутация строится на выигранных делах, а не на сплетнях. Но чтобы сплетни не отвлекали, нужно обезвредить их источник. Я и собираюсь это сделать.

Он встал, достал телефон.

— Что ты делаешь?

— Первый ход, — сказал он, уже набирая номер. — Добрый вечер, Марк. Это Кирилл. Да, тот самый. Вы звонили моей невесте. Обсудим условия вашего представительства? Да, сейчас. Я высылаю вам адрес моего офиса. Через час. Один. Без свидетелей. И, Марк? — Его голос стал тихим и опасным. — Принесите с собой всё, что у вас есть. Все «детали». Каждую бумажку. Мы начнём с полной чистоты. Или не начнём вообще.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он положил трубку и повернулся к Алене. В его глазах горел холодный, ясный огонь битвы, который она видела в нём лишь раз — вчера, когда он защищал её перед своей семьёй. Но сейчас ставки были в тысячу раз выше.

— Надевай что-нибудь тёплое. Ты едешь со мной.

— Зачем? Я не хочу его видеть!

— Ты должна видеть, — его взгляд не дрогнул. — Ты должна видеть, как я разбираю нашу общую проблему по винтикам. Как я превращаю его угрозы в пыль. Это твоя терапия. И мой подарок. Лучший, чем любое нижнее бельё. Я дарю тебе спокойствие. Настоящее. Не убегая от проблемы, а уничтожая её.

Они стояли в тишине опустевшей кухни. Чемоданы, собранные для побега, ждали у двери. Но побег отменялся. Вместо него начиналась атака. Алена смотрела на этого человека, который вместо того, чтобы испугаться её призраков, надевал доспехи, чтобы сразиться с ними за неё. Страх медленно отступал, сменяясь другим, диким, почти невыносимым чувством.

Она шагнула к нему, встала на цыпочки и крепко, до боли, поцеловала его в губы.

— Только обещай мне одно.

— Что?

— Обещай, что когда всё закончится… мы всё-таки сбежим. В тот самый ничем не примечательный город.

— Обещаю, — он прижал её к себе, и его сердце билось ровно и сильно у неё под ухом. — Это теперь пункт нашего договора. Главный. А сейчас… поехали. У нас назначена очная ставка с прошлым. Пора показать ему, кто тут главный в настоящем.

Глава 31

Прошёл месяц.

Тот самый «ничем не примечательный» прибрежный городок в Хорватии оказался на удивление живым. Не туристической открыткой, а местом, где в порту чинили сети, а в единственной пекарне на рассвете пахло так, что Кирилл, всегда просыпавшийся рано, не выдерживал и уходил «на разведку», возвращаясь с тёплым бумажным пакетом.

Они снимали маленькую белую виллу на самом краю скалы. Отсюда море было не ласково-голубым, а глубоким синим, почти чёрным ночью, и шумело оно не убаюкивающе, а властно и напористо.

Первые три дня Алена просто отсыпалась. Она спала по десять часов, просыпалась, ела свежайшие устрицы, которые Кирилл учился воровато открывать с профессиональным видом, и снова засыпала под этот шум. Он не трогал её, не пытался развлечь. Он просто был рядом, читая какую-то толстую книгу на балконе, время от времени кладя ей руку на голову, словно проверяя, что она здесь.

Только на четвертый день она почувствовала, что туман внутри рассеялся. Она вышла на террасу утром. Кирилл, уже вернувшийся с кофе и круассанами, молча протянул ей чашку.

— Ну что, — сказала она, присаживаясь на перила и глядя на море. — Рассказывай. Как ты его сломал?

Кирилл отпил кофе, поставил чашку.

— Не ломал. Провёл сеанс хирургии. Без анестезии.

Он рассказал коротко, деловито, как доклад. Та встреча в офисе. Марк Белов, напыщенный и нервный, с папкой «компромата» — старыми служебными записками, где юная Алена в пылу карьерной гонки подписала под чью-то сомнительную, но не криминальную инициативу. Ничего уголовного. Только пятно на репутации.

— Я посмотрел его дело, — сказал Кирилл. — Он был не главным, но ключевым свидетелем по одному крупному мошенничеству. Прокуратура давила, чтобы он дал показания против своего покровителя, угрожая ему самому стать обвиняемым. Он паниковал. И решил, что я, как защитник, могу «договориться» или хотя бы посеять сомнения. А твоя история была для него рычагом.

— И что ты сделал?

— Я взял его дело. На самых жёстких условиях: полная капитуляция. Он — мой клиент, значит, он выполняет мои инструкции беспрекословно. Первая инструкция: отдать мне все его «козыри», включая эту папку. Вторая: молчать. Третья: я веду переговоры с прокуратурой не о его спасении, а о его ценности как свидетеля.

Кирилл улыбнулся тому, что увидел только он.

— Он думал, я буду его адвокат-покровитель. А я стал его прокурором в его же защите. Я сам расписал все его мелкие грехи, приложил доказательства его сотрудничества, выстроил его не как жертву, а как полезного идиота, которого имеет смысл пощадить ради большего улова. Он был в ярости. Говорил, что я его предаю.

— А ты?

— Я напомнил ему, что моя обязанность — минимизировать его срок. А не лелеять его самолюбие. И что если он пикнет хоть слово не о деле, наша договорённость аннулируется, и он останется наедине с обвинением в особо крупном. Он понял. Он сломался не от угроз, а от чёткой, холодной логики. От понимания, что его мелкий шантаж — детский лепет на фоне игры, в которую он ввязался.

Через две недели было подписано соглашение. Марк Белов получил условный срок и статус свидетеля. Его карьере, конечно, конец. Но и тени на карьеру Кирилла — и на Алену — он бросить не мог. Все «доказательства» были приобщены к делу, обезличены и похоронены в архиве.

— А папку? — тихо спросила Алена.

Кирилл посмотрел на неё. Затем встал, взял со стола длинную барбекю-зажигалку, подошёл к краю террасы.

— Папка? — переспросил он. — Какая папка?

И щёлкнул зажигалкой. Огонь вспыхнул ярко-жёлтым на фоне синего моря. Он держал его, глядя на пламя, а потом потушил, просто сжав пальцы.

— Её не существует. Как и его угроз. Как и его власти над тобой. Закончилось.

Алена смотрела на его профиль, очерченный утренним солнцем. Она ждала облегчения, ликования. Но пришло что-то другое — тихое, бездонное, как это море перед ними. Не избавление, а освобождение. Не «его больше нет», а «он больше не имеет значения».

— Жаль, — сказала она неожиданно для себя.

Кирилл повернулся, удивлённо поднял бровь.

— Билетов? Мы купим новые.

— Нет. Жаль, что я не увидела, как ты это сделал. Как ты разговаривал с ним. Мне бы это понравилось.

Он рассмеялся, коротко и искренне.

— Тогда в следующий раз возьму тебя на работу. В качестве моральной поддержки.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он подошёл, обнял её за плечи. Они молча смотрели, как внизу о скалы разбивается волна, рассыпаясь на миллионы брызг, сверкающих на солнце как алмазная пыль.

— Знаешь, что теперь? — спросил Кирилл, его голос стал глубже, задумчивее.

— Что?

— Теперь тот самый «промежуток». Между вдохом и выдохом. Он здесь. Он сейчас.

И правда. Не нужно было его ловить или бежать от чего-то. Он был здесь. В солёном ветре, в тёплом камне под босыми ногами, в тишине между ними, которая была полнее любых слов.

— Мы же здесь всего на неделю, — сказала Алена, прижимаясь к нему.

— Нет, — поправил он. — Мы здесь навсегда. Просто через неделю нам придётся физически уехать. Но это место, это ощущение… Оно теперь наше. Мы будем носить его с собой. Как ту самую ракушку.

Он достал из кармана шорт маленькую, идеально сохранившуюся раковину-сердцевидку, положил ей на ладонь.

— Доказательство. Что мы здесь были. И что мы это заслужили.

Алена сжала ракушку в кулаке. Острые края немного впились в кожу, напоминая, что всё настоящее — и больно, и прекрасно одновременно.

— Пошли купаться, — сказала она.

— Вода ледяная, — предупредил он.

— А мы — нет.

Она скинула халат и побежала по узкой тропинке к маленькому дикому пляжу внизу. Он, смеясь, бросился за ней.

И когда они вместе, с разбегу, нырнули в ослепительно-холодную синеву, тот самый «промежуток» расширился, заполнив собой всё: и прошлое, и будущее. Осталось только настоящее. Солёное, яркое, дышащее. Их.

Конец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец